Метка сталкера

Глава 1. Зандер

К. Н. Уайлдер

Метка сталкера

(1 книга из серии «Общество Хемлок»)

Предупреждение о триггерах

Камеры наблюдения как язык любви.

Творческое применение гвоздевых пистолетов.

Извлечение глазного яблока.

Паник — комнаты, превращающиеся в очень небезопасные пространства.

Доски для планирования убийств, сделанные по мотивам настоящих убийств.

Смерть в уборной заправки от декоративной рыбы (да, это реально).

Подвальные печи с очень специфическим назначением.

Различные острые предметы, используемые не для кухонных дел.

Брызги крови как элемент декора.

Откровенные сцены секса, включая пальминг на публике, секс по телефону (с участием леденца), игры с ножом, анальные ласки, смирительные рубашки, кинк на похвалу, удушение и прочие активности, которые привели бы вашу бабушку в ужас.

Убийство родителей и детские травмы.

Сталкинг, подаваемый как ухаживание (не повторяйте этого дома).

Тайное общество убийц с удивительно хорошими организаторскими способностями.

Сцены пыток, тревожащие своей художественностью.

Это книга о серийных убийцах, которые находят любовь, так что ждите убийств, хаоса и сомнительных жизненных решений на протяжении всего повествования.

P. S. Это художественное произведение! В реальной жизни, пожалуйста, не ходите за незнакомцами домой, не устанавливайте камеры в чужих квартирах и не используйте кухонную утварь в качестве оружия. А еще, если кто — то вломится к вам домой и оставит вам ужин, звоните в полицию, а не свадебному организатору.

Приятного чтения, вы прекрасные, извращённые души!

(Не забудьте прочитать бонусную сцену в конце.)

Если есть способ начать свой день хуже, чем соскабливать кишки с кроссовок, я бы с радостью об этом послушал.

Я провожу подошвой по краю мраморной ступени, счищая то, что когда — то было частью самого известного бостонского арт — дилера.

Полиция забрала тело Кляйна — или то, что от него осталось, — несколько часов назад. Но, видимо, этот кусок печёнки, размазанный по моим Converse, не удостоился чести попасть в коллекцию улик. Меня накрывает волна тошноты: не от зрелища, а от осознания всей этой неразберихи. Этого не было в плане.

— Ради всего святого, Кэллоуэй, ты взял мои камеры для одного простого убийства и забыл убрать их с места преступления? Весь принцип Общества — «Твоя охота — твой беспорядок». А сейчас твой беспорядок размазан по всeй моей новой обуви.

Я приседаю рядом с ярким белым контуром, где Кляйн превратился из педофила — арт — дилера в оригинал Джексона Поллока.

— Торн нас обоих на колени поставит, если это приведёт к нам. Ты же знаешь, как он относится к неряшливой работе, и я не собираюсь отвечать за твои последствия, потому что тебя «посетило вдохновение» во время задания.

Мы существуем, потому что система не справляется, а не для того, чтобы пополнять её склад улик.

— Искусство требует жертв, Зандер, — фыркает Кэллоуэй. — Даже Торн ценит мои методы. Именно поэтому он назначил меня на эту цель.

Сцена похожа на кошмар криминалиста. Кровь запеклась на итальянском мраморе в виде артериальных брызг, образующих идеальное золотое сечение. То, что похоже на фрагмент ушного хряща, застряло между плитками пола. Образцы тканей украшают плинтусы, словно инсталляции современного искусства. Сущность Кляйна повсюду.

Я переступаю через лужу свернувшихся телесных жидкостей, которые определённо не покрывались гарантией на моё оборудование для наблюдения.

— Вот почему у нас не может быть хороших вещей. Например, свободы и отсутствия тюрем.

— Совершенство требует концентрации, Зандер, — фыркает Кэллоуэй. — Думаешь, Рембрандт убирал за собой? Я создавалшедевр,а не... прибирался.

— Да? Ну, твой «шедевр» оставил кишку в затирке, — резко отвечаю я, переступая через нечто мягкое и хлюпающее, что, я почти уверен, когда — то было поджелудочной железой Кляйна. — В следующий раз попробуй убивать,не используямраморный пол как чёртову палитру. Или хотя бы постели клеёнку.

— Принято к сведению. — Он звучит довольным, самодовольный ублюдок.

Самодовольный — это даже слабо сказано. Кэллоуэй мог бы пить чай, пока дом горит вокруг него.

— Ты уже нашёл все камеры? — спрашивает он.

— Работаю над этим, — бормочу я, окидывая взглядом комнату.

— Ах, да, пока ты там... — голос Кэллоуэя становится развязным, что всегда сигнализирует о проблемах, —...не мог бы ты проверить, нашли ли они левый глаз Кляйна? Он вроде как... выкатился и закатился под шкаф. Я собирался его забрать, но потом меня посетило вдохновение для композиции из кишок.

У меня подкашиваются ноги. Я могу вынести расчленёнку, внутренности, мозги... Всё что угодно. Но глаза? Что — то в глазных яблоках заставляет мою кожу покрываться мурашками. Сама мысль о том, как они катаются... Отвратительно.

— Полиция его забрала, — говорю я, подавляя позыв к рвоте. — Они скрупулёзные, в отличие от некоторых художников, которых я знаю.

— Жаль, — вздыхает Кэллоуэй. — В нём были самые восхитительные зелёные крапинки. Я подумывал о парной композиции.

— Я кладу трубку, — объявляю я, сглатывая желчь. — И ещё, я выпишу тебе счёт за моральный ущерб.

— Моральный ущерб? — Кэллоуэй усмехается. — Ты самый эмоционально закрытый человек на свете, Зандер. Единственное, что ты способен чувствовать, — это лёгкое неудобство.

Я наклоняюсь, чтобы поднять камеру, мои пальцы скользят по её гладкой поверхности.

— Напомню для протокола: сейчас я испытываюглубокоенеудобство. Убийственное неудобство. Такое, которое требует терапии, полного комплекта биозащиты и пожизненного запаса пиццы.

Я выпрямляюсь и окидываю взглядом галерею Нельсона Риверы. Пространство кричит о дорогом минимализме. Резкие углы и пустоты, сияющие белые стены, которые взмывают на шесть метров к открытым промышленным воздуховодам, выкрашенным в матовый чёрный.

Точечные светильники отбрасывают драматичные тени, которые заставляют даже посредственные картины выглядеть глубокомысленно — словно они стоят перезалога твоего дома.

В дальнем углу мой взгляд задерживается на маленькой красной точке у вентиляционной решётки. Ещё одна из моих камер, её объектив теперь направлен на меня. Чёртова штуковина установлена так, чтобы захватывать и место преступления, и главный вход.

Кэллоуэй не удосужился потратить две минуты, чтобы забрать её, увлёкшись своим мрачным видением. С ним всегда так. Блестяще, но совершенно непрактично. А убирать за ним приходится мне. Это динамика, которую я принял в своём друге.

— Тебе повезло, — шепчу я в телефон, — я предусмотрел твою неизбежную творческую рассеянность. — Я бросаю взгляд на крошечное устройство. — Та же самая модель, что и в системе безопасности галереи. CX–5000. Даже крепёж использован такой же.

Полицейские, снующие вокруг, не удостоили её второго взгляда. С какой стати? Она идентична дюжине других камер наблюдения в помещении.

— То есть

— Предусмотрел твоё полное пренебрежение операционной безопасностью? — заканчиваю фразу за Кэллоуэя. — Да. Это называется планированием на случай непредвиденных обстоятельств, не то чтобы ты что — то об этом знал. — Я продолжаю говорить тихо. — Галерея Риверы обновила систему в прошлом месяце. Я позаботился, чтобы наши дополнения идеально вписались.

Я уставился на уродливую картину, изображающую то ли закат, то ли пиццу, которую уронили на асфальт. Двести тысяч долларов, согласно маленькой табличке. Я явно ошибся профессией. Ну,легальнойпрофессией.

— Они заберут записи в конечном счёте, но к тому времени, когда поймут, что углы не сходятся с другими камерами, мы уже будем далеко.

Кэллоуэй издаёт нечто среднее между усмешкой и восхищением.

— Совсем не параноик, да?

— Я предпочитаю термин «методично подготовленный». Но, конечно, облей грязью того, кто спасает твою шкуру. — Я останавливаюсь у скульптуры, похожей на манекен, к которому приварили кухонную утварь. — Напомни — ка, почему я всё ещё помогаю тебе?

— Потому что я единственный, кто помнит про твой день рождения?

Я забираю вторую камеру, спрятанную в книжном шкафу, её объектив был направлен на теперь уже пустую смертельную инсталляцию.

— Вторая камера найдена.

Я тянусь к третьей камере, спрятанной за уродливой скульптурой в стиле модерн, когда тихий щелчок заставляет менязамеретьна месте.

Передняя дверь галереи. Чёрт.

Пульс учащается, когда шаги эхом разносятся по вестибюлю.

— Здесь кто — то есть, — шепчу я, разрывая соединение и ныряя за массивную скульптуру с ироничным названием«Скрытый свидетель»как раз в тот момент, когда дверь открывается.

— Хей? — женский голос прозвучал неуверенно, но решительно. — Здесь кто — то есть?

Чёрт. Уборку должны были назначить на завтра. Я проверял. Я всегда проверяю.

Я прижимаюсь к стене, просчитывая пути отступления. Запасной выход всего в шести метрах, но, чтобы добраться до него, придётся пересечь основное пространство галереи.

Я заглядываю за край скульптуры, стараясь разглядеть её.

Время замирает.

Тёмный хвост туго стягивает волосы, обнажая уязвимый изгиб шеи. Несколько выбившихся прядей прилипли к коже, притягивая взгляд. Её лицо не просто милое — оно поразительное. Резкие черты и мягкие линии, от которых мои мысли застывают.

Она движется с такой сосредоточенностью, что забываешь о том, что пол покрыт запекшейся кровью. Ни вздрагиваний. Ни колебаний.

Чтоб меня подстрелили моим же стволом. Неожиданный поворот сюжета. А я ненавижу неожиданные повороты сюжета.

Она не из полиции, по крайней мере, официально. Она определённо не должна быть здесь. Она наклоняется под лентой ограждения и проходит внутрь, снимая всё с уверенностью человека, который успел взломать с дюжину мест преступлений до завтрака.

Я наблюдаю, как она изучает рисунки брызг крови, её выражение лица скорее профессионально — изучающее, чем ужаснувшееся. Латексные перчатки щёлкают по её запястьям, когда она надевает их и присаживается на корточки, чтобы рассмотреть запёкшуюся кровь. Она достаёт телефон и нажимает кнопку записи.

— Сцена в галерее Риверы, — бормочет она в устройство. — Рисунок крови соответствует предыдущим убийствам «Галерейного Убийцы». Артериальные брызги. Преднамеренные, не случайные. Та же подпись, что и у других, жертва связана с миром искусства...

Она фотографирует контур, нарисованный мелом, тщательно снимая участки, откуда были изъяты улики.

Большинство людей видят кровь и отшатываются. Она видит узоры. Она видит историю. Она видит это... как и я.

— Судя по предыдущим сценам, тело, вероятно, было расположено так, чтобы отражать композицию картины. Нужно получить фотографии с места преступления, чтобы подтвердить, и проверить отчёт о вскрытии на предмет изъятых органов, но я уверена — это он. Всё сходится на «Галерейном Убийце».

«Галерейный Убийца». Конечно, у Кэллоуэя в прессе крутое прозвище, а я тут вкалываю за двоих без намёка на бренд. Жизнь несправедлива. Как бы меня вообще назвали? «Крадущийся Сталкер»? «Парень с Камерами»? «Тот жуткий тип из техподдержки»?

Она опускается на колени рядом с пустым компьютерным столом, проводя пальцами по краям, где полиция изъяла настольный компьютер Риверы.

— Они забрали цифровые записи, — бормочет она в сторону отсутствующей жертвы, — но уверена, ты где — то хранил резервные копии. Похож на параноика.

Она разговаривает с мёртвым человеком, анализируя его привычки. Она... прямо как я. Почти. Она обыскивает комнату, проверяет книжные полки, простукивает стены в поисках потайных сейфов, исследует половицы в поисках незакреплённых участков. Она замирает на том самом месте, откуда я только что убрал камеру Кэллоуэя, слегка хмурясь, заметив рисунок на пыли.

— Здесь что — то было, — шепчет она, касаясь чистого пятна среди пыльного осадка. — Убрали недавно. Полиция?

Она фотографирует пустое место, её брови сведены в сосредоточенной гримасе.

— Или убийца?

Она умна.

Женщина приближается к моему укрытию, её пальцы скользят по полкам рядом с моей скульптурой. Я чувствую запах её шампуня. Цветочный, с чистой, резкой нотой. Такие ароматы заставляют тянуться ближе, даже если потом придётся объяснять, что ты делал, прячась в залитой кровью галерее.

У неё звонит телефон, заставляя нас обоих вздрогнуть.

— Морган, я не могу сейчас говорить, — шепчет она, глаза всё ещё бегают по комнате. — Потому что я в галерее Риверы... Нет, полицейская лента не распространяется на настоящих журналистов.

А. Журналистка. Конечно. Журналистка с проблемами границ и невероятными скулами.

Она слушает, хмурясь.

— Я знаю, что сказано в официальном отчёте, но это определённо очередное дело Галерейного Убийцы. Брызги крови и тело были расположены как «Давид и Голиаф» Караваджо. Один офицер позволил мне взглянуть. Убийца становится всё театральнее с каждым новым преступлением.

Ещё пауза, пока она изучает брызги крови на стене, от которых у Кэллоуэя наверняка загорелись бы глаза от гордости. Художественный темперамент... Так предсказуем. Прямо как малыш, требующий повесить его рисунок на холодильник, только вместо рисунка — композиция из настоящих пальцев.

–...потому что все остальные жертвы были связаны с арт — рынком. Сколько ещё можно… — Она резко обрывает себя, снова смотря на полку. — Это отличное место для камеры. Ты что, снимал самого себя?

Она наклоняет голову.

— Нет, не тебе. Мне нужно идти, Морган. — Она вешает трубку.

Чёрт. Она хороша. Слишком хороша.

Я медленно, плавно извлекаю телефон, оставаясь за скульптурой.

Приподнимаю его ровно настолько, чтобы поймать её в кадр. Её профиль выхвачен драматическим светом галереи, создающим резкие тени на её чертах.

Щёлк.

Я убираю телефон, мысленно отмечая прогнать её лицо через программу распознавания позже. Если она рыщет вокруг творчества Кэллоуэя, мне нужно знать, кто она и сколько проблем принесёт.

Она направляется к заднему офису, давая мне временный шанс. Я проверяю снимок. Чёткий, детальный, пригодный. Её глаза смотрят на что — то за пределами кадра.

Её взгляд скользит по комнате. Мои мышцы замирают. Я растворяюсь в стене, почти не дыша, пока её глаза проходят в сантиметрах от моего укрытия. Капля пота ледяной струйкой скатывается по позвоночнику.

Мой большой палец скользит по ножу в кармане. Мне потребовалось бы три секунды, чтобы преодолеть расстояние, закрыть ей рот и вонзить нож в шею, прежде чем она успеет крикнуть. Чисто. Эффективно.

Если бы не... У меня в животе всё сжимается при мысли о том, как эти умные глаза остекленеют, а блокнот выпадет из ослабевших пальцев. Эта мысль кажется неправильной.

Обычно я всецело за эффективность в вопросе «устранения свидетелей», но что — то в том, как она складывает кусочки пазла, заставляет меня захотеть увидеть, что она сделает дальше.

Её телефон снова оглушительно звонит. Её босс, судя по выражению лица, в котором смешались раздражение и тревога.

— Морган, я буквально не могу... — Она замолкает, слушая. — Пресс — конференция? Сейчас? По поводу Галерейного Убийцы?

У вселенной больное чувство юмора. Почти такое же больное, как моя коллекция записей с наблюдения за людьми, которые не знают, что скоро умрут.

— Ладно. Я уже в пути.

Она в последний раз окидывает взглядом полку, где была камера Кэллоуэя, делает последний снимок и направляется к выходу, бормоча что — то о властолюбивых шефах полиции и их удобном тайминге.

В ту же секунду, когда дверь захлопывается, я выдыхаю и смотрю на свои кроссовки, теперь украшенные человеческими тканями. Отлично. Придётся их сжечь. А они мне, блять, нравились.

— Это было опаснее, чем та история, когда я случайно встречался с детективом из отдела убийств, — бормочу я, доставая оставшиеся две камеры и стараясь не оставить кровавые следы на мраморе. Ничто не говорит о профессионализме так красноречиво, как превращение нетронутого места преступления в мрачную игру в твистер.

Вернувшись в машину, я звоню Кэллоуэю.

— Ты у меня в долгу. По уши. Это абсолютно последний раз, когда я одалживаю тебе своё оборудование.

— Ты всё забрал? Пожалуйста, скажи, что ты всё забрал. — Его голос звучит выше.

— Мои камеры — да, — отвечаю я, наблюдая за входом в здание, откуда таинственная незнакомка сейчас спешит к Uber. — Твоё место преступления чуть не стало и моим, когда туда вломился непрошеный гость.

— Кто — то был? Кто? — Паника в его голосе была бы приятна, если бы я не выковыривал остатки человеческих тканей из — под ногтей.

— Журналистка. Она называла тебя «Галерейным Убийцей», диктуя заметки в телефон. — Я разваливаюсь в кресле, наблюдая, как она садится в машину. — Оказывается, ты уже достаточно знаменит, чтобы у тебя было собственное прозвище. А я, скорее всего, останусь в сноске как «неустановленный сообщник, найденный в мусорном баке после загадочного несчастного случая».

— «Галерейный Убийца»? — Его голос оживляется, художественное тщеславие берёт верх над инстинктом самосохранения. — Вообще — то, неплохо. Звучит. Она упоминала...

— Нет, она не стала критиковать твоё использование кишок в качестве декоративного элемента, — обрываю я его, прежде чем его эго достигнет критической массы. — Но она чуть не застала меня, когда я собирал оборудование для наблюдения, которое ты забыл.

— Как она выглядит? Кто она? — Его вопросы сыплются из трубки, как пулемётные очереди.

— Она красива, и я пока не знаю, — отвечаю я, заводя машину и наблюдая, как её автомобиль скрывается за поворотом. — Но я собираюсь это выяснить. А ты купишь мне новую обувь.

Вернувшись в свою квартиру, я запускаю программу распознавания лиц, прогоняя её изображение по различным базам данных. Через несколько минут у меня есть имя.

Окли Новак, криминальный журналист из «The Boston Beacon». В числе её материалов — несколько подробных статей о нераскрытых убийствах и коррупции. Её присутствие в соцсетях минимально, но целенаправленно. Она не выкладывает селфи, только работу. Женщина, которая тронула моё чёрное сердце.

Я должен доложить об этом Торну. Согласно протоколу, любой, кто расследует деятельность Общества Хемлок, — это угроза. Общество — на первом месте. Точка. Не иди дальше, не получай 200 долларов, отправляйся прямиком к убийству(примечание: здесь и далее Hemlock Society переведено как Общество Хемлок, или Общество, это транслитерация наименования ядовитого цветка болиголова, к которому отсылает название).

Вместо этого я создаю новую зашифрованную папку на своём защищённом сервере. Скачиваю всё о ней. Свидетельство о рождении. Академические справки. Медицинские карты. Кредитную историю. Каждую статью, которую она когда — либо публиковала. Метаданные с её телефона.

Моя стандартная проверка биографии перерастает в трёхчасовое погружение с головой. Я взламываю её облачное резервное копирование. Её фотоальбом на девяносто процентов состоит из мест преступлений, на девять — из справочных изображений, и там есть одно размытое фото бродячего кота. Никаких селфи. Никаких отпусков на пляже. Никаких пьяных вечеринок.

Боже, она потрясающая.

Вместо моего обычного красного крестика, отмечающего цель для ликвидации, я рисую синий крестик на её доме на своей карте. Другой цвет. Другое намерение.

Мой телефон завибрировал от сообщения.

Торн: Ситуация под контролем?

Зандер: Всё чисто.

Торн: Какие — либо осложнения?

Мой палец замер над экраном. За четыре года в Обществе я ни разу не нарушал правил. Никогда не ставил свои интересы выше безопасности семьи. Никогда не лгал человеку, который дал мне место, которому я мог принадлежать, когда у меня не было ничего.

Ни единого раза.

Но я также никогда не встречал никого, кто бы каталогизировал места преступлений с таким же одержимым вниманием к деталям, как я.

Я смотрю на экран, на фотографии Окли, изучающей творение Кэллоуэя с такой сосредоточенностью, и принимаю решение, которое никогда не принимал прежде.

Зандер: Нет.

Я лгу самому опасному человеку, которого знаю. Я либо эволюционирую, либо у меня психотический срыв. Грань между этими состояниями до смешного тонка.

Я открываю ящик со своим оборудованием для наблюдения — тот, где хранится всё самое лучшее, а не то, что я одалживаю Кэллоуэю, когда пребываю в щедром расположении духа. Японские микрокамеры, которые я доработал сам, с таким временем автономной работы, что оно переживает большинство отношений.

Я упаковываю своё снаряжение в неприметный рюкзак, добавляя дополнительный блок питания и свой прототип модуля усиления звука. Большинство назовёт это сталкингом. Я называю это... избирательным восхищением. Как ни назови…

Всё, что я знаю, — это то, что наблюдать за её работой на месте преступления было самым

Окли Новак пока ещё не знает об этом, но наши пути отныне неразрывно связаны. И впервые за всю свою жизнь я не следую протоколу.

Я следую за ней. И если Торн узнает об этом, следующим телом на мраморном полу будет моё.

Глава 2. Окли

Мой терапевт говорит, что у меня нездоровые отношения с сахаром. Она называет это эмоциональной зависимостью. Я называю это топливом для расследования. Настоящее преступление — это количество мармеладных червяков, которое требуется, чтобы не уснуть во время слежки.

Кислота обжигает мой язык, когда я откусываю голову очередному неоновому червяку, кислый шок возвращает моему мозгу внимание. Разные преступления требуют разных конфет.

Мошенничество с банками? Шоколадные зёрна кофе. Коррупция в политике? Мармеладные мишки. Но серийные убийцы, которые расставляют своих жертв, как картины Ренессанса? Это требует ядерного варианта. Очень кислые мармеладные черви.

Объектив камеры с тихим щелчком наводится на сияющие двери Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. В объективе мужчины в сшитых на заказ костюмах перемещаются между роскошными автомобилями и мраморными ступенями, словно акулы, кружащие вокруг добычи.

Где — то за этими дверями скрывается ключ к делу Галерейного Убийцы. Четыре коллекционера произведений искусства, четыре смерти от яда, четыре тела, позирующие, как картины Ренессанса, и ничего, кроме тишины, от полиции Бостона. Но у меня есть предчувствие насчёт этого места.

Мой блокнот шелестит, пока я листаю фотографии с мест преступлений. Восковый труп, уложенный в позу «Сатурн, пожирающий своего сына» год назад. Другой, подражающий «Святому Иоанну Крестителю» четыре месяца назад. Третий, воссоздающий «Юдифь, обезглавливающую Олоферна» всего несколько недель назад.

И два дня назад — «Давид с головой Голиафа».

Время между убийствами сокращается. Он ускоряется.

В статьях не упоминается то, о чём пресса не знает. Фирменное увечье Галерейного Убийцы. У каждой жертвы мужского пола были отрезаны гениталии и заткнуты им в рот. Зловещее дополнение к художественным композициям, от которого меня каждый раз воротит. Но это та самая деталь, которая связывает все четыре убийства помимо их художественной постановки. Личная подпись убийцы. Или послание.

Серебряная цепочка скользит между моих пальцев, когда они опускаются к медальону у меня на шее. Внутри навсегда улыбаются мои родители, застывшие в возрасте, который я уже превзошла. Папа назвал бы эту слежку безрассудством.

Я называю это обычным вторником.

Я постукиваю ручкой по зубам, изучая фотографии, сделанные в галерее. Убийца придал телу арт — дилера Риверы позу, объединяющую и Давида, и Голиафа. Его голова была частично отделена, но всё ещё держалась, вывернутая под невозможным углом, так что он взирал на собственное мёртвое тело. Глаза жертвы были насильственно раскрыты — принуждены вечно созерцать собственную смерть. Завораживающе.

Полиция не хочет, чтобы общественность узнала, что на свободе серийный убийца. Но я узнаю его, когда вижу.

Пресс — релизы полиции Бостона тщательно избегали связывать убийства между собой. «Изолированный инцидент». «Целенаправленное нападение». «Ограбление, пошедшее не по плану». Я слышала всё это и раньше — ту же самую ложь, которой кормили общественность, когда погибли мои родители. Пиар — машина работает сверхурочно, чтобы не допустить паники.

Я перелистываю страницу к своим заметкам о жертвах. Все — состоятельные коллекционеры произведений искусства с сомнительными методами. Все смерти расположены так, чтобы отражать знаменитые картины.

Я смотрю на внушительный кирпичный фасад Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. План складывается у меня в голове.

Войти, назвать своё имя по записи, получить доступ в зоны для членов клуба. Люди редко задают вопросы тому, кто ведёт себя так, будто ему здесь место. Мой сшитый на заказ блейзер и юбка — карандаш создают идеальную иллюзию профессионализма и состоятельности.

— Голод — враг правосудия, — бормочу я, отправляя в рот маленький пакетик с шоколадными зёрнами кофе. Кофеин и сахар ударяют в кровь, когда я приближаюсь ко входу, мои каблуки отбивают дробь по тротуару.

Я расправляю плечи и направляюсь ко входу, стараясь воспроизвести то, что, я надеюсь, выглядит как уверенная походка. Дверной проём возвышается передо мной, суля ответы по делу Галерейного Убийцы. Двое из четырёх жертв были членами этого эксклюзивного клуба. Именно здесь убийца должен находить свои цели.

Как только я тянусь, чтобы открыть дверь, в проёме возникает мужчина, преграждая мне путь.

— Прошу прощения, я могу вам помочь?

От вида мужчины у меня перехватывает дыхание. Высокий, с тёмными волосами, спадающими на лоб, и глазами настолько ясными, что они кажутся почти прозрачными в свете уличного фонаря — серо — зелёными, меняющими оттенок, когда он наклоняет голову. Его костюм облегает широкие плечи без единой морщинки, отчего мой выглядит так, будто его откопали в ящике для пожертвований.

На его лацкане поблёскивает маленькая серебряная булавка. Не герб Бэкон Хилла, а что — то другое. Стилизованный цветок с изящными лепестками. Никогда не видела этого символа.

Его пальцы вращают серебряные запонки на запястьях мелкими, точными движениями, прежде чем он ловит себя на этом и останавливается.

— Я, э — э... — мой голос срывается, но я быстро беру себя в руки, и акцент сам собой появляется на месте. — У меня встреча. Нова... — Я ловлю себя. — Новарис. Ок...ен Новарис.

Я стремилась к Джеймсу Бонду, но получила Кермита — Лягушонка. Гладко, Окли. Очень гладко.

— Окен. Как дерево?

— Это финское, — говорю я, удваивая ставку на эту стремительно разваливающуюся ложь. — Очень распространено в Финляндии. Откуда я и есть. Из Хельсинки. Столицы Финляндии.

Почему я всё ещё говорю? Кто — нибудь, нажмите мою кнопку отключения звука.

Он прислоняется к дверному косяку, скрещивая руки. В его глазах что — то есть — насмешка, смешанная с чем — то более трудным для прочтения.

— Ясно. — Он улыбается, и у меня в животе странно ёкает. — Слушайте, я восхищаюсь вашей решимостью, но это частный клуб. Только для членов.

— У меня приглашение, — настаиваю я.

— От кого?

— От... одного из членов.

— Какого именно члена?

— Того, кто... меня пригласил.

Он смеётся, и звук этот — тёплый и бархатный.

— Вы настойчивы. Я это уважаю.

Он делает шаг ближе, и от его парфюма мой мозг на мгновение коротко замыкает. — Но я не могу вас впустить. Правила клуба.

— Но мне нужно... — Я прикусываю губу, почти снова забыв про акцент. Чёрт. — Это важно.

— Уверен, что так и есть, — говорит он беззлобно. — Но правила конфиденциальности клуба довольно четкие. — Он встаёт передо мной, наглухо блокируя вход. — Так что, может, есть что — то

Я опускаю голову, признавая поражение, и поднимаю глаза, глядя прямо в его зелёные глаза. Его взгляд скользит от моих оксфордов к пиджаку, задерживаясь на талии.

— Это клуб для джентльменов, — говорит он, его голос становится тише, а взгляд не отрывается от моего. — А вы определённо не джентльмен. — Его губы изгибаются в улыбку. — И я имею это в виду в самом лучшем смысле.

Жар поднимается по моей шее.

Он делает шаг ближе, а я сдерживаю желание отступить.

— Как тебя на самом деле зовут? Потому что, полагаю, не Окен из Хельсинки.

— Это неважно.

— Напротив, — он слегка наклоняется ко мне. — Я нахожу это чрезвычайно важным.

Его близость мешает сконцентрироваться на чём — либо, кроме того, как его парфюм окутывает меня. Он сейчас так близко, что я замечаю маленький шрам у его брови и лёгкую асимметрию черт, которая почему — то делает его только привлекательнее.

— Окли, — сдаюсь я, и мой голос предательски звучит тише, чем я хотела. — Окли Новак.

— Окли, — повторяет он, пробуя моё имя на языке. Он наклоняется, его губы почти касаются моего уха. — Знаешь, что бывает с теми, кто пытается проникнуть в частные заведения под ложным предлогом?

Его шёпот посылает дрожь по позвоночнику, словно чьи — то пальцы проводят по моей коже.

— Их арестовывают? — предполагаю я, болезненно осознавая, насколько он близко.

— Они получают меня, — тихо говорит он. — А я подхожу к делу куда основательнее полиции.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть моё лицо, и в его глазах мерцает намёк на насмешку.

— Я тот парень, которому звонят, когда у их навороченной системы безопасности случаются проблемы. — Он жестом указывает на здание с самоуничижительной ухмылкой. — Не совсем Джеймс Бонд, скорее Кью(прим. пер.: персонаж из бондианы, Q (Кью) — это гениальный оружейник и создатель гаджетов), но с лучшей причёской и худшими социальными навыками. Я как — то потратил целые выходные на отладку протокола безопасности вместо того, чтобы пойти на свадьбу двоюродного брата. Послал счастливой паре систему наблюдения в подарок. Странно, но с тех пор они не звонили.

Я не могу сдержать смех.

— Значит, ты техно — гик.

— Я предпочитаю «консультант по безопасности», — говорит он, — хотя «техно — гик», вероятно, точнее. — Его глаза загораются неподдельным энтузиазмом. — Я как — то перенастроил всю систему безопасности здания во время отключения электричества, используя всего лишь... — Он останавливается, словно вспоминая, что должен запугивать меня, а не делиться техническими достижениями. Его пальцы снова находят запонку, проворачивая её.

Он указывает на здание.

— Короче, я слежу, чтобы люди, которым не положено попадать внутрь, — он многозначительно смотрит на меня, — туда не попадали.

— И как у тебя с этим сегодня, мистер консультант по безопасности?

— Ну, я поймал тебя, прежде чем ты переступила порог, так что технически мой рекорд остаётся незапятнанным. — Он запускает руку во внутренний карман пиджака и достаёт визитку. — Признаю, попытка проскользнуть была смелым ходом. Балл за креативность, минус несколько миллионов за исполнение.

— Я могла бы пробраться, — спорю я, принимая карточку. Она стильная и минималистичная, только номер телефона и маленький логотип.

— Не сомневаюсь, — говорит он, и в его глазах появляются искорки смеха. — Тебе просто нужно поработать над легендой, финским акцентом и пониманием этикета частных клубов.

Я засовываю визитку в карман.

— Я в процессе.

— А разве не все мы? — Его взгляд не отрывается от меня, когда он тянется ко мне, его рука приближается к моему лицу. На долю безумной секунды мне кажется, что он коснётся моей щеки, и сердце начинает колотиться о рёбра.

Вместо этого его пальцы погружаются в карман моего пиджака, тот, что прямо над сердцем. Моё дыхание замирает, когда его костяшки через ткань касаются моей груди.

С непринуждённой точностью карманника он извлекает мой экстренный запас кислых мармеладных червей.

— Как ты...

— У тебя выпирает из кармана, — говорит он, и глаза его сверкают от смеха. — Я замечаю такие вещи. Несоответствия. Закономерности. — На его лице мелькает смущение. — Прозвучало жутковато. Я не просто... пялюсь на одежду женщин. Профессиональная привычка. Наблюдательность.

Он поднимает пакетик с мармеладными червями, разглядывая его, как улику.

— Не возражаешь, если я...?

Не успеваю я ответить, как он вскрывает упаковку и достаёт красно — зелёного червяка. Его взгляд пойман моим, когда его язык сначала касается конфеты, а затем медленно скользит по его нижней губе, прежде чем зубы смыкаются на ней.

То, как двигается его рот, когда он жуёт, должно быть вне закона. Или, по крайней мере, регулироваться каким — нибудь государственным ведомством.

— Сладко и кисло, — говорит он, и его голос звучит более хрипло, чем прежде. — Полагаю, прямо как ты.

У меня во рту пересыхает.

Я сглатываю, пытаясь игнорировать то, как этот незнакомец только что превратил поедание конфет в нечто, на что должно требоваться удостоверение личности.

— Итак, Окли Новак, — он прислоняется к дверному косяку, его поза расслабленна, но взгляд остаётся сфокусированным, как лазер. — Раз уж я разрушил твою секретную миссию, возможно, я мог бы загладить вину ужином?

Вопрос выбивает меня из равновесия.

— Ужином?

— Да, ужин. Та трапеза, которую люди обычно употребляют вечером. — Его губы изгибаются в нечто среднее между усмешкой и улыбкой, которая одновременно и дразнящая, и манящая. — Я знаю одно место недалеко отсюда. Отличная винная карта. Уединённые столы.

Он произносит «уединённые» таким тоном, что кровь приливает туда, куда ей сейчас совершенно не следует приливать.

— Не думаю, что это хорошая идея, — говорит мой рот, в то время как моё тело поднимает мятеж.

Он наклоняет голову.

— Почему нет? Ты хочешь информацию об этом клубе. Я член клуба. Идеальное совпадение.

— Потому что я не смешиваю бизнес с удовольствием.

— А кто сказал, что оба не могут быть приятными? — Ещё один шаг ближе, и новая волна его парфюма накатывает на меня. — Информация и... прочие удовольствия.

Моё предательское тело отзывается трепетом внизу живота. Прошло так много времени с тех пор, как меня касался кто — то, кроме меня самой, что я буквально вибрирую от потребности. А этот мужчина — в своём безупречном костюме, с понимающим взглядом и тем, как он смотрит на меня, будто я и есть его ужин, — определённо кажется тем типом, кому не понадобится навигатор, чтобы найти мой клитор.

Я отступаю на шаг, мой мозг наконец — то догоняет либидо.

Галерейный Убийца. Что, если это он?

Он соответствует тому приблизительному профилю, который я составляла.

И он стоит прямо передо мной, поедая мои чёртовы мармеладные червяки.

Сексуальный убийца — маньяк.

Слова проплывают в моём сознании, словно неоновая табличка с предупреждением, но они волнуют не меньше, чем тревожат. Что же я за больной человек?

— Кажется, у тебя в голове идёт интересный внутренний спор, — говорит он, прерывая мои мысли. — Не хочешь поделиться с аудиторией?

Я выдавливаю небрежную улыбку.

— Просто думаю, не нарушить ли мне собственные правила.

— Правила созданы для того, чтобы их нарушать, — говорит он, и то, как его голос становится ниже, посылает дрожь по моему позвоночнику. — Особенно те, что ты установила для себя сама.

Если он убийца, пойти с ним на ужин — это либо самая глупая, либо самая умная вещь, которую я могу сделать. Глупая — потому что он, ну, убийца. Умная — потому что это возможность исследовать его вблизи.

Я провела четыре ночи в слежке за этим клубом. Каковы шансы, что первый член клуба, которого я встречаю, и есть Галерейный Убийца? Чертовски малы, — спорит мой рациональный мозг.

Но что, если это он?

— Нет. — Я отступаю ещё на шаг, создавая столь необходимое пространство между нами. — Однозначно нет.

— Нет? — В его голосе слышится искреннее удивление, словно отказ для него — незнакомое понятие. Судя по его внешности, вероятно, так оно и есть.

— Нет, — подтверждаю я, расправляя плечи. — Я ценю предложение, но нет. Ничего личного, — добавляю я, видя, как в его глазах что — то мелькает. — Я просто... занята.

Он пожимает плечами, но эта небрежность не сочетается с напряжённостью его взгляда.

— Как знаешь. Не суди строго за попытку.

Он протягивает мне пакетик с мармеладными червяками.

— Хотя бы забери свои запасы обратно.

Наши пальцы соприкасаются, когда я забираю упаковку, и я игнорирую искру, пробежавшую у меня по руке.

— Если передумаешь насчёт ужина, на моей карточке есть номер.

— Спасибо, но я не передумаю. — Я кладу червяков обратно в карман вместе с визиткой. — Имею в виду, насчёт ужина.

— Никогда не говори «никогда», Окли Новак. — То, как он произносит моё имя, звучит слишком интимно, словно он пробует каждый слог на вкус. — У жизни забавное чувство юмора, когда дело доходит до того, чтобы сводить людей.

— Это угроза?

Его улыбка медленная и обдуманная.

— Скорее предсказание.

Он скрывается за дверью клуба.

— Постой! — вырывается у меня, когда он отступает, я протягиваю руку вперёд, словно могу как — то помешать массивной красной двери захлопнуться.

Но уже поздно. Дверь с тихим щелчком закрывается, оставляя меня стоять в одиночестве на ступенях Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл, как полную дуру.

— Чёрт, — бормочу я, всё ещё протягивая руку к двери.

Я похлопываю по карману, нащупывая очертания его визитки. Вытащив её, я разглядываю изящный шрифт в поисках имени.

Его там нет.

Только номер телефона и логотип. Ни названия компании, ни должности, ни каких — либо личных данных.

— Да не может быть. — Я переворачиваю карточку, но оборотная сторона пуста. — Кто не указывает своё имя на визитке?

Я засовываю карточку обратно в карман и направляюсь к своей машине, ощущая провал этого вечера, осевший на плечах, словно мокрое пальто. В памяти всплывает его лицо — то, как морщились уголки его глаз при улыбке, как его пальцы коснулись моей груди, когда он вытаскивал моих червяков, как его язык...

Я трясу головой, пытаясь отогнать образ. Соберись, Окли.

Я достаю телефон и вбиваю номер в поисковую систему. Ничего не находится.

— Сладко и кисло, — бормочу я, передразнивая его. — Прямо как ты.

Кто так вообще разговаривает? Самодовольные консультанты по безопасности, которые подрабатывают серийными убийцами, — вот кто.

Или социально неловкие технари, которые перечитали шпионских романов и возводят загадочность в ранг личности.

Мой телефон вибрирует от сообщения с незнакомого номера.

Неизвестный: Поезжай аккуратно, Окли Новак.

Я замираю у своей машины, сердце колотится, пока я сканирую пустую улицу. Нигде ни малейшего признака его присутствия.

Я не давала ему свой номер телефона.

Глава 3. Зандер

Её замок разочаровывающе прост. Семь секунд с помощью отмычки и воротка — это даже вызовом не назовёшь. Мысленно отмечаю, что позже нужно будет его заменить. Для её же безопасности, конечно. Как добропорядочный сосед, который поливает цветы в твоё отсутствие. Только с замками. И без разрешения.

Я проскальзываю в квартиру Окли Новак, как призрак, мои шаги бесшумны на паркетном полу. Пахнет тайской едой на вынос и чем — то цветочным, что обволакивает мой мозг и дёргает за струны. Не духи. Возможно, шампунь.

Квартира пуста, как и подтвердило моё наблюдение. Она ушла сорок три минуты назад, направившись к зданию «The Boston Beacon», с сумкой через плечо и решимостью в походке. Судя по её обычному рабочему дню, её не будет как минимум ещё шесть часов.

Вполне достаточно времени, чтобы познакомиться с её частной жизнью.

— Посмотрим, какие секреты ты хранишь, мисс Новак, — шепчу я, хотя в этом нет необходимости. Слова повисают в тихой квартире, и моя единственная аудитория — брошенная кофейная кружка на столешнице, с размазанной помадой на ободке.

Квартира меньше, чем я ожидал. Лофт в индустриальном стиле с открытой кирпичной кладкой и трубами. Зарплаты криминального журналиста надолго не хватает в Бостоне.

Пространство разделено на хаотичные сектора. Рабочая зона, зона сна, кухня и то, что выглядит как зона падения от изнеможения, состоящая из потёртого кожаного дивана, обращённого к скромному телевизору.

Я начинаю с её доски расследований. Она... впечатляет.

Доска доминирует на стене в гостиной — шедевр одержимости. Красные нити связывают фотографии с мест преступлений, записи неразборчивым почерком и газетные вырезки. Всё размечено и отсортировано.

Я наклоняюсь ближе, изучая её работу над делом Галерейного Убийцы. Мои губы дёргаются в непроизвольной улыбке. Она хороша.

— Ну — ну — ну, — бормочу я, постукивая пальцем по фотографии самой последней композиции Кэллоуэя. — Как ты это достала?

Полиция никогда не передавала эту фотографию прессе. Ту, что показывает точное расположение отрубленной головы. У большинства журналистов был доступ только к отцензуренным версиям. Но вот она, во всей красе высокого разрешения, на её доске.

Мой взгляд перескакивает на её рукописные заметки рядом с фотографией.

Брызги крови не соответствуют удару. Вероятно, инсценировка.

Меня цепляют и другие детали. Конкретная композиция, в которую была уложена вторая жертва. Точный временной промежуток, установленный для первого убийства. Следы

— А ты без дела не сидела, не так ли? — шепчу я, и в груди что — то сжимается — нечто среднее между восхищением и тревогой.

Она неумолима, как собака, вцепившаяся в кость. Я не могу решить, делает ли это её храброй или глупой. Или и тем, и другим. Вероятно, и тем, и другим. Определённо и тем, и другим.

Я уже собираюсь отойти, когда мой взгляд замечает вторую доску. Меньшую, пристроенную в углу, словно нечто второстепенное. Или секрет.

Ричард Блэквелл смотрит на меня из центра этой доски. Солидные седые волосы, холодные глаза, улыбка президента компании. Человек, который финансирует половину политиков Бостона, а второй половиной владеет.

Фотографии его особняка, его расписания, его известных знакомых. Стрелки, связывающие его с подозрительными смертями, с пропавшими без вести, с засекреченными судебными делами.

Я подхожу ближе, пульс учащается. Почему она расследует Блэквелла? Нет очевидной связи с делом Галерейного Убийцы. Это что — то другое.

Я пробегаюсь по её заметкам. Фразы бросаются в глаза.«Дело отца...» «Возможная связь...» «Коррумпированный капитан полиции...»

Мои пальцы замирают над краем фотографии, заправленной под другие. На снимке молодой Блэквелл пожимает руку полицейскому перед зданием ратуши.

Я снимаю на телефон всю её доску расследований.

Её стол — это зона контролируемой катастрофы. Блокноты, испещрённые аккуратным почерком. Полицейский сканер. Три пустые кофейные кружки. Ящик, заполненный — я открываю его — одними шоколадками, рассортированными по... типу эмоционального кризиса? Надписи заставляют меня замереть.

— «Баунти… на грани срыва»... «Сникерс… на случай дедлайна»... «Киткат… когда убийца уходит от правосудия»?— читаю я, и на моих губах появляется улыбка.

Что это за женщина?

Я перехожу на её кухню. Холодильник при открытии являет собой кулинарный кошмар. Энергетические напитки. Полусъеденные контейнеры с китайской, тайской и индийской едой на вынос. Тревожное количество плавленных сырков. Соусы с сомнительными сроками годности.

Ни единого овоща в поле зрения.

— И как ты до сих пор жива? — бормочу я. В моём холодильнике — контейнеры с едой, рассортированные по соотношению макронутриентов и срокам годности.

Далее — ванная. Стандартные туалетные принадлежности. Баночки с рецептурными препаратами — снотворное и антациды. Учитывая её диету, неудивительно. В душе дорогой шампунь, но дешёвый гель для душа. Приоритеты.

Наконец, её спальня. Я замираю на пороге, осознавая, что переступаю черту другого рода. Наблюдение — это одно. Клиническое, отстранённое. А это кажется более... интимным.

Её кровать не застелена, простыни скомканы, словно она и во сне сражается. Я подхожу медленно, чувствуя, как учащается пульс. Не давая себе времени передумать, я наклоняюсь и глубоко вдыхаю там, где её голова лежит на подушке.

Розы и пионы.

На мгновение — всего на мгновение — я представляю её там. Тёмные волосы рассыпаны по подушке. Член дёргается. Я выпрямляюсь, встревоженный своей реакцией.

Я здесь, чтобы оценить угрозу, а не... что бы это ни было. Соберись. Ты профессионал, а не подросток с проблемами границ и черезчур активным воображением.

Камеры нужно разместить оптимально.

Я достаю из кармана куртки три беспроводные миниатюрные камеры. Каждая меньше кнопки, лучше любого коммерчески доступного аналога, с улучшенной работой при слабом освещении и активацией по движению для экономии заряда.

— Давай познакомимся как следует, Окли Новак, — шепчу я, перекатывая её имя во рту, словно дорогой виски.

Первая камера должна охватывать её доску расследований. Я нахожу идеальное место на книжной полке напротив стены, между двумя книгами о реальных преступлениях в твёрдом переплёте. Я выравниваю её, затем проверяю угол на своём телефоне. Идеальный обзор обеих досок.

— Какие связи ты найдёшь дальше? — размышляю я вслух. Её методология завораживает. То, как она отслеживает Галерейного Убийцу, показывает интуицию на грани сверхъестественного. Если она продолжит в том же духе...

Я отмахиваюсь от этой мысли и перехожу к установке второй камеры. Гостиная требует более широкого охвата. Мне нужно видеть каждого посетителя, каждый разговор. Я нахожу на потолке датчик дыма, вскрываю его и помещаю камеру внутрь. Поле зрения камеры охватывает всю основную жилую зону, включая входную дверь.

Теперь самое интрузивное размещение(примечание: технический термин оставлен намеренно для подчеркивания склада ума Зандера, ведь он убеждает себя, что он на работе).Я снова стою в дверях её спальни, нервно переминаясь. Я наблюдаю за целями, а не за угрозами, которые ещё ничего не сделали.

— Это необходимо, — говорю я себе, направляясь к её прикроватной тумбочке. — Это защита.

Для неё. Определённо для неё. Если Торн узнает о её расследовании... Я просто создаю систему раннего предупреждения. Как датчик дыма, но для клуба убийц.

Я устанавливаю третью камеру над её шкафом, направляя её так, чтобы охватить всю кровать и дверной проём.

Я в последний раз окидываю взглядом её спальню, пытаясь игнорировать то, как запах её духов всё ещё застревает в моих ноздрях. Что — то в этой женщине пробралось мне под кожу так, что мне стало глубоко не по себе. Я пересекаю границы, которые сам для себя установил.

Я в последний раз проверяю каждый канал на своём телефоне. Все три камеры передают сигнал. Работа завершена.

«Я — возмездие. Я — ночь. Я... чертовски голоден».

Её ящик с экстренным перекусом манит меня. Не стоит. Но один «Киткат» не будет замечен, верно?

Шоколад с удовлетворяющим хрустом ломается у меня в пальцах.

«Киткат, когда убийца уходит от правосудия»,— повторяю я, разглядывая этикетку, которую она наклеила на ящик.

— Основательно.

Первый укус обрушивается на мои вкусовые рецепторы волной сладости, которую я редко себе позволяю. Мой план питания обычно не включает обработанный сахар, ведь цель в эффективном питании, а не в удовольствии. Но есть что — то запретное в том, чтобы стоять в её пространстве и поглощать её шоколад из стратегического запаса.

Мой взгляд переключается на её не заправленную кровать, видимую в дверном проёме. Эти спутанные простыни. Отпечаток её тела, всё ещё видный на матрасе.

О чём она думает, когда ест их? Сидит ли она, скрестив ноги, на этой заваленной кровати, окружённая папками с делами, протягивая руку к шоколаду, когда мрак её расследований становится невыносим? Закрывает ли она глаза, когда откусывает первый кусочек, играет ли на её губах лёгкая улыбка?

Я представляю её пальцы, а не мои, отламывающие кусочек. Те самые пальцы, что писали те дотошные заметки о рисунках брызг крови. Сильные пальцы. Способные. Решительные.

Я съедаю плитку «Китката» за четыре точных укуса, затем складываю обёртку в идеальный квадрат. На мгновение я думаю забрать её с

Я совершаю последний обход квартиры, отпечатывая детали в памяти. Стопку книг о настоящих преступлениях у её кровати. Фотографию в рамке, где изображена юная Окли с пожилой парой — родители, надо полагать. Поношенные кроссовки у двери.

— Спи спокойно, Окли Новак, — бормочу я в пустую комнату. — Я буду присматривать. Для твоей же защиты, конечно. Не потому, что не могу перестать думать о том, как ты прикусила губу, когда солгала о своём имени. Определённо не из — за этого.

Три часа спустя я бесшумно вхожу в дверь Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. Воздух пропитан нотами дорогого виски и полировки для дерева.

Клуб — это именно то, чем кажется. Эксклюзивное заведение для богатой элиты Бостона. Банкиры, судьи, политики — все работают и общаются под сигары и скотч, совершенно не подозревая, что в шести этажах под их ногами вершится другой вид дел.

Я миную главный зал, направляясь к потайной комнате за фальшивым книжным шкафом в секции частной библиотеки. Только шестеро мужчин, включая меня, имеют доступ в эту комнату.

До того, как Торн нашёл меня, я был просто очередным одиноким убийцей, параноидальным и одиноким, совершавшим ошибки, которые рано или поздно привели бы к моему аресту или смерти.

Общество дало мне цель. Структуру. Семью людей, которые понимали, что некоторые люди заслуживают смерти, и что мир становится лучше, когда мы их из него убираем.

Общество — это не только лишь иерархия. Торн возглавляет его, потому что он его основал, потому что у него есть ресурсы и видение. Но прежде всего мы братья. Каждый из нас привносит в семью что — то своё: мои навыки слежения, художественный перфекционизм Кэллоуэя, юридические познания Дариуса, медицинская подготовка Лазло, военная точность Эмброуза.

Вместе мы непобедимы. По отдельности мы были бы просто травмированными мужчинами с тягой к насилию.

У нас есть правила. Пять священных принципов, которые сохраняют нас живыми и едиными. И я нарушил самый важный из них. Я оставил брешь в безопасности.

Я пробираюсь мимо кожаных кресел и приглушённых разговоров о рыночных фьючерсах и бракоразводных процессах.

Крыло библиотеки сегодня пустует — большинство членов предпочитают для нетворкинга главный зал или курительную комнату. Я проскальзываю в комнату частной библиотеки и закрываю за собой тяжёлую дубовую дверь. Замок с мягким щелчком защёлкивается автоматически — мера безопасности, которая не отключится до тех пор, пока механизм книжного шкафа не сбросится.

Мои пальцы скользят по третьей полке снизу, находя едва заметную выемку за «Божественной комедией» Данте.

Лёгкий нажим, и механизм щёлкает. Книжный шкаф с гидравлической точностью отъезжает в сторону, открывая узкую лестницу.

Я делаю шаг внутрь; книжный шкаф задвигается за мной. Лестница уходит вниз по крутой спирали, и с каждым шагом температура падает. Датчики движения зажигают свет на моём пути, отбрасывая резкие тени.

Внизу я оказываюсь перед стальной дверью с биометрическим сканером и прикладываю ладонь к прохладному металлу. Мягкий синий свет очерчивает уникальный рисунок вен под моей кожей. Замок с тихим шипением отщёлкивается.

Помещение раскрывается передо мной. Сдержанная роскошь по сравнению с показной помпезностью наверху. Стены выкрашены в глубокий багрянец, кожаная мебель расставлена вокруг центрального стола из полированного обсидиана. Освещение приглушённое, исходит из встроенных светильников, не отбрасывающих теней.

Никакие таблички не объявляют, что это за место. Никакие членские удостоверения не висят на стенах. Ничего, что связывало бы нас с миром наверху. Только один мотив, повторяющийся повсюду, — изящный белый цветок болиголова, выгравированный на донышках хрустальных стаканов, тиснёный на подставках, тонко вплетённый в узор ковра.

Общество уже собралось вокруг большого обсидианового стола.

Я занимаю своё обычное кресло. Кэллоуэй уже критикует освещение. Напротив него наш юрист Дариус, способный превратить признание в оправдательный приговор, проверяет счёт в фэнтези — футболе.

Лазло, наш штатный парамедик и ходячий ипохондрик, вероятно, ставит себе диагноз по закускам. Эмброуз, вечный солдат, сидит с выпрямленной в струнку спиной, что делает его историю об «ушедшем в отставку агенте спецопераций» почти правдоподобной, его трость покоится рядом.

Торн Рейвенкрофт восседает во главе стола, само собой разумеется, его стально — серые глаза скользят по мне, когда я вхожу.

— Мило, что ты присоединился к нам, Зандер, — говорит он, сверяясь со своими винтажными часами. — Ты опоздал на семнадцать минут.

— Задержался на наблюдении, — отвечаю я, занимая своё обычное кресло. — Дело Галерейного Убийцы привлекает всяких интересных наблюдателей.

Кэллоуэй Фрост поднимает глаза от телефона при этих словах, его бледно — голубые глаза сужаются.

— Кто — то ставит под угрозу мою художественную целостность? — спрашивает он, его длинные пальцы отбивают взволнованный ритм по столу. — Композиции точны не просто так.

— Твоё эго в полной сохранности, Кэллоуэй, — успокаиваю я его. — Хотя кто — то уже связывает точки между твоими «выставками» и клубом.

Это привлекает всеобщее внимание. Торн наклоняется вперёд, его обычно бесстрастное лицо напрягается.

— Раскрой свою мысль подробнее, — говорит он.

Я достаю телефон, пролистываю до фотографий доски расследований Окли.

— Криминальная журналистка по имени Окли Новак. Она следила за нашим клубом как минимум четыре ночи. За Ассоциацией джентльменов Бэкон Хилл. Пыталась проникнуть внутрь с британским акцентом и поддельными документами. В её квартире — целая стена с уликами, включая фотографии убийств. — Я делаю паузу, глядя на Кэллоуэя.

Торн сужает глаза.

— Ты говорил мне, что не было никаких осложнений.

Обвинение повисает в воздухе, словно лезвие. У меня сжимается горло.

— Я хотел сначала убедиться. Подтвердить уровень угрозы, прежде чем докладывать тебе.

Лазло Вега, самый молодой в нашей группе, тихо свистит, разглядывая демонстрируемые мной фотографии.

— Умная девчонка. — Его глаза сверкают маниакальной энергией, которая делает его одновременно ценным и непредсказуемым. — Мне приготовить для неё специальный коктейль? Я как раз экспериментировал с новым паралитиком, который...

— Нет, — обрываю я. — Я с этим разберусь. Я установил наблюдение в её квартире. Следил за ней последние несколько дней. Я хочу понять, что она знает, прежде чем мы предпримем какие — либо действия.

— Ты хочешь залезть к ней под юбку, вот и всё, — растягивает Дариус Эверс с другого конца стола, поправляя свой завязанный галстук. — Я узнаю этот взгляд. Она тебе нравится.

У меня сжимаются челюсти.

— Нет.

— Тогда ты не возражаешь, если я подкачу? Она горячая штучка, — говорит Дариус.

— Она моя! — рычу я, вскакивая.

Дариус смеётся.

— Что, совсем не нравится, да?

Я плюхаюсь обратно в кресло. Я попался.

— Хорошо сыграно, адвокат, — бормочу я. — Но для

Брови Дариуса взлетают над его дизайнерскими очками.

— О, мы заметили.

Торн прочищает горло, одним движением возвращая в комнату тишину.

— Джентльмены, сосредоточьтесь. У нас потенциальная брешь в безопасности, а не возможность для свиданий.

Я потираю виски, чувствуя знакомую пульсацию надвигающейся головной боли.

— Слушайте, теперь у меня есть глаза и уши в её квартире. Я буду мониторить ситуацию, выясню, что она знает, с кем разговаривает.

— И каков именно твой план, если она подберётся слишком близко? — спрашивает Торн, его голос опускается на ту самую октаву, что заставляет даже закалённых убийц выпрямлять спину. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть более развязным, чем есть на самом деле.

— Тот же подход, что и всегда. Наблюдать. Изучать. Адаптироваться.

— Если она уже связывает жертв с клубом, её нужно нейтрализовать, — говорит Торн.

У меня сжимается горло.

— Нет. Она умна, но ей не хватает ключевых деталей. Дай мне разобраться.

— Ты кажешься необычайно защищающим угрозу, Зандер, — замечает Торн, прищуриваясь. — Ты что — то от нас скрываешь?

— Я просто практичен. Исчезновение журналистки сразу после расследования о нашем клубе только подтвердит её подозрения для всех, кто читал её записи. Она всё продублировала. У неё есть редактор.

— Зандер, — вмешивается Кэллоуэй, наклоняясь вперёд, — ты что, следишь за тем, как она спит? — Он указывает на конкретный кадр наблюдения, где Окли спит на диване, в руке всё ещё зажат маркер.

У меня горит лицо.

— Это наблюдение.

— Это сталкинг с дополнительными шагами, — говорит Кэллоуэй, пристальнее разглядывая фото. — Хотя не могу поругать твою композицию. Свет на её лице создаёт восхитительный контраст с хаосом в её квартире.

— Тебе ли говорить, — бормочу я. — Твоё представление о первом свидании, вероятно, — это уложить кого — нибудь трупом в композицию Климта.

— По крайней мере, я разговариваю с людьми, — парирует Кэллоуэй. — Когда ты в последний раз беседовал с кем — то, кого не планировал убить?

Дариус откидывается на спинку кресла, и по его лицу расползается адвокатская ухмылка.

— О, он с ней разговаривает, это точно. Каждую ночь. Наедине. С одной рукой на клавиатуре, а другой — на члене.

— Я пригласил её на ужин, — выпаливаю я, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Пять пар глаз с хищной концентрацией устремляются на меня.

— Ты что? — Голос Торна опускается до опасной тональности.

— Я... пригласил её на ужин.

— Позволь мне удостовериться, что я правильно понял, — говорит Лазло, едва сдерживая смех. — Ты подошёл к журналистке, которая расследует нашу деятельность, и пригласил её на свидание?

— Это был просчитанный ход, — защищаюсь я. — Оценить её подозрения, при необходимости направить по ложному следу.

— И? — подталкивает Торн.

Я сглатываю.

— Она сказала «нет».

Комната взрывается хохотом. Даже уголок рта Торна дёргается вверх, что для него равносильно громогласному веселью.

— Мастер слежки получил от ворот поворот! — Лазло хрипит, хлопая по столу. — Бедный малыш.

— В следующий раз попробуй цветы, — с видом знатока предлагает Эмброуз. — Женщины обожают цветы. Работает ещё со времён Римской империи.

— Нет, нет, — вмешивается Лазло. — Скажи ей, что ты врач. Срабатывает всегда.

— Это только ты пользуешься этой уловкой, Лазло, — напоминаю я ему. — И ты на самом деле парамедик.

— Только скажи, что ты был не в той синей рубашке с чернильным пятном, которое, ты думаешь, никто не замечает, — говорит Кэллоуэй с поддразнивающим блеском в глазах.

— Я не был...

— О боже, — на лице Кэллоуэя появляется неподдельный ужас. — Ты же надел те тактические штаны, да? С семнадцатью карманами?

— Они практичные, — бормочу я, показывая своему лучшему другу средний палец без настоящей злобы. — И нет. На мне был костюм.

— Никогда не посылайте этого человека на свидание под прикрытием, — объявляет Дариус на всю комнату. — Он, наверное, надел бы наушник и просил у нас подсказок для беседы.

— Ладно, достаточно, — Торн обрывает смех. Его лицо становится серьёзным, когда он смотрит мне в глаза. — Эта журналистка — реальный повод для беспокойства, Зандер. Мне нужны ежедневные отчёты. Любые новые связи, которые она установит, любые улики, которые она найдёт, любой человек, с которым она будет говорить по этому делу, — я должен знать немедленно. Понятно?

Я киваю, и моя улыбка тает.

— Понятно.

— И, Зандер, — добавляет Торн, его голос становится тише, — если она станет угрозой, я ожидаю, что ты с этим разберешься. Независимо от твоего... интереса к ней.

В комнате воцаряется тишина. Я сглатываю и снова киваю.

— Хорошо. Раз уж мы все собрались, — Торн меняет тему, — давайте обсудим нашу последнюю работу. Кэллоуэй, твоя композиция с арт — дилером была... узнаваемой.

Лицо Кэллоуэя преображается, когда он переключается в эстетический режим.

— Композиция «Давид и Голиаф» была самой сложной на сегодня. Заставить его держать свою собственную, казалось бы, отрубленную голову, потребовало тщательной подготовки.

— Как тебе это удалось? — Лазло наклоняется вперёд, глаза горят профессиональным интересом.

— Комбинация производного болиголова, чтобы сначала парализовать мышцы горла, — объясняет Кэллоуэй, — затем специализированный токсин, который сохраняет мышечную ригидность после смерти. Я придал ему позу, пока он был ещё в сознании, но не мог сопротивляться.

Я кривлюсь.

— Это даже для тебя садистски.

— Настоящей проблемой, — продолжает Кэллоуэй, игнорируя меня, — был рисунок крови. Мне нужны были достоверные артериальные брызги для композиции, но контролируемые. Пока он был парализован, я ввёл катетер в его сонную артерию и использовал модифицированный краскопульт, чтобы создать идеальные дуги. — Он жестами имитирует рисунок брызг.

— Боже, — шепчет Лазло. — Вот почему кровь на стене выглядела почти как мазки кисти.

— Именно! — Кэллоуэй сияет. — Иногда холст требует разных техник.

Торн кивает.

— Впечатляющий контроль. Хотя моя последняя работа потребовала иного подхода. Остановка сердца, вызванная направленной передозировкой дигоксина, доставленной через его любимый скотч.

— Скучно, — протягивает Кэллоуэй. — Никакого визуального шика.

— Не каждое устранение должно быть зрелищным, — отвечает Торн. — Иногда элегантность в простоте.

— Кстати о зрелищности, — говорит Дариус, его карие глаза сверкают, — мой судья в прошлом месяце представил уникальную задачу. Мужик был на антикоагулянтах

— О боже, — стонет Лазло. — Кровавая баня?

— Как из разбрызгивателя, — подтверждает Дариус. — Попал в яремную вену, и будто кто — то включил садовый шланг. Испортил мой второй по любимости галстук.

— Ошибка новичка, — усмехается Кэллоуэй. — Всегда учитывай медикаменты.

— Пришлось импровизировать, — защищается Дариус. — Надо адаптироваться, когда район на взводе.

— А как насчёт тебя, Лазло? — спрашиваю я. — Тот педофил из Кембриджа?

Выражение лица Лазло мрачнеет.

— Скажем так, он хлебнул сполна своего же лекарства. Я извлёк костный мозг, пока он был в сознании. Сказал ему, что забираю по кусочку от него, как он забирал кусочки у тех детей.

В комнате повисает

— Слишком мрачно? — спрашивает Лазло.

— Нет, — тихо говорит Торн. — Уместно.

— А как насчёт твоего фармацевта, Зандер? — спрашивает Кэллоуэй. — Того, что продавал поддельные противораковые препараты?

— Чистая работа, — отвечаю я. — После трёх недель наблюдения я выяснил, что у него аллергия на арахис. Заменил его препарат на неисправный. Когда он употребил скрытое арахисовое масло, которое я подмешал в его обед, бесполезная инъекция стала... поучительной.

Дариус поднимает бровь.

— Наблюдал, как он медленно умирает?

— Наблюдал, как он осознаёт, что это происходит из — за того, что он сделал с другими. — Я пожимаю плечами. — Поэтично, на самом деле.

— Вы все упускаете из виду фундаментальную эстетику, — жалуется Кэллоуэй. — Где композиция? Где смысл?

— Не все мы должны превращать убийство в художественную выставку, — парирую я.

— Смерть должна быть прекрасной, — настаивает Кэллоуэй. — Или, по крайней мере, осмысленной.

— Она прекрасна, когда заслужена, — возражает Лазло.

— Позвольте напомнить вам всем, — голос Торна разрезает дебаты, — что мы здесь не для того, чтобы соревноваться за самый креативный метод устранения. Мы здесь, чтобы поддерживать друг друга.

Кэллоуэй фыркает.

— Мои стандарты просто более возвышенны.

— Твои стандарты требуют смотрителя галереи, — бормочу я.

— Это сильно сказано от человека, который неделями наблюдает, как его цели чистят зубы, прежде чем сделать ход, — контратакует Кэллоуэй.

Я уже собираюсь ответить, когда в телефоне раздаётся оповещение. Я достаю устройство, ожидая стандартного уведомления от одной из дюжины систем мониторинга, что я обслуживаю.

Но это другое.

Пульс учащается, когда я вижу, что оно пришло из квартиры Окли. Конкретно — от программы слежения за её электронной почтой. Оповещение показывает, что в её почтовый ящик только что поступило сообщение с темой, от которой у меня стынет кровь.

— Чёрт, — шепчу я, уставившись на превью.

Глава 4. Окли

Ключ застревает, как обычно, не доходя до конца.

Я бросаюсь плечом на дверь, балансируя с сумкой для ноутбука, футляром для камеры и кружкой промышленного размера с кофе, который не даёт моим мозговым клеткам устроить массовое самоубийство после четырёх ночей слежки. Квартира встречает меня тьмой и тишиной.

Я включаю свет локтем.

Что — то не так.

Взгляд скользит по комнате. Взрыв стирки в углу, фотографии с мест преступлений на стене, посуда, порождающая новые формы жизни в раковине. Всё выглядит нормально, но воздух кажется... чужим. Волосы на шее встают дыбом.

— Есть кто дома? — кричу я и тут же хочу дать себе по лицу. Ага, конечно, убийцы всегда объявляют о себе. «Просто ваш дружелюбный сосед — Галерейный Убийца. Не обращайте на меня внимания, я просто перекладываю ваш ящик с носками».

Я ставлю оборудование и лезу во внутренний потайной карман куртки за перцовым баллончиком. Прямо рядом с экстренными Твизлерсами.

Сумка с ноутбуком падает рядом с кофейным столиком. Я прищуриваюсь на него. На кофейный столик, который... выровнен относительно дивана? Вчера утром я сдвинула его, торопясь на интервью, и если только гравитация не развила ОКР...

Телефон вибрирует у бедра, и моя душа чуть не покидает тело. Я шарю по карманам. Экран светится уведомлением о новом письме.

«Они нашли меня. Уезжаю. Не связывайся. Прости. Мартин».

— Чёрт, — бормочу я, тыкая в его номер.

Гудки идут четыре раза. Я уже собираюсь положить трубку, когда линия соединяется.

— Я сказал не звонить. — Его голос звучит тонко, растянуто, словно полиэтиленовая плёнка, вот — вот готовая порваться. Ничего общего с уверенным в себе мужчиной, который месяцами снабжал меня информацией по делу Блэквелла.

— Мартин, что происходит? Кто тебя нашёл?

— Не знаю, но за мной следят. Белый фургон. И кто — то вломился.

Я снова окидываю взглядом квартиру.

— Откуда ты знаешь, что это связано?

— Ничего не украли, но вещи передвинули. А сегодня мой начальник вызвал меня. Сказал, что идёт внутреннее расследование о несанкционированном доступе к некоторым файлам. Они знают, Окли. Мне нужно исчезнуть.

Мозг лихорадочно работает. Мартин был ключевой фигурой в моём расследовании против Блэквелла.

— Где ты сейчас?

— В дешёвом мотеле у шоссе № 1. Взял билет на автобус до Нью — Йорка на сегодня.

— Не уезжай. Дай мне двадцать минут. В каком ты номере?

— Ни за что. Я и так достаточно помог.

Я расхаживаю по квартире, отшвыривая ногой обёртку от снековой смеси.

— Мартин, послушай меня. Помоги сокрушить его. Он не оставит тебя в покое, если я этого не сделаю.

Между нами повисает тишина, тонкая, как паутина.

— Какой номер, Мартин?

— Сто восемнадцатый. Мотель «Дрифтвуд». Но двадцать минут, ни минутой больше.

— Жди меня.

Я кладу трубку и снова хватаю сумку для фотоаппарата, вываливая половину содержимого, чтобы освободить место для ноутбука. Мне нужно задокументировать всё, что скажет Мартин.

Я проношусь на красный свет между своей квартирой и мотелем «Дрифтвуд», одной рукой держась за руль, другой переключаясь между навигатором на телефоне и тем, что засовываю в рот шоколадные зёрна кофе. Мой «Хонда» визжит от механического протеста, когда я разгоняю его за шестьдесят.

— Давай, давай. — Мои пальцы отбивают дробь по рулю в такт бешено колотящемуся пульсу.

Впереди возникает мотель «Дрифтвуд» — одноэтажная подкова отчаяния, окружающая парковку с выбоинами. Табло «Свободные номера» мерцает, наполовину мёртвое, отражая мечты любого, кто здесь останавливается. Я сбавляю скорость, выискивая угрозы.

Я паркуюсь за три номера до Мартина, позади проржавевшего пикапа, который служит укрытием. Руки трясутся, когда я глушу двигатель и тянусь за сумкой.

Двое мужчин в тёмных костюмах стоят у двери номера Мартина. У меня подкашиваются ноги.

Не полиция. Полицейские носят свои жетоны как доспехи, вызывают подкрепление, следуют процедуре. Более высокий стучит, пока тот, что пониже, держит руку внутри пиджака, там, где прячут оружие.

Не открывай. Не открывай.

Дверь открывается. Лицо Мартина бледнеет, как молоко, прежде чем они вталкивают его внутрь.

Я хватаю камеру и навожу объектив на тонкие занавески номера 118. Дешёвое освещение мотеля превращает ткань в театр теней.

Три силуэта. Мартин отступает. Высокий мужчина жестикулирует резкими, гневными движениями.

До меня не доносится ни звука, но мне и не нужна аудиодорожка. Язык тела Мартина транслирует ужас на всех частотах. Плечи сгорблены, руки подняты.

Короткий силуэт делает шаг вперёд, рука вытянута.

— Нет, нет, нет, — шепчу я.

Вспышка. Затем ещё одна. Занавеска светлеет с каждым всполохом из дула. Ни звука. Глушитель.

Силуэт Мартина складывается на полу, словно марионетка с обрезанными нитями.

Я зажимаю ладонью рот, запирая крик, поднимающийся в горле. Желчь подступает, горячая и горькая. Я заставляю себя продолжать смотреть.

Мартин был не просто источником. Он был хорошим человеком, редким экземпляром в

Мужчины обыскивают комнату, рыская в вещах Мартина. Высокий выходит с ноутбуком под мышкой. Низкий следует за ним с папкой.

Улики. Информация. Всё, что было у Мартина на Блэквелла. Всё, что нужно мне.

Я пригибаюсь на сиденье, пока они идут к своей машине, запоминая их лица, оставаясь скрытой. У высокого — шрам, идущий от левого глаза к челюсти, извилистый, как молния. Низкий двигается с лёгкой хромотой, волоча правую ногу.

Мои пальцы находят серебряный медальон у меня на шее, сжимая его. Спасательный круг. Я сжимаю его крепче, наблюдая, как убийцы идут к своей машине. Ни капли крови на их безупречных костюмах. Они не спешат. Они не осматриваются. Они движутся с уверенностью людей, которые знают, что никогда не предстанут перед судом.

Мой палец скользит по крошечной вмятине на краю медальона — мама уронила его однажды в саду.

Машина отъезжает, и я прижимаю медальон к губам, металл согревается от их прикосновения. Мама велела бы мне позвонить в полицию. Папа сказал бы то же самое. Но полиция не помогла им. Полиция поверила истории Блэквелла. Полиция не нашла следов насильственной смерти, когда моих родителей нашли мёртвыми.

Может, последовать за ними?

Мне стоит последовать за ними.

Чёрт.

Я сижу застывшая, костяшки побелели от сжатия камеры, во рту медный привкус — я прикусила щёку изнутри.

Мартин мёртв. Из — за меня. Потому что я уговорила его помочь мне.

Моя рука нащупывает дверную ручку. Я вываливаюсь на асфальт, колени больно ударяются. Содержимое моего желудка разбрызгивается по мостовой.

Меня рвёт, пока не остаётся ничего, кроме желчи и судорожных вздохов.

Мартин ждал меня. Я попросила его подождать.

Двадцать минут, сказала я. Если бы я ехала быстрее. Если бы уехала сразу. Если бы не заставила его снова разговаривать со мной.

Осознание обрушивается на меня. Я вытираю рот тыльной стороной ладони, кислый привкус задерживается на языке. Глаза горят от слёз, которые я отказываюсь проливать. Не здесь.

Мужчина, который просто помог мне получить доступ к документам, которые и так должны были быть открытыми. Чиновник, который хотел поступить правильно.

— Прости, — шепчу я.

Мужчины могут вернуться. Они могут проверить парковку.

Я втаскиваю себя обратно на водительское сиденье, руки трясутся так сильно, что я дважды роняю ключи, прежде чем завести двигатель. «Хонда» с кашлем заводится.

Я выезжаю без фар, сердце колотится в ушах. Как только я достигаю главной дороги, я включаю их и заставляю себя ехать с разрешённой скоростью. Никакого внимания. Никаких подозрений.

Папка, что был у Мартина. Ноутбук. Всё, что документировало связи Блэквелла с коррумпированными чиновниками, которые подставили моего отца. Которые подставляли других. Всё, что связывало его со смертью моей матери. Ушло.

Два года расследования. Сотни часов, потраченных на проверку зацепок, соединение точек, построение дела, которое наконец — то раскроет правду. Мой единственный шанс добиться справедливости для родителей.

Мне нужно убедиться, что никто не следует за мной домой.

Я останавливаюсь в трёх кварталах от своей квартиры, не в силах видеть сквозь хлынувшие слёзы. Мой кулак бьёт по рулю раз, другой, снова, пока боль в руке не начинает хоть как — то соответствовать пустоте в груди.

Я сижу неподвижно, наблюдая, как изредка проезжают машины, их фары скользят по моему лобовому стеклу. Цифровые часы на панели меняют цифры. Десять минут. Двадцать. Тридцать.

Никто не последовал за мной. Никто меня не видел.

Я выпрямляюсь, стирая размазавшуюся тушь под глазами. Момент слабости проходит, оставляя после себя холодную ясность.

Мартин мёртв. Мои улики исчезли.

Но я всё ещё здесь.

Я оставляю машину у обочины, вместо того чтобы возиться с гаражом. Уже почти полночь. Бостон спит, не подозревая, что доказательства преступлений Блэквелла только что были уничтожены вместе с жизнью Мартина.

Дорога до моей квартиры кажется равносильной прогулке по цементу. Мои конечности двигаются по памяти. Одна нога перед другой. Ключ входит в замок. Рука поворачивает ручку.

Я проскальзываю внутрь и замираю в темноте. Пустота моей квартиры насмехается надо мной.

Позвонить в полицию? Сообщить о том, что я видела?

С губ срывается горький смешок. Полиция. Стражи правосудия. Да, конечно, а Санта — Клаус держит летний лагерь для единорогов.

Мой отец носил эту форму. Верил в этот значок. И когда он нашёл доказательства коррупции Блэквелла, его же братья помогли уничтожить его. Подбросили улики. Сфальсифицировали отчёты. Создали историю, в которой мой отец — детектив брал взятки.

Я включаю свет и поворачиваюсь к своей стене расследований. Два года работы. Красные нити, связывающие фотографии, документы, показания. Фотография Мартина находится ближе к центру.

Я перехожу комнату и тянусь к толстому чёрному маркеру. Медленными, размеренными движениями я рисую крест на его лице.

— Прости, — шепчу я фотографии. — Мне так жаль.

Мои пальцы скользят по другим связям, теперь оборванным его смертью. Чиновники, которые были в кармане у Блэквелла. Документация о выплатах. Улики, которые могли бы разрушить империю Блэквелла.

Всё пропало.

Я бью ладонью о стену, и боль простреливает вверх по руке.

Я срываю фотографию Мартина со стены и смотрю на его зачёркнутое лицо. На мгновение я снова вижу его. Тень за занавеской мотеля, падающую на пол.

Один звонок, чтобы сообщить об убийстве. Вот что сделал бы добропорядочный гражданин. Что сделала бы журналистка с принципами.

Но я знаю лучше. Если у Блэквелла есть кроты в правоохранительных органах — а они у него есть — они узнают, что звонила я. Они выйдут на меня как на свидетельницу. Они обнаружат мою связь с Мартином. Они поймут, какую информацию я искала.

И тогда на моей доске расследований появился бы ещё один крест. На мне.

Вместо этого я открываю ноутбук, руки всё ещё дрожат. Должен быть другой путь. Другой источник. Другой угол атаки.

Часы сливаются воедино. Я проверяю его аккаунты в соцсетях в надежде найти сообщения, которые можно восстановить. Ничего.

Пальцы ноют от печатания. Глаза горят от напряжения. Солнце встаёт, отбрасывая длинные тени на пол, но я почти не замечаю.

Сеть Блэквелла обширна, но всегда найдётся ниточка, за которую можно дёрнуть. Всегда. Я найду её. Мужчина такой влиятельный оставляет следы, как бы тщательно он ни пытался их стереть. И когда я найду их, он пожалеет о дне, когда перешёл дорогу моей семье.

Живот урчит, напоминая, что я не ела с... не помню

Веки наливаются свинцом. Слова на экране расплываются и двоятся.

Я топчусь на месте.

С раздражённым рычанием я захлопываю ноутбук. Тело ноет, когда я волочу себя в ванную, плеская в лицо холодную воду. В зеркале — незнакомка. Растрёпанные волосы, пустые глаза, бледная кожа под размазанной косметикой.

Я пробираюсь в спальню, слишком измотанная, чтобы раздеться. Падаю на матрас, пружины протестуют подо мной.

Потолок в ответ смотрит на меня, пустой и безжалостный. Как потолок в мотеле, на который смотрел Мартин, умирая, в ожидании моего приезда.

— Я должна чувствовать себя хуже от того, что наблюдала, как умирает человек, — шепчу я в пустую комнату. — Но всё, что я чувствую, это... ярость.

Глава 5. Зандер

Дверь квартиры Окли с тихим щелчком закрывается за ней. Пятьдесят семь минут с тех пор, как она стала свидетельницей убийства своего источника. Не то чтобы я засекал время.

Ладно, засекал. Подавайте в суд. Хронометрическая точность — мой язык любви.

Я вызываю видеопотоки с камер на телефоне, опускаясь ниже в сиденье своего автомобиля. С момента заката температура упала ещё на пять градусов, но я почти не замечаю этого, заворожённый видео стримами, заполняющими мой экран.

Камера в гостиной показывает её наиболее отчётливо — широкоугольный объектив, который я установил за её книжным шкафом, захватывает всю её потертую эстетику в разрешении 4K.

Её вырвало, когда она увидела убийство. Один из её источников, полагаю. Ожидаемая реакция. Чего я не ожидал, так это того, как быстро она перейдёт к... чему бы это ни было сейчас.

Она движется с определённой целью, направляясь прямиком к своей доске расследований. Её пальцы переставляют фотографии и красные нити, словно она отлаживает сложный код. Она даже не снимает куртку. Ту самую, коричневую кожаную, с как минимум семью потайными карманами для закусок.

Я считал. Дважды. Эта женщина носит с собой больше экстренного провианта, чем большинство людей берут в недельный поход.

Она тянется к чёрному маркеру и рисует крестик на фотографии.

Я улыбаюсь, хотя не планировал. Прямо как я помечаю своих. Хотя моя система включает больше зашифрованных таблиц.

Я наблюдал реакции на травму у сорока семи объектов наблюдения, и её реакция... иная. Завораживающая, на самом деле. Не то чтобы я вёл счёт. Это было бы странно. За исключением того, что я вёл счёт, потому что организация данных успокаивает мою тревогу так же, как обычных людей — бомбочки для ванн.

Мой большой палец пролистывает каналы — кухня, спальня, коридор, пожарная лестница. Всё функционирует.

Я увеличиваю её лицо, когда она отступает от доски, её выражение напряжено решимостью, а не страхом. Она что — то бормочет себе под нос, но направленный микрофон, который я разместил в потолочном вентиляторе, улавливает лишь обрывки. Нужно будет это исправить.

«...связи здесь... Блэквелл...»

Я выпрямляюсь в машине, прибавляя обогрев, пока увеличиваю изображение. Её пальцы прослеживают линии между газетными вырезками о Блэквелле и мёртвым мужчиной.

«Чёрт»,— шепчу я, запотевая лобовое стекло. Этот мужчина был связан с Блэквеллом.

Блэквелл — не просто кто попало. Этот человек владеет инфраструктурой Бостона. Три мэра, два комиссара полиции и окружной прокурор обязаны ему своей карьерой. Его медиаимперия контролирует каждую значимую повестку. Когда у Ричарда Блэквелла возникают проблемы, они имеют свойство исчезать. Навсегда.

Как только что исчез тот мужчина.

За восемь лет работы в наблюдении я научился распознавать по — настоящему опасных людей. Редко это очевидные монстры. Чаще — те, у кого безупречный публичный имидж и личная охрана. Те, кто никогда не нажимает на курок, но у кого на быстром наборе есть люди, которые сделают это. Блэквелл находится на вершине этой пищевой цепи.

Я избегал его орбиты. Даже Общество сторонится его дел. Не из — за каких — то моральных принципов — мы просто узнаём высшего хищника, когда видим его.

Экран моего телефона показывает, как Окли обводит имя Блэквелла, тыкая маркером с такой силой, что я удивлён, как бумага не рвётся. Её преданность делу вызывает восхищение. Самоубийственна, но восхитительна.

— Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, — бормочу я, потирая уставшие глаза.

Охранники Блэквелла увидят в ней не решительную журналистку. Они увидят незакреплённый конец. А я видел, как завязывают достаточно таких концов, чтобы знать, чем заканчивается эта история.

Мой палец замирает над экраном. Холод, не имеющий ничего общего с февральской ночью, просачивается сквозь меня. Почему я беспокоюсь о ней?

Я собираю информацию, вот и всё. Не развиваю неуместную заботу об объекте. Уж точно не представляю, как пахнут её волосы вблизи.

Она отходит от доски и плюхается на диван, пружины скрипят под её весом. Её рука залезает в, казалось бы, обычный карман куртки, но каким — то образом производит оттуда целую семейную упаковку арахиса в шоколаде M&M's. Она вскрывает её зубами, и пригоршня конфет исчезает у неё во рту.

— Заедание эмоций, — бормочу я себе. — Классическая реакция на стресс.

Она откладывает конфеты и подходит к книжному шкафу, доставая рамку с фотографией, на которую я не обратил внимания при установке. Камера ловит её профиль, пока она смотрит на неё, черты её лица смягчаются.

— Я уже так близко, мама, папа, — говорит она, и её голос дрожит в статике моего направленного микрофона. — Я почти у цели. Блэквелл не уйдёт от расплаты за то, что он сделал с вами.

Дыхание застревает у меня в груди. Это вообще не связано с Галерейным Убийцей. Это личное.

Я увеличиваю фотографию в её руках — семейный портрет. Пара средних лет с девочкой — подростком между ними, все улыбаются. У женщины — глаза Окли. У мужчины — линия подбородка.

— Чёрт. — Я упустил нечто фундаментальное. Её расследование против Блэквелла связано с её родителями. Я знал, что они мертвы, но...

Мой телефон вибрирует от сообщения.

Торн: Завтра собрание. В 20:00. Есть обновления?

Зандер: Ложная тревога.

— Кто ты, Окли Новак? — бормочу я, слегка приближая изображение, пока она снова устраивается на диване.

