Мой персональный Люцифер

Пролог

Энже Граф

Мой персональный Люцифер

‒ Итак, ‒ издевательски тянет Радов, ‒ кого из вас наказать первой?

Стискиваю зубы так, что еще чуть-чуть ‒ и рассыпятся в крошку. Взглядом втыкаюсь в стену напротив, глядя чуть выше черноволосой макушки. Справа от меня огромное, во всю стену, зеркало Гезелла, и боковым зрением я вижу в нем нас с Кариной. Мы стоим перед Радовым, сидящим на диване, как провинившиеся школьники перед директором ‒ и слушаем, как он нас унижает. Эта манера Демьяна обращаться с работниками торгового центра так, будто мы грязь под ногами, неимоверно раздражает. Но, кажется, поведение мажора бесит только меня: боковым зрением вижу, как подбирается Карина. Не успеваю сказать и слова, чтобы ее предостеречь, как она неожиданно томно мурлычет:

‒ Меня… Накажите первой меня…

Дружки Радова смеются. Они так часто тут бывают, что я уже волей-неволей знаю их всех. Вижу, как похабно блестят глаза Грецика, предвкушающего омерзительное представление. Вижу, как облизывает губы Кротов. Вижу, как гримасничает девушка с темными, густо подведенными глазами. Вижу, как хмыкают другие девчонки ‒ такие же избалованные, эгоистичные и беспринципные твари, как Радов и его шайка. Испытываю острое желание взять со стола вот эту бутылку, взболтать ее, сорвать с нее крышку ‒ и обрызгать всех присутствующих так, чтобы они захлебнулись в алкоголе, которым заставлен весь стол.

И заставляю себя стоять смирно. Огрызнусь ‒ и Демьян отыграется. Деньги не появятся из воздуха по мановению волшебной палочки, а реабилитация Томы важнее моей гордости. Поэтому я стискиваю кулаки ‒ и молчу.

Пока молчу.

‒ Ты знаешь, за что я тебя наказываю? ‒ говорит Демьян Карине.

‒ Я была очень, очень плохой девочкой, ‒ подыгрывает та.

Меня сейчас стошнит. Как же это дешево и мерзко. Как в третьесортном романе или в очень дешевом кино. Насчет мажоров понятно: эти упиваются своей властью и вседозволенностью. Но почему Карина ввязывается в этот фарс?!

Взглядом я пытаюсь заставить ее одуматься и перестать плясать под дудку чертовых ублюдков, но она на меня даже не смотрит: все ее внимание устремлено на Радова. А тот сидит, развалившись, как молодой король: раздвинув длинные ноги, лениво склонив голову, полузакрыв глаза и усмехаясь краешком губ. Твердые, уверенные, почти зрелые черты лица, четкая прямоугольная линия челюсти, чувственные губы, обворожительные глаза ‒ ублюдку повезло с внешностью.

А вот характер дерьмо. Разгон от хорошего настроения до состояния бешенства ‒ со скоростью света. И с той же обратно. Никогда не знаешь, что щелкнет в его голове и что он выкинет в следующий момент. Последние события тому доказательство.

‒ Верно, — соглашается Радов, ‒ ты ужасно плохо себя вела. Ты назвала мою сестрёнку мелкой дрянью.

Я прикусываю губу, чтобы не начать ругаться: Радову плевать на сестру. Ни разу не видела их вместе, ни разу не видела, чтобы он о ней заботился или хотя бы про нее вспоминал. Ее не станет ‒ не прольет и слезинки.

Но зато не гнушается использовать ее как повод, чтобы докопаться до нас.

‒ И мне ужасно, ужасно жаль, ‒ кокетливо произносит Карина.

‒ Прекращай, ‒ не выдерживаю я, ‒ хватит унижаться.

Радов усмехается ‒ и произносит:

‒ Дождись своей очереди, Астахова. До тебя я тоже дойду.

Все. Больше не могу. Открываю рот, чтобы напомнить этому ублюдку, что он не наш босс, но тут снова вмешивается Карина.

‒ И в самом деле, ‒ говорит она, даже не глядя на меня, ‒ не надо так торопиться, Лера. Сначала я.

Лишаюсь дара речи от подобного поворота разговора, бросаю на нее изумленный взгляд. Нет, я знала, что в последнее время она готова к любым экспериментам ‒ но чтобы вот так попрать собственную гордость?

А Карина меж тем подходит к Радову, плавно покачивая бедрами в фирменной узкой юбке. Компания Радова подбирается. Сам он лениво смотрит на то, как она останавливается перед ним, прямо между его широко раздвинутых ног.

‒ Мне очень, ‒ выдыхает она, ‒ очень жаль, Демьян Егорович. Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину?

‒ На четвереньки, ‒ говорит Демьян.

Нет.

Немыслимо.

Это просто какой-то фарс.

Этого не может...

С широко открытыми глазами смотрю, как под одобрительный гул охреневшей молодежи Карина опускается на четвереньки.

И не верю своим ушам, когда он говорит:

‒ Лай.

Грецик довольно хохочет.

‒ Хорошо, ‒ Карина улыбается.

Она склоняет голову набок, словно очаровательный песик ‒ и говорит:

‒ Гав. Гав-гав.

Мне бы уйти. Послать всех и уйти. Но отвращение и неверие крепко держат меня на месте. Это как смотреть на что-то мерзкое ‒ отвратительно, мерзко, тошнотворно ‒ но невозможно оторваться.

‒ Что теперь? ‒ мурлычет Карина.

Ее даже не смущают свидетели. И их улюлюканье. Напротив. Она смотрит на девицу справа от Радова победным взором так, будто только что выиграла главный приз в лотерее. Сомнительный приз.

‒ А теперь, ‒ лениво приказывает Радов, ‒ лижи.

Он протягивает ей руку ладонью вверх. Карина медленно тянется вперед к его кисти ‒ и широко проводит по коже языком. К моему горлу подкатывает тошнота. Радов переводит на меня, застывшую в отвращении, свой взгляд и насмешливо произносит:

‒ Вот теперь, Астахова, твоя очередь...

1. Валерия

‒ Аккуратнее надо быть, девушка, вы меня толкнули.

‒ И че? Глаза разуй, сама на меня налетела.

‒ Ты как со старшими разговариваешь?!

‒ Отвали, тетя.

Проклятье… После развода Карина молодится изо всех сил и терпеть не может любое упоминание ее возраста: девушка, которая только что ее задела на эскалаторе, ударила точно по больному месту. Нужно поспешить, чтобы уладить конфликт, но, как назло, группа туристов из Китая галдящей бесцеремонной толпой подрезает меня и перекрывает проход к подруге, отчего я вынуждена замедлиться и подстроиться под их праздные шаги.

‒ Тетя? ‒ моментально заводится Карина. Она возмущается так громко, что слышно даже через два бутика. ‒ Ты кого тетей назвала, шпана драная?

‒ Ой, уймись уже, лохудра!

‒ Ах ты, дрянь!

Ну что за невезение! Я отчаянно пытаюсь выбраться из толпы, чтобы успеть до конфликта и не дать ему разгореться. Нет, дело не в том, что я такая хорошая подруга, которая чуть что, сразу мчится на выручку: просто мы с Кариной

Да, я отнюдь не ангел. Выживание в большом городе, работа за копейки и необходимость помогать семье очень быстро приучили меня видеть наперед и понимать, чем то или иное событие могут угрожать мне в физическом плане.

А то, что Карина, такая же работница торгового центра, как и я, в данный момент агрессивно хватает девушку за рукав, не позволяя той уйти, и вокруг них уже собирается жадная до зрелищ толпа, ясно говорит мне о том, что дело пахнет грандиозным увольнением. Я не могу допустить, чтобы Карину уволили. Поэтому изо всех сил пытаюсь пробиться к эскалатору.

А дело уже принимает нешуточные обороты.

‒ Отпусти, тварь! ‒ звонка кричит девчонка.

Она кажется очень молодой, наверняка, старшеклассница. Одета как неформалка: розовое каре, черная толстовка, короткая розовая клетчатая юбка, высокие сапоги. За ее спиной болтается малюсенький тряпичный рюкзак с аниме-персонажем, наверняка приобретенный только что в одном из специализированных аниме-бутиков нашего «Семейного».

‒ Извинись! ‒ рычит Карина.

‒ Отвали, губошлепка!

‒ Губошлепка?! Ах ты сука!

Китайцы, привлеченные шумом, останавливаются и поворачивают на кричащих головы. Я едва не впечатываюсь в спину впередиидущей пожилой женщины, но зато теперь могу передвигаться быстрее: туристы стоят, и обойти их гораздо проще чем тогда, когда они шли хаотично.

Все, я вырвалась. Осталось всего немного…

‒ Кира, что тут происходит?

Про себя стону с досады. Ведь оставалось всего чуть-чуть! Через две секунды я бы дошла до Карины, угомонила ее и уговорила отпустить подростка ‒ но как раз за две секунды до этого подходит целая толпа молодых людей. И эти молодые люди совершенно определенно знают девушку-подростка и наверняка займут ее сторону. Значит, уладить конфликт так быстро, как я хотела, не получится.

Черт бы побрал взрывной характер Карины!

‒ Эта коза… ‒ начинает девушка, и тут я, наконец, до них дохожу.

‒ Прошу прощения! ‒ с ходу вмешиваюсь в перепалку и с силой перехватываю запястье Карины, вынуждая ее отпустить подростка. ‒ Моя коллега просто устала, сегодня был ужасный наплыв посетителей и мы все немного на взводе. Мне очень жаль за этот инцидент, прошу, не надо на нее злиться.

Я сопровождаю свои слова профессиональной извиняющейся улыбкой, надеясь исчерпать конфликт тут же на месте. Но мне это не удается: стервозного типа девушка из компании щурится и цедит, меряя нас с Кариной презрительным взглядом:

‒ И вы думаете, на этом все? Эта женщина удерживала мою подругу против воли, оскорбляя ее, только потому, что у вас наплыв посетителей?

Она права. Она чертовски права. А Карина нет. Карина действительно поступила необдуманно и некрасиво, и в другой ситуации я бы ее осудила. Но не сейчас. Карина платит семьдесят процентов аренды нашей квартиры, и я не хочу потерять ее как соседку. Просто не могу себе это позволить. Поэтому я пытаюсь снова:

‒ Это действительно вопиющий инцидент, и я это признаю. Моей коллеге не следовало реагировать так бурно, но она непременно извинится, верно?

‒ Извинится? ‒ повторяет Карина. ‒ Перед этой соплей? Хрена с два я перед ней извинюсь!

‒ Ты мою подругу «соплей» назвала?!

Стискиваю челюсть. Боже мой, Карина… Как же я устала устранять за тобой бардак и исправлять все твои косяки… Если бы не Поля… Если бы не моя младшая сестра, я бы не лезла из кожи вон, чтобы оставить соседку.

‒ Простите! ‒ я снова встреваю в разговор, и, приблизив свое лицо к лицу Карины, шиплю. ‒ Не устраивай тут скандал. Не забывай, у тебя уже есть два предупреждения.

‒ Да мне плевать! ‒ возмущается Карина. ‒ Ты слышала, как эта мелкая дрянь меня назвала?!

‒ Слышала, ‒ подтверждаю я, ‒ а теперь посмотри на то, как одеты ее друзья.

Карина бросает взгляд на группу молодых людей. Когда она, наконец, видит всю картину целиком, ее возмущение начинает стихать. Я подливаю масла в огонь:

‒ Такие вещи не купишь в нашем «Семейном». Посмотри, тут одни сплошные бренды. Раз они могут позволить себе так одеваться, значит, они не из простых семей. А раз так, то они могут нажаловаться родителям и доставить нам много проблем, если мы продолжим упорствовать дальше. Давай не будем доводить до греха.

‒ Но она…

‒ Я знаю, ‒ тихо соглашаюсь я, ‒ и они такие же. Но… они все еще дети.

Пусть уже гораздо выше и шире в плечах, но эти ребята выглядят как студенты, а это значит, что они младше нас с Кариной: ее ‒ лет на десять, меня ‒ года на три или четыре. Мы все склонны смотреть на людей младше нас с некоторым снисхождением, и мы с Кариной не исключение. Скидка на возраст, скидка на статус ‒ и вот Карина уже говорит:

‒ Я извинюсь.

Сработало! Наконец-то одумалась!

Однако, не успеваю я облегченно выдохнуть, как она громко, так, чтобы слышали остальные, заканчивает:

‒ Если она извинится тоже.

Едва удерживаюсь от того, чтобы не закрыть лицо ладонью.

‒ Я не собираюсь извиняться! ‒ моментально реагирует девчонка.

Краем глаза вижу, как из фуд-корта выходит наш управляющий Михалыч. Если он сейчас увидит эту толпу и узнает, в чем дело… Это будет конец. Карину уволят, она съедет к своему очередному хахалю, который уже давно склоняет ее к этому, а я останусь с неподъемной для меня сейчас арендой. Мне нельзя этого допустить. Но что делать?

И тут, словно этого было мало, за спиной молодых парней и девушек раздается низкий, наглый голос:

‒ Кажется, у нас проблема…

2. Демьян

ДЕМЬЯН

Нашел.

Ее.

Я, блядь, ее нашел.

Девку, что смотрела на меня свысока. Девку, чьи небрежные слова выжгли в моем сердце пятно, которое нельзя оттереть. Девку, которую я поклялся когда-нибудь найти и сравнять с землей, чтобы больше никогда не смела смотреть на меня с таким превосходством и с таким пренебрежением. Я знал, что непременно увижу ее вновь, но даже и представить не мог, что встреча состоится в торговом центре моего отца.

Вот уж точно подарок судьбы!

Я представлял себе эту встречу иначе. Представлял, что буду уже взрослым и независимым. Представлял, что уже буду управлять

И заставлю ее пожалеть о собственных словах ‒ и о тех последствиях, к которым они меня привели.

‒ Эта коза…

‒ Прошу прощения! Моя коллега просто устала, сегодня был ужасный наплыв посетителей и мы все немного на взводе. Мне очень жаль за этот инцидент, прошу, не надо на нее злиться.

А она изменилась. Стала чуточку старше, чуточку взрослее, чуточку строже ‒ но это все еще она, я узнал ее с первого взгляда. И она… одета в форму продавца местного супермаркета. Я просто гребаный везунчик ‒ могло ли мне повезти больше, чем сейчас? Сразу столько возможностей… Универ позади. Я хотел отправиться в Европу, чтобы отпраздновать конец студенческой жизни, но сейчас… Сейчас не хочу. Не смогу насладиться отдыхом полностью, зная, что она здесь. Просто сдохну от нетерпения, представляя, сколько всего могу с ней сотворить.

‒ И вы думаете, на этом все? Эта женщина удерживала мою подругу против воли, оскорбляя ее, только потому, что у вас наплыв посетителей?

Кристи любит скандалы. Чувствует себя в них, как рыба в воде. А еще пытается произвести впечатление на меня, называю мою сводную сестру своей подругой. Ни разу не видел, чтобы они общались. Да и плевать. Плевать на Кристи, плевать на Киру, плевать на шлюху с накачанными губами, которая стоит напротив нас, плевать на всех остальных.

Всех, кроме нее.

Астаховой.

‒ Это действительно вопиющий инцидент, и я это признаю. Моей коллеге не следовало реагировать так бурно, но она непременно извинится, верно?

Занятно. В универе эта девка держалась в стороне. Не участвовала в студенческой жизни, не заводила друзей, не ходила на тусы и не лезла в разборки. Молча приходила на занятия, училась, а после занятий уходила. Так какого черта изменяет себе сейчас?

‒ Извинится? Перед этой соплей? Хрена с два я перед ней извинюсь!

‒ Ты мою подругу «соплей» назвала?!

Ну же, посмотри на меня.

Хочу увидеть, как ты изменишься в лице, когда увидишь меня. Я совсем рядом, только руку протянуть. Просто поверни голову ‒ и ты столкнешься со мной лицом к лицу. Тогда, в универе, ты исчезла раньше, чем я смог тебя «поблагодарить» за характеристику. Но сейчас… Ты уже сама попала в мои лапы. Поэтому будь паинькой ‒ и посмотри на меня.

И тут…

Ты смотришь.

Ты будто слышишь мои мысли и смотришь на меня. Наши глаза сталкиваются. Я жду. Жду, когда в твоих глазах появится узнавание, а затем и страх, возможно, паника, но ты…

Отворачиваешься.

Так же безразлично, как если бы увидела простого прохожего.

Ты меня не узнала? Ты меня, блядь, не узнала?!

Ярость реагирует мгновенно. Рождается глубоко внутри, словно по щелчку пальцев, опаляет тело горячей волной, накрывает меня с головой. Никогда не мог ее контролировать ‒ мою слабость и мою силу. Вот и сейчас я чувствую, как меня охватывает желание схватить эту девку и трясти, трясти ее до тех пор, пока у нее не отвалятся все зубы. Ей повезло. Ей, блядь, невероятно повезло, что я не трогаю женщин. Но это не значит, что я отпущу ее просто так. Есть множество способов заставить человека пожалеть о том, что он вообще появился на свет.

‒ Простите! Не устраивай тут скандал. Не забывай, у тебя уже есть два предупреждения.

‒ Да мне плевать! Ты слышала, как эта мелкая дрянь меня назвала?!

‒ Слышала, а теперь посмотри на то, как одеты ее друзья.

О, ты даже понизила голос, чтобы мы тебя не слышали. Зачем? В тот раз, когда ты назвала меня «дешевкой», ты произнесла это слово достаточно громко для того, чтобы его услышали остальные студенты. Услышали ‒ и разнесли по всему универу. Тебе повезло. Ты выпустилась и исчезла из моего поля зрения раньше, чем я успел узнать, откуда пошли шепотки. А вот другим ‒ тем, кто повторил это слово за тобой ‒ повезло куда как меньше. Я показал им, каково это ‒ оскорблять меня. А вот теперь, наконец, добрался и до тебя.

‒ Такие вещи не купишь в нашем «Семейном». Посмотри, тут одни сплошные бренды. Раз они могут позволить себе так одеваться, значит, они не из простых семей. А раз так, то они могут нажаловаться родителям и доставить нам много проблем, если мы продолжим упорствовать дальше. Давай не будем доводить до греха.

‒ Но она…

‒ Я знаю, и они такие же. Но… они все еще дети.

Дети.

Ты назвала меня… ребенком?

Кончики пальцев начинает покалывать. Сжимаю кулаки, заставляя себя стоять на месте, но уже чувствую, как перед глазами появляется красная пелена. Ты не перестаешь выводить меня из себя, Астахова. Это талант. Еще ни одна женщина не заставляла меня так терять над собой контроль ‒ а тебе это удается так мастерски, как будто ты для этого и рождена. Сначала унизила меня в универе, потом даже меня не узнала, а напоследок назвала меня «ребенком».

Ты просто нечто, Астахова.

И я заставлю тебя пожалеть о каждом неосторожном слове в мой адрес. Не успокоюсь, пока ты не встанешь передо мной на колени и не запросишь пощады. Потому что я не прощаю обид.

И в следующее мгновение я, наконец, вновь появляюсь в твоей жизни, чтобы больше уже никогда не отпустить:

‒ Кажется, у нас проблема…

3. Валерия

ВАЛЕРИЯ

Поворачиваю голову на голос.

Парень. Скорее даже, молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, с наглым, но харизматичным лицом. Кажется знакомым, но я никогда не водила знакомств с подобными персонажами. Однако ощущение того, что мы уже когда-то виделись, не отпускает. Окидываю его лицо более внимательным взглядом ‒ и сталкиваюсь с ним глазами. Они у него… пугающие. Насыщенно-зеленые, в обрамлении темных пушистых ресниц, с чуть поднятыми наверх внешними уголками ‒ и какие-то бешеные, будто прямо сейчас он на взводе. Голос кажется веселым, но это ощущение обманчиво: интуиция шепчет, что этот парень в данный момент очень, очень зол.

Неужели из-за конфликта?

‒ Твоя коллега, ‒ говорит парень, и я глупо хлопаю ресницами, когда понимаю, что, во-первых, он обращается ко мне, человеку старше его, на «ты», а во-вторых, он открыто игнорирует самих участников скандала, отчего-то выговаривая именно мне, ‒ только что

Стискиваю зубы. Сегодня воистину отвратительный день. Сначала Карина на сорок минут заняла ванну с утра, из-за чего у меня оставалось буквально пять минут на душ; затем на работе возникла проблема со старой кассой; потом подростки разбили банку оливкового масла и мне пришлось отмывать его с кафеля; а теперь, вместо законного обеденного перерыва я разрешаю очередной конфликт Карины.

И остаюсь виноватой.

Меня тоже охватывает злость. Я не понимаю, почему крайняя ‒ я. Я ведь не участвовала в разборке. Я не обижала его сестру. Не держала ее за рукав, не давая уйти. Не обзывала ее. Наоборот, пришла, чтобы уладить конфликт: принесла свои извинения, просила извиниться Карину. Любой нормальный человек понял бы, что я миротворец ‒ так какого черта этот пацан обвиняет меня?

‒ Да, ‒ я говорю с ним медленно, как с маленьким ребенком. Ведь если он не понял такой очевидной вещи, значит, нужно донести ему это доходчиво, ‒ моя коллега действительно так поступила. Но она сожалеет. И я еще раз прошу прощения от ее имени.

Вроде я объясняю ему простым языком ‒ медленно и простыми словами. Но эффект прямо противоположный. Будто моя речь окончательно выводит парня из себя. Его зрачки расширяются, в глазах появляется какой-то нездоровый блеск. Кажется, он псих. Надо поскорее это…

‒ Какого, ‒ произносит он, делая шаг ко мне. Я в ступоре от такого внезапного сокращения расстояния и от того, какой он, оказывается высокий и большой, ‒ хрена я должен принимать твои извинения от ее имени?

Опасно. Он действительно ненормальный. Сейчас, вблизи, я вижу это особенно четко. У него напряжены желваки, на губах ‒ вызывающая беспокойство улыбка, а в глазных яблоках ‒ красные капилляры. Он накрывает меня сверху, нависает надо мной, как зонт, склонив голову вниз, но если зонт укрывает от непогоды и дарит ощущение безопасности, то тут ею и не пахнет.

Чувствую себя как уж на раскаленной сковородке. Очевидно же, что он псих. С таким лучше не связываться. Никакие доводы рассудка тут не помогут. Моя злость отступает, благоразумие берет верх. Я осторожно делаю шаг назад, вновь увеличивая расстояние между нами ‒ псих при этом не сводит с меня своих глаз ‒ и нейтрально произношу:

‒ Мы вместе работаем и мы дружим. Именно поэтому я извиняюсь за нее.

Я поворачиваюсь к подростку:

‒ Прости, она сделала это не со зла. Ей действительно очень жаль. Надеюсь, ты не в обиде.

Подросток бросает на Карину недовольный взгляд:

‒ А почему она сама не извинится?

‒ Вот именно, ‒ поддакивает еще один парень из компании, ‒ поругались эти двое, ‒ он кивает на Карину и подростка, ‒ а сцепились именно вы.

Поджимаю губы.

‒ Карина, ‒ перевожу взгляд на соседку, ‒ пожалуйста.Пожалуйста.Извинись.

Карина кривит губы. Мысленно умоляю ее, наконец, перестать выделываться и произнести это чертово слово. Наверное, до нее все же доходит, что от нас так просто не отстанут, поэтому она неохотно произносит:

‒ Прости.

Наконец-то. Тихо выдыхаю. Чувствую себя, как выжатый лимон. Все позади. До конца обеденного перерыва еще пятнадцать минут. Можно вернуться в магазин и успеть перекусить булочкой и чаем. Не ахти что, но раз на полноценный обед времени уже не осталось…

‒ Всего хорошего, ‒ я запоздало понимаю, что мысленно уже разошлась с компанией, поэтому прощаюсь и тяну за собой Карину, но тут…

‒ А кто сказал, ‒ произносит все тот же нахальный голос, ‒ что мы приняли ваше извинение?

Волосы на моей голове встают дыбом. Мне хочется повернуться и покрыть парня трехэтажным матом, но я напоминаю себе, что он псих, а с психами связываться ‒ гиблое дело. Но что делать с ним теперь?

Перед тем, как повернуться к компании, я возвращаю на лицо нейтральное выражение:

‒ Ваша сестра хотела, чтобы Карина извинилась сама. Карина извинилась. Конфликт исчерпан.

Парень улыбается. Еще шире. Как самый настоящий маньяк.

‒ Кира, ‒ говорит он, ‒ сделает так, как скажу я. А я не принимаю ваше извинение.

Я замираю. И что теперь делать? За всю свою рабочую практику, да и за всю свою жизнь, я никогда не сталкивалась с подобной ситуацией.

Подросток бросает на психа быстрый взгляд:

‒ Ну их уже нахрен. Пусть идут.

Сжимаю кулаки. Что брат, что девчонка, оба из одного теста: унижают, даже не задумываясь. Предостерегающе перехватываю Карину за руку, чтобы не вздумала огрызаться или, не дай боже, снова не влезла в перепалку. Да, это отвратительно. Да, бесит. Но лучше проглотить и забыть, как страшный сон, чем вновь нарываться на конфликт, который, несомненно, скажется на работе. Мне нельзя упускать это место. Тут тяжело, но тут стабильная зарплата, дешевое жилье поблизости, и перспективы роста до директора магазина. Мне ни в коем случае нельзя оплошать.

‒ Хорошо, ‒ внезапно говорит псих. Я теряюсь. Неужели он все же нас отпустит? ‒ Увидимся позже. И тогда вы извинитесь, как следует. Пойдем.

Они уходят. Молча смотрю им вслед. И даже почти не вздрагиваю, когда псих поворачивает голову, находит меня взглядом, и усмехается так, что у меня тревожно ноет под ложечкой.

4. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Отец у себя?

‒ У Егора В-викторовича совещание…

‒ Значит, у себя.

Не обращая внимания на бледнеющую секретаршу, я толкаю дверь в кабинет отца. Так и есть, полный кабинет людей. Очередной брифинг или как это хрень называется?

‒ Отец, давно не виделись.

‒ Я занят, ‒ бросает он.

‒ Вижу. Много времени не отниму. Я передумал отравляться в тур. Хочу «Семейный». Прямо сейчас.

Пауза. Его замы охреневают, но делают это молча. Отец скрежещет зубами.

‒ Выйди, ‒ требует он, ‒ я поговорю с тобой позже.

‒ Мне нужен этот торговый центр, ‒ не уступаю я, ‒ сегодня. Сейчас. Хочу его в свое полное и единоличное пользование.

Один из его замов хмыкает и переводит взгляд в окно. Другие сидят тихо, как мыши. А вот отец щурится:

‒ И ты думаешь, что можешь вот так ко мне явиться, ворваться в разгар совещания и требовать, чтобы я передал тебе торговый центр?

‒ А разве не для этого, ‒ я улыбаюсь, ‒ ты вытащил меня из приюта?

‒ Сопляк! ‒ рычит он, хлопая ладонью по столу. Черт, больно, наверное. ‒ Знал бы, каким ты будешь, ни за что бы тебя оттуда не

‒ Увы, сделанного не воротишь, ‒ сожалею я. ‒ Раз уж других сыновей у тебя все равно нет, я готов начать наследовать твой бизнес прямо сейчас. Оформи на меня центр.

‒ Егор Викторович, ‒ вмешивается тот зам, ‒ может, перенесем совещание?

Ну да, к чему окружающим знать про наши семейные разборки? Того гляди, это подорвет репутацию Радова-старшего. Я фактически уверен, что отец согласится, но он меня внезапно удивляет.

‒ Нет, ‒ отвечает он заму, ‒ мы не будем ничего переносить. ‒ И добавляет, обращаясь ко мне. ‒ Значит, ты хочешь «Семейный»?

‒ Уау, ‒ я хлопаю в ладони, ‒ какой ты догадливый.

Ожидаю, что он взбесится, но он неожиданно хмыкает. Откидывается на спинку своего кресла и насмешливо отвечает:

‒ Хорошо. Ты получишь этот центр.

Не успеваю я спросить про подвох, как он продолжает:

‒ Но с рядом условий.

‒ Ну конечно, ‒ я щурюсь, ‒ валяй.

‒ Во-первых, я требую от тебя сыновней почтительности и уважения. Во-вторых, ты сдашь мне экзамен на право управления центром. В-третьих, три месяца ты будешь работать тут, в моей компании, на самой низшей должности, и вникать в дела. В-четвертых, больше никаких карманных денег. Три месяца ты будешь получать стабильный оклад сотрудника среднего звена, а после оформления на тебя торгового центра ‒ если до этого, конечно, дойдет ‒ ты будешь получать среднюю зарплату управляющего.

‒ А это, ‒ я скалюсь, ‒ грабеж средь бела дня.

‒ Решать тебе.

Это и в самом деле варварские условия ‒ особенно для нынешнего меня. Но в памяти оживает знакомое лицо ‒ безразличный взгляд, сухо поджатые губы ‒ и холодный, нейтрально-вежливый голос.

‒ Идет, ‒ соглашаюсь я.

Я пойду на что угодно, чтобы получить этот центр и добраться до чертовой девки. Склонить перед отцом голову? Легко. Потом отгрызу его собственную. Работать за оклад и зарплату? Херня. Выживал и на меньшем. Трудиться в компании с утра до вечера? Это в теплом-то офисе со всеми удобствами? Неужели он и в самом деле думает, что может меня этим напугать?

‒ Хорошо, ‒ кивает он, ‒ начинай прямо сейчас.

Насмешливо цыкаю:

‒ Прошу прощения, отец и господа его заместители. Я сожалею, что прервал ваше совещание. Разрешите теперь откланяться?

Отец кривит губы:

‒ Если собрался вести себя так и дальше, на «Семейный» можешь не рассчитывать. Мне не нужны твои клоунские выходки. Хочешь центр, веди себя как любящий и почтительный сын. Хотя бы на людях.

А вот это уже сложнее. Хочется послать его к хренам собачьим ‒ человека, который обрюхатил и забыл мать, а потом явился ко мне спустя пятнадцать лет, чтобы было, кому наследовать его империю, и теперь требует от меня любви и уважения? Я никогда не буду испытывать к нему настоящей благодарности.

Но если это нужно, чтобы добраться до Астаховой…

‒ Конечно.

Я делаю над собой усилие. Убираю с лица ухмылку, которая неимоверно выводит Радова-старшего из себя. Выпрямляюсь, потому что даже я понимаю, что со стороны моя поза ‒ воплощение вызова: и ему, и всей этой офисной крысне, и всем их гребаным правилам. Приглушаю блеск в глазах. Делаю почтительное лицо. И нахожу в себе силы, чтобы произнести как можно искреннее:

‒ Мне жаль, что я вам помешал. Обещаю, что впредь подобного не повторится. Я приложу все усилия, чтобы в будущем вы могли мною гордиться.

Воцаряется тишина. Чувствую на себе изумленные взгляды его шестерок, но сам смотрю исключительно на лицо того человека, который возомнил себя моим благодетелем.

‒ Есть, ‒ он хмыкает, ‒ над чем поработать, но в целом неплохо.

‒ Разрешите идти?

‒ Подожди в приемной. После совещания к тебе подойдет Николай, он введет тебя в курс дел компании.

Молча проглатываю и это унижение. Вежливо склоняю голову и отвечаю:

‒ Хорошо.

Я выхожу в приемную, как мне и было велено. Секретарь, пугливо трущаяся у двери, вздрагивает при виде моего лица. Чувствую, как во мне поднимается волна ярости. Только что отец поставил меня на место при огромном количестве своих замов, наглядно показав, кто из нас главный ‒ и я позволил ему это сделать. Из-за тебя, Астахова.

И я выставлю тебе за это отдельный счет.

Сначала я медленно и методично уничтожу тебя. Потом так же медленно и с огромным удовольствием сравняю с землей Радова-старшего.

Потому что я всегда возвращаю долги.

5. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Я ужасно по тебе соскучилась.

‒ Я тоже, малышка. Как ты себя чувствуешь?

‒ Отлично. Мне тут нравится. Тут очень красивый медбрат, знаешь, такой олененок с большими синими глазами и обалденными пушистыми ресницами. Я его так зарисовала, что в альбоме места не осталось.

Это смешно ‒ но меня охватывает чувство вины. Поля в своем репертуаре: моя сильная, неунывающая, храбрая девочка, которой резко пришлось повзрослеть и пропустить счастливое беззаботное детство ‒ и все это из-за меня.

‒ Как нога? Боли еще есть?

‒ Слабые, почти незаметные. Если честно, я думаю, мы здесь только зря теряем время. На массажи и лечение можно было бы ездить и из дома, так было бы гораздо дешевле. И тебе не пришлось бы так упахиваться.

‒ Не думай о деньгах, это моя забота. Главное, чтобы от реабилитации был толк.

‒ В том-то и дело! Лера, мне кажется, мама перегибает палку. Я уже получила все процедуры, которые только можно получить, но она продолжает настаивать, чтобы я тут оставалась. Я не вижу в этом никакого смысла!

‒ Не говори так, малышка. Раз тебя там держат и еще не выгоняют, значит, есть над чем работать дальше.

‒ Лера, это платный центр! Конечно, меня будут держать здесь до тех пор, пока ты платишь им такую прорву денег!

‒ Не спорь, Поля. Это один из лучших центров страны, там работают топовые специалисты и профи своего дела. Я уверена, что когда ты оттуда выйдешь, ты будешь как огурчик.

‒ Ну вот меньше всего на свете я хочу быть похожей на огурчик!

Я улыбаюсь. Мне ужасно хочется оказаться рядом с сестрой, обнять ее, намотать на палец прядь ее волос, вдохнуть ее запах ‒ и еще раз сказать «Прости».

‒ Зато, ‒ я сбрасываю с себя печаль и пытаюсь ее подбодрить, ‒ ты каждый день можешь любоваться потрясающими видами и познакомиться со знаменитостями.

‒ Это да, ‒ соглашается Полина, ‒ того

Реабилитационный центр «Андар» находится в глуши, на берегу реки, в окружении живописных гор и вечнозеленых кедров. Лечение там стоит бешеных денег, и именно в нем проходят реабилитацию многие известные спортсмены и знаменитости, получившие травмы. Нам невероятно повезло, что часть лечения оплачивается по государственной льготе, в противном случае мы бы не смогли его себе позволить. Но даже так… Даже так мне приходится жестко экономить и много работать, чтобы доплатить остальное. Впрочем, это неважно.

Главное, чтобы от реабилитации был прок, и Поля смогла зажить жизнью обычного человека.

‒ Ой, ‒ говорит Поля, ‒ Бэмби идет. Он сегодня в новой форме. Мне прямо сейчас надо его нарисовать!

‒ Давай, ‒ я улыбаюсь, ‒ не упусти его.

‒ Да ни в жизнь! Я тебе потом вышлю рисунки, ты обалдеешь!

‒ Договорились. Я люблю тебя.

‒ И я! Пока!

Разговор завершается. Я смотрю на экран телефона, где заставкой стоит наша совместная с Полей фотография ‒ и улыбаюсь.

‒ Почаще бы, ‒ говорит кто-то за спиной, и я вздрагиваю, ‒ ты так улыбалась. Сразу красивая становишься.

‒ Напугали, ‒ я качаю головой, ‒ Леонид Алексеевич.

Леонид Алексеевич ‒ наш охранник. Ему уже почти семьдесят, он давно на пенсии, но, чтобы помочь своим детям, работает тут.

‒ С сестрой говорила? ‒ спрашивает он.

‒ С ней, ‒ соглашаюсь я.

‒ Она до сих пор лечится?

‒ Да, все еще в центре.

‒ Эх, бедняжка, ‒ вздыхает старик, ‒ за что ей в такие годы такие испытания…

Я отвожу взгляд. В сердце колет.

‒ Я пойду, ‒ говорю неловко, ‒ мне еще товар принимать.

‒ Да-да, конечно-конечно, иди.

Мы расходимся в разные стороны. До конца рабочего дня все проходит спокойно. Разговор с Полей отвлекает меня от сегодняшнего обеденного происшествия, и вскоре я почти забываю о том, что произошло во время перерыва.

После работы я сталкиваюсь с Кариной в вестибюле «Семейного». В отличие от меня, работающей в супермаркете на минус первом уровне, она ‒ консультант в магазине одежде на втором этаже, и всегда заканчивает работу на десять минут пораньше. Вот и сейчас я только выхожу, а она уже стоит у большого входного зеркала и вглядывается в свое отражение, поворачивая голову в разные стороны. Затем замечает меня:

‒ Как по-твоему, на сколько лет я выгляжу?

Ей тридцать три. Она разведена, у нее нет детей, своего жилья. Она живет сегодняшним днем и все свои деньги она тратит исключительно на себя и на свою внешность: ресницы, губы, маникюр, одежда, туфли.

И у нее пунктик насчет своего возраста.

‒ Ты выглядишь моей ровесницей, ‒ ровно отвечаю я.

‒ Правда? ‒ она польщенно смеется. ‒ К нам сегодня на работу устроилась новая сотрудница. До этого она работала администратором в салоне красоте, и вот она говорит, что там появилась какая-то новая процедура, которая растворяет верхний слой…

Я слушаю вполуха, поддакивая время от времени. Все неизменно. Мы вернемся домой, в съемную квартиру, Карина займет душ на добрый час. За это время я приготовлю нам ужин и наскоро уберусь в квартире. Затем она выйдет ужинать и смотреть разные ток-шоу и сериалы, и я смогу тоже принять душ и закинуть наши с ней сегодняшние вещи на освежающую стирку и погладить часть вещей на завтра, чтобы не скапливалась гора белья. Все честно: Карина платит семьдесят процентов нашей аренды, взамен я беру на себя почти все бытовые обязанности.

Это уже стало рутиной. Казалось бы, что так будет и впредь.

Но, когда я ложусь спать, перед моими глазами отчего-то встает наглое молодое лицо ‒ и мое сердце тяжело сжимается от нехорошего предчувствия.

6. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Вот уж не думал, что когда-нибудь застану тебя за учебой.

Лекс заходит в мой кабинет, как к себе домой. Вольготно устраивается в кресле, закинув ногу на ногу, одергивает рукава. Движения спокойные, ровные, взгляд серьезный, строгий, никаких порывов, несдержанности, невоспитанности ‒ именно о таком преемнике мечтает любой олигарх. И именно такого сына желает видеть во мне Радов-старший.

‒ Какими судьбами? ‒ тяну лениво. ‒ Думал, ты уже свалил в Цюрих по делам своего папочки.

‒ Вылет вечером, ‒ соглашается он. ‒ Но мне хотелось посмотреть, действительно ли ты так занят бизнесом, как говорят остальные. Кристи жалуется, что последние две недели тебя не вытащить: тусы не посещаешь, в клубы не ходишь, на сходки забил. Я даже не поверил, если честно.

‒ И пришел убедиться в этом собственными глазами? Что ж, Кристи не врет. Я действительно… взялся за ум.

Лекс склоняет голову набок. Даже это получается у него серьезно и по-взрослому. Гребаный идеал. Хоть сейчас на обложку бизнес-журнала в колонку «Наследник года». Даже странно, что среди всего прочего отребья ближе всех я сошелся именно с ним.

‒ И что же, ‒ спрашивает он, ‒ побудило тебя это сделать?

‒ Рано или поздно, ‒ насмешливо скалюсь я, ‒ мне все равно придется принимать бразды правления в свои руки. Так отчего бы не начать сейчас?

Лекс щурится:

‒ Я слишком хорошо тебя знаю для того, чтобы поверить, что ты внезапно решил отказаться от поездки заграницу, которую планировал так давно, и начать готовиться перенимать дела отца, которого так люто ненавидишь. Должна быть причина, по которой ты передумал, и причина весьма веская.

Да. Он действительно слишком хорошо меня знает. Так хорошо, что это выводит из себя. Терпеть не могу, когда ковыряются в моих мотивах.

И это он тоже знает:

‒ Можешь не говорить, если не хочешь. Собственно, я увидел то, что хотел. Не буду тебя больше отвлекать. Ах да, ‒ он останавливается у самой двери, вынуждая меня снова оторваться от отчета, ‒ меня не будет до конца лета. С нетерпением жду нашей встречи осенью, чтобы увидеть, чего ты достиг.

‒ Проваливай.

Он уходит, напоследок аккуратно закрыв за собой ‒ и унося с собой остатки моего терпения. Пока мои сверстники веселятся и празднуют окончание университета, я пашу без выходных, как вол: заучиваю структуры, сферы ответственности, акционеров, поставщиков, изучаю договоры, езжу в офис, сижу на совещаниях, слушаю отчеты, сотрудничаю с отделами, вникаю в реальное положение вещей ‒ и изо всех сил, давя себе на горло, изображаю почтительного сына.

Единственное, что меня держит ‒ это бокс. Там, в подвале, я могу спустить пар и быть

И заставлю ответить людей, которые посадили меня в клетку.

День проходит за днем. Я вгрызаюсь в возможность получить «Семейный», как дикий пес вгрызается в кость. Работаю без устали и остановки, как не работал никогда. Я встаю в шесть утра, отправляюсь на пробежку, завтракаю, параллельно углубляясь в бумаги, еду в офис, вежливо склоняю голову перед отцом, внимательно слушаю его зама, уважительно называю его Николаем Вадимовичем, узнаю сотрудников, получаю гроши зарплаты, решаю текущие проблемы ‒ и учу, учу, учу. Учу во время поездки, учу во время обеденного перерыва, учу в любую свободную минуту, учу вместо сна. Стоит мне закрыть глаза, как перед глазами вспыхивают диаграммы, схемы, связи, цифры, цепочки, буквы.

И я рычу от злости.

‒ Ты, ‒ говорит мой наставник, ‒ делаешь успехи. Я вижу большой прогресс.

Складываю губы в максимально вежливую улыбку.

‒ А вот с лицом, ‒ он морщится, ‒ до сих пор проблемы. Выглядишь так, как будто готов загрызть меня на месте.

Это недалеко от правды. Я еще не оправился от того, что вынужден слушать его и называть по имени-отчеству. Но надо отдать ему должное: он не переходит границы, не пытается меня унизить или навредить, а просто и ровно вводит в курс дела и подсказывает, как лучше поступить в той или иной ситуации. Он хороший учитель.

А я очень, очень замотивированный ученик.

‒ Твой отец, ‒ говорит он, и я напрягаюсь, ‒ весьма доволен твоими успехами. Особенно тем, как ты разобрался с Union Construction. Никто из нас не ожидал, что проблема с поставкой разрешится так скоро.

Пытаюсь не улыбаться слишком хищно. Проблема с Union Construction? Никакой проблемы. Один из влиятельных мудаков, что сидит там в кресле, был вхож на мои вечеринки. И он слишком хорошо знает, что значит переходить мне дорогу. Поэтому он был заинтересован в решении проблемы больше, чем я.

‒ В любом случае, ‒ наставник трет глаза, ‒ до конца твоего испытательного срока осталось две недели. Ты уже готов к финальному экзамену?

Я улыбаюсь, уже даже не пытаясь скрывать свое удовлетворение:

‒ Готов. Более чем готов…

Скоро. Совсем скоро мы свидимся с тобой вновь, Астахова. И в этот раз ты от меня не ускользнешь.

7. Валерия

ВАЛЕРИЯ

С самого утра все валится из рук.

Сначала во время посуды я разбиваю любимую чашку. Затем, выйдя на улицу, я внезапно попадаю под дождь и по вмиг намокшим ногам понимаю, что пора менять прохудившиеся балетки. Позже, уже на работе, выясняется, что одна из наших сотрудниц заболела и теперь мне нужно замещать еще и ее. Такое ощущение, будто весь мир сговорился и обрушился на меня в одночасье.

Но я стискиваю зубы и убираю осколки, затем сушу волосы феном в уборной торгового центра, а затем молча набрасываю на себя дополнительные обязанности. Я не жалуюсь ‒ со дня на день объявят нового директора нашей точки, и я сделаю все, чтобы получить эту должность ‒ и прибавку к заработной плате в размере тридцати процентов. Я знаю, что после повышения я практически превращусь в корпоративного раба и буду дневать и ночевать на работе, но я готова. Лишь бы платили больше. Лишь бы у Поли было больше возможностей для восстановления.

‒ Слышали? ‒ говорит Леня. ‒ В «Семейном» новый управляющий. Говорят, придет сегодня.

‒ Нам-то какое дело? ‒ вздыхает Екатерина. ‒ Мы-то тут только помещение арендуем, нам их управляющий до лампочки.

Я согласна с ней. Наша сеть арендует торговое помещение на цокольном этаже торгового центра. У нас собственное руководство, и с управляющим «Семейного» мы не пересекаемся.

‒ Да погоди ты! ‒ Леня заговорщически понижает голос. ‒ Говорят, это сынок какого-то богача, хозяина самого центра!

‒ Сынок богача? ‒ переспрашиваю я.

Внутри меня что-то начинает ворочаться. Я моментально вспоминаю того психа, с которым столкнулась три месяца назад, но с тех пор прошло целое лето и я его больше не видела, несмотря на его обещание скорой встречи. Так какого черта вдруг вспомнила о нем сейчас?

‒ Ага! ‒ Леня подбирается, радуясь, что хоть кому-то его новость интересна. ‒ Представляешь, парню всего двадцать три, он только-только закончил универ ‒ и тут бац! Папочка-олигарх дарит ему торговый центр!

‒ Тьфу, ‒ возмущается Екатерина в сердцах, ‒ а поменьше песочницы не нашлось? Ему этот центр что, игрушка, что ли?

‒ Вот-вот, ‒ Леня доволен, ‒ кому-то на завершение универа родители дарят напутствие и доброе слово, а кому-то ‒ один из крупнейших моллов города.

Мне это не нравится. Что богатенький мальчик может знать об управлении торговым центром? И зачем вообще было его ему дарить? Не думаю, что человек в таком возрасте способен управлять таким огромным количеством персонала и поддерживать бизнес в том успешном состоянии, в котором он находится сейчас.

‒ Как бы этот мальчик, ‒ Екатерина озабоченно озвучивает мои мысли, ‒ не угробил «Семейный». И о чем только думал его отец?

Это верно. Если дела пойдут совсем плохо ‒ а я лично знаю примеры, которые торговые центры загибались из-за неэффективного менеджмента ‒ то наша сеть больше не будет арендовать тут помещение. А это значит, что мы будем съезжать. Переезд ‒ всегда лишние хлопоты и понижение зарплаты, поэтому ни одному из нас это невыгодно, особенно мне.

‒ Будем надеяться на лучшее, ‒ произношу я, хотя в душе полностью согласна с Екатериной, ‒ Леня, ты все ценники поменял?

‒ Нет, конечно! ‒ он округляет глаза. ‒ Там почти двести позиций, когда бы я успел?

‒ За то время, пока сплетничаешь? ‒ предполагаю я.

‒ Злюка.

‒ Давай, пошевеливайся, у нас полно работы.

‒ У нас всегда полно работы. А тебе не помешало бы немного расслабиться.

‒ Лера права, ‒ поддерживает меня Екатерина и ругается на Леню, ‒ поэтому поднимай свой тощий зад и тащи его в

‒ Зад у меня, ‒ отзывается Леня, ‒ не тощий! Моя девушка может это подтвердить!

‒ Та, которая воображаемая? ‒ подкалывает его Екатерина.

Несмотря на тревогу, я не удерживаюсь от легкой улыбки, слушая их перепалку. Двоих более непохожих друг на друга людей сложно найти, но эти двое ‒ страдающая от избыточного веса сорокапятилетняя мать четверых детей и тощий, как жердь, любитель гламурных журналов и знаменитостей ‒ на удивление быстро нашли общий язык. Екатерина не забывает подтрунивать Леню насчет его увлечений и отношений, он не забывает возмущаться и тут же лезет к ней с новой порцией сплетен и слухов, не забывая просвещать ее о последних тенденциях в мире моды. В любом случае, эти двое, наконец, уходят, и я могу в полной мере вернуться к накладным.

Наступает обеденный перерыв.

И моя жизнь делится на «до» и «после».

‒ В кафе пойдем? ‒ спрашивает радостно Леня.

Я показываю ему свой контейнер с едой.

‒ Ну да, кого я спрашиваю. Кать, пойдем в блинную?

‒ Я на диете.

‒ Я куплю тебе диетический блинчик. И диетическую колу. И диетический салатик.

Переговариваясь, эти двое забирают свои кошельки и идут к выходу. Я перехватываю кассу: мой обеденный перерыв наступит тогда, когда эти двое поедят и вернутся. Однако, не успевают Екатерина и Леня покинуть супермаркет, как сталкиваются с настоящей процессией.

‒ Вот, ‒ слышу я, пробивая товар для покупателя, ‒ а это наш крупнейший арендатор, торговая сеть «Медалька». Общая площадь тысяча триста квадратных метров, сотрудничают с нами с девятнадцатого года.

‒ Товары по акции не желаете? ‒ спрашиваю я, краем уха прислушиваясь к разговору. ‒ Шпроты, спагетти, шоколад?

‒ Нет, спасибо, ‒ отзывается старушка.

‒ Ты, ‒ один из менеджеров «Семейного» подзывает Леню, ‒ сбегай за вашим директором.

Леня мрачнеет. Я слабо улыбаюсь старушке, роющейся в кошельке. Отсюда, из-за смешной вязаной оранжевой шапочки, мне не видно процессию, но я уверена, что в скором времени мы столкнемся лицом к лицу. Из кабинета торопливо шагает Альфред Альбертович. Я перехожу к следующему покупателю.

‒ Это Альфред Альбертович, ‒ говорит кому-то менеджер, ‒ директор «Медальки». Он вот-вот собирается покидать свой пост, поэтому, к сожалению, пробудет с нами недолго. Альфред Альбертович, а это новый управляющий «Семейного», Демьян Егорович.

‒ Очень приятно, ‒ отзывается Альфред Альбертович. ‒ Очень рад встрече.

‒ Вы не представляете, ‒ раздается вдруг знакомый нахальный голос, и мое сердце падает вниз, ‒ как этой встрече радя…

8. Демьян

ДЕМЬЯН

Свершилось.

С самого утра я испытываю нетерпение, как хищник перед охотой ‒ или как гончая, напавшая на след. Я взбудоражен. Кровь пульсирует в моих венах, разгоняя по телу адреналин и возбуждение, стучит в висках, отстукивая барабанный ритм. У меня прекрасное настроение: даже довольное лицо отца, который лично принимал у меня последний экзамен, не может мне его сейчас испортить. Я добился, чего хотел: получил «Семейный» — и то, что к нему прилагается.

А значит, теперь я на шаг ближе к своей цели.

‒ Демьян Егорович! Рад, очень рад вас видеть…

Конечно. Так рад, что едва скрываешь кислое выражение лица. Предыдущий управляющий свалил сразу, как узнал, что меня посадили на его место, а ему предложили должность зама. Моего зама. Ушел сразу, громко хлопнув дверью и понося руководство. Будь это другая ситуация, я бы заставил его за это ответить, но сейчас… Сейчас я слишком, слишком доволен, чтобы обращать внимания на такие мелочи.

‒ Значит, вы администратор? ‒ уточняю я для проформы.

