Мой Призрак

Пролог

Кай Хара

Мой Призрак

Внимание!

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен не в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Текст предназначен только для ознакомительного чтения,для аудитории старше 18 лет.Любое коммерческое использование материала, кроме ознакомительного чтения запрещено. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод осуществлен каналом

MAFIA BOOKShttps://t.me/mafiabooks1

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Я так взволнована, что вы собираетесь прочитать историю Маттео и Валентины. Дружба для меня так же важна, как и романтические отношения, и «Мой Призрак» в равной степени о платонической любви, как и о романтической. Пожалуйста, имейте в виду, что, хотя история нашей главной пары заканчивается счастливым финалом, некоторые вопросы, связанные с другой важной сюжетной линией, останутся без ответа и будут раскрыты только в следующей книге этой серии.

Если вам не нравятся драматичные сюжеты или чрезмерно одержимые герои, я рекомендую отложить эту книгу.

ТРИГГЕРЫ

Эта книга затрагивает темы, которые могут быть тревожными для некоторых читателей, такие как обсуждение сексуального насилия и торговли людьми, хотя ни одна из этих тем не описывается непосредственно в тексте.

Другие триггеры включают сомнительное согласие (dubcon), использование предметов в интимных сценах, игру с оружием, упоминания некрофилии и сцены грубого секса. Это произведение является художественным вымыслом и должно восприниматься как таковое при чтении.

Памятка итальянский слов

Pavona — павлин

Сara — дорогая

Cara mia — моя дорогая

Caporegime — главный, босс

Puttana — шлюха

Cugino — кузен

Scusa — извини

Cazzo — блядь

Dolcezza — сладкая

Stronzo — ублюдок

Памятка испанских слов

Papá — папа

Abuela — бабушка

Puta madre — черт возьми

Mierda — проклятье; дерьмо

Huevón — идиот; мудак; тупица

Hermana — сестра

Mija — милая

Hola — привет

Niña — девочка, дитя, малышка

Gracias — спасибо

Lo siento — прости

Если вам нравятся герои, которые

тоскуют по своей единственной так,

будто учились этому в университете,

то эта книга для вас.

Валентина,

Слово «одержимость» обрело свой смысл в тот день, когда я встретил тебя.

С тех пор ты — моя.

Твой Призрак.

Валентина

Чуть больше полутора лет назад

Нет ничего лучше дня ухода за собой после тяжелой недели. Немного вина, свеча, уютное худи, вкусные снеки — ну разве может быть что-то лучше?

И с гордостью заявляю: никто не умеет расслабляться и ухаживать за собой лучше, чем я.

Я сижу на диване в нашей арендованной квартире, согнув ногу перед собой, и осторожно держу край восковой полоски для депиляции, которую приклеила на голень, а глаза прикованы к экрану телевизора, пока жду, чтобы узнать, сошла ли Рэйчел с самолета.

Спойлер: знаю, что сошла. Я смотрела сериал «Друзья» раз пятьдесят, но момент ожидания перед развязкой никогда не надоедает. Настоящая романтика, может, и умерла, но всегда останется вымышленная, чтобы скрасить мою одинокую старость.

Уверена, у меня приоткрыт рот, так как затаив дыхание жду воссоединения.

Чтобы не было так больно, держу восковую полоску под идеальным углом, все, что осталось, — это набраться храбрости и дернуть.

Легко, и без боли.

Надеюсь.

— Она сошла с самолета? — орет Росс, нажимая на все кнопки телефона, пытаясь дослушать сообщение, которого не существует. — Она сошла с самолета?

Ох, этот момент просто огонь.

Наворачиваются слезы, в голове крутится мысль, как же горячо выглядят страдающие от тоски мужчины… И тут внезапно распахивается входная дверь. От неожиданности вскрикиваю и рефлекторно дергаю восковую полоску, безо всякой моральной подготовки.

Пауза, а затем приходит боль.

Я снова кричу, теперь уже по совсем другой причине, и падаю на диван, прижимая ногу к груди.

—Черт возьми, — ругаюсь из-за жгучей боли. Час усердной работы по уходу за собой, вот так просто, вылетел в окно.

— Какого черта, Адри? — говорю, щурясь на свою лучшую подругу, приемную сестру и соседку по комнате.

— Валентина, — задыхается она.

Со стоном сажусь и тянусь к пульту, чтобы поставить серию на паузу.

— Боже, еще и называешь полным именем. Что случилось?

— Не хочу тебя пугать, Лени, но я только что видела солнце, — говорит Адри и направляется к окну в гостиной нашей квартиры. Она театрально прижимает обе ладони к стеклу. — Солнце светит. Ты можешь в это поверить?

За две недели жизни здесь мы успели усвоить одну вещь: в Лондоне постоянно сыро. Даже если солнце и появляется, оно прячется за облаками, а в воздухе остается влажность и туман.

Для двух девушек из Колумбии это был настоящий культурный шок, и дело не только в погоде. Наши волосы просто безумно страдают от этой влажности.

— Посмотри, разве оно не прекрасно? — воркует Адри, почти обнимая окно. — Я так давно его не видела, я скучала по нему, Лени. — Она резко оборачивается ко мне с одной из своих фирменных лукавых улыбок. — Хватай вещи, мы идем на пикник в наше место. — Она начинает напевать и кружиться по квартире, окрыленная обещанием витамина D. — Думаю, после пикника надо устроить танец в честь солнца, как в фильме «Предложение».

— Только если под Lil Jon'a, — отвечаю я, а потом добавляю: — Но, к сожалению, я очень занята, — указываю на восковые полоски, бутылочки с лаком и патчи под глаза, разбросанные по столу. — У меня большие планы по уходу за собой на весь оставшийся день.

Она кладет руку на бедро и поднимает бровь с видом, не терпящим возражений.

— Если ты станешь еще бледнее, тебя можно будет видеть насквозь, Лени.Папабы тебя сейчас даже не узнал. — Ее голос становится властным, как всегда, когда она что-то решила. — Мы идем на пикник.

Пытаюсь изобразить возмущение, но не выходит, и вместо этого из меня вырывается смиренный смех.

— Ладно-ладно, ты победила. Дашь мне пятнадцать минут?

В ее теплых, шоколадно-карих глазах загорается искорка победы.

— Десять, — парирует она.

Вскакиваю на диван, бегу по всей его длине, прыгаю с подлокотника и мчусь в свою комнату, крича: — За это время я даже в порядок себя привести не успею!

— Тебе и не надо. Мы идем

Я выглядываю из-за двери своей комнаты.

— А если бы мы шли туда, у меня было бы больше десяти минут?

— Нет.

— Ты монстр, — отшучиваюсь я.

— Ты теряешь драгоценные секунды, споря со мной, — говорит она, глядя на воображаемые часы на запястье. — Осталось восемь минут.

Я снова ныряю в комнату и начинаю срочно превращать себя из «девушки в режиме домашнего спа» в «а вдруг я сегодня встречу своего будущего мужа в парке».

В отличие от Адри, мне некомфортно выходить на улицу без макияжа. Она же не беспокоится, ее больше интересуют растения и природа, чем косметика.

Да и зачем ей макияж — ее чистое, свежее лицо не раз заставляло оборачиваться мужчин.

Буквально.

Всего на прошлой неделе мы переходили улицу, и навстречу нам шел мужчина. Одного взгляда Адрианы хватило, чтобы он застыл на месте, и это едва не обернулось катастрофой — мимо пролетел велосипедист и чуть не врезался в него.

— Пять минут! — кричит Адри из гостиной. — Какую серию ты смотрела?

— Ту, где она улетает в Париж, и не смей смотреть без меня!

— Ладно, — бурчит в ответ, и я не могу не улыбнуться.

Адриана моя родственная душа, если не больше. Она моя подруга, сестра, мой спаситель. Всему хорошему, что есть в моей жизни, я обязана ей.

Когда в детстве потеряла родителей, Адри привела меня к себе домой. Помню, как я села на заднее сиденье черной дорогой машины, и нас повезли в особняк, который в глазах четырехлетнего ребенка казался настоящим замком принцессы.

Там Адри затащила меня в кабинет, где за большим столом сидел высокий, пугающий мужчина в черной одежде. Он казался огромным, нависающим, как скала.

Это был мой первый раз, когда я увиделаПапу.Задним числом поняла, что кто-то из охраны, наверное, заранее предупредил его, что я еду — он совсем не удивился, увидев меня. Встал, обошел стол и опустился на колени передо мной.

— Привет, Валентина, — сказал он, его глубокий голос ласково обволакивал каждую букву моего имени. Он обнял меня и прижал к широкой груди. — Добро пожаловать домой.

Испуганная, одинокая, четырехлетняя Валентина просто растаяла в его объятиях и приняла все, что он предложил.

С тех пор, уже почти девятнадцать лет, это был мой дом, а он — мойПапа.И сейчас мое сердце болезненно сжимается, когда я думаю о нем.

Это самое далекое место от дома, куда мы с Адри когда-либо выбирались. В качестве подарка на выпускной мы попросили уПапыдевичник в Лондоне. Он согласился, как всегда готовый исполнить любое наше желание, даже несмотря на недовольное ворчание Тьяго, нашего старшего брата, что это «небезопасно».

Папа— глава картеля да Сильва, крупнейшей преступной организации в Южной Америке, но ни я, ни Адриана в делах картеля не участвуем, так что сделали то, что сделали бы любые сестры, — велели брату не лезть не в свое дело.

— Две минуты! — кричит Адри. — Черт.

Встревоженная тихим возгласом, захожу в ее комнату. Она сидит на полу, скрестив ноги, и держится за руку.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Ты в порядке?

— Ничего серьезного, не волнуйся. Я просто обожглась утюжком для волос, — Адри устало машет рукой в сторону своей головы и вздыхает. — Пыталась укротить пушистость. Эта дурацкая влажность…

Я иду в ванную и достаю нашу импровизированную аптечку, копаюсь в ней, пока не нахожу мазь с антибиотиком. Аккуратно выдавливаю немного и наношу на розовый ожог на ее безымянном пальце.

— Как ты умудрилась обжечься именно здесь?

— Я отвлеклась, — признается она, указывая на раскрытую перед ней книгу. — Читала про экологию растений, — добавляет с виноватой улыбкой.

Я смеюсь.

— Ты же помнишь, что мы уже выпустились? Больше не надо учиться.

— В этом-то и кайф, теперь я учусь потому что хочу!

Завидую ее увлеченности и той уверенности, с которой она выбрала свой путь.

Всю жизнь Адри была одержима природой, всем, что связано с растениями. Когда она решила изучать ботанику, никто не удивился. За последние четыре года она действительно преуспела.

А я, как и все, кто не знал, чего хотят от жизни, изучала маркетинг. Мне нравились занятия, оценки были хорошие, но не могу сказать, что чувствовала страсть к воронке продаж.

Я с нетерпением жду следующего этапа нашей жизни. Мы теперь по-настоящему взрослые, и, может, наконец найду свое призвание.

— Пошли, Адри. Я готова.

— Правда? — Она хлопает в ладоши от радости. — Я уже собрала пару полотенец и всякие нужные мелочи, но нам стоит заскочить в Waitrose и взять чего-нибудь вкусненького.

— Обязательно возьмем их сырные палочки! — кричу через плечо, пока мы выходим в коридор.

— Обожаю, что ты уже знаешь, какие тут лучшие снеки, хотя мы здесь всего две неде…

Очень громкий, и очень узнаваемый раскат грома прерывает ее.

Я поворачиваюсь к Адриане: — Это что, гром?

— Нет, — она решительно качает головой. — Нет.

Мы заворачиваем за угол в гостиную, где через окно видим, что кратковременное солнце исчезло, его сменила проливная стена дождя и серое небо, к которому мы уже успели привыкнуть.

— Неееет, — стонет Адри, отчаянно прижав лицо к стеклу. — Наши планы на пикник… — горестно вздыхает она.

Я падаю обратно на диван, достаю телефон и открываю приложение с прогнозом погоды.

— Сходим завтра. Тут пишут, что с утра будет ясно.

Она уныло опускается рядом.

— Наверняка опять врут.

— Нет, смотри, — показываю ей экран. — Прогноз полностью ясный, ни одного облачка. В сравнении с сегодняшним просто праздник. — Я толкаю ее плечом, пытаясь вызвать улыбку. — Предлагаю встать пораньше и устроить пикник на завтрак. Как тебе идея?

Адри немного оживилась.

— Ладно.

Чтобы окончательно закрепить успех, добавляю: — По такому случаю даже приготовлюArepa Boyacense.1

Ее глаза тут же расширяются.

— Серьезно? — Я киваю. — Хорошо, договорились. — Она грозит мне пальцем. — Теперь не отвертишься.

Я смеюсь — знала, чтоArepaточно ее приободрят.

— Раз с этим мы определились… — начинаю я.

— Ой-ой, — перебивает она. — Я знаю этот тон.

— Что? — невинно спрашиваю. — Я всего лишь хотела предложить, чем заняться вечером.

Она стонет и падает на диван, кладет голову мне на колени и машет рукой, требуя, чтобы я начала перебирать ее волосы, как маленький диктатор.

— Не хочу никуда идти.

— Пожалуйста, — умоляю я, складывая ладони. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я ведь даже еще не сказала, куда хочу.

— Можешь сказать, но я не обещаю, что соглашусь.

— Конечно не обещаешь. Но согласишься, как только услышишь, — говорю, перебирая пряди ее волос. — Сегодня в клубе Firenze

— Звучит весело, — признает она. — Но я слишком расстроена. Мое настроение серое, как небо.

— Не слышу тебя за музыкой, которая играет у меня в голове, — отвечаю я, покачивая бедрами в такт вымышленному треку, отчего ее голова тоже подпрыгивает. — О, смотри, там даже есть горячие парни, которые хотят с нами потанцевать!

Она смеется и отмахивается от меня.

— А что мы наденем? Это, наверное, серьезное мероприятие.

— Думаешь, я не подготовилась к этому разговору? — Жестом прошу ее сесть, иду в свою комнату, и возвращаюсь с двумя венецианскими масками и платьями.

Одна маска в стиле бабочек: с десятками монархов, как будто взмывающих в воздух. Вторая в стиле павлина, украшена яркими перьями, выходящими из верхней части. К каждой маске прилагается соответствующее платье, которые, вместе с костюмерами неделями доводила до совершенства.

Судя по тому, как Адриана смотрит на платье с бабочками, кажется, я только что выиграла спор.

— Вау, — шепчет она.

Я не собираюсь принимать отказ, даже если Адриана домоседка. Я обожаю вечеринки. Обожаю танцевать, знакомиться с новыми людьми, выпивать и просто веселиться.

— Ну же, Адри. Мы молоды, глупы и временно свободны от всякой ответственности. Вот какой сейчас должна быть жизнь! — Я вальсирую по гостиной, прижимая к себе платье с павлиньими перьями. — Представь, как мы будем танцевать в этих нарядах, — хихикаю и добавляю: — Ну пожалуйста? Я уже сто лет ни с кем не флиртовала, это ведь реально печально. А разве может быть место лучше, чем Лондон, чтобы вернуться в игру? Ты же знаешь, как я люблю акценты.

Она вскакивает и идет ко мне, в глазах снова загорается огонек.

Расплываюсь в улыбке.

Я знаю свою сестру. И знаю, что только что выиграла.

— Хорошо. Но тогда платье с бабочками мое.

Я протягиваю его: — Оно всегда было твоим, королева растений.

Она радостно визжит и уносится в ванную.

— Хорошо, что я не зря выпрямляла волосы!

Улыбаясь, смотрю ей вслед, довольная, что добилась своего.

Если бы я тогда знала, чем закончится ночь, то все бы изменила.

Если бы знала хотя бы десятую часть того, что случится… я бы схватила ее за руку и выбежала с ней под дождь. Мы бы танцевали, смеялись, промокли до нитки, и скорее всего, подхватили бы жуткую простуду.

Но потом вернулись бы домой, стали бы готовить Arepa, поставили чайник. Сделали бы попкорн, включили сериал и рыдали, глядя, как Рэйчел возвращается к Россу.

Если бы знала, я бы никогда не заставила пойти туда, где ее убьют.

ГЛАВА 1

Валентина

Полтора года спустя

Если хочешь, чтобы что-то было сказано, попроси мужчину.

Если хочешь, чтобы что-то было сделано, обратись к женщине.

Не уверена, кого сейчас цитирую, но знаю две вещи. Во-первых, это определенно сказала женщина. А во-вторых, она была права.

Спортивная сумка впивается в напряженное плечо, пока смотрю на вывеску Firenze. Я не была в этом клубе с той самой ночи, когда Адриану похитили и убили. Если бы был хоть какой-то другой выход, я бы не пришла сюда, но мое терпение окончательно лопнуло — я устала ждать, когда Тьяго сотворит чудо.

Моргнув, прогоняю воспоминания о той последней ночи с Адри — о том, какой обычной она казалась, и как я даже не догадывалась, что с того момента ничего уже не будет «нормальным». Злюсь на себя и смахиваю горькую слезу с щеки.

Вина разъедает изнутри. Это мой постоянный, непревзойденный спутник. В смерти Адри виновата я. Целиком и полностью.

Идея поехать в Лондон на выпускной была моей. Я все организовала и буквально заставила ее пойти в Firenze той ночью. Я нарядила ее в платье, которое, без сомнения, словно маяк, привлекло внимание убийцы.

А в самом клубе я… отвлеклась. Бросила ее в тот момент, когда она нуждалась во мне больше всего.

После ее убийства я чуть не погибла, пытаясь добиться справедливости. А потом позволила Тьяго убедить меня отойти в сторону, не вмешиваться в поиски ее тела и убийцы. Он не хотел, чтобы я лезла, и дело было не только в том, что это было опасно для меня. Он знал, насколько жестокой будет правда.

В качестве доказательства ее смерти убийцы прислали нашемуПапепалец Адрианы. Он сразу понял, что это ее, на пальце было мамино обручальное кольцо.

Я позволила чувству вины отодвинуть себя в сторону. Вступила в картель и полностью сосредоточилась на тренировках, доверив брату вести поиски и вернуть ее останки домой.

Но все изменилось.

Теперь отвлекся он. Одержимый погоней, по всей Европе, за своей сбежавшей невестой, он никогда не признает этого, но поиски справедливости отошли для него на второй план, пусть и временно.

Он хочет жить дальше. И я его понимаю.

Правда.

Но я так не могу.

Не тогда, когда она все еще где-то там, вероятно, закопанная в неглубокой могиле, холодная и забытая. Не раньше, чем она вернется домой, в Колумбию, и уПапыпоявится место, куда он сможет приходить, чтобы оплакивать свою дочь.

По спине пробегает ледяной озноб, пока смотрю на здание перед собой. Мне тогда повезло куда больше, чем Адриане, но сказать, что я ушла без последствий — значит соврать.

Я разрываюсь между постоянным напряжением и оцепенением, между тревогой и пустотой, как будто умирая, Адриана, унесла с собой мое сердце, а мне оставила только оболочку, которой теперь приходится изображать, будто все в порядке.

Затылок покалывает, как будто за мной наблюдают, но я точно знаю, что в этом темном переулке нет никого. Списываю это на очередную бурю физических реакций, которые постоянно бушуют во мне после травмы, и снова сосредотачиваюсь на Firenze.

Это не просто клуб. Это штаб-квартира Леоне, одной из самых опасных семей Преступного мира, правящей верхушкой Итальянской мафии.

Год назад я была наивной, невежественной дурой. Когда беспечно шагнула через парадный вход, я и понятия не имела, что Firenze — это светская ширма мафии. Но теперь знаю.

И знаю, что если хочу получить ответы, мне придется вернуться туда.

Туда, где все началось.

У меня почти не осталось времени. В последний раз, когда говорила с Тьяго, он упомянул, что скоро найдет мне мужа, чтобы наконец избавиться от ответственности за меня. Как глава семьи, он решает, за кого

Прежняя я, возможно, устроила бы ему ад. Возможно, боролась бы за свое право выбора, за голос в собственной судьбе. Кто знает.

Но эта версия меня почти не заботится об этом. Если уж на то пошло, мне даже жаль моего будущего мужа, ведь ему достанется жена с красивой внешностью и абсолютно пустой душой.

После замужества почти безграничная свобода, которой сейчас наслаждаюсь, закончится. Я буду должна отчитываться, где и с кем нахожусь, делить свою жизнь с чужим мужчиной, и, безусловно, к вечеру возвращаться домой.

Это мой последний шанс добиться справедливости для Адрианы. И я не имею права облажаться.

Физически ощущаю тяжесть на груди от того, что собираюсь сделать. Будто тону в собственном теле, задыхаясь, хотя внешне выгляжу совершенно спокойно.

Я уже совсем не та наивная, защищенная девочка, какой была тогда. Я оставила сердце и душу в этом здании. Потеря, травма, год, проведенный в картеле — все это закалило. А хладнокровная и непреклонная жажда мести укрепила меня.

Кем бы я стала, если бы все это не случилось?

Неважно.

Это моя реальность. Мне все равно, чего это будет стоить и к чему приведет — я найду тело Адрианы, узнаю, кто ее убил, и пролью кровь ради нее и нашей семьи.

— Мне нравится наблюдать, как ты борешься с этим, явно очень трудным для тебя решением, — звучит насмешливый голос у меня за спиной. — Но я немного нетерпелив. Ты собираешься заходить?

Похоже, за мной действительно следили. Но я даже не вздрагиваю. Просто поворачиваю голову и смотрю прямо в тень.

Что удивительно — это жар, проступивший на коже от его голоса. Будто искры тока пробежали по всему телу, пробуждая каждую клеточку, и мое тело вдруг стало остро осознавать, что на меня кто-то смотрит. Это чувство настолько чужое и неожиданное, что заставляет меня насторожиться.

Из тени появляется высокая, угрожающая, фигура, двигающаяся с грацией и точностью пантеры.

Меня пробирает резкая дрожь, и я едва успеваю ее скрыть от него. Все внутри кричит: будь осторожна, хотя явной физической угрозы пока не ощущаю.

По крайней мере, пока.

Он все еще прячет лицо в тени. Но теперь, когда завладел моим вниманием, делает последний шаг, выходит из темноты и попадает под слабый луч света от единственной лампочки в переулке.

Кто бы он ни был, он явно здесь не к месту. В переулке сыро после недавнего дождя, воздух наполнен тяжелым запахом мусора, почти обжигающим нос. Свет отражается от луж масла, оставленных машинами. Прислушавшись, могу уловить еле слышное шуршание крыс, бегающих от одного мусорного бака к другому.

Мы стоим у черного входа в клуб, среди всего самого грязного, что может предложить этот город, а он чист.

Нет, он красив.

Слишком красив.

Идеальные скулы. Полные, мягкие, невероятно притягательные губы. Господи, эти губы. Уже отсюда, с такого расстояния, внутренне задыхаюсь при одном их виде, а что будет, если подойти ближе?

У него темные, чуть вьющиеся волосы, уложенные с идеальной небрежностью, только пара непослушных прядей падает на лоб. Загорелая кожа, как будто провел месяцы у моря, под солнцем. Я почти вижу, как морской бриз треплет его волосы, придавая чуть-чуть хаоса безупречному образу.

И все же, что-то подсказывает, что он даже растрепанным будет выглядеть безумно красиво.

Черт. Теперь я представляю его в постели.

Это из-за отсутствия секса. По-другому не объяснить.

Прошли годы. Мое либидо погибло в ту ночь, вместе с другими моими частями. С тех пор я ни разу не чувствовала ни желания, ни интереса к мужчинам.

Но стоило провести всего тридцать секунд в грязном переулке с незнакомцем, который вполне может оказаться психом, и мое похороненное влечение внезапно воскресло, восстав из вегетативного состояния.

Невероятно.

Я пытаюсь приказать себе сосредоточиться, но до меня доносится новый аромат. Свежий, солоновато-цитрусовый, не лимон, нет, грейпфрут. Меня оглушает. Внезапно я больше не чувствую запаха дождя, мусора или масла. Мои чувства словно похищены и отправлены в путешествие по Италии, унеся с собой способность трезво мыслить.

Он высокий. Очень высокий. Широкие плечи обтянуты идеально сидящим пепельно-серым костюмом. Безупречен, будто сошел с показа Tom Ford. Только когда, наконец, смотрю в его поразительно зеленые глаза, замечаю первое свидетельство того, что за фасадом скрывается опасность. Несмотря на модельную внешность, его проницательный взгляд вызывает дрожь.

В отличие от других мужчин, которых я знала, от него не исходит мгновенная угроза. Он более собранный. Более контролирующий. Слишком красивый, чтобы возиться в грязи этого мира.

Но то, с какой легкостью он сначала слился с тенями, а затем отделился от них, опровергает мои первые выводы. Его внешность может казаться более доступной и приветливой по сравнению с остальными представителями Преступного мира, но он не менее опасен, а может, даже опаснее, чем мужчины, среди которых я выросла, мужчины, чьи тела прямо говорят о жажде крови.

Он управляет тьмой, подчиняет ее себе, и это говорит о том, что он свой.

Его внешность лжет так же, как и моя. И отнюдь не так безобиден, каким хочет казаться.

Он, похоже, тоже тщательно изучает меня. Его глаза медленно скользят по моему телу, рассматривая толстовку, легинсы и кроссовки. Потом не торопясь, осознанно, возвращаются к моей шее, задерживаются на чуть приоткрытых губах и встречаются с моим непреклонным взглядом.

Клянусь, я вижу вспышку в его глазах, но она исчезает так же быстро, как и появилась, что заставляет думать, не показалось ли мне.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Напряжение нарастает, пока нас не разделяют всего какие-то три метра.

С такого расстояния ощущаю, как от него волнами исходит опасность, будто он говорит: «не стоит оставаться со мной в темном переулке».

И все же я здесь.

— Кто ты? — спрашивает он низким голосом, будто интимно обращается к самым темным, и порочным частям моей души.

Но я так легко не поддаюсь, и уж точно больше не позволю себе отвлекаться. Я усвоила урок.

Даже если мое тело на него откликается, разум тут же это подавляет.

Я скрещиваю руки на груди.

— Кто-то, о ком тебе не стоит беспокоиться, красавчик.

Взгляд задерживается на моих губах, даже когда его собственные растягиваются в медленной, ленивой улыбке.

— Не согласен. Но, пожалуй, можешь и не говорить свое имя. — При виде уверенности в его глазах по моему телу пробегает предвкушающая дрожь. — Я все равно скоро его узнаю.

Решив, что он уже и так отнял у меня слишком много

Снова поднимаю взгляд на Firenze. Именно сюда мне сказали идти. Я должна зайти и сказать, что пришла к Гвидо. Меня проводят, сообщат ему, и он пригласит меня на прослушивание.

Позади раздается показательный зевок. Я бросаю раздраженный взгляд на этого наглого незнакомца.

— Какого черта ты все еще здесь?

— Ты собираешься стоять тут всю ночь? — спрашивает он, снова театрально зевая.

Я замечаю в его голосе легкий иностранный акцент, но не успеваю задуматься об этом, мои мышцы напряглись от его слов.

— Послушай, мне совершенно не хочется тратить даже секунду своей жизни на мысли о твоем существовании. Никто тебя не звал, никто не просил со мной разговаривать, так что окажи нам обоим услугу и иди по своим делам. Забудь, что вообще останавливался. Я точно забуду.

— Я бы с радостью, — говорит он, делая шаг в мою сторону, — но я уже полчаса наблюдаю, как ты мучаешься с решением войти или нет. И, честно говоря, сейчас уверен, что ты струсишь и уйдешь. Я просто не хочу пропустить момент, когда ты окончательно сдашься, после того как уже столько ждал. Но все же хотелось бы знать примерное время. Как думаешь, скоро?

Я чувствую, как во мне стремительно закипает гнев. Он моментально заставляет меня напрячься, мои плечи расправляются от злости, заглушая страх.

Я, может, и не да Силва по рождению, но воспитана как да Силва. А гордость у нас в крови.

Я стою перед Firenze ради Адрианы. Но в итоге захожу туда, чтобы доказать этому чертовски красивому незнакомцу, что не боюсь.

Обхватываю дверную ручку и резко дергаю. Не оглядываясь на него, не удостаивая его вниманием и не давая себе ни секунды на сомнения, вхожу в Firenze и закрываю за собой дверь, твердо решив никогда больше с ним не встречаться.

ГЛАВА 2

Маттео

Дверь захлопывается с оглушительным грохотом. Интересно, была бы она такой дерзкой, если бы знала, кто я на самом деле.

Часть меня не может не ухмыльнуться ее явной наглости. Другая жалеет, что она не прошлась передо мной подольше, чтобы я мог еще немного полюбоваться, как ее аппетитная задница покачивается в такт шагам.

Видимо она понятия не имеет, как провоцирует самыми обыденными действиями. Она огрызнулась и мне захотелось укусить ее за губу, просто чтобы посмотреть, как пойдет кровь. Прищурилась от злости, и мне захотелось опустить на колени и трахнуть глотку, только чтобы увидеть, как эти глаза распахнутся. Назвала меня «красавчиком», и мне тут же захотелось показать ей, насколько я уродлив внутри.

Мне нужно знать о ней больше.

Например, какого черта она делает в Firenze днем, задолго до того, как здесь начнется ночной разврат.

Иду за ней. Она поворачивает налево в конце коридора, туда, где я точно знаю, сейчас стоит Амадео у стойки хостес.

Прижавшись спиной к стене, я затаился за углом. Слышу, как она отвечает на вопрос, который не расслышал.

— Я пришла насчет работы танцовщицей. У меня прослушивание с Гвидо.

— Прослушивание? — с насмешкой переспрашивает Амадео. — Это так теперь называется, да?

— Именно так это и называется, — отвечает она.

Судя по леденящему тону в голосе, я легко могу представить, как напряглись ее плечи. Наверняка так же, как тогда, когда она препиралась со мной снаружи.

Я все еще остаюсь вне поля их зрения.

— Ты пришла потрясти задом и в конце концов оголить его для него, детка. Давай не притворяться, что тебя будут оценивать за танцы.

— Это такая же работа, как и любая другая. Например, водить гостей за ручку до VIP-столиков, потому что сам ты позволить себе такой не можешь, — сладко говорит она, но холод в голосе все еще звенит. — Моя просто оплачивается лучше. Ты собираешься сообщить Гвидо, что я здесь, или нет?

Мне даже не нужно видеть лицо Амадео, чтобы понять, что он вот-вот взорвется.

— Ты, суч…

— Я сам займусь этим.

Амадео заливается краской, лицо перекошено от ярости, вся злость направлена на стоящую перед ним красавицу с явно выраженным инстинктом самоуничтожения.

Но когда он видит меня, тут же бледнеет.

—Босс…

Я бросаю на него взгляд, способный заставить замолчать кого угодно. Он захлебывается словами, которые, видимо, собирался ляпнуть в мой адрес.

— Скажи Гвидо, что она пришла, но его услуги не понадобятся, — перевожу взгляд на нее, впервые признавая ее присутствие с момента, как вошел. Одна рука на бедре, лицо полыхает раздражением от моего появления. Улыбка, растягивающая мои губы в ответ, совершенно искренняя. — Я сам проведу прослушивание.

— Нет, не проведешь, — отрезает она. Глаза Амадео расширяются до карикатурных размеров, когда она поворачивается к нему и добавляет: — Позови Гвидо, пожалуйста. Я хочу, чтобы он провел прослушивание.

— Заткнись,шлюха,— прошипел он.

Я игнорирую, как мои кулаки сжимаются в карманах, когда он называет ее шлюхой.

Стараясь выслужиться, Амадео говорит: — Думаю, Гвидо обычно проводит прослушивания на первой сцене.

— Мы пойдем в первый VIP-зал, — приказываю. — Меня не должны беспокоить.

В моем голосе ясно слышится предупреждение, и Амадео заметно бледнеет. Он поспешно кивает, лихорадочно пытаясь угодить, и с поклоном говорит: — Я прослежу, чтобы вас никто не потревожил.

На секунду сквозь мою одержимость пробивается искра ясности. Я ведь не ради этого пришел в Firenze. Отвлекаться — последнее, что могу себе позволить, особенно учитывая настоящую цель моего визита.

Смотрю на часы. У меня меньше тридцати минут до начала встречи. Тратить их на оценку танцовщицы, что даже не входит в мои обязанности — глупо.

И все же… я не могу позволить ей просто уйти.

— Отлично. Если Энцо будет меня искать, то скажи, где я. — Останавливаюсь рядом с Амадео и шепчу ему: —Chiamala di nuovo puttana e ti strapperò il cuore. Capisce?2 — Он кивает, белый как простыня. —Хорошо.

Я снова поворачиваюсь к девушке и вижу, как настороженно и внимательно наблюдает за нами.

— Идем.

Не оглядываясь, начинаю подниматься по лестнице к VIP-залам.

Но ее шагов за собой не слышу.

Голос у нее становится упрямым, когда она кричит вслед: — Я не буду проходить прослушивание ни перед кем, кроме Гвидо.

Готов поспорить на состояние всей нашей семьи, что она даже не встречалась с этим человеком. Если бы встречалась, то вряд ли так рвалась бы оказаться с ним в комнате, где запирается дверь. Да она бы и

— Ты знаешь, где выход, — бесстрастно отвечаю, продолжая подниматься.

По тону понимаю, что она выругалась, хоть и не на английском. Следом слышу звук яростных шагов, намеренно топающих по ступеням.

Ковер на лестнице покрыт бархатом, так что услышать хоть какой-то звук уже достижение. А то, что она умудрилась топать, говорит о том, с какой силой идет за мной.

— У тебя нет дел поважнее? — раздраженно спрашивает она.

— В субботу? — усмехаюсь про себя. — Нет. Переодевайся здесь, — бросаю ей через плечо, указывая на ванную комнату.

Она резко останавливается, вновь ставит ту же дерзкую руку на то же вызывающее бедро.

— А с чего ты взял, что мне нужно переодеваться? Может, я вообще собиралась проходить прослушивание в том, в чем пришла.

Когда поворачиваюсь к ней, она смело встречает мой жесткий взгляд. Я начинаю медленно приближаться, шаг за шагом сокращая расстояние. В глазах хищный блеск, когда опускаю взгляд на ее невзрачное худи. Единственное, что выдает, что я на нее действую, — это еле заметное движение в ее горле.

— Эта должность требует полной наготы, — тихо говорю я. — Или тебя об этом не предупредили?

Она сглатывает, и этот маленький, ничем не примечательный жест заставляет мой член напрячься так, что он уже пульсирует под молнией брюк.

— Меня предупредили.

Я задерживаю взгляд на ее губах.

— И ты согласна?

Ее ответ едва слышимый шепот: — Да.

— Тогда ты разденешься для меня, — мой взгляд медленно поднимается к ее глазам, — и сделаешь это в наряде, в котором ты бы вышла на сцену перед нашими клиентами.

На таком близком расстоянии, с разницей в росте, я отлично вижу, как расширяются ее зрачки. В радужке вспыхивает тепло, прежде чем она моргает, скрывая все, будто ничего и не было.

— Кто ты, черт возьми? — хрипло спрашивает она.

Провожу пальцем вдоль линии ее челюсти, пока не дохожу до подбородка. Приподнимая его, позволяю глазам скользить по ее лицу.

— Кажется, я первый задал этот вопрос.

Она вздрагивает. А я ухожу, ощущая на спине тяжесть ее прожигающего взгляда.

✽✽✽

Эта часть клуба закрыта для всех, кроме одного процента клиентов, прошедших тщательную проверку и одобренных Фамильей. Firenze прежде всего ночной клуб, но для избранных мы предлагаем премиальные услуги. Да, в эти услуги входят классические стриптиз-шоу, но Firenze — это не дешевый стрип-клуб. Танцовщицы, работающие у нас, должны быть не только красивыми и профессионально подготовленными, у них должно быть то самоеje ne sais quoi3 — нечто неуловимое, что притягивает VIP-гостей и заставляет их тратить деньги.

Судя по тому, что она уже успела сбить меня с намеченного пути, эта женщина точно соответствует двум из трех требований. Остается проверить ее танцевальные навыки.

Я сижу в одном из бархатных кресел в самом большом VIP-зале, когда слышу, как открывается боковая дверь, и она входит.

У меня болезненно сжимается грудь, когда отрываю взгляд от телефона.

Ангел.

Настоящий, мать его, ангел.

Сначала появляется туфелька на головокружительно высокой шпильке, а за ней — остальное.

На ней белое боди с кружевной отделкой на бедрах и запястьях, каждая округлая линия тела подчеркнута обтягивающей тканью.

Но главное — вырез. Глубокий настолько, что доходит до пупка. Единственное, что удерживает ее роскошную грудь от того, чтобы вывалиться наружу, — это тонкая шнуровка вдоль декольте.

Боди дополнено таким же белым чокером, подчеркивающим тонкую шею, парящим нимбом и парой крыльев, прикрепленных к спине.

В горле пересыхает от одного ее вида, словно я провел десять дней, бредя по пустыне.

Я не могу насмотреться.

Вообще не понимаю, куда смотреть.

В леггинсах и старой футболке она была завораживающей.

Но сейчас… сейчас она ходячий секс.

Я откашливаюсь, надеясь вернуть себе хоть каплю самообладания, но не выходит.

Ее самодовольная ухмылка ясно дает понять, что она прекрасно видит, как я на нее реагирую. Это лишь сильнее возбуждает меня, ее уверенность, вероятно, самая привлекательная черта.

Ее рука снова ложится на бедро.

— Похоже, тебе нравится мой новый образ.

Меня атакуют видения, как я привязываю ее руки к спинке кровати и медленно трахаю, чтобы наказать за дерзость.

— Ты собираешься сказать мне, кто ты? — спрашиваю я.

— Я стриптизерша, ищущая работу.

Мой взгляд мгновенно становится жестче.

— Назови свое имя, или прослушивание закончено.

Ее язык упирается в щеку, пока она разглядывает меня.

— Я Мисти.

— Мисти, — сухо повторяю я.

— Все верно.

— Я имел в виду настоящее имя.

— А откуда ты знаешь, что это не мое настоящее имя?

— Если только тебя не планировали отдать в стриптиз, но сомневаюсь, что мать назвала тебя так при рождении.

— Может, и назвала, — парирует она. — Может, стриптиз — это семейный бизнес. Может, я стриптизерша в третьем поколении, и ты только что оскорбил всю мою династию.

Я усмехаюсь. Облокачиваюсь на спинку кресла, сжимая подлокотники, и напряжение постепенно покидает мое тело.

Легким жестом указываю на сцену: — Тогда покажи мне.

В ее глазах мелькает первый проблеск неуверенности. Я видел достаточно танцовщиц, чтобы отличить настоящую от фальшивки.

И вот она — нужная мне подсказка.

— Прости? — спрашивает она.

Я знаю две вещи наверняка.

Во-первых, эта девушка вовсе не стриптизерша. Более того, возможно, она вообще не умеет танцевать.

— Покажи мне, насколько ты хороша в семейном бизнесе, Мисти, — хрипло усмехаюсь, кивая на сцену. — Раздевайся.

И во-вторых…

Она, черт возьми, меня не помнит.

ГЛАВА 3

Валентина

Жар разливается внизу живота, когда его губы обвивают этот единственный приказ. Он улыбается, и по моему позвоночнику пробегает сокрушительная дрожь.

С того момента, как он пошел за мной в Firenze, я постоянно на шаг позади.

Мой план был четким. Я потратила недели на подготовку — начала с того, что подружилась с одним из солдат мафии, добилась его расположения, и в конце концов он порекомендовал меня Гвидо как танцовщицу.

Дальше я до бесконечности репетировала, что говорить, что делать. План был безупречным. Железобетонным. Все должно было закончиться тем, что получу эту работу и попаду внутрь, ближе к самым влиятельным членам семьи Леоне. Тем, кто стоит за убийством Адрианы.

У меня не было конкретного плана, когда окажусь под прикрытием. Я собиралась оставаться столько, сколько потребуется, чтобы выяснить, кто из Леоне убил ее, и отомстить.

Но пока все летит к черту, и сама идея моего проникновения оказывается под угрозой, если я срочно не найду способ все исправить.

Этот раздражающе красивый ублюдок

Кем бы ни был, он ведет себя непредсказуемо. Я не могу его прочитать, не могу адаптироваться под то, чего он хочет. А самое тревожное — я никак не могу сдержать себя. Едва он открывает рот, в моей голове тут же рождаются острые ответы. Молчать, черт возьми, похоже не в моих силах на данный момент.

— Чего ты ждешь? — мурлычет он. — Танцуй для меня.

— Без музыки? Может, я и потомственная стриптизерша, но даже у меня есть границы.

Он усмехается. Тепло. Обольстительно. И, черт побери, я замечаю это. Ненавижу, что замечаю.

Он касается экрана телефона, и из динамиков начинают доноситься первые аккорды чувственной, томной мелодии, которую не узнаю.

Я закрываю глаза. Несколько секунд просто слушаю ритм. Когда мне кажется, что я его уловила, начинаю покачиваться в такт.

Сначала медленно, едва двигая телом. Затем смелее, увереннее, пока песня будто не проникает в кровь, сливаясь со мной.

Плавно поднимаю руки над головой, поворачиваюсь к нему спиной и начинаю покачивать бедрами в такт музыке. Отстегиваю заколку на затылке — волосы распадаются по спине густой, блестящей волной, доходящей почти до самой задницы.

Позади раздается сдавленный звук, но я не замечаю, находясь в трансе. Провожу руками по волосам, слегка приподнимая их, пока медленно приседаю. Оставаясь внизу, начинаю трясти бедрами, как только ритм становится быстрее.

Я не профессиональная танцовщица. Но я колумбийка. И этот вид соблазнения через движение у меня в крови. Может, я не смогу поразить его техникой, но устрою шоу, от которого он не сможет отвести взгляд.

Гарантирую.

Оставаясь низко к полу, раздвигаю ноги в стороны, сажусь на шпагат. Опускаюсь вперед, так что живот касается сцены, и продолжаю двигаться, пока грудь не прижимается к полу.

Находясь в этой позиции, приподнимаю бедра всего на несколько сантиметров и начинаю тверк. Технически я вполне способна заставить ягодицы трястись, и использую этот когда-то строго засекреченный фокус, чтобы оставить впечатление, которое он точно не забудет.

Я не вижу его с этой точки, но мне не нужно сидеть на его месте, чтобы понимать, что выгляжу сейчас невероятно.

Сводя и разводя колени снова и снова, двигаюсь назад, к самому краю сцены. Я заранее репетировала, как подчеркнуть свои лучшие стороны, и сейчас моя задница занимает центр внимания.

Не удержавшись, бросаю взгляд через плечо, меняя позицию. Судья моего прослушивания сидит с каменным лицом, челюсть сжата так крепко, что кажется, будто легкий ветерок может ее сломать. Он выглядит так, будто хочет быть не только судьей, но и присяжным, и палачом, просто потому, что я осмелилась устроить такое шоу.

Но его глаза… его глаза впились в мою задницу с такой откровенной, необузданной жаждой, что он выглядит, как дикарь.

Этот взгляд сбивает с толку, и я на долю секунды теряю темп. Вместо запланированного движения с глухим стуком перекатываюсь на спину.

Я стараюсь отыграть это как можно лучше и плавно возвращаюсь к своему выступлению, надеясь, что он не заметил мою ошибку. Волна тошноты подкатывает к горлу. Если я не получу эту работу из-за этой оплошности…

Проглотив тошноту, заставляю себя успокоить дыхание и сосредоточиться на завершении выступления.

Лежа на спине, соблазнительно провожу руками по телу, от груди до живота и между разведенными ногами.

Когда репетировала эту часть номера, я планировала смотреть прямо в глаза Гвидо и сделать момент еще более чувственным. Но смотреть в эти жадные, изумрудно-зеленые глаза в десятки раз сложнее. Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы удержать взгляд, особенно когда он подается вперед, упираясь локтями в колени, сцепив руки перед собой.

Он не отводит взгляд.

Совсем.

Хотя мои ноги разведены, а руки двигаются у самого края трусиков, он смотрит не туда. Не туда, куда смотрел бы любой другой мужчина.

Он смотрит мне в глаза.

Смотрит, как охотник на жертву, за секунду до выстрела.

Как будто уже решил, что съест меня на обед.

В его гипнотизирующем взгляде есть что-то невероятно интимное. Мне кажется, будто я уже когда-то смотрела в эти глаза. Будто между нами уже был какой-то момент в прошлом. Это единственное объяснение тому, как он может заглянуть так глубоко внутрь всего лишь одним взглядом.

Жаль только, что внутри он найдет лишь пустоту и холод.

Встав на колени, я снова поворачиваюсь к нему спиной и начинаю вызывающе покачивать бедрами. Движение вульгарное, непристойное, и щеки тут же вспыхивают от стыда. Но я должна заставить его поверить, что чувствую себя абсолютно уверенно. Что мне не впервой раздеваться перед кем-то. Я выкладываюсь на все сто, и молюсь, чтобы он купился.

Прогибаюсь в пояснице, выпячивая задницу как можно сильнее, и издаю громкий, хриплый стон.

Раздается скрежет металла по дереву, и в следующий момент рука хватает меня за волосы, дергая назад с такой силой, что я теряю равновесие.

Вздрагиваю, с тихим всхлипом. Мой взгляд встречается с парой разъяренных глаз.

Только они уже не зеленые. Они черные, как у кружащей акулы, и все их внимание приковано ко мне.

ГЛАВА 4

Валентина

Глухое, первобытное рычание вырывается у него из горла.

— Ты не будешь танцевать здесь, — заявляет он.

Мои губы приоткрываются от шока. Его взгляд падает на мой рот и задерживается там.

— Почему?

Я вздрагиваю, когда рука спереди обхватывает мое горло, сжимая его. Сильные пальцы словно ожерелье, держат меня в полном подчинении. Иллюзия безобидности, которую он до этого проецировал, исчезла без следа, уступив место темной версии.

В его черных, как обсидиан, глазах бушует водоворот эмоций.

Гнев. Голод.

Желание.

И искра опасности, когда повторяет: — Ты не будешь здесь танцевать.

Я облизываю губы.

— Тебе понравилось. Тебе понравилось, как я танцую.

— Нет.

В образе, который играю, я осмеливаюсь на то, на что настоящая Валентина никогда бы не решилась. Но Мисти? Ее это даже не смущает.

Тянусь и прижимаю ладонь к паху, поверх брюк. К его очень твердому члену.

Он дергается под моей рукой, и мои щеки вспыхивают в ответ.

— Он говорит, что тебе понравилось, — парирую я.

Его верхняя губа чуть приподнимается, взгляд скользит по моему

— Осторожно, — предупреждает он, крепче сжимая мои волосы.

Это слово вибрирует на его губах, будто падая мне прямо в ухо.

— Тебе понравилось, — повторяю, убирая руку. — Я честно заслужила эту работу.

— Я сказал нет.

Во мне закипает раздражение. Я не понимаю. Ему очевидно понравилось то, что я делала.

— Почему?

— Я не обязан тебе объяснять.

Раздражение перерастает в гнев. Я слишком много вложила в этот план. Слишком долго шла к этому, чтобы позволить какому-то незнакомцу встать у меня на пути.

— Тогда я пойду танцевать в другое место, — бросаю, вызывающе поднимая подбородок, насколько позволяет его рука, все еще сжимающая мою шею. — Говорят, в Tanta сейчас как раз набирают девушек.

Tanta самый крупный и прибыльный клуб картеля. Надеюсь, что угроза уйти к конкурентам Firenze его заденет.

Я пытаюсь встать, но его рука сжимает мое горло сильнее, почти перекрывая кислород. Это четкое предупреждение, но я не отступаю. Он не понимает, что готова рискнуть жизнью, лишь бы получить эту работу. И что хуже всего, это давление мне нравится.

Мои веки дрожат, закрываются. Я пытаюсь подавить физическую реакцию на его грубость, но чем больше борюсь с этим, тем сильнее она становится.

Когда открываю глаза, наши взгляды сталкиваются. Его зрачки расширены, в глазах тлеет ярость. Моя угроза не осталась без внимания. Какая бы ни была у него причина не пускать меня на сцену Firenze, он явно не хочет видеть меня нигде больше.

— Назови свое имя, — требует он.

Его лицо словно высечено из гранита, предупреждая не лгать снова. Но назвать свое настоящее имя, значит поставить под угрозу свою жизнь.

— Мелоди.

Мелоди Мартинес. Это имя я использовала для фальшивого удостоверения и банковского счета, которые помог достать Хоакин. Сначала он отказался, говоря, что Тьяго его убьет, когда узнает. Но потом все же уступил, устав от моих уговоров.

Его челюсть дергается. Несколько долгих секунд молчит. Я начинаю верить, что он мне поверил… Пока его палец не перемещается с горла к нижней губе. С виду — ласка. На деле — угроза.

Его слова только подчеркивают это: — Ты очень красивая… лгунья, Мелоди.

По коже прокатывается волна пустоты и холода. Он почувствовал, как участился мой пульс, когда соврала.

С вызовом смотрю на него.

— Я не лгу.

Его губы растягивает мрачная улыбка.

— Ты хоть понимаешь, куда пришла?

У меня кружится голова от резкой смены темы. Он говорит не о клубе. Он спрашивает, знаю ли я, что скрывается за его фасадом.

— Да, — тихо отвечаю я.

И внезапно на меня накатывает мощная, неожиданная волна печали. Как бы я хотела дать тот же ответ полтора года назад. Тогда Адриана была бы жива.

— Говоришь, знаешь, куда пришла, — он смотрит на меня оценивающим взглядом. — И ты правда думаешь, что я позволю лгунье работать здесь? — рычит он.

Стараюсь вложить в ответ как можно больше правды: — Послушай, мне плевать, что у вас тут происходит. —Правда.— Мне нужна эта работа. —Технически, тоже правда.— Мне нужны деньги. Пока вовремя платят то, что причитается, мне абсолютно плевать на все остальное. На меня можно рассчитывать. —Ох, вот это уже наглая ложь.

Он накручивает мои волосы на кулак, и слегка тянет, движение менее жестокое, чем когда он впервые схватил меня, и в его глазах появляется новая волна возбуждения. Ему явно нравятся мои волосы. И мне не по себе от того, что что сама не остаюсь равнодушной к нему.

Его голос становится гортанным, когда спрашивает: — Почему именно стриптиз?

Я едва поспеваю за тем, как он перескакивает с темы на тему. И делает это намеренно, чтобы сбить меня с толку, вынудив проговориться. Но он не знает, с кем имеет дело.

— Я же сказала, стриптиз — семейный бизнес, — отшучиваюсь. — Видел бы ты, что вытворяла моябабушка,когда крутилась на шесте в свои лучшие годы.

Он рычит, юмор его не впечатлил.

— Правду, Мелоди.

— Я не обязана перед тобой отчитываться.

— Ты хочешь эту работу или нет?

Раздраженно прищуриваюсь.

— Начинаю думать, что только в том случае, если мне гарантируют, что я не буду с тобой пересекаться. Ты скоро закончишь свои игры?

— Почти, — отвечает он без эмоций. — Ты ведь даже не спросила, кто я.

Пожимаю плечами.

— А мне плевать.

В его глазах вспыхивает пламя.

Неправильный ответ.

— Можно мне встать? — пытаюсь я.

— Нет, — рычит в ответ. — Более того, тебе стоит привыкнуть стоять на коленях передо мной.

Мой разум протестует от его намека. Но тело… тело будто тянется к нему, когда костяшки пальцев едва касаются кожи, скользя от шеи до ключицы. Дыхание сбивается, рука опускается ниже к шнуровке на боди. Он не касается обнаженной кожи, но по груди уже бегут мурашки от близости.

Он внимательно следит за движением своей руки, и замечает, как моя кожа реагирует на малейший намек на его ласку.

— Сними это, — хрипло приказывает он.

— Ч-что? — заикаюсь я, уверенная, что ослышалась.

Он цепляется пальцем за петельку, удерживающую шнуровку, его взгляд неотрывно прикован к моей груди.

— Если хочешь танцевать здесь, снимай. Покажи мне.

Палец скользит под шнуровку, слегка касаясь ложбинки груди. Едва ощутимо, но я все равно задыхаюсь.

Его глаза резко возвращаются к моим от этого эротичного звука. Зрачки медленно расширяются, взгляд тяжелеет. Выражение лица настолько яростно чувственное, что становится почти невозможно выдержать зрительный контакт. Но что-то подсказывает, что если отведу взгляд, он сорвется.

Как бы то ни было, не уверена, что он не набросится, даже если не отведу взгляд.

Дышать становится трудно. Воздуха будто не хватает с каждой прошедшей секундой напряжения. Я все еще стою на коленях на сцене, а он — перед ней, возвышаясь надо мной. Кажется, мы застыли во времени, соединенные взглядами, пока я не приму решение.

Устав ждать, он решает за меня.

Палец снова скользит вверх по ложбинке груди, и с моих губ срывается дрожащий выдох.

Что-то темное и необъяснимое шевелится у меня под ребрами, когда его лицо искажается от желания.

Рука скользит к моему плечу, палец цепляется за верхний край рукава боди. Он наблюдает за мной, не упуская ни малейшей детали, пока медленно тянет ткань вниз по изгибу плеча. Материал натягивается.

Как живая метафора того напряжения, что повисло между нами, и я боюсь, что оно сейчас лопнет. Но его взгляд не отрывается от моего лица ни на секунду, пока он стягивает ткань вниз.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет и упадет на

Мои губы приоткрываются, он замирает… Но я… Ничего не говорю.

Его глаза становятся черными, и я вижу, что он вот-вот набросится на меня. Прижмет к полу и будет трахать, пока я не потеряю рассудок. Засунет язык мне в рот… и между ног…

—Босс.

Незнакомец замирает, его лицо мгновенно темнеет, челюсть сжимается.

Он отпускает меня, волосы волнами медленно падают вокруг плеч, засовывает руки в карманы, затем разрывает наш зрительный контакт, оглядываясь через плечо на того, кто нас прервал. И отходит, создавая дистанцию.

Заклятие мгновенно снимается. Я оседаю, дрожа от облегчения, сердце бешено стучит. Мой разум возвращается, вместе с осознанием того, чему чуть не позволила случиться.

Кажется, они перекидываются парой слов, но я ничего не слышу. Живот сжимается от тошнотворного чувства, почти такого же сильного, как еще не остывшее возбуждение, и наклоняюсь вперед, опираясь на ладони.

Почему я предаю Адриану раз за разом?

Незнакомец оборачивается ко мне, его взгляд цепляется за спущенный рукав. Когда он натягивает его обратно на плечо, я вздрагиваю.

Мне не нужно смотреть ему в лицо, чтобы понять, что его явно не устраивает моя реакция.

— Ты принята, — говорит он. Мои глаза распахиваются от неожиданной радости, и его губы кривятся в ответ. — Но никакой наготы, ни частичной, ни полной. Никаких приватных танцев или танцев на коленях, — продолжает он. — Ты можешь танцевать в полностью закрытой одежде, и все.

Я хмурюсь. Он сильно ограничивает мои действия. Ни одна нормальная танцовщица не согласилась бы на такие условия, особенно если это напрямую влияет на размер заработка.

— Тогда я не заработаю много чаевых, — замечаю я. — Мне нужны приватные танцы.

— И еще, — продолжает он, как будто я ничего не сказала. — Тебе также запрещено садиться на шпагат, который ты показала ранее.

Я перевожу взгляд на дверь, где стоит второй мужчина, частично скрытый в тени. В отличие от своего босса, он будто часть этого здания, вместе со всей его жестокостью и мраком. Он воплощение насилия: суровая, брутально красивая внешность, цепкий и осуждающий взгляд. Я сразу понимаю, что ему не нравится то, на что он только что наткнулся.

Мне тоже, приятель,— мысленно фыркаю я.

Он проводит рукой по челюсти, показывая изувеченные костяшки, которые слишком часто ломались. Излучает агрессию, как телом, так и духом. Его оценивающий взгляд пробегает по мне, заставляя кожу покрыться мурашками.

—Кузен,— снова зовет он, голос звучит как предупреждение, смысл которого не понимаю.

Я же сверлю взглядом его босса.

— Эй? — раздраженно произношу, вставая и кладу руки на бедра. Зеленые глаза скользят к моим рукам, и мгновенно темнеют. — Ты вообще слышал, что я сказала? Мне нужны чаевые.

Он хмурится, лицо становится холодным.

— Можешь подрабатывать в баре или разносить напитки. Это мои условия.

Скрываю свою реакцию, чтобы он ее не увидел. Если буду разносить напитки в приватных комнатах, то это даст доступ к информации, тот, которого у меня бы не было, останься я на сцене, вдали от разговоров. Для Валентины это идеально. Но Мисти, или Мелоди, продолжила бы спор.

— Почему тебе не все равно? — спрашиваю. — Предположу, что твои VIP-клиенты хотят стриптиз. Разве ты не должен быть в восторге от перспективы большей наготы?

— Только не от тебя, — резко отсекает он.

— Ауч.

Он, похоже, что-то слышит в моем голосе, потому что снова встречается со мной взглядом, и на этот раз не скрывает эмоции. В его глазах вспыхивает пламя голодного желания. Одним лишь взглядом он показывает все нечестивые, греховные, а в некоторых странах, возможно, и противозаконные вещи, которые хочет со мной сделать.

Но помимо желания, есть еще интерес. Нет, явное любопытство. Он смотрит на меня как на головоломку, которую нужно разгадать, на загадку без ответа, и вот это намного опаснее простой похоти.

Такой уровень внимания я должна была избежать, когда сегодня вошла сюда. Он ясно дает понять, что бы тут сейчас ни произошло между нами — это еще не конец.

— Ох, — вырывается у меня.

Он тихо хмыкает, тот же манящий звук, что и раньше, и с окончательностью добавляет: — И без пиротехники.

— Пиро-что?

— Пиротехнических эффектов, — уточняет он. — Никаких трюков с огнем.

Я фыркаю.

— Думаю, справлюсь.

Он ухмыляется, его взгляд еще раз скользит по мне сверху донизу.

— В этом я не сомневаюсь.

— Маттео, — рявкает его напарник, теперь уже явно раздраженно.

Одного этого слова хватает, чтобы весь жар, пылавший в теле, в одно мгновение исчез.

— Маттео? — сиплю я. — Это твое имя?

Кровь отливает от головы. Я вдруг становлюсь такой легкой, что боюсь упаду в обморок.

В его взгляде вспыхивает игривый огонек.

— Я думал, тебе не интересно узнать?

— Скажи свою фамилию, — требую я. И оба мужчины отчетливо слышат в моем голосе нотки отчаяния.

Незнакомец сокращает расстояние между нами. Теперь, когда стою на подиуме, я немного выше его, и он вынужден поднять руку, чтобы взять меня за подбородок.

— Ты сказала, что знаешь, где находишься, — его голос, как расплавленная патока — густой, тягучий, соблазнительный, но теперь он не очаровывает. Теперь от него кровь стынет в жилах. — А если знаешь это место, то знаешь и мою фамилию,pavona.

Итальянское слово, прошептанное как ласковое прозвище, бьет меня, как выстрел.

— Нет… — качаю я головой. — Не знаю.

— Леоне, Мелоди, — мурлычет он, сжимая мой подбородок. — Меня зовут Маттео Леоне.

Ледяной холод пробирает позвоночник и опустошает желудок. Каждая клеточка покрывается смертоносным инеем, настолько сильным, что не могу пошевелиться.

Он смотрит, как мое лицо застывает от ужаса, глаза замечают слишком многое, а затем просто уходит. Его напарник следует за ним. Дверь закрывается с тихим щелчком, и я от отчаяния падаю на колени.

Все гораздо хуже, чем могла себе представить. Я такая дура. Такая, черт возьми, глупая, что даже не предположила такую возможность.

Он не какой-то там кузен Леоне. И даже не просто кто-то из окружения семьи.

Он сын Леоне.

На этот раз, когда поднимается тошнота, я не в силах ее сдержать. Меня выворачивает прямо на сцену.

Я только что провела тридцать минут с мужчиной, который, скорее всего, убил мою сестру.

ГЛАВА 5

Маттео

— Какого хрена это было, Маттео? — спрашивает Энцо, шагая за мной. — Кто она?

— Никто, — выплевываю сквозь стиснутые зубы. — Где мы встречаемся с Эмилиано?

Он бросает на меня раздраженный взгляд.

— На крыше. О

— Она всего лишь стриптизерша, Энцо. Гвидо был занят и не смог провести прослушивание. Я как раз проходил мимо, когда услышал, как Амадео говорит ей, что все отменяется, вот и предложил помощь.

Мои кулаки сжимаются от одной мысли о том, что Гвидо мог бы смотреть ее танец вместо меня. Энцо это не упускает.

— Не похоже на Гвидо, — ворчит он, бросая на меня испытующий взгляд. — И на тебя тоже.

Энцо — мой кузен, правая рука и самый близкий человек. Только он может позволить себе так открыто сомневаться в моих словах, но он уже на грани того, что я готов терпеть.

Скалюсь на него, и он поднимает руки, в знак капитуляции, пока продолжаем пробираться сквозь лабиринт коридоров и залов Firenze.

— Извини, — бормочет он. — Просто хочу, чтобы ты сосредоточился на встрече, учитывая, что поставлено на кон.

Он смотрит на меня с напряженным выражением лица.

— Тебе не нужно напоминать мне, что поставлено на кон, Энцо. Я шел к этому всю свою жизнь. И прекрасно понимаю, что может значить эта встреча для меня. Для нас.

Он кивает, принимая мои слова без сомнений. Энцо самый верный ублюдок на всем белом свете. Он бы ради меня сделал все. Его беспокоит мое внимание, потому что здесь нет места для ошибок.

— Напишу Амадео, чтобы он отвел ее к остальным танцовщицам, — говорит Энцо, и я лишь хмыкаю в ответ, не дав ему больше никакой реакции.

Вдали от Мелоди, я, наконец, могу мыслить ясно впервые за последний час.

Она врет. Ее настоящая причина устроиться на работу в Firenze не та, о которой она говорит. Обычно я читаю людей как открытую книгу, но она загадка.

Причина ее лжи может быть самой банальной: она сбежала от парня-абьюзера. Судя по тому, что я слышал, с другими стриптизершами такое случалось не раз. Она ясно дала понять, что ей нужны деньги, и не проявила интереса ни к чему другому, так что эта версия вполне правдоподобна.

Но она также может быть шпионкой. Засланной. Убийцей. Или кем угодно, с единственной целью: разрушить Фамилью.

Я знаю это. И все равно все, о чем могу думать — это как не дать ей выйти на сцену и трясти своей восхитительной задницей перед кем-то еще.

Энцо прав, что беспокоится. Я полностью скомпрометирован. Она была еще более опьяняющей, чем себе представлял, а я, черт возьми, представлял это не раз. Тело, в этом убийственном костюме. Потрясающие длинные ноги. Лицо, которое преследует меня во снах. Пухлые губы, о которых мечтал, представляя, как они раскрываются вокруг моего толстого члена.

И ее волосы.

В горле застрял ком, когда вспоминаю густые каштановые локоны, свободно ниспадающие по спине. Накрутив их на кулак, отчасти исполнил фантазию, которая пульсировала во мне с того самого момента, как ее увидел.

Она еще прекраснее, чем я помнил.

— Готов? — спрашивает Энцо. Я киваю, и он толкает дверь.

Эмилиано Марчезани стоит на краю крыши, спиной ко мне, засунув руки в карманы, и смотрит на панораму города. Солнце клонится к закату, раскрашивая небо над Лондоном розово-оранжевыми красками. Мое любимое время суток.

— Эмилиано, — окликаю я, и он оборачивается. Кивает своим охранникам, и те отступают подальше, не теряя его из виду.

— Маттео. Ты опоздал.

— Прошу прощения. У меня были дела.

Он переводит взгляд через мое плечо на Энцо, что идет за мной.

— Поговорим наедине.

— Нет, — отвечаю я, подходя ближе. Протягиваю руку. — Энцо остается.

Он смотрит на мою руку, потом снова на меня.

— Ты заставил меня прийти одного.

Я улыбаюсь своей самой обаятельной улыбкой.

— Потому что я не доверяю никому из твоих людей. Энцо я доверяю свою жизнь и твою.

Старик задерживает взгляд, специально долго не отвечая на рукопожатие — это демонстрация силы. Я не против поиграть в эту игру, если это нужно. Наконец, он кивает и крепко пожимает мою руку.

— Что за тайны и интриги вокруг этой встречи? — спрашивает он, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Полагаю, твой отец не был бы в восторге, если бы узнал об этой встрече. Как и твой брат.

Моя челюсть напрягается при упоминании этих двоих.

— Не были бы, — усмехаюсь я. — И ты им не сказал. А это значит, что тебя как минимум заинтересовало то, что могу предложить.

Бровь Эмилиано едва заметно дергается — первая трещина в его маске. Он жестокий и бесчувственный человек. Перейти ему дорогу, значит подписать себе приговор.

— Я слушаю.

С самого детства жизнь была выживанием. Мой отец был жестоким ублюдком, а брат научился у него быть садистом. Он наблюдал и учился. На мне.

Годами я был его тренировочной куклой. Он использовал меня, мое тело, чтобы оттачивать любимые методы пыток. Я все надеялся, ждал, молился, что кто-то поможет. Что взрослые вмешаются и спасут меня.

Но помощь так и не пришла.

Воодушевленный, по сути, полной безнаказанностью, которую ему позволили, Рокко становился все более жестоким и диким. У него было все, чего можно пожелать: власть, влияние, навыки использовать страх как оружие. Он был наследником, а я запасным вариантом. Я должен был остаться для него незаметным, забытым, как это часто делали наши родители. Но он был одержим тем, что принадлежало мне. Хотел все. Без разницы, что именно.

Когда мы подросли, его методы изменились. К семнадцати годам я стал крупнее и сильнее его, так что физическое насилие больше не работало. Тогда он прибегнул к более изощренным способам пыток.

В восемнадцать у меня появилась девушка Сюзанна. Мы были вместе меньше недели, когда я вернулся домой в последний день учебного года и нашел ее мертвой в своей кровати. Перерезанное горло, повсюду кровь. Я до сих пор не могу стереть из памяти образ, как Рокко трахал мертвое тело, а белые бедра яростно шлепали о ее плоть.

Он обернулся ко мне с безумным выражением на лице, облизывая губы и сказал: — Она звала тебя все то время, пока я ее убивал.

Рокко смотрел на меня, продолжая осквернять ее, не желая упустить ни одной моей реакции. Это то, что его всегда мотивировало, — колоть и тыкать, пока он не найдет слабое место, которое искал.

Потому что, сколько бы он меня ни

Никогда не ломался.

И в тот день тоже не сломался. Я просто развернулся и ушел.

На следующий день уехал. Поступил в университет в Италии и остался там надолго после выпуска, вынашивая одну-единственную мысль, что жила во мне с того самого первого дня, как он меня ударил, — месть.

Жизнь перестала быть борьбой за выживание. Я стал одержим жаждой возмездия. Уже тогда знал, что однажды вырву из его рук то, что он считал своим по праву, и он даже не успеет этого осознать.

Я хотел увидеть в его взгляде момент осознания поражения, раньше, чем он успеет разглядеть хоть что-то в моем.

Это и будет моей идеальной местью.

— Буду с тобой откровенен, Эмилиано. Я вернулся в Лондон не для того, чтобы быть вторым сыном в разваливающейся организации. Я собираюсь свергнуть своего отца и занять место брата. Стать новым Доном Фамильи, — твердо заявляю я. — И хочу, чтобы ты помог мне в этом.

ГЛАВА 6

Маттео

Эмилиано смотрит на меня, и на его лице медленно расплывается улыбка, а потом он разражается хохотом. Он смеется так громко, что все его тело трясется, и он хватается за грудь.

Энцо бросает на меня обеспокоенный взгляд, на который не реагирую. Я ожидал чего-то подобного.

— Ты не только смазлив, Маттео. Кто бы мог подумать, что ты еще и комик?

— С чего ты взял, что я шучу?

Он резко прекращает смеяться, и с лица исчезает улыбка, сменяясь суровым выражением, которое слишком хорошо знаю. Мой отец может быть Доном, а брат наследником, но Эмилиано Марчезани обладает не меньшей, а возможно, даже большей властью, чем они оба вместе взятые.

Рокко — правая рука моего отца. Под ним Фамилья делится на три ветви, во главе каждой стоит свойбосс.Я руковожу оставшимися Леоне и нашими рядовыми бойцами. Вторую ветку возглавляет Альдо Романо, он полностью подчиняется отцу. Третьей, и самой крупной, управляет Эмилиано. Из-за их влияния мой отец целенаправленно держал его на расстоянии, почти исключив из своего ближнего круга за последние несколько лет. Именно поэтому считаю, что он предпочтет заключить союз со мной.

— Ты же не думаешь, что сможешь их победить. Даже с моей поддержкой.

— Давай говорить объективно. Под руководством моего отца Фамилья почти полностью скатилась в пропасть, и мы оба знаем, что Рокко куда больше интересует потрошение животных и издевательства над женщинами, чем то, чтобы хоть что-то изменить к лучшему. — Эмилиано внимательно наблюдает за мной и не перебивает, так что я продолжаю: — Этот бизнес когда-то правил Преступным миром железной рукой. Может, я был слишком мал, чтобы помнить то время, но ты помнишь. Мы монополизировали рынок. Все прочие организации преклоняли перед нами колено. Мы поставили этот город на карту, именно мы, итальянцы, — с нажимом говорю я. — Просрать это было почти невозможно, и все же за последние десять лет именно это и произошло. Прибыль упала на двадцать, а то и тридцать процентов за квартал, и это только по официальным отчетам. Тенденция продолжается. Что еще важнее, если мы не остановим кровопролитие, нас ждет забвение. Тьяго да Силва и колумбийцы уничтожают нас по части наркотиков. Дарко Митрович, хоть и отшельник, но он и сербы набирают обороты, таская оружие с Востока. Когда-то мы были неприступной крепостью Преступного мира. А теперь выглядим как реликвия в музее. Мой отец оставил двери распахнутыми для конкурентов, и они вошли, как к себе домой, поели у нас на кухне и улеглись в наши, черт возьми, постели, — рычу я.

Эмилиано серьезно кивает, но его нелегко убедить.

— Красивая речь, Маттео, но ты вернулся полтора года назад, — замечает он, — если тебя так волнует состояние Фамильи, почему ты до сих пор ничего не сделал?

— Я делаю, — отвечаю, вскидывая подбородок. — Прямо, мать его, сейчас. Действую. Я пытался поговорить об этом с отцом и братом — без толку. Аугусто считает, что мы просто переживаем трудный период.

Эмилиано скрещивает руки на груди.

— А ты так не думаешь?

Сам факт, что он до сих пор не всадил мне пулю в лоб и не ушел, уже хороший знак. Я продолжаю: — Мог бы, если бы не последние события. — Моя челюсть дергается. — Трое кузенов Леоне мертвы. Тела выброшены без единого послания, ни намека, кто за этим стоит. Одно дело поднимать бизнес, и совсем другое сражаться с невидимым врагом, который медленно, но верно, вырезает нас по одному.

Тот, кто убивает моих кузенов, сам того не ведая, играет мне на руку. Он избавляет нас от бесполезных членов семьи и одновременно расшатывает власть отца, открывая для меня новую точку давления.

Эмилиано тихо хмыкает. У меня по коже пробегает холод, но я не подаю виду.

— Да, быть Леоне сейчас не самое выгодное положение, — ухмыляется он. — А с чего мне вмешиваться? Почему бы просто не позволить всему этому закончиться само собой? Пусть тот, кто пришел за вашей семьей, продолжает, пока вы все не передохнете, очистив мне путь?

Я улыбаюсь.

— Потому что у тебя нет наследника.

Его улыбка тут же исчезает. У Эмилиано двое детей, включая сына Луку. Упоминать его, все равно что тыкать в медведя горящими вилами. Лука отрекся от семьи, официально отказался от мафии и стал шеф-поваром. Насколько мне известно, он не общался ни с кем из Марчезани уже много лет.

И, возможно, Эмилиано решит, что застрелить меня прямо сейчас будет достойной расплатой за такую дерзость, даже с учетом всех последствий.

— Осторожней, Леоне, — рычит он.

— Не хотел проявить неуважение,босс,— говорю, слегка наклоняя голову и переходя на официальное обращение, чтобы остудить его. Я слишком долго вынашивал этот план, чтобы сорвать его за шаг до финала, разозлив вспыльчивого старика. — Я просто говорю как есть. Марина не может возглавить Фамилью, это факт. И я не собираюсь замалчивать очевидное только потому, что тебе это неприятно. Если мы станем союзниками, между нами должна быть честность. Со своей стороны я готов быть честным.

Эмилиано скалится и делает шаг вперед.

— Тогда расскажи мне свой план, Маттео. И быстро, пока я не передумал. Твой отец меня не убьет за то, что перережу тебе глотку, особенно после того, как расскажу ему о твоих мятежных фантазиях.

— Обручи ее со мной.

От неожиданности он замирает. Его лицо

— Что?

— Позволь мне жениться на Марине, — объясняю я. — Твоя ветвь самая крупная, но моя самая прибыльная. Если мы объединим семьи, когда свергну отца, нам удастся избежать гражданской войны. Леоне пойдут за мной, Марчезани за тобой. Остальные подчинятся.

Дополнительный бонус этого плана — Марина Марчезани, несомненно, красива.

Но как бы я ни старался, не могу вызвать ее образ в голове. Как бы ни пытался, не вижу рыжих волос и голубых глаз, когда закрываю веки. Я вижу каштановые, блестящие волосы. Карие глаза. Полные губы.

И теперь оказываюсь в абсурдной и крайне неуместной ситуации — с твердым, пульсирующим стояком из-за одной женщины, в то время как договариваюсь о браке с другой.

Ругаясь про себя, пытаюсь представить что-то, что бы помогло избавиться от эрекции. Безуспешно. Кажется, единственный способ выбросить ее из головы — это погрузиться в ее рот, киску или задницу. Раз и навсегда.

— Маттео? — зовет Эмилиано. По тону понятно, что зовет не в первый раз, но только сейчас слышу его.

Когда наши глаза встречаются, ожидаю увидеть ярость, но в его взгляде лишь неподдельный интерес. Энцо, тем временем, сверлит меня осуждающим взглядом через плечо.

— Прошу прощения, — говорю уже во второй раз за эту встречу. Внутренне стискиваю зубы. Мелоди не должна отвлекать меня. — Как я говорил, Марина станет моей королевой. А главное, наши дети, твои внуки, станут наследниками.

— С чего мне верить, что ты будешь другим лидером, не таким, как твой отец и брат?

Развожу руки в стороны: — Уже сам факт того, что я рискнул встретиться с тобой, должен быть ответом. Если нет, то вот тебе другой: я вижу проблему и хочу ее исправить. Если и этого мало, то, как уже упоминал, моя ветвь самая прибыльная. У меня есть знания, умения и, раз на то пошло, ярость, чтобы довести это дело до конца.

Он оценивает меня взглядом, будто пытается что-то для себя решить. Спустя паузу говорит: — И как это будет работать? Я понимаю, чего мы добьемся союзом наших семей. Но как ты собираешься на самом деле устранить своего отца и брата? — Он поднимает бровь. — Они не уйдут тихо.

— Пока никак. Никаких действий. В том числе не станем объявлять о помолвке. Они и сами прекрасно себя закапывают. Время сейчас наше лучшее оружие. Пусть тот, кто расправляется с моими кузенами, продолжает это делать, пока не передаст свое послание. Пусть отец и брат продолжают ослаблять Фамилью своими руками. Пусть наши ряды продолжают редеть. Очень скоро они окажутся слишком слабы, чтобы их можно было спасти, и тогда представится возможность, я это гарантирую, — усмехаюсь. — И как они позволили конкурентам войти в Преступный мир без боя, так и мы войдем, и заберем корону из их рук. Без войны.

Даю этим словам осесть, не отводя взгляда от Эмилиано. Для него это может быть просто разговор. Для меня — годы подготовки. Это все, о чем я думал с восемнадцати. И все, над чем работал с тех пор, как вернулся в Лондон.

Я жду, пока он примет решение, изо всех сил стараясь дышать ровно. Да, у меня есть запасные планы, если он откажется, но они куда более кровавые и грязные. А это не мой стиль. Я твердо верю, что руки пачкать стоит только в крайнем случае. Почти в любой ситуации я способен найти хотя бы пять альтернативных решений до того, как прибегну к насилию.

Наконец, он протягивает руку. Я замечаю, как у Энцо перехватывает дыхание — он тяжело, почти с неверием, выдыхает.

Я вкладываю свою ладонь в руку Эмилиано и сжимаю.

— Мы договорились?

— При одном условии, — отвечает он. В его глазах сгущается тьма, по лицу пробегает жестокое выражение. Рука сдавливает мою, но я не морщусь. — Если ты опозоришь мою дочь, Маттео, — рычит он, — я заберу у тебя все, что тебе дорого. Это не угроза, это обещание. Ты либо женишься на ней и будешь чтить ее, либо потеряешь все.

Почему-то у меня сжимается живот. Я ведь действительно собираюсь жениться на Марине, значит, его слова не должны меня трогать.

— Я женюсь на твоей дочери, Эмилиано. Можешь не сомневаться.

Что бы он ни увидел у меня на лице, ему этого хватает. Он делает последнее энергичное рукопожатие и отпускает мою руку.

— Мы будем на связи.

— По мере необходимости, — смотрю ему прямо в глаза. — Наше поведение не должно измениться. Мой отец и брат не совсем идиоты. Если после двух лет игнора мы внезапно начнем появляться вместе, то они это заметят.

Он кивает.

— Разумеется.

Эмилиано уходит, охрана следует за ним. Дорогу к выходу освещают сотни подвесных огоньков, придавая его уходу почти сказочное очарование.

Он останавливается на полпути и поворачивается, напоследок оценивая меня.

— Я раньше не видел в тебе этого, Маттео. Возможно, я тебя недооценил. — Он слегка поднимает подбородок. — Добро пожаловать в игру. Давно пора было присоединиться.

В отличие от отца и брата, я не жестокий убийца. Я не получаю удовольствия от показательных пыток и унижений. Всегда держался в тени, полагаясь на обезоруживающие улыбки и образ безобидного второго сына.

И это сыграло мне на руку. Я был тем, кого не замечают. Забытой пешкой.

Но я вырос в доме с двумя социопатами. И рос в самой гуще жестокой, кровавой, преступной империи.

Невинная внешность не отражает того, кто я есть на самом деле. Маскарад окончен. И совсем скоро все увидят настоящего меня.

ГЛАВА 7

Валентина

Как только Маттео и его мрачный спутник покидают помещение, появляется тот самый встречающий мужчина с ресепшена. Он представляется как Амадео и говорит, что ему поручено отвести меня к остальным танцовщицам.

Молча иду за ним, погруженная в собственные мысли, и хаос, который сама же и устроила. Я действительно проникла в змеиное гнездо, и все вдруг стало слишком реальным. Пока не выйду обратно через ту самую дверь, через которую пришла, полагаться мне не на кого. Доверять тоже. Только себе.

Смотрю на лица сотрудников, мимо которых мы проходим по пути в гримерку, и в каждом вижу потенциального виновника. Я глубоко в тылу врага. Нужно быть настороже, я будто учувствую в марафоне, собираюсь нырнуть и должна задержать дыхание до конца.

Это непросто. С тех пор как поняла, кто такой Маттео, на грудь будто положили камень и посадили слона. Теперь я дышу рывками,

Каждый нерв внутри меня вздрагивает. Все мое тело сжато в комок страха. Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не впасть в панику.

Это то самое место. Последнее, где я видела Адриану живой.

Если начну об этом думать, то сломаюсь.

Мы подходим к двери с табличкой «гримерка», и Амадео без стука распахивает ее. Громкий удар двери о стену не вызывает никакой реакции у девушек, хотя большинство из них переодеваются. Это о многом говорит. Значит, они привыкли, что мужчины вламываются сюда, как к себе домой, не считаясь ни с чем, даже с элементарной вежливостью.

Моя челюсть сжимается. Я не учла всех сложностей, с которыми столкнусь.

Гримерка ничем не примечательна, за исключением того, что она явно обжита. По всем четырем стенам тянутся туалетные столики с яркими лампочками и индивидуальными шкафчиками. Столешницы уставлены косметикой и кисточками на сотни тысяч фунтов. В центре — стойки с одеждой. Под ними корзины с париками и, пожалуй, самая большая коллекция шпилек, которую когда-либо видела. Девушки бесцельно перемещаются между вешалками и зеркалами, намеренно игнорируя наше появление.

Мое проникновение в Firenze в роли стриптизерши тактический ход, потому что нигде в этом месте информация не распространяется так свободно, как в женской раздевалке.

— Арабелла, — мурлычет Амадео, его голос становится нежным и соблазнительным, который, слава богу, не использовал со мной.

Блондинка, сидящая за столиком в дальнем углу и окруженная шестью девушками, восторженно хлопочущими вокруг нее, встает. Она идет к нам в откровенном комплекте голубого белья и накинутым сверху шелковым халатом в голливудском стиле, с длинными струящимися рукавами. Она выглядит элегантно. Гораздо элегантнее, чем когда-либо удавалось выглядеть мне.

Как бы красива она ни была, вблизи становится ясно, что это лишь оболочка. С презрительной усмешкой ее глаза осуждающе скользят по моему телу, и я инстинктивно понимаю, что она из тех королев улья, которые принижают других, вместо того чтобы их возвышать.

Не мой тип подруг.

— Да, дорогой? — жеманно тянет она, хлопая ресницами.

— Это… — Он оборачивается ко мне, словно только сейчас вспомнил, что я не мебель, а человек. — Как тебя зовут?

— Мелоди.

— Это Мелоди. Она новенькая. Найди ей место и покажи, что к чему, хорошо? Расскажи, что у нас в «меню».

— Мелоди? — с отвращением морщит нос, обращаясь к нему и игнорируя меня. — Она не итальянка.

Амадео сжимает ее щеку. Я мысленно благодарю того, кто за мной присматривает, что меня обделили таким вниманием.

— А какая разница? — Он делает шаг ближе и шепчет: — Не могу дождаться, когда куплю твой танец.

Тьфу.

Арабелла не реагирует. Теперь ее взгляд намертво впивается в меня.

— С каких это пор Гвидо нанимает чужаков?

Амадео опускает руку, видимо, до него доходит, что девушка интересуется сейчас совсем не им. Он пожимает плечами.

— Спроси у Маттео. Он ее нанял.

Это моментально привлекает ее внимание. Голова резко поворачивается, глаза расширяются.

— Что ты сказал? Маттео нанял ее? Ее?! — она почти истерит. — Лично?!

Он кивает, уже теряя интерес к разговору, и смотрит на часы.

— У меня нет времени на это. Введи ее в курс дела. С завтрашнего дня она выходит на сцену.

С этими словами он исчезает, и остатки маски Арабеллы тут же слетают. Она делает шаг ко мне, возвышаясь надо мной на шпильках. Ее рука резко взмывает, и с силой хватает меня за лицо, сжимая челюсть так, что та щелкает.

— Так вот как ты попала сюда? Переспала с кем-то, чтобы получить работу? — шипит она. — Для таких шлюх, как ты, здесь нет места. Спроси-ка в борделе внизу по улице. — Презрительно гладит по щеке свободной рукой. — Ты именно то, что им нужно.

Позади несколько ее подружек-гадюк хихикают.

Хорошая попытка.

Жар поднимается по шее, когда злость вспыхивает ярким, раскаленным пятном.

Я хватаю ее за запястье и резко выкручиваю. На фоне подружки театрально ахают. Мой брат учил меня драться не для того, чтобы я стояла здесь, позволяя другой женщине издеваться надо мной.

— Не трогай меня, — говорю тихо, но твердо.

С губ Арабеллы срывается всхлип, и она отпускает мою челюсть.

— Я прошла прослушивание и меня взяли. Вот как я получила эту работу, — говорю, глядя ей прямо в глаза. — Кому был предназначен танец — меня не касается. — Мило улыбаюсь. — Хотя, судя по твоему недавнему выступлению перед Амадео, ты, похоже, очень хорошо знакома с концепцией «переспать ради должности».

Отпускаю запястье, и она отступает, сжимая руку, будто я ее сломала.

— В отличие от тебя, я не склонна к стыдливому морализму. Хочешь, спи с Амадео. С Маттео. Со всеми, если надо. Пора уже и нам вести себя так же развратно, как мужчины. Я бы не хотела, чтобы все веселье доставалось только им. — Я становлюсь серьезной и холодно добавляю: — Только меня в это не впутывай.

Она выпрямляется, ее глаза сверкают яростью, когда смотрит на меня. Внутренне вздыхаю, проклиная свой собственный темперамент. Я нажала себе врага. Нет сомнений, что будут последствия.

— Ты здесь долго не продержишься, — клянется она.

Я вежливо улыбаюсь.

— Посмотрим.

По-прежнему сжимая запястье, будто у нее там открытый перелом, Арабелла снова приближается ко мне. Я не двигаюсь ни на миллиметр, даже когда она пытается подавить своим ростом, надеясь напугать.

— Здесь есть девушки, которые ждут его куда дольше, чем ты, — говорит она с кривой усмешкой. — Если ты встанешь у нас на пути, что ж... Мы сделаем так, чтобы ты ушла. Любыми средствами.

Мне требуется секунда, чтобы понять, о ком она.

— Маттео? — фыркаю. — Забирай. Он мне не интересен.

Ее губы скручивает в гримасе отвращения.

— Он тебе и не принадлежит, шлюха.

На этот раз громко вздыхаю уже я.

— Так я тебе мешаю или нет? Определись уже, потому что все это становится ужасно скучным. — Пытаясь сохранить хотя бы видимость мира, протягиваю оливковую ветвь: — Может, ты просто покажешь мне, что к чему?

Она выглядит так, будто через секунду ударит меня. Ее лицо переполнено таким презрением, что щеки заливаются красным от напряжения.

— Раз ты такая умная, сама разберешься.

С этими словами разворачивается и уходит к своим прихвостням, оставляя меня одну посреди гримерки.

Как только ссора заканчивается, адреналин в крови спадает, и разум проясняется, под отступающим напряжением снова поднимаются тревога и страх, которые на мгновение отложила в сторону. Грудь сжимается, воздух становится тяжелым, подступает новая волна паники.

Я резко разворачиваюсь, отчаянно

Но гримерка слишком открытая, спрятаться негде. Стены будто надвигаются. Давление давит на грудную клетку. Опустив голову, я прячусь за волосами и пробираюсь к углу комнаты.

Из ближайшей душевой выходит девушка как раз в тот момент, когда мои подкашивающиеся ноги доводят до свободного табурета. Я хватаюсь за край столешницы, будто за спасательный круг.

— Эй, — говорит она, подхватывая меня под локоть и помогая сесть. — Ты в порядке?

Она опускается передо мной на колени и начинает нежно проводить руками вверх-вниз по моим предплечьям, успокаивая.

Моя голова кружится, кожа покрыта испариной. Я начинаю раскачиваться взад-вперед, обнимая себя за плечи, стараясь себя утешить. Даже сквозь приступ, охвативший тело, я вижу перед собой добрые, мягкие глаза, полные сочувствия.

— Я справлюсь. Пожалуйста, — выдыхаю сквозь стучащие зубы. — Просто… не привлекай внимания. Ко мне.

— Не буду, — она качает головой. — Что тебе нужно?

— Ничего, — зажмуриваюсь. — Это пройдет.

Она прикусывает губу, разглядывая, как я трясусь.

— Я приготовлю тебе чай. Сейчас вернусь.

Этот, казалось бы, незначительный жест чуть не разрушает меня своей добротой. Впервые с тех пор, как я переступила порог Firenze, чувствую себя чуть-чуть менее одинокой.

Через пять минут она возвращается, держа дымящуюся чашку и протягивает мне.

— Пей, — приказывает она. — С ромашкой. Тебе станет легче.

Я молча киваю, делаю глоток, позволяя жидкости обжечь горло и согреть меня изнутри.

— Спасибо, — благодарность звучит в моем голосе особенно ясно.

— Я Капри, — говорит она. — Ты ведь новенькая, да?

— Да…

— Капри, — резко окликает голос с другого конца комнаты. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит. — Новенькая очень ясно дала понять, что не нуждается в нашей помощи. Оставь ее, — командует Арабелла.

Королева улья сделала свой вердикт: я персона нон грата.

Капри отвечает ей с искренней, по-доброму теплой улыбкой: — Все в порядке, Арабелла. Она передумала. А я рада помочь.

Арабелла сверлит ее взглядом и, не сказав больше ни слова, отворачивается. Хихиканье из того угла становится громче.

Капри бросает на меня лукавый взгляд.

— Что, черт возьми, ты успела сделать, чтобы попасть в немилость Арабелле? — Она снова присаживается рядом. — Не пойми неправильно, она просто отвратительная, но ты ведь здесь меньше десяти минут. Или я дольше, чем думала, просидела в душе?

Я пожимаю плечами и делаю еще один глоток.

— Тебе лучше ее послушать. Я не хочу, чтобы тебя изолировали за помощь мне.

Она цокает языком, отмахиваясь.

— Арабелла и так считает, что я не стою даже пола под ее ногами. Это, между прочим, впервые за несколько месяцев, когда она вообще заговорила со мной. Наверное, теперь пойдет домой и вымоет рот с мылом. — Улыбка на губах Капри становится дерзкой, на щеках появляются две очаровательные ямочки. — Хотя, если подумать, через ее рот проходили вещи куда похуже. Ему давно пора сделать капитальную чистку.

Я громко фыркаю в кружку, с трудом сдерживая смех. Становится легче, напряжение в груди отпускает, а страх медленно отступает. Капри проводит рукой по моему предплечью, ласково улыбаясь, довольная тем, что я немного расслабилась.

И тут замечаю на ее руках синяки. Сине-черные пятна, как от сильной хватки.

Она ловит мой взгляд, быстро отдергивает руку и прижимает обе к себе, пряча.

У меня в животе тяжело оседает тревога, теперь уже совсем по другой причине. Но выражение ее лица мгновенно меняется, будто она хочет закрыться от меня. Я достаточно видела в жизни, чтобы не задавать вопросов. У нее свои тайны, у меня свои. Просто надеюсь, что ее не связанны с кем-то из здешних.

— Тебе лучше? — спрашивает она, ловко переводя разговор обратно на меня.

— Да, гораздо лучше. Спасибо, — отвечаю, прочищая горло и опуская взгляд в кружку. — Ты ведь была не обязана.

— Ты выглядела белее простыни и вот-вот собиралась упасть в обморок. Я просто рада, что тебе лучше. Что случилось?

Не отвечаю, и она не настаивает.

— Все в порядке, можешь не говорить. Но если когда-нибудь захочешь, чтобы кто-то просто выслушал, я рядом. Как тебя зовут?

— Мелоди.

— Что ж, Мелоди, очень приятно познакомиться. — Она поднимается и протягивает мне руку. На лице снова появляются ее фирменные ямочки. — Пошли, я тебе все покажу.

Как и обещала, Капри проводит для меня экскурсию по Firenze. Мы проходим через разные развлекательные зоны, от полуприватных до полностью закрытых VIP-залов, а также через две главные сцены, вроде той, где я проходила прослушивание. Там выступления проходят для более широкой публики, но даже там количество посетителей ограничено, максимум на тридцать человек.

Капри объясняет, что многие VIP-клиенты приводят сюда своих партнеров по бизнесу, включая членов Фамильи. Тут же навострив уши, сдерживаю любую реакцию. Ни малейшего намека на интерес.

Мы уже направляемся обратно в гримерку, и Капри начинает объяснять, какие именно услуги есть в «меню», как вдруг кто-то резко подходит сзади, и со всей силы швыряет меня в стену.

ГЛАВА 8

Валентина

Головой ударяюсь о стену, и перед глазами вспыхивают звезды. Я уже собираюсь оттолкнуть нападавшего, кем бы он ни был, как его рука сжимает шею, пригвоздив меня к месту.

— Кто ты, мать твою, такая? — шипит он мне в лицо. Его слюна попадает на мою щеку.

Он сильнее. Я не могу ослабить хватку, как бы ни старалась. Ногтями царапаю его запястье, но чем сильнее сопротивляюсь, тем яростнее он сжимает.

В воздухе раздается крик: — Прекрати! Ч-что ты творишь?!

Капри. Во второй раз за последние полчаса она бросается на выручку.

Мужчина свободной рукой бьет ее по лицу. Девушку отбрасывает на пол, и у меня замирает сердце, она не двигается, отключившись.

— Ты потом за это заплатишь, сука, — рычит ей вслед, а затем снова оборачивается ко мне. Его лицо искажено ненавистью. — А ты. Объясни, какого хрена Маттео Леоне заинтересовался тобой?

Это уже второй раз за час, когда внимание Маттео превращает меня в мишень. И, похоже, я только-только начала понимать, насколько сильным было мое фатальное заблуждение пересечься с ним.

— Он… не заинтересован, — выдыхаю, из последних сил пытаясь ослабить хватку. Обеими руками держусь за его запястье, пытаясь впустить хоть немного воздуха.

— Тогда почему, черт возьми, он сам проводил твое прослушивание?

— Я… не знаю, — сиплю я. Кожа становится фиолетовой, мне не хватает воздуха. — Он сказал… что ему скучно…

Мужчина оттаскивает меня от стены и снова впечатывает в нее. От боли

— П-пожалуйста… — в отчаянии начинаю умолять, и ненавижу его за то, что он довел меня до этого. — Он бы не… взял меня в стриптизерши… если бы… я ему нравилась…

Мышцы слабеют, тело обмякает. Только тогда он отпускает.

Я безвольно падаю на пол, как тряпичная кукла.

Мое горло борется за выживание, чередуя жадные вдохи с приступами неконтролируемого кашля.

— Я буду за тобой следить, — угрожает он. — Не лезь туда, куда не просят.

— А не то убьешь? — хриплю в ответ, пытаясь заглушить прежнюю слабость показным бесстрашием, пусть и безрассудным.

Волосы на затылке встают дыбом, когда он приседает рядом.

— Есть вещи пострашнее смерти. Места похуже могилы, куда я могу тебя отправить, — садистски ухмыляется. По спине пробегает холод. — Ты будешь не первой.

И он уходит, оставляя меня в полном оцепенении, сбитую с толку, искалеченную и до чертиков охреневшую. Я подползаю к Капри, хватаю ее за плечи. Она не приходит в себя сразу, поэтому слегка трясу и осторожно похлопываю по щеке, по той, которую он не задел.

— Капри, очнись. Пожалуйста, очнись.

Ее глаза медленно открываются, взгляд затуманенный, но она в сознании и, похоже, уже хоть немного соображает.

— Слава богу, — выдыхаю с облегчением. — Ты в порядке?

— Кажется, да… — с трудом садится и осторожно прикасается к лицу. — Что произошло?

Говорить больно, каждое слово отзывается в горле огнем.

— На нас только что напал какой-то псих, — хриплю я.

Сажусь, прислоняясь к стене. Капри делает то же, только напротив. Она медленно кивает, значит, уже вспоминает, что случилось.

Спустя пару секунд ее брови сдвигаются.

— В смысле «какой-то псих»? Ты не узнала Гвидо?

А. Знаменитый Гвидо.

— Мы не были знакомы, — морщусь, касаясь воспаленной кожи на шее. — И, честно говоря, знакомство пока не впечатлило.

Она слегка наклоняет голову набок.

— Разве не он проводил у тебя прослушивание?

Снова это. Если бы я знала, насколько не по протоколу было то, что Маттео сам повел меня в VIP-зал, я бы, возможно, сильнее сопротивлялась. Хотя с другой стороны — это означало бы остаться наедине с Гвидо. А это звучит как альтернатива, от которой хочется прыгнуть в костер.

— Нет, — отвечаю я.

— Тогда кто?

Небрежно пожимаю плечами.

— Парень по имени Маттео Леоне.

Наступает пауза, и тишину пронзает ее изумленный свист.

—Блядь,— ругается она.

— Что? — спрашиваю я. — Он хуже, чем Гвидо?

— Нет, — говорит она, потом тут же поправляет себя: — Ну… да. Он второй в очереди на место Дона после отца, Аугусто. Впереди только брат Рокко. — Пересаживается ближе ко мне и понижает голос до шепота: — Вся эта семья… они социопаты, Мелоди. Посмотри хотя бы на Гвидо, он их двоюродный брат. Тебе нужно держаться подальше от Леоне любой ценой.

Ее глаза нервно бегают по коридору.

— Только никому не говори, что я это сказала. Они убьют меня. Но тебе нужно быть осторожной.

— Если ты так его боишься, почему сначала сказала «нет»? — уточняю я.

Капри морщится и вновь встречается со мной взглядом.

— Потому что Маттео загадка. Он вернулся в Лондон меньше двух лет назад, и мы до сих пор знаем о нем столько же, сколько в первый день. И под «мы» имею в виду не только девушек, я говорю обо всей Фамилье. Он занимается своей ветвью, и все. Не суется не в свое дело, почти со всеми держит дистанцию, кроме Энцо, его тени. И он никогда не общается с девочками.

Если Маттео вернулся в Лондон меньше двух лет назад, значит, он оказался дома вплотную перед тем, как Адриану похитили и убили. Интересно, это просто совпадение, или кусочек пазла, который можно обернуть в улику против него?

— Он ограничил танцы, которые могу исполнять, — признаюсь я.

На лице Капри появляется удивление.

— В смысле?

— Мне разрешено только танцевать. Никакого стриптиза, никакой наготы, никаких приватных танцев. Не знаю почему.

Брови Капри взлетают до самого лба.

— Он выставил на тебя запрет. Думаю, с «почему» тут все предельно ясно.

Я качаю головой, услышав нотки намека в ее голосе.

— Нет. Ты не о том подумала.

— Уверена, я подумала именно о том, — говорит она с усмешкой. — Хорошо еще, что я не успела рассказать тебе про «меню», твоя страница будет очень короткой. — Она смеется, затем ее выражение становится озадаченным. — Неудивительно, что Арабелла видит в тебе угрозу. Она и ее стая с самого начала пытались вцепиться в него когтями. Он, надо сказать, лакомый кусок, если, конечно, готова рискнуть и поверить, что он не такой же псих, как и остальная его семейка.

— А вдруг не такой, — вырывается у меня. Мне тут же хочется себя ударить. — Но это не важно. Что бы ни двигало им, какие бы у него ни были мотивы, я не собираюсь приближаться к нему ни на шаг.

Капри дарит мне сочувственную улыбку, но в ее глазах читается сомнение. Словно она не до конца верит, думает, что я могу оказаться такой же глупой, как Арабелла, когда дело касается его.

— И правильно, — все же говорит она. — От мужчин одни проблемы, Мелоди. Но Леоне — настоящая катастрофа.

Она машинально проводит ладонями по предплечьям, будто проверяя, не остались ли еще следы. Я вспоминаю с какой легкостью Гвидо ударил ее. Он не остановился, не колебался, в его ударах была привычная уверенность, которая говорит о многом. Словно делал это не впервые.

— Это Гвидо оставил на тебе синяки? — тихо спрашиваю я.

Она с трудом сглатывает, опуская взгляд на руки. Когда ее глаза вновь поднимаются на меня, в них такая открытая, болезненная уязвимость, что у меня все сжимается внутри.

— Да, — почти неслышно отвечает она. — Его не волнует, что он «портит товар», — добавляет с горьким смешком. — Его слова.

— Он заставляет тебя делать что-то еще?

На этот раз она не смотрит на меня. И говорит так тихо, что едва различаю слова: — Иногда…

В ее голосе звучит пустота, которой я еще не слышала. Это вызывает во мне яростное желание убить его за то, что он посмел сжечь ее искру. Она уже дважды спасла меня в месте, которое сделало из нее жертву.

Я тянусь к ней и переплетаю наши пальцы. Ее рука меньше моей, смуглее. Мы, вероятно, одного возраста, но хрупкость делает ее младше на вид. А потом смотрю ей в лицо, и в этом выражении чистоты, наивности, доверия, что-то поддается во мне. Слова сами срываются с губ: — У меня ранее случился приступ паники, —

Ее взгляд смягчается. Она сжимает мою ладонь.

— Я знаю.

— Я не могу рассказать, почему.

— Это нормально.

Мы сидим молча, бок о бок. Наши тела несут на себе одни и те же следы, оставленные одним и тем же мужчиной. Наши тайны, как открытые книги между нами. Связь, что зарождается, невозможно игнорировать.

— Аврора, — говорит она, глядя на меня. — Мое настоящее имя. Я не хочу притворяться, когда мы говорим об этом.

На сердце теплеет. Невольная, нежная улыбка трогает губы.

Я запрокидываю голову назад, глядя в потолок. Удерживать свои стены становится слишком утомительно. Понимаю, что не пройду через все это в одиночку. Мне нужно хотя бы кому-то довериться.

— Я Валентина, — шепчу я. — Пожалуйста, никому не говори.

— Очень приятно наконец-то по-настоящему познакомиться, Валентина, — говорит она.

Я оборачиваюсь и ловлю ее сияющую улыбку. В глазах тот самый огонек, что ненадолго погас, но теперь снова искрится.

— Твои тайны в полной безопасности со мной.

— И твои, Аврора.

Закрываю глаза, совершенно изможденная. Я пережила свой первый день. Он не был таким, каким его представляла. Я устроилась на новую работу, завела себе врагов и едва не умерла.

Но главное, обрела подругу.

Я говорю себе, что в нашей встрече с Авророй есть смысл. Уверена, Адриана направила ее ко мне. Ей бы она понравилась.

ГЛАВА 9

Маттео

На следующий день после разговора с Эмилиано Марчезани, мы с Энцо встречаемся с Патриком О'Ши, комиссаром полиции столичного округа. Он уже десять лет сидит в кармане у моего отца и обязан ему своим продвижением по службе.

Лояльность у него должна быть железной. Убедить его перейти на мою сторону было бы сложно, если бы отец и здесь все не запустил.

Когда-то у них были взаимовыгодные отношения: О'Ши получал ежемесячные взятки, а взамен закрывал глаза на наши дела. Но несколько лет назад отец решил перестать платить и начал использовать старый добрый шантаж. В итоге переманить О'Ши оказалось куда проще, чем я ожидал. Его новообретенная ненависть к отцу сделала свое дело, он быстро согласился на мои условия, и встреча завершилась менее чем за полчаса.

Мы едем в Firenze, когда Энцо спрашивает: — Думаешь, ему можно доверять?

— Нет. Но он надежен ровно настолько, насколько надежны все остальные, кого мы перетягиваем на свою сторону, — задумчиво отвечаю я. — Переведи ему первый платеж. Это знак того, что мы держим слово.

— Сколько? Тридцать?

— Пятьдесят, — говорю я. — Единственное, чему доверяю, — это его жадности. Пятьдесят убедят.

Он кивает, пока мы заходим в клуб, но хмурится, увидев, что я иду не в сторону кабинета.

— Не хочешь выпить?

— Хочу. Пойду в VIP-зал. Пора начать проводить больше времени с остальными. Я слишком долго оставался в стороне. Это нужно менять.

Энцо скрещивает руки.

— Это единственная причина?

— А какая еще может быть?

Как всегда, мой кузен слишком многое замечает.

— Гвидо сказал, что новенькая сегодня вышла на смену. — Он смотрит на часы. — Совпадение, но ее выход начинается буквально через пару минут.

— Правда, какое удачное совпадение, — спокойно отвечаю я. — И почему ты, интересно, так хорошо знаешь расписание танцовщиц?

— Потому что я тебя прикрываю. Как всегда, — говорит он, кладя руку мне на плечо, лицо лишено всякого выражения. — Помни, когда в деле появится Марина, для кого-то еще места не останется. И не должно остаться.

Я раздраженно стряхиваю его руку.

— Прекрасно осведомлен, спасибо. Ты зря беспокоишься, я просто иду выпить. И в отличие от тебя, не знаю, кто и когда танцует.

— Ну конечно, — сухо отвечает он.

Я ухожу, не добавив ни слова, и направляюсь в основной зал. В воздухе витает легкое возбуждение, несколько девушек снуют по залу, развлекая присутствующих мужчин.

Когда вхожу, все замолкают.

Я могу пересчитать по пальцам, сколько раз бывал здесь до этого, мое неожиданное появление вызывает у персонала и клиентов ощутимое напряжение.

Не обращая на это внимания, иду к одному из свободных кресел с бархатной обивкой напротив сцены и устраиваюсь поудобнее. Почти сразу появляется официантка в откровенном наряде, принимает заказ и возвращается спустя несколько секунд с порцией скотча и миской орехов.

Свет тускнеет. Включается музыка. И вот появляется объект моей одержимости.

На этот раз на Мелоди нет тематического костюма. На ней розовый боди, сочетающий тонкую ткань с искусно расположенными сетчатыми вырезами, которые открывают почти каждый дюйм кожи. Ее грудь полностью открыта, за исключением двух узких полосок, прикрывающих соски. Крошечный треугольник ткани скрывает линию между ног.

У меня начинает бешено пульсировать в висках.

Она выходит в центр сцены и прислоняется к пилону, запрокидывая руки за спину и хватается за металл, принимая стартовую позу.

И тут ее взгляд встречается с моим. В нем что-то мелькает.

Что-то, похожее на вызов.

Музыка продолжается, и Мелоди разворачивается, демонстрируя спину. Я втягиваю воздух сквозь зубы.

Это боди со стрингами, которые полностью обнажают задницу. Абсолютно. Ничего не прикрыто. Ее сочная попка выставлена напоказ для всех этих ублюдков.

Она откидывает волосы через плечо и дерзко смотрит на меня. На губах появляется самодовольная ухмылка, когда замечает выражение ярости на моем лице.

Живот сжимается, кулаки стальные от напряжения. Видеть ее такой доступной, невыносимо.

Она нашла лазейку. Обошла мой запрет на наготу.

Убийственным взглядом оглядываю зал, и замечаю, что я далеко не единственный, кто заметил богиню на сцене.

Она начинает танцевать, ритмично двигая бедрами под музыку, и во мне начинает закипать такая ярость, что, кажется, пар вот-вот повалит из ушей. Я всегда был человеком умеющим держать себя в руках. Горжусь тем, что меня невозможно задеть и спровоцировать. Это навык, отточенный годами пыток со стороны моего брата, и с тех пор он ни разу не подвел меня.

До Мелоди.

В ней есть что-то…

Что-то, что срывает мне башню.

Что-то, от чего я, черт возьми, схожу с ума.

К черту последствия.

К черту, что это значит.

И особенно, к черту этот наряд.

Я разорву его на ней за кулисами и сожгу к чертовой матери.

Машу Гвидо, он тут же подбегает, как послушная шавка.

— Да, босс?

— Скажи ей, чтобы спустилась, — требую сквозь стиснутые зубы, едва сдерживая себя.

Он бросает взгляд на сцену. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не схватить его за лицо и не отвернуть в сторону. Или не оторвать голову с плеч.

Он что, посмел смотреть? Я давал разрешение?

— Спустилась? — неуверенно спрашивает он. — Я могу, босс, просто… думал,

Чем дольше он болтает, тем дольше она остается на сцене, трясет своей задницей перед дюжиной чужих взглядов. И тем сильнее мне хочется достать пистолет и расстрелять весь зал.

— Спусти ее, черт возьми, Гвидо, — выдыхаю злость через ноздри, борясь за контроль. — Сегодня она будет обслуживать столы.

Ее взгляд все еще прикован к моему, пока говорю с Гвидо. С каждым движением перед глазами темнеет. Она дерзко проводит руками по телу, будто дразнит меня. В ее взгляде откровенный вызов. Будто танцует только для меня. Это было бы чертовски горячо, если бы не одно но — я не единственный, кто сейчас на нее смотрит.

Но это ненадолго.

— Гвидо, — рычу я, и он, наконец, двигается.

В ее глазах вспыхивает нечто дикое, когда она замечает, как он уходит от меня и направляется к ней. Она опускается на колени, наклоняя голову, чтобы выслушать его шепот…

…а потом качает головой.

Качает. Чертовой. Головой.