Мои объекты наблюдения попадают в предсказуемые категории. Цели для устранения, потенциальные угрозы Обществу, рабочее. Она не подходит ни под одну из них. Она — переменная, которую я не учёл. Дикая карта. Таинственный вариант «другое» в тесте с множественным выбором.

Я подключаюсь к её ноутбуку через установленное мной ПО удалённого доступа.

Её история браузера показывает десятки запросов о Блэквелле и его сообщниках

И затем я нахожу его — полицейский отчёт с пометкой «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». Томас и Элеонор Новак. Убийство — самоубийство.

Официальная версия: коррумпированный детектив Томас Новак убил свою жену, а затем застрелился, когда его вот — вот должны были разоблачить. Дело закрыто в рекордные сроки, несмотря на несоответствия, отмеченные младшими офицерами.

— Боже, — выдыхаю я, пролистывая файлы.

Вот оно, зарытое в отредактированных стенограммах интервью — шестнадцатилетняя Окли Новак, настаивающая, что её отца подставили. Что обоих родителей убили. Ей никто не верил.

Копы списали её со счетов, как списывают любого, кто не вписывается в их удобную версию. Я видел, как это происходит, слишком много раз. Но она продолжала: подавала рапорты, запрашивала документы, задавала вопросы, за которые её выставляли за дверь.

Она вела эту борьбу годами, задолго до того, как узнала имя Блэквелла.

Я снова пролистываю полицейский отчёт, и у меня в животе всё сжимается. Она должна была сдаться. Большинство на её месте сдались бы. Но не она.

А теперь она идёт прямиком под прицел Блэквелла, вооружённая лишь своей убеждённостью и чёртовым пакетом арахиса в шоколаде.

Я кликаю по PDF — файлу за файлом, во рту пересыхает. Юная Окли, подающая запросы по ЗоИП. Донимающая чиновников полиции. Её списывали со счетов как травмированного подростка, не способного принять преступления отца.

Я знаю сфабрикованные улики, когда вижу их. Дело Новаков от них просто воняет.

Убийство Мартина не имеет никакого отношения к Галерейному Убийце. Никакого отношения к Обществу Хемлок. Нет никаких причин продолжать наблюдать, как Окли Новак в четвёртый раз перекраивает свою доску заговоров.

Но я смотрю, как она идёт к кровати, поднимая руки над головой. Футболка Бостонского университета, в которую она переоделась, задирается, обнажая полоску кожи поверх пижамных штанов. У меня во рту пересыхает.

— Чёрт, — шепчу я.

Я потираю виски, моё дыхание образует облачные призраки на лобовом стекле. Это не моя проблема. Она — не моя проблема. Я здесь, чтобы собрать информацию о возможной связи с Галерейным Убийцей, отчитаться перед Обществом и двинуться дальше.

За одним исключением.

За исключением того, что в Окли Новак есть что — то, что отказывается аккуратно укладываться в мою систему ментальной категоризации. То, как она ведёт своё расследование, методично, но страстно. То, как она разговаривает с фотографией родителей, решительно, но уязвимо. То, как она готова бросить вызов Блэквеллу, вооружённая лишь журналистской добросовестностью и арсеналом экстренных закусок.

Вся моя профессиональная жизнь вращается вокруг разрыва между публичной и частной личностью.

Бизнесмен, жертвующий миллионы детским благотворительным фондам, пока торгует подростками. Любимый пастор, избивающий жену за запертыми дверями. Знаменитый филантроп, расхищающий средства из собственного фонда.

У каждого есть секреты. На этой уверенности, уверенности в том, что за каждой улыбкой скрывается нечто более тёмное, я построил свою жизнь.

Но я наблюдаю за Окли Новак уже некоторое время, и я начинаю ставить под сомнение своё фундаментальное понимание человеческой природы.

Потому что она не меняется.

Когда она вошла сегодня вечером в свою квартиру, разбитая после того, как стала свидетельницей убийства своего источника, она была тем же человеком, что ушла утром, — просто более печальной, более решительной. Никакая маска не упала, когда она закрыла дверь. Никакие скрытые пороки не проявились, когда она думала, что за ней никто не наблюдает.

Даже её странности остаются неизменными. Она ест те же нелепые сочетания закусок, будь то на месте преступления или на кухне в одиночестве в час ночи.

Она одинаково оживлённо разговаривает сама с собой, обращаясь ли к коллегам или к пустой комнате. Её хаотичная система организации, кажущаяся беспорядком со стороны, подчиняется той же внутренней логике как в её публичных выступлениях, так и в частных исследованиях.

Я увеличиваю её спящую фигуру, свернувшуюся калачиком вокруг подушки, всё ещё в носках. Одна рука сжимает телефон, готовая ответить на звонок источника даже во сне.

Мои родители построили всю свою жизнь на видимости. Членство в загородном клубе и благотворительные вечера маскировали холодную войну, бушевавшую за нашей парадной дверью.

Идеальный макияж моей матери скрывал синяки. Награды отца за общественную деятельность висели на стенах, ставших свидетелями его вспышек гнева. Я рано усвоил, что люди кардинально меняются, когда за ними никто не наблюдает.

Что мне делать с кем — то вроде Окли, которая является именно тем, кем кажется?

Ты себя убьёшь.

Я касаюсь её изображения на экране.

— Тебе нужна защита, — шепчу я. — От Блэквелла. От самой себя. — Пауза. — От меня.

Правда обрушивается на меня с некомфортной ясностью. Если она обнаружит моё наблюдение, она возненавидит меня. Если она узнает, что я связан с той самой группой, которую она расследует по делу Галерейного Убийцы, она будет бояться меня. А если она когда — нибудь узнает, что я сделал с другими целями — людьми, которых я счёл заслуживающими правосудия, — она захочет, чтобы я был мёртв или в тюрьме.

Но прямо сейчас ничто из этого не имеет значения. Важно то, что Ричард Блэквелл уничтожит её за то, что она копается в его прошлом. И по причинам, которые я не могу полностью объяснить, я не могу этого допустить.

Я завожу машину. Теперь это не просто наблюдение. Окли Новак нужен ангел — хранитель, даже если она сочтёт меня дьяволом.

Глава 6. Зандер

Я опаздываю на собрание серийных убийц на семь минут, и это даже не худшая часть моего вечера.

Худшая часть в том, что я не могу перестать думать о женщине, которая расследует ту самую цель, что принесёт ей смерть. О женщине, чей ночной ритуал стал для меня рефлексом после недели постоянного наблюдения.

Прямо сейчас она, наверное, усаживается посмотреть «Мыслить как преступник». Я с силой опускаю руку, впиваясь пальцами в край красного деревянного стола, пока занимаю своё место.

Четыре пары глаз обращаются ко мне. Правая бровь Торна взлетает — этот едва заметный жест каким — то образом передаёт глубокое разочарование эффективнее, чем крик.

— Простите за опоздание, — говорю я. — Оказывается, временна́я точность всё равно переоценена, верно? Эйнштейн доказал, что время относительно, а значит, технически я и опоздал, и пришёл рано, в зависимости от вашей системы отсчёта.

Тишина. Шутка повисает в воздухе между нами неловким пятном, словно неуместная острота на похоронах.

Я сосредотачиваюсь на

— Ты снова опаздываешь, — говорит Кэллоуэй, приподняв брови. Он оглядывает меня так, будто я одна из его художественных инсталляций, что стоит слегка не по центру. — Дважды за месяц. Ты в порядке?

— Наш местный сталкер был занят, — добавляет Дариус, ослабляя галстук с полуулыбкой. — Горячее свидание с камерой наблюдения?

Мозг лихорадочно перебирает возможные объяснения, ни одно из которых не включает Окли Новак или файл по Блэквеллу, который я обнаружил в её квартире. Общество в прошлом году проголосовало против Блэквелла как цели. Слишком связан, слишком опасен, слишком публичен.

Но они не видели, что Блэквелл сделал с Мартином. Они не знают, что он сделал с родителями Окли.

— Я задержался, разбирая один видеоматериал, — говорю я, что технически не является ложью.

— Дай угадаю, — усмехается Кэллоуэй, — ты нашёл новую модель оптоволоконной камеры и потерял счёт времени.

— Это был один раз, — бормочу я. — И те камеры были революционными.

Лазло наклоняется вперёд.

— Я видел такое раньше, — говорит он, глаза расширены от притворной заботы. — Классический случай СОО. Синдром отслеживающей одержимости. Симптомы включают временную дезориентацию, социальную неловкость — ну, больше обычного в твоём случае — и нездоровую фиксацию на наблюдении за жизнями других вместо того, чтобы жить своей собственной. — Он щёлкает пальцами. — Погоди, это просто твоя личность. Неважно.

Остальные посмеиваются, напряжение спадает. Я выдавливаю улыбку, хотя мысли продолжают возвращаться к квартире Окли. К тому, как она организовала свою доску расследований. К уликам, которые могут её убить.

— Я в порядке, — говорю я, расправляя манжеты рубашки. — Просто увлёкся наблюдением за одной развивающейся ситуацией.

— Захватывающе, — говорит Кэллоуэй, не звуча захваченным ни капли. — Можем мы перейти к реальным делам, теперь, когда наш местный вуайерист почтил нас своим присутствием? Или нам нужно услышать больше о твоей несуществующей личной жизни?

Торн сверяется со своей кожаной записной книжкой.

— Эмброуз скоро присоединится к нам, чтобы представить своего кандидата. Тем временем, обновления по текущим операциям?

Дариус прочищает горло.

— В офисе окружного прокурора смерть Харгроуза рассматривают как самоубийство, дело закрыто. Подброшенные мной улики о его хищениях предоставили достаточный мотив.

— Отлично, — говорит Торн с лёгким намёком на улыбку. — Лазло?

— Добрый доктор продолжает свой маленький побочный бизнес по выписыванию опиоидов студентам, — говорит Лазло, вертя в руках ручку. — На этой неделе я задокументировал три сделки. Он соответствует моим критериям.

— Какие — либо осложнения?

— Только моя развивающаяся аневризма аорты, — говорит Лазло, прижимая руку к груди. — Хотя, возможно, это просто изжога от той тайской забегаловки возле больницы. В любом случае, к следующему собранию я, вероятно, буду мёртв.

— Мы пришлём цветы, — говорит Кэллоуэй. — Что — нибудь артистичное и глубоко символизирующее твою короткую, параноидальную жизнь.

Все взгляды обращаются ко мне, ожидающие. Я понимаю, что уже минуту вожду пальцем по одному и тому же завитку на дереве.

— Зандер? — подталкивает Торн.

— Я...

Дверь снова открывается, и внутрь, опираясь на трость сильнее, чем необходимо, входит Эмброуз. Сегодня вечером он в полном режиме ветерана, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Это заставляет его выглядеть так, будто он вот — вот начнёт читать лекцию о тактике Второй мировой в Гарварде.

— Джентльмены, — кивает он. — Приношу извинения за опоздание. Я проводил финальную оценку нашей потенциальной цели. — Он с театральной точностью кладёт на стол папку из крафтовой бумаги. — Доктор Малкольм Венделл, заведующий нейрохирургией в Бостонском мемориале.

Эмброуз стучит по папке одним пальцем.

— Венделл служил боевым медиком в войне в Персидском заливе. Но наши пути никогда не пересекались.

Я подавляю улыбку. Его легенда в последнее время становится более реалистичной. Прогресс.

Он открывает папку, демонстрируя фотографии с мест преступлений, которых у него быть не должно.

— Я насчитал семь подозрительных смертей только за последний год. Все пациенты без связей, все бездомные, чьи случаи его «милосердие» не вызвало бы вопросов.

Торн изучает улики, его лицо бесстрастно.

— Твоя оценка?

— Он нарушает самую священную клятву медицины, — голос Эмброуза становится тише. — Как мы говорили в моём отряде «Дельта» рейнджеров, медик, предающий своих пациентов, ниже китового дерьма, а то и вовсе на дне океана.

Мои пальцы отбивают нервный ритм по бедру, который я не могу контролировать. Я должен быть сосредоточен на этом, но мои мысли продолжают уплывать к доске Окли, к связям, которые она устанавливает с Блэквеллом.

— Я займусь им, — слышу я собственный голос.

Все поворачиваются ко мне.

Я никогда не вызываюсь добровольцем на цели. Я — парень от наблюдения, глаза и уши. Мне больше нравится наблюдать, чем убивать. Но если я хочу хоть какой — то шанс убедить их в будущем взяться за Блэквелла, мне нужно доказать, что я могу справляться со сложными случаями без проблем. Показать преданность.

— Ты хочешь эту цель? — спрашивает Эмброуз. — Я думал, она больше подойдёт Лазло, ну знаешь, связи в больницах? Больницы — кошмар для чистой работы. Я следил за этим типом неделями и не нашёл ни одного жизнеспособного подхода. Даже я бы дважды подумал над этим.

— Именно поэтому я должен взяться за это, — говорю я. Сложная, высокорисковая цель, которую никто не хочет, — идеально для создания кредита доверия, который мне понадобится позже. — Его система безопасности меня заинтересовала.

— Зандер обожает нерешаемые головоломки, — признаёт Кэллоуэй, с любопытством глядя на меня.

— У него та самая гримаса, — объявляет Лазло на всю комнату, указывая на моё лицо. — Прямо вот там. Та самая, что появляется, когда он лжёт, но думает, что супер убедителен. Левый уголок его рта дёргается ровно на 0.2 миллиметра.

— Какая гримаса? Никакой гримасы нет. — Я трогаю своё лицо. — Это моё естественное выражение.

— Вот, опять! Классический симптом СПЛ. Синдрома прирожденного лгуна. Впервые описан в «Журнале высосанной из пальца психологии», том никогда.

Телефон Дариуса вибрирует. Он бросает взгляд вниз, затем издаёт сдавленный стон. — Твою мать... — Он ловит себя, но его собранное выражение лица разбивается, челюсть сжимается от подлинного расстройства. — «Вороны» только что проиграли «Джетс». На «Молитве отчаяния». Мой идеальный сезон окончен.

Он швыряет телефон на стол экраном вниз, проводя рукой по лицу.

— И у меня в старте был Ламар. Это минус тридцать восемь очков. Тридцать восемь! — Его отполированный адвокатский образ трескается, обнажая парнишку из района Западного Балтимора.

— Захватывающе, — говорит Торн. — Если мы можем вернуться к текущему вопросу?

Дариус убирает телефон в

— А, я понял, что здесь происходит, — говорит Лазло, наклоняясь вперёд с беспокойным блеском в глазах. — Наш дружелюбный соседский сталкер не хочет цель. Он хочет, чтобы мы перестали копаться в том, что — или в ком — занимало его внимание в последнее время. — Он стучит себя по виску. — Врачебная интуиция. Никогда не подводит.

Жар поднимается по моей шее. Вот почему мне нужно взяться за дело Венделла. Я чувствую, как они смыкаются вокруг меня, кружат, словно акулы, учуявшие кровь в воде.

— Это... это совершенно безосновательно, — выдавливаю я. — Методологически несостоятельный вывод, основанный на недостаточном количестве данных. И ты не врач.

— Он краснеет! — объявляет Лазло, указывая на моё лицо, словно обнаружил редкое заболевание. — Смотрите — ка, настоящее человеческое чувство у нашего робота! Быстрее, кто — нибудь, сфотографируйте, пока не исчезло. Нужно задокументировать это для научного сообщества.

— Я не краснею, — протестую я, прекрасно зная, что моё лицо меня предаёт. — Здесь просто жарко. Системы вентиляции в зданиях такого возраста печально известны своей неэффективностью. Я могу нарисовать вам схему проблем с воздушным потоком, если хотите.

Кэллоуэй усмехается.

— Кто она? Или он? Или они? Я не осуждаю твои фетиши в слежке.

— Никого нет, — настаиваю я, хотя лицо Окли с назойливым упорством всплывает у меня в голове. — Меня просто интересуют технические аспекты дела Венделла.

— Технические аспекты, — повторяет Дариус, на мгновение отвлекаясь от катастрофы в фэнтези — футболе. — Да, конечно. Потому что ты никогда раньше не вёл наблюдение за больницей.

— Не за этой больницей, — говорю я. — У каждой больницы есть свои уникальные... больничные штуки.

Эмброуз опирается на трость, выглядя разочарованным.

— В мои времена спецопераций у нас был термин для такой ситуации. Мы называли это «эмоциональной компрометацией», поэтому я никогда не формировал привязанностей во время семнадцати засекреченных миссий на территориях, которые мне не дозволено называть.

Торн прочищает горло, и звук разрезает шутки, словно нож. В комнате воцаряется тишина.

— Как бы это ни было забавно, — говорит он, и каждое его слово точно и взвешено, — у нас есть дела. У Зандера сейчас нет активной цели, так что, если никто не имеет конкретных возражений против того, чтобы он занялся доктором Венделлом, я не вижу причин затягивать это обсуждение.

Его взгляд скользит по комнате, лёгкий наклон головы словно бросает вызов каждому.

— Возражения? — спрашивает он, и его тон намекает, что возражать было бы неразумно.

Лазло открывает рот, но потом передумывает и пожимает плечами.

— Меня устраивает. У меня и так есть три другие потенциальные цели. Плюс, у меня развиваются тревожные симптомы туннельного синдрома, так что, наверное, мне стоит не торопиться.

Кэллоуэй кивает, хотя его скептический взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно.

— Ладно. Только не тяни это месяцами. Это убивает весь художественный эффект, когда убийства без нужды откладываются. Это как оставить зрителей на антракте на три часа.

— Тогда решено, — говорит Торн с окончательностью. — Зандер займётся доктором Венделлом. А теперь, что касается нашего основного дела...

Телефон в моём кармане вибрирует. Один раз, два, три — быстро, один за другим.

Не смс. Сигнал тревоги.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, достаю его, разворачивая экран от остальных. На экране блокировки мигает предупреждение, и пульс учащается.

Повреждение Камеры № 3.

У меня подкашиваются ноги. Камера № 3 зажата между двумя книгами по криминальной психологии в гостиной Окли. Идеальный угол, чтобы захватывать её доску расследований. Самая важная камера в квартире.

Я включаю видеопотоки, и у меня перехватывает дыхание.

Окли стоит в гостиной, держа крошечную камеру между большим и указательным пальцами. Её глаза широко раскрыты, губы приоткрыты от удивления. Она переворачивает её, рассматривая со всех сторон, мягкий свет настольной лампы подчёркивает, как напрягается её челюсть. Она точно знает, на что смотрит.

Она смотрит прямо в объектив, и кажется, будто она смотрит прямо на меня.

«Нашла тебя», — беззвучно говорит она.

Глава 7. Окли

Чёрное. Маленькое. Безобидное. Устройство лежит у меня на ладони, словно крошечный жучок, не больше пуговицы на сорочке.

Мои руки дрожат, пока я смотрю на камеру, которую нашла зажатой между моими книгами о преступлениях. Я заметила её только потому, что опрокинула кружку с кофе, и брызги попали на объектив — блеснуло там, где ничего не должно было быть.

— Чёрт.

Камера. В моей квартире. В моём убежище.

Сердце колотится о рёбра. Я делаю два шага к кухонной стойке, где рядом с пакетом карамельного попкорна лежит мой перцовый баллончик.

Из коридора снаружи доносится тихий скрип.

Я замираю на полуслове. Это не дом осел. Это был шаг. Лёгкое давление веса на старую древесину.

Взгляд метнулся к окнам. Заперты? Дверь в ванную приоткрыта, занавеска отодвинута. Кто — то может прятаться там. Или за диваном. В гардеробном шкафу. Повсюду.

— Есть кто? — кричу я, мой голос звучит твёрже, чем пульс.

В ответ — лишь тишина. Та самая тишина, что кричит о том, что кто — то очень старается не издавать ни звука. Или это просто я параноик. Оба варианта возможны.

Я на цыпочках подхожу к двери своей квартиры. Глазок не показывает ничего, кроме пустого коридора.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы выглянуть. Свет в коридоре мерцает, отбрасывая дрожащие тени вдоль плинтусов.

Пусто.

— Есть кто? — снова кричу я, мой голос отражается от стен.

Ответа нет.

Я выхожу в коридор, оглядываясь по сторонам. Ничто не движется. Никакие шаги не затихают в лестничном пролёте. Лишь гул древней отопительной системы здания и приглушённый телевизор за дверью миссис Патель.

Я отступаю внутрь и перепроверяю засов. Руки дрожат, когда я прислоняюсь к двери.

— Ты сходишь с ума, Окли.

Я уставилась на крошечное чёрное устройство. Может, смерть Мартина заставляет меня пугаться собственной тени. Но камера реальна, осязаема, её стеклянный зрачок отражает верхний свет.

Я отступаю, пока ноги не натыкаются на край дивана, и плюхаюсь на него, всё ещё не отрывая взгляда от устройства.

Чувство нарушения накрывает меня, перехватывая дыхание. Кто — то наблюдал за мной. Как долго? Дни? Недели? Пока я спала? Пока я переодевалась? Пока я разговаривала с фотографией родителей?

Взгляд метается по комнате, выискивая другие нежелательные глаза. Их больше? Сколько? Кто их установил?

Я вскакиваю и бегу на кухню, хватаю zip — пакет и бросаю туда камеру. Улика. Затем достаю телефон, чтобы с трясущимися руками всё задокументировать.

— Соберись, Окли, — бормочу я, залезая в карман куртки за

Я отправляю в рот трёх, пережёвывая, заставляя себя думать как журналист, а не как жертва. Я расследовала дело Галерейного Убийцы. Я копала под Блэквелла. Мартина только что убили. Это не случайность.

Меня осеняет. Кто — то выбрал меня. Конкретно меня. Они проникли сюда, когда меня не было дома. Они знали, над чем я работаю. Что я могу знать.

Моя квартира теперь кажется клеткой, а не домом. Я крадусь по своему пространству, глаза выискивают каждую полку, светильник, вентиляцию, розетку. Я проверяю за картинами, под мебелью, внутри абажуров.

Детектор дыма в моей спальне разбирается у меня в руках, обнажая камеру, запрятанную внутри, словно клещ под кожей. Моя вторая находка за час. Я отступаю, окидывая спальню свежим взглядом.

Стены смыкаются, пока я представляю каждый запечатлённый момент. Как я переодеваюсь, сплю, плачу над фотографией мамы и папы.

В груди сжимается. Дыхание становится коротким и поверхностным.

— Чёрствые крекеры, — бормочу я, уже расхаживая. — Пустые обёртки и чёрствые крекеры!

Я смотрю на камеру в zip — пакете.

— Эй, мудак, — говорю я, наклоняясь ближе к ней. — Скажи мне, сколько их. Две? Пять? Дюжина? Ты опутал всю мою квартиру, как какое — то больное реалити — шоу?

Я прочесываю ванную, проверяя за зеркалом, под раковиной, вокруг душевой кабины. Пока ничего, но по коже ползут мурашки при мысли о глазах, наблюдающих за мной там.

— Ты смотрел, как я принимаю душ? — мой голос звучит всё громче, негодование жжёт щёки. — Дрочил на то, как я переодеваюсь? Смотрел, как я занимаюсь сексом, извращенец?

Я замолкаю, осознав, что только что сказала, и издаю резкий смех.

— Ах, да, у меня нет секса. Я знала, что в моей несуществующей личной жизни есть свои плюсы.

Я ловлю своё отражение в зеркале в прихожей — дикие глаза, волосы всклокочены от того, что я постоянно проводила через них руками, разговариваю с неодушевлёнными предметами.

— И теперь я разговариваю сама с собой. Журфак не готовил меня к этому. — Я стону, прижимая ладони к глазам.

Сердце продолжает бешено колотиться, но теперь не только от страха. По венам бежит странный электрический ток.

Кто — то счёл, что за мной стоит наблюдать. Кто — то считает меня угрозой.

Я охотилась за историей, и теперь кто — то охотится за мной.

Мои губы изгибаются в улыбку, которая удивляет даже меня. Это не просто нарушение — это подтверждение. Подтверждение того, что я напала на след чего — то достаточно крупного, чтобы оправдать слежку.

Я достаю камеру из zip — пакета, крошечную и чёрную, с почти незаметным объективом, и кладу её на кухонный стол, проводя кончиком пальца по её краю. Качество изготовления — точное, дорогое, профессиональное.

— Ты не из Best Buy, не так ли? — бормочу я, изучая её под разными углами. — Кто — то потратил серьёзные деньги, чтобы смотреть, как я ем рамен в пижаме.

Я отодвигаю стул и сажусь, облокачиваясь локтями на стол. Ярость всё ещё клокочет под кожей, но любопытство горит ярче.

— Итак, — говорю я камере, доставая из кармана толстовки пачку арахиса в шоколаде, — ты выбрал меня. Почему?

Я разворачиваю шоколад, знакомый запах возвращает меня к реальности, пока мозг лихорадочно перебирает возможности.

Я перечисляю в уме свои текущие проекты, те, что я делаю для «The Boston Beacon», чтобы платить по счетам. Те, что будят меня посреди ночи.

— Посмотрим. Я заканчиваю разоблачение того члена городского совета, что копил с паркового фонда восстановления. Мелочь, на самом деле. Около пятнадцати тысяч недостачи, и, честно говоря, история едва стоит чернил.

Я откусываю ещё шоколада, продолжая говорить.

— Есть материал о приюте для бездомных в Саут — Энде, который теряет финансирование. Важно, но не совсем сенсация.

Я облизываю пальцы.

— Трёхсерийный материал о выбоинах и заброшенной инфраструктуре в бедных районах. Детектив, уходящий на пенсию после сорока лет службы. Ах да, и та пустышка о столетней фабрике, которую обчистили до нитки.

Я отправляю в рот последний кусочек шоколада.

— Чёрт. — Я роняю недоеденный шоколад, у меня в животе всё сжимается. Кто — то подслушал мой разговор с Мартином? Так они нашли его? Из — за меня?

Руки снова трясутся, пока я прокручиваю в голове наш последний телефонный разговор. Я упоминала о встрече с ним? Где я буду? Кто — то проследовал за мной до мотеля?

Но тогда... если бы люди Блэквелла знали о моём расследовании, если бы они видели, как я слежу за ним, я бы сейчас лежала рядом с Мартином с пулевыми отверстиями в груди. Они бы не стали заморачиваться с камерами.

Я делаю глубокий вдох.

— Не Блэквелл, — шепчу я, снова поднимая шоколад и откусывая, чтобы успокоиться. — Если бы это был Блэквелл, я бы уже пробовалась на роль трупа.

Так что же ещё в моей работе оправдывает такой уровень вторжения?

— Галерейный Убийца. — Я вскакиваю так резко, что стул скрежещет по полу. — В этом дело? Ты следишь за мной, потому что я подбираюсь близко?

Я хожу вокруг стола, кровь стучит в висках.

— Так ты выбираешь? Превращаешь своих жертв в невольных актёров, прежде чем они станут твоим холстом?

Мысль переносится к Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. К тому парню из службы безопасности, который поймал меня при попытке проникновения. По шее ползёт жар, опасный, не имеющий ничего общего со страхом.

Подозрение расцветает, внезапное и электризующее. Я сохраняю нейтральное выражение лица, помня о немигающем глазе камеры. Лучше не раскрывать своих карт. Пока нет.

Я занимаю себя шуршанием обёртки, отворачивая лицо, пока на меня обрушиваются вспышки памяти. Его руки, с длинными пальцами, движущиеся точно, когда он выпроваживал меня с территории. То, как он наклонился близко, его дыхание согрело моё ухо, когда он предупредил меня не возвращаться. Его тонкий запах, дорогой и чистый, с чем — то более тёмным внутри.

Щёки пылают. Пульс стучит в висках. Я сжимаю бёдра, пытаясь заглушить гул, бегущий по телу.

Что это за журналистка, которую возбуждает мысль, что за ней может следить тот самый человек, которого она расследует? Та, которой срочно нужен психотерапевт.

И всё же.

В том, как он смотрел на меня, было что — то особенное. Не просто подозрение или раздражение на нарушительницу. Что — то ещё. Любопытство, возможно.

Я бросаю взгляд на свою доску с уликами, стараясь не смотреть на неё слишком долго. Размытые фотографии, которые я сделала различных членов

Эта опасность должна была бы ужасать меня. Вместо этого она заряжает меня, перекачивая по венам тёмный адреналин. Охотник и жертва, их роли смешиваются с каждым ударом сердца.

Я медленно выдыхаю. Если моё чутьё право, он не должен знать, что я подозреваю его. В этом моё преимущество.

Я хватаю телефон, листая его, пока мысли несутся в голове. Если это он — тот парень из службы безопасности с пронзительным взглядом — я всё ещё дышу. Всё ещё здесь. Это что — то значит. Да?

Я не думаю, что он хочет причинить мне вред. Я думаю, ему любопытно. Так же, как и мне.

Эта опасная игра в кошки — мышки, в которой я не уверена, какую роль играю.

— Господи, Окли! — я бью ладонью по столу. — Он может наблюдать за тобой прямо сейчас, решая, под какую картину эпохи Возрождения уложить твой труп!

Я трясу головой, пытаясь прочистить мысли. Это безумие. Я безумна.

Я кладу камеру обратно на стол.

— Знаешь, что странно? — говорю я, снова садясь. — Я должна быть в ужасе прямо сейчас. Но я не в ужасе. — Я наклоняюсь ближе к камере. — Я даже... польщена? Это же ненормально? Наверное, где — то между «тревожно» и «срочно к психиатру».

Странное чувство силы разливается по мне. Кто — то наблюдает за мной, потому что думает, что я важна. Потому что моё расследование важно.

— Должно быть, ты считаешь, что я хороша в своём деле, — продолжаю я, входя во вкус этого странного одностороннего диалога. — Ты, наверное, беспокоишься о том, что я могу найти. Или впечатлён. Может, и то, и другое?

Я разворачиваю ещё один кусочек шоколада, на этот раз смакуя его, пока смотрю прямо в объектив камеры.

— Что ж, надеюсь, тебе нравится шоу, — говорю я, и уголки моих губ трогает улыбка. — Потому что я только начинаю.

Мой телефон на столе завибрировал рядом с камерой. Я поднимаю его, улыбающееся лицо Зары загорается на экране рядом с её именем жирными буквами. Я делаю глубокий вдох, прежде чем провести по экрану, чтобы ответить.

— Привет, — говорю я, вкладывая в голос бодрость, в то время как мой взгляд не отрывается от объектива камеры.

— Окли! Скажи мне, что ты прямо сейчас не сгорбилась над ноутбуком. — Голос Зары звучит в моём ухе, тёплый и знакомый.

— Я? Никогда. — Я выдавливаю смешок, гадая, записывает ли камера ещё и звук. Наверняка да. — Просто... делаю перерыв.

— Перерыв? Ты? Инопланетяне заменили тебя на клона? — Она смеётся. — Я звоню, потому что мы с Марко идём ужинать в то новое тайское место на Бойлстоне. Там, с теми пончиками из манго — клейкого риса, о которых ты всё твердила.

Живот урчит при упоминании еды.

— И, — продолжает Зара, её голос приобретает тот оттенок, что означает неприятности, — Марко берёт с собой друга. Того архитектора, о котором я тебе рассказывала? Того, что только что переехал сюда из Чикаго?

Я отхожу от камеры.

— Дай угадаю. Высокий, красивый и неженатый?

— Рост под метр девяносто, с ямочками на щеках, и да, восхитительно свободный. Его парфюм пахнет одобренной ипотекой и эмоциональной стабильностью.

Интересно, что мой таинственный наблюдатель думает об этом разговоре. Ему забавенa попытка моей подруги свести меня с кем — то? Он записывает информацию о моих друзьях? Зара в опасности?

— Я не смогу сегодня, Зи. — Я вздыхаю, стараясь, чтобы это звучало сожалеюще, а не испуганно. — У меня дедлайн по материалу о совете, и я всё ещё работаю с источниками по делу Галерейного Убийцы.

Я добавляю дополнительный акцент на «Галерейный Убийца», пристально наблюдая за объективом камеры в ожидании какой — либо реакции. Конечно, никакой нет. Это же камера, идиотка.

— Серьёзно? Ты отказываешься от пончиков из манго — клейкого риса и горячего архитектора ради работы? Снова? — Разочарование Зары доносится через телефон.

— Знаю, знаю. Я ужасна. Сам Сатана звонит, чтобы перенять мои навыки дружбы. — Я накручиваю прядь волос на палец, разыгрывая спектакль небрежного сожаления. — Перенесём?

— Ладно, но тебе нужна жизнь помимо убийств и коррупции, Окли. Я за тебя волнуюсь.

Если бы она только знала о камерах. О Мартине. О том, что я играю представление для того, кто вломился в мою квартиру.

— Я в порядке, правда. Просто занята, — говорю я. — Передай Марко привет, ладно? И съешь за меня пончик из клейкого риса.

— Хорошо. Но в следующий раз ты выйдешь, даже если мне придётся тащить тебя силой.

— Договорились, — говорю я, зная, что лгу. Зная, что не могу втягивать Зару в это. Она должна держаться подальше от моего мира. — Хватит обо мне. Как ты?

— Вообще — то... — голос Зары меняется, теряя насмешливый оттенок.

Внезапная серьёзность в её тоне заставляет меня выпрямиться.

— Что случилось?

— Это мои родители. — Она вздыхает, и звук этот тяжёл от беспокойства. — В ресторане дела идут плохо.

Я бросаю взгляд на камеру, чувствуя себя некомфортно от этого разговора под наблюдением. Я понижаю голос.

— В каком смысле? Когда я заходила, там всегда было полно народу.

— Да, по выходным, может быть. Но в будни клиентов стало почти на сорок процентов меньше за последние два месяца. — Напряжение в её голосе заставляет мою грусть сжаться. — Они не признают, что есть проблема, но я вижу отчёты, когда мама думает, что я не смотрю.

— Это сезонное? Зимой всегда спад...

— Это не сезонное, — обрывает меня Зара. Горечь в её голосе — это то, что я редко слышу от вечно солнечной Зары. — Это из — за того нового места напротив. «Айленд Фьюжн», или как они там себя называют. У них модные коктейли с дымящимся сухим льдом и вечеринки с диджеями по четвергам. Они в тренде.

Я опускаюсь на кровать.

— Твои родители готовят лучшую ямайскую еду в городе. Люди это знают.

— Расскажи это очереди инфлюенсеров, делающих селфи через дорогу. — Она издаёт звук, полный отвращения. — Знаешь, что хуже всего? Мои родители даже не признают, что есть проблема. Папа продолжает твердить: «Мы переживали и похуже», а мама делает вид, что всё в порядке, пока в три часа ночи пялится в таблицы.

— Насколько всё плохо?

— Настолько, что на прошлой неделе они уволили мисс Клаудию. Она работала у них ещё до моего рождения, Окли. — Её голос дрогнул. — И оборудование разваливается. Вчера сломался большой миксер, и папа скрепил его изолентой, потому что сейчас они не могут позволить себе ремонт.

— Чёрт, Зи. — Я отламываю кусочек шоколада, но не ем его. — Что я

— Ничего. Мне просто нужно было рассказать кому — то, кто не станет читать мне речь о «семейном оптимизме Филлипс». — Она пытается засмеяться, но получается натянуто. — Я трачу все свои доходы от груминга собак, чтобы помочь им с повышением аренды, но этого недостаточно.

Я выпрямляюсь.

— Повышение аренды? В этой экономике? Это хищничество.

— Ещё бы. Скачок на двадцать процентов с уведомлением меньше чем за месяц.

Включается моё журналистское мышление.

— Кто владеет зданием?

— Какая — то управляющая компания. «Уэлнес» что — то.

Леденящее чувство разливается у меня в груди.

— «Уэлнес Метро Холдингс»?

— Да, вроде то. А что?

Я закрываю глаза, кусочки пазла складываются в голове.

— Просто интересно.

«Уэлнес Метро Холдингс». Одна из компаний Блэквелла. Сходится.

Она смеётся, но смех слабый.

— Я боюсь за них, Окли. Они вложили в этот ресторан всё. Это вся их жизнь.

Уязвимость в её голосе сжимает мне горло. Зара всегда была сильной, той, кто заботится обо всех остальных.

— Всё будет хорошо, — обещаю я, хотя знаю, что не стоит давать обещаний, которые не могу сдержать. — Мы что — нибудь придумаем.

— Ага, — говорит она, не звуча убеждённо. — В любом случае, мне пора. Марко ждёт.

— Иди, наслаждайся свиданием. И своим другом — архитектором. — Я делаю паузу. — Эй, Зи? Спасибо, что рассказала мне.

— Спасибо, что выслушала. Люблю тебя, Жёлудь(примечание: это милое прозвище, которое основывается на её имени «Oakley» (дуб — это oak)).

— Я тебя тоже, — говорю я, завершая звонок.

Я сижу на кровати, уставившись в стену. Блэквелл. Снова. Его влияние простирается повсюду, затрагивая даже самых близких мне людей. Сначала мои родители, теперь семья Зары.

— Это была моя подруга, — говорю я камере. — Мы познакомились в колледже. Она не имеет никакого отношения к моим делам. Я могла бы рассказать ей о тебе. — Я указываю на камеру. — О Мартине. Обо всём этом. Она бы бросила всё и примчалась с перцовым баллончиком и бейсбольной битой своего парня.

Я наклоняюсь ближе к объективу.

— Но я не сказала ей, — продолжаю я, глядя в камеру. — Потому что я защищаю тех, кто мне дорог.

Я встаю, пытаясь выглядеть угрожающе, несмотря на абсурдность угроз электронному устройству. Мой голос становится тише.

— Так что позволь мне прояснить для того, кто наблюдает. Зара остаётся в стороне от этого. Мои друзья, мои контакты — они вне игры.

Я расхаживаю вокруг стола, чувствуя себя нелепо, но решительно.

— Хочешь напугать меня? Хочешь следить за мной? Хорошо. Но если что — то случится с Зарой или кем — либо ещё, кто мне дорог, я спалю всё дотла, но найду тебя.

Мой смех вырывается жёстче, чем я хотела.

— Кого я обманываю? Ты, наверное, уже завёл полное досье на меня. Ты слышал каждый мой разговор здесь за... сколько бы эти штуки ни были здесь установлены.

Я поднимаю камеру, осматривая её.

— Ты знаешь о моих запасах сладостей. Моей одержимости этим делом. Моих родителях. — Голос срывается. — Ты, наверное, знаешь, какой зубной пастой я пользуюсь и как пью кофе.

Я кладу камеру обратно, проводя рукой по волосам.

— Так вот договор. Это между тобой и мной. Чего бы ты ни хотел, в какую бы игру ты ни играл — держи это сосредоточенным на мне. Потому что, если ты тронешь Зару или кого — либо ещё в моей жизни, ты узнаешь, что я не просто какая — то любопытная журналистка. Я — дочь детектива и судебного психолога, и я унаследовала все их лучшие качества.

Я наклоняюсь ещё ближе к объективу, мой голос — чуть больше шёпота.

— И худшие тоже.

Глава 8. Зандер

«Нашла тебя», — говорит Окли в камеру, и что — то внутри меня разбивается.

Моё тело замирает в идеальном кадре под названием «Эксперт по слежке, переживающий экзистенциальный кризис». Она смотрит прямо на меня — не на камеру, а сквозь неё. Невозможно. И всё же вот мы здесь.

— Привет. — Она машет рукой, маленький, многозначительный жест, который заставляет моё сердце биться так, как будто я прохожу кардиотест. — Полагаю, нам стоит представиться, раз уж ты наблюдал, как я принимаю душ всю прошлую неделю.

— Это... это неправда! — выпаливаю я в свою пустую квартиру, словно она может услышать меня через видеопоток. Моё лицо пылает так, что его можно считать источником возобновляемой энергии. — Я не ставил камеры в твоей ванной! Это было бы... Я не... У меня есть этические рамки для моего неэтичного поведения, спасибо большое!

Обвинение ранит сильнее, чем должно, учитывая, что я буквально зарабатываю на жизнь наблюдением за людьми.

У меня есть стандарты, чёрт возьми. Я не какой — то затворник — извращенец с коллекцией обрезков ногтей. Я изысканный затворник — извращенец с военным оборудованием для слежки.

— Я даже закрывал глаза, когда ты переодевалась, — бормочу я, затем ловлю себя на этом. — Отлично, Роудс. Разговариваешь сам с собой о том, как иногда не смотришь на женщину, за которой незаконно следишь, пока она переодевается. Это прекрасно пройдёт в суде. «Ваша честь, я хотел бы представить мою базовую человеческую порядочность в качестве доказательства А».

Я это всё сказал вслух? В пустоту? Не то чтобы закрытые глаза отменяли всё вторжение. Но всё же. Принципы.

Оправдание звучит жалко, даже отражаясь в пустой квартире. Что я делаю? Защищаю свою этику слежки перед кем — то, кто меня не слышит, одновременно нарушая её приватность так, что это оправдывает звонок в ФБР, ЦРУ и любое другое агентство, занимающееся жалкими сталкерами с продвинутыми техническими навыками.

Но я не выношу мысли, что она считает меня таким извращенцем. Я профессионал. Джентльмен — сталкер, если такое вообще существует.

Она всё ещё смотрит в камеру.

— Я даже не злюсь, — продолжает она, расхаживая по гостиной, как прокурор, у которого уже есть ДНК — улики, семнадцать свидетелей и подписанное признание. — То есть, должна бы. Вторжение в частную жизнь, сталкинг, общая жуткость — целая корзина психо — сталкера. Но вот в чём дело...

Она наклоняется близко, её дыхание запотевает объектив.

— Я на самом деле польщена.

Моя температура подскакивает так высоко, что я допускаю возможность, что Лазло заразил меня одним из своих воображаемых тропических заболеваний.

Мысленная заметка: создать позже диаграмму для анализа эмоциональных реакций на поимку. Колонка А: Профессиональное Унижение. Колонка Б: Неуместное Возбуждение. Колонка В: Почему Они Никогда Не Должны Пересекаться. Колонка Г: Варианты Терапии.

— Вопрос не в том, кто ты, — продолжает она. — То есть, это

Она обратила мою же игру против меня, и, Боже правый, я интеллектуально возбуждён так, что Фрейд развёл бы руками и сказал: «Даже я не могу помочь этому парню».

— Обычно я наблюдаю за людьми, которые не подозревают, что за ними наблюдают, — шепчу я своим пылинкам. — Как будто изучаю образцы под стеклом.

На экране Окли расхаживает, её движения точны.

— Я расследовала несколько дел. Это дело Галерейного Убийцы? Слежка за Бэкон — Хиллом, собранные мной файлы членов — это привлекло твоё внимание?

Её голос опускается до заговорщицкого шёпота, от которого у меня по позвоночнику бегут мурашки.

— Если что, я думаю, что ты, возможно, и есть он. Галерейный Убийца. Эти камеры соответствуют его стилю. Дотошный, дорогой.

— Она составляет мой профиль. — Мои пальцы отбивают нервный ритм по столу. Я заставляю себя остановиться. — Объект составляет профиль наблюдателя. Это... статистически беспрецедентно.

Окли извлекает камеру из детектора дыма, поднося её к своему лицу. Ракурс дезориентирует, слишком интимный.

— Вот моя теория, — говорит она. — Ты не работаешь на Блэквелла. Его парни просто убили бы меня. Ты не полиция — у них нет ни бюджета, ни воображения для такой установки. Так что ты нечто совершенно иное. Галерейный Убийца.

Мне следует активировать аварийное отключение. Сообщить Торну. Именно для таких сценариев и были разработаны протоколы.

Вместо этого я наклоняюсь ближе к монитору, почти утыкаясь носом в её пикселизированное лицо.

— Ладно, не отвечай, — говорит она с полуулыбкой. — Я сама во всём разберусь. У меня всегда получается.

Она возвращает камеру на место, но не прежде, чем прошептать:

— А до тех пор, надеюсь, тебе нравится шоу.

Я понимаю, что задержал дыхание.

Я уставился на экран, застыв. Это противоречит всем поведенческим алгоритмам, что я когда — либо составлял. Никто — ни один объект за всю мою обширную карьеру наблюдения — никогда не обнаруживал камеру и просто... не возвращал её на место.

— Что ты делаешь, Окли? — выдыхаю я, осознавая, что сжимал стол так сильно, что костяшки побелели.

Это не просто беспрецедентно. Это невозможно. Это статистический эквивалент того, как каждая молекула в моей чашке кофе спонтанно перестраивается в редкую орхидею.

На экране Окли возвращается к своей доске убийств, но её язык тела изменился — стал более театральным, более осознанным. Теперь она играет — для меня.

Я прижимаю пальцы к экрану, обводя контур её силуэта.

— Я в таком замечательном, эффектно глубоком дерьме. И не в том весёлом смысле, который изредка испытывают нормальные люди с функционирующими социальными навыками.

Она оглядывается на камеру и подмигивает.

Поправка. Я абсолютно в дерьме во всех смыслах, включая несколько тех, которые ещё не открыты человечеством.

Я захлопываю ноутбук, дыша так, словно только что убежал от стаи волков.

— Непрофессионально, — бормочу я, расхаживая по квартире. — Непрофессионально, неуместно и, откровенно говоря, тревожно с психологической точки зрения.

Моё тело предаёт меня недвусмысленным отвердением, от которого джинсы становятся неудобными. Кровь приливает вниз с такой интенсивностью, что у меня кружится голова. Я хватаю бутылку воды из холодильника, прижимаю её ко лбу и думаю окунуть всю голову в лёд.

— Успокойся, парень, — бормочу я своему мятежному телу. — Сейчас не время и не подходящий протокол наблюдения.

Соберись, Роудс. У тебя есть реальная цель. Законная операция. Цель, которая не включает одержимость женщиной, которая только что поймала тебя на слежке и вместо того, чтобы позвонить в полицию, как нормальный человек, превратила это в какой — то извращённый ритуал ухаживания.

Боже, помоги мне, я, кажется, влюбился.

Я качаю головой и разблокирую свою вторую рабочую станцию — ту, что не подключена к интернету, — и открываю файл Венделла. Проверка биографии доктора Малкольма Венделла заполняет мой экран.

Заведующий нейрохирургией в Бостонском мемориале. Гарвардская медицинская школа. Пионер в экспериментальных методах лечения дегенеративных заболеваний мозга.

Монстр, прячущийся за дипломами.

Мои пальцы стучат по клавиатуре, выводя на экран снимки мозга, которые я выкрал из больничных записей. Пациент № 1: бездомный ветеран с ранней деменцией. Пациент № 4: нелегальный иммигрант с черепно — мозговой травмой. Пациент № 9: пожилая женщина без семьи, ранняя стадия Альцгеймера.

У всех — идентичные хирургические модификации, ни разу не задокументированные в официальных отчётах. Все мертвы в течение шести месяцев, их тела кремированы за счёт больницы.

Я располагаю фотографии наблюдения, сделанные за последнюю неделю, в хронологическом порядке. Венделл в больничном паркинге, изучающий истории болезней. Венделл в бесплатной клинике в Дорчестере, наблюдающий за пациентами в зале ожидания. Венделл, делающий заметки, пока наблюдает за лагерем бездомных из своего BMW.

Выбирает себе субъектов.

Я подписываю каждую фотографию, создавая идеальную хронологию его перемещений. Вот в чём я силён. Вот что имеет смысл.

— Ключ — в установлении распознавания паттернов. Венделл посещает клинику каждый вторник, выискивая потенциальных субъектов, соответствующих его экспериментальным критериям.

Я замолкаю, осознав, что снова разговариваю сам с собой.

— И теперь я объясняю методы слежки воображаемой версии женщины, за которой слежу, — говорю я своему отражению в экране монитора. — Определённое доказательство психической стабильности.

Я откатываюсь от стола, потирая глаза. Что бы она подумала об этом деле?

Поняла бы она, почему Венделл должен умереть, или захотела бы его разоблачения, тюрьмы? Увидела бы она эффективность в его устранении или стала бы спорить за системные изменения?

— Сосредоточься на реальной операции, — говорю я себе.

Я возвращаюсь к фотографиям наблюдения. На одной Венделл стоит у поста медсестёр, олицетворение обаяния, смеётся с персоналом. На следующей, сделанной секундами позже, когда он отворачивается, его выражение лица превращается в холодный расчёт. Маска спадает.

Я отмечаю точки для слежки на завтра, оптимальные позиции для наблюдения за перемещениями Венделла без обнаружения. Мне нужно будет фиксировать весь его распорядок как минимум ещё неделю, прежде чем определить лучшую точку для вмешательства.

Я ввожу параметры симуляции в прогнозирующий алгоритм, который я разработал для этой операции. Интерфейс гудит, воссоздавая лабораторию Венделла в идеальных 3D — деталях, основанных на архитектурных планах, полученных мной через сомнительно легальные каналы.

— Тестовый сценарий альфа, — бормочу я, наблюдая за работой симуляции. — Субъект приближается с юго — западного входа. Отключает камеры безопасности в точках соединения здесь и здесь.

Аватар, представляющий меня, движется по пространству.

— Время выполнения: четыре минуты, семнадцать секунд. Приемлемый запас.

Я корректирую параметры, учитывая человеческий фактор и непредвиденные переменные. Симуляция запускается снова. Пять минут, тридцать две секунды. Всё ещё в пределах операционных параметров.

Мой взгляд переключается на модифицированные схемы хирургического оборудования, разбросанные по второму монитору.

— Идеальная поэзия, — шепчу я, кончиками пальцев проводя по схеме. — Орудия твоих злодеяний становятся механизмами твоего суда.

Я, конечно, модифицировал конструкцию. Версия Венделла позволяла наносить точный, минимальный ущерб, продлевая страдания его субъектов на месяцы, пока он собирал данные. Моя версия будет более концентрированной.

— Субъект остаётся в сознании на протяжении всей процедуры, — отмечаю я, вводя параметры в документ планирования. — Полное когнитивное осознание сохраняется. Субъект понимает, что происходит, но теряет способность осмысливать опыт.

Венделл будет понимать, что его наказывают, даже когда функции его мозга будут угасать одна за другой.

Я создаю детальную хронологию, работая в обратном порядке от финального момента. Симуляция запускается снова. Я учёл все переменные, все точки отказа. План — обоснованный, подходящий и соответствующий всем протоколам клуба.

Я закрываю глаза, вспоминая выражение лица Окли на месте преступления Кэллоуэя. Не ужас или отвращение, а очарование. Восхищение. Она изучала рисунки крови, словно мазки кисти, положение тела — словно скульптуру.

— Она назвала это «художественным», — бормочу я, снова открывая симуляцию Венделла.

Слова эхом отдаются в голове, пока я смотрю на свой точный, клиничный план убийства. Методологически обоснованный. Операционно безопасный.

Но совершенно незапоминающийся.

— Что заставило бы её заметить именно этот?

Я трясу головой, пытаясь отогнать мысль.

— Не в этом суть. Суть — в устранении цели. Очистке системы.

Но мои пальцы уже порхают по клавиатуре, снова вызывая файлы пациентов Венделла. Мой взгляд застревает на снимках мозга — этих красивых, сложных узорах нейронной активности, уничтоженных экспериментами Венделла.

— Мозг, — шепчу я. — Холст, который он использовал.

Я сворачиваю симуляцию и открываю новый файл. Что, если вместо простого устранения я создам нечто более достойное внимания?

Я не Кэллоуэй, создающий сложные художественные композиции. Я не Лазло, ищущий адреналина и опасности. Моей силой всегда была методичная подготовка, моя невидимость.

Но что, если всего один раз я создам нечто видимое? Нечто, что будет неким заявлением, даже когда я исчезну?

— Прекрати, — говорю я себе. — Это не про неё.

Я пытаюсь сосредоточиться на операционных деталях, но мой разум продолжает возвращаться к образу Окли, анализирующей сцену. Что бы она увидела? Что бы она поняла?

И почему мне так отчаянно не всё равно, что она думает?

Мой телефон вибрирует от уведомления из квартиры Окли.

Не смотреть. Не проверять. Сосредоточься на Венделле.

Я продержался ровно сорок семь секунд, прежде чем потянуться к своему основному ноутбуку.

Окли вышла из квартиры, её сумка была набита блокнотами и, как показалось, как минимум четырьмя разными видами конфет. Я пересматриваю запись, отмечая, как она замедлилась у двери, бросила взгляд на камеру и улыбнулась перед уходом.

Эта улыбка прокручивается в моём мозгу следующие двадцать минут. Её не будет как минимум пять часов, если она сохранит свой обычный график. Этого мне как раз хватит, чтобы...

Прежде чем я успеваю образумить себя, я уже на кухне, достаю ингредиенты из холодильника. Безумная идея, возникшая, когда я увидел, как она уходит, теперь кажется самым логичным поступком в мире.

— Так вот каково это — сойти с ума, — бормочу я в свой ноутбук. — Захватывающе.

Куриные грудки шипят на сковороде, наполняя мою квартиру ароматом чеснока и трав. Я регулирую огонь, сверяясь с рецептом на планшете. Я рассчитал время приготовления этого блюда с научной точностью.

Паста будет готова ровно тогда, когда соус достигнет идеальной консистенции, а курице нужно будет отдохнуть семь минут, прежде чем я её нарежу.

— Это безумие, — говорю я курице, переворачивая её. — Я готовлю для женщины, которая не должна быть ничем большим, кроме как объектом наблюдения.

Курица не отвечает, но издаёт удовлетворяющее шипение, подрумяниваясь с другой стороны.

Я никогда раньше не готовил для объекта наблюдения. Вообще, я никогда ни для кого не готовил. Моя собственная еда — это, в лучшем случае, функциональное топливо — белки, овощи, углеводы, скомбинированные для максимальной питательной эффективности при минимальном времени приготовления. Кулинарный эквивалент бежевой стены.

Но это — другое. Я изучил рецепты, подобрал ингредиенты, исходя из её предпочтений в еде на вынос, и рассчитал точное время подогрева, необходимое для сохранения идеальной текстуры.

— Это стратегическое решение, — объясняю я пасте, сливая воду. Это определённо не потому, что я прошлой ночью не спал, гадая, что она любит есть на обед. Это было бы патологически.

Я раскладываю еду по стеклянным контейнерам, купленным специально для этого. Пригодны для микроволновки. Можно мыть в посудомойке. Не протекают. Отзывы в интернете были чрезвычайно подробными.

Еда выглядит хорошо. Не просто функционально. Я фотографирую её на телефон, смотрю на снимок, затем удаляю его.

— Это безумие.

Я поворачиваюсь к стопке папок на столе. Моя тщательно отобранная подборка информации о Блэквелле. Я потратил часы, определяя, какие документы стоит ей передать. Достаточно, чтобы помочь её расследованию, но недостаточно, чтобы мой следующий вклад оказался ненужным. Достаточно, чтобы она снова почувствовала во мне потребность. Потому что, судя по всему, я развил в себе эмоциональную утончённость золотистого ретривера, страдающего от недостатка внимания.

— Тактическая передача информации, — бормочу я, вкладывая документы в папку из крафтовой бумаги.

Я подхожу к столу и достаю блокнот. Предыдущие шесть страниц смяты и лежат рядом — кладбище отвергнутых записок для Окли. Я анализировал каждую версию с тем же вниманием к деталям, что и при операциях наблюдения.

Версия номер один читалась как отчёт судмедэксперта.

Версия номер два звучала так, будто мы знакомы давно (технически, так и есть, но наши отношения до сих пор были несколько... неравноправными).

Версия номер три случайно намекала на причинение телесных повреждений.

Версия номер четыре смердела отчаянием.

Версия номер пять содержала столько загадочных намёков, что ей понадобился бы дешифратор.

Версия номер шесть... Ну, даже я сам не знаю, о чём я думал в версии номер шесть.

Я вырываю чистый лист и пишу.

Окли…

Нашел кое — что, что может тебя заинтересовать. Есть и ещё, если захочешь поговорить.

Еда домашняя. Без яда, обещаю. Это было бы контрпродуктивно на данном этапе.

— Твой Сталкер.

P.S. Я всегда отводил взгляд, когда ты переодевалась. В основном. Иногда. Ладно, изредка, но мне было совестно!

Я уставился на записку. Вычеркнул«на данном этапе».Слишком формально.

Переписал. Снова уставился.

Это жалко.Ты оставляешь записку журналистке, чью квартиру прослушивал. А не пишешь сонет.

Я сложил записку и вложил её в папку. Упаковал всё в невзрачную курьерскую сумку.

Направился в

Но что — то было не так.

Я открыл аптечку, нашёл расчёску, провёл ею по волосам, которые тут же вернулись в своё обычное взъерошенное состояние. Плеснул водой в лицо. На одно безумное мгновение подумал о парфюме, который мне подарили три года назад и который я так и не распаковал.

— Что ты делаешь? — спросил я своё отражение. — Она тебя даже не увидит.

Но я всё равно расправил рубашку. Проверил зубы на предмет остатков еды. Поправил воротник пиджака.

— Так серийных убийц и ловят, — сообщил я своему отражению.Они отступают от установленных протоколов из — за... всякого.

Я произношу последнее слово так, будто оно заражено.

Я хватаю сумку и направляюсь к двери, затем останавливаюсь. Возвращаюсь на кухню. Достаю контейнер с печеньем, которое испёк в три часа ночи, пытаясь унять стресс, пока накручивал себя по поводу выбора шрифта для записки.

Добавляю его в сумку.

— Тактическая расстановка десерта, — бормочу я. — Совершенно логично.

Я аккуратно извлекаю отмычку из замка квартиры Окли, прислушиваясь к удовлетворяющему щелчку, сигнализирующему об успехе. Мой пульс остаётся ровным. Взлом и проникновение едва ли регистрируются как стресс после того, как проделал это несколько сотен раз.

— Сладкая, я дома, — шепчу я.

Квартира встречает меня её запахом. Кофе, что — то сладкое и цветочное, что я не могу определить, но узнаю. Утренний свет пробивается сквозь полузакрытые жалюзи, отбрасывая длинные тени по её гостиной.

Я почти могу представить её здесь, с голубыми глазами, суженными от концентрации, пока она склонилась над своими заметками, не замечая хаоса вокруг.

Я перемещаюсь по её квартире с уверенностью человека, изучавшего планировку неделями. Три шага, чтобы избежать скрипучей половицы, лёгкий поворот, чтобы увернуться от края её кофейного столика.

Её кожаная куртка висит на крючке у двери. Я не могу удержаться и провожу пальцами по потёртому воротнику, представляя его у её кожи. Кожа мягкая, как масло, повторяющая форму её плеч от многолетней носки.

— Это странно, — говорю я себе, но не перестаю трогать её.

Я ставлю первую из нескольких сумок на её кухонную стойку, затем возвращаюсь, чтобы забрать остальные из коридора. Всего восемь подходов.

Я начинаю с еды, расставляя контейнеры с домашней пастой и курицей в её холодильнике. Чесночный хлеб, завёрнутый в фольгу. Небольшой контейнер с тирамису, на которое я, возможно, потратил три часа, чтобы оно получилось идеальным. Но это только начало.

Вторая сумка содержит, возможно, мою самую самонадеянную покупку. Одежду. Не просто какую — то — я взломал её ноутбук, чтобы проверить историю просмотров, отметив вещи, которые она добавляла в закладки, но никогда не покупала.

Шёлковая блузка цвета изумруда, на которую она смотрела двадцать минут в прошлый вторник. Кашемировый свитер кремового цвета, который она трижды добавляла в корзину, прежде чем удалить. Платье — Боже, это платье — цвета полуночного чёрного, которое будет облегать каждый изгиб, что я запомнил за недели наблюдения.

Я вешаю их в её гардероб, разглаживая воображаемые складки. Чёрт, я хочу, чтобы она надела это, пока я смотрю.

Были и другие вещи, которые я хотел купить. Кружевные. Но, видимо, у меня ещё осталась одна функционирующая граница. Кто бы мог подумать?

Третья сумка содержит улучшения безопасности, потому что старые привычки умирают с трудом. Настоящий ригельный замок (примечание: замок — защелка).Замки на окна. Датчики движения. Базовые необходимые вещи для выживания, замаскированные под улучшение дома.

Четвёртая сумка — кухонные принадлежности. Настоящие ножи, приличные сковородки, специи, которые не старше моего оборудования для слежки. Кофеварка, которая по утрам не будет звучать как призыв демонов.

Пятая сумка содержит улучшенные экстренные закуски. Органические мармеладные мишки. Тёмный шоколад, который не пахнет грустью. Протеиновые батончики, которые, возможно, действительно содержат протеин.

— Всегда пожалуйста, — бормочу я.

Я закрываю холодильник и поворачиваюсь обратно к её гостиной, окидывая взглядом беспорядок из бумаг на её столе. Этот хаос причиняет мне физическую боль. Исследовательские заметки сложены кое — как. Ручки разбросаны без какого — либо организационного принципа. Стикеры наклеены без видимой системы.

— Как ты вообще что — то находишь? — спрашиваю я её призрак, направляясь к столу.

Я кладу папку с материалами по Блэквеллу в центр её стола.

— Один сталкер с визитом вежливости, — говорю я, располагая папку под идеальным углом в девяносто градусов к её клавиатуре.

Кусочек изящной бумаги выглядывает из — под стопки газетных вырезок. Мои пальцы высвобождают его, обнажая тиснёное приглашение.

Галерея Ливингстон приглашает вас на ежегодный Маскарад и Аукцион Искусства

в пользу Детской больницы Бостона

Суббота, 17 февраля, 20:00

Строгий вечерний дресс — код и маска обязательны

Под напечатанным текстом — рукописная заметка:«Окли, мне нужны твои глаза в этой толпе. — Морган»

Маскарад. Где все прячутся на виду. Где наблюдение ожидаемо. Где я мог бы увидеть её не через объектив или экран, а своими собственными глазами.

— Это идеально, — шепчу я, возвращая приглашение на место. — Увидимся там, Окли Новак.

Глава 9. Окли

Я просматриваю зал Галереи Ливингстон через прорези своей серебряной маски, выискивая убийцу среди бостонской элиты. Он здесь, я уверена.

Галерейный Убийца не пропустил бы выставку Фроста. Не тогда, когда эти картины зеркалят его собственную мрачную эстетику. Человек, выставляющий жертв как шедевры искусства, жаждет такого признания.

Пульс учащается, пальцы покалывают от предвкушения. Мысль о том, чтобы загнать его в угол, потребовать ответы лицом к лицу, посылает электрический разряд по телу, который оседает внизу живота.

Каждый мужчина во фраке становится подозреваемым. Может, это седовласый мужчина, оценивающий абстракцию у входа? Бородатый профессор, делающий заметки в кожаный блокнот? Высокая фигура, чей взгляд задерживается на аварийных выходах слишком долго?

У меня ёкает сердце. Мужчина, который вломился в мой дом. Который установил камеры. Который оставил мне приготовленный ужин и папку с компрометирующими материалами. Он пугает меня, но в этом есть тяга, которую я не могу отрицать. Часть меня хочет найти его, загнать в угол в этой позолоченной клетке и потребовать ответы.

Или позволить ему загнать в угол меня.

Моё чёрное платье — находка из секонд — хенда, которое я перешила сносными стежками, — служит своей двойной цели. Достаточно элегантное, чтобы слиться с богатством, достаточно практичное для того, чем я занимаюсь на самом деле. Преследую сталкера.

— Исключительная работа кисти, не находите? — Женщина в павлиньей маске указывает на картину рядом со мной.

Я киваю, бормочу согласие и просматриваю комнату

Список гостей, который я выудила, подкупив помощника службы кейтеринга, подтвердил, что несколько членов Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл будут присутствовать сегодня вечером. Через прорези маски я сверяю лица с мысленной галереей фотографий наблюдения.

Торн Рейвенкрофт стоит у бара — неузнаваемый даже за своей позолоченной маской. Тёмно — синий смокинг Tom Ford. Скотч на три пальца. Шрам, изгибающийся на тыльной стороне его правой руки. Я проверяю его имя в мысленном списке. Потенциальный Галерейный Убийца? Возможно. Тёмная личность? Без сомнений.

Но другая фигура привлекает моё внимание через зал.

Блондин, изучающий картину с интенсивностью хищника, выслеживающего добычу. Его осанка излучает силу, его смокинг сидит на нём, как вторая кожа. Его чёрная маска скрывает большую часть лица, но меня завораживает то, как он движется, — сдержанно, обдуманно, словно танцор, который знает, где должна быть каждая мышца.

Я приближаюсь, притворяясь заинтересованной соседней скульптурой, пока подслушиваю.

— Работа кисти наводит на мысль о травме, переведённой через контролируемое насилие, — говорит он другому гостю, его голос течёт, словно дорогой виски. — Обратите внимание, как она превращает агрессию в точность. Захватывающая дихотомия.

У меня перехватывает дыхание. Его анализ насилия говорит о близком знакомстве с ним. О том, кто понимает превращение жестокости в красоту.

Когда я снова оглядываюсь, он исчез в толпе.

Я двигаюсь по главному залу галереи, отслеживая лица, разговоры, связи. Блондин снова появляется в другом конце зала, изучая другую картину с тем же тревожащим сосредоточением. Я направляюсь к нему, протискиваясь мимо официанта.

К тому времени, как я достигаю его позиции, он снова исчезает.

В течение тридцати минут я играю в эту странную игру в кошки — мышки. Каждый раз, когда я замечаю его и приближаюсь, он растворяется, прежде чем я успеваю подойти достаточно близко для разговора.

Он узнал меня, несмотря на мою маску? Или я параноик?

Этот вопрос посылает электрический разряд по позвоночнику. Возможно, это часть его игры.

Я нахожу маленький столик для коктейлей, затерявшийся между фикусом и абстрактной скульптурой, — идеальная точка для наблюдения за всем главным залом, оставаясь частично скрытой.

Свет приглушается, посылая волну предвкушения по толпе. Разговоры обрываются на полуслове. Кожа покрывается мурашками от осознания, когда хрустальные бокалы звенят вместе в новой тишине. Прожектор освещает сцену, и вот он. Светлые волосы. Чёрная маска. Мой загадочный мужчина.

— Дамы и господа, — объявляет голос из скрытых динамиков. — Поприветствуйте визионера, художника Кэллоуэя Фроста.

Светловолосый мужчина — это сам Кэллоуэй Фрост. Я сверяю его рост, телосложение и манеры со своим мысленным каталогом. Звезда арт — мира. Член Бэкон Хилла.

Подозреваемый номер один в деле Галерейного Убийцы.

Я роюсь в сумочке в поисках крошечного блокнота, куда записывала наблюдения о членах клуба. Может ли Фрост быть и убийцей, и знаменитым художником? Идеальное прикрытие — создавать искусство, вдохновлённое собственными убийствами.

Тень падает на мои записи. Я вздрагиваю и поднимаю взгляд.

Высокая фигура в чёрной маске материализуется у моего стола, двигаясь с такой намеренной тишиной, что я не заметила его приближения. Не спрашивая разрешения, он отодвигает стул напротив меня и садится, словно мы назначили эту встречу заранее.

— Ищете кого — то конкретного? — Его голос — контролируемый баритон, глубокий и размеренный.

Что — то в этом голосе посылает во мне удар узнавания, хотя я не могу понять, почему он звучит знакомо.

Я замираю на полсекунды, прежде чем заставить себя выглядеть невозмутимой.

— А кто спрашивает?

На нём дорогой чёрный костюм, сидящий безупречно. Тёмные волосы, аккуратно уложенные. Его маска скрывает большую часть лица, но я улавливаю украдкой его чёткую линию подбородка. В приглушённом свете аукциона его глаза теряются в тени за маской — тёмные впадины, которые делают невозможным чтение.

— Вам понравилась еда, что я оставил? — спрашивает он.

Какого чёрта? Я чуть не кричу.

Приготовленная еда в моём холодильнике. Папка с информацией о Блэквелле. Это он. Это мой сталкер.

Я заставляю мое дыхание оставаться ровным.

Строгий крой его костюма не может скрыть мускулистый каркас под ним. Его плечи растягивают ткань пиджака, широкие и мощные, сужаясь к тонкой талии. У меня пересыхает во рту. Я представляю эти руки, прижимающие меня, и волна стыда накатывает при этой мысли.

Сердце колотится о рёбра, кровь стучит в ушах, приливая в низ живота. Я сошла с ума. Этот мужчина может быть убийцей, а моё тело реагирует так, будто он парень из Тиндера.

Я снова смотрю на сцену. Кэллоуэй Фрост всё ещё стоит в свете прожектора, жестом указывая на свою работу. Значит, не он. Мой тайный наблюдатель — кто — то другой.

— Ты вломился в мою квартиру, чтобы... приготовить мне еду? — Я сохраняю голос тихим, контролируемым.

Он слегка меняет позу, едва заметное движение, выдающее дискомфорт, несмотря на внешнюю собранность.

— Я, э — э...

На мгновение его голос срывается, обнажая более подлинное нутро.

— Контейнеры с едой на вынос в твоём мусоре указывали на тревожное отсутствие питательного разнообразия. Не то чтобы я анализировал твой мусор. Это было бы... — Он ловит себя на ошибке, прочищает горло. — Я имею в виду, наблюдение — процесс длительный. Правильное питание важно.

Контраст между его внушительной внешностью и этой неловкой объяснением застаёт меня врасплох. В этом есть что — то почти... милое.

Я теряю связь с реальностью, если нахожу сталкера «милым».

— Значит, ты сталкеришь меня для моего же блага? — Я приподнимаю бровь.

— Сталкинг — такое неприятное слово. Я предпочитаю «целевое наблюдение с периодическим питательным вмешательством». — Уголок его рта вздёргивается. — Хотя признаю, грань между тщательным исследованием и территорией запретительного приказа начинает размываться примерно на третьей неделе.

Сохранять профессиональное самообладание требует усилий, особенно когда неожиданный пульс заставляет трепетать между бёдер. Этот мужчина вломился в мой дом, вторгся в мою частную жизнь, наблюдал за мной через камеры, и всё же вместо страха моё тело вибрирует в предвкушении, этот предатель здравого смысла.

Я решаюсь на прямой подход, наклоняясь вперёд.

— Ты Галерейный Убийца? — спрашиваю я, мой голос тихий, но твёрдый. — Ты планируешь убить меня?

Из — под маски вырывается тихий смешок, не насмешливый, а искренне развеселённый.

— Будь это так, разве объявлять об этом на многолюдном арт — вечере — самый умный ход? Хотя, полагаю, это было бы драматичным признанием. Очень кинематографично. — Он наклоняет голову. — Но нет. Я не Галерейный Убийца. У меня есть другие таланты.

— Например, взлом и проникновение? Установка камер? Гурманская кухня?

— Я человек с разнообразными интересами, — он поправляет запонки — нервный жест, который противоречит его уверенным

Против воли мои губы дрогнули в сторону улыбки.

Он стонет.

— Это вышло не так. Я не зарабатываю очки за «анти — стремность» здесь, да?

Откровенное признание вырывает у меня смех.

— Не особо, нет. Ты пытаешься заработать очки?

— Я бы сказал, что это не то, как я обычно представляюсь женщинам, но это подразумевало бы, что я регулярно представляюсь женщинам, что... — Он останавливается, качает головой. — Мне стоит прекратить говорить прямо сейчас.

Я наклоняюсь вперед.

— Твои камеры, за книгами о настоящих преступлениях? Не совсем незаметно.

— В свою защиту скажу, я думал, это было тематически уместно, — его пальцы постукивают по бокалу — еще одна выдавленная тайна. — Хотя, полагаю, прятать оборудование наблюдения среди книг о поимке убийц граничит с постмодернистским посланием.

— Почему ты следил за мной? — спрашиваю я.

— Мне было интересно твое расследование. — Он делает паузу, затем добавляет: — Твоей системе цветового кодирования не помешало бы улучшение.

Я моргаю.

— Моей чему?

— Твоя доска расследования. Красный для подозреваемых, синий для жертв. Но желтый для... мест? Зеленый для временных линий? Не хватает внутренней последовательности.

Я смотрю на него, безмолвствуя. Из всех способов критиковать чьи — то навыки расследования...

— Ты вломился в мою квартиру, установил камеры, и твой главный вывод — это что моя цветовая кодировка — отстой?

— Я ориентирован на детали, — он пожимает плечами, затем морщится. — Это не помогает моему делу, да?

Его руки снова поправляют запонки, длинные пальцы движутся с обдуманной точностью. Ни краски под ногтями, ни мозолей от держания кистей, ни пятен вдоль краев пальцев. Его движения говорят о расчете, не о художественном порыве.

Я представляю, как эти пальцы скользят по моей коже, и сглатываю с трудом. Я совсем сошла с ума. Мое либидо и инстинкт самосохранения явно больше не общаются друг с другом.

— Это не руки художника, — говорю я. — Ты знаешь слежку, а не холст.

— Возможно, я ценю искусство, не создавая его.

Я смотрю ему в глаза.

— Нет, — говорю я. — Ты не он. Ты не Галерейный Убийца. Ты не знаешь ничего об искусстве.

— Тебе понравился мой подарок? Папка, не курица, — хотя я приложил усилия к обеим частям.

— Финансовые записи Блэквелла были показательными, — отвечаю я, сохраняя голос ровным. — Хотя у меня есть вопросы о том, как ты получил доступ к офшорным счетам. Даже мои лучшие источники не смогли их взломать.

Его рука исчезает под скатертью. Шёпот его пальцев скользит по моему колену, чуть ниже подола платья. Электрическая искра пробегает вверх по бедру. Что — то маленькое и металлическое в его ладони прижимается к моей коже.

— Я знаю, что Ричард Блэквелл сделал с твоими родителями, — говорит он, его голос становится тише. — Шон Новак не был замешан в грязи. Кэтрин не изменяла. Улики были подброшены после того, как люди Блэквелла инсценировали сцену.

Воздух вырывается из моих лёгких. Эти детали — эти точные детали — совпадают с теориями, которые я строила годами расследований. Теориями, которыми я никогда ни с кем не делилась.

— Как ты вообще мог…

— Так же, как я знаю, что в Мартина Рива выстрелили три раза. Так же, как я знаю, что люди, убившие его, извлекли флешку из его левого носка. Так же, как я знаю, что они использовали калибр.22 с самодельным глушителем.

Мой ум лихорадочно работает. Эти детали не были раскрыты прессе. Не были ни в одном отчёте, к которому я могла получить доступ. Я двигаюсь в опасную зону, но я наклоняюсь ближе, вместо того чтобы отстраниться.

Его пальцы скользят выше, пробегая по моему бедру. Моя кожа горит под его прикосновением. Здравая часть моего мозга кричит: «Это безумие». Я позволяю незнакомцу, который вломился в мою квартиру, трогать меня в середине переполненной художественной галереи. Но жар его пальцев на моей голой коже заглушает этот голос. Страх и возбуждение переплетаются, пока я не могу их разделить.

Я двигаюсь на стуле, расширяя пространство между бёдрами под скатертью. Приглашение, которое он немедленно принимает. Я потеряла контроль.

— Что еще ты знаешь? — спрашиваю я, мой голос едва слышен среди шума галереи. Я сохраняю нейтральное выражение лица, словно мы обсуждаем не что иное, как аукционные цены.

— Все, — шепчет он, его пальцы скользят по краю моего нижнего белья, затем поверх тонкой ткани, с безошибочной точностью находя клитор. — Хотя я должен признаться, я больше отношусь к типу «сначала ужин, затем уединенное место». Это даже для меня слишком извращенно.

Сочетание его умелого прикосновения и слегка смущенного комментария создает напряжение, которое усиливает каждое ощущение. Я прикусываю губу, подавляя стон. Мое дыхание становится поверхностным, неровным. Эксгибиционизм происходящего — быть в таком положении, когда элита Бостона общается в нескольких шагах, возбуждает меня сильнее, чем я хочу это признать. Я должна остановить его. Я должна чувствовать отвращение к себе.

Вместо этого я прижимаюсь к его руке.

Я даже не знаю, почему позволяю ему это делать. Он сталкер. Возможно, убийца. И все же я так возбуждена, что едва могу думать ясно. Не хочу, чтобы он останавливался. Опасность, близость, чувство, что меня видят... Я совершенно сошла с ума.

Его пальцы движутся с разрушительной точностью, словно он изучал, как именно меня трогать. И, возможно, так и было.

Сквозь дымку моего возбуждения его пальцы скользят под ткань, и реальность обрушивается обратно. Мы в общественном месте. Я не знаю, кто этот мужчина. Журналистская часть моего мозга наконец перевешивает то безумие, что овладело мной.

Я хватаю его за запястье, останавливая движение.

— Хватит. — Слово выходит более дыханьем, чем я хотела.

Он замирает. Ни сопротивления, ни нажима. Просто мгновенное повиновение, которое каким — то образом делает всю ситуацию еще более запутанной.

— Слишком? — спрашивает он, голос спокоен, несмотря на электричество, все еще трепещущее между нами.

Недостаточно,вот что хочется мне крикнуть. Мое тело жаждет, чтобы он продолжил. Кем я становлюсь?

Несмотря ни на что — слежку, взлом и проникновение, наглость приблизиться ко мне здесь — есть что — то в его немедленной реакции, что полностью обезоруживает меня. Он остановился в тот же миг, как я попросила. Ни споров. Ни уговоров. Просто уважение к моим границам, предложенное без колебаний.

Я должна бояться этого человека. Он вторгся в мою личную жизнь так, что от этого должна бы съежиться моя кожа. И все же в этот момент я чувствую... защиту. Как будто

В этом нет никакого логического смысла, но мои инстинкты — те самые, что хранили меня в жизни сквозь опасные расследования — не сигналят об угрозе. Они сигналят о чем — то гораздо более сложном.

— Что именно? — спрашиваю я, пытаясь вернуть себе профессиональное самообладание.

— Все, за что убили Мартина. Полный финансовый след, связывающий Блэквелла с подставными фирмами, которые покупали недвижимость, где были найдены мертвыми три женщины. Та же схема, которая заставила твоего отца расследовать деятельность Блэквелла до того, как его подставили.

Мое сердце колотится о ребра. Флешка жжет дыру в моей сумочке.

— Зачем отдавать это мне?

— Потому что ты тот человек, который правильно этим распорядится.

Его большой палец проводит по моим костяшкам, прикосновение такое легкое, что его можно было бы счесть случайным, если бы не тот намеренный взгляд, которым он держит меня.

— Все следы и происхождение, — говорит он. — Если ты заинтересована.

— Больше информации о Блэквелле? — спрашиваю я, хотя подозреваю, что предложение простирается дальше простых данных.

Он улыбается.

— Это. И другое.

Мое тело все еще гудит от его прикосновения, до постыдного отзывчивое к этому опасному незнакомцу. Рациональная часть моего мозга кричит, что мне следует схватить флешку и бежать, сообщить о нем в полицию за взлом моей квартиры, за наблюдение за мной с помощью камер.

Но журналистка во мне, дочь убитых родителей, хочет — нуждается — в любой другой информации, что у него есть.

— «Харрингтон». Четверг. 9 вечера. Будь там. Достаточно уединенное место, чтобы нам не помешали. Достаточно публичное, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. — Он встает, поправляя маску.

— Кто ты? — шепчу я.

— Я твой тайный поклонник.

Он отстраняется, морщась.

— В моей голове это звучало гораздо менее по — юношески. У меня было наготове несколько вариантов, и я почему — то выбрал худший. Я бы попросил переиграть, но подозреваю, момент упущен.

Его самоирония витает между нами, пока он плавно отворачивается от стола — его движения столь отточены, что кажутся постановочными. Затем он уходит, растворяясь в толпе.

Я сижу недвижимо несколько ударов сердца, моя кожа все еще пощипывает в тех местах, где касались его пальцы. Призрак этого прикосновения остается между моих бедер, призрачное давление, которое отказывается исчезать. Мои трусики прилипли к коже, влажные от свидетельства моего возбуждения.

Этот человек знает обо мне вещи, которые не должен знать никто. Он был в моем пространстве, трогал мои вещи, наблюдал за мной в самые приватные моменты.

А я только что позволила ему прикоснуться ко мне на публике.

Мне должно быть страшно. Вместо этого по моим венам течет странная смесь адреналина и возбуждения. Я провела свою карьеру в охоте за историями, преследовании зацепок, следовании по хлебным крошкам улик. Теперь я — та, на кого охотятся, за кем наблюдают, кого изучают. И какая — то сломанная часть меня жаждет большего.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и встаю, проводя по платью дрожащими руками. Я скольжу взглядом по толпе, выискивая любой признак его присутствия, но он исчез.

Мои пальцы скользят по сумочке, нащупывая очертания флешки внутри. Улики, которые наконец могут уничтожить Блэквелла. Улики, которые могут привести к справедливости для моих родителей.

— Ты недолго пробудешь в секрете, — шепчу я в пустое пространство рядом со мной. — Я найду тебя.

Глава 10. Окли

Я захлопываю дверь своей квартиры за спиной, сбрасываю каблуки и срываю серебряную маску. Быстро переодеваюсь во что — то более удобное и спешу к ноутбуку.

Геометрическая татуировка, которую я мельком увидела на запястье моего таинственного спутника, врезалась в память как клеймо, дразня своей знакомостью.

— Я знаю тебя, — шепчу я в пустую квартиру, пальцы уже раскрывают мой ноутбук. — Не только с сегодняшнего вечера.

Внешний жесткий диск подключается с удовлетворительным щелчком. Сотни изображений, сделанных у входа в клуб Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл, заполняют мой экран. Властные мужчины в костюмах на заказ, итальянских кожаных туфлях и с выражениями, кричащими «мое состояние исчисляется девятью нулями».

Один из этих мужчин установил камеры в моей квартире. Тот самый, что засунул пальцы между моих бедер на многолюдном благотворительном балу, обсуждая улики, которые могут раскрыть убийство моих родителей.

Пролистывая изображения, я выслеживаю ту самую предательскую чернильную метку. Мое дыхание учащается с каждым фото. Охранник. Швейцар. Член клуба. Персонал. Кто ты?

Мои пальцы замирают над снимком высокого мужчины, стоящего ко мне спиной, входящего в клуб во время грозы. Что — то в его позе — точный угол плеч, размеренный ритм шага, пойманный моей серийной съемкой. Я увеличиваю изображение, пытаясь разглядеть хоть малейший намек на его запястье, но его руки так и остаются спрятанными в карманах.

— Черт, — бормочу я, прикусывая нижнюю губу.

Мой телефон завибрировал на столе, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. Неизвестный номер.

Неизвестный: Ты не найдешь меня на этих фотографиях. Я осторожнее, чем это.

Мое сердце колотится о ребра. Он наблюдает за мной прямо сейчас.

Я: Как ты получил этот номер?

Неизвестный: Тем же способом, каким узнал, что ты прямо сейчас будешь проверять те фото с наблюдения.

Мой телефон снова издает звук.

Неизвестный: «Харрингтон». Четверг. Не забудь.

Я прикусываю губу, глядя на сообщение.

Я: Не вламывайся в мою квартиру. Просто попроси номер, как нормальный человек.

Неизвестный: А где в этом веселье?

Улыбка расплывается по моему лицу. Я смотрю на сообщение еще мгновение, и мысль кристаллизуется. Я поднимаю взгляд на датчик дыма, в котором скрыта одна из его камер.

— Ты наблюдаешь за мной прямо сейчас? — спрашиваю я, скрестив руки.

На экране появляются три точки.

Неизвестный: Да. Кстати, это платье сидело на тебе лучше, чем когда оно висело в шкафу.

Жар поднимается по моей шее. Наполовину негодование, наполовину нечто более темное. Я ерзаю в кресле, закидываю ногу на ногу, вспоминая его прикосновение в галерее. Его голос в моем ухе, его тело рядом.

Мой телефон снова вибрирует.

Неизвестный: Твои зрачки расширились, и паттерн дыхания изменился. Ты возбуждена прямо сейчас?

Эта клиническая констатация, доставленная текстом, каким — то образом делает ее еще более непристойной. Я могла бы солгать, но в чем смысл? Он наблюдает, как мое тело предает меня в реальном времени.

Я: Да.

Неизвестный: Иди на кухню.

Я колеблюсь, пальцы замерли над экраном. Это безумие. Это опасно.

— К черту, — шепчу я, вставая. Мои ноги подкашиваются, когда я иду на кухню, осознавая, что камера следит за мной.

Неизвестный: Открой второй ящик слева.

