Место для любви

ГЛАВА 1 Элиза

Крис Эндрюс

Место для любви

Информация

КРИС ЭНДРЮС — МЕСТО ДЛЯ ЛЮБВИ

СЕРИЯ: Сильвер Лейк Фолс

КНИГА: 1

ПЕРЕВОД КАНАЛА:#anastasi_book

(дорогие, настоятельно прошу не размещать книгу в своих каналах без указания группы переводчика, давайте уважать труд друг друга)

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Камера поцелуев скользит по неистовой толпе, останавливаясь на целующейся паре, и мой мир разлетается вдребезги.

Выпить пинту аккумуляторной кислоты было бы менее мучительно, чем увидеть своего парня на джамботроне, застывшего в страстном поцелуе с одной из моих лучших подруг. Он держит ее лицо в ладонях, большим пальцем нежно поглаживая скулу, и все внутри меня леденеет.

Пьяный гул игрового вечера в баре затихает, превращаясь в оглушительное одеяло белого шума, а я словно в трансе, физически не в силах оторваться от большого телевизора, висящего над рядами с крепким алкоголем.

Реальность вокруг меня медленно растворяется. Винтажные постеры и фотографии плавятся в мешанину красок, деревянный пол уходит из-под ног, проглатывая мой стул.

Джаред и Кэролайн потерялись в своем обжигающем поцелуе, не замечая, как стадион скандирует им в поддержку. Для меня же это — выход из тела. Теперь он нежно поддерживает затылок той же рукой, которую я так хорошо знаю, а она вцепилась в синюю рубашку, которую я гладила ему в поездку, и у меня внутри все проваливается вниз, к липкому деревянному полу.

Холодный стакан с лимонадом медленно выскальзывает из ладоней и со звонким стуком ударяется о стертый стол. Это возвращает меня к реальности, все вокруг снова обретает четкость, но что-то не так. Жуткая тишина опустилась на обычно шумный спортивный бар. Каждый уголок «Старого Хэлсона» покрыт неподвижностью, и только едва слышный звук телевизора доносится откуда-то.

Знакомые лица сбились в выцветших красных кабинках и за высокими столами, все смотрят на меня, забыв про напитки и острые крылышки.

Я опозорена и застыла на шатком табурете, сердце бешено колотится где-то в горле. Вес случившегося обрушивается на меня градом молотов.

Мы с Джаредом говорили о свадьбе. Детях, когда-нибудь. А я считала Кэролайн своей подругой. Мозг лихорадочно пытается осмыслить увиденное, но сомнение и смятение лишь острее затачивают предательство, вспарывающее мне грудь.

И это больно.

Моему телу не нужно ждать, пока разум догонит. Я смотрю на свои руки — они дрожат, едва заметная дрожь против гладкого дерева. Неровный стук сердца усиливается, кружит голову и дезориентирует. Растерянность перерастает в страх, мороз бежит по венам. Затем знакомое жжение стыда разливается по каждому волокну, заставляя желать, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком.

Женский голос доносится от соседнего столика:

— Это была…

— Тсс!

— Бедная Элиза.

Голос знакомый, но у меня нет душевных сил, чтобы привязать его к лицу.

Чья-то мозолистая ладонь ложится на мой локоть, и я вспоминаю, что я не одна. Мои затуманенные, полные слез глаза находят Сэма, его белые брови сведены в тревоге и раздражении. Он вытащил меня сегодня вечером, после того как его жена узнала, что я буду одна целую неделю. Они не горели желанием проводить время с Джаредом и хватались за любую возможность встретиться, когда он уезжал из города. Это должен был быть веселый вечер с хорошим другом. Как он обернулся концом моей жизни, какой я ее знала последние восемь лет?

— Уходим отсюда, малышка, — голос Сэма тихий и осторожный.

Я цепляюсь за его слова как за спасательный круг, чтобы не рассыпаться прямо посреди «Старого Хэлсона». Это маленький город, так что эти люди в курсе истории моего детства. Я не хочу подкармливать их еще большими сплетнями.

Сэм подъезжает к зданию, и я делаю несколько вдохов, чтобы руки перестали дрожать. Вдох-выдох. Я справлюсь. Я уже делала это раньше.

— Уверена, что не хочешь, чтобы я собрал тебе сумку? — я качаю головой, и он подбадривает меня своей ободряющей улыбкой. — Не торопись, малышка.

Когда входная дверь с тихим щелчком закрывается за мной, я еще больше укрепляюсь в своем решении, как бы страшно мне ни было. Я не могу здесь оставаться. В месте, которое мы снимали последние пять лет, слишком много воспоминаний.

Целовал ли он ее, когда мы устраивали вечеринки или киновечера дома? Эта мысль пронзает грудь ледяными осколками. Нет… я не могу мучить себя сейчас. Найду время для мелочных придирок позже.

Странно, как теперь пригождается моя привычка из детства. Привычка, от которой я не могла избавиться даже после восьми лет стабильности. Аварийный набор всегда был упакован. Документы, наличные, немного одежды и те немногие дорогие сердцу вещи, что у меня были.

Я прохожу через гостиную, игнорируя свидетельства наших отношений: все наши совместные фотографии, изменения, которые я внесла, чтобы у нас был дом, который чувствовался бынашим, и направляюсь прямо в спальню. Мне не нужно нажимать на выключатель в маленьком чулане. Джаред никогда не убирался, так что я не беспокоилась, что он когда-нибудь это найдет. На верхней полке, в глубине, я перебираю старые свитера, пока пальцы не нащупывают потертую сумку-дуффель.

Она такая старая и потрепанная, что молния почти ломается, но мне удается ее открыть. Все еще внутри. Я запихиваю туда еще немного нижнего белья и одежды, пока она не начинает трещать по швам. В походный рюкзак, которым мы никогда не пользовались, потому что Джаред не любитель природы, я бросаю принадлежности для кемпинга — на случай запасного варианта.

Немое прощание с квартирой не занимает много времени. Душа ноет по скрипу половицы возле маленькой открытой кухни и по вмятине на двери ванной. Эти маленькие несовершенства сделали это место моим настоящим первым домом.

Бросив последний взгляд, я понимаю, что больше ничего не хочу брать с собой. Я не вернусь. Это уверенность, засевшая глубоко в костях.

Оставляя ключи под ковриком у двери, меня накрывает болезненное дежавю: в руках корзина для белья с тем, что не поместилось в дуффель-сумку. Этот момент переносит меня назад сквозь коридоры времени. Маленькая девочка, выходящая из одного дома за другим, пока ей не исполнилось восемнадцать. Каждый переезд оставлял меня измотанной, меньше, хрупче.

Этот? Этот может забрать у меня все.

Он узнает мою старую сумку и кивает с пониманием, забирает корзину для белья и ставит ее на заднее сиденье.

— И все? А как же диван? — Сэм закатывает рукав, готовый передвигать мебель. Он думает, что в его возрасте все еще может делать это один.

— Я просто хочу уехать, хорошо? — я плотнее запахиваю куртку, нервничая из-за того, что торчу здесь слишком долго — вдруг Джаред материализуется рядом со мной. Глупо, я знаю, но я не могу перестать этого бояться.

— Я бы оставил его спать на полу, если бы ты меня спросила, — бормочет Сэм.

— Честно говоря, я не хочу прикасаться ни к одной поверхности, которой могли касаться они… — к горлу подступает тошнота. Мне итак неловко, поэтому я предоставляю ему додумывать остальное.

— О, — морщится он с отвращением. — Точно, — Сэм теребит свой свитер для футбольных вечеров, заметно смущаясь. Тот, что Марта связала для меня, надежно упакован в корзину.

— Хочешь куда-нибудь заехать, прежде чем мы отправимся домой?

— О, нет… — я еле держусь и отчаянно хочу запереться где-нибудь подальше. Марте и Сэму лучше без моей драмы.

— Элиза, ты знаешь, что ты всегда желанная гостья в нашем доме, — говорит он мягким голосом, поворачиваясь ко мне, но я не могу встретиться с ним взглядом, иначе моя решимость рухнет. Я ненавижу расстраивать их.

— Я знаю, — я сглатываю пересохшим горлом. — Мне нужно побыть одной прямо сейчас. Ты можешь отвезти меня в хижину Грэм, пожалуйста?

Сэм вздыхает, но не настаивает.

— Не то чтобы я повез тебя к нам, — он смеется ради меня. — Это место ждет твоего волшебного прикосновения, малышка, — его заброшенная рыбацкая хижина нуждается в большем, чем мои навыки рукоделия, но я держу рот на замке.

— Ты уверена, что она свободна? — Сэм разворачивается в сторону съезда на дорогу к озеру.

— Валери ничего не говорила о бронировании на эти выходные. Удача, наверное, — говорю я, выдавливая слабую улыбку.

Хижина Грэм Миллер находится в десяти минутах от Сильвер-Лейк-Фолс. Она не была моей настоящей бабушкой, но была самым близким человеком к ней, что у меня был. Она и ее муж взяли меня к себе, когда мне было шестнадцать. Они были добрыми, теплыми людьми, которые уже вырастили своих детей, которые разъехались по стране со своими семьями.

Их доброта до сих пор потрясает меня. Это благодаря им я не оказалась на улицах Портленда и теперь у меня есть место, где можно укрыться от Джареда.

Ночь становится темнее, когда грузовик съезжает на грунтовую дорогу, ведущую к озеру. Высокие сосны и дубы поглощают небо, покачиваясь, время от времени пропуская звезды. В глубине между деревьями я замечаю другие хижины и тонкие столбы дыма, поднимающиеся из мест, более отдаленных от дороги.

Сэм паркуется, шины машины хрустят гравием на подъездной дорожке. Звук громко разносится в темном коконе деревьев. Единственные другие звуки — это нежный плеск озера, редкие уханья и вой ночных обитателей.

Он хватает корзину для белья и сразу заходит внутрь, такой же расторопный, как всегда. Здесь люди не запирают двери. Два комплекта ключей, которые существуют, я оставляю для гостей, когда они снимают это место. Свежий лесной воздух и запах влажной земли у озера проникают внутрь вместе с нами, смешиваясь с сильным запахом дерева.

Сэм оглядывается по сторонам, проверяя, не собирается ли он оставить меня на ночь с медведем, прохлаждающимся в ванной.

Аккуратная гостиная и маленькая кухня шалфейного цвета с открытой планировкой, которую я обожаю, выглядят так же, как я оставила их после Дня поминовения. Я не могу позволить себе нанять кого-то для уборки после туристов, поэтому всегда слежу, чтобы в хижине было безупречно чисто.

Я делаю все возможное, чтобы успокоить его.

— Со мной все будет в порядке, — я крепко обнимаю его, и глаза наполняются слезами.

— Если что-то…

— Я позвоню тебе. Обещаю.

Сэм в последний раз оглядывается на меня через плечо, сдерживая длинный список советов за своей сжатой улыбкой, прежде чем мягко закрыть за собой дверь.

Впервые оставшись одна, я опускаю плечи, и все эмоции, которые я отталкивала, с диким визгом вырываются наружу, словно стая бешеных енотов.

Мое тело действует на автопилоте, пока ноги несут меня к шкафу с бельем, и я заправляю постель в одной из спален. Пока руки заняты, разум свободен прокручивать всю сцену снова и снова.

Горе разливается по конечностям. Все тело ноет. Это напоминает мне одну зиму, когда какой-то парень столкнул меня в ледяное озеро.

Мягкая кровать обволакивает меня, и темнота комнаты скрывает мой стыд. Жжение за глазами становится невыносимым, воздух вырывается из легких с воплем, который я больше не могу сдерживать.

В одиночестве я позволяю себе рыдать навзрыд и оплакивать последние восемь лет своей жизни. Винить себя за то, что была с ним так долго, игнорируя красные флаги. Джаред почти не прикасался ко мне последние несколько месяцев. Он перестал проявлять любые маленькие знаки внимания. Я была голодна до прикосновений, но он всегда находил отговорку.

Что это говорит обо мне?

Что я глупая или намеренно наивная. Я больше не могу игнорировать правду, не тогда, когда половина города стала тому свидетелем, а вторая половина узнает к завтрашнему дню.

Я не знаю, сколько я уже проплакала, прежде чем усталость оседает в костях, а веки тяжелеют. Прежде чем все погружается в темноту, я вспоминаю, что уже пятница, и отправляю сообщение начальнику. Мысль о том, чтобы вернуться на работу через пару часов, абсурдна. Наверное, Карл выскажет мне все, что думает, но я слишком обессилена, чтобы волноваться.

Глухой удар входной двери эхом разносится по хижине. Тревожные звоночки вырывают меня из беспокойного сна, полного вспышек — Джаред и Кэролайн целуются, я жду одна у обочины, с корзиной белья в руках, бумаги, унылые кабинеты и двери домов, открывающиеся снова и снова. Во рту пересохло, тыльной стороной ладони я ощущаю пряди волос, прилипшие к влажному лбу.

Я проспала весь вечер. В комнате непроглядная тьма, но это меньшее из моих беспокойств, когда до спальни доносится отчетливое шарканье обуви по полу и низкое кряхтенье. Никто не пришел бы сюда среди ночи. Мысли сразу бегут к Джареду — он вернулся рано и понял, что я спряталась здесь.

Я не готова встретиться с ним лицом к лицу.

Пальцы дрожат поверх цветастого покрывала, я изо всех сил пытаюсь выровнять дыхание. Я бесшумно выскальзываю из кровати, сжимая до смерти старую подушку, которую хранила все эти

Сумка ударяется о деревянный пол, и глубокий вдох заставляет меня покрыться холодным потом. Тяжелые шаги обходят диван и направляются к кухне. Джаред уже бы выкрикнул мое имя.

Это вор. Осознание падает на дно желудка, как мешок речных камней. У меня здесь нет никаких ценностей, но я не хочу, чтобы место разгромили. Мой телефон зарылся где-то между простынями, к этому моменту уже разряжен, и я проклинаю себя за то, что не вспомнила зарядить его с тех пор, как приехала.

Включается теплый свет над кухонным островком, и он заливает коридор вплоть до спальни. Теперь уже слишком поздно красться из дома, я в ловушке. Ладони влажные, в голове проносятся несколько разных планов, пока я не решаю отказаться от самосохранения. Я не могу позволить, чтобы хижину разгромили. Это единственное, на чем я сосредотачиваюсь, осторожно ступая в маленький коридор.

Шаги незваного гостя медленные и размеренные. К моему ужасу, они приближаются, а по деревянным панелям стены ползет угрожающая тень. Сердце колотится о ребра.

Сейчас или никогда.

Держа перед собой подушку-щит и судорожно глотая воздух, я выхожу из-за угла и вижу то, чего совсем не ожидала. Вместо мелкого воришки, открывающего шкафчики и выдвигающего ящики, по комнатам оглядывается хмурый, хорошо одетый мужчина, скрестив руки на груди.

Если он грабитель, то самый приличный из всех, кого я когда-либо видела. Хотя я и не встречала их много.

Его одежда точно не из дешевого магазина. Она сидит по фигуре и подчеркивает его широкие плечи и поджарое телосложение. Каштановые волосы уложены идеально.

Он до сих пор не заметил меня. Паника постепенно уступает место любопытству, и я делаю еще один неосторожный шаг в его сторону. Напряженная поза мужчины заставляет меня выпрямить спину, чтобы не выглядеть, как существо, последние двадцать шесть лет прожившее в пещере.

Спустя мгновение он резко поворачивает голову в мою сторону, и наши взгляды встречаются, возвращая то чувство опасности, которое я так глупо проигнорировала. Я в панике бросаю в него подушку с визгом — это, должно быть, самая идиотская молниеносная атака в истории самообороны.

Старая подушка едва касается его торса и с глухим стуком падает к его ногам.

Он на мгновение сбит с толку, глядя на мягкий ком на полу, но его острые глаза смещаются в мою сторону и становятся аналитическими, оглядывая меня с головы до ног. Глубокая хмурая складка на лбу говорит мне, что он недоволен своими выводами.

— Кто ты такая? — спрашивает он стальным тоном.

Я делаю глубокий вдох, чтобы прийти в себя, и пытаюсь найти лучший способ справиться с этой абсурдной встречей. Может быть, у меня галлюцинации от истощения. Но мужчина, маячащий в моей хижине, который грубо прервал мой пропитанный депрессией сон и до смерти перепугал меня, теперь хмурится в мою сторону, словно нашел волосы в своей фешенебельной гостиничной постели.

После последних нескольких дней этого достаточно, чтобы я сорвалась.

— Я владелица этого дома! А ты, черт возьми, такой? Врываешься в такой час и задаешь вопросы?

Он игнорирует меня и достает телефон, а я так и стою, уставившись на него с открытым ртом. Я даю себе секунду, чтобы рассмотреть его снова, надеясь заметить какую-нибудь зацепку, которая объяснила бы его личность. Я никогда раньше не встречала такого мужчину. Это нервирует. Его поза излучает спокойное безразличие, но острые черты лица напряжены.

Мысли сами вылетают у меня изо рта.

— Ты не похож на грабителя.

— Как предвзято с твоей стороны, — тянет он, все еще глядя в телефон. Он шутит?

— Я не предвзятая! Ты вломился среди ночи! Так ты грабитель или нет?

— Это «Дубовая хижина Миллеров»? — наконец удостаивает он меня своим вниманием, игнорируя мой вопрос.

— Да, это она. А что? — как только я спрашиваю, меня охватывает это гнетущее чувство. Неужели я настолько невезучая?

Его глаза блуждают по хижине, оценивая ее расчетливым взглядом, который заставляет меня нервничать. Его взгляд падает на мое оружие на полу, и он поднимает его, вертя подушку в руках.

Хорошо одетый нарушитель с каменным лицом медленно возвращает свой взгляд ко мне. Изучает меня так, будто это я здесь вызываю подозрения. Он опирается на кухонный островок и закрывает глаза. Глубокий вдох расширяет его грудь и натягивает дорогую черную рубашку. Через мгновение он сверлит меня взглядом, который говорит, что этот разговор требует от него всего запаса терпения.

— Ее сняли для меня вчера, — начинает он ровным тоном. — Женщина по имени Валери все организовала.

Взмахом запястья он запускает подушку прямо в меня. В шоковом состоянии у меня не хватает ума поймать ее руками, так что я кое-как хватаю ткань ртом, прежде чем в панике прижимаю ее к груди, защищаясь.

Черт. Оказывается, я действительно настолько невезучая, но в этом месте это меня даже не удивляет. Жар ползет вверх по шее, и все лицо горит от смущения меньше чем за две секунды.

Я прочищаю горло от нарастающей тревоги, но слова застревают, словно кленовый сироп, пытаясь выйти наружу.

— Она, наверное, написала мне. Я живу здесь с вечера четверга, — я сжимаю переносицу, чтобы сдержать слезы. — А телефон выключен.

Я надавливаю сильнее и закатываю губы в крайнем случае, потому что мне совсем не хочется плакать перед удивленным туристом.

— Наверное, не самое умное решение, — признаю я, хотя бронирования в последнюю минуту здесь не практикуются.

— Очевидно, — тянет он.

— Я была не в себе, — я приросла к месту, сжимая подушку, дезориентированная тем, как быстро моя жизнь продолжает разваливаться на части.

Он нарушает тягостную тишину, которая уже грозит мне панической атакой, но на этот раз его голос звучит устало и смиренно.

— Если бы я был вором, моя работа была бы слишком легкой. Дверь не заперта, — затем с явным отвращением он спрашивает: — Почему?

— У нас здесь не запирают двери… Я думала, ты… — замолчи, женщина. — Неважно, — мое тело наконец переходит в действие. Я оглядываюсь в поисках вещей, которые можно собрать, но я в основном спала, так что все мои вещи все еще упакованы в спальне.

— В таком случае, да… я оставлю тебя, — я разворачиваюсь так быстро, что задеваю плечом стену. Сгибаюсь от боли, сжимая ноющую руку, наверняка производя впечатление сумасшедшей. Волосы в беспорядке, глаза опухшие и болят. На мне та же длинная футболка, что была на мне у «Старого Холсона», помятая от того, что я спала в ней почти двое суток подряд. И

Стыд поджигает меня изнутри, и я не знаю, как скрыться из его виду достаточно быстро.

— Я соберу вещи. Мои сумки в одной из спален, — голос дрожит, опасно близкий к тому, чтобы сорваться. — Это не займет много времени. Еще раз извините, — я даже не могу взглянуть на него.

— Садись, — говорит он хрипловатым голосом.

Колени подгибаются от его приказа, и я опускаюсь на ближайший стул, по коже пробегают мурашки. Медленно моргаю, шокированная реакцией собственного тела и острой тяжестью в животе. Я не могу перестать смотреть на него.

Что только что произошло?

Мой взгляд прикован к его чуть приоткрытым губам, его глаза расширяются на кратчайшее мгновение, прежде чем лицо становится жестким, и мы снова застреваем в гляделках.

Я крепче прижимаю подушку в тщетной попытке прикрыться.

— Ты собиралась задушить меня ею до смерти? — он указывает на подушку, и я пожимаю плечами, будто это не было одной из самых глупых вещей, которые я когда-либо делала.

— Подушка была единственным твердым предметом в пределах досягаемости, если не считать тумбочки, — хрипло выдавливаю я.

— Ты не в отпуске, — он не оставляет мне возможности отрицать это. — Ты прячешься? — продолжает допрос незваный гость, не обращая внимания на мою неловкость.

Я не собираюсь вываливать на него свою жалкую жизнь, как бы сильно он ни считал, что все контролирует.

— Есть небольшой домик в пяти минутах отсюда. Я перееду туда, — говорю я, уходя от ответа.

— Почему ты не пошла туда сразу? — в его голосе звучит явное подозрение.

Черт возьми, он настойчивый.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — парирую я, начиная злиться.

— Я хочу быть готовым, если полиция придет и будет меня допрашивать. Когда девушку находят мертвой в лесу, обычно подозревают последнего, кто с ней разговаривал.

Мне нужно дать ему хоть что-то, чтобы закончить этот полуночный допрос и исчезнуть.

— Ну… — правда в том, что то место — полная дыра. Без неуважения к Дантонам, но если они серьезно разрешают мне им пользоваться, мне придется вложить в него деньги. Деньги, которых у меня сейчас нет, — Оно но не совсем готово для гостей, но для меня сойдет, — я улыбаюсь ему сквозь ложь, изображая из себя абсолютно спокойного, нормального человека без драм в жизни.

Он качает головой еще до того, как я заканчиваю объяснять. Несколько прядей волос падают ему на глаза, когда он отталкивается от стойки. Мой пульс учащается.

— Я не буду ответственным за то, чтобы отправить сумасшедшую женщину в лес ночью.

Раздражение, исходящее от него волнами, заставляет мой адреналин подскочить, и рука инстинктивно тянется потереть рваный шрам над виском.

— Но…

— Сейчас ночь. В описании указаны две спальни.

С каждым его шагом он становится все более четким. Дорогие туфли, непринужденная грация в движениях и то, насколько он высок на самом деле.

— Ты собираешься убить меня во сне? — спрашивает он почти скучающим тоном.

— Что? — выдыхаю я в ужасе. Я не могу понять, шутит он или нет. И я хочу разрядить напряжение, прежде чем меня задушит собственное унижение. — Нет! Это плохо скажется на бизнесе, — уныло говорю я в пол.

Когда я нахожу в себе смелость поднять голову, внушительные стальные серые глаза пронзают мою неудачную попытку шутить. Я не могла их разглядеть, когда он сидел на другой стороне комнаты, и теперь я снова застываю без возможности сказать хоть слово.

Он поразительный мужчина, чуть кривоватый нос — единственный изъян в его безупречной внешности. Не идеально ровный, не вяжущийся с его ухоженным обликом. Я ловлю себя на мысли, откуда у него это. Не могу представить его в драке.

Мгновение спустя в голове начинает крутиться.

— Подожди. Это ты собираешься убить меня во сне?

— Я слишком устал для этого, — говорит он со стоном. — Я просто хочу лечь спать.

Он снова достает телефон и очень быстро что-то печатает, делая еще шаг ближе, его ноги почти касаются моих коленей, когда он поворачивает экран. Я хочу сосредоточиться на том, что он показывает, но я ошеломлена намеком на дорогую кожу и старые виски-погреба. Это дурманящий аромат, который заставляет меня представлять мужчин, курящих сигары на яхтах и разъезжающих с шофером.

— Ты прочитала? — спрашивает он низким усталым голосом.

Это встряхивает меня, и я смотрю на телефон. Это сообщение Валери: «Прибыл в хижину. Владелица здесь и останется на ночь».

— Вот. Теперь я не смогу заставить тебя исчезнуть, — говорит он таким деловым тоном, что это абсурдно. Его невозможно прочитать, радужки сплошного серого цвета, непроницаемые, как толстый лед, покрывающий озеро в середине зимы.

— Направление твоих мыслей пугает, — не могу я сдержать иронию в голосе.

— Мне нужно отдохнуть, — он игнорирует мой выпад. — Какая спальня? — спрашивает он, проводя рукой по волосам, разрушая образ с обложки GQ.

Он покидает мое личное пространство, и я наконец могу нормально дышать. С кожаными сумками в руках он проносится мимо меня, когда я безмолвно указываю на левую дверь.

— Подожди! — выдаю я, когда здравый смысл наконец просыпается. — Как тебя зовут?

На меня снова направлен его лазерный прицельный взгляд, сканирующий меня на мгновение.

— Картер Роулингс, — звук закрывающейся двери ставит точку в разговоре.

— Я Элиза, — говорю я пустой гостиной.

Проходит несколько мгновений, прежде чем я беру под контроль свое тело, а мозг достаточно успокаивается, чтобы ощутить последствия сегодняшнего сюрприза. Мышцы болят от напряжения, в котором я была последние полчаса, во рту пересохло, и голова болит. Немного воды и еды помогли бы, но я все это время сидела взаперти и держу холодильник пустым между съемами. До завтра хватит и воды.

Когда я тащусь к кухне и тянусь к шкафчику за стаканом, я замечаю записку, прислоненную к знакомой банке с травами — слезы снова наворачиваются. Приходится принять, что теперь я плакса. Благодарность разливается в груди, теплая, как весенний ветерок, когда я понимаю, что Марта принесла мой любимый чайный сбор, пока я была в отключке.

На дверце холодильника — еще один желтый стикер от руки.

«Позвони, если понадобится что-то еще. Или даже если не понадобится. Марта».

Я открываю дверцу и вижу, что холодильник полностью забит. Неужели я была настолько в отключке с четверга, что не слышала, как они заходили с таким количеством еды? И почему я не могу перестать плакать?!

Вот такие друзья Марта и Сэм. Они продолжали заботиться обо мне даже после того, как я съехала из дома Миллеров восемь лет назад. Приглашали к себе и кормили недельным запасом вкуснейшей домашней еды. Они настаивали, чтобы вытаскивать

Тихо я пробираюсь обратно в спальню, балансируя с миской божественного макаронного салата Марты и бутылкой воды. Прежде чем плюхнуться в центр кровати, я достаю ноутбук из-под сложенных футболок в корзине для белья. Имя мужчины звучит знакомо. Мне нужно поискать моего загадочного гостя, иначе я никогда не смогу уснуть, пока он в доме. Он не кажется опасным, но в нем есть эта острота, которой я давно научилась остерегаться.

Сотни статей выскакивают в поиске. Финансовые новостные сводки о наследовании семейной технологической компании после смерти отца и его решениях как генерального директора «Rawlings Enterprise». Открываю несколько блогов со сплетнями с фотографиями его и разных красивых женщин на светских мероприятиях — чувствую себя сталкершей и быстро закрываю их.

Самая свежая статья упоминает его отсутствие на публике в течение последних четырех месяцев. Компания хранит по этому поводу молчание.

Отлично. Еще одна причина чувствовать себя, как лосиное дерьмо. Человеку нужно было уединиться по какой-то причине, а я только что испортила ему отпуск.

По крайней мере, я смогу сообразить что-нибудь на завтрак в качестве извинения, в надежде, что он не попросит вернуть деньги или, что еще хуже, не оставит плохой отзыв.

Поразмыслив, я пододвигаю стул под дверную ручку и достаю из сумки-дуффель старый баллончик с перцовым спреем, который купила в пятнадцать лет. Я погружаюсь в тревожный сон, сжимая холодный металл баллончика — напоминание о последнем разе, когда я чувствовала себя в безопасности.

ГЛАВА 2 Картер

Тело затекло, и здесь слишком чертовски светло. Все, чего я хочу — это еще пару часов отдыха. Прошлой ночью я провалился в сон, вызванный истощением, как только коснулся кровати, плюхнувшись прямо на покрывало.

Новая обстановка разительно отличается от моей нью-йоркской квартиры. Деревянные стены, винтажный комод на другой стороне комнаты. Несусветное количество подушек с замысловатой вышивкой разбросаны вокруг массивной дубовой кровати. У меня не было возможности как следует рассмотреть комнату после вчерашней стычки с хозяйкой. Вот что я получаю за то, что я хороший сын и любящий брат. Они сговорились и эмоционально шантажировали меня, заставив согласиться на план, который они обрушили на меня два дня назад.

Теперь я застрял в хижине на озере с плачущей женщиной. В лесу, далеко от того места, где я нужен больше всего.

Я оценил риски, прежде чем сказать ей остаться, и, возможно, я бы волновался, если бы она не показалась мне жалкой. Темные круги портили кожу под красными и опухшими глазами. Опухшие и искусанные губы. Ее соломенно-русые волосы были птичьим гнездом, спутанными и растрепанными. Человеческий эквивалент загнанной в угол лисы, которую потрепала свора гончих. Настолько жалкая, что мне стало не по себе.

Она спросила мое имя, так что останется только пролистать страницу поиска минуту. Моя семья и совет директоров до сих пор держали ситуацию в тайне. Но я сомневаюсь, что у нее на быстром наборе сплетническая пресса, так что я позабочусь о том, чтобы купить ее молчание, как только она уладит свои жилищные проблемы. Я не самый заботливый человек в мире, но, к сожалению, моя мать воспитала меня лучше, чем грубияна, вышвыривающего плачущую женщину из дома среди ночи.

Мой телефон вибрирует на тумбочке.

— Помяни черта, — говорю я, когда сияющее лицо матери появляется на экране, такая же царственная, как всегда, готовая к бранчу в высшем обществе или чему бы то ни было еще, что у нее на повестке дня сегодня.

— Какая милая комната, дорогой. Ты хорошо спал? — она слишком бодра для воскресного утра, но, полагаю, она хочет компенсировать паршивое настроение, которое у меня было с тех пор, как она поделилась своей идеей.

— Я тоже здесь! — Джеки занимает другую сторону экрана, одетая для утренней йоги.

Они наступают мощным объединенным фронтом женщин Роулингс.

— Я хотела проверить, добрался ли ты целым и невредимым.

— К сожалению, — вздыхаю я.

— Не будь таким ворчуном, — смеется мать. — Это пойдет тебе на пользу.

Она звучит уверенно, но я сильно сомневаюсь, что три месяца, проведенные взаперти в Мэне, как-то помогут мне.

Джеки вступает, ухмыляясь:

— В жизни есть не только работа.

Требуется вся сила воли, чтобы не закатить глаза, как подросток, на эту заезженную фразу. Но я пропускаю это мимо ушей, потому что уже планировал работать удаленно в тот момент, когда собирал сумки. Единственный плюс отъезда из Нью-Йорка — это то, что они вдвоем не смогут стоять у меня над душой, делая работу почти невозможной.

— Меня не было достаточно долго, это лишнее, — я беспокоюсь о влиянии моего длительного отсутствия на бизнес. Инвесторы взволнованы, слухи уже ползут в темных углах залов заседаний и частных сигарных клубов. Я ненавижу быть таким же бесполезным, как и три месяца назад.

— Робертсон и я все контролируем, — тон Джеки серьезен. — Я тебя не подведу.

Мать кивает в такт.

— Ты важнее для нас, сын. Компания ничего не значит, если с тобой что-то случится снова, — ее голос чуть срывается на последних словах, и чувство вины скручивает мои внутренности.

— Это место уже повлияло на тебя, — Джеки пытается скрыть эмоции за шуткой. — Ты стал мягче.

— Место, безусловно… своеобразное. Не твой обычный отпускной курорт, мама.

— Я хотела, чтобы ты насладился жизнью так, как я в детстве, до того, как, — она машет рукой вокруг роскошной гостиной, по которой проходит. — Это случилось.

До того, как мой отец основал компанию и стал настолько богат, что забыл, откуда они оба родом. Я открываю большое окно и вглядываюсь в озеро, сверкающее в утреннем солнце.

— Дай угадаю. Я должен научиться радоваться простым вещам? — спрашиваю я ее без убежденности.

— Именно! — говорят они обе.

— Можешь попросить хозяйку показать тебе окрестности. Жители Мэна очень милые люди, — говорит мать.

Свежий воздух окутывает меня, охлаждая кожу.

— Я встретил хозяйку, когда приехал.

— О, как мило с их стороны ждать тебя так поздно.

— Это было скорее недоразумение. Она осталась на ночь.

— Уверена, у нее была совершенно уважительная причина, надеюсь, ты не был груб, — мать бросает на меня тот самый взгляд, который должен быть суровым.

— Ты воспитала идеального джентльмена, — говорю я ей, и она остается довольна.

Хотя я не понимаю, как рыжеволосая дамочка может владеть и сдавать эту хижину, но при этом ей некуда больше идти в то время кризиса, через который она, очевидно, проходит. Если только она

— Ты как-то причастна к этому? — вопрос вырывается наружу.

Мать бледнеет, а Джеки поражена:

— Картер…

— Ты знаешь, я бы никогда не сделала этого с тобой, — говорит мать, перебивая ее.

Я делаю глубокий вдох, и хрустальный воздух прочищает разум.

— Да, извини, — говорю я на выдохе. — Это было неожиданно, вот и все.

— Она хотя бы красивая? — спрашивает Джеки.

Я смеюсь над абсурдным вопросом.

— Определенно нет. Скучная, деревенская растрепа, — я думаю о том страшном привидении, пока открываю сумки, чтобы переодеться. Мятая фланелевая рубашка была мгновенным красным флагом. Ее лицо было пятнистым. И она, судя по всему, обладает такой же эмоциональной стабильностью, как криптовалюта.

— Картер! — мать делает мне выговор, а сестра неодобрительно качает головой. — У всех бывают плохие дни.

— Возможно, это так, но последнее, что мне сейчас нужно — это благотворительный случай.

Мать меняет тактику.

— Ты принял лекарства сегодня?

— Я взрослый человек. Я знаю, что должен их принимать, даже когда вы двое не стоите у меня над душой, — ворчу я.

Я щурюсь на бутылочки на тумбочке. Одним движением они падают в открытый ящик. Я не хочу, чтобы моя временная соседка наткнулась на них.

— Я случайно встретила Алисию сегодня утром, — говорит Джеки горьким тоном, и я благодарен, что она не нагнетает. — Меня удивляет такое совпадение, — она делает воздушные кавычки вокруг последнего слова.

Алисия не отстает с тех пор, как увидела меня месяц назад. Мне плевать на ее оправдания и нытье о том, как она ненавидит больницы. Что я презираю, и главная причина, по которой я никогда не вернусь к нашим встречам — это то, как она использовала мою сестру.

— Она что-нибудь знает? — это все, что имеет значение, когда речь идет об Алисии.

— Похоже, что нет, она просто кружит вокруг, — тень грусти пробегает по лицу Джеки, и я ненавижу, что я частично виноват в этом. — Не волнуйся, я больше не попадусь на эту удочку.

— Это была не твоя вина, Джеки. У нее с самого начала был свой план. Это ранило тебя больше, чем меня.

После двух лет неразлучности Алисия перестала отвечать на звонки Джеки и избегала ее на мероприятиях. Я подозреваю, что отсутствие у сестры хороших друзей — тоже моя вина. Она рано заметила, что девочки в ее школе приглашали ее на пижамные вечеринки, чтобы выведать у нее информацию обо мне. Но она никогда не винила меня.

Грохот кастрюль и тарелок привлекает мое внимание. Это сигнал, что пора присоединиться… Мой мозг останавливается. Я был так уставшим прошлой ночью, что даже не спросил ее имя. Усталость сделала меня небрежным. Не терпится сообщить нашему начальнику службы безопасности, Деррику, что я не уведомил их о прошлой ночи и понятия не имею о ее имени. Он устроит мне часовую лекцию о том, что его команда отправилась к их съемному жилью, как только я припарковался, и о том, какой я безответственный подопечный, который действует ему на нервы.

Тяжелый запах полноценного завтрака почти заставляет меня развернуться, но я беру себя в руки и следую за ним на маленькую кухню. Утренний свет, заливающий тот угол дома, касается медных волос стройной женщины, словно ореол, и мне требуется секунда, чтобы заметить, что они больше не растрепаны. Она аккуратно собрала их на затылке над своей тонкой шеей.

— Я не узнал твоего имени прошлой ночью.

Она резко оборачивается, прижимая чашку с чаем к груди, которая вздымается в ритме ее испуганного выдоха. Она выглядит более собранной, но ее пепельный цвет лица все еще выдает признаки того, что заставило ее прятаться в горах с выключенным телефоном.

— Э… — она прочищает горло. — Элиза, — в ее голосе есть хрипловатая нотка, которую я обычно нахожу соблазнительной. Но она на грани слез, что мгновенно гасит любой соблазн.

Я надеюсь, что она не заплачет, потому что это будет крайне неудобно для нас обоих. Я скорее пройдусь по горячим углям, чем буду иметь дело с незнакомцами в их самые уязвимые моменты.

— Что ж, Элиза, ты ждешь гостей? — спрашиваю я, обводя рукой яства, разложенные на кухонном островке.

Если повезет, я найду что-то, что не отправит меня обратно в больницу. Это не может повториться, поэтому я должен быть осторожным и следовать своему плану.

Это единственный способ вернуться к нормальной жизни без того, чтобы моя семья дышала мне в затылок. Мне просто нужно придерживаться плана восстановления и «наслаждаться» тремя месяцами в глубине леса, желательно в одиночестве.

— О нет, — говорит Элиза тихим голосом. — Это завтрак-извинение за вчерашнюю путаницу. Полный Мэнский опыт, — добавляет она с ноткой в голосе. В ее покрасневших карих глазах читается мольба принять ее подношение. Они пугающе выделяются, резко контрастируя с бледной кожей.

— Нет нужды в этом, — я тянусь к фруктам и простому йогурту, обходя яйца, сосиски, картофельные оладьи и гору блинов. — Я провожу тебя до домика, который ты упомянула, когда закончу.

Элиза не комментирует мой выбор. Она переминается на противоположной стороне. Я оставляю ее нарушать тишину, пока наслаждаюсь на удивление вкусной черникой.

— Ты был достаточно добр, чтобы позволить мне остаться здесь прошлой ночью, — начинает она неуверенно, не глядя на меня. Это мгновенно вызывает у меня подозрения. — У меня и так мало вещей, я могу перенести их сама, — она продолжает поправлять тарелки и салфетки, все еще избегая зрительного контакта.

Теперь я хочу пойти с ней в ту другую хижину, потому что Элиза явно что-то недоговаривает. Я же совершенный джентльмен, в конце концов. Убедиться, что она больше меня не побеспокоит — приятный бонус.

— Я с удовольствием прогуляюсь, — это прозвучало резко и пренебрежительно, заставив ее замешкаться. Я привык рубить правду-матку после того, как имел дело с людьми, которые считали меня легкой добычей, потому что я был слишком молод, чтобы управлять компанией после смерти отца.

Элиза теребит фартук и несколько раз пытается что-то сказать, прежде чем снова заговорить.

— Вид там не особо впечатляющий. Тебе лучше сходить в город. Там есть отличная кофейня, которую я могу порекомендовать, — выпаливает она на одном дыхании, с самой фальшивой улыбкой. Люди, пытающиеся втереться ко мне в доверие, не новость. Но она делает это, чтобы от меня избавиться. Интересно.

— Нет, — я не торгуюсь. Когда я чего-то хочу, я это получаю. И теперь я хочу знать, почему она так старается отговорить меня идти с ней. Назовем

— Нет? — ее рот слегка приоткрыт от неверия, что ее маленькая гримаса обслуживающего персонала не убедила меня. — Это в пяти минутах отсюда. Со мной все будет в порядке.

Повышенная интонация в конце заставляет меня задуматься, хочет ли она убедить меня или себя.

Я молчу и жду. Я люблю использовать эту тактику, чтобы заставить людей раскрыть то, чего они не планировали говорить. Я позволяю тишине работать в мою пользу и наслаждаюсь тем, как они варятся в собственном соку. Как далеко она готова зайти, чтобы от меня избавиться?

— Вы очень добры, — продолжает она, но то, как она это говорит, дает понять, что я таковым определенно не являюсь. — Я попрошу Валери прислать вам кексы в качестве благодарности за хлопоты, и на этом мы разойдемся, — в этот раз слова Элизы звучат с большей убежденностью. Это почти мило.

— Ерунда, — мне нравится, как она ерзает. — Выходим через десять минут, — пресекая любые споры, я открываю планшет, чтобы проверить сегодняшние показатели. Краем глаза я замечаю, как ее плечи опускаются, а побежденный выдох полностью сдувает ее приветливость, губы шевелятся в беззвучном бормотании.

Я улавливаю окончание и почти усмехаюсь.

— «…или сена для упрямого осла».

Нет смысла притворяться, что мне сейчас просто не любопытно.

ГЛАВА 3 Элиза

Благотворительный случай.

Скучная, деревенская растрепа.

Слова продолжают кружиться в голове, и я заканчиваю готовить на автопилоте. Я не хотела подслушивать, наоборот, я на цыпочках шла в ванную, потому что не хотела его беспокоить. Слова ударили меня прямо в грудь, когда я проходила мимо его спальни. Эта часть его разговора прозвучала отчетливо. Фотографии, которые я нашла в интернете, с ним и красивыми женщинами проносились каруселью, когда из-за двери донесся женский смех. Я могу представить, как они вдвоем смеются надо мной.

Кончики пальцев онемели от стыда. Я прекрасно осознаю свои недостатки, и два дня, проведенных в слезах в постели, не пошли мне на пользу. То, что незнакомец наткнулся на один из худших моментов в моей жизни, достаточно унизительно и без того, чтобы слышать, как он насмехается над моей внешностью.

Мою несколько чашек, чтобы занять руки и прояснить мысли, я сосредотачиваюсь на планировании следующих шагов. Это сейчас важнее, чем утопать в обидных словах Картера. Суровая реальность такова: у меня теперь нет дома. Это глубоко ранит после восьми лет, когда я наконец почувствовала себя укорененной. Я не думала, что снова окажусь в такой ситуации. Я отказываюсь быть обузой для Дантонов и не могу рассчитывать ни на кого из старых друзей, поскольку они были или стали больше друзьями Джареда, чем моими. Он захватил все аспекты моей жизни, а я позволила ему, думая, как мне повезло.

— Я не узнал твоего имени прошлой ночью, — голос Картера заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности, и это чудо, что я не роняю чашку, которую бездумно мыла последние пять минут.

Он сидит за маленьким кухонным островком из мясницкой колоды, выглядя еще лучше, чем прошлой ночью. Ни одна темно-каштановая прядь не выбивается из прически, свежая рубашка облегает его фигуру. Одно отличие от вчерашнего безупречного образа — легкая тень на челюсти, что, к сожалению, делает его еще более красивым. Глаза Картера светлее на солнце — два высохших речных камня, и я выставлена напоказ под его пристальным взглядом.

Когда мне удается взять пульс под контроль, я отвечаю ему:

— Элиза.

Мой завтрак-извинение не приносит ожидаемого результата, и намек на отвращение в его взгляде на еду выбивает у меня почву из-под ног. Должно быть, он из тех фанатов фитнеса, потому что в итоге он положил на тарелку только несколько фруктов.

Картер почти ничего не говорит, и ледяная вежливость заставляет меня гореть желанием убраться отсюда быстрее. Но затем он решает отправить меня в пике, когда настаивает на том, чтобы пойти со мной. Последнее, чего я хочу, чтобы он следовал за мной в маленькую рыбацкую хижину Сэма.

Из-за артрита Сэма больше невозможно было проводить там ночи, и несколько лет назад он перестал заботиться о хижине с одной спальней. Она требует серьезного ремонта, но я что-нибудь придумаю. Покупка надувного матраса ударит по моим сбережениям, но это дешевле, чем неделями жить в мотеле, пока я приведу место в порядок. Или, может быть, я какое-то время могу использовать палатку.

— Чай? — я пододвигаю дымящуюся чашку к Картеру.

Серо-голубые глаза обращаются ко мне, слегка сужаясь. Приятно знать, что предложить ему чай равносильно оскорблению его предков.

— Я не люблю чай, — его отказ плоский. — У него отвратительный вкус, — говорит он, возвращаясь к неторопливому поеданию фруктов.

Грубо.

— Хотя бы глотни, это смесь из местных трав и…

— Нет, — говорит он, доставая кожаную сумку поменьше с дивана.

И снова я остаюсь с открытым ртом, глядя ему в спину, пока он не вытаскивает планшет, и я делаю все возможное, чтобы убедить его, что могу добраться до другой хижины одна.

Внимание Картера приковано к графикам и цифрам, заполняющим экран. Мои попытки от него отделаться проваливаются, и у меня есть десять минут, чтобы паниковать и придумать оправдания, когда мы туда доберемся. Даже до того, как я искала о нем информацию, внешность Картера говорила мне, что он не обычный мужчина, но припаркованный снаружи Maserati не оставлял сомнений. Я не хочу, чтобы он меня осуждал, особенно после того, как он назвал меня благотворительным случаем.

Когда мой телефон наконец зарядился, я включила его и увидела шквал пропущенных звонков и сообщений этим утром. Я заверила Марту, что все еще жива, и увидела, что Валери действительно оставила сообщение после того, как я не ответила на ее звонки. Десять сообщений от Джареда — это тикающие бомбы в моем почтовом ящике. Это десятки звонков. Кто-то в баре, должно быть, рассказал ему.

Он волнуется, но недостаточно, чтобы вернуться в пятницу вечером. Он всегда оставался на выходные во время своих рабочих поездок, чтобы «отдохнуть» или провести «неформальные встречи» с местными компаниями. Я такая дура.

Я разрываюсь между болью от встречи с ним и выслушиванием его оправданий и обидой от того, что он не удосужился вернуться домой, но нет времени зацикливаться на этом. Картер выходит из спальни и открывает входную дверь, ожидая меня.

— Леди вперед.

Этот участок берега озера ближе к Сильвер-Лейк-Фолс усеян скромными старыми семейными хижинами, похожими на ту, что я унаследовала от Миллеров, и

Противоположный берег в последние годы пережил бум — богатые семьи из Нью-Йорка или Бостона строят там отпускные шале. Это то место, где мой нежеланный спутник отлично бы вписался. Наслаждаться видом из огромных окон, выходящих на озеро, и парковать свою дорогую лодку на частном причале.

Мы идем молча, потому что я все еще лихорадочно ищу способы сократить эту прогулку. Я не понимаю, почему он настоял на том, чтобы посмотреть на место до того, как я принесу свои сумки. Картер двигается так, будто у него впереди целая вечность, внешне расслабленный, но острота в его глазах держит меня в напряжении. Он все замечает, но почти ничего не говорит, прежде чем мы добираемся до старой хижины, приютившейся в тени густых деревьев.

Я толкаю скрипучую калитку, и высокий скрип разрывает тишину хрустального утра, вспугнув бедных птиц. Хижина напоминает выцветшую фотографию своим выцветшим тускло-коричневым фасадом, пострадавшим от непогоды.

Я двигаюсь вперед, игнорируя шершавые и узловатые деревянные панели, оставленные суровыми ветрами и морозными зимами, когда шаги Картера останавливаются позади меня.

— Видишь. Она здесь, — кричу я, не оборачиваясь, размахивая руками, как экскурсовод. — Я исчезну у тебя с глаз через полчаса. Давай вернемся, чтобы я могла забрать свои вещи.

— Что это? — недоверие в его голосе слышится впервые с тех пор, как он приехал, неужели он дал мне что-то большее, чем холодное безразличие.

— Не так уж плохо, — отмахиваюсь я с большей убежденностью, чем чувствую на самом деле.

— Ты, должно быть, шутишь, — говорит он, не приближаясь.

— Просто нужно немного прибраться, — я оглядываюсь через плечо, чтобы заверить его, и чуть не спотыкаюсь о приподнятую доску на ступеньках.

Бровь Картера приподнимается, и жар смущения разливается по задней стороне шеи. Я ненавижу свое постоянное состояние неловкой неуклюжести вокруг этого мужчины. Словно Бог специально послал его, чтобы пролить яркий свет на дерьмовую ситуацию, в которой я оказалась.

Он так не вписывается в этот маленький двор, рассматривая ветхую хижину с руками в карманах своих идеально скроенных брюк.

Кто носит деловой стиль в лесу?

— В ней невозможно жить, — говорит он ровным тоном.

— Не позволяй внешности тебя обмануть, — я усиливают жизнерадостность до боли в скулах. — Интерьер… — я кряхчу, толкая и дергая дверь. — Гораздо… — еще одно кряхтение, когда я мысленно проклинаю дверь, которая не поддается. — Лучше.

Воздух вокруг меня меняется. Пока я боролась с чертовой дверью, которая упорно выставляла меня дурой, Картер подошел ко мне сзади.

Он тянется к дверной ручке, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретить хмурый взгляд, темнеющий на его лице.

Его пальцы обхватывают холодную латунь, скользя по моим, и я заворожена его теплой кожей и тем же ошеломляющим ароматом, который наполняет мой разум совершенно неподобающими мыслями. Кровь приливает к щекам, и мне снова становится тепло, но уже совсем по другой причине.

Мое тело осознает каждый его вздох, его грудь прижимается к моей спине, но у меня не хватает ума отодвинуться.

Взгляд Картера падает на мои пальцы, и мне требуется мгновение, чтобы очнуться и отпустить ручку.

Сильный рывок заставляет деревянную дверь застонать, прежде чем Картер толкает ее внутрь, и облако пыли вырывается в щель.

Мы оба отшатываемся, и я почти теряю равновесие, прежде чем две твердые руки хватают меня за плечи и удерживают, прижимая к твердой груди.

У меня нет времени осознать ту же волну жара, пробегающую по телу, прежде чем Картер наконец говорит снова.

— Да, — тянет он. — Выглядит очень гостеприимно.

Очевидный сарказм приводит меня в чувство, и я перехожу в режим устранения ущерба.

— Я открою окна, — улыбаюсь ему.

— Снесу это место бульдозером, ты хотела сказать.

Я не позволяю его колкости остановить меня, и я вхожу внутрь, оценивая обстановку. Последний раз я ходила на рыбалку с Сэмом два года назад, и признаки запустения очевидны.

Темная маленькая гостиная, пыльные серые окна блокируют свет. Маленькая кухонька в углу знала лучшие дни… тридцать лет назад. Я даже не хочу проверять маленькую ванную. Надеюсь, у Картера не возникнет идей открывать двери.

— Ты не можешь здесь оставаться, — говорит он строго.

— Я вытру пыль. Немного начищу полы, — я чертов пузырь оптимизма, у меня болят скулы от натянутой улыбки, застывшей на лице.

— Вытру пыль? — он фыркает. — Место рухнет на нас, если поднимется ветер.

— Конструкция в порядке, — отмахиваюсь я. — Ты должен смотреть дальше, чем на…

— На угрозу здоровью, возможно, кишащую крысами, по твоему, это сокровище? — спрашивает он, приближаясь.

Его пренебрежение заставляет мою кожу покалывать, и у меня появляется желание защитить место Сэма. Он любил его и заботился о нем более сорока лет.

— Крыша хорошая, и только несколько окон разбиты. В любом случае сейчас лето.

Почему я так стараюсь убедить этого мужчину, что могу здесь жить? Мне не нужно его разрешение. Я хочу выпроводить его, чтобы не видеть, как он воротит нос от всего. Он выглядит так, будто готов взять пробы воды из крана и отправить их на анализ. Он, наверное, параноик-контролер, который манипулирует своими бедными сотрудниками.

Он занимает слишком много места в этой тесной хижине. В сочетании с пыльным воздухом дышать становится трудно. Выход на улицу ослабляет когти, сжимающие мои легкие.

Картер следует за мной, неторопливо выходя. К сожалению, он еще не закончил и обходит дом, осматривая обветшалый фасад, словно оценивая его для продажи.

— Теперь, когда ты знаешь, что сказать полиции, мы можем идти, — говорю я, чтобы отвлечь его внимание от отсутствующей черепицы на крыше.

Он игнорирует меня, пока не достигает другой стороны, где его взгляд привлекает большой синий пластиковый контейнер Сэма.

Я собираюсь сказать ему, что это место, где я храню тела своих плохих арендаторов, когда он тянется к крышке и приоткрывает ее, заглядывая внутрь.

— Нет, не надо! — вскрикиваю я на секунду позже.

Кожа Картера уже приобрела тревожный зеленый оттенок к тому моменту, как я добираюсь до него, и он согнулся, тяжело дыша ртом.

Беспокойство сменяется весельем при виде того, как он изо всех сил пытается держаться и не вырвать на свои дорогие туфли. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться бедняге в лицо.

— Пусть это будет уроком о том, как не совать нос в чужие вещи.

Глаза слезятся от того, что я сдерживаю смех, но я протягиваю руку и начинаю успокаивающе гладить его по спине.

Каким бы раздражающим я его ни находила, полагаю, что в своей изнеженной жизни он впервые столкнулся с таким запахом.

— Что. Это. За. Черт.? — он разделяет каждое слово глубокими вдохами и выдохами, цвет возвращается к его щекам.

— Это старый контейнер Сэма для приманки. Его никто не чистил с тех пор, как он в последний раз ходил на рыбалку.

— Кто-то должен это сжечь, — говорит он жалобно, его выдержка и высокомерие потеряны.

Я не могу сдержаться и разражаюсь смехом.

— Почему ты настаиваешь на том, чтобы жить здесь? Вернись в город или попроси помощи у семьи или друзей, — он выпрямляется, раздраженный моим упрямством.

Юмор и легкость испаряются, и я знаю, что он это замечает, но я слишком устала, чтобы скрывать. Я не могу вернуться в квартиру. И я отказываюсь тратить свои маленькие сбережения на мотель. Я очень скоро останусь без работы.

— Я не вернусь в город, — говорю я с решимостью. — Я здесь справлюсь. Сама.

Я не могу пойти к Марте и ее мужу после всего, что они для меня уже сделали. Они будут волноваться и злиться за меня. Они будут готовить и пытаться все обсудить, а я пока не могу. Слишком больно. И слишком стыдно.

Картер снова смотрит на дом, тень недовольства мелькает на его лице, а затем его серьезные серые глаза снова останавливаются на мне с такой интенсивностью, что я чувствую себя обнаженной.

— Я не понимаю, почему ты хочешь здесь жить.

— Слушай. Короче говоря, мне пришлось съехать из своей квартиры. Я владею старой хижиной Миллеров, а эта принадлежит хорошим друзьям, которые сказали, что я могу ею пользоваться.

Это натянутая правда, но ему не обязательно знать.

— Хорошие друзья, — при моем недоверчивом взгляде он продолжает: — Если бы они были хорошими друзьями, они бы не предлагали тебе здесь жить.

В отчаянии я готова уже топать ногами.

— Я не обязана тебе ничего объяснять. Ты снял хижину, а не права на мою жизнь.

Жужжание прерывает нашу перепалку взглядов. Я достаю телефон из заднего кармана и застываю, уставившись на номер Джареда, пока телефон не перестает вибрировать в моей руке.

Взгляд Картера скользит с телефона на мое лицо, но он ничего не говорит. Руки на бедрах, он глубоко вдыхает, и при дневном свете я замечаю линии мышц, сокращающихся там, где его светло-голубая рубашка натягивается на торсе. Он выглядит твердым и надежным — то место, где можно положить голову в плохой день.

Ты теряешь рассудок, Элиза.

— Вот что мы сделаем, — говорит он, и по его тону очевидно, что он принял решение, которое ему самому не нравится. — Мы живем в домике на озере вместе. Ты готовишь мне легкий завтрак и показываешь окрестности в качестве платы, пока не наладишь свою жизнь, а я смогу спокойно продолжить свой отдых.

Я смотрю на него с открытым ртом, медленно моргая, пытаясь осмыслить сказанное. Это последнее, что я ожидала услышать из его уст. Одно дело — не вышвырнуть меня среди ночи, но предложение делить место…

— Я не могу так, — возражаю я в шоке. — Ты… — лепечу я. — Мы чужие люди, и ты снял хижину для себя.

Это абсурд. Он смотрел на меня с тем же отвращением, какое приберегают для мухи в дорогом обеде, с самого своего прибытия.

— Если ты придешь сюда, я вызову на тебя полицию, — он скрещивает руки, и напряжение пробегает по сухожилиям.

— Ты не посмеешь! — выпаливаю я.

— У меня не будет никаких сомнений.

— Ладно, я пойду куда-нибудь еще, — блефую я, чтобы он отстал.

— Отлично, пошли. Я тебя отвезу, — его тон насмешливый. Этот мужчина видит меня насквозь.

— Ты не можешь. Они не любят чужаков, — запинаюсь я. — Я…

— Я делаю это не потому, что я добрый, — перебивает меня Картер. — Я привык, чтобы мне помогали по дому. Считай это подработкой, пока ты что-нибудь не предпримешь по поводу вот этого, — он пренебрежительно машет рукой в сторону маленького домика.

Я смотрю на него в неверии. Он хочет, чтобы я была его поваром. Я не удивлена, что у него есть прислуга там, где он живет, но просить первого встречного здесь — это уже другой уровень наглости.

— Ты хочешь, чтобы я работала на тебя?

— Это честная сделка, — говорит он безучастным тоном. Я могу представить его в зале заседаний, обсуждающего многомиллионные контракты, не моргнув глазом.

— Непротекающая крыша над головой в обмен на базовые кулинарные навыки и показ того, что эта чудесная местность может предложить.

То, как он постоянно пренебрежительно отзывается о городе, заставляет меня задуматься, почему он вообще выбрал этот отпуск.

Но он прав, и я ловлю себя на том, что обдумываю предложение. Какая альтернатива? Спать в палатке здесь на жестком полу и просыпаться, как Белоснежка, в окружении лесных зверей. Или принять предложение Сэма. Не вариант. Это звучит нытьем и неблагодарностью, но я лучше буду готовить завтрак для избалованного ледяного незнакомца, чем открывать душу перед старейшими друзьями и нагружать их своими проблемами.

Картер высокомерен и холоден, слишком безупречен и привлекателен. В лучшем случае он будет меня игнорировать. Худшее, что может случиться, — он бросит в мою сторону пару вежливых оскорблений. Я переживала и более тяжелые времена.

— Да, конечно. Что может пойти не так?

Я почти слышу зловещие звуки из леса за нами. Духи насмехаются над моей наивностью.

ГЛАВА 4 Элиза

На обратном пути я уже жалею, что приняла его предложение. Он двигается с целеустремленностью, ни разу не остановившись, чтобы полюбоваться видом. Я ненавижу тишину, когда я не одна. Она заставляет меня нервничать. Мне отчаянно хочется задать ему вопросы, но Картера окружает аура, похожая на электрический забор. Я боюсь, что он поджарит меня дотла, если я подойду слишком близко.

Чем дольше мы идем молча, тем выше внутри меня поднимаются зудящие пузырьки беспокойства. Я сдаюсь через тридцать секунд.

— Ты знаешь, что хочешь посетить, пока ты здесь?

Картер даже не удостаивает меня взглядом.

— Я буду заниматься чем-то более продуктивным большую часть времени.

— Но ты сказал…

— Есть что-то, чего хочешь ты? — холод в его голосе застает меня врасплох.

— Я поняла, что должна тебя развлекать.

— Не чувствуй себя обязанной это делать, — говорит он отрывистым тоном.

Итак, полагаю, приглашение остаться не включает частое нахождение у него на глазах. Отказ жалит, но, видимо, деньги не идут в комплекте с навыками светской беседы и манерами. Или Картер просто не удосуживается их использовать со мной. Я буду просто прислугой.

Как только мы возвращаемся, я бросаю ему «спасибо»

Миллеры даже поощряли меня взять их фамилию и оставить прошлое позади. Они хотели, чтобы я была частью семьи, даже если они были слишком стары, чтобы усыновить меня.

Они оставили мне маленькую хижину, потому что я была единственной из их детей, кровных или приемных, кто никогда не покидал Сильвер-Лейк-Фолс. Теперь я жалею, что не осталась с ними немного дольше. Я была так молода, когда встретила Джареда. После моего восемнадцатилетия я переехала к нему, не раздумывая. И теперь мне приходится жить с последствиями.

Перебрав все дела, которые я могла придумать, чтобы занять себя и держаться подальше от мужчины с характером запорного дикобраза, я возвращаюсь на кухню и застаю Картера за обедом, который он приготовил сам.

Этот мужчина делает даже эту маленькую деревенскую кухню еще лучше.

— Почему ты не остановился в одном из шикарных отелей здесь? — выпаливаю я. Этот вопрос вертелся у меня в голове.

— Разумно ли спрашивать своего гостя, почему он не выбрал другое жилье?

Пульсирующая головная боль, которая всегда появлялась у меня, когда Джаред уходил от ответа, возвращается.

— Ты больше похож на туриста из семизвездочного отеля, чем на любителя семейных хижин в глуши леса.

— Что выдало? Maserati снаружи? — он цокает. — А вот ты опять судишь людей.

— Это обоснованный вопрос, — защищаюсь я. — Здорово, что есть арендатор на три месяца, но это странно.

Картер ест с такой обдуманностью и контролем, нарезая еду на ровные кусочки. Где этому учатся?

— Хочешь присоединиться?

— О нет, я уже поела, — быстро отвечаю я, боясь, что он подумает, будто я смотрю на него, потому что хочу съесть его еду.

Его брови хмурятся, но он не настаивает. Вероятно, это скорее признак хороших манер, чем искреннее предложение.

Тишина служит мне сигналом удалиться в спальню.

— Моя мать выбрала это место, — он делает глоток воды. — Я не могу ей отказать.

Я удивлена, что он готов делиться такими личными подробностями. Значит, у этого человека есть сердце. Вопреки себе, я нахожу трогательным, что он достаточно заботлив, чтобы хотеть сделать мать счастливой.

Картер задумчиво постукивает указательным пальцем по тусклой поверхности столешницы.

— Это место выглядит лучше, чем на фотографиях.

— Да. У меня не было времени сделать другие фотографии, и я не знаю, как сделать сайт. Я полный ноль в маркетинге и в этих интернет-штуках, — я продолжаю болтать. — Я обожаю делать ремонт. Я не дизайнер интерьеров, но притворяюсь, что я в одной из тех телепередач про ремонт…

Мой смех застывает на полпути, когда я замечаю, что он смотрит на меня. Видимо, наш маленький обмен не был приглашением поболтать. Я знаю, что говорю слишком много о вещах, которые никому не интересны. Джаред любил постоянно напоминать мне об этом.

— Да, неважно. Я оставлю тебя, — говорю я, ощущая тепло в ушах. Я уже сбилась со счета, сколько раз это происходило в его присутствии. Это нелепо.

Я почти у двери, без четкой цели, когда Картер удивляет меня.

— Это то, что ты хочешь сделать с той другой хижиной?

Я киваю, не доверяя себе, чтобы снова не начать болтать о своих идеях для этого места. Как только я пойму, как это сделать, не оставшись без гроша.

— Тогда из этого выйдет что-то хорошее.

Комплимент расцветает внутри меня, согревая щеки, пока он не продолжает.

— Сколько времени понадобится, чтобы ее подготовить?

Точно. Это был лишь переход к вопросу, как долго я планирую нарушать его уединение.

Я хочу сказать ему, что буду работать как можно быстрее, хотя я еще не говорила с Мартой, и, возможно, они шутили.

Я открываю рот, чтобы заверить его, что это не займет много времени, но стук в дверь лишает меня голоса и наполняет душу ужасом.

Я не могу попросить Картера открыть дверь. Мне пришлось бы делиться унизительными подробностями своей жизни.

Он продолжает смотреть на меня выжидающе, вынуждая двигаться к двери. Его взгляд сверлит мне затылок. Моя нерешительность вызвала у него подозрения, а то, что я украдкой заглядывала в шторы, не помогло моему делу.

Тяжелый вздох облегчения вырывается из легких, когда я замечаю на крыльце Дженну и Эми, которые бросают украдкой взгляды на роскошную машину, припаркованную на подъездной дорожке.

Настроение поднимается, и я распахиваю дверь.

— Мы так за тебя волновались! — обе женщины бросаются ко мне, крепко обнимая.

Мне это было нужно. Я так рада, что они здесь, что у меня немного перехватывает дыхание.

— Все в порядке, — выдыхаю я в плечо Дженны, и она притягивает меня ближе.

Эми отстраняется и мягко улыбается мне.

— Почему ты нам не позвонила? Могла бы остановиться у меня, — она оглядывается, указывая на лес. — Здесь слишком уединенно.

— Верно подмечено, — щебечет Дженна. — Ты могла бы вернуться в город, и мы устроим ночь мужененавистнических шотов, чтобы вывести это из организма.

Она забыла, что я не пью, но я ценю ее предложение.

— Не искушай меня ужасным похмельем, — усмехаюсь я и приглашаю их войти. — Давайте. Выкладывайте все как есть. Что там происходит?

— Все знают, что случилось, — подтверждает Эми то, чего я боялась, и в ее голубых глазах читается жалость. Новости быстро разлетаются по Сильвер-Лейк-Фолс.

— Мы не знали, что ты сделаешь, совсем одна и в отчаянии, — говорит Дженна с ноткой снисходительности в голосе. Это вызывает что-то неприятное в моем желудке.

«Отчаяние» звучало так резко. Мне понадобилось две ночи, чтобы проплакаться и смириться с новой реальностью. Мой парень — изменщик, а одна из моих лучших подруг — подлая дрянь. Но я не собиралась делать из-за этого глупостей. Я переживала времена и похуже

Надеюсь, он занят сортировкой дорогой одежды по цветам или проверкой биржевых сводок. Или тем, чем Картер занимается в одиночестве. Я не хочу, чтобы он слышал неизбежные подробности.

— Не могу представить, каково это — узнать все таким образом, — Дженна плюхается на диван, качая головой.

Я нахожу время, чтобы заварить чай и взять себя в руки, прежде чем окунуться в разговор.

— Я была в шоке и застигнута врасплох, — признаюсь я, ставя поднос на стол.

— У вас такие крепкие отношения. Когда ты успокоишься, подумай об этом, — Эми ищет подтверждения у Дженны.

Они уже это обсуждали. Они всегда одного мнения.

Я в замешательстве.

— Что ты имеешь в виду? О чем тут говорить?

— Ты должна его простить. Ничего не должно меняться, понимаешь?

Убежденность Эми заставляет меня замереть. Неужели я неправа, не желая иметь ничего общего с Джаредом?

— Мужчины есть мужчины. Им становится скучно через пару лет. Важно то, что ты та, к кому он возвращается домой, — говорит Дженна так, будто Джаред случайно оплошал и забыл положить грязные носки в корзину. Что он делал всегда.

Они не могут говорить серьезно. Я знаю, что закрывала глаза на многое ради шанса когда-нибудь иметь семью, но это?

— Измена — это не то, что я могу простить. Интересно, как долго это продолжалось, прямо у меня под носом… — говорю я, глядя в горячую чашку чая.

Их молчание заставляет меня поднять глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как Эми и Дженна обмениваются взглядом, от которого у меня учащается сердцебиение, пульс стучит в ушах. Внутри поселяется неясная тревога.

— Ну… он заставил нас поклясться, что мы не скажем тебе, — говорит Эми с гримасой.

Мое шокированное выражение лица заставляет ее продолжить.

— Потому что он тебя очень любит и хочет создать с тобой семью…

— Как долго? — мои слова хрупки, я выталкиваю вопрос сквозь боль.

Обе откидываются назад, явно обеспокоенные тем, что им, возможно, придется столкнуться с истерикой.

— Ты должна понимать, они просто развлекаются. Это ничего серьезного.

— Как долго? — я уже знаю, что ответ разобьет меня окончательно.

Они снова обмениваются одним из тех безмолвных разговоров глазами, из которых я всегда была исключена.

Дженна срывает пластырь.

— Около двух лет. Но опять же, это не значит, что…

Остаток их совместных объяснений и оправданий растворяется в звоне в ушах.

Они знали.

Я была дополнением к их тесной компании, но после многих лет совместной работы я думала, что мы друзья. Что они достаточно заботятся обо мне, чтобы не покрывать нечто настолько мерзкое. Я всегда была рядом, когда они нуждались во мне. Если у них случался тяжелый разрыв, если нужна была еда для вечеринки. Прикрывала их работу, когда они уставали или болели. Я поддерживала их и плакала с ними, когда времена были тяжелыми. И последние два года Эми и Дженна лгали мне в лицо, помогая Джареду и Кэролайн скрывать их связь.

Два гребаных года.

Те рабочие поездки, в которые Джаред и Кэролайн ездили вместе. До меня доходит, насколько внимательным и голодным до меня он всегда был, когда возвращался, вплоть до последних месяцев. Я была в восторге, что он так скучал по мне. Но это было не чем иным, как виной, замаскированной фальшивыми прикосновениями. Джаред использовал секс, чтобы скрыть правду.

Они больше не болтают, и когда тишина возвращает меня в реальность, они смотрят на меня с ожиданием.

— Что? — я все еще не в себе.

— Нам нужно поговорить о Maserati в комнате, — смеется Эми.

— Что это такое? Не говори мне, что у твоих давно потерянных родителей есть глубокие карманы и они вернулись за тобой, — говорит Дженна так, будто моя детская история — самая смешная вещь на свете.

Это постоянная шутка в нашем кругу. Особенно когда они перебирают с выпивкой. Игра называется «Причины, по которым родители Элизы ее бросили».

Может, на рыжих младенцев действует политика возврата в течение тридцати дней?

Что, если она была ребенком от любовницы?

Может, она упала с заднего борта грузовика.

Это не тема, которую я обсуждаю, если могу этого избежать, и они это знают. Уголки глаз жгут непролитые слезы, которые я изо всех сил сдерживаю.

Я открываю рот, но слова не идут. Я не знаю, как объяснить, почему я остаюсь здесь и кто такой Картер, не подпитывая слухи.

Дженна хихикает.

— Да ладно, не будь такой чувствительной, мы просто разряжаем обстановку.

— Да, неприятно видеть кого-то настолько несчастного, — ноет Эми.

Дверь спальни Картера с силой захлопывается, и это переключает внимание женщин на него, давая мне мгновение, чтобы стереть колючие слезы пятками ладоней.

У девушек отвисают челюсти, и они бесстыдно пялятся на него. По правде говоря, в обычный день я бы тоже им любовалась. Воздух уверенности, следующий за ним, завораживает. Но теперь я в ловушке бури, грохочущей под его темными бровями, пока он не останавливается взглядом на том месте, где я машинально тру свой старый шрам.

Сколько он слышал?

Он опускает голову в коротком кивке по пути на кухню, и обе женщины провожают его взглядом, грациозно изгибая шеи, словно пара загипнотизированных гусей.

— Он остановился здесь? — жадно выспрашивает подробности Эми, и я не могу ничего сделать, кроме как кивнуть.

— Он нанял тебя своей горничной? — шепотом выкрикивает Дженна. — Такой мужчина явно привык иметь прислугу на побегушках.

Знакомый прилив стыда снова поднимается по груди и шее. Это было наше соглашение, но то, как она это сказала, нанесло еще один удар по моему хрупкому душевному состоянию. На кухне раздается громкий звон — Картер ставит стакан на стойку с излишней силой.

Эми и Дженна продолжают, не замечая изменения температуры в соседней комнате, а я не знаю, как их остановить.

— Ты должна нас познакомить, — они обе хихикают.

Низкий гул разносится по маленькому пространству, и я знаю, что он слушает. Мне ужасно стыдно, и колено нервно дергается.

— Может, устроишь вечеринку, чтобы мы могли узнать его получше, — многозначительно говорит Дженна, подмигивая своими тонкими бровями.