‒ Да, администратор всего офиса и заместитель управляющего. Я работаю с внешними партнерами и поручениями руководства, поэтому вы всегда можете на меня положиться…

Улыбается, а у самого дергается глаз. Тоже считаешь меня малолетним сопляком, который пришел сюда поиграться? Что ж, ты, наверное, по-своему прав. Я буду управлять «Семейным» так, как должен. Так, как меня учили и готовили. Но я действительно явился сюда не только из-за этого.

‒ Богдан Евгеньевич, верно? ‒ говорю я. ‒ Я бы хотел лично познакомиться со всеми заместителями. Вживую. Пусть прибудут в мой офис через десять минут.

‒ Э-э-э, ‒ Корнилов откашливается, ‒ видите ли, сейчас у всех заведующих летучки, так всегда бывает до открытия…

‒ Кажется, ‒ я улыбаюсь, ‒ вы немного не понимаете текущую ситуацию.

‒ Демьян Егорович?

В этот раз он даже не давится, называя по имени-отчеству человека вдвое моложе себя. Определенно делает успехи.

‒ Давайте-ка кое-что проясним, ‒ я склоняю голову набок, изучая его лицо, ‒ вы ‒ наемный рабочий, я ‒ управляющий. Ваш руководитель и ваш босс. Наши трудовые отношения исключительно вертикальные. И я сверху. А это значит, что все мои указания выполняются незамедлительно и без вопросов. Это ясно?

Он багровеет. Весь. Даже кончики ушей наливаются кирпично-красным. Но прежде, чем успевает выйти из себя и взорваться на тысячу мелких кусков, я его добиваю:

‒ Как успехи у вашей дочери?

Корнилов моргает.

‒ Видел ее выступление, ‒ продолжаю я, ‒ она отличная скрипачка, настоящий бриллиант. Как замечательно, что ее отец может позволить оплатить ей учебу за границей и билет в светлое будущее. Жаль будет, если однажды у него не будет такой возможности. Экономическая ситуация в стране крайне нестабильна. Случись что, накопления исчезнут, а другая достойная работа может и вовсе, ‒ я скалюсь, ‒ никогда не подвернуться. Особенно у того, кого однажды уже судили за преступление.

Он замирает на месте, переваривая мои слова. Даю ему время прийти в себя. Николай, обучающий меня зам Радова-старшего, дал мне краткую информацию про каждого члена дирекции торгового центра. Но нарыть слабые места каждого из них было уже моей инициативой. Они заставили меня пройти экспресс школу бизнеса. А школу жизни я уже успешно прошел сам ‒ в детдоме.

Прекрасный старт для взрослой жизни…

‒ Ну как? ‒ скрашиваю я. ‒ Замы уже готовы явиться в мой офис?

Корнилов сглатывает. Прожигает меня тяжелым мрачным взглядом. И нехотя выдавливает:

‒ Будут через десять минут.

‒ Лучше бы им поторопиться. У меня на сегодня запланировано крайне важное дело.

‒ … Понял.

Замы прибывают в течение десяти минут. Не знаю, как Корнилову это удается, но приходят все до единого. Рассаживаются, обмениваясь быстрыми многозначительными взглядами и легкими полуулыбками, за которыми скрывается тайная насмешка. И чувствую ярость.

И четверть часа спустя они выходят из моего офиса, убедившись в этом на собственной шкуре.

‒ Проведи мне экскурсию, ‒ говорю я Корнилову.

Тот, мрачный как грозовая туча, сжимает челюсти:

‒ Конечно. Кабинеты администрации находятся в одном крыле, только бухгалтерия расположена в другом отделе. Здесь же находятся два ресторана и бар, туда едет отдельный лифт и предусмотрен отдельный вход для вип-гостей, попасть туда с торгового центра можно только через крытый переход со специальной ключ-картой, это позволяет избежать нежеланных гостей. Помимо этого, на входе стоит охранник, он обеспечивает дополнительную защиту и разворачивает заблудившихся. На третьем этаже зона развлечений. В нем находятся два кинотеатра…

Бла-бла-бла-бла. Все это я давно знаю. Вызубрил назубок во время подготовки. Зона развлечений на третьем этаже, зона бутиков, салонов и эконом фуд-кортов на втором и первом, подземные парковки на минус втором и на минус третьем уровнях…

… и торговый супермаркет на минус первом этаже.

‒ … всего у нас двести шестнадцать арендаторов. Это на тринадцать процентов больше, чем в прошлом году. Свободных помещений нет, проходимость везде более-менее ровная, единственное, есть отделы, например на втором этаже, где поток посетителей не такой высокий, но это уже не наша проблема, а проблемы троих арендаторов. Их товары не пользуются особым спросом, оттого в том крыле образовалась «мертвая зона», можно было бы их распределить по другим площадям, но…

Слышишь, Астахова? Это звук моих шагов.

‒ … минус первый этаж… Вот, а это наш крупнейший арендатор, торговая сеть «Медалька». Общая площадь тысяча триста квадратных метров, сотрудничают с нами с девятнадцатого года.

Я здесь, Астахова. Я шел к тебе так долго, но вот я, наконец, дошел. Подними голову.

‒ Товары по акции не желаете? Шпроты, спагетти, шоколад?

‒ Нет, спасибо.

‒ Ты. Сбегай за вашим директором.

Взгляни на меня, Астахова. Взгляни на человека, которого ты когда-то назвала «дешевкой» перед кучей свидетелей. Человека, которого унизила так бездумно и беспечно.

‒ Это Альфред Альбертович, директор «Медальки». Он вот-вот собирается покинуть свой пост, поэтому, к сожалению, пробудет с нами недолго. Альфред Альбертович, а это новый управляющий «Семейного», Демьян Егорович.

‒ Очень приятно. Очень рад встрече.

Теперь моя очередь втоптать тебя в грязь:

‒ Вы не представляете, как этой встрече радя…

9. Валерия

ВАЛЕРИЯ

Сердце…

… стучит с перебоями.

Смотрю на нового управляющего ‒ и не верю своим глазам. Это действительно он. Это действительно тот самый псих, с которым мы тогда столкнулись рядом с эскалатором. Тот самый, который не принял наши извинения. Тот самый, который сказал, что при следующей встрече мы извинимся перед ним, как следует. Значит, он и есть тот самый мажор, которому богатый папочка подарил торговый центр и должность управляющего?

Только не говорите…

…что этот псих упросил своего отца это сделать только для того, чтобы нам досадить?

Нет, что за глупые мысли… Это невозможно. Стать управляющим только для того, чтобы отомстить за инцидент с младшей сестрой? Для этого нужно быть полным неадекватом. Невозможно. Нет. Простое совпадение. Вероятно, он уже знал, что получит «Семейный» ‒ поэтому и вел себя тогда так нагло.

Но это не отменяет того факта, что сердце противно сжимается.

Опускаю голову, извиняюсь перед очередным покупателем, принимаюсь пробивать товар, мысленно пытаясь себя успокоить. И чего я так растерялась? Даже если он пришел сюда, это вовсе не значит, что он меня помнит. Вероятно, он уже давным-давно забыл о том инциденте рядом с эскалатором: ведь если помнить каждую обиду, которую тебе нанесли в жизни, можно спятить. Да. Успокойся, Лера, этому парню, родившемуся с серебряной ложкой во рту, нет никакого дела до тебя. Уверена, что поигравшись пару дней в хозяина торгового центра, он быстро заскучает и забудет сюда дорогу, полностью свалив всю работу на своих замов. Ведь так делают богатые детки?

Я восстанавливаю душевное равновесие, даже неверяще качаю головой, удивляясь своей первоначальной реакции. Вроде и триллеров не смотрю, чтобы так реагировать на простую встречу, а сердце все равно сжалось так, будто его пощекотали. Надо будет сегодня позволить себе расслабиться на часок. Наполнить ванну, кинуть туда бомбочку из набора, подаренного Кариной, и просто полежать в теплой воде, избавляясь от негатива, который накопился за день. Да, так и сделаю.

Мне нечего опасаться.

Я выбрасываю из головы психа и пробиваю товар следующему покупателю. Краем уха я слышу обрывки разговора еще не ушедшей администрации:

‒ … собираетесь уйти?

‒ Ох да. Мы с семьей переезжаем поближе к морю, мне уже предложили аналогичную должность в этой же торговой сети, поэтому я ничего не теряю.

‒ Очень жаль будет прощаться с Альфредом Альбертовичем, мы с ним сотрудничаем вот уже пять лет, будет жаль прощаться.

‒ Взаимно, Богдан Евгеньевич. К счастью, у меня есть достойные преемники, поэтому вы даже не заметите, что директор сменился.

‒ Вот как? Разве директора назначает не руководство вашей сети?

‒ Не всегда. В этот раз я замолвил словечко за одного человека, и руководство пока принимает решение на его счет. Но я уверен, что в скором времени он уже вступит в новую должность. Кстати, могу представить вам его прямо сейчас.

‒ Было бы замечательно. Я рад уже тому, что это ваш человек, а не пришелец со стороны.

‒ Именно это я и сказал в головном офисе. Валерия, подойди, пожалуйста, сюда. Катя, подмени Валерию пока на время.

Я поднимаю голову: вот уж не ожидала такого поворота.

‒ Прости, ‒ тихонько говорю Екатерине, которая переходит на мою кассу, ‒ ты осталась без обеда.

‒ Еще успею сходить, ‒ отмахивается она, ‒ а ты иди, тебя уже ждут.

Я передаюсь и подхожу к группе людей, по привычке натягивая на лицо нейтральное выражение. Мне не очень приятно встречаться с психом повторно, но радость от того, что меня представляют следующим преемником директора, перевешивает недовольство.

‒ Это Валерия, ‒ говорит Альфред Альбертович, ‒ она тут бессменно работает уже три года, знает все нюансы нашей сети и конкретно нашей точки и полноправно замещает меня весь последний год. В общем, она знает тут все, как свои пять пальцев, и, оставляя магазин ей, я более, чем уверен, что она станет отличным директором.

Мне приятно это слышать: нечасто меня хвалят.

‒ Валерия, это…

‒ Богдан Евгеньевич, ‒ я протягиваю руку, ‒ я знаю.

‒ Правда? ‒ удивляется Альфред Альбертович.

‒ Мы тесно сотрудничали, ‒ кивает администратор центра, ‒ пока вы были в отпуске и она вас замещала. Рад, что следующим директором станете вы, Валерия. Мои поздравления.

‒ Спасибо, ‒ я улыбаюсь.

И застываю, когда псих внезапно говорит:

‒ А разве ты не слишком молода для директора?

‒ Не моложе, чем вчерашний выпускник для должности управляющего, ‒ огрызаюсь раньше, чем успеваю подумать.

Воцаряется тишина. Все, включая меня, замирают. Псих скалится. Не улыбается, именноскалится‒ как зверь, который щерит клыки. По моей спине запоздало бежит мороз, мысленно ругаю себя последними словами: идиотка, надо же было снова ляпнуть, не подумав! Думала, что переросла привычку рубить правду-матку, оказалось, что нет ‒ и сделала это в самый неподходящий момент!

‒ Кхе-хе, ‒ Богдан Евгеньевич натужно смеется, пытаясь разрядить обстановку, ‒ уверен, два самых молодых директора нашего торгового центра еще покажут нам всем пример, как надо работать.

‒ Да, ‒ тянет псих, не сводя с меня глаз, ‒ уж мы-то покажем пример, как надо работать ивзаимодействовать, верно, Астахова?

Стискиваю зубы из-за его неформального обращения. Этот мажор не меняется: что в тот раз, что в этот совершенно игнорирует элементарные правила вежливости.

Но нельзя вступать с ним в открытую конфронтацию. Это только усложнит мне жизнь. Не хочу тратить свою энергию еще и на склоки с богатеньким мальчиком, лучше направить ее в другое русло. На ту же самую работу, например.

‒ Верно, ‒ вежливо скриплю зубами.

‒ Что ж, ‒ Богдан Евгеньевич перехватывает контроль над ситуацией, ‒ пойдемте, Демьян Егорович, на этом этаже еще остались несколько точек, которые нужно посетить.

Он уводит психа. Процессия, состоящая из вновь назначенного управляющего и его замов, уходит дальше. Я бросаю в спину психа презрительный взгляд, а затем отпускаю Екатерину и возвращаюсь к работе.

‒ Давайте я вам помогу, ‒ предлагаю я помощь матери, которая не может одновременно и уследить за неугомонным ребенком, и сложить покупки.

‒ Спасибо, ‒ женщина бросает на мой бейдж быстрый взгляд и признательно произносит, ‒ Валерия. Этот чертенок меня с ума сведет, ей-богу.

Я улыбаюсь и помогаю ей сложить покупки в пакет. Когда она уходит, я задумчиво касаюсь своего бейджа. Затем хмурюсь. Снимаю бейдж и смотрю на то, что на нем написано.

«Кассир Валерия».

На нем нет моей фамилии. Только должность и имя.

Но ведь псих совершенно точно назвал меня «Астахова»… Так откуда он мог меня знать?..

10. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Имба, ‒ говорит Чуйка, озираясь, ‒ прямо как приват в клубе!

‒ Зачет, ‒ бросает Кристи, падая в кресло.

‒ Ахренеть, ‒ Крот смотрит в стекло, ‒ да тут за всем торговым центром можно следить!

И это так. Я выбрал и обустроил помещение сам: на третьем этаже, прямо в атриуме. По моему требованию здесь установили затемненное зеркало, и теперь я могу наблюдать за огромной площадью «Семейного», сам при этом оставаясь в тени. Но самое главное…

Бросаю взгляд на дальний угол. Там стоит рабочий стол, а на столе ‒ три выключенных пока монитора. На эти мониторы подаются картинки со всех видеокамер торгового центра, как в комнате охраны. Крот прав. Отсюда, из этого кабинета, обставленного как вип-номер в клубе, я могу следить за всеми сотрудниками «Семейного».

Включая и тех, кто работает на минус первом уровне.

‒ Здесь ведь реально, ‒ Чуйка расслабленно падает на кожаный диван, ‒ можно зависать и устраивать тусы! Ты поэтому тут так все устроил? Будешь теперь тут отрываться, раз летом не смог?

‒ Точно, ‒ подхватывает Крот, ‒ ты ведь все лето в офис таскался да экзамены сдавал, ни разу с нами не завис. Кристи вон вся извелась.

Крот бросает на Кристи взгляд и неосознанно облизывает губы. Он уже давно пускает на нее слюни, а сегодня и вовсе не может оторваться от ее выреза, но даже ослу ясно, что ему ничего не светит. Кристи не выбирает парней его уровня. Ей нужна рыбка покрупнее.

Такая, как я.

А мне плевать. Она доступна. Стоит мне свистнуть, как она тут же прыгнет на мои колени ‒ поэтому не вижу смысла стараться. В моей жизни всегда было много девчонок, готовых расстелиться по первому моему зову. Я пресытился. К тому же, сейчас у меня другая цель.

И эта моя цель лезет из кожи вон, чтобы стать следующим директором гребаной «Медальки».

Сначала я хотел вмешаться и сделать так, чтобы ее не согласовали. У Радовых большие связи. У Радовых много власти. Мне не составит труда обратиться к кому надо, чтобы торговая сеть пересмотрела назначение и поставила кого-то другого. Но потом… Потом до меня дошло. Если она станет директором и возьмет на себя ответственность за все торговое помещение и весь супермаркет, у меня будет гораздо большее поле для маневра. Больше возможностей, чтобы шаг за шагом подталкивать ее к пропасти. И наблюдать, как она будет падать, отчаянно пытаясь за что-либо уцепиться.

‒ О чем думаешь? ‒ внезапно говорит Чуйка.

‒ А что?

‒ У тебя сейчас такое лицо было… кровожадное.

Смеюсь:

‒ Правда?

‒ Ага, ‒ он радуется, что я не вышел из себя, ‒ будто перед тобой миску с сырым мясом поставили…

Скалюсь. Он замолкает, поняв, что только что сморозил.

‒ Я про то, ‒ говорит торопливо, ‒ что это… ну…

Чуйка злорадно гогочет. Этому в кайф, что Крот совершил промашку. Эти два урода похожи характерами ‒ и терпеть друг друга не могут. Прямо заклятые враги. Там, где преуспеет один, исходит гнилой завистью другой. Там, где падает первый, второй возносится на седьмое небо от счастья. И при всем при этом они оба продолжают ходить на одни тусовки. Чтобы продолжать друг другу вредить.

Я думал, такое только в кино бывает.

‒ Приват, ‒ мурлычет Кристи, ‒ и в самом деле класс. Устроишь здесь тусовку по случаю своего назначения?

‒ Да, ‒ подхватывает Крот, ‒ может, соберем остальных?

Подхожу к стеклу и смотрю в атриум. Отсюда, с высоты третьего этажа, все пробегающие внизу похожи на мелочь под ногами. Как будто кто-то вытащил горсть монет из кармана и кинул вниз ‒ и монеты побежали, покатились в разные стороны. Вон та жирная, закатилась в фудкорт, чтобы словить еще больше холестериного кайфа. Вот эта самая мелкая покатилась в игровую, чтобы осесть там среди конструкторов. Вот эта блестящая упала

А вот эта…

Щурюсь, когда замечаю внизу знакомую фигуру. Она кажется мне знакомой. Где-то я ее уже…

Вспомнил.

Это та самая фифа, которая тогда вякала на шкетку. Та самая, с которой все началось. Если бы не она тогда не столкнулась с Кирой, я бы не встретил Астахову. Как занятно. Смотрю сверху вниз, чувствуя, как поднимается настроение. Фифа идет на обед. Фифа кокетливо поправляет волосы. Фифа надувает губы. Фифа из тех, кому нужно мужское внимание. А еще она та, через которую можно воздействовать на Астахову. Хрен знает, почему Астахова тогда за нее вписалась, но сейчас мне это на руку.

Еще один рычаг воздействия.

Еще один козырь в мои руки.

‒ Да, ‒ произношу я, не сводя глаз с маленькой фигуры, ‒ давай.

‒ Серьезно? ‒ удивляется Крот. ‒ Ты согласен?

Поворачиваю к нему голову, произношу, даже не скрывая предвкушения и веселья:

‒ Зови только самых-самых, человек десять. Устроим вечеринку прямо тут.

‒ Ништяк! ‒ подскакивает Чуйка и достает телефон. ‒ В какое время подваливать?

Рабочий день сотрудников торгового центра заканчивается в восемь. Значит, нужно успеть раньше.

‒ Давай к пяти.

‒ К пяти? ‒ округляет глаза Чуйка. ‒ Так рано? Сеня, к примеру, к пяти дня только глаза после попойки продирает. Может, позже?

Бросаю на него хищный взгляд. Тот ожидаемо отводит глаза:

‒ П-понял… К пяти так к пяти.

‒ А будет норм? ‒ щурится Кристи. ‒ Мне-то плевать, где веселиться, но ты ведь так парился из-за этого центра. Все лето с ним возился, я уж думала, ты на нем совсем помешался. А теперь вдруг решил тут оттянуться. Как-то не вяжется.

Улыбаюсь:

‒ Центр теперь мой. Могу делать с ним все, что захочу. А я хочу немного повеселиться. А ты разве нет?

Кристи задумчиво хмурит брови. Я смеюсь.

Да, Астахова, веселье начинается.

Ты ведь к нему готова?

11. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Поздравляю! ‒ радуется Поля. ‒ С назначением!

‒ Спасибо, ‒ я радостно смеюсь, ‒ я ужасно нервничала, боялась, что сверху не согласуют.

‒ Зачем? ‒ удивляется сестренка. ‒ Только слепой не увидит, что ты лучше всех подходишь на эту должность!

Мы общаемся с ней по видеосвязи. На экране ее радостное светлое лицо. А вот на заднем фоне отчего-то не белые стены, а клены и ели.

‒ Где ты? ‒ спрашиваю я. ‒ Только не говори, что ты в лес ушла.

‒ Не-ет, ‒ она смеется, ‒ я не авантюристка. Я в парке гуляю.

‒ Там не опасно? ‒ я хмурюсь. ‒ Слишком густой парк, почти как лес.

‒ Так это и есть часть леса, ‒ удивляется она. ‒ Просто его оградили забором.

‒ Поля!

‒ Да ничего опасного тут нет! Смотри!

Она меняет режим камеры и я вижу парк. Слишком густой парк.

‒ Поля, почему там так темно? А что, если там кто-то прячется?

‒ Мы же не в триллере, ‒ удивляется она. — Кто тут будет прятаться? Разве только папарацци. Но здесь на каждом углу охрана, везде понатыканы камеры, говорят, даже тепловизоры есть. Тут не то, что человек, даже мышь незамеченной не проскользнет.

— И все же, ‒ я хмурюсь, ‒ будет лучше, если ты не будешь уходить так далеко от центра. Почему ты вообще ушла в парк? Ты же обычно в саду рисуешь.

Поля — замечательный художник. Она обожает комиксы, мангу, манхвы, вебтуны ‒ и рисует сама. Весь ее альбом заполнен скетчами и историями, а галерея в моем телефоне ‒ ее рисунками. Я честно радуюсь ее таланту.

Но не могу не думать о том, каким образом он у нее развился.

‒ А, ‒ Поля чуть мрачнеет, ‒ да просто захотелось подышать свежим воздухом.

‒ И что, ‒ не понимаю я, ‒ воздух в парке свежее воздуха в саду?

На мгновение на ее лице отражается замешательство: Поля понимает, что прокололась. Но все равно пытается выкрутиться:

‒ В парке воздух чище!

‒ Чем в саду?

‒ Ага!

‒ А если правду?

Поля вздыхает. И раскаянно произносит:

‒ Там мама.

Я опускаю взгляд. Настроение стремительно падает вниз. Совсем забыла. Мама приехала к Поле пару дней назад, чтобы ее навестить: я ведь сама отправляла ей деньги на дорогу.

‒ Она за старое? ‒ сухо спрашиваю я.

Судя по лицу сестренки, могла и не уточнять. Поджимаю губы.

‒ Ты же ее знаешь, ‒ Поля неловко смеется, ‒ я просила ее так не делать, но…

Она замолкает и неловко трет шею. Я и так знаю, что она хочет сказать. Мама все равно ее не послушается. Сядет на уши любому человеку, который не успел сбежать, и будет рассказывать о том, какая она бедная и несчастная. Что ее младшая дочь когда-то подавала большие таланты в художественной гимнастике, но один несчастный случай, и будущее ее ребенка загублено.

Мама любит, когда ее жалеют. Порой мне кажется, она даже упивается состоянием Поли, но я отгоняю подобные мысли прочь. Она мать. Естественно, она будет переживать за свою младшую дочь и просить персонал и окружающих относиться к последней по-особенному.

‒ Что ж, ‒ я перевожу тему разговора, ‒ в любом случае, не углубляйся слишком сильно. С твоей-то рассеянностью ты и среди трех елок заблудиться можешь.

Поля краснеет.

‒ Что? ‒ удивляюсь я. ‒ Тыуже?

‒ Всего-то один раз, ‒ она корчит забавную рожицу.

‒ Ты уже успела там заблудиться?! ‒ не верю я.

‒ Ну… парк большой. И вообще. Я бродила-бродила. Вроде по тропинкам шла, а выход не нашла. А потом увидела камеру и помахала рукой. И сказала, что я, кажется, заблудилась. И через пять минут появился сотрудник центра и вывел меня оттуда. И сказал, чтобы в следующий раз я не заходила слишком далеко.

‒ И ты все равно снова туда пошла?

‒ Так я совсем у входа! Вон, даже охрану отсюда видно, ‒ Полина машет кому-то рукой.

‒ Кому ты машешь? ‒ хмурюсь я.

‒ О, Артему. Он сегодня охраняет второй вход. Наверное, Костю замещает. Или Игоря. Они тут постоянно меняются.

‒ Боже, Полина…

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

‒ Поля, очень тебя прошу. Давай ты не будешь заводить сомнительных знакомств, хорошо?

‒ Почему сомнительных? ‒ удивляется она.

Поля ‒ ангел. Красивая, юная, увлеченная своим хобби ‒ и совершенно наивная.

‒ Пожалуйста, Полина, ‒ мягко говорю я, ‒ давай ты не будешь сближаться с кем попало, ладно?

‒ Они не кто попало! ‒ возражает она. ‒ Знаешь, как они помогли мне с образами? Мне нужно было нарисовать охрану в особняке, как оружие держат, как стоят, как бегут, как хватают преступника. Так никто не отказал! Стояли в позах и ждали, пока я их нарисую!

Ладно. Ладно.

‒ Хорошо, ‒ признаю я, ‒ возможно, они действительно не сомнительные.

‒ Вот! ‒ она победно улыбается. ‒ Видишь! Они очень хорошие!

Послушать Полю, так весь мир вокруг состоит из исключительно хороших людей.

‒ Пусть так. Но только не оставайся ни с кем наедине, ладно?

Она качает головой. Укоризненно, совсем как взрослый, когда ребенок снова что-то натворил. Возможно, я действительно перегибаю палку с ее опекой, но иначе я не могу.

Один раз я уже упустила ее из своего поля зрения. И расплачиваюсь за это до сих пор.

‒ Мне пора, ‒ говорит она, ‒ на процедуры. Люблю тебя.

‒ И я тебя, ‒ улыбаюсь в ответ.

Она отключается. Продолжаю смотреть на экран.

‒ Снова сестренка?

Это Карина. Странно. Сейчас у нее должен быть обеденный перерыв. Что она делает тут внизу?

‒ Ты зашла, чтобы купить тут обед? ‒ уточняю я.

‒ Купить тут обед? ‒ ее аж передергивает. Я поджимаю губы. Качество готовой еды в нашей точке на высоком уровне, и ее пренебрежение к нашему отделу кулинарии меня задевает. ‒ Боже упаси, нет! Я по другому поводу. ‒ Ее глаза вдруг начинают блестеть. ‒ Ты слышала, что новый управляющий устроил тут вчера вечеринку? А знаешь, что он пригласил на нее несколькосотрудниц?

12. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Это правда?

‒ Вы о чем?

‒ Я о слухах.

Насмешливо ухмыляюсь прямо в лицо Корнилову. Сильно, видать, его припекло, раз примчался прямо с утра да сразу в мой офис.

‒ Обо мне, ‒ цыкаю я, ‒ ходит много слухов. Не могу знать, какой конкретно вы имеете в виду.

Он отчетливо скрипит языками:

‒ Я о том, что вы устроили тут вчера… вечеринку. Прямо в торговом центре. И пригласили на нее своих друзей. И сотрудников центра. А по окончании вечеринки вы, говорят, весьма щедро одарили сотрудников.

‒ Ах, вы об этом слухе… И вы поверили?

На его лице отражается несказанное облегчение:

‒ Так значит, это ложь?

Я смеюсь:

‒ Нет, это правда.

Он каменеет. Кажется, даже теряет дар речи от потрясения, потому что не может вымолвить и слова. Я хмыкаю, развеселившись от его выражения лица, и этот звук, наконец, приводит его в себя.

‒ Вы… Вы… Да вы с ума сошли?!

О. Как его пробрало. Нет, я знал, что он наверняка будет недоволен, но чтобы вспылил вот так открыто… Похвально.

‒ Да вы вообще думаете, что творите?!

Склоняю голову набок, изучая его простецкое, налитое гневной краской лицо. Он некрасивый. Я бы сказал, уродливый. Похож на бульдога. Еще и бывший зэк. Однако ж отхватил себе красавицу-жену. Да и люди к нему тянутся, несмотря ни на его прошлое, ни на его внешность. Занятный кадр. Еще и ценный. Я бы не хотел его упускать. Он воистину делает многое для «Семейного». Пусть его и держат деньги и страх, что в другом месте не сможет обеспечить будущее своей дочери, но о торговом центре он печется от чистого сердца.

‒ Это же торговый центр! Вы ‒ управляющий! ‒ он продолжает разоряться, не догадываясь о ходе моих мыслей. ‒ Здесь вам не ночной клуб, а вы не его посетитель, чтобы вы могли вытворять тут хрен знает что! Да как вам вообще в голову пришло устраивать тут нечто подобное!

‒ А что не так? ‒ наигранно удивляюсь я.

‒ Что не так? ‒ ошеломленно переспрашивает он. Кажется, его сейчас хватит удар. ‒ Что не так?! Ты, сопляк…

‒ Поосторожнее! ‒ я теряю весь игривый настрой. И Корнилов моментально осекается. ‒ С сердцем, ‒ заканчиваю я уже более мягко, но мы оба понимаем, что я подразумевал другое. ‒ Оно у вас уже старенькое, может и не выдержать.

Он замолкает. Дышит тяжело, будто только что без подготовки пробежал стометровку. Усилием воли берет себя в руки, сердито и агрессивно одергивает полы своего пиджака:

‒ Я все еще считаю это недопустимым и неприемлемым.

‒ Почему?

Он поджимает губы, но сдерживает вновь вспыхнувший гнев.

‒ Вы ‒ управляющий…

‒ И я неплохо справляюсь со своими обязанностями. Разве не так?

Рано, конечно, об этом говорить. Но я и в самом деле образцово работаю тут уже две недели. Прихожу ранним утром, перебираю бумаги, навожу шороха на замов, подпаливаю их пятки сроками и планами, вникаю во все вопросы, лезу во все договоры, устраняю постоянно возникающие косяки, ищу новых арендаторов, обустраиваю и облагораживаю «Семейный» и работаю над его преобразованием без устали и фактически отдыха.

Потому что слишком тяжело достался мне этот молл, чтобы я мог бросить его просто так. К тому же, кто знает Радова-старшего? Если вдруг начну филонить, этот урод может запросто отобрать центр. С него станется.

‒ В-возможно, ‒ скрежещет зубами Корнилов, ‒ но вы не имеете права устраивать тут все, что вздумается.

‒ Вообще-то имею. Я не только управляющий, но и хозяин. Весь центр принадлежит мне. Могу тут хоть табор цыганский поселить.

Он сжимает кулаки:

‒ Хорошо. Пусть так. Пусть вы тут веселитесь. Сами или с друзьями. Но приглашать на свои вечеринки сотрудниц центра в их рабочее время и дарить им потом подарки, как каким-то… женщинам легкого поведения…

Я смеюсь. Открыто и искренне.

‒ Шлюхам, ‒ говорю я, ‒ не надо стесняться этого слова. Вроде бы взрослый человек. Сотрудники пришли на мою вечеринку сами, их никто не принуждал. А подарки, которые они получили ‒ как раз плата за внеурочную работу. И, скажем так, за выполнениеособыхпоручений руководства. Дышите, Богдан Евгеньевич, дышите, вы весь позеленели. Водички?

‒ Это неприемлемо, ‒ выплевывает он, ‒ я думал, что смогу смириться с вашими выходками, но это уже переходит все границы. Сегодня же я поговорю с Егором Викторовичем и…

‒И что? ‒ я встаю из-за стола. И сразу становлюсь выше Корнилова на целую голову. Он упрямо стискивает зубы, но стоит на месте. ‒ Пожалуетесь на меня

Корнилов смотрит так, будто прямо сейчас готов вытряхнуть из меня душу.

‒ Мои выходки, ‒ повторяю я, ‒ перехожу все границы? Но вот незадача, Богдан Евгеньевич… Я ведь, ‒ я приближаю свое лицо к его морде, ‒ я ведь еще даже не начинал. Если хотите донести на меня отцу, вперед.

Не отрывая от Корнилова взгляда, я киваю на дверь:

‒ Идите. Только не забудьте о том, что будут последствия.

Он молчит, понимая, что загнан в угол. Самое время раз и навсегда показать ему его место, чтобы больше не смел на меня вякать.

‒ Однажды, ‒ произношу я, ‒ я унаследую весь конгломерат Радовых. Как ты думаешь, как изменится после этого твоя жизнь?

Он не произносит ни слова, но мы оба знаем, что он уже уничтожен.

‒ На выход, ‒ я теряю к нему интерес и возвращаюсь к бумагам, ‒ у меня дела.

Он стоит на месте еще немного. Чувствую на своей макушке его тяжелый взгляд, но даже не поднимаю головы. Потом он уходит, аккуратно закрыв за собой дверь.

Готово. Препятствий больше нет. Когда я до тебя доберусь, Астахова, Корнилов не встанет на твою защиту. Я позаботился об этом.

Теперь между нами нет преград.

13. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Курица общипанная…

Не обращаю на Карину внимания, продолжаю готовить. Сегодня у нас жаркое. Всегда обожала это блюдо, но не часто получалось его готовить: обычно я быстро отвариваю курицу и какую-нибудь крупу на гарнир. Карина кривится, но ест, потому что на диете.

А я это ем, потому что не остается сил готовить что-то другое.

‒ Туша белобрысая…

Карина сегодня не в духе. Была мрачнее тучи, когда возвращались домой, и постоянно на кого-то ругалась. Я не вслушивалась, потому что голова была забита поставками: Альфред Альбертович сдал мне дела три дня назад и покинул наш филиал, и теперь я вертелась как белка в колесе, пытаясь одновременно успеть и тут, и там.

‒ Все потому, что она моложе?

Почти готово. Надо бы немного нарезать зелени. Как хорошо, что мы сами выращиваем ее на подоконнике: так получается гораздо экономнее, чем покупать ее в магазине.

‒ Точно, ‒ Карина кивает самой себе, ‒ все потому, что она моложе.

‒ Ужин готов! ‒ зову я.

Карина выходит на кухню и садится на стул с задумчивым видом. Уже привычно ставлю перед ней на стол тарелку с едой, сажусь сама.

‒ На сколько лет я выгляжу?

Поджимаю губы, но нейтрально отвечаю на вопрос:

‒ Ты выглядишь, как моя ровесница.

‒ Правда же? ‒ соглашается Карина. ‒ А Лена Сторожкина из бухгалтерии? Белобрысая такая?

Припоминаю недавно устроившуюся в администрацию девицу.

‒ Тоже так же? ‒ предполагаю я.

‒ Согласись! ‒ радуется Карина. ‒ Мы с ней выглядим на один возраст, верно же?

Нет. Пусть я с трудом помню лицо Сторожкиной, но та выглядит молодо в силу своего и без того молодого возраста, в то время, как Карина выглядит молодящейся. Сколько бы последняя ни старалась, время не повернуть назад.

И если еще три-четыре года назад я бы сказала ей это в лицо, то сейчас жизнь научила меня держать мой проклятый правдивый язык за зубами. Работодателям, знаете ли, не нравится, когда их наемные рабочие рубят правду-матку им прямо в лицо. Проверено. Мне пришлось сменить немало местечек, прежде чем я научилась сдерживать свой поганый характер и получить должность в «Медальке». Теперь я умею держать язык за зубами.

Если уж только ну очень сильно не вывести меня из себя.

Я откашливаюсь и ровно отвечаю:

‒ Да.

‒ Тогда какого, ‒ Карина с грохотом кладет ложку на стол, заставляя меня недовольно поморщиться, ‒ хрена на вечеринку наверх пригласили ее, а не меня?

Как невовремя. Давлюсь едой. Прочищаю горло, отпиваю воды. Честно, Карина уже достала с этой вечеринкой. Да и не только она. Последние три дня весь центр только и шепчется о том, что псих устроил у себя в атриуме. Те, кто там был, молчат и довольно улыбаются. Те, кто не был, завидуют и исходятся сплетнями. Бесят. И те, и другие.

‒ Ты в курсе, ‒ продолжает Карина, ‒ что Радов им делал подарки? Тем, кто пришел?

Да, слышала. Раз сто примерно. Это приблизительно на сто раз больше, чем я хотела.

‒ И эта Ленка, ‒ Карина не может успокоиться, ‒ пришла сегодня к нам. В наш бутик. Внашбутик. И выбрала себе коктейльное платье. И сказала записать это на счет Радова. Потому что он обещал оплатить. Платье за пятьдесят штук. Ты представляешь?!

Представляю. И мне плевать.

‒ Швабра, ‒ голос Карины ввинчивается в уши, ‒ которая всегда одевалась в масс-маркетах, сходила на одну вечеринку ‒ и бац! Получила за это шмотку из нашего бутика! Шмотку, на которую, блять, я копила деньги!

‒ М-м-м, ‒ отзываюсь я.

Жаркое получилось хорошим. Наваристым, в меру соленым, в меру густым. Это самое вкусное, что я ем за последнюю неделю. Великолепно.

‒ Говорят, Рада, которая координатор, выбрала себе какую-то нехилую цацку из ювелирного. Тоже за счет Радова. А Милана из маркетинга себе новые туфли взяла. Ахренеть, согласись?

Продолжаю молча жевать. Тарелка почти пуста. Надо будет еще помыть посуду, убрать со стола и немного посидеть перед сном с подработкой.

Да. Я подрабатываю из дома копирайтером. Деньги не бывают лишними.

‒ Как думаешь, ‒ говорит Карина, и я заставляю себя вернуться мыслями к ней, ‒ он еще будет устраивать подобные вечеринки?

Припоминаю нахальное лицо психа.

‒ Если никто не донесет папочке, — жму плечами, ‒ как тут тратит деньги его отпрыск, то скорее всего.

Ну, или придумает что-то новое. Кто знает, что у этих богатых деток на уме? Главное, что за полмесяца я больше с ним не пересекалась ‒ а большего мне и не нужно. Теперь, когда я, наконец, получила должность директора, у меня и так забот выше крыши.

‒ Интересно, ‒ тянет задумчиво Карина, ‒ что же они там на вечеринке такого вытворяли, что Радов им потом такие подарки сделал?

Все. Теперь мыть посуду.

‒ Доедать не будешь? ‒ спрашиваю я Карину, которая продолжает задумчиво зависать над еще полной тарелкой.

‒ Не, можешь выбросить, ‒ отвечает она.

Поджимаю губы. Это целая порция. Целая порция жаркого, которую могла бы съесть я ‒ но

Как… расточительно.

Молча собираю со стола и мою посуду. Взгляд цепляется за недоеденную порцию Карины. В голове раздается ее голос: «Как думаешь, он еще будет устраивать подобные вечеринки?». Да, наверное. Но…

У нас есть Богдан Евгеньевич. Он не допустит, чтобы эти вечеринки или выходки психа вышли из-под контроля.

До тех пор, пока это не касается меня, волноваться не о чем.

А даже если псих про меня и вспомнит, то я всегда могу рассчитывать на Богдана Евгеньевича. Он хороший человек. И он точно не даст меня в обиду.

14. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Вот уж не думал, что тебя хватит так надолго.

О. Лекс. Повод отдохнуть, наконец, от гребаных документов. К тому же, я, кажется, рад его видеть: в последнее время мне порядком опротивели неизменные рожи Чуйки и Крота, хочется, наконец, от них отдохнуть.

‒ Как видишь, ‒ я усмехаюсь, ‒ я тут не в игрушки пришел играть. А вот ты явился позже. Что задержало тебя в Швейцарии?

Он с интересом осматривает кабинет. Не тот, где я устраиваю вечеринки, а самый настоящий, который достался мне от предыдущего управляющего. Я все-таки не настолько отбитый, чтобы проводить все время в «привате»: девяносто процентов времени работаю, как положено.

‒ Сделка оказалась на грани срыва, ‒ отвечает он, ‒ пришлось отложить возвращение, чтобы все уладить.

‒ По тебе не скажешь, что ты так усердно пахал, ‒ подкалываю я, ‒ выглядишь слишком свежим для того, кто работал с утра до ночи.

‒ Чего не скажешь о тебе, ‒ не остается он в долгу, ‒ выглядишь... средне.

Издаю хмык. Этот не останется не в долгу. Каким бы идеальным не был, но спуску не даст. Наверное, этого мне и не хватало: не подлипал вроде Грецика или Кротова, заглядывающих в рот, а самодостаточного Самсонова, который умеет давать отпор.

‒ Хочешь чего-нибудь выпить? ‒ предлагаю я.

‒ Здесь, серьезно?

‒ Не здесь. У меня тут… есть свое местечко.

Встаю, жестом предлагаю Лексу оторвать свою задницу от кресла для посетителей и следовать за мной. Он, заинтригованный, идет следом. Доходим до «привата». Когда я открываю дверь и включаю неяркий свет, он хмыкает, озираясь по сторонам:

‒ Вот теперь я тебя узнаю.

Прохожу к барной стойке, изучаю этикетки:

‒ Не думай, что я зависаю тут все время. Так, захожу периодически.

Протягиваю ему стакан. Лекс берет его в руки и подходит к окну. Тому самому, из которого можно видеть атриум.

‒ Ты себя детективом возомнил? ‒ спрашивает он. ‒ Или греческим богом, наблюдающим за смертными с Олимпа?

‒ Что-то типа того, ‒ я хохочу и встаю рядом.

‒ Что на мониторах?

‒ Картинки со всех видеокамер.

‒ Ты чокнутый. Разве это легально?

‒ Картинки все равно выводятся в комнату охраны. Мы просто чуть скорректировали договор и поменяли сумму контракта ‒ так что все абсолютно легально.

‒ Зачем тебе это? Я серьезно.

Смотрю вниз. Отсюда, с высоты третьего этажа, видно лифты. А чуть левее, в самом низу, будет вход в «Медальку». Ту самую, по которой без устали носится Астахова. Чтобы получить картинки из супермаркета, мне пришлось потрудиться: они сотрудничают с другой охранной организацией, не с той, с которой заключали контракт мы. Но я получил свое. Пусть потратил на это лишние две недели, но теперь…

Бросаю взгляд на пока выключенные мониторы.

Уже завтра я получу картинки из супермаркета. Абсолютно все картинки. И тогда Астахова будет как под микроскопом.

‒ Хей, ‒ перед моим лицом щелкает пальцами Лекс, привлекая к себе внимание, ‒ о чем думаешь?

‒ О микробе, ‒ отвечаю я.

Лекс щурится, не догоняя, что я имею в виду, но я не собираюсь его просвещать. Астахова ‒ моя, не хочу, чтобы другие лезли в наши с ней отношения.

‒ Через три дня, ‒ говорю я, ‒ в эту пятницу, у меня будет вечеринка. Приглашаю.

‒ Где пройдет?

‒ Здесь.

Лекс замирает, затем хмыкает:

‒ Вот тут? Прямо в торговом центре? Ты совсем отбитый.

‒ Что, ‒ я склоняю голову набок и щурюсь, ‒ это все? Ты, примерный мальчик и послушный сынок, даже не скажешь что-то вроде «Разве твой отец для того передал тебе дела, чтобы ты так себя вел»?

‒ Примерный мальчик и послушный сынок, ‒ говорит Лекс, ‒ говорит «Мне плевать». Что бы ты ни творил, ты в любом случае не останешься не у дел. Твой старик слишком много в тебя вбухал, чтобы отстранять от империи. Поэтому не вижу смысла попусту распыляться.

Вполне в его духе.

‒ Так тебя ждать?

‒ Я подумаю. Мне, ‒ он смотрит на часы, ‒ уже пора, сегодня обедаю с сестрой. Есть тут у тебя мармеладные мишки?

Я хмыкаю. Кажется, моя встреча с Астаховой состоится уже сегодня.

‒ Есть, ‒ говорю я медленно, ‒ внизу, в продуктовом.

‒ Тогда я пошел.

‒ Постой. Я иду с тобой.

Он удивленно задирает бровь:

‒ Я еще в состоянии найти продуктовый сам. Можешь не провожать.

‒ Все равно хотел размять ноги. Идем.

Я не даю ему время на ответ и выхожу из «привата» первым. Внутри меня все туго натягивается от предвкушения, настроение поднимается вверх. Я уже представляю ее лицо, когда мы снова столкнемся. Во время нашей первой встречи она меня даже не вспомнила. Но нового управляющего торгового центра она забыть не посмеет. Интересно, какое у нее будет лицо, когда она меня увидит? Снова подожмет губы? Сцепит зубы? Сожмет кулаки? Сделает каменное лицо?

А вот и она...

Снова стоит за кассой. Уже директор, но до сих пор продолжает замещать всех сотрудников. Выглядит уставшей, но продолжает улыбаться всем и каждому.

‒ На кого ты смотришь?

Твою мать… Совсем забыл про Лекса.

‒ Мармелад в той стороне, ‒ не глядя, киваю на нужные стеллажи.

Да, блядь, я тут уже все изучил. Так часто смотрел сюда сверху.

‒ Хор-роший директор, ‒ подтрунивает Лекс.

В какой-нибудь другой раз я бы ответил, но сейчас… Сейчас все мое внимание поглощено Астаховой. В груди разгорается жар, кончики пальцев покалывает. Я делаю шаг вперед. И еще один.

Здравствуй, Астахова. Скучала?

15. Валерия

‒ С вас триста

‒ Картой.

‒ Не желаете товары по акции? Сок, кофе, печенье?

‒ … Давайте кофе.

‒ Шестьсот девяносто девять рублей. Прикладывайте сюда.

Покупатель, мужчина средних лет и интеллигентного вида, оплачивает свои покупки и отходит. Не успеваю я порадоваться тому, что после него никого нет, как в этот момент…

Перед кассой возникает псих.

От неожиданности я затаиваю дыхание на целую секунду, затем стряхиваю с себя оцепенение:

‒ Демьян Егорович, ‒ приветствую его максимально нейтрально, ‒ пришли за покупками?

Он подается вперед. Опирается руками о стол вокруг кассового аппарата, перенося на них свой вес, подается ко мне лицом. Слишком близко. Оказывается, у него зеленые глаза.

И абсолютно отмороженный взгляд.

‒ Нет, ‒ говорит он и кривит губы. Наверное, считает это улыбкой. ‒ Зашел, чтобы проведать… свою собственность.

Звучит… отталкивающе. Но что еще хуже, так это то, что продолжает смотреть на меня. Говорит про собственность, и при этом смотрит на меня. Стискиваю челюсть.

Не нарывайся, Валерия. Он псих. По глазам видно, что у этого парня не все дома.

Но как же хочется сказать ему пару ласковых…

‒ Если насмотрелись, ‒ все же не могу удержаться хотя бы от маленькой колкости, но произношу ее максимально вежливо, ‒ то освободите проход. За вами уже очередь.

Если полминуты назад я радовалась тому, что на моей кассе никого нет, то теперь радуюсь ровно противоположному. Как субъективно.

‒ Здравствуйте, ‒ не дожидаясь его ответа, я переключаю внимание на следующую покупательницу, ‒ пакет нужен?

Та бросает на психа косой взгляд, но не решается попросить его отойти. Я ее понимаю. Этот Радов действительно выглядит угрожающе, и дело не только в его позе или выражении лица: природа не обделила его ни ростом, ни шириной плеч, а регулярные, видимо, занятия спортом, нарастили ему внушительную мышечную массу. Особенно сейчас, когда он одет просто в серую водолазку и черные брюки, видно, насколько он накачан.

Только такой же сумасшедший, как и он сам, рискнет нарываться с ним на конфликт. А женщина сумасшедшей не была. Я прихожу ей на помощь:

‒ Демьян Егорович, ‒ произношу с нажимом, продолжая смотреть на нее и игнорировать его взгляд, ‒ вы мешаете покупателю. Если не хотите ничего приобрести, прошу освободить место.

‒ Не вижу, ‒ он усмехается, ‒ чем я могу мешать. Она может меня обойти.

Он не собирается уходить.

Женщина молча кладет свою продуктовую корзину на пол рядом с лентой и так же молча идет к выходу. Провожаю ее бессильным взглядом, чувствуя, как внутри меня начинает подниматься горячая волна гнева.

Это неприемлемо. Перевожу на психа прямой взгляд и твердо произношу:

‒ Пусть вы и являетесь управляющими и владельцем торгового центра, но вы не являетесь владельцем нашей торговой сети, поэтому прошу вас не делать ничего такого, что могло бы принести нам убытки.

Я смогу стерпеть, если он цепляет только меня. Но я не могу допустить, чтобы из-за ублюдского поведения пострадал магазин. Я здесь ‒ директор, и я несу ответственность за все, что происходит в этих стенах.

‒ Убытки? ‒ повторяет он. ‒ Неужели ваша сеть настолько крошечная, что пара тысяч может считаться убытком? Правда? Все настолько плохо? Если пара тысяч для вас уже убыток, то как же вы тянете аренду помещения?

И тут я понимаю. Он это специально. Он ведь делает это нарочно! Ни черта этот псих не забыл про нашу стычку у эскалатора! Наверняка запомнил, увидел меня тут, узнал мою фамилию ‒ и… что? Мстит только за это? Ему что, реально нечем заняться?

Смотрю на него другими глазами. Он действительно, действительно ненормальный, раз взъелся на меня из-за такого пустяка. Просто отбитый.

‒ Если вы, ‒ говорю я, ‒ все еще злитесь на меня за инцидент с вашей младшей сестрой, я снова искренне прошу у вас прощения.

Хотя и не понимаю, за что. Не я столкнулась с девчонкой, не я ее ругала и не я хватала ее за одежду, не давая уйти.

‒ И я прошу вас, ‒ продолжаю я, ‒ не мешать работе магазина.

‒ Иначе что? ‒ он склоняет голову набок. ‒ Что будет, если я продолжу мешать? Что ты мне сделаешь?

Ублюдок! Так и хочется выкрикнуть ему это в лицо, но я прикусываю свой язык. Снова.

‒ Будет неприятно, ‒ я стараюсь говорить монотонно, как робот, но голос дрожит от едва сдерживаемого гнева, ‒ если ваша личная неприязнь скажется на профессиональных отношениях.

‒ Уходишь от ответа, ‒ говорит он, ‒ что ты мне сделаешь, ‒ он наклоняется еще ниже, ‒ если я продолжу тебе мешать?

Слишком. Близко. Я чувствую тонкий аромат его парфюма, который застревает у меня в горле, встает комом, затягивается на моей шее, как удавка.

— Вероятно, обращусь к вышестоящему руководству с жалобой, ‒ тихо отвечаю я, сверля его взглядом.

‒ И кто же здесь выше меня? ‒ уточняет он.

‒ Не здесь, ‒ отвечаю я. ‒ Ваш отец.

Его глаза вспыхивают. Еще мгновение ‒ и я почти уверена, что он меня ударит. Но тут, словно нежданно-негаданно появившийся ангел, меня неожиданно спасает голос следующего покупателя:

‒ Мармеладные мишки. Пробейте, пожалуйста.

‒ Конечно.

Отвожу взгляд от психа, радуясь тому, что нашелся человек, который не побоялся подойти на кассу, смотрю на покупателя.

И против воли удивленно выдыхаю:

‒ Алекс?..

16. Алекс

АЛЕКС

‒ …Лера?

Это она. Это действительно она. Лера Астахова. Девушка из моего университета. Мой репетитор. И человек, который заставлял все мои мысли крутиться вокруг него.

Я думал, все прошло. Думал, что после того, как она уехала после выпуска и резко оборвала все связи, я смогу ее забыть. Думал, за три года мои чувства угасли. Но вот я смотрю на нее ‒ и сердце вновь начинает биться быстрее.

‒ Вот уж не думала, ‒ она улыбается, ‒ что когда-нибудь свидимся снова.

Это она ‒ и в то же время нет. Почти такая же, как я ее запомнил ‒ но в то же время неуловимо изменившаяся. Повзрослевшая, уставшая, красивая ‒ и невероятно женственная. И эта ее улыбка…

Я пропал. Снова пропал. Как мальчишка.