Я хмурюсь, открывая ящик. Там я храню свой экстренный запас сладостей — коллекцию шоколадных батончиков, мармеладок и несколько больших леденцов на палочке с радужной спиралью, купленных во время шопинга на прошлой неделе.

Неизвестный: Достань один из этих больших леденцов.

Мое дыхание прерывается. Он знает, что у меня в ящиках? Уровень слежки одновременно тревожит и возбуждает меня.

Неизвестный: Разверни его. Медленно.

Мои пальцы дрожат, когда я снимаю целлофан с разноцветного спирального леденца, шелест обертки громко звучит в тихой квартире.

Неизвестный: Теперь иди в свою спальню.

Я перехожу в спальню, с леденцом в руке, сердце колотится.

Неизвестный: Сними свою блузку и брюки. Потом нижнее белье.

Голос в голове кричит, что это безумие. Другой голос, более громкий и настойчивый, приказывает первому заткнуться. Мои руки дрожат, когда я расстегиваю джинсы и сталкиваю их вниз по ногам. Я завожу большие пальцы под резинку трусов, смотрю прямо туда, где, как мне кажется, должна быть камера, и одним решительным движением снимаю их.

Неизвестный: Сядь на край кровати.

Я усаживаюсь на край матраса, сжимая в руке леденец. Я чувствую себя нелепо. Я чувствую себя могущественной. Я чувствую возбуждение, сильнее которого не испытывала много лет.

Мой телефон вибрирует с новым сообщением.

Неизвестный: Возьми его в рот. Я хочу смотреть, как ты сосёшь его.

Жар разливается по всему моему телу, когда я подношу леденец к губам, не отрывая взгляда от воображаемой камеры где — то передо мной, и пропускаю его за зубы. Сладкий, искусственный вкус вишни и ягод взрывается на языке, в то время как я втягиваю щёки.

Неизвестный: Медленнее. Растяни удовольствие.

Я замедляю движения, вытягивая конфету, прежде чем снова взять её в рот, имитируя более интимный акт. Осознание того, что он наблюдает за мной, направляет меня, делает каждое ощущение интенсивнее.

Мой телефон звонит. Я отвечаю, включаю громкую связь.

— Тебе идет, когда он у тебя во рту, — говорит он, и его голос в динамике низкий и насыщенный. — Жаль, что это не мой член.

— Ты именно это и представляешь, когда следишь за мной? — спрашиваю я, вынимая леденец из губ с мягким щелчком.

— Среди прочего, — признаётся он. — А теперь проведи им вниз по шее.

Я запрокидываю голову и провожу влажной конфетой вниз по своей шее, оставляя липкий след, который холодеет на воздухе.

— Ниже, — командует он, и его голос становится хриплее.

Я веду леденец между грудями, вниз по животу, обводя вокруг пупка. Липкая сладость оставляет на коже цветной путь.

— Теперь между ног, — говорит он. — Помассируй себя им.

— Я не должна этого делать, — шепчу я, даже когда раздвигаю бёдра шире.

— Но ты хочешь, — парирует он, и в его голосе слышится знание. — Ты думаешь обо мне с самой галереи. С тех пор, как мои пальцы коснулись тебя в комнате, полной людей, которые и понятия не имели, что происходит под той скатертью.

Он прав. Боже, помоги мне, он прав.

— Черт, — выдыхаю я, поднося леденец к своему центру. Прохладная твердая конфета на моей разгоряченной коже заставляет меня вздохнуть.

— Обведи им вокруг клитора, — направляет он. — Не дави слишком сильно. Достаточно, чтобы только чувствовать.

Я следую его инструкциям, водя леденец вокруг чувствительного бугорка медленными, точными кругами. Контраст твердой конфеты о мою нежную плоть посылает дрожь по всему телу.

— Какие ощущения? — спрашивает он, его дыхание стало тяжелее.

— Странные, — признаю я с прерывистым смешком. — Холодно. Сладко. Липко. Приятно.

— А теперь введи его внутрь, — говорит он. — Только кончик.

Я располагаю закругленный конец леденца у входа, замирая.

— А это гигиенично? — спрашиваю я, наполовину шутя, наполовину серьезно.

— Вообще — то, — говорит он, — сахар исторически использовался как антибактериальное средство, причем концентрации примерно в двадцать пять процентов достаточно для подавления роста бактерий за счет осмотического давления. Хотя стоит отметить, что в продаваемых нам леденцах содержатся различные добавки помимо простой сахарозы, так что антимикробные свойства могут варьироваться. Исследования предполагают, что…

Я разрываюсь хохотом, напряжение спадает.

— Ты серьезно сейчас читаешь мне научный анализ гигиеничности леденцов?

Пауза, затем смущенный смешок.

— Прости. Я погружаюсь в данные, когда нервничаю.

— Я заставляю тебя нервничать? — спрашиваю я, польщенная.

— Да, — признается он, и его откровенность обезоруживает. — Я никогда раньше такого не делал.

— Что, никаких раньше вуайеристских игр с конфетами?

— Нет… ну, да, этого тоже… но я имел в виду... это. Все, чем это является. Вовлеченность. Нарушение протокола.

Что — то в его уязвимости — этот могущественный мужчина, который взламывает защищенные системы и проникает в здания, оставаясь незамеченным, но запинается от волнения, — посылает через меня новую волну жара.

— Что ж, — говорю я, прижимая леденец к входу, — позволь мне помочь тебе сосредоточиться на чем — то, кроме статистики.

Я ввожу конфету глубже внутрь себя, вздыхая от необычной наполненности. Палочка обеспечивает идеальный захват, пока я двигаю ее мелкими толчками.

— Так лучше, чем данные? — спрашиваю я, мой голос прерывистый.

— Боже, да, — стонет он, вся научная отстраненность исчезает.

— Скажи, что делать дальше, — прошу я, наслаждаясь и его указаниями, и теми проблесками милой неловкости, что иногда в нем проскальзывали.

— Продолжай, — говорит он, его голос теперь более хриплый. — Введи его глубже.

— Боже, — стону я, и голова запрокидывается. — Это так странно. И так возбуждающе.

— Ты прекрасна, — хрипит он. — Черт возьми, так чертовски прекрасна. А теперь вытащи его.

Я извлекаю леденец, наблюдая, как он появляется, блестя чем — то большим, чем просто сахар.

— Возьми его снова в рот, — приказывает он, и голос его срывается.

Мои глаза расширяются; шок сталкивается с желанием, и что — то первобытное и запретное вспыхивает в самом нутре. Я подношу леденец обратно к губам, колеблясь лишь на мгновение, прежде чем скользнуть им в рот. Вкус конфеты смешивается с моим собственным, создавая что — то новое.

— Господи, — выдыхает он. — Ты невероятна.

Я высасываю леденец дочиста, стараясь, чтобы он слышал каждый звук, прежде чем вынуть его изо рта с сочным щелчком.

— Это то, что ты имел в виду, когда устанавливал эти камеры? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Если честно, у меня было семьдесят восемь и три десятых процента ожиданий, что ты позвонишь в полицию, когда найдешь их. Двадцать один и пять десятых процента, что

Я снова смеюсь, очарованная его аналитическим умом даже в этот самый интимный момент.

— Ты просчитал шансы, что я найду твои камеры?

— Я просчитываю шансы всего, — говорит он, и в голосе слышится легкое смущение. — Так работает мой мозг.

— И каковы шансы, что я кончу в следующие пять минут, если ты продолжишь со мной разговаривать? — спрашиваю я, снова помещая конфету между ног и водя ею вокруг клитора.

Его дыхание захватывает.

— С учетом текущих переменных и стимулов... Черт, это так горячо... Примерно девяносто шесть целых семь десятых процента.

— Мне нравятся эти шансы, — мурлыкаю я, усиливая нажим на чувствительную плоть. — Давай проверим твою гипотезу. Скажи мне, что ты делаешь прямо сейчас, — требую я, удивляясь собственной смелости.

Его резкий вдох говорит мне, что я застала его врасплох.

— Я трогаю себя, — признается он, и голос его напряжен. — Смотрю на тебя с этим леденцом, смакующей саму себя. Как я могу иначе?

— Продолжай, — настаиваю я, водя липкой конфетой по клитору.

— Я представляю, что это мой язык, а не конфета, — продолжает он. — Я хочу ощутить твой вкус, а не просто смотреть, как ты сама себя пробуешь. Я хочу узнать, так ли ты сладка на вкус, как выглядишь.

Его слова пропускают электричество через всё мое тело. Я увеличиваю давление леденцом, мое дыхание становится прерывистым.

— Ты близко? — Его вопрос поднимает мурашки на моей коже.

— Да, — я задыхаюсь, водя леденцом по своей чувствительной плоти. — Очень близко.

— Используй пальцы, — требует он. — Я хочу услышать, как ты кончаешь, пока этот леденец у тебя во рту.

Я возвращаю конфету к губам, втягивая ее, в то время как моя свободная рука движется между ног, и пальцы находят мой набухший клитор. Двойное ощущение — сладость на языке и нарастающее давление в глубине — переполняет меня.

— Ты все еще трогаешь себя? — спрашиваю я, не выпуская леденец изо рта, представляя, как он смотрит на меня из какого — то укромного места, двигая рукой в ритме моих судорожных пальцев.

— Да, — он стонет. Звук его наслаждения заставляет меня водить быстрее по клитору. — Я ласкаю себя, глядя, как ты сосешь эту конфету, зная, где она побывала. Ты чертовски горяча, Окли.

— Я хочу видеть тебя, — хнычу я, мои пальцы работают быстрее.

— В следующий раз, — обещает он, и его голос напряжен от сдерживания. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Я хочу видеть тот момент, когда ты теряешь контроль.

Я сильнее сосу леденец, мои пальцы движутся быстрыми, уверенными кругами. Свободная рука сжимает мою грудь, сдавливая сосок.

— Боже, — стону я, с конфетой во рту, запрокинув голову, — я никогда ничего подобного не делала. Это так хорошо.

— Ты создана для этого, — тяжело дышит он, его собственное дыхание становится все более неровным. — Создана, чтобы на тебя смотрели. Я вижу каждое микровыражение твоего лица, каждую каплю пота на твоей коже, каждый раз, когда этот леденец исчезает между твоих губ и в твоей идеальной киске.

Осознание того, что он может видеть меня вот такую — получающую удовольствие, сосущую леденец, который только что был внутри меня, полностью обнаженную, с удовольствием, написанным на моем лице, — подталкивает меня к краю. Мои движения становятся неровными, отчаянными.

— Я близко, — предупреждаю я его, вынимая конфету изо рта. — Так чертовски близко.

— Жди меня, — сквозь зубы говорит он. — Я хочу, чтобы мы закончили вместе.

Я замедляю пальцы, борясь с позывом моего тела устремиться к разрядке. Мои ноги дрожат от усилия сдержаться.

— Посмотри в камеру, — приказывает он. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь кончать.

Я нахожу взглядом камеру, устанавливаю с ней прямой зрительный контакт, продолжая водить по клитору мелкими, дразнящими движениями.

— Сейчас, — стонет он. — Кончай для меня сейчас, Окли.

Его разрешение ломает плотину. Я надавливаю на клитор, когда волны наслаждения прокатываются по мне. Я не отвожу взгляд от камеры, позволяя ему видеть каждый момент моего освобождения. Леденец выпадает из моих губ с моим криком, моя спина выгибается, отрываясь от кровати.

— Вот так, — поощряет он, и его голос сжат усилием сдержанности. — Покажи мне всё.

Первая волна удовольствия достигает пика и обрушивается, но вместо того, чтобы стихнуть, нарастает снова, выше и острее. Я ввожу два пальца внутрь себя, чувствуя, как пульсируют и сжимаются мои внутренние стенки.

— Я не могу... — я задыхаюсь, подавленная интенсивностью ощущений.

— Можешь, — настаивает он. — Продолжай. Я хочу видеть тебя полностью раскрывшейся.

Я повинуюсь, вводя пальцы глубже, пока мой большой палец продолжает круговые движения у клитора. Стимуляция отправляет меня в штопор второго оргазма, который вырывает из моего горла первобытный звук.

— Боже, — он стонет, и я слышу момент, когда он теряет контроль. Низкий, гортанный звук, будто вырванный из какой — то глубинной, животной части его существа. — Окли...

То, как он произносит мое имя — словно молитву, словно спасение, — запускает что — то еще более глубокое во мне. Все мое тело сотрясается в конвульсиях, удовольствие расходится лучами из самого моего центра, электрическими импульсами, от которых я замираю, задыхаясь и дрожа.

— О, черт, — я хныкаю, обмякнув на матрасе, в то время как остаточные волны еще пробегают по мне.

Несколько мгновений слышны только звуки нашего синхронизированного дыхания, постепенно замедляющегося от отчаянной одышки до чего — то, приближающегося к норме.

— Что ж, — говорю я, отдышавшись, с довольной улыбкой, играющей на моих губах. — Это быстро перешло на новый уровень.

Его смех доносится из телефона, искренний и теплый.

— Ты продолжаешь удивлять меня.

— Я рада, — в моем голосе звучит нотка триумфа. — Приятно знать, что я все еще могу быть немного непредсказуемой, даже для того, кто наблюдал за моим каждым движением.

— Ты — множество вещей, — говорит он, и его голос густой от обещания, — но предсказуемость не в их числе. Это и делает всё это опасным.

— Опасным для кого? — шепчу я.

В трубке наступает тишина, длящаяся на мгновение дольше, чем следует.

— Для нас обоих, — наконец отвечает он. — Спи спокойно, Окли.

Разговор окончен, но его слова задерживаются в темноте. Опасным. Да. Но пока я устраиваюсь поудобнее в своих простынях, липкая и удовлетворенная, я понимаю, что никогда не хотела ничего безопасного.

Тени танцуют на потолке надо мной, а мое тело все еще гудит от остаточных явлений удовольствия. На тумбочке, завернутый в салфетку, леденец лежит как липкое доказательство чего — то, в чем я никогда никому не смогла

Что бы я даже сказала? «Эй, Зара, знаешь что? Я только что кончила с загадочным мужчиной, который, возможно, также является серийным убийцей, которого я расследую. В процессе участвовал леденец таким образом, что даже порнорежиссер покраснел бы». Она бы упекла меня в психушку. Или, что хуже, захотела бы подробностей.

Мой взгляд скользит к ноутбуку на тумбочке. Сон в ближайшее время не придет. Мой ум гудит, тело все еще чувствительно. Может, стоит заняться чем — то продуктивным.

Я тянусь к ноутбуку, но замираю. Если он наблюдает за мной прямо сейчас, он увидит, что я ищу. Мне нужно уединение.

Шелковый халат прохладно скользит по коже, когда я оборачиваю его вокруг тела. Зажав ноутбук под мышкой, босыми ногами иду по паркету в сторону ванной. Единственная комната, где, по его словам, не было камер. Надеюсь, это была не очередная ложь. Я закрываю дверь и сажусь на край ванны, открывая ноутбук с новым решением.

— Посмотрим, кто ты такой, — шепчу я, открывая окно в режиме инкогнито.

Я ввожу в поиск «лучшие охранные компании Бостона», но результаты ошеломляют. Десятки фирм, от международных корпораций до небольших местных контор.

Я сужаю фокус и печатаю: «охрана клуба Бэкон Хилл». Пролистываю результаты, пока один не привлекает мое внимание — пресс — релиз трехлетней давности.

«Клуб Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл объявляет о партнерстве с Sentinel Security Solutions для комплексного обновления системы.»

Я кликаю на ссылку, пробегаюсь по тексту и нахожу то, что искала.

«Sentinel Security Solutions под руководством основателя и генерального директора Зандера Роудса...»

— Зандер Роудс, — шепчу я, ощущая, как имя жжет язык.

Мои пальцы вводят его имя в поисковую строку, пульс стучит в горле. Результаты загружаются, и вот он. Профессиональное фото на сайте его компании.

Дыхание перехватывает.

Темные волосы, зачесанные назад. Те самые серо — зеленые глаза, которые, кажется, пронзают экран. Тот самый мужчина, который отверг мою жалкую попытку проникнуть в клуб пару недель назад. Его линия подбородка могла бы резать стекло — все эти резкие углы и мужественные контуры. Мой сталкер. Мой телефонный секс — партнер.

Жар заливает щеки. В ванной становится на десять градусов жарче.

Это он. Без тени сомнения. Татуировка скрыта под строгими манжетами рубашки, но эти глаза... Боже, эти глаза... их не спутать.

Зандер Роудс смотрит с экрана с тихой интенсивностью хищника в состоянии покоя. Он не улыбается, но при этом каким — то образом излучает абсолютный контроль над окружающим пространством. Его рот — эти идеальные губы с полной нижней — хранит след ухмылки, словно он точно знает, кто смотрит на его фото и почему.

Кончики моих пальцев скользят по экрану, прежде чем я осознаю, что делаю.

Он прекрасен в своей недосягаемости — словно дорогое искусство за бархатными канатами, от которого пальцы сами тянутся ощутить текстуру, невзирая на уровень опасности, который это вызовет.

— Нашла тебя, — шепчу я, приближаясь к экрану, изучая каждую деталь его лица.

Я увижу его в «Харрингтоне». Я посмотрю в эти серо — зеленые глаза, пожму его руку и услышу этот голос без телефона между нами.

Но он не будет знать, что я знаю, кто он.

Я выхожу из ванной и опускаюсь в кресло за своим столом, кожа все еще пощипывает от нашего телефонного разговора. Дрожащими пальцами я раскладываю подарок Зандера на столе — финансовые отчеты, документы на недвижимость, фотографии наблюдения — скелетный ключ к империи Ричарда Блэквелла, обнаженный до основания. Мой сталкер доставил то, что обещал, и даже больше.

— Ты же наблюдаешь, как я изучаю твой маленький подарок, да? — говорю я, бросая взгляд на камеру, спрятанную в книжном шкафу.

Красный светодиод мигает один раз, почти как подмигивание.

Пусть думает, что его личность остается загадкой.

Это знание тлеет во мне. Восхитительный секрет. Зандер Роудс. Консультант по безопасности, энтузиаст видеонаблюдения, телефонный секс — партнер. Мужчина, который знает мои ежедневные routines, который видел меня голой, плачущей, работающей, спящей. Незнакомец, который теперь кажется странно близким.

Я перелистываю выписки из банка, показывающие подозрительные переводы между дочерними компаниями Блэквелл Медиа и офшорными счетами. Дымящийся пистолет, который Мартин пытался передать, умирая.

— Эти номера счетов, — бормочу я, касаясь страницы кончиками пальцев с благоговением. — Ты взломал его систему, чтобы их достать?

Мой телефон вибрирует от его ответа.

Неизвестный: Некоторые вопросы лучше оставить без ответа. Ради нас обоих.

— Справедливо. Благоразумное отрицание меня устраивает.

Прослеживание денег выявляет недвижимость, купленную через подставные компании — загородные дома для судей, выносивших решения в пользу Блэквелла, апартаменты, подаренные комиссарам полиции после подозрительных прекращений дел. Картина вырисовывается с опустошительной ясностью.

— Как долго ты расследовал дело Блэквелла? — спрашиваю я пустую комнату, зная, что он слушает.

Неизвестный: Дольше, чем ты можешь предположить.

Я откидываюсь на спинку кресла. Блэквелл — его цель тоже? Поэтому наши пути и пересеклись? Совпадение кажется уж слишком идеальным.

Я копаю глубже в стопке документов и нахожу чертежи офисного здания Блэквелла с отмеченными системами безопасности. Уровень детализации поразителен.

— Ты не просто какой — то консультант по безопасности с проблемами личных границ, да? — шепчу я.

Мой телефон вибрирует.

Неизвестный: Я говорил тебе, что у меня есть хобби. Одни коллекционируют марки. Другие играют в гольф.

Я громко смеюсь, напряжение спадает.

— Шпионить за журналистами и воровать корпоративные секреты? Довольно интересные хобби. И что — то подсказывает мне, что под твоей маской скрывается еще больше секретов.

Неизвестный: Кажется, тебе вполне нравятся результаты моих хобби. И моих других навыков.

— Не поспоришь, — признаю я, перебирая другие документы.

Следующий час я погружаюсь в работу, организую улики, делаю заметки, высказываю мысли вслух, зная, что Зандер слушает. Осознание его наблюдения больше не кажется вторжением. Оно стало почти совместным, словно мы работаем над делом вместе несмотря на то, что находимся в разных местах.

Я увижу его в четверг в «Харрингтоне» и тогда решу, разыграть свою карту или сохранить эту тайну немного дольше.

А пока я наслаждаюсь этим редким преимуществом. Сталкер, который не понимает, что за ним самим следят в ответ. Мужчина, который думает, что знает обо мне всё, не подозревая, что я раскрыла его самый главный секрет: его имя.

Глава 11. Окли

Перекрестье моего телеобъектива находит цель, останавливаясь на Зандере Роудсе, когда он выходит из офиса

И, святые печеньки, что затело.

Рост под метр восемьдесят пять, завернутый в смертоносную грацию и костюм на заказ, который так облегает его плечи, что у меня пересыхает во рту. Он движется с точностью человека, который знает, сколько места он занимает в мире. Человека, привыкшего оставаться невидимым — до тех пор, пока он сам этого не захочет.

Но теперь — то я тебя вижу, Зандер.

Затвор фотоаппарата щелкает, пока я документирую его движения со своей точки напротив через улицу. Те самые серо — зеленые глаза, что наблюдали за мной через скрытые камеры. Те самые губы, что шептали грязные команды, пока я разваливалась на части.

— Охотник становится добычей, — бормочу я, просматривая снимки на дисплее. Идеально. Четко, как наяву. Уличающе.

Мой телефон вибрирует. Ежечасная проверка Зары. Моя страховка на случай, если эта маленькая операция по наблюдению пойдет наперекосяк. Я попросила ее пинговать меня регулярно, сочинив какую — то смутную историю о слежке за наводкой по делу. Она думает, что я допрашиваю нервного осведомителя. Если я не отвечу в течение пяти минут, она отправит мои координаты в полицию.

Я никогда не говорила ей, чем на самом деле занимаюсь — преследую человека, который вломился в мою квартиру и установил камеры. Ни слова об инциденте с леденцом или встрече в галерее. Никаких объяснений, что я встречаюсь с ним завтра вечером в «Харрингтоне».

Я оставила ее за пределами этого искаженного мира, в который впуталась.

Я фыркаю, засовывая телефон обратно в карман после короткого ответа «Всё ок». Кого я обманываю? Я не сказала Заре, потому что она приковала бы меня наручниками к батарее, прежде чем позволить мне преследовать сталкера и потенциального убийцу по всему Бостону. Не то чтобы слежка за мужчиной, который знает о моей жизни все, была одной из моих лучших идей.

Но вот я здесь.

Возбуждение и адреналин. Классический коктейль для принятия дурацких решений.

Чёрная ауди Зандера отъезжает от обочины, и я встраиваюсь в поток машин, оставляя между нами три автомобиля.

Я крепче сжимаю руль, когда его машина поворачивает налево на Коммонвелс — авеню.

— Это безумие, — бормочу я себе, доставая пакет с кислыми жевательными червячками из бардачка. Сахар попадает в кровь, пока я жую, обдумывая свои оправдания.

Но мне просто нужно знать, с кем я встречаюсь в четверг вечером.

Извилистые улицы вынуждают меня держаться на расстоянии. Его чёрная ауди достаточно заметен, чтобы я могла позволить себе держать две — три машины между нами, не теряя его из виду.

— Ну же, Роудс, куда ты меня ведёшь? — бормочу я, поправляя зеркало заднего вида.

Существует ли грань между журналистским расследованием и одержимостью? Потому что я почти уверена, что перешагнула её где — то между тем, как позволила ему оставить камеры на месте и довела себя до оргазма под его наблюдением.

Я следую за Зандером до современного медицинского центра в Кембридже, весь из блестящего стекла и напыщенной архитектуры.

— Какого чёрта? — бормочу я, объезжая круг в поисках места.

Мозг лихорадочно перебирает возможности. Проблемы со здоровьем? Смертельный диагноз? Желудок сжимается от тревоги, пока я паркуюсь и выдергиваю свой пресс — бейдж из бардачка.

Подожди. Что, если у него ЗППП? В голове проносятся картинки из той презентации о сексуальном здоровье в колледже. Потом я вспоминаю, что у нас никогда не было секса. По крайней мере, не в прямом смысле.

— Через телефон ничем не заразишься, — хотя тот телефонный секс был интенсивнее, чем мои последние три реальных свидания.

Накидываю пресс — бейдж на шею и прихватываю планшет с незанятого стойки. Ничто не делает тебя «своим» в помещении так, как планшет в руках.

В холле Зандер разговаривает с ресепшионистом, и его голос разносится по пространству:

— …Офис доктора Венделла? Я из проверочного комитета медицинского совета.

Я ныряю за фикус, который предлагает ровно ноль реального укрытия. Сотрудник вручает Зандеру карточку с указанием времени приёма, и он направляется к лифтам.

Прячу пресс — бейдж под блузку и подхожу к её стойке с самой профессиональной улыбкой.

— Здравствуйте. Вы только что говорили с моим начальником о том, как найти доктора Венделла. Я его ассистентка, но он забыл сказать мне, на каком этаже.

Н меня смотрят непонимающе.

— Неврологическое крыло на седьмом. Кабинет доктора Венделла — 712.

— Прекрасно, спасибо. — Я направляюсь к лифтам, но тут же разворачиваюсь. — И ещё, на чём специализируется доктор Венделл? Мой начальник любит устраивать мне внезапные проверки.

Она бросает на меня странный взгляд.

— Он главный нейрохирург.

В лифте я нажимаю «7» и роюсь в своей сумке с провизией. Противостояние медицинской тайне требует подкрепления. Разворачиваю шоколадный протеиновый батончик и откусываю большой кусок.

Лифт звонко останавливается на седьмом этаже. Я выхожу, с набитым батончиком ртом, и замираю.

В двадцати футах от меня стоит Зандер, спиной ко мне, с телефоном у уха. Его голос разносится по пустому коридору:

— …Мне нужны эти записи сегодня. Не завтра. Сегодня.

Я прижимаюсь к стене, сердце колотится. Он меня не заметил. Батончик прилипает к нёбу, пока я пытаюсь сглотнуть.

Зандер заканчивает разговор и решительно направляется по коридору, скрываясь за поворотом. Я отсчитываю до десяти, прежде чем отлипнуть от стены и последовать за ним, прижимая планшет к груди как щит.

Кабинет 712, сказала она.

Я заглядываю в окошко двери. Зандер перемещается по кабинету: изучает дипломы на стене, компьютер, картотечный шкаф. Потом он засовывает руку в карман и достаёт что — то маленькое — камеру, точно такую же, как те, что я нашла у себя в квартире.

Дыхание перехватывает, когда он устанавливает её над книжным шкафом, направив объектив на стол. Вторую он помещает за рамку с фотографией, третью — в кашпо с растением.

Дело не в проблемах со здоровьем. Он не пациент.

Он охотится.

Это осознание накрывает меня словно ледяной водой. Тот самый мужчина, что следил за мной, теперь взял на прицел этого нейрохирурга. Но почему? Что их связывает? Или Зандер просто так и живёт — подглядывает за людьми через скрытые камеры с какой — то своей извращённой целью?

Зандер замирает у компьютера Венделла, вставляет USB — накопитель и набирает что — то на клавиатуре. Его лицо сосредоточено, напряжённо, лишено эмоций, пока он получает доступ к тем секретам, что хранит этот врач.

В коридоре раздаются шаги. Резкие, уверенные щелчки каблуков по плитке. Сердце подскакивает к горлу.

Я прижимаюсь к стене рядом с дверью, молясь, чтобы Зандер не взглянул в окошко. Шаги становятся громче. Ближе.

— Доктор Венделл? — раздаётся женский голос. — Ваша трёхчасовая запись пришла раньше.

Чёрт.

В кабинете Зандер замирает, пальцы всё ещё на клавиатуре. Он резко поворачивает голову к двери — ко мне.

Я перебегаю через коридор, всё ещё сжимая в руке шоколадный протеиновый батончик, и влетаю в женский туалет. Дверь захлопывается за мной как раз в тот момент, когда я слышу, как дверь кабинета Венделла открывается.

— Прошу прощения, — говорит Зандер. — Доктор Венделл вышел. Попросил меня обновить программное обеспечение для расписания.

— О! Я не знала, что сегодня здесь IT — специалисты.

— Просто плановое обслуживание. Уже всё готово.

Моё сердце стучит так громко, что я уверена: они слышат его через дверь туалета. Я прижимаю ухо к прохладной поверхности, стараясь не пропустить ни слова.

— Что ж, я сообщу доктору Венделлу, что вы были здесь, мистер...?

— Джонсон. И не нужно ему ничего говорить. Он знает, что я здесь.

Я закатываю глаза. Джонсон? Серьёзно? Мужчина, взломавший офшорные счета, не смог придумать псевдоним получше?

Дверь туалета толкает меня в лицо, заставляя отшатнуться назад. Медсестра в синей медицинской форме с удивлением смотрит на меня, заходя внутрь.

— Извините, — бормочу я, потирая лоб, в который ударила дверь. — Я просто... проверяла дверь на... скрип.

Она смотрит на размазанный шоколадный батончик в моей руке, затем на мой пресс — бейдж, потом снова на моё лицо.

— Это новая методика, — говорю я с полной серьёзностью.

Медсестра осторожно проходит мимо меня к кабинкам, бросая универсальный взгляд «пожалуйста, не убивай меня в этом туалете».

Я выглядываю за дверь. Коридор пуст. Зандер, должно быть, ушёл.

Я бросаюсь к лифту, яростно нажимая кнопку «вниз», словно это может заставить его приехать быстрее. Двери с шипом открываются, и я почти валюсь от облегчения, обнаружив его пустым.

В холле я замечаю широкие плечи Зандера, исчезающие в раздвижных дверях.

Я следую за ним из медицинского центра, пригибаясь за мерседесом, когда он останавливается проверить телефон.

Холодный февральский воздух обжигает щеки, но я почти не замечаю этого. Мозг лихорадочно прокручивает вопросы о том, чему я только что стала свидетелем. Оборудование для наблюдения в кабинете нейрохирурга. Несанкционированный доступ к компьютеру. Те же методы, что он использовал против меня.

Машина Зандера направляется в Сомервилл, и я следую за ним. Консультант по безопасности. Член клуба. Взломщик квартир. А теперь... что? Промышленный шпионаж против медиков?

Я бросаю взгляд на свои испачканные шоколадом пальцы на руле и понимаю, что всё ещё сжимаю остатки моего протеинового батончика. Я швыряю его на пассажирское сиденье, где он с глухим стуком приземляется на мою коллекцию оборудования для наблюдения.

— Что ж, — бормочу я себе, — по крайней мере, не только я стала жертвой преследования со стороны самого завидного крипера Бостона.

Ауди резко поворачивает направо, и я следую на почтительной дистанции, гадая, куда же приведёт меня этот странный день. Двадцать минут спустя я получаю ответ, когда Зандер заезжает на огромную парковку.

Он паркуется у магазина «Harbor Hardware» — огромного склада — маркета, где между рядами достаточно места, чтобы следовать за ним, не будучи замеченной. Я хватаю корзину для маскировки и следую за ним на расстоянии. Он движется целенаправленно, сверяясь со списком на телефоне.

В отделе организации хранения он выбирает прочную полиэтиленовую плёнку. Такую, что используют для малярных или строительных работ. Не один рулон, а три больших. Мой журналистский мозг автоматически вычисляет квадратные метры. Достаточно, чтобы покрыть комнату. Или завернуть что — то большое.

Например, тело.

Я сглатываю ком в горле, прячась за стеллажом с электроинструментами, когда он бросает взгляд в мою сторону. Он добавляет в тележку толстый верёвку — прочную, морскую, не декоративную. Метров шесть, не меньше.

Когда он направляется к кассе, я бросаю свою пустую корзину и бегу к машине, сердце колотится. Я наблюдаю через лобовое стекло, как он грузит покупки в багажник.

Мой телефон вибрирует.

Зара: Всё в порядке?

Я: Пока дышу.

Зандер выезжает с парковки, и я следую за ним на почтительной дистанции. Он едет на другой конец города и паркуется у магазина «Beacon Building Supply». Умно. Разные магазины — никто не запомнит парня, который разом скупил все принадлежности для убийства.

Потому что это они и есть, верно? Принадлежности для убийства. Это осознание оседает в животе холодной тяжестью.

Но больше всего меня беспокоят зеркала. Какому убийце нужны индивидуально нарезанные отражающие поверхности?

Внутри я следую за ним в отдел с зеркалами, где он выбирает несколько больших отражающих стекол — достаточно, чтобы создать эффект комнаты смеха. Он консультируется с сотрудником, чтобы их нарезали по специфическим размерам. Я делаю вид, что изучаю сантехнику, напрягая слух, чтобы услышать их разговор.

— …нужно, чтобы они отражали под точными углами, — объясняет Зандер. Сотрудник кивает, нанося разметку на стекло.

На кассе он платит наличными. Еще один красный флаг. Никакого цифрового следа.

Вернувшись в машину, я засовываю в рот горсть шоколадных крендельков, пытаясь осознать происходящее. Мои журналистские инстинкты кричат, что это нечто важное, но инстинкты выживания шепчут, что мне нужно бежать, а не идти, в противоположном направлении.

Кто для него доктор Венделл? Мишень? Или нечто большее?

Желудок сжимается от ужаса, пока я наблюдаю, как Зандер загружает дополнительные принадлежности в багажник. Коллекция складывается в тревожную картину. Это не инструменты случайного убийцы, а кого — то, кто подходит к убийству как к форме искусства или научному эксперименту.

Я съезжаю ниже в кресле, когда Зандер проходит к водительской стороне своей машины.

Я вцепляюсь в руль, не в силах следовать дальше. Руки дрожат. Мысли путаются. Я следила за Зандером весь день и нашла красные флаги размером с Массачусетс.

Полиэтиленовая пленка. Веревка. Зеркала на заказ. Оборудование для наблюдения.

— Может, он делает ремонт в ванной, — шепчу я, но даже для моих ушей эта шутка звучит фальшиво. — Или, может, он солгал мне, что не является Галерейным Убийцей.

Я освещала достаточно убийств, чтобы распознать приготовления, когда вижу их. Меня тошнит, когда последствия окутывают меня, словно саван. Мужчина, с которым я переписывалась, тот, кто видел меня голой через скрытые камеры, собирает припасы, чтобы кого — то убить.

Доктор Малкольм Венделл. Главный нейрохирург.

В памяти всплывают обрывки из предыдущих дел. Три состоятельных коллекционера произведений искусства, найденные мёртвыми за последние восемь месяцев, каждый инсценирован в сложных табличках, имитирующих известные картины.

Галерейный

Каждая жертва была отравлена, а затем размещена после смерти с дотошным вниманием к художественным деталям.

Я хватаю ноутбук с пассажирского сиденья и открываю файл по Убийце из Галереи. Фотографии тщательно инсценированных мест преступления соседствуют с подробными заметками о роде занятий жертв, их связях и художественном значении их посмертных сцен. Я ищу любые упоминания о докторе Венделле — любую связь с предыдущими жертвами или миром искусства.

Ничего.

Жертвы Галерейного Убийцы были богатыми коллекционерами. Доктор Венделл не подходит под профиль. Он нейрохирург, а не покровитель искусств. Его имя никогда не фигурирует в моих следственных записях.

Я открываю записи медицинского совета, ищу любые отчёты о проступках Венделла. Две жалобы, поданные три года назад, обе отклонены. Ещё одна год назад. Что — то насчёт экспериментальных процедур. Неадекватные процессы согласия. Достаточно, чтобы вызвать вопросы.

Я смотрю на фотографии с каждого места преступления Галерейного Убийцы. Тщательное позиционирование тел. Символический реквизит. Художественное заявление, которое, казалось, заключало в себе каждое убийство. Затем я сравниваю это с тем, что только что видела в покупках Зандера.

Прозрение озаряет меня, словно физический удар.

Зандер — не Галерейный Убийца.

Он другой хищник.

Галерейный Убийца превращает смерть в искусство. Зандер планирует нечто иное — нечто, требующее наблюдения, зеркал и сдерживания.

Мои пальцы замирают на клавиатуре, когда приходит очередное осознание.

Два разных убийцы, оба связанные с Ассоциацией джентльменов Бэкон Хилл? Невозможное совпадение. В этом клубе происходит нечто большее, нечто за пределами богатства и привилегий. Закономерность, которую я только начинаю видеть.

Сколько убийц может приютить один эксклюзивный клуб? Этот вопрос леденит мои жилы, когда я вспоминаю множество мужчин, которых сфотографировала на входе.

Я думала, что охочусь на Галерейного Убийцу. Теперь я застряла между двумя разными монстрами, а встреча в «Харрингтоне» маячит передо мной, словно смертный приговор.

Я завожу машину, чувствуя, как рёв двигателя соответствует моему внутреннему смятению. Мои журналистская этика кричит мне, чтобы я позвонила в полицию, сообщила о том, что видела. Рациональная часть моего мозга прекрасно знает, что скажут детективы, если я явлюсь в участок.

— Дайте — ка я уточню, Новак. Вы хотите, чтобы мы расследовали действия человека за покупку хозяйственных товаров? Потому что вы считаете, что он планирует убийство, основываясь на... какой именно улике?

Мои пальцы барабанят по рулю, пока я смотрю на пустое парковочное место, где только что была ауди Зандера. Что я им скажу? Что я следила за мужчиной, который наблюдал за мной через камеры, которые я сама позволила оставить в своей квартире? Что мы обменивались откровенными сообщениями? Что я встречаюсь с ним завтра на крыше?

Они либо выставят меня из участка со смехом, либо запрут в психушке для обследования.

Мне нужны реальные доказательства. Фотографии принадлежностей для убийства недостаточно. Любой может заявить, что они для ремонта. Мне нужны неопровержимые улики, связывающие Зандера с планом убийства, прежде чем кто — то воспримет меня всерьёз.

Правда в том, что я перестала доверять официальным каналам с той самой минуты, как они объявили моего отца коррумпированным, а мать — сопутствующим ущербом. Деньги и влияние Блэквелла манипулировали системой, которая должна была защищать нас. Та самая система, что проигнорирует мои предупреждения о Зандере.

— Чёрт, — шепчу я, ударяя кулаком по рулю.

Я могла бы напрямую спросить у Зандера. Выложить все карты на стол во время нашей ночной встречи. Но в памяти всплывает образ той верёвки и полиэтиленовой плёнки, и меня накрывает холодная волна самосохранения. Если я раскрою, что следила за ним, наблюдала за ним, что помешает ему добавить меня к тому, что он запланировал для доктора?

Я могла бы уйти. Удалить его номер. Убрать камеры. Сменить квартиру. Изменить имя.

— Что, если... — говорю я вслух в пустой машине, и мысль кристаллизуется во что — то конкретное и ужасающее. — Что, если я использую это?

Идея озаряет мой мозг, словно гроза. Зандер явно не любитель. У него есть навыки. Наблюдение, взлом и проникновение, дотошное планирование. Он уже предоставил информацию о Блэквелле, которую я не могла раскопать за годы расследования.

Сердце колотится о рёбра. Это то мышление, из — за которого журналистов увольняют. Или убивают. Или и то, и другое.

Но после десяти лет тупиков и уничтоженных улик, свидетелей, которые исчезают, и зацепок, которые испаряются, потраченных впустую лет, когда традиционные методы потерпели неудачу... Блэквелл остаётся неприкосновенным за своей стеной из денег и влияния.

Я играла по правилам, а правила защищали виновных.

Мой палец замирает над кнопкой экстренного вызова на телефоне.

Один звонок. Это всё, что нужно.

В журналистской школе нас учили сообщать, а не судить. Наблюдать, а не участвовать.

Я убираю телефон в карман, так и не набрав номер.

Завтра в «Харрингтоне» я посмотрю в глаза убийце и попрошу его о помощи.

Глава 12. Зандер

Окли выходит на крышу отеля «Харрингтон» так, словно она им владеет, силуэт на фоне бостонского горизонта — темная богиня, обозревающая свои владения. Я наблюдал за ней неделями, и всё же от этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Она не знает, что я пришел на двадцать минут раньше, чтобы увидеть этот момент.

Ветер играет её волосами, пока она осматривается, её глаза скользят по пространству с тщательной точностью добычи, которая знает, что на неё охотятся.

И всё же, когда она пересекает крышу, обрамлённая сверкающим горизонтом Бостона, словно героиня нуарного фильма, мой мозг отключается, переходя к самой примитивной программе. Она бы чертовски великолепно смотрелась на коленях.

Дыхание застревает у меня в груди от этой мысли, резкой и непрошеной, а мой член напрягается в брюках, словно у него есть собственный разум. Я стискиваю зубы, загоняя мысль обратно в тёмный угол мозга, куда я уже затолкал все остальные грязные фантазии о ней.

На тридцать втором этаже над Бостоном огни города раскинулись под нами словно доска возможностей или карта места преступления — в зависимости от вашей точки зрения. Я использовал эту крышу и раньше. Однажды — для наблюдения за целью в здании напротив, в другой раз — чтобы покончить с коррумпированным судьёй, который считал себя неприкосновенным.

Но никогда — для этого. Никогда для чего — то, отчего у меня потеют ладони, словно мне снова тринадцать, и я приглашаю Мелиссу на танец, щеголяя неудачным сочетанием брекетов и голоса, ломающегося на середине фразы.

«Так, только без странностей», — инструктирую я

Я выхожу из тени с театральностью придурка, которым и являюсь. Её плечи напрягаются, затем расслабляются, когда она узнаёт меня. Я снова в маске — чёрной и обтекаемой, закрывающей всё от носа и выше. Мой рот открыт, что кажется тактической ошибкой, когда она продолжает смотреть на него так, словно вычисляет точное давление, необходимое, чтобы прикусить мою нижнюю губу.

Нет ничего, чего я хотел бы больше.

— Я не была уверена, что ты придёшь, — говорит она, её голос несётся по ветру.

— Я всегда выполняю свои обещания. Её губы приоткрываются — ровно настолько, чтобы я представил, каково это — чувствовать их, скользящими вниз по моей груди и обхватывающими мой член, пока я вхожу в её рот.

Господи, я — ходячее клише мужской развращённости. Что дальше? Отправлю неприличное фото и назову её «деткой»?

Прекрати. Думать. Об. Этом.

Я переминаюсь с ноги на ногу, но это движение никак не облегчает давление, нарастающее в брюках. Маска, которую я ношу, кажется удушающей — не потому, что закрывает лицо, а потому что закрывает недостаточно. Она видит мой рот. Мою линию подбородка. То, как сжимается горло, когда я сглатываю. Она наблюдает за мной слишком пристально, и это разрушает каждую крупицу оставшегося у меня самообладания.

— Симпатичная маска, — говорит она, её губы изгибаются в лёгкую улыбку. — Это для анонимности или для драматизма?

— Маска служит нескольким целям, — говорю я, наклоняя голову так, словно у меня всё под контролем, а не вычисляю, сколько шагов потребуется, чтобы прижать её к ближайшей стене. — Защита личности, драматический эффект и поддержание мистичности. — Я наклоняюсь ближе, понижая голос. — Некоторые вещи лучше оставлять воображению.

Я не говорю ей, как благодарен за эту скрытность. Как маска прячет покраснение моих щёк. Пусть думает, что под ней скрывается нечто опасное, а не неуклюжий сталкер, который выучил её расписание вплоть до предпочитаемых перерывов в туалете.

Она смеётся, и звук пролетает сквозь меня, словно пуля, нашедшая цель. Когда этот смех направлен на меня, из — за меня — это словно кто — то включил схему, о которой я и не подозревал.

— Ты странный, — говорит она, изучая меня, словно я экзотическое животное, которое только что совершило нечто увлекательное.

— В курсе, — сухо отвечаю я. — Это часть моего обаяния.

— Да, это так.

Она делает шаг ближе, каблуки её ботинок отчётливо стучат по бетону. Её движения выверены, продуманы, но не несут в себе угрозы. Скорее, она пробует воду — проверяет, насколько может приблизиться, прежде чем я брошусь прочь. Спойлер: я не брошусь прочь.

— Зачем ты захотел встретиться снова? — спрашивает она, склонив голову. — В твоём сообщении не было конкретики.

Потому что я не могу перестать наблюдать за тобой. Потому что я начинаю гадать, не ты ли единственный человек на этой проклятой планете, кто способен понять меня. Потому что я опасно близок к тому, чтобы нарушить каждое правило, которое когда — либо соблюдал, лишь бы ты оставалась на моей орбите.

— Ты расследуешь нечто интересное. Я расследую нечто интересное. Подумал, что можем обменяться мнениями, — говорю я так, словно не отслеживал её перемещения с одержимостью все эти недели. — У меня есть для тебя ещё кое — какая информация.

— Досье на Блэквелла, которое ты мне передал, было потрясающим, — Окли прислоняется к ограждению крыши с непринуждённой уверенностью. — Не то, что мог бы собрать любитель.

Я позволяю себе кивнуть в знак признания.

— У меня есть определённые навыки. В основном бесполезные, вроде запоминания числа «пи» до сотого знака или знания, сколько времени тебе требуется, чтобы дойти от своей квартиры до кофейни на Тримонт — стрит. Но иногда проскальзывает и нечто практичное.

— Например, убивать людей, избежавших правосудия?

Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.

Это ловушка. Должно быть. Никто не начинает такой разговор без скрытого мотива. Но Окли Новак не задаёт вопрос. Она констатирует факт — так, словно знает, что это правда.

Каким — то образом моё лицо остаётся совершенно неподвижным. Выражение не меняется, тело не напрягается, дыхание остаётся ровным. Внутри же одновременно воют все системы тревоги, что я когда — либо устанавливал.

Как она вообще может знать? Я был дотошен. Безупречен. Никаких связей, никаких шаблонов, никаких улик. Мы — призраки. Невидимы, не отслеживаемы. Мы «Бойцовский клуб» в мире убийств. Первое правило клуба — никто не говорит о клубе. Никогда.

Второе правило — не влюбляться в любопытных журналисток с тягой к самоубийству и ногами, от которых забываешь собственное имя.

Я смеюсь.

— Весьма серьёзное обвинение, — говорю я, делая голос лёгким, развлечённым. — Что дальше? Я тайный Супермен? Зубная фея? Тот, кто разрабатывает пластиковую упаковку, которую невозможно вскрыть без промышленных ножниц?

— Я знаю, что права.

— Я говорил тебе, что я не Галерейный Убийца, — говорю я.

Она подходит ближе — настолько, что я чувствую лёгкую сладость того, что она ела последним. Определённо те кислые жевательные червячки, что она держит в ящике стола, в третьем отделении справа. Те, что она заедает в стрессе, когда работает в сжатые сроки, сначала скручивая их пальцами, а затем откусывая им головы.

Не то чтобы я наблюдал за нейтакпристально. Это было бы жутко. А я не маньяк. Я просто... ориентирован на детали.

— О, я тебе верю, — говорит она, и её голос опускается до чего — то среднего между шёпотом и вызовом. — Ты не Галерейный Убийца. Но ты никогда не говорил мне, что не убийца.

Я снова смеюсь, но звук этот — пустой. Смех человека, который только что осознал, что стоит на тонком льду в свинцовых ботинках.

— Интересная теория, мисс Новак. Я частный детектив. Я выслеживаю людей. Собираю информацию. — Я указываю на папку с делом Блэквелла. — Это то, чем я занимаюсь. Это, и, по — видимому, теперь экзистенциальные кризисы на крышах с красивыми журналистками, которые считают меня убийцей.

Она даже не моргает.

— Ты выслеживаешь людей, которые заслуживают наказания. А потом они исчезают.

Ночной воздух превращается в бетон в моих лёгких. Я не могу дышать. Она не задаёт вопросы — она констатирует факты с абсолютной уверенностью. Я никогда не чувствовал себя более обнажённым, а на мне, блин, маска.

— Большинство людей, — выдавливаю я, — побежали бы в противоположную сторону, если бы поверили в то, что ты говоришь.

— Я не большинство людей. — Она делает шаг ещё ближе, вторгаясь в тщательно выверенное

— Что тебе нужно?

Её глаза не отрываются от моих, выискивая что — то за мой маской.

— Я хочу, чтобы Ричард Блэквелл ответил за то, что он сделал с моими родителями. Я хочу справедливости, которую система мне не даст.

Пазлы складываются в тошнотворно ясную картину. О. О, нет. Это не обвинение. Это приглашение на работу.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит она. — Он защищён. Неприкосновенен через обычные каналы. Я потратила десять лет, пытаясь собрать достаточно улик, чтобы уничтожить его. — Её голос прерывается. — Он убил моего осведомителя. Он убьёт любого, кто приблизится.

— Так твоё решение — найти кого — то, кто убьёт его за тебя?

— Моё решение — вовремя признать, когда мои методы не работают. Найти кого — то с... уникальным набором навыков. — Она делает вдох, затем протягивает руку, её пальцы касаются моего предплечья. Прикосновение посылает электрический разряд по моей коже. — Кого — то, кому я доверяю.

Мне следовало бы распознать в этом возможную ловушку. Вместо этого в моей груди разворачивается что — то незнакомое. Что — то, что заставляет меня хотеть сражаться за неё с драконами, что абсурдно, ведь я не рыцарь. Я и есть дракон.

— Ты просишь меня убить Ричарда Блэквелла? — я прямо озвучиваю невысказанную просьбу.

— Я прошу тебя помочь мне добиться справедливости, — поправляет она, хотя мы оба знаем, что это просто игра в слова. — Такой справедливости, которую система никогда не обеспечит. — Её пальцы скользят вверх по моей руке, прожигая дорожки на коже. — И я прошу тебя, потому что... когда я рядом с тобой, что — то происходит. Что — то, что я не могу объяснить. И твои глаза говорят мне, что ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Тебя тянет к человеку, которого ты считаешь убийцей? — спрашиваю я. — Тебя это не настораживает?

— Должно бы, — признаёт она, не отводя взгляда. — Но ты меня не пугаешь. Должен бы, но не пугаешь. — Она делает шаг ближе. — Я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем рядом с тобой, и в этом нет ни капли смысла.

Я изучаю её лицо в поисках признаков манипуляции или обмана, но нахожу лишь сырую решимость, подкрашенную уязвимостью. То же выражение, что я видел через камеры наблюдения, когда она работала далеко за полночь, преследуя зацепки, всегда ведущие в тупик.

— Это только из — за Блэквелла? — Мне нужно знать. — Ты здесь, ты заинтересована только потому, что хочешь, чтобы я убил за тебя?

Она качает головой, прядь волос спадает на лицо. Мои пальцы дёргаются от желания убрать её.

— Нет. Я бы лгала, если бы сказала, что это не часть причин, но... — Её взгляд падает на мои губы, затем возвращается к глазам. — Я никогда не встречала никого похожего на тебя. Никогда не тянуло к кому — то так, как к тебе. Это одновременно пугает и волнует меня. Ты заставляешь меня помнить, что я жива.

Общество Хемлок существует, потому что мы сохраняем дистанцию, не формируем связей, не позволяем себе личных обязательств за пределами нашего клуба. Мы сами выбираем цели, мы никогда не берём сторонние заказы, мы не становимся киллерами по найму. И вот я здесь, уже нарушаю эти правила, уже слишком вовлечён в женщину, которая станет либо моей погибелью, либо спасением.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — Мне нужно быть уверенным.

— Да. — Без колебаний.

— Почему ты думаешь, что я это рассмотрю? — Мне нужно услышать, как она это скажет.

— Блэквелл — именно тот тип людей, на которых ты уже охотишься, — говорит она, усиливая нажим. — Я просто указываю тебе на него раньше, чем это случилось бы само собой.

Я наблюдаю за её лицом, пока она излагает своё предложение. Эта женщина, которая знает слишком много и боится слишком мало, стоит передо мной и просит меня убить для неё с той же прямотой, с какой заказывает кофе. Тактическая часть моего мозга кричит «ловушка».

— Нет, — говорю я твёрдо, несмотря на неожиданное желание согласиться. — Вы ошиблись человеком, мисс Новак. Я специалист по наблюдению, а не убийца.

Её выражение меняется, разочарование проступает на лице, прежде чем она успевает его скрыть. Это зрелище дёргает за что — то во мне, что — то, о существовании чего я годами старался не вспоминать.

— Жаль, — говорит она спустя мгновение, и лёгкий спад в её плечах выдаёт, как много она на этот запрос возлагала. — Я думала, ты поймёшь.

— Прощай, Окли.

Я направляюсь к краю крыши, прочь от лифтов и укрытой садовой зоны. Ветер усиливается по мере моего приближения к парапету — тридцать два этажа пустоты между нами и мостовой внизу. Я ожидаю, что она уйдёт.

Она следует за мной.

Глава 13. Зандер

Это... интересно. Большинство людей не последуют за потенциальным убийцей к краю здания. С другой стороны, большинство людей не просят потенциальных убийц об одолжении. Окли Новак — не большинство людей.

Я останавливаюсь у невысокого ограждения, опоясывающего крышу. Три фута бетона между жизнью и смертью. Я опираюсь на него ладонями, шершавая текстура царапает кожу. Город раскинулся внизу, гобелен из света и теней.

— Осторожнее, — говорю я, не глядя на неё. — Тут высоковато.

Она подходит к самому краю, встаёт так близко, что её рука касается моей.

— Высота меня не пугает.

Я одним плавным движением встаю на ограждение, балансируя на узком бетонном барьере. Ветер треплет мою одежду, Бостон превращается в сверкающую бездну у моих ног. Я всегда был хорош в балансе — физическом, по крайней мере. Эмоционально я устойчив, как башня Дженга во время землетрясения.

Глаза Окли расширяются, её собранное выражение лица рушится.

— Что ты делаешь? — В её голосе звучит нота искренней тревоги, которую я раньше не слышал. Она волнуется за меня?

— Расширяю границы, — отвечаю я, протягивая к ней руку. Город кружится подо мной, машины превратились в светлячков, люди невидимы с этой высоты. Что — то в том, чтобы стоять на этой грани — этой идеальной черте между жизнью и смертью — встаёт на своё место.

Она колеблется, затем кладёт свою руку в мою. Я поднимаю её к себе одним рывком, крепко держу, пока она не обретает опору на узком выступе. Её тело немеет, прижимаясь ко мне, сердце бешено колотится. Я разворачиваю её спиной к своей груди, её тело нависает над бездной.

— Доверься мне, — шепчу я ей на ухо, мои руки

Она не кричит. Не борется. Вместо этого она расслабляется в моих объятиях, полностью отдавая мне свой вес. Доверие в этом жесте бьёт по мне сильнее любой пули.

— Ты не боишься? — спрашиваю я, искренне заинтересованный.

— Не падения, — отвечает она.

Я крепче прижимаю её к себе, наклоняя дальше за край, пока её волосы не свисают свободно в пустоте. Город превращается в калейдоскоп огней под нами, головокружение усиливает ощущение парения между мирами. Так близко я никогда не держал другого человека без намерения его убить. Это пугает совершенно по — новому.

Я никогда не позволю ей упасть.

— А сейчас? — я наклоняю её ещё дальше, проверяя её пределы и свои.

— Думаю, ты боишься больше, чем я, — говорит она, и точность её наблюдения посылает во мне неприятный разряд. Она права. Я в ужасе — не от высоты, а от того, как отчаянно я хочу продолжать держать её вот так, на краю всего.

Я помогаю ей спуститься на крышу, осторожно усаживаю её на край спиной к городу, лицом ко мне. Её руки впиваются в бетон по бокам, костяшки белеют от напряжения, пока она обрабатывает противоречивые сигналы — опасность позы и интимность момента. Я стою между её коленями со стороны крыши, придерживая её своим телом.

— Не двигайся, — приказываю я. — Если пошевелишься без разрешения, всё закончится.

Её зрачки расширяются, румянец заливает щёки.

— Так ты работаешь? Полный контроль?

— Ты просишь меня убить за тебя, — напоминаю я ей, кладя одну руку ей на горло, чувствуя, как под пальцами скачет её пульс. — Ты не можешь диктовать условия.

Когда она пытается потянуться ко мне, я ловлю её запястье, прижимаю к бетону.

— Я сказал, не двигайся.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает она, глаза широко раскрыты, дыхание учащается.

— Что захочу, — говорю я. — Таковы правила. Ты отказалась от контроля в тот миг, когда ступила на этот выступ со мной.

Слова выходят гладкими, уверенными — словно я не импровизирую на ходу, словно моё сердце не пытается выбиться из груди. Я медленно задираю её платье, обнажая её бёдра для ночного воздуха. Контраст её бледной кожи на фоне тёмного бетона заставляет пульс учащаться. Мой член болезненно напрягается в брюках, но я игнорирую это. Сейчас речь не обо мне.

Я прочнее занимаю позицию между её ног и провожу свободной рукой вверх по внутренней поверхности её бедра, наблюдая, как по коже бегут мурашки.

— Ты этого хочешь, Окли? — спрашиваю я, моё дыхание горячим веером рассекает воздух у её кожи, мои руки крепко держат её, даже пока она балансирует на краю света.

— Да, — выдыхает она, и слово уносится ветром.

Она снова пытается дотянуться до меня, её пальцы скользят по явственной выпуклости на моих брюках, но я ловлю её запястье, и теперь прижимаю обе её руки по бокам. Моё тело кричит от жажды её прикосновений, но я отказываюсь уступать.

— Ты не прикасаешься ко мне, — говорю я ей. — Прямо сейчас, на этой крыше, твоё удовольствие, твоя безопасность, твоя жизнь принадлежат мне. Я звучу как дешёвый роман про БДСМ, но ей, кажется, всё равно. Её глаза темнеют, зрачки расширяются, пока от радужки не остаётся тонкое цветное кольцо.

Лёгкая дрожь пробегает по ней, и я не могу понять, от страха или от предвкушения. Возможно, и того, и другого. Я отодвигаю её бельё в сторону одним быстрым, решительным движением, открывая её ночному воздуху. Вздох, что она издаёт, пускает по мне волну жара.

— Смотри на меня, — приказываю я, дожидаясь, пока её взгляд встретится с моим. — Скажи остановиться, и я остановлюсь. В остальном, ты принимаешь то, что я даю. Ни больше, ни меньше.

Она один раз, решительно, кивает.

Я приподнимаю её, меняя её позицию так, чтобы она балансировала на самом краю, с городом за спиной. Одно небольшое усилие — и она полетит назад, в небытие. Осознание этой опасности окрашивает всё, что следует дальше. Сила захлёстывает меня, грубая и абсолютная.

Не отрывая взгляда, я без предупреждения ввожу в неё два пальца. Её спина выгибается, приглушённый крик срывается с губ, а тело сжимается вокруг внезапного вторжения. Жар её плоти вокруг моих пальцев заставляет мой член дёргаться, требуя внимания, которое я отказываюсь ему уделить.

— Не двигайся, — напоминаю я, когда она пытается двигаться навстречу моей руке. — Твоя задача — принимать, а не управлять.

Её дыхание прерывается короткими вздохами, пока я двигаю пальцами с методичной точностью, подгибая их, чтобы найти точку, от которой дрожат её бёдра. Всё это время я держу её нависающей над пропастью, и 32–этажное падение за её спиной — постоянное напоминание о её уязвимости.

Требуется вся моя самообладание, чтобы не расстегнуть ширинку и не погрузиться в неё, но сейчас не обо мне. Не в эту ночь.

— О, Боже, — стонет она, глаза закрываются.

— Смотри на меня, — повторяю я, замирая пальцами, пока она не подчиняется. Когда её глаза открываются, зрачки расширены желанием, я возобновляю движения, добавляя третий палец, растягивая её сильнее. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты кончишь.

Свободной рукой я ослабляю хватку на её запястьях, чтобы провести пальцами вверх по её телу, над изгибом груди, вдоль ключицы, останавливаясь у основания горла. Я прикладываю лёгкое давление. Недостаточное, чтобы ограничить дыхание, но достаточное, чтобы напомнить ей о моём контроле. Достаточное, чтобы напомнить себе, что я всё ещё контролирую ситуацию, даже когда всё во мне угрожает выйти из — под контроля.

Её голова склоняется к моей шее, и я ожидаю её губ, её языка — нежного исследования. Вместо этого она вонзает зубы в чувствительную кожу там, где шея встречается с плечом. Сильно. Стон вырывается из меня прежде, чем я успеваю его сдержать, — низкий и первобытный. Острая боль расходится волнами, посылая неожиданные всплески удовольствия по всему телу. Мои пальцы сжимаются внутри неё, входя глубже. Какое там «контролировать ситуацию».

— Чёрт, — выдыхаю я.

Она кусает снова, сильнее на этот раз, и мои бёдра непроизвольно дёргаются вперёд. Ощущение — электрическое. Её зубы пробивают мою дисциплинированную оболочку, находя сырую, животную потребность под ней.

Мне это нравится. Слишком. Слишком сильно. Настолько сильно, что хочется швырнуть все мои правила в пропасть под нами. Моё тело реагирует безошибочным восторгом на её маленький акт неповиновения, это заявление силы, даже когда она висит над бездной.

— Пожалуйста... — шепчет она, и я не уверен, просит ли она большего или пощады.

— Пожалуйста, что? — спрашиваю я, заводя пальцы

— Мне нужно... — начинает она и обрывается на вздохе, когда я прижимаю большой палец к её клитору.

— Скажи мне, что тебе нужно, — шепчу я, замедляя движения до мучительного темпа. Моя собственная потребность пульсирует во мне с каждым ударом сердца, моя эрекция так сильно давит на ширинку, что это почти больно, но я сосредотачиваюсь исключительно на её реакциях, фиксируя каждый вздох, каждый трепет.

— Мне нужно кончить, — признаётся она, лицо пылает от желания и, возможно, смущения от необходимости произнести это вслух.

— И кто тобой управляет? — спрашиваю я, усиливая давление большим пальцем, целенаправленно водя им вокруг её клитора. Мои бёдра непроизвольно слегка толкаются вперёд, ища трения, которого нет.

— Ты, — выдыхает она.

— Хорошая девочка, — бормочу я, и похвала запускает в ней что — то, видимую волну удовольствия, что пробегает по её телу. Я сдерживаю стон, когда влага предэякуляции пропитывает переднюю часть моего нижнего белья, мой контроль ослабевает. Я должен быть тем, кто здесь главный, а не тем, кто сдерживает всхлипы, как подросток при первой мастурбации.

Я ускоряюсь, мои пальцы движутся внутри неё с большей настойчивостью, большой палец сохраняет постоянное давление на её клитор. Её дыхание становится коротким, отчаянным, бёдра трепещут по обе стороны от меня.

— Не сейчас, — предупреждаю я, чувствуя, как она сжимается вокруг моих пальцев. — Не раньше, чем я скажу.

Она издаёт звук разочарования, её голова запрокидывается назад, затем выпрямляется, когда она вспоминает о пустоте позади.

— Смотри на меня, — снова говорю я, на этот раз мягче. — Сосредоточься на мне. Ничего больше не существует прямо сейчас. Ни край, ни падение, ни даже твоя потребность. Только я.

Это то, чего я хотел с тех пор, как впервые увидел её — её полное внимание, её сосредоточенность исключительно на мне. Её глаза встречаются с моими, и между нами возникает странная близость — несмотря на маску, несмотря на обстоятельства.

— Сейчас, — шепчу я, в последний раз сжимая пальцы и надавливая на её клитор. — Кончи для меня сейчас, Окли.

Всё её тело напрягается, застывая между наслаждением и бездной внизу. Опасность обостряет всё — каждое ощущение усиливается осознанием, что мы балансируем на краю небытия. Она кончает с криком, эхом разносящимся по крыше, её внутренние стенки пульсируют вокруг моих пальцев, пока волна за волной удовольствия прокатывается по ней.

Я держу её во время оргазма, следя, чтобы, даже теряя контроль, она не потеряла равновесие. Когда последние судороги стихают, я поднимаю её с края, относя на несколько шагов назад, к более безопасному месту, прежде чем поставить на ноги. Мои руки пустеют без её веса. Её ноги подкашиваются, и я подхватываю её, обхватив рукой талию. Мои пальцы растягиваются на её бедре, поддерживая её, словно она принадлежит мне.

Она тянется ко мне, её рука скользит по моей эрекции.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — шепчет она, её глаза потемнели от желания, пока она прижимается к твёрдости, выпирающей из моих брюк.

Несмотря на то, что каждая клетка моего тела кричит о разрядке, я отступаю, хватая её за запястья и убирая её руки. Желание пульсирует во мне так сильно, что мне приходится сделать глубокий вдох, прежде чем заговорить. Возможно, это самый идиотский акт самоотречения в истории человечества.

— Нет, — говорю я, и мой голос напряжён. — Это не обо мне.

На её лице мелькает замешательство.

— Разве ты не хочешь…

— То, чего я хочу, — обрываю я её, мой член пульсирует вразрез с моими словами, — не имеет значения. Это было нужно, чтобы показать тебе кое — что. —Например, то, что мне понадобится ледяная ванна и, возможно, терапия после этой маленькой демонстрации.

— Показать что? — спрашивает она, дрожащими руками разглаживая платье, её взгляд всё ещё скользит к выпуклости на моих брюках.

— Что контроль — это иллюзия, — отвечаю я, наблюдая за ней и меняя позу, чтобы ослабить давление на молнию. — Что ты думаешь, будто хочешь контролировать судьбу Блэквелла, но на самом деле хочешь переложить эту ношу на кого — то другого.

Её глаза сужаются.

— Это не…

— Итак... — я поправляю манжеты, словно мы только что завершили деловую встречу, а не интимную сцену на краю крыши. Словно я не переживаю самый мучительный случай сексуальной неудовлетворённости в истории. — Насчёт Блэквелла...

Она моргает, явно ошарашена моей резкой сменой темы.

— Что насчет него?

— Мой ответ всё ещё «нет».

Её выражение лица твердеет.

— Почему нет? Ты постоянно помогаешь людям добиваться справедливости.

— Я не знаю, что ты себе представляешь, Окли, но я не наёмник. — Я отступаю, создавая дистанцию между нами. — И Блэквелл — не просто кто — то. Он связан, защищён. Охотиться на него — самоубийство. И хотя у меня много сомнительных хобби, самоубийство в их число не входит.

— Так ты признаёшь, что всё — таки охотишься на людей, — напирает она, приближаясь ко мне. — Просто не на тех, кто может дать сдачи?

— Я никогда не говорил, что охочусь на кого — либо, — парирую я, даже восхищаясь её наглостью. — Но, гипотетически говоря, нацеливание на кого — то вроде Блэквелла привлечёт внимание, которое никогда не утихнет. Это было бы похоже на попытку прихлопнуть осу, будучи одетым в костюм из мёда и стоя посреди ежегодного съезда роя.

Она подходит ближе, её взгляд непоколебим.

— Так твой ответ — «нет»?

Я киваю.

— Очень жаль. — Она поворачивается к выходу с крыши. — Потому что я всё равно это сделаю. С тобой или без тебя.

Чёрт. Она действительно собирается это сделать. И она собирается умереть.

Глава 14. Окли

Часы на моём компьютере показывают 1:47 ночи, когда я наконец замечаю время. Редакция пуста вокруг, мой стол — единственный островок света в море тьмы. Я часами преследовала призрак Блэквелла через финансовые отчёты, теряясь в лабиринте подставных фирм и офшорных счетов.

— Чёрт, — бормочу я, сохраняя работу и выключая компьютер. Морган убьёт меня, если я снова усну за столом. В прошлый раз, когда она нашла меня, пускающей слюни на полицейский отчёт, она пригрозила установить раскладушку в подсобке и брать с меня арендную плату.

Я собираю записи в свою посыльную сумку, трижды проверяя, что флешка, которую оставил мне Зандер, надёжно лежит во внутреннем кармане. Тяжесть того, что она содержит — улики, которые могут уничтожить Блэквелла, — заставляет её казаться тяжелее, чем предполагают её крошечные размеры.

Мышцы протестуют, когда я встаю, затекшие от часов, проведённых сгорбившись над клавиатурой.

Двери лифта открываются в пустом вестибюле, мои шаги

Я делаю глубокий вдох ночного воздуха и направляюсь к парковке, поправляя сумку на бедре. Звук моих ботинок по бетону кажется громким в тишине. Где — то вдалеке взвывает автомобильный гудок, заставляя меня вздрогнуть.

Бостон ночью превращается в другой город — с более резкими гранями, более глубокими тенями, с секретами, шепчущимися в переулках вместо конференц — залов. Дорога до парковки никогда раньше не казалась такой длинной.

Что — то щекочет затылок. То самое безошибочное ощущение, что за твоими движениями следят.

Я оглядываюсь через плечо. Ничего. Только пустой тротуар, тянущийся назад к стеклянным дверям «Бэкона».

— Ты вздрагиваешь от теней, Окли. Возьми себя в руки, — бормочу я, сжимая ремень посыльной сумки. Флешка со всеми этими уличающими данными о Блэквелле жжёт мне бедро, словно крошечный ядерный реактор.

Я ускоряю шаг, парковка уже видна в конце квартала. Ещё несколько минут — и я буду в безопасности, запертая в своей машине.

Ощущение покалывания усиливается. Я снова проверяю через плечо, просматривая витрины, входы в переулки, припаркованные машины. В тенях ничто не движется.

Но что — то не так. Что — то не так.

Я выуживаю перцовый баллончик из бокового кармана сумки, снимаю крышку большим пальцем. Маленький баллончик уютно устроился на ладони. Бесполезен против пули, но лучше, чем ничего.

Прохладный металл согревается о кожу, пока я сжимаю его крепче, палец зависает на спуске. Мой профессор журналистики называл это «разумной паранойей» — здоровым подозрением, которое сохраняет репортёрам жизнь, когда они копают слишком глубоко. Учитывая то, что я теперь знаю о Блэквелле, разумная паранойя кажется минимальной необходимой мерой.

Я ускоряюсь, глаза сканируют окружение. Тени между фонарями растягиваются, словно голодные рты, каждая дверь и переулок — потенциальная точка для засады. Я держу баллончик низко у ноги, стараясь не показывать, что вооружена, но держа его наготове.

Впереди по тротуару перекатывается пластиковый пакет, заставляя меня подпрыгнуть. Хватка на баллончике сжимается, сердце колотится о рёбра.

— Просто мусор, — шепчу я, заставляя дыхание замедлиться. — Просто мусор, Окли.

Но мои пальцы остаются обёрнутыми вокруг баллончика, не желая возвращать его в сумку. Его вес как — то приземляет меня, крошечный талисман защиты против всего, что может таиться в темноте.

Тук. Тук. Тук.

Шаги? Позади меня?

Я замираю, прислушиваясь. Звук прекращается.

Просто воображение. Или эхо моих собственных шагов, отражающееся от окружающих зданий.

Я снова начинаю идти, теперь быстрее. Шаги возобновляются, подстраиваясь под мой ритм.

Моё сердце колотится о рёбра, словно пытаясь сбежать. Я останавливаюсь. Шаги продолжаются на полтакта, затем замирают.

Значит, не эхо.

— Эй! — кричу я, и мой голос звучит тонко и слабо на пустынной улице. — Здесь кто — то есть? Зандер, если это ты, это несмешно!

Ответа нет. Лишь отдалённый рёв грузовика на шоссе и приглушённый гул города, который никогда не затихает полностью.

Я разворачиваюсь и почти бегу к парковке. Ещё тридцать ярдов. Двадцать. Десять.

Я заворачиваю за угол к въезду на парковку и замираю на месте. Рядом с моим «Хонда» припаркован чёрный фургон с затемнёнными стёклами, в которые невозможно заглянуть.

У меня подкашиваются ноги.

Я медленно отступаю, меняя направление. До главной улицы с её круглосуточными закусочными и заправками — всего три квартала в другую сторону. Люди, свет, свидетели.

Впереди, из — за припаркованных машин, выходят двое мужчин. Они одеты в чёрное, лица скрыты низко надвинутыми шапками. Я резко разворачиваюсь, готовясь броситься назад, но путь преграждает третий мужчина. Он огромен, словно стена из мышц, заполняющая узкий тротуар, его руки уже тянутся ко мне.

Я не колеблюсь. Мой палец нащупывает спусковой крючок перцового баллончика, я целюсь ему в лицо и нажимаю на кнопку изо всех сил.

— Блядь! — Он зажимает глаза, пошатываясь назад. Струя попадает ему прямо в лицо, едкая жидкость мгновенно превращает его выражение лица из угрожающего в искажённое агонией.

Его рука взлетает — слепая, инстинктивная, грубая. Его кулак бьёт меня в челюсть, и звёзды взрываются у меня перед глазами. Я тяжело падаю на землю, плечо с хрустом ударяется о бетон, а перцовый баллончик отскакивает и катится по мостовой.

Боль пронзает всё лицо. Во рту появляется вкус крови — металлический и тёплый. На мгновение мир плывёт.

— Хватай её! — Голос доносится сзади.

Грубые руки хватают меня за руки, поднимая вверх. Я извиваюсь, бью ногой назад и попадаю во что — то твёрдое. Сдавленный стон боли подсказывает мне, что я не промахнулась.

— Она сопротивляется. Держи крепче.

— Пытаюсь! Стерва сильная.

Я кричу. Локоть с силой уходит назад, попадая в солнечное сплетение, и я слышу довольный выдох воздуха.

Хватка на моей правой руке ослабевает как раз достаточно. Я вырываюсь, разворачиваясь к ближайшему проходу между зданиями.

Три шага. Это всё, что я успеваю, прежде чем чья — то рука впивается в мою куртку, отбрасывая меня назад. Ноги скользят по земле, пытаясь найти опору, пока меня не прижимают к припаркованной машине, позвоночник с такой силой бьётся о металл, что из лёгких вырывается весь воздух.

— Блэквелл передаёт привет, — один из них шепчет, его дыхание обжигает ухо.

Я бьюсь в его захвате, извиваюсь и наношу солидный удар ногой по колену. Он ругается, но не отпускает. Его напарник делает шаг вперёд, и я едва успеваю заметить кулак, прежде чем он врезается мне в живот, глубоко проваливаясь внутрь.

Из лёгких вырывается весь воздух. Я складываюсь пополам от боли, пытаясь дышать, бороться, делать что угодно, только не висеть в их хватке, пока чёрные точки танцуют перед глазами.

Пальцы мужчины впиваются в мои щёки, сжимая, пока челюсть не начинает пульсировать. Он притягивает моё лицо к своему, так близко, что я сквозь маску чувствую запах кофе и сигарет из его рта. Его глаза плоские и холодные, жестокие.

— Хватит задавать вопросы о Блэквелле, — он рычит, большой палец вдавливается в впадину под скулой.

Я пытаюсь вырваться, но его хватка лишь сжимается. Пульс стучит в ушах.

— Мы знаем, чем ты занималась. Звонки. — Он наклоняется ближе, его голос опускается до шёпота. — Твоя маленькая встреча с Мартином перед его... несчастным случаем.

Кровь стынет в жилах. Они следили за мной. Как долго? Дни? Недели?

— Блэквелл говорит, что ты умна. Достаточно умна, чтобы оставить это дело, — продолжает мужчина, отпуская моё лицо с лёгким толчком. — Это предупреждение. В следующий раз

Я выплёвываю кровь на мостовую, разбитая губа горит.

— Передай Блэквеллу, что я его не боюсь.

Один из мужчин фыркает. Третий — тот, в кого я выстрелила перцовым баллончиком, — достаточно оправился, чтобы присоединиться к напарникам, его глаза красные и слезящиеся, но прикованы ко мне с нескрываемой ненавистью.

Его взгляд падает на мою грудь.

— Что это?

Не успеваю среагировать, как его рука взлетает, хватая мамин кулон. Резким рывком серебряная цепочка срывается с моей шеи.

— Нет! — Я бросаюсь вперёд, отчаяние перевешивает осторожность. — Верни!

Он покачивает кулон, разглядывая его в тусклом свете.

— Теперь мой.

В этом кулоне — единственная фотография моих родителей вместе. Последняя вещь, к которой прикасалась мама перед смертью.

Я бросаюсь на него, пальцы тянутся к ожерелью.

— Это моё!

Боль взрывается в лице, когда очередной кулак обрушивается на мою скулу. От удара меня разворачивает, и я с размаху врезаюсь в припаркованную машину, зрение расплывается. Колени подкашиваются, но я отказываюсь падать, цепляясь за боковое зеркало для равновесия.

— И не думай обращаться в полицию, — говорит мужчина с моим кулоном, засовывая его в карман. — Для тебя это обернётся одними проблемами.

— В следующий раз это будет не просто предупреждение. — Он прижимает что — то холодное и металлическое к моим рёбрам — безошибочную форму ствола пистолета. — С любопытными журналистками в этом городе постоянно случаются несчастные случаи. Прямо как с твоими родителями.

Я пытаюсь дышать, боль в рёбрах спорит с яростью и страхом, бегущими по моим жилам. Пистолет вдавливается сильнее, угроза очевидна.

Дверь фургона с грохотом захлопывается. Шины визжат об асфальт, когда они уезжают, оставляя меня одну в темноте.

Я сворачиваюсь калачиком на холодном бетоне, обхватив рукой ноющие рёбра. Челюсть пульсирует. Кровь сочится из разбитой губы, солёная и тёплая на языке. Но физическая боль едва ощущается на фоне раздавливающей пустоты, растекающейся по груди.

Рука поднимается к горлу, пальцы нащупывают знакомую тяжесть маминого серебряного кулона. Кончики пальцев находят лишь голую кожу там, где должна быть цепочка.

— Нет, — я выдыхаю, и слово вырывается из горла сорванным шёпотом. Ожерелье пропало. Единственная физическая связь, что оставалась у меня с ней, кулон, который она носила каждый день до самого последнего.

Бетон впивается в ладони, когда я с трудом поднимаюсь в сидячее положение.

Я заставляю себя встать, опираясь на припаркованную машину, пока ноги угрожают подкоситься. Всего двадцать шагов до моей машины.

Сумка через плечо висит косо, ремень перекручен. Дрожащими пальцами я проверяю содержимое — моя записная книжка, флешка всё так же надёжно лежит во внутреннем кармане. По крайней мере, это они не взяли.

Я наконец добираюсь до своей машины, возясь с ключами, которые не желают сидеть ровно в дрожащей руке. Металл скребётся по замку, прежде чем попасть в скважину. Я плюхаюсь на водительское сиденье, захлопывая дверь с таким стуком, что он отдаётся эхом по всей ноющей спине.

В тишине салона события ночи обрушиваются на меня. Пальцы впиваются в руль, пока суставы не белеют, я изо всех сил пытаюсь сохранить контроль. Но горло сжимается, зрение заволакивается, слёзы подступают, горячие и настойчивые.

— Нет, — я качаю головой, моргая. — Никаких слёз. Не здесь. Не сейчас.

Я завожу двигатель, привычный рёв предлагает мизерное утешение. Часы на панели светятся 2:17 ночи. Улицы всё так же пусты, когда я выезжаю с парковочного места, вздрагивая, когда ремень безопасности давит на ушибленные рёбра.

Поездка домой проходит в тумане. Мышечная память ведёт меня по знакомым поворотам, пока разум проигрывает нападение на бесконечной петле. Кулон. Пистолет. Предупреждение. Мамин кулон.

Я вожусь с ключами, роняю их дважды, прежде чем вставить нужный в замок. Руки не прекращают дрожать. Я поворачиваю ключ, открываю дверь, захожу внутрь и разворачиваюсь, чтобы запереть каждый замок и защёлку. Жалкий барьер между мной и людьми, которые могли бы прорваться, если бы действительно захотели.

Сумка через плечо соскальзывает, приземляясь с глухим стуком на паркет. Звук эхом разносится по моей тихой квартире.

Адреналин уходит из моего тела, словно кто — то выдернул пробку. Конечности становятся тяжёлыми, как бетон. Три шага — и я добираюсь до дивана, прежде чем колени подкашиваются.

Я погружаюсь в подушки, боль расцветает в рёбрах, на лице, на содранных ладонях. Но пустота на шее болит сильнее всего.

Её отсутствие ощущается неправильным — фантомная конечность, отсутствующий зуб, дыра, пробитая в груди. Я носила этот кулон с шестнадцатого дня рождения. Каждый день. В душе, во сне, в бассейнах. На собеседованиях в колледже, на первых свиданиях, на похоронах родителей.

Пропал.

— Мама, — шепчу я, и мой голос ломается на этом единственном слоге.

Жёсткий контроль, что я поддерживала годами — через суд, похороны, бесконечные ночи исследований, — раскалывается, как стекло. Моя грудь вздымается с первым рыданием, сырым и болезненным, вырывающимся из горла.

Я лежу на диване, поджав колени к груди, несмотря на протест со стороны рёбер. Слёзы горячими потоками текут по лицу, заставляя порез на губе жечь, капая на подушки подо мной.

Следующее рыдание приходит сильнее, и следующее, пока меня не начинает трясти. Я вжимаю лицо в подушку, чтобы заглушить звук, хотя здесь нет никого, кто услышал бы, как я разбиваюсь.

Слёзы не прекращаются. Они пропитывают диванную подушку, мои рукава, мои волосы. Мышцы ноют от напряжения — так долго держать себя в руках, лишь чтобы развалиться сейчас, одной в квартире, когда от неё не осталось ничего, кроме воспоминаний.

— Ты мне нужна, — шепчу я. — Пожалуйста.

Глава 15. Зандер

Пронзительный сигнал будит меня, пробиваясь сквозь слои бессознательного.

Мой телефон вибрирует на прикроватной тумбочке, издавая характерный звук, который я назначил для датчиков квартиры Окли.Спи,— уговаривает рациональная часть моего мозга.Девяносто семь процентов ночных тревог — ложные срабатывания.

Я всё равно хватаю телефон.

Пальцы неуклюже скользят по экрану, ещё тяжёлые от сна. Загружается трансляция — четыре ракурса её квартиры заполняют экран.

Камера сверху запечатлела, как она, пошатываясь, входит в свою квартиру. Она бросает сумку, запирает за собой дверь. Просто Окли. Никаких масок или подозрительных личностей. Тревога ложная.

Погодите. Что — то не так.

Я переключаюсь на угол кухни для лучшего обзора. Увеличиваю изображение. Одежда растрёпана, правый рукав порван по плечевому шву, на коленях следы пыли, как от падения.

Горло сжимается. С ней что — то случилось.

Я переключаюсь на камеру в гостиной, как она падает на диван. Её лицо поворачивается к свету, обнажая темнеющий синяк на левой скуле, разбитую губу

— Чёрт.

Пальцы сжимают телефон, пока корпус не начинает поскрипывать. Кровь приливает к голове, стучит в висках, жар растекается по груди. Сквозь меня проносится первобытный инстинкт. Защитить её, укрыть, уничтожить то, что причинило ей боль. Мышцы напрягаются, готовые ударить по угрозам, которых даже нет в комнате.

Она снова и снова касается своей шеи. Ищет что — то отсутствующее.

Позвоночник выпрямляется, мышцы цепенеют одна за другой, пока я не замираю недвижимо. На экране Окли сжимается. Её плечи трясутся, каждая дрожь проходит по её телу, в то время как рыдания вырываются из её горла — сырые, искалеченные звуки, что режут мои динамики и впиваются в грудь.

— Окли... — шёпот срывается с моих губ.

Кто, блять, тронул её?

Я на ногах, с ключами в руке, прежде чем мысль завершается.

Дверь захлопывается за мной, пока я сбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, мой мозг зациклен на одной команде.

Добраться до неё. Сейчас же.

Подземная парковка оглашается эхом моих шагов. Я открываю машину за тридцать футов, вскальзываю внутрь и завожу двигатель одним плавным движением. Шины визжат о бетон, когда я вылетаю на въезд.

Улицы Бостона мелькают за окнами. Я проскакиваю на красный. Затем ещё один. Я перестраиваюсь через три полосы. Вхожу в повороты на слишком высокой скорости, прижимаясь к двери от перегрузки.

Это не я. Я просчитываю. Я планирую. Я не поддаюсь импульсам.

Но я не могу перестать видеть её лицо, слёзы, оставляющие борозды на пыльных щеках. Она никогда не плачет.