Картер медленно возвращается и останавливается рядом с креслом, в котором я нахожусь в ловушке.

— Боюсь, нам придется прерваться, — говорит он им тоном, в котором нет ни капли сожаления. — У нас с Элизой срочное дело, и я вынужден ее украсть, — его рука опускается на мое плечо, заставляя меня

Он смотрит на меня, предлагая подыграть, и я понятия не имею, что он делает.

Их взгляды мечутся между нами, брови взлетают к линии роста волос. Моя внутренняя температура каждую секунду поднимается до новых высот, и я близка к возгоранию. Мужчина, который игнорирует меня, как комнатное растение, считает меня настолько жалкой, что вынужден вмешаться и помочь мне сохранить лицо перед подругами.

— Мы можем вам чем-то помочь? — Дженна пытается привлечь его внимание, когда приходит в себя.

— Сомневаюсь, что у вас есть соответствующая квалификация, — говорит Картер напыщенным тоном, который режет мне слух.

Его ответ заставляет ее замолчать, и они с возмущением поднимаются. Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем они наконец уходят с обещаниями кофе и девичьих вечеров, которые я едва осознаю.

— Спасибо, — говорю я в пол, когда они уходят, изо всех сил пытаясь удержать хрупкую защитную стену. — Тебе не нужно было притворяться, что я могу тебе помочь.

— Мне плевать, что они думают. То, как они разговаривали с тобой свысока, недопустимо.

Сильно сказано, учитывая, кто это говорит.

— То есть, как ты? — я не знаю, откуда у меня взялась смелость ответить ему, и это застает меня врасплох. Еще один шок — легкое подергивание уголка его губ.

Картер игнорирует мой вопрос, но он еще не закончил со мной.

— У нас действительно есть срочное дело, — в его голосе слышится легкое веселье, и мне это совсем не нравится.

Я снова отклоняю звонок Джареда, глядя на черную коробку, которую Картер поставил передо мной. Она заполнена кабелями, маленькими пластиковыми деталями, плоским металлическим квадратом и металлическим приспособлением, похожим на штатив.

Джаред: Нам нужно поговорить, малыш.

Джаред: Ответь на звонок, пожалуйста.

Джаред: Я люблю только тебя, ты женщина, с которой я хочу провести жизнь.

Джаред: Ладно. Я дам тебе поныть в хижине, пока не вернусь.

Теперь я задаюсь вопросом, приехали ли Эми и Дженна сюда по его поручению, а не потому, что действительно заботились обо мне.

Шрам возле виска чешется. Я не знаю, хватит ли у меня сил противостоять его попыткам меня убедить. Не позволить ему принудить меня вернуться в безопасность общего дома. Сказать ему оставить меня в покое навсегда. Альтернатива вычеркнуть себя из его жизни — не менее пугает.

Рыться в коробке в поисках руководства пользователя помогает отвлечься от этого визита, и даже если я не хочу этого признавать, я благодарна за то, что есть чем заняться.

— Я нашел идеальное место для крепления тарелки, — говорит Картер, обойдя хижину и осмотрев крышу.

Как я и подозревала, он параноик-контролер. Этот человек привез свой собственный навороченный комплект для подключения к знаменитому спутниковому интернету Rawlings, хотя в хижине есть Wi-Fi.

Я ненавижу, когда у меня что-то не получается, и это дорогое оборудование испытывает мое терпение, как и Картер, который наблюдает за мной без спешки.

— Я никогда не любила головоломки, — признаюсь я с облегчением, когда нахожу руководство на дне. — У тебя разве нет людей для настройки? Что, если я что-то сломаю?

— Ерунда. Мы сделали это так, чтобы пользоваться мог кто угодно, где угодно в мире.

— Тогда я, должно быть, самый глупый человек на свете, потому что у меня не получается.

Острый край его взгляда смягчается, и он переходит на стул рядом со мной на крытой веранде.

— Ты не сосредоточена. Твои мысли где-то в другом месте.

Картер берет каждую деталь и показывает мне, как они работают, без необходимости в инструкции. Модуляция его голоса и то, как он объясняет, как они соединяются, чтобы все имело смысл, успокаивает. Я могла бы слушать его часами.

— У тебя здесь есть лестница? — спрашивает он, когда тарелка собрана.

— Ни за что! У меня нет никакой страховки для тебя.

— Я не упаду, — он звучит обиженно.

— Когда ты в последний раз залезал на лестницу?

— Недавно, — лжет он не моргнув глазом.

Я не сдвигаюсь с места. Последнее, что мне нужно, это соскребать Картера с земли.

— Я сделаю это.

— Исключено.

— Я не уроню твою драгоценную…

— Дело не в этом, — он избегает смотреть на меня. — Я просто веду себя, как джентльмен.

Городской парень умудрился прикрепить этого глазастого уродца на мою крышу, не сломав себе кости. Возможно, я украдкой взглянула на него пару раз, когда его спина и ноги напрягались во время работы. В целях безопасности, разумеется.

— Теперь ты на связи с цивилизацией, — говорит он отстраненно.

Налет усталости смягчает его позу, но я не хочу, чтобы он откусил мне голову, поэтому не спрашиваю, все ли с ним в порядке.

— Дай я принесу тебе что-нибудь выпить, — предлагаю я вместо этого.

Внутри меня ослабевают узлы, сжимающие желудок, когда тяжесть этого утра становится более сносной.

Он сидит у островка, вращая стакан с водой на месте. Его явно что-то гложет.

— Ты давно дружишь с этими женщинами? — спрашивает он, скрывая нотку неуверенности за непринужденным тоном.

Мистер Угрюмый хочет поговорить со мной об этом из всех существующих тем. Сегодня утром он не хотел моего общества, но я не собираюсь его в этом упрекать. Могу и рассказать. Это маленький город, и люди любят обсуждать чужие дела. Он обязательно узнает все от одной из городских сплетниц, как только они выяснят, что он остановился в моей хижине.

Покончим с этим. Его мнение обо мне не может стать хуже.

— Ты не против, если я заварю чай, прежде чем расскажу тебе об этом бардаке?

Я редко пью алкоголь, и мне нужно что-то, чтобы успокоить боль и стыд, бурлящие внутри. Картер не говорит ни слова, пока я готовлю напиток. Но я чувствую, как его взгляд следит за мной. Время от времени я украдкой поглядываю на мужчину, который опирается своими стройными руками на стойку, с переплетениями длинными пальцами.

Я не помню, когда в последний раз мужчина так пристально на меня смотрел. Это пробуждает старые, давно погребенные части меня. Те, о которых я забыла, когда поняла, что Джаред — не тот партнер, который оценил бы их.

Запах ромашки и корицы успокаивает беспокойство.

Я ставлю вторую чашку перед ним, но он не тянется к ней, разглядывая парящую кружку, затем его взгляд скользит по моим рукам и останавливается на моем лице с выжидательной тяжестью.

— Мы работаем вместе. Эми и Дженна, те, что приходили сегодня…

— Очаровательные женщины, — тянет он.

— И мой парень, — я делаю паузу на этом слове. — То есть бывший парень, — я собираюсь с духом, делая глубокий вдох. — И женщина,

Он молчит несколько секунд, прежде чем высказать свое мнение.

— Какой кусок дерьма, — он откидывается на спинку стула. — Хочешь, чтобы он исчез? У меня есть военный подрядчик на услугах.

Я разражаюсь смехом.

— Ты предлагаешь такие услуги каждой брошенной женщине, которую встречаешь?

— Могу добавить разрушительницу счастливых семей в список на устранение, — говорит он с видом человека, принимающего заказ на обед.

— Кэролайн, — ее имя на вкус, как пепел. — Их подруга. Мы со временем сблизились. Я думала, она тоже моя подруга, особенно после того, как она помогла Джареду устроиться на работу в ее отдел. Им приходилось ездить на деловые ярмарки с отделом продаж. Наверное, так все и началось.

Теребить чашку лучше, чем смотреть в глаза.

— У них со временем появились свои внутренние шутки, и они смеялись, не посвящая меня в них. Это всегда было: «Ты не поймешь» или «Надо было быть там», — я неуклюже пытаюсь передразнить Джареда и Кэролайн.

— Тебя это не бесило? — спрашивает Картер недоуменно. Конечно, он бы пошел по головам и уничтожил любого, кто бы с ним так поступил.

Но я не знаю, что ответить. Неприятное ощущение каждый раз ворочалось во мне, когда они это делали. Такое же, как несварение от слишком острой еды. Его быстро сменяло чувство вины за мою реакцию. Злиться означало, что с нашими отношениями что-то не так, что они рушатся, и я не могла позволить этой мысли отравлять мою повседневную жизнь.

— Я думала, она запала на его коллегу, — меняю я тему не слишком плавно, но Картер не комментирует это. — Я подталкивала ее к этому.

Из меня вырывается невеселый смех.

— И ты понятия не имела об их романе.

— Очевидно, — защитная реакция, замаскированная под возмущение, делает мой голос резким. — Я была слепа, а не в отрицании, — это натянутая правда. — Или, может быть, я была полностью в нем и не хочу признавать, что была так сосредоточена на том, чтобы не остаться одной, что полностью пропустила знаки.

— Быть одинокой — не конец света. Это дает тебе контроль над своей жизнью, своим временем.

Он не понимает, что я имею в виду, когда говорю, что не хочу быть одна. У него хотя бы есть мать и, вероятно, другие родственники. Я не хочу рассказывать ему, что это значит для меня.

Вместо этого я хватаюсь за возможность узнать о нем больше, раз он сегодня на удивление откровенен.

— Это звучит одиноко. Не иметь кого-то, кого учитываешь в своих планах, в своей жизни. Кого-то, кто будет скучать по тебе, когда тебя нет рядом.

— Я не одинок, когда не хочу им быть, — говорит он, и намек более чем понятен, и я вспоминаю женщин из статей.

— Я говорю больше об эмоциональной связи и безопасности, а не о случайном сексе. Я хочу того, с кем мне безопасно, с кем я могу создать семью.

Его усмешка снисходительна:

— Ты имеешь в виду брак, детей и белый забор?

— Да, дети — часть моего идеального будущего, по крови или нет, но больше, чем это… — как объяснить эту первобытную жажду принадлежности и близости, такую навязчивую, что иногда она превращается в боль?

Даже через восемь лет боль не утихла. Я знала в глубине души, что Джаред не был моим безопасным местом, моим вечным домом.

Колышущиеся за окном деревья привлекают мое внимание, и успокаивающий танец ветвей утихомиривает разум настолько, чтобы сформулировать те запутанные эмоции, что скрываются за поверхностью.

— Я далека от совершенства. Снаружи и изнутри. Я хочу быть самой собой рядом с кем-то. С мужчиной, который примет все это и полюбит меня именно за это. Теперь я понимаю, что Джаред этого не позволял, и мне приходилось скрывать себя. Выглядеть так, как нравилось ему, вести себя так, как ожидали наши друзья.

Картер молчит, и я понимаю, что, возможно, сказала слишком много, и прижимаю уже остывшую чашку чая к покрасневшей щеке. Я хотела быть полностью честной хотя бы раз. Трудно открывать душу людям, которые знают о моем прошлом и будут смотреть на меня с жалостью. Которые уже считают меня хрупкой. Незнакомец передо мной — самое близкое к тому, чтобы отправить свои мысли в пустоту.

— Извини, слишком личная информация от сумасшедшей из леса, — шучу я, но он неподвижен, как статуя, его кадык дергается, а глаза горят с такой интенсивностью, которую я не знаю, как истолковать.

— А что, если этого никогда не случится, так, как ты хочешь? — легкая дрожь в его голосе застревает у меня в дыхательных путях.

Вопрос звучит наполненным смыслом, с множеством недосказанного, но у меня нет смелости спросить его об этом. Эта нить связи слишком хрупка.

ГЛАВА 5 Элиза

Понедельник наступает непредотвратимо, как гром после молнии, наполняя мои внутренности тревогой. Мне отчаянно нужна зарплата, но я не могу вернуться на работу и сталкиваться с ними каждый день. С другой стороны, город слишком мал, чтобы найти другую работу с такой же зарплатой. У меня есть немного сбережений, но недостаточно, и мне следует быть благоразумной. Иметь подушку безопасности.

Когда я унаследовала хижину четыре года назад, Джаред не хотел иметь с ней ничего общего и сказал, что не желает жить в лесу. Он обижался на меня за то, что я не продала ее, чтобы он мог купить новую машину.

Что ты понимаешь в ремонте и декоре?

Я делала все возможное с мелкими обновлениями и вещами, которые восстанавливала с блошиного рынка, и сдавала место через Валери, риелтора, которого знала по рекламным щитам в городе.

Джаред насмехался и дулся каждый раз, когда я тратила время на то, чтобы подготовить ее, и ему было плевать на нескольких туристов, которые приезжали ко мне.

Ты тратишь время впустую за гроши.

Я откладывала все деньги, которые зарабатывала от аренды, чтобы удивить его, когда наберу достаточно на первоначальный взнос, чтобы мы могли купить наш дом мечты и создать семью, даже если он отмахивался, когда я хотела показать ему объявление.

Одна мысль о том, чтобы потратить свои сбережения, вызывает у меня физическую тошноту. Не раздумывая, я знаю, что произойдет. Я снова впадаю в старый механизм выживания.

Простыни такие же удобные, как спать на наждачной бумаге. Бесполезно заставлять себя оставаться в постели, поэтому я начинаю готовить завтрак для своего угрюмого соседа. Это дает

Реакция Картера, в лучшем случае, вялая.

Овсянка и орехи. Он снова не прикасается к чаю. В конце концов я его убежу.

— Ты не ешь? — спрашивает он.

Ложь дается легко.

— Я перекушу по дороге на работу.

— Хм, — Картер откидывается на спинку стула, скрещивая руки, и я вынуждена отвести глаза из-за его пристального взгляда.

Я стараюсь не обращать на него внимания, убитая горем от того, как быстро моя жизнь покатилась под откос. У меня был парень, который намекал на брак, и хорошая работа. После того как я ушла от Миллеров, я поклялась, что больше никогда не останусь одна и без гроша. Но вот я здесь, после стольких трудов.

Пробившись через череду работ с минимальной оплатой, я устроилась на свою первую офисную работу в бумажную компанию. Чтобы компенсировать отсутствие высшего образования, потребовалось так много времени.

Я помню день, когда два года назад окончила онлайн-курсы. Несмотря на постоянное ворчание Джареда, когда мне нужно было учиться.

— Зачем девушке вроде тебя диплом? Просто будь благодарна за ту работу, что у тебя есть.

— Я могла бы иметь больше, получить повышение.

— Зачем тебе больше денег? Я зарабатываю достаточно, чтобы заботиться о тебе.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это означало, что он мог мной управлять. Повышение зарплаты и дополнительные обязанности были таким большим шагом вперед, что мне хотелось отпраздновать это с ним. Его реакция навсегда врезалась в мою память.

— Поздравляю, ты показала мне, на что ты способна, — Джаред закатил глаза.

— Это хорошо для нас обоих, — возразила я.

— Надеюсь, это не повлияет на твою работу по дому. Мне бы не хотелось искать настоящую женщину, которая сможет заботиться о своем мужчине.

Его телефон зазвонил, и он выбежал на рыбалку с приятелями, оставив меня рыдающей над кексом, а Куинн приносил мне смузи из жалости бесплатно.

— Ты сегодня подозрительно молчалива.

Голос Картера выводит меня из грустного воспоминания, и мне требуется мгновение, чтобы осознать смысл его слов.

— Думаю о работе.

— Слишком напряженная?

— О нет, мне она нравится.

Возможно, это небольшое преувеличение. Платят хорошо, и я сижу за компьютером. Неплохо, правда?

Он сидит в своем планшете, и я не вдаюсь в подробности о том, как собираюсь еще больше взорвать свою жизнь.

— У тебя нет машины, — говорит он безапелляционным тоном, не отрываясь от своего устройства.

— Да, — я в замешательстве. — То есть, есть. Джаред забрал ее, чтобы... ну, ты знаешь.

— Чтобы изменять тебе с твоей так называемой подругой, — его тон ровный и клинический, как у патологоанатома, исследующего труп моих отношений.

Ярость вскипает под кожей так быстро, что перед глазами мелькают черные точки.

— Кто-нибудь за тобой заедет?

Вопрос возникает из ниоткуда и выбивает ветер из моих парусов.

— Нет, я дойду до главной дороги и сяду на автобус. Тебе, возможно, не известно, но есть большие машины с более чем двумя сиденьями. Люди пользуются ими, чтобы передвигаться.

Он смотрит на меня пустым взглядом, не выказывая ни капли веселья.

— Выезжаем через десять минут. У меня дела в городе, — говорит Картер так, словно я одна из его сотрудниц. Теоретически, полагаю, я ей и являюсь, но все же.

— Что это у тебя за привычка мной командовать? Мне не нужна твоя жалостливая поездка.

Его глаза расширяются, затем опасно сужаются.

— Я все равно поеду. Твой выбор — тащиться через лес на работу.

Он снова переключает внимание на меня и оставляет меня кипеть от гнева. В ярости от него за его убийственную логику и отношение. Но и на себя, потому что я знаю, что опять приму его помощь, и это разъедает меня изнутри. Его голос эхом повторяется в моей голове. Благотворительный случай. Как бы я ни старалась скрыть от него свои проблемы, у него садистский талант выкапывать их все до единой.

По милости судьбы Картер воздерживается от того, чтобы вести себя как высокомерный осел во время десятиминутной поездки. Это дает мне возможность изучить салон его арендованной машины, чтобы не дать мыслям разбежаться. Я всегда восхищалась дорогими машинами, проезжающими через город или припаркованными у марины, когда владелец одной из яхт приезжает на сезон. Но я никогда не была внутри такой до этого момента.

Устроившись на кожаном сиденье, я оставляю между нами максимально возможное расстояние. В замкнутом пространстве присутствие Картера ошеломляет. Его запах и жар его кожи, когда он пользуется подлокотником, подпитывают быстрое биение моего сердца. Я не боюсь его. Скорее, меня тянет к нему, как Марту к корзине с уцененной пряжей.

— Пожалуйста, остановись здесь, — умоляю я, когда мы подъезжаем слишком близко к офису.

— Разве ты не… — он указывает вдаль, туда, где на GPS видна красная булавка.

— Спасибо, — кричу я через плечо, выскакивая из машины. Я хочу избежать нежелательного внимания. Этого не случится, если Maserati высадит меня прямо перед зданием.

Этот конец Мэйн-стрит менее исторический и причудливый, чем противоположный, уходящий в портовую зону. Здесь больше утилитарного, построено для новых предприятий, малоэтажных жилых домов, похожих на тот, в котором я жила до трех дней назад, и менее традиционных приморских мест. Я проношусь мимо кофейни Куинна, и щупальца паники с каждым шагом сжимают мои легкие.

Серое здание высится на другой стороне, и мои костяшки побелели от того, как сильно я сжимаю сумку. Я заставляю себя вдыхать и выдыхать медленно, глядя на выцветшую вывеску

«Vista Pine Paper Company» над входом.

Работа в отделе цепочки поставок — не самое захватывающее занятие, но она оплачивает счета. Она усыпляет мозг, но безопасна. И я собираюсь от нее отказаться.

Я застыла на месте. Перспектива подать заявление об увольнении и встретиться с коллегами не помогает меня двигаться. Они будут жалеть меня или смеяться надо мной за то, что я была такой слепой и наивной. Мне изменили с кем-то более красивым, более веселым, более уверенным в себе. Кто такая Элиза, чтобы конкурироватьс ней?

Только когда автомобильный гудок заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности, я практически бросаюсь через дорогу, чтобы не передумать.

Пропуск дрожит в моей руке, когда я провожу им трижды, прежде чем писк двери заставляет меня двинуться вперед на дрожащих ногах. Я делаю неуверенные, медленные шаги, словно иду по минному полю. Я хочу избежать встречи со знакомыми, но не могу сосредоточиться из-за бешеного пульса, шумящего в ушах.

Лестница — лучше, чем рисковать застрять в лифте с кем-то из работающих здесь или, упаси боже, с Эми или

Тревога гонит меня вверх по лестнице, но мышцы ног сводит судорогой, и я задыхаюсь уже на четвертом этаже. В темноте лестничной клетки я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, прислонившись к металлической двери. Передышки почти нет, когда взрыв смеха доносится вслед за скрипом открывающейся двери этажом ниже. Команда обслуживания клиентов — как часы со своим перекуром. Они хорошие люди, но сплетники похуже моих так называемых подруг, и я не хочу попадать в их поле зрения.

Я проскальзываю в дверь, удерживая ее руками, которые становятся все более влажными от пота. Еще несколько шагов — и я перед дверью своего менеджера. К счастью, его кабинет находится в коридоре у лифтов, а не в открытом пространстве, занимающем половину этажа.

КАРЛ ДЭВИС

Менеджер по цепочке поставок

Имя менеджера отдела бросается в глаза жирными буквами на табличке, которую он заказал себе сам. Ни у одного другого менеджера нет своего имени на двери. Полагаю, это дает ему прилив власти, которой он не упускает возможности воспользоваться.

Нервная и дрожащая, я стучу и жду, переминаясь с носка на пятку. Он всегда заставляет ждать пару секунд, но на этот раз проходит вечность, пока я лихорадочно высматриваю тех, кто может пройти мимо.

— Войдите! — рявкает он, притворяясь, что я прерываю его работу. Но я знаю лучше, поскольку отчеты в стиле «в последнюю минуту/ой, я забыл об этом/ты лучшая в этом» часто приземляются на мой стол.

Гнусная ухмылка расползается по его лицу, когда он замечает, что это я, и я притворяюсь, что не замечаю его неуместный взгляд, которым он меня окидывает.

— Доброе утро, сладкая Элиза, — воркует он тошнотворно-приторным голосом.

Полагаю, это он так проявляет участие. Отвратительно. Он всегда был похотливым, но он, должно быть, уже знает, что случилось, потому что он наращивает обороты.

— Доброе утро, Карл. Можно поговорить минутку? — я закрываю за собой дверь, но его выражение лица меняется на смесь интереса и чего-то мерзкого. Возможно, это была не лучшая идея.

— Мы можем говорить сколько угодно. Я всегда найду для тебя время. Даже после работы, — он приподнимает брови, похожие на двух больших гусениц.

Его двусмысленности всегда заставляли меня чувствовать себя так, будто я вывалялась в свинарнике, и я сдерживаю дрожь.

Просто оторви пластырь, Элиза. Скажи это.

— Я увольняюсь.

Складки на его щеках дрожат, когда лицо искажается в замешательстве, и он сбрасывает гнусную ухмылку.

— Почему? Я имею в виду… — он запинается, роняя маску.

То, как меняется его выражение лица, было бы забавно, если бы не приводило меня в ужас.

— Давай перейдем к делу. Я знаю о Джареде и Кэролайн. Мне жаль, — притворная печаль с ладонью на груди выглядит неубедительно. — Но я могу перевести тебя на другой этаж. Сменить отдел.

— Я не могу, — мой голос дрожит, и я ненавижу это.

Я не хочу выглядеть слабой перед ним, потому что знаю, что он этим воспользуется.

— Не будь глупой, девочка, — говорит он, качая головой, его голос повышается на октаву.

Глаза наполняются слезами. Я не хочу находиться в одном здании с этими людьми. Мне никогда не избежать слухов; было бы невозможно избегать Джареда и Кэролайн.

— Я имею полное право уволиться, — я стою на своем с последней унцией смелости. — У меня достаточно отгулов, чтобы покрыть две недели отработки.

— Что ты сказала? — Карл вскакивает на ноги, с грохотом ударяя ладонями по дешевому фанерному столу, и я отскакиваю назад.

Капли пота скатываются по его лбу в ритме тяжелого дыхания. Эта сторона Карла заставляет мой пульс учащаться, сердце бьется как у маленькой птички, зажатой в его мясистом кулаке.

Дверь останавливает мое отступление, когда я делаю еще один шаг назад, пальцы тянутся к тому приподнятому белому шраму возле левой брови.

— Я… — в этой комнате недостаточно воздуха, и я благодарна, что Карл слишком неповоротлив, чтобы обойти стол и приблизиться.

Он снова меняет тактику, и маска благодетельного начальника возвращается, когда я нащупываю дверную ручку. Я не могу оставаться здесь ни секунды.

— Одинокой женщине без семьи и связей нужен каждый цент. Я могу удержать твою последнюю зарплату, — говорит Карл.

— Ты не посмеешь! Это незаконно! — хриплю я, охваченная паникой.

— Один ужин у меня дома. Я не прошу многого.

Мои колени почти подгибаются, и я ослеплена слезами. С последней каплей воли я выбегаю, несясь к выходу, забыв обо всех предосторожностях.

— Элиза! — кто-то зовет меня по имени, но я не могу остановиться.

Черт. Я забыла о лестнице. Двери лифта открываются в замедленной съемке, и я почти врезаюсь в стену людей, выходящих на этом этаже.

Их слова доносятся до меня приглушенным бормотанием, пока двери закрываются, и я прислоняюсь к зеркалу во весь рост. От моего поверхностного дыхания запотевает холодная поверхность, но я отгоняю темные пятна на краю зрения, когда в кармане раздается звонок телефона.

ГЛАВА 6 Картер

Отсутствие Элизы снимает напряжение, стягивающее мышцы плеч. Всякий раз, когда мы в одной комнате, я осознаю каждое ее движение, мой разум пытается осмыслить ее, всегда настороже. Я привык знать все о людях вокруг меня, и ее неожиданное появление в моей жизни выбивает меня из колеи.

Она вторгается в мои чувства так, как не делала ни одна женщина. Я просыпаюсь под звуки ее душа, шум воды, бьющей по плитке, не способен заглушить то довольное мычание, которое она издает, когда горячая вода касается ее кожи. Оно проникает через коридор и под дверь. Оно горячим вихрем разливается внизу живота. Я бы хотел, чтобы ее присутствие не было таким громким. Ни одна из женщин, с которыми я провожу ночь, не остается, чтобы нарушать мое утро.

Возможно, решение оставить ее здесь было не лучшим, но мысль о том, что Элиза проводит ночь в этой лачуге, была мне не по душе.

Даже если ее присутствие все еще раздражает меня, что-то изменилось, когда она рассказала мне о своем парне-изменщике.

Обман. Предательство.

Я знал этот вкус.

Просить ее готовить было лишним, но я не мог придумать другого способа заставить ее чувствовать себя легче. Большинство из того, что она готовит, не входит в мой список разрешенного, и я не собираюсь делиться с ней подробностями. Она задает слишком много вопросов.

Она отвлекает, и я рад, что сегодня могу работать спокойно.

В хижине есть идеальный уголок с рабочей поверхностью и стулом. Большие окна выходят на спокойное озеро, окруженное мягко колышущимся тростником. Зеленые горы, спускающиеся по ту сторону, служат

Пожалуй, это не самое ужасное место, чтобы быть приговоренным к «восстановлению».

— Ты возьмешь еще три месяца отпуска, — повышает голос моя мать.

— Это абсурд. Ты не можешь просить меня играть в бойскаута, пока компания в опасности!

— Картер, — сказала она нежно, взяв мое лицо в ладони. — Мне нужно… НУЖНО… ты понимаешь меня. Мне нужно знать, что ты в порядке, я не сплю с тех пор, как … — она вздыхает, и усталость на ее лице бьет под дых.

После того, что случилось четыре месяца назад, я не мог подвергать мать большему стрессу.

Это не помешало мне взять календарь из офиса. Мы, возможно, крупнейшая технологическая компания в США, но я жажду удовлетворения от того, как перечеркиваю важные проекты.

Я вешаю календарь на стену рядом с моим новым «офисом», чтобы вычеркивать дни и иметь физическое напоминание о том, сколько времени осталось до возвращения к моей жизни. Первый понедельник после вынужденного матерью отпуска обведен красным:

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ОФИС!!!

Моей матери повезло, что я так сильно ее люблю, иначе я бы не согласился на это. Спутниковый интернет подключается мгновенно, и я готов нырнуть в работу.

— Что за…

Кто-то будет уволен. Какого черта меня заблокировали во всех аккаунтах? Я в ярости, когда мои звонки помощнику, директору по ИТ и начальнику службы безопасности блокируются.

Это не совпадение, и когда следующий в моем списке отвечает, это подтверждает мои подозрения.

— Я так и знал, что ты позвонишь, — говорит он, пропуская приветствия. Джозеф Робертсон, главный операционный директор компании, правая рука моего отца с тех пор, как бизнес пошел в гору.

— Что происходит с моим доступом?

— Как приятно слышать твой голос. Как там воздух в Мэне? — его хриплый голос режет слух. Он дымит своими ужасными сигарами.

— Хватит этой ерунды. У меня нет настроения для твоих игр, — я слишком груб с единственным человеком, который открыто не одобрял методы моего отца, но это пахнет враждебным поглощением.

— Ты все еще в творческом отпуске, Картер. Ты обещал матери.

Раньше я был благодарен за его непоколебимое спокойствие, когда меня вбросили в роль генерального директора, но сейчас этот ровный и теплый тон лишь подливает масла в огонь.

— Это не твое дело, Джозеф. Я все еще мажоритарный акционер, ты не можешь заблокировать меня. Мне нужно управлять бизнесом.

Джозеф постоянно докучал мне, чтобы я сбавил обороты. Особенно после смерти отца, когда я отказывался брать отпуск. Это всегда было спорной темой между нами последние три года.

Последнее, что я помню из нашей последней ссоры — его отчаянная просьба.

— Тебе нужно сбавить обороты. Жизнь не происходит между этими офисными стеклами, сын!

В следующий раз, когда я его увидел, он выглядел на десять лет старше, держа руку моей матери в моей больничной палате.

Прошло четыре месяца, и я горю желанием вернуться. Рынок заметил мое отсутствие во главе компании. Особенно с тех пор, как этот придурок-репортер, Фред Пирсон, слишком много шумит. Цена наших акций впервые за последние тридцать лет немного снизилась.

— Твоя мать знает, что ты не сдержал свое обещание во время восстановления, — говорит Джозеф, глубоко затягиваясь сигарой.

— Потому что ты ей сказал, — я вне себя от ярости.

— Я не могу ей лгать, сын. — Нежность в его голосе, когда он говорит о моей матери, всегда меня обезоруживала.

— Джеки тоже в этом участвует, да? Мать не могла бы провернуть это в одиночку.

— Они созвали экстренное собрание с советом директоров и проголосовали.

Вместе моя мать и сестра обладают большей властью. Я никогда не думал, что они используют ее, чтобы отстранить меня.

— Мы хотим того, что лучше для тебя. Даже если ты сейчас этого не видишь.

— То, что лучше для меня — это убедиться, что компания, построенная моей семьей, не превратится в пепел!

Единственный раз, когда я чувствовал себя таким беспомощным, был тогда, когда я вернулся, поджав хвост, после того как не нашел Лору в Гарварде. Разбитое сердце, ярость, застигнутый врасплох и неспособный что-либо с этим сделать. Мой отец жестоко превратил это в поучительный момент, который сформировал мое будущее как главы компании.

— Урок номер один, — сказал он. — Никогда не теряй бдительность. Урок номер два — всегда будь на десять шагов впереди.

Я всегда ищу слабые места, анализирую риски и опережаю конкурентов.

— Высокомерие станет твоей погибелью, сын, — Джозеф возвращает меня к разговору. — Более 300 000 человек работают на тебя. Отобранных вручную. Лучших в отрасли. Ты думаешь, мы будем бегать, как курицы без головы, без тебя несколько месяцев?

— Ты хочешь сказать, что я бесполезен? — чувство никчемности грызет меня изнутри, сверля дыру в желудке.

— Нет, сын. Я имею в виду, что твоя лучшая форма — это то, что лучше для компании. Если бы с тобой что-то случилось, это отразилось бы на всех этих людях, за которых ты отвечаешь, — его громкий выдох заставляет связь потрескивать. — Твой десятилетний бизнес-план — наша Библия. Мы знаем, что нам делать, хорошо?

Разговор не приближает меня к решению проблемы. Я никогда не думал, что моя мать опустится до такого.

— Я делаю это, потому что люблю тебя, — всегда безупречная Клара Роулингс отвечает с первого гудка, сидя в своем кабинете.

— Да, ты звучишь, как отец.

Ее вздох притупляет мое раздражение. Это нечестно по отношению к ней. Она его полная противоположность.

— Послушай меня, Картер, — говорит она строгим голосом, и я снова шестилетний, разбивший одну из ее ваз за тысячу долларов. — Я не позволю тебе снова нас так пугать, даже если для этого придется тебя связать, — она поднимает подбородок, не собираясь уступать.

— Это звучит не очень расслабляюще, — бормочу я.

— Все зависит от тебя. Ты либо будешь киснуть три месяца, либо найдешь что-то, что доставит тебе удовольствие. Мне все равно, главное, чтобы ты отдохнул.

— Я никогда не киснул больше двух недель, — говорю я побежденно.

— Отлично. Тогда решено, — она звучит победно, откидываясь на спинку кожаного кресла.

Я вздыхаю.

— Это место не такое уж плохое.

Ее улыбка зажигает глаза и делает ее моложе.

— Оно напомнило мне о том, где я жила в детстве. Я рассказывала тебе о своем брате, который до сих пор живет в этом районе. Я подумала, что тебе будет полезно вернуться к корням моей семьи на какое-то время.

— Загадочный дядя, которого я никогда не видел? Какое веселое воссоединение.

— Кеннет — хороший человек. Он рад с тобой познакомиться.

— Почему он не приезжал, если так хочет меня увидеть?

— Дай угадаю, дорогой папочка не одобрял.

Почему я не удивлен? Семейные узы не имели значения в глазах моего отца. Иногда мне казалось, что он оставил бы меня без колебаний, если бы я не был его наследником.

Я прошел больше реабилитаций и обследований, чем было необходимо, но для матери этого все равно оказалось недостаточно. Единственная причина, по которой я согласен на ее безумные сроки возвращения к работе, это то, что отец умер три года назад, и она боится потерять и меня. Я вижу это в том, как она смотрит на меня — так же, как четыре месяца назад, когда я лежал на больничной койке.

Я не вынесу, если разобью ей сердце или стану причиной того, что она снова проведет бессонные месяцы. Потеря отца чуть не убила ее, и я не позволю ей разбиться снова.

И все же она не может ожидать, что я поставлю свою жизнь на паузу. Это был мой путь с самого дня рождения. Отец безжалостно тренировал меня, чтобы я взял на себя семейный бизнес. Это моя единственная цель и мое предназначение.

Я не ушел и не бунтовал даже после того ужасного выпускного подарка, который он мне преподнес. Мать умоляла меня остаться. Я любил ее, но она была слепа к его истинной сути. Он сделал это не ради моей защиты. А чтобы контролировать меня, чтобы я никогда не выходил за начерченные им рамки.

Он подыскивал подходящую жену, чтобы родить следующего наследника, прямо перед своей смертью. У меня не было выбора в этом вопросе, и я не мог отказаться, если хотел унаследовать компанию. Какова была альтернатива? Его мечты стали моими мечтами, его цели — моими собственными.

К счастью, компания в надежных руках в мое отсутствие. Джеки всегда была прилежной ученицей. Страстно увлеченная финансами и технологиями, хотя отец никогда не видел в ней никого, кроме будущей светской жены. Я не понимал этой его стороны. Он позволял ей присутствовать рядом с нами только для того, чтобы она перестала его донимать.

Что-то я могу контролировать. Выдох каждый раз, когда мои ноги касаются узкой неровной тропы вдоль берега озера. Ритм, который я задаю под тенью сосен, окаймляющих путь. Я выжигаю свое раздражение с каждым километром. После месяцев медленного восстановления силы и выносливости я вернулся к своему беговому режиму. И не собираюсь сдавать позиции.

Чувство удовлетворения гонит меня последние метры до хижины. Я весь в поту, футболка и шорты для бега прилипли, как вторая кожа.

Элиза уже вернулась, сидит с ноутбуком на диване, грызет ногти. Я ненавижу эту привычку у людей. Она меня не слышала, и это дает мне несколько секунд, чтобы заметить нежные изгибы ее профиля.

— Почему ты здесь? — это звучит резче, чем я хотел. Это мое обычное состояние, от которого я не могу избавиться.

Она подпрыгивает на месте, но вместо ответа ее рот беззвучно произносит «О». Ее взгляд скользит по моему телу, и забавно наблюдать за ее реакцией. Это придает моему эго столь необходимый подъем. Свидания не были в приоритете во время восстановления.

Я прочищаю горло, и она выходит из транса. Кончики ее ушей краснеют, а то, как ее шея сокращается, когда она неловко сглатывает, на мгновение гипнотизирует меня. У меня возникает неожиданное желание проследить это движение большим пальцем и нажать на точку пульса, чтобы почувствовать его биение под своей кожей.

— День был коротким, — ее голос низкий, почти хриплый, и впервые за месяцы мой низ живота слегка сжимается — так легко, что я мог бы этого не заметить. Это облегчение приходит в самое неподходящее время. Я не хочу возбуждаться от этой растрепанной женщины. Поэтому я разворачиваюсь на пятках с коротким кивком и направляюсь прямо в ванную.

Голос Элизы останавливает меня.

— Куда ты бегал?

— Это тебя не касается.

Она застывает в беззвучном слове, которое гаснет, затем ее выгнутые брови сходятся вместе, заставляя нос сморщиться.

— Я понимаю, что ты человек замкнутый. Но не нужно повторять это так, будто я ребенок, — она убирает волосы за ухо, ее губы сжаты в прямую линию. — Я думала, ты захочешь узнать, как здесь избегать медведей. Но как хочешь, — она поворачивается обратно к ноутбуку и печатает с ненавистью, ударяя по клавишам с излишней силой.

— Медведи? Серьезно? — спрашиваю я недоверчиво.

— Можешь загуглить. Или нет. Хижина оплачена на три месяца, так что мне все равно, — она не смотрит на меня, и я заслужил ее холодность. Не ее вина, что мое тело вспомнило, что у меня не было секса месяцами.

Эта версия ее довольно забавна. Не боится говорить то, что думает. С характером.

Последние часы ничуть не улучшили мое настроение. Пробежка была лишь временным решением моей текущей проблемы. Что мне вообще здесь делать?

— Их не нужно мыть.

Элиза тянется к посуде, которую я механически тер под струей воды, и я хмурюсь.

— Мужчины не любят заниматься такими вещами, — снова пробует она. — Ничего страшного, я могу…

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю остановиться.

— Ты понятия не имеешь, что нравится такому мужчине, как я.

Она краснеет и теряет дар речи.

— С каким мужчиной ты вообще жила до этого? — рявкаю я, не в силах сдержать раздражение.

— Я просто хотела помочь, — запинается она.

— Конечно, — сарказм сочится из моих слов. — Я не инвалид. Не нуждаюсь в том, чтобы ты или кто-то еще сюсюкались со мной, — я знаю, что она не истинная причина моих проблем, но я не могу остановиться.

— Я не сомневаюсь в твоей способности мыть посуду, — говорит Элиза, глядя на меня с беспокойством. — У нас есть договоренность, помнишь? Я остаюсь здесь и помогаю тебе, в обмен?

Она выполняет свою часть сделки, а я срываю на ней свое раздражение.

— Я хочу вести себя прилично, но ты очень усложняешь мне это, — спокойно настаивает она.

Мое раздражение разрастается.

— Не беспокойся. Я справлюсь.

Она продолжает смотреть на меня своими большими карими глазами, и мне нужно пространство.

— Можешь идти.

Элиза разворачивается и направляется в спальню, не проронив ни слова. Я ненавижу себя. Я сдуваюсь, гнев выплескивается наружу, оставляя меня пустым, уставшим и полным вины.

То, что она приличный человек, иррационально действует мне на нервы.

За ужином она не выходит. Я слишком горд, чтобы стучаться в ее дверь, несмотря на грызущее ощущение, что она сегодня ничего не ела.

Она, наверное, ждет, пока я лягу

ГЛАВА 7 Элиза

С каждым новым объявлением о работе в этом районе мои внутренности сжимаются все сильнее. Потребность в финансовой стабильности глубоко укоренилась во мне после взросления в системе. Каждый день без работы потихоньку вгоняет меня в режим выживания. Возвращает в детство, когда некоторые семьи не утруждали себя тем, чтобы кормить приемных детей. Я научилась обходиться почти ничем, когда моя жизнь нестабильна. Это единственное, что я могу контролировать, когда все остальное идет наперекосяк.

В голове проносятся всевозможные мрачные сценарии, и, прежде чем я доведу себя до безумия, я решаю, что будет продуктивнее сесть на автобус до магазина, постепенно вычеркивая товары из списка необходимого и решая, без чего я могу обойтись. Это также хороший повод держаться подальше от Картера.

Часть денег от аренды пойдет на покупку продуктов для него. Я собираюсь выполнить свою часть сделки, нравится ему это или нет. Остальное пойдет в сбережения — столько, сколько смогу. Кто знает, когда я смогу найти другую работу?

Я потрачу каждый цент, чтобы сделать маленькую хижину пригодной для жизни. Я ни за что не смогу продолжать быть соседкой Картера дольше.

Во-первых, я лучше справлюсь сама и смогу адаптировать свои расходы, чтобы выжить. Кроме того, это морально истощает — постоянно притворяться, что я не теряю контроль. Становится все труднее делить с ним пространство. Он невероятно привлекателен, и то, как он на меня смотрит, пробуждает внутри что-то, что я не хочу исследовать.

К счастью, он огромный придурок.

Обогнув ряд, я сталкиваюсь с человеком, которого сейчас хочу видеть меньше всего на свете после Джареда. С его матерью.

— О, Элиза, — она выглядит так, будто ненавидит эту встречу больше меня. — Как ты поживаешь?

— Как я поживаю? — я не могу сдержать легкую дрожь в голосе.

Мэри с неловкой гримасой проверяет цену на соседней полке, боясь, что я устрою сцену. Она знает, я уверена. И вот ее реакция. Я не ждала от нее многого. Сказать, что она едва терпела меня — ничего не сказать. Она никогда не упускала возможности выразить свое неодобрение. По ее мнению, я ненадежна, потому что у меня нет семьи, нет корней. Моя еда была плохой. Мой дом никогда не соответствовал ее стандартам чистоты.

— Пожалуйста, Элиза. Не позорь себя, — пренебрежительный тон ее голоса переключает во мне какой-то рычаг.

— Что? — я не верю своим ушам. — Почему это я должна стыдиться? Это не я изменяла.

— Может быть, он бы и не стал, если бы ты была тем, что нужно моему сыну, — цедит она сквозь зубы.

Она хватает пачку риса и бросает ее в тележку, поворачиваясь ко мне спиной, и направляется к кассе, оставляя меня в оцепенении.

Сомнение в себе начинает возвращаться. Я была недостаточно хороша. Знакомая мелодия, преследующая меня с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы понять, что мои родители меня бросили. Это глубоко укоренившийся страх, которым я ни с кем не делилась. Он постыдный.

Это бремя.

Возвращаться к своему придурковатому соседу — последнее, чего я хочу. Я точно знаю, кто ждет давно назревшего визита, поэтому звоню ей.

— Я в магазине. Могу зайти?

— О, дорогая. Я так волновалась, — материнский голос Марты — это бальзам, разливающийся по моему телу. — Пирог с пеканом только что из печи. Он остынет к тому времени, как ты доберешься.

В детстве меня большую часть времени оставляли без присмотра, и я жаждала ощущения, что обо мне заботятся, что есть кто-то, кому не все равно, кто принимает решения и направляет меня в нужную сторону.

В самые темные моменты я рассматривала себя в зеркале, гадая, как выглядели мои родители. Были ли у моего отца такие же карие глаза? У меня мамины соломенно-рыжие волосы? Не знать так же больно, как и не иметь их рядом, чтобы опереться.

Грэм Миллер ушла, и единственные, с кем я могу сейчас поговорить — это Марта и Сэм, соседи моих приемных родителей. Я любила помогать им по дому и в саду, когда жила по соседству.

— Я так рада, что ты здесь! — объятия Марты настолько крепкие, что способны склеить меня заново.

— Извини, что так долго не заходила. Я просто в ужасном состоянии.

— Тише, дитя. Ты в небольшом беспорядке, но ты… посмотри на меня, — она осторожно берет меня за подбородок и приподнимает его. — Все будет хорошо. Это пройдет.

Все, что я могу ей дать — слабую улыбку.

— А теперь иди отдохни, я принесу тебе что-нибудь поесть.

Внутреннее убранство их дома с цветочными обоями напоминает мне о двух годах, проведенных у Миллеров. Их безделушки, собранные за целую жизнь, разбросаны по массивной деревянной мебели, а фотографии Марты и Сэма висят в каждой комнате.

Мое любимое место — старинная плита, на которой я научилась готовить. Марта — прекрасный учитель и самая моя близкая связь с лучшими приемными родителями, которые у меня были.

Дети Грэмса продали дом после его смерти. Пятеро братьев и сестер жили со своими семьями, разбросанными между Восточным и Западным побережьями, и никто из них не планировал возвращаться. Я получила хижину от их родителей, а продажа дома произошла так быстро. Я не могла позволить себе купить то самое место, которое было моим настоящим домом, даже если бы хотела.

Теперь там живет молодая семья с близнецами. Их смех наполняет улицу, когда я навещаю Марту и Сэма. Каждый раз у меня сжимается сердце. От радости за этих детей, у которых есть любящие родители и которые вырастут в прекрасном доме. И от тоски, разливающейся в моих костях по тому, чего я была лишена. Мои родители не любили меня достаточно, чтобы дать мне такую жизнь. Вместо того чтобы быть согретой материнской любовью, меня воспитывали чужие люди, в чьих сердцах не было нежности к беспризорнице.

Растаяв на стареньком диване Марты после того, как она накормила меня до отвала, я чувствую, как тревога немного отступает.

— Я надеялась, что ты от него уйдешь.

— Ты знаешь, мне трудно отпускать людей, — говорю я, откидываясь на мягкий диван. — Он показал мне, что я недостаточно хороша, но я осталась. Я думала, что это лучшее, на что я способна, — я оплакиваю разбитую мечту о семье больше, чем отношения с Джаредом.

Это нормально? Разве я не должна по нему скучать?

Марта сияет на меня.

— Поэтому я так тобой горжусь сейчас.

— Я сделала это, потому что увидела своими глазами.

— Ты собрала вещи и ушла. Некоторые люди так никогда и не делают, даже когда перед ними неоспоримые доказательства того, что другой человек им не подходит.

— Я чувствую себя дурой, что не увидела этого раньше, — признаюсь я шепотом. — Я никогда не выигрывала. Как бы ни старалась.

Сморщенное лицо Марты усиливает мой стыд. Ее смятение ощутимо, потому что я никогда не делилась этой стороной своих отношений с Джаредом. Я знала, что он не был ее любимцем, и не было смысла выставлять его еще хуже.

Она протягивает руку, чтобы утешить меня.

— Это не твоя…

— Значит ли это, что со мной что-то не так? Мама Джареда так считает. Я недостаточно хороша?

Моя собственная мать так считала и отказалась от меня через несколько дней после моего рождения. Моя губа дрожит, и я не могу взять свои слова обратно, что заставляет Марту прижаться ко мне ближе, прижимая к себе. Она бормочет что-то в мои волосы, и ее реакция так типична для нее.

— Эта стерва. Она в этом мире так же полезна, как лось в кружке вязальщиц.

Она отстраняется и держит меня за опущенные плечи.

— Это значит, что он не твой человек. Тот, кто любит и ценит тебя так, как ты заслуживаешь, — говорит она серьезным тоном. — Не позволяй тому, что случилось с Джаредом, заставлять тебя сомневаться в себе.

— Хорошо, — говорю я, улыбаясь немного неуверенно.

— А теперь. Я давно хотела тебе это сказать. Но раз уж этот замечательный придурок наконец-то исчез из твоей жизни… — Марта поднимается на ноги, хлопнув по коленям. Она роется в ящике за моей спиной и возвращается с толстой папкой в руках и довольной улыбкой.

— Я хочу сделать это официально, — говорит она, доставая стопку бумаг, и я затаила дыхание. — Мое единственное условие — чтобы ты иногда вытаскивала Сэма из дома. Я люблю этого мужчину до смерти, но для всех будет лучше, если он время от времени будет проводить несколько часов за рыбалкой.

Я просматриваю первую страницу документа и до меня доходит, что это свидетельство о праве собственности на ветхую хижину Сэма. Это уже не внутренняя шутка, и мой мозг переходит в режим сверхурочной работы.

— Ты ведь знаешь, что я пришла не за этим, правда? — говорю я с ноткой паники.

Глаза Марты смеются в уголках, и теплая улыбка смягчает мое беспокойство.

— У нас нет детей, и я не хочу, чтобы она досталась этому ужасному кузену со стороны Сэма. Мы не разговаривали с ним двадцать лет, — отвращение на ее лице заставляет меня хихикнуть. Она усмехается, перелистывая страницы, пока не доходит до последней, и указывает на пунктирную линию. — Ты самое близкое, что у нас есть к дочери. Твое имя должно быть здесь.

Порыв нежности бросает меня в объятия Марты, и я крепко прижимаюсь к ней.

— Я буду вечно благодарна за то, что вы двое есть в моей жизни.

Она промокает влажные уголки глаз и прочищает голос, стряхивая невидимые ворсинки со своих зеленых полосатых брюк, давая нам обеим время прийти в себя.

— Обещаю, это будет самая красивая рыбацкая хижина, — я шмыгаю носом, подписывая документ. — Я куплю Сэму кресло-качалку для послеобеденного сна и маленький холодильник снаружи для его пива.

— Я знаю, что ты это сделаешь, — говорит Марта сквозь улыбку со слезами. — Мы доверяем ее тебе, потому что ты очень талантлива.

— Не преувеличивай…

— Я знаю, что это для тебя всего лишь хобби. Но ты так хорошо справилась с хижиной Миллеров, — она останавливает мои протесты и продолжает: — Что подводит меня к следующему вопросу, — она достает из папки конверт поменьше, и замешательство на моем лице, должно быть, очевидно. — Я знаю, почему тебе пришлось уволиться.

— Как ты так быстро узнала? — вскрикиваю я в изумлении.

— О, пожалуйста. Я знала уже к обеду. Надеюсь, этот мерзавец не доставил тебе проблем.

Я не могу смотреть на нее, и меня тошнит при воспоминании о том, как вел себя Карл.

— Элиза… — Ее теплота — мое поражение.

Нет шансов что-то от нее скрыть. Именно поэтому я предпочла делить пространство с Картером — воплощением металлического скребка при минусовой температуре, чем прийти сюда.

— Он угрожал удержать мою последнюю зарплату, — говорю я ей со вздохом.

Глаза Марты выпячиваются.

— Этот никчемный… Я позвоню его маме, она приведет его в чувство.

— Пожалуйста, нет! — я хватаю ее за руку, удерживая на месте. — Я решу это, но я не хочу создавать проблем. Особенно сейчас, — я недостаточно сильна, чтобы справляться с последствиями разрыва отношений и увольнения с работы. Я шаткая, как старый дом, готовый рухнуть.

— Хорошо, — говорит она тоном, дающим понять, что она не согласна. — Тогда это приходит как нельзя кстати.

Конверт, который она кладет на стол из вишневого дерева, выглядит полным.

— Марта… — у меня есть догадка о том, что там, и мои уши горят.

— Я уже поговорила с Томасом, — перебивает она меня. — Он нашел немного восстановленного дерева и у него есть лишние материалы, оставшиеся после строительных проектов его племянника. У мальчика своя бригада, и он не будет тебя обдирать.

Почему меня не удивляет, что Томас, угрюмый старик, владелец хозяйственного магазина в городе, снова хочет прийти мне на помощь? Он такая добрая душа, прячущаяся за своими хмурыми взглядами и ворчанием, которое он называет разговорами.

— Я не могу это принять, — запинаюсь я. Ком в горле, как сухая губка, которую я не могу проглотить. Благотворительный случай. — Я не хочу просить еще о каких-то услугах.

— Я знаю, что этот город подводил тебя на протяжении многих лет, но ты одна из нас, и мы помогаем друг другу. Нет ничего постыдного в том, чтобы опереться на соседа, чтобы не утонуть.

— А что, если я не смогу тебе вернуть?

— О, милое дитя. Никто не ведет счет.

Она осторожно кладет свою нежную руку поверх моей, останавливая меня от того, чтобы я хрустела костяшками.

— Мы не бросим тебя, хорошо? Ты скоро встанешь на ноги.

Ее оптимизм зажигает мой собственный, как свеча в темных галереях шахты, и я задаюсь вопросом, смогу ли я сохранить ее горящей, пока благополучно не доберусь до поверхности.

— Это не много, — она пододвигает деньги вперед. — Это было в моем завещании для тебя, если ты все еще будешь с Джаредом, когда я двину кони. По крайней мере, теперь у меня есть чему радоваться, кроме субботнего клуба вязальщиц.

Она

Эта мысль также пугает. Хижина Миллеров была в лучшем состоянии. Что, если я не смогу ее отремонтировать и потрачу время всех и деньги Марты впустую?

Джареда не волновало, когда я спрашивала его, какой цвет стен он предпочитает, и он закатывал глаза, когда я реставрировала старый шикарный кофейный столик, найденный на распродаже.

— Никто не будет указывать тебе, что ты можешь с ней делать, — говорит Марта, читая меня, как всегда. — Этот мальчик понятия не имеет, что потерял.

Ее слова заставляют меня чувствовать себя неловко.

— Я не думаю…

— Разве ты не починила тот диван сама?

Джаред взбесился, когда однажды вернулся раньше с деловой поездки и застал меня за перетяжкой дивана. Это был первый раз, когда я взялась за что-то такое масштабное, и это заняло больше времени, чем планировалось. Я хотела сделать ему сюрприз.

— Вся Мэйн-стрит слышала его крики.

У меня мурашки по коже от этого воспоминания. Джаред орал на меня за то, что я испортила диван.

— Ты ничего не смыслишь в ремонте мебели. YouTubeне делает тебя экспертом.

— Потому что он идиот. Хороший мужчина закатал бы рукава и помог бы тебе закончить.

Он не помог. Так что я сделала все возможное, чтобы закончить быстрее. Ослепленная слезами, я чуть не отрезала себе палец. Он никогда ничего не говорил об этом, даже несмотря на все дни, проведенные им на этом диване перед телевизором.

Марта похлопывает меня по колену.

— Нельзя дожить до моих лет и не узнать кое-что о жизни. Нормально начинать хотеть чего-то другого по пути. Ты растешь, меняешься, и в этом вся красота.

— А что, если то, чего я хочу — глупость? — смогу ли я превратить свое хобби в нечто большее?

— Ты найдешь свою искру, дорогая, — говорит она с пониманием.

— Мою искру?

— Да. То, что заставляет тебя вскакивать с постели по утрам. То, что тобой движет.

Ее слова оседают во мне, и я впитываю их.

— А теперь, — ее прищур означает неприятности. — Расскажешь мне о своем загадочном соседе?

Объятие Марты на прощание все еще согревает мою кожу, когда в заднем кармане снова вибрирует телефон, и я сбрасываю звонок Джареда.

Вернувшись в хижину, я ищу чем отвлечься и дать себе и Картеру пространство. Избегать наэлектризованного воздуха кажется самым безопасным, поэтому я направляюсь прямо в сарай позади дома.

Запах древесной стружки и краски напоминает мне о том, как я сидела рядом с Сэмом, пока он работал над своими заказами. Мне становится не так одиноко. Сарай не сравнится с его просторным гаражом, где он хранил свои столярные инструменты, но это мое собственное пространство, и здесь есть все, что я могла себе позволить, и кое-что из его старых вещей.

Мне нравится процесс соскабливания старого лака с деревянных деталей. Я испытываю огромное удовлетворение, когда деталь становится чистой и готовой к следующему этапу. Именно тогда я четко вижу, как хочу ее преобразить.

Этот старый ночной столик доставляет немного хлопот. Я на полпути к очистке ужасной черной краски, которой заляпали его поверх оригинального цвета.

Под краской я обнаружила красивый богатый кленовый массив, и у меня не поднимается рука его перекрашивать. Я, наверное, только поменяю ножки и ручку, чтобы соответствовать современному деревенскому стилю, который я выбрала для своего нового дома по дороге обратно на автобусе.

Я продолжаю работу, пока затекшая спина и вечерний холод не заставляют меня потянуться в кресле, открывая середину тела колючему холоду.

— Тебе стоит обращаться с острыми предметами? — голос Картера гремит в темноте.

Я чуть не опрокидываюсь и не роняю скребок.

Он бросает любопытный взгляд и приближается, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть, но я поспешно выхожу, захлопывая за собой двери сарая.

Сэм — единственный, кому разрешено туда заходить. Я не хочу впускать незнакомца в свое пространство, тем более его. Я все еще потрясена шантажом Карла, встречей с матерью Джареда и сюрпризом Марты. Я не выдержу его язвительности.

Картер оглядывается и смотрит прямо на меня.

— Тебе что-то нужно? — отрезаю я.

Очевидный интерес борется в нем с самолюбием.

— К твоему сведению, я не обучен зашивать отрубленные пальцы.

Я закатываю на него глаза.

— Я занимаюсь этим годами. И если что-то случится, а ты слишком испугаешься, я сама смогу сохранить их в ведре со льдом.

— Я не боюсь! Не рекомендуется пользоваться опасными инструментами в твоем состоянии.

— Как… — я запинаюсь. — В любом случае, тебя это не касается.

— Может, и касается, если тебе придется готовить без большого пальца. Ты и с целой рукой справляешься едва-едва.

— Что за черт! — он только что сказал, что я плохо готовлю? — Кто тебе накакал в кашу?

— Возможно, ты и накакала, судя по тому, как это было на вкус.

Я смотрю на него с открытым ртом от его прямоты, когда тень усмешки скользит по его губам.

— Ты ужасный…

— Элиза, — останавливает он меня. Низкий тембр его голоса делает мое имя более чувственным, чем оно имеет право быть. — Тебя слишком легко вывести из себя.

Картер качает головой и оставляет меня в замешательстве относительно того, что только что произошло.

Как может мужчина, знающий меня меньше недели, чувствовать, что я не в себе, когда Джаред даже не замечал, что я переставала есть на несколько дней после крупной ссоры?

Когда я лежу в постели, прокручивая в голове наш разговор, меня осеняет. Картеру удалось разозлить меня настолько, что я перестала зацикливаться на мыслях и пережевывать последние несколько дней.

Он сделал это нарочно?

ГЛАВА 8 Элиза

Девушке определенного возраста нужен утренний ритуал, чтобы функционировать как человек. До сих пор у меня было достаточно времени до того, как тень Картера омрачала мою кухню. Но сегодня моя удача иссякла. Прежде чем я успеваю коснуться дверной ручки, Картер вываливается из ванной, до смерти меня напугав.

Взлохмаченные волосы, сонный, небритый, но пахнущий, как теплое утреннее объятие. Как можно просыпаться таким аппетитным? Я ворочалась каждую ночь с тех пор, как я здесь. Я так устала, что комфорт его рук манит меня, и я позволяю себе на секунду представить, каково это — спать рядом с ним.

Я все еще в фазе быстрого сна. Нет другого объяснения тому, как мой разум блуждает без контроля.

Его взгляд скользит по моему телу, и я начинаю стесняться своей тонкой майки

Картер сглатывает, и меня тянет прижаться губами к его кадыку. Мой мозг сошел с ума от этих бессонных ночей. К тому же у меня не было хорошего секса последний год, что может объяснить это неожиданное желание попробовать его кожу на вкус.

— Извини, — удается мне прохрипеть, и его голова резко поворачивается, широкие серые глаза полны удивления.

Картер встряхивается, выходя из оцепенения, проводит ладонью по щетинистой челюсти и прочищает горло. Все его поведение меняется, и тепло сменяется его обычной ледяной аурой.

— Я знаю, что этот дом маленький, но было бы чудесно, если бы ты не вторгалась в мое пространство так часто.

Что не так с этим мужчиной? У меня голова идет кругом от его перепадов настроения.

— Я просто шла в ванную, а не собиралась загонять тебя в угол в душе.

Этот ответ замораживает его на секунду, и едва заметный розовый оттенок проступает на скулах Картера, прежде чем он нахмуривается.

— Кстати о душе. Ты не могла бы быть потише? — он скрещивает руки, и я невольно слежу за движением его мышц. Затем я вспоминаю его вопрос.

— Какая у тебя теперь проблема? — спрашиваю я с досадой.

— Я просыпаюсь под звуки тонущего щенка. Это раздражает.

Я сжимаю зубы.

— Если это так тебя беспокоит, я с радостью перееду в другую хижину, — в этот момент я предпочла бы искупаться в холодном озере, чем слушать, как он жалуется на то, что я слишком громко дышу.

Прежде чем он успевает что-то сказать, я протискиваюсь мимо и с грохотом захлопываю дверь, вместо того чтобы пригрозить ему своим исполнением «I Will Always Love You» в душе. Я прикусываю язык, потому что я не в том положении, чтобы возвращать ему деньги, если он решит уехать.

Конфликты также вызывают у меня крапивницу. Даже если бы он не платил мне, я, вероятно, нашла бы другое место для душа, вместо того чтобы сказать ему купить беруши.

Картер сидит за маленьким кухонным островком из мясницкой колоды, снова чересчур нарядный. Я украдкой поглядываю на светло-серую рубашку на пуговицах и черные брюки со стрелками, пока в очередной раз пытаюсь приготовить завтрак, который порадует его величество.

Я не могу отделаться от подозрений, что его мать отправила его сюда. Старые привычки трудно искоренить, и я не могу подавить сомнения.

— Твоя мама нашла хижину в интернете?

Картер отрывает взгляд от планшета со вздохом, но в этот раз решает быть вежливым.

— Сомневаюсь, что у нее есть время искать места в глуши, куда можно сослать единственного сына.

Он звучит удрученно — взрослый мужчина дуется, как подросток, которого мать отправила в комнату. Это забавно, но вопрос все еще не дает мне покоя.

— Мне все равно кажется странным, что такой человек, как ты, остановился в подобном жилье.

— Такой человек, как я? — Картер приподнимает бровь, и я чувствую себя глупой и невоспитанной за то, что указала на его богатство.

Он, очевидно, таков. Картер движется с уверенностью человека, у которого есть все. Кто вырос в окружении лучших вещей. Кто знает разницу между сортами вина и говорил с бабушкой и дедушкой по-французски.

Джаред однажды сказал, что никто не захочет снимать хижину, забитую хламом, потому что я продолжала добавлять отреставрированные вещи. Я думала, место выглядит хорошо, но это было до того, как Картер оказался в одном пространстве со мной.

— Я имела в виду… — мямлю я. Смущение заливает щеки, и я не знаю, как выбраться из ямы, которую сама вырыла.

Картер сверлит меня взглядом, и на его лице мелькает тень веселья.

— Кто-то из ее команды, вероятно, прислал ей короткий список мест рядом с моим дядей, — он решает проигнорировать мою оплошность, и я хватаюсь за смену темы.

— О, у тебя есть родственники здесь? — может быть, он решит проводить с ними больше времени, и мне не придется вариться в этом неловком коктейле из смущения и тайн.

Брови Картера наклоняются, а губы сжимаются в тонкую линию, пока он крутит часы на запястье.

— Видимо. Я их не знаю, — он касается экрана и возвращается к тому, чем занимался.

Мне хочется спросить его еще, но то, как он сосредоточен на планшете, говорит о том, что тема закрыта.

— Надеюсь, тебе понравится здесь оставаться, несмотря на мое нежеланное присутствие, — говорю я в ответ на его молчание.

— Сойдет, — это все, что я получаю от него, и он больше не удостаивает меня взглядом. Эта неподвижность усиливает мое беспокойство. Я не могу сидеть в абсолютной тишине в одной комнате с другим человеком.

Поэтому я изучаю его острые черты. Что случилось бы с его лицом, если бы он искренне улыбнулся? Легкое подергивание его губ меняет черты Картера всякий раз, когда он вычеркивает очередной день в календаре, который прикрепил рядом с ноутбуком.

После того как он ковыряется в еде и съедает немного тоста с яичными белками, он берет красный маркер и делает то же самое.

— Кто так радуется, что отпуск быстро проходит?

— Ты бы не поняла. У меня есть дела поважнее, чем любоваться закатом на твоем крыльце.

— Вау. Скучно и высокомерно, — мой рот закрывается на секунду позже. Что на меня нашло, чтобы сказать такое? Картер повредил мои фильтры.

— Скучно, — говорит он ошеломленно. — Не слишком ли ты сегодня разговорчива?

— Извините, — запинаюсь я.

Картер играет с красным маркером и наклоняет голову, окидывая меня взглядом с головы до ног.

— Ты гораздо забавнее, когда говоришь то, что думаешь.

— Ну, — я прочищаю горло. — В хижине нет цирковой обезьянки, — я скрещиваю руки на груди и отхожу, прежде чем сказать еще что-то, чего не следует.

В его колкости было что-то, что коснулось правды, мимо которой я проходила много лет. Всегда осторожная в своих словах, я ненавидела кого-то обижать и в основном прикусывала язык с Джаредом.

Картер не злится, когда я отвечаю. Я пока оставляю это, потому что у меня есть дела поважнее. Я беру ноутбук и плюхаюсь на диван. Мое резюме нужно немного освежить.

Я изо всех сил пытаюсь подобрать слова для своих навыков, когда голос Картера заставляет меня поднять взгляд и встретиться с его оценивающим взглядом.

— Разве у тебя нет работы, на которую нужно идти?

Это было неизбежно, что он заметит. Я просто надеялась, что он не поднимет эту тему.

— Я уволилась, — бормочу я, собирая невидимые ворсинки с подлокотника дивана.

— Пожалуйста, говори, не закрывая рот.

— Я не могу вернуться в офис. Поэтому я уволилась, — я выдыхаю

Его приподнятая бровь требует пояснений.

— Они, — я раздельно произношу. — Там.

— И? Это должно заставить тебя уволиться? — он фыркает, качая головой. — Тебя выгнали из дома и с работы. Какая у тебя была дерьмовая неделя. Бьюсь об заклад, твоя семья очень тобой гордится, — он опускается в кресло у маленького стола и закидывает ногу на ногу. — Вот почему ты не хочешь возвращаться к своим родителям? Потому что тебе стыдно? Так ты прячешься в лесу, как трусиха?

Картер устраивается в кресле, которое я реставрировала несколько недель, с осанкой короля, отчитывающего подданного.

Натренированная улыбка встает на место, чтобы скрыть мой шок и боль. Но как бы я ни старалась сделать вид, мое зрение затуманивается.

— У меня нет семьи, на которую я могла бы опереться. Я приемный ребенок.

Самонадеянность Картера спадает, и мягкая волна жалости, слишком мне знакомая, округляет его глаза. Я не хочу ее от него.

— Все будет хорошо. Я справлюсь. Некоторые друзья помогают, — я не знаю, кому предназначен этот разговор, но я сказала бы что угодно, лишь бы стереть с его лица эту гримасу «бедная Элиза».

— Элиза…

— Ты не знал. Это в прошлом. Давай не… — я вдыхаю, чтобы заглушить дрожь в голосе.

Картер добирается до меня за несколько длинных шагов и останавливается так близко, что мой мозг кричит мне отодвинуться, но он берет меня за плечи, и я в ловушке, глядя в серебряные водовороты вокруг его зрачков.

Его хватка твердая, но не сжимающая, от нее легко освободиться, если бы я захотела. Это было бы разумно, но это так тепло, а мне так не хватает прикосновений, что я нахожу это утешительным.

Мы стоим друг напротив друга в невыносимой тишине, наши взгляды ищут.

Это жалость. Ничего больше.

Поэтому я выскальзываю из-под его ладоней, потому что все, чего я хочу, — это искать тепло его объятий, пока он не сомкнется вокруг меня, как кокон.

ГЛАВА 9 Картер

Специалисты по кибербезопасности в «Rawlings Enterprise» — лучшие в Северном полушарии, и сегодня я их ненавижу. Я рад, что они лучшие в отрасли, но весь отдел находится в одной неудачной попытке входа от увольнения. Мои попытки обойти блокировку аккаунтов натыкаются на стену, и я становлюсь все более раздраженным.

Картер: Я отдам тебе тот Macallan 1924 года с аукциона BlackGold.

Джо: Мне нужно быть живым, чтобы его выпить. Твоя мать перережет мне тормозные шланги.

Картер: Ты преувеличиваешь. Ей не обязательно знать.

Джо: Ты прав. Она отведет меня в мой любимый стейк-хаус и отравит вино. По-дамски.

Я даже не звоню Джеки или матери. Если они разработали этот план, я не смогу их переубедить. Пол скрипит под моими ногами, пока я мечусь по комнате, как ребенок под действием сахара. Мое раннее утро проходит в звонках и сообщениях тем, кого я мог бы подкупить или пригрозить, чтобы получить доступ.

Картер: Я тебя уволю.

Деррик: Твоя сестра изменила мой трудовой договор. Теперь это должно быть решение совета директоров.

Я не хотел просить Логана. Мы дружим с тех пор, как нас заставили общаться во время частных встреч моего отца в домашнем кабинете Джозефа. Логан пошел в армию, провел годы за границей и вернулся, чтобы создать впечатляющую консалтинговую фирму в области военных технологий. Проблема в том, что я не доверяю его хакерам рядом с нашими системами.

Шар тревоги, кружащийся в моей груди, с каждым звонком становится все больше. Я понимаю, что они думают, будто это ради моего блага, но все равно больно, что Джеки и мать нарушили наш пакт. После смерти отца мы поклялись никогда не объединять наши акции, чтобы навредить или вытеснить кого-то из нас троих.

После того как я перебрал все варианты, я готовлюсь встретиться с Элизой после нашей утренней стычки в ванной. Она застала меня врасплох, и та пижама почти ничего не прикрывала.

Возможно, я перереагировал насчет душа. Честно говоря, эти звуки — хорошее отвлечение от моего постоянного состояния раздражения.

Я изо всех сил стараюсь не представлять другие занятия, которые могли бы вырвать эти звуки у Элизы, когда нахожу ее напевающей мелодию в голове, едва шевеля губами. Черные леггинсы облегают каждую линию ее стройных ног. Я мог бы найти это сексуальным, если бы не ее уродливые пушистые тапочки-котики, которые попадаются мне на глаза.

Присутствие ее здесь не так уж плохо, как я думал. Завтрак все еще не то, что я могу есть, но я не хочу говорить ей об этом, потому что уверен, что она задаст много вопросов, а я устал от разочарованного отблеска в ее глазах, когда я обрываю разговоры, которые не хочу вести.

Затем я ляпнул такое, что хуже некуда, и когда она сказала мне, что у нее нет семьи, мне захотелось забежать в озеро и обнять камень.

Я чувствую себя дерьмом.

— Слушай. Я…

Она отмахивается, но я не могу не заметить пелену грусти, окутывающую ее. Невидимая сила притягивает меня к ней без колебаний. Она так близко, что я вижу веснушки, рассыпанные по ее носу.

— Это не так. Я… — мой пульс учащается, когда ее нижняя губа дрожит, и я теряю дар речи.

— Мне нужно идти, — выдавливает она, и я вижу, что ее горло сжимается.

Глаза Элизы блестят, сдерживая слезы.

Возле входной двери она останавливается и расправляет плечи.

— Я не благотворительный случай, — говорит она с резкостью, которая жжет, как порез от бумаги.

Черт. Видеозвонок в воскресенье. Я даже не знаю, зачем я это сказал.

Теперь, когда я знаю, что она была в приемных семьях, это еще хуже. Сколько раз она слышала это в детстве? У меня сжимается желудок. Я выбегаю через заднюю дверь, благодарный за ледяной утренний воздух, и со злостью провожу рукой по волосам.

Возможно, я унаследовал от отца больше, чем готов признать.

Жгучая боль от пощечины все еще горела на моей щеке, а табель успеваемости был разорван в клочья на ковре.

— Если ты не выше их, ты никто.

Мой телефон звонит, и я хватаюсь за эту возможность, лишь бы не быть поглощенным чувством вины.

— Уже скучаешь по тому, как я надирал тебе задницу? — подкалываю я Адама.