‒ Я тоже. Но я… ‒ как бы я не старался казаться спокойным, голос все равно смягчается, ‒ очень рад снова тебя увидеть.

В ее глазах все еще тепло. Раньше, когда она только

И когда она исчезла, бросив меня точно так же, как и остальных, я почувствовал себя преданным.

Затем были еще четыре года учебы без нее. Понимая, что, скорее всего, я больше никогда ее не увижу, я встречался с другими девушками. Но ни одна из них не была Лерой ‒ и ни одна из них не заставляла мое сердце трепетать так, как она. Поэтому я забил. Ушел в учебу и в бизнес отца. Последний был только рад. Я думал, что теперь все так и будет ‒ ровно, спокойно, гладко, ‒ и вот…

Я снова встречаю ее.

‒ Мармеладные мишки? ‒ она берет упаковку. ‒ Мне казалось, ты не любишь сладкое. Да еще в таких количествах.

‒ Это Анжеле, ‒ говорю я со смешком, ‒ она беременна и ест эти мармеладки ведрами. Если не принесу их на нашу встречу, съест уже меня.

‒ Правда? ‒ Лера смеется. ‒ Я рада за нее. Помнится, ты говорил… Кхм, ничего. Шестьсот пятнадцать рублей.

Да, я рассказывал ей, что Анжела безуспешно пытается забеременеть. Черт, кажется, я, как влюбленный идиот, выкладывал ей о нашей семье абсолютно все. Что отец слишком давит и возлагает на меня большие надежды. Что мать ушла, не выдержав его постоянной занятости. Что Анжела выскочила замуж в восемнадцать, лишь бы тоже сбежать. С Лерой легко говорить. Любой другой на месте использовал бы мою болтливость в своих интересах, но Лера… Даже сейчас она хранит все сказанное мной в тайне, чтобы ненароком не произнести вслух.

Какая же она все-таки…

‒ Значит, ‒ я оплачиваю покупку, ‒ ты тут работаешь?

‒ Ага, ‒ она показывает на бейдж.

На бейдже крупными буквами написано «Директор Астахова Валерия Павловна».

‒ Директор? Поздравляю. Это большое достижение.

‒ Я тебя тоже поздравляю. Видела мельком твою фотографию в журнале. Было сказано, что ты один из самых многообещающих наследников бизнес-империй.

‒ Правда?..

Я смущен. Проклятье, когда я смущался в последний раз? Не могу вспомнить. А она всего одной фразой вогнала меня в краску. Кажется, не только она, но и я не изменился: все так же теряюсь от ее слов.

‒ Если, ‒ раздается рядом голос, ‒ вы еще не наговорились, то хочу отметить, что за тобой уже собирается очередь.

Это Демьян. Точно, ведь он стоял тут все время. Я и к кассе подошел только потому, что тут стоял он. Не ожидал, что кассиром, с которым он общается, окажется именно Лера.

‒ Ведь ты только что, ‒ говорит он, обращаясь в Лере, ‒ выговаривала мне за то, что мешаю покупателям. А теперь сама точишь лясы с одним из них, создавая очередь. Ай-ай-ай, как же так?

Лера каменеет. Тепло из ее глаз моментально исчезает. Я понимаю, что слова Демьяна выводят ее из себя ‒ и напрягаюсь. Они знакомы. Конечно, знакомы, учились в одном универе. Но почему общаются теперь? Что может связывать двух таких непохожих людей, как они? Да, точно. Она тут работает, он здесь управляющий. Это деловые отношения. Но, судя по ее виду, ей отнюдь неприятно его присутствие рядом. Неудивительно, учитывая, как потребительски обращается с девушками Демьян. Надо их поскорее развести.

‒ Я пойду. Ты, ‒ кладу руку на плечо Радова и сжимаю ее, ‒ проводи до выхода.

‒ Мне казалось, ‒ цедит он, ‒ ты был против, чтобы я тебя провожал.

Я и сейчас против. Но я не хочу, чтобы он торчал тут и портил настроение Лере. Поэтому я возьму его на себя.

‒ Передумал, ‒ я обхватываю его за шею дружеским захватом, ‒ поэтому включай режим радушного хозяина и проводи гостя до двери.

Он смотрит на Леру. Внутри меня что-то нехорошо переворачивается. Я знаю этот взгляд. Изучил его слишком хорошо за годы нашего общения. И он мне не нравится.

‒ Хорошо.

Демьян, наконец, отваливается от кассы, и мы уходим. Чувствую сожаление из-за того, что не взял номер Леры. Но вывести отсюда Демьяна важнее.

Поэтому что такой взгляд у него бывает только тогда, когда он на чем-то зацикливается.

17. Демьян

ДЕМЬЯН

Удар. Второй. Третий.

Апперкот. Кросс. Хук. Нокаут.

‒ Радов! ‒ рычит тренер. ‒ Какого хрена!

Мой соперник лежит на канвасе и ошалело мотает головой, глядя в пустое пространство. Кажется, я перестарался.

‒ Я же тебе говорил, ‒ орет тренер, ‒ никаких нокаутов! Мы здесь не для реального боя, а чтобы не потерять форму! Отстранен на месяц!

Твою мать… Тренера можно понять. Он сам ‒ бывший боксер, вырубивший своего соперника на ринге нокаутом. Из которого тот так и не вышел и вскоре скончался в больнице, так и не придя в себя. Тренер ушел из спорта, открыл свой полуподвальный клуб ‒ но категорически запрещает тут доводить до травм. Хочешь сбросить пар ‒ вали выбивать дух из груши, а не из человека.

Я реально облажался.

‒ Я в норме, ‒ отмахивается пострадавший. Это мужик лет сорока и весом с центнер, ‒ просто не ожидал…

‒ Это ничего не меняет, ‒ сердито продолжает тренер, ‒ ты еще тут? Вали!

Стискиваю зубы. Терпеть не могу, когда меня треплют, как щенка. Но… Тренера я знаю еще с детского дома, когда он пустил меня в свой клуб и сам ставил мне удары ‒ и его я, блять, реально уважаю, чтобы пытаться протестовать.

Поэтому выхожу из зала, от злости со всей души ударив мимоходом

Наскоро принимаю ледяной душ в душевой, иду в раздевалку. Там тот самый мужик, которого я приложил.

‒ Нехило ты меня, ‒ говорит он. Голос вполне дружелюбный, не похоже, что злится.

‒ Увлекся, ‒ бросаю я, переодеваясь в повседневку. ‒ Сотряс?

‒ Хрен его знает. Врач местный говорит, что надо б в больницу. Загляну, наверное, сейчас.

Готово. Я переоделся. И можно бы идти, но…

‒ Подвезти?

‒ О, ‒ оживает он, ‒ спасибо!..

Дома я оказываюсь только два часа спустя. У Стаса реально оказался сотряс. Я дождался его в больнице и повез к нему домой. Хрен его знает почему. Обиду на меня он реально не держал. Сам признал, что недооценил меня всерьез, еще и ржал над своей самоуверенностью. А потом грустил, что дома еще и жена добавит. Классным он оказался мужиком. Сгладил негатив за мою промашку.

Но стоит мне переступить порог уже своей квартиры, как непрошенные мысли атакуют меня снова. Тренер отстранил меня на месяц. Где мне теперь прикажете выпускать пар?..

Валюсь на постель как был в одежде, бессмысленно гляжу в потолок.

Сегодня…

Сегодня я узнал, что Алекс и Астахова знакомы. Более того. Астахова узнала его с первого взгляда. И ее выражение лица, когда она с ним разговаривала… Никогда не видел ее такой. Такой мягкой, улыбчивой, открытой и теплой. В моих воспоминаниях у нее всегда холодный взгляд, поджатые губы, ровный голос и каменное выражение лица. Нет, я знал, что с коллегами она общается иначе ‒ но все равно не так участливо, как с Лексом.

Как будто она действительно была рада его видеть.

Какого хрена?!

‒ Она, ‒ сказал мне потом Лекс, ‒ была моим репетитором. Еще до того, как мы с тобой подружились.

Блять…

Значит, они дружили. Меня она назвала «дешевкой», которая пакуется в брендовые шмотки. Лекс тоже запакован в брендовые шмотки с головы до ног.

Но его она отчего-то дешевкой не называла. И дружбу с ним завести не побрезговала.

Маленькая. Лживая. Дрянь.

Разворачиваюсь и бью подушку. В груди клокочет ярость и требует выхода.

Какая же она все-таки лицемерка!

Говорила, что презирает сынков богатеньких родителей, смотрела на меня свысока ‒ а сама улыбается Лексу. Выговаривала мне за то, что мешаю покупателям и причиняю магазину убыток ‒ а сама болтает с одним из них. И снова так, будто меня даже рядом не было. Как будто я для нее пустое место.

Я не дешевка. И я не пустое место. Я вырос в приюте. Я привык к тому, что для общества я отброс. Я привык размахивать кулаками и каждый день прогрызать себе дорогу вперед. Привык доказывать, что со мной надо считаться. Когда отец забрал меня, наконец, из приюта и привел в мир денег и власти, я решил, что все изменилось.

Я расслабился.

Я был уверен, что теперь деньги заменят мне уважение и почитание со стороны окружающих. Первое время в универе так и было. Меня опасались, со мной дружили. Деньги открыли мне путь к дверям, которые перед сиротой были закрыты. Я был уверен, что теперь я король.

И я царствовал.

Пока мне не донесли, что одна старшекурсница не назвала меня «дешевкой». Прилюдно. И одна только ее вскользь брошенная фраза показала, как зыбен и шаток мой авторитет.

Надо мной стали смеяться.

Всего одно слово разнеслось по университету и разрослось, как пожар в сухом лесу, вспыхнувший из-за одной маленькой искорки. Я вмиг стал посмешищем. Люди, которые тряслись перед деньгами и возможностями моего отца, теперь шептались и косились на меня за моей спиной. Я чувствовал их взгляды. Я чувствовал себя как король, которого свергли ‒ и который осознал, что все его богатство ничего не значило.

К тому моменту, когда я выяснил, кто бросил это слово, Астахова уже выпустилась из университета и пропала с концами. А я остался возвращать подорванный авторитет. Вбивать его в глотки кулаками. Устрашать самых громких и самых насмешливых. Запугивать всех тех, кто посмел надо мной издеваться.

Как тогда, в приюте.

Я справился. Я поднялся в приюте, поднялся снова в универе. Меня снова начали бояться, шепотки утихли, вызовы исчезли.

Но ярость продолжала жечь мое сердце.

Увидев Астахову в «Семейном» и услышав, как она говорила фифе про богатеньких деток, я решил, что Астахова обращается так со всеми, кто родился с серебряной ложкой во рту. Это бы немного усмирило мой гнев.

Но эта дрянь…

Вела себя иначе с Лексом.

И я не оставлю это просто так.

18. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Ау, ты тут? ‒ Леня щелкает перед моим лицом пальцами.

Я вздрагиваю и возвращаю в реальность.

‒ Ты как с директором разговариваешь, вешалка? ‒ Екатерина отвешивает ему дружеский подзатыльник.

‒ Ай! ‒ Леня обиженно трет свои кудри. ‒ Чего ты дерешься? А чего она в облаках витает?

‒ Я не дерусь, ‒ отзывается Екатерина, отбирая просрочку, ‒ я воспитываю. А она… ‒ она бросает на меня косой взгляд, ‒ может немного и в облаках повитать.

‒ Значит, ‒ тут же вскидывается Леня, ‒ ей в облаках витать можно? А когда я начинаю мечтать, ты мне сразу пенделя отвешиваешь!

‒ Не пенделя, а дружеского напутствия и доброго слова. Как ребеночку…

Про меня они уже забывают, с упоением погрузившись в очередную перепалку. Смотрю на стоящую рядом корзину, полную йогуртов: наверняка Леня хотел узнал, можно ли забрать просрочку домой ‒ и моментально, как птичка, отвлекся, стоило Екатерине его задеть.

Я тоже хороша. После встречи с Алексом прошло всего-то два часа, а я уже потеряла фокус и сосредоточенность, вернувшись мыслями в прошлое. Тогда я училась на третьем или четвертом курсе. Учеба шла гладко ‒ за исключением одного предмета, который вела «Грымза». Та невзлюбила меня с первого взгляда и вечно придиралась. Наверное, дело было в моем несдержанном языке. Я не была согласна с ней по некоторым аспектам и не стеснялась с ней пререкаться. Ей это весьма не понравилось, и моя повышенная стипендия оказалась из-за нее под угрозой. В какой-то момент, когда я уже не знала, что мне делать, меня вызвали в деканат, и декан нашего факультета в приватной беседе попросил меня «присмотреть» за одним из первокурсников. В обмен на помощь с Грымзой. В тот момент меня это немного напрягло: каким же тупым должен был быть первокурсник, что даже декан с его возможностями не мог надавить на неугодных

Так я познакомилась с Лексом.

Сначала я не была о нем высокого мнения. С первого взгляда было ясно, что он из весьма и весьма обеспеченной семьи: его манера поведения, его внешний вид, даже его манера речи просто кричали о том, что он мажор.

Но чем больше я его направляла и узнавала, тем больше я меняла о нем свое мнение. Он не был типичным представителем золотой молодежи и не был тем, кто бездумно прожигает деньги родителей. Он действительно был хорошим человеком, и ему действительно нужен был репетитор, который помог бы ему разобраться с предметом ‒ вот почему декан не стал давить на других преподавателей. Алексу нужно было другое. Алексу нужно было во всем разобраться самому. И постепенно я стала его уважать.

Он щедро платил мне за занятия. Приходил в кафе, где я подрабатывала, садился за столик в углу, заказывал кофе и сидел по два часа. Сначала наше общение было чисто формальным, но позже он стал раскрываться. Он рассказывал мне про свою семью, и я проникалась его историей и его жизнью. Я не рассказывала ему о себе ‒ зачем? ‒ но его всегда слушала внимательно. Мне нравилось смотреть на его лицо, нравилось видеть его улыбку, нравился его спокойный, ровный, стойкий характер. Пожалуй, среди всех моих знакомых он был единственным, кого я действительно уважала.

Так какого же черта он сошелся с психом?!

Я так резко ставлю свою подпись на акте, что на бумажке появляется дырка. Проклятье… Теперь все переделывать.

Судя по тому обрывку их общения перед кассой, могу точно сказать, что эти двое близки. Верится с трудом. Достойный, вежливый, тактичный Алекс и… этот псих. Интересно, когда они познакомились? Явно же после того, как я закончила университет. Неужели так сошлись за это время? Впрочем, ничего удивительного. Наверняка вращаются в одних кругах, вот и сошлись на почве общих увлечений. Наверное, для психа это даже хорошо: рядом будет человек, который сможет его хоть немного обуздать и проконтролировать: не надо думать, что я не поняла, чем руководствовался Алекс, когда потащил психа на выход. Ведь очевидно, что сделал это ради меня. Наверняка понял, что у нас с Радовым взаимная неприязнь ‒ и оттого поспешил его увести. Но вот для самого Алекса такое общение может выйти боком. Этот псих слишком непредсказуем, не хочу, чтобы Алекс из-за него пострадал.

Если я увижу Алекса снова, надо будет аккуратно его предостеречь.

‒ Слышала? ‒ возбужденно шепчет Карина в вестибюле, когда рабочий день уже окончен. Она снова крутится перед своим излюбленным зеркалом во весь рост, а я снова стою и снова ее жду. ‒ В эту пятницу Радов опять устраивает вечеринку!

‒ Ясно, ‒ отвечаю я.

‒ Хочу на нее попасть.

Ничего не говорю. На языке крутятся разные колкости, но я уже научилась держать его за зубами.

‒ О, ‒ глаза Карины округляются, она смотрит куда-то поверх меня, ‒ это он?

Мне не хочется снова встречаться с психом, поэтому я быстро отворачиваюсь и дергаю Карину за рукав, пытаясь увлечь ее на выход. Но она застывает на месте как вкопанная. Краем глаза вижу в отражении стекла фигуру Радова ‒ он идет по коридору, как король, осматривающий свои владения. Вдруг он резко поворачивает голову в нашу сторону, будто поняв, что за ним наблюдают. Я готова проклясть подругу, а та, будто нарочно, стоит на месте. Она призывно улыбается Радову, поправляя волосы, глаза ее блестят, грудь взволнованно поднимается. В этот момент я ее презираю.

Как и себя. И психа.

Карина продолжает улыбаться, не сводя глаз с коридора. Раздраженная, я бросаю туда взгляд: и натыкаюсь на психа. Глаза в глаза. Он смотрит прямо на меня, не отрываясь. Смотрит тяжело, мрачно, угрожающе. И от этого его бешеного взгляда по моей спине вдруг идут мурашки.

Черт с ней, с Кариной. Пусть заигрывает с психопатом дальше. А с меня довольно.

Бросив ее там, я отворачиваюсь от них обоих и ухожу домой.

19. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Дем, туса улетная!

‒ Ага, высший класс!

Чуйка и Крот в восторге. Я же кривлю губы, глядя, как веселятся в моем привате приятели и приглашенные сотрудники. Им всем весело. Играет музыка, алкоголь льется рекой, тела двигаются под ритмы, тела распластываются по диванам и креслам, тела трутся друг об друга.

И только я один, блядь, не нахожу во всем этом никакого веселья.

‒ Чего такой мрачный? ‒ Кристи выбирается из мешанины тел ‒ и сразу падает ко мне на колени, обхватив меня руками за шею. От нее пахнет чем-то приторно-сладким. Морщусь от запаха, кладу руку на ее колено. Она замирает, когда моя ладонь скользит выше и выше, забирается под ее короткую юбку, обхватывает ее ягодицы…

И рывком перебрасывает ее под задницу на соседнее сиденье.

‒ Эй! ‒ возмущается она.

‒ Ты на себя литр духов вылила, ‒ бросаю я, ‒ дышать тошно.

Она обиженно замолкает, бросает на меня взгляд исподлобья, раздумывая, пустить ли ей слезы. Я прямо вижу, как крутятся шестеренки в ее голове, просчитывая несколько ходов наперед. Но вот она принимает решение не обижаться, поджимает ноги, садится удобнее и уже деловито повторяет:

‒ Чего такой кислый? Это, конечно, не Ибица и не Риччоне, но для такого отстойника, как этот центр, пати все равно достойная. Вон сколько народу привалило.

Делаю глоток очередного пойла. Она права, нет смысла это отрицать: эти тусы в месте, не предназначенном для развлечений такого рода, выглядят не так масштабно, как в Испании или Италии. Но именно поэтому дети богачей сюда и прутся.

За новыми ощущениями.

Смесь разнузданного веселья, соприкасающегося с миром наемных сотрудников. Богачам интересно взглянуть на жизнь бедняков и проверить, как далеко те готовы зайти ради нескольких милостей. Последние готовы на что угодно, лишь бы чуть-чуть приблизиться к первым. Взаимовыгодное сотрудничество.

‒ О, ‒ удивляется Чуйка, ‒ Лекс пришел.

Я не двигаюсь с места, но внутри меня все сворачивается во что-то тугое и жесткое, придавливая внутренности и царапая органы.

Лекс ‒ не большой любитель подобных вечеринок. Да, я его пригласил. Но я был уверен на сто процентов, что его «Подумаю» ‒ это отмазка ‒ и

Почему?

‒ Нечасто тебя можно увидеть на тусе, ‒ говорит подваливший Крот. ‒ Обычно ты не любишь подобные вещи.

‒ А сегодня, ‒ Лекс садится на диван, элегантно и естественно, как солидный бизнесмен средних лет, ‒ захотелось.

‒ Почему? ‒ спрашиваю я.

Наша компания зависает, бросая на меня удивленные взгляды. Да, не сдержался. Да, не спросил, а рыкнул. Я тут хозяин, имею право.

‒ Беспричинно, ‒ улыбается Лекс.

Он со сдержанным интересом осматривается по сторонам, наблюдая за весельем. Гребаный пресыщенный пай-мальчик. Бесит.

‒ Беспричинно? ‒ я скалюсь. ‒ Или причина все же есть?

Лекс задирает бровь, возвращая все свое внимание мне.

‒ Такая маленькая, ‒ я продолжаю, уже не в силах сдерживать враждебность, ‒ маленькая причина, которая сидит внизу и считает копейки.

Взгляд Лекса тяжелеет. Чувствую одновременно и сожаление, и азарт, и ярость. Я вывел его из себя. Я вывел из себя гребаного идеального Александра Самсонова.

‒ Считает копейки? ‒ настороженно переспрашивает Кристи, переводя взгляд с моего лица на лицо Лекса. ‒ Кто там считает копейки?

‒ О, ‒ говорю я, видя, что Лекс продолжает буравить меня взглядом и не собирается отвечать, ‒ одна маленькая лживая бедная вошь, которая…

‒ Не смей ее так называть.

Воцаряется тишина. Я подаюсь вперед, резко и порывисто:

‒ А как мне называть эту маленькую дрянь?

‒ Она. Не. Дрянь.

Лекс стискивает челюсти. Пай-мальчика больше нет. Он тоже теряет свой хваленый контроль, готовый вскочить и надрать мне морду. Столько лет дружбы — и все летят коту под хвост из-за какой-то лицемерной твари.

‒ Они все такие, ‒ говорю я, склонив голову. ‒ Они готовы удавиться за лишнюю копейку. Смотри. Эй, ты!

Девушка из числа моих сотрудниц поднимает голову:

‒ Я?

‒ Ага. Иди сюда.

Лекс стискивает зубы. Да, я приказываю как собаке. И девка идет:

‒ Да, Демьян Евгеньевич?

‒ Садись-ка на колени к моему другу, ‒ велю я, не сводя глаз с каменного лица Лекса, ‒ и покажи, как сильно ты хочешь его трахнуть. Если он останется доволен, я тебя щедро награжу.

‒ Фу, ‒ говорит Кристи, но у Крота вспыхивают глаза, когда девка садится на его колени, неловко кладет руки ему на грудь и принимается ерзать.

‒ Видишь? ‒ говорю я. ‒ Таков мир тех, кто снизу. Они готовы удавиться за подачку.

‒ Лера не из таких, ‒ отрывисто бросает Лекс. И добавляет, жестко и зло, ‒ и давно ли тысамбыл внизу?

Тело действует раньше, чем я успеваю подумать. Миг ‒ и столик с напитками, мешающий мне добраться до Лекса, летит прямо на Крота и ерзающую девку. Раздаются крики, мат, но мне плевать. В глазах только красная пелена, а в сердце только одно желание: стереть лицо напротив в крошку, вогнать его зубы в глотку, вырвать его гребаный язык и заставить его забрать эти слова обратно.

Первый удар приходится ему поддых. Он сгибается ‒ куда ему против меня, ‒ беззвучно хватает ртом воздух. Раздаются крики, сбоку мельтешат раззявленные рты Чуйки и Крота, визжит Кристи. Чьи-то руки пытаются меня удержать, но моя ярость сильнее. Однако, Лекс вдруг находит в себе силы. Он наклоняется, хватает меня под колени и дергает на себя. Валюсь на пол, туда, где полминуты назад стоял стеклянный столик с бокалами и стаканами. Я падаю на спину, в следующее мгновении мне в лицо летит его кулак. Блокирую, но места мало. Надо перехватывать контроль.

Но тут сверху на Лекса наваливается кто-то из гостей, еще один, и Лекса оттаскивают в сторону. На моих руках виснут Крот и Чуйка, удавкой на шее виснет без конца визжащая Кристи. Я могу встать, таща их всех за собой, но вот замахнуться уже не получается.

‒ Заслужил, ‒ выдыхает Лекс.

Я выплевываю на пол кровь из разбитой губы и криво усмехаюсь окровавленным ртом:

‒ Это конец, Лекс. Я тебя урою.

20. Алекс

АЛЕКС

‒ …Что там по договору с Крыжалиным?

‒ Просят понизить процент с двадцати до хотя бы пятнадцати.

‒ Хорошо. Пойдем навстречу. Но тогда добавь пункт в договор насчет сроков оплаты. Хотят меньший процент, пусть тогда платят в более короткие сроки. Скажем, не девяносто, а шестьдесят дней.

‒ Понял.

Однако юрист не уходит. Вопросительно задираю бровь. Он мнется, но все же спрашивает:

‒ У вас все в порядке? Такое ощущение, что вам больно.

Только если двигаюсь. У Демьяна хорошо поставлен удар: шутка ли, пятнадцать лет занятий боксом. Да и сдерживаться он не умеет, ударил от души. Не сумей я его тогда повалить и перехватить инициативу, валяться мне сейчас на больничной койке. А так только огромная гематома на боку.

‒ Я в норме, ‒ улыбаюсь я, ‒ спасибо.

Он кивает и, наконец, уходит. Когда за ним закрывается дверь, я откидываюсь на спинку кресла ‒ и тут же морщусь от охватившей меня боли.

Чертов Демьян.

Бездумно перевожу взгляд в окно. Там, за стеклом, безмятежно функционирует город: гудят трамваи, сигналят машины, сверкают вывески и носятся люди. И вон там, в той стороне, чуть левее от нашего бизнес-центра, находится торговый центр «Семейный», один из пяти крупнейших торговых центров нашего города ‒ и собственность корпорации Радова. А в этом торговом центре находится человек, который полностью занимает мои мысли.

Валерия Астахова.

Почему же все так запуталось?..

Демьян определенно точит на нее зуб. Но почему? Неужели Лера сказала ему что-то в лицо, не подумав? Это вполне в ее духе. А учитывая характер Демьяна…

Вспоминаю тот разговор с отцом три года назад.

‒ Сойдись с Радовым-младшим.

‒ Что?

‒ Радов. Младший. Ублюдок Радова, владельца корпорации «Радов плюс». Мне нужно, чтобы ты завел с ним дружбу.

‒ Зачем? О нем ходят не самые хорошие слухи.

‒ Мне плевать на слухи. Его отец один из наших акционеров. К тому же, впереди у нас намечается один проект, его участие будет как раз кстати. Мне нужно, чтобы ты подготовил для меня почву. Просто сдружись с этим ублюдком, ничего сложного.

Ничего сложного? Конечно.

Я всегда был примерным сыном. Старался изо всех сил, когда мать с отцом ругались. Думал, если буду образцовым, они увидят, какой у них хороший ребенок и перестанут вечно ссориться. Естественно, это ничего не изменило. Развод оказался неизбежен. Мать сбежала, бросив нас

Но не могу не волноваться за Валерию.

Да, я завел с Демьяном дружбу по приказу отца. И я до сих не изменил своего первоначального о нем мнения: Демьян ‒ как хищный, неприрученный зверь с базовыми инстинктами, плохо поддающимися корректировке и исправлению. Он невероятно прост, невероятно предсказуем и легко читаем. Его бросает из крайности в крайности. У него нет кнопки самоконтроля: он выходит из себя так же легко, как я щелкаю пальцами. Неуправляемый. Бешеный. Психованный. Но больше всего его выводит из себя, когда его считают ничтожным. Наверное, это какие-то отголоски жизни в приюте. Он как волчонок, что уже родился с ненавистью к этому миру. Жизнь в приюте научила его кусаться. Когда Радов-старший его забрал, волчонок сменил место обитания ‒ но не свой характер. Если что-то не приходилось ему по вкусу, внутри него переключался какой-то тумблер ‒ и его будто отбрасывало назад, в его хищные инстинкты.

Когда мы познакомились, он держал в страхе весь универ. На него боялись даже поднимать глаза. Его взгляда избегали. Рядом с ним крутились только те, кому доставались крохи его славы и власти. Когда я представился ему вначале, думал, он меня просто пошлет. Но он не был против моей компании. Мы будто присматривались друг к другу: хищник и человек. Он позволил мне войти в его круг общения, я не лез к нему с нравоучениями. Мы будто существовали параллельно.

Поэтому, когда я узнал, что хищник внезапно надел деловой костюм и вдруг начал вникать в дела Радова-старшего, я в это даже не поверил. Поехал к нему, чтобы проверить лично.

И был удивлен.

Странно было видеть Демьяна в деловом костюме. Странно было видеть, как он изучает договоры и отчеты. Странно было вообще видеть его таким целеустремленным и повзрослевшим. И узнать, что это не временная прихоть. Когда я вернулся из Швейцарии, он продолжал носить костюм и уже начал управлять торговым центром. В своей манере, но все же…

Я был обескуражен.

Но что касается Леры…

Он не лезет к людям просто так. Каким бы зверем не был, но даже у него есть свои принципы. Он не будет трогать тех, кто не причинил ему вреда. Значит, Лера все же его зацепила. Причем зацепила так, что он снова отбросил свою маску и стал хищником. А это значит, что она в опасности.

Я не могу позволить, чтобы с ней что-то случилось. Я не смог защитить Анжелу от отца. Но я защищу Леру от Демьяна.

Чего бы мне это ни стоило.

21. Валерия

‒ Опять! У них опять была вечеринка!

Господи, прибейте меня кто-нибудь…

‒ Представляешь? Вика сегодня забрала путевку! На Бали!

Иногда мне хочется оглохнуть. Чтобы больше никогда не слышать голоса Карины. И ослепнуть. Чтобы больше никогда не видеть ее лица.

И психа, да.

‒ На Бали!

Прямо сейчас.

‒ Ты меня вообще не слушаешь?!

‒ Мне нужно позвонить.

Прежде, чем Карина успевает сказать хоть слово, я ухожу на балкон. Прости, Поля, что использовала тебя как повод, но я уже задыхаюсь в одном пространстве с Кариной.

Ведь она даже пошла за мной на кухню, когда я устроилась там с ноутбуком, чтобы поработать.

Поля берет трубку быстро. Как только на экране появляется ее светлое личико, мое раздражение тотчас улетучивается.

‒ Привет! ‒ она радостно машет мне рукой. ‒ Ты сегодня поздно!

‒ Прости, ‒ чувствую угрызения совести, ‒ ты уже готовилась спать?

‒ В десять часов? ‒ она округляет глаза. ‒ Ты меня за детсадовца держишь? У нас тут, ‒ она отводит камеру, показывая компанию молодых людей, ‒ небольшая встреча.

‒ Что за встреча? ‒ настораживаюсь я.

‒ А, собрались самые молодые из этого центра. Нам тут безумно скучно, поэтому мы иногда собираемся по вечерам. Ребята развлекаются и позируют, смотри, какие наброски!

Она показывает мне планшет.

‒ Ого, ‒ говорю я, ‒ у тебя новый стиль.

‒ Вебтун, ‒ она сияет от гордости, ‒ кажется, это моя любовь.

Я смеюсь. Поля в своем репертуаре.

‒ Вроде, ‒ подначиваю я ее, ‒ ты недавно говорила, что твоя любовь ‒ это Бэмби.

‒ Одно другому не мешает, ‒ бодро отвечает она, ‒ он ‒ моя любовь как персонаж. Вебтуны, ‒ она обнимает планшет и улыбается так, что глаза превращаются в арочки, ‒ моя любовь как стиль жизни. Я определилась. Теперь я посвящу им всю свою жизнь!

Хорошо быть молодым. Невзгоды кажутся незначительными, неудачи краткосрочными, зато будущее ‒ безграничным и полным открытых дверей. Надеюсь, что перед ней эти двери действительно будут открыты.

Потому что я не хочу, чтобы она безуспешно стучалась в каждую, как я.

‒ Как дела у тебя? ‒ Поля откладывает свой планшет. ‒ Выглядишь уставшей. «Медалька» отнимает все силы?

‒ Все в порядке, ‒ отмахиваюсь я, ‒ кстати, я недавно встретила одного своего знакомого. Была очень рада его увидеть.

‒ Знакомого? Которого ты была рада увидеть? Кто это?

Ее удивление настолько искренне, что меня это даже задевает:

‒ Почему ты так реагируешь? Я что, не могу радоваться знакомому?

‒ Я не помню твоих знакомых, которым бы ты радовалась. Так кто это?

Я поджимаю губы:

‒ Алекс, мой ученик. Мы учились в одном университете. Я подтягивала его по экономике.

Ее рот складывается буковкой «о»:

‒ Тот самый красавчик?

‒ Откуда ты знаешь, что он красавчик?

‒ Видела его. Помнишь, я один раз приходила к тебе в кафе? Он как раз сидел там в углу над книгами. На него все вокруг пялились. Я его потом даже нарисовала по памяти, у меня рисунок до сих пор в папке хранится. А знаешь почему? Потому что таких красавчиков грех не зарисовать!

Отчего-то я

‒ Думаешь, он красавчик?

‒ Так думает любой, у кого есть глаза. Значит, это его ты сегодня встретила?

‒ Да. Он покупал мармеладных мишек для своей беременной сестры. Это было мило.

‒ И как у него дела сейчас?

‒ Не знаю, ‒ я задумчиво склоняю голову, ‒ мы не успели толком поговорить. Наверное, как и положено у мажоров. Думаю, он пошел по стопам отца и стал бизнесменом.

‒ Уау, ‒ восхищается Поля, ‒ мало того, что красавчик, так еще и богатый. Просто комбо! Слушай, ‒ она делает лицо как у щенка, выпрашивающего вкусняшку, ‒ если он случайно там мимо еще раз пройдет, сможешь попросить его мне попозировать?

‒ С ума сошла?

‒ А что? Ну, пусть хотя бы фотографии тебе свои скинет. У меня как раз новый сюжет намечается, типаж его внешности подошел бы просто идеально…

‒ Рисуй по памяти, ‒ обрубаю я.

‒ Как жестоко.

Поля очень простой человек. Ей не составит труда подойти к незнакомому человеку и завести с ним ничего не значащий разговор. Меня эта ее особенность напрягала и пугала. А еще я… завидую.

Легкости ее общения и света ее мыслей. Она чиста и прозрачна, как стеклышко. И всех людей вокруг видит такими же. Зато я сразу вижу их натуру ‒ и потому меня не тянет общаться с социумом. И иногда… Я об этом жалею.

Мне тоже хочется иметь человека, к которому я могла бы прижаться и кому могла бы поплакаться. Кто смог бы меня защитить. Как Алекс сегодня.

Но в нашей маленькой семье самый сильный человек ‒ это я. Поэтому моя участь ‒ молчать, стиснуть зубы и тянуть эту лямку на себе.

‒ В любом случае, ‒ я делаю грозное лицо, ‒ не засиживайся допоздна.

‒ Нет, конечно! Я ведь умная девочка. Я хорошо кушаю, исправно занимаюсь, послушно делаю уроки и упражнения, бегом бегу на массажи и процедуры, и ложусь спать не позднее десяти тридцати!

Кукуся, блин. Еще и подшучивает надо мной.

‒ Мне пора, ‒ говорю я, ‒ спокойной ночи, малышка.

‒ И тебе, ‒ Поля улыбается, и звонок обрывается.

Я открываю окно на улицу, делаю несколько глотков освежающего вечернего воздуха ‒ и возвращаюсь на кухню. Туда мигом устремляется Карина:

‒ Знаешь что? Из кожи вон вылезу, но попаду на следующую вечеринку!

22. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Что это значит?

‒ Что это значит? У тебя же красный диплом. Разве это не значит, что ты должна уметь хотя бы читать?

Она сверкает глазами и моментально опускает взгляд. Не потому, что боится. Скорее, чтобы не испепелить.

‒ Здесь написано, ‒ она поджимает губы, ‒ что плата за аренду была внесена с опозданием, и теперь нам нужно выплачивать пени.

‒ Все так, ‒ соглашаюсь я.

Мы находимся в моем кабинете ‒ моем нормальном кабинете ‒ и ведем беседу, как и положено связке «начальник-подчиненный». Да, она не мой непосредственный подчиненный ‒ но даже так у меня теперь довольно возможностей, чтобы причинить ей неприятности.

Я буду давить на нее со всех сторон сразу.

‒ Корнилов тебя так нахваливал, ‒ тяну я, ‒ да и ваш бывший начальник не отставал. Все пел оды о том, каким ты талантливым будешь директором. Выходит, они оба ошиблись?

Она еще смотрит ‒ на дату. И я знаю, почему она это делает. В момент просрочки оплаты она еще не была директором, и не несла за это ответственности. Да, облажался ее бывший начальник.

Но мне-то какое до этого дело?

‒ Насколько я знаю, ‒ медленно говорит она, ‒ у нас никогда не было проблем с оплатой. Мы исправно вносили арендную плату каждый месяц, и у предыдущего управляющего не было к нам вопросов.

‒ Исправно? Не было вопросов? Но что же делать? Теперь я ‒ новый управляющий, и у меня есть вопросы.

Она прикусывает нижнюю губу:

‒ Это было всего один раз…

Улыбаюсь. Торжествую. Не глядя, беру со стола стопку документов ‒ и бросаю в воздух. Она бледнеет, когда листы падают вокруг нее, как огромные острые снежинки. Ее зрачки сужаются. Она выглядит так, будто не может поверить в происходящее.

И я не могу перестать смотреть на ее потрясенное лицо.

‒ Постоянно, ‒ говорю я мягко. Для человека, который терял деньги с каждой просрочкой, я слишком, слишком, блять, счастлив, ‒ ваша сеть каждый гребаный раз платила с отсрочкой. Взгляни на отчеты бухгалтерии.

Она стискивает кулаки. Мышцы на ее шее напрягаются, грудь тяжело вздымается. Наклонившись с очень ровной спиной, она подбирает листы бумаги, лежащие к ней ближе всего, пробегает по ним глазами. В них везде одно и то же. Отсроченный платеж. Требование об оплате. Отсроченный платеж. Требование об оплате. Отсроченный платеж…

Как по мне, это недосмотр руководства всей их сети. Вместо того, чтобы централизованно выплачивать арендную плату из главной бухгалтерии, они поручили выплату каждому локальному директору. Такая маленькая лазейка дала мне такую потрясающую возможность поймать эту маленькую мышку за хвост.

Она встает. С трудом разлепляет губы и нейтрально произносит:

‒ Мне очень жаль. Могу вас заверить, что подобного больше не повторится. Впредь все платежи за аренду помещения будут внесены в положенный срок.

Смеюсь:

‒ Нет, Астахова, так не пойдет. Здесь тебе не универ, чтобы можно было подойти к преподу и попроситься на пересдачу. Это бизнес. Твой магазин у меня в черном списке. И я хочу, чтобы вы ответили за постоянную отсрочку ‒ ты ведь понимаешь, что каждая из них, ‒ я понижаю голос, ‒ упущенная выгода длямоеготоргового центра. Ты ведь знаешь, что такое упущенная выгода, да, Астахова? Это убытки.

Она вспыхивает. Да, я нарочно использовал это слово ‒ отсылка к нашему с ней разговору у кассы. И она это понимает.

‒ Чего вы хотите? ‒ спрашивает сухо.

‒ Новый договор аренды, ‒ я небрежно бросаю контракт на край стола, ‒ подпиши.

Она делает шаг вперед, берет контракт и пробегает по нему глазами. Ее дыхание перехватывает:

‒ Вы поднимаете арендную плату на тридцать процентов?!

‒ За каждым преступлением следует наказание.

‒ Разве это не самоуправство?

‒ Не нравится? ‒ усмехаюсь я. ‒ Тогда освобождайте помещение.

Ее глаза расширяются. Мы оба знаем, что это невозможно: свободное торговое помещение таких огромных размеров ой как непросто найти в центре городе. Даже если найти, добавить сюда переезд,

‒ Я не могу, ‒ она скрежещет зубами, ‒ принимать такие решения в одиночку. Это должно решать мое руководство.

‒ Тогда какого, ‒ спрашиваю я, ‒ хрена ты еще стоишь тут?

Ох, сколько эмоций в ее глазах. Она больше не холодная ледышка. Я вывел ее из себя. Теперь она ‒ ревущий в ночи огонь.

Она разворачивается. И я добиваю ее в спину:

‒ Кто будет убирать бумаги?

Астахова замирает у двери. Вижу только ее спину и затылок, но даже так понятно, как она напряжена:

‒ Тот, ‒ бросает она, даже не оборачиваясь, ‒ кто их бросил.

Мелкая… Дрянь.

Она выходит из кабинета, громко грохнув дверью. Почти сразу я встаю и перехожу в «приват». Включение мониторов, выход из сна, загрузка картинки. Вовремя. Как раз вижу, как она заходит в свой магазин. Шагает быстро, уверенно, твердо. Ее лицо пылает, на щеках гневный румянец, глаза сверкают от злости. Она как Афина в преддверии войны. Впервые вижу ее такой яркой, такой неравнодушной.

И это пиздец как заводит.

23. Алекс

АЛЕКС

‒ Ты сегодня не на кассе.

Лера отрывается от бумаг, переводит на меня свой взгляд. Ей требуется мгновение, чтобы меня узнать ‒ и словно по мановению волшебной палочки ее лицо меняется. Только что сосредоточенно хмурилась среди стеллажей, делая записи в свой планшет, ‒ а секунду спустя ее лицо расслабляется, с него уходит напряжение и появляется улыбка:

‒ Лекс! Рада тебя видеть!

‒ Я тоже.

‒ Ты снова за мармеладными мишками?

‒ Нет, ‒ я поднимаю корзину, демонстрируя ее содержимое, ‒ сегодня это копченая рыба, абрикосовый сок и шоколадное масло.

‒ О боже, надеюсь, не все вместе?

‒ Не могу ручаться, ‒ качаю головой.

Она смеется. Внутри меня все радостно отзывается на звук ее голоса. Я рад, что она отвлеклась от работы. Прежде, чем подойти, я наблюдал за ней несколько минут, и она выглядела слишком удрученной ‒ будто что-то ее сильно тревожило.

‒ В любом случае, ‒ говорит она, ‒ пусть у Анжелы и ее малыша все будет хорошо. Независимо от того, что они едят.

‒ Я ей передам. У тебя… все в порядке? Выглядишь уставшей.

‒ А, ‒ она отмахивается, ‒ сегодня было тяжелое утро. Буквально полчаса назад мне пришлось огорошить свое руководство не самыми хорошими новостями. Ох, не бери в голову.

Не самыми хорошими новостями… Уж не с подачи ли Демьяна?

‒ Эти самые новости, ‒ произношу я медленно, ‒ все серьезно?

Она морщится. Чуть заметно, но для меня ее лицо всегда было как открытая книга ‒ поэтому я замечаю перемену сразу.

‒ Скажем, так, ‒ задумчиво говорит она, ‒ нам предстоят либо расходы, либо переезд. И то, и другое весьма неприятно. Поэтому сейчас начальству придется выбирать из двух зол.

Она опускает глаза, явно что-то недоговаривая. Скорее всего, не хочет признаваться, что у нее будут из-за этого проблемы.

‒ Я могу тебе чем-то помочь? ‒ спрашиваю я.

‒ Ты? ‒ она удивляется. ‒ Нет, все…

Лера внезапно замирает. Смотрит на меня другим взглядом, в ее глазах вспыхивают лукавые искры.

‒ Хотя, знаешь, ‒ произносит она, ‒ есть кое-что, с чем ты действительно можешь мне помочь. Это прозвучит немного странно… Кого я обманываю? Это прозвучит очень странно, но мне нужны твои фотографии.

‒ Мои… фотографии?

‒ Да. С разных ракурсов. Под разными углами. Твое лицо в профиль, в анфас, вбок на три четверти. Разные позы. Разная одежда. Разные эмоции. Ох, ‒ она хохочет, глядя на мое обескураженное лицо. ‒ Видел бы ты сейчас себя в зеркале!

Я готов стоять так хоть целую вечность. Но… я не хочу ее пугать.

‒ Зачем тебе мои фотографии?

‒ Не мне. Полине, моей младшей сестре. Она художник, сейчас рисует комиксы, и она очень просила меня прислать твои фотографии, чтобы использовать тебя как героя своей новой истории.

Я… разочарован. Когда она спросила про фотографии, внутри меня что-то дрогнуло. И я… понадеялся, что она просит их для себя.

‒ Я не против, ‒ пытаюсь скрыть разочарование, ‒ но у меня нет таких фотографий. Это ужасное упущение, но я как-то проглядел момент в жизни, когда все вокруг фотографируют себя в профиль, анфас, вбок на три четверти и… как там еще?

Она смеется, искренне и чарующе.

‒ Прости, ‒ говорит с улыбкой, ‒ знаю, что это жутко странно, но если бы ты общался с Полей столько же, сколько и я, то и для тебя такие просьбы перестали бы звучать дико. Да она даже охрану в реабилитационном центре умудрилась заставить ей позировать, представляешь? До сих пор не могу в это поверить!

‒ Реабилитационном центре?

Я не знаю об этом аспекте ее жизни. Да я только сегодня узнал, что у нее есть сестра. А теперь оказывается, что ее сестра проходит лечение?

‒ А, ‒ из глаз Леры исчезает веселье, ‒ да, она сейчас на лечении.

‒ Прости, ‒ говорю я искренне, ‒ мне не стоило спрашивать.

Я и в самом деле осел. Очевидно же, что раз речь идет о реабилитационном центре, значит, ее сестра больна. Кто бы не огорчился, если ему об этом напомнили?

‒ Все в порядке, ‒ Лера отмахивается с дежурной улыбкой, ‒ сейчас ей уже гораздо лучше.

Нужно сменить тему разговора.

‒ Фотографий, ‒ говорю я, ‒ у меня нет. Но у меня есть встречное предложение.

‒ Правда? Какое?

‒ Ты можешь сделать их сама.

‒ Предлагаешь мне тебя фотографировать?

‒ Почему бы и нет?

‒ Но сейчас…

‒ Не сейчас. Обеденный перерыв уже скоро заканчивается, а мне еще надо завести продукты Анжеле. Давай встретимся сегодня вечером.

‒ Я работаю допоздна…

‒ Я подожду.

Лера бросает на меня недоверчивый взгляд:

‒ Ты уверен? Ведь это мне нужны твои фотографии, тебе вовсе необязательно жертвовать ради этого своим свободным временем.

Я опускаю голову, чтобы она не увидела мое выражение лица. Жертвовать моим свободным временем? Три года назад я шел к ней, чтобы отдать ей всего себя. Я думал, время, проведенное поодаль, все изменит. Я думал, мои чувства к ней угаснут. Но этого не произошло. Ничего не изменилось. Я снова был готов вручить ей всего себя.

Но я не хочу

‒ На самом деле, ‒ говорю я, ‒ я даже рад. Мне очень хотелось узнать, как ты поживала все это время. Так что давай рассматривать нашу сегодняшнюю встречу как воссоединение двух друзей.

Она моргает, немного удивленно и растерянно. Затем снова улыбается, уже с прежней теплотой:

‒ Хорошо. Я заканчиваю в восемь. Не слишком поздно?

‒ В самый раз. Буду ждать тебя в вестибюле.

‒ Договорились.

Я не хочу уходить. Но я заставляю себя сделать шаг прочь. Тело слушается неохотно, но так надо. Сегодня я увижу ее снова.

Сегодня…

У нас первое свидание.

24. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ … и еще снизу вверх.

‒ В каком виде?

‒ Ну, как будто ты лежишь на кровати, а он снимает футболку ‒ так, знаешь, снизу вверх, ‒ и властно нависает над тобой сверху.

‒ … СПЯТИЛА?!

Лекс издает фырк. Тут же делает вид, что кашляет, но я слышу его смех. Жалею, что поставила на громкую связь, и он слышал все, что говорила Полина.

‒ А что такого? ‒ не понимает сестренка. ‒ Это очень популярная панель в вебтунах!

‒ Какой, ‒ отвернувшись от Лекса, я разъяренной кошкой шиплю в трубку, ‒ рейтинг у твоих историй, малявка?!

‒ Шестнадцать плюс. Честно-пречестно! Все чин по чину, мальчики голые только по пояс, девочки скромно стесняются! Я тебе потом скину!

‒ Всю панель! ‒ требую я.

‒ От первого до последнего штришочка! ‒ заверяет Поля. И тут же добавляет. ‒ Так что насчет нависнуть сверху?

Вместо ответа я просто отключаю телефон.

‒ Можешь смеяться, ‒ говорю я.

И Лекс смеется:

‒ Прости. Слышать ваш разговор со стороны было очень… уморительно. Она у тебя нечто!

Мы сидим в его роскошной квартире на девятнадцатом этаже элитного комплекса. Лекс привез меня сюда сразу после работы, не слушая моих возражений. Он и в самом деле поджидал меня в вестибюле. Это было… приятно. И то, как ухаживал за мной после: открыл передо мной дверцу машины, пристегнул мне ремень, помог выйти, пропускал вперед ‒ впервые за долгое время я почувствовала себя женщиной, а не роботом.

‒ Поля такая, ‒ соглашаюсь я с улыбкой, ‒ вообще без комплексов и иногда без тормозов.

‒ Могу я спросить, что с ней случилось? ‒ спрашивает Лекс. ‒ Почему она в реабилитационном центре? Если ты не хочешь об этом говорить, без проблем.

‒ Да нет, ‒ я бездумно выглядываю в окно. ‒ Это… моя вина.

‒ О чем ты?

Мне тяжело собраться с мыслями. Правда сидит глубоко во мне, плотно укоренившись в самом сердце. Теперь, когда я пытаюсь вытащить ее наружу, она цепляется за меня всеми силами, острыми шипами протестующе втыкаясь в самое нутро.

‒ Папа ушел от нас, когда мне было девять, ‒ тихо говорю я. ‒ Мама ушла в работу, Полина осталась на мне. Я училась в школе, потом занималась с ней дома, делала уроки, готовила ей кушать, меняла подгузники, мыла, занималась с ней, убиралась по дому. Потом она пошла в садик, но она очень часто болела и сидела дома. Мама заставляла меня пропускать уроки, потому что няня была нам не по карману. Я не могла остаться одна, не могла гулять с друзьями, не могла встречаться с парнем, потому что Полю было не с кем оставить. Прошло какое-то время. Поле исполнилось пять. Однажды, когда я возвращалась домой из школы, я увидела маму. В кафе. С мужчиной. Я ужасно разозлилась. В тот день я пыталась у нее отпроситься, чтобы пойти на день рождения к подруге, но она отказала: сказала, что будет работать допоздна, и кто-то должен оставаться с Полей. А тут… Я видела через окно, как она смеялась, кокетничала с ним, заигрывала. Меня такая злость охватила… Я набрала ее и спросила, где она. И она ответила, что на работе. Тогда я зашла в кафе и встала перед ними. Я жутко на нее накричала, я устроила там настоящий скандал. Я сказала ей, что раз она гуляет по мужикам, то пусть и просит у них денег на няню, а я больше не собираюсь смотреть за Полей и буду жить своей жизнью, как любой подросток. Она тоже стала на меня кричать. Мы орали друг на друга так, что нас выгнали из кафе. Я убежала. В тот день я не пошла в садик за Полей. А Поля ждала. Когда я вернулась домой уже ночью, дома никого не было: ни Поли, ни мамы. Оказалось… Оказалось, что когда я не пришла, Поля сама пошла из садика домой. Воспитательница решила, что я пришла, как обычно, и просто позволила ей уйти. А на дороге… Полю сбила машина.

Воспоминания накатывают на меня волной. Перед глазами маленькое безжизненное тело с бледными личиком и тенями под глазами.