Я останавливаюсь у её дома и гашу фары. Дыхание до сих пор не нормализовалось, сердце колотится о рёбра.

Через лобовое стекло я сканирую фасад её дома. Четвёртый этаж, западная сторона, свет всё ещё горит. Я нахожу путь через ландшафтный дизайн, укрывающий от уличных фонарей.

Я тянусь в бардачок и достаю свою чёрную маску — ту самую, что была на мне на крыше. Натягиваю её. Ткань прижимается к скулам, сужая поле зрения до туннельной фокусировки. Моё дыхание согревает материал с каждым выдохом.

— Это глупо, — бормочу я себе, ткань маски задерживает моё дыхание. Нарушаю шаблон. Действую по импульсу. Всё, чему я годами учился себя не делать.

Я выхожу из машины, прикрывая дверь. Ночной воздух бьёт в лицо, достаточно холодный, чтобы жевать открытую кожу. Я держусь теней, двигаясь к её дому.

Из парадного выходит пара, смеясь. Я ныряю в декоративные кусты вдоль дорожки, прижимаясь к земле. Их шаги проходят в паре футов от меня, но они слишком поглощены друг другом, чтобы заметить человека, прячущегося в кустах.

Я слежу за их смехом, пока он не растворяется в ночи. Сердцебиение замедляется до ровного ритма — привычное спокойствие, охватывающее меня во время операций наблюдения.

Как только они уходят, я выползаю из кустов, отряхивая фрагменты листьев с одежды.

Я проскальзываю в её дом через боковой вход, с неработающей камерой наблюдения, что я заметил три недели назад при первоначальной оценке периметра. Главный холл — слишком большой риск быть увиденным.

Лифты — это камеры. Слишком много риска. Вместо этого я поднимаюсь по лестнице, отсчитывая пролёты, до четвёртого этажа.

— Ты утратил контроль над ситуацией, — бормочу я себе, поправляя резинку на шее. — Протокол существует не просто так.

У квартиры 4F я колеблюсь. Я бывал в её квартире семь раз с момента установки первых камер. Каждый раз — через заднее окно с неисправным замком, через световой люк в ванной, по пожарной лестнице. Никогда — через парадную дверь, как нормальный человек.

Теперь я стою перед её дверью, как любой другой посетитель, с поднятой для стука рукой. Обыденность этого ощущается более запретной, чем все мои предыдущие проникновения.

Лёгкий стук костяшками по дереву, затем тишина. Я жду тридцать секунд, прислушиваясь к движению внутри.

Ничего.

Я запускаю руку в карман за копией её ключа, сделанной при первой установке наблюдения. Вставляю его в замок, металл скребётся о металл, когда я поворачиваю. Дверь приоткрывается на дюйм, затем останавливается — цепочка безопасности преграждает путь.

Через узкую щель я вижу её гостиную, слышу приглушённые рыдания. Цепочка меня не остановит. Я достаю из кармана куртки тонкий металлический инструмент, просовываю его в проём и работаю с креплением цепочки. Три секунды давления в нужном месте — и винты поддаются. Цепочка ослабевает, позволяя мне открыть дверь как раз настолько, чтобы протиснуться внутрь.

Я скольжу внутрь, тихо прикрывая дверь за собой. Замираю в прихожей, не зная, как дать ей знать о своём присутствии, не напугав её до полусмерти.

Я прочищаю горло, звук кажется слишком громким в тихой квартире.

— Окли.

Из гостиной доносится испуганный вскрик. В меня что — то летит — судя по весу и траектории, книга — и шлёпается мне по плечу.

— Уфф. — Я отшатываюсь на шаг, скорее от неожиданности, чем от боли.

— Не подходи! — Её голос дрожит между страхом и яростью. — Клянусь, я... — Она замирает на полуслове, ужас сменяется замешательством, когда она щурится распухшими глазами.

— Окли, это я. — Я поднимаю руки ладонями наружу, оставаясь в дверном проёме. — Твой сталкер?

Звучало совсем не странно.

Что — то острое впивается мне в ягодицу. Я дёргаюсь вперёд, хватаясь рукой за ужаленное место.

— Что за... — Ещё один укол, с противоположной стороны. Я разворачиваюсь, пытаясь разглядеть, что происходит.

— Что такое? — В голосе Окли проскальзывает беспокойство.

— Не знаю! — Я шлёпаю себя по заднице, чувствуя, как что — то маленькое шевелится под пальцами. — Что — то укусило меня за зад!

Ещё один укус, на этот раз острее. Я взвизгиваю и подпрыгиваю, словно меня ударили электрошокером.

— Дай посмотреть. — Она приближается, её избитое лицо теперь выражает скорее любопытство, чем страх.

— Нет, это... — Слова застревают в горле, когда что — то ползёт у меня внутри штанов. — Чёрт!

Пальцы лихорадочно возятся с пряжкой ремня, достоинство становится второстепенной задачей по сравнению с тем, что на меня напало. Я подпрыгиваю, стаскивая штаны и извиваясь, чтобы дотянуться до спины.

— Не двигайся, — командует Окли, подходя ближе.

— Я не могу не двигаться! Что — то устроило из моей задницы шведский стол! — Мой голос взлетает на октавы, о существовании которых я не подозревал. Я выворачиваюсь из трусов, подпрыгивая на одной ноге в тщетной попытке сохранить равновесие.

Окли обходит меня сзади, невозмутимая, её аналитический взгляд прикован к моим ягодицам.

— Ничего не видно. Прекрати дёргаться.

Я выгибаю шею, пытаясь взглянуть через плечо. Выражение лица Окли посылает через меня новую волну паники.

Она не отвечает, просто продолжает смотреть с напряжённой сосредоточенностью. Мозг лихорадочно перебирает ужасающие возможности. Паук? Клещ? Какая — нибудь экзотическая плотоядная бактерия, дремавшая веками?

— Насколько плохо? — спрашиваю я, и в голосе проскальзывает отчаяние. — Типа, совсем плохо?

Снова нет ответа. Только этот непоколебимый, сфокусированный взгляд.

Я следую за её взглядом, изгибаясь ещё сильнее, но могу разглядеть лишь собственную бледную ягодицу. Какой бы ужас она ни наблюдала, он остаётся вне моего поля зрения.

— Окли? Скажи что — нибудь. Что угодно.

Продолжающаяся тишина разрушает то немногое самообладание, что у меня оставалось. Вот он я, с спущенными штанами в квартире женщины, за которой следил, с задницей, демонстрирующей нечто настолько ужасающее, что она лишилась дара речи.

Это не прописано в уставе Общества Хемлок.

— Я умру, — хныкаю я, чувствуя очередной укус. — Вот так всё для меня и закончится. Смерть от нападения на задницу.

Ещё один укус, острее предыдущих. Я подпрыгиваю и шлёпаю себя по заднице.

— Святые угодники, что это? Чёрная вдова? Коричневый отшельник? Она откладывает яйца? Пожалуйста, скажи, что она не откладывает яйца.

— Хватит. Драматизировать. — Голос Окли пробивается сквозь мою спираль паники. Клиническая сосредоточенность на её лице сменяется чем — то, похожим на потеху.

— Тебе смешно? — Я извиваюсь сильнее, почти падая. — У меня вот — вот начнётся анафилактический шок.

— Это муравьи, — она скрещивает руки на груди. — Просто рыжие муравьи.

— Муравьи? — повторяю я, и голос всё ещё неприлично высокий.

— Да, огненные муравьи. Маленькие насекомые? Шесть лапок? Работают вместе, чтобы поднимать вещи в десять раз тяжелее их самих? — Она делает щипковое движение пальцами. — Они кусаются.

Облегчение накатывает на меня так быстро, что я чуть не падаю в обморок.

— О, слава богу. Я думал, это был... Ай! — Ещё один острый укус прерывает меня. — Они всё ещё кусаются!

— Ну да. Так муравьи и поступают, когда оказываются в ловушке против тёплой кожи. — Она жестом указывает на мою обнажённую нижнюю часть. — Хотя должна сказать, у тебя действительно прекрасная задница.

Я замираю на полпути в подпрыгивании, штаны опутали лодыжки, достоинство — далёкое воспоминание.

— Я... Что?

— Твоя задница. — Она указывает с деловым видом. — Она хороша. Подтянутая. Симметричная. Хорошая прорисовка мышц.

— Э — э... спасибо? Я приседаю.

— Это заметно. — Её взгляд задерживается на мгновение дольше, затем её пальцы прижимаются к моей коже, выдёргивая что — то крошечное из плоти. Я чувствую резкий укус, когда она сдёргивает ещё одного.

Вот он я, со спущенными штанами, с голой задницей, подпрыгивающий по квартире Окли, словно обезумевший фламинго, — и всё из — за грёбаных муравьёв?

Я натягиваю трусы обратно, моё достоинство в клочьях. Смех сходит с её лица, когда она откидывается на диван, морщась от движения. Моё внимание обостряется, смущение забыто, пока я пересекаю комнату к ней.

Я опускаюсь на колени перед ней, глаза оценивают каждое видимое повреждение. Разбитая губа. Синяк, темнеющий на левой скуле. Правый глаз заплывает. Содранные в кровь ладони.

— Можно? — Я жестом указываю на её руки.

Она кивает, протягивая руки. Я беру её правую руку в свою, держа, словно нечто хрупкое. Ссадины выглядят болезненными — кожа содрана там, где она, должно быть, попыталась смягчить падение. Мелкие частицы гравия всё ещё застряли в ранах.

Я встаю и иду в её ванную, возвращаясь с аптечкой. Ставлю её на журнальный столик, открываю отработанным движением.

— Может жечь, — бормочу я, смачивая ватный тампон антисептиком.

Я придерживаю её запястье одной рукой, мой большой палец лежит на точке пульса. Другой рукой я прикасаюсь ватой к её ладони, моё прикосновение лёгкое, как шёпот. Она вздрагивает, но не отдергивает руку.

Я очищаю каждую ссадину, удаляя крошечные фрагменты мусора. Мои пальцы скользят по её коже между движениями, безмолвное извинение за причинённую боль. Когда обе ладони очищены, я наношу антибактериальную мазь, распределяя её нежнейшими круговыми движениями.

Затем наступает очередь бинтов. Я разматываю марлю по её правой ладони, заворачивая её достаточно туго, чтобы защитить, но не ограничивая движение. Закрепляю медицинским пластырем, разглаживая клейкую ленту большим пальцем. Повторяю процесс с её левой рукой, работая в тишине, которую прерывает лишь её сбивчивое дыхание.

Её забинтованные руки покоятся в моих, маленькие и уязвимые. Что — то сдвигается в моей груди, тектоническое движение эмоций, которое я не могу контролировать. Я поднимаю её правую руку и прижимаю губы к кончикам её пальцев, чуть выше края бинта.

Я опускаю её руку.

— Лучше?

Она кивает, её глаза широко раскрыты.

— Кто это с тобой сделал? — Мой голос звучит чужим. Тихим, смертоносным.

Окли поднимает взгляд, удивление мелькает на её лице от моего тона.

— Люди Блэквелла. Трое. Они ждали у моей машины после работы.

Я иду на кухню, наполняю пластиковый пакет льдом, заворачиваю его в чистое кухонное полотенце. Вернувшись на диван, я аккуратно прижимаю его к опухоли вокруг её глаза.

— Держи это здесь. Десять минут держи, десять — перерыв. — Клинические инструкции помогают мне сохранить подобие контроля.

Она морщится от холода, но удерживает пакет со льдом на месте.

— Они сказали, что это предупреждение — прекратить задавать вопросы о Блэквелле. Что в следующий раз они не будут такими нежными.

Моя рука замирает на её руке.

— Они упомянули Мартина. Сказали, что его «несчастный случай» должен был быть достаточным посланием. — Её голос ломается. — Они знали о звонках, что я совершила сегодня. Люди, с которыми я связалась, были из твоей флешки.

Я встаю, прохаживаясь по небольшому пространству между её диваном и журнальным столиком. Три шага в одну сторону, три шага обратно. Обдуманное движение, чтобы перенаправить энергию, накапливающуюся в моём теле.

— Что ещё?

Её рука тянется к шее, пальцы скользят по пустому пространству, где должно было что — то быть.

— Они забрали мамин кулон. Это было всё, что у меня осталось от неё.

Я прекращаю ходить.

— Кулон твоей матери?

Окли кивает, новые слёзы наворачиваются на глаза.

— Я носила его каждый день с момента её смерти. Внутри была её фотография. Она и мой отец.

Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и тихим звуком её дыхания.

Они могли просто избить её. Они могли просто угрожать ей. Но они забрали кулон — намеренный акт жестокости, призванный ранить глубже физической боли.

Мои ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Давление в груди нарастает, тёмная, незнакомая ярость, не имеющая ничего общего с моим обычным расчётливым планированием.

— Опиши их мне. — Мой голос звучит неестественно спокойно, вразрез

Мой телефон уже в ладони, большой палец завис над приложением, которое получит доступ ко всем камерам наблюдения в радиусе мили от её офиса.

— Скажи, где это произошло. Во сколько. С какой стороны они появились. На каком транспорте.

Она рассказывает всё. Чёрный фургон, заблокировавший путь к отступлению. Как они схватили её, угрожали, предупредили прекратить расследование. Пистолет, прижатый к рёбрам. Намеренная жестокость, когда они сорвали с её шеи мамин кулон.

Моя челюсть сжимается. Они следили за ней. Отслеживали её перемещения. Планировали это.

— Они больше не тронут тебя, — говорю я. Они не посмеют. Не если я буду к этому причастен.

Окли поднимает взгляд, её лицо всё ещё в слезах, голубые глаза сияют.

— Твоя маска сползает, — говорит она, голос хриплый.

Её пальцы поднимаются, касаясь моей виска, пока она поправляет резинку. Её рука опускается, нижняя губа дрожит, и новые слёзы переливаются через уже влажные ресницы.

Я замираю. Этого не было ни в одном плане на случай непредвиденных обстоятельств. Физические травмы имеют протоколы. Лёд для отёков, давление для кровотечения, возвышение для растяжений. У эмоционального коллапса нет соответствующего руководства.

— Я... — Мой голос прерывается. Мне нечего сказать, что подошло бы к этой ситуации. Нет шаблона для следования. — Мне позвонить кому — нибудь? Подруге? Тому грумеру для собак, которую ты упоминала, с разноцветными косичками?

Она качает головой, волосы прилипают к влажным щекам.

— Не оставляй меня, — выдавливает она сквозь рыдания. — Пожалуйста.

Я поднимаю руку, ожидая, что она отпрянет. Вместо этого она прижимается ко мне, её тело изгибается в соответствии с моим, ища утешения, словно это самое естественное в мире. Её голова находит выемку между моим плечом и грудью.

Моя рука замирает, прежде чем опуститься на её плечи, моя кисть ложится на её предплечье с легчайшим давлением. Её тепло просачивается сквозь мою одежду, её сердцебиение учащённое, но замедляется.

— Я никогда не был хорош в этом, — признаюсь я, и признание выскальзывает прежде, чем я успеваю проанализировать его мудрость.

Её тихий смех вибрирует о моё плечо, неожиданный и поразительно приятный.

— Ты очень хорош в этом.

Её дыхание выравнивается, прижимаясь ко мне, яростные рыдания стихают до легких всхлипов. Я сохраняю позу, рука всё ещё изогнута вокруг её плеч, не зная, следует ли двигаться или говорить.

— Я хочу, чтобы они заплатили.

Она смотрит на меня, глаза всё ещё опухшие, но теперь пылающие чем — то помимо слёз.

— Я хочу, чтобы Блэквелл заплатил.

Её челюсть сжимается, плечи расправляются, пальцы сжимаются в свободные кулаки. Она проводит рукой по лицу, смахивая слёзы, словно пытаясь стереть их.

— Не просто разоблачить в газетной статье, которую его адвокаты могут похоронить, — продолжает она, и каждое слово острее предыдущего. — Я хочу, чтобы его уничтожили. Я хочу, чтобы он потерял всё — свою репутацию, свою империю, свою жизнь. — Её голос опускается ещё ниже. — Я хочу, чтобы он знал, почему это происходит. Что это — за то, что он сделал с моими родителями.

Она поднимается с дивана, неуверенно, но решительно, прохаживаясь по той же траектории, что и я ранее.

— Я потратила годы, пытаясь собрать дело против него через законные каналы. Я играла по правилам. Я работала в системе. И посмотри, к чему это меня привело.

Она жестом указывает на свой избитый face, свою порванную одежду, пустое пространство на горле, где должен был быть кулон.

— Они убили моих родителей. Подставили моего отца. Забрали единственное, что у меня осталось от них. — Каждое утверждение вылетает, словно пуля. — Полиция не поможет. Суды не помогут. Газеты не помогут.

Она останавливается передо мной, взгляд прикован к моим глазам сквозь нелепые прорези моего самодельная маска.

— Я больше не хочу справедливости. Справедливость слишком чиста для того, что они сделали. Я хочу мести.

— Окли, — я сохраняю голос спокойным. — Это не тот мир, в который ты хочешь войти.

Она возражает, но я поднимаю руку, останавливая её жестом.

— Черта, которую ты рассматриваешь перед тем, как переступить, — за её нельзя шагнуть обратно. Вещи, которых ты просишь, требуют методов, которые меняют тебя. Навсегда.

Её глаза сужаются.

— Ты думаешь, я не справлюсь.

— Я думаю, тебе не нужно с этим справляться.

Она держит мой взгляд, не моргнув.

— Я не прошу разрешения. Я прошу о помощи.

Я встаю, сокращая дистанцию между нами, останавливаясь так близко, что ей приходится задирать голову, чтобы сохранить зрительный контакт.

— Они причинили тебе боль, чтобы послать сообщение — держаться подальше. — Я протягиваю руку, отводя прядь волос с её лица, стараясь избегать ушибленных мест. — Если ты продолжишь, они не остановятся на предупреждениях.

— Я не останавливаюсь.

Тишина между нами сгущается от возможности и опасности. Ясно, что она не отступит.

Числа автоматически вычисляются в моём мозгу. Если я помогу, риск для операций Общества возрастает на тридцать один процент, личная раскрытость подскакивает до опасных уровней, но её шансы на выживание увеличиваются на семьдесят восемь процентов.

Самый логичный выбор очевиден. Но логика не имеет ничего общего с тем, почему я всё ещё здесь.

— Тебе следует приложить свежий лёд к этому глазу, — говорю я, переключаясь на практические заботы, когда эмоции становятся слишком сложными для обработки.

Она не двигается, просто продолжает смотреть на меня этим непоколебимым взглядом.

— Мне нужно идти, — говорю я, вставая.

Её рука хватает мою, прежде чем я успеваю отвернуться, пальцы с неожиданной силой обхватывают моё запястье.

— Это значит, что ты поможешь мне?

Мне следует сказать «нет».

— Оставайся в безопасности, — говорю я, высвобождая свою руку. Слова зависают в воздухе, слишком мелкие для того, что я имею в виду, слишком поверхностные для того, что хочу пообещать. Плохая замена всему, что я не могу заставить себя сказать. — Я скоро свяжусь.

Я поворачиваюсь к двери, заставляя ноги двигаться. Я не оглядываюсь, но её шёпот преследует меня в коридор.

— Спасибо.

Дверь с щелчком закрывается за мной, и я на мгновение прислоняюсь к ней.

Они больше не тронут её.

У них не будет шанса.

Глава 16. Зандер

— Ну же, покажи мне что — нибудь, — бормочу я, пальцы порхают по клавиатуре, пока я переключаюсь между углами обзора камер.

Я вхожу в сеть городских камер наблюдения за дорожным движением, к чему у меня не должно быть доступа, но что я получил годы назад во время работы с коррумпированным комиссаром. Этика

Трансляция загружается, показывая перекрёстки рядом со зданием «Бостон Сентинел». Я создаю временную шкалу на основе описания Окли нападения, сужая поиск до тридцатиминутного окна.

Вот он, тёмный фургон без номеров, трижды объезжающий квартал перед парковкой. Временная метка совпадает.

Я увеличиваю, алгоритмы улучшения очищают зернистое изображение.

— Нашёл вас, мудаки.

Я следую за их маршрутом через электронную глазную сеть города, перепрыгивая с камеры на камеру, пока фургон движется на север, затем на восток, поворачивая на подъездную дорогу, ведущую в район с неравномерным покрытием.

Я вызываю записи о недвижимости, сверяя с известными владениями Блэквелла через подставные фирмы. Три возможных места.

Эта операция нарушает каждый протокол, установленный мной за годы. Никакого периода наблюдения. Никакого построения досье. Никакого запланированного сценария убийства, созданного для осуществления правосудия, отражающего их преступления.

Только три ходячих мертвеца, которые тронули то, что моё.

Я собираю своё снаряжение. Glock 19 с глушителем, латексные перчатки, маска для лица, чёрная одежда, бахилы для обуви.

Затем я иду на охоту.

Первый дом стоит тёмный и безмолвный, скромный колониальный, затерянный среди десятков таких же в этом непримечательном пригороде. Я подхожу с тыла, тепловизор подтверждает то, что мне уже подсказали инстинкты — пусто. Ещё одно имущество в обширном портфеле Блэквелла из вложенных оболочек.

Я возвращаюсь к своей машине, припаркованной в трёх кварталах, и вызываю координаты второго места. Двадцать минут на восток.

Каждая минута проходит мучительно медленно. Воспоминание о разбитой губе Окли, её ушибленной скуле, пространстве, где должен висеть мамин кулон, — всё это жжёт под веками.

Я паркуюсь на боковой улице и двигаюсь через задние дворы, прижимаясь к теням. Район превосходит предыдущий — дома расположены дальше друг от друга, дворы глубже, уличных фонарей меньше. Лучшая территория для охоты.

Я замираю, когда замечаю его. Фургон без окон, припаркованный на подъездной дорожке к скромному двухуровневому дому. Та же модель, тот же тёмный цвет, что и на записи с дорожной камеры. Сердцебиение ускоряется, затем стабилизируется, когда срабатывает тренировка.

— Бинго, — шепчу я, опуская рюкзак и доставая сканер.

Тепловизор показывает три тепловых сигнала внутри. Неподвижные. Вероятно, спят. Я сканирую остальную часть дома. Есть комната, спрятанная за кухней, просто скрылась из виду. Моё нутро ёкает от этого упущения, но сканер не показывает движения. Я мысленно отмечаю проверить её.

Я обхожу владение, определяя точки входа и меры безопасности. Две камеры, базовые датчики движения, ничего сложного.

Я перепроверяю оружие, закрепляя глушитель. Пальцы скользят по знакомым контурам тактического ножа, пристёгнутого к голени. Я натягиваю тонкие латексные перчатки, материал растягивается по коже с клиническим щелчком.

Ярость, что я чувствовал, наблюдая за слезами Окли, отступает, сменяясь холодной точностью, которая мне нужна сейчас. Месть эмоциональна. Правосудие требует расчёта.

Внутри меня сначала ударяет вонь. Пропитанные прогорклым жиром контейнеры с едой на вынос, несвежее пиво, пропотевшая одежда, сваленная в углах, и, подстилая всё это, безошибочный кисло — сладкий запах марихуаны и немытых тел. Ноздри вздрагивают, желудок сжимается от атаки. Банки из — под пива и обёртки от фастфуда покрывают каждую поверхность. Открытая коробка из — под пиццы покрылась чем — то зелёным. Я бесшумно перемещаюсь по пространству, с поднятым пистолетом, прислушиваясь.

Храп ведёт меня к первому мужчине, распластавшемуся на заляпанном матрасе на полу. Второй спит в кресле, рот открыт, погружённый в то, что я подозреваю, является алкогольным ступором. Третий занимает спальню, переделанную из того, что, возможно, было кабинетом.

Я стою в дверном проёме, наблюдая, как они спят. В идеальном мире у меня было бы время создать нечто более подходящее. Нечто, что заставило бы их понять боль, которую они причинили, прежде чем умереть. Нечто, достойное стандартов Общества.

Но иногда эффективность превосходит искусство.

Я начинаю с обитателя кресла. Выстрел с глушителем издаёт звук не громче упавшей книги. Пуля пробивает его левый глаз, затылочная часть черепа взрывается веером осколков кости и серого вещества, усеивая стену позади. Его тело судорожно дёргается раз, затем обмякает.

Прежде чем эхо угаснет, я перемещаюсь к матрасу, прижимая глушитель к виску второго мужчины. Его кожа прогибается под давлением. Я нажимаю на спуск, подушка под ним темнеет, пока кровь и спинномозговая жидкость пропитывают дешёвую ткань. Его нога дёргается, ступня барабанит по полу.

Третий — тот, что сорвал кулон Окли, — просыпается от какого — то подсознательного ощущения опасности. Его глаза расширяются, когда он осознаёт моё замаскированное лицо, его рука лихорадочно шарит под подушкой.

— Слишком медленно, — бормочу я и всаживаю пулю в каждую коленную чашечку. Его крик замирает в горле, когда я прижимаю ствол между его глаз.

— У неё был кулон. Где он?

Его глаза мечутся в сторону, затем вниз, на матрас. Мой второй выстрел сносит ему челюсть. Кровь фонтанирует из раны, заливая простыни. Он хрипит, руки хватаются за руины его лица. Я наблюдаю, как он страдает тридцать секунд, вспоминая слёзы Окли.

— Это за то, что тронул её. — Финальная пуля пронзает его лобную долю. Его тело выгибается и обрушивается в кучу дёргающихся конечностей.

Кулона нет на кровати. Не в карманах его брюк, не на шее. Волна паники поднимается в моём горле. Если они уже передали его Блэквеллу...

Я опускаюсь на колени, просматривая пол. Близ каркаса кровати ловит глаз блик. Я протягиваю руку под кровать, кончики пальцев касаются цепочки.

Кулон.

Я вытаскиваю его, и по мне разливается облегчение, пока я разглядываю его на своей ладони. Простой овальный кулон на изящной цепочке, потемневший от времени и постоянного ношения. Застёжка сломана в том месте, где его сорвали с шеи Окли, несколько звеньев болтаются.

— Грязь ты. Тебе даже не было важно это, — шепчу я остывающему трупу на кровати, кровь всё ещё сочится в матрас под ним. — Ты забрал единственное, что у неё осталось от матери, просто из злобы.

Это не был трофей, гордо выставленный напоказ, или ценная вещь, надёжно спрятанная. Они выбросили его на пол, словно мусор, забыв о нём через минуты после нападения. То, что было достаточно дорого Окли, чтобы оплакивать его потерю, не значило для них ничего.

Я сжимаю пальцы вокруг него, чувствуя его значимость. Мой большой палец скользит по поверхности, представляя её облегчение, когда я верну его.

Никто не причинит ей боли. Больше никогда.

Я кладу кулон во внутренний карман куртки, отдельно от инструментов и оружия. Он лежит там, крошечное тёплое пятно у моей груди, пока я перемещаюсь по дому, завершая свою работу.

Я провожу финальный осмотр,

Я направляюсь к задней двери, тем же путём, что и вошёл, переступая через контейнеры с едой на вынос и пивные бутылки. В доме воцарилась тишина. Ни дыхания, ни движения. Лишь тихий тикань часов откуда — то с кухни.

Тишину разрывает смыв унитаза.

Чёрт.

Я мгновенно достаю «Глок», поднимая его, когда дверь ванной распахивается. Дверной проём заполняет татуированный холодильник с ногами. Выше и шире остальных, без рубашки, с тюремными тату по всему торсу. Его глаза расширяются, затем сужаются от узнавания.

— Ты, ублюдок... — Он бросается на меня, покрывая дистанцию с удивительной для его размера скоростью.

Нет времени на прицеливание. Я стреляю, но он уже двигается. Пуля вырывает кусок из его плеча, кровь брызгает на облезающие обои. Он врезается в меня, словно локомотив в человеческом обличье, выбивая пистолет из моей руки.

Мы врезаемся в кухонную стойку, керамические кружки разбиваются под ногами. Его руки сжимают моё горло, массивные пальцы давят на трахею. Давление нарастает, сосуды в глазах наливаются кровью, лицо горит.

— Кто тебя послал? — он рычит, сжимая сильнее.

Я не могу говорить, не могу дышать. Зрение затуманивается по краям. Он как минимум на сорок фунтов тяжелее, и всё это — мышцы. Я хватаюсь за его лицо, пытаясь выцарапать глаза, но он резко откидывает голову, не ослабляя хватку.

Кулон. Я чувствую, как он давит мне на рёбра, пока он прижимает меня к стойке. В сознании вспыхивает лицо Окли.

Я поднимаю колено, целясь в пах, но попадаю в бедро. Этого достаточно, чтобы он сместил вес. Я извиваюсь в сторону, создавая как раз достаточно пространства, чтобы дотянуться до щиколотки.

Мои пальцы смыкаются на рукоятке тактического ножа.

Он замечает слишком поздно. Я вонзаю лезвие ему в бок, чуть ниже грудной клетки, направляя вверх, к сердцу. Сталь скользит сквозь мышцы, между рёбер, в мягкие органы. Он ревёт, хватка ослабевает как раз достаточно для отчаянного вдоха. Его кулак бьёт меня в челюсть, прежде чем я успеваю увернуться, запрокидывая мою голову назад. Боль пронзает лицо.

Мы проносимся через кухню, опрокидывая стулья, врезаясь в стены. Никакого рассчитанного исполнения — только первобытное выживание, грязное и отчаянное. Он истекает кровью с каждым движением, тёмная артериальная кровь хлещет сквозь его пальцы, пока он держится за бок. Он остаётся опасен, подпитываемый адреналином и яростью. Нож остаётся торчать в его боку, мои руки пусты.

Он швыряет меня назад в холодильник, удар отдаётся болью по всему позвоночнику, магниты и меню на вынос сыплются вокруг. Его кровь размазывается по моей груди, горячая и скользкая. Моя рука нащупывает позади тяжёлую стеклянную бутылку.

Я замахиваюсь и бью изо всех оставшихся сил, попадая ему в висок. Стекло разбивается, алкоголь обливает нас обоих. Он пошатывается, но не падает.

Чёрт. Сдохни уже.

Мой пистолет. Где мой пистолет?

Я замечаю его под кухонным столом, в паре футов. Великан трясёт головой, кровь струится по его лицу. Я бросаюсь к оружию.

Он хватает меня за лодыжку, оттаскивая назад. Я бью свободной ногой, попадая ему в колено. Сустав с хрустом выворачивается, белая кость прорывает кожу. Он спотыкается, на мгновение теряя равновесие.

Этого достаточно.

Я бросаюсь вперёд, хватаю пистолет и перекатываюсь на спину.

Он снова бросается на меня, почти нависая, кровь хлещет из его бока. Его глаза пылают убийственной яростью.

Я нажимаю на спуск. Дважды.

Пули на этот раз поражают центр массы. Он замирает на полушаге, на лице мелькает недоумение. Затем он падает вперёд, с грохотом обрушиваясь на пол рядом со мной, удар сотрясает комнату.

— Чёрт, чёрт, чёрт. — Я прислушиваюсь к звукам просыпающихся соседей. На улице лает собака. В доме напротив зажигается свет.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, морщась от боли, пронзающей рёбра.

Тело крупного мужчины загромождает большую часть кухонного пола, под ним растекается лужа крови. Я переступаю через него, забираю свой нож и вытираю его о его же рубашку. Четыре тела вместо трёх. Неряшливо.

Эта операция напоминает операцию на мозге, проведённую ржавой ложкой и изолентой. Я нарушил каждый протокол, установленный за годы осторожной работы. Никакой должной слежки, никакого планирования, слепая ярость загнала меня в бардак, который я едва контролировал.

Я смотрю на часы. Две минуты, чтобы очистить территорию, прежде чем риск обнаружения умножится. Каждая секунда увеличивает шанс, что кто — то что — то услышал, что сосед с бессонницей заметил движение через жалюзи.

Что ещё критичнее, мне нужно исчезнуть до того, как Блэквелл обнаружит, что его люди не отвечают. В тот момент, когда он поймёт, что кто — то ударил по его операции, он введёт контрмеры, что затруднит доступ к нему. Это окно возможностей захлопывается быстро.

Мне нужно действовать сейчас.

Система безопасности приветствует меня тихим звуковым сигналом, когда я вхожу в свою квартиру. Я кладу кулон Окли на стол, прежде чем отправиться в душ.

Вода обжигает мою кожу, окрашиваясь в розовый цвет, пока она утекает в слив, унося с собой кровь четырёх мужчин. Я был тщателен. Никаких улик, связывающих меня с этими четырьмя телами.

На четыре подручных Блэквелла меньше. Недостаточно, чтобы искупить синяки на лице Окли.

Я прижимаю лоб к кафелю в душе, позволяя воде струиться по спине. Мне нужен план. Не только для получения информации, связывающей Блэквелла со смертью её родителей, но и для демонтажа всей его операции. Этот человек десятилетиями строил свою империю на коррупции и убийствах. Чтобы уничтожить его, требуется больше, чем мой обычный метод.

Мне нужно будет усилить наблюдение за его основным местом жительства, отслеживать его ключевых подручных и составить карту его моделей перемещения.

Мне также нужно будет обезопасить Окли, не давая ей осознать масштабы моей защиты. Она упряма, безрассудна. Она будет сопротивляться, если её отстранят, потребует участия.

И её защита — моя обязанность.

Притяжательное местоимение кажется чужим, но верным. Когда это случилось? Когда она превратилась из объекта наблюдения в... нечто иное?

Но мне это нравится. Моя женщина. Моя.

Вытеревшись, я натягиваю серые спортивные штаны и возвращаюсь к рабочему месту. Мысли снова блуждают к Окли — её плечи, такие маленькие под моей рукой, её голова, прижавшаяся к моей груди. Фиолетово — синий синяк на её скуле, рассечённая нижняя губа, притягивающая мой взгляд, кончики моих пальцев, моё безмолвное обещание всё

— Сосредоточься, Роудс, — бормочу я, запуская защищённый сервер, где храню свои дела. — Сначала нужно закончить с этим.

Доктор Малкольм Венделл смотрит на меня с экрана. Главный нейрохирург в «Бостон Мемориал», уважаемый исследователь, филантроп. Для публики — медицинский новатор, спасающий жизни. Для меня — монстр, ставивший эксперименты на уязвимых пациентах без их согласия.

Я пролистываю фотографии наблюдения, сделанные за последние недели. Венделл, покидающий свой таунхаус в Бэкон Хилл. Венделл, проводящий операцию.

Снимки мозга его жертв показывают несанкционированные импланты — экспериментальные нейроинтерфейсы, испытанные на пациентах, слишком бедных или психически неполноценных, чтобы понимать происходящее. Трое умерли от осложнений. Ещё двое остались с постоянными увечьями. Всё скрыто за фальсифицированными записями и запуганным персоналом.

— У тебя был ещё неделя, — говорю я его изображению. — Но планы изменились.

Образы жертв Венделла сливаются в моём сознании с избитым лицом Окли. Уязвимые. Использованные. Оставленные сломленными мужчинами, считавшими себя неприкосновенными.

Венделл ничем не отличается. Ещё один хищник, прячущийся за богатством и влиянием, охотящийся на тех, кто не может дать отпор. На таких, как Окли.

Больше нет. Операция Венделла закончится завтра, а не на следующей неделе. Империя Блэквелла последует за ней. Я не остановлюсь, пока все они не заплатят.

Я вызываю его расписание. Завтра вечером он проводит демонстрационную операцию для приезжих специалистов. После этого он вернётся в свою частную клинику, чтобы задокументировать всё. Один.

Идеально.

Я готовлю припасы. Ярость к напавшим на Окли кристаллизуется во что — то более холодное, более сфокусированное. Методичная подготовка, просчитанный ответ — это я понимаю. Это моя стихия.

Каждый инструмент занимает своё место в моём наборе. Средства ограничения. Камеры. Специализированное ПО для обхода безопасности. Специальное лезвие, выбранное для Венделла. Зеркала.

Но, просматривая его дело ещё раз — снимки мозга, собранные показания пациентов, поддельные свидетельства о смерти, — я понимаю, что этого недостаточно. Венделл заслуживает чего — то более... подходящего.

Я тянусь к телефону, набирая знакомый номер.

— Сейчас пять утра, — отвечает Лазло, на удивление бодро.

— Мы оба не спим, — отвечаю я, не утруждая себя церемониями.

— Верно. Думаю, у меня, возможно, редкая форма сердечной аритмии. Последний час слежу за пульсом. Или же я просто очень взволнован открытием новой пончиковой внизу по улице. — Пауза. — В чём дело?

— Мне нужно ускорить операцию по Венделлу. Завтра вечером.

— Это... внезапно. — Его тон меняется. — Смена планов?

— Временные ограничения. Также мне нужны медицинские supplies. Специализированные, для вскрытия черепа. — Я бросаю взгляд на экран, на изображения жертв Венделла. — Я хочу, чтобы он почувствовал то, что чувствовали его пациенты. Я хочу, чтобы он оставался в сознании, пока я работаю.

— Господи, Зандер. — Лазло звучит скорее впечатлённо, чем потрясённо. — Это извращённо. Мне нравится.

— Спасибо, наверное.

— Я пришлю тебе список. Есть склад медоборудования со слабой охраной. Всё будет готово к завтрашнему полудню.

— Спасибо.

Положив трубку, я возвращаюсь к планированию. Важна каждая деталь. Нужно продумать все возможные сценарии.

Телефон вибрирует со списком от Лазло. Краниальная дрель. Ретракторы. Нейронные зонды.

Я систематизирую свой подход. Точки проникновения. Обход систем безопасности. График работы персонала. Пути отхода. Каждый компонент встаёт на своё место.

К рассвету у меня готов полный план действий с доктором Малкольмом Венделлом. Монстр, который считает, что медицинская лицензия даёт ему право калечить других, познает собственную медицину. Поэтическое правосудие, свершившееся с хирургической точностью.

А после Венделла — Блэквелл. После Блэквелла — любой, кто посмеет прикоснуться к тому, что моё.

Глава 17. Зандер

В кабинете Венделла царит тишина, нарушаемая лишь тихим щелканьем инструментов, которые я расставляю в идеальной симметрии на простерилизованном подносе. Скальпели. Ретракторы. Костная пила.

— В таких вещах важна симметрия. Наказание должно соответствовать преступлению.

Голос отца эхом отдаётся в моём черепе. Он бы одобрил организацию, если не цель. По крайней мере, если бы он когда — либо отрывался от своей «Уолл — стрит джорнал» достаточно долго, чтобы заметить моё существование.

Я проверяю шприц с метогекситалом. Лучший друг анестезиолога. Быстрое начало, короткая продолжительность, минимальные побочные эффекты — фармацевтический эквивалент свидания в Tinder. Свайп вправо, получи что нужно, и они исчезают до завтрака. Идеально, чтобы выручить доброго доктора как раз на время, достаточное для его обездвиживания.

Мой телефон вибрирует от предупреждения о приближении. Мерседес Венделла только что заехал на парковку.

Прямо по расписанию — одно из немногих положительных качеств, что я заметил у доктора. Пунктуальность важна, даже для ужасных людей.

— Начинаем, — шепчу я. Знакомое спокойствие опускается на меня. Вот тогда всё остальное отступает — социальная неловкость, сомнения, навязчивый образ избитого лица Окли, что преследовал меня.

Теперь есть только план, исполнение, точная последовательность событий, которую я отрепетировал в уме двадцать семь раз. Двадцать восемь, если считать тот странный сон, где Венделл превратился в мою учительницу по математике из третьего класса. Это было тревожно на многих уровнях.

Я располагаюсь за дверью, шприц спрятан в ладони. Огромная комната тянется вокруг, превращённая из медицинского святилища в камеру для допросов.

Полиэтиленовая плёнка хрустит под ногами, покрывая каждую поверхность от отполированного плиточного пола до углового красного дерева. Медицинские шкафы выстроились вдоль стен, их стеклянные фасады отражают резкий свет. Тележки с припасами замерли по стойке «смирно», их содержимое реорганизовано в соответствии с моими спецификациями.

Я натягиваю последнюю перчатку, поправляя комбинезон, что шепчет при каждом движении. Комната мерцает отражениями — потолок, стены, пол — всё превращено в зеркальные поверхности, расположенные под точными углами. Моё лицо множится до бесконечности вокруг, армия судей, присяжных и палачей, наблюдающих со всех направлений, пока я вношу последние коррективы в кресло.

Я даже отрегулировал климат — контроль до бодрых шестидесяти двух градусов, оптимально для поддержания бдительности доброго доктора, как только мы начнём нашу консультацию. Именно маленькие детали превращают заурядную казнь в индивидуальный опыт. Разница между фастфудом и изысканной кухней, право.

Шёпот чего — то цветочного щекочет ноздри. Я замираю, вдыхая. Духи? Нет, что — то более тонкое. Моющее для полов? Аромат проносится мимо, прежде чем я успеваю его опознать, призрачный запах, которому не место в этой стерильной обстановке.

В коридоре приближаются шаги. Доктор прибыл.

— Начинаем, Доктор, — бормочу я в пустую комнату, задаваясь вопросом, является ли разговор с самим собой тревожной поведенческой моделью. С другой стороны, взросление в доме, где с тобой обращаются как с декоративной мебелью, развивает определённые механизмы совладания.

Я скольжу сквозь тени, все чувства обострены, когда дверь с щелчком открывается. Доктор Венделл входит, включая свет с непринуждённой уверенностью человека, считающего себя

Он замирает на полпути. Сначала его взгляд цепляется за полиэтиленовую плёнку, затем за кресло с ограничителями, и за хирургические инструменты, расставленные в знакомом порядке. Его медицинский мозг обрабатывает всё это мгновенно.

— Что за... — Его рука нащупывает дверную ручку позади себя.

Я преодолеваю дистанцию за три удара сердца. Шприц вонзается в открытую кожу его шеи, мой большой палец опускает поршень одним плавным движением.

— Вы знаете, почему я здесь, не так ли, Доктор? — шепчу я, пока осознание заливает его расширяющиеся глаза.

Метогекситал действует быстро. Его тело обмякает о моё, глаза закатываются, пока сознание ускользает. Я ловлю его вес, прежде чем он ударится об пол.

Я тащу его к креслу, закрепляя каждую конечность медицинскими ограничителями, затянутыми достаточно свободно, чтобы избежать проблем с кровообращением, но достаточно туго, чтобы исключить любую возможность движения. Я проверяю его пульс — сильный и ровный. Его голова безвольно падает вперёд, подбородок упирается в грудь.

Я отступаю, чтобы оценить свою работу. Зеркала отражают его бессознательную форму под каждым углом, умножая его в аудиторию для его собственного возмездия. Это словно самый тревожный Zoom — звонок в мире.

Я настраиваю хирургические лампы, обеспечивая, чтобы никакая тень не предложила ему убежища, когда он проснётся. Веки доктора Венделла трепещут, сознание возвращается вялыми волнами. Анестетик отступает прямо по расписанию.

— С возвращением, доктор Венделл.

Его глаза широко раскрываются, зрачки расширяются, пока он осознаёт своё положение. Он проверяет ограничители, связывающие его запястья, лодыжки и торс. Кресло не шелохнулось. Я укрепил его сам, рассчитывая на коэффициент паники, умноженный на 2.7 от стандартной человеческой силы. Инженерия была бы моей запасной карьерой, если бы работа с наблюдением и случайными убийствами не задалась.

— Что... кто вы? Что это? — Его голос срывается, горло всё ещё сухое от седативного.

Я придвигаю стул напротив него, садясь с идеальной осанкой.

— Я тот, кто наблюдал за вами довольно долгое время, Доктор. Мы здесь, чтобы обсудить вашу внеурочную деятельность. В частности, ваше исследование модификаций нейронных путей у живых субъектов.

Лицо Венделла твердеет.

— Я не знаю, о чём вы.

Я кладу первую фотографию перед ним. Анна Петрович, шестьдесят семь лет, поступившая для рутинного лечения ранней деменции. Я приклеиваю её к зеркалу прямо в его поле зрения.

— Вы обошли больничные протоколы, чтобы провести несанкционированные процедуры над миссис Петрович. Вы получили доступ к её лобной доле, используя экспериментальную технику, в тестировании которой вам было отказано.

Я кладу вторую фотографию. Затем третью. Четвёртую. Пятую. Приклеиваю каждое лицо к зеркалам, пока его отражение не раскалывается между их обвиняющими глазами, умножаясь вместе с его жертвами в калейдоскопе последствий.

— Майкл Чен. Сара Уильямс. Хорхе Вега. Рафаэль Нуньес.

С каждым именем я зачитываю даты, процедуры и модификации в их картах. Крошечные несоответствия, что я нашёл. Закономерность видна лишь тогда, когда знаешь, где искать.

— Вы сказали, что это был инсульт, — продолжаю я. — Но мы оба знаем, что у мистера Чена никогда не было сосудистых проблем. Вы создали поражение в его передней поясной коре, чтобы проверить свои теории о болевой реакции.

Глаза Венделла мечутся по комнате, пот скапливается на лбу и стекает по вискам. Его дыхание становится коротким, паническим. Кожаный ремень скрипит, пока он напрягается против ограничителей.

— Вы не можете этого делать, — хрипит он, его голос сорван от отчаяния. — Вы... Это безумие! Вы сумасшедший!

— Я бы оценил более конкретный диагноз, Доктор. «Сумасшедший» — едва ли терминология, соответствующая DSM, — отвечаю я, поправляя перчатки. — Хотя, учитывая вашу историю фальсификации медицинских записей, возможно, точность — не ваша сильная сторона.

Пот пропитывает воротник Венделла.

— Это абсурд. Я уважаемый нейрохирург...

— Который потерял финансирование исследований три года назад за этические нарушения. — Я достаю больничные записи, отзывы совета, письма с отказами. — Вашу «прорывную технику» сочли слишком рискованной. И всё же вы провели своё исследование.

Его профессиональная маска спадает, совсем немного.

— Вы не можете понять важность моей работы. Это были терминальные случаи...

— У миссис Уильямс было ещё пять лет, согласно её онкологу. — Я указываю на её фотографию. — Мистер Вега шёл на поправку после инсульта. А семья миссис Петрович так и не была проинформирована о «осложнениях», которые вы внесли. Давайте не будем переписывать историю, Доктор. Вы не Галилей, преследуемый за научное видение; вы Йозеф Менгеле с лучшими дипломами.

— У меня есть деньги. Много денег. Всё, что вы хотите...

— У меня уже есть всё, что я хочу от вас, Доктор. Ваше полное внимание.

Его лицо искажается.

— Пожалуйста. У меня есть жена. Дети.

— Они были и у Хорхе Веги. Вы читали его карту перед операцией. Его жена планировала сюрприз на их годовщину. Вы думали о них, пока «исследовали нейронные пути» в его височной доле?

— Это было ради науки! Эти техники когда — нибудь смогут спасти миллионы!

— Вы подделывали формы согласия. — Я продолжаю расставлять фотографии вокруг нас. — Вы стирали видео из операционной в шестнадцати отдельных случаях. Вы намеренно выбирали уязвимых пациентов — новых иммигрантов, пожилых пациентов без семьи, тех, кто с наименьшей вероятностью будет оспаривать ваш авторитет.

— Пожалуйста, — шепчет он, голос ломается, пока он смотрит на лица, окружающие его, его собственное отражение заперто среди них. — Я могу остановиться. Я никогда не трону другого пациента.

— Эта часть — правда, — соглашаюсь я, протягивая руку к скальпелю. — Не тронете.

Отражения в зеркалах отбрасывают множество версий меня, приближающихся к Венделлу, создавая армию точных теней.

Грудь Венделла вздымается. Я снял его пиджак и рубашку для лучшего доступа. Бледная поверхность его кожи натягивается с каждым паническим вздохом.

— Вы совершаете ужасную ошибку, — хрипит он.

Я располагаю скальпель у его левого плеча.

— Вы фальсифицировали данные в ваших опубликованных исследованиях. Вы экспериментировали над пациентами без их согласия. Вы ответственны за шестнадцать смертей, классифицированных как осложнения.

Кончик лезвия вдавливается в его кожу.

— Но ваше величайшее преступление — вера в то, что вы никогда не столкнётесь с последствиями.

Первый надрез точен — диагональная линия от левого плеча вниз по торсу к правому бедру. Венделл кричит, звук отскакивает от зеркальных поверхностей, умножаясь, словно его отражения. Кровь сочится, ярко — алая на бледной плоти.

— Идеальная глубина, — замечаю я, изучая рассечённую кожу. Недостаточно глубоко, чтобы повредить мышечную ткань, как раз достаточно, чтобы разрезать дермальный слой.

Я продолжаю вторым надрезом, начиная с его правого плеча. Скальпель следует по диагонали вниз, предназначенный пересечься с первой линией. Венделл бьётся в ограничителях, каждое движение разбрызгивает крошечные капли крови на полиэтиленовую плёнку. Зеркала расположены со всех сторон

— Знаешь, большинство людей никогда не видят свой собственный мозг. Ты должен поблагодарить меня за эту образовательную возможность. — Я располагаю другой зонд у височной доли. — Следующая часть может затронуть твои речевые центры. Сложно сказать точно — мозги так индивидуальны, не правда ли? Именно это делает твои исследования такими этически проблематичными.

Я применяю лёгкое давление, наблюдая, как лёгкие судороги пробегают по его лицевым мышцам.

— Упс, это была моторная кора. Моя ошибка. — Я убираю зонд. — Знаешь, для того, кто провёл карьеру, копаясь в сером веществе других людей, ты, кажется, расстроен, когда это делают с тобой. Перспектива — это всё, не так ли?

Взгляд Венделла цепляется за зеркала, его отражение раскалывается на бесконечные версии самого себя. Каждая — в ловушке, скованная, окружённая лицами его жертв. Его дыхание становится более прерывистым, пока он переводит взгляд, не находя спасения от умноженных ужасов.

Зонд замирает между моими пальцами, нависая над пересечением разрезов, когда приглушённый стук нарушает тишину. Я замираю, склоняя голову к звуку.

Доносится шаркающий звук из — за большого канцелярского стола, что я придвинул к стене ранее. Что — то мягкое, но отчётливое — ткань о ковёр, сдержанный шёпот контролируемого дыхания.

Здесь кто — то есть.

Я замираю, бесшумно кладя зонд на поднос. Одна рука тянется к пистолету, оставленному там ранее, пальцы обхватывают знакомую рукоятку. Его вес успокаивает, запасной вариант, на который я надеялся не понадобиться, но всё же подготовил.

Все чувства обостряются. Воздух становится холоднее на коже, пока адреналин заливает мою систему. Приглушённые хныканья доктора Венделла стихают в фоновый шум, пока я полностью фокусируюсь на столе.

Вот он снова. Малейший звук смещения, почти незаметный. Кто — то очень старается оставаться тихим и не совсем преуспевает.

Я поднимаю пистолет и снимаю с предохранителя. Мягкий щелчок звучит громко в напряжённой тишине комнаты.

— Знаешь, чего никогда не говорят о нейрохирургии своими руками? — говорю я, продвигаясь по периметру комнаты. — Абсолютный бардак, который она создаёт. Моя ванная сегодня будет выглядеть как место преступления. Вообще — то, технически так и будет, так что, полагаю, это уместно. Вещи, которые не покрывают в ютуб — туториалах, я прав?

Ещё три шага, чтобы очистить угол обзора до стола. Держа пистолет наготове, я сканирую пол в поисках теней, что могут выдать позицию нарушителя.

— Позволь мне сначала поставить музыку. Ничто так не усиливает краниальное исследование, как немного Моцарта. Или ты предпочитаешь что — то более современное? Ты производишь на меня впечатление фаната Тейлор Свифт. Без осуждения. У меня есть целый плейлист«Песни для уничтожения моральных уродов». В основном инди — поп, на удивление бодрый для темы.

Я теперь у края стола, пистолет поднят, готовый развернуться. Один глубокий вдох.

Я поворачиваюсь, проводя оружием по контролируемой дуге к источнику звука.

Глава 18. Окли

Я приседаю за столом, колени сводит от долгого нахождения в одной позе. Желудок сжимается от каждого влажного, тошнотворного звука, доносящегося из другого конца комнаты. То, что я увидела, последовав за Зандером, не имело ничего общего с моими ожиданиями.

Я убеждала себя, что справлюсь. Я повидала места преступлений. Фотографировала тела. Опрашивала выживших, переживших немыслимое насилие. Но быть свидетелем самого акта — не то же самое, что видеть его последствия, как солнечный свет отличается от тени. Фантазия сталкивается с реальностью.

Приглушённые крики доктора Венделла отдаются в костях, первобытные и полные отчаяния. Я прижимаю кулак ко рту, сдерживая подступающую тошноту.

Но под тошнотой во мне пульсирует нечто иное. Тёмное любопытство, которое я никогда никому не признавала.

Сверление прекращается. Воцаряется тишина — тягучая и ужасная.

Затем раздаётся голос Зандера, будто он комментирует погоду.

Я шевелюсь, пытаясь ослабить давление на сведённую судорогой икру. Локоть задевает ящик стола. Самый тихий звук, который я сама едва слышу.

Но достаточно различимый.

Я замираю, затаив дыхание.

— Знаешь, чего никогда не говорят о нейрохирургии своими руками? — Его голос непринуждённый, почти дружеский. — Абсолютный бардак, который она создаёт.

Он приближается. Мне следует бежать. Кричать. Что — то делать. Но тело отказывается подчиняться. А часть меня — та, что я скрывала годами, — хочет увидеть, что будет дальше.

Щелчок снятия с предохранителя рушит все надежды остаться незамеченной.

Когда он заходит за угол стола с наведённым оружием, я всё ещё застыла на месте, прижимая к груди фотоаппарат, словно щит.

Его глаза расширяются за маской. На нём полный пластиковый комбинезон поверх одежды, на руках — хирургические перчатки.

— Окли? — Пистолет опускается. — Какого чёрта ты здесь делаешь?

Мой желудок восстаёт против извращённого любопытства моего разума. Я показываю один палец в отчаянном жесте «секундочку», бросаюсь к мусорной корзине у стола и опустошаю в неё всё содержимое своего желудка. Конвульсии сотрясают всё моё тело, слёзы текут по лицу.

Клиническая часть моего мозга отмечает, что у меня шок. Остальной части меня слишком плохо, чтобы заботиться об этом.

Когда спазмы наконец отступают, я вытираю рот тыльной стороной ладони, сжимая мусорную корзину мёртвой хваткой, словно это последняя шлюпка на «Титанике». Унижение жжёт сильнее, чем кислота в горле. Ничто так не говорит «воспринимай меня всерьёз как твоего сообщника в убийстве», как украшение чьей — то мусорной корзины своим полуд переваренным обедом.

— Я знала, — выдавливаю я, голос сорванный. — Я знала, что ты убийца. — Новая волна тошноты грозит вырваться, но я проглатываю её силой воли. — Я хотела показать тебе, что я справлюсь. Что я могу помочь с Блэквеллом.

Я жестом указываю на операционный стол, сосредотачиваясь буквально на чём угодно другом.

— Что ж, это прослушивание прошло просто замечательно. От крутого потенциального напарника до блюющего беспорядка за шестьдесят секунд. Но я могу улучшиться. Обещаю.

Рвение в моём голосе удивляет даже меня. Что именно я обещаю?

Зандер смотрит на меня, маска всё ещё на месте, глаза нечитаемы. Пистолет теперь висит у его бедра. Его свободная рука сжимается и разжимается, сдержанный человек, борющийся с вышедшими из — под контроля обстоятельствами.

— Ты следила за мной. — Не вопрос. Его голос звучит иначе. Собранный, контролируемый, такой, каким я раньше его не слышала. — Ты видела всё.

В словах звучат нотки недоверия. Мастер слежки, за которым следили, не заметив. Его идеальная система скомпрометирована.

Я киваю, не доверяя себе снова заговорить. Мой желудок сжимается, но извергать уже нечего.

— И ты

— Мне нужно было увидеть, — говорю я, отодвигая корзину и снова вытирая рот. — Мне нужно было увидеть, что это на самом деле значит.

Он снимает маску.

Я сглатываю, когда он открывается мне. Острые скулы, сильная челюсть с лёгкой щетиной, и губы, которые не должны выглядеть так чувственно на ком — то, кто только что сверлил череп человека.

— О, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться.

Он так же прекрасен, как я помню. Дикой, притягательной красотой, от которой мой и так неустойчивый желудок кувыркается уже по другим причинам. На его шее брызги крови, словно багровые созвездия на бледной коже, и я ненавижу себя за то, что всё ещё нахожу его привлекательным.

То же болезненное любопытство, что влечёт меня на места преступлений, превратилось во что — то иное, что я отказываюсь называть.

Его глаза сужаются, по лицу пробегает недоумение.

Зандер протягивает мне бутылку воды с ближайшей тележки вместе с маленькой жестяной коробочкой мятных леденцов. Я полощу рот и сплёвываю в мусорную корзину, затем с благодарностью кладу леденец в рот. Прохладная мята помогает успокоить желудок и заглушает остаточный привкус желчи.

— Спасибо, — выдавливаю я, снова вытирая рот чистым платком, что он предлагает.

Он кивает, затем открывает ящик с припасами и достаёт защитный пластиковый костюм, похожий на его собственный.

— Надень это поверх одежды, — говорит он просто. — И эти. — Он протягивает мне пару хирургических перчаток.

Я натягиваю снаряжение дрожащими руками, пластик хрустит при каждом движении. Перчатки ощущаются странно, создавая барьер между мной и миром, что каким — то образом делает то, что мы собираемся делать, одновременно более реальным и более отдалённым.

— Ты не тот, кого я представляла, — шепчу я, заставляя себя встать на дрожащие ноги. — То есть, я знала, кто ты, по фотографиям, но видеть тебя таким...

Его выражение меняется. Мужчина, который только что замучил человека до смерти, кажется внезапно потерянным, уязвимым в своей обнажённости. Одна рука поднимается, чтобы коснуться его лица, словно он забыл, что маски больше нет. Последний барьер между нами исчез.

— Ты должна бояться, — говорит он, голос низкий и опасный. — Ты наблюдала за мной. Ты должна бежать. Кричать.

Вместо этого я делаю шаг ближе, притягиваемая какой — то гравитационной силой, которую мой мозг не в силах перебороть.

— «Должна» и «есть» сейчас находятся в разных почтовых индексах в моей голове. — Мой голос звучит непривычно, хрипло.

Это неправильно. Я неправа, желая прикоснуться к нему, задаваясь вопросом, ощущается ли его губы опасностью. За тёмное любопытство, что всегда вспыхивало во время исследования убийц, и за того, что сейчас стоит передо мной с пульсом.

— Что происходит? — спрашивает он, и недоумение в его глазах сменяет холодный расчёт. Его взгляд изучает моё лицо, явно выискивая страх и отвращение, которые должны были бы там быть.

— Отличный вопрос, на который нет ни одного полезного ответа, — признаюсь я, делая ещё один неуверенный шаг в его сторону. Пистолет всё ещё висит у его бедра, забытый. — Но, думаю, мы оба давно вышли за рамки нормального.

— Так что теперь ты знаешь. — Его голос бесстрастен. — И что ты собираешься с этим делать?

Вопрос несёт тяжесть жизней. Его. Моей. Будущих жертв или получателей его правосудия.

Я смотрю поверх него на операционный стол, где доктор Венделл лежит с глазами, застывшими в устрашающем подобии осознания. Обнажённое мозговое вещество блестит под хирургическими лампами. Мне следует кричать. Бежать. Звонить в полицию.

Вместо этого что — то тёмное разворачивается в моей груди. Этот человек калечил людей. Убивал их. Использовал своё положение доверия, чтобы экспериментировать над уязвимыми. И сейчас он испытывает то, что причинил другим.

— Я понимаю, — шепчу я, удивляясь уверенности в собственном голосе. — Люди, которых он убил. Для них не было справедливости. Он заслужил это.

Что — то меняется в выражении лица Зандера.

— Это не отвечает на мой вопрос. — Он приближается, изучая меня, словно головоломку с недостающими частями. — Что ты собираешься делать теперь, Окли?

Я заставляю себя смотреть прямо на доктора Венделла. На то, что Зандер с ним сделал. Тошнота возвращается, но вместе с ней поднимается нечто иное — мрачное удовлетворение, что застаёт меня врасплох. Этот человек испытывает ужас, что причинял другим. В этом есть определённый баланс, что апеллирует к чему — то первобытному во мне.

— Я хочу довести это до конца, — говорю я, и слова удивляют меня, срываясь с губ.

— Почему? — спрашивает Зандер, и в его голосе звучит искреннее недоумение. — Это не журналистское расследование. Это не то, о чём ты можешь написать или что разоблачить.

— Потому что это — то, о чём я прошу тебя по отношению к Блэквеллу, — говорю я, и истина этих слов проникает в самую глубь. — Если я не могу вынести вид этого, у меня нет права просить об этом.

Он долго изучает меня, затем кивает.

— Есть разница между наблюдением и участием, Окли.

— Я знаю. — Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Но я уже часть этого. С той минуты, как я попросила тебя помочь мне с Блэквеллом, я стала вовлечена.

— И что ты предлагаешь? Имею в виду, для Венделла.

Вопрос застаёт меня врасполох. Я смотрю на операционный стол, на инструменты, разложенные с такой точностью. Мой разум, вопреки всему, работает. Идеи, которых у меня не должно быть, приходят легко.

— Он подделывал записи, верно? — спрашиваю я, кусочки пазла складываются в голове. — Использовал свой медицинский авторитет, чтобы помогать скрывать преступления?

Зандер однократно кивает.

Я смотрю на медицинские инструменты, поблёскивающие под ярким светом. Пульс ускоряется.

— Он использовал свой язык, чтобы лгать, — говорю я, голос дрожит, но твёрд. — Чтобы манипулировать и скрывать содеянное. Может быть... Может быть, он должен его лишиться.

Зандер склоняет голову, наблюдая за мной.

— Продолжай.

Я сглатываю, горло сжато от тошноты и адреналина.

— Если он не сможет говорить, он больше не сможет лгать. Он должен ощутить вкус последствий собственного обмана.

— Он захлебнётся собственным лживым языком, — завершает мою мысль Зандер, его клинический тон диссонирует с ужасом того, что я предложила. — Поэтично.

Я киваю, и где — то в глубине души часть меня кричит о том, в кого я превращаюсь. Но та часть, что громче, та, что всё ещё кровоточит от рук людей Блэквелла и потери маминого кулона, шепчет, что это — справедливость.

Мой взгляд скользит к скальпелю на подносе, его лезвие ловит свет.

Я заставляю себя подойти к столу, борясь с инстинктом бежать.

— Тебе нужно убрать кляп, — говорю я. — И я сделаю разрез.

— Ты понимаешь, что собираешься сделать? — спрашивает Зандер, изучая меня. — Как только ты переступишь эту черту...

— Я переступила её, когда пошла за тобой сюда. Я переступила её, когда попросила тебя убить Блэквелла.

Реальность того, кем я становлюсь, должна пугать меня куда сильнее. Вместо этого я чувствую странное облегчение, словно сбросила костюм, который носила всю жизнь.

Система подвела моих родителей. Подвела меня. Подвела жертв Венделла.

— Ты адаптируешься быстрее, чем я ожидал, — говорит он, снимая ремень с рта Венделла. Доктор судорожно глотает воздух, его дыхание хриплое.

— Я быстро учусь. — Я поднимаю нож. — И я хочу, чтобы Блэквелл заплатил так же сильно, как ты хочешь, чтобы заплатил Венделл.

Я замечаю, что Зандер смотрит на меня, его глаза оценивающие, но также и любопытные, словно он видит меня впервые. То, что он видит, заставляет его улыбнуться.

Я сжимаю скальпель, пытаясь унять свою руку. Его вес кажется неправильным, слишком лёгким для того, что я собираюсь сделать. Глаза Венделла выпучены, когда я приставляю лезвие к его языку.

Венделл бьётся в смирительной рубашке, его крики становятся всё более исступлёнными по мере того, как скальпель приближается к его рту.

Первый надрез поверхностный. Скальпель рассекает розовую плоть, и появляется яркая алая линия. Венделл кричит — это высокий, животный звук.

Я надавливаю глубже, полная решимости довести дело до конца, но мои мышцы предают меня. Лезвие дёргается, делая неровный разрез вместо точного надреза, который я планировала. Кровь хлещет, заливая губы Венделла и стекая по его подбородку. Его крики становятся булькающими.

Моя рука дрожит, скальпель колеблется. Та клиническая отстранённость, которую я себе воображала, испаряется в одно мгновение. Это не похоже на описание насилия в статьях или съёмку его последствий.

Меня снова тошнит. Холодный пот выступает на лбу. Пропасть между фантазией и реальностью зияет — это бездна, которую мне не преодолеть.

— Я не могу... — Слова застревают у меня в горле.

Тёплые пальцы обхватывают мою руку, останавливая дрожащее лезвие. Грудь Зандера прижимается к моей спине, его дыхание обжигает ухо.

— Ты справилась прекрасно, — шепчет он. — На сегодня достаточно.

Его рука накрывает мою, уводя скальпель ото рта Венделла. Я позволяю ему забрать его, и по мне разливается облегчение, даже пока стыд жжёт грудь.

Зандер обходит меня. Без колебаний, без церемоний он наносит Венделлу единственный точный удар в горло. Лезвие входит глубоко, рассекая сонную артерию. Кровь бьёт идеальной дугой, разбрызгиваясь по полиэтиленовой плёнке.

Глаза Венделла расширяются, затем тускнеют, пока жизнь уходит из них с каждым ослабевающим пульсом.

Чистое убийство. По — своему милосердное.

Я смотрю на тело Венделла, на чёткий артериальный след на полиэтилене. Это не то, что планировал Зандер. Его дотошная подготовка, зеркала, инструменты — всё было устроено для чего — то куда более замысловатого. Для чего — то, что прервала я.

— Я всё испортила, — шепчу я, и слова царапают воспалённое горло. — Вся твоя подготовка, твои планы. Я всё испортила.

Взгляд Зандера встречается с моим, и я ожидаю увидеть раздражение, возможно, даже гнев. Вместо этого в них есть нечто иное — мягкость, неуместная в комнате, забрызганной кровью.

— Нет, — он кладёт окровавленный скальпель. Его голос опускается до шёпота. — Ты сделала это лучше. Идеально, вообще — то.

Его зрачки расширяются, поглощая радужную оболочку, пока от неё не остаётся тонкое кольцо. Интенсивность его взгляда заставляет мою кожу покрыться мурашками — это голод, изумление и нечто, близкое к обожанию.

Я моргаю.

— Лучше? Меня вырвало, и я не смогла закончить то, что начала.

— Ты здесь, со мной, — шепчет он, и глаза горят благоговением, — это всё. Я бы сжёг миры, чтобы сохранить этот момент. Чтобы сохранить тебя.

Ладони Зандера обрамляют моё лицо, его пальцы прохладны и твёрды на моей разгорячённой коже. Его глаза встречаются с моими, и буря внутри них отражает мою собственную.

Тьма, что я скрывала всю жизнь, узнаёт себя в нём.

Я стираю расстояние между нами, вцепившись пальцами в его рубашку, прежде чем наши губы сталкиваются. Этот поцелуй прожигает меня насквозь, зажигая каждое нервное окончание. Его губы на вкус — медь и грех, и я пью его, словно спасение. Его руки впиваются в мои волосы, сжимая достаточно сильно, чтобы было больно, приковывая меня к этому мгновению, к нему.

Обратного пути нет.

Глава 19. Зандер

— Прости, что заставил ждать, — говорю я, бросая взгляд на Окли. — Пришлось повозиться с уборкой подольше, раз ты проигнорировала защитный комбинезон.

Её лицо бледно освещено светом с приборной панели. Ночь изменила её: не состарила, а закалила. Словно древние племена, верившие, что, съев сердце врага, ты перенимаешь его силу. Теперь она видела, что скрывается за кулисами. Перешла черту.

— Прости, — шепчет она, пальцы бесцельно теребят край куртки.

— Всё в порядке. — Я завожу двигатель, и его ровный гул отдаётся вибрацией в сиденье.

Мы отъезжаем от обочины, и Окли вдруг резко выпрямляется.

— Погоди. А что с моей машиной?

— Где она? — сбрасываю скорость.

— Я припарковалась в паре кварталов отсюда, — она оглядывается через плечо.

— Достаточно далеко, чтобы её не связали с местом?

— Да.

— Умница. Тогда оставим её там. Пока не будет безопасно.

Окли морщит нос. Наклоняется вперёд, принюхивается.

— Что за ужасный запах?

Я киваю в сторону заднего сиденья, где стоит небольшая пластиковая мусорная корзина.

— Пришлось забрать твой «тот самый» контейнер. Нельзя было его там оставить. Выбросим по дороге.

— А. — Она отворачивается, прижимая лоб к прохладному стеклу, пока мы выезжаем на пустынную улицу. Клиника удаляется в зеркале заднего вида, снаружи — чистая и обычная. Никто не догадается, что произошло внутри.

Спустя несколько минут молчания она поворачивается ко мне.

— Что ты сделал с телом? — Её голос опускается до шёпота. — Ты положил его в багажник?

Я почти смеюсь.

— Боже, нет. Это вернейший способ попасться.

Она хмурится.

— Тогда куда?

— Всё ещё в клинике.

— Ты хочешь, чтобы его нашли? — Её глаза расширяются, отражая мелькающие уличные фонари.

— Конечно. — Я перестраиваюсь на шоссе, свет мерцает на наших лицах гипнотическими узорами. — Какой смысл, если никто не узнает? Если дерево падает в лесу...

Я съезжаю на простаивающую промзону в милях и от клиники, и от моей квартиры. Фонари здесь мигают, большинство предприятий тёмные и закрытые на ночь. Идеально.

— Почему мы останавливаемся? — спрашивает Окли, и в её голосе снова проскальзывает напряжение.

— Утилизация улик. — Я заруливаю

Я хватаю корзину с заднего сиденья, запах снова бьёт в нос. Окли наблюдает через лобовое стекло, как я подхожу к контейнеру, поднимаю его ржавую крышку и вываливаю содержимое корзины глубоко меж обломков гипсокартона и гниющих досок. Сама корзина следует за ним, исчезая в отходах.

Бродячий кот пугливо шмыгает прочь от шума, единственный свидетель нашего визита. Я возвращаюсь к машине, руки теперь пусты, и выезжаю обратно на дорогу.

— Уборка завершена, — говорю я, снова сворачивая на шоссе.

— Мой герой.

— Всегда к услугам. — Я делаю паузу, мысль всплывает. — Жаль, у меня нет крутого прозвища. Как «Галерейный Убийца».

Окли изучает меня, её выражение меняется. Она закидывает прядь волос за ухо.

— Хирург?

Я качаю головой.

— Слишком прямо.

— Человек — Зеркало?

— Звучит, будто я продаю мебель для ванной. И зеркала были разовой акцией.

Она постукивает пальцами по бедру.

— Симметрист?

— Это даже не настоящее слово. — Я съезжаю на съезд.

— Правдо — наркоман? — В уголке её рта играет маленькая улыбка.

Я бросаю на неё взгляд, приподняв бровь.

— Я не наркоман.

— Ночной Доктор?

— Лучше, но всё ещё медицинское. Слишком привязано к этому убийству.

— Отборный Мозг? — Её улыбка становится шире.

— Это ужасно. Ты ужасна в этом. — Я не могу сдержать ответную улыбку.

— Наблюдатель?

Я обдумываю это, перекатывая слово в голове.

— Неплохо. Простое. Многослойное.

Я направляю машину в знакомую темноту своего гаража, рёв двигателя стихает, когда я нажимаю кнопку опускания двери за нами. Механический гул отдаётся эхом в замкнутом пространстве.

— Милый дом, — бормочу я, ключи позванивают, когда я вынимаю их из замка зажигания.

— Ты здесь живёшь? — спрашивает Окли, вглядываясь через лобовое стекло в бетонные стены.

Я киваю, внезапно испытывая неловкость. Мои пальцы в последний раз отбарабанили по рулю, прежде чем замерли.

— Пошли, — говорю я, отстёгивая ремень безопасности металлическим щелчком. — Пойдём внутрь.

Она кивает, следуя за мной через потайную дверь, ведущую в мою квартиру.

Моё жилище удивляет её — я вижу это по лёгкому расширению её глаз, приоткрывшимся губам.

Люди ожидают, что убийцы живут в подземельях или странных коробках. Вместо этого она находит гладкую мебель середины века, оригинальные картины и панорамные окна с видом на гавань. Огни города мерцают на воде, словно рассыпанные звёзды.

— Это... не то, что я ожидала, — говорит она, проводя кончиками пальцев по спинке кожаного дивана.

— А чего ты ожидала? Подвала с полиэтиленовой плёнкой и коллекцией отрубленных голов? — Я включаю лампу, бросая тёплый свет на отполированные паркетные полы.

Из неё вырывается короткий смешок.

— Может, не настолько экстремального, но точно не... — Она жестом указывает на аккуратный книжный шкаф, — прижизненные издания Воннегута.

— Жди здесь, — говорю я, направляясь к коридору. Её взгляд следует за мной, словно она боится, что я исчезну.

Я достаю маленький бархатный мешочек из сейфа в своей комнате.

Когда я возвращаюсь, Окли сидит там, где я её оставил, и не сводит с меня глаз. Я протягиваю ей мешочек.

— Это твоё.

Она открывает его, и дыхание у неё перехватывает. Кулон вываливается ей на ладонь, его знакомый овальный узор поблёскивает при свете. Её пальцы, дрожа, скользят по его контуру.

— Ты вернул его, — её голос дрожит, глаза блестят от навернувшихся слёз. Она прижимает его к груди, костяшки пальцев белеют. — Это была последняя вещь, которую она мне подарила... За день до... — Голос обрывается. — Это лучшее, что кто — либо для меня сделал.

— Они больше не причинят тебе боли. — Я встречаю её взгляд. Я не вдаюсь в подробности. Некоторые вещи лучше оставить невысказанными, даже между такими, как мы.

Она преодолевает пространство между нами и с неожиданной силой обвивает руками мою талию. Её лицо прижимается к моей груди, слёзы прорываются наружу, пропитывая мою рубашку. На мгновение я замираю, не привыкший к утешению, а не к контролю. Затем мои руки обнимают её, одна ладонь прижимает её голову, прижимая к ровному ритму моего сердцебиения.

Она отстраняется, разглядывая кулон.

— Цепочка другая.

— Пришлось заменить. Оригинал был сломан. — Я протягиваю руку к ожерелью. — Я попытался найти максимально похожую. Повернись.

Она поворачивается, поднимая волосы. Я подхожу ближе, накидывая цепь ей на шею. Застёжка требует точности, мои пальцы касаются её кожи, пока я застёгиваю её. Кулон занимает своё место, мои руки задерживаются на её плечах.

— Давай приведём тебя в порядок. — Я веду её в сторону главной ванной. — Душ вот здесь.

— Да. — Её пальцы скользят по моей руке, оставляя мурашки.

Ванная комната поблёскивает чёрной плиткой и стеклом, достаточно большая, чтобы вместить четверых. Я включаю воду, пар наполняет комнату, пока я открываю шкафчик.

— Держи. — Я протягиваю ей свежее полотенце. — Я найду чистую одежду.

Она берёт полотенце, но не двигается, чтобы раздеться. Вместо этого её глаза впиваются в мои, зажигая пульс.

— Присоединишься? — спрашивает она. — Ради эффективности.

Опустошение после Венделла всё ещё пульсирует в нас обоих — сила, страх, контроль. Я узнаю этот взгляд, потому что видел его в зеркале. Потребность в чём — то человеческом после столкновения с чудовищным.

— Да, — говорю я. — Эффективность.

Мы раздеваемся без церемоний, одежда падает на плитку. Я заскакиваю в душ первым, поворачиваюсь, чтобы предложить руку. Она замирает, глаза расширяются, пока её взгляд скользит вниз по моему телу, впитывая каждый дюйм с нескрываемым восхищением.

— О, — выдыхает она, и её щёки заливаются румянцем.

Её взгляд задерживается на рельефных мышцах моего пресса, шрамах, отмечающих кожу, затем опускается ниже. Язык скользит, чтобы смочить губы.

— Что — то не так? — спрашиваю я, испытывая неловкость под её пристальным взглядом.

Она качает головой, её глаза встречаются с моими с незнакомым жаром.

— Не не так. Просто... неожиданно.

— Что неожиданного? — Вода струится по моему телу, пока я жду ответа.

— Ты прекрасен, — говорит она, и в её голосе нет притворства. — Словно статуя. Идеален. — Её пальцы протягиваются, зависая в дюймах от моей груди, не касаясь. — Я знала, что ты в хорошей форме, но это... — Её взгляд снова скользит вниз, из губ вырывается короткий вздох. — И ты... больше, чем я представляла.

Её глаза вспыхивают, губы приоткрываются. Голод в её выражении будоражит что — то первобытное во мне, не просто желание разрядки, но сырую потребность обладать и быть нужным.

Она заходит в душ, стеклянная дверца закрывается за ней. Пространство кажется меньше с нами обоими внутри, пар клубится вокруг наших тел.

— Позволь мне, — говорит она.

Её прикосновение скользит по моей груди, мыло оставляет скользкие дорожки на руках, смывая улики, смывая смерть. Её

— Всё в порядке? — спрашивает она.

— Да, — выдавливаю я.

Она продолжает мыть меня, методично, но интимно. Когда её рука опускается ниже, я хватаю её за запястье.

— Теперь твоя очередь, — говорю я, забирая мыло.

Я мою её руки, шею и лицо. Она закрывает глаза, пока я работаю, отдаваясь моему прикосновению. Капельки воды задерживаются на её ресницах, трепеща с каждым вздохом. Когда я заканчиваю, мы стоим лицом к лицу, вода струится по нам, пар поднимается густыми клубами вокруг наших тел, окутывая ванную белой дымкой. Шум душа заглушает мир за пределами этого кафельного убежища.

Она смотрит снизу вверх сквозь мокрые ресницы, её выражение одновременно уязвимое и решительное.

— Ты чист? — спрашивает она.

Я моргаю.

— Да? Мы в душе. — Редкая улыбка трогает мои губы. — Скорее тщательно вымыты, я бы сказал.

Её смех разбивает напряжение, неожиданный и яркий в этом парном помещении.

— Нет, я имела в виду... — Она прикусывает губу, глаза танцуют от весёлости. — ЗППП. Ты чист?

— А. — Жар приливает к моему лицу, не имеющий ничего общего с душем.

Осознание того, о чём она спрашивает, что она подразумевает, посылает кровь ниже пояса. Я твердею под её взглядом, её глаза следят за трансформацией с нескрываемым одобрением. Её язык выскальзывает, смачивая губы, пока она наблюдает, как я реагирую на её подразумеваемое намерение.

— Да, — выдавливаю я, голос опускаясь ниже. — Регулярные тесты. Ты?

Её губы изгибаются в улыбку.

— Чиста. И у меня ВМС.

Я киваю, обрабатывая эту информацию тем, что осталось от моего рационального мозга. Немногим.

Она опускается на колени передо мной, вода струится по её лицу, её руки ложатся на мои бёдра. Зрелище перехватывает дыхание.

— Мне нужно... — начинает она, затем останавливается, пальцы впиваются в мышцы. — Можно?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, когда её рот поглощает меня. Мои руки находят её мокрые волосы, пальцы запутываются в прядях, пока она принимает меня глубже. Ощущение электрическое, подавляющее.

Я борюсь, чтобы сохранить контроль, чтобы не потерять себя в тепле её рта.

— Окли, — я задыхаюсь.

Она отстраняется.

— Просто чувствуй, Зандер. Хоть раз перестань думать.

Её рот возвращается, более настойчивый. Я наблюдаю сквозь прикрытые веки, её решимость зеркалит мою собственную.

Я сжимаю её мокрые волосы, придерживая её голову, пока я вхожу глубже в её рот, пока она не начинает давиться. Звук посылает удар удовольствия сквозь меня. Она приходит в себя, водя языком вокруг головки с неожиданным умением.

Стон вырывается из меня громче, чем я планировал. Я никогда не бываю так голосен. Никогда так несдержан. Звук отражается от кафельных стен, усиливаясь акустикой душа.

— Блядь, — выдыхаю я, наблюдая, как её глаза слезятся от напряжения.

Что — то первобытное берёт верх. Я толкаюсь жёстче в её рот, устанавливая карающий ритм, что заставляет её ловить воздух между толчками. Вода продолжает струиться по нам обоим, пар заволакивает стеклянные стены вокруг.

Она не отстраняется — она принимает это, соответствует моей интенсивности, её руки впиваются в мои бёдра достаточно сильно, чтобы оставить следы. Каждый раз, когда я двигаюсь вперёд, она давится, звук смешивается с бегущей водой в симфонию отчаяния.

Мои движения становятся быстрее, грубее, оставляя контроль, что я поддерживаю в каждом аспекте жизни. Её рот становится моей вселенной — горячей, влажной, требовательной. Напряжение нарастает у основания позвоночника.

— Окли, — предупреждаю я, давая ей шанс отстраниться.

Её ответ — принять меня глубже, её ногти впиваются в мою кожу.

Удовольствие нарастает, угрожая поглотить меня. Прежде чем достичь края, я поднимаю её на ноги.

— Повернись, — приказываю я, голос сорванный.

Она подчиняется, поворачиваясь к стене душа, руки раскинуты по плитке. Я прижимаюсь к ней сзади, покрывая её тело своим. Одна рука сжимает её грудь, пока другая опускается между её ног, находя её влажной и готовой.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашиваю я у неё в ухо.

— Да, — выдыхает она. — Сейчас.

Я вхожу в неё одним плавным движением, и её крик отражается от стен ванной. Мой контроль рушится, пока я устанавливаю ритм. В этом нет ничего нежного — это сырая потребность, отчаянная попытка почувствовать себя живым, глядя смерти в лицо.

— Да, — шипит она, её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня. — Трахни меня.

Душ льётся вниз, пока пар наполняет стеклянное пространство. Её рука тянется назад, подталкивая меня глубже.

— Смотри на меня, — приказываю я, поворачивая её лицо к стеклянной стене, где наше отражение едва видно сквозь конденсат.

Она встречает мои глаза в запотевшем зеркале, её взгляд непоколебим, он бросает вызов. Я скольжу рукой от её бедра к месту между ног, находя её клитор.

Я сжимаю её чувствительный бугорок, её ноги дрожат. Я применяю больше давления, водя по кругу, пока вхожу в неё сзади.

— Тебе нравится? — шепчу я ей на ухо.

— Да, — она задыхается. — Не останавливайся.

Она приближается к краю, внутренние мышцы сжимаются. Как раз когда её дыхание срывается, я убираю пальцы, отказывая ей в разрядке.

— Зандер, — протестует она, голос ломается от разочарования.

— Ты была непослушной девочкой, Окли, — говорю я ей, замедляя толчки до мучительного темпа. — Следила за мной.

Всё её тело напряжено от фрустрированного желания. Я начинаю снова, мои пальцы возвращаются к её клитору с твёрдыми, обдуманными движениями. Она отвечает, прижимаясь ко мне, отчаянно нуждаясь в большем трении.

— Пожалуйста, — умоляет она. — Я буду хорошей.

Снова, я чувствую, как она приближается к кульминации, и отстраняюсь. Из неё вырывается рыдание. Я прижимаю свою грудь к её спине, зубы впиваются в место, где шея встречается с плечом. Не разрывая кожу, но оставляя метку.

Она вскрикивает, боль явно усиливает её удовольствие. Я сжимаю сильнее, затем успокаиваю место языком.

— Дай мне кончить, — умоляет она.

— Нет, пока я не решу, что ты готова, — бормочу я о её мокрую кожу.

Я тру её клитор с обновлённой интенсивностью, поддерживая свои ровные толчки. Её дыхание становится прерывистым, её мышцы напрягаются. Ещё раз, я убираю руку как раз, когда она начинает переваливать через край.

— Блядь! — она кричит в ярости, ударяя ладонью о кафельную стену.

Я кусаю её другое плечо. Она хнычет, звук пронзает меня. Я приближаюсь к собственному краю, её тугая теплота притягивает меня ближе.