— То, что вы с Логаном делили пеленки и спарринговались до того, как научились ходить, не значит, что ты лучше, — фыркает Адам.

— Доска в спортзале говорит об обратном, — усмехаюсь я.

— Пьера из отдела разработок — единственная,

— Мы не ходили на свидания, — рявкаю я на него. Сотрудники — табу. Корпоративная и личная политика. — Это были встречи.

— Мне не нужно объяснять, я не отдел кадров, — говорит он многозначительно.

— Ты вообще там не работаешь, но знаешь о происходящем больше, чем кто-либо другой.

— Мое обаяние — универсальный ключ, — ухмыляется он в трубку, раздражая меня своим хорошим настроением.

— Или твоя способность шантажировать людей. К счастью, ты у меня на зарплате, и у тебя на руках подписанное соглашение о неразглашении.

— Я бы обиделся, что ты не упомянул, что я твой лучший друг и я скорее вырву себе глаза, чем продам твои секреты, но ты в бедственном положении, так что я пропущу это мимо ушей.

— Как великодушно с твоей стороны, — говорю я безэмоционально.

— С другой стороны… — Адам снова переходит в деловой режим. — «UniCore» ведет себя довольно уверенно в отношении следующего тендера Пентагона, поскольку до него остался месяц, а тебя нигде не видно.

Я снова начинаю ходить по комнате, мои шаги направляют меня к запретному сараю Элизы.

Этот тендер стоит миллиарды, а я отстранен, хотя физически вполне способен возобновить свои обязанности. Я не знаю, как Джозеф ожидает, что я буду расслабляться.

— Я бы не волновался. Твоя сестр… — он осекается. — Твоя команда подготовила презентацию.

Как всегда, я притворяюсь, что не замечаю, как он спотыкается при любом упоминании Джеки. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— У «UniCore» в кармане сенатор Джексон. У него большое влияние в комиссии.

Адам усмехается, и я готов поспорить, что этот самодовольный ублюдок не мог дождаться, чтобы поделиться со мной этой новостью.

— Скажем так, это не имело бы значения. Их система спутникового слежения промахнулась во время последних тестов. Существенно.

Я даже не хочу знать, как он это выяснил. Это тонкая грань между сплетнями и корпоративным шпионажем.

— Они уверены, что вам нечего будет показать, потому что ты управляешь шоу, а ты в неведении.

Я вздыхаю, и хватка на моих легких слегка ослабевает.

— Я ценю, что ты не отстраняешь меня.

— Тебе следует успокоиться, — подчеркивает он. — Но я никогда не соглашался держать тебя в неведении, — это, вероятно, означало также избегать мою мать, как чуму.

— Я знаю, что это все усложняет для тебя.

Адам знает меня слишком хорошо.

Он был тем, кто видел меня и прикрывал спину в самый низкий момент моей жизни. Или в том, что я считал самым низким, пока четыре месяца назад все не произошло. Каким-то образом мои мысли возвращаются к той большеглазой медно-рыжей женщине, которая вышла из дома в слезах. Есть ли у нее в жизни такой Адам? Без семьи, с болезненным разрывом и друзьями-отбросами, есть ли кто-то, к кому она может обратиться? Если бы был, разве она не остановилась бы у них, вместо того чтобы планировать жить в развалюхе?

Я не обязательно жесток. Я ставлю людей на место, когда им нужно напоминание. Но она не заслужила, чтобы с ней так говорили.

— Что случилось? Ты более молчалив, чем обычно.

Я никогда не услышу конца, если расскажу ему, что меня беспокоит. Я могу притвориться, что поднимаю шум из ничего, и что ее проблемы меня не касаются. Сказать себе, что она незнакомка и я уже практически делаю ей одолжение. Но…

— Я, возможно, задел чьи-то чувства.

На том конце повисает оглушительная тишина. Мне стоило бы закончить разговор и сделать вид, что я ничего не говорил.

— Дай мне понять. У тебя есть чувства из-за чьих-то чувств? — спрашивает Адам самым худшим голосом пародирующего психотерапевта. — Во-первых, как ты себя чувствуешь? Во-вторых, как звали ту белку, которая прыгала в бассейн кампуса?

— Будь серьезен.

— Я совершенно серьезен. Я должен проверить, настоящий ли ты Картер.

Это была колоссальная ошибка.

— Неизменно остроумно.

— Выкладывай, что ты сделал? — его тон бодрый. Ублюдок слишком наслаждается этим. — Это хуже, чем когда ты отдал свой надкусанный сэндвич профессору Альфсону, потому что подумал, что он бездомный?

Я рассказываю ему короткую версию, и это еще больше портит мне настроение. Разговоры об одиночестве и ее мечтах о семье теперь обретают новый смысл.

— Ты извинился, как большой мальчик?

— Я попытался, но это больше, чем случайно наступить ей на ногу. Я сделал плохую ситуацию еще хуже. Она, наверное, думает, что я придурок.

— И тебя это волнует… — Адам делает паузу для драматического эффекта. — Почему?

Это хороший вопрос. Я не даю себе времени анализировать этот затяжной горький привкус после нашего последнего разговора. Я рано научился держать определенную дистанцию в бизнесе и в отношениях. Слова отца все еще звучат в моих ушах.

— Тебе не нужны друзья, тебе нужны союзники. Власть, деньги или шантаж склонят любого на твою сторону.

И все же в уязвимости Элизы есть что-то, что тянет мою грудь с неприятным ощущением. Так или иначе, у меня всегда были мать и Джеки на моей стороне. Не могу представить, каково быть совсем одной.

— И еще кое-что, — говорю я Адаму перед тем, как повесить трубку. — Сделай что-нибудь с Пирсоном. Его последняя статья балансирует на грани макабра. Он в одном дедлайне от того, чтобы написать, что меня держат в крио-склепе в секретных подземных тоннелях «Rawlings Enterprise».

Я хожу по хижине, ожидая ее на маленьком пирсе над озером, но она не появляется до поздней ночи, когда я лежу в постели, обводя взглядом тени деревьев на стенах. После того, как она сегодня избегала меня, возможно, будет безопаснее поговорить с ней завтра.

В пятницу утром звук кастрюль на плите наполняет хижину, и я могу лишь надеяться, что она не сыплет крысиный яд в мою еду. Я не ожидал, что она будет готовить сегодня после того, как ушла. Честно говоря, мне было бы все равно, если бы она не выполняла свою часть сделки. Я бы не пожелал ночи в этой лачуге даже своему злейшему врагу. Ну, большинству из них.

Кого я обманываю? Я не мог вынести мысли о том, чтобы оставить Элизу в этой опасной развалюхе.

— Тебе не обязательно готовить завтрак каждое утро.

Элиза оглядывается на меня через плечо, и впервые за неделю я не могу игнорировать ее присутствие. Эти янтарные глаза разбирают меня по косточкам, и это тревожит.

— Такова сделка, — говорит она

— Я знаю, — мне неловко, я борюсь с желанием ковырять свою неудобную кожу. — Я не подам на тебя в суд, если ты этого не сделаешь, — это плохая шутка даже для меня.

Она медленно качает головой. Легкая морщинка появляется между ее бровей, пока она глубоко вдыхает.

— Если это из-за того, что я рассказала тебе вчера, — выдыхает она разочарованно. — Это было давно, мне не нужна ничья жалость, — Элиза смотрит прямо на меня, и, в отличие от других раз с тех пор, как мы здесь, ее взгляд не дрожит. В ее глазах загорается решительный блеск, предупреждающий меня быть осторожным.

Глупый комментарий о благотворительном случае витает между нами, как ядовитые щупальца медузы. Никто из нас не решается к нему приблизиться. Это утро начинается не так, как я надеялся.

— Нет. Я…

— Ешь завтрак, пока не остыл, — она перебивает меня и убирает крышку с подноса.

Я смотрю на гораздо более скромную порцию и теряю дар речи. Я никогда не раскрываю слишком много. Потребовались годы, чтобы неутомимая Джеки выяснила подробности того, что случилось после Гарварда. Никогда не было никого, кто бы так быстро улавливал обо мне что-то. Без какого-либо контекста. В то время как я был худшей версией себя, а она переживала разбитое сердце, и ее жизнь перевернулась с ног на голову.

Элиза прочитала меня, а я даже не заметил. Это больше, чем наша сделка. Она сделала это для меня.

Миска с йогуртом и свежими ягодами имеет такой же цветочный узор, как и тарелка с яичными белками и овощами на цельнозерновом хлебе.

И снова чай. Я держу простую кружку, собираясь с мыслями, и по привычке делаю глоток. Жидкость не похожа на воду из-под борца. Теплый, вкусный напиток разливается внутри, и напряжение, которое последние несколько недель тянуло мои мышцы, спадает с плеч.

Но именно легкая усмешка в уголке ее губ заставит меня выпить бочку ее чая, если это вернет нас к нашим обычным утрам.

— Этот чай не покупной, — говорю я, указывая на банку на стойке.

Она переминается с ноги на ногу, неуверенная и сбитая с толку тем, что я сказал что-то не оскорбительное. Я лучше соглашусь на лечение корневых каналов без анестезии, чем на такую реакцию. Мы не друзья, ей не обязательно меня любить, но нет смысла быть придурком.

— Это из сада моей подруги. Она жила по соседству с моей последней семьей, и я помогала ей ухаживать за травами, — она улыбается, наверное, представляя то место. — Она научила меня их сушить и делать чайные смеси. Я дарю друзьям индивидуальный набор на каждое Рождество… — она делает паузу, и по ее лицу пробегает волна грусти. — В этом году будет на четыре мешочка меньше забот, — ее голос тихий, она говорит в основном с собой.

Она качает головой, прогоняя навязчивые мысли, и вдыхает тонкий пар из своей чашки, длинные ресницы опускаются. Сегодня она заплела косу на один бок, открывая мне прекрасный вид на ее нежную шею, сокращающуюся при каждом глотке.

— Это моя любимая. Лимонник, имбирь, ромашка… — она оживленно перечисляет ингредиенты, пока не вспоминает, с кем говорит, и ее голос затихает в тишине.

Я готовлюсь к настоящим извинениям. Это не дается мне легко. Мой отец всегда говорил, что только слабые мужчины извиняются, а Роулингсы никогда не ошибаются. Я так давно не практиковался, что врываюсь в это без предупреждения.

— Я знаю, что это не оправдание, — выдыхаю я. — Я переживаю трудные времена, и это превратило меня в человека, который говорит всякую ерунду.

Фырканье Элизы слегка ослабляет узел тревоги, и я продолжаю.

— Я не имел права говорить тебе те вещи. Совершенно неуместно, — я стучу по деревянной поверхности, недовольный, потому что этого недостаточно. — Ты, наверное, думаешь, что я богатый нью-йоркский парень, который не представляет, как работает настоящая жизнь.

Я встречаюсь с ней взглядом, потому что хочу, чтобы Элиза знала, что я серьезно. Подшучивания — это забавно, но удар ниже пояса насчет бардака в ее жизни… Моя мать была бы возмущена.

Этот очаровательный румянец поднимается по ее шее и заливает щеки. Она закатывает губы, и нерешительность в ее поведении абсолютно оправдана. Тем не менее, это раздражает. Она обнимает свое стройное тело, пытаясь утешить себя. Этот жест говорит о чем-то таком одиноком. Неприятное тянущее чувство в груди не отпускает.

Я обхожу островок к ее стороне, где она сидит на барном стуле, и ей приходится поднять на меня взгляд. Это не показательные извинения. Мне неприятно видеть ее расстроенной по какой-то причине, и я не могу объяснить почему, но мне нужно, чтобы она знала. Я не издеваюсь над ее ситуацией.

Я не осознавал, как близко подошел, пока ее дыхание не сбилось, задев мою шею. Это всколыхнуло что-то внутри, но я должен оставаться на курсе.

— Я понимаю, но я так привык к тому, как люди в моем мире решают свои проблемы. Я не остановился, чтобы подумать, что у тебя нет с ними ничего общего.

— Ну, очевидно, — румянец, распространяющийся с ее щек на уши, на этот раз тревожит меня. Я не хотел указывать на то, что она небогата.

Я давно не практиковался в извинениях, но это дается так легко. Я кладу свою руку поверх ее в жесте ободрения, удивляя нас обоих. Ее теплые глаза расширяются — два омута расплавленной бронзы. Она так близко, что я чувствую запах лаванды из геля для душа, которым я никогда не признаюсь, что пользовался пару раз, и на вкус ее дыхания — сладкий чай.

— Я не про деньги, хорошо? — добавляю я поспешно. — Ты хороший человек, чего я не могу сказать о большинстве своих знакомых.

Я хочу, чтобы она сказала мне, что понимает, чтобы мы могли вернуться к тому, чтобы быть самыми маловероятными соседями, и она могла донимать меня вопросами, пока я ее завожу.

Прежде чем Элиза успевает ответить, звук хруста гравия на подъездной дорожке под колесами машины заставляет ее спину выпрямиться, а на лице расцветает ужас.

ГЛАВА 10 Элиза

Знакомый низкий гул моего грузовика замораживает кровь в жилах, когда старые тормоза со скрежетом останавливаются, пронзая тяжелую тишину хижины.

За эту неделю произошло так много всего, что мой разум умудрился упустить некоторые важные детали. Включая тот факт, что Джаред должен был вернуться в среду вечером. Он был дома уже два дня. Ему понадобилось целых два дня, чтобы прийти

Я бросаюсь к двери и через глазок вижу, как Джаред с грохотом захлопывает дверцу грузовика. Паника бурлит внутри меня, и я запираю дверь. Я не готова говорить об этом. О Кэролайн. Слушать его оправдания. Или чтобы он подтвердил мой самый страшный страх. Что я для него ничего не значу.

— Давай, детка, — кричит Джаред через дверь. — Открывай. Встречай своего мужчину как положено! — напряжение, сочащееся из его слов, заставляет мою кожу покрываться мурашками. Его вспышки всегда заставляли меня сжиматься, но сейчас еще хуже. — Элиза! — орет он, и удары отдаются эхом в моей грудной клетке. — Открой чертову дверь, или я открою ее сам. Хватит драматизировать.

Картер все еще у островка, с каждой секундой становясь все злее.

— Ты только усложняешь себе жизнь. Если ты пойдешь со мной домой сейчас, я буду прощающим парнем, — усмехается он, и я слишком шокирована, чтобы собраться с духом и сказать изменщику, чтобы он проваливал. Я прижимаюсь к двери, застыв, темный туман пляшет перед глазами.

Воздух вокруг меня меняется, и я чувствую, как Картер медленно приближается. Он становится больше и злее с каждым шагом. Вот момент, когда его терпение лопнуло от моей драмы. Он идет выгнать меня. Дрожь в конечностях становится неконтролируемой. Каждый удар в дверь приближает Картера, пока его рука не выстреливает вперед. Вместо того чтобы потянуться к дверной ручке, он скользит своей большой ладонью под затылок и притягивает меня к своей груди. Оглушительный гул, пульсирующий в моей голове, мог бы быть его сердцебиением. Но это мое.

Он наклоняет голову, и его губы двигаются, касаясь моих волос.

— Иди в спальню. Не выходи, — говорит он успокаивающим голосом. В полном контрасте с разгневанной линией его челюсти.

Я не могу ничего сказать, колени трясутся так сильно, что я едва держусь на ногах.

— Элиза, ты слышишь меня? — знакомое раздражение в вопросе Джареда заставляет мои внутренности сжаться.

Я киваю и бегу в единственное место, которое чувствуется безопасным. Скользя вниз по стене в спальне Картера, мои легкие борются за воздух.

Стук Джареда на мгновение прекращается, когда Картер выходит на улицу и закрывает за собой дверь. Слова Картера приглушены, но мой бывший парень снова ревет. Я никогда не смогу посмотреть Картеру в глаза. Есть большая вероятность, что я умру от стыда.

— Ты кто такой, черт возьми?

Я крадусь к коридору, откуда доносится низкий, опасно спокойный голос Картера. Я улавливаю некоторые части его ответов.

— Ты удерживаешь мою девушку от меня?

Ответ моего соседа короткий и тихий.

— Я позвоню в полицию за похищение! — возражает Джаред.

Голос Картера повышается опасно.

— Давай, если хочешь сесть за незаконное проникновение. Это ведь ее грузовик?

— Что?! Откуда ты…

— Ключи. Сейчас. Или хочешь добавить к списку кражу?

— Но… ты не можешь, — заикается он, прежде чем снова закричать. — Элиза! Выходи! Кто этот клоун?

— Может, я все-таки позвоню в полицию, раз ты не понимаешь простых инструкций.

— Не хочешь драться со мной сам? — насмехается Джаред, и я сжимаюсь от стыда.

— Ты не стоишь поездки в полицейский участок, — холодно усмехается Картер. — Убирайся.

— Пошел ты, городской мальчишка. Уже закончил согревать для меня постель? — подавленный вздох застревает у меня в горле. Кто этот человек?

В следующий момент тяжелые ровные шаги гремят по гравию, и за ними следуют торопливые шаркающие.

— Ок! — умоляет Джаред. — Оставь себе этот хлам.

Металлический звон ключей, падающих на гравий, сопровождается прощальными криками Джареда.

— Элиза! Я знаю, ты меня слышишь! Это не конец! Я люблю тебя.

— Пошел отсюда, — волоски на затылке встают дыбом от грубой силы приказа Картера.

Я задерживаю дыхание, ожидая, попытается ли Джаред сделать что-нибудь глупое. Вздох облегчения вырывается наружу, когда входная дверь тихо закрывается, и звук кожаных туфель Картера приближается к спальне.

Он находит меня скорчившейся в комок и хмурится.

— М-м-мне очень жаль, — удается мне выдавить прерывистым выдохом. — Я… — мне не хватает воздуха, чтобы говорить, и глаза щиплет.

Картер приседает передо мной на корточки и без слов осторожно обхватывает пальцами мое запястье, прижимая мою ладонь к своей груди.

— Считай до пяти на вдохе, — он глубоко вдыхает, его теплые пальцы все еще удерживают меня. — И до пяти на выдохе, — говорит он твердо после долгого выдоха.

Слезы застилают глаза, и удержать панику становится невозможно.

— Элиза, просто дыши со мной. Давай вместе.

Мое имя на его губах помогает мне сосредоточиться на том, что он просит меня сделать. Дышать. Я ведь должна уметь это делать, правда? Я делаю глубокий вдох, чтобы проверить.

— Умница, — говорит он, и я теплею от его похвалы. — А теперь медленно выдохни.

Дыхание в унисон постепенно возвращает меня к реальности. Когда сердцебиение замедляется до ровного стука, а туман, застилающий разум, рассеивается, до меня доходит, как близко мы находимся, и мои пальцы все еще сжимают его свежую рубашку.

— Лучше?

— Да, — хрипло отвечаю я. — Спасибо.

Картер, должно быть, тоже замечает близость, потому что быстро вскакивает.

— Я дам тебе минуту. Выйди попить воды, когда будешь готова, — говорит он ровно, прежде чем оставить меня в комнате, которая пахнет им.

Я почти не хочу уходить.

Картер утром ушел на пробежку и пропустил завтрак. Это впервые с тех пор, как он здесь, и не нужно быть гением, чтобы понять, что он меня избегает. Конечно, этот бардак неприятен для него.

Я тоже не знаю, что мне делать. Комфортная жизнь, которая у меня, как я думала, была, исчезла. Я на неизведанной территории.

Я так погружена в свои мысли, что громкий стук парализует меня. Неужели Джаред вернулся, чтобы вразумить меня? Я одна и боюсь того, что он может сказать, или, что еще хуже, того, что я могу сделать.

На моем крыльце переминается с ноги на ногу большой сюрприз — с чашкой кофе в одной руке и бумажным пакетом в другой.

— Привет! Я знаю, мы никогда не общались вне кофейни, но весь город говорит о тебе, и я волновалась. Это нормально? — тараторит она.

Куинн владеет и управляет моей любимой кофейней. Она милая блондинка без фильтра. Мы начали общаться пару лет назад, когда я заходила за своим средством от грусти — ее идеально густым горячим шоколадом. Это стало моим способом расслабляться перед возвращением домой.

— Я узнала из городских сплетен, где ты теперь живешь. Я пришла с миром, а именно с карамельным кофе и пирожным, — она ухмыляется мне,

— Ты такая милая, не нужно было.

— Я знаю, — просто говорит она. — Ты впустишь меня или нет?

Куинн устраивается на диване, и я следую ее примеру. Это уродливое подозрение снова поднимает голову. Она здесь, чтобы собирать сплетни?

— У меня было предчувствие, что что-то не так, когда ты не забирала свой кофе две пятницы подряд.

Это стало настолько регулярным — приносить кофе в офис, что Куинн готовила их заранее, чтобы я не опаздывала на работу. Теперь, когда я думаю об этом, девчонки никогда не благодарили меня и не предлагали купить его сами хотя бы раз.

— В обозримом будущем я буду брать кофе только на одного, — я жду, когда она спросит о пикантных подробностях. Чтобы подтвердить дикие истории после ночи в баре. Что жители тихого Сильвер-Лейк-Фолс развлекаются за счет этого. Но Куинн удивляет меня.

— Можно быть честной?

— Ко…

— Так даже лучше, — тараторит она. — Я замечала кое-что, что меня очень беспокоило, когда ты заходила, — Куинн подается вперед. — Если вы с ним ссорились, эти пустоголовые никогда тебя не защищали. Они принимали его сторону, — она загибает пальцы, подсчитывая их прегрешения. — Если он над тобой подшучивал, они ржали, как стая гиен, — наконец она смотрит мне прямо в глаза и с серьезным лицом говорит: — И этот тип вообще не был смешным.

Я медленно моргаю. Марта была единственной подругой, которая не одобряла Джареда, но по крайней мере она высказывала свое мнение громко и ясно, как туманный горн.

Куинн попала в точку.

— Ты никогда раньше ничего не говорила, — осторожно замечаю я.

Куинн закатывает глаза.

— Избегание вмешательства в чужие отношения.

Мое замешательство, должно быть, очевидно, потому что она продолжает:

— Вы все еще были вместе, сколько бы раз ты ни топила свою печаль в горячем шоколаде. Я знаю, что лучше не высказываться. Как бы ветер ни дул, я бы оказалась в проигрыше. Ты бы перестала заходить, и я потеряла бы дружбу с классной девушкой. Этот город слишком мал, чтобы позволить себе такое, — она снова одаривает меня своей ослепительной улыбкой, и волна благодарности душит меня. Я тоже не могу себе этого позволить.

— Так что, видишь. Теперь я могу сказать, как сильно я ненавидела то, как этот придурок и трио куриных голов с тобой обращались.

Пузырек смеха вырывается наружу и снимает тяжесть с моих плеч. Ее бесшабашное отношение придает мне небольшую уверенность, чтобы взглянуть на вещи такими, какие они есть.

— Меня это не волновало, потому что я любила его и сначала была рада, что он ладит с моими друзьями.

— Мне жаль.

— Да, мне тоже, — он так хорошо умел заставлять меня забывать те моменты. — Я так легко его прощала. Это глупо.

— Что ты собираешься делать с работой? Ты в порядке? Я могу тебе чем-то помочь?

Этот вопрос вызывает долгий страдальческий стон откуда-то из глубины меня. Здесь все лезут в чужие дела, но, боже!

Куинн морщится.

— Я не хотела так налетать. Дерьмово, да?

— О нет. Я в порядке, — отмахиваюсь я. Какова рыночная стоимость почки? — Уверена, что скоро что-нибудь найду, — говорю я с излишней уверенностью для человека, который отчаянно рассылает резюме на все вакансии в радиусе 20 миль.

Входная дверь распахивается, и мой угрюмый сосед застывает на пороге, потный и запыхавшийся. Вид растрепанного Картера, такого непохожего на обычно собранную и чопорную версию, пробуждает что-то внизу живота.

— Какого хрена… — выдыхает Куинн, вскакивая на ноги и сжимая в руке палочку для размешивания кофе. — Ты кто?

— Что у здешних женщин с непрактичным оружием? — говорит Картер прохладным тоном, звуча скучающе.

Но Куинн в полном защитном режиме, хотя мы одного роста, а Картер возвышается над ней. В его глазах загорается тот расчетливый блеск, оценивающий уровень угрозы Куинн. Он не обеспокоен.

— Я тот, кто устал от незваных гостей, — говорит он бесстрастно, и укор наполняет меня стыдом. Он вел себя как джентльмен с моим бывшим, но это накапливается. Мое пребывание здесь и без того доставляет хлопоты, не говоря уже о драме.

— Извини… — начинаю я рефлекторно, но Куинн перебивает меня.

— Послушайте-ка, мистер, — вопреки всему, она смотрит на него в упор. — Хорошие манеры требуют представиться, когда врываешься к двум дамам.

Картер фыркает. И это самая странная реакция. Я не думала, что он физически способен на такое. И мне слишком интересно, чтобы что-то говорить.

— Хорошие манеры требуют не угрожать мне палочкой для кофе в месте, где я живу, — он возвращается к своему обычному поведению.

Голова Куинн резко поворачивается ко мне, большие зеленые глаза округлились от удивления.

— Ничего себе. Быстро же. То есть… — она прочищает горло. — Не пойми меня неправильно, я рада за тебя, — она окидывает Картера взглядом с головы до ног и одобрительно кивает. — А я-то волновалась за тебя.

— О нет! Все не так, — поспешно встреваю я, виновато глядя на Картера.

На мгновение он ошеломлен, затем шутливо приподнимает бровь в мою сторону.

— Я скоро съеду. Это временно. Картер остается на лето.

Тонкие брови Куинн забавно сходятся, и губы сжимаются вокруг оружия, которое она теперь жует.

— Хм. Жаль, — говорит она, плюхаясь обратно на диван, не обращая внимания на убийственный взгляд Картера. — Кстати. Вчера заходила Пенелопа и спрашивала о тебе. Раз ты не появилась на этой неделе.

— Прости. Я так… — моя голова падает на спинку дивана.

— Нет, милая, она не расстроена, что ты пропустила. Просто волнуется, — Куинн наклоняет голову и смягчает черты лица. — Ей нравится, когда ты там.

Для того, кто всегда думает, что люди в лучшем случае ее терпят, это значит больше всего на свете.

— Что пропустила?

Я не ожидала, что Картер задержится. Но он обходит маленький островок, направляясь к шкафчикам.

— Э-э, — запинаюсь я на мгновение. — Это то, чем я занимаюсь в библиотеке.

Пока он жадно глотает воду, его кадык гипнотически двигается. Эти серые глаза впиваются в меня, ожидая. Он действительно хочет узнать подробности. Это тревожит.

— Два раза в месяц местные дети и ребята из соседних городков приходят в библиотеку на час сказок. Я читаю им, ничего особенного, — я смотрю на свои носки. Не знаю почему. Мне стыдно, потому что Джаред всегда насмехался: «Пустая трата времени».

— Очаровательно, — тихо говорит он, обращаясь к себе. В его тоне нет обычного пренебрежения, и я осмеливаюсь взглянуть на него. Он смотрит в стакан с водой, словно гадает на чайных листьях.

— Что вы сказали, мистер Этикет? — подкалывает его Куинн, ухмыляясь мне.

— Детям, должно быть,

На следующий день я приглашаю его исследовать окрестности, пока я собираю травы для своих чаев. Я надеюсь найти свежие цветы клевера и листья малины.

— Нет. Спасибо.

Он дружелюбен, как водяная змея, но я настаиваю.

— Ты находишься в красивом месте. Планируешь провести три месяца взаперти здесь, уставившись в экраны?

— Я могу выйти на заднее крыльцо и подышать свежим воздухом, — монотонный голос Картера, полный безразличия, соответствует его бесстрастному выражению лица.

— Я начну петь в душе, — говорю я сладко, чтобы вызвать у него реакцию.

— У меня есть беруши в аварийном наборе.

— Я позвоню мэру, и он придет донимать тебя. Он неумолим. Тебя пригласят на каждую церемонию открытия после ремонта ям на дорогах.

— Он обнаружит, что у него в руках достаточно крупный чек, чтобы забыть о моем существовании.

— Я… — его насмешливая бровь заставляет меня играть грязно. — Я позвоню твоей матери.

Это первый раз, когда его апатичная маска трескается, и он прищуривается.

— Ты не можешь до нее добраться, — насмехается он.

— Хочешь поспорить?

Я считаю громкий стук бедного планшета о стол и его следующее ворчание как победу.

ГЛАВА 11 Картер

Утра стали слишком тихими. Сбой в распорядке нарушает баланс моего дня. Это полная тишина. Ни звука бегущей воды. Ни фальшивых напевов. Ни маленьких стонов удовлетворения, которые подпитывают фантазии, которые мне не следовало бы прокручивать в голове поздними ночами.

Сегодня я ожидал, что все вернется в норму, но в доме снова зловещая тишина, и для Элизы уже слишком поздно все еще быть в своей комнате в этот час. Мне нужно проверить ее. Я говорю себе, что это потому, что она теперь отлично готовит завтрак, и она должна придерживаться нашей договоренности.

Но я колеблюсь перед ее дверью. Слабый болезненный стон и шелест простыней останавливают меня. Я стучу громче, чем намеревался, и звук с излишней силой разносится по тихому коридору.

— Извини. Сегодня не смогу помочь с едой, — говорит она таким тихим голосом, что я напрягаю слух, чтобы разобрать слова.

— Ты в порядке? — спрашиваю я через дверь, легкая паника пощипывает легкие.

— Да. Мне просто нужна минутка, — хрипит она.

Ее ноги шаркают по полу, и когда она открывает дверь, Элиза выглядит хуже, чем в ночь нашей встречи, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

— Что ты хочешь поесть? — говорит она хрипло, покачиваясь на ногах. — У меня сегодня нет вдохновения.

— Черт, нет! Возвращайся в кровать, — я осторожно разворачиваю ее и направляю к кровати в душной и темной комнате.

Я слежу за дрожащей спиной Элизы, пока она падает на скомканные простыни. Моя рука на мгновение задерживается над ее лбом. Что, если я что-то от нее подхвачу?

Но она выглядит такой несчастной и маленькой, с темными кругами под глазами. Ее бледная кожа липкая, она подтягивает колени к животу, прижимая руки к желудку.

Я не могу удержаться. Я провожу пальцами по ее вспотевшему лбу, и ее тело пронзает дрожь.

Она вся горит и выглядит такой хрупкой, что это заставляет меня сделать что-нибудь, хоть что-то, чтобы ей помочь.

— Уходи, — приказывает она едва слышным голосом. — Я противная. Меня сейчас стошнит, — Элизу выгибает, и я скрываю свое замешательство ради нее.

— Ерунда. Ты напоминаешь мне мою игуану, — говорю я, натягивая простыню до подбородка. — Он имел привычку срыгивать еду, а потом съедать ее заново. Это было завораживающе.

Ее взгляд был бы уничтожающим, если бы она могла держать глаза открытыми.

— Так продолжалось, пока мой отец не узнал и не избавился от него.

— То есть ты хочешь сказать, — мычит она, сильнее прижимая руки к животу. — Что я напоминаю тебе дохлую блюющую игуану?

— Если надеть туфельку по ноге.

Она в полубреду, и тот факт, что она не сопротивляется, беспокоит меня.

— Дурацкие бобы, — бормочет она, зарываясь лицом в подушку.

— Что?

Она бормочет что-то, чего я не могу разобрать, поэтому не настаиваю и стараюсь быть полезным. Я даю ей воды и ставлю ведро рядом с тумбочкой.

— На всякий случай, — говорю я ей, выбегая из комнаты. Я не могу не заметить грусть, искажающую ее лицо, когда она понимает, что я ухожу, и мои внутренности скручиваются в неудобные узлы.

Маленькая пожилая дама с фиолетовой химической завивкой в местной аптеке оказалась более полезной, чем я мог надеяться. Я описал симптомы Элизы, и она отправила меня с пакетом, полным лекарств. Этот чудаковатый фармацевт даже дал мне особые указания, что моей жене следует есть в ближайшие несколько дней.

Я так спешил вернуться, что пропустил это мимо ушей.

— Она будет, как новенькая, если правильно за ней ухаживать, — сказала фармацевт сочувственно.

Я даю Элизе таблетки, но она настолько устала и больна, что не может удержать стакан с водой, и я спешу обхватить ее руки вокруг него.

Ее большие кофейные глаза полны такой беспомощности, что это тревожит.

— Почему ты так добр ко мне? — спрашивает она тихим голосом, словно не веря, что я вернулся к ней и забочусь о ней.

— Понадобится вечность, чтобы упаковать вещи, если ты решишь отдать концы, — говорю я и придвигаю стул поближе, чтобы промокнуть ее лоб влажным полотенцем. — Я действительно хорошо разложил те рубашки.

Она кивает себе, будто то, что я сказал, имело полный смысл, но я не хочу, чтобы она на этот раз думала обо мне хуже некуда.

— Это пустяки. Могу поставить свою компанию на то, что ты сделала бы то же самое для меня. Кто позволит кому-то страдать от такого?

— Некоторые позволили бы, — шепчет она, но я не уверен, что ее слова предназначались мне. Стеклянные глаза Элизы расфокусированы, ее мысли далеко.

— Кто? — я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие и легкий тон. У меня гнетущее чувство, что некоторые истории из прошлого Элизы сокрушат меня.

Мягкий стон, когда она ворочается — единственный ответ.

— Твой бывший? — спрашиваю я, уже планируя его исчезновение, но Элиза качает головой.

Следующий вопрос застревает в моем пересохшем горле, и я сглатываю, прежде чем озвучить свое подозрение:

— Приемные родители?

— Ответ всегда — переспи это, — бормочет Элиза, ее веки опухшие и тяжелые. — Однажды у меня был такой сильный жар с галлюцинациями, что мне казалось, мои родители сидят на краю кровати и держат меня

Горячая пульсирующая ярость борется с желанием обнять эту хрупкую женщину, которая так много пережила. Но я сижу так неподвижно, как только могу, наблюдая, как ее дыхание становится более ровным. Жесткие линии вокруг глаз и рта смягчаются, пока ее тело расслабляется, и она погружается в глубокий сон.

Там меня и застает полуденное тепло, и я наконец двигаюсь, чтобы открыть окно и дать Элизе ее лекарства.

— Я тебе возмещу, — говорит она, как только приходит в себя. — Не волнуйся.

Меня оскорбляет, что это ее первая мысль. Я уже заметил, что она ненавидит просить о помощи. Последствия моих досадных слов дают мне понять, почему это так. Я не буду сейчас давить на эту тему, когда она такая слабая.

— Отчего ты заболела?

Она опускается ниже, укрываясь, вместо того чтобы ответить.

— Я должен знать, — умоляю я ее. Что, если это что-то из холодильника?

— Ничего, — доносится слабый голос Элизы, приглушенный одеялом.

— Это «ничего», если я это случайно съем. Я не могу так заболеть, — я слишком далеко от приличной больницы, если у меня возникнут осложнения.

— О нет. Это не из твоей еды.

Эта фраза заставляет меня замереть.

— Моей еды? Мы живем в одном доме, — о чем она говорит? Это правда, мы не ели вместе. Я думал, она хочет наслаждаться едой в покое. Подальше от меня.

— Не все могут позволить себе… — начинает она, но обрывает себя.

Какого черта? Что она ест?

Я даю ей отдохнуть и звоню своему врачу. Он скажет, нужно ли мне сделать что-то еще для нее.

— Какие симптомы? — он звучит обеспокоенно.

— Я в порядке. Мы бы вели этот разговор в моей палате в больнице, если бы я чувствовал себя так, как выглядит она.

— Фармацевт прав. Лечение приведет ее в порядок через пару дней, — он шуршит своими картами под фоновый шум медицинского оборудования. — Самое главное — поддерживать водный баланс, обеспечить отдых и определенную диету. Я пришлю тебе список.

Перед тем как повесить трубку, он не упускает возможности донимать меня:

— Не забывай об анализах в следующем месяце.

В последующие дни Элиза неохотно принимает мою помощь. Вероятно, потому что она едва может добраться до ванной, не упав. Мое предложение помочь ей принять душ встречает решительным отказом, поэтому я вынужден ходить по коридору, пока она издает звуки, будто находится на грани смерти.

— Буду честна, — говорит она, жуя эксклюзивные цельнозерновые крекеры от Куинн, которая устроила мне допрос, когда я совершил глупую ошибку, ответив на звонок Элизы, увидев имя звонящего. Она довольно грубо отчитала меня, когда я сказал, что в магазинах их не было. — То, что ты заботишься обо мне, странно.

— Мой календарь совершенно пуст, — единственная крупица правды, которой я готов поделиться, потому что забота об Элизе давалась мне слишком легко, чтобы это признавать.

Какая пугающая мысль.

Ее «добрые утра» приходят на гребне этого слегка хрипловатого голоса, когда она еще сонная. Эти два слова заставляют волоски на затылке встать дыбом.

— Нет, я поела до того, как ты проснулся, — опять это. Ее бредовые речи во время лихорадки заставили меня обратить внимание на определенную закономерность.

Для меня всегда есть еда, но она никогда не накладывает себе. У нее всегда готов ответ на языке, когда я ее спрашиваю. Вспоминая ее реакцию, когда я вел себя как идиот и насмехался над ней из-за потерь, я не могу не задаться вопросом. Она без денег? Роулингсы всегда платят вовремя, и я не подозреваю свою мать в забывчивости.

Она хмурится на телефон, и навязчивая мысль заставляет меня выпалить:

— Твой бывший?

— Не волнуйся. Это не испортит остаток твоего отпуска. Он может попытаться снова поговорить со мной, но я буду работать как можно быстрее, чтобы закончить другую хижину, — она рассеянно заплетает в косу прядь своих светло-рыжих волос.

— Что там вообще заканчивать? Ее нужно снести. К тому же, мне не нравится, что он может прийти туда вместо этого, — я постукиваю по стойке, чтобы поймать ее взгляд. — Где ты будешь одна.

— Я попросила оценить место Сэма. Мне придется самой все разобрать, чтобы уложиться в бюджет, — говорит она больше себе. — Не обязательно избавляться от всего, что выглядит сломанным, понимаешь? Ему просто нужно немного любви.

Я не упускаю ее неуклюжую попытку уйти от ответа, и мое тело напрягается. Может быть, она хочет исправить и свои отношения тоже. Она видит потенциал в возвращении к этому придурку? Я встречался для светских мероприятий и случайного секса. Исправлять нарушенное доверие или дома — пустая трата времени.

— Я в творческом отпуске, — говорю я ей. Не знаю, зачем я это рассказываю. — Не в отпуске.

— Ты взял выходные не по своей воле.

— Как проницательно с твоей стороны, — я бы предпочел шутить с ней и видеть закатывание этих красивых глаз в мою сторону, чем рассказывать ей правду. После реабилитации моя мать сказала, что перестанет со мной разговаривать, если я не возьму паузу и не пересмотрю свою жизнь.

— Зачем ты решаешь математику так рано утром? — спрашивает она с гримасой, щурясь на судоку в моем планшете.

— Это не математика. Это помогает мне сосредоточиться, — это затачивает концентрацию, которая мне нужна, прежде чем я погружусь в отраслевые новости и отчеты каждое утро.

Она морщит нос.

— Все это выглядит так, будто от этого скоро должна заболеть голова, — Элиза продолжает наклонять голову, словно другой ракурс может помочь ей разобраться.

Вблизи я смотрю на ее надутые губы, нахмуренные в сосредоточенности, когда она покусывает нижнюю губу. Этот образ так внезапно зажигает мои внутренности, что дрожь пронзает меня, все чувства настороже.

— Ты умеешь это решать? — к счастью, она все еще сосредоточена на планшете и не замечает, что мне приходится сменить позу на барном стуле.

Я не могу подавить усмешку, и она косится на меня со стоном.

— Я люблю соревноваться, что тут скажешь? Топ-1% среди игроков онлайн.

— Ты хочешь показать миру, что ты лучше. Никто бы не узнал, если бы ты делал это по старинке.

— Мне не нужно очень стараться, — усмехаюсь я. — Это приходит естественно.

Она разражается смехом, и этот мягкий звук застает меня врасплох. Но это не так шокирует, как новый укол внизу живота.

— Хочешь, я оставлю тебе что-то на обед? — спрашивает она, отходя от меня. — Это займет некоторое время в магазине.

— Я выживу. Идешь на шопинг?

— Наверное, поход за припасами для меня — это и

— Тебе нужна помощь?

Элиза вскидывает голову, и ее брови сходятся вместе.

— Э-э, спасибо, — говорит она, убирая прядь за ухо. — Я просто составлю список с Томасом для ремонта и куплю краску для забора, — Элиза наклоняет голову и нервно кусает губу. — Ты не против? Я могу покрасить, когда тебя не будет или что-то в этом роде.

— Я могу сделать это для тебя, — зачем я это сказал? Ее глаза округляются от изумления, и я никогда не думал, что могу шокировать кого-то до молчания, предложив помощь.

— Ты умеешь красить забор? — неуверенно спрашивает она.

— Конечно, умею, — я понятия не имею, о чем говорю. — Мне все равно нечем больше заняться.

Чем больше она настаивает, что мне не стоит, тем сильнее мне хочется начать. Доказать ей, что я способен покрасить чертов забор.

Но сначала я наполню кладовку и холодильник, пока ее нет. Интересно, что она любит есть. Только потому, что я ненавижу тратить продукты.

ГЛАВА 12 Элиза

У меня до сих пор голова идет кругом после того, как я часами смотрела, как Сэм и Томас спорят о каждом болте, трубе и проводе в списке. Кривая обучения электрической и сантехнической части ремонта дома больше похожа на сошедшие с рельсов американские горки, и я не могу дождаться этапа декорирования.

Беспокойство все же умудряется омрачить мое волнение. Мне придется проявить творческий подход и искать мебель на свалках, которую я смогу восстановить. Даже с опытом Сэма и помощью Томаса с возвращенными и уцененными строительными материалами общая сумма составляет большую часть денег, которые дала мне Марта.

— Какого… — божественный запах заставляет мой желудок неприлично заурчать, когда я закрываю за собой входную дверь.

Картер на кухне. Готовит.

Я знала, что он занимался собой, пока меня не было, но это зрелище. Он двигается с легкостью человека, который знает, что к чему на кухне.

Маленькое полотенце висит у него на плече, и я рассматриваю его высокую фигуру. Идеально сидящие брюки облегают его зад, и я не могу перестать на него смотреть.

Он, должно быть, что-то сказал, пока я витала в облаках, потому что меня встречает вопросительно приподнятая бровь.

— Садись. Ужин готов.

— О, — выдавливаю я, лицо заливается краской стыда. — Я слишком устала для ужина. Лучше я лягу спать.

Его еда под запретом. Это так глубоко впиталось в меня после лет «суровой любви» от некоторых моих бывших опекунов. Мне потребовались годы, чтобы принять приглашение на ужин от Дантонов.

Картер снимает сковороду с плиты и спокойно вытирает руки.

— Ты на диете?

— Нет, — возможно, я сбросила пару килограммов из-за стресса последних недель. Вопрос возвращает к воспоминаниям о насмешках в школе, и мои кулаки непроизвольно сжимаются. Слишком худая. Посмотрите на нее. Они держат тебя в цепях за домом? Смех.

— У тебя медицинские ограничения? — голос Картера ровный и успокаивающий.

— Нет, — бормочу я.

— Тогда садись, — он непоколебим и ставит тарелку передо мной, когда я добираюсь до кухонного островка.

Он заметил, что я пропускаю приемы пищи. Я вижу это в его глазах. Вызов придумать еще отговорки и отказаться есть с ним. Должно быть, он ожидает, что я буду благодарна, потому что я благотворительный случай.

— Выглядит и пахнет восхитительно.

— Как и твоя готовка. Почему ты ее не ешь?

Поворот в разговоре заставляет меня чувствовать себя неловко, и я нервно тереблю руки.

— Ты меня по чуть-чуть отравляешь? — спрашивает он с ноткой веселья, которая ничуть не успокаивает мою тревогу.

— Что? Нет. Нет! — мои щеки, должно быть, уже раскалены докрасна. Проклятие рыжих. — Это… я… — как мне сказать ему, что это проверенный временем механизм выживания? Что если я не экономлю еду, я чувствую потерю контроля. Что я заболела, потому что мой аварийный запас консервированной фасоли испортился. Что его попытки помочь заставляют меня нервничать.

— Это финансовый вопрос? — вопрос прямой, без осуждения.

— Мне неудобно объяснять это тебе, — все, что я могу сказать.

— Скажи мне, если я недостаточно плачу за хижину.

— Нет, этого более чем достаточно, — я сосредотачиваюсь на царапине на дереве. Сэм сказал бы, что это нелепо, я больше не ребенок, во власти приемных родителей, которые выбрасывали вполне хорошую еду или отдавали ее свиньям, чтобы проучить меня. Но я не могла спать по ночам, если не защищала себя так, как умела. Восемь лет «стабильной» жизни с Джаредом не помогли залечить эту рану. Интересно, закроется ли она когда-нибудь.

Стул скрипит под весом Картера, и его длинные пальцы берут вилку. Я чувствую, как он смотрит на меня, и я начинаю есть, чтобы занять руки. Это неприлично вкусно, и я не могу сдержать довольный стон, когда вкусы кружатся на языке.

Наконец он тоже делает глоток.

— У тебя есть аллергия на что-нибудь?

— Нет, а что?

— Я… — он делает паузу, подбирая слова. — Я никогда не делился едой, которую приготовил, ни с кем, кроме своей сестры, — он пренебрежительно пожимает плечами, пока я внутренне таю в лужицу, осознавая, что я второй человек в мире, с которым он решил поделиться своей едой.

Картер смотрит мне прямо в глаза и на мгновение задумывается.

— Это приятно.

Для меня домашняя еда — знак заботы. Такой, без задних мыслей. Мне и так было трудно принять, что меня выхаживали. В первый день, не совсем в сознании, я не знала, как к этому относиться. Тем более что Картер не из тех, кто похож на Флоренс Найтингейл.

Но это. Я ненавидела быть еще более обязанной ему. Я сбита с толку и мне слишком тепло для комфорта.

— А как же твои девушки?

Картер замирает.

— Нет необходимости готовить для них дома.

— Почему? Ты явно умеешь это делать, — я настаиваю, потому что любопытство и подозрение в равной мере не дают мне оставить эту тему.

Самодовольная улыбка озаряет его лицо.

— Не те девушки, — он постукивает по стакану с водой и говорит: — И я не тот парень.

То, как его глаза впиваются в мои, призвано донести мысль, и тема закрыта. Как хочешь. Его личная жизнь не мое дело. Мне все равно, что он делает с теми шикарными женщинами, которых я видела в статьях.

— Я все еще сбит с толку из-за тех женщин, что заходили.

Резкая смена темы заставляет меня потерять нить разговора.

Его попытка завязать разговор больше напоминает ежегодную оценку работы, но я подыгрываю, чтобы он продолжал

— Они показались мне сплетницами, — продолжает Картер.

Запах добирается до меня, и я делаю еще один восхитительный кусочек.

— Я была рада, что меня включали в список друзей. Я слушала их бесконечные драмы, пекла сложные торты на их дни рождения, готовила блюда на вечеринки, когда меня приглашали.

— Они тебя использовали.

— Наверное, поэтому они держали меня рядом, — меня прорывает приступ злого смеха. — Я пекла свой собственный торт на день рождения последние восемь лет.

— И ты продолжала быть рядом с ними? — спрашивает он недоверчиво.

— Я знаю, почему я так делала. Мне не нужен психолог, чтобы сложить два и два. Полагаю, каждый, кто знает мою историю, хотя бы подозревает об этом.

Морковка, которую я гоняю по тарелке, пронзается с излишней силой и чуть не скатывается на стол.

— Я не сказочная принцесса с золотым сердцем. Я просто боюсь, — что я недостаточно хороша. Меня не существует для моей матери. Она научила меня, что близкие люди уйдут, если я не буду выворачиваться наизнанку, пытаясь стать тем, кем они хотят меня видеть.

Он смотрит на меня, как на свое утреннее судоку.

— Ты, возможно, недооцениваешь себя, — наконец говорит он, и это простое заявление взрывает предохранитель в моей ментальной цепи.

В паузе разговора я замечаю безупречную манеру, с которой Картер ест, и не могу удержаться от украдкой брошенных взглядов. Локти не на столе, вилка и нож не звенят. Он бесшумно ставит стакан с водой на то же место после глотка. Куски идеального размера, когда он смыкает губы над вилкой. Я представляю его маленьким мальчиком, сидящим во главе длинного семейного стола, а строгая женщина стоит у него за спиной, готовая отчитать его, если он возьмет не ту ложку.

— Ты хочешь о чем-то спросить? — он аккуратно кладет столовые приборы на тарелку, уделяя мне все свое внимание.

Любая ситуация, когда я могу кого-то разозлить, заставляет меня нервничать, но нет нетерпеливого вздоха. Линии его лица не напряжены, а глаза теплые и приглашающие. Джаред всегда давал мне понять, что я задаю глупые вопросы, поэтому я привыкла держать свое любопытство в узде рядом с ним и нашими друзьями. Но терпение Картера и редкий момент открытости успокаивают меня.

— У тебя была гувернантка?

Его губы дергаются, и я жалею, что позволила любопытству взять верх. Он закроется, как делал раньше, держа свою личную жизнь подальше от странной женщины, на которую случайно наткнулся в лесу.

— Скорее, наставница по этикету из высшего общества, — говорит он с ноткой веселья, удивляя меня. — Я не мог опозорить отца на мероприятиях, куда он меня таскал.

Этот дополнительный проблеск в его жизни поражает нас обоих.

— Должно быть, приятно, когда у тебя так все ясно, — подбадриваю я его. Чем крепче стена, которую он возводит вокруг себя, тем больше мне хочется царапать ее, пока я не увижу, что по ту сторону. — У меня, наверное, случилась бы паническая атака, если бы я когда-нибудь попала на шикарную вечеринку. Вечно боялась бы сделать или сказать что-то не то, — говорю я, сосредоточенно пытаясь уловить любую мелочь, которая поможет мне раскусить Картера Роулингса.

Он уже знает обо мне достаточно, но я не могу удержаться и не дать ему еще больше оружия, если это значит, что он снова не замкнется. Я не представляю угрозы, если люди думают обо мне хуже. Это сдерживает любой конфликт до того, как он перерастет во что-то большее.

Он все еще молчит, и интенсивность его изучающего взгляда заставляет меня ерзать на месте. Моя кожа чешется от неловкости под пристальным взглядом, а он уже успел каталогизировать каждый мой изъян.

— Единственная причина, по которой ты бы не вписалась — это то, что ты видишь мир не так, как они. Ты слишком заботливая и искренняя, — говорит он небрежно, поднимая вилку. Он возвращается к своей аристократической трапезе, а я не знаю, как переварить его заявление, которое звучало как комплимент.

Оливковая ветвь Картера связывает нас шатким перемирием, и мы каждый занимаемся своими делами.

Я отчаянно рассылаю резюме, а остальное время провожу, разбирая рыбацкую хижину с Сэмом. У меня появляется подозрение, что он прятал свои склонности к накопительству здесь, подальше от Марты, помешанной на чистоте.

Картер каждое утро после завтрака отправляется на пробежку, и я стараюсь не быть дома, когда он возвращается, а его спортивная одежда облегает каждую мышцу и изгиб его тела.

Нет смысла отрицать, что я нахожу этого мужчину привлекательным. Жаль только, что его личность иногда раздражает меня до такой степени, что хочется его задушить. Желательно губами. Бесполезно даже думать об этом. Я все еще не отошла от Джареда и даже не говорила с ним. Моя жизнь в беспорядке, и я собираюсь начать ремонт своего будущего маленького дома.

Не говоря уже о том, что я далека от типажа Картера. Возможно, я снова искала его имя и внимательнее изучила сплетнические статьи. У меня был бы шанс, если бы мы оказались заперты в этой хижине до конца жизни после апокалипсиса.

Сегодня он настоял… Нет. Он потребовал, чтобы мы пошли за продуктами вместе.

— Я веду, — говорит мне Картер через плечо, хватая ключи. Он открывает входную дверь и машет мне, чтобы я проходила.

Я смотрю на него, лишившись дара речи от такой наглости командовать.

— Я знаю, ты понятия не имеешь, но именно так джентльмен открывает дверь, чтобы ты прошла первой. Так что, если поторопишься, пожалуйста.

Я люблю любое занятие, которое дает мне время побыть вдали от него. Сегодняшний поход в супермаркет не будет одним из таких.

— Уже слишком поздно иметь дело с твоим безумием. Все делают покупки в это время, — ворчу я и выхожу.

— Это называется хорошими манерами, — говорит он тем напыщенным гнусавым тоном, которым он доводит меня до белого каления. И я останавливаюсь, ощущая, как под кожей марширует армия муравьев. Пока Картер не кладет руку мне на поясницу и не открывает пассажирскую дверь.

— Это то, чего ты должна ожидать, — шепчет он мне на ухо, и его дыхание танцует вдоль моей шеи. Я благодарна за кардиган, который накинула на выходе. Моя тонкая майка не скрывает эффекта от его близости.

Он оказывается у моей двери в мгновение ока после того, как паркуется. Так его воспитали. Мальчик, у которого была наставница по этикету из высшего общества.

Я не особенная, просто девушка из маленького городка, которая возбуждается от элементарных манер.

Я собираюсь достать список покупок, когда болезненно знакомый голос разносится

— Элиза! — я слышу металлический скрип его тележки и разворачиваюсь в противоположную сторону. Черный туман застилает глаза, и далекий звук моего имени говорит мне, что пока я в безопасности.

Я замечаю небольшое пространство между холодильником и стеллажом и инстинктивно забиваюсь туда, пульс грохочет в ушах.

— Ты тоже беглянка? — низкий голос Картера тревожит меня, и я ударяюсь головой о холодный металл. Мне хочется стереть эту раздражающую усмешку с его лица.

— Что? Нет! Просто… — я забыла о Картере в тот момент, когда Джаред окликнул меня. Приподнявшись на цыпочки, я выглядываю из-за его плеча. Черт. Джаред приближается. — Прикрой меня!

Я притягиваю его ближе, как защитную стену, и Картер оказывается прижатым ко мне у стеллажа. Он напряжен, но мышцы его рук и спины постепенно расслабляются. Теперь я понимаю, что чувствую все. Легкое давление его тела действует, как грелка, и я таю в его руках.

Мой взгляд скользит от последней пуговицы его темной рубашки до выступающего кадыка, следя за его движениями. Его подбородок не так гладко выбрит, как в ночь, когда он ворвался в мою жизнь.

— Перестань так смотреть на меня, — требует он, его голос становится хриплым шепотом.

Гулкий голос Картера заставляет мое сердце бешено колотиться. Он должен это чувствовать, учитывая, как наши груди прижаты друг к другу.

Я собираюсь с духом и поднимаю на него взгляд — он пригвождает меня к металлической стене глазами темными, как старое серебро.

— Как? — выдыхаю я.

Его рука скользит по моей руке, и мне кажется, он собирается взять меня за лицо, но он пропускает пальцы сквозь мои волосы, легко касаясь болезненного места.

— Тебе стоит приложить лед.

Его не-ответ — холодное ведро воды на мою раскаленную кожу, а вишенка на торте моего унижения только что нашла нас и прочищает горло. Громко.

— Я могу вам помочь? — Картер поворачивает голову к Джареду, оставляя меня вне поля зрения.

— Я хочу поговорить со своей девушкой, придурок. Отойди.

— Ты нашел в себе смелость теперь, когда ты на людях, — Картер опускает руку, и она ложится на мою талию, а моя нижняя часть живота вспыхивает, когда он нажимает большим пальцем на тазовую кость, привлекая мое внимание. — Что ты хочешь делать? — тихо спрашивает он, чтобы слышала только я.

Мое сердце все еще бешено бьется, но я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить страхи. Я не могу убегать всякий раз, когда сталкиваюсь с Джаредом. Этот город маленький. Я могу опереться на надежное присутствие Картера, пока встречаюсь лицом к лицу со своим бывшим. Он джентльмен и не позволит ничему случиться.

Форма его ладони все еще жжет через одежду, когда я обхожу Картера с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле.

— Нам не о чем говорить, — я сверлю Джареда взглядом. Я не хочу доставлять ему удовольствие своей реакцией. Он питается этим дерьмом. — И бывшая девушка.

— Это была шутка для камер. Не будь такой занудой, — Джаред усмехается и тянется обнять меня. Какой-то низкий звук откуда-то сзади заставляет его опустить руки и неловко засунуть их в карманы.

Как плохо для него, что Эми и Дженна выболтали все.

— Шутка надо мной, ты имеешь в виду. Та самая шутка между тобой и Кэролайн последние два года, — мой голос дрожит, как бы я ни старалась сохранять маску.

Глаза Джареда расширяются, в его голове крутятся шестеренки.

— Ты преувеличиваешь, как обычно, — лениво говорит он тем снисходительным тоном, которым он заставлял меня чувствовать себя виноватой.

— Газлайтинг на этот раз не сработает.

Он переминается с ноги на ногу, проводя рукой по коротким волосам. Он не привык к тому, что я отстаиваю свою позицию. Обычно я так легко уступаю, и я боюсь, что у меня не хватит сил сопротивляться, если я останусь здесь еще на секунду.

— Давай, детка, сколько ты еще будешь меня игнорировать? Прошло три недели. Я скучаю по тебе.

Внезапный приступ гнева выпрямляет мою спину. У меня возникает дикое желание схватить багет с полки и огреть его, и я каким-то чудом сдерживаю себя.

— Ты изменил мне! Что ты хочешь от меня?!

— Ты собираешься все бросить после стольких лет? Я люблю тебя. Давай поженимся. Не позволяй ошибке разрушить то, что у нас есть, — его голубые глаза полны искренности. Он напуган. Они напоминают мне того мальчика, в которого я влюбилась, — Детка, ты знаешь, я лучший для тебя. Этот мальчик из трастового фонда даже не вспомнит твоего имени, после того как ты раздвинешь…

Удар Картера обрушивается молниеносно, с отвратительным хрустом.

Я не могу пошевелиться, глядя на окровавленный нос Джареда, который катается по полу супермаркета.

— Я тебя предупреждал, — опасная вибрация в голосе Картера удивляет меня больше, чем сам удар.

Он ничего не говорит, хватает меня за руку и уводит прочь. Гулкое биение в груди заполняет все, и хорошо, что он тащит меня через парковку, потому что у меня подкашиваются колени.

Я задыхаюсь к тому моменту, как мы добираемся до его Maserati, и меня шатает.

— Еда… — я не знаю почему, но это первое, что вылетает из моего рта.

— Сегодня ужин на вынос, — говорит он хрипло и открывает пассажирскую дверь.

Обратный путь проходит в молчании, что дает мне время прийти в себя. Насилие всегда было частью моей жизни на протяжении взросления, но сегодня вечером все это обрушилось слишком внезапно.

Шипение Картера, когда я прикладываю пакет со льдом к его костяшкам, заставляет меня съежиться.

— Зачем ты это сделал? Что, если он подаст на тебя в полицию?

— Со мной ничего не случится, — усмехается он с самоуверенностью человека, у которого на услугах дорогой адвокат. — То, как он о тебе говорил, недопустимо.

Меня и похуже называли.

— Это просто слова.

Его ответ суров:

— Такие слова нельзя принимать ни от кого.

Его гнев заметно утихает к тому времени, как привозят еду. «Пир» — лучшее слово для описания. То, что разложено на столе, может накормить небольшую деревню.

— Я не знал, что ты любишь, — пожимает плечами Картер.

Я не задаю вопросов. Я заметила, что еда делает его более покладистым, так что у меня есть хороший шанс узнать больше о своем немногословном соседе.

— Ты страдаешь серьезным случаем засухи на рынке знакомств в маленьком городке, — говорит он, просматривая контейнеры с едой.

— Не все мы можем жить в большом городе и встречаться с новой академически одаренной супермоделью каждую пятницу.

— Ты думаешь, я много с кем встречаюсь? — уголок его губ приподнимается, пока он набирает идеальный кусочек

— Да, очевидно. Хватит напрашиваться на комплименты, — я ковыряюсь вилкой в поисках кусочка курицы в кисло-сладком соусе.

— Не знаю. От тебя они звучат хорошо.

Глаза Картера останавливаются на моем лице и скользят вниз к моим губам. Он не может испытывать ко мне влечение. В этом нет смысла. То, что я подслушала в первое утро, все еще звучит в ушах. Скучная. Растрепа.

— Тогда я должна дать обет молчания. Нельзя рисковать, чтобы твоя голова стала еще больше.

Когда мы убираемся, меня снова поражает то, как он двигается в пространстве — не так, как любой другой мужчина. Каждое движение — воплощение чистой эффективности.

Я заметила, что это качество также распространяется на его общение. Он не говорит ничего лишнего, чтобы заполнить тишину словами. То, что делаю я, когда мне неловко. Или когда я взволнована чем-то. Или когда мне скучно. Но я научилась сдерживать свои импульсы, чтобы не раздражать окружающих.

Я ставлю стаканы в раковину, задевая его бедром, чтобы он отошел. Вместо этого я оказываюсь прижатой к его боку.

— Я займусь этим, — Картер неподвижен, мутная серость в его глазах опасно кружится. Он ищет что-то во мне.

Меня снова тянет к нему, вопреки здравому смыслу.

Напряжение в воздухе почти достигает точки кипения, наше дыхание становится поверхностным, и я застываю на месте, мое тело гудит от предвкушения. В чертах его лица читается решимость, прежде чем Картер опускает взгляд на мои губы, и время замирает вокруг меня.

Громкий звонок разрывает тишину, и стены снова возводятся. Он делает большой шаг назад, отвечая на телефон.

— Нет, я не занят ничем важным. Есть новости? — его голос затихает, когда он доходит до заднего крыльца. Я выхожу из оцепенения под скрип уличной мебели, и тупая боль в животе сменяет угасающий жар.

ГЛАВА 13 Элиза

Телефон почти выскальзывает из моей руки, и я сильнее прижимаю щеку к экрану.

— Я уже еду, — это не ложь, скорее другая интерпретация расстояния и времени.

— Финн уже здесь, — шепчет Марта взволнованным голосом. — Он думал, что ты остановилась у нас.

Не обращая особого внимания на ее слова, я молюсь всем богам, чтобы не сожгла эту партию.

— Э-э, хорошо.

Надеюсь, Дантоны и Финн не заметят, что я испекла эти печенья, будучи на грани обморока. Напряжение, искрящееся каждый раз, когда мы с Картером оказывались слишком близко, заставляло меня метаться всю ночь. Я до крайности расстроена тем, что у меня нет смелости поговорить с ним о том, что произошло. Или почти произошло.

Телефон с тревожным треском падает в мою открытую сумку, и я кружусь, как торнадо, чтобы успеть уйти до того, как Картер вернется с пробежки.

— Вы слишком горячие, — говорю я печеньям, потому что окончательно сошла с ума. — Ничего страшного. Я поеду с опущенными стеклами.

Стук входной двери насмехается над моими тщательно продуманными планами, и мужчина, которого я надеялась избежать, застывает на пороге кухни. Его гримаса, оценивающая беспорядок, заставляет меня перейти в режим ликвидации последствий.

— Я уберу, не волнуйся, — я перебиваю его, прежде чем он успевает что-то сказать. Я бросаю грязную миску и ложку в раковину. — Притворись, что не видишь этого, — я указываю на перепачканные поверхности и ингредиенты, разбросанные по всему островку. — Пока меня нет. Они для…

Слова замирают у меня на губах, когда Картер подходит ближе. Мой лишенный сна мозг не готов справиться с жаром, исходящим от него. У этого человека нет ни капли уважения к хрупкой нити, держащей мое здравомыслие, и он наклоняется над противнем, слегка касаясь пальцами моей талии.

— Ммм, как бы мне хотелось откусить кусочек.

У меня пересохло во рту, пульс неровный. Довольный звук, который он издает, вдыхая аромат печенья, ударяет прямо в мое естество. Я никогда не была так остро восприимчива к чужому телу. Как мне приходится вытягивать шею, чтобы заглянуть в его глаза, сверкающие озорством. Движение его руки, отбрасывающей влажные каштановые волосы, отдается в воздухе и возвращается к моей коже. То, как он пахнет после пробежки — лесом и солью, опьяняет.

Я в большой беде.

Картер сожрет меня с потрохами. Я с опаской заглядываю в пакет. Эти вещи привлекли мое внимание по дороге в кофейню, и по какой-то причине я решила, что это хорошая идея — их купить.

— Я скучала по этому месту, — я сажусь за свой обычный маленький красный столик, и Куинн приносит мне кофе со льдом.

— Я завела новые растения, пока ты пряталась со своим горячим соседом, — говорит она громче, чем нужно, привлекая внимание двух других посетителей, и указывает на разные горшки с миниатюрными лавандовыми кустами. Они разбросаны вдоль массивной деревянной балки, окаймляющей выбеленную кирпичную стену.

— Я не прячусь, — шиплю я сквозь зубы и бью ее по руке. — Потише, — вдох. Тяжелый аромат кофе и выпечки оседает в душе. Выдох. — Я решаю проблемы.

Куинн скрещивает ноги и обхватывает пальцами колено.

— Может, тебе стоит решать их, — она делает акцент на этом слове. — И на людях, — рыжая нахалка смотрит на меня с выражением, которое, как я понимаю, должно означать серьезный совет. — Некоторые перешли в режим подкастов о настоящих преступлениях.

— Я выхожу, — защищаюсь я. Походы в магазин Томаса и к Дантонам должны хоть что-то значить. Даже если я проверяю, что в радиусе десяти ярдов нет ни одной живой души, прежде чем выйти из пикапа. — Я здесь!

— Совершила послеромантический шопинг по дороге сюда? — она указывает подбородком на бумажный пакет. — Я бы с радостью пошла с тобой и потратилась.

— Нет, — я смотрю в стакан, потому что это самый безопасный вариант — у Куинн целеустремленность ищейки.

— Для кого пакет, Элиза? — спрашивает она с самой раздражающей самодовольной улыбкой. Эти ямочки на ее щеках насмехаются над моим плохим решением.

Если я не скажу ей, она будет продолжать донимать меня, и это станет еще более унизительным.

Остается только сказать правду, поэтому я опираюсь локтями на стол и признаюсь:

— Это Картеру, — вздыхаю я.

Она машет рукой, призывая продолжать, явно не удовлетворенная отсутствием подробностей.

— У этого человека нет повседневной одежды, кроме той, в которой он бегает, — излагаю я свой аргумент. — У него только брюки и штаны разной фактуры! У него, может быть, есть джинсы на экстренный случай.

Куинн понимающе кивает.

— Неудивительно, учитывая, кто он.

Я прячу лицо в ладонях, чувствуя себя дурой.

— Продолжай. Я умираю от желания узнать, к чему это ведет.

— Я купила ему спортивные штаны, — говорю я

Он выбросит их в костер на заднем дворе. Или хуже. Задушит меня мягкими хлопковыми штанами для отдыха. Какая смерть.

«Он возненавидит их и скажет, что я нелепа, потому что дарю эквивалент дешевой туалетной бумаги мужчине, который, возможно, подтирается шелком».

Куинн прочищает горло, и я выглядываю из-за пальцев. Ее глаза большие и влажные, ладонь лежит на груди. Она заставляет меня нервничать.

— Если ты заставишь этого раздражающе красивого мужчину надеть серые спортивные штаны и сфотографируешь… — она делает паузу и обдумывает предложение. — Я дам тебе абонемент на бесплатный кофе на…

Я разражаюсь смехом. Она ведет себя так нелепо, как я мечтала в юности. Мне это нравится, и впервые мне не нужно себя сдерживать.

— Слушай, Элиза! — она нависает над маленьким столиком. — Элиза! На год!

Эта ненормальная хлопает по фартуку и достает блокнот.

— Я напишу это письменно. Без шуток.

У меня наворачиваются слезы.

— Обещаю тебе. Если я не умру от штаноцида, я угощу тебя этим зрелищем, — я смахиваю упавшую слезу, дрожа. — Жди сообщения. Тебе лучше поторопиться и поглазеть на него вживую, во всей красе, — я едва могу закончить предложение между приступами смеха.

Теперь мы хихикаем, как две подростка, и я никогда не чувствовала себя такой легкой и беззаботной.

По пути обратно в хижину я смотрю на пакет с покупками, невинно лежащий на пассажирском сиденье, и продолжаю сомневаться. Это глупо. Это просто штаны. Я отдам их Картеру, и он может носить их или нет.

Хотя я надеюсь, что он будет.

Я нахожу его за чтением на заднем крыльце, откинувшимся на стуле, длинные ноги вытянуты на перилах. Он мог бы быть моделью для журнала Reader's Digest, раздела о стиле жизни.

— Да?

Его низкий голос выводит меня из транса, и смелость отдать ему то, что я купила, рассеивается в вечернем ветерке.

Мое молчание, должно быть, раздражает его, и он с грохотом кладет раскрытую книгу на стол.

— Что случилось, Элиза?

Он произносит мое имя своим глубоким аристократическим голосом, вызывая мурашки под кожей, и в момент полного безумия я протягиваю ему пакет со своим смертным приговором.

Он не тянется, чтобы взять его.

— Это тебе, — выдавливаю я. — Я заметила… э-э… я увидела их в магазине… и э-э… подумала, что они тебе могут пригодиться.

Ну, это было совсем не неловко. Я отлично справилась. За исключением того, что он все еще сидит в своем кресле, пытаясь понять, что со мной не так.

Я пытаюсь еще раз, прежде чем потеряться в дикой местности и вернуться только тогда, когда местные будут оставлять подношения для мифической лесной женщины. Надеюсь, это будет шоколад и пушистые носки.

Будет лучше, если я уставлюсь на свои ногти. Меньше отвлекает.

— Ты не обязан их носить, если они тебе не нравятся. Я знаю, это не те дизайнерские штаны, к которым ты привык. Но тебе предстоит пробыть здесь некоторое время, и я подумала, что тебе может быть удобнее…

Большие теплые руки накрывают мои, и он медленно снимает пакет с ручек из моей мертвой хватки.

— Спасибо. Это очень любезно с твоей стороны.

Его слова касаются моей макушки, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть веселье, танцующее в его серо-голубых глазах. Сегодня они светлее, похожи на перья птицы-комаролова, сверкающие в летнем солнце.

У меня пересохло во рту. Я боюсь, что вместо ответа из меня выйдет пыль.

— Пожалуйста.

Он улыбается, и я теряю дар речи. Картер забирает книгу и возвращается внутрь, оставляя меня одну в прохладном весеннем вечере.

Я не знаю, сколько просидела здесь, охлаждаясь, когда задняя дверь скрипит и голова Картера появляется снаружи.

— Я готовлю. Не хочешь составить мне компанию?

Устроившись на краю кухонного островка, я теряюсь в догадках, чем себя занять, чтобы перестать на него пялиться. Я либо совершила самую большую ошибку в своей жизни, и он сведет меня с ума, либо мне должны дать Нобелевскую премию. Человечество будет вечно благодарно за мой успех в том, чтобы заставить Картера надеть серые спортивные штаны и черную футболку, которую я тоже купила.

Это будет написано в моем некрологе. Моя великая услуга человечеству.

Одежда на заказ делает его аппетитным, но этот Картер в повседневном стиле заставляет мой пульс учащаться. Его мышцы напрягаются, когда он помешивает еду в сковороде, и можно подумать, что я никогда раньше не видела мужского предплечья.

Он убавляет огонь на плите и смотрит прямо на меня с видом человека, ожидающего ответа.

— Ты что-то сказал? — я стараюсь держаться спокойно, но мое предательское лицо к этому моменту уже на 75 % помидорного цвета.

Он скрещивает руки на своей твердой груди, и, как безмозглая кукла, я слежу за этим движением, замечая детали его широкого торса. Четкие линии мышц перекатываются с медленным подъемом и опусканием его тела. Его раздраженный вид — мой сигнал включить режим вменяемой Элизы.

— Да?

— Можешь начать с салата? Я почти закончил с мясом.

Я только киваю, потому что богатый бархатистый тембр его голоса звучит по-особенному. Это тревожит меня. Я должна держать голову ясной и не позволять глупой школьной влюбленности увлечь себя.