‒ У Поли оказался тяжелый перелом, ‒ продолжаю я, ‒ ей сделали операцию, но… Полностью функции правой ноги так и не смогли восстановить. Мы бросили все свои деньги на лечение, мама ушла с работы, чтобы заниматься с Полей, я подрабатывала как могла. На тот момент у нас не было больших возможностей, подходящий момент был упущен, но мы пытаемся наверстать все сейчас. Теперь, когда я работаю и получаю нормальную зарплату, мы можем позволить себе лечение в хорошем реабилитационном центре. Что еще?.. Ах да. Насчет рисования. Когда произошел этот несчастный случай, Поля оказалась прикована к постели. Она училась дистанционно и не могла вести активную социальную жизнь. Тогда-то она и начала рисовать. Дома все шкафы забиты ее рисунками. Как видишь, хоть и прошло двенадцать лет, но свое увлечение она не забросила. Она у меня вообще молодец, самый настоящий маленький боец. И она никогда, никогда не винила меня в произошедшем. Говорила, что в этом нет моей вины. Но я-то знаю… Знаю, что если бы не я…

Слабо улыбаюсь. А потом вздрагиваю, когда Алекс вдруг подается вперед и внезапно заключает меня в объятия. Он пахнет так приятно, и в его объятиях так уютно…

‒ Все хорошо, ‒ говорит он, и я чувствую, как он гладит меня по волосам, ‒ теперь я рядом. Теперь все будет хорошо. Обещаю.

И я почему-то верю.

25. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Что это значит?

Поворачиваю голову на голос. Астахова стоит

Просто цирк уродов. И она тут среди них королева.

‒ Поступила жалоба, ‒ я разворачиваюсь к ним всем корпусом. Кудрявый скелет опасливо прячется глубже.

‒ Жалоба? ‒ глаза Астаховой сужаются. ‒ От кого?

‒ От посетителей. Что ваше помещение не соответствуем пожарным нормам.

‒ У нас, ‒ она щурится, ‒ все соответствует нормам. Есть камеры видеонаблюдения, датчики и «тревожная кнопка». Есть система пожарной сигнализации и пожаротушения. В наличии план эвакуации с порядком действий, схемой помещения и номерами телефонов. Два месяца назад мы прошли проверку ‒ у нас нет замечаний.

Она говорит твердо, уверенно, высокомерно. Совсем, блядь, не так, как с Лексом. И я ухмыляюсь:

‒ Ай-ай-ай… Замечания есть. Что там, Григорий?

‒ Из-за преграды ширина прохода между торговыми рядами, ‒ отвечает тот, ‒ на пути к эвакуационным выходам составляет менее двух метров. Это уже нарушение.

Глаза Астаховой расширяются:

‒ Из-за «преграды»?! Там же просто паллет! Продуктовый паллет!

‒ Тогда почему, ‒ я улыбаюсь, ‒ он стоит на пути движения к пожарному выходу?

‒ Очевидно же, чтобы разгрузить продукты! ‒ восклицает кудрявый.

Перевожу на него взгляд. Он бледнеет и сглатывает так, что слышно даже мне. А потом… Этот урод цепляется сзади за ее руку.

За руку Астаховой, блядь!

‒ Леня прав, ‒ говорит Астахова. Она снова говорит медленно, как маленькому, и внутри меня вновь мгновенно зарождается та самая волна, что накрывает глаза кровавой пеленой. ‒ Мы подвозим продуктовые паллеты ближе к стеллажам для разгрузки товара. Они не стоят там все время: только на момент выкладки.

Она объясняет это мне, как ребенку, и я стискиваю кулаки, возвращая себе самоконтроль. Я не могу начать тут все крошить. Не могу все испортить.

Но могу потащить ее за собой вниз.

Улыбаюсь. Вытаскиваю из кармана зажигалку. Щелк ‒ и на ее кончике вспыхивает маленький задорный огонек. Не сводя глаз с Астаховой, я подношу зажигалку к пачке хлопьев.

Картонной пачке хлопьев.

‒ Если сейчас, ‒ произношу я медленно, ‒ здесь вдруг вспыхнет пожар, эти паллеты перекроют выход к пожарному выходу. И тогда кто-то… ‒ я наклоняюсь к Астаховой, ‒ может умереть.

Она задерживает дыхание. Ее зрачки расширяются, я вижу в них свое отражение. И почему-то мне это нравится. Видеть, что ее лицо принадлежит мне.

‒ Мы уберем паллеты, ‒ произносит она и бросает опасливый взгляд на мою руку, в которой все еще зажата зажигалка, ‒ и больше не будем ставить их у стеллажей.

Испытываю сожаление. Мне не нравится, что она сдалась так быстро. Обычно она сопротивляется гораздо, гораздо больше. Я переборщил с зажигалкой?

Мне не стоило угрожать ее магазину пожаром?

‒ Хорошо, ‒ я отступаю, ‒ но завтра тут снова будет полная проверка. Я хочу убедиться, что у вашего магазина нет никаких шансов спалить мой центр. На выход.

Мы покидаем магазин. Навстречу мне уже бежит Корнилов:

‒ Что произошло?

‒ Проверка жалобы покупателя, ‒ отвечаю я и бросаю остальным, ‒ свободны.

‒ Проверка жалобы покупателя? ‒ переспрашивает Корнилов. Этот, в отличие от других, лепится ко мне банным листом и прется следом, не собираясь отлипать. ‒ Почему вы сами реагируете на жалобы покупателей? Это вообще не в вашей компетенции!

Еще одна маленькая назойливая вошь. Мне казалось, я ясно продемонстрировал ему его место, но этот мелкий упертый баран на следующий день будто забывает то, что было в предыдущий. В отличие от него, другие мои заместители более… понятливые.

Им всем хватило только одной демонстрации.

‒ Мне сказали, ‒ продолжает Корнилов, ‒ что вы проверяли пожарную безопасность в продуктовом магазине. Это вообще не ваша сфера ответственности, вы не имеете…

Задрал. Резко развернувшись, я делаю шаг вперед, толкаю Корнилова к стене и локтем давлю на горло:

‒ Послушай меня, урод. Еще раз попробуешь сунуться туда, куда тебя не просят ‒ и вылетишь отсюда с волчьим билетом, ты меня понял?

Он пыхтит. Его лицо наливается привычной кирпичной краской. Думаю, в этот момент больше всего на свете он хочет врезать мне по лицу ‒ но его останавливает любовь к дочери.

‒ Я понял, ‒ хрипит он, ‒ больше не буду.

Я презрительно толкаю его в стену и уходу в «приват». Хочу взглянуть на лицо Астаховой. Хочу убедиться, что я все еще занимаю ее мысли. Хочу убедиться, что тот тощий больше не касается ее руки.

Потому что она ‒ моя. И я не хочу ее ни с кем делить.

26. Алекс

АЛЕКС

‒ Сегодня прекрасная погода, давай прогуляемся вечером.

‒ Прости, ‒ Лера вымученно улыбается. Она выглядит бледной и уставшей. ‒ Сегодня не получится.

Я снова в магазине. Уже в четвертый раз за последнюю неделю. Прости, Анжела, что использую тебя как повод, чтобы видеться с Лерой, но, обещаю, что скоро все изменится. Сегодня я хочу признаться Лере и предложить ей начать встречаться.

Потому что в день, когда Лера была у меня в гостях, я так и не смог этого сделать: это было бы слишком ‒ вываливать признание девушке в слезах. Тогда я, разрываемый любовью, жалостью, восхищением и гневом, мог только заключить ее в объятия и ждать, пока она успокоится. Но сегодня я непременно доведу дело до конца. Я больше не хочу ее терять.

‒ У тебя какие-то планы?

‒ Планы? ‒ худой кудрявый парень в форме сотрудника сети, появившийся из соседнего стеллажа, с грохотом ставит на пол корзину с продуктами. ‒ Какие могут быть планы, когда твой босс ‒ придурок?!

‒ Кхм, ‒ говорит Лера.

‒ Ой, я не про тебя, ‒ парень моментально меняется в ауре и принимается поспешно и виновато смахивать пылинки с ее плеча. Это выглядит забавно. ‒ Ты у нас самый лучший босс на свете, люблю тебя очень!

Лера хмыкает. Я смешиваюсь: признание шуточное, но даже из-за этого у меня в груди неприятно покалывает.

‒ Он нам даже не босс, ‒ говорит она со вздохом, обращаясь к парню.

‒ Вот именно! ‒ тот моментально вспыхивает снова. ‒ Так

«Натравливает проверки»?

‒ Это Демьян? ‒ спрашиваю я Леру.

‒ О, ‒ округляет глаза кудрявый, ‒ вы знаете этого гада?

‒ Так, ‒ говорит Лера негромко, но кудрявый моментально примолкает, ‒ ты закончил со своей работой?

‒ Нет еще, ‒ тот выставляет напоказ чистую лучезарную улыбку, подхватывает корзину, ‒ уже ухожу!

Миг ‒ и скрывается за углом. Так же быстро, как и появился тут ранее.

‒ Значит, это Демьян, ‒ повторяю я. Мои опасения подтверждаются. Демьян не просто точит зуб на Леру. Он начал действовать. ‒ Он тебя достает?

‒ Все в порядке. На наш магазин поступила жалоба, он среагировал, как управляющий торгового центра, который не хочет себе проблем.

Ты ведь и сама в это не веришь, верно? Ты ведь сама понимаешь, что Демьян руководствуется не интересами своего центра, а своими собственными?

‒ Поэтому, ‒ продолжает Лера, ‒ сегодня мы работаем допоздна. Если к нам приедут Роспотребнадзор, МЧС и налоговая… ‒ Она беспомощно машет рукой, и я чувствую, что закипаю. ‒ В общем…

‒ Не приедут.

‒ Что?

‒ У вас не будет проверок.

‒ Алекс? Куда ты?..

К Демьяну. Мне нужно поговорить.

Я с трудом себя контролирую, поэтому дверь в кабинет управляющего с грохотом ударяется о стену ‒ но Демьян только ухмыляется:

‒ Я тебя ждал.

‒ Следил? Через камеры?

Он улыбается. Хотя это и улыбкой назвать трудно: хищный оскал. Так выглядит сытый зверь, который играется с добычей ‒ но не собирается делиться ею ни с кем.

‒ Да чтобы за тобой наблюдать, мне даже камер не нужно, ‒ отвечает он.

Голос насмешливый, но я успел его изучить: он на взводе. Он знал, что я тут. Знал, что я прихожу сюда ради Леры ‒ и потому бесился.

‒ Не вижу смысла юлить, ‒ говорю я прямо. ‒ Она мне нравится. Поэтому оставь ее в покое.

Лицо Демьяна застывает. Зрачки сужаются и превращаются в точки. Он ошарашен. Он думал, мое к ней особенное отношение ‒ из-за того, что мы дружили в университетские годы. Или обычная вежливость, которую я проявляю ко всем без исключения девушкам. Поэтому мое признание его ошарашивает.

‒ Вот как, ‒ тянет он, ‒ значит, ты хочешь ее трахнуть.

Его мерзкий язык…

‒ Нет, ‒ я скриплю зубами, ‒ я хочу ее оберегать. От таких придурков, как ты.

Он издает смешок, откидывается на спинку своего кресла. Но даже так смотрит на меня свысока:

‒ И какого хрена я должен оставлять ее в покое только потому, что ты хочешь залезть к ней в трусы?

Как же хочется врезаться по его лицу… Но мы уже проходили этот этап, и он ни к чему не привел ‒ лишь посеял между нами вражду. Ударив сейчас Демьяна, я не помогу Лере. Скорее, сделаю все только хуже.

‒ Я не знаю, почему ты на нее взъелся, ‒ произношу я медленно, беря свой гнев под контроль, ‒ я не знаю ни причину, ни как долго это длится. Но я очень, очень прошу тебя остановиться. Во имя… Во имя нашей дружбы.

‒ Дру-ужбы, ‒ повторяет Демьян, ‒ но ведь мы не дружили.

Я знал. Но должен был попытаться.

‒ Твой папочка, ‒ говорит Демьян, ‒ заставил тебя попрыгать передо мной на задних лапках ради привилегий и своего нового проекта. Думаешь, я не знал?

Я отвожу взгляд. Вот значит, как… Демьян знал, что я набиваюсь ему в друзья ради выгоды: корпорация его отца гораздо больше и влиятельнее десятка дел моего. И, даже зная это, Демьян позволил мне влиться в его компанию. И отец получил те привилегии, которые хотел.

Так значит…

‒ Ты был в курсе, ‒ выдыхаю я.

Он ухмыляется: криво и зло.

‒ Еще бы.

‒ Тогда почему…

‒ Не послал тебя нахрен? Хотел посмотреть. Ты казался мне самым правильным из всех, кто меня окружал. Я хотел увидеть, как далеко ты зайдешь ради бизнеса своей семьи.

И все равно позволял мне быть рядом ‒ и оказал протекцию бизнесу Самсоновых. Даже зная про ложь. Я испытываю угрызения совести. Понятия не имел, что правда однажды раскроется. И даже не думал, как плохо от этого станет мне самому.

‒ Прости, ‒ я нахожу в себе силы поднять голову и прямо встретить его бешеный взгляд, ‒ я сожалею о своей лжи. Я действительно набивался к тебе в друзья только из-за влияния твоего отца. Но это не меняет моей просьбы. Знаю, что с моей стороны это низко… Но не трогай Леру. Если она тебя как-то обидела, я приношу тебе извинения от ее имени. Прошу, оставь ее в покое.

Демьян хмыкает, качает головой, будто не веря в мою наглость. Но я не отвожу взгляд. В этот раз ‒ нет.

‒ Хорошо, ‒ вдруг говорит Демьян, ‒ я оставлю твою драгоценную Леру в покое. Радинашей дружбы. Но взамен я выведу активы Радовых из всех бизнес-проектов твоего отца. Выбирай. Либо моя проекция, либо… Астахова.

27. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Умчался, как ветер, ‒ говорит Лёня, глядя вслед Алексу, ‒ чем ты его разозлила?

‒ Вроде ничем, ‒ озадаченно хмурюсь я.

Неожиданный уход Алекса становится загадкой даже для меня.

‒ Раз убрался с такой скоростью, ‒ авторитетно заявляет Лёня, ‒ значит, была причина. О чем вы говорили за минуту до этого?

Я открываю рот, чтобы ответить ‒ а потом до меня доходит:

‒ С какой это стати я должна тебе об этом отчитываться?

‒ О, ‒ Лёня меняется в лице, ‒ да я же просто помочь хотел. Такой парень, как этот, на вес золота. Богатый, вежливый, красивый, внимательный. А еще глаз с тебя не сводит. Будет глупо его упускать.

‒ Что ты такое говоришь? ‒ против воли я краснею. ‒ Вовсе он не сводит с меня глаз. Мы просто… хорошие знакомые.

‒ Хорошие знакомые, ‒ назидательно говорит Лёня, возвращая себе апломб, ‒ не таскаются сюда через день, как на работу, и не пожирают «хорошего знакомого» глазами так, как делает он. Скажи, Кать!

‒ Скажу! ‒ отвечает та неожиданно откуда-то из стеллажей.

Я начинаю сердиться:

‒ Так! Во-первых, мы действительно хорошие знакомые: мы знаем друг друга еще с тех пор, как учились в университете. Во-вторых, он приходит сюда из-за сестры. Она ждет ребенка, и

Подаю пример первой: разворачиваюсь и иду в кабинет, чтобы заняться бумагами. Мне предстоит уйма работы: проверить учредительные документы, договоры, журналы учета, сертификаты соответствия… Вот только Лёня не отстает:

‒ Почему ты думаешь, ‒ липнет он ко мне, ‒ что ты не интересуешь его в этом плане?

‒ Потому что это невозможно, ‒ терпеливо говорю я.

‒ Почему? ‒ упрямо повторяет он.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему лицом:

‒ Как ты и сказал, ‒ произношу я по-учительски, будто объясняю новую тему ученикам, ‒ он богат. Он вращается в тех же кругах, что и политики, звезды, известные спортсмены, артисты ‒ и их дочери, которые выглядят так, как будто их вот-вот начнут снимать для обложки гламурного журнала. А теперь посмотри на меня: есть меня через минуту и снимут для обложки журнала, то это будет медицинский, и заглавие у статьи будет «Десять причин и следствий хронического недосыпания и стресса».

‒ Фу, ‒ говорит Лёня возмущенно, ‒ не думал, что ты такая поверхностная.

От неожиданности я теряю дар речи и могу просто беспомощно хлопать на него глазами.

‒ Только поверхностные люди, ‒ говорит Лёня, ‒ смотрят на внешность. А этот парень видит твою сущность, потому что смотрит глубже. И, судя по его взгляду, он в тебе уже утонул.

‒ Ты несешь бред, ‒ я качаю головой и поворачиваюсь, чтобы продолжить свой путь.

‒ Вот посмотри записи камер видеонаблюдения! ‒ орет мне Лёня вслед. ‒ Со стороны очень заметно,какон на тебя смотрит!

‒ И не подумаю! ‒ отмахиваюсь я.

‒ Редька!

‒ Премия!

‒ … вкусная!

‒ …

Вот же… Детсад на выезде.

Однако, пятнадцать минут спустя я ругаюсь уже на себя. Сосредоточиться на бумагах так и не получилось: мысленно я все время возвращаюсь к недавнему разговору с Лёней. Да, когда он вывалил мне все эти вещи в лицо, это показалось мне диким: чтобы я вдруг понравилась Алексу?.. Это ведь просто невозможно. Да, даже если учесть, что Алекс не поверхностный и его не смущает ни моя весьма посредственная внешность, ни разница в возрасте ‒ чем бы я могла его зацепить? Своей сущностью, как и сказал Лёня? Не смешите меня. В ней тоже нет ничего привлекательного. Я ужасно упрямая, твердолобая, абсолютно негибкая, временами до ужаса прямолинейная, из-за чего сама же и страдаю, эмоционально закрытая и неэмпатичная. А еще у меня куча проблем ‒ и мать с сестрой, которые полностью находятся на моем содержании.

Что из этого может понравиться мужчине? Правильно, ничего.

Даже если на мгновение, всего на крошечное мгновение допустить мысль, что я могла понравиться Алексу ‒ наша встреча в его доме говорит об обратном. Да, он привез меня к себе. Да, сам приготовил ужин и разливал вино. Да, был чертовски обходителен и заботлив. Но за весь вечер ни разу не переступил границы. Какие границы, ни взглядом, ни жестом не дал понять, что я интересую его как женщина. Не считая того объятия, но тогда я расклеилась, поэтому ничего удивительного.

Поэтому в словах Лёни нет смысла. Я не интересую Алекса в романтическом плане. Я просто давний знакомый, один из этапов его жизни. Наверное, сейчас ему интересно со мной общаться, но это ненадолго. У меня на первом месте забота о Поле и работа в магазине. То свободное время, что еще остается, уходит на подработку. У Алекса ‒ высокая стабильная должность в компании отца, а в перспективе ‒ наследование всех дел, женитьба и счастливая семейная жизнь с красавицей-женой и кучей детишек. И в этой жизни мне не будет места. Мы просто пересеклись снова ‒ совершенно случайно, так бывает, ‒ а потом каждый пойдет своей дорогой.

И это правильно. Так и должно быть.

Но почему же при мысли об этом у меня так неприятно сжимается сердце?

28. Демьян

ДЕМЬЯН

Что в ней такого?

Она же сухарь. Холодный, равнодушный, неинтересный сухарь. Одевается в какую-то хрень, не красится, не умеет кокетничать и стрелять глазками, строит из себя хрен знает кого.

Так что зацепило в ней Лекса? Почему этот парень, выросший в тех же кругах, что и я, окруженный одними красотками, вдруг обратил внимание на такую, как Астахову? Или перед ним она ведет себя не так, как передо мной? Может, она только со мной такая холодная, а перед остальными раздвигает ноги? Ведь получила же она должность директора в свои-то годы ‒ это потому, что легла под предыдущего?

Она действительно такая двуличная?

Мне нужно знать ответ.

На часах всего двенадцать. У меня гребаная кипа работа, но я встаю, оставляя бумаги, закрываю кабинет, перехожу в приват и включаю мониторы.

Картинка грузится.

Да, я готов биться об заклад, что эта тварь двулична. Строит передо мной неприступного профессионала ‒ и стелется перед другими. Я это докажу. И покажу Лексу. Буду смотреть на его лицо и наблюдать, как оно меняется и как с него слетают розовые очки. Особенно будет пикантно, если он все-таки предпочтет ее бизнесу своего отца. Жаль, что я дал ему время подумать до завтрашнего дня. Надо было прижать его сразу ‒ а потом, если бы выбрал ее, сунуть ему под нос доказательство того, что она такая же шлюха, как и все те, что тащатся на мои вечеринки.

Нужно всего лишь застать ее за горячим.

Картинки прогружаются. Я увеличиваю те, которые показывают магазин ‒ и моментально нахожу взглядом Астахову. Она стоит с идеально прямой спиной перед какими-то продуктовыми рядами и сосредоточенно делает пометки в своем планшете. Жаль, что нельзя приблизить ее лицо, но пока довольно и этого. Одета в стандартную форму продавца, хотя уже могла бы ее и не носить, волосы собрала в низкий хвост, на ногах кроссы. Ни тени кокетства или жеманности. Если дело не в ее внешности, может, тогда в поведении? Язык тела?

Но, сколько ни всматриваюсь, я ни вижу никаких сигналов. Рядом с ней возникает тот самый кудрявый парень, похожий на пуделя. Он вертится рядом с ней, как пес, выпрашивающий подачку. Не слышу, о чем они говорят, но Астахова переводит на парня свой фирменный взгляд и что-то говорит, явно заставляя взяться за работу.

Это все не то.

Это не те мужчины, перед которыми она могла расстелиться. Эти ничего не смогут ей дать: ни повышения, ни денег, ни положения в обществе. Ей нет смысла вести себя с ними по-другому ‒ поэтому я наблюдаю дальше.

У нее скупые движения. Будто экономит не только на одежде, но и на этом. Но в этих движениях скрытая сила. Они не вялые и не безжизненные, как у тех, кто целыми днями перебирает бумажки в офисе или сидит дома. В ее действиях видна энергия и скупой просчет, будто каждый ее шаг запланирован наперед и она не может позволить себе ни единого лишнего движения.

Я вижу это, как боксер. Там, на ринге, все так же. Плохо просчитанное или лишнее движение ‒ и ты валяешься на полу с пробитой башкой. Это типично для нас ‒ но странно для нее. Зачем она так скупа даже в этом? Экономит силы? Для чего?

А.

Ну да.

Для ночных похождений, конечно же.

Если будет выкладываться на работе на все сто, то как будет развлекаться ночью? А в том, что любит развлекаться ночью, можно даже не сомневаться ‒ стала бы в противном случае проводить столько времени с той стареющей кокоткой?

Значит, нужно всего лишь подождать чуть подольше ‒ и убедиться в этом собственными глазами.

Но… чем больше я смотрю…

Тем больше злюсь.

Потому что Астахова снова обводит меня вокруг пальца. Она действительно, блядь, отдается работе на все сто! Методично, стеллаж за стеллажом, она обходит все ряды. Пудель, хаотично носящийся рядом, быстро выдыхается ‒ и тогда Астахова, закончив со своей частью работы, приходит к нему на помощь. А затем подменяет кассира. И пропускает обед. И консультирует обращающихся к ней покупателей. И улыбается маленьким детям.

Все остальные ее коллеги, которые носились, как угорелые, уже давно выдохлись. Это видно по их телам и поведению. Но Астахова продолжает работать. Она перехватывает работу то здесь, то там. Помогает одному, другому, третьему. Все так же ровно, спокойно, хладнокровно и безэмоционально.

И до меня доходит, почему она экономила энергию.

Чтобы хватило до конца дня. Чтобы даже тогда, когда все остальные свалятся с ног от усталости, она могла продолжать функционировать так же эффективно, как и всегда.

Ни единого лишнего шага. Все просчитано до мелочей. Она действительно… действительно хорошо справляется со своими обязанностями.

Сколько я уже смотрю на нее?

Пять часов. Я смотрю на нее уже пять часов. И она снова выставила меня дураком. Не сделала ничего из того, в чем я ее подозревал: ни кокетничала с мужчинами, не отлынивала от работы, не меняла своего поведения.

Будто она всегда такая. Поэтому в нее влюбился Лекс? Потому что всегда отдается делу?

Пора завязывать с этим.

Хочу уже выключить камеры, как вдруг ей звонят. Она достает телефон, смотрит на дисплей, чтобы увидеть имя звонящего.

И ее лицо меняется.

Мои глаза расширяются: Астахова улыбается. С предвкушением, с тихой любовью, с нежностью. И отвечает на звонок. Я не слышу ни единого звука.

Но я вижу, как сияет ее лицо. И она преображается. Становится будто бы вся окутанная легким светом. Так не отвечают на вызовы знакомых или людей.

Так выглядят те, кто разговаривает с любимым.

Это любовник.

У Астаховой определенно есть любовник.

Любовник, которому она нежно улыбается. Любовник, на которого ласково смотрит. Любовник, которому никогда не скажет грубого слова. Любовник, для которого она раздевается. Любовник, под которого ложится охотно и с удовольствием. Чье имя выкрикивает в экстазе.

И мои глаза вновь застилает пелена.

29. Алекс

АЛЕКС

‒ Вечеринка?

‒ Ага.

‒ Сегодня?

‒ Да. Дем звонил только что. Судя по голосу, он пиздец какой злой. Видимо, хочет сбросить пар. Так ты придешь?

Пауза. Затем я отвечаю:

‒ Да. Я приду.

Крот завершает вызов. В трубке раздаются короткие гудки. Я бездумно смотрю на заставку экрана ‒ и впервые не знаю, что мне делать.

Тот разговор с Демьяном состоялся всего пару часов назад. Тогда он предложил мне выбор: Лера или бизнес моего отца. И я… не смог решить. Любовь к Лере и желание ее защитить боролись во мне вместе с уважением к отцу и сыновьим долгом. И тогда Демьян дал мне время: до конца сегодняшнего дня.

Сегодня я должен буду сделать выбор. И я… понятия не имею, каков он будет.

Сосредоточиться на работе не получается. Сколько бы я ни пытался заставить себя углубиться в бумаги, но мысли вертелись только вокруг предстоящего выбора. Я уверен, Демьян неспроста затеял эту вечеринку. Именно на ней я должен озвучить свое решение.

И что-то подсказывало мне, что на этой же самой вечеринке будет присутствовать Лера.

Проклятье!

Время летит быстро. Все валится из рук. Подчиненные смотрят косо, но молчат. Я ‒ сын их директора. Тот, кто однажды получит все его дела. При условии, что будет что перенимать: поддержка Радова воистину позволила нам расширить бизнес в России и даже замахнуться на ближнее зарубежье. Если мы ее лишимся… Нам придется нелегко. Филиалы за рубежом можно будет закрыть, потому что без его влияния мы их просто не потянем. Тогда нам придется распускать уже нанятых рабочих, и они снова окажутся на рынке труда в поисках работы.

Но если я выберу отца и его бизнес, тогда Демьян заполучит Леру.

Блять!

Что мне делать?!

Время тянется мучительно долго ‒ и неумолимо быстро. Я не успеваю оглянуться, как уже наступает пять часов вечера. Рабочий день моих сотрудников окончен. Один за другим они прощаются и уходят. Больше нет смысла тянуть.

И я еду в «Семейный».

Я хочу спуститься к Лере. Наверняка, она вся на взводе из-за завтрашней проверки. Если я выберу бизнес отца, Демьян не ограничится только этим. Это только начало. Я не знаю, как далеко он готов зайти, но, зная, каким он может стать одержимым…

Он не успокоится просто так.

В привате уже многолюдно. Знакомые смотрят на меня удивленно, и до меня доходит: последняя наша встреча с Демьяном, которая произошла на их глазах, закончилась нашей с ним дракой. Они понятия не имеют, что мы с ним виделись вновь ‒ и

А вот и Демьян.

При виде меня на его лице появляется фирменный оскал.

‒ Явился, ‒ цедит он. ‒ У меня для тебя сюрприз. Даже не спросишь, какой?

Я сжимаю челюсти и сажусь на соседнее кресло:

‒ Ты ведь все равно скажешь сам.

‒ Хах. Да. Корнилов.

К нам подходит невысокий, сдержанный мужчина средних лет. Он одет в деловой костюм, и я понимаю, что он ‒ один из сотрудников Демьяна. Скорее всего, один из его замов.

‒ Позови сюда ту блондинку из бутика одежды, ‒ велит Демьян, ‒ и Астахову. Скажи ей, что это, ‒ он переводит взгляд на меня и злобно усмехается, ‒ по поводу того происшествия с моей сестрой.

Происшествия с сестрой? Демьян нашел еще один повод поиздеваться над Лерой?

Тот, кого назвали Корниловым, поджимает губы. По его лицу я вижу, что ему не нравится происходящее ‒ ни эта вечеринка, ни Демьян, ни его последний приказ ‒ но он только кивает и уходит. Значит, Демьян прижал и его.

Демьян это умеет. Загонять в угол и давить. Это у него получается лучше всего. И именно это он сейчас собирается проделать с Лерой.

Я в смятении. Если я сейчас скажу, что выбираю Леру, он прямо сейчас оставить ее в покое?

Поздно. Она уже здесь. Входит в приват с каменным выражением лица сразу вслед за какой-то блондинкой. Мгновение ‒ и мы встречаемся с ней глазами. Я не успеваю ничего сказать или сделать, и она быстро отводит свой взгляд. Я сглатываю.

‒ Сюда, ‒ приказывает Демьян.

Я сжимаю кулаки, но не двигаюсь. Я ‒ трус?

Вечеринка в этом углу затихает. Там, вокруг нас, все веселятся по-прежнему, но ближний круг Демьяна рассаживается кругом в ожидании представления. И я понимаю, что это происходит не в первый раз.

‒ Итак, ‒ говорит Демьян, обращаясь к Лере и блондинке, ‒ вы в курсе, зачем вы здесь?

Они стоят перед нами, как животные, выставленные в зверинце, полном зрителей. Судя по лицу Леры, она думает так же. Я вижу это по ее лицу. Мне хочется встать, подойти к ней и увести ее отсюда. Ведь я поклялся ее защищать. Так почему я не встаю?

‒ Нам сказали, ‒ мурлычет блондинка, ‒ что это из-за того… недоразумения с вашей сестрой.

В отличие от Леры, блондинке нравится происходящее. На ее лице написан плохо скрываемый восторг. Она рада быть здесь ‒ и неважно, по какой причине ее сюда пригласили.

‒ Верно, ‒ соглашается Демьян. ‒ Вы ведь так и не принесли свои извинения.

‒ Мы приносили, ‒ вырывается у Леры, ‒ этовыих не приняли.

‒ Значит, ‒ говорит Демьян, ‒ вы должны были принесли их лучше. Так, чтобы я их принял.

Лера выглядит так, будто готова взорваться. Мое сердце рвется к ней. Но я, как проклятый трус, продолжаю сидеть на месте.

‒ Тогда, ‒ блондинка кокетливо смотрит на Демьяна, ‒ я приношу их прямо сейчас. Мне очень, очень жаль.

‒ Поздно. Надо было извиниться раньше. А раз вы этого не сделали, то я вас накажу.

30. Валерия

‒ Итак, ‒ издевательски тянет Радов, ‒ кого из вас наказать первой?

Стискиваю зубы так, что еще чуть-чуть ‒ и рассыпятся в крошку. Взглядом втыкаюсь в стену напротив, глядя чуть выше черноволосой макушки. Справа от меня огромное, во всю стену, зеркало Гезелла, и боковым зрением я вижу в нем нас с Кариной. Мы стоим перед Радовым, сидящим на диване, как провинившиеся школьники перед директором ‒ и слушаем, как он нас унижает. Эта манера Демьяна обращаться с работниками торгового центра так, будто мы грязь под ногами, неимоверно раздражает. Но, кажется, поведение мажора бесит только меня: боковым зрением вижу, как подбирается Карина. Не успеваю сказать и слова, чтобы ее предостеречь, как она неожиданно томно мурлычет:

‒ Меня… Накажите первой меня…

Дружки Радова смеются. Они так часто тут бывают, что я уже волей-неволей знаю их всех. Вижу, как похабно блестят глаза Грецика, предвкушающего омерзительное представление. Вижу, как облизывает губы Кротов. Вижу, как гримасничает девушка с темными, густо подведенными глазами. Вижу, как хмыкают другие девчонки ‒ такие же избалованные, эгоистичные и беспринципные твари, как Радов и его шайка. Испытываю острое желание взять со стола вот эту бутылку, взболтать ее, сорвать с нее крышку ‒ и обрызгать всех присутствующих так, чтобы они захлебнулись в алкоголе, которым заставлен весь стол.

И заставляю себя стоять смирно. Огрызнусь ‒ и Демьян отыграется. Деньги не появятся из воздуха по мановению волшебной палочки, а реабилитация Томы важнее моей гордости. Поэтому я стискиваю кулаки ‒ и молчу.

Пока молчу.

‒ Ты знаешь, за что я тебя наказываю? ‒ говорит Демьян Карине.

‒ Я была очень, очень плохой девочкой, ‒ подыгрывает та.

Меня сейчас стошнит. Как же это дешево и мерзко. Как в третьесортном романе или в очень дешевом кино. Насчет мажоров понятно: эти упиваются своей властью и вседозволенностью. Но почему Карина ввязывается в этот фарс?!

Взглядом я пытаюсь заставить ее одуматься и перестать плясать под дудку чертовых ублюдков, но она на меня даже не смотрит: все ее внимание устремлено на Радова. А тот сидит, развалившись, как молодой король: раздвинув длинные ноги, лениво склонив голову, полузакрыв глаза и усмехаясь краешком губ. Твердые, уверенные, почти зрелые черты лица, четкая прямоугольная линия челюсти, чувственные губы, обворожительные глаза ‒ ублюдку повезло с внешностью.

А вот характер дерьмо. Разгон от хорошего настроения до состояния бешенства ‒ со скоростью света. И с той же обратно. Никогда не знаешь, что щелкнет в его голове и что он выкинет в следующий момент. Последние события тому доказательство.

‒ Верно, — соглашается Радов, ‒ ты ужасно плохо себя вела. Ты назвала мою сестрёнку мелкой дрянью.

Я прикусываю губу, чтобы не начать ругаться: Радову плевать на сестру. Ни разу не видела их вместе, ни разу не видела, чтобы он о ней заботился или хотя бы про нее вспоминал. Ее не станет ‒ не прольет и слезинки.

Но зато не гнушается использовать ее как повод, чтобы докопаться до нас.

‒ И мне ужасно, ужасно жаль, ‒ кокетливо произносит Карина.

‒ Прекращай, ‒ не выдерживаю я, ‒ хватит унижаться.

Радов усмехается ‒ и произносит:

‒ Дождись своей очереди, Астахова. До тебя я тоже дойду.

Все. Больше не могу.

‒ И в самом деле, ‒ говорит она, даже не глядя на меня, ‒ не надо так торопиться, Лера. Сначала я.

Лишаюсь дара речи от подобного поворота разговора, бросаю на нее изумленный взгляд. Нет, я знала, что в последнее время она готова к любым экспериментам ‒ но чтобы вот так попрать собственную гордость?

А Карина меж тем подходит к Радову, плавно покачивая бедрами в фирменной узкой юбке. Компания Радова подбирается. Сам он лениво смотрит на то, как она останавливается перед ним, прямо между его широко раздвинутых ног.

‒ Мне очень, ‒ выдыхает она, ‒ очень жаль, Демьян Егорович. Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину?

‒ На четвереньки, ‒ говорит Демьян.

Нет.

Немыслимо.

Это просто какой-то фарс.

Этого не может...

С широко открытыми глазами смотрю, как под одобрительный гул охреневшей молодежи Карина опускается на четвереньки.

И не верю своим ушам, когда он говорит:

‒ Лай.

Грецик довольно хохочет.

‒ Хорошо, ‒ Карина улыбается.

Она склоняет голову набок, словно очаровательный песик ‒ и говорит:

‒ Гав. Гав-гав.

Мне бы уйти. Послать всех и уйти. Но отвращение и неверие крепко держат меня на месте. Это как смотреть на что-то мерзкое ‒ отвратительно, мерзко, тошнотворно ‒ но невозможно оторваться.

‒ Что теперь? ‒ мурлычет Карина.

Ее даже не смущают свидетели. И их улюлюканье. Напротив. Она смотрит на девицу справа от Радова победным взором так, будто только что выиграла главный приз в лотерее. Сомнительный приз.

‒ А теперь, ‒ лениво приказывает Радов, ‒ лижи.

Он протягивает ей руку ладонью вверх. Карина медленно тянется вперед к его кисти ‒ и широко проводит по коже языком. К моему горлу подкатывает тошнота. Радов переводит на меня, застывшую в отвращении, свой взгляд и насмешливо произносит:

‒ Вот теперь, Астахова, твоя очередь...

* * *

Уважаемые читатели!

Из-за того, что эта глава уже была в прологе, сегодня я выкладываю две главы. Приятного чтения!

31. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Вот теперь, Астахова, твоя очередь…

Она снова делает это. Снова смотрит на меня с таким омерзением, будто я навозный жук, который живет в дерьме. Никто, кроме нее, никогда так на меня не смотрел ‒ и я чувствую… Что хочу стянуть ее вниз. Оттуда, с ее высоты, с ее небес, с ее пьедестала, с которого она смотрит на меня свысока ‒ и прямо сюда, в мой личный ад, чтобы мы, наконец, оказались, на одном уровне, ‒ и чтобы она смотрела на меня как равного.

Она ведь сделает это? Если я заставлю ее упасть вниз, пасть так низко, как это только возможно, она, наконец, посмотрит на меня как на равного? Без этого презрения, без этого высокомерия, без этой ебаной снисходительности?

‒ Я, ‒ произносит она, ‒ не собираюсь участвовать в этом фарсе.

Нет. Она не сдастся просто так. Будет цепляться за свою гордость до последнего.

Значит, нужно ее сломать.

‒ Выходит, ‒ я выдавливаю из себя улыбку, ‒ ты отказываешься извиняться за свой проступок?

Ее глаза гневно вспыхивают, в них появляется холодный блеск. Не такой, совсем не такой она выглядела, когда ворковалас нимпо телефону. Почему? Почему такая разница? Разве я хуже него? Значит, он ровня ей? Тогда, если я заставлю ее рухнуть вниз, она больше не сможет смотреть на него так же, как и вчера?

‒ Я, ‒ цедит Астахова, ‒ уже принесла свои извинения! И…

Она бросает быстрый взгляд на собаку у моих ног. Да, я знаю, о чем ты думаешь, Астахова. Твоей вины в произошедшем рядом с эскалатором не было вовсе. Но ты виновата в другом. И я заставлю тебя за это ответить: за то, что назвала меня «дешевкой», за то, что заставила снова грызться за свое положение, за то, что смотрела и продолжаешь смотреть на меня свысока.

За то, что я тебе не ровня.

Ничего. Когда я низвергну тебя в самые глубины, ты станешь такой же, как и я. И тогда ты посмотришь на меня по-другому. Надо лишь надавить на тебя посильнее.

‒ И я их не принял, ‒ говорю я. ‒ А раз так, инцидент не исчерпан. Верно?

Лениво перевожу взгляд на блондинку. Та с готовностью кивает и трется об мою ладонь лицом. Мерзко.

‒ Выходит, ‒ перевожу взгляд на мрачную Астахову, которая буравит спину своей подруги тяжелым взглядом, ‒ остается только одно. Я напишу заявление в полицию за оскорбление и незаконное удержание несовершеннолетней.

Глаза Астаховой расширяются. Она растерянно моргает, на мгновение потеряв всю свою спесь и высокомерие, и этот ее растерянный вид…

Заводит меня.

Она сразу становится другой. Такой ранимой, такой…

Нежной.

И эта тварь у моих ног все портит.

‒ О нет, ‒ наигранно выдыхает блондинка, ‒ я не хочу! Что мне сделать, чтобы вы не заявляли на меня?

Астахова моргает ‒ и то ее выражение лица исчезает. Чувствую сожаление ‒ и злость на фифу, которая подается вперед, едва не вываливая свои буфера из выреза.

‒ Это нелепо, ‒ говорит Астахова. Ее голос ‒ лед. ‒ Есть камеры видеонаблюдения. По ним будет видно, что оскорбление было взаимным. К тому же, среди присутствующих тут есть свидетели того происшествия. Они могут подтвердить, что мы неоднократно приносили свои извинения, как в момент происшествия, так и спустя время после конфликта. И вдобавок… ‒ Она бросает взгляд на блондинку, все еще стоящую на четвереньках. ‒ То, чем вы занимаетесь сейчас, может классифицироваться как унижение чести и достоинства другого лица.

Шан…

…таж?

А ты не так проста, Астахова.

Я смеюсь:

‒ Хорошая попытка, Астахова. Только провальная. Записей с камер видеонаблюдения за тот день не осталось, увы, ‒ случайно стерлась, ‒ всем своим видом я показываю ей, насколько непреднамеренна была эта «случайность», ‒ присутствующие тут люди внезапно оглохли и ослепли, поэтому не смогут подтвердить твои слова. А что касается последнего пункта твоего выступления, ‒ я хватаю блондинку за отвороты ее фирменной формы и рывком закидываю ее на себя так, что она садится прямо на мой пах, и ее юбка задирается до самых трусов, ‒ то мы простоиграем, не так ли?

‒ Да, ‒ с восторгом подтверждает блондинка, ‒ простоиграем!..

Астахова выглядит так, будто ее ударили по лицу ‒ но

‒ В таком случае, играйте без меня.

Она разворачивается, собираясь уйти.

‒ Я тебя не отпускал.

‒ Я не собака! ‒ она гневно разворачивается. ‒ Чтобы мне отдавали приказы!

‒ Я ‒ твой босс.

‒ Вы не мой босс! Вы всего лишь… ‒ она замолкает, ее грудь ходит ходуном, она явно сдерживает себя, чтобы не наболтать лишнего, но мне хочется, чтобы она выпалила мне все в лицо: только это станет еще одной монеткой в копилку моих претензий к ней, ‒ вы всего лишь управляющий в торговом центре, где я работаю ‒ только и всего. Вы не мой линейный руководитель, и вы не можете отдавать мне распоряжения.

‒ Нет, ‒ я скалюсь, ‒ я ‒ больше, чем «всего лишь управляющий». И поверь, я могу сделать так, чтобы ты ответила за свое неповиновение.

‒ Вот как? Это угроза? ‒ она окидывает взглядом всех присутствующих. ‒ И, конечно же, все здесь снова оглохли и не смогут подтвердить, что мне только что угрожали?

‒ Угрожали? Зачем бросаться такими громкими словами? Я просто предупреждал.

‒ Значит, завтрашние проверки ‒ это только начало?

‒ Наконец-то. Хоть сейчас до тебя дошло.

‒ И вы не оставите меня в покое?

Я улыбаюсь. Поняла, наконец?

‒ Нет, ‒ говорю я, ‒ не оставлю.

‒ ХВАТИТ.

32. Алекс

АЛЕКС

‒ ХВАТИТ.

С меня довольно. Я больше не позволю Демьяну издеваться над Лерой.

Я встаю. Чувствую на себе взгляды окружающих, но плевать. Я сделал выбор.

‒ Прекращай.

Демьян склоняет голову набок:

‒ «Прекращай»?

‒ Ты меня слышал.

Не глядя на блондинку, Демьян одним махом скидывает ее на бок и встает. Он всегда такой ‒ никогда не думает о чувствах других. Теперь он стоит напротив меня, угрожающе и зло. Боковым зрением вижу устремленный на меня взгляд Леры, и ее присутствие и беспокойство придают мне сил.

‒ Я сделал выбор.

‒ Вот как?

Глаза у Демьяна воистину бешеные: черные, блестящие, с почти невидимым кругом зеленой радужной оболочки.

‒ Ты выбрал? ‒ повторяет он. ‒ Значит, выбираешь ее?

‒ Да.

‒ Даже зная, какие будут последствия?

‒ Да. Я готов к ним. Поэтому не трогай ее больше.

Мы стоит близко друг к другу. Так близко, что другие не слышат, о чем мы говорим. Это хорошо. Не хочу, чтобы Лера потом корила себя за то, в чем не виновата. Она и без меня неплохо с этим справляется. «Спасибо» ее матери, которая осознанно и нарочно взращивала в дочери чувство вины, перекладывая на нее все обязанности. Не хочу уподобляться ей. Не хочу, чтобы Лера знала, какой ценой мне достанется ее свобода.

‒ Значит, ради нее, ‒ Демьян щурится, ‒ ты предаешь отца?

‒ Это не предательство. Это, ‒ я поворачиваю голову и смотрю на Леру. Она стоит, настороженная, готовая подойти в любой момент и встать со мной рядом. ‒ Это любовь.

Да. Я признаю это. Я готов сказать это открыто. И в этот момент я чувствую такое облегчение, будто скинул с души неподъемный груз.

‒ Отлично! ‒ А вот Демьян в бешенстве. Не знай я его лучше, решил бы, что злится из-за того, что я увел из-под носа его подружку. Но Демьян никогда не ставил девушек так высоко, чтобы париться из-за них. ‒ Забирай. Только учти: когда бизнес твоего отца пойдет по пи*де, ты сам приползешь ко мне.

‒ Этому не бывать, ‒ я улыбаюсь, ‒ только не забудь. У нас был уговор. Теперь ты оставишь ее в покое и больше не будешь ее трогать. Отмени завтрашние проверки ‒ и не лезь к ней больше. Дай ей спокойно работать. Она много старалась, чтобы получить эту должность. А насчет нашего бизнеса ‒ делай что хочешь.

Я справлюсь. Чего бы мне не отстоит отзыв его поддержки, я справлюсь ‒ потому что это ради Леры.

Я поворачиваюсь, беру ее под руку и тяну за собой, выводя из «привата». Лера бросает быстрый взгляд на Демьяна ‒ и покорно позволяет мне вывести себя оттуда. Внутри меня все торжествует: она идет следом, не сомневаясь и не колеблясь. Только что бесстрашно стояла там, как тигрица, и давала отпор Демьяну ‒ а теперь идет за мной так покорно и так послушно, так доверчиво вверяет себя мне, что я окончательно теряю рассудок.

Поэтому, стоит нам зайти за угол, я толкаю ее к стене ‒ и накрываю ее губы своими.

Она такая… хрупкая… Смотрит на меня так растерянно, что внутри меня все бушует. Когда я представлял себе этот момент, я думал, что наш первый поцелуй будет нежным. Но реальность оказывается иной. Я не могу себя контролировать. Поцелуй выходит страстным, сильным, голодным ‒ бесконечным. Меня сносит от одного только ее вида. Я отрываюсь от нее, чтобы глотнуть воздуха, смотрю в ее лицо: она раскраснелась, глаза потрясенно распахнуты, а губы такие красные и опухшие от поцелуя, что я, вместо того, чтобы остановиться, беру их в плен снова.

‒ Алекс… ‒ выдыхает она спустя вечность, ‒ мне нечем дышать…

С трудом отрываюсь от нее. Сердце колотится, как бешеное, реальность уплывает, передо мной ‒ только Лера.

‒ Что ты делаешь? ‒ тихо говорит она.

‒ То, что хотел уже давно.

Она поражена ‒ даже еще больше, чем была до поцелуя:

‒ Что это значит?

‒ Ты мне нравишься. Уже очень давно, еще с универа. Когда ты должна была выпуститься, я шел к тебе, чтобы признаться. Не успел, ‒ криво усмехаюсь, ‒ ты ушла раньше и даже не оставила контактов. Я думал, что это пройдет и я тебя забуду. Но потом мы встретились снова и… ‒ утыкаюсь лбом в ее макушку, ‒ ни черта я тебя не забыл.

Она молчит, явно переваривая услышанное.

‒ Лера, ‒ тихо зову я ее. Она поднимает голову. Наши лица так близко, что я могу почувствовать ее дыхание. ‒ Давай попробуем.

Она смущенно отводит взгляд в сторону. Я все понимаю. Мое признание для нее ‒ как гром среди ясного неба. Она никогда не воспринимала меня как мужчину. Сначала только как младшекурсника, которому нужна помощь, затем как приятеля, затем как друга.

И теперь, когда я полез к ней с поцелуями, как последний псих, она наверняка не знает, что ей делать.

‒ Дай мне

Она молчит. Смотрит на меня огромными глазами ‒ и молчит. Наклоняюсь еще ниже ‒ теперь между нами не больше пары сантиметров. Я вторгся в ее границы ‒ но она меня не оттолкнула. Значит, у меня все же есть шанс?

‒ Можешь ничего не говорить, ‒ шепчу я, ‒ прости… кивни. Этого будет достаточно.

Где-то там еще раздается приглушенный шум: гремит музыка в «привате», радостно вопят этажом ниже дети, ходят лифты ‒ но здесь, в этом углу, есть только мы ‒ и жесткое, томительное напряжение, когда она опускает голову, пряча свой взгляд ‒ и едва заметно кивает.

33. Валерия

ВАЛЕРИЯ

Я, наверное, сплю.

И все, что происходит сейчас, это сон: и приход Богдана Евгеньевича, и эта вечеринка, и противостояние с психом, и уход с Алексом, и…

И его поцелуй и признание.

Ведь не может быть так, чтобы я нравилась ему на самом деле. Я ‒ такая, какая есть: без макияжа, в бесформенной одежде, не умеющая ни кокетничать, ни привлекать взгляды. Я не могу ему нравиться. Я ‒ не тот типаж девушек, который может понравиться такому, как он.

Но он смотрит на меня так, что у меня перехватывает дыхание и сжимается горло. И хватает сил только на едва заметный кивок.

‒ Пойдем, ‒ тихо говорит он.

И я даю ему себя увести, не узнавая в этот момент саму себя.

Мы идем по лестнице вниз. Алекс впереди. Он так и не отпустил мою руку и теперь мы шагаем, как два школьника, спецившись ладонями. Это… смущает. Тем более, что на нас смотрят. Мы уже на первом этаже, идем прямо по оживленному в этот пятничный вечер коридору торгового центра. Мы и в самом деле привлекаем внимание. Алекс высок, красив, хорошо сложен. У него походка и движения уверенного в себе человека. Такие люди всегда находятся в центре внимания ‒ особенного женского. А потом женщины переводят взгляд на меня ‒ ту, которую он ведет под руку так собственнически и так откровенно. И в их глазах мелькает изумление. Я могу их понять. Я не выгляжу, как ровня ему. Пусть сейчас я и не в фирменной одежде нашей сети ‒ сейчас, когда я директор, мне нет необходимости ее носить, ‒ но даже так, в деловом костюме, я все равно не дотягиваю до него.

И мне неприятны эти взгляды.

Поэтому я прикусываю губу и пытаюсь освободить свою руку из его хватки. Алекс оборачивается:

‒ Что такое?

‒ На нас смотрят, ‒ честно говорю я, ‒ мне… неприятно.

Он выглядит непонимающим. Это и ясно: он уже давно привык к этим взглядам и воспринимает их как нечто само собой разумеющееся. Но на него никогда не смотрели так, как на меня: с откровенным удивлением, изумлением, недоверием ‒ и подозрением. Ему не понять.