Я отстраняюсь полностью, отступая назад. Она протестует, пока я не разворачиваю её лицом к себе, её спина теперь у стены душа. Я опускаюсь на колени на пол душа, поднимая

Она впивается пальцами в мои волосы, дёргая, пока я чередую сосание с острыми покусываниями её клитора. С каждым приближением к кульминации я отступаю, оставляя её трепещущей.

— Пожалуйста, — умоляет она. — Я больше не могу.

Я встаю, разворачиваю её так, что её спина прижимается к стене душа. С намеренной медлительностью я провожу рукой по себе, наблюдая, как её глаза следят за движением моей руки.

— На колени, — приказываю я.

Она опускается, вода струится по её лицу. Я продолжаю, темп нарастает вместе с давлением. Её губы приоткрываются.

— Открой рот, — инструктирую я, мой голос напряжён.

Она подчиняется, и зрелище — влажное, ожидающее, отчаянное — освобождает меня. Я стону, моё семя разбрызгивается по её лицу, в её рот, на щёки и лоб. Вода душа начинает смывать его, но она остаётся неподвижной, наблюдая за мной этими требовательными глазами.

Я перевожу дух, изучая её. Покрасневшие щёки, расширенные зрачки, приоткрытые губы. Вода струится по нам обоим, но следы моей release остаются видны. Её грудь вздымается, бёдра сжимаются, ища облегчения.

Я провожу пальцем по её щеке, чувствуя, как она вздрагивает от моего прикосновения.

— Будешь хорошей девочкой, Окли?

— Да, — шепчет она, её голос едва слышен сквозь шум воды. Заметная дрожь пробегает по её телу.

Я опускаюсь на колени, моё лицо в дюймах от её, язык медленно скользит по её щеке, пробуя себя на ней. Я двигаюсь, очищая каждый след своим языком. Её дыхание учащается с каждым движением.

Я захватываю её губы. Она открывается, её язык встречается с моим с удивительной агрессией. Я чувствую свой вкус, поцелуй углубляется, становясь голодным. Её руки тянут мои волосы, требуя близости.

Не прерывая контакта, я поднимаю её. Затем я опускаюсь на колени, осыпая поцелуями её шею, между грудей, поперёк живота. К тому времени, как я достигаю её бёдер, она уже дрожит.

Я перекидываю одну её ногу через своё плечо, обнажая её. На мгновение я просто смотрю на неё — припухшую и блестящую. Затем я пожираю её, без предисловий засасывая её клитор.

Она вскрикивает, руки впиваются в мои волосы. Её хватка сжимается, пока я всасываю клитор, язык скользит по этой чувствительной точке.

Её спина выгибается, прижимаясь к плитке, бёдра трепещут вокруг моей головы. Мои руки впиваются в её бёдра, удерживая её в вертикальном положении, пока оргазм разрывает её на части. Звуки, которые я никогда не слышал, вырываются из неё — полу — рыдания, полу — крики — пока её тело бьётся в конвульсиях о мой рот.

— Зандер, — она задыхается, дёргая меня за волосы. — О боже, Зандер.

Я продолжаю, пока судороги не стихают, пока её ноги не подкашиваются. Поднимаюсь, чтобы поймать её, прежде чем она соскользнёт, её тело тает о моё. Вода становится холодной.

— Я тебя не отпущу, — бормочу я в её волосы.

Она ничего не весит на моих руках. Её голова покоится на моём плече, глаза полуприкрыты, дыхание частое и поверхностное. Я несу её из пропаренной ванной в спальню, оберегая её уязвимость.

Прохладный воздух покрывает мурашками её мокрую кожу. Я усаживаю её на край кровати и достаю свежее полотенце из шкафа.

Я приводил сюда женщин и раньше. Никто не оставался. Никто не подходил. Но Окли... Она может подойти.

Я сосредотачиваюсь на деталях вместо этого. Изгиб её ключицы. Родинка на левом плече. Подъём и спад её груди.

— Руки вверх, — инструктирую я, и она поднимает их, словно ребёнок.

Я вытираю её с точностью, начиная с волос, переходя к шее, плечам, затем груди. Она наблюдает сквозь тяжёлые веки, всё ещё покрасневшая. Я продолжаю с каждой рукой, её животом, ногами и между бёдер.

Когда она высушена, я достаю чистую чёрную футболку из комода. Я провожу её руки через рукава, словно она может разбиться. Футболка болтается на её более миниатюрной фигуре, подол достаёт до середины бедра.

Никакого нижнего белья. Есть что — то удовлетворяющее в том, чтобы видеть её в моей одежде и ни в чём более, её голые ноги, выступающие из тёмной ткани моей рубашки.

— Такая хорошая девочка, Окли. Така хорошая. — Я укладываю её рядом с собой на кровать, притягивая к своей груди.

Её тело вписывается в моё, её спина к моему переду, влажные волосы щекочут мой подбородок. Моя рука обвивается вокруг её талии, устраняя любое пространство между нами.

Я зарываюсь носом в её волосы. Мой шампунь маскирует её запах, но под ним лежит нечто, несомненно, Окли, — тёплое и живое, сжимающее мою грудь.

Она шевелится, дыхание синхронизируется с моим. Её пальцы находят мою руку у её талии, переплетаются. Этот жест ощущается более интимным, чем наши занятия в душе.

— Удобно?

— М — м–м, — она прижимается ближе.

Я крепче прижимаю её к себе. Свободной рукой я глажу её волосы, расчёсывая влажные пряди. Объятия после секса никогда раньше не привлекали меня, но Окли в моей постели, в моей одежде, ощущается правильным без слов.

— Отдыхай, — говорю я, прижимая губы к её виску. — Я с тобой.

Она издаёт тихий звук, её тело расслабляется в моих объятиях. Её дыхание углубляется, пока сон не забирает её. Я остаюсь бодрствующим, каталогизируя каждую точку контакта, записывая каждое ощущение.

Я лежу недвижимо, слушая дыхание Окли. Её спина поднимается о мою грудь, её тело тёплое и мягкое. Сон ускользает от меня, разум лихорадочно работает. Её присутствие, уязвимое и доверчивое в моей постели, держит меня бдительным.

Мой телефон вибрирует о тумбочку. Один раз, два, три быстрых импульса — сигнал тревоги безопасности.

Я высвобождаю руку из — под её головы, замирая, когда она шевелится. Она бормочет что — то невнятное, прежде чем снова заснуть.

Я наблюдаю за ней. Волосы раскинулись по моей подушке, на ней ничего, кроме моей футболки. Это зрелище скручивает что — то в моей груди.

Я проверяю телефон, открываю приложение безопасности. Три тревоги из квартиры Окли — все датчики движения сработали за шестьдесят секунд.

— Что — то не так, — шепчу я.

Я открываю прямую трансляцию с камеры в её гостиной. Изображение загружается, и в моих венах застывает лед.

Глава 20. Окли

Матрас прогибается подо мной, когда я переворачиваюсь, моя рука протягивается через пустые, остывающие простыни. Мои глаза широко раскрываются, дезориентация растворяется в узнавании. Спальня Зандера.

Но Зандера нет.

Цифровые часы на тумбочке горят 4:17 утра резким

— Зандер? — Мой голос режет идеальную тишину квартиры.

Ничего.

У меня только что был умопомрачительный секс с серийным убийцей.

Мысль ударяет меня. И самая странная часть? Меня это даже не беспокоит.

Я смотрю в потолок, ожидая, когда накатит паника. Моральный кризис. Момент «о боже, что я наделала». Ничего не приходит.

— Пожалуйста, только не расчленяй кого — нибудь в ванной, — бормочу я, спуская ноги с края кровати. — Я не готова к такому уровню обязательств в отношениях.

Прохладный воздух покрывает мурашками мою кожу под его свободной футболкой. Мягкий хлопок спадает до середины бедра, оставляя мои ноги обнажёнными. Его рубашка несёт его запах — чистое бельё, пропитанное чем — то пряным и несомненно им. У него отличный вкус в моющих средствах.

Паркет холодит мои босые ноги, пока я крадусь к двери. В отличие от моей квартиры — хаотичного собрания исследовательских работ и кофейных кружек — пространство Зандера не содержит ничего без цели. Никакого беспорядка, никаких излишеств, только тщательно подобранная мебель с чистыми, продуманными линиями.

— Серийные убийцы и правда — идеальные минималисты, — шепчу я себе. — Мари Кондо рядом с ним не стояла.

Я вглядываюсь в коридор, что тянется тёмным, кроме слабого голубого свечения, пульсирующего откуда — то из глубины квартиры. Мои пальцы ног сжимаются от холода пола.

— Зандер? — зову я. — Если ты делаешь что — то стереотипно серийно — убийственное прямо сейчас, я бы оценила предупреждение. Это ситуация «спрятаться под кроватью» или больше сценарий «притвориться, что я ничего не видела»?

Никакого ответа. Отлично.

Я пробираюсь по коридору, осознавая, что веду себя как та идиотка в каждом фильме ужасов, что идёт на странный звук вместо того, чтобы бежать. Но любопытство всегда было моим роковым недостатком. Именно оно сделало меня журналисткой. Именно оно однажды меня убьёт.

Но сегодня? Нет, не думаю. По крайней мере, не от него.

Через щель в двери я вижу Зандера, сидящего за столом, окружённого мониторами — шесть экранов, каждый показывает разные видеопотоки с камер. Его плечи образуют напряжённую линию под тонкой футболкой, внимание приковано к центральному экрану. Никого не расчленяет. Просто ведёт себя жутко по — другому, в более ориентированной на слежку манере.

Я толкаю дверь шире.

— Что происходит?

Он не вздрагивает, конечно, нет. Вероятно, у него есть камеры и на кровати.

— Кто — то в твоей квартире, — говорит он, не поворачиваясь, голос клинический и точный, лишённый интимности, что мы разделяли несколько часов назад.

— Что? — Я подхожу к столу. Его слова прорезают мою остаточную сонливость, словно скальпель.

Он жестом указывает на центральный монитор.

— Четверо мужчин. Профессионалы. Они проникли в твоё здание.

Экран показывает коридор моей квартиры под углом, которого я никогда не видела — одна из его камер. Временная метка подтверждает, что это прямая трансляция. Четверо мужчин в тактической тёмной одежде приближаются к моей двери со слаженной точностью, двигаясь как единый организм с множеством конечностей.

— Кто они? — спрашиваю я, уже зная ответ нутром.

— Люди Блэквелла, — отвечает Зандер, пальцы порхают по клавишам, переключая виды камер. — Должны быть.

Моя грудь сжимается, когда один из них достаёт электронное устройство, прижимая его к моему дверному замку. В течение секунд они проникают в мой дом.

— Они в моей квартире, — шепчу я, возмущение пылает в моих жилах, пока они нарушают моё пространство с механической эффективностью. — Они трогают мои вещи.

Один мужчина направляется прямиком к моему столу, другой — к моему ноутбуку. Третий начинает обыскивать мою спальню, пока четвёртый охраняет дверь.

— Этот ублюдок обыскивает мои исследования, — шиплю я, пока искатель в столе вытаскивает папки, фотографируя содержимое.

Зандер наблюдает в опасном молчании, от него исходит новое напряжение — сжатая готовность, что я узнала из клиники. Хищник готовится к нападению.

Мужчина вытаскивает толстую красную папку. Моё сердце замирает.

— Зандер. — Мои пальцы впиваются в его руку прежде, чем я успеваю подумать.

— Что? — Его глаза остаются прикованы к экрану.

— У нас проблема. — Мой голос звучит отдалённо, отстранённо.

— Я знаю. Они охотятся за тобой.

— Нет, эта папка... в ней всё, что я собрала о тебе. Все мои исследования о тебе.

Теперь он смотрит на меня, его выражение меняется с сосредоточенности на нечто острое, как лезвие.

— Определи четче, что такое «всё».

— Всё, что я подозревала. — Я встречаю его взгляд. — Фотографии наблюдения, что я сделала, следуя за тобой. Твоё имя. Мои теории о твоих... внеурочных активностях. Никаких веских улик, но достаточно, чтобы идентифицировать тебя. Соединить точки.

На три удара сердца он превращается в камень.

— Нам нужно уходить. Сейчас. Они будут здесь через минуты.

Он поднимается одним плавным движением, хватает телефон и печатает указания.

— Насколько детальны твои исследования?

— Достаточно детальны, чтобы разоблачить тебя, — говорю я, осознавая, что на мне ничего, кроме его рубашки, пока он движется по дому со смертоносной целью. — Теории, методы, связи — всё там.

— Чёрт, — выдыхает он, и редкое ругательство раскрывает серьёзность больше, чем любой крик. — У нас есть минуты. Может, меньше.

Зандер замирает на полпути, разворачиваясь ко мне с пылающей интенсивностью.

— В твоих исследованиях упоминается «Общество Хемлок»? — Его голос сжимается, словно удавка.

Я моргаю, смущение затуманивает мозг.

— Что? Что это?

Его плечи покидает напряжение, сдержанный выдох вырывается.

— Ты не знаешь. Хорошо. Значит, мы можем использовать их скрытое местоположение.

Замешательство, должно быть, написано у меня на лице, потому что он возвращается ко мне, руки хватают мои плечи.

— Общество Хемлок. Ты не раскрыла эту связь?

— Нет, я... Я отслеживала тебя. Твои перемещения, твою личность. — Я качаю головой, раздражение нарастает из — за этого несоответствия, когда нам следует бежать. — Что, чёрт возьми, такое это твое Общество?

— Это то, куда мы направляемся, — говорит он, отпуская меня и возобновляя приготовления с просчитанной эффективностью. — Туда, где даже Блэквелл не сможет достать.

Он достаёт заранее упакованную сумку из потайного отделения в шкафу и швыряет её на кровать.

— Одевайся. Быстро.

— Моя одежда... — Я оглядываюсь в поисках наших сброшенных вещей.

— Нет времени. — Он бросает мне пару спортивных штанов из ящика. — Они сойдут. Велосипедки, но лучше, чем ничего.

Я натягиваю спортивные штаны, несколько раз подворачивая пояс, пока он перепроверяет содержимое своей сумки. Даже в кризисе его движения остаются точными, математическими.

Он проверяет часы.

— Пять минут, не больше, прежде чем они найдут мой адрес и направятся сюда.

Я завязываю шнурки на кроссовках, когда его телефон вибрирует с очередным

— Что теперь? — спрашиваю я, узнавая смену в его позе.

Он поворачивает телефон ко мне. Похожий чёрный внедорожник из моей квартиры теперь работает на холостом ходу у его дома.

— Они нашли тебя, — шепчу я, и желудок проваливается. — Как они добрались сюда так быстро?

— Несколько команд, — говорит он. — Двигаемся сейчас.

Зандер бросает мне кожаную куртку, которая проглатывает меня целиком, пока он засовывает гладкий ноутбук в чёрную спортивную сумку. Его движения остаются экономными, несмотря на срочность, отбирая только необходимое.

— А что насчёт одежды? Еды? — спрашиваю я, мой журналистский мозг всё ещё каталогизирует детали, несмотря на колотящееся сердце.

— У нас будет всё необходимое там, куда мы направляемся. — Он застёгивает сумку и перекидывает её через плечо, доставая ещё две из — под кровати. — Держи.

Сумка приземляется в моих объятиях тяжелее, чем ожидалось. Я заглядываю внутрь — пачки наличных, металлический кейс и рукоятка пистолета, устроившаяся на дне.

— Господи, — бормочу я.

Зандер замирает у окна своей спальни, просматривая через щель в жалюзи.

— Выход в гараж. Сейчас.

Он ведёт меня по узкой служебной лестнице. Спортивные штаны сползают с моих бёдер, требуя одной руки, чтобы они не упали к щиколоткам.

— Машина здесь, — бормочет он.

Мы выходим в подземный гараж, и Зандер направляется к невзрачному серому седану. Не к тому гладкому чёрному автомобилю, что был раньше.

— Садись, — приказывает он, швыряя обе сумки на заднее сиденье.

Я вскальзываю на пассажирское сиденье, пока он заводит двигатель. Машина пробуждается с едва слышным шёпотом.

— Это не твоя машина, — говорю я.

— Не по документам, — подтверждает он с мрачным удовлетворением, выезжая с места. — Но одна из нескольких чистых машин, что я содержу.

Его внимание делится между зеркалом заднего вида и выездным пандусом, пока мы поднимаемся до уровня улицы. Мой пульс стучит в горле, пока мы приближаемся к воротам, ожидая, что люди Блэквелла материализуются.

Вместо этого ворота поднимаются, и мы выезжаем на пустые предрассветные улицы.

Зандер ведёт машину с хирургической сосредоточенностью, выполняя случайные повороты через жилые районы.

Я поворачиваюсь, чтобы просмотреть через заднее стекло.

— За нами следят?

— Не думаю, но мы предполагаем, что да, пока не доказано обратное. Здоровая паранойя — это, по сути, мой язык любви. — Его руки остаются на руле, костяшки белеют от напряжения. — Проверь бардачок.

Внутри лежит металлическая коробка с несколькими телефонами — однодневками.

— Возьми один, — инструктирует он. — Выключи свой настоящий телефон и извлеки SIM — карту.

Я подчиняюсь, чувствуя спокойствие, несмотря на обстоятельства. Возможно, шок, или, возможно, принятие того, что я перешла в мир Зандера.

Мы едем почти час, петляя по городу, прежде чем направиться к фешенебельному району, застроенному современными высотками.

— Где мы? — спрашиваю я, когда он паркуется между двумя роскошными внедорожниками.

— В безопасном месте, — отвечает он, собирая наши сумки. — Место, известное лишь определённым людям. Это здание принадлежит кое — кому, кого я знаю.

Он ведёт меня к частному лифту, требующему ключ — карту. Двери расходятся, открывая зеркальный интерьер.

— Девятнадцатый этаж, — говорит он, когда мы заходим внутрь. — Никакого наблюдения в лифте или коридорах. Безопасность здания работает на закрытой сети.

Лифт поднимается, и моё отражение смотрит на меня с зеркальных стен — растрёпанные волосы, бледное лицо, утопающее в одежде Зандера. Я выгляжу, как беглянка.

Полагаю, я и есть беглянка.

Когда двери открываются, Зандер сканирует коридор, прежде чем motioning меня вперёд. Коридор поблёскивает сдержанным богатством — отполированные бетонные полы, встроенное освещение, пронумерованные двери без табличек.

Он останавливается у 1902 и отпирает дверь.

— Внутри, — бормочет он, направляя меня рукой у меня на пояснице.

Квартира излучает безупречное совершенство и абсолютную стерильность. Никаких фотографий, никаких личных штрихов. Мебель здесь служит функциям, а не комфорту, а произведения искусства воспринимаются как инвестиции, а не страсть. В углу стоит чёрный шкаф без видимых ручек, источающий ауру секретности и опасности.

— Что это за место?

Зандер запирает дверь, активируя то, что кажется уровнем безопасности высшего класса.

— Убежище. Одно из нескольких, поддерживаемых моими партнерами.

— «Общество Хемлок», — говорю я, пробуя слова. Это название, что он упомянул ранее.

Его глаза фиксируются на моих с лазерной фокусировкой.

— Мы не используем это имя. — Он бросает сумки, одной рукой проводя по лицу — редкое проявление человеческой усталости. — Не за его пределами. Я нарушил с дюжину протоколов, приведя тебя сюда.

Я углубляюсь в квартиру, впитывая дорогой минимализм.

— Это принадлежит твоим... партнерам? Что они вообще такое?

— Это клуб, — говорит Зандер, спиной ко мне, глядя на огни города.

Я смотрю на него, обрабатывая эти слова в сравнении с нашими роскошными окружением. Произведения искусства музейного качества. Безопасность.

— Клуб?

— Некоторые люди вступают в загородные клубы для общения. Та же концепция, просто с большим количеством убийств и меньшим количеством гольф — каров. Хотя социализация никогда не давалась мне естественно: оказывается, наблюдение за людьми через камеры не переводится в навыки поддержания беседы.

Пазлы встают на место. Мой разум лихорадочно работает, возможности умножаются быстрее, чем я могу их обработать.

— Сколько вас? — спрашиваю я, обходя комнату, словно в ней могут быть визуальные подсказки. — Только здесь, в Бостоне, или... — Я останавливаюсь, новая мысль формируется. — О боже, это международное? У вас есть филиалы? Типа «Убийцы без границ»?

Зандер поворачивается, бровь приподнята.

— У вас есть секретное рукопожатие? — продолжаю я, вопросы выливаются быстрее, чем я могу их фильтровать. — У вас есть ежегодные конвенции? Награды «Лучшая техника расчленения»? Есть рассылка? «Ежемесячник убийцы: десять советов по удалению крови с замши»?

— Окли...

— Погоди, а как насчёт вступления? Есть процесс подачи заявки? Вопросы для эссе? «Опиши своё первое убийство в пятистах словах или меньше, фокусируясь на методологии и эффективности зачистки»?

— Окли, — говорит Зандер твёрже, но я не могу остановиться сейчас.

— Насколько глубоко это простирается? Вас сотни? Тысячи? Это какая — то иллюминатская конспирация со щупальцами в каждом крупном городе? Я стою в настоящем центре вселенной организованных убийств?

Зандер пересекает комнату тремя быстрыми шагами и кладёт руки мне на плечи.

— Вдохни.

Я вдыхаю, внезапно осознавая, что закрутилась в спирали.

Во что я, чёрт возьми, ввязалась?

Я смотрю на Зандера, стоящего спокойным и собранным, словно он обсуждает планы на ужин, а не общество убийц. Меня тошнит, но я заставляю тошноту отступить. Что бы это ни было, я перешла слишком много черт, чтобы отступать.

— Ты рисковал собой, приводя меня сюда, да?

Зандер направляется на кухню, открывая шкафчики привычными движениями.

— Я произвёл расчёт.

— Какой расчёт? — настаиваю я, следуя за ним.

Он

— Что твоя безопасность перевешивает потенциальные последствия.

Простое утверждение бьёт с неожиданной силой. Зандер Роудс, сталкер, дотошный планировщик, пожертвовал своими драгоценными протоколами ради меня.

— Они будут злы, — делаю я вывод. — Твои... партнеры.

Он протягивает мне воду, его пальцы касаются моих.

— Вероятно.

— Они убьют меня? — Вопрос выходит спокойнее, чем я чувствую.

Что — то мелькает в его глазах — тёмное, решительное, смертоносное.

— Нет, если я буду к этому причастен.

— Почему ты рискуешь? — Мой голос звучит мягче, чем задумывалось.

Взгляд Зандера держит мой долгий момент, прежде чем он отводит глаза, сканируя квартиру с профессиональной оценкой.

— Я провёл всю свою взрослую жизнь, наблюдая за людьми, — говорит он. — Собирая их секреты, документируя их грехи, каталогизируя их слабости. — Его голос опускается ниже. — Я наблюдал за сотнями субъектов. Следовал за ними. Изучал их.

Я прислоняюсь к стойке, его слишком большая одежда свисает с моего тела.

— И?

— А потом я наблюдал за тобой. — Он поворачивается ко мне лицом, что — то сырое и незнакомое в его выражении. — Ты другая.

— Другая в чём?

— В тебе есть сталь в позвоночнике. Ты не гнёшься. Ты борешься. — Его глаза смягчаются. — Они забрали твоих родителей, подставили твоего отца, и ты не сломалась. Они убили твоего осведомителя, и ты не сломалась. Они избили тебя, украли мамин кулон, и всё равно — ты не сломалась.

Интенсивность в его голосе посылает электричество по моей коже.

— Все ломаются, Зандер, — шепчу я.

— Ты — нет. — Он сокращает дистанцию между нами, одна рука поднимается, чтобы коснуться моей щеки. — И это что — то во мне изменило. Наблюдение за тобой. Боже, это звучит так жутко, когда я говорю это вслух. Я не помогаю своему делу.

Моё сердце колотится о рёбра.

— Что изменило?

Его большой палец скользит по моей линии подбородка, едва касаясь, но прожигая кожу, словно клеймо.

— Всё.

Слово висит между нами, нагруженное смыслом, который я боюсь интерпретировать.

— Когда я увидел тех людей в твоей квартире, — продолжает он, — я понял, что спалю дотла весь этот город, прежде чем позволю им снова тебя тронуть.

Я тянусь к нему, хватая его за рубашку и притягивая к себе.

— Это самая сексуальная вещь, которую кто — либо мне говорил. Я так сильно хочу тебя прямо сейчас, — я дышу ему в губы.

Всё его тело напрягается, видимая дрожь пробегает по нему, пока его руки хватают меня за талию.

— Я бы не отказался, Боже, ты не представляешь, как сильно я бы хотел, но нам нужно подготовиться. Общество скоро будет здесь. — Он слегка отстраняется, глаза в конфликте. — Ужасный выбор времени. И это моя жизнь.

Я почти задыхаюсь.

— Что значит «они скоро будут здесь»? Твой клуб серийных убийц приедет сюда? Сейчас?

Зандер отходит от меня, уже возвращаясь к той методичной эффективности, что я наблюдала ранее.

— Я должен был уведомить их. Протокол, когда мы скомпрометированы.

— Скомпрометированы? Ты имеешь в виду меня? — Я занимаю место на диване. — Я — компрометация?

— Ситуация — компромисс. Люди Блэквелла, нашедшие твои исследования обо мне, потенциально обнаруживающие связи с другими. — Он проверяет часы. — У нас есть, может быть, двадцать минут.

Мой разум лихорадочно работает, каталогизируя то немногое, что я знаю об этой таинственной организации.

— Сколько людей в этом... клубе?

— Шесть, включая меня. — Зандер подходит к окнам, регулируя жалюзи, чтобы скрыть вид в квартиру. — Придут не все. Возможно, только Торн.

— Торн? То есть Торн Рейвенкрофт? — Имя соединяется в моей ментальной базе данных бостонской элиты. — Филантроп?

Зандер замирает, бросая на меня оценивающий взгляд.

— Да. Он возглавляет нашу организацию.

Я пытаюсь примирить то, что знаю о Торне Рейвенкрофте — титане филантропии, чей фонд поддерживает половину музеев Бостона, — с этой новой реальностью организованных убийц.

— И что произойдёт, когда они придут? Они... — я замолкаю, не зная, как сформулировать вопрос. — Они попытаются убить меня? Наказать тебя?

— Я не знаю. Это беспрецедентно.

— Беспрецедентно в каком смысле?

— Ни один гражданский никогда не входил в объект Общества. — Его выражение лица становится мрачнее. — Ни один посторонний никогда не встречался с кем — то из нас сознательно.

Тяжесть того, что он сделал для меня, проникает глубже.

— И всё же ты привёл меня сюда.

— Да.

— Ты кажешься нервным.

— Нервным? Я? Нет. Я просто привёл постороннего в секретное место клуба убийц, нарушив каждое правила и все протоколы. Я не нервничаю. У меня полноценный психотический срыв.

Звонок панели безопасности разрезает момент, словно лезвие. Внимание Зандера приковывается к экрану.

— Они здесь.

Глава 21. Окли

Сигнал панели безопасности раздаётся снова, на этот раз более настойчивый. Зандер выпрямляется, отстраняясь от меня с видимой неохотой.

— Помни, — говорит он, его голос низкий и напряжённый, — позволь мне разобраться с этим.

Я киваю, поправляя спортивные штаны, грозящие соскользнуть с бёдер. Идеальное первое впечатление для клуба убийц — растрёпанная журналистка в одолженной одежде, что кричит «мы только что переспали перед бегством от убийц».

Зандер подходит к двери, ещё раз проверяет дисплей безопасности, затем отпирает замки. Он открывает её ровно настолько, чтобы показать двоих мужчин в коридоре.

Первый мужчина вибрирует сдерживаемой энергией. Высокий и худощавый, с грязно — русыми волосами, уложенными в асимметричную стрижку, подчёркивающую острые скулы, он одет в чёрное, ткань кричит о богатстве без видимой этикетки. Его бледно — голубые глаза скользят по Зандеру и фиксируются на мне с хищной интенсивностью.

Он выглядит так, словно должен быть на обложке Vogue — эфирная, потусторонняя красота, что кажется потраченной впустую на члена клуба убийц.

Кэллоуэй Фрост. Авангардный фотограф, чья выставка в галерее Бэкон Хилл вызвала ажиотаж в прошлом месяце за «тревожащие интимные портреты человечества в его наиболее уязвимом состоянии». Его работа показалась мне прекрасной, но тревожащей.

Позади него стоит второй мужчина, излучающий авторитет, не требующий объявления или подтверждения. Немного старше, с уложенными тёмными волосами и стально — серыми глазами, он одет в идеально сидящий темно — серый костюм, что, вероятно, стоит больше, чем моя годовая аренда. Его выражение остаётся нейтральным, пока он делает шаг вперёд.

— Зандер, — говорит он. — Это неожиданно.

— Торн, — подтверждает Зандер. — Кэллоуэй. Спасибо, что пришли.

Мои пальцы впиваются в ладони. Торн Рейвенкрофт, магнат гостиничного бизнеса, чьё лицо украшает страницы Boston Magazine на благотворительных гала — вечерах и открытиях зданий. Мужчина, превративший заброшенные склады в роскошные бутик — отели на трёх континентах.

Вживую он излучает ещё больше тревоги, чем на фотографиях, аура едва сдерживаемой опасности

— Как будто у нас был выбор после того загадочного предупреждения, — говорит Кэллоуэй, проходя мимо Зандера без приглашения. Его плечо задевает Зандера — нарочный жест, говорящий о фамильярности. —«Ситуация, требующая немедленного внимания в убежище на Марлборо»?Очень драматично, даже для тебя.

Его взгляд не отрывается от меня.

— Хотя я вижу, у ситуации есть изгибы, и, видимо, они опустошили твой шкаф. — Кэллоуэй склоняет голову, изучая меня. — Ты выглядишь знакомо. Я тебя раньше фотографировал? Я никогда не забываю лиц, хотя имена иногда размываются, словно акварель.

Торн следует за Кэллоуэем внутрь, его движения размеренные и продуманные. Он сам закрывает дверь, тихий щелчок каким — то образом более угрожающий, чем если бы он её захлопнул. Замок защёлкивается с решительным звуком. В ловушке.

— Окли Новак, — отвечаю я, находя свой голос. — Я брала у тебя интервью о твоей выставке.

— А, да, — в его глазах зажигается узнавание. — Журналистка с проницательными вопросами о моих композиционных решениях. Как же невероятно рад видеть тебя снова в таких... неожиданных обстоятельствах.

— Полагаю, — говорит Торн, каждое слово точно сформировано, — есть блестящее объяснение, почему посторонняя дышит с нами одним воздухом в одном из наших объектов.

— Есть, — подтверждает Зандер, располагаясь между мной и остальными.

Кэллоуэй обходит вокруг, рассматривая меня под разными углами, словно я инсталляция, которую он обдумывает для покупки.

— О, этот галстук — от Армани, — бормочет он, проводя пальцем по шёлковому краю. — Тебе следовало предупредить нас, что мы будем встречать компанию, Зандер. Я бы надел что — то более фотогеничное для неизбежных фотографий с места преступления.

Зандер напрягается рядом со мной.

— Никакого места преступления или фотографий не будет.

— Нет? — Бровь Торна приподнимается на миллиметр. — Ты привёл постороннюю — мало того, что журналистку — в собственность Общества. Протоколы оставляют мало места для интерпретации.

— Протоколы служат для обычных обстоятельств, — парирует Зандер. — А это не обычно.

Кэллоуэй плюхается на гладкий диван, закидывая ногу на ногу.

— Ничто в этой встрече не читается как нормальное, дорогой.

— Её скомпрометировали, — объясняет Зандер, голос ровный. — Люди Блэквелла вломились в её квартиру сегодня вечером. Они нашли её исследования обо мне.

— Вот так, вгоняй нож глубже, — комментирует Кэллоуэй с драматическим жестом поглаживая запястья. — Эта сцена смерти вызывает у меня вайбы Ренессанса.

Выражение Торна остаётся неизменным, но что — то опасное мелькает в его глазах.

— И твоим решением было привести её сюда? Вместо того чтобы разобраться с ситуацией в обычной манере?

Вес этого эвфемизма оседает на моих плечах. «Решение» явно не включает вежливый разговор. Трое убийц и я. Шансы не могли быть хуже.

— Она другая, — настаивает Зандер.

— Чем же? — спрашивает Торн.

— Она одна из нас.

Утверждение врезается в комнату, словно шар для разрушения. Кэллоуэй смеётся.

— Одна из нас? Эта смертельная поза источает базовую энергию стервы, а не убийственный шик.

— Она хочет того же, чего и мы, — справедливости для тех, кого система подвела.

Я наконец обретаю свой голос.

— Моих родителей убили, потому что мой отец слишком близко подобрался к операции Эллиота Блэквелла. Полиция списала это как суицид, но это был заказ.

Температура падает на несколько градусов, пока взгляд Торна прикалывает меня, словно бабочку, к пробковой доске.

— Так что это личное, — замечает он. — Чем это делает тебя отличной от любого другого искателя мести?

Зандер подходит ближе, его плечо почти касается моего.

— Она помогла с Венделлом, — говорит он.

Кэллоуэй замирает, его перманентное движение прекращается, глаза расширяются от искреннего удивления. Выражение Торна меняется. Я сглатываю при воспоминании. Клиническая точность обстановки Зандера. Разложенные инструменты. Кровь. Скальпель в моей руке. Моя неудача в решающий момент. И тот поцелуй среди бойни.

— Я предложила удалить ему язык, — говорю я, и мой голос твёрже, чем я себя чувствую. — За ложь о людях, которым он навредил, за подделку записей. Это казалось уместным.

— О боже, — выдыхает Кэллоуэй. — Противопоставление твоей журналистской этики против твоих тёмных импульсов... это просто шедевр. Буквально мой любимый этический конфликт на данный момент.

— Ты сделала это? — прямо спрашивает Торн. — Вырезала ему язык?

Я встречаю его взгляд.

— Я пыталась. Я не смогла закончить. — Признание жжёт, словно кислота, но нет смысла лгать мужчинам, которые дышат обманом. — Зандер завершил работу. Более чисто, чем смогла бы я.

— О, этическая борьба. Моральная двусмысленность. Я обожаю это. Это словно живое полотно конфликтующего человечества. Трагично. — Кэллоуэй хлопает в ладоши, но я замечаю нечто иное. Проблеск за этими бледно — голубыми глазами, тень, что не соответствует его энергичному фасаду.

Торн изучает меня с новой оценкой в глазах.

— Попытка показывает решимость. И ты честна.

— Она расследовала деятельность тех, на кого мы охотимся, — добавляет Зандер, используя своё преимущество. — И я могу научить её нашим методам.

— Вы двое стали настоящей командой, — замечает Торн, подходя к окну, чтобы смотреть на огни города.

Осознание пробивается сквозь мою пелену. Зандер не просто защищает меня. Он позиционирует меня как потенциальный актив для их группы.

— Она знает о нас. — Голос Торна остаётся спокойным, но слова несут вес лезвия у моего горла. — Так не может продолжаться.

— Если бы она хотела нас разоблачить, она бы уже сделала это, — возражает Зандер. — Она вычислила, кто я, несколько недель назад. У неё были явные доказательства, связи, словом, достаточно, чтобы идентифицировать меня, но она не пошла и не опубликовала.

Я делаю шаг вперёд.

— Я была журналисткой достаточно долго, чтобы понимать, когда история служит справедливости, а когда просто создаёт хаос. Разоблачение вас ничего не сделает для жертв Блэквелла и подобных.

Торн поворачивается к нам лицом.

— Лазло и Амброуз проголосовали бы за ликвидацию. Ты это знаешь.

— Тогда удача, что их здесь нет, — отвечает Зандер, и его голос твердеет. — И столь же удачно, что у нас не демократия.

Двое мужчин скрещивают взгляды, между ними проскакивает невысказанное сообщение.

— Ты готов поставить на кон свое членство, — замечает Торн. Это не вопрос.

— Я готов поставить на кон больше, чем оно, — отвечает Зандер, и я с шоком осознаю, что он предлагает свою жизнь за мою.

От этого жеста по мне разливается тепло.

— Как восхитительно драматично, — говорит Кэллоуэй, соединяя ладони. — Сталкер находит любовь. Я живу ради этой сюжетной линии.

— Заткнись, Кэллоуэй, — говорят в унисон Торн и Зандер.

Уголок рта Торна дергается в том, что, возможно, является подобием улыбки.

— Она нашла тебя, — говорит он Зандеру. — Несмотря на твои предосторожности. Твои навязчивые протоколы.

— Да.

— Это... вызывает

— Или впечатляет, — вставляю я.

Взгляд Торна перемещается на меня, оценивающий.

— Возможно, и то и другое.

Что — то щелкает в моем сознании — кусочки падают на свои места с ужасающей ясностью. Убийства в галерее. Троих арт — критиков нашли позирующими, как картины Ренессанса.

— Это ты, — выдыхаю я, уставившись на Кэллоуэя. — Галерейный Убийца.

В комнате повисает тишина. Зандер напрягается, его рука тянется к моей руке в предупреждении. Выражение лица Кэллоуэя сменяется с удивления на восхищение.

— Ну — ну. Она и впрямь хороша. — Он поворачивается к Зандеру с притворной обидой. — Ты не говорил мне, что она является поклонницей моего творчества.

— Она не должна была знать о твоем «творчестве», — отвечает Зандер, его голос напряжен. Я же не могу себя остановить.

— Композиция тел: освещение, позирование — это было блестяще, хотя и ужасающе. Я освещала эти убийства. — Я с трудом сглатываю. — Он получил по заслугам после того, что сделал с теми молодыми моделями.

Глаза Кэллоуэя расширяются.

— Она понимает! О, она мне нравится. — Он подходит ближе, изучая меня с новым интересом. — Скажи мне, какая деталь была твоей любимой?

— Довольно, — обрывает Зандер, вставая между нами со сжатой челюстью.

— О, кажется, кто — то ревнует, — распевает Кэллоуэй с видом восхищения. — Мы что, оставляем её? Как журналистку — питомца? Потому что я только за такой поворот сюжета.

— Она не питомец, — сквозь зубы говорит Зандер.

— Нет, — соглашается Торн. — Она помеха. Или ценное приобретение. Вопрос в том, что перевешивает.

— Если придется её ликвидировать, стоимость этого галстука вычтут из залога за уборку, — бормочет Кэллоуэй, смахивая невидимую пылинку с рукава. — Брызги крови не в моде.

— Я годами охотилась на подонков, — говорю я, вставая рядом с Зандером. — У меня есть источники, доказательства, связи, которых нет ни у кого из вас. Если вы ищете то же, что и я — справедливости, то я могу помочь.

Торн изучает меня с нечитаемым выражением лица.

— А если мы решим против твоего дальнейшего существования?

Зандер рядом со мной напрягается, но я не отвожу взгляд от Торна.

— Тогда вы не те, за кого я вас принимала.

Тяжелое молчание наполняет комнату. Кэллоуэй с нескрываемым восторгом смотрит то на одного, то на другого.

— Что это за противостояние, достойное счастливых случайностей Боба Росса? — шепчет он.

После того, как проходит по ощущениям вечность, Торн поправляет свои и без того идеальные манжеты.

— Испытательный срок, — объявляет он. — Под полную ответственность Зандера. Любое нарушение, любой риск падет на вас обоих.

Меня переполняет облегчение, но Зандер остается настороже.

— А другие?

— Я разберусь с Лазло и Эмброузом, — говорит Торн. — Дариус захочет оценить её сам.

— Я мог бы использовать этот портрет моральной двусмысленности для своей следующей выставки, — размышляет Кэллоуэй, с новым интересом разглядывая меня.

— Она остается с тобой, — продолжает Торн, обращаясь к Зандеру. — Не здесь, не у неё дома. Отвези её в поместье в Беркшире. Оно полностью автономно и не может быть отслежено до нас.

Зандер кивает, между ними проходит безмолвное понимание. Кэллоуэй улыбается.

— Ну что ж! Это было абсолютно захватывающе. Полуночный вызов, дева в беде, нарушение священных протоколов клуба убийц... Мне не было так интересно с тех пор, как мы ликвидировали того арт — критика, который назвал мою инсталляциювторичной.

Торн проверяет часы.

— Нам нужно локализовать одну ситуацию. Люди Блэквелла получили доказательства, которые могут раскрыть Зандера, потенциально всех нас. Это нужно немедленно обезвредить.

— Мы с этим разберемся, — заверяет его Зандер.

— Смотрите же, — отвечает Торн, направляясь к двери. — Полный брифинг завтра. Мы приедем к вам. — Он останавливается, поворачивается назад. — И, Зандер? Если это плохо кончится, на кону будет не только её жизнь.

С этой прощальной репликой он выходит из апартаментов. Кэллоуэй задерживается, его глаза горят от любопытства.

— Не могла бы ты наклонить свою дерзкую голову градусов на тридцать? Свет идеален, и это точно попадет в мое портфолио. — Его рука касается моего плеча; прикосновение мимолетное и наигранное. — Зандер никогда не приносит свои игрушки в нашу группу. Должно быть, ты особенная.

— Кэллоуэй. — Голос Зандера опускается на октаву, в этом одном слове таится предупреждение.

— Какой собственник, — с восхищением замечает Кэллоуэй. — Я просто восхищаюсь эстетикой, дорогой. Хотя я начинаю понимать, почему ты так увлечен. — Он подмигивает мне, но этот жест не достигает его глаз. — Добро пожаловать в наше маленькое сообщество убийц, Окли Новак. Постарайся не запачкать обивку кровью. Я только что переделал весь интерьер.

С театральным взмахом руки, достойным бродвейского ухода, он выходит вслед за Торном.

Когда дверь закрывается за ними, плечи Зандера опускаются, напряжение покидает его тело.

— Прошло лучше, чем ожидалось, — бормочет он.

— Они собирались убить меня, — констатирую я, до меня доходит реальность произошедшего.

— Они рассматривали этот вариант, — поправляет он, подходя, чтобы сбросить настройки системы безопасности. — Это не одно и то же.

— С моей точки зрения — нет.

Зандер поворачивается ко мне, и его выражение лица мягче, чем я когда — либо видела.

— Ты хорошо справилась. Противостоять Торну вот так... большинство не способны на это.

— Это было глупо?

— Невероятно, — признает он с полуулыбкой. — Но эффективно.

Я колеблюсь, а затем спрашиваю о том, что не дает мне покоя с тех пор, как появился Кэллоуэй со своим театральным поведением.

— Что с ним случилось?

Зандер поднимает взгляд, на его лице мелькает недоумение.

— Что?

— Кэллоуэй. Он весь такой счастливый и флиртующий снаружи, но его глаза... — я замолкаю, не зная, как сформулировать то, что почувствовала. — Они не соответствуют остальному. Как смотреть в треснувшее зеркало.

Что — то меняется в выражении лица Зандера — удивление, а затем настороженное уважение.

— Ты это заметила?

— Я журналист, помнишь? Читать людей входит в мои обязанности.

Зандер качает головой.

— Что ж, если хочешь знать, придется спросить у него самого.

— Вряд ли это произойдет.

— Правильное решение. Его предыстория — не то что бы материал для сказки на ночь. — Выражение лица Зандера мрачнеет. — Разве что ты хочешь кошмаров.

Я прислоняюсь к стене, мое тело внезапно будто весит тысячу фунтов.

— И что теперь? Они дали мне отсрочку казни, но насколько долгую?

— На столько, на сколько ты представляешь для них ценность, — говорит Зандер, и его прямоту трудно принять.

— Отлично. Без давления.

— У меня есть план.

— Даже после того, как я узнала Кэллоуэя? — спрашиваю я. — Этого не было в твоем плане.

— Ничего из этого не было в моем плане, — на его лице появляется кривая улыбка. — И уж тем более то, что ты хвалила его работу.

— Ревнуешь? — проверяю я,

— Беспокоюсь, — поправляет он, хотя напряженность вокруг его глаз говорит об обратном. — Но я был бы признателен, если бы ты не подпитывала его творческое эго. Оно и так размером с небольшую планету.

Пронзительность его взгляда заставляет у меня в животе все переворачиваться, и дело тут совсем не в страхе. Трое привлекательных, опасных мужчин в одной комнате, и именно этот — с его неуклюжей честностью и неожиданной уязвимостью — действует на меня сильнее всех.

Я касаюсь его лица, чувствуя легкую щетину под ладонью.

— В этой комнате я смотрю только на одного убийцу.

— Помоги тебе Бог, если это не так, — бормочет он, прижимаясь к моему прикосновению.

Я стою в безопасном доме, только что избежав казни от тайного общества убийц — мстителей, и признаюсь в чувствах к человеку, за которым наблюдала во время убийства. К человеку, чьи камеры я нашла в своей квартире недели назад. К человеку, который преследовал меня задолго до того, как я узнала его имя.

И все же, вопреки всякой логике и здравому смыслу, я не могу отрицать то, что происходит между нами.

— Ты был готов умереть за меня там?

Он замолкает, не глядя мне в глаза.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты моя. — Его голос срывается на этом слове, будто он удивлен собственным признанием. — Моя, чтобы наблюдать. Моя, чтобы защищать... — Он с трудом сглатывает. — Моя, чтобы трахать. Моя, чтобы любить.

От этой простой, собственнической нотки в его голосе у меня сжимается в груди.

— Любить?

— Да.

— Мне следовало бы бояться тебя, — шепчу я, проводя большим пальцем по контуру его нижней губы. — Мне следовало бы бежать отсюда без оглядки.

— Почему же ты не бежишь?

— Потому что я влюбляюсь в тебя, — признаюсь я, и слова выскальзывают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Боже, помоги, но это так.

Его дыхание замирает, зрачки расширяются, пока он осмысливает мои слова. На мгновение он выглядит почти испуганным, как будто мое признание опаснее всего, с чем мы столкнулись сегодня.

Затем его самоконтроль рушится. Его руки охватывают мое лицо, притягивая меня к себе с отчаянной потребностью. Наши рты сталкиваются в поцелуе, который состоит из одного голода, жара и едва сдерживаемой ярости.

Я вцепляюсь в его рубашку, прижимая его к себе, будто кто — то может попытаться оторвать его от меня. Его язык скользит по моему, и я чувствую легкий привкус кофе и похоти.

Когда мы разрываемся, мы оба тяжело дышим. Его лоб опирается о мой, наше общее дыхание создает интимность, которая ощущается опаснее, чем сам поцелуй.

— Мы оба сумасшедшие, — шепчу я, касаясь его губ своими.

— С клинической точки зрения, вероятно, — соглашается он, и в его голосе слышится оттенок улыбки. — Хотя я предпочитаю считать это уникально совместимыми формами отклонения.

Я смеюсь, и этот звук кажется странным в напряженной атмосфере.

— Так мы это теперь называем?

Его руки опускаются на мою талию, удерживая меня близко, словно он все еще боится, что я могу убежать.

— А как бы ты это назвала?

— Я не знаю, — признаюсь я. — Я просто знаю, что никогда не чувствовала себя такой... замеченной. Даже со всеми твоими наблюдениями, твоей слежкой — никто и никогда не видел меня так, как видишь ты.

— Настоящую тебя, — бормочет он, убирая прядь волос за мое ухо. — Ту, что держала тот скальпель. Ту, что не убежала, когда должна была.

Я киваю, не в силах это отрицать.

— Настоящую меня.

Моя жизнь стала неузнаваемой за одну ночь.

И все же я не чувствую той паники, которую должна бы чувствовать. С той самой ночи с Вэнделлом во мне что — то переключилось. Была пересечена черта, за которую уже не отступить.

Словно угадав мои мысли, Зандер изучает меня тем проницательным взглядом, который, кажется, видит всё.

— Ты думаешь о Вэнделле, — говорит он.

Я киваю.

— Я всё думаю, был ли тот момент тем, что привело к этому. Если бы я тогда убежала, вместо того чтобы остаться...

— Но ты не убежала, — напоминает он мне. — Ты осталась. Ты приняла в этом участие. Ты переступила ту черту добровольно.

— Я знаю, — шепчу я. — Это меня и пугает. Часть меня должна бы ужасаться от всего этого — от тебя, от них, от самой себя. Но вместо этого...

— Вместо этого?

— Вместо этого я впервые в жизни чувствую себя по — настоящему живой.

Он делает шаг ближе, его рука поднимается, чтобы отвести прядь волос с моего лица.

— Обратного пути нет, Окли. Ни для одного из нас.

— Я знаю, — снова говорю я, и это правда. Что бы ни случилось дальше, я теперь в этом. Не только с Зандером, но и во всём этом. Во тьме. В справедливости. В том ужасном, но необходимом балансе, который мы пытаемся восстановить.

Я, должно быть, провалилась в сон на полуслове, потому что просыпаюсь от того, что мои чувства наполняет аромат кедра и мяты, а чьи — то руки скользят подо мной.

Зандер поднимает меня без малейших усилий, его сердцебиение ровно бьется о мое ухо, куда прижалась щека к его груди.

— Прости, — бормочет он, поправляя хватку, чтобы прижать меня ближе, и несет в сторону спальни. — Твоя шея была под углом в сорок пять градусов. Ты бы проснулась, проклиная мое имя.

— Я уже проснулась, — бубню я в его рубашку, хотя мои конечности словно сделаны из растопленного воска.

— Едва ли, — в его голосе слышится улыбка. — Твои веки даже не дрогнули. Ты вздыхаешь во сне, знаешь ли. Как расстроенный котенок.

Он укладывает меня на кровать, его движения и сейчас дотошны: он расправляет перекрученный край моей футболки, снимает носки, потому что «стесненные пальцы нарушают фазу быстрого сна», и подтыкает одеяло вокруг моих плеч с армейской точностью.

Когда я вздрагиваю, он достает кашемировый плед с подножья кровати и накрывает меня им сверху, его костяшки касаются моей ключицы так, что это определенно лишено всякой клиничности.

— Останься, — невнятно бормочу я, хватая его за рукав, когда он поворачивается уйти.

Матрас прогибается под его весом, когда он устраивается рядом со мной, его тело — словно печь, даже сквозь слои ткани.

— Я и не планировал уходить, — его большой палец отводит прядь волос с моего лба, задерживаясь, чтобы провести по раковине моего уха. — Ты становишься угрозой, когда не высыпаешься. Кто — то должен проследить, чтобы ты завтра не уткнулась лицом в свой кофе.

Его телефон жужжит на прикроватной тумбочке. Его тело напрягается,

— Ты не собираешься проверить? — шепчу я.

— Позже, — его рука обвивается вокруг моей талии, притягивая меня вплотную к нему. Его нос касается моего виска, он глубоко вдыхает, словно запечатлевая мой запах в памяти.

Телефон Зандера снова вибрирует с новым оповещением. Он вздыхает и тянется за ним.

— Еще одно предупреждение от системы безопасности, — говорит он, и его голос напряжен.

У меня в животе все опускается.

— Снова люди Блэквелла?

— Нет. — Он вызывает видео с камеры на своем планшете и протягивает его мне. — Это женщина. Ты ее знаешь?

Изображение на экране заставляет мое дыхание остановиться в горле. Зара стоит посреди того, что раньше было моей гостиной, ее руки прикрывают рот в ужасе. Моя квартира выглядит как зона боевых действий — мебель перевернута, книги разбросаны по полу, моя доска с расследованием разорвана в клочья. Люди Блэквелла не просто искали улики, они посылали сообщение.

— Это Зара. Моя лучшая подруга. — Я смотрю, как она поднимает со пола рамку с нашим общим фото из колледжа, стекло теперь треснуто. — Черт. У нее есть ключ. Она, наверное, забеспокоилась, когда я не ответила на ее сообщения.

На экране Зара достает телефон, ее движения становятся все более суетливыми, пока она осматривает разрушения. Я знаю, кому она звонит.

— Она пытается дозвониться до меня, — говорю я, и грудь сжимается от чувства вины.

Зандер кивает.

— Твой телефон лежит на дне того мусорного контейнера в шести кварталах отсюда.

Зара подносит телефон к уху, затем отстраняет его и смотрит на экран с недоумением. Она пробует снова, ее свободная рука в отчаянии проводит по своим косам — жест, который, как я знаю, означает, что она очень волнуется. После третьей попытки она начинает фотографировать квартиру своим телефоном.

— Она думает, что меня похитили, или... — я не могу договорить мысль. — Если она скоро не получит от меня весточку, она пойдет в полицию.

Зара теперь движется по моей квартире более целенаправленно, стараясь как можно меньше трогать вещи, явно сохраняя то, что она воспринимает как место преступления.

— Мне нужно позвонить ей, — говорю я, поворачиваясь к Зандеру. — Если я этого не сделаю, она подаст заявление о пропаже человека, и полиция тоже начнет меня искать.

Зара теперь движется по моей квартире более целенаправленно, стараясь как можно меньше трогать вещи, явно сохраняя то, что она воспринимает как место преступления.

— Мне нужно позвонить ей, — говорю я, поворачиваясь к Зандеру. — Если я этого не сделаю, она подаст заявление о пропаже человека, и полиция тоже начнет меня искать.

Глава 22. Зандер

Я протягиваю Окли одноразовый телефон. Голые белые стены безопасного дома смыкаются вокруг нас, стерильные и неумолимые.

— Он чистый. Не отслеживаемый. Позвони Заре.

Окли глубоко вздыхает, собираясь с духом. Трубка издает гудки, когда она набирает номер, и я замечаю, что она держит телефон в нескольких дюймах от уха, словно готовясь к взрыву.

— Зара? Это я, — говорит она.

Сквозь динамик просачивается дребезжащий звук панических криков. Я не могу разобрать точные слова, но тон и ритм говорят мне всё, что нужно. Окли морщится, отодвигая телефон еще дальше.

— Я знаю, знаю. Просто… Зара, пожалуйста… — пытается Окли, но поток слов с того конца просто сносит её.

Я улыбаюсь и встаю на колени между ног Окли, проводя пальцами вверх по её бёдрам и стаскивая её спортивные штаны.

Она вздрагивает от моего прикосновения, так изо всех сил пытаясь сохранить самообладание с Зарой, что мне нестерпимо хочется разобрать этот контроль по кусочкам.

— З — Зара, помедленнее, — выдает Окли, её свободная рука впивается в край кресла.

Я провожу узоры вверх по её внутренней поверхности бедра, останавливаясь чуть ниже того места, где сходятся её ноги. Её резкий вдох ощущается как победа. Я поднимаю взгляд, ловя её глаза, и продвигаю руку выше.

— Я в порядке, клянусь, — продолжает Окли, её голос срывается, когда мои пальцы скользят по её промежности сквозь тонкий хлопок. Её ноги напрягаются и раздвигаются шире — приглашение, которое я слишком рад принять.

Сквозь телефон голос Зары поднимается до тона, который слышу даже я теперь.

— Твоя квартира выглядит как место преступления! Дверь выломана. Всё разгромлено — твои исследования, файлы твоего отца — всё! Я прямо сейчас звонку в полицию!

В глазах Окли вспыхивает паника, не имеющая ничего общего с моими блуждающими руками.

— Нет! — вырывается у неё, и она смягчает тон. — Пожалуйста, Зара. Никакой полиции. Они не помогут.

В динамике слышны новые расспросы. Я улавливаю что — то про номера и телефоны.

— Я сменила телефон, — говорит Окли, пытаясь сохранить голос ровным, несмотря на мои продолжающиеся ласки. — Теперь ты можешь звонить мне на этот номер.

Ещё одна порция быстрых вопросов, которые я не могу разобрать, но растущее напряжение Окли подсказывает мне, что Зара не удовлетворена объяснением.

Я усиливаю давление пальцев, совершая мелкие круговые движения, которые вырывают у неё сдавленный вздох. Она прикрывает трубку, бросая на меня взгляд, наполовину предупреждающий, наполовину умоляющий.

— Что это было? — требует Зара через телефон.

— Ничего, — говорит Окли, её бёдра трепещут под моими прикосновениями. — Я просто… я уронила кое — что.

Я наклоняюсь ближе, моё дыхание скользит по её коже, пока я отодвигаю ткань в сторону. Выражение её лица — это всё: отчаянная попытка сохранить контроль в борьбе с желанием сдаться.

— Послушай меня, — говорит Окли, её голос опускается на октаву, пока она пытается сосредоточиться. — Я остановилась у друга. Я в безопасности.

— У какого друга? У тебя нет друзей, кроме меня, — парирует Зара.

Я ввожу в неё палец, медленно и обдуманно. Спина Окли выгибается, и стон вырывается из её губ, прежде чем она успевает его сдержать.

— Что это было? — голос Зары становится подозрительным. — Окли, ты… Ты что, занимаешься сексом прямо сейчас?

— Нет! Конечно нет, — отрицает Окли, её глаза прикованы к моим в безмолвной мольбе. Но я не останавливаюсь. Я изгибаю палец именно так, находя то самое место, от которого у неё перехватывает дыхание. Её свободная рука впивается в мое плечо, ногти впиваются в кожу.

— Ты странно звучишь, — продолжает Зара. — Почему ты так тяжело дышишь?

Окли пытается ответить, но выдаёт лишь короткие, отрывистые слова, пока я двигаю пальцем внутри неё. Её бёдра двигаются навстречу моей руке, выдавая желания её тела, даже когда она пытается поддерживать разговор.

— Я просто… я бегала, — выдает она, с трудом сглатывая.

— Ты занимаешься этим! — голос Зары взвивается. — Боже мой, ты занимаешься сексом прямо сейчас! Пока

Щёки Окли заливаются румянцем. Она снова прикрывает трубку, бросая на меня сердитый взгляд.

— Нет, он просто… — она прочищает горло, убирая руку с динамика. — Он просто друг.

Мои глаза сужаются от этих слов. Друг? После всего, что было между нами? После Вэнделла? После того, как я убил ради неё?

Я убираю пальцы. Поднимаюсь, вытираю руку о джинсы и отступаю, создавая между нами пространство.

— Друг? — беззвучно произношу я, приподняв бровь.

Глаза Окли расширяются, когда она осознаёт свою ошибку. Она судорожно поправляет телефон, прижимая его плотнее к уху.

— Зара, мне нужно идти, — говорит она. — Но не волнуйся, я в порядке, и у меня всё под контролем. Не нужно никому звонить.

Я скрещиваю руки на груди, наблюдая, как она ёрзает под моим взглядом. Моя челюсть сжимается, пока она продолжает свой приглушённый разговор.

Голос Зары доносится достаточно громко, чтобы я разобрал слова:

— Иди и получи свой оргазм. Тебе давно не доставалось. Может, тебе сначала стоит паутину стряхнуть. Ты вообще еще помнишь, как это делается?

Лицо Окли пылает.

— Зара!

— Пока. Не делай ничего, чего бы не сделала я, — доносится ответ.

— Уже поздно, — бормочет Окли, кладя трубку.

В комнате воцаряется тишина. Окли смотрит на меня, всё ещё в полуразобранном виде, её дыхание неровное. Я сужаю глаза, в груди поднимается жар.

— Друг? — повторяю я на этот раз вслух, тихим голосом.

Окли поправляет одежду, оттягивая низ футболки.

— Ну, я же не могла сказать «мой друг — сталкер и серийный убийца», правда?

Она смотрит на меня сквозь эти невероятные ресницы, в уголке её рта играет маленькая улыбка.

— Я что угодно, только не друг.

Её улыбка растёт, когда она видит, как темнеет моё выражение лица.

— Ты милый, когда злишься.

— Я не милый, — рычу я, преодолевая расстояние между нами в два шага. — Серийные убийцы не бывают милыми. Милыми бывают щенки. Дети.

Я хватаю её за руку, рывком поднимая её с такой силой, что она вздрагивает. Не прерывая зрительного контакта, я тяну её за собой через квартиру на кухню, с её резким освещением и чистыми поверхностями.

Посередине комнаты стоит остров. Массивная столешница из торцевого среза на стальной раме. Я разворачиваю её, хватаю за талию и усаживаю на столешницу. Её ноги свешиваются с края, пока я встаю между ними, не убирая рук с её бёдер.

Я смотрю на Окли, сидящую на моём кухонном острове, её дыхание прерывистое. Над ней висит подставка с кастрюлями и ножами, отбрасывая длинные тени на её покрасневшую кожу. Верхний свет выхватывает пульс, бьющийся у неё в горле. В голове рождается идея.

— Не двигайся, — приказываю я.

Её глаза расширяются, но она остаётся совершенно неподвижной, пока я протягиваю руки к её бёдрам. Одним плавным движением я зацепляю пальцами её трусики и стаскиваю их вниз по бёдрам. Ткань слегка рвётся в моей поспешности. Она приподнимает бёдра, чтобы помочь мне, её дыхание прерывается, когда прохладный воздух касается обнажённой кожи.

Я бросаю клочок ткани на пол и отступаю, чтобы достать свою сумку из — под столешницы. Окли наблюдает за мной, её грудь быстро вздымается и опускается, пока я достаю моток мягкой чёрной верёвки.

— Ты доверяешь мне? — спрашиваю я, пропуская верёвку между пальцами.

Она кивает, не отводя от меня глаз.

— Да.

Над ней ножи поблёскивают в кухонном свете. Я поднимаю руку, сначала выбирая нож для чистки — маленький, точный. Я провожу обушием по её руке, наблюдая, как по коже бегут мурашки. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Твоя кожа, — бормочу я, водя ножом по её ключице. — Такая идеальная. Такая живая.

Я меняю нож для чистки на более крупный, на этот раз проводя тупой стороной вверх по внутренней поверхности её бедра. Теперь она дрожит, её возбуждение очевидно на столешнице под ней.

— Пожалуйста, — шепчет она.

Я откладываю нож в сторону и собираю её запястья в одной руке, обматывая их верёвкой. Чёрные связки красиво контрастируют с её кожей. Зафиксировав их, я поднимаю её руки над головой, прижимая их к столешнице.

Тянусь к подставке и выбираю разделочный нож с узким лезвием. Ощущаю его вес в руке, прежде чем приставить его к верёвке, связывающей её запястья. С контролируемым усилием я вонзаю нож сквозь верёвку в столешницу, пригвоздив её руки над головой.

Окли вздрагивает, проверяя сдерживающие её путы. Нож сидит намертво.

— Раздвинь ноги, — приказываю я.

Она повинуется, открываясь мне. Я беру ещё два ножа и больше верёвки. Связываю её лодыжки и прикрепляю каждую к углам острова лезвиями, глубоко вгоняя их в дерево. Эта поза оставляет её обнажённой, распластанной на моём кухонном острове.

Я отступаю, чтобы полюбоваться своей работой. Окли распростёрта на кухонном острове, словно жертвоприношение — запястья пригвождены над головой разделочным ножом, лодыжки зафиксированы лезвиями, глубоко вошедшими в дерево. Её грудь вздымается и опадает с каждым прерывистым вздохом, зрачки расширены коктейлем из страха и желания.

— Итак, — говорю я, расстёгивая ремень. — Всего лишь друг, да?

Окли дёргается в своих путах, проверяя их. Ножи даже не шелохнулись. Я делал это раньше.

Я стягиваю с себя рубашку, бросая её на пол. Встаю между её ног, руки скользят вверх по её бёдрам.

— Кто я для тебя, Новак? — спрашиваю я тихим голосом. — Чем именно мы здесь занимаемся?

Она открывает рот, чтобы ответить, как раз в тот момент, когда мой большой палец находит её центр. Какие бы слова она ни готовила, они гибнут, превращаясь в прерывистый вздох.

— Я думаю, — продолжаю я, не спеша работая пальцами, — что тебе нравится сама идея быть с кем — то опасным. Тебя это заводит.

Её бёдра непроизвольно толкаются навстречу моей руке, ища большего давления. Я даю его ей, наблюдая, как её глаза закрываются.

Я наклоняюсь над ней, прижимая своё тело к её телу. Над нами висят оставшиеся кухонные ножи — поварской нож, нож для обвалки, секач — подвешенные на крюках, остриём вниз, поблёскивая в нескольких дюймах от моей спины. Одно неверное движение — и они могут вонзиться в меня.

Окли тоже замечает их, её глаза расширяются, когда она осознаёт, как близко лезвия нависают над нами. В паре миллиметров от того, чтобы врезаться в мою кожу, пока я располагаюсь над ней.

Но опасность не пугает её. Её дыхание учащается, губы приоткрываются.

— Тебе это нравится, не так ли? — шепчу я ей на ухо, позволяя своему весу прижать её сильнее к столешнице. — Быть на грани. — Я слегка покусываю её мочку уха. — Как тогда на

Это воспоминание витает между нами — её тело, балансирующее над силуэтом Бостона. Ничто, кроме моего захвата, не мешало ей упасть. То, как она сдалась этому, сдалась мне.

Её губы расплываются в понимающей улыбке.

— Возможно, так и есть.

— «Возможно»? — Я ввожу в неё два пальца, заставляя выгнуться против пут. Нож у её запястий смещается, лезвие ловит свет. — Я думаю, это больше чем «возможно».

Снова задаю вопрос, не повышая голоса:

— Я твой друг?

Окли встречает мой взгляд, в её выражении борются неповиновение и желание.

— Нет, — шепчет она.

— Хорошо. — Я снова встаю между её раздвинутых ног, намеренно медленно высвобождая ремень из шлевок. — А сейчас ты примешь мой член, как хорошая девочка.

Я освобождаю себя, проводя рукой по длине, пока она смотрит, её зрачки расширены. Мой рост задает идеальный угол — кухонный остров выравнивает мой член точно с её входом, пока она лежит распростертая передо мной. Одним резким движением я вхожу в неё, погружаясь до самого основания.

Она вскрикивает, её спина выгибается, прижимаясь к столешнице. Ножи, фиксирующие её запястья, дребезжат, но держатся прочно.

Я задаю жестокий ритм, впиваясь пальцами в её бёдра с силой, достаточной для синяков. Каждый толчок прижимает её к массивной деревянной поверхности.

— Друзья так поступают? — рычу я, отвешивая резкий шлепок по её груди.

Окли вздрагивает.

— Нет!

Я сжимаю её грудь, закручивая сосок между пальцами.

— Тогда кто мы?

— Я не… Я не могу… — Её слова растворяются в стоне, когда я ускоряю темп, входя в неё с такой силой, что весь остров содрогается.

Ещё один шлепок приходится на другую грудь, оставляя красный след, который я успокаиваю языком, а затем прикусываю. Она извивается подо мной, проверяя свои путы, пока к ней не подбирается первая волна оргазма.

Я чувствую это по тому, как её внутренние стенки сжимаются вокруг меня, по изменению ритма её дыхания.

Я обхватываю её горло одной рукой, прикладывая ровно столько давления, чтобы её глаза расширились.

— Чья ты, Окли?

— Твоя, — выдыхает она. — Я твоя.

Именно это мне и нужно было услышать. Я отпускаю её горло и возобновляю свой суровый ритм, попадая в ту точку внутри неё, что заставляет её кричать. Её первый оргазм прокатывается по ней, тело напрягается подо мной, когда она вскрикивает.

Я не сбавляю темп. Более того, я ускоряюсь, преследуя её сквозь волны наслаждения и прямо к следующему нарастающему пику. Моя рука снова опускается на её грудь, и жгучее прикосновение подталкивает её ближе к краю.

— Снова, — требую я.

Окли кричит моё имя. Звук его — моего настоящего имени, а не псевдонима или прозвища — опасно приближает меня к моей собственной кульминации.

Её глаза закатываются, когда её тело содрогается в последний раз, мышцы сжимаются вокруг меня. Этот вид — её полная покорность — отправляет меня за край. Я вхожу в неё глубоко, замирая там, пока не изливаюсь в неё, толчок за толчком.

Я наблюдаю, завороженный, как часть моего семени просачивается из того места, где мы соединены. Контраст белого на её покрасневшей коже, влажное свидетельство того, что мы совершили, скапливающееся под ней — это чертовски прекрасно. Первобытно. Как какое — то извращённое произведение искусства.

— Боже, — выдыхаю я, сердце колотится в груди.

Окли лежит распластанная и истощённая, грудь вздымается с каждым дыханием, волосы растрёпаны вокруг головы. Глядя на неё так, я почти забываю о ножах, об опасности, обо всём, кроме неё.

Я тянусь вверх и извлекаю разделочный нож, пригвождающий её запястья к столешнице. Дерево скрипит, когда я высвобождаю лезвие. Она разминает пальцы, кровь приливает к ним, пока я разматываю верёвку с её запястий, обнажая красные отметины, следы там, где она сопротивлялась путам.

Продвигаясь ниже, я по одному освобождаю её лодыжки, убираю ножи и разматываю верёвку. Я массирую каждую освобождённую конечность, возвращая кровообращение. Её кожа тёплая под моими прикосновениями, покрасневшая и слегка влажная от пота.

Когда она свободна, я провожу руки под ней — одну под колени, другую под спину — и поднимаю её с кухонного острова. Её голова бессильно падает мне на плечо, тело полностью расслаблено в моих руках. Я прижимаю её к груди, чувствуя ровный ритм её сердцебиения в такт моему.

Я отношу Окли в спальню, её тело тёплое и податливое у меня на груди.

Окли прижимается ко мне, когда я укладываю её на кровать, её глаза полузакрыты от удовлетворённой усталости. Затем я опускаюсь рядом с ней, притягиваю её к себе, мои пальцы выводят узоры на её обнажённой коже.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Окли кивает, на её губах играет маленькая улыбка.

— Лучше, чем просто в порядке.

То чувство снова расцветает у меня в груди. То, что я пытался игнорировать. То, что заставляет меня задуматься, не сошёл ли я с ума — ставя всё на кон ради этой женщины, которая ворвалась в мою жизнь с её решительными глазами и пакетом, полным закусок.

Я изучаю её лицо, впитывая в память каждую деталь. Как темнеют её голубые глаза, когда она злится, веснушки, рассыпанные по переносице, упрямый изгиб челюсти.

— О чём ты думаешь? — спрашивает она, проводя пальцами по моей груди.

— О том, насколько мы чертовски обречены, — отвечаю я честно.

Она смеётся, и звук вибрирует у меня на коже.

— Да, но какой способ принять это.

Я беру её руку, подношу к своим губам. Медленно целую каждую её костяшку.

— Теперь дело не только в мести, Окли. — Я беру её лицо в ладони, большой палец проводит по её скуле. — Ты в центре чего — то, чего даже я до конца не понимаю. У Общества есть правила, традиции, уходящие десятилетиями. И я нарушил их все ради тебя.

— Ты сожалеешь об этом? — спрашивает она, и в её чертах мелькает уязвимость.

Я притягиваю её ближе, прижимаю свой лоб к её лбу.

— Нет.

Это слово висит между нами — простое и безоговорочное. Я не сожалею. Ни о чём из этого.

— Ты моя, Окли, — шепчу я, касаясь её губ своими. — Чтобы любить и лелеять. И я твой. Ты можешь получить всё. Мою жизнь, моё сердце. Всё.

Глава 23. Окли

— Пожалуйста, скажи, что мы не едем в домик, полный трупов, — говорю я, наблюдая, как лунный свет мелькает на соснах, пока Зандер вписывается в очередной крутой поворот. Беркшир с каждой милей нависает всё темнее, поглощая нас в свою глушь.

Он бросает на меня взгляд искоса, пальцы сжимают руль.

— Вероятно, нет. — Я запускаю руку в карман нового пальто, извлекаю пачку «Ред Вайнс» с шелестом, который неприлично громко звучит в тишине машины. — Но я была бы признательна за предупреждение. Запах трупов въедается в волосы, как сигаретный дым.

Серпантинная горная дорога сужается по мере того, как мы поднимаемся выше в лесистые холмы. Три часа от Бостона, и чем дальше мы забираемся, тем сильнее срабатывает моя городская тревожность. Ни фонарей, ни вышек сотовой связи, ни свидетелей. И всё же я сижу в машине с человеком, за которым наблюдала во время убийства, и меня больше беспокоят лесные звери, которые могут выпрыгнуть на дорогу.

— Так в чём дело с названием? — спрашиваю я, когда мы входим в очередной поворот, и фары машины прорезают густую лесную тьму. — Общество Хемлок? Звучит как книжный клуб для тех, кто ненавидит Сократа(примечание: Сократ был приговорён к смерти и принял яд, которым, согласно распространённой версии, был именно болиголов. Шутка намекает на «нелюбовь» к Сократу и его судьбе).

Уголок рта Зандера дёргается.

— Идея Торна. У него есть... предпочтения.

— Какие? Яд?

— Именно, яд. — Зандер сбрасывает скорость перед крутым поворотом. — Болиголов — его визитная карточка. Элегантно, оставляет минимум улик. Он ценит историческое наследие.

— Как же цивилизованно с его стороны. — Я щурюсь на Зандера в тусклом свете приборной панели. — Так ваш маленький клуб убийц назван в честь любимого метода убийства вашего босса? Вот это корпоративная лояльность.

— Это не «клуб убийц». — В его тоне звучит искренняя обида. — Мы очень избирательны. Считай это Лигой плюща в мире правосудия — мстителей — наш порог вступления выше, чем в Гарварде. Мы даже отказали оперативнику ЦРУ в прошлом году.

— Ты шутишь.

— Абсолютно серьёзно. Каламбур убийственно серьёзный. Детали важны, когда ты... ну, знаешь, имеешь дело с мёртвыми людьми.

— Что ещё требуется для членства?

— Узкоспециализированные навыки. Следование строгому кодексу. — Он бросает на меня многозначительный взгляд. — Никогда не ставить группу под удар ради личных обид. Ну, до недавнего времени.

Я игнорирую намёк.

— Так каждый из вас привносит что — то своё на ваши застолья с убийствами?

— У каждого разные методики, происхождение, мотивация. — Его голос приобретает тот клинический оттенок, который он использует, говоря о работе. — Торн основал его вместе с Кэллоуэем. Они обратились к каждому из нас лично.

Я обдумываю это, пока мы проезжаем светоотражающий знак, предупреждающий о переходе оленей.

— А твоя семья? Они знают о твоём... хобби?

Что — то в его позе меняется, почти незаметно в темноте.

— Мои родители не заметили бы, даже если бы я убил кого — то у них в гостиной.

— Настолько плохо, да?

Из него вырывается короткий, резкий смех.

— Мои родители почти не знали о моём существовании. Они были — есть — очень успешными людьми с крайне требовательной карьерой. Меня растили няни.

— Во множественном числе?

— Они сменялись быстро. Моя мать считала нянь чем — то вроде сезонной моды, которую нужно регулярно обновлять. Весенняя няня, летняя няня, осенняя няня. К зиме я сам их прогонял.

В его голосе нет жалости к себе, лишь клиническая отстранённость, которая отчего — то делает всё ещё хуже.

— А они тебе нравились? Няни?

— Нет. — Он поправляет дефлектор обогревателя. — Они выполняли работу, а я был обязанностью. К семи годам я предпочитал одиночество. Сам делал себе обед. Сам научился пользоваться стиральной машиной. Научился подделывать подпись матери для школьных разрешений.

Мне хочется протянуть руку к его руке, но я ограничиваюсь тем, что предлагаю ему пачку лакрицы. Он отказывается, слегка покачав головой.

— А когда ты впервые... — я начинаю, не зная, как сформулировать.

— Убил? — Его голос остаётся ровным, но что — то напрягается в его челюсти. — Мне было девятнадцать. Профессор в моём университете. Доктор Хаммонд. Английская литература.

Он делает паузу, и я замечаю, как его костяшки белеют на руле.

— Моя девушка в то время, Элиза — ей нужно было исправить оценку, чтобы сохранить стипендию. Он предложил помочь. — Зандер сглатывает. — Она встретилась с ним во время его консультационных часов. Вернулась... другой. Не хотела говорить о том, что случилось. Перестала есть. Не могла спать. Вздрагивала, когда я к ней прикасался.

Дорога тянется тёмной лентой перед нами, его лицо наполовину освещено светом приборной панели.

— Она порвала со мной неделей позже. Вскоре после этого ушла из университета. — Его голос становится клиническим, отстранённым. — Затем я начал замечать закономерность. Другие девушки, те же модели поведения. Тот же пустой взгляд. В университет поступали жалобы, но у него была неприкосновенность, публикации, связи.

— Так ты что — то с этим сделал.

Зандер глубоко вздыхает.

— У него была сильная аллергия на арахис. Я избавился от его шприца с адреналином и стал добавлять микро количества арахисового масла в его кофе.

Я с трудом сглатываю, представляя эту сцену.

— Это... методично.

— Это списали на несчастный случай — невыполнение обязанности носить с собой необходимое лекарство.

— И каково это было?

Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем вернуться к дороге.

— Это ощущалось как справедливость. Не удовольствие, не сожаление. Лишь удовлетворение от решения проблемы, которую больше никто не решал. От уверенности, что он больше не сможет причинить боль никому, как причинил её Элизе.

Тишина повисает между нами, нарушаемая лишь ритмичным шуршанием дворников о начинающуюся изморозь. Я наблюдаю, как капли дождя стекают по моему стеклу, сливаясь и разделяясь, словно решения, что привели меня сюда.

— Мои родители были другими. Слишком присутствующими, если уж на то пошло.

Зандер бросает на меня взгляд, но ничего не говорит.

— Мой отец был детективом. Мама — судебным психологом. Они познакомились на месте преступления. Мама всегда шутила, что это был самый романтичный анализ брызг крови в истории. — Я улыбаюсь воспоминанию. — Наши разговоры за ужином были, по сути, уроками по расследованию убийств.

— Кое — что объясняет в тебе, — говорит Зандер.

Я пожимаю плечами.

— Они были хорошими родителями. Присутствовали. Были вовлечены. Отец научил меня рыбачить и правильно бить. Мама помогала с научными проектами и шила костюмы на Хэллоуин с нуля. — Я скручиваю ещё одну «Ред Вайн» в пальцах. — Отец расследовал дело Блэквелла, когда всё случилось. Он приближался к разгадке — отмывание денег, политические взятки, фальсификация улик. А потом под следствием оказался он сам.

— Подставной, — говорит Зандер. Это не вопрос.

— Внутренние дела утверждали, что он был в доле у Блэквелла. На его счетах появились улики. Идеальные улики. — Я сглатываю ком в горле. — Моя мама

Дыхание Зандера меняется.

— Официальная версия гласит, что мой отец застрелил маму, а затем себя. Убийство — самоубийство. — Мой голос звучит ровно даже для моих собственных ушей. — Мне было шестнадцать.

— Ты не поверила.

— Мой отец с трудом мог убить паука. — Я качаю головой. — И он любил её. То, как они смотрели друг на друга даже после двадцати лет брака... Это не подделать.

Странная трепетная волна пробегает у меня в груди, когда я ловлю взгляд Зандера. Иногда, когда он думает, что я не смотрю, он смотрит на меня с тем же выражением — словно я ответ на вопрос, который он задавал всю свою жизнь. Так же, как мой отец смотрел на мою маму.

Безумие, как быстро развилось это между нами. Месяц назад я охотилась за материалом. Теперь я сбегаю с объектом этого материала, и почему — то мне от этого не страшно.

Может, я всегда была немного сумасшедшей. Может, поэтому я стала криминальным репортёром, почему продолжала копать в деле Блэквелла, когда все твердили мне остановиться. Семена этого были посеяны в ту ночь, когда умерли мои родители, дожидаясь, когда придёт нужный человек и поможет им расцвести во что — то опасное и прекрасное.

Зандер кивает.

— Что стало с тобой после?

— Моя тётя Кэролайн стала моим опекуном. Она старалась, но у неё были свои дети, своя жизнь в Спрингфилде. Я была просто лишней. Ещё один рот, который нужно кормить, ещё один человек, для которого нужно найти место. — Я впиваюсь ногтями в ладонь. — Я пробыла там до восемнадцати, потом получила стипендию в Бостонский университет.

— Других родных не было?

— Бабушки и дедушки умерли. У отца был брат в Сиэтле, который присылал чеки на день рождения, но никогда не приезжал. — Я пожимаю плечами. — Я привыкла быть сама по себе.

— А праздники? — Что — то в его тоне меняется.

— Первые пару лет я ходила к друзьям, но неловко быть благотворительным случаем за чужим семейным ужином. — Я смотрю на деревья за окном. — Последние несколько лет я работала на большинстве праздников. Двойная оплата, плюс мои редакторы меньше чувствуют себя виноватыми, назначая репортёра по убийствам на праздничные смены.

Я не добавляю, что до сих пор покупаю себе подарок на Рождество, заворачиваю его и кладу под свою жалкую искусственную ёлку — традиция, которая началась в мой первый год в одиночестве. Некоторые привычки слишком жалки, чтобы делиться ими, даже с тем, кто видел, как меня тошнило на месте преступления.

— Ты скучаешь по ним? — спрашивает Зандер.

Я касаюсь маминого медальона, который снова висит у меня на шее.

— Каждый день. Но прошло уже двенадцать лет. Спустя время эта тоска становится частью тебя.

Его взгляд прикован к дороге, но я вижу, как двигается его кадык, когда он сглатывает.

— А что бы они подумали? Об этом? — Он жестом указывает между нами. — О том, что мы делаем?

Я обдумываю это дольше, чем следовало бы.

— Мой отец верил в систему, пока она не предала его. Моя мама продолжала искать справедливость, когда все остальные сдались. — Я делаю глубокий вдох. — Думаю, они бы поняли, что иногда система даёт сбой, и когда это происходит, кому — то приходится выйти за её рамки.

— Нам нужно заправиться, — говорит Зандер, притормаживая, когда мы приближаемся к одинокой заправке, светящейся, как неоновый остров в темноте. — Если только ты не хочешь толкать эту машину последние десять миль.

Я вглядываюсь в небольшой магазинчик при заправке.

— Идеально. Я так хочу в туалет, что уже рассматриваю твой пустой кофейный стакан как вариант.

Он бросает на меня возмущённый взгляд, от которого я смеюсь.

— Что? Я терпела минут сорок.

— Ты могла сказать. — Он подъезжает к колонке.

— И прервать твою историю становления серийного убийцы? У меня есть манеры.

Заправка выглядит так, будто её взяли из фильма ужасов — мигающие флуоресцентные лампы, скучающий оператор, видный сквозь грязные стёкла, и ни одной другой машины поблизости. Всё же любой туалет сейчас лучше, чем никакого.

— Я заправлюсь, — говорит Зандер. — Постарайся не быть убитой там.

— Спасибо за веру в меня. — Я выхожу в холодный горный воздух. — Боже, как холодно.

— Пять минут, — говорит Зандер, с подозрением оглядывая ветхую заправку, пока заправляет бак. — Если дольше, решу, что ты упала в унитаз.

— Твоя вера в меня трогает, — откликаюсь я, и моё дыхание застывает в воздухе.

Я прохожу сквозь стеклянную дверь, приводя в действие дребезжащий колокольчик, от которого скучающий дежурный отрывается от телефона.

— Туалет? — спрашиваю я, мой мочевой пузырь протестует даже против этой секундной задержки.

Парень не говорит, просто указывает на ржавый ключ, висящий на гвозде у кассы. Я спешу туда и замираю, уставившись на, должно быть, самое нелепое приспособление для ключа от туалета, которое я видела в жизни.

Это пластиковая радужная форель длиной по крайней мере в фут, закреплённая на деревянной табличке. Кто — то вырезал на дереве неровными буквами: «ПОЙМАЛ ВОТ ТАКОГО РАЗМЕРА!». Стеклянные глаза форели смотрят на меня словно в обиде на мою срочную нужду.

— Да не может быть, — бормочу я, протягивая руку к этому уродцу.

Сам ключ прикреплён к хвосту рыбы чем — то похожим на проволоку для тюкования. Вся конструкция весит килограмма два, а пластиковые плавники форели впиваются мне в руку, пока я её несу.

— Сзади, — наконец снисходит до слов дежурный.

Я киваю в знак благодарности и ковыляю к выходу, нелепая рыба болтается у меня в руке. В окно видно, как Зандер заправляет машину, его голова поворачивается, следя за моим движением. Полное недоумение на его лице, когда он замечает мою спутницу с чешуей, почти стоит дискомфорта в мочевом пузыре.

— Не спрашивай, — беззвучно говорю я ему, поднимая форель выше для пущего эффекта.

Дверь в туалет заедает, и мне приходится таранить её плечом, удерживая равновесие с огромной рыбой в руках. Внутри так же отвратительно, как и ожидалось — одна мигающая лампочка освещает ужасы, которые я тут же пытаюсь забыть.