Я вскакиваю и мчусь к сцене, даже не обдумывая, насколько ужасна эта идея. Три шага, и тут меня останавливает резкая хватка за локоть.

Энцо.

С той самой дежурной улыбкой, которая должна убедить всех вокруг, будто все в порядке.

Он наблюдал за мной из тени. И, конечно, вмешался ровно в ту секунду, когда понял, что я сейчас сорвусь.

— Если закатишь сцену, ты поставишь мишень не только на нее, но и на себя, — шепчет он. Притворная, легкомысленная улыбка все еще приклеена к его лицу. — Подумай.

Я киплю. Взгляд пылает, ноздри раздуваются от ярости.

А она все еще там. На сцене. Танцует. Игнорируя мой гнев.

— Спусти ее оттуда, — повторяю в третий раз. Голос хриплый от сдержанного бешенства. — Сейчас же.

Если он не выполнит мой приказ… Если мне придется повторить это в четвертый раз, я, черт возьми, взорвусь. Никто не захочет этого видеть.

Рука Энцо сжимает плечо сильнее, что становится больно. Он все еще пытается вразумить меня, но мое терпение исчерпано.

— Маттео, подумай, что ты делаешь…

— Это она, Энцо, — слова будто царапают горло.

В замешательстве хмурится. Ему требуется секунда, чтобы осмыслить, и затем его черты разглаживаются в понимании.

— Это она, — повторяю, почему-то задыхаясь.

Он поворачивает голову к сцене, долго смотрит на Мелоди. Его лицо морщится, будто от боли, и он снова оборачивается ко мне.

— Я разберусь, — говорит он. Рациональность в его голосе исчезает, как и попытки урезонить меня. — Сядь обратно.

Не дожидаясь моего ответа, он разворачивается, небрежной походкой направляется к сцене, и в следующую секунду одним движением запрыгивает на подиум.

Поворачивается к публике с самоуверенной улыбкой и без лишних слов берет Мелоди за руку.

— Извините, парни, — самодовольно бросает Энцо, таща Мелоди со сцены. — Пожалуй, оставлю эту себе.

Весь зал взрывается хохотом и грязными одобрительными криками. Он тянет ее вниз, но она сопротивляется, вырываясь из его хватки. Энцо просто обнимает ее за плечи, уводит за кулисы, и один лишь этот жест вызывает у меня желание разбить ему лицо.

Что беспокоит меня не меньше самой ярости, так это осознание: у меня нет никакого права быть таким собственником.

Никакого.

И все же…

Я должен быть благодарен Энцо за то, что он отвлек внимание от меня. За то, что принял удар на себя. Но вместо этого в груди расползается ядовитое, первобытное чувство ревности.

Я опускаюсь обратно в кресло, залпом допиваю свой скотч и машу рукой, заказывая следующий. Официантка ставит новый стакан на стол в тот момент, когда Мелоди возвращается в зал и направляется к бару.

На ней уже другой наряд, который закрывает все нужное, за исключением глубоко вырезанного декольте. Учитывая, что было до этого — это победа.

Она снова под моим наблюдением. Одета. Далеко от рук Энцо. Пульс замедляется. Ярость отступает. Но вместо нее появляется другой жар. Кипящий. Пульсирующий.

Она идет прямо ко мне, с подносом в руках и выражением лица, будто собирается убить этим самым подносом. Пусть. Если попытается, я только воспользуюсь поводом, чтобы отшлепать ее по этой упругой заднице.

— Что, блядь, с тобой не так? — шипит она. Ее губы окрашены в темно-красный, цвет запекшейся крови.

Официантка, что обслуживала меня ранее, подходит к нашему столику, вежливо напоминая, что это ее территория.

— Я сама с ним разберусь, — резко бросает Мелоди официантке.

Интересно, осознает ли она, как эти слова, таким тоном, разогревают кровь в моих венах.

Я отмахиваюсь от официантки коротким жестом и сосредотачиваюсь на разъяренной брюнетке.

— Сможешь танцевать, когда научишься одеваться подобающе, — холодно объявляю я.

Ее рот приоткрывается, на лице вспыхивает возмущение. Обе руки упираются в бедра.

— Простите, а это не стриптиз-клуб? Или я что-то путаю? Потому что, насколько помню, моя работа буквально заключается в том, чтобы выглядеть неподобающе.

Прищуриваюсь.

— Я ясно обозначил правила, если ты хочешь здесь работать.

С ее губ срывается прерывистый, раздраженный вздох. Я хочу накрыть их своими, заглушить этот звук, впитать его в себя, сделать своим. Грубое, голодное желание проходит сквозь меня, как ураган пятой категории.

— И я следовала им, — бросает в ответ.

— Ты правда считаешь, что выставлять свою задницу напоказ соответствует правилу «без наготы»?

Она скрещивает руки на груди.

— Там была ткань.

Моя верхняя губа дергается в недовольной гримасе.

— Прозрачная ткань.

— Нужно было сформулировать правила точнее, — дерзко парирует она.

Я усмехаюсь. Намек на улыбку изгибает уголок ее губ, прежде чем она тут же душит ее.

— Это не смешно, Маттео, — произносит с хрипотцой. И от того, как она произносит мое имя, у меня тут же напрягается член.

Черт, не верится, что я наконец слышу это.

— То, что ты провел мое прослушивание, не дает тебе права диктовать, что носить и как танцевать. Мне нужно зарабатывать, а ты мешаешь.

— Ты подчиняешься мне. Ты работаешь на меня, — напоминаю я. — А это значит, что я говорю тебе, чего хочу.

Румянец медленно поднимается по ее шее. Что-то темное, неведомое, шевелится у меня в груди, словно пробуждается зверь.

— Насколько понимаю, я работаю на твоего отца, а не на тебя, — бросает она.

Мое лицо мгновенно темнеет.

Мелоди отступает на шаг, но я хватаю ее за запястье и притягиваю ближе, пока она не наклоняется.

— Ты работаешь на меня,pavona.И ты должна благодарить свою гребаную удачу за это, потому что… — разум смертельно замолкает, когда замечаю слабые синяки на ее шеи. — Кто-то, черт возьми, пытался тебя задушить?

Теория о том, что она сбежала от жестокого бойфренда, начинает обретать смысл. И если это так, я повешу

Мелоди пытается вырваться, безрезультатно дергает запястье.

— Отпусти, — настаивает она.

— Ответь на вопрос, — сжимаю ее сильнее, заставляя взглянуть мне в глаза. — Я убью его,pavona,— тихо обещаю.

— Кого?

— Того, кто посмел дотронуться до тебя. Назови имя.

На ее лице мелькает уязвимость, губы чуть приоткрываются. Я слегка наклоняюсь вперед, завороженный, хотя она еще не сказала ни слова.

Но тут появляется вспышка светлых волос, и на мои колени падает длинноногая блондинка. Ее руки обвивают мою шею, а сама она смотрит на меня исподлобья, хлопая ресницами.

— Маттео, — мурлычет она.

Мгновенно хмурюсь, недовольно сжав губы.

Я не знаю, кто она. Судя по ее наряду, предполагаю, что еще одна танцовщица. Почему она решила, что сесть на меня — это хорошая идея, и почему именно сейчас, понятия не имею.

Собираюсь показать ей, насколько фатальной была ее ошибка. И эта короткая заминка все, что нужно Мелоди. Она резко вырывает запястье из моей хватки и мгновенно ускользает от попытки схватить ее снова.

Ее глаза сверкают яростью, сначала в сторону блондинки, потом в мою.

А затем она разворачивается и уходит.

Гнев мгновенно возвращается. Но теперь у него новая цель.

Я наблюдаю, как Мелоди скрывается за кулисами, и медленно поворачиваюсь к той, что все еще сидит у меня на коленях.

Очень, очень медленно.

— Слезь с меня, нахуй, — рычу, резко сталкивая ее с коленей.

Она падает на пол с громким, тяжелым грохотом. Звук до омерзения приятный.

Я встаю, возвышаясь над ней.

Она поднимает на меня испуганный взгляд, и я, глядя ей прямо в глаза, рычу: — Сделай это снова, и я буду последним, кого ты когда-либо тронешь. Поняла?

ГЛАВА 10

Валентина

Две недели пролетели в водовороте танцев, обслуживания столиков и изучения Firenze с помощью Авроры. Мои дни были настолько загружены настоящей работой, что так и не нашла времени заняться тем, ради чего на самом деле приехала. Я нервничаю, дергаюсь, не могу дождаться долгожданных ответов, но понимаю, если потороплюсь, не дождавшись подходящего момента, то поставлю под угрозу собственную жизнь. Эти первые недели имеют решающее значение для моего выживания.

Хорошая новость в том, что не трачу время впустую. Я досконально изучила клуб, теперь знаю и парадную часть, и закулисье настолько хорошо, что могла бы пройтись по всем помещениям с завязанными глазами. Эти знания могут спасти мне жизнь, если однажды придется срочно уносить ноги.

Я была наивна, недооценив, насколько все это опасно.

Кроме Авроры, повсюду прячутся монстры. Гвидо продолжает хватать девушек, как ему вздумается. И он такой не один. Я вижу, как другие мужчины мафии заходят в гримерку и выбирают себе девушку. Аврора уверяет, что сексуальные услуги строго запрещены и не входят в «меню», но мне хватает одного взгляда на девчонок, которые возвращаются с растрепанными волосами, размазанным макияжем и пустым взглядом, чтобы догадаться, через какой ад они только что прошли.

К счастью, меня все обходят стороной. Думаю, «выступление» Маттео на моем первом танце заставило их поверить, что я запретный плод. Они ошибаются, но я все равно благодарна за ту защиту, которую дают эти ложные предположения.

С тех пор я его не видела. Он держится от меня подальше, и я тоже не пыталась его искать. Иногда мне кажется, будто моя кожа зудит от его взгляда, но, обернувшись, никого не вижу. Либо у меня паранойя, либо схожу с ума, и даже не знаю, что хуже.

А вот кого вижу постоянно, так это Энцо.

Он каждый день заходит в гримерку перед моим выходом и просит показать, в чем собираюсь танцевать. Если ему не нравится мой выбор, я должна переодеться. А не нравится ему часто, хотя он ни разу не объяснил, по какому принципу оценивает мои наряды. Единственное, что остается неизменным, он всегда требует, чтобы основные части тела были прикрыты. Когда замечаю, что это как-то не вяжется со стрип-клубом, он просто пожимает плечами и велит выбрать что-то другое.

Энцо почти не разговаривает. Общается в основном хмыками, кивками и покачиваниями головы, и, честно говоря, мне это даже нравится. Нет нужды притворяться, будто это что-то большее. И так понятно, он здесь только потому, что его босс приказал следить за мной.

Я стою в гримерке, склонившись над туалетным столиком, когда за моей спиной появляется Арабелла. Она хватает меня за волосы и дергает с такой яростью, что валит на пол с садистской улыбкой на лице. Я вскрикиваю, падаю, цепляюсь за ее руки, пытаясь вырвать волосы из ее хватки.

— Сука, — выплевывает она.

Я в который раз задаюсь вопросом, как такое красивое снаружи существо может быть таким гнилым внутри?

Судя по тому, как уверенно она уселась на колени Маттео и обвила его шею руками в последний раз, когда их видела, между ними явно было нечто... интимное. Она завладела его вниманием, и с тех пор он меня словно не замечает. Так что я не до конца понимаю, что именно подстегнуло Арабеллу перейти от просто мерзкой стервы до откровенной садистки. Уже две недели она меня буквально травит. Чаще всего это делает кто-то из ее прихвостней. Стоит мне хоть немного расслабиться, и меня атакуют со спины.

Я привлекла слишком много внимания в первый день, когда выкрутила Арабелле запястье, показав, что могу постоять за себя. С тех пор я в основном стискиваю зубы и терплю, пока все не закончится.

— Арабелла, прекрати! — кричу я.

Она пинает меня по ребрам. Я вскрикиваю и скручиваюсь, подтягивая колени к груди, чтобы хоть как-то защититься. Краем глаза вижу, как она снова отводит ногу назад, все еще держа меня за волосы. Я закрываю лицо руками и замираю, готовясь к удару, смирившись с судьбой.

Ничего не происходит.

Проходит целая вечность, прежде чем осмеливаюсь поднять глаза. Мой взгляд сталкивается с глазами Арабеллы. Они широко распахнуты от страха, зрачки сужены до крошечных точек, а белки слезятся.

Я сразу понимаю, почему. К ее виску прижато дуло пистолета.

— Отпусти ее, — холодно приказывает Энцо.

Арабелла подчиняется. Потом медленно поворачивается к нему.

— О-на... она украла мою палетку теней. Я просто…

— Отдай мне это и пошла вон, — жестом показывает на то, что у нее в руке, а затем направляет дуло пистолета в сторону выхода. — Все валите отсюда, — рявкает он в сторону трех других девушек в комнате.

Я не смотрю им

— Она врет. Я ничего у нее не крала, — бормочу, отводя взгляд и пряча лицо за волосами.

Глухая боль расползается по груди, и я всерьез задумываюсь, не сломала ли эта сумасшедшая мне ребра. По ощущениям, вполне могла.

Энцо убирает оружие в кобуру и присаживается рядом, стараясь не касаться меня.

— Я знаю, — спокойно говорит он.

— Откуда?

— Ты не похожа на ту, кто крадет тени для век ради развлечения.

Несмотря на тяжесть внутри, едва заметно улыбаюсь. И тут замечаю, что он держит в руке. Ножницы блестят под светом лампы.

Он сжимает их крепче, уловив мой взгляд. Его челюсть ходит из стороны в сторону.

— Она собиралась отрезать тебе волосы, — говорит он.

Я неотрывно смотрю на ножницы, но вижу совсем другое. Мой разум уносит меня на четыре года назад.

— Садись, — приказывает Адриана, указывая на стул, который она поставила перед зеркалом в моей ванной.

Я громко вздыхаю.

— Я думала, мы идем в кино. Обязательно сейчас?

— Да, — твердо отвечает она. — Я вчера сидела за тобой на уроке английского и чуть вслух не ахнула, когда увидела твои секущиеся кончики.

Моя рука тут же взлетает к затылку, защищая волосы.

— Ладно, не надо драматизировать.

— Я видела развилки на дорогах с меньшим расщеплением, чем у тебя сзади.

Упираю руку в бедро

— Теперь ты просто грубишь.

Адри щелкает ножницами прямо у меня перед носом.

— Хочешь, чтобы я стала еще грубее, чтобы ты наконец села?

— Ладно, ладно, сажусь, — ворчу и опускаюсь на стул.

— Умный выбор, — говорит она, разворачивая мои плечи к зеркалу и хватает волосы. — Не понимаю, почему ты сопротивляешься. Ты же обожаешь, когда я подравниваю тебе волосы.

— Я просто очень хотела посмотреть «Amor en Vuelo». Ты же знаешь, я запала на главного актера.

— Вот именно. Я слышала, что он будет на премьере сегодня вечером, поэтому и достала нам билеты.

Я вскрикиваю: — Правда?!

— А ты думала, зачем я тут бьюсь за твои волосы?

Я хлопаю в ладоши от восторга.

— Ты просто лучшая!

Адри смеется, когда выпрямляюсь и сажусь ровно, покорно позволяя ей начать стричь кончики.

— Я в курсе, — вздыхает она, проводя пальцами по моим гладким прядям. — Секущиеся концы — это одно, но в остальном у тебя самые красивые волосы в мире. Я завидую, честно. Мне свои приходится укладывать на температуре, как у ядра Земли.

— У тебя очаровательные кудри! Ты ведь вылитая мама.

Глаза Адрианы теплеют, когда наши взгляды встречаются в зеркале. Я протягиваю руку назад, и она крепко-крепко сжимает ее.

Через полчаса мои волосы выглядят упругими, здоровыми и блестящими, я чувствую себя обновленной. Адри наклоняется надо мной и встречается со мной взглядом в зеркале.

— Пообещай, что никогда не позволишь никому стричь твои волосы, Лени. Они все только испортят.

Я улыбаюсь.

— Обещаю.

— Мелоди? — спрашивает Энцо, вырывая меня из уютных объятий воспоминаний.

Ком в горле сжимает грудную клетку, будто тугая повязка, пока провожу пальцами по волосам. Слезы подступают к глазам, настойчиво стремясь прорваться наружу.

Плакать перед кем-то из них, даже перед теми, кто мне помогает, последнее, чего я хочу. Боюсь, что если начну, то уже не смогу остановиться, пока от меня ничего не останется. Начну плакать из-за ножниц, а закончу на куда более трагичных, болезненных вещах, чем попытка злой девчонки отрезать мне волосы и тем самым нарушить старое обещание.

— Мне не нужна твоя защита, — с вызовом шиплю я.

Энцо спокойно отвечает: — Хорошо.

— И спасать меня не нужно.

— Хорошо.

— Я сама справлюсь.

— Хорошо.

— Прекрати говорить «хорошо».

И тут в его голосе появляется едва уловимая усмешка.

— Хорошо.

Почему-то именно в этот момент одна слеза все же скатывается по моей щеке.

Энцо протягивает салфетку. Наши глаза встречаются, в них что-то вроде взаимопонимания. Это вообще-то наш самый длинный разговор с тех пор, как мы познакомились.

Я шмыгаю носом.

— Правда, тебе не стоило вмешиваться.

Он тяжело вздыхает.

— Нет, стоило.

Я напрягаюсь и перевожу на него взгляд.

— Почему?

— Маттео под моей защитой. А ты под его. Нравится мне это или нет, хочешь ты этого или нет, но это значит, что теперь ты также и под моей защитой.

Как ни стараюсь, не могу найти, что на это ответить. Всхлипываю, но он достаточно тактичен, чтобы промолчать.

— Только никому не говори, что видел меня такой.

— Какой, такой?

Я фыркаю, звук выходит ужасно некрасивым, и поднимаю голову, стирая со щеки очередную слезу. Это уже второй мой секрет с теми, кого поклялась ненавидеть. Осознание того, что среди всей этой гнили могут быть и хорошие люди, сбивает с толку.

Он молча смотрит, как я вытираю глаза и сморкаюсь.

— Этого больше не повторится.

— Ты об этом позаботишься? — горько усмехаюсь я.

— Нет, — Энцо встает, его челюсть напряжена. — Об этом позаботится босс.

✽✽✽

На следующий день Арабелла пропускает свой выход. После того как мы заканчиваем смену, заходит Гвидо и сообщает, что она больше не вернется.

Когда на следующий день появляется Энцо, я задаю ему вопрос: — Что случилось с Арабеллой?

— Я же говорил, Маттео разберется, — отвечает он.

Это пугающе напоминает мне то, что произошло с Адрианой, и у меня тут же перехватывает дыхание.

— Он… он что, навредил ей?

Энцо хмурится, бросая на меня озадаченный взгляд.

— Нет. Он не из тех, кто поднимает руку на женщин. Он уволил ее. Возможно, слегка припугнул для убедительности.

Меня накрывает волной облегчения. Как бы я ни ненавидела Арабеллу, не хочу, чтобы еще одна семья осталась без близкого человека.

Одержимость Маттео не имеет смысла. Я видела, как мужчины реагировали на Арабеллу, она одна из лучших, а значит, вероятно, одна из самых прибыльных девушек в клубе. Почему он решил защитить меня, а не ее? На фоне Арабеллы я выгляжу бледно.

Это ведь не из-за какой-то нулевой терпимости к насилию, как намекал Энцо. Мы же в самом центре криминальной организации.

— Удивительно, что он так легко избавился от своей девушки только потому, что она ударила меня, — небрежно замечаю я.

Энцо фыркает с явным презрением.

— У Маттео нет никакого интереса к танцовщицам. А теперь давай уже, покажи, что ты собираешься надеть сегодня. У меня, вообще-то, есть настоящие дела.

— Можешь смело идти заниматься всей этой своей очень важной мафиозной работой, Энцо, — ворчу я. — Это не я настояла, чтобы каждый мой наряд проходил одобрение отдела по борьбе с непристойностью перед

— Только что ты выглядела крайне обеспокоенной тем, что Арабелла может быть его девушкой.

— Потому что она отвратительный человек, — отвечаю, скрещивая руки на груди. — Это была не обеспокоенность, а возмущение его возможной неспособностью делать нормальный выбор.

Энцо долго всматривается в мое лицо, прежде чем его черты напрягаются. Кажется, он борется с собой, стоит ли начинать, и, все же говорит: — Если ты умная женщина, Мелоди, держись подальше от Маттео.

— Я не просила быть объектом одержимости твоего босса. И не просила быть под его защитой. Меня интересует только одно — делать свою работу, получать деньги и идти домой, — парирую с возмущением.

Энцо внимательно смотрит мне в глаза, будто пытается определить, говорю ли я правду. Наконец он кивает.

— Хорошо. Если ты понимаешь хотя бы десять процентов того, что здесь происходит, то знаешь, кто он.

Это первый раз, когда кто-то кроме Маттео прямо намекает на криминальные дела, скрывающиеся за фасадом клуба Firenze. Я удивлена, что Энцо решил довериться мне.

— Да, жестокий преступник, — бросаю я.

— Нет, — поправляет он. — Мужчина, который вот-вот вступит в брак по договоренности принцессой мафии. В его жизни нет места для тебя, Мелоди. Никогда об этом не забывай, что бы ни произошло.

У меня скручивает живот от его слов, даже несмотря на то, что они всего лишь отражение моей собственной реальности. Моя помолвка с кем-то из картеля — это, скорее всего, вопрос месяцев, а не лет.

— Тебе не стоит волноваться обо мне, Энцо, хотя забавно, что ты вообще волнуешься. Это твоему боссу нужно напоминание. Он одержим, не я.

— Я ему уже говорил, — отвечает он, чем меня удивляет. — Но я хочу, чтобы и ты держала это в голове.

— Почему?

— Потому что он не сможет держаться от тебя подальше, — честно говорит Энцо. — А вот тебе придется. Ради самой себя. Иначе обещаю, тебе точно не понравится, чем все это закончится.

— А чем это закончится?

— Тем, что ты будешь сидеть в первом ряду, наблюдая, как он смотрит на другую женщину, идущую к нему под венец.

С этими словами Энцо разворачивается и уходит, даже не взглянув на наряд, который я выбрала.

ГЛАВА 11

Валентина

Когда, через пару дней, прихожу в Firenze, Гвидо сообщает, что пересмотрел расписание после ухода Арабеллы. В итоге он говорит, что сегодня я не нужна и могу идти домой. Когда упоминает, что вечер будет тихим, потому что всех мужчин вызвали на встречу в дом Дона, понимаю, это мой шанс. Сегодня ночью я могу заняться расследованием.

Оба брата Леоне будут отсутствовать в клубе, а значит, их кабинеты свободны. Риск, конечно, есть, но второго такого шанса может не представиться.

То немногое, что знаю о Рокко, не вызывает у меня желания с ним знакомиться. Дело даже не в историях о нем, дело в их отсутствии. Стоит упомянуть его имя, и девушки замирают, бледнеют, опускают глаза. Гвидо же обычно ухмыляется с каким-то мерзким самодовольством и расправляет плечи от гордости при упоминании кузена. А по моему опыту, любой, кем он восхищается, заслуживает глубочайшего недоверия.

Странным образом, Маттео он, наоборот, терпеть не может. Стоит только упомянуть о нем, как Гвидо тут же скалится и бросает злые взгляды.

Внутренний голос шепчет: начни с Рокко. И я решаю его послушать. Хотя меня уже не менее четырех человек предупреждали держаться подальше от Маттео, именно в кабинет его брата я и направляюсь.

Надеваю один из сценических нарядов, черное кружевное боди с вырезами, начинающимися ниже талии и переходящими на спину. Если вдруг попадусь, смогу прикинуться дурочкой и сказать, что просто заплутала в поисках одного из VIP-залов.

После двух недель изучения клуба я уже хорошо ориентируюсь и умею передвигаться по нему, не вызывая лишних подозрений. Пробираясь по коридорам и избегая людных участков, добираюсь до двери в кабинет Рокко.

Берусь за ручку и нажимаю. Дверь не поддается.

Черт.

Наивная. Я даже не подумала, что он может быть заперт. Хотя, конечно, должен быть.

Окинув тревожным взглядом коридор, опускаюсь перед замком на колени. Простой поворотный механизм, ничего сложного. Его можно было бы легко вскрыть, если бы у меня были инструменты.

С замиранием сердца вытаскиваю из волос шпильку. Зажимая один конец губами, разгибаю ее пальцами в форме буквы L. Беру вторую шпильку и распрямляю ее. Засовываю обе в замок и начинаю нащупывать штифты, осторожно и медленно поднимая их по одному.

Когда остается последний, моя рука срывается. Черт. Бормоча ругательство, я снова принимаюсь за работу, и вдруг слышу быстро приближающиеся шаги в коридоре.

Мое тело замирает в ужасе, колени будто приварены к полу. Потребовалось почти нечеловеческое усилие, чтобы заставить себя двигаться. Шаги приближаются, пот скатывается по вискам.

Я не могу провалиться, даже не начав.

Последний штифт встает на место с тихим щелчком, оглашая мое спасение. Все тело обмякает от облегчения, когда дверь поддается. Я бесшумно заползаю внутрь и аккуратно закрываю ее как раз в тот момент, когда шаги проходят мимо.

Из меня вырывается тихий, почти истеричный смешок.

Я сделала это.

Моя первая победа.

Сердце громко стучит в ушах, зрение плывет. Я остаюсь на полу, прижавшись спиной к стене. Несколько минут пытаюсь успокоить панику, изучая обстановку кабинета.

Он большой и кричаще «мужественный», настолько, что буквально орет: у меня маленький член. На одной из стен висит гигантская картина, судя по всему автопортрет. Справа зона отдыха: диван, два кресла и кофейный столик между ними.

В центре стоит большой металлический стол с бюстом, в стиле Родена, и огромным компьютером. За ним кубический шкаф с ящиками.

Поднимаюсь и направляюсь к столу. С виду все в порядке, но что-то в этой комнате заставляет меня поежиться. Здесь чувствуется плохая энергия.

Роясь в ящиках стола, быстро понимаю, насколько все это будет сложно. Я ведь даже не знаю, что ищу. Если только здесь не окажется письма с признанием в убийстве Адрианы и нарисованной картой, указывающей, где зарыто тело, а это, мягко говоря, маловероятно. Я просто надеюсь что-нибудь найти. Фото. Электронную переписку. Оружие. Хоть какое-то доказательство того, что она была здесь.

А такой поиск требует времени и тщательности. У меня, увы, как раз нет времени.

Когда не нахожу ничего в столе, перехожу к вертикальным ящикам за ним.

Все открываются легко. Кроме одного.

Я

Он полон… полароидов.

Просто куча полароидных снимков, небрежно брошенных в запертый ящик.

Тот же самый озноб снова пробегает по позвоночнику.

Я тянусь в ящик и беру один снимок, внимательно его разглядывая. На фото девушка, которую не узнаю. Обычный план, она полностью одета, с вьющимися светлыми волосами и в очках. На первый взгляд ничего странного. Но выражение ее лица… Она до смерти напугана. Я не могу точно объяснить, что не так, но тянущее чувство на затылке подсказывает, что все очень плохо.

А может, это тело заранее пыталось предупредить меня.

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

Кровь отливает от лица. Лед, скользящий по позвоночнику, парализует меня. Все мышцы словно цепенеют. И только мимолетная вспышка ясности позволяет мне сунуть фотографию в один из вырезов на моем боди.

Он не должен быть здесь.

— Повернись, Мелоди, — голос звучит с непреклонной властью.

В ушах звенит, когда послушно разворачиваюсь.

Маттео стоит в проеме, на лице каменная маска, из-за которой невозможно прочесть ни одной эмоции, но напряжение буквально пульсирует из каждой клеточки. Это первый раз, когда вижу его за несколько недель, и дергающийся мускул на челюсти выдает ярость, которую он не пытается скрыть.

На долю секунды во мне вспыхивает глупое облегчение что это он, но оно исчезает так же быстро, как и появилось. Он застал меня на месте преступления, в кабинете своего брата. Я не могу притвориться, будто искала уборную. И уж тем более не могу притвориться, что не знаю, каковы последствия за подобное.

Особенно когда Маттео медленно заходит в кабинет и так же медленно закрывает за собой дверь.

Его злость давит на меня, как грозовое небо перед ударом молнии. Между нами повисает душная тишина. Воздух будто пропитан осознанием: ставки слишком высоки, если я не убью его, он убьет меня.

И как только думаю об этом, грудь пронзает нежданное чувство. Я стараюсь не обращать на него внимания. Но сомнение громко врывается в мое сознание, требующее быть услышанным.

Я не хочу убиватьэтогоЛеоне. Не до тех пор, пока не буду уверена, что он действительно виновен. Потому что возможность, что он может быть невиновным… ну, она может все изменить.

Нет.Здесь нет места для милосердия. И тем более для сентиментальности, основанной на иллюзиях.

В конце концов, вопрос стоит так: его жизнь или моя.

Он или Адриана.

А этот выбор прост.

Я позволила своей нижней губе дрожать, чтобы Маттео поверил в мой страх. Он ведь и правда есть, просто я слегка усиливаю свои эмоции. Его взгляд скользит к моим губам. Мне кажется, в глазах что-то на миг смягчается, но я не останавливаюсь, чтобы понять, что именно.

Мои пальцы нащупывают канцелярский нож для писем на столе Рокко. Резко хватаю его и метаю прямо в Маттео с точностью, отточенной годами тренировок. Он летит, смертоносно вращаясь.

Маттео ловит импровизированное оружие на лету с такой легкостью, что становится ясно: этот человек чудовищно опасен, и скрывает это пугающе хорошо.

Его губы сжимаются в тонкую линию, глаза темнеют, превращаясь в черную бездну, а голос дрожит от напряжения, которое едва сдерживает: — Это была ошибка,pavona.

Он роняет нож. Тот падает на пол с громким звоном, разрывая тишину вокруг нас.

Маттео не медлит ни секунды, бросается через стол. Я не отступаю, и двигаюсь навстречу ему.

Он перепрыгивает через поверхность и тянется ко мне, но я ускользаю под его рукой и со всей силы бью в челюсть.

Удар приходится четко. Его голова резко откидывается вбок.

Боль пронзает мою руку, по ощущениям, пара пальцев точно сломана.

Черт бы побрал его идеальную, выточенную челюсть.

Маттео проводит пальцами по лицу, поворачивается ко мне. Его губы медленно растягивает улыбка, и это подтверждает то, что я и так начинала подозревать: он окончательно и бесповоротно ебанутый псих.

Тепло поднимается из живота, предательски напоминая возбуждение, как будто мозг ошибся и решил, что все это прелюдия.

Маттео наносит удар, я парирую предплечьем. Не дожидаясь, сработал ли первый, он сразу же наносит второй.

Я пригибаюсь, и его кулак проносится мимо моего уха. В его взгляде вспыхивает мрачное веселье.

Он тестирует меня.

— Ты умеешь драться, — комментирует он.

И в его голосе не гнев, а удовлетворение.

Он получает от этого удовольствие.Ублюдок.

И, судя по все более мрачнеющему выражению его лица, он собирается наслаждаться, убивая меня.

От третьего удара едва успеваю отклониться. Он улыбается шире, продолжая осыпать меня серией ударов, заставляя только защищаться. Он невероятно быстр, техничен, и силен.

Я держусь. Не могу атаковать. Только отражаю, и теряю энергию.

От ярости стискиваю зубы. Меня переигрывают.

Очевидно, что в прямом бою мне не победить. Я даже не выживу.

— Ну же, Мелоди, дерись.

Надменная улыбка попадает точно по больной точке.

Хочу стереть ее с его идеального лица.

К счастью, я никогда не бываю безоружной.

Отражая очередной удар, выбрасываю ногу, целясь ему в грудь. Надеясь застать врасплох, выиграть пару секунд и добраться до ножа. Но он готов. Его рука хватает меня за лодыжку, прежде чем успеваю достичь цели.

На мгновение все будто замирает, когда наши взгляды встречаются. Он улыбается мне с самодовольным выражением хищника.

— Еще одна ошибка, — хрипло произносит он.

А потом резко выворачивает ногу.

Я издаю крик, в котором больше ярости, чем боли, когда он подсекает меня и швыряет на пол. Падаю на живот, и тупая боль пронзает грудную клетку.

Маттео оказывается надо мной прежде, чем успеваю отползти. Его предплечье обвивает мою шею, и он рывком ставит меня на ноги. Я хватаюсь за его руку, пытаясь сорвать захват, но он держит, как тиски.

— Говори, что ты тут делала, — рычит у самого уха. Его дыхание сбивчивое, широкая грудь тяжело прижимается к моей спине. И получаю мрачное удовольствие от того, что ему это дается не так просто, я по-настоящему дала отпор. — Что, черт возьми, ты искала?

Я замахиваюсь локтем назад, попадая точно в пресс. Он глухо стонет и сгибается, хватка слабеет достаточно, чтобы сбросила его руку. Но не успеваю сделать и шага, как он хватает меня за шею сзади и с силой швыряет лицом в стену.

Я взвизгиваю от злости, и его смех лишь подливает масла в огонь.

— Отпусти!

Он разворачивает меня и прижимает к стене, удерживая за горло. В отличие от Гвидо, не сжимает,

— Ты не сможешь победить меня.

—Vete a la mierda,4— шиплю ему в лицо.

Он снова смеется.

— Что-то подсказывает, что эти слова не означают «я сдаюсь».

Где-то в процессе драки моя коса распустилась, и теперь растрепанные волосы обрамляют лицо. Маттео тоже выглядит потрепанным, прежняя безупречная укладка превратилась в хаос, рубашка помялась, как простыни после долгой ночи. Мы оба тяжело дышим, втягивая воздух рваными вдохами.

Он приближается, прижимаясь ко мне всем телом. И это пугающе знакомо, будто мое тело помнит его. Большим пальцем начинает круговыми движениями поглаживать мой пульс на шее, наслаждаясь бешеным сердцебиением.

Наклоняется к уху, горячее дыхание вызывает предательскую дрожь по всей раскаленной коже.

— Скажи, что сдаешься, — требует он с триумфом.

И снова по телу проносится волна безумного, иррационального желания, ослабляя колени. Я потеряна. Если выйду из этой комнаты живой, лягу под первого встречного, просто чтобы вытравить из себя эту зависимость.

Нос Маттео скользит по линии моей шеи, и он вздрагивает, отстраняясь. Я облизываю нижнюю губу, и его зрачки расширяются, поглощая все вокруг, пылая желанием.

Мой ответ — яростный шепот: — Никогда.

Пользуясь тем, что он отвлекся, резко бью предплечьем под его локтем. От удара пальцы на горле слабеют, он рычит от боли. Я пригибаюсь, разворачиваюсь, и оказываюсь за его спиной. Он делает попытку обернуться, но замирает, почувствовав, как лезвие ножа касается его горла.

Толкаю в спину, прижимая к стене. Он такой высокий, что мне приходится встать на цыпочки, чтобы сохранить давление на артерию.

Я жду удивления. Или ярости. Но вместо этого он смеется, и этот звук такой холодный, хищный, что невозможно называть смехом.

— Повернись, — приказываю. — Без фокусов. Иначе я перережу тебе горло прямо здесь.

Он все еще смеется, когда разворачивается, и каждый его глубокий смешок заставляет кожу на шее вжиматься в лезвие. Он будто не чувствует боли. Или просто не заботится об этом.

— Удивительно, — ухмыляется он, взгляд цепляется за нож, а потом медленно, жадно скользит вниз по моему телу. — Позже обязательно покажешь, где ты его прятала.

— Позже ты будешь мертв, — холодно отвечаю и сильнее вжимаю лезвие в его кожу, подчеркивая слова.

Маттео не сопротивляется. Вместо этого его тело расслабляется, голова откидывается к стене.

— Правда? Жаль, — усмехается он. Его улыбка тускнеет. — Теперь ты больше не можешь отрицать, что не та, за кого себя выдаешь,Мелоди,— насмешливо произносит мое фальшивое имя. — Я в твоей власти. Ты только что сказала, что убьешь меня. Так почему бы тебе не сказать правду?

— Ты не выглядишь особо обеспокоенным своей судьбой, — хмуро говорю я.

Очаровательная улыбка моментально возвращается на его губы.

— Если твое прекрасное лицо последнее, что увижу перед смертью, то это куда лучше, чем та участь, которую я себе представлял.

Предательски что-то дрожит в животе от его слов. Я лишь крепче прижимаю нож к горлу, чтобы заглушить эту реакцию.

— Флирт тебе жизнь не спасет.

— Может быть. Но, согласись, он определенно делает мои последние минуты интереснее.

Я должна была убить его уже давным-давно. Поставить третью зарубку на поясе. Но мою руку сдерживает не страх.

Хуже.

То же сомнение. Та же нерешительность, что и раньше.

Давай, Лени.

Нужно всего лишь чуть сильнее нажать, и я перережу ему сонную артерию.Просто сделай это. Сделай.

Если он замечает внутреннюю борьбу, бушующую во мне, то не показывает этого.

— Знаешь, я думал, что ты скрываешься от парня-абьюзера, — произносит он и взглядом скользит вниз к ножу, уголки его губ подергиваются. — Я, очевидно, ошибся.

Вжимаю нож еще глубже.

— Если у меня когда-нибудь появится парень-абьюзер, он будет бежать от меня.

Маттео усмехается. Легкая, притягательная улыбка, как с обложки GQ.

— Теперь я это вижу,pavona.

— Перестань называть меня этим прозвищем, — рычу я, раздраженная тем, как каждый раз при этом слове у меня сжимается живот.

Маттео слегка наклоняет голову набок.

— А ты вообще знаешь, что оно значит?

— Нет, — мрачно отвечаю я. И хмурюсь сильнее. — Мне стоит?

Его лицо расслабляется, затем замирает, словно принял решение. Он вздыхает.

— Жаль.

В следующее же мгновение он выпрямляется с молниеносной скоростью и сжимает мое запястье с ножом в своей крепкой ладони.

— Мат… — меня прерывает собственный болезненный всхлип, когда он сдавливает запястье. — Перестань!

— Нет, — отвечает он спокойно. — Игра окончена.

Выворачивает мою руку под неестественным углом, продолжая стискивать запястье с такой силой, что я вынуждена выронить нож. Та свирепость и легкость, с которой он ломает мою защиту, показывает, что до этого он использовал лишь малую часть своей силы. Теперь, действуя по полной, он делает с моим телом все, что хочет, управляя им, словно я марионетка, чьи конечности можно сгибать, как ему вздумается.

В воздухе подхватывает нож, сжимает в кулаке, пока ведет меня назад и швыряет на стол. Из легких вырывается воздух, когда ударяюсь о твердую поверхность.

Кислорода катастрофически не хватает, а Маттео тем временем пинает меня по щиколоткам, заставляя раздвинуть ноги. Он опускает ладони по обе стороны от меня, нависая своим крупным телом, угрожающе близко. Колючие иголки страха пробегают по моим рукам, когда смотрю в его глаза — в ту бездну, где нет дна.

— Я победил, — заявляет он.

Шиплю сквозь стиснутые зубы: — Я поскользнулась.

Он усмехается.

— Не умеешь проигрывать.

Наше сбивчивое дыхание сближает губы, почти до касания с каждым резким вдохом. Как бы я ни старалась, не могу притвориться, будто не чувствую той дикой, пульсирующей сексуальной энергии между нами.

— Это было мило, — выдыхает он. — Даже очень мило, если спросить у моего членa. Ты хорошо сражалась.

Желание в его глазах столь же сильное, как и недоверие. Он слегка сдвигается, чтобы его твердый член уперся в мой центр. Ноздри раздуваются, когда замечает, как мои глаза расширяются. Жестокая, первобытная страсть искажает его лицо, отпечатываясь на каждой черте.

Я непроизвольно выгибаюсь ему навстречу, и из его груди вырывается звериный, предостерегающий рык.

— Осторожнее,pavona. Провоцируя меня на то, чтобы я тебя трахнул, ты себя не спасешь. Если только не начнешь говорить. Скажи мне, кто ты, черт побери.

— Зачем? — вызывающе бросаю я. — Ты все равно собираешься меня убить. Так пусть хоть умру для тебя загадкой.

Он меня игнорирует.

— Начнем с простого. Твоя бабушка тоже была дерущейся стриптизершей, или ты единственная в семье с таким нестандартным набором навыков?

Я сверлю его взглядом.

— Моябабушкакак-то выстрелила в мужика через заднюю дверь и сразу

Тот мужчина пришел, чтобы убить моего папу. Никто не пролил ни слезинки, когда его вынесли в мешке для трупов.

— Этоягрубо с тобой обращаюсь? По-моему, это ты первая ударила меня.

— Ты на меня набросился!

— Ты метнула в меня нож!

Я закатываю глаза.

— Это был нож для писем, перестань драматизировать.

Он громко смеется.

— Значит, в тебе это отбабушки. А твоямама?

Мне нравится, как он произносит это слово с итальянским акцентом, добавляя очарования родной речи.

— Мои родители мертвы.

Нарочно не раскрываю ничего настоящего. Пусть думает, что я сирота, так он не сможет связать меня сПапойи картелем. Даже страшно представить, что сделает, если узнает, кто я на самом деле.

— Мне жаль, — он проводит ладонью по моему лицу, и его взгляд смягчается. — Как тебя на самом деле зовут?

Я плотно сжимаю губы.

— Я уже сказала — нет.

— Раскрой мне, кто ты, и я пощажу тебя, — уговаривает он.

— Убей, пожалуйста.

Холодный, острый металл прижимается к моей шее. Резко вдыхаю, застыв на вершине вдоха. Я даже не успела заметить, как он это сделал.

— Есть два способа, как я могу вернуть тебе этот нож,pavona,— мурлычет он, меняя тактику. — В твою руку… или вонзив в твою красивую шею. Что выбираешь?

Я выгибаю спину и запрокидываю голову.

— В шею.

Взгляд Маттео опускается, и я зажмуриваюсь.

— Упрямая, — мурлычет он.

Я жду смертельного удара, но он так и не приходит.

Мои глаза распахиваются, когда слышу тихий звук. Он все еще нависает надо мной, пристально глядя на мою шею. Его свободная рука поднимается, и он бережно обхватывает ладонью нижнюю часть моей челюсти, отводит в сторону, чтобы лучше рассмотреть шею.

— Синяков больше нет, — замечает с ноткой удовлетворения.

Я ничего не вижу из-за того, как он повернул мое лицо в сторону. Сердце бьется все более отчаянно, затем резко замирает, когда его язык касается мягкой зоны у основания шеи. Он прижимает его к моей коже, движение горячее, влажное и жадное.

Из груди вырывается сдавленный всхлип, и он стонет. Его язык скользит вверх по моей шее и челюсти, пока он не прикусывает подбородок.

— Маттео… ох… — зубы влажно скользят по всей линии горла, прежде чем он кусает меня. Больно. Следом раздается громкий чмокающий звук, когда он втягивает плоть в рот.

Я в смятении, ошеломлена и не понимаю, как за считанные секунды перешла от предвкушения смерти к состоянию, близкому к экстазу от его необузданной страсти.

— Она больше не тронет тебя, — шепчет он, оставляя поцелуи на шее. Кончик ножа все еще прижат с другой стороны, и это придает ощущениям совершенно иное измерение, заставляя терять рассудок. — Она вообще не имела права. Эта кожа не ее, а моя.

Сквозь пелену возбуждения до меня доходит: он думает, что это Арабелла пыталась меня задушить. Я была уверена, что он знает, что это сделал Гвидо. Выходит… он не в курсе, через что проходят остальные девочки?

Хмурюсь, даже несмотря на то, что мои пальцы сжимают его волосы. Где-то в глубине сознания понимаю, что тяну его ближе вместо того, чтобы оттолкнуть и убежать.

Когда мои ладони опускаются на его плечи, Маттео перехватывает мои запястья и прижимает их над моей головой одной рукой. Я выгибаюсь, случайно прижимая грудь к его лицу, пока он спускается с моей шеи к декольте.

— Что ты делаешь? — пискливо спрашиваю, едва справляясь с нахлынувшими ощущениями.

Звуки, срывающиеся с его губ, не похожи ни на что, что слышала раньше. Грубые, неконтролируемые стоны удовольствия. Первобытное рычание, от которого у меня между ног вспыхивает желание. Все, что он делает — целует и облизывает кожу на моей шее и груди, но по его реакции кажется, будто трахается со мной во всех позах сразу.

— Отвечай. Скажи, кто ты, зачем ты здесь и почему рылась в этом кабинете, — требует он, с досадой шепча эти слова. — Мне правда не хочется тебя убивать.

Я зажмуриваюсь. В его голосе звучит почти злость от того, насколько сильно на него влияю, и его рычание до неприличия возбуждающе.

— Я не могу, — в отчаянии отвечаю я.

— А я не могу причинить тебе боль, — с гневом бормочет он.

Маттео резко отстраняется, но лишь частично, одна рука по-прежнему сжимает мою талию, другая удерживает запястья над головой. Он тяжело дышит, когда склоняется надо мной.

— Я не выпущу тебя из этой комнаты, пока ты не ответишь хотя бы на один вопрос,pavona.

— Какой?

Его взгляд медленно скользит к моим губам.

— Кто последний целовал эти губы?

Что угодно могла бы предположить, но только не это.

По спине пробегает дрожь, превращаясь в болезненное, влажное томление между ног. Мой взгляд опускается на его рот. Это было первое, что я заметила в нем. Ни у одного мужчины не должно быть такого безупречного рта.

Его глаза темнеют, когда приоткрываю губы. Он склоняется ниже, все ближе… взгляд прикован к моим губам с одержимостью хищника, нацелившегося на добычу.

Из моего рта вырываются короткие, прерывистые вдохи. Он собирается меня поцеловать. Он собирается…

— Что, блядь, за извращенный спектакль я прервал, братец? — холодный голос раздается с порога.

Тело Маттео напрягается, словно каменеет. Реакция настолько явная, почти телесная, что у меня в животе все падает, а возбуждение мгновенно испаряется. Страх вновь сжимает сердце своими колючими пальцами. Это чувство возвращается, подпитанное очевидной неприязнью Маттео к незваному гостю.

Нож у моего горла исчезает, он ловко прячет в складках пиджака, будто его и не было. Наклоняется и делает вид, что снова прижимается ко мне.

— Хочешь выжить — делай, что я скажу, и играй по моим правилам, — поспешно шепчет он. — Доверься мне.

Я с трудом сглатываю. В резком изменении его поведения есть что-то, что говорит мне, что нужно подыграть. Маттео берет меня за руку и помогает сесть. Как только оказываюсь в вертикальном положении, его руки обвивают мою талию в небрежно-собственническом жесте.

Вся неприязнь и подозрение, которые он испытывал ко мне мгновение назад, исчезли.

— Рокко, — зовет Маттео через мое плечо, не отрывая от меня глаз.

О, черт.

Позади доносятся шаги, Рокко приближается. Спрыгиваю со стола, и Маттео обнимает меня за плечи, притягивая к своему боку. Я следую за его взглядом, он устремлен на приближающегося брата. Рокко совсем не похож на огромный автопортрет, висящий рядом с нами. Там

А может, и от того и другого.

В любом случае теперь понятно, почему он предпочитает видеть себя именно таким, каким изображен на портрете. Там он выглядит куда привлекательнее. В буквальном смысле.

Похотливый взгляд Рокко непристойно скользит по моему телу, отмечая невероятно откровенное боди, в которое одета. Рядом со мной Маттео напрягается.

— Прошу прощения, — бросает Маттео скучающим тоном. — Просто захотелось быстро перепихнуться.

Взгляд Рокко пошлый и вульгарный. От него у меня возникает ощущение, будто я голая, и он видит меня прямо сквозь ткань.

— Как не похоже на тебя, братец, — говорит он, лицо искажает нечто вроде улыбки, больше похожей на болезненную гримасу. — И в моем кабинете?

Маттео пожимает плечами, но его тело остается натянутым, как струна, будто он готов сорваться при первом же поводе.

— Хороший терапевт точно сказал бы об этом пару слов, — добавляет Рокко. Его взгляд снова возвращается ко мне, и я с трудом сдерживаю дрожь страха. — Редко тебя можно увидеть заинтересованным женщиной. Помню с особым теплом, когда это случилось в прошлый раз. — Рокко резко смеется, звук уродливый. Напряжение закручивается, как ускоренный ураган пятой категории. Дышать становится тяжело. — А теперь ты трахаешь стриптизершу. Как банально. Скажи, шлюха, каково это трахаться с братьями? — Он протягивает руку, пытаясь коснуться моего подбородка. — Я с радостью оставил бы тебе ее сладкую киску, пока сам трахал бы тугую задницу. Думаю, тебе бы понравилось, да?

Маттео превращается в лед. Его тело каменеет, черты лица становятся острыми, как лезвие. Пальцы обвивают запястье Рокко прежде, чем тот успевает прикоснуться ко мне, и он резко отталкивает его.

— Я еще не попробовал, — говорит Маттео, таким безразличным голосом, каким еще никогда не слышала. — Ты нас прервал. Я дам тебе знать, если она того стоит. Но сомневаюсь.

Глаза брата вспыхивают интересом, но Маттео не дает моменту затянуться. Он толкает меня вперед, подальше от них обоих, и шлепает по заднице.

— Ступай, — бросает он, лицо лишено всяких эмоций. — Я с тобой закончил.

Такой резкий перелом в его поведении ошеломляет. Исчез тот самоуверенный, дразнящий мужчина, который минуту назад прикасался ко мне и жадно целовал шею. Теперь передо мной холодная, жестокая, отрешенная версия.

Это выбивает из равновесия само по себе, но вкупе с фотографиями девушек, которые нашла в ящике его брата, и с собственной реакцией на слова Рокко, все это начинает складываться в картину того, каким человеком является его брат.

У самой двери оборачиваюсь в последний раз.

Оба брата смотрят на меня. Один с похотью, взглядом, в котором читается насилие, которое он жаждет обрушить на мое тело. Второй с таким обжигающим, всепоглощающим чувством, что его взгляд оставляет на коже клеймо. В отличие от брата, он смотрит на меня так, будто хочет защищать, и обладать.

Несмотря на его слова, не думаю, что Маттео когда-либо причинит мне боль.

Вопрос в другом — почему?

ГЛАВА 12

Маттео

Мой пульс начинает выравниваться только тогда, когда за Мелоди захлопывается дверь и она оказывается по ту сторону. Но даже тогда знаю, что ее безопасность не более чем иллюзия.

Перед глазами вспыхивает изуродованное тело Сюзанны. Теперь, когда Рокко знает о ее существовании рядом со мной, Мелоди в опасности. Назад пути нет. Все, что я могу сделать — это приуменьшить ее значимость, заставив поверить, что она мне безразлична.

Рокко поворачивается, и выражение в его глазах заставляет мой позвоночник напрячься. Этот взгляд я знаю слишком хорошо — жестокость, смешанная с интересом, и я хочу, чтобы он был направлен куда угодно, только не на нее.

— Как ее зовут?

Я пожимаю плечами, изображая равнодушие.

— Без понятия. Взял наугад одну из толпы.

— Значит, она не твоя?

Все внутри меня кричит, что онамоя.Что ему лучше не только не смотреть на нее, но даже не сметь прикасаться. Что если он это сделает, я разорву его на куски, наплевав на план и последствия.

Но собственнический тон сейчас сыграет против меня. Лишь подстегнет его, разбудит в нем желание поиграть в очередную извращенную игру. Поэтому качаю головой, делая вид, что мне плевать.

И это мне, черт возьми, стоит усилий.

— Нет, я же сказал, она никто. Просто девушка, которую выбрал, чтобы почесать зуд.

Его садистские глаза в упор изучают меня. Он разглядывает, стараясь увидеть правду за ложью. Наконец говорит: — Что-то не верится мне, братец. С каких это пор у тебя вообще бывает «зуд»? Мы с отцом уже начали думать, что ты евнух.

С тех пор как погибла Сюзанна, я намеренно держал женщин подальше от его глаз, чтобы уберечь их от ее судьбы. Этот психопат всегда хотел все, что было моим. Особенно женщин.

Моя ответная улыбка холодная и острая, как лезвие.

— Некоторые из нас предпочитают качество, а не количество.

Его черты мрачнеют, взгляд застывает в привычной маске жестокости.

— Тогда, быть может, ты поделишься этим качеством с дорогим братом, а, Маттео?

Я прячу сжимающиеся кулаки от его глаз.

— Как я и сказал, дам знать, если она того стоит.

— Подсознательно ты ведь хочешь поделиться. Иначе зачем трахать свой трофей в моем кабинете?

Я так сильно стиснул зубы, что удивился, как они не раскрошились во рту.

Совещание, которое созвал отец, оказалось абсолютно бессмысленным, как, впрочем, и большинство за последние месяцы. Когда оно закончилось, я быстро смылся, избежав традиционного распития напитков, и поспешил обратно в клуб. Надеялся найти в кабинете Рокко хоть что-то, что можно использовать против него в моей постоянной попытке посеять сомнения в его и без того шатком положении перед отцом.

Вместо этого был шокирован, увидев Мелоди, роющуюся в ящиках, похоже, она была занята тем же, чем и я.

Логика, как и каждый пункт кодекса поведения Фамильи, требовали немедленно убить ее за предательство. Эта мысль мелькнула в голове всего на долю секунды, прежде чем задушил ее, испытывая отвращение к самому факту, что она появилась.

Я держался от нее подальше целых две гребаные недели, пытаясь остудить одержимость, укоренившуюся во мне. И за каких-то полчаса все просрал.

Инстинкт самосохранения, похоже, не работает, когда дело касается ее. Нет, единственное, что, по-видимому, волнует мой мозг — это то, что синяков на ее шее больше нет, а тот, кто их оставил, уже получил по заслугам.

Наш разговор далек от завершения. Мелоди

Лицо Рокко искажает мерзкая улыбка.

— С Эдипом5 тебе не сравниться, когда речь заходит о поехавших семейных связях.

— Не будем притворяться, будто ты не знаешь, как это — трахаться в местах, что принадлежат мне.

Глаза Рокко округляются от удивления. А потом он громко смеется.

— О, так это ты решил расквитаться спустя десять лет? — спрашивает он, в глазах поблескивает жестокость. — Ты прав, Маттео. Я и правда не против, чтобы трахаться в твоих местах. Или трахать тех, кто принадлежит тебе.

Его злая ухмылка становится шире, и меня чешутся кулаки, чтобы стереть ее с лица.

— Хорошо, что эта девочка тебе не принадлежит, не так ли?

Я не позволяю себе реагировать на примитивную провокацию, но оставаться в его кабинете еще хоть минуту, значит снести себе кулаком челюсть. Я прохожу мимо него к двери.

— Маттео.

Его голос останавливает меня. Он стоит за своим столом, опершись руками о поверхность, и смотрит на меня взглядом, лишенным всяких эмоций.

— Знаешь, могу поклясться, что запер кабинет перед уходом.

Холодок пробегает по спине, но я не показываю ни единой эмоции, только пожимаю плечами.

— Значит, память тебя подводит.

Он выпрямляется, тянется в карман и достает зажигалку. Подкуривает сигарету, и я напрягаюсь. Он ухмыляется.

— Наверное, так и есть.

Я выхожу и с силой захлопываю за собой дверь.

✽✽✽

Есть разумные вещи, которые я должен делать, и есть вся та тупая херня, которую делаю на самом деле.

Я должен немедленно уволить Мелоди. Если не это, то хотя бы держаться от нее подальше, чтобы не навлечь на нее еще больше ненужного внимания. Должен сосредоточиться на ослаблении Фамильи изнутри. Должен назначить встречу с женщиной, которая станет моей невестой. Должен сделать еще десяток других дел, кроме как искать Мелоди.

Именно поэтому, когда на следующий день устраиваюсь в одном из приватных VIP-залов и прошу Энцо позвать ее, он бросает на меня мрачный взгляд.

— Просто скажи это, — вздыхаю я. — А то сейчас, лопнешь от недосказанности.

— Ты играешь с огнем.

Он, как никто другой, знает, какой вес для меня несет эта метафора.

— Я собираюсь допросить ее. Узнать, зачем она была в кабинете Рокко вчера.

— Круто, — отзывается он, опускаясь в кресло рядом со мной. — Я останусь и помогу.

— Нет.

Он качает головой и сухо усмехается.

— Ты вообще понимаешь, что творишь?

— Да.

— Очень сомневаюсь.

Сжимаю челюсть.

— Я еще не обручен,кузен.

Взгляд, который он на меня бросает, говорит о том, что это его не убедило.

— Дело не только в помолвке. Ты всю жизнь ждал нужного момента. И вот ты наконец на той самой грани, с которой можно получить все, о чем мечтал. — Он говорит с настоящей страстью. — Я бы не мешал тебе, если бы считал, что это просто развлечение и ничего больше. Но я так не думаю.

— Это просто... зуд, который надо почесать, — говорю я. — Мелоди — всего лишь желание. Стоит мне заполучить ее, чтобы она извивалась подо мной, прижалась к стене, оседлала меня, встала на четвереньки, и еще с десяток поз, в которых представлял ее, и все, я смогу выбросить ее из головы и сосредоточиться на нашем будущем.

— Ты забываешь, что я был рядом с тобой каждый день с той самой ночи, как ты ее встретил.

Дальше можно и не продолжать. Он видел достаточно, чтобы сомневаться, что я действительно смогу вот так легко ее отпустить.

— Даю слово.

— Тогда убедись, что она тоже знает, что все это значит, — ворчит он. — Она, знаешь ли, не так уж плоха. Мне бы не хотелось, чтобы она пострадала от всего этого.

— Ты что, проникся к ней симпатией?

— Успокойся, — закатывает глаза Энцо, заметив напряжение в моем голосе. — Она сильнее, чем кажется. А ты же знаешь, я уважаю тех, кто умеет драться.

— Она определенно боец, — усмехаюсь я, потирая челюсть, вспомнив, как она меня ударила. — Вопрос в другом, за что она борется?

— Если она готова рискнуть жизнью ради этого, значит, это для нее так же важно, как твоя цель для тебя.

В ответ только глухо хмыкаю, признавав его правоту, и он уходит.

Когда я уехал из Лондона, то поселился у Энцо с его семьей в Риме. Мы были близки с детства после того, как я спас его во время неудачной попытки похищения. С тех пор он неизменно верен мне.

Спустя месяц после переезда, собравшись с мыслями, я усадил его и сказал, что хочу мести. Чтобы Рокко и мой отец были мертвы. Чтобы вырвать из его мертвых пальцев кровавую корону, и надеть себе на голову.

Энцо лишь кивнул и улыбнулся.

— Я ждал этого дня. Я с тобой до конца.

И он был. На каждом шагу.

Мелоди не собьет меня с курса. Ничто не встанет у меня на пути — ни к мести, ни к месту Дона.

Я этого не допущу.

Тем не менее, не могу отрицать, что временно отвлекся. Я едва спал, не в силах думать ни о чем, кроме Мелоди. Опьяняющий вкус ее кожи на моих губах не давал покоя всю ночь. Моя рука сжимала член, а в голове не осталось ничего, кроме нее.

Держаться подальше больше не вариант. Единственный выход, это вырвать ее из себя. Сегодня ночью я с ней покончу, и тогда смогу сосредоточиться.

Этот зуд будет исцарапан до крови.

Шторы слева от сцены колышутся, и она появляется в кружевном красном комплекте, от которого у меня моментально подскакивает давление. По венам вспыхивает ярость — ярость собственника.

Это не один из одобренных мною нарядов.

Глаза Мелоди расширяются, когда она замечает меня. Резко разворачивается, явно намереваясь исчезнуть обратно за кулисы.

— Стой.

Приказ срывается с моих губ и тут же останавливает ее на месте. Вид задницы в этих кружевных красных трусиках моментально превращает мой член в камень.

— Посмотри на меня.

Мелоди медленно поворачивается. Когда оказывается лицом ко мне, ее подбородок высоко задран — упрямая стойка, которую я в ней узнаю с первого взгляда. Она пытается скрыть это, но страх все равно читается в том, как едва заметно дрожит ее тело, и в том, как взгляд чуть колеблется, пока она смотрит на меня.

Это злит. В отличие от моего брата, я не возбуждаюсь от страха.

— Иди сюда.

Она медлит, оценивая расстояние между нами, и, судя по всему, решает, что оставаться на месте безопаснее.

Это уж точно поможет…

Мелоди с трудом сглатывает, но в итоге решает, что я прав. Спускается с возвышенной платформы и выходит в зал, туда, где я сижу. Раздвигаю ноги, устроившись в бархатном кресле, и жестом приглашаю ее встать между ними.

Ее зубы вонзаются в нижнюю губу, румянец заливает щеки, когда она бросает взгляд на мои разведенные бедра. Интересно, знает ли она, что я всего в пятнадцати секундах от того, чтобы прижать ее к полу и устроиться поудобнее в ее киске. Мой член яростно пульсирует в брюках, требуя освобождения и доступа к прелестной девушке передо мной.

— Почему ты соврал ради меня? — спрашивает она, по-настоящему сбитая с толку. — Почему не сдал меня своему брату?

Я провожу взглядом по румянцу, все еще пылающему на ее щеках.

— Наверное, должен был.

Она сглатывает.

— Да.

— Но не сделал.

— Нет, не сделал.

— До ужаса глупо с моей стороны, — бормочу я, протягивая руку и обхватывая обнаженные бедра. Стоит пальцам коснуться кожи, как по ее телу пробегает дрожь.

— Ты все еще боишься меня? — спрашиваю я.

Ее челюсть упрямо сжимается.

— Я не боюсь.

Лгунья.

— Мне стоит ожидать, что ты снова приставишь нож к моему горлу, если я прикоснусь к тебе?

Она медленно качает головой.

— Может, мне стоит обыскать этот намек на одежду, в которую ты сегодня одета, чтобы убедиться, что действительно безоружна?

— Я не говорила, что безоружна, — отвечает она, уголки губ подрагивают в улыбке. — Только что не собиралась использовать его на тебе. Хотя… ночь только началась.

Напряжение между нами натянуто, как струна. В воздухе гудит первобытное, сексуальное возбуждение, и я издаю низкий горловой звук.

— Почему ты солгал? — повторяет она.

Моя рука медленно скользит вверх по ее бедру, приближаясь к изгибу ягодицы. Ее глаза горят, впиваясь в мои. Взгляд настолько пронзительный, что я бы совершил преступление, лишь бы она снова посмотрела на меня так.

— Если бы я знал ответ на этот вопрос,pavona,— рычу я, — может, тогда не лежал бы ночами, думая о тебе.

Я должен допрашивать ее, как обещал Энцо. Но эти мысли сейчас настолько далеки, будто вообще не принадлежат мне. Мной правит инстинкт, дикое, животное желание. Она нужна мне. Все равно, кто она такая и зачем здесь.

Мелоди вздыхает, когда мои пальцы касаются округлости ее ягодицы. Я не отрываю взгляда от ее глаз, когда просовываю пальцы под ткань и сжимаю обнаженную кожу. В ее глазах вспыхивает огонь, зрачки расширяются, и я жадно любуюсь этим.

— Как тебя зовут? — рычу я.

Мысль прикасаться к ней, называя чужим именем, внезапно становится невыносимой.

Ее глаза темнеют, перебегая между моими. Не знаю, что именно она пытается найти в них, чтобы принять решение. Не знаю, находит ли. Все, что знаю, я уже пропал, еще до того, как она открыла рот.

Она произносит: — Валентина.

Тихий, хриплый, голос бьет прямо в пах. Моя рука сильнее сжимает ее ягодицу, и она тихо стонет.

— Очередная ложь? — спрашиваю с полуприкрытыми глазами, опуская взгляд на ее губы. Мне нужно знать.

— Очевидно, — шепчет она.

Она вскрикивает, когда резко притягиваю ее к себе, и хватается за мои плечи для поддержки.

— Жаль, — мой голос дрожит, пока смотрю на нее снизу вверх. — Это красивое имя. Тебе подходит.

И это правда. Она и есть Валентина. Прекрасная и опасная одновременно. Как алая роза с шипами.

Валентина. Валентина. Валентина.

Я хочу произнести это имя вслух, почувствовать, как оно ложится на губы, скользит по языку. Даже если это не ее настоящее имя, оно ближе к настоящему, в этом я уверен.

Она никогда не была Мелоди. Но она — Валентина.

Сладкая, красивая и с шипами.

Уже моя.

Мышцы живота напрягаются, жадное, всепоглощающее желание обладать ею захлестывает с головой. Я хватаю ее ягодицу свободной рукой, наслаждаясь тем, как она закрывает глаза от удовольствия.

Если она так реагирует на одно лишь прикосновение, что будет, когда погружу язык в ее мокрую киску и вылижу до тех пор, пока она не начнет извиваться у меня на лице, кончая прямо в рот?

— Мне не нравится этот наряд,pavona,— рычу, и провожу большим пальцем по ее закрытой промежности.

— Вини Энцо, — выдыхает она, вздрагивая от контакта. — Это он сказал мне переодеться в это перед выходом.

Из груди вырывается глухой рык. Значит, она не собиралась надевать это ради чьих-то чужих глаз. Только для меня.

Придется выдать Энцо премию. Он и правда лучший друг, даже когда злится на меня.

— Зачем… зачем ты позвал меня?

Я убираю руки с ее бедер и откидываюсь в кресле, усмехаясь, когда она неуверенно поддается вперед, лишившись моей опоры. Темное, извращенное удовлетворение расправляет крылья внутри меня. Видеть, какое влияние на нее оказываю, невероятно приятно.

Глаза Валентины следят за моей рукой, когда лезу в карман пиджака. На стол рядом со мной с металлическим звоном падает зажим для денег, и по его весу легко догадаться, сколько там.

Ее взгляд остается прикован к зажиму еще несколько долгих секунд, прежде чем снова возвращается ко мне. В нем вопрос.

Медленная улыбка растягивает мои губы, и она шумно втягивает воздух.

— Я хочу танец.

ГЛАВА 13

Валентина

Мое сердце бьется так сильно, что боюсь оно вот-вот выпрыгнет из груди. Судя по толщине зажима для денег, там достаточно, чтобы я танцевала двенадцать часов подряд, и все равно ушла домой с очень щедрыми чаевыми.

Мой взгляд переходит с зажима на Маттео. Где-то глубоко внизу вспыхивает огонь, когда вижу, как он на меня смотрит, взгляд такой прожигающий, что кажется, будто тело вот-вот загорится. Мне трудно сохранять ясность ума. Трудно помнить, что он Леоне, когдатаксмотрит на меня.

Прочищаю горло от внезапного кома.

— Ты же сам сказал, что приватные танцы запрещены.

— Я босс.

Боже. Этот хриплый голос только все усугубляет.

— Я установил это правило. И я могу его изменить.

Моя рука ложится на талию, и я вызывающе выставляю бедро.

— Значит, теперь мне можно танцевать на коленях?

Глаза Маттео темнеют. Взгляд задерживается на моей руке.

— Если бы ты знала весь список грязных, извращенных вещей, которые хочу с тобой сделать, когда ты так выгибаешь бедро… — он самодовольно ухмыляется и раздвигает ноги. — Ты бы больше никогда так не делала. Или, — продолжает он, — наоборот, делала бы это чаще, чтобы спровоцировать меня.

Моя рука соскальзывает с талии, рот приоткрывается от шока на

Маттео издает сексуальный, хриплый смешок, который скользит по моему телу, и сводит с ума не меньше, чем прикосновения его рук на моей заднице.

— Ты будешь танцевать для меня,pavona.Ни для кого больше.

— Ты переплачиваешь.

Его взгляд медленно скользит вниз по моему телу, оставляя за собой горячий след возбуждения. От того, как он на меня смотрит, у меня кружится голова.

— Невозможно переплатить за то, чему нет цены, — отвечает сдавленным от желания голосом.

Маттео смотрит на меня так, будто я нечто, что нужно и беречь, и осквернить. Я не могу думать ни о чем другом, когда он смотрит на меня вот так. Ни о чем.

Ни о чем, кроме темно-зеленых глаз и пухлых, упрямых губ, которые мне нужны на своем теле так же отчаянно, как воздух.

— Станцуй для меня, — его слова — соблазнительный приказ, от которого у меня покрывается мурашками вся кожа, особенно когда добавляет с дерзкой улыбкой: — Покажи мне, как хорошо ты знаешь семейный бизнес.

Мой разум все еще ведет внутреннюю борьбу сам с собой, когда тело уже начинает подчиняться его шепчущей команде.

Я поворачиваюсь к нему спиной и обеими руками хватаюсь за его бедра, покачивая ими в вызывающем танце, опускаясь вниз.

Маттео глухо стонет в тот самый момент, когда дотрагиваюсь до него, и едва не сбиваюсь. Вместо этого вонзаю ногти в его бедра, вырывая из него шипение, пока медленно приседаю и двигаюсь вперед. Ладонями касаюсь пола, и отталкиваюсь, выпячиваю задницу, опускаясь на живот.

Перекатившись на спину, смотрю на него и выгибая грудь вверх, снова поднимаюсь в сидячее положение между его ног.

Дыхание Маттео становится опасно прерывистым, грудь тяжело вздымается. Его взгляд скользит по моему телу, будто ставит клеймо на коже. В ответ моя киска пульсирует, требуя внимания.

Я словно прикована к его голодному взгляду, не в силах отвести глаз. Когда вновь хватаюсь за его бедра и поднимаюсь на ноги, он тяжело сглатывает.

Его кадык резко дергается, горло с трудом справляется с напряжением. Завороженные, сосредоточенные глаза следят за каждым моим движением, пока не наклоняюсь, почти прижимаясь грудью к его телу.

Маттео тянется ко мне, но я обхватываю его запястье и останавливаю.

— Здесь командую я, — шепчу, в считанных сантиметрах от его губ.

Он отчаянно кивает, и я ухмыляюсь, наслаждаясь тем, как теряет контроль из-за меня.

Затем поворачиваюсь и сажусь к нему на колени.

Сдавленный стон вырывается из его горла в тот же миг, когда ощущаю, как твердый член упирается в мою задницу. Спина напрягается, шок от его внушительного размера одновременно сбивает с ритма и лишает рассудка. Его ладонь сжимает мое бедро, прижимая к себе. Горячее дыхание касается шеи.

— А теперь ты боишься? — звучит у меня над ухом.

В его голосе слышится одержимость, навязчивая страсть, и я оказываюсь к ней не готова. Когда бросаю на него взгляд через плечо, у меня перехватывает дыхание. Он выглядит так, будто стоит на грани срыва. Его черты лишены всякой сдержанности, а на лице неприкрытый голод.

— Боюсь тебя? — шепчу я.

— Боишься того, как сильно я тебя хочу, — поправляет он.

У меня перехватывает дыхание от его хриплого признания. Я качаю головой и осторожно прижимаюсь к члену. Его глаза вспыхивают в ответ, зубы стиснуты в сладкой агонии. Он медленно облизывает губы, взгляд лениво опускается к моему рту, словно он ловит каждый мой вздох.

— Это танец, — задыхаюсь, выгибая спину, прижимая к нему свою задницу, обтянутую красным кружевом. Но он даже не смотрит вниз.

— Нет, — прохрипел он. — Я хочу тебя. Безумно. Уже давно.

Слегка хмурюсь от его слов. Он знает меня всего три недели, так что это звучит слишком преувеличенно.

Губы Маттео приоткрываются, пока продолжаю плавно, чувственно двигать бедрами, медленно скользя по его твердому члену между своими ягодицами.

Воздух настолько насыщен напряжением и желанием, что его можно резать ножом. Он из последних сил цепляется за остатки самообладания, чтобы задать вопрос: — Ты действительно стриптизерша?

Я с трудом сглатываю, напрягаясь. Его хватка на моих бедрах становится болезненной в ответ на мое молчание.

— Я хочу знать о тебе хоть что-то настоящее, — продолжает он, голос хрипит от сдерживаемой потребности. — Мне нужно знать, делала ли ты это для других.

Он выглядит так, будто вот-вот взорвется, когда задумчиво закусываю нижнюю губу. Откинувшись на его грудь, устраиваюсь, будто мне здесь самое место. Несколько долгих секунд просто двигаюсь вверх-вниз в такт его тяжелому, прерывистому дыханию.

— Откуда мне знать, что тебе можно доверять? — шепчу я.

Вот в чем вопрос.

После того, что произошло в кабинете Рокко, он, очевидно, понимает, что я что-то скрываю. Но если сама это подтвержу, больше не смогу притворяться.

Когда я вернулась домой прошлой ночью, то несколько часов подряд смотрела на фотографию, которую обнаружила, надеясь разглядеть в ней что-то, что упустила на первый взгляд. Как ни старалась, это была все та же фотография испуганной девушки, не дававшая мне никаких ответов.

Я убрала снимок и уснула, думая о Маттео. Он тоже оказался в кабинете брата, где ему не следовало быть. Защитил меня вместо того, чтобы навредить, и его реакция на брата была неожиданной. В тот момент стало очевидно, как сильно он его ненавидит.

Интуиция подсказывает, что секреты Маттео не менее опасны, чем мои, и, возможно, он мне не враг. Может, враг моего врага — мой друг… или кем бы он там ни был в этой странной истории.

А может, это всего лишь мои наивные надежды. Если он когда-нибудь узнает, что я приемная сестра Тьяго да Силвы, то для Фамильи превращусь в ценную заложницу.

Обвиваю его шею, продолжая вращать бедрами, плотнее прижимаясь к твердому члену. Его правая рука скользит по плоскому животу и останавливается опасно низко, почти касаясь лона.

— Ты не можешь, — его лицо приближается к моему, и губы касаются уха. — Но я точно знаю, что не могу доверять тебе… и все же ты здесь. Все еще дышишь. — Его дыхание касается моей щеки. — Пусть этого будет достаточно, Валентина.

Мое имя звучит как мольба на его губах. Я не могу сдержать стон. Когда он произносит его впервые, по моему телу бегут мурашки.

— Ты танцевала для других мужчин также, как и сейчас? — Он хватает меня за подбородок и заставляет поднять лицо, его темный взгляд пронзает мой. — Терлась о их твердые члены? Смотрела им в глаза, пока

О, Боже.

Отчаянная собственническая нотка в его голосе лишает меня слов, дыхания, и самой способности думать. Она рушит последние остатки моей защиты.

Я не могу покачать головой, он слишком крепко держит мое лицо. Поэтому вместо этого говорю одними губами: — Нет.

Темное, хищное удовлетворение вспыхивает в глазах Маттео.

— Никогда?

— Никогда. Я не стриптизерша. — Чтобы хоть как-то разрядить накалившееся напряжение, добавляю: — Как и моябабушка.

Его полуприкрытые глаза опускаются к моим губам.

— Поцелуй меня, — требует хриплым шепотом.

Кровь стучит в ушах.

— Нет.

— Я заплатил, — возражает он, и в его голосе слышно желание.

Я упираюсь ладонями в его бедра, и разворачиваюсь. Маттео позволяет мне сесть у него на коленях, но руки тут же обвивают мою талию, не позволяя отодвинуться дальше.

— Ты заплатил за танец, не за поцелуй.

— Сколько еще ты хочешь за поцелуй?

Я не должна смотреть на его губы, но они так близко. Манят. Сжаты в напряженную линию, полную разочарования… из-за меня.

Когда облизываю губы, не отрывая взгляд от них, его член дергается. Он резко шлепает меня по заднице, и острая боль отзывается вибрацией по всему телу.

— Сделаешь так еще раз, и я трахну тебя прямо здесь, Валентина, — рычит он.

Господи, от того, как он произносит мое имя, у меня дрожат колени.

Я заливаюсь краской из-за грубых слов и отвожу взгляд.

— Я не проститутка. Ты не можешь заплатить за поцелуй.

— Сколько?

Упрямый, одержимый ублюдок.

— Тебе не по карману.

Из его груди срывается глухое рычание. Он сжимает в кулаке мои волосы и дергает, заставляя меня с писком упасть на его грудь.

— Испытай меня, — выдыхает мне на ухо, и в каждом слове звучит насмешка.

Мой живот тут же выдает реакцию.

Ту самую. Внутри все сжимается, переворачивается, скручивается и словно пылает, когда удовольствие и удовлетворение вспыхивают внизу живота, будто пожар.

— Один поцелуй?

Он резко кивает. Почти отчаянно.

— Сто тысяч фунтов.

Холодный металл прикасается к коже живота и скользит вверх, оставляя за собой дорожку мурашек, пока не проскальзывает под резинку моего кружевного красного бюстгальтера.

Опустив взгляд, вижу черную карту Amex.

Глаза Маттео неотрывно следят за моими губами.

— Держи. Расплатимся, когда закончишь.

Большая рука обхватывает мой затылок. Тысячи бабочек вспархивают в животе, когда его губы приближаются.

Упираюсь руками в его живот, чтобы остановить. Он замирает лишь на секунду, прищуривает глаза с явным предупреждением, а затем резко притягивает к себе, пока наше учащенное дыхание не сливается в одно. Я вновь отталкиваю его ровно в тот момент, когда наши губы почти соприкасаются.

На этот раз он рычит: — Сейчас не время для твоего упрямства, В…

— Сто тысяч фунтов не дают тебе права трогать меня, Маттео.

В его глазах вспыхивает похоть, зрачки темнеют.

— Будь осторожна, когда шепчешь мое имя,pavona.Я могу стать зависим от этого.

В его взгляде читается явная провокация, губы изгибаются в самодовольной улыбке. Я обвиваю его шею, и улыбка сразу исчезает.

Голодные, расширенные зрачки опускаются к моим губам. Взгляд становится тяжелым от желания, а выражение лица жадным, когда сокращаю расстояние между нами.

Сердце стучит где-то в горле. В голове десятки голосов, каждый из которых кричит, что это катастрофически плохая идея.

Я тихо выдыхаю, а затем решительно накрываю его губы своими.

Жар мгновенно вспыхивает в животе. Медленно поднимается по позвоночнику, набирая силу, разгораясь все ярче, пока не превращается в огненный шар, стремительно проносящийся по всему телу. Его рот теплый и мягкий, губы нежные и податливые, странно знакомые.

Я хмурюсь, сильнее сжимая его шею, не понимая, почему меня не покидает чувство… будто мы уже целовались. Несколько долгих секунд слышу лишь гул собственного, бешено колотящегося сердца.

А потом резкий, оглушительный звук.

Обитые бархатом деревянные подлокотники кресла пронзительно скрипят, когда Маттео сжимает их в отчаянной попытке удержать себя от прикосновений.

Когда мой язык мягко требует доступ, нежно надавливая на линию его плотно сжатых губ, он приоткрывает рот. Я скольжу внутрь, встречая его язык в ленивом танце, от которого по венам взрывается чистое, раскаленное до бела желание. Вторая рука поднимается к его щеке, я устраиваюсь у него на коленях, выгибаясь к нему навстречу. Поцелуй получается медленным, чувственным, будто без остатка отдаюсь своим самым распущенным, запретным фантазиям о нем.

Маттео стонет мне в губы, и этот звук полон яростного нетерпения. Я чувствую, как его сдержанность трещит по швам. Он позволяет мне вести, но это дается ему с трудом.

Хотя все внутри меня кричит не делать этого, я все же отрываюсь от него.

Маттео сразу тянется за мной. Его губы, словно в открытом протесте против завершения поцелуя, слепо ищут мои, грудь подается вперед настолько, насколько позволяет тело, пока я окончательно не вырываюсь из его объятий.

Его глаза остаются закрытыми, когда смотрю на него снизу вверх. Он проводит языком по нижней губе, прежде чем жадно втянуть его обратно в рот. Из глубины горла вырывается низкое, глухое рычание, когда он смакует мой вкус.

Сердце бешено стучит в груди. Биение настолько громкое, что слышу его в ушах и ощущаю под кожей. У меня кружится голова, я едва держусь на ногах, и внезапно остро осознаю, насколько уязвима.

Наконец, Маттео открывает глаза. Медленно фокусируется, и когда взгляд проясняется, становится незнакомым. Зрачки расширены, полностью поглотив изумрудный цвет радужки, оставив лишь два черных круга голода, впивающихся взглядом в мои губы.

Его голос хриплый, низкий и темный: — Сколько за руки?

Безудержное отчаяние в его тоне посылает новую волну похоти, сотрясая мое тело.

Если он прикоснется ко мне, я пропала.

— Я же сказала, я не проститутка.

Где-то на задворках сознания слышу знакомый голос вины, поющий ту же заученную песню. Но если раньше он был слишком громким, чтобы игнорировать, теперь его заглушает другой, едва слышный, отчетливый шепот, который твердит:я могу ему доверять.

— Сколько стоит просто прикоснуться? — голос опускается до невозможной глубины. — Не взять.

Моя кожа вспыхивает при одной мысли о том, как Маттео мог бы меня взять. После его настойчиво поцелуя, впервые с тех пор, как исчезла Адриана, мне показалось, что все снова может встать на свои места. А ведь он сдерживался, и даже этого хватило, чтобы оставить на мне след. Я знаю, он сломает меня для всех других мужчин. Включая моего будущего мужа.

— Сколько, Валентина? — настаивает он, все еще сжимая подлокотники до белых костяшек.

Сказать ему свое настоящее имя было ошибкой.

Я называю

Маттео даже не моргает. В следующее же мгновение подносит телефон к уху, настолько быстро, что я даже не успевала заметить движений.

— Энцо? — Он смотрит мне в глаза, пока ждет, когда двоюродный брат ответит. — Переведи два миллиона фунтов на счет Вал… на счет Мелоди. — Молча слушает, что бы там ни сказал Энцо, не отрывая от меня взгляд. — Просто сделай это.

По телу проходит разряд, нервы и предвкушение напрягают каждую клеточку. Не верила, что он действительно заплатит такую астрономическую сумму. Я ерзаю, но это только сильнее прижимает меня к его все еще явственно твердому, пульсирующему члену.

Он сдавленно стонет, в глазах вспыхивает предупреждение. Тянется ко мне, но в последнюю секунду сжимает кулак и с грохотом бьет по подлокотнику, яростно рыча в трубку: —Блядь.

Звонок заканчивается, и Маттео откидывается на спинку кресла. Время тянется. Мы смотрим друг на друга, и напряжение между нами нарастает с каждой секундой.

У него самые красивые ресницы, какие я когда-либо видела. Густые, черные, длинные, будто обрамляют его изумрудные глаза тенью подводки. Из-за этого его взгляд кажется глубоким, тягучим, приковывая к себе.

— Когда твой телефон издаст звук, это будет означать, что деньги поступили на счет,pavona,— говорит он. — Это значит, что ты — моя.

В его взгляде появляется нечто более темное и первобытное, чем просто желание обладать, что-то такое же собственническое, как клеймо, прижженное к коже.

Мой телефон издает звук.

Я вдыхаю.

И он срывается.

Маттео бросается ко мне еще до того, как стихнет звук.

Именно так это можно описать — он бросается.

Правая рука обвивает поясницу, левая хватает за шею, и он прижимается к моим губам с мучительным стоном, будто вырванным из самой глубины его души.

Требовательные, грубые, жадные губы впиваются в мои. Поцелуй становится жестким, голодным, полностью лишенным контроля. Прошло всего две секунды, а это уже соперничает с лучшим поцелуем в моей жизни.

С тем, о котором не позволяюсь себе вспоминать.

Он поглощает меня с жадностью умирающего от голода человека, которому нужно насытиться, и вырывает из моего горла протяжный, отчаянный стон.

Маттео отрывается от моих губ.

— Блядь, — рычит он.

— Что? — спрашиваю, пьяная от желания.

— Этот чертов звук, который ты только что издала. Как будто я вогнал в тебя свой член на десять дюймов.

Я моргаю.

— Десять…?

Его зубы скользят вдоль моей шеи, вызывая дрожь во всем теле.

— Да.Десять.

Он поднимает голову, чтобы вновь найти мои губы, одновременно поглощая хриплый, срывающийся от желания вдох.

В этом поцелуе нет нежности. Губы жесткие, нетерпеливые в своей головокружительной страсти. Где-то на краю сознания что-то настойчиво пытается заставить менявспомнить,но я не могу. Не сейчас, когда его поцелуй — это удар по всем чувствам, который топит меня в тепле, цитрусовой свежести и беспощадной сущности Маттео.

Каждый стон, что срывается с моих губ, — пропитанная отчаянием, беззвучная мольба:еще, сейчас, пожалуйста.Чистое, необузданное блаженство толкает меня опуститься на его колени. Пульсирующая киска, болезненно трется о его твердый член.

— Вот так, моя девочка, — одобрительно хрипит он.

А потом резко сбрасывает меня с колен на пол. Amex выпала из-под бюстгальтера. Я готовлюсь к удару о твердый пол, но его руки ловят меня. Он мягко укладывает меня, прежде чем прижать своим телом.

Это уже неприкосновения.

Это присвоение.

Не просто жажда обладания, а первобытная, безумная потребность, такой силы, что становится ясно, насколько глубоко его вожделение. Если я сейчас же не остановлю это, он и вправду трахнет меня прямо здесь.

Отрываясь от его губ, выдыхаю: — Думаю, это уже тянет на два миллиона.

Маттео качает головой, не открывая глаз. Его рука обхватывает мою шею во властном, доминирующем жесте. Резко притягивает к своим губам, и шепчет: — Еще нет,pavona.Еще... — умоляет он. — Мне нужно больше.

И снова впивается в мои губы, вместе с этим забирая последние остатки воли, способные его оттолкнуть.

Его руки блуждают по всему моему телу. Одна сжимает ягодицы, вторая обхватывает грудь, разминая жадными пальцами, прежде чем ущипнуть и потянуть за напряженный сосок. Когда выгибаюсь ему навстречу, из него вырывается довольный, глубокий рык.

— Я не могу дождаться, когда трахну тебя. Раздвину эти красивые губы и засуну свой член тебе в горло. Вылижу твою плачущую киску и похороню свой член между твоих ног. — Он прижимается ко мне, твердый член пульсирует у самого центра. Пальцы впиваются в мои ягодицы. — Погружусь в твою задницу, увижу, как дрожат твои бедра, пока ты учишься принимать меня там. Хочу взять тебя везде, наблюдая, как моя сперма вытекает из каждой твоей дырочки, — хрипит он.

Я задыхаюсь, моя киска и задница сжимаются в предвкушении этих обещаний. Я чувствую вкус его возбуждения, безумного желания ко мне, словно ток проходит по всему телу.

Хватаю его за волосы и выгибаю бедра, прижимаясь мокрой киской к его требовательному члену. Из горла Маттео вырывается сдавленный стон, а внизу живота разливается пьянящий жар. Он смотрит на мои губы, и в затуманенных глазах читается удовлетворение, когда видит, как они опухли и покраснели.

— Целовать тебя — это как поддаться первородному греху, — произносит он, наклоняется и целует.

Его слова достигают меня в тот момент, когда губы касаются моих. Мне требуется несколько долгих секунд, чтобы осознать их, понять, почему они звучат так знакомо, и, наконец, вспомнить.

Я слышала эти слова раньше.

Он уже говорил их.

Мои глаза распахиваются, и похоть в одно мгновение отступает, когда реальность со всей силы врезается в меня.

Внезапно все складывается. Все те моменты, когда мне казалось, что я уже видела изгиб его губ, ощущала твердость тела. Все те разы, когда отмахивалась от этих совпадений, считая их невозможными.

Маттео чувствует резкую перемену, когда замираю. Медленно отстраняется. Его губы покидают мои, и он отстраняется. Смотрит на меня, прижатую под тяжестью его тела. Замечает, как от изумления прикрываю рот рукой, и его губы растягивает самодовольная улыбка, отражая триумф в глазах.

Опасность витает в каждом слове, когда он говорит низким, бархатным голосом: — Теперь ты вспомнила меня,pavona?

ГЛАВА 14

Маттео

Полтора года назад

Уже два часа завороженно наблюдаю за ней, хотя ее лицо скрыто за маской. Мне не нужно его видеть, чтобы очароваться ею.

Не после того, как я уже видел, как

Не после того, когда видел, как она флиртует со всеми подряд. С мужчинами, женщинами, подругой, придурками, неважно. Всем достаются ее кокетливые взгляды, полуулыбки и убийственные танцы.

Не тогда, когда какой-то тип случайно толкает ее подругу, а она кладет руку на бедро и разносит его в пух и прах.

Я чувствую сразу все и ничего, но это из-за нее. И вот, в одну ничем не примечательную майскую субботу, когда меньше всего этого ожидал, переживаю опыт, меняющий жизнь: момент, когда кто-то захватывает с первого взгляда.

Нет, не захватывает.

Парализует.

Я замер на месте, будто меня ударили.

И я хочу ее.

Она околдовала меня, даже не зная о моем существовании.

Пока.

— Закрой рот, а то мухи залетят, — тянет Энцо, хлопая меня по плечу. — Иди уже, действуй. Или еще лучше, пойдем со мной. Грациела и Эстелла мечтают с тобой познакомиться.

Я бросаю взгляд через плечо на огороженную зону, где мы сидим. Две девушки кокетливо машут мне, и хихикают, когда в ответ слегка киваю.

— Нет, спасибо, — говорю кузену, и снова смотрю на толпу.На нее.

Энцо следит за мои взглядом.

— Ты что, собираешься просто тут стоять? Если задержишься еще хоть на минуту, пустишь корни.

— Сегодня здесь Рокко. Ты же знаешь, я не подойду ни к кому, пока он в Firenze. Я не стану рисковать.

— Гвидо сказал, что Рокко на встрече. Он уже несколько часов сидит в приватной комнате, сомневаюсь, что вообще сегодня выйдет, — говорит Энцо и кивает в сторону брюнетки. — Мы уезжаем завтра,кузен.Сейчас или никогда.

Это мой седьмой визит в Лондон с тех пор, как переехал в Рим. Я прилетаю раз в год, чтобы создать видимость нормальных отношений с отцом и братом. Они даже не подозревают, что тихо планирую переворот. И не должны. Если хочу, чтобы все получилось, мне придется и дальше играть свою роль — раз в год появляться, улыбаться, будто все в порядке, жать им руки, хлопать по спине, а потом возвращаться домой.

Энцо прав. Сейчас или никогда.

Когда смотрю на нее, в груди появляется странное ощущение, будто что-то тянет. Это чувство чуждо мне, я не узнаю его, но оно притягивает, как магнит, и хочу разобраться, что это.

Я вижу, как она пробирается сквозь толпу, направляясь к лестнице на второй этаж, туда, где стою. Толпа расступается перед ней, как Красное море перед Моисеем. Люди оборачиваются ей вслед, и я прекрасно понимаю, почему.

Даже с маской на лице она словно видение. Золотое платье-бюстье с корсетом обтягивает ее талию и приподнимает грудь так, что от нее невозможно отвести взгляд. Руки украшены браслетами в тон, а плечи и ключицы сверкают золотистыми блестками.

Из спины платья, взметая над плечами, торчат десятки, если не сотни перьев — они обрамляют ее лицо, как роскошная корона. Маска, идеально подходящая к ее наряду, закрывает верхнюю часть лица, оставляя полные губы открытыми. Такие же перья венчают верх маски, добавляя ей почти фут роста и создавая иллюзию величественного головного убора.

Прекрасна.

Неповторимая среди толпы в обычных карнавальных масках, она сияет так же ярко, как птица, чей образ выбрала этой ночью.

Павлин.

Моя pavona.

✽✽✽

Валентина

Адри наклоняется ко мне, стараясь перекричать музыку: — Кажется, я трезвею. Пора за новой порцией шотов!

Я смеюсь, обнимаю ее за шею и притягиваю ближе: — Рада, что тебе весело!

— Ну, не хочется признавать, но ты была права. Эта тема — просто огонь. И не хочу, чтобы казалось, будто соревнуюсь, но наши платья уделали всех.

Хватаю ее за руку и поднимаю над головой, заставляя покружиться.

— Ты выглядишь восхитительно. Я видела, как минимум пятерых парней, которые сегодня влюбились в тебя.

Ее руки ложатся мне на бедра, и мы начинаем раскачиваться в такт музыке, все время хихикая.

—В меня?Лени, ты видела того парня у бара? Он забыл, как глотать, когда ты ему улыбнулась. Половина его пива стекла по подбородку.

— Да, это было не самое привлекательное зрелище.

Она толкает меня плечом.

— Но это не значит, что рядом нет кого-то, с кем ты могла бы повеселиться. Желающих привлечь твое внимание тут хоть отбавляй.

— Уф, — отмахиваюсь я. — Пока никто не привлек моего внимания. Ни один не был достаточно умным или интересным.

— Справедливо, — вздыхает Адри. — Эти пикап-фразы про бабочек уже поднадоели.

— Серьезно? — дразню ее. — По-моему, тот парень, что начал с «Ты у меня в животе? Потому что у меня бабочки», был на что-то способен.

— Лени.

— Нет? Все равно лучше, чем тот псих, который сказал, что готов «утонуть в твоем сладком нектаре».

Она закрывает лицо руками.

— Планка флирта здесь где-то в аду, — стонет она. — И, кстати, там же сейчас и мое терпение.

Я снова смеюсь, отпуская ее и оглядываясь в поисках туалета.

— Мне срочно нужно в туалет. Пойдешь со мной?

— Предложение заманчивое, но я пас. Иди без меня, а я пока найду кого-нибудь, кто купит нам еще шоты.

Она обводит взглядом толпу, пока не цепляется за какого-то рандомного парня у бара.

— Если услышишь крик, не паникуй. Это просто я реагирую на очередного мужчину, шепчущего мне на ухо: «Ты знала, что бабочки чувствуют вкус лапками? Хочешь, я попробую на вкус твои?»

Морщусь.

— Еще один…?

Она зажмуривается и поднимает два пальца.

— Уже дважды.

— Ой.

— Ага.

— Эй, — добавляю я. — Но если они угощают шотами…

— Ты права, — говорит она, и на лице появляется решительное выражение. — Все во имя великой цели.

— Вот это настрой.

— Ладно, ступай. Удачи тебе в туалете. В этом платье. Потом расскажешь, как прошла миссия.

Стону, отходя от нее.

— Я весь вечер этого боялась.

— Я в тебя верю! — кричит Адри мне вслед.

Поднимаю большой палец вверх, не оглядываясь, даже не бросив на нее последний взгляд, и направляюсь к лестнице.

Когда поднимаюсь на второй этаж, по шее пробегает холодок, и внутри вспыхивает тревожное ощущение, будто внезапное осознание чего-то. Я резко оборачиваюсь, но позади никого. Только тени, пристально смотрящие в ответ.

Слегка сбитая с толку, сворачиваю в один из коридоров в поисках туалета для VIP-гостей. У нас с Адри есть браслеты, которые дают доступ к этой зоне, но до сих пор мы оставались на основном танцполе. Именно

Слева замечаю изящную золотую табличку, указывающую на женский туалет.

Когда захожу, то вижу женщину. Чуть склонившись над раковиной, она наносит красную помаду перед зеркалом.

Она до боли красива. Белокурые волосы настолько светлые, что кажутся почти белыми. Бледная, безупречная кожа. Миниатюрная, хрупкая, как модель, в красном венецианском бальном платье, она выглядит как настоящая фарфоровая кукла.

Ее классическая карнавальная маска лежит на столешнице рядом с раковиной.

Большие серые глаза встречаются с моими в зеркале и расширяются от удивления. Она резко оборачивается, и выражение лица меняется, теперь оно озорное, а глаза блестят от веселого любопытства, пока скользит по мне взглядом с ног до головы.

—Обожаютвое платье, — говорит с американским акцентом. — Ты выглядишь как горячая, властная греческая богиня. — Наклоняет голову набок и спрашивает: — Можно потрогать?

Ее энергия заразительна. Я не могу удержаться от широкой улыбки.

— Конечно можно, — отвечаю, сокращая расстояние между нами. — Только предупреждаю: не все в нем так идеально. Я чуть не выколола себе глаз одним из этих перьев.

— Видимо, красота требует жертв, — смеется она, и с восхищением гладит множество перьев на моем платье. — Завидую страшно. Я сама дизайнер и могу только мечтать о том, чтобы когда-нибудь создать что-то настолько красивое.

— Правда? — спрашиваю, потянувшись за голову, чтобы развязать узел, удерживающий маску. Сняв ее, с облегчением выдыхаю. — Это потрясающе. Ты специализируешься на костюмах?

— Нет, в основном на свадебных платьях. Но я хочу расширяться — жизнь слишком коротка, чтобы заниматься только чем-то одним.

Она улыбается, когда снимаю маску.

— Раз мы уже увидели лица друг друга, думаю, можем официально познакомиться.

Она протягивает руку: — Я Дагни.

— Валентина. Приятно познакомиться.

— Взаимно.

Направляясь к одной из кабинок, на полпути останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Если вдруг услышишь стоны и малоприятную ругань — не пугайся. Это я пытаюсь как-то развернуться в этом платье.

Дагни ухмыляется.

— Спасибо за предупреждение, воздержусь от звонка в полицию.

Я благодарно киваю и захожу в кабинку. Когда выхожу, перья на платье выглядят немного помятыми и растрепанными, но в целом все в порядке.

— Миссия выполнена? — спрашивает Дагни, глядя на меня через зеркало.

— Миссия выполнена, — подтверждаю я.

— Платье и красивое, и функциональное. Вдвойне впечатляет.

— Знаешь, мне оно нравилось и до нашей встречи, но из-за того, что ты, как дизайнер одобрила его, я влюбилась еще больше. Спасибо тебе.

Улыбаясь, она роется в сумочке, и вытаскивает визитку.

— Держи. Знаю, это немного старомодно, но у меня есть визитки. Не осуждай. Сохрани мой номер. Вдруг однажды выйдешь замуж и тебе понадобится платье. Или просто если захочешь подружиться.

— До свадьбы мне пока далеко, а вот подруг я всегда ищу. Спасибо. Обязательно позвоню. Мы с сестрой здесь всего пару дней, но, может, успеем все вместе пообедать.

— Я была бы рада.

Дагни наблюдает за мной, пока мою руки, а затем снова роется в сумочке и достает небольшой тюбик.

— Попробуй, — говорит она, протягивая помаду. — Этот цвет будет потрясающе сочетаться с твоим платьем и оттенком кожи. К тому же она со вкусом вишни, так что, в худшем случае, попробуешь хотя бы ради веселья.

Я наклоняюсь над раковиной и наношу помаду, пару раз складываю губы, размазывая ее, потом поворачиваюсь к ней, игриво надувая губки.

— Ну как?

— Как будто она создана для тебя, — радостно хлопает в ладоши Дагни. — Я знала, что будет круто. Я никогда не ошибаюсь, между прочим.

Смеюсь над ее самоуверенностью.

— Ты отлично поладишь с Адри.

Отдаю помаду, но она отмахивается.

— Оставь себе. На тебе она смотрится лучше, чем на мне.

— Я не могу принять…

— Можешь. А если замучает совесть, то купишь мне латте, когда встретимся за обедом.

— Договорились. — Я улыбаюсь. — Мне пора, но было очень приятно познакомиться. Увидимся?

Она машет рукой.

— Пока, Валентина.

Я выхожу, крепко сжимая в руке помаду и визитку Дагни, с широкой улыбкой на лице, взволнованная встречей с новой подругой. Адриана будет в восторге от Дагни, я уверена. У них очень схожая энергия.

Решительно толкаю дверь, но тут же осознаю, что забыла свою маску. Мозг посылает телу команду развернуться и вернуться за ней. В итоге из-за этих несогласованных сигналов мои ноги заплетаются, и я спотыкаюсь.

Прежде чем понимаю, что происходит, уже лечу вперед. Закрываю глаза, готовясь к неизбежной боли от падения. Но когда мое плечо сталкивается с поверхностью, она оказывается гораздо мягче, чем я ожидала.

И куда теплее.

Только когда сильные руки обхватывают мою талию и притягивают к широкой груди, понимаю, что не упала.

Открываю глаза, и с губ срывается легкий вздох, когда оказываюсь лицом к лицу с мужчиной, на котором маска, как из «Призрака Оперы», только более закрытая.

Из-под маски на меня смотрят темные глаза. Полумрак в коридоре лишь усиливает загадочность, а редкие вспышки света из главного зала подсвечивают отдельные черты лица. Полные, изогнутые губы, четкая линия подбородка, и легкая, уверенная ухмылка.

Он держит меня в дюймах от пола, наклонившись надо мной, одна нога выставлена вперед, как у танцора, другой он сохраняет равновесие. Мой живот наполняется жаром от того, как смотрит на меня. Он втягивает в себя воздух, ноздри раздуваются, и в этом движении чувствуется что-то первобытное, хищное.

Мое сердце срывается в бешеный ритм, а внутри сжимается болезненное напряжение.

Когда он говорит, в голосе слышится напряжение, а слова вызывают мощный прилив тепла: — Умеешь ты эффектно появляться.

✽✽✽

Маттео

Один ее взгляд, и я пропал.

Воздух меняется. Мир будто начинает вращаться медленнее, а между ударами сердца наступает долгая пауза.

Впервые увидев ее лицо, я будто получаю удар в живот, от которого все внутри переворачивается, сжимается, и выворачивается наизнанку.

Высокие скулы под ореховыми глазами, в которых то вспыхивает зелень, то исчезает в зависимости от освещения. Густые брови, бронзовая кожа и копна волос, которую хочу немедленно намотать на кулак.

Она красивее, чем могло бы нарисовать мое воображение. Такая красота существует только в умах великих художников, которым поручено передать ее величие на холсте, чтобы обычные смертные могли взирать на нее с благоговением.

Но она не Венера и не Афродита. Она настоящая.

И идеально ложится в мои объятия. Я бы не сказал, что прежние женщины не подходили, но теперь, когда держу ее, понимаю, каково это, когда все встает на свои места.

Это другое. Потому что теперь знаю, каково это держать ту, которая создана для места рядом со мной. Уверенность, что она предназначена быть

— Что тут сказать, я просто жажду внимания, — бросает она с усмешкой, а ее полные губы, теперь окрашенные в аппетитный оттенок красного, выглядят так, будто просят быть укушенными.

— Ты уже получила мое внимание,cara mia.С того самого момента, как вошла в этот клуб.

Она вздрагивает, глаза расширяются.

— Правда? — Она кокетливо смотрит на меня из-под ресниц. — И что мне даст твое внимание?

Я прижимаю ее к стене и упираюсь ладонями по обе стороны от нее. Самодовольная ухмылка появляется на моих губах, подстегнутая ее игривым тоном.

— Мою вечную преданность, разумеется.

— А что мне делать с вечной преданностью таинственного незнакомца в маске?

Издаю низкий, хриплый звук.

— Такая опасная женщина, как ты, могла бы использовать ее, чтобы поставить меня на колени.

— Опасная? — смеется она, и по смеху ясно, что прекрасно понимает, как действует на мужчин. — Я всего лишь девушка. Вряд ли опасна. Это ты прячешь свое лицо.

— Нет ничего опаснее красивой женщины, — мурлычу я. — А ты,cara,самая красивая женщина, которую когда-либо видел.

На ее щеках появляется прелестный румянец.

— Ловко сказано.

Уголки моих губ изгибаются в усмешке.

— Я тоже так думаю.

— Ты всегда так напорист с девушками, которых пытаешься соблазнить? Или сегодня просто отыгрываешь роль, Призрак? — дразнит она.

Я провожу тыльной стороной пальцев по линии ее челюсти.

— Это не игра. Хотя я никогда не понимал, почему Призрак так одержим Кристиной. До этого момента. — Я заворожен едва заметным дрожанием ее нижней губы от моего прикосновения. — У меня есть только эта ночь, — голос хриплый, шероховатый, пропитанный отчаянием. — Завтра я возвращаюсь в Рим.

Она надувает ярко-красные губки, выпячивая их, и это невинное движение заставляет мой твердый член болезненно дернуться.

— Жаль.

— Ночь еще не закончилась,cara,и я настроен на кое-что рискованное.

Ее ладони ложатся мне на грудь и медленно, откровенно соблазнительно скользят по торсу.

— Насколько рискованное?

— Настолько, что вещи, которые с тобой сделаю до сих пор запрещены в большинстве стран мира. — Поднимаю ее подбородок, провожу большим пальцем по нижней губе. — Еще пару минут назад твои губы не были красными.

Она томно улыбается.

— Да, не были. Я надеялась, что кто-то докажет свою вечную преданность, оценив их по достоинству.

Я ощущаю, как мои зрачки расширяются, пока смотрю на ее губы.

— О, я точно оценил.

— А какой у тебя любимый фрукт?

Я приподнимаю бровь.

— Зимой клементины, а летом... наверное, выбираю между черникой и вишней.

— Как удачно, — произносит она с хитрым блеском в глазах.

— Что именно?

— Моя помада, — она выразительно складывает губы, размазывая помаду по губам. — Со вкусом вишни.

С рыком зарываюсь рукой в ее волосы, запрокидываю голову и впиваюсь в губы. Вишня взрывается сладким, терпким вкусом на моем языке. Похоть вспыхивает, как пламя, и бурлит в крови, пока наши языки переплетаются в жадном поцелуе.

Ее руки скользят по моему телу, так же отчаянно желая меня, как я ее. Хватаю за бедра, поднимаю и припечатываю к стене, прижимая своим телом. Она с радостным стоном выгибается навстречу, ее ноги обвивают мою талию, крепко сжимая.

И я едва не кончаю, когда она прижимается ко мне сильнее и начинает тереться своей пульсирующей киской о мой низ живота.

В этом поцелуе нет ничего чувственного. Это яростная атака, пропитанная отчаянием, и вишневой эйфорией, которая сводит с ума. Рычания удовольствия срываются с моих губ и тонут в ее жадном рту. Она впитывает все, что ей отдаю, встречая мой язык, пока руки сжимают мое лицо, а тело выгибается ко мне навстречу.

Она двигает бедрами, и срывающиеся с ее губ стоны становятся почти дикими, когда хватаю ее за задницу. Впиваясь пальцами в плоть, я притягиваю ее к своему твердому члену.

Из ее горла вырывается резкий вдох при первом же контакте, но она лишь на мгновение замирает, а потом лихорадочно начинает тереться об меня.

То, что между нами происходит, взрывоопасно, нужно лишь поднести спичку, чтобы все загорелось. Каждое ее прикосновение — вызов, провокация, которая еще больше заводит эту опасную игру.

Спустя несколько минут этого сумбурного, безумного поцелуя она мягко упирается в мою грудь и отстраняется. Воздух не стоит потери ее губ, поэтому тянусь за новым поцелуем, но она останавливает меня.

Ее бедра слегка покачиваются, когда плавно сползает по моему телу, снова вставая на ноги.

— Ну? — спрашивает она между хриплыми вдохами. — Я действительно на вкус как вишня?

— Нет, — рычу я. — На вкус ты моя.

В ее глазах сгущается тьма, и все же на губах появляется улыбка.

— Не рановато ли для таких заявлений, а?

Я медленно качаю головой, веки тяжелеют.

— Как только ты позволила мне взглянуть на тебя, стало слишком поздно.

— Я вряд ли могла тебя остановить.

— Нет. И это ты тоже не сможешь остановить.

— Это?

— Нас.

Я вновь впиваюсь в ее губы, поглощая любую попытку возразить.

Не хочу это слышать.

Ее пальцы отчаянно цепляются за мои волосы, пока она меня целует. Затем запускает руку глубже, и резко дергает за пряди, откидывая мою голову назад.

Из груди вырывается угрожающий рык, губы приоткрываются в диком оскале.

— Может, нам стоит остановиться, — задыхается она.

— Я не могу, — выдыхаю, прикусывая ее шею. — Теперь я понимаю, что чувствовал Адам, когда поддался искушению спелого яблока… отчаяние, в которое он впал, ради одного лишь вкуса. — Мой взгляд падает на ее припухшие губы. — Ты мой запретный плод,cara mia.Целовать тебя — это как поддаться первородному греху.

Я должен быть сильнее. Должен держаться подальше.

Но не могу. И не собираюсь.

В ее глазах вспыхивает новая волна желания, и в следующую секунду она бросается ко мне, обвивает руками шею и карабкается на меня, будто на дерево. Ее рот жадно ищет мой. Но этого мало. Просто целовать недостаточно.

Я борюсь с ее платьем, и это похоже на драку с десятком разъяренных птиц.