— Это один из самых лучших подарков, которые я получал, — говорит он, наливая воду в мой стакан.

Я не могу сдержать смех.

— Сильно сомневаюсь.

— Я серьезно. Это в десятке самых продуманных подарков, — Картер поднимает ладонь, останавливая меня. — Да. Мне дарили дорогие подарки. Редкие коллекционные вещи. Сделанные на заказ. Те, что показывают, насколько богат даритель, — продолжает он, и искреннее тепло смягчает его черты. — Но никто не думает в течение дня: «О, Картеру бы понравилось или пригодилось это».

Я сглатываю, ошеломленная его искренностью.

— Пожалуйста.

Картер гоняет по тарелке кусочек спаржи, обдумывая что-то.

— Я не брал с собой удобную одежду, потому что ненавидел саму мысль о том, чтобы ехать сюда. Я хотел, чтобы мне здесь не нравилось.

— А теперь? — спрашиваю я, не совсем понимая, на что надеюсь.

Его губы кривятся в улыбке, и я не знаю, как мне игнорировать то, насколько он красив.

— Теперь моему гардеробу не помешало бы обновление, плюс рабочие ботинки. Ты знаешь какие-нибудь места в городе?

— Может, походные, если ты любишь приключения.

— Ты ведь не думала, что я позволю тебе одной веселиться? Когда день сноса?

Маленькая рыбацкая хижина выглядит лучше в майском предобеденном солнце без накопленных сокровищ Сэма.

— Не могу поверить, что ты уговорила этого парня заниматься физическим трудом, — говорит Сэм, почесывая свою отросшую с проседью бороду. Он опирается на

— Я не уговаривала.

Он подходит ближе к сломанной двери ванной, которую мы положили на два пня, используя как временный стол.

— Он не такой, как я ожидал.

Мы оба смотрим, как Картер осматривает место, постукивая по разным участкам стен по какой-то причине. Я вообще не ждала его, но он все равно ворвался и приковал мое внимание.

Картер присоединяется к нам в тени и выглядит слишком уверенным для человека, который никогда не видел кувалду вблизи.

— С чего начинаем?

Я бросаюсь в бой и указываю на заметки прораба на плане хижины. Обводя маленькие красные крестики, объясняю:

— Финн сказал начинать с внутренних стен, чтобы мы могли проверить каркас.

— Не пойму, почему ты не дала ему их снести, — Сэм переворачивает ведро и садится. Его артрит обостряется, но он хотел быть здесь для моральной поддержки. И чтобы присматривать за Картером, даже если он не хочет это признавать.

— Он хотел сделать это в свободное время, чтобы не брать с меня плату, — вздыхаю я нетерпеливо. Мы уже обсуждали это. — К тому же, — я бросаю взгляд на Картера, который сосредоточенно смотрит на план. — Место маленькое, это не должно занять много времени.

— Финн управился бы быстрее, — говорит Сэм, подталкивая меня. — Я, может, и стар, но я вижу, как он на тебя смотрит.

Воздух вокруг нас остывает на пару градусов, когда голова Картера резко поворачивается к Сэму, и его серебристые глаза превращаются в щелочки.

— Ты уверен, что он не воспользуется Элизой?

— Я за него ручаюсь, — отмахивается Сэм. — Мы работали вместе над домами до того, как я вышел на пенсию.

Мышца на челюсти Картера дергается.

— Какой первый шаг? — ворчит он.

Почему он так странно себя ведет?

— Нам нужно снять кухонные шкафчики и вагонку. Я хочу использовать их заново, так что будьте осторожны, не сломайте. Затем вынести мебель на улицу. Целиком, — уточняю я для Картера. — Последний шанс сдаться, — предупреждаю я двоих мужчин.

Сэм встает и закатывает рукава, кивая Картеру.

— Ты знаешь, что такое монтировка?

Им не требуется много времени. Картер слушает и следует терпеливым инструкциям Сэма без жалоб. Я бы вынесла более мелкие предметы мебели быстрее, если бы не останавливалась столько раз, чтобы поглазеть на двоих мужчин. Мистер Генеральный директор в джинсах и обтягивающей черной футболке, снимающий шкафчики со стен, несправедливо привлекателен.

Я понятия не имею, что делать с этим осознанием. Он убрал свои острые шипы последние пару недель, но такое чувство, будто мы опасно танцуем на канате. В моменты беззащитности или во время наших ужинов я почти забываю, кто он. Что реальности нашей жизни не могут быть более разными.

— Пойду возьму сэндвичи с ростбифом у Сейди. Что-нибудь хочешь? — спрашивает меня Сэм.

— «Я не голодна» — не вариант, — повышенный голос Картера доносится до переднего двора.

Сэм ухмыляется в свой комбинезон.

— Он мне нравится. Приводи его в следующий раз.

— Не привязывайся слишком, он уедет через два месяца, — говорю я ему, направляясь в гостиную.

— Нет ничего лучше для взрослого мужчины, чем когда о нем говорят, как о пожилом питомце, одной ногой в могиле, — ворчит Картер.

— Это правда. Вы собираетесь быть друзьями по переписке? Писать ему о своей напряженной неделе или о том, как выросли твои акции?

— Ты провела исследование, — говорит он с довольным видом.

Я провела. Это была необходимая проверка реальности. Мой разум играет в опасную игру «что еще может сделать Картер, чтобы тебя завести», когда я рядом с ним.

— Пришлось убедиться, что ты не в списке самых разыскиваемых преступников.

— Итак. Какой план? — он обводит рукой пыльное место.

— Я собираюсь превратить ее в свой идеальный крошечный дом. Это быстрее, дешевле, и мне больше ничего не нужно.

Картер, который до сегодняшнего дня не произносил слова «крошечный» и «дом» в одном предложении, хмыкает неубедительно.

— Что? — огрызаюсь я защищаясь. — Может, я встречу свою вторую половинку, и мы вместе построим дом побольше. Или я состарюсь здесь одна и заведу попугая, чтобы он скрашивал мое одиночество, — говорю я, поднимая кувалду, которую одолжила у Финна.

Мой прораб — симпатичный. Он из тех мужчин, которые ощущаются как прохладное алоэ на моем ушибленном сердце. Его интерес очевиден, но он не слишком флиртовал, пока Сэм или Томас постоянно торчали рядом — два назойливых крылатых ангела-хранителя. Он завоевал расположение обоих мужчин, и они болеют за него последние несколько недель.

Прежде чем я замахиваюсь на первую стену, телефон пиликает от сообщения.

Карл: Еще не поздно передумать.

Я все еще думаю, как получить свою последнюю зарплату, не влипнув в очередную городскую драму. Что во мне такого неправильного, что большинство людей бросают меня или заставляют чувствовать себя ничтожеством?

Первый удар пробивает большую дыру, облака пыли кружатся вокруг меня. Я снова поднимаю молот, и мои напряженные мышцы натягиваются, в затылке пульсирует головная боль, сердце стучит в ушах. Я бью снова и снова, руки кричат от боли. Каждая дыра в гипсокартоне приближает меня к тому, чтобы пролить слезы разочарования, которые жгут глаза.

Мне не грустно. Это столкновение темных частиц, скручивающихся в торнадо внутри моей груди.

— Напомни мне не злить тебя, — Картер сканирует меня странным выражением лица. Удивлен, что я способна сама разнести эти стены.

— Я не злюсь. Я проживаю свое разочарование, — я никогда не злюсь, потому что должна была быть благодарной и держать рот на замке. — Можешь вынести мусор на улицу?

— Разве это не весело? Я тебе плачу, а все равно занимаюсь тяжелой работой.

— Разве это не типично для богатых? Платить какому-нибудь модному тренеру, чтобы он заставлял тебя страдать? По крайней мере, я на тебя не кричу.

— Может, стоило бы.

— Я не такой человек.

После перерыва, чтобы насладиться знаменитым сэндвичем Сейди, я начинаю разбирать предметы мебели, которые хочу сохранить и отремонтировать.

— Что ты собираешься с ними делать? Они старые, — он поднимает потрепанный деревянный табурет. — И некоторые сломаны.

— Я их починю. Дам им новое предназначение, чтобы они не оказались на свалке.

— Зачем? Разве не проще купить новые? Заняться чем-то другим в свое время?

Живя в самых маленьких, темных, сырых комнатах или углах, у меня было мало своих вещей.

— Это отчасти привычка, отчасти хобби. Мне в основном доставалась старая и сломанная мебель. Приходилось импровизировать.

— Где ты научилась их чинить?

— Начинала с малого. Немного клея. Немного краски. Когда я переехала к Миллерам, я всегда крутилась рядом с гаражом Сэма по соседству. Он столяр и многому меня

Впервые Картер выглядит неуверенно. Он несколько раз открывает и закрывает рот.

— Как ты попала в приемную семью?

Вопрос ошеломляет меня. Я знаю, что у людей есть это мрачное любопытство, когда они узнают, но это точка невозврата. Если я расскажу ему об этом, он будет видеть меня так же, как весь город. Как испорченный товар.

Возможно, так будет лучше, и он сделает шаг назад и перестанет меня подавлять.

— Я не помню, что случилось, когда я была малышкой. Я знаю только то, что сказала мне моя социальная работница, — И что большинство семей постоянно мне напоминали. — Меня отдали на удочерение после рождения, мне повезло, и другая семья захотела меня., — и все изменилось после этого. — Они вернули меня через два года.

— Вернули? — спрашивает Картер в ужасе.

— Да… как подарок, который не нужен, — я невесело смеюсь.

— Кто-нибудь еще…

— Нет. Я переезжала из одной приемной семьи в другую, пока не стала слишком взрослой, чтобы получить еще один шанс. Люди хотят усыновлять младенцев, — я никогда не проводила больше трех лет в одном месте, переезжая по Мэну. — Во мне было что-то такое, из-за чего даже государственные выплаты не могли убедить их оставить меня. Миллеры были последней семьей, которая взяла меня до того, как мне исполнилось восемнадцать. Они перевезли меня в Сильвер-Лейк-Фолс, где я живу последние десять лет.

— Они выгнали тебя?

Вопрос не удивляет. Обычно так и происходит, когда выплаты прекращаются.

— О нет! Они хотели, чтобы я осталась. Получила высшее образование. Но… — я качаю головой, разочарованная в себе. — У меня были другие планы, — Джаред убедил меня сначала устроиться на работу, а потом уже получать образование.

Он задумчив, рассеянно вытирая пыль с маленького китайского буфета. Я знала это. Упоминание моей истории имеет свойство портить разговоры.

— Ты не злишься из-за этого?

Что с ним и гневом?

— Нет, я оставила это в прошлом, — повторяю я дежурную фразу, которую говорю людям. — Я предпочитаю сосредотачиваться на хорошем.

— Ты просто притворяешься, что твоего детства не было?

— Не у всех было мягкое и беззаботное время. Так что да, я предпочитаю не пережевывать это снова.

Картер обдумывает свои слова мгновение.

— У меня были причины для гнева в детстве. В основном из-за отца. Но я позволил этому подпитывать меня. Я процветал, питаясь этим.

— Это звучит куда полезнее, чем игнорировать это, — говорю я саркастически.

— Я хочу сказать, что любой бы злился. Ты врешь себе, отрицая это. Этот образ «Мисс Солнышко» довольно жалок, если спросить меня— раненая девочка, которая такая хорошая и позволяет людям вытирать об себя ноги.

Волна жара поднимается в моем животе. Пламя лижет грудь, шею и медленно поднимается, обжигая щеки и касаясь кончиков ушей.

Картер — воплощение бесконечного терпения, приподняв бровь, опирается на свою монтировку. Бесит. Он испускает покровительственный вздох и отворачивается.

— Какого. Черта! — мой пронзительный крик прокатывается по деревьям, как звуковая волна, распугивая птиц, которые возмущенно пищат. — Что за человек… — заикаюсь я. — Ты не можешь просто говорить людям…

Вена на моей шее пульсирует, готовая лопнуть.

— Я не притворяюсь. Я та, кто пытается извлечь максимум из дерьмовой ситуации, — еще один глоток воздуха. — И в любом случае я не обязана тебе объясняться… ты высокомерный… придурок. Серебряная ложка, трастовый фонд, непо-ребенок!

Он просто ждет, пока я закончу свою тираду, почти задыхаясь.

— Значит, ты все-таки этого типа. Лучше?

Я безмолвно моргаю на него, как сова, обессиленная.

Он спокойно возвращается к работе, тень усмешки скользит по левому уголку его губ.

Что только что произошло? Странно, но мне стало легче, и головная боль утихла. Волна кислоты в желудке улеглась, а глаза больше не жгут непролитые слезы.

Я была бы зла на него за этот трюк, но… мне так хорошо. И спокойно. Я никогда не чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы выплеснуть это. Мои защитные механизмы, должно быть, сломались. Потому что альтернатива — я ему доверяю, а это еще один ящик Пандоры, который я не хочу открывать.

Он исчезнет обратно в Нью-Йорк, и все, что бы это ни было, закончится.

Я так долго была заперта в своем коконе, что забыла, кто я на самом деле. Угодница до такой степени, что позволяю людям вытирать об себя ноги. Картер заставляет меня выходить за пределы моего самосотворенного кокона. Это неудобно, но я чувствую себя более живой, чем за последние годы.

ГЛАВА 14 Картер

Раскрывать так много себя перед Элизой становится проблемным, потому что это перерастает в навязчивую привычку тревожных масштабов. Мне нравится иметь ее безраздельное внимание. Я купаюсь в тепле ее смеха. Этот звук открывает участок моего мозга, который отправляет в кровь странную смесь.

Это палка о двух концах — я копаю себе яму глубже. Я знаю, что она не должна быть на переднем плане моего сознания, когда я просыпаюсь по утрам с эрекцией и единственным выходом — быстрый онанизм в маленьком душе. Это снимает напряжение, но потом она смотрит на меня этими красивыми карими глазами, когда утренний свет заливает кухню сквозь листву. Требуется вся моя сила воли, чтобы не сделать глупость, например, не поцеловать ее.

Элиза даже не пытается меня соблазнять — есть какая-то гравитационная сила, притягивающая нас слишком близко, и с каждым днем становится все труднее держать дистанцию.

Мысленный список причин, почему я не должен переступать черту, крутится в голове с ритмом мантры. Я не знаю, могу ли я ей доверять. Она только что закончила восьмилетние отношения. Она не из тех, кто любит случайные связи.

Я начинаю утро с бомбардировки Джеки и Джозефа сообщениями, на которые получаю бесполезные ответы. Утренний ритуал Элизы включает в себя докучание мне случайными вопросами. Я не могу игнорировать ее, потому что она продолжает крутиться рядом или пялиться, а я джентльмен.

— Какой твой самый большой страх? — дебют сегодняшней игры в двадцать вопросов.

— Ты что, двенадцатилетняя?

— Давай, развесели меня, — она указывает на тарелку. — Я согласилась есть твой странный омлет. Ты мой должник.

Возмущенный выдох дает мне немного времени.

— Этот рецепт мне дал шеф-повар с мишленовской звездой.

— Тогда он тоже странный. Хватит увиливать.

Я не знаю, почему я просто не уйду и не заселюсь в Steamship Inn у гавани.

— Стать моим отцом, — я выдыхаю горькую правду, прежде чем успеваю обдумать ответ.

Элиза моргает, как сова

— Вау. Это глубоко, — наконец говорит она, а я напряжен, как тугая струна. — Я ожидала чего-то вроде пауков.

Масштаб моего признания обрушивается на меня. Смех вырывается наружу, и я не могу его сдержать. Ее лицо делает то самое выражение, когда она смотрит на меня с таким изумлением, что в груди что-то меняется.

— Твой смех очень теплый, — говорит она, глядя в свою тарелку.

Я прочищаю горло и возвращаюсь к статье, чтобы отвлечься от этого момента временного безумия. Некоторые репортеры спрашивали, где лицо компании.

«Молодой и перспективный генеральный директор Картер Роулингс отсутствовал на вчерашнем Глобальном технологическом форуме».

Джеки проделала потрясающую работу. Я смотрел видео как минимум десять раз. Камера ее любит. Заменяя меня, она смогла продемонстрировать свою природную харизму и острый ум.

Но СМИ продолжают задавать вопросы, и они будут становиться все настойчивее. Я должен убедить мать и сестру, что оставаться еще два месяца нет необходимости.

— Почему ты не хочешь быть похожим на него?

Мало кто знает реальность жизни сына Ангуса Роулингса. После его стремительного восхождения в стратосферу десяти самых богатых людей многие хотели раскопать на нас компромат. Поэтому отец держал всех на коротком поводке, включая своих детей. Он был бы в ужасе от наших завтраков.

Возможно, желание пойти против него и заставляет меня ответить ей.

— Компания была его единственным фокусом. Мы, его семья, были лишь пешками в его грандиозном плане. Каждый раз, когда я видел разочарование матери из-за очередного пропущенного ужина или уныние сестры в день рождения, я задавался вопросом, были ли мы вообще семьей. Ничто другое не имело для него значения.

— Это напоминает мне кое-кого, кто зачеркивает дни в календаре, надеясь поскорее вернуться в офис, — говорит она с юмористическим укором.

Это правда, я не скрываю своего желания вернуться.

— Это другое. Я решил не создавать семью, чтобы никому не причинять боль. По крайней мере, некого разочаровывать.

— Кроме себя самого, — и с этим ударом она непринужденно поворачивается на стуле, чтобы домыть посуду. — Черт, я опоздаю на собеседование, — фыркает она. — Еще одна работа мечты.

Ее сарказм не вызывает никакой реакции. Она не замечает, что я лишился дара речи, когда она уже наполовину выходит за дверь, крича: «Горячий шоколад у причала сегодня вечером. Ясное небо, много звезд и все такое».

Слова застревают у меня в голове. Рядом никого нет, потому что я отказался кого-либо впускать. Опять. Или причинять боль своей семье, как мой отец. Это решение, сопряженное с острой тоской от отсутствия настоящего партнера, с которым можно разделить обычные, домашние мгновения счастья. Рядом с которым мне было достаточно комфортно, чтобы быть открытым.

Я никогда не признаюсь в этом вслух, но я с нетерпением жду ужинов с Элизой и нахожу новые способы ее раздражать.

Мгновенное удовлетворение от маленьких стонов, которые она издает, потому что ей нравится то, что я готовлю. Или глупые квесты, в которые она меня втягивает в лесу.

Но как такая связь может выжить в реальном мире? Когда обязанности и стресс отрывают меня от нее. Смогу ли я вынести страдания моей матери на лице кого-то вроде Элизы? Чувствуя, как она отдаляется в отдельные спальни и запланированные семейные ужины. Это еще один пункт в моей ментальной мантре самоограничения.

Я не хочу причинять ей боль.

Прошла целая неделя без того, чтобы я снова поделился какой-то глубоко запрятанной тайной. Я считаю это победой. Единственной, поскольку я не продвинулся ни на шаг в восстановлении доступа к своим аккаунтам. Тревожно наблюдать за проектами со стороны, из СМИ и изредка от Адама.

Говоря о пикантных новостях, грузовик ужасов Элизы вернулся раньше ожидаемого. Громкий хлопок дверью водителя — не новость. Она на одно гениальное проволочное приспособление ближе к тому, чтобы я заставил ее так называемую машину исчезнуть. Я притворюсь, что она выиграла в лотерею, или попрошу Логана придумать завещание давно потерянного родственника.

Странно то, что она не заходит внутрь. Я слежу за ее жестким силуэтом сквозь кружевные занавески, пока она не доходит до неколотой поленницы и не берет топор. Нет никакой разумной причины рубить дрова, но она полна решимости, и первый удар топора вонзается в колоду.

Напряжение в ее теле вытаскивает меня на улицу, где я вижу растрепанную Элизу, лихорадочно раскалывающую поленья. Ее длинные медные волосы в беспорядке развеваются вокруг лица, запутавшись в жесткой линии губ.

— Тренируешься? — пробую я почву, но ее внимание приковано к пню. Она размахивает топором и механически заменяет куски дерева, не говоря ни слова.

— Это для костра сегодня вечером, — удар… удар. — Иди внутрь. Я зайду через минуту, — говорит Элиза с нарочитой ровностью в хрипловатом голосе.

Куча дров, уже аккуратно сложенная в поленнице у сарая, выдает ее ложь. Если бы мой инстинкт самосохранения решил сработать, я бы оставил ее в покое.

— Элиза, — удар. удар. Я осторожно приближаюсь, и щепка едва не попадает мне в подбородок. — Я собираюсь взять у тебя топор и напомнить о склонности моей семьи к мести и разорению. Перестань размахивать.

Она замирает, но не отпускает инструмент, поэтому я тянусь к тыльной стороне ее ладони и скольжу своей рукой, пока не хватаю грубую рукоять топора и не отбрасываю его в сторону.

Так естественно, как дышать, мои руки автоматически обхватывают ее дрожащее тело и прижимают Элизу к себе.

— Ты в порядке?

— Мое обручальное кольцо, — рыдает она.

— Вы были помолвлены? — смесь удивления и разочарования проходит мимо нее, так как она продолжает смотреть в землю.

Ее губы плотно сжаты в смелой попытке сдержать рыдания, но это проигранная битва, когда она пытается заговорить.

— Он отдал его ей, — Элиза выдавливает слова сквозь всхлипывания.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что случилось. Джаред переметнулся быстрее, чем крыса с аллергией на воду, и я тайно рад, что он исчезнет из ее жизни.

— Все их поздравляют. Его родители, наши друзья, — всхлипывает она. — Как будто меня не существовало последние восемь лет. Как будто я соринка, которую они стряхнули, — ее голос слаб, и ее расфокусированный взгляд блуждает по озеру.

Ее слезы пробуждают внутри меня что-то, чему я не могу дать названия. Я помогаю ей сесть на ступеньках заднего крыльца, но она продолжает смотреть на неподвижную гладь воды, отражающую зеленую кайму деревьев вокруг.

Элиза достает телефон и показывает мне пост Кэролайн. На фото она держит тыльную сторону ладони к камере, так что кольцо невозможно не заметить. Джаред держит снимок УЗИ над ее все

«Некоторые подарки судьбы застают врасплох, но нет ничего лучше, чем иметь рядом нужного человека. Моя родственная душа. Мой жених».

Тошнотворно.

— Его мать никогда не принимала меня, потому что я бездомная. Она называла меня так в лицо, — говорит Элиза сквозь слезливый смех. — Я из кожи вон лезла, чтобы ей понравиться. Теперь она называет Кэролайн дочерью, которой у нее никогда не было!

Ее колено нервно подпрыгивает, и она тянется к едва заметной линии над виском, машинально поглаживая ее.

— Мы были вместе восемь лет, — кричит Элиза. — И она все равно путала мое имя!

— Тебе не нужно вымаливать их любовь. Тебе повезло. Мусор сам себя вынес.

Наконец я привлекаю ее внимание, ее брови опущены, мокрые ресницы блестят от слез.

— Лучше быть одной, чем в окружении людей, которые тебя не ценят.

Ее нижняя губа дрожит, и она изо всех сил пытается сдержаться.

— М-м-мне жаль, — хлюпает она. — Я показывала ему это кольцо в прошлом году.

Тело Элизы сотрясается под тяжестью подавляемых рыданий. Она сжимается в комок, и это вызывает неловкое чувство, когда я ощущаю ее боль.

Мое тело ведет какая-то странная сила, и я сажусь позади нее на деревянную ступеньку.

— Выплачь это, — шепчу я ей на ухо, притягивая ее к своей груди и обхватывая ладонями ее тонкие запястья. Ее пульс бьется под моими пальцами, учащая мое сердцебиение.

— Тебе не нужно быть добрым ко мне, — она кладет голову на мое плечо и поворачивает лицо вверх. Мне приходится подавить еще одно желание вытереть ее слезы.

— Тшш. Поплачь. Не извиняйся, — я прижимаю ее чуть крепче и глажу по рукам, надеясь успокоить ее боль.

Когда дыхание становится ровнее, я вытираю ее слезы своим носовым платком.

— Можешь оставить его себе.

Элиза шмыгает носом.

— Кто вообще носит платки с монограммой? Тебе что, восемьдесят?

— Мой первый набор мне подарили на пятый день рождения.

Ее неподдельное возмущение забавно.

— Ты уже видел меня в слезах больше, чем некоторые люди, знающие меня с детства.

По какой-то неизвестной причине внутри меня разливается удовлетворение от того, что она позволяет себе быть уязвимой рядом со мной.

— Твой секрет в безопасности, — я пытаюсь смягчить момент.

Я знаю, что это обещание, которое я не нарушу, когда надежда и тревога борются в напряженных складках вокруг ее улыбки.

Я не из тех, к кому люди идут за утешением. Я не знаю, что делаю, но наблюдение за тем, как Элиза получает удар за ударом, заставляет меня делать самые нехарактерные вещи.

Так я оказываюсь в кофейне Куинн в среду утром.

Это после того, как я провел больше часа в магазине товаров для творчества с самым розовым викторианским фасадом на Восточном побережье. Правда в том, что ряды кирпичных и классических прибрежных фасадов обладают определенным шармом, когда ты провел всю свою жизнь между стеклянными и стальными башнями.

Я хотел купить новые карандаши для ее набросков. Купил ли я женщине, которая не принимает ужин или помощь, лимитированный художественный набор в деревянном боксе стоимостью больше, чем три месяца аренды ее хижины? Да.

Это слишком, но это может отвлечь ее от одержимой проверки профилей Джареда и Кэролайн. Даже если это будет означать, что она накричит на меня, и мне придется прибегнуть к творческим ментальным уловкам, чтобы убедить ее принять это.

— У меня день рождения в июне, — раздается веселый голос Куинн, присевшей на корточки и наполняющей витрину с выпечкой. Она кивает на подарочный пакет, и я игнорирую ее вопрос.

— Интересное у тебя здесь место, — признаю я, осматриваясь. Оно напоминает мне то место, куда Джеки затащила меня в Уильямсбурге, когда была в одном из своих походов в поисках идеальной чашки кофе.

— Попробуй кортадо и чизкейк, — говорит она. — Они такие же, как в тех модных местах в Нью-Йорке.

Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ей, что не пью кофе и не ем сладкое.

— Кофе. Со сливками. С собой. И горячий шоколад с черничным маффином.

Она кивает, поджимая губы.

— Хм. Именно заказ Элизы для поднятия настроения. Совпадение?

Я не буду удостаивать ее намек ответом. Потому что это так. Элиза как-то обмолвилась в своей бесконечной болтовне, что это ее исцеляющий набор.

Слишком бодрый и доверчивый почтальон принял нетронутый кофе по пути к машине.

Элиза дома, устроилась в кресле, которое притащила к окну, с блокнотом для рисования на коленях, стирая половину того, что, как я предполагаю, является идеями для ее крошечного дома.

— Я встретил Куинн, — мой голос пугает ее. — Она взяла меня в заложники и заставила доставить тебе это.

— Мы говорим о той же рыженько-пикси, владелице кофейни?

— Она одна такая. У нее пугающая сила.

Замешательство и подозрение танцуют на ее лице, но она принимает пакет и пронзает мои барабанные перепонки восторженным визгом, понюхав содержимое.

Наполнившись сахаром и придя в себя, Элиза наконец замечает большую сумку с логотипом магазина на передней стороне. Она меняет позу в кресле и смотрит на меня, пытаясь прочитать мои мысли. Обычно я дал бы ей помучиться, но она все еще слишком хрупка.

— Я случайно припарковался прямо рядом с магазином. У них большая распродажа. Только сегодня, — я кладу коробку ей на руки, и нервная дрожь заставляет меня продолжать говорить. — Расчищают склад. Уезжают на пенсию во Флориду. Это было практически бесплатно.

Элиза смотрит то на коробку, то на меня.

— У Итана и его жены три месяца назад родился ребенок. Им за тридцать.

— Какой же я глупый, — я провожу рукой по затылку. — Наверное, меня облапошили.

Деревянная коробка открывается с мягким щелчком, и ее пальцы гладят ряды карандашей и ручек, она что-то тихо бормочет себе под нос. Я нервничаю, как ребенок, раздающий первые валентинки.

Она пронзает меня своими покрасневшими карими глазами, и я боюсь, что она увидит меня насквозь и запустит тяжелый набор мне в голову. Или хуже. Она снова начнет плакать.

Вместо этого уголки ее губ приподнимаются впервые за три дня, и у меня переворачивается в животе.

— Спасибо, — говорит она тихо.

Я все еще думаю об этом той ночью, когда лежу без сна и слушаю звук карандашей по шероховатой бумаге для рисования.

Скука — это потерянное время. Успешные люди выжимают максимум из каждой секунды. Это мой отец вбивал нам в головы с раннего возраста.

Пришло время для испытания забором. Элизы нет дома. Она ушла надоедать строительной бригаде на ближайшие полдня. Она показала мне, где хранит ключ от своего драгоценного

Проблема с изучением нового навыка в ускоренном режиме в том, что это создало у меня ложное впечатление, что все будет легко. Это не так. Особенно потому, что я не прочитал инструкцию на крышке, и я не могу врать себе и притворяться, что это выглядит нормально.

Два часа коту под хвост, и мне приходится начинать заново. Мои мышцы ноют, а футболка прилипает к спине, когда гравий хрустит под большими колесами ее грузовика из ада.

Скрывая улики своей глупости как можно быстрее, я чувствую, как она останавливается за углом. Пот стекает по лбу, я встаю и вытираю его плечом футболки как раз вовремя, чтобы застать ее бесстыдно меня разглядывающей.

— Будет выглядеть лучше, когда я закончу, — я выдаю улыбку.

Она выглядит взволнованной, но неуверенной.

— Ты действительно это сделал. Не нужно было беспокоиться. Это я должна была сделать.

Я никогда не отступаю от вызова и не собираюсь проигрывать глупому забору.

— Я бы хотел закончить. Если ты не против. Я никогда раньше не красил забор. Это… успокаивает.

— Тогда я займусь готовкой. Это меньшее, что я могу сделать.

— Пожалуйста, прекрати, — кричу я ей вслед. — Ты мне ничего не должна.

Да, я сделал это, потому что она сказала, что у меня не получится, и мне больше нечем было заняться. Мне и в голову не приходило получить от нее что-то взамен. Звучит так лицемерно — говорить ей не подозревать скрытых мотивов, когда я сам всегда настороже.

Бонус: ее удивление и восторг снова согревают мое солнечное сплетение.

Проведя кистью по последней штакетине, я выпрямляюсь, чтобы полюбоваться результатом нескольких часов пота и боли в спине. Тренировки — это не то же самое, что тяжелый физический труд. Я ненавижу соглашаться с матерью, но я не на 100 % восстановился.

Мне приходится дотащиться до задних ступенек и откинуть голову на перила крыльца, пот стекает по шее. Кровь шумит в ушах, голова кружится.

— Ты в порядке? — беспокойство в ее голосе задевает противную тварь, живущую в глубине моего сознания, которая хочет наорать на всех, чтобы отстали.

Я отмахиваюсь от нее, и к моему облегчению, задняя дверь захлопывается.

Хорошо. Я не хочу, чтобы она видела меня таким слабым.

Но дверь снова открывается, и через мгновение запах ее лавандового геля для душа заставляет меня напрячься. Я открываю глаза и вижу, как она наклоняется, чтобы положить мне на лоб холодную влажную салфетку.

Элиза промокает мне лоб с сосредоточенностью и серьезностью опытной медсестры. Она проводит тканью по моему виску и шее, губы слегка приоткрыты.

Когда наши глаза встречаются, ее щеки становятся розовее, и она хочет отстраниться, но в порыве чистого эгоизма я осторожно накрываю ее запястье, удерживая руку на месте.

Ее тонкая шея движется гипнотической рябью при каждом нервном глотке.

— Ты выглядел перегретым. Я подумала, что это может помочь, — говорит она запыхавшись.

— Спасибо, — я слегка сжимаю ее руку. — Мне уже гораздо лучше.

Мне следует отпустить. Желание притянуть ее ближе жжет под кожей, пульсирующей волной электричества. Усадить ее к себе на колени и зарыться лицом в изгиб ее стройной шеи. Поцеловать за ухом, вниз по челюсти и…

Направление этих фантазий вырывает меня из момента, и я резко опускаю руку.

Элиза замечает перемену в моей позе, потому что отступает, сжимая влажную ткань. Она подходит слишком близко для комфорта. Она может казаться невинной, но я не могу рисковать. Я не могу себе этого позволить.

— Я принесла тебе холодный лимонад с медом. Это придаст тебе сил, — она смотрит куда угодно, только не на меня.

Я должен разорвать эту хрупкую связь, пока не пересек черту.

— Спасибо, Элиза, — голос моего отца говорит моими устами. Максимально плоский, владельческий тон, который я смог выдавить из себя. — Я был бы признателен, если бы ты перестала вторгаться в мое личное пространство. Мы далеки от такой степени фамильярности, — ей нужно перестать смотреть на меня так, будто она меня хочет. — Можешь идти.

Она отшатывается, словно я ее ударил, и этот румянец, от которого у меня чешутся пальцы прикоснуться к ней, разливается, как лесной пожар.

Обычная мантра причин, по которым мне следует держаться подальше, ничуть не успокаивает тревогу, пульсирующую за ребрами.

ГЛАВА 15 Элиза

Если он еще раз поблагодарит или отошьет меня, как будто я одна из его сотрудниц, я попаду в вечерние новости. В тот момент волна смущения проглотила любой возможный ответ.

Потом она утихла, оставив горький привкус печали.

Я переступила границу своей откровенной заинтересованностью, и это первый раз, когда он сделал такой очевидный шаг назад.

— Спасибо, Элиза, — говорит Картер ровным голосом, забирая тарелку, которую я приготовила для него, по пути к столику на крыльце. Он даже не смотрит на меня, я могла бы быть вывеской «Живи, Смейся, Люби» на стене.

Он так делает каждое утро с тех пор, после того случая с забором.

Между нами снова холод, как в первую неделю совместной жизни, и у меня есть дела поважнее, чем дальше себя унижать.

Я устала чувствовать себя униженной. Я не позволю Картеру загнать меня обратно в ту темную яму, которую я знаю слишком хорошо.

Что я вообще делаю? Слюнявлюсь по первому встречному, когда я все еще в себя не пришла, глядя, как Джаред и Кэролайн строят семью, о которой я умоляла его.

Дни проходят с минимальным обменом воздуха между нами. По счастливой случайности дела в маленькой хижине начинают налаживаться, и я выхожу из дома на рассвете, разговаривая с Финном и его бригадой и ездя в магазин Томаса за недостающими материалами. На этой неделе они поднимают потолки, и я счастливее медведя в малиннике.

Еще есть дела по дому, которые мне нужно сделать для Картера, и обычно мне не нужно с ним согласовывать, но сегодня я не могу откладывать неизбежное. Он заперся в спальне на несколько часов, и я достигла предела.

Первый стук вежливый, потому что это деловое соглашение, не более, и я само олицетворение профессионализма.

Тишина.

Я стучу снова, на этот раз вкладывая силу в запястье.

Никакого ответа. Какого черта?! Я знаю, что он там.

После того как дверь дребезжит от моего третьего стука, раздраженное «Да?» ничуть не снижает мое давление.

Я пытаюсь контролировать голос.

— Можно поговорить?

— Это срочно?

Разговаривать через дверь унизительно, но я

— Мне нужно будет убрать в твоей комнате и поменять постельное белье.

Картер ничего не говорит, но легкий стук босых ног по деревянному полу становится ближе. Он рывком открывает дверь и хмуро смотрит на меня сверху вниз, с каменным лицом.

— Тебе обязательно делать это прямо сейчас? — спрашивает он, раздражение сочится из каждого слова.

Держись, Элиза. Просто будь милой.

— Нет. Я хотела узнать, смогу ли я сделать это завтра, если ты планируешь выходить, — говорю я, прилагая колоссальные усилия, чтобы сохранить лицо максимально нейтральным.

Челюсть Картера дергается.

— Нет необходимости тебе рыться в моей комнате.

Рыться?! Этот придурок.

Я отвечаю ему с натянутой улыбкой.

— Это моя работа, не так ли? Мне нравится поддерживать дом в порядке.

В ответ я получаю лишь недовольное хмыканье.

— Так во сколько? Мне нужно запланировать еще одну встречу, так что я подстроюсь под тебя, — моя самая нелюбимая часть последней недели — ходить на собеседования на работу, для которой я слишком квалифицирована. Но голодной не до выбора, и я должна продолжать это делать, пока не найду работу.

— Одиннадцать подойдет.

— О… — я не успеваю ответить, как дверь захлопывается у меня перед носом, оставляя меня смотреть не моргая на узоры на дереве, пока зрение не становится мутным.

То, что Картер полностью игнорирует меня, когда мы в доме, не мешает ему присылать мне свои требования по тексту.

Картер: Лампочка в ванной, похоже, перегорела.

Ответить, что он избалованный ребенок — не вариант. Я не хочу снова втягиваться в привычную переписку, которая ему слишком нравилась.

Элиза: В шкафу в коридоре. Четвертая полка.

Картер: Тебе стоит зайти и проверить. В целях безопасности.

Картер:: Кажется, я видел медведя за кустами сзади.

Элиза: Не гладь его.

Картер: Моя мать была бы крайне недовольна, если бы меня растерзали.

Элиза: Сиди в доме.

Картер: В твоем совете не хватает той степени беспокойства, которая требуется в данной ситуации.

Элиза: Уверена, медведь переживет встречу с Картером. Я оставлю ему ягод, чтобы загладить вину.

Картер: Бессердечно. Так ты решаешь проблемы своих арендаторов?

Три точки появляются и исчезают несколько раз.

Я ненавижу разочарование, которое поднимается в животе, когда они исчезают окончательно, и он больше не пишет. Есть тысяча причин, по которым я не должна хотеть возвращаться к этой сбивающей с толку сексуальной напряженности и опасным подколкам.

Если бы я могла вбить в него немного здравого смысла сковородой, не рискуя попасть в тюрьму, я бы так и сделала.

К сожалению, в Сильвер-Спринг-Фолс после 8 вечера делать нечего. Иногда он все еще в гостиной, читает или работает за ноутбуком — хрустально ясный знак оставить его в покое. Я занимаюсь делами на кухне, как можно тише, чтобы он снова не набросился на меня.

В спешке убрать все на место я умудряюсь удариться головой об открытую дверцу шкафа.

— Ой!

— Ты в порядке? — нотка беспокойства обычно была бы для меня сигналом суетиться и утешать.

— Счастливее моллюска в прилив, — делаю я все возможное, чтобы вести себя нормально, потирая бок головы.

— Что? — Картер морщит нос, и это так мило, что я вынуждена поспешно покинуть комнату.

Кресло Куинн цвета горчицы — пушистое облако, и я утопаю в нем, расслабляясь впервые за эту неделю в ее маленькой залитой солнцем комнате, полной самых несочетаемых растений, которые я когда-либо видела. К сожалению для них, некоторые выглядят полуживыми. Она говорит, что они просто драматичны.

— Ты уже заблокировала его? — Куинн протягивает мне стакан свежего сока.

Она задает один и тот же вопрос с тех пор, как они опубликовали фото с помолвкой.

— Я хочу знать, — бормочу я.

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Ты только делаешь себе хуже, — говорит она с убежденностью человека, познавшего это на личном опыте.

— Ты скучаешь по нему?

— О боже, нет. Я просто… — трудно признать правду. — Мне интересно, что я сделала не так, понимаешь? Я думала, это будем мы, выставляющие напоказ свое счастье.

— Какая куча дерьма, — у Куинн тот самый решительный взгляд, который меня немного пугает.

Слова, которые я боялась произнести вслух, вырываются с болью:

— Тогда скажи мне! Скажи, почему можно строить жизнь с кем-то восемь лет, а на следующий день решить жениться и завести ребенка с другой женщиной. — все мои недостатки бурлят в груди, почти душат меня. — Я была недостаточно хороша. Я никогда не буду.

— Нет!

Я подпрыгиваю от неожиданности, когда Куинн с грохотом ударяет ладонью по кофейному столику между нами.

— Ты слушаешь и принимаешь, когда люди в твоей жизни говорят тебе это, — Куинн наклоняется, берет мою руку, и я чувствую, что все мои сломанные части обнажены. Мой первый инстинкт — убежать. Но она удерживает меня своим нежным прикосновением. — Но то, что они говорят, это отражение их недостатков. Не твоих.

— Ты слишком добра. Я…

— К сожалению, это так. Когда дело касается других. Тебе стоило бы начать относиться к себе добрее. Увидеть себя своими глазами.

Слезы застилают глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Хорошо, — она оживляется. — Назови три вещи, которыми ты гордишься.

— Э-э. Мне удалось закончить колледж, — говорю я неуверенно, но она одобрительно кивает. — Я ремонтирую дом. Я… не знаю.

— Ты умная. Ты сильная. Ты творческая. Скажи это.

Я смеюсь над тем, какая она глупая, слезы собираются на ресницах.

Куинн бросается к моему лицу.

— Скажи. Это, — она сжимает мои щеки, наклоняясь так близко, что кончик ее носа почти касается моего.

— Ладно. Ладно, ты психопатка, — выдавливаю я сквозь слезы и тиски, все еще удерживающие меня на месте. — Я умная. Я сильная. Я творческая.

— Вот моя девочка, — Куинн сияет и отпускает меня из своей впечатляющей хватки для девушки ее размера. — Говори это три раза, когда сомневаешься в себе.

Я растираю щеки круговыми движениями, чтобы восстановить кровообращение.

— Твои воодушевляющие речи немного агрессивны. Ты случайно не тренируешься с кистевым эспандером?

— Можешь подать жалобу моей бабуле. Будь готова к гораздо худшему, — хихикает она, но становится серьезной. — Кстати. Твой телефон.

Веселье уходит, и волна паники накатывает на меня. Я инстинктивно притягиваю телефон ближе.

— Почему? — мой голос дрожит, и даже я замечаю, что перегибаю палку. — Обещаю, я не буду смотреть их фотографии, — слишком часто.

— Элиза, — черты лица Куинн смягчаются, она вздыхает. — Это нездорово.

— Но… — я понятия не имею, почему спорю с ней. Достаточно того, что мы живем в одном маленьком городе. Как перестать хотеть знать, счастливее ли он с ней? Мы не были самой счастливой парой, но их

Это слишком глубоко жжет, и я не желаю ему добра. Я надеюсь, он с треском провалится, а я буду в первом ряду.

— Ты права. Я никогда не сосредоточусь на своей жизни, если буду одержима их жизнью, — признаю я с комком в животе. Я отдаю ей телефон и безмолвно умоляю Куинн помочь мне.

— Обещаешь, что не разблокируешь их? — она строго смотрит на меня поверх телефона, печатая и пролистывая.

— Я разрешу тебе установить родительский контроль, если сорвусь.

Куинн возвращает мне телефон с довольной усмешкой. Я думаю, она рада, что я согласилась игнорировать Джареда и Кэролайн, но затем она говорит самым обманчиво-спокойным и небрежным тоном:

— Кстати, тебе пришло сообщение.

Картер: Я сделал слишком много лобстерных роллов.

Черт возьми! Это мое любимое. Это битва между моей гордостью и желанием держаться от него подальше и моими вкусовыми рецепторами.

— Разве ты не должна была готовить для него? Вы придумали новую договоренность? — спрашивает она, слишком явно намекая.

— Он готовит лучше, честно говоря, — я говорю ей правду, обходя стороной тот факт, что хочу его избегать.

Куинн наклоняет голову.

— Ты не выглядишь как женщина, у которой на кухне готовит ужин красивый мужчина.

— Ему просто скучно. Не думай об этом, — я снова собираюсь пропустить. Мне только жаль, что он каждый раз оставляет для меня тарелку. Это заставляет меня чувствовать себя виноватой, хотя я ничего плохого не сделала.

Куинн ничего не говорит, но она что-то замышляет в своей хорошенькой светловолосой голове. Я чувствую это.

Когда я возвращаюсь домой, на островке снова ужин. Рядом с ним лежит записка его элегантным ровным почерком.

«Ешь, или я звоню Марте».

ГЛАВА 16 Картер

Джозеф отвечает на звонок со вздохом, без слов давая мне понять, что я надоедаю. Это раздражает меня до крайности.

— Пьера что-то вынюхивает, — я пропускаю приветствия.

— Где ты это услышал? — он не звучит встревоженно.

— Это нелепо и опасно для компании. Я должен вернуться.

— Забавно, что ты позвонил мне, а не Джеки или матери, — в баритоне Джозефа слышится веселье.

— Ты моя правая рука и должен прикрывать меня.

— Мило, что ты не хочешь обидеть сестру. Я не знал, что ты на это способен.

Старик попал в точку. Я не хочу, чтобы Джеки думала, что я борюсь за возвращение, потому что не доверяю ей. Адам, изо всех сил пытаясь скрыть, как он гордится ею, сказал мне, что именно она нанесла сокрушительный удар по «UniCore» и получила правительственный контракт.

— Ты мог бы убедить мою мать, — я снова пробую этот подход.

— Ни за что. Я забочусь о тебе так же, как о Логане. Но я не рискну переходить ей дорогу.

Непостижимо, как она обвела Джозефа вокруг пальца. Горький разведенный мужчина, он сопротивлялся всем попыткам сделать его снова честным человеком.

Ни одной из дам, пробовавшихся на роль мачехи Логана, не удалось заставить его сменить даже столик в прихожей. Но он сложился, как стул, ради моей матери.

— Ты видел ее недавно?

— Да.

— Можешь быть более конкретным?

Его голос звучит по-отечески.

— Картер, твоя мать имеет право на свою жизнь.

— И мне очень интересно, с кем она ее проводит.

Его ответ заглушается вишнево-белой машиной смерти, останавливающейся на маленькой подъездной дорожке.

В самом абсурдном повороте событий, с тех пор как я решил держать дистанцию, Элиза и не пыталась вернуть меня обратно. Я не рассчитывал на это.

Нет. Дистанция — это хорошо.

Но.

Утра имеют пресный вкус, когда рядом нет одной легко раздражаемой рыжей, чтобы донимать меня самыми нелепыми вопросами.

Следовать по тем же тропам, куда она меня таскала, казалось уже не приключением, а бесцельным блужданием.

— Мы еще вернемся к этому, — рассеянно говорю я Джозефу и вешаю трубку, не дожидаясь его ответа.

Я даже не могу насладиться удовольствием от ее чрезмерной реакции. В хижине всегда порядок, здоровый завтрак ждет меня каждый день. Она грациозно сменила свое теплое и жизнерадостное присутствие на гражданскую дистанцию. Она надевает вежливую улыбку, но в ее ответах не хватает обычного обилия подробностей. Элиза дала мне ровно то, что я хотел.

Острое чувство, что я упускаю что-то жизненно важное, разъедает мою решимость с каждым часом. Я даже не задаюсь вопросом, когда мои ноги несут меня на улицу.

Зная, что она занимает себя днем, я знаю, где она будет меня избегать.

Светодиодный фонарь, висящий на балке сарая, вырезает холодное свечение в темноте, белые полосы света просачиваются сквозь дощатые стены. Элиза стоит на коленях на брезенте с кистью в руке, сосредоточенная на ножке стола. Несколько прядей выбиваются из пучка и щекочут ее лицо, но она просто рассеянно сдувает их. Ее движения плавные, и на ее лице нет той напряженности, которую она пытается скрыть, когда мы в одной комнате.

Теплый свет, которого я не вижу в другое время, танцует в ее глазах, когда она работает. Я не хочу ее спугнуть и жду, завороженный этой другой стороной ее, прислонившись к перилам крыльца.

Ледяной свет над ней делает Элизу похожей на жутко красивую лесную фею. Он резко выделяет нежные ключицы и впадины щек. Движения ее рук напоминают ритуал, и я почти ожидаю, что она произнесет заклинание и оживит стол.

В тот момент, когда она выпрямляется, садясь на пятки ботинок, я делаю шаг в круг света, и маленькая лесная фея замирает. На мгновение она оказывается на грани того, чтобы потянуться ко мне. Встретиться на полпути. Но с решительным сжатием челюсти она воздерживается от того, чтобы переступить черту.

Она собирает стамески, молотки, шпатели и куски наждачной бумаги и убирает их обратно в сарай.

— Чем я могу помочь? — спрашивает она, стоя ко мне спиной и протирая металлическую щетку тряпкой.

Эта вежливость обслуживающего персонала раздражает меня так, как не должна, и постоянное давление в груди возвращается. У меня было то же неприятное чувство, когда я увидел, что она перепрятала ключи от сарая. Я больше не вхожу в число людей, которым она доверяет.

Но эта ледяная стена выполняет свою работу. С тех пор как я покрасил забор, не было ни одного инцидента. Бродячие грязные мысли, которые крутятся у меня в голове, когда она слишком близко, это не то, что я хочу исследовать, это просто накопившееся за месяцы восстановления сексуальное напряжение.

— Как продвигается ремонт твоего крошечного дома?

Она морщится, но превращает это в идеальную фальшивую улыбку.

— Финн и ребята много работают.

Возможно, она не съедет в ближайшее время, и я обнаруживаю, что меня это не беспокоит. Но я не собираюсь жить так следующие несколько недель.

Я застываю в гляделках с высокой седой женщиной в джинсовом комбинезоне, когда открываю входную дверь. Она держит небольшой ящик с растениями, о которых я ничего не знаю. Может ли Элиза использовать их, чтобы отравить меня?

Виновница происходящего спешит ко мне, почти отталкивая меня с дороги, и забирает деревянный ящик у нашей гостьи.

— Спасибо за это, не могу дождаться, чтобы вырастить свои.

— Тогда мне придется найти другой предлог, чтобы проведать тебя, — смеется женщина. — Я Марта, — она разглядывает меня с опытностью бывалого мясника, планирующего разделаться со свежей тушей в морозилке.

Это могло бы запугать мужчин послабее, но я не собираюсь съеживаться под взглядом безобидной на вид бабушки из Новой Англии.

— Картер. Приятно познакомиться.

Она пожимает мне руку.

— Не торопись с выводами, молодой человек, — хватка перевоплотившегося моряка и тень усмешки, изгибающей ее губы, выглядят скорее зловеще, чем дружелюбно.

— Давай, я поставлю чайник, — привлекает женщина внимание Элизы, прежде чем мы успеваем закончить нашу безмолвную битву.

— Отличная идея, — я следую за ее напряженной спиной, прекрасно зная, что приглашение не распространялось на меня.

На маленькой кухне в ее глазах мелькает смесь замешательства и расчета, что привлекает мое внимание, прежде чем меня отвлекает то, как она кусает губы. Элиза слишком вежлива, чтобы что-то сказать, особенно при других людях, но она планирует от меня избавиться.

— Я видела в новостях, что в Оперном зале в этом месяце проходит временная выставка Эдварда Хоппера. Ты мог бы сходить.

Хорошая попытка, кошечка.

— Я уже видел ее в Нью-Йорке. Это было на благотворительном вечере. Кажется, я усыновил козу.

Она ворчит, а Марта усмехается в ладонь.

— Спутниковая тарелка кажется немного кривой.

— Элиза так заботлива, — говорю я Марте. — Присматривает за мной с тех пор, как я приехал.

Я применяю свою самую обаятельную улыбку и получаю две очень разные реакции. Элиза закатывает глаза и с обреченно опущенными плечами поворачивается к плите. Марта, с другой стороны, сохраняет невозмутимое лицо, скрестив руки. Искра веселья танцует за зелеными оправами ее очков, когда она переводит взгляд с меня на Элизу.

— Итак, — говорит она. — Ты из тех богатых парней, которые сделали что-то незаконное и теперь вынуждены залечь на дно?

— Нет. Прошу прощения, что разочаровываю. Ничего настолько захватывающего.

— Сбегаешь от отвергнутой женщины?

— Марта! — возмущенный возглас Элизы едва слышен сквозь взрыв смеха, который я не могу сдержать. Мне нравится эта дама.

— Ты составила список вопросов?

Спина Марты прямая, как струна, и она смотрит на меня без тени смущения.

— Да. Он обширный.

— Прошу, продолжайте, — поощряю я ее, мне интересно, к чему все идет.

— В этом нет необходимости, — говорит Элиза, кладя руку на руку подруги в безмолвной благодарности.

Это один из тех редких случаев, когда подколы меня не раздражают. То, как эта пожилая женщина взглядом пригрозила мне физической расправой, дает мне понять, что она прикрывает Элизу.

— Ладно, — звучит она наполовину убежденно. — Как тебе здесь?

— Хижина прекрасна. У Элизы хороший вкус.

Карие глаза становятся огромными, и она впервые смотрит прямо на меня. Я заношу этот момент в список лучших событий недели, наряду с тем, что она впервые за несколько дней сидит за одним столом, потому что никто никогда не узнает. Кроме как подглядывать за двором моей собственной компании со стороны и каталогизировать движения Элизы, мои дни довольно скучны.

— Я говорила ей, что она талантлива, — оживляется Марта. — И те вещи, которые она восстанавливает…

— Не нужно вдаваться в подробности. Картер не любит много говорить. Дай ему спокойно допить чай.

Я еще не готов сдаваться.

— Но я хочу узнать больше о…

— Нет, не хочешь, — обрывает меня Элиза.

Ее слова задевают меня.

— Пожалуйста, не говори мне, чего я хочу.

Она прищуривается и точит когти.

— Ну, кому-то же нужно, потому что ты явно понятия не имеешь.

Даже синим цаплям, пролетающим над озером, очевидно, что мы говорим уже не о мебели. Она понимает, что мы снова на знакомом тонком льду между чаепитием и тем, чтобы заставить Марту хвататься за жемчуг.

Элиза сверлит меня взглядом, но все, чего я хочу — подобраться ближе к этим тлеющим уголькам и согреться под жаром ее гнева.

Я наклоняюсь ближе через стол.

— Я точно знаю, чего хочу, дорогая.

Она застывает в кресле, и та восхитительная вена на ее шее, которая пульсирует, когда она злится, трепещет от сильного биения пульса.

Деликатный кашель разрывает невидимую нить, обвивающую нас.

— Мне лучше пойти, а то Сэм спалит дом, разогревая обед.

— Прости, — говорит Элиза, но Марта вскакивает с высокого стула и крепко обнимает ее.

Затем она поворачивается ко мне.

— Ты пропустил традицию на этой неделе. В следующий раз я жду тебя на нашем ежемесячном ужине.

— Он не… — начинает Элиза в панике.

Я перебиваю ее.

— Я с удовольствием.

— Отлично. Картер! — Марта машет мне, чтобы я следовал за ней. — Помоги мне достать яблоки из машины. Я уставшая старушка.

Я узнаю ловушку, когда вижу ее. Я не хочу спорить с женщиной, которая может забрать Элизу, если у нее будут сомнения насчет меня.

Элиза теребит руки, и я сдерживаюсь, чтобы не схватить ее тонкое запястье в ладонь. Я хочу ее успокоить.

— Я буду хорошо себя вести.

— Я беспокоюсь не о тебе.

Это не имеет смысла, пока я не добираюсь до открытого багажника, и Марта сверлит меня взглядом сержанта-инструктора.

— Ты кажешься мне умным человеком.

— Спаси…

— Не перебивай меня. Я читала о тебе. Ты не превратил компанию своего отца, упокой Господь его душу, в пепел. Совсем наоборот, судя по прессе. Это о чем-то говорит.

Я почти открываю рот, чтобы снова глупо поблагодарить, но меня останавливает ее пронзительный взгляд.

— Я также видела фотографии твоих свиданий и той жизни, которую ты ведешь.

Узел образуется у основания моего горла.

— Элиза заслуживает веселья. Беззаботного, молодого веселья, — она с трудом подбирает следующие слова. — Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать. Ее жизнь и так полна людей, которые ее подводили.

Я наконец нахожу голос и новое уважение к смелости этой пожилой дамы.

— Я слышу скрытую угрозу? — мои губы изгибаются в усмешке, но она длится недолго.

— У меня достаточно металлических спиц, чтобы не промахнуться, если понадобится, — Марта обходит машину и открывает дверь водителя. — Одна из них старая и ржавая.

Она уезжает, подмигнув, и ее

ГЛАВА 17 Элиза

Избегать Картера на этой неделе намного проще благодаря поискам работы и ежедневным поездкам в мой будущий дом. Я проверяю прогресс бригады, приношу обед и закуски. И дополнительное печенье для Сэма, который каждый день дежурит там, чтобы командовать бедным Финном.

У Финна никогда не было такого заинтересованного помощника, как наш дорогой Сэм. Вчера он заставил парня покраснеть своими неумеренными комплиментами о том, что Финн — мужской материал, и какое совпадение, что Элиза свободна, и вам стоит узнать друг друга получше.

Темноглазый блондин симпатичный в стиле «мальчик по соседству», с телом мужчины, который несет свою долю работы на стройке. Не помешает и то, что он чертовски смешной, и я смеюсь каждый раз, когда задаю ему миллион вопросов об этапах ремонта.

Уже за полночь, когда я возвращаюсь в хижину, волоча ноги, тело ломит. К моему облегчению, свет выключен.

Я закрываю входную дверь и прислоняюсь к ней, глубоко вздыхая. Плечи опускаются от усталого выдоха. Сегодня был тяжелый день.

Рыболовный магазин у причалов ищет кладовщика на неполный рабочий день. Управление запасами и заказами звучит не слишком захватывающе, но я не могу позволить себе слишком уж перебирать. Мне предложили работу на месте. Не нужно было дополнительного времени на раздумья, поскольку моя последняя зарплата все еще удерживается Карлом, который пишет мне каждый день.

У меня нет большого выбора, так как бригада дала мне более долгий срок, чем я надеялась. Это означает еще больше денег. Я хочу съехать как можно скорее, но потребуется как минимум еще три недели, прежде чем я смогу заняться отделкой и мебелью.

Суть в том, что мне придется делить пространство с Картером как минимум еще месяц. И находить новые способы проводить как можно меньше времени в одной комнате.

Все, чего я хочу, это рухнуть на кровать и провалиться в беспамятство.

Скрип половицы из гостиной раздается в тишине, пригвождая меня к месту. Ужас поднимается по телу, и я покрываюсь холодным потом.

Картер идет ко мне, взгляд сосредоточенный, как у ночного хищника. Его плавные шаги сковывают мои конечности, сердце бешено колотится.

Его полные губы сжаты в тонкую линию. Единственный признак его настроения. Его движения плавные и обманчиво расслабленные, будто он отправился на ночную прогулку, а не собирается загнать меня в угол в темноте.

— Ты не выполняешь нашу договоренность, — говорит он сухо, по-деловому. Я почти ожидаю, что он достанет контракт.

Черт. Он выгоняет меня. Я старалась не попадаться ему на глаза, но этого недостаточно. Он хочет, чтобы я ушла из дома, и я ничего не могу с этим поделать.

Я не готова. Единственное решение, кроме как жить в палатке, проглотить гордость и позвонить Дантонам.

Я прочищаю горло и выпрямляюсь. Я не собираюсь его умолять.

— Что ты имеешь в виду? Я делаю то, о чем мы договорились. Еда и уборка.

— Мои голосовые связки заржавели, — говорит он ровно.

Разве не он сказал, что не хочет моей компании? Мистер «Никто мне не нужен».

— Сходи выпей кофе в городе. Здесь люди дружелюбные. Ты найдешь с кем поговорить.

Судя по выражению его лица, можно подумать, что я отправляю его на голую прогулку по главной улице с йодлем, а не мягко подталкиваю к общению.

— Согласно нашей договоренности, ты должна показывать мне окрестности, — он выглядит совершенно серьезным.

— Это значит проводить время в одном месте, — замечаю я.

— Я в курсе, — говорит он низким бархатистым голосом.

Нет причин поднимать это, если только он не умер от скуки. Он может потратить свои деньги и нанять личного гида, вместо того чтобы мучить меня.

Картер подходит ближе, и интенсивность его серебристых глаз лишает меня дара речи. Воздух вокруг нас пульсирует от напряжения, давящего на мою грудь.

— Я всегда получаю то, что хочу. Это не будет исключением, — говорит он, прежде чем уйти в свою спальню. — Спокойной ночи, Элиза.

ГЛАВА 18 Картер

Запах влажной травы после дождя уступает место новому чувству цели в этом хрустальном утре. Если быть честным с собой, я бы признал, что скучал по Элизе и мне не очень нравились дни, когда она меня игнорировала. Вместо этого я спишу это на синдром затворничества.

Нервозность вытащила меня из постели до рассвета, и я уже пару часов любуюсь видом с заднего крыльца.

Шум внутри привлекает мое внимание, и через окно я замечаю Элизу, крадущуюся на цыпочках и бросающую украдкой взгляды по сторонам, словно начинающая воровка.

Проказница пытается улизнуть.

Ты так просто от меня не отделаешься.

Я не даю ей предупреждения.

— Куда мы идем?

Она издает крошечный вскрик и в панике хватает туфли и сумку, прижатые к груди.

— Мы? — выдавливает она, широко раскрыв глаза.

— Я ясно дал понять прошлой ночью.

Элиза оглядывается, надувая розовые губы. Это умилительно. Она отчаянно ищет выход. Не в этот раз, кошечка.

— Библиотека едва ли захватывающая достопримечательность.

— Осмелюсь не согласиться. Интернет сообщает, что это историческая достопримечательность. Одно из десяти лучших мест в городе, которые обязательно нужно посмотреть.

Ее рот открывается самым очаровательным образом.

— Там будет скучно и полно детей, — она предпринимает еще одну доблестную попытку от меня избавиться.

— Ерунда. Я люблю детей, — ей не обязательно знать, что я всегда избегал офиса в дни, когда команды приглашали приводить своих детей на праздники.

Она сверлит меня недоверчивым взглядом, но выходит на улицу, пока я наслаждаюсь сладким вкусом победы.

— Садись, — говорю я ей, направляясь к машине.

— Я не могу въехать в город на этом, — она указывает на Maserati с гримасой человека, наткнувшегося на дохлое животное.

— Эта машина оскорбляет твои чувства? — честно говоря, я не вижу проблемы. — У тебя не было проблем, когда я подвозил тебя до работы.

Она делает глубокий успокаивающий вдох и изо всех сил пытается найти причину, которая бы меня не оскорбила.

— Это было чрезвычайной ситуацией. Это слишком для Сильвер-Лейк-Фолс. Люди начнут сплетничать, когда я выйду из твоей машины, — она запинается, умоляя меня понять.

Я делаю паузу, обдумывая ее ситуацию. Недавний скандал с парнем-изменщиком, отсутствие работы. Люди видят то, что хотят видеть. Мне не особенно важно, но я уеду из этого города, а ей придется остаться здесь со сплетнями.

— Как ты предлагаешь нам добраться? Ты ведь не имеешь в виду… — ее ухмылка леденит кровь.

— Мой грузовик!

— Нет.

— Он идеален для этих дорог и для поездок по

— Сколько ему лет? Когда ты в последний раз проверяла его? — она несколько раз открывает рот, чтобы ответить, но я не закончил. — У него есть подушки безопасности? Кондиционер?

— Ему пятнадцать лет, он в идеальном состоянии, последний раз проверяли шесть месяцев назад, — загибает она пальцы. — И я не планирую врезаться в дерево, — заканчивает она тоном бывалого продавца. — Если ты не чувствуешь себя в безопасности, можешь остаться здесь и стать единым целым с природой.

У нее хватает наглости усмехнуться, думая, что она выиграла этот раунд и я позволю ей уйти одной. Неужели мне так сильно хочется проводить с ней время? Я могу научиться вырезать по дереву.

Кого я обманываю?

— Надеюсь, у тебя хорошая страховка, — говорю я ей через плечо, открывая дверь, чтобы она могла залезть. — Моя семья не будет доброй, если со мной что-то случится.

Я замечаю окончание преувеличенного закатывания глаз и готовлюсь к грубой поездке.

Сидя на пассажирском сиденье, пока она ведет машину по городу, я получаю прекрасную возможность разглядеть ее напряженную позу, изящный профиль в обрамлении развевающихся на ветру волос. Я смирился с тем фактом, что нахожу ее привлекательной, но в этих коротких мгновениях она — чистое тепло, разливающееся по моим венам.

Это несвойственный мне сентиментальный вздор, который я скрываю под видом любования открывающимися магазинами или видом на прибрежную дорогу, пока мы не добираемся до старого краснокирпичного здания с покатой крышей, окруженного кустарниками и деревьями. Это очаровательное сооружение с большими окнами в белых рамах, выходящими на гавань.

— Это принудительные общественные работы?

— Почему ты всегда предполагаешь, что у меня проблемы с законом? — она изо всех сил пытается скрыть свое веселье.

— Потому что ты выглядишь как нарушительница спокойствия, — во многих смыслах.

— Вовсе нет, — она задирает нос. — Я законопослушная гражданка.

— Наверное, потому что тебе все сходит с рук, ведь ты обезоруживаешь людей, — это должна быть шутка, прикрывающая тот факт, что я совершенно очарован. Когда ее щеки розовеют, а она смотрит куда угодно, только не на меня, меня наполняет глупая радость. Я добавлю «заставлять ее краснеть» рядом с «раздражать ее» в список вещей, которые делают мой день.

— Я опущу часть про нарушение закона из твоего завуалированного комплимента, — смеется она.

Женщина средних лет в платье цвета лайма, от которого режет глаза, ждет нас в дверях, сложив руки и улыбаясь Элизе.

— Родители так рады, что ты пришла на этой неделе.

Элиза ерзает, чувствуя себя неловко от восторга женщины.

— Честно говоря, я надеялась просто почитать и сразу уйти, Пенелопа.

— Не глупи. Ситуация, — она делает воздушные кавычки. — Под запретом. Я введу пожизненный запрет для любого, кто посмеет открыть рот на эту тему.

Пенелопа проводит меня по зданию, прежде чем мы добираемся до детской комнаты с яркими книжками. Очевидно, что она видывала лучшие дни.

— У библиотеки не хватает ресурсов, чтобы делать больше, чем просто держать двери открытыми, — говорит женщина, пока я рассматриваю радужный ковер и высокие арочные окна от пола до потолка, выходящие на маленький внутренний дворик и сад. — Но семьи рады быть здесь, они приносят угощения и болтают на улице. Это место для встреч.

Люди наслаждаются хорошей погодой, смеются и время от времени поглядывают на детей. Я не помню, когда в последний раз ходил на мероприятие ради удовольствия.

Какой-то парень, с головы до ног одетый в камуфляж, слишком долго задерживается возле Элизы, даже несмотря на то, что она не поддерживает односторонний разговор. Я уже собираюсь подойти к ней, но маленькая девочка с косичками опережает меня и отталкивает его в сторону террасы, сверля его взглядом, пока он неловко не усмехается и не поднимает руки в знак капитуляции.

Элиза, выглядящая облегченной, плюхается на маленький желтый табурет и оживленно хлопает в ладоши.

— Дети, собирайтесь. Давайте узнаем, что на этот раз задумал маленький фиолетовый дракон, — она улыбается группе гипервозбужденных детей, которые следуют за ее зовом.

— Твой ребенок там? — спрашивает женщина с прозрачной кожей, которой, наверное, под сотню.

— Нет. Я телохранитель Элизы.

Она заливается смехом.

— Вы, молодые, и ваш этот юмор, — женщина выглядит так, будто собирается ущипнуть меня за щеку, поэтому я обхожу угрозу стороной и нахожу убежище за книжным стеллажом, откуда открывается прекрасный вид на Элизу.

Дети внимают ей с восторгом. Ее глаза загораются, когда она жестами иллюстрирует сцены. Мне было пять, когда матери в последний раз разрешали читать мне на ночь. Отец говорил, что сказки — для малышей.

Мои мысли уносятся к успокаивающему ритму ее голоса, к топоту маленьких ножек, когда я вхожу в дверь. Маленькие ручки обхватывают мою шею, и запах лаванды и стружки говорит мне, что я дома.

Видение исчезает, и реальность возвращается в фокус под пронзительный визг детей, выбегающих к родителям на патио. Ощущение потери настолько остро, что я задаюсь вопросом, не сошел ли я с ума. Как можно скучать по тому, чего даже не было?

— Готова встретиться с расстрельной командой?

Из нее вырывается тихий смех, и она кусает губу.

— Они будут добры, но я еще не готова. Поехали домой.

Дом. Это слово странно успокаивает. Но она найдет чем заняться как можно дальше от меня.

— Как насчет подышать свежим воздухом? Я хочу воспользоваться своими туристическими привилегиями, пока ты снова не решила исчезнуть с лица земли.

Она скрещивает руки и вздергивает подбородок.

— Я занята. Мне нужно наладить свою жизнь, как ты любезно указал.

Ой-ой. Эта Элиза, которая не боится меня осадить, как глоток эспрессо, для моей нервной системы. Женщины вокруг меня позволяют мне все, если это приближает их к цели. Они бы бездумно согласились с любой нелепостью, которая слетит с моих губ, только ради шанса стать миссис Роулингс.

— У тебя есть собеседования по субботам?

— Нет, но… — она задумывается на мгновение. — Я могла бы поработать над домом.

— Ты собираешься чинить крышу сама?

Элиза щурится в замешательстве.

— Откуда ты…

Я не скажу ей, что бегаю мимо дома, проверяя прогресс в извращенном обратном отсчете того, сколько времени у меня еще с ней есть. Крыша готова наполовину, и она ничего не может сделать, пока не поставят гипсокартон внутри.

Раздраженное «я не могу в это поверить» звучит за мной, пока мы направляемся к машине, и я улыбаюсь про себя как дурак.

Ее озорная улыбка, когда мы уезжаем, нехороший знак, но на данный момент я готов прыгнуть с тарзанкой в действующий вулкан, лишь бы провести с ней больше времени. Все становится ясно, когда

Я следую за ней к маленькому киоску, спрятанному за темным деревянным зданием. «Kayak Adventure» написано синими буквами на куске дерева, который можно было бы выловить из воды.

— Тандем, пожалуйста! — кричит она, перегнувшись через стойку, чтобы обратиться к человеку внутри, и невозможно не смотреть на ее задницу. Она из тех, в которые хочется вонзиться зубами.

Элиза бросает мне спасательный жилет и бежит рядом с мужчиной, несущим красный каяк, болтая с легкостью, которая вызывает у меня зависть. У нас всегда есть напряжение, мы ходим по зыбкой почве. Как бы сильно я ни хотел приблизиться к ней, есть равная сила, которая меня удерживает.

— Ты хоть представляешь, что делаешь?

— Я работала гидом летом в старшей школе. Я прослежу, чтобы ты случайно не упал в пучину Атлантического океана, — отвечает она легко, с подозрительным ударением на слове «случайно».

Мне слишком нравится ее уверенность, чтобы сказать ей, что я вырос, катаясь на байдарках в яхт-клубе. Возможно, единственное веселое занятие, которое мне было позволено.

Я продолжаю притворяться, что ничего не знаю, пока она объясняет, как забраться на мое место. Мне нравится слушать ее голос и наслаждаться этой раскованной версией ее. Позволить ей правильно застегнуть мой спасательный жилет, чтобы чувствовать ее руки на себе.

Жалко.

Мы плавно отходим от пирса в воды залива.

— Сосредоточься на мышцах корпуса, иначе руки устанут.

— Так точно, — говорю я саркастично.

Она оглядывается через плечо, и в ее глазах вспыхивает озорной блеск, прежде чем она проводит веслом по поверхности воды и окатывает меня водой, от которой у меня полный рот ледяной майской воды.

— Здесь командую я. У побережья сильные течения, — говорит она строго. — Ты моя ответственность, и я хочу вернуть тебя в целости. Пожалуйста… отнесись к этому серьезно.

До меня доходит, что она действительно беспокоится обо мне, и это я виноват в том, что она считает меня беспомощным в байдарке. Я и так на тонком льду с ней, я не буду рисковать, заставляя ее чувствовать себя глупо из-за того, что она потратила столько времени, объясняя мне то, что я уже знаю.

Я отвечаю серьезно:

— Скажи мне, что делать.

Она довольна моим сотрудничеством, и мы продолжаем грести из гавани, скользя по океанским волнам к изрезанной береговой линии Мэна. Она рассказывает мне отточенную историю старых прибрежных зданий. Я могу представить себе молодую, загорелую Элизу, которая рада знакомству с новыми людьми и рассказывает им о приливных лагунах, скрытых проходах и тайных бухтах. Указывает на птиц и морских обитателей.