— Тот, кто проектировал общественные туалеты, определённо был мужчиной, — продолжаю я свой монолог осуждающему рыбьему трофею. — Стоять, целиться, пускать струю — вот и весь процесс. А тем временем я играю в «Твистер» с радужной форелью, только чтобы не подхватить семь разных болезней.

Туалетная бумага рассыпается при прикосновении, и мне приходится выкручиваться с помощью наименее подозрительных бумажных полотенец и

— И я уже молчу про критические дни, — говорю я рыбе, пытаясь помыть руки под тонкой струйкой воды. — Каждый мужчина должен был бы попробовать пробраться в туалет на заправке в белых штанах во время нежданного визита гостей из Краснодара. Это бы в одночасье произвело революцию в дизайне общественных туалетов.

Дверь в туалет с треском распахивается. Мужчина с диким взглядом, с жидкой бородой и в футболке с надписью «Живи, смейся, грабь» размахивает отвёрткой.

— Отдавай сумочку! И телефон! И… — его глаза бегают, — …и эту рыбу!

— У меня нет…

Он делает выпад, целясь отвёрткой мне в грудь. Мои пальцы сжимают деревянное основание рыбы. Моя рука взлетает. Деревянная табличка встречается с его височной костью с глухим стуком.

Грабитель пошатывается назад, отвёртка вылетает у него из рук. Она ударяется о древний автомат с презервативами, закреплённый на стене, и каким — то образом прокалывает его. Автомат начинает выдавать своё десятилетиями копившееся содержимое, словно джекпот в депрессивном казино.

— Какого… — восклицает грабитель, отвлечённый дождём из пыльных упаковок презервативов.

Он пошатывается назад, поскальзывается на мокром полу и падает. Его голова с отвратительным хрустом ударяется о унитаз. Крышка бачка соскальзывает и разбивается о его уже травмированную голову.

Вода хлещет повсюду из разбитого бачка, пока я застыла в ступоре, всё ещё сжимая в побелевших пальцах ключ — рыбу.

Дверь в туалет открывается, и появляется Зандер с пистолетом в руке. Его глаза расширяются, когда он оценивает обстановку. Я стою в шоке с рыбой в руке, грабитель без движения у унитаза, на него сыплются презервативы, а пол залит водой.

— Я… — начинаю я, всё ещё держа рыбу как оружие. — Он просто…

— Этого нет в плане, — бормочет Зандер, убирая оружие в кобуру и доставая латексные перчатки из кармана куртки. — Этого нет даже в приложении к списку потенциальных сценариев.

— Я не хотела…

— Конечно, не хотела, — говорит он, присаживаясь на корточки рядом с мужчиной.

Его пальцы прижимаются к шее грабителя, ища пульс. Он меняет положение, пробуя нащупать его на запястье. Тридцать секунд проходят в тишине.

— Он мёртв. — Зандер выпрямляется и начинает расхаживать по тесному пространству. — Это усложняет ситуацию. Значительно. Экспоненциально. Фактор сложности только что ушёл в параболу.

— Прости, — говорю я, всё ещё сжимая рыбу.

— Пожалуйста, положи орудие убийства, — говорит он напряжённым голосом, — прежде чем ты убьёшь и меня. Смерть от форели не входила в мои планы.

Он достаёт телефон, проверяет экран и засовывает его обратно в карман.

— Нет сигнала. Конечно, нет сигнала. Это было бы удобно, а ничто в этом не удобно.

Он проводит рукой по волосам.

— Вот почему я планирую. Вот именно поэтому я планирую. Ты представляешь, сколько переменных нам теперь нужно учесть? Камеры наблюдения? Свидетели? Время смерти в общественном месте? Описания автомобилей?

— Зандер.

Он замолкает, смотрит на меня, словно удивлён, что я всё ещё здесь.

— Я только что убила человека, — говорю я дрожащим голосом. — Рыбой.

Его выражение лица смягчается на долю секунды, прежде чем его аналитический мозг снова включается.

— Да. Да, убила. Ты в порядке?

Я киваю.

Он глубоко вздыхает.

— Хорошо. Это… управляемо. Не идеально, но управляемо.

— Что нам делать? — спрашиваю я.

Я смотрю на мужчину, распластанного на полу в туалете, пока мой мозг пытается осознать, что только что произошло. Позыв то ли тошнить, то ли смеяться подкатывает к горлу, но я сглатываю его.

— Нам нужно убрать его отсюда, — говорит Зандер, расхаживая по тесному пространству между раковиной и дверью. Его обычно методичные движения стали резкими и напряжёнными.

— Дыши, — говорю я ему, удивляясь тому, насколько твёрдо звучит мой голос. — Просто дыши.

Он перестаёт ходить взад — вперёд и смотрит на меня так, будто я предложила неспешно поплавать в воде из унитаза, которая всё ещё хлещет на пол.

— Дышать? Здесь мёртвое тело, Окли.

— Я в курсе. Это я его убила. Рыбой.

— Верно. Рыбой. В туалете на заправке. — Его голос повышается. — Так не должно было случиться. Я планирую вещи. Я исследую. Я рассматриваю запасные варианты, и резервные пути и…

Я хватаю его за плечи.

— Зандер. Посмотри на меня.

Его серо — зелёные глаза фиксируются на моих.

— Мы справимся, — говорю я. — Никаких камер, никаких свидетелей, кроме дежурного, а он даже не поднял глаз от телефона. Мы уберём тело, приберёмся и исчезнем, прежде чем кто — либо что — либо поймёт.

Он делает глубокий вдох.

— Хорошо. Нам нужен план.

— Вот план. Ты берёшь его за руки, я — за ноги, и мы вытащим его через чёрный ход к машине.

Зандер смотрит с ужасом.

— Это не план! Это предложение с глаголами действия!

Несмотря ни на что, у меня вырывается смех.

— Добро пожаловать в импровизационное убийство, детка. Иногда приходится действовать наобум.

Мы секунду смотрим друг на друга, после чего Зандер вздыхает.

— Ладно. Надень эти перчатки. — Он достаёт вторую пару из кармана и протягивает её мне.

— Ты просто так, случайно, носишь с собой две пары одноразовых перчаток?

— У меня в машине ещё три запасных пары, — говорит он без тени иронии. — Плюс полный набор для криминалистической уборки в багажнике. Я не любитель.

Я натягиваю перчатки.

— Конечно, есть.

Зандер хватает грабителя за руки, а я беру его за ноги. Тело тяжелее, чем я ожидала, и при первой попытке поднять его мы чуть не роняем его обратно в растущую лужу.

— На счёт три, — предлагаю я. — Раз, два…

— Это нелепо, — бормочет Зандер. — Мне следовало взять складной транспортный лист. Он в аварийном наборе под…

— Три! — перебиваю я, поднимая свой конец.

Мы проходим через дверь, мёртвый вес раскачивается между нами, словно маятник какого — то мрачного метронома. Задний двор заправки пустынен — гравийная площадка, усыпанная окурками и пустыми банками из — под пива, уходит в темноту.

— Машина, — кряхчу я, уже чувствуя напряжение в плечах.

— Я не могу просто оставить его здесь, пока пойду за машиной, — протестует Зандер. — Кто — нибудь может увидеть!

— Кто? Еноты?

— У енотов отличное ночное зрение и выдающееся любопытство. Они…

— Зандер! Машина! Сейчас же!

— Не двигайся, — говорит он, словно я могу решить прогуляться с трупом.

Я стою на страже рядом со своей случайной жертвой, стараясь не смотреть на его лицо. Отдалённый звук мотора говорит мне, что Зандер завёл машину. Фары прорезают гравийную площадку, когда он подъезжает сзади.

Он открывает багажник, и я не удивлена, видя, что он безупречно чист, и, кажется, в нём уже лежит пластиковый вкладыш.

Голова трупа со стуком ударяется о бампер, и я

— Прости, — бормочу я, а затем чувствую себя нелепо за то, что извиняюсь перед мёртвым.

Последним усилием мы засовываем тело в багажник.

— Ты на удивление спокойна для человека, который только что совершил своё первое убийство.

— Я компартментализирую(примечание: отгораживаю эмоции),— объясняю я, удивляясь тому, насколько это правда. — Полный нервный срыв запланирован на потом. Я выделила для него время сразу после того, как избавимся от тела, и до ужина.

Он секунду изучает моё лицо, затем кивает.

— Нам нужно прибраться в туалете, убрать все очевидные улики.

— Уже занимаюсь. — Я поднимаю ключ — рыбу. — Эту красотку нужно вернуть на крючок.

— Ты возвращаешь орудие убийства на место преступления?

Я пожимаю плечами.

— Уверена, что этого ожидают, когда берёшь ключ от туалета.

Я осматриваю ключ — рыбу, всё ещё находящийся у меня в руке, достаю из кармана салфетки и тщательно его протираю, убедившись, что прочистила каждую щёлочку.

Из него вырывается смех.

— Это безумие.

Пока Зандер занимается уборкой в туалете, я пробираюсь обратно внутрь и вешаю рыбу на крючок у кассы. Дежурный даже не поднимает глаз от телефона.

Мы встречаемся у машины через несколько мгновений.

— Что теперь? — спрашиваю я, пристёгивая ремень безопасности, пока он отъезжает от заправки, и наши фары прорезают темноту.

— Теперь у нас в багажнике тело и трёхчасовая поездка впереди.

— Просто обычная пятничная ночь, да? — я пытаюсь пошутить, но шутка не удаётся.

Мы едем в тишине несколько миль, тяжесть случившегося оседает между нами. Я смотрю в окно, наблюдая, как в темноте мелькают деревья.

— Как ты на самом деле? — спрашивает Зандер, его голос тих в салоне машины.

— Я ещё не знаю, — признаюсь я. — Всё жду, когда накатит вина или ужас, но это словно я смотрю чужое кино.

— Это придёт, — говорит он с уверенностью. — Осознание. Возможно, не сегодня и не завтра, но придёт.

— Знаешь, что по — настоящему безумно? Я знаю тебя, сколько? Месяц? И за это время я обнаружила, что ты за мной шпионишь, помогла тебе пытать до смерти человека, чуть не была убита людьми Блэквелла, а теперь случайно убила кого — то рыбой. И всё же как — то так вышло, что это… — я жестом указываю между нами, — …самые настоящие отношения в моей жизни.

Зандер покашливает.

— Это… тревожный вывод о твоей истории отношений.

— Не говори. Мой прошлый парень считал, что опускать сиденье унитаза — это уже слишком серьёзные обязательства.

Машину резко бросает в сторону, когда через дорогу перебегает олень. Зандер ругается, возвращая контроль, пока животное скрывается в лесу.

— Было близко, — выдыхаю я, сердце колотится.

— Да, потому что объяснение столкновения с оленем при трупе в багажнике идеально дополнило бы этот вечер, — бормочет Зандер.

Красные и синие огни вспыхивают позади нас, заливая салон машины попеременно алым и сапфировым светом.

— Вот чёрт, — шепчу я.

Глава 24. Окли

Огни полицейской машины заливают салон нашего автомобиля попеременными вспышками красного и синего, и моё сердце колотится так сильно, что, клянусь, оно пытается вырваться из груди.

— Боже мой, — шепчу я. — У нас в багажнике тело.

— Я в курсе, — говорит Зандер, его голос спокоен, но правый глаз дёргается. Он с нарочитой точностью прижимает машину к обочине и ставит на ручной тормоз. — Дай мне говорить. Не сообщай лишней информации. Отвечай коротко.

— А если он захочет обыскать машину? — шепчу я, впиваясь пальцами в сиденье.

— Тогда мы перейдём этот мост, пока он рушится у нас под ногами. — Он поправляет зеркало заднего вида и отводит плечи назад. — Успокойся. Ты не виновна ни в чём…

— Я убила человека!

— Технически — да, — отвечает Зандер. — Но ключ в том, чтобы вести себя так, как будто это не так. Дыши.

Полицейский приближается, каждый его размеренный шаг по гравию усиливается моим бешеным пульсом. Луч фонаря прорезает темноту, и мне приходится бороться с желанием вытянуть шею в сторону багажника, словно на нём может загореться неоновая вывеска «ЗДЕСЬ МЕРТВЕЦ».

Зандер опускает своё окно.

— Добрый вечер, офицер.

Полицейский наклоняется, луч фонаря перескакивает с Зандера на меня. Средних лет, с обветренным лицом человека, повидавшего слишком много необдуманных решений на проселочных трассах.

— Права и документы на машину, — говорит он.

Зандер тянется в бардачок, достаёт запрошенные документы. Я стараюсь не дёргаться, когда луч фонаря снова скользит по мне, выхватывая каждую каплю пота на моём лбу.

— Всё в порядке, офицер? — спрашивает Зандер.

— У вас перегорела задняя фара. Со стороны пассажира.

По мне волной разливается облегчение. Фара. Всего лишь фара. Он не знает о нашем пассажире в багажнике.

— Приношу прощения, — говорит Зандер. — Мы не были в курсе. Займусь этим первым делом с утра.

Офицер кивает, но не отходит. Его фонарь задерживается на мне, и я понимаю, что слишком долго на него смотрю. Моё лицо, должно быть, выглядит как персонифицированная вина.

— Мэм, — говорит он, и его тон меняется. — С вами всё в порядке? Вы выглядите немного бледной.

— Всё хорошо. — Я запускаю руку в сумку и достаю начатую пачку «Ред Вайнс». — Долгая дорога. «Ред Вайнс»?

Зандер бросает на меня взгляд, который ясно говорит: «Что ты делаешь?»

Я протягиваю офицеру пачку с конфетами.

— Не хотите ли, офицер? Они вишнёвые. Или просто красные? Честно, я не знаю, какими они должны быть на вкус. А вы? Люди странно делятся на сторонников «Ред Вайнс» и «Твизлерс» — типа, какая разница? Они же просто сахарные палочки, верно? В общем, я считаю, что сахар помогает, когда я в стрессе. Не то чтобы я была в стрессе! С чего бы?

Офицер моргает, затем наклоняет голову.

— Мэм, вы уверены, что с вами всё в порядке?

— Да! Абсолютно. Просто радуюсь конфетам. И поездкам. И…

Зандер вступает.

— С ней всё в порядке, офицер.

Фонарь офицера скользит к задней части машины, и у меня перехватывает дыхание.

— Сэр, мне нужно, чтобы вы вышли из автомобиля, — говорит офицер Зандеру.

— Что?

— Выйдите из автомобиля. Сейчас же, — повторяет офицер. Он переводит фонарь обратно на меня. — Мэм, этот мужчина везёт вас куда — то против вашей воли?

— Что? Нет! — восклицаю я.

— Всё в порядке, вы можете сказать мне, — говорит офицер тоном, который сходит за ободряющий в ситуациях с заложниками. — Сейчас вы в безопасности.

— Она не в опасности, — говорит Зандер напряжённым голосом. — Мы просто едем в…

— Сэр, я не просил вас говорить, — обрывает его офицер. — Руки там, где я их вижу.

— Он мой парень, а не похититель, — выпаливаю я. — У него родимое пятно

Зандер смотрит на меня с выражением, балансирующим между ужасом и очарованием.

— Это очень специфичные детали, — признаёт офицер, выглядя менее уверенным.

— Я всё о нём знаю, потому что он мой парень. Зандер не многих пускает в свою жизнь из — за эмоциональной травмы после смерти хомяка в детстве.

Офицер, кажется, не убеждён, его фонарь скользит совсем близко к багажнику.

— Хорошая ночь для поездки, — замечает офицер, проводя рукой по крышке багажника. — Не возражаете, если я загляну туда?

— Там только багаж и походное снаряжение, — говорит Зандер совершенно ровным голосом. — Можете посмотреть, если хотите.

Я с ужасом смотрю на него. Он что, серьёзно предлагает полицейскому найти мёртвое тело?

Рука офицера лежит на багажнике, и в любую секунду он обнаружит внутри мёртвого мужчину. Мужчину, которого я убила. Всё, ради чего я работала, исчезнет в одно мгновение. Моё зрение сужается до точки, в ушах звон. Я отправлюсь в тюрьму. Навсегда.

— Я… — я задыхаюсь. — Я не могу…

Офицер отступает, его внимание переключается на меня.

— Мэм? С вами всё в порядке?

Зандер бросает на меня взгляд.

— У неё бывают панические атаки, — говорит Зандер, наклоняясь к офицеру, но сохраняя выверенный тон. — Мигающие огни… это её провоцирует. Её отец был копом. Погиб при исполнении. Для неё это… тяжело.

Фонарь офицера опускается.

— Мне жаль это слышать, — говорит он, и его голос смягчается.

Я закрываю лицо, наклоняясь вперёд, словно на грани гипервентиляции.

— Это огни, — говорю я. — Они напоминают мне… о том, как это случилось.

— Дышите, — говорит офицер, приседая у окна. — Вдох через нос, выдох через рот. Спокойно и медленно.

Я следую его инструкциям, моё дыхание прерывисто, но постепенно выравнивается.

— Не торопитесь, — говорит он, кладя фонарь на землю, чтобы луч не бил мне в лицо. — В каком департаменте служил ваш отец?

— Полиция Бостона, — выдыхаю я. — Убийства.

Офицер кивает.

— Я и сам из семьи копов. Потерял напарника несколько лет назад. Я понимаю. Травма остаётся с тобой.

Именно искренняя доброта в его голосе почти сбивает меня с толку. Я лгу этому человеку, манипулирую его сочувствием, чтобы скрыть убийство.

— Спасибо, — шепчу я. — Простите. Мне просто нужна минутка.

— Столько, сколько нужно. — Он смотрит на Зандера. — Ей можно воду? У меня есть в машине, если поможет.

Зандер кивает.

— Было бы замечательно, спасибо.

Пока офицер возвращается к своей машине, я ловлю взгляд Зандера.

— Какого чёрта? — шепчет он.

— Я запаниковала! — шепчу в ответ.

— Это было очевидно.

— Но ведь сработало, разве нет?

Офицер возвращается с бутылкой воды и снова присаживается у моего окна. Его выражение смягчилось с подозрительного до сочувствующего, от чего чувство вины в моём желудке становится только острее.

— Держите, мэм. — Он передаёт мне воду.

Я делаю большой глоток, выигрывая время.

— Спасибо.

— Вы сказали, что едете в домик? — спрашивает он.

Зандер вступает.

— Да, сэр. В поместье моей семьи в Беркширах. Подумали, что время подальше от города поможет с её тревожностью.

— Что ж, это заботливо. — Офицер выпрямляется. — В Миллфилде, примерно в десяти милях отсюда, есть гараж. Они открываются в семь. — Офицер отступает от машины. — Позволю вам продолжить путь. Будьте осторожны здесь ночью. Поступали сообщения о необычной активности.

— Необычной активности? — повторяю я, и голос у меня срывается.

— Не о чем беспокоиться. Наверное, просто дети. — Он стучит по крыше нашей машины. — Берегите себя. И почините ту фару завтра.

— Да, сэр, — говорит Зандер. — Спасибо за понимание.

Мы ждём, пока полицейская машина не исчезнет из зеркала заднего вида, прежде чем кто — либо из нас заговорит.

— Родимое пятно в форме Дэнни Де Вито? — спрашивает Зандер, выезжая обратно на дорогу.

— Это первое, что пришло в голову, — признаюсь я.

— На левой ягодице.

— Я запаниковала! Мне нужно было что — то достаточно конкретное, чтобы звучать убедительно. Лучше, чем сказать ему, что в багажнике мёртвое тело, которое я убила декоративной рыбой, — указываю я.

— Справедливо, — уступает он. — Хотя мне любопытно, как ты представляешь меня с родимым пятном в форме Дэнни Де Вито.

— Я беспокоилась о багажнике, а не о твоём гипотетическом нательном искусстве, — говорю я, откидываясь на сиденье. — Ты бы предпочёл, чтобы я рассказала ему о твоих реальных хобби? Сталкинг и убийства?

— Принято, — говорит он, и в его голосе проскальзывает намёк на улыбку. — Хотя для протокола: я не плачу в кино.

— И это та деталь, которая тебя побеспокоила? — я смеюсь, чувствуя почти лёгкое головокружение от облегчения. — Как насчёт эмоциональной травмы от смерти твоего детского хомяка?

— Мистер Уискерс хотел бы, чтобы я жил дальше, — говорит он.

Моё сердцебиение не замедляется, стуча в рёбра. Каждый нервный окончание искрится и потрескивает. Моя кожа покрывается мурашками — слишком чувствительная, словно её ободрали и оставили на воздухе. Я ёрзаю на сиденье, то скрещивая, то расставляя ноги. Словно кто — то подключил ко мне пусковые провода.

— Я странно себя чувствую, — говорю я, глядя прямо на тёмную дорогу.

Зандер прижимает машину к обочине, шины хрустят по гравию. Фары выхватывают пустой участок шоссе, вокруг нас — лишь деревья и темнота.

— Что такое? — Его голос напряжённый, настороженный. Он сканирует зеркала, вероятно, проверяя, не вернулся ли наш полицейский друг или нет ли других угроз. — Ты ранена? Что — то случилось во время остановки, что я упустил?

Я поворачиваюсь к нему лицом, осознавая, насколько нелепо прозвучит то, что я сейчас скажу.

— Со мной что — то не так, — шепчу я, и мой голос сдавлен. Мои щёки пылают, в то время как всё ниже пояса сжимается и пульсирует. — Мне не следует… это так неправильно, но… — я сжимаю бёдра, не в силах встретиться с ним глазами. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Так, как никогда ничего не хотела. — Это признание обжигает мне горло. — Это делает меня ужасной, да? Мы только что… в багажнике тело, а я… Боже, я сломана. Я попаду в ад.

— Вероятно. Но не потому, что возбуждена.

— Зандер!

— Просто говорю. — Его выражение лица меняется с озабоченного на удивлённое, а затем на что — то более тёмное. Свет приборной панели отбрасывает тени на его лицо, делая его опасным таким образом, который только усиливает жар, разгорающийся

— Я так сильно хочу, чтобы ты меня трахнул прямо сейчас, — добавляю я низким, настойчивым голосом.

Его взгляд сталкивается с моим, в нём отражается тот же голод.

— Я не буду возражать, — говорит он. — Держи эту мысль.

Зандер съезжает с главной дороги, прокладывая путь между тёмными деревьями, пока мы не скрываемся от взглядов с трассы. Фары гаснут, погружая нас в темноту, если не считать слабого свечения приборной панели.

— Здесь? — спрашиваю я, оглядывая окрестности — тесное переднее сиденье, знание о том, что лежит в багажнике в паре метров.

Зандер следует за моим взглядом в сторону задней части машины.

— Он не будет подглядывать. Мёртвые не выдают секретов.

— Это не смешно, — говорю я, но всё равно смеюсь, и в смехе звучит истерика.

Его глаза серьёзны, почти хищны в тусклом свете.

— Иди сюда.

Он дёргает рычаг, чтобы отодвинуть своё сиденье, создавая ровно столько места. Я переползаю через центральную консоль, мои движения неуклюжи от нетерпения, колени ударяются о рычаг коробки передач, прежде чем я оседлала его. Его руки находят мои бёдра, сжимая их с силой, обещающей синяки.

— Это так извращённо, — шепчу я, касаясь его губ своими.

— Ты хочешь остановиться?

— Боже, нет.

Я лихорадочно расстёгиваю его ремень, руки дрожат от потребности, а не от страха. Его хладнокровное самообладание рушится, сменяясь чем — то первобытным и голодным, что соответствует нарастающему во мне безумию. Стёкла запотевают от нашего дыхания, пока я освобождаю его от брюк.

Нет времени на изыски. Я отодвигаю трусики в сторону и опускаюсь на него одним быстрым движением, вырывающим вздох у нас обоих. Ощущение оглушительное — одновременно слишком много и недостаточно. Я хватаюсь за подголовник за ним для опоры и начинаю двигаться, находя отчаянный ритм.

Самообладание Зандера рассыпается в прах. Он стаскивает бретельку моего платья, обнажая грудь прохладному воздуху. Его рот приникает к одному соску, зубы скользят по чувствительному бугорку, прежде чем впиться больнее, чем когда — либо. Острая грань боли лишь усиливает всё остальное, и я вскрикиваю, выгибаясь навстречу ему.

— Сильнее, — требую я, с нарастающей силой опускаясь на него. Машина раскачивается в такт нашим движениям, подвеска скрипит в знак протеста.

Он переключается на другую грудь, и его укус оставляет следы, которые я увижу завтра, — свидетельства этого момента безумия. Его руки направляют мои бёдра, задавая суровый темп, которому я жадно следую.

Угол совершенно неправильный, но идеальный. Руль впивается мне в спину, пока я скачу на нём всё яростнее. Поза заставляет меня принимать его глубже, чем прежде, дискомфорт сливается с наслаждением, пока они не становятся неразличимы.

— Боже, какое же наслаждение, — стонет Зандер, самообладание уничтожено. — Твоя киска такая чертовски тугая вокруг меня.

Его слова посылают через меня электрический разряд.

— Тебе нравится трахать меня вот так? — продолжает он, его голос груб у моего уха. — В машине, в глуши, с мёртвым телом в десяти футах?

— Заткнись, — задыхаюсь я, но моё тело выдаёт меня, сжимаясь вокруг него от его слов.

— Твоя киска сжимается сильнее каждый раз, когда я это упоминаю, — замечает он, встречая мои движения. — Какая же ебанутая хрень — возбуждаться от этого.

Может, он прав. Может, во мне и впрямь есть что — то сломанное, что находит это возбуждающим, а не ужасающим. Но мне уже всё равно.

— Дай мне почувствовать, как эта киска сжимает мой член.

Напряжение нарастает, закручиваясь всё туже и туже, пока не обрывается. Я вскрикиваю, когда оргазм прокатывается по мне, моё тело сжимается вокруг него волнами. Зандер следует за мной, его хватка оставляет синяки на моих бёдрах, пока он прижимает меня и наполняет меня короткими, отчаянными толчками.

Несколько мгновений мы не двигаемся. Лишь наше прерывистое дыхание и периодические скрипы машины нарушают тишину. Реальность снова вторгается — тесное пространство, просачивающийся внутрь холод, ситуация, что бросила нас в это безумие.

Я сползаю с него обратно на пассажирское сиденье, морщась от новой болезненности и липкости между бёдер.

— Боже мой. Я ужасна. — Я натягиваю платье. Нелепость ситуации обрушивается на меня вся разом. Мы только что занимались сексом в машине с мёртвым телом в багажнике. Мужчиной, которого я убила. Декоративным ключом — рыбой.

— Ты на верном пути, — смеётся Зандер, снова заводя машину. Двигатель заводится с мягким рокотом, фары прорезают темноту, пока мы возвращаемся на пустое шоссе. Его профиль в тусклом свете приборной панели выглядит расслабленным, почти довольным.

Оставшаяся часть пути проходит в тишине. Каждая миля добавляет тяжести реальности в нашем багажнике.

Моя жизнь определённо сделала крутой поворот.

Когда Зандер сворачивает на узкую гравийную дорожку, скрытую между высокими деревьями, я выдыхаю, словно впервые за несколько часов. Домик появляется за следующим поворотом. Рустикальный А — образный сруб с верандой по периметру, который смотрелся бы идеально на обложке журнала о аренде для отпуска, если бы не зловещий контекст нашего прибытия.

Зандер паркуется рядом с домиком и глушит двигатель.

— Милый дом. По крайней мере, на следующие несколько дней.

Он хватает наши сумки с заднего сиденья, избегая любых упоминаний о нашем пассажире в багажнике. Я следую за ним по ступенькам на крыльцо, вздрагивая от скрипа каждой деревянной доски под ногами. Внутри домик удивляет меня — открытая планировка, современная кухня, комфортно выглядящая мебель.

— Итак, — говорю я, стоя посреди гостиной. — Что мы будем делать с… ну, ты знаешь? — Я киваю в сторону припаркованной снаружи машины.

Зандер ставит наши сумки и направляется к двери, которая, как я предполагаю, ведёт в спальню. Вместо этого он открывает лестницу, уходящую вниз.

— В подвале есть печь, — говорит он деловым тоном. — Ну, не совсем печь, скорее духовка, которой нашли другое применение.

— Печь, — повторяю я, осознавая смысл этих слов. — Конечно же, она есть.

Я следую за ним вниз, где деревенское очарование домика сменяется бетонным полом и стенами из шлакоблоков. Подвал выглядит специально построенным для «уборки» — слив в центре, глубокая раковина для хозяйственных нужд в углу, металлические столы вдоль одной стены. И, доминируя в дальнем конце, массивная печь, которая выглядит скорее промышленной, чем бытовой.

Я смотрю на неё, затем на окружающую нас клиническую организацию.

Мой разум не может перестать задаваться вопросом, сколько тел совершили свой последний путь в эту печь.

— Не так уж много, — говорит Зандер.

Я вздрагиваю.

— Как ты…

— По твоему выражению лица, — объясняет он. — Твои глаза сужаются, и левая бровь приподнимается. К тому же, это очевидный вопрос.

— Верно. — Я обхватываю себя руками за живот. — Так, э — э, что теперь?

— Теперь мы забираем

Я следую за ним обратно наверх и выхожу к машине. Ночной воздух бьёт мне в лицо — прохладный, с запахом хвои, такой мирный, учитывая, что будет дальше. Зандер открывает багажник, и вот он — его пустые глаза, уставшиеся в никуда, засохшая кровь вокруг раны.

У меня подкатывает тошнота. Я убила этого человека. Не Зандер. Не Общество Хемлок. Я.

— Я беру его за плечи, — говорит Зандер, располагаясь у изголовья тела. — Ты бери за ноги, как раньше.

Я перемещаюсь к ногам в багажнике, борясь с позывом к рвоте, пока обхватываю руками лодыжки мужчины. Его кожа уже остыла, тело коченеет.

— На счёт три, — командует Зандер. — Раз, два, три.

Мои руки напрягаются, пока мы несём его вниз по лестнице в подвал, его безжизненная тяжесть тянет мои плечи. Когда мы кладём его на металлический стол, мне приходится отступить, лёгкие горят в поисках свежего воздуха.

— Ты в порядке?

— Не знаю, — отвечаю я. — Не думаю, что когда — нибудь снова буду в порядке.

— Будешь. — Он направляет меня к лестнице. — Первый раз всегда самый трудный.

Я замираю на полпути, его слова доходят до меня.

— Первый раз, — повторяю я. — Ты говоришь это так, словно их будет больше.

Глава 25. Окли

— Я никогда не думала, что буду измерять близость тем, насколько комфортно кому — то учить меня убивать, — говорю я, наблюдая, как Зандер раскладывает оружие на полированном дубовом столе. — Но вот мы здесь.

Он поднимает взгляд, и его пронзительные глаза ловят мои.

— У большинства пар — кулинарные курсы. У нас — это.

— Так что мы теперь? Пара?

Его руки замирают над изогнутым ножом, редкая улыбка пробивается сквозь его обычную маску.

— Я наблюдал, как ты спишь, запомнил твой заказ в кофейне и знаю, в каком ящике лежат двадцать три перекуса на экстренный случай. Я бы сказал, мы давно миновали стадию неловких свиданий.

Он произносит это с такой невозмутимой искренностью, что у меня вырывается смех. Только Зандер мог превратить сталкинг в вехи отношений.

Я беру скальпель и балансирую им между пальцами. Такой же инструмент, что я держала над Вэнделлом.

— Мне нравится то, что это такое, — признаюсь я, и ему, и себе. — А теперь покажи мне всё.

Его глаза темнеют.

— Всё?

— Всё, — подтверждаю я. — Если мы вместе будем уничтожать Блэквелла, мне нужно знать, как делать это правильно.

Тренировка начинается с основ. Правильный хват, стойка, подход.

— Держи так, будто ты это серьёзно, — говорит Зандер, поправляя мои пальцы на рукоятке. — Не так, словно ты режешь самый разочаровывающий в мире праздничный торт.

Я сжимаю хватку.

— Моя техника резки торта, между прочим, довольно агрессивна. Спроси любого, кто видел меня на корпоративе.

Его тело пристраивается сзади, одна рука на моей талии, другая направляет мою руку. Его жар прожигает мою одежду, его дыхание щекочет ухо.

— Вытяни руку, — инструктирует он, голос опускаясь ниже. — Вот так.

Он проводит меня через контролируемое колющее движение. Моё тело следует за его ведущей рукой, мышцы уже запоминают паттерн после пяти повторений.

— Лучше, — бормочет он, всё ещё прижимаясь ко мне. — Теперь попробуй без меня.

Я снова выполняю движение, стараясь повторить его точность.

— Стойка не та, — говорит он, обходя меня. — Расставь ноги шире.

Он замолкает, когда я расставляю ноги до нелепого положения.

— Что? — я моргаю. — Разве это не оптимально для того, чтобы закалывать плохих парней?

У него дёргается уголок губ.

— Ты выглядишь так, будто собираешься снести яйцо.

— Это будет моей коронной стойкой. Куриная поза. Они такого точно не ожидают.

Он качает головой, но я замечаю улыбку, которую он пытается скрыть. Он снова подходит, на этот раз опускаясь на колени, чтобы правильно расставить мои ноги руками.

— На ширине бёдер, — говорит он, постукивая по внутренней стороне моей стопы. — И разверни заднюю ногу наружу для равновесия. Если только ты не пытаешься убить их комедийным номером.

Его руки задерживаются на моих икрах дольше, чем необходимо. Когда он поднимается, наши лица оказываются в паре дюймов друг от друга.

— Вот так? — я занимаю правильную стойку, кожа горит в тех местах, где он касался.

— Лучше. — Его взгляд приковывается к моему. — Снова.

Я прохожу всю серию движений, заканчивая тем, что располагаю лезвие так, как он показывал — под углом вверх под рёберную дугу, туда, где оно проскользнёт между костей и проткнёт жизненно важные органы.

— Ты способная ученица, — говорит он.

— У меня всегда были ловкие руки. — Я многозначительно шевелю бровями.

— Сосредоточься, Новак. — Но его голос хрипит, выдавая его.

Мы переходим к следующему приёму, защитному манёвру против более крупного противника.

— Вот так, — говорит он после того, как я выкручиваюсь из его захвата и приставляю тренировочный нож к его почке. — Идеально.

Волосы на висках намокли от пота, сердце колотится не только от физической нагрузки.

— Я никогда не думала, что закалывание может быть таким…

— Интимным?

— Я хотела сказать «потным», но ладно, пусть будет «интимным».

Он достаёт бутылку воды с близ стоящего стола и протягивает её мне.

— Какие ощущения?

Я знаю, что он спрашивает не только о работе с ножом. Я осушаю половину бутылки, прежде чем ответить.

— Хорошие, — признаюсь я. — Слишком хорошие. Разве я не должна быть более напугана всем этим?

— Ты всё ещё перевариваешь это. — Его глаза изучают меня. — Осознание придёт, в конце концов.

— Возможно. — Я верчу нож между пальцами, движение, которому он научил меня час назад. — Или я наконец — то честна с собой.

— В том, как долго я фантазировала о том, чтобы причинить боль Блэквеллу. В том, насколько правильным это кажется. — Я изучаю лезвие ножа, ловящее свет, словно алмаз.

Зандер подходит ближе, его взгляд приковывается к моему.

— Нет ничего плохого в желании справедливости, Окли.

— Это то, чем оно является? — спрашиваю я, склонив голову. — Справедливость? Или мы просто потакаем своим самым тёмным импульсам?

Уголок его губ дёргается.

— Разве не может быть и того, и другого? — Он наблюдает за мной с лазерной фокусировкой, видя части меня, о которых я сама не знала до недавнего времени.

— И кем это делает меня?

— Человеком. Сложным. Как и всех нас.

— Даже тебя? — Я делаю шаг ближе, нож всё ещё танцует между моих пальцев. — Сталкера, который визжал как пятилетка, когда на него напали те красные муравьи?

Его лицо заливается краской.

— Это были огненные муравьи. Ядовитые.

— М — м–м. Очень опасные. Супер — устрашающе, как ты подпрыгнул на три фута в воздух и

— Ты никогда этого не забудешь, да?

— Ни единого шанса, — я ухмыляюсь. — Это навсегда вытатуировано у меня в мозгу. Великий сталкер Зандер Роудс, побеждённый насекомыми меньше моего мизинца. Тот звук, что ты издал? Боже мой. Думаю, собаки в соседнем округе услышали.

Он стонет, но его руки находят мои бёдра, притягивая ближе.

— Я предпочитаю, когда ты боялась меня.

— Нет, не предпочитаешь. — Я прижимаю обух лезвия к его груди. — Тебе нравится, что я знаю, кто ты на самом деле, и всё ещё здесь.

Что — то темнеет в его глазах.

— И кто же я?

— Убийца по локти в крови, — говорю я тихим и уверенным голосом. — Хищник, что наблюдает из теней. Мужчина, переступивший через все границы, которых меня учили бояться. — Мои пальцы проводят вниз по его груди, собственнически. — И я хочу каждую тёмную, извращённую часть тебя. Мою.

Его глаза прожигают мои, за ними — нечто первобытное и жаждущее. Всё ещё сжимая пальцами нож, я прижимаюсь вперёд, пока наши груди не соприкасаются.

— Повтори, — шепчет он.

— Мою, — повторяю я, чувствуя, как слова вибрируют во мне с неожиданным жаром.

Тренировочный нож с грохотом падает на пол, когда рот Зандера сталкивается с моим. Его руки хватают меня за талию, поднимая на стол. Оружие разлетается, словно кегли, когда он откидывает меня назад, забираясь сверху с единственной целью.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашивает он у меня на шее, зубы скользят по коже. — Чудовища?

Я хватаю его лицо в ладони.

— Я хочу всего тебя. Особенно те части, что ты прячешь ото всех.

Он тянется к ножу, что я уронила. Молния ударяет мне в позвоночник, когда он прикладывает лезвие к моей ключице.

— Сколько моей тьмы ты хочешь, Окли? — Холодный металл скользит вниз между моих грудей.

Мои лёгкие забывают, как дышать.

— Всю.

Нож скользит по моим рёбрам сквозь футболку, его глаза следят за моей реакцией. Он разрезает ткань, рассекая её, не царапая кожу.

— Это навыки, которые я никогда не использовал подобным образом, — говорит он, и в его голосе слышно напряжение сдерживания.

— Все когда — то бывает в первый раз, — выдыхаю я, пока холодный металл скользит по моему животу.

Он использует нож, чтобы отодвинуть разорванную ткань, обнажая мой чёрный бюстгальтер.

— Скажи «стоп».

— Не скажу.

Он разрезает бюстгальтер посередине, резинка расходится.

— Острота контроля, — говорит он, — и острота сдачи.

Я тянусь к нему, стаскивая с него футболку через голову.

— Я не сдаюсь.

— Хорошо, — говорит он с кривой улыбкой. — Я был бы разочарован, если бы ты сдалась.

Он откладывает нож, чтобы снять оставшуюся одежду. Его глаза не отрываются от моих, в них — игривый вызов, от которого мой пульс учащается.

— Нравится то, что видишь? — спрашивает он, замечая, что я уставилась.

— Вполне адекватно, — говорю я с притворным безразличием, хотя мы оба знаем, что я лгу.

Он смеётся, и этот звук согревает меня изнутри.

— Всего лишь адекватно? Не это ты говорила прошлой ночью.

— Я просто была вежлива, — парирую я, пытаясь не улыбнуться.

— Правда? — Он становится на колени между моих ног. — Давай это проверим.

Когда его руки возвращаются к моему телу, они нежны, что составляет разительный контраст с опасной игрой, в которую мы играем.

— Зандер, — шепчу я, пока он не спешит, — ты дразнишь меня.

— Абсолютно, — соглашается он, выводя круги на моём внутреннем бедре. — Проблема?

— Да. Ты слишком много говоришь.

Из меня вырывается вздох, когда Зандер переворачивает меня на живот, прижимая к прохладному дереву. Моё сердце колотится о стол.

— Поаккуратней с товаром, — шучу я, оглядываясь на него через плечо.

— Доверься мне, — говорит он, его голос игривый, но горячий. — Я знаю, как с тобой обращаться.

Его рука скользит вниз по моему позвоночнику, заставляя меня вздрогнуть.

— Обещания, обещания.

— Не двигайся, — приказывает он.

Рукоятка ножа опускается на мою ягодицу с резким шлепком, что посылает ударную волну по всему телу.

— О, Боже, — стону я, боль расцветает чем — то электрическим.

Следует ещё один удар, сильнее. Моё тело дёргается вперёд, нервные окончания в смятении между болью и удовольствием. Но затем его ладонь следует за ударом, лаская разгорячённую кожу, его прикосновение нежно, пока он унимает жжение. Контраст между острой болью и нежной заботой кружит мне голову от желания.

— Слишком? — спрашивает Зандер, его дыхание обжигает моё ухо.

— Мало, — бросаю я вызов, удивляясь тому, насколько это для меня правда. — И это всё, на что ты способен?

Его смех низкий и опасный.

— Я только разминаюсь. — Его пальцы проводят по только что ударенному месту. — Розовый тебе к лицу.

Нож опускается снова, холодный металл бьёт по моей плоти с выверенной силой. Каждое воздействие посылает волны жара, распространяющиеся по мне, пробуждая части, о которых я не подозревала. Мои пальцы впиваются в край стола, отчаянно ища опору.

Его рука скользит между моих ног, его пальцы находят меня смущающе мокрой.

— Не двигайся, — приказывает Зандер.

Я вцепляюсь в край стола, костяшки белеют. Мои бёдра трепещут, пока он проводит холодным металлом вдоль внутренней поверхности моего бедра, опасность шепчет на моей коже.

— Ни единого движения, — предупреждает он.

Гладкая рукоятка ножа выводит круги между моих ног, дразня мой вход. Дыхание застревает у меня в горле, когда он вдавливает её вперёд, незнакомое ощущение одновременно странное и захватывающее. Я прикусываю губу, чтобы не дёрнуться, пока он медленно вводит рукоятку в меня.

— Оставайся совершенно неподвижной.

Мои мышцы сжимаются вокруг вторжения. Ручка скользит глубже, наполняя меня способом, который одновременно неудобен и восхитителен. Осознание того, что одно неверное движение может прижать лезвие к моей коже, делает каждое ощущение острее, интенсивнее.

Он вытаскивает рукоятку, затем переворачивает нож и опускает обух на внутреннюю поверхность моего бедра с резким шлепком.

Я вздрагиваю, моё тело дёргается прежде, чем я успеваю его остановить.

— Я сказал не двигаться, — напоминает Зандер, его голос напряжён.

— Прости, — шепчу я, заставляя своё тело вернуться в неподвижность.

Ручка возвращается, на этот раз входя глубже. Моё тело жадно сжимается вокруг неё, пока он задаёт ритм. Моё дыхание разбивается, пока я сосредотачиваюсь на том, чтобы не двигаться, несмотря на нарастающую внутри волну.

Я стискиваю зубы, борясь с инстинктом извиваться.

— Ты вся течёшь.

Ручка выходит, оставляя меня пустой и отчаявшейся. Прежде чем я успеваю взмолиться, лезвие шлёпает по другому моему бедру. На этот раз жжение острее, влага скапливается подо мной.

— Потребность оставаться неподвижной сводит тебя с ума, не так ли? — спрашивает Зандер, с невыносимой медлительностью вводя рукоятку обратно в меня.

Я киваю, не в

— Ты сжимаешься, — говорит он, наблюдая, где рукоятка исчезает во мне. — Борешься с инстинктами собственного тела.

Обух лезвия с хлопком опускается на мой клитор. Ослепительное ощущение взрывается во мне, удовольствие и боль сливаясь во что — то незнакомое.

— Чёрт! — я дёргаюсь, моё тело предаёт меня.

Движение сдвигает нож. Я чувствую острое жжение. Глаза Зандера вспыхивают чем — то первобытным.

— Я говорил не двигаться.

— Я не смогла сдержаться, — задыхаюсь я, мой голос едва узнаваем. — Прости.

— Правда? — Его пальцы проводят по тому месту, где нож едва не порезал меня. — Тебе нужно понять, что бывают последствия.

Я киваю, кожа горит везде, где он касается. От этого почти — промаха мои нервы оголены, сверхчувствительны, моё возбуждение почему — то усилено соприкосновением с реальной болью.

— Этот нож мог разрезать тебя, — говорит он, его голос опускается до того опасного регистра, от которого у меня сжимается внутри. — Тебе нужно научиться контролю.

Перевод канала: t.me/thesilentbookclub

Глава 26. Окли

Я тянусь к нему, обхватывая его запястье пальцами.

— Бери то, что тебе нужно, Зандер.

Его зрачки расширяются, словно чёрные дыры, поглощая серо — зелёный цвет его глаз.

— То, чего я хочу, — не нежно.

— Хорошо, что я не хрупкая. — Я притягиваю его ближе, жар его тела излучается на меня. — Я устала быть осторожной.

Он заменяет нож пальцами, вводя их в меня с силой, от которой я вздрагиваю. Его большой палец находит мой клитор, надавливая достаточно сильно, чтобы стереть грань между болью и удовольствием.

— Это то, что тебе нужно? — спрашивает он, голос напряжён. — Чтобы с тобой обращались грубо?

Я выгибаюсь навстречу его прикосновению, сжимаясь вокруг его пальцев.

— Да… Боже… Сильнее.

Что — то тёмное мелькает в его глазах. Он убирает пальцы, и его рука запутывается в моих волосах, откидывая мою голову назад, пока он ногой раздвигает мои ноги шире.

— Вот так? — его голос опускается до чего — то опасного и первозданного.

— Да, — выдыхаю я, моя щека прижата к прохладному дереву.

Он входит в меня одним жестоким толчком, вышибая воздух из моих лёгких. Никакого нежного введения, никакой осторожной подстройки — только Зандер, завладевающий мной с силой, от которой стол под нами скрипит. Его пальцы сжимаются в моих волосах, сильнее откидывая мою голову, пока другая рука впивается в моё бедро, удерживая меня на месте для каждого карающего толчка.

— Это то, чего ты хотела? — рычит он, наклоняясь надо мной, его грудь прижата к моей спине. — Чтобы с тобой обращались так, будто ты можешь это вынести?

— Не… останавливайся, — выдыхаю я, и каждое слово выбивается из меня его движениями.

Его рука находит моё горло, применяя лёгкое давление, которое ограничивает моё дыхание ровно настолько, чтобы края моего зрения заискрились. Опасность обостряет всё — его член, растягивающий меня, его пальцы, прижатые к моему пульсу.

— Тебе нравится чудовище, — говорит он, слова грубые и неровные. — Та часть меня, что хочет владеть каждой частичкой тебя.

— Да, — признаюсь я, слово едва слышно, пока его хватка сжимается.

Я вскрикиваю его имя, когда моё тело сжимается вокруг него. Он стонет в ответ, его ритм сбивается, когда мой оргазм увлекает его к собственному.

— Окли, — выдыхает он, и что — то в том, как он произносит моё имя, снова разбивает меня.

Он входит ещё раз, погружаясь в меня до упора, когда изливается внутрь. Его тело содрогается о моё, его лоб опускается на моё плечо. На мгновение единственный звук — наше прерывистое дыхание, наполняющее подвал домика.

Он поднимает меня со стола и несёт наверх. Моё тело чувствуется жидким, мышцы превратились в тёплый мёд. Он усаживает меня на диван в гостиной, прежде чем исчезнуть в ванной. Бежит вода, и он возвращается с влажной тряпкой.

— Дай мне, — говорит он, вытирая между моих ног с неожиданной нежностью.

Контраст между его прежней жестокостью и этой нежной заботой сжимает мне грудь. Он обращается со мной, как с чем — то драгоценным, пока обрабатывает каждую оставленную им отметину на коже, его пальцы скользят по формирующимся синякам.

— Я тебя всю испачкал, — бормочет он, его глаза следят за дорожкой красных отметин вниз по моему бедру.

— Ты в этом хорош, — бормочу я, наблюдая, как он работает. Что — то неприятное сжимается у меня в животе. — Часто делал это для многих женщин?

Его взгляд встречается с моим, по его лицу пробегает понимание.

— Беспорядки, что я обычно убираю, не такого рода, — говорит он. — Они куда менее приятны… и люди уже не дышат.

Мне не следовало бы находить это утешительным, но я нахожу.

Я морщусь, когда натягиваю одну из футболок Зандера. Моё тело чувствует себя восхитительно использованным, словно меня разобрали и собрали заново, по — другому.

— Уже сожалеешь о нашей тренировке?

— Пожалуйста. Я получала худшие травмы, пытаясь дотянуться до верхней полки в магазине. — Я потягиваюсь, смакуя приятную ломоту.

Он протягивает мне кружку кофе, наши пальцы соприкасаются.

— Это то, что я говорю себе каждый раз, когда ударяюсь головой об этот низкий потолок в домике.

— Так вот почему ты такой? Слишком много травм головы? — Я делаю глоток и издаю одобрительный звук. Идеальное количество сливок и сахара. Зандер раскладывает файлы на кухонном столе — фотографии наблюдения, финансовые отчёты, документы на недвижимость.

— Возможно. Хотя мой терапевт, вероятно, сослался бы на детское эмоциональное пренебрежение.

— У тебя есть терапевт?

— Боже, нет. Ты представляешь этот разговор? «Итак, доктор, я преследую и убиваю людей, но стараюсь ограничиваться плохими парнями. Это же нормально, да?»

Кофе вырывается у меня через нос, обжигая пазухи.

— Не заставляй меня смеяться, когда я пью!

Он улыбается, по — настоящему, что преображает его лицо от просто красивого до сражающего наповал. От этого мне хочется говорить нелепые вещи, лишь бы снова это увидеть. Я придвигаю свой стул ближе, наши плечи соприкасаются, пока мы изучаем файлы Блэквелла.

— Так что мы ищем?

— Паттерны. Уязвимости. Моменты, когда он наименее защищён. — Голос Зандера сменяется на тот, что я начала называть его профессиональным убийственным тоном. — У каждого есть слабые места в его безопасности. Даже у таких людей, как Блэквелл.

Я перебираю стопку фотографий наблюдения, раскладывая их в хронологическом порядке.

— Он одержим своими рутинами. Завтрак в одном и том же кафе каждый четверг.

— Хорошо. Предсказуемость — это то, чем можно воспользоваться. — Зандер делает пометки в маленьком чёрном блокноте, его почерк чёткий и угловатый.

Я изучаю одну конкретную фотографию, на которой Блэквелл входит в ничем не примечательное здание.

— Что это за место?

Зандер наклоняется ближе, его дыхание тёплое у моей щеки.

— Частная медицинская клиника. Дискретная. Дорогая. Туда богатые мужчины отправляются за процедурами, которые не хотят афишировать.

— Например? Крем от геморроя промышленной прочности?

Он давится смехом.

— Может, он подпиливает себе рога.

Я ухмыляюсь ему.

— Или ему хирургически удаляют палку из задницы.

— Это была бы сложная процедура. Вероятно, требует нескольких визитов.

Мы оба смеёмся, звук странный и яркий в домике. Это ощущается странно нормально, словно мы обычная пара, работающая вместе над обычным проектом, а не планирующая убийство человека.

Я просматриваю ещё документы.

— Он ходит в это место раз в две недели, как по часам. В последний вторник месяца и во второй вторник.

Рука Зандера ложится поверх моей на столе.

— Хорошее замечание. Согласно этим записям…

— Как ты вообще их достал? — перебиваю я.

— У тебя есть свои источники. У меня — свои. — Он стучит пальцем по этикетке рецепта. — Он принимает антикоагулянты. Вероятно, у него проблемы с сердцем.

— Ирония в том, что у Блэквелла вообще есть сердце. — Я перебираю другие бумаги. — Так вот для чего эти визиты? Наблюдение за сердцем?

— Возможно. И антикоагулянты означают…

— Он истечёт кровью быстрее, — заканчиваю я, намёк понятен.

Зандер кивает.

Я достаю свои цветные стикеры и начинаю отмечать в календаре расписание Блэквелла. Розовые для публичных появлений, синие для частных встреч, жёлтые для медицинских визитов.

— На твоих стикерах… крошечные коты? — спрашивает Зандер, звуча одновременно и развлечённо, и ужасно.

— Они были по акции. И это не просто коты — это коты с реактивными ранцами. — Я леплю один ему на лоб. — Вот. Теперь ты и очарователен, и организован.

Он отклеивает его с преувеличенным достоинством.

— В жизни меня никогда не называли очаровательным.

— Потому что люди обычно слишком заняты тем, что убегают с криком.

— Включая тебя?

Я встречаю его взгляд поверх разбросанных фотографий человека, разрушившего мою семью.

— Я боюсь многого, Зандер. Но тебя — нет.

Он первый отводит взгляд, что — то уязвимое мелькает на его лице, прежде чем исчезнуть.

Я возвращаюсь к медицинским записям.

— Это здание менее защищено, чем его офисы. Мы знаем, когда он будет в клинике, потенциально ослаблен медикаментами, и, вероятно, с меньшим количеством охраны из — за соображений конфиденциальности.

Зандер кивает.

— Это наш лучший шанс. Нам нужно будет учесть систему безопасности здания, протоколы персонала и пути отхода.

— Я могу получить схемы здания через мой контакт в управлении городского планирования. Привилегии журналиста.

— Сможешь сделать это, не поднимая тревоги?

— Пожалуйста. Я как — то убедила секретаршу мэра, что пишу статью об исторически значимой сантехнике. Я могу быть очень убедительной.

— И это тоже? Убеждение? — он указывает на ужасные стикеры с котами.

Я бросаю в него ручку, которую он ловит, не глядя.

— Ты просто завидуешь моей превосходной организационной системе.

— Да, я глубоко завидую твоей способности планировать убийство с помощью мультяшных животных.

Я помещаю кота с реактивным ранцем прямо на место медицинской клиники на нашей карте.

— Видишь? Теперь мы никогда не забудем место цели.

Он секунду смотрит на меня, затем качает головой.

— Ты самый странный человек, которого я когда — либо встречал.

— Учитывая, что это говорит мужчина, который профессионально занимается сталкингом, я приму это как комплимент.

Мы работаем ещё час, устанавливая паттерны Блэквелла, определяя слабые места в безопасности и составляя карту возможных подходов. Это ощущается странно интимно — наши руки иногда соприкасаются, когда мы передаём друг другу документы, наши головы склонены вместе над столом.

— Нам стоит что — нибудь поесть, — говорит Зандер. — Планирование убийства сжигает калории.

— Это научно доказано? Ты участвовал в исследовании?

— Да. Очень престижное исследование. «Метаболические затраты на планирование убийства: сравнительный анализ».

Я фыркаю.

— Его рецензировали другие серийные убийцы?

— Естественно. Хотя Кэллоуэй постоянно рисовал маленькие рисунки трупов на полях своей рецензии.

Я смеюсь, хотя и не хочу.

— А что ест убийца, планируя убийство? Что — то зловещее, вроде стейка с кровью?

— Я думал о пасте. — Он встаёт, потягиваясь так, что его футболка задирается, обнажая полоску кожи, которую мне вдруг захотелось попробовать на вкус.

— Паста тоже сойдёт. — Я отвожу взгляд от его живота. — Хотя это кажется таким обыденным.

— Ты бы предпочла, чтобы я подал тебе кровяной суп в черепе?

— Только если к нему будет хлеб с чесноком.

Я доедаю половину своей тарелки с хлопьями, когда Зандер замирает с телефоном в руке.

— Что? — спрашиваю я, и молоко капает мне на подбородок.

— Они едут. Сейчас. — Он засовывает телефон в карман. — Все.

— Что? Кто? Общество? Я думала, они приедут не раньше…

— Планы меняются. У нас двадцать минут.

Я смотрю на свои пижамные штаны с «Звёздными Войнами» и огромную футболку Зандера.

— Мне нужно переодеться.

— Забудь про одежду. Доска убийства.

Я смотрю на стену, где мы тщательно развесили наши улики по Блэквеллу — фотографии, документы и мои драгоценные стикеры с котами, образующие сложную паутину информации.

— Верно. Приоритеты.

Я пускаюсь в действие, бросая недоеденные хлопья на кухонной столешнице. Мой разум проносится через всё, что мы собрали о Блэквелле.

— Какой здесь протокол? — спрашиваю я, уже снимая фотографии. — Мы всё прячем или просто приводим в лучший порядок?

— Торн захочет увидеть нашу работу, — говорит Зандер, хватая стопку папок. — Но нам нужно, чтобы она была связной, чтобы убедить его. Сейчас это выглядит как…

— Работа обезумевшего сталкера? — предлагаю я.

— Я хотел сказать «энтузиаста — журналиста», но твой вариант тоже сойдёт.

Я фыркаю и начинаю перестраивать временную линию.

— Можешь передать те финансовые отчёты, что мы нашли вчера? Офшорные счета?

Зандер протягивает мне толстую папку из крафтовой бумаги.

— Думаешь, они действительно помогут нам?

— Они помогут нам, если это поможет им. — Он делает паузу. — И если они поверят, что тебе можно доверять.

Я киваю, понимая подтекст. Независимо от того, какое временное одобрение дал мне Торн, я всё ещё чужачка. Обуза.

— Пятнадцать минут, — предупреждает Зандер.

Я хватаю свои стикеры с котами — раскрашенные по значимости — и начинаю их переклеивать. Зелёные для подтверждённых связей, жёлтые для предполагаемых, красные для финансовых связей, фиолетовые для насилия. По мере работы проявляется более чёткая картина, показывающая, как законный бизнес Блэквелла питает его преступные предприятия.

— Можешь передать скотч? — прошу я, тянясь к

Зандер протягивает мне рулон, его пальцы касаются моих. Даже сейчас, когда убийцы едут нас оценивать, это крошечное прикосновение пропускает через меня электричество.

— Как ты думаешь, как они меня оценят? — не удерживаюсь я от вопроса.

— Они будут судить по твоей работе, — отвечает он. — Кэллоуэй ценит тщательность. Торн уважает смелость. — Он делает паузу. — И ничто так не впечатляет Лазло, как хорошие закуски.

Я смеюсь, хотя и не хочу.

— Тогда я готова.

Десять минут спустя наша доска преобразилась из хаотичной одержимости в методичное расследование.

Лицо Блэквелла смотрит из центра, окружённое его империей коррупции. Двенадцать лет моей жизни, сконцентрированные в одном разоблачающем представлении. Надеюсь, этого достаточно.

Я прибираюсь в остальной части домика, собираю разбросанную одежду, мою посуду, вытираю столешницы. Не уверена, почему меня волнует, что серийные убийцы думают о моей уборке, но это так.

— Две минуты, — говорит Зандер, проверяя телефон.

Я несусь в спальню, переодеваюсь из пижамы в джинсы и чёрный свитер. Профессионально, но без излишних усилий. Я ловлю своё отражение в зеркале и делаю глубокий вдох. Дело не только в том, чтобы произвести впечатление на друзей — убийц Зандера — дело в том, чтобы наконец добиться справедливости для моих родителей.

— Готова? — Зандер появляется в дверном проёме.

— Насколько это возможно. — Я поправляю мамин медальон, располагая его идеально по центру.

Система безопасности издаёт звуковой сигнал, оповещая о прибытии гостей.

Торн Рейвенкрофт входит так, словно ему здесь принадлежит всё — что, вероятно, так и есть. Он безупречен в сшитых по мерке брюках и тёмно — серой рубашке с закатанными рукавами. Его стальные глаза осматривают домик, каталогизируя всё, прежде чем остановиться на мне.

Слава Богу, я прибралась.

За ним входит Кэллоуэй Фрост с нарочитой грацией, его асимметричные светлые волосы художественно растрёпаны. Он снова во всём чёрном, ткань облегает его стройную фигуру, словно жидкость.

Бледно — голубые глаза Кэллоуэя загораются.

— Снова ты. Всё ещё жива.

— Я проживу дольше тебя, — говорю я.

— О, она острая на язык, — смеётся Кэллоуэй. — Мне это нравится.

Дверь снова открывается, впуская мужчину, чьё присутствие мгновенно меняет энергию в комнате. Высокий, с насыщенной тёмной кожей и пронзительными янтарными глазами, он движется с контролируемой силой того, кто ежедневно ориентируется в разных мирах. В нём есть что — то одновременно полностью собранное и слегка опасное, словно он точно знает, кто он есть, и ему неважно, нравится ли это кому — то.

— Мисс Новак, — говорит он, его голос похож на выдержанный бурбон. — Дариус Эверс. Я отслеживал ваше освещение дела о коррупции в Уэстфилде. Впечатляющая работа.

— Вы адвокат, — вырывается у меня, наступает прозрение. — Вы представляли мэра во время того скандала.

— Я представляю многих людей. — Его улыбка не достигает глаз. — Некоторые заслуживают этого больше других.

— Он наш юридический план на случай непредвиденных обстоятельств, — объясняет Зандер.

— И чемпион по фэнтези — футболу три года подряд, — добавляет Дариус, проверяя телефон. — Что напоминает мне — Торн, ты всё ещё должен мне пятьдесят баксов за прошлый сезон.

Выражение лица Торна остаётся неизменным.

— Я оспариваю легитимность того последнего тачдауна.

— Комиссар постановил. Прими своё поражение с достоинством.

Последний прибывший уверенной походкой входит в дверь, неся медицинскую сумку. Он осматривает комнату умными золотисто — карими глазами, прежде чем они останавливаются на мне.

— Простите за опоздание. Подумал, что у меня симптомы боливийской геморрагической лихорадки, но оказалось, что это просто изжога от тех такитос с заправки. — Он замечает меня и расплывается в широкой улыбке. — Должно быть, вы та журналистка, что превратила нашего резидента — тень во влюблённого подростка, — говорит он с улыбкой, способной растопить лёд. — Лазло Вега. Тот, кого зовут, когда всё становится запутанным.

— Он пригодится, когда Блэквелл начнёт истекать кровью, — говорит Зандер.

— О? Мы занимаемся Блэквеллом? — Глаза Лазло загораются, пока он изучает мою доску убийства. — Я думал, мы проголосовали против. Хорошая система организации, кстати. Стикеры с… это что, коты с реактивными ранцами? — действительно связывают всё воедино.

— Видишь? — я толкаю Зандера локтем. — Он это ценит.

Торн перемещается в центр комнаты, без усилий приковывая к себе внимание.

— Давайте проясним: если мы это делаем, операция должна быть безупречной.

— Я уже начал наблюдение за его медицинской клиникой, — говорит Зандер, доставая телефон. — Безопасность здания в основном сосредоточена на конфиденциальности пациентов, а не на предотвращении вторжения.

— Я могу принести материалы для различных кардиологических сценариев, — говорит Лазло, похлопывая по своей медицинской сумке.

— А где Эмброуз? — спрашивает Зандер, глядя на дверь.

— В отъезде, — отвечает Торн. — Не вернётся до следующей недели.

Я смотрю на них, этих убийц, обсуждающих убийство с непринуждённой эффективностью корпоративного собрания.

— Вы все… помогаете? — спрашиваю я.

— Конечно, дорогая, — говорит Кэллоуэй. — Мы общество. Очень эксклюзивное членство, смертоносный пакет преимуществ.

— Плюс, — добавляет Лазло с тёплой улыбкой, — добавление журналистки в смесь привносит свежую перспективу. — Он подмигивает, каким — то образом делая даже этот мрачный разговор обаятельным. — У нас раньше не было журналиста. Это захватывающе. Словно добавить новый инструмент в оркестр смерти.

— С этой метафорой надо поработать, — бормочет Дариус.

— Я думаю о деле твоих родителей, — говорит Торн, игнорируя их. — Связь с Блэквеллом имеет значительные последствия.

Я напрягаюсь.

— Вы знаете о моих родителях?

— Я сделал своим делом знать о новых кандидатах, — отвечает Торн, и в его глазах появляется нечто холодное и расчётливое. — Полиция будет видеть в тебе потенциального подозреваемого. У тебя есть явный мотив.

— Я не особо скрывала своё расследование против него, — признаюсь я.

— Это фактор, который нам нужно учесть, — продолжает Торн. — Хотя это не должно быть слишком сложно — отвести их внимание. У Блэквелла длинный список жертв и врагов. Сложность будет в том, чтобы твоё имя не всплыло наверх этого списка.

— Нам нужно будет создать дистанцию, — добавляет Дариус. — Создать алиби, минимизировать электронные следы.

— То, что он говорит, — переводит Зандер, — это то, что нам нужно защитить тебя от подозрений, при этом добившись для тебя справедливости, которую ты заслуживаешь.

— А ещё потому, что Зандер явно сражён, — шепчет с пафосом Кэллоуэй, — а мы ничто, если не поддерживаем романы на рабочем месте.

— Это не рабочее место, — протестует Зандер.

— Конечно, рабочее, лучший друг. Убийство — наш бизнес, и бизнес процветает.

Торн изучает мою доску убийства.

— Ты проделала впечатляющую работу, отслеживая его медицинские визиты.

— Антикоагулянты создают возможность, — объясняю я, переходя в режим репортёра. — Минимальная охрана, предсказуемый график, повышенная уязвимость.

— Она прирождённый специалист, — с одобрением замечает Дариус.

— Я же говорил, — говорит Зандер, и в его голосе слышна гордость.

Странное тепло разливается по

— Что ж, — говорит Кэллоуэй, хлопая в ладоши, — начнём планировать, как доставить нашего кардиологического друга в великую художественную галерею на небесах? Я думаю о чём — то с драматичными брызгами крови, нужно действительно использовать эти антикоагулянты.

Глава 27. Окли

— Итак, какой здесь протокол? — спрашиваю я, оглядывая круг убийц. — Мы просто… поднимаем руки для голосования, или мне нужно выучить специальный сигнал клуба убийц? Секретное рукопожатие? Клятва на крови над церемониальным кинжалом?

Уголки губ Торна дёргаются в том, что, возможно, является максимальным подобием улыбки, на которое способны его лицевые мышцы.

— Мы не настолько формальны, мисс Новак. Хотя я ценю ваш энтузиазм в отношении правильной процедуры.

— Давайте сделаем это официальным, — говорит Дариус, кладя телефон на стол экраном вниз. — Кто за то, чтобы поспособствовать заслуженной кончине Ричарда Блэквелла, говорите сейчас.

А что, если они проголосуют против? Без их сети, их навыков и их защиты Блэквелл останется неприкосновенным. Я силой выдавливаю на лице улыбку, несмотря на застывающий внутри ужас.

— Я, очевидно, голосую «за», — говорит Зандер, его колено касается моего под столом. Безмолвная поддержка.

Кэллоуэй изучает свой маникюр, словно ищет микроскопические изъяны, на его губах играет хитрая улыбка.

— И что вы дадите мне за голос «за», дорогая? Вы же знаете, как я обожаю хороший стимул.

— Я позволю тебе сохранить все твои пальцы для твоей следующей выставки, — ровным тоном отвечает Зандер.

— Какой напряжённый, — мурлычет Кэллоуэй. — Обожаю это в тебе.

Лазло поднимает руку.

— Я голосую «за»! И я читал о сердечных приступах. Знаете ли вы, что существует четырнадцать различных способов спровоцировать тот, что выглядит естественным? Пятнадцать, если у человека аллергия на моллюсков.

Торн остаётся молчаливым, изучая мою доску убийства с пугающей сосредоточенностью. Его палец проводит по красной нити, связывающей Блэквелла с делом моих родителей.

— Торн? — подталкивает Дариус.

— Да, — говорит Торн, и его голос несёт в себе вес, который заставляет комнату замолчать. — Ричард Блэквелл олицетворяет то, для устранения чего это общество было создано. Тех, кто считает себя выше последствий. — Его глаза встречаются с моими через стол. — Два года назад мы голосовали против этой цели. Время было неподходящим. Риски слишком велики. Но теперь… — Он один раз кивает, решительно. — Думаю, мы готовы к нему. — Он поворачивается ко мне. — Мисс Новак, добро пожаловать на вашу первую официальную операцию Общества Хемлок.

Странный трепет пробегает по мне — частично это оправдание, частично — ужас. Я планирую убийство с серийными убийцами.

— Теперь к логистике, — продолжает Торн. — Дариус, ты займёшься всеми юридическими аспектами.

— Я создам пуленепробиваемые алиби для всех, — говорит Дариус, уже делая пометки на своём планшете. — У мисс Новак и меня будет очень публичная встреча за ланчем в «Розетти» в центре города во время исполнения. Там бывает много юристов, так что нас увидят множество свидетелей. — Он бросает на меня взгляд. — Закажите лосося. Его готовят целую вечность, что продлит наше видимое присутствие.

— Хорошо, — киваю я, оценивая внимание к деталям.

— Я также подготовлю консалтинговые контракты, проставлю более ранние даты на письмах и создам необходимый бумажный след. Затем буду отслеживать полицейские каналы и подготовлю любую дополнительную документацию, которая может нам понадобиться.

— Я займусь художественным направлением, — предлагает Кэллоуэй, его глаза горят, как у кота, увидевшего раненую птицу. — Мы хотим, чтобы это было значимо, а не просто очередным скучным сердечным приступом. Что — то с… подписью. Картина, которая говорит о его грехах.

— Лазло, — продолжает Торн, — ты предоставишь медицинскую экспертизу и все необходимые припасы. Блэквелл принимает антикоагулянты, верно?

— Варфарин, — подтверждает Лазло, роясь в своей сумке с энтузиазмом ребёнка на Рождество. — Я принёс образцы семнадцати сердечно — сосудистых препаратов, которые могут катастрофически взаимодействовать. Плюс три экспериментальных соединения, которые не проявятся в стандартной токсикологии. — Он достаёт флакон, с благоговением поднося его к свету. — Этот имитирует эффект массивного инсульта, но метаболизируется за четыре часа.

— Мы нацелимся на кабинет доктора Ламберта во время запланированного визита Блэквелла на следующей неделе, — говорит Торн. — Зандер, твоё наблюдение показывает, что это наше оптимальное окно?

Зандер кивает, вызывая детальные схемы на своём планшете.

— Блэквелл прибывает в 14:15 и находится один, кроме двух сотрудников охраны, которые ждут в приёмной. Приём длится сорок пять минут.

— Откуда ты всё это знаешь? — спрашиваю я.

— Я взломал его медицинские записи, — пожимает плечами Зандер. — И камеры. И его календарь. И его систему безопасности. И приложение для расписания его личного тренера.

Лазло заглядывает через плечо Зандера.

— О — о–о, посмотрите на эти показатели холестерина. Неудивительно, что он на статинах.

— Прежде чем мы ликвидируем Блэквелла, — говорит Торн, возвращая нас к теме, — мы уничтожим то, что он ценит. Его наследие. Его империю.

Интенсивность в его голосе заставляет меня вздрогнуть. Это не просто убийство человека — это его стирание.

— У меня есть документация по всем его компаниям, — предлагаю я, доставая файлы из сумки. — Финансовые транзакции, связывающие его с отмыванием денег через эти пять объектов. — Я раскладываю фотографии по столу. — И полные чертежи его главного офиса, любезно предоставленные источником в управлении городского планирования, который был мне должен.

— Впечатляюще, — замечает Дариус.

— Вы были тщательны, — с одобрением говорит Торн.

— Я ждала этого годами, — говорю я. — Я знаю каждую слабость в его империи. Я просто не могла сделать это в одиночку.

— Мы будем действовать поэтапно, — решает Торн. — Сначала мы уничтожим его рычаги влияния. Серверная ферма, улики для шантажа, финансовые отчёты. Затем мы нацелимся на его репутацию через стратегические утечки информации.

— Мы можем начать с улик о хищениях в его благотворительном фонде, — предлагает Зандер. — Их кибербезопасность просто позорна.

— Как только его империя начнёт рушиться, и он станет уязвим, — продолжает Торн, — мы перейдём к самому Блэквеллу в медицинском кабинете.

Дариус кивает.

— Давайте соберёмся завтра, чтобы уточнить сроки, — говорит Торн. — Зандер, продолжай отслеживать протоколы безопасности. Убедись, что он не сбивается с маршрута.

Это происходит. После двенадцати лет кошмаров, после того как я обнаружила тела своих родителей, после того как я видела, как система подвела, справедливость наконец — то почти достигнута.

— Перекусить, кто — нибудь? — спрашиваю я, доставая пачку печенья из кармана куртки. — Я считаю, что планирование убийства возбуждает аппетит.

Лазло принимает печенье с тёплой улыбкой.

— Шоколадная крошка. Отличный выбор. Знаете ли вы, что они имеют точно такой же диаметр, как и аортальный клапан человека?

— Это тревожно, — говорю я, предлагая пачку остальным. — И одновременно странно завораживающе.

— Добро пожаловать в

Я расставляю коробки с патронами на кухонном столе в домике, когда мой телефон завибрировал. Я смотрю на экран, и сердце ёкает при виде имени Зары.

— Это Зара.

Зандер поднимает брови.

— Твоя очень настойчивая лучшая подруга?

— Мне стоит ответить, пока она не решила, что меня убили. — Я делаю глубокий вдох и отвечаю. — Привет, Зи.

— Жёлудь! Ты жива! — голос Зары взрывается в динамике. — Подруга, у меня потрясающая новость.

Я отхожу от стола с оружием, бросая Зандеру извиняющийся взгляд.

— Что случилось? Всё в порядке?

— Лучше, чем в порядке. Территория чуда. — Её возбуждение звенит в телефоне. — Ты же знаешь, что ресторан моих родителей еле сводил концы с концами? Из — за повышения аренды и того модного фьюжн — заведения, что переманивало клиентов?

— Да, конечно. — Я выхожу на маленькое крыльцо домика, прохладный горный воздух — разительный контраст с теплом внутри. — Что — то изменилось?

— Изменилось? Попробуй полное преображение! Вчера с ними связалась сеть фешенебельных отелей — совершенно неожиданно — предложив эксклюзивный контракт на кейтеринг для всех их локаций в Бостоне.

— Погоди, серьёзно? Это невероятно! — Я прислоняюсь к перилам, искренне радуясь за неё, несмотря на сюрреалистичный контраст с моей нынешней ситуацией.

— Три года гарантировано, с опцией продления. Они хотят аутентичные ямайские блюда и завтраки для своих бизнес — залов. Плюс кейтеринг для мероприятий. — Голос Зары дрожит от эмоций. — Мама плакала, Ок. Хорошими слезами. Впервые за месяцы.

— Это потрясающе, Зи. Твои родители этого заслуживают. Их еда невероятна.

— Один только аванс покрывает модернизацию оборудования и три месяца аренды. И представь — они хотят снять моих родителей для рекламных материалов! Мой папа уже тренирует свою «медийную улыбку». — Зара смеётся. — Как будто вселенная наконец заметила, как усердно они работали.

— Какая это сеть отелей? — спрашиваю я, и внезапное подозрение заставляет ёкнуть сердце.

— Честно, я была слишком взволнована, чтобы даже запомнить название, когда мама мне сказала. Какая — то большая корпоративная. Разве это важно? Мы спасены!

— Это не важно, — говорю я. — Я просто так рада за вас всех.

— Мы устраиваем праздник на этих выходных. Ты обязана прийти. На этот раз никаких отговорок.

Я бросаю взгляд в окно на Зандера, который сейчас заряжает магазины.

— Вообще — то, я сейчас за городом. Но мы обязательно отпразднуем, когда я вернусь.

— За городом? Где? Погоди… — Зара эффектно ахает. — Ты с кем — то? Это романтическое побег?

Я прикусываю губу, наблюдая за Зандером в окно.

— Вроде того.

— Окли Новак. Подробности! Немедленно!

— Я… с моим новым парнем.

Её визг такой громкий, что мне приходится отодвигать телефон от уха.

— Твоим новым кем? С каких пор у тебя есть парень? Кто он? Как я об этом не знала?

— Это официально с… недавних пор.

— Парень? То есть парень в смысле реальных отношений? А не просто случайный — парень — которого — ты — расследуешь?

— Да, реальные отношения, — говорю я, и слова ощущаются одновременно странно и правдиво. — Это сложно, но хорошо.

— Давно пора. Моя бабушка сказала бы: «У каждой кастрюли найдётся своя крышка». Мне нужно имя, род занятий и как минимум три черты характера. Немедленно.

Я снова смотрю на Зандера. Он сейчас смотрит на меня, собирая пистолет.

— Его зовут Зандер. Он работает в сфере безопасности. Он блестящий, сосредоточенный, и на удивление забавный.

— Гастрономические предпочтения? Это критически важная информация.

— Протеиновые батончики и чёрный кофе. Я работаю над улучшением этой ситуации.

Зара смеётся.

— Ты… с парнем. С настоящим парнем. Вселенная полна сюрпризов на этой неделе.

— Мне нужно будет как следует его прожарить, когда вернёшься, — говорит Зара. — Убедиться, что он достоин Печати Одобрения Окли Новак.

— Думаю, он тебе понравится, — говорю я, чувствуя странный трепет в груди. — Он… другой.

— Другой в хорошем смысле? Или другой, как тот парень, который коллекционировал винтажное медицинское оборудование и не мог перестать говорить о трепанации?

— Определённо хороший другой.

— Так когда я познакомлюсь с этим загадочным мужчиной? Мне нужно оценить его потенциал в качестве закуски.

Холод пробегает по мне, когда я осознаю, что от неё скрываю. Зара, которая была моей опорой со времён колледжа, не представляет, что я планирую убийство с группой убийц — мстителей. Что я видела, как умирает человек. Что я помогала избавиться от тела.

— Скоро, — обещаю я, и слово кажется пустым. — С работой сейчас всё немного напряжённо.

— О! Кстати о работе, ты видела, что полиция нашла четырёх тел на Оук — Айленд прошлой ночью? Какая — то бандитская разборка. Может, тебе стоит написать об этом.

У меня в жилах стынет кровь.

— Нет, я… ещё не слышала об этом.

— Об этом все утренние новости. Очень кровавая сцена. Одного парня практически разрубили пополам на кухне. Соседи ничего не слышали.

Я вцепляюсь в перила крыльца, чтобы устоять.

— Это ужасно.

— Знаю, да? Подумала, это может быть твоим материалом. В общем, ладно, не буду отвлекать тебя от твоего мужчины. Просто хотела поделиться хорошей новостью.

— Я очень рада за твою семью, З. Передай от меня поздравления.

— Обязательно. Люблю тебя, Жёлудь. Береги себя.

— И я тебя люблю.

Я заканчиваю разговор и застываю неподвижно на крыльце, глядя на горы. Четыре тела обнаружены.

Дверь домика открывается позади меня.

— Всё в порядке? — спрашивает Зандер.

Я поворачиваюсь к нему.

— В Арлингтоне нашли четыре тела. Об этом все новости. Ты имеешь к этому какое — то отношение? К моему медальону?

Его выражение лица не меняется, но глаза заостряются, словно обнажаемые клинки.

— Возможно.

— А вдруг они смогут проследить до тебя? До нас?

Он подходит ближе.

— Я был осторожен.

— А та сеть отелей, что спасла бизнес семьи Зары, — это был ты? Общество сделало это? У Торна же есть сеть отелей, верно?

— Не знаю. — На его лице мелькает что — то. — Тебя бы это побеспокоило, если бы это было так?

Я провожу рукой по волосам.

— Я уже не знаю, что меня беспокоит.

Руки Зандера обнимают меня, твёрдые и тёплые.

— Это путь, Окли. Как только ты начинаешь, обратной дороги нет. Вопрос в том, сможешь ли ты с этим жить.

Я всё ещё пытаюсь осознать последствия ответа Зандера, когда его защищённый телефон завибрировал. Лёгкая интимность момента разбивается, когда его выражение твердеет, глаза пробегают по экрану.

— Что такое?

— Сообщение от Торна. — Зандер держит телефон так, чтобы я могла видеть текст.

Торн: Частный самолёт Блэквелла подал план полёта на завтрашнее утро на 8:30. Направление — Цюрих. Вероятно, бежит

Моё сердце колотится о рёбра.

— Сегодня вечером? Мы не готовы.

— У нас нет выбора. — Зандер уже движется обратно внутрь, его язык тела меняется с расслабленного на сфокусированный с точностью до секунд. — Если он доберётся до Швейцарии, мы его потеряем. Их законы об экстрадиции защитят его, даже если бы нам удалось найти улики, связывающие его с твоими родителями. А операция слишком сложна, чтобы проводить её в другой стране.

— Медицинский приём был нашим лучшим шансом. Это рушит всё. Всё наше планирование…

— Торн посылает машину. Десять минут.

— Десять минут? — Я оглядываю нашу собранную доску убийства, разбросанные документы, тщательное планирование, сведённое к нулю.

Зандер начинает срывать доску убийства, бросая фотографии и документы в камин. Я хватаю свою зубную щётку и те немногие вещи, что привезла в домик, запихивая их в сумку. Мы едва успели обосноваться, и теперь уезжаем так же быстро.

Двенадцать лет ожидания, и теперь у нас меньше двенадцати часов. Никакого запаса на ошибку. Никаких вторых шансов.

— Готова? — спрашивает Зандер, чиркая спичкой и бросая её на кучу наших планов в камине.

Я киваю, наблюдая, как пламя пожирает бумаги.

— Поехали.

Глава 28. Окли

— Продолжай идти, — шепчет Зандер, его рука твёрдо лежит у меня на пояснице, пока мы пробираемся через служебный вход в Ассоциацию джентльменов Бэкон Хилл. — Не пялься.

Старейший бостонский клуб для избранных — именно то, что можно ожидать. Дубовые панели, портреты мёртвых стариков и ни с чем не сравнимый запах привилегий.

Зандер ведёт меня через лабиринт коридоров, каждый поворот уводит нас глубже в здание. Мы достигаем богато украшенной библиотеки, где кожаные переплёты взбираются от пола до потолка.

— Стой. — Зандер подтягивает меня к определённой полке и тянется к тому «Божественной комедии» Данте.

— Серьёзно? — шепчу я. — Могло быть более клише? Что дальше, секретное рукопожатие и одинаковые мантии?

Книжная полка бесшумно отъезжает в сторону, открывая винтовую лестницу, уходящую в темноту.

— После тебя, — говорит он, и в его глазах поблёскивает забава.

Я замираю на долю секунды, до меня доходит серьёзность того, что я делаю. Я следую за мужчиной, которого знаю несколько недель, по секретному проходу в здании, полном влиятельных мужчин. Так начинается каждый подкаст о настоящих преступлениях.

Но я уже убила человека. Сейчас не время для сомнений.

Я спускаюсь по лестнице, каждый шаг уводит меня дальше от мира, который я знала. Внизу ждёт тяжёлая стальная дверь без ручки с этой стороны. Зандер тянется вокруг меня, чтобы прижать ладонь к сканеру, которого я не заметила. Дверь с пневматическим шипением отъезжает в сторону.

У смерти есть зал заседаний, и он пахнет старыми деньгами.

Я вхожу в помещение, где тёмно — красные стены поглощают тот скудный свет, что есть, словно сама комната пожирает освещение. В центре доминирует стол из обсидиана, окружённый семью уникальными креслами.

Дверь закрывается за нами с окончательностью судейского молотка.

Мой пульс учащается, пока я осматриваю комнату. Ни окон. Один выход, теперь запечатан.

Я такая глупая. Несколько умопомрачительных оргазмов — и я позволила Зандеру завести меня в комнату, полную хищников, даже не задумавшись. Мой взгляд метнулся к закрытой двери.

Рука Зандера ложится мне на поясницу, и я чуть не подпрыгиваю до потолка.

— Ты в порядке? — шепчет он.

Я заставляю своё дыхание выровняться. Эти мужчины могли бы убить меня уже десятки раз, если бы захотели. Но они согласились помочь.

— Добро пожаловать туда, где заканчивается демократия и начинается настоящая власть, — шепчу я. — Вы купили стол для убийств на распродаже в «Олигархс — Ар — Юс»?

— Прояви немного уважения. Тридцать казней было спланировано там, где ты стоишь.

Я провожу пальцами по столу из обсидиана, доминирующему в центре комнаты. Он пьёт свет, холодный и безжалостный.

— Всего тридцать? Это сдержанно для мужчин, которые могут избавиться от тел во время обеденного перерыва. — Мой голос отскакивает от стен, видевших приговоры без апелляций. — Полагаю, даже убийству нужен контроль качества. Нельзя допустить, чтобы счётчик тел привлекал слишком много внимания.