— Насколько тебе дорого это платье,cara?— шепчу ей на ухо.

— Очень.

Черт.

— Разорви его, — шепчет она.

— Что?

Она издает очаровательно сердитый звук, когда отрываюсь от ее губ.

— Если оно мешает, то разорви его. Сейчас же.Пожалуйста.

Мои брови опускаются, а на губах появляется дерзкая улыбка. Она снова впивается в меня, жадно целуя, пока я сжимаю в кулаке охапку перьев и с силой срываю их с платья.

Она стонет мне в рот, возбужденная грубостью, и это разжигает мое удовольствие до новых высот. Я не склонен к насилию, но, черт возьми, обожаю жесткий секс. А

Хватаю ее за волосы, резко дергаю, проверяя, как она отреагирует на укус боли. И когда глаза закатываются, а с губ срывается сдавленный, полубезумный стон, я бросаюсь к ее шее.

Облизываю, кусаю, втягиваю каждый доступный дюйм кожи, пока вторая рука скользит под подол платья и поднимается по бедру.

Ее ноги сжимаются вокруг меня сильнее, когда пальцы скользят по внутренней стороне бедра и добираются до влажного центра. Ее губы приоткрываются, глаза открываются, находят мои, прикованные к ней. Когда большим пальцем провожу по киске, она ахает мне в рот.

Я с жадностью поглощаю этот звук, втягивая ее нижнюю губу, прикусывая, пока пальцы ныряют под трусики и скользят по ее мокрой киске.

— Ты целуешься, как чертова хищница,cara.Как секс, обретающий форму. Трахая мой рот своим поцелуем. Я не могу дождаться, когда утащу тебя в отель. Засажу в тебя свой член и буду трахать, пока ты не забудешь, как тебя зовут.

На ее лбу появляется очаровательная, сексуально озадаченная морщинка.

— Я даже не знаю, как ты выглядишь.

Больше всего на свете хочу стереть все границы между нами, но не собираюсь снимать маску там, где Рокко может нас застать.

— Скоро увидишь, — хрипло шепчу я. — А пока можешь кончить на пальцы безликого незнакомца.

Ее зрачки расширяются, взгляд темнеет от моих грязных, полушепотом произнесенных слов. Но когда ввожу средний палец в ее тугую, горячую киску до самого конца, глаза распахиваются от шока и наслаждения.

—Проклятье…— стонет она, откидывая голову к стене.

Ее киска сжимается вокруг пальца, словно пытаясь удержать меня внутри.

Я зачарован открытым изгибом ее шеи, тем, как ей тяжело глотать, когда сгибаю палец и задеваю ту самую точку глубоко внутри.

Она дрожит, ее тело отвечает с такой остротой, будто каждое прикосновение — электрический разряд.

Ее дыхание замирает на губах, когда вынимаю палец, а затем громко вырывается из легких, когда ввожу сразу два.

Ее подбородок опускается, и глаза цвета осеннего леса, распахнутые от шока, находит мой.

— Давно никто не трахал пальцами твою тугую киску? — рычу, удивляясь, насколько грубым стал голос.

Она молча кивает, не в силах выговорить ни слова, и вздрагивает, когда ввожу пальцы до самого конца.

Затуманенный от желания взгляд находит мою ответную улыбку.

— Хорошо.

Сдавленные стоны, смешанные с бессвязными проклятьями, срываются с ее губ. Она зарывается лицом в мою шею, и кусает, вытягивая из меня гортанный стон. Чистое животное влечение, по-другому не описать эту неистовую, первобытную связь.

С каждым движением моих пальцев она дергается, извивается, а каждый толчок прижимает ее к моему твердому члену, снова и снова, пока не начинаю дышать так же тяжело, как и она.

Если бы ушел, так и не попробовав ее, я бы жил с этой неутоленной жаждой всю оставшуюся жизнь. С этим отсутствием… чего-то. С осознанием пустоты, которую не смог бы ни описать, ни объяснить, потому что никогда бы не узнал, что именно потерял.

Но теперь я знаю. Точно знаю, чего бы лишился. И не собираюсь упустить это.

Сегодня ночью я удовлетворю эту жажду до конца.

Слава гребаному Богу, что не остался в стороне.

Она напрягается, киска сжимается вокруг моих неумолимых толчков, но я не останавливаюсь, мои пальцы безжалостно жадные до ее оргазма.

— Еще, — выдыхает она.

— Еще,cara?— усмехаюсь. — Ты всегда такая ненасытная?

Она бездумно кивает, полностью потерявшись в ощущениях.

Наклоняюсь к ее уху, прикусываю мочку и шепчу: — Хорошо, что я щедрый.

Разочарованный стон срывается с губ, когда опускаю ее на пол, но тут же превращается в удивленный вздох, когда сам опускаюсь на колени.

А затем, в восхищенный, дрожащий вдох, когда провожу языком по ее киске, начиная с того места, куда погрузил пальцы, до набухшего клитора, втягивая его в рот.

Вцепившись в мои волосы, растрепав прическу, она выгибает бедра к моему лицу, вырывая из меня довольное рычание.

Мой голос вибрирует прямо на ее клиторе, и от этого по ее телу проносится восхитительная дрожь, а потом она замирает. Словно поймана в моменте, прижатая к стене, рот приоткрыт от наслаждения, глаза зажмурены.

Я едва успеваю прижать ладонь к ее губам, чтобы заглушить звуки, которые вырываются из нее, прежде чем она взрывается на моих пальцах. Музыка гремит так громко, что легко бы заглушила ее крик, даже если бы кто-то оказался сейчас в коридоре. Но именно поэтому я их заглушаю — потому что когда услышу ее крики впервые, мне нужно слышать каждую нотку, каждый нюанс, каждую неровную интонацию, когда она распадается для меня на части. А не какую-то приглушенную имитацию.

Ее тело дергается в конвульсиях, остатки оргазма прокатываются сквозь нее — я все еще не отпускаю ее клитор, сжимая его губами.

Она обмякает, будто лишившись костей, когда поднимаюсь. Я подхватываю ее и прижимаю к своей груди.

Касаясь затылка, осторожно поднимаю ее лицо, заставляя посмотреть на меня.

Ее глаза медленно открываются, затуманенные, с трудом фокусируясь. Зрачки лениво сужаются, неторопливо обнажая завораживающий ореховый оттенок радужки.

Мои пальцы нежно скользят по ее виску.

— Знаешь, о чем я думал, когда смотрел, как ты танцуешь?

— «Как она так двигает бедрами?» — парирует она, прижимаясь ко мне.

Я тихо смеюсь, слегка касаясь ее щеки.

— О том, как твои волосы будут смотреться, раскинувшись по моей подушке. Мне не терпится это увидеть.

На ее щеках вспыхивает самый красивый румянец, что когда-либо видел. Тихо стону от того, что он делает со мной.

И тут одновременно происходят две вещи.

Энцо окликает меня, привлекая внимание с конца коридора.

А когда снова смотрю на нее, то ее глаза распахнуты. Пелена страсти рассеялась, сменившись осознанием реальность.

Нахмурившись, я оборачиваюсь к Энцо: — Что случилось?

— Он закончил встречу десять минут назад, — отвечает тот с явным намеком.

А это значит, что Рокко уже может бродить по коридорам в поисках очередного садистского развлечения.

Я молча киваю, принимая информацию. Энцо тут же исчезает из виду.

Поправив ее платье и трусики, отступаю ровно в тот момент, когда она мягко отталкивает меня.

— Мне нужно идти,cara.

— Мне тоже. Я… моя подруга. Я пришла сюда с подругой. Не могу поверить, что я… — Она озирается, на лице растерянность. — Она, должно быть, уже ищет меня.

Едва успеваю перехватить ее запястье, прежде чем она разворачивается, чтобы уйти.

Когда оборачивается, взгляд цепляется за мою руку, сжимающую ее запястье, а потом за ключ-карту, которую вкладываю в ладонь.

— Raffles Hotel. Я в пентхаусе. Приходи через час,

На ее лице мелькает замешательство. Я слегка тяну за запястье, притягивая ближе. Она не сопротивляется и позволяет мне вернуть ее в свою орбиту. Ее взгляд смягчается, становится открытым, доверчивым. Внутри будто что-то срывается с цепи.

Потому что в том мире, из которого пришел, на людей так не смотрят. Я знаю, что такое ненависть, боль, страх, отвращение. Но чистая невинность и бескорыстная вера?

Черт, это как чужой язык.

— Я уезжаю завтра, — говорю, сжимая ее руку сильнее, отчаянно цепляясь. — Не заставляй меня покинуть страну, так и не попробовав тебя еще раз.

Она внимательно смотрит в мои глаза.

— При одном условии.

— Говори.

Она проводит большим пальцем по краю белой маски, ее взгляд следует за этим движением.

— Без маски.

Ленивая, уверенная улыбка растягивает мои губы.

— Я планирую оказаться у тебя между бедрами через тридцать секунд после того, как ты войдешь в номер. А маска будет мешать, если ты собираешься кататься на моем на лице. Считай, вопрос решен.

Щеки заливаются румянцем, но в глазах читается нетерпеливое предвкушение.

Она останавливает меня, когда тянусь к завязке на затылке, чтобы снять маску.

— Не сейчас. Сохрани интригу на потом, Призрак.

— Ты же знаешь, что он был ужасно изуродован?

Она пожимает плечами.

— Шрамы меня не пугают.

Я тихо усмехаюсь.

— Принято к сведению.

Неохотно отпускаю ее запястье. Рука падает вдоль тела, пальцы крепко сжимают ключ-карту. Она разворачивается и уходит в противоположную сторону по коридору.

У вершины лестницы оборачивается, бросая взгляд через плечо. И у меня в груди все сжимается, когда ее губы медленно расплываются в улыбке.

— Ты ведь полностью разрушишь мою жизнь, правда?

Честность в моем голосе проникает под ее кожу.

— Я попытаюсь.

Она кусает губу, чуть наклоняет голову.

— Думаю, я хотела бы дать этому шанс.

Эта связь нелогична. Такая сильная, и при этом возникшая из ничего.

— Пока, Призрак, — говорит она и исчезает вниз по лестнице, не дожидаясь ответа.

И только тогда осознаю, что она не назвала свое имя.

— Пока,pavona.

Но она уже ушла.

✽✽✽

Валентина

Это был всего один разговор. Вот и все. Ладно, немного больше, чем просто разговор, но в целом, всего лишь одна встреча. Я даже не знаю его имени или как выглядит. Он вполне может оказаться убийцей.

И все же моя кожа горит, покалывает, те участки тела, к которым он прикасался, буквально поют, а вены словно охвачены огнем.

Опасный, разрушительный огонь.

Я несусь вниз по лестнице с одной целью: найти Адриану и рассказать ей каждую невероятно ошеломляющую и похотливую деталь последних… даже не знаю, сколько времени я отсутствовала. Десять минут? Пятнадцать? Пятьдесят?

Она точно убьет меня за то, что я ее бросила, и будет права. Но потом воскресит, когда расскажу про этого, надеюсь, невероятно красивого, незнакомца с божественным ртом, который целовал меня так, будто от этого зависела его жизнь, и довел до оргазма, издеваясь над моим клитором, в чертовом публичном месте.

Мое лицо пылает, и я уверена температура кожи сейчас не уступает температуре солнца. Нет, я не считаю себя ханжой. Но, еще ни один мужчина, с которым я познакомилась за пять минут до этого, не опускался на колени и не вылизывал меня посреди клуба, где в любой момент кто-нибудь мог нас застать.

Я потеряла свою маску, но мне абсолютно плевать, потому что Адриана умрет, когда услышит, что только что произошло.

Меня подмывает тут же развернуться и последовать за ним в отель, хотя тупая, безымянная боль разъедает грудь, стоит только вспомнить, что он завтра улетает. В следующее мгновение злюсь на себя, ведь тоже возвращаюсь домой через несколько дней. Нет смысла оставлять место для глупых, иррациональных чувств.

И все же, назойливая, необъяснимая пустота внутри не исчезает.

Дрожащей рукой касаюсь губ, все еще пульсирующих после его поцелуев. Пальцы трепещут, в этом движении столько же восторга, сколько и полного недоумения. Мое тело до сих пор гудит от возбуждения.

Когда добираюсь до основного зала, сразу направляюсь туда, где в последний раз видела Адри. Толпа сместилась, и я ее не замечаю.

Я плохо запомнила парня, которого она собиралась охмурить ради пары шотов, так что не могу сказать, здесь он или нет. Наверняка она в другом конце бара, болтает с каким-нибудь бедным барменом, мечтающим стать музыкантом, о недавно открытии взаимодействия между каким-то грибком и растением.

Ее нигде нет.

Может, она тоже нашла своего Призрака в маске и сейчас точно так же, как и я, растворяется в поцелуях в тесных коридорах Firenze.

Бармены качают головами, когда спрашиваю о ней, едва обращая на меня внимание из-за наплыва клиентов.

Так что я жду. Сажусь на удачно освободившийся стул и жду, когда она вернется, от возбуждения ерзая на месте.

Когда проходит десять минут, возбуждение сменяется тревогой. Я тереблю подол платья, проверяя телефон на случай, если она ответила на одно из моих сообщений.

Пятнадцать минут спустя тревога превращается в беспокойство. Когда проходит час, беспокойство перерастает в панику.

Меня начинает тошнить от страха. Горло царапает истерика, и я больше не сижу. Мчусь по клубу, крича имя сестры, требую от охраны вмешательства, толкая их, когда они только пожимают плечами, говорят, что, должно быть, она ушла домой. А потом просто выгоняют меня из клуба.

Может быть она сейчас в разгаре самого жаркого поцелуя в ее жизни. Может она выпила все шоты с текилой и отключилась где-то на одном из бархатных кресел Firenze. Может она устала ждать меня и действительно ушла домой.

Я ведь правда не так уж и надолго исчезла… может быть.

Нет.

Не может быть.

Я, блядь, надеюсь, что так и есть.

Потому что другая возможность…

Не могу даже представить.

Сбрасываю каблуки и бегу домой.

Это в сорока минутах ходьбы, дольше, когда босиком. Быстрее было бы просто сесть на метро, но я лишена рациональных мыслей. В груди стучит паника, в голове только оглушающий гул страха, и он несет меня вперед по пустым улицам, пока мои ноги не начинают кровоточить, и я не оказываюсь у нашего Airbnb.

Но Адрианы там нет.

Нигде нет.

Она не вернулась.

Я стою в нашей вдруг ставшей невыносимо тихой гостиной, и перед глазами, мучая меня, вспыхивают сцены, как мы смеялись, дурачились, болтали, будто ничего плохого в мире не может случиться. И именно в этот момент, отчетливо ощущаю, как умирает моя душа.

Это вся моя вина.

✽✽✽

Маттео

Она не пришла.

Она, блядь, не пришла.

ГЛАВА 15

Валентина

Настоящее время

— Как легко ты забыла мужчину, который лизал твой клитор и трахал пальцами киску,cara,— продолжает Маттео, его голос не более, чем томное, ленивое мурлыканье. — Это у тебя происходит так часто, что ты даже не смогла запомнить меня?

Я смотрю на него снизу вверх, прижатая им, все еще в шоке прикрывая рот рукой, пока обрывки той ночи мелькают перед глазами.

Это был он.

Он тот незнакомец.

Он мой Призрак.

Тот, о ком я запрещала себе думать.

В ту ночь произошло два события. Одно из-за другого.

Этот незнакомец, Маттео, вскружил мне голову, отвлек, отравил своими поцелуями, руками, телом… Настолько, что я полностью забыла об Адриане.

Именно в это время ее похитили. А потом убили.

Из-за меня.

Потому что я была эгоисткой, и поставила свои желания выше ее.

Давление сдавливает грудь, удерживая воздух в легких. Будто кто-то только что уронил наковальню на грудную клетку.

Маттео наблюдает за каждой эмоцией, что отражается у меня на лице. Его рука опускается, касаясь моей талии. Тепло ладони обжигает мое внезапно остывшее тело, заставляя вздрогнуть.

— Наконец-то ты узнала меня, — говорит он. Я улавливаю в голосе слабую нотку облегчения.

Он наклоняется, нос скользит по открытому изгибу моей шеи, почти прижимаясь к коже.

— Скажи мне, — требует он, — почему ты не пришла ко мне той ночью?

Я едва слышу его.

Я не здесь.

Мое тело, возможно, под ним, но разум на полтора года в прошлом.

Адриана вообще не хотела идти тогда в клуб.

Я ее заставила.

А потом бросила.

Эгоистка. Эгоистка. Эгоистка.

Как только поняла, что не могу ее найти, все воспоминания о Призраке, его прикосновениях, стерлись вместе со вкусом его губ. Но только на время, пока находилась в режиме бей или беги.

Когда воспоминания начали возвращаться, я изо всех сил пыталась их задушить. Затолкать поглубже. Уничтожить.

Бесполезно.

Я не заслуживаю счастья. Не заслуживаю даже малейшей искры положительной эмоции, если она связана с ним.

Если бы я не встретила его… Адриана, возможно, была бы еще жива.

Вина, которую так усердно подавляла последние пару недель, скрывая ее под более сильными, неожиданными эмоциями, теперь взрывается с новой, безжалостной силой.

Я не могу подвести Адриану во второй раз.

Эффект неожиданности дает мне преимущество, поэтому резко отталкиваю Маттео от себя. В его глазах мелькает замешательство, я замечаю это даже сквозь слезы, прежде чем он скатывается с меня.

Тут же вскакиваю и бегу к выходу, пока он не успел ничего сказать. Матео тянется к моей лодыжке, но я быстрее, и его пальцы лишь скользят по коже, не успев ухватиться.

Он зовет меня, тем самым глубоким голосом, который еще недавно заставлял меня дрожать.

Я не оборачиваюсь.

И посреди всего этого эмоционального хаоса меня пронзает осознание.

Маттео был со мной той ночью. Он не мог быть причастен к похищению Адри.

Какая-то неизвестная часть меня готова разрыдаться от облегчения. Но другая, более трезвая, осторожная, задает вполне разумный вопрос.

Что он делает в Лондоне?

Он ведь сказал, что живет в Риме, и улетает туда на следующий день.

Так почему он все еще здесь? Почему работает в Firenze, чем занимается в Фамильи? Почему живет в этом городе?

Неужели все было ложью?

ГЛАВА 16

Маттео

Сотни римских монахов, посвятивших всю свою жизнь учению Христа и воздержанию, сейчас испытывают меньше сексуального напряжения, чем я.

Желание ползет по рукам, напрягает позвоночник, сжимает яйца и в целом напрочь портит мое и без того надломленное настроение.

Смешно.

Вся эта ситуация гребаный фарс.

Сжимаю челюсть так сильно, что стираю верхний слой эмали, пока в голове снова и снова всплывает выражение ее лица, когда она поняла, кто я.

По одному этому взгляду можно было сказать, что она предпочла бы, чтобы под маской оказался по-настоящему изуродованный Призрак Оперы, а не я.

С горечью посмеиваюсь и залпом опрокидываю скотч.

Что ж, ирония в том, что она даже не понимает, что наткнулась именно натакогоПризрака.

Не знаю, что заставило ее сбежать от меня вчера, но это точно было не потому что, не чувствовала влечения. Она извивалась подо мной, стонала, трахала мой рот своим языком с той же жадностью, что и той ночью полтора года назад.

Моя кровь до сих пор пылает под кожей, разрывая меня изнутри. Предвкушение кипит, готово вырваться наружу. Это чертовски неудобный, мучительно сильный, почти безумный зуд, который не покидал меня вот уже полтора года скоро будет утолен.

Как только вытравлю Валентину из своей системы, смогу снова сосредоточиться на делах.

На Марине. На жизни, тщательно спланированной так, чтобы в ней не было ни капли эмоциональной нагрузки. С женщиной, которую ни люблю, ни ненавижу. На создании семьи ради наследников.

Я не рос в любящем, стабильном доме и, следовательно, не способен обеспечить это для любой семьи, которую создам. Но одно могу пообещать точно: в моем доме не будет насилия и травм, через которые пришлось пройти мне.

Это еще одна причина, по которой брак по расчету с кем-то, к кому я ничего не чувствую, имеет смысл. Если нет чувств, нечему превращаться в ненависть, жестокость, разрушение. Марина имеет смысл.

Мне просто нужно переспать с Валентиной и выбросить ее из головы. Вот и все.

Резкий, металлический щелчок вырывает меня из мыслей.

Потом сухой хлопок.

И снова щелчок.

С отточенным движением руки Рокко открывает и закрывает крышку винтажной зажигалки Zippo, не сводя с меня глаз.

К несчастью, мой брат не совсем бездарен. Ни один социопат таким не является. У него есть два, скажем так, особых таланта, которые он с удовольствием оттачивает на мне.

Во-первых, он умеет выискивать слабости людей и использовать их против них.

Во-вторых, он мастер в том, чтобы создавать новые слабости.

Вот почему сейчас, когда мы сидим с отцом в одном из приватных залов Firenze, его рука лениво свисает с подлокотника, и он играет зажигалкой.

Одним движением большого пальца проворачивает колесико. Не настолько сильно, чтобы зажечь пламя, но достаточно, чтобы вспыхнули искры. На вид его жест небрежен, рассеян…

Но я знаю лучше.

Жестокие, колючие глаза следят за мной, выискивая малейшую реакцию, наслаждаясь напряжением, с которым сижу, тем, как не могу

Шорох зажигалки режет по ушам, и, когда искра вспыхивает и рождается огонь, в комнате будто становится меньше воздуха. Капли пота выступают на затылке. Я чувствую, как, черт возьми, вот-вот сломаюсь.

— Ты слушаешь, Маттео? — рявкает отец.

— Прости, — зажмуриваюсь, чтобы не посмотреть снова на огонь. Открываю глаза, фокусируя взгляд на нем. — Слушаю.

— Это ты хотел поговорить, так что говори.

Я стискиваю зубы, призывая каждую унцию контроля внутри себя, чтобы не сорваться на Рокко.

— Увеличение доли заведения, которое ты озвучил на собрании, абсурдно, — выдавливаю я. — Невозможно поднять до пятидесяти процентов. Ты сам это знаешь.

Аугусто Леоне смеется. Это хриплый, душный звук, поднимающийся из жирного брюха, пробирающийся вверх по дряхлому горлу, огрубевшему от многолетнего курения сигарет.

Смех превращается в приступ кашля, от которого он сгибается пополам. Хрипит в кулак, кашляя долгие секунды, после чего, наконец, говорит: — Если бы мне было нужно твое мнение, Маттео, я бы его спросил.

Был в моей жизни один очень короткий период, когда я восхищался своим отцом. Мне было семь. Я наблюдал, как он отдает приказ атаковать груз соперников, а потом празднует успешную операцию. Я почти ничего не понимал, но чувство гордости, то самое первое ощущение, запомнил хорошо.

Запомнил, потому что оно умерло в ту же неделю, в которую родилось.

Когда он зашел в игровую комнату в подвале нашего дома, то нашел меня связанного скакалками, а Рокко, который старше на пять лет, тушил о мою кожу сигареты.

Облегчение от того, что отец появился и меня спасут было таким сильным, что его невозможно описать словами. Но оно ничто по сравнению с тем ужасным осознанием, когда я понял, что он не собирался мне помогать.

Вместо этого он забрал сигарету у Рокко и протянул ему свою сигару.

— Это хорошая тренировка для будущего Дона. Ты должен быть безжалостным, Рокко. Беспощадным. — Он равнодушно взглянул на свежие обугленные круги, украшавшие мою спину. — Если добавить немного бензина на кожу, а затем использовать сигару, ожог будет больше. Я горжусь тобой, сын.

С этим советом и комплиментом он вышел из комнаты. Оставил меня там.

— Будь рационален. — Мне требуется все, чтобы мой тон оставался ровным. — Мы не потянем такое повышение.

Щелк.

Рокко снова крутит колесико, скрежет металлического спиннера о кремень заставляет мое веко дернуться.

Глаза Аугусто сужаются.

— Нам как-то надо компенсировать убытки.

Шипение, хлопок.

Вспыхивает огонь.

— Выжимая филиалы досуха? — капля пота катится по затылку. — Мы не выдержим двадцатипроцентное увеличение. Не без притока новых клиентов. А это не произойдет за одну ночь.

— Ты явно считаешь себя самым умным, братец, — шепчет Рокко, как змея. — Так что, уверен, ты что-нибудь придумаешь.

— Это невозможно. Сам Альдо бы тебе это сказал, если бы не был таким сраным трусом. Я уверен, Марчезани скоро позвонят, сказать, что не потянут.

Аугусто отмахивается от меня, для него разговор окончен.

— Думаю, пора немного отвлечься, — объявляет он, как будто это отвлечение должно материализоваться.

— Мы говорим о делах, — рявкаю я. — Может, попробуем отнестись к этому серьезно?

Рокко вмешивается, ухмыляясь: — Нет ничего, к чему я отношусь серьезнее, чем к киске, трущейся о мой член.

Отец заливается смехом, как будто это шутка года. Он неизменно горд тем, какого социопата вылепил по своему образу.

— Может, если бы ты меньше думал о том, куда засунуть свой член, бизнес не тонул бы к чертовой матери.

Глаза Рокко вспыхивают гневом. По шее ползет румянец, окрашивая кожу пятнами.

Я сжимаю челюсть.

Удовлетворение от нанесенного удара не стоит того возмездия, которое он сейчас обрушит, чувствуя себя униженным.

— Осторожнее, Маттео. Твой мнимый комплекс превосходства уже не так уж скрыт. Пока ты надрываешься на уровне филиалов, я делаю реальные шаги, чтобы диверсифицировать источники дохода и привлекать в Фамилью новые деньги. Такие шаги, на которые ты бы никогда не решился. Потому что ты бесхребетная тряпка.

— О чем ты говоришь? — по спине пробегает ледяной покалывающий страх. — Что ты сделал?

— Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться. Это информация для узкого круга. А ты, братец, никогда не будешь среди тех, кто, по мнению отца и меня, должен что-то знать.

— Рокко…

— Нам нужна танцовщица. И я знаю, кого хочу, — мурлычет он, его рот растягивается в ухмылке, полной острых, опасных зубов. — Пора попробовать свежее мясо.

Грудь сдавливает, словно плотно затянутый ремень, когда он нажимает на кнопку вызова рядом с креслом.

— Что ты имеешь в виду? — бросаю я, сердце уже бешено колотится.

Он меня игнорирует. И когда в комнату заходит Гвидо, Рокко говорит: — Приведи девушку.

Гвидо молча кивает и уходит, даже не спрашивая какую.

Тревога соскальзывает в желудок, холодным клубком. Я собираюсь спросить, кого именно он вызвал, но дверь уже открывается.

И входит Валентина.

Все внутри меня переворачивается.

На ней темное кружевное боди поверх черного, едва заметного бикини и каблуки в тон. Она замирает в дверях, увидев нас троих. Глаза сразу находят мои.

Моя реакция мгновенная: — Только не она.

У Рокко на лице появляется новая, самодовольная ухмылка. Какой бы удар я ни нанес ему раньше, он только что ответил нокаутом.

— А почему не она? — спрашивает он, вытягивая руку в ее сторону. — Иди сюда,сладкая.

Валентина не двигается.

— Не она, — повторяю я, и мои пальцы сжимают подлокотники кресла. Тех самых, за которые цеплялся двенадцать часов назад, когда она не позволила мне прикоснуться, пока целовала меня.

— Говорят, она не дает приватных танцев. Гвидо рассказал, что ты сам проводил ее прослушивание, что уже любопытно. Но особенно мне понравилось, как ты ограничил ее в доступных услугах. А вот это, братец, стало по-настоящему интересным.

Мышца на щеке дергается, предательски снимая с меня маску спокойствия. Она дергается, дергается и, черт возьми, дергается, выдавая нарастающее беспокойство, кружащееся в груди.

— Она не так хороша, у нее слабые навыки. Мы найдем кого-то получше. Позови Гвидо, он подберет другую.

Улыбка Рокко растягивается шире, чем у того самодовольного кота из «Алисы в стране чудес», пока смотрит откровенно ликуя.

— Но она достаточно хороша, раз ты ее нанял, — парирует он. — Значит, что-то ты в ней увидел. Я тоже хочу посмотреть. — Он поворачивается к Валентине: — Иди сюда.

Мое внимание резко переключается на нее.

— Уходи. Сейчас же.

— Если я здесь не нужна, то пойду, — с дрожью отвечает она.

Валентина нервно улыбается, и слепо тянется назад, нащупывая дверную ручку. Она уйдет, а я смогу снова дышать.

Но тут мой отец говорит: — Теперь

Валентина опускает дверную ручку.

— Да, сэр, — шепчет она.

В ушах взрывается оглушительный гул. Она входит в комнату, и я не отрываю взгляд от пола, не видя ничего перед собой. Зрачки сужаются до крошечных точек, когда ее ноги проходят мимо меня. Она движется неуверенно, спотыкается, и мне приходится сцепить руки так крепко, лишь бы не потянуться к ней.

Рокко откидывается в кресле, его взгляд становится черным, когда смотрит на Валентину. Она начинает танец — между нами тремя, но он разводит ноги и грубо хлопает по своему колену.

— Садись сюда,сладкая,— облизывает губы, оценивая пойманную добычу.

Мне требуется все, чему я научился за последние десять лет. Все. Каждая крупица контроля, каждая унция силы воли, чтобы успокоить себя настолько, чтобы не убить брата прямо сейчас.

И только когда мне это удается, я поднимаю глаза.

Лучше бы я этого не делал.

Потому что выражение на ее лице… разрывает сердце.

Она боится.

Хуже того, смотрит на меня в поисках помощи, умоляя глазами.

Смотрит так, как я когда-то смотрел на своего отца в нашей игровой комнате. Как на последнюю надежду.

Но я не могу помочь. Если устрою сцену, только сильнее подставлю ее под удар.

Качая головой, безмолвно прошу:Смотри только на меня.

Ей придется танцевать. От одной мысли мне хочется вонзить пулю в сердце Рокко.

Он берет ее за талию и резко тянет вниз, с омерзительным стоном двигая задницей по своим коленям.

Кислота сжигает мой желудок, когда глаза Валентины гаснут. Они остаются прикованы ко мне. Пустые.

Ей невыносимы его прикосновения.

— Теперь я понял, что тебе в ней нравится, Маттео, — ухмыляется Рокко, глядя мне в глаза поверх ее плеча. Его взгляд медленно опускаются по ее спине, прежде чем он добавляет: — Вот эта задница.

Чистая, неподдельная ярость ослепляет, когда руки Рокко ползут вверх по ее талии. Он не имеет права на нее смотреть, и я, черт возьми, вырву его проклятые глазные яблоки и засуну их ему в глотку.

—Блядь,эта задница заставит мужчину поверить в Бога.

В ушах звенит, будто тысяча разъяренных шершней крушат барабанные перепонки.

— Пусть попрыгает на мне, когда закончишь, Рокко, — говорит Аугусто.

Я вскакиваю. Рокко снова щелкает зажигалкой, прежде чем успеваю сделать шаг. Сдавленная ярость кипит под кожей. Уверен, они замечают сущность, которая кричит, чтобы ее выпустили.

— Если вы не собираетесь относиться к этому разговору серьезно, я ухожу, — объявляю, застегивая пиджак, чтобы держать руки подальше от горла Рокко. — Я пытаюсь уберечь вас от очередной ошибки.

Глаза Валентины расширились, в них промелькнуло предательство. Равные доли удовлетворения от того, что она признает меня своим защитником, и ужаса от того, что она думает, будто брошу ее, пронзают насквозь.

Рокко хватает Валентину за горло, рывком прижимая спиной к своей груди, с ее губ срывается приглушенный всхлип боли. Чувствую, как будто колючая проволока обвивает внутренности, и стягивает их, удерживая мою жизнь в заложниках.

— Без проблем, — мурлычет ей на ухо, злые глаза прикованы ко мне. — Оставим Мелоди здесь, пусть развлечет нас. Давай,сладкая,Маттео сказал, что будет рад поделиться тобой. Ты ведь не против, если наш отец посмотрит, как ты раздеваешься и скачешь на моем члене, да?

Все. Конец.

Та ярость, что копилась где-то в животе, терпеливо сплетаясь в тугой клубок — взрывается.

Тугой ком ярости, медленно скручивавший мой желудок, взрывается в огненный шторм гнева.

Десять лет контроля исчезли в одно мгновение.

Я, черт возьми, теряю его.

В одно мгновение пересекаю зал, хватаю Валентину за руку и вырываю ее из хватки Рокко.

Кулак взмывает вперед раньше, чем успеваю подумать, но звук удара и то, как голова брата резко откидывается в сторону, приносят мгновенное удовлетворение и развеивают последние сомнения.

—Хватит,— говорю, с ноткой безумия.

Позади раздается мрачный смех отца.

Рокко потирает ноющую челюсть, победно ухмыляясь. Затем раскидывает руки в стороны и задирает подбородок: — Так ты, наконец, признаешь, что тебе нравится стриптизерша.

— Ни хрена я не признаю, — каждое слово вырывается сквозь стиснутые зубы. Я отталкиваю Валентину за спину, ближе к двери. — Она — никто. Я просто не хочу смотреть, как ты насилуешь женщину у меня на глазах. Я бы сделал то же ради любой другой.

Поворачиваюсь к Валентине.

— Пошла вон, — рычу, указывая на дверь. Челюсть сжата так сильно, что еще одно резкое слово, и треснет пополам.

Она неуверенно отступает на шаг. Взгляд, полный растерянности, встречается с моим. Ее глаза скользят по лицам моей семьи и снова возвращаются ко мне. Она колеблется, словно не хочет оставлять меня с ними наедине.

Резко приближаюсь, хватаю ее за руку и тащу к двери. Я не могу, черт возьми, сосредоточиться, пока она, явная и уязвимая мишень для них, все еще здесь.

— Маттео…

— Я сказал, вон.

Выталкиваю ее и захлопываю за ней дверь.

Отец поднимает бровь.

— Интересный спектакль, Маттео.

Игнорируя его, поворачиваюсь к брату.

— Знаешь, что еще плохо для бизнеса? Калечить, блядь, товар. Последнее, что нам нужно, — это танцовщицы с синяками на сцене.

— Из-за этого ты так взбесился? — насмешливо спрашивает он, дразня меня своей наглой улыбкой.

— Из-за этого.

— Хм.

Этот, казалось бы, безобидный слог заставляет волосы на моем затылке встать дыбом.

— Держись, черт возьми, подальше от танцовщиц, Рокко.

— От танцовщиц? — переспрашивает он, улыбка становится шире. — Или от нее?

— От всех, — выплевываю я. — Не вздумай переходить черту, Рокко. Это, блядь, угроза.

ГЛАВА 17

Валентина

Firenze кипит энергией, когда выхожу из VIP-зала. В воздухе витает запах пота и сладких коктейлей. Пол под ногами липкий, и каблуки едва не соскальзывают с каждым шагом. Яркие стробоскопы разрезают темноту, освещая тела и лица в движении.

Я выхожу в полном оцепенении, не зная, что делать и куда идти, но каким-то образом хаос и сенсорная перегрузка клуба немного успокаивают.

Ноги неуверенно уносят меня прочь от VIP-зоны и знакомых лиц, вниз к основному танцполу. У меня нет сил смотреть в глаза Авроре и притворяться сейчас. Я пробираюсь сквозь толпу к бару.

— Водку с содовой, пожалуйста, — говорю, кивая бармену, чье имя не могу вспомнить. Несмотря на то, что бар переполнен, он узнает меня и отдает приоритет моему заказу.

Я даже не даю ему поставить стакан на стойку, выхватываю прямо из рук и выпиваю залпом.

Он удивленно приподнимает брови.

— Тяжелая ночь, да?

— Сейчас будет.

Алкоголь немного возвращает мне цвет лица и придает сил.

С той самой секунды, как я вошла в VIP-зал и увидела троих Леоне, тревога разлилась по венам, словно густой яд. Я знаю, либо Рокко, либо Аугусто виновен в убийстве Адрианы.

От одной мысли о том, что с ней могло произойти, меня мутит от ужаса. И что могло бы случиться со мной, если бы не вмешался Маттео.

Находиться там было все равно что пережить на себе последние минуты Адрианы.

Как бы сложно ни было мне переживать случившееся с ней, ничто не запутано так, как мои чувства к Маттео — теперь, зная, что именно он тот самый Призрак.

Когда позволяла себе думать о нем за последний с лишним год, постоянно задавалась вопросами «а что, если» и «как могло бы быть». Какую бы жизнь могла прожить, если бы той ночью все сложилось иначе.

Чем сильнее старалась выкинуть его из головы, тем глубже он засел в самых темных уголках сознания, откуда не могла его изгнать, как бы ни пыталась.

Кто-то, кого не должна хотеть, о ком намеренно не хотела думать — все это время занимал в моей голове гораздо больше места, чем я была готова признать.

— Это будет ошибкой, если скажу, что нахожу твою злость чертовски привлекательной?

Позади меня, у свободного барного стула, появляется мужчина с обаятельной улыбкой. Он привлекателен в том смысле, как бывают парни, недавно вступившие в пору мужской зрелости и явно этим довольные. Не совсем в моем вкусе, но я пришла сюда, чтобы отвлечься, и легкая интрижка не повредит. Тем более, я же обещала себе, что пересплю с первым, кто подвернется, пора бы и сдержать слово.

— Только если понимаешь, что злость может обернуться и против тебя, — бросаю я.

— Рискну, — легко отвечает он. Его улыбка становится многозначительной. — Или, еще лучше, я помогу тебе с ней справиться. Физическая активность, говорят, способствует выработке эндорфинов.

Хитро.

— Какую именно активность ты имеешь в виду? — спрашиваю, обхватывая соломинку губами.

Он опускает взгляд на мои губы и громко прочищает горло.

— Могу рассказать все в деталях. А потом ты зайдешь ко мне, и я наглядно покажу. — Указав на барный стул рядом со мной, он спрашивает: — Свободно?

— Да, — отвечаю я, и по моей коже пробегает рой мурашек, когда зловещий голос Маттео отрезает: — Нет.

Он стоит так близко, что его грудь касается моей спины каждый раз, когда дышит. Внизу живота вспыхивает жар, поднимающийся к горлу, одна его рука ложится на стойку, а другой он обхватывает спинку моего стула, вжимаясь в меня, будто метит территорию. Одного взгляда на его лицо хватает, чтобы увидеть, как в глазах собирается буря.

Я напрягаюсь, бросаю на Маттео злой взгляд и поворачиваюсь обратно к своему новому знакомому: — Да, свободно. Эм…?

— Брайан, — подсказывает он, потянувшись к стулу.

Кажется, Брайан не совсем понимает, с кем имеет дело. Он, вероятно, думает, что Маттео просто какой-то ревнивый ухажер, а не мужчина, который съест его на завтрак и потом будет использовать кости позвоночника, чтобы выковыривать остатки еды из зубов.

Я улыбаюсь.

— Брайан.

Маттео сверкает на меня гневным взглядом. Но он это ничто по сравнению с тем, который бросает Брайану — взгляд, наполненный такой откровенной враждебностью, что сгущается воздух.

Резкий металлический звук заставляет нас с Брайаном опустить взгляд.

На барном стуле, под массивной ладонью Маттео, лежит еще более массивный Глок.

Он направлен дулом прямо в пах Брайана.

Маттео молчит, позволяя своему пистолету говорить за него. И это работает.

— Похоже, место все-таки занято, — пищит Брайан, краска отливает от лица. Он разворачивается и убегает. Я провожаю его взглядом, пока он не исчезает за дверями клуба, а вот Маттео не отводит от меня глаз.

В его взгляде появляется нечто темное и первобытное, что-то настолько мощное, что по моему телу прокатывается дрожь. Все внутри предупреждает не злить его.

Но, к сожалению, я никогда не умела слушать такие предупреждения. Иначе меня бы здесь просто не было.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — бросаю я.

Ноздри Маттео раздуваются от ярости.

— А ты сама, блядь, как думаешь?

— А ты попробуй объясни, — огрызаюсь в ответ.

Он низко рычит, хватает меня за шею и резко откидывает голову назад, прошипев в ухо: — Какого хрена ты флиртовала с этим ублюдком?

Какая наглость.

— Может, потому что хотела, чтобы он ко мне прикоснулся? — дразню я. — Может, мне это было нужно, чтобы забыть, как меня только что лапали?

Его лицо искажается от ярости.

— И ты хотела, чтобы к тебе прикоснулся именно Брайан?

— Ты позволил своему брату прикасаться ко мне, Маттео, — вырываюсь из его хватки и отворачиваюсь. — Ты его не остановил.

— Я пытался защитить тебя от него! — рычит он, рывком поднимая меня со стула и прижимая к себе, будто я ничего не вешу. — Думаешь, я хотел, чтобы он тебя касался? Думаешь, меня не выворачивало, когда увидел твое лицо, пока он лапал тебя?

Я смеюсь, но смех пустой, глухой.

— Ты сказал Рокко, что я никто. — На лице Маттео проступают глубокие борозды раздражения и отчаяния. — Я человек,мудак.И ты не имеешь права обращаться со мной как с мусором. Даже если именно так ты меня и воспринимаешь.

Взгляд Маттео удерживает меня в плену. Его глаза скользят по моему лицу, но остаются непроницаемыми.

Наконец он выпрямляется, возвышаясь надо мной.

— Ты правда думаешь, что я считаю тебя… мусором?

— Да.

Он проводит рукой по лицу, прежде чем его челюсть напряженно сжимается. Резко кивает, будто только что принял решение, о котором мне пока ничего не известно, и бросает на меня яростный взгляд.

— Я провел десять минут, наблюдая, как мой брат лапает тебя, и был уверен, что ничего не сможет разозлить сильнее. А потом вышел, увидел, как ты флиртуешь с другим, собираясь поехать к нему домой, и понял, что это только вершина айсберга. Ты даже не представляешь, насколько ты способна довести меня, Валентина. — В его голосе звучит что-то зловещее, и от этих слов по моей спине пробегает обжигающая дрожь. — Ты не сможешь винить меня за то, что я сейчас с тобой сделаю,cara mia.Ты сама довела меня до этого состояния.

С этими словами он хватает меня за руку и рывком уводит через клуб.

— Мат… — пытаюсь вырваться, отталкиваю его, но он лишь крепче сжимает мою руку и продолжает тянуть за собой. —

— Заткнись, — цедит сквозь зубы. — Ты идешь со мной.

Сердце сжимается, когда распознаю намерение в его голосе.

— Я… Я не хочу.

Он резко останавливается посреди танцпола. Поворачивается ко мне, лицо подсвечивается разноцветными бликами стробоскопа. Музыка грохочет, люди вокруг танцуют, но кажется, будто остались только мы вдвоем.

— Ни на секунду в это не поверю.

— Это не… — слова обрываются, когда рука обхватывает мое горло.

Он наклоняется, пока его губы не касаются моих.

— Ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя. Не заставляй меня проверять твою мокрую киску прямо здесь, чтобы доказать, что я прав.

Поджав губы, со злостью сверлю его взглядом. Самодовольная улыбка заставляет меня нанести ответный удар.

— Все, что это докажет, так это то, что Брайан знал, что сказать, чтобы я потекла, Призрак.

Удовольствие от того, что стерла улыбку с его лица, исчезает в тот момент, когда он рывком притягивает меня за горло к своему твердому телу. Желание туго сворачивается в моем животе, когда чувствую, как его разъяренное сердце бьется о мою грудь.

— Продолжай говорить, пока можешь. У меня уже есть планы на этот дерзкий рот. И они включают в себя то, как оттрахаю твое горло до хрипоты.

Я фыркаю, хотя внутри все сжимается от пошлых слов.

— Удивительно, что ты не добавил «пока не потеряешь дар речи».

Маттео мягко проводит большим пальцем по моей нижней губе, нежное прикосновение полностью противоречит агрессии, исходящей от него волнами.

— У меня нет интереса заткнуть тебя. Наоборот, — его губы слегка касаются моей щеки. — Я хочу, чтобы ты спела мне каждый секрет, который скрываешь.

Музыка бьет по ушам, почти с такой же силой, как бешено стучит сердце. Моя кровь словно прилив, разбивающийся о прибрежные скалы, каждая волна вздымается и разбивается, прежде чем новая мощно устремляется вперед.

Когда он снова пытается потянуть меня за собой, я упираюсь ногами в пол, вырывая руку. Он оборачивается с горящими глазами, и снова готов продолжить спорить.

— Ты сказал брату, что поделишься мной, Маттео, — прошипела я. — Я не твоя собственность. И уж точно не игрушка, которую можно отдать друзьям. Я…

Он целует меня, заглушая дальнейшие протесты. Мучительный стон поднимается из его горла, растворяясь на моих губах. В поцелуе есть яростная, неконтролируемая похоть и одержимость, будто он не может себя остановить.

— Я никогда, черт возьми, такого не говорил, — срывается он, лицо искажается от гнева. — Я только что тебе сказал: последнее, чего хочу — чтобы ты была рядом с моим братом. В одежде или, тем более, без нее. — Он закрывает глаза, нахмурив лоб, будто ищет в себе силы. — От одной только мысли хочу использовать его лицо для мишени, — рычит он. — А теперь спроси меня.

— Что спросить? — выдыхаю я.

— Спроси меня, стал бы я делиться тобой с кем-либо еще.

Кривлюсь от отвращения.

— Я уже сказала, что я не…

— Спроси. Меня.

— Ладно, — огрызаюсь я. — Ты бы когда-ниб…

— Нет. Черт возьми, нет. — Сила его ответа ошеломляет меня. — Никогда. Ты вообще представляешь, сколько ночей за последние полтора года я не мог заснуть, думая о том, что ты с кем-то другим? Как лежал один в постели, ворочался, а ты, возможно, была в чужих объятиях? Открывала рот для чьего-то языка? Раздвигала ноги для чьего-то члена? Ты хоть понимаешь, насколько безумной стала моя ревность от этих мыслей? Снова и снова, и снова. — Он обхватывает мое лицо и впивается в губы. Тихий стон срывается с моих губ от ярости, с которой он меня целует. — Я уже достаточно делился тобой с кем бы ты ни трахалась с той ночи, когда мы встретились. Теперь, когда ты снова в моих руках, я не отдам тебя никому.

Маттео не ждет ответа. Да и я слишком ошеломлена, чтобы дать его. Он хватает меня за руку, ведет сквозь толпу, поднимая вверх по лестнице, обратно в закрытую зону клуба.

Глаза Авроры расширяются, когда видит, как он с мертвой хваткой тащит меня за собой, но благоразумно не вмешивается.

Я должна это прекратить. Знаю. Но недели сексуального напряжения привели к этому моменту, и я так же бессильна остановить этот взрыв, как была бы бессильна перед извержением вулкана. Один раз. В память о нашей встрече. А потом я забуду о нем.

Кровь кипит в предвкушении, пока он отпирает свой кабинет. Толкает меня внутрь и следует за мной, с силой захлопывая дверь.

— Только не бей меня в этот раз, — хрипло шепчет он. Замок щелкает со зловещим звуком, посылая укол прямо в низ живота. — Если только не хочешь, чтобы я выебал тебя так, что завтра не сможешь ходить.

Маттео приближается, излучая силу и сексуальную агрессию. Он преодолевает расстояние за два сбивчивых удара сердца.

Когда оказывается в шаге от меня, замахиваюсь и даю ему пощечину.

Закрыв глаза, он резко втягивает воздух сквозь зубы. Затем медленно поднимает на меня убийственный взгляд. Ноздри раздуваются, в глазах вспыхивает возбужденный, темный огонь, такой яркий, что мог бы согнуть металл.

Я вскрикиваю, когда он хватает меня за талию и поднимает на руки. Сжимая ягодицы, плотно прижимает к своему телу, пока обходит стол. Резко кладет на поверхность, и удерживает меня на месте, упираясь рукой в низ живота. Внутри все сворачивается в тугой, болезненный узел, когда он нависает надо мной.

— Значит, по-жесткому,cara,— хрипит он. — Не говори потом, что я не предупреждал.

Он сжимает в кулак кружево, что прикрывает мою киску, и я задыхаюсь. С ухмылкой срывает его. Вслед за ним, так же агрессивно и небрежно снимает с меня стринги. Чувствую, как его пальцы пробираются между моими складками к самому центру. С его губ срывается сдавленный стон.

— Мокрая, — самодовольно говорит он, улыбаясь.

— Из-за Брайана, — отвечаю я.

Гнев проступает на его лице, переплетаясь с дикой, необузданной похотью в глазах. Я дразню его. И знаю, что он заставит меня заплатить за это.

Не могу дождаться.

Маттео открывает ящик стола и вытаскивает оттуда квадратный блестящий пакетик. Подносит презерватив к губам и рвет упаковку острыми зубами, выплевывая уголок.

— Предпочитаешь держать такие вещи под рукой, да? — спрашиваю, задыхаясь от возбуждения.

— Купил их для тебя, — рычит он, стягивая брюки и натягивая презерватив на свой член. — Будешь и дальше болтать, используем всю коробку до утра.

Он берет меня за бедра, встает между ног, и входит одним безжалостным толчком до самого конца.

Я вскрикиваю, выгибаясь на столе, боль от его внезапного вторжения невыносимо

Маттео замирает. Одержимая ярость на его лице слегка отступает, увидев боль в моих глазах.

—Cara…

Не хочу нежности. Не хочу ласковых слов или осторожных прикосновений. Я хочу зверя, которого он мне обещал. Хочу, чтобы он заставил меня забыть каждое болезненное воспоминание, что гложет изнутри, прячется под кожей и терзает изо дня в день.

— Ты сказал, что я не смогу завтра ходить. Докажи.

Одна из его рук соскальзывает с моего бедра и обхватывает горло. Пальцы впиваются в кожу, он сжимает так, будто я его собственность.

— В следующий раз трахну тебя нежно.

С хриплым обещанием на губах Маттео снова прижимает меня к столу, отступает и с яростным толчком врывается обратно. Я задыхаюсь от удивления. Он так глубоко во мне, что кажется, будто внутри все смещается.

Его взгляд не отрывается от моего лица, он ловит каждое движение: как я морщусь, когда он входит слишком глубоко, как мои губы приоткрываются, когда его таз заставляет мои ноги раскрыться еще шире.

С тихим проклятием выходит и беспощадно вонзается обратно.

Сначала его толчки медленные, выверенные, словно впитывает каждую реакцию моего тела. Но вскоре ритм ускоряется, превращаясь в безумный напор — он вбивается в меня снова и снова, выплескивая полтора года накопившегося желания и сексуальной ярости.

— Следующего раза не будет, — выдыхаю сквозь.

— Не должно, — хмурится он, стискивая зубы, будто вот-вот потеряет контроль. — Но он будет.

Я подпрыгиваю, как тряпичная кукла, кожа пылает, пока его жадные руки хватают меня за талию, грубо сжимают грудь и обхватывают горло. Он безжалостно дотрагивается до каждого дюйма моего тела, как исследователь, открывающий неизведанные земли, присваивая все, к чему прикасается.

Я тянусь вверх, царапаю его грудь и пресс, как разгоряченная кошка в течке. Он снова ругается, на этот раз громче, его толчки становятся безудержными, не знающими пощады. В комнате слышно лишь наши безумные стоны, смешанные с тем, как его бедра бьются о мою плоть.

— Ммм. Да, да, вот так...

— Сожми меня,cara,— срывается с его губ. — Дай почувствовать, как эта тугая киска жадно втягивает мой член.

Все происходящее — чистое безумие. Его руки сжимают бедра с яростной одержимостью, член растягивает стенки, заставляя мою киску раскрываться полностью. Голова откинута назад, шея напряжена, пока он входит снова и снова. Каждый толчок двигает меня все выше по столу, а каждый откат его бедер сопровождается тем, как он тянет меня обратно на себя, погружаясь еще глубже.

— Черт… Черт. Да. Вот так. Еще раз,cara.Сожми меня.

Мои бедра начинают неконтролируемо дрожать. Глаза закатываются, рот приоткрывается, и из него вырываются бессвязные звуки. Кожа будто горит, все тело подчиняется ему, как оркестр, покорно склоняющийся перед дирижером.

Это полная противоположность нежности. Это именно то, чего я хотела. Жестоко, грубо, и чертовски опьяняюще. Он не целует меня, не ласкает. Просто смотрит сверху вниз взглядом, полным первобытной похоти. Трахает с такой сосредоточенной, непревзойденной одержимостью, что кровь в венах закипает.

Интересно, были бы мы такими же дикими, необузданными и настоящими, если бы просто переспали той ночью, когда впервые встретились, а на следующий день разошлись каждый своей дорогой? Помнили бы мы друг о друге сейчас? Или давно забыли?

— Сильнее, — стону я, даже несмотря на то, что он только что вошел в меня с такой силой, что у меня застучали зубы.

— Если я трахну тебя еще сильнее, то сломаю, — прорычал он.

— Сломай.

— Грязная девочка, — мурлычет он. — Хочешь, чтобы я разрушил эту сладкую киску?

Яростно киваю, едва дыша, и он глухо усмехается.

Затем выходит из меня и отступает на шаг назад.

— Спускайся на пол и раздвинь для меня свою задницу.

Я ощущаю его отсутствие так остро, будто Маттео вырвал землю у меня из-под ног. Его внезапный уход оставляет после себя головокружительный вакуум. Я онемела, не могу вымолвить ни слова, особенно когда вижу его член перед собой.

Я сглатываю, впервые рассмотрев. Он длинный, как и предупреждал, и толстый. Головка крупная, а вся длина блестит от моих соков, от чего тут же краснею. Не могу поверить, что смогла приять его полностью.

Только тогда до меня доходит, что он сказал, и я поднимаю на него глаза.

— Ч-что?

Он ухмыляется.

— Мне нравится, как ты теряешь дар речи от одного взгляда на мой член, — подбородком указывает на пол. — На колени и раздвинь задницу, Валентина.

— Зачем? — спрашиваю, заливаясь еще более глубоким румянцем при одной мысли о том, чего он хочет. — Ты же не… Я не практикую…

Схватив за волосы, рывком стаскивает меня со стола. Я стою перед ним, и он тут же сокращает расстояние, прижимая свой влажный член к моему животу.

В любой другой ситуации я бы взбунтовалась, если бы мужчина приказывал мне подобным образом. Но в Маттео есть что-то такое, от чего все внутри хочет подчиниться.

— Я не собираюсь трахать твою задницу, Валентина. Пока нет. Хотя однажды все равно возьму ее. Не стоило трясти ею перед мои носом, если не хотела, чтобы я стал одержим. А сейчас раздвинь ягодицы и дай мне доступ к своей киске. — Он тянет меня за волосы вниз, и я опускаюсь перед ним на колени. — Ложись. На живот. Позволь мне дать тебе то, о чем ты просила.

Я опускаюсь на пол, медленно ползу вперед, пока все мое тело не прижимается к прохладной поверхности.

— Шире ноги, — требует Маттео.

Дрожащими руками тянусь назад, исполняю его приказ и раздвигаю ягодицы, обнажая перед ним самое интимное место. Он встает между моих ног и смотрит сверху вниз, издавая рычащие одобрение, от которого почти кончаю.

— Такая красивая, — выдыхает он.

А затем накрывает собой — тело полностью ложится на мое, вдавливая в пол.

Сердце бешено колотится, пульс вырывается из-под контроля. Давление его тела вызывает затуманенную паникой дрожь, словно теряю связь с реальностью.

Одним точным толчком он снова входит в меня. Из его горла вырывается горячий, низкий стон, но он ничто по сравнению с моим криком.

Этот угол меняет все. Он так глубоко, что кажется, я никогда не смогу его из себя вытащить. Когда он выходит, его член задевает ту самую точку внутри, которая сводит меня с ума.

— О боже, Маттео… — он вздрагивает, услышав, как произношу его имя. — Вот так… не останавливайся…

Маттео хватает меня за волосы одной рукой и за горло другой,

— Я полтора года хотел оказаться внутри тебя, — шепчет мне на ухо. — И ты даже лучше, чем я мог себе представить.

Внутри разворачивается удовольствие, стягивая мышцы живота от его слов.

— Ах… ах… — мои зубы стучат при каждом неумолимым толчке.

— Почему ты тогда не пришла? — требует он.

Я плотно сжимаю губы и качаю головой, отказываясь отвечать.

Из его груди вырывается яростный рык.

— Ты просто, блядь, исчезла. Я больше этого не допущу.

— Я никуда не собираюсь, но это не имеет к тебе никакого отношения.

Маттео крепче сжимает горло.

— Тогда почему?

Я стискиваю челюсть и вызывающе поднимаю подбородок, вновь отказываясь отвечать.

— Молчишь? Отлично, — огрызается он. — Тогда слушай, как твоя киска подчиняется мне.

Я понимаю, что до этого он еще сдерживался, потому что сейчас срывается с цепи. Одной рукой упирается в пол рядом с моей головой, второй сжимает талию, используя ее, чтобы притягивать навстречу каждому толчку.

Он тянет меня к себе снова и снова, как безвольную куклу, насаживая на свой член до самого конца, пока не начинаю кричать его имя.

Стоит только открыть рот, как он засовывает в него два пальца.

— Будь хорошей шлюшкой и соси мои пальцы,cara.

Опасная дрожь сотрясает все тело от этих грубых слов. Мне это нравится. Я хочу больше.Еще. Еще. Еще.

Смыкаю губы вокруг пальцев и сосу, пока его рот впивается в каждую доступную часть моего тела. Он кусает шею, плечо, затылок. Проводит зубами по спине, рвет кружевную ткань. Царапает ребера, одновременно просовывая пальцы так глубоко, что начинаю громко давиться.

— Хорошая девочка, — хвалит, и по тону ясно, что улыбается той самой темной, властной улыбкой. Моя киска сжимается в ответ. Он мрачно усмехается, самодовольный голос звучит прямо над ухом: — Даже не знаю, что твоей киске нравится больше. Когда ее называют хорошей шлюшкой или хорошей девочкой.

Горячее дыхание обжигает кожу вдоль лица, и по всему телу пробегают разряды, мышцы сжимаются.

— Блядь… — выдыхает он. — Похоже, я могу чередовать похвалу и унижение — ты все равно будешь течь одинаково сильно.

Он просовывает руку между нами и проводит пальцем от моей киски к самому узкому отверстию. Нежно обводит тугой пучок мышц, но не дает мне опомниться, как тут же глубоко вгоняет палец в мою задницу.

Вздрагиваю с визгом и пытаюсь вырваться, но его тело не дает возможности сбежать, и я падаю обратно, задыхаясь, не в силах привыкнуть к вторжению сзади. Он не двигает пальцем, но жжет так, будто впились сотни осиных жал.

— Такая тугая, — его хриплый, напыщенный голос разрезает воздух. — Чувствую, что здесь никогда не было члена. Но ты ведь сможешь кончить с пальцем в заднице, правда,cara?

— Вытащи его!

Он медленно вытаскивает палец лишь для того, чтобы тут же резко вогнать обратно. Я вздрагиваю от жгучей боли. Мое тело дергается в такт его грубым толчкам, пока он безжалостно трахает меня пальцем.

— Нет. Ты примешь это, и тебе понравится.

Боль отступает быстрее, чем я ожидала, оставляя после себя обжигающее, но странно приятное тепло, разливающееся изнутри. Ощущение, как его член и палец растягивают меня, слишком сильное.

— Мне не нравится.

Он снова берет меня за горло.

— Тогда почему твоя киска так жадно сжимается вокруг моего члена? — шипит он. — Почему она не перестает сокращаться с тех пор, как я засунул палец в твою задницу?

О боже… Он прав. Судорожные спазмы в моей киски совершенно вышли из-под контроля. Мое тело реагирует на двойное проникновение, в чем даже не могу признаться.

Маттео проворачивает палец, вырывая у меня невольный прерывистый стон.

— Ты чертовки ненасытная, — его пальцы сжимают мою шею, а горячее дыхание обжигает кожу, когда наклоняется ближе. Голос звучит тихо, пропитанный темным предвкушением: — Я буду тренировать эту дырочку, пока она не сможет принять мой член,cara.Однажды ты почувствуешь десять дюймов глубоко в своей заднице. И спорим, тебе это, черт возьми, понравится.

Я содрогаюсь. Не знала, что Маттео окажется таким грязным. В нем все кричит о том, что он хорош в постели — уверенная походка, манера держаться, пронизывающий взгляд, будто видит прямо сквозь одежду. Но я думала, что он будет более чувственным любовником. Не таким требовательным, и уж точно не таким извращенным.

Маттео откидывает мои волосы в сторону и проводит языком по нежной коже на затылке, затем кусает плечо. Сочетание рта, пальца и члена, яростно вгоняемого в меня, закручивает живот в тугой узел мучительного наслаждения. Я натянута, как струна, готовая лопнуть в любой момент.

— Ты вся мокрая,cara,— хрипит мне на ухо, дергая за волосы, заставляя выгибаться дугой. — Кажется, ты уже на грани, да?

Он сгибает палец внутри меня и задевает чувствительное место, от чего я вижу звезды. Дико задыхаюсь, стону громче, чем когда-либо, и когда он жестоко кусает мочку уха, меня накрывает взрывной оргазм. Волны удовольствия сотрясают тело, я извиваюсь на полу, отчаянно ища хоть какое-то трение клитора.

Маттео громко ругается, моя киска сжимает его член. Я вздрагиваю, когда он вытаскивает палец, и вскрикиваю от неожиданного шлепка по заднице.

— Ты чертовски хороша, — рычит он, подчеркивая свои слова глубокими толчками, пока я все еще дрожу в конвульсиях. — Охуенная.

Я обмякла на полу, но он продолжает трахать меня, его собственный оргазм, видимо, еще далеко.

— Можно мне отпустить свою задницу? — слабо спрашиваю я.

Он глухо смеется и обхватывает мою талию.

— Можно.

Я опускаю ладони на пол по обе стороны от головы.

— Такая послушная. Так покорно спрашиваешь разрешения,cara.Я вознагражу тебя за это.

Ахаю, когда его рука скользит вперед и касается ноющего клитора. Даже легчайшее прикосновение теперь почти болезненно, он так набух от желания, будто жаждет присоединиться к этому урагану наслаждения.

Маттео входит в меня с неиссякаемой силой, его бедра звонко шлепаются о мою задницу.

— Еще раз, Валентина, — приказывает он.

Зажимает клитор большим и указательным пальцем, и я кончаю с хриплым воплем, вцепляясь в ковер, пока все тело сотрясается в экстазе.

Когда прихожу в себя, Маттео все еще неистово движется во мне, его толчки такие же мощные.

Я не могу вымолвить ни слова, иначе спросила бы, откуда у него столько сил. Он шлепает меня по заднице, дергает за волосы и хрипло шепчет на ухо грязные слова, пока снова не оказываюсь на грани.

— Кончай, Валентина, — рычит Маттео. — Дай мне еще один оргазм. Хочу чувствовать, как эта тугая киска сжимает мой член.

Кажется, он

Маттео не проявляет ни капли жалости. Слезы текут по моему лицу, пока я громко стону, чувствуя, как новая волна желания нарастает внутри. Он говорил, что завтра не смогу ходить. Я думала, он преувеличивает, не веря, что говорил всерьез.

— Еще раз, Валентина.

— Я... не могу... — всхлипываю я.

Резкие, карающие толчки встречают мой отказ, и я стону.

— Если хотела, чтобы я был помягче, не стоило бить меня по лицу. —Толчок.— Не стоило флиртовать с другим. —Толчок.— Не стоило вообще возвращаться в Firenze. —Толчок.— Ты сама хотела жестко, так получай. Кончай для меня.

Маттео прижимает мое колено, задирая ногу к талии, чтобы войти глубже. Я растянута до предела, бедра блестят от возбуждения. В ответ подаюсь ему навстречу, принимая его, и сжимаюсь вокруг члена, вынуждая его кончить. В ответ он мучительно стонет, пальцами впиваясь в мою кожу.

Напряжение нарастает, будто вот-вот разорвет на части. И когда он снова вгоняет палец в мою задницу, зажимает клитор и входит до упора, я разлетаюсь на тысячи осколков. Бьюсь в конвульсиях, сжимая его изо всех сил.

Над мной раздается проклятье. Его живот прислоняется ко мне, он кончает так же громко, как и я, продолжая трахать сквозь оргазм, упираясь руками в пол по обе стороны от моих плеч.

Наконец он падает без сил, всем телом прижимая меня. Прерывистое дыхание обжигает макушку. Он рассеянно гладит мои волосы, шепча ласковые слова, пока мы лежим на полу его кабинета. Это даже интимнее, чем все, что мы только что сделали, и от этого внутри разливается теплое сияние.

ГЛАВА 18

Маттео

Валентина поправляет остатки одежды и оглядывает пол в поисках забытых вещей, стараясь избегать тяжелого взгляда, который ощущает на себе.

Я был груб с ней.

Грубее, чем планировал, и ей это понравилось. Она приняла все, и теперь я задаюсь вопросом, сколько еще она могла бы вынести.

Тихие, жадные стоны, с которыми она разваливалась на части, ударили прямо по члену. Я заставлял ее кончать снова и снова, просто чтобы еще раз услышать эту сладкую мелодию.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Я в порядке. — Ее ноги подкашиваются, когда она обходит стол. Ей приходится опереться на поверхность, чтобы не упасть. Я с трудом сдерживаю улыбку.

— Не слишком болит? — спрашиваю, усаживаясь за стол.

Валентина наконец-то встречается со мной взглядом. Ее темные глаза смотрят прямо в душу.

— Тебе не обязательно это делать.

Я приподнимаю бровь.

— Это?

— Это, — она указывает на нас. — Этот спектакль заботливого любовника, который ты, видимо, решил разыграть. Мы просто потрахались. Это было хорошо…

— Хорошо? — перебиваю я.

Валентина сверлит меня взглядом.

— Ладно, это было великолепно. Но мы просто потрахались, и все. Не нужно делать вид, будто это что-то большее.

— А именно?

Она вызывающе вскидывает подбородок.

— Это было на один раз и точка.

Эта версия Валентины куда жестче той, с которой я познакомился полтора года назад. В ней появилась твердость — от настороженного взгляда до напряженных плеч. Она стала стройнее, чем я помню. Подтянутая, закаленная. Другая. Крепкая, как сталь. И, что удивительно, еще более привлекательная.

От нее исходит равная доля силы, стойкости и упрямства. Это не Афродита. Это Афина — богиня войны, замаскированная под женщину.

Я постукиваю пальцами по столу.

— Нет.

Валентина холодно усмехается.

— Твое мнение никто не спрашивал.

— А я все равно высказался.

— Очень жаль.

Снова постукиваю пальцами. Ее взгляд невольно следит за движением.

— Ты готова рассказать, что делаешь в Firenze, прикидываясь стриптизершей?

Валентина выпрямляется, на лицо опускается непроницаемая стена.

— Это не твое дело.

Теперь моя очередь холодно усмехнуться.

— Думаешь, я позволю тебе и дальше разгуливать тут, пока не получу ответы?

Она пожимает плечами.

— Можем подраться, если хочешь. Я с радостью врежу тебе еще раз.

Улыбаюсь, меняя положение в кресле.

— Я бы предпочел потрахаться. Мой член встает стоит только взглянуть на тебя,cara.Почему бы тебе не опуститься на колени и не познакомить с ним свой рот?

Валентина сжимает зубы, но я не упускаю, как кожа на шее заливается румянцем.

— Этого не будет.

— Тогда впусти меня, — настаиваю я. — Я уже доказал тебе, что хочу защитить тебя, разве нет? Доверься мне.

На этот раз в ее смехе звучит издевка.

— С какой стати? Ты и сам не слишком-то был откровенен.

— Поясни.

— Как давно ты знаешь, кто я? — спрашивает она, опираясь ладонями на стол, подаваясь вперед.

— Как давно я знал, что ты та самая женщина с той ночи?

— Да.

— С самого первого дня.

Валентина резко вдыхает. Выпрямляется, скрещивает руки на груди, ее взгляд снова становится ледяным.

— Так давно?

— Так давно, — подтверждаю я. — Я узнал тебя в ту же секунду, как увидел в темном переулке,cara.

— Как?

Жадная потребность обладать ею снова бурлит у меня в венах, когда встречаюсь с этим бурным, тревожным взглядом.

— Тебя легко было узнать, ведь я видел твое лицо бесчисленное количество раз с Карнавала.

Она хмурятся, и я не упускаю внезапного настороженного выражения лица.

— Где?

— Каждый раз, когда закрывал глаза ночью. Каждый раз, когда засыпал за последние восемнадцать месяцев, только чтобы найти убежище в воспоминаниях о тебе.

Она прикусывает нижнюю губу, и у меня будто что-то сжимается в груди. Я прочищаю горло, нелепо пытаясь избавиться от этого чувства.

— Я пошел за тобой в Firenze и влез на прослушивание, потому что должен был убедиться, что не схожу с ума. Я так часто видел тебя во снах, что сначала подумал не галлюцинации ли это.

Встаю и приближаюсь к ней.

— Если ты не скажешь, зачем пришла сюда, то, может, хотя бы скажешь, почему не пришла в ту ночь? Я восемнадцать месяцев ломал себе голову. — Слова царапают горло. — Избавь меня от мучений.

Она качает головой.

— Я… я должна была быть в другом месте.

Чем сильнее она упирается, чем глубже прячет свои секреты, тем сильнее хочу их раскрыть. Тем сильнее становится зуд, который ничуть не утих после того, как трахнул ее.

— Не спрашивай, почему я не пришла, Призрак. Не спрашивай, что я здесь делаю. Ничего не спрашивай. Ты не захочешь знать ответы. Поверь, они тебе не понравятся.

Она снова поднимает на меня глаза, и

Ужасное предчувствие сжимает желудок. И из этого сам собой рождается вопрос: — Ты мстишь за мертвого любовника?

Я даже не заметил, как задержал дыхание, пока она не качает головой и не отвечает: — Нет.

Та одержимость, которую чувствую по отношению к ней, так же не понятна, как и неконтролируема. Я не должен был так беситься при одной только мысли, что она появилась в моей жизни из-за другого мужчины.

И все же расслабляюсь, плечи опускаются с долгим выдохом, когда слышу ответ.

Обхватываю ее затылок, разминая кожу.

— Я все равно буду спрашивать, зачем ты здесь.

Под моими пальцами учащается пульс.

— А я все равно буду говорить, что это не твое дело.

— Ничего,cara,— ухмылка медленно расползается по моему лицу. — Я пробью твои стены.

— На это не хватит всей жизни.

— Ты понятия не имеешь, насколько я терпелив.

Я десять лет вынашивал план мести. Потратить несколько недель на то, чтобы заставить ее доверять мне, будет детской игрой в сравнении с этим.

— Терпелив? — усмехается она. — Не в том, что касается меня.

Моя улыбка становится задумчивой. Я мягко провожу большим пальцем по ее щеке.

— Это правда, — говорю тихо. — Похоже, ты исключение из всех моих правил,cara.

Ее губы чуть приоткрываются, глаза затуманиваются. Я начинаю склоняться к ней, но в следующий момент она выныривает из-под моей руки и, освободившись, разворачивается.

Глотая ком в горле, произносит: — Один раз, и все, Маттео.

— Ты говоришь это, чтобы убедить меня или себя?

— Тебя.

Уголки моих губ приподнимаются.

— Как скажешь.

Валентина направляется к двери, но останавливается, когда снова окликаю ее: — Подожди.

Она оборачивается, настороженно следя за моими движениями, пока я не подхожу ближе и не набрасываю на плечи свой пиджак.

— Надень это.

— Зачем? — спрашивает она, хотя уже просовывает руки в рукава.

Мой взгляд медленно скользит по ее телу.

— Твоя одежда порвана, а по бедрам стекает сперма. Ты буквально ходячая реклама того, что с тобой только что происходило — четыре оргазма подряд с криками.

Валентина закатывает глаза и снова пытается выйти, но я останавливаю ее. Мой взгляд опускается на губы.

— Кто был последним мужчиной, который целовал эти губы?

— Ты.

Из груди вырывается темное, гортанное рычание.

— До меня. Я имею в виду до вчерашнего дня.

Валентина смело встречает мой взгляд. Долго держит его, прежде чем, наконец, отвести глаза.

Громко щелкает замок.

И она уходит.

ГЛАВА 19

Маттео

— В последнее время мы все чаще проводим встречи в VIP-залах, — лениво замечает Энцо.

Мой ответ рассеянный: — Ага.

Энцо следует за моим взглядом, пока я наблюдаю, как Валентина перемещается по залу.

— Интересно, с чем бы это могло быть связано.

— Что? — переспрашиваю я.

Он вздыхает.

— Разве секс с ней не должен был положить конец этой одержимости?

С трудом отрываю взгляд от нее и поворачиваюсь к кузену.

— Зуд оказался глубже, чем я думал.

— Чемтыдумал. Некоторые из нас с самого начала не питали иллюзий насчет того, насколько далеко это зайдет.

— Все дело в тайнах, что ее окружают. Чем меньше она говорит, тем сильнее мой интерес. Мне просто нужны ответы, и тогда я успокоюсь.

— Если ты так считаешь…

— Ты мне не веришь?

— Нет.

Улыбаюсь.

— Хочешь поспорить?

— На тему того, сможешь ли ты уйти от нее? Абсолютно, — отвечает Энцо, глядя на меня. — Это та ставка, которую с радостью проиграю. Потому что выиграть, Маттео, никак не могу.

Мой взгляд вновь скользит к Валентине. Она проходит между клиентами, неся поднос, прислоненный к бедру. Заправляет волосы за ухо, наклоняется с вежливой улыбкой к какому-то пожилому мужчине, и именно в этот момент чувствует мой взгляд.

Ее глаза поднимаются, встречают мои. В них прохладное равнодушие. Контакт длится лишь мгновение, прежде чем она отворачивается.

Прошло два дня с той ночи, и все это время она избегает смотреть на меня дольше, чем на долю секунды. Как бы ее глаза ни старались казаться отстраненными, тело рассказывает другую историю. Каждый раз, когда вхожу в зал, вижу, как напрягаются ее плечи и сбивается дыхание. Она далека от того безразличия, которое старается изобразить.

Протягиваю руку.

— Пятьдесят тысяч?

Он пожимает ее.

— Идет.

За нашими спинами раздается сердитый шепот. Я бросаю взгляд через плечо и замечаю двух армян низкого ранга. Отец и брат настаивают на каком-то подобии партнерства, давая этим ублюдкам свободный доступ в Firenze, будто это их территория.

У меня нет ни времени, ни тем более уважения к их организации. Эти выродки вспыльчивы, любят тянуться к оружию при малейшем поводе и получают прибыль в основном от торговли женщинами.

Фамилья может и не оплот праведности, но у нас есть один железный закон — не трогать женщин и детей.

Игнорируя их, снова поворачиваюсь к Энцо.

— Что нового?

Он откидывается в кресле и впивается в меня взглядом.

— Марчезани хочет знать, когда можно устроить встречу между будущими молодоженами.

Это привлекает мое внимание.

— Он хочет, чтобы я встретился с Мариной?

—Да.

— Слишком рано.

— Видимо, Рокко обмолвился, что пора бы уже жениться. И выразил интерес к Марине.

Мои зубы скрипят. Даже не имея ни малейшего понятия о происходящем за кулисами, мой брат все равно умудряется встать на пути.

Позади нас разговор двух мужчин становится громче. Шепот переходит в бурную ссору.

— Чертовы армяне, — бормочет Энцо себе под нос. — Каждый раз, как приходят, устраивают конфликт.

— Марчезани ни за что не отдаст дочь Рокко.

— Может, у него и не будет выбора. Твой брат не из тех, кто спрашивает, верно?

Я рассчитывал на месяцы подготовки, прежде чем сделаю открытый ход против своей семьи. Но если Энцо прав, мне придется вскрыть карты раньше, чем хотелось бы.

— В последний раз, когда мы говорили, Рокко упомянул о новом источнике дохода.

Энцо выругался.

— Какого черта он затеял?

— Не знаю. Но я не доверяю ни одному слову из того дерьма, что он нам подсовывает. Разузнай. Выясни, откуда идут деньги и что за этим стоит.

Напряжение за моей спиной растет, ссора становится настолько громкой, что мешает думать. Я встаю, резко оборачиваюсь, готовый вмешаться и приказать им заткнуться к чертовой матери, как в этот момент замечаю вспышку металла в

Один из мужчин выхватывает пистолет и направляет его на другого.

— Черт, — выдыхаю себе под нос.

Типично для армян испортить отличный вечер.

Он стреляет, пуля попадает второму в плечо, но тот, несмотря на рану, вытаскивает оружие из-за пояса.

И начинается хаос.

Вокруг меня взрывается шквал пронзительных криков, перевернутых столов, бьющегося стекла и людей, бросающихся в укрытие. Испуганные вопли наполняют воздух, когда женщины спрыгивают со сцены и отчаянно ищут, где спрятаться

Все это отходит на задний план, когда я думаю, где только что была одна женщина, которую нужно немедленно увести подальше от стреляющего идиота.

Разворачиваюсь, ищу глазами Валентину.

Мне не приходится долго искать, потому что она не прячется.

Среди всеобщего хаоса, когда все, кроме меня и Энцо, уже скрылись или сбежали, она единственная стоит посреди зала.

Что-то болезненно сжимает грудь, будто колючая проволока впилась прямо в кожу и тянет.

Что, черт возьми, она делает?

— Валентина!

Она словно окаменела. Глаза широко раскрыты, стеклянные, отрешенные. Даже с расстояния я вижу, что ее здесь нет. Она застряла где-то глубоко внутри себя, в ловушке собственного тела.

Раздается еще один выстрел.

Лампочка над моей головой взрывается, осыпая меня градом стекла. Краем глаза замечаю, как Энцо движется к стрелявшим.

— Что за хрень, Валентина? — ору я, голос срывается от тревоги. — Ложись!

Все это занимает меньше десяти секунд, но кажется, будто время замедлилось.

А она все так же стоит. Чертова статуя посреди кровавой сцены. И мысль о том, что следующая пуля может вонзиться в нее, выворачивает меня наизнанку. Это чувство не имеет названия, оно похоже на то, как будто кто-то тянет мои внутренности через терку.

Я бросаюсь вперед.

Тело действует само по себе, перескакиваю через людей, прижавшихся к полу, перешагиваю через тех, кто прижимает руки к голове. Запинаюсь, но не останавливаюсь. Взгляд прикован к ней, а разум заставляет тело двигаться быстрее.Быстрее, черт возьми!

Наши глаза встречаются. И в этот миг сквозь меня проносится шквал чувств.

В ее глазах страх. И одним этим раненым взглядом она говорит больше, чем за все время, что мы знакомы.

Я вижу ее настоящую. Сломленную. Печальную. Скрытую под маской, которую она носит.

И я хочу ее.

Отчаянно.

Как раненую птицу, мне хочется взять ее на руки, прижать к груди, унести домой и не выпускать, пока ей не станет лучше.

Почему я так чертовски далеко?

Когда между нами остается не больше пяти метров, раздается еще один выстрел. Стена рядом с ней разлетается в клочья.

Она дергается от испуга. Мое сердце подскакивает к самому горлу. Выстрелы все ближе к ней.

Ее плечи поднимаются, словно пытается защититься, но она все так же не двигается.

Я бросаюсь вперед, преодолеваю оставшееся расстояние в один прыжок и сбиваю ее с ног на пол, как раз когда раздается очередной выстрел.

Резкий, оглушающий хлопок, пуля вылетает из ствола и пронзает воздух. Затем боль. Жгучая, как огонь, когда проходит сквозь мою руку чуть выше локтя.

Мы падаем, перекатываемся по полу. Я остаюсь сверху, закрывая ее своим телом.

Тупая боль пульсирует в руке, но я игнорирую ее, слишком обеспокоенный тем, что Валентина оказалась в эпицентре этого армянского конфликта.

И если с ней что-то случится, я просто сойду с ума.

Когда смотрю на нее, Валентина, кажется, наконец-то выходит из ступора. Растерянно моргает, а потом ее взгляд падает на расползающееся кровавое пятно на моем правом бицепсе, и глаза расширяются.

— Ты… ты что, ранен?

— Похоже на то, — морщусь я.

И, как всегда, она меня удивляет, не впадая в истерику. Вместо этого тянется к моему ремню, сдергивает его и быстро обматывает вокруг руки, затягивая тугой жгут. Я рычу от боли.

— Прости, — говорит она. — Я просто пытаюсь остановить кровь.

— Я знаю, что ты делаешь. — Прищуриваюсь. — Но откуда ты знаешь, что делать?

Она снова моргает.

— Я много смотрю телевизор.

— Не уверен, что куплюсь на это, но отложим разговор на потом.

Бросаю взгляд через плечо. Энцо и Гвидо уже скрутили обоих стрелков и обезоружили их. Энцо кивает мне, давая понять, что оружие обезврежено, все под контролем.

Она в безопасности.

Понимаю, что сердце до сих пор грохочет в ушах.

— Никому, блядь, не двигаться, — рявкаю я. — Все оставайтесь на полу, пока я не скажу, что можно уходить.

Медленно поднимаюсь, отрываясь от Валентины.

Армяне мертвы еще до того, как их тела падают к моим ногам. С пулей во лбу их глаза широко распахнуты, будто они до самого конца не поняли, что произошло.

VIP-гости, как и велено, не подают признаков жизни. Никто и не думает вмешиваться.

Никто, кроме Энцо, который закатывает глаза.

Когда подхожу к ней, Валентина сидит на полу и смотрит на меня в упор.

— Ты их убил? — спрашивает она.

— Любой, кто осмелится выстрелить в тебя или хоть как-то причинить тебе вред, — наклоняясь и поднимаю ее на руки, — умирает.

Все просто.

Бицепс пронзает острая боль, но я не обращаю внимания. У меня богатый опыт работать сквозь боль.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, хотя руки уже обвивают мою шею.

— Уношу тебя отсюда.

Она начинает ерзать в моих объятиях, пока иду к дверям и пинком распахиваю их.

— Подожди, нет.

— Я не в настроении с тобой спорить. Успокойся к чертовой матери, — огрызаюсь я.

Она испуганно смотрит.

— Пожалуйста, Призрак, — шепчет она.

Эти слова останавливают меня. Она никогда ни о чем не просила.

Смотрю на нее, сердце все еще скачет в груди, но теперь, в коридоре, подальше от стрельбы и хаоса, начинает понемногу успокаиваться.

— Что?

— Ав... — Она замолкает. — Капри. Моя подруга Капри. Она была там со мной. Я должна убедиться, что с ней все в порядке.

Осторожно ставлю ее на ноги, одной рукой удерживая за талию, чтобы проверить, может ли она стоять сама.

— Оставайся здесь.

— Мат…

Я резко разворачиваюсь к ней.

— Если ты сдвинешься хотя бы на сантиметр с этого места, я отшлепаю тебя так, что на твоей заднице навсегда останется отпечаток моей руки. Я сам найду твою подругу, — говорю я, и стремительно возвращаюсь внутрь.

Через несколько минут выхожу с невредимой миниатюрной девушкой. И выражение облегчения, которое в этот момент появляется в глазах Валентины, почти сводит с ума.

Она бросается к подруге, обвивает руками ее шею и крепко прижимает к себе, шепча: — Я так рада, что с тобой все в порядке.

— Со мной все хорошо, — отвечает Капри и бросает на меня осторожный взгляд. — Я успела спрятаться за

— Она стояла посреди зала, изображая мишень для стрельбы, — вмешиваюсь я, с трудом сдерживая злость. — Прямо-таки идеальный кандидат на пулю.

Валентина скрещивает руки на груди, сузив глаза.

— Никто не просил тебя быть героем.

Глаза Капри расширяются от ее небрежного тона. Она нервно косится на меня. Я натянуто улыбаюсь в ответ.

— Капри, пожалуйста, не могла бы ты оставить нас наедине?

— Конечно.

— Капри…

— Девочка, он попросил, и даже сказал «пожалуйста». Я оставлю вас наедине, — с улыбкой отвечает она. Поворачивается ко мне: — Спасибо за спасение,босс.

С этими словами быстро ускользает.

Я смотрю ей вслед, а затем оборачиваюсь к Валентине слегка улыбаясь.

— Она мне нравится.

Валентина тут же напрягается.

— Хочешь, дам ее номер?

Тихо хмыкаю, и тянусь к ней.

Беру за запястье, подтягивая к себе.

— Нет, спасибо. У меня и так полно хлопот с тобой.

— Не слышу раздражения в голосе.

— А с чего бы мне злиться? — Наклоняюсь и без особых усилий поднимаю ее на руки. Она ахает, цепляясь за мои плечи, а я одариваю ее самодовольной улыбкой и уверенно шагаю по коридору. — Я прекрасно знаю, как обращаться с тем, что держу в руках.

— Куда ты идешь? — в голосе слышно панику. — Куда ты меня несешь?

Мои руки крепче сжимают ее.

— Ко мне домой.

ГЛАВА 20

Валентина

Маттео живет в месте, которое можно описать только как идеальная холостяцкая берлога. Это пентхаус с круговым обзором на последнем этаже самого элитного жилого комплекса в городе, с захватывающим видом на Темзу и весь Лондон.

Он привез нас сюда на своем Maserati, нисколько не заботясь о том, что заливает переднее сиденье кровью. Припарковался в частном гараже и провел меня в лифт с единственной кнопкой, тот, что открывается прямо в его квартиру.

Я ожидала особняка вроде того, где живет мой брат, но это место оказалось даже роскошнее, с ультрасовременными технологиями, и техникой последнего поколения. Цветовая палитра выдержана в темных синих, серых и зеленых тонах, что гармонируют с его гипнотизирующими глазами. Декор со вкусом, не слишком по-мужски, но и не вычурно. Идеальный баланс между функциональностью и эстетикой.

На секунду подумала, не помогала ли ему все это оформлять женщина, но быстро отогнала эту мысль.

— Зачем ты привез меня сюда? — спрашиваю, и провожу пальцами по мраморному кухонному острову, переходя к кожаному дивану в зоне отдыха.

— Подумал, пришло время познакомить тебя со своей кроватью.

Резко оборачиваюсь. На его лице обезоруживающе обаятельная улыбка, и я чувствую, как вопреки воле, начинаю оттаивать.

Он расслабленно облокотился на кухонный остров, с дерзкой уверенностью наблюдая за мной.

— Шучу. Хотя с кроватью ты все равно познакомишься. Позже, — Внутри все переворачивается от такого заявления. — Нет, на самом деле я подумал, что раз уж из-за тебя меня подстрелили, ты могла бы позаботиться обо мне в мои последние минуты.

Я закатываю глаза.

— Ты не истекаешь кровью.

— Еще как истекаю, — надувает губы, изображая страдальца. — Ты даже не проверила.

Знаю, что он дразнит, но взгляд сам собой скользит к ремню, затянутому на его руке, и к разорванной рубашке, под которой видно рану. Кровь все еще сочится, хоть и медленно благодаря моему импровизированному жгуту.

Что-то внутри смещается, будто тектонические плиты приходят в движение, когда смотрю как течет кровь на его руке. Что-то безымянное и неопознанное, но оно пронзает насквозь.

Он спас мне жизнь.

Снова.

И на этот раз был ранен из-за меня.

— У тебя есть аптечка?

Он удивленно приподнимает брови, но быстро берет себя в руки.

— Есть. В ванной для гостей.

Маттео отталкивается от острова, собираясь идти за ней, но я поднимаю руку.

— Я сама. Где именно?

Моя кожа покалывает под его внимательным, цепким взглядом. Он прочищает горло: — По коридору, третья дверь слева.

Как и было обещано, нахожу аптечку в шкафчике под изящной медной раковиной. Возвращаясь обратно, я не тороплюсь. Разглядываю картины на стенах, пытаясь по ним понять, кто он и что ему близко.

Но, когда прохожу мимо последней рамы, резко останавливаюсь.

По спине пробегает дрожь.

Делаю два шага назад.

Темная, чуждая эмоция с силой бьет в грудь.

Пять павлиньих перьев, аккуратно выложены на темно-синем и зеленом фоне, в дорогой золотой раме. Эта работа висит отдельно от всех остальных в самом видном месте. Именно ее видишь первой, если идти вглубь квартиры.

Не знаю, как не заметила ее раньше.

— Я назвал тебя первородным грехом, но, возможно, правильнее было бы сравнить с Золушкой, — раздается за спиной хриплый, соблазнительный голос Маттео. Я медленно оборачиваюсь, ошеломленная этой находкой. Его темные глаза встречаются с моими. — Она тоже оставила что-то свое, прежде чем исчезнуть, не сказав ни слова.

— Эти перья... — голос срывается, горло сжимается. — Они с моего платья.

Те самые, которые он сорвал в ту ночь, разрывая на мне костюм в порыве страсти.

Маттео медленно кивает.

—Pavona,— смотрит на раму, будто сам попал под ее чары. — Это первое, что я повесил, когда купил квартиру. — В его следующих словах звучит гордость: — Я сделал ее сам.

— Ты их сохранил. — Сердце бьется так яростно, будто вот-вот выпрыгнет. — Почему?

Он хмурится, глядя на рамку, как будто сам ждет от нее ответа.

Наконец, пожимает плечами: — Мазохизм.

Он не придумывает оправданий, не выдумывает объяснений, почему сохранил эти перья, поместил в раму и повесил у себя дома на стену, хотя все говорило о том, что после той ночи мы больше никогда не увидимся.

Маттео смотрит на меня, как на пугливую кобылу, готовую сорваться с места и убежать. Его взгляд пронизывает меня насквозь, когда подхожу к нему, сжимая аптечку.

Дрожащими пальцами расстегиваю ремень и начинаю разматывать с его руки.

— Сними рубашку, — тихо прошу я.

Не могу встретиться с ним взглядом. Боюсь, что он увидит то, что я сама стараюсь скрыть. Вместо этого сосредоточенно изучаю содержимое аптечки, перебирая бинты и салфетки. Но даже если не смотрю на него, чувствую, как обжигающий взгляд впивается в меня.

Он медленно расстегивает рубашку, пуговицу за пуговицей, пока ткань не распахивается на его груди.

— Помоги ее снять, — бормочет с чувственной интонацией.

Он смотрит мне в глаза, пока стягиваю рубашку с плеч. Непристойный взгляд выдает каждую грязную мысль, что проносится в его голове. И от этого моя кожа буквально горит от желания.

Передо мной появляется твердый пресс. Две четкие колонны мышц, каждая из которых идеально проработана.

На нем нет ни одной татуировки, что необычно для мужчин из Преступного мира. Руки Энцо покрыты ими, как и тело моего брата, вплоть до шеи, головы и даже лица.

Это еще один штрих, который выделяет Маттео. Я всегда находила татуировки привлекательными, но при виде его чистой кожи пробегает волна возбуждения.

Мышцы на его животе напрягаются, когда он вдыхает, а затем восхитительно сокращаются, когда он выдыхает.

— Ранение,cara mia,выше.

Я заливаюсь ярким румянцем, и улыбка, растянувшаяся на его губах, ясно дает понять, что он не упустил моей реакции.

Мне труднее, чем я хотела бы признать, оторваться от его пресса и взглянуть на рану. Когда наконец поднимаю глаза, желудок болезненно сжимается от вида глубокой красной раны.

Маттео наклоняет голову, голос становится еще ниже, почти хриплым: — Поцелуешь, чтобы прошло?

— Это всего лишь царапина, — вырывается у меня. — А ты вел себя так, будто умираешь.

Он внимательно изучает мое лицо.

— Ты волновалась?

Волновалась?Я пришла в себя в ту же секунду, как увидела, что он бежит ко мне, а позади него стрелок снова поднял пистолет.

В нашу сторону.

Тошнотворное чувство паники скрутило желудок, гораздо сильнее, чем тот страх, что охватил меня мгновением ранее.

— Едва ли, — фыркаю я.

Он хмыкает. Возможно, мне показалось, но уверена, в этом звуке прозвучала нотка разочарования.

Как только продеваю нитку в иголку, начинаю аккуратно зашивать рану. Хоакин показал мне, как это делается, но до этого момента мне еще ни разу не приходилось делать это самой.

— Подумать только, всего неделю назад ты держала нож у моего горла, готовая перерезать глотку, — размышляет он. — А теперь зашиваешь мне руку. Интересно, чем нас удивит следующая неделя?

— Возможно, я вырою безымянную могилу где-нибудь в лесу, чтобы было куда спрятать тело, когда покончу с тобой, — сухо парирую я.

На его губах играет легкая улыбка.

— Жестоко,cara.Но возбуждает. Считай, я крайне заинтересованный участник. — Нежно проводит костяшками двух пальцев по моей нижней губе, его зрачки расширяются. — Но если я готов удовлетворить твои извращенные желания, то ты, в свою очередь, удовлетворишь мои. И я заставлю тебя понять, что твоим фантазиям действительно не хватало воображения.

Тихое обещание вызывает одновременно жар на щеках и вспышку пульсирующего тепла внизу живота. Глухой, довольный звук, поднимающийся из его груди, ясно дает понять, что он заметил мою реакцию.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю, взгляд все еще прикован к его окровавленной руке. Пальцы дрожат лишь слегка, когда протягиваю иглу сквозь разорванную плоть. — Зачем подверг себя опасности ради меня? Ты мог серьезно пострадать. Или хуже.

Его пальцы постукивают по краю кухонной столешницы. Несколько долгих мгновений — это единственный звук, заполняющий растянувшуюся тишину.

— Я не лгал тебе в ночь Карнавала, — наконец говорит он. — Нет ничего более опасного для моего здоровья, чем ты.

И снова этот чертов, абсолютно нежелательный и неподходящий укол в животе.

— Ты не имеешь права жертвовать собой ради меня.

Маттео снова глухо хмыкает, но больше ничего не говорит. Молчит, пока я зашиваю рану. Уверена, шов без анестезии причиняет боль, но он даже не дергается, и не смотрит.

Он не сводит с меня глаз.

Никто никогда не смотрел на меня так, словно ястреб, терпеливо выжидающий момент, чтобы ринуться за добычей.

Тишина тянется, но она не тягостная, скорее уютная. Я поворачиваюсь к аптечке, беру маленькие ножнички и перерезаю нить в конце шва.

— Почему ты тогда застыла?

Моя рука дергается, и я на секунду сбиваюсь. Пытаюсь вернуть контроль, занимая руки уборкой салфеток, бинтов, иглы с ниткой, оберткой от пластыря, который наложила поверх раны…

Маттео обхватывает мое лицо и поворачивает его, заставляя меня посмотреть в его глаза, горящие яростной потребностью. Он без рубашки, плечи широкие, ноги скрещены, пока облокачивается на кухонный остров с той самой непринужденной уверенностью, которая заставила бы любого мужчину позавидовать.

— Я ответил на твой вопрос, — мягко настаивает он. — Теперь ты. Ответ за ответ.

С трудом сглатываю. Та я, что была месяц назад, велела бы ему отвалить. Но та, кем стала сейчас, знает, что он спас мне жизнь. Не один раз. И заслуживает хотя бы что-то в ответ. Если не всю правду, то хотя бы ее тень.

— У меня посттравматическое стрессовое расстройство. Есть определенные триггеры, связанные с травмирующим событием. Иногда они вызывают панические атаки. Сегодня… самая сильная из них. Я никогда прежде не замирала. Это случилось впервые.

Большой палец Маттео мягко проводит по моей щеке, нежное прикосновение успокаивает.

— Триггером стал пистолет?

Я качаю головой.

— Иногда достаточно просто находиться в Firenze.

— Клуб вызывает приступ? — Черты его лица напрягаются. Сжимается и рука на моем лице. Голос прорывается с яростью: — Расскажи, что там с тобой произошло.

Я пытаюсь отвернуться, но его рука крепче сжимает лицо, не давая мне этого сделать.

С его губ срывается тихий, недовольный звук, прежде чем он притягивает меня к себе, прижимая щекой к своей обнаженной груди. Мое ухо оказывается прямо над сердцем. Шесть дюймов левее, и пуля остановила бы этот утешающий ритм.

Неприятное жжение вспыхивает в моей груди и медленно, мучительно сжигает внутренности при этой мысли.

— Ты закончила отвечать на мои вопросы. Я понял, — произносит Маттео, его голос звучит одновременно мягко, и будто скрывает под собой сталь. — Но тебе не обязательно убегать.

Отстраняюсь.

— По-твоему, я убегаю?

— Физически — нет. Но здесь… — дотрагивается до моего виска, и нежно откидывает волосы с лица. — Здесь ты бежишь,cara.

Наклоняясь, он целует меня в лоб. Губы задерживаются, едва ощутимо скользят по коже, вызывая покалывание.

Он опускается ниже, целуя одно веко.

Затем другое.

— Как насчет того, — шепот касается кожи, — чтобы у нас было кодовое слово? Когда ты больше не хочешь говорить.

Целует меня в щеку.

Потом в другую.

Уголок рта.

Мои губы приоткрываются с тихим стоном, но он игнорирует их, скользит вниз по линии челюсти.

— А потом? — выдыхаю, едва справляясь с дыханием.

Поворачиваю лицо, пытаясь найти его губы. Вместо этого его рука, запутавшаяся в моих волосах, опускается и обхватывает меня за горло. Внизу живота все начинает вибрировать от чистого, пульсирующего желания.

— Тогда я останавливаюсь, — просто говорит он.

У меня перехватывает дыхание. Что-то в этом хриплом, едва слышном обещании, звучит невыносимо соблазнительно.

— Я не хочу, чтобы ты снова исчезла, — тихо говорит Маттео, и в его голосе впервые проступает что-то похожее на отчаяние. — Особенно из-за

Я содрогаюсь от той тьмы, что звучит в его голосе.

— Кого? — выдавливаю из себя.

— Того, кто причинил тебе боль.

— А если… —Это кто-то из твоих? Что ты сделаешь тогда?— А если их было несколько?

Он прижимается ко мне губами, как будто ставит метку.

— Я убью их всех, — клянется он. — Скажи мне кодовое слово.

Его запах, и тепло тела переполняют меня. Он разворачивает нас так, что теперь я прижата к кухонному острову, зажата между его руками. Мрамор впивается в спину.

— «Вишня», — выдыхаю я.

Его тело слегка подрагивает от хриплого смеха, что обжигает ухо.

— Выбери другое.

— Почему?

Наконец он отстраняется ровно настолько, что видно лицо. Его взгляд падает на мои губы, и в ту же секунду замечаю, как в глазах вспыхивает новая, дикая вспышка возбуждения.

— Потому что «вишня» станет твоим стоп-словом, когда привяжу тебя к своей кровати,cara.

Я сглатываю. Медленная, высокомерная улыбка изгибает уголки его губ, когда он видит выражение моего лица.

— Эм… — бормочу, внезапно теряя способность соображать. — «Павлин»?

— «Pavona»,— поправляет он.

Заметила, что Маттео не называл меня так с тех пор, как я узнала, кто он. Будто ждал, когда сама вспомню.

Если это был тест, я с треском его провалила.

Теперь он зовет меня так же, как в ту ночь:caraилиcara mia.

— Да. «Pavona».

Очаровательная улыбка снова появляется на его лице, и в животе тут же поднимается буря.

— Спасибо, что зашила рану,cara.

— Спасибо, что прикрыл меня от пули.

Легкая, беззаботная ухмылка.

— Всегда пожалуйста.

И вдруг, его рот накрывает мой. Жадный язык раздвигает губы, захватывая их с такой лихорадочной одержимостью, что это почти пугает. Его рука сжимает мою шею сзади, заставляя приподняться к нему навстречу.

Раздается раздраженный стон, разница в росте выводит его из себя. Схватив за талию, он с легкостью поднимает меня, усаживая на кухонный остров. Раздвигает мои ноги, встает между ними. Я хнычу от удовольствия, запуская руки в его волосы и выгибаюсь, стремясь прикоснуться к обнаженной груди, чтобы тепло окутало меня целиком.

Маттео отрывает губы от моих, но не отстраняется. Его рот остается у моих губ, разделенный лишь нашим сбивчивым дыханием. На его лице безумие, смешанное с мукой.

— Ты знаешь, что каждый раз, когда я тебя целую, ты стонешь? — хрипло, с надрывом спрашивает он. — Этот приглушенный, отчаянный звук, что вырывается с твоих губ сводит меня с ума.

— Говоришь так, будто это делаю только я. Ты сам каждый раз стонешь, — с вызовом выдыхаю я.

— Это от чертового удивления, что снова имею право целовать тебя после всего, что было, — он смотрит на мои губы, глаза темнеют. — Кто последним целовал эти губы? — снова спрашивает он. Приоткрываю рот, но он тут же предупреждающе рычит: — Не смей говорить«Pavona».

Во мне закипает раздражение.

— Я уже отвечала на этот вопрос.

— Ты сказала, что это был я. Но до того, как мы встретились снова, кто был до меня? Кого ты поцеловала последним?

— Почему ты все продолжаешь спрашивать об этом?

Он снова сжимает шею. Его одержимая ревность должна оттолкнуть. Но вместо этого она подливает масла в огонь, заставляя пламя внутри разгореться до катастрофического взрыва.

— Потому что хочу знать, кого ты целовала за эти полтора года между нашими встречами. Хочу знать каждого. Все имена. Но начну с последнего. Его я найду первым.

— Тебя.

Черты лица Маттео искажаются от гнева.

— Валентина…

— Тебя! — восклицаю я. — Ты хотел, чтобы я была честной? Так вот — я честна. Я поцеловала тебя в ту ночь на Карнавале и снова на прошлой неделе.

Глаза Маттео мечутся между моими, его гнев сталкивается с внезапным замешательством.

— За последние полтора года я целовала только тебя.

Он отпускает мою шею, на лице появляется удивление.

— Ты не…?

— Нет, — отрезаю я.

Сдавленный стон поднимается из груди, вырываясь из самых глубин его существа. Звук длится секунды, прежде чем достигает губ.

Я поднимаю глаза, и встречаю самый мрачный взгляд одержимости, который когда-либо видела. Никто никогда не смотрел на меня так. Даже он, до этого момента.

— Ты все испортила, — бормочет он, прежде чем завладеть моим ртом в обжигающем поцелуе.

ГЛАВА 21

Маттео

Валентина падает на матрас, подпрыгивая. Устроившись поудобнее, она приподнимается на локтях и покорно смотрит на меня этими настороженными ореховыми глазами, которые сводят меня с ума.

— Кровать, Валентина, — говорю я, опуская руки к поясу брюк. Ее взгляд следит за моими движениями, и глаза затуманиваются от вожделения, когда расстегиваю пуговицу и спускаю брюки по бедрам.

Она облизывает губы, но подыгрывает: — Приятно познакомиться с...

Слова переходят в крик, когда хватаю ее за лодыжку и притягиваю к себе. Нависаю над ней, заключая в ловушку своих рук, и впиваюсь в губы. Тот же самый сладострастный стон вырывается из ее рта, переходя в мой и пуская стрелу желания прямо в пульсирующий член.

Она похлеще любого наркотика: вызывает большее привыкание, а если судить по сегодняшнему вечеру, может быть даже смертоноснее. Все мысли, обычно стремительно мечущиеся в моем разуме, улетучиваются, когда я жадно впиваюсь в ее рот, наслаждаясь пьянящим вкусом, почти обезумев от осознания, что эти губы не касались другого мужчины, с тех пор как мы встретились.

Чувству собственничества, беснующемуся во мне, нет никакого рационального объяснения. Просто она всегда была моей.

Хотя это не должно иметь значения. Ведь скоро я женюсь.

И тот факт, что это все же важно для меня, должен беспокоить.

Но мне плевать, потому что сейчас она извивается подо мной, ее руки царапают мою обнаженную грудь, требуя большего, а сексуальные стоны предназначены только для меня. Все эти ночи я провел без сна, терзаясь мыслями о том, скольким еще она позволила ощутить вкус своей вишневой помады, а она все это время была хорошей девочкой. Каждый кошмар, что я себе нарисовал, оказался лишь плодом воображения. Ничего из этого не было реальным, и я так чертовски счастлив, что боюсь начать светиться от этого удовлетворения.

Когда отстраняюсь, замечаю нуждающееся выражение лица Валентины, вторящее моему собственному. Она тяжело дышит, зрачки так расширены, что я мог бы провалиться в них и

— Покажи мне, — требую низким от вожделения голосом.

— Что? — она издает тихий звук разочарования и обхватывает мою шею сзади, пытаясь притянуть обратно к себе.

Мой взгляд падает на ее грудь.

— Покажи мне свои сиськи,cara. Я безумно хочу попробовать их на вкус.

Прерывистый вздох потрясения срывается с ее губ. Она хватается за молнию, соединяющую обе стороны платья, и снова смотрит на меня, хлопая ресницами.

— Лучшая часть моего дня, это когда я прихожу в клуб и узнаю, в каком наряде ты собираешься соблазнить меня до смерти этим вечером, — Валентина тянет молнию вниз, не отводя взгляда от моего лица, а я не могу оторвать глаз от кожи, которую она медленно обнажает. — Мне это так сильно нравится и одновременно ненавистно, потому что дюжина других мужчин тоже смотрят на тебя, представляя такой, как я вижу сейчас.

— Энцо не разрешает мне носить слишком откровенные наряды.

— На тебе они все откровенные. От них у меня подкашиваются колени, и я отчаянно жажду прикоснуться к тебе. Спрятать ото всех.

— Хочешь, чтобы я надела костюм монашки? — молния движется мучительно медленно, дразня меня.

— До этого момента я никогда не хотел трахнуть монашку. Новая фантазия в списке, — хрипло шепчу я. — Быстрее,cara,ты меня убиваешь.

Она оставляет застежку-молнию чуть ниже пупка, обнажая плоский, подтянутый живот и соблазнительную оливковую кожу. Но мой взгляд цепляется за грубый шрам с левой стороны.

Ужас пробивается сквозь похоть. Внутри все сжимается, пока рассматриваю неровный красный рубец. С первого взгляда ясно, что это не последствия операции или какого-то другого врачебного вмешательства. Это жестокость и ярость. Кто-то напал на нее. Кто-то причинил боль и пытался ее убить.

Провожу пальцем по зажившему шраму, и мой голос превращается в смертельный шепот: — Кто это с тобой сделал?

Перед глазами Валентины будто опускается пелена.

—Pavona.

Я так резко смыкаю зубы, что удивляюсь, как челюсть не трескается от удара. С каждым мгновением, проведенным с ней, вопросов становится все больше и больше, но обещание есть обещание. Я сказал, что буду терпелив, и так и будет.

Но это не значит, что я забуду.

Валентина отпускает молнию и скользит ладонями по обнаженной коже, отвлекая меня от шрама и маняще поднимаясь к все еще прикрытой груди.

Взявшись за платье, она вновь обращает свой пылающий взор на меня и резко разводит ткань в обе стороны, обнажая идеальные округлости груди с темными и тугими сосками.

Стон отчаяния вырывается из моего горла.

—Sei stupenda,6 — заявляю, набрасываясь на нее.

Она издает удивленный, хриплый смешок, когда сжимаю ее грудь, зарываясь в нее лицом. Она так чертовски невероятно пахнет, и я жадно вдыхаю ее запах, от которого кружится голова, затем обхватываю губами упругий сосок. Она стонет, и от этого полубезумного звука в моей груди зарождается рокот удовлетворения.

Обвожу языком тугой бугорок, втягивая его в рот. Она вскрикивает в экстазе, выгибается навстречу и трется влажной киской о низ моего живота.

— Блядь. Ты такая хорошая девочка, что дождалась моего члена, —и я имею в виду не только этот раз.— Потрись об меня вот так,cara.Покажи мне, как отчаянно ты этого хочешь.

— Пожалуйста, — хнычет она, — пожалуйста, просто трахни меня.

Прижавшись ртом к ее груди, провожу языком по соску. Снова и снова, пока Валентина не вцепляется пальцами мне в волосы. Слегка касаюсь зубами упругого соска, и она прикусывает нижнюю губу, чтобы не закричать.

— Нет, — свободной рукой обхватываю другую грудь, хватая и дергая, массирую и пощипываю сосок. — Я обещал, что на этот раз трахну тебя нежно.

Впиваюсь зубами в плоть ее груди, одновременно щипая сосок, и она вскрикивает.