Я задаю ей вопросы, чтобы слышать ее голос поверх криков чаек и плеска воды о борт байдарки.

В весеннем свете ее глаза золотые, и она вибрирует от энергии. Ее тело движется с такой точностью и грацией. Она захватывает дух.

Тонкие волоски на ее затылке притягивают мое внимание к месту, где шея переходит в плечо. Оно выглядит как идеальное место, чтобы прижаться губами.

Список причин, по которым я не должен представлять, как на вкус ее кожа после нескольких часов в открытом море, дразнит меня.

Я снова повторяю свой список.

Я не знаю, могу ли я ей доверять. Она только что закончила восьмилетние отношения. Она не из тех, кто ищет случайных связей.

То, что у меня не было секса очень давно, не помогает, а она — ожившая фантазия. Милая девушка из маленького городка с телом, которое я хочу прижать к ближайшей плоской поверхности. Ее хрипловатый голос по утрам кружит мне голову.

Она также не из тех женщин, которых мой отец представлял для меня.

— Тебе не нужна была эта Лора, — он произнес ее имя с отвращением, скривив губы. — Когда придет время, мы найдем подходящую жену для имени Роулингс.

— Ты имеешь в виду для меня. Подходящую жену для меня. С которой я проведу остаток жизни.

— Не драматизируй, мальчик. Ты женишься на женщине из хорошей семьи, которая родит тебе наследника, чтобы помочь нашей компании расти.

Впервые в жизни у меня возникло желание ударить отца.

Если бы он был жив, я бы согласился на этот брак по расчету, как и на все его решения. Не было смысла бороться с ним, это ни к чему не приводило. Эта мысль подпитывает гноящийся резервуар обиды, который копится во мне с тех пор, как я понял, что был пешкой в планах отца. Мое счастье или желания никогда не учитывались. У меня не было ожиданий от настоящего брака.

Свободен ли я от этой обязанности теперь, когда отец мертв? Эта мысль никогда не приходила мне в голову за последние три года. До сих пор.

— Мы отдохнем здесь. Ты, наверное, устал, — она указывает на небольшой песчаный пляж.

Элиза потягивается, и полоска бледной кожи манит меня из-под подола ее футболки. Вся эта гребля превращает меня в гормонального подростка. Затем она удивляет меня, открывая люки в носу и корме и доставая два сухих пакета. Когда она успела их незаметно положить?

Первый пакет приземляется мне на грудь, и он мягче, чем выглядит.

— Положи одеяло под то дерево, — командующая Элиза — это нечто особенное.

Затем она достает воду, сухофрукты, вяленое мясо и несоленые крекеры.

— Это все, что он смог выделить, — говорит она с извиняющимся пожатием плеч. — Я не думала, что тебе это понравится. Думала, мы вернемся к машине через тридцать минут.

— Ты так хороша в этом, что я даже не заметил, как долго мы были там, — говорю я ей, и она пытается скрыть довольную улыбку.

— Ты тоже неплох. Для новичка, — ее гордая широкая улыбка запечатлевается у меня в голове и опускается вниз, зажигая мою нервную систему, как фейерверк.

Мы наслаждаемся заслуженным перекусом, сидя так близко, что я наслаждаюсь теплом ее кожи, и она спрашивает меня о местах, где я побывал. Я спрашиваю ее о работе на бумажной фабрике и узнаю, что ее бывший босс — человеческий эквивалент пиявки. Мы спорим за последние кусочки, и я побеждаю, когда наши пальцы соприкасаются, и она отстраняется, краснея.

— Вершина изысканной кухни. Песок добавляет интересную текстуру.

Мы смеемся и забываем, кто мы, пока золотой свет заходящего солнца не покрывает воду мерцающими витражами. В эти мгновения меня настигает неоспоримая истина: мне придется оставить это здесь, спрятанное между шелестом берез и шипением волн, бьющихся о берег.

Я наслаждаюсь временем, проведенным с

Элиза продолжает бросать украдкой взгляды, когда наши колени соприкасаются, и мне не терпится взять ее за руку и сказать самые глупые вещи. Например, что мне нравится запах ее шампуня.

— У меня смешной солнечный ожог?

— Я впервые вижу тебя такой расслабленной. Ты совсем другой человек. По особому красивый, — шучу я, чтобы снять тяжесть ее внимания.

— Не знаю, — она щипает меня за подбородок и поворачивает мою голову, чтобы лучше рассмотреть, и мое сердце замирает в горле. Ее глаза сверкают, как янтарь в золотом свечении, когда она проводит пальцем по линии моей челюсти. Розовый кончик ее языка скользит по нижней губе, когда она сосредотачивается на моих губах, и я задерживаю дыхание. К моему разочарованию, Элиза опускает руку и отводит взгляд.

— У твоего лица странные углы, — говорит она.

Это такой невинный жест, но мои внутренности переворачиваются, и мне хочется, чтобы она была смелее и впилась губами в мои. Маловероятно, учитывая, что именно я отстранялся всякий раз, когда мы подходили слишком близко.

Должен ли я сделать это?

— Пора идти, — говорит она, вставая.

Мгновение уходит, и я благодарен, что меня избавили от необходимости усложнять наши странные отношения.

— У меня есть для тебя сюрприз, — говорит Элиза, когда мы покидаем маленький островок. Ее нос красный от солнца и ветра, медные пряди обрамляют лицо, а ее улыбка такая яркая, что трогает мое сердце.

Мы гребем, пока не наступает темнота, и она ведет нас к другой бухте.

— Ты ждала темноты, чтобы незаметно сбросить меня в воду?

Она игнорирует меня.

— В этом районе биолюминесцентные растения и маленькие существа попадают в ловушку между этими маленькими островками, и они цветут и размножаются.

Она поднимает весло, и мы скользим вперед на несколько футов.

— Проведи веслом.

Я пропускаю пошлую шутку, вертящуюся на языке, и делаю так, как она говорит.

Море загорается под нами, и я потрясен. Мы упали в небо, окруженные живыми звездами.

Ирризующий белый свет вплетает серебряные нити в ее волосы и рассыпает осколки звезд в ее глазах. Она не от мира сего.

Я теряю дар речи и чувствую себя подавленным, когда она нежно улыбается моему восхищенному выражению лица.

— Красиво, правда? — говорит она, кружа веслом в галактическом супе.

— Волшебно, — говорю я, глядя на нее. Произнося это вслух впервые.

Элиза доходит до входной двери раньше, чем я бросаюсь проверять, не ее ли это подлый бывший.

— Я ищу одного угрюмого большого болвана, — говорит с крыльца нерешительный голос, который я узнаю мгновенно. — Наверное, я ошибся адресом.

— Ты найдешь его в гостиной. Не пропустишь — там темные тучи и вороны кружат над головой, — смеется Элиза.

Адам смеется, и я замечаю блеск интереса в его глазах, когда он входит. Я слишком хорошо знаком с этим взглядом, и он мне совсем не нравится.

Обычно Адам — один из немногих людей, с которыми я всегда рад поговорить. Так было с тех пор, как он сел рядом со мной на первом курсе Гарварда. С тех пор он не отходил от меня ни на шаг. Даже когда появилась Лора, и было очевидно, что она его терпеть не может. Чувство было взаимным, но Адам был достаточно умен, чтобы ничего не говорить о ней. Я был слишком увлечен своими первыми настоящими отношениями, чтобы обращать внимание.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Он уставший и бледный, и я беспокоюсь, что он снова слишком много гуляет. Это повторяющийся цикл последние семь лет. Он начался, когда Джеки внезапно уехала в Лондон на MBA, и стал хуже, когда умер наш отец и она вернулась. Я так и не узнал правды ни от кого из них.

— Прошло больше месяца, — смеется Адам и бросается обниматься. — Я скучал по твоей красивой мордашке и солнечному настроению.

Элиза хихикает, и этот звук идет прямиком мне в пах.

— Картер, не будь грубияном, познакомь меня с этой прекрасной дамой, — он снова поворачивается к Элизе, весь обаяние, и шар собственничества разворачивается у меня в животе.

— Зачем я буду делать ей такое неприятное одолжение? — я отшучиваюсь, но мне совсем не хочется подпускать ее к Адаму.

Она фыркает.

— Элиза. Я сдаю Картеру хижину.

Адам держит ее руку на мгновение дольше, чем нужно, и я тащу этого раздражающего придурка на заднее крыльцо. Он садится и смотрит на меня с вопросительным выражением.

— Что-нибудь новое в офисе? — светская беседа не входит в наши привычки.

— Серьезно. Мы это обсуждаем?

Я притворяюсь, что не замечаю его вопросительного взгляда.

— Меня интересует именно это.

— Мне показалось, что твои интересы лежат в другом месте, — говорит он, кивая в сторону хижины.

Одна из причин, по которой Адам так хорош в своей работе, он ничего не упускает. Я понимаю, что он выискивает намеки, поэтому решаю промолчать.

Он пока не настаивает, но я слишком хорошо его знаю, чтобы надеяться, что он вообще это оставит.

— Как ты? — его беспокойство искреннее, и я говорю ему правду.

— Честно говоря, лучше. Если скажешь матери, я все отрицаю, но, возможно, она была права.

Он фыркает.

— Я унесу это в могилу.

— Я все еще ищу обходные пути.

— Я бы волновался, если бы ты не искал.

— Мои сотрудники слишком боятся или слишком этичны, чтобы действовать за их спинами. Я полагаюсь на обрывки информации и на то, что ты разузнаешь. Это, мягко говоря, раздражает.

— Картер, кроме пары назойливых репортеров, никто не создает проблем. Даже Алисия занимается своими делами.

— Забудь о ней. Она не знает ничего, что было бы важно для прессы, — я делаю глубокий вдох и расслабляюсь. Адам — тот, кому я могу довериться. — После всего, что я вложил в компанию, тяжело не…

— Контролировать ситуацию и работать сверхурочно?

Мой резкий ответ прерывает Элиза, которая выносит поднос со свежим лимонадом.

— Извините, я оставлю это здесь для вас, — она вежливо кивает Адаму.

— О нет, пожалуйста, посидите с нами. Бьюсь об заклад, вы лучшая компания, чем этот старый зануда.

Она робко улыбается ему и смотрит на меня в поисках одобрения. Конечно, она думает, что я не хочу ее общества, судя по моему поведению, хотя все, чего я хочу, быть в ее орбите.

Я отодвигаю для нее стул, и на ее лице мелькает мимолетное удивление, прежде

— Спасибо.

Предатель бесстыдно с ней флиртует, и я сжимаю зубы, чтобы не наброситься на него. Они говорят о хижине, и сначала она насторожена, но Адам умеет располагать к себе людей и заставлять их открываться.

Я впервые завидую Адаму, потому что его ничто не сдерживает, и Элиза делится с ним своей страстью к дизайну и реставрации больше, чем со мной. Когда он заставляет ее так громко смеяться, что ее голова запрокидывается, я напоминаю себе, что мой лучший друг был рядом со мной в самые темные моменты моей жизни.

Когда я был разбит, а мой отец хотел, чтобы я продолжал его план, как будто ничего не случилось, Адам был единственным, кто понимал, через что я прохожу. Единственным, с кем я мог говорить об этом. Отец не позволял раскисать. Это недостойно Роулингса. Так будет лучше, и со временем ты это поймешь.

— Ты заслуживаешь компенсации за то, что терпишь его утреннюю ворчливость, — Адам возвращает меня к разговору. — Утренние занятия с ним были пыткой.

Наглая лиса усмехается.

— Я научилась сначала кормить его и давать играть с его игрушками.

Я фыркаю.

— Кто бы говорил. У тебя грация медведя после спячки, когда ты выходишь из спальни.

На ней свободные короткие шорты, и ее кожа выглядит такой мягкой, что это отвлекает. Ее мышцы напрягаются, когда она скрещивает ноги, и в моей голове возникает образ того, как они обвиваются вокруг меня, и мне приходится незаметно поправить себя.

— Я бы не возражал просыпаться с ней. Я бы нашел способ приручить эту дикарку, — Адам забывает, что говорит не с одной из своих случайных подруг, с которыми он знакомится в барах.

Меня застилает красная пелена.

— Следи за языком. Не смей так с ней разговаривать, — я быстро пресекаю его глупости.

Он был плейбоем в колледже, всегда рассказывал о своих интрижках, таскал меня на вечеринки, когда Лора работала. Единственная причина, по которой я не вышвыриваю его, это то, что когда я его просил, он был тем, кто просто сидел в моей комнате, жевал закуски и занимался.

Адам ухмыляется и извиняется, медленно кивая, словно только что подтвердил то, что уже подозревал.

— Старые привычки въедаются.

Мне плевать, что он мой лучший друг; она заслуживает уважения, и она должна это знать.

Карие глаза Элизы широко раскрыты, и этот красивый румянец, которым я наслаждаюсь больше, чем следовало бы, касается ее скул.

— Он пошутил, — Элиза кладет руку на мою, и все вокруг исчезает на секунду.

Я отвожу Адама на обед в залив, чтобы мы могли поговорить о новых государственных контрактах, изменениях в регулировании, о том, чем занимается наш главный конкурент, и о внутренних слухах. Укол вины заставляет меня пожалеть, что я оставил Элизу, и я задаюсь вопросом, ела ли она на этот раз. Но находить ее привлекательной и доверять ей — это разные вещи. Я не могу позволить ей подслушивать конфиденциальную информацию о моей компании.

— Мне стоит навещать тебя чаще, — говорит Адам по дороге в аэропорт. Я знаю, что он провоцирует меня, и я не хочу играть в его игры.

— Ты выглядишь так, будто тебя вытащили из Гудзона. Тебе нужен свежий мэнский воздух, чтобы вернуть цвет лица после загула?

— Говоря о румяных щеках…

— Давай без этого.

— Она прекрасная женщина. Я, возможно, позвоню ей. Может, она захочет навестить Нью-Йорк.

— Если ты только дыхнешь в ее сторону, я закопаю тебя заживо под новой штаб-квартирой в Мидтауне. Мы только начали строительство. У меня еще есть время.

Адам ничего не говорит, и мне не нужно смотреть, чтобы знать, что он добился своего. Самодовольный ублюдок.

— Ты идиот.

— Мне не нужны нотации.

— Нет, тебе нужен кто-то, кто вобьет немного здравого смысла в твою упрямую голову.

— Это угроза?

— Ты знаешь, что я не пачкаю руки, — он смеется. — Я позвоню Логану.

— Она… — я лихорадочно ищу аргумент, который имел бы смысл. — Слишком хорошая.

— О, ужас, — бесстрастно говорит Адам.

— Я вернусь домой в июне. Она не из тех, кто ищет случайных связей.

— Она тебе это сказала?

Я отказываюсь продолжать этот разговор и обсуждать с Адамом сексуальные привычки Элизы.

Он издает долгий страдальческий вздох.

— Я понимаю, что все это, — он машет рукой, подыскивая слово для темы, которую мы избегали. — этот страх тебя изменил. Но ты не умрешь, если займешься сексом. Немного наслаждайся жизнью. Ты чуть не исчерпал свои шансы.

Я обдумываю его слова по дороге обратно. Мысли об Элизе преследуют меня уже несколько недель, и они становятся все более навязчивыми, даже когда я стараюсь держаться на расстоянии. В последнее время стало еще хуже.

Каждый раз, когда я мельком вижу ее голые ноги, мне не терпится провести кончиками пальцев по задней стороне ее колен и узнать, такая ли у нее мягкая кожа, как кажется. Наполнить уши звуками, которые она бы издавала, если бы я дразнил ее, пока она не была бы охвачена разочарованием.

Может быть, я бы перестал зацикливаться, если бы поддался этому влечению. Хотя бы раз.

В последний момент я замечаю распродажу перед обветшалым викторианским домом и нажимаю на тормоза. Она рассказывала Адаму о том, как ходит на аукционы в надежде найти винтажный светильник.

— Отличный выбор, — говорит девочка-подросток в очках. — Это оригинальный светильник из выдувного стекла. Узор в виде папоротника вырезан вручную.

— Сколько?

— Мой дедушка говорит пятьдесят баксов, но вы выглядите так, будто можете заплатить больше, — уверенно говорит девчонка, несмотря на свои разноцветные брекеты.

— Не стоит говорить это вслух, когда хочешь выманить деньги у клиента, — говорю я ей, протягивая несколько крупных купюр. Ее глаза чуть не вылезают из орбит, и я не могу сдержать улыбку.

Хорошее настроение уступает место сомнениям, когда я паркуюсь у хижины.

— Я думала, ты убедил Адама контрабандой вывезти тебя обратно в Нью-Йорк, — рассеянно говорит Элиза, печатая за ноутбуком на кухонном островке.

— Он слишком дорожит своими яйцами. Не хочет переходить дорогу моей матери.

— Ты выставляешь ее страшной, — она вздрагивает. — Скажи, если она приедет, чтобы я могла найти убежище.

Я неловко смеюсь, потому что моя мать — последнее, о чем я думаю сейчас.

— Я нашел это, — я показываю ей светильник. — Он практически сам выкатился на дорогу…

— Не может быть, — визжит Элиза, спрыгивая с табурета. — Он великолепен. Стекло целое, — воркует она. — Где ты… — ее рот приоткрыт, глаза блестят.

У меня есть только секунда, чтобы приготовиться, прежде чем она бросается вперед и заключает меня

Ее руки обхватывают меня самым восхитительным образом.

Элиза, не подозревая о моей внутренней борьбе, приподнимается на цыпочки и касается своими мягкими губами моей щеки.

Это быстро и невинно, но это разрушает мою сдержанность, за которую я держался изо всех сил. Это не имело значения. Я не могу держаться подальше и отрицать это чувство тоски, когда я так близко к ней.

Я не хочу отпускать, и когда она наконец смотрит на меня, воздух вокруг нас становится тяжелым от ожидания. Он пульсирует желанием и невысказанным любопытством.

Мы смотрим друг на друга, и ее дыхание становится поверхностным, с темными глазами и чертовски сексуальным румянцем, распускающимся на ее декольте. У меня пересохло во рту, и каждая часть ее тела, касающаяся меня, горит. Мне хочется запустить пальцы в ее светло-медные волосы, которые преследуют меня во снах, но она кладет ладони мне на грудь и очень осторожно отстраняется от объятий.

Разочарование прорастает в моем животе, но я не хочу слишком давить.

— Если это не то, что ты хотела, я могу отнести это куда-то еще или…

— Нет! Мы не выбросим эту красоту. Немного полировки и проводов, и она будет, как новая.

То, как она гладит латунь и проверяет стекло, безумно нежно. Ее глаза теперь сияют от радости, и она говорит сама с собой, планируя шаги.

— Может, я смогу тебе помочь, — прочищаю я горло. — Или просто понаблюдаю, — мямлю я.

Она так ярко улыбается, будто я сделал ей самый большой комплимент.

— Конечно, городской мальчик. Если ты не боишься испачкаться.

Мысль о том, чтобы испачкаться вместе с ней, вызывает новую волну неподобающих образов. Отсутствие секса, должно быть, действительно сказывается на мне, если мой член так быстро реагирует на невинный комментарий.

ГЛАВА 19 Элиза

Как бы я ни ворочалась, нет никакого облегчения от этого мучительного томления, раздирающего мое тело. Простыни грубо трутся о мою горячую кожу.

Это беспокойство росло до невыносимых высот с тех пор, как я совершила ошибку, обняв Картера. Это мимолетное прикосновение заставило пульсировать определенную часть моего тела, и я близка к точке кипения. Мне нужно что-то. Разрядка.

Я сбрасываю одеяло, раздраженная, и направляюсь на кухню. Может быть, вода поможет мне остыть.

Все пульсирует от тепла его тела, прижавшегося к моему, отпечаток его руки на моей спине все еще жжет, разливая лаву в моем животе. Мне хочется кричать и сбросить с себя кожу.

Я старалась похоронить всякое влечение к Картеру. Это было чрезвычайно трудно на этой неделе, учитывая все время, которое мы провели вместе.

Это было просто объятие, Элиза! Я даже не помню, когда у меня был секс с Джаредом, или, что более важно, когда у меня был оргазм, но это нелепо. Искра момента была лишь в моей голове. Картер более чем ясно дал понять, что он не заинтересован.

Скрип половиц пугает меня, и я кручусь, вцепившись в кухонную стойку мертвой хваткой.

Картер застыл, как статуя, в полумраке прихожей, его грудь едва вздымается.

— Извини, я не хотел тебя разбудить.

Его взгляд слишком интенсивный, и я опускаю глаза в пол.

— Я не могу уснуть.

Не говоря ни слова, он приближается. И снова приближается. Интенсивность его взгляда электрическая, словно искра, готовая воспламенить этот заряженный воздух между нами. Я моргаю, и мы стоим лицом к лицу. Это движение высасывает воздух из комнаты, мои легкие горят. Я не выдумываю этот голодный взгляд в его глазах.

— Что-то беспокоит, кошечка? — его голос низкий, но он заполняет пространство вокруг нас. Тусклый свет керосиновой лампы играет в его глазах, и это гипнотизирует.

Я сглатываю, и он следит за этим движением, покусывая внутреннюю сторону губы. Картер кладет прохладную руку мне на шею, его большой палец медленно скользит вверх и вниз. Прикосновение обжигает, и меня не удивит, если оно оставит след на моей коже.

— Может быть, я могу тебе помочь, — он наклоняется ближе, и его дыхание касается моего лица. Он пахнет чистыми простынями и медовым мылом, которое я положила в его комнату. Мне хочется зарыться лицом в изгиб его шеи, но мои колени превратились в вату. Я боюсь, что если издам звук, чары развеются, и он снова отступит. Я так долго жаждала его прикосновений. Это момент, который я хочу растянуть как можно дольше, пока он снова не возведет свои стены.

Мышцы его рук напряжены, он сдерживается.

— Ты позволишь мне?

Его вопрос зажигает меня, жар приливает к щекам. Я просто киваю, нетерпение разливается по моей крови.

Рука Картера перемещается к моей челюсти и приподнимает мой подбородок, заставляя меня смотреть прямо в его расплавленные серебряные глаза. Острая волна желания отключает способность моего мозга работать должным образом.

— Мне нужно, чтобы ты сказала это, — говорит он почти умоляюще.

Дрожащее «да» срывается с моих губ, и этого достаточно, чтобы он прижал меня к стойке. Вес его тела — восхитительное давление, и мои ладони скользят по его твердой груди, вцепляясь в его футболку.

Его лицо приближается, и я готова попробовать его губы на вкус, когда он слегка наклоняет мою голову и проводит по чувствительной коже под ухом. Нет времени разочаровываться, потому что его нос медленно скользит по линии моей шеи, и мой сдавленный всхлип наполняет тишину хижины, когда другая рука Картера скользит мне на талию. Его большой палец вырисовывает круги вокруг тазовой кости, и с намеренными, воздушными прикосновениями он ведет по коже над поясом моих шорт.

— Я изо всех сил старался держаться подальше, — говорит он хрипло, проводя губами по моему плечу. — Это было пыткой — не иметь возможности прикоснуться к тебе.

Его напряженные слова тяжелы от желания и тоски. Мне нравится мысль о том, что меня хотят настолько, что это заставляет его нарушать свои жесткие правила. Это заводит меня еще больше.

— Прикоснись ко мне сейчас, — выдыхаю я. Эта смелая версия меня пугает, но все мысли развеиваются по ветру, когда его пальцы скользят по хлопковым трусикам, а его язык погружается в ямку между моими ключицами.

Кончики его пальцев едва касаются ткани между моих ног, и я вздрагиваю, прежде чем волна тепла разливается по моему телу. Я остро осознаю все. Запах чайных трав, смешанный с его

Картер откидывается назад, глаза широко раскрыты, дыхание поверхностное.

— Ты так красиво краснеешь, когда возбуждена.

Я хочу чувствовать его больше, и мои руки блуждают по очертаниям его широких плеч. Я не хочу тонуть в водовороте его взгляда, поэтому я запускаю пальцы в его волосы, слегка тяну и провожу губами по его челюсти. В награду я слышу глубокий звук в его горле и твердое доказательство его возбуждения, прижимающееся к моему животу.

Отодвинув шов моих трусиков в сторону, его пальцы касаются голой кожи, уже влажной от моей потребности в нем. Обжигающее удовольствие стирает любой след смущения, которого я ожидала.

Довольный гул эхом разносится в его груди.

— Ты думала обо мне? Это то, что не давало тебе уснуть? — его дыхание над моими губами заставляет меня дрожать.

Когда подушечка его большого пальца скользит по коже над моим клитором, мои мышцы напрягаются в предвкушении. Он описывает круги, дразня, не совсем там, где я хочу.

— Ответь мне, кошечка, — хрипит он.

— Да, — стону я. — Я не могла перестать думать о тебе.

— Умница, — низкий рык опьяняет.

Он проскальзывает пальцем внутрь, и я сжимаюсь вокруг него, выгибая спину. Его движения медленные, мучительные.

— Еще, — умоляю я сквозь бессвязное мычание. Я не узнаю себя, когда бесстыдно трусь о его руку, стремясь к разрядке.

Губы Картера снова находят чувствительное место за ухом, и я извиваюсь, подавленная ощущениями.

— Будь терпеливой. Я дам тебе то, что тебе нужно, — его горячее дыхание скользит по моей коже, и он ускоряет ритм.

Край стойки впивается мне в поясницу при каждом движении, и мой рот приоткрывается в беззвучных стонах удовольствия. Тяжелые выдохи и шлепки его ладони о мою кожу отражаются от деревянных стен, пока крик ночной птицы не пронзает звуки, наполняющие мои уши.

— О, черт возьми, — он втягивает воздух сквозь зубы и вводит еще один палец.

Мои глаза закрываются. Я теряюсь в ритме его движений и пульсирующем жаре, текущем по моим нервам.

— Посмотри на меня, — говорит он, сгибая пальцы внутри, и я сдерживаю всхлип.

Волны ослепляющего возбуждения обрушиваются на меня от его прикосновений.

— Я почти на грани, — шепчу я ему в подбородок.

— Вот так. Отдайся мне, — его выражение лица — чистая решимость, капельки пота увлажняют линию его волос. Его хватка на затылке крепкая, и впервые в жизни я заставляю замолчать шум в голове и отпускаю все, что сдерживала.

Я чувствую только скольжение его пальцев, мятное дыхание на моем лице и пьянящую силу тела, нависающего надо мной. Резким движением большого пальца по клитору Картер зажигает огонь, который, как спичка, проносится по моему телу.

Мои мышцы почти разрываются от напряжения, я обхватываю его за шею и притягиваю как можно ближе, пока мое сердце не бьется о его, и я становлюсь невесомой, парящей и ошеломленной.

Пол скрипит под ним, возвращая меня к реальности, и я откидываюсь назад. Глаза Картера почти черные, когда он медленно вынимает руку из моих шорт и, не отрывая взгляда, обхватывает губами влажные пальцы и облизывает их с довольным звуком.

— Божественно, — мурлычет он.

У меня пересохло во рту. Я тянусь к завязкам его пижамных штанов, но он останавливает мою попытку.

— Не сейчас, — его голос хриплый и бархатистый у моей кожи. Будет ли следующий раз?

— Я хочу ответить тебе тем же, — пытаюсь я договориться, скрывая разочарование.

— Тебе нужно отдохнуть, давай, — в следующий миг пол уходит у меня из-под ног, и я оказываюсь на руках Картера.

Мое сердце начинает бешено биться. Он не хотел, чтобы я прикасалась к нему. Что я только что сделала? Мы застряли вместе как минимум еще на месяц. Разные сценарии крутятся у меня в голове, паника медленно подкрадывается.

Он укладывает меня в кровать и забирается следом.

— Не думай слишком много об этом, — говорит Картер мне в висок.

Его тепло и успокаивающий запах расслабляют мои мышцы. Ровный ритм его сердца и сильная рука, крепко обнимающая меня, наконец убаюкивают меня, и мой разум уплывает прочь, над серыми облаками и реками меда.

Тяжесть того, что случилось прошлой ночью на кухне, обрушивается на меня, когда я одна в постели и мне невыразимо стыдно. Смелая Элиза — далекое воспоминание.

Вспышки рук Картера на моем теле проносятся в голове, и томление глубоко в животе постепенно нарастает, усиливая мою тревогу.

Какие у меня варианты?

Спрятаться в спальне, пока он не уснет, и сбежать посреди ночи? Разбить палатку под недостроенной крышей крошечного домика?

Повзрослеть и признать ошибку в суждениях. Нет другого способа объяснить это, поскольку он дал понять, что сожалеет об этом, а я должна сосредоточиться на том, чтобы наладить свою жизнь, и перестать позориться перед Картером.

Боже.

Я помню звуки, которые издавала, и как я полностью потеряла контроль на кухонной стойке. Я никогда не смогу снова посмотреть этому человеку в глаза. Лавина мыслей заполняет мой разум, пока сформировавшаяся головная боль и распирающий мочевой пузырь не выталкивают меня из кровати, в которой я пряталась дольше, чем следовало.

Я не трусиха! Это то, что я говорю себе, крадучись по коридору, как чужая в собственном доме, пока не замечаю затылок его головы. Он на своем обычном месте на диване с планшетом, спокойно читая новости.

Мелкие милости, надо полагать. Я могу незаметно взять стакан лимонада, и мы оба сможем сделать вид, что ничего не произошло. Я уже готова похвалить себя за хорошую скрытность, когда его голос замораживает меня перед открытым шкафчиком.

— Ты сегодня проспала, — голос Картера ровный, он все еще читает статью.

— Да. Привет. Доброе утро, — я запинаюсь, пытаясь вести себя непринужденно. — Ты хорошо спал?

Стакан, который я держу, с грохотом ударяется о стойку, и я смотрю на него, все еще не в силах взглянуть на Картера.

— Да, спасибо, — это звучит сдавленно, и я хочу проклясть себя за недостаток самообладания.

— Тебе не нужно стесняться, — в его словах слышится мягкость, которая дает мне смелость поднять голову.

Как обычно, он не выдает эмоций, но я нахожу облегчение в отсутствии смущения или отвращения. Вместо этого меня сбивает с толку успокаивающее тепло его глаз.

— Я… не?

— Иди сюда, — он похлопывает по дивану, не сводя с меня взгляда.

Волоча ноги, я сажусь на противоположную сторону, кладу подбородок на колени, в животе бурлит неуверенность.

— Мы два взрослых человека, которые насладились моментом исследования, — говорит он бесстрастно. — Я уезжаю, ты занята домом. В нашей жизни не так

— Точно. Без осложнений, — отвечаю я ровно, пытаясь уловить ход его мыслей.

— Ничто не должно измениться. Мы можем наслаждаться обществом друг друга в промежутке.

— Ага, — выходит у меня не очень внятно, пока мой мозг не догоняет смысл его слов. — Ты предлагаешь отношения «соседи с привилегиями»? — пищу я.

— Если ты заинтересована, — на этот раз он улыбается, и меня бросает в водоворот сомнений, шока и интереса.

Я никогда не была сторонницей случайных связей. Джаред был моим первым настоящим парнем. Может, пришло время перестать зацикливаться на построении идеальной семьи и немного повеселиться, пока я не налажу свою жизнь.

— Подумай об этом. Если тебе некомфортно с этой идеей, мы можем вернуться к обычным взаимоотношениям.

Его маска безразличия надежно закреплена, но я улавливаю надежду в его голосе. Несмотря на иглы тревоги, покалывающие кончики пальцев, я все еще хочу большего от Картера. Прошлой ночью он не позволил мне прикоснуться к нему, и желание возвращается с каждым вдохом его дорогого одеколона и тем, как напрягаются его мышцы, когда он поворачивается в кресле.

— Тебе нужно куда-то еще? — он прерывает мое погружение в эротические фантазии.

— Нет, — отвечаю я, не уверенная в его намерениях. — Мне нужно быть в магазине после обеда, — маленький кабинет без окон и бесконечные ряды заказов и серий товаров сводят с ума. Но в конце недели будет оплата.

— Мы можем посидеть вместе немного?

Его просьба застает меня врасплох. Мое тело напряжено и насторожено в тишине.

Картер обхватывает ладонью мою лодыжку, и я почти подпрыгиваю от неожиданности.

— Что ты делаешь?

— Расслабься, — он водит пальцем по моей лодыжке, выписывая успокаивающие круги.

Тепло его руки проникает в мое тело с каждым прикосновением. Я наконец расслабляюсь на мягкой подушке и закрываю глаза. Как бы безумно это ни звучало, я доверяю Картеру.

— Ты получила этот шрам, лазая по деревьям, как та дикарка, которой я тебя себе представляю?

Моя сонливость испаряется, и я понимаю, что он разглядывал последние пять минут. Чаще всего я забываю о нем и не очень люблю вспоминать, как его получила — еще одна отметка в списке глупостей Элизы, совершенных ради принятия и любви.

— Я была дикаркой на велосипеде. Детские дела, — я отмахиваюсь.

Его пальцы чуть сильнее вдавливаются в красный шрам. Достаточно, чтобы не причинять боль, но это возвращает меня к прошлой ночи и к тому, как он нажимал большим пальцем мне между ног. Мне приходится сдержать вздох.

— Ты могла бы удовлетворить мое любопытство. Мое детство было довольно стерильным, — говорит Картер, одаривая меня обаятельной улыбкой, способной изменить мою химию мозга.

Почему его интересуют истории о моем дерьмовом детстве?

— Ладно. Это было летом, когда мне было семь. В той семье был старший сын, и он часто катал других детей на ржавом велосипеде со своим грузовиком. Однажды он разрешил мне покататься, и я врезалась в ворота, — это краткая и наименее печальная версия.

Старшие дети постоянно надо мной издевались, но я не могла ничего сказать.

Картер наклоняет голову и сжимает мою лодыжку. Жар его ладони идет прямиком в мое сердце.

— У тебя ужасное покер-лицо, — он усмехается, когда я возмущенно вздыхаю. — Я бы хотел услышать всю историю, пожалуйста.

Как, черт возьми, он узнает, что здесь есть что-то еще? То, как он так пристально следит за мной, тревожит меня, и правда выливается наружу.

— Меня обычно не приглашали присоединяться, поэтому когда он спросил, я была так счастлива, что они наконец-то прониклись ко мне. И это выглядело так весело, — я сосредотачиваюсь на подоле своей рубашки.

Я помню, как радость мгновенно сменилась чистым ужасом, когда Терри продолжал набирать скорость на грунтовой дороге.

— На этот раз он не сбавил скорость, а помчался быстрее к воротам фермы, — мне было так страшно. Я думала, он убьет меня. — Он свернул перед старыми металлическими воротами, и я врезалась в них. Я мало что помню, потому что ударилась головой и потеряла сознание.

Я помню ослепительную боль. Я была уверена, что потеряю ногу.

Картер молчит, и я готовлюсь к речи «бедная Элиза». Его лицо приобретает сероватый оттенок, он выглядит так, будто ему больно.

— Скажи, что они не оставили тебя с ними после этого, — говорит он, кладя другую руку мне на ногу.

— Им не пришлось, — я горько улыбаюсь. — Первое, что я услышала, когда очнулась в больнице — это крик отца о том, что я повредила ворота, — я не знаю почему, но я смеюсь. Сейчас это кажется нелепым, но Картер не смеется со мной. — Они отправили меня обратно.

Хмурый взгляд Картера углубляется. Мне жаль его. Это не та забавная история из детства, которую он искал.

— Не волнуйся. Все было не так уж плохо, — я отмахиваюсь смехом. — Печально то, что у меня остался страх перед велосипедами, — фыркаю я. — Я ни за что не смогу на него сесть.

Как жаль. Вокруг побережья и леса так много велосипедных маршрутов, что было бы чудесно прокатиться по ним в межсезонье.

Картер открывает рот, когда мой телефон вибрирует на кофейном столике. Карл не унимается. Я швыряю телефон на гладкую поверхность стола. Чем больше времени проходит, тем агрессивнее он становится, он продолжает звонить и писать.

Приподнятая бровь заставляет меня рассказать Картеру всю историю. Я устала переживать из-за этого, особенно потому, что не могу найти решения.

— Почему ты не сказала мне? Ты собираешься пойти с ним на свидание? — его тон резкий, и намек ранит меня, как удар кнута.

Я выдергиваю ноги из его колен, гнев разливается по венам.

— Он просто извращенец, — я повышаю голос. — Это первое, что приходит тебе в голову, когда ты смотришь на меня? Что я отчаявшаяся, готовая на все ради денег?

Его челюсть дергается. Тяжелый взгляд оседает у меня в животе.

— Понятно, — говорю я в неверии, отступая назад. Я никогда не учусь на ошибках. Возможно, я заслуживаю того, чтобы меня обманывали, раз я продолжаю вестись на бессмысленные жесты.

— Позвони ему, — говорит он, в его голосе слышны опасные нотки. — И дай мне трубку.

ГЛАВА 20 Картер

Телефон едва успевает зазвонить, прежде чем мужчина, который понятия не имеет, что будет безработным до конца своей жизни, отвечает. Я делаю глубокий вдох свежего воздуха на заднем крыльце, чтобы успокоиться. Я не могу сделать для Элизы хуже.

— Сладкая Элиза, ты наконец-то образумилась? — он усмехается так, что у меня мурашки по коже. — Завтра вечером у меня дома. Оденься красиво,

— Добрый вечер. Говорит Картер Роулингс. Я представляю интересы мисс Миллер в связи с ее уходом из «Vista Pine». Я говорю с Карлом Дэвисом, непосредственным начальником мисс Миллер?

— Да, — говорит кусок дерьма растерянным голосом.

Когда у женщины есть защитник, он не так смел. Свинья.

— До меня дошла информация, что возникла проблема с последней зарплатой мисс Миллер.

— Э-э… нет. Я не уверен. Мне нужно переговорить с отделом кадров. Я уверен, что все уладится.

— Убедитесь, что вы все уладили, или я сделаю вашу жизнь очень сложной.

— Эй! Кто ты такой, чтобы мне угрожать? — он внезапно находит в себе смелость ответить. — Мне не нравится то, на что вы намекаете.

— Наш разговор записывается. В юридических целях, разумеется. Он легко может оказаться в почтовых ящиках вашего отдела кадров и генерального директора, вместе с текстовыми сообщениями, которые вы отправляли мисс Миллер.

Прерывистое дыхание — единственный звук на том конце.

— Исправьте это сегодня. И еще. Еще одно мерзкое сообщение — и вы потеряете больше, чем работу.

— Я позабочусь о ее чертовой зарплате, — Карл внезапно прерывает звонок.

— Как невежливо, — я цокаю языком.

Я отправляю все сообщения и запись на свой телефон, а затем Адаму.

Картер: С завтрашнего дня этот человек не будет иметь права на трудоустройство.

Адам: Раз уж ты так вежливо просишь. Свежий воздух пошел на пользу твоим навыкам общения.

Элиза стоит в дверях, сжимая в кулаках мягкую ткань своих шорт. Я узнаю этот взгляд. На этот раз я готов, когда она бросается ко мне, и я встречаю ее с распростертыми объятиями, мой гнев на этого мерзавца рассеивается под крепкими объятиями и весом тела.

На несколько секунд я позволяю себе минуту слабости и кладу подбородок ей на макушку. Мы говорили о чем-то легком и веселом, но это кажется гораздо сложнее, когда желание защитить и утешить ее перевешивает эти границы.

Элиза отстраняется и сияет.

— Ты такой крутой и уверенный в себе. Научи меня, пожалуйста! Пожалуйста! Я хочу быть такой, как ты, когда вырасту.

Она не знает, о чем просит. Уроки моего отца были пропитаны изрядной долей бесчувственности и жестокости.

«Бей по слабым местам, находи слабости противника».

Это был его отеческий совет, когда мой единственный друг в восьмом классе окончил школу с лучшими показателями в классе, обойдя меня на небольшой процент. Я победил в следующем году, но мы больше не были друзьями. Беспощадность разгоняет мои двигатели, когда я сталкиваюсь с конкурентом. Именно поэтому Адам и Логан — мои единственные друзья.

— Не носи сердце на рукаве. Ты слишком прозрачна. Легкая добыча.

Взяв ее за подбородок, я не уверен, даю ли я ей деловой совет или предупреждаю ее не быть такой открытой. Что бы ни было между нами, у этого есть дата окончания.

— Поняла, — она сглатывает, и я слежу за этим движением, напрягаясь, когда в ее глазах загорается безошибочное желание.

Я провожу большим пальцем по месту под ее нижней губой.

— Не думаю, что ты поняла.

Я оставляю ее в замешательстве, не осознавая, что я на расстоянии одного «пожалуйста» от того, чтобы решить все ее проблемы, если она попросит. Или перегнуть ее через перила и трахнуть до потери сознания.

Смотря что наступит первым.

Те несколько минут на кухне были самым эротичным переживанием в моей жизни. Я могу пристраститься к мягкости ее кожи под кончиками пальцев. Я получал удовольствие от ее стонов и взгляда, когда она кончала. Но я был готов притвориться, что ничего не произошло, после того как разум дал мне пощечину и остановил меня от того, чтобы зайти дальше.

Проблема в том, что мне ее все еще недостаточно. Как только фантазия сформировалась, ее невозможно игнорировать. Она обвивается вокруг моих мыслей, насмехаясь надо мной. Она не из тех, кто ищет случайных связей, что бы она ни говорила.

Обманчивое спокойствие воцарилось в нашем распорядке за последние несколько дней. Голод все еще здесь, тлеет под поверхностью, и мы притворяемся, что не замечаем напряжения, готового вот-вот взорваться.

Разговаривая с Робертсоном, я постоянно отвлекаюсь на силуэт Элизы, сидящей на краю маленького пирса. Вечерний свет пробивается сквозь облака над ней и касается воды вокруг деревянной платформы и ее волос. Она — огненная фея, играющая у воды, озорное создание, искушающее меня.

— Отзови Адама, — говорит Джозеф. — Он действует мне на нервы, сует нос в чужие дела.

— Он стоит своих денег, — мои шаги направляют меня к ней. Эта сила притяжения, которой я не могу сопротивляться, пугает меня, но сегодня я не хочу с ней бороться.

— Черт возьми, Картер. Найди себе хобби. Попробуй понаблюдать за птицами или что-то в этом роде, — фыркает он раздраженно. — Никто не хочет ставить под угрозу твое наследие, хорошо? — говорит он мягко, и я почти сожалею, что доставил ему столько хлопот.

Элиза болтает ногами в воде с безмятежным видом, которого я понятия не имею, как достичь. Я все равно решаю присоединиться к ней.

— Это типа спа-салона для ног с рыбками по-деревенски?

Элиза морщит нос.

— Звонок сделал тебя особенно ворчливым, — говорит она.

Я кладу ладони на выцветшие доски и откидываюсь назад.

— Ворчливость подразумевает некую степень милоты. Я не подхожу.

— Что ты имеешь в виду? Ты милый, — говорит она и краснеет.

— Пожалуйста, не делай этот день для меня еще хуже, — стону я. — Милый?

— В слове «милый» нет ничего плохого, я поднимаю тебе настроение.

— Если бы меня не ставили в один ряд с новорожденным теленком, это бы помогло, — ворчу я.

Она издает раздраженный вздох и смотрит на меня с забавным надутым выражением лица.

— Напрашиваешься на комплименты?

— Ага, — это по-детски, но я хочу услышать их от нее.

— В этом городе никогда не видели столько красоты и страсти в одном человеке, — говорит она с притворным удивлением. — Поговаривают о том, чтобы заказать бюст. Женщина, которая владеет сувенирным магазином, сказала, что планирует продавать подушки для обнимания с твоим лицом. Это точно спасет ее бизнес, — заканчивает она, и ее губы подрагивают.

— Сарказм — низшая форма остроумия, Элиза. Я разочарован. Я ожидал от тебя большего.

— Хватит напрашиваться, — Элиза качает головой. — У тебя даже пальцы ног сексуальные, — ворчит она, и это так нелепо, что я смеюсь, и она разражается хихиканьем.

Этот звук продолжает пробивать бреши в твердой оболочке вокруг моей уязвимости. С каждым днем становится все труднее не дать ей проникнуть внутрь.

Я чувствую ее больше, чем

Как странно, что этот ритм приносит столько покоя.

Я использую этот крем уже почти полгода, а шрам все еще ужасно выглядит. Он резко контрастирует с моей светлой кожей.

Дни в больнице, недели восстановления и панические атаки. Эти недели возвращаются каждый раз, когда я смотрю на неровный шрам, тянущийся вниз от пупка. Постоянное напоминание о том, насколько я слаб. О том, как близок был к тому, чтобы оставить Джеки и мать одних.

Я должен вытряхнуть эти темные мысли из головы. Я отказываюсь признавать, что мог потерять. В офисе я заполнял время работой, и именно этим я хотел заниматься сейчас.

Вместо этого я застрял в этой удушающей тишине, борясь с неразумным влечением к женщине, которая вторглась в мое пространство и разум.

Тихий звук привлекает мое внимание, и слишком поздно натягивать футболку. Я стою с голым торсом в одних пижамных штанах, когда дверь распахивается, и заспанная Элиза замирает на пороге.

— Ой, извини, — хрипит она. — Я думала, ты все еще…

Ее губы приоткрываются от удивления, когда ее взгляд падает на красную линию, пересекающую мою грудь.

Кровь приливает к голове, и меня захлестывает мгновенная ярость.

— Выйди!

Элиза медленно моргает, ее брови приподнимаются. Она первый человек, кроме моего медперсонала, кто его видит. Я не хочу слышать, что она хочет сказать. Это слишком. Мои легкие превращаются в камень.

— Я сказал, убирайся к черту, — рявкаю я, заставляя ее вздрогнуть. Я поворачиваюсь к ней спиной, вцепившись в раковину, пряча свой стыд.

Ее потрясенное лицо отражается в зеркале, прежде чем она поспешно закрывает дверь.

Мне требуется несколько минут, чтобы взять дыхание под контроль и собраться. Чувство вины уже сочится в мой желудок.

Я провожу больше времени, одеваясь и готовясь. Я уже слышу ее на кухне.

— Эй, Картер…

— Не о чем говорить, — я ни за что не буду обсуждать это с ней.

Она подходит ближе, на ее лице написаны беспокойство и замешательство.

— Но я…

— Не можешь ли ты хоть раз перестать меня доставать? — цежу я сквозь зубы, кровь шумит в ушах.

Ее лицо каменеет, глаза превращаются в щелочки.

Я ненавижу быть выставленным напоказ. Ненавижу, что она это увидела.

Элиза осторожно ставит эту чертову чашку чая перед моим стулом у маленького островка. Это ее смесь, которую она делала для меня, приготовлена так, как я люблю.

Раскаяние сокрушает меня, но я не знаю, что ей сказать. Это тема, о которой я никогда не говорю. Если бы мог, я бы стер это из своей памяти.

— Я иду на пробежку. Не жди меня, — я не могу заставить себя взглянуть на нее.

Пробежка по лесу мало успокаивает бурю, бушующую внутри меня. Когда я возвращаюсь, дом, по счастью, он пуст. То, как она дает мне пространство — удар под дых, тем более чем больше я узнаю о ее жизни. Девочка, которая научилась избегать злых людей. Я не хочу быть тем, кого она боится. Она должна чувствовать себя в безопасности. Всегда в безопасности.

Я решаю прогуляться по Мэйн-стрит, рассеянно глядя на разноцветные витрины и людей, бродящих по улицам, пока не наступает ночь и маленький городок не погружается в тишину. Сидя на скамейке с видом на гавань, я разбираю свои эмоции по кусочкам, перебирая болезненные воспоминания, пока ночной холод не пронизывает мои кости.

На следующий день я с удивлением обнаруживаю Элизу на ее обычном месте. Ничто в ее поведении не выдает ее настроения, кроме взглядов, которые она украдкой бросает, когда я притворяюсь, что читаю.

Она прочищает горло, и я мгновенно напрягаюсь.

— Я хочу поговорить о слоне в комнате.

— Неужели это необходимо? — Мое сердце грохочет за ребрами.

— Прости, что ворвалась, — говорит она мягко, встречаясь со мной взглядом. — Я знаю, что люблю совать нос не в свое дело. Но я никогда не буду заставлять тебя говорить о том, чем тебе некомфортно делиться.

Жизнь с отцом научила меня держать все в себе. Он вдолбил мне в голову важность того, чтобы не давать другим оружия против себя, не быть уязвимым, потому что это могут использовать против тебя.

Искренность в этих теплых глазах заставляет меня хотеть рассказать ей. Сложить все к ее ногам, зная, что она не использует это, чтобы причинить мне боль. Это уверенность, от которой я не могу избавиться. Это неоспоримая правда, и она пугает меня. Никто никогда не имел надо мной такой власти.

Она решительно складывает кухонное полотенце и продолжает:

— Это все, что я хотела сказать. Я поеду на объект после работы. Финн хочет поговорить со мной о чем-то, — она морщится. — Надеюсь, это не очередная задержка.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, она уходит с мягкой улыбкой и подмигиванием, заставляющим меня усомниться в том, что я знал о себе, когда незнакомый жар заливает мои щеки.

День проходит в тумане тяжелых облаков сомнений и решений, кружащихся в моей голове, пока металлический скрип ее так называемого грузовика не пронзает тишину. Всякая нерешительность исчезает, и я позволяю себе следовать за той невидимой нитью, что ведет меня к Элизе.

Этот более теплый вечер вывел ее на качели, где она листает один из своих журналов о ремонте.

Качели скрипят под моим весом, и Элиза встречает меня с тихим весельем. Я ценю то, что она оставляет мне пространство, чтобы говорить, если я захочу.

Легкое покачивание, шум леса и ее запах снижают мое давление.

— Это был обычный день в офисе, — я смотрю на верхушки деревьев, качающиеся под яркими звездами. — Обычный спор с Джозефом. Я устал, но это было обычным делом — долгие часы работы, — я вдыхаю через нос. — Он донимал меня, что я никогда не беру выходных, и говорил, что я не могу контролировать все аспекты бизнеса, потому что это сведет меня с ума.

Следующая часть — самая трудная. Я говорил об этом только с врачами.

— Сначала я не почувствовал боли, я был так взвинчен, — меня перегревало, но я думал, что это злость на Джозефа.

— Давление становилось все сильнее, пока тяжесть в груди не стала невыносимой. Вот

Холодная ладонь Элизы ложится на мой кулак. Ее прикосновение ослабляет веревки ужаса, сжимающие меня в смертельной хватке.

— Последнее, что я помню перед тем, как все потемнело — паника от собственной беспомощности. В следующий раз я очнулся в больнице, где узнал, что им пришлось разрезать меня.

Врач сказал мне, что сердечные приступы у молодых людей не такая уж редкость. Рабочая нагрузка, стресс и семейная история были основными факторами. Это убило моего отца, но я никогда не думал, что это может случиться со мной.

Элиза продолжает тереть большим пальцем мои костяшки, но она молчит некоторое время, и у меня нет смелости проверить, смотрит ли она на меня по-другому.

— Как тебе удалось сохранить это в секрете?

— Потому что я полностью доверяю только пяти людям в своей жизни, а моя семья делает щедрые пожертвования больнице, где меня лечили. Остальные подписали соглашение о неразглашении.

Мне трудно принять случившееся, и я ненавижу говорить об этом. Слабость, неотступный страх, что это может повториться. Лекарства от тревоги помогают, но все равно трудно, и это главная причина, по которой я не хочу, чтобы люди знали. Стресс и страх перед новым приступом преследуют меня с тех пор, как я вернулся к жизни. Я не могу бросить мать и сестру. Я должен быть рядом с ними и с семейным делом.

Брови Элизы хмурятся.

— Почему бы не рассказать всем?

— Что говорит сердечный приступ в тридцать два года обо мне? О будущем компании?

— Что ты человек. Разве это так ужасно? — в ее голосе нет осуждения или упрека, но она слишком наивна.

Я могу лишь выдавить грустную улыбку.

— Возможно, если люди начнут думать обо мне хуже. Они могут забрать то, что построила наша семья.

— Я не думаю о тебе хуже. Ты все еще огромный невыносимый высокомерный придурок, — говорит она с усмешкой.

Смех, вырывающийся из меня, разрывает напряжение, и мои легкие наконец-то начинают нормально работать.

— Ой, черт. А я ведь пыталась убить тебя завтраком в первое утро! — она прижимает ладонь к губам, глаза расширяются.

Новый взрыв смеха заставляет ее лицо сморщиться.

— Я зациклилась на том, что считала здоровым. Прости. Так вот почему тебя сослали сюда, — губы Элизы кривятся. — Ты не производишь впечатление человека, который делает то, чего не хочет. Твоей маме и сестре повезло, что ты так сильно их любишь.

— Они сказали, что я должен быть осторожен, — это делало меня параноиком. — Прости, что вел себя, как придурок. Ты была только добра ко мне, а я был неблагодарным болваном.

— Все в порядке.

Мои пальцы переплетаются с ее, и я кладу наши руки себе на грудь.

— Нет. Все далеко не в порядке. Прости, что накричал на тебя. Я… — слова застревают комком в горле. — Мне стыдно за это. За шрам.

— Поэтому ты… — она колеблется, робея. — Не дал мне прикоснуться к тебе? — тихо говорит она.

В тишине, окружающей нас, чувствуется обнаженность. Это незнакомо и пугающе, но она была так смела, показывая мне, кто она есть. С глазами, сверкающими в лунном свете, она поднимает другую руку и колеблется над моей рубашкой. Мои губы приоткрываются, но я не останавливаю ее.

Мы оба чувствовали это. Порог, который мы переступили на неизведанную территорию. Но никто не отступает, и мы стоим вместе в этом новом пространстве, которое мы вырезали из наших страхов и неуверенности, наполняя его хрупким доверием и чем-то теплым, чему я не могу дать определения.

ГЛАВА 21 Элиза

Лицо Картера бесценно, когда мы подъезжаем к старому хозяйственному магазину Томаса. Я обещала показать ему мое любимое место в Сильвер-Лейк-Фолс и прогуляться с ним по городу, потому что это часть нашей договоренности.

Возможно, это также связано с постоянным чувством вины, грызущей меня изнутри. Обычно ему некомфортно, когда он выдает что-то личное, но он выглядел так, будто ему больно раскрывать эту большую тайну. Картер не поделился бы этой историей, если бы я не наткнулась на него без рубашки.

Напряжение проступает в изгибе его плеч. Он ведет себя так, будто я теперь имею оружие, чтобы ранить его, и это больно.

— У нас с тобой очень разные представления о достопримечательностях, — говорит он тем сухим и отстраненным тоном, который использует как щит.

— Весь город знает, что случилось с Джаредом. Если я должна проглотить унижение от встречи с кучей людей, которые меня жалеют, ты можешь выдержать пять минут здесь, — Куинн права, я прячусь. Я не могу вечно избегать встреч с людьми, которые меня знают.

Старик на своем обычном месте, курит и читает газету.

— Доброе утро, Томас!

Он не утруждает себя любезностями. Обычно он позволяет мне бродить и выбирать то, что мне нужно.

— Загляни в заднюю комнату, там есть новые цвета, — бурчит он из-за газеты.

В магазине есть все виды принадлежностей для ремонта мебели, а также строительные материалы и владелец с золотым сердцем. Не раз у меня не хватало денег, и он записывал это в блокнот до следующего раза. Я всегда старалась испечь для него лишний пирог на День благодарения.

— На этот раз мне понадобится твоя помощь.

Томас выглядывает из-за газеты, и я сверкаю своей самой обаятельной улыбкой.

— Финн дал мне список. Ты можешь позвонить мне, когда соберешь материалы?

— Значит, вы двое ладите? — кряхтит он, вставая.

— Да, он отличный парень. Очень помог мне.

— Хороший парень. И без жены, — говорит он бодрее обычного, направляясь к прилавку. — Может, испечешь ему пирожки.

Я разражаюсь смехом от его неожиданного и настойчивого вмешательства.

— Это не повод для смеха, юная леди. Он трудолюбивый мужчина, и ты недурна собой. Он может построить тебе дом и наполнить его детьми.

— Томас, вы отличный помощник, — воркую я, подыгрывая.

— Может, займемся делом? — ледяной голос Картера стирает улыбку с моего лица. Я даже не заметила, что он последовал за мной в магазин. Он напряжен. Глубокая вертикальная морщина на его лбу омрачает взгляд. Мы здесь не так долго. Такой нетерпеливый.

Томас окидывает его взглядом и подмигивает мне. Что это значит? Я отдаю ему список и поспешно выхожу на улицу, Картер следует за мной по пятам.

— Я закончила, не нужно быть таким грубым. Я часто сюда хожу, — говорю я, в голосе звучит раздражение.

— Почему он сватает тебе прораба?

Он

— Он просто шутит.

— Что тут смешного в том, что тебя сплавляют какому-то мужчине средних лет? У него, наверное, есть дети.

— Финн? — переспрашиваю я, отвлекаясь на то, что моя спина теперь прижата к грузовику, а грудь Картера в миллиметре от моей. — Он моего возраста, о чем ты говоришь? Без детей и холост, как постоянно подчеркивает Сэм.

Молчание Картера давит на мои барабанные перепонки. Его глаза кружатся более темным оттенком серебра, и его челюсть дергается.

— Сэм сказал, что они работали вместе. Я думал, это мужик под пятьдесят, с пивным животом и тремя детьми дома, — его голос резкий, и я бы отскочила, если бы у меня было место.

— Нет…

Он приближается, тепло его тела и то, как он прижимается ко мне, лишает меня дыхания.

— И ты все это время была с ним наедине?

— И с его бригадой, — пищу я. — Что на тебя нашло? — спрашиваю я в замешательстве.

Взгляд Картера падает на мои губы, его кадык дергается. Это выбивает меня из колеи. Он отказывался целовать меня в те редкие моменты, когда мы были так близки. Возможно, это и к лучшему, но это не значит, что я не жажду этого.

В моем затуманенном Картером сознании откуда ни возьмись появляется мысль.

— Подожди, — не может быть. — Ты ревнуешь?

— Конечно нет, — фыркает он, отстраняясь. — Я просто заботливый сосед. Этот парень знает, что делает?

— Да, он очень хорош, — я ухмыляюсь ему. — Своими руками.

Я заливисто смеюсь, и даже его раздраженное рычание не портит мне настроения. Кто бы мог подумать, что ревность Картера — это прилив серотонина?

Тащить его за собой оказалось веселее, чем я думала.

— Та женщина за прилавком — владелица сувенирного магазина, — я указываю на темноволосую хиппи, закутанную в прозрачную фиолетовую шаль. — Она принимает бизнес-решения после консультации с картами Таро. Еще она одна из двух смотрительниц деревьев в Сильвер-Лейк-Фолс.

— Теперь я точно уверен, что ты надо мной издеваешься… Ты это из фэнтези книжки вычитала?

— Ты такой городской, — дразню я. — По соседству студия боевых искусств, которой управляет бывший морпех. Он не местный, но люди его любят. Он еще учит детей бесплатно, даже если едва сводит концы с концами.

— Не местный откуда? — Картер в замешательстве кривит верхнюю губу.

— О, я имею в виду, что он родился не здесь.

Я показываю ему еще несколько мест, давая краткое описание перед тем, как завести его внутрь для знакомства с местными жителями.

Как я и боялась, большинство выходят из-за прилавков, и странно представлять Картера, как туриста, снимающего хижину. «Соседи с привилегиями» не совсем точно описывает ситуацию, поскольку он еще не воспользовался своими привилегиями, а «мужчина для случайных связей» — слишком мягкое слово для того, что происходит в последнее время, но я отказываюсь зацикливаться на этом.

Большинство из них заводят разговор о Джареде.

— Муж Лары был в баре и рассказал моему Джиму. А потом объявление о беременности, о, бедняжка.

— Ага.

— Ты молодая. Еще есть время нарожать детей.

— О, спасибо?

— Мне было бы так стыдно. О, дорогая, я бы переехала на Западное побережье. Ты такая храбрая.

Я знаю, что они желают добра, но после нескольких остановок становится все труднее не срывать маску. Я готовлюсь к очередному раунду в художественной галерее, когда Картер вмешивается.

— Кто курирует коллекции? — спрашивает он владелицу.

Женщина купается в его внимании и расцветает.

— У меня образование в области искусства. Разве Элиза тебе не говорила? Она всегда спрашивает мое мнение, когда заканчивает какую-нибудь работу.

Это слегка неточно. Она комментирует их постоянно, когда навещает кого-то в городе, у кого есть вещи, которые я отреставрировала. Она без устали толкает меня к тому, чтобы я сняла одну из ее комнат и выставила там подборку отреставрированных антикварных вещей.

— Разве они не великолепны? — Картер смотрит на меня искоса, тень улыбки изгибает его губу.

— Я ей все время говорю! — возбужденно машет она руками. — Я знаю много людей с глубокими карманами, которым нравится такой вид искусства.

Я отхожу в сторону, позволяя им поболтать, благодарная за смену темы. Иметь Картера в качестве буфера не так уж плохо.

К тому времени, как мы добираемся до набережной у океана с рядами ресторанов с морепродуктами, я уже подавлена количеством людей, останавливающихся, чтобы поговорить с нами. Они не только жаждут свежих сплетен обо мне. Им интересен Картер. Меня это не удивляет. Он поразительный. Тихая утонченность, построенная на деньгах и власти.

— Вон в том ресторане лучший вид на залив. Если владелец заходит после шести вечера в темных очках, можешь поставить все свои деньги на то, что он обдолбанный, — он рассказал о своей личной жизни больше, чем следовало, тем летом, когда я работала там хостес. — После развода он твердил всем, кто готов был слушать, что брак нарушил его график. Он возвращается в свою юность, чтобы попробовать снова. Теперь он живет той жизнью, которой должен был жить. Или так он говорит.

— Ты много знаешь об этих людях.

— Я живу здесь большую часть жизни, и когда ты не важная персона, почти невидимая, люди склонны распускать язык.

Странная тень проносится по его лицу.

— Я не уверен, что это так, — тихо говорит он.

— Эта работа гида утомительна, — я меняю тему. — Давай зайдем к Куинн, мне нужно взбодриться.

В кофейне в этот час людно из-за растущего потока туристов. Нам везет и мы находим маленький столик. Шепот привлекает мое внимание, когда Картер отодвигает для меня стул. В основном женщины украдкой поглядывают и говорят еле дыша. Это такое внимание Картер получает в Нью-Йорке? Наслаждается ли он им? Приводит ли домой разных женщин?

Я не знаю, почему это вызывает во мне неприятное желание спрятать его. Я не существую в его реальной жизни и никогда не буду. Это не останавливает образы, возникающие в моей голове, пока твердая рука не скользит по моей спине, останавливаясь на пояснице.

— Это все-таки кофе на двоих, — ухмыляется Куинн, нависая надо мной, как злая кукла-принцесса, со светлыми волнами и цветочным платьем.

Я бормочу что-то о дружелюбии, и Картер усмехается.

Когда она возвращается с нашими заказами, в ее глазах загорается искра. Я знаю, что это означает неприятности.

— Раз ты больше не прячешься, — говорит она небрежно. — Нам стоит устроить девичник. Пришло время, — Куинн многозначительно смотрит на меня. — Может, познакомимся с какими-нибудь

Смутьянка смотрит прямо на Картера и сладко спрашивает:

— Как ты думаешь?

Рука Картера замирает у меня на спине.

Я ее убью.

ГЛАВА 22 Картер

Элиза сидит напротив меня, развалившись в кресле, и ворочает куски в своем рагу.

— Закажи что-нибудь другое, если не можешь это есть.

Ресторан не из тех мест, куда я ходил бы ужинать дома, но еда вкусная. Остановки и разговоры сегодня заставили меня задуматься, смог бы я когда-нибудь жить в таком маленьком городке, как Сильвер-Лейк-Фолс. Глупая мысль.

Сердечный приступ был лишь временным препятствием. Мое место — в Нью-Йорке, без осложнений в виде рыжеволосых женщин. Нет, Куинн, я не думаю, что она должна ходить на свидания и знакомиться с мужчинами. Она притихла после того, как ее подруга вырвала у нее обещание на субботний вечер. Думает ли она, что пришло время двигаться дальше от своего бывшего? Она свободна попробовать снова. Найти своего парня с белым забором.

Почему эта мысль имеет вкус обугленной маринованной селедки?

— Почему ты не женат?

Вопрос застает меня врасплох, и мой первый инстинкт — перейти в наступление. Но ее унылый вид смягчает мой ответ.

— Хочешь сосватать меня с той дамой с Таро? — я усмехаюсь, чтобы скрыть неприятное чувство внутри.

Элиза закатывает глаза и стонет.

— Забудь, что я спросила.

— К чему это? — я беру ее за руку с самой естественной легкостью.

— Ты веришь в настоящую любовь?

Ее вопросы вызывают у меня реакцию «бей или беги», поэтому я поступаю очевидным образом.

— Никто не заставлял тебя оставаться с ходячим красным флагом.

Она выдергивает руку.

— Привет, горшок, знакомься — чайник. Как ее зовут? Алиса?

К сожалению, моя бывшая пытается применить свои старые тактики, привлекая прессу и пересматривая старые фото нас. На прошлой неделе это было во всех соцсетях, поэтому мне пришлось дать Элизе краткую версию истории.

— Алисия. Не в этом суть. Тебе легче искать настоящую любовь, потому что твое имя не вызывает ажиотажа в СМИ.

— Ой, — она морщится. — Заставляешь девушку почувствовать себя особенной, а?

— Мне не нужно. В этом и суть. Кто-то полюбит тебя просто за то, кто ты есть, а не за то, что ты можешь им дать, — и в ней есть многое, что можно любить. Она стойкая и видит в людях лучшее. Излучает тепло, которое окрашивает мир в солнечные цвета.

— Поменьше комплиментов, а то я сгорю, — говорит она ровно.

Выражение ее лица заставляет меня чувствовать себя неловко. Я не хотел ее оскорблять.

Она пренебрежительно машет рукой, прогоняя комментарий.

— В любом случае, быть никем и не иметь ничего, что можно предложить, — она изображает кавычки. — У меня тоже не сработало.

Когда она говорит это так, это звучит жестче и злее, чем я думал.

— Я не хотел тебя обидеть.

— И все же у тебя это так легко получается, — она пытается улыбнуться, но мой небрежный комментарий ранил ее глубоко, и я ненавижу себя за это. Я не привык смягчать то, что говорю людям.

Мы молча смотрим в свои тарелки, гул голосов и звон столовых приборов о фарфор превращаются в белый шум вокруг нас.

— Я верил, однажды, — признание вырывается наружу.

Она молчит. Давая мне шанс решить, рассказывать ли больше. Она бы не вытягивала это из меня, даже если бы могла.

— В настоящую любовь, имею в виду, — слова царапают мне горло. — Я перерос это.

Элиза следит за круговоротом остатков лимонада в ее стакане, играя с трубочкой, глубоко задумавшись.

Снаружи ресторана набережная пустынна, уличные фонари отбрасывают золотистый свет на старые деревянные доски.

— Прогуляешься со мной? — я хочу прояснить атмосферу, прежде чем мы вернемся. Этот день был слишком удивительно приятным, чтобы заканчивать его на кислой ноте. — Я никогда не видел маяк вблизи.

Элиза смотрит на здание вдалеке. Порыв ветра проносится и играет с ее волосами, развевая их вокруг лица. Это застает ее врасплох, и она разражается смехом после неудачной попытки укротить свои длинные волосы. У меня пересохло во рту, и я ошеломлен этой женщиной.

— Ты прекрасна, — вырывается у меня, и она замирает, красиво краснея.

Я не могу устоять и сокращаю расстояние между нами, убирая растрепанные волосы с ее лица, впитывая каждую деталь. Запечатлевая это в памяти для холодных нью-йоркских ночей. Мои руки ложатся по бокам ее головы, удерживая мягкие волосы, и я наклоняю ее голову, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Тебе не нужно известное имя, чтобы привлекать людей. Вот что я имел в виду. Некоторые не могут выдержать того, что ты можешь дать. Слабые, скучные, мелкие люди боятся того, как ярко ты сияешь. Я хочу, чтобы ты никогда не сдерживалась.

Ее губы приоткрыты, нежные и манящие.

— Я с радостью позволю тебе сжечь меня, если потребуется.

Мы так близко, что шоколад на ее дыхании заполняет мои легкие ее вкусом. Вдыхая ее, пока это не начинает причинять боль, потому что я хочу эгоистично сохранить любую часть ее, которую могу.

— Покажи мне? — шепчет она мне в губы.

Эмоции бегут без контроля, и я не останавливаюсь, чтобы подумать о том, как она высвобождает огонь, который я держу взаперти.

Вздымание и опускание ее груди, касающейся моей рубашки, вырывает низкий стон, и я в одном шепоте от того, чтобы врезаться в эти грешные губы, когда пронзительный свист разрывает нас.

Группа хихикающих пьяных девушек кричит нам, прежде чем нырнуть в следующий бар.

— Давай, милая!

— Этот мужчина — просто лакомый кусочек, — распевает одна из них, показывая большой палец вверх.

Глаза Элизы — темный шоколад, горящий тем же желанием. Я жалею, что мы не за закрытой дверью, вдали от шумных пьяниц.

Заклинание разрушено, но каждая клетка моего тела вибрирует от осознания. Я не из тех, кто сбавляет шаг и нюхает цветы, но мои чувства на пределе. Кожа покалывает от одежды. Вкус соленой воды. Мягкий бриз. Запах морепродуктов и океана. Маленькие частицы жизни, которые я мог бы потерять, если бы не выжил в тот день.

Мы идем молча, держась за руки, чтобы прийти в себя. Старые темные мысли начали всплывать с тех пор, как я рассказал ей о сердечном приступе.

— Он не работает, — говорит она, приседая возле обычного на вид камня у основания маяка. Она достает старый ключ из коробки, закопанной под камнем, и ухмыляется, видя мое явное замешательство. — Маленький городок. Ни для кого не секрет, где Грейсон хранит запасной ключ.

— Ты уверена? Он выглядит древним, — говорю я, заглядывая в

— Со мной ты в безопасности, — говорит она, протягивая руку. Ее слова проникают глубоко в мою душу, и я боюсь того, как сильно хочу, чтобы они были правдой.

Внутри — пустая круглая кирпичная башня с металлической винтовой лестницей, ведущей наверх. С каждым шагом все больше искаженных теней, сотканных из скрытых страхов, вылетают через щели, затуманивая мой разум. Смерть стерла бы меня. Все, чем я владел и что сделал. Неважно. Развеянный пепел. Между ударами часов я бы исчез. Что бы осталось после?

На смотровой площадке ветер дует сильнее, волны разбиваются о скалы, наполняя воздух солеными брызгами.

Держась за перила влажными ладонями, не в силах сдержать панику, я зажмуриваюсь.

Я был на краю смерти. Я отказывался это принять. Осознать всю величину этого. То же самое с моей историей с Лорой. У меня есть привычка извлекать эти мысли с хирургической точностью и запечатывать их наглухо.

— Я почти умер, — я произношу это вслух впервые.

Теперь, когда я позволил этой мысли выползти из хранилища, она разрастается, как огонь, питаемый кислородом. Проводить сестру под венец. Адам. Логан. Моя мать. Врачи и семья советовали мне пойти к психотерапевту. Я отказался. Я хотел оставить это позади, не переживать заново.

Моя голова опускается между плеч. Паника сжимает мою шею, словно удавка, перерезая воздух.

Легкий вес прижимается к моей спине. Руки Элизы обхватывают мою грудь, и она плотно сцепляет пальцы над моей грудной клеткой.

— Дыши со мной, — ее голос мягкий, успокаивающий. — Я рядом с тобой.

Она прислоняется щекой к моей куртке и делает глубокий вдох. Ее грудь расширяется, и я подстраиваюсь под ее ритм, голова проясняется с каждым выдохом.

Яркие звезды пронзают обширную темноту вокруг нас и мерцают на гребнях рябящих черных волн. Такое чувство, что мы плывем внутри стеклянного шара, отделенные от остального мира, с соленым ветром, проносящимся мимо нашего маленького островка.

Я здесь. На вершине маяка в маленьком городке.

Я жив.