Я не могу удержать руки на месте, несмотря на тикающие часы Блэквелла. Мои пальцы скользят по гравировкам из цветов болиголова на хрустальных стаканах. Стулья, каждый созданный по телу своего хозяина, окружают стол.

— Это Торна, — предупреждает Зандер, когда я подхожу к креслу во главе стола. — Тронешь — останешься без пальцев.

— Официальное правило или просто этикет клуба убийц? — Я перемещаюсь, чтобы изучить настенную витрину. — Погоди. Это же Деринджер Джона Уилкса Бута?

— Реплика. Торн коллекционирует исторические инструменты правосудия. — Зандер активирует экраны, встроенные в стену. — Можем мы сосредоточиться? Блэквелл пересекает международные воды через несколько часов.

Мой взгляд зацепляется за антикварный аптечный шкаф, его крошечные ящички подписаны на латыни.

— Что там? Особая смесь месяца? Болиголов с ноткой мышьяка для взыскательного убийцы?

— Окли. — Моё имя в его устах звучит как предупреждение.

— Прости. — Я постукиваю пальцами по бедру. — Здесь просто так много всего интересного. Прямо как музей убийств с удобными сиденьями.

Зандер смотрит на меня, словно я — загадка, которую он не может разгадать.

— Ты стоишь в зале, о существовании которого большинство людей убьёт, чтобы узнать, окружённая достаточными уликами, чтобы похоронить нас всех, а ты занимаешься осмотром достопримечательностей?

— Иронично, не правда ли? Я наткнулась на самый эксклюзивный клуб убийц Бостона и восхищаюсь мебелью. — Я провожу пальцем по маслянистой кожаной подлокотнику одного кресла. — Они неприлично удобные. Ничто так не говорит «приговариваю тебя к смерти», как произнесение этого с эргономичного трона.

Уголок его рта дёргается.

— Я не буду объяснять наш выбор мебели.

Я снова пересчитываю кресла. Семь отдельных мест вокруг обсидианового алтаря. Семь кресел. Шесть членов.

Осознание ударяет меня, как ушат холодной воды.

— Здесь есть место для меня, — шепчу я.

Я провожу рукой по пустому креслу напротив Зандера. Нетронутая кожа, первозданная, ожидающая. Ни следов от другого тела. Ни заломов от частого использования.

Позади меня появляется Лазло, перекидывая руку через мои плечи.

— Конечно, есть. Мы джентльмены. Ты думала, мы позволим тебе стоять на всех собраниях? — Он с металлическим лязгом бросает медицинскую сумку на стол. — Хотя Зандер настоял на том, чтобы перетянуть его трижды. Слишком синее, слишком жёсткое, слишком что — то там. Перфекционист.

Глаза Зандера сужаются.

— Разве тебе не нужно где — то заучивать артерии, Лазло?

— Не перепутай провода своего наблюдения. — Лазло втягивает меня в неожиданные медвежьи объятия, поднимая с пола. — Мы просто приветствуем новейшего члена. В отличие от некоторых, кто

— Я не его игрушка, — говорю я, но мой голос приглушён грудью Лазло.

Кэллоуэй появляется из ниоткуда, добавляя свои руки к групповым объятиям.

— Первый журналист у Общества! Нам нужен кто — то, кто умеет писать. Миссионерские заявления Торна читаются как похоронные директивы.

— Можем мы сосредоточиться на надвигающемся дедлайне? — голос Торна прорезает комнату. — Самолёт Блэквелла вылетает через несколько часов.

Лазло опускает меня, но не отступает. Вместо этого он задерживает поцелуй у меня на лбу, его руки всё ещё лежат на моих плечах.

— Добро пожаловать в семью, маленькая журналистка.

Температура в комнате падает на десять градусов. Зандер высвобождает меня из прикосновения Лазло с такой контролируемой яростью, что у меня подскакивает пульс.

Его рука обвивается вокруг моей талии, притягивая меня к нему, пока я не чувствую каждую твёрдую линию его тела. Его глаза не отрываются от Лазло, безмолвное предупреждение, говорящее многое.

— Не. Трогай. Её. — Каждое слово падает, как клинок.

Воздух между ними трещит от опасной энергии. Я прижимаю ладонь к груди Зандера, чувствуя, как под пальцами бьётся его сердце. Его собственничество не должно так возбуждать меня, но жар собирается внизу живота.

— Всё в порядке, — шепчу я, мои губы касаются его уха. Я позволяю своей руке скользнуть вниз по его груди, намеренная ласка, от которой он вздрагивает. — Я твоя, детка. Только твоя. — Я прижимаюсь ближе, мой голос опускается до чего — то, что слышит только он. — Ты единственный, кого я буду трахать позже.

Его хватка на мне сжимается, и взгляд, который он бросает на меня, сулит восхитительное возмездие.

Торн прочищает горло, активируя центральный дисплей, встроенный в обсидиановый стол. Схемы здания материализуются, вращаясь в трёх измерениях над поверхностью, словно голограмма из фантастического фильма.

— Это так круто, — шепчу я.

— «Блэквелл Энтерпрайзис». Двадцать три этажа чрезмерной безопасности и корпоративного эго. — Палец Торна проводит по этажу руководства. — Наша цель занимает пентхаус — офис. К сожалению, наш первоначальный медицинский подход более не осуществим.

Зандер делает шаг вперёд, пролистывая записи с камер наблюдения.

— Текущая ситуация далека от оптимальной. Блэквелл знает, что за ним идут. — Дисплей переключается на живую трансляцию из здания Блэквелла. Мужчины в чёрных костюмах с выдающимися bulges (выпуклостями, намёками на оружие) под пиджаками патрулируют каждый коридор.

— В здании двадцать четыре вооружённых охранника, шестнадцать камер наблюдения и биометрические сканеры на каждой двери на этаже руководства, — продолжает Зандер, выделяя каждую меру безопасности. — Он превратил свою корпоративную штаб — квартиру в крепость.

Я отхожу от стола, притянутая книжными полками вдоль одной стены. Древние тома по токсикологии стоят рядом с современными учебниками по криминалистике. Корешки каждого идеально выровнены, ни пылинки. Кто убирает в секретной комнате убийств?

— Что насчёт прямого подхода к его дому? — предлагает Дариус.

— Лучше. У «Стрелка» больше охраны, чем обычно, — замечает Кэллоуэй, — но само здание не проектировалось как крепость. Это роскошные апартаменты, а не корпоративное хранилище.

— Даже с удвоенной охраной его пентхаус доступнее, чем тот офис, — говорит Лазло.

Я провожу пальцами по корешкам, улавливая обрывки их невозможного разговора. Моё внимание переключается на небольшую деревянную шкатулку, зажатую между двумя томами по криминальной психологии. Я осторожно вынимаю её, ощущая её вес.

— Мы не можем гарантировать, что он будет там, — говорит Торн. — Но он сейчас в своих офисах.

Я открываю шкатулку, обнажая коллекцию антикварных ключей. Судя по виду, ключи от дворцов. Тяжёлые железные штуки с затейливыми узорами. Я беру один, ощущая его вес на ладони, пока мужчины продолжают спорить позади меня.

— Он будет там. Ему ещё нужно вернуться домой перед вылетом в Цюрих. — Я подхожу к столу, изучая схемы, парящие над обсидианом.

Выражение Зандера меняется, когда он следует за моей логикой.

— Она права. Его самолёт вылетает утром. Ему нужно собрать вещи.

— Он может послать кого — то, — замечает Дариус.

— Нет. Не Блэквелл. — Я качаю головой. — Его личный сейф дома. Ему понадобится то, что внутри, прежде чем исчезнуть, и он не доверит это никому другому. Он будет там.

— И нам не нужен доступ ко всему зданию, — бормочет Зандер, уже вызывая новые схемы. — Лишь к одному конкретному месту внутри него.

Дисплей меняется, поворачиваясь, чтобы показать детальные планы пентхауса в «Стрелке». — Вот, — указывает Зандер, увеличивая изображение укреплённой комнаты, встроенной в центр резиденции Блэквелла. — Его паническая комната.

— Чем это нам поможет? — спрашивает Лазло. — Если он доберётся до нее, он станет неуязвим.

— Не если мы уже будем внутри, — говорит Торн, и на его лице появляется понимание.

Пальцы Зандера управляют 3D — моделью.

— Эта паническая комната звукоизолирована, укреплена и запечатана. Никто не может попасть внутрь без кодов переопределения, которыми владеют только Блэквелл и его бывшая жена.

— Идеальная изоляция, — говорит Дариус с мрачной улыбкой. — Никто не услышит его криков.

Я подхожу ближе к дисплею, изучая спецификации комнаты.

— Но как нам вообще попасть внутрь? Вам нужны его коды, чтобы войти.

— И, что более важно, как нам выбраться после того, как он умрёт? — добавляет Кэллоуэй. — Как только Блэквелл закроет его, та самая комната останется запертой на сорок восемь часов. Это функция безопасности, которую мы не можем обойти. Кто бы там ни был с ним, окажется запечатан внутри.

— Мы проникаем внутрь до того, как он вернётся домой, — говорит Зандер, уже вызывая графики технического обслуживания «Стрелки». — Есть вентиляционный туннель, который проходит за стеной той комнаты. Он будет нашим путём внутрь и наружу.

— И, оказавшись внутри, — продолжает Дариус, — мы ждём, пока Блэквелл не попросит убежища в том, что он считает своим святилищем.

— Нам нужно дать ему причину использовать его, — говорю я, кусочки складываются в голове. — Создать достаточную угрозу, чтобы он бросился прямиком в паническую комнату.

— Отвлекающий манёвр должен быть масштабным, — добавляет Лазло, его глаза горят от возбуждения. — Что — то, что отвлечёт всю охрану от их постов.

— Я справлюсь с этим, — говорит Кэллоуэй с художественной гордостью. — Ничто так не заставляет человека бежать к безопасности, как правильные… театральные элементы. Противопоставление его безопасного места, становящегося его финальной галереей, — это иконично, честно говоря.

План разворачивается перед нами в голубом свечении. Я наблюдаю, как каждый член вносит свой опыт, превращая отчаянный шаг в последнюю минуту во что — то почти элегантное. Нам нужно будет действовать быстро. Создать скрытый вход в ту комнату. Устроить угрозу, достаточно громкую, чтобы заставить Блэквелла бежать прямиком в нашу ловушку.

Я оглядываю этих мужчин, которые назначили себя судьями, присяжными и палачами. Которые сделали этот обсидиановый стол своим залом суда. Которые вырезали

И теперь я одна из них.

— Это идеально, — говорю я, удивляясь тому, насколько это для меня правда.

Часы Торна издают звуковой сигнал, прерывая момент. Его взгляд мельком скользит по циферблату, затем возвращается к нам со смертоносной сосредоточенностью.

— Джентльмены. Мисс Новак. Самолёт Блэквелла вылетает через четыре часа двенадцать минут.

— Так мы это делаем? — спрашиваю я, переводя взгляд с одного лица на другое. — Реально делаем?

Мужчины обмениваются взглядами, безмолвная система общения, построенная на крови и общих секретах.

— Делаем, — подтверждает Торн, его голос подобен опускающемуся молотку. — Но есть одна деталь, которую мисс Новак должна понять, прежде чем мы продолжим.

Глаза Кэллоуэя расширяются. Лазло ёрзает в кресле. Даже Дариус выглядит неспокойно. Лишь Зандер остаётся совершенно неподвижным, его глаза не отрываются от моего лица.

— Какая деталь? — спрашиваю я, и горло пересыхает.

Улыбка Торна не достигает глаз.

— Паническая комната, которую мы собираемся штурмовать? Только ты достаточно мала, чтобы пролезть через вентиляционный туннель.

Глава 29. Окли

— Что? — слово вырывается резкое, неверящее. — Я должна одна проникнуть через стену? Проползти в паническую комнату одна и — что — просто ждать, когда войдёт Блэквелл, чтобы убить его?

Пять пар глаз наблюдают за моей реакцией.

Торн стучит по секции 3D — модели.

— Этот вентиляционный туннель шириной семнадцать — восемнадцать дюймов. Это единственная существующая уязвимость в дизайне панической комнаты, и даже она была создана только из — за требований пожарного кодекса.

— Ты единственная здесь, кто пролезет, — добавляет Лазло с клинической отстранённостью. — Остальные застрянут на полпути. Физика в этом отношении довольно неумолима.

Я смотрю на Зандера, ожидая поддержки.

— Так что, я просто иду одна? Устраиваюсь там и убиваю человека, убившего моих родителей? Вот так просто?

— Нет. — Зандер делает шаг вперёд, его голос твёрд. — Она не может сделать это одна.

Моё облегчение сменяется возмущением.

— Погоди. Что значит «не может»? Ты не думаешь, что я способна?

Зандер моргает, по его лицу пробегает замешательство.

— Ты буквально только что сказала…

— Я сказала, что мне не следует делать это одной, — огрызаюсь я. — А не что я не могу.

Фырканье смеха привлекает моё внимание к Кэллоуэю, который наблюдает за этим обменом с восторгом человека, только что нашедшего билеты в первый ряд на своё любимое шоу.

— Это завораживает, — говорит он, глядя то на Зандера, то на меня. — Пожалуйста, продолжайте. Мне не было так интересно с тех пор, как Торн обнаружил, что кто — то заменил его чай с болиголовом на ромашковый.

Зандер игнорирует его.

— Окли, я не ставлю под сомнение твои способности. Я говорю, что было бы безответственно посылать кого угодно — даже меня — туда одного.

— Так каково твоё решение? — спрашивает Торн.

Зандер подходит ближе к дисплею, его пальцы управляют схемами.

— Я пойду с ней.

— Как? — спрашивает Дариус. — Ты не пролезешь в это пространство.

Я смотрю на Зандера, ожидая его объяснения. Он преобразился в эти мгновения — вся его неуклюжая обаятельность исчезает, сменяясь чем — то острым и опасным, словно наблюдать, как бабочка превращается обратно в хищную осу.

— Я не пролезу через вентиляцию, — признаёт Зандер, его глаза встречаются с моими. — Но как только Окли окажется внутри, она сможет управлять панелью доступа.

— Внутренние элементы управления дверью, — говорю я, и наступает прозрение. — Изнутри комната я могу переопределить безопасность и впустить тебя.

Зандер кивает.

— Именно. Она создана, чтобы не пускать людей внутрь, но находящийся внутри может открыть дверь.

Я провожу пальцем по узкому вентиляционному ходу. Мысль о том, чтобы протиснуться через это тесное пространство, сжимает мне грудь, но я подавляю это чувство.

— Значит, я пролезаю внутрь, отключаю безопасность и открываю дверь для тебя.

— Попасть внутрь — это одно, — указывает Лазло, — но как вы выберетесь после? Как только Блэквелл войдёт, вы окажетесь в ловушке.

Я смотрю на Зандера.

— Есть идеи?

Глаза Зандера поблёскивают той просчитанной заинтересованностью, которую я научилась узнавать — взгляд человека, который уже просчитал все риски и принял их все.

— Мне придётся спрятаться внутри, пока всё не утихнет, — говорит он, словно предлагает поехать другим маршрутом, чтобы избежать пробок, а не выносит потенциальный смертный приговор.

— Это безумие. — Слова вырываются из меня. — Они обыщут комнату. И у нас даже нет визуала того, что внутри. Ты можешь войти в коробку, где негде спрятаться.

— Именно поэтому с тобой пойду только я. — Его голос становится тише. — Рисковать буду только я.

Комната замирает, пока все обдумывают этот очевидный изъян плана. Моё сердце колотится о рёбра, не от страха перед ползком по вентиляции, а от картины Зандера, запертого в панической комнате. Блэквелла без путей к отступлению. Загнанного в угол. Обнаруженного. Казнённого.

Торн берёт планшет и пролистывает несколько экранов.

— Хотя у нас есть схемы вентиляционной системы и внешние размеры, нам не хватает деталей интерьера. Никаких камер внутри, о которых мы знаем.

— Значит, мы пойдём вслепую, — говорю я, скрещивая руки. — Это не план. Это самоубийство.

Мои колени горят от трения о металл, пока я ползу по вентиляционной шахте, дюйм за мучительным дюймом. Светодиодный налобный фонарь освещает узкий металлический коридор, протянувшийся вперёд, словно кошмар клаустрофоба, скрещённый с горячечным бредом в жестяной банке.

Мои трицепсы трясутся от усилий. Кто бы мог подумать, что ползание может быть таким изнурительным? Годы, проведённые за письменным столом в погоне за материалами, никак не подготовили меня к этой физической реальности. Каждое движение вперёд требует мышц, о существовании которых я не подозревала, а теперь они вопят в протесте.

Перчатки липнут к потным ладоням, с каждым движением поскрипывая о металл. Моё дыхание становится коротким, поверхностным — никакие йогические практики глубокого дыхания не помогут в этой душащей металлической трубе.

Под тугой чёрной шапкой чешется голова, непокорные пряди пытаются выбиться у шеи. Я заправила каждую волосинку под шапку, пока Зандер наблюдал, его руки были твёрдыми, когда он поправлял её, убеждаясь, что ничто не может выпасть и оставить следы ДНК. Воспоминание о его пальцах, касающихся моей шеи, посылает через меня неуместную волну жара.

— Сосредоточься, — бормочу я, и слово эхом разносится по металлическому туннелю. Шапка теперь кажется слишком тугой, сжимает мой череп с каждым ударом сердца. Но я предпочту дискомфорт, чем риск оставить хоть один волосок, который свяжет меня с тем, что произойдёт в той комнате Блэквелла.

Я заставляю себя продвинуться вперёд ещё на мучительный фут. Мои

— Говори со мной, Окли, — голос Зандера потрескивает в моём наушнике. — Что ты видишь?

— Пыль. Паутину. Ещё пыль. Уверена, что только что подружилась с пауком, который планирует подписаться на меня в Инстаграме.

— Сосредоточься.

— Я и сосредоточена. Я сосредоточена на том, чтобы не запаниковать в этом металлическом гробу. Сам попробуй проползти по облагороженному воздуховоду с руками, которые кажутся переваренной лапшой, и посмотрим, насколько ты будешь сосредоточен. — Я продвигаюсь вперёд, считая вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

Вентиляционное отверстие сужается, и я скольжу вперёд, пока — стоп. Я больше не скольжу. Мои плечи застревают в металлических стенках, словно я пробка в бутылке вина. Паника царапается в горле.

— Эм, Зандер? — Я извиваюсь, пытаясь протолкнуть себя дальше. Моя куртка собирается вокруг подмышек. — Думаю, я застряла.

— Ты не застряла, — его голос доносится через наушник, бесяще спокойный.

Я толкаюсь сильнее, металл впивается в бока.

— Моя профессиональная оценка, как той, что сейчас находится в этой дыре, говорит об обратном.

— Сделай глубокий вдох и полностью выдохни, прежде чем толкаться вперёд.

Я пробую его совет, втягивая тот скудный воздух, что могу, и затем опустошая лёгкие.

— Почему никто не измерил эту чёртову штуку как следует? Клянусь, она сужается. — Я снова напрягаюсь против стенок, мои руки дрожат от усталости. — Вот что бывает, когда таскаешь конфеты в каждом кармане. Надо было брать сахар — free варианты. Клянусь всеми «Сникерсами» в моей квартире, если я выберусь отсюда живой, я больше никогда не буду есть конфеты.

Тихий смех Зандера щекочет мне ухо.

— Это, наверное, самая неправдоподобная вещь, что ты когда — либо говорила.

— Я серьёзно! — Я снова толкаюсь. Небольшая уступка. — Конечно, будет тяжело попрощаться с арахисовыми чашками, но девушка должна делать то, что должна.

— Одни только симптомы ломки были бы тревожны. Я видел, как ты съедаешь целый пакет жевательных мишек за однонаблюдение).

— Не помогает, Роудс. — Я поворачиваю плечи под другим углом и продвигаюсь вперёд ещё на дюйм. — Разве ты не должен говорить ободряющие вещи? Вроде «у тебя отлично получается» или «ещё чуть — чуть»?

— У тебя отлично получается, — говорит он, и я слышу улыбку в его голосе. — Ещё чуть — чуть.

— Умник.

— Я видел, как ты уничтожила два «Кит — Ката» большого размера на завтрак. Твоя приверженность конфетам — самые стабильные отношения в твоей жизни.

Я фыркаю, хотя и не хочу.

— Вторые по стабильности сейчас.

Его голос смягчается.

— Спасибо, детка.

С последним толчком и ощущением, будто я потеряла слой кожи с плеч, я вырываюсь из тесного места и скольжу вперёд.

— Я прошла. Но я остаюсь при своём. Больше никаких конфет.

— Ставлю таймер. Посмотрим, как долго это продлится.

— Какие — то обновления с твоей стороны? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь сменить тему, пока продолжаю свою неловкую ползучую эпопею.

— Безопасность держится стабильно. Никакого движения на камерах.

— Так о чём люди говорят, пока ползут по вентиляционным системам, чтобы убить коррумпированных миллиардеров? — спрашиваю я, вкладывая в голос фальшивую лёгкость. — О погоде? О спорте? О реалити — шоу?

— Я обычно выбираю плейлист с убийственной тематикой. «Psycho Killer» — отличная музыка для ползания по вентиляции.

— Версия Talking Heads или кавер?

— Пожалуйста. Есть только одна версия, которую стоит признавать.

Я улыбаюсь, несмотря ни на что.

— Ты что, только что пошутил?

— Подумал, это поможет с клаустрофобией.

— Кто сказал, что у меня клаустрофобия?

— Твой учащённый ритм дыхания и то, как ты последние пять минут бормочешь «не думай о том, что тебя заживо хоронят».

— Я не… — я замолкаю, понимая, что он прав. — Ладно, хорошо. Продолжай говорить.

Я добираюсь до вентиляционного отверстия и заглядываю сквозь решётку в комнату Блэквелла.

Помещение внизу — не то, что я ожидала. Она большая, с гладкой чёрной и хромированной мебелью, которая кричит о деньгах и мужском эго. Не просто паническая комната, а роскошный бункер. Одна стена занята кроватью размера «king — size». Напротив — оборудованная мини — кухня с блестящей техникой и мини — холодильником. Есть даже небольшая ванная зона, скрытая за матовым стеклом.

Конечно, у него, блядь, кровать «king — size». Конечно, у него мини — холодильник, вероятно, забитый импортной водой, и ванная с матовым стеклом и гладкой хромированной фурнитурой. Мои родители умерли, захлёбываясь собственной кровью, а этому ублюдку достаются шёлковые простыни и кнопка паники. Мои пальцы сжимаются вокруг отвёртки в кармане. Так или иначе, эта комната послужит своей цели.

Он запаникует.

Я поворачиваюсь к мониторам — как минимум шесть плоских экранов, закреплённых на стене, отображающих разные области пентхауса в высоком разрешении. Гостиная кажется пустой. Кухня тоже. В коридоре, ведущем в спальню, нет движения. Каждый вход и выход находятся под постоянным наблюдением.

— Я вижу всю квартиру на его системе безопасности, — шепчу я. — Но здесь, внутри, камеры нет. Сама комната — слепое пятно.

Небольшой стол под мониторами держит оборудование связи и что — то похожее на спутниковый телефон. Это пространство не было спроектировано для нескольких часов укрытия — Блэквелл мог бы жить здесь днями, возможно, даже неделями, при должных запасах.

Воздух здесь тоже кажется другим. Отфильтрованный, переработанный, с лёгким металлическим привкусом, напоминающим, что я в запечатанной среде. Той, где крики не выйдут за пределы этих стен.

— Логично, — отвечает Зандер. — Блэквелл не хотел бы записей того, что происходит там.

Я достаю компактное зеркало с камерой, направляя его через решётку вентиляции, чтобы дать команде обзор.

— Отлично, — голос Зандера звучит у меня в ухе. — Теперь сними вентиляционную решётку. Помни, против часовой стрелки.

Я начинаю работать с винтами. Один легко поддаётся, падая мне в ожидающую ладонь. Со вторым приходится повозиться, мои пальцы дважды соскальзывают, прежде чем он поддаётся.

— Два готово, два осталось, — бормочу я.

Внезапный громкий грохот откуда — то в здании заставляет меня подпрыгнуть, и я ударяюсь головой о металлический канал.

— Что это, чёрт возьми, было? — резко спрашиваю я, потирая череп.

— Отвлекающий манёвр, — отвечает Дариус через связь. — Первая фаза. Продолжай.

Третий винт выходит как раз в тот момент, когда другой грохот отдаётся эхом, за ним следует крик.

— Там всё в порядке? — спрашиваю я.

Голос Кэллоуэя наполняет моё ухо, звуча совершенно развлечённо.

— Просто создаю атмосферу. Очевидно, Лазло воспринял «устрой отвлекающий манёвр» буквально. Он… перераспределяет произведения искусства в главной галерее.

— Что

— Она была отвратительна, — защищается Лазло. — Я оказал Блэквеллу услугу.

Я сдерживаю смех, пока работаю с последним винтом.

— Здесь почти готово.

— Охрана реагирует, — докладывает Торн, его голос спокоен, как всегда, — как и планировалось.

Последний винт поддаётся, и я убираю вентиляционную решётку, откладывая её в сторону. Я извиваюсь вперёд, пока моя голова и плечи не появляются в комнате. С неловкой вознёй я вытягиваю себя через отверстие и опускаюсь на пол.

— Я внутри, — шепчу я.

Моё сердце колотится о рёбра, пока я изучаю мониторы безопасности.

На третьем экране движение привлекает мой взгляд. Зандер.

— Я тебя вижу, — шепчу в ком. — Три охранника направляются в восточное крыло, где Лазло создаёт свою инсталляцию. Никто не следит за мониторами.

Я бросаю взгляд на трансляцию с главного поста охраны. Охранник, который должен следить за этими экранами, стоит, вытянув шею в сторону переполоха.

— Путь до спальни свободен, — говорю я.

Он проходит гостиную, пригибаясь под окнами с их панорамным видом на бостонский силуэт. Коридор к главной спальне тянется перед ним на четвёртом мониторе. Я задерживаю дыхание, пока он продвигается, высматривая любой признак движения.

Я изучаю панель управления у входа в пкомнату. Она гладкая, минималистичная — клавиатура и сканер отпечатков пальцев.

— У нас проблема, — говорю я. — Здесь биометрическая безопасность.

— Как и ожидалось, — вступает голос Торна. — Проверь правый карман.

Я ощупываю карман своих чёрных тактических штанов и достаю что — то, похожее на тонкую плёнку.

— На что я смотрю? — спрашиваю я.

— Синтетический отпечаток пальца. Лазло создал его с бокала для шампанского, которым Блэквелл пользовался на благотворительном аукционе.

Мои глаза расширяются.

— Вы, парни, пугающие.

— Спасибо, — четыре голоса отвечают одновременно.

На мониторе я вижу, как Зандер достигает кабинета.

Я оборачиваю плёнку вокруг пальца и прижимаю синтетический отпечаток к сканеру. Загорается зелёный свет.

— Мы внутри, — объявляю я, нажимая кнопку разблокировки.

Металлическая дверь отъезжает в сторону.

Зандер стоит в дверном проёме, его высокий стан заполняет пространство. Его глаза встречаются с моими сквозь маску, и, несмотря на мрак момента — того, что мы здесь делаем, — я чувствую, как между нами пробегает электрическая искра.

— Какая неожиданная встреча, — говорит он, заходя внутрь.

Зандер преодолевает расстояние до меня двумя длинными шагами, и прежде чем я успеваю подумать, его руки берут моё лицо. Его глаза ищут мои на мгновение, напряжённые под краем его чёрной шапки.

Его пальцы находят край моей маски, подтягивают её, затем свою.

Его губы находят мои, сталкиваясь со мной с порывистостью, от которой перехватывает дыхание.

Я таю в его объятиях, мое тело отвечает ему раньше, чем успевает догнать разум. Мои руки в перчатках впиваются в его тактический жилет, притягивая его ближе с отчаянностью, которая должна бы меня пугать. Его руки охватывают мою талию, он приподнимает меня и прижимает к стене.

— Господи Иисусе, это отвратительно. Мы же всё ещё слышим вас, знаете ли. — Голос Лазло разрезает наш момент, потрескивая в наших наушниках.

Я отдаляюсь от Зандера, бездыханная и дезориентированная. Его глаза остаются прикованными к моим, зрачки расширены, лёгкая улыбка играет в уголках его рта, прежде чем мы надвигаем наши маски обратно на место.

— Прости, — шепчу я, касаясь пальцами своих распухших губ.

— Не надо, — тихо бормочет Зандер, только для меня.

— Серьёзно, — Лазло продолжает в наших ушах. — Я слышу, как вы дышите. Типа, каждый маленький отвратительный влажный звук. Это как быть запертым внутри чьего — то порно — сеанса. Хотя бы переведите нас на беззвучный режим.

Губы Зандера искривляются вверх в одном уголке, пока он осматривает паническую комнату.

— Сколько времени до возвращения Блэквелл?

— Час, плюс — минус, — говорит Кэллоуэй.

Зандер снимает свой рюкзак и расстёгивает его.

— Время подготовить нашу приветственную вечеринку.

Глава 30. Окли

— Спрячься, — шепчет Зандер, затягивая меня за гладкую металлическую консоль как раз в тот момент, когда на внешнем канале наблюдения появляется черный Bentley, въезжающий в подземный гараж здания.

Мое сердце колотится о ребра. Прижавшись к груди Зандера, я изо всех сил стараюсь дышать тихо, пока мониторы в панической комнате мерцают видами из пентхауса Ричарда Блэквелла. Наблюдать за его личным миром через эти экраны — значит быть вуайеристами, подсматривающими за жизнью, построенной на кровавые деньги.

— Он один, — шепчу я, пробегаясь взглядом по каждому каналу. — Охранников оставил снаружи.

На главном экране Блэквелл врывается в свою парадную дверь, словно загнанный зверь. Его седые волосы торчат клочьями, а индивидуальный костюм помят, будто он в нем спал.

— Только посмотри на него, — выдыхаю я. — Как будто он чувствует, что умрет.

Блэквелл направляется прямиком в спальню, с такой силой дергает дверь гардероба, что та оставляет вмятину в стене. Он швыряет на свою кровать размера «king — size» стильный черный чемодан.

— Он бежит, — тихо говорит Зандер у самого моего уха, его дыхание теплое на моей коже.

В ухе потрескивает связь.

— Начало через три, две, одну... — воркует голос Кэллоуэй.

На камере, направленной на художественную галерею здания, разворачивается малиновый взрыв. Что — то, похожее на галлоны краски цвета крови, разбрызгивается по бесценным полотнам и безупречно белым стенам.

Сигнализация пронзительно воет через систему безопасности здания, красные сигнальные огни мигают на наших мониторах.

— Боже, что ты сделал? — шиплю я в микрофон.

— Небольшую работу под названием «Место преступления номер пять», — отвечает Кэллоуэй, почти мурлыкая. — Красный цвет олицетворяет истекающий кровью труп капитализма, в то время как структура брызг отсылает к насильственному...

— Прибереги свою речь для открытия выставки, — обрывает его Торн. — Это привлекает достаточно внимания?

Словно вызванный заклинанием, звонит личный телефон Блэквелла. Он хватает трубку, и его лицо искажается.

— Что значит «вандализм»? Меня не ебет эта долбаная живопись! — кричит Блэквелл. — Кто проник в здание? Сколько их? У них есть оружие?

Он продолжает запихивать в чемодан одежду и документы, отдавая приказы. На другом мониторе видно, как охранники бегут к галерее с оружием наготове.

— Сэр, — голос доносится из телефона Блэквелла, достаточно громко, чтобы его услышать через мониторы. — У нас неизвестное количество проникших. По протоколу вам нужно пройти в вашу паническую комнату.

— Мне нужно еще пять минут, — отрезает Блэквелл, борясь с молнией чемодана. — И мы сможем уехать.

— Сэр, мы не можем гарантировать вашу безопасность, если...

Новый взрыв сотрясает здание — настолько близкий, что вибрация проходит через подошвы моих ботинок.

— Боже! — кричит Блэквелл.

Монитор, показывающий парадный вход пентхауса, превращается в хаос. Густой зеленый дым клубится в помещении,

— Что ты, черт возьми, выпустил на волю, Лазло? — шепчет Зандер в рацию.

— Дымовые шашки медицинского класса, — бодро отвечает Лазло. — Нетоксичные, но крайне дезориентирующие. А маленькие штучки? Всего лишь несколько прототипов, над которыми я работал. Они запрограммированы на поиск тепла тела и издают ужасающие щелкающие звуки. Никакой реальной опасности, но абсолютно кошмарные. Я называю их «воплощением тревоги». Забавно.

— Сэр, вам нужно двигаться сейчас же! — Голос охранника звучит все выше.

На мониторе Блэквелл бросает чемодан и бросается в свой кабинет. Он захлопывает дверь, запирает ее и движется к скрытому входу в паническую комнату. К нам.

— Он идет, — шепчу я, зарываясь глубже в наше укрытие.

Рука Зандера находит мою в темноте и однократно сжимает. Его губы касаются моего уха: — Помни, следуй плану.

Панель управления у двери панической комнаты загорается, когда с другой стороны сканируют отпечаток пальца Блэквелла. Мое сердце стучит так сильно, что я уверена — оно нас выдаст.

Гидравлическая дверь с тихим шипением отъезжает в сторону.

Ричард Блэквелл — человек, разрушивший мою семью, приказавший убить моего информатора, десятилетиями уходивший от правосудия — входит в паническую комнату.

Вместе с нами.

Дверь плавно закрывается, запирая нас внутри с Блэквеллом. Его плечи обмякают от облегчения.

Все. Мы заперты.

Зандер вырывается из нашего укрытия. Пока Блэквелл осознает наше присутствие, Зандер уже налетает на него. Они с грохотом падают на пол, сплетаясь в клубок конечностей и испуганных возгласов. Телефон Блэквелла скользит по полу прямо ко мне.

— Что за… — Слова Блэквелла обрываются, когда кулак Зандера встречается с его виском.

Я выхватываю стяжки из кармана и бросаюсь к месту, где Блэквелл лежит оглушенный на полу, его дорогой костюм помят под тяжестью Зандера.

— Держи его руки, — Зандер дышит тяжело.

Блэквелл бьется в конвульсиях, когда до него доходит осознание.

— Кто вы, черт вас возьми? Вы хоть представляете, с кем имеете дело?

— Ставлю пятьсот на «Фразы, которые говорят перед смертью», Алекс, — бормочет Зандер, переворачивая Блэквелла на живот и заламывая ему руки за спину.

Я опускаюсь на колени рядом с ними, затягивая толстые пластиковые хомуты на запястьях Блэквелла с удовлетворяющим щелчком.

— Кресло, — киваю я в сторону эргономичного офисного кресла, закрепленного у главной консоли.

Вместе мы втаскиваем дергающуюся фигуру Блэквелла через всю комнату. Его итальянские кожаные туфли скребут по полу.

— Вы не можете этого сделать, — хрипит Блэквелл, с виска стекает кровь. — Повсюду камеры. Охрана…

— Охрана немного занята, — говорю я, помогая Зандеру усадить Блэквелла в кресло.

Мы фиксируем его торс дополнительными стяжками, затягивая их достаточно туго, чтобы он поморщился. Я привязываю его лодыжки к ножкам кресла, пока Зандер обходит сзади, проверяя нашу работу.

— У меня есть деньги, — Блэквелл переходит на заговорщический шепот. — Что бы они вам ни платили, я утрою.

Я отступаю, чтобы оценить результат. Ричард Блэквелл — медиамагнат, ипотечный тиран, убийца — привязан к собственному креслу в панической комнате. Волосы прилипли ко лбу, глаза мечутся между нами.

— Вы знаете, кто я? — он кричит.

— А вы знаете, кто я? — отвечаю я вопросом, срывая маску.

Уверенная усмешка Блэквелла не дрогнула.

— Нет? Тогда позвольте мне представиться. — Я делаю шаг ближе, вторгаюсь в его личное пространство, пока его дорогой парфюм и запах страха не заполняют мои ноздри. — Я — Окли Новак. Дочь детектива Шона Новака и доктора Кэтрин Новак.

На его лице мелькает узнавание — мгновенная реакция, прежде чем маска возвращается.

— Мой отец расследовал деятельность вашей организации. Он нашел доказательства, связывающие вас с торговлей людьми, отмыванием денег и тремя убийствами. — Я наклоняюсь так, что наши лица почти соприкасаются. — Вы не могли позволить ему продолжать, не так ли?

— Понятия не имею, о чем вы, — говорит Блэквелл, но в его голосе проскальзывает легкая дрожь.

— Вы подставили его, обвинив в коррупции. Сфабриковали доказательства, что он убил мою мать, а затем покончил с собой. — Мой голос остается ровным. — Шестнадцатилетняя девочка вернулась домой и обнаружила тела своих родителей и историю, которая разрушила не только их жизни, но и их наследие.

Глаза Блэквелла метнулись к двери, затем к мониторам безопасности.

— Никто не придет, — говорю я. — Точно так же, как никто не пришел, когда Мартин Ривз звал на помощь. Или, когда те три девушки пропали с вашей стройки в Бэйсайд.

— Вы сумасшедшая, — заикается Блэквелл, пытаясь изобразить возмущение, которое звучит как неприкрытый страх.

— Я потратила двенадцать лет, отслеживая каждое ваше движение. Я знаю про офшорные счета. Про судей, которых вы подкупили. Про свидетелей, которые таинственным образом изменили свои показания или исчезли.

Зандер делает шаг вперед, в его руке поблескивает нож. Без единого слова он прижимает лезвие к груди Блэквелла, проводя им по дорогой ткани его рубашки. Материал расходится, обнажая бледную кожу. Кровь проступает ровной линией, пока Зандер вырезает на коже Блэквелла четкий крест — «X».

Блэквелл кричит — глухо, отчаянно — но паническая комната поглощает звук. Ни эха, ни отзвука. Только мы трое в этой звуконепроницаемой коробке.

Я смотрю на кровавую метку на его груди, на яркую красную линию на его коже, и что — то первобытное шевелится во мне. Я забираю нож у Зандера. Наши пальцы соприкасаются, и электрическая искра пробегает по моей руке.

Я подхожу к Блэквеллу и прикладываю лезвие к его коже, рядом с меткой Зандера. С уверенным нажимом я вырезаю окружность — «O» в дополнение к его «X». Блэквелл бьется в путах, но я сохраняю ровным давление, завершая круг.

Кровь проступает вдоль обеих наших меток, крошечные багровые точки образуют зловещий узор из точек на его груди.

— XO, — произносит Зандер, и в его голосе слышится одобрение. — Подходящая подпись для нашего первого сотрудничества.

Я наклоняюсь к черной сумке у своих ног. Изнутри я извлекаю мощный строительный степлер.

— Что вы делаете? — Голос Блэквелла становится выше, его деловая выдержка трещит по швам. — Это похищение человека. Нападение. Вам это не сойдет с рук.

Зандер встает позади меня, его присутствие придает уверенности. Я достаю толстую папку — работу всей своей жизни. Годы тщательных исследований, организованных в аккуратные, упорядоченные доказательства преступлений Ричарда Блэквелла.

— Готов к презентационной части нашей программы? — спрашиваю я Зандера, не оборачиваясь.

Он сжимает мое плечо.

— Родился готовым.

— Вы совершаете ужасную ошибку, — голос Блэквелла срывается. — У меня есть связи. Люди будут меня искать.

— Как Мартина Ривза? — Я подношу к его лицу фотографию с места преступления — тело Мартина, изрешеченное пулями. —

— Пожалуйста, — умоляет Блэквелл, и его голос переходит в крик. — Я дам вам всё что угодно! Деньги. Информацию. Всё, что вы хотите!

Зандер делает шаг вперед, вырывает из кармана Блэквелла льняную салфетку и заталкивает ему в рот.

— Тебя все равно никто не услышит, — говорит Зандер, — но ты уже начал мне действовать на нервы.

Я раскладываю на столе первую пачку документов — выписки со счетов, показывающие переводы в офшоры, имена пропавших девушек, связанные с Блэквеллом.

— Меган Кларк, — говорю я, показывая фотографию темноволосой подростка. — Ей было двадцать, когда она пропала.

Я передаю степлер Зандеру. Он прижимает его к плечу Блэквелла. Механический щелчок эхом раздается в комнате, когда гвоздь пронзает плоть и мышцы, прикрепляя фотографию к телу Блэквелла. Его крик глушится тряпкой, а тело дергается в попытке вырваться из пут.

— Ребекка Торрес, — продолжаю я, выкладывая другую фотографию. — Девятнадцать лет. В последний раз ее видели садящейся в черный автомобиль, зарегистрированный на вашу компанию.

Щелчок. Еще один гвоздь, еще одна фотография, на этот раз в верхнюю часть руки. Тонкие ручейки крови стекают по его коже.

— Дэниел Форрестер, — говорю я, предъявляя фотографию мужчины средних лет. — Осведомитель в вашей медиакомпании, который собирался раскрыть вашу схему шантажа.

Щелчок. На этот раз в грудь Блэквелла, чуть ниже ключицы.

Каждому доказательству, каждому имени, каждой разрушенной жизни степлер выносит приговор. Я не отвожу взгляд от Блэквелла, пока Зандер работает, с каждым гвоздем прикрепляя к его плоти документ, фотографию, улику. Его приглушенные крики постепенно стихают до хныканья, а затем переходят в пустую, побежденную тишину.

Металлический лязг степлера сопровождает каждую новую фотографию, пока торс Блэквелла не превращается в гротескную доску объявлений о его преступлениях. Кровь сочится из десятков ран, в которых металл пронзает плоть, растекаясь багровыми лужицами по его когда — то безупречной рубашке.

Я как раз прикладываю документ с подробностями взяток судье Харрисону, когда голова Блэквелла бессильно падает на грудь, а тело обмякает.

— Черт, — бормочу я, проверяя его пульс. Он есть, но слабый. — Он отключился, а мы еще не закончили.

Зандер бросает степлер и роется в наших припасах, доставая предварительно заполненный шприц.

— Особый привет от Лазло, — говорит он, постукивая по корпусу, чтобы удалить пузырьки воздуха. — Сказал, что он может нам понадобиться.

Он вонзает иглу в грудь Блэквелла и опускает поршень. На мгновение ничего не происходит. Затем тело Блэквелла судорожно вздрагивает, голова запрокидывается, а глаза широко распахиваются с таким вздохом, будто утопающий вынырнул на поверхность.

— С возвращением, — говорю я, наклоняясь так близко, что вижу капельки пота на его лбу и чувствую металлический запах его крови, смешанный с дорогим парфюмом.

Его грудь судорожно вздымается, дыхание прерывистое и хриплое. Адреналин заставляет сердце биться чаще, и свежая кровь хлещет из каждой раны. Багровые ручейки струятся по его торсу, капают на бёдра и образуют лужицу на полу под креслом.

— Не могу позволить тебе скончаться раньше, — говорю я, вынимая кляп из его рта. — Мы еще не закончили.

Глаза Блэквелла мечутся по комнате, зрачки расширены от химической стимуляции.

Я достаю из кармана красную нить и начинаю соединять ею гвозди, создавая паутину на теле Блэквелла. Каждое соединение — это связи между жертвами, между преступлениями, между уликами, на сбор которых у меня ушли годы.

— Все нити сходятся, Ричард, — мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Каждое преступление, каждая сокрытая правда, каждая смерть — всё ведёт к тебе.

Красные линии образуют на его торсе жутковатую карту, кровь смешивается с цветом нити. Нить связывает подростков — девушек с коррумпированными судьями и бизнес — соперниками, погибшими в «несчастных случаях». Созвездие страданий с Блэквеллом в центре.

Я отступаю на шаг, чтобы оценить свою «доску убийств», прежде чем продолжить.

Из самой папки я достаю полицейский отчёт о смерти моих родителей.

— Детектив Шон Новак, — голос у меня дрожит. — Доктор Кэтрин Новак.

Я беру из рук Зандера степлер, ощущая его вес, его предназначение. Прижимаю его к внутренней стороне бедра Блэквелла — туда, где боль будет невыносимой, но не смертельной.

— Мой отец.Щёлк.

Я перехожу к другому бедру.

— Моя мать.Щёлк.

Глаза Блэквелла закатываются, боль угрожает поглотить его сознание. Зандер сильно бьёт его по лицу.

— Смотри перед собой, Ричард, — говорит он. — Финал ещё не наступил, а ты уже собрался уходить.

Я соединяю эти последние гвозди красной нитью, завершая паутину — «доску убийств», созданную из её творца. Блэквелл повисает в кресле, пригвождённый физическим воплощением своих преступлений, его кожа теперь представляет собой жуткий коллаж из фотографий, документов и крови.

Пора.

Я пытаюсь прицелиться степлером в центр груди Блэквелла, но руки предательски трясутся. Что — то, среднее между яростью и горем, подкатывает к горлу, мешая дышать. Двенадцать лет поисков, расследований, сбора доказательств — всё вело к этому моменту. Но теперь, когда он настал, мое тело отказывается подчиняться.

Глаза Блэквелла находят мои, едва фокусируясь сквозь пелену боли.

Степлер дрожит в моей руке. По щекам текут горячие слезы, застилая взгляд.

Пальцы Зандера смыкаются поверх моих. Он не отнимает степлер, а просто придает ему устойчивость.

— Дай мне, — тихо говорит он. — Ты была великолепна.

Я разжимаю пальцы, чувствуя, как тяжесть переходит из моих рук в его. Мои руки бессильно опускаются вдоль тела.

Зандер приставляет степлер прямо над сердцем Блэквелла. Кровавая паутина из нитей натягивается, когда грудь Блэквелла вздымается в последнем отчаянном вдохе.

— Это за Окли, — голос Зандера спокоен и холоден. — И за всех, кого ты уничтожил.

Механический щелчок степлера гулко отдается в тесном помещении. Тело Блэквелла единожды вздрагивает и замирает.

Красные нити на мгновение колышутся, а затем успокаиваются, когда последний вздох вырывается из груди Блэквелла.

Глава 31. Зандер

Пустые глаза Блэквелла отражают потолочные огни, ничего не видя. Кровь медленно растекается по полу, пропитывая улики, что мы буквально пригвоздили к его груди.

Алая нить, связывающая его грехи, поблескивает под ярким светом, словно паутина, сотканная мстительным пауком. Рядом со мной Окли вся дрожит от отголосков адреналина.

— Ты сделала это, — мой голос странно отдается в тесном помещении.

Окли поворачивается ко мне, ее зрачки расширены до черных дыр, грудь быстро вздымается. Брызги крови Блэквелла на ее щеке выглядят как зловещая боевая раскраска.

Самая прекрасная мстительница — убийца из всех, что я видел.

—Мысделали это, — поправляет она, ее голос дрожит, но уверен. — Годы ожидания этого момента.

Я протягиваю руку, проводя большим пальцем по ее щеке, не стирая, а размазывая

Какая разница.

Окли бросается ко мне, ее губы находят мои с отчаянной силой тонущего, что вырвался на поверхность.

Голос Лазло разрушает наш миг, врываясь в рацию с его фирменным ужасным чувством момента.

— Поздравляю с самой мрачной вехой в истории первых свиданий — убийством парня, который убил твоих родителей! Добро пожаловать в семью Хемлок. Очень трогательный момент, поистине прекрасный, но охрана прочесывает здание этаж за этажом в поисках нарушителя, коим являюсь ваш покорный слуга. Скоро они будут на уровне пентхауса.

Окли отстраняется, и из ее груди вырывается дикий смех.

— Он всегда такой?

— Лазло имеет докторскую степень по убийству настроения, — я поднимаю руку и одним решительным щелчком выключаю обе наши рации.

— Что ты делаешь? — шепчет Окли, ее глаза расширяются.

Тишина звенящей пеленой повисает между нами. Мои руки слегка дрожат, когда я беру ее лицо в ладони. На случай, если мне не выбраться отсюда живым...

— Мне нужна минута без нашего веселого зрителя, — говорю я, пытаясь улыбнуться, но улыбка не получается. — Охрана приближается, и мне нужно тебе кое — что сказать.

Ее глаза вглядываются в мои, уязвимые под всей этой яростной решимостью.

— Зандер...

— Я люблю тебя. — Слова вырываются наружу сырыми и нефильтрованными. — Не потому, что мы только что совершили убийство вместе, хотя это, конечно, уникальный способ сблизиться. — Я провожу большим пальцем по ее щеке. — Я полюбил тебя с той секунды, когда ты прямо в камеру назвала меня виновным.

Ее дыхание замирает. Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Я всю жизнь наблюдал за людьми со стороны. Изучал их. Но ты — первый человек, который по — настоящему увидел меня.

Слеза оставляет чистую полосу на ее залитой кровью щеке.

— Зандер, я...

— Мы поговорим, когда всё это закончится, — говорю я, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Я не вынесу её ответа сейчас. Особенно если он окажется не тем, на что я надеюсь. — А теперь начинается веселое продолжение — побег без попадания в заголовки новостей. — Я киваю в сторону вентиляционной шахты. — Тебе нужно уходить. Сейчас же.

Её глаза метаются по панической комнате.

— А где спрячешься ты?

— Не беспокойся обо мне. — Я высвобождаюсь из её объятий и подвожу её к шахте. — Я что — нибудь придумаю. Ты должна быть в том ресторане, пока кто — нибудь не заметил твоего отсутствия.

— Но...

— Нет времени на споры, — говорю я. — Дариус ждёт, чтобы обеспечить тебе алиби. Если тебя не будет на месте, когда охрана найдёт тело, всё рухнет.

Она в последний раз окидывает взглядом комнату, понимая, что укрыться здесь негде.

— Тебе же негде...

— Я справлюсь, — говорю я, уже поднимая её к вентиляционной решётке. — Доверься мне. Но ты должна уйти прямо сейчас. Каждая секунда на счету.

Она хватается за мои запястья, и в её глазах мелькает страх.

— А если они найдут тебя?

— Не найдут. — Я подсаживаю её выше. — Помнишь план? Сорок восемь часов, не больше. Потом я выбираюсь. У меня есть припасы. Не волнуйся.

Она колеблется ещё мгновение, а затем втягивается в шахту, оглядываясь через плечо.

— Сорок восемь часов. Если к тому времени ты не выберешься...

— Я выберусь. — Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать её в последний раз. — А теперь иди. Охрана движется быстро. Они не должны видеть тебя на этом этаже.

С последним пронзительным взглядом, который бьёт мне прямо в сердце, она исчезает в тёмном тоннеле. Я прислушиваюсь, как затихают звуки её движений, а затем заставляю себя сосредоточиться. Эмоции — потом. Сейчас — протоколы выживания.

Под телом Блэквелла растекается лужа крови, расходясь концентрическими кругами по отполированному бетону. Пора действовать дотошно. Не оставить ни единого следа, только послание, которое мы приготовили для того, кто найдёт тело.

В отражении на нержавеющей стене я замечаю брызги крови на своей щеке, словно страшные точки для соединения. Я достаю из набора спиртовую салфетку и принимаюсь скрести кожу на лице, шее и руках. Едкий химический запах обжигает ноздри.

Я достаю ручной пылесос и прохожусь им по полу, собирая микроскопические улики, что мы могли ненароком обронить. Возможно, это чрезмерно, но именно «возможно» и приводит к провалам.

Степлер лежит рядом с Блэквеллом, тщательно протёртый и оставленный как часть нашей композиции. Всё остальное летит обратно в мой рюкзак.

Теперь самое сложное — найти, где спрятаться.

Я осматриваю паническую комнату. Она просторная, с усиленными стенами, небольшим санузлом и минимальным набором мебели. Вентиляционная шахта, которую использовала Окли, — единственный путь внутрь и наружу, кроме основной двери, и мне пришлось бы вывихнуть все суставы, чтобы пролезть в неё.

Шкаф — слишком мал. Под кроватью — слишком очевидно. Санузел — негде спрятаться, если только я не научусь превращаться в рулон туалетной бумаги.

Я надавливаю ладонями на стеновые панели в поисках потайных отделений. Ни одна не поддается. Потолок монолитный, встроенные светильники слишком малы, чтобы через них можно было попасть в техническое пространство. Черт, я был уверен, что у такого человека, как Блэквелл, они должны быть.

Я был убежден, что у параноика — миллиардера вроде Блэквелла должны быть потайные отделения, скрытые панели, что — то предназначенное для экстренного побега. Оказывается, деньги не могут купить воображение.

Я знал о такой возможности, когда вызывался добровольцем. Просчитал статистическую вероятность оказаться в ловушке, принял риски и всё равно шагнул в этот смертельный ящик.

Ради неё.

Потому что Окли не могла сделать это в одиночку, а двенадцать лет охоты заслуживали своей развязки. Видеть, как она добивается справедливости для своих родителей, стоило любых последствий, даже если мой будущий гардероб будет состоять из тюремного оранжевого. Цвета, который катастрофически не сочетается с цветом моей кожи.

— Что ж, дерьмо, — провожу рукой по волосам, вновь осматривая пространство. — Роудс, ты превзошел сам себя в отделе плохих решений.

Движение на одном из мониторов безопасности привлекает мой взгляд. Я замираю, наблюдая, как шестеро охранников в тактическом снаряжении с оружием наготове вырываются из лифта. Они поторопились.

— Двойное дерьмо, — бормочу я, глядя, как они прочесывают пентхаус.

— Периметр чист, — один из охранников говорит в рацию.

Пульс учащается, когда они направляются в кабинет, где скрыт вход в паническую комнату. Менее чем через пять минут они начнут задаваться вопросом, почему Блэквелл не отвечает.

Мне нужно укрытие. Сейчас же.

Охранники собираются у двери панической комнаты с поднятым оружием. Я слежу за ними через мониторы, дыша поверхностно.

— Мистер Блэквелл? — Старший группы бьёт кулаком по двери. — Сэр, вы там? Отзовитесь.

Я бросаю взгляд на труп Блэквелла, почти ожидая, что он ответит.

— Мистер Блэквелл! Говорит служба безопасности. В здание проникли. Нам нужно подтверждение, что вы в безопасности.

Я снова осматриваю комнату. Ничего. Ни потайных панелей, ни технических шахт, ни аварийных выходов. Только укреплённые стены, труп и я.

Телефон Блэквелла загорается, лежа в паре шагов от его тела.

Второй охранник нажимает кнопку на рации.

— Центр, из панической комнаты нет ответа.

Лидер группы клацает по панели управления снаружи. — Система показывает активированный режим паники. Дверь запечатана на следующие сорок восемь часов.

— Значит, мы заблокированы снаружи?

— Так точно.

— А что, если он там ранен? Медицинская помощь требуется?

Я наблюдаю, как они спорят, параллельно оценивая свои тающие на глазах варианты.

— Центр, у нас ситуация. Паническая комната запечатана, мистер Блэквелл внутри. На попытки связи не отвечает. На телефонные вызовы тоже. Запрашиваем инструкции.

Они замирают, склонив головы к наушникам.

— Принято. Попробуем ручной переопределение с учётными данными миссис Блэквелл.

Старший охранник поворачивается к группе.

— Центр связывается с бывшей женой для кода переопределения. Джонсон, оставайся здесь и продолжай пытаться установить контакт. Остальные — закрепитесь по периметру и подготовьтесь к медицинскому входу.

Пятеро охранников расходятся, оставляя одного у двери.

Я выдыхаю. Они вернутся с кодами переопределения. Когда эта дверь откроется, они найдут очень мёртвого Блэквелла и — если я не потороплюсь — очень живого подозреваемого.

Мой взгляд падает на массивный сейф, встроенный в дальнюю стену — одну из тех роскошных моделей для параноидальных сверхбогачей.

— В случае сомнений — прячься в денежном хранилище, — бормочу я, приближаясь к сейфу.

Он внушительный — метра полтора в высоту и около метра в ширину. Достаточно, чтобы втиснуться внутрь, если проявить чудеса гибкости. Стальные стенки защитят от тепловых сканеров, а конструкция по умолчанию звуконепроницаема.

Но воздух... это критически важная переменная. В герметичном ящике такого размера кислорода может хватить часов на шесть, максимум восемь, если дышать экономно. Не идеально.

Но других вариантов всё равно нет. Я мог бы притащить сюда тело Блэквелла вместе с креслом, подставить его для сканирования сетчатки, а затем затереть следы. Возможно...

Черт. Если я могу использовать сетчатку Блэквелла для доступа к сейфу, то и полиция, обнаружив его тело, сделает то же самое. Они вскроют сейф при сборе доказательств и найдут меня там, как сардину в банке.

Мозг лихорадочно перебирает альтернативы, но все они приводят к одному и тому же выводу.

Я поворачиваюсь к телу Блэквелла, его пустые глаза всё так же устремлены в потолок. Меня охватывает волна отвращения, когда я принимаю то, что должно произойти дальше.

— Этого не было в протоколе, — бормочу я себе под нос, натягивая новую пару нитриловых перчаток. — Это точно ни в какие мои протоколы не входило.

Я приседаю рядом с телом Блэквелла, доставая тактический нож.

— Боже, как же я ненавижу глаза. Просто до чертиков.

Я подношу лезвие к правой глазнице Блэквелла. Желудок в это время выдаёт акробатическое шоу.

— Это просто смешно, — ворчу я. — Я вырезал бьющееся сердце. Но глаза? Нет уж. Это красная линия.

Я постукиваю рукояткой ножа по ладони, тяну время. Холодный металл отскакивает от кожи, пока я пытаюсь психологически подготовиться.

— Что это за профессиональный убийца такой, который панически боится глаз? Это как шеф — повар, не выносящий вида лука. Или библиотекарь, до ужаса боящийся порезаться бумагой.

Нож замер в воздухе, а моя рука дрожит. Кровь продолжает растекаться под телом, подбираясь всё ближе к моим ботинкам. Я смещаюсь, выигрывая ещё несколько секунд.

— Давай, Роудс. Это просто желеобразные сферы. Шарики из слизи. Природные камеры наблюдения.

Я сглатываю, и в тишине комнаты слышно, как щёлкает у меня в горле.

— Отлично, теперь стало только хуже от того, что я их очеловечил.

Я упираюсь свободной рукой в холодный лоб Блэквелла, стабилизируя нас обоих для того, что должно произойти.

— Только не блевать. Абсолютно точно не блевать. Определённо сейчас будет неуместно блевать.

Стекловидная жидкость сочится между моих пальцев, когда я заканчиваю извлечение.

Меня рвёт, и протеиновый батончик грозит вернуться наружу. Я пачкал руки — в прямом смысле — множество раз, но что — то в глазах вызывает реакцию, которую я не могу перебороть.

— Это намного хуже, чем я ожидал, — бормочу я, помещая глаз Блэквелла в пластиковый пакет. Я содрогаюсь, вытирая пот со лба предплечьем.

Я делаю несколько глубоких вдохов через рот.

Один готов, остался ещё один.

Я меняю положение и приступаю к левому глазу, чувствуя, как желчь поднимается в горле. Этот отделяется легче, что каким — то образом делает процесс ещё отвратительнее.

— Больше никогда, — даю я себе слово, упаковывая второй глаз в отдельный пакет. — Это разовое решение для разовой проблемы.

Я встаю перед биометрическим сейфом, зажав глаз Блэквелла между пальцами. Рациональная часть моего разума кричит о невыразимой мерзости, в то время как практичная твердит: необходимо, необходимо.

— Лучше бы это сработало, — бормочу я, поднося глаз к сканеру.

Точечный красный луч скользит по извлечённой сетчатке. На мгновение мне кажется, что ничего не вышло, но затем раздаётся щелчок, а за ним — женский голос ИИ.

— Добро пожаловать, мистер Блэквелл.

Тяжёлая дверь отъезжает в сторону, открывая сейф — кладовку. Он просторный — как минимум два на один метр, со стальными стенами и стеллажами вдоль одной стороны. Другая стена занята картотечными шкафами. Аварийные светильники под потолком отбрасывают синеватое свечение.

Объём — примерно три кубометра.

Не идеально, но лучше, чем быть пойманным с поличным рядом с трупом Блэквелла.

Пачки денег — евро, иены, доллары — аккуратно сложены стопками. Несколько бархатных мешочков, вероятно, содержат драгоценные камни или другое портативное богатство. Но мое внимание привлекают папки с документами и внешние жесткие диски.

Я собираю все документы и жесткие диски, выношу их к столу Блэквелла, чтобы полиция нашла их.

Вернувшись в сейф, я снимаю свой легкий рюкзак и достаю небольшой туалетный набор и свежую одежду. Упаковываю глаза Блэквелла в термоизолированный контейнер и убираю его.

Снимаю с себя одежду по частям. Знакомый процесс «зачистки» после устранения цели возвращает меня в рабочее состояние, к протоколу.

Снова обрабатываю каждый сантиметр открытой кожи спиртовыми салфетками. Уделяю особое внимание ногтям, ушам, линии волос. Наношу свежий дезодорант. Надеваю чистые носки, нижнее белье, черные тактические штаны и темно — синюю рубашку на пуговицах, которая сойдет за офисный стиль, когда я выберусь.

Каждый предмет складываю в герметичный пакет для улик — одежду, салфетки, бахилы, перчатки. Выдавливаю воздух и плотно запечатываю. Второй пакет — для паранойи. Двойная упаковка помещается в мой рюкзак вместе с минимальным запасом — вода, протеиновые батончики, повербэнк.

А теперь начинается худшая часть. Ожидание. Только я, мои мысли и контейнер с человеческими глазами.

— Как ни странно, не худшее свидание в моей жизни, — бормочу я, захлопывая дверь сейфа.

Глава 32. Окли

Моя ложка позвякивает о фарфор, пока я размешиваю четвертую чашку кофе в этом пафосном ресторане. Официант скользит мимо нашего стола, бросая взгляд на мою всё ещё полную тарелку с нетронутым яйцом — бенедикт.

Вокруг нас бостонская бизнес — элита обсуждает слияния и поглощения за тостами с авокадо по тридцать долларов. Идеальный завтрак для алиби.

Нож выскальзывает у меня из пальцев, с грохотом падая на тарелку.

— Возможно, копчёный лосось не пришёлся вам по вкусу, мисс Новак? — Дариус разрезает свой стейк, его вилка и нож бесшумно движутся, не касаясь скатерти. — Шеф здесь стажировался в Париже.

Я отодвигаю тарелку.

— Комнату уже вскрыли?

Дариус промокает губы салфеткой, глаза скользят по залу, прежде чем он ответит.

— Управляющий безопасностью ещё даже не прибыл с кодами переопределения. На такие вещи нужно время. — Он делает глоток воды. — Мы узнаем, когда это произойдет.

Слова, которые Зандер прошептал мне на ухо, эхом отдаются в голове.«Я люблю тебя».Три слова, сказанные на прощание. Три слова, на которые я не ответила, потому что была не готова. Теперь они рикошетят внутри моего черепа, требуя признания.

Я верчу в пальцах серебряный медальон на шее — тот самый, что Зандер вернул мне, — и меня осеняет ещё одно осознание, поразительное по своей ясности. Я тоже люблю его. Эти слова застывают невысказанными на языке, бесполезные теперь, когда он заперт в той комнате.

Экран моего телефона загорается. На нем мигает имя Лазло. Я хватаю трубку.

— Подожди. — Я с трудом управляюсь с гарнитурой, выкапывая её из кармана пиджака. Пальцы не слушаются. Крошечное устройство едва не падает в мой кофе. Я наклоняю голову, притворяясь, что изучаю меню.

Напротив Дариус достаёт из внутреннего кармана пиджака, будто собирается протянуть визитку, и с раздражающим спокойствием вставляет свою гарнитуру. Ни единая морщинка беспокойства не прорезает его лоб, в то время как вся моя жизнь висит на волоске.

Я вставляю устройство в ухо, соединение шипит и оживает. Каждая секунда растягивается в вечность. Единственное, о чём я могу думать: Зандер, возможно, уже в наручниках. Или того хуже.

–...поверить не могу, — голос Лазло врывается в середине фразы, слова сдавлены от адреналина. — Здание кишит копами.

Дариус постукивает по своему наушнику.

— Отчёт о состоянии панической комнаты.

— Это то, что я пытался сказать, — шипит Лазло, понижая голос. — Управляющий безопасностью только что вошёл. Тот самый, с кодами переопределения.

У меня подкашиваются ноги.

— Сколько у них уйдёт на вскрытие?

— Пятнадцать минут, не больше, — отвечает Лазло. — Они собирают какой — то штурмовой отряд перед входом. Управляющий разговаривает с капитаном полиции. Чёрт, подожди.

В наушниках воцаряется тишина. Я смотрю на Дариуса, на чьём невозмутимом лице теперь проступила лёгкая складка между бровей.

Дыхание Лазло снова прорывается в наушник.

— Они собрались у двери пентхауса. Принесли тепловизоры. Хотят проверить, есть ли кто внутри, прежде чем врываться.

— Смогут ли они обнаружить Зандера? — Мой голос едва слышен.

— Да.

Я хватаю свою чашку с кофе, отчаянно нуждаясь в том, чтобы занять руки.

— Можешь передать ему сообщение?

Раздражённый вздох Лазло потрескивает в наушнике.

— Я пытался. Ответа нет.

Я всё равно набираю номер Зандера, глядя на крутящееся колесико, пока телефон пытается соединиться. Звонок сбрасывается, даже не начав звонить. Я пробую снова. Та же история.

— А что, если что — то случилось? — Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его удержать. — Что, если он ранен? Что, если они уже...

— Мисс Новак, — мягко, но твёрдо прерывает Дариус. — Возможно, вы хотите ещё кофе?

Я смотрю на него непонимающим взглядом, пока не замечаю его лёгкий кивок в сторону пары за соседним столиком, которая начала поглядывать на нас с любопытством. Я выдавливаю улыбку.

— Простите. Я иногда слишком увлекаюсь этими сценариями. — Я поднимаю свою наполовину пустую чашку дрожащими пальцами и делаю преднамеренный глоток холодного кофе. — Вы правы. Мне нужна добавка.

Дариус ждёт, пока соседи не вернутся к своему разговору, и наклоняется ко мне.

— Сейчас мы ничего не можем сделать, кроме как ждать.

— Ненавижу это, — признаюсь я. — Ненавижу не знать.

Голос Лазло снова прорывается в эфир.

— Ребята, они начинают процедуру переопределения. Что бы ни случилось, мы узнаем через пару минут.

Я впиваюсь ногтями в ладони, слушая прерывистое дыхание Лазло в наушнике.

— Они вводят финальный код переопределения, — шепчет он. — Десять секунд.

Я закрываю глаза, словно это может как — то помочь Зандеру, где бы он ни был в той панической комнате. Ресторан гудит беззаботными утренними разговорами.

— Они вошли. — Голос Лазло становится ещё тише. — Пять офицеров, с оружием наготове. Управляющий безопасностью отступил.

Дариус подносит эспрессо к губам, его лицо не выдаёт ни единой эмоции. Под столом его нога слегка прижимается к моей — лёгкое давление, безмолвное напоминание сохранять маску невозмутимости.

— Они нашли Блэквелла.

Мой взгляд метнулся к Дариусу, чьи губы почти незаметно сжались.

— Вызывают криминалистов, — продолжает Лазло. — Капитан говорит по рации... Объявляют полный карантин по зданию. Никому нельзя входить или выходить.

Я наклоняюсь вперёд.

— А Зандер?

Лазло не отвечает сразу. Я слышу приглушённые голоса в его эфире, треск полицейских раций.

— Ни слова о Зандере, — говорит Лазло. — Они всё время говорят об уликах. Что — то про файлы, разбросанные по столу. Один офицер только что блеванул.

— Мне нужны детали, — тихо произносит Дариус, отодвигая пустую чашку из — под эспрессо. — Конкретика.

— Секунду. — Дыхание Лазло учащается. — Капитан запрашивает дополнительные наряды. Они упоминают гвозди, верёвки. Он говорит, что это «какая — то больная доска убийств, ожившая в реальности».

Я касаюсь своего медальона, вспоминая, как мы всё планировали — улики, пригвождённые к живой плоти, красные нити, связывающие Блэквелла с его преступлениями. Теперь и с моими тоже.

— Всё ещё ни слова о ком — либо ещё, — говорит Лазло. — Только Блэквелл и улики.

Облегчение затопляет меня, мышцы одна за другой расслабляются. Я откидываюсь на спинку стула, выдыхая.

— Стойте... они теперь о чём — то другом говорят. Странно.

Дариус приподнимает бровь, умудряясь выразить напряжённый интерес одним лишь

— Уточни, в каком смысле «странно».

— Капитан говорит, что у жертвы удалены глаза, — голос Лазло становится ещё тише. — Не разберу точно, что именно... чёрт, мне нужно переместиться. Кто — то идёт сюда.

Связь прерывается. Я поднимаю свою остывшую чашку с кофе, жидкость горькая и неприятная на вкус, но я всё равно заставляю себя сделать глоток.

Когда голос Лазло возвращается, он звучит ещё приглушённее.

— Пришлось юркнуть в подсобку. Какой — то салага чуть не засек меня.

— Глаза, — напоминает Дариус.

— Ага. Так вот, они говорят, что у Блэквелла отсутствуют глаза. — Лазло издаёт нечто среднее между кашлем и смешком. — Ни хрена себе, Новак. Не знал, что ты на такое способна.

— Что? — я моргаю в недоумении.

— Ты вынула ему глаза? Это уже следующий уровень. — Лазло звучит впечатлённо.

— Мы не вынимали ему глаза, — настаиваю я, бросая встревоженный взгляд на Дариуса. — Должно быть, Зандер сделал это после моего ухода.

— Не может быть, — парирует Лазло. — Зандер не любит возиться с глазами. Говорит, они какие — то мокрые, мерзкие и всё на тебя смотрят.

— У него фобия глаз? — из меня вырывается удивлённый смешок. — Серьёзно? — Мужчина, который планировал смерть нейрохирурга, брезгует глазными яблоками?

Лазло продолжает.

— Капитан строит теорию, что тот, кто убил Блэквелла, извлёк его глаза, чтобы получить доступ к сейфу.

— Он в сейфе, — одновременно произносим мы с Дариусом.

— Это объясняет, почему его не нашли, и почему нет связи, — я шепчу, и облегчение накатывает на меня, прежде чем его сменяет новая волна тревоги. — Но насколько велик этот сейф? Насколько там воздуха?

Дариус ставит свою чашку из — под эспрессо.

— Сейф Блэквелла должен быть последним словом техники. Сконструирован для выживания в катастрофах.

— Но не для того, чтобы прятать разыскиваемого человека, — настаиваю я, сжимая цепочку своего медальона так, что пальцы белеют. — Я про запас кислорода. Речь о часах? О днях?

— Без технических характеристик трудно сказать. — Дариус смотрит на часы. — В зависимости от размера...

В голове проносятся ужасные сценарии.

— А что, если он крошечный? Что, если это просто сейфовая ячейка? — Я вспоминаю тесное пространство вентиляционной шахты, как моё дыхание отдавалось эхом в металлическом тоннеле. — Не могу поверить, что оставила его там.

— Твой уход был необходим для соблюдения графика, — напоминает Дариус, понижая голос, пока мимо нашего стола проходит бариста. — И, похоже, мистер Роудс весьма эффективно проявил импровизацию.

— Но как долго он сможет продержаться там? — Моя кофейная чашка дрожит в руке, холодная жидкость опасно плещется у самого края.

— Они вызывают специалиста по сейфам. Говорят о вскрытии с помощью бурения, если понадобится.

— Как долго? — требую я ответа.

— Они спорят о юрисдикции. ФБР хочет присутствовать при вскрытии. Что — то насчёт файлов Блэквелла и угроз национальной безопасности.

— Это может подарить нам часы, а может и дни бюрократической волокиты, — тихо произносит Дариус, и в его голосе проскальзывает одобрение.

Я представляю Зандера в заточении, в темноте, в то время как воздух становится всё разряженнее, и он ждёт. Грудь сжимается.

— Мы должны вытащить его оттуда.

Глава 33. Окли

— Четыре часа двадцать семь минут. — Я постукиваю по циферблату часов, расхаживая по тускло освещённому залу Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. — Столько времени Зандер уже заперт в том сейфе. Каждая минута приближает его к...

— Мисс Новак. — Голос Торна обрывает мою спираль тревожных мыслей. — Если бы вы направили эту нервную энергию во что — то продуктивное, мы бы, возможно, действительно смогли его спасти.

Пять профессиональных убийц окружили меня, их лица освещены синим свечением мониторов, на которых пентхаус Блэквелла кишит полицией. Никто из них не выглядит достаточно обеспокоенным тем, что Зандер может задохнуться в герметичном сейфе.

— Нам нужно вытащить его. Сейчас же. — Я срываю упаковку красных лакричных конфет, засовываю одну в рот и жую так, словно могу извлечь из неё готовый план.

— И просто пройтись вальсом мимо двадцати офицеров, обрабатывающих наше место преступления? — Кэллоуэй приподнимает бровь. — Может, отвлечём их сырной тарелкой и светской беседой о погоде? «Прелестный вечерок для того, чтобы найти труп, не правда ли?»

Эмброуз качает головой.

— Если Зандер был настолько глуп, что запер себя в сейфе...

— Договори эту фразу, и я покажу тебе, чему он научил меня про болевые точки. — Моя конфета ломается пополам в пальцах.

Рот Эмброуза захлопывается.

— Штурм здания, набитого правоохранителями, требует точности, — говорит Дариус, его голос ровен, пока он печатает на ноутбуке.

— У нас нет времени на точность, — говорю я.

— Первое правило Общества — мы работаем в одиночку, — продолжает Дариус. — Все знают риски. Никто никого не спасает.

— Мне плевать на ваши правила, — мой голос срывается. — У него кончается воздух. И я не оставлю его там.

Мысль о Зандере, запертом в темноте, задыхающемся, в то время как труп Блэквелла выставлен напоказ снаружи, вызывает во мне новую волну паники. Это я оставила его там. Я ушла, когда он сказал мне уйти.

Он сказал, что любит меня. А я ничего не ответила.

Торн преграждает мне путь, заставляя меня прекратить метаться по комнате.

— Наше соглашение всегда заключалось в том, что каждый участник принимает на себя свой собственный риск. Однако... — Он делает паузу, окидывая взглядом комнату. — Я намерен вызволить его. Но я не стану приказывать никому из вас участвовать.

В комнате повисает тишина, напряжение витает в воздухе.

— Ты нарушаешь собственные правила? — спрашивает Кэллоуэй, и в его голосе слышится неподдельное удивление.

— Я делаю исключение, — говорит Торн. — Мисс Новак и я попытаемся его извлечь. Остальные сохраняйте правдоподобное отрицание.

— Хорошо. — Я сглатываю ком в горле. — Каков план?

— Во — первых, — говорит Торн, поворачиваясь к мониторам, — нам нужно отвлечь офицеров от пентхауса.

Лазло встрепенулся в своём углу, где он в третий раз проверял свой пульс. — Я чую возможность для медицинской чрезвычайной ситуации.

— На этот раз никто не купится на твою ипохондрию, Лазло, — говорит Кэллоуэй, не отрываясь от телефона. — На прошлой неделе ты сам себе поставил диагноз «тибетская горная лихорадка». Мы живём в Бостоне.

— Нет. Не на этот раз. — Лазло ухмыляется, похлопывая свою медицинскую сумку. — Есть разница между симуляцией болезни и её инсценировкой. Большая. Например, биологическая угроза.

Дариус кивает.

— Ситуация с биологической угрозой запустит протоколы эвакуации.

— Именно, — говорит Лазло, расстёгивая сумку и показывая нечто, похожее на набор театрального грима. — И я месяцами оттачивал свою презентацию синтетической геморрагической лихорадки. Одни только приступы потребовали шести пробных запусков, чтобы получились правильно.

Остальные смотрят на него.

— Что? — Он пожимает плечами. — Всем нужно хобби.

— Это... гениально, —

Торн изучает схемы здания на одном из мониторов. — Кэллоуэй, Лазло, если вы в деле, вам нужно будет сначала занять позицию в лобби. Как только мы с Окли окажемся внутри, начинайте своё... выступление. Создайте достаточно паники, чтобы вынудить их эвакуироваться вниз и наружу, очистив пентхаус.

— У меня есть целое портфолио биологических угроз, которые я умирал опробовать, — говорит Лазло, с энтузиазмом роясь в своей медицинской сумке.

— Я в деле, — у Кэллоуэй загораются глаза. — Сценарий с биологической угрозой — это идеальный холст для моих навыков перформанса. Я как раз обдумывал работу на стыке болезни и современного общества.

— Ты меня подкупил уже, — ухмыляется Лазло, доставая палитру с цветами, которые никогда не должны встречаться на человеческой коже. — Я думаю о геморрагической лихорадке с некоторыми художественными вольностями. Нам нужна традиционная кровь из глаз или нечто более авангардное? Я экспериментировал с техникой, при которой поражения словно пульсируют.

— Великолепно, — хлопает в ладоши Кэллоуэй. — Мы создадим шедевр медицинского ужаса. Я думаю о чём — то модернистском. Поражения в духе Ротко, возможно?

— Вы оба получаете от этого слишком большое удовольствие, — бормочу я, наблюдая, как Лазло с точностью сомелье, расставляющего бутылки с вином, раскладывает флаконы с поддельными телесными жидкостями. Но под слоем отвращения меня заливает облегчение. Они помогут.

— Эмброуз, — обращается к нему Торн, — нам понадобится координатор связи. Ты в деле?

Эмброуз выпрямляется и кивает.

— Я займу безопасную тактическую позицию командования и обеспечу оперативный контроль. — Он замолкает, когда мы все уставились на него.

— Что? Я служил в рейнджерах шестой команды дельты.

Моё сердце колотится о рёбра. Это происходит. Мы спасём Зандера.

— Операция «Спасение парня старкера» запущена, — объявляет Лазло, доставая флаконы с театральной кровью. — Итак, кто хочет быть нулевым пациентом? Уровень смертности — просто потрясающий.

Двадцать минут спустя мы жмёмся в фургоне, припаркованном в двух кварталах от здания Блэквелла. Дариус координирует хаос по всему городу со своего ноутбука, а Лазло превращает Кэллоуэя в ходячую биологическую угрозу.

— Сообщение о минировании на Саут — Стейшн, — говорит Дариус, отслеживая полицейские каналы. — Ещё одно в мэрии. Они стягивают наряды со всего района.

— На месте всё ещё слишком много офицеров, — замечает Торн, изучая каналы наблюдения.

— Вот тут — то и вступаем мы, — говорит Лазло, с удивительным мастерством нанося серо — зелёный грим на лицо Кэллоуэя. — Ключ к убедительной биологической угрозе — правильный оттенок бледности и достоверное изменение цвета слизистых оболочек.

Я с мрачным любопытством наблюдаю, как Лазло создаёт реалистично выглядящие язвы вдоль линии челюсти Кэллоуэя.

— Где ты научился этому?

— В любительском театре. — Лазло наносит театральную кровь вокруг носа Кэллоуэя.

Мои пальцы находят серебряный медальон на шее. Я представляю Зандера, запертого в том сейфе, с каждым вдохом истощающего запас кислорода.

— Сколько воздуха у него осталось? — спрашиваю я.

— Высокозащищённые сейфы практически герметичны, — говорит Торн, его голос размерен. — От шести до десяти часов пригодного для дыхания воздуха, при условии стандартных размеров.

Я сверяюсь с часами.

— Прошло почти пять часов. Нам нужно поторопиться.

— Приготовьтесь к развёртыванию тактического контроля, — объявляет Эмброуз через наши наушники со своей позиции в штабе. — Я инициирую операцию «Коготь Орла Волчья Стая».

— Он всегда такой? — шепчу я Торну.

— К сожалению, — бормочет Торн.

Кэллоуэй репетирует свою походку, затем эффектно падает на пол фургона. Лазло критикует его исполнение, предлагая добавить более тяжёлое дыхание и, возможно, убедительную рвоту.

— Я принёс театральную кровь, которая пахнет как настоящая, — говорит Лазло, доставая маленький флакон. — В ней есть следовые количества оксида железа для достоверности. Отдавал небольшой образец на анализ в лабораторию больницы. Они думают, что я пишу медицинский триллер.

— Этого будет достаточно, чтобы они бросились вниз?

— Одной жертвы недостаточно для убедительности, — говорит он, наклоняя к лицу компактное зеркальце. — А вот две... Ничто так не продаёт заразу, как несколько пострадавших.

Я смотрю, как он преображается, создавая реалистичные симптомы какой — то ужасной болезни.

— План прост, — объясняет Торн, протягивая мне наушник. — Лазло и Кэллоуэй создают биологическую угрозу в лобби. Служба безопасности здания запускает протоколы эвакуации. Все бросятся вниз. Эмброуз отслеживает полицейские каналы и камеры наблюдения, направляя нас через здание.

Я киваю, пытаясь сосредоточиться на его словах, а не на страхе, сжимающем горло.

— А как только мы доберёмся до пентхауса?

— Нам придётся действовать быстро, пока кто — нибудь не понял, что что — то не так, — говорит Торн. — Нам нужно достаточно времени, чтобы вскрыть сейф и извлечь Зандера.

— Если он ещё...

— Он жив, — обрываю я Эмброуза. — Он должен быть жив.

Торн протягивает мне шприц.

— Используй, если понадобится.

Я верчу в руке стеклянный цилиндр, разглядывая прозрачную жидкость внутри.

— Что это?

— То, что поможет, если ситуация ухудшится, — говорит он, и его выражение лица невыразительно. — Лучше, если ты не будешь знать больше.

Я засовываю шприц во внутренний карман куртки.

— А ты где будешь?

— Я иду с тобой, — говорит Торн, и в его тоне не остаётся места для возражений. — Мы подойдём с разных точек входа, на случай, если кого — то из нас засекут. Но я буду на месте для извлечения.

Я понимаю логику. Если мы оба провалимся, Зандер умрёт. Если один из нас прорвётся, у него есть шанс.

— Ладно, — говорю я, сглатывая против сухости в горле. — Я готова.

Пока Лазло наносит последние штрихи своей «болезни», я закрываю глаза и представляю Зандера. Не таким, каким видела его в последний раз — напряжённым и сосредоточенным на убийстве Блэквелла, — а каким он был прошлой ночью. Его лицо, смягчённое приглушённым светом в моей квартире, его пальцы, выводящие узоры на моей коже.

«Я люблю тебя, Окли».

Эти слова эхом отдаются в моей голове, одновременно и обещание, и прощание.

— Не прощание, — шепчу я себе. — Ещё нет.

— Что? — переспрашивает Торн.

Я открываю глаза, и во мне затвердевает решимость.

— Ничего. Пошли за ним.

Глава 34. Окли

Семь этажей — и я уже хриплю, как заядлый курильщик после марафона. Если выживу в этой спасательной миссии, точно запишусь в спортзал. Или хотя бы подумаю о том, чтобы иногда проходить мимо него.

Я замираю на лестничной площадке, прижимаюсь спиной к стене, прислушиваюсь к хаосу, доносящемуся снизу, из лобби. Фальшивая эпидемия Лазло работает лучше, чем ожидалось. Крики и панические возгласы сливаются в идеальную симфонию отвлечения.

— Кто — то бьётся в судорогах!

— Не трогайте его!

— Вызовите Центр по контролю заболеваний!

— А если это воздушно — капельное??

— Лазло действительно отдаётся роли. Только что блеванул на ботинок охранника.

— Кукурузный сироп и пищевой краситель, да? — хриплю я.

— Надеюсь, что так.

Я заставляю себя подняться ещё на один пролёт, бёдра горят от протеста.

— Сколько ещё?

— Одиннадцать пролётов, — отвечает Дариус.

— Пустые обёртки! — бормочу я, доставая из потайного внутреннего кармана куртки «Сникерс». Аварийное топливо. — Могли бы и в зданиях для миллиардеров сделать лестницы получше.

— Они спроектированы так, чтобы отпугивать таких, как ты.

— Людей, пытающихся спасти жизни?

— Людей без кодов доступа к лифту.

Справедливое замечание.

К двадцатому с чем — то этажу я начинаю сомневаться в своих жизненных выборах.

— В следующий раз, — задыхаюсь я, — убью кого — нибудь, кто живёт на первом этаже.