— Ты это называешь нежным? — задыхается она.

Перехожу к другому соску, перекатываю его между губами, царапая зубами чувствительную кожу. Валентина уже практически вжимается в низ моего живота, необузданная потребность доводит ее до отчаянных попыток получить больше контакта с моей кожей.

— Настолько нежно, насколько я способен, — заявляю я. — Настолько нежно, насколько ты хочешь, и ты это знаешь.

Покрываю поцелуями ее живот. Платье все еще держится на молнии чуть ниже пупка. Пытаюсь расстегнуть ее, но она не поддается, и я просто срываю с нее платье.

— Маттео! — восклицает она.

— Я возмещу ущерб через пятнадцать секунд, — мурлычу я, мои губы продолжают путешествие вниз, к вершине ее бедер, — обещаю.

Целую скрытый кружевами лобок и провожу языком по всей длине ее щели.

Валентина громко хнычет в ответ.

— Твои трусики прилипли к киске, ты такая чертовски мокрая,cara.Даже близко не видел ничего горячее.

Раздвигаю ее бедра, получая безграничный доступ к ее сочащейся киске. Даже под тонкой тканью вижу гладко выбритый лобок, пухлые губки и тугой клитор, о котором так мечтал.

Устроившись между ее ног, трусь лицом прямо о ее киску. Блаженно стону, чувствуя, как ее соки начинают покрывать мои губы и нос, и глубоко вдыхаю.

Валентина издает удивленный звук, словно не может поверить в то, что я делаю.

— Именно здесь я должен был находиться последние восемнадцать месяцев, Валентина. Прямо здесь, погребенный между твоих бедер, — рычу я. — Вообще-то, нет.

Быстрым движением пальцев срываю с нее трусики, обхватываю обеими руками ее бедра и переворачиваюсь на спину. Она вскрикивает, когда увлекаю ее за собой, но вот уже я лежу на кровати, а она стоит на коленях, и ее киска оказывается прямо над моим лицом.

— Вот где я должен был быть. Лишенный кислорода и задыхающийся между твоих бедер, пока ты скачешь на моем лице и кончаешь мне на язык, — дергаю ее за бедра, чтобы она опустилась мне на лицо. — Давай же, нам нужно наверстать упущенное время.

Валентина пытается уклониться.

— Не...

Яростно рычу и шлепаю ее по заднице.

— Куда ты, блядь, собралась? — шлепаю снова, и это уже наказание. Ее бедра дрожат, она прекращает попытки вырваться. — Опусти свою киску мне на лицо. Вот так,cara,хорошая девочка, — хвалю я, когда она позволяет притянуть себя ближе, и нас разделяет меньше сантиметра. — Я сдвинусь, если мне понадобится подышать, так что не смей, блядь, шевелиться, пока не закончу.

— Хорошо... ох, — я не собираюсь ее дразнить. В ту секунду, как ее киска касается моего лица, смыкаю губы вокруг клитора, втягивая его в рот. Она вскрикивает: — О Боже.

Валентина в отчаянии вцепляется мне в волосы. Сначала я думаю, что ей просто нужно за что-то держаться, но, когда она с похвальным энтузиазмом начинает скакать на моем лице, понимаю, что использует меня как опору. Из

Через несколько секунд она уже вся дрожит. Не свожу взгляда с ее лица, но она не смотрит на меня. Ее спина выгнута, глаза закрыты, черты лица искажает что-то среднее между наслаждением и агонией, одной рукой она цепляется за мои волосы, другой опирается на кровать в попытке устоять, пока я пирую. Скольжу языком между складочек, нахожу дырочку и резко вонзаюсь внутрь.

С ее губ срывается сдавленный крик: — Святой… Маттео!

Она распахивает глаза и встречается с моими там, где мое лицо наполовину скрыто ее киской. Двигаю языком внутрь и наружу, зарываясь в нее так глубоко, что вот-вот потяну мышцы. Блядь, если это означает, что я буду немым две недели, так тому и быть, потому что от ощущения ее стеночек, трепещущих и неистово сокращающихся вокруг моего языка, можно кончить на месте.

От недостатка кислорода кружится голова, усиливая упоение, с которым я пожираю ее. Отчаянно хочу сказать, как сильно мне нравится ощущать ее киску на языке, какая она чертовски вкусная, и что я был бы счастлив умереть именно так, но не стоит прерывать кайф удушья только для того, чтобы выпалить эти непристойности.

Снова шлепаю по заднице лишь потому, что мне нравится вспышка возбуждения, затмевающая ее глаза сочетанием боли и удовольствия. Затем вознаграждаю, проводя большим пальцем по клитору.

Ее мышцы сильно сжимают мой язык, и я делаю это снова. На этот раз надавливаю сильнее, интенсивно потирая пульсирующую плоть, одновременно скользя языком внутрь и наружу. Широко открытые, полные паники глаза находят мои. Ее губы снова приоткрываются, уверен, она вновь потребует остановиться, но понимаю, что все прекратится лишь после того, как она кончит мне в рот, и я выпью все соки до последней капли.

— О-остановись, — умоляет она и дрожащими руками пытается оттолкнуть меня, — я сейчас кончу.

Она взвизгивает, когда вытаскиваю язык из ее киски и приближаюсь к сморщенной дырочке, спрятанной между ягодиц. Провожу языком по тугому кольцу мышц, хватаю ее за задницу, заставляя двигать бедрами взад-вперед по моему лицу, и жадно вылизываю, пока из ее горла не вырываются стоны самозабвения.

Бедра Валентины крепко стискивают мое лицо, когда облизываю кожу, соединяющую обе дырочки. Она так громко и развратно стонет, что я жадно и неумолимо повторяю это движение, начиная от киски, спускаясь к заднице и обратно. Каждая ее частичка на вкус как грех, как целая жизнь, полная неверных решений. Но я не могу остановиться.

Наконец, возвращаюсь к киске и засовываю язык глубоко внутрь, продолжая двигаться в прежнем бешеном темпе, трахая ее так, что она закатывает глаза. В то же время трусь носом о клитор. Снова и снова, вверх-вниз и в разные стороны, пока тугой узелок не начнет пульсировать и не станет таким чувствительным, что она сможет кончить от легкого дуновения ветерка.

Обхватив одной рукой ее попку, еще плотнее прижимаю киску ко рту, достигая новых глубин внутри, а свободной рукой пощипываю клитор.

Валентина резко прекращает раскачиваться и замирает. Наблюдаю, как напрягаются мышцы внизу ее живота. Ее глаза закрываются, лицо застывает в измученной гримасе, и она рассыпается. Ее киска сжимается, стискивая мой язык, как в тисках, и все ее тело содрогается, когда волна за волной на нее обрушивается наслаждение.

— А-а-а! О Боже. Маттео.

Она кончает, выкрикивая мое имя, и соки, сочащиеся из ее дырочки, вытекают мне прямо в рот. Поглощаю все, не желая отпускать ее, даже когда она заваливается набок, и только мои руки все еще удерживают ее на моем лице. Я поедаю ее, как изголодавшийся мужчина, которому устроили вечный пир.

Только когда не спеша слизываю каждую каплю с киски и бедер, я отпускаю ее. Выскальзываю из-под нее и, обернувшись, наблюдаю за Валентиной, распростертой на кровати.

Она, полусогнувшись, неподвижно лежит на боку, если не считать все еще дрожащих бедер. Они продолжают неконтролируемо сотрясаться, как здания после землетрясения. Самодовольство даже близко не подходит к тому чувству гордости, что разгорается в моей груди при мысли, что именно я сделал это с ней.

Ее ноги по-прежнему раздвинуты и открывают моему взору эту великолепную киску. Снимаю боксеры и одним движением натягиваю презерватив, затем возвращаюсь на кровать и становлюсь на колени между ее ног.

Валентина все еще не двигается, даже когда провожу членом вверх и вниз по ее влажной щели, лежит безжизненно и неподвижно, лишь по ее спине пробегает дрожь предвкушения. И почему-то при виде этого мой член напрягается еще больше. Может, она и не доверяет мне свои секреты, но определенно вверяет свое тело, и этого на данный момент более чем достаточно.

Нависнув над ней, просовываю руку под ее талию и смыкаю пальцы на горле.

Она стонет, когда контролируемо сдавливаю шею, поворачивая ее голову к себе. Прижимаю член к дырочке и неторопливо дюйм за дюймом проскальзываю в киску, растягивая ее. С упоением наблюдаю, как ее брови сходятся на переносице, губы приоткрываются, а на щеках проступает слабый румянец.

Совершенство. Абсолютное, блядь, совершенство.

— Моя маленькая шлюшка, — хрипло произношу я, сжимая горло сильнее, когда мои бедра встречаются с ее задницей. — Все десять дюймов глубоко в тебе.

На этот раз дрожь, пронизывающая ее тело, настолько сильна, что я чувствую ее на члене, погруженном в нее.

— Нет, я не такая, — заявляет она, и ее голос так сильно дрожит, что у меня вскипает кровь.

— Такая, — хвалю я, прижимаясь к ее уху, затем отвожу бедра назад и снова врываюсь в нее. Она резко дергается и вскрикивает, открывая глаза и встречаясь со мной взглядом. — Только хорошая маленькая шлюшка может так хорошо принимать мой член, — мурлычу я. — Только моя шлюшка может выдержать такой жестокий трах в моей постели и получить от этого удовольствие.

Подкрепляю каждое слово толчками, заставляя ее шире раздвинуть ноги, заставляя принять каждый дюйм моего члена глубоко внутрь себя, туда, где ему самое место.

— Если я шлюшка, то и ты шлюха, — задыхается она, судорожно цепляясь за простыни. Другой рукой начинаю массировать ее грудь, и она крепко сжимает мягкую ткань в кулаках. — Только шлюха позволит мне кончить ему на лицо, а потом трахнет, когда я почти без сознания.

Довольная улыбка расплывается на моем лице, а из груди вырывается рычание: — Я счастлив быть твоей шлюхой,cara.

Все еще стоя на коленях, выпрямляюсь, обхватывая руками ее талию и отводя бедра

— Эта шлюха хочет, чтобы его шлюшка лежала лицом вниз, выпятив задницу, — рычу я, яростно вдалбливаясь в нее. Она прогибается в спине и неистово стонет. А затем с неожиданным энтузиазмом вырывается из моей хватки, готовая сразиться за доминирование.

Мрачно смеюсь, более чем счастлив поиграть, если она в настроении. Крепко сжимаю ее талию и прижимаюсь к спине, чтобы она прочувствовала каждый толчок.

— Хорошая девочка, — дразню я. — Вот так подставляешь мне свою задницу. Так чертовски нуждаешься, — впиваюсь пальцами в ее бедра. — Так чертовски жаждешь мой член, не так ли?

— Любой член, — нахально возражает она.

Красный туман заволакивает зрение. Я шлепаю ее по заднице. Жестко.

Раз. Два.

Три.

Пока она не начнет кричать и извиваться подо мной.

Пока ее ягодицы не становятся багровыми даже в темноте ночи.

— Ты говоришь, что сгодится любой член, а сама с тех пор, как встретила меня, ни разу не прикоснулась к другому члену, не так ли? — она не отвечает, я шлепаю ее снова, и красная пелена появляется перед глазами. — Не так ли?

Мышцы Валентины так неожиданно и сильно сжимаются вокруг моего члена, что я чертыхаюсь и на мгновение ослабляю хватку на ее талии.

Воспользовавшись тем, что я ненадолго отвлекся, она вскакивает, а затем спрыгивает с кровати, и, коснувшись ногами пола, сразу же пускается бежать.

С яростным рычанием бросаюсь следом. Она успевает сделать два шага, прежде чем я настигаю ее, обхватывая за талию и плечи, и прижимаю к панорамному окну спальни. Моя грудь вздымается у нее за спиной с каждым раздраженным вдохом. С ее губ срывается возбужденное мычание, а хрупкое обнаженное тело непристойно прижимается к стеклу.

— Не так ли? — требую я.

— Да! — наконец выдыхает она.

С победным ревом раздвигаю ее ноги и снова вхожу в нее. Валентина хнычет и от силы моего проникновения приподнимается на носочки.

— Это потому, что ты знаешь, что мой член единственный для тебя, — с каждым толчком, она сильнее вжимается в окно, и от ее прерывистого дыхания стекло запотевает. Ударяю ладонью по окну прямо рядом с ее лицом и провожу пальцами по конденсату, желая, чтобы все, принадлежащее ей, стало моим. Ее руки тянутся к стеклу, и я накрываю одну ладонь своей, переплетая наши пальцы. Она крепко сжимает их, извиваясь от удовольствия. — Я единственный мужчина для тебя, — бормочу, и она хнычет. Другую руку опускаю ей между ног, лаская клитор в такт движениям своих бедер. — Ты не убежишь и от этого. Останешься и примешь каждый дюйм. Каждый толчок. Все, что я тебе дам.

Чувствую, как напрягаются яйца, как желание скручивается в тугой клубок в животе. Громкие стоны Валентины только сильнее и быстрее подталкивают меня, пока зрение не затуманивается. Пальцами давлю сильнее на клитор, терзая напряженный пучок нервов, пока она не начинает дрожать, как осиновый лист на ветру.

— Скажи «да»,cara.

— Да, — выдыхает она, удивляя меня, с готовностью соглашается, что вызывает приятную дрожь по всему телу.

Когда шлепаю ладонью по клитору, а другой рукой сжимаю сосок, Валентина взрывается. У нее подкашиваются колени, и она, вскрикивая, припадает к стеклу, полностью обессилев. Ее тугая киска так сильно сжимает меня, что я кончаю следом. Кажется, мой оргазм длится вечно, пока сперма струя за струей изливается в презерватив.

Проходят долгие минуты, прежде чем слепая похоть рассеивается в моем сознании. Наконец, придя в себя, смотрю вниз, на ее тело, прижатое моим к окну, и этот вид пробуждает в груди неизведанное чувство собственничества.

Темная, высокомерная ухмылка изгибает уголки моих губ, когда я притягиваю ее к себе за горло. Она запрокидывает голову и смотрит на меня измученными, удовлетворенными ореховыми глазами.

— Знал, что ты не захочешь нежно, — мурлычу я, — шлюшка.

— Шлюха, — язвит она.

Запрокидываю голову и громко смеюсь, моя грудь, содрогаясь, соприкасается с ее спиной. Вглядываюсь в ее лицо, замечая тень улыбки, играющей на губах, и при виде этого меня охватывает чувство легкости.

Она ходячее противоречие. Обученный боец, чувствует себя так же уверенно с оружием в руках, как и на высоких каблуках, но цепенеет посреди перестрелки. Скрытная женщина с непробиваемой броней и острым языком, но с нежной улыбкой и добрыми, печальными глазами. Развратная богиня секса, любящая грубость в спальне, но одновременно кричащая, что ее нужно оградить от этого.

— Вот тебе и только на один раз, — поддразниваю, вспоминая ее заявление о том, что она больше не станет спать со мной.

Ее веки подрагивают, в глазах мелькает та самая тень, которую уже видел прежде.

— Два и хватит?

Улыбаясь, аккуратно убираю волосы с ее лица.

— Я так не думаю.

Валентина, отвернувшись от меня, соскальзывает с члена и высвобождается из моих объятий. Смотрит на пол, ища свою одежду, но когда вспоминает, что вещи разорваны в клочья, обращает внимание на комод в противоположном конце комнаты.

Я иду в ванную, чтобы выбросить использованный презерватив, а когда возвращаюсь, вижу, что она достает из среднего ящика рубашку.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, надевая боксеры.

— Одолжу твою одежду, раз уж ты превратил мою в лохмотья, — говорит она, склонив голову над ящиком, — и пойду домой.

Когда я не отвечаю, она смотрит на меня через плечо и произносит: — А ты думал, я останусь на ночь?

ГЛАВА 22

Валентина

По тому, как Маттео сжимает челюсть, понимаю, что ему не нравится этот вопрос.

Я просовываю одну руку в рукав его белой рубашки, затем другую, радуясь тому, как велика мне. Пальцы дрожат, когда начинаю застегивать пуговицы, и не уверена, от чего именно. То ли от того, как грубо он только что трахнул меня. То ли от воспоминаний о том, что случилось сегодня вечером.

Тревога внутри не уходит. Осталась какая-то рваная дрожь, отголосок того парализующего ужаса, который испытала, когда началась стрельба. Панические атаки всегда оставляют после себя невидимые шрамы. Они остаются в теле, даже когда физические симптомы уже исчезли.

— Приходи завтра.

Я беру его трусы и натягиваю их, специально не глядя в его сторону.

— Это была бы ошибка.

— Почему? — спрашивает он. — Почему мы не можем просто немного повеселиться?

— Повеселиться? — переспрашиваю, поднимая на него глаза.

И тут же теряю дар речи, когда вижу, как он на меня смотрит. Он буквально

— Да. Повеселиться, — хрипло говорит он. — Это напряжение между нами копилось полтора года. Игнорировать его — не сработало. И, как видишь, трахнуть тебя дважды тоже не помогло, — добавляет, бросая многозначительный взгляд вниз по своему телу. Я заливаюсь краской, заметив, как многозначительно стоит его член. — Так что я предлагаю не мешать матушке-природе и просто продолжать трахаться. Без обязательств, ничего серьезного. Просто получим удовольствие. Ты скрываешь свою личность и все, что с тобой связано, а я…

Маттео смотрит в окно на яркие огни ночного города, будто пытается подобрать правильные слова. Но они ускользают от него.

— Ты помолвлен, — заканчиваю за него. Он резко переводит взгляд на меня. — Или почти.

Он даже не спрашивает, откуда я знаю. Просто медленно проводит рукой по рту, потом по челюсти, пока оценивающе смотрит на меня.

Наконец, коротко отвечает: — Да.

Что-то подлое и уродливое стягивает мои внутренности в тугой комок гнева. Я уверена это просто остатки стресса от того, что произошло сегодня.

Реальность такова, что он почти женат. А я исчезну, как только узнаю, что случилось с Адрианой.

Он родственник человека, убившего мою сестру.

Он Леоне из Итальянской мафии, а я да Сильва из Колумбийского картеля.

Одного этого достаточно, чтобы будущее между нами было категорически невозможно, даже если бы не существовало еще дюжины других преград.

— Ты чувствовала это с самого начала, Валентина. Не смей это отрицать, — произносит Маттео, не спеша приближаясь ко мне. С каждым шагом будто вытягивает воздух из комнаты, поглощая, как огонь, разрастающийся по сухой земле. — Мы как два магнита. Нас тянет друг к другу, и мы ничего не можем с этим поделать. Я не могу держаться от тебя подальше. — Прежде чем успеваю осознать, он уже стоит вплотную. Его грудь прижимается к моей, пальцы находят мой подбородок. — Может, все потому, что я и не должен, — шепчет. — Я знаю, ты тоже это чувствуешь.

Бессмысленно отрицать. Тот факт, что я все еще стою здесь и слушаю его, уже подтверждает это.

— Ты предлагаешь нам просто… спать друг с другом, пока одному из нас не надоест?

— Да.

Это катастрофа.

Это все не должно происходить.

— Без обязательств? Без ожиданий?

Я никогда не должна была его целовать. Тем более спать с ним. Дважды.

И все равно этого мало.

Зуд не утихает. Он скребется внутри, царапая вены. Я хочу больше. Мне нужно еще.

Его большой палец проводит по моей челюсти.

— Да.

Расширенные зрачки Маттео ясно дают понять, что он не упустил, как изменилось мое дыхание. Каждый вдох стал чаще.

Его взгляд опускается на мои губы, темнеет. Он медленно наклоняется и целует меня. Осторожно. Но слишком долго, будто считает мой рот своим, чтобы делать с ним, что пожелает, затем отстраняется, лениво облизывая губы.

— Хорошо, — слышу собственный голос. Почти шепот.

Эгоистка.

Он награждает меня медленной, самодовольной улыбкой.

— Хорошо.

Этот мужчина опасен для моего эмоционального и физического здоровья, и я знаю, что это ошибка.

Но альтернатива, никогда больше не прикасаться к нему, кажется куда опаснее.

Маттео прочищает горло.

— Только одно условие, — его взгляд снова падает на мои губы. Он резко вдыхает, прежде чем вернуться к моим глазам. — Я должен сказать это прямо, чтобы не было иллюзий. Ты не можешь влюбиться в меня. Со мной не будет счастливого конца.

Мое лицо пылает.

— Говорит мужчина, который смотрит на мои губы так, словно они ключ к его самым заветным желаниям. — Скрещиваю руки на груди. — Я не влюбляюсь, Призрак. Так что можешь не беспокоиться.

Уголок его рта поднимается, как будто сама идея о женщине, не способной в него влюбиться, кажется ему забавной.

Наглый ублюдок.

— Интересно, — протягивает он. — Потому что, насколько я помню, ты влюбилась в меня сразу после нашей первой встречи. — Он делает шаг вперед. — Но если ты действительно когда-нибудь влюбишься в меня, то лишь споткнешься о свое разбитое сердце на пути вниз.

— Этого никогда не произойдет, — фыркаю я.

— Уверена в себе, да? Некоторые назвали бы это глупостью.

В его словах есть резкость, от которой меня пробирает приятная дрожь.

Но он не может требовать, чтобы я не влюблялась, и при этом злиться, когда говорю, что этого не будет.

— Какие-то проблемы? — спрашиваю, прищурившись.

— Нет, — хотя сжатая челюсть говорит обратное.

— Прекрасно.

Его левое веко подергивается. Один раз. Второй.

На третий, он уже проводит рукой по лицу с раздражением и выпаливает: — Просто интересно, откуда у тебя такая уверенность.

— Потому что я вообще не должна была спать с тобой, — выпаливаю, на том же уровне эмоций, что и он. Это удивляет нас обоих. Я закрываю глаза, делаю глубокий, выравнивающий дыхание вдох. Когда открываю, он все еще смотрит. — Ты прав. Между нами есть это… магнитное притяжение. Оно душит рациональность, и голос разума, после чего остается только эта другая версия меня, которой все время хочется стянуть с тебя одежду. Я устала тратить силы, чтобы сопротивляться этому. — На секунду замираю. Не могу понять, говорю это ему или себе? — Но на этом все. Чисто физическое влечение. — Пауза. — Даже если бы было что-то большее… Я не позволю себе влюбиться в тебя. Я не могу.

— Не можешь? — Маттео цепляется за последние слова.

Я сжимаю челюсть и отвожу взгляд. Глухое, жгучее чувство вины поднимается изнутри и оставляет после себя ту самую знакомую пустоту.

— Я потеряла свою родственную душу, потому что встретила тебя, — произношу ровным, безжизненным голосом. — Так что нет, Маттео. Не могу.

Проходит несколько долгих секунд, прежде чем мне удается снова запереть все эмоции в стальной клетке. Когда наконец поднимаю глаза, он холодно смотрит на меня, лицо каменное.

— Очередная ложь, — каждое слово натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Значит, ты действительно вернулась, чтобы отомстить за мертвого любовника.

— Нет, — раздраженно отмахиваюсь. — Это не так.

Родственная душа — это не всегда про любовь. Это может быть брат, сестра. Человек, вписанный в твою ДНК, в твое сердце, в саму тебя. Любовь, в которой нет ни капли условности.

— Кроме того, — продолжаю я, — тебе бы не мешало самому вспомнить, что ты мне говорил. У меня есть подозрение, что ты куда ближе к тому, чтобы влюбиться в меня, чем я в тебя.

Его бровь поднимается так высоко, что исчезает где-то в волосах.

— Да ну? — спрашивает, делая еще шаг вперед, пока не нависает надо мной. — И с чего ты это взяла?

Уголки моих губ поднимаются в легкой улыбке. Я

— Мазохизм, — объясняю я.

Его губы дергаются в ответ, отвлекая меня от того, что он тянется рукой и сжимает мою челюсть в крепкой хватке. Наклоняется ко мне так близко, что между нашими губами остаются считанные сантиметры.

— Неправильно,cara,— мурлычет он. — Если бы ты знала, что поставлено на карту из-за моей помолвки, ты бы поняла, что я никогда от нее не откажусь.

Тошнотворное чувство скручивает желудок и остужает густое напряжение между нами, словно вылили ведро ледяной воды. Я отталкиваю его руку от своего лица. Хочу сказать, чтобы он перестал называть меня так, но не даю ему такого удовольствия. Вместо этого просто ухожу.

— Валентина, — голос останавливает меня у самой двери. В темноте его зеленые глаза кажутся черными. — Это само собой разумеется, но ты больше не будешь танцевать.

Напрягаюсь.

— Я...

— Тебе не нужны деньги, — перебивает он. — Ты на два миллиона сто тысяч фунтов богаче, чем до встречи со мной. И я прямо сейчас переведу тебе еще два миллиона, если только это заставит тебя остановиться.

— Дело не в деньгах. Мне нужно работать.

— Тогда можешь работать только за барной стойкой, как сегодня.

Он не знает, но работа в баре лучше. Там у меня больше возможностей, чем, когда я танцую на сцене.

Но его территориальность мне не по вкусу, особенно если учесть, что он продолжал пополнять свою коллекцию постельных трофеев после нашей встречи. И уж точно не тогда, когда собирается принадлежать другой.

— Ладно, — вдыхаю через нос. — Но как только ты прикоснешься к своей невесте, Призрак, между нами все кончено.

— Я ее не трону.

— Скоро тронешь. И это нормально, — меня выворачивает от этой лжи, но я не забираю ее назад. — Только не тогда, когда прикасаешься ко мне.

Его губы снова дергаются.

— Как я уже сказал, у меня и так полно забот с тобой.

Пока что.

Эти слова он не произносит вслух, но я отчетливо их слышу.

— И за пределами спальни держись от меня подальше, — добавляю я. — У меня есть свои дела, ты теперь это понимаешь. Не смей в них вмешиваться.

Теперь его ноздри раздуваются.

Сегментация — вот план. Если я займу его по ночам, то смогу использовать дни чтобы сосредоточиться на расследовании в Firenze и наконец освободиться от отвлекающего влияния его присутствия.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо, — отрезаю в том же тоне.

Маттео натягивает брюки, проходит мимо меня и выходит из спальни. Озадаченная, иду следом и наблюдаю, как он надевает обувь и берет свое пальто.

— Куда ты собрался? — спрашиваю.

Он хватает ключи от машины с кухонного острова.

— Я отвезу тебя домой.

— А если начну спорить, ты передумаешь?

— Нет.

С силой нажимаю кнопку вызова лифта, тихо ругаясь на родном языке.

Маттео тяжело вздыхает и заходит в лифт рядом со мной.

— Каждый раз, когда ты оскорбляешь меня на испанском, у меня встает. Кажется, у меня тоже развивается фетиш на унижения.

— У тебя встает, даже когда я просто улыбаюсь, так что это не то чтобы какое-то откровение.

— Ошибаешься. Если бы ты однажды искренне улыбнулась мне,cara,боюсь, мой член просто взорвался бы.

Я прикусываю нижнюю губу, сдерживая невольную улыбку, которая так и рвется после его слов.

— Эй, — раздраженно бормочет Маттео, обхватывая мой затылок. — Это не значит, что ты теперь должна скрывать от меня улыбки. Что такое небольшой взрыв члена, если я сегодня уже поймал пулю ради тебя?

Лифт открывается как раз в тот момент, когда взрываюсь хохотом.

Боже, как же это приятно.

Будто порыв свежего воздуха пронесся сквозь мою душу. Я даже не осознавала, насколько постоянно напряжено мое тело, пока не почувствовала, как оно расслабляется — мышцы плеч отпускает, и смех пробивается наружу.

Когда я в последний раз смеялась? По-настоящему, до слез и с искренним облегчением?

Я уже на полпути к Maserati, когда замечаю, что Маттео не идет за мной. Он застыл в дверях лифта с почти опьяненным выражением лица. Одной рукой удерживает створки, чтобы они не закрылись, и смотрит на меня с такой интенсивностью, что мои внутренние демоны затихают.

— Ты идешь? — спрашиваю я.

Сырое, животное желание толкает его вперед. Он преодолевает расстояние за секунду и резко притягивает меня к себе. Его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю вдохнуть. Он яростно целует меня, словно намеревается не исследовать, а завоевать. Уже через несколько мгновений у меня кружится голова, и я цепляюсь за него с той же отчаянной жаждой.

Когда он отстраняется, мы оба тяжело дышим.

— Что это было? — выдыхаю сквозь распухшие губы.

Не отрывая глаз от моего рта, он хрипло говорит: — Я хотел попробовать, как звучит твой смех.

Я сглатываю.

— Ну и? Каков он на вкус?

Его полуприкрытые глаза встречаются с моими.

— Ты и так знаешь ответ.

Как мой.

Вот только я не его, правда? У него есть неве...

Позади раздается звуковой сигнал машины, разбивая мои мысли, которые начали стремительно уходить в опасную глубину. Я благодарна за это возвращение в реальность… из чего бы это ни было. Разворачиваюсь и иду к машине, садясь на пассажирском сиденье.

Дверь едва успевает закрыться за мной, как тут же снова распахивается и появляется Маттео.

— Что ты…? — Он наклоняется, подхватывает меня на руки и вытаскивает из машины. — Эй!

Он ставит меня на ноги рядом с собой и закрывает дверь.

— Какого черта…

Он снова открывает дверь и слегка наклоняет голову, жестом приглашая меня сесть.

Я уставилась на него.

— Ты что, клинически нездоров?

— Это я открываю тебе дверь, — легко отвечает он. — Больше так не делай,cara.

— Ты… ты… — заикаюсь от возмущения.

— Милый? — подсказывает он.

—Властный.7

— Все, что я услышал — «медвежонок», а они такие лапочки. Я так и знал. Скажи, что я милый. Сейчас же.

Не могу поверить, что этот человек второй по значимости в Итальянской мафии и будущий король Преступного мира.

Хотя… пожалуй, могу.

Я могу в это поверить, потому что уже видела его темную сторону. Безжалостную, не знающую пощады, которая проявляется, когда он на чем-то зацикливается и идет напролом. Именно эта сторона выходит наружу каждый раз, когда он общается со своим братом.

Но есть и другая версия, полная противоположность всему, что я знаю и во что верю, когда речь заходит о Леоне. Версия, которая просто хочет открывать передо мной двери, обнимать меня и защищать. А ведь еще совсем недавно мы пытались

Я снова сажусь в машину.

— Если ты порвешь швы, я позволю тебе истечь кровью. Медленно и мучительно, — язвлю я.

Его смех — последнее, что слышу перед тем, как он захлопывает дверь, а потом садится за руль.

— Странно, а пару часов назад ты уверяла, что это «просто царапина».

Скрещиваю руки на груди и демонстративно смотрю в окно, пока он выезжает с парковки.

— Может, пуля задела артерию, и ты уже умираешь от внутреннего кровотечения.

— Теперь, когда ты это сказала… — протягивает он, — я действительно чувствую легкое головокружение.

Резко поворачиваю голову, прищурившись, чтобы рассмотреть его лицо. Он не выглядит бледным, не дрожит, на лбу нет ни капли пота, но на губах расползается самодовольная улыбка.

Я щурюсь еще сильнее.

— Ты не такой уж и смешной, как сам о себе думаешь.

Маттео держит одну руку на руле, запястье лежит небрежно, но в этом движении есть какая-то естественная мужественность и притягательность.

Он бросает на меня свою фирменную обаятельную улыбку.

— Позволю себе не согласиться.

Есть такие люди, которые необъяснимо притягивают к себе. Это в их ауре, в том, как из них сочится уверенность и напор. Маттео из их числа. От него невозможно отвести глаз, не говоря уже о том, чтобы держаться подальше.

Его взгляд скользит ко мне. Когда он замечает, что смотрю на него, улыбка растворяется, превращаясь во что-то мягкое. Во что-то, что ощущается значимым.

Во что-то, что определенно уже не просто игра.

Мы же только что обсуждали все это, меньше пятнадцати минут назад.

Черт.

Он тянется через консоль. Наблюдаю, словно нахожусь вне собственного тела, как переплетает пальцы с моими и сжимает руку у меня на коленях. Он смотрит вперед на дорогу, с таким спокойствием на лице, будто это самое естественное для него.

Выдергиваю руку, сжимаю в кулак, стараясь не обращать внимания на то, как пальцы все еще покалывают от его прикосновения.

Маттео, похоже, не удивлен, что я отстранилась.

— Ты не хочешь держать меня за руку?

— Это слишком интимно.

Его челюсть резко дергается, зубы скрежещут друг о друга, а потом все лицо замирает в жесткой маске.

— Ты хотя бы скажешь мне свое настоящее имя? — наконец спрашивает он.

Сердце болезненно сжимается. Он знает мое имя, просто не верит. Не уверена, почему сказала ему правду в тот день. Это была моя первая осечка с ним. Трещина, через которую позволила частичке старой себя просочиться.

Сейчас я изо всех сил пытаюсь затолкать эту часть себя обратно, закрыть и сделать вид, что ее никогда не было. А он, наоборот, делает все возможное, чтобы распахнуть шире и обосноваться среди израненных обломков моей души.

— Я бы не стала возлагать слишком большие надежды, — бросаю я.

Рука Маттео ложится мне на бедро чуть выше колена, и сжимает его. От прикосновения по моему телу проносится разряд удовольствия, точно удар тока, прямо в промежность.

— Слишком длинное, — говорит он.

— Что? — поворачиваюсь к нему. — Что ты имеешь в виду?

— «Валентина» — слишком много слогов, — объясняет он. — Такое чувство, будто я тебя все время отчитываю. Пока ты не начнешь быть со мной честной, тебе нужно прозвище.

— Ты не имеешь права просто взять и придумать мне прозвище.

— Я собираюсь трахать тебя каждую ночь, — его взгляд становится таким тяжелым, что прикусываю губу, лишь бы не застонать. — Думаю, это дает мне право называть тебя, как я хочу. Как насчет Вэл?

От отвращения морщусь.

— Звучит как имя белой девчонки из пригорода.

Маттео усмехается. Пальцы бесстыдно скользят по внутренней стороне моего бедра, и я неосознанно поддаюсь.

— Мой брат зовет меня Вэл, — говорю я.

— У тебя есть брат? — На его губах играет довольная улыбка от этого откровения.

Черт.

Слишком поздно, чтобы взять свои слова обратно.

— Да.

Его рука покидает мое бедро и поднимается к щеке. Он все еще следит за дорогой, но затем бросает на меня взгляд. Большим пальцем ласково скользит по моей коже, будто награждает за честность.

— Я не стану называть тебя прозвищем другого мужчины, даже если это твой брат. Тина? — предлагает он.

Смеется, заметив, как я недовольно на него смотрю.

— Я не сорокапятилетняя кассирша.

— Ладно, не Тина. Лен? Хотя нет, это звучит, будто ты здоровенный айтишник. Лена? Или Лени?

Я резко вдыхаю, застигнутая врасплох. Давление тяжестью ложится на грудь и горло, не давая мне произнести ни слова.

Я уставилась в никуда, пытаясь спрятать свою реакцию от Маттео.

Только один человек называет меня так.

Звал…

Горе — это груз, который никогда не исчезает. Со временем к нему привыкаешь — я научилась нести его, пока он не стал частью меня. Иногда мне кажется, что почти справилась, могу начать все заново, но потом происходит что-то. Обычно это что-то незначительное: теплое воспоминание, неуклюжее слово, или, как сейчас, любимое прозвище. И внезапно этот груз становится невыносимым. Он тянет за собой, пока не опускает на глубину, где каждый вдох — борьба, и само существование кажется невозможным.

Маттео не упускает перемену в моем настроении — он никогда ничего не упускает.

— Тебе не нравится,cara?

— Нет, — с трудом выдавливаю я. — Мне… нравится.

Как я могу объяснить ему, что это значит для меня? Как могу заставить его понять, какой была, когда меня звали просто Лени? Девочкой, полной радости, смеха и любви.

Теперь она всего лишь отдаленное воспоминание. С каждым днем все тусклее, и дальше.

Она была мной. Но теперь она чужая.

Маттео издает довольный звук.

— Лени… Мне очень нравится. Тебе идет. Снаружи ты Валентина, девушка, которая ударила меня в Firenze. А внутри ты Лени. — На красном светофоре он кладет руку на мой затылок и поворачивает лицо к себе, пока наши взгляды не встречаются. — Девочка, которая сделала мне жгут посреди перестрелки.

На этот раз наклоняюсь через консоль, прижимаюсь к его губам.

Хватка на моем затылке становится жесткой, когда наши рты соприкасаются. Он стонет, вторая рука крепко обхватывает мою талию, но позволяет вести мне этот поцелуй. Это не похоже на все, что было между нами сегодня. Поцелуй медленный, чувственный, немного отчаянный.

Громкий гудок заставляет нас отпрянуть друг от друга, как подростков, которых застукали родители.

Я все еще близко к нему, руки лежат на его плече и лице, грудь тяжело вздымается с каждым вдохом.

Маттео ухмыляется, пока машины гудят снова, разрушая краткий момент безрассудства. Я наблюдаю, как несколько автомобилей объезжают нас, выкрикивая на ходу красочные ругательства.

Только тогда оглядываюсь и понимаю, что мы в одном

— Я не говорила тебе свой адрес, — произношу подозрительно. — Откуда ты знаешь, где я живу?

Маттео устраивается поудобнее на своем сиденье, оттягивая ткань брюк в области паха, чтобы поправить свой возбужденный член.

— Я проследил за тобой, — непринужденно отвечает он.

У меня мурашки бегут по спине. Признание никак не смущает его, наоборот, он встречает мой взгляд прямо, как будто это самая нормальная вещь на свете.

— Когда?

Повернув на мою улицу, он паркуется у дома, который арендую через Airbnb, глушит двигатель и только тогда отвечает.

— В день твоего прослушивания.

— Зачем?

На этот раз, когда смотрит на меня, в его взгляде такая одержимость, что ее легко спутать с… тоской.

— Думаю, ответ на этот вопрос очевиден, — следующие слова бьют прямо в левую сторону груди. — Я не хотел потерять тебя во второй раз.

ГЛАВА 23

Маттео

Какая-то часть меня ожидала, что Валентина откажется. Что она проведет ночь, переосмысливая все, что произошло у меня, а утром решит нарушить наше соглашение. Поэтому, когда вечером следующего дня после закрытия клуба увидел ее у своей машины, я был удивлен.

Я бы выследил ее в независимости от ее желаний, но тот факт, что она пришла ко мне по собственной воле, вызвал откровенно опасное удовлетворение, пробирающее до глубины души и устремляющееся к главному органу.

Она отстраненно искоса посмотрела на меня и, желая вернуть власть в свои руки, повернулась и схватилась за ручку. Я оказался у нее за спиной и резко шлепнул по заднице, прежде чем она успела попытаться открыть дверцу.

— Ты когда-нибудь делаешь то, что тебе говорят? — хрипло прошептал ей на ухо.

— Нет, — с придыханием пробормотала она в ответ.

Я усмехнулся: — Хорошо.

А потом затолкал ее на заднее сиденье, дрожащими от предвкушения руками стянул с нее брюки и жестко трахнул. Наши лихорадочные попытки маневрировать в тесном пространстве сопровождались приступами смеха.

Позже отвез ее домой и трахнул еще два раза. Мы проспали пару часов, прежде чем она улизнула и отправилась к себе.

Это было две недели назад, и с тех пор каждый вечер повторяется. Но сегодня у меня на уме кое-что другое.

Я узнал от Стефано, менеджера бара, что у нее сегодня выходной, поэтому написал ей заранее:Встречаемся по этому адресу в восемь вечера.

Валентина прочла сообщение. Я несколько раз видел появляющиеся и исчезающие пузырьки, чувствуя странное стеснение в груди в ожидании ответа.

Один из наших ключевых поставщиков зашел ко мне в кабинет, и я был вынужден отложить телефон и переговорить с ним. Мой взгляд то и дело возвращался к экрану, ожидая, может быть, даже желая, чтобы он загорелся. Мои пальцы беспокойно постукивали по столу. Я хмыкнул в знак согласия со всем, что сказал поставщик, надеясь, что не одобрил какую-нибудь глупость. Но, когда Энцо многозначительно посмотрел на меня, я понял, что так и было.

Оказывается, я невольно согласился на повышение процента в нашей следующей сделке, что приведет к потере денег. Но на экране наконец-то появилось уведомление.

Я извинился перед поставщиком и разблокировал телефон, обнаружив, что Валентина отреагировала на сообщение смайликом с большим пальцем вверх. Можно было подумать, что она пообещала мне миллиард фунтов прибыли, по тому, как быстро избавила меня от мыслей о потерянных доходах.

Сейчас я жду ее в отдельном зале в La Sirena, итальянском ресторане в городе. Я выбрал место, которое не принадлежит Фамильи и не связано с ней, чтобы нас не увидели те, кто может меня узнать.

Уже заканчиваю телефонный звонок с Энцо, когда двери распахиваются, и в ресторан входит Валентина с ее длинными каштановыми волосами, красными губами и сногсшибательными формами. Прерывистый вздох облегчения вырывается из моего горла. Интересно, пройдет ли когда-нибудь это постоянное беспокойство, что она снова исчезнет?

Этот вздох срывается с губ, когда скольжу взглядом по облегающему черному платью, которое она надела сегодня. Оно куда скромнее нарядов, в которых я видел ее раньше, и все же действует на меня гораздо сильнее, чем те откровенные платья. Представляю, как она идет со мной под руку, прижимаясь ко мне, пока мы движемся по залу на каком-нибудь мероприятии, приветствуя моих союзников.

Опасная, опасная мысль.

— Насчет того, о чем ты просил меня узнать, — осторожно добавляет Энцо.

— Хм? — не могу отвести от нее взгляд.

Видя лишь один столик, Валентина теребит ремешок сумочки.

Когда Энцо замолкает, и пауза затягивается, понимаю, что он собирается сказать мне что-то, чего я не хочу слышать. Это возвращает мое внимание к разговору.

— Что именно?

—Fottuto bastardo,8 — ругается он. Даже через телефон слышу, что он произносит эти слова, стиснув челюсть.

Встаю, отворачиваясь от Валентины.

— Рассказывай.

— Думаю, Рокко торгует женщинами.

Мои глаза закрываются, веки внезапно тяжелеют, будто на них подвесили гири.

— Ты уверен?

— Пока нет. Но он стал чаще встречаться с армянами. Вчера вечером я последовал за ним на аукцион, — каждое слово Энцо пропитано отвращением. — Это объясняет дополнительные денежные потоки.

К сожалению, секс-торговля — бизнес, устойчивый к спаду. Спрос всегда будет высоким. Но это, блядь, красная черта. Фамилья никогда не занималась торговлей людьми, не говоря уже о сексуальной эксплуатации женщин.

— Собери неопровержимые доказательства. Мы передадим их отцу. И на этот раз он уже не сможет проигнорировать это. Рокко заплатит.

— Сделаю, — клянется Энцо.

Повесив трубку, оборачиваюсь как раз в тот момент, когда официант протягивает руки, чтобы снять пальто с плеч Валентины. Поймав мой суровый взгляд, он замирает и пятится назад.

— Почему ты захотел встретиться здесь? — спрашивает Валентина.

Огибаю стол и сам снимаю с нее пальто. Передаю официанту и отпускаю его легким взмахом руки.

— А ты как думаешь? — спрашиваю, отодвигая ее стул и выжидающе смотрю на нее.

Она не двигается.

— Похоже, ты хочешь, чтобы я поужинала с тобой.

— Верно.

Валентина пристально смотрит на меня непоколебимым взглядом.

— Мы договорились, что это просто развлечение.

— Ты планируешь объявить голодовку на время, пока мы спим вместе?

— Нет.

— Отлично, значит, можешь поесть со мной.

Она настороженно смотрит на меня, колеблясь. Слегка пошатывается, будто что-то внутри нее подталкивает сдаться.

— Это просто дружеский ужин, а не предложение руки и сердца, Лени.

Что-то вспыхивает в ее глазах, прежде чем она маленькими, осторожными шажками, наконец, начинает сокращать расстояние между нами.

— Так вот, кем мы являемся? — спрашивает она, присаживаясь, и я придвигаю ее стул. —

Сначала занимаю место за столиком напротив нее и только потом отвечаю: — При тебе есть оружие? — спрашиваю, наливая ей красного вина.

— Всегда.

— Планируешь применить его на мне?

Она делает неторопливый глоток, оценивающе глядя на меня поверх бокала. Ее алые губы смыкаются, а кончик языка показывается изо рта, чтобы слизнуть остатки. Я вот-вот кончу в штаны, и, кажется, она даже не осознает, что со мной делает.

— Нет, — отвечает она, ставя бокал на стол.

Мои губы медленно расплываются в улыбке.

— Тогда, пожалуй, я бы назвал нас друзьями, — взгляд снова цепляется за ее пленительные губы. — Это вишневая помада?

Еще один глоток.

— Тебе придется выяснить самому.

Улыбаюсь ей: — Возможно, ты лучший друг, который у меня когда-либо был.

Слабый румянец проступает на ее щеках, губы подрагивают, но она сдерживает улыбку.

Она как зависимость от сигарет. Ты знаешь, что они вредны для здоровья, знаешь, что однажды могут тебя убить, но снова возвращаешься за этим кайфом. В момент, когда никотин попадает в легкие, тревога и раздражение исчезают. В момент, когда он ударяет в кровь, беспокойство внутри утихает, принося с собой умиротворяющую тишину.

Я быстро пристрастился к нему.

— Почему ты ненавидишь своего брата?

Удивленно смотрю на нее, застигнутый врасплох.

— Что?

— Я имею в виду, мне совершенно очевидно, за что его можно ненавидеть. Насколько могу судить, в лучшем случае он самовлюбленный нарцисс, в худшем — психопат. Но он далеко не единственный жестокий мужчина в мафии, не говоря уже о Преступном мире в целом, а ты его брат, — она отламывает кусочек хлеба и подносит ко рту. — Должно быть, он сделал что-то лично тебе, раз ты так его ненавидишь. Так почему?

— По многим причинам.

— Назови хоть одну.

В отличие от нее, я уклоняюсь от ответа не потому, что не хочу отвечать.

— Правда уродлива. Уверена, что сможешь с ней справиться?

— Да.

— Он убил мою первую девушку.

Глаза Валентины закрываются, боль искажает ее черты. Губы слегка приоткрываются, и с них срывается тихий вздох удивления.

— Ты любил ее, — говорит она.

Не вопрос, утверждение.

Медленно качаю головой.

— Нет, — ее глаза широко открываются, — самое ужасное, что не любил, — признаюсь я. — Мне было восемнадцать, и мы только начали встречаться. Она мне очень нравилась, но я еще не успел влюбиться. Он убил ее, думая, что любил. У нее вся жизнь была впереди, и она лишилась ее, потому что была со мной. Я буду винить себя за это до конца своих дней, — вновь смотрю на Валентину. — Теперь ты понимаешь, почему я сказал ему, что ты для меня ничего не значишь, и почему постоянно прошу держаться от него подальше. Я не допущу, чтобы это повторилось, особенно с тобой.

Она крутит в руках ножку бокала, отводя от меня взгляд.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — шепчет она. — Я знаю, каково это — жить с таким чувством вины.

Осторожно, словно крадясь на цыпочках, использую предложенную возможность.

— Из-за родственной души, которую ты потеряла?

Она кивает.

— С ним что-то случилось...

— С ней, — поправляет она тихим шепотом.

Узел в груди ослабевает. Она клялась, что это был не ее бывший возлюбленный, но она называла этого человека своей родственной душой, и я понимаю, что ревность, с тех пор бурлящая во мне, медленно разъедала изнутри. Знание того, что это женщина, успокаивает израненную плоть моего нутра, а тот факт, что она доверяет мне эти, казалось бы, мелкие, но такие важные кусочки информации, и вовсе исцеляет.

— С ней что-то случилось, когда ты была со мной?

Валентина кивает.

Наконец-то кусочек головоломки сложился.

— И поэтому ты не пришла в отель той ночью?

Снова кивает.

Наконец-то я знаю почему.

Но вместо облегчения от того, что она исчезла не из-за меня, чувствую горечь, зная, что настоящая причина принесла ей столько боли.

— Потеря той, кого я так сильно любила, ожесточила меня. Мне трудно быть уязвимой, это больше не является для меня чем-то естественным. Я потеряла так много людей… так каков смысл открываться, если это принесет еще больше боли?

Горе волнами исходит от нее. Это очевидно, и я не понимаю, как не заметил этого раньше. То, что принимал за отчужденность, теперь видится своего рода самозащитой. Пузырчатой пленкой, обволакивающей ее и не позволяющей новой боли проникнуть в нее.

— Это не твоя вина.

— Ты этого не знаешь, — ее глаза, наконец, возвращаются к моим. И неприкрытая уязвимость в них разрывает меня на части, взывая к защитным чувствам, живущим глубоко в моей крови. — Ты даже не знаешь, что произошло.

— Мне не нужны все подробности, чтобы понять, что ты не виновата, — хочу сказать, что мне до смерти хочется узнать детали, что она может мне доверять, но боюсь спугнуть и услышать: «pavona».

— Виновата. Я... я..., — она тяжело сглатывает, ее голос дрожит от накатывающих слез. Наконец она шепчет так тихо, что едва разбираю слова: — Я солгала, — молчу, позволяя ей продолжить, хотя внутри все сжимается от явного страдания в ее голосе. — В ту ночь я сказала ей, что отлучусь в туалет и скоро вернусь. Но встретила тебя и... исчезла больше чем на час. Когда меня спросили, где я была, когда ее похитили... я не смогла сказать правду и признать, что это моя вина. Я сказала, что отсутствовала всего десять минут. Струсила.

Признание стремительно вырывается из нее, будто она не в силах остановиться, словно ее совесть пытается освободиться от бремени. Она не плачет, но почему-то пустота в ее голосе пугает еще больше.

— Теперь ты знаешь, что мне очень знакомо чувство вины. Оно пожирает меня заживо каждый день на протяжении последних восемнадцати месяцев.

Мне хочется протянуть к ней руку, но что-то подсказывает, что сейчас она не нуждается в физическом утешении.

— Это не твоя вина, — вырывается из меня с такой пылкостью, что Валентина вздрагивает. — Что бы с ней ни случилось, это не твоя вина. Если бы тебя не было всего десять минут, возможно, вы бы оказались вместе в тот момент, и что тогда? Тебя бы ждало то же самое, и вы бы обе пропали, ты никогда об этом не думала? — Нежно касаюсь ее руки, держащей бокал. — И где бы тогда был я? Сожалею о случившемся с твоей подругой, но я счастлив, что мы встретились. Счастлив, что из-за нашей встречи вы разделились, потому что мне невыносима мысль о том, что могло бы произойти, сложись все иначе. Единственный, кто виновен, это тот, кто причинил

Она смотрит на меня с такой неприкрытой беззащитностью, от которой перехватывает дыхание. Она всегда потрясающе красива, но в этой уязвимости есть что-то такое, что заставляет ее буквально светиться. В такие моменты она похожа на светлячка в темноте ночи. Ее свет вспыхивает, дразня, а затем гаснет, оставляя меня опустошенным. Заставляет гоняться за ней, жаждая вновь увидеть его, и надеяться, что на этот раз смогу подловить ее именно в такой момент.

Треск вырывает меня из раздумий. Официант вернулся и, наклонившись над столом, зажигает вторую свечу. Первая пылает ровным пламенем, а деревянный фитиль усиливает звук горения.

Паника, подобно приливной волне, поднимается внутри, грозя снести меня с лица земли. Приступ внезапен, как это всегда и бывает. Борюсь с нехваткой воздуха, пытаясь подавить физическую реакцию, но я уже привык вести эту внутреннюю борьбу, сохраняя внешнее спокойствие. Отвожу взгляд от пламени и отчаянно пытаюсь вспомнить, на чем мы остановились, но в голове пустота.

— Скажи это, — начинаю я.

Подавляю порыв сбежать, спастись. По коже ползут мурашки, на затылке выступает холодный пот.

Валентина смотрит на свечи, потом снова на меня. Подносит бокал к губам и делает большой глоток — слишком большой для вина такого качества. Пытаюсь сосредоточиться на том, как она крутит ножку между пальцами, не ставя бокал на стол.

— Я не виновата, — неуверенно говорит она.

Мое тело сопротивляется приказу сохранять спокойствие. Сжимаю руки в кулаки под столом, впиваясь ногтями в чувствительную кожу ладоней, заставляя мозг сосредоточиться на этой боли.

— Скажи так, будто сама в это веришь, — стиснув зубы, бросаю я. Всегда удивляюсь, насколько ровно мне удается говорить в такие моменты. К счастью, не думаю, что она может понять, что происходит у меня внутри.

Я в шаге от того, чтобы вонзить нож в еще не зажившую рану на руке. Кажется, только такая сильная боль сможет отвлечь настолько, чтобы сидеть здесь и делать вид, будто внутри не творится полный разгром.

Валентина игнорирует меня. Что-то неуловимое мелькает в ее взгляде, и она разом опустошает весь бокал.

Морщится, глотая горькую жидкость, затем неуклюже вытирает рот тыльной стороной ладони, размазывая красную помаду по щеке.

Карие глаза пристально следят за моей реакцией, когда она переворачивает бокал и накрывает им одну свечу. Ее ладонь ложится на дно бокала, вдавливая его в столешницу и перекрывая кислород, пока пламя медленно не угасает.

Одновременно с этим она смачивает языком кончики большого и указательного пальцев и тянется ко второй свече. Подаюсь вперед, когда Валентина сжимает горящий фитиль, но она никак не реагирует. Огонь гаснет так же легко.

Закончив, она хватает подсвечники, разворачивается и швыряет их в стену. Они разбиваются, разлетаясь десятками фрагментов воска и стекла.

Наблюдаю за ней, и странность этих действий заглушает панику.

— Если тебе не нравится запах лаванды, ты могла бы просто попросить официанта заменить их, — говорю я, стараясь придать тону нотку юмора.

Но в моем теле происходят резкие изменения. Напряжение резко покидает меня, будто его вытянули наружу. Сердцебиение замедляется, мысли утихают, и меня охватывает умиротворение, словно прежнего чувства тревоги никогда и не существовало.

Вместе с этим возвращается и ясность сознания.

— Ты не обожглась? — беру ее за руку и осматриваю пальцы. Мы оба игнорируем легкие нотки маниакальности в моем голосе. Большими пальцами стираю следы сажи, с облегчением обнаруживая, что ее кожа не покраснела и не покрылась волдырями. — Тебе следует быть осторожнее, — порицаю я. — О чем ты только думала?

Долгие мгновения Валентина просто смотрит на меня.

Ее пристальный взгляд молчаливо блуждает по моему лицу, с неестественной легкостью разбирая меня на части. Постепенно ее глаза смягчаются, чего я никогда не видел прежде.

— У меня посттравматическое расстройство, Маттео, — я не отвечаю, и она добавляет: — Ты думал, я не пойму, что с тобой происходит? — ее пальцы смыкаются вокруг моих. Она крепко сжимает их, будто не может отпустить. А может, это я цепляюсь изо всех сил? — Ты думаешь, я тебя не вижу?

Сердце подпрыгивает к горлу.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — пытаюсь отдернуть руку, но она продолжает удерживать ее в своих.

— Пирофобия, — говорит она.

Я напрягаюсь.

— Нет.

— Да.

Рычу: — Перестань, Валентина.

Но она, не дрогнув, продолжает: — Ты боишься огня.

Я резко вскакиваю. Дверь открывается, и появляется официант.

— Убирайся, — взрываюсь я. Тот бледнеет и вылетает из зала, захлопнув за собой дверь.

Валентина даже не оборачивается, не обращая внимания, что нас прервали. Я мечусь, как загнанный зверь, а она подходит ближе, вовсе не испугавшись моего выпада.

— Я заподозрила это, когда Рокко дразнил тебя зажигалкой, заставляя меня танцевать. Он использовал ее, чтобы сдержать тебя, не дать вмешаться. А на прослушивании ты строго запретил мне использовать пиротехнику в танцевальном номере, — объясняет она. — Но только сейчас, увидев твою борьбу, я поняла, что это настоящая фобия, а не отвращение, — она тянется к моей руке, которой я с ожесточением рву волосы, и осторожно опускает ее между нами. Я смотрю на наши соединенные руки, пораженный тем, что она способна успокоить меня одним лишь прикосновением. — Так что, да. К черту эти свечи.

Осознание того, что она сделала это, чтобы помочь мне, медленно доходит до меня. Виной тому все еще рассеивающийся туман в голове, не позволяющий быстро переваривать информацию.

Она выжидающе смотрит на меня, но я не могу заставить себя признать правду.

— Ты могла пораниться, — медленно говорю я. — Больше не проворачивай подобного дерьма.

— Нет.

Перевожу взгляд на нее.

— Нет?

— Нет, — спокойно повторяет она.

— Лени...

— Если в клубе снова начнется стрельба, ты позволишь мне стоять там, не попытавшись снова спасти?

Воспоминание о том, как она застыла в ужасе в разгар перестрелки, яростной вспышкой проносится в голове. Новая волна гнева зарождается в животе.

— Конечно, нет.

— Тогда нет. Пока ты делаешь это для меня, я буду делать это для тебя, — открываю рот, чтобы возразить, но она прерывает меня тихим шепотом. — Я никогда не стану судить какую-либо часть тебя, Маттео, особенно эту, и никогда никому не расскажу, — она кладет руку мне на сердце и смотрит в глаза, затягивая в тревожные глубины собственных. — С тобой все в порядке? Твое сердце все еще бьется так быстро.

Смотрю на нее, плененный красотой. Не внешней, хотя это неоспоримо, а тем великолепием, что сокрыто внутри.

— Это потому, что ты прикасаешься ко мне,cara.

Она мягко улыбается, а затем спрашивает: — Ты знаешь, что спровоцировало эту фобию?

Ее взгляд

Глаза Валентины темнеют, когда я начинаю расстегивать рубашку, медленно обнажая мускулистую грудь. Она отступает и снова садится за стол.

— Знаю, что прошу от тебя откровенности и честности, хотя сама этого не делаю. Знаю, что прошу поделиться, хотя сама отказываюсь. Это нечестно, признаю. Ты не обязан отвечать, если не хочешь, Маттео, но не нужно отвлекать меня сексом...

— Ты хотела знать, почему я ненавижу своего брата? — перебиваю я.

Она моргает.

— Да.

Вытаскиваю полы рубашки из брюк и срываю ее с плеч.

— Вот еще одна причина.

Поворачиваюсь, впервые показывая ей свою спину.

Воцаряется потрясенная тишина.

Она занимает мучительно долгие секунды, а затем раздается резкий скрежет стула о деревянный пол, наверняка оставивший глубокие царапины. Я тяжело сглатываю, гадая, не собирается ли она убежать от отвращения.

Но через мгновение чувствую ее за спиной. Ее пальцы неуверенно касаются изуродованной шрамами кожи.

— Что это? — тихо спрашивает она, ужас сквозит в каждом слове.

— Дело рук моего брата.

Пальцы Валентины дрожат, когда она проводит по длинному вертикальному рубцу, началу большой буквы «Р», выжженной у меня на спине.

— Он... — кажется, она не может закончить предложение, поэтому делаю это за нее.

— Он заклеймил меня.

Позади раздается сдавленный звук, и я ненавижу то, что она меня жалеет. Ее пальцы повторяют контуры буквы вверх, через лопатки, вправо, туда, где она петляет вниз и тянется влево, а дальше вновь виляет вправо. «Р» покрывает почти всю спину.

— Он настоящий художник. Не спешил, — язвительно говорю я. — Годы пыток самыми разными инструментами: сигаретами, сигарами, лезвиями, кочергами, раскаленными прутьями — всем, чем можно прижечь. Больше всего он любил сигары. Кожа часто воспалялась, и он наблюдал, как я неделями мучаюсь от боли.

— Т-твой отец...

— Отец помогал, — с горечью усмехаюсь. — Такие пытки не сошли бы с рук, случись все без ведома родителей. А им было все равно. Рокко — наследник, я — запасной. Я был в его власти, и он мог практиковаться, когда хотел. Он жег меня, раны залечивались, и он делал это снова. Так продолжалось до тех пор, пока он не убил Сюзанну, и я, наконец, не ушел из дома, — рука Валентины скользит по изуродованной плоти без страха. И эти прикосновения разрушают многолетнюю ненависть, которую питал к своему уродству. — Я мог бы сбежать, но, в конце концов, он победил. Страх огня живет во мне, сколько бы я ни старался его подавить. Это постоянное напоминание о том, что он все еще имеет надо мной власть.

От ее молчания сводит живот. Хотел бы я видеть ее лицо.

— Ты говорила, что шрамы не пугают те...

Валентина перебивает меня, не дав договорить: — Я убью его, — шипит она у меня за спиной, и в ее словах столько яда, что мне требуется секунда, чтобы поверить, что это она их произнесла.

Поворачиваюсь и понимаю, что то, что принял за жалость, являлось гневом. Он яростно и неукротимо пылает в ее взгляде, такой сильный, что мне чудится, будто я вижу это живое пламя в ее глазах.

Ее ярость кажется всепоглощающей, намного превосходящей ту, что, по моим ожиданиям, она могла бы испытывать из-за меня.

Но за этим гневом я вижу еще и осознание нашей схожести. Нас обоих преследует боль, меня — физическая, ее — душевная.

Ее шрамы может и не видны, но это не значит, что их нет. Мы два сломанных фрагмента, которые никогда не должны были совпасть, но каким-то образом это произошло и начинает казаться странно идеальным.

Обхватываю ладонями ее лицо и стираю большим пальцем размазанную помаду на щеке.

— Его жизнь — моя,cara.

— Лучше надейся, что у меня не появится такой возможности, потому что, если она будет, обещаю, я убью его сама.

На этот раз мой смех вызван весельем. Но я тут же трезвею, замечая решительное выражение ее лица. Она абсолютно серьезна.

— Это моя вина, что Сюзанна умерла. Я должен был уйти до того, как он причинил ей боль, а не позволять усугублять...

— Тебе было восемнадцать! — вмешивается она.

— Я совершил ошибку, — мой взгляд становится жестким, а ладони крепко сжимают ее лицо. — Но я не повторю ее снова с тобой,cara mia.Я уже предупреждал тебя держаться от него подальше, но ты не слушала, а теперь ты знаешь, на что он способен. Держись от него подальше, Лени. Подальше от его кабинета. Ты видела, что он сделал с собственным братом, а если он поймает тебя, то не просто убьет, он будет пытать тебя и наслаждаться каждой секундой, и на этот раз меня не будет рядом, чтобы спасти тебя.

Сердце замирает в груди при мысли о том, что Валентина попадет в лапы Рокко и будет страдать от его рук. Ярость, какой я никогда не знал, захлестывает меня, перед глазами красная пелена, а в руках жажда крови, которую нужно утолить.

— Обещай, что не пойдешь к нему, — требую я. — Обещай, что будешь держаться подальше.

Валентина поднимает руку и сжимает мою ладонь и, крепко держа, обещает: — Я буду держаться от него подальше.

Ее глаза смотрят глубоко в мою душу, убеждая в клятве, которую она дает, и умоляя поверить. Прижимаюсь к ее губам в обжигающем поцелуе с послевкусием вишни.

Отрываясь, мы улыбаемся друг другу, словно не знаем, что она только что солгала.

ГЛАВА 24

Валентина

—Блядь,Мелоди, — ругается Стефано. — Я просил два виски безо льда, а не со льдом.

— Черт, — говорю, наливая заново. — Прости.

— Уже третья ошибка за вечер. Пятьдесят фунтов вылились зря, и «прости» тут не поможет. Соберись, иначе это будет последний раз, когда ты вообще что-то наливаешь за этой стойкой.

Менеджер бара уходит, не дав мне сказать ни слова. За те недели, что я работаю за баром, Стефано показал себя хорошим парнем. Уравновешенный, справедливый, что особенно приятно после того, как я работала с Гвидо. И это первый раз, когда он повысил на меня голос.

Я заслужила. Я рассеянна.

— Ты в порядке? — шепчет Аврора, потянувшись за бутылкой за моей спиной как предлог, чтобы поговорить.

Через два дня после моей последней смены на сцене я спросила Маттео, может ли Капри работать со мной в баре. Я ожидала, что он либо сразу откажет, либо начнет выпытывать, зачем она мне, либо воспользуется этим как рычагом давления, чтобы вытащить из

Но он не сделал ничего из этого. Просто спросил, важно ли это для меня. И когда ответила, что да, он поднял трубку, позвонил Гвидо и сказал, что Капри теперь работает за баром. Я не разобрала, что именно Гвидо заорал в ответ, но с тех пор каждый день ощущаю на себе его обжигающий взгляд.

— Все нормально. Просто много мыслей в голове.

Я не могу думать ни о чем, кроме буквы «Р».

Буквы «Р», неровно и грубо выжженной на красивой загорелой коже, с четкими следами множества различных орудий пыток на каждом дюйме спины Маттео.

Снаружи он кажется таким сильным, непреклонным, обаятельным, и идеальным. Почти как бог. Но зная, что у него есть страхи, как у любого из нас, только притягивает меня ближе к нему. Он смертен. И это вызывает желание защищать его. Та ненависть, которую чувствую, растет, пылает внутри меня с того самого ужина, и по своей силе может сравниться только с мстительной яростью, которая привела меня в Firenze.

Сегодня я пойду в кабинет Рокко.

Я сомневалась, ходила вокруг этой мысли несколько дней. Но увидев доказательства его жестокости, буквально выжженные на теле Маттео, оказалось достаточно. Он монстр. И мое нутро говорит, что именно он убил Адриану.

Работа за баром не дала мне новых зацепок. У меня есть только фотография девушки. И я не могу больше терять ни секунды, гадая не лежит ли в том ящике фото Адрианы, ожидая, когда его найду.

Стефано снова подходит к бару, я пытаюсь извиниться еще раз.

— Иди домой, Мелоди.

Аврора бросает на меня сочувствующий взгляд.

— Но...

— Сегодня от тебя никакого толку, — перебивает он. — Иди домой. Завтра вернешься с ясной головой.

✽✽✽

Не буду повторять ошибку и пытаться пробраться в кабинет Рокко, пока клуб открыт. До закрытия Firenze еще несколько часов, так что я еду к Маттео.

Он должен был заехать за мной в конце смены, но раз ушла раньше, чем планировала, вызываю такси. Уже собираюсь написать ему, что еду, когда замечаю пару пропущенных вызовов от брата.

Мы с Тьяго не разговаривали уже несколько недель, и я также не выходила на связь с Артуро, его заместителем. Я называю его своим куратором, что иногда вызывает у него улыбку. А это, надо сказать, почти чудо, учитывая, насколько он серьезный.

Тьяго, должно быть, беспокоится обо мне, но у него свой путь, а у меня свой. Вместо того чтобы перезвонить, отправляю ему короткое сообщение. Боюсь, что он либо объявит о том, что устроил мой брак, либо, еще хуже, выпытает у меня правду, а потом ворвется в Firenze в нелепой попытке спасти меня.

Я не смогу вечно избегать Тьяго, особенно теперь, когда он вернулся в Лондон. Но надеюсь, что его темпераментная невеста надолго отвлечет, хотя бы до тех пор, пока не получу ответы. В конце концов, сегодня вечером я точно должна их получить.

Такси высаживает меня у входа в здание. Охрана пропускает без вопросов, даже несмотря на то, что раньше я всегда заходила только через частный вход на парковке.

Лифт открывается в короткий коридор, упирающийся в запертую дверь. Лишь оказавшись перед ней, осознаю, что так и не предупредила Маттео.

Сомнение тут же скручивает живот, затягивая его в тугие восьмерки. Мы никогда не обсуждали, можно ли приходить без предупреждения, но он всегда сам привозил меня сюда. Он разозлится, что я просто заявилась? Я нарушу что-то своим неожиданным визитом?

Черт возьми. Валентина, соберись.

Сердце стучит где-то у самого горла. Я поднимаю руку и стучу.

Проходят долгие секунды, прежде чем дверь открывается и на пороге появляется Маттео.

По венам разливается предвкушение, сердце начинает бешено трепетать. Он без рубашки, на бедрах свободно висят зеленые спортивные штаны, точно цвета его глаз. Волосы взъерошены и влажные, несколько капель воды стекают по обнаженной груди, как будто он только что вышел из душа.

В его глазах на мгновение мелькает удивление, прежде чем губы расплываются в довольной улыбке. В ту же секунду мое беспокойство исчезает, растворяясь в одном биении сердца, прежде чем он хватает меня за запястье, втягивает внутрь, захлопывает дверь и прижимает к ней своим телом. Его предплечья опускаются по обе стороны от моей головы, словно создавая вокруг меня клетку.

Маттео наклоняется, его нос едва касается моего, дыхание обжигает губы, а в глазах тьма и голод. С тихим, почти облегченным выдохом он приникает к моим губам, подавляя бурю, что давно бушует во мне — не им вызванную, но только ему под силу ее утихомирить.

Я обвиваю руками его шею и выгибаюсь навстречу. Он низко, сдержано рычит, руки с жадностью хватают меня за бедра.

— Почему ты такой… — я ищу слово, чтобы описать, с каким отчаянием он меня держит. — Взвинченный?

Зарывается лицом в мою шею и прокладывает дорожку поцелуев, от чего тихо всхлипываю.

— Потому что ты здесь, — отвечает он, горячо выдыхая эти слова мне на кожу, будто сам не верит, что я настоящая.

— Я пришла рано…

— Слава богу, — выдыхает он с облегчением, прежде чем снова накрыть мои губы.

— Прости, что не написала заранее. Хотела, но отвлеклась.

— Когда ты постучала, я как раз думал поехать в Firenze, чтобы хотя бы посмотреть на тебя, вместо того чтобы бесцельно ждать здесь, пока ты закончишь. Идеальное совпадение, — он целует меня еще раз. — Даже лучше, чем могло быть.

Он говорит так искренне, будто для него это естественно. А я вынуждена напоминать себе, и учащенным ударам сердца, что это всего лишь слова. Мне не стоит искать в них смысл. И уж точно не стоит думать, будто все это что-то большее, чем просто игра.

— Почему ты пришла так рано? — наконец спрашивает Маттео.

— Стефано велел мне идти домой.

Он сказал идти домой… а я… пришла сюда.

О, Боже. Зачем я это сделала? И зачем только что сказала это вслух?

Замираю в ожидании и не удивляюсь, когда тело Маттео напрягается.

— Он перешел границы? — рычит он.

Я моргаю, смотря на него. На губах слабая улыбка, которую не в силах сдержать.

Маттео довольно выдыхает, и уверенно сжимает мое бедро.

— Нет, он ничего не сделал.

На его лице проступает беспокойство, он бережно касается моей щеки.

— У тебя был приступ паники?

Я качаю головой.

— Нет. Я просто все время ошибалась за баром. Думаю, еще один неверно приготовленный напиток, и Стефано отправил бы меня обратно к танцовщицам.

— Ни за что, — жестко отрезает Маттео.

— Боюсь,

— Ну не знаю… ты в хороших отношениях с боссом, — улыбается Маттео, притягивая ближе. — Покажешь ему сегодня хороший перформанс, и он замолвит за тебя словечко. Он очень справедлив.

— Правда? — поддразниваю я, пока он ведет меня в сторону спальни.

— Ага. И, между прочим, очень симпатичный.

— Угу.

— И невероятно остроумный.

— И скромный?

— Чрезвычайно, — соглашается Маттео с очаровательной улыбкой.

Теперь моя улыбка расплывается во всю, как бы ни старалась ее подавить. Вместе с ней чувствую, как еще одна маленькая часть моей разбитой души исцеляется. Маттео медленно склеивает крошечные осколки вместе с собой так прочно, что вытащить его уже не получится.

ГЛАВА 25

Валентина

Взломать кабинет Рокко во второй раз оказалось куда проще. С нужными инструментами замок поддался вдвое быстрее, чем в прошлый раз.

Абсурдно, но за гордостью от проделанной работы где-то на заднем плане маячит чувство вины. Я нарушила обещание, данное Маттео, всего через несколько дней после того, как его дала. Как и в другие ночи, я уснула рядом с ним, уставшая после наших сражений под простынями. Но когда проснулась, не ушла сразу. Я задержалась в дверях, в конце концов, обернулась. Он лежал на животе, изуродованная кожа спины была на виду. Вид этих шрамов только укрепил мою решимость, и я ушла из его квартиры на твердых ногах.

И все же вина осталась. Прилипла ко мне, как паутина, от которой невозможно избавиться. Я загоняю ее в дальний угол своего сознания, сосредотачиваясь на задаче. Когда открываю ящик и выдвигаю его, с моих губ срывается облегченный вздох. Фотографии, вперемешку, почти доверху заполняют ящик. Отчасти я боялась, что Рокко мог все убрать после того, как застал нас здесь.

Я вытаскиваю пачку снимков, замечая, как дрожат руки. От нервов? Или от предвкушения? Не знаю. Я высыпаю их на стол и начинаю раскладывать, судорожно ища знакомое лицо.

— Давай же… — слышу свой голос. — Ну же, ну же…

Живот сжимает тугой узел, пока снова и снова шепчу под нос одно и то же. Я сама не знаю, чего жду. Надеюсь ли найти Адриану среди этих женщин, потому что тогда у меня хотя бы будет зацепка, или надеюсь, что ее здесь нет, потому что нутром чувствую: эти фотографии не предвещают ничего хорошего.

Блондинки, брюнетки, рыжие. С бритыми головами, с кудрями, с короткими, длинными и всеми промежуточными вариантами причесок. На этих снимках представлены все — разные этнические принадлежности, типы фигур, оттенки кожи. Их объединяет только одно: возраст. Ни одной из девушек здесь, судя по всему, не больше двадцати пяти. А тяжесть в животе становится все сильнее.

Мне приходится еще дважды засунуть руку в ящик, движения становятся лихорадочными, и наконец я нахожу то, что искала. Мой взгляд цепляется за знакомые карие глаза, и я замираю от шока, прикованная к месту.

Ее лицо частично закрыто другой фотографией. Смахиваю ее в сторону и тянусь за полароидом, который отчаянно хотела найти. Рука дрожит так сильно, что мне требуется пара попыток, чтобы поднять снимок.

И тогда слышу крик. Где-то на границе восприятия осознаю, что глубокий, рваный звук, исходящий из груди, сорвался с моих собственных губ. Он будто вырвал часть души, когда смотрю на Адриану впервые за полтора года.

На ней тот самый костюм бабочки, в котором видела ее в последний раз. Она смотрит в камеру с испуганным и пустым выражением лица. Волосы растрепаны, тушь размазана по щекам, оставив темные дорожки высохших слез.

Ноги подкашиваются, и я падаю на пол с глухим стоном, сжимая фотографию в кулаке. Я сразу узнаю этот взгляд. Любая женщина узнает. Он говорит о многом, целая история ужаса, рассказанная без единого слова.

Я плачу. Плачу и плачу, и не могу остановиться.

Я бесконечный источник слез. Они беспорядочно текут, и я не пытаюсь сдерживать их.

Адриана смотрит на меня с фотографии. Как бы больно ни было на нее смотреть — это она. Я не могу отвести взгляд, даже когда мое тело сотрясается от слез.

Спустя, казалось бы, вечность, мне удается немного собраться, чтобы внимательно рассмотреть фото в поисках зацепок. Руки Адрианы обхватывают ее тело, ладони лежат на бицепсах. У нее все еще все десять пальцев, а мамино кольцо блестит, отражая свет. Значит, он отрезал его уже после того, как сделал снимок.

Эта фотография — подтверждение того, что Рокко убил Адриану. А от наличия, десятка других фото в этом ящике, стынет кровь. Он убил их всех? Он… серийный убийца, который отрезает пальцы, оставляя извращенную подпись?

Тошнота так резко подступает к горлу, что едва сдерживаюсь, чтобы не вырвало прямо на пол. Делаю один глубокий вдох за другим, надеясь, что тошнота отступит.

Я не знаю, что делать дальше.

ПозвонитьПапеи все рассказать? Позвонить Тьяго и позволить ему сровнять Firenze с землей? Или… рассказать Маттео?

Нет.

Нет, конечно же, нет.

Мое первое, инстинктивное желание — позвать подмогу, собрать всю армию, но я должна отбросить эмоции и мыслить рационально. Теперь я точно знаю, кто убил Адри, но все еще не знаю, где тело. Найти ее и вернуть домой, к нашей семье, для меня так же важно, как и найти убийцу.

Очередная волна тошноты подступает, и желчь поднимается к горлу. Как бы сильно ни хотела, я не могу позволить себе реагировать. Не сейчас. Еще нет.

Прячу фотографию Адри в карман и собираю остальные фото в охапку, затем снова кидаю их в открытый ящик.

Что-то внутри разрывается, когда вижу, как эти лица исчезают в закрытом ящике. Несомненно, у этих девушек тоже есть семьи, которые их ищут и скучают по ним. Я надеюсь, что однажды для них наступит справедливость. Надеюсь, что смогу ее им принести. Но сейчас… моим приоритетом остается Адриана.

Справедливость для нее важнее всего остального.

И все же закрыть ящик и повернуться к нему спиной оказывается невероятно трудно.

С тяжестью в груди запираю ящик, затем дверь в кабинет Рокко, и бесшумно пробираюсь обратно по темным коридорам Firenze, с фотографией Адрианы, теперь словно прожигающей дыру в моем кармане.

Я выхожу в тот самый переулок, через который впервые попала в клуб почти два месяца назад, все еще пребывая в некотором оцепенении от своего открытия. Я мечтаю оказаться у себя в квартире, чтобы рассмотреть фото внимательнее — вдруг удастся заметить еще что-то. Может быть, я…

Из легких вышибает воздух. Я пытаюсь закричать, но изо рта не вырывается ни звука из-за боли в груди. Чья-то рука накрывает мои губы, заглушая последующие попытки закричать.

— Я ждал тебя,сладкая,— позади злорадно торжествует голос.

Ледяной страх струится по позвоночнику, на мгновение парализуя.

Рокко.

Мой желудок проваливается от ужаса, но инстинкты выживания моментально включаются на полную мощность. Я начинаю вырываться, брыкаться, кричать, делаю все возможное, чтобы сбросить его с себя, но он словно каменная стена. Что бы ни делала, он не двигается ни на миллиметр.

Вместо этого издает пугающий, до дрожи в костях, смех.

— Я знал, что ты не просто так оказалась в моем кабинете, трахающаяся с моим братом. Знал, что это лишь вопрос времени, прежде чем я тебя поймаю. — Его рука с силой вцепляется в мои волосы и дергает голову назад. От боли на глаза наворачиваются слезы. — Ты заставила меня ждать, — шипит он. — А это мне не нравится. — Его рука резко скользит под мой подбородок и обхватывает грудь. В горле поднимается тошнота, живот сводит от отвращения. — Но я знаю, как сделать это ожидание стоящим.

Борясь с паникой, накрывающей меня с головой, я кусаю его руку и изо всех сил наступаю ему на ногу. Он воет от боли и отпускает меня, настолько, что могу развернуться и врезать ему в лицо. Как и его брат, он не ожидал, что я умею драться. В отличие от Маттео, он слишком медленно соображает. Я отталкиваю его, локтем снова бью в лицо. Из его носа фонтаном хлещет кровь. И как бы сильно мне ни хотелось насладиться этим зрелищем, я не задерживаюсь.

Разворачиваюсь и бегу.

Успеваю сделать всего три шага, прежде чем он настигает меня и с размаху валит на землю.

— Сучка! — рычит Рокко, брызгая слюной мне в лицо.

Он бьет меня. Удар такой сильный, что перед глазами на секунду сгущается темнота. В ушах звенит, как после взрыва, и когда снова открываю глаза, пляшут звезды. Сквозь их мерцание смотрю на окровавленное лицо чудовища. Гнев и ненависть искажают его черты до неузнаваемости, зубы в крови, и по его взгляду понимаю, что он собирается меня убить.

— Что ты делала в моем кабинете? — требует он. — Что искала?

Я издаю крик, достаточно громкий, чтобы сотрясти врата ада. Мой голос разрывает воздух, пока легкие опустошаются. Глаза Адрианы вспыхивают в моем сознании, и я кричу громче, дольше, пока горло не начинает гореть. Царапаю его глаза и щеки. Брыкаюсь, дергаюсь всем телом во все стороны.

Он перехватывает мои запястья и без труда прижимает их к земле по обе стороны от моего тела, удерживая коленями. Сколько бы я ни рвалась, его вес и габариты дают ему преимущество.

— Пошел ты! — плюю в лицо.

Рокко бьет меня снова. Кажется, будто щека раскалывается под силой его удара. В глазах темнеет, что на миг задаюсь вопросом, не потеряла ли я сознание.

— Я и собираюсь, — усмехается он, его губы всего в нескольких сантиметрах от моих. Капли крови падают мне на лицо. — Но сначала посмотрим, что ты успела найти.

Я бешено извиваюсь, но его вес приковывает мои руки к земле, и я полностью обездвижена. Паника накрывает волной, заливая все внутри леденящим ужасом. Он опускает руки, обыскивая мои карманы, одновременно лапая меня, с отвратительным наслаждением мнет грудь и внутреннюю сторону бедер.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Слезы снова наворачиваются, не от страха, а от разочарования. Я не хочу, чтобы все закончилось так, чтобы меня постигла та же судьба, что и Адриану.

Мы не должны хоронить еще одну дочь.

— А это что такое? — со злостью спрашивает Рокко, его тон выдает, как сильно ему нравится со мной играть. Он вытаскивает из моего кармана фотографию Адрианы и поднимает ее. — Вижу, ты нашла мою личную коллекцию.

Я замираю.

Он только что выдал себя.

— Что ты с ней сделал? — требую я.

Рука Рокко сжимает мое горло еще до того, как вопрос срывается с губ. Он сдавливает его, мгновенно начиная вытягивать из меня жизнь. Это не ласковое, собственническое прикосновение, как у его брата. Это попытка убить.

— Заткнись нахуй, — приказывает он. Его взгляд возвращается к фотографии, пока он продолжает сжимать мою шею. — Они такие красивые на снимках. Особенно те, что кричат, — бормочет, будто меня здесь нет. Словно только что не выдал, какой он психопат. Его глаза, смертоносные и совершенно лишенные человечности, снова смотрят на меня. — А ты станешь самой красивой из всех.

— Никогда, — удается прохрипеть.

Рокко смеется. Все, о чем я могу думать — это то, что, возможно, именно этот смех был последним, что услышала Адриана перед смертью. Что именно этот звук сопровождал мучения Маттео. Волна ярости за них и беспомощность перед происходящим захлестывает меня, и я вырываюсь достаточно резко, чтобы ослабить его хватку.

— Ты не первая сука, которую я заставлю исчезнуть, Мелоди, — произносит он с леденящей окончательностью, поднимая руку, чтобы снова ударить. — Но ты, пожалуй, будешь той, чью смерть я запомню с особым удовольствием.

Его рука замирает в воздухе, как напряженное, мучительное обещание грядущего насилия.

Я не закрываю глаза.

Хлопок.

Приглушенный выстрел раздается в темном переулке. Из глотки Рокко вырывается хриплый вопль, и его тело резко дергается назад вправо.

Я задыхаюсь, глядя на него широко раскрытыми глазами. Он все еще сидит на мне верхом, но теперь стонет, прижимая руку к груди. Кровь сочится из зияющей дыры в центре ладони.

В тишине ночи раздаются тяжелые, гулкие шаги. Из темноты медленно появляется фигура. Сначала в свете появляется его пистолет, твердо нацеленный на Рокко, затем следует мощная фигура.

Лицо Маттео искажено яростью, глаза пылают такой ненавистью, что чувствую всем телом. Он темный бог возмездия, и сама атмосфера меняется от его гнева.

Он пришел.

Под глазами тени, его взгляд полный боли, но не теряет твердости, глядя на Рокко. Лишь когда на миг встречается с моим, в них на секунду гаснет свет, но рука не дрожит.

Я не осознавала, как громко и отчаянно мысленно звала его, пока он не появился. Меня захлестывает такая волна облегчения, что готова разрыдаться.

Взгляд Маттео задерживается на мне, насыщенный, как электрический разряд, прежде чем вернуться к брату. В его глазах обещание полного, безжалостного уничтожения, от которого целые армии бежали бы в ужасе.

— Когда увидишься с Сатаной, брат, передай, что это

Не моргнув, он стреляет в Рокко снова.

ГЛАВА 26

Маттео

Спокойствие, с которым я до этого воспринимал выходки Рокко, испаряется в одно мгновение, как только нахожу его нависшим над Валентиной — лицо всего в нескольких дюймах от ее, рука занесена для удара. Ярость захлестывает меня, пока я не ощущаю ничего, кроме палящего, сокрушительного жара гнева.

Я мог сдерживать злость, когда дело касалось меня. Но когда это она?

Мертв. Он, блядь, уже труп.

Рокко орет, как бешеное животное, которого пристрелили. Яростный, пронзительный крик вырывается из горла, когда тело вздрагивает от второго выстрела.

Он все еще придавливает Валентину своим весом.

— Слезь с нее, черт возьми, — левое веко дергается в опасном ритме, словно отбивая марш безумия, что медленно охватывает мой разум.

То, что я знал, что это произойдет, ничуть не облегчает боль от того, что вижу. Я был готов ко всему, но не к тому, что это столкновение разнесет все, как землетрясение на десять баллов.

— Маттео, какого хрена ты творишь? — орет он.

— Слезь с нее, — повторяю спокойно. — Ты не доживешь до третьего предупреждения.

Хотел выдать хладнокровие, но голос звучит на грани безумия и истерики.

Рокко скалится, лицо искажено в ужасной гримасе. Он машет в ее сторону здоровой рукой.

— Эта маленькая шлюха…

В глазах вспыхивает кроваво-красный туман. Он вопит, когда третья пуля впивается в его другую руку.

На этот раз тело отшатывается ровно настолько, чтобы Валентина смогла освободить руки. Она яростно отталкивает его от себя. Рокко тянется к ней, когда она начинает отползать, тогда стреляю в четвертый раз, и с удовольствием наблюдаю, как его указательный палец отрывается и отлетает в сторону.

Рокко воет, изрыгая свою боль в ночную тьму. Я держу пистолет наготове, не сводя глаз с Валентины. Она ползет прочь, и все, о чем могу думать — она, скорее всего, раздирает ладони в кровь. Я растяну каждую секунду смерти Рокко.

Мое сердце, как тикающая бомба, отсчитывающая последние мгновения. Удары учащаются, сбиваются, и в какой-то момент накладываются друг на друга так хаотично, что мне кажется оно вот-вот взорвется прямо в груди.

Потом она вскакивает на ноги и бежит ко мне. Руки разлетаются в стороны. Отчаяние подталкивает каждый шаг.

В груди будто образуется черная, зияющая пустота, когда вижу ее лицо. Все в крови и слюне, с засохшими слезами на щеках, рассеченной щекой справа и огромным синяком, проступающим под раной.

Но сквозь кровь и синяки невозможно не разглядеть облегчение, написанное на лице Валентины.

Когда она подбегает ближе и видит ярость, бушующую на моем лице, плечи настороженно напрягаются. Ее сбивает с толку дикость, искажающая мои черты, но она продолжает бежать и с разбега бросается в мои объятия.

Волосы хлещут по моему лицу, окутывая ее запахом. Она зарывается лицом в мою шею, обнимая меня. Что-то тяжелое оседает у меня в груди от осознания, что она в безопасности. Если бы это происходило где угодно еще, при других обстоятельствах, я бы зарычал от удовлетворения ее доверием.

— Ты в порядке? — хрипло спрашиваю.

Валентина вцепляется в мою рубашку с отчаянной силой и молча кивает. Я обнимаю ее за шею одной рукой, второй все еще держу пистолет, направленный на Рокко, и прижимаю к себе. Она дрожит всем телом, опираясь на меня, настолько уязвима, что во мне закипает ярость, способная сравнять с землей весь Лондон, стоит только дать ей волю.

Я снимаю с себя пиджак, накидываю ей на плечи, и растираю руки, чтобы согреть. Наклоняю голову, вглядываясь в ее лицо, отчаянно пытаясь прочитать хоть что-то по выражению, но она прячет эмоции за каменной маской.

—Cara…

— Я в порядке, — с трудом выдавливает она. И по звуку ее голоса ясно, что пострадали связки.

С рыком стреляю в другое плечо Рокко. Он уже корчится на земле, прежде чем мой разум успевает осознать, что рука снова нажала на курок.

— Ты совсем ебнулся, Маттео? — орет он.

Красная пелена застилает зрение, слух, разум. Я ничего не чувствую, кроме первобытной ярости, и желания защитить свое.

— Стой тут, — приказываю Валентине. Голос не терпит возражений.

Подхожу к Рокко и приседаю рядом. Он вздрагивает, когда скалюсь — это едва ли можно назвать улыбкой.

— Я понимаю, в твоей черепушке пусто, как в подвале, но ты правда настолько, блядь, туп, что думал, будто можешь тронуть ее и остаться в живых?

Он бледнеет.

— Ты не убьешь меня, — голос срывается, слова звучат уже скорее как вопрос, чем как утверждение. Глаза мечутся по моему лицу. — Не убьешь из-за какой-тошлюхи…

На этот раз я сношу ему коленную чашечку.

— А-а-а! Блядь! — воет он, сжимая колено изуродованными руками.

— Следи за языком.

Слезы катятся по его лицу, боль оказалась слишком сильной даже для него. А я никогда не плакал. Ни разу. За все эти годы пыток, которые он мне устраивал. Неважно, чем он меня жег, сколько времени продолжал, как сильно это больно — я не издал ни звука. Так что не удивлен, что сейчас он шмыгает носом, как жалкий трус.

Убить Рокко сейчас — значит вызвать хаос в Фамилье. Но у меня нет выбора. Я не чувствую ни грамма сожаления за то, что рушу весь план. У меня нет пощады к тем, кто посмел прикоснуться к ней.

— Вот где ты проводишь черту? — выдыхает он сквозь рыдания и стиснутые зубы, его глаза полны ненависти. — Терпел годы моих издевательств, но сломала тебя какая-то шлюха?

Вторая коленная чашечка разлетается так же легко, как первая. Я выпускаю еще одну пулю, на этот раз разбиваю колено в пыль, а затем прижимаю дуло пистолета к его лбу.

— Мне действительно не нравится, когда ты ее оскорбляешь, Рокко. — Медленно опускаю оружие, пока оно не упирается в его пах. — Очень рекомендую тебе заткнуться, если не хочешь, чтобы я прострелил твою любимую игрушку.

— Кто ты такой? — Его лицо залито соплями и слюной. — Это не ты… Тот брат, которого я знал, никогда бы так не поступил.

— Ты так думал. Просто ни разу не давал мне повода защищать то, что мне действительно дорого. До этого момента. — Я хватаю его за ворот рубашки и рывком поднимаю с земли. Рычу ему прямо в лицо: — Тебе не следовало, блядь, прикасаться к ней.

— Ты не убьешь меня… — в голосе дрожь,

Видеть страх в его глазах, как бальзам на душу. Это корм для монстра, что жил во мне двадцать лет. Монстра, челюсти которого теперь с нетерпением щелкают в ожидании его смерти.

Воздух наполняется резким запахом мочи. Я опускаю взгляд на его брюки и смеюсь.

— Ты что, всерьез обоссался?

— Пошел ты, — шипит он.

— Неудивительно, что при смерти у тебя так же мало достоинства, как было при жизни, но я все равно удивлен. — Швыряю его обратно на землю и с мрачным удовлетворением слушаю глухой удар головы об асфальт. — Кричи, Рокко, — встаю и навожу на него пистолет. — Это тебя не спасет, но я люблю работать под музыку.

Палец ложится на спусковой крючок.

— Стой.

Я оборачиваюсь. Валентина.

Месть, долгожданная и такая сладкая, отходит на второй план. Все, чего я хочу — проверить, не ранена ли она, прижать к себе, укрыть от любой боли, физической или душевной.

Она избита, на руках уже проступают свежие синяки. И все же стоит гордо, с высоко поднятой головой и расправленными плечами. Эта сила заставляет мою кровь вскипать, возбуждение нарастает, хотя взгляд и цепляется за мелкую деталь — лямка ее лифчика болтается, сползая на бицепс.

Такая мелочь. А меня выворачивает от ярости.

Глаз снова дергается, челюсть сжимается, превращаясь в камень. В голове проносится лишь одно: если бы я не пришел вовремя… что бы он с ней сделал?

— Ты хочешь, чтобы я его пощадил? — мрачно спрашиваю.

Валентина качает головой.

— Нет. Но мне нужно задать ему несколько вопросов.

Она проходит мимо меня, поднимает с земли нечто похожее на квадратный клочок бумаги. Настоящая боль проступает на ее лице, когда переворачивает снимок и большим пальцем нежно поглаживает изображенное на нем лицо.

Она протягивает фото мне.

— Мне нужно узнать, что с ней случилось, — тихо шепчет. И несмотря на синяки, дрожащий голос, и слезы — я никогда не видел ее такой сильной.

Не знаю, кто эта женщина, откуда это фото и почему оно так важно. И не нужно знать. Не тогда, когда Валентина молча просит меня о помощи.

Обнимаю ее за шею, прижимаю к себе, и целую в макушку.

— Делай, что нужно,cara mia.

Если бы она могла заглянуть в мои мысли, то поняла бы, какую силу имеет надо мной один лишь ее искренний взгляд. Это такая власть, за которую другие бы убили. Но я уверен, что даже узнав о ней, Валентина не стала бы ей пользоваться.

Валентина, не дрогнув подходит к Рокко. Она не отступает перед беспощадным насилием, как сделала бы любая другая здравомыслящая женщина. Кем бы она ни была, какова бы ни была ее истинная личность, она видела кровь. Это заставляет меня еще сильнее желать узнать о ней все.

Она занимает ту же позицию, в которой я был всего несколько минут назад, приседает рядом с Рокко и протягивает фотографию.

— Это Адриана. Почти два года назад она вошла в Firenze и не вышла. В ту ночь ты сделал это фото, а потом... — голос срывается, плечи напрягаются. — Потом ты убил ее.

Словно в животе открывается воронка, и меня выворачивает наизнанку. Эта хрупкость в ее голосе, когда она наконец объясняет почему находится здесь убивает меня.

Черт.

Я даже не подумал спросить, что случилось с ее подругой. Если бы только на секунду остановился и задумался, я бы догадался, что это был Рокко.

Неудивительно, что она мне не доверяет.

Мое сердце разрывается за нее, за все то горе, что она пережила. И все же я ловлю себя на том, что благодарю богов, кого бы там ни было на небесах, за ту ночь, когда случайно оказался рядом и невольно уберег ее.

Рокко даже не смотрит на фото. Он лежит в собственной моче, истекая кровью, и все равно умудряется закутаться в свою садистскую спесь, как в королевскую мантию.

— Пошла ты, — шипит он.

Хорошо. Он хочет умереть. Я снимаю пистолет с предохранителя, поднимаю оружие и иду к нему.

— Не надо, — умоляет Валентина, поднимая руку между нами, словно пытаясь остановить. Только отчаяние в ее глазах удерживает меня. — Скажи, что ты с ней сделал. Скажи, где ты оставил ее тело.

— Ни хрена я тебе не скажу.

— А если мы пообещаем сохранить тебе жизнь? — голос дрожит от боли и отчаяния, она срывается и Рокко это чувствует.

— Ты хочешь знать, где я закопал твою подружку?

Она опускается на колени рядом с ним, сжимая фотографию так сильно, что та мнется.

— Да.

В его глазах загорается жестокий блеск. Даже сейчас, истекая кровью от полдюжины пуль, он все равно выбирает зло.

Я опускаю пистолет в кобуру.

— Если спасешь меня, я расскажу, — говорит он.

Подхожу, хватаю Валентину за плечи и поднимаю ее на ноги.

— Что… — она восклицает, отступая вместе со мной. — Что ты делаешь? — Глаза бешено мечутся. — Он собирался сказать мне, где ее тело!

— Нет. Не собирался.

— Но он только что…

— Он врет,cara,— тихо говорю я. Если бы не эмоции, она бы сама это увидела. — Он никогда не скажет, где она, теперь, когда понял, как много это для тебя значит.

— Он скажет… он обязан… — она качает головой, толкает меня в грудь, не желая слышать. — Он обязан!

Она пытается обойти меня, но я снова встаю у нее на пути. Ее стеклянные глаза вновь поднимаются к моим.

— Он обязан!

Я беру ее лицо в ладони, наклоняюсь заглядывая в глаза, чтобы она увидела правду в моих.

— Если бы я хоть на один процент верил, что он скажет правду, то сам бы отвез его в больницу. Сделал бы все, чтобы спасти его. И потом понес бы последствия за то, что с ним сделал. Но он просто играет с тобой, Лени. Он дает тебе надежду, чтобы потом отнять ее и наслаждаться твоей болью. Он питается этим. Поверь мне.

— Нет… — выдыхает она с надрывом.

— Мне жаль. Я бы хотел, чтобы все было иначе…

— Твоя подружка визжала, пока я перерезал ей глотку, — хрипло выкрикивает Рокко за моей спиной.

Лицо Валентины искажается, будто трескается изнутри. Ее черты скручиваются в гримасе душевной боли. Мое сердце, словно в мясорубке, когда вижу, как она ломается прямо передо мной.

Я разворачиваюсь к нему, не дожидаясь, пока он закончит, и рычу: — Заткнись, черт возьми!

— Она звала мамочку и папочку, даже когда из нее фонтаном хлестала кровь. Ее было так много. Это было охуенно.

Слезы текут по ее щекам. Она дышит неровно, будто в шаге от панической атаки. Я хочу залезть к ней в грудь и дышать за нее. Залезть в ее разум и вырвать оттуда всю боль. Сделать все, что угодно, лишь бы помочь.

— Я справлюсь, — говорит она, убирая мои руки. — Я могу выслушать каждую мерзость, если это поможет узнать, где она. Может, только так он и заговорит.

За спиной слышится глухой хрип Рокко. При таком кровотечении ему осталось недолго. Вероятно, меньше часа.

— Нет.

— Но…

— Я сам вырежу это из него,cara.Я сделаю с ним такое, что то, что он сделал с Адрианой, покажется ему курортом. Я разберу его по кусочкам, пока он не расскажет все. Все, что ты хочешь знать. Обещаю. Но я не могу…

— Не проси меня уйти, — перебивает она. — Я остаюсь.

Все внутри меня хочет сказать ей — уходи. Но по тому взгляду, что сверкает у нее в глазах, я понимаю: у меня больше шансов уговорить ее подождать на Луне.

Внезапно глаза Валентины отрываются от моего лица, устремляясь за плечо, и расширяются от ужаса. Лицо Валентины моментально бледнеет, теряя цвет, и из ее горла вырывается испуганный крик.

Я оборачиваюсь. Рокко сидит, оживший от последнего всплеска адреналина. Его пальцы уже тянутся к пистолету, спрятанному у щиколотки.

Я опаздываю. Драгоценные секунды уже потеряны. Он поднимает оружие, его лицо искажает триумфальное безумие. Я не успеваю ничего, кроме как расправить руки и заслонить собой Валентину.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. У меня этого не происходит. Нет страха за себя. Никогда и не было. Только за нее. За Валентину. И за то, что с ней сделают, когда меня не станет.

Что-то острое пролетает мимо моего уха, рассекая воздух со зловещим свистом. Сначала думаю, что это пуля. Но объект летит от нас, а не в нашу сторону.

Серебристая вспышка вращается в воздухе и в следующую секунду вонзается прямо в горло Рокко.

Удар такой силы, что прерывает его движение. Он замирает, будто замороженный. Его глаза распахиваются, рот открывается, и из глотки вырывается хрип, когда нож прошел сквозь трахею.

Он падает назад. Пальцы разжимаются. Пистолет отлетает в сторону. Последний хриплый булькающий звук, и над нами воцаряется мертвая тишина.

Без особого шума, так же жалко, как и жил, умирает мой старший брат — наследник Итальянской мафии.

Я поворачиваюсь, вижу Валентину слева от себя. Она вышла из-за моей спины. Стоит, как статуя. Рука вытянута вперед, пальцы растопырены, будто ищут в воздухе вес ножа, который секунду назад был сжат между ее большим и указательным пальцем.

На лице Валентины все еще читается паника, сырая, необузданная, та, что толкает на действия быстрее, чем включается разум. Она среагировала молниеносно, без малейшего колебания, раньше, чем кто-либо из нас успел подумать. Решение, принятое за долю секунды, чтобы опередить Рокко, у которого было преимущество.

Она выглядит величественно, словно выкована из смелости и ярости. Королева-воительница. Равная мне. Во всем.

И все же, не уверен, достоин ли я быть рядом с ней… даже если бы у меня был выбор.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде появляется облегчение, когда видит, что я цел. На губах медленно появляется улыбка.

Но длится это всего миг.

Ее лицо искажается, брови сдвигаются, глаза расширяются от ужаса. За этим облегчением, словно из тени, выходит понимание того, что она сделала.

Что она была вынуждена сделать.

Рука медленно опускается. Голова следом. Вторая рука раскрывается, и в ней — фотография Адрианы. Смотрит на нее в тишине, рассеянно и нежно разглаживая мятую бумагу.

Она убила Рокко, чтобы спасти меня. Убила его и этим уничтожила шанс получить ответы, которые мог дать только он.

Подрагивает подбородок, и вдруг ее лицо искажается от муки, которую невозможно описать словами. Плечи опускаются, она оседает на корточки и, всхлипнув, зарывается лицом в ладони с криком полным боли.

К горлу подступает ком.

Ее крик ранит сильнее, чем могла бы любая пуля.

Я опускаюсь рядом, обнимаю, позволяя ей рыдать, не сдерживая себя, у меня на груди, и понимаю, что готов на все, чтобы избавить ее от этой боли.

На что угодно.

ГЛАВА 27

Валентина

Маттео надежно прижимает к себе, пока неконтролируемые рыдания сотрясают все мое тело. Я утыкаюсь лицом в его грудь, ища утешение, и укрытие от стыда за то, что разваливаюсь на части. Мои слезы пропитывают его рубашку, но он ничего не говорит и не отстраняется. Лишь крепче прижимает к себе и позволяет мне плакать.

В конце концов, с его губ срывается грубое обещание: — Мы найдем Адриану другим способом,cara.

Его теплый голос пробивается сквозь оцепенение в моем сознании.

— Мы? — переспрашиваю, голос глухой.

Его лицо меняется, когда он видит слезы на моих щеках.

— Да, мы, — взяв за предплечья, он поднимает меня на ноги, придерживая, когда я спотыкаюсь. Голос твердый, сдержанный, но в нем сквозит напряжение. — Ты все еще что-то от меня скрываешь, Лени, и это нормально, расскажешь, когда будешь готова. Но больше ты не будешь заниматься этим расследованием в одиночку.

Что-то в его тоне заставляет меня выпрямиться.

Он злится на меня.

И почему-то это задевает.

— Почему нет?

— Ты уже дважды чуть не погибла, и это только с тех пор, как мы встретились. Кто знает, сколько еще раз ты была на волоске от смерти, — его взгляд пылает тихим, медленно разгорающимся гневом. — Не думай, что я забыл о шраме на твоем животе, который лишает меня сна. Я гадаю, что с тобой случилось. Бьюсь об заклад, это еще одно столкновение со смертью ради этой погони.

Меня злит, что он прав, и не могу этого отрицать. Я сжимаю челюсть, упрямо поднимая подбородок.

— Напомнить тебе, что я только что спасла тебе жизнь? — бросаю я. — По-моему, ты не меньше ходячая угроза, чем я.

— Потому что я только что видел, как мой брат держал тебя за горло и был в двух секундах от того, чтобы задушить! — взрывается Маттео, ярость вырывается из него бурей. Сила его слов ошеломляет, и я отступаю. Но он тут же делает шаг вперед, не позволяя увеличить дистанцию. — Попробуй сама пережить это, Лени. Потом скажешь мне, будешь ли ты думать о

Гневные слова, уже готовые сорваться с моих губ, застывают при виде боли в его глазах.

Она слышна и в голосе, и написана у него на лице.

Он злится не на меня.

Он боится.

Эгоистично, но я не подумала, каким ужасом для него было все это, даже если между нами ничего серьезного. Никто не захочет смотреть, как убивают твоего любовника прямо на глазах. Особенно он. С учетом его прошлого.

Мои плечи опускаются, и вся злость испаряется. Я делаю шаг к нему и обвиваю руками талию. В ответ он издает тихий, довольный звук. Я прижимаюсь щекой к его груди и просто обнимаю. Он тяжело выдыхает, с раздражением проводит рукой по растрепанным волосам, а потом ладонь опускается мне на затылок, и большой палец начинает медленно чертить круги на моей шее, успокаивая.

— Ты не можешь продолжать подвергать себя опасности, — шепчет он. — Какой смысл выяснять, что случилось с Адрианой, если ты при этом погибнешь?

В горле встает болезненный ком, перехватывает дыхание. Я отпускаю его и отступаю на шаг. Он позволяет мне.

— Ты не поймешь.

— Попробуй объяснить.

— Я знаю, что веду себя безрассудно, но это то, что с человеком делает слабость. Ты не поймешь, Маттео, потому что у тебя ее нет. Адриана — моя слабость, — признаюсь я, мой взгляд скользит по жестким чертам его лица. Черные, бездонные глаза не отрываются от моих. Он неумолим. — Я не хочу умирать. Но если для того, чтобы вернуть ее тело домой, придется пожертвовать собой, то я готова.

Он двигается так резко, что даже не успеваю заметить. Мгновение назад он стоял в паре шагов от меня и вот уже его грудь прижимается к моей, а рука сжимает шею.

— Только через мой труп, Валентина, — рычит он. Его голос звучит, как удар хлыста, и использование полного имени только усиливает эффект. — Ты не послушалась, когда сказал держаться подальше от Рокко. Но теперь послушай. Позволь мне помочь. Позволь быть рядом, быть твоим партнером в этом, а не гнаться за тобой, чтобы успеть. Мне страшно представить, что было бы, появись я на пару минут позже.

Вдруг осознаю, что не имею ни малейшего понятия, как он вообще узнал, где меня искать… и что я нуждалась в спасении. Я ведь всегда ускользала из его квартиры посреди ночи.

— Как ты вообще узнал, где я? — спрашиваю я.

Что-то горячее и тяжелое загорается в его глазах. Мое сердце болезненно сжимается в ответ.

— Я следил за тобой. Думаешь, я позволял тебе ускользать из моей постели среди ночи, не удостоверившись, что ты добралась домой? — На его лице на миг мелькает улыбка, но тут же исчезает. — Я не видел Рокко в Firenze. Значит, он был там до нас. Когда ты не вышла, у меня появилось плохое предчувствие, и пошел искать. Так я тебя и нашел.

Его взгляд становится отстраненным, прежде чем глаза темнеют и сужаются, и я знаю, он заново переживает момент, когда нашел Рокко на мне.

Большая рука одержимо обхватывает мою шею.

— Я не стану тебя останавливать. Не буду мешать и вмешиваться — вот мое обещание. Но позволь мне помочь. Позволь защищать тебя, чтобы мне больше никогда не пришлось видеть того, что увидел сегодня. — Большой палец вновь начинает рисовать круги на пульсирующей точке, и по моему телу прокатывается волна дрожи. — Ты должна знать, что я стал безоговорочно зависим от твоего выживания,cara mia,— тихо говорит он.

Тепло разливается в животе, и мое сердце предательски сжимается.

— Я не могу просить тебя об этом, Маттео.

Он хмурится.

— Просить защищать тебя?

— Просить расследовать дела твоей собственной семьи. Ты же понимаешь, что это значит — помочь мне, да? — Я бросаю взгляд на тело Рокко, лежащее в десяти метрах от нас. — Он заслужил смерть. Но он все равно был тебе кровным братом, и ты не должен был в этом участвовать. Я не могу просить тебя снова и снова предавать свою семью ради меня, особенно когда между нами... то, что есть.

Маттео молча смотрит мне в глаза. Долго. Я никогда не встречала человека, который смотрел бы так пристально, будто способен одним лишь взглядом определить всю суть человека. Вдруг отчаянно хочу, чтобы он увидел то, что ищет во мне.