Но он честно старается:

‒ Тебе неприятно, что на нас смотрят?

‒ Мне неприятно, ‒ я все же освобождаю свою ладонь, ‒ что на меня смотрят… так. К тому же… куда мы вообще идем?

Он смотрит на свою опустевшую ладонь, затем неуверенно проводит рукой по волосам:

‒ Не знаю. Куда-нибудь подальше отсюда.

Логично. Но…

‒ Мне надо возвращаться на работу, ‒ тихо говорю я. ‒ Завтра проверка. И меня все ждут.

Лицо Алекса светлеет. Он делает шаг, сокращая расстояние между нами до считанных сантиметров, и улыбается, глядя на меня сверху вниз. Я вижу его устремленный на меня мягкий взгляд, и внутри меня все переворачивается: но боковым зрением я вижу также, как на нас пялятся. Две девушки даже, возбужденно шушукаясь, достают телефон и наводят на нас объективы. Они ведь не собираются нас снимать?

‒ Можешь, ‒ говорит Алекс, возвращая мое внимание к себе, ‒ ни о чем не беспокоиться. Проверок не будет.

‒ Не будет? ‒ я моментально забываю о чужих взглядах. ‒ Откуда знаешь?

‒ Знаю, ‒ Алекс улыбается и мягко касается ладонью моей щеки. По моей спине бегут мурашки. Это приятно, но… как-то слишком близко. ‒ Демьян больше не тронет тебя. Обещаю.

Мои глаза расширяются:

‒ Что это значит?

‒ Это значит, что теперь ты можешь работать спокойно. Он больше никогда не доставит тебе проблем.

‒ Почему? О чем вы там с ним говорили? Там, наверху? Вы не выглядели так, будто разговор был мирным.

‒ Скажем, так. Мы заключили с ним… соглашение. Он больше не будет тебе докучать.

‒ Если это соглашение, ‒ медленно говорю я, ‒ значит, должны быть условия. Если он меня не трогает, значит, что-то получает взамен. Что?

Алекс моргает. На миг я вижу в его глазах замешательство, но уже в следующий момент он улыбается ‒ и утыкается своим лбом об мой. Так непринужденно и так естественно, что у меня не хватает смелости его оттолкнуть.

‒ Как и ожидалось от моей Леры: ты никогда не носила розовые очки.

«Моей» Леры? Я чувствую, как лицо наливается краской. Этот парень… Всего десять минут назад признался, что я ему нравлюсь, просил дать ему шанс, выглядел таким ожидающим, неуверенным и робким ‒ а сейчас говорит «моей Леры»? Не слишком ли он торопит события? Я не успела привыкнуть к мысли о том, что я вообще ему нравлюсь ‒ а он уже считает меня «своей»?

‒ Но в этот раз, ‒ говорит Алекс, ‒ все не так. Никаких условий. Я просто попросил его оставить тебя в покое во имя нашей с ним дружбы. И он согласился.

Вот так просто? Псих согласился выпустить добычу из своих лап только потому, что об этом его попросил друг?

‒ Неужели вы действительно, ‒ удивляюсь я, ‒ в таких хороших отношениях?

Он смеется. А потом меняет тему разговора:

‒ Забери свои вещи из магазина ‒ и давай уедем отсюда.

Я хочу ‒ но… У меня есть обязанности перед моими сотрудниками.

‒ Я бы с радостью, ‒ говорю я, ‒ но… Я не могу. Наша сеть работает до десяти. Мы

На лице Алекса застывает странное выражение. Он чуть отстраняется и говорит:

‒ Лера… Почему бы тебе не уйти с этой работы?

34. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Охренеть… Он че, реально на нее запал?!

‒ Кто? Че там? На что вы смотри… Бляяяя…

Внутри меня все горит. Я смотрю из окна вниз. Прямо на атриум. В котором этот ублюдок Самсонов открыто…

Лапает Астахову.

Я вижу, как один за другим ко мне подскакивают Крот, Чуйка, Крис ‒ и все, как один, пялятся на ту же самую сцену. Я слышу их охреневшие голоса и выпученные в шоке глаза. Они изумлены.

Я же…

В бешенстве.

‒ Че там происходит?.. Реально, Лекс?.. С той девкой из магазина?.. Он совсем с ума сошел?..

Их голоса сливаются в монотонный гул. Становятся фоном. Бессмысленным шумом. Все мое внимание сейчас заключено в двух фигурах наверху.

Двух фигурах, которые смотрят друг на друга так, будто готовы разложить друг друга прямо там на полу.

Он выбрал ее. Лекс плюнул на бизнес отца ‒ и предпочел ему Астахову. Он выбрал ее.

И теперь они вместе.

Ярость всегда рождается на кончиках пальцев. Как будто сначала на этом свете появились мои кулаки, а потом уже я. Потом она лезет по рукам вверх. Добирается до плеч. Лезет выше. Накрывает красной пеленой мои глаза. В эти мгновения я еще могу себя контролировать. Но бывает и так, что она лезет еще выше. Еще глубже. Давит на затылок. И отключает что-то изнутри.

И в такие моменты…

‒ … какого хрена?!.

‒ …что ты творишь?!

‒ …Демьян!

‒ …кто-нибудь, блять, остановите его…

‒ …да помоги ты мне!

‒ …подходить к нему…

‒ …себе дороже…

‒ Демьян!

Что это? Почему весь «приват» перевернут вверх дном? Почему диваны валяются на боку? Почему кругом осколки? И почему все жмутся по углам и смотрят на меня со страхом? Я снова вышел из себя?

‒ Демьян? ‒ говорит Крис.

У нее высокий голос. Такой тонкий. Как комариный писк.

‒ Да, ‒ хриплю я.

Чувство давления на затылок никуда не исчезает. Оно все еще там, готовое снова взять контроль.

‒ У тебя кровь, ‒ пищит Крис, ‒ на руках.

Перевожу взгляд на костяшки своих пальцев. И в самом деле. Они все в крови. Я что, бил ими о зеркало? Оглядываюсь назад. Так и есть. Стекло непробиваемое. Я бы не смог разбить его кулаками. И оно все в крови. Стекло. Красные разводы тут и там. А за разводами…

Я подхожу к стеклу ближе и вновь смотрю вниз.

Их там больше нет.

Ушли, пока я бесновался в «привате». Куда они делись? Поехали к ней? Или к нему? Они ведь теперь вместе? Лекс не упустит своего. Он только строит из себя пай-мальчика. Всегда. Притворяется послушным и заботливым. Внимательным и чутким. Но никогда не упустит своего. Я знаком с его бизнес-проектами. Знаю о его решениях. Знаю, как поступает в тех или иных ситуациях. Как бы не выставлял себя заботливым парнем, он делец. Если понадобится принести жертву, он сделает это, не задумываясь.

И, когда я ставил его перед выбором ‒ Астахова или его отец ‒ я думал, он выберет второе.

Поэтому, когда он выбрал Астахову…

В голове снова стучит.

Лекс сменил цель. Теперь бизнес отца для него не главное. А раз он поставил Астахову выше отца, значит, просто так он от нее не отступит.

И теперь она принадлежит ему.

Снова эта тяжесть в затылке…

Нет. Не позволю. Не отдам. Сделаю так, что он откажется от нее сам. Приползет ко мне на коленях, взмолится о пощаде ‒ и сам, собственными руками, вернет мне ее.

‒ Корнилов.

Все молчат.

‒ Оглохли, блять? ‒ рычу я. Чуйка попрыгивает. ‒ Позвали ко мне Корнилова!

Крот вылетает из «привата», как будто выпущенный из пушки. Я достаю из кармана носовой платок и принимаюсь стирать кровь с рук. Раны отзываются щиплющей тупой болью, и эта боль помогает мне унять давление в затылке.

‒ Демьян Его… Боже, что здесь произошло?

‒ Ты, ‒ Корнилов переводит на меня ошарашенный взгляд, ‒ подготовь мне итоговый отчет по результатам работы торгового центра за два месяца. Сделай упор на полученной прибыли, проведи сравнительную характеристику с результатами работы центра за последние пять лет, упорядочи новые направление, над которыми мы начали работать и дай приблизительные прогнозы на ближайший год. Жду отчет завтра утром.

‒ Н-но…

Выбрасываю вперед руку, хватаю Корнилова за отвороты ‒ и подтягиваю его к себе:

‒ Отчет. Завтра.

Он багровеет. Сжимает челюсти. И зло пыхтит:

‒ Х-хорошо.

Отшвыриваю его прочь и быстрым шагом выхожу из «привата». Все трусливо расступаются. Плевать. Игры закончились. Мне нужен был этот торговый центр, чтобы добраться до Астаховой. Теперь он мой ‒ но, оказалось, что его мало. Чтобы вернуть ее, мне нужно нечто большее.

Теперь…

Мне нужна вся империя Радова.

Завтра я заявлюсь к отцу и покажу ему этот отчет. Покажу, как увеличилась наша прибыль всего за два месяца. Покажу, какие принял решения, какие развивал направления. Покажу, что на меня можно положиться. Я докажу, что хорош не только в торговом центре. Покажу, что могу руководить бóльшим.

Мне нужно больше власти. Больше возможностей. Бóльший размах. Ведь если я хочу, что Астахова была моей, мне нужно уничтожить Лекса. А сделать это я смогу только через его отца. Значит, мне придется работать еще усерднее. Сосредоточить в своих руках столько власти, сколько возможно, чтобы шаг за шагом выводить из игры Самсоновым и рушить их семейное дело.

И мне плевать, какими методами я буду пользоваться.

Если это поможет мне вернуть Астахову, на все остальное мне будет плевать.

35. Алекс

АЛЕКС

«Давай встретимся сегодня»

«Прости, у меня полно работы»

«Я подожду»

«…»

«…»

«Я сегодня не смогу, полно дел»

«Тогда давай завтра?»

Сообщение прочитано ‒ но ответа нет.

Лера меня игнорирует.

Я прислоняюсь головой об оконное стекло и выглядываю наружу. Идет дождь. Холодное стекло прекрасно меня охлаждает. С некоторых пор мне все время жарко. Может, понизить температуру в комнате?

Распахиваю окно. Шум дождевых капель становится сильнее. Кабинет тотчас заполняет прохладный влажный воздух. Так-то лучше.

Дело было во мне.

Я стал слишком жадным. Слишком поторопился. Для меня было очевидно, что я хочу держать Леру при себе ‒ ведь я люблю ее так долго. Но для нее все это было чересчур. И я не могу ее за это винить. Она едва-едва успела получить признание, как я набросился на нее с поцелуями. А потом потребовал уйти с работы. И продолжал настаивать даже тогда, когда она отказалась. Естественно, мой напор ее напугал. До такой степени, что она осторожно высвободила свою руку из моей хватки и ушла, сказав, что в магазине ее уже заждались.

И сегодня уже третий день, как она отказывается со мной встречаться.

‒ Александр Германович, у вас совещание с руководителями отделов через пять минут.

‒ Да, ‒ бросаю еще один взгляд на телефон. Он уже погас, но индикатора на самом верху, уведомляющем о приходе нового сообщения, так и нет. ‒ Скоро буду.

Секретарь медлит. Бросаю на него взгляд:

‒ Что-то еще?

‒ Да. Хотел сказать, что для нас теперь откроются новые возможности, и, я надеюсь, что вы про нас не забудете.

‒ О чем ты? ‒ удивляюсь я.

‒ Я о вашем друге.

‒ Друге?

‒ Ну да. Радове Демьяне. Говорят, что в конце этой недели его отец официально передаст ему часть своих дел. А поскольку Радовы всегда вам покровительствовали, то его назначение должно принести большие изменения в объем и размах вашего бизнеса. Вот я и подумал, что вы пойдете выше. А когда это случится, будет здорово, если вы и про нас не забудете.

Вот как… Значит, Демьян перенимает дела отца.

‒ Откуда информация?

‒ Э… Так все кругом об этом говорят. Это самая большая новость в бизнес-кругах за этот год. Вы… разве не знали?

Не знал. После нашего последнего разговора я больше не виделся ни с Демьяном, ни с кем другим из нашего круга общения. Был слишком поглощен Лерой. Так значит, Демьян уже начал действовать. Мой секретарь считает, что когда Демьян встанет во главе дел отца, то и наши дела резко пойдут в гору. Все так думают. Вот только это не так.

Демьян затеял это с единственной целью. Чтобы меня уничтожить.

Но я не дам ему этого сделать.

‒ Конечно, ‒ запоздало отвечаю я, ‒ идем.

Совещание проходит мимо меня. Я стараюсь вникнуть, но голова забита другим. Я получил Леру, как и хотел. Но... Оказалось, что она может утечь сквозь мои пальцы, как песок. Дело было не в одном только Демьяне. Он ее отпустил, это так. Но теперь мне нужно добиться и ее. Я наивно считал, что признаюсь ‒ и она станет моей. Что будет такой же послушной и покорной, как тогда, когда я выводил ее из «привата». Тогда от ее уступчивости и подчинения мне снесло крышу ‒ и я решил, что такой она будет со мной всегда.

Я ошибался.

Мне следовало сразу это понять. Лера не вручит мне себя на блюдечке. Она привыкла всего добиваться сама. Она не мягкий послушный зверек ‒ у нее есть сила воли. Она умеет противостоять. Меня это восхищает, честно. Но иногда…

Проклятье, неужели нельзя хоть немного пойти на уступки?

Я снова проверяю экран телефона. Пусто. Она все еще не ответила. Закрываю глаза и считаю до десяти. Видел бы меня сейчас отец… Я всегда умел контролировать свои эмоции и выдавал только то, чего от меня хотели. Прятал себя. Но Лера одним махом пробудила во мне то, о чем я и не подозревал.

Не думал, что могу быть таким нетерпеливым. Не думал, что буду таким жадным. Не подозревал, что могу быть таким… тираном.

А может… Не оставить ей выбора? У нее ведь есть сестра. Миленькая маленькая сестренка, в которой Лера не чает души. Что, если взять Леру в оборот через нее?

Нет. Нельзя. Если я буду жесток, то ничем не буду отличаться от отца. Мать сбежала от него из-за этого ‒ из-за его тиранских замашек. Он посадил ее под замок, контролировал все перемещения, звонки, встречи. И в конце концов, она не выдержала. Сбежала, бросив нас с Анжелой. Тогда я ненавидел отца.

Но сейчас… Если это единственный способ сделать Леру покорной…

Нельзя. Нет. Даже думать об этом не смей!

Надо с ней поговорить. Сейчас же. Уверен, она поймет, что я искренне о ней забочусь. И сама пойдет мне навстречу.

36. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Ой. Гляньте-ка, что за красавчик сюда идет. А ведь он к тебе.

Я рассеянно поворачиваю голову ‒ и вижу Алекса. Усталость и рассеянность смывает, как волной, я моментально подбираюсь. В голове мелькает трусливая мысль сбежать ‒ но я давлю ее на корню. Я никогда не сбегала раньше. Надо было ‒ встречала неприятности лицом к лицу, но сбегать ‒ никогда.

Вот и сейчас мне стоит поговорить с ним откровенно. Давно нужно было. Нельзя было отшивать его через сообщения. Глупо поступила. Глупо и совсем на меня не похоже.

‒ Добрый вечер, ‒ говорит Алекс.

Екатерина и Леня вразнобой желают ему того же. Леня тянет слово «ве-ечер» и бросает на меня лукавый взгляд.

‒ Ой, ‒ делано ахает он, обращаясь к Алексу, ‒ вы весь промокли. Неужели под дождем к Валерии бежали?

Я бросаю на Леню мрачный прищур. Затем, не удержавшись, перевожу взгляд на Алекса. Леня прав. Алекс и в самом деле знатно промок под дождем. Пара прядей волос падает на лоб, что сильно выбивается из его всегда сдержанного стиля укладки. Кожа блестит под светом, будто он только вышел из ванны. Пиджак намок. А белая

‒ Парковка была забита, ‒ говорит Алекс, ‒ пришлось бросить машину где-то там и идти пешком. Лера, мы можем поговорить? Наедине?

Мой рабочий день закончится только через час. Застываю в нерешительности. Я не могу уйти с работы, но и игнорировать Алекса или просить его подождать еще будет неправильно. Но…

‒ Я…

‒ Конечно-конечно! ‒ нахально отвечает вместо меня Леня. ‒ Валерия… кхм… Павловна, идите домой! Вы всю неделю перерабатывали, ничего страшного, если сегодня уйдете пораньше, да, Катюш?

‒ Конечно, ‒ моментально соглашается та, ‒ сейчас тишь да благодать, директорский надзор не нужен, проверки прошли стороной, поэтому можете идти со спокойной душой.

‒ Отлично, ‒ выдыхает Алекс, ‒ я отвезу тебя домой.

Я растерянно моргаю: как-то быстро они тут все приняли за меня решения. Но… не вставать же из-за этого на дыбы? Тем более, Алекс и в самом деле промок до нитки. Будет ужасно, если он заболеет из-за меня.

‒ Хорошо, ‒ соглашаюсь я, ‒ только заберу вещи.

‒ Я подожду у выхода, ‒ кивает Алекс.

Он улыбается этим двоим на прощание и уходит.

‒ Я же говорил! ‒ шепотом кричит Леня, тыча меня плечом в плечо. ‒ Он на тебя запал! Он еще не признался тебе?

«Признался», хочу сказать я, «а еще тут же напугал», ‒ но вместо этого я вытягиваю руку и отвешиваю по Лениному лбу совсем не директорский щелбан:

‒ Меньше знаешь, крепче спишь.

Под смешок Екатерины и обиженный бубнеж Лени я иду в кабинет. Забираю свои вещи, закрываю дверь на ключ и выхожу.

Алекс и в самом деле ждет меня у выхода.

Не доходя до него тридцати метров, я замедляю шаг. Он меня пока не замечает, стоит, задумчиво хмурясь и глядя наружу. Ужасно красив. И привлекает столько взглядов. Ни одна девушка или женщина, входящая или выходящая сейчас из торгового центра, не оставила его без внимания. Он реально выделяется на фоне других молодых мужчин. Молод, обходителен, тактичен, вежлив, сдержан.

Я так думала.

Пока три дня назад не столкнулась с другой стороной его характера.

Три дня назад:

‒ Лера… Почему бы тебе не уйти с этой работы?

‒ Что? ‒ изумленно таращусь на Алекса.

Мне это не послышалось?

‒ Уволиться, ‒ говорит Алекс, и я понимаю, что нет, не ослышалась, ‒ отсюда.

‒ Уволиться? ‒ тупо повторяю я. ‒ Зачем?

‒ Зачем тебе это место? ‒ он кивает вниз, на эскалатор, который ведет на минус первый уровень. И этот кивок получается таким неожиданно небрежным, что меня это задевает. ‒ Ты работаешь с рассвета и до заката, чтобы получать какие-то копейки. Лера, ты достойна большего.

‒ Эти «копейки», ‒ я осторожно высвобождаю руку, ‒ помогают жить мне и моей семье.

‒ Я знаю. Но... надрываться ради них вот так, без отдыха, терпеть придирки начальства… Лера, ты достойна большего. Уходи отсюда.

‒ И куда же, ‒ разговор принимает нелепый оборот, ‒ мне, по-твоему, идти?

‒ Ко мне.

Я растерянно моргаю. Алекс ответил, не задумываясь.

‒ Тебе вовсе не обязательно работать, ‒ говорит он, ‒ я могу дать тебе гораздо большее.

‒ Пока, ‒ я повышаю голос и делаю шаг назад, ‒ ты не сказал ничего из того, о чем потом пожалеешь, давай остановимся.

‒ Но почему? ‒ Алекс моментально делает шаг вперед, не позволяя сократить расстояние. ‒ Я позабочусь о тебе. Я…

‒ Я могу сама о себе позаботиться, ‒ отрезаю я. Кажется, он сейчас не в себе. ‒ И мне пора. Меня уже ждут.

Я качаю головой, отгоняя воспоминания.

После того, как мы расстались, Алекс мне писал. Он, безусловно, пожалел о своих словах и неоднократно просил о встрече, но…

Мне нужно было время подумать.

Тот образ Алекса, к которому я привыкла, и тот, который он мне показал в тот день, были кардинально разными. Я не думала, что он может быть таким… напористым. Я растерялась.

И, откровенно говоря, немного испугалась.

‒ Лера!

Алекс замечает меня. Вся серьезность и задумчивость улетучиваются, на лице появляется привычное мягкое выражение ‒ и я снова теряюсь. Какой он настоящий? Тот, каким всегда себя показывает ‒ или тот, который тогда на меня давил?

Н-нет, должно быть, тогда он просто вышел из себя из-за Демьяна. Когда дело касается безопасности Поли, я тоже моментально выхожу из себя. А Алексу, кажется, я нравлюсь так же сильно. Тогда ничего удивительного. Он просто беспокоился из-за меня ‒ поэтому и повел себя так несвойственно.

Мне не следовало реагировать на тот случай так остро.

Я улыбаюсь и говорю:

‒ Поехали?

37. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Поехали?

‒ Да, ‒ он улыбается так облегченно, будто сейчас я его неимоверно обрадовала.

Неужели опасался, что, согласившись с ним сейчас на встречу, я могу неожиданно передумать? Это… мило. И так похоже на него прежнего. Кажется, я ошибалась. В тот день он давил на меня потому, что хотел защитить от нападок Демьяна. И, наверное, дать возможность, наконец, отдохнуть от бесконечной работы.

Я не помню, когда у меня в последний раз был полноценный отдых. Наверное, никогда. И сейчас мысль о том, что Алекс беспокоится обо мне и моем состоянии, ‒ даже больше, чем моя собственная мать, ‒ заставляет мое сердце биться быстрее.

‒ Ты говорил… ‒ Я откашливаюсь. Мой голос звучит слишком хрипло. ‒ Ты говорил, что оставил машину где-то там, так?

‒ Да, ‒ Алекс смотрит на улицу. Там все еще идет дождь.

‒ У тебя есть зонт? ‒ спрашиваю я.

Затем перевожу взгляд на его влажные волосы, потемневшую от влаги одежду ‒ и осекаюсь. Ну конечно же, нет. Будь у него зонт, разве пришел бы ко мне в таком виде?

‒ Нет. Но у меня есть кое-что другое.

Не колеблясь, он снимает с себя пиджак. Я застываю: теперь белая ткань рубашки облепляет его полностью. У него хорошая фигура. Отличная. Широкие плечи, в меру накаченные мышцы, крепкие руки. Не замечая, как вспыхивают окружающие, Алекс берет пиджак, накрывает меня им, как зонтом ‒ и с улыбкой тянет к выходу:

‒ Ну что, бежим?

‒ Вот так? ‒ удивляюсь я.

Это так… по-детски. Может, лучше вернуться в «Медальку» и купить пару зонтов?

Но Алекс уже открыл двери ‒ и теперь со

‒ Побежали!

И мы бежим. Прямо по лужам. Потому что льет как из ведра. Я невольно смеюсь, потому что это нелепо. И забавно. И легко. Алекс рядом, смотрит на меня. И от его взгляда мое сердце начинает стучать быстрее. Я знаю, что я ему нравлюсь, как женщина.

И, кажется, сейчас, начинаю понимать, что он нравится мне, как мужчина.

‒ Где ты оставил машину?

‒ Где-то там, ‒ он машет рукой.

‒ Ты не запомнил?

‒ Мне было плевать. Я просто очень хотел тебя увидеть.

Опускаю взгляд. Да. Моя вина. Мне не следовало так пугаться. Его порыв меня защитить был искренним. А я развела драму ‒ и заморозилась. Идиотка.

‒ Ты хоть закрыл ее на ключ?

‒ Ха, ‒ он беспечно улыбается, ‒ не уверен.

Я ахаю:

‒ А если ее угонят?!

‒ Вернут очень быстро, ‒ он смеется, ‒ поверь.

И я почему-то верю.

‒ Нашли.

‒ Ура! ‒ кажется, я даже больше него рада тому, что машина на месте.

Мы садимся ‒ он в самом деле ее не закрыл! ‒ причем Алекс открывает дверцу для меня. Давя странные чувства, я молча сажусь на переднее пассажирское сиденье. Спустя несколько секунд он садится на место водителя.

‒ Куда поедем? ‒ спрашивает он. ‒ Я знаю одно неплохое местечко, там подают прекрасные малиновые пирожные, если…

‒ Какое местечко? Ты себя видел? Ты же насквозь промок! Едем домой!

‒ К тебе? ‒ застывает он.

Я изумленно моргаю. Он… боже мой, он краснеет. Алекс действительно краснеет!

‒ Ну да, ‒ он бросает на меня неловкий взгляд, ‒ едем ко мне. Я закажу доставку еды на дом.

Мы трогаемся. Он ведет машину уверенно, в меру быстро, в меру плавно. Мне нравится его стиль вождения. И нравится то, как он смотрит на меня. И то, как включает для меня подогрев.

‒ Зачем? ‒ спрашиваю я.

‒ Ты тоже чуть-чуть промокла, ‒ говорит он, ‒ не хочу, чтобы ты заболела.

Он… милый. Безумно милый. Нет, он и раньше всегда был таким. Если подумать… Я вспоминаю наши встречи в университетские годы. Если подумать, он и раньше вел себя так со мной: оказывал мне знаки внимания, покупал мне кофе и сладости, приносил мне бутерброды на работу, чтобы я могла поесть, укутывал меня своим шарфом в зимние дни. А ведь он говорил, что я начала нравиться ему уже тогда ‒ но я и понятия об этом не имела. Думала, что он такой внимательный ко всем. Или что видит во мне сестру.

Я была такой наивной…

Бросаю на него косой взгляд. Он сосредоточен на дороге. У него красивый, решительный профиль. Высокий лоб, прямой нос, чувственные губы и твердая линия челюсти. Его руки лежат на руле уверенно и твердо. Он весь ‒ просто мечта.

И вот такому мужчине нравлюсь я?

‒ Приехали.

Надо же, за размышлениями не заметила, как пролетела дорога. Он снова открывает передо мной дверцу, помогая выйти. Здесь подземная парковка, поэтому дождь нам больше не грозит. И возникает неловкая тишина. Мы молчим, пока идем к лифту, молчим, пока поднимаемся наверх, молчим, когда подходим к его квартире и заходим внутрь.

И, только когда мы оказываемся в уже знакомой мне обстановке, он говорит:

‒ Приму душ. Я быстро. Я заказал доставку еды, они уже скоро будут. Заберешь заказ?

‒ Да, конечно.

Алекс медлит, затем кивает самому себе и уходит. Я снимаю свой пиджак, оставаясь в блузке ‒ на всякий случай проверяю в зеркале, не просвечивает ли она, ‒ затем захожу на кухню и ставлю чайник. Без понятия, что он заказал, но будет лучше, если он выпьет чего-нибудь горячего.

Стоит мне поставить чайник на плиту и задуматься о том, что делать дальше, как раздается дверной звонок. Кто это? Неужели доставка приехала так быстро?

Это и в самом деле доставка еды. Я открываю дверь. На пороге ‒ девушка-курьер. Она скользит взглядом по внутреннему убранству квартиры, по мне ‒ и протягивает мне коробку:

‒ Доставка еды.

‒ Спасибо. Сколько с меня?

‒ Уже оплачено. Распишитесь вот здесь…

Она протягивает мне бумажку. Я неловко застываю, не зная, как поступить с коробкой. И тут…

‒ Доставка уже приехала?

‒ Да! ‒ я обрадованно поворачиваюсь назад. ‒ Распишешь… ся?

38. Валерия

ВАЛЕРИЯ

Алекс в халате. Белом халате на голое влажное тело. Волосы растрепаны, по голой груди стекают капли воды. Он ловит мой взгляд ‒ и неловко объясняется:

‒ Боялся, что исчезнешь. Поэтому набросил первое, что было.

‒ Я… кхм… Тебе лучше все же переодеться. Я не исчезну. И распишись.

‒ Да.

Он наклоняется, левой рукой обхватывает тяжелую коробку, помогая мне ее удержать. Правой рукой тянется вперед и берет ручку, чтобы поставить подпись. И все бы ничего.

Вот только я оказываюсь ровно в кольце его рук. Словно он обнимает меня со спины. Я пораженно застываю ‒ и перевожу потерянный взгляд на девушку-курьера. У нее красное лицо, широко распахнутые глаза и отвисшая челюсть. Кажется, мы с ней обе оказываемся одинаково растеряны. Затем на ее лице появляется зависть.

‒ Готово, ‒ говорит Алекс.

‒ Отлично!

Я отстраняюсь от него так быстро, как могу ‒ и говорю девушке:

‒ Спасибо за быструю доставку.

‒ Угум…

Алекс вежливо ей улыбается и закрывает дверь.

‒ Переоденься, ‒ снова говорю я, ‒ а я пока накрою на стол.

‒ Хорошо.

Он ставит коробку на стол и уходит. Чайник уже вскипел. Я выключаю его и обессиленно опираюсь руками об стол. Его разгоряченное тело было ко мне так близко… Я могла почувствовать его дыхание на своей шее, когда он наклонился. От одного только воспоминания об этом моменте по моей спине бегут мурашки. Машу руками в воздухе. Так, Лера, успокойся. Он встал так, чтобы помочь мне с коробкой и одновременно поставить подпись ‒ а я завелась, как какая-то глупая школьница, которую впервые обнял парень.

Все, пора взять себя в руки.

Чайник. Надо заварить чайник. Я открываю дверцы гарнитура и пытаюсь найти заварку. Не это, не это, не это…

‒ Что ищешь?

‒ Ай! ‒ подпрыгиваю от неожиданности. ‒ Я не заметила, когда ты вернулся.

Он переоделся. Одет в белую свободного кроя футболку, мягкий темно-синий кардиган и домашние штаны. Его волосы все еще влажные.

‒ Прости, я

В его голосе звучит раскаяние. Слишком много для того, кто подкрался незаметно. Он просит прощения еще и за то, как вел себя три дня назад?

‒ Все в порядке. Я искала заварку.

‒ Не думаю, что она есть.

‒ У тебя нет заварки? ‒ удивляюсь я. ‒ Тогда что же ты пьешь?

‒ Я не так много времени провожу дома. А когда все же провожу, то в основном пью кофе.

‒ Много кофе вредно для здоровья, ‒ глупо говорю я.

Он улыбается:

‒ Тогда я не буду пить его так много.

Неловко.

‒ Кхм, ‒ я откашливаюсь, ‒ хотела накрыть на стол, а до коробки руки так и не дошли.

‒ Я помогу.

Он открывает коробку. Я смотрю во все глаза, как один за другим на свет божий появляются коробки и пакеты поменьше: два куска стейка, какой-то непонятный гарнир, миска с закусками, контейнер с нарезанными фруктами.

‒ Откуда это? ‒ удивляюсь я. ‒ Никогда не видела этой фирмы раньше.

‒ Нравится?

Даже не садясь, я отрезаю и накалываю кусочек стейка на вилку и отправляю в рот:

‒ М-м-м, это очень вкусно!

‒ Я рад, ‒ он смеется, ‒ потому что это из моего ресторана.

Я давлюсь. Алекс спешно наливает в стакан воды и подает его мне. Я делаю несколько глотков.

‒ Твоего… ‒ выдыхаю я, ‒ ресторана?

‒ Да. Я курирую запуск нового ресторана в одном из бизнес-районов Москвы. Пробую новую концепцию. Официального открытия пока не было, сейчас мы тестируем блюда и составляем меню.

‒ Вот как? ‒ задумчиво говорю я. ‒ Уверена, что с такими блюдами тебя ждет успех.

‒ Надеюсь, ‒ он неловко трет рукой шею, ‒ а вот доставка подкачала.

‒ Но она прибыла очень быстро, ‒ удивляюсь я. А потом до меня доходит: так вот почему так быстро… Попробуй задержи собственное начальство.

‒ Не в этом дело. Я за то, чтобы в доставке работали мужчины. Все-таки, это тяжелый труд, и я бы не хотел, чтобы им занимались девушки. К тому же, нужно проработать некий стандарт для курьеров. Моя ошибка: не погрузился в проект полностью.

‒ Зато теперь, ‒ я улыбаюсь, ‒ ты знаешь, что исправить.

‒ Да, ‒ он бросает на меня долгий взгляд, ‒ теперь я знаю, что исправить…

Это звучит неожиданно серьезно. Кажется, он говорит о том нашем разговоре. Словно в подтверждение моих мыслей, Алекс говорит:

‒ Лера, я бы хотел извиниться. За тот день. Мне не стоило так на тебя давить. Прости.

В его голосе настоящее раскаяние. И он сам выглядит таким виноватым, что я…

‒ Я прощаю, ‒ говорю я тихо, ‒ но ты меня… расстроил.

‒ Я знаю, ‒ он порывисто делает шаг вперед ко мне, и я охаю. Алекс застывает, не доходя до меня. ‒ Я тебя пугаю?

‒ Я… просто растерялась. Алекс, если ты действительно серьезен в своем намерении начать со мной отношения…

‒ Я серьезен!

‒ Тогда давай договоримся сразу. Я не хрупкая изнеженная девушка из твоего круга. Я привыкла всего добиваться сама. Да, мне бывает нелегко, ‒ порой так, что я готова кричать от усталости и бессилия, но я не буду говорить этого вслух, ‒ иногда мне действительно нужна поддержка. Но… моральная. Чтобы меня выслушали. Чтобы обняли. И только. Я не собираюсь бросать работу, ведь я вложила в нее столько труда и сил!

‒ Я знаю. Прости меня. Просто каждый раз, когда я тебя вижу, ты всегда бледная от усталости. У меня сердце разрывается, когда понимаю, как тяжело тебе приходится. Но я тебя услышал. Я не буду пытаться тебя изменить или навязать тебе свое мнение, или пытаться на тебя давить. Ты сама будешь все решать.

Я киваю. Он осторожно подходит ближе.

‒ Теперь, ‒ тихо говорит он, ‒ я прощен?

‒ Да.

‒ И мы теперь в отношениях?

‒ Да.

‒ И ты… позволишь мне себя поцеловать?

Я улыбаюсь. В этот момент Алекс выглядит так чертовски мило… Что я могу только беспомощно повторить:

‒ Да.

39. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Вы уверены, Демьян Егорович?

«Вы». Бросаю быстрый насмешливый взгляд на своего бывшего наставника, папиного зама Комарова. Давно ли он смотрел на меня, как на сопляка, и не стеснялся мне «тыкать»? Прошло всего-то четыре месяца ‒ и такой прогресс… Наверное, стоило бы радоваться. Комаров ‒ шило в заднице. Его не любят его подчиненные за излишнюю требовательность, дерьмовый характер и острый язык. Даже коллеги ‒ такие же замы ‒ держатся его стороной. Потому что по ним и их способностям он тоже не стесняется проходиться острым, как бритва, языком. Только к отцу он уважительно обращается на «вы».

А вот теперь и ко мне.

‒ Что такое? ‒ я откидываюсь назад на спинку кожаного кресла. То прогибается под меня так охотно и привычно, будто я всю жизнь просидел в этом кабинете бизнес-центра напротив кабинета отца. ‒ Ставите под сомнения мои решения?

Вежливость за вежливость. Я проявлю к нему ее ровно столько же, сколько и получаю от него.

‒ Просто неожиданно, ‒ он щурится.

У него приятное, холеное, ухоженное лицо. На Корнилова, похожего на зека даже по морде, Комаров и близко не похож. И сейчас на этом ухоженном лице застывает недоверчивая гримаса.

‒ Вы ведь друзья с Самсоновым-младшим, ‒ говорит он, ‒ в одних и тех же кругах вращаетесь. Вы уверены, что хотите вывести наши активы из всех его проектов? Это больно ударит по их бизнесу.

‒ То, что мы вращаемся в одних кругах, не делает его моим другом.

‒ У вас с ним какие-то личные счеты?

Я бы послал Комарова за то, что лезет, куда не следует. Но не могу. Когда отец решал, достоин ли я доверия и возможности взять на себя восточный филиал, именно Комаров неожиданно выступил за меня, склонив чашу весов в мою сторону. Я не ожидал его поддержки ‒ не после того, как он издевался надо мной во время обучения ‒ но не могу не ценить его поступок.

Поэтому я отвечаю:

‒ Даже если и так, разрыв наших связей пойдет компании только на пользу. Наши вложения всегда были больше, чем отдача.

И в этом ничего удивительного. Чтобы уговорить отца протянуть руку компании намного меньше, мне пришлось как послушному дрессированному псу

А тогда я терпел это во имя дружбы Лекса.

Я гребаный олух. Даже зная, что он сблизился со мной только ради связей своего отца, я все равно помог ему, наступив себе на горло.

А теперь он забрал у меня Астахову.

‒ Прекрасно! ‒ Комаров радуется. ‒ Рад, что теперь вы ставите бизнес выше отношений. С чего мне начать?

‒ По скольким направлениям мы их поддерживаем?

‒ Четырем. Кадры, финансы, рекомендации, прямые сделки.

‒ Начнем со сделок. Разорви все наши торговые отношения с Самсоновыми ‒ одним днем.

Это будет для них тяжелым ударом ‒ но только первым. Они потеряют заказы, им придется искать новых клиентов ‒ но даже от десятка новых заказчиков они не получат такого запроса и такого объема, как от нас. И это только начало.

Слышишь, Лекс? Я иду по твою душу.

‒ Придется платить неустойку.

‒ Беру ответственность на себя.

‒ Принял. Еще какие-нибудь поручения?

‒ Нет. Сегодня после обеда буду в «Семейном».

‒ Может, назначите нового управляющего? Вам будет тяжело одновременно занимать должность и исполнительного директора, и управляющего.

‒ Я справлюсь.

Я не собираюсь отдавать «Семейный». Пусть я пообещал Лексу не трогать Астахову, это не значит, что я не могу ее не видеть.

Я добираюсь до торгового центра своим ходом: в отличие от отца, я не прибегаю к услугам водителя. Терпеть не могу, когда в моей тачке есть кто-то еще, кроме меня. До «Семейного» я добираюсь тогда, когда персонал уже возвращается с обеда. Когда я поднимаюсь к себе, на меня пялятся. Взгляды привычны. В них благоговение, страх, зависть, опасение.

Меня это не задевает. Они смотрят на меня, как положено.

Есть только один человек, чей взгляд заставляет меня яриться, как быка. И этот человек сейчас пробивает шоколадки внизу.

Я захожу в кабинет и тут же жму на кнопку внутренней связи:

‒ Корнилов, зайди ко мне.

Корнилов появляется почти сразу. Смотрит настороженно и хмуро:

‒ Вызывали, Демьян Егорович?

Чтоб ты сдох, читается в его взгляде. Это тоже привычно. Все лучше, чем пренебрежение.

‒ Да. Ты знаком с сотрудниками наших арендаторов?

‒ Более-менее, ‒ осторожно отвечает он. ‒ Но они не наши сотрудники и никоим образом к нам не относятся.

‒ А как же репутация?

‒ Р-репутация?!

‒ Я бы ни за что не стал заходить в магазин, если бы мне не понравился внешний вид персонала. А раз я туда не зайду, значит, он потеряют потенциальную выручку. Раз они теряют выручку, значит, у них плохая проходимость и они создают «мертвую зону». Не мне объяснять тебе, чем плоха «мертвая зона» в торговом центре.

‒ Но это не наше дело, как выглядят сотрудники наших арендаторов! До тех пор, пока они исправно платят деньги, пусть хоть…

‒ Кажется, ‒ я бросаю на Корнилова тяжелый взгляд, ‒ меня тут не было слишком долго. Иначе как объяснить то, что ты перестал меня понимать?

Он замолкает. Сглатывает свою злость. И спрашивает:

‒ Чего вы хотите?

‒ Для начала нужно избавиться от всех стариков. Свяжись с арендодателями. Пусть уволят своих пенсионеров.

‒ … Понял. Еще указания?

‒ На этом все. Свободен.

Корнилов уходит. Я подхожу к окну и выглядываю в атриум. Я обещал не трогать Астахову.

Но я не давал обещания не трогать ее окружение.

40. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Они что?! ‒ не верю своим ушам.

‒ Уволили Леонида Алексеевича, ‒ мрачно говорит Леня.

Он бросает хмурый взгляд на вход. Мы с Катериной тоже поворачиваем головы. Вместо привычного улыбчивого Леонида Алексеевича там стоит мордоворот с жуткими глазами.

‒ Тебе разве не сказали? ‒ спрашивает Леня.

Я отрицательно качаю головой. Новый охранник просто пришел утром, представился с каменным выражением лица и тут же приступил к работе.

‒ Я думала, ‒ беспомощно произношу я, ‒ что он просто сменщик. Ты уверен, что Леонида Алексеевича уволили?

‒ Угум. Я сегодня ему мазь обещал принести, а он не пришел. Я ему написал. А он ответил, что вчера вечером ему позвонили из отдела кадров и попросили прийти. Там ему сунули договор, сказали расписаться, что никаких претензий.

‒ А почему уволили? К нему же не было нареканий.

‒ Сказали, что у них какая-то там новая политика набора кадров, мол, пенсионеров решили больше не держать.

‒ Вот же гнилые менеджеры, ‒ ругается Катерина.

Я прикусываю губу. Почему-то первым, о ком я подумала в этот момент, был чертов псих. Но это невозможно. Мы всего лишь арендаторы, а он ‒ управляющий. Он бы не смог уволить человека, работающего в другой сети. Да даже если бы и смог, то зачем ему это?

Слишком много думаю. Из-за этого психа я становлюсь настоящим параноиком. Пора прекращать подозревать его по любому поводу. Лекс обещал, что Демьян меня больше не тронет ‒ и это было почти месяц назад. Не то, чтобы я действительно верила в то, что псих от меня отстанет ‒ но он и в самом деле притих. Он перестал мелькать перед глазами, редко появляется в торговом центре, не водит сюда больше своих дружков и не устраивает вечеринок.

Это ли не благодать?

‒ Ладно, ‒ я возвращаюсь в рабочее русло, ‒ через десять минут должна приехать доставка, я на склад.

Леня машет рукой, я ухожу.

Утро проходит как обычно. Я принимаю новую партию товаров, ругаюсь с доставщиками, делаю созвоны, ставлю подписи. А в обед, наконец, созваниваюсь с Полей.

‒ Привет, солнышко, ‒ здороваюсь я.

‒ Привет! ‒ радуется сестренка. ‒ А ты прямо цветешь!

‒ Разве?

‒ Ага! Кожа стала сияющая, глаза блестят, и… ты что, накрасилась?

‒ Совсем чуть-чуть, ‒ смущаюсь я.

Вот же! Недаром у нее глаз наметан, все-то она замечает!

‒ Колись, ‒ требует сестренка.

‒ В чем? ‒ я округляю глаза.

‒ Ой, да брось! Ты ведь встречаешься с тем своим «знако-омым»!

‒ Откуда ты знаешь?!

‒ Да по тебе все видно! Ты же вся сияешь! И ты теперь перестала звонить по вечерам, только в обед ‒ наверняка по вечерам ты теперь с ним встречаешься, так? И краситься вон даже начала. Значит, с кем-то встречаешься. А поскольку в твоем окружении появился только один человек, значит, встречаешься ты с ним. Я ведь права? Признайся, я

Я издаю неловкий смешок:

‒ Да, права.

‒ Йе-е-е! ‒ Поля издает воистину тонкий девчачий визг, и я смеюсь. ‒ Наконец-то моя малышка выросла!

‒ Перебарщиваешь.

‒ Нет-нет, я ужасно рада! Я так боялась, что ты всю жизнь будешь няньчиться со мной, забив на себя, что сейчас я просто на седьмом небе! Как только Алексу удалось до тебя достучаться? Ты же парней, как огня, сторонилась!

Кхм.

‒ Ну… Он просто сказал, что я нравилась ему уже давно, еще со времен университета.

‒ Значит, он в тебя уже несколько лет влюблен?

‒ Ну, «влюблен» ‒ слишком громко сказано, думаю, я ему просто нравлюсь.

‒ В любом случае, я за тебя ужасно рада! И очень, очень одобряю твой выбор: у него шикарная фигура и лицо! Передай ему, что залила пробные фреймы на площадку и народ от него просто в восторге!

‒ Поля…

‒ Шестнадцать! Шестнадцать плюс!

‒ Ладно.

‒ Вы встречаетесь с ним сегодня вечером?

‒ Нет, сегодня нет. У него через два дня открытие ресторана, он зашивается. Не хочу, чтобы совсем с ног свалился, поэтому сегодня никаких встреч.

‒ О, как это ми-и-ло… Что за ресторан? Он там управляющий? Я посоветую его всем своим подписчикам, мы ему мигом клиентов организуем!

‒ … Нет. Это… его собственный.

‒... Уау. Просто комбо. Красив, богат, влюблен.

Чувствую неловкость, поэтому быстро перевожу разговор на другую тему. Обеденный перерыв пролетает быстро. Так же, как и остаток рабочего дня. Чувствую себя выжатой, но счастливой: Алекс находит время и пишет мне разные сообщения в стиле «Скучаю», или «Смотри, что думаешь про это блюдо?» или «Давай выберемся куда-нибудь на выходные?»

А в вестибюле сталкиваюсь с Кариной.

Она стоит и стандартно подтягивает бюст к вырезу и поправляет волосы. При виде меня она презрительно вздергивает верхнюю губу. Рядом появляется ее коллега. Карина демонстративно подходит к ней и слащаво говорит:

‒ У тебя такой классный парфюм, дорогуша. Так освежает после… ‒ она бросает на меня косой взгляд, ‒ тошнотного запаха кухни.

Та хихикает, поняв, о ком речь. Переговариваясь, парочка собирается уходить, но меня уже триггерит. Карина не в первый раз ведет себя так. Сразу после той вечеринки, с которой меня увел Алекс, она меня сторонится. Нет, не так. Сначала она перестала разговаривать со мной, затем начала мусорить в квартире, но сейчас она перешла черту.

Пора это заканчивать.

‒ А ну-ка стой! ‒ требовательно говорю ей в спину.

Они обе удивленно оборачиваются.

‒ Давай-ка, ‒ я щурюсь, ‒ поговорим.

41. Валерия

‒ Ну, ‒ Карина поджимает губы, ‒ о чем ты хотела поговорить?

Мы стоим неподалеку от входа в торговый центр. Ее подружка бросает на меня демонстративно поторапливающие взгляды, намекая, как ей скучно ждать. Игнорирую ее.

‒ О твоем поведении. С тех пор, как ты вернулась с той самой вечеринки, на которую так хотела попасть, ты ведешь себя со мной вызывающе и дерзко.

И это еще мягко сказано. Целый день Карина молчала. Молчала и думала. Я ловила на себе ее взгляды исподтишка, но не придавала им значения: слишком погрузилась в наши отношения с Алексом. А после этого Карина будто взбеленилась. Напоказ разбрасывала по квартире свои вещи. Забивала слив в ванной своими волосами. Выбрасывала мою еду. Могла пройти в обуви прямо по чистому полу. Брала мои вещи без спросу. Я терпела: у нас был уговор. Думала, у нее очередной кризис или что-то в этом роде. Но и моему терпению приходит конец.

‒ Вызывающе и дерзко? ‒ она округляет глаза.

В уголках ее глаз сбитые тени. Она делала кошачий глаз, и утром это выглядело красиво. Не на естественном свету, а под искусственным. Но сейчас видно, что макияж смазался.

‒ Я молчала, когда ты разбрасывала по квартире свои вещи и выбрасывала мои продукты, но сейчас ты уже перешла на оскорбления. Объяснись.

‒ Ха! ‒ она звонко хакает и оборачивается к подружке, всем лицом будто говоря ей «Послушайте-ка, что она тут говорит!». ‒ Ты и в самом деле думаешь, что мне нужно объясняться?

‒ Ты хочешь сказать, что проявляешь агрессию только потому, что тебе внезапно так захотелось?

‒ Вот только не надо притворяться такой невинной овечкой! Ты прекрасно знала, как я хотела попасть на эту вечеринку!

‒ И ты на нее попала! ‒ я тоже повышаю голос. Ее подружка как будто невзначай вытягивает в нашу сторону голову, чтобы подслушать, и это меня тоже раздражает. ‒ Так в чем твоя проблема?

‒ Ты! ‒ визжит она. ‒ Ты ‒ моя проблема! Я столько раз хотела там оказаться, но в итоге с красавчиком оттуда ушла ты!

Мои глаза округляются. Я не в силах поверить своим ушам:

‒ Погоди, ты это серьезно?! Ты сейчас говоришь, что ты мстишь мне за то, что не подцепила парня на вечеринке?

‒ Это должна была быть я! ‒ орет она. ‒ Ты все время притворялась невинной овцой, закатывала глаза, демонстративно морщила нос, а когда потащилась на вечеринку, первая захомутала себе парня!

‒ Напомнить тебе, ‒ я тоже теряю терпение, ‒ из-за кого я туда потащилась?! Если бы ты тогда не задирала девчонку, и я не кинулась тебе помогать, ноги бы моей не было на этом вечере!

‒ Никто не просил тебя помогать! И уж точно никто не просил тебя уводить моего парня!

Нет. Нет, ей-богу, это уже фарс. Это уже настолько нелепо, что просто смешно.

‒ Твоего парня? ‒ повторяю я. ‒ Так значит, теперь я увела твоего парня?

А твой парень об этом знает? ‒ крутится у меня в голове, но я не собираюсь опускаться до уровня Карины.

‒ Да, он не мой парень. Но мог быть. Ты строила из себя там черт знает кого! Естественно, он обратил на тебя внимание!

Это бессмысленно. Этот разговор пуст и бесцелен. Так мы ни к чему не придем.

‒ Не вижу смысла, ‒ говорю я, ‒ это обсуждать. Я не уводила у тебя парня. Я не строила из себя черт знает кого. И у меня уж точно не было намерения привлечь к себе чье-то внимание. Не знаю, что еще ты успела себе надумать, но завязывай вести себя, как последняя стерва.

‒ А иначе что? ‒ вызывающе говорит она мне в лицо.

‒ Я не собираюсь снова под тебя подстраиваться.

‒

Да, она права. Будь это хотя бы пару месяцев назад, я бы стерпела. Но… Я вспоминаю Алекса. Вспоминаю, как он на меня смотрит. Как светится его лицо. Как вспыхивают его глаза. Понимаю, как высоко он меня ценит. И понимаю, что благодаря ему я тоже начала себя ценить.

‒ Нет, ‒ твердо говорю я, ‒ не буду. Начиная с этого момента мы теперь каждый сам по себе. Я больше не буду тебя прикрывать. Не буду тебе помогать. Не буду за тобой убираться и не буду для тебя готовить. Я буду платить ровно половину арендной платы, потому что начиная с этой секунды мы больше друг другу никто.

‒ Отлично! ‒ фыркает Карина. ‒ Можно подумать, мне так нужна твоя помощь!

Я хмыкаю и разворачиваюсь, чтобы уйти. На душе невероятно легко. Да, своим решением я лишила себя части денег, которые могли бы уйти на Полю. Но… Сейчас я поставила себя выше. И как же мне от этого хорошо!..

Нужно сказать за это спасибо Алексу. Ведь это он научил меня ценить себя. Почему бы мне не позвонить ему прямо сейчас? Обычно это он набирает меня первым, но сейчас я в таком настроении, что хочу услышать его голос.