Я взволнован и потерян. После того как я так открылся, во мне пробуждается инстинкт спрятаться в себя. Я достиг предела своих откровений, и Элиза это чувствует. Когда она не в рыболовном магазине, умирая от скуки, или не проверяет прогресс на стройке, она тихо составляет мне компанию.

Это говорит о многом, ведь я знаю, что у нее всегда есть вопросы. Она дает мне достаточно пространства и утешает легкими прикосновениями, вкусной едой и походами за травами. Позволяет мне наблюдать за ней, пока она работает в сарае.

Когда наступает субботний вечер, я более или менее прихожу в себя к тому моменту, как Элиза вплывает в гостиную, и у меня странно переворачивается в животе.

Она нервно прижимает ткань платья к бокам, и я не могу оторвать глаз от ее голых ног. Глупо с моей стороны хотеть, чтобы она осталась. Не такие у нас отношения, напоминаю я себе. Ей это нужно. Немного веселья.

— Ты прекрасно выглядишь, — это мягко сказано.

Комплимент вознаграждается робкой улыбкой, от которой ее румяные щеки становятся еще ярче.

— Я не была уверена. Я уехала с небольшим гардеробом.

— Я могу поехать с тобой и забрать остальное, если хочешь.

— Нет, — она качает головой. — Большинство платьев были одобрены Джаредом. Когда моя жизнь наладится, я позволю Куинн утащить меня на шопинг за платьями, одобренными Элизой.

Мысль зажигает искру в ее глазах, и я даю себе молчаливую клятву оставить свою карту для нее в каждом магазине одежды в радиусе тридцати миль, когда это случится.

Кружась в своем милом желтом платье, облегающем ее изгибы, я чувствую, как сердце болит по таким простым моментам, о которых я никогда и не задумывался. Беззаботные пятничные вечера с красивой девушкой. Жаркая летняя ночь в саду паба, смех с друзьями, пока она прячется под моей рукой, и я прижимаю ее чуть крепче, потому что она такая милая и моя, и ее глаза сияют, когда она смотрит на меня.

— Не жди меня, — смеется она. Это нервный смех, призванный скрыть ее тревогу.

— Я просматриваю деловые предложения. Лягу поздно, — я изображаю из себя само спокойствие. — Дай мне адрес. Если понадобится машина — напиши.

«Пожалуйста, напиши, чтобы я тебя забрал, и не ходи в чужой дом» — вот что я имею в виду. Я не до конца потерял рассудок, поэтому оставляю свою безмолвную мольбу при себе.

Элиза бьет меня прямо в грудь своей самой милой улыбкой.

— Личный водитель. Мне нравится эта идея, — она прикусывает нижнюю губу, и мне требуется вся сила воли, чтобы не вскочить с дивана и не прижать ее к ближайшей стене.

Это опасный прилив собственничества, выходящий за рамки случайных отношений. Это не то, что я обещал Элизе, и уж точно не то, что мне нужно.

ГЛАВА 23 Элиза

Фасад выполнен в стиле настоящего английского паба на углу старой краснокирпичной пивоварни. Меня не удивляет, что Куинн знает это место. Обветшалый деревянный бар в углу уставлен кранами с местным крафтовым пивом, которое больше по ее вкусу.

Я рада и нервничаю от того, что вышла в свет. Бар переполнен людьми, которые выглядят незнакомыми. Отпивая белое вино, я замечаю, как Куинн подмигивает светловолосому парню, опирающемуся на другой стороне стойки.

— Дай мне секунду, — она протягивает мне свой напиток, и я с восхищением наблюдаю за разворачивающейся передо мной сценой. Уверенность Куинн обратно пропорциональна ее росту, и у этого парня нет шансов против ее обаяния. Его телефон оказывается у нее в руках меньше чем за минуту, и она возвращается ко мне с озорной улыбкой, прежде чем ее бокал успевает запотевать от холодного пива.

— Симпатичный, — улыбаюсь я, кивая в сторону парня.

— Посмотрим, — говорит она. — К счастью для меня, Майк недавно в городе и очень нуждается в друге, — хихикает она. Упомянутый мужчина оставляет пустой бокал на стойке поверх нескольких мятых купюр и направляется к выходу, не сводя глаз с Куинн. Слегка кивнув и криво улыбнувшись, он исчезает в толпе, и я думаю о том, чтобы записать несколько советов из ее книги.

Куинн наклоняется ко мне.

— Кто-нибудь привлек твое внимание?

Все, о чем я могу думать, это Картер, которого я оставила, и как глупо с моей стороны желать, чтобы он был здесь. Я знаю, что мы договорились об отсутствии обязательств, но мои щеки все еще горят от того, как он на меня смотрел.

— Я бы не знала, с чего начать, — я мало встречалась

— Давай найдем место, — она указывает на обитые красной капитоновой кожей скамьи вдоль стены. Мы разговариваем и смеемся. Несколько парней предлагают купить нам выпивку, но, почувствовав мою нерешительность, она отгоняет их.

С Куинн так весело, она из тех, кто заставляет смеяться от души. Вечер идет отлично, и я нарушаю свое правило, беря второй бокал вина, отчего мне становится тепло и радостно. Моя голова — это разноцветная карусель из движущихся тел, отражающихся в большом золоченом зеркале на другой стороне комнаты.

Мы так увлечены нашим маленьким девичьим весельем, что четверо мужчин в коже, внезапно окружившие наш столик, выводят нас из равновесия.

— Вы двое выглядите так, будто вам нужна компания, — говорит старший из них.

Улыбка Куинн гаснет.

— Мы в порядке.

— Не стройте из себя недотрог. Мы просто разговариваем, — он плюхается на скамью слишком близко для комфорта. Я чувствую запах пива от него.

— Тогда слушай внимательно, — начинает Куинн, но другой ставит свою бутылку на стол и садится рядом с ней. — Мы не заинтересованы.

Все четверо усмехаются, остальные загораживают нас от остальной толпы в баре.

Куинн уже готова разбить бутылку пива и перепрыгнуть через стол на них.

Никто вокруг не замечает неловкого обмена.

В груди разрастается дурное предчувствие, и я дрожащими пальцами отправляю Картеру сообщение SOS под столом.

Паника ползет по моему телу, и я не знаю, сколько времени проходит, пока они заказывают еще пива и говорят о том, чтобы отвезти нас в другой бар, где «мы по-настоящему повеселимся», говорит тот, что рядом со мной, с мерзкой ухмылкой, разглядывая мое платье.

— Мы никуда с вами не пойдем, — шипит Куинн. Боже, эта женщина бесстрашна.

— Леди, ваша машина подана, — голос Картера гремит над музыкой и грохотом паба.

Облегчение разливается по моим конечностям.

— Пошел вон. Мы веселимся. Правда, леди? — говорит один из них, смеясь. — Мы подбросим вас позже.

— Их точно подбросят, еще как, — смеются они.

Картер подходит ближе.

— Советую вам отойти.

— Или что, красавчик? Возьмешь нас всех?

Челюсть Картера дергается, и он выглядит готовым убивать.

Другой голос прорывается сквозь напряжение. Его легко узнать даже без формы и значка. Наш новый шериф, возможно, самый молодой в истории города на этой должности, но с ним нужно быть безумцем, чтобы связываться. Это высокий бородатый мужчина с татуировками на мускулистых руках. И сейчас на его лице убийственный взгляд, костяшки пальцев побелели от сжатия бейсбольной биты.

Шериф Уокер нависает над столом.

— Убирайтесь сейчас же, — рычит он, сверля взглядом мужчин, окруживших нас.

Те усмехаются, но один из них замечает что-то в больших окнах. Двое офицеров в форме смотрят на них, положив руки на кобуры.

— Какая разница, забирайте этих холодных сучек, — говорит старший, прокладывая себе путь сквозь толпу, и я обмякаю от облегчения. Офицеры снаружи следят за ними, пока громкий рев мотора и хлопки выхлопа не доносятся до нас.

Куинн встряхивается.

— Что ты здесь делаешь? — ее голос холоден, она смотрит на шерифа с чистейшим презрением. Он, возможно, нашего возраста, но ее тон ошеломляет меня.

— Ты знаешь, я узнаю, когда ты попадаешь в беду, — говорит он мягко, ничуть не обижаясь. Я поражена беспокойством, проступающим на его лице, и тем, как его тело едва заметно наклоняется к моей подруге.

Замешательство и дрожащие ноги не дают мне подняться со скамьи, пока Картер не касается моего локтя и не ведет нас к машине.

Он пожимает руки шерифу Уокеру и двум офицерам, пока мы жмемся друг к другу на заднем сиденье. Куинн обнимает меня, и я понимаю, что дрожу, когда она сжимает меня крепче.

— Что за дела у тебя с этим красавчиком-шерифом? — спрашиваю я ее, пытаясь заполнить тишину.

Она чуть не откусила ему голову, когда он предложил отвезти ее домой.

Лицо Куинн становится бесстрастным.

— Ничего важного.

Если моя болтливая подруга хочет закрыть тему, я позволю ей это. Кто знает, что могло бы случиться, если бы она не была со мной? Или Картер, который молча ведет машину. Я замечаю, как он проверяет нас в зеркало заднего вида.

Он открывает дверь со стороны пассажира, когда мы высаживаем Куинн.

— Давай. Составь мне компанию.

В тишине узел стыда сжимается в моем животе. Ему пришлось ехать через весь город, чтобы спасти меня, потому что я не справилась с парой пьяных в ночном баре.

— Прости. Я запаниковала и написала тебе. Я никогда не пью больше бокала вина, но… — чувство вины усиливается. Я хотела расслабиться и немного повеселиться. — Мне так стыдно.

Он берет мою руку и проводит большим пальцем по костяшкам.

— Я рад, что ты это сделала. Не нужно стыдиться просить о помощи.

— Да, но ты не… — Что я хотела сказать? Не в ответе за меня? Ты не тот, кому не все равно?

— Мне было бы хуже, если бы ты не написала и с тобой что-то случилось.

Вернувшись в безопасную тишину хижины, меня накрывает волна грусти, и я ныряю на мягкий диван. Неужели у меня не может быть ничего хорошего?

Вместо того чтобы пойти в спальню, Картер нависает надо мной, глубоко вздыхает и закутывает меня в пушистый плед, который висел на спинке дивана. Он добрее, чем должен быть, учитывая проблемы, которые я ему доставляю.

Диван прогибается под его весом.

— Тебе не обязательно сидеть со мной, — мой голос звучит приглушенно. — Я дотащу свою задницу до кровати, как только перестану жалеть себя.

— Твоя задница выглядит здесь вполне уютно, — усмехается он, похлопывая меня пониже спины, а затем его рука ложится на мою спину, выписывая успокаивающие круги. Усталость сковывает меня, я едва могу держать глаза открытыми.

— Как ты так быстро добрался до паба? — вопрос вырывается сквозь сонную дымку.

Тишина. Возможно, он не расслышал.

— Я закупал ингредиенты для нового рецепта. Ехал в магазин, — говорит он без тени колебания, все еще поглаживая мою спину.

Мое сердце переполняется опасным чувством. В Сильвер-Лейк-Фолс нет круглосуточных магазинов.

ГЛАВА 24 Элиза

Колесики крутятся за его прищуренными глазами. Он абсолютно очарователен, и мне хочется его обнять.

— Я думала, это тебе легко дается, — не могу удержаться от поддразнивания, потому что кто-то же должен сбить с него спесь.

Он хмурится на меня.

— Тебе требуется вдвое больше времени, чем обычно, чтобы закончить.

Глаза Картера расширяются, и медленная улыбка собирает морщинки вокруг глаз. Черт, я сама напросилась.

— Я польщен, что

— Я просто хочу знать, сколько еще мне терпеть твой завтрак.

— Неужели? — он светится от веселья. — Я знаю, что это твоя любимая часть дня, потому что я в твоей власти. Ты можешь заговорить меня до смерти.

— Ты всегда можешь снова завтракать на крыльце. Сейчас теплее.

Внимание Картера сосредоточено на мне.

— Мог бы.

Его пристальный взгляд омывает меня, как электрическая волна тревоги.

— Но ты не уходишь.

Я не знаю, как истолковать выражение, промелькнувшее на его лице.

— Почему? — я не знаю, на что надеюсь, задавая этот вопрос.

Он — буря нерешительности. Но останавливается на ответе, от которого мое сердце начинает бешено биться.

— Может быть, мне нравится, когда меня загоняет в угол болтливая лесная женщина.

Я не могу скрыть довольную улыбку, от которой Картер закатывает глаза.

— Одевайся, — приказывает он.

— Я не уверена, что мне нравится, когда ты мной командуешь, — говорю я, упираясь кулаками в бока.

Я сказала что-то не то. В следующий миг он сидит слишком близко, одна его рука устремляется к моей талии. Медленно, мучительно медленно, он притягивает наши тела друг к другу.

— Я думаю, тебя это заводит, — Картер проводит носом по моей челюсти, его хриплый голос спускается по моему телу, растворяясь горячей волной между ног.

— Надень желтое платье, — он нажимает большим пальцем чуть ниже моего пупка, и я почти теряю способность стоять прямо. — Я пригоню машину. Мы не поедем в город, — наконец говорит Картер, его слова покрыты густой хрипотцой.

— Ты должен вернуть меня к шести.

Он приподнимает бровь.

— О. У тебя свидание?

— Да, с Куинн. После того злополучного вечера в пабе она познакомилась с парнем по имени Майк. Как хорошая подруга, я должна узнать все подробности. Она звучала взволнованно.

Мы едем в противоположную от Сильвер-Лейк-Фолс сторону, и он молчаливее обычного. Я всегда напоминаю себе, что Картер — не Джаред, и его молчание не предназначено для того, чтобы наказывать меня за то, что я сделала что-то, расстроившее его. Это все равно вызывает у меня дискомфорт, но это терпимо.

Пока молчание не затягивается слишком надолго.

Я смотрю на его суровый профиль, на отстраненный блеск в его глазах, и под языком появляется привкус тревоги. Его руки расслаблены на руле, но сжатая линия рта может вот-вот превратиться в хмурый взгляд.

На этот раз тревога разрастается до угрожающего уровня, включая мою реакцию «бей или беги». Поскольку я никогда не была склонна к драке, я подумываю выпрыгнуть из движущейся машины, чем терпеть это молчание еще секунду.

— Больно? — спрашивает он, указывая на шрам, который я снова машинально тру. Когда люди спрашивают, я выдаю эту маленькую неровную белую линию, пересекающую хвост моей левой брови, за очередную детскую шалость.

Говорить об этом — последнее, чего я хочу, но Картер рассказал мне о своем. Я знаю, что это был трудный для него момент, и я должна ответить тем же.

— Приемный отец, у которого я жила в пятнадцать, был пьяницей. Однажды он разозлился, потому что я недостаточно быстро встала, чтобы принести ему пива. Ударил меня пепельницей, — я попала в больницу и была готова сбежать и жить на улице. Возможно, уехать на автобусе в Портленд или Бостон, куда угодно, только не в очередную приемную семью, которая обращалась со мной как с мусором.

Картер скрипит зубами. Вена на его шее вздувается, а по лицу разливается гневный румянец. Ему плохо? Сердце?

— Ты в порядке? Хочешь, я поведу? — спрашиваю я с легкой паникой.

Картер смотрит на меня с теплотой и сглатывает.

— Что было дальше?

— Картер, ты…

— Пожалуйста, расскажи.

— О, хорошо, — я немного ошеломлена его интенсивностью. — Миллеры появились в больнице, прежде чем я успела уйти.

Им было за семьдесят, они наслаждались пенсией, имея собственных детей и десятилетия приемного родительства. Социальный работник по моему делу позвонил им с просьбой об одолжении. Грэмс и Грэмпс не колебались ни секунды. Они буквально спасли меня. Я слышала истории о других детях, живших на улице.

— Так что да, это рефлекс, наверное. Стресс и страх возвращают меня туда.

Алкоголь — это отдельная проблема. Но это я оставляю при себе.

— Тебе сейчас страшно? — спрашивает он с ноткой боли в голосе.

— Нет, просто тревожно, наверное. Ты слишком молчалив, — я пожимаю плечами.

— Люди способны сидеть со своими мыслями.

— Я знаю, — молчание означает опасность. Не знать, просто ли это игнорирование или затишье перед бурей. Могу ли я быть честной и сказать ему, что я настолько слаба, что молчание пугает меня? — Это заставляет меня нервничать. Потому что я не могу прочитать твое настроение и не знаю, что последует за молчанием.

Черты его лица смягчаются, и он смотрит на меня слишком пристально.

Это заставляет меня нервничать. Никто никогда не уделял мне столько внимания.

— Ничего плохого, обещаю. Никогда ничего плохого, — Картер отрывает руку от кожаного руля и накрывает мою ладонь своей, крепко сжимая ее.

Он задумывается на мгновение.

— Ты знала, что первый универсальный электронный цифровой компьютер был разработан в сороковых годах, во время Второй мировой войны? Он был огромным. Занимал целую комнату.

О чем это он? У него инсульт?

— Он использовался только военными. Только в пятидесятых годах построили первый коммерческий, — продолжает он с энергией взволнованного ребенка, рассказывающего о своих динозаврах.

О.

— Я не знала, — я подбадриваю его, тая, как поджаренный зефир.

— Этот компьютер предсказал исход президентских выборов 1952 года в прямом эфире. Изобретение микропроцессора в семидесятых изменило все.

Он продолжает говорить, а мои страхи остаются позади, разбившись вдребезги на извилистой дороге, пока мы не добираемся до залива с длинным белым пирсом и табличкой «Прокат лодок», прибитой к столбу.

— Ты умеешь управлять этим? — я смотрю между его протянутой рукой и лодкой Wellcraft, покачивающейся на волнах.

Картер фыркает.

— Если твоя семья не состоит в яхт-клубе, ты никто, — он помогает мне сесть в лодку и аккуратно застегивает мой спасательный жилет.

Мое намерение — не доказывать дальше, насколько мы из разных миров, но я могу смотреть на него с серьезным лицом лишь ограниченное время. Мои щеки горят от напряжения, но это проигранная битва. Я разражаюсь смехом. Это настолько абсурдно, что я не могу остановиться, держась за живот.

— Ты вообще слышишь себя? — спрашиваю я, вытирая слезы в уголках глаз.

Он ухмыляется и плавно выводит лодку из гавани. Мы скользим вперед, ветер треплет его волосы и играет с моим платьем. Потому что в моменте временного безумия я действительно надела то платье,

— Мой отец настоял, чтобы я вступил в Нью-Йоркский яхт-клуб. Nos agimur tumidis velis.

— Говори по-человечески, пожалуйста, — отрезаю я.

— Мы идем с раздутыми парусами. Меня совершенно не интересовали старомодные правила и бесконечные уроки истории. Но остальные дети его деловых партнеров были членами. Это был еще один способ держать их рядом.

Мое лицо вытягивается, и я не могу скрыть нахлынувшую на меня волну грусти.

— Что?

— Ничего, — я не могу сказать ему, что думаю о его отце. Никто не хочет слышать критику от незнакомцев в адрес своих родителей.

Он управляет лодкой с точностью, ведя ее вдоль побережья.

— Выкладывай.

— Не мое дело что-то говорить.

— Я хочу услышать, что бы это ни было, — он делает паузу и сверкает опасной улыбкой. — Если мне не понравится, я могу выбросить тебя за борт.

— Эй! Ты сказал, что не убьешь меня.

— Я сказал, что не убью тебя во сне.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, ветер и плеск волн о борт лодки — единственные звуки вокруг, пока Картер продолжает смотреть на меня с ожиданием.

— Это звучит так манипулятивно, — наконец вырывается у меня. — Тебе вообще нравилось ходить под парусом?

— Это не имело значения. Я должен был.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я осознаю, что перехожу границы.

— Мне жаль, что он использовал тебя.

Он застывает, слово статуя, обдуваемая ветром, глаза жесткие, руки сжимают штурвал. Я хочу поймать его, прежде чем он полностью замкнется в себе, но мне слишком страшно, чтобы встать. Я вцепляюсь в ткань его брюк и сжимаю ее в кулаке за его коленом. Я хочу привязать его к себе и к этому прекрасному моменту на воде.

Картер возвращается ко мне, слегка озадаченный, пока я не улыбаюсь ему, слегка потянув за грубую ткань, и он сияет в ответ.

— Держись, кошечка, — говорит он, прежде чем лодка набирает скорость, и я едва слышу собственные визги и смех сквозь ветер.

Но я слышу бешеный стук своего сердца, поющего от чистой радости, подпитываемой адреналином и тем чувством, которое я испытываю, когда Картер смотрит на меня и отпускает себя, смеясь, проживая этот момент вместе со мной.

У людей есть конституционное право спокойно поливать свои сады. А не быть донимаемыми своим раздражающим соседом. Неважно, насколько он красив или как восхитительно переплетаются мышцы его рук, когда он скрещивает их на груди.

— Ты хочешь сказать, что никогда не была в Нью-Йорке.

Опять это.

— Очевидно, нет, — ворчу я.

— Тебе никогда не было любопытно? Выехать за пределы Сильвер-Лейк-Фолс?

Его снисходительный тон понемногу повышает мое давление.

— Твои привилегии очевидны, — я делаю большой глоток воздуха, чтобы остановить поток ругательств, готовых обрушиться на него. — К твоему сведению, я бывала в других местах. По работе. И Джаред однажды возил меня в Огайо. На нашу годовщину.

Картер усмехается, и меня мгновенно это задевает.

— О, кошечка. Это невероятно… печально. Депрессивно, если честно. Не думаю, что этот мужчина тебя любил.

Кровь с шумом приливает к ушам. Как будто я сама это не поняла.

— О, заткнись! Его тетя купила ему билет, чтобы навестить ее.

— Это еще хуже, — говорит он, слишком развлекаясь моей жалкой историей путешествий.

— Ты напыщенный… — слова застревают от злости. Мое тело вибрирует от разочарования, и я дергаю шланг, чтобы хоть что-то сделать с этим беспокойством, бегущим по кончикам пальцев. Ладони перестают чесаться. Побочный эффект — я обливаю Картера холодной водой с головы до ног.

Он застывает, вода стекает с его волос, кончика носа и подола футболки, образуя лужу вокруг его ботинок.

Моя рука прижимается ко рту, и я ахаю.

— Черт.

Напряжение его предплечий и убийственный огонь в глазах заставляют меня броситься бежать по рядам трав и мелиссы, вокруг сарая, к задней двери. Сердце колотится, я скольжу по свежей траве, огибая дом, и чуть не падаю лицом вниз. Я вижу дверь. Несколько ярдов до ступенек, и я могу проскользнуть внутрь…

Сильные руки обхватывают мою талию, и безупречный Картер валит меня на землю, перекатываясь по траве, принимая удар на свою спину. Он держит меня крепко, пока я не оказываюсь прижатой к земле его весом, оба тяжело дышим.

— Ладно! Ладно! Извини, — выдыхаю я, задыхаясь.

Он выглядит диким. Его каштановые волосы растрепаны, на лице полосы грязи, ноздри раздуваются. Все клетки моего тела настороже. Мне не страшно. Не с Картером. Я натянута, как струна, в предвкушении.

Затем его глаза становятся игривыми, он разглядывает меня.

— Ты можешь отпустить меня, — я даю ему выход. Мы почти не касались друг друга с тех пор, как он прижал меня к кухонным шкафчикам. Я не уверена, хочет ли он продолжать раздвигать границы.

Игривость сменяется чем-то более первобытным.

— Ты уверена?

Он прижимает мои запястья к земле над головой одной рукой. Его губы опасно близко, но он снова избегает моего поцелуя. В любом случае, это было бы для меня плохо.

— Ты либо переоценила свою способность убежать от меня, либо хотела, чтобы я догнал и поймал тебя. Скажи мне, Элиза, — его нос скользит по моей ключице, когда кончик языка проводит по изгибам моей груди. Его губы ласкают ямку на моей шее. — Это игра? — он прижимается ко мне, и я проглатываю стон.

Рык эхом разносится в глубине его горла.

— Мне теперь можно играть?

— Пожалуйста, — выдыхаю я, слишком возбужденная, чтобы меня волновало, что я умоляю его прикоснуться ко мне.

— Хорошая кошечка, — его пальцы скользят по моим ребрам, посылая электрические разряды между бедер. — Что я выигрываю, если доведу тебя до оргазма своей рукой?

— Ммм. Что хочешь. Только, пожалуйста… ты мне нужен.

Трава колет спину, но я слишком поглощена дорожкой его теплых ладоней и голодным блеском в его глазах. Мои вздохи кружатся, теряясь в шелесте деревьев, и осторожность вылетает в окно. Страшно, как часто это случается, когда дело касается Картера.

— Мне нравится эта игра, — его дыхание горячее на моей шее, пальцы смело скользят под пояс моих шорт.

Картер осыпает обжигающими поцелуями пространство между моей грудью, и я загораюсь, желая испарить тонкую майку, чтобы быть ближе к нему. Удерживая меня на месте своим напряженным телом, он приходит к той же идее и прикусывает шов декольте, стягивая ткань вниз зубами.

Открытая ветру и его губам, я извиваюсь под ним, бормоча мольбы и обещания мучительной смерти, если он продолжит меня пытать.

— Моя нетерпеливая, красивая девочка, — хрипло усмехается он,

Он раздраженно рычит.

— Они мешают мне, — Картер откидывается на колени и стягивает мои шорты и трусики вместе.

Подавленный вздох застревает у меня в горле, а кожа горит. Я не могу сказать, от того ли, как он меня рассматривает, или от стыда быть такой голой вне спальни.

— Мы на открытой местности, — бормочу я, пытаясь прикрыться, но Картер не позволяет.

Он снова хватает мои запястья и наклоняется, чтобы поцеловать мою челюсть, одна его рука скользит по моей ноге, пока не достигает внутренней стороны бедра.

— Я держу тебя, — говорит он между укусами и поцелуями, вводя пальцы внутрь. — Здесь только мы вдвоем.

Непривычное ощущение свежего воздуха на ягодицах и то, как его движения ускоряются, сжимают мои внутренности, как пружину, готовую распрямиться.

— Я почти на грани, — хрипло выдыхаю я.

Землистый запах берега озера наполняет мои легкие вместе с дорогим ароматом Картера, в нереальном чувстве эйфории.

С каждым движением мышцы спины и рук Картера напрягаются, низкий рокот клокочет в его груди.

— Кончи для меня, кошечка.

Мне не нужно много, чтобы развалиться на части. Я жила в постоянном состоянии возбуждения рядом с ним последние несколько недель.

Ветер остужает мою пылающую кожу, и я возвращаюсь на землю.

— Ты выиграл, — выдыхаю я.

Его черты — смесь восхищения и неуверенности, но самодовольная улыбка быстро их скрывает.

— Если ты продолжишь дразнить мой дух соперничества, мне придется доказывать, что я могу побеждать каждый раз.

Я наклоняю голову набок, поглядывая на его брюки.

— Кстати о поддразниваниях.

Он опускает голову и прячет улыбку в поцелуях на моем носу и под ухом.

— Я никуда не спешу. К тому же, — говорит он, поднимая нас обоих. — Мне обещали, что мы пойдем купаться голышом.

— Прыгать со скалы. Не купаться голышом.

— Ммм. Посмотрим.

Его обаяние обезоруживает, и я молюсь всем силам небесным, чтобы не стать клише, влюбившись в первого парня, встреченного после Джареда. Время его пребывания истекает, и у этого не будет финала из ромкома, где он чудесным образом находит смысл жизни и любви и начинает носить клетчатые рубашки.

На этот раз я не совершу ту же ошибку. Срок дает мне своего рода свободу, которой у меня никогда не было. Это отсутствие давления, без которого я никогда не жила, и я собираюсь наслаждаться этим по полной.

ГЛАВА 25 Картер

Ветка чуть не выбивает мне глаз, потому что задница Элизы гипнотизирует в этих очень коротких обтягивающих шортах. Я изо всех сил стараюсь больше следить за тропой.

— Ты не боишься медведя, который крадется за тобой?

Ах да. Жалкие попытки заставить ее говорить со мной. Я не испытываю угрызений совести за них.

— Нужно что-то похуже уродливого медведя, чтобы выгнать меня из этого леса.

— Не обижай его чувства, он может прятаться поблизости, — подшучивает она, хихикая, и я чуть не спотыкаюсь о корень, потому что она превращает меня в неуклюжего идиота.

— Оставь свои вещи здесь, — она указывает на большой плоский камень, когда мы добираемся до берега. Запах пресной воды и мох, покрывающий кромку воды, вызывают дрожь в моих конечностях. Я говорю себе, что поэтому я не снимаю футболку, пока Элиза раздевается.

Я собираюсь сделать язвительное замечание об опасных существах, таящихся в озере, но слова застревают у меня в горле. Это происходит снова. Я уверен, что нахожусь на грани еще одного сердечного приступа, когда Элиза стягивает шорты. Эти бикини — угроза безопасности.

Она опускает пальцы ног в озеро.

— Вода не такая уж плохая, — говорит она.

Темно-зеленый купальник делает ее бледную кожу аппетитной. То, что я хотел бы попробовать на вкус и провести зубами.

Я начинаю сомневаться в своем здравомыслии из-за того, что сопротивляюсь тому, чтобы зайти с ней дальше. Рациональный взрослый человек с допуском к физической активности от врача не колебался бы.

Я не знаю, могу ли я доверять ей. Она только что закончила восьмилетние отношения. Она не из тех, кто ищет случайных связей.

Мантра давала мне веские причины держать дистанцию, пока она не показала мне, что я слишком много об этом думаю. Но в глубине моего сознания маленькое семя сомнения проросло в тот первый раз, когда я довел ее до оргазма.

Что, если сердечный приступ сделает меня неспособным…

Элиза переплетает свой палец с моим, прежде чем я заканчиваю ужасную мысль, и тащит меня к скале, возвышающейся над темным пятном в озере. Большая сосна нависает над уступом, а с прочной ветки свисает грубая толстая веревка.

— Давай сделаем это, пока ты не струсил, — шутит она, но я все еще прихожу в себя.

Что, если я не смогу ее удовлетворить?

— Хочешь, я прыгну первая? Чтобы ты увидел, что это не тщательно продуманный план по твоему убийству?

— Ты думаешь, мне страшно? — спрашиваю я с обидой.

Она пожимает плечами и разводит руками, подчеркивая, что это я сам это сказал.

Я делаю шаг вперед, хмуро глядя на ее наглость, игнорируя озарение, обрушившееся на меня. Я действительно боюсь заняться сексом, потому что могу выставить себя дураком. Нелепо.

Веревка жесткая на моей ладони, когда я несколько раз дергаю ее, проверяя, выдержит ли она мой вес. Я делаю это. Срываясь с места, мои ноги отрываются от холодного камня, и меня бросает в воздух. Одно мгновение я парю, чувствуя невесомость. В следующее — моя рука соскальзывает, и я с плеском, больно и нелепо, падаю на поверхность озера.

Легкие горят в холодной воде, пока я не выныриваю и не хватаю ртом воздух.

Элиза стоит на краю скалы с яркой улыбкой на губах, прижимая ладони к груди.

— Как грациозно, — кричит она.

Я сияю в ответ.

— Твердые 9.5 баллов за прыжок.

Она подбегает к веревке и, оттолкнувшись, падает рядом со мной. Ее лицо появляется из прозрачной воды, и она начинает смеяться. Вся такая радостная и беззащитная. Это заразительно. Свет, проходящий сквозь листву, ореолом ложится вокруг нее, и она выглядит, как божественный дар. Я не религиозен, но эта женщина заставляет меня раскаиваться во всем, что я мог сделать неправильно.

Этот образ пронзает мою грудь с силой цунами. Удар раскалывает что-то внутри и впускает ее свет и тепло.

Черт.

Я полностью потерял голову, и уже слишком поздно отступать на мелководье.

Ее глаза цвета тлеющих углей горят. Она ждет. Любопытствует. Она молчит, пока мы балансируем, грудь к груди, на круглых камнях, устилающих дно. Ее рука скользит вверх по моей руке и останавливается в центре моей груди.

Под водой я крепко сжимаю ее задницу и прижимаю к себе. Элиза ахает, чувствуя, как сильно я возбужден из-за нее. Она краснеет этим очаровательным румянцем, и я жду, что она отстранится, но она шокирует меня.

Ее ладонь скользит по моим плавкам с такой смелостью, которой я не ожидал, нежно сжимая меня.

Хрипловатый голос Элизы идет прямиком к моему члену.

— Нам нужно уравнять счет, мистер Роулингс.

Она проскальзывает рукой в мои плавки, и я напрягаюсь, пальцы впиваются в ее мягкую плоть. Это медленно и мучительно. Ощущение ее руки на мне, поглаживающей и обводящей большим пальцем мою головку, лучше, чем я мог себе представить. Она не торопится, нежно целуя и проводя языком по моей шее. Я теряюсь в ее ритме, каждое волокно напрягается от желания отпустить контроль. Ее другая рука сжимает волосы на затылке.

Черт.

Кто бы мог подумать, что мне нравятся более грубые прикосновения? Она усиливает нажим, и ее движения становятся быстрее. Жар, исходящий от меня, мог бы согреть все озеро.

Я вот-вот взорвусь от давления, нарастающего у основания позвоночника, пока она не прижимает мое лицо к своей груди. Я обхватываю губами ее холодный затвердевший сосок. Я мог бы часами пожирать эту женщину.

Элиза сжимает кулак и трется об меня, пока горячий шар энергии не разворачивается и не проходит через мое тело с такой силой, что едва не сбивает меня с ног.

Мои руки обхватывают ее, чтобы удержать, и она крепко обвивает ногами мою талию. Мы замираем, мое лицо уткнуто в изгиб ее шеи, потерявшись во времени, пока наши губы не становятся фиолетовыми.

Что-то в воде, должно быть, разъело мне мозги, потому что два дня спустя я тащу ее кататься на тандемном велосипеде по асфальтированной, ровной, прямой дороге вдоль побережья.

— Я выгляжу нелепо, — говорит она, после того как я проверяю, хорошо ли закреплены ее шлем, наколенники и налокотники.

— Ты выглядишь так, будто я буду меньше за тебя волноваться и больше сосредоточусь на том, чтобы вести велосипед.

— Ой, неужели ледяной городской мальчик обо мне беспокоится? — ее смех обрывается, когда я начинаю крутить педали.

— Мы поедем медленно. Обещаю.

Глаза моей матери сужаются, и она наклоняется вперед, словно пытаясь разглядеть меня получше через камеру планшета.

— Ты… — она делает паузу и моргает, ошеломленная. — Полон энергии?

— Должно быть, морской воздух. На днях я прыгал со скалы.

— Со скалы… — удовольствие от шока на лице матери бесценно. — Прекрасно, сын. Я рада, что ты веселишься. Только, пожалуйста. Найди такое веселье, которое позволит тебе вернуться домой в целости, хорошо?

— Не знаю, мама, я видел, как некоторые люди прыгают с парашютом. Это навело меня на размышления.

— Картер Роулингс, — рявкает мать.

— Расслабься, тебе не придется приезжать сюда и соскребать меня с трассы 1.

— Если это твой способ надавить на меня, это может сработать, — она нежно улыбается. — Но только потому, что ты хорошо выглядишь. Давай обсудим это в следующем месяце.

Новости добавляют энтузиазма в мой маленький секретный проект, который я обдумывал с тех пор, как Элиза рассказала мне о своем увлечении и о том, как мало она верит в то, что сможет его реализовать. Она готова позволить своим мозговым клеткам умирать на работе со складскими запасами и заказами в магазине, потому что отчаянно хочет быть трудоустроенной.

Элиза сидит на диване, делая набросок большой ванной комнаты в шале с помощью набора цветных карандашей, который я ей подарил. Это вызывает у меня иррациональную радость.

— Почему бы тебе не представить свои проекты публике? Ты ненавидишь свою работу в магазине, — я сажусь рядом с ней, любуясь ее работой, играя с прядями, выбивающимися из ее хвоста.

— Я не знаю, с чего начать. Я никогда не думала, что смогу зарабатывать этим на жизнь. Джаред и мои друзья никогда не… в общем, — она поправляется. — Я поищу другую офисную работу, когда перееду.

— Никуда не торопись, — мой ответ вырывается слишком быстро. Это висцеральная реакция на ее уход. Чувство неизбежной потери. Я касаюсь планшета, и на экране появляется сайт «Интерьерный дизайн Элизы». Это смесь ее эскизов, фотографий этой хижины и отреставрированных ею предметов.

Элиза смотрит в замешательстве на цвета, картинки и разделы, которые я создал, изучив другие сайты. Я горжусь тем, что сделал это хорошо, но она застыла и молчит.

— Чтобы сделать такой, не нужно быть гением технологий, — говорю я, пятясь назад.

Я мог бы попросить любого из своих младших разработчиков справиться с этим, но не хотел, чтобы люди в компании задавали вопросы. Если честно с самим собой, я хотел дать ей то, что сделал сам.

Я перестарался? Это слишком?

— Ты это сделал.

Я киваю.

— Для меня? — выдавливает она. Благодарность и неверие горят в ее глазах, и кровь под моей кожей становится горячее.

Она вскакивает и садится на меня верхом, хватая за лицо.

— Женщина, которой ты решишь дать шанс в настоящих отношениях, будет очень удачливой.

— Это будет выигрышем в лотерею, — шучу я, потому что то, как она меня видит, ошеломляет.

— Мужчина, который остается рядом, когда меня выворачивает наизнанку, и помнит мои любимые напитки. Уф. Я согласна!

— У тебя ужасные стандарты.

— Ты добрый человек.

Ее слова окутывают меня, как утяжеленное одеяло. Она держит мою голову неподвижно, чтобы заглянуть прямо в мою душу.

— Ты вложил время и силы, потому что думаешь, что у меня есть шанс.

— Так и есть.

— Это много для меня значит, — она наклоняется, и мой пульс становится неровным, но она целует уголок моего рта.

Я разочарован. И восхищен ею.

Это может стать моей новой зависимостью. Видеть, как свет зажигается в глазах Элизы, когда ее желания сбываются. Я превращаюсь в чертова джинна. Иначе я не могу объяснить, почему я устраиваю ей еще один девичник с Куинн. Безопасный и веселый на этот раз!

Я заказываю для них столик в эксклюзивном баре в соседнем городе с открытым счетом на мое имя. Один из моих охранников выдает себя за водителя, чтобы сопровождать их и обеспечивать безопасность. Я не упоминал, что моя команда находится поблизости, и сейчас уже слишком поздно раскрывать это перед ней.

Я хотел

Желание пойти к ней, коснуться ее, позволить ей рассказать мне о своем вечере пульсировало под моей кожей. Но я не хотел, чтобы она думала, будто я ожидаю что-то взамен.

ГЛАВА 26 Картер

— Ты никогда раньше не встречал своего дядю? — спрашивает меня Элиза с пассажирского сиденья.

— Нет.

— Он живет так близко, разве это не странное совпадение?

Возможно, так и есть. Если бы ты не знала мою мать.

— Маловероятно.

— Я волнуюсь. Ты снова перешел на односложные ответы.

— Извини. Я не знаю, чего ожидать.

— И ты взял меня с собой, как живой щит?

— Из тебя вышел бы паршивый щит, — я смеюсь над ее обиженным выражением лица. — Но ты была бы идеальна для того, чтобы их отвлекать.

Табличка «Ферма Эшмор» над гравийной дорогой, ведущей к главному фермерскому дому, кажется знакомой, но я не могу понять, где я ее видел. Мы проезжаем мимо больших теплиц, трех домов поменьше, маленького желтого амбара и пастбищ, простирающихся за холмом, который скрывает остальную часть фермы моего дяди в пятьдесят акров.

Восхищенный вздох Элизы сопровождается мини-истерикой при виде семейного дома. Большой белый классический дом Новой Англии с покатой крышей и обшивкой из досок.

Красная входная дверь открывается, и высокий, седой мужчина в комбинезоне выходит на крытую веранду, раскинув руки в стороны. Он готов обнять нас, и я подумываю сдать назад, но Элиза уже вышла.

— Ваш дом…

Я открываю дверцу и рассматриваю мужчину, который, как я полагаю, является моим дядей. В нем есть что-то от моей матери. Все остальное в нем слишком грубо, чтобы иметь что-то общее с женщиной, которую ни за что не застали бы в резиновых сапогах.

Глубокие морщины его обветренного лица собираются вокруг широкой улыбки, и неизбежное происходит. Он обхватывает меня своими большими руками в медвежьих объятиях. Я не помню, чтобы мне было так некомфортно в жизни.

— Я… Мы так рады, что ты приехал. Я ждал этого дня так долго, — говорит он хрипло мне в ухо, похлопывая по спине. Искренность его слов бьет меня под дых. Мои родители никогда не говорили о нем. Я узнал о его существовании только после смерти отца.

Мой дядя отступает на шаг, разглядывая меня, ладонь крепко лежит на моем плече, словно он боится, что я исчезну. Он не ждет моего ответа и поворачивается к Элизе, которая смотрит на нас влажными глазами. Мое сердце падает. Возможно, она мечтала о чем-то подобном. О потерянных родственниках, которые приходят за ней и дарят ей любящий дом.

— Кеннет Эшмор, рад, что вы присоединились. Вы приехали в идеальное время.

Я проглатываю болезненный комок эмоций и сосредотачиваюсь на Кеннете.

— Почему?

— Разве твоя мать не сказала тебе?

Конечно, не сказала. Клара Роулингс двигает нами, как шахматными фигурами на доске.

Громкая группа мальчиков и девочек разного возраста выливается из входной двери, смеясь и хихикая, пока высокая, добрая на вид блондинка не прищуривается на них, и они замолкают. Я инстинктивно тянусь к руке Элизы, пока она стоит там с вежливой улыбкой, впитывая в себя моих новообретенных родственников. Она молчит. Я боюсь, что это слишком для нее.

— Линда! — окликает жену мой дядя. — У нас сегодня вечеринка, и гостей прибавилось.

У мужчины пятидесятилетний юбилей, и он пригласил соседей и друзей на танцы в амбаре.

— Мы не хотим вам мешать…

— Никаких хлопот, дорогая, — приветствует нас Линда. — Чем больше, тем веселее. У нас уже давно не было новых гостей.

Мой дядя обхватывает ее рукой за талию и притягивает к себе, звонко целуя в щеку, отчего она краснеет.

— Это будет лучший день рождения за многие годы.

— Твой дядя легко возбуждается. Идем, познакомишься с кузенами. Не волнуйся, если не запомнишь их имена. Иногда я их тоже путаю, — она подмигивает мне, и я проглатываю сухость в горле. Эта семейная динамика — неизведанная территория.

Рука Элизы сжимает мою в безмолвной поддержке.

Мне требуется минута, чтобы привыкнуть к запаху. Нью-Йорк — это, конечно, не свежераспустившаяся магнолия, но у меня слезятся глаза, когда дядя ведет нас в коровник и овчарню. Элиза, кажется, не возражает — она останавливается, разговаривает с животными и нежно гладит их.

— Тебе нужно увидеть лошадей, — манит нас дядя вдоль обветшалых заборов, разделяющих пастбища и левады. Горы, покрытые густыми лесами, возвышаются вдалеке, четко вырисовываясь на фоне ясного голубого неба.

В конце экскурсии, когда я подозреваю, что Элиза уже строит планы увести одного из жеребят обратно в хижину, дядя ведет нас обратно к главному дому мимо ветхого амбара.

— Здесь мы храним старые вещи, ничего интересного.

— Элизе было бы интересно на это посмотреть, — слышу я свой голос.

Ее глаза расширяются, и нижняя губа приоткрывается. На несколько мгновений у меня возникает ощущение, что она снова заглядывает мне в душу. Затем она устремляет свои оленьи глаза на Кеннета.

— Можно?

Неумение отказывать ей, видимо, передается по наследству, потому что секунду спустя я теряю ее из виду за разрозненными наборами, светильниками, скамьями, стульями и инструментами.

— Элиза реставрирует винтажные вещи для удовольствия. Она очень талантлива, — говорю я ему, звуча как слишком гордый муж.

— Ничего себе, — дядя многозначительно смотрит на меня и кричит через бардак: — Выбирай что хочешь и бери.

— О, я не могу просто так взять, — говорит она, качая головой. — Назначьте цену. Я возьму то, что смогу себе позволить.

Ага, обязательно, когда рак на горе свистнет. Я куплю ей весь этот чертов амбар, если она захочет.

— Моя жена будет тебя вечно благодарна, если ты избавишь ее от части этого хлама. Она меня уже давно достает. Я, возможно, еще и доплачу тебе за услугу, — он смеется от души. — Давайте готовиться к вечеринке. После сможешь выбрать.

— Я… ты не против? — робко спрашивает она, и крошечная искра надежды вспыхивает в ее прекрасных глазах.

Для тебя? Что угодно. Вечеринка в амбаре, кадриль — я за.

— Я только что встретил дядю. Мы должны остаться.

Ее реакция мгновенна — она прикусывает нижнюю губу.

— Здесь есть мотель поблизости?

— Не глупи, сынок. Можете занять один из гостевых домов. Вы проезжали мимо них по пути сюда.

Элиза прочищает горло и пристально смотрит на меня.

— Я не взяла с собой ничего на ночь.

Спать голой — отличная идея.

— У

— Проблема решена, — говорит Кеннет. — Идем, девочки уже горят желанием познакомиться с тобой. Завтра я покажу тебе еще больше местности.

В гостевом доме одна спальня. Я бросаю сумку на пол и выбегаю наружу, чтобы не потеряться в фантазиях о том, как делю постель с милой рыжеволосой дамочкой, которая скачет на моем члене, пока мы оба не выдохнемся.

— Они заберут твою девушку, — говорит Кеннет, ведя меня к большому красно-черному амбару.

Мою девушку?

— Они там пищат и хихикают, как подростки.

Мое сердце теплеет за нее. Оказаться в центре большой любящей семьи — это то, чего она жаждет. Это не самое худшее чувство в мире, но оно не дается мне естественно. Оно неудобное, как новая пара парадных туфель, и мне понадобится время, чтобы привыкнуть к такому типу семейной жизни.

— Она не моя девушка. Мы просто… — зачем я ему это объясняю? — Это ничего серьезного.

— Так всегда бывает в начале, — смеется мой дядя.

— Я скоро должен вернуться домой, — зачем я продолжаю говорить? — Это ни к чему не приведет. Компания нуждается во мне.

— Нуждается? — на мое растерянное выражение лица он отвечает: — Ты управляешь не семейной лавкой. Это империя. В таком размере она самодостаточна.

— Я не могу все бросить. Моя мать, Джеки…

— Я не могу говорить тебе, что делать, сынок. Я столько всего упустил, не видя, как ты рос, — он качает головой и обнимает меня за плечи, на этот раз я не так напряжен. — Эта ферма — крупнейший поставщик для ресторанов и магазинов в штате, — говорит он с гордостью. — Мы переживали трудные времена. Но у меня всегда была Линда рядом. Можно построить бизнес, не будучи погребенным им. Мы построили все вместе. Эту прекрасную семью и ферму. Без них это ничего бы не значило.

Простая логика этого человека обезоруживает меня.

— Это работает не у всех.

Кеннет усмехается, развлекаясь.

— Я видел, как ты на нее смотрел. Готов поставить всех своих коз, что ты не планировал проводить с нами много времени.

Моя мать отправила меня сюда без всякого контекста.

— Я не знал…

— Все в порядке, сынок. Я тоже не могу отказать своей Линде ни в чем.

Семья приносит еду в амбар, длинный стол ломится от блюд, от которых слюнки текут. Моя тетя гордится тем, что все ингредиенты выращены на ферме. Груда знакомых сладостей привлекает мое внимание. Два круглых бисквита, похожих на шоколадный торт, с белой кремовой начинкой, которые всегда стояли в холодильнике моих родителей, всплывают в памяти.

— Я помню это, — теперь я понимаю, почему табличка была знакомой. Это был логотип на белой картонной коробке, которую я всегда находил в холодильнике незадолго до дня рождения.

Глаза моей тети блестят от непролитых слез.

— Как жаль, что я не могла делиться ими с тобой тогда.

Горькая обида заливает мои внутренности. Меня лишили любви и заботы семьи, и я даже не знал об этом.

Я нахожу Элизу разговаривающей с моими кузенами и другими гостями, пришедшими на вечеринку. Она выделяется с грацией водяной лилии в чистом пруду. Это не цветочное платье и не прическа. Это улыбка и блеск в ее глазах, когда они шутят.

Моя девушка прекрасна.

Несмотря на тревожные звоночки в голове, я расслабляюсь и веселюсь, пока Линда и Кеннет представляют меня целой ветви семьи. Они принимают меня без осуждения и рассказывают истории о том, как моя мать росла в этих краях. Интересно, как моему отцу удалось стереть все связи с ее семьей. Скучала ли она по ним?

Пока мой дядя окружен любящей семьей и друзьями, Ангус Роулингс превратил бы это в деловую возможность. Я не могу не представить, каким человеком я бы стал, если бы у меня была возможность проводить здесь лето, в окружении шумных кузенов и доброжелательных родственников.

Элиза то появляется, то исчезает из моего поля зрения, но я никогда не теряю ее из виду. Она смеется и танцует — видение, вибрирующее жизнью, маяк света, притягивающий меня.

Радость льется из нее, как радиоволны, и меня охватывает такое волнение, когда я вижу ее такой расслабленной в кругу моей семьи. Это вкус того, что могло бы быть.

Могла бы это быть моя жизнь?

Я хмуро смотрю на свой второй бокал рома, сделанного в Мэне. Узел застревает глубоко в горле, и я оставляю бокал на первой попавшейся ровной поверхности. Где тот мятный лимонад, о котором моя тетя так распиналась?

— Это место занято? — игриво спрашивает Элиза, кивая на скамью.

— Я думал, ты сегодня больше не заговоришь со мной, — дразню я ее.

Она резко поворачивает голову, и соломенно-рыжие пряди касаются моей челюсти.

— Прости. Ты знакомился со своей родней, — она звучит виновато. — Я хотела дать тебе приватность.

Музыканты замедляют темп до нежной мелодии, и мое тело действует само.

— Ты можешь это исправить, — я протягиваю ей руку, надеясь и боясь, что она согласится.

Элиза улыбается, глаза сияют, ее теплая ладонь крепко сжимает мою, пока мы пробираемся между другими парами. Пыльные доски пола скрипят под нашим весом, когда я притягиваю ее ближе, покачивание ее тела отзывается в каждом моем волокне.

Она понижает голос:

— Ты вписываешься сюда больше, чем думаешь.

— Я не знаю, как к этому относиться, — я позволяю правде выскользнуть. Но я бы не прочь это выяснить.

Голос певца вибрирует от эмоций, изливая проникновенную ностальгию о маленьком городке, потерянной любви и запахе сосен.

Я пойман в плен ее взгляда, не в силах отвести глаза. Ныряя в омуты теплой карамели, мое внимание сосредоточено на точках, где наши тела соприкасаются. Пульс, бьющийся в ее запястьях, задает ритм моему сердцу.

Амбар и вечеринка становятся блеклой акварелью из людей, деревянных балок и сухого сена.

— Тебя тоже учили танцевать?

— Да, но не так, — моя хватка становится крепче, незнакомая собственническая жилка бежит по венам. — Это считается крайне неприличным.

Ее губы приоткрываются, их мягкость манит меня попробовать их на вкус.

— Мы не хотим испортить твою репутацию и погубить твои перспективы, — она тихо смеется.

— Ты можешь губить меня сколько хочешь, Элиза, — я знаю, что стою на краю, на грани точки невозврата, и импульс не остановить.

Гирлянды над нами отбрасывают золотистое сияние, переливающееся в карих и золотых искорках. Цвета в ее радужках меняются, распускаясь, как шелковые лепестки. Распускающиеся темные пионы, такие нежные и красивые, затягивающие меня в свой завораживающий танец.

Я хочу сказать ей, как она прекрасна, но мой язык

Сильное гравитационное притяжение к ее губам ощущается естественным, и я закрываю расстояние между нами, мягко касаясь ее губ. Связь возникает без усилий и заливает меня теплом, а в животе происходит тревожный кульбит. Я не отстраняюсь, вдыхая ее сдавленный выдох, но даю ей шанс оттолкнуть меня, хотя желание снова попробовать ее на вкус подавляет все. Я хочу следовать за нитью, связывающей нас. Это похоже на то, чего я никогда не испытывал, и меня тянет в разные стороны — любопытство и страх.

Элиза сжимает мою рубашку в кулак, приподнимается на цыпочки и прижимается ближе, стирая микроскопическое пространство между нами. Это подстегивает меня, и мои руки обхватывают ее голову, поцелуй перерастает в нетерпение и страсть. Он переходит от робких прикосновений к скользящим, настойчивым и требовательным.

Неуверенное ощущение шага в пустоту заставляет мой пульс бешено биться. Когда мы отстраняемся, нас возвращает в слишком яркий и громкий мир. Мы не заметили, как песня сменилась, и гости хлопают и танцуют вокруг нас под быструю мелодию.

Она смотрит на меня, ошеломленная и раскрасневшаяся. Ее дыхание согревает мою шею, прежде чем она отступает на шаг.

Не говоря ни слова, Элиза разворачивается и направляется к выходу из амбара. Взгляд, который она бросает на меня через плечо, это чистый жар, не оставляющий места для интерпретаций.

Огромный костер, который мои кузены так рады были разжечь, ревет высоко позади нас, пока мы идем к гостевому дому, наши тени ищут друг друга на неровной грунтовой дороге. Немощеная тропа вокруг одной из теплиц оставляет позади звуки вечеринки, тишина раскидывается над зелеными холмами в ясное ночное небо. Это усиливает напряжение от всего невысказанного, разрастающегося по мере приближения к гостевому дому.

Когда наши руки соприкасаются тыльной стороной, моя кожа теплеет, и я сомневаюсь в своем здравомыслии из-за этой реакции. Но наши глаза встречаются, и я узнаю тот же трепет, окутанный тревогой, в Элизе, и мои пальцы обхватывают ее изящные, словно это самое естественное в мире.

Она осматривает утилитарный интерьер, пока я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, любуясь ею. Здесь только маленький диван и металлическая фермерская кровать, которая сдвинута под окно.

Я потираю затылок, когда она поворачивается, выглядя неуверенной.

— Я могу лечь на диван.

Это последняя попытка дать ей выход. Поцелуй, изменивший сознание, ничего не меняет. Она все еще не из тех женщин, которым комфортны случайные связи, а я все еще уезжаю.

Элиза усмехается и переплетает свои пальцы с моими, искра решимости зажигается в ее глазах в залитой лунным светом комнате.

— Нет, — говорит она, ведя меня к кровати и слегка подталкивая. — Подожди здесь.

Я сглатываю и нервно киваю ей.

У меня пересохло во рту, напряжение сжимает грудь. Оставшись наедине с мыслями, я не жду долго, пока сомнения поднимают свою уродливую голову. Я не хочу разочаровывать Элизу. Возможно, это не лучшая идея.

Меня охватывает жар, я дергаю воротник.

Когда дверь ванной открывается и она появляется в проеме в одной из моих рубашек, я готов поставить все свои активы на то, что вселенная работает против меня, потому что она чертовски неотразима.

Прислонившись к дверному косяку, подол рубашки едва прикрывает ее. Она облизывает губы, не двигаясь с места. Она ждет меня. Мне требуется мгновение, чтобы разгадать ее нерешительность.

Это я всегда отстранялся. Не просил большего.

Электричество пронзает мое тело, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не звучать слишком отчаянно.

— Иди сюда.

Она становится между моих ног, и я разглядываю ее, скользя взглядом от шрама на лодыжке, вверх по стройным ногам, по застенчивой полоске кожи между грудью, виднеющейся сквозь расстегнутые верхние пуговицы, к розовым скулам и горящим глазам. Я касаюсь задней стороны ее икр, лаская путь к чувствительной коже за коленом, и она вздрагивает под моими ладонями, когда я впиваюсь пальцами в ее плоть.

— Ты настоящая? — шепчу я благоговейно.

Лунный свет, проникающий в комнату, рисует на ее коже кружевной узор от штор. Мои пальцы следуют по нежным теням-татуировкам под рубашкой, пока я не достигаю мягкой ткани ее трусиков, и она задерживает дыхание.

— Настолько настоящая, насколько ты хочешь меня видеть, — голос Элизы дрожит, и она покусывает край губы.

Я следую по шву ткани, к месту между ее ног, пока она смотрит на меня с приоткрытыми губами. Дразнить ее — значит истощать то терпение, которое у меня еще осталось, потому что все, чего я хочу, это трахнуть ее до потери сознания. Но мое любопытство ко всему, чем является и что делает Элиза, побеждает, и я нажимаю большим пальцем на влажную ткань ее трусиков, и она ахает, румянец, который я полюбил, разливается по ее коже.

Я прочищаю горло.

— Это то, чего ты хочешь? — я чертовски ненавижу то, как уязвимо я звучу.

Она гладит меня по щеке, опуская голову, пока наши лбы не соприкасаются. Ее губы скользят по моим, посылая волну удовольствия вниз, к самым пальцам ног.

Этот нежный, чертов поцелуй разбивает меня, и голод, который я сдерживал, вырывается наружу. Я вливаю его в следующий поцелуй, врезаясь губами в ее губы, покусывая и пробуя на вкус, пока мы оба не задыхаемся.

— Я хочу тебя, — стонет она мне в губы, и слова скользят между моими легкими, как бензин по огню. — Пожалуйста, позволь мне почувствовать тебя.

Люди просили меня о многом. Деньги, услуги, дорогие подарки. Элиза хочет только, чтобы я раскрылся перед ней. Понимает ли она, что после операции это самое трудное, что можно отдать?

Ее руки скользят по моей спине, хватая рубашку, но я не останавливаю ее, хотя мое сердце застряло в горле. Она прижимается к моим губам еще одним горячим поцелуем и откидывается назад, чтобы стянуть ткань, оставляя меня обнаженным, готовясь к ее реакции. Глаза широко раскрыты, губы припухшие, она роняет рубашку на пол. В ее глазах не жалость. Это признательность и голод, зеркально отражающий мой собственный.

Я уступаю еще немного, устав бороться с замешательством, которое она вызывает своим смехом, и с напряжением под пупком от ее твердых и теплых прикосновений.

Недели флирта, дразнилок и неоспоримого влечения привели к этому моменту, и я хочу сделать его незабываемым для нее. Я хочу врезаться в часть ее мозга и заставить ее дрожать еще долго после

Между нами слишком много пространства, кожа жаждет ее мягкости, и я притягиваю ее к себе на колени. Руки проскальзывают под рубашку, пальцы скользят вверх по внутренней стороне ее бедер в поисках ее тепла, костяшки касаются влажного пятна в ее центре. Дрожь пробегает по ней, и я сжимаю ладонь на ее ягодице, чтобы удержать ее.

Как бы ни тешило мое чувство собственничества видеть ее в своей рубашке, я медленно расстегиваю пуговицы, касаясь ее кожи, пока легкое движение не открывает мне прекрасную женщину, сидящую на мне верхом.

— Ты меня мучаешь, — говорит Элиза, и в уголках ее губ заметна нотка разочарования.

Следующей идет коса — шелк скользит сквозь мои пальцы, когда я распускаю ее волосы, позволяя волнистой медной завесе упасть на плечи и грудь.

— Я любуюсь видом. Не могу винить себя, когда ты выглядишь так.

Она — абсолютное видение, раскрасневшаяся, с затуманенными глазами, в простых синих хлопковых трусиках.

Мои руки блуждают по изящному изгибу ее шеи, и она теряет терпение, двигая бедрами, медленно и мучительно потираясь об меня.

— Легче, кошечка, — рычу я.

Она делает это снова, прижимая мою голову между своей грудью, и я нежно покусываю ее.

— Если ты продолжишь, я никогда не смогу посмотреть тебе в глаза.

Это может звучать, как шутка, но она не понимает, как близок я к тому, чтобы опозориться.

— Мне все равно, — ее голос становится более хриплым.

— Элиза, прошло больше шести месяцев…

— Есть много способов довести меня до оргазма, — говорит она, подчеркивая свои слова еще одним движением бедер. — Мне нужно чувствовать тебя внутри себя.

Она пытается меня убить?

В доме тихо, и я слышу каждый ее вздох.

Моя рука скользит вверх по ее позвоночнику, в волосы, и я двигаю бедрами навстречу.

Она стонет мне в губы, ее язык скользит между моих губ, и меня окатывает самый восхитительный шоколадный вкус. Я никогда больше не смогу смотреть на шоколад без эрекции.

С удивленным визгом Элиза оказывается на спине, а я смотрю на нее. Картографируя ее тело, запечатлевая каждую часть ее в своем мозгу. Каждый мягкий выдох, каждую дрожь и шелковистую текстуру ее кожи. Ее мышцы напрягаются под моими прикосновениями, когда я провожу носом по ее животу, осыпая поцелуями.

— Черт, Картер.

То, как она стонет мое имя, задыхаясь. Это огненный шторм, сжигающий хрупкие нити моего самообладания.

Легкий ветер снаружи наполняет комнату ароматом полевых цветов через приоткрытое окно, но я теряюсь в запахе ее кожи и несомненном аромате возбуждения, который приближает меня к безумию.

Раскинувшаяся передо мной, с растрепанными волосами и тяжело дышащая, полностью отпустившая себя, она — богиня.

— Ты выглядишь, как гребаный сон, — шепчу я в натянутую кожу над ее тазовой костью, и она вздрагивает, когда я медленно покусываю это место.

— Пожалуйста, — шепчет она, словно хочет большего, но не знает, как попросить.

Я откидываюсь назад, и она выглядит встревоженной.

— Я позабочусь о тебе, кошечка, — я упираюсь руками в ее колени и медленно скольжу пальцами вниз, по внутренней стороне ее бедер, пока они не касаются края ее мокрых трусиков.

— Я знаю, — тихо говорит она, обжигая мою кожу жаром своих глаз. Четыре простых слова, которые меняют мою химию мозга.

Я снова захватываю ее губы и наслаждаюсь ощущением ее груди на моей коже. Я опускаюсь ниже, покрывая поцелуями ее грудь, дразня соски и ниже, ее ногти впиваются в мою спину. Когда я достигаю линии трусиков и зацепляю пальцы за ткань, ее ногти впиваются в мои плечи, дрожь пробегает по ее телу.

— Ты не обязан, — голос звучит напряженно.

— Я думал о твоем вкусе уже некоторое время, — я стягиваю хлопок и рассматриваю ее, сглатывая. — Пожалуйста, не дай мне умереть от разочарования.

— Не драматизируй… — хриплый стон обрывает ее возражение, когда я прижимаюсь языком к ней.

Нужный звук, рождающийся в глубине ее горла, поджигает меня. Острое чувство цели ведет меня. Я хочу, чтобы она выпустила это. Громко. Чтобы я не слышал ничего, кроме ее криков и стонов.

Я провожу большим пальцем по ее мягкой плоти.

— Я могу пристраститься к твоему вкусу.

Глаза Элизы стеклянные, злой красный след поглощает ее шею и щеки.

— Не смейся надо мной, — говорит она робко, и я тщательно подбираю слова.

— О, милая. Разве я когда-нибудь давал тебе повод думать, что я люблю шутить? — я беру ее клитор и нежно посасываю, пока мне не приходится удерживать ее неподвижно на матрасе. — Я никогда не делаю того, чего не хочу. И сейчас я хочу, чтобы ты кончила мне в рот, — я собираю ее влагу на палец и дразню ее вход. — Ты понимаешь?

— Хорошо, — удается ей выдохнуть, когда я ввожу в нее палец, ее голова откидывается назад. Она горячая и влажная.

— Посмотри на меня, Элиза, — я добавляю еще один палец, и когда наши взгляды встречаются, я продолжаю лизать и пробовать на вкус, пока ее тело не вибрирует от напряжения. Нескольких движений моих согнутых пальцев достаточно, чтобы ее спина выгнулась над матрасом, она замирает, а затем ее пронзительный стон наполняет мою грудь удовлетворением, и мой член напрягается против молнии на брюках.

Подстегнутый желанием, но сдерживаемый сомнением, я остаюсь на месте, любуясь телом Элизы, когда она расслабляется.

— Поговори со мной, Картер, — мне трудно осознать, с какой легкостью она читает меня.

Я потираю челюсть, выдавливая слова.

— Думаю, стоит закончить на этом, пока я в выигрыше.

Тень боли скользит по ее затуманенным глазам, прежде чем она говорит:

— Разве ты не хочешь меня?

Я все порчу для нас обоих. Я встаю коленями на край матраса, нависая над ней, пока мои губы не находят сладкое место на ее шее.

— Нет ничего, чего бы я жаждал больше в этот момент, — признаюсь я в ее кожу. Следующую часть больно произносить, но она заслуживает правды. — Я не знаю, смогу ли. Если ты разочаруешься, это убьет мое эго.

Я ожидаю, что она посмеется надо мной, но я уже должен знать лучше.

Она обводит большими пальцами края моей челюсти, заставляя меня смотреть на нее.

— У тебя достаточно эго, чтобы поделиться, — усмехается она. — Я не хочу давить, если ты не готов, но… — ее ноги обвиваются вокруг меня, и она прижимается ко мне, легкое движение бедер сближает нас, заставляя тереться друг о друга. Мое зрение темнеет на секунду.

— Эта боль, которую я чувствую, — стонет Элиза. — Она мучительна. Только ты можешь ее унять, — говорит она, касаясь

Я отвечаю глубоким поцелуем, запуская пальцы в ее волосы и наклоняя ее голову, чтобы получить больше.

Ее нежные пальцы обхватывают меня, и она шепчет мне на ухо:

— Я на контрацептивах.

Я так потерян в мысли о том, чтобы чувствовать ее без преград, что мысль о презервативе даже не приходит мне в голову. Слои сопротивления отпадают, и я беру то, что, как я думал, не мог получить. Остатки нашей одежды разбросаны где-то в углу, и я позволяю этой жажде к ней поглотить меня, окруженный ароматом Элизы и запахом крахмала от свежих простыней. Ее мягкие изгибы приветствуют меня, когда я прижимаюсь к ней.

Горячие вздохи Элизы подстегивают меня. Одной рукой я сковываю ее запястья над головой, а другой скольжу по ее центру, пока поток бессвязных «пожалуйста» не срывается с ее влажных губ.

Первый толчок наполняет меня эйфорией. Я выхожу и снова вхожу, медленно и уверенно, пока ее дыхание не учащается.

Я хочу сдерживать себя, прошло так много времени, а она совершенна, но она разводит ноги шире и упирается пятками мне в ягодицы, прося больше.

— Ты чертовски совершенна, — шепчу я между ее губ. Ее выдох — мой вдох, и это туманит мой разум, как наркотик.

Мое имя вырывается урывками, разбитое тихими стонами. Глаза цвета углей сияют в серебристом свете из окна.

— Ты такой хороший, — хрипит Элиза.

Мы находим ритм толчков и сопротивления, продиктованный желанием быть ближе, соответствовать бешеному стуку наших сердец. Она мечется под моей хваткой, сдерживая громкие крики удовольствия за сжатыми губами.

Я замедляю движения, чтобы привлечь ее внимание.

— Не надо, кошечка. Не прячь это от меня, — я вхожу до конца резким толчком, и она сжимает челюсть. — Я хочу слышать тебя.

Еще одно медленное движение, заставляющее ее выгнуть спину. Я повторяю движение, и она наконец дает мне то, что я хочу. Громкий стон, который проходит по моему позвоночнику и усиливает давление внизу живота.

— Вот так, хорошая девочка, — я проскальзываю рукой под ее спину и притягиваю к своей груди, проглатывая ее вздох. С ее ногами, обвивающими меня, я перемещаюсь к краю кровати и прижимаю ее к металлическому изголовью.

— Держись за перекладину, — слова царапают мое горло. Я так близок, но хочу большего от нее.

Ее руки тянутся вдоль перекладины, и ладони обхватывают раму с облупившейся краской, и это дает мне полный обзор на ее грудь. Все еще сидя на коленях, я развожу ее шире и снова вхожу, старая кровать скрипит под нами.

Ее стенки пульсируют вокруг меня, и я теряюсь в бреду от этого ощущения, окруженный ее сладким запахом и всхлипами. Это поглощает меня, затрагивая каждое нервное окончание.

— Прикоснись ко мне, — стонет она, когда я с размеренным ритмом прижимаю ее к изголовью, скользя рукой между нами.

Я добираюсь до того места, где наши тела встречаются, и вырисовываю ленивые круги, усиливая нажим с каждым движением, пока она не вскрикивает. Ее растрепанные волосы, запрокинутая голова, мелодия наших тел, сливающихся воедино. Это слишком много. Мои мышцы напрягаются, пока напряжение в теле не разряжается хриплым криком, и мне приходится опереться на изголовье, чтобы устоять.

Ее руки обхватывают меня, и мы оба тяжело дышим, мой пульс неровный. Слова Элизы приглушены моей грудью.

— Если так ты боялся меня разочаровать, — выдыхает она, обессиленная. — То я не знаю, смогу ли выдержать уверенного Картера.

Я издаю резкий смешок. Мне следовало бы беспокоиться, что я не спешу перевернуться и уйти. Возможно, дело в том, что это первый раз, когда я занимаюсь сексом после больницы, но это было по-другому. Не просто способ снять напряжение.

Когда мы спускаемся с небес на землю, она становится серьезной и настороженной, хотя я не двигаюсь, и ее стенки все еще пульсируют вокруг меня.

Это должен быть успокаивающий поцелуй, но наши губы начинают двигаться вместе. Без спешки, но не желая отпускать нить, связывающую нас.

Мы обменивались прикосновениями и тайнами в темноте. Когда она спрашивает меня о моей жизни, слова приходят легко. Она — хрупкий огонек света, который я хочу прижать к своей груди, пока он не согреет меня изнутри.

Дыхание Элизы становится ровным, и она засыпает, сжимая мою руку.

Когда я уже почти проваливаюсь в сон, меня внезапно пронзает паника, и я застываю. Я не использовал презерватив.

ГЛАВА 27 Элиза

Картера нет, его сторона кровати скомкана и холодна. Старые комплексы врываются в мою голову. Он считает, что секс был ошибкой? Он сожалеет об этом?

Входная дверь открывается, и я выскальзываю из кровати. Он стоит в центре маленькой гостиной с нечитаемым выражением лица. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он достает бумажный пакет из куртки и протягивает мне.

— Привет, что… — слова застревают у меня в горле, когда в мою ладонь падает маленькая коробочка. Постинор. Я сказала ему, что принимаю таблетки. Джаред постоянно откладывал вопрос с детьми, так что я всегда была осторожна. Я смотрю на него, но он ничего не выражает.

Дрожащими пальцами я достаю таблетку и смотрю на нее, лежащую на ладони.

— Проглоти, — его тон не терпит возражений.

Она скользит вниз, как осколки стекла. Шок перерастает в раздражение, и я выпрямляю спину, расправляя плечи.

— Хочешь, чтобы я высунула язык?

Ему тяжело далось это решение, поэтому я допиваю остатки воды, которую он мне принес.

Плечи Картера слегка опускаются, и я стараюсь не обижаться на его просьбу. Немного свежего воздуха поможет. Немного дистанции. Прошлая ночь была насыщенной, и это не то, чего я ожидала, как только открыла глаза.

— Мне нужно было убедиться, — говорит он ровно, без следа нежности человека, прикасавшегося ко мне прошлой ночью.

— Да, я понимаю. Бедная девушка, богатый парень. Зачем тебе доверять мне, когда я сказала, что принимаю таблетки? — я роюсь в ящиках в поисках одежды, в которой пришла. — Ты не хочешь, чтобы тебя заманили в ловушку ребенком, или шантажировали, или что-то в этом роде.

Я хочу поскорее уйти от него и сохранить самообладание, пока натягиваю джинсы и засовываю ноги в кроссовки.

— Дай мне знать, когда будешь готов уехать, — говорю я ему и почти спотыкаюсь о выражение его лица. Это мужчина в отчаянии. Боль и сожаление омрачают его черты.

Мне слишком больно, чтобы утешать его, и я закрываю за собой дверь без единого слова.

Линда не позволила нам уехать без завтрака с семьей и теми немногими, кто тоже остался на ночь.