— Возможно, ты мне не доверяешь, Лени. Но я тебе доверяю. Доверяю настолько, что отдаю тебе силу уничтожить меня.

Он говорит, что не доверяю ему, но, похоже, даже не заметил, как давно не произносила «Pavona».

— О чем ты? — шепчу я.

Его взгляд пронзает насквозь.

— У тебя уже есть эта сила, — говорит он. И, не давая мне задать вопрос, продолжает: — Ты не просишь меня делать то, чего я уже не делаю. Потому что последние десять лет я планировал свергнуть свою семью и занять место во главе Фамильи.

Я с шумом втягиваю воздух от потрясения, но Маттео не останавливается.

— В отличие от брата, я не получил права управлять Фамильей по наследству. Мне пришлось заслужить все, начинать с самого дна и шаг за шагом подниматься до той позиции, которую занимаю сейчас. За последний год я саботировал действия своей семьи на каждом шагу, переманивал их лояльных союзников на свою сторону, создавал собственные альянсы, чтобы укрепить свое положение. Завладеть троном Рокко — это моя месть за все, что он сделал, Лени. Но стать Доном — это то, чего я хочу больше всего на свете. Я был рожден для этого, даже если отец никогда в это не верил. — Его взгляд смягчается, и он прикасается к моей щеке. — Рокко в любом случае должен был умереть,cara.Может, не сегодня, но скоро. Сегодня он подписал себе приговор, когда посмел прикоснуться к тебе. Так что не трать ни секунды на переживания из-за моих чувств к семье. Их расплата давно предрешена.

Маттео только что словно вскрыл себе грудь, вырезал сердце и отдал, чтобы я могла поступить с ним, как пожелаю. Это та власть, которую он мне только что дал. И я не понимаю, чем заслужила такое доверие.

— Почему ты мне это рассказал? — изумленно спрашиваю. — Ты ведь, возможно, только что поставил на карту свою жизнь.

— Я обещал, что заслужу твое доверие,cara.Я стараюсь.

Живот болезненно сжимается от его горячих слов.

Голова идет кругом от услышанного, но тревога за него перевешивает все остальное.

— Подожди. Когда найдут тело Рокко, ты ведь станешь первым подозреваемым?

Он смотрит на труп брата.

Я с трудом сглатываю застрявший в горле ком, надеясь, что Маттео не заметит моей реакции. Он никогда не должен узнать, что за этими убийствами стоит Тьяго.

— Фамилья сейчас в таком плачевном состоянии, что мы на грани гражданской войны. Я знаю, что могу спасти нас. Но один не справлюсь. Вот почему... — Маттео замолкает. Впервые с начала разговора он выглядит неуверенным. Он тяжело сглатывает, его жесткий и отстраненный взгляд находит мой. — Вот почему мне нужно жениться на Марине.

Марина.

У нее есть имя. Такое красивое, наверно, как и она сама.

Я ненавижу это имя. Так же, как ненавижу ее.

Он только что признался, что планирует переворот, информация, за которую мой брат отдал бы многое, а все, на чем я могу зациклиться, так это имя его невесты.

Он возненавидит меня, когда узнает, кто я на самом деле. Кто мой брат. Насколько врала ему с момента нашей второй встречи. Так что имя этой девушки не должно иметь никакого значения.

Но имеет.

— Марчезани контролируют вторую по влиянию ветвь мафии после моей, — продолжает он. — И если мы объединимся, нас никто не сможет остановить. — Он качает головой. — Я не смогу стать Доном без этого союза.

На этот раз сердце сжимается по другой причине — от разочарования. Теперь я понимаю, почему он предупреждал меня не влюбляться. Его судьба и месть, к которой он шел десять лет, завязаны на этой помолвке.

Наивно и глупо, но на долю секунды позволяю себе поверить, что слышу в его голосе пустоту. Как будто, если бы у него был выбор, все могло бы быть иначе. Но это только мое воображение. Его слова — это болезненное, но нужное напоминание о том, что пора вернуться к реальности.

Наши отношения временные. Бессмысленно притворяться, будто все иначе.

— Я понимаю, — наконец говорю я.

— Ты понимаешь, — жестко повторяет Маттео. Его тяжелый взгляд требует от меня того, чего не должен, и на что не имеет права.

Я смотрю куда угодно, только не на него.

— Понимаю.

Молчание.

Он сухо усмехается и засовывает руки в карманы. Когда вновь смотрю на него, его темные, непредсказуемые глаза устремлены на меня.

Он смотрит так, будто хочет, чтобы я сказала что-то еще. Но он ведь не дал мне выбора.

Между нами висит напряженная тишина. Затем он выдыхает, словно сбрасывая все с себя.

— Я понимаю твою жажду мести моей семье, Лени. Я чувствую то же самое. У нас с тобой разные причины, но ярость пылает в нас одинаково. Так позволь мне помочь.

— А если моя месть встанет на пути твоей?

— Я умею подстраиваться, — он пожимает плечами. — Найти Адриану — вот что главное.

— Это моя цель.

Он медленно качает головой, и на губах появляется тень улыбки.

— Теперь это наша цель.

ГЛАВА 28

Валентина

Эмоции сдавливают горло от его слов. Я никогда не могла представить, что однажды окажусь здесь: у моих ног мертвый Леоне, а другой клянется помочь, несмотря на то, какой ценой это может для него обернуться.

— Я даже не знаю, с чего теперь начать, Маттео, — говорю и протягиваю руку. — У меня только это фото.

Он берет его, аккуратно сжимая пальцами, будто держит что-то драгоценное. Мелочь, но я это замечаю.

— Где ты его нашла?

— В ящике его стола. Таких там десятки, с разными девушками.

Маттео хмурится, погружается в раздумья. Проходит пара минут, прежде чем он говорит: — Похоже, у меня есть идея.

Я мгновенно оживляюсь.

— Какая?

— Он не мог убить столько девушек и остаться незамеченным. Если рассуждать логически, даже избавляться от тел было бы кошмаром. — Он проводит ладонью по челюсти. — Возможно, в последние месяцы Рокко ввязался в какие-то темные схемы дохода. — Он ненадолго запинается. — Например, в торговлю людьми. А точнее — секс-трафик.

У меня тут же скручивает желудок.

— Господи.

— Он, должно быть, продавал этих девушек. Подобные фотографии обычно используют, чтобы «прорекламировать» товар.

Я знала, что с этими снимками что-то серьезно не так.

Маттео чуть приоткрывает рот, но затем сжимает губы.

— Что?

— Прости за прямой вопрос,cara,но откуда ты знаешь, что Адриана мертва?

Волна тошноты поднимается к горлу. Я с трудом ее проглатываю, выпрямляю спину и киваю в сторону тела Рокко: — Он отрезал ей палец и прислал его как доказательство.

Маттео замирает. На челюсти дергается мышца.

— Что он сделал?

— Приложил кольцо, которое она всегда носила, и записку, где было сказано, что ее тело никогда не найдут.

Маттео выхватывает пистолет и стреляет дважды в тело Рокко. Мертвое тело дергается, когда пули пронзают грудь.

— Ублюдок, — цедит Маттео, пропитанным яростью шепотом.

Реакция настолько неожиданная, что не могу сдержать смех.

Стоя в этом переулке, невозможно не вспомнить, как сильно все изменилось с нашей последней встречи здесь.

— Рокко не мог один управлять целой сетью секс-трафика. Его партнеры, скорее всего, знают, что он делал с телами тех девушек, которые не выжили.

От его слов перед глазами вспыхивает красная дымка.

— Можно твой пистолет? — спрашиваю я.

Он протягивает мне оружие, даже не спрашивая, зачем. Я подхожу к телу Рокко. Он кровавое месиво, изрешеченный пулями, окруженный лужами крови. Но лицо осталось нетронутым, и это досадно. Это лицо чудовища. Даже после смерти оно застывшее в презрительной усмешке, глядит на мир с высокомерием.

Когда поднимаю оружие, думаю о том, что он сделал с Адри. О фотографиях десятков испуганных девушек.

Но когда нажимаю на курок, перед глазами стоит буква «Р» и идеальная кожа, изуродованная его яростью.

Я стреляю. И продолжаю стрелять, пока не заканчиваются патроны. Его лицо перестает быть похожим на лицо.

Обернувшись, вижу, как Маттео приподнимает бровь с легкой усмешкой.

Я пожимаю плечом.

— Хочу, чтобы он вошел в Ад, выглядя снаружи точно так же, как внутри.

— Задача выполнена, — губы Маттео дергаются. — Как ощущения?

— Фантастические.

Он подходит ко мне, и я прижимаюсь к нему, ощущая, как теплая грудь упирается в мою спину. Рука скользит к моей шее, наклоняет мою голову назад, так, чтобы я смотрела ему в лицо. Он касается моей щеки, проводя пальцем по синякам с такой нежностью, что кожа покрывается мурашками.

— Пора домой, — шепчет

✽✽✽

Маттео везет меня домой. Вместо того чтобы просто высадить, заявляет, что поднимется со мной. Пускать его глубже в свою жизнь после разговора о помолвке — катастрофическая идея. Но хотя бы на одну ночь я нуждаюсь в нем.

Пока принимаю долгий, обжигающий душ, он звонит Энцо, чтобы тот занялся зачисткой.

Я не тороплюсь. Намыливаю каждый участок тела, снова и снова, почти до боли, пока не кажется, что содрала верхний слой кожи и от прикосновений Рокко не осталось ни следа.

Когда выхожу в гостиную, он стоит у камина и крепко сжимает в пальцах что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.

Он нашел это там, где оно всегда и лежало, в миске у двери, рядом с ключами, блеском для губ, фотографией Адри… и тем, что сейчас в его левой руке.

Я должна была это спрятать.

Маттео поворачивается, услышав мои шаги. Из его груди срывается грубое проклятие, когда видит меня в одном лишь полотенце.

Он преодолевает расстояние между нами в два шага, отчаянно притягивая меня к себе за талию.

— Черт, — шепчет он, уткнувшись лицом в мою шею и глубоко вдыхая. — Ты просто невероятно пахнешь. — Я вздрагиваю, он рычит: — Ты даже не представляешь, насколько это отвлекает. Я бываю в клубе, и вдруг до меня доносится еле уловимый аромат, твой, и мои ноздри раздуваются, как у дикого зверя. — Его пальцы вцепляются в мою талию сквозь полотенце, приподнимая так высоко, что обнажаются ягодицы, когда прижимает меня к своему пульсирующему члену. — Я никогда не чувствовал этот запах так сильно, как сейчас, прямо из душа, он липнет к твоему телу, как вторая кожа. Это сводит меня с ума. Ты сводишь меня с ума.

— Это гель для душа с ароматом инжира и ванили, — выдыхаю, выгибаясь ему навстречу.

— Ммм, — стонет. Он покусывает мою шею, его губы лениво скользят по моей коже, будто пытается слизать с меня этот гель. — Восхитительно.

У меня кружится голова, от чистой похоти теряю равновесие. Сердце бьется с бешеной силой, не столько ради меня, сколько ради него. Я больше ничего не понимаю, особенно того, как он умудряется вызывать такие реакции в моем разуме и теле с самой первой ночи.

С раздраженным рычанием он отстраняется.

— Больше всего на свете я хочу сорвать с тебя это полотенце и трахнуть прямо здесь, — сквозь зубы выдыхает он, — но мне нужно идти. Я должен помочь Энцо с зачисткой.

С досадой проводит рукой по челюсти.

— Но перед тем как уйти, мы должны поговорить.

Он показывает то, что все это время крепко сжимал в руке — в той самой, что только что держала меня за талию.

Его лицо спокойно, но взгляд пылает под этой маской, и у меня в животе все сжимается.

— Что это,cara?— требует он.

Это ощущается так, будто сокровенная часть меня была вывернута наизнанку и насильно выставлена напоказ. Я отвожу глаза, не в силах выдержать тяжесть его взгляда.

Пальцы Маттео сжимаются у меня на подбородке. Он поднимает мое лицо, заставляя снова встретиться с ним глазами.

— Почему ты не отвечаешь?

— Потому что ты и так знаешь.

— Знаю, — тихо говорит он, его глаза скользят по моему лицу, выискивая правду. — Это ключ-карта от пентхауса в Raffles. Та самая, которую я дал тебе в ночь нашей встречи. В ту ночь, когда ты не пришла в отель.

Он ловко прокручивает яркую пластиковую карту между пальцами.

— Так почему ты ее сохранила?

Я и сама задавала себе этот вопрос больше раз, чем готова признать за последние два года. И до сих пор не нашла ответа, который имел бы хоть какой-то смысл. Так как он может ожидать, что смогу дать его ему?

— Скажи мне, зачем, — настаивает он.

— Может быть… по той же причине, по которой ты сохранил те перья, — выпаливаю прежде, чем успеваю себя остановить. Я тут же впиваюсь зубами в нижнюю губу, будто это вернет слова назад.

В его глазах вспыхивает такое первобытное, всепоглощающее чувство обладания, что от одной силы этого взгляда я невольно отступаю назад.

Маттео тянет меня обратно за горло.

— Мазохизм? — спрашивает он.

Я поднимаю на него глаза из-под ресниц, медленно, один раз киваю: — Мазохизм.

Он довольно мурлычет, и напряжение между нами начинает нарастать, медленно, ощутимо, пока воздух не становится вязким, а кислорода не хватает.

Я стою достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его дыхания, видеть, как расширяются зрачки, а язык выглядывает, чтобы увлажнить пересохшие губы.

Сердце стучит так громко, что, кажется, в этой тишине оно вот-вот выдаст меня.

— Я никогда не понимал, — хрипит он, голос низкий, шероховатый, — как ты смогла так подчинить меня с самого первого взгляда. Ты держишь меня в кулаке, без шанса вырваться. Я твой. В твоей власти. Твой инструмент, твоя воля. И у меня нет ни малейшей надежды сбежать. — Его ладонь скользит к затылку, пальцы грубо зарываются в волосы. Когда поднимаю взгляд, в его глазах сверкает искра чего-то обжигающего и разрушительного. — Ты когда-нибудь освободишь меня от этой пытки?

Нет.

— Планирую, — отвечаю вместо этого.

— Когда? — шепчет охрипшим голосом. — Когда ты отпустишь меня из своего плена?

Я поднимаю на него тяжелый, насыщенный взгляд: — Как только ты отпустишь меня из своего, Призрак.

Медленная, самодовольная улыбка расползается по его губам. Он наклоняется, и я уже выдыхаю до того, как наши губы соприкасаются, будто мое тело сбрасывает десятитонный груз только от осознания, что он вот-вот меня поцелует.

Я ожидаю агрессии или той безумной, жгучей страсти, что обычно вспыхивает между нами, стоит только нашим губам соприкоснуться.

Но вместо этого его рот мягко накрывает мой и замирает.

Он медленно втягивает мою нижнюю губу, томно, лениво, словно у нас впереди вечность. Его пальцы зарываются в мои волосы и притягивают ближе. Язык неспешно раздвигает губы и скользит внутрь.

Все в этом поцелуе неторопливо, плавно, но именно это сводит с ума сильнее, чем когда он прижимает меня к стене и врывается в мой рот. Он целует меня так, будто я принадлежу ему. Будто пытается оставить отпечаток себя в каждой моей клетке, переписать мою ДНК, чтобы она шептала только одно имя — его.

Не знаю, сколько времени мы так стоим.

Все, что знаю, когда Маттео, наконец, отстраняется, единственное, что еще удерживает полотенце на мне — это его грудь, прижатая к моей. Мои волосы запутались от того, как его руки зарывались в них. Он тяжело дышит, почти срывается на хрип,

И я знаю, что навсегда изменилась из-за поцелуя, который никогда не забуду, и из-за мужчины, который никогда не будет моим.

Маттео прижимается лбом к моему.

— Ранее ты сказала, что я не могу понять твоей одержимости выяснением того, что случилось с Адрианой, потому что у меня нет слабости, — хрипло произносит он. — Это смешно, правда, потому что, кажется, всем, кроме тебя, очевидно, в чем моя слабость и как далеко я готов зайти, чтобы защитить ее,cara.

Пульс сбивается с ритма. Чувства вздымаются внутри меня, как хлыст, оставляя после себя боль, гулко отзывающуюся в груди.

Всего несколькими словами Маттео дарит мне первую светлую память в этой квартире, с тех пор как умерла Адриана.

— Насколько далеко? — шепчу я.

— До самого края Земли. Пока мои ноги не сотрутся в кровь, пока из меня не уйдет последняя унция силы, пока я не умру, — клянется он, обхватывая мое лицо, словно могу улететь. — И все равно я найду способ вернуться с того света, если ты будешь во мне нуждаться.

Сколько еще раз мне придется говорить ему, прежде чем он поймет? Прежде чем услышит?

— Мне от тебя ничего не нужно. — В его глазах что-то дрожит — зеленый цвет блекнет, словно листья увядают с приходом осени. Мои руки скользят вверх по его животу, нащупывая грудь, пока не чувствую ровный, надежный стук сердца. — Ничего, кроме того, чтобы ты не умер, Призрак.

Зелень возвращается в его глаза, сияет ярко, как изумруды. На губах появляется самоуверенная, ленивая улыбка, а взгляд становится таким… одержимым.

И по тому, как мое сердце взлетает, я понимаю, что боль, которую испытаю, когда мы расстанемся, будет разрушающей.

И это еще одна утрата, с которой придется научиться жить.

ГЛАВА 29

Валентина

Я думала встретиться с Маттео в Firenze на следующий день, но его там не оказалось. Проверила телефон, вдруг написал. Но кроме пропущенного звонка от Тьяго, никаких уведомлений.

На следующий день и еще через день я продолжила его искать, но он словно растворился. Неудивительно, что он занят — клуб гудит от страха и слухов после убийства Рокко. Оказывается, можно убить наследника, но земля при этом под ногами все равно сотрясается.

Что действительно удивляет — это насколько я скучаю по нему. Насколько одинокой и опустошенной чувствую себя в его отсутствии, особенно когда оно растягивается больше недели.

С упрямой, кропотливой настойчивостью Маттео вплелся во все сферы моей жизни, от работы до свободных часов вдали от клуба. И теперь, внезапно, в моей реальности зияет отчетливая дыра в форме Маттео, и я не знаю, чем ее заполнить.

Что я вообще делала со своим временем до того, как он появился? Неужели и тогда дни были такими пустыми? Потому что сейчас они кажутся бесконечными.

Это тревожит. Он ведь должен был легко исчезнуть из моей жизни. Потому что однажды именно это и произойдет. Так что я решаю воспринимать его исчезновение и тишину как нечто хорошее.

Репетиция перед будущим.

Жаль, что все не так просто. Его отсутствие проявляет еще кое-что: насколько сильно именно он удерживал мою боль на расстоянии.

Я всегда считала его отвлечением. Но даже не предполагала, что он мог быть моим щитом от той сокрушительной тяжести утраты, которую несу. Без него грусть снова просачивается внутрь. Вместо того чтобы бежать от нее, я решаю встретиться с ней лицом к лицу. Принять ее. Посвятить момент памяти Адри.

Я собираю сумку с самым необходимым и отправляюсь в наше место.

В нашем месте нет ничего особенного. И оно не было по-настоящему нашим. Это старое дерево в тихом уголке Гайд-парка. Мы приходили туда, когда удавалось выкроить момент передышки от лондонского дождя. Сидели, болтали, ели, слушали музыку и занимались любимым делом — наблюдали за прохожими.

Когда дерево появляется в поле зрения, останавливаюсь как вкопанная. Эмоции накрывают с головой.

Я не возвращалась сюда с того самого дня, когда исчезла Адриана. Это еще одна вещь, которой перестала заниматься после ее ухода.

В каком-то смысле, в ту ночь оборвалась не одна жизнь.

Все выглядит точно так же. То же широкое, мощное основание ствола. Та же сочная зеленая трава. То же уединенное место.

Мы с Адри всего лишь крошечные пылинки на фоне тысячелетней истории этого дерева, так почему думала, что оно могло измениться? Наверное, потому что мне хочется, чтобы все, что хоть как-то соприкасалось с ней, отражало ту же степень опустошения, которую ощущаю я.

Но, стоя перед деревом сейчас, нахожу утешение в его неизменности.

Расстелив плед на траве, я сажусь и начинаю выкладывать все из сумки.

— Хумус, морковь и сырные палочки, — говорю вслух, будто Адри сидит рядом. — Потому что я правда не врала о том, какие они вкусны. — Улыбаюсь, представляя, как она закатывает глаза. —Агуардьенте9 конечно, потому что Тьяго надрал бы нам задницы, если бы мы пили что-то другое. — Ставлю бутылку на плед. — И последнее, но не менее важное —Arepas boyacense.10 — Я смотрю в небо, крепко сжимая контейнер в руках. — Надеюсь, ты не злишься, что ем их без тебя. Без них сюда приходить просто… неправильно. Если злишься, можешь накричать на меня, когда доберусь туда, где ты сейчас. Очень надеюсь, что ты уже нашла, чем мы займемся, когда встретимся.

Если кто-то проходит мимо в этой части парка, уверенна, они стараются обойти стороной сумасшедшую, которая громко разговаривает сама с собой. И я их не виню.

Открываю контейнер, беру лепешку. Как только вкус касается языка, воспоминания накатывают волной.

— Dios mio,11 — стонет Адри, держа по одной лепешке в каждой руке. — С ними надо быть осторожнее.

Я смеюсь.

— Почему?

— Если ты когда-нибудь угостишь ими мужчину, он уже не отпустит тебя. Он тут же сделает тебе предложение и прикует к кухне, чтобы ты готовила их по первому требованию.

— Ты несешь чушь.

— Я серьезно. Это ловушка для мужа. Запомни мои слова.

— Ну тогда, может, мне и правда стоит начать их раздавать. Мы обе знаем, что моя личная жизнь сплошная трагикомедия.

Адри откусывает по кусочку от каждой лепешки, кивает с набитым ртом, еле сдерживая смех.

— Ты и правда всегда выбираешь тех, кто уже занят.

— Я не выбираю тех, кто уже занят, — возмущенно выдыхаю, толкая ее в плечо. — Это они выбирают меня. Это совершенно другое. Они «забывают», что у них есть

Глаза предательски начинают щипать. Интересно, что Адри подумала бы о Маттео? Я знаю, ей понравился бы человек, которым он является и то, как он защищает меня.

Но, если взглянуть на мою, пусть и короткую, но удивительно последовательную историю отношений, он, без сомнений, самый недоступный из всех. Единственное отличие, он был честен с самого начала.

— Адри, — говорю, снова обращаясь к небу. — Пошли мне знак, если он тебе нравится.

Мои слова тут же встречает оглушительный, раздирающий небо раскат грома. Горизонт затягивают тучи, он становится темно-серым, и капля падает на лицо. Одна капля превращается в две, затем небеса с грозным ревом разрываются, и начинается ливень.

Я смеюсь.

— Ты посылаешь очень противоречивые сигналы,сестра,— кричу в небо.

С одной стороны — это все-таки знак. С другой — при жизни Адриана ненавидела дождь, так что это вряд ли можно считать одобрением.

Я все смеюсь. Мои плечи сотрясаются, пока смех не превращается в беззвучные рыдания.

Подтягиваю ноги к груди, закрываю глаза, опускаю голову на скрещенные руки и продолжаю молча плакать. Слезы — это хорошо. Это значит, что я больше не пуста, не онемела.

Через несколько секунд промокла насквозь.

Я не проверила погоду перед выходом, хотя должна была догадаться, что пойдет дождь, ведь он всегда, черт возьми, идет.

Футболка липнет к спине, по позвоночнику ледяной струйкой стекает вода. Капли собираются на концах волос и капают на грудь. Густые капли бегут по лицу, смешиваясь с моими слезами, и я уже не знаю, где что. Но и то, и другое продолжает стекать с моего подбородка.

Я дрожу. Зубы громко стучат, но не двигаюсь. Закрыв глаза, принимаю этот заслуженный удар от природы и просто сижу в своем горе.

Со временем кожа начинает неметь от холода. Я слышу, как дождь барабанит по телу, но почти уже его не чувствую.

Пока дождь внезапно не исчезает.

Сначала думаю, что гроза прошла. Но гром снова сотрясает небо, как будто смеется мне в лицо, напоминая, что никуда не делся.

Приглушенный звук капель, падающих на траву, подтверждает, что ливень продолжается.

Легкий озноб и мурашки на затылке подсказывают, что рядом кто-то есть.

Тепло. Присутствие.

Чье-то большое тело рядом.

Я поднимаю голову, открываю глаза и вижу Маттео, сидящего рядом на пледе. Он вытянул руку вверх, лицо повернуто куда-то в сторону, взгляд спокойный, отрешенный.

Неизвестное чувство сжимает горло, когда смотрю на него.

Я обвожу взглядом его красивый профиль, задерживаясь на щетине, подчеркивающей идеальную линию челюсти. Он не брился несколько дней, и это придает ему более брутальный вид, чем привычный лоск с обложки GQ. Судя по теплу внизу живота, мне нравится эта его более жесткая версия.

Мой взгляд следует по вытянутой руке вверх. Сердце болезненно сжимается, когда вижу раскрытый зонт, который он держит над моей головой.

Ветер цепляется за мягкие края зонта, шелестит ткань, пока молча смотрю на него. Но хватка Маттео остается неизменно крепкой. Ни одна капля дождя больше не касается меня.

Он не использует зонт, чтобы укрыться сам. Сидит в стороне, за пределами защищенного пространства, позволяя дождю свободно хлестать по его лицу и телу. Темно-серый костюм промокает насквозь за считаные секунды. Он не реагирует на холод, который, несомненно, ощущает. Просто сидит, неподвижный, почти вызывающе спокойный, принимая удар стихии, но отводя его от меня.

И все, чего хочу — это забраться к нему на колени, свернуться калачиком в объятиях, и уткнуться головой в его грудь.

— Как ты узнал, где я? — спрашиваю я.

С кончика его носа опасно свисает капля. Я смахиваю ее, не давая упасть.

Маттео поворачивает лицо в сторону. Струйки воды стекают по его вискам. Дождь пригладил волосы ко лбу, оставив беспорядочные завитки, подчеркивающие острые скулы и твердую линию челюсти.

Он смесь мягкого взгляда и жестких граней, такой опасно красивый, что на него больно смотреть.

На темных ресницах собираются капли, а глаза медленно, неторопливо скользят по моему телу с откровенным восхищением. Его ноздри раздуваются, и я чувствую, как каждая часть моего тела откликается на этот взгляд.

Он умудряется заставить меня чувствовать себя самой красивой, и желанной женщиной на свете, даже когда я выгляжу, как промокшая кошка.

— Я следил за тобой.

Зачем?

Я не задаю вопрос. Хотя его взгляд будто провоцирует меня. Я не достаточно смелая, чтобы услышать ответ.

— Не стоит превращать это в привычку, — бормочу, делая попытку пошутить, но у меня не выходит. Голос звучит глухо, тоскливо, совсем не так, как я хотела.

Я отвожу взгляд и наблюдаю за дождем.

Маттео молчит. Он слышит, как всхлипываю, не в силах сдержаться. Наблюдает, как смахиваю слезу со щеки. Смотрит на меня с такой пронзительной нежностью, что будто прожигает мою душу насквозь.

— Сколько нужно, чтобы что-то стало привычкой? — наконец спрашивает он.

Мой лоб морщится.

— Кажется, я читала где-то, что двадцать один день.

Он тихо хмыкает, поворачиваясь к дождю, и погружается в задумчивое молчание.

— Тогда уже поздно, — шепчет он, как будто самому себе.

Я бросаю на него быстрый взгляд. Он мог бы сейчас засунуть руку мне в грудь и сжать сердце в кулаке — эффект был бы тем же, что от этих слов. И все же его рука остается поднятой, зонт по-прежнему укрывает меня от дождя.

— Ты пропал, — шепчу, и в голосе слышна легкая обида, которую не в силах скрыть.

Маттео качает головой.

— Я был рядом,cara mia.

— Что это значит?

Он смотрит на меня, удерживая мой взгляд на три неуклюжих удара сердца. Я знаю, потому что мое сердце бьется о ребра, отсчитывая каждый.

Раз.

Два.

Три.

— То, что я не был рядом, не значит, что не следил за тобой каждую секунду с момента нашей последней встречи.

Я обхватываю себя руками и снова смотрю на дождь. Теперь он идет стеной, толстые нити воды, словно канаты, срезанные прямо с полотна неба.

Когда я начала считать моменты без Маттео чем-то необычным и нежеланным, а не наоборот?

— Ты не спрашиваешь, почему сижу под дождем, — замечаю я.

— Ты скажешь, когда будешь готова, — отвечает он. — Можешь притвориться, что меня здесь нет, и продолжать плакать, если нужно. Просто оставайся под зонтом.

Мне стыдно снова плакать при нем. Но он даже не вздрагивает. Не отступает. Принимает мою боль, будто она его.

Он не просит меня снова довериться ему. По крайней мере не словами.

Его язык тела кричит об этом. Сжатая челюсть, напряженные

Я так хочу рассказать ему все — кто я, откуда, кто моя семья… Но я не выдержу, если он возненавидит меня.

Я не вынесу, если потеряю его.

Он не вздрагивает, когда над нами разрывается небо и вспышка молнии на миг озаряет темноту. Не двигается, пока не проходит еще десять минут.

Он просто сидит. Неподвижный, как статуя, пока мои слезы не высыхают.

Мне начинает казаться, что он собирается провести здесь всю ночь. Пока я не кашляю.

И тогда все в нем меняется.

Голова Маттео резко поворачивается ко мне, так быстро, что вздрагиваю. Он стремительно поднимается на ноги, двигаясь с неожиданной для его габаритов скоростью.

— Я отвезу тебя домой.

Голос не терпит возражений. Он собирает все обратно в сумку, затем наклоняется, хватает меня за руку и поднимает на ноги.

— И я буду держать тебя за руку, — заявляет он, глядя в упор. — Не спорь.

Я смотрю на наши руки и медленно переплетаю пальцы.

— Хорошо, — тихо говорю я.

Его глаза следят за моим движением. Он издает тихий, низкий звук мужского удовлетворения, и сжимает мою руку.

Он ведет меня к машине, не к Maserati, как я ожидала, а к G-Wagon. Открывает пассажирскую дверь, аккуратно обхватывает меня за талию и поднимает, усаживая внутрь. Затем уходит к багажнику, оставив мою дверь распахнутой.

Я даже не думаю закрывать ее сама, зная, как он реагирует на такие попытки.

Он возвращается меньше чем через десять секунд, неся в руках большую хлопковую футболку и мягкий, пушистый плед. Окидывает взглядом пространство через левое плечо, потом через правое, внимательно осматривает все вокруг.

Потом протягивает руку к моей мокрой футболке и одним рывком срывает ее с меня. Наклоняется, заслоняя мое полуобнаженное тело от возможных любопытных глаз, хотя его собственные выдают все неподобающие, дикие желания, которые он хотел бы воплотить. Мои ноги дрожат, а между бедер пульсирует, чем дольше смотрит.

Он не позволяет своему явному возбуждению взять верх. Забота о моем состоянии оказывается сильнее. Накидывает на меня сухую футболку, аккуратно помогая просунуть руки в короткие рукава. Потом его пальцы скользят под ткань, и поднимаются по позвоночнику, расстегивая застежку лифчика. Осторожно стягивает бретельки с моих плеч и убирает промокшее до нитки белье.

Когда чихаю, его взгляд скользит по моему лицу.

— Где твой зонт? — спрашивает он, челюсть подрагивает от сдержанного раздражения.

Я виновато улыбаюсь.

— Забыла проверить погоду.

Его лицо искажает суровая гримаса. Он оборачивает меня одеялом, плотно запахивая на груди.

— Что? — тихо спрашиваю я.

— Теперь мне хочется подраться с этим дождем из-за того, что ты простудилась.

С этими словами он закрывает дверь и обходит машину. Снова тянется к моей руке, едва успев сесть за руль.

Когда он сказал, что отвезет меня домой, я думала, везет ко мне. Но вместо этого мы приехали к нему.

ГЛАВА 30

Маттео

Валентина молчит всю дорогу до моего дома. Молчит, когда заезжаем в гараж, когда открывается лифт в квартиру, когда снимаю с нее одежду и ставлю под горячий душ.

Все, что, по мнению знакомых, характеризует меня, просто испаряется, когда дело касается нее. Легендарная сдержанность, самообладание, рациональность и планирование — всего этого как не бывало. Несколько недель назад сказал ей, что я терпеливый человек, но это было ложью. Я притворяюсь терпеливым с тех пор, как она вернулась в мою жизнь, но, если она сама не решится открыться мне, я готов встать на колени и умолять об этом.

Вот до чего все дошло.

Вот как глубоко она укоренилась во мне.

Всю неделю я успокаивал отца, параллельно разгребая последствия убийства Рокко, но мог думать лишь о гипнотических ореховых глазах и теплом теле, по которому у меня началась сильная ломка. Притворяться, что мне не плевать на смерть этого мудака, было почти так же трудно, как и не видеть ее.

Пока вытираю ее полотенцем, Валентина снова начинает плакать. Не издает ни звука, но слезы все катятся по ее лицу. И не прекращаются, когда натягиваю на нее свою футболку и усаживаю на кровать, накрывая ноги одеялом. Знаю, что эти слезы по Адриане, что она горюет по ней, но здесь есть что-то еще. Такая боль кажется несопоставимой с потерей подруги, какой бы близкой та ни была.

Держу ее лицо, пока она плачет. Слезы падают мне на ладони, словно я могу унести их с собой.

Не знал, что можно испытывать боль из-за чужой боли. Что она может быть такой острой, что может ранить так глубоко, даже если эти чувства не твои. Но то, как она разбивается на части, убивает меня.

— Откройся мне, — мягко прошу я, проводя большими пальцами по ее щекам. — Разве я не доказал, что ты можешь мне доверять?

Ее потухший взгляд встречается с моим, она накрывает мои ладони своими, льнет ко мне, продолжая беззвучно плакать.

Но ничего не говорит.

Раздраженно скрежещу зубами, разочарование вытягивает линию позвоночника по струнке. Поднимаюсь на ноги, и мои руки соскальзывают с ее лица. Когда направляюсь на кухню, чтобы приготовить ей чай, спина напряжена как никогда. Начинаю думать, что терпение было неверной тактикой и что она никогда не откроется мне по собственной воле. Может, стоит сменить подход, ведь так или иначе я вытяну из нее правду.

Но тут ее пальцы смыкаются на моей руке выше локтя, а другая ладонь ложится на противоположное плечо.

Одно прикосновение и пульс учащается.

Затем ее мягкие изгибы касаются моей спины, а руки обвивают грудь. Она приникает щекой к моим лопаткам и обнимает, останавливая.

— Не уходи, — тихо шепчет она, — пожалуйста.

Боль в ее голосе давит свинцом на сердце.

— Я никуда не ухожу, — хрипло отвечаю я.

— Знаю, что не облегчаю тебе задачу, — продолжает она, — знаю. Но я боюсь впустить тебя, боюсь того, что случится, если подпущу слишком близко, — ее голос приглушенно звучит у меня за спиной. — Я не переживу, если потеряю еще кого-то, Маттео. Просто не переживу.

Пытаюсь повернуться, но она не ослабляет хватку. Удерживает на месте, прижавшись грудью к моей спине.

Снаружи продолжает лить дождь. Он яростно барабанит по окнам, как будто отчаянно желая привлечь

Валентина опускает ладони на мою грудь и сжимает ее. Цепляется за меня так, словно боится, что я вырвусь и брошу ее. Она вот-вот заговорит, и я не смею дышать, опасаясь спугнуть ненароком.

— Спустя неделю после исчезновения Адрианы я была в полном оцепенении, — наконец, шепчет она. — Чувствовала себя оголенным нервом, выставленным на всеобщее обозрение. Боль была мучительной и постоянной, как и притупленность и онемение по отношению ко всему остальному. Я отчаянно пыталась почувствовать что-то еще, кроме боли. Отчаянно хотела перестать плакать, потому что Адри бы возненавидела это, — тихо мычит, прижимая меня к себе еще крепче. — В ту ночь я бездумно отправилась на поиски этого «чего-то». Не помню, как вышла из квартиры и куда направлялась, но когда, наконец, остановилась, уже был восход, а я стояла перед отелем Raffles. Я шла всю ночь, крепко зажав в кулаке ключ-карту, которую ты мне дал.

Она улыбается, прижимаясь к моей спине, и я тяжело сглатываю, в груди вдруг становится слишком тесно.

— Я зашла внутрь, показала ключ на ресепшене и спросила, занят ли пентхаус, но мне сказали, что он свободен. Не знаю, почему я решила, что ты остался. Но ты улетел в Италию, как и говорил, — с ее губ срывается дрожащий вздох. — Но я не смогла отдать ключ. Возможность была, но я ей не воспользовалась. Ведь это означало отказаться от единственного, что связывало меня с тобой, даже если это был всего лишь ничтожный кусок пластика. Вот почему я сохранила его.

С последним вздохом она отпускает меня, руки безвольно падают вдоль тела. Но не отстраняется. Вместо этого чувствую, как она упирается лбом мне между лопаток.

— Я не пришла той ночью, потому что не могла, но это не значит, что забыла о тебе. Что перестала о тебе думать, хотя и пыталась сопротивляться этому, — когда я, наконец, поворачиваюсь, она смотрит в пол, будто груз эмоций тянет ее вниз. Она переводит взгляд на меня, и в ее глазах отражается вся душевная боль, даже несмотря на мягкую, нежную улыбку, касающуюся ее губ. — Только мысли о тебе помогли мне пережить эти восемнадцать месяцев, Призрак.

Обхватываю ее затылок, приподнимаю подбородок и грубо впиваюсь в ее рот. Чистейшее, неподдельное блаженство мгновенно разливается в крови, отчего кружится голова. Мое тело пробуждается к жизни одним касанием ее губ, которые я должен был целовать уже тысячи раз, а не сотни.

С трудом оторвавшись от нее, произношу: — Я никогда не покидал Лондон.

В ее глазах мелькает множество эмоций: замешательство, неверие, неуверенность. Надежда.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не уезжал, Лени. Я не вернулся в Италию, — признаюсь, и слова сами собой срываются с губ. — Я не спал всю ту ночь, ждал тебя. Сначала бесцельно вышагивал по комнате, потом вышел на балкон. Надеялся, что увижу тебя на улице, когда ты будешь подходить к отелю. Но ты так и не пришла. Я не мог уехать, не увидев тебя снова, поэтому остался в отеле еще на несколько дней, точнее на пять, хотя, по-видимому, магическим числом было семь. Не могу поверить, что если бы остался еще на два дня, то увидел бы тебя.

Снова прижимаюсь к ее губами, пытаясь передать целый спектр эмоций, которые не могу выразить словами.

— Но даже после этих пяти дней я не смог уехать. Не спрашивай почему, Энцо почти два года пытается вытянуть из меня ответ. Не знаю, просто не смог. Вместо возвращения в Италию, я купил эту квартиру и переехал. Знал, что увижу тебя снова. Не был уверен, как, когда и где, но знал, что увижу. Я использовал единственную ниточку, связывавшую меня с тобой и стал больше включаться в дела Firenze, чтобы у меня появилась причина бывать там чаще. Каждую субботу я приходил в клуб, надеясь увидеть тебя снова. Каждую субботу в течение полутора лет. Карнавал как раз проходил в субботу, и я подумал...

Она ахает, и румянец окрашивает ее щеки в восхитительно розовый.

— Я пришла на прослушивание в...

— В субботу, — улыбаюсь. — Я не соврал, когда сказал, что мне нечего было делать в тот вечер. Я ждал этого восемнадцать месяцев, — заправляю прядь ее густых блестящих волос за ухо. — Когда подошел к тебе в переулке, и ты обернулась, я не мог в это поверить. Казалось, мечты, фантазии и реальность смешались прямо на глазах, — притягиваю ее к себе. — Так что видишь, когда говорю, что никуда не уйду, — это не пустой звук. Я не уйду от тебя только потому, что ты что-то скрываешь.

— Может быть, не сейчас, — лицо Валентины искажается гримасой. В ее тоне слышится скрытая горечь, — но довольно скоро.

Уже собираюсь поправить ее, сказать, что никогда не уйду, но понимаю, она имеет в виду Марину. Кажется, я совсем забываю о существовании своей будущей невесты, пока кто-нибудь не напомнит об этом.

Не хочу говорить о Марине, хочу говорить о Лени. Хочу содрать с нее все слои и обнажить сердце, которого начинаю отчаянно жаждать.

— Расскажи что-нибудь, чего я о тебе не знаю, — призываю я.

Она проводит рукой по моей небритой щеке. Судя по выражению лица, ей нравится, как грубовато ощущается щетина под пальцами.

— Что ты хочешь узнать?

Все.

— Кем для тебя была Адриана? — спрашиваю я. — Она же не просто подруга, правда?

Ресницы Валентины подрагивают, но она выдерживает мой взгляд.

— Доверься мне, — прошу, и в моем тоне проскальзывают умоляющие нотки. — Доверься, — накрываю ее ладонь, лежащую на моей щеке, своей и сжимаю. — Поговори со мной.

— Она была моей сестрой.

Резко вдыхаю, будто от удара.

— Да, — подтверждает Валентина с грустной улыбкой, — твой брат убил мою сестру.

ГЛАВА 31

Маттео

—Cara...— качаю головой, не находя слов. Ненависть, что кипит в моем теле, кажется, способна воскресить моего брата из мертвых только для того, чтобы я мог снова убить его. — Мне так жаль.

— Это не твоя вина. Ты помог мне понять, что она была лишь одной из многих его жертв.

Валентина выдергивает руку из моей ладони и подходит к кровати. Садится, подтягивая колени к груди, точно так же, как сидела под дождем, когда я ее нашел. Голос у нее хриплый, простуженный.

— Мои родители погибли, когда мне было четыре, — говорит она. — Я тогда была совсем маленькая и помню немногое, но, когда ты ребенок, все, что ты знаешь, — это

Она тепло улыбается, обнимает ноги и кладет подбородок на колени.

— Помню, какая у нее была широкая улыбка, будто даже больше, чем ее сумасшедшие волосы. Она подбежала ко мне, схватила за руку и показала своих кукол. Повела домой. И дала мне дом. Она спасла меня. Спасла в тот момент, когда я даже не знала, что нуждаюсь в спасении. — Валентина наклоняет голову набок, прижимая щеку к колену, и смотрит на меня. — А потом ее забрали. Увели в день, когда она просто хотела устроить пикник на улице. Мы не смогли, пошел дождь. — Она замолкает, затем устало добавляет: — Я ненавижу дождь.

Желание подраться с небом возвращается с удвоенной силой. Вот почему она тогда была в парке под ливнем.

Невозможно передать словами, что творилось в моей груди, когда увидел, как она плачет под деревом. Я сидел в теплой машине, смотрел сквозь лобовое стекло, снаружи все было спокойно, а внутри меня разрывало от ее слез. Я не мог больше наблюдать за ее страданиями издалека.

— Горе — оно не красивое, — продолжает она. — Оно тяжелое и уродливое. Приходит волнами, как прилив, накатывает и уходит, и снова тащит за собой. — Валентина громко всхлипывает. — Я вижу Адри в каждом рассвете и в каждом закате. В смене времен года. В янтарных листьях, падающих с деревьев, в первых снежинках, касающихся щек, в пестрых цветах, когда зима поворачивает в сторону весны. Она повсюду. Куда ни глянь — везде. И при этом... я не могу ее найти, — голос дрожит. — Я даже не могу объяснить, насколько одинокой чувствую себя из-за этого. Это пустота, которую никто не способен заполнить. Сколько бы ни прошло времени, сколько бы людей ни было рядом. Это значит, что мы можем сидеть с тобой за обедом, все вроде бы нормально, но на самом деле я где-то далеко. В тысячах миль отсюда. В воспоминаниях, в которых корю себя за все, что не сделала. За все, что помню.

Ее лицо остается неподвижным, но по щеке скатывается слеза. Я пересекаю комнату и сажусь у ее ног на кровати, как раз когда она чихает в локоть.

И начинаю массировать ее икры, выгоняя из мышц напряжение.

— В какой-то момент я начала цепляться за надежду, — говорит она. — Что однажды... я просто перестану помнить. Наверное, так было бы легче, правда? Так должно было быть. — Ее взгляд уходит куда-то вдаль, будто она больше не здесь. — Но потом мое желание сбылось. Воспоминания стали тускнеть. Размываться. Края стерлись, детали поблекли. Я поняла, что времени нет дела до горя, оно просто движется вперед. Жизнь продолжается, унося тебя за собой все дальше от того, что болит. И от нее. Потому что внезапно она осталась в прошлом, а не в настоящем. И я... я чувствую вину за то, что хочу жить без постоянной пытки этими воспоминаниями. Потому что осознала: их отсутствие гораздо страшнее. Это как потерять ее снова.

Смотрит на меня.

— Вот что для меня горе, Маттео. Постоянная борьба между желанием забыть и необходимостью помнить. Борьба, в которой я сегодня не ближе к победе, чем была почти два года назад. И каждый раз побеждает горе. Всегда. За исключением...

Она замирает, будто думает, стоит ли продолжать. Я молчу, массирую напряженные мышцы ее икр, ловлю каждое слово, срывающееся с губ моей девушки.

Хочется закричать на весь мир — наконец она открывается.

И она даже не подозревает, что с этим признанием стала моей в таком смысле, в каком никто другой никогда не станет. В таком, в каком я не хочу, чтобы кто-либо еще когда-либо был.

— За исключением тех моментов, когда я с тобой, — признается она. — Пусть ненадолго, но ты защищаешь меня от этого натиска боли. Успокаиваешь мое израненное сердце. Утишаешь мысли. Ты даешь мне покой. Тихое, непоколебимое внутреннее спокойствие, которое удерживает в настоящем и не дает волнам прошлого утащить меня обратно. — Она опускает взгляд, избегая моего. — Я тебе доверяю, Маттео. Несмотря на то, кто ты. Несмотря на то, кто я... — осекается, сжимает губы, будто едва не сказала лишнего. — Несмотря на то, кто твоя семья, — заканчивает. Усмехается, но смех звучит натужно. — Скажи честно, кому бы захотелось говорить об этом? Это ведь совсем не весело, правда?

Она снова поднимает глаза, и я вижу в них целую вселенную. Ту жизнь, которую она могла бы прожить за эти два года, если бы ее сестру не убил мой брат. Все ее мечты, надежды, смех, мелкие повседневные горести — все это отразилось во взгляде. И все это под слоем неизбывной боли.

Я тянусь к ней, подхватываю на руки, прижимаю к груди, крепко обвиваю, как будто хочу удержать навсегда. Она не сопротивляется, наоборот, прильнула ко мне, растеклась по груди, будто знает, что здесь ее место.

— Тогда расскажи мне о ней, — прошу я. — Отдай мне свои воспоминания. Я сохраню их для тебя, чтобы они больше не тускнели.

Валентина поднимает на меня глаза.

— Маттео...

— Я же сказал, теперь мы в этом деле вместе. Тебе нужно оплакать ее. По-настоящему. Чтобы отпустить вину, которую ты носишь все это время. И научиться любить эти воспоминания, а не прятаться от них. — Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее макушке, замираю, вдыхая запах. — Позволь мне сохранить ее для тебя. Расскажи, какая она была.

На миг в ее взгляде вспыхивает благодарность. Потом ресницы опускаются, губы чуть приоткрываются, она словно перебирает в памяти, с чего начать.

— Как-то раз мы проехали триста километров, чтобы посмотреть полное солнечное затмение. Поездка вышла просто катастрофой, впрочем, это про нас. Прокололи шину, свернули не туда и попали в какую-то деревню, где нас чуть не удочерил совет местныхбабушек.А еще мы познакомились с поваром, у которого был огромный огород.

— Надеюсь, это не эвфемизм, — ворчу я, мгновенно вспыхнув от ревности.

Валентина смеется, и ее лицо озаряется. Мир замирает. Все живое в радиусе километров будто затаило дыхание, очарованное ее светом.

— Адри обожала растения. Она изучала ботанику. Как

Я запускаю пальцы в ее волосы, массируя голову. Валентина откидывается к моей руке, и с губ срывается тихий стон.

— Продолжай,cara,— шепчу я.

— Однажды я случайно заразила ее мононуклеозом. Просто потому что она отпила из моей бутылки с водой. А наш брат всем в школе рассказал, что мы целовались. Типичные братские приколы, — фыркает она и закатывает глаза. Затем дважды громко чихает. — Мы с Адри гонялись за ним по дому и избили подушками с наших кроватей, пока перья не повалили снегопадом.

— Он хоть извинился?

— Только когда мы взяли подушки из гостиной. — Ее улыбка становится довольной. — Они были гораздо жестче. Вот тогда он и запел свои извинения.

— Значит, месть удалась, — я сжимаю ее шею. — Умница.

Щеки Валентины окрашиваются в розовый, пальцы нервно теребят нитку на моей рубашке.

— Когда нам было по двенадцать, то стало лень идти домой обычным, длинным маршрутом, и мы решили срезать через долину. Нас всегда предупреждали, чтобы мы туда не совались, думали это из-за змей. Но, конечно, решили, что убежим, если что. — Она смеется, взгляд уходит в воспоминания. — В итоге, на выходе с той стороны змей мы так и не увидели. Зато угодили в ядовитый плющ. Все тело ужасно жгло и чесалось. Мы скупили весь яблочный уксус, какой только нашли, налили в ванну и залезли. Но запах... потом не выветривался. Ничто не могло избавить от этого запаха, он преследовал нас целую неделю.

Она поворачивается ко мне, глаза блестят. И я понимаю, что не был готов. Ни к тому, как вдруг все вокруг замирает. Ни к тому, как воздух становится хрупким, как стекло. Ни к тому, как сердце замедляется, бьется все тише, а потом внезапно расправляется, раздувается, переполненное до краев эмоциями, которые даже страшно назвать.

Моя рука скользит к ее горлу, слегка обхватывая. Она вздрагивает, когда пальцы скользят по пульсу.

— Она была особенной, Лени, — тихо говорю я. — Я не забуду ее.

ГЛАВА 32

Валентина

Обхватываю лицо Маттео и целую, пытаясь передать все, что он заставляет меня чувствовать.

От силы поцелуя он теряет равновесие, падает на кровать, увлекая меня за собой, крепко прижимая к груди.

Когда отстраняюсь, в его взгляде вспыхивает буря.

— Мне не стоит тебя целовать, — хриплю, шмыгая носом. Горло саднит, будто наждачкой провели по слизистой. — Я же тебя заражу.

Маттео медленно улыбается, его игривые глаза тяжелеют, задерживаясь на моих губах.

— Я уже болен.

Прикасаюсь к его лбу, проверяя, нет ли жара.

— Что с тобой?

— Точного диагноза пока нет. Единственный симптом — безнадежная одержимость тобой. — Он моргает, густые ресницы бросают тень на скулы. — Как думаешь, выживу?

Безнадежная.

Мое сердце спотыкается на этом слове.

— Похоже на что-то... смертельное, — задумчиво протягиваю я.

Он серьезно кивает.

— Я так и думал. — Потом снова улыбается своей ленивой, обаятельной улыбкой. — Исполни последнее желание умирающего, поцелуй меня еще раз?

Улыбаясь, наклоняюсь ближе.

— Если у тебя когда-нибудь будет последнее желание, советую попросить что-нибудь более важное.

Он тянется, обхватывая мою шею, глаза полуприкрыты, следят за приближающимися губами.

— Нет ничего ценнее, чем умереть с твоим вкусом на губах. Поцелуй меня.

Я краснею, наклоняюсь и снова целую. Он точно завтра заболеет, но, кажется, ему плевать.

Он легко переворачивает нас, прижимая меня к матрасу своим весом. Я зарываюсь пальцами в его волосы, притягивая ближе. Он прокладывает дорожку поцелуев от моих губ, вдоль челюсти и вниз, к шее, где зарывается лицом, срываясь на приглушенный стон.

— Ты хоть понимаешь, какая ты потрясающая? — спрашивает он, голос приглушен. — Какая чертовски сильная, бесстрашная? — Моя киска сжимается в ответ на его горячие, настойчивые слова. Я качаю головой, не в силах вымолвить хоть что-то. — Я восхищаюсь тобой,cara.По-настоящему.

Стону, когда его губы впиваются в чувствительную точку на шее. Зубы касаются кожи, вызывая волны мурашек по всему телу.

— Черт, как же я скучал по тебе. По твоей коже. По ощущениям. — Его голос низкий, сорванный, пропитанный тоской и желанием. — Я просто... чертовски скучал.

Мои руки обвивают его шею, притягивая еще ближе. Мне следовало бы оттолкнуть его, создать дистанцию, защитить свое сердце. Но от Маттео невозможно защититься. Он уже выломал дверь, сорвал с нее все десять замков и ворвался внутрь, чтобы взять все, что внутри.

Его руки дрожат от нетерпения, когда стягивает с меня футболку, затем скидывает свою и снова опускается на меня, сжимая грудь. Губы жадно прокладывают путь вдоль ключицы и вниз.

— Прикоснись ко мне, — умоляю я.

Он поднимает лицо, в его взгляде тьма, наполненная разрушительным желанием.

— Где именно?

Я извиваюсь под ним, срываюсь на стон.

— Где угодно.

Он пристально смотрит на меня.

— Скажи, что ты тоже скучала. И я сделаю это, — хрипло требует он.

— Я скучала, — тут же отвечаю. — Конечно, скучала.

Из его горла вырывается сдержанный, хриплый звук. Зрачки сужаются, взгляд становится таким жадным, собственническим, что у меня перехватывает дыхание.

— Хорошая девочка, — шепчет он, голос пропитан возбуждением. — Прошло семь дней с тех пор, как я в последний раз был между твоих бедер. Это слишком долго. Раздвинь ноги.

Он усмехается, когда из моего горла вырывается восторженный звук.

— Моя маленькая шлюшка, такая нетерпеливая, — мурлычет он, опускаясь между моими ногами.

— Тебе так это нравится, да? — насмешливо бросаю я, но тут же вскрикиваю, когда Маттео начинает лизать мою киску.

Его низкий, бархатный смех разливается между моих бедер, отзываясь горячей волной в самом нутре.

— Ну что, теперь не такая разговорчивая? — дразнит он, прежде чем снова погрузиться в меня. — Ты вся мокрая,cara.Умираешь от желания, да?

Его язык медленно скользит внутрь, и я издаю нечленораздельный стон, впиваясь пальцами в простыни. Его глаза наблюдают за мной, не упуская ни секунды моих мучений.

— Маттео… — стону я. — Маттео…

Он притягивает меня к себе, сжимая бедра так сильно, что кажется, только когда мои ноги сдавливают его голову, он чувствует себя по-настоящему удовлетворенным. Раньше я не знала, что мне нужен мужчина, который готов задохнуться между моих ног, но теперь понимаю, что не смогу без этого жить.

Я двигаюсь в такт его языку, стоны становятся громче, а тело выгибается, будто пытаюсь убежать. Волны удовольствия распространяются от самого центра, заставляя пальцы скручивать простыни.

Маттео не пожирает меня, как изголодавшийся человек. Он наслаждается, как гурман, которому подали изысканное блюдо. Медленно, почти лениво, исследует каждый изгиб, слизывая мои соки. Его язык кружит вдоль губ, дразнит и сводит меня с ума.

— Ты такая чертовски вкусная, Лени. Сладкая. — рычит он. — Такая, блядь, моя.

Напряжение внизу живота становится невыносимым. Он держит меня на грани. То подводит к оргазму, то оттягивает в последний момент, пока слезы от отчаяния не застилают глаза.

— Пожалуйста…

— Пожалуйста что,cara mia?

— Пожалуйста, дай мне кончить, — умоляю я, забыв о гордости.

Его пальцы заменяют язык, и резко входят в меня.

— О, черт! — Пытаюсь повернуться, но он прижимает меня к матрасу.

— Только если пообещаешь кричать для меня, — его пальцы сгибаются внутри, задевая ту самую точку, а другой рукой он сжимает мою грудь, щиплет сосок.

Когда его губы смыкаются вокруг клитора, мир взрывается. Я кричу, бедра судорожно сжимаются вокруг его руки, а волны наслаждения бьют так сильно, что кажется, будто рассыпаюсь на части.

Открываю глаза — Маттео уже надвигается на меня с самодовольной улыбкой. Медленно, не отрывая взгляда, он облизывает пальцы, покрытые моими сокам, и стонет, как дикий зверь.

— Знаю, тебе нравятся унижения, — его голос звучит хрипло, пока он освобождает из-под пояса свой твердый член. — Но сегодня я буду восхвалять тебя.

Он начинает медленно дрочить, и я вижу, как напряжены его мышцы, будто он изо всех сил сдерживается.

— Чего ты ждешь?

— Пытаюсь успокоиться. Иначе я оттрахаю тебя жестко и грубо, а сегодня я этого не хочу.

Приподнимаюсь, облизывая губы и тянусь к его члену.

— Я могу помочь…

Но он рычит, хватает меня за запястье и прижимает обратно к кровати.

— Черт, нет. Сегодня я не кончу в твой рот, хотя именно это и случится, если ты обхватишь мой член своими красивыми губами. Нет, — мурлычет он, лаская обеими руками мою грудь. — Я хочу пометить эти сиськи своей спермой и смотреть, как ты засыпаешь, пока она высыхает на твоей коже.

Он подхватывает мое колено, закидывает ногу себе на плечо, и прежде, чем я успеваю осознать, его член уже у входа, требуя проникновения. Он не спрашивает разрешения. Просто входит, раздвигая мои стенки дюйм за дюймом, пока не заполняет собой полностью. Запрокинув голов, низкий стон вырывается из его горла, и только тогда понимаю, что он без презерватива.

— Я чувствую все, — сдавленно шепчет. — Каждый теплый, влажный сантиметр, который сжимается вокруг меня. — Он прижимает лоб к моему, дыхание горячее, неровное. — Черт,cara.Ты точно меня убьешь.

Потом его губы находят мои. Медленно. Невыносимо медленно, пальцы вплетаются в мои волосы, притягивая ближе. Поцелуй томный, ленивый, словно у нас есть вечность.

Маттео отстраняется ровно настолько, чтобы прервать поцелуй, но наши носы все еще соприкасаются, когда начинает двигаться. Его веки тяжелеют, но он не отводит взгляда. Смотрит на меня так, будто не может оторваться, пока его ритм превращается в глубокие, чувственные толчки, такие мучительно медленные, что они вырывают из меня наслаждение и разочарование в равной степени.

— Посмотри на себя, — его голос густой, пропитанный одержимостью. — Такая хорошая девочка, принимаешь мой член.

— Д-да.

— Твоя киска такая чертовски тугая. — Он с благоговением гладит мою грудь, плоский живот. — Сколько бы раз я тебя ни трахал, ты принимаешь меня, как в первый раз.

Царапаю его ребра, спину, мое лицо искажено от наслаждения. Это другой вид доминирования. Он не использует силу, чтобы подчинить мое тело, а соблазн. Развратное, чувственное растление тела и души. Мои прерывистые, жадные стоны вырываются из самой глубины.

— Ты так нетерпеливо сжимаешь меня. Хочешь больше?

Я бешено киваю, пальцы впиваются в его шею, бедра приподнимаются с кровати. Его рука обхватывает мою спину, и он грубо притягивает к себе. Другая ладонь ложится рядом с моей головой, пока он удерживает меня одной рукой, стирая всякое расстояние между нами.

Он снова смотрит, и это слишком.

— На что ты так смотришь? — стону я, встречая его взгляд.

В глазах мелькает что-то мучительное, почти болезненное. Затем он зарывается лицом в мое плечо, оставляя поцелуй на шее.

— На тебя. Всегда только на тебя. Ты чертовски прекрасна,cara mia,— шепчет мне на ухо. — Я хочу вытатуировать твое лицо на внутренней стороне своих век, чтобы никогда не отводить от тебя взгляд.

Он бормочет бесконечные комплименты, и сводит с ума своей привязанностью. Я прижимаю его голову к себе, жадно хватаясь за него алчными руками.

Завтра я пожалею, что позволила ему трахать меня так.

Он претендует на меня, не планируя оставить себе.

Он разрушает меня.

Но сегодня он не враг моей семьи. Не брат убийцы моей сестры. Не чужой жених.

Он мой.

Безусловно. Невозможно. Неоспоримо.

Каждый его толчок медленный, сладострастный, почти боготворящий.

Он говорит, что принадлежит мне.

Даже если сам еще не понял этого.

И когда я кончаю, это совсем другой оргазм, непохожий на те, что были у меня раньше, с ним или с кем-либо еще. Он рождается из глубины, из той части меня, которую никогда никому не открывала. Я кричу, когда волна наслаждения смывает меня, мое тело трепещет в его объятиях, а судороги удовольствия не отпускают, кажется, целую вечность.

Маттео не останавливается, толчки становятся все глубже, мощнее, пока лицо не искажается от сосредоточенности, пока его зубы не впиваются в нижнюю губу, пока он не выходит из меня, сжимая свой член в кулаке, и не кончает на мою грудь, как и обещал.

Струя за струей теплой спермы попадает на грудь, его оргазм такой же долгий, как мой. Он не отводит взгляд, наблюдая, как сперма стекает по соскам к животу. Я провожу пальцем по липким каплям и подношу к губам. Его глаза становятся пугающе темными, черты лица напрягаются от дикой похоти, когда втягиваю палец в рот и слизываю его возбуждение. Стону, закрываю глаза и запрокидываю голову, ощущая солоноватый привкус на языке.

Из его груди вырывается низкий, опасный рык, и член снова встает. Он набрасывается на меня. Я смеюсь, когда обхватывает

Когда он отрывается от моей шеи, его взгляд говорит, что хочет взять меня снова.

Я прижимаю ладонь к его груди, останавливая.

— Завтра тебе нужно вызвать семейного врача.

Маттео очаровательно хмурит брови.

— Зачем?

— Ты трахнул меня без презерватива. — Я неловко откашливаюсь, когда его непонимание только усиливается. — Мне нужно провериться, прежде чем мы продолжим. Ты же знаешь, я...

— Лени, — резко перебивает меня. — Я чист.

— Ты не можешь быть уверен, пока не сдашь анализы.

— Могу.

— Не...

— Я не трахал никого с той ночи на Карнавале, когда поцеловал тебя, — заявляет он. — И никого не целовал, если уж на то пошло.

Теперь настает мой черед молчать, слова застряли в горле.

— Я сказал тебе, что хочу умереть с твоим вкусом на губах, — продолжает Маттео. — Я не знал, когда почувствую его снова, и не собирался позволить кому-то стереть его. — Он прижимается губами к моей шее, находит ухо и хрипло шепчет: — Я ждал тебя.

— И я должна поверить, что ты все это время воздерживался? — качаю головой. — Я же вижу, как толпы девушек бросаются на тебя в клубе каждую ночь.

— И разве я хоть раз проявил к ним интерес?

— Нет, — признаю я.

Авроре даже приходилось прятать ножи за барной стойкой, чтобы я не запустила ими в очередную пустоголовую блондинку, которая готова была раздеться догола, лишь бы привлечь внимание Маттео.

— Ты думаешь, я ждал тебя каждую субботу, а когда ты не приходила, то тащил другую в постель?

Одна только мысль об этом бесит меня так, что я отворачиваюсь. Маттео хватает меня за шею и заставляет снова встретиться с ним взглядом.

— Нет,cara.Я не хотел никого, кроме тебя. — Он дарит мне свою фирменную улыбку, ту самую, которую, оказывается, хранил только для меня все эти полтора года. — Позволь мне доказать это снова.

На этот раз он переворачивает меня на живот, привязывает мои руки к изголовью и трахает сзади так жестко, что я уже готова крикнуть «Вишня». Это не нежно, как раньше, а дико и властно, со шлепками по заднице, рывками за волосы и криками его имени, пока мы оба не кончаем.

Когда падаю на матрас, его сперма уже засохла на груди и свежая на заднице. Маттео уходит в ванную и возвращается с теплым полотенцем. Он аккуратно вытирает меня, все время приговаривая, какая я красивая, хотя почти сплю от изнеможения.

И все же внутри меня полыхает огонь. Головокружение от адреналина, прерывистое дыхание, бешеный стук крови в висках, все во мне кричит от этого опьяняющего кайфа, что я с ним. Вдруг понимаю, что не знаю, как смогу жить без этого. Хотя скоро придется.

— Нам стоит закончить это сейчас, — шепчу, не решаясь открыть глаза и увидеть его реакцию. — Пока все не стало слишком сложно.

Пока это не убьет меня.

Матео подхватывает меня и укладывает на кровать, поправляя подушку под моей головой. Скользит под одеяло рядом, повторяя изгибы моего тела, откидывает волосы и прячет лицо в моей шеи. Устроившись, он просто отвечает: — Нет.

Похоже, я не хочу выигрывать этот спор. Позволяю ему обвить рукой мою талию и притянуть к себе так близко, что между нами не остается ни миллиметра. Его другая рука расслабленно обхватывает мое горло.

Я так скучала по этой близости. По тому, как меня обнимают. По тому, что кто-то еще ненадолго берет на себя весь этот груз. И как только его руки смыкаются вокруг, проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь через пару часов, и он полностью опутал меня, будто за ночь обзавелся лишними конечностями. Даже во сне он не отпускает, прижимает так плотно, что едва могу дышать. Приходится буквально распутываться из этого клубка.

Когда встаю, он недовольно кряхтит, переворачивается на живот, рука инстинктивно тянется на мою сторону кровати, но не просыпается. В окна пробивается рассвет, пока на цыпочках крадусь по комнате, собирая свою одежду со стула в углу, где Матео аккуратно развесил ее сушиться.

Я всегда уходила до утра, чтобы защитить свое сердце. Но с каждым разом уходить все труднее. В этот раз не могу удержаться и оглядываюсь на него.

Он раскинулся на животе, простыня сползла до талии, а шелковый галстук, которым связывал мой руки, все еще болтается на изголовье. Одна его рука вытянута в мою сторону, пальцы слегка сжаты, будто пытаются удержать меня даже во сне. Другая под подушкой. Его широкая спина, рельефная и мускулистая, будто высечена из мрамора, даже шрамы, оставленные братом, выглядят на ней как часть чего-то прекрасного. Она мерно поднимается и опускается в такт его дыханию.

Матео что-то бормочет, но не могу разобрать слов.

Возвращаюсь к кровати, завороженная тем, как его длинные темные ресницы лежат на скулах. Как подушка оставила след на щеке, но даже это не делает его менее красивым.

Уже собираюсь уйти, когда его губы снова шевелятся. На этот раз я наклоняюсь ближе.

Может, мне показалось?

Но вот он глубоко вдыхает, и на выдохе слышу это снова.

— Валентина... — шепчет, как молитву.

Я резко выпрямляюсь, будто меня оттолкнули. Сердце бешено колотится.

— Валентина... — повторяет, и на его губах появляется намек на улыбку.

Я смотрю на его спящее лицо, понимая, что мне нужно уйти.

Но ноги будто приросли к полу.

— Лени... — выдыхает он, два слога полны тоски.

Он укрыл меня от дождя.

А я не хочу выходить обратно под ливень без него.

Сбрасываю одежду и возвращаюсь в постель. Как только мое тело касается его, Матео обнимает меня и притягивает к себе с довольным вздохом.

✽✽✽

На следующее утро просыпаюсь от того, что Матео ухмыляется, глядя на меня сверху.

— Ты осталась.

Я все еще в его объятиях, прижатая к нему так же плотно, как и всю ночь.

— Ты прилипчивый, — ворчу я.

Он смеется, и его грудь вибрирует рядом с моей. Потом зарывается носом в мою шею, и его дыхание щекочет кожу, когда заявляет: — Я проголодался и съел одну из твоих лепешек, что ты брала с собой. Надеюсь, ты не против.

Я замираю. Он замечает это, приподнимается и смотрит на меня.

— Ты попробовал моиArepas?

— Так они называются? — он облизывает губы. — Они божественны, Лени. Черт, мне пришлось остановить себя, чтобы не съесть все.

Я смотрю на него, и слова Адри звучат у меня в голове, как заевшая пластинка.

—Слушаю,— говорит он, все еще улыбаясь мне.

Но я вижу перемену в нем еще до того, как она происходит. Его глаза закрываются, улыбка исчезает, и он отпускает меня.

Садится, ставит ноги на пол, проводит рукой по волосам.

— Когда? — слушает ответ, затем хрипло бормочет: — Черт. — Дважды кивает. — Сейчас приеду.

Он вешает трубку, медленно опуская телефон, и какое-то время просто смотрит в пустоту.

— Что случилось? — спрашиваю я, тревога сжимает живот.

Матео оборачивается ко мне. Его взгляд скользит по моему лицу, прежде чем он отвечает: — Моего отца похитили.

ГЛАВА 33

Валентина

Маттео одевается, целует меня, выходит из квартиры и снова исчезает из моей жизни.

Когда прихожу в Firenze на вечернюю смену, в воздухе чувствуется тревога. Она в приглушенных разговорах в VIP-залах. В быстрых, настороженных взглядах, которыми мужчины обмениваются через плечо. В поредевшей толпе и напуганных посетителях.

Фамилья пошатнулась — два нападения на руководство остались без ответа, и исчезновение Маттео, который все это время ищет отца, никого не успокаивает.

Это все почерк Тьяго.

Месяцы назад я обвинила брата в том, что он ничего не делает, чтобы найти убийцу Адрианы. И вот теперь он решил сделать самое безумное — похитить Дона Итальянской мафии.

Придется извиниться при следующей встрече.

С каждым днем без Маттео мне все тяжелее. Я хочу спросить, что он собирается делать, если найдет отца живым. Хочу спросить, как он себя чувствует в роли временного Дона. Это ведь была его мечта, хотя, наверное, не при таких обстоятельствах.

Если бы я знала, где он. Если бы он хотя бы написал. Но нет.

И если раньше просто скучала, то теперь злюсь.

Он заставил меня открыться, заботился. Зачем? Чтобы потом снова исчезнуть на неделю без единого слова?

У него есть телефон, он мог бы им воспользоваться.

На восьмой день его отсутствия, ближе к закрытию, в двери VIP-зала врывается Энцо.

Сердце пропускает удар, как только его вижу. Он все это время был с кузеном, а значит, если он здесь, то Маттео где-то рядом.

Неважно.

Я собираюсь вести себя хладнокровно.

— Энцо, — слышу свой голос.

План провалился с первой же попытки.

Он оборачивается и смотрит на меня. Лицо бесстрастное, но взгляд внимательный.

Я не трачу время на «привет, как дела». Он и так знает, зачем подошла.

— Ты видел Маттео?

Гордость царапает изнутри от необходимости спрашивать, где его босс, но за кипящей внутри злостью кроется беспокойство.

Если он знает, что за похищением стоит картель, то наверняка идет за моим братом и его людьми. А я знаю, насколько они опасны и безжалостны, особенно если итальянец, тем более Леоне, перейдет им дорогу.

Мне нужно знать, что он жив и в порядке.

— Он... — сглатываю, ломая пальцы. — С ним все в порядке?

Энцо изучает мое лицо и наконец говорит: — С ним все в порядке.

— Хорошо, — отвечаю я, но он больше не говорит. — Это хорошо.

Переминаюсь с ноги на ногу, не зная, как спросить, когда увижу Маттео снова. Любая формулировка будет звучать отчаянно.

Энцо не сводит с меня глаз. Потом раздраженно цокает языком и отводит взгляд.

— Сейчас Маттео временный Дон, пока не найдут Аугусто. Если найдут, — добавляет, и я не пропускаю легкую улыбку, намекающую, что он надеется, что этого не произойдет. — Он занят, управляет Фамильей и одновременно ищет отца. Поэтому его не было. — Опускает взгляд, явно испытывая неловкость. — У него другие приоритеты. Сегодня он должен встретиться с Мариной и ее семьей, чтобы официально объявить о помолвке и назначить дату свадьбы.

Боль взрывается внутри. Давление распирает грудную клетку, сжимая сердце и легкие так, что невозможно дышать.

— Ох, — это скорее выдох, чем ответ, тяжелый и опустошенный. — О...

Один слог. Но в нем все.

Как и в том взгляде, который бросает Энцо. Взгляде, опасно близком к жалости.

Он ведь предупреждал.

Ты будешь сидеть в первом ряду, наблюдая, как он смотрит на другую женщину, идущую к нему под венец.

Удар в животе так же разочаровывает, как и болит, словно меня сбросили с девятого облака, и я рухнула с высоты десятков тысяч футов.

Похоже, веселье закончилось.

Вот так просто.

Я не ожидала, что это будет похоже на нож в сердце.

Когда Энцо кладет руку мне на плечо, чувства, похожие на предательство и обиду, отступают под пылающее, отчаянное желание отомстить.

— Мне жаль, — говорит он.

— Не о чем жалеть, — выпрямляю спину. Его рука тут же опускается. Я смотрю ему прямо в глаза. — Спасибо, что сказал.

Разворачиваюсь и ухожу, но не за бар, как должна бы, а прямиком в гримерку для танцовщиц. Если Маттео был занят помолвкой со своей прекрасной невестой, пока я сидела дома и скучала, пусть попрощается со своими «правилами». Я не позволю сделать из себя дуру.

Роюсь в общей куче костюмов, хватаю первый попавшийся и направляюсь в уборную. Мимо проходит Аврора.

— Я видела, как ты выбежала из бара. Что случилось? — Она идет следом. — Все в порядке?

— Прекрасно, — бросаю и с грохотом захлопываю дверь. — Просто идеально.

— Угу. По голосу слышно. Что произошло?

— Ничего. Я сегодня выйду на финальный номер.

Слышу, как она ахает за дверью.

— В смысле? Ты собираешься танцевать?

Маттео говорил, что всегда следит за мной. Ну так пусть смотрит.

— Ага.

— Ты уверена, что это хорошая идея? Валентина, — она понижает голос. — Маттео взбесится, когда узнает.

А я тем временем натягиваю костюм. И все, о чем могу думать — это о том, как он заставил меня говорить. Заставил рассказать про Адри, вытащил воспоминания, которые глубоко закопала. А потом просто отодвинул меня в сторону, даже не удосужился сообщить.

Я мстительная?

Да.

Это по-детски?

Да

Но поможет ли мне это почувствовать себя лучше?

Да.

Распахиваю дверь и выхожу. У Авроры отвисает челюсть, когда видит, во что я одета.

— Ему будет плевать, — подхожу к зеркалу и наношу вишневую помаду.

Эта мысль оставляет во рту кислый, горький привкус.

— Он не то что не плюнет. Он взорвет это место вместе со всеми нами, если ты выйдешь в этом на сцену.

Интересно, а Марина знает о его фобии? Она уберет все свечи, спички и зажигалки из дома? Будет ли проверять, чтобы плита была выключена, когда он у нее? Или это только я такая?

Она остается стоять с открытым ртом, пока вылетаю из гримерки.

Нахожу Джулиану прямо перед выходом на сцену. Она работала с Арабеллой, и я все это время держалась от нее подальше.

— Я выхожу вместо тебя, — заявляю я.

— Что? Нет, сейчас моя очередь! — Она скрещивает руки на груди. — И вообще, ты же больше не танцуешь.

— Все чаевые будут твоими. Просто сядь и наслаждайся отпуском за мой счет.

С этими словами выхожу на сцену.

Включается музыка, которую выбрала Джулиана. Не мой выбор, но я справлюсь. Разворачиваюсь спиной к публике и начинаю двигать бедрами в ритм. Толпа тут же оживает, раздаются одобрительные свистки и похотливые крики из пьяных ртов.

Я опускаюсь на колени, и в этот момент в меня врезается крупное тело. С раздраженным ворчанием мне на ухо, меня просто стаскивают со сцены.

Я пробыла там меньше минуты.

— Джулиана, — шипит Энцо через плечо, прижимая меня предплечьем к стене. — На сцену, черт возьми. Быстро.

Та бледнеет и без слов убегает.

— А ты, — выплевывает он, сверля меня глазами, — тебе, блядь, жить надоело?

— Возможно, — огрызаюсь, злость плещется через край.

Его глаза вспыхивают.

— А мне нет. Это с меня босс живьем сдерет шкуру, если ты будешь трясти задницей на этой сцене, а не с тебя. Так что сделай одолжение, надень нормальную, мать твою, одежду и иди домой.

Он отпускает меня с раздраженным толчком и разворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за предплечье, не давая сделать и шага.

— Если ему можно двигаться дальше, значит, и мне тоже.

— Так и должно быть, — отвечает Энцо, бросая взгляд через плечо. — Но он не в состоянии слушать голос разума, когда дело касается тебя. Провоцировать его вот так — плохая идея.

— Ну что ж, значит, он не готов к своей новой реальности, — фыркаю я и отпускаю его. — Пусть привыкает к мысли, что будет видеть меня с другими мужчинами. Не с ним.

Как я первая подошла, так и первая ухожу, унося с собой сумбур в голове, растерянное сердце и такую горькую ярость, с которой даже не знаю, что делать.

✽✽✽

Я сижу за туалетным столиком, уставившись на свое отражение и на танцовщиц, которые снуют туда-сюда за моей спиной. Одна за другой они уходят домой, пока не остаемся только я и Аврора. Она молча обнимает меня, желает спокойной ночи и уходит, оставляя меня наедине с собой.

А в голове только Маттео и Марина.

Ревность такая, что кажется, внутри все гниет. И что хуже всего, я не имею никакого права злиться. Он ведь всегда был честен. Я понимаю, зачем ему нужна эта помолвка. Понимаю, почему он должен жениться. Пусть от этого и мутит. На его месте, ради своей мести и будущего, я бы сделала то же самое.

Но это все равно больно.

И все равно злит.

По спине пробегает холодная дрожь. Я плотнее запахиваю белый халат. Бессмысленно тут сидеть. Мне нужно просто уйти домой, принять долгий горячий душ, налить себе огромный бокал вина и попытаться забыть обо всем под сериал «Друзья».

С тяжелым вздохом встаю и начинаю убирать свое место. Раскрываю зеркало, прячу косметику, кисти, салфетки.

Закрываю и вздрагиваю.

В отражении, справа, бесшумно, как призрак, появляется Маттео.

— Ты спрашивала обо мне,cara mia.

Я резко оборачиваюсь, ожидая, что он исчезнет, как мираж. Но нет. Стоит передо мной, высокий, грозный, во плоти.

Он здесь из-за того, что спрашивала о нем у Энцо?

— Да, — отвечает он.

Я даже не заметила, что задала вопрос вслух.

Щеки вспыхивают, я краснею. Он издает тихий, удовлетворенный звук, заметив это, и лениво приближается. Тыльной стороной пальцев проводит по моей щеке.

Он всегда прикасается к моему лицу, проводит пальцами по коже, заправляет волосы за ухо. Я привыкла, что прикосновения мужчин ко мне носят только сексуальный характер. Но это другое. Это почти... Нежно и заботливо.

Вот почему у меня такой бардак в голове и в сердце. Все, что он делает, противоречит тому, что я о нем знаю.

Его пальцы скользят по линии подбородка, вниз к шее, и касаются ткани халата на груди. Прикосновения мягкие, но в них дрожь.

Это не ласка. Предупреждение.

Принять это за нежность было бы глупо.

— Рад тебя видеть, — хрипло произносит он.

Слова идут прямо от сердца, но под ними таится туго закрученная ярость. Он кипит внутри, сохраняя хладнокровие лишь на поверхности.

Когда его взгляд встречается с моим, то чернеет, как у акулы перед нападением.

— Скажи мне, Валентина...

Голос глухой, с хрипотцой, то ли от злости, то ли от последствий простуды. Смутное, безумное чувство собственности пронзает меня, когда думаю о том, что он, возможно, встретился с ней, пока в его теле еще был вирус, который я ему передала.

Мне срочно нужна психиатрическая помощь.

Я окончательно свихнулась.

— Ты что, ударилась головой на выходных? Получила какую-то тяжелую черепно-мозговую травму, из-за которой забыла, что я четко запретил тебе когда-либо снова выходить на сцену?

Сверлю его взглядом.

— Не забыла.

Судя по резкому движению челюсти, он сдерживается. Из груди поднимается угрожающее рычание. Его палец все еще скользит по коже у выреза моего халата, тревожно близко к горлу.

— Значит, ты просто решила проверить, насколько далеко можно зайти, испытывая мое терпение?

— Нет.

Он резко бросает на меня взгляд.

— Тогда зачем?

Я поднимаю подбородок.

— Это правило больше не действует.

— Объясни, — огрызается он, теряя терпение. Голос теперь другой. Смертоносный, лишенный эмоций.

— Между нами все кончено, — говорю я. Слова будто режут изнутри. — Веселье официально завершено.

Леденящий душу смех срывается с его губ, лишенный юмора, эхом отдается лишь чистым безумием. Он хищно улыбается, обнажая зубы.

— Это не тебе решать.

Это правда.

— И все же я решила, — легкомысленно отвечаю я.

Рука Маттео мгновенно сжимает мою шею. Пять пальцев плотно прилегают к коже. На лбу проступает жилка, которой раньше у него не видела.

— Осторожно,cara,— рычит он, губы сжимаются в жестокую линию.

Боль пронзает грудь, когда вижу напряжение в его взгляде.

Но я глушу в себе жалость, закрывая сердце.

— Иди к своей невесте, — срывается с губ.

— Моей... — он морщится. — Она, блядь, тут при чем? Что тебе сказал Энцо?

Теперь уже я смеюсь. Значит он собирался это скрыть.

— Он сказал мне правду. Которую ты, очевидно, даже не думал говорить, — скрещиваю руки. — Я предупреждала, что будет, если ты прикоснешься к ней.

На секунду его лицо расслабляется. Впервые

— Ты ревнуешь?

Гнев выпрямляет мою спину, позвонок за позвонком.

— Нет.

— Правда?

— Речь идет об уважении, Маттео. И только. Я не позволю тебе унижать меня.

Раздраженный рык прокатывается в его груди.

— То есть все дело в уязвленной гордости? Ни в чем больше?

— Все верно.

Его губы находят мое лицо, шепчут на ухо: — Ты так полна лжи.

Я замираю. Он хочет, чтобы я ревновала?

Отталкиваю его.

— Уходи, — говорю жестко и разворачиваюсь. Даже меня пугает холод в собственном голосе.

Маттео резко тянет назад, хватая за шею.

— Мы еще не договорили, — шипит он.

Он обвивает руками мое тело и прижимает к себе, не давая двинуться ни на шаг.

— Мы все сказали. Все. Между нами все кончено, — кричу я, слова рвутся наружу, преодолевая ком в горле. Я вырываюсь, бьюсь, но он не сдвигается. — Отпусти меня.

Я чувствую, как его дыхание становится опасно прерывистым, прямо у моего уха.

— Нет.

— Отпусти, черт побери, Мат...

— Я не прикасался к ней! — слова вырываются из глубины его груди, с гневом и отчаянием.

Я замираю.

— Что?

— Я не прикасался к ней. Я даже не смог, черт возьми, встретиться с ней, Лени. — Он резко вдыхает. — У меня была назначена встреча, но я отменил ее. Придумал отговорку. — Его грудь тяжело, почти яростно, поднимается и опускается за моей спиной. — Это вызвало настоящий бардак, который мне теперь приходится разгребать. Но я не смог... Не смог, пока ты живешь в каждом моем сне.

На этот раз, когда упираюсь в его руки, он отпускает. Медленно, собирая остатки сил, я разворачиваюсь к нему лицом. Он уже смотрит на меня, взгляд темный, тягучий, прикован к моему лицу.

— Если ты не хотела, чтобы я виделся с ней, если скучала по мне, — он говорит почти шепотом, — то могла бы просто написать.

— Я не владею тобой, — отвечаю ровно.

Он моргает, на лице появляется почти мальчишеское недоумение.

— Кто это сказал?

Его слова полны едва сдерживаемых эмоций. Той тяжестью, которая может заставить поверить, если не быть осторожной.

Я качаю головой.

— Твоя невеста.

Он делает шаг ближе, его лицо смягчается.

— Ты же знаешь, почему я все еще в Лондоне. — Его руки находят мою талию и сжимают, как будто хотят навсегда вцепиться в меня. — Ради тебя.

— Невеста.

— Она мне не...

Я отворачиваюсь.

— Невеста.

Он осторожно поворачивает мое лицо к себе, глаза ищут мои, в них затаилась тихая настойчивость.

— Я думаю только о тебе, — шепчет он.

Из горла вырывается сдавленный звук: — Не ври.

Он приближается еще ближе, грудь касается моей, лицо нависает надо мной.

— Хотел бы соврать. Но я думаю о тебе. Постоянно. Без остановки. Черт возьми, одержимо. О том, как ты лежала в моей кровати, когда я ушел. О том, как мне до ужаса хочется, чтобы ты приготовилаArepas.О том, как наше и без того ограниченное время уходит из-за похищения моего отца. — Он зажмуривается, с выдохом опускает лоб к моему. — Я просыпаюсь каждую ночь. Каждую. И тянусь к тебе.

ГЛАВА 34

Маттео

— Красивые слова, Маттео, но в них сложно поверить, когда ты снова исчез без объяснений, — ее голос дрожит под тяжестью гнева.

Она думает, я не звонил и не писал, потому что не скучал. Если бы она только знала, что все было наоборот — я не связывался, потому что думал только о ней. Потому что убедил себя, что любое сообщение отвлечет меня, когда все мои мысли и так уже принадлежат ей.

— Я больше не исчезну. Обещаю.

Я уже отменил встречу с Мариной, сославшись на то, что похищение отца требует всего моего внимания. Эмилиано взбесился, но не мог оспорить мои приоритеты.

Однако, когда Энцо спустя несколько часов написал, что ему пришлось буквально стаскивать Валентину со сцены для VIP-гостей, я не смог сдержаться. Вылетел с совещания капо, не удостоив мужчин ни взгляда, ни слова, тех самых, которых мне отчаянно нужно было переманить на свою сторону.

Последствия этого решения еще проявятся, но, судя по тому, как Эмилиано закидывает мой телефон сообщениями, мне предстоит долгий процесс заглаживания вины.

Оно того стоит. Потому что черная, густая ярость, застилавшая мне глаза при том сообщении, до сих пор клубится на периферии зрения, выжидая момент, чтобы снова ослепить меня. Кровь стучит в висках, заглушая все остальные проблемы и оставляя в фокус только на ней.

— В любом случае, тебе стоит привыкать спать без меня, — шипит Валентина, вырываясь из моих рук. — Похоже, ты уже был готов привести к себе Марину.

Ревность в ее взгляде нечто новое, и вся кровь моментально приливает к члену.

— Поэтому ты танцевала? — мой голос низкий, как скрежет стали. — Потому что думала, что сегодня приведу ее к себе домой?

Ее глаза вспыхивают. Это единственное предупреждение перед тем, как она резко поднимает колено, целясь мне в пах. Я едва успеваю уклониться, и удар приходится по бедру. Сдавленный стон обрывается, когда замечаю ее летящий кулак. Ловлю запястье, смеюсь и разворачиваю, скручивая обе руки. Прижимаюсь грудью к ее спине, дыхание обжигает шею.

— Опять хочешь подраться? — в моем голосе темная усмешка. — Разве в прошлый раз я недостаточно ясно дал понять, кто здесь сильнее?

Ее крик только усиливает мою ухмылку. Она замахивается пяткой назад, но я блокирую удар голенью.

Одной рукой сметаю все с туалетного столика, полдюжины предметов с грохотом падают на пол. Другой прижимаю ее к освободившейся поверхности, накрывая собой, чтобы лишить возможности двигаться.

— Что ты еще сказала Энцо? — ворчу, губы прижаты к ее уху. Чувствую, как тело содрогается. — Ах да, — мой голос становится опасным. — Что мне стоит привыкнуть видеть тебя с другими мужчинами.

Я хватаю ворот халата и резко стягиваю с плеч. Узел на поясе затянут туго, и мне приходится приложить силы, чтобы сорвать ткань.

— Что ты делаешь? — Она выгибается, невольно помогая мне освободить ее тело от халата.

— Сначала покажешь, в чем ты танцевала для этих ублюдков в VIP-зале, — мой голос дрожит от едва сдерживаемой ярости, когда обнажается кожа. — А потом я накажу эту восхитительную попку за то, что ты вообще допускала мысль, будто я позволю другому мужчине прикоснуться к тебе.

Наконец халат падает на пол.

Передо мной Валентина в красном кружевном белье, которое оставляет слишком

Глухой, пугающий рык поднимается из самой глубины моего существа. Он вырывается наружу, когда резко приподнимаю ее перед зеркалом, увидев грудь, едва прикрытую кружевным бюстгальтером. Соблазнительные округлости, которые, без сомнения, притягивали взгляды каждого мужчины в зале.

Напряжение между нами натягивается, как струна. Ее взгляд встречается с моим в отражении, в нем читается возбуждение, смешанное с трепетом, когда она видит, как мои черты искажает гнев.

Я грубо сжимаю грудь, мну и терзаю твердые соски. Приоткрыв рот, она запрокидывает голову мне на плечо, но продолжает смотреть в глаза.

— Это мое, — мой голос звучит хрипло, слова с трудом пробиваются сквозь ком первобытной ярости в горле. — Только для моих глаз.

— Ты сам должен был быть здесь, — дразнит, полуприкрытые веки лишь подливают масла в огонь.

Если она хотела, чтобы я больше никогда не проводил ночи вдали от нее, то добилась своего.

Она победила, победила, черт возьми, победила.

Моя рука скользит вверх по ее груди, медленно обхватывая горло, пока я мурлычу: — Помнишь свое стоп-слово?

Ее глаза вспыхивают, она кивает.

Я хватаю пояс от ее халата и крепко связываю ей запястья за спиной.

— Хорошо, — шиплю я, прижимая ее к туалетному столику.

Мой член пульсирует при виде нашего отражения. Она покорно склонилась передо мной, а я стою сзади, как тень, готовый наказать.

Медленно провожу ладонью по ее спине, наблюдая, как по коже бегут мурашки. Она вздрагивает, когда срываю с нее трусики.

— Не обязательно было их рвать, — жалуется она.

— Знаешь, сколько мужчин сегодня вернулись домой и дрочили, представляя тебя в этих трусиках? — Прижимаю ткань к лицу, вдыхая ее запах. — Каждый ублюдок, который смотрел, как ты виляешь задницей в них.

Я опускаюсь на колени и кусаю ее ногу. Она вскрикивает, пытаясь вырваться, но моя рука на пояснице жестко прижимает ее к столику. Начинаю медленно: кусаю икры, бедра, оставляя следы своих зубов на каждом сантиметре кожи. Если бы я мог пометить ее навсегда, не проливая крови, то сделал бы это.

Мои зубы впиваются в сочную плоть ягодиц, и из ее горла вырывается стон. Я кусаю снова и снова, пока кожа не покрывается красными отметинами. Провожу руками по израненной коже, содрогаясь от первобытной потребности обладать ею.

Я перехожу к ее бедрам, талии, пожирая. Громко рыча, провожу языком по ее позвоночнику. Она дрожит, тяжело дышит, глаза закрыты, губы приоткрыты. Мое тело нависает над ней, широкая спина и плечи напрягаются, пока двигаюсь, мои руки заключают ее в клетку подо мной. Когда зубы смыкаются на коже у основания ее шеи, она хнычет.

Хриплый, жадный вдох застревает в моем горле.

— Ты будешь кричать для меня,cara?

— Да, — прерывисто выдыхает она.

Я прижимаюсь губами к ее уху: — Ты ослушалась меня.

И со всего размаха шлепаю ее по заднице обратной стороной расчески для волос.

—Ебать!— она взвизгивает от неожиданности, глаза распахиваются от шока и боли.

— Не переживай, — нежно заправляю прядь волос за ухо, но тут же снова шлепаю по другой ягодице. — Скоро мы этим займемся.

Она вскрикивает и оборачивается с паникой в глазах.

— Что ты делаешь?

Валентина стонет, когда снова шлепаю деревянной расческой, этот удар ощущается куда болезненнее, чем ладонью. Я сжимаю пылающую кожу, заставляя ее вздрогнуть.

— Я дал тебе длинный чертов поводок, Лени, и не прошу многого взамен, но сегодня ты этим злоупотребила. —Шлепок.— Ты проигнорировала мой единственный приказ. —Шлепок.— Ты безрассудно рисковала, когда мы не знаем, кто еще замешан в торговле людьми. —Шлепок.— Ты показала другим мужчинам то, что принадлежит мне, — рычу я.Шлепок.— Ты довела меня до такой ревности, что я сорвался с важной встречи. —Шлепок.— Что я делаю? Это моя абсолютно хладнокровная, рациональная и совершенно логичная реакция на твою провокацию.

Она вскрикивает при каждом ударе, дергаясь вперед, ее бедра упираются в туалетный столик. Кожа на лице и заднице пылает румянцем, а в широко распахнутых ореховых глазах скапливаются слезы.

— Маттео...

Шлепаю снова, ослепленный гневом.

— Лучше усвой этот урок, потому что, если ты еще раз выйдешь на ту сцену, — резко втягиваю воздух при этой мысли. — Я трахну тебя перед всеми зрителями, пока моя сперма не будет капать из всех трех твоих дырок. А теперь извинись.

Ее глаза расширяются.

— Это ты извинись передо мной!

Я хватаю за горло, приближаюсь так близко, что мое дыхание обжигает ее щеку.

— Прости, что ушел. Прости, что не позвонил. — Мои пальцы сжимаются. — Без тебя я будто теряю часть себя, и только сейчас, спустя неделю, наконец могу дышать спокойно.

Моя рука скользит вниз, раздвигаю ее ягодицы и провожу двумя пальцами по влажной щели. Она вся дрожит, ее бедра сжимаются, несмотря на боль.

— Я тоже прошу прощения, — она стонет, выгибаясь навстречу моим пальцам. — Прости за то, что провоцировала тебя, — утыкается лбом в поверхность столика, словно стыдясь своих слов. — Я просто хотела, чтобы ты вернулся.

Удовлетворенный рокот вырывается из моей груди.

— Вот он я,cara.Ты вернула меня, — снова шлепаю, подчеркивая свои слова, и она вскрикивает. — В следующий раз просто скажи. Обещаю, я не буду так снисходителен, как сейчас.

Каждый удар расческой — это и наказание, и заявление прав на нее. Она хнычет, но вся мокрая, ее бедра предательски сжимаются. Ей это нравится.

— Трахни меня, — умоляет она. — Пожалуйста... пожалуйста, трахни меня.

Я резко начинаю смеяться, проводя рукой по ее горячей коже. Она покраснела, горит, и мне приятно видеть, как она вздрагивает от моего прикосновения. Может, теперь она запомнит, что бросать мне вызов — плохая идея.

— Нет.

— Нет?

— Ты плохо себя вела, Лени, а плохие девочки не заслуживают мой член. — Провожу расческой по ее щели, пока не нахожу вход, и ввожу ручку внутрь.

Валентина приподнимается от столика. Ее бедра инстинктивно сжимаются, втягивая расческу глубже. Она падает вперед, прижимаясь щекой к поверхности.

— Маттео... о-о... — Ее лицо искажается от удовольствия, когда ввожу ручку до конца. — О, черт...

Нахожу ее клитор и начинаю теребить. Валентина громко стонет, ее глаза закатываются, губы приоткрываются в немом крике.

— Ты слишком сильно наслаждаешься этим,cara.— Я продолжаю играть с ее клитором, смешивая наказание с удовольствием. — Это должно быть наказанием, помнишь?

— Д-да...

Расческа движется в ней снова и снова, а она извивается на столе, ища большего контакта, наслаждения, того самого пика, который остается в шаге от нее.

Другой рукой достаю пистолет из-за пояса. Валентина широко раскрывает глаза, услышав, как магазин падает на пол. По ее лицу пробегает

Она недовольно стонет, когда вынимаю расческу, но взгляд не отрывается от оружия. Вижу в ее глазах догадку, она понимает, что я задумал. Но там же и сомнение, неверие собственным мыслям, шок от моих намерений.

Оттягиваю затвор, наблюдая, как последняя гильза вылетает из патронника. Она падает на пол с металлическим звоном, но мы оба игнорируем звук, наши глаза прикованы друг к другу.

— Что ты делаешь? — ее голос дрожит.

— Ты доверяешь мне,cara?— Медленно провожу дулом вдоль ее позвоночника, останавливаясь между лопаток. Она вздрагивает, с губ вырывается встревоженный крик, когда медленно веду пистолет к ее ягодицам.

Страх, адреналин, опасность и любопытство расширяют ее зрачки, превращая глаза в бездонное черное озеро.

— Да, — мгновенно шепчет, хотя во взгляде читается неуверенность.

Я едва сдерживаю рык от восторга. Никогда не думал, что ее доверие будет для меня так ценно, но я заслужил его и теперь оно дороже всего.

Ее ноги дрожат, когда опускаю дуло ниже, к влажному теплу между ее бедер. Задерживаюсь там, давая ей прочувствовать каждую секунду ожидания.

— Сядь на него, Лени.

Она оглядывается через плечо, и громко ахает. Судя по выражению ее лица, мой взгляд сейчас должен быть диким, я чувствую, как животная похоть искажает мои черты.

— Сядь на него, — повторяю, голос на два тона ниже обычного. — Хочу, чтобы ты трахнула мой пистолет.

С тихим испуганным стоном она подчиняется. У меня сводит челюсть от вида, как она выгибает спину, подается назад и с тихим стоном, начинает медленно насаживаться на холодный металл.

— Хорошая девочка, — хвалю, наблюдая, как она принимает дуло пистолета, которое гораздо больше, чем ручка расчески. — Такая хорошая девочка.

Ввожу глубже, помогая ей, пока оружие полностью не погружается в нее. Скольжу пальцами по клитору, когда сжимаю рукоять, вытаскиваю пистолет и грубо толкаю его обратно.

— Быстрее, — командую я.

Долгий стон вырывается из ее горла. Она кусает губу, пытаясь заглушить звуки, но я сжимаю ее шею, заставляя сдаться. Мой член пульсирует от невыносимого напряжения.

— Нравится трахать мой пистолет,cara?— Провожу языком по ее щеке. — Нравится знать, что теперь ты всегда будешь со мной, куда бы я ни пошел?

Кивает, но затуманенный взгляд говорит, что она уже на краю, оргазм стремительно приближается. Грубо хватаю ее за подбородок и вгоняю пистолет с новой силой. Рваные вздохи срываются с ее губ в такт каждому толчку, пока они не превращаются в дикие крики

— Запомни, Валентина. — от холода в моем голосе она вздрагивает. — Следующая пуля из этого пистолета достигнет любого мужчины, для которого ты разденешься, перед которым станцуешь, которого коснешься или, черт возьми, просто посмотришь. Он умрет с пулей во лбу, пропитанной твоим соком. Ты поняла? — Она кивает. — Ответь мне.

— Да.

— Мне плевать на Марину. Ты моя, Валентина. Два года ты принадлежала мне. И если говорю, что всажу пулю в мужчину, на которого ты посмотришь, то сдержу слово. А потом вырву ее из мертвого тела и утоплю труп в хлорке, потому что даже капля тебя, особенно измоейкиски, не достанется ему.

— Я... я поняла, Призрак, — цедит сквозь стиснутые зубы. — Можно... можно я кончу?

Удовлетворенный рык вырывается из моей груди. Я отпускаю ее шею, чтобы коснуться пальцами клитора.

— Такая хорошая девочка, что спросила разрешения, — мурлычу я. — Потерпи еще.

— Не-е-ет...

— Терпи, — строго приказываю, пальцы танцуют на ее клиторе в такт диким толчкам пистолета. — Кончай.

Валентина разлетается на части с хриплым стоном. Ее тело выгибается, мышцы сжимаются, ноги дрожат под натиском оргазма. Я заворожен тем, как сильно содрогается ее тело, принимая всю мою извращенную тьму, превращая в чистый экстаз. Я продолжаю вгонять в нее оружие, ощущая, как ее стенки судорожно сжимаются вокруг холодного металла.

Присев на корточки, наблюдаю, как ее соки стекают по бедрам, пропитывая ствол и мою руку. Наконец, она обмякает, полностью опустошенная. Я аккуратно вытаскиваю пистолет и переворачивая ее на спину кладу на белую столешницу, ее руки прижаты под собственным весом. Она смотрит на меня завороженными глазами, и я не могу удержаться. Наклоняюсь и целую ее.

Выпрямившись, большим пальцем нахожу ее клитор. Она вздрагивает, все еще чувствительная после оргазма, затем тихо стонет. Стоя между ее раздвинутыми ногами, подношу пистолет к губам и втягиваю в рот. Голова Валентины поднимается, ее зрачки полностью расширены от похоти.

— Чертовски сладко, — яростный стон вырывается из меня, пока вылизываю ствол пистолета, не пропуская ни капли ее соков.

Освободив свой член, пристраиваюсь у ее входа. Она дрожит от предвкушения, когда ворвусь в ее тепло.

— Бляяядь, — рычу сквозь стиснутые зубы, пока вхожу в нее. — Черт, как я по этому скучал.

Она задыхается.

— Ты такой огромный...

— А ты такая тугая, — бросаю взгляд вниз, где мы соединяемся. — Идеально.

Дулом пистолета начинаю водить по ее клитору. Ее глаза закатываются, из груди вырывается хриплый стон. Мышцы сжимают меня, жадно пытаясь втянуть глубже.

Она чертовски завораживает. Голова запрокинута, шея открыта, грудь подпрыгивает с каждым толчком моего члена, мышцы живота сокращаются и расслабляются. Все в ней создано, чтобы дразнить и мучить меня.

Я наклоняюсь, кусаю сосок, заставляя ее громко стонать и дергаться, чтобы освободить свои руки. Не уверен чего она хочет больше, притянуть меня ближе, или оттолкнуть.

— Ты чертовски горячая, — бормочу, прокладывая путь языком от одного соска к другому, затем вверх по ее шее, вниз по груди, пока каждый дюйм кожи не блестит от влажных следов.

Хватаю ее за бедро и прижимаю колено к своей талии, чтобы изменить угол. Мои бедра двигаются то быстро, то медленно, пока толчки не превращаются в бессвязный хаос. Провожу пальцем по ее мокрой щели, обхожу сзади, раздвигаю ягодицы и ищу анус. Ее глаза распахиваются, карий оттенок в них цепляется за самые грязные части меня.

— Я знаю, что и эта дырочка скучала по мне, — хриплю, и обвожу анус влажным пальцем.

Медленно вхожу, наслаждаясь сопротивлением мышц. Каждый миллиметр приходится завоевывать, когда настойчиво продвигаюсь глубже, пока не прорываюсь сквозь тугой узел.

—Блядь,я забыл, какая ты тут тугая, — выдыхаю я. Она мотает головой, губы приоткрываются в протесте. — Тише,cara.Радуйся, что я не вогнал пистолет в твою задницу за все твои грехи. Такой урок тебе бы не помешал.

Она стонет — не знаю, из-за моих слов или потому что палец начинает медленно входить и выходить из нее, в том же ритме, что и мой член.

— Так хорошо, — неосознанно выдыхает она. — Это так приятно.

Провожу

— А может, тебе бы это даже понравилось, — ухмыляюсь я

Ее тело содрогается от внезапной волны возбуждения.

Боже, она совершенна. Я смотрю на нас в зеркале, трахая ее так яростно, что голова с каждым моим толчком ударяется о стекло.

Прижимая пистолет обратно к клитору, продолжаю трахать ее киску и одновременно работать пальцем в заднице, пока оргазм не начинает подниматься, стремясь к неизбежной вершине. Ее мышцы напрягаются, киска становится еще влажнее, а анус начинает пульсировать. Она выгибается, закрывает глаза, губы размыкаются.

И затем кончает. Словно звезда, взрывающаяся в ночном небе, разлетается на части во вспышке движения и энергии, крича одновременно от наслаждения и мучительной сладости.

Я с трудом сдерживаюсь, и то лишь потому, что думаю обо всем, кроме женщины, разлетающейся на куски подо мной. Она самое потрясающее создание, которое когда-либо видел.

Еще один образ, который хочу навсегда выгравировать на внутренней стороне век: на одном глазу ее улыбающееся лицо, а на другом — она, как сейчас, сжимающая мой член, переживая, возможно, самый мощный оргазм в своей жизни.

Наверняка найдется тату-мастер, способный воплотить это в жизнь.

Мои руки скользят вниз по ее все еще дрожащим бедрам, пока выхожу из нее, вонзая пальцы в плоть. Затем опускаю руки и, пятясь назад, отодвигаю стул от ближайшего туалетного столика. Валентина наблюдает, как ножки громко скребут по полу, пока я не останавливаюсь в центре комнаты.

Садясь на стул, широко раздвигаю ноги, демонстрируя свое превосходство. Мой твердый член стоит — единственная часть тела, не прикрытая одеждой. Челюсть сжимается, на щеке дергается мышца. Я опускаю взгляд на свой член, а затем медленно поднимаю глаза на нее.

— Подойди и очисти меня,cara.

Наши взгляды встречаются в молчаливом вызове, но в ее глазах я не вижу сопротивления, только дерзость.

Обнаженная ниже пояса, с кружевным бюстгальтером, опущенным вниз, показывая грудь, она прямо встречает мой взгляд и поднимает связанные запястья.

— Мне понадобятся руки. — Не дожидаясь ответа, она тянется к панели туалетного столика, достает один из своих фирменных ножей и в одно движение перерезает пояс, освободив запястья.

Так медленно, что дыхание замирает, воздух постепенно покидает мои легкие, — она соскальзывает с края туалетного столика и неторопливо опускается вниз, пока ее колени не касаются пола.

Встает на четвереньки, не отводя от меня взгляда.

А затем начинает ползти ко мне.

ГЛАВА 35

Валентина

Выражение, которого я никогда раньше не видела, полностью меняет лицо Маттео. Его челюсть отвисает, а во взгляде вспыхивает голодный, чувственный огонь.

Неторопливо подползаю к нему, каждое движение — медленное и обдуманное. Наблюдая за мной, Маттео сжимает член в кулаке, двигая рукой вверх и вниз в такт.

Он стонет, прикусывая нижнюю губу, заглушая вырывающиеся звуки отчаяния.

— Блядь, — бормочет он, запрокидывая голову и прикрывая глаза ладонью, — ты не можешь так смотреть на меня, когда я пытаюсь не кончить.

Ухмылка сползает с его лица, когда он чувствует мои руки на бедрах. Не прикасаясь к члену, расстегиваю пуговицу брюк, и у него вырывается еще один хриплый стон.

Теперь уже ухмыляюсь я, хватаясь за пояс брюк и стягивая их вниз. Он отпускает член и приподнимает бедра, чтобы помочь, непроизвольно приближая пах к моему лицу. Его член покачивается между нами, и я не могу устоять. Провожу языком по всей длине, облизывая до кончика, пока спускаю брюки ниже колен.

— Валентина, — рычит он.

Он как-то сказал, что, называя полным именем, чувствует, будто отчитывает меня, и в его тоне определенно слышен упрек — доминантный, сексуально неудовлетворенный, словно бросающий зажженную спичку в бензин, уже струящийся по моим венам. Моя киска почти неистово сжимается от разочарования, что его член не находится внутри.

Наклоняюсь, смыкаю губы вокруг головки, удерживая в тепле и влажности рта лишь кончик.

— Святые у... — вырывается у него, и Маттео резко вдыхает. Кулак взлетает ко рту, и он впивается зубами в костяшки.

Отчасти я удивлена, что он так взвинчен, ведь еще почти ничего не сделала. И он замечает мою реакцию.

— Если бы ты знала... — сдавленный вздох вырывается из горла Маттео, когда медленно опускаюсь по его стволу, прижимаясь языком к нижней части. — Если бы ты знала, сколько времени — не минут, даже не часов, а целых дней — я провел, думая о том, как ты встаешь передо мной на колени, ты бы поняла, что у меня нет никаких шансов продержаться больше тридцати секунд. Заставь меня кончить тебе в глотку,cara mia.