Вызов идет, но он не берет трубку. Странно. Неужели так сильно занят? Ведь уже вечер, он уже должен быть дома. Может, он в душе? Мне позвонить ему попозже?

Когда я уже думаю оборвать вызов, на том конце наконец-то раздается его голос:

‒ Лера? Я так рад, что ты позвонила мне первой.

‒ И я, ‒ я улыбаюсь, ‒ хотела сказать тебе, что я ужасно по тебе соскучилась…

42. Алекс

‒ … Я хотела сказать тебе, что я ужасно по тебе соскучилась…

Я замираю ‒ а потом улыбаюсь. Нечасто можно услышать от Леры такое признание. До этого момента тем, кто медленно топил лед в наших отношениях, был я.

И сегодня Лера впервые сказала мне о своих чувствах.

‒ Я тоже ужасно тебя скучаю.

Хочу прижать ее к себе. Зарыться пальцами в ее волосы. Поцеловать.

Хочу ее.

Но боюсь форсировать события.

‒ Через два дня, ‒ говорю я, ‒ будет открытие моего ресторана. Хочу, чтобы ты там была.

‒ Договорились, ‒ легко соглашается она.

‒ Я позвоню, ‒ обещаю я.

‒ Буду ждать.

Кладу трубку. Реальность накатывает сразу и беспощадно:

‒ Александр Германович! К вам приехал ваш отец!

‒ Я понял, Вадим. Можешь ехать домой, на сегодня ты свободен.

Секретаря сдувает. Я недолго остаюсь в кабинете один ‒ уже в следующее мгновение передо мной предстает разъяренный отец.

‒ Как это понимать?! ‒ рычит он. ‒ Какого черта происходит?!

Я знаю, о чем речь. Демьян обещал, что отзовет всю свою поддержку. Демьян держит свое слово. Удары сыпятся один за другим ‒ так, словно мы на ринге. Стоило мне кое-как найти других поставщиков, чтобы совсем не уйти в убытки, как Демьян атаковал снова по двум фронтам: отозвал всю свою финансовую поддержку и переманил часть моих специалистов. Я едва успеваю залатать одну брешь, как тут же появляется другая. Вот уже вторую неделю я сплю урывками, пытаясь найти выход из очередного патового положения.

А сегодня, наконец, оно дошло и до отца.

‒ Радовы отзывают свою поддержку, ‒ спокойно отвечаю я.

‒ Это я уже понял! Какого хрена они это делают?!

Из-за меня. Из-за того решения, которое я принял.

‒ Мы с Демьяном, ‒ говорю я, ‒ разошлись во мнениях.

Отец пучит глаза.

‒ Так это все из-за тебя?!

‒ Да.

Резкий замах ‒ и щеку опаляет боль.

Он меня ударил.

Мой отец.

Поднял на меня руку.

‒ Ты! ‒ орет он. ‒ Полное ничтожество! Я же говорил тебе сдружиться с этим мелким ублюдком ‒ неужели ты неспособен даже на это?!

Щека горит. Но не так, как душа. Молча смотрю на мужчину перед собой. Я стольким пожертвовал, чтобы соответствовать его стандартам. Ломал себя, чтобы быть идеальным сыном и деловым преемником. Шел на такие вещи, которые били по моей гордости, но пошли бы на пользу бизнесу. И все это ради отца.

И теперь один раз я принял решение не в его пользу. И сразу стал ничтожеством?

Что-то рвется внутри. Наверное, связь с этим человеком. Кажется, он перешел ту черту, которую переходить было нельзя. И я перестал видеть в нем своего отца.

И как только я это понял, одновременно стало так легко ‒ и так тяжело.

‒ С этого момента, ‒ говорю я, ‒ не смей даже пальцем меня трогать.

Он распахивает глаза:

‒ Что… Что ты…

‒ Отказ Радовых инвестировать в нас был по моей вине. Я возьму на себя ответственность за это и исправлю все последствия. И как только я снова поставлю твой бизнес на ноги, ‒ я спокоен, ‒ мы с тобой разойдемся.

‒ Что значит разойдемся?

‒ Это значит, что каждый из нас пойдет своей дорогой. Я отказываюсь быть твоим преемником ‒ и больше не желаю иметь с тобой никаких дел.

‒ Ты! Ты, сопляк, ты думаешь, что ты творишь?!

А ты? Своей ревностью ты извел жену. Срывался на детях. Давил на них. Гнул и ломал под себя. Мы терпели. Но всему есть предел. Сначала сбежала твоя жена. Затем дочь. Но тебе этого было мало. Ты так и не сумел понять, что дело в твоем гребаном эгоизме. И, видимо, уже никогда не поймешь.

‒ Любая связь со мной, ‒ бросаю я, надевая пиджак. Мне нужно увидеться с Лерой. ‒ Теперь будет только через секретаря.

‒ Ты пожалеешь. Ты без меня и недели не протянешь, сопляк!

‒ Вон.

Он с размаху скидывает с моего стола именную табличку. Та падает на пол и разбивается. Как глупо.

‒ Можешь разгромить весь кабинет, ‒ великодушно разрешаю я, ‒ завтра я выставлю тебе за него счет.

‒ Ах ты, мелкий…

Уже не слушая его крики, я покидаю офис. На выходе киваю охраннику:

‒ В моем кабинете мужчина. Как только он перестанет все громить, вызови клининговую службу.

‒ Д-да, Александр Германович…

‒ Спасибо. Хорошего дня.

Скорей, скорей, скорей. Хочу увидеть Леру. Вдохнуть запах ее кожи. Услышать ее голос. Зарыться лицом в ее волосы.

Первый светофор, второй, третий. Я собрал кучу штрафов. Плевать. Главное, поскорее увидеть ее.

Вот и ее дом. Старая панелька. Я удивлялся раньше, как люди могут жить в таких условиях. И ужаснулся, когда узнал, что в таких условиях живет она. Открытая подъездная дверь, зловонный запах, обшарпанные ступени, железная дверь, звонок, трель.

Я жму снова и снова, пока за дверью не раздается звук шагов.

‒ Кто… Алекс?

Щелкает замок. Не успевает дверь открыться полностью, как я делаю шаг, обхватываю ее за талию и с силой вжимаю в себя. Она ахает. С шумом втягиваю в себя запах ее тела.

‒ Алекс, что случилось? Почему ты так выглядишь?

‒ Хочу тебя, ‒ шепчу я, ‒ Лера, я до одури тебя хочу…

43. Валерия

‒ Алекс… Мне тяжело дышать…

Он будто не слышит. Впервые вижу его таким… исступленным. Даже тогда, на вечеринке у психа, когда Алекс меня поцеловал, он не выглядел таким обезумевшим. Всегда спокойный, всегда ровный, всегда доброжелательный ‒ таким я привыкла его видеть. Поэтому когда он на меня набрасывается прямо с порога, я просто… теряюсь.

Мне никогда не доводилось иметь дело с мужчинами в таком состоянии.

‒ Алекс, ‒ делаю еще одну попытку до него достучаться, ‒ что случилось?

Он не слышит. Тяжело дышит, прячеn лицо в моих волосах. Его руки крепко сжимают мое тело, не давая ни отстраниться, ни хотя бы взглянуть в его лицо.

‒ Какого…

Я оборачиваюсь на голос Карины. Та стоит в коридоре ‒ вышла на шум ‒ и смотрит на нас круглыми глазами. Мысленно чертыхаюсь. Только ее мне еще не хватало! Мы итак сегодня по возвращении в квартиру вели себя как две незнакомки, а тут теперь и Алекс устраивает такое представление.

Отворачиваюсь от Карины, снова пытаюсь достучаться до Алекса:

‒ Алекс, отпусти, давай поговорим внизу…

Он отстраняется. Но не успеваю даже обрадоваться, как он, явно не замечая Карину, выдыхает мне прямо в лицо:

‒ Лера… Я так тебя хочу… Поехали ко мне.

Против воли мое лицо заливается краской. Поехать к нему? Но мы никогда не переступали дальше поцелуев! В его объятиях было так тепло и легко, и его поцелуи были так приятны, что мне хватало и этого ‒ а Алекс и не настаивал на большем. Ведь он такой чуткий и тактичный, поэтому мне показалось это логичным. Я думала, что наш первый раз будет особенным ‒ но…

Но он сейчас явно не в себе. И еще…

‒ Что у тебя на щеке? ‒ я, наконец, могу видеть его лицо. ‒ Тебя что, ударили?! Кто это сделал?

Я тянусь рукой к его щеке ‒ и замираю, не касаясь его кожи. Не думаю, что ему будет приятно, если места удара коснутся. Но Алекс внезапно перехватывает мою руку ‒ и с силой прижимает как раз туда, где отчетливо виден красный след.

‒ Что ты делаешь? ‒ ахаю я. ‒ Тебе же больно!

‒ Тц-ц, ‒ раздраженно говорит сзади Карина, ‒ снимите себе уже номер!

‒ Не могла бы ты, ‒ я гневно оборачиваюсь к ней, ‒ уйти в зал и не мешать?

‒ Это и моя квартира тоже! ‒ тут же вспыхивает Карина.

Ни черта! Мы тут просто арендаторы! И она не твоя точно так же, как и не моя! Но с Кариной бессмысленно спорить. И я не хочу… Не хочу, чтобы наши отношения с Алексом стали зрелищем до такого человека, как она.

Поэтому я раздраженно хватаю сумку с полки, надеваю обувь и тяну Алекса за собой:

‒ Поехали.

‒ Счастливо пот*ахаться! ‒ орет вслед Карина.

Мы спускаемся вниз по лестнице. Машина Алекса припаркована совсем рядом с подъездом. Местные старушки бросают на нас недовольные и внимательные взгляды. Сегодня я стану объектов пересудов всего нашего дома. Проклятье, Карина, ты просто…

Я делаю шаг к машине, но Алекс тянет меня за руку ‒ едва не падаю, потеряв равновесие ‒ и снова прижимает к себе. В отличие от меня, его не волнуют взгляды окружающих.

‒ Лера, ‒ говорит он, ‒ ты знаешь, ты сводишь меня с ума…

‒ Вижу, ‒ отвечаю я. ‒ Садись в машину, поехали к тебе.

Выбора нет. Я не могу оставить его в таком состоянии. Его глаза вспыхивают:

‒ Да. Поехали.

До меня запоздало доходит, о чем он подумал. Я снова краснею, но он уже настойчиво тянет меня к машине, открывает дверцу, сажает на переднее сиденье и пристегивает ‒ будто боится, что если оставит меня хоть на мгновенье, то я просто сбегу. Молча позволяю ему это сделать. Я не собираюсь сбегать. Но… и заниматься с ним сегодня любовью я не намерена. Он взвинчен, он не похож на самого себя, и я должна узнать, что случилось. Узнать и, если получится, помочь.

Он обходит машину, садится на место водителя ‒ и газует, даже не пристегнувшись. Смотрю на него в испуге, крепко вцепившись в поручень ‒ Алекс никогда раньше не ездил так безбашенно и безалаберно!

Да что же, черт возьми, произошло?!

До его дома в таком темпе мы добираемся в считанные минуты. Мое сердце готово выскочить из груди от страха, перед глазами еще мелькают смазанные улицы города и фары других машин, поэтому я с трудом помню, как мы поднимаемся в его квартиру.

Я прихожу в себя тогда, когда он с силой вжимает в меня в дверь и впивается в мои губы ненасытным, жадным поцелуем. В нем нет нежности, сейчас меня будто терзает голодный зверь. Упираюсь руками ему в грудь, чтобы оттолкнуть…

И не могу!

Он как каменный! Его не сдвинуть! И он не обращает на мои попытки его остановить ни малейшего внимания! Это все равно, что если бы я пыталась на полном ходу затормозить бешено несущуюся машину!

Я начинаю паниковать. Его рука обхватывает меня за затылок, пальцы зарываются в волосы, он притягивает мою голову ближе к себе так, будто я просто кукла ‒ и все для того, чтобы ему было удобнее меня пожирать. Мои попытки вырваться все так же провальны, начинаю задыхаться. Пытаюсь отвернуть голову, чтобы избежать его губ и хотя бы глотнуть воздуха. На краткое мгновение мне это удается. Я делаю огромный, оглушительный, упоительный глоток жизни ‒ и в следующее мгновение он снова меня атакует.

Ну уж нет!

Я собираюсь с силами ‒ и сжимаю челюсти, с силой кусая его за язык.

‒ М!

Алекс, наконец, отпускает меня. Отталкиваю его ‒ и дышу! Наконец-то!

‒ Лера…

Он поднимает на меня горящий взгляд. В уголке его губ ‒ кровь. Я прокусила ему губу. Я никогда и никому не причиняла физическую боль, но сейчас…

Размахиваюсь ‒ и со всей силы отвешиваю ему пощечину.

44. Алекс

Звук удара ‒ и мою щеку снова опаляет боль.

Дважды…

Меня ударили дважды за день!

Это… так… нелепо… что я сгибаюсь ‒ и хохочу:

‒ Вторая… ты уже вторая за этот вечер, кто дал мне пощечину!

Желание подчинить, подавить, вдавить в себя Леру испаряется. Вместо него остается только веселье и какая-то пустота. Я смеюсь, смеюсь так, что на глазах выступают слезы:

‒ Да я просто рекордсмен! Бьюсь об заклад, даже Демьян не отхватывал за один вечер от двоих сразу!

Лера смотрит на меня дико и настороженно, как зверь, готовый защищаться до последнего. И это тоже смешно. Потому что я поклялся себе, что буду заботиться о ней ‒ а вместо этого стал тем, кто первым же и напал.

Разве это не забавно?

‒ Ты не в себе, ‒ говорит она.

Она идет на кухню ‒ осторожно обходя меня по кругу. И меня словно бьет током.

Она мне больше не доверяет.

Я только что собственными руками оттолкнул от себя ту, кого всегда хотел видеть на своей стороне.

‒ Лера…

‒ Выпей, ‒ она ставит на стол стакан воды и тут же делает шаг назад.

Внутри меня все сжимается. Веселье исчезает, истерика притупляется, реальность обрушивается на меня ледяным душем.

‒ Лера, прости меня…

Она стоит у холодильника. Поза напряженная. Я виноват. Только я.

‒ Пожалуйста, ‒ я делаю шаг к ней, ‒ прости меня…

Она подбирается еще больше ‒ но хотя бы не сбегает.

‒ Что случилось? ‒ спрашивает меня настороженно и холодно.

Надо рассказать ей правду.

‒ Повздорил с отцом.

‒ Так это он тебя ударил?

‒ Да.

‒ Твой отец поднял на тебя руку?!

Она ошарашена. Да. Когда я рассказывал ей о нашей семье, она сложила свое представление об этом человеке. Оно было верным: мой отец холоден к окружающим, тиран по отношению к семье, требователен к детям. Но никогда до сегодняшнего дня он не прибегал к физическому насилию.

‒ Да.

‒ Почему он это сделал?

Потому что я выбрал тебя. Потому что Демьян после этого перестал нас поддерживать. Потому что папины доходы рухнули и репутация пошла вниз. Потому что даже новые инвесторы опасаются в нас вкладывать.

Но я никогда тебе этого не расскажу.

‒ У нас вышла размолвка.

Она молчит в потрясении. Что ж, по крайней мере, теперь она меня не боится.

‒ Лера, прости. Я вышел из себя. Я поклялся себе, что всегда буду добр к тебе, а сегодня… сам же и нарушил свою клятву. Мне очень, очень жаль. Мне нет прощения. Я просто… Просто надеюсь, что ты дашь мне еще один шанс.

Время замирает. Лера смотрит на меня, не отрывая глаз. Всем своим видом я молю ее о прощении. Я знаю, что она может разорвать со мной прямо сейчас ‒ и будет права. Я сегодня и в самом деле перешел все границы. Я напугал ее тогда, когда просил уйти с работы ‒ и напугал сегодня уже второй раз. Я… такой же, как мой отец?

Ведь именно так…

Он вел себя с моей матерью.

‒ Мне нужно подумать, ‒ тихо говорит Лера. ‒ Я пойду.

Она подбирает с пола свою сумку ‒ и замирает на мгновение. Я знаю, о чем она думает. С того места, где она стоит сейчас, есть два выхода в коридор. Один ‒ через меня. Другой ‒ в обход. Мое сердце сжимается. Что она выберет? Какой пойдет дорогой? Снова обойдет, опасаясь, что я на нее наброшусь ‒ или все же даст мне надежду?

Время замирает. Смотрю на нее во все глаза. Мой отец… Он чувствовал то же самое, когда смотрел на мою мать? Был так одержим ею, что переступил грань, лишь бы удержать ее рядом с собой?

Лера делает крошечный шаг. И он…

В мою сторону.

‒ Спасибо, ‒ тихо выдыхаю я.

‒ Сегодня уже второй раз, ‒ так же тихо отвечает она, ‒ когда ты меня неприятно удивил, Алекс. Ты мне нравишься. Но если ты еще раз… Если еще раз будешь идти против моей воли, то это будет конец.

Я сглатываю. Сейчас я очень хочу вытянуть руку ‒ она так близко! ‒ и прижать ее к себе. И это меня пугает.

Она тихо выскальзывает в коридор. Изо всех сил цепляюсь в края столешницы, чтобы не рвануть за ней. Из коридора раздается звук закрывающейся двери и автоматический щелчок замка. Я остаюсь один. Смотрю на стакан с водой, что стоит передо мной на столе. Вытягиваю руку, беру его.

И с силой швыряю в стену.

Стакан разбивается на тысячу мелких осколков. Сползаю на пол, обессиленно прислоняюсь затылком к ножке островка, вытягиваю ногу.

Я разорвал столько связей… Потерял друга, отрекся от отца, оттолкнул от себя любимую… Лера, мне действительно жаль. Ты и в самом деле уйдешь от меня? Так же, как и моя мама? Я знаю, что ты дала мне шанс, но я вижу в твоих глазах сомнение. Я слишком хорошо тебя знаю: ты с трудом сходишься с людьми. Мне потребовалось немало времени, чтобы завоевать твое доверие. И хватило одного вечера, чтобы все разрушить. Так что мне делать? Стоит ли мне поступить так же, как мой отец? Наплевать на твои желания и посадить тебя в золотую клетку, лишь бы всегда была рядом?

Не-ет… Нет. Это будет неправильно.

Я не хочу быть, как он. Я хочу, чтобы ты тоже была счастлива. Поэтому я снова стану милым, надежным, верным Алексом, на которого ты всегда можешь положиться. Я сделал ошибку ‒ но я же ее и исправлю.

Ты ведь дала мне еще один шанс. И в этот раз я все сделаю правильно.

45. Валерия

‒ Выглядишь… так себе, ‒ говорит Катерина.

Не отвечаю. Молча иду в кабинет и берусь за бумаги. Еще бы мне не выглядеть «так

До сих пор холодок пробирает, стоит вспомнить его взгляд…

‒ Лера, ‒ в дверь скребутся, ‒ можно к тебе?

‒ Да?

Это Лева. Выглядит мрачным.

‒ В чем дело? ‒ хмурюсь я. ‒ Почему ты не в форме?

‒ Меня уволили.

‒ Что?!

Я вскакиваю:

‒ Кто?!

‒ Головной офис рассчитал меня час назад. Вот, приехал забрать вещи.

‒ Но почему?!

‒ Говорят, сейчас у них сокращение, а у меня меньше всех стажа. Вот и… попал.

Это немыслимо! Почему они увольняют моего сотрудника в обход меня?

‒ Подожди, ‒ говорю я твердо, набирая номер отдела кадров, ‒ Ольга Евгеньевна, это Валерия Астахова из «Семейного». Я только что узнала, что моего сотрудника Леонида Сторицына уволили без моего ведома. Хотелось бы узнать, в чем причина. Какое сокращение, впервые об этом слышу! У нас и без того не хватает сотрудников, да тут все перерабатывают! Перед тем, как увольнять кого-то из моего филиала, вы должны сначала связываться со мной! Леонид прекрасный работник, и он…

Слушаю с каменным лицом. Бросаю трубку.

‒ Все в порядке, ‒ говорит Леня, ‒ ты пыталась.

Да. И получила предупреждение, что должность директора еще не гарант того, что меня не вышвырнут отсюда так же, как и Леню.

‒ Прости… Мне так жаль.

Я думала, что раз я тут главнее всех, я смогу принимать хорошие решения. Буду хорошим руководителем. Но меня только что смешали с грязью так, как будто и не было трех лет верной работы на сеть. Я тоже бессильна.

‒ Да не парься, ‒ Леня пытается меня успокоить, ‒ устроюсь к Ленке в салон, она меня давно администратором звала.

Киваю. Слишком много всего навалилось в последнее время: увольнение охранника Леонида, ссора с Кариной, инцидент с Алексом, а теперь вот еще и прощание с Леней.

Собственно, прощания-то как такового и нет. Он просто забирает свои вещи, прощается с ошарашенной Катериной ‒ и уходит, лучисто улыбнувшись на прощание и успев шепнуть:

‒ Ты только не завали все с красавчиком!

На душе становится гадко. Катерина молча о чем-то размышляет. Смотрит на меня, набирает воздуха, чтобы что-то сказать. Затем ее взгляд падает за мою спину ‒ и она закрывает рот. Разворачивается и возвращается к работе. Я поворачиваюсь, чтобы понять, почему она не решилась заговорить ‒ и вижу психа.

Он стоит, открыто наблюдая за нами. Прямо на минус первом этаже. Король спустился к слугам. Люди, сходящие с эскалатора, сначала возмущаются, обнаружив его прямо на пути, но затем, правильно оценив его позу и вид, молча обтекают его стороной. А его это даже не колышет. Стоит молча, как монумент, и просто смотрит.

И какого-то черта я просто молча смотрю в ответ.

Он возмужал. Заметно. Черты лица стали строже, четче, суровее. Взгляд потяжелел. Скулы выделяются сильнее. Даже поза как будто чуть изменилась. Наверное, так и выглядел акулы бизнеса. Или бандиты. Потому что на бандита он похож больше всего. Мне бы вернуться к работе ‒ но что-то держит меня на месте. Псих первый разрывает наш зрительный контакт: вальяжно усмехается, высокомерно вскидывает голову и двигается в сторону выхода на подземную парковку. Мотаю головой, сбрасывая с себя неожиданное оцепенение, и возвращаюсь к работе.

День проходит тяжело. От Алекса никаких сообщений. Я тоже в размышлениях. Теряю аппетит, утопаю в неразборчивых мыслях. А в день открытия его ресторана смотрю на себя в зеркало и решительно говорю, как будто отвечаю Лене:

‒ Хорошо. Не завалю.

Хватит с меня прощаний и расставаний с приятными мне людьми. Я должна простить Алекса. И должна быть сейчас рядом с ним. Тем более, я дала ему шанс.

Я вытаскиваю из шкафа голубое приталенное платье, которое мне подарила Поля (потратив на него все свои сбережения), и надеваю его. Затем укладываю волосы в низкий узел, наношу немного косметики, добавляю цепочку, надеваю туфли, прихватываю маленький клатч ‒ и я уже готова.

До ресторана я решаю добраться на такси. Когда он прибывает на место, я расплачиваюсь и выхожу с гулко колотящимся сердцем. Сегодня тест-драйв, официальное открытие будет только через две недели, но даже людей хватает. Сам ресторан впечатляет: двухуровневый, стильный, в стиле лофт, со сдержанным и немного строгим фасадом ‒ как и сам Алекс. Я делаю глубокий вдох ‒ и захожу.

Мне уже знакома внутренняя обстановка ‒ Алекс показывал мен фото ‒ поэтому сейчас я озираюсь больше для того, чтобы найти его. Гостей неожиданно много. Ко мне подходит улыбчивая официантка:

‒ Добрый вечер! Уже выбрали столик или вам помочь?

‒ Добрый вечер. Нет, еще не выбрала.

‒ Вы будете одна или еще кто-то подойдет?

Без понятия. Алекс не знает, что я приду, но…

‒ Столик на двоих, пожалуйста. И если можно, у окна.

‒ Конечно, прошу за мной!

Она провожает меня к столике, с вежливой улыбкой протягивает меню и уходит встречать других гостей. Я осматриваюсь. Зал почти полон, большая часть посетителей выглядит как люди из круга Алекса: неудивительно, ведь на тест-драйв приглашают как раз друзей и знакомых, чтобы получить обратную связь. Хорошо, что у Алекса есть такие друзья. А вот его самого почему-то не видно. Я делаю заказ, успеваю изучить интерьер от и до, ‒ но Алекс так и не появляется. Разве он не должен быть здесь на открытии собственного же ресторана? Может… Нерешительно беру в руки телефон. Может, стоит ему все же написать или позвонить?

Позвоню. Чуть позже. Подожду еще пять минут, а то эта новая компания за соседним столиком шумит так громко…

‒ Слышали? ‒ говорит один из них.

Тебя слышит весь зал.

‒ О чем? ‒ спрашивает девушка.

‒ О том, что сейчас творится между Демьяном и Алексом?

Я замираю.

‒ Не-ет, ‒ тянет девушка, ‒ а что такое?

‒ Демьян рушит весь бизнес Самсоновых!

46. Валерия

‒ Что?! ‒ ошарашенно восклицает девушка. И я изумлена и растеряна не меньше нее. ‒ Ты о чем вообще?

‒

‒ Почему? Они ведь друзья!

‒ Уже нет! Говорят, Алекс что-то такое сделал, из-за чего Радов просто взбеленился. Мало того, что всю поддержку отозвал, так теперь еще и палки в колеса вставляет: всех клиентов перехватывает, слухи разные пускает, сейчас еще иск подал из-за «недобросовестно оказываемых услуг».

‒ Очешуеть! Если Дем взялся за Алекса, то…

‒ Алексу не жить. Это только вопрос времени, когда Дем потопит его окончательно. Там еще какая-то херня в начале творилась, отец говорит, что Дем начинал потихоньку и чего-то ждал, ну типа, что Алекс прибежит к нему на поклон. А поскольку Алекс не пришел, то Дем все добавлял и добавлял. Сейчас он вообще вышел из берегов, там чуть ли не каждый час какая-то херня на бизнес Самсоновых обрушивается.

‒ Ох, теперь понятно, почему самого Алекса на открытии не видно.

‒ Ага. Наверняка Радов его еще чем-нибудь придавил.

Я сижу, оцепенев от шока и не в силах поверить в то, что слышу. В ушах стоит звон, сердце бьется, как сумасшедшее.

Демьян топит Алекса.

Я знаю о возможностях Радова. Слышала, у него огромная империя, простирающаяся далеко за пределами России. И я знаю, что у семьи Алекса тоже есть свой немаленький бизнес. Никогда не интересовалась тем, есть ли между их делами что-то общее. Но теперь выясняется, что они что-то не поделили… Вспоминаю последние дни, даже недели: Алекс неизменно улыбался, шутил, проводил со мной время, был так же внимателен и тактичен, как и всегда ‒ но выглядел уставшим и осунувшимся. На мои вопросы только отмахивался, а я не лезла к нему в душу.

Выходит, все это время он пытался выстоять под натиском психа?

Правда ли эти слухи? И если да, из-за чего эти двое рассорились? «Алекс что-то такое сделал, из-за чего Дем просто взбеленился». Ведь… Нет. Нет, неправда. Не может быть.

Лихорадочно достаю телефон и набираю номер Алекса. Занято. Нетерпеливо отбарабаниваю ногой по полу, нервно прикусываю палец в ожидании ответа. Ничего: все еще занято. Если эти ребята за соседним столиком говорили правду, значит, сейчас Алексу не до меня. Даже если ответит, все равно скажет, что все нормально. Поэтому… Есть только один человек, который скажет мне правду.

Я оставляю на столе деньги и выхожу из ресторана. Затем ловлю такси и еду в «Семейный». Я не уверена, что псих сейчас будет там, но это единственное место, которое я знаю и где я могу попытаться его найти.

Таксист пытается завести разговор. Игнорирую его, и он обиженно замолкает. Плевать. Мне нужно просто добраться до центра, найти психа ‒ и задать ему простой вопрос. Нужно убедиться, что все это неправда. Что люди лгут.

Вот и «Семейный». Я плохо помню, как расплачиваюсь, выхожу из машины, влетаю внутрь и поднимаюсь на второй этаж. Прихожу в себя уже тогда, когда толкаю дверь в кабинет психа.

Он там. Время позднее, девятый час, но он находится на своем рабочем месте и перебирает бумаги. На звук открывшейся двери поднимает голову. При виде меня замирает, его зрачки расширяются, ноздри хищно раздуваются. И с ходу в карьер, не давая себе времени передумать, я требовательно спрашиваю:

‒ Я слышала, что ты продавливаешь бизнес Алекса. Это правда?

Он отмирает. Откидывается назад на спинку своего кресла, выглядит расслабленным, но взгляд не меняется: все тот же хищный, цепкий, жесткий.

Сумасшедший.

‒ Стучаться не учили?

‒ Это правда? Просто ответь!

Мгновение он молчит. Затем по его губам скользит улыбка.

‒ Правда.

Я застываю на месте, переваривая услышанное. Псих даже не отрицает!

‒ Зачем? ‒ выдавливаю я. ‒ Вы ведь друзья!

‒ Друзья? ‒ он смеется.

Меня коробит от его смеха: низкого, бархатного, издевательского. В животе все завязывается в тугой узел.

‒ Он приполз ко мне за поддержкой для своей семьи, ‒ говорит псих, ‒ и я ее ему оказал. Как по-твоему, это можно назвать дружбой? Как по мне, больше похоже на то, что меня использовали.

Его слова ‒ словно обухом по голове. Алекс связался с психом только ради своего бизнеса? Дружелюбный, открытый, искренний Алекс? С другой стороны… С другой стороны, с чего бы Алексу связываться с таким человеком, как Радов, если не ради семейного дела?

‒ Молчишь? ‒ голос психа придавливает меня к полу.

‒ Если ты знал, что он пришел к тебе только ради твоей поддержки, зачем пошел ему навстречу?

‒ Кто знает? Может, хотел посмотреть, как далеко он зайдет?

Без разницы. Меня не интересует, почему они сошлись. Меня интересует то, что происходит сейчас. Мне важно убедиться, что проблемы Алекса ‒ не из-за меня.

‒ То, что ты сейчас делаешь, ‒ тихо говорю я, ‒ рушишь его бизнес… Почему? В чем причина?

Псих встает. Медленно, плавно, как ленивый дикий зверь. Не торопясь, обходит свой стол и приближается ко мне. Он высокий. Черт, какой же он высокий и большой! Алекс тоже высокий и плечистый, но рядом с ним я никогда не чувствовала себя такой жалкой и подавленной, как рядом с психом. А может, дело в их глазах? Когда Алекс смотрит на меня, его глаза мягко сияют. Когда на меня смотрит псих, в его глазах ‒ мрак.

‒ Ты ведь уже знаешь, ‒ мягко говорит псих.

‒ Из-за… меня?

‒ Да. Из-за тебя.

47. Валерия

Неверяще отступаю назад. В мыслях сумбур, услышанное не укладывается в голове. Я догадывалась, что камнем преткновения между психом и Алексом могла стать я ‒ догадывалась, и до ужаса этого боялась. По пути сюда я надеялась, что на мой вопрос псих издевательски рассмеется мне прямо в лицо и скажет, что я слишком много о себе вообразила.

Но он только подтвердил мои подозрения.

‒ Зачем? ‒ шепчу я.

‒ У него был выбор, ‒ говорит псих, ‒ либо ты, либо бизнес. Он выбрал тебя.

Еще один удар. Значит, Алекс поставил меня выше бизнеса, то есть, выше своей семьи. Глупый, глупый мальчишка… Разве я этого стою?

‒ И когда он выбрал меня, ‒ тихо говорю я, ‒ ты начал рушить дело его семьи.

Это не вопрос. Констатация факта. И псих соглашается:

‒ Я давал ему шанс передумать. Но даже так он выбрал тебя.

В груди одновременно тепло ‒ и холодно. Я

Я сглатываю.

‒ С ним все понятно, ‒ тихо говорю я, ‒ но почемутына меня взъелся? Что такого я тебе сделала?

‒ Нет, ‒ он смеется, ‒ так не интересно. Ты должна вспомнить сама.

‒ У меня нет намерения играть в твои игры. Что ты намерен делать теперь?

Он склоняет голову набок. Холодный белый свет из окна падает прямо на его спину и затылок, очерчивает контуры его головы, шеи плеч и рук. И что самое странное ‒ такой же свет в его глазах. Будто они светятся изнутри. Не теплым, но ледяным светом.

‒ Я его раздавлю.

Мои глаза распахиваются. Нет, я не могу этого допустить. Я не могу позволить, чтобы Алекс потерял все из-за меня!

Сама того не понимая, делаю шаг вперед:

‒ Нет! Не трогай его!

Псих замирает. Затем медленно, будто не веря, опускает взгляд вниз. Смотрю туда же. Внутри меня все стынет: я держу психа за рукав. Собственными руками прикоснулась к дьяволу. Первый порыв ‒ отдернуть руку и убежать отсюда, сломя голову. Но я слишком хорошо знаю, что побег ничего не решит. Поэтому стискиваю зубы, усиливаю хватку ‒ и цежу:

‒ Новый… договор. Оставь Алекса. Не трогай его бизнес.

Радов медленно переводит взгляд на меня, кривит губы в ухмылке:

‒ Что я получу взамен?

‒ Меня.

Его глаза расширяются. Я не понимаю его реакции, пока до меня не доходит вся двусмысленность моей же фразы. Скрежещу зубами и твердо добавляю:

‒ Можешь злиться на меня и дальше. И делать то, что делал бы, если бы Алекс не вмешался.

Радов издает звук, похожий на насмешливый выдох:

‒ Значит,тыразрешаешьмнезлиться на тебя и дальше?

‒ Можешь продолжать меня травить, если тебе это так уж нравится. Можешь продолжать отправлять ко мне проверки, или унижать словами, или… что ты делал там еще?

‒ Уволил твоих подчиненных.

‒ Уволил… Тычто?

‒ Охранника, ‒ Радов смотрит на меня сверху вниз, ‒ и того щенка.

Как это вообще возможно?

‒ Но ты ведь не относишься к нашей сети!

Псих смеется:

‒ Если я чего-то хочу, я этого добиваюсь. Любой ценой. Я обещал Лексу не трогать тебя ‒ но твоего окружения это не касалось.

‒ Ты просто больной ублюдок!

‒ Это значит, ты забираешь свои слова назад? Уговора больше нет?

Я готова вцепиться ему в лицо. Но это ничего не изменит.

‒ Есть, ‒ шиплю я, ‒ делай со мной, что хочешь ‒ но взамен оставь в покое Алекса и больше не трогай никого из моего окружения.

Псих задумчиво кивает.

‒ Тогда и у меня встречное условие.

У меня даже челюсть падает от неожиданности. Он серьезно собирается выдвигать новые требования?!

‒ Порви с Алексом, ‒ говорит псих, ‒ тогда я оставлю его в покое.

Сначала мне кажется, что я ослышалась. Открываю рот, чтобы уточнить:

‒ Ты хочешь, чтобы я порвала с Алексом?

‒ Такова будет цена за наш уговор: я не трогаю никого из твоих близких или коллег, оставляю Алекса в покое ‒ и с твоего любезного разрешения буду делать с тобой все, что захочу. Но взамен ты должна разорвать с ним все отношения.

Наверное, я сплю. И этот бредовый разговор мне только снится. У меня даже нет сил злиться.

‒ Зачем ты так? ‒ беспомощно спрашиваю я.

Мрачный огонь в глазах Радова вспыхивает сильнее:

‒ Затем, что ты должна знать свое место.

Невесело усмехаюсь:

‒ И где оно, мое место? Под ногами такого ублюдка, как ты?

‒ Рядом со мной, ‒ говорит Радов.

Склоняю голову набок. Он чокнулся. Он окончательно чокнулся. Плевать. Если я не хочу, чтобы этот ублюдок пустил семью Алекса по ветру, мне остается только согласиться с его условиями.

Пусть бы это и означало, что нам с Алексом придется расстаться.

‒ Хорошо, ‒ выдыхаю я, ‒ я согласна.

‒ Ты уверена?

‒ Да.

Он улыбается, затем наклоняется так, что наши лица оказываются друг напротив друга:

‒ Готовься, Астахова. Я превращу твою жизнь в ад, ‒ ласково обещает мне он, и от сумасшедшего блеска в его глазах мое сердце пропускает удар, ‒ и стану твоим личным Люцифером…

48. Валерия

Мне нужно собраться ‒ но мысли путаются.

С тех пор, как я ушла из кабинета психа, тихо и аккуратно закрыв за собой дверь, я никак не могу сосредоточиться. В голове крутится последний разговор с психом ‒ и осознание неизбежной разлуки с Алексом. Мимо сознания проходят попытки Карины меня зацепить, долгая бессонная ночь, утренние сборы на работу, возвращение в «Семейный» ‒ а в центре… В центре всего этого мысленного бедлама ‒ псих. Почему? Что я ему такого сделала? Отчего он на меня так разозлился? О чем я должна помнить? Неужели я когда-то успела обидеть его так сильно, что он успел пронести это сквозь годы? Ерунда. Мы с ним даже не пересекались в универе ‒ изредка я видела его во все расширяющейся компании таких же беспечных молодых мажоров, как и он сам, но никогда не сталкивалась с ним лично. В моей жизни он был одним из тех, кого в киноиндустрии называют массовкой: промелькнул в кадре на пару мгновений ‒ и исчез.

Чтобы потом вернуться уже в качестве главного злодея.

Ловлю себя на нервном смешке. Что ни говори, но этот парень ‒ реально псих. Он обложил меня на работе со всех сторон, избавился от тех, с кем мне было комфортно работать, а теперь и вовсе…

Господи… Размышляя о том, как далеко зашел этот парень в жажде своей неуемной мести непонятно за что, я совершенно забыла о том, что из-за него мне теперь предстоит порвать с Алексом!

‒ Оп-па! ‒ восклицает Катерина, глядя куда-то за мою спину. Я выныриваю из своих мыслей. ‒ Решил навестить бывших коллег?

Оборачиваюсь. О, это же Леня. Погодите, что он тут делает?

‒ И я рад тебя видеть, солнышко ты мое ворчливое! ‒ Леня ничтоже сумняшеся липнет к Катерине, как соскучившийся по хозяину песик. ‒ Ты потрясно пахнешь! Это Том

‒ Он самый, ‒ соглашается Катерина, поглаживая его по кудряшкам, ‒ а ты решил подразнить нас и похвастаться, что ты теперь свободный человек?

‒ Об этом, ‒ Леня распахивает глазищи, ‒ прикиньте, мне сегодня утром позвонили из отдела кадров «Медальки» ‒ и предложили вернуться!

Мы с Катериной синхронно моргаем:

‒ В каком смысле?

‒ В прямом! Сказали, что произошла ошибка! Что у меня хорошие рекомендации, меня уволили по ошибке, бла-бла-бла, и не хочу ли я вернуться обратно!

Я потрясенно и неосознанно перевожу взгляд на вход в наш магазин. Оттуда можно видеть кусочек второго этажа нашего центра. И в этом кусочке…

Псих.

Стоит, глядя на меня сверху вниз. Наши глаза встречаются ‒ и по моей спине бегут мурашки. Я знаю, что это. Это демонстрация силы. Он показывает мне, как много у него власти ‒ и как легко он может контролировать жизнь таких маленьких людей, как мы. Мы договаривались, что он больше никого из тронет ‒ но он пошел дальше и… вернул тех, кто уже пострадал из-за нашей вражды. Псих достает телефон и, бросив на меня тяжелый взгляд, что-то набирает. Несколько секунд спустя оживает мой собственный телефон. Это сообщение от «незнакомого» номера:

«Расстанься с Алексом».

И это… все? Ошарашенно вскидываю голову. «Расстанься с Алексом» ‒ вот и все твое сообщение? Псих демонстративно жмет на кнопку на своем телефоне ‒ и мне снова приходит сообщение.

«Сегодня же».

Вот как? Не слишком ли это?.. Стиснув зубы, я набираю короткое и злое:

«А если нет?»

«Тогда завтра я уничтожу его ресторан».

Когда я поднимаю голову, психа уже нет. Король показал свою мощь. Король отдал приказ. Король отбыл.

Чертов придурок!

‒ … вернешься?

‒ Без понятия. Так-то я к Ленке уже собрался, сегодня как раз должен был…

‒ … ты тот еще болтун, но без тебя ужасно скучно.

‒ Всегда знал, что ты ко мне неравнодушна!

Надо решаться. Ресторан ‒ это любимое детище Алекса. Бизнес отца ‒ это одно. Алекс занимался этим, потому что дело его отца, потому что он его преемник, потому что так было положено. Он добросовестно вел эту работу, но был к ней равнодушен. Зато когда дело касалась его ресторана, его глаза вспыхивали, лицо светлело, и даже голос менялся. Мне плевать на империю Самсонова-старшего. Но я не могу позволить, чтобы из-за меня Алекс лишился последнего, что любит.

Телефон все еще у меня в руке. Я прикусываю губу, делаю глубокий вдох ‒ и набираю небольшой текст:

«Нам нужно поговорить. Встретимся сегодня?»

Наверняка сейчас у него полно работы, и он не увидит сообщение. Но ответ приходит буквально через секунду:

«Буду ждать тебя в ресторане. Вчера он открылся».

А то я не знаю. Не приедь я туда вчера на открытие, так бы и не узнала, что псих обложил тебя со всех сторон. И… Снова смотрю на сообщение. Алекс ведь не знает, что я была там. Решил ли он, что я была на него так сердита, что пропустила открытие, на которое он приглашал меня так давно?

Нет, нельзя об этом думать. Мне нужно быть сильной.

«Хорошо. Заеду сразу после работы».

«Буду ждать».

Убираю телефон и заставляю себя вернуться к разговору.

‒ …представляете, кого я там еще видел? Леонида Алексеевича!

‒ Нашего охранника? ‒ уточняю я.

‒ Да! Ему тоже позвонили, предложили вернуться!

Ха. Да, смешно. Чего ты этим добиваешься, Радов? Не могу понять твою логику. Ты надавил на нашу сеть, чтобы уволить людей, которые меня окружали. Но чего ты добиваешься, возвращая их обратно? Это еще одна демонстрация силы? Ты показываешь, что тебе ничего не стоит играть нашими жизнями? Хочешь ‒ выгонишь, хочешь ‒ примешь обратно?

Или за их возвращением стоит что-то другое?

‒ Все в порядке? ‒ спрашивает Леня. ‒ Ты как-то подзависла.

‒ Да, ‒ я слабо улыбаюсь, ‒ так что ты решил?..

49. Валерия

‒ Валерия.

‒ Алекс.

Он выглядит уставшим. Уставшим, осунувшимся, похудевшим ‒ и немного виноватым. Наверняка думает, что я злюсь на него из-за того, что случилось в нашу последнюю встречу. Я и в самом деле злюсь, но гораздо, гораздо меньше, чем следовало бы.

Потому что я тоже чувствую себя виноватой ‒ из-за того, что сегодня мне придется обрубить все с концами.

‒ Я рад тебя видеть, ‒ говорит Алекс.

Я тоже рада. Но печали больше. Потому что если ты надеешься, что я здесь для того, чтобы дать тебе последний шанс, то я знаю, что это не так. Отвожу взгляд, вскользь осматриваю ресторан.

‒ Здесь сегодня никого нет, ‒ замечаю удивленно. Меня тут же охватывает тревога: вчера на открытии было полно народу, почему сегодня никого нет?

Неужели… Неужели псих уже начал действовать?!

‒ Да, ‒ говорит Алекс, ‒ я закрыл ресторан на этот вечер.

‒ Почему?!

‒ Не хотел, чтобы нам мешали.

Ох-х-х… Так это не из-за психа. Какое облегчение…

‒ Не стоило, ‒ говорю я, восстановив контроль, ‒ если будешь делать так с самого начала, могут возникнуть проблемы с клиентурой. А сейчас тебе важно иметь хороший поток людей, который возвращался бы к тебе снова и снова.

‒ Совет профессионала? ‒ улыбается Алекс.

‒ Он самый, ‒ соглашаюсь я.

Я не разделяю его улыбку ‒ и его взгляд чуть тухнет. Впрочем, он тут же берет себя в руки:

‒ Сегодня я приготовил особое блюдо, надеюсь, тебе понравится.

Прежде, чем я успеваю среагировать, он встает и уходит в кухонную зону. Я чувствую себя неловко. Мы одни, вдвоем в огромном ресторане. Здесь царит полумрак, на нашем столике горят свечи, в вазе стоит небольшой букет цветов, из окон видно огни ночного города. Алекс подготовился. Этот вечер должен был пройти романтично. Он и в самом деле… И в самом деле хочет загладить свою вину.

И я чувствую себя паршиво, представляя, как совсем скоро сообщу ему о нашем расставании. И вместе с тем я чувствую злость на психа.

Это все он. Он во всем виноват!

‒ Лера?

‒ А… да.

Алекс ставит передо мной на стол накрытое крышкой блюдо. Сегодня он сам исполняет роль официанта. Заведя одну руку за спину, прямо как в фильмах, он с теплой улыбкой снимает крышку. Под ней…

‒ Паста с креветками, ‒ невольно улыбаюсь я.

‒ Да.

‒ Ты даже помнишь тот наш разговор…

Когда-то,

‒ Я не очень хороший повар, ‒ Алекс неловко проводит рукой по волосам, ‒ я просмотрел много рецептов, но способностей хватило только на это. Зато! ‒ он жестом фокусника достает из ведерка бутылку вина. ‒ Вино у нас самое настоящее итальянское.

Я опускаю руки на колени и стискиваю подол своей юбки. Алекс прекрасен. Он добр, учтив, внимателен. Он идеальный. Да, я его еще не люблю ‒ но он мне действительно нравится и как человек, и как мужчина. Мое сердце не колотится рядом с ним, как бешеное, но я знаю, что рядом с ним я была бы счастлива. Что он единственный человек, который относится ко мне, как к драгоценности.

И что я должна собственными руками его оттолкнуть ‒ из-за гребаного психа!

Я чувствую, как меня душат слезы ‒ и как гнев сжимает мое горло. Вначале я была равнодушна к психу. Немного его презирала. Потом остерегалась. Потом злилась. Но сейчас…

Сейчас я воистину его ненавижу! Мне хочется ударить его. Ударить так сильно, чтобы он почувствовал мою боль каждой клеточкой своего тела. Ударить так, чтобы на его коже осталась моя отметина. Ударить так, чтобы моя собственная рука торжественно звенела от боли.

Чтобы он хоть на миг почувствовал то, что сейчас чувствую я.

‒ Лера, ‒ осторожно зовет меня Алекс.

Я понимаю, что сижу, опустив голову. Волосы скрывают мое лицо. Я изо всех сил цепляюсь руками за ткань так, что пальцы побелели от напряжения. Так не выглядят девушки, которым парни устроили романтический ужин ‒ я понимаю, почему Алекс беспокоится. Понимаю, и осознаю, что еще чуть-чуть ‒ и я не выдержу.

Не выдержу ни минуты больше.

Поднимаю голову ‒ и хрипло выдавливаю:

‒ Нам нужно расстаться.

Алекс застывает. Я вижу, как медленно стекленеет его взгляд, когда до него доходит смысл моей фразы. Мне хочется вскочить и закричать, но я давлю это желание и безжалостно произношу:

‒ Я много думала о том, что произошло в твоей квартире. Я и впрямь хотела дать тебе шанс ‒ но поняла, что не смогу. Сегодня я пришла сюда, чтобы сказать тебе это.

Как мерзко. Я стискиваю челюсти и встаю.

‒ Лера, ‒ Алекс спохватывается, ‒ Лера, давай поговорим…

Я беру свою сумку:

‒ Алекс, хватит. Ты попросил меня подумать ‒ и я подумала. Мое решение «нет». Или… ты хочешь снова надавить на меня, потому что тебе не нравится мой ответ?

Алекс отшатывается. Меня тошнит от моих собственных слов ‒ они жестоки и безжалостны ‒ но только так я могу оборвать эти отношения без возможности их восстановить.

‒ Что ты такое говоришь? ‒ спрашивает Алекс. ‒ Я бы никогда…

‒ Тогда закончим на этом, ‒ перебиваю я, ‒ больше не пиши мне. Я тоже удалю твой номер. Всего хорошего.

Он остается стоять на месте, глядя мне вслед. Я чувствую спиной его взгляд. Заставляю себя идти прямо, заставляю руки спокойно двигаться в такт моим шагам, чтобы они не поднялись и не смахнули с глаз злые слезы. Чем больше я делаю шагов прочь от Алекса, тем больше во мне бурлит злость на психа.

Это все из-за тебя, чертов псих!

‒ Это все из-за тебя! ‒ кричу я полчаса спустя.

Прямо в лицо психу.

‒ Я его бросила! ‒ кричу я. ‒ Теперь ты доволен?!

Псих склоняет голову набок. В его глазах мелькает что-то стальное. Мне бы напрячься, но ненависть к нему пылает во мне так сильно, что я впервые в жизни позволяет ей себя охватить.

‒ Я выполнила, ‒ рычу я, ‒ твое условие, чертов ублюдок! Теперь ты оставишь Алекса в покое?! Теперь ты, наконец, перестанешь…

Я замолкаю, давясь собственными словами. Не потому, что испугалась. Потому что псих заткнул мне рот.

Поцелуем.

50. Демьян

Она врывается в моей кабинет, кипя от злости.

Ее глаза сверкают, на щеках румянец, губы взволнованно приоткрыты, всегда гладко собранные волосы немного растрепаны ‒ она… прекрасна.

Я видел ее обычное безэмоциональное лицо ‒ она держит его большую часть времени. Всегда холодная, всегда вежливая, всегда учтивая. Думал, она не меняется ‒ эта маска. Но бывали моменты, когда я выводил ее.

И тогда она показывала другую себя. Настоящую. Удивленную. Беспомощную. Растерянную. Строптивую. Непокорную.

Но ненавидящую… Такой ее я вижу впервые.

‒ Это все из-за тебя! ‒ она наклоняется над моим рабочим столом, упираясь в столешницу обеими руками. Ее лицо прямо рядом с моим, такое живое, такое яркое, что я ненадолго зависаю. Она ‒ будто забытый черно-белый набросок художника, который, наконец, взял кисти и добавил в ее портрет красок. И этот художник ‒ я.

Странно осознавать, что я ‒ тот, кто выводит ее на эмоции. Странно и… приятно.

‒ Я его бросила! ‒ кричит она. ‒ Теперь ты доволен?!

Доволен ли я? Да. Определенно. Я ‒ художник. Это я должен наносить на твое лицо краски. А Алекс пытался отобрать у меня это право, пытался раскрасить тебя по-своему. Поэтому да, я доволен.

Потому что я единственный, кто может на тебе рисовать.

‒ Я выполнила, ‒ говорит она, ‒ твое условие, чертов ублюдок! Теперь ты оставишь Алекса в покое?! Теперь ты, наконец, перестанешь…

Ублюдок. Я ‒ единственный, кто может вывести тебя из твоего обычного ледяного состояния. Но, б*ять, и ты можешь довести меня до белого каления! Ублюдок ‒ всего одно слово, и меня снова охватывает ярость ‒ и желание заткнуть этот маленький, гадкий рот, из которого вечно вылетают такие слова.