Картер появляется позади меня и отодвигает стул, его рука задерживается на моем затылке, когда я сажусь. Странная энергия проходит между нами. Картер украдкой бросает на меня взгляды, а я изображаю свое самое довольное лицо.

Все в хорошем настроении, и я сосредотачиваюсь на их разговорах, изо всех сил пытаясь выбраться из омута старых воспоминаний. Голоса и лица из приемных семей. Пустое место. Ты никто. Ты никому не нужна.

Почему поступок Картера так меня задел? В этом есть смысл. Это самый безопасный вариант. Он хотел быть уверенным. Для него слишком много поставлено на карту. Но это все равно задело меня за живое.

Картер, должно быть, заметил, что я отключилась, потому что он проводит по внутренней стороне моей руки, наклоняясь ближе.

— Все хорошо? — спрашивает он, пытаясь звучать непринужденно, но морщина на лбу выдает его.

Я не собираюсь устраивать сцену или смущать его, поэтому выпаливаю первое, что приходит в голову:

— О, представляла, как заведу щенка, как у твоего дяди, — моя улыбка натянута, и я надеюсь, что он оставит это как есть. Так легко вновь войти в свою старую роль. Притворяться, что все в порядке.

Его брови хмурятся, но вместо того чтобы настаивать, он кладет еще один кусок французского тоста на мою тарелку и доливает в стакан свежий сок, вызывая смех его семьи и мои ярко-красные щеки.

— Пожалуйста, приезжайте на праздник урожая, — хлопает ресницами самая младшая девочка в семье. — У нас будет палатка, контактный зоопарк и игры, — тараторит она. Я вежливо киваю, не давая обещаний. Картер к тому времени уже давно уедет.

Линда тянется через стол и берет мою руку в материнском жесте, от которого мое сердце сжимается.

— Даже если Картер будет слишком занят в Нью-Йорке, мы будем рады видеть тебя.

Мне стоит огромных усилий не заплакать, и она не комментирует мои влажные глаза.

Мы проводим с ними еще два часа, в основном они рассказывают Картеру о тридцати годах семейной истории. Кеннет настаивает, чтобы я выбрала больше одной вещи из его амбара, обещая привезти их в хижину с одной из своих поставок.

Борьба за то, чтобы притворяться, что я в порядке, дается мне с трудом. Это просто веселье, говорю я себе. Расслабься и наслаждайся. Не делай это неловким. Я прибегаю к своей обычной тактике заполнения тишины и забрасываю его вопросами.

— Ты всегда так делаешь? — перебивает он меня.

— Делаю что? Веду себя очаровательно и общительно?

— Не говоришь людям, что ты на самом деле чувствуешь или думаешь.

Глубокий вдох, который должен был подпитать мою тираду, застревает у меня в горле, потому что он не дает мне возможности защититься.

— Ты сказала моей тете, что тебе нравится ломтик. Я видел, как ты отдала его собаке под столом.

— Я не собиралась расстраивать женщину в ее собственном доме. Это называется вежливостью.

— Ты позволила своим так называемым подругам уговаривать себя простить изменяющего бывшего в течение часа, когда их следовало вышвырнуть за дверь через пять минут.

— Ты слышал…

— Ты была готова жить в грязной хижине, которая не годится и для бездомной собаки, только чтобы не обременять меня…

— Ну, ты не выбирал соседку, когда…

— …или Марту и Сэма, — он смотрит на меня с укоризной.

— Откуда ты это знаешь?

— Марта очень разговорчива, когда угрожает людям физической расправой. Они о тебе заботятся. Но ты предпочла бы спать в их заброшенной хижине, чем принять помощь.

Мы молчим несколько минут.

— Технически это теперь моя заброшенная хижина.

Он бросает на меня очень недовольный взгляд.

— Чего ты боишься? Что люди не будут тебя любить, если ты будешь честной?

Да. Жить в постоянном страхе разочаровать близких и оттолкнуть их своей чрезмерной требовательностью — это моя реальность.

— К чему ты ведешь? — спрашиваю я, хотя мне совсем не хочется слушать его дальше.

— То, что случилось сегодня утром, расстроило тебя.

— Я не знаю, о чем ты, — почему я так по-детски реагирую? Это иррационально, но я не могу избавиться от мысли, что это отвержение всего, что я есть.

— Возможно, это было немного жестоко. Заставлять тебя принять таблетку, — его тон становится мягче. Извиняющимся. — Ты злишься на меня?

— Я не злюсь. Я уже говорила тебе.

— Злишься, просто не хочешь признавать. Ты однажды мне это показала.

— Это не важно. Ничего страшного не случилось.

Он неумолим, тыкает и прощупывает. Я не привыкла, чтобы люди так пристально смотрели.

— Это важно.

— Почему? Почему ты продолжаешь поднимать эту тему?

— Потому что я не хочу тебя расстраивать. Я должен был это сделать.

— Я не знаю, что значит «должен», — бормочу я. — Я понимаю. Я уже сказала тебе. Это было немного экстремально и застало меня врасплох. Вот и все.

Неубедительный смешок вибрирует у него в горле.

— Неужели?

— Слушай. Ты не разрушил мой план заманить тебя в ловушку ребенком. Я имею право быть раздраженной из-за некоторых вещей, не делясь ими с тобой.

— Почему ты не хочешь говорить со мной об этом? — он звучит искренне обиженным.

Он серьезно? Мистер угрюмый и немногословный.

— Потому что тебе не нужна эта информация обо мне, чтобы заниматься сексом, — у меня начинает пульсировать голова, и я прижимаю большие пальцы к вискам, надеясь снять напряжение.

Он размышляет, и я думаю, что он оставит это, но вместо этого он решает отправить меня в штопор.

— Ты вызываешь у меня любопытство. Я хочу знать больше.

— Ты должен был быть просто веселым и непринужденным, — напоминаю я ему. — Не отказывайся от своих слов.

Телефон издает сигнал, и на экране появляется лицо Куинн.

— Время пришло, — визжит она, прежде чем я успеваю сказать «алло».

— Я люблю, когда ты загадочная и взволнованная, но можешь пояснить?

— Ты, я, Майк и куриные крылышки. В среду после работы?

Мое настроение мгновенно поднимается. Куинн проверяет почву, и я не видела Майка с той ночи в пабе, когда она дала ему свой номер.

— Да, я бы с удовольствием сходила с вами.

Картер смотрит на меня искоса, но ничего не говорит. Его брови сходятся вместе, но я все еще слишком обижена на то, что случилось утром, чтобы тратить время на попытки его разгадать.

— Надень платье, которое, ты знаешь, я обожаю. Будь готова ослепить его, а затем засыпь его сложными вопросами. Я рассчитываю на тебя.

— Да, да. Я надену красивое платье. Насчет остального не уверена, — говорю я ей и

ГЛАВА 28 Картер

Я на кухне, готовлю завтрак, когда слышу звонок на планшете.

— Что, черт возьми, ты делаешь? Готовишь? — голос Алисии останавливает меня. Я даже не удосужился проверить, кто звонит. Только мои родственники звонят мне по видео.

Она безупречна, как всегда, блестящие черные волосы спадают идеальными волнами вокруг ее острых черт лица. Фолианты в антикварной библиотеке ее семейного дома за ее спиной заслуживают закатывания глаз. Я точно знаю, что она никогда не использует эту комнату ни для чего, кроме фотосессий и секса.

— Очень проницательное замечание.

Резкий тон не останавливает ее. Она не из тех, кто легко сдается.

— Куда ты исчез? — она прищуривает свои голубые глаза на экране, поджимая глянцевые губы. — Ты… в отпуске? Возвращайся, я позабочусь о тебе, — говорит она соблазнительно.

— Не надо…

— Кто это?! — визжит Алисия, и моя рука летит к красной кнопке на экране, когда я понимаю, что Элиза только что попала в кадр.

Она замирает.

— У тебя кто-то есть? — Элиза выглядит растерянной, и я спешу ее успокоить, но она делает шаг назад. Я не Джаред, черт возьми.

— Она в прошлом. Я думал, это моя мама, и ответил.

Элиза качает головой, отстраняясь.

— Она сказала, что позаботится о тебе.

— То, чего она точно не может сделать. Я знаю это наверняка. Она не знала подробностей о том, что случилось, когда у меня был сердечный приступ. Судя по реакции моей сестры, она, должно быть, думала, что я умираю, и просто списала потери.

Элиза смотрит на меня с выражением легкой тошноты.

— Скажи, что это не так.

— Она узнала, что я не отдал концы, и хочет вернуться к деньгам Роулингсов, — уж точно не ради меня.

— Ты хочешь сойтись снова? — спрашивает она таким тихим голосом, что у меня скручивает внутренности.

— Это бы в любом случае закончилось. Она знала, что это не серьезно.

Элиза кивает, но темное облако проходит по ее лицу.

— Даже если бы вы когда-нибудь расстались, это все равно не нормально, что она бросила тебя, когда ты был в худшем состоянии.

Ее праведный гнев забавен. Что бы она сказала, если бы я рассказал ей об остальной части моей истории свиданий? Посмотрела бы она на меня так же или как на глупейшего человека на земле?

Все мое внимание сосредоточено на Элизе. После того как я узнал, каково это — обладать ею, я одержим.

— Все в полном беспорядке, — бормочет она в подушку после очередного дня, проведенного за компьютером в магазине.

— Я знаю, как тебя расслабить. Я видел их в ящике в первую же ночь, как приехал, — я достаю из кармана коробку презервативов.

— Иди и купи свои собственные. На случай, если я проколола в тех дырочки.

Значит, она все еще злится на мою реакцию. Я знаю, что облажался, но я не мог уснуть, когда волна паники смыла всякое рациональное мышление. Грызущая паранойя мучила меня, пока я не вскочил с кровати и не позвонил одному из своих охранников, чтобы найти ближайшую аптеку.

Элиза потирает переносицу.

— Прости. Это было слишком грубо. Но если серьезно, тебе стоит купить свои. Для твоего собственного спокойствия.

Как она может быть такой доброй и внимательной? Я уверен, что оскорбил ее на многих уровнях.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Это правда, — она делает глубокий вдох и решает показать мне еще одну скрытую часть себя. — Я не хочу, чтобы кто-то застрял со мной. Я хочу создать семью с тем, кто выбирает меня, — говорит она, прижимая маленькую ладонь к центру своей груди.

Это признание повисает тяжестью в воздухе между нами. Я беру ее за подбородок и целую извинения в ее кожу. Прикасаюсь к ней, пока она не начинает задыхаться, и я пьянею от маленьких звуков, вырывающихся в горячих вздохах.

Я заталкиваю ее в маленький душ и показываю ей грязные вещи, которые представлял, что сделаю с ней.

Красный маркер вычеркивает еще один день с раздражающим скрипом, которого я раньше не замечал. Осталось шесть недель. Я осознаю, что все меньше и меньше думаю о возвращении в офис.

— Если ты продолжишь так смотреть, он может загореться.

— Я просто проверял…

— Сколько тебе еще здесь оставаться, — она дарит мне ту маленькую улыбку, которую я научился распознавать. Ту, что успокаивает людей. Ту, что скрывает ее печаль или беспокойство. То, что она не говорит вслух, это то, что я использую ее и сбегу при первой же возможности. Так ли это? Разве мы не об этом договорились?

Я сказал себе, что не буду оставаться в ее постели на ночь. Должна быть четкая граница.

Элиза никогда ничего не говорит. Она смотрит, как я ухожу, вся опустошенная, закутанная в скомканные простыни, с раскрасневшимися щеками и припухшими губами.

Мне становится все труднее уходить.

Эти утра с Элизой — то, что я унесу с собой в могилу. Я складываю и откладываю на старость звуки на кухне, запахи, рассказы Элизы о городе, маленькие отрывки из ее детства, бесконечные поддразнивания и поцелуи у двери кладовой.

Я никогда не собирался переступать эту черту, но теперь желание попробовать ее губы на вкус поглощает меня целиком. Толчки и отступления, покусывания и касания языком, ее мягкий язык, скользящий по моим чувствительным губам, пока желание не становится всепоглощающим, а моя кожа не горит слишком сильно.

Холодный душ обрушивается на меня в виде моей младшей сестры, заявившейся без предупреждения. Хруст шин на подъездной дорожке заставляет меня в мгновение ока оказаться у входной двери, готового к конфронтации на случай, если это кто-то из тех, кого Элиза не хочет видеть.

Мои шаги замедляются, когда я замечаю темный внедорожник и одного из охранников Роулингсов, которого я узнаю; он подходит к задней части машины и открывает дверь.

Моя сестра осторожно выходит из заднего сиденья и ярко улыбается, заметив меня в дверях, бросаясь ко мне на шею.

— Я дала тебе пространство на несколько недель, чтобы ты не откусил мне голову. Я вижу, что волновалась зря, — она кружится на месте и осматривается. — Ты, кажется, неплохо устроился. Здесь уютно, — Джеки заходит на кухню и замечает Элизу. — О, здравствуйте!

— Она… — спешу сказать я, на случай, если сестра начнет болтать о совершенно неуместных вещах, — хозяйка.

Улыбка приветствия Элизы застывает на ее лице.

— Да, Элиза, просто хозяйка, — ее смех звучит фальшиво. — Приятно познакомиться.

— Джеки, сестра этого ворчуна. У

— Да. Спасибо, — плечи Элизы напряжены, легкий румянец покрывает скулы. — Я пойду, — она делает жест в сторону двери. — Проверю, как идут дела в доме.

Джеки расстраивается.

— Не уходите из-за меня.

— Я оставлю вас наедине, — говорит Элиза, хватая ключи и куртку.

Она не удостаивает меня взглядом, и меня пронзает чувство, когда дверь за ней закрывается.

— Ну, если она та, с кем ты встречаешься — чему я очень рада; то она потрясающая, а ты все испортил.

— Что? — я переключаю внимание обратно на сестру.

— Дорогой брат, — цокает она. — Ты сейчас выглядишь, как потерянный щенок.

— У тебя всегда было слишком живое воображение.

— Ага, конечно. Я советую тебе найти способ помириться со своей «просто хозяйкой». Иначе твоя рука получит занозы.

— Не будь такой грубой.

Она игнорирует меня.

— Этот завтрак выглядит аппетитно. Это чай?

Мой хмурый взгляд не останавливает ее.

— Но ты не любишь чай.

— Очевидно, никто другой не умеет заваривать его правильно.

У Джеки мягкая внешность нашей матери. Милая блондинка с голубыми глазами. Она никогда не играла в жестокую бизнес-леди. Ей не нужно было запугивать людей до подчинения. Она слишком умна. У нее чутье сторожевой собаки.

Я бью ниже, меняя тему.

— Адам заезжал три недели назад.

Джеки замирает на долю секунды, но быстро берет себя в руки. Мы проводили много времени вместе, когда Адам неотступно вился вокруг после той истории в Гарварде. Я был рад, что они ладили, и подозревал, что дело было не только в этом. Я до сих пор не знаю, что произошло, но перемена в их отношениях перед ее отъездом в Лондон была резкой.

— Я его почти не видела, — она проходит вдоль стены с книжными полками и поднимает тяжелое винтажное пресс-папье, рассматривая его. — Он постоянно занят.

Это элегантный способ сказать, что он снова в загуле после очередного разрыва. Вечеринки и женщины. Почему-то хуже, чем в наши студенческие годы. Это саморазрушительно, бесконечный цикл последние семь лет.

Джеки должна вернуться в Нью-Йорк, но только после того, как вытянет из меня каждую подробность об Элизе. Я совершаю критическую ошибку, показывая ей сайт, и безуспешно пытаюсь помешать Джеки подписаться на ее страницу в соцсетях.

— Постарайся не испортить это еще больше, чем уже испортил, — говорит она мне, когда мы идем к ее машине.

— Нечего портить. Мы… — трахаемся? Друзья с привилегиями? Ничто не звучит правильно. — Все временно.

— Боже, ты иногда такой бестолковый, — фыркает Джеки и захлопывает дверь у меня перед носом.

Я продолжаю прокручивать в голове последние несколько недель. Моменты между нами с тех пор, как я сюда приехал.

Извинение необходимо. Я знаю, что она не просила большего, но я не хочу, чтобы она думала, что мне стыдно знакомить ее с сестрой. Поэтому я готовлю ужин и жду, пока он остынет. И начинаю волноваться, пока она не пишет.

Элиза: Меня не съел медведь. Я останусь на ночь у подруги.

Разочарование еще больше портит мне настроение. Я надеюсь, что ее подруга — Марта или Куинн, потому что возможность того, что это другой мужчина, заставляет мою кровь кипеть.

ГЛАВА 29 Элиза

Он уедет чуть больше чем через месяц, у меня есть жизнь, которую нужно наладить, но я играю в семейную пару, живущую вместе, с незнакомцем. Что со мной не так?

Когда вошла его сестра, такая красивая и грациозная, разница между нами не могла быть более очевидной. Я не ожидала, что меня представят как девушку, но он, казалось, стыдился. Стыдился быть связанным со мной. Девушкой-сиротой, работающей в магазине, прячущейся в лесу. Мое лицо никогда не горело так сильно от унижения.

Проблема в том, что я никогда не жаждала чьего-то присутствия с такой интенсивностью, которая меня пугает. Я боюсь, что это поглотит меня и оставит пустой оболочкой после его ухода.

Финн должен закончить работу быстрее. Мне все равно, буду ли я спать на матрасе на полу. Мне нужно съехать, прежде чем я слишком сильно привяжусь к Картеру.

— О, ты принесла ревневый пирог Куинн, — говорит Марта, впуская меня. Мне неловко, что я пришла без предупреждения, но она, должно быть, чувствует, что я не в себе, потому что не расспрашивает, когда я прошу разрешения остаться на ночь.

Марта и Сэм Дантон — родители, которых я хотела бы иметь, и мне легко рассказывать им о своих планах.

— Курсы дизайна, — Марта замирает с едой во рту. — Это замечательно. О, дорогая. Как захватывающе!

— Они онлайн, я подумала… — я колеблюсь, но они оба смотрят на меня с такой гордостью и воодушевлением, что я заряжаюсь их поддержкой. — Мне стоит узнать больше об этом. Если я хочу зарабатывать этим на жизнь.

Улыбка Сэма заразительна.

— Я, возможно, выйду из пенсии ради тебя. Никто не умеет работать с деревом так, как я, — его вера в меня, как заряд адреналина, поднимающий мой дух.

— Посмотрим, — сдерживаю я свой энтузиазм. — Было бы хорошо посетить некоторые мероприятия в выставочных залах в Бостоне и Портленде. Возможно, в Нью-Йорке. Можно узнать больше о материалах и тенденциях. Я не знаю.

— Даже не вздумай отступать назад, — говорит Марта с решительным выражением бровей. — У тебя хороший вкус, и ты уже многое узнала сама, — она берет Сэма за руку, и они обмениваются взглядами, ведя тот безмолвный разговор, который ведут женатые люди.

— Мы будем твоими первыми клиентами. Кухня старше нашего брака.

Я теряю дар речи, и моя нижняя губа дрожит.

— И я слышал, что миссис Бенсон хочет что-то сделать с домиком у озера, который она унаследовала от тети. Привести его в порядок и сдавать, — продолжает Сэм, и плотина прорывается.

Я вскакиваю со стула и бросаюсь в их объятия, крепко обнимая их. Я еще не знаю, смогу ли я оправдать их надежды, но их вера в меня укрепляет мое решение следовать за своей страстью.

Крупные капли дождя барабанят по окну гостевой спальни Дантонов. Я провожу по ним пальцем, позволяя мыслям блуждать. Я не могу уснуть, когда воздух такой тяжелый от темных туч и громких раскатов.

Электричество, бегущее по влажным молекулам в воздухе, оседает на моей коже, заставляя меня нервничать. Мысли о Картере кружатся в моей голове. Я не могу позволить себе быть безрассудной со своей жизнью и сердцем, но я хочу насладиться этими четырьмя неделями, которые у нас остались.

Тикающие часы приближают нас к концу с каждой новой красной отметкой на этом

@Jackie_Rawlingsначала следить за вами.

Уведомление вскоре сменяется серией сигналов. Сестра Картера — из тех, кто пишет отдельными фразами.

Джеки: Мне жаль, что мы не смогли поговорить больше в тот день.

Джеки: Мне нравится твой стиль.

Джеки: Картер показывал мне твои наброски.

Джеки: Ты нужна мне в моей холодной корпоративной жизни.

Джеки: У меня есть мудборд.

Джеки: Твои работы очаровательны и потрясающи. Очаровашительны? Потрясночаровательны?

Джеки: В любом случае.

Джеки: Моему офису отчаянно нужен твой талант.

Джеки: Пожалуйста, не суди обо мне по моему брату.

Джеки: Обещаю, я хорошая.

Джеки: Напиши, если заинтересована.

Мои пальцы зависают над клавиатурой. Это то, что я решила делать, но она сестра Картера. Что, если он подумает, что я пытаюсь втереться в его жизнь? Что, если я не так хороша и… я не могу продолжать думать так.

Мгновение спустя я отправляю сообщение.

Элиза: Ты заинтриговала меня мудбордом.

Мы начинаем обсуждать стили и цвета. Она присылает мне много фотографий своего офиса, и это заглядывание в мир Картера. Это здание, куда он ходит каждый день. Его офис, наверное, похож. Он не хочет говорить о своей работе или о чем-либо, связанном с «Rawlings Enterprise», и я чувствую, что подглядываю за чем-то личным, но я отгоняю эту мысль.

Утро становится еще лучше, когда я встречаюсь с Куинн и Майком у него дома. Она так влюблена в него, что все вокруг нее становится ярче.

Мы сидим снаружи на старых рыбацких стульях Майка, рассказывая ему о том, что можно и чего нельзя делать в Сильвер-Лейк-Фолс.

— Никогда не ходи в парикмахерскую Джо с картинкой стрижки из интернета. Это оскорбляет его художественные чувства, и ты уйдешь с горшком на голове, — предупреждаю я его. Джаред однажды сделал эту ошибку.

Майк смеется, не воспринимая мой совет так серьезно, как следовало бы.

— У меня есть мои проверенные машинки. Я никогда не был любителем ухаживать за собой.

— Мой суровый лесник, — Куинн смотрит на него с одобрением. — Ты чертовски сексуален, но тебе, возможно, стоит что-то сделать с этим надувным матрасом, — говорит она, указывая большим пальцем на дом через плечо.

— Не впутывай надувной матрас. Он удобный, — возмущенно фыркает Майк.

— Может, ты сможешь помочь Майку, — мило говорит она мне. — Его место больше похоже на убежище, чем на дом, — поддразнивает Куинн своего парня, который недавно переехал в этот район.

— Не будь к нему так строга, — я смеюсь, когда он качает головой, явно развлекаясь. — У него должен быть хороший вкус, — я указываю на его машину. — Мне нравится небесно-голубой цвет.

— 1952 Studebaker, — гордо выдыхает он. — Работал над ней с отцом, — говорит он немного задумчиво, и у меня сжимается сердце за него. Он, наверное, скучает по своей семье.

— Хотела бы я иметь время и деньги, чтобы дать моей старушке новую жизнь, — вздыхаю я.

В списке моих приоритетов блестящая, отреставрированная машина где-то на предпоследнем месте.

— Я знаю толк в машинах, — Майк вертит в руках бутылку пива, затем переводит взгляд со своей девушки на меня. — Я мог бы немного поработать над ней, когда будет время. Я много езжу, но я не знаю, — его голос становится тише, и это трогает меня за живое. — Мы могли бы ее подлатать.

Куинн наклоняется, чтобы взять его за руку, вся с сияющими глазами, и мне приходится проглотить комок эмоций.

Вернувшись на объект, бригада заканчивает последние штрихи внутри. Сводчатый потолок, свеже отшлифованный деревянный пол, заново покрашенные окна. Мой маленький дом.

Я хочу сама починить входную дверь, поэтому провожу большую часть дня, шлифуя ее и заменяя разбитое стекло. Работа руками успокаивает меня, а также дает повод побыть подальше от Картера еще немного.

Свет выключен, и в хижине тихо, когда я возвращаюсь. Мои внутренности сжимаются от чувства вины, когда я замечаю оставленную тарелку в холодильнике. К ней прикреплена записка с моим именем.

Я чувствую его еще до того, как он говорит.

— Тебе лучше тренироваться готовить на одного, потому что скоро тебе не придется терпеть мое присутствие, — я смеюсь, но шутка звучит плоско в тускло освещенной кухне.

— Что ты имеешь в виду? — должно быть, мне мерещится нотка паники в его голосе.

Я суетливо кручусь на кухне, избегая его, наполняя чайник и доставая пакетики со свежими травами, которые дала мне Марта.

— Дом почти готов. Я скоро уберусь с глаз долой, — я все еще избегаю смотреть на него.

— Если это из-за того, что я сказал вчера…

Я открываю духовку и раскладываю травы на металлическом противне.

— Все место твое. Я добавлю бонус за месяц, если хочешь, за мой счет, конечно, за то вторжение в твой отпуск. Можешь использовать другую спальню, если твоя сестра приедет или ты захочешь пригласить других людей.

— В этом не было бы проблемы, если бы мы спали в одной постели.

Я смотрю на высокую фигуру, прислонившуюся к кухонному островку. На эти широкие плечи, в которые я люблю впиваться ногтями, когда он прижимает меня к матрасу. На то, как его одежда облегает его напряженное тело. Он выглядит восхитительно и тянет меня к себе, как магнит. Мне стоит огромных усилий устоять на месте.

— Ты знаешь, что это не лучшая идея, — я выдавливаю натянутую улыбку. Я не позволю себя поглотить этой фантазией. — Я не могу продолжать здесь прятаться. Это нездорово.

Яростный свист чайника отрывает меня от разглядывания его, и следующие пять минут мы проводим в напряженном молчании, пока я завариваю нам две чашки. Я ставлю чашку перед ним, задерживаясь на секунду дольше в его гравитационном поле, и его рука обхватывает мое запястье.

— Просьба остаться была одним из лучших решений, которые я принимал.

Мое сердце бьется сильнее, тепло разливается по конечностям. Я сжимаю губы, чтобы не сказать ничего глупого. Я хочу остаться. Я слишком много чувствую рядом с тобой. Это больше, чем секс.

Вместо этого я тихо желаю ему спокойной ночи и заставляю ноги уйти.

ГЛАВА 30 Картер

Элиза смеется, запрокинув голову, пока один из строителей касается ее руки, одаривая ее беззаботной улыбкой. Совершенно непрофессионально с его стороны так небрежно прикасаться к ней. Парень выглядит примерно ее возраста, немного грубоватый. Он хорошо сложен, но я не сомневаюсь, что смогу уложить его, если он снова прикоснется к ней.

Это уже второй вечер подряд,

За этим я и пришел сюда. Но вид их вместе пробуждает что-то уродливое и ядовитое из глубины моей души.

Они не замечают меня, пока я не останавливаюсь рядом с Элизой и не обхватываю ее за талию, притягивая к себе.

— Привет, кошечка. Ты закончила на сегодня? — я полностью игнорирую мужчину, который смотрит на меня.

Элиза приходит в себя быстрее и скользит ладонью по моей спине, на ее лице замешательство.

— Картер. Это Финн, мой прораб. Мы обсуждаем размер кровати в мансарде.

Ах да. Тот самый, который НЕ мужчина средних лет с тремя детьми. Тот, с кем Сэм пытается свести Элизу.

— Достаточно большая, чтобы поместился я, — говорю я, впервые взглянув на озадаченного мужчину. Его брови опускаются, он поправляет осанку, безуспешно пытаясь сравняться со мной ростом.

— Картер! — Элиза щипает меня за бок.

— Можно тебя на пару слов? — я не жду ее ответа и тяну ее к линии деревьев.

— Эй, Элиза, ты уверена, что хочешь пойти с ним?

Этот мужчина смелее или глупее, чем я думал, но Элиза перебивает меня, прежде чем я покажу мистеру Прорабу, что это он должен бояться.

— Все в порядке. У него сегодня манеры на техобслуживании, — кричит она.

Мы останавливаемся за большим дубом, и я становлюсь перед ней, не касаясь, достаточно близко, чтобы различать цветные вкрапления в ее радужках. Элиза ждет, поглощая меня целиком своими медовыми глазами.

— Ты меня избегала, — я нарушаю тишину.

Она отмахивается от меня скучающим закатыванием глаз. А вот и моя боевая кошечка.

— Я занята. Хотелось бы, чтобы ты не прерывал меня, и я бы закончила быстрее.

Я наклоняюсь вперед, и она отступает к стволу дерева. Вспышка неуверенности прорывает ее маску безразличия, и губы приоткрываются в удивлении, влажные, манящие. Мои руки находят ее бедра, и я останавливаюсь, прежде чем поцеловать ее, прижимаясь кончиком носа к щеке, скользя по гладкой коже, пока не достигаю уха.

— Мне не нравятся игры в ревность, — мой голос звучит хрипло. — Но если ты хочешь играть… — ее губы приоткрываются, чтобы заговорить, и я прикусываю ее мочку зубами, потому что не могу удержаться.

— Ревность? — это вырывается наполовину стоном. — С чего бы тебе…

— Снова начнешь эти игры — и я привяжу тебя к кровати и буду дразнить, пока ты не потеряешь способность говорить, — я притягиваю ее бедра к себе, и глаза Элизы расширяются. Все в ней возбуждает меня, и я хочу развернуть ее, спустить эти узкие джинсы до колен. Скользнуть внутрь нее и заставить ее кричать.

Ее зрачки расширены, и быстрые теплые выдохи на моей шее заставляют меня думать, что она тоже этого хочет.

— Элиза, мы закончили с вагонкой, — голос того парня слишком близко. У него нет инстинкта самосохранения.

— Ужин в семь. Не опаздывай, — я целую уголок ее рта, и Элиза наклоняется, ища большего. — Мистер Прораб пусть держит руки при себе. Пока я здесь, я не делюсь. Понятно?

Элиза выходит из оцепенения, вызванного желанием, и когда мои слова доходят до нее, она снова надевает маску, расправляя плечи. Она отталкивает меня и проскальзывает мимо, топая ногами и качая головой.

Удовольствие от того, что я заявляю свои права, так же ново для меня, как и поведение собственнического парня.

Рационально я понимаю, что не должен. Я могу вернуться домой до истечения трех месяцев. Моя мать довольна моим прогрессом, и как бы я ни доверял Джеки, я не хочу оставлять все давление на ней.

Эта сложная нить близости и страсти, которую мы сплетаем, неразумна. Меня тянет к ней, я жажду ее присутствия. Рядом с ней я нормальный человек. Ее прикосновения заставляют меня чувствовать себя живым. Настоящим. Заставляют хотеть того, о чем мне не следует даже мечтать.

Даже мысль о том, чтобы принять дополнительный месяц, доказательство того, что она влияет на мое сознание. Я никогда не колеблюсь, когда дело касается моего долга. И все же я продолжаю смотреть на цветы, которые она нарисовала на календаре в конце дополнительного месяца.

Элиза возвращается домой вечером и переодевается, прежде чем сесть рядом со мной у кухонной стойки. То, что я сказал сегодня, роится в моей голове, но она не заставляет меня говорить, пока мы готовим вместе. Напряжение — это парящий шар энергии между нами. Искра, зажженная месяц назад, теперь слишком велика, чтобы ее игнорировать. Мы не упоминаем об этом, потому что это ведет к вопросам без ответов.

Мы двигаемся друг вокруг друга с естественностью давних партнеров, и эта близость успокаивает мой разум так, что мое сердце трепещет от страха.

Когда ужин готов, она переплетает свои пальцы с моими и ведет меня в спальню. В темной комнате она раздевается сама, а затем молча снимает одежду с меня, не отрывая взгляда.

Она целует меня нежно, пока я не позволяю себе растаять под ее губами. Затем ее ладонь обхватывает меня, и я позволяю ей ласкать меня, пока она не толкает меня на кровать и не направляет к изголовью, а затем медленно начинает двигать бедрами, покрывая меня своим возбуждением. Элиза приподнимает бедра и без колебаний принимает меня одним быстрым движением, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Черт, как же хорошо, — выдыхаю я, притягивая ее к себе, прижимая к груди.

Ее лоб упирается в мой.

— Еще, пожалуйста, — стонет она.

Ее движения ускоряются, и я удерживаю ее за бедра, впиваясь пальцами в кожу. Я преследую ощущение, пузырящееся в пояснице, и прижимаю ее к себе, чтобы контролировать ритм. Ближе. Глубже, пока ее стенки сжимают меня.

Элиза кричит мое имя и дрожит, ее пальцы сжаты в моих волосах. Я прижимаю ее крепче.

Это более интимно, воздух заряжен тем, что мы оба не хотим признавать вслух. Ее дыхание сводит меня с ума, а мои толчки становятся хаотичными, пока я не проваливаюсь в пустоту, шепча слова похвалы в ее волосы, запечатлевая отпечаток ее тела на своих нервных окончаниях.

Элиза мягкая и податливая, лежит на мне, только шелест деревьев и ночные насекомые нарушают тяжелую тишину.

Она медленно поднимает голову из изгиба моей шеи, и ее горячее дыхание скользит над ключицей, по груди и останавливается на верхней части моего шрама, кончики ее пальцев следуют по линии. Это не клиническое прикосновение врача. Я напрягаюсь. Никто другой не касался шрама. Теплые губы касаются

— Я ненавижу его, — признаюсь я. — Он напоминает мне, насколько я слаб, — я чувствую себя обнаженным, даже в абсолютно темной комнате, но ее следующие слова лишены осуждения или жалости.

— Он делает тебя похожим на того, кто прошел через ад и вернулся, чтобы рассказать эту историю, — она проводит пальцем по шраму, и это согревает всю мою грудь, окутывая мое сердце коконом. — Если честно, это делает тебя похожим на воина.

Сдавленный смех вырывается из меня, и я говорю глупейшую вещь, не задействуя мозг.

— Тогда останься. Мне нужна принцесса, которую я буду защищать.

Я понимаю, что это ошибка, еще до того, как она напрягается в моих объятиях.

— Это не сказка, Картер, — говорит она мягко, без укора, но дистанция, которую она держит, пронзает меня, даже если я знаю, что она права.

Ночь проносится быстрее, чем я хотел. Я не покидаю ее постель. Зачем мучить себя?

Это просто временно.

На следующее утро кровать пуста, и это оставляет пустоту в моей груди.

Остывшая тарелка завтрака на кухонном островке — такое горько-сладкое напоминание о чем-то, что по-настоящему принадлежит Элизе. Там же записка с нелепым рисунком женской фигурки-палочки, с тем, что, как я полагаю, является кистью в руке, рядом с детским рисунком дома. Глупая записка заставляет меня улыбнуться, представляя, как она сидит, сгорбившись над островком, высунув кончик языка.

— Я пропал, — бормочу я себе под нос, вдавливая пятки ладоней в глаза, надеясь на перезагрузку.

Прогулка до ее хижины проясняет мою голову, чтобы я не испортил ее энтузиазм. Даже несмотря на то, что я знаю, что помощь ей приближает день, когда она переедет, я чувствую необходимость поддержать ее.

Я нахожу ее в окружении разобранных кусков дерева разных размеров, банок с краской и инструментов.

— Мне стоит беспокоиться, что ты можешь сколотить из этого гроб?

— Мне приснилась эта идея, — она сияет, и у меня болит в груди. Это плохо. Ужасно. Не может со мной происходить. — Было слишком рано, я не хотела тебя будить.

— Гениальная идея заключалась в том, чтобы нырять по мусорным бакам в поисках сломанных шкафчиков и полок по всему городу?

Она смеется, и то, как это на меня влияет, почти заставляет меня убежать в окружающую нас глушь.

— Я видела этот урок на YouTube о том, как построить угловой офис у окна с разными местами для хранения. Мне приснилось, как я хочу построить свой. Он будет идеальным!

— YouTube, — повторяю я, качая головой. Элиза уверенно смотрит любой урок по DIY и не сомневается, что сможет это сделать. Она потрясающая.

Я издаю долгий страдальческий вздох.

— Покажи мне.

Она дает мне свой телефон, и я смотрю, как блондинка в комбинезоне слишком бодро измеряет стены и разбирает какой-то старый кабинет, когда телефон вибрирует и появляется сообщение.

Финн: Можешь пригласить меня на обед в знак благодарности. Для меня это был бы беспроигрышный вариант:)

Моя рука сжимает телефон. Устройство едва не попадает под кувалду, лежащую рядом с другими инструментами.

— Мистер Прораб продолжает вести себя неподобающе.

— Перестань называть его так. Это странно, — она вырывает телефон из моей руки и начинает печатать. — Финн просто хороший парень.

— С планом.

— Что за реакция? Разве ты не уезжаешь домой через несколько недель? Чего еще ты хочешь от меня?

Остаться в этом пузыре немного дольше. Забрать тебя с собой.

— Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Вот и все.

Она фыркает.

— Спасибо за беспокойство, но наша договоренность дала мне вкус к случайным связям. Это не самая плохая идея.

Я собираюсь убить идиотского прораба Финна.

Следующие дни сливаются воедино с тревожной скоростью. Я не готов отпускать ее, но она либо работает в магазине, либо наносит последние штрихи в своем новом доме. Я цепляюсь за глупые разговоры за завтраком, за ее запах, когда она целует меня в щеку перед уходом, за ее довольный взгляд, когда она находит идеальное место для одной из своих вещей, или за мягкие стоны, вырывающиеся прерывистыми вздохами, когда мы проводим ночи вместе и удовольствие захлестывает ее.

В итоге я делаю то, что противоречит моей природе. Я почти умоляю, когда приходит время перевозить ее инструменты из сарая.

— Ты уверена, что хочешь переехать? — я лихорадочно ищу любую причину, чтобы заставить ее остаться. — Твой новый сарай намного меньше. Куда ты это все положишь? — я встряхиваю коробку в руке, чтобы доказать свою правоту.

— Часть я могу поставить внутри, — говорит она. — На этот раз никто не скажет мне, что они плохо пахнут или что это свалка. Я буду использовать место для хранения под кухней.

— Разве есть спешка с переездом? Я думал, тебе здесь нравится.

Она тепло улыбается мне, и я вижу, как в ее глазах сияет решимость.

— Я никогда не жила одна. Не принимала решения самостоятельно, будучи взрослой. Я слишком долго несла страх брошенного ребенка. В моем возрасте я не должна полагаться на кого-то, кто будет заботиться обо мне.

— В принятии помощи нет ничего плохого.

— Говорит человек, которого заставили взять перерыв после того, как он чуть не умер.

— Справедливо. Но я не должен быть стандартом нормального поведения, — я пытаюсь разрядить обстановку и заставить ее улыбнуться.

— Я больше не хочу бояться быть одна. Это меня сдерживает.

— Не преуменьшай того, чего ты уже достигла сама. Это все твое. Никто не сможет этого отнять.

То, как она смотрит на меня, заставляет меня думать, что я сказал слишком много.

Я отчаянно хочу, чтобы она осталась. Я знаю, что смогу убедить ее, если просто начну умолять. Но я не могу быть еще одним препятствием на ее пути.

— Будет лучше, если я поеду одна. Мне будет слишком трудно не уговорить тебя остаться на ночь, — она ухмыляется мне, но ее нервозность видна в том, как она теребит ручки старой потертой сумки.

Тишина ее отсутствия пронзает мой слух.

ГЛАВА 31 Элиза

Это сюрреалистично. Я сижу в кресле на своей просторной веранде, любуясь закатом. Вечер прохладный, небо окрасилось в прекрасные оттенки оранжевого и розового, но надвигающиеся серые тучи меня беспокоят.

Первый час жизни здесь я брожу по дому, любуясь своим крошечным жилищем. От ярко-белой деревянной обшивки до викторианского светильника, который Картер подарил мне, освещающего крыльцо над темно-зеленой дверью, я не могу осознать тот факт,

Когда я наконец заползаю в кровать, прилив адреналина и возбуждение угасают, оставляя слишком много места для звуков дома, в котором живет только один человек. Скрип стен, шелест листьев снаружи, когда легкий свист ветра колышет деревья. В воздухе чувствуется июньская гроза. Закрыла ли я окна? Выключила ли духовку? Я смотрю в потолок, задаваясь вопросом, почему я думала, что переезд в одиночку был хорошей идеей.

Телефон дребезжит на тумбочке, и я бросаюсь к нему, отвечая немного запыхавшись:

— Да?

Смех Картера доносится из динамика — успокаивающий звук посреди бури сомнений, бушующей в моей голове.

В моем ухе слышен шум леса.

— Ты вышел?

— Просто захотел прогуляться, — говорит он так, будто это не имеет значения, что он не местный и на улице непроглядная тьма.

— В такой час? Не потеряйся.

— Не волнуйся, я знаю дорогу между твоим домом и хижиной с закрытыми глазами.

Мое сердце начинает биться чаще.

— Ты где именно?

Это глупо, но я хочу знать, даже если это опасная территория, по которой мы оба безрассудно ходим.

— Рядом, если я тебе понадоблюсь.

Я близка к тому, чтобы слететь с лестницы на грунтовую тропу, соединяющую нас. Я сжимаю простыни и подтягиваю колени к подбородку, чтобы остановить себя.

— Можешь рассказать мне больше о своих спутниках?

Он усмехается, и я знаю, что он улыбается.

— Мне было лет десять, когда мой отец стоял в центре управления, и мы запускали первые спутники, — глубокий и ровный голос Картера убаюкивает меня, и я закрываю глаза, странное чувство безопасности расслабляет мышцы. Я не знаю, сколько времени он говорил со мной по телефону о широкополосной связи, орбите Земли, точечных лучах и архитектуре с изогнутыми трубами, но утром я все еще сжимаю телефон у груди.

Куинн взяла с меня обещание зайти на кофе после переезда, и теперь я смотрю на торт в форме домика с розовой глазурью и надписью «Поздравляю! Ты взрослая девочка». Я изо всех сил стараюсь не разреветься и не задушить ее в объятиях.

— Ну-ну, — гладит она меня по голове. — Это просто торт.

— Ты потрясающая, — всхлипываю я. — Майк знает, как ему повезло? — мужчина, кажется, без ума от Куинн.

— До него начинает доходить, — кокетничает она. — Он присылает мне цветы и планирует свидания.

— Это добавляет ему очков. Мне всегда приходилось умолять Джареда проявить инициативу. Не цветы и подарки, а мелочи, которые показывали бы, что я у него на уме, понимаешь?

— Не нужно учить кого-то думать о тебе. Они либо думают, либо нет, — говорит она с хмурым видом, и у меня создается впечатление, что она говорит не о Джареде. — Как-нибудь зайду к тебе на обед, — резко меняет она тему. — Обживу дом для гостей. Принесу еду.

— Не закрывай кофейню ради меня.

— Ах, не волнуйся. Мой арендодатель чудесным образом снизил мне аренду. Сильно. Не знаю, что на него нашло. Теперь я могу нанять сотрудника на неполный день. Я наняла его три дня назад.

— Ну ты даешь! Он называет тебя «мэм» или «босс»?

— Ни то, ни другое. Верховная Куинн, — она смеется. — Я ожидаю не меньшего, — она кусает губу. — Я бы попросила тебя, но ты ясно дала понять, что не хочешь снова все смешивать.

— Да, после фиаско с друзьями на работе я больше так не буду, не волнуйся, — уверяю я ее, и я серьезно. — Ты хочешь расшириться за пределы кофе и выпечки теперь, когда у тебя есть помощь?

— Да, но мне нужно гораздо больше денег на инвестиции, которых у меня нет. На большее пространство, кухню побольше, персонал. Кто знает? Может быть, однажды я смогу организовывать питание для небольших мероприятий.

— Эй, Куинни! — кричит щуплый паренек из дверей кухни. — Фруктовый парень пришел.

Она стонет, а я бормочу про себя «Верховная Куинн, как же», получая в ответ салют пальцем.

— Простите, вы местная?

Туристка улыбается мне с другой стороны маленького столика. Очевидно, что она приезжая, и ее застенчивая улыбка и обручальное кольцо на пальце успокаивают меня.

Мы завязываем разговор, и я узнаю, что она в поездке в честь годовщины со своим мужем. Она такая милая, что я даю ей полный список лучших ресторанов в этом районе для романтического ужина и мест, которые они могли бы посетить. Я люблю Сильвер-Лейк-Фолс и так рада поделиться своим маленьким городком с туристами, которые хотят открыть для себя его скрытые жемчужины.

Картер неторопливо проходит по моему дому, легкая улыбка играет в уголках его губ.

— Что смешного?

— Это место такое же, как ты. Светлое, уютное.

Я не знаю, почему его комментарий заставляет меня чувствовать себя такой теплой и липкой.

Его волосы отросли за два месяца, придавая ему мальчишеский вид. Пряди падают на глаза, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть наброски в лучшем месте дома: маленьком рабочем уголке под окном, выходящим на озеро.

— Мне нравится, как ты выглядишь, — говорю я.

— Может быть, я сохраню эту прическу и шокирую всех в офисе.

Мысль о его отъезде отрезвляет. У нас есть срок годности.

Мы входим в ритм. Он приходит по вечерам с ужином, который я научилась принимать, не устраивая себе нервный срыв.

В основном мы не добираемся до кровати. Голод и спешка чувствовать друг друга как можно больше.

Он берет меня медленно и жестко.

Власть, которую он имеет надо мной, пугает меня. Когда мы близки, эта версия меня робко пробивается на поверхность. Чем больше времени я провожу с ним, тем смелее она становится, требуя все больше и больше. Требуя сиять, пробовать, говорить больше. Покусывает твердую скорлупу, пока не прокладывает себе путь, чтобы вылупиться. Пока не расширяется до самых кончиков пальцев ног и до самых кончиков волос.

Я теряюсь в его глазах, сияющих невысказанными чувствами. Может быть, если бы я сказала ему первой.

— Картер, я…

— Не надо. Пожалуйста, — он целует мой лоб, нос, и глубокий поцелуй лишает меня всех слов, которые я хотела сказать.

Это больно, но он прав. Мы не о таком договаривались. Я сохраню это в тайне на те несколько недель, что он будет здесь. Мое маленькое сокровище.

— Ты останешься сегодня? — я отказывалась позволять ему оставаться на ночь, пытаясь доказать, что могу справиться сама, но это только растрачивало драгоценное время, которое у меня осталось с ним.

Он не отвечает, но целует мою шею и шепчет так тихо в мои волосы тайну, о которой мы не будем говорить.

— Я бы никогда не ушел.

Вид Картера без рубашки, готовящего

Легкость Картера в этот беззащитный момент обжигает меня, расплавленным потоком разливаясь по венам.

Я смотрю на него без всякого стеснения. Я уже перестала стыдиться того, что наслаждаюсь его телом, но легкий румянец на кончиках его ушей, когда он видит меня, тянет за струны моего сердца с опасной силой.

Картер чешет затылок, выглядя неуверенно.

— Я могу надеть что-нибудь, если тебя это смущает.

— Даже не думай, — я подхожу ближе, движимая неотложной потребностью почувствовать его кожу под своими ладонями. — Эта кухня не видела ничего столь горячего с тех пор, как Сэм чуть не сжег ее дотла, жаря моллюсков.

— Над твоими комплиментами стоит поработать.

— Может быть, я смогу выразить свою признательность по-другому.

Губы Картера подергиваются.

— Ты собираешься испечь мне печенье?

— Не совсем. Раз ты так любишь игры, — бросаю я ему вызов, подпитываемая этой незнакомой смелостью. — Держись за стойку.

Картер опирается на кухонные шкафчики, улыбаясь мне сверху вниз со смесью веселья и любопытства в глазах. При дневном свете я любуюсь перекатами его мышц, когда его руки сцепляются за деревянной столешницей. Мое тело напрягается, но я должна быть терпеливой. Довести его до такого же безумного желания, какое я чувствую, когда он прикасается ко мне.

Кончики моих пальцев достигают его челюсти и скользят вниз по шее, по его двигающемуся кадыку, касаясь шрама, и останавливаются на напряженном животе, когда он резко вдыхает.

— Если ты прикоснешься ко мне, я остановлюсь, — предупреждаю я его.

В одно мгновение его глаза становятся почти черными.

— Что? — цедит он сквозь зубы.

Мои пальцы скользят ниже, пульсирующая потребность сжимается между бедер. Когда мои пальцы зависают над поясом, Картер почти перестает дышать, глядя на меня, его взгляд — ревущий огонь. Я достаю его, и когда я облизываю ладонь, низкий рык разносится в его груди, подстегивая меня.

Контроль разжигает во мне прилив силы, заставляя его терять рассудок от каждого моего движения и поворота запястья. Он становится тверже в моей ладони, его костяшки побелели от того, как он вцепился в стойку.

— Мне нужно прикоснуться к тебе.

— Терпение, мистер Роулингс. Мне слишком весело.

— Уверен, что так и есть, — говорит он сквозь зубы. — Ты сводишь меня с ума… — глубокий стон обрывает его, и его голова откидывается назад. — Черт… Я хочу раздвинуть твои прекрасные ноги и зарыться в тебя так глубоко, чтобы ты никогда не забыла последствия дразнилки.

— О, — шепчу я дразняще ему в ухо и покусываю мочку, заставляя его вздрогнуть. — Я только начала.

— Ты играешь с огнем, кошечка.

Мои колени касаются пола, и я провожу ногтями по его внутренней стороне бедер. Картер выглядит так, будто ему больно.

— Тогда мы оба сгорим.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова тают на выдохе, когда я беру его в рот, и его рука сжимается у меня на затылке.

Я позволяю ему направлять меня, пьянея от его удовольствия.

Разрушить самообладание Картера — это кайф, с которого я никогда не хочу слезать.

ГЛАВА 32 Картер

Массивный шум уведомлений вырывает меня из беспокойного сна. Привычка спать рядом с Элизой делает одинокие ночи мучительно беспокойными.

Я хватаю телефон, предчувствие беды нависает надо мной. После того как мать и Джеки отрезали мне доступ, было мало причин для такого количества звонков. Сообщение на экране заставляет мою кровь застыть. Это оповещение СМИ о моем имени.

Десятки статей заполняют экран.

Мертв ли Картер Роулингс? Шокирующее откровение потрясает «Rawlings Enterprise»!

Сердечный приступ Картера Роулингса порождает неопределенность в «Rawlings Enterprise»!

Кризис генерального директора: «Rawlings Enterprise» готовится к потрясениям на фоне проблем со здоровьем Картера Роулингса!

Паника скручивает мои внутренности, когда я просматриваю статьи, полные деталей, о которых знает лишь горстка людей. И Элиза.

Мой телефон снова пиликает с сообщением от неизвестного номера. Это фотография, сделанная снаружи кофейни Куинн. Черт. Этого не может быть.

Элиза в кофейне с… я швыряю телефон на кровать и сгибаюсь от боли, сжимая голову. Я не мог быть таким глупым. Единственный мужчина, который ненавидит меня больше, чем мои деловые конкуренты, болтает с ней, делая заметки. Фред Пирсон, репортер, охотящийся за любой крошкой, чтобы написать обо мне гадости.

Я вылетаю за дверь, гнев переполняет меня. С каждым шагом во мне что-то трескается.

— Привет… — она отскакивает назад, когда я врываюсь в незапертую дверь ее крошечного дома.

— Ты продала меня! — кричу я, грудь вздымается от ярости.

Ее лоб хмурится.

— Что ты…

— Я был идиотом, поверив в твою игру в пай-девочку, — я расхаживаю по маленькой гостиной, как загнанный зверь. — Должен признать, ты была довольно хороша, отдаю должное.

— Картер! — Элиза топает ногами, в глазах беспокойство.

— Я говорю об этом, — я тычу телефоном ей в лицо, и она бледнеет, просматривая заголовки.

— Как? Подожди, — ее брови сходятся, и до нее доходит. — Ты подозреваешь, что это я?

Не говоря ни слова, я показываю ей ту самую фотографию.

Она щурится на экран, и в ее глазах мелькает узнавание.

— Это парень, которого я встретила несколько дней назад.

— Да, ты встретилась с Фредом Пирсоном. Гребаным репортером.

Ее рот приоткрывается.

— Я понятия не имела, кто он. Мы болтали пять минут, и он ушел, — говорит она слабо, теребя руки.

— Болтали. Это ты называешь разболтать мой самый большой секрет?

— Я бы никому не рассказала о… — запинается она. — Он сказал, что в отпуске, и спросил о хорошем ресторане.

— И я должен поверить, что это совпадение?

— У тебя была хоть одна причина сомневаться во мне до сих пор?

— Я… — я провожу рукой по волосам в разочаровании. — Я не знаю, Элиза. Хорошо? Когда ты — это я…

— О, бедный богач, все хотят его заполучить, — она рассекает воздух ладонью, глядя на меня с чистой злостью. — Секс со мной был долгой игрой? Чтобы я выболтала твои секреты прессе? — она ходит взад-вперед, взволнованная, в ярости.

— Я…

— У нас есть это. «Случайность», как ты это называешь, — говорит она, рассекая воздух ладонью. — Но ты так не ведешь себя.

Я хочу защититься. Я никогда не собирался вводить ее в заблуждение.

— Это ты делаешь эти милые и заботливые вещи, прикасаешься ко мне так, будто не будет другой женщины, хочешь делиться секретами и правдой, и ты обвиняешь меня в обмане? —

Этот разговор принял неожиданный поворот, и мой ответ звучит слабо даже для меня. Весь гнев уходит, оставляя слишком много места для сомнений.

— Элиза, ты знаешь, что я должен уехать.

— Да, я знаю, — она громко выдыхает, пытаясь выплеснуть эмоции. — И все равно я влюбляюсь в тебя, как дура, — говорит она, глядя мне прямо в глаза.

Мой мозг отказывается реагировать, а мышцы напряжены. Ее щеки становятся еще краснее, а ее прекрасные карие глаза блестят. Горло Элизы сжимается, и ее рука хватает ключи от грузовика со стола.

Она ловко обходит меня, оставляя достаточно пространства, чтобы не прикасаться ко мне, пока я не могу найти слов и не в силах сдвинуться с места, где стою.

Ее шаги замирают позади меня, и я одновременно надеюсь и боюсь, что она обернется.

— Я бы никогда так с тобой не поступила, — это последнее, что она говорит, ее тихий голос едва слышен, прежде чем дверь захлопывается.

Телефон продолжает вибрировать в кармане. Он звонил с того момента, как я покинул хижину, но ярость не давала мне отвлечься от человека, которого я хотел найти и наказать.

— Наконец-то! — выдыхает Джеки на том конце. — Мы пытались дозвониться до тебя все утро. Джо на связи.

— Я видел новости, — говорю я ей, прежде чем она начнет свою тираду.

— Мне жаль, Картер, — говорит она, и беспокойство и стресс в ее голосе неоспоримы. — Это была одна из медсестер в реабилитационном центре.

Земля уходит у меня из-под ног, и я падаю на диван Элизы, другая боль распускает свои щупальца вокруг моей груди.

— Я не могу в это поверить, — выдавливаю я.

— Наш следователь отследил источник до одной из временных медсестер.

Черт. Я облажался.

— Но она была не единственным источником, — на этот раз слова Джеки сочатся отвращением. — Пьера дала Фреду Пирсону те крупицы, которые ему нужны были, чтобы начать копать.

Адам предупреждал меня.

— Она ничего не знала. Что…

— Твоя маленькая подружка сложила два и два. Она не глупая.

— У меня никогда не было с ней ничего за пределами офиса! — защищаюсь я.

Джеки вздыхает, усталость просачивается в ее голос.

— В любом случае, она волновалась о тебе и думала, что обмен информацией с Фредом даст ей ответы. Этот ублюдок обвел ее вокруг пальца, как первоклассницу.

— Мы все уладим. Не делай пока глупостей, — голос Джозефа опускается, как молот.

— Уже слишком поздно для этого, — вздыхаю я.

— Что ты сделал? — спрашивает Джеки.

Я рассказываю ей, и она взрывается, стоны Джозефа на фоне не помогают.

— Как удобно. Ты получаешь анонимное фото именно в тот момент, когда новости ломаются.

— Это имело смысл, — защищаюсь я.

— Для идиота, возможно! — кричит она, и я не думаю, что когда-либо слышал ее такой взволнованной. — Отправь Деррику номер и данные с фото, — Джеки делает паузу и глубоко вдыхает. — Хотя я бы не питала надежд.

Тишина наполняет дом, и мои мысли выходят из-под контроля, пока голос Джозефа не напоминает мне, что он тоже на связи.

— Кто такая Элиза?

Я падаю обратно на удобный диван, воспоминания о ночах, проведенных с Элизой на этом же месте, наполняют меня сожалением.

— Прекрасная женщина, которая, возможно, хочет моей смерти.

— Ах, значит, твоя будущая жена, — он усмехается, но это не облегчает растущее давление в груди.

— Давай без этого. Я не в настроении для твоих шуток.

— Кто сказал, что я шучу?

Сейчас не время углубляться в это, поэтому я меняю тему.

— Как моя мать? Я не успел ей позвонить.

— Конечно, потому что ты был слишком занят обвинением невинной женщины в продаже истории прессе. Меня больше интересует тот факт, что ты рассказал ей, — прежде чем я успеваю что-либо сказать, он продолжает. — Она в порядке. Беспокоится о том, как ты отреагируешь. Винит себя за то, что не убедила тебя выпустить заявление после того, как это случилось.

Шар вины становится все больше, перекрывая мне дыхание. Это моя вина. Я отказался сообщать кому-либо. Моя гордость, замаскированная под интересы компании, значила для меня больше, чем ее спокойствие.

— Я вернусь сегодня вечером.

— Оставайся на месте, сын. Дай нам один раз разобраться с этим.

— Но…

— Я позвоню тебе позже с новостями.

Я приклеен к одному месту, пока солнце не поднимается высоко в небо, переваривая ситуацию.

Джеки: Одноразовый телефон.

Черт. Все, что у нас есть, скоро закончится. Нет смысла зацикливаться на этом, но она все равно заслуживает извинений.

Мое тело болит от долгого сидения без движения, обдумывания всего. Приготовить ужин было бы продуктивнее. Начало извинений. Несколько шагов и движений, чтобы не дать себе передумать и не признать свою вину. На данный момент я уже выдал так много давно хранимых секретов, что начинаю думать, будто она подмешивает сыворотку правды в свой чай.

Уже поздно, когда она возвращается, и, похоже, она совсем не рада видеть, что я все еще торчу в ее доме.

— Что ты еще здесь делаешь? Ты уже обыскал мои ящики в поисках пачки денег? Или хочешь увидеть мой жалкий банковский счет? — она кипит от злости, и я просто рад, что она не игнорирует меня.

Она не отходит от двери, и я не делаю резких движений. Я не хочу, чтобы она сбежала, пока мы не поговорили.

— Я должен извиниться перед тобой, — говорю я осторожно.

Элиза скрещивает руки на груди, прожигая меня не скрываемым раздражением.

— Давай, послушаем.

Боже, как я люблю, когда она больше не прячется, когда защищает себя, даже если это за мой счет. Я полностью это заслужил.

— Прости, что обвинил тебя, — странно, как легко я произношу эти слова, хотя извинения были чужды моему лексикону до того, как я сюда приехал. — У меня не было всех фактов, и я перегнул палку.

Мой отец, наверное, переворачивается в гробу.

— Перегнул палку? Ты ворвался сюда с криками! Ты даже ничего не спросил, просто указал пальцем и обвинил меня в… в том, что я обманула тебя. Продала твою историю, как… как… — она так взволнована, что слова не идут, но затем она берет себя в руки и пронзает меня влажными глазами.

Ее слезы — нож, вонзающийся в мое сердце. Я хочу дотянуться до нее, но она поднимает ладонь.

— Меня называли по-всякому. Но когда ты обвинил меня в предательстве? Ничто никогда не причиняло такой боли.

— Элиза… — шепчу я, сраженный ее признанием.

— Зачем ты вообще беспокоишься? Ты все равно уедешь, и очевидно, что ты мне не доверяешь.

— Если это опять история об Алисии, я уловила суть, — она опускает руки, и ее плечи поникают, и она наконец подходит ближе к кастрюлям на плите.

Я хочу обхватить ее руками и крепко прижать к себе, но у меня есть один шанс все исправить, и я не стану рисковать.

— К сожалению, нет. Давай сядем. Пожалуйста.

Элиза наклоняет голову, пригвождая меня к месту своим изучающим взглядом. Через несколько секунд она приходит к какому-то выводу и с тяжелым вздохом указывает на крыльцо, и мы плюхаемся на передние ступени. Она смотрит вдаль, ее лицо лишено каких-либо эмоций, она уже решила, что я не могу сказать ей ничего, что стоило бы ее прощения.

ГЛАВА 33 Картер

— Мой отец был очень контролирующим. То, что я тебе рассказывал, лишь мелочи. Он всю жизнь держал меня на коротком поводке.

Она издает неопределенное хмыканье, и я проглатываю стыд, чтобы продолжать.

— Когда я наконец поступил в Гарвард, я думал, что стану свободным и поживу немного. Я встретил Лору в баре на кампусе. Она была такой интересной, и мне было все равно, что она училась в местном колледже. Это делало ее даже лучше. Она была другой. Мы встречались четыре года.

Эта информация пробуждает интерес Элизы, и она наконец поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Все плохо кончилось? Судя по тому, что ее нет в твоей жизни?

— Я поехал домой после выпуска, планируя сказать родителям, что хочу сделать ей предложение и перевезти ее в Нью-Йорк. Как только я сошел с трапа самолета, она исчезла. Она не отвечала на звонки, сообщения. Ничего. Я был в панике и думал, что с ней что-то случилось. Я уже собирался звонить в полицию.

Следующая часть до сих пор вызывает у меня тошноту. Это висцеральная реакция, от которой я не могу избавиться.

— Тогда мой дорогой отец сказал мне, что не стоит так переживать из-за Лоры, потому что все кончено.

— Он был причастен к ее исчезновению? — спрашивает она с ужасом.

— Хуже. Он приложил руку к тому, чтобы она появилась в моей жизни. Он заплатил ей, чтобы она была со мной, а после моего выпуска исчезла.

Глаза Элизы расширяются, и отвратительная гримаса искажает ее лицо.

— Нет.

— Я не поверил ему и вернулся, отчаянно пытаясь доказать, что это ложь. Наша квартира была пуста, ее вещи исчезли, будто ее никогда и не существовало, — я пошел в кафетерий в кампусе, где она работала, и узнал, что она уволилась в тот день, когда я уехал. «Я люблю тебя. Не могу дождаться, когда мы создадим семью» — последнее, что она сказала мне перед тем, как я сел в машину.

— Зачем кому-то это делать? Это же больно!

Вот почему я, возможно, тоже влюбляюсь в эту женщину.

— Ради моего же блага, очевидно. Чтобы я не попал в ловушку с ребенком, не отвлекался на девушек и не провалил учебу, — оглядываясь назад, я понимаю, что она всегда подталкивала меня к учебе, говорила, что ненавидит вечеринки. Я был таким наивным и благодарным за ее интерес после многих лет, когда меня лишали каких-либо значимых связей. — Его марионетка должна была вести себя хорошо и вернуться, чтобы стать послушным наследником.

Что-то сломалось во мне после Лоры. Уверенность в том, что во мне нет ничего, кроме денег, что можно было бы полюбить, глубоко укоренилась в моей душе.

— Я никогда не мог доверять своим чувствам после такой ошибки, как и тому, что кто-то проявляет ко мне искренность.

Она была моим первым всем, и хотя для меня это значило целый мир, она притворялась.

Само понятие любви было осквернено. Каждое воспоминание, каждое слово было омрачено знанием того, что это было не только фальшивкой, но и куплено за большие деньги. Не оставалось места для сомнений или слабой надежды, что она могла любить меня. После четырех лет у меня не было даже этого. Серой зоны неведения. Это была болезненная пустота. Это был просто бизнес.

— Как можно просто отдать годы своей жизни?

— За правильную сумму некоторые люди сочли бы это возможным, — долгое время я пытался понять, что побудило Лору четыре года отдавать свою жизнь моему отцу. — Я уверен, у нее была мечта, для которой нужны были деньги.

Элиза задумчива. Она настолько прозрачна в своих эмоциях, что они танцуют, как калейдоскоп, на ее лице.

— Интересно, стоило ли оно того.

— Что? Проводить время со мной в обмен на деньги? — усмехаюсь я.

— Нет, платить за свои мечты кусочками разбитого сердца мужчины.

Неожиданный прилив эмоций сжимает мое горло и лишает дара речи. С тех пор как стало ясно, что меня использовали, я никогда не позволял себе чувствовать боль и разочарование. Ангус Роулингс не хотел слабого сына.

Элиза качает головой, выглядя потрясенной.

— Это ужасно. Никто не заслуживает того, чтобы его раздавили с таким пренебрежением, — затем она сгибает колено и пододвигается ближе, пока не может слегка сжать мою ногу своими нежными руками, и это такое блаженство — снова быть согретым ее ярким светом. — Это ужасно одинокий способ жить. Но я не она. Другие люди в твоей жизни не будут ею. Ты не можешь продолжать причинять боль всем, включая себя. Ты умный человек. Найди способ.

Она наклоняется вперед, обхватывая меня руками, и крепко прижимается, как в ту ночь на маяке, скрепляя некоторые из сломанных частей одной лишь силой своей заботы.

— Я все еще зла на тебя.

— Я искуплю свою вину до самого отъезда.

Это должна быть шутка, но реальность окатывает нас холодной водой. Мы молча обнимаемся, пока не нужно разогревать еду. Никто из нас не поднимает ее признания из этого утра. Возможно, она жалеет о нем, а я слишком сбит с толку и истощен пересказом самого унизительного и душераздирающего момента в моей жизни.

Статьи продолжают выходить, некоторые упоминают заявление Джеки. Акулы чувствуют кровь в воде и кружат, вонзаясь зубами в мою жизнь. Ставят под сомнение мою пригодность на посту генерального директора компании после смерти отца, анализируют мою личную жизнь, выставляя меня плейбоем.

Даже одна из крупнейших финансовых газет публикует сокрушительную статью, которая влияет на стоимость наших акций. Это первое серьезное падение за тридцать лет. И это моя вина. Я должен быть на месте, заниматься урегулированием ущерба, а не разговаривать по душам с женщиной, которую больше никогда не увижу, когда мой ссыльный срок закончится.

Раскрытие

Следующие дни проходят в бесконечных видеозвонках и кризисных совещаниях. Ситуация настолько плоха, что моя мать и Джеки наконец сдаются и позволяют мне вернуться к работе, даже если я предпочел бы быть в зале заседаний, а не мерить шагами пол хижины. Это помогает мне чувствовать себя контролирующим ситуацию и дистанцироваться от Элизы. Создать столь необходимое пространство между нами. Она не настаивает, и я не знаю, почему я больше не рад этому.

Пока не звонит Марта.

— Пришло время выполнить обещание и прийти к нам на ужин.

— Сейчас не лучшее время.

— Тем более стоит взять выходной и расслабиться, — должно быть, Элиза ей рассказала. — Ты не можешь уехать, не попробовав моего знаменитого жаркого из лося.

— Это звучит… — отвратительно. Интересно, она сама на него охотилась? Она вполне могла бы. — Интригующе.

— Мы ждем вас обоих завтра. Не опаздывайте, Сэм мучается со своим компьютером, но он слишком горд, чтобы просить о помощи.

С каких это пор я стал IT-специалистом?

Этот разговор возвращает мысли об Элизе на передний план. Зачем я рассказал ей всю историю? Ей удается снимать слои защиты, которые выстроил мой отец, с пугающей легкостью; щиты, вплетенные в мою суть до такой степени, что я не могу отличить их от себя.

Одиночество предпочтительнее, чем осознание того, что я стою не больше, чем мое имя и состояние. Я контролирую ситуацию, когда не подпускаю людей слишком близко, и позволять ей иметь такую власть надо мной — не та ставка, на которую я готов пойти.

Ясный признак того, что это ошибка, я слишком много времени думал о ней вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что важно и реально. Должно быть, я сошел с ума.

Этот небольшой раздел с вином не представляет собой ничего особенного. Я застрял в этом проходе слишком надолго, выбирая бутылку. И тяну время. Я боюсь увидеть Элизу впервые за несколько дней.

Смех двух женщин в следующем ряду отвлекает меня, и я настораживаюсь при упоминании имени Элизы.

— Грета видела их в ресторане Марка. Говорит, это выглядело как очень романтичный ужин. Она вся так и вилась вокруг парня.

Я заглядываю в щель между стеллажами, и одна из них наклоняется над тележкой, жаждая сплетен.

— Я бы тоже так делала, если бы он был моим билетом в богатую жизнь. И то, что он красавчик, тоже не помеха.

Они кудахчут, и я в ярости. Семя сомнения прорастает, и беспокойство ползет по позвоночнику. Может ли быть так, что то, как она отдается мне, и его интенсивность — фальшивка? Она не казалась мне таким человеком. Но и Лора не казалась, а она дурачила меня четыре года.

Мое настроение портится, пока я прокручиваю в голове факты по дороге к Элизе. Я неохотно согласился поехать вместе. Каждое новостное оповещение — капля бензина в моем и без того дурном расположении духа. Они не прекращаются.

Я качаю головой, когда заканчиваю последний отчет, и она открывает дверь.

— Я могу чем-то помочь? — искренняя забота искажает ее черты.

— Я зря терял здесь время, — усмехаюсь я, входя в ее дом. — Все идет к чертям, а я наношу светские визиты.

Ее шаги замедляются по пути к сумке.

— Тебе не обязательно идти. Думаю, у тебя есть дела поважнее, — в ее голосе нет ни тени упрека. Она не смотрит на меня, и мне ненавистно, что она такая тактичная.

— Что такое еще два потерянных часа? — отмахиваюсь я. Это мелочно и подло. Я не пытаюсь сдерживать разочарование, которое пожирает меня заживо, пока я пишу опровержение в групповом чате по кризису компании.

Входная дверь хлопает за ней, и волна вины накрывает меня, прежде чем я напоминаю себе, что в моей жизни есть более насущные проблемы, чем забота о ее самолюбии.

Во время ужина Сэм пытается вовлечь меня в разговор, но мой ум постоянно возвращается к списку задач, которые нужно распределить.

— Как там с курсами? — спрашивает Марта, и я не понимаю, о ком она говорит, пока не поднимаю глаза от тарелки.

— Неплохо. В основном они показывают, что мне еще далеко до того, чтобы называть себя дизайнером интерьеров, — говорит Элиза с самоуничижительным смехом.

— Ты проходишь курсы? — вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю смягчить недоверие в своих словах.

Элиза отшатывается, но смотрит на Дантонов и пожимает плечами.

— Это просто онлайн-курс от школы в Нью-Йорке, — то, как она преуменьшает свои усилия, мне не нравится. — Кто знает, выйдет ли из этого что-то?

— У тебя уже есть талант и сайт. Это начало, — я пытаюсь смягчить защитную реакцию в ее позе.

— Какой сайт? — спрашивает Марта, хмурясь на меня.

— О, Картер сделал для меня сайт. На случай, если я захочу начать бизнес. Я пока не собралась…

То, как Марта загорается, можно подумать, что я спас всех детей из горящего здания, и мне становится неловко. Это пустяки.

Кого я обманываю? Я вкладываюсь в жизнь Элизы больше, чем следовало бы. Предательское тепло на моем лице дает им неверное представление, потому что Сэм сияет широкой улыбкой и хлопает меня по плечу.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы делать то, что мы можем для наших особенных женщин, сынок.

То, что происходит между нами, становится чем-то слишком реальным. Эмоциональные прикосновения слишком горячие для меня. Я предпочитал свои клинические таблицы и чистые отчеты.

Как ей удалось заставить меня хотеть воплощать ее мечты в реальность? Эта нить сомнения становится больше, обвивая мой мозг, ослепляя меня и оставляя только неотложное желание уйти.

Мы едем обратно в тишине после того, как Элиза перестает пытаться вытянуть из меня что-то кроме односложных ответов. Я так взвинчен, что моя кожа вибрирует от силы бури, бушующей внутри меня. Сомнения в ней, страх перед возвращением, беспокойство и разочарование из-за компании и скандала. Все это бурлит в моем солнечном сплетении.