Жгучее желание скапливается внизу живота, и я чувствую, как влага сочится между бедер. Втягиваю щеки, всасывая глубже, пока губы не смыкаются вокруг его толстого члена так плотно, что, кажется, вот-вот лопнут. Облизываю, мыча и пытаясь ослабить горло. Скольжу языком по коже, пробуя себя на вкус.

В этом есть что-то невероятно грязное.

Что даже не могу представить, как когда-нибудь буду заниматься этим с кем-то другим.

Подавляю эту мысль, пока она, словно яд, не расползлась по всему телу.

— Попробуй себя на мне, — эротично приказывает он. — Вот так, вот так, — громко стонет. — В следующий раз я слижу свою сперму с твоей киски, чтобы попробовать себя на тебе.

Не уверена, можно ли кончить только от того, что, делая мужчине минет, ты слышишь, как он говорит самые грязные вещи, которые только доводилось слышать… но если нет, возможно, я стану первой.

Моя голова медленно движется вверх и вниз по всей длине, привыкая к его размеру.

— Полегче, — вздыхает Маттео.

Он громко ругается, хрипло вздыхает и тихо постанывает. Различные звуки смешиваются с еще более завораживающими визуальными эффектами: он запрокидывает голову, хватает меня за волосы в отчаянной попытке сохранить контроль и тут же проводит ладонями по лицу, начиная медленно терять самообладание.

Я никогда не ощущала такого рода силы, что дразняще струится по кровотоку.

А если что-то проникает в кровь — оно куда опаснее для здоровья.

— Надеюсь, тебе удобно на коленях, Лени, — стонет он, — в обозримом будущем ты будешь проводить так много времени.

Хмыкаю, отчего на секунду расслабляется челюсть. Член Маттео сразу проникает дальше в горло, что, кажется, вот-вот заденет трахею.

Он шипит, ругаясь: —Блядь.

Громко давлюсь. Слюна стекает с губ и капает на пол. Мне требуется мгновение, чтобы привыкнуть к первоначальному приливу страха из-за внезапной нехватки воздуха, и к ощущению

— Ты будешь чувствовать меня в своем горле целую неделю, — ворчит он. — А однажды я трахну тебя так сильно, что ты будешь чувствовать меня там вечно. Так ты никогда не сможешь меня забыть.

Острота эмоционального импульса ошеломляет. Он застает меня врасплох, резко перекрывая доступ к кислороду, который еще оставался в легких.

Ногтями провожу по его животу и поднимаюсь к груди, вонзаясь в нее. Не сводя с него глаз, отстраняюсь без помощи рук, практически полностью выпуская член изо рта. А затем снова вбираю в себя всю длину, яростно проводя ногтями от груди до талии.

Сочетание удовольствия и боли заставляет тело Маттео реагировать; он мучительно вдыхает и дергается вперед. Обеими руками зарывается мне в волосы, наматывая их на кулаки. Резко дергает, предостерегающе отодвигая мою голову.

— Ты хочешь причинить мне боль,cara?— требовательно спрашивает он с игривой угрозой в голосе.

Я хочу быть уверена, что ты тоже никогда не сможешь меня забыть.

Внезапно Маттео перехватывает инициативу, возвращая себе контроль. Толкает меня назад и начинает трахать мое лицо, по-настоящему трахать, яростно вгоняя член как можно глубже в горло.

Это его мафиозная сторона. Темная и неумолимая.

Которую я хочу так же сильно, как и ту слабую, которую, кажется, он показывает лишь мне. Злодей и герой — оба мои.

— Возможно, ты единственная, у кого есть оружие, достаточно острое и точное, чтобы нанести мне повреждения, — произносит он, и в голосе слышится разочарование от этого признания. — Фатальные повреждения.

Если бы он действительно был серьезен, возможно, наше будущее было бы другим. Но в любом случае, что я могу предложить ему, кроме лжи, когдаонаможет дать ключи от его королевства.

Обхватываю яйца, нежно массируя их пальцами. Это, кажется, только больше распаляет его, потому что темп становится еще быстрее и неумолимее.

Принимаю его целиком. Расслабляю горло и открываю рот как можно шире, наслаждаясь каждой секундой, когда одними лишь губами и языком заставляю его терять самообладание.

Он приподнимает задницу, двигая бедрами вперед и назад, постепенно приближаясь к разрядке. Затем полностью погружается в мое горло и замирает.

Встречаюсь с ним взглядом, его бедра дергаются, и он кончает, заполняя мое горло своей спермой.

Маттео, не медля, выходит из меня, проводит костяшками пальцев от моего горла до подбородка, а затем закрывает мне рот ладонью.

— Глотай,cara,— приказывает он. Отдергиваю его руку от лица и смотрю на в ответ, вызывающе вздернув подбородок. Но все равно глотаю. Его глаза тлеют. — Хорошая девочка.

ГЛАВА 36

Маттео

Не думаю, что смог бы забыть Валентину ни через десять лет, ни через тысячу. Потому что уже пытался.

Это было несколько месяцев назад, как только понял, что, если хочу стать Доном и укорениться на этом месте, у меня нет альтернативы женитьбе на Марине Марчезани. Тогда-то я и пытался выбросить из головы девушку в платье с павлиньими перьями.

Стал чаще бывать Firenze, пить с Энцо, флиртовать с другими красотками, чтобы забыть о ней.

Но судьба преподнесла мне ее на блюдечке, как бесценную драгоценность, ярко сверкающую на фоне темного, грязного переулка.

И теперь я должен отказаться от нее?

Да.

Нет. Нет. НЕТ.

В Италии брак считается священным, а верность супругов — основополагающим правилом. Но постоянные и бесстыдные интрижки отца, единственное, за что могу поблагодарить его, могли бы открыть мне путь к более современному подходу к браку, если бы не тот факт, что Валентина пристрелила бы меня, даже не дослушав до конца, предложи я ей стать моей любовницей, пока формально женат на Марине. Эмилиано Марчезани тоже прикончил бы меня за унижение дочери.

Да и плюс ко всему я и сам не представляю такой жизни.

Я хочу от Валентины гораздо больше, чем просто тело. Мне не нужны эти полумеры. За исключением тех частей, которые она предпочитает скрывать от меня и которые недосягаемые в силу того, что она никогда не сможет стать моей женой.

После того как кончил Валентине в глотку, я отвез ее к себе и трахнул еще четыре раза в постели. Надеялся, что этого будет достаточно, чтобы навсегда запечатлеть ее задницу в своем сознании, но нет.

Мне не терпится продолжить работу над этим сегодняшним вечером, как только вернусь с вечеринки Телье, которую был вынужден посетить. Будь это любое другое мероприятие, я бы и не подумал покидать Валентину в ночь после нашей самой масштабной ссоры, но этот выход в свет необходим.

Потребуется пятьдесят семестров теории хаоса в колледже, чтобы должным образом постичь мой путь к становлению временным Доном. Все пошло не так, как я ожидал, и все причины этого сводятся к землетрясению, которым стало возвращение Валентины в мою жизнь.

Возможно, все произошло не так, как я планировал, но факт остается фактом: пока отца не нашли, Дон — я. Первая неделя у власти прошла именно так, как и представлял. Пока мое положение не утверждено окончательно, я ограничен в действиях, но чувствую, что эта корона сидит на мне как влитая.

Вот почему я должен убедиться, что отец никогда не объявится. Мы проверили десятки следов, и все неизбежно вели в тупик, кроме последнего. Один из наших информаторов низшего звена сообщил, что его похитил не кто иной, как Тьяго да Силва.

Да Силва — глава Колумбийского картеля. В преступном мире нет ни одного человека с хорошей репутацией, но его жестокость затмевает практических всех. Если я предпочитаю наблюдать и выжидать, нанося точечные удары только в случае необходимости, то он действует по принципу: «разруби на куски мачете, а затем спали огнеметом».

Шок и страх — приятный штрих, но в то же время в этом нет никакой утонченности. Безвкусица, как по мне.

Ни грамма изящества.

На первый взгляд ничего удивительного в том, что один босс выступает против другого. Он сильный игрок, чертовски дерзкий, но, кажется, следует выбранному принципу эпатажности.

И это бессмысленно. Он превосходит нас на всех фронтах, постепенно вторгаясь в наш бизнес и захватывая давние маршруты поставок. Разжигание войны с Фамильей ему невыгодно, ведь он и так побеждает без лишнего кровопролития, без которого не обойдется, если слухи правдивы.

Нет, это личное.

И мне нужно выяснить почему.

Мы никогда не встречались, а просто так в кабинет колумбийского босса не войти, если нет серьезных намерений умереть.

К счастью, у нас есть

И эта семья любит щеголять своим богатством и властью, устраивая роскошные вечеринки, чтобы никто и никогда не забывал об этом. Вечеринки, на которые, как я знаю, приходит Тьяго да Силва, чтобы поцеловать перстень.

Вот почему мое присутствие на благотворительном приеме Телье не подлежало обсуждению, независимо от того, что я предпочел бы остаться в постели в объятиях Валентины.

Это возможность встретиться с ним и понять, по какой причине он похитил моего ублюдка-отца.

— Соберись, Маттео, — тихо шепчет Энцо и едва заметно кивает подбородком вправо, — идут.

Оборачиваюсь и вижу двух хорошо знакомых женщин, направляющихся ко мне. Обе старше меня, но разница примерно в пятнадцать лет ничуть не притупляет их красоты.

— Маттео, — с нежностью произносит рыжеволосая. Улыбаюсь в ответ и быстро отвожу взгляд. До замужества она считалась самой красивой женщиной в Европе. Но после упомянутого счастливого союза у ее мужа появилась дурная привычка взрывать дом любого, кто осмеливается смотреть на нее слишком долго. — С нашей последней встречи ты определенно возвысился.

— Аделаида, — склоняюсь над ее рукой, целуя воздух, — рад тебя видеть.

— Дам совет, Маттео, — говорит ее белокурая спутница с не менее очаровательной улыбкой, — или, скорее, предостережение. Воздержись от любых комментариев о внешнем виде Аделаиды, пока находишься с ее мужем в одной стране. Ты же знаешь, каким он бывает.

На самом деле я определенно это знаю.

— Да ладно тебе, — убеждает Аделаида, мило краснея, — ты преувеличиваешь.

— Разве они все еще не разгребают последствия последней вспышки ревности моего брата? — невинно интересуется Кьяра.

— Ну... — начинает ее невестка. — Только потому, что правительству потребовалось слишком много времени на формирование скоординированной группы реагирования.

— Потому что они никогда раньше не видели бомб, подобных тем, что он использовал, — Кьяра переводит взгляд на меня. — Каллум тестировал свою новую линейку управляемых ракет на маленькой деревушке в Суррее. В чем провинились ее жители, спросишь ты? В том, что их уважаемым обитателем был Стивен Армстед, двадцати восьми лет, официант ресторана Darling, незапоминающийся во всех отношениях, кроме своего опрометчивого решения улыбнуться Аделаиде дольше двух секунд.

Скрещиваю руки на груди и усмехаюсь: — Каллум уничтожил целую деревню?

Каллум Телье — серый кардинал. Он является одним из самых влиятельных людей в мире, если не самым влиятельным. Ему принадлежит Blackdown, многомиллиардная оружейная компания, а также контрольные пакеты акций большинства холдингов из списка Fortune 500. Если он хочет стереть с лица земли целую деревню из-за того, что кто-то засмотрелся на его жену, местные власти просто спускают это на тормозах и закладывают в бюджет статью под названием «Уборка за КТ».

— Нет, мы договорились, что он больше не будет так делать, — вмешивается Аделаида. — Он взорвал только мастерскую Стивена. И, возможно, все окрестные фермы.

Кьяра смеется и с немалой долей сарказма добавляет: — На благо экономике деревни.

Аделаида настороженно оглядывается по сторонам. Затем наклоняется вперед, жестом приглашая Кьяру сделать то же самое, и шепчет достаточно громко, чтобы я расслышал: — Я перевела каждому жителю по миллиону фунтов, чтобы возместить ущерб. Только не говори брату, он будет в ярости.

— Включая Стивена? — спрашиваю я.

— За исключением него, — она брезгливо морщит нос. — Он не просто улыбался, он пялился.

— Тем лучше, — Кьяра выпрямляется и смотрит на меня. — Вот видишь, будь осторожен в своих словах и поступках. У ее мужа нет чувства юмора, когда дело касается ее.

Чьи-то руки обхватывают Кьяру за талию, и та вздрагивает, не почувствовав приближения. Высокий и широкоплечий мужчина притягивает к себе за бедра, прижимаясь грудью к ее обнаженной спине. Он опускает лицо вниз, губами касаясь ее уха.

— Почему ты не скажешь мальчику Леоне, что твой муж испытывает к тебе такие же убийственные чувства, милая?

— Назови меня мальчиком еще раз, и посмотрим, как мне это понравится, — отвечаю с кривой улыбкой. Только многолетняя дружба с ее мужем удерживает меня от того, чтобы вытащить пистолет и выстрелить в него.

Уже собираюсь добавить кое-что еще, когда замечаю его.

Тьяго да Силва стоит у барной стойки, поднося стакан виски ко рту, и оценивает окружающих холодным, расчетливым взглядом.

Известно, что он избегает камер, поэтому его фотографии — редкость. Настолько редкость, что до этого момента я никогда не видел его лица. Понимаю, что это он, только по печально известным описаниям.

Татуировки покрывают каждый сантиметр его тела, за исключением лица, хотя даже оно частично в чернилах. Под глазом — слеза, на другой стороне лица — роза, а на черепе выбиты массивные готические буквы —Diablo.

Его прозвище.

Вряд ли я встречу другого человека, подходящего под это описание, так что это точно он.

Кьяра расслабляется и с довольной улыбкой прижимается к груди мужа.

— Привет, дорогой, — говорит она, полностью игнорируя меня.

Как и ее муж.

— Для протокола: мне бы не пришлось взрывать деревню, потому что я убил бы официанта еще до того, как он вышел из ресторана, — продолжает он. — Убедись, чтобы все мужчины, которые попытаются заговорить с тобой в мое отсутствие, это понимали.

Разговор моих собеседников уходит на второй план, я не отрываю взгляда от да Силвы. Он выглядит таким грозным, как и описывали. Угроза исходит от него, валя с ног, как девяностоградусный алкоголь.

Он интересный враг и, судя по рассказам, еще более искусный противник.

С ним будет интересно сыграть. Уверен, когда подойду ближе, он решит, что я пришел убить его. Он не знает, что если еще не убил моего отца, то я могу заплатить ему за это с личного банковского счета.

— Как будто ты только что не заявил об этом громко и отчетливо, — говорит Аделаида с милой улыбкой. — Помнишь, как ты...

Не слышу продолжения этой фразы. Ни единого слова.

В груди зарождается навязчивое тянущее чувство. Оно заставляет повернуть голову в сторону и взглянуть на женщину, плавно пробирающуюся сквозь толпу.

Женщину в элегантном золотом платье.

Платье достаточно простого фасона, но кричащее о своей экстравагантности тем, как эффектно переливается шелк на свету, как идеально оно облегает ее тело. Скольжу взглядом по изгибам, вверх к упругой попке, минуя талию, по выпуклостям груди к лицу.

Мне не нужно даже смотреть, чтобы понять, что это она. Уверен в этом с первого взгляда на задницу. Я бы узнал ее где угодно.

Но когда вижу ее лицо, весь воздух вырывается из легких и прерывисто срывается с губ, а сердце бешено стучит. «Моя», — рвется наружу с каждым учащенным

Валентина.

Моя Валентина, которая сказала, что останется дома, приготовит попкорн и посмотрит романтическую комедию.

Она прекрасна, как и всегда, но выделяется царственной осанкой, которой раньше не замечал. Она не незваная гостья среди элиты Преступного мира.

Она здесь своя.

И судя по тому, что несколько человек почтительно кивают ей, она явно важная личность.

Не знаю ни одной женщины, возглавляющей какую-либо из присутствующих здесь группировок, а это значит...

Значит...

Наблюдаю, как моя Валентина пересекает зал и останавливается позади Тьяго да Силвы. От тошнотворного сочетания страха и паники мое сердце бешено колотится о грудную клетку, едва не разбивая ее своими ударами.

Подаюсь вперед, готовый броситься между ними, чтобы защитить ее от него, и будь проклято мое запланированное знакомство, но тут он оборачивается.

Но не набрасывается на нее.

Нет, делает кое-что похуже.

Улыбается ей. Его жестокие черты смягчаются, когда губы в ласковой улыбке растягиваются от уха до уха.

Валентина бросается к моему врагу, крепко обвивая его шею, обнимает так же крепко, как и меня. Потом улыбается в ответ, и я понимаю, что она способна улыбаться кому-то точно так же, как мне, и что, возможно, все это время ее улыбки тоже были частью лжи.

Я никогда не задумывался об этом.

Что-то в груди раскалывается надвое с той же легкостью что и масло, разрезанное горячим ножом. Мне говорили, что этот ублюдок одержим своей женой, но это, похоже, ложь, потому что он, блядь, уже вовсю лапает своими мерзкими руками мою женщину.

Я отрублю их от тела за то, что он посмел прикоснуться к ней.

Валентина отпускает его, но продолжает разговор. Их диалог протекает естественно, что говорит о легком и непринужденном общении.

Все капилляры в моих глазах, должно быть, лопнули одновременно, потому что зрение застилает красная пелена.

Кроваво-красная.

Предательство сжигает изнутри. В отличие от того, что сделал со мной Рокко, это не оставит шрамов, но ущерб будет куда более разрушительным.

Она не моя и никогда не была.

Она его, моего врага. Вонзить нож в сердце было бы менее болезненно, чем наблюдать, как прямо передо мной разыгрывается это предательство.

Валентина наконец-то чувствует мой тяжелый взгляд. Поворачивает голову и внимательно осматривает толпу, пока ее глаза не находят мои.

Реакция мгновенна.

Ее лицо становится пепельным.

В глазах мелькает мимолетная вспышка паники, но затем сменяется более сильными эмоциями.

Виной. Это чувство вины.

И вот последнее подтверждение, которое было необходимо, чтобы узнать ужасную правду: она шпионка и изменяет мне.

От груза ее предательства подкашиваются колени. Мне невыносимы мысли о том, в чем еще она меня обманула.

Валентина не медлит.

Она сбегает, но не от него, а от меня.

ГЛАВА 37

Валентина

Если когда-нибудь буду рассказывать о том, что произошло сегодня вечером, я скажу, что выдержала взгляд Маттео целых две секунды, прежде чем развернулась и спокойно ушла.

В реальности же наши взгляды столкнулись через толпу в бальном зале, и я застыла. Его глаза оторвались от меня, и ледяной озноб прошел по спине, когда он повернулся к Тьяго. Ни один мускул на его лице не дрогнул, кроме радужек, которые постепенно стали абсолютно черными.

На лице Маттео всегда то очаровательная улыбка, то надменная ухмылка, то сосредоточенный, пристальный взгляд, то настолько яркие глаза, что в них, кажется, горят звезды. Его лицо всегда полно жизни.

Сейчас нет.

Лицо мертвое.

Только холодное обещание насилия, которое кажется почти бесстрастным. Я никогда не видела его таким, даже вчера в клубе. Тогда это была кипящая ярость. А сейчас... Сейчас арктический гнев.

И это пугает гораздо больше.

Поэтому я бегу.

Выбегаю из бального зала в поисках места, где можно спрятаться.

Я понятия не имела, что он будет здесь. Я бы никогда не пришла, если бы знала. Он сказал, что идет на какое-то мероприятие, чтобы проследить за зацепкой о похищении отца. Мне и в голову не пришло, что это может быть благотворительный прием Телье, тем более что раньше он никогда не посещал мероприятия Преступного мира.

Наверное, я не учла, как изменился его статус с последнего раза, когда была на одном из таких зачастую утомительных мероприятий. Я сама их не особо люблю, и единственная причина, по которой пришла сегодня, — это сообщения от брата, полученные ранее.

Тьяго:Ты игнорируешь мои звонки, но это не значит, что ты вечно сможешь избегать разговора.

Тьяго:Во-первых, где ты, черт возьми, была, Вэл?

Тьяго:Когда объяснишь, почему игнорировала меня и Артуро все эти месяцы — поговорим о браке.

Тьяго:Я официально начал искать тебе мужа.

Тошнота, вспыхнувшая в животе от его сообщений, ясно дала понять, как я изменилась.

Раньше мысль о браке по договоренности не вызывала ничего. Ни отторжения, ни желания. Было безразлично. Потому что мне было все равно.

Но теперь... Теперь я знаю, что значит быть с Маттео.

Будущего с ним не будет. Но и с кем-то другим тоже нет. Не сейчас. Пока мы еще вместе. Это закончится и тогда, возможно, я приму неизбежное.

Но пока слишком запуталась в нем, чтобы отпустить его.

Именно поэтому я здесь. Чтобы убедить Тьяго отложить разговоры о браке.

Неожиданная встреча с Маттео не просто рушит этот план. Это рушит все мое прикрытие.

Он увидел меня с Тьяго.

И, судя по тому выражению в его глазах — понял, что Тьяго мой брат.

Что мы современные Капулетти и Монтекки.

Я не хотела, чтобы он узнал о моем предательстве таким образом. Я хотела сама рассказать ему, когда все закончится, и это уже не будет иметь значения. Я хотела раз и навсегда признаться в том, о чем ему лгала. Но это не то.

Знаю, он не причинит мне вреда. У него было более чем достаточно причин, и он никогда этого не делал, даже когда должен был.

Но это не значит, что он не разобьет мне сердце.

Это официально станет концом для нас.

Выбросить меня из своей жизни причинит боль куда сильнее, чем любое оружие. Но он не знает об этом.

Да и зачем говорить, если это все равно ничего не изменит?

Я выхожу в коридор, утопающий в темноте. На другом конце ярко горит свет, и я направляюсь туда, но спотыкаюсь об угол и прижимаюсь к стене, надеясь слиться с тенями, пока перевожу дыхание. Сердце бешено гонит кровь по венам.

Через пару минут

— Нам надо перестать встречаться вот так, — раздается голос.

Я приоткрываю один глаз и вижу женщину с поразительно серыми глазами, моющую руки.

— Дагни?

— Значит, ты меня помнишь, — довольно улыбается она, вытирая руки о полотенце.

Я и правда помню. Так же, как и то, как мы познакомились. Еще одна судьбоносная встреча в переломную ночь.

Но сейчас меня гложет чувство вины другого рода.

— Я так и не позвонила, — говорю я.

— Говоришь как мой бывший, — фыркает она, отмахиваясь. — Я подумала, что что-то изменилось в твоей жизни.

— Ты и представить себе не можешь, насколько, — фыркаю я.

Она подходит, упирается обеими ладонями в дверь над моей головой, и встает в устойчивую позицию.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Помогаю тебе не дать ему войти, — она опускает взгляд на меня. — Судя по тому, как ты влетела сюда, тебе может понадобиться помощь.

Я моргаю, сбитая с толку.

— Ты правда решила помочь?

— Ну, я уже по эту сторону двери, так что почему бы и нет? Все равно у меня нет других дел.

Я смеюсь, но тут же зажимаю рот рукой, чтобы заглушить звук.

— Ого, все настолько плохо? — спрашивает Дагни. — Ты ведь знаешь, что здесь сегодня полно мерзавцев из Преступного мира. Я пришла только потому, что некоторые из них мои клиенты, но тебе стоит быть осторожнее.

В ее голосе звучит искренняя тревога за меня. Интересно, что бы она сделала, если бы узнала, кто я такая. И кем является мой брат.

— А что, если я скажу, что убегаю от мужчины из мафии?

Дагни тяжело вздыхает, а потом разворачивается и садится рядом со мной. Наверное, со стороны это выглядит довольно нелепо — мы обе в платьях и украшениях на десятки тысяч фунтов, сидим на полу в ванной комнате чужого особняка.

— Примерно то же самое сейчас происходит с моей лучшей подругой, — говорит она, на мгновение задумываясь. — Хотя, кажется, теперь она скорее не убегает, а наоборот, бежит к нему. Я почти уверена, что она влюбляется в преступника.

— А он? Отвечает ей тем же?

— Он? — фыркает Дагни. — Если бы он мог сделать так, чтобы она больше никогда не смотрела ни на кого и ни на что, кроме него, то сделал бы это.

Как и Маттео.

Или… вернее, как Маттео сделал бы десять минут назад, до того, как я сорвала вуаль со своей настоящей жизни.

Я тихо хмыкаю и откидываю голову назад, упираясь в дверь, и замечаю повязку на ее ладони.

Она ловит мой взгляд.

— Повязка драматичнее, чем сама рана, — успокаивает она. — Я случайно обожглась, когда отпаривала свадебное платье сегодня днем. Кожа покраснела и распухла, поэтому не хотела оставлять ее открытой. — Она вздыхает, глядя на руку. — Но шрам, скорее всего, останется.

Что-то в ее словах задевает меня, но я не совсем понимаю, почему.

— Надеюсь, не слишком болит, — говорю я.

— Почти не чувствую. К тому же, несколько месяцев назад в меня стреляли, по сравнению с этим, ерунда.

— В тебя стреляли? — я в ужасе. — Какой преступник сделал это?

— Тот самый, который одержим моей подругой.

Я таращусь на нее, онемев от шока.

— Вау… Удивительно, как спокойно ты об этом говоришь.

— О, он психопат. Без сомнений, — отвечает, ковыряя нитку на повязке. Потом поднимает глаза. — Но часть меня все равно хочет, чтобы однажды кто-то любил меня также сильно, понимаешь?

Я понимаю, Дагни. Очень хорошо понимаю.

Она, видимо, все читает по моему лицу, потому что подмигивает и мягко толкает меня плечом.

— Так что, твой мафиози идет за тобой или нет? — с игривой улыбкой спрашивает она. — Потому что, по-моему, ты ведь хотела, чтобы он пошел, разве не так?

И Дагни права.

Я действительно хотела, чтобы Маттео пошел за мной. Хотела, чтобы ему было не все равно. Чтобы он сорвался от злости и боли, дал мне шанс объясниться, даже если я знала, что он никогда не примет мои оправдания.

Но он не пришел. Мы просидели у этой двери еще полчаса.

Маттео так и не появился.

ГЛАВА 38

Валентина

Усевшись на диван, я сижу, уставившись в никуда, как делаю это уже, наверное, четырнадцать часов подряд.

Четырнадцать часов, в течение которых мучаю себя всеми возможными сценариями, объясняющими, почему Маттео до сих пор не дал о себе знать.

Я думала или, может, надеялась, что он будет ждать меня у двери, когда вернулась домой, но его не было ни у двери, ни в моей квартире.

Никаких звонков и сообщений.

Никакой связи.

Никаких признаков его присутствия.

С каждым часом все реальнее становится ужасающая мысль: он вообще может не прийти, не объясниться, а просто исчезнуть из моей жизни, и на этот раз окончательно.

Жестоко.

Это было бы жестоко. Но, с другой стороны, я и сама была с ним жестока.

Может, он решил, что именно такого обращения и заслуживаю. Я даже не могу с этим спорить, хотя мысль разрывает мне сердце.

Пытаться отвлечься — бесполезно.

Даже думать об Адри только лишнее напоминание, что если потеряю Маттео, то вместе с ним потеряю доступ к клубу, и ко всем возможностям.

Он сказал, что первое, что сделал на посту Дона на прошлой неделе, — приставил к Энцо еще нескольких проверенных людей, поручив им выяснить, где находится база той самой сети сексуальной торговли.

Теперь я никогда не узнаю результатов этих миссий. Придется начинать все с нуля. Все мое время в Firenze потрачено впустую.

Схватив подушку, прижимаю ее к лицу и кричу. Она отлично заглушает мои вопли, даже слишком.

И это бесит.

Меня вообще все бесит с прошлой ночи.

Я выругалась, когда утром открыла глаза и поняла, что что вчерашний день не был кошмаром, ворчала, когда уронила бутылку с шампунем в душе, после того как выдавила немного на ладонь, орала, когда крышка блендера слетела, пока готовила смузи, и чуть не сорвалась окончательно, когда, после всего этого, проверила телефон и увидела, что Маттео так и не позвонил.

В общем, я метаюсь между горем и злостью, как какой-то маниакальный йо-йо.12

Бесполезная подушка летит в стену и издает при этом неожиданно удовлетворяющий глухой звук.

Мне срочно нужно

Вымещая раздражение на неодушевленном предмете, я с силой ставлю свечу на стол и роюсь в ящиках, пока не нахожу зажигалку. Все остальные свечи отправились в мусор, когда узнала о фобии Маттео, но эту мне подарила Аврора на прошлой неделе, чтобы подбодрить, когда он молчал. Кажется, самое правильное — сжечь ее к черту, чтобы заставить свое тело расслабиться, хочет оно того или нет.

Снова появляется это ощущение. То самое, что шепчет, будто я упускаю нечто очевидное.

Кручу колесико зажигалки над фитилем, и искры разлетаются. Почему-то именно эти искры соединяют все точки.

Огонь.

Свеча.

Дагни обожгла руку.

И Адриана обожгла палец утюжком для выпрямления волос в тот вечер. Тот самый палец, на котором она носила обручальное кольцо мамы.

Фитиль загорается у меня на глазах.

Я же видела этот ожог на снимке с полароида. Просто не обратила внимания. Не подумала, что это важно. А может, и правда не важно, но слова Маттео звучат у меня в голове: —Откуда ты знаешь, что Адриана мертва?

Я хлопаю по карманам в поисках телефона. Руки трясутся так сильно, что едва не роняю его, разблокировав экран и набирая номерПапы.

Он отвечает после первого гудка.

—Милая,— говорит он с теплотой в голосе, ни следа от того жестокого наркобарона, которым является.

—Привет,— отвечаю я. Мне не терпится сразу перейти к делу, но не могу так резко, иначе он начнет волноваться.

—Hace demasiado tiempo, mija. Te he echado mucho de menos.13— Внутри поднимается волна вины. Мне правда следовало чаще выходить на связь. Он бы отвесил мне подзатыльник за такие мысли, но он ведь не молодеет. —¿Cómo has estado?14

Разве скажешь «все отлично, я внедрилась в штаб-квартиру одного из наших главных конкурентов, убила их наследника и влюбилась в его брата, а ты как?»

Поэтому просто говорю: —Bien, ¿y tú?15

Он игнорирует мой вопрос.

— Чем ты занималась? Твой брат не признается, но я знаю, что и с ним ты не на связи. Мне стоит волноваться?

— Нет,Папа,— отвечаю мягче. — Я просто была занята.

— Не используй этот тон со мной. Я знаю, когда ты пытаешься манипулировать. Ты своего отца не обманешь.

Я улыбаюсь.

— Потому что мой отец — самый умный человек на свете.

— Лесть откроет тебе любые двери,дитя.— Он тепло смеется, а затем наступает уютная тишина. — Так скажи, Валентина, почему ты позвонила? Я знаю, это не просто от того, что ты скучала.

— Я действительно скучала, — виновато отвечаю. — Но ты прав. Мне нужно кое-что спросить про Адри.

Повисает пауза.

Потом он тяжело вздыхает: — Валентина...

— Только один вопрос, — перебиваю я. Отец тоже считает, что расследованием смерти Адрианы должны заниматься они, а мне пора жить дальше. — Один вопрос, обещаю. Даже не вопрос — просьба.

— Что за просьба? — устало спрашивает он.

— Я знаю, ты похоронил... — сглатываю ком в горле, —...палец. — Он яростно рычит в трубку. — Но ты же, наверное, сфотографировал его?

— Зачем...

— Пожалуйста, — снова перебиваю. До сегодняшнего дня я никогда не перебивала отца, но сейчас не могу ждать. — Пожалуйста, не спрашивай зачем и не пытайся меня отговорить. Я не могу сказать почему, и мне ужасно жаль просить тебя снова смотреть на это... Но мне правда очень нужна эта фотография.

Хотела бы я попросить об этом Тьяго, не подвергая отца такой боли, но он бы мне точно ничего не прислал.

Что-то в моей интонации, в этой необъяснимой настойчивости, заставляет отца прислушаться. Не видя его лица, я не могу понять, что он чувствует. Остается только ждать.

И тишина тянется — пять, десять, тридцать секунд.

Потом минута.

Тишину, наконец, нарушает не голос отца, а вибрация телефона у моего уха.

— Я только что отправил тебе фото, — отец раздавлен горем, таким глубоким, что его не исцелить. — Мне больно, что ты заставила меня это сделать. Я никогда не хотел, чтобы ты это видела,милая.Тебе не нужно помнить сестру такой.

— Мне жаль, — отвечаю и переключаю звонок на громкую связь.

Я говорю искренне, но звучит это рассеянно, потому что открываю сообщение и фотографию, на которой вижу отрезанный палец с кольцом, небрежно брошенный в дешевую коробку.

Тошнота накатывает мгновенно, и на этот раз моя утренняя вспышка с блендером покажется детской забавой.

Сжав губы, чтобы сдержать рвоту, я увеличиваю фото. И мне не нужно смотреть дольше доли секунды, чтобы увидеть, точнее, не увидеть то, что там есть.

Этот палец может быть с кольцом мамы, но кольцо чуть великовато. И лак на ногте не тот, что был в тот день.

Но главное — нет ожога.

Никого волдыря на коже, а он должен быть от раскаленного утюжка.

Вся реальность, которую я построила с той ночи, начинает рушиться от одного взгляда. Жаль, что я не настаивала на фото два года назад, позволив вине отступить перед отказом отца.

Это не палец Адрианы. Не может быть.

А если это не ее палец, значит… возможно… она жива.

—Милая?— спрашивает отец. — Ты еще там?

Я дрожу так сильно, что не могу удержать телефон. Мысли несутся вихрем. Шанс, что она до сих пор жива, почти за два года после исчезновения, кажется ничтожным. Но я не могу дать надежду ни себе, ни ему.

И все же теперь верю, по крайней мере, она была жива дольше, чем мы думали.

Скорее всего, ее продали.

Это меняет все.

И первое, что я хочу сделать — рассказать Маттео.

—Милая?— зовет снова отец, и теперь в его голосе тревога.

— Я здесь, здесь, — говорю, поднося телефон к уху.

Смотрю на пылающую свечу, но мыслями за тысячи километров отсюда.

— Прости.

— С тобой все в порядке?

— Да. Все хорошо.

— По голосу слышу, что нет. — Он замолкает, потом добавляет: — Думаю, тебе стоит вернуться домой.

— Нет, правда, все в порядке, — успокаиваю я. — Я не могу вернуться, пока не найду ее,Папа.

— Это не твоя ответст...

— Прости, мне нужно идти, — перебиваю я.

Я слышу, что он хочет спорить, но знает, что не может заставить меня остаться на линии, находясь так далеко в Боготе.

— Хорошо,дитя.Я тебя очень люблю, — говорит он.

Я позволяю его словам окутать меня и дать мне силы.

— Я тоже тебя люблю, — тихо шепчу в ответ.

Телефон

В одно мгновение он был у уха, в следующее уже нет.

Я вздрагиваю, оборачиваюсь и замираю лицом к лицу с Маттео. Он нависает надо мной, как угрожающе высокая гора, пропитанная яростью, что расползается по нему все быстрее. Он сжимает мой телефон так, будто сейчас раздавит его.

Мгновенная вспышка здравого смысла подсказывает мне, что за моей спиной горит свеча. Я разворачиваюсь и быстро задуваю ее.

— Кто это, блядь? — рычит Маттео в телефон, каждое слово звучит так, будто его душат. Он смотрит на меня сверху вниз, мускул на его щеке судорожно дергается. От него несет алкоголем.

Мои глаза расширяются.

— Маттео! — шиплю я и подпрыгиваю, пытаясь выхватить телефон. Кончиками пальцев касаюсь его, но он уворачивается.

— Валентина? — доносится голос отца из трубки.

Глаза Маттео сверкают бешенством тысячей обвинений.

— Как тебя, блядь, зовут? — рычит он, пошатываясь.

Боже. Он сейчас себя угробит.

Так разговаривать с моимПапой— верный способ значительно сократить продолжительность жизни.

Паника снова толкает меня к телефону.

Рука Маттео резко сжимает мое горло. Из его груди вырывается звериный рык, такой сильный, что воздух дрожит. Он отталкивает меня, удерживая на расстоянии вытянутой руки, но я все еще чувствую, как от него несет спиртным. Будто он нырнул в самую большую винокурню на планете.

Сколько же он выпил?

— Это да Силва, — коротко доносится из трубки. Отцу больше не нужно ничего объяснять, вес его фамилии говорит сам за себя.

Пальцы Маттео ослабляют хватку. Телефон медленно опускается. Его глаза закрываются, лицо искажается от боли.

Воспользовавшись секундным замешательством, выхватываю телефон из его руки, завершаю звонок и швыряю его через комнату. Он отскакивает от дивана и падает на пол.

Сразу же начинает звонить.

Отец, конечно же.

Когда глаза Маттео открываются снова, они чернеют. Не просто темнеют — они мертвы. Я никогда не видела их такими.

Открываю рот, но не успеваю ничего сказать.

Он швыряет меня к стене кухни, прижимая к ней за горло с такой силой, что из груди вышибает весь воздух. Вдохнуть снова не успеваю, он нависает надо мной всем телом. В его глазах пульсирует неподдельная эмоция, они мечутся по моему лицу. Голос звучит ровно, но от него исходит опасность, осязаема, как тень.

— Объясни-ка мне, почему ты только что сказала другому мужчине, что любишь его, если каждую ночь спишь в моей постели?

ГЛАВА 39

Маттео

В ушах стоит громкий, пронзительный звон.

Валентина только что сказала ему, что любит его.

— Прости, — говорит она. — Маттео...

Она только что, блядь, призналась ему в любви.

— Ты и правда спишь с ним, — шепчу я, подтверждая то, чего всегда боялся, но до последнего отказывался верить. Желчь обжигает изнутри. Одни только слова вызывают приступ тошноты.

Весь мир рушится.

Это конец света. А если нет, то это хуже.

— Ч-что? — заикается и выглядит по-настоящему сбитой с толку.

Валентина вздрагивает, когда с грохотом опускаю ладонь на стену рядом с ее головой.

— Не вздумай играть со мной, иначе ты пожалеешь о том дне, когда вообще встретила меня, — рычу я, глядя ей в глаза.

Она отшатывается, в глазах мелькает боль. Как она смеет? Это мою грудь разорвали на части. Это мое сердце превратили в бесполезную, мертвую плоть.

Изучаю ее лицо, выискивая в нем признаки той, которую все это время не замечал — ту самую коварную предательницу, которая обманула меня так, как я и представить не мог.

Телефон снова звонит, громко объявляя о настойчивых попытках ее любовника связаться с ней. От каждого звонка тошнит еще сильнее.

— Все не так, как ты думаешь, — сипит она, цепляясь за мою руку.

— Не так, как я думаю? Ты трахалась с ним все это время, пока трахалась со мной, — слова льются с ядом. — Не знал, что в твоей постели столько места. Интересно, как ты вообще справлялась, успевая доставлять удовольствие нам обоим. Хотя, надо признать, я-то не жаловался. Ты и правда профессионалка.

Ревность разрывает меня на части, как несущийся поезд. Я теряю контроль, становлюсь жестоким. Впервые с момента нашей встречи мне хочется сделать ей больно. Чтобы ее сердце валялось на полу, растоптанное и истекающее кровью, как и мое.

— Скажи, ты хоть подмывалась между нами, или бывало, что я входил в тебя сразу после него? — шиплю с ненавистью.

Я ожидаю пощечины.

Но ее нет.

Вместо этого она умоляющее смотрит на меня, все еще держась за руку, сжимающую ее горло.

— Это неправда...

Я рычу, снова ударяя кулаком по стене. Валентина вздрагивает.

— Так ты хочешь играть? — шиплю, пошатываясь. — После всего, через что мы прошли? Ты и правда хочешь сделать вид, что я не слышал того, что только что услышал? Что не видел того, что видел вчера?

— Я… — она качает головой. Открывает рот, но слова не выходят.

— Ладно, — горько смеюсь. — Ладно. Раз ты слишком труслива, чтобы назвать его имя, я сделаю это сам. Тьяго да Силва.

Ее глаза расширяются так, что в другой ситуации это было бы даже смешно. Но сейчас, когда внутри меня пустыня, выжженная болью и отчаянием, я не способен смеяться.

Где-то на фоне снова звонит телефон.

— Больше не отрицаешь, да? — мой голос сиплый, горло пересохло так, что даже не могу фыркнуть. — Думаю, он приказал тебе сблизиться со мной. Соблазнить, выудить всю информацию, узнать мои слабости, чтобы потом обернуть это все против меня.

Пошатываюсь, и Валентина тут же кладет руки мне на живот, пытаясь удержать на ногах. Я отталкиваю ее.

— План гениальный, ничего не скажешь. Теперь, когда у меня было двенадцать часов, чтобы все обдумать, я могу это признать.

Вчера вечером Энцо против моей воли вытащил меня из бального зала, к большому изумлению женщин Телье. Неважно, как яростно угрожал его застрелить, он не позволил мне пойти за Валентиной и устроить сцену.

Не в том зале, не перед той аудиторией.

Он был прав, но я все равно избил его. Энцо принял это молча, затем достал бутылку бурбона и наливал мне стакан за стаканом, пока она не опустела.

Удивительно, но алкоголь ни капли не замутил разум и не спутал мысли. Я до сих пор вижу каждую секунду того, как она обнимала его. Каждую долю мгновения, когда говорила, что любит его.

Алкоголь не приглушает боль в груди.

Не уверен, что он вообще хоть на что-то влияет, кроме того, что мне все сильнее хочется признаться: ее

Боль пронзает горло, словно от пореза старой бритвой, и распространяется вниз по груди.

— Расскажи, в чем именно заключалось твое задание? Ты должна была просто трахаться со мной, или разбить мне сердце всегда было частью плана? — Я отпускаю ее шею и прижимаю к стене. — Или ты решила заработать немного дополнительных баллов, когда поняла, как легко я попался в твою ловушку? — Вытаскиваю из кармана стеклянную флягу, отпиваю, вытираю рот тыльной стороной ладони и развожу руки в стороны. — Потому что я и правда попался, так? Закрыл глаза на все тревожные сигналы. Позволил тебе завести меня в ловушку, как ягненка на бойню. Ничего не сделал, чтобы защититься. Даже тогда, когда ты предупреждала. — Это воспоминание вызывает смех. Точнее, уродливый звук, похожий на сорванный, кашляющий всхлип. Я падаю на нее, прижавшись губами к уху, и сиплю: — Вы с ним смеялись над этим, когда были вместе?

— Хватит, — снова просит она, пытаясь выхватить флягу. В ее глазах тревога.

Из меня вырывается звериный рык. Я отталкиваю ее руку и делаю еще глоток.

— Я не понимаю, как он может выносить мысль о том, что ты со мной. —Еще один глоток.Горло горит, как и грудь. — Прикасаешься ко мне. Целуешь. Доверяешь. Спишь со мной. Близка во всех возможных смыслах, даже если делаешь это ради него. —Еще глоток.На секунду боль затихает. Нежно провожу большим пальцем по ее губам. — Разве его не сводит с ума то, что ему приходится делить тебя? Ведь меня бы свело. — Я резко разворачиваюсь и со всей силы бросаю флягу в стену. Она разбивается, повсюду разливается жидкость. — Меня это, черт побери, и сводит.

Валентина в шоке прикрывает рот.

— Я думаю об этом со вчерашнего вечера. Ты его, а он осознанно делит тебя со мной, — тру глаза, чтобы унять жжение. — Я бы не смог, — шепчу. Затем вцепляюсь пальцами в свои волосы, больно дергаю, и хрипло повторяю: — Я бы никогда не смог.

Густая тоска звучит в моем голосе, душит каждое слово, которое с трудом срывается с моих губ.

В груди становится тесно. Сдавленное ощущение поднимается вверх, затрудняя дыхание. Я наваливаюсь на нее, упираясь лбом в предплечье, запирая Валентину под собой.

— Было ли хоть что-то по-настоящему? — требую хриплым шепотом. Глаза горят. — Я был тем, кто обнимал тебя по ночам. Тем, кто изучал каждый дюйм твоего тела. Тем, кто вытирал чертовы слезы с твоих щек. Так скажи, все это было ложью? Все эти особенные моменты? Все воспоминания? — Мой голос ломается. — Не это я имел в виду, когда спрашивал, разрушишь ли ты мою жизнь.

— Маттео… — умоляет она, и проводит ладонями вверх по моей груди. Там, где раньше было тепло, теперь лишь предательская пустота. — Тьяго не...

Слышать, как она защищает его, добивает меня. Ударная боль в груди, будто кулак бьет изнутри, разрушая все. Я погряз в этом куда глубже, чем думал. Даже не знаю, когда дал ей власть так меня разрушить, но теперь понимаю, это действительно смертельно.

— Не смей, блядь, защищать его.

— Ты все не так понял! Прошу, дай мне сказать!

— Что именно я не так понял,cara?— зло бросаю я. — Что сегодня утром нашли изуродованное тело моего отца? Утром после того, как ты на глазах у всех бросилась в объятия да Силвы? Утром, когда я подслушал, как ты говоришь ему, что любишь его? А он тот, кто виновен в его убийстве.

Она ахает, и, к ее чести, хотя бы делает вид, что удивлена.

И тут все сходится.

Она недостающий кусочек. Настоящая причина, по которой он похитил и убил моего отца.

Она — то, что делает это личным для да Силвы.

Он ведет за нее войну.

— Мой брат мертв, Валентина. А теперь и мой отец, — произношу почти вплотную у ее лица. Она дрожит в моих руках. — Полагаю, следующий в твоем списке — я? Ты собиралась сделать это сама? — спрашиваю я, слова едва громче шепота — Это ты должна была меня убить?

Я не даю ей ответить. Тащу ее к комоду.

От погасшей свечи все еще поднимается тонкая струйка дыма. Она задула ее, когда поняла, что я здесь. Зачем? Почему заботиться обо мне, если предала меня? Может, она и сама верит в собственный спектакль. Верит в ложь, которой меня накормила. Меня они точно одурачили.

— Вот твой шанс. Я не буду сопротивляться. Более того... — нахожу в ящике нож с десятидюймовым лезвием и вкладываю в ее руку. — Держи.

Она не берет его. Рука остается открытой, а сама с ужасом смотрит на клинок.

— Держи, — шиплю я, прижимая рукоять к ее пальцам, а потом силой сжимаю их вокруг нее. — Давай, Лени.

Она вздрагивает от прозвища.

Я хватаю ее за руку, и с силой поднимаю, пока острие ножа не упирается мне в грудь. Она пытается разжать пальцы, но я крепко держу.

Ее глаза полны слез. Еще два шаг, одно неосторожное движение и нож войдет в меня.

— Чего ты ждешь? — делаю шаг вперед. Она вскрикивает, пытается отдернуть руку, но я не отпускаю. Удар ножа в сердце куда милосерднее, чем ждать, пока яд предательства доберется до него сам. — Давай. Заканчивай то, что начала.

Валентина яростно мотает головой, и слезы текут по щекам. Все тело дрожит.

— Ты всегда была уверена с ножом в руке, так почему медлишь? — поднимаю ее руку выше, острие уже у моего горла. Одновременно сжимаю ее запястье. — Может, ты предпочла бы перерезать мне глотку?

Мы смотрим друг на друга. Взгляды переплетены, нож между нами.

Она плачет, на лице выгравировано опустошение. И быстро посмотрев в отражение на дверце микроволновки понимаю, что выгляжу точно так же.

Мое лицо — искаженная маска боли. Кожа вокруг глаз натянута, в уголках морщины, зрачки отражают внутреннее разрушение.

Я выгляжу так, как чувствую себя.

Разбитым, без возможности восстановления.

— Сначала поцелуй меня, — прошу я, грудь сжимается. Глаза затуманиваются. — Мое последнее желание не изменилось. Я все еще хочу умереть с твоим вкусом на губах… несмотря на то, что все знаю. — Надавливаю на ее руку, острие пронзает кожу. Кровь медленно течет по шее. — Но ты ведь любишь его, Валентина… — надломлено шепчу. — Так что, пожалуйста… убей меня, когда закончишь.

Валентина с отчаянным криком вырывает руку из моей. Я закрываю глаза и готовлюсь к последнему удару.

Часть меня всегда подозревала, что она может стать причиной моей смерти. Я сказал ей об этом

Слышу, как она замахивается, жду, что почувствую, как лезвие располосует живот. Но вместо этого раздается звук удара об стену.

— Нет! — яростно кричит она, несмотря на слезы. Ее грудь тяжело вздымается, ноздри раздуваются. — Нет.

Я распахиваю глаза как раз в тот момент, когда лезвие падает на пол с глухим стуком.

— Я никогда не смогла бы причинить тебе боль, Маттео, — начинает она.

— Слишком, блядь, поздно для этого, — усмехаюсь я. В каждом слове — горечь. Я смотрю на упавший нож. — Твой любовник будет разочарован, что ты меня не убила. — Поднимаю на нее глаза. Боль пронзает меня каждый раз, когда смотрю на нее. Безжалостно сжимаю ее горло. — Скажи мне, знает ли он, что твоя глотка до сих пор болит после того, как я трахал ее два дня назад? — грубо спрашиваю я. — Знает ли он, что, раздев тебя, увидит синяки на твоей груди, а на заднице отпечатки моей руки?

Один только образ их вдвоем кружит мне голову. С ревом отталкиваю Валентину, разворачиваюсь и бью наугад. Кулак врезается в стену и уходит глубоко в гипсокартон.

Этого недостаточно. Этой боли мало, чтобы заглушить вой внутри.

Позади слышу, как ахает Валентина.

— Маттео… — зовет, кажется, в сотый раз за последние десять минут.

Каждый раз ее голос звучит по-разному, и каждый раз рвет меня на части.

Я вытаскиваю руку из стены. Кровь стекает по костяшкам, но ничего не чувствую, кроме боли в сердце. Валентина хватает меня за плечи и пытается повернуть к себе. Я резко сбрасываю ее.

— Не смей меня трогать.

Голова раскалывается. Алкоголь посылает сигнал в мозг сказать ей, что она может трогать меня всегда.

— Хватит, — слышу приказ, в ее голосе появляются твердые нотки гнева. — Ты ошибаешься на счет...

— Не смей, блядь, — оборачиваюсь. — Я не...

— Ошибаешься! — перебивает она и подходит вплотную.

Оба дышим тяжело. Но ее глаза опускаются к струйке крови у меня на шее, и она теряет уверенность.

— Ты ошибаешься. Тьяго не убивал твоего отца из-за меня, — шепчет она. Я отшатываюсь от нее, но ее руки ложатся мне на плечи и удерживают с нечеловеческой силой. — Остановись. Ты должен меня выслушать. Пожалуйста. Пожалуйста, Маттео! Мне невыносимо видеть, как ты мучишься, когда я не прикасалась ни к кому, кроме тебя. Клянусь, я не прикасалась. Призрак, пожалуйста, дай мне объяснить.

— У тебя есть тридцать секунд, чтобы убедить меня, что я во всем ошибался, — шиплю. — И надеюсь, ты придумаешь, мать его, гениальное объяснение, которое не сведется к тому, что ты просто предала меня.

Она отводит взгляд, горло двигается, как будто больно глотать.

— Я предала тебя, Маттео. И я не жду, что ты когда-нибудь простишь меня за то, что сделала, — признается она сквозь слезы.

Закрываю глаза, боль взрывается внутри. Устало провожу рукой по лицу

Валентина встает на цыпочки и целует меня.

Черт.

Черт.

Я позволяю ей.

Конечно, позволяю.

Она не задерживается. Едва касается губами моих. Закрывает глаза, словно чтобы запомнить это, и опускается обратно на пятки.

Паника сжимает грудь. Это похоже на последний поцелуй, будто она прощается.

Вой внутри становится оглушающим.

Почему, даже зная все, что она сделала, мысль о том, что я больше ее не увижу, невыносима? Делаю шаг к ней. Потому что, несмотря ни на что, я не могу позволить ей уйти.

— Ты ошибаешься насчет меня и Тьяго.

— Валентина… — Теперь моя очередь произнести ее имя, а ее перебивать меня.

— Тьяго убил твоего отца не из-за меня, Маттео, — говорит она. — Он убил его из-за Адрианы.

— В... — замолкаю. — Адриана? Причем здесь Адриана? С чего Тьяго стал бы о ней заботиться?

Она не отвечает. Вместо этого поднимает на меня взгляд и тихо говорит: — Я не говорила ему, что люблю его.

— Не начинай, — качаю головой, делаю угрожающий шаг вперед, снова нависая над ней. — Я слышал. Я, блядь, слышал, как ты это сказала.

Она смотрит мне прямо в глаза, не дрогнув под моим испепеляющим взглядом.

— Ты слышал, как я сказала, что люблю мужчину, который представился как да Силва. Ты решил, что это был Тьяго. Но это был не он. Это был другой человек. Томас да Силва.

Мои брови сдвигаются в замешательстве.

Томас да Силва отец Тьяго и основатель Колумбийского картеля. Он до сих пор живет в Колумбии, а его сын руководит европейским отделением.

— Так мне, значит, радоваться, что ты сказала другому мужчине, что любишь его?

— Ты должен радоваться, что я сказала своемуПапе,что люблю его, — уточняет она. — Томас да Силва мой отец.

Я не могу произнести ни слова.

Ее отец?

У меня все плывет перед глазами. Это вообще не укладывается в голове.

— Ты же говорила, что твой отец умер.

— Биологический отец — да. Но я говорила, что Адриана привела меня домой. Я была удочерена. Я не выросла одна на улице. У меня была семья.

— А как, по-твоему, я должен был это узнать? — злюсь, сжимая кулаки. — Мне приходится силой вытягивать из тебя каждую деталь твоей жизни!

— Потому что я не хотела, чтобы ты задавал слишком много вопросов! Как я могла на них отвечать, если все это время скрывала свою настоящую личность? Я боялась, что одно слово случайно выдаст, кто я такая.

Хожу туда-сюда, яростно рыча сквозь зубы. Но потом осознание останавливает меня на месте.

— Если тебя удочерили в эту семью, значит…

— Моя фамилия при рождении была Мендоса. Но с четырех лет я Валентина да Силва. Тьяго — не мой любовник. — Ее передергивает от отвращения. — Он мой брат.

Я моргаю. Гнев внезапно уходит.

— Твой брат?

— Да. Мой старший, очень властный, иногда контролирующий, но в целом офигенный брат.

Я устало провожу рукой по лицу.

— Какого хрена…

Она принцесса картеля.

Так вот почему вчера все относились к ней с таким уважением. Вот почему она умеет драться. Почему ей было комфортно среди Фамильи с самого начала. Почему ее не пугают ни кровь, ни насилие.

— Тот самый брат из твоих историй… Тот, что распустил слух про мононуклеоз, тот, с кем вы устраивали подушечные бои… Это был Тьяго, мать его, да Силва?

— Да.

Облегчение от того, что он не ее любовник, что она не любит его, по крайней мере, не в этом смысле, настолько велико, что мои колени подгибаются.

— Зачем он послал свою сестру внедриться в Firenze после того, что случилось с Адрианой?

— Он не посылал меня. И не знал. Вчера мы впервые встретились за эти месяцы. Даже почти не переписывались с того дня, как я вошла в тот переулок, разве что он пытался... приказывать мне. Все, что происходит, технически не случайно, — продолжает она. — Мы оба движимы одной и той же целью: добиться справедливости для Адрианы. Но он не знает, чем я занималась с той самой субботы. — Она откидывает прядь с лица и объясняет: — До того, как мы с тобой снова встретились, я почти каждый день в течение восемнадцати месяцев меняла себя. Училась защищаться. Тренировалась. Вступила в картель, чтобы, если когда-нибудь снова окажусь в ситуации, похожей на ту, что произошла в ночь Карнавала, я могла поступить иначе. Мной двигала жажда крови и мести. Кроме оставшейся семьи, только это держало меня на плаву.

Переводит дыхание.

— А потом мой брат обручился и отвлекся на свою сбежавшую невесту, которая теперь уже его жена. Думаю, ты слышал.

Слышал. Весь Преступный мир знает, на что он прошел ради нее.

— Я увидела шанс, когда он уехал из Лондона, и воспользовалась им. Выяснила, что кто-то из Леоне, высоко стоящий в иерархии, замешан, и сделала твою семью своей целью. — Ее полные слез глаза встречаются с моими, умоляя понять. — Прости, что солгала. Но я не жалею, что поступила так. Я не могу извиняться за это, потому что все оказалось правдой. Твой брат… он либо убил мою сестру, либо продал ее в сексуальное рабство. Мы можем поговорить об этом позже или я могу просто отправить тебе сообщение, если ты больше не захочешь меня видеть. А твой отец, он, должно быть, знал. Если мой брат решил убить его и начать войну с вашей семьей — значит, знал.

Валентина делает паузу. Грудь тяжело вздымается. Слова вырывались из нее так стремительно, что она запыхалась.

— Меня вела импульсивность. Упрямство. Вот и все. Меня никто не посылал в Firenze. Никто не знает о нас. О том, что мы были вместе. Когда моя семья узнает, чем я занималась, они, скорее всего, запрут меня где-нибудь навечно, ради моей же безопасности, — добавляет она с воздушными кавычками, закатывая глаз. — Я солгала о том, кто я. Я предала тебя. Но одно всегда было правдой.

Она приближается, поднимает руку и осторожно стирает рукавом кровь у меня на шее. Шмыгает носом, взгляд стеклянный, болезненный. Она смотрит на мою рану и шепчет: — Ты последний мужчина, которого я поцеловала. Последний, кого касалась. И единственный, кого я хочу. Теперь ты знаешь все. Мне так жа…

— Валентина — это твое настоящее имя, — перебиваю я.

Она моргает, удивляясь тому, что это первое, о чем говорю.

— Да.

— Когда я тогда спросил, ты сказала, что нет. Но это была правда. Ты сказала мне свое настоящее имя, — пристально смотрю на нее. — Почему?

Она тяжело выдыхает, переплетает пальцы.

— Потому что, отвечая на твой вопрос, нет. — Ее слова висят в воздухе, как незаконченная партитура, пока она снова не смотрит на меня. — Ничего между нами не было фальшивым. Все было настоящим. Каждый момент, каждый разговор, каждое прикосновение. Каждая часть тебя и меня. Все. Я должна была тебя ненавидеть, уничтожить. Я не должна была тебя полюбить. А ты, ты не должен был упрямо разрушать каждую мою попытку оттолкнуть тебя. — На ее губах робко появляется дрожащая улыбка, застрявшая где-то между облегчением и грустью. — Я совершала ошибку за ошибкой, когда дело касалось тебя, и это разрушило все. Но я не жалею ни об одной, кроме той, что предала тебя.

— Твой брат не посылал тебя в Firenze? — уточняю я.

Она яростно мотает головой, без тени сомнения.

— Нет.

— Он не просил тебя шпионить за мной?

— Нет. Я… Я довольно быстро поняла, что ты не имеешь отношения к исчезновению Адри.

— Тьяго даже не знает, где ты? Что ты работаешь в Firenze? Что сегодня он чуть не умер, потому что я подумал, будто он твой любовник, а не брат?

— Нет! — восклицает она.

Я киваю, задумчиво хмыкая.

— Так в чем же ты меня предала?

Валентина моргает, сбитая с толку.

— Что ты имеешь в виду? Я лгала...

— Я об этом знал.

— Я… я шпионила за твоим братом.

— Это я тоже знал.

— Я не знаю, как в Италии относятся к усыновлению, но фамилия Мендоса для меня ничего не значит. Я да Силва, Маттео. Томас мой отец. Тьяго мой брат. Адриана моя сестра. Этот картель — моя семья.

— Ты с кем-нибудь спала после того, как мы поцеловались? — спрашиваю я.

Она возмущенно вдыхает.

— Нет! Господи, ты вообще слушал, что я только что сказала?

— Если ты не изменяла мне, Лени…

— Конечно, блядь, не изменяла! Я бы никогда...

Делаю глубокий вдох, выдыхая медленно и тяжело. Впервые с тех пор, как зашел к ней, по телу разливается спокойствие.

Я извинюсь перед ней за все сказанное. Сразу после того, как она окажется голой подо мной.

— Тогда не вижу, как все остальное из твоих признаний считается предательством.

Она в шоке.

— Колумбийцы и итальянцы убивали друг друга с тех пор, как Тьяго появился в Европе...

— Это нас не касается, — перебиваю я.

— Мы воюем за поставки, за террито...

— Это бизнес.

— Я убила твоего брата, а теперь мой брат убил твоего отца…

— Я хотел их смерти.

— Перестань меня перебивать! — огрызается она, теряя терпение.

— Тогда дай хоть один убедительный ответ.

— Картель и Фамилья — заклятые вра…

— Ты не дашь, — продолжаю, будто не слышал ее. — Настоящей причины, имею в виду. Потому что есть только один способ, которым ты могла бы меня по-настоящему предать. И ты только что сказала, что не сделала этого.

— Маттео…

— Что, по-твоему, я узнал сегодня такого, что могло бы заставить меня перестать видеть в тебе ту, кем ты была для меня? Я и так знал, что ты врала. Что ты не говорила всей правды. Что у тебя есть тайны. — Обхватываю ее лицо руками, притягиваю к себе, шепчу: — Но если что я и узнал, так это то, что ты гораздо дольше показывала мне настоящую себя, чем я думал. Ты могла доверить мне правду о том, кто ты, уже давно. Я принял все остальное, что ты рассказала, почему бы мне не принять и это? — Дыхание сбивается. То короткое, рванное. То длинное, изматывающее. — Но я понимаю, почему ты этого не сделала. Так что позволь мне сказать тебе одну вещь — мне плевать,

Валентина сжимает кулаки, будто сдерживает себя. Глаза полны сомнений, уязвимости.

— А кто я для тебя?

— Все, — мгновенно отвечаю.

Она тихо всхлипывает и качает головой.

— Десять минут назад я был готов умереть, думая, что ты влюблена в Тьяго. Так что да — все, — сильнее сжимаю ее лицо с отчаянной нежностью. — Твоя фамилия да Силва. И что с того? Почему это вообще должно иметь значение?

— У нас никогда не получится.

Я нежно целую ее.

— Я сделаю так, что получиться.

Смерть отца означает, что теперь мне как никогда нужен договор с Эмилиано Марчезани. Этот союз — единственное, что удерживает гражданскую войну на расстоянии.

Я не хочу об этом думать. Не сейчас. Не когда это может означать, что я должен ее отпустить.

— Есть что-то, чего ты еще мне не рассказала? — спрашиваю с нажимом, смотря в ее глаза.

Она не отводит взгляд.

— Нет.

Снова целую ее так, будто от этого зависит жизнь. Мои губы настойчивые, жадные, в них вся та потребность, которая терзала меня с прошлой ночи. Каждое прикосновение, как признание в том, что раньше скрывал.

Когда мы отстраняемся, оба тяжело дышим.

— Точно ничего? Я знаю все?

Валентина кивает.

— С сегодняшнего дня только правда? Без лжи?

— Да, — отвечает она. И я вижу, как с ее плеч падает груз. Она будто становится легче. Снова может дышать.

— Тогда я найду способ, как все это сохранить,cara.

ГЛАВА 40

Маттео

Когда тем же вечером возвращаюсь в Firenze, тело отца уже перенесли внутрь. Его нашли прошлой ночью, но я приказал Энцо сделать вид, будто этого не было, и оставить его снаружи до утра. Будь моя воля, мы бы вывесили его труп на внешние стены и оставили гнить там до скончания веков, но я обязан отдать хоть какую-то дань уважения прежнему Дону.

Смотрю на его изуродованное тело.

Да Силва действительно здорово над ним поработал: с обеих сторон рта порезы, как у Джокера, черты лица искажены многодневными побоями. Но это ничто по сравнению с тем, как искромсана сонная артерия. На ней несколько десятков глубоких ножевых ранений — явный признак ярости, которая мне хорошо знакома, ведь меньше двух часов назад я сам испытывал подобное.

Что бы ни сказал отец под пытками, Тьяго явно это не понравилось.

— Нам придется ответить, — хладнокровно произносит Энцо, равнодушно тыча носком туфли в труп отца.

— Знаю.

— Независимо от того, что да Силва сам того не желая, оказал тебе услугу, если мы не пошлем четкий сигнал, весь Преступный мир решит, что на Фамилью открыта охота.

— Знаю, — повторяю я.

Мы выходим из подвала, где хранится тело, и направляемся к бару. Каждый встречный останавливается и почтительно склоняет голову, шепча уважительное «Дон», когда прохожу мимо. Теперь этот титул мой. Звучит и ощущается так хорошо, как я всегда себе и представлял.

— Не имеет значения, что он ее брат, Маттео. Ты не можешь позволить этому повлиять на твое решение.

Как только вошел в клуб, я сразу же рассказал Энцо обо всем, что произошло утром, включая тот факт, кем на самом деле является Валентина. Я уже доверил ему то немногое, что знал о ней до этого момента, утаив лишь имя, поскольку она сказала, что оно ненастоящее. Когда упомянул, что Тьяго — ее брат, он лишь приподнял бровь и хмыкнул, мудро решив оставить свое мнение при себе.

Но, похоже, теперь он настроен высказаться.

— Я это прекрасно понимаю. Мне плевать, что Тьяго брат Валентины, но меня волнует, что он нынешний король Преступного мира и находится в гораздо более выгодном положении. Я не собираюсь рисковать будущим Фамильи из-за опрометчивого стремления инсценировать месть за смерть отца, когда на самом деле мне следовало бы пожать руку да Силве. Мне нужно обдумать, как разыграть эту партию, вот и все.

По шее пробегают мурашки, вызывая приятную дрожь в спине.

Поднимаю взгляд и вижу, как Валентина входит в VIP-зал. Наблюдаю, как она уверенно шагает к бару, волосы убраны в хвост, а бедра соблазнительно покачиваются из стороны в сторону.

— Может быть, нам стоит взяться за его жену, — предлагает Энцо.

— Нет, — мои глаза по-прежнему прикованы к Валентине, пока она кладет вещи за барную стойку.

— Почему нет? Мы не причиним ей вреда, просто немного напугаем.

— Потому что мужчины не очень хорошо реагируют, когда их жены становятся мишенями, Энцо, — Валентина поднимает глаза и одаривает меня загадочной улыбкой, которую приберегает только для меня, — той самой, что наполняет легкие воздухом. — Знаю, я бы не сдержался, — размышляю вслух, пока она приближается ко мне.

— Марина пока не твоя жена.

Свирепо смотрю на него, но мой ответ прерывается приближением Валентины. Он никогда не упускает возможности напомнить, на чем мне следует сосредоточиться.

— Привет, Энцо, — говорит она, неуверенно взглянув на него.

Он кивает ей: — Валентина.

Ее взгляд мечется между нами, а щеки краснеют.

— Прости, что солгала тебе.

Наклонившись, Энцо берет ее руку и подносит ко рту, глядя в глаза.

— Я рад, наконец-то узнать тебя настоящую.

Отталкиваю его, прежде чем он успевает коснуться ее кожи губами.

— Отвали, Энцо.

Он смеется и выпрямляется, подмигивая Валентине, а я рычу.

— Как твой лучший друг и кузен, я думал, что мне будет позволено хотя бы поцеловать ей руку.

Обнимаю ее за талию и притягиваю к себе.

— Нет, если не хочешь лишиться губ.

— Это очень красивые губы. Женщины всего мира будут скорбеть об этой утрате, если вдруг они станут недоступны, — он снова подмигивает Валентине, дразня меня.

— И перестань подмигивать.

Энцо цокает: — Один официальный день в качестве Дона, а ты уже слишком комфортно чувствуешь себя в роли диктатора,кузен.Осторожнее, мы знаем, что это семейное.

Валентина с растерянной улыбкой наблюдает, как мы с Энцо препираемся, словно подростки, тыча друг в друга пальцами.

— Ладно, хватит, — наконец приказываю, подняв руку. — Лени, расскажи Энцо свою теорию насчет Адрианы. У него тоже есть кое-какие соображения.

Валентина глубоко вздыхает и поворачивается к Энцо.

— Думаю, Адриана может быть жива. Да, — быстро добавляет она, когда он удивленно приподнимает бровь. — Не знаю, жива ли она сейчас, но почти уверена,

— Тех местах?

— Думаю, ее продали, — ей явно тяжело произносить эти слова вслух. — Она... была... красивой. Молодой. Здоровой. Судя по другим фотографиям в ящике, она как подходила под тип девушек, которых продавал Рокко. Это также объясняет, почему они не отрезали ей палец — это повлияло бы на стоимость.

Он одобрительно хмыкает: — Ну, хорошая новость в том, что я почти уверен, что мы вышли на след этой торговой сети.

Валентина взволнованно ахает.

— Как? — спрашиваю, хотя и не удивлен, ведь назначал его руководить поисками не только потому, что он мой самый близкий друг.

— Начали со старого доброго Google. Два года назад три женщины были спасены из наркопритона в рамках спецоперации. Они были в плену у наркоторговцев. Мы их разыскали и допросили. Потребовалось несколько дней, чтобы заставить их говорить, но в итоге они рассказали, что их выставили на аукцион и продали. Раздели, прикрепили номера на грудь и прогоняли перед десятками мужчин, пока не нашлись покупатели. Две были иностранками, находящимися здесь нелегально, поэтому ничего не могли рассказать о месте, но третья была англичанкой. Она сказала, что это было в Челси.

— В Челси? — потрясенно спрашивает Валентина.

Неожиданно слышать о потенциальной сети торговцев людьми, процветающей в одном из самых богатых районов Лондона, но грязь часто ближе, чем кажется.

— Она была уверена в этом. Тогда я проверил банковские выписки Рокко и обнаружил, что на его счет регулярно поступают средства от компании L.L.C. в Челси под названием Femina Fortis. Что в переводе с латыни означает «сильная женщина», — объясняет он, кипя от ярости. — Гребаные животные.

— У них есть зарегистрированный адрес? — спрашивает Валентина, игнорируя абсурдность выбранного L.L.C. названия.

— Да.

Валентина так резко вдыхает, что, кажется, забывает выдохнуть. На мгновение она замирает, затем поворачивает ко мне.

— Поехали, — говорит она, задыхаясь. В голосе слышится мольба.

— Нет, — в ее взгляде сквозит обида. — Не смотри на меня так,cara.Я не позволю тебе вторгнуться в место, которое вполне может оказаться притоном секс-торговцев. Сначала узнаем, во что мы ввязываемся, — она открывает рот, но я прерываю ее: — Дай нам несколько дней, чтобы разработать план, а потом съездим, обещаю.

Валентина медленно кивает. Видно, что она сдерживается, но вместе с тем осознает, что я прав.

— Хорошо, — снова кивает, будто приняв решение. — Ладно. Я ждала два года, могу подождать еще несколько дней.

Она поворачивается к Энцо и обнимает его.

— Спасибо, — говорит Валентина с глубокой благодарностью.

Отпустив его, она поворачивается ко мне. Я нежно глажу ее по щеке, совершенно очарованный новым блеском в ее глазах. Она так полна свежей энергии, что буквально искрится.

— На шаг ближе, — бормочу я.

— Спасибо, — она накрывает мою руку своей и крепко сжимает ее, говоря от всего сердца: —Благодарю.

— Не благодари, пока мы ее не нашли,cara.

Она украдкой оглядывается, чтобы убедиться, что никто не смотрит, а затем прижимается губами к моим в, пожалуй, одном из самых целомудренных поцелуев в моей жизни. И все же чувствую, как дрожит все мое естество. Один ее поцелуй запускает череду землетрясений, которые с грохотом и стонами разрушают и уничтожают все, что я когда-либо считал важным, открывая истинные сокровища, спрятанные за этим.

Я по уши в дерьме.

Совершенно завороженный, смотрю, как она возвращается в бар к началу своей смены.

А Энцо наблюдает за мной. Мы молча стоим так пару минут. Хотя я мог бы стоять так часами, просто созерцая, как она проплывает из одного конца бара в другой.

И в груди уже щемит ноющая тоска. Это ее последняя смена. Теперь, когда я знаю, кто она, в этом притворстве больше нет нужды.

Я буду скучать по взглядам на нее через весь зал, по ее непосредственной близости, по тому, что она в зоне досягаемости в любое время, когда мне это необходимо.

Буду скучать по ней.

— Что ты собираешься делать,кузен?— спрашивает Энцо, верно подмечая ход моих мыслей. — Марчезани требует, чтобы мы назначили встречу с Мариной на этой неделе.

Его слова затягиваются, как петля на моей шее.

— Мне нужна услуга, — хриплю, в горле отчаянно пересохло.

Он отвечает мгновенно: — Что угодно.

Легкая улыбка, касающаяся уголков его губ, меркнет, когда он замечает мой взгляд.

— Женись на девушке Марчезани от моего имени, — снова смотрю на Валентину, потому что не могу оторвать от нее глаз больше чем на несколько секунд. Смотрю на женщину, которая мне действительно нужна. На ту, которая, боюсь, начнет отдаляться от меня после последней смены. На ту, от которой не могу отказаться, хотя всегда знал, что придется это сделать. — Пожалуйста.

Единственный человек, который может понять, в каком безвыходном положении я нахожусь, — это Энцо. Что-то резкое и грузное мелькает в его взгляде, вторя тяжести, что я несу в своей душе.

Он хлопает меня по плечу и медленно качает головой.

— Ты знаешь, я сделаю для тебя что угодно, Маттео, включая это. Но Эмилиано никогда не примет этого. Не имеет значения, какой властью я обладаю, будучи твоим заместителем. Ты — Дон. Он не согласится на меньший титул для своей дочери.

— Но ты сделаешь это, если он одобрит замену?

— Конечно, — мгновенно отвечает он и, вздыхая, устало проводит ладонью по лицу. — Я знал, что однажды мы будем стоять здесь и разговаривать именно об этом. Очень надеялся, что смогу помочь тебе найти выход, когда это произойдет, но так ничего и не придумал. Ты должен жениться на Марине.

Поворачиваюсь к нему лицом, и в груди что-то сжимается.

— Откуда знал?

Энцо бросает на меня совершенно равнодушный взгляд.

— Я полтора года слушал рассказы о твоейpavona, кузен.Каждый гребаный день на протяжении более пятисот дней. Не думаю, что ты осознаешь, как часто говорил о ней. В какой-то момент я буквально упал на колени, сложил руки вместе и вознес настоящую молитву прямо к самому Богу с просьбой вернуть ее тебе, чтобы я мог, наконец, обрести немного покоя. Должно быть, я молился слишком усердно, потому что получил именно то, о чем просил.

Энцо проводит рукой по челюсти, пряча улыбку.

— Я могу трахаться с кем хочу, жениться на ком хочу, но ты? — он намеренно акцентирует внимание на этом слове, словно мне нужно напоминание о том, кто

Делает паузу, проведя рукой по волосам.

— А потом вы снова нашли друг друга, и я увидел, как ты смотришь на нее. Тогда я понял, что у нас проблемы. Ты смотришь на нее с ненасытным, неукротимым голодом, как будто один ее вид согревает твою душу, — он тяжело выдыхает. — Ты ведь знаешь, что нельзя смотреть прямо на солнце? Нас этому учили еще в детском саду, но ты, должно быть, тот день прогулял, потому что стоишь и смотришь прямо на эквивалент своего солнца с самой глупой, влюбленной улыбкой на лице, не заботясь о том, что в процессе твои метафорические роговицы обгорают до хруста. Посмотри на себя, ты, блядь, делаешь это прямо сейчас, — он преувеличенно размахивает руками перед моим лицом. — Ты не можешь отвести взгляд. Это было бы мило, если бы ты пялился на правильную женщину, — на его лице появляется противоречивое выражение. Он мгновение колеблется, затем добавляет: — Я никогда не видел, чтобы ты так смотрел на кого-то, в романтическом плане или в каком-либо еще, в основном потому, что думал, что если Рокко и преуспел в чем-то в своей жалкой жизни, так это в том, чтобы убить эту часть тебя.

Он продолжает.

— Поэтому, когда ты спрашиваешь, откуда мне знать, что этот разговор неизбежен, я отвечаю: потому что это никогда не было просто развлечением, как бы ты ни уверял меня в обратном. Как ты думаешь, почему я с самого начала был против этого? Я сидел в первом ряду и наблюдал, как ты погружаешься все глубже и глубже, зная, что ваш совместный путь будет коротким, а финал неизбежным и болезненным. Я предупреждал и Валентину. Говорил, что для нее это кончится плохо, но она так же, как и ты, упрямо игнорировала реальность, даже зная, что ее семья станет еще одним препятствием. И вот теперь мы здесь. Ты просишь меня об одолжении, которое, заведомо невозможно выполнить, а я вынужден произносить самое длинное в мире «я же тебе говорил».

В стремлении оправдать Валентину во мне вспыхивает ярость, застигнув врасплох.

В одну секунду мы стоим лицом друг к другу, а в следующую я хватаю его за воротник и впечатываю в ближайшую стену.

— Ты предупреждал ее держаться от меня подальше? — рычу я.

Энцо пристально смотрит на меня.

— Нет, я пытался защитить ее, Маттео. И тебя, как делал всегда, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Если бы ты не был полностью лишен субъективности в этом вопросе, смог бы понять, что я был прав, — он яростно отпихивает меня обеими руками. Спотыкаясь, отступаю на два шага назад, грудь вздымается и опускается с каждым возмущенным вздохом. — Начинать отношения в твоей ситуации было эгоистично, и ты, блядь, это знаешь. Все закончится единственным возможным образом: ты разобьешь ей сердце, — Энцо поправляет воротник и одергивает манжеты, возвращая рубашку в идеальное состояние. Затем смотрит на меня. — И все же, даже зная то, как сильно ты ее ранишь, твоему положению я завидую меньше всего.

Хмурюсь, глядя на него.

— Почему?

Энцо бросает на меня жалостливый взгляд, который проникает куда-то глубоко в грудь и сворачивает внутренности.

— Ты собираешься пожертвовать любимой женщиной ради будущего, над которым работал всю свою сознательную жизнь, и в процессе это разобьет твое собственное сердце. Не скажу, что горю желанием стать свидетелем того, как ты проходишь через это.

Я замираю. На мгновение кажется, что его слова ударили меня. Буквально.

— Кто сказал, что я люблю ее?

— Ты, Маттео. Каждым решением, которое принимал с того дня, как встретил ее.

Смотрю через бар на Валентину, желая взглянуть на нее так, как описывал Энцо, но быстро отворачиваюсь.

Он прав.

Я цепляюсь за то, что, как мы знали с самого начала, не имеет будущего. Так больше не может продолжаться. Пора что-то менять.

— Организуй встречу с Марчезани на следующей неделе, — приказываю я.

ГЛАВА 41

Валентина

Уже в третий раз за сегодня звонок Авроре сразу же переадресовывается на голосовую почту. И это совсем не похоже на нее. Обычно она всегда перезванивает или отправляет сообщение, что занята.

Тревога гложет меня изнутри. Не хочу думать о том, что мы дружили только из-за совместной работы в Firenze, и теперь, когда я уволилась, мы больше не увидимся. Прошло всего три дня с моей последней смены, и с тех пор я о ней не слышала.

Снова хватаю телефон, и, набирая номер главного VIP-зала, опускаюсь на диван.

— Слушаю? — отвечает Стефано.

— Стефано, это Ва... Мелоди, — хлопаю себя ладонью по лбу. Видимо, трех дней вдали от клуба достаточно, чтобы почти сразу же раскрыть свое прикрытие.

— А, как раз та, которому я собирался звонить, — говорит он, удивляя меня.

— Почему? — спрашиваю, накручивая прядь волос на палец.

— Капри уже три смены не выходит на работу. Мне срочно нужен человек в бар, я не могу работать третью ночь один. Знаю, ты уволилась, но, может, подменишь ее?

Резко встаю.

— Она просто не пришла? Не позвонила предупредить, что заболела?

— Кто? Капри? Нет, но танцовщицы ветрены. Без обид, — добавляет он, спохватившись.

— Она так раньше делала?

— Ну... нет, — медленно отвечает он, похоже, уловив явное беспокойство в моем голосе. — Но когда она не пришла после твоего ухода, я решил, что она не хочет работать здесь без тебя.

— Значит, последние три дня ты не видел ее и ничего о ней не слышал?

— Нет.

— И тебя это не насторожило? — спрашиваю, повышая голос. — Не подумал забить тревогу?

— Из-за пропавшей стриптизерши? Вряд ли.

Бросаю трубку и тут же звоню Маттео. В ушах звенит так громко, что я едва слышу его ответ.

—Cara,— отвечает он с улыбкой в голосе.

— Аврора пропала, — почти кричу я.

Тишина.

— Кто такая Аврора?

— Аврора. Капри. Аврора... — подавляю всхлип. — Аврора — это Капри. Она... она...

Сердце колотится так сильно, что кровь бьет в голову. Перед глазами все плывет, руки становятся липкими. Все это слишком знакомо, как будто заново переживаешь события двухлетней давности.

— Дыши, — приказывает Маттео. Даже сквозь пелену панической атаки слышу,

— Она...

— Пока ничего не говори. Просто дыши вместе со мной,cara.Пожалуйста.

Делаю так, как он велит, цепляясь за успокаивающие нотки его голоса, как за спасательный круг.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Это не голос в голове — это он приказывает мне дышать. Постепенно сердце начинает успокаиваться, а чернота, застилающая зрение, — отступать.

— Хорошая девочка, — мягко хвалит Маттео, вызывая в моем теле совершенно иную физическую реакцию. — Ненавижу находиться вдали от тебя, когда с тобой такое случается.

Он был рядом во время двух других панических атак, которые я пережила с момента появления в Firenze, но последние несколько дней мы почти не виделись. Теперь, будучи Доном, он слишком занят.

— Расскажи мне об Авроре.

— Ты знаешь ее как Капри. Ее настоящее имя Аврора. Она пропала, Маттео. Никто на работе ее не видел, и она не отвечает на звонки с моей последней смены в клубе. Знаю, ты, наверное, думаешь, что я слишком остро реагирую...

— Вовсе нет, — отвечает он. — Подожди секунду, Лени, — слышу, как он поднимает трубку стационарного телефона и набирает номер. — Энцо. Проверь записи с камер за последние семьдесят два часа. Ищем любое появление Капри. Да, танцовщица.Спасибо, кузен,— он вешает трубку и возвращается к нашему разговору. — Записи стираются через три дня, так что осталось мало времени, но посмотрим, что удастся найти.

— Знаю, что с ней что-то случилось, Маттео. Я это чувствую, — подавляю очередной всхлип. — Точь-в-точь как в прошлый раз.

— Теперь у нас больше информации. Мы найдем ее, — уверяет он. — Если Аврору похитили, это сделал кто-то из своих. Сообщник Рокко.

— Гвидо, — выдыхаю я.

Чувствую, как он замирает на другом конце провода.

— А что с ним?

— Он бил ее, — говорю я.

— Он... что? — спрашивает Маттео опасно тихим голосом.

— Раньше он бил ее. Но с тех пор, как я устроилась, он не трогал ее, потому что я была рядом, — подношу руку ко рту. — Помнишь, в первую неделю у меня были синяки на шее?

Воспоминания кажутся такими давними, будто это произошло в другой жизни.

— Да, — угрожающе рычит он.

— Это сделала не Арабелла, а Гвидо.

— Что? Почему ты, блядь, не ска...

— Он также угрожал мне, — продолжаю я, — сказал, что есть вещи хуже смерти. Особо отметил, что есть «худшие места, куда он может меня отправить», и думаю, он был сутенером некоторых танцовщиц. Я совсем забыла об этом, вспомнила только сейчас. Как думаешь, он имел в виду Femina Fortis?

— Ты должна была сказать мне, что он прикасался к тебе, — рычит Маттео. — Если бы знал, я бы отправил его на экспрессе на встречу с гребаным создателем.

Я напрягаюсь.

— Ты прав, это моя вина.

— Нет, это его вина. В этой ситуации жертва ты, как и Аврора. Подожди, — добавляет он. — Говори, Энцо. Лени тоже на связи.

— На записи видно, как Капри волокут через черный ход. Это было три ночи назад.

— Гвидо? — спрашивает Маттео.

— И Амадео. Двое мужчин, чтобы справиться с девушкой ростом едва ли выше пяти футов, — с отвращением выплевывает он.

Маттео громко ругается, матеря их.

— Нам нужно немедленно ехать в Femina Fortis, — настаиваю я. — Мы не можем больше ждать. Она уже пробыла там три дня, я даже не могу представить, через что она сейчас проходит.

— Энцо... — начинает Маттео.

— Машина будет готова через две минуты, — отвечает он, и линия обрывается.

— Мы заедем за тобой через двадцать минут, — говорит мне Маттео. — Но, Валентина, — каждый раз, когда он называет меня полным именем, внутри все сжимается в предвкушении. Знаю, это означает, что Маттео хочет, чтобы я слушала его внимательно. — Мне нужно, чтобы ты делала именно то, что я скажу, когда мы окажемся там. Прежде чем перебьешь и скажешь, что справишься сама, — я знаю, что справишься,cara.Но прошу не поэтому. Я буду отвлекаться, зная, что ты там, — признается он. — Это не имеет никакого отношения к твоим способностям, лишь к тому, что ты моя, а я должен защищать то, что принадлежит мне. Так что, пожалуйста, если скажу прятаться — прячься, скажу бежать — беги.

Настойчивость в его тоне убеждает меня.

— Ладно, Призрак. Я сделаю, как ты скажешь.

Он стонет: — Хорошо, но больше не произноси этих слов. Последнее, что мне сейчас нужно, так это приехать на спасательную операцию с каменным стояком.

✽✽✽

Адрес, по которому зарегистрирована компания Femina Fortis L.L.C., находится в самом сердце самых престижных районов Лондона. Даже не зная города, это можно понять уже с первого взгляда: вдоль улиц выстроились большие дома с лепнинами на фасадах, у каждого аккуратно подстриженные газоны и ухоженные клумбы. Но за совершенство приходится платить.

Хотя до центральной улицы еще пара кварталов, воздух пышет атмосферой, говорящей о богатстве, скрывающемся за каждой величественной дверью.

В одном из таких домов располагается и Femina Fortis. Последний на улице, он примыкает к узкой арке, ведущей в небольшой мощеный переулок. Снаружи он выглядит как все соседние дома. Его отличает только количество и тип машин — три черных фургона выстроились вдоль переулка, словно в ожидании. От мысли о том, что или кого в них перевозят, по позвоночнику пробегает ледяной озноб.

— Мы знаем, сколько людей внутри? — спрашивает Маттео, накручивая глушитель на дуло пистолета.

Мы припарковались в паре домов от цели: Энцо за рулем, Маттео на пассажирском сиденье, я сзади.

Энцо хмурится, глядя на портативный монитор, который держит в руках.

— Тепловизор ничего не показывает. Должно быть, они укрепили стены сталью или бетоном, — он смотрит на входную дверь. — Мне это не нравится. За последние три дня ни черта не удалось раздобыть — ни видео, ни аудио, ни карты. Этот дом — настоящая крепость, нам нужно вызвать подкрепление.

— Я не собираюсь устраивать перестрелку в центре Челси, а именно этим все и закончится, если я вызову подкрепление. Нет, справимся в одиночку. Хочу сам разобраться с Амадео и Гвидо.

— Тогда как мы это сделаем? — спрашивает он.

Маттео засовывает пистолет за пояс сзади.

— Я иду внутрь.

— Это не совсем ответ на мой вопрос.

— Один, — уточняет он.

— Нет, — категорично качаю головой, — ты не пойдешь туда один.

Маттео поворачивается и смотрит на меня.

— Помни, что ты мне обещала, Лени. Ты будешь делать, как я скажу, — яростно стискиваю зубы, а на его губах мелькает тень улыбки. — Я не стану вламываться с оружием наперевес, зайду как клиент, — объясняет он. — Они встретят нового Дона Итальянской мафии

— А если Амадео или Гвидо увидят тебя? — спрашивает Энцо. — Что тогда?

— То же самое. У них нет причин думать, что я пришел сюда по какой-то другой причине, кроме как... за покупками, — кривится Маттео. — Когда увижу Аврору, буду делать ставки на нее, пока не выиграю. Это самый безопасный способ. Даже единственный, — добавляет он.

— Нет, — повторяю, продолжая качать головой. — А если с тобой что-то случится? Как мы сможем тебе помочь?

— Я позвоню Энцо. Он поставит звонок на громкую связь, чтобы ты все слышала, — Маттео переводит взгляд с меня на кузена. — Но, Энцо, если что-то пойдет не так и тебе придется ворваться внутрь, — говорит он, — оставь Валентину в машине.

— Что? — резко выпрямляясь, едва не перелетев через центральную консоль.

— Договорились, — отвечает Энцо.

— Абсолютно не...

Пронзительный крик разрывает воздух, пресекая мои возражения.

Мы резко поворачиваем головы на звук. Переулок.

Я замираю. Узнаю этот голос даже в крике.

Энцо вглядывается в окно.

— Какого черта там...

Снова крик, на этот раз более громкий, прорезывающий вечернюю тишину.

— Аврора! — кричу, хватаясь за дверную ручку.

— Валентина, нет! — тут же ревет Маттео, пытаясь нащупать кнопку блокиратора дверей.

Но он недостаточно быстр.

Я уже распахиваю дверцу и выскакиваю из машины еще до того, как он успевает повернуться. Спотыкаюсь и сильно ударяюсь коленом об асфальт. Боль пронзает бедро, но я вскакиваю и бегу.

За спиной слышу, как громко хлопают двери автомобиля, и оба мужчины бросаются за мной.

— Блядь, — ругается Маттео.

— Аврора! — снова кричу, заворачивая за угол.

Когда пересекаю украшенный цветами дверной проем и оказываюсь в переулке, вижу ее. Аврору волокут к одному из черных фургонов, которые мы заприметили раньше, а она брыкается и кричит. Двое мужчин держат ее за руки, третий толкает вперед, все на голову выше ее.

Мне с трудом верится, что это она, что мы прибыли как раз вовремя, и ее не успели перевезти в другое место, но я не останавливаюсь. Аврора поворачивает голову, когда в третий раз выкрикиваю ее имя. В ее глазах, еще секунду назад огромных от ужаса, появляется надежда.

Мое появление настолько удивляет мужчин, что они замирают. Гвидо не видно. Из троих узнаю только Амадео. Он стоит дальше всех от меня, поэтому, несмотря на то, что хочу прикончить его первым, бросаюсь не к нему.

Отработанным движением клинок выскальзывает из рукава в ладонь. Яростно сжимаю его в кулаке и заношу над головой, прыгая на ближайшего мужчину. Он смотрит на меня с заставшим выражением шока на лице, наблюдая, как я опускаюсь на него. Не знаю, чем он удивлен больше, — моим видом или ножом.

В любом случае, он не реагирует, пока не бью его в грудь, обхватывая ногами за талию. Но даже тогда он всего лишь от шока опускает взгляд вниз. К тому времени, когда снова поднимает на меня глаза, я уже дважды успеваю ударить его ножом.

Он отпускает Аврору и отшатывается назад, увлекая меня за собой. Я ору ему в лицо, как сумасшедшая, продолжая вонзать в него нож. Теплая и липкая кровь хлещет из его вен, заливая мое лицо и одежду.

Он не сразу понимает, что должен кричать. Не думаю, что кто-то заметит отсутствие этого тупицы после того, как я с ним покончу.

Взявшись обеими руками за рукоять, поднимаю нож над головой, собираю всю ярость, бушующую во мне, и вонзаю лезвие прямо ему в горло. Оно пронзает трахею и гортань, выходя с другой стороны. Мужчина падает навзничь и ударяется о землю, а я оказываюсь на нем.

Его глаза расширены, остекленели, застыв в ужасе.

Мертв.

Отправлен обратно в ад, откуда пришел. Один готов, осталось двое.

Меня отрывают от мертвеца и с такой силой швыряют в стену, что на мгновение перед глазами все темнеет. Моргаю, пытаясь вернуть зрение, и вижу перед собой другого мужчину — того, что держал Аврору. Он сжимает мое горло и, вдавливая в стену, отрывает мои ноги от земли. Сразу же начинаю задыхаться, дыхательные пути к легким полностью перекрыты.

— Ты просто прелесть, — ухмыляется он. Свободной рукой скользит от моей талии к груди. — Думаю, мы возьмем и тебя.

Из-за его высокого роста я не могу до него дотянуться. Пытаюсь пырнуть его, но он выбивает нож у меня из рук. Мои глаза практически вылезают из орбит, поскольку мозгу не хватает кислорода, а зрение затуманивается.

Хлоп.

Хлоп.

Слышу звук, похожий на два тихих вздоха, а затем половина его лица просто... исчезает.

В одну секунду голова была цела, а в другую правая часть черепа уже отсутствует. Его безжизненное тело оседает на землю, и хватка на моем горле ослабевает.

Падаю на колени, задыхаясь, кашляя и жадно глотая воздух.

Чьи-то руки хватают меня за плечи и грубо поднимают на ноги, а затем я оказываюсь в крепких, знакомых объятиях. Мне не нужно видеть лица, чтобы понять, что это он. Хотя я бы не смогла посмотреть, даже если бы захотела. Маттео прижимает меня к груди, его сердце бешено колотится напротив моего.

— Когда вернемся домой, я выпорю тебя до синяков за это, — хрипло шепчет он, сжимая меня еще крепче.

Обнимаю его за талию и со вздохом утыкаюсь лицом ему в грудь. Кровь размазывается по его белоснежной рубашке, когда я прижимаюсь ближе.

Упираюсь ладонями в его торс, но он не отпускает меня. Подняв взгляд, вижу, что его лицо искажено мучением, челюсти сжаты, глаза закрыты.

— Я в порядке, — уверяю ровным тоном.

— А я — нет. Так что дай мне чертову минуту и не двигайся, — говорит он не скрывая эмоций.

Тихий, одобрительный рокот вырывается из груди Маттео, когда я расслабляюсь в его объятиях. Он держит меня еще с минуту, затем целует в макушку и отстраняется.

Суровый взгляд зеленых глаз устремляется на меня.

— Ты злишься? — мне не нравится, как слаб мой голос.

Позади Маттео Энцо прижимает Амадео к земле, упираясь ногой тому в спину. Он жив, но без сознания, с огромной раной на лбу, из которой сочится кровь.

Аврора сидит на земле в одном лишь нижнем белье и тихо плачет, закрыв лицо руками. Энцо снимает пиджак и накидывает его на ее обнаженные плечи.

— Нет, — отвечает Маттео, снова приковывая мой взгляд к себе.

— Тогда почему ты так на меня смотришь?

Маттео не сводит с меня глаз. Кажется, он даже

— Обжигаю свои роговицы.

Кажется, я ослышалась.

— А?

Маттео издает разочарованный возглас. Хватает меня за подбородок и рывком притягивает к себе, грубо целуя и вырывая из меня стон.

— Ты импульсивна, — бросает он.Целует.— Вспыльчива, —целует.— И поэтому, —целует.— Чертовски, —целует.— Безрассудна.

— Все-таки злишься.

Маттео сжимает мою челюсть. Его взгляд опускается к моим губам и задерживается там.

— Как я могу злиться, если это также все, что мне больше всего нравится в тебе?

Медленно моргаю, глядя на него, и чувствую, как краснею. Он снова целует меня, но на этот раз долго и неторопливо.

— Каждый раз, когда мне приходится останавливать человека, который пытается тебя убить, это отнимает у меня год жизни. Просто помни об этом, — большим пальцем он стирает капли крови с моей щеки и улыбается. — Мне нравится, когда ты такая дикарка.

Пристально смотрю на него, впитывая каждую черту, чтобы лучше представлять его, когда мы будем порознь. Скольжу взглядом по лицу, вбираю в себя каждую частичку. Понимаю, что не хочу, чтобы воспоминания о нем потускнели, хотя знаю — это неизбежно, и именно в этот момент убеждаюсь в том, о чем уже давно подозревала.

Еще один его приказ, которого ослушалась.

Я влюбилась в него.

Я люблю его.

Это так сложно и в то же время проще всего на свете.

— Если вы двое закончили целоваться, может, подумаем, как свалить отсюда к чертовой матери, — говорит Энцо.

Одной рукой он обнимает дрожащую Аврору, а ногу все еще прижимает к спине потерявшего сознание Амадео. Бросаюсь к подруге, и она падает в мои объятия.

— Все хорошо, — успокаиваю, гладя ее по волосам, — ты в порядке.

— Спасибо, — всхлипывает она, затем поднимает глаза на Маттео и почтительно склоняет голову. — Большое спасибо.

Он кивает, затем подходит к Амадео и резко запрокидывает его голову, дернув за волосы. Я отворачиваюсь к Авроре, не желая видеть, как он причиняет ему боль.

Что-то в воздухе меняется. Трудно описать, но как будто частицы сгущаются, наэлектризовываются, готовые взорваться от малейшей искры. Опасность, вот что это.

Опасность надвигается на нас, я чувствую ее.

И не только я.

Маттео медленно выпрямляется.

Мурашки пробегают по шее, словно острия тысячи маленьких ножей.

И тогда появляется он.

Высокий и мощный мужчина возникает в конце переулка. Он слишком далеко, чтобы детально разглядеть его, и все же страх пробирает меня до костей.

Маттео и Энцо мгновенно поднимают оружие.

Мужчина не реагирует на стволы, наставленные на него. Не уходит. И уж тем более не убегает.

Нет, он направляется к нам.

Нас четверо, а он один. Я не должна волноваться, пульс должен быть ровным. Но сердце бешено колотится, отдаваясь где-то в горле.

Он внушает страх. Его спина прямая, а шаги уверенны и спокойны. У меня перехватывает дыхание, когда луч света озаряет его лицо, открывая взору глаза.

Правый — полностью черный. Холодный, почти нечеловеческий, без единого проблеска эмоций.

Но именно левый заставляет меня подавить крик. Большой зазубренный шрам проходит от верхней части брови через глаз и до середины щеки. Радужка рассечена и полностью замутнена, словно серый дым, клубящийся в стеклянном шаре.

Он брутально красивый и откровенно пугающий в равной степени.

— Сделай еще один шаг, и я вышибу тебе мозги, — предупреждает Энцо.

Рот мужчины искривляется в тонкой, извращенной улыбке.

Позади него возникают тени, похожие на восставших мертвецов. Они выплывают из ночной тьмы и один за другим выходят на лунный свет с пистолетами, нацеленными на нас.

Их не меньше дюжины.

Чувствую инстинктивное желание бежать, но ноги не двигаются, словно приросли к земле.

Маттео заслоняет меня своим телом, встречая все двенадцать стволов в упор. Сердце бешено колотится, отдаваясь где-то в горле, при виде этого зрелища. Желудок скручивает, а по венам разливается яростная, животная потребность защитить его.

Переставляю ногу, но Маттео еще раз доказывает, что знает меня, как никто другой.

— Ни шага больше, Валентина, — шипит он, не оборачиваясь.

Мне хочется закричать: «Я люблю тебя».

Его рука вытянута, кисть не дрожит. Он выглядит невозмутимо перед угрозой расстрела. Лишь спина напряжена.

Не могу просто стоять здесь и ничего не делать.

— Ты пытаешься развязать войну? — спрашивает Маттео.

Мужчина делает странную вещь — улыбается.

Или, по крайней мере, пытается.

Если улыбка Маттео обаятельна и харизматична, то его жесткая, роботизированная. Лишь движение мышц без единой эмоции.

Беспокойно переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь устоять на месте.

— Ты знаешь, кто я, — замечает он, и в его словах проскальзывает восточноевропейский акцент.

Не вопрос. Констатация.

Он скрещивает руки на груди. Из-под манжет проглядываются татуировки: кобры, обвивающие обе руки, головы которых, с открытыми и шипящими ртами, вырисовываются на тыльной стороне ладоней. Они уродливо извиваются в такт его движениям и на мгновение кажутся живыми.

— Догадался. Акцент и татуировки подтвердили это.

Кем бы ни был этот мужчина, его солдаты хорошо обучены. Никто из них даже не шелохнулся. Они замерли, как статуи, в ожидании приказа.

— Отвечая на твой вопрос, я пришел не за тобой, — объявляет мужчина. — Более того, я не ожидал тебя здесь встретить. Ты не тот, кто мне нужен.

Эти слова мгновенно леденят воздух.

Маттео напрягается, все его тело каменеет. Поднятая рука начинает дрожать, но не от усталости. Гнев, исходящий от него, почти осязаем.

— Если ты думаешь, что я тебе позволю хоть пальцем ее тронуть...

Мужчина обнажает острые зубы, что лишь усиливает резкость улыбки, и обрывает Маттео на полуслове.

В животе болезненные спазмы. Маттео думает, что речь идет обо мне, но сегодня на аукцион была выставлена Аврора.

Ее лицо становится пепельно-бледным. Она дрожит так сильно, что слышу, как стучат ее зубы. Тяну ее за руки, пряча за своей спиной.

— Ее? — переспрашивает мужчина. Он даже не смотрит в нашу сторону. Вообще ни разу не взглянул на нас с тех пор, как появился в переулке. — Меня не интересует ни та, ни другая.

— Тогда какого хрена ты хочешь? — рычит Маттео.

Взгляд мужчины останавливается на Энцо.

Я резко вдыхаю.

Затем переходит на лежащего без сознания мужчину у его ног.

И все в нем меняется.

Где прежде была лишь ледяная отстраненность, теперь внезапно пульсируют ядовитые эмоции. Глубокая, тлеющая ненависть ярко и уродливо горит в его взгляде. Перемена настолько резкая, настолько жестокая, что меня бросает в дрожь.

Его руки дергаются, словно он собирается свернуть Амадео шею, но потом ожесточенно сжимаются в кулаки.

— Его.

Если Маттео и шокирован, то не подает вида.

— Что он сделал? — спрашивает Энцо.

Челюсть мужчины сжимается от злости, когда он отвечает: — Ничего, что касалось бы тебя.

— Если какой-то Made Man16 настолько взбесил Сербскую мафию, что вы вышли из тени, чтобы лично его забрать — меня это касается, — парирует Маттео. — За какие его грехи мне потом отвечать?

— Это не бизнес, поэтому мои репрессии на вас не распространятся, — отвечает серб. Шрам на его лице подергивается, когда он, сощурившись, смотрит на Амадео. — Он перешел дорогу лично мне.

Тяжело сглатываю. Явная угроза в его тоне дает всем понять, насколько серьезна эта ошибка.

— Судя по телам, разбросанным вокруг, и по тому, что твой человек наступает ему на глотку, полагаю, ты понял, каким вероломным ублюдком является твой пленник. Поверь, что бы ты ни собирался с ним сделать, я поступлю в тысячу раз хуже. Так что отдай его мне, Леоне. Или я могу перебить всех вас, если вы не намерены сотрудничать, — позади него все двенадцать человек снимают пистолеты с предохранителей. — Но я бы предпочел этого не делать.

На этот раз все-таки делаю шаг вперед, но злобный рык Энцо останавливает меня. Маттео опускает пистолет, разрушая напряженную тишину.

Человек со шрамом поднимает руку. Охранники возвращают оружие на предохранитель и убирают его.

— Угрожать мне — удивительно глупый стратегический ход с твоей стороны, — отвечает Маттео.

Глаза мужчины, минуя Маттео, впервые останавливаются на Авроре. Он изучает ее, затем снова вглядывается в черты лица Маттео.

Не уловив никаких эмоций, смотрит на меня.

Маттео сдвигается, снова закрывая меня от него.

— Что-то мне подсказывает, что ради девушки, которую так отчаянно пытаешься спрятать, ты готов угрожать кому угодно, — голос серба звучит твердо и непреклонно. — Так скажи, ты действительно считаешь меня глупцом? Или мы похожи больше, чем ты думаешь?

Жаль, что я не вижу лица Маттео. А по спине понятно не так уж много.

Но даже без этого чувствую, как в воздухе медленно устанавливается хрупкое перемирие. Напряжение ослабевает после безмолвного диалога мужчин.

Наконец, Маттео указывает на Амадео.

— Отойди, — приказывает он Энцо.

Энцо повинуется. Убирает ногу со спины Амадео и отходит в сторону.

Четверо мужчин тут же отходят от серба и направляются к итальянцу. Тащат его через переулок к боссу и удерживают перед ним в полусогнутом положении.

Без единого слова или приказа один из них бьет его по лицу. Амадео, хрипя, приходит в себя. Бросает взгляд на серба и вздрагивает.

— К-кто ты? — заикается он.

Человек со шрамом протягивает ладонь, и охранник вручает ему пистолет. Мужчина прицеливается и выпускает пулю в поясницу Амадео.

— Твой худший, блядь, кошмар.

Амадео взвывает и бешеными, выпученными глазами смотрит вниз.

— М-мои ноги... Я не чувствую ног!

— Не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы ты почувствовал все, что собираюсь с тобой сделать, — рычит мужчина.

Амадео не переставая кричит, пока один из охранников не затыкает ему рот тряпичным кляпом.

Пользуясь моментом, прижимаюсь к Маттео и беру его за руку. Он переплетает наши пальцы и крепко сжимает, но не смотрит на меня.

—Stavi ga u kola17,— хрипло произносит мужчина.

Не зная перевод, понимаю, что это был приказ.

Его люди подчиняются, выводят все еще вопящего Амадео из переулка, оставляя босса позади. Тот поворачивается к нам и, не обращая на меня внимания, бросает взгляд на Маттео.

Подносит два пальца ко лбу и взмахивает ими в саркастическом приветствии: — До встречи, Маттео.

Смотрю на мужчину, которого люблю, ожидая увидеть раздражение, разочарование и гнев.

Но вместо этого — заинтригованность и нечто еще более удивительное. Намек на улыбку.

— До встречи, Дарко.

ГЛАВА 42

Валентина

Ни за что не оставлю Аврору одну этой ночью. Поэтому, когда Энцо останавливается у ее дома, выхожу из машины вместе с ней. Маттео не спорит, хотя по его глазам видно, что ему не по душе, что мы не проведем ночь вместе.

Как только переступаем порог квартиры, Аврора тут же исчезает в ванной. Она не выходит сразу, и я направляюсь на кухню. Не знаю, когда в последний раз она ела, но в холодильнике почти ничего нет.

Стук в дверь заставляет напрячься. Открываю ящик, достаю нож и прячу его за спиной, прежде чем иду в прихожую. Посмотрев в глазок, вижу красивую женщину восточной внешности с кожаной медицинской сумкой в руках.

— Мисс да Силва? — спрашивает она, будто почувствовала мое присутствие за дверью.

Настороженно отвечаю: — Откуда вы знаете мое имя?

— Я доктор Наср, — отвечает она. — Маттео Леоне прислал меня осмотреть вашу подругу. Он сказал, что вы, возможно, не откроете дверь сразу, и велел назвать кодовое слово «pavona».

Сердце сжимается оттого, как он заботится об Авроре. И от того, что прислал женщину-врача, а не мужчину. Он может выглядеть как грех во плоти, но именно его доброе сердце, то, что люблю в нем больше всего.

Открываю дверь и отхожу в сторону.

— Заходите.

Доктор Наср уверенно проходит в квартиру и ставит свою сумку на кухонный стол.

— Она в ванной. Я предупрежу ее, что вы пришли.

Иду к задней части квартиры и стучу в дверь.

— Аврора?

— Открыто, — звучит приглушенный голос.

Захожу и вижу ее перед зеркалом. На ней только полотенце, она смотрит на себя. Волосы мокрыми прядями струятся по спине, глаза опустошенные.

— Пришел врач, чтобы тебя осмотреть. — Она качает головой, но ничего не говорит. — Не хочешь?

— Нет, — тихо отвечает она. — Не нужно. Они... заставили меня раздеться догола и выставили перед двумя десятками мужчин. — Ее глаза наполняются слезами. — Но они не тронули меня.

Я подхожу и обнимаю ее. Крепко.

Мы успели.

И от этого облегчения хочется плакать.

Я верю в судьбу. Между ней и Адрианой слишком много параллелей, чтобы это было случайно. Но у них разная развязка. Судьба свела меня с Авророй, подарила нам дружбу, и поставила меня туда, где я смогла ее спасти. Это исцеляет ту часть меня, которая до сих пор болела.