И я затыкаю этот рот.

Единственным способом, который оставил бы его целым и невредимым.

Я целую ее. Я делаю это не потому, что она мне нравится. Не потому, что она меня привлекает, как женщина. Не потому, чтобы показать ей, что я главный. А потому, что все остальные мои способы затыкать рот ‒ чистое насилие. Я не умею в слова и не умею в компромиссы ‒ только грубая сила. Но я не могу применить к ней грубую силу.

Поэтому выбора у меня нет.

Я не поклонник поцелуев. Поцелуи ‒ это клеймо, которое я ставлю на девчонке на один

Каково это. Быть в ней. Подчинять ее. Наслаждаться ее покорностью. Это… сладко.

И тут она приходит в себя. Возмущенно мычит и пытается меня оттолкнуть. Но я все еще зол. На ее бессердечные слова тогда. На «ублюдка» сейчас. Но больше всего…

Больше всего на это, что этот маленький жестокий ротик так же покорно принимал поцелуи Лекса.

Астахова дергается. Она пытается поднять голову, но я не позволяю: крепко ухватив ее рукой за затылок, я не позволяю ей сдвинуться с места ‒ и не оставляю ей ни единого шанса на маневр. Я поглощаю ее. Припадаю к ней, как истомленный жаждой путник припадает к воде.

И получаю за это.

Язык обжигает острая боль. Я отпускаю Астахову раньше, чем она успевает полностью откусить мне язык. Она смотрит на меня свирепо и зло, краешек ее губ окрашен моей кровью. В холодном свете, падающем на нее из окна за моей спиной, она выглядит, как богиня войны, готовая всадить мне нож в сердце.

И оно останавливается.

‒ Ты, ‒ шипит она, ‒ т-ты… просто… грязь!

Да. Так меня тоже называли. Это слова из одного ряда: «ублюдок», «дешевка», «грязь». И это тоже доводило меня до белого каления. Но сейчас… Впервые…

Впервые я не хочу вбить это слово обратно в глотку того, кто его произнес. Потому что впервые я…

Хочу другого.

‒ Не смей, ‒ тихо произносит она, ‒ даже не смей меня трогать, слышишь?

Слышу. Но выполнять не буду. Потому что я… хочу тебя трогать.

‒ Ты и впрямь дьявол. Живешь в аду и других тащишь за собой туда же.

Да. Я не ангел. Ангелы бы не выжили там, где выжил я.

Астахова… Лера закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Как зачарованный, я наблюдая за ее лицом ‒ и жалею, что ей удается так быстро вернуть себе эту холодную маску.

‒ Я выполнила твое условие, ‒ говорит она, ‒ я порвала с Алексом. Теперь и ты выполни свое. Больше не трогай ни его, ни кого другого из моего окружения.

Она бросает на меня холодный взгляд и поворачивается, чтобы уйти. Мой голос застает ее уже у двери:

‒ Ты, кажется, кое-что забыла.

Лера застывает. Затем поворачивается ко мне. Ее губы поджаты, но все равно выглядят чертовски притягательно: они немного опухли после нашего поцелуя и все еще красные.

‒ Что еще? ‒ раздраженно спрашивает она.

‒ Вторая часть уговора, ‒ я улыбаюсь, ‒ я никого не трогаю, ты обрываешь все связи с Алексом, а еще… Я могу делать с тобой все, что хочу.

‒ Что за чушь?

‒ Вспомни, ‒ я торжествующе улыбаюсь, ‒ вспомни, что ты мне обещала.

Она хмурится еще мгновение ‒ а потом в ее глазах мелькает догадка.

‒ Нет…

‒ Да, ‒ я смеюсь, ‒ ты сама предложила мне это. И я согласился. Теперь я буду делать с тобой все, что захочу.

51. Валерия

Кто, ну кто тянул меня за язык?!

Почему я тогда сказала ему подобное?!

Неужели тогда я настолько растерялась от шока, что брякнула ему делать со мной все, что угодно?!

Этому психу, этому дьяволу, этому злу во плоти?!

‒ Долго еще пыхтеть собираешься? ‒ шипит Карина. ‒ Я тут уснуть, между прочим, пытаюсь!

А то я не пытаюсь!

Злюсь снова. Я хотела съехать отсюда. Хотела снять комнату или квартиру подешевле, перевезти туда свои вещи и больше никогда, никогда не пересекаться с Кариной. Но с недавних пор из-за психа все пошло наперекосяк ‒ и мои планы тоже. И все это из-за этого дьявола!

С тех пор, как я встретила его здесь, моя жизнь пошла кувырком. Он влез в мою работу, в мои отношения, а вчера… Я стону от злости: вчера посягнул и на мое тело! А я застыла, как последняя идиотка, и позволила ему терзать свой рот! Надеюсь, его прокушенный язык загноится!

Я обессилела. Там, в ресторане, говоря Алексу те жестокие слова, я чувствовала только бессилие, тоску, жалость и гнев. Сейчас остался только гнев. Никогда в жизни я не ненавидела человека так сильно, как сейчас того психа. Я понятия не имею, что могу испытывать к кому-то настолько сильные эмоции ‒ пусть даже и ненависть. Это пугает. Потому что я чувствую, что под влиянием этих ослепляющих эмоций я могу выйти из себя и натворить дел. Мое хладнокровие этого не выдержит. При одной только мысли о психе меня охватывает жгучее желание сделать ему больно. Мне нельзя с ним встречаться. Ни в коем случае.

Но теперь он не отстанет от меня?

Я плохо сплю этой ночью. Даже когда мне удается задремать, мне снятся кошмары с дьяволом. В итоге, я просыпаюсь разбитой. К счастью, сегодня выходной. Обычно в эти дни я просыпаюсь, как обычно, чтобы сделать уборку, затеять стирку и глажку, и поработать уже на фрилансе, но сегодня я забиваю на все эти дела и в семь утра, когда уже светлеет, просто ложусь досыпать дальше.

В следующий раз я просыпаюсь в полдень. За окном вовсю поют птицы, светит солнце. Карины дома нет. Свалила, даже не заправив за собой постель. Ну и черт с ней.

Я привожу себя в порядок. Не спеша выпиваю утреннюю чашку кофе. Созваниваюсь с Полей. Делаю обычное приветливое лицо, но сестренка сходу:

‒ Боже… Что случилось? Ты в порядке?

‒ Да, ‒ я делано округляю глаза, ‒ я выспалась, позавтракала и сейчас лентяйничаю. Разве по мне не видно, что я, наконец, расслабилась?

‒ По тебе, ‒ Поля выглядит взволнованной, ‒ будто каток проехался.

Моя улыбка застывает.

‒ Лера, ‒ хмурится сестренка, ‒ в чем дело?

Этого следовало ожидать. Поля всегда хорошо умела меня считывать. Она ‒ не мама. Перед ней бессмысленно притворяться. И я сознаюсь:

‒ Я порвала с Алексом.

‒ Господи! Ты в порядке?

‒ Да, я в норме.

На удивление. Кхм. Если подумать, то и этой ночью я плохо спала не из-за расставания

‒ Ну и ладно! ‒ неожиданно говорит Поля. ‒ Если вы расстались, значит, он самый настоящий говнюк! Ты найдешь себе кого получше!

Моргаю. Ох, Поля, ты ж мое солнце. Даже не зная, как именно мы расстались и не уточняя, чья это вина, ты уже стала на мою защиту.

‒ Не так-то он и был хорош, ‒ Поля качает головой якобы пренебрежительно, ‒ и вебтун с его участием тоже так себе вышел. Так что не вешай нос!

На мое лицо сама по себе наползает улыбка. Поля ‒ мое солнышко и моя витаминка. Что бы я без нее делала?

‒ Спасибо, ‒ говорю я признательно.

Она подмигивает. Выглядит это немного комично, но я не смеюсь. Поля говорит:

‒ Кстати, Лер, у меня для тебя новость!

‒ Какая же?

‒ На этой неделе мой курс заканчивается и я, наконец-то, вернусь домой!

‒ Уже? ‒ удивляюсь я. Мне почему-то казалось, что она возвращается позже. ‒ Что говорят врачи?

‒ Все то же самое, ‒ беспечно говорит сестренка, ‒ прогресс, бла-бла-бла, болевой синдром, бла-бла-бла, мышцы, нервы, бла-бла-бла, массаж, бассейн и ЛФК. Говорю же, ничего нового!

‒ А как по твоим ощущениям?

‒ У меня даже хромота почти прошла, ‒ говорит Поля, ‒ я хромаю только, когда сильно устаю. И с этим уже ничего не поделаешь, сколько бы центров я не посетила и какие бы курсы мне не назначали. Я вообще сюда ехать не хотела, но ты ведь…

Она осекается. Да, я знаю. Мама.

‒ Но спасибо, что поехала, ‒ говорю я, ‒ из-за того, что ты получила профессиональный врачебный уход, я чувствую себя гораздо лучше. Да и мама наверняка тоже.

Поля скептически поджимает губы, но никак не комментирует ситуацию с мамой.

‒ В любом случае, ‒ говорит она, ‒ давай встретимся на следующих выходных? Я тыщу лет не видела тебя вживую!

‒ С удовольствием, ‒ улыбаюсь, ‒ я ужасно по тебе соскучилась, малышка.

‒ И я, ‒ она сияет, ‒ жду не дождусь нашей встречи!

Мы разговариваем о всяких пустяках еще немного, а затем прощаемся. Однако, не успеваю я положить трубку, как мне приходит сообщение от матери:

«У Поли на следующей неделе заканчивается курс. Проплати еще за месяц».

И это все. Ни «Здравствуй, доченька», ни «Как дела?». Впрочем, ничего удивительного. Мы с матерью никогда не были по-настоящему близки. Но почему-то именно сегодня это режет ножом по сердцу. Раньше я, не задумываясь, перевела бы ей деньги: влезла в кредит, попросила аванс на работе, взвалила на себя больше подработок. Но почему-то именно сейчас я уже не хочу. Наступает время перемен.

И я отвечаю одним коротким емким словом:

«Нет».

52. Демьян

‒ Ты сегодня как будто в облаках витаешь, ‒ говорит Стас, ‒ вообще непривычно видеть тебя таким.

Он удивлен. Еще бы. Пару секунд назад я настолько отвлекся, что он мне вмазал. Несильно, лишь слегка хлопнул по щеке ‒ и сам поразился настолько, что даже застыл.

‒ Ага, ‒ невпопад отвечаю я, и вдруг сознаюсь, ‒ голова забита другим.

Мы снова на тренировке. Да, тренер меня блокнул, но Стас ‒ тот самый мужик с сотрясом ‒ притащился сюда и лично за меня просил. В ответ я взялся его тренить. Он был довольно безнадежным, этакий добродушный плюшевый мишка, но он был в искреннем восторге.

Мы снимаем перчатки и садимся на скамью. Делаю глоток воды.

‒ Случайно, ‒ Стас подмигивает, ‒ не девчонкой?

‒ Девчонкой, ‒ киваю я.

Неожиданно для самого себя. Но это правда. Астахова не выходит у меня из головы. Не знаю, когда она засела там так крепко, что теперь все мысли только о ней. После нашего вчерашнего поцелуя? После того, как Алекс увел ее из привата? После того, как столкнулись с ней у элеватора?

Или…

Еще с универа, когда я впервые ее увидел?..

‒ О, ‒ Стас хохочет, ‒ понимаю. Я когда допер, что в Майку влюбился, у меня все тоже из рук валилось.

‒ А как ты понял? Ну, что влюбился?

‒ Кхм, ‒ Стас улыбается. С напряжением жду его ответа. ‒ Это просто. Я все на нее примерял.

‒ В каком смысле?

‒ Шел в магазин, выбирал продукты, думал: «Вот, этот тортик бы ей понравился, а вон тот нет». Или на улице начинался дождь, и я думал: «Взяла она с собой зонтик или нет?». Или хотел выкурить сигарету, а потом думал: «Не, опять Майка из-за запаха ворчать будет». Она как будто всегда рядом с тобой, даже когда ее рядом нет. Вы как будто связаны, понимаешь?

Да, я понимаю. Все, что я творил в последнее время… Во всем этом была она.

Астахова.

Из-за нее я стал зверем в универе. Из-за нее сломал себя и пошел на поклон к отцу. Из-за нее взялся за учебу и выдрал себе торговый центр. Из-за нее не спустил бизнес в трубу. Из-за нее потопил Лекса. Из-за нее перехватил дела Радова-старшего. Из-за нее сейчас пропускаю удары.

Значит, я ее…

‒ Вот скажи, ‒ говорит Стас, не подозревая о моих мыслях, ‒ ты можешь представить свое с ней будущее?

Мое с Астаховой будущее?

Я задумываюсь. Вот я возвращаюсь из офиса. А на пороге меня встречает она. В домашней одежде. Улыбается мне, обнимает. Я кладу голову ей на плечо, вдыхаю в себя запах ее тела. Она ведет меня на кухню. Там ‒ накрытый стол. Но я тяну ее за собой в ванную. Она возмущается, но я настойчив. Ее одежда промокает и липнет к телу ‒ и я не отпускаю ее до тех пор, пока мой зверь не будет сыт. А потом будет ленивый ужин, пустая болтовня, совместный просмотр кино ‒ или та хрень, которую женатики делают вместе. Я возьму ее прямо там, на диване. Медленно и чувственно, совсем не так, как в ванной. Затем она уснет, устав от моих ласк. И я усну рядом с ней, крепко прижимая ее к своему телу.

‒ Да, ‒ хрипло говорю я чужим голосом, ‒ я могу представить.

‒ Значит, это она и есть! ‒ радуется Стас. ‒ Поэтому хватай и держи!

Хватай и держи. Да, верно.

Я ‒ Радов. Если я что и умею, то это хватать и

‒ Спасибо! ‒ я поворачиваюсь к Стасу и искренне, от души его благодарю. ‒ Ты понятия не имеешь, как ты мне помог!

‒ Всегда пожалуйста! ‒ он радуется, и я вдруг понимаю, что он второй после тренера человек в моей жизни, который помог мне не потому, что ему это выгодно, а просто так, по доброте душевной. ‒ Пусть у вас все хорошо сложится!

‒ Обязательно, ‒ обещаю я, ‒ я погнал. Смотри, не перетрудись, а то твоя жена мне шею свернет.

‒ Майка-то? Она может! Не боись, я сразу после тебя домой поеду! Удачи тебе, Демьян!

Киваю. Быстро принимаю душ, переодеваюсь, выхожу, сажусь в машину. Стас прав. Моя одержимость Лерой возникла не на пустом месте. Все это время я думал, что я просто на нее зол. И только после слов Стаса понимаю, как сильно я ошибался. Это всегда была она, с самого начала. Просто я этого не понимал. Списывал на что угодно, только не на любовь. Теперь я вижу, что вел себя как неразумный мальчишка, который дергает девчонку за косы, лишь бы привлечь ее внимание. Только я не мальчишка, и мои попытки заставить ее взглянуть на меня приобрели другой, пугающий характер.

Б*ять, Стас, что бы я делал, если бы ты не открыл мне глаза? Не понимая истинной причины своих чувств, я бы просто продолжал доводить Леру, мучая и ее, и себя до тех пор, пора нас окончательно не пожрало бы пламя ада. Но теперь все изменится.

Я сделаю все, чтобы нас ждало то будущее, которое я только что увидел.

Я достаю телефон и набираю ее номер. Сегодня воскресенье, обед. Она наверняка дома. Вот только возьмет ли трубку, увидев на дисплее мое имя? Гудок, второй, третий… Ты ведь не собираешься меня снова игнорировать, Лера? Ведь если ты не возьмешь трубку…

… я просто приеду к тебе домой.

Словно услышав мои мысли, она, наконец, отвечает:

‒ Слушаю.

Голос сухой, сдержанный, ровный, ‒ но мое нутро опаляет жаром даже от этого.

‒ Давай встретимся, ‒ говорю я.

Не спрашиваю. Ставлю перед фактом. И, пока она не успела придумать отмазку и послать меня к черту, я добавляю.

‒ Приеду к тебе через час. Будь готова.

53 Валерия

‒ Приеду к тебе через час. Будь готова.

Пока я перевариваю услышанное, псих уже бросает трубку. С неверием слышу голосовый сигнал, оповещающий об окончании вызова, перевожу глупый взгляд на яркий дисплей телефона.

Он сбросил трубку.

Просто отдал мне приказ и сбросил трубку!

Меня вновь охватывает злость. Когда я увидела последние три цифры незнакомого входящего номера, я уже поняла, кто мне звонит ‒ именно с этого номера псих отправлял мне сообщения. Моей первой мыслью было взять трубку и послать его к черту. Второй ‒ проигнорировать звонок. Третьей ‒ снова взять трубку и пожелать ему дороги в ад.

Собственно, поэтому я и ответила. Но пожелай путевку в ад не успела ‒ псих меня опередил.

Кажется, теперь мы отправимся туда вместе.

Меня охватывает истерический смех. Этот ублюдок ‒ просто мастер выводить меня из себя. Даже в пубертатном возрасте меня не качало из стороны в сторону так, как при общении с ним. И мне это не нравится. Я чувствую себя уязвимой ‒ вот так, с честными эмоциями наружу.

Но я не могу это остановить.

Гребаный придурок… Что мне теперь делать?..

Бессмысленно смотрю в окно. Затем встаю и… делаю себе вторую чашку кофе.

Спустя ровно час входная дверь трусливо грохает и проседает. Чертов псих как будто не знает о существовании дверных звонков ‒ вместо того, чтобы нажать на кнопку, как все нормальные люди, он стучит. Всего три раза ‒ но так, что дверь жалобно скрипит, а по квартире и по подъезду разносится могильный грохот. Пока не соседних квартир не посыпались перепуганные соседи, я встаю, выхожу в коридор, отпираю замки и распахиваю дверь:

‒ Мог бы просто позвонить!

Псих пугает, но… Раньше при взгляде на него, занимающего собой весь дверной проем, я бы настороженно притихла — но вчера будто триггер какой-то сломался. Я его больше не боюсь. Барьер пройден, лошадь сдохла.

Осталась только ненависть.

Ожидаю, что сейчас он скажет что-нибудь в своей уничижительной манере, но неожиданно он…

Просто кивает:

‒ Хорошо. В следующий раз буду звонить.

Застываю в замешательстве. Пользуясь моей растерянностью, он внезапно… заходит в квартиру.

В обуви!

Меня охватывает злость. Растерянность отступает. С гневом смотрю, как прямо в уличных ботинках, стоящих, наверное, как все наше жилье, он проходит внутрь квартиры и окидывает ее взглядом.

‒ Ты, ‒ шиплю я, двигаясь за ним, как рассерженная кошка, ‒ что ты делаешь?

‒ Хочу посмотреть, ‒ выдает он, ‒ где ты живешь.

‒ В конуре, ‒ бросаю я злобно, ‒ ясно? Живу в конуре, понятно тебе?

‒ Эта твоя конура, ‒ внезапно говорит он, ‒ больше, чем моя первая.

Я, только что готовая ругаться, теряюсь:

‒ В каком смысле?

‒ В прямом.

Он подходит к шкафу и с интересом смотрит на фотографию. Там я и… Поля! Меня будто молнией бьет. Я подлетаю к шкафу, хватаю снимок и крепко прижимаю к груди. Мне не хочется, чтобы он ее видел. Не хочу, что касался мое солнце даже своим взглядом!

‒ Ты сейчас прикалываешься? ‒ рычу раздраженно. ‒ Хочешь показать, как близок к простому народу?

‒ Я серьезно, ‒ говорит псих, ‒ ты же не думаешь, что я родился с серебряной ложкой во рту?

Я удивлена. Вообще-то, именно так я и думала: богатая семья, няньки с пеленок, личные врачи, дорогая школа, поездки заграницу ‒ как там взрослеют богачи до того, как пойти в универ?

‒ А разве не так? ‒ отзываюсь я.

‒ Отец забрал меня из приюта, когда мне было четырнадцать. В приют я попал, когда мне было восемь. До восьми лет я шатался по улицам ‒ после того, как мамашка отравилась паленой водкой. А до того, как она отравилась, мы жили в общагской комнате ‒ раза в три меньше этой.

Я моргаю. Просто ошарашенно стою на месте и перевариваю услышанное. У меня никак не укладывается в голове, что псих на самом деле не всегда был при деньгах и власти.

‒ Об этом, ‒ говорит псих, ‒ мало кто знает. Отец предпочитает говорить, что до совершеннолетия я жил и

Минуту назад я была готова вырвать ему глаза, которые посмели посмотреть на мою Полину. А сейчас… Я чувствую растерянность. Все, что я думала об этом человеке, было в корне неверным. Когда-то мы тоже жили в общагской комнате, я видела соседских девочек, чьи родители постоянно пили. Бедные дети влачили жалкое существование. Неудивительно, что после жизни с алкашами и выживания на улице и в приюте псих стал… психом.

‒ Но это, ‒ тихо говорю я, ‒ не отменяет того факта, что ты ‒ дьявол.

Он смеется:

‒ С этим я соглашусь. Не будь я таким, давно бы сдох в какой-нибудь канаве.

Я сглатываю. Это правда. Но я не собираюсь позволять жалости к тому маленькому мальчику, которым он когда-то был, затмить то, каким он стал сейчас.

‒ Зачем ты мне все это рассказываешь?

‒ Хотела, чтобы ты узнала меня ближе. Кто был с тобой на снимке?

‒ Не твое дело. Зачем мне узнавать тебя лучше?

‒ Вы похожи. Это твоя сестра?

‒ Сказала же ‒ не твое дело. И ты не ответил на мой вопрос.

‒ Все просто. Хочу, чтобы ты знала обо мне все. Думаю, это сестра. Сколько ей? Кажется, будто у вас большая разница в возрасте.

‒ Я старше на… Нет. Какая разница? Зачем мне знать о тебе все? Ты мне вообще не сдался!

‒ А вот ты мне ‒ еще как.

‒ Что ты вообще…

‒ Я хочу тебя.

54. Валерия

Сначала мне кажется, что я ослышалась. Поэтому я требовательно уточняю:

‒ Повтори.

Псих наклоняет ко мне голову ‒ и мурлычет прямо в лицо:

‒ Я хочу тебя. Хочу, чтобы ты стала моей. Девушкой, любовницей, женой. Хочу тебя в своей постели и в жизни ‒ до самой смерти. Чтобы была рядом. Смотрела только на меня. Родила мне детей. Двоих. Троих. Много. Чтобы любила меня, стонала для меня, отдавалась мне. Чтобы ждала меня с работы. Чтобы первая лезла ко мне с поцелуями. Можешь даже выводить меня из себя, я разрешаю. Но умеренно. Не переходи черту. Я не сделаю тебе больно, но неприятности обеспечу. Я ведь знаю, что тебе только дай вывести меня из себя. Но я все равно буду тебя любить и сделаю все, чтобы ты любила меня. Тебе будет хорошо со мной, это я обещаю. Взамен просто будь рядом. Начнем с простого ‒ будем встречаться.

Я моргаю, стряхивая с себя оцепенение ‒ весь его монолог я слушала, не шевелясь, ‒ а потом…

Хохочу.

‒ Я знала, ‒ я возвращаю снимок на место, но рубашкой вниз, ‒ что ты псих. Но я и понятия не имела, что настолько!

Его слова так нелепы. Но еще нелепее то, что на одну секунду я вдруг даже это представила! Представила ‒ и тут же содрогнулась.

‒ Я дам тебе, ‒ продолжаю я, ‒ бесплатный совет: проверь голову. У психиатра, желательно.

Он смеется. А потом вдруг вытягивает руку, хватает меня за прядь волос ‒ и мягко говорит:

‒ Любому другому за эти слова я бы вырвал язык.

И я ему верю. Я вытягиваю свою прядь волос из его руки и холодно говорю:

‒ Если ты сказал все, за чем сюда приехал, то я тебя больше не держу.

Он хмыкает:

‒ Указываешь мне на дверь?

‒ А что, ‒ отвечаю я с вызовом, ‒ настолько плохо со зрением, что самому не видно?

Я провоцирую его. Знаю это ‒ но не могу остановиться. Страшно представить, что он может со мной сделать за мои оскорбления. Но язык мой ‒ враг мой. Всегда был. Вроде бы научилась держать его за зубами ‒ но ведь чертов псих!

‒ Поехали на свидание.

‒ Ты всерьез думаешь, ‒ я щурюсь, ‒ что после всего, что ты мне сделал, я с тобой куда-то поеду?

‒ Да.

‒ Ты… Ты уволил моих подчиненных.

‒ Да.

‒ Унижал меня на гребаной вечеринке.

‒ Наказывал.

‒ Заставил бросить Алекса.

‒ Ага.

‒ И всерьез рассчитываешь, что я сейчас с тобой куда-то поеду?

‒ Но ты сама обещала подчиняться. Взамен за Лекса и других. Идешь против своего же слова?

Проклятье! Чтоб тебя!

‒ Речь не шла, ‒ говорю сквозь зубы, ‒ о свиданиях.

‒ Значит, ‒ псих улыбается, ‒ никаких границ у твоего обещания нет. Как опрометчиво с твоей стороны.

Весьма. Весьма опрометчиво. Откровенно говоря, выпаливая ему в лицо, что он может делать со мной все, что угодно, я поступила, как последняя идиотка. Даже помутнение рассудка не оправдание.

Я хмурюсь:

‒ Постойте-ка… Как точно звучали мои слова?

‒ «Делай со мной, что хочешь ‒ но взамен оставь в покое Алекса и больше не трогай никого из моего окружения».

Да. Сама загнала себя в угол. Но я не могу позволить словам, вырвавшимся в состоянии аффекта, испортить всю мою жизнь.

‒ Так не пойдет, ‒ холодно говорю я, ‒ давай установим рамки.

Псих цыкает ‒ укоризненно и осуждающе. На мгновение я чувствую себя маленькой девочкой, которую отчитывает родитель.

‒ В бизнесе, ‒ говорит псих, ‒ тебя бы сожрали с потрохами. Но я, так и быть, пойду тебе навстречу ‒ чтобы тебе было спокойнее. И даже, ‒ он смотрит на меня взглядом «зацени мою щедрость», ‒ позволю тебе самой выбрать эти рамки.

‒ Никаких свиданий, ‒ быстро говорю я.

‒ Отказано.

‒ Тогда какой смысл в твоей уступке?!

‒ Пойду на другую.

‒ Ладно. Временное ограничение ‒ месяц.

‒ Год.

Скрежещу зубами. Помнится, в своем страстном монологе он разрешал мне вывести его из себя. Вот только если кто кого из себя и выводит ‒ то это он меня.

‒ Ничего такого, ‒ цежу я, ‒ что угрожало бы моей жизни и здоровью.

‒ Принято.

‒ Ментальному тоже.

‒ Отказано.

‒ Почему?

‒ Слишком субъективно. Зная тебя, могу сказать, что ты будешь ссылаться на свое ментальное здоровье при любой встрече со мной.

Справедливо. Потому что так бы оно и было, согласись он сейчас на мое требование.

‒ И ничего того, ‒ продолжаю я, ‒ что угрожало бы жизни и здоровью остальных.

‒ Разумеется.

И… мои условия заканчиваются. Возможно, будь у меня больше времени, я бы придумала что-то еще ‒ но сложно сосредоточиться, когда псих находится рядом, в твоей пусть не

Поэтому я просто поджимаю губы:

‒ Ну и чего ты хочешь?

‒ Поехали на свидание.

Полагаю, отказываться не имеет смысла.

‒ Ты ведь понимаешь, ‒ говорю я, ‒ что это бессмысленно? Своим поведением и поступками ты вынуждаешь меня ненавидеть тебя еще больше.

‒ Меня, ‒ говорит псих, ‒ это устраивает. Ненавидь меня. А обо всем остальном я позабочусь сам.

55. Демьян

‒ Даже не спросишь, куда мы едем?

‒ А какая разница?

Лера не в духе. Безразлично смотрит в окно, откинувшись головой на подголовник сиденья. Ей здесь не нравится, но… Она выглядит тут своей.

Будто ее место всегда было рядом, тут, справа от меня.

Какого хрена я понял это так поздно?

‒ Пошли.

Мы приезжаем к пункту назначения. Это «Космо», один из элитнейших ресторанов столицы. Он находится на последнем этаже тридцатиэтажного здания, и оттуда открывается охрененный вид на весь город. Здесь подают деликатесы, которых больше нигде нет, на двери табличка с тремя звездами Мишлен, позволить себе здесь простой ужин может далеко, далеко не каждый богач, однако, даже несмотря на это, столики сюда бронируют за полгода.

Потому что «Космо» это не просто ресторан, чтобы поесть. Это бренд.

И принадлежит он империи Радовых.

‒ Демьян Егорович!

Не успевают двери лифта открыться на тридцатом этаже, как ко мне уже подходит управляющий.

Ясно, снизу уже донесли, пока мы пересекали первый этаж. Оперативно. И похвально.

‒ Демьян Егорович, для нас большая честь видеть вас у себя!

Ага. Верю. Особенно после последней проверки, которую я устроил неделю назад. Полагаю, замечания уже устранили ‒ теперь не стыдно привести сюда Леру.

‒ Нам нужен столик, ‒ я бросаю взгляд на Астахову. Она стоит ровно, спокойно, с вежливо-холодным лицом. Безупречная. ‒ Самый лучший.

‒ Конечно, Демьян Егорович! Прошу за мной.

Управляющий ведет нас к столику. Тут и там сидят министры, прокуроры, светские личности, телевизионные ведущие ‒ и все те, кого простой народ может видеть только на страницах газет или экранах своих смартов. Лера даже бровью не ведет. Настоящая королева.

‒ Это самый лучший столик, ‒ говорит управляющий.

Я одобряю. Столик и в самом деле один из лучших. Он немного в стороне от остальных, но у самой стены, которая представляет собой панорамное стекло от самого пола и до потолка. Отсюда открывается лучший вид.

‒ Я принесу вам меню, — говорит управляющий, пока я отодвигаю стул для Леры.

‒ И побыстрее.

‒ Конечно, Демьян Егорович.

Управляющий отходит. Мы с Лерой наконец-то остаемся вдвоем.

‒ Тебе нравится? ‒ спрашиваю я.

Она бросает на город равнодушный взгляд:

‒ Здесь неплохо.

Усмехаюсь:

‒ Это один из лучших ресторанов столицы.

‒ Кто бы сомневался.

Голос ровный, но я знаю, что это ‒ шпилька в мой адрес. Я рад. Холодная и равнодушная она тоже прекрасна, но больше всего я тащусь от нееживой.

Меню приносят быстро. Управляющий приносит его лично ‒ и, правильно считав мое лицо, сначала подает его Лере, и только потом мне. Неплохо. Можно будет впоследствии закрыть глаза на некоторые его недочеты.

‒ Если тебе захочется чего-то, ‒ говорю я, пока она листает каталог, ‒ чего нет в меню, просто скажи. Повар может приготовить все, что угодно.

‒ А твою голову на блюдечке подаст?

Язва.

‒ А ты бы хотела?

Она усмехается, не поднимая глаз, и я балдею от ее выражения лица в этот момент.

‒ Еще как. Отрезáла бы по маленькому кусочку самым тупым ножом, который тут есть. И бросала бы отсюда вниз, на асфальт.

‒ Не знал, ‒ я смеюсь, ‒ что ты такая кровожадная.

‒ Моя жажда крови просыпается, ‒ она бросает на меня злой взгляд, ‒ только рядом с тобой.

‒ Приму это как комплимент.

‒ Это не он.

‒ Тогда тем более.

Она раздраженно перелистывает страницы. И ожидаемо, мстя, заказывает самые дорогие позиции. Это так по-детски, что я смеюсь.

Меню уносят. Наши заказы готовят. Я любуюсь лицом напротив. Лера держится, но уже пару минут спустя ожидаемо спускает на меня собак:

‒ Ты своим взглядом сейчас дыру во мне прожжешь.

Я смеюсь: раньше она держалась дольше. Но за все время нашего знакомства я вывел ее из себя настолько, что теперь она вскипает на меня уже через пару минут. Это прогресс. Мне нравится, что рядом со мной она другая, не такая, как с остальными. Это делаем меня особенным для нее. Я говорю:

‒ Видишь вон то здание? С синей крышей? Рядом с торговым центром «Босха»?

Она хмурится, когда я неожиданно меняю тему. Ее глаза бегают по крышам зданий, пока не находят нужное.

‒ Вижу.

‒ В двух километрах от него будет сталинка. Отсюда ее не видно, она закрыта другими, более высокими зданиями.

Она вдруг настораживается:

‒ И что с того?

‒ Я жил там до восьми лет. С мамой.

Не люблю вспоминать то время. Но мне почему-то хочется поделиться этим с Лерой: чтобы связующих нас нитей стало больше. Однако Лера хмурится:

‒ Там рядом… Случайно не было заброшенного кинотеатра?

‒ Откуда ты знаешь?

Лера бросает на меня удивленный, немного растерянный взгляд, в котором впервые нет враждебности:

‒ Кажется… Кажется, мы жили в одном доме.

Воцаряется тишина. Мы смотрим друг на друга, удивленные таким совпадением. Внутри меня что-то дергается: значит, у нас с Лерой куда как больше общего, чем я думал вначале.

И это сближает нас.

‒ Какой подъезд? ‒ спрашиваю я.

‒ Четвертый.

‒ Я жил в первом. Понятно, почему не пересекались.

Она заторможенно кивает. Я наблюдаю за сменой эмоций на ее лице. Она выглядит удивленной, будто этот факт неожиданно выбил почву из-под ее ног. Затем она ловит мой изучающий взгляд, хмурится ‒ и моментально щерится:

‒ И что с того? Даже если жили в одном доме, это ничего не меняет.

‒ Да. Не меняет.

Нет, меняет. Значит, судьба сталкивала нас снова и снова, с самого детства и поныне. Теперь я точно это знаю: Лера с самого начала была предназначена мне, а я ‒ ей. Просто я был слишком слеп, чтобы это понять. Но теперь я прозрел ‒ и помогу прозреть ей.

Постепенно. Шаг за шагом. Я ее…

‒ Опа, какие люди!..

56. Валерия

‒ Опа, какие люди!..

Я поворачиваю голову на

‒ Дем! ‒ тот, кого зовут Кротом, радостно скалится. ‒ Ты пришел на мою денюху, братан!

‒ Ты идиот, ‒ говорит Грецик, появляясь рядом, ‒ сдалась ему твоя денюха нахрен! Не видишь, он тут с девчонкой!

‒ О, точняк, ‒ радуется Крот. И переводит на меня взгляд. ‒ Привет!

Я не собираюсь вступать с ними в контакт. Поэтому я просто меряю его холодным взглядом. И тут псих говорит:

‒ Поздоровались? Теперь свалили.

С виду дружелюбный, но… даже от голоса мурашки бегут. Грецик тоже понимает, что им тут не рады. На его лице целая смесь эмоций. Он поочередно смотрит то на психа, то на Крота, будто бы разрываясь между каким-то внутренним конфликтом, потом принимает какое-то решение и все же тянет приятеля прочь:

‒ Пошли, нас там девчонки ждут.

‒ Погоди, ‒ не глядя, отмахивается Крот. Этот все еще продолжает смотреть на мое лицо. ‒ Мы с тобой где-то раньше виделись?

Кхм. Ожидаемо. Мы виделись уже несколько раз, но для таких людей, как Крот, обслуживающий персонал ‒ пустое место.

‒ Нам пора, ‒ Грецик тоже смотрит на мое лицо, но вскользь. Он все больше косит взглядом на психа. Тот продолжает улыбаться, но улыбка застывшая, а лицо ‒ каменное. Теперь я понимаю, что ему встреча с приятелями тоже не сдалась.

И это отчего-то успокаивает.

‒ Да отвали ты, ‒ а вот Крот явно не догоняет, ‒ я помню твое лицо. Мы точно виделись. Только… Охренеть! Это ведь ты! Ты ‒ та девка из «Семейного»!

С грохотом отодвигается стул ‒ раньше, чем я успеваю хоть что-то сообразить ‒ и псих…

Хватает Крота за отворот рубашки, унизительно притягивая его так, будто тот не живой человек, а какая-то игрушка.

‒ Советую, ‒ тихо говорит псих голосом, от которого по моей спине пробегает дрожь, ‒ следить за своим языком.

Я озираюсь: мы привлекли внимание. Все эти шишки сейчас отрываются от своих изысканных деликатесов и с удовольствием смотрят на нас, предвкушая представление. Но психу плевать: он не сводит своих сумасшедших глаз с Крота, а тот лишь ошашело хлопает ресницами, не соображая, за что впал в немилость.

‒ А ч-что, ‒ блеет он, ‒ что такого я сказал?

‒ Она тебе, ‒ говорит псих, и его голос ввинчивается прямо в мозг, ‒ не девка. Она ‒ моя девушка. И будущая жена.

Что?!

‒ Ты что несешь?! ‒ шиплю я.

‒ Извинись, ‒ требует псих.

‒ Прости! ‒ быстро вякает Крот.

Не потому, что сожалеет ‒ а потому, что воротник рубашки впился ему сзади в шею ‒ так жестко сжал ее псих.

‒Детский сад какой-то! ‒ возмущаюсь я, вставая.

Мой стул тоже отодвигается с грохотом, но мне плевать на внимание.

‒ С меня довольно, ‒ рычу я, ‒ не желаю больше участвовать в этом фарсе!

Одно дело ‒ когда он достает меня наедине. Другое ‒ когда вот так вот напоказ объявляет о том, что я ‒ его девушка!

И будущая, мать его, жена!

‒ Я, ‒ говорю со злостью, ‒ лучше сдохну, чем стану твоей девушкой или женой!

‒ Устроить? ‒ рычит псих уже на меня.

‒ Попробуй! ‒ с вызовом говорю я. ‒ И отпусти ты его, наконец!

Забытый Крот все также полузадушенной куклой продолжает висеть в руках психа. Радов переводит на него взгляд ‒ как будто только сейчас про него вспоминает, ‒ затем отталкивает. Тот издает хрип и едва не валится, но на помощь ему уже поспевает Грецик.

Прекрасный у парня день рождения, что уж говорить.

‒ Ты, ‒ говорю я психу, ‒ просто отвратителен.

Не дожидаясь ответа, я ухожу. С меня довольно. Я больше не собираюсь участвовать в этом фарсе. Завтра, может, псих и вытворит что-то, чтобы меня наказать, но сейчас я просто физически не смогу находиться рядом с ним.

Никто меня не останавливает. Псих тоже не несется следом ‒ и я испытываю облегчение. Я беспрепятственно спускаюсь вниз на лифте, доезжаю до первого этажа и покидаю здание. На улице свежо, дует легкий ветер. Решаю пройтись пешком ‒ мне нужно сбросить злость, что охватила меня из-за этого чокнутого.

Но разве в моей жизни что-то было просто?

Раздается вибрация ‒ это пришло сообщение. Сначала я его игнорирую. Мне кажется, это он. Но после того, как мои сообщения остаются без ответа, раздается уже полноценный вызов. Я, едва-едва успокоившаяся, снова раздражаюсь до зубовного скрежета. Выхватываю из сумочки телефон, не глядя, принимаю вызов и рявкаю в трубку:

‒ Что тебе еще от меня нужно?!

‒ Что мне еще от тебя нужно?! ‒ ахает мой собеседник, и только при звуке этого голоса я понимаю, какую совершила ошибку. ‒ Ты как с матерью разговариваешь, дрянь?!

Проклятье! Это мама! С тех пор, как я отказалась высылать ей деньги, она изводила меня сообщениями и звонками, которые я предпочла игнорировать, не желая с ней снова ссориться ‒ но сейчас из-за своего взвинченного состояния я не обратила внимания на абонента ‒ и все же приняла вызов.

И вот к чему это пришло.

‒ Извини, мама, ‒ говорю я, пытаясь восстановить самообладание, ‒ я решила, что это кое-кто другой.

‒ Да плевать! Почему не отвечаешь на мои звонки?!

Потому что единственное, почему ты мне звонишь, это потребовать денег.

‒ Потому что у меня много работы.

‒ А то у меня ее нет!

А ведь нет.

‒ Ты в тот раз, кажется, не поняла. Переведи на мой счет еще семьдесят тысяч.

И живи на оставшиеся двенадцать как хочешь. Я стискиваю челюсти ‒ и повторяю:

‒ Нет, мама. Хватит. Я больше не буду присылать тебе деньги.

57. Демьян

Мое первое желание ‒ пойти за ней. Догнать, остановить и… И что?

Только вот это «что» ‒ незнание того, что будет дальше после того, как я ее остановлю ‒ и держит меня на месте. Я взвинчен. Этот

Мы оба на взводе.

И оба сейчас не отвечаем за свои действия.

‒ Слушай, ‒ спрашиваю я Стаса на тренировке несколько часов спустя, ‒ что мне делать? Она послала меня к черту.

‒ О, ‒ уважительно хохочет Стас, ‒ стальные у нее яйца!

‒ Это не смешно, ‒ рычу я.

Настроение и так ни к черту, а тут еще его подколы.

‒ А почему она тебя послала?

‒ Не знаю. Разозлилась на что-то.

‒ Э, ‒ Стас грустнеет, ‒ это сложнее. А с чего все началось?

‒ Я позвал ее на обед. Мы встретили моих приятелей. Те назвали ее «девкой» и я слегка вышел из себя. Пришлось их проучить, но совсем немного. Однако разозлилась она тогда, когда я назвал ее моей девушкой и будущей женой.

Стас хлопает ресницами:

‒ Погоди… Ты ее перед ними так назвал?

‒ Нет, перед макаками, б*ядь! Конечно, перед ними!

‒ А сколько вы с ней уже встречаетесь?

Я зависаю.

‒ Ну… Мы с детства знакомы, жили в одном доме, оказывается, представляешь?

‒ Нет-нет, я не про то. Сколько вы с ней уже официально встречаетесь, раз ты поднял вопрос о браке так, будто это уже решено?

Я разворачиваюсь и со всей силы бью грушу. Стас обходит ее с другой стороны и фиксирует, чтобы она не моталась.

‒ Ты не ответил.

‒ Нисколько, ‒ рычу я.

На его физиономии шок.

‒ Погоди, ‒ говорит он, отпуская грушу. ‒ Если это та самая девушка, о которой мы говорили в тот раз, то ты только недавно понял, что она ‒ та самая. Даже недели не прошло. И теперь ты ее уже своей невестой считаешь?

‒ А зачем терять время?

Он выпучивает глаза:

‒ Дем, ты меня поражаешь. Не говори, что ты просто заявился к ней, выложил свои чувства ‒ и на этом, б*ядь, все, теперь она твоя жена?

‒ А что с этим не так?

Стас отворачивается и матерится. Долго, с чувством. Я колочу грушу.

‒ Так, ‒ Стас хватает меня за плечо и тянет на скамью. Я все еще киплю, но позволяю ему себя увести. ‒ Дем. Ты неправ.

‒ С какого…

‒ Дослушай. Это так не делается. Ты сам говоришь, она разозлилась. Да кто угодно бы разозлился, если бы его перед фактом поставили. Просто прикинь, появится левый чувак в твоей жизни и скажет, мол, я тебя тут, оказывается, люблю, поэтому давай любовь до гроба, свадебку, детишек да общий гроб.

‒ Я. Не левый. Чувак.

‒ Для нее ‒ левый. Вы даже не встречались, а ты уже летишь вперед паровоза! Остановись, дай ей прочухаться!

‒ Да я и так уже х*енову тучу времени прое*ал!

‒ Так это твой косяк, а не ее! Так, остынь. И ей дай время остыть. А пока вы остываете, действуй традиционно Твое желание остепениться и осесть вместе с ней похвально, но дай ей хотя бы привыкнуть. Покажи ей себя с лучшей стороны. Цветочки ей там отправляй. Без твоей рожи для начала. Когда остынет и растает, переходи к следующему этапу. Ухаживания там, пикники, прогулки, кино и прочая. Девушки это любят. И только после этого этапа можешь рассчитывать на что-то большее. Поверь мне, опытному мужу, я Майку именно так и завоевывал.

Это долго. Я привык получать то, что хочу, сразу. Но с Лерой это не прокатит. Мы оба слишком упрямы. Она особенно. Она ведь реально помрет, но без боя мне не сдастся. А значит, если я хочу, чтобы у нас что-то вышло, то уступать придется именно мне.

Разворачиваюсь ‒ и бью грушу так, что ее швы лопаются.

Следующую неделю я бешусь ‒ но делаю так, как говорит Стас. Я не пишу ей сообщения, не звоню, не показываюсь лично ‒ лишь слежу издалека, как она работает. Даже по ее походке я вижу, что она ‒ как пружина, готовая вот-вот развернуться и сходу влепить кому-то в нос. Раньше она двигалась между рядами скупо и экономно, приберегая силы, чтобы их хватило на долгий тяжелый день, а сейчас она похожа на мечущегося в клетке тигра: движения резкие, острые, нервные, будто входит в подворотню, где на нее в любой момент могут напасть. Стас прав. Я должен дать ей время остыть.

Но это не означает, что я должен полностью уходить в тень.

Я присылаю ей цветы. Конфеты. Билеты на оперу и в балет. Украшения.

И все это летит в урну.

Я скриплю зубами ‒ и даю ей пару дней передышки. Я вижу по картинкам, что она злится все больше и больше, а Стас с другой стороны шепчет и шепчет, чтобы я дал ей больше пространства и не дразнил.

Но как, как б*ядь?! Я понятия не имею, с какой стороны мне теперь к ней подступиться!

К тому же, она мне нужна! Тот единственный поцелуй снится мне по ночам, и я просыпаюсь с железным стояком, как какой-то сопливый мальчишка, впервые смотрящий порно. Мне хочется большего. Но не только в физическом плане.

Поэтому план взвалить ее брыкающуюся на плечо и свалить с ней шипящей в закат кажется мне все более и более привлекательным.

Меня хватает на неделю. В воскресенье я, озверевший от мокрых снов, ее откровенного игнора и своего гребаного желания прижать ее хрупкое злое тельце к своему, твердо решаю:

Пошло все нахрен.

Я дал ей целую неделю, чтобы остыть. Не моя вина, что злости в ней больше, чем пороха в пороховой бочке. Будет взрыв ‒ плевать. Так больше продолжаться не может. Я должен ее увидеть, поговорить.

И мы должны прийти к какому-то решению.

Я заваливаюсь к ней прямо на работу. В «Медальку». Оттуда она точно не уйдет, когда увидит мое лицо. Но поговорить с маленькой злюкой у меня не получается.

Потому что моя маленькая злюка…

Уже в центре скандала.

58. Валерия

Всю эту неделю я чувствую себя, как на пороховой бочке.

И дело не только в психе. Еще и в матери.

Они оба не дают о себе забыть. Радов присылает цветы и что-то еще ‒ и все это летит в мусорное ведро еще до того, как вскрывается. Мама же продолжает бомбардировать меня звонками

Я чувствую приближение чего-то неотвратимого. Все мое тело наэлектрилизовано, как перед бурей. Что-то грядет, и это что-то заставляет меня чувствовать себя как уж на сковородке. Даже встреча с Полей, которая происходит в субботу, не может окончательно развеять мой страх.

Я вымоталась. Я устала. Но я понимаю, что это что-то ‒ еще впереди.

И оно происходит. Обрушивается на мою голову, как молния, ослепляет, оглушает ‒ и окончательно выбивает почву из-под моих ног.

‒ Самое ужасное тут, ‒ вздыхает Леня, ‒ это работать по воскресеньям.

‒ А вот если бы пошел на работу к своей воображаемой девушке, ‒ подкалывает его Катерина, ‒ то сидел бы сейчас с ней дома.

‒ Во-первых, ‒ назидательно говорит Леня, поднимая вверх указательный палец, ‒ она не воображаемая. Во-вторых. Тут платят чуточку, но больше. В-третьих, тут соцпакет все же лучше. В-четвертых. Ну на кого я тебя тут, мою Фому неверующую, оставлю?

‒ О, ‒ тает Катерина, и идет к Лене обниматься.

Я качаю головой. Краем глаза замечаю охранника Леонида Алексеевича, который тоже только на днях вернулся к нам снова на работу, машу ему рукой. Он радостно отвечает тем же.

‒ Кстати, ‒ говорит Леня и краснеет, ‒ я тут, кхм, Ленке кольцо подбираю. Как вы думаете, как лучше всего сделать ей предложение?

Катерина хлопает глазами, а потом радостно кидается к нему с повторными объятиями. Я поздравляю его с предстоящим решением и ухожу в кабинет: Катерина и без меня справится с подсказками, а у меня с самого утра гнетущее настроение ‒ и все то же самое чувство надвигающейся беды.

‒ … где?

‒ А с какой целью…

‒ … какая разница…

‒ …туда нельзя…

‒ Сейчас охрану вызову!

‒ Да хоть весь ваш сраный магазин!

Поднимаю голову от бумаг, бросаю взгляд на часы. Почти обед. Кто это там скандалит? И голос… такой знакомый…

Мама!

Я спешно встаю и выхожу из кабинета. Так и есть. В центре магазина, в самом широком проходе, окруженная толпой покупателей ‒ и ведь сегодня выходной, самый наплыв посетителей! ‒ стоит и ругается моя мама, а Леня и Катерина пытаются ее успокоить.

Я испытываю одновременно досаду, разочарование, застарелую обиду ‒ и невероятное облегчение. Вот оно. Небо над моей головой, наконец-то, разверзлось. Это тот самый шквал, приближение которого я осязала всю прошлую неделю. Дождалась.

‒ Что здесь происходит? ‒ спрашиваю я, подходя поближе.

‒ Валерия Павловна! ‒ подскакивает Леня. ‒ Тут одна посетительница…

‒ Вот ты где! ‒ грохает мама, завидев меня. ‒ Спряталась у себя в конуре и сидишь там, как с*ка!

Ожидаемо. Я не выслала ей денег и встала в позу. Правда, не ожидала, что она придет устраивать истерики прямо ко мне на работу. Но как узнала, где я работаю? Ведь… И тут я замечаю Карину. У нее восторженное, счастливое лицо ‒ и все кусочки пазла складываются воедино. Вот ведь зараза! Это ведь ты привела маму сюда ‒ и эта твоя благодарность за всю мою тебе помощь?

‒ Давай, ‒ я возвращаю свое внимание маме. Народу собирается все больше и больше, покупатели не торопятся расходиться, притворяясь, что это не их дело. Наоборот, останавливаются, толпятся, застревают на месте ‒ лишь бы посмотреть, что будет дальше, ‒ пройдем в мой кабинет и поговорим там.

‒ А вот х*ен тебе! ‒ повышает голос мама. ‒ Поговорим тут!

‒ Не надо устраивать сцены, ‒ хмурюсь я, ‒ прямо тут. Лучше…

‒ Если не хотела сцены, ‒ она уже орет, привлекая еще больше внимания, ‒ надо было выслать денег на лечение сестры!

Боже… За что… Это звучит так, будто я и впрямь бессердечная с*ка… И тут...