— В этом утверждении тревожный уровень правды, — вступает голос Торна, холодный и отстранённый.

Ещё три пролёта. Лёгкие горят. Икры кричат от боли с каждым шагом. Но у Зандера кончается кислород, так что я продолжаю двигаться. Вверх. Всегда вверх.

Я достигаю уровня пентхауса. Прижимаю ухо к противопожарной двери, прислушиваюсь. Тишина.

— Дариус, что я увижу за этой дверью?

— Один офицер, стоит в карауле. Молодой. Наверное, новичок. Сидит в телефоне, невнимательный.

Я приоткрываю дверь на щелочку. Передо мной протянулся коридор — весь из мрамора и минималистских картин. В дальнем конце стоит офицер в форме, точно как описал Дариус. Прислонился к стене, листает что — то в телефоне, выглядит смертельно скучающим.

Я уже убивала, но этот парень просто делает свою работу.

Коп — новичок выглядит так, будто ему едва исполнилось восемнадцать. Если я выйду сейчас, что тогда? Это кажется иным. Как переход черты, к которой я не готова.

Я вытираю пот со лба, нерешительно положив руку на дверь. В другой руке я сжимаю шприц — ручку, который дал мне Торн, но смогу ли я его использовать? На парне, который просто делает свою работу?

— Ты слишком медлишь, — шипит в моём наушнике голос Дариуса. — Каждая минута...

— Я знаю, — шепчу в ответ. — Кислород Зандера. Я знаю. Просто я...

Звук из лифта заставляет меня замереть. Двери плавно открываются с тихим звоном. Из лифта выходит пожилой мужчина, сгорбленный и растерянный. Его помятый костюм висит на нём, как одежда на пугале, а седые жидкие волосы обрамляют покрытую пигментными пятнами кожу головы. Он оглядывается, сбитый с толку.

— Сэр? Сэр! — Молодой офицер выпрямляется, рука тянется к оружию. — Эта зона закрыта. Вам нужно вернуться вниз.

Старик приближается к нему, выглядя дезориентированным.

— Я ищу квартиру 4B. — Его голос дребезжащий и слабый. — Разве это не четвёртый этаж?

— Сэр, вы на уровне пентхауса. Вам нужно спуститься в лобби. В здании действует карантин.

Старик делает ещё один шаг вперёд, затем разражается приступом кашля, от которого сгибается пополам. Глаза молодого охранника расширяются от тревоги, и он быстро отступает.

— Сэр! Стойте на месте! — Голос охранника срывается от паники. Его рука теперь сжимает пистолет, но он не вынимает его из кобуры. — Внизу чрезвычайная ситуация, возможна инфекция! Вам нужно соблюдать дистанцию!

Старик продолжает кашлять, шатаясь вперёд. — Я не... —Приступ кашля. Хрип.— Я плохо себя чувствую.

— Сэр! Немедленно отступите! — В голосе охранника слышен страх.

Словно его ноги подкашиваются, пожилой мужчина падает вперёд, обрушиваясь на молодого офицера. Они оба падают на пол, сплетаясь в клубок конечностей.

— Отстаньте! Сэр! — Голос охранника приглушён, полон паники.

Я заворожённо наблюдаю, как старик поднимается на ноги, проворный для того, кто недавно казался таким немощным. Он поправляет пиджак одним ловким движением.

Охранник не встаёт. Он лежит без движения на мраморном полу, его телефон отскакивает далеко по отполированной поверхности.

Старик поворачивается ко мне, словно зная, что я подглядываю через дверь.

— Вы идёте?

Я открываю дверь, смотря на него в замешательстве.

— Что? Кто вы?

Старик улыбается, и вся его манера держаться мгновенно меняется.

— Это Торн.

У меня отвисает челюсть. Сгорбленные плечи, пигментные пятна, даже седые жидкие волосы...

— Торн? Как ты это сделал? Ты выглядишь...

— Сейчас нет времени. Нужно спасать Зандера, помнишь?

Я выхожу в коридор, бросая взгляд на камеры наблюдения в углах.

— А как же камеры?

— Отключены.

Торн, не сбавляя шага, переступает через тело офицера.

Я следую за ним по коридору к апартаментам Блэквелла, сердце колотится о рёбра.

— Он мёртв?

— Нет. Он будет без сознания несколько часов и получит адскую головную боль.

Я смотрю на безобидную с виду ручку в своей ладони, осмысливая только что сказанное Торном.

— Значит, ручка, которую ты мне дал... это не яд?

Торн даже не замедляет шаг, переступая через тело без сознания.

— Снотворное.

— Чёрт. — Жар поднимается к моей шее. — А я не использовала её, потому что не хотела его убивать.

Мой великий моральный принцип оказался ненужным. Я могла просто ткнуть бедолагу и двинуться дальше, без театральных предсмертных судорог. Без экзистенциального кризиса о том, могу ли я отнять невинную жизнь.

Торн достаёт из кармана ключ — карту, проводит ею над электронным замком. Дверь с щелчком открывается.

— Так лучше, — говорит он, бросая взгляд на офицера без сознания. — У тебя нет костюма. Если бы он тебя увидел, нам пришлось бы его убить.

Я сглатываю, переводя взгляд со спящего охранника на сморщенный маскарад Торна.

— Это должно заставить меня чувствовать себя лучше?

— Нет. Просто констатация факта. — Торн толкает дверь, жестом приглашая меня войти. — Время на исходе.

Дверь в паническую комнату распахнута, открывая маленькое помещение за ней. Жёлтые маркеры улик усеяли пол, каждый пронумерован и сфотографирован криминалистами.

Желудок сжимается при воспоминании о том, что мы с Зандером сделали здесь всего несколько часов назад. Улики, пригвождённые к груди Блэквелла. Красные нити, связывающие его преступления. Последний гвоздь в его сердце.

Но сейчас нет времени на воспоминания или сожаления. Мне нужно спасти Зандера.

— Зандер? — зову я, и мой голос отдаётся эхом в пустой комнате.

Ответа нет.

Я проношусь мимо Торна, пролезаю под лентой, ограждающей место преступления, и направляюсь прямо к сияющему стальному сейфу у дальней стены. Дверь остаётся закрытой, его биометрический сканер светится тусклым красным светом.

— Зандер? — Я прижимаю ладони к прохладному металлу. — Ты слышишь меня?

В ответ — лишь тишина. Я прижимаю ухо к двери, стараясь расслышать любой звук изнутри — дыхание, движение, что угодно.

— Он должен быть там, — говорю я, поворачиваясь к Торну. — Но почему он не вышел, когда полиция и криминалисты ушли?

Торн изучает дверь сейфа, его выражение лица невыразительно.

— Возможно, он не смог.

В животе образуется холодный узел.

— То есть он в ловушке? Внутри должен быть

— Теоретически. — Торн проводит кончиками пальцев вдоль шва двери.

Я отступаю, окидывая взглядом безупречную паническую комнату. Маркеры улик отмечают пространство, где было совершено наше преступление.

— У нас нет глаз, — говорю я, и абсурдность этой фразы не ускользает от меня. — Как мы его откроем?

— Взломаем. — Торн однократно кивает, ставя свой кожаный портфель на пол рядом с сейфом. Он опускается на колени, отстёгивает защёлки привычным жестом и открывает набор инструментов, которые я даже не могу опознать.

— Ты можешь взломать нечто подобное? — спрашиваю я, наблюдая, как он выбирает то, что кажется электронным устройством с несколькими насадками.

— Деньги Блэквелла купили впечатляющую безопасность, — отвечает Торн, присоединяя что — то к панели управления. — Но деньги также порождают высокомерие. Богатые верят, что их защита неприступна, что делает их предсказуемыми.

Он подключает провода от своего устройства к различным точкам на панели с уверенностью человека, проделывавшего это много раз.

— Сколько это займёт времени? — Я снова прижимаю руку к двери сейфа, представляя Зандера внутри, с тающим запасом воздуха. — Он там уже несколько часов.

— Если ты продолжишь меня отвлекать, значительно дольше.

Я мечусь по небольшому пространству, не в силах стоять на месте.

— Зандер? — зову я снова, на этот раз громче. — Мы тебя вызволим!

Я стою у плеча Торна, наблюдая, как он работает с дверью сейфа. Его движения точны, почти хирургичны. Проводок тут, маленький инструмент там, пальцы никогда не колеблются.

— Я могу чем — то помочь? — спрашиваю я, и мой голос сдавлен от тревоги.

Торн не поднимает глаз.

— Офицер.

— Что?

— Обезопась его. На случай, если он очнётся, пока мы не закончили.

Я бросаю взгляд в коридор, где мы оставили молодого офицера, распростёртого у стены.

— Верно. — Я отхожу от сейфа, неохотно покидая его, но понимая, что Торн — наш лучший шанс открыть эту дверь. — Я разберусь.

В коридоре офицер остаётся в том же положении, в каком мы его оставили, его грудь равномерно поднимается и опускается в ритме усыплённого сна. Его лицо во сне кажется ещё моложе, почти мальчишеским. Я опускаюсь на колени рядом с ним, осторожно снимаю его табельное оружие и откладываю в сторону.

— Прости за это, — бормочу я, доставая из кармана стяжки.

Я связываю его запястья за спиной, стараясь не затягивать слишком туго.

— Это всего лишь временно, — объясняю я его бессознательной форме. — Ты, кажется, неплохой парень. Наверное, есть девушка. Может, кот. Готов поспорить, ты любитель кошек.

Его голова бессильно падает набок, пока я фиксирую его лодыжки.

— С тобой всё будет в порядке, — продолжаю я, проверяя завязки. — Когда — нибудь это станет отличной историей. Тот раз, когда ты почти поймал... Как бы они нас назвали? «Убийцы Хемлок»? Боже, это ужасный брендинг.

Я поднимаю его телефон и выключаю.

— Если это чего — то стоит, обычно я не такая. Не врываюсь на места преступлений, не связываю полицейских. — Я замолкаю, размышляя о своих жизненных выборах. — Вообще — то, полагаю, теперь именно такая.

В наушнике раздаётся треск.

— Окли. — Голос Кэллоуэя прорывается в эфир, звучит напряжённо. — Что по обстановке?

Я нажимаю передатчик.

— Торн работает над сейфом. Как дела внизу?

— У меня заканчиваются симптомы. — Кэллоуэй звучит искренне огорчённым. — Я уже и трясся, и блевал, и бился в конвульсиях. Я ползаю по полу лобби, издавая нечеловеческие звуки, но люди начинают задавать вопросы. Существует лишь ограниченное количество способов интерпретировать «загадочную болезнь», прежде чем это станет банальным.

— Можешь выиграть нам ещё времени?

В наушнике раздаётся вздох с шипением. — Полагаю, могу перейти к судорогам, но это уже так в прошлом сезоне. Все ждут судорог.

— Твоя творческая целостность восстановится, — успокаиваю я его. — Просто продержись ещё немного.

— Ладно, — фыркает он. — Но я хочу, чтобы было зафиксировано: я иду на компромисс со своим видением. Это равносильно тому, чтобы продаться и сниматься в рекламе.

Я возвращаюсь в паническую комнату, где Торн продолжает работать, его выражение лица не изменилось, но на лбу виден лёгкий блеск пота — первый признак усилия, который я когда — либо у него видела.

— Офицер обезврежен, — докладываю я, заглядывая через его плечо. К электронному устройству теперь подключено больше проводов, а на маленьком экране бегут цифры. — Как продвигается?

— Это Гертман девятой серии, — говорит Торн, словно это всё объясняет. Когда я не реагирую, он добавляет: — Последнее слово техники. Сконструирован, чтобы выдерживать всё, кроме взрывчатки военного класса.

— Но ты можешь его открыть?

— Ничто созданное людьми не является безотказным, — говорит Торн, возвращаясь к работе.

— Сколько ещё? — не могу удержаться от отчаяния в голосе.

— Спешка в точной работе редко приводит к хорошему концу, — отвечает Торн, хотя его движения кажутся теперь более быстрыми. — Двадцать минут, возможно, меньше.

— У него вообще есть эти двадцать минут? — Я снова начинаю метаться, отсчитывая шаги, чтобы не закричать. Пять шагов в одну сторону, пять обратно. Паническая комната кажется такой маленькой.

Пятнадцать мучительных минут проходят, пока Торн работает, а я прохаживаюсь по комнате. Наконец его устройство издаёт серию гудков, и на его лице появляется удовлетворённое выражение.

— Отойди, — говорит он, отсоединяя провода и убирая инструменты в портфель.

Я встаю рядом с ним, когда он кладёт руку на ручку сейфа. Раздаётся механический щелчок, за которым следует шипение выходящего под давлением воздуха.

Дверь отъезжает в сторону.

— Зандер! — Я прорываюсь мимо Торна, врываясь в тёмное пространство.

Сейф оказался меньше, чем я представляла, с металлическими стеллажами вдоль трёх стен. И вот там, на полу, прислонившись к дальней стене, сидит Зандер. Его кожа отливает синевой, глаза закрыты, грудь едва заметно вздымается от поверхностных вдохов.

— Зандер! — Я опускаюсь на колени рядом с ним, беру его лицо в ладони. Его кожа холодная и липкая под моими пальцами. — Зандер, ты слышишь меня?

Его веки трепещут, но не открываются.

Я прижимаю пальцы к его шее, нахожу пульс слабым и частым. — Он жив, но почти не дышит.

Торн заходит в сейф, опускаясь на колени с другой стороны от Зандера. Он проверяет его зрачки с помощью маленького фонарика — ручки, затем прикладывает два пальца к его запястью.

— Гипоксия, — констатирует он. — Нужно немедленно вынести его на свежий воздух.

Вместе мы продеваем руки под плечи Зандера и вытаскиваем его из сейфа. Его голова безвольно болтается, и тихий стон вырывается из его губ — первый звук, который я от него слышу, и по моему телу разливается облегчение.

Торн достаёт из своего портфеля маленькую чёрную сумку и расстёгивает её. Его руки двигаются, извлекая компактный кислородный баллон размером не больше

— Отойди, — приказывает он, даже не глядя на меня, пока накладывает маску на лицо Зандера.

Я тревожно кружу рядом, мои руки трясутся, пока я наблюдаю, как он поворачивает маленький вентиль на баллоне. Тихое шипение кислорода наполняет тишину.

— С ним всё будет хорошо? — Мой голос срывается на последнем слове.

— Мозг человека получает необратимые повреждения после четырёх — шести минут без достаточного кислорода, — отвечает Торн, снова проверяя пульс Зандера. — Сейф не был полностью герметичен. Так что, думаю, с ним будет всё в порядке.

Он что — то поправляет на баллоне.

— Его сатурация низкая, но не критическая. Он должен восстановиться без долгосрочных последствий.

Слово «должен» застревает у меня в груди, как заноза.

Зандер лежит без движения, если не считать слабого подъёма и опускания его груди. Его кожа всё ещё сохраняет тот ужасающий синеватый оттенок, губы почти фиолетовые. Я никогда не видела его таким уязвимым — этого человека, который так уверенно движется сквозь тьму, который научил меня держать нож, который убивал ради меня.

Я протягиваю руку, мои пальцы замирают в сантиметре от его щеки, боясь прикоснуться.

Минуты проходят в напряжённой тишине. Я считаю вдохи Зандера, каждый из них — маленькая победа. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать...

Затем его веки трепещут.

— Зандер? — Я наклоняюсь ближе. — Ты слышишь меня?

Его глаза открываются, сначала несфокусированные, затем постепенно проясняются, находя моё лицо. Он несколько раз моргает, на его лице читается замешательство.

— Окли? — Его голос приглушён кислородной маской, хриплый и слабый.

Во мне что — то разрывается. Слёзы заливают глаза, переливаясь через край, прежде чем я успеваю их остановить. Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что у меня кружится голова.

— Ты идиот, — рыдаю я, протягивая к нему руки. — Абсолютный долбаный идиот.

Я осыпаю его лицо лихорадочными поцелуями — его лоб, щёки, виски — везде, куда могу дотянуться вокруг кислородной маски. Мои слёзы падают на его кожу, пока я прижимаю губы к его бровям, закрытым векам, переносице.

— Я думала, что потеряла тебя, — бормочу я в его кожу между поцелуями. — Никогда больше так не делай. Не смей. Я не могу... Я не могу...

Мои слова растворяются в нечленораздельных звуках, пока я продолжаю целовать его лицо, его скулу, его шею. Я не могу перестать прикасаться к нему, убеждая себя, что он здесь, жив.

— Сейф...

— Ты чуть не умер там. — Его скула. — Ты мог... — Его челюсть. — Не могу поверить, что ты... — Впадинка под его ухом.

Его рука тянется, чтобы снять маску, но Торн перехватывает её.

— Оставь, — говорит Торн. — Как минимум ещё на две минуты.

Взгляд Зандера снова находит мой, и, несмотря ни на что, я вижу в его глазах подобие улыбки. Его рука тянется к моей, пальцы переплетаются.

— Ты вернулась за мной, — говорит он, голос приглушён, но достаточно разборчив.

Новые слёзы катятся по моим щекам.

— Конечно, я вернулась за тобой, тупой сталкер. Я люблю тебя.

Глава 35. Окли

Я сижу за столом из чёрного обсидиана, мои пальцы переплетены с пальцами Зандера. Его рука снова излучает тепло — так непохоже на тот холодный, безвольный груз, что я вытащила из сейфа Блэквелла.

Воздух в зале, кажется, пульсирует от невысказанной силы. Шесть убийц собрались вокруг стола из чёрного камня. Мужчины, на чьём счету десятки жизней, и я.

Семейное воссоединение хищников.

Выгравированные на хрустальных стаканах узоры в виде цветов болиголова ловят багровый свет, превращая безобидные орнаменты в безмолвные декларации. Каждое кожаное кресло несёт на себе отпечаток своего владельца, вписанный в их осанку, словно гнёзда, свитые тщательными хищными птицами. Ничто в этой потаённой зале под клубом Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл существует не случайно.

Это храм, построенный для суда. Для казни. Для правосудия, вершимого теми, кто назначил себя его архитектором.

И все они смотрят на меня.

— Полагаю, поздравления будут уместны, — говорит Дариус, поднимая бокал. Его янтарные глаза поблёскивают за дизайнерскими очками. — Блэквелл мёртв, а империя, которую он построил, продолжает рушиться на наших глазах. Безупречное исполнение правосудия.

— За правосудие, поданное холодным, — добавляет Кэллоуэй, изучая меня с оценкой художника. — И за нашу новейшую соучастницу.

Вес их взглядов давит на меня. Я делаю глоток дорогого виски, что налил мне Торн, позволяя ему обжечь горло.

— Вы действовали образцово под давлением, — говорит Торн, и в его голосе слышится лёгкая нота одобрения. — Степлер был блестящим штрихом. Симметричное правосудие для человека, вбивавшего репутацию вашей семьи в грязь.

От его слов по моей груди разливается тёплое свечение, и это ощущение застаёт меня врасплох. С каких пор одобрение Торна что — то значит? Почему меня должно волновать, что этот хладнокровный убийца думает о моей работе?

И всё же похвала застревает во мне, сладкая и опасная.

— Она спасла мне жизнь, — говорит Зандер, его голос всё ещё хриплый. Его большой палец выводит круги на тыльной стороне моей руки. — Она вернулась за мной, когда могла просто уйти.

— Мы все вернулись. Нарушив примерно шестнадцать протоколов, — замечает Торн, один раз постучав пальцем по своему бокалу.

— Оно того стоило, — говорю я, сжимая руку Зандера.

Я ставлю свой стакан, и хрусталь с тихим звоном касается поверхности обсидиана. — Вчера ко мне в квартиру заходили копы, — говорю я, нарушая наступившее молчание. — По поводу моих родителей.

Пять пар глаз мгновенно фокусируются на мне. Рука Зандера сжимает мою.

— Это ожидаемо. — Голос Торна остаётся спокойным, но его осанка меняется. — Что они сказали?

Я провожу большим пальцем по краю стакана. — Сказали, что после смерти Блэквелла всплыли новые доказательства. Документы, найденные в его офисе, которые указывают на его причастность к смерти моих родителей.

Лазло наклоняется вперёд с необычной сосредоточенностью. — Что ты им ответила?

Я пожимаю плечами, встречая его взгляд. — То, о чём мы договорились. То же самое, что я твердила всем, кто готов был слушать, последние двенадцать лет. Что Блэквелл убил их. Что мой отец никогда не брал взяток. Что версия об убийстве — самоубийстве — чушь. — Я делаю ещё один глоток виски, смакуя жжение. — Разница в том, что на этот раз, кажется, они мне поверили.

Кэллоуэй склоняет голову. — Насколько подробны были их вопросы?

— В основном о моём местонахождении в ночь смерти Блэквелла. Стандартные вещи для установления алиби. — Я постукиваю ногтями по стеклу.

— Они спрашивали о ком — либо из нас? — интересуется Торн.

— Нет. Только обо мне. О моей истории с Блэквеллом. Обычное.

Зандер прочищает горло. — Они не найдут

— Созданный мной отпечаток уничтожен, — добавляет Лазло, поправляя запонки. — Хотя должен сказать, моя техника синтеза отпечатков была одной из лучших моих работ. Почти жаль, что никто её не оценит.

— Единственное вещественное доказательство, которое у них есть, связывающее тебя со смертью Блэквелла, с его причастностью к подставе твоего отца, — продолжает Зандер, сжимая мою руку, — вместе с десятью другими делами, было приколото к нему.

Торн постукивает пальцами по поверхности стола, звук похож на лёгкий дождь. Он поворачивается к Дариусу.

— Следи за расследованием. Если всплывёт что — то, что затрагивает любого из нас, я хочу знать немедленно.

Дариус кивает, его янтарные глаза невыразительны.

— Уже в процессе. У меня есть контакты в офисе окружного прокурора. Они предупредят меня, если что — то всплывёт.

Мой палец замирает над иконкой новостного приложения, прежде чем я тапаю по ней. Из — за заголовка на меня смотрит лицо Блэквелла.

МЕДИАМАГНАТ УБИТ: Шокирующие доказательства раскрывают десятилетия коррупции.

— Детективы всё ещё пытаются распутать все улики, что мы прикололи к нему.

Дариус пролистывает что — то на своём телефоне. — На седьмом канале сегодня вечером выйдет специальный репортаж про офшорные счета Блэквелла. Бумажный след, что мы оставили, привлекает много внимания.

— Всё работает именно так, как планировалось, — говорит Торн, его голос размерен, но удовлетворён. — Империя рушится, кирпичик за кирпичиком.

Более десяти лет я мечтала об этом — о правосудии для моих родителей. Оправдание. Истина, наконец раскрытая.

— Они пересматривают дело моих родителей, — говорю я, мой голос твёрд, несмотря на эмоции, подступающие к горлу. — Детектив Шон Новак и доктор Кэтрин Новак, жертвы коррупции могущественного человека, а не убийства — самоубийства.

Рука Зандера сжимает мою.

— Доказательства, что мы оставили, указывающие на причастность Блэквелла, довольно неопровержимы. Даже самые скептически настроенные детективы не могут их игнорировать.

— Судебно — медицинский эксперт, сфальсифицировавший отчёт о вскрытии твоей матери, уже отстранён, — добавляет Лазло, поднимая взгляд от планшета. — А трое офицеров, участвовавших в первоначальном расследовании, проходят проверку внутренними делами.

Я открываю другую статью, в ней — фотография моего отца в полицейской форме рядом с матерью в её лабораторном халате — та самая фотография, что годами висела на моей доске расследования.

— Взгляните.«Опальный детектив подставлен медиамагнатом: Подлинная история Шона и Кэтрин Новак».

— Бывший напарник твоего отца дал интервью, — говорит Торн, продвигая свой телефон ко мне. — Говорит, что всегда сомневался в официальной версии.

На экране капитан Миллер, теперь седовласый и вышедший на пенсию, стоит на ступенях полицейского управления.«Шон Новак был самым честным копом, которого я знал», — гласит подпись. —«Я никогда не верил, что он мог причинить вред жене или себе».

Я моргаю, отгоняя слёзы.

— Двенадцать лет. Двенадцать лет я пыталась заставить кого — нибудь выслушать.

— Сейчас они слушают, — говорит Зандер, его большой палец проводит по моим костяшкам.

Дариус поправляет очки.

— Акции медиагруппы Блэквелла упали на шестьдесят три процента сегодня утром. Совет директоров созвал экстренное собрание. Несколько крупных акционеров уже покинули корабль.

— Они даже пересматривают убийство Мартина Ривза. Полиция расследует возможную причастность команды безопасности Блэквелла.

— Одна смерть открывает дверь к правосудию для многих, — замечает Торн, доливая мне в стакан.

Я откладываю телефон и оглядываю этих мужчин — убийц, которые стали моими союзниками, моими сообщниками. Возможно, даже друзьями. Багровый свет делает их почти потусторонними, словно фигуры на картине, изображающей и рай, и ад.

— Вся моя взрослая жизнь была посвящена этому моменту, — говорю я. — Доказать, что мой отец не убивал мою мать. Доказать, что за всем стоял Блэквелл. Показать миру, кем он был на самом деле.

— Миссия выполнена, — говорит Кэллоуэй, поднимая бокал. — Твой перформанс завершён, и критики в восторге.

— И весьма стильно, — добавляет Лазло. — «Доска убийств» была отличным штрихом. Очень тематично. Хотя я всё ещё настаиваю, что мы могли бы использовать что — то более экзотическое. У меня есть коллекция редких ядов, которые...

— В следующий раз, Лазло, — говорит Дариус.

Я поднимаю бокал, наблюдая, как янтарная жидкость играет в свете. — Впервые за десять лет я чувствую... — Я замолкаю, подбирая нужное слово.

— Оправданной? — предлагает Дариус.

— Отомщённой? — предлагает Кэллоуэй. — Художественно удовлетворённой?

Я качаю головой.

— Успокоенной.

Это слово кажется странным на моём языке, чужим после стольких лет ярости и целеустремлённости. Но это правда. Пустота, что выгрызла себя во мне,.. сместилась. Не исчезла, но преобразилась. Там, где когда — то кипела раскалённая добела ярость, теперь по камерам моего сердца течёт нечто более прохладное.

Мой взгляд скользит к Зандеру, его большой палец всё ещё выводит круги на моей коже. Пустота, что так долго гнала меня вперёд, теперь пульсирует чем — то новым, чем — то, что не требует постоянной подпитки, а напротив, предлагает насыщение.

— За успокоение, — говорит Зандер, поднимая свой бокал к моему. Уголки его глаз лучится — первая искренняя улыбка, что я вижу на нём со времён сейфа.

Шесть хрустальных стаканов звонко стукаются о мой, звук яркий и чистый в подземном зале. Я встречаюсь взглядом с каждой парой глаз — холодными голубыми, янтарными, серо — зелёными, тёмно — карими, стальными — и чувствую нечто, чего не испытывала много лет.

Покой.

Торн изучает меня долгим взглядом, затем ставит свой стакан с тихим щелчком о стол.

— Что подводит нас к текущему вопросу.

В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь мягким гулом вентиляции.

— Ты достигла того, к чему стремилась, — продолжает Торн. — Блэквелл мёртв. Твои родители отомщены. Твоя миссия завершена.

Я сглатываю. Он прав. Единственная цель, что вела меня с шестнадцати лет, исполнена. Внутри меня теперь пустота там, где раньше жила эта целеустремлённость.

— Зандер сообщил нам, что ты проявила определённые... способности, — говорит Лазло, наклоняясь вперёд. — Тот парень на заправке. Твой вклад с Уэнделлом. Не говоря уже о твоей находчивости во время извлечения.

— Я не планировала это, — говорю я. — Заправка была самообороной. А Уэнделл... — Я замолкаю, вспоминая звук металла о кость.

— В этом — то и суть, — говорит Зандер. — Ты не планировала их, но ты их совершила. Словно была рождена для этого.

— Что Зандер пытается сказать, — вступает Торн, — так это то, что ты доказала свою состоятельность. Но состоятельность — не единственное соображение.

Я разворачиваю шоколадный батончик из кармана, разламывая его на кусочки. Больше никто не комментирует мою нервную привычку.

— Мы

Он наклоняется вперёд, сложив пальцы домиком. — Твоей движущей силой была месть за родителей. Теперь, когда Блэквелл мёртв, эта сила удовлетворена.

— Что Торн спрашивает, — переводит Зандер, его взгляд прикован к моему, — так это чувствуешь ли ты всё ещё потребность убивать, теперь, когда твоя миссия завершена.

Я обдумываю это. Степлер в моей руке. Вес ножа во время тренировок. Прилив силы, когда падал работник заправки. Были ли те моменты всего лишь средством для достижения цели или чем — то большим?

— Итак, — спрашивает Торн, — хочешь ли ты стать частью нас?

Глава 36. Окли

— Говорят, Ричарда Блэквелла убил блюститель правосудия, — говорит Зара, наклоняясь ко мне под оглушительные удары баса.

Серебряный медальон моей матери замирает между моих пальцев. Человек, разрушивший мою семью, мёртв, а я сижу здесь, потягиваю джин — тоник в переполненном ночном клубе, словно я не помогала планировать его убийство.

Бас пульсирует в моих венах, смешиваясь с адреналином и чем — то более тёмным. На другом конце зала, скрытый в тени, за мной наблюдает Зандер — мой сообщник, мой возлюбленный, моя сложносочиненность.

Я сжимаю бокал крепче, лёд позванивает о стекло, словно крошечные предупредительные колокольчики, пока Зара размешивает что — то электрически — синее с зонтиком, торчащим из его сахарной глубины.

Кажется сюрреалистичным быть здесь после всего случившегося. Нормально. Почти как будто я играю роль.

— Итак, — Зара наклоняется ближе, её косички с золотыми застёжками, поймавшими стробоскоп, переваливаются через плечо и ложатся на грудь. — Это во всех новостях. Ричард Блэквелл найден мёртвым в своей роскошной панической комнате. Говорят, это был какой — то безумный мститель.

Я медленно отпиваю, лёд стучит о зубы.

— Я видела.

— Газеты называют это «поэтическим правосудием». Все эти обнаруженные документы. — Зара изучает моё лицо с той интенсивностью, которую она приберегает для диагностики кожных заболеваний у своих собачьих клиентов. — В газетах пишут, что дело твоих родителей могут пересмотреть. Что Блэквелл подставил твоего отца.

Мой палец выводит круги по мокрому следу от стакана на столе. — Они нашли всё в его доме. Записи о выплатах, сфабрикованные доказательства.

— Окли. — Зара тянется через стол, её тёплые пальцы смыкаются над моими. — Как ты? Правда?

Вопрос повисает между нами, как дым. Как я? Облегчённая? Удовлетворённая? Груз, что жил в моей груди двенадцать лет, внезапно... стал легче?

— Я рада, что он мёртв, — говорю я, и слова вырываются откуда — то из глубины, первобытные и сырые. — Я жду, что почувствую себя плохо из — за этого, но не чувствую. Есть только облегчение.

Зара кивает.

— Твои родители заслужили правосудия.

— Они заслуживали того, чтобы жить. — Горло сжимается, пока я верчу мамин медальон. — Но теперь правда раскрыта. Департамент пересматривает все дела моего отца. Его имя очистят. — Я делаю ещё один глоток, на этот раз более долгий. — Теперь они могут упокоиться. Мои родители. Они наконец обретут покой.

— А ты? — спрашивает Зара. — Ты сможешь?

Я поднимаю на неё взгляд, на свою старую подругу, которая поддерживала меня во всём. Она приносила мне ямайские мясные пирожки, когда я была слишком одержима работой, чтобы есть. Она ни разу не сказала мне оставить дело моих родителей, даже когда все остальные это сделали.

— Думаю, я на пути к этому, — говорю я и сама удивляюсь, понимая, что это правда. — А как ты? Как дела с семейным рестораном?

Лицо Зары расплывается в широкой улыбке, глаза сияют.

— Потрясающе. Тот контракт с сетью отелей? Он спас всё. Моим родителям пришлось нанять трёх новых сотрудников, чтобы справляться с заказами.

— Это замечательно, З, — говорю я, радуясь за неё, хотя знаю больше, чем следует. — На какую сумму контракт?

— В три раза превышает их месячную выручку, — говорит Зара, делая победный глоток своего пунша. — Папа выбросил тот склеенный скотчем миксер. Они купили новое оборудование. Они так счастливы.

Я улыбаюсь, представляя Торна — или, по крайней мере, я предполагаю, что это был он. Слишком уж большое совпадение, чтобы это был кто — то другой. Один телефонный звонок от него — и жизнь семьи Зары изменилась к лучшему.

Я делаю ещё один глоток, следя за оживлённой жестикуляцией Зары, пока она описывает новое кухонное оборудование.

— Чему улыбаешься? — спрашивает Зара, приподняв бровь.

— Ничему, — говорю я, но это всё. Этот мужчина не упомянул, что проверил, как дела у Зары, не проронил ни слова о помощи её семье. Ничто в спасении борющегося ямайского ресторана не продвигает его убийственные планы и не защищает Общество. И всё же он сделал это — увидел то, что важно для меня, и исправил это, не ожидая признания или благодарности.

Каждый раз, когда я думаю, что понимаю Торна, он открывает новый слой. Стально — серые глаза, которые не упускают ничего, руки, которые направляют смерть, не дрогнув, и тот же мужчина, который позаботился, чтобы родители моей лучшей подруги сохранили свой бизнес. Который помог мне и Зандеру, когда мы нуждались. Его публичное лицо — контролируемое, просчитанное, опасное — кажется доспехами, скрывающими нечто неожиданно глубинное. Нечто почти... нежное.

— Эй, космонавт. — Зара машет рукой у меня перед лицом. — Ты покинула Землю?

— Прости, — бормочу я, снова вертя медальон. — Просто думаю.

Общество Хемлок начиналось как средство для достижения цели — материал для моей газеты. Но где — то между планированием операций и совместными ужинами они стали чем — то другим.

Затянувшиеся взгляды Зандера. Ипохондрический юмор Лазло. Художественные одержимости Кэллоуэя. Эмброуз с его цитатами из древних книг и военными метафорами. Фэнтези — футбольные провалы Дариуса. Они убийцы, да, но также люди с историями, причудами и неожиданной добротой.

Я нашла в них семью. То, чего мне не хватало с тех пор, как я потеряла родителей. Но это семья, скреплённая пролитой кровью, а не общей. Неужели это действительно то, что я искала все эти годы?

— Хватит о чуде для моих родителей, — говорит Зара, изучая меня. — Что происходит с тобой? Ты кажешься другой.

Я отправляю в рот картошку фри.

— В каком смысле другая?

— Не знаю. Как будто ты здесь, но не здесь. — Она прищуривается. — Дело не только в истории с Блэквеллом, да?

Мой телефон завибрировал на столе. Зандер.

— Кто это тебе всё время пишет? — Зара пытается заглянуть в мой экран. — Это тот сексуальный охранник?

— Возможно.

Зандер: Ты уже дала ответ Торну?

Я: Пока нет. Я попросила больше времени подумать.

Зандер: Хочешь подумать над этим за сексом?

— Ты улыбаешься своему телефону, — указывает Зара. — Я не видела такого... никогда.

Зандер: Не пей слишком много.

Я хмурюсь, осматривая бар. Боксы вдоль стены, оживлённая зона у дартса, сама стойка, где мужчины в деловых костюмах расслабляются после работы. Ни намёка на знакомое лицо Зандера.

Я: Ты меня преследуешь?

Три точки возникают мгновенно.

Зандер: Всегда.

Что — то тёплое разворачивается у меня в груди.

Я кладу телефон.

— Прости. Можно я спрошу кое — что гипотетическое?

— Это мой любимый тип «кое — чего». — Зара ворует одну из моих картошек фри.

Я делаю вдох.

— Что бы ты сделала, если бы у тебя была возможность присоединиться к чему — то большому, важному. Но это не совсем то, кто ты есть? Или кем ты себя считала?

— Это про работу? — Зара приподнимает брови. — «Бостон Глоб» наконец предложил тебе то место в отделе криминала?

— Нет, но что — то в этом роде.

— Ну, — Зара жестом подзывает бармена для следующего раунда, — моя бабушка сказала бы: «Если рождён быть повешенным, в воде не утонешь».

— В смысле?

— Твоя судьба найдёт тебя, несмотря ни на что. — Она пожимает плечами. — Но лично я считаю, что это чушь. Мы сами выбираем, кем становимся.

Бармен ставит перед нами свежие напитки. Я обхватываю пальцами прохладный стакан, но не поднимаю его.

— Когда я открывала свой салон, — продолжает Зара, — все говорили, что я сошла с ума, уволившись с стабильной работы ради стрижки собак. Но это чувствовалось правильным. — Она направляет на меня картошку фри. — Что чувствуется правильным для тебя?

— Я не знаю. — Я уставилась в свой стакан, наблюдая, как медленно тают кубики льда.

Слова Торна эхом отдаются в моей голове.«Вопрос не в том, можешь ли ты убивать, Окли. А в том, нужно ли тебе это».

И в этом всё дело. У каждого члена Общества есть навязчивое побуждение — потребность, что движет ими. Кэллоуэй превращает убийство в искусство, чтобы очистить свой мир. Лазло гонится за выбросом адреналина, одновременно наказывая тех, кто причиняет вред детям. Дариус создаёт свои дотошные камеры смерти, чтобы уравновесить весы, которые правовая система никогда не уравновесит. Торн всем этим управляет.

А Зандер... Зандер наблюдает.

Но я? Я убила Блэквелла из мести.

Той чесотки, что они описывают, во мне нет. Того побуждения, что ползает под их кожей.

Мой телефон снова завибрировал, на этот раз с фото — сообщением. Я отворачиваю экран от любопытных глаз Зары и открываю его, дыхание застревает. Это крупный план руки Зандера, держащей то, что выглядит как...

— Что он такое говорит, что ты такой цвет приобрела? — Зара наклоняется вперёд с ухмылкой. — Должно быть, что — то хорошее.

Я блокирую экран.

— Ничего.

— Ага. Твоё лицо говорит об обратном. — Она потягивает свой коктейль, улыбаясь.

Мой телефон снова завибрировал.

Зандер: Я вижу тебя отсюда. Это платье сводит меня с ума. Так рад, что купил его для тебя.

Я снова осматриваю клуб. Танцпол, забитый извивающимися телами. ВИП — зона над нами. Тёмные уголки, где парочки прижимаются друг к другу.

Я: Где ты?

Зандер: На три часа. За колонной.

Я слегка поворачиваюсь и вижу его — он прислонился к колонне у бара и наблюдает за мной с той напряжённой сосредоточенностью, от которой по коже бегут мурашки. Тёмные джинсы и облегающая чёрная футболка, демонстрирующие плечи, на которые, кажется, нужно разрешение. Наши взгляды встречаются через всё помещение, и он на пару сантиметров приподнимает свой стакан с виски.

— Он здесь, — говорю я.

— Кто... — Зара поворачивается, следуя за моим взглядом. — Погоди, это он? Твой загадочный мужчина?

Я киваю, жар поднимается к шее, пока взгляд Зандера медленно скользит вниз по моему телу, задерживаясь на подоле платья.

— Чёрт, Жёлудь. — Зара тихо свистит. — Теперь я понимаю, почему ты отвлечена. Он шикарен. Пригласи его к нам.

Я: Хочешь присоединиться?

Он читает моё сообщение. Его бровь слегка приподнимается, и я почти слышу, как в его голове идут вычисления, взвешивая риск встречи с Зарой и разочарование меня.

Зандер: Ты уверена?

Я: Она умирает от желания познакомиться.

— Я пригласила его, — говорю я Заре.

Зара буквально подпрыгивает на сиденье.

— Да! Я уже несколько недель хотела познакомиться с этим парнем. Он как Снежный человек — я уже начала думать, что ты его выдумала.

Зандер отталкивается от колонны и движется сквозь толпу той грациозной, целеустремлённой походкой, которая каким — то образом раздвигает группы людей, даже не привлекая их внимания, его взгляд не отрывается от меня.

— Боже мой, — бормочет Зара. — То, как он на тебя смотрит. Словно ты единственный человек на планете. Так сексуально.

— Прекрати, — шепчу я, но не могу сдержать улыбку, расплывающуюся по моему лицу.

— Наконец — то! — Зара хлопает в ладоши. — Я познакомлюсь с мужчиной, из — за которого моя лучшая подруга тайком исчезает и краснеет от сообщений.

Зандер скользит на сиденье рядом со мной, его бедро прижимается к моему под столом. Его присутствие, кажется, перекраивает всё пространство вокруг, словно смещается гравитация.

— Ты, должно быть, Зара, — говорит он, протягивая руку. — Я так много о тебе слышал.

— Хотела бы я сказать то же самое, — отвечает Зара, пожимая его руку и бросая на меня многозначительный взгляд. — Окли подозрительно мало о тебе рассказывала.

— Самосохранение, — бормочу я в свой стакан.

Рука Зандера ложится на спинку моего стула, кончики пальцев слегка касаются моего плеча.

— Она права, что осторожничает. Я чрезвычайно опасен.

— Ага, — смеётся Зара.

— Как давно вы знакомы? — спрашивает Зандер, жестом подзывая бармена и заказывая виски.

Зара ухмыляется.

— С первого курса колледжа, когда она нашла меня рыдающей в туалете из — за проваленного экзамена по биологии.

— Ты тогда собиралась стать врачом, да? — напоминаю я ей.

— Целых три месяца, пока я не поняла, что предпочитаю работать с животными, а не с людьми, — говорит Зара. — Окли приносила мне кофе каждое утро во время сессии, когда я меняла специальность.

— Похоже на неё, — улыбается Зандер. — Тихая поддержка, когда это важнее всего.

— Так чем именно ты занимаешься в этой охранной компании?

— Я наблюдаю за людьми, — Зандер отвечает так буднично, что я чуть не подаюсь напитком.

— Он имеет в виду системы наблюдения, — поясняю я. — Очень скучная корпоративная штука.

— Окли никогда раньше не приводила

— Она особенная, — отвечает Зандер, его взгляд не отрывается от моего лица. — А я просто здесь, чтобы составить компанию.

Румянец поднимается к моей шее, не имеющий ничего общего с алкоголем. Что — то в том, как Зандер смотрит на меня — словно он видит каждую часть меня и всё равно хочет её всю, — до сих пор застаёт меня врасплох.

— Он ничего, — говорю я с преувеличенным безразличием.

— Всего лишь «ничего»? — подначивает Зандер, наклоняясь ближе. — Не это ты говорила прошлой ночью, когда я...

Я хлопаю ладонью ему по рту.

— И на сегодня достаточно откровений.

Зандер улыбается в мою ладонь, прежде чем убрать мою руку, но не отпускает её. — Я всего лишь хотел сказать «когда я готовил тебе завтрак», — говорит он. — А о чём подумала ты?

— Вы двое, — качает головой Зара с восторгом. — Я не видела Окли такой оживлённой... никогда, вообще — то. Обычно она вся в делах. Убийства тут, расследования там. Никогда не берёт выходной.

— О, я знаю всё о её... интенсивной сосредоточенности. — Взгляд Зандера встречается с моим. — Как тогда в домике, когда она настаивала на отработке позиции часами, пока не добилась идеального результата.

Зара фыркает.

У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю ту «отработку», о которой он говорит — я верхом на нём с тренировочным ножом, прижатым к его горлу, его руки направляют мои бёдра.

— Ненавижу тебя, — бормочу я.

— Нет, не ненавидишь, — тихо отвечает он.

— Это лучше, чем Netflix, — объявляет Зара, откидываясь на спинку стула. — Пожалуйста, продолжайте.

— Было ещё то время с наручниками, — начинает Зандер.

— Абсолютно нет, — прерываю я. — Мы не будем это обсуждать.

— Я имел в виду интервью с отставным полицейским, — с притворной невинностью говорит Зандер. — А о чём подумала ты?

Восхищённый смех Зары заставляет окружающих обернуться.

— А, я поняла, что здесь происходит. Ты наконец встретила свою пару, Жёлудь.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку, что расползается по лицу. Есть что — то странно освобождающее в том, что Зандер знает худшее во мне, мои самые тёмные секреты, мои смущающие моменты, и всё равно хочет меня.

Зара всё ещё смеётся, когда рука Зандера опускается под стол и ложится на моё колено. Моя улыбка замирает, пока его пальцы выводят маленькие круги на моей коже, каждый раз продвигаясь чуть выше по бедру.

— В общем, — говорю я, и мой голос звучит выше, чем задумывалось, — как там состояние кожи Фрикадельки?

— С ним всё хорошо, — говорит Зара, наблюдая за мной с прищуром. — Лекарство подействовало... Ты в порядке?

— Идеально. — Я делаю большой глоток своего напитка, пока рука Зандера скользит под подол моего платья.

— Ты покраснела, — замечает Зара, её взгляд мечется между нами.

Пальцы Зандера продвигаются выше, его большой палец выводит ленивый узор на внутренней стороне моего бедра.

— Я как раз говорил Окли ранее, как сияюще она выглядит сегодня вечером, — говорит он, его голос ровный, в то время как его прикосновение — всё что угодно, но не ровное.

Я ёрзаю на сиденье, пытаясь сохранить нормальное выражение лица.

— Здесь жарко. Мне нужно воды.

— М — м–м. — Зандер мурлычет, его другая рука всё ещё лежит на моих плечах, он полностью расслаблен, в то время как его пальцы скользят по краю моего нижнего белья.

Я сжимаю бёдра, зажимая его руку. Это даёт обратный эффект, когда он в ответ прижимает основание ладони точно туда, где я наиболее чувствительна.

Он наклоняется к моему уху, так что слышу только я: — Я чувствую, какая ты мокрая. Просто течёт.

Моё лицо пылает.

— Ты ужасен, — шепчу я в ответ.

— Вчера вечером, кажется, я тебе нравился, — бормочет он, его дыхание горячее в моём ухе. — Когда ты повторяла моё имя снова и снова, умоляя не останавливаться.

Я тянусь к стакану с водой дрожащими пальцами, чуть не опрокидывая его.

— Что ж, — говорит Зара, собирая свою сумочку с понимающей улыбкой. — Думаю, это мой знак уходить.

— Нет, — слабо протестую я. — Мы даже не допили.

Зара смеётся. — Вы, двое, даже не пытаетесь быть незаметными. Я удивлена, что стол ещё не загорелся. — Она встаёт, бесстыдно подмигивая мне. — Развлекайтесь, Жёлудь. Было приятно познакомиться, Зандер. Позаботься о моей девочке.

— Всегда, — говорит Зандер, в это время просовывая палец под моё нижнее бельё.

Я сильно прикусываю губу, чтобы подавить стон.

— Спокойной ночи, сумасшедшие дети, — говорит Зара, отступая с широкой ухмылкой. — Предохраняйтесь!

— Не уходи, — зову я ей вслед, но она просто посылает мне воздушный поцелуй и растворяется в толпе.

Как только она исчезает, губы Зандера снова оказываются у моего уха.

— Знаешь, что я хочу с тобой сделать прямо сейчас?

Я качаю головой, не доверяя своему голосу.

— Я хочу отвести тебя в тот тёмный угол у аварийного выхода, — шепчет он, его палец выводит мучительно медленные круги. — Прижать тебя к стене, где никто нас не увидит. Спустить твои трусики как раз достаточно...

— Зандер, — предупреждаю я, и мой голос сдавлен.

— Я мог бы заставить тебя кончить прямо там, — продолжает он, его голос низкий и хриплый. — Когда все будут в паре шагов. Тебе пришлось бы быть такой тихой, да? Кусать свою губу, прямо как сейчас.

Я сжимаюсь вокруг его пальца, моё дыхание становится коротким и прерывистым.

— Или, может, я отвёл бы тебя в туалет, — говорит он, проводя вторым пальцем рядом с первым. — Перегнул бы тебя через раковину, чтобы ты могла видеть своё лицо в зеркале, пока я...

Я хватаю его за запястье, останавливая его движение.

— Пошли, — говорю я, мой голос напряжен от желания. — Пошли прямо сейчас.

Глава 37. Окли

— Роли поменялись, — шепчу я себе, вынимая ключ из замка.

Щелчок.

Охотник становится добычей.

Я провожу пальцами по стене, проходя через квартиру Зандера, моё тело всё ещё звенит от прошлой ночи. От того, что он со мной сделал в темноте. От того, что я собираюсь сделать с ним сейчас.

Гостиная слабо освещена, когда я устраиваюсь на его кожаном диване и открываю ноутбук. Экран вспыхивает, показывая идеальную HD — трансляцию из его спальни.

Вот он — растянулся на своей кровати, великолепно обнажённый, если не считать простыни, едва прикрывающей бёдра. Его мускулистая рука протянулась через пространство, где должна была быть я, в поисках моего тепла даже во сне.

Месяцами Зандер наблюдал за мной. Отслеживал меня. Видел мои самые интимные моменты.

Теперь камера в моей власти.

Я разворачиваю вишнёвый леденец и беру его в рот.

Я нажимаю кнопку домофона.

— Доброе утро, Зандер, — мурлыкаю я, и мой голос скользит сквозь темноту его комнаты, словно ласка.

Он резко садится, настороженный. Его глаза прочёсывают комнату, останавливаясь на камере в углу. Медленная улыбка расползается по его лицу, когда он замечает мигающий красный огонёк.

— Окли, — говорит он, голос хриплый от сна. — Что ты делаешь?

Я покручиваю леденец во рту, прежде чем ответить.

— Учусь у мастера. Ты преследовал меня неделями. Теперь моя очередь.

Он садится, простыня спадает к его талии. Дыхание застревает у меня в горле при виде его обнажённой груди, рельефных мышц, шрамов с историями, которые я теперь знаю.

— Я заперт, да?

— Полностью в моей власти, — подтверждаю я, слыша, как мой голос раздаётся через динамик в спальне. — Я подумала, мы могли бы сыграть в одну игру.

Его глаза темнеют.

— В какую?

— Такую, где ты делаешь то, что я скажу. — Я меняю угол камеры, приближая изображение. — А я наблюдаю.

Он откидывается на изголовье, по его губам скользит опасная улыбка.

— А если я откажусь?

— Тогда я выйду за дверь, а ты сам разберёшься с замком.

Он смеётся.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, любовь моя?

Я не спешу с ответом, наслаждаясь властью.

— Сбрось простыню.

Он отодвигает постельное бельё, обнажаясь. Я резко вдыхаю.

— Прикоснись к себе, — шепчу я. — Медленно. Я хочу видеть, что ты делаешь, когда думаешь обо мне.

Его рука скользит вниз по животу, обхватывая его уже твердеющий член. Его взгляд не отрывается от камеры, пока он дразняще медленно себя ласкает.

— Вот так? — спрашивает он, и его голос опускается до той тональности, от которой у меня по коже бегут мурашки.

— Именно так. — Я ёрзаю на диване, сжимая бёдра. — Скажи, о чём ты думаешь.

— О тебе, — говорит он, его ритм ровный и контролируемый. — О том, как ты смотришь на меня сейчас. Как намокаешь, делая это.

Я просовываю руку между ног, подтверждая его догадку.

— Продолжай.

— Я думаю о том звуке, что ты издаёшь, когда я вхожу в тебя, — продолжает он, его дыхание становится тяжелее. — О том коротком вздохе, словно ты забыла, как дышать.

Я стону, не в силах сдержаться. Его глаза вспыхивают, услышав звук из динамика.

— Разденься, — приказывает он. — Если я устраиваю шоу, ты тоже должна.

— Здесь я отдаю приказы, — напоминаю я, но уже стягиваю футболку через голову. Прохладный воздух касается обнажённой кожи, пока я раздеваюсь.

— Прикоснись к себе, — говорит он, и его голос напряжён, пока рука движется быстрее.

Я засовываю руку в сумку у дивана и достаю небольшую коробочку.

— Я принесла кое — что особенное, — говорю я, показывая гладкую чёрную пробку. — Кое — что, что, я подумала, тебе может понравиться позже. Если будешь себя хорошо вести.

Я верчу пробку между пальцами, наслаждаясь тем, что он не видит моих действий. Гладкий силикон поблёскивает на свету.

Глаза Зандера расширяются, его ритм слегка сбивается.

— Что это? — спрашивает он, и голос хрипит от желания.

Из моей груди вырывается смех, лёгкий и дразнящий.

— А хотел бы ты знать? — Я верчу его между пальцами, наслаждаясь силой, которую даёт утаивание. — Это сюрприз.

Его взгляд становится напряжённее.

— Тебе это нравится, — говорит он, его рука всё ещё движется.

— Безмерно, — признаюсь я, свободной рукой отправляя леденец обратно в рот. — Каково это — быть по другую сторону камеры?

— Окли...

Я покрываю пробку лубрикантом.

— Продолжай трогать себя, — приказываю я. — Не останавливайся.

Он возобновляет движения, пока я медленно ввожу пробку в свою задницу, растяжение вызывает жжение. Когда она полностью на месте, я покачиваюсь на ней, постанывая от наполненности.

— Чёрт, — стонет Зандер, его рука движется быстрее. — Эти звуки. Мне нужно видеть.

— Это тебя заводит? — спрашиваю я, проводя пальцами между ног. — Знать, что я наблюдаю за тобой, пока ты не можешь видеть меня?

— Боже, да, — он тяжело дышит. — Я хочу ощутить твой вкус. Чувствовать тебя вокруг себя.

Я встаю и направляюсь в спальню, всё ещё транслируя его изображение с ноутбука. — Ты близок?

— Да, — он шипит сквозь стиснутые зубы. — Куда ты идёшь?

— Не кончай ещё, — предупреждаю я, удерживая ноутбук в одной руке. — Не до тех пор, пока я не скажу.

Я отпираю дверь спальни и захожу внутрь. Взгляд Зандера переключается с камеры на меня, реальную и присутствующую здесь и сейчас. Я отставляю ноутбук в сторону, трансляция всё ещё идёт — зеркальное отражение наших действий.

— Не останавливайся, — говорю я ему, опускаясь на колени рядом с кроватью. Его рука работает над его членом, и я заворожена этим ритмом.

— Я так близок, — предупреждает он, его голос напряжён.

— Я знаю, — шепчу я, наклоняясь вперёд. — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот.

Я заменяю его руку своими губами, принимая его глубоко в горло. Он стонет, его руки запутываются в моих волосах.

— Вот так, — он стонет. — Прими всего меня.

Его слова зажигают во мне нечто первобытное. Я втягиваю щёки, принимая его глубже, пока у меня не кончается воздух.

— Чёрт, Окли, — он тяжело дышит. — Ты так идеальна вот так, на коленях, с моим членом во рту.

Грязные слова похвалы посылают по мне спираль жара. Я стону, не выпуская его, и вибрация заставляет его бёдра дёрнуться.

— Я сейчас кончу, — предупреждает он, его хватка в моих волосах становится туже. — И ты проглотишь каждую каплю.

Я снова втягиваю щёки, сосу сильнее, обожая, как его бёдра непроизвольно толкаются. Его дыхание сбивается.

Я хватаюсь за его бёдра, принимая его глубже, поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его глазами. Покорность в его взгляде сталкивает его за край. Он кончает с криком, пульсируя в моём горле, пока я сглатываю.

Не успеваю я перевести дыхание, как он двигается. Одним плавным движением он переворачивает меня на кровать, прижимая к матрасу.

Глаза Зандера темнеют, когда он изучает моё тело, его взгляд останавливается, когда он замечает основание пробки между моих ягодиц.

— Это мой сюрприз? — Его голос опускается до того опасного регистра, что заставляет мои нервные окончания вспыхивать.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, пока его пальцы проводят по краю гладкого силиконового основания.

— Ты носила это, пока наблюдала за мной? — В его голосе слышится нота благоговения.

— Я хотела попробовать, — шепчу я, чувствуя себя обнажённой под его пристальным взглядом. Наполненность внутри меня усиливается, когда я сжимаюсь вокруг неё. — Я подумала, тебе может понравиться.

— Мне

Я перекатываюсь на живот, лицом в его простыни. Они пахнут им. Матрас прогибается, когда он устраивается позади меня.

— Поднимись, — говорит он, похлопывая по моим бёдрам. Я встаю на колени, задрав зад.

Его ладонь обжигающе шлёпает меня по ягодицам, прямо по пробке. Удар вгоняет её глубже, посылая ударную волну через всё моё тело. Я стону, громко и не сдерживаясь, пока ощущение расходится волнами.

— Тебе нравится? — спрашивает он, его дыхание горячо на моей спине.

— Да, — я задыхаюсь, подаваясь к нему назад. — Ещё.

Его рука опускается во второй раз, сильнее, чем прежде. Пробка смещается внутри меня, надавливая на чувствительные нервы, о существовании которых я не подозревала. Ещё один стон вырывается из моего горла, мои пальцы впиваются в простыни.

— Моя очередь, — рычит он, протягивая руку к ящику стола. Он достаёт горсть чёрных кабелей для передачи данных, таких, что используются для компьютерного оборудования. — На спину. Руки над головой.

Я подчиняюсь, жар разливается по мне, пока он привязывает мои запястья к изголовью кровати. Нейлоновые шнуры гладкие на ощупь, он закрепляет их с идеальным натяжением — достаточно тугим, чтобы удерживать, достаточно свободным, чтобы не причинять боли.

— Только посмотри на себя, — говорит он, его глаза скользят по моему телу, пока он раздвигает мои ноги. — Связанная, с пробкой внутри и вся мокрая для меня.

Его пальцы скользят вверх по внутренней стороне моих бёдер, намеренно избегая того места, где он мне нужнее всего. Я выгибаюсь против пут, отчаянно нуждаясь в контакте.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Пожалуйста, что? — Он наклоняется ниже.

— Возьми меня.

Его улыбка хищная, когда он устраивается между моих бёдер.

— С удовольствием.

Первый взмах его языка заставляет меня вскрикнуть, удовольствие пронзает меня, как молния. Он поглощает меня с методичной точностью, водя круги вокруг моего клитора, прежде чем опуститься ниже, затем повторяя схему с сводящим с ума контролем. Всё это время его пальцы играют с пробкой, осторожно проворачивая её, посылая двойные ощущения, спиралью проходящие по моему телу.

— Ты так вкусна, — бормочет он, его губы прижаты ко мне, вибрация от слов добавляет ещё один слой ощущений.

Я дёргаю кабели, убеждаясь, что они эффективны как оковы. Чем больше я борюсь, тем сильнее он усиливает свою атаку, используя язык и пальцы, чтобы поднять меня выше.

— Зандер, — я задыхаюсь, давление нарастает.

— Я знаю, — говорит он, вводя в меня два пальца, в то время как его язык продолжает своё неумолимое внимание к моему клитору. — Я чувствую, как ты близка.

Двойная стимуляция — его пальцы внутри меня и пробка, растягивающая меня, — подавляет. Я несусь к краю, не в силах убежать от ощущений.

Пальцы Зандера внутри меня находят ту самую точку, от которой мое зрение плывет. Напряжение нарастает, его прикосновения неумолимы, он поднимает меня все выше. Мои бедра сами ищут его руку.

— Кончай для меня, любовь моя, — приказывает он, и его голос вибрирует у моего клитора.

Его пальцы входят глубже, переступая точку невозврата. Все мое тело сотрясается, когда через меня прокатывается оргазм, волна за неудержимой волной.

— Зандер! — Я кричу его имя, выгибаюсь на кровати, запястья напрягаются в наручниках. Внутренние мышцы сжимают его пальцы в ритмичных спазмах, пока я переживаю пик, и каждое новое сокращение сильнее предыдущего.

Я бьюсь в смирительной рубашке, не в силах убежать от всепоглощающего наслаждения, пока он сохраняет идеальное давление, продлевая мой оргазм, пока я не начинаю задыхаться, дрожа без контроля.

Я дрожу всем телом, мускулы все еще сжимаются волнами не прекращающегося удовольствия. Каждый нервный окончание взрывается, оставляя меня задыхающейся на матрасе.

— Сейчас я трахну тебя в зад.

Я так истощена, что могу только хныкать в ответ, все еще содрогаясь от остаточных конвульсий.

Зандер одним плавным движением переворачивает меня на живот, пробка смещается во мне, посылая шоковые волны удовольствия вверх по позвоночнику. Он замирает сзади, его дыхание горячо на моей коже. Его большие руки раздвигают меня, большие пальцы впиваются в плоть.

Холодный воздух обжигает обнаженную кожу, когда он вынимает пробку. Мое тело сжимается вокруг пустоты, отчаянно желая снова быть наполненным.

Тупой кончик его члена прижимается ко мне. Неумолимо. Настойчиво. Он входит, растягивая меня дюйм за мучительным дюймом.

— Блядь! — Слово вырывается из моего горла, когда он входит в меня, обжигающее растяжение совсем не такое, как от пробки — горячее, интенсивнее, живое и пульсирующее. Мои пальцы впиваются в простыни, спина выгибается, пока тело пытается принять его.

Зандер останавливается, его дыхание прерывисто.

— Слишком?

Я мотаю головой по подушке, не в силах выговорить слова. Мое тело привыкает к вторжению, начальное жжение сменяется приятной наполненностью.

— Пожалуйста, — выдыхаю я.

Он входит глубже, заполняя меня. Ощущение оглушительное — не совсем удовольствие, не совсем боль, а нечто возвышенное между ними.

Его пальцы снова находят мой клитор, выписывая круги с выверенным нажимом, пока он движется внутри меня, задавая медленный, размеренный ритм.

— Ты всё ещё кончаешь, да? — бормочет он, и его голос напряжён от сдерживания.

Я уже не могу отличить. Ощущения сливаются воедино — его член, растягивающий меня, его пальцы, работающие с моим сверхчувствительным клитором, отголоски оргазма, всё ещё пробегающие по моему нутру. Это подавляет. Слишком много. Недостаточно.

— Ты так хорошо принимаешь меня, — бормочет Зандер, его голос напряжён от усилий сдерживаться.

Я утыкаюсь лицом в подушку, приглушая свои стоны, пока он ускоряет темп. Его бёдра с силой ударяются о мои, каждый толчок глубже предыдущего.

— Я хочу слышать тебя, — говорит он, оттягивая мои волосы, чтобы поднять моё лицо с подушки. — Не прячься от меня.

Мой следующий стон наполняет комнату, без фильтров, сырой. Звук, кажется, ломает что — то в нём. Его ритм сбивается, становясь более настойчивым, более первобытным. Его пальцы впиваются в мои бёдра, удерживая меня неподвижно, пока он входит в меня.

— Чёрт, Окли, — стонет он, и его голос срывается. — Ты невероятна.

Я тянусь против сдерживающих ремней, желая прикоснуться к нему, почувствовать его кожу под кончиками пальцев. Кабели держат прочно, оставляя меня связанной и беспомощной под ним.

— Ты снова кончишь? — спрашивает он, его голос густой от удовлетворения.

— Да, — я задыхаюсь, с трудом узнавая свой голос.

Он наклоняется вперёд, его грудь прижимается к моей спине, пока он сохраняет свой неумолимый темп. Его дыхание горячо у моего уха, когда он шепчет:

— Отпусти, детка.

Его слова сталкивают меня с края. Этот оргазм накатывает иначе — глубже, интенсивнее.

Зандер в ответ издаёт рык, его бёдра дёргаются, когда он следует за

Несколько ударов сердца мы остаёмся застывшими вместе, оба тяжело дыша и дрожа от интенсивности. Затем он выходит из меня и падает рядом на матрас. Его пальцы быстро справляются с наручниками, освобождая мои запястья.

Я перекатываюсь к нему, мои конечности тяжёлые и непослушные. Он притягивает меня к своей груди, одной рукой массируя мои запястья, где кабели оставили слабые следы.

— Это было... — я замолкаю, не в силах подобрать слов, чтобы описать только что произошедшее.

— Я знаю, — говорит он, прижимая губы к моему лбу.

Я лениво вывожу узоры на его груди, наслаждаясь частым биением его сердца под кончиками пальцев.

— Надо тебя почаще запирать.

Он смеётся, и звук проходит гулким эхом через его грудь.

— Да, пожалуйста.

Я прижимаюсь к боку Зандера, моё тело всё ещё вибрирует от отголосков оргазма. Его рука обнимает меня, пальцы выводят ленивые узоры вдоль моего плеча. Ровный ритм его сердца под моим ухом приземляет меня, пока мысли уплывают.

— Итак, — говорит он, и его голос гулко отдаётся в груди. — Что ты собираешься делать с приглашением в Общество Хемлок?

Вопрос повисает в воздухе между нами. Мои пальцы замирают на полпути узора на его груди.

— Я... — Слова застревают у меня в горле.

Я думаю о Блэквелле, об удовлетворении, что я почувствовала, когда последний гвоздь пронзил его сердце. О работнике заправки, моей первой незапланированной жертве. О крови доктора Уэнделла, растекающейся по полу, и о том, как я предложила вырезать ему язык.

Но я также думаю о кошмарах, что последовали за этим. О том, как мои руки иногда дрожат, когда я одна.

— Не думаю, что смогу, — шепчу я. — Потребность охотиться, чтобы... уравновешивать весы. Её во мне нет. — Мой голос становится тише с каждым словом, в него прокрадывается страх. Это общество — его семья. Его предназначение.

Я закидываю голову, мне нужно видеть его лицо.

— Прости.

Вместо разочарования его глаза смягчаются. Его рука прикасается к моей щеке, большой палец проводит по моей нижней губе.

— Не за что извиняться, — говорит он. — Ты — моя женщина. И я люблю тебя, с Обществом или без.

— Я тоже тебя люблю. — Облегчение заливает меня, напряжение, которое я не осознавала, тает. Я улыбаюсь, чувствуя его ладонь, затем целую его в грудь.

— Я могу помогать, наблюдать, готовить. Что бы тебе ни было нужно.

Его руки крепче сжимают меня, притягивая ближе.

— Я был бы рад этому.

Я зарываюсь глубже в объятия Зандера, смакуя тепло его кожи о свою. Его дыхание выравнивается, тот самый идеальный ритм, что говорит мне, что он погружается в сон. Я провожу пальцем по линии его ключицы, запоминая каждый контур его тела.

— Знаешь, что странно? — шепчу я, не зная, слышит ли он меня ещё.

Его пальцы сжимаются на моём плече.

— М — м?

— Я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем сейчас. В постели с серийным убийцей.

Грудь Зандера вздымается от тихого смеха.

— Ты говоришь об этом так романтично.

— Это правда. — Я приподнимаюсь на локте, чтобы взглянуть на него. Его черты смягчены в тусклом свете, уязвимы так, как он редко себе позволяет. — Большую часть жизни я чувствовала себя загнанной. А теперь я с охотником.

Он протягивает руку, чтобы отвести прядь волос с моего лица, закладывая её за ухо.

— Ты не добыча, Окли. Никогда ею не была.

Я наклоняюсь, чтобы прикоснуться губами к его, — это нежное обещание.

Глава 38. Окли

Три месяца спустя

Стук клавиш вырывает меня из сна. Частые щелчки, ритмичные и точные. Не открывая глаз, я знаю, что он делает — просматривает ночные записи с камер наблюдения, проверяет протоколы безопасности, вероятно, взламывает что — то невероятно незаконное, пока большинство людей ещё даже не потянулись к будильникам.

Обычное утро вторника с моим бойфрендом — серийным убийцей.

— Я чувствую, как ты меня анализируешь, — говорит он, не поворачиваясь.

Я приоткрываю один глаз. Зандер сидит за своим столом у окна, без рубашки, его широкая спина купается в мягком свечении трёх мониторов. Замысловатая татуировка, покрывающая его левую лопатку, гипнотически смещается, пока он печатает. Стройные мышцы играют вдоль позвоночника с каждым движением, сдерживаемая мощь временно обуздана.

У меня пересыхает во рту при этом зрелище. Три месяца просыпаться с этим видом, и до сих пор от этого замирает сердце.

— Не анализирую. Восхищаюсь. — Я потягиваюсь на его до абсурда дорогих простынях. — Некоторые из нас ценят хороший вид по утрам.

Он смотрит через плечо, его глаза теплеют, когда он видит мой растрёпанный вид. Медленная улыбка расползается по его лицу, опасная и игривая одновременно.

— Вид отсюда тоже неплох.

— Ты мне льстишь. — Я переворачиваюсь на бок, приподнимаясь на локте. — Нашёл что — нибудь интересное в своём жутком утреннем ритуале?

— Кто — то пытался получить доступ к системе безопасности здания. — Его пальцы порхают по клавиатуре, мышцы предплечья играют под кожей, украшенной татуировкой с двоичным кодом в виде браслета на запястье — единицы и нули, которые складываются во что — то, что он отказывается переводить для меня.

— Пытался?

— Скажем так, они столкнулись с катастрофическим отказом оборудования. — Его губы изгибаются в ту самую улыбку, от которой у меня до сих пор ёкает в животе. Ту, что принадлежит той версии его, которую я обнаружила, наблюдающую за мной через камеры, спрятанные в моей квартире все те месяцы назад.

Он ловит мой взгляд и приподнимает бровь.

— Ты снова смотришь на мои руки.

Жар приливает к щекам.

— Я наблюдаю за твоей техникой. Профессиональный интерес.

— Техникой. — Он фыркает. — Так мы это теперь называем?

— Заткнись.

— Три ночи назад за ужином ты чуть не опрокинула своё вино, пока смотрела, как я режу стейк.

— В ресторане было темно. Я хотела поужинать.

— Стейком? Или мной?

Я кидаю в него подушкой. Он ловит её, не глядя, рефлексы быстры, как всегда.

— Выскочка, — бормочу я.

Ухмылка, что появляется на его лице, стоит того, чтобы лишиться подушки.

Я выскальзываю из постели, стащив с пола его выброшенную футболку. Пока я бреду через комнату, я мельком вижу своё отражение в зеркале — в его одежде, с растрёпанными волосами, губами, всё ещё распухшими от поцелуев. Моё отражение моргает в ответ. Женщина, к которой я всё ещё привыкаю.

Та самая женщина, что когда — то проводила бессонные ночи в погоне за коррумпированными чиновниками, теперь просыпается

— Знаешь, когда я была маленькой, я всегда думала, что окажусь с врачом или вроде того. — Я обнимаю его сзади за плечи, укладывая подбородок на макушку. — С кем — то безопасным. Стабильным. Скучным.

— Разочарована? — Его глаза встречаются с моими в отражении монитора, одна из его рук ложится поверх моей.

— Испытываю облегчение. — Я целую его в висок. — Представь меня с каким — нибудь педиатром в кардигане, который хочет говорить о гольфе. Я бы прикончила его за неделю.

Зандер фыркает.

— Это не смешно.

— Немного смешно. — Я отпускаю его и направляюсь на кухню. — Особенно из твоих уст.

Наш распорядок превратился во что — то странно домашнее для двух людей, которые определённо не являются нормальными.

Я готовлю кофе, пока Зандер заканчивает проверки безопасности. Я раскладываю своё радужное разнообразие аварийных закусок — отсортированных по содержанию сахара и уровню кризиса — пока он чистит историю браузера. Я проверяю свои журналистские задания, пока он удостоверяется, что ни один из последних «проектов» Общества не попал в заголовки.

Очередной день в раю.

— Вчера звонил Торн, — говорю я, пододвигая ему кружку с кофе через стойку. — Хотел узнать, не передумала ли я насчёт его предложения.

— И?

— Сказала ему то же, что и всегда. Я более ценна на периферии. Доступ к источникам, законный повод для расследований. Лучшие алиби.

Напряжение в плечах Зандера ослабевает.

— Ему стоит перестать спрашивать. Я поговорю с ним.

— Нет. Он уважает настойчивость. И ему нравятся мои исследовательские навыки. — Я пожимаю плечами, добавляя в кофе три ложки сахара. — Кроме того, думаю, ему нравится, что есть с кем поспорить об этике. Большинство из вас просто кивают и соглашаются с тем, что он говорит.

— Торн не приглашает к дебатам.

— Со мной — приглашает. — Я ухмыляюсь над краем кружки. — Думаю, ему тайно нравится, что я его бросаю ему вызов.

Зандер бормочет что — то, что подозрительно похоже на «мазохистка», прежде чем отхлебнуть кофе.

Правда в том, что мои отношения с Обществом превратились в нечто, чего никто из нас не мог предсказать. Я исследую их цели, проверяю их разведданные, иногда нахожу дыры в их планах. Я остаюсь за пределами их внутреннего круга, спутником, вращающимся вокруг их тёмного маленького мира — достаточно близко, чтобы помогать, достаточно далеко, чтобы сохранять свой моральный кодекс.

— Сегодня я иду в архив, — говорю я ему, доставая из холодильника продукты для завтрака. — То финансовое расследование, над которым я работаю, — наконец — то появилась зацепка в некоторых старых записях.

— Я знаю. — Выражение лица Зандера до безумия самодовольное. — Возможно, я вчера ночью получил доступ к некоторым релевантным серверам.

Я размахиваю перед ним лопаткой.

— Мы уже говорили об этом. Не взламывай базы данных для моих статей, если я специально не попрошу.

Он подходит ко мне сзади, его тёплая грудь прижимается к моей спине, пока он тянется через меня, чтобы стащить кусок бекона со сковороды. Его татуированная рука обвивается вокруг моей талии.

— Это было не для твоего расследования. Это было для проверки биографии потенциальной цели. То, что ты можешь найти определённые финансовые несоответствия в записях с 2016 по 2018 год, — чистая случайность.

Я пытаюсь сохранить строгое выражение лица, но вместо этого вырывается смех, и я откидываюсь на него.

— С тобой невозможно.

— Я предпочитаю «находчивый». — Его губы касаются моего уха. — И не стоит благодарности.

Его телефон вибрирует с тем особым тоном, что означает дела Общества Мирный пузырь нашего утра слегка содрогается.

Зандер поднимает телефон, его выражение лица меняется, пока он читает сообщение. Затем раздаётся звонок, на экране мигает имя Кэллоуэй.

— Что? — отвечает Зандер.

Даже через всю комнату я слышу голос Кэллоуэй, но он странно плоский, лишённый его обычного драматического пафоса.

— В моей галерее мёртвое тело, — просто говорит Кэллоуэй.

Зандер стонет, потирая переносицу.

— Не сейчас, Кэллоуэй. Я занят. Разберись со своим беспорядком сам.

— Ты не понимаешь. — В голосе Кэллоуэй слышится неподдельное недоумение. — Я не убивал его.

Это привлекает внимание Зандера. Его осанка выпрямляется, глаза заостряются от интереса.

— А?

— Это гость. На выставке.

— И ты не убивал его? Ты уверен, что он мёртв, тогда? — спрашивает Зандер, его тон меняется.

Пауза.

— Ну, — говорит Кэллоуэй, и его обычный сардонический юмор потихоньку возвращается, — его голова находится на другом конце комнаты от его тела. Думаешь, мне стоит проверить пульс?

Несмотря на мрачные обстоятельства, я замечаю, как губы Зандера слегка дёргаются.

— Кто — то пытается убить меня, — продолжает Кэллоуэй, и легкомыслие исчезает из его голоса. — И я не думаю, что это первая попытка.

Последствия повисают в воздухе между нами. Кто — то охотится на Кэллоуэя, и, возможно, на всех них. Тщательно подогнанные маски, которые они носят на публике, могут сползать.

— Мне нужна помощь, чтобы разобраться с этим.

— Выезжаю.

Я достаю одежду.

— Я еду с тобой.

— Окли...

— Даже не начинай эту опекающую чушь. Я — журналист — расследователь. Распознавание паттернов — буквально моя работа.

Он замолкает, наблюдая, как я одеваюсь, с той интенсивностью, от которой у меня до сих пор бегут мурашки по коже — наполовину хищник, наполовину любовник, полностью сосредоточенный.

— Твои инстинкты самосохранения были сомнительны с первого дня. — Он хватает телефон, ключи и гладкий чёрный кейс, в котором, как я знаю, лежат инструменты, которыми не должен обладать гражданский. — Ты пригласила сталкера в свою постель.

— После того, как он привёл чрезвычайно убедительные доводы в свою пользу. — Я выхватываю свою аварийную сумку из — за тумбочки — теперь она укомплектована и закусками, и отмычками. — Кроме того, ты мой сталкер. Это делает ситуацию романтичной.

Его смех — резкий и искренний — разрезает напряжение.

— Твоё определение романтики нуждается в серьёзной перекалибровке.

Вот во что превратилась моя жизнь. Непринуждённые разговоры о взломе и убийствах за завтраком, с перерывами на желание, которое до сих пор захватывает дух. Самое странное — то, насколько правильно это ощущается.

— Ты не можешь поехать. — Он говорит. — Тебе нужно на работу. Веди себя нормально. Ты не можешь вызывать подозрения, меняя свой распорядок.

Мне хочется спорить, но он прав. Моя ценность для них — для него — частично заключается в сохранении моего прикрытия в качестве законного журналиста без очевидной связи

— Ладно. Но я хочу полный отчёт сегодня вечером.

— Договорились. — Зандер готовится к встрече Общества, загружая различные устройства в безобидную кожаную сумку — планшет.

Я наблюдаю, восхищаясь плавной экономией его движений.

— Я до сих пор не могу поверить, что кто — то будет охотиться на Кэллоуэя.

— Он паникует, — говорит Зандер, проверяя что — то на телефоне. — Не то чтобы он это признал, но в его сообщениях отсутствуют обычные художественные украшения. Только голые факты.

— Кэллоуэй без драмы — это как я без закусок — глубоко тревожное зрелище.

— Кстати о закусках. — Зандер жестом указывает на кухню, не поднимая глаз. — Твоя система организации была несовершенна.

Я щурюсь.

— Если ты снова перекладывал мой ящик с закусками...

— Шоколадные зёрна кофе не должны храниться вместе со сладкими кондитерскими изделиями. Они явно относятся к категории кофеиновых экстренных случаев, которая должна находиться рядом с солевыми средствами от стресса.

— Ты серьёзно создал таксономию для моего заедания стресса?

— Я создал схему оптимизации на основе наблюдаемых моделей потребления в различных эмоциональных состояниях. — Его выражение лица остаётся абсолютно серьёзным. — Переход от кислого к шоколаду серьёзно недоиспользуется в твоей текущей системе.

Я долго смотрю на него.

— Я влюблена в серийного убийцу, который раскладывает мои запасы сладостей по цветам.

— Если это поможет, я очень разборчивый серийный убийца.

— Это немного помогает. — Я провожу ладонями по его груди. — Но в основном мне просто нравится, что ты можешь дотянуться до верхней полки, где я прячу хороший шоколад.

— А, то есть ты со мной только из — за моего роста и способности взламывать финансовые отчёты?

— И из — за твоих рук, — торжественно добавляю я. — Определённо из — за твоих рук.

— Не очень романтичное признание, — дразнит он.

Я встаю на цыпочки, чтобы коснуться его губ своими. — Ладно. Правда? Ты готовишь мой кофе с тремя ложками сахара и не осуждаешь меня. Ты готовишь настоящую еду, в то время как я бы жила на одних закусках. Ты ни разу не пожаловался на мои ночные исследовательские марафоны в три часа ночи или на стену с уликами, которая пугала моего терапевта.

Я улыбаюсь, касаясь его губ.

— И ты единственный мужчина, который всегда следил, чтобы я кончила как минимум дважды раньше тебя. Каждый. Раз. — Я обвиваю руками его шею. — Ты видишь все мои сломанные, одержимые части и вместо того, чтобы пытаться их починить, просто вручаешь мне лучшие инструменты.

Его выражение смягчается, уязвимость мелькает на чертах, обычно тщательно контролируемых.

— А ты — единственный человек, который по — настоящему увидел меня и не отвернулся.

Мы стоим так мгновение, обнявшись и эту странную, прекрасную правду, что мы построили вместе.

— Тебе следует идти.

Зандер бросает взгляд на часы, затем на свою сумку у двери. До встречи осталось двадцать минут. Его челюсть сжимается, взгляд мечется от двери ко мне и обратно. Мышца на его щеке дёргается, пока он взвешивает пунктуальность против желания. Затем его зрачки расширяются, а ноздри слегка раздуваются — та самая хищная перемена, от которой у меня до сих пор учащённо бьётся сердце.

Одним плавным движением он поднимает меня с пола, руки сжимают мои бёдра, пока он несёт меня назад, пока моя спина не встречается со стеной. Его рот находит мой с яростной безотлагательностью, поглощая мой удивлённый вздох.

— Я думала, тебе нужно идти, — выдыхаю я, когда он переходит к моей шее, зубы касаются чувствительной кожи.

— Да. — Его голос опускается до того опасного регистра, что превращает мои внутренности в жидкость. — Но Кэллоуэй может подождать пять минут.

Я обвиваю ногами его талию, пальцы впиваются в его волосы.

— Всего пять?

Вызов в моём голосе заставляет его глаза потемнеть.

— Ладно, десять.

Спустя несколько минут, когда я отдышалась, прислонившись спиной к стене, а его лоб прижался к моему, между нами что — то сместилось. Напряжённая страсть растаяла, превратившись во что — то более глубокое, более уязвимое. Его большой палец проводит по моей скуле с нежностью, которая противоречит всему, что мир думает о нём.

Он опускает меня на пол, поддерживая, когда мои колени подкашиваются.

— Всё в порядке?

Я смеюсь, ошеломлённая и удовлетворённая.

— Интересный способ попрощаться перед встречей, — говорю я, всё ещё отдышиваясь.

— Какие у тебя планы на сегодня?

Я жестом указываю на свой ноутбук и стопку финансовых документов.

— Буду писать о том, что нашла вчера. Может, закажу тайскую еду. Вероятно, переорганизую свой ящик с закусками после твоих несанкционированных улучшений.

— Береги себя, — шепчет он мне в губы, и эти простые слова несут в себе гораздо больший вес.

Я прижимаю ладонь к его груди, его сердце колотится под моими пальцами.

— Ты тоже. Не позволяй Кэллоуэю втянуть тебя во что — то безрассудное.

— Говорит женщина, которая вломилась в паническую комнату Блэквелла.

— Это было иначе. Ты был со мной.

Его выражение смягчается.

— А теперь ты со мной.

Четыре простых слова, но они эхом отдаются во мне, оседая где — то глубоко и навсегда. Путь, что привёл нас сюда — от охотника и добычи к этому странному, прекрасному партнёрству, — кажется одновременно невозможным и неизбежным.

Он поправляет одежду, маска профессионального самообладания возвращается на место, если не считать остаточной нежности в его глазах.

— Я позвоню тебе после встречи.

— Я буду здесь. — Это обещание кажется почему — то значимым, наполненным всем невысказанным между нами.

После его ухода я открываю кухонный ящик, где храню свои аварийные закуски, ожидая найти хаос после «оптимизации» Зандера. Вместо этого я обнаруживаю, что каждая категория аккуратно подписана крошечными напечатанными бирками.

Сахарный удар(Уровень кризиса: Дедлайн — когда ты в одном абзаце от срыва третьего продления редактора).

Кислые подниматели настроения(Уровень кризиса: раздражение — Потому что твой бойфренд взломал твой компьютер «ради безопасности»).

Кофеиновое мужество(Уровень кризиса: ночное погружение в финансовые отчёты, которые могут кого — то убить).

Соль и хруст(Уровень кризиса: заедание стресса, пока твой бойфренд в «рабочей поездке» с сумкой, полной стяжек).

Тяжёлая артиллерия(Уровень кризиса: катастрофический — употреблять только если в тебя пытались убить на этой неделе).

А в глубине лежит ассортимент до смешного анатомически точных шоколадных... членов... рядом с запиской от руки: «Что пососать, когда будешь скучать по определённым частям меня. Шоколадная версия не будет спорить и перекладывать твои закуски».

И последнее: в маленьком отделении, которого я раньше никогда не замечала, лежит одна упаковка моего любимого британского шоколада, который так трудно найти, с запиской от руки:«На случай, если я буду

Конечно, он установил потайное отделение в моём ящике с закусками. Конечно, он создал целую систему классификации для моего заедания стресса. И конечно — конечно — он нашёл способ сделать шоколад неприличным.

Не совсем та сказочная развязка, которую я представляла в детстве, но почему — то это — лучше. Потому что она настоящая, она наша, и в придачу к ней идёт серийный убийца, который заботится достаточно, чтобы оптимизировать мои привычки эмоционального питания.

Честно говоря, я не променяла бы это ни на что другое.

Конец.