— Я все равно думаю, тебе стоит пройти осмотр. На всякий случай.

Она кивает: — Хорошо.

Выхожу из ванной и жестом зову врача. Оставляю их наедине, и в ту же секунду снова слышу стук в дверь.

На этот раз через глазок вижу молодого человека с двумя большими бумажными пакетами в руках.

— Кто вы? — спрашиваю я.

Он, как и доктор, не вздрагивает.

Господи, я его люблю.

Как он мог просить меня не влюбляться, а потом сделать все, чтобы я все равно влюбилась?

Открываю дверь.

— Это идеально. Спасибо.

Он передает мне пакеты, кивает и уходит.

Доктор Наср входит в гостиную, как раз когда раскладываю еду на журнальном столике. Я выпрямляюсь, вытирая руки салфеткой.

— Как она, доктор?

— Физически? В порядке. Психологически? Трудно сказать. Сейчас она в состоянии шока, только время покажет, как справится с травмой. Я дала ей контакты психолога. Надеюсь, она позвонит.

— Я поговорю с ней. Спасибо вам, доктор.

Провожаю ее до двери, а когда возвращаюсь на кухню, вижу, как Аврора тихо входит в гостиную. На ней худи и мягкие спортивные штаны, волосы распущены и еще влажные.

Она бросает взгляд на еду, опускаясь на диван.

— Ты не думаешь, что слегка перестаралась с заказом?

— Это прислал Маттео, — отвечаю, указывая на туалетные принадлежности, разложенные на кухонной стойке, — и кучу всяких средств для ухода.

Аврора смотрит на меня пустым взглядом.

— Я, должно быть, в шоке, потому что не могу отреагировать на тот факт, что Дон Итальянской мафии, босс босса моего босса, прислал мне суши и маски для лица. И нормальная я сочла бы это, мягко говоря, нереальным.

— Не забывай про канноли, — беру коробку и ставлю ее на журнальный столик. Сажусь рядом, поджав под себя ноги. — Глупый вопрос, но как ты?

Аврора поднимает на меня тусклые глаза.

— Я не знаю. Честно. Внутри один хаос. — Она берет меня за руку. — Все, что отчетливо понимаю, так это как сильно благодарна. Какой-то жирный пятидесятилетний русский купил меня. Они как раз везли меня к нему, когда вы меня нашли. Кто знает, что бы со мной стало, если бы не вы... — она вздрагивает. — Хочешь знать, что было хуже всего? — Ее губы начинают дрожать, и она отводит взгляд. — Он купил меня за двадцать тысяч фунтов. Вот во что оценили мою жизнь. Грустно, правда?

Во мне поочередно вспыхивают отвращение и ярость. Внутри все кипит, швыряя меня из стороны в сторону.

Похоже, побеждает ярость.

— Аврора, — голос срывается на глухой гневный тон, и она резко смотрит на меня. — Эти ублюдки — самые гнилые и омерзительные твари на земле. Ни одно их мнение не может измерить твою ценность, — я буквально шиплю. — Если ты хочешь знать, сколько стоит твоя жизнь, то измеряй ее только по количеству насильников, которых я готова убить ради тебя. И это число бесконечно. Эти чудовища не заслуживают дышать с тобой одним воздухом, не говоря уж о том, чтобы хоть на секунду заставить тебя сомневаться в себе.

Дрожащая улыбка приподнимает уголки ее губ, хотя слезы все еще блестят в глазах.

— То, что ты сделала...

Я отмахиваюсь.

— Ты бы сделала то же самое ради меня.

Аврора смотрит на меня, раскрыв рот.

— Эм, нет. Я бы не смогла. Ты там была как Женщина-кошка.

Я смеюсь. Она улыбается в ответ, и ее улыбка будто зажигает огонек в моей груди.

— Можно задать тебе трудный вопрос?

— Конечно, — отвечает она.

— Это о том месте. Я не хочу усугубить твою травму, но...

— Спрашивай, — перебивает Аврора.

— Я пришла в Firenze, потому что искала одного человека, — достаю телефон и показываю фото нас с Адрианой. — Это моя сестра, Адриана. Почти два года назад ее похитили. Как и тебя. Я думаю, ее тоже продали в Femina Fortis — то самое место, где мы нашли тебя. — Глаза Авроры наполняются сочувствием. Она берет у меня телефон и долго смотрит на экран, пока продолжаю: — Шанс ничтожный, но, может, ты ее видела? Она могла выглядеть иначе, волосы длиннее, худее...

Дыхание замирает где-то в груди, сердце не бьется, пока Аврора разглядывает фото. Потом она поднимает на меня глаза и протягивает телефон.

— Нет, прости. Ее там не было.

У меня в груди все сжимается, наполовину от разочарования, наполовину от облегчения.

— Но это не значит, что она не проходила через тот дом. За три дня, что я там была, они переместили десяток девушек. Большинство из них даже не выставлялись на аукцион в этом здании. Я не знаю, куда их увозили, но должно быть это большая сеть.

Я сжимаю телефон так сильно, что углы больно впиваются в ладонь. Аврора это замечает и осторожно касается моих пальцев, молча прося разжать кулак.

— Прости. Хотела бы сказать тебе что-то другое.

— Не извиняйся, — выдыхаю, с трудом улыбаясь. — Я ее найду.

— Я знаю. Ты же нашла меня. — Аврора опускает взгляд, а потом тихо шепчет: — Я не знаю, как вернуться в Firenze. Кто бы ни был тот серб, мне почему-то кажется, что с Амадео мы больше никогда не встретимся. Но Гвидо...

— Ты его тоже больше не увидишь, Аврора, — обещаю я. — Маттео его найдет. И разберется. — Открываю банковское приложение и быстро оформляю перевод средств. — А насчет Firenze, ты туда тоже больше не вернешься.

Ее телефон издает сигнал, она удивленно хмурится, поднимает его и, увидев уведомление, ахает.

Она резко поворачивается ко мне.

— Что ты сделала?

— Эти не мои деньги. Мне их дали. Но мне они не нужны, у меня есть наследство. Это долгая история, — добавляю я. — В общем, теперь они твои. Для нового старта.

Аврора смотрит на меня, не веря глазам.

— Кто дал тебе такие деньги, Валентина?

Я краснею.

— Маттео.

Ее глаза расширяются еще больше.

— Зачем?

— Когда я еще танцевала, он заплатил за приват. Я сказала, что трогать меня можно только за доплату.

— И он был готов заплатить два миллиона фунтов за это?

Вспоминая, как жадно его руки скользили по моему телу, краснею еще сильнее.

— Да.

— Этот мужчина не из тех, кто сможет просто отпустить тебя, Валентина. Что бы он ни говорил.

Я опускаю глаза.

— Отпустит. И скоро.

Глухая боль разгорается в груди. Я знаю, что мое время с Маттео подходит к концу. Чувствую это. Его новая должность создала между нами дистанцию. Мой уход из Firenze еще один шаг к разрыву. А услышанный случайно разговор с Энцо, где он поручил назначить встречу с семьей Марчезани, стал последним гвоздем в крышку гроба.

От его слов

— Ты хоть сказала ему, что чувствуешь?

Я резко качаю головой.

— Нет, и не скажу.

Он не может выбрать меня. И даже если бы мог, я бы не попросила, как бы сильно этого ни хотела. Потому что знаю, что значит для него быть Доном.

И видно, как хорошо ему в этой роли. Он прирожденный лидер. Видеть, как он принимает эту власть, как естественно входит в нее — вызывает у меня гордость, которая разрывает грудь изнутри.

И сколько бы кусочков ни разбивалось во мне, сколько бы боли ни чувствовала, зная, что не выживу без него, я все равно отпущу. Потому что люблю.

Я уйду тихо, когда он скажет, что пора.

Не потому, что хочу.

А потому, что по-настоящему люблю.

Я не жду с нетерпением эти мучения, но люблю его достаточно, чтобы принять. Я поставлю его месть на первое место, так же как все это время он ставил на первое место мою.

— Как бы то ни было, я считаю, ты совершаешь ошибку, — говорит Аврора. — И... спасибо, но я не могу это принять. Если тебе не нужны эти деньги, верни их ему.

— Я хочу, чтобы они были у тебя, — твердо отвечаю, сжимая ее руки. — Потрать их, чтобы оставить все это в прошлом. Начни все с нуля, как сама решишь. Если уж совсем не знаешь, как это воспринимать, считай, что это компенсация от Итальянской мафии за то, что тебя похитили во время рабочей смены.

Это заставляет ее рассмеяться с тех пор, как она пропала. Этот звук притягивает меня, и вскоре мы уже обе смеемся до слез.

— Можно, пожалуйста, уже включить какое-нибудь дурацкое шоу и наконец поесть?

— Я думала, ты никогда не попросишь, — улыбается она.

Мы устраиваемся на диване, краем глаза смотрю на нее, отмечая на лице тень улыбки.

Она будет в порядке.

✽✽✽

Утром Аврора все еще спит, когда звонит мой телефон. В животе сразу завязывается тугой узел, на экране имя Тьяго. Предчувствие говорит, что я должна ответить. И что разговор не принесет мне ничего хорошего.

Выхожу из спальни в гостиную, стараясь не разбудить подругу.

— Алло? — шепчу.

— Как мило, что ты наконец-то взяла трубку, — рычит в ответ знакомый голос.

— И тебе доброе утро.

— Сейчас полдень.

— Правда? Я и не заметила.

Мы с Авророй не ложились до шести, смотрели реалити-шоу. Она не говорила, но я знала, ей было страшно засыпать. Только когда усталость окончательно взяла верх, она позволила себе отключиться.

Тьяго тяжело вздыхает.

— Вот почему я принял это решение. Артуро тебя не видел уже несколько месяцев. Как и я, если не считать короткой встречи на вечере у Телье, когда ты сбежала, будто увидела привидение. Ты не отвечаешь на звонки, и на сообщения. Никто не знает, где ты. Так больше нельзя. Я слишком занят, чтобы постоянно беспокоиться о тебе. Теперь это будет забота кого-то другого.

По спине пробегает холод, заставляя выпрямиться.

— Что это значит?

— Это значит, что у меня есть жена, о которой я должен заботиться. Пора, чтобы кто-то другой заботился о тебе, — он делает паузу, — я договорился о…

Холодное предчувствие превращается в ледяную уверенность и оседает тяжелым грузом в желудке.

— Нет.

—...о твоей помолвке.

— Нет.

— Вален…

— Нет! Тьяго, не делай этого. Прошу тебя, пожалуйста. Я не готова.

В голосе истерика. Я уже не стараюсь говорить тише. Мои протесты громко звучат по всей квартире.

— Я его проверил, Вэл. Он хороший человек. Молодой, богатый…

— Мне плевать. Мне абсолютно насрать, — качаю головой, будто он стоит передо мной. — Я не выйду за него. Кто бы он ни был — нет.

Секунды тянутся, пока он молчит на том конце. Наконец говорит: — Я знал, что ты не обрадуешься, но и такой реакции тоже не ожидал. Раньше ты не сопротивлялась.

Я не сопротивлялась, потому что раньше была пустой оболочкой. Потому что в моем сердце никого не было. Если бы не было Маттео, то это одно. Но быть вынужденной отдать себя другому — совсем другое. При одной мысли, что меня будет касаться кто-то еще, чуть не выворачивает.

— Может, я просто не думала, что ты на самом деле это сделаешь, — срываюсь я. — Может, не верила, что ты продашь свою последнюю оставшуюся сестру незнакомцу. — Он резко вдыхает. Мои слова бьют ниже пояса, я знаю, но не позволяю себе пожалеть об этом. — Я имею право злиться. Имею полное право.

Тьяго в бешенстве, чувствую это по той натянутой тишине, что растягивается в трубке.

— Есть причина, по которой ты вдруг передумала? — вкрадчиво спрашивает он. — Может, кто-то повлиял на твое решение?

Я мгновенно узнаю этот тон.

Не просто так моего брата зовутДиабло,не потому что он добр. Этот голос появляется перед тем, как он превращает чью-то жизнь в ад.

Я не позволю, чтобы эта жизнь была Маттео.

Упрямо сжимаю губы, после отвечаю: — Нет.

— Ты уверена? — теперь в его голосе откровенная угроза. — Потому что, если кто-то мешает твоей помолвке, я с радостью уберу это препятствие.

— Никого нет, — цежу сквозь зубы. И впервые в жизни, по-настоящему ненавижу брата.

— Прекрасно, — отрезает он. Потом, словно спохватившись, смягчает голос: — Я не отдаю тебя замуж за первого встречного, Вэл. Он, как и многие другие, прошел тщательную проверку, прежде чем оказался в списке, где твое имя стоит в самом верху. Я выбрал Карлоса Кордобу не случайно. Он хороший человек. Я верю, вы прекрасно поладите. И, может, однажды ты даже полюбишь его.

Тьяго даже не представляет, насколько это невозможно. Время не притупит боль, оно не вытеснит Маттео из моего сердца. Внутри меня просто нет места ни для кого другого и никогда не будет.

— Ты разрушаешь мою жизнь, — хриплю сквозь ком в горле.

Пауза.

— Мне жаль, что ты так считаешь,сестренка.

Я всегда думала, что наша история с Маттео закончится тем, что он уйдет от меня. Никогда не допускала мысли, что все может быть наоборот. Что именно я отпущу его.

Может, для него так будет лучше. Мне нужно хотя бы попытаться так на это смотреть.

— Я не могу воспринимать по-другому. Ты проецируешь свою историю с Тесс на меня, но у меня все иначе.

Кладу трубку, не дав ему ответить, и бегу в ванную.

Меня рвет прямо в унитаз.

ГЛАВА 43

Валентина

Ключ от квартиры Маттео тяжело лежит в моей ладони. Рассеянно начинаю его перекатывать между пальцами, лишь бы не войти в его дом и не сообщить новость о помолвке.

Уже два дня меня тошнит при одной мысли об этом. Я соврала Авроре, сказав, что это пищевое отравление, но правда в том, что это мое разбитое сердце. Столько же дней я не могла перестать плакать.

Зачем он вообще дал мне этот чертов ключ?

— Вот, — сказал он тогда, протягивая его мне. — Так ты сможешь приходить, когда захочешь, даже если меня нет.

Зачем мы так тесно переплели наши жизни? Чтобы разрыв был максимально болезненным?

Передо мной просто дверь.

А за ней — все, что я когда-либо хотела. Деревянная панель, и все же она стала врагом. Потому что стоит мне ее пересечь и все будет кончено.

В груди глухо стучит пульс, кровь приливает к голове, в ушах звенит, вызывая головокружение. И это только начало. Дальше мое тело будет только сильнее сопротивляться.

Я расправляю плечи, делаю вдох и в последний раз вставляю этот чертов ключ в замок. Дверь открывается легко, как всегда приветствуя меня, чтобы только попрощаться.

Маттео и Энцо сидят за столом в гостиной, между ними открытые бутылки пива. Оба сосредоточенно склонились над документами.

Маттео поднимает взгляд, услышав, как открывается дверь, и его лицо преображается. Морщины разглаживаются, появляется теплая, счастливая улыбка, которую больше не должен мне дарить. Он выдыхает медленно, как будто до этого сдерживал дыхание.

А потом улыбка исчезает. Между бровей прорезается тревожная складка.

Одного взгляда достаточно.

Ему нужен всего один взгляд, чтобы понять что-то не так. Его глаза внимательно, почти отчаянно сканируют мое лицо, ища ответы, которых там нет.

Энцо многозначительно переводит взгляд с Маттео на меня, тоже пытаясь понять, что происходит.

Я прочищаю горло, но это не помогает избавиться от паутины эмоций, которая душит горло, как петля.

— Я обещала, что буду честна с тобой и не буду больше ничего скрывать, — начинаю я. Голос звучит ровно, потому что репетировала речь полдня. — Я не жду от тебя ничего — ни реакции, ни тем более надежды, что это что-то изменит. Просто я дала обещание и держу его.

Маттео напрягается. Но голос остается мягким.

— Что случилось,cara mia?

Грудь будто стянуло ремнями. С каждым шагом к нему дышать становится все труднее, но я не хочу кричать это через всю комнату. Не хочу бросать эту новость в него, как будто он не тот, кого я люблю.

— Я... — горло сжимается, тело бунтует. Пытаюсь сглотнуть, но во рту словно наждачная бумага. — Я…

Пытаюсь снова — безрезультатно.

Когда слова наконец вырываются, они звучат так же надрывно и опустошенно, как я себя чувствую. В них нет и следа холодной отстраненности, которой хотела замаскировать настоящую боль.

— Я помолвлена.

Энцо захлебывается пивом. Звук его кашля заполняет опасную тишину, что воцаряется между нами. Он громко бьет себя кулаком в грудь, широко раскрытыми глазами глядя на своего босса, готовясь к его реакции.

Маттео не заставляет нас ждать.

Температура в комнате падает ниже нуля и продолжает стремительно снижаться, пока он медленно встает.

— Что? — голос пугающе спокоен. Он каким-то образом растягивает это односложное слово до вопроса, который звучит бесконечно.

В голове пусто. Все, что я собиралась сказать, все, что репетировала снова и снова, исчезает. Я начинаю бестолково бормотать.

— Это не по любви... — замолкаю, съежившись под внезапным, ледяным взглядом Маттео. — Это не по любви. Очевидно. Это брак по договоренности, который организовал мой брат. Я узнала об этом два дня назад…

— Два. Чертовых. Дня, ты знала, что помолвлена, и говоришь об этом только сейчас?

— Оуу... — Энцо медленно поднимается. — Так. Я, пожалуй, пойду пить свое пиво в любом другом месте.

— И ты думала, что я не отреагирую — Его голос обманчиво ровный, но опасность так плотно вплетена в каждый слог, что не оставляет сомнений в надвигающемся взрыве. — Это ты сейчас сказала?

— Погоди, босс, я еще здесь, — напоминает Энцо, пятясь к дальним комнатам. — Дай мне уйти, прежде чем ты сорвешься. Я тут вообще ни при чем.

— Не то чтобы не отреагируешь, — отвечаю, игнорируя Энцо, который исчезает в одной из спален. — Это не имеет значения, потому что наша ситуация… Все это должно было быть просто развлечением. Помнишь?

Маттео обходит стол и начинает приближаться. Шаг за шагом. Дыхание замирает в легких, когда вижу тлеющую ярость в его глазах.

Мне следовало подождать. Пару дней. Я не готова к этому.

Паника охватывает грудь, и я резко отворачиваюсь.

Но дикий, низкий рык парализует меня.

— Если ты сейчас уйдешь, я сделаю то, что должен был сделать два года назад: запру тебя там, где никто никогда тебя не найдет.

Мой желудок сжимается не от угрозы, а от того, сколько боли вложено в каждое слово. Я стою, дрожа, не в силах двинуться.

— Посмотри на меня. Скажи, что это неправда, — приказывает он. Я оборачиваюсь через плечо и тут же спотыкаюсь. Он прямо за мной. От лица отлила вся краска, оно того же оттенка, что и его дрожащие, побелевшие кулаки. — Скажи, что это какая-то больная шутка.

Каждый его выдох слишком резкий и быстрый. А я не в силах дышать.

— Не могу, — хриплю я, чувствуя давление на затылке.

Опасный рык предупреждения вырывается из его груди. Угроза насилия нависает над нами, сгущая и электризуя воздух.

— Кто он?

Я качаю головой. Голос пропал.

Имя ничего не значит. Он ничего не значит. Он просто... кто-то. Но если я попытаюсь это сказать, то разрыдаюсь.

Маттео резко вдыхает, будто ревность рвет его изнутри.

— Ты правда собираешься выйти за него?

Мое горло сжимается, я не могу ответить, и вдохнуть.

Внутри все выворачивает. Я отвожу взгляд, больше не в силах смотреть в его пылающие глаза.

— Найди свой язык и используй его, Валентина. Я в пяти минутах от того, чтобы устроить кровавую бойню, и только ты можешь это остановить.

— Я не знаю, — шепчу едва слышно.

И это правда. Жизнь без Маттео — не жизнь. Зачем бороться за что-то, что никогда не

Мозг прокручивает перед глазами ужасное слайд-шоу: двадцать лет жизни с кем-то. Этот кто-то не Маттео. Дни рождения, кино по вечерам, праздники, отпуска... и все это не с ним.

Я опускаю голову, волосы закрывают лицо по обе стороны. И только потом понимаю, что уже плачу. Будто колючая проволока обмоталась вокруг сердца, и вонзается глубже с каждым ударом. Плечи сжимаются под весом этой боли, все тело дрожит, когда льются слезы. Я прижимаю руку ко рту, пытаясь подавить рыдания, но они все равно вырываются.

Это больнее, чем я могла представить. А я ведь изначально знала, что это разобьет мне сердце.

Но это не просто разбивает.

Это душит мою душу.

— Валентина, — напряжено предостерегает Маттео.

Мои слезы, кажется, только сильнее злят его. Я поднимаю взгляд и всхлип все-таки срывается из-под ладони.

Он выглядит опустошенным. В его глазах бушует буря, но даже злость не может скрыть отчаяние, что струится тяжелой волной. И все же больше всего в нем обиды. Она горит в расширенных зрачках, такая плотная, что будто прилипает к моему сердцу, превращая его в черную смолу. Часть меня находит утешение в том, что ему больно так же, как и мне. Но другая часть скорбит. По тому, что у нас могло быть.

— И как, по-твоему, это вообще может сработать? — требует он, расстроенный. — Ты будешь ужинать с ним, а потом тайком приходить ко мне? Будешь позволять мне трахать тебя в своей постели, а потом возвращаться к нему и спать рядом, как ни в чем не бывало? — Его глаза живьем сдирают с меня кожу обвинениями, пока раненые, ревнивые слова тихо вырываются из его груди. — Ты будешь стоять рядом с ним на вечеринках, потом находить меня в ванной, чтобы быстро кончить, а потом возвращаться к нему на танцпол, с моей спермой, стекающей по твоим бедрам?

Осуждающие вопросы повисают в воздухе.

— Не знаю... — всхлипываю я.

Во взгляде вспыхивает ярость. Ответ его не устроил.

Протягиваю ему ключ и шепчу: — Я не думала, что мы будем вместе.

Маттео со злостью подается вперед, отталкивает мою руку и за секунду преодолевает оставшееся между нами расстояние. Теперь наши тела плотно прижаты друг к другу, грудь к груди.

— Ты не думала, что мы будем вместе, — глухо повторяет он. Низкий, горький смех срывается с его губ.

Он нависает надо мной, растрепанные волосы падают на лоб, отражая внутренний хаос. Его полные боли зеленые глаза закрываются, он грубо проводит рукой по лицу, на грани срыва.

Следующие слова звучат тихо, но в них тот самый яд, что идет только от разбитого сердца: — Значит, ты думала, что мне будет плевать? Что я буду просто смотреть, как ты выходишь замуж за другого?

Слезы ручьями текут по моим щекам.

Это несправедливо. Чертовски несправедливо. Он не имеет права быть таким убитым, когда сам помолвлен.

— Ты же тоже женишься, Маттео. С самого начала ты говорил, что не можешь разорвать помолвку, — голос ломается. — Чего ты хочешь от меня? —толкаюего. — Хочешь, чтобы я всю жизнь думала о тебе? Чтобы скучала? Мечтала быть на месте той, кто засыпает рядом с тобой? —Толкаю.— Думаешь, мне все равно? —Толкаю.— Хочешь, чтобы я смотрела на тебя с ней? —Толкаю.

Маттео хватает меня за запястья и резко притягивает к себе.

— Ты хочешь выйти за него? — его голос хрипит от отвращения. — Скажи правду.

— Нет! — восклицаю я.

— Тогда объясни, какого черта ты просто приняла все это? — кричит он. Красные глаза Маттео полны мук, в них горит необузданное чувство, способное все испепелить. — Почему ты не послала своего брата к черту? Почему не сказала, что не выйдешь замуж за того, никчемного ублюдка, которого он для тебя выбрал?

Жгучая ярость, исходящая от него, будто обжигает землю под моими ногами, кожу и сердце.

— Я так и сказала! Конечно сказала! Я сказала ему, что не могу выйти замуж, но он не слушал!

— Тогда почему ты не сказала ему, что у тебя есть другой?

— Потому что... у меня нет другого.

Его рука взмывает к моему горлу, с такой силой, что отшатываюсь. Он делает шаг за мной, глаза полны темной, первобытной ярости.

— Очень аккуратно подбирай слова, Валентина, — шипит он. Голос низкий, сдавленный до опасного шепота.

Сглатываю ком в горле. Провожу рукавом по лицу, стирая слезы.

Я не хотела, чтобы все так вышло, но, похоже, грязный, взрывной финал неизбежен для двух людей, которые никогда не должны были встретиться, найти друг друга снова и рисковать всем.

— Я не пытаюсь тебя спровоцировать, Маттео. Это правда. — С трудом поднимаю на него взгляд. Каждый раз, когда смотрю ему в глаза, грудь пронзает новая боль. — Ты не свободный мужчина, и ты знаешь это.

— Я сказал, что найду способ все уладить.

— Ты также ясно дал понять, чтобы я не влюблялась в т…

— Ты влюбилась? — перебивает он.

Защитная стена захлопывается перед сердцем. Отталкиваю его руку от горла, и он отпускает.

— Ты не имеешь права об этом спрашивать.

Он делает шаг вперед, прижимаясь к моей груди.

— Почему?

— Потому что, что бы я ни чувствовала — это неважно. Все равно все должно было закончиться. Ты это дал понять с самого начала. — Я смотрю прямо ему в глаза, в голосе ядовитая твердость. — Ты злишься, потому что это я тебя бросаю, а не наоборот?

Он втягивает воздух сквозь зубы.

— Следи за языком.

— Ты собирался покончить со мной! — выкрикиваю я. — Я слышала, как ты говорил Энцо подтвердить встречу с Марчезани, — горько смеюсь. — Выходит, ты все же решился встретиться с ней.

Маттео делает еще один шаг. Снова нависает надо мной, глаза сверкают.

— Ты не имеешь ни малейшего понятия, что тогда слышала, — челюсть сжимается с такой силой, что слышно, как скрипят зубы. — Забудь Марину. Забудь свою семью и мою. Забудь обо всем, кроме выбора, перед которым ты стоишь, Лени. — Он приближается, заставляя меня отступать. — Сейчас ты на развилке. И должна выбрать. Так что скажи — кто я для тебя? Просто интрижка, и ты выйдешь за него, или я нечто большее?

Снова толкаю его в грудь, но он даже не шелохнулся.

— Нет. Ты не имеешь права так делать. Ты не можешь требовать, чтобы решала я. Все это время у тебя была другая женщина на горизонте. Именно ты устанавливал правила. Так вот ты и говори.

— Я тот, кто последние четыре месяца защищал тебя, помогал тебе, завоевывал твое доверие! Я тот, кто был

Спиной упираюсь в стену.

— Маттео...

Его ладонь с грохотом опускается рядом с моим лицом, он преграждает мне путь, нависая всем телом.

— Чего ты хочешь?

— «Pavona».

Слово бьет его, как тонна кирпичей. Он отшатывается, но тут же бросается вперед, глаза пылают яростью.

— Нет. Нет! В этот раз я не дам тебе сбежать, — рычит он. — Это вопрос, на который ты обязана ответить, — шепчет сквозь стиснутые зубы. — Чего ты хочешь?

Отвожу взгляд.

— Я не знаю.

Но Маттео никогда не позволял мне прятаться. И сейчас не позволит. Он сжимает мою челюсть, заставляя снова смотреть ему в глаза.

— Знаешь. Скажи. — Он прижимает меня к стене, забирая воздух из легких. Его тон балансирует на грани отчаяния, когда тихо умоляет: — Чего ты хочешь?

— Это не имеет значения! — восклицаю с болью. — Я знаю, что у тебя на кону. Я знаю, что ты не хочешь жениться на ней. Я даже уверена, что знаю, кого бы ты выбрал, если бы мог. Но в том-то и дело, — поднимаю руки и обхватываю его лицо, стараясь запомнить каждую черту, выжечь в памяти последнее прикосновение. — Выбор стоит не между мной и ею. Я это понимаю. Он стоит между мной и всем, чего ты добивался всю жизнь. Всем, чего хотел. Поэтому я никогда не буду настолько эгоистичной, чтобы просить тебя выбрать меня, — говорю я, и тихо признаюсь: — Независимо от того, чего действительно хочет мое сердце.

Маттео пристально смотрит на меня.

Пять секунд растягиваются до пятнадцати, затем до пятидесяти.

Он обхватывает мое лицо, большим пальцем проводит по губам, с одержимой нежностью. Полуприкрытые глаза жадно всматриваются в мои. Он тянет нижнюю губу вниз подушечкой пальца.

— Лени... — хрипло выдыхает он. — Тебе никогда не нужно было просить.

Я морщусь от непонимания, но он отталкивается от стены. Я тут же ощущаю потерю. Он бросает на меня последний, непроницаемо долгий взгляд и выходит из квартиры, не оглядываясь.

Дверь с грохотом захлопывается за ним.

И этот глухой удар разрывает мое сердце пополам.

ГЛАВА 44

Маттео

Красная пелена все еще застилает глаза, словно краска, мешая видеть и блокируя все разумные мысли. Как Валентина смеет плакать, когда в моих ушах стоит непрерывный звон, а душа разрывается от боли при одной мысли о том, что она стоит у алтаря и выходит замуж не за меня?

Только через мой труп кто-то другой назовет ее своей женой. И я имею в виду это буквально. Только представив, это разъедает клетки мозга, как яд.

Я уверенно расставляю ноги и устраиваюсь в неудобном кресле, прежде чем снова поднимаю взгляд на Тьяго и ряд стволов, нацеленных прямо мне в голову.

Он смотрит пристально, все еще пытаясь понять, зачем я в одиночку, без предупреждения, и без оружия, явился в его клуб. Но я сам едва ли понимаю, как добрался. Разгневанный, вылетел из квартиры и поехал прямиком сюда, не остановившись ни на минуту, чтобы подумать, хорошая ли это идея.

Это не хорошая идея.

Но Тьяго исправит ошибку, которую допустил, обручив Валентину с кем-то другим, или очень быстро окажется в могиле, в которой закопаю его живьем.

Мне стоит титанических усилий сдерживать ярость и пытаться вести себя дипломатично. Я не стал сразу требовать Валентину — это был бы прямой путь к пуле в лоб. Поэтому предложил то, что, как я знаю, Тьяго хочет не меньше — мою помощь в поиске убийцы Адрианы. Пока я держу в тайне, что она, возможно, жива, это мой козырь, который приберегу на потом, если понадобится.

— Что ты хочешь взамен? — спрашивает он.

Я развожу руками, изображая небрежную доброжелательность.

— Перемирие. — Использую момент, чтобы навязать сделку, выгодную нам обоим. — Больше никакой крови. Больше никаких атак на мою семью. Все заканчивается сегодня. Если я выйду из этой комнаты без соглашения — будет война. Но если ты согласен на эти условия, то закрою глаза на все, что ты сделал с моей семьей до этого момента, — улыбаюсь, зная, что его это удивит. — Думаю, ты согласишься, что мое предложение чертовски щедрое.

Сейчас со мной лучше не играть. Чувствует ли он это? Я обаятельно улыбаюсь, но Тьяго внимательно меня изучает, проникая сквозь слои моей маски. Улыбка медленно гаснет, губы сжимаются в тонкую линию, челюсть напрягается. Мышца на щеке дергается. Больше не скрыть настоящих эмоций, что я испытываю.

— И еще кое-что, — добавляю я.

Глаза Тьяго вспыхивают, он фыркает.

— Я знал, что ты не из благотворительной организации.

— Я и не говорил, что это так.

— Что ты хочешь?

Я медленно выдыхаю, ноздри раздуваются.

Спокойно. Не сорвись, черт тебя побери.

— Женщину в золотом платье.

Тьяго замирает. Опасность обволакивает его фигуру, будто плащ, уплотняя воздух так, что дышать становится трудно. Его реакция заставляет меня сжать кулаки. Это будет не простая сделка, но я не уйду отсюда, пока Валентина не станет моей.

— Кого?

— На приеме у Каллума Телье пару месяцев назад, была женщина в золотом платье. Я видел, как она обнимала тебя. — От воспоминания стискиваю зубы. — Полагаю, она из твоих. Я хочу ее.

Намеренно говорю расплывчато, не хочу, чтобы он понял, насколько хорошо мы знакомы и как много она для меня значит.

— Откуда ты ее знаешь?

Я встаю и смотрю на него сверху вниз. Охрана за его спиной поднимает оружие, держа меня на прицеле

— Это не имеет значения. И тебя это не касается. Важно лишь то, что я хочу ее — и я заполучу. Отдай ее мне, и даю слово: помогу узнать, что случилось с твоей сестрой.

Тьяго бросает короткий взгляд на своего заместителя. Между ними происходит молчаливый обмен мыслями, после чего тот кивает и уходит. Тьяго снова поворачивается ко мне и медленно встает. Мы одного роста, но его внешность куда более угрожающая, чем моя. Пусть недооценивает меня из-за этого, и это сыграет мне на руку.

Его губы растягиваются в презрительной улыбке.

— Валентина помолвлена.

Я с грохотом бью кулаком по его столу. Подставка для ручек подскакивает и падает на пол. Охрана делает шаг вперед, но Тьяго вскидывает руку, останавливая их.

Вот опять. Это слово. Слово, связанное с ней… но не со мной.

Тьяго от удивления поднимает брови из-за моей

— Объясню на языке, который ты точно поймешь, да Силва, — шиплю я. Я бы не удивился, если бы у меня из ушей сейчас пошел пар. — Цена за мир — Валентина. Хочешь перемирия — отдай ее мне. А если ты в настроении для войны, то я с радостью ее устрою. Попробуй только отдать ее другому мужчине, я пройду сквозь кровь, огонь и горы тел, пока снова не возьму ее в свои руки. Я не остановлюсь, пока она не станет моей.

— Не смей мне угрожать.

— Не путай отсутствие слухов обо мне с отсутствием воли. Если ты не согласен на мои условия, я сотру тебя и твоих людей в пыль. Пощады не будет, — заявляю я.

За спиной Тьяго нервно переглядываются его люди. Они переминаются с ноги на ногу, чувствуя надвигающийся конфликт. Напряжение витает в воздухе, пока мы стоим друг против друга, два альфа-самца, борющихся за превосходство. Если ради нее мне придется его убить, что ж, так тому и быть. Я потрачу остаток жизни, чтобы Валентина простила меня за это.

Наконец, Тьяго отвечает: — Нет.

— Тогда война, — спокойно объявляю я.

Он сужает глаза.

— Ты готов простить смерть своего отца и предложить перемирие, но ради Валентины начать войну?

Гнев разливается по венам, как черная отрава, разъедающая меня изнутри.

— Я не просто начну ее, Тьяго. Я ее, блядь, выиграю. Ты умрешь зря, потому что я все равно вырву Валентину из твоих мертвых рук и заберу себе. — Его взгляд темнеет, но он молчит. — На что ты готов ради нее? Хорошо подумай, прежде чем ответить. Потому что, если ты не готов на абсолютно все, ты не победишь. А я рискну всем. Потому что она для меня все.

— Ты готов уничтожить ее семью, лишь бы заполучить ее?

Я пожимаю плечами.

— Если ее семья будет стоять у меня на пути, то да.

— Почему?

— А ты бы не сделал то же ради своей жены?

Двое охранников удивленно переглядываются. Даже Тьяго на мгновение замирает.

— То есть ты намерен на ней жениться?

Я выпрямляюсь, мышцы на спине напрягаются. Хмурюсь, потому этот ублюдок не слышит меня.

— Разве я не ясно выразился? Когда я сказал, что заберу ее, то имел в виду во всех смыслах. Мне доставит истинное удовольствие стереть твою фамилию рядом с ее именем, Тьяго, — рычу я. — Забудь, что когда-то считал ее Валентиной да Сильва. Отныне она Валентина Леоне.

Мое сердце бьется сильнее, когда произношу ее имя со своей фамилией. Это звучит правильно. Как будто я должен был говорить так всегда. Каждой клеточкой чувствую, как это мне нравится.

Валентина Леоне.

Я мог бы упиваться тем, что вызывает это чувство в груди.

— Ты не сможешь жениться на принцессе картеля и при этом сохранить свое положение, Маттео, — заявляет он. — Наши порядки не так уж отличаются от ваших. Если бы ситуация была обратной, мы бы это не допустили.

Встреча с Марчезани, которую поручил организовать Энцо, назначена на сегодняшний день. Это мой следующая остановка после этого разговора.

— Позволь мне самому об этом позаботиться, — отвечаю я.

Он усмехается.

— Многие мужчины хотят Валентину. Стоило только дать сигнал, как потянулись сотни.

Кажется, он надеется, что я сорвусь, перелечу через стол и впечатляю ему кулак в челюсть. Вместо этого смеюсь, и смех полон тьмы.

— Думаешь, я не знаю, сколько мужчин готовы продать почку, лишь бы получить ее? — говорю я. — Знаю. Поверь, знаю. У меня есть глаза. Уши. И сердце. Я знаю, насколько она восхитительна. И знаю, что я единственный, кто сможет сделать твою сестру счастливой.

— И откуда ты, черт возьми, это знаешь? — огрызается он.

— Спроси ее, — предлагаю. — Спроси, кого она хочет, Тьяго. И посмотри, как она выберет меня.

Я говорю это с уверенностью, которую чувствую лишь отчасти, но выдаю за полную.

У него дергается левый глаз.

— Следи за языком, Маттео. Напомнить тебе, что ты по-прежнему стоишь безоружным на моей территории? Я еще не решил, позволю ли тебе уйти отсюда живым.

Он бросает взгляд за спину, в сторону одного из охранников. Тот выходит из кабинета, и через несколько мгновений возвращается, ведя за собой своего пузатого заместителя. За ними следует Валентина, ее глаза покраснели. Человек Тьяго, должно быть, привел ее сюда, как только упомянул ее имя.

— Брат…

Ее слова обрываются, когда видит меня, и она замирает на месте. Ее взгляд медленно переходит с меня на брата, и она бледнеет. К этому времени охранники опустили оружие, но все еще держат его на виду.

— Маттео… — недоверчиво шепчет, двинувшись ко мне.

Мое сердце пытается пробить дыру в груди, чтобы вырваться к своей законной владелице.

— Стой.

Валентина останавливается по первому слову брата. Все еще слишком чертовски далеко от меня. Она оборачивается, бросая на него взгляд через плечо.

— Что происходит? — тревожно спрашивает она. Ее глаза вновь находят мои, в них тревога и жгучая тоска.

— Ты мне скажи, — резко отвечает Тьяго. Тон возвращает ее взгляд к нему. — Маттео ворвался в мой кабинет и начал выдвигать требования. В том числе, чтобы я расторг твою помолвку, иначе он объявит войну картелю.

Глаза Валентины расширяются от шока, мгновенно устремляясь ко мне.

— Так почему бы тебе самой не объяснить, — рычит Тьяго, — почему человек, с которым, предположительно, ты никогда не встречалась, готов, блядь, сдохнуть ради тебя?

ГЛАВА 45

Валентина

Шок приковывает меня к месту. Я только успела вернуться домой, как Артуро вытащил меня из квартиры и привез в Tanta, но последнее, что я ожидала — увидеть Маттео в кабинете Тьяго. Он, похоже, пришел сюда сразу после того, как вылетел из своей квартиры.

Он что, решил покончить с собой?Потому что именно так это выглядит. Мой брат не из тех, кто спокойно реагирует на приказы или угрозы.

Сердце мечется между страхом за него и отчаянной попыткой не поддаться надежде. Тьяго сказал, что Маттео потребовал разорвать мою помолвку, значит ли это, что в каком-то из миров для нас все-таки есть будущее?

Глаза Тьяго буравят меня сбоку, но все, что вижу, это взгляд Маттео, который смотрит на меня так, будто я центр его мира, и ответ на все молитвы.

Он пришел, чтобы бороться за меня. За нас.

Брат принимает мое молчание за безразличие.

— Убейте его, — бросает он

— Нет! — кричу изо всех сил.

И в тот же миг узнаю, как звучат два худших слова на английском языке, если их поставить рядом. Тревога накрывает, как если бы меня сбил автобус. Сердце подскакивает к горлу, время замирает, и я просто действую. Паника толкает меня вперед, инстинкт защиты берет верх.

Я не могу его потерять. Не позволю.

Бросаюсь вперед, пересекаю комнату в два шага и кидаюсь перед Маттео, раскинув руки в стороны, заслоняя собой. Артуро, Хоакин и еще трое охранников, которых знаю, поднимают на меня оружие. Зажмуриваюсь и отворачиваю лицо, ожидая выстрела.

— Стойте! — раздается испуганный голос.

В ту же секунду меня обхватывают сзади и резко разворачивают. Отрывают от пола и кружат, согнув пополам под большим телом, которое обнимает и укрывает от оружия.

— Какого черта, Лени! — рычит Маттео мне в ухо. Его сердце бешено колотится у моей спины, каждый удар полон ужаса.

—Baja tus armas,18 — резко приказывает Тьяго.

Маттео его игнорирует. Он разворачивает меня, хватает за плечи и трясет.

— Ты совсем рехнулась? Сколько раз мне нужно повторять, чтобы ты перестала лезть под пули? — его голос полон ярости и страха. Глаза безумные.

— Ты ранен? — В панике ощупываю его грудь, живот, лицо, все, до чего могу дотянуться. — Ты цел?

— Да! — шипит он. Затем хватает меня за лицо, резко тянет к себе и впивается в губы поцелуем, полным отчаяния. — Никогда больше так не делай. Черт, ты сведешь меня в могилу до сорока.

Я цепляюсь за него, нахожу его губы и отвечаю на поцелуй с такой же страстью. Пульс все еще гремит в ушах после того, как брат отдал приказ убить его.

Тяжело отрываюсь от него, вспоминая, где мы находимся. Мои щеки вспыхивают, когда замечаю, что Хоакин таращится на нас с отвисшей челюстью. Я краснею еще сильнее, когда ловлю взгляд Тьяго. Никогда при нем никого не целовала.

Впрочем, он и сам никогда не пытался убить мужчину, которого я люблю, прямо у меня на глазах.

Взгляд Маттео поднимается к Хоакину и Артуро.

— Еще раз направите оружие на нее, и я заставлю вас сожрать друг друга, прежде чем перережу глотки, — холодно говорит он. Затем переводит взгляд на Тьяго. — Я же говорил тебе, что она выберет меня, — и уверенно притягивает меня к себе. — Тебе даже не пришлось просить, чтобы она это доказала.

Выражение лица Тьяго опасно меняется.

— Уходи, — приказывает он.

— Пошел ты, — бросает Маттео.

Между ними мгновенно вспыхивает новое напряжение. Воздух вокруг сгущается, как перед смертельной схваткой. Я поворачиваюсь к Маттео и прижимаю ладони к его груди.

— Дай мне с ним поговорить, — умоляю я.

Он качает головой, сжимая челюсть.

— Я не уйду.

— Прошу, Маттео, — шепчу, глядя ему в глаза. — Мы ни к чему не придем, если ты останешься. Поверь мне.

Его рука обхватывает мое запястье и сжимает, притягивая ближе.

— Ты не выйдешь замуж за другого, Лени, — обещает с отчаянной решимостью, голос дрожит от эмоций.

— Не выйду, Призрак, — успокаиваю я. — Не выйду.

Он колеблется, его челюсть подрагивает от внутренней борьбы. Наконец рычит сквозь зубы и снова целует меня.

— Я пришлю тебе адрес. Будь там через два часа, — смотрит на Тьяго. — Думаю, мне не нужно объяснять, что будет, если она не придет.

— Иди, Маттео, — прошу, слегка толкая его к двери. — Я приду, обещаю.

Он не сводит с меня глаз, пока идет к выходу, его разум сопротивляется каждому шагу, приближающему к двери. Наконец, с последним горячим взглядом и раздраженным выдохом, он покидает кабинет.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, уже скучая по нему. Но хотя бы теперь он в безопасности, вдали от Тьяго.

— Так вот почему ты передумала насчет помолвки.

Я поворачиваюсь. Брат сидит за своим столом, словно король на троне, сложив пальцы домиком, внимательно изучая меня.

— Да, — просто отвечаю я.

Золотые глаза пронзают меня.

— Сколько это длится?

— Четыре месяца.

Он опускает лоб на кончики пальцев.

—Блядь,— выдыхает он. — Ты не можешь выйти за него замуж.

— Он не просил, — шепчу я, голос садится. — И не…

— Попросит, — отрезает он.

Желудок переворачивается.

— Тьяго…

— Нет, Вэл.

Он прав в одном — Маттео был готов умереть, чтобы положить конец моей помолвке. Но теперь настало мое время сражаться за нас.

— Перестань меня перебивать! — огрызаюсь я. Хоакин позади него вздрагивает, он знает, что и за меньшее летели головы. — Я не хочу замуж за Карлоса Кордобу, Тьяго. Я должна была настоять на своем сразу, но делаю это сейчас. Я не хочу его, — поднимаю подбородок. — Я хочу Маттео.

— Ты забыла, что именно Леоне виноваты в смерти Адрианы? — рычит он.

— Это был не он!

— И откуда ты это знаешь? — голос звучит шелково, но в нем явное предупреждение.

— Я просто знаю. Неужели ты думаешь, что я бы вообще приблизилась к нему, если бы не была уверена, что он не причастен? — вспыхиваю я. — Если бы ты только знал, сколько всего он сделал для меня, сколько раз спасал мою жизнь, Тьяго…

— Похоже, ты многое от меня скрывала,сестренка.Мы это обсудим. Обещаю, — раздраженно отвечает он. — Но пока сам не удостоверюсь, что он действительно не причастен, не стану тобой рисковать.

Я упрямо поднимаю подбородок.

— Я не выйду замуж за Кордобу.

— Нет, не выйдешь.

— Ты… — я моргаю. — Что?

Тьяго тяжело вздыхает и проводит рукой по лицу.

— Очевидно, Маттео настроен защищать тебя до последнего. Я не стану провоцировать ненужную войну, если его условия мира так выгодны, как он их преподносит. И не буду рисковать, зная, что могу потерять тебя, если ты готова выбрать его, а не семью. Так что мы пойдем на компромисс, и расторгнем твою помолвку. Пусть докажет мне, что достоин тебя — это все, что я могу сделать.

— Спасибо! — Обхожу стол и чуть ли не бросаюсь ему на шею. — Спасибо, спасибо, спасибо!

Слово «облегчение» даже близко не описывает тот водоворот эмоций, что бушует во мне. Надежда, радость, вера, и еще с десяток чувств, трепещущих в груди.

— Спасибо, — повторяю, целуя брата в щеку.

— Не благодари меня, — ворчит он. — Это ты меня переубедила.

— Что? Как?

Глаза Тьяго на мгновение смягчаются. Это проявление уязвимости настолько редкое, что могу сосчитать на пальцах одной руки, сколько раз видела его таким. Ком встает в горле от этого взгляда.

— Он зовет тебя Лени, — шепчет он. У меня перехватывает дыхание, я лишь молча киваю. — И ты позволяешь, — добавляет, будто именно это и есть самое поразительное.

Улыбаюсь и слегка наклоняю

— Да, — тепло говорю я.

— Как бы мне ни претил этот тип, он, должно быть, сделал что-то правильно, раз ты открылась перед ним с этой стороны, — бормочет Тьяго. — Бог свидетель, я не видел тебя такой почти два года до сегодняшнего вечера.

ГЛАВА 46

Маттео

Эмилиано Марчезани сердито смотрит на меня через стол. На лбу вздувается толстая вена, свидетельствуя о его недовольстве.

Просто смешно, как изменился баланс сил с нашей последней встречи. Если раньше мне приходилось уговаривать его заключить союз, то теперь он с пеной у рта жаждет, что я действительно пойду на это.

— Ты все откладываешь, Леоне, — обвиняет он, разваливаясь в кресле, чтобы казаться внушительнее.

Энцо придвигается чуть ближе ко мне, недвусмысленно предупреждая Марчезани успокоиться. Наклоняю бокал, наблюдая, как янтарная жидкость играет в хрустале.

— Ты же понимаешь, что я был занят делами Фамильи, Эмилиано.

Он громко фыркает, явно насмехаясь: — И что, есть чем похвастаться? — не дожидаясь ответа, наклоняется вперед и обвиняющее тычет в меня пальцем. — Это ты пришел ко мне, умоляя о союзе. Не позволяй себе ослепнуть от обретенной власти, как остальные члены твоей семьи. Ты занимаешь такое положение только потому, что я публично объявил о своей лояльности к тебе. Этой поддержки можно так же быстро лишиться, — усмехается он. — Если хочешь остаться Доном, выполни свое обязательство и объяви о помолвке с Мариной. Советую также обозначить и планируемую дату свадьбы, — его тон ясно дает понять, что это вовсе не совет.

— Союзом.

Марчезани хмурится: — Что?

Отрываю взгляд от бокала и перевожу на него.

— Ты спросил, чем я могу похвастаться. Вот мой ответ: союзом. И личностью убийцы моего отца.

Энцо замирает. Ему интересно, к чему я клоню и что задумал. Даже не понимая моих планов, он слепо последует за мной.

— Кто его убил? — спрашивает Эмилиано.

— Колумбийцы.

Его лицо мрачнеет.

— Значит, это был да Силва. Этотублюдок,должно быть, совсем рехнулся, если думает, что может безнаказанно нападать на нас, — он качает головой. — С кем у нас союз?

Усмехаюсь: — С колумбийцами.

Формально Тьяго еще не утвердил перемирие. Но поскольку единственное препятствие к соглашению — его сестра, а я не намерен принимать никакого исхода, кроме того, чтобы она стала моей, считаю сделку заключенной.

Наблюдать, как его лицо искажается от полнейшего замешательства, чистое удовольствие. Он несколько раз беззвучно открывает и закрывает рот, прежде чем, наконец, произнести: — Не уверен, что понимаю.

— С ведома отца мой брат похитил сестру да Силвы. Они либо убили ее, либо продали в сексуальное рабство, — Эмилиано кривится от отвращения. — Он искал ее два года. Убийства были местью, так что у Фамильи нет оснований для ответного удара, — делаю глоток, наслаждаясь жжением скотча в горле. — Будем честны, Эмилиано, да Сильва избавил нас от двух серьезных проблем. Смерть Аугусто и Рокко расчистила путь для появления новой Фамильи без коррупции, жадности и внутренних междоусобиц.

Остался лишь один последний штрих, но я не стану утруждать Эмилиано деталями. Сейчас главное найти Гвидо и обеспечить безопасность девушек.

— Союз с колумбийцами принесет нам столь необходимый мир. Последние пару лет мы тратили силы и ресурсы на взаимные нападки и убийства, вместо того чтобы работать вместе. Мы можем помогать друг другу, не наступая на пятки, и да Силва с этим согласен, — объясняю я. — Если примешь это, то и остальные члены Фамильи, преданные тебе, последуют твоему примеру Эмилиано. Ты же знаешь, этот союз принесет нам огромную пользу.

Он откидывается в кресле, и напряжение между нами спадает. Теперь его очередь сжимать бокал, рассеянно вертя его между пальцами, и обдумывать мое предложение. Чувствую, как Энцо затаил дыхание в ожидании его ответа, но мне дышится легко. Марчезани будет глупцом, если откажется. Его можно охарактеризовать многими эпитетами, но он далеко не дурак.

— Ладно, — он поднимает голову и смотрит на меня с неохотным уважением. — Ты хорошо поработал, и я тебя поддерживаю. В истории Преступного мира еще никогда не было союза между колумбийцами и итальянцами, это настоящий подвиг, — ворчит он. — И теперь можем объявить о вашей помолвке.

— Не можем.

Энцо напрягается.

Едва ослабнув, напряжение между мной и Марчезани вновь натягивается до предела.

— И какое же на этот раз оправдание для отсрочки? — требует он.

— У меня нет оправданий, Эмилиано. Я не могу жениться на твоей дочери.

Он вскакивает.

— Как ты смеешь оскорблять Марину?

— Я не хочу ее обижать, — холодно отвечаю я. — Напротив, было бы оскорблением жениться на ней, когда мое сердце принадлежит другой.

Эмилиано багровеет от ярости, вена на его лбу пугающе пульсирует. По моим подсчетам, он не дышит уже секунд тридцать. Еще десять, и он может просто рухнуть замертво.

— Кого волнует твое чертово сердце, Маттео? — выплевывает он, брызжа слюной во все стороны.

— Тебя должно волновать. Я никогда не заговорю с ней, а уж тем более не приближусь к ней, чтобы подарить тебе наследника, которого ты так отчаянно желаешь. Рядом с ней я буду лишь тосковать по другой.

— Ты не получишь моей поддержки, — бушует он, яростно ударяя кулаком по столу. — Я не поддержу тебя как Дона.

Безумный, ликующий взгляд победы говорит, как он наслаждается, разыгрывая этот козырь, зная, что может силой сломить меня и подчинить своей воле.

Медленно встаю, мои движения полная противоположность его. Застегивая пиджак, смотрю на него с типичной непринужденной улыбкой.

— Тебе и не придется. Я отхожу в сторону.

Глаза Энцо резко устремляются на меня. А я упорно продолжаю смотреть вперед, даже чувствуя, как он прожигает меня взглядом. Его шок заметен даже периферийным зрением.

Я не сказал ему о своем решении.

Он бы попытался остановить меня.

— Ты что? — недоверчиво спрашивает Эмилиано.

— Я отхожу в сторону.

Он смеется: — Никто никогда не отказывался от титула Дона. Думаешь, я в это поверю?

— Это не уловка и не попытка надавить на тебя, Эмилиано. Условием поддержки была женитьба на твоей дочери. Я не могу его выполнить, так что уступаю это место.

Смотрю на Энцо, хлопаю его по плечу и возвращаю взгляд к Эмилиано.

— Энцо — мой наследник. Он следующий Леоне в очереди на пост Дона. Он согласен жениться на твоей дочери и занять мое место во главе Фамильи. Союз с колумбийцами — мой прощальный подарок вам обоим. Мы договорились, Марчезани?

— Маттео, — начинает Энцо.

— Ты предпочитаешь отказаться от титула ради женщины? — в голосе Эмилиано звучит недоверие.

— Не

Протягиваю руку через стол.

Марчезани задумчиво смотрит на нее, но, в конце концов, пожимает.

Когда здесь все закончено, я не задерживаюсь.

Оставляю то, ради чего работал всю свою сознательную жизнь, то, что когда-то считал своим будущим, и ухожу.

Не оглядываясь.

✽✽✽

Звук шагов все громче и яростней раздается позади меня. Я знаю, кто это, еще до того, как он хватает меня и грубо впечатывает в стену коридора.

— Какого хера ты только что сделал? — рычит Энцо сквозь стиснутые зубы.

— То, что должен был сделать сразу после смерти отца. Нет, даже раньше — как только Валентина вернулась в мою жизнь.

— Ты совсем рехнулся от любви?

Ухмыляюсь: — Я женюсь на принцессе мафии, как мы всегда и предполагали,кузен.Просто не на той, на которую думали.

Энцо качает головой.

— Ты не можешь просто взять и отказаться от всего, Маттео. Я не позволю тебе, — яростно кричит он. — Я был рядом каждый день на протяжении десяти лет, не забыл? Наблюдал, как ты истекаешь кровью ради этого. Ты еще пожалеешь о своем решении.

Только Энцо может воспротивиться, когда ему вручают ключи от целого королевства. Только он может попытаться всучить их обратно мне в руки.

Вот почему только он этого заслуживает.

— Не пожалею, — медленно качаю головой. — Я не буду жалеть об этом, Энцо. Знаешь, почему я так уверен? Потому что единственное, что чувствовал, уходя, — восторг от того, что нашел Валентину, и разочарование от того, что не могу по щелчку пальцев телепортироваться к ней, — Энцо меняется в лице, замечая мою перемену. — Но когда она сказала, что помолвлена? Когда я осознал, что ее могут у меня отнять, что я, возможно, уже потерял ее, потому что слишком долго медлил? Это такая опустошенность, от которой я бы уже никогда не оправился,кузен.

В его глазах растерянность, которая вполне объяснима. Если бы мы поменялись ролями, если бы я не провел последние четыре месяца с Валентиной, я бы тоже не понял.

— Фамилья — все, чего ты когда-либо хотел, — спорит он.

— Раньше так и было, — соглашаюсь я.

Он со вздохом отстраняется меня и с последней попыткой образумить говорит: — Это твоя жизнь, Маттео.

— Моя жизнь ничего не стоит без нее, — снова хлопаю его по плечу, стараясь донести свою мысль. — Я понимаю, что ошибался в том, как выглядит настоящая месть. Это не захват Фамильи. Это не уничтожение отца и брата. Это счастье. Вот как я побеждаю. А она делает меня счастливее, чем когда-либо был прежде.

Энцо, похоже, готов возразить, но я прерываю его, прежде чем он успевает это сделать.

— Мне это не нужно,кузен.Мое сердце больше не здесь. Оно с ней. Она важнее. Теперь твой черед выходить в свет, а мой поддерживать тебя, — снимаю воображаемую корону и опускаю ее ему на голову. — Она твоя, Энцо, — и, смеясь, добавляю: — Постарайся продержаться дольше меня.

Я уже на полпути к выходу, когда вспоминаю еще кое-что.

— Ах, да, последнее, — возвращаюсь и вкладываю пачку купюр ему в ладонь. Энцо смотрит на них, потом снова на меня. — Пятьдесят тысяч. Ты был прав, — ухмыляюсь я, хлопая его по плечу. — Но ты и так это знал.

ГЛАВА 47

Валентина

Нервы скручивают желудок в тугой узел. Присаживаюсь на скамью, но через несколько секунд снова вскакиваю, охваченная нетерпением и тревогой. Бегло взглянув на телефон, понимаю, что прошло уже двадцать минут с назначенного времени встречи, а Маттео все нет.

Стою посреди церкви Всех Святых на Маргарет-стрит, чувствуя себя крошечной под подавляющей высотой сводчатого потолка церкви в стиле викторианской готики. Маттео не слишком религиозен, поэтому я удивлена его просьбой встретиться здесь. Я трижды проверила адрес, но это определенно нужное место.

Церковь прекрасна. Она кажется одновременно величественной и в то же время интимной, каждая деталь продумана и создает тепло, контрастирующее с огромным пространством. Витиеватая резьба скамей, витражи, изображающие сцены любви и поклонения, и сотни уже не мерцающих свечей — все это в совокупности заставляет меня чувствовать себя маленькой перед чем-то неизмеримо значительным.

Свечи пришлось погасить. Первые десять минут ожидания я бегала по всей церкви и задувала их, стараясь не пропустить ни одной.

Продолжая ждать Маттео, гадаю, не заставит ли он меня чувствовать себя глупо за этот маленький акт внимания.

Двадцать минут растягиваются до тридцати.

Может, он и не придет. Может, это конец.

Наша история началась с того, что он предложил мне встретиться, а я не пришла. Возможно, она закончится тем же, лишь роли поменяются местами.

Между нами было столько недопонимания, преград и лжи, что начинаю думать, что сама судьба против нас. Может, мы боремся за отношения, которым действительно не суждено выжить.

Но я отгоняю эти мысли, продолжая верить в него. Он вошел в кабинет моего брата, в штаб-квартиру конкурирующего лидера Преступного мира, безоружным и уязвимым, и рискнул своей жизнью ради меня.

Самое меньшее, что я могу сделать, — ждать, даже если тревога и сомнения съедают меня заживо.

Поднимаюсь к алтарю — главному достоянию церкви. Он возвышается над рядами скамей, занавешенный полотнами роскошной ткани. Мягкий разноцветный свет, проникающий сквозь витражи, рисует прекрасные узоры на стенах и каменном полу. Запрокидываю голову и на мгновение позволяю себе насладиться великолепием этого исторического места.

Разворачиваюсь и резко втягиваю воздух.

Маттео идет ко мне по широкому проходу длинными и уверенными шагами. Смотрит на меня так, словно я самая очаровательная, и изысканная, кого он когда-либо видел, хотя меня легко затмевает искусство тысячелетней давности, окружающее нас.

Пульс в неровном ритме стучит в горле. Не знаю, куда себя деть, что сказать, но в груди теплится надежда. А за ней — мое сердце, словно птица в клетке, бьется с бешеной скоростью, каждым отчаянным ударом рвется к мужчине, который останавливается в пяти метрах от меня.

Дыхание затруднено.

— Прости, что опоздал,cara mia.Спасибо, что

Облегчение сдавливает грудь, как будто из воздушного шарика выпустили весь воздух.

— Тебе повезло, что ты вообще выбрался оттуда, — с трепетом говорю я. — Это было безрассудно.

Уголок губ Маттео приподнимается в заговорщической улыбке.

— Позаимствовал страницу из твоего учебника.

Это одна из многих вещей, которые я люблю в нем. Он принимает мое безрассудство, импульсивность и упрямую страстность. Не пытается подавить или контролировать это, лишь стремится защитить.

— Я сказала Тьяго, что не выйду замуж за человека, с которым он меня обручил, и он согласился.

Маттео улыбается, его грудь вздымается с глубоким входом.

— Это хорошо, Лени, я бы очень не хотел возвращаться туда. Второй разговор был бы куда менее вежливым.

Дрожь пробегает по позвоночнику от легкой угрозы в его голосе. Она звучит почти лениво, скорее как констатация факта, а не предупреждение. Не сомневаюсь, если бы они с братом снова встретились по этому вопросу, пуль полетело бы гораздо больше.

Стоя на возвышении у алтаря, указываю на церковь.

— Почему ты попросил встретиться именно здесь?

Маттео неторопливо оглядывается, рассматривая фрески, витражи, ряды скамей.

— Хотел, чтобы ты увидела это.

— Увидела что?

Его глаза находят мои. Он приближается, медленно и целенаправленно, с каждым шагом вырывая дыхание из моих легких, пока не оказывается у подножия трех ступенек, глядя на меня снизу вверх.

— Увидела то самое место, где я собираюсь на тебе жениться.

Я зажмуриваюсь.

— Это не смешно.

— Разве я смеюсь, Валентина?

Открыв глаза, вижу, что он серьезен. Его лицо выражает такую решимость, какую никогда раньше не видела, каждый мускул напряжен и сосредоточен на мне. Острый, напряженный взгляд отражает непоколебимую решимость, звучащую в его словах.

— Ты помолвлен, — бормочу я.

— Я разорвал помолвку.

— Ты… — сердце с такой силой бьется о грудную клетку, что едва не сбивает меня с ног. — Что?

Моя реакция не ускользает от Маттео. Его губы растягиваются в медленной, самоуверенной улыбке.

— Я не женюсь на ней.

Даже слыша эти слова, не смею надеяться, что это правда. Не тогда, когда знаю, что было препятствием на нашем пути все это время.

— Я думала, выхода нет? Думала, это единственный способ сохранить твой статус?

— Так и было, — кивает он. Ставит ногу на первую ступеньку, приближаясь. — Я больше не Дон Итальянской мафии. Я отрекся от титула.

У меня кружится голова. Трудно осознать реальность его слов, будто это происходит не со мной. Отступаю, но он придвигается ближе.

— Правда в том, что я никогда не смог бы уйти от тебя. Я пытался убедить себя, что это всего лишь интрижка, и выкину тебя из головы к моменту свадьбы на женщине, на которой должен был жениться. Но это был самообман. От часа, проведенного с тобой, я находился под дурманом безумия на протяжении полутора лет — как же я мог думать, что дальнейшие встречи приведут к чему-то иному, кроме потребности остаться рядом с тобой навсегда?

Упрямо качаю головой, не позволяя эмоциям, бьющимся в двери моего сердца, войти.

— Нежелание, чтобы я досталась кому-то другому, — недостаточная причина для женитьбы на мне.

Маттео мрачно усмехается: — Я принял решение задолго до того, как ты попыталась меня бросить,cara.

— Я не...

— Я не могу отвести от тебя взгляд, когда ты находишься в комнате. С тех пор как впервые прикоснулся к твоим волосам, ничто больше не ощущалось так правильно. Я снова заставил тебя смеяться и хочу слышать твой смех снова и снова. Хочу еще техArepas,что ты готовила. Хочу общий дом. Хочу возвращаться домой к тебе. Все, что желаю или в чем нуждаюсь в этой жизни, вращается исключительно вокруг тебя, — признается он, слова вырываются все быстрее по мере его приближения. — Как тебе причины, по которым я хочу на тебе жениться? — спрашивает он низким голосом.

— Быть Доном — все, о чем ты мечтал, Маттео, — призываю я.

— Это было то, чего я хотел. Мечты меняются, и мои изменились.

Он говорит, будто это все так просто, но нет. Это слишком грандиозное решение, чтобы принимать его только ради меня.

— Я..., — хриплю, в горле пересохло. Пытаюсь подобрать слова, даже если они болезненны. Не хочу отталкивать его, но не могу позволить ему жертвовать тем, чего хотел всю жизнь, только ради меня. — Ты не можешь, ты возненавидишь меня.

Упираюсь спиной в алтарь. Отступать некуда, и Маттео следит, чтобы я не убежала. Он сокращает расстояние между нами, прижимая меня к мраморному краю.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты отказываешься от слишком многого! Это... это... — лихорадочно подыскиваю слова, останавливаясь на: — Это безумие.

Маттео мягко улыбается, устремляя напряженный взгляд на меня, ничуть не смущенный моей паникой. Он берет мое лицо в ладони и большими пальцами успокаивающе проводит по щекам.

— Я отказался от всего этого по очень простой причине, и не потому, что не хочу, чтобы ты досталась кому-то другому, хотя, конечно, я бы никогда этого не допустил. А потому, что выбор между тобой и мафией — это не выбор, — его пристальный взгляд скользит по моим чертам, словно изучая каждую морщинку, пятнышко и веснушку на моем лице. — Я хочу тебя больше. Точка. Конец. Хочу тебя каждый день в любом виде и состоянии. Счастливой, грустной, растерянной, расстроенной — любой. Хочу каждое чувство, каждую мысль, каждую утрату, каждую победу, все. Я хочу всего этого только с тобой.

— Ты не можешь этого знать! Что, если через год...

— Я уже знаю, каково это прожить год без тебя, Лени, и я хотел тебя каждый день, пока тебя не было рядом, — он притягивает меня к себе и страстно целует. Я всхлипываю, цепляясь за него изо всех сил. — Тебе не нужно беспокоиться о том, пожалею ли я о своем решении. Не пожалею. И тебе никогда не нужно было просить меня выбирать. Единственное, что я не хочу потерять, единственное, чем никогда не смогу пожертвовать, — это ты.

Обвиваю руками его шею и растворяюсь в его объятиях. Дверцы моего сердца распахиваются, оно трепещет, отдаваясь где-то в горле, стремясь приблизиться к новому владельцу.

Маттео одной рукой обхватывает мою шею, а другой прижимает за талию к себе. Его губы находят мой рот, щеки, нос, глаза, лоб. Закрываю глаза и льну к нему, улыбаясь, пока он покрывает поцелуями каждую часть меня — страстно, отчаянно, словно боится, что я всего лишь мираж, который вот-вот исчезнет.

— Я люблю тебя, — выдыхает он, заглушая мой стон поцелуем.

Открываю глаза и вижу, что он стоит в нескольких сантиметрах, смотря на

— Я люблю тебя, — повторяет он, и я снова стону. — Черт, каждый раз, когда я говорю это, твои зрачки расширяются так, что в них могут затеряться целые галактики. Я люблю тебя, — одобрительно и властно мурлычет он, следя за реакцией моего тела на слова, которые никогда не думала от него услышать. — Я не задаюсь вопросом, как это возможно, что я влюбился в тебя с первого взгляда, потому что точно знаю, почему это случилось. Но меня удивляет, как другие могут смотреть на тебя и не влюбляться сразу же. Слава Богу, этого не происходит, хотя и понятия не имею, как у них получается сопротивляться этой неумолимой тяге. Этому пульсирующему, живому существу в моей голове, в моем сердце, в моей крови, в моих костях, песне, которая воспевает твое имя и только его. Прости, если я хоть на секунду заставил тебя усомниться в этом, потому что моя преданность тебе непоколебима.

Его хватка становится властной.

— Ты когда-нибудь задумывалась, почему я называю тебя«cara mia»?— спрашивает он. — Потому что ты моя. Потому что ты исцелила ту часть меня, которую я считал сломанной навсегда. Потому что ты отпечаталась в каждом ударе моего сердца. Потому что ты дала мне не только то, ради чего стоит жить, но и то, ради чего стоит умереть. Ты принадлежишь мне, принадлежишь с того самого дня, как мы встретились. Я кропотливо заслуживал твои нежные взгляды, улыбки и доверие месяцами. Они мои, как и каждая часть тебя, и поэтому единственный человек, который когда-либо назовет тебя своей женой, — это я.

Плотину в моих глазах вот-вот прорвет, слезы угрожают хлынуть потоком. Я цепляюсь за него, за его слова всеми фибрами души.

— Я собираюсь встать на одно колено и задать тебе вопрос, который должен был задать давным-давно, но прежде мне нужно знать, — лишь потому, что знаю его так хорошо, замечаю легкую дрожь в руке, когда он убирает волосы с моего лица. Он не уверен, встревожен. — Ты никогда не слушала ни одного моего приказа, ни разу не делала то, что я просил. Ты упряма, безрассудна и импульсивна, и поэтому я прошу тебя — нет, умоляю — сказать, что ты так же упрямо, безрассудно и импульсивно проигнорировала мой приказ не влюбляться в меня, — во взгляде читается уязвимость, когда он шепчет: — Скажи, что впервые в жизни не сделала то, о чем я тебя просил. Скажи, что проигнорировала мой приказ, что нарушила правила, скажи мне, — он запинается, слова отрывисты, дыхание неровное. — Скажи, что тоже любишь меня.

Глубокие эмоции в его голосе дергают за струны моего сердца. Если бы он только знал, что тон и ритм его голоса управляют моим сердцебиением, ему бы даже не пришлось задавать этот вопрос.

Качаю головой, и он вздрагивает. В ответ я крепче обнимаю его за шею.

— Я влюбилась в тебя давным-давно, Маттео, — в его глазах разгорается огонь. — Я не могла выполнить твою просьбу, не могла не полюбить тебя, ты сделал все, чтобы это было невозможно. Когда платил за поцелуи, когда называл меня Лени, когда вытирал мои слезы. Когда спас меня, когда выслушал об Адриане, когда отложил свои желания, чтобы помочь мне найти ее, и когда откопал в глубине души ту, кем я была раньше, и вернул к жизни. Кто бы ни полюбил тебя после всего этого? Кто бы смог устоять?

Смотрю в глаза.

— Не знаю точно, как давно это случилось, потому что я хранила эти чувства погребенными под грузом горя, но однажды они прорвались наружу, и их стало невозможно игнорировать. Как будто в моей груди забилось второе сердце, требуя внимания. Был ты, и не существовало ничего важнее. Только ты не был моим и не мог быть. Ты одновременно исцелял и разбивал мне сердце, потому что дал противоядие от моей боли — себя, — и все же я знала, что однажды его у меня отнимут. Что у нас есть срок годности. Я не боролась против помолвки так яростно, как могла и должна была, потому что, если не могу быть с тобой, мне все равно, что со мной будет.

Продолжаю: — Поскольку наши отношения были временными, я никогда не позволяла себе даже мечтать о том, что когда-нибудь услышу, как ты говоришь, что любишь меня, что хочешь жениться на мне, хотя отчаянно хотела это услышать. Больше всего на свете, — встаю на цыпочки и целую его так же, как он меня, — со всей любовью в мире. — Ты понятия не имеешь, что эти слова делают со мной, Маттео. Но ты и представить не можешь, как я счастлива, что могу сказать их в ответ. Я тебя так люблю. Так сильно. И проведу каждый день оставшейся жизни, показывая тебе, насколько.

Маттео подхватывает меня на руки и прижимается губами к моим. В его поцелуе есть все: любовь, страсть, радость, но больше всего ощущаю наше совместное облегчение. Мы притягиваемся друг к другу, как два магнита, наконец, соединившиеся после слишком долгой разлуки. Отчаянно цепляюсь за него, а он обнимает меня так, будто я продолжение его тела.

Кажется, я плачу или смеюсь, а может, и то и другое, когда он отпускает меня и медленно опускается на одно колено. Снова смотрит на меня сверкающими глазами, полными захватывающей дух силы, ни разу не моргнув и не дрогнув, словно я ответ на все его вопросы.

— Ты ослепляешь меня, Лени, — заявляет он дрожащим от волнения голосом, когда достает из кармана кольцо с бриллиантом. Камень такой массивный, что вряд ли поместился бы в обычную коробочку, поэтому он протягивает его мне, держа двумя пальцами. — Чтобы не было сомнений, это предложение руки и сердца, — он ухмыляется. — Ты ослепляешь меня ко всему и всем, кроме тебя. Я не могу прожить ни секунды без уверенности, что ты станешь моей женой. Я люблю тебя больше самой жизни и нуждаюсь в тебе больше, чем в воздухе. Ты недостающая часть моей души, без которой я прожил полжизни. Избавь меня от этих страданий и сделай меня цельным,cara.Ты выйдешь за меня?

Лихорадочно киваю еще до того, как он спрашивает.

— Да! Я никогда не думала, что ты спросишь, но у меня всегда был готов ответ. Тысячу раз да.

Из груди Маттео вырывается довольное рычание, когда он поднимается с колен. Его рука находит мою, и он надевает кольцо

— Идеально подходит, — шепчу себе под нос.

— В первую ночь в твоей квартире я заглянул в шкатулку и узнал размер кольца, — на мой недоверчивый взгляд, он лишь смеется. — Как уже сказал, я был влюблен в тебя гораздо дольше, чем осознавал. Я подавлял свои чувства, но они все равно прорывались, — он проводит пальцем по кольцу. — Я ошибался, знаешь ли. Ты не разрушила мою жизнь, ты ее спасла, — он одержимо мурлычет. — Мне чертовски нравится видеть это кольцо на тебе,cara mia.

— Я люблю тебя, Маттео, — он улыбается, его руки находят мою талию. — Есть только одна вещь, — не хочется разрушать этот счастливый момент, но он должен знать. Он напрягается, выражение лица становится настороженным. — Тьяго согласился расторгнуть помолвку, но не дал согласия на наш брак. Не знаю, как он догадался, что ты попросишь...

— Я сказал ему, что женюсь на тебе. Не хотел оставлять никаких сомнений в своих намерениях, — его челюсть сжимается, а во взгляде мелькает жестокость. — И я женюсь, Лени.

Мягко улыбаюсь, хотя тревога скручивает живот.

— Пожалуйста, не убивай его. Он не знает тебя, не знает, что ты для меня сделал. Он не верит, что ты не причинишь мне вреда. Нужно время, но я знаю, что смогу убедить его, — говорю умоляющим тоном.

Маттео успокаивающе поглаживает меня по плечам.

— Я не собираюсь его убивать, — заверяет он. — Даже не стану настаивать на скорой свадьбе, но не из-за него, — он берет меня за подбородок и запечатлевает сладкий поцелуй на моих губах. — Я безумно хочу жениться на тебе, Лени, но не стану, пока мы не найдем Адриану. Если она жива, она должна быть на нашей свадьбе. Должна стоять рядом с тобой, когда ты пойдешь к алтарю, ко мне, и официально станешь моей женой. Вы и так упустили множество совместных моментов, и она должна быть на наших свадебных фотографиях, — его губы растягиваются в ленивой собственнической улыбке, а веки опускаются. — Когда мы поженимся, будет суббота.

Его обещание, данное мне, наполняет сердце до предела, что, кажется, оно вот-вот лопнет. Тянусь к нему, обнимаю за шею и прижимаюсь к его губам. Если его предыдущие поцелуи были нежными, то мой чистая животная страсть.

Наши языки сплетаются в пылком танце. Маттео глухо стонет, звук теряется в моем жаждущем рту, когда я выгибаюсь ему навстречу.

—Cara,— хрипло произносит он искаженным от возбуждения голосом.

— Я так и не извинилась за помолвку, — задыхаясь, говорю я. — Мне правда жаль. Не могу поверить, что ты не злишься на меня.

— О, Лени, — тихо и грубо мурлычет он, поглаживая мою щеку. Обхватывает мою задницу и притягивает ближе к себе. — Я в ярости, — хрипит он. Мои глаза расширяются от его тона. — В бешенстве, если точнее.

Трепет возбуждения пробегает по нервным окончаниям. Кровь бурлит, пробуждаясь к жизни, и стремительным потоком несется по моим венам.

— Я не просила об этом, — защищаюсь, дрожа в предвкушении от внезапного мрачного выражения его лица. Я люблю дикую, безжалостную сторону Маттео так же сильно, как милую и заботливую.

— Не просила, — соглашается он обманчиво ровным тоном. Черные глаза встречаются с моими, раскрывая всю глубину его жестокой одержимости мной. — Но ты не сказала мне. Лишь с опозданием объявила о помолвке, будто собиралась пойти на это. Теперь, когда ты знаешь, как сильно люблю тебя, я покажу, насколько зол на то, что ты вообще подумала о браке с кем-то, кроме меня, — его пальцы жестко и властно впиваются в мою талию. Он улыбается. — Я накажу тебя, и тебе будет ненавистна каждая секунда, — Маттео нежно целует меня в лоб, что резко контрастирует с резкими словами. — Но ты будешь хорошей девочкой и примешь наказание, ведь так,cara?

Нервно киваю, дрожа от нетерпения не меньше, чем от волнения. Маттео расстегивает пуговицу моих брюк и проводит двумя пальцами по краю трусиков.

— Используй слова. Я хочу слышать каждый стон, каждый вздох, каждый крик, когда буду наказывать тебя. Эти звуки принадлежат мне, и именно так ты загладишь свою вину.

ГЛАВА 48

Маттео

— Д-да...

Это моя жена.

Моя жена, что дрожит от малейшего прикосновения.

Я забегаю вперед. Пока она еще не моя жена, но станет ею, как только мы найдем ее сестру.

Я готов умереть от восторга при мысли о ней в красивом белом платье, идущей ко мне по проходу. Мои сны, которые долгое время состояли лишь из крови и насилия, теперь тревожно часто включают в себя тюль и фату.

Скольжу под резинку ее трусиков, и Валентина стонет. Мне нравится, как она отзывчива на мою темную сторону. Только в такие моменты она действительно слушается меня.

Нахожу ее лобок, и погружаю пальцы в мокрые складочки.

— Маттео... — всхлипывает она.

Я обхватываю ее затылок и зарываюсь лицом в шею, вдыхая с хриплым стоном. Она пахнет божественно — инжиром и ванилью, но под этим ароматом все еще чувствуется мой запах. Член пульсирует, упираясь в ширинку брюк, словно зверь, рвущийся на свободу.

Мои пальцы скользят вверх-вниз по мокрой киске. Я игнорирую ее клитор, игнорирую, как она пытается прижаться к моей ладони, и вместо этого дразню вход, доводя до безумия.

— Да,cara?— Касаюсь губами вены на ее шее и слегка кусаю подбородок.

— Что... — она выгибается, задыхаясь. Мне даже не нужно смотреть на ее лицо, чтобы знать, что глаза закрыты, а губы приоткрыты. — Что ты собираешься делать? О-ох!

Валентина вскрикивает, когда глубоко ввожу в нее два пальца. Воздух вырывается из ее легких, когда заполняю полностью.

Я поднимаюсь по шее, оставляя горячие поцелуи, добираюсь до уха и засасываю мочку в рот. Она стонет, выгибая бедра и сжимая мою рубашку.

— То, чего я хотел со дня нашей встречи. — Она вздрагивает, когда мое горячее дыхание касается ее уха. — Я сделаю каждый твой дюйм своим.

Валентина замирает в моих объятиях. Ее сопротивление сводит с ума. Мне нравится не ее покорность, а именно борьба.

Глаза распахиваются, когда беру ее за подбородок и отворачиваю лицо, получая полный доступ к шее. Я помечаю ее там, где она не сможет скрыть следы, чтобы весь мир знал — она моя.

Она двигается навстречу моим пальцам, а я продолжаю входить и выходить из нее, растягивая тугую киску. Ее мышцы судорожно сжимаются, но контроль все равно

— Когда мы вернемся домой? — задыхается она, и в ее голосе слышится смятение от того, что я делаю с ее телом.

Домой.

Черт, мне нужно перевезти ее к себе сейчас же.

Пора заканчивать с этим бредом про отдельные квартиры.

— Не когда мы вернемся домой, — возражаю я. — Здесь.

— З-здесь? — пищит она.

Шепчу в ответ: — Здесь.

Она вскрикивает, и ее ноги подкашиваются, когда добавляю третий палец. Обхватываю за талию, чтобы удержать, и мой довольный смех срывается прямо ей в ухо.

— Э-это же церковь! — протестует она.

И в этом вся прелесть. Осквернить ее самым грешным образом в самом святом месте.

— Половина моей руки уже в твоей тугой киске,cara,— мрачно бормочу я. — Как-то поздно спорить о том, что уместно в церкви, не находишь?

— О, Боже... — вырывается стон, когда начинаю безумно двигаться внутри нее. Мои пальцы трахают ее так грубо, что влажные звуки эхом разносятся вокруг.

Я нависаю над ней, губы почти касаются ее, и мой голос звучит низко, опасно: — Нет, Лени. Мы можем быть в Его доме, но ты будешь кричать мое имя, когда кончишь.

Мои пальцы внутри нее меняют траекторию, теперь я двигаюсь не вверх-вниз, а упираюсь в ту самую точку, заставляя ее тело содрогаться.

— Маттео! — кричит Валентина, когда оргазм разрывает ее на части. — Черт, Маттео!

Ее ноги дрожат, соки обильно стекают на мою руку, а волны удовольствия выгибают спину. Она обмякает в моих руках, и мы вместе падаем на пол, но я не останавливаюсь и выжимаю из нее каждую каплю наслаждения.

Она со стоном корчится на полу церкви, рукой закрывая глаза. Я продолжаю двигать пальцами, не давая ни секунды передышки.

— Пожалуйста, Маттео… Остановись… Я больше не могу… — умоляет она.

Я замедляю движения, лениво скользя внутри.

— Ты только что сквиртанула посреди церкви, Лени.

Она стонет, пряча лицо в сгиб локтя.

— Твои соки на бедрах, брюках и полу… Так что,cara,трахнуть тебя в задницу, наверное, самое невинное, что мы сегодня сделаем.

Еще один стон, отчасти от возбуждения, отчасти от стыда. Когда вынимаю пальцы, она переворачивается на живот, будто инстинктивно пытаясь спрятаться. Но этим только подставляет мне ту часть, которую я жажду взять больше всего.

С рычанием хватаю ее брюки и срываю с бедер, швыряя в сторону. Трусики летят следом, и вот мои зубы уже впиваются в мягкую плоть обнаженной задницы.

— Я все равно попаду в ад, — со злостью усмехаюсь, и медленно провожу ладонями по ее бедрам, раздвигая их. — Так что по пути совершу все возможные богохульные, грешные и непристойные поступки.

Я жадно сжимаю ее ягодицы, наслаждаясь упругостью.

У нее идеальная задница, та самая, под которой мечтал задохнуться все эти месяцы. И теперь не спеша оскверню ее, как уже осквернил все остальное.

Пальцы скользят между ягодиц, касаясь лишь слегка. Валентина вздрагивает, дрожь пробегает по спине, заставляя ее задницу трястись под моей ладонью.

— Будет больно? — спрашивает она, задыхаясь, когда провожу пальцем вдоль щели, останавливаясь у тугого колечка.

— Раздвинь ягодицы. Покажи обе дырочки.

Она снова дрожит, но повинуется. Робко разводит ягодицы, обнажая обе розовые, блестящие от ее соков дырочки, вызывая возбужденный и мучительный стон из глубин души. Все в ней совершенно.

Моя. Моя. Моя.

Эта мысль бьет по вискам, как барабанная дробь, оглушая.

Оглядываюсь и замечаю то, что искал. Подхожу к алтарю, беру стеклянный флакон с елеем и возвращаюсь к своей невесте, покорно лежащей на полу с раздвинутыми ягодицами.

Не заботясь о количестве смертных грехов, которые совершаю, лью масло прямо на ее дрожащее отверстие и втираю кончиком пальца. Мышцы сжимаются от моих прикосновений.

Член дергается в предвкушении. Сейчас она полностью принадлежит мне.

Она никогда не делает того, о чем я прошу.

Никогда.

Только в спальне.

Здесь я знаю наверняка, она подчинится моим приказам и примет все, что ей дам, несмотря ни на что.

Валентина вздрагивает, когда усиливаю давление.

— Маттео...

— Да,cara,это будет больно, — мой голос звучит как шелк, пока погружаю палец в ее попку до первого сустава. — Но потом станет невероятно приятно.

Она шипит, руки слегка дрожат на ягодицах.

— Знаешь, почему мы делаем это именно здесь?

Валентина качает головой, ее лицо искажается от удовольствия и боли, когда ввожу палец глубже.

— Я хочу взять твою задницу там же, где возьму тебя в жены. — Запускаю руку в брюки, сжимаю свой член. Такой твердый, что причиняет боль. Вытаскиваю его, стягивая брюки ниже бедер, и начинаю поглаживать, одновременно растягивая пальцем ее дырочку. — Когда будешь идти ко мне по проходу, хочу, чтобы ты посмотрела на алтарь и вспомнила, как я наказывал твою девственную попку, пока ты лежала лицом вниз на этом самом полу. Я хочу видеть, как твои щеки вспыхивают ярко-розовым от воспоминаний. А когда встанешь передо мной, хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза и позволила этим воспоминаниям напомнить тебе, что я буду делать с тобой все, что захочу, и когда захочу, всю оставшуюся жизнь. И тебе это будет нравиться каждую секунду.

— Я тоже... буду делать... с тобой... что захочу, — возражает она между прерывистыми вдохами.

Грудью прислоняюсь к ее спине, и мрачно ухмыляюсь.

— Жду не дождусь.

Мышцы судорожно сжимаются вокруг моего пальца, заставляя ее скулить от непривычных ощущений. Мой член нетерпеливо дергается в ответ.

— Но сначала, — выпрямляюсь, — я заполню твою киску.

Лью немного масла на член, небрежно растираю по всей длине, затем прижимаюсь головкой к ее входу. Валентина подается назад, приглашая меня войти.

Я хватаю ее за бедро, и одним мощным толчком вхожу до конца.

Ее крик растворяется в прерывистом стоне, лопатки сдвигаются на встречу друг к другу, а внутренние стенки сжимают меня как тиски. Руки упираются пол, спина выгибается, волна дрожи пробегает по всему ее телу.

Я грубо ввожу палец в ее попку, вызывая еще один невероятно громкий крик.

На моем лице расплывается триумфальная улыбка

— Ты только что кончила от одного толчка? — Шлепаю ее по заднице, когда она не отвечает. — Таких хороших девочек, как ты, больше нет,cara.Мне так повезло, что я могу научить тебя быть плохой.

Убираю палец, ее мышцы тут же сжимаются. Раздвигаю ягодицы.

— Протяни руку назад.

Когда она повинуется, выливаю масло на ее пальцы. Она ахает, застигнутая врасплох.

— Что ты делаешь?

Втираю жидкость в ее руку, покрывая пальцы. Излишки капают в ложбинку между ягодицами,

— Введи палец в попку. Приготовь ее для моего члена.

Валентина резко поворачивает голову, ее расширенные зрачки выдают возбуждение, несмотря на испуг.

Беру ее руку, направляю между ягодиц, одновременно вгоняя свой член в киску.

Положив свой указательный палец поверх ее, направляю к пучку нервов.

— Вот так, — мой горячий шепот обжигает ухо. — Теперь трахни свою попку.

Валентина судорожно сглатывает, пока я наблюдаю. Она наклоняет голову в сторону, засовывает палец внутрь и одаривает меня таким соблазнительным взглядом, что едва не кончаю от одного зрительного контакта. Ее веки тяжелеют, рот приоткрывается, и рваный выдох срывается с губ, словно против воли.

— Чувствуешь сквозь стенки мой член?

Ее веки трепещут, и она кивает. Голод сводит меня с ума, я впиваюсь в ее губы. Сжимаю волосы в кулак, засасываю ее язык, прикусываю губу, пока мы оба не начинаем задыхаться.

— Трахни себя, — приказываю, отрываясь, мой голос искажен похотью до неузнаваемости.

Когда Валентина начинает вводить палец в свою попку, я понимаю, что долго не продержусь.

Отстранившись, толкаю ее вперед, только чтобы резко притянуть обратно, насаживая на всю длину своего члена. Валентина громко стонет, с губ срываются бессвязные слова. Я использую хватку на ее бедрах, чтобы притягивать к себе с каждым толчком, пока не начинаю входить так глубоко, что кажется, будто вот-вот выйду с другой стороны.

Все это время она продолжает двигать пальцем в попке в такт моим движениям.

— Добавь еще один палец.

Валентина замирает, и я останавливаюсь.

Она недовольно стонет, выгибая бедра в поисках моего члена.

Левой рукой прижимаю ее голову к полу, а правой хватаю запястье. Резким движением вновь ввожу ее указательный палец внутрь.

Я нежно убираю прядь волос с ее щеки.

— Добавь второй палец, пока я не передумал и не заставил использовать три.

Средний палец неуверенно прижимается рядом с первым. Глухой рык рождается у меня в груди, когда пальцы исчезают в глубине ее попки.

Она останавливается и шипит, поэтому лью еще масла прямо на ее дырочку. Затем снова беру ее запястье и заставляю пальцы преодолеть сопротивление, погружая их до конца.

Валентина взвизгивает, спина выгибается, но моя рука удерживает ее на месте.

— Хорошая девочка, — успокаиваю я, завороженный видом двух тонких пальцев, полностью поглощенных ее попкой.

Продолжая держать запястье, начинаю двигать ее пальцы в том же ритме, что и свой член. Ее бедра начинают откровенно дрожать.

С благоговением провожу рукой по ногам, наслаждаясь тем, как все ее тело реагирует на меня.

— Быстрее, — приказываю, голос хриплый от напряжения. — Трахай себя быстрее.

Отпускаю руку, и она стонет, ее ладонь беспомощно опускается между ягодиц.

— Я... я не могу.

— Ты кончишь только если будешь трахать себя быстрее, чем я тебя, — заявляю я.

Валентина тихо ругается по-испански, заставляя меня усмехнуться. Ее пальцы снова начинают двигаться, быстро набирая скорость, пока она не начинает вводить их так резко, что браслеты на запястье громко звенят.

Мои толчки становятся такими же неистовыми. Она кричит так громко, что прохожие наверняка слышат. Я больше не Дон, но у меня достаточно людей, чтобы оцепить всю территорию вокруг церкви.

Никто не подойдет к ней ближе, чем на сто метров.

Я чувствую, как напряжение нарастает внизу живота, яйца покалывает. Протягиваю руку и слегка касаюсь ее клитора, затем отдергиваю. Валентина вскрикивает от прикосновения к чувствительному бугорку, и все ее тело содрогается.

Я отпускаю ее шею, втягиваю свой указательный палец в рот, затем вхожу рядом с ее пальцами.

Валентина резко выгибается от удовольствия. Когда в следующее мгновение сжимаю клитор, каждое ее мускул напрягается, включая те, что сжимают мой член и наши пальцы внутри нее. Она сжимается так плотно, что я на секунду теряю чувствительность.

Две секунды гнетущей, заряженной сексом тишины, и ее накрывает. Она резко обмякает, извиваясь на полу, одновременно пытаясь сопротивляться и поддаться волнам экстаза.

Спазмы ее киски вытягивают из меня мучительный оргазм. Я теряю контроль, дико двигаясь, рыча все громче с каждым толчком. Кончаю так же шумно, как она, осыпая ее все более грязными словами, пока не заполняю киску спермой.

Она растекается по полу, падая на живот. Пальцы выскальзывают из ее попки, ладони беспомощно опускаются рядом с лицом. Она тяжело дышит, смотрит на меня сквозь туман удовольствия.

Я наклоняюсь и целую ее в губы.

— Как скоро можно узнать, беременна ли ты?

Ее глаза расширяются.

— Ты сумасшедший.

Я улыбаюсь, не отрываясь от ее губ.

— Надеюсь, у нас будет тройня.

— Может, трахнуть меня в задницу не такая уж и плохая идея.

Я громко смеюсь.

— Я знал, что ты сдашься. — Тянусь к алтарю, беру тонкую свечу и опускаю ее между нами. — Как раз вовремя.

В ее взгляде мелькает тревога, когда провожу свечой вдоль ее позвоночника, через прогиб поясницы к ягодицам. Смазав кончик маслом, начинаю водить им вокруг ануса.

Ее лицо — совершенное отражение смеси боли и удовольствия. Я не могу удержаться, чтобы не провести большим пальцем по ее пухлым губам, и не прикусить их.

Валентина стонет, когда свеча преодолевает сопротивление мышц.

— Хорошая девочка, — хвалю я, и эти слова становятся моей мантрой. — Ты прекрасно справляешься,cara.

— Это так много... — морщится она.

Противоречивый стон срывается с ее губ, когда ввожу свечу на пару дюймов. Он переходит в рык, когда поворачиваю свечу на пол-оборота вправо.

Черт, она такая чувствительная. Когда примет мой член, это будет невероятное наслаждение.

Вытаскиваю свечу и снова ввожу. Валентина зажмуривается, пряча лицо в сгибе локтя.

— О, черт... — в ее голосе смесь удовольствия и стыда.

Я целую ее шею, кусаю, лижу, не скрывая отчаянную одержимость. Свеча движется быстрее, вырывая из нее крики. Мой член пульсирует, желая войти в эту тугую дырочку, но я не хочу причинять ей боль, лишь показать, как боль может превращаться в наслаждение.

Одной рукой нахожу ее клитор, другой продолжаю вкручивать свечу, а не вхожу толчками, расслабляя мышцы. Валентина тяжело дышит, впивается зубами в предплечье, чтобы не закричать. Ее пальцы впиваются в мою шею, обручальное кольцо холодно прижимается к коже, напоминая, что она теперь официально моя.

Удовлетворенный, низкий рык вырывается у меня из груди, заставляя Валентину встрепенуться. Глаза широко раскрыты, переполнены цунами ощущений, захлестывающих ее.

— Моя, — рычу я.

Она не колеблется, резко кивает: — Твоя.

Чудовище, живущее у меня в груди, ревет от триумфа. Я вынимаю свечу как раз в тот момент, когда ее мышцы сжимаются вокруг нее, и шлепаю по упругой заднице.

— Раздевайся и нагнись над алтарем, — приказываю я.

К моему удивлению, Валентина безропотно повинуется. Она срывает с себя рубашку и бросает ее на пол, направляясь к алтарю на цыпочках. Ее стройные ноги и округлые ягодицы гипнотически покачиваются при каждом шаге, словно сирены, заманивающие моряка на верную погибель.

Не торопясь, следую за ней, сбрасывая одежду, пока мы оба не оказываемся полностью обнаженными в этой церкви: она, склонившаяся над алтарем в акте абсолютного подчинения, я, стоящий позади в нескольких дюймах от нее.

Сжимаю узкую талию, переходящую в соблазнительные бедра, и она вздрагивает.

— Нервничаешь,cara?— мурлычу, нежно поглаживая ее кожу.

Она прерывисто выдыхает: — М-м-м…

Я раздвигаю ее ягодицы, любуясь сокровенным местом. Ее дырочка блестит от масла, и я сплевываю прямо на нее, чтобы облегчить проникновение.

— Я бы сначала заставил тебя отсосать, если бы не так торопился трахнуть твою девственную попку, — мой голос хриплый от возбуждения.

Она поворачивает голову, чтобы ответить, но издает лишь глухой стон, когда прижимаю головку члена к ее входу. Я не вхожу, даю ей осознать, что сейчас произойдет.

Мой член огромен по сравнению с ее крошечным отверстием. Ей будет больно, и напряжение в ее плечах говорит, что она это понимает.

— Медленно… — умоляет она.

Я усмехаюсь.

— Ты примешь это так грубо, как я захочу.

Валентина задерживает дыхание, когда начинаю давить. Ее мышцы тут же сопротивляются, сжимаются, защищаясь от вторжения. Черт, мне нравится, что она заставляет меня завоевать ее.

Я опускаю руки с ее бедер и нежно массирую дырочку большим пальцем, одновременно нажимая сильнее. Она взвизгивает.

— Расслабься, — приказываю, и провожу ладонью вдоль ее позвоночника.

Она стонет, выгибаясь. Головка члена раздвигает мышцы, растягивая так сильно, что кожа белеет. Вид того, как ее попка пытается сомкнуться вокруг меня, сводит с ума. Требуется нечеловеческое усилие, чтобы сдержаться и не вогнать жестко весь член, как мне хочется.

— Жаль, ты не видишь, как твоя попка засасывает меня, — стону, не в силах оторвать глаз от этого зрелища.

— Я не… не могу…

— Тише, — глажу ее по спине. — Смотри, как ты раскрываешься для меня…

Медленно погружаюсь глубже, пока ее мышцы не начинают поддаваться. Валентина бьется подо мной, ее руки цепляются за алтарь, опрокидывая подсвечник. Он с грохотом падает, но мы этого даже не замечаем.

— Давай,cara,дай мне услышать твой стон, — требую я. — Кричи мое имя. — Наклоняюсь к ее уху, и это движение проталкивает меня еще глубже, пока головка не прорывается через кольцо мышц и не проходит внутрь. — Вот так…

— Маттео! — она кричит в шоке, глаза полны паники.

— Пусть все слышат, как ты кричишь мое имя.

Темное, извращенное удовлетворение разворачивается в моем нутре. Ее сопротивление только подстегивает мою ярость. Я беру ее, заставляю принять каждый дюйм, заявляю свои права так, чтобы она никогда не смогла это отрицать.

— Ты открываешься для меня, Лени. Я не могу насытиться тобой.

— Боже… Боже… — ее крики переходят в стон. — Я больше не могу!

— В этом-то и прелесть, — мурлычу, теряя контроль. Я опасно близок к тому, чтобы сорваться. — Ты примешь все.

ГЛАВА 49

Валентина

Мои бедра дрожат, икры сводит от напряжения. Если бы не опиралась на алтарь, ноги бы уже подкосились.

Руки Матео сжимают мои ягодицы, пальцы скользят вокруг места, куда входит его член. Он ласкает меня с нежностью, даже когда выжимает из меня полную покорность.

Это грязно, непристойно, стыд обжигает изнутри, но другая часть меня хочет этого.

Он мой жених.

Он мой.

И я готова отдать ему все, так же, как он отдает себя мне.

— Я хотел завладеть этой попкой с тех пор, как ты виляла ею перед моим лицом в тот день в Firenze, — его голос низкий, искаженный желанием. — Дразнила меня, будто не понимала, что окажешься на сцене с членом внутри до потери сознания. Теперь она моя,cara.

Он с жадностью сжимает мои ягодицы, притягивает к себе и одним резким толчком вгоняет в меня несколько дюймов.

— Матео! — кричу, выгибаясь над алтарем.

Боль разливается от растягивающейся попки, сводя все тело судорогой. Чем сильнее напрягаюсь, тем тяжелее будет, но реакция не подчиняется логике.

Матео хватает меня за волосы, заставляя прогнуться, а другой рукой обхватывает горло.

— Да, черт возьми, кричи мое имя. — Он шлепает по заднице. — Громче, — рычит. — Пусть даже Бог услышит, кому ты принадлежишь.

В его взгляде дикое высокомерие. Он выглядит настоящим альфой, настолько притягательным, что новая волна возбуждения заставляет мою киску сжаться в ответ. Вскрикиваю, чувствуя, как внутренние мышцы сжимают член Маттео, но я не единственная, кто это чувствует.

Дрожащий стон срывается с его губ, за которым следует рычание. Он поворачивает мое лицо и прижимается к губам, язык грубо вторгается в рот.

Когда входит глубже, я кричу ему в губы. Он поглощает каждый звук.

— Хорошая девочка, — хвалит он. — Такая хорошая девочка, что сохранила эту тугую дырочку для меня,cara mia.— Глухой рокот раздается в его груди. — Я буду растягивать ее при каждом удобном случае.

Боль растекается волнами. Его огромный член вторгается туда, где ему не место. Но под этой пульсирующей болью вьется нить удовольствия, сводящая меня с ума. Она заставляет пальцы ног сгибаться, а тело расслабиться, принимая его еще глубже.

Я кричу. Внезапно становлюсь слишком чувствительной.

Слеза скатывается по щеке.

Матео сжимает горло сильнее, слизывает соленую каплю.

— Больно, да? — Он наклоняет мое лицо, проводит носом по шее, вдыхая и кусает пульсирующую точку. — Это не должно быть легко, Лени. Я хочу взять тебя. Хочу обладать тобой, причинить тебе боль, проучить, чтобы ты знала, кому принадлежишь.

В его глазах первобытный огонь, когда он произносит эти слова.

Потом кусает мочку уха и яростно толкается вперед. Его член пробивает последние упрямые мышцы и безжалостно погружается до конца.

Я взвизгиваю, ноги отрываются от пола, и теперь меня удерживает только алтарь.

—Черт возьми,— кричу, и на мгновение сознание становится пустым.

Он входит так глубоко, что уже не чувствую, где заканчиваюсь я и начинается он. Давление невыносимое, каждый вдох кажется последним, будто мои легкие и задница вот-вот разорвутся.

Из горла Маттео вырываются низкие, хриплые стоны. Он сжимает мои волосы, не давая пошевелиться. Задница горит, каждое движение моего перевозбужденного тела отзывается новой волной боли в уже растянутом отверстии.

— Скажи мне, куда я только что засунул свой член.

Не понимаю, как он может ждать от меня ответа, когда

Маттео сжимает мое горло, еще раз напоминая, кто здесь главный. Он контролирует каждую частичку моего тела, и прекрасно это знает, самодовольный ублюдок.

— Куда ты только что приняла каждый дюйм, Лени?

— В задницу, — выдыхаю я.

Довольный рык, вырывающийся из его груди, едва не заставляет мои ноги подкоситься.

— Вот именно. В твою миленькую дырочку. Моя жадная шлюшка, ты сжимаешь меня, как кулак. — Его свободная рука раздвигает мои ягодицы, и я чувствую, как он разглядывает место, где мы соединяемся. В его голосе слышится самодовольство. — Здесь так тесно. — Он громко стонет, звук почти мучительный. — Кажется, ты вообще не хочешь, чтобы я выходил. — Его губы прижимаются к моему уху, зубы слегка задевают хрящ. — Я выйду, но только для того, чтобы тут же войти обратно в твою попку,cara.

Не дав мне и секунды перевести дыхание, не то что осознать его слова, он отводит бедра назад, чтобы тут же резко вогнать свой член.

Я вскрикиваю, но звук почти полностью теряется в его хватке на моем горле. Он не останавливается и не сбавляет темп. Снова выходит, и снова входит, разрывая меня новой волной боли. Мой рот открывается в беззвучном крике, дыхание перехватывает.

Маттео не отводит взгляда, его глаза темные и одержимые.

— Чьей женой ты станешь, Валентина?

— Твоей, — выдыхаю я.

Опасный рокот раздается в его груди.

— Верно, — рычит он. Толчок. — Моей. — Еще один резкий толчок. — Моей, черт возьми, женой.

— Навсегда, — хнычу в ответ.

Его глаза вспыхивают от чувства собственничества.

— Навсегда, — соглашается он. Поворачивает мое лицо вперед и указывает куда-то перед нами. — И когда ты пообещаешь мне это навсегда там, у алтаря, хочу, чтобы ты вспоминала, как я складывал тебя пополам прямо здесь, как ты была полностью в моей власти, как принимала мой член так глубоко в свою тугую попку, что не могла даже говорить.

Это совершенно не похоже на то, когда он внутри моей киски. Каждое движение его бедер посылает через меня разряд, сотканный из боли и наслаждения, угрожая лишить рассудка и сил одновременно. Кажется, он сейчас вытрахает меня до потери сознания.

В глазах мелькают звезды, мое тело признает поражение и сдается завоевателю. Все, что я могу — подчиниться.

Я обмякаю в его руках, полностью опустошенная, но мои голосовые связки продолжают выкрикивать стоны. Он издает довольный звук. Одна его рука обвивает мою талию, другая сжимает горло, и он начинает двигаться с безумной, неистовой яростью.

— Громче, — приказывает он, дергая меня за бедра навстречу своим толчкам. — Мы оба знаем, ты можешь кричать громче. Или я трахаю тебя недостаточно сильно?

Не дожидаясь ответа, он увеличивает напор. И я понимаю, что до этого он сдерживался. Его движения становятся безумными, бедра хлещут по моей плоти, а непристойный звук кожи о кожу разносится по стенам церкви, эхом отражаясь вокруг нас.

Мне кажется, я сейчас взорвусь от этого нестерпимого желания. Оно скручивается внутри, горячее и неумолимое, требуя удовлетворения.

— Черт, только посмотри на эту идеальную попку, скачущую на моем члене, — сквозь зубы цедит Маттео, будто разговаривая сам с собой.

— Еще, — задыхаюсь я.

Его темный смешок пугает, ровно так же, как и то, как рука резко сжимает мое горло. Другой он скользит между моих ног, нащупывая ноющий клитор. Но лишь слегка касается, и тут же убирает пальцы.

А затем со всей силы шлепает ладонью по нему.

Из моего горла вырывается дикий вопль.

— «Еще»? — с одобрением повторяет он, вбиваясь бедрами в мою попку. — Обожаю, какая ты идеальная маленькая шлюха за закрытыми дверьми. — От этих слов мои мышцы сжимаются вокруг него еще сильнее. Я смотрю на его лицо, искаженное наслаждением. — Да-а, черт. Сожми эту тугую дырочку покрепче... Вот так, бляяядь. — Хриплый стон пробегает по моей коже темной дрожью. — Хорошая девочка. Ты так прекрасно скачешь на мне. Я наполню тебя своей спермой. Мы не остановимся, пока ты не выжмешь из меня все до последней капли.

Он трахает меня так, как хочет — безудержно, яростно, пока я не превращаюсь в безвольную тряпичную куклу в его руках. В голове нет мыслей, только невероятное ощущение члена, заполняющего меня там, где никто не бывал.

Я не узнаю звуков, вырывающихся из моего горла. Они кажутся дикими, первобытными.

Я царапаю его грудь, извиваясь в руках. Пальцы ног сводит, а задница сжимается вокруг него еще сильнее. Чем выше взбираюсь на эту гору наслаждения, тем сильнее сжимаю его, тем острее становится смесь боли и удовольствия, швыряющая меня еще выше. Я в порочном круге бесконечного экстаза, и меня неумолимо тянет к краю обрыва.

Маттео хрипит, ругается, теряет голову так же, как и я. Его руки лихорадочно скользят по моему телу, сжимают грудь, впиваются в бедра и, наконец, щиплют клитор.

В глазах темнеет, когда мощный оргазм накрывает меня с головой. Я ждала его, но не такого всепоглощающего.

Тело обмякает, а волны наслаждения, как никогда раньше, прокатываются по мне. Я кричу так громко, что теряю голос, не в силах передать немыслимые высоты моего удовольствия.

Маттео наблюдает за мной, балансирующий на грани между одержимостью и безумием, а затем сам срывается в пропасть. Его черты искажаются от боли.

— Ты так сильно сжимаешь меня,cara,будто хочешь оторвать мой член, — рычит он. — Ты невероятно хороша.

Он продолжает входить в меня с каждой сокрушительной волной, обрушивающейся на него. Уткнувшись лицом в мою шею, рычит: — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Его член пульсирует, сдавленный моими судорожными сокращениями, и я чувствую, как теплые струи спермы наполняют меня. Его рука сжимает мой затылок, прижимая к столу.

Мы замираем так — я, согнутая над алтарем, он, стоящий сзади, все еще внутри. Сердца бешено колотятся, дыхание медленно выравнивается.

Наконец, он выходит из меня. К моему удивлению, все еще твердый.

— Раздвинь ягодицы, — хрипит он. — Я хочу посмотреть, как моя сперма вытекает из твоей попки.