Я вижу, как Карина достает телефон и принимается записывать все на видео. Меня будто ушатом ледяной воды окатывает. Мне плевать на свою репутацию, но если скандал дойдет до моего начальства, никто не станет разбираться. Меня просто уволят. Да, я не собираюсь больше переводить маме денег на лечение Поли ‒ это бессмысленно ‒ вместо этого я уже открыла счет, чтобы копить деньги на ее обучение в художественном вузе.

Но разве для матери это имеет значение?..

‒ Лечение, ‒ говорю я еще спокойно, ‒ не помогает. Там больше нечего лечить.

‒ Вы только послушайте ее, люди добрые, ‒ взрывается мать, ‒ нечего лечить, говорит! Денег на сестру пожалела, тварь такая! А из-за кого она стала калекой? Из-за кого, я тебя спрашиваю, а?! Из-за тебя!

Я бледнею. Из моих легких будто выходит весь воздух. Мне дурно. Потому что только что мама озвучила то, в чем я мысленно обвиняла себя последние двенадцать лет.

‒ Ты здоровая, ‒ говорит мать, ‒ бесчувственная кобыла! Сидишь вон у себя в кабинете в костюмчике, деньги зашибаешь, директором стала ‒ а денег на сестру нет! А ведь если б не ты, она бы не стала инвалидом! Тьфу на тебя, позор!

Что-то ломается. Не снаружи, внутри меня. Мне казалось, что я сильная. Что я вынесла столько тягот на своем пути, что меня уже ничто не способно сломить. Но вот глядите: мать всего лишь заявилась ко мне на работу, прилюдно меня унизила, обвинила в происшествии с Полей ‒ и вот у меня уже подкашиваются ноги, холодеют руки и сердце стучит с перебоями.

Неужели я настолько слабая?

Кажется… Кажется, сейчас я и в самом деле упаду. Нельзя. Если Поля узнает, будет волноваться, а я не хочу, чтобы она волновалась. Но что же делать? В глазах темнеет, а мать и не думает останавливаться. Продолжает обливать меня помоями, ее голос на заднем фоне становится то тише, то громче. И я чувствую направленные на себя презрительные взгляды, чувствую, но ничего не могу сделать, чтобы себя защитить, потому что сейчас все мои силы направлены только на то, чтобы ноги не подкосились и я не упала бесчувственным кулем прямо под ноги женщины, смешавшей меня с грязью, и всех этих зевак.

Но насколько меня хватит? Я сейчас…

‒ ДОВОЛЬНО.

59. Демьян

— …бесчувственная кобыла! Сидишь вон у себя в кабинете в костюмчике, деньги зашибаешь, директором стала ‒ а денег на

Я проталкиваюсь ближе, и не верю своим глазам: в центре импровизированного театра двое. Это Лера и какая-то женщина, которая, судя по всему, является…

Ее матерью.

Не верю своим ушам. Моя мать была алкашкой, но я знаю, что она хоть немного, но любила меня. В редкие трезвые минуты она могла погладить меня по голове или приготовить мне яичницу, поэтому, каким бы овощем она не была в пьяном состоянии, я всегда возвращался к ней домой.

Но то, что я вижу сейчас…

Эта дрянь унижает Леру! Унижает прилюдно, с наслаждением, с чувством и удовольствием. На ее мерзком лице видно, что она наслаждается вниманием и каждой секундой своего представления. Человек-актер. Эта тварь недостойна называться матерью! Теперь понятно, почему Лера выросла такой закрытой и холодной ‒ попробуй стать другой, когда твоя собственная мать ‒ твой же худший враг!

Но почему Лера не дает отпор? Перевожу на нее взгляд: и мое сердце стынет.

Лера выглядит потерянной. Она стоит бледная, растерянная, застывшая ‒ и выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок. И я сам не замечаю, как выхожу вперед:

‒ ДОВОЛЬНО.

Я сминаю тех, кто в первом ряду ‒ раздаются недовольные возгласы ‒ и выхожу на е*аную, б*ядь, сцену одного актера.

‒ Ты что творишь, старая карга?

Женщина хлопает глазами. Лера никак не реагирует. Я заслоняю ее своей спиной, не позволяя этой дряни коснуться ее даже взглядом.

‒ А т-ты… ты кто еще такой?!

«Муж!» ‒ хочу рявкнуть я, но усилием воли сдерживаю себя последнюю секунду: я не должен торопить события, Лера и без того на меня из-за этого злится.

‒ А ты? ‒ задаю встречный вопрос крикливой тетке.

‒ Я ее мать! ‒ гордо заявляет та.

С таким видом, будто этот факт оправдывает ее поведение.

‒ Нет, ‒ я щерюсь, и тетка проседает при виде моего оскала, ‒ никакая мать себя так не ведет. Ты ‒ больная сука, которая пришла сюда, чтобы загрызть свое потомство. Не знаю, что за хрень ты сейчас тут нагородила, но уверен, что в ней нет ни грамма правды. И будь готова ‒ я заставлю тебя за это заплатить: за каждое гребаное слово, которыми ты сейчас облила собственную дочь, как помоями, на глазах остальных.

Она лупит на меня свои глаза, ошарашенная, что у ее безропотной дочери вдруг появился заступник. Если честно, я хочу ее ударить. Знакомая ярость, мой извечный спутник и надежный друг, уже покалывает кончики мои пальцев и застилает глаза такой знакомой кровавой пеленой ‒ впервые рожденная не для меня, а для кого-то другого. Но за моей спиной стоит Лера, и эта дрянь, что сейчас лупит мои глаза, какая-никакая, но ее мать, и я не имею права давать ход своей злости.

Поэтому я наклоняюсь к тетке, рычу ей в лицо «Жди», беру безвольную руку Леры ‒ и веду ее прочь. Лера покорно позволяет мне себя вести, послушная, как гребаная кукла. Толпа расступается. Пройдя ее, я, не церемонясь, просто подхватываю Леру и дальше несу ее на руках. Она даже не сопротивляется, и я чувствую, как жажда крови требует меня вернуться и взять реванш перед теткой за то, что довела дочь до такого состояния.

Но я сдерживаю себя.

Мой путь лежит к «привату». Наконец-то эта чертова комната пригодилась для чего-то другого. Я сажусь в кресло и, испытывая странные, никогда не ведомые ранее чувства, опускаю Леру на свои колени и крепко прижимаю к себе, согревая и успокаивая. В моих объятиях нет ни капли сексуального контекста, и я чувствую, как вскоре она начинает дрожать ‒ ее, наконец, отпускает нервное напряжение. Я просто прижимаю ее крепче и молчу.

Спустя десять минут, когда дрожь проходит, она просто обессиленно говорит:

‒ Даже не будешь ни о чем спрашивать?

Ее голос звучит глухо. Но она сидит, привалившись боком и головой к моей груди, и я чувствую, что готов сидеть вечность вот так, с ней на коленях.

‒ О чем? ‒ мурлычу я.

‒ О всяком. Почему я такая тварь. Как я сделала сестру инвалидом. Почему отказываюсь платить за ее лечение.

‒ Потому что мне плевать.

‒ Что? ‒ она хмурится, отрывает голову от моей груди, смотрит на меня удивленно.

Я мягко надавливаю на ее голову, заставляя ее снова опереться об мою грудь:

‒ Мне похрен. Пусть ты хоть войну развяжешь, или с ума сойдешь, или объявишь себя императором вселенной, или еще какую хрень сделаешь ‒ мне плевать. Ты мне любая нравишься. Нет, не так. Я тебя любой люблю. И за любую тебя перегрызу другим горло.

Она снова поднимает голову и ошарашенно смотрит в мое лицо:

‒ Ты чокнутый, ты ведь знаешь это?

‒ Да, ты уже говорила.

Она задумчиво прикусывает губу ‒ и медленно произносит:

‒ Но моя младшая сестра и в самом деле стала инвалидом из-за меня.

‒ А ты этого хотела?

‒ Боже мой, конечно нет!

‒ Тебя это радует?

‒ О чем ты вообще говоришь?!

‒ Тогда нахрена ты себя винишь? Скажу еще раз, мне без разницы. Даже если ты этого хотела и даже если ловишь от этого кайф сейчас, я все равно буду тебя любить. Если тебе хочется, мы можем вернуться назад и сделать инвалидом эту суку, которая называла себя твоей матерью.

‒ Ты реально псих…

‒ Пусть псих. Но твой.

Она качает головой. Сидит некоторое время задумчиво, ‒ наблюдаю за ее лицом, ‒ а затем…

Снова ложится головой на мою грудь. Внутри меня горячей волной разливается торжество.

‒ Ты ужасно бесишь, ты знаешь? Я всю эту неделю из-за тебя как на иголках была. Мне хотелось взять этот букет и засунуть его тебе в задницу. Или исхлестать тебя им до смерти.

‒ Моя девочка, ‒ смеюсь я.

Она издает тихий фырк, ‒ прямо как кошка, ‒ и замолкает. Я закрываю глаза и зарываюсь лицом в ее волосы.

Неужели того барьера между нами больше нет?..

60. Лера

Дико.

Моя мать прилюдно меня унизила. Выставила меня последней стервой и чуть ли не монстром, покалечившим родную сестру. Демьян меня спас. Сделал то, что за двенадцать лет не смогла я ‒ дал матери отпор и поставил ее на место. А еще пригрозил. Увел подальше от этого цирка

И… не чувствую отторжения.

Наоборот. Странно защищенной. Будто его руки ‒ крепость, а я ‒ под охраной. Еще никто и никогда не вступался за меня так яро, как он. Полина ‒ единственная, кто любит меня безусловно, просто за один только факт моего существования. Но она моя сестра, моя родная плоть и кровь.

Даже перед Алексом я отчитывалась за то, что было в прошлом.

А Демьян просто принял меня. Ничего не спрашивая и не уточняя, не выясняя, кто прав и кто виноват. Просто сразу и безоговорочно занял мою сторону. И под моими ногами как будто сразу появилась твердая опора: жесткая, плотная, стальная ‒ и несгибаемая.

Этот миг… Самый сумасшедший в моей жизни. Но я не хочу его прерывать.

‒ Думаю, ‒ я задумчиво выглядываю в окно, ведущее в атриум, ‒ мне пора искать новую работу.

‒ Почему?

‒ Я оказалась вовлечена в скандал. Его даже на камеры снимали. Для руководства нашей сети это позор, никто не будет держать подобного директора у себя. Пора собирать вещи.

‒ Об этом можешь не волноваться, ‒ раздается над головой мягкий голос, ‒ я обо всем позабочусь. И о записях, и о камерах, и о твоей должности, и… о твоей матери.

И у него такой голос, что я ему верю.

‒ Что ты собираешься делать, ‒ спрашиваю я, ‒ с мамой?

‒ А что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Я задумываюсь:

‒ Я не хочу, чтобы ей причиняли вред. Все-таки, она моя мать.

‒ Биологическая.

‒ И все же. Как-никак, она не дала помереть мне с голоду и не сдала в приют. Я не хочу, чтобы ей причиняли боль. Я просто... не хочу ее больше видеть. Никогда. Вот и все.

‒ Можешь больше об этом не волноваться: я это устрою. Ты никогда ее больше не увидишь. Ни ее целиком, ни даже кончика ее змеиного жала.

Я привстаю и требовательно смотрю в его лицо. Демьян, сдаваясь, добавляет:

‒ Мирным. Мирным путем. Я помню. Никакого вреда, боли и членовредительства.

Я киваю. Пора бы уже идти на рабочее место. Скандал-не скандал, но я должна быть на работе и не имею права пренебрегать своими обязанностями. Но при одной мысли о том, что придется возвращаться в то место и встречаться глазами с Леней, Катериной и остальными работниками… После того, что устроила мать, они все наверняка будут считать меня монстром.

И я снова потеряю людей, которых уже начала считать близкими.

Что ж, сколько бы я не оттягивала возвращение, это ничего не изменит.

‒ Я пойду, ‒ тихо говорю я.

Тело Демьяна напрягается. Он и без того ни черта не мягкий ‒ а тут его и вовсе стал каменным. Ожидаю, что он сейчас начнет меня отговаривать. Или удерживать. Может быть, даже силой. Но вместо этого…

Он просто размыкает объятия.

Неохотно, через силу, явно заставляя себя, ‒ но размыкает.

‒ И что, ‒ с вызовом говорю я. Мне отчего-то хочется его взбесить, ‒ даже не попытаешься меня остановить?

‒ Остановить тебя? ‒ хрипло смеется он. ‒ Пусть я и псих, но не настолько, чтобы пытаться тебя останавливать.

‒ Почему? ‒ требовательно спрашиваю я.

Потому что Алекс определенно попытался бы меня остановить. Уговорами, напором, возможно давлением, ‒ но попытался бы, оправдываясь тем, что хочет меня защитить.

‒ Потому что ты сильная, ‒ спокойно отвечает Демьян, ‒ самая сильная злюка из всех, кого я знаю. И убегать от чего-то не в твоем характере. И потом: попробую тебя остановить ‒ ты же просто мне вмажешь.

Несмотря на абсурдность фразы, я фыркаю. Глупец. Но после его слов мне полегчало. Да, он прав. Я сильная. Я уже пережила этот позор благодаря ‒ или вопреки? ‒ моей матери, так что мне теперь стоит всего лишь встретить его последствия?

Я встаю с колен Демьяна, поправляю одежду, приглаживаю волосы. Демьян молча смотрит на меня снизу вверх, его глаза блестят в полумраке комнаты.

‒ Я люблю тебя, ‒ внезапно говорит он.

‒ Псих! ‒ шиплю я.

Его признание застает меня врасплох. Мне казалось, что я разучилась краснеть, но сейчас мое лицо пылает. Мои движения становятся резкими и угловатыми.

‒ Просто хотел, ‒ он склоняет голову чуть набок и насмешливо улыбается, ‒ чтобы ты знала.

‒ А ты меня бесишь, ‒ говорю я, отворачиваясь и шагая к двери, ‒ чтоб ты знал!

‒ Я подвезу тебя после работы! ‒ доносится мне в спину.

Я ухожу, не оборачиваясь и ничего не отвечая. Моего запала раздражения и смущения хватает, чтобы пересечь «Семейный» поперек, но перед входом в "Медальку" меня охватывает неуверенность. На несколько мгновения я застываю, делаю глубокий вдох, расправляю плечи ‒ и решительно вхожу.

И тут же сталкиваюсь с Леней. Я неуклюже замираю на месте. Он видел мою маму, слышал все, что она сказала. Теперь он знает обо мне правду ‒ и как будет относиться ко мне теперь? Нет, я вовсе не нуждаюсь в его дружбе ‒ друзьями нас и с натяжкой не назовешь ‒ но мне была приятна атмосфера в коллективе и их отношение ко мне. Все было очень теплым, бесхитростным и открытым.

Но каким будет теперь? Будут ли они меня презирать?

‒ Наконец-то! ‒ восклицает Леня, заметив меня.

Он бросает коробку с соками прямо на пол ‒ директор во мне вскидывается, но я заставляю его замолчать ‒ и бежит ко мне через несколько проходов:

‒ Ты как, босс?!

А потом… заключает меня в объятия. Вторые объятия за день.

‒ Задушишь ведь ее! ‒ раздается голос Катерины.

Она тоже выходит из-за стеллажа и сочувственно жмет мое плечо:

‒ Как ты, девочка?

Леня отстраняется. Я растерянно смотрю на них обоих:

‒ В норме…

‒ Ух! ‒ восклицает Леня, и я чуть вздрагиваю. ‒ Надрать бы этой мадаме ее парик! Ты прикинь, че удумала: притащилась к дочери на работу и устроила тут скандал! Знаешь, как мне хотелось ей пенделя отвесить?!

‒ Ты и отвесил, ‒ флегматично говорит Катерина.

Я потрясенно распахиваю глаза и шокированно гляжу на Леню.

‒ Самую малость, ‒ сконфуженно трет он кудри, ‒ и сразу спрятался, она даже не поняла, откуда пинок прилетел.

У меня откровенно отвисает челюсть.

‒ Да не переживай

Ох-х, какой же он все-таки… занятный.

‒ Разве вы, ‒ тихо спрашиваю я, ‒ теперь меня не презираете?

— Милая, ‒ говорит Катерина, ‒ я ‒ мать. У меня четверо детей. У них у каждого шило в заднице. Но, как бы они меня не бесили, я никогда не сделаю того, что сделала та дрянь. Если уж дошло до такого, как сегодня, я даже представить не могу, через что тебе пришлось с ней пройти до этого. Уверена, вся эта хрень, которую она тут наговорила, просто высосана из пальца. Не переживай.

Я прикусываю губу ‒ и тихо говорю:

‒ Я не забрала свою младшую сестру из детского сада, и она пошла домой сама. Когда Поля переходила дорогу, ее сбил пьяный лихач. Мы очень долго лечили ее в разных центрах, но хромота так и осталась.

‒ Господи! ‒ округляет глаза Катерина. ‒ И твоя мать обвиняла в аварии тебя?! Вот же сука драная!

‒ Погоди, ‒ хмурится Леня, ‒ а почему сестренку из садатызабирала? Эта дрянь на работе была?

‒ На свидании. В кафе. Я потому и не забрала Полю из сада: разозлилась, что пока я с ней, мама бегает по свиданиям.

Катерина ругается. Матерно. Даже Леня добавляет пару ласковых. А потом Катерина меня обнимает:

‒ В этом нет твоей вины. Думается мне, старая грымза специально валила все на тебя ‒ а ты и попалась. И тянула это ярмо на себе всю жизнь. А когда взбрыкнула, она и примчалась сюда быстрее ветра, чтобы снова накинуть на тебя ярмо. Убить ее за это мало.

Я чувствую облегчение. Каждое слово как бальзам на душу. Мама действительно взвалила на меня всю вину ‒ и я безропотно принимала это всю жизнь, думая, что виновата одна. Но теперь, слушая других, я, наконец, прозреваю ‒ и мне будто становится легче дышать.

Будто чья-то когтистая ледяная ладонь, держащая мою грудь в железной хватке, начала разжиматься.

‒ Спасибо, ‒ тихо говорю я и смаргиваю слезы благодарности, ‒ вы понятия не имеете, как много значили для меня эти слова!

В тот момент я еще не знала, что именно с этого дня и начался мой путь к исцелению.

61. Демьян

Когда Лера уходит, я подхожу к мониторам. Тем самым, за которыми я за ней наблюдал. И тем самым, которые сейчас «от» и «до» засняли всю безобразную сцену, которая произошла в «Медальке». Молча смотрю на работающие экраны — а потом без раздумья, одним ударом смахиваю их на пол. Те валятся, часть мониторов разбивается сразу, два остаются целыми и даже продолжают записывать. Просто наступаю на них сверху ‒ и картинок больше нет.

Данные из серверной я удаляю в тот же день ‒ и мои, и ЧОПА, и самой сети. Они не успеют дойти до руководства Леры ‒ ей не придется волноваться о том, что она лишится работы, ведь я позаботился о том, чтобы этого не произошло. Осталось разобраться с последней записью. Ее я оставлю на потом.

А до нее…

Лера не хочет, чтобы я причинял ее матери вред. Я и не буду. Своими руками. Просто и незатейливо… отправлю ее в психушку. Старой суке там самое место. Лере необязательно об этом знать, для нее ее мать отправится заграницу на деньги, внезапно полученные от какого-нибудь отдаленного родственника, и бросит детей, проживая свою лучшую жизнь. А на деле больная тварь до конца своей жизни будет жить за высокими стенами под охраной санитаров и в окружении таких же больных, как и она сама.

И это я еще милосерден.

Но остался последний человек, о котором я должен позаботиться ‒ и здесь я не собираюсь проявлять снисхождение. Та белобрысая фифа, за которую Лера вступалась и защищала, и которая посмела пойти против нее ‒ ей нет оправдания. Я делаю пару звонков ‒ и вот наготове у меня уже есть план.

‒ Уау! ‒ говорит Чуйка, валясь на диван. ‒ Я и не думал, что ты снова закатишь тусу в «привате»! С последней твоей вечеринки прошло столько времени, что я решил, что ты уже загасился!

‒ Это вечеринка-прощание с холостяцкой жизнью, ‒ ухмыляюсь я.

Крот бросает на меня косой взгляд. Он пришел, но держится в стороне: не забыл еще, чем закончилась наша последняя встреча в ресторане. И правильно делает. Пусть посидит тише воды, ниже травы, в следующий раз хотя бы будет думать, прежде чем ляпнуть что-нибудь о Лере своим поганым языком. Кристи тоже здесь, демонстративно кружится возле Баркова, одного из новеньких, только недавно вошедшего в наш круг. Одной проблемой меньше.

‒ Значит, ‒ удивляется Чуйка, ‒ ты уже все? Семейный человек?

Семейный человек? Это… звучит странно. Но мне нравится. Я ‒ семейный человек. И моя семья ‒ это Лера. Сейчас только Лера, но потом…

Я улыбаюсь ‒ и отвечаю:

‒ Да, думаю, меня уже можно так назвать.

Потому что я действительно хочу создать семью с Лерой. Хочу, чтобы все было так, как я представлял себе со слов Стаса. Хочу быть с ней по-настоящему. Я сумел сломать лед в наших отношениях, осталось не облажаться и медленно, подавляя свою звериную натуру, показать ей, что лучше меня для нее быть не может.

‒ Тогда поздравляю! ‒ говорит Чуйка. ‒ Выпьем!

Мы поднимает бокалы и отпиваем. Вечеринка только начинается, народ разогревается, но четверка специально приглашенных тусовщиков быстро превращают ее в огонь. Дверь открывается ‒ и входят приглашенные на вечеринку сотрудники «Семейного». Среди них ‒ я удовлетворенно щурюсь ‒ белобрысая фифа.

Она удовлетворенно осматривается и прикусывает губу, не догадываясь, что я за ней наблюдаю. Ее глаза блестят, она взбивает волосы, поправляет грудь ‒ и уверенно ныряет в толпу, извиваясь в танце. Я чуть поднимаю руку, привлекая внимание двоих людей, что лениво сидели на креслах. Те встают ‒ одновременно ‒ и уверенно двигаются к извивающейся в танце фифе. Они облепляют ее одновременно, спереди и сзади. Вижу, как фифа потрясенно округляет глаза, затем она моментально оценивает стоимость их прикидов и аксессуаров ‒ и начинает двигаться в их руках томно и страстно, как будто не танцует на танцполе, а уже отдается им прямо там.

Прекрасно. И так просто. Осталось чуть-чуть. Парни отрабатывают свои деньги на «ура». Они умело

Они устраивается на диване, все втроем. Фифа напрягается, когда руки парней откровенно скользят под ее юбку, но тут она видит, что всем вокруг плевать ‒ на соседнем диване уже почти занимаются сексом ‒ поэтому она расслабляется и даже тянет свои ручонки к рубашке парня. Три тела сплетаются: она зажата между двумя мужчинами и ловит кайф, когда ее юбку задирают, и сразу две мужские ладони скользят под ее трусики. Она стонет и откидывается назад, головой на грудь парня, что сидит позади. Тот, кто спереди, расстегивает пуговицы на ее блузке и освобождает грудь от лифчики: белая плоть вываливается на всеобщее обозрение. Фифа вздрагивает ‒ и снова стонет, когда губы парня смыкаются вокруг ее соска.

А в следующую секунду…

‒ Ах ты сука!..

Фифа визжит. Визжит как резаная, когда мужик с красными, налитыми кровью глазами хватает в кулак клок ее волос и дерет наверх, снимая с колен парней. Затем она видит лицо мужика, ее глаза расширяются в страхе, и она визжит уже от ужаса.

‒ Шлюха е*аная, свинтила с моими деньгами, а теперь сразу на двух членах прыгаешь?..

‒ Что там происходит? ‒ спрашивает Чуйка, оборачиваясь на визг.

И не он один. Все останавливается, все глядят на то, как невысокий, плотный, вонючий мужик тянет вверх за волосы женщину, а та визжит и пытается вжаться в угол, сверкая голой грудью и задом. Парней же уже и след простыл.

‒ Ничего особенного, ‒ отвечая я, вставая, ‒ просто муж-зэк нашел жену, которая сбежала от него с деньгами.

‒ Ого, ‒ радуется Чуйка, ‒ я раньше такое быдло только по телеку видел!

Я усмехаюсь и двигаюсь к диванам. Чем ближе я подхожу, тем более мерзко выглядит сцена ‒ и тем радостнее ревет зверь внутри меня.

‒ Шлюха! ‒ орет мужик и замахивается, намереваясь ударить фифу по щеке.

‒ Стой.

Я успеваю ухватить его руку, не позволяя ему это сделать. Моих ноздрей касается отвратительный запах застарелого пота, давно нестиранного белья и табака. Прекрасно. Как раз то, чего заслуживает фифа. Она распахивает глаза. Видя мое вмешательство, она радуется и молит:

‒ Д-Демьян Ег-горович, помогите мне! Он меня убьет!

‒ Разве можно, ‒ говорю я, обращаясь к мужику. Тот таращит на меня свои круглые глаза, явно оценивая мой физический перевес. ‒ Портить настроение окружающим? Хочешь наказать свою шалаву ‒ сделай это там, где никто не видит.

Глаза фифы стекленеют. Она в шоке смотрит на меня. Мужик радостно подбирается ‒ и рывком сдергивает фифу с дивана. Та издает вопль и, скрючившись, хватается за свои волосы, пытаясь вырвать их из хватки мужика.

‒ Демьян Егорович! ‒ вопит она в ужасе.

‒ Это, ‒ сладко улыбаюсь я, ‒ тебе за Леру.

Она замирает. В ее глазах появляется понимание ‒ до нее, наконец, доходит. И ее охватывает ужас. Она визжит, как резаная, все еще полуголая, но мужик тянет ее прочь, к выходу, и вскоре ее визги затихают где-то за углом, а мне в ладони ложится ее телефон, который один из парней вытащил из ее кармана, пока ублажал эту крашеную б*ядь.

Я смотрю на экран и улыбаюсь. Здесь ‒ последняя и единственная запись того скандала в «Медальке». Вот теперь действительно конец. Не волнуйся, Лера. Я обо всем позаботился.

Больше ни одна тварь, включая меня, не посмеет тебя обидеть. Клянусь своей жизнью.

62. Валерия

‒ Она получила что? ‒ изумленно смотрю на Полю, не веря своим ушам.

‒ Наследство, ‒ Поля сама выглядит не менее шокированной, чем я, но у нее хотя бы была фора в пару часов, чтобы более-менее прийти в себя. ‒ Позвонила ужасно радостная, сказала, что это какой-то там троюродный зажиточный дядя из Болгарии, который, цитирую, «разосрался со всей своей родней» и завещал свой дом и деньги кому подальше, чтобы семье ничего не досталось.

Мы сидим в кафе и едим мороженое. Полина пришла всего пару минут назад и сходу в карьер ошарашила меня содержимым своего последнего телефонного звонка с матерью.

‒ Неожиданно, ‒ говорю я.

‒ Еще как! ‒ соглашается она. — А дальше она сказала, что уже сегодня отправится в Болгарию и поэтому мы должны, цитирую, «дальше как-нибудь сами».

За нашим столиком воцаряется недоуменное молчание.

‒ Как думаешь, — задумчиво говорит Поля, ‒ мы ее еще увидим?

‒ Что за ерунду ты говоришь? ‒ отмахиваюсь я. ‒ Мама тебя очень любит, она тебя одну точно не бросит.

Если честно, моей первой мыслью, когда Поля рассказала мне про дядю, было то, что это подстроил Демьян. Но это было бы слишком нелогично. Судя по характеру Демьяна, он бы скорее отправил маму в какую-нибудь ссылку, а не организовывал ей поездку за рубеж, за еще и не снабжал бы ее деньгами, лишь бы она была от меня подальше. Неужели маме действительно подфартило и она получила наследство? Бывает же…

‒ Ну да, ‒ отвечает Поля. Судя по ее лицу, она не очень-то верит в то, что мама с ней теперь свяжется.

‒ Хэй, ‒ говорю я, ‒ это же здорово. Больше никакого тотального надзора, никакого, ‒ «гребаного испанского стыда», думаю, но вслух произношу, ‒ причитания над головой. К тому же, глядишь, может, она и нам от своего нового фонда что-нибудь отщиплет.

Поля смеется. Да, ей мама действительно может хоть что-то оставить ‒ очень надеюсь на это, ‒ но мне на это точно можно не рассчитывать. Но Поле не нужно об этом знать. Поле вообще не нужно знать, что несколько дней назад учинила мне мама в «Медальке».

‒ В любом случае, ‒ сияет Поля, ‒ я ужасно по тебе соскучилась и теперь безумно рада тебя видеть!

‒ Ты моя прелесть, ‒ таю я, и наступает сезон обнимашек.

Мы весело проводим время. Я чувствую себя, как никогда посвежевшей, отдохнувшей и свободной, будто оборвались тяжелые цепи, которые

‒ Ты сейчас с кем-то встречаешься, да? ‒ спрашивает Поля.

Перевожу на нее растерянный взгляд:

‒ Откуда ты?..

Она улыбается:

‒ Когда ты с Алексом встречалась, ты была тоже такая сияющая, а сейчас выглядишь так легко, будто взлететь готова.

‒ Что за ерунда? ‒ отмахиваюсь я. А затем неожиданно говорю. ‒ Один человек признался мне в любви.

‒ Ого, ‒ Поля округляет глаза, ‒ а ты что?

Задумчиво смотрю, как две утки гонятся за краюшкой хлеба, которую им кинул маленький мальчик.

‒ Не знаю, ‒ говорю я, ‒ ты знаешь, он реальный псих. Он через столько всего меня пройти заставил. Я его даже ненавидела одно время. А потом все… как-то резко изменилось. Он изменился. Говорит, что любит. Защищает меня. Успокаивает. Но…

‒ Но?

‒ Не знаю.

‒ А что ты сама чувствуешь?

Смотрю вдаль. Что я чувствую? Что при виде его мое сердце бешено колотится. Сначала от ожидания подвоха, потом от злости, потом от кипучей ярости, потом от ненависти, а теперь… Теперь я сама не знаю, от чего колотится мое сердце.

‒ Попробуй с ним повстречаться, ‒ простодушно предлагает Поля, так и не дождавшись от меня ответа.

‒ Предлагаешь с ним встречаться? ‒ усмехаюсь я.

‒ Ну да. Если поймешь, что вообще никак, то просто бросишь его.

Я не хочу грузить Полю подробностями моих сумасшедших качелей с Демьяном, но она единственная, с кем я могу об этом поговорить.

‒ Меня напрягает его характер, ‒ сознаюсь я. ‒ Он как дикий зверь, все еще на диких инстинктах и эмоциях. Очень порывистый, резкий и будто всегда готовый наброситься.

‒ Даже дикого зверя, ‒ Поля склоняет голову, ‒ можно приручить.

Смотрю на сестренку круглыми глазами, она смеется:

‒ Видела бы ты сейчас свое лицо!

— Ах ты, малявка, ‒ ругаюсь я.

‒ А что такого, ‒ продолжает смеяться она, ‒ попробуй! Если окажется, что ты можешь его приручить, отлично, значит, это судьба. Тем более, что он тебе, кажется, нравится. А если окажется, что его нельзя приручить, то ничего не поделаешь. В любом случае, лучше сожалеть о том, что сделал, чем потом думать, как могло бы сложиться, если бы ты рискнул.

Смотрю на Полю так, будто вижу впервые. А моя сестренка действительно повзрослела.

‒ Думаю, ты права, ‒ говорю я.

Я проверю Демьяна. Поставлю ему условие. Если он действительно так хочет со мной отношений, если он действительно так любит меня, как говорит, тогда ему придется давить свои инстинкты зверя, чтобы считаться со мной. Потому что я не собираюсь быть рядом с человеком, который взрывается, будто чертова шутиха, от любого случайного толчка или косого взгляда. Я хочу безопасности, и хочу, чтобы человек, которого выбрала я, обладал самоконтролем и умел подавлять свой негатив.

И я не уверена, что Демьян сможет это сделать.

63. Демьян

— Она хочет встретиться, ‒ говорю я.

‒ О, ‒ радуется Стас, ‒ это же здорово!

Да. Это здорово. Это охренеть, как здорово!

Не знаю, почему она вдруг поменяла свое мнение. Последние несколько дней я устранял все, что могло ей навредить: удалил все записи; проследил, чтобы в гребаной сети ничего не всплыло; организовал всю эту хрень с якобы наследством для мамашки. Подумать только, старая сука реально поверила в свалившиеся с неба денежки и свалила в аэропорт уже несколько часов, по пути хотя бы позвонив младшей дочери и рассказав о бабках. Если честно, когда мои ребята перехватили вызов, я напрягся: мне показалось, что эта тварь прихватит свою младшую с собой за границу, чтобы быть вместе с ней: ведь, судя по тому, что она показывала на публику, она в ней души не чаяла.

Но падла реально оказалась падлой. Как только на горизонте замаячила новая, лучшая жизнь, она…

Тут же бросила младшую дочь, над которой так демонстративно сюсюкалась ‒ и умчалась быстрее ветра. Надо было видеть ее глаза, когда мои ребята тихо и без шума приняли ее в аэропорту и под рученьки довезли до одной тихой, малоизвестной клиники, а местный доктор, потирая руки, радостно писал в заключении:

‒ «Делегированный синдром Мюнхгаузена»… Теперь у меня полная коллекция!

Теперь будет достаточно время от времени отправлять младшей деньги, якобы от матери, да делать нейросетевые звонки. Искуственный интеллект сейчас так продвинулся…

Я улыбаюсь, представляю встречу с Лерой. Улыбаюсь, когда прощаюсь со Стасом и еду домой. Улыбаюсь, когда отчитываю время до нашей встречи. Улыбаюсь, когда в ресторане она идет ко мне, вся такая гордая, уверенная, непоколебимая.

‒ У меня есть условие, ‒ говорит она сходу.

Я восхищен. Ее дерзость, ее живость, ее характер ‒ это все сводит меня с ума.

‒ Какое же? ‒ мягко мурлычу я.

Хочется любоваться ею вечно. Ее упрямо поджатыми губами, холодным прищуром, ледяным выражением лица.

‒ Твой зверь, ‒ говорит она твердо.

Моя первая мысль ‒ похабная. Да, о моем звере. О Демьяне-младшем. Я склоняю голову набок, вскидываю бровь. Лера хмурится, а затем, осознав двусмысленность своей фразы…

Вспыхивает.

Внутри меня все наливается тяжестью.

‒ Ты! ‒ шипит она. ‒ Я говорила о твоем взрывном характере!

Я хохочу. Она неловко косится по сторонам, на ее щеках все еще яркий румянец смущения, но она старается делать вид, что вовсе не смущена. Такая… прелесть.

‒ Я буду с тобой встречаться, ‒ говорит она, и краснеет еще сильнее, ‒ если ты научишься держать себя в руках. Не будешь лезть на рожон, не будешь размахивать кулаками по любому поводу, не будешь запугивать людей, не станешь проявлять агрессию по любому дурацкому поводу… В общем, ‒ она подытоживает, ‒ если хоть раз выйдешь из себя и причинишь кому-то вред, неважно, своими руками или через подчиненных, тогда… Тогда все будет кончено. Навсегда. Окончательно и бесповоротно. И ты оставишь меня в…

‒ Договорились.

Она потрясенно распахивает глаза: явно не ожидала, что я соглашусь так быстро и так легко. Но я действительно готов сделать это ради нее. Я не смогу заставить ее забыть все то, через что заставил ее пройти ‒ но могу добавить к тем воспоминаниям новые и заставить их померкнуть.

‒ Если ты хоть раз, ‒ тихо говорит

‒ Не волнуйся, я вручу тебе поводок, ‒ я усмехаюсь, ‒ от своего зверя. ‒ Она распахивает глаза и смотрит на меня удивленно и растерянно. ‒ И не нападу ни на одну тварь ‒ до тех пор, пока сама не скажешь мне «фас».

‒ Этого не будет, ‒ твердо говорит она, отворачиваясь.

‒ Не стоит зарекаться, ‒ улыбаюсь я, ‒ жизнь порой преподносит такие сюрпризы…

‒ В таком случае, время пошло. Теперь мы официально пара.

‒ … да. Теперь ты официально моя.

Внутри меня все ревет и торжествует. Я вытягиваю руку, беру ее ладонь ‒ и целую ее. Смятение Леры отчетливо читается на ее лице. И мне безумно, безумно нравится на это смотреть. Я хочу большего, гораздо большего, хочется смять ее губы в поцелуе, хочется коснуться ее тела, хочется слиться с ней воедино ‒ но я не мудак, чтобы принуждать ее.

Время придет. Мой зверь подождет ‒ пока хозяйка сама не потянет за поводок, заставив меня приблизиться к ней вплотную.

‒ И еще ты должен знать следующее, ‒ она высвобождает свою руку. Я позволяю ей это сделать, хотя и чувствую сожаление. ‒ Я не собираюсь идти на поводу твоих чувств и ставить тебя во главе своей жизни. Я ‒ сама себе хозяйка. Буду работать там, где захочу, заниматься тем, что мне нравится, делать то, что подсказывает мне сердце ‒ и ты мне не указ. Я не буду под тебя подстраиваться. И не собираюсь ставить тебя во главе своей жизни. Пока… пока у меня не появятся чувства к тебе, ты будешь… где-то на пятом или шестом месте в моей жизни. После Поли, работы, увлечений и прочего. Я не буду ради тебя менять свои планы, не собираюсь подгонять под тебя свое расписание или от чего-то отказываться. Ты можешь рассчитывать только на то время, что останется в моей жизни после всего остального. И скажу сразу ‒ если тебя это не устраивает…

‒ Устраивает.

Она бросает на меня быстрый взгляд. В нем ‒ целая смесь всего. И раздражение от того, что я снова ее перебил и сбил ее с мысли. И недоумение от того, что так легко согласился. И неуверенность от того, что делать с этим дальше.

И растерянность ‒ от того,какимвзглядом я на нее сейчас смотрю.

‒ Я был очень, очень плохим мальчиком, ‒ говорю ей со смешком, ‒ но обещаю исправиться.

Лишь бы ты была рядом.

64. Валерия

Два месяца спустя

‒ Встреча с Алексом?

‒ Да, ‒ я беззаботно склоняю голову набок, внимательно глядя на лицо Демьяна.

На моем лице ‒ равнодушие и спокойствие, но внутри меня все сжимается и дрожит. Мы находимся в его рабочем кабинете в «Семейном». Демьян сидит за столом, перебирая бумаги, а я нагло устраиваюсь прямо на столе, перекрыв ему всю рабочую зону. С момента нашего разговора, где я выставила условия и мы официально стали парой, прошло два месяца. Все это время я его изводила ‒ мстила за его поведение. Я назначала встречи ‒ и не появлялась на них, безразлично говоря, что забыла. Я выбрасывала его подарки и демонстративно раздавала их коллегам. Я могла обронить какую-нибудь грубость, или напоказ пренебречь Демьяном, или отдать ему какой-то приказ.

Но он ни разу не вышел из себя. Просто неизменно улыбался и смотрел так, что я начинала гореть под собственной кожей, потому что даже слепому было очевидно, как сильно…

Он меня жаждет.

Я видела, как темнели его глаза. Видела, как менялось его дыхание. Видела, как расширялись его зрачки. Видела, как напрягаются его мышцы. И откровенно его провоцировала. Надевала короткую юбку, или расстегивала на блузке на одну пуговицу больше приличного, или зарывалась в его объятия и притворялась спящей ‒ и ждала. Внутри меня все трепетало, я чувствовала себя не в своей тарелке, потому что никогда раньше не была такой стервой ‒ но мне был нужен повод. Если бы Демьян хоть раз пересек границу, хоть раз разозлился на меня или попытался принудить меня к близости, я бы бросила его без сожаления. Но он ни разу не пересек черту.

И мое сердце дрогнуло.

Он познакомил меня со Стасом ‒ и меня поразило то, что такой человек, как Демьян, вдруг умеет дружить и при этом бесконечно дорожит этой дружбой. Я видела, как он прислушивается к Стасу, как внимательно его слушает, как улыбается, как расслабляется его лицо ‒ и не узнавала Радова. Он будто действительно изменился.

И каждый раз, когда он показывал себя нового, я все больше и больше начинала чувствовать к нему что-то, подозрительно похожее на симпатию.

Я даже познакомила его с Полей. Жутко боялась и не спала накануне их встречи, но все оказалось зря: он вел себя с ней так, будто она была хрустальной вазой, драгоценной хрустальной вазой, которую надо беречь изо всех сил. Тогда, во время этой встречи он впервые мной пренебрег: он ухаживал за Полиной так, что я…

Заревновала.

И почувствовала себя последней идиоткой. А еще…

Я поняла, что он стал мне небезразличен. Что медленно, но верно влез в мое сердце. Но он все еще был зверем. Пусть затаившимся, пусть казался прирученным, но…

‒ Что ты о нем думаешь? ‒ взволнованно спросила я Полю сразу после того, как мы расстались с Демьяном.

Если Поля скажет мне его бросить, я так и сделаю. Буду сожалеть, но…

‒ Злодейский! ‒ пискнула Поля восхищенно. ‒ Идеальный злодейский психотип! Как ты думаешь, он согласится для меня позировать?!

А еще Демьян оплатил ей лучших специалистов. И я не стала отказывать, впервые приняла его помощь, потому что все это было ради Поли. Специалисты не сказали ничего нового, но сам факт того, что он озаботился ее здоровьем…

Окончательно меня покорил. Я больше не смотрела на него, как на психа. Даже спросила как-то раз, с чего же он на меня так разозлился, но он тогда рассмеялся и сказал, что забыл. Помнится, я вышла из себя, но быстро успокоилась. Я впустила его в свое сердце.

Но все еще опасалась. И хотела провернуть последнюю проверку. Если он ее пройдет, я больше не буду его мучать ‒ и позволю себе его любить.

Поэтому, когда я завожу разговор об Алексе, мои пальцы холодеют ‒ но мое лицо так

‒ После того, как ты оставил его в покое, ‒ говорю я, ‒ он сумел выправить бизнес своего отца и вернуть его на прошлый уровень. А затем послал отца к черту и ушел. Говорят, сейчас его ресторан пользуется большим успехом, он даже подумывает расширяться и открыть второй филиал восточнее. О, еще он пишет, что ужасно по мне скучал. Нам с ним многое нужно обсудить, ты так не считаешь?

На лице Демьяна живы только глаза. Он весь деревенеет, его тело напрягается. Мое сердце стучит, как бешеное, кожа покрывается мурашками, и, когда Демьян говорит, я едва удерживаюсь от того, чтобы не поежиться:

‒ И ты хочешь с ним встретиться?

Демьян ‒ псих. Демьян ‒ зверь. Последние два месяца он упорно пытался заставить меня об этом забыть, но сейчас он реально выглядит как хищник, который готов наброситься. Чувствую смятение, страх — и надежду.

Пожалуйста, Демьян, пройди эту последнюю проверку. Умоляю тебя.

‒ Да, ‒ я выдаю самую свою лучезарную улыбку, ‒ а что, ты против?

Тишина. Я изучаю его лицо. Демьян отворачивает голову, но я вижу, что он как натянутая тетива, готовая вот-вот сорваться.

‒ Ты можешь делать, ‒ наконец, говорит он, ‒ все, что захочешь.

‒ И ты вот так просто меня отпустишь? ‒ щурюсь я.

Просто? Ага, как же. Уверена, что стоит мне выйти, как он разгромит весь кабинет. А если вернусь, улыбнется и скажет, что затеял ремонт. Потому что он, кажется, действительно готов наступить себе на горло.

‒ Конечно, ‒ выдавливает он, ‒ ведь ты этого хочешь.

Я киваю и смотрю вниз, делая вид, что смахиваю с юбки пылинки. Внутри меня все радостно звенит. Странно, это реально новое и необычное для меня ощущение.

— И ты, ‒ зачем я продолжаю его дразнить? ‒ не боишься, что я к нему вернусь?

Демьян так резко вскидывает голову, что я шарахаюсь. Не от страха ‒ от неожиданности. Но то, как я вздрогнула, не остается без его внимания. Он смотрит на меня напряженно, его руки изо всех сил цепляются в подлокотники, но он этого даже не замечает.

Он смотрит на меня так, как никогда прежде. Так, что в этот момент я чувствую, как сильно он во мне завяз. И понимаю, как сильно я завязла в нем.

В этом психе, который сумел измениться ради меня.

‒ Если, ‒ тихо говорит он, ‒ это сделает тебя счастливой, я тебя отпущу.

Мои глаза потрясенно распахиваются. Он и в самом деле готов на это пойти?

‒ Даже если, ‒ спрашиваю неожиданно высоким голосом, ‒ я буду счастлива с Алексом?

Он стискивает челюсть ‒ и хрипло выдавливает:

‒ С кем угодно. Лишь бы была счастлива.

Я улыбаюсь. В этот момент я так счастлива, что улыбка сама появляется на моем лице. Мой псих. Мой зверь. Ты казался таким собственником и таким жестоким. Ты изменился так ради меня? Спасибо.

Я встаю со стола ‒ и сажусь на колени Демьяна. Его зрачки расширяются, руки все еще стискивают подлокотники. Я прислоняюсь лбом к его лбу и говорю:

‒ Уже. Я уже счастлива. С тобой.

— … встреча с Алексом?

‒ Ее нет. Я ее придумала. Хотела посмотреть, как себя поведешь.

‒ Значит?

Смотрю в его глаза:

‒ Я. Выбираю. Тебя.

В следующее мгновение я ахаю: он хватает меня и вжимает в себя так сильно, будто хочет вплавить в свое тело:

‒ Ты сама сказала это, ‒ рычит он, и в его глазах горит огонь, ‒ теперь ты моя!

‒ Теперь я твоя, ‒ соглашаюсь я.

И сама первая его целую.

ЭПИЛОГ

Демьян

Дверь открывается с легким, почти неслышным щелчком. Я бесшумно захожу в коридор и прислушиваюсь: тишина. Наш с Лерой дом как будто спит. Неудивительно. На часах уже десятый час: я сегодня припозднился в офисе. Снимаю обувь, вешаю пальто, прохожу в гостиную. Здесь царит полумрак: горит лишь один торшер и немного света проникает из окна.

Лера спит. Безмятежно раскинувшись в манеже прямо на полу, она отдыхает. Ее ночная рубашка чуть задралась, обнажая гладкую, нежную кожу живота. Ее грудь слегка опадает в такт дыханию, ресницы чуть подрагивают во сне.

Она прекрасна.

Малыши спят рядом с ней, вповалку. Близнец номер один выгибает голову назад ‒ сколько же беспокойств и страху он нагнал Лере своей привычкой спать именно так, ‒ Близнец номер два сопит звездой, раскинув ручки и ножки во все стороны и занимая как можно больше пространства. Все трое лежат гармонично, чуть касаясь друг друга во сне. Как всегда, при виде такой идиллии, я улыбаюсь: уложить их спать ‒ та еще задачка, но Лера упорно отказывается от услуг ночной няни и возится с ними самостоятельно, подолгу укладывая их на ночной сон и полностью выдыхаясь сама. К счастью, днем у нас есть помощники ‒ Майя, жена Стаса, Поля и профессиональная няня с кучей рекомендаций, ‒ но все равно к ночи моя жена жутко выматывается.

Но даже вся измученная она великолепна.

Я аккуратно переношу детей в детскую и укладываю их в кроватки. Близнецы даже не просыпаются. Забавные создания: порой хоть пали из пушки ‒ не проснутся, а порой открывают глаза даже от шума дыхания. Укрываю их легким пледом, включаю радионяню, выключаю свет и выхожу. Иду к Лере. Стоит мне ее коснуться, чтобы поднять, она моментально и тревожно открывает глаза:

‒ Дети?

‒ Спят, — улыбаюсь я, ‒ я уже уложил их в кроватки.

‒ Прекрасно, ‒ она снова закрывает глаза и расслабляется, позволяя мне поднять себя на руки и отнести в нашу супружескую спальню, ‒ у них режутся зубки, сегодня засыпали дольше обычного, ‒ сонно бормочет она, пока я укладываю ее в постель, ‒ завтра зайдет Поля, будет сидеть с ними днем. О, представляешь, ей сделали предложение.

Я замираю. Блядь. Поля ‒ разумная, спокойная, умная, но немного наивная девушка, в голове у которой одни комиксы. Она на парней смотрела исключительно как на материал для своей работы, поэтому я был уверен, что в ближайшие годы нечего опасаться. А теперь ‒ выходит замуж? Мой просчет. Надо порыться насчет ее женишка. Если им окажется какой-нибудь хмырь, я отрежу ему яйца и заставлю его их сожрать.

‒ Дай угадаю, ‒ Лера сонно улыбается, ‒ ты сейчас думаешь, что ей слишком рано выходить

‒ … да.

Лере не следует знать, о чем я думаю на самом деле. Конец моего поводка все еще у нее. Но это не значит, что я не могу вернуть зверя там и тогда, когда она этого не видит. Она верит, что я полностью себя усмирил. Частично это так. Для нее, Поли, Стаса, Майи, тренера я полностью безопасен и открыт. Но это не значит, что для других я такой же.

Там, где заканчивается круг моих любимых, я снова зверь.

‒ Она приведет его познакомиться, ‒ говорит Лера.

Прекрасно. Тогда и посмотрю, что это за тип. А пока параллельно наведу про него справки по своей базе.

Лера снова засыпает. Я быстро принимаю душ, а затем ныряю к ней под одеяло. Она вся такая мягкая, теплая, уютная и пахнущая пиздец как сексуально. Член встает по стойке смирно ‒ как всегда, стоит мне ее обнять. Смотрю на ее спокойное, умиротворенное, спящее лицо. Скрежещу зубами и иду в душ снимать напряжение. Когда я возвращаюсь, Лера уже не спит.

‒ Я тебя разбудил? ‒ я снова ее обнимаю. ‒ Прости.

‒ Все в порядке, — она улыбается и прижимается ко мне. Мое тело, только что получившее разрядку, снова готово в бой. — На самом деле, я хотела сегодня тебя дождаться. Я скучаю по тебе.

Обнимаю Леру и вдыхаю запах ее тела. Она просто охренительная…

‒ Мы с тобой так давно не были только вдвоем, ‒ говорит она задумчиво, ‒ давай завтра, когда придет Поля, куда-нибудь выберемся вместе, только ты и я?

‒ Отличная, ‒ говорю я, уже без стеснения задирая ее футболку и накрывая губами ее грудь, ‒ идея.

Она охает и откидывает голову назад. Покрываю жадными поцелуями ее грудь, ключицы, шею, губы. Я ненасытен. Всегда был и всегда буду. Лера отзывается на каждое мое движение, на каждый толчок и на каждый полупоцелуй-полуукус. Позже, когда она снова засыпает, я несу ее в ванную и мою ее спящую, с наслаждениям наглаживая ее обнаженное тело.

А затем уношу ее в постель и укладываюсь рядом. Она тихо дышит мне в шею, в соседней комнате сопят наши с ней дети. Я вспоминаю слова Стаса о том, каким видел свое будущее с Лерой ‒ и улыбаюсь.

Потому что оно оказалось гораздо, гораздо лучше…

Чем я ожидал.