Со стоном подчиняюсь. Он опускается между моих ног, его ладони сжимают мои бедра. Я взвизгиваю, когда язык скользит по моей щели, затем обводит растянутую дырочку.

— М-м-м, — он прижимается губами к моей коже. — Ничто не сравнится с нашим вкусом.

Маттео продолжает свой непристойный танец языком, слизывая наши смешанные соки, вытекающие из попки. Он движется с ненасытной жадностью, прерываясь лишь на низкие, довольные стоны. Избегает клитора, и все же я чувствую, как дремлющее желание начинает пробуждаться, а внутри поднимаются волны возбуждения.

Если он продолжит, я снова кончу, поэтому упираюсь в его ладонь, прижимающую

Но Матео даже не шевелится. Вместо этого он сам встает.

— Куда это ты собралась?

По спине пробегает сладостная дрожь от его тона.

— Я… думала, мы закончили.

Он слегка подается бедрами вперед. Его член давит на мою плоть, и я чувствую, насколько он тверд. Горячая длина пульсирует от потребности.

— Я сказал, что остановлюсь, только когда твоя задница выдоит из моего члена каждую каплю спермы, — его голос звучит темно, пока головка снова растягивает меня, а мои стенки покорно принимают его. — Я еще не закончил с тобой.

Он не выпускает меня из этой церкви, пока не кончает в мою попку еще дважды. В конце он выносит меня на руках, потому что я больше не могу ходить.

ГЛАВА 50

Валентина

Наша связь с Маттео никогда не была секретом. Из-за его многочисленных и демонстративных вспышек ревности было невозможно сохранить отношения в тайне. Важные члены Фамильи знали об этом, как и танцовщицы и большинство завсегдатаев VIP-зала, и все же мы никогда открыто не афишировали, что вместе.

Так что резкие изменения в поведении Маттео, демонстрирующим наши отношения на публике, шокируют, но не могу сказать, что это неприятно. Маттео не может держать руки при себе. Его ладонь либо согревает мою поясницу, либо обвивается вокруг моей талии, либо, что ему больше всего нравится, сплетается с моей. Словно отказ держать его за руку в самом начале отношений пробудил монстра, которого можно укротить только переплетением наших пальцем.

Где бы мы ни находились, мне запрещено сидеть где-либо, кроме его колен. В большинстве случаев это неуместно, в том числе на похоронах его отца, когда он не позволил мне занять место рядом на скамье. А я даже не могу притвориться, что мне не нравится его одержимость.

Это производит на меня такой сильный эффект, что Маттео даже и представить себе не может. Я стала зависима от него так, что это уже кажется нездоровым. Но, даже осознавая, насколько глубоко привязана к своему жениху, не могу противостоять тяге увязнуть еще глубже. Оковы, сковывавшие мое сердце, пали, и я наконец-то свободна чувствовать.

Чувствовать все, а в нем столько любви.

Кажется, он не жалеет о своем решении оставить Фамилью. Когда мы находимся в Firenze с Энцо, как сейчас, я постоянно наблюдаю за ним, но на его лице нет и тени сожаления. Кажется, он доволен сменой ролей, довольствуясь положением советника при кузене.

Их отношения невероятно важны для Маттео. Я убеждена, что это решение не было болезненным, потому что именно Энцо был следующим кандидатом на пост Дона. Ни для кого другого Маттео бы не отошел на второй план.

Тем временем, Энцо пытается освоиться в новой роли. Он привык находиться в тени Маттео, действовать и наносить удары со стороны. А сейчас, оказавшись в центре внимания, когда необходимо управлять Фамильей и готовиться к свадьбе, он, безусловно, переживает период адаптации. Он преуспел в этом всего за несколько дней, но выглядит растерянным.

— Что у тебя на уме? — обращается Маттео к кузену, словно читая мои мысли.

Целую его в щеку, безмолвно благодаря за вопрос, и Маттео рычит от удовольствия. Обнимает меня за талию, усаживая к себе на колени.

Как и говорила, мне не разрешается сидеть в другом месте.

— Ничего, — ворчит Энцо, перебирая бумаги. — Бешусь. Мы только что получили уведомление, что в понедельник должны закрыть Firenze на обязательную проверку.

— И это испортило тебе настроение... почему?

— Кто сказал, что у меня плохое настроение? — огрызается он.

— Ты хмуришься так сильно, что брови почти слились с губами, — объясняю я.

Энцо угрюмо бурчит в ответ. Он пребывает в подобном состоянии уже пару дней, и никто не может понять почему.

Полдюжины охранников, расставленных по периметру, беспокойно переминаются с ноги на ногу. Энцо обычно вымещает злость кулаками, выбирая какого-нибудь бедного, ничего не подозревающего охранника в качестве... ну, одни сказали бы — спарринг-партнера, я же называю — груши для битья.

— Может, потому, что твой жених оставил нескончаемый поток дерьма, с которым мне приходится разбираться.

Вместо того чтобы обидеться, Маттео откидывается на спинку стула. Его веки тяжелеют. Во взгляде сквозит безмятежное спокойствие, а губы растягиваются в ленивой улыбке.

— Да, это я, — бормочет он.

Уверенно киваю: — Ты, Призрак.

Наши губы сливаются в долгом, томном поцелуе. Рука Маттео находит мою шею, притягивая ближе.

Нас прерывает Энцо, фыркая с отвращением: — Ты так явно доволен своим решением, что я даже не могу попытаться заставить тебя чувствовать себя виноватым. Сделайте одолжение, займитесь этим любовным дерьмом где-нибудь в другом месте.

Маттео смеется, его глаза сияют любовью, когда он смотрит на меня.

— Прости,кузен,я не могу этого скрыть.

Энцо закатывает глаза.

Затем тянется к телефону, когда тот издает короткий сигнал, и молча читает сообщение.

— Нет следов ни Адрианы, — говорит он, отложив телефон, — ни Гвидо.

Маттео успокаивающе сжимает меня за талию. Но мне не нужно утешение — мы найдем ее, я это знаю. Вопрос времени. Я не сказала ни Тьяго, ни отцу, что она выжила в ночь похищения. Не хочу давать им ложную надежду, но пока ее не найдут, буду верить, что она жива.

С другой стороны, я больше обеспокоена насчет Гвидо. Он сейчас не у дел и вряд ли исчезнет тихо.

Маттео на этот счет волнуется меньше. С той ночи, когда мы спасли Аврору, у квартиры Гвидо всегда дежурят люди, но он так и не объявился.

— Думаю, он уехал из Лондона, — уверяет меня Маттео. — Если бы он был здесь, его бы уже вычислили.

— Я...

Маттео так и не узнает, что я собиралась сказать, потому что в этот момент двустворчатые двери VIP-зала резко распахиваются.

Сегодня суббота, на часах три часа дня. Клуб откроется только через шесть часов, так что появление гостя, мягко говоря, неожиданно.

Словно вихрем красок, врывается женщина. На ней наряд, который может надеть только человек, обладающий непревзойденной уверенностью в себе, и она именно такая. Ее манера держаться приковывает внимание.

Она притягивает к себе как магнит.

Именно поэтому я смотрю на ее лицо и мгновенно узнаю. Требуются долгие секунды, чтобы осознать, что это она. Мне непонятно ее появление в Firenze, но я не могу собраться с мыслями, чтобы окликнуть и спросить, почему она здесь.

Дагни с абсолютной решимостью, стуча каблуками, пересекает комнату, ее лицо темнее тучи.

Она не останавливается.

Подходит к

От неожиданности я громко ахаю.

Все присутствующие достают оружие, в том числе и Маттео.

Он вскакивает, одной рукой придерживая меня за бедро, а другой — направляя пистолет на Дагни.

Реагирую инстинктивно: вскрикнув, отталкиваю его руку, отводя ствол подальше от нее. Пока не могу назвать ее подругой, но у меня такое чувство, что это вопрос времени. И поскольку в нее уже стрелял муж-мафиози одной подруги, не могу позволить ситуации повториться.

Но, кажется, в моей защите не было нужды.

Как только Энцо слышит звуки снимаемого с предохранителя оружия, он бросается к ней. Разводит руки стороны, закрывая ее своим телом.

— Опустите, блядь, стволы! — рычит он через плечо.

Его лицо искажено гневом, но он направлен не на нее, а обращен на его людей и обещает жестокую расправу, что заставляет их откровенно трястись от страха.

— Еще раз направите на нее оружие, и ваши же собственные матери не опознают тела после того, как я с вами покончу.

Слова срываются с губ Энцо с такой яростью, что я застываю на месте. Чувствую, как Маттео напрягается, он явно сбит с толку происходящим, как и я.

— А ты, — начинает Энцо, пристально смотря на Дагни. Она не дрожит, лишь дерзко вздергивает подбородок, — ты за это заплатишь.

— Да пошел ты, — шипит Дагни, стиснув зубы с такой силой, что кажется, они вот-вот раскрошатся.

Губы Энцо растягиваются в мрачной, безрадостной ухмылке.

— Дагни? — нерешительно зову я.

Три пары глаз устремляются на меня.

— Валентина? — отвечает она, и ее гнев мгновенно улетучивается. А Энцо снова смотрит на Дагни.

— Ты ее знаешь? — спрашивают они одновременно с Маттео.

— Что ты здесь делаешь? — добавляет она, игнорируя мужчин.

С недоверчивым смешком переадресовываю этот вопрос: — А что ты здесь делаешь?

Энцо хватает Дагни за запястье, его глаза вспыхивают.

— Вы, девочки, можете встретиться позже. Пришло время уладить наши разногласия, тебе так не кажется?

— Отвали. От. Меня, — кричит Дагни, пытаясь высвободиться, но он уже тащит ее из VIP-зала.

Делаю шаг, но Маттео хватает меня за предплечье. Поднимаю на него глаза и вижу, что он смотрит на удаляющуюся фигуру друга, затем переводит взгляд на меня.

— Даже не думай вмешиваться.

— Почему бы и нет? Ты ведь тоже понятия не имеешь, что происходит?

— Нет, — отвечает он. Затем смотрит на двери, закрывающиеся за Энцо и Дагни, и ухмыляется. — Хотя все же — имею.

✽✽✽

В понедельник днем по дороге в Firenze решаю позвонить Энцо. Мы с Маттео не видели его с того момента, как он сбежал, прихватив с собой Дагни. Умираю от любопытства узнать, что это все значило, но не хочу писать ей и совать нос в чужие дела.

— Слушаю, — хрипло отвечает Энцо.

— Какого черта она дала тебе пощечину? — сразу перехожу к делу.

— И тебе привет, Валентина. Я отлично провел выходные, спасибо, что спросила.

Закатываю глаза.

— Мы можем обсудить твои скучные выходные после того, как объяснишь, зачем ты уволок Дагни из клуба.

— Откуда ты ее знаешь? — в тоне несвойственная ему смесь раздражения и настойчивости.

— Мы уже пересекались, — уклончиво отвечаю я. — Она твоя бывшая?

Он шипит в трубку: — С чего ты взяла?

— Задела за живое, — подмечаю, дразня его.

— Валентина...

— Такие пощечины не дают незнакомцу, — объясняю я, — только тому, с кем переспали.

Тишина.

— Энцо?

— Она не моя бывшая.

— Как это возможно? — хмурюсь. — Было объявлено о твоей помолвке с Мариной, если Дагни не твоя бывшая... — и тут до меня доходит. — Энцо, что ты натворил?

Снова тишина.

— Только не говори, что ты сейчас спишь с ней, — стону. — Что не так с тобой и твоим кузеном, что вы начинаете что-то в самый неподходящий момент? Она знает?

— Как думаешь, почему она влепила мне пощечину? — бормочет он.

Паркуюсь и выхожу из машины, зажимая телефон между ухом и плечом.

— Что ж, мне она очень нравится, так что когда мы встретимся, и она все расскажет, боюсь, мне придется встать на ее сторону.

— Что? Это несправедливо, — слышу, как он возмущается на другом конце провода, выплескивая свое негодование. — Я присматривал за тобой.

— Это несправедливо, но женская солидарность и все такое.Прости,— говорю, закрываю машину и направляюсь по переулку к черному входу.

— Ты... — восклицает, но тут же замолкает. — Твоя невеста, — говорит он, отвечая на вопрос, который я не слышала. Голос приглушен, будто Энцо отвернулся от телефона. — Я ей не звонил, это она звонит, чтобы подвесить меня за яйца. Поверь, я хочу разговаривать с ней примерно так же, как и ты не хочешь, чтобы я это делал.

— Грубо, — щебечу я, а потом хмурюсь. — Это Маттео?

— Эта контролирующая задница, твой жених хочет знать, где ты и почему ты не... — слышатся сдавленные ругательства на итальянском, а затем он говорит: — Я не стану повторять это мерзкое дерьмо, Маттео, позвони ей сам.

— Подожди, что ты имеешь в виду? — останавливаюсь в десяти метрах от двери. — Я собираюсь встретиться с Маттео в Firenze.

От веселья в голосе Энцо не остается и следа.

— Что?

— Он написал и попросил о встрече здесь, — объясняю я. — Подумала, это связано с проверкой.

На другом конце раздается шум, а затем голос Маттео. От срочности его тона кровь стынет в жилах.

— Валентина. Беги.

Улыбка сходит с лица.

— Маттео?

— Беги, Валентина. Беги немед...

Не слышу остального.

Позади хрустнула ветка. Оборачиваюсь.

Последнее, что вижу, — огромный кулак, летящий мне в лицо, и мир погружается во тьму.

ГЛАВА 51

Энцо

— Гони быстрее! — ревет Маттео.

Паника искажает его голос. Руки трясутся так сильно, что телефон падает на колени, а затем с грохотом на пол машины.

— Черт! — орет он, хватая телефон и в тридцать седьмой раз набирает номер Валентины с тех пор, как мы услышали ее крик, после чего связь оборвалась. Как и каждый раз, звонок сразу переходит на голосовую почту.

С яростным воплем он с силой бьет по бардачку, пока на нем не остаются вмятины. Кулаки в крови, но он даже не замечает, как вытирает ладонями лицо, оставляя на коже алые следы.

Он снова нажимает на ее имя и пытается дозвониться в тридцать восьмой раз.

Я невольно веду счет, потому что с каждым переходом на голосовую почту его ярость нарастает. Но хуже ярости — его страх. Он исходит от него волнами, настолько плотный, что открываю окно, чтобы вдохнуть немного свежего

— Валентина, — умоляет он, оставляя очередное сообщение на голосовой почте. — Пожалуйста, возьми трубку,cara mia.Просто… возьми.

Я вдавливаю педаль газа в пол, пролетаю на красный, едва не врезаюсь в проезжающий седан. Желудок сжимает в тисках — я знаю, почему она не отвечает. И, если быть честным, Маттео тоже знает. Просто отказывается это признать.

— Энцо.

Резко сворачиваю за угол, до Firenze осталось пять минут.

— Я еду так быстро, как могу.

Он снова пытается дозвониться, все его тело дрожит, ноги дергаются в панике, пальцы вцепляются в волосы, будто он пытается усмирить трясущиеся руки.

— Я не могу до нее дозвониться! — кричит он, голос охрип от напряжения.

Мы уже были на парковке, когда прервался звонок. Как только она сказала, что направляется к нему, мы сорвались с места без промедления.

Кто-то, должно быть дублировал номер Маттео и заманил ее в Firenze, чтобы похитить. Не сложно догадаться, кто. Чувство вины частично разъедает Маттео. Если Валентину забрал Гвидо, это наша вина.

Резкий звук пронзает мысли.

Сирены.

И они приближаются.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Две полицейские машины.

Следом — три пожарные.

— Ты же не думаешь…

Я перевожу взгляд на Маттео. Он белее простыни, с зеленоватым отливом, как будто его сейчас вырвет.

— Нет, — говорю с уверенностью, которой сам не чувствую.

— Нет, — безжизненно повторяет он.

Сирены пронизывают насквозь. Это не просто экстренный вызов — это колонна, которую отправляют на масштабное происшествие.

Я пристроился за ними и мчусь следом, пользуясь расчищенной дорогой.

— Лени… — выдыхает Маттео, прежде чем вновь раздается: «Абонент не может принять звонок, голосовая почта переполнена». — Черт. Черт, черт, ЧЕРТ!

Маттео бьет телефон об бардачок. Я слышу, как трескается экран, но, когда он поднимает его, устройство все еще работает.

Он смотрит сквозь лобовое стекло на пожарную машину впереди с таким отчаянием в глазах, что у меня скручивает желудок. Мы ближе, чем братья, и видеть, как боль волнами исходит от него, приводит меня в ярость.

— Они все еще впереди, Энцо.

Firenze — налево, через квартал, потом направо.

— Сейчас повернут направо, вот увидишь, — пытаюсь его успокоить.

Но вместо этого бессильно наблюдаю, как сначала полицейские машины, а затем пожарные поворачивают налево. Последняя из них скрывала от нас то, что теперь предстает во всей своей зловещей красе. У меня уходит земля из-под ног.

Темные клубы густого дыма поднимаются в небо, разрывая пышные белые облака. Контраст между ними — будто сцена из фильма ужасов: красота заката вступает в конфликт со смертельной черной гарью. Чем ближе мы подбираемся, тем гуще и плотнее становится этот мрак.

— Что за… — голос Маттео обрывается в мучительном молчании.

Тяжесть в желудке превращается в свинец, когда машины экстренных служб поворачивают направо, и правда становится неизбежной — они направляются в Firenze.

Я чувствую запах прежде, чем вижу источник. Судя по тому, как вздрагивает Маттео — он тоже.

Его ни с чем не спутаешь.

Острая, почти пряная нота, бьющая в нос, вызывающая слезы. Обычно этот запах мне не неприятен, но сейчас меня едва не выворачивает.

Мы сворачиваем на нашу улицу и видим это. Шок заставляет нас обоих замолчать.

Пожар.

Firenze горит.

Клубы дыма валят из крыши. Окна каким-то образом все еще целы, но за ними бушуют огромные, полные жизни языки пламени.

Перед входом баррикада из машин экстренных служб. Люди стоят поблизости, прикрыв рот руками.

— Черт возьми, — шепчу я.

Мой собственный голос выводит из ступора. Я поворачиваюсь к Маттео. Он застыл, словно статуя, высеченная изо льда. Не двигается, даже не моргает, его глаза прикованы к ужасающему зрелищу перед ним.

Я тихо ругаюсь.

Он как будто окаменел от ужаса. Ни один мускул не двигается, тело натянуто до предела. Капли пота выступают у виска и скатываются по щеке.

И тут в воздухе раздается короткий, пронзительный сигнал.

Маттео вырывается из оцепенения, увидев имя Валентины, вспыхнувшее на экране с новым сообщением.

Черты лица Маттео расслабляются, когда он открывает текст.

—Cara…

Замирает.

Проходит секунда, может, две, его кожа бледнеет.

— Что там? — начинаю я, притормаживая.

Он распахивает дверь и, даже не дождавшись полной остановки, выскакивает из машины.

— Маттео!

Телефон падает на сиденье.

— Черт, — выдыхаю и со всей силы жму на тормоза, останавливая машину посреди дороги с визгом шин.

Маттео тяжело падает на асфальт, но перекатывается, чтобы смягчить удар. Спотыкается, вставая, и снова падает. Его движения резкие, некоординированные, будто от паники сознание выдает больше команд, чем тело способно выполнить за раз.

Через открытую пассажирскую дверь вижу, как он с трудом, но решительно поднимается, смотря на пылающий огонь перед собой и издает душераздирающий крик из четырех слогов, полный такого первобытного страха, что раздирает меня насквозь.

— Валентина!

Крик, кажется, исходит из самых из темных, уязвимых глубин души, той части, которую я видел открытой только для нее. Этот скорбный вой звучит, будто умирает зверь.

Он не смотрит в мою сторону. Просто несется мимо машины, вперед, к тому, чего боится больше всего.

Бег рваный, неровный, но он не останавливается и не оборачивается.

Хватаю его телефон и переворачиваю экран.

На экране открыто сообщение от Валентины, но очевидно, что отправила его не она.

Фотография.

Она без сознания. Голова безвольно склонилась набок, волосы закрывают часть лица. Она связана — руки и ноги привязаны к стулу. И рот заклеен.

У меня все обрывается внутри, когда узнаю задний фон. Барная стойка. Бархатные кресла.

VIP-зал Firenze.

В ту же секунду окна разлетаются вдребезги. Люди кричат, пронзительные вопли эхом разносятся, когда пламя вырывается через рамы, мгновенно наполняя воздух волной палящего жара.

— Черт!

Я выбегаю из машины и бросаюсь за Маттео. Пытаюсь догнать, но он уже слишком далеко. Бежит, как одержимый, прямо к входу в пылающее здание.

— Валентина! — снова кричит он.

Я вижу, как он прорывается мимо полицейского, который поднимает руку у ленты, чтобы остановить его, и сталкивается с двумя пожарными, преграждающими путь. Они хватают его за руки и отталкивают назад, пытаясь остановить.

Он делает всего один шаг назад, затем резко вырывает правую руку и с размаху бьет пожарного, все еще держащего его за левую. Тот падает на землю.

— Остановите его! — кричу пожарному, понимая, что он собирается сделать.

Я всегда защищал Маттео. С самого детства, с тех пор как он спас мне жизнь.

Но на этот раз я опоздал.

Пламя ревет. Жар такой, что дыхание перехватывает. Воздух горит.

Но Маттео не замедляется и не колеблется. С именем Валентины, как боевым кличем

ГЛАВА 52

Маттео

Когда врываюсь в Firenze, перемена температуры обрушивается на меня, как удар грузовика. Я отшатываюсь, прикрывая глаза предплечьем от ослепительного света бушующего пламени.

Огонь высотой в восемь футов и выше собирается в круг посреди танцпола и тянется к дальним стенам клуба. Оно лижет стены с потрясающей яростью — пугающе красивое и разрушительное.

Это не случайность.

Такая идеальная форма круга — явный признак использования горючего.

Огонь пожирает все на своем пути с неутолимой жадностью. Столы, стулья, люстры, бра, шторы, все мгновенно превращается в обугленные останки. У меня сжимается желудок, клуб практически не сопротивляется разрушению. Пламя распространяется слишком быстро.

А Валентина на втором этаже.

Я игнорирую инстинкты самосохранения, приказывающие мне бежать прочь, и пробираюсь глубже в здание. Ни один страх не может сравниться с тем первобытным ужасом, который рвет мои вены на части от одной мысли, что Лени в опасности.

И как бы глубоко ни была укоренена моя пирофобия, она ничто по сравнению с моей любовью к ней.

Снаружи стоит невыносимый хаос: сирены, крики пожарных, вопли прохожих, но как только делаю несколько шагов вперед, огонь заглушает все эти звуки, поглощая меня в своем собственном оркестре ужаса.

Рокко всегда пытал меня, используя небольшие источники пламени, я никогда не думал, насколько громким может быть настоящий пожар.

Мебель трещит, вспыхивая и лопаясь. Деревянные балки скрипят и гнутся. Шторы шипят, пока сгорают дотла. Стекло на барной стойке лопается. Бра и люстры взрываются, осыпая пол смертоносными осколками.

Кажется, что сам клуб кричит от боли.

Если бы ужас можно было выразить звуком, он звучал бы именно так.

Сквозняк врывается через разбитые окна, сталкиваясь с пламенем. Его мгновенно лишают жизни: кислород выжигается, а остатки превращаются в едкий, отравляющий воздух.

У меня кружится голова. Лени где-то здесь, заперта в этом доме смерти.

На фотографии у нее под глазом была тонкая струйка крови.

Я не смог понять, жива ли она.

Во мне открывается черная бездна. Я не в силах даже представить это. Из груди вырывается сдавленный, отчаянный крик, и я бросаюсь к лестнице.

— Я иду, Лени! — кричу, надеясь, что она услышит сквозь рев огня. — Не бойся! Я уже рядом, клянусь тебе,cara!

Она жива.

Должна быть.

Она просто обязана быть жива.

Мои ноги стучат по ступеням. Я перепрыгиваю через две за раз, страх впервые гонит меня вперед. Держусь ближе к перилам, огонь уже добрался до нижней ступени и теперь ползет вверх по стенам. С крючьев падают картины, масло на них только подкармливает пламя, как бензин.

Добравшись до верхней ступеньки, останавливаюсь и оглядываюсь назад. Нижней части лестницы больше нет. Огонь уничтожает все на своем пути, преследуя меня, как хищник свою добычу.

Я изо всех сил стараюсь не поддаться панике, поднимающейся в груди.

Найти Валентину — вот все, что имеет значение.

Я разберусь, как выбраться отсюда, когда она снова будет в моих объятиях. Я не религиозен. И уж точно не заслуживаю чуда. Но сейчас молюсь.

Только бы найти Валентину живой. Клянусь, я больше никогда не выпущу ее из виду. Привяжут ее к себе, если придется.

— Ле…

Приступ кашля душит, не давая договорить ее имя. Дым обжигает изнутри, я задыхаюсь, как будто кто-то выживает из меня воздух.

Я срываю с себя футболку и прижимаю к лицу.

Мои глаза высыхают от недостатка влажности в воздухе. На этом этаже совершенно темно, лишь в конце коридора пляшут отблески огня.

Я обмахиваю лоб, прижимаю подбородок к груди и двигаюсь вперед. Дышу рвано, хрипло, но стараюсь держать себя в руках.

Паника только ускорит пульс и сожжет остатки кислорода. А здесь его и так почти нет. Люди чаще погибают от удушья при пожаре, чем от самих ожогов. Мне нужно беречь силы.

Первая дверь слева — мужской туалет. Я дергаю за ручку, но она заклинила.

Рыкнув от злости, отступаю и со всего размаха врезаюсь плечом в середину двери. Она содрогается, но не поддается. Я врезаюсь снова.

И снова.

С четвертого раза слышится хруст, и дверь с треском распахивается.

У раковины запускаю футболку под струю воды, пока она не становится насквозь мокрой. Когда выхожу из туалета, ткань уже обмотана вокруг нижней части лица, и дышать становится немного легче.

Позади раздается шум. Я резко оборачиваюсь, в окно бьют струи воды, сталкиваясь с огнем.

Но с жутким ощущением понимаю, что это не поможет.

Вода врывается внутрь с невероятной силой, но огонь тут же пожирает ее. Он неумолим, и ясно, что ничто не остановит его, пока все здание не обратится в пепел.

Firenze был открыт Фамильей почти сорок лет назад и с тех пор не раз перестраивался, подстраиваясь под моду и время. До этого здание служило опорой мафиозного бизнеса почти двести лет.

Настоящий символ, историческое место Фамильи, и все же мне наплевать на его неизбежное разрушение.

— Лени! — ору я, бросаясь по коридору к VIP-залу.

Именно там она была на фото, которое мне прислали.

Я убью Гвидо за то, что он сделал с ней.

Знаю, это его рук дело, хотя он оказался слишком труслив, чтобы открыто признаться в этом. Но он всегда был таким — завистливым, озлобленным кузеном, прожив всю жизнь в тени, с ровно таким количеством мозгов, чтобы додуматься ударить меня через мою, черт возьми, жену.

Когда до двери VIP-зала остается около трех метров, пол рушится под моей левой ногой. Я наступаю, доски проваливаются, огонь прожег их снизу. Я падаю. Момент и все тело летит в проем, но в последний миг успеваю вцепиться руками в край. Напрягаю все мышцы, и только за счет силы рук удерживаюсь, болтаясь над пропастью.

Доски под моими предплечьями раскалены, острые, обугленные края впиваются в грудь. До носа доносится запах паленой кожи, вызывая флешбэки.

Я зажмуриваю глаза и отбрасываю воспоминания с яростным, звериным рыком. Одна мысль придает сверхчеловеческую силу моим рукам, пока мучительно медленно подтягиваюсь вверх.

Я не могу умереть, пока не спас Валентину.

С яростным, срывающим голос криком, мне удается закинуть колено через край. Упираюсь в него и, наконец, заваливаюсь на спину. Жара почти не чувствую, шрамы на спине утратили чувствительность.

Но как бы быстро ни пытался двигаться, кажется, что увяз в патоке.

Как

Будто с каждой секундой я теряю ее.

Снова поднимаюсь и бегу, преодолевая последние метры до двери в VIP-зал, и ору во все горло: — ЛЕНИ!

Толкаю дверь, но та не поддается. Трясу ручки, врезаюсь плечом — все бесполезно. Должно быть, она забаррикадирована с другой стороны.

И вдруг я слышу.

— Ммм…

Слабый, едва различимый звук, но я бы узнал его где угодно.

Сквозь грохот и треск, сквозь рев пламени, до меня доносится ее приглушенное бормотание. Едва уловимое. Но сразу понимаю — это Валентина, зовущая меня сквозь кляп.

— Ле… Лени? Лени! — кричу, колотя кулаками по двери. В отчаянных попытках бросаю весь свой вес на дверь, но она держится. — Я почти рядом,cara.

Задыхаюсь от облегченного всхлипа, и вдыхаю мокрую ткань футболки. Она жива.

Она жива, и она прямо за этой дверью.

Сердце колотится, как птица, забившаяся в клетку. Я чувствую, как оно с грохотом бьется о ребра, вырываясь к ней.

— Я сейчас вернусь! — кричу, стараясь, чтобы это звучало уверенно.

В дальнем конце коридора нахожу стеклянный аварийный ящик. Локтем пробиваю стекло, отворачиваясь, когда осколки разлетаются и падают вниз. Я срываю топор с подставки и бегу обратно к Валентине.

За ту минуту, что меня не было, огонь продвинулся на несколько метров дальше по этажу.

Я не теряю ни секунды.

Заношу топор над головой и с яростным ревом обрушиваю его на дверь. Удар, и дерево трескается пополам. Я выдергиваю лезвие и тут же бью дважды, без перерыва.

Снова и снова заношу топор и обрушиваю его вниз, пока дерево не начинает разлетаться в щепки. Сквозь образовавшуюся щель различаю нижнюю часть тела. Обутые в знакомые туфли ноги. Лодыжки, которые узнал бы в темноте — я держал их у себя на плечах. Ноги. Бедра.

Рычу, швыряю топор в сторону, и со всей силы пинаю ослабленную древесину.

Дверь разлетается вдребезги.

Остатки распахиваются, и я влетаю внутрь, падая на пол. Сбоку пронзает боль, но я не обращаю на нее внимания. На четвереньках, пригибаясь к полу, ползу к Валентине.

Чем ниже, тем меньше вдыхаю черного, ядовитого дыма, поднимающегося к потолку.

Наконец, спустя, мучительно долгую, вечность я добираюсь до нее, и сердце подскакивает к горлу.

Она лежит на полу, по лицу текут слезы, губы жестоко растянуты кляпом между зубами. Но как только наши глаза встречаются, в ее взгляде вспыхивает облегчение, и тут же тонет в новой волне слез.

Сдавленный, судорожный стон вырывается у меня из груди, и я бросаюсь к ней.

Одной рукой вырываю кляп. Второй прижимаю ее к себе так крепко, будто боюсь, что она исчезнет.

— Валентина, — выдыхаю, наконец найдя дыхание. — Валентина.

Теперь я понимаю, дело было не только в огне. Мне нечем было дышать, пока ее не было рядом.

— Маттео, — шепчет она, уткнувшись лицом в мою шею. Ее голос глухо доносится сквозь мою кожу.

— Господи, спасибо. Слава богу,cara.Слава богу, ты жива, — наружу рвется столько отчаяния, что его эхо будто пульсирует в воздухе. Я глажу ее по волосам, сжимаю так крепко, как будто хочу слиться с ней. — Ты жива, ты жива.

Стягиваю футболку с лица на шею и нахожу ее губы. Поцелуй получается грубым, неуклюжим. Столкновение отчаянных губ, жадных языков, дрожащих рук. Я хватаюсь за нее, как утопающий за спасательный круг.

— Лени… — сдавленный всхлип вырывается из моего горла, удивляя меня. Эмоции захлестывают, я не в силах их сдерживать теперь, когда она в моих объятиях. — Я люблю тебя, — шепчу ей в губы. — Люблю тебя. Люблю. Люблю. — Каждое признание сопровождается болезненно крепким поцелуем.

Валентина дрожит в моих руках, но ее голос тверд, когда отвечает, касаясь моих губ: — Я тоже тебя люблю.

И только теперь, прижимая ее к себе, понимаю, какой зверь бушевал во мне, пока ее не было. И как быстро он утих, стоило ей снова оказаться рядом.

Мне ненавистна сама мысль отпустить ее хоть на секунду, но она все еще привязана к стулу. А это я ненавижу больше.

Освобождаю сначала ее лодыжки, затем тянусь к запястьям, и замираю, видя кровь. В ее пальцах зажато лезвие. Веревка на запястьях в одном месте надпилена, она пыталась освободиться сама.

— Храбрая девочка, — шепчу, сжимая ее ладони так, чтобы не задеть кровоточащие раны.

Валентина вырывает руки и со всхлипом бросается мне на шею. Пальцы вцепляются в затылок, ее волосы развеваются и бьются по моему лицу. Она пахнет гарью, пеплом, но под этим чувствую ее настоящий запах, такой знакомый и родной.

— Я думала, что умру, — признается она дрожащим голосом, уткнувшись лицом в мою шею.

Сильнее прижимаю ее к себе, будто хочу вдавить ее в грудь, впитать, спрятать внутри, и пока она у меня в руках, найти путь отсюда.

— Только не на моих, блядь, глазах, — рычу я.

— Я знала, что ты придешь, — всхлипывает она, заливая слезами мою шею. — Знала, что ты придешь за мной. Просто не знала, успеешь ли ты вовремя.

Ее губы находят пульс на моей шее, и она покрывает его горячими поцелуями, поднимаясь к челюсти.

Зверь во мне хочет бить кулаками в грудь от ее слов. Моя девочка знала, что ничто не удержит меня от нее.

— Он недооценил, как отчаянно я хотел добраться до тебя. — Я обхватываю ее затылок и прижимаю губы к волосам. —Идиот.

Я поднимаюсь, держа ее на руках. Она скользит вдоль моего тела, ноги ищут опору.

— Это был Гвидо, — говорит она.

Гнев вспыхивает моментально, мои черты темнеют быстрее, чем дым вокруг нас.

— Я знаю. Где он?

— Не знаю, — качает головой. — Помню только, как он ударил меня. Я потеряла сознание. Когда очнулась, уже была привязана к стулу, а он сбежал.

Раздается жуткий грохот, и дальняя стена начинает рушиться. Пламя появляется из-за нее и тут же разрастается на глазах.

Я срываю мокрую футболку с шеи и привязываю к лицу Валентины так же, как только что носил сам. Ее руки тянутся к ткани, глаза встревоженно смотрят на меня.

— А ты? — спрашивает она сквозь ткань, в приглушенном голосе звучит беспокойство.

— Со мной все будет в порядке. Не волнуйся обо мне, — отвечаю я, сжимая ее ладонь. — Пошли. Мы должны выбираться.

Когда выходим в коридор, она вскрикивает и заслоняет меня своим телом.

Пламя повсюду.

Оно захватило весь конец коридора, заставляя нас углубляться в клуб. У нас нет выбора, кроме как подниматься выше, вглубь здания, которое сгорает у нас под ногами.

Жадный, чудовищный огонь

Валентина кричит от ужаса. Я смотрю на нее и встречаюсь с ее взглядом, полным паники.

— Ты не должен был приходить за мной! — кричит она.

Отблески пламени вспыхивают в ее глазах. Ореховые радужки сверкают золотом, и кажется, что тоже горят.

— Я вытащу нас отсюда! — перекрикиваю рев огня и шипение воды. — Обещаю!

ГЛАВА 53

Валентина

Пожар — это нечто ужасное. Другого слова для этого нет.

Он движется, как волна цунами, которая растет и нависает, прежде чем обрушиться. Только вот в отличие от цунами, огонь надвигается со всех сторон сразу.

У нас нет выбора, мы спотыкаемся, кашляем, но продолжаем идти все глубже внутрь. Мозг кричит, что совершаем ошибку, что сама закапываю себя в могиле. Но я глушу этот голос.

Я следую за Маттео.

Он крепко сжимает мою руку, пока мы бежим по коридору. Глядя на него, не скажешь, что он боится огня. Черты лица сосредоточены, шаг уверенный и быстрый. Но я знаю, если заглянуть внутрь, там бы творилось совсем иное.

Когда впервые пришла в себя, Гвидо метался взад-вперед передо мной. Он вцепился руками в волосы, дергал их, шагал туда-сюда в беспорядочном темпе, как сумасшедший.

Как только заметил, что я очнулась, он остановился передо мной, вытащил кляп и схватил меня за волосы. Я вскрикнула, когда он резко дернул голову назад, выгибая шею.

— Почему ты, блядь, не могла держаться подальше,сука?

— Что ты сделал с Адрианой? — выкрикнула я.

В ответ он ударил меня по лицу. На этот раз я закричала.

— Заткнись, нахуй. Все вы,шлюхи,одинаковые, только и умеете, что пасть раскрывать.

В его руке был мой телефон. Он повернул экран ко мне, и я увидела фотографию. Меня, связанную, без сознания, будто мертва.

Я вполне могла бы сойти за труп.

— Что ты делаешь? — голос сорвался на визг.

— Не стоило втягивать в это Маттео, — прошипел он, голос дрожал от злости. — Он ни о чем не догадывался. А потом появилась ты, и он начал лезть в наши дела, разрушая планы. К. Черту. Все! — заорал он. — И теперь из-за тебя я в бегах.

Потом он начал набирать что-то на моем телефоне. Раздался характерный звук, что сообщение отправлено.

И в жилах застыла кровь.

— Что ты сделал? Пожалуйста, — взмолилась я. — Только не трогай его. Прошу.

Гвидо сжал мой подбородок, так сильно, что услышала щелчок. Острая, пронзительная боль прострелила челюсть.

Я подпрыгнула от механического скрежета.

За ним последовал шипящий звук, и затем между нашими лицами вспыхнуло пламя. Гвидо держал зажигалку, его черты исказились в насмешливой гримасе, когда он уловил панику, промелькнувшую в моих глазах.

— Рокко рассказывал, что Маттео боится огня. Есть в этом что-то поэтичное, не находишь? Он преодолеет свою фобию, чтобы спасти тебя, а в итоге увидит, как ты сгоришь заживо.

Я плюнула ему в лицо.

Плевок попал в щеку, он резко отшатнулся. Мы встретились взглядами, и я прошипела: — Ты чудовище.

Он ударил меня по лицу так, что хрустнула шея. Я застонала и спряталась за волосами.

Кровь собралась во рту, и я ее выплюнула.

— Когда он придет за тобой,шлюха,он тоже умрет. И я хочу, чтобы ты помнила: все это по твоей вине.

На его лице было больное, извращенное наслаждение, в котором не было ничего человеческого. А в моей груди в тот миг зародился ужас, и тошнотворное предчувствие. Затем он вновь засунул кляп в мой рот.

Но я знала, Маттео придет.

Несмотря на огонь и риск умереть. Даже если каждый голос в голове кричал бы ему держаться подальше, он все равно придет.

Я была в этом абсолютно уверена. Потому что знала, что он без колебаний отдал бы свою жизнь за мою.

И теперь он рядом. И именно поэтому мой худший страх сбылся, потому что мы в ловушке.

Он в ловушке.

— Быстрее! — кричит он, оборачиваясь ко мне, пока мы торопливо поднимаемся по лестнице.

На этой площадке уже бушует пламя, но огонь внизу, еще не поднялся по стенам. Пока что.

Мы быстро пробираемся дальше, когда вдруг слышим тихое шипение. Оно не похоже на остальные звуки, и поэтому останавливаемся.

Оглядываемся, ищем источник странного звука.

Маттео напрягается.

И тогда я вижу это.

Огонек, едва заметный, но стремительный, скользит по проводу вверх, оставляя за собой рыжевато-оранжевый шлейф и будто ускоряется, приближаясь к цели. Кажется, он становится быстрее, ярче, опаснее.

За секунду до того, как что-то происходит, Маттео хватает меня за руку, с такой силой, что я вскрикиваю, и резко разворачивает нас.

Огонь достигает розетки. Вспышка. Мгновение зловещей тишины.

А потом взрыв.

Яркий свет вспыхивает из эпицентра с грохотом, временно ослепляя меня. Волна жара вырывается наружу, и огненный шар формируется, мгновенно разрастаясь в огромное и яростное грибовидное облако, несущееся на нас.

Мой желудок проваливается, и страх, какого никогда не знала, захлестывает.

Я застыла.

Маттео накрывает мою голову руками и толкает вниз, вынуждая свернуться, и спрятаться за его широкой грудью.

Я чувствую жар огненного шара вокруг нас, когда он бьет ему в спину. Запах горящей плоти поднимается в воздух.

Запрокидываю голову и в ужасе смотрю на Маттео.

Его лицо искажено от боли. Зубы впиваются в нижнюю губу, глаза зажмурены, он перестает дышать. Сдавленный, хриплый стон вырывается из глубин его горла. Огненный шар отступает так же быстро, как появился, и Маттео падает на меня.

Я выпрямляюсь, подхватывая его под грудь.

— Маттео!

Он упирается лбом в свое предплечье, прижатое к стене надо мной. Его тело словно запирает меня под собой.

— Ты не ранена,cara?— спрашивает хриплым голосом, будто сквозь наждачную бумагу.

— Ты ранен! — восклицаю я. — Как твоя спина? Покажи! — Пытаюсь проскользнуть под его рукой, чтобы обойти и взглянуть на ожог, но он опускает ее, преграждая путь.

— Потом… — с трудом говорит он, но не отступает. — Сейчас надо идти.

— Но…

Маттео тянется к моему лицу. Он мягко обхватывает его, нежно проводя большим пальцем прямо под порезом на моей скуле.

— Мы позаботимся о твоих ранах, когда выберемся отсюда. А потом о моих.

Он бледный, ладонь влажная от пота. Под моей рукой его пульс едва прощупывается.

У меня внутри все сжимается.

— Ты ранен, — говорю, задыхаясь от кашля. — Я вижу… Нам нужно…

— Нам нужно выбраться отсюда, — сипит он, глядя вперед.

Я следую за его взглядом и

Левая сторона коридора полностью охвачена огнем, и теперь пламя взобралось до потолка. Деревянные балки светятся изнутри, как будто раскаленные угли.

Страх проносится по моим костям, органам, крови.

Маттео делает шаг вперед, но спотыкается и падает на одно колено, открывая мне вид на свою голую спину.

Яростная волна тошноты подступает к горлу.

Вся левая сторона его спины покрыта ожогами. Ярко-красные, вздувшиеся, жутко искаженные, они прорезают старые шрамы, деформируя кожу до неузнаваемости.

Он сильно обгорел.

Крик рвется из моей груди, но я глотаю его. Сейчас нельзя паниковать.

— Сюда, — говорю как можно спокойнее и наклоняюсь. Беру его под руку и тяну вверх. Он помогает, используя инерцию, чтобы встать. — Я держу тебя.

Украдкой смотрю на его лицо. Он морщится, но не выдает всей боли, которую наверняка испытывает. Не хочет, чтобы я увидела, насколько ему плохо. Он делает это ради меня, чтобы я сосредоточилась на том, чтобы выбраться.

Его сила разбивает мне сердце.

Он опирается на меня, и мы продолжаем путь, шаг за шагом. В груди вспыхивает надежда, огонь еще не добрался до окна, если успеем, то сможем выбраться через него. Я должна верить, что внизу нас ждут пожарные, с матами или растянутым полотном, чтобы поймать. Я цепляюсь за эту надежду.

Маттео сдавленно стонет. Смотрю на него, он побледнел еще сильнее, будто с каждой секундой из него высасывают все краски.

— Почти пришли, — говорю я, стараясь вдохновить. — Осталось только добраться до окна, и мы будем в безопасности.

Стиснув зубы, он кивает, в глазах появляется решимость. Его ноги подкашиваются, но я подхватываю его за руку, не давая упасть, и кладу ее к себе на плечи.

— Я с тобой, Призрак, — шепчу. — Я не отпущу тебя.

Прижимаюсь к его груди боком, заставляя опереться на меня.

Мы проходим еще метров пять, прежде чем мне приходится остановиться и перехватить его руку. Кашель выворачивает легкие. Воздух густой от дыма, дышать почти невозможно.

— Я тебя задерживаю, — стонет Маттео, полностью убирая руку с моих плеч. — Я могу идти,cara.

Он делает упрямый шаг вперед, но я перехватываю его за предплечье и возвращаю руку на плечо.

— Мы делаем это вместе, Призрак, — говорю. Пот катится по его виску. — Вместе. Давай, обопрись на меня снова. Мы почти пришли.

В воздухе раздается тихий скрип.

За ним тут же следует пугающий треск, как будто что-то рвется.

Мы с Маттео одновременно поднимаем глаза.

Мгновение тревожной тишины среди какофонии бушующего ада, затем массивная деревянная балка, охваченная огнем, отрывается от потолка и летит прямо на нас.

Ужас раскрывает зияющую дыру в моем желудке.

Я не двигаюсь. Не могу. Я словно вросла в пол. Смотрю, как она приближается, но не могу заставить себя сдвинуться.

Маттео не подчиняется этому ступору. Все замедляется. Его рука соскальзывает с моего плеча, голова наклоняется, глаза находят мои. Пламя отражает жуткий танец в зелени его радужек.

Он улыбается.

Позже я вспомню чувство, которое скрутило мой желудок, когда на его лице появилось принятие. Вспомню панику, хлынувшую в мои вены, ком, подскочивший к горлу, и голос, начавший кричать в моей голове.

Но в тот момент, время возвращается в норму, и я не успеваю осознать, что он решил сделать.

Все происходит слишком быстро.

Страх оглушает. Я больше ничего не слышу. Только вижу, как его губы складываются в слова.

— Я люблю тебя, — говорит Маттео.

Он не ждет, чтобы я ответила.

Его ладони упираются мне в грудь, и он резко толкает меня.

— Нет! Нет! — кричу я.

Тянусь рукой к нему, мы все еще смотрим друг другу в глаза: я в полном, парализующем ужасе, он с неумолимой решимостью. Пальцами сжимаю пустоту, падаю на пол, и инерция швыряет меня назад. Где-то в глубине осознаю, как боль простреливает ладони и уходит в запястья от падения.

Но почти не ощущаю этого.

Я могу только с ужасом наблюдать, как горящая балка падает на Маттео.

Она бьет по обнаженной спине, и сила удара яростно швыряет тело вперед. Его лицо застыло в гримасе нечеловеческой боли, когда из груди вырывается протяжный, надрывный вой. Это последнее, что вижу, прежде чем он падает. Балка падает вместе с ним, придавливая к полу.

Разрывающий горло крик эхом разносится вокруг нас, пронзая пламя, как лезвие. Он рваный и грубый, не похожий ни на что, что когда-либо слышала.

Это звук души, рвущейся пополам.

Я чувствую, как он отдается в моих костях, сотрясает внутренности и вонзается в разум.

Тогда понимаю — это кричу я.

— Маттео! — завываю, вскакивая. — Боже мой, Маттео!

Голова кружится, ноги подкашиваются, я снова падаю. Ползу к нему, слезы текут по лицу.

Добираюсь до него за секунды, но ощущение, будто время работает против меня.

Каждая лишняя секунда причиняет боль.

Каждый вдох на грани жизни и смерти.

Колючая проволока сжимает горло, я не смотрю на него. Он не умер. Он не может умереть.

Сквозь слезы, снова и снова упираясь руками в пылающую, раскаленную балку, пытаясь сдвинуть ее с его тела.

— Маттео, — всхлипываю я, срываясь. — Держись, любовь моя. Пожалуйста… Пожалуйста. Прошу тебя, держись…

Она словно весит тонну, но что-то нечеловеческое просыпается внутри меня. В нос бьет запах горящей плоти, от этого трудно дышать, но я продолжаю.

И вдруг слышу это.

Слабый, еле уловимый стон.

Я цепляюсь за этот звук, как за последнюю ниточку, связывающую меня с реальностью.

— Маттео! — в голосе моем смешиваются агония и надежда.

С яростным ревом наваливаюсь на балку, и она скатывается с Маттео на пол.

Наконец разрешаю себе посмотреть на любовь всей своей жизни.

Он лежит лицом вниз. Глаза закрыты, волосы растрепаны, но лицо не пострадало. Скольжу взглядом по телу и во мне что-то ломается.

Его спина изуродована. Кожа обуглена, красная, в некоторых местах просто отсутствует, обнажая хрящи, кости.

Тошнота подступает к горлу. Не от отвращения, а от осознания, что это все моя вина.

— Маттео, — зову, ложась рядом с ним, обнимая его лицо. — Маттео?

Он не открывает глаза.

Его дыхание рваное.

— Ле… Ле-ни… — с трудом говорит он.

— Да, — киваю, слезы катятся по щекам. — Это я, любимый. Я с тобой. Я рядом.

Маттео, кажется, то теряет сознание, то приходит в себя, пока огонь продолжает расти, подбираясь все ближе.

— Ты можешь встать, Маттео? — спрашиваю, не в силах встретиться лицом с правдой. — Мы так близко к выходу, тебе нужно только сделать всего несколько шагов.

Голос надломленный, каждое слово звучит с мольбой.

Губы Маттео размыкаются. Я наклоняюсь

— Уходи…

Отшатываюсь, будто он ударил меня и яростно качаю головой.

— Нет.

— Лени…

— Нет. Я не уйду, — просовываю руку под его плечо, встаю на колени и тяну. — Вставай, Маттео. Прошу. Вставай.

Его дыхание, и без того слабое и хриплое, становится еще реже. Оно срывается, обрывается, и каждый раз мое сердце подпрыгивает к горлу, боясь, что следующего вдоха уже не будет.

Я слышу, как он умирает.

Я вижу, как из него уходит жизнь.

Он умирает.

На моих глазах.

Из-за меня.

Ради меня.

— У-уходи…

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. НЕТ.

Я снова ложусь рядом с ним. Запускаю пальцы в его волосы и осторожно обнимаю затылок, нежно поддерживая голову.

— Тогда я останусь с тобой.

Глаза Маттео распахиваются, подпитанные вспышкой гнева. Налитые кровью, зелень радужки подчеркнута красным.

— Убирайся отсюда, Валентина! — со злостью хрипит он.

Я крепко держу его лицо, решительно заявляя: — Не без тебя.

Он зажмуривается, от бессилия.

Громкий треск раздается где-то за нами. В глубине коридора, вблизи лестницы, по которой мы пришли, еще одна балка с грохотом падает на пол.

Здание рушится у нас на глазах. Осталось недолго и обрушится крыша.

— Ты тогда так красиво говорила о своей боли… когда рассказывала про Адриану… — я опускаю взгляд на него. — Но если потеряю тебя, то в этом не будет ничего красивого, — заикается он. — Пожалуйста, уходи,cara,— его глаза распахиваются, в них боль. — Не заставляй меня смотреть, как ты умираешь.

В его взгляде смирение, он из последних сил говорит со мной.

— Ты боишься? — шепчу я.

— Да… — Его ладонь дергается, едва подается вперед, потом безвольно падает. Я хватаю ее, переплетая наши пальцы. — Я боюсь… что ты не выберешься. Что… ты умрешь.

В его глазах страх. Но не за себя.

За меня.

Все, что он делал с момента нашей встречи, было ради меня.

— Помни свое обещание, — тонко хрипит он. — Поцелуй меня.

— Помни «свое» обещание, Маттео, — умоляю я, хлопая по щеке, пытаясь вернуть его в сознание. — Ты сказал, что вытащишь нас.Нас.Ты обещал.

— Поцелуй меня.

— Нет! — кричу, и трясу его за плечи. — Ты не имеешь права жертвовать собой, чтобы спасти меня, а потом заставить оставить тебя. Ты не можешь так со мной поступить, Маттео, — рыдаю я, каждое слово причиняет боль.

Я откидываюсь на пятки, беспомощно наблюдая за происходящим вокруг, в ужасе от несправедливости этого момента.

С потолка супятся горящие куски пенопласта. Кажется, будто идет дождь из огня. Зрелище одновременно завораживает и ужасает.

Это место так много отняло у меня.

Оно только и делает, что забирает и забирает.

Я не позволю забрать еще и Маттео.

Каждая минута последних месяцев вела к этому моменту. Я не позволю ему умереть. Я не могу его потерять. Не выдержу, если эта смерть станет еще одной в моем списке, вину за которую буду нести на своих плечах.

Если он не может спасти себя сам, значит, мне придется сделать это за него.

С неожиданным приливом энергии Маттео поднимает руку и обхватывает мой затылок. Тянет мое лицо к своему, касаясь губ. Он целует меня с такой откровенной отчаянностью, что кажется будто… он прощается.

Он прощается.

— Я люблю тебя. Ты никогда не узнаешь, как сильно, черт возьми, — выдыхает Маттео. Его рука соскальзывает вниз, безвольно падая на пол. — Теперь… я могу умереть. Уходи… пожалуйста…

С этими последними словами его тело обмякает.

— Маттео? — Толкаю его, сначала мягко, потом сильнее и отчаяннее. Он не реагирует. — Маттео!

Я вскакиваю. Хватаю его за запястье и начинаю тащить в сторону окна. Он тяжелее меня на двадцать килограммов. Сейчас, в виде безжизненного тела, кажется, что на сорок.

Он не двигается ни на миллиметр. Если продолжу так тянуть его руку, то просто вывихну плечо.

Я обхожу сбоку, хватаю его за ремень на брюках, наваливаюсь всем телом и тащу. С импульсом немного двигаю, всего на пару дюймов, прежде чем снова падаю на пол.

Крик абсолютного отчаяния вырывается из моих уст.

Я пытаюсь снова, отказываясь признать поражение.

— Я никогда не делала того, о чем ты меня просил, Призрак, — плачу я. — И не собираюсь начинать.

Я ложусь рядом с ним на спину, упираюсь плечами и начинаю толкать его вверх, пытаясь приподнять грудь.

Когда его корпус чуть отрывается от пола, подползаю ближе, вклиниваюсь между его телом и полом. Прижавшись к нему, толкаю сильнее, пока почти все его тело не оказывается на мне.

С яростным, рваным криком одновременно переворачиваю свое тело так, чтобы моя спина прижалась к его груди. Руки Маттео безвольно падают по обе стороны от меня, а лицо безжизненно утыкается в изгиб моей шеи.

Его вес душит.

— Давай, Валентина, — решительно шепчу себе под нос.

Мне требуется сила, о наличии которой даже не подозревала, чтобы поставить под собой колено и подтянуть его к груди. Я облокачиваюсь на него, повторяя то же движение с другой ногой, пока обе не оказываются подо мной. Затем, опираясь на ноющие ладони, поднимаюсь.

Тело Маттео висит на мне, опасно балансируя. Он словно младенец, повисший у меня на спине в слинге, только его внушительный вес ничто не поддерживает. Ничто, кроме моих пальцев, вцепившихся в его руки, удерживая, когда он начинает сползать.

—¡Tú puedes hacerlo!19 — шепчу и рывком встаю на ноги.

Вес Маттео смещается, я почти падаю, едва выпрямившись. Нас спасает только то, что хватаюсь за бра на стене. Оно обжигающе горячее, и боль вспыхивает с новой силой, которую до этого подавлял адреналин.

Согнувшись под неестественным углом и неся тело Маттео у себя на спине, я делаю шаг вперед.

И еще один.

Едва не вскрикиваю от облегчения, когда он держится на спине, и мне удается пройти еще несколько футов.

Но мы еще далеко не в безопасности.

Каждый шаг — как марафон.

Это невыносимо.

Но это ничто по сравнению с болью от неизвестности, жив ли Маттео. Я не чувствую, как его грудь движется.

Пожалуйста, пусть он будет жив.

Пожалуйста.

Слезы текут по лицу. Эмоции тихо вырываются, пока решимость подталкивает меня все ближе к окну.

Десять шагов.

Девять.

Пять.

Три.

Обжигающий жар охватывает лодыжку, и я вскрикиваю. Опустив взгляд, вижу, что штанина горит.

Я от неожиданности отпрыгиваю назад, на секунду забыв, в каком положении нахожусь. Мгновение потери концентрации, и этого достаточно.

Маттео соскальзывает с моей спины и утягивает меня за собой. Он падает на спину с глухим ударом о пол.

Боль вырывает его из

— Прости меня, прости, любовь моя, — повторяю я, протягивая к нему руки.

Во второй раз за эту ночь мои пальцы хватают лишь воздух.

Меня резко отдергивают назад за плечи. Я реагирую с запозданием, сбитая с толку. Только когда понимаю, что меня тащат к окну, начинаю сопротивляться.

— Стойте! Отпустите меня! — кричу, вырываясь из рук того, кто держит меня, но ни на секунду не отвожу взгляд от неподвижно лежащего Маттео. — Уберите от меня руки!

Удивление сменяется паникой, когда пересекаю оконную раму. Я могу лишь беспомощно наблюдать, как меня уносят от Маттео.

— Пожалуйста, отпустите, пожалуйста! Я не могу его оставить! — умоляю, не только словами, но и изо всех сил сопротивляясь мужчине, который держит меня. — Маттео! МАТТЕО!

Я хватаюсь за раму, вновь и вновь выкрикивая его имя, позволяя страху разъедать меня, пока взгляд прикован к моему жениху.

— Пожалуйста, он лежит на спине, — рыдаю я, голос срывается на хрип. — Я не успела его перевернуть, ему больно. Пожалуйста, помогите ему. Пожалуйста.

Пожарный спускает меня по лестнице. Как бы яростно я ни боролась, он не отпускает.

Маттео исчезает из виду.

И я схожу с ума.

Брыкаюсь, царапаюсь и кусаюсь. Атакую грудь, руки, лицо своего спасителя — все, до чего могу дотянуться ногтями. Мне не нужна жизнь, если я не могу спасти его.

Кто-то обнимает меня, прижимая мои руки к бокам.

— Валентина!

Звук моего имени заставляет меня замереть.

Чье-то лицо приближается, и слова звучат прямо у уха: — Успокойся, — холодно приказывает Энцо. — За Маттео сейчас вернутся. Он выберется, но сначала мы должны убедиться, что ты в безопасности, хорошо? Он бы хотел этого.

В его голосе столько спокойствия. Я не знаю, из-за чего именно, из-за того, что мы знакомы, или уверенности в интонации или знания того, что Энцо не позволит Маттео умереть, но паника сразу отступает.

Я киваю, с трудом сглатывая внезапный ком в горле.

— Я возьму ее, — слышу, как он говорит пожарному, прежде чем оказываюсь в его объятиях.

Он спускает меня. Я не смотрю вниз, туда, где ждет спасение. Смотрю вверх, на горящее здание, в котором лежит любовь всей моей жизни.

Пожарный, что держал меня первым, возвращается вверх по лестнице и исчезает в клубе. Энцо бережно опускает меня на землю. Его рука на моем спине задерживается на секунду, чтобы убедиться, что стою на ногах, и только потом отпускает.

— Давай отведем тебя к скорой…

Я резко поворачиваю к нему голову.

— Нет.

Он собирается возразить, но перебиваю его: — Я никуда не пойду, пока не узнаю, что он в порядке. Пока не узнаю, что он жив.

Что бы Энцо ни увидел в моих глазах, он понимает, что спорить бесполезно. Его губы сжимаются в тонкую линию, но он кивает. Поднимает глаза вверх, куда-то вдаль. В них на мгновение появляется уязвимость. С трудом сглотнув, он снова смотрит на меня.

— Смотри.

Я оборачиваюсь и вижу, как двое пожарных перешагивают через подоконник и начинают медленно спускаться по лестнице.

Они несут Маттео.

Он весь в крови, в ожогах, покрыт сажей, его руки безвольно болтаются по бокам.

Но это мой Маттео.

— Он в порядке? — слышу свой собственный голос, будто со стороны.

— Будет, — отвечает Энцо за моей спиной. — Ты спасла его, Валентина. Ты вытащила его.

Глаза наполняются слезами. Облегчение такое сильно, что чуть не подкашиваются ноги.

Я не верила, что мы выберемся.

Мир начинает вращаться.

Голова кружится, зрение затуманивается.

— Валентина! — зовет Энцо.

Я спотыкаюсь и падаю на его грудь. Он с ужасом шепчет: — Валентина... твои руки…

Я смотрю вниз. Из горла вырывается испуганный всхлип.

Обожженные, кровоточащие ладони покрыты волдырями. Одни пузыри лопнули, другие нет. Кровь и сукровица сочатся из открытых ран.

Земля под ногами качается, будто открытое море в разгар шторма.

Ты спасла его. Ты вытащила его.

Я цепляюсь за эти слова, утишая себя, что Маттео выживет.

Будто мое тело только и ждало этого, чтобы сдаться. Как только эти слова доходят до сознания, зрение затуманивается, земля поднимается навстречу небу, и все погружается во тьму.

ГЛАВА 54

Маттео

Спустя месяц

Вначале только беспросветная чернота.

Ни глубокая, ни поверхностная. Ни широкая, ни узкая.

Ни света, ни тьмы.

Просто пустота. Что-то вроде камеры сенсорной депривации в сознании.

Затем, постепенно, сквозь нее просачиваются первые звуки. Тихое гудение приборов, шарканье обуви по линолеуму, ритмичный писк кардиомонитора.

Приглушенные, неразборчивые голоса.

Жизнь.

Я в больничной палате.

Снова наступает чернота. Она тяжелеет и затягивает меня, прежде чем успеваю открыть глаза.

Когда сознание возвращается в следующий раз, голосов уже нет. Нет ни звуков, ни шагов. Лишь монотонный писк аппаратов и жуткая тишина.

Мой разум будто заперт в тюрьме собственного тела. Между мной и им — пропасть, не позволяющая по-настоящему прийти в себя. Я — лишь голос в голове, и конечности все еще не слушаются.

Липкие пальцы тьмы вновь вцепляются в меня, пытаясь поглотить.

Ясность сознания на мгновение возвращается, и я вспоминаю.

Огонь.

Ловушка.

Валентина.

Валентина.

Жажду уловить ее мелодичный голос, звонкий смех.

Но этого нет.

Изо всех сил сопротивляюсь, противостоя притяжению этого небытия. Не могу вернуться туда, я должен найти Валентину.

Убедиться, что с ней все в порядке.

Наконец, удается прорваться. Чувствую, как тело оживает.

Сначала легкое покалывание в пальцах ног. Оно стремительно распространяется от конечностей к телу, пытаюсь понять, как себя чувствую. Понимаю, что лежу на животе, спина болит.

И кожу пощипывает, как будто зудит.

Конечности кажутся одеревеневшими, скрипучими от отсутствия движений. Сколько дней я провел без сознания?

Веки тяжелые. Такое ощущение, что на них поставили тяжелые гири.

После нескольких попыток с огромным трудом открываю глаза, но почти моментально закрываю, потому что первое, что вижу, — Тьяго да Силва.

Должно быть, это все еще кошмар.

В своем обычном черном костюме он удобно расположился в кресле рядом с моей кроватью, широко расставив ноги, словно он здесь хозяин, и читает что-то на телефоне.

Его бы здесь не было, случилось что-то очень плохое. Что-то очень плохое с ней.

— Где она? — слова вырываются с мучительным хрипом, в горле сухо, как в пустыне.

Тьяго поднимает глаза от телефона, его лицо лишено эмоций.

— Наконец-то. Не торопишься просыпаться, да,Bella Durmiente?20

Пытаюсь сдвинуться, шипя от боли. При движении кожа на спине натягивается, и

— Где она? — повторяю.

Тьяго встает и подходит ко мне с мрачным выражением лица.

— Валентина спасла тебе жизнь, — сердце сжимается в груди. Аппарат подает громкий звуковой сигнал. Один отрывистый звук, словно отражение моего страха перед его каменным лицом. — Она наглоталась дыма. Больше, чем человек может вынести и остаться в сознании, и все же перетащила тебя в безопасное место, — следует пауза, но понимаю, что он еще не закончил. — Она потеряла сознание, как только увидела, что ты в безопасности. Расслабилась.

В ушах — громогласный звон.

Это не плод моего воображения, это происходит на самом деле. Аппараты начинают реветь. Громкость звуков нарастает, набирая сумасшедший темп. Какофония сигналов тревоги, возвещающая о панике в моем сердце, окутывает нас.

Приподнимаюсь на руках, игнорируя явную боль, пронзающую спину, и выдергиваю капельницу. Мгновенно вскакиваю на ноги и ору: — Тьяго, блядь, где она?

Кровь приливает к голове, колени подкашиваются. Хватаюсь за аппараты, пытаясь устоять. К сожалению, ноги не слушаются.

— Чертовы итальянцы, — Тьяго с отвращением качает головой. — Сначала ты месяц дрыхнешь, а теперь думаешь, что можешь вот так просто разгуливать.

Его слова — словно щелчок выключателя, который перезагружает мое тело. Отпускаю аппараты и медленно поворачиваюсь, восстанавливая двигательную способность.

— Месяц? Я был в коме гребаный месяц? — сердце, словно свинцовый груз, падает вниз и разбивается вдребезги. Спотыкаясь, делаю шаг к нему, не думая о том, что, будучи ослабленным и уязвимым, являюсь легкой мишенью. — Где Валентина, Тьяго?

Аппараты продолжают бить тревогу.

Он затыкает уши и бросает на меня мрачный взгляд. Это странным образом напоминает темную камеру, в которой пребывал, находясь в коме.

— Может, сначала успокоишь свой чертов пульс? Я не слышу собственных мыслей из-за этого визга.

— Успокой его ты, — сердце едва не выпрыгивает из груди. — Скажи, что твоя сестра жива.

— Жива? — Тьяго убирает пальцы от ушей, словно желая убедиться, правильно ли он меня расслышал. — Конечно, она, блядь, жива, — он хмурится. — Неужели ты думаешь, что остался бы в живых, если бы ее не стало?

С моих губ срывается судорожный вздох. Аппараты мгновенно затихают. Не медля. Еще секунду громыхали, а сейчас ритм ровный, монотонный.

Тьяго смотрит на них, затем снова на меня.

— Господи, как же это жалко.

Виноват.

— Кстати, о жалком, кто тут месяц торчал у моей кровати в ожидании, когда я проснусь, а,ублюдок,— ухмыляюсь, видя, как улыбка исчезает с его лица, но лишь на минуту. — Скажи мне, где...

— Маттео! — раздается голос из-за двери.

Оборачиваюсь и успеваю лишь мельком заметить развевающиеся волосы, прежде чем тело Валентины сталкивается с моим. Она подпрыгивает и приземляется в мои объятия, вырывая из моей груди счастливый, хриплый стон, а затем обхватывает мое лицо и целует.

— Валентина, — бормочу между поцелуями. — Лени... — следующие слова тонут в ее губах. Прижимаю к себе. Обнимать ее так приятно. — Ты в порядке,cara?

— Да, —поцелуй.— Да, —поцелуй.— ДА, —влажный поцелуй.

Открываю глаза и вижу, что по ее щекам текут слезы.

— Ты очнулся, — бормочет она, зарываясь лицом в мою шею, всхлипывая. — Я боялась, что ты...

Провожу рукой по ее волосам, затем опускаю ладонь, хватая за шею.

— Ты спасла мне жизнь. Без тебя меня бы здесь не было.

Она дрожит в моих объятиях.

— Ты пришел за мной.

— Всегда.

Напрягаюсь, подняв взгляд и заметив, что Валентина вошла не одна. Высокая блондинка в розовом платье и сандалиях наблюдает за нами со слезами на глазах. Не узнаю ее, не думаю, что мы когда-либо встречались, и все же...

Предупреждающее рычание сотрясает воздух. Тьяго смотрит на меня с яростью, его взгляд настолько темный, что, кажется, может просверлить дыру прямо у меня во лбу.

— Тебе будет сложно определять цвет платьев Валентины без глаз, Леоне, — угрожающе шепчет он. — Отвернись.

Не сводя с меня убийственного взгляда, он подходит к женщине в розовом и крепко обхватывает ее за талию.

Она нежно шлепает его по груди, мягко приказывая: — Будь вежлив.

Тьяго поворачивается на звук ее голоса, словно загипнотизированный. Его черты смягчаются, губы расплываются в обожающей улыбке, от которой у меня пробегает холодок по спине.

Не то чтобы это была некрасивая улыбка. Просто она... неестественна для ее обладателя.

Как если бы рыба вдруг попыталась взобраться на дерево.

Странно.

Должно быть, это его жена, которой он так одержим.

Я страдаю тем же и понимаю его.

Но не могу удержаться. Поймав его взгляд, многозначительно смотрю на него, затем на его жену и беззвучно говорю: — Жалко.

Если Тьяго думает, что заставит меня склонить голову, я готов схлестнуться с ним один на один. Во всем, даже в этом. Плевать, насколько это мелочно.

Мужчина оглядывается на меня, словно собираясь замахнуться.

— Я Тесс, — представляется блондинка с лучезарной улыбкой.

Тьяго ворчит: — Ему не обязательно знать твое имя.

— Обязательно, малыш, — настаивает она, с нежностью глядя на меня. — Он будет моим шурином, — Тесс берет его за бицепс и мило улыбается, чтобы отвлечь. — Почему бы нам не оставить их наедине? Им есть о чем поговорить.

Снова сосредотачиваюсь на своей невесте. Она льнет ко мне, положив голову на плечо. Глаза закрыты, кажется, вот-вот задремлет. Вблизи замечаю темные круги под ее глазами. Она плохо спала.

— Я не оставлю с ним свою сестру, когда он только что вышел из комы. Мы не знаем, опасен ли он.

Игнорируя шушукающуюся парочку, беру ее лицо в ладони и замираю. Просто держу в своих руках, восполняя то, чего, по-видимому, был лишен целый месяц. Кома была небытием, и именно такова жизнь без нее.

— Мужчина с ожогами третьей степени на двадцати процентах тела, который сейчас удерживает на себе всю массу тела твоей сестры, не представляет для нее опасности, Тьяго, — он собирается возразить, но она достает из сумочки пакет и показывает ему. Он закрывает рот, его веки тяжелеют. — Я купила твои любимые конфеты. Подумала, ты сможешь найти им хорошее применение.

Он мурлычет: — Ты играешь грязно,amor.

— Не так грязно, как надеюсь, ты будешь играть через пять минут.

— Ладно, убирайтесь к чертовой матери, — огрызаюсь я, стараясь сохранить тон ровным.

— Не стоит так разговаривать с будущим шурином, — говорит Тьяго, уклончиво давая свое благословение. Не то чтобы я в нем нуждался. Смотрю на него, и он пронзает меня испытующим взглядом. — Ты отказался от всего ради нее. Почему?

— Я люблю ее.

Тьяго хмыкает и обнимает жену за плечи.

Мои глаза все еще прикованы к лицу Валентины, поэтому не вижу их, лишь слышу, как они останавливаются у двери палаты.

— Мы с тобой одна семья? — губы Тьяго растягиваются в лукавой улыбке. — Должно быть весело, — он говорит это, словно весело будет всем, кроме меня.

Игра продолжается.

Опускаю взгляд, когда руки настойчиво толкают меня в грудь.

— Тебе не следует вставать, — ругает Валентина и приказывает: — Ложись обратно в кровать.

— Нет, — отвечаю я, крепче обхватывая ее талию. — Похоже, я не обнимал тебя целый месяц. Наверстываю упущенное.

Губы Валентины дрожат, и она отводит взгляд.

— В чем дело,cara?— мягко спрашиваю я.

— Врачи не были уверены, что ты очнешься. Говорили, что я должна быть готова к тому, что ты... — она моргает, и по щеке катится слеза. — Что я должна быть готова к тому, что ты умрешь, — ее голос срывается, и она толкает меня. — Я говорила тебе. Говорила, что не хочу, чтобы ты умирал за меня.

Беру ее за руки, замечая, что они все еще обернуты тонким слоем марли, и прижимаю их к груди.

— Если бы мне пришлось пережить ту ночь еще тысячу раз, я бы каждый раз делал один и тот же выбор. Моя жизнь перестала принадлежать мне с той ночи, когда я встретил тебя. Мне не интересен мир, в котором нет тебя, Лени.

— Мне кажется, ты недооцениваешь, как сильно я тебя люблю, Маттео. Ты думал, я оставлю тебя там, думал, что выберу мир без тебя?

Качаю головой.

— Я надеялся,cara.Надеялся, что ты спасешь себя, но в глубине души знал, что ты примешь безрассудное, импульсивное решение, — мои губы находят ее. — Просто не мог с этим смириться.

Острая, колющая боль пронзает спину. Вздрагиваю и громко стону.

— Тебе больно...

— Тебе больно, — рычу я, переворачивая ее ладони и нежно целуя. — Ты обожгла руки.

— Мне пришлось убрать с тебя балку. Она бы убила тебя, Маттео.

Из груди вырывается глубокий собственнический гул, когда я притягиваю ее ближе.

— Думаю, я страдал в детстве, чтобы заслужить твою любовь во взрослой жизни.

Ее взгляд смягчается, и еще две слезинки скатываются по лицу. Смахиваю их большими пальцами.

— У тебя ожоги третьей степени по всей спине, Маттео.

Снова целую ее.

— Мне плевать.

— Кожа полностью покрыта шрамами...

Еще один поцелуй.

— Плевать.

— Маттео, — поднимает руку, останавливая меня. — Буква «Р»... она исчезла. Ожоги стерли ее.

Тяжелый груз, о котором и не подозревал, спадает с плеч. До этого момента я и не осознавал, насколько сильное психологическое давление оказывает этот шрам. Впервые за десять лет я дышу полной грудью.

Валентина нерешительно смотрит на меня.

— Это хорошо,cara,— успокаиваю ее. — Это шрамы, которые я хотел получить, шрамы, которые буду носить с гордостью, потому что они показывают, как далеко я готов зайти ради тебя.

Она снова падает в мои объятия, и мы держимся друг за друга, цепляемся, словно боясь разлуки.

— Что... — раздается голос из дверного проема. — Какого черта ты делаешь?

Смотрю поверх головы Валентины и вижу, что ко мне приближается врач.

— Ты с ума сошел? — она хмурится. — Ты даже в сознании быть не должен, не то что на ногах стоять. Возвращайся в кровать, пока не нанес себе серьезные повреждения.

Прежде чем успеваю что-то сказать, она поворачивается к Валентине и взволнованно сжимает ее руку. Настрой резко меняется, когда шепчет: — Он наконец-то очнулся. О, Валентина, я так рада за тебя.

Валентина ведет меня обратно к кровати, а я недоуменно приподнимаю бровь.

— Маттео, это доктор Кэсси Кавано. Она помогла спасти тебя, когда ты только поступил, и с тех пор ухаживает за тобой. Тесс тоже пострадала в ночь пожара и провела пару недель в больнице, так что Кэсси пришлось повозиться с нашей семьей, — Валентина улыбается ей через плечо. — Она стала нам подругой.

— Несколько недель подряд я наблюдала, как твоя невеста страдала у твоей постели, — объявляет она. — Если не хочешь снова подвергнуть ее подобным испытаниям, предлагаю прилечь и отдохнуть.

Кэсси разыграла козырную карту, и она это знает. Ворчу, ложась обратно, и успокаиваюсь только тогда, когда Валентина садится и берет меня за руку.

—Кузен.

Энцо появляется у изголовья. Когда он кладет ладонь мне на плечо, на его лице такое облегчение, что у меня внутри все переворачивается.

— Ну и долго же ты, блядь.

Стону: — Только не ты. Я уже достаточно натерпелся от ее брата.

Он усмехается: — Может, все-таки есть надежда на перемирие, — его глаза блуждают по моей спине, и все веселье испаряется. — Рад, что ты в порядке,кузен.

Мы не склонны к проявлению чувств, поэтому оба неловко откашливаемся.

— Ты нашел Гвидо?

Челюсть Энцо напрягается, когда наши взгляды встречаются.

— Он мертв.

— Ты не дождался меня?

Он медленно качает головой, заставляя меня хмуриться.

— Это не я его убил.

— Ладно, часы посещений закончились, — объявляет Кэсси, не позволяя мне ответить. — Приходите завтра.

Валентина резко оборачивается: — Но...

— Не ты, — Кэсси сжимает ее руку. — Конечно, ты можешь остаться, — она поворачивается к Энцо. — Но тебе пора. Обсудите свои убийственные планы, когда ему станет лучше.

Энцо смотрит на нее сверху вниз.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает он, даже когда она выпроваживает его к двери.

Кэсси нетерпеливо вздыхает: — Я прекрасно осведомлена, кто ты, — слышу ее ответ, когда дверь за ними закрывается. — Но если у тебя проблемы с памятью, я могу прикатить инвалидную коляску и отвезти тебя в неврологическое отделение.

И вот мы с Валентиной наедине.

Она забирается на кровать и ложится на бок лицом ко мне. Запускает пальцы в мои волосы, играя с прядями. Знакомое прикосновение пробуждает отголоски воспоминаний. Она делала это, пока я был в коме.

Каждый день.

— Я люблю тебя, Призрак, — выдыхает она.

Мне не нужно разбираться в махинациях судьбы, чтобы понять, что мы созданы друг для друга. Мы вместе прошли через все — похищения, предательства, внешние силы, пытавшиеся разлучить нас. Смерть.

Мы прошли через непреодолимые препятствия вместе и стали сильнее.

Остаются только две вещи.

Сначала найдем Адриану.

Медленно и блаженно выдыхаю, положив руку на талию Валентины.

— Я люблю тебя, Лени. Рядом с тобой мое сердце чувствует себя дома в каждом обыденном моменте, как и в самом невероятном. В каждом из них, с тобой.

Живет.

Вместе.

ЭПИЛОГ

Валентина

Маттео

Его выписали из больницы пару дней назад, и то только потому, что он так сильно спорил с Кэсси, что она согласилась, но с очень строгими указаниями — отдыхать и избегать любых физических нагрузок. Он кивнул и тут же нарушил оба условия, едва мы переступили порог дома.

Я оказалась под ним, обнаженная, через несколько минут после возвращения, его жадные руки скользили по моему телу, а губы оставляли горячие поцелуи от шеи к груди. Признаюсь, я не особо сопротивлялась, сама безумно радуясь тому, что снова ощущаю его вес и тепло надо мной.

А теперь он везет нас через весь город на какое-то тайное приключение, о котором отказывается что-либо говорить.

— Почему ты не говоришь, куда мы едем? — я надуваю губы.

Маттео нежно улыбается и сжимает мое бедро, оставляя руку чуть выше колена.

— Это сюрприз.

— Мне не нужны новые подарки, Маттео, я хочу только чтобы ты послушался Кэсси и действительно отдыхал, — накрываю его руку своей. — Чем быстрее ты поправишься, тем скорее мы сможем продолжить поиски Адрианы, — чтобы подсластить пилюлю, добавляю: — И тем скорее начнем планировать свадьбу.

Пока Маттео выздоравливал, мне пришлось приостановить поиски Адри. Все мое время и силы уходили на то, чтобы быть рядом с ним. Я проводила дни напролет в молитвах о его выздоровлении.

Маттео стонет и ерзает за рулем.

— Одного упоминания о тебе в свадебном платье хватает, чтобы я стал твердым, как камень.

Я смеюсь, а он раздраженно выдыхает.

Прежде чем успеваю что-либо ответить, он паркуется на тихой улице в Фулхэме. Я выглядываю в окно и поднимаю взгляд на аккуратный ряд домов, идеальных до миллиметра, с подстриженными кустами у окон. Одного взгляда хватает, чтобы понять: именно на такой улице хочется растить детей.

Маттео выходит из машины и обходит ее, чтобы открыть мне дверь. К этому времени он уже хорошо меня приучил, и я не пытаюсь открыть дверь сама.

— Ты купил нам дом? — спрашиваю, когда он берет меня за руку и помогает выйти. — Это и есть сюрприз?

Маттео громко смеется, ведя меня за собой к дому, неподалеку от того места, где мы припарковались. Нажимает на звонок.

— Это один из моих домов. Но я покупал его не для нас. Я подумал, что мы выберем его вместе.

Я кладу ладонь ему на щеку.

— Хороший ответ, любимый.

Дверь открывается, и нас впускает мужчина в полной боевой экипировке. Мое сердце тут же начинает биться быстрее, ладони становятся липкими. Я узнаю его. Не знаю имени, но это один из охранников Маттео. Я смотрю на своего жениха, и внутри нарастает тревога.

В отличие от меня, Маттео — само воплощение спокойствия.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Он молча смотрит на охранника. Тот кивает в сторону задней части дома, но не произносит ни слова.

— Пойдем, Лени, — говорит Маттео, кладя руку мне на поясницу. Он ведет меня по коридору.

Дом оказывается намного больше, чем я думала, скорее особняк. Красивые кафельные полы приводят нас в просторную кухню открытой планировки с новейшей техникой и дорогой отделкой. Слева обеденный стол, за которым легко уместится двенадцать человек. Справа кухня, которой позавидовали бы шеф-повара мирового уровня. Прямо перед нами стеклянные двустворчатые двери, ведущие в частный сад, роскошь для центра Лондона.

Здесь потрясающе красиво, но я до сих пор не понимаю, что мы тут делаем. Чем дальше проходим в дом, тем больше появляется вооруженных до зубов охранников. Молчание Маттео только усиливает мою тревогу.

Я поворачиваюсь к нему, когда он останавливается в дверном проеме.

— Маттео, ты меня пугаешь, — тихо признаюсь я. — Это хороший сюрприз или плохой?

На его лице появляется теплая улыбка.

— Это хороший сюрприз,cara mia.То, чего ты давно хотела.

— Тогда к чему вся эта таинственность? Чувствую себя так, будто меня сейчас посвятят в тайное братство или секту.

Низкий смех вырывается из его груди, прежде чем он указывает на стеклянные двери.

— Во дворе тебя ждет сюрприз.

Я хмурюсь.

— Ты не идешь?

Маттео качает головой.

— Тебе не нужно мое присутствие для этого.

Смущенно морщу лоб, но он мягко подталкивает меня вперед, легким кивком и нежным нажатием на поясницу.

— Это не мое дело,cara.Иди без меня.

Бросив на него последний неуверенный взгляд, я не спеша направляюсь к дверям и открываю их.

За ними простирается просторный задний двор, весь утопающий в цветах и вихре красок. Будто шагнула в другой мир — воздух дрожит от жизни, цветы покачиваются от легкого ветерка, а краски вспыхивают вокруг, словно взрыв акварели.

Неподалеку от меня замечаю женщину. Она сидит на корточках, повернувшись спиной, руки по локти в земле, выдергивая корни из почвы.

Она встает, все еще не оборачиваясь, и густые, тяжелые кудри ниспадают с ее шеи вниз по спине.

Я замираю, на миг превращаясь в неподвижную статую, пока время продолжает тикать вокруг.

Мой взгляд прикован к этим локонам. Дыхание застревает где-то между паникой и неверием. Сознание лихорадочно пытается осмыслить невозможное.

Она оборачивается, и словно кулак бьет меня в грудь. Воздух в легких превращается в камень. Волна эмоций накрывает меня. Я хочу заговорить, выкрикнуть ее имя во всю мощь легких, но не могу.

Голова кружится, и я цепляюсь за дверной косяк, чтобы не упасть, глядя на лицо, которое боялась больше никогда не увидеть.

Я неуверенно делаю шаг вперед, потом еще один, спотыкаясь, ноги подкашиваются. Тело движется без меня, ведомое тоской, жаждой, надеждой.

Не может быть.

Я не осмеливаюсь надеяться, что это правда.

— Адри?

Ее имя слетает с моих губ едва слышным, недоверчивым шепотом, словно громче говорить — значит пробудиться от этого сна. Мое сердце — хрупкая птица-оригами, готовая то взлететь, то быть раздавленной жестокой рукой реальности.

Но она все еще здесь, смотрит на меня со слезами на глазах, живая, как в моих воспоминаниях.

— Лени?

Два слога разбивают годы сердечной боли и вдыхают в меня новую жизнь.

Всхлип вырывается с моих губ, или, может, с ее, и вот мы уже бежим навстречу друг другу и сталкиваемся в вихре объятий и радостных возгласов.

Мы вцепляемся друг в друга до боли. Пальцы отчаянно ищут и хватают мягкую плоть, словно отпустить — значит снова потерять. Мы так крепко обнимаем друг друга, что это больно, но это самая лучшая боль. Мое лицо утопает в ее волосах, и я вдыхаю знакомый

Наконец, я отстраняюсь, чтобы убедиться, что это действительно она, что это не самая жестокая иллюзия.

Я вглядываюсь в ее лицо, в лицо Адри, которую знаю, как себя. Только теперь в ее взгляде появилась тяжесть, которой раньше не было.

Позже. Я подумаю об этом позже, потому что главное, что она здесь.

Она действительно в моих объятиях.

— Ты жива, — восклицаю я. — Ты жива.

Она всхлипывает и кивает, и мы обе плачем.

Мы обнимаем друг друга посреди этого сада, пока солнце не садится и не появляются светлячки. Впервые за два года вижу ее не в сиянии закатного неба. Я вижу ее перед собой, рядом, держа в своих руках.

Мы держимся друг за друга, пока изгоняю скорбь из своей груди и возвращаю Адри туда, где ей всегда было место — в самый центр моего сердца. Мы держимся друг за друга, пока последняя часть меня исцеляется, и начинаем наверстывать упущенное время.

Слезы текут без остановки, радость, боль и удивление сплетаются в одну эмоцию, переполняя нас. Мои руки лихорадочно скользят по ее телу, проверяя, цела ли она, в безопасности, здесь ли она.

Пальцы Адри скользят по моим волосам, пока она плачет.

— Они такие длинные, — восклицает она, и слеза скатывается по ее щеке.

— Я их не стригла, — говорю, сжимая ее руки, желая, чтобы она поняла то, что не могу выразить словами. — Я сдержала обещание.

Ее лицо искажается, смех переходит в прерывистый плач.

— Я искала тебя, — говорю я. — Повсюду. Я искала везде, пробовала все, чтобы вернуть тебя домой. Я никогда не сдавалась. Я продолжала надеяться, даже когда думала… — не могу произнести вслух все те кошмары, что были моей реальностью последние два года.

Ее глаза, когда-то полные света и жизни, теперь темные и сломленные — в них безмолвно отражается все, через что ей пришлось пройти.

— Я никогда не сдавалась.

Адри касается моей щеки, ее рука дрожит, словно она тоже не может поверить, что я здесь.

— Я знаю, — шепчет она, улыбаясь. Она кивает кому-то за моим плечом. — Он рассказал мне все, что ты для меня сделала, Лени.

Я оборачиваюсь и вижу Маттео, стоящего в дверном проеме. Он прислонился к косяку, руки в карманах, а пронзительный взгляд прикован ко мне.

Все в его позе говорит о том, что он стоит здесь давно. Что он стоял там с того момента, как привел меня в этот дом, наблюдая за нашей встречей, защищая, не вмешиваясь и не привлекая к себе внимание.

Эмоции душат меня, вытесняя воздух из легких. Вес моей благодарности давит на грудь, словно ее слишком много, и она переливается через край.

Он нашел Адриану.

Он пообещал — и выполнил.

Глаза горят, дыхание сбивается.

Раз за разом открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу найти слов. Не знаю, как сказать ему «спасибо», когда это слово звучит таким ничтожным. Я проведу остаток жизни, благодаря его за это.

— Спасибо, — беззвучно шепчу, чувствуя, как этого простого слова ужасно недостаточно. Слезы текут по моему лицу, неся в себе тяжесть всего того, что не могу сказать в этот момент.

Как всегда, Маттео этого достаточно. Его губы расплываются в довольной улыбке, и мое сердце пропускает удар. В его глазах — та же тихая, непревзойденная любовь, от которой я всегда чувствую себя единственным человеком в мире, который для него важен. Они смягчаются, даря мне нежный взгляд, который он приберегает только для меня. Он мягко прикладывает ладонь к груди. Сжимая грудь, театрально впивается пальцами в ткань пиджака, будто хочет вырвать свое сердце и вручить его мне. А потом говорит что-то беззвучно. Я едва различаю слова сквозь пелену слез.

— Пора планировать свадьбу,cara mia.

На моем лице расплывается широкая улыбка, пока очередная волна слез застилает глаза. Адри сжимает мою левую руку, привлекая внимание к себе. Она играет с кольцом на моем безымянном пальце.

— Он твой муж?

Я качаю головой.

— Мой жених, — накрываю ее ладонь своей. — Он отказался жениться на мне, пока мы не найдем тебя. Не хотел видеть меня у алтаря без сестры.

Судорожный всхлип вырывается у нее из горла. Ее взгляд скользит мимо меня — туда, где стоит Маттео.

— Тогда, может быть, он и правда заслуживает тебя,сестренка.— Ее глаза становятся мягкими, теплыми, когда он в ответ кивает. — То, как он о тебе говорил, Лени… Ты нашла достойного.

Прижимаясь к сестре, я снова смотрю на своего жениха и улыбаюсь. У меня есть все, о чем я когда-либо мечтала, и даже больше. Я самая счастливая девушка на свете.

— Я нашла лучшего.

Над головой раздается гром. Гремит так, что воздух содрогается. В каком-то космическом совпадении с небес начинает срываться дождь.

Мы с Адри переглядываемся. Удивленный, почти безумный смех поднимается из груди и срывается с наших губ.

Ну конечно. Дождь.

Мы запрокидываем головы, подставляя лица небу, когда первые капли касаются щек. Глаза закрываются, руки поднимаются, ладони раскрыты навстречу воде. Капли бьют по коже, стекают по волосам, одежда промокает, и все это кажется почти священным.

В этом дожде есть что-то удивительно очищающее.

Дождь смывает два года боли и сердечной тоски, прогоняя дурные воспоминания и обещая новое начало.

Достойный финал.

Новое начало.

И вот так просто… я больше не ненавижу дождь.

ЭПИЛОГ 2

Маттео

Шесть лет спустя

Время будто замедляется, как только я приземляюсь в Лондоне.

После лодки и двух самолетов, чтобы добраться домой из затерянной итальянской деревушки у озера, именно эти последние тридцать минут на машине из аэропорта кажутся бесконечными.

Каждая секунда растягивается в пять. Такое ощущение, что еду уже два часа. Колено нервно подергивается, и я кладу ладонь на него, чтобы успокоить дрожь.

Это не предвкушение.

Это возбуждение.

Я был в отъезде, решая внутренние разногласия между нашими филиалами, и не видел жену почти неделю.

Шесть дней и тридцать семь минут, если быть точным.

Я всегда считал время, которое мы проводили порознь, начиная с тех восемнадцати месяцев, когда мы были разлучены после нашей первой встречи.

Двенадцать тысяч шестьсот семьдесят два часа.

Семьсот шестьдесят тысяч триста двадцать минут.

Сорок пять миллионов шестьсот девятнадцать тысяч двести секунд.

С тех пор мы ни разу не расставались больше, чем на пару дней.

Около четырех лет назад ее брат улетел в Колумбию с женой

На тот момент мои отношения с ее братом были, скажем так, натянутыми. Спор из-за маршрутов поставок обернулся взаимными попытками покушения.

Обе провалились, что, признаться, раздражает.

С тех пор на семейных ужинах было, скажем так, напряженно. Поэтому было решено, что я останусь дома. Против моей воли.

Эти три недели были настолько невыносимыми, что я продержался лишь две с половиной. На семнадцатый день прилетел и объявился у них, как ни в чем не бывало. Если я держал Валентину за руку, Тьяго мог стрелять в меня сколько угодно.

С тех пор прошло четыре года, и эта командировка — самая долгая наша разлука. И заканчивается она так же, как и первая: я не выдерживаю разлуки.

Вчера решил прервать поездку без всякой причины. Просто то, что вначале ощущалось как легкий дискомфорт от разлуки, к пятому дню переросло в настоящую физическую боль.

Я возвращаюсь на день раньше, чтобы устроить сюрприз. Так что, когда говорю, что каждая минута этой дороги — это пытка, я не преувеличиваю.

Стучу кулаком по перегородке, призывая водителя ехать еще быстрее. Это уже второй раз, когда прошу, а он все еще держится скоростного режима.

Для человека в моем положении быть таким зависимым от жены, как я, определенно не самый разумный ход. Большинство мужчин вели бы себя сдержанно, либо не привязываясь, либо не показывая этого.

Я не смог бы скрыть это, даже если бы пытался.

Я абсолютно, нелепо, бесстыдно влюблен в свою жену. Отвратительно, знаю, но нет ничего лучше, чем возвращаться к ней домой, и я горжусь тем, что признаю это.

Я бы кричал об этом с крыш. Хотя, признаться, пару раз уже орал. В пьяном виде.

Моя одержимость только росла с годами, особенно после того, как она стала мамой. Я смотрел, как рос ее живот, когда она вынашивала наших дочерей — Деву, Витторию и Медину. Я видел, как она каждый день носила в себе любовь к ним. Я смотрел, как она прилежно посещала бесчисленные занятия и читала им книги на ломаном итальянском, чтобы они одинаково слышали все три наших языка еще до рождения.

Как я мог не влюбиться в нее еще сильнее?

Она просто неотразима.

Водитель сворачивает на нашу улицу, и я чуть не издаю крик облегчения. Едва сдержавшись, выскакиваю из машины, как только она останавливается.

Перепрыгиваю ступеньки и врываюсь в дом.

— Лени! — зову я, возбуждение бурлит в моих венах.

С дальнего конца холла, из кухни, доносится испуганный вздох. За ним звук, с которым захлопывается дверца холодильника.

— Лени? — зову, направляясь к кухне. — Ты здесь,cara?Я вернулся раньше, чтобы удивить т…

Я вхожу на кухню и резко останавливаюсь.

Валентина стоит перед холодильником, повернувшись ко мне.

Ее лицо — замершее от шока: глаза расширены, губы приоткрыты. Яркий макияж, губы накрашены красной помадой.

Это первое, что замечаю, потому что такой макияж не совсем ее стиль для середины дня.

Но следующее замечаю… что она почти полностью, блядь, обнажена.

— Маттео, — тепло произносит она.

Ее приветствие тонет в звоне в моих ушах. Она в красном кружевном бюстгальтере и трусиках с подвязками и туфлях на шпильках. На плечи наброшена идеально выглаженная мужская рубашка, слишком большая для нее.

В одной руке баллончик со взбитыми сливками. Другая рука все еще сжимает ручку закрытого холодильника.

Картина медленно складывается, как кусочки пазла, и тошнотворное чувство закрадывается глубоко в мою грудь.

— Что за…

Воздух застревает. Грудь сжимает изнутри, как будто меня стискивает бетонное кольцо.

— Какого… — не могу вдохнуть. — Какого, черта?

Валентина отступает на шаг. В ее голосе паника: — Черт.

— Что ты, черт возьми, на себя надела? — я рывком хватаю ее за запястье, притягивая к своей груди. — Почему ты в белье?

Над головой раздаются глухие шаги. Я замираю. Поднимаю взгляд к потолку.

Я не дышу, прислушиваясь. Когда приглушенные шаги раздаются снова, моя голова опускается, и я пронзаю ее яростным взглядом.

Мой голос дрожит от гнева.

— Кто наверху, Валентина?

Она кладет одну руку на бедро. Нагло. Откровенно вызывающе.

— Ты серьезно сейчас? Ты и правда веришь в ту картину, которую сам себе нарисовал?

— Да? — я делаю опасный шаг к ней. — Тогда скажи, во что мне верить.

— В то, что наверху — друг!

— Друг? — выплевываю слово, стирая расстояние между нами, пока моя грудь не касается ее. Твердые соски проступают сквозь кружево бюстгальтера. Мой яростный взгляд падает на баллончик со взбитыми сливками, затем возвращается к ней. — Так ты принимаешь друзей, пока меня нет?

Валентина нервно сглатывает.

— Я клянусь тебе…

— Хватит. Не давай мне обещаний, которые не можешь сдержать.

Ее глаза вспыхивают от раздражения. Даже несмотря на то, что я чувствую себя преданным, видеть ее разочарование все равно больно.

— Когда ты поймешь, как сильно ошибся, мы поссоримся из-за того, что ты сейчас сказал. — В ее голосе звучит обида. — Это было подло, Маттео.

Искренность в ее словах не может пробиться сквозь первобытную ревность, что клокочет в моей крови. Сжав ее подбородок, приподнимаю лицо, заставляя ее смотреть мне в глаза. Обращаю внимание на сжатые, напряженные губы.

— Надеюсь, тот ублюдок нашел себе хорошее укрытие наверху. Потому что, когда до него доберусь, я медленно и с удовольствием забью его до смерти голыми, блядь, руками, за то, что он посмел дотронуться до моей жены.

Мои пальцы сильнее сжимают ее подбородок, прежде чем отталкиваю ее и бросаюсь к лестнице, перепрыгивая по две-три ступеньки за раз, пока не добираюсь до второго этажа.

— Маттео! — кричит Валентина, следуя за мной. Когда игнорирую ее и направляюсь в спальню, она тихо ругается себе под нос: — Упрямый, ревнивый псих…

Сексуальная, вызывающая музыка доносится через приоткрытую дверь. Кровь закипает, вены обжигает, будто я попал в центр земного ядра.

Пинком распахиваю дверь, и она с грохотом врезается в стену.

Последний человек, которого я ожидал увидеть, стоит посреди спальни.

— Какое представление, — насмешливо присвистывает и хлопает в ладоши Дагни. — Браво, Маттео, это было очень занимательно.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, осматривая комнату. Больше никого нет.

Я поворачиваюсь к Валентине, которая врывается в спальню следом за мной.

— Я же сказала, это друг, — объясняет она, скрестив руки на груди. — Ты мне не поверил.

Смятение еще сильнее скручивает узлы в моем животе.

— Пожалуйста, объясни, что происходит? — требую я. — Где девочки?

— Адри присматривает за

— Не мешали чему?

— Валентина делала для тебя альбом будуарных фото к годовщине, придурок, — голос Дагни возвращает мое внимание к ней. Она указывает на камеру в своих руках, которую даже не заметил, и поворачивает ее, показывая экран. Листая кнопками, она прокручивает фото за фото, на которых моя жена позирует во всех соблазнительных и провокационных позах.

Гнев испаряется моментально, оставляя за собой только нарастающее раздражение… и болезненно напрягающийся стояк.

— Посмотри, какая она горячая, — хвалит Дагни, а затем сокрушается: — Мне следовало учесть, что твой психический зад вернется раньше. Моя ошибка в планировании.

Раздраженный, произношу: — Вон.

Валентина ахает позади меня.

— Маттео!

— Сейчас же, — добавляю с низким рычанием.

Дагни смеется и набирает что-то на телефоне. Через секунды мой телефон издает сигнал.

— Только что отправила тебе фото. Облако — прекрасное изобретение. — Она хватает сумку и направляется к двери.

— Прости, — виновато шепчет Валентина.

— Не извиняйся, его пещерный спектакль — самое горячее, что я когда-либо видела. Если бы у меня не было дома своего дикаря, этот эпизод доминировал бы в моих фантазиях, и я три месяца представляла бы себя на твоем месте.

Угрожающее рычание поднимается в моем горле, когда она все еще не уходит.

— Начинаю понимать, почему Тьяго в тебя стрелял.

Дагни театрально надувает губы.

— Ой, вот это было обидно, Маттео. Очень. — Затем ее губы расплываются в улыбке, и она показывает мне средний палец.

— Пошла к черту. И к своему мужу.

— Уже иду, — весело отвечает она. — Давно он не устраивал таких сцен. Может, расскажу ему про кассира, который флиртовал со мной в Waitrose. — Она подмигивает подруге. — Веселитесь, ребята.

Валентина ждет, пока она уйдет, прежде чем наброситься на меня.

— Что с тобой, черт побери? — выпаливает она. — Здесь нет никакого другого мужчины! Почему ты до сих пор так себя ведешь?

— Думаешь, раз это женщина, я не ревную?

Она теряет дар речи.

— Я не сплю с ней.

— Это не значит, что мне нравится, что она видит тебя в таком виде. — Я подхожу ближе, зацепив край рубашки двумя пальцами. — Это моя?

— Да.

— Хорошо.

Низкий, гортанный рык вырывается из груди. Я сжимаю ткань в кулаке и подтягиваю ее к себе.

Чувство собственности душит, как ошейник, управляя каждым моим движением.

Следующие слова Валентины — осторожные: — Дагни видела меня и в гораздо меньшем, Маттео.

Мой взгляд резко поднимается.

— Что? Когда?

— Много раз, — отвечает она, глядя на меня с тревогой, будто удивлена, что я этого не знаю. — Мы жили в одном доме, ездили в отпуск, ходили в спа, — поясняет она. — Мы переодевались друг перед другом десятки раз.

Зеленоглазый ревнивый монстр снова оживает с первобытной яростью. Я не могу это остановить, не говоря уже о контроле.

— Энцо знает об этом?

Валентина смотрит на меня, раскрыв рот.

— С чего бы? Так же как и я не…

Слова обрываются, когда хватаю ее за горло.

— Это важно, потому что единственный, кто должен видеть тебя обнаженной, — это я, — шепчу ласково. — И уверяю тебя, когда Энцо узнает, он почувствует то же самое по отношению к своей жене.

Ее щеки мило краснеют. Я провожу большим пальцем по ее теплой коже, наслаждаясь реакцией.

— Больше никакого раздевания с Дагни или другими женщинами.

— Ты сумасшедший, — шепчет Валентина, задыхаясь.

Я киваю, соглашаясь.

— Ага. — Лбом касаюсь ее лба и резко выдыхаю. — Никогда больше не пугай меня так.

Она надувает губы.

— Я думала, тебе понравится подарок.

— О, мне понравился,cara.Чертовски понравился. Только теперь мне нужно научиться печатать и переплетать книги, потому что я не позволю никому видеть эти фото. Кроме меня. — Сжимаю ее волосы и запрокидываю голову назад. — Если бы они были у меня на телефоне, я бы вернулся еще раньше. Я бы не смог остаться.

Утыкаюсь лицом в ее шею, оставляя жадные поцелуи.

— Что-то случилось? Почему ты вернулся раньше?

— Нет, я просто должен был тебя увидеть. Ты моя любимая часть дня. Остальные его части без тебя кажутся пустыми. Я не хотел встречать еще один рассвет без тебя.

Руки Валентины обвивают мою шею.

— Это ты моя любимая часть дня, — шепчет она. — Поэтому я не понимаю, как ты мог подумать, что изменю тебе. Мы уже проходили это…

— В моей ревности нет ничего рационального, Лени. — Мои губы находят ее ухо. — Я безоговорочно тебе доверяю, знаю, что ты никогда не изменишь, но эта часть моего мозга, любящая тебя, сошла с ума. Правда в том, что я бы хотел тебя, даже если бы ты была женой другого, и наличие мужа ничуть бы меня не остановило, так что я предполагаю то же самое о любом мужчине или женщине, которые на тебя смотрят. Вот почему так нелепо ревнив и безумный собственник, так что не проси меня измениться, потому что я не могу.

Валентина смотрит на меня широко раскрытыми глазами и еще более расширенными зрачками. Мои ноздри раздуваются, уловив запах ее возбуждения.

— Давай воссоздадим некоторые из этих поз, — говорю соблазнительно. — Меня особенно интересует, как ты собиралась использовать взбитые сливки.

Из груди вырывается хищный рык. Я притягиваю ее за горло, чтобы завладеть губами, но она твердо упирается рукой мне в грудь и сурово смотрит на меня.

— Ты был груб, Маттео.

— Был,cara.— Мои пальцы судорожно сжимают ее талию, я энергично киваю в знак согласия. — Прости за то, что был ревнивым придурком. Позволь загладить вину.

Я опускаюсь на колени.

Валентина ахает, когда срываю с нее трусики, и вскрикивает, когда обхватываю ее попку обеими руками и прижимаю киску к своему лицу.

— Она на идеальной высоте в этих туфлях, — хриплю я, прежде чем зарыться в нее языком.

Мучительный стон тут же срывается с ее губ. Рука ныряет в мои волосы, и она притягивает меня ближе.

— Если хочешь, чтобы я тебя простила, — начинает она, прерываясь, чтобы отдышаться. — Ты извинишься перед Дагни.

Я с радостью соглашаюсь.

— Хорошо.

— И будешь вежлив с моим братом, когда увидишься с ним.

Мы летим в Колумбию на следующей неделе. Он организует вторую свадьбу для Тесс, поскольку первую он заставил ее провести в машине.

Наши отношения улучшились до того, что посторонний мог бы назвать осторожной вежливостью, но колкие оскорбления все еще летят при каждой встрече. Дружеские браслеты мы друг другу плести не собираемся.

— Ладно, — ворчу я. — А теперь покажи, как хорошо ты умеешь скакать на моем лице.

Мои губы смыкаются вокруг ее клитора, втягивая пульсирующий бугорок в рот.

— Да, — хриплю в ответ.

Бедра Валентины дергаются в жадных толчках, ищущих мой рот. Ее стоны становятся громче, лицо заливается жаром от усилий.

— Я твоя, — выдыхает она, глаза закрыты, губы приоткрыты от наслаждения.

— Моя, — рычу я. — Моя с тех пор, как я тебя знаю, даже когда у меня не было ничего твоего, кроме пары перьев, за которые цеплялся.

Валентина кончает с удивленным криком, застигнутая врасплох оргазмом, который обрушивается на нее без предупреждения.

Я толкаю ее на кровать и медленно поднимаюсь, пока не достигаю лица. Животная гордость пульсирует в паху от вида того, как моя жена полностью сдается от одного прикосновения моего рта.

Какая послушная жена.

Это решает все. Я больше никогда никуда не поеду без нее.

Наклоняясь, лениво приникаю ртом к ее губам и завладеваю ими в медленном, собственническом поцелуе. Когда отстраняюсь, ее глаза приоткрываются, и губы вытягиваются в медленную улыбку, вызывая довольный звук из глубины моей груди.

Когда-то я думал, что ненависть — это сила.

Но ее любовь?

Ее любовь непобедима.

— Моя единственная, — клянусь я. — Навеки.

Спасибо, что были с нами во время всей этой истории. Следующая книга будет про Адриану и мы узнаем, кто ее спас.

Больше книг про мафию вы найдете в телеграм канале https://t.me/mafiabooks1

Notes

[←1]

Arepa Boyacense — традиционная колумбийская кукурузная лепешка.

[←2]

Chiamala di nuovo puttana e ti strapperò il cuore. Capisce? — Назовешь ее еще раз, шлюхой, и я вырву твое сердце. Понял?

[←3]

Je ne sais quoi — неведанное.

[←4]

Vete a la mierda — Пошел на хер.

[←5]

Эдип (Oedipus) в древнегреческой мифологии — царь Фив, сын Лаия и Иокасты.

[←6]

Sei stupenda — Ты великолепна

[←7]

Властный на английском звучит, как Overbearing. В этом слове есть «bear», что означает медведь. Далее диалог, это игра слов.

[←8]

Fottuto bastardo (с истал.) — Чертов ублюдок

[←9]

Агуардьенте — крепкий алкогольный напиток (в Испании, Португалии и Латинской Америке). Любимый напиток Тьяго.

[←10]

Arepas boyacense (Арепас бойасенсе) — традиционные колумбийские лепешки.

[←11]

Dios mio (с испан.) — Боже мой.

[←12]

Йо-йо — это игрушка, которая состоит из двух круглых дисков, соединенных осью, к которой прикреплена веревка. Игрок наматывает веревку на ось, затем бросает йо-йо вниз, и оно, вращаясь, раскручивается, а потом возвращается обратно в руку, если правильно дернуть за нить. Метафора, которая означает, что героиню бросает из одной крайности в другую.

[←13]

Hace demasiado tiempo, mija. Te he echado mucho de menos. (с испан.) — Давно не общались, милая. Я скучал по тебе.

[←14]

¿Cómo has estado? (с испан.) — Как дела?

[←15]

Bien, ¿y tú? (с испан.) — Хорошо, а у тебя?

[←16]

Made Man — в терминологии мафии, это человек, который стал официальным членом мафии.

[←17]

Stavi ga u kola (с серб.) — Отнесите его в машину.

[←18]

Baja tus armas (с испан.) — Опустите оружие.

[←19]

¡Tú puedes hacerlo! (с испан.) — Ты сможешь!

[←20]

Bella Durmiente (с испан.) — Спящая красавица