Я захожу в ее маленький дом по привычке, и пока она говорит о своих курсах, я бесцельно смотрю в окно, на темный лес. Зачем я все еще здесь? Моя сестра отлично справилась с успокоением инвесторов и общественности, но сегодня «UniCore» опубликовала провокационную статью, вызвавшую очередное падение. Их генеральный директор и мой вечный противник говорит, что мое исчезновение

— На последнем занятии учитель упомянула, что в школе проводятся мероприятия в аудитории. Они приглашают успешных людей из индустрии, и студенты могут задавать им вопросы.

Она взволнована, и я наконец поворачиваюсь к ней.

— Ты планируешь пойти?

— Я бы с радостью съездила, — говорит она с большим энтузиазмом, теперь когда я включился в разговор. — Я могла бы навестить тебя после твоего возвращения. Ворваться к тебе среди ночи, напугать до смерти, а затем заставить тебя быть моим соседом три месяца.

Она смеется, но я вижу красный цвет.

Нет никакой возможности остановить последствия столкновения тревог в моей голове. Мучение от мыслей о жизни с ней и разрушения моего будущего, потому что я слишком сильно хочу остаться здесь с ней. Все, над чем я работал, над чем работал мой отец. Моя мать и Джеки остались без защиты.

— Не думай, что я буду твоим золотым билетом отсюда. Ты милая, но не более того.

Вся радость уходит с ее лица, ее губы приоткрываются. Ее широкие глаза полны замешательства и боли.

— Иди к черту, Картер. Я вполне счастлива здесь! — она кусает губу, руки на бедрах, пронзая меня острым взглядом. — Ладно, не вполне, — она зажимает кончики волос и задумчиво крутит прядь. Затем с решительным выдохом продолжает: — Я буду счастлива. Я сделаю это.

— Кого ты пытаешься убедить? — усмехаюсь я.

— По крайней мере, я не боюсь пытаться.

— Для чего? Мы не…

— Я прыгнула, — перебивает она меня. — Даже зная, что есть конечная дата, я все равно позволила себе упасть. Мне было чертовски страшно. Я никогда не рисковала, но знаешь что? Это прекрасное чувство. Даже с болью, которая ждет за углом. Я лучше сгорю, чем вообще не буду жить. Можешь сказать то же самое?

— Ты слишком наивна, — отрезаю я.

— Тебе не надоело притворяться, что ты ничего не чувствуешь? Как долго ты собираешься лгать самому себе?

Это задевает за живое. Так прямо выставить меня перед собой.

— То, что мы трахались пару недель, не значит, что ты меня знаешь.

Элиза ахает и отступает, прижимая руку к ключице.

— Пожалуйста, избавь меня от своей лицемерной жалости. От всей этой игры в простоту и счастье. Все хотят денег и блеска. Мужчину с толстым кошельком, — я цитирую слова прямо из уст моего отца. — Я не могу притворяться, что мы что-то значим, когда мое будущее рушится, пока я трачу время здесь с тобой.

Она расправляет плечи и кивает, ее губы превращаются в две жесткие линии.

— Мне жаль тебя, если ты так думаешь, — ее голос сдавлен, и этот звук болезненно застревает у меня в сердце.

Она закрывает дверь для своих чувств ко мне, пока боль не выплеснулась из нее. То, что у нас есть — больше, чем случайные связи, но я не могу заткнуться и сдержать неудержимое наступление яда в моей системе.

— Ерунда. Скажи, что ты не смотришь на меня и не видишь мое положение, деньги. Как это могло бы решить твои проблемы.

— Хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу мальчика, которому больно. Которому не говорили, что он достаточно хорош. Я его узнаю.

— Мы совсем не похожи.

Сострадание, смягчающее ее черты, превращает меня в того мальчика — одинокого, несчастного мальчика, который не мог добиться от отца заботы. Я чувствую себя незащищенным и беспомощным.

— Я делаю все возможное, чтобы исцелиться от прошлого. В некоторые дни я боюсь, что никогда не смогу это исправить. Но я продолжаю идти. Я заслуживаю этого. Надеюсь, ты тоже однажды увидишь, что достоин этого.

Она не ждет ответа и садится в желтое кресло в своем творческом уголке.

Теперь я обессилен.

— Элиза… — что я вообще могу сказать?

— Сегодня я буду работать допоздна. Мне нужно сделать набросок домашнего офиса для учебы, — она достает свою черную тетрадь для рисования и коробку с художественными принадлежностями, которые я ей подарил. Физическое напоминание о том, когда я начал влюбляться в нее.

Это разрывает меня на части, и туман начинает рассеиваться, оставляя после себя тихое отчаяние.

Она снова позволяет мне решать. Остаться или уйти. Я впервые осознаю, что она делает это постоянно. Дает мне выбор.

И я делаю худший из возможных.

ГЛАВА 34 Элиза

Хватка когтя, сжимающего мои внутренности, усиливается, пока я больше не могу притворяться, что это обычное утро. Ужас душит меня, и я натягиваю джинсы, не заботясь о спутанных волосах или о том, чтобы почистить зубы. Невидимое тиканье бьет по барабанным перепонкам, заставляя меня бежать к хижине Картера.

Холодный утренний воздух обжигает легкие, но я бегу дальше, переходя на спринт. Во рту появляется металлический привкус, но это ничто по сравнению с режущей болью между ребрами. Что-то не так. Я чувствую это каждой клеткой.

Его машины нет. Дрожащими руками я распахиваю незапертую дверь. Мне не нужно проверять спальню. Хижина лишена его подавляющего присутствия. Это тишина дома, в котором нет его накрахмаленных рубашек, разложенных по цветам в комоде. Никаких дорогих ботинок под маленькой скамьей в прихожей. Я знаю, что он уехал, еще до того, как замечаю ключ на столе поверх сложенного листа бумаги.

Мисс Миллер,

Срочные дела требуют моего внимания раньше, чем я предполагал.

Финансовое соглашение с моей матерью остается в силе.

Благодарю за гостеприимство.

С наилучшими пожеланиями,

Картер Роулингс

Это больная шутка? Это все, что он хотел сказать? Гнев медленно сочится по моим венам, и бумага сминается в моем сжатом кулаке.

Картер должен был быть летним развлечением. Чем-то легким, потому что мне уже хватило трудностей.

Я принимала ту любовь, которую показывал мне Джаред, думая, что это то, чего я заслуживаю. Но что бы это ни было с Картером, я не буду умолять. Я больше никогда не буду уменьшать себя до такой степени, что не буду узнавать себя.

Послание было ясным, и на этот раз я прислушаюсь. С Джаредом я заполняла пробелы и тишину своей собственной версией реальности, вместо того чтобы обращать внимание.

После выхода статьи я не настаивала. Мое сердце кровоточило за человека, который ожидал предательства. Который думал, что не способен испытать настоящую любовь. Я хотела прижать его крепче, когда он отстранялся. Это моя натура. Упираться ногами в землю. Но нечего было спасать. Нечего было удерживать. Я чувствовала, что он уже наполовину вернулся.

В глубине души я ожидала,

Банка с моей смесью, которую я делала для него, поблескивает на стойке, и я хватаю ее. Я не уверена, что собираюсь с ней делать, но оставлять ее для других гостей было бы неправильно.

Свернувшись калачиком на кровати, я позволяю себе горевать ровно три дня.

Один — за то, как он ушел.

Один — за то, как сильно я влюбилась.

Один — за будущее, которого у нас никогда не будет.

Маленький темно-дубовый шкафчик со стеклянными дверцами насмехается надо мной из центра брезента. Я долго спорила, стоит ли его оставлять, но я больше не буду заметать вещи под ковер.

— Разве это не должно быть твоим счастливым местом? — говорит Куинн, приближаясь с кувшином чая со льдом и двумя стаканами. Она обеспокоена, и я понимаю почему. Я, наверное, выгляжу немного безумной, оттирая старую древесину на грани слез.

— Дядя Картера хотел, чтобы я его взяла, — через неделю после его отъезда я сломалась и доверилась Куинн. Я так устала держать печаль в себе и рискнула нашей дружбой. Это было похоже на вырывание зубов во время нашего первого девичника, когда мы сидели на моем диване, сонные от еды, которую она заставила меня попробовать. Она была терпелива, позволив мне выложить всю историю, прежде чем спросить, не хочу ли я отправить ему пирог со слабительным.

— Тебе не стало бы легче, если бы мы развели из него хороший костер? — она ставит напиток в траву и плюхается в рыбацкое кресло в тени.

— Нет! Эта прекрасная деревянная работа не сделала ничего плохого. Когда я отшлифую и покрою ее маслом, она будет идеальна для гостиной.

— Зачем? Если она заставляет тебя думать о нем?

— Я устала притворяться, что могу легко его забыть, — странно оплакивать то, чего никогда не было. — Это часть процесса, понимаешь? Движение дальше. Он помог мне пересмотреть некоторые вещи, которые меня сдерживали. За это я буду вечно благодарна. И не будем забывать о лучшем сексе в моей жизни, — я ухмыляюсь Куинн, когда она кашляет в свой стакан.

— Ого. Не ожидала. Мне нравится эта твоя версия, которая слишком много рассказывает, — она прижимает руку к груди, придя в себя. — Тогда мы будем ненавидеть его лишь чуть-чуть.

Я люблю эту женщину. Она пришла на помощь, заставляя меня двигаться вперед и быть более открытой.

То, что Картер сказал о страхе потерять близких, если я буду слишком откровенной и честной, засело у меня в голове. Я должна доверять этим людям и верить, что они действительно заботятся обо мне. И верить в них и в нашу связь. Это приводит меня в сад Марты после работы, и я рассказываю ей все.

Глаза Марты на секунду расширяются от моего добровольного словесного поноса.

— Эмоционально я в худшем положении после всей этой истории с Картером, чем три месяца назад, когда я увидела, как Джаред изменяет мне в прямом эфире.

Первые недели июля прошли как в тумане. Я переводила дыхание время от времени, делая наброски в тени белой сосны в своем дворе. Мое сердце разрывалось лишь наполовину всякий раз, когда я открывала коробку, которую подарил мне Картер.

— Найти любовь — это не осложнение.

— Любовь?! — выпаливаю я. Влюбиться в него было так же неизбежно, как северо-восточные штормы. Но любовь ли это?

Пару дней назад меня добавили в групповой чат.

«Лучшие подруги воссоединяются».

Какая шутка. Отсутствие каких-либо извинений должно было насторожить меня. По крайней мере, у меня хватило ума встретиться с ними в другой кофейне. Куинн не заслуживает встречи с полицией. Хотя я бы с удовольствием посмотрела на еще одно противостояние с горячим шерифом. Там точно есть какая-то история.

— С каких это пор ты красишься? — Дженна наклоняет голову, хмуря брови. — Раньше ты не заботилась о своей внешности.

Я думала, что выгляжу мило, когда выходила сегодня утром, но теперь начинаю чувствовать себя неуверенно под их пристальными взглядами.

— Немного усилий.

— Это твой мстительный образ? — хохочет Эми. — Лучше поздно, чем никогда, правда?

— Я просто хотела попробовать что-то новое, — говорю я, опускаясь на стуле еще на дюйм.

— Дайте девушке отдохнуть, — говорит Дженна с милой улыбкой. — Для такой заурядной особы у нее должны быть какие-то тайные таланты, если она смогла затащить в постель своего красавчика-арендатора.

Стыд поднимается по груди и шее, и меня отбрасывает обратно в те неловкие вечера, когда они все набрасывались на меня.

Эми хлопает ладонью по столу, широко раскрыв глаза.

— Может быть, это услуги, включенные в договор аренды, — едва выдавливает она сквозь приступы смеха.

Они обе так громко смеются, вытирая слезы из-под глаз, а я просто смотрю в пустоту, гадая, почему я все еще сижу здесь с ними.

— Мы скучаем по твоей готовке на воскресных барбекю, — говорит мне Эми, когда им удается успокоиться.

— О, так вы все еще это делаете, — они кивают, не понимая, как сильно это ранит. — Вы все собираетесь вместе, просто без меня, — я вкалывала последние пять лет, чтобы сделать эти посиделки особенными. Они продолжали, будто меня никогда не существовало.

— Это было бы немного странно. Ты не находишь? — спрашивает Дженна, намекая, что я, возможно, глупа.

— Я думаю, страннее то, что вы приняли двух изменщиков и исключили меня.

Эми пренебрежительно закатывает глаза.

— Эй, ну ты чего. Не драматизируй.

Они не настоящие подруги. Они из тех, кто скажет тебе перестать позориться, если ты веселишься, или назовет тебя драматичной, если ты проявляешь характер.

— Да, к тому же, мы можем снова встречаться, теперь когда все знают, что тебе удалось заполучить этого толстосума. Джаред и Кэролайн были бы рады тебя видеть.

— Скоро будет вечеринка в честь рождения ребенка, — щебечет Дженна.

— Можешь представить, какие подарки он бы купил? — они с нетерпением переглядываются. — Может, они устроят вечеринку в ее хижине.

Они возбужденно болтают, строя планы, игнорируя меня.

Мне стоит больше доверять своему чутью. Глядя на этих двоих, которые ведут себя так, будто не лгали мне два года и постоянно меня унижали, я задаюсь вопросом, что со мной не так. Я так отчаянно хотела вернуться к своей жизни до Картера, что убедила себя, что все еще могу дружить с Дженной и Эми.

— Итак, — мой тон привлекает их внимание, и они наконец обращают на меня взгляд. — Вы представляете, что я могу заполучить богатого красавчика, и хотите дружить со мной, чтобы извлечь из этого выгоду.

— Мы хотим дружить, проводить время вместе, и, конечно же, он будет

— Извините, я… — это вырывается рефлекторно, и я беру себя в руки. — Подождите. Нет.

Они выглядят озадаченными, будто у меня выросла вторая голова. Трудно быть выздоравливающим угодником, но я покончила с извинениями за то, что не согласна с ними, за то, что я есть.

— Я не извиняюсь. Вы отвратительные люди, — они обе ахают, и я встаю слишком резко, отодвигая стул назад. Я достаю несколько купюр и бросаю их на стол. — Мы закончили. Вы заботитесь только о себе и о том, как использовать людей.

— Элиза, как ты смеешь…

— Я не закончила. Никогда больше не звоните и не пишите мне. Если увидите меня на улице, переходите на другую сторону. Мне все равно, исполнится ли вашей бабушке сто лет или умрет ваша кошка. Бросит ли вас снова очередной дальнобойщик или гороскоп предскажет вам перелом ноги.

Колокольчик над дверью звенит за моей спиной, когда я выхожу, оставляя их с открытыми ртами.

Джеки пишет и звонит даже после того, как Картер уехал, и я не знаю, что об этом думать. Она никогда не упоминает его, хотя у нее есть подозрения, что между нами что-то было. Мы болтаем о моих занятиях и ее идеях для офиса. Она прекрасна, и я обожаю с ней болтать, но я не хочу, чтобы Джеки делала это из жалости или по обязанности.

— Тебе не нужно следить за мной. Уверена, у тебя есть дела поважнее, и я обещаю, что не выболтаю секреты вашей семьи, — говорю я ей.

— Ты думаешь, я пытаюсь замять ситуацию с тобой? Потому что мой брат не может вытащить голову из задницы?

— Джеки, — усмехаюсь я. — Ты серьезная бизнес-леди. Правда, я не против, если…

— Я остановлю тебя прямо здесь. У меня встреча через две минуты, и я не могу сейчас это обсуждать. Поговорим завтра.

И все. Я знала это. Как только я разрешила ей не чувствовать себя виноватой, она исчезнет.

Но в субботу я чуть не проливаю горячий чай на колени, когда громкие удары сотрясают мою входную дверь. Мое сердце замирает, когда я на цыпочках подхожу к окнам, руки дрожат от скалки, которую я схватила по пути к двери.

— Я знаю, что ты дома, — голос Джеки гремит с крыльца.

Потрясенная до глубины души, я распахиваю дверь и безмолвно смотрю на Джеки, которая очень довольна собой и проносится мимо меня в дом.

— Давай. Выпьем кофе и продолжим наш разговор. У меня выходные.

Она так непринужденна для той, кто заявилась без предупреждения. Джеки кружится по маленькой гостиной и кивает, касаясь кухонных шкафчиков, пока я следую за ней, как марионетка на ниточке.

Когда парализующий гул в груди утихает, весь страх вырывается пронзительным криком:

— Что за привычка у Роулингсов заставлять меня думать, что меня убьют?

Джеки ухмыляется.

— Семейная черта?

Я запинаюсь с отсутствием грации, отчего уголки ее губ приподнимаются.

— Приведи себя в порядок. Моя мать ждет нас в машине, — говорит она тоном слишком бодрым для таких пугающих новостей.

— Что? Твоя… — я не могу дышать. — Картера… Я не хочу встречаться с его матерью! — стону я с раздражением. — Без обид, — продолжаю я тише.

Джеки плюхается в кресло и скрещивает ноги в коленях, стряхивая невидимую пыль с джинсов.

— Она здесь. Я не могу отправить женщину обратно, правда? Это было бы грубо. Ты грубая, Элиза? Ты отправишь ее обратно после того, как она проделала такой путь?

— Вы прилетели на частном самолете, не так ли? — говорю я бесстрастно, но эмоциональный шантаж постепенно подтачивает мою решимость.

— Да, но пробки в аэропорту были ужасными. Мы заслуживаем хотя бы хорошего кофе.

Мои внутренности разрываются от противоречивых эмоций. Меня раздражает, что Джеки так быстро научилась меня читать. И трогает, что она села в самолет, чтобы навестить меня.

Его мать здесь. Зачем? Я не могу избавиться от ощущения, что иду в ловушку.

— По крайней мере, отведи ее на заднее крыльцо. Пусть наслаждается видом, пока я приведу себя в порядок, — ворчу я. — На кухне есть свежий чай.

Улыбка Джеки настораживает, и она выскальзывает из дома, пока я отступаю в спальню. Что надевают для встречи с матерью мужчины, в которого влюбилась, а после осталась с ноющей болью в груди?

Поразительно, как сильно Джеки похожа на мать. Они пьют чай и смотрят на озеро, отражающее ясное голубое небо и лес вокруг него, и у меня есть несколько секунд, чтобы рассмотреть женщину.

Прямая спина, светлые волосы, собранные в элегантный пучок, она источает тихую роскошь. Ничто в ее одежде не кричит о богатстве, но я знаю, что ее туфли стоят больше, чем мой старый грузовик. С такого расстояния я не могу прочитать ее, ее лицо ничего не выражает.

— Я готова, — говорю я, выходя, высоко подняв подбородок, притворяясь, что это нормально.

— Элиза. Моя мать, Клара Роулингс. Мама. Элиза Миллер, — представляет нас Джеки с театральным жестом, который снимает напряжение с моих плеч.

Женщина кивает, сканируя меня своими нечитаемыми голубыми глазами. Тень улыбки настолько слабая, что я почти ее пропускаю. Теперь я знаю, откуда у Картера этот нервирующий аналитический взгляд. Меня проверяют, и худшее в том, что я хочу произвести хорошее впечатление.

— Добро пожаловать в Сильвер-Лейк-Фолс, миссис Роулингс.

— Можно просто Клара, — она изящно машет рукой. — Я не впервые в этих краях. Разве Картер не говорил тебе, что я выросла здесь?

— Он, возможно, упоминал, что это было причиной, по которой вы выбрали мою хижину.

Клара наклоняет голову.

— Она выглядела очаровательной. Теплой. Я надеялась, что он обретет здесь покой, — говорит она задумчиво и ставит пустую чашку на перила крыльца. — Но, похоже, он нашел и кое-что еще, — Клара многозначительно смотрит на меня, а Джеки внезапно увлекается наблюдением за птицами.

Я знаю, что лучше не комментировать, хотя затылок уже теплеет. Его мать проверяет почву. Мне интересно, не беспокоятся ли они о конфиденциальности семьи, и она хочет убедиться, что я не буду рассказывать о его пребывании здесь.

Клара не ждет ответа и полностью меняет тему разговора, сбивая меня с толку.

— Когда Картер вернулся из колледжа, его отец составил список потенциальных жен. Подходящих молодых леди из хороших семей, — Клара любуется своими ногтями. — Наш сын мог получить только лучшее. И лучшее было тем, что служило компании в долгосрочной перспективе.

Мышца на моей челюсти напрягается от усилия держать рот на замке.

— Это не похоже на вас, мисс Миллер, — мама Картера переводит взгляд на меня,

— Нет. Не похоже.

— Вас это не беспокоит?

Я не позволю ей запугать меня.

— Я могу быть только лучшей версией себя. Когда-нибудь этого будет достаточно для кого-то, — шепчу я последнюю фразу самой себе, в основном для поддержки.

Клара смотрит на меня пристальным взглядом, снимая слои, любопытствуя, есть ли что-то достойное, скрытое внутри.

— Кеннет ждет нас, — ее поведение снова меняется. — У нас семейный завтрак.

Я ищу помощи у Джеки, но она берет меня под руку и тащит к их машине.

— Давай разграбим кухню Куинн. Я умираю с голоду.

Она не шутила. Самый большой столик в кофейне заставлен блинами, бейглами с копченым лососем, большой тарелкой с омлетом с лобстером, печеньем, обезьяньим хлебом и пончиками. К счастью, Кеннет обладает таким же большим аппетитом по утрам, иначе я бы волновалась за Джеки.

Куинн изо всех сил старалась принять наш заказ с невозмутимым лицом, но как только она обогнула стойку и встретилась со мной взглядом, она беззвучно прошептала: «Похитили?»

Мне пришлось подавить смех, что привлекло внимание дяди Джеки обратно ко мне.

— Я надеялся, что Картер останется немного подольше, — говорит он.

Я тоже, Кеннет. Я тоже. Я сжимаю губы, чтобы не сказать ничего глупого, и понимающе киваю.

Он делает большой глоток кофе и решает бросить меня на растерзание волкам.

— Если честно, парень был готов встать на одно колено.

— О, нет… — я вздрагиваю в тот же момент, когда Клара вмешивается: — Давайте не будем забегать вперед.

Он смеется от души, наслаждаясь нашей реакцией.

— Девочки спрашивали о тебе, — он улыбается мне. — Они болтают об идеях для гостевого дома, которые хотят обсудить с тобой за, — он проводит руками в воздухе. — «Только девичник, никаких пап, братьев или парней, коктейльная ночевка».

— Это было бы чудесно, — удается мне выдавить.

— Ты останешься на этот раз подольше? — спрашивает Кеннет с первым намеком на укор в адрес сестры.

— Нет, нас троих ждут на ланче в Портлендском женском клубе.

Я понимаю, что я одна из троих, когда она поворачивается ко мне и говорит:

— Уверена, в твоем гардеробе нет ничего подходящего, так что Джеки привезла дополнительное платье.

— Не волнуйся. Одобрено моим стилистом. Он чуть не упал в обморок, когда я показал ему твою фотографию.

— Я сейчас упаду в обморок, — цежу я сквозь зубы. — Я не могу пойти с вами. Спасибо за приглашение, но…

Джеки промокает губы салфеткой.

— Ерунда. Это мероприятие для налаживания контактов. Тебе нужно проявлять себя, а маму приглашают постоянно, — она протягивает руку и берет мою ладонь. — К тому же, у нас остались незаконченные дела, — говорит она с окончательностью.

— Это довольно неформальное мероприятие, — говорит мне Клара в машине по пути в Портленд. — Не переживай насчет волос и макияжа.

Теперь я переживаю, раз она это упомянула. Клара и Джеки выглядят непринужденно шикарно и безупречно. Даже в этом розовом летнем платье я далека от ухоженных женщин Роулингс.

Извилистая тропинка через пышный сад ведет нас в уединенный уголок поместья на берегу океана. Одних размеров главного дома и земли вокруг достаточно, чтобы я почувствовала себя не в своей тарелке.

Мы приближаемся к группам женщин, уже наслаждающихся напитками и закусками, скользящими на серебряных подносах. Клару и Джеки в следующую секунду окружают с приветствиями, восторженными благодарностями и комплиментами внешности. Я остаюсь на периферии этого облака из мягких тканей и дорогих духов, напряженная как струна, руки сложены перед собой.

— Дамы, это Элиза Миллер, — прерывает их Клара, протягивая руку, чтобы привлечь меня ближе, и группа мгновенно разделяется, втягивая меня в круг. — Начинающий дизайнер интерьеров, о котором я вам рассказывала.

Кровь стынет в моих жилах. Одно дело мечтать в своем творческом уголке, делать наброски или разговаривать с людьми, которых я давно знаю. Придумывать идеи для мест, которые мне знакомы. Именно поэтому я и прохожу курсы.

Я не была готова к шквалу вопросов, последовавших за этими мучительными двумя часами, которые я там провела. Бесконечные обсуждения тенденций, о которых я понятия не имею.

— Где вы изучали дизайн?

— Вы видели весеннюю коллекцию Roche Bobois? О, Боже. Я хочу полностью переделать свою гостиную.

— Я слышала, у Гладстона есть тайная картина Серра, спрятанная. Вам что-нибудь о ней известно?

Капля пота стекает по моей спине. Мне стыдно. Я напряжена. Я крепко сжимаю руки за спиной, чтобы они не дрожали. Клара точно знала, что делала, когда привела меня сюда. Джеки бесполезна, потому что ее перетаскивают из одной группы в другую, и я не могу ходить за ней, как потерянный щенок. Поэтому я терплю, уклоняюсь, как могу. Поощряю их говорить больше о себе, что совсем не сложно.

Я держусь изо всех сил, следуя примеру Джеки и Клары, и вежливо машу рукой. Застывшая улыбка тает, когда дверь машины закрывается, и моя нижняя губа начинает дрожать.

— Если вашей целью было показать мне, что я не вписываюсь в ваш мир, вы добились своего. А ты, — указываю я на Джеки. — Я думала, ты — хороший Роулингс.

Лицо Джеки напряжено, но ее мать говорит прежде, чем она успевает открыть рот.

— Нет, дорогая, — Клара спокойна перед лицом моей истерики. — Это было для того, чтобы показать тебе, чего ожидать.

— Когда? Это не моя сцена. Как вы и хотели подчеркнуть, я никто из маленького городка без дипломов по дизайну.

Клара смотрит прямо на меня, и после мгновения колебания она говорит то, от чего мой мозг отказывается работать.

— Когда ты будешь встречаться с моим сыном, тебе придется часто посещать такие мероприятия.

— Я не…

— Я слишком хорошо его знаю, — Клара не дает мне вставить слово. — Я не смогла бы переубедить его, даже если бы захотела. Если ты хочешь его, перестань быть такой наивной. Быть очаровательной и талантливой недостаточно. Если вы не на равных, это никогда не сработает, — она делает паузу. — И разве это не было бы жаль?

— Вас ввели в заблуждение. Джеки, пожалуйста, объясни своей матери, что никаких отношений нет. Никаких отношений. Картер в Нью-Йорке, живет своей жизнью, — больно выкладывать правду. — А я дома, в Сильвер-Лейк-Фолс, — я думала, что боль станет меньше со временем, но произносить это вслух все еще пронзает мое сердце раскаленным железом.

Оставшуюся часть двухчасовой поездки Клара и ее дочь просматривают свои расписания. Они

— Джеки. Спасибо за этот, эм, интересный день. Давай больше не повторять, хорошо? — говорю я ей, когда мы выходим из машины перед моим домом.

Она издает этот грациозный звук, когда смеется, и я задаюсь вопросом, рождаются ли с этим или это приходит, когда нулей в твоем банковском счете становится больше шести.

— Это не смешно. Я и так борюсь с кучей неуверенности, а твоя мать не слишком высокого мнения обо мне.

— Поверь той, кто вырос с этой женщиной. Если бы это было правдой, моя мать не стала бы тратить на тебя время. Она провела исследование, — говорит Джеки с подмигиванием.

— Я должна радоваться, что она указывает на мои недостатки?

Джеки берет меня за плечи.

— Это не недостатки, Элиза. Это мелочи в нашем мире, которые могут тебя погубить. Большинство людей будут безжалостны, газеты — еще хуже. Мой брат утверждает, что ему все равно, что о нем говорят, но хочешь ли ты поставить его и себя в такое положение? Быть с моим братом означает гораздо больше, чем то, что происходит между вами в вашем пузыре. Он не сможет защищать тебя вечно.

— Где-то в нашем общении произошел сбой, — говорю я с нарастающим разочарованием. — Почему вы продолжаете настаивать? Мы. Не. Вместе, — мой голос дрожит с каждым словом, и Джеки бросается ко мне с крепкими объятиями. — Я все равно видела фотографии с Алисией, — говорю я побежденно в ее гладкие волосы.

Как бы я ни хотела, от Картера не было спасения после его отъезда. СМИ сошли с ума, когда он созвал пресс-конференцию. Они неотступно следовали за ним. Фотографии и фотографии его мучительно красивого лица, омраченного глубокой хмурой складкой. Он всегда куда-то спешил.

Пока через месяц мое сердце не упало в пятки.

Было больно читать его прощальную записку. Но фотографии с благотворительного бала разбили меня. Женщина, с которой, как он говорил, у него не было шанса сойтись, была везде в интернете под руку с ним, обожающе улыбаясь. Она рассказывала в интервью, как боялась, когда он был в больнице. Неужели он солгал и об этом?

Джеки отстраняется, улыбается и говорит:

— Просто переспи с этой мыслью, хорошо? Нужно ли тебе все это, когда речь идет о нем. Я не хочу видеть, как ты страдаешь.

Слишком поздно.

ГЛАВА 35 Картер

Громкие удары музыки и мигающие огни впиваются в мой мозг, как ржавые гвозди. Если бы Адам не был мне почти братом, я бы не переступил порог этого клуба. Тем более ради двойного свидания. Но я беспокоюсь о нем. На этот раз его нисходящая спираль не показывает признаков остановки.

Я кручу в руке янтарную жидкость в нетронутом бокале. Цвет напоминает мне глаза Элизы, когда она иногда смотрела на меня, думая, что я не замечаю. Бархатистые и гладкие. И теплые. В этот час Элиза, вероятно, сидит в своем уютном кресле и рисует. Или она с Куинн. Встречается с людьми. У меня скручивает живот, когда Алекса, которая должна быть моей спутницей, наклоняется ближе, чтобы прошептать мне на ухо что-то о своем платье. Она пытается заставить меня говорить, но мои мысли постоянно уносятся к воспоминаниям о прогулках на каноэ и ленивых послеобеденных часах, когда Элиза дремала у меня на груди.

Адам и две женщины уже на второй бутылке виски, а я едва прикасаюсь к своему бокалу. Они пьяны и хотят танцевать. Я — нет, но взгляды, которые Адам бросает в мою сторону, заставляют меня со стоном подняться под радостный визг Алексы.

Она ничего во мне не пробуждает. Никакого желания закончить ночь у меня. Никакого волнения, как бы она ни пыталась тереться об меня.

— Почему ты такой странный, — бормочет Адам, отводя меня в сторону.

— Нам пора уходить.

— Ты красавчик, но я предпочел бы провести остаток ночи с… э-э…

— Шелли.

— Да, да. Шелли. И, возможно, с ее подругой. Раз уж ты такой зануда после своей деревенской эскапады.

Я делаю глубокий вдох и решаю оставить своего телохранителя присматривать за Адамом.

— Вызови машину для этих двух дам. А затем доставь задницу Адама к нему домой.

— Так точно, сэр.

Проверять теорию о том, что я жаждал прикосновений Элизы, потому что у меня давно не было секса, не было необходимости. Я уже знал. Я только обманывал себя.

Я хотел позвонить ей, как только приземлился в Нью-Йорке, но что я мог сказать? Я написал и удалил сообщения десятки раз.

Прости, что уехал раньше.

Прости, что выместил на тебе свою неуверенность.

Прости, что ушел, как последний придурок.

Ничто не звучало правильно. Как я могу написать ей о сожалении, приросшем к моей душе с первой секунды, как я переступил порог своего пентхауса? И о том, как я по ней скучаю. Имею ли я на это право?

Легкий сон больше не приходит в этой большой кровати. В моем доме утра слишком тихие. Я заполняю свой календарь встречами за ужином, потому что есть дома одному невыносимо. Тишина оглушает.

— Я бы с удовольствием работал напрямую с вами, — говорит директор «Sintex», улыбаясь шире, чем уместно для деловой беседы.

Сегодняшняя встреча с директором исследовательской лаборатории, которую мы планируем приобрести, принимает неприятный оборот, и ее тон заставляет меня присмотреться к женщине повнимательнее. Ее щеки раскраснелись, она наклоняется, чтобы дать мне лучший обзор на свое декольте.

— Вы будете иметь дело в основном с Джеки. Она все еще отвечает за «R&D», — говорю я, просматривая их финансовые отчеты за прошлый год, полностью пресекая ее флирт.

— Но вы теперь вернулись. Я не против небольшого микроменеджмента от самого знаменитого Картера Роулингса, — говорит женщина соблазнительно.

Я смотрю на нее без интереса, сжав челюсть.

— Вы говорите мне, как управлять моей компанией?

— О нет, — запинается она, отодвигаясь на стуле, смущенная моим холодом.

Она еще не знает, но приобретение не сохранит за ней работу. Ее отец — великий ум, стоящий за «Sintex», и их прорывы в разработке искусственного интеллекта. Он тот, кто меня интересует.

А эта молодая женщина сегодня вечером — лишь бледная тень той, кто преследует мои сны.

Спустя недели я все еще чужой в собственной жизни. Вещи, к которым я так стремился, кажутся пустыми. Это то, чего я хотел, мне просто нужно настроиться на нужный лад.

— Как прошла встреча прошлой ночью? — Джеки теперь заходит в

Она в полном деловом режиме, и я улыбаюсь впервые за долгое время. Моя младшая сестра гораздо умнее и способнее, чем наш отец когда-либо признавал. Ее сосредоточенность и непоколебимая поддержка поддерживали бесперебойную работу после моего сердечного приступа, и я не мог быть более гордым.

— Ого, — говорит она, глядя на меня. — Я впервые вижу, чтобы ты улыбался с тех пор, как…

Проблема с моей сестрой в том, что она не отпускает неудобные темы. Она будет донимать меня по поводу моего здоровья или, что хуже, по поводу Элизы, и я делаю все, чтобы остановить ее, прежде чем она перейдет в режим психотерапевта.

— Я никогда не благодарил тебя. За то, что взяла на себя управление, пока я восстанавливался.

— Хм, — мурлычет она, покусывая внутреннюю сторону щеки. — Возможно, тебе стоит подумать о том, чтобы вернуться на еще одно восстановление, — Джеки делает воздушные кавычки. — Ты выглядишь… — она проводит рукой вверх-вниз по моему лицу с гримасой, и я понимаю, что она имеет в виду.

Ей не нужно обо мне беспокоиться.

— Как только я привыкну к своему расписанию, все вернется на круги своя, не волнуйся.

Джеки замирает на полпути, отпивая кофе, и, клянусь, у нее дергается глаз.

— На круги своя?! — она с грохотом ставит чашку на мой стол, темные капли разбрызгиваются по разбросанным документам.

Ее реакция застает меня врасплох. Я могу пересчитать по пальцам те случаи, когда она повышала на меня голос. Ее ноздри раздуваются, а глаза блестят.

— Джеки, что…

— Ты хочешь продолжать, как будто ничего не произошло? — кричит она. — Вернуться к тому, что было раньше?

Джеки вскакивает с такой силой, что стул опрокидывается, и страх прожигает мои внутренности, как кислота, пока я смотрю, как она мечется по кабинету, зарывшись руками в волосы.

Я не хочу снова заводить этот разговор. Но моя сестра на тропе войны. От ее гнева не скрыться. Она готова выплеснуть все и наклоняется вперед, сметая документы на пол взмахом руки. Слезы текут по ее щекам.

— Ты почти умер, — шепчет она сдавленным голосом, который сжимает мои легкие. — Ты понимаешь? — спрашивает она, на этот раз с большей силой. — Это было не мелкое неудобство, нарушившее твой график. Ты. Мог. Умереть, — она подчеркивает каждое слово ударом по столу, и что-то во мне трескается. — Я не могу потерять тебя. Ты мой старший брат. Ты не можешь… — она замолкает.

После срыва на маяке я не хотел больше об этом думать. Мне было страшно. Но моя младшая сестра видела, как меня увозила скорая, без сознания и интубированного после операции. Она боялась, что я ее покину. Мы никогда не говорили о том, что это значило для нее.

Два шага — и я достигаю Джеки, прижимая ее к себе. Ее голова падает мне на плечо, и я мягко покачиваю нас, пока она выпускает слезы, которые прятала от меня.

— Прости, — говорю я. За то, что напугал тебя. За то, что был эгоистом. — Я не покину тебя. Обещаю.

Каждая мышца в моем теле кричит от боли. Я забыл, насколько убивающие тренировки Логана. Я думал, что готов после месяцев пробежек в лесу. Вместо этого мое тело наказывает меня так, будто я провел последние полгода на диване.

— Ты знаешь, почему Джозеф в последнее время такой жизнерадостный? Это нервирует, — я пытаюсь сохранить достоинство и говорить нормальным голосом, но мой вопрос вырывается между тяжелыми вдохами.

Логан всегда держался в стороне от дел своего отца. Когда мы росли, он говорил мне, что его не интересуют дела Джозефа. Его успешная частная фирма после ухода из армии доказывает, что он либо был болтуном, либо некоторые вещи просто у тебя в крови.

— Это тот пустой благотворительный бал. Он входит в правление, — Логан останавливается и делает глубокие вдохи, потягиваясь руками над головой. Две женщины, пробегающие мимо нас, чуть не спотыкаются, оглядываясь на него через плечо.

Я усмехаюсь, думая о том, как все изменилось с нашего детства. Маленький, тощий Логан, прячущийся во время перемен, потому что другие дети издевались над ним. Хотел бы я сделать для него больше, чем просто составить компанию.

Он был на середине своего годового контракта, когда у меня случился сердечный приступ. Он без колебаний прилетел домой и уехал только после того, как убедился, что я не умру.

— Почему ты говоришь так, будто он вступил в секту? Он занимался такими вещами и раньше.

Логан прекращает растяжку после бега и запрокидывает голову, делая успокаивающие вдохи.

— Я подозреваю, что он пытается заманить меня на свидание с одной из этих бессмысленных светских львиц, — ворчит он, морща нос от отвращения.

Это самое смешное, что я слышал за последнее время. Я разражаюсь смехом. Выпускник Вест-Пойнта, десять лет действительной службы. Единственное, что волнует Логана Робертсона, это то, что его отец хочет свести его с женщиной, которая, вероятно, является его полной противоположностью.

— Я рад видеть, что ты смеешься. Даже если это за мой счет.

Я был не лучшей компанией с тех пор, как вернулся. Постоянное состояние уныния просачивается во все мои взаимодействия. Но даже если мои сотрудники и деловые партнеры не осмеливаются об этом говорить, несколько близких мне людей без проблем указывают на это. Постоянно.

Мне не хватает этого чертового чая и улыбки Элизы, которую она пыталась скрыть, когда я возвращал ей пустую чашку. Она всегда говорила, что хороший напиток — бальзам для души. Но бальзамом была она сама, и я не знаю, как жить дальше, зная, какими были те месяцы с ней.

— Терапия сделала чудеса после того, как я ушел из армии, — всегда начеку, взгляд Логана обводит территорию, прежде чем снова остановиться на мне. — Это лучшее решение, которое я когда-либо принимал.

Возможно, он прав. Я помню, каким измученным он выглядел после последней командировки, и я готов попробовать что угодно, чтобы вернуться к чему-то похожему на нормальную жизнь. Жизнь, в которой запах лаванды не заставляет меня хотеть сесть на самолет к Элизе.

ГЛАВА 36 Картер

Давление в черепе усиливается, пока я пролистываю сотни ссылок с фотографиями с прошлого вечера. Мое раздражение растет с каждой статьей, представляющей Алисию и меня как любящую пару, воссоединившуюся после проблем со здоровьем.

Звонок домофона у входной двери спасает мой телефон от полета с

— Посылка для вас, сэр, — мой консьерж протягивает мне небольшую посылку. — Служба безопасности проверила.

— Спасибо, Иван.

Это маленькая коробка, обернутая в коричневую бумагу и перевязанная бечевкой. Странно. Я верчу ее в руках, внутри что-то тяжелое меняет центр тяжести, и обратный адрес — Мэн. Мое сердце сбивается с ритма. Я ставлю ее на мраморный столик в холле, одновременно взволнованный и напуганный. Что, если там гневное письмо и медвежий помет?

Среди скомканных кусков газеты в солнечном свете, заливающем холл через панорамные окна, поблескивает банка. Медленный, недоверчивый выдох срывается с моих губ. Это та самая чайная смесь, которую она делала для меня, чтобы придать энергии, после того как я вскользь упомянул, что больше не пью кофе.

Я держу ее в руках, как самое драгоценное сокровище, и вдыхаю воспоминания об утрах с Элизой. Мята, кедр, сосна и розмарин. Она добавляла туда чайную ложку сырого сахара и три капли лимона.

Тоска разрывает мне грудь — забота, которую она проявляла ко мне. Я держу в руках осязаемое доказательство существования Элизы. Я никогда не думал, что банка с травами может вызвать слезы на глазах. Мне так отчаянно хочется услышать ее голос, что мой палец зависает над ее именем. Как бы прошел этот разговор?

«Привет, спасибо за чай, я чуть не расплакался, думая о тебе».

Мысли о маленькой банке тяжелым грузом лежит у меня в голове несколько часов. Я постоянно возвращаюсь к ней, разрываясь между чувством вины и эгоистичным инстинктом ухватиться за нить надежды.

Шагая, погруженный в свои мысли, через холл офиса к своему частному лифту, я замечаю Алисию слишком поздно, когда она проскальзывает между закрывающимися дверями.

Она запыхалась, опирается на меня, проведя ладонью по моей груди.

— Я так рада, что застала тебя. На следующей неделе вечеринка Forbes, как насчет того, чтобы продлить поездку и насладиться выходными в гостиничном номере?

— Какого черта тебя постоянно пускают в здание? — вся служба безопасности будет уволена за это. Я специально запретил ей появляться в здании компании.

— Не будь глупым, — она смеется. — Мы снова вместе, почему бы мне не навестить тебя?

Запах ее духов вызывает у меня тошноту.

— Откуда ты взяла эту идею? — я отстраняю ее от себя.

— Картер, — игриво укоряет она меня, и у меня кровь стынет в жилах. — Пресса была в восторге от нас на балу. А ты любишь преимущества, которые дает время, проведенное вместе, — мурлычет Алисия соблазнительно.

Гнев снова вспыхивает в мышцах, когда я вспоминаю, как она застала меня врасплох и как я не мог от нее отделаться, не устроив сцену.

— Никаких «нас» не было и не будет. Никогда.

— Теперь тебе лучше. Все может вернуться на круги своя.

Джеки права. Прежняя нормальность — не лучшее место для меня.

— Мне напомнить тебе, что ты бросила Джеки, когда думала, что я одной ногой в могиле?

— Она взрослая девочка и переживет это. Я знаю, что ты не будешь держать обиду, — недовольная гримаса Алисии не так мила, как ей кажется. — Я просто ненавижу больницы.

— Я ничего к тебе не чувствую. Теперь ясно?

— Что, не говори мне, что ты испортил свой вкус какой-то деревенской девчонкой, которая ударила тебя в спину за несколько долларов. Ты лучше этого, Картер.

Ее оговорка ошеломляет меня. Алисия подставила Элизу с этой фотографией. Она гораздо коварнее, чем я думал. Я приближаюсь, но выражение моего лица говорит ей, что она перешла черту.

— Я даю тебе только одно предупреждение. Это больше, чем ты заслуживаешь. Я не хочу быть с тобой связан. Не подходи ко мне на мероприятиях. Не произноси мое имя. Если ты хочешь оставаться в этом мире, в который ты так отчаянно пытаешься вползти, забудь обо мне и моей семье, или я сделаю своей миссией заставить тебя пожалеть о том, что ты вообще перешла мне дорогу.

Когда я достигаю своего этажа, я даже не оглядываюсь.

— Охрана проводит тебя на выход, — говорю я, кивая охранникам, стоящим у моей двери.

Я чувствую мягкость кожаного кресла, гладкую дорогую древесину стола в переговорной, и часть моего мозга регистрирует слова и отвечает на них на автопилоте.

Остальная часть меня находится в 400 милях отсюда, в одном июньском вечере, наблюдая, как Элиза сидит на маленьком пирсе, свесив ноги над водой, ее пальцы касаются поверхности озера. Она позволяет себе просто быть десять минут, игнорируя стресс и страхи. Я хотел сесть позади нее и крепко прижать ее к себе. Но тогда я думал, что это слишком. Слишком интимно.

Теперь я жалею, что не пользовался каждой возможностью обнять ее и вдохнуть запах ее кожи.

Команда закрывает свои папки, и мое тело знает, что я должен покинуть эту комнату и перейти на следующее совещание. Мои ноги делают всю работу, когда голос Джозефа вырывает меня из воспоминаний, возвращая в реальность.

— Я поражаюсь твоему таланту выглядеть так, будто ты полностью здесь, с нами, — его голос полон беспокойства и понимания.

— Я здесь. Прямо сейчас, — горечь в моем тоне нова, и это настораживает Джозефа, который откидывается на спинку кожаного кресла.

— Должен ли ты быть здесь? — осторожно спрашивает он.

— Я здоров, мой мозг в порядке, — резко отвечаю я. — Я забочусь о себе, почему бы мне не быть здесь?

Из всех людей я не ожидал, что он усомнится во мне.

— Я не это имел в виду, — успокаивает он меня, и вспышка гнева остывает. — Твой разум кажется где-то в другом месте, — Джозеф постукивает указательным пальцем по столу, колеблясь. — С кем-то другим.

Я резко перевожу на него взгляд. Мой первый инстинкт — защитить ее. Держать ее подальше от этого мира, но Джозеф не из тех, кто сделал бы что-то, что могло бы причинить боль мне или семье.

— Ты разговаривал с моей матерью?

Его легкая улыбка — достаточное подтверждение. Он всегда так делает, когда кто-то упоминает ее. То, что он хранит только для себя. Его драгоценный маленький секрет. Я не знаю, как я не понял этого раньше. Интересно, как долго он питает эти чувства. Знает ли она? Любит ли она его тоже?

— Она хочет, чтобы ты был счастлив и имел будущее, которого ты заслуживаешь.

— Мое будущее — это компания, — повторяю я слова отца в тысячный раз.

— Твое будущее не высечено в камне только потому, что ты сын Ангуса Роулингса, — он сцепляет пальцы на колене. — Единственный способ узнать, что тебя ждет, это делать свой собственный выбор.

Я позволяю Джозефу увидеть мое

— Я не могу бросить Джеки и мать.

После смерти отца мысль о том, чтобы позволить кому-то другому занять мое место, даже не приходила мне в голову. Это стало моей жизнью, моим долгом, я боялся разочаровать его даже в гробу.

— Я знаю, что ты чувствуешь ответственность, но ты действуешь исходя из предположения, что эти женщины не могут постоять за себя. Твоей сестре было бы обидно слышать, как ты сомневаешься в ней после полугода управления компанией на твоем месте.

Я колеблюсь.

— Я не хотел…

— Ты доверяешь им?

— Да, конечно.

— Тогда перестань зацикливаться на их защите. Они финансово обеспечены. Джеки могла бы начать свой успешный бизнес, если бы ты не позволял ей здесь раскрыться. Причина, по которой она до сих пор этого не сделала, в том, что она видит, как ты вкладываешь здесь кровь и пот, и не хочет оставлять тебя тонуть.

— Я знаю, что она сделала за эти месяцы. Она справилась с некоторыми ситуациями лучше, чем я. Но я не хочу оставлять это бремя на ней только потому, что она может с ним справиться.

— Ты говорил с Джеки об этом?

Я стону и бросаю на него взгляд.

— Вы, молодые люди, слишком часто видите все в черно-белом цвете. Мне тебе все разжевывать, или ты просто ищешь оправдания, чтобы спрятаться в своей башне?

— Я не прячусь, — я вздрагиваю.

Джозеф машет большой рукой, его дорогие часы блестят в теплом вечернем свете.

— Когда мы были молоды, наш офис был командным центром. А сейчас? — он достает свой складной смартфон последнего поколения и размахивает им передо мной. — Смешно, что мы вообще ведем этот разговор. Так что да. Ты прячешься от реальной жизни и используешь офис, как крепость.

Он позволяет словам медленно проникнуть сквозь стену, защищающую мой процесс рационализации. Его глаза смягчаются, и он опирается предплечьями на стол, задавая вопрос с осторожностью.

— Что бы ты хотел сделать? Если бы тебе удалось освободиться из этой стеклянной клетки, которую ты построил?

— Я не позволял своему разуму слишком далеко уходить от этого места, — признаюсь я, потому что с самого рождения у меня не было других вариантов.

До сих пор.

— Призрак твоего отца не преследует тебя. Это ты преследуешь его.

На пути к двери его тяжелая рука ложится на мое плечо, но этот отеческий жест и поддержка слишком сильны.

— У мертвых нет мнений, сын.

ГЛАВА 37 Картер

Тиканье этих уродливых старинных часов на стене разгоняет мои мысли каждый раз, когда я приближаюсь к тому, чтобы сформулировать их в связные предложения.

— Сегодня вы задумчивы, — говорит доктор Дайвари своим мягким монотонным голосом, который сводил меня с ума во время первых сессий.

Тик-так.

Тик.

Так.

Тиканье неравномерное, я даже не могу подстроить свои ответы под него.

— Думаю, я трус, — вырывается у меня.

— Почему вы так считаете? — спрашивает он, его лицо не выражает ничего из того, что происходит за этими круглыми очками.

Я называл ее трусихой за то, что она искала убежища в хижине. Но для нее это всегда было временным. Потому что она, черт возьми, крепкая, как сталь, и умеет собирать осколки и двигаться вперед сквозь боль.

Я? Я прячусь на виду, застыв на месте. Не рискуя. Позволяя отцу управлять мной даже сейчас.

Я слишком долго молчу, поэтому он задает следующий вопрос:

— Что бы для вас означало быть смелым?

Элиза так стойко переносит препятствия и драму в своей жизни. Она перестраивается снова и снова, с надеждой, которая кажется наивной. Тем временем я цепляюсь за свое прошлое, не расту, не живу.

На следующий день я смотрю на сетку судоку, пока зрение не затуманивается. Раньше это помогало мне сосредоточиться, отсекало отвлекающие факторы. Теперь это возвращает меня к тем утрам, когда она спрашивала меня об этом, а я сажал ее к себе на колени, чтобы ей было лучше видно, и у меня был повод подержать ее подольше. А ее маленький восхищенный вздох, когда я быстро решал головоломку, вызывал у меня глупое чувство гордости.

Если бы доктор не заверил меня, что я в порядке после последнего осмотра, усиливающееся давление в солнечном сплетении встревожило бы меня.

Ее отсутствие — это физическая боль. Она преследовала меня с тех пор, как я пересек границу города, уезжая как можно быстрее от женщины, которая перевернула мой мир. Я машинально тер кулаком грудь, пока не перестал пытаться унять боль. Я заслуживаю ее. Я принимаю этот дискомфорт как доказательство того, что все было по-настоящему, и что я виноват в том, как все закончил.

Металлический привкус заполняет мой рот, и я никогда не чувствовал себя более пристыженным за то, что сказал.

Каждое утро, когда я прихожу на кухню, я чувствую запах этой смеси. Представление о ней наполняет меня радостью и щемящей ностальгией, но это лучше, чем ничего.

Я последовал совету доктора и терапевта и перестал так строго организовывать свой день. Сегодня это оказывается плохой идеей, когда Джеки и моя мать устраивают мне засаду.

— Это что, вмешательство? — я приглашаю их войти, готовясь к очередной лекции.

— Не говори глупостей. Разве мы не можем просто пообщаться за чаем? — моя мать проходит за мной и берет банку со смесью.

— Не эту! — говорю я слишком быстро. — Я могу ее закончить. Ее трудно достать.

Взгляд моей матери следит за мной по кухне.

— Уверена, ты сможешь достать еще.

— Это не то же самое, — ворчу я. Она сделала это до того, как я причинил ей боль. Когда она заботилась обо мне.

— Ты так напоминаешь мне твоего отца, когда он был молодым.

Я застываю.

— Не потому, что ты его точная копия. Он тоже цеплялся за свое.

Я прищуриваюсь, не оценив сравнение.

— Это не самое страшное. Он не всегда был таким плохим, как ты его помнишь. Он хотел того, что лучше для его семьи.

— Знал ли он, что это значит? — спрашиваю я с горечью.

— Он думал, что знает. Я знаю, ты обижен на него, но у него были свои причины, — загадочно говорит моя мать. — Мне только жаль, что я не защитила тебя больше.

Она шмыгает носом и промокает его, когда ее телефон в сумочке начинает звонить, и ее лицо меняется, странная улыбка озаряет ее.

— Я отвечу на террасе, — щебечет она и выходит на улицу.

Я смотрю на ее удаляющуюся фигуру с недоумением.

— Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Это не наше

— Я никогда не сомневался в этом. Я так горжусь тобой, — когда дело доходит до бизнеса, у нее есть природная хватка, инстинкт хищника.

— Тогда позволь мне. Чтобы ты перестал использовать это как оправдание, чтобы убегать от своих чувств.

— Когда ты получила диплом по психологии?

— Я знаю тебя наизусть, Картер. Ты думаешь, что быть одному безопасно, и ты позволил отцу превратить тебя в остров.

— Ты знаешь, что это случилось бы в любом случае.

— Нет! Не смей его защищать. Он украл часть тебя, которую я, как думала, никогда больше не увижу, — на ее глазах слезы, и это разрывает мое сердце. — Но я ясно видела это в хижине. Больно смотреть на двух людей, которые так сильно любят друг друга и так стараются это скрыть.

— Ты видела ее две минуты, ты понятия не имеешь…

— Я навещала ее, — виновато говорит Джеки.

Я в шоке.

— Когда?

— В августе. После благотворительного бала.

— Что? Зачем ты это сделала?

— Потому что она моя подруга, она милая и заботливая. Только потому, что ты еще не понял, что для тебя лучше, не значит, что я должна прекратить с ней общаться.

Я теряю дар речи. И завидую времени, которое Джеки провела с ней. Или тому, что моя сестра может постучать в ее дверь, не рискуя получить травму. Я бы не винил Элизу, если бы она захотела погонять меня с топором.

— Ты счастлив здесь? — голос Джеки смягчается.

— Ты здесь. Я обещал не бросать тебя.

— Я имела в виду «не умирай», а не «не отходи от меня ни на шаг», идиот! — кричит она. — Мы можем жить в разных концах земли, и я буду в порядке, если буду знать, что ты счастлив.

Я смотрю в свой стакан с водой, переваривая ее слова.

— Пожалуйста, перестань наказывать себя за ошибки отца. Ты заслуживаешь любви и счастья.

Поскольку мы впервые за очень долгое время затронули тему любви, я должен спросить ее:

— А ты и Адам?

Джеки отшатывается, волны шока и боли пробегают по ее лицу. Я никогда не забуду, как они цеплялись друг за друга в моей больничной палате. Я боролся с сонливостью, пытаясь открыть глаза, но было очевидно, что она черпала силы в Адаме.

— Я знаю, что это твоя жизнь, но могу ли я что-то сделать?

Джеки качает головой.

— В отличие от меня с Адамом, ты знаешь, что чувствует Элиза. Эта женщина так сильно тебя любит и позволяет тебе быть твоей невыносимой версией себя. Она не говорит тебе этого, потому что не думает, что ты чувствуешь то же самое. Может быть, когда ты наконец прозреешь, она даст тебе шанс, — она заканчивает свою тираду, откидываясь на диван и приподнимая бровь. — Если не будет слишком поздно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — она пожимает плечами.

— Джеки…

— Девчачий код! Ты не заставишь меня рассказать. Я не нарушу девчачий код! — она надувает губы, скрещивая руки.

Я ошеломлен, с открытым ртом. Я никогда не видел Джеки такой защитницей. Мне это нравится, потому что это ради Элизы. Но подтекст ее комментария действует как проглоченная горсть гвоздей.

— Она с кем-то встречается?

Джеки избегает смотреть на меня.

— Джеки, — рычу я.

— Я люблю тебя, но ты не заставишь меня стать плохой подругой, — говорит она, любуясь кончиками своих туфель. — Но она видела фотографии с Алисией, — многозначительно тянет она. — Это я могу тебе сказать.

Холодный пот выступает у меня на затылке, и я ошеломлен, пока дверь на террасу не открывается.

— Вы обе виноваты, — говорю я Джеки и матери, наполовину шутя. — Я мог бы поехать в роскошный реабилитационный центр.

— Ты молодой, дорогой, — моя мать входит и садится рядом со мной. — Не притворяйся, что твоя жизнь закончилась с Лорой. Или что ты должен заботиться о нас. Мы взрослые девочки.

— Это дает мне чувство контроля.

— Ты действительно контролируешь свою жизнь? Или ты делаешь себя одиноким? — моя мать берет меня за щеку так же, как она делала, когда я был маленьким. — Попробуй что-то новое, дай себе шанс построить мечту с нуля, даже если она провалится. Сожаление будет хуже, когда станет слишком поздно рисковать.

Для человека, обученного замечать любую уязвимость, я упустил самый большой скрытый риск знакомства с Элизой. Риск уйти не тем же человеком, который вошел в ту первую ночь. Риск узнать, каково это — любить, прямо с ее губ.

Я ходил вокруг этого чувства, не узнавая его.

— Я был глуп, что не понял этого раньше, — наконец признаюсь я.

— У любви разные лица, — говорит моя мать. — Когда ты будешь готов впустить ее, она станет такой же знакомой, как твое собственное сердцебиение.

— Я достоин этого? Я сбежал, как трус.

— Все мы совершаем ошибки. Важно то, насколько далеко мы готовы зайти, чтобы их искупить.

Мне потребовались месяцы, чтобы смириться с правдой. Я скучаю по Элизе, потому что она видела меня, и я узнал ее лучше, чем себя. Я люблю ее. И впервые я хочу выбрать направление своей жизни.

— Настолько далеко, насколько нужно, — во мне зажигается новое чувство цели. — У меня же есть частный самолет.

Моя мать улыбается.

— Есть.

ГЛАВА 38 Элиза

Я лучше буду жевать битое стекло, чем признаю, что женщины Роулингс могут быть правы. Они безусловно безумны, но некоторые из их слов имели смысл.

Я не знаю, что они имели в виду, когда говорили о Картере. Не к чему готовиться. Мысль разрывает мое сердце, когда я позволяю себе на секунду представить жизнь, в которой я просыпаюсь рядом с ним или смотрю, как он готовит каждый вечер — глупые, горько-сладкие фантазии.

После внезапной атаки на ланче в Портленде я взяла себя в руки, стряхнула унижение и посмотрела на картину в целом. Недостаточно полагаться на свою интуицию. Вопреки осторожности, закодированной в моей ДНК, я уволилась с работы в рыбном магазине, чтобы ускорить прохождение онлайн-курсов. В тот день меня вырвало четыре раза.

Затем я попросила Куинн дать мне несколько советов по продвижению моих проектов, поскольку у нее есть опыт. Она одна управляет своей кофейней.

— О. Боже. Мой. Я ждала этого момента! Я так рада, что ты наконец спросила.

— Я

— Уверена, Куинн не против, — говорит Майк, который в последнее время часто бывает рядом, заставляя Куинн зависнуть от его ослепительной улыбки.

— Это будет так весело. Дай мне список людей, у которых есть твои работы. Нам нужна фотосессия, включая хижину Миллеров. Затем мы набросаем маркетинговый план.

Она продолжает с заразительным энтузиазмом, и я чувствую крошечную искру надежды, что у меня все будет хорошо.

Как только мы загружаем больше моих восстановленных работ на сайт и публикуем больше постов в социальных сетях, мой телефон начинает звонить чаще. В основном это небольшие проекты, некоторые комнаты или любимые предметы мебели, которым суждено обрести новую жизнь.

Мой большой прорыв случился недавно, когда Валери пригласила меня через несколько недель посмотреть один из домов на другой стороне озера. Это большое дело, и нервы берут свое еще до того, как я ступила в этот дом.

С того дня, как я уволилась, я посещала все мастер-классы, бесплатные мероприятия и презентации товаров по всему Мэну и в близлежащих местах, куда можно добраться на машине. Через месяц после этого Клара приглашает меня на очередной бранч, который, как ни удивительно, проходит в городе, где я буду в эти выходные. Первые два раза после Портленда я могла бы назвать совпадением, но те нити, которые она тянет, начинают проявляться.

— Нас ждут завтра на бранче Лиги женщин-избирательниц в Монпелье. Моя машина заберет тебя в девять. Я буду в салоне.

Иногда она вносит разнообразие в события и тащит меня делать прическу и макияж вместе, где она без умолку рассказывает о том, кто будет и в чем суть каждого. Когда я перестала отключаться, я обнаружила, что ее замечания на самом деле полезны и облегчают мне жизнь.

Бесполезно спорить.

— Откуда вы узнали, что я в Вермонте?

Клара усмехается своим элегантным смехом.

— Наша служба безопасности следит за людьми, близкими к семье, — говорит она перед тем, как повесить трубку, оставляя меня хмуро смотреть на цветочный рулон обоев, который я использую для вдохновения.

Эта женщина сводит меня с ума своими капризными требованиями и высокомерным отношением. Тот факт, что я обожаю ее дочь — ее спасительная благодать. И то, что я все еще глупо влюблена в Картера. И, возможно, то, что я действительно переняла некоторые полезные манеры, когда стала обращать больше внимания. По крайней мере, гипербдительность, которую я развила в приемных семьях, пригодилась для чего-то. Я копирую все — от того, как они держат бокалы, до того, как они едят и сидят на стульях. Разговоры больше не ощущаются как допрос с пристрастием.

После первого часа общения мой желудок урчит, как рассерженный гусь, и Клара бросает на меня неодобрительный взгляд.

— Это не моя вина, что у меня не было времени поесть до приезда машины, — бормочу я и замечаю корзину с маленькими буханками хлеба и маслом, которое можно принять за мыло.

Клара слегка касается моего локтя, прежде чем я использую большую металлическую тарелку передо мной. Это грубо. Неужели я даже есть не могу? Официант приносит закуску через секунду и ставит маленькую розовую тарелку на большую серебряную, уже стоящую на столе.

— Это называется сервировочная тарелка, — наклоняется она и шепчет мне на ухо. — Она декоративная.

Я вздыхаю, немного разочарованная в себе. Произвести впечатление на этих дам — мой шанс получить их в качестве клиенток, но иногда разрыв между нашими воспитаниями кажется скорее каньоном.

Я закрываю глаза и изо всех сил стараюсь взять себя в руки. Я умная. Я сильная. Я креативная. Призрачная хватка Куинн все еще пульсирует на моих щеках, поднимая настроение.

— Я не понимаю, зачем вы хотите, чтобы я приходила на эти мероприятия, — говорю я, искренне заинтригованная и немного подавленная. Я даже больше не злюсь на это. Я получила от них гораздо больше, чем могла когда-либо представить месяц назад.

— Я всегда ненавидела посещать их в одиночестве, — говорит она, и между ее безупречными бровями появляется маленькая морщинка, а в голубых глазах — намек на беспокойство.

— Почему бы не взять Джеки?

Клара улыбается.

— Теперь она посещает только крупные. Но у нее было должное знакомство, когда она была моложе.

— Не хочу звучать неблагодарно, но почему я? — я не знаю, как еще подчеркнуть, насколько абсурдным я нахожу ее внимание ко мне.

— Почему бы и нет? — Она пожимает плечами, изящно и женственно. — Ты не такая уж плохая компания.

Отлично. Я завтракаю с конспирологом. Эта женщина невыносима.

— Моя подруга Ирма хочет с тобой поговорить, — она машет рукой пожилой даме с платиновыми волосами в конопляном платье. — Осторожнее. Она помешана на фуксии и стекловолокне.

Дом Майка — это само определение крыши над головой, а петли на входной двери делают его пригодным для жизни. Я привязалась к нему за все время, что Куинн заставляла нас проводить вместе этим летом. Не знаю, для его ли это пользы, потому что он мало кого знает здесь, или потому что она боится, что я срастусь с диваном, и природа поглотит дом вместе со мной.

— Иди сюда, — подзывает Майк, обхватывая Куинн за талию. Он простой человек, довольный грубоватым диваном и вещами, оставленными бывшим владельцем. В том, как он держится, есть что-то успокаивающее, и я без ума от глупой улыбки на лице Куинн, так что мне не мешает быть третьим лишним большую часть времени.

— Не пугай ее. У нее легко это получается, — смеется Куинн и шлепает его, качая головой.

Мы сидим на берегу озера на большом бревне, болтаем и наслаждаемся мягким сентябрьским теплом.

— Твои родители отсюда? — спрашивает Майк, отпивая пиво.

Куинн, благослови ее Господь, сдержала слово и не рассказала ему печальную правду, потому что он, кажется, ничего не знает о моем прошлом.

Телефон жужжит в сумке, спасая меня от очередного уклончивого ответа.

Я отхожу, давая Майку и Куинн пространство, и беру трубку.

— На следующей неделе. Погода отличная, — Джеки забывает выключить свой начальственный тон. Я пропускаю это мимо ушей. Я знаю, как она занята.

— Я хочу приехать, но, честно говоря, я не хочу видеть Картера. Я знаю, что он твой брат, и это нечестно с моей стороны…

— Секунду, — я слышу, как она печатает. — Через неделю в его календаре сказано, что он уезжает на несколько дней.

Я глубоко выдыхаю. Визит в Нью-Йорк давно назревал.

— Ты обещала помочь мне с финальными заказами, — она возвращается к своему обычному голосу. — Я попрошу Мишель забронировать нам

Иногда я забываю, какой вес имеет эта семья. Мысль о том, что выставочный зал будет только наш, заставляет мою кожу гудеть от волнения.

— Я действительно обещала.

Я не могу поверить, как сильно изменилась моя жизнь за полгода. Некоторые дни тяжелы, потому что так легко снова соскользнуть в зону комфорта. Но конечная цель настолько заманчива, что я продолжаю упорно работать. И я вспоминаю пару мягких серых глаз, которые смотрели на меня так, будто я могу покорить мир.

Вот почему, даже если я устала до костей от дороги до Портленда и семичасовой поездки на поезде, во мне столько энергии, что я могла бы пробежать марафон.

Я встречаюсь с Джеки в выставочном зале, и город уже к полудню пахнет странно. Смена сезона с опозданием доходит до раскаленного бетона, но я вдыхаю этот запах и почти теряю счет времени, глазея на витрины магазинов.

— Как тебе живется одной? — спрашивает Джеки, пока мы осматриваем магазин.

— Это то, о чем я не знала, что мне нужно. Покой, который приходит с одиночеством и занятием любимым делом, — я перебираю стопку мягких образцов ковров. — Мне нужен был этот звонок, чтобы понять, насколько я была созависимой.

— Ты не можешь винить себя за ошибки бывшего.

— Это скорее осознание. Это было нездорово, и если бы это не случилось именно так, я могла бы продолжать годами, — выйти замуж, завести семью с Джаредом. Какая ужасающая мысль.

Джеки в сотый раз поднимает какие-то латунные украшения. Мишель, ее ассистентка, записывает все, к чему Джеки прикасается.

— Как у тебя вообще есть время на это? Я могла бы приехать и прислать тебе фотографии.

— В отличие от моего брата, я не считаю, что убиваться на работе — это лучшее решение, — она плюхается на разные кожаные кресла, проверяя их. — Впрочем, он, возможно, тоже так больше не думает, — говорит она, странно глядя на меня.

Я не хочу спрашивать. Я не должна.

— Что ты имеешь в виду?

— Давай заберем эти образцы в офис, — говорит она внимательному продавцу, который все время держался в десяти шагах позади нас. Затем она поворачивается ко мне. — Терапевт заставляет его попробовать что-то новое.

Я теряю дар речи. Мужчина, который охранял свои тайны и боль с решимостью загнанного барсука, ходит к психотерапевту. Часть меня, которая все еще любит его, так гордится им. Он заслуживает счастья и покоя.

Офисное здание устремляется ввысь безупречным сочетанием стекла и стали, почти ослепляя.

— Да, я знаю. Наш отец ценил внешний вид превыше всего.

Когда мы добираемся до верхнего этажа, Джеки проводит меня через открытое пространство, указывая на разных людей, которые вежливо улыбаются нам. Я почти прохожу через большую стеклянную дверь в ее кабинет, когда мой взгляд падает на золотые буквы.

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР

Я в замешательстве.

— Разве Картер не генеральный директор?

— О, да. Он уступил эту должность, — небрежно говорит она мне.

— Почему? С ним все в порядке? Опять сердце?

На ее лице расцветает хитрая улыбка.

— Это точно его сердце, — говорит она, заглядывая через мое плечо.

О нет.

Я чувствую интенсивный взгляд у себя на затылке, прежде чем медленно поворачиваюсь, представляя все способы, которыми я могу убить Джеки и остаться безнаказанной.

Он стоит в дверях. Картер здесь. Хмурится в своем безупречном костюме. Темно-синяя ткань превращает его глаза в жидкое серебро, стекающее на мою кожу.

Паника разливается между моими легкими. Он подумает, что я сталкер и прилипала.

— Что ты здесь делаешь? — глупо спрашиваю я.

— Насколько я помню, я все еще владею частью акций, — если Картер так же взволнован, как и я, он скрывает это лучше.

Один его вид заставляет мое сердце биться о ребра, пытаясь вырваться из-под его тяжелого взгляда. Мои ладони влажные, лицо горит. Я ненавижу, что он узнает, как сильно он все еще на меня влияет.

Образцы цветов — самые интересные вещи на свете для Джеки, и она так же полезна, как прогрызенный мышью зонт в сезон дождей.

— Мне сказали, что ты в командировке, — я выпрямляю спину, выравнивая выражение лица. — Конечно, ты можешь быть где хочешь. Я просто помогаю Джеки, — слова звучат резко и хрипло.

Увидеть его впервые за три месяца — захватывает дух, я судорожно пытаюсь вести себя нормально. То, как на нем безупречно сидит костюм, и уверенность, которую он излучает в своей стихии, совсем не помогают.

Мне нужно убираться отсюда.

ГЛАВА 39 Картер

Мишель врывается в комнату, сосредоточившись на моей сестре и постукивая по своему служебному планшету.

— Не забывай о встрече в пять. Заканчивай как можно быстрее, если хочешь успеть на ужин с… — она замолкает, внезапно осознав, что в комнате есть другие люди.

— Я совсем забыла об этой встрече, — стонет Джеки, драматично закатывая глаза.

Тонкость — не ее сильная сторона, когда она вмешивается в ситуации, в которые не следует.

— Мне так, так жаль, Элиза. Ты не против, если мы сократим нашу встречу? Это важно, — Джеки обнимает ее неподвижную фигуру.

— Проследи, чтобы она добралась до дома в безопасности, — она проносится мимо меня, безмолвно угрожая мне тысячью способов не облажаться.

Джеки уходит, Мишель наступает ей на пятки, и воздух в комнате становится густым от напряжения. Мы смотрим друг на друга, как два бойца на ринге. На ней черное облегающее платье и каблуки — настоящее произведение искусства, но я скучаю по ее повседневным нарядам. Расслабленному виду, легким улыбкам. Теперь она напряжена и холодна — красивая мраморная статуя.

Мне хочется протянуть руку и притянуть ее в свои объятия, держать крепко, пока ее сердце не забьется в унисон с моим. Но это было бы глупо, когда ее глаза — острые осколки стекла, впивающиеся в меня.

Когда я открываю рот, чтобы что-то сказать, она перебивает меня.

— Мне пора идти. Я уезжаю в семь.

— Ты приехала только на один день? — разочарование в моем голосе ощутимо, но оно не действует на нее.

Она пожимает плечами.

— Было приятно посетить Нью-Йорк, даже если всего на несколько часов.

— Ты всегда можешь остаться, — мне хочется умолять ее, но я не имею права. — У нас… у меня, полно места.

— Уверена, что так и есть. Но у меня другие планы, — говорит она ровно, направляясь к двери, и волна паники пробегает под моей кожей.

— По крайней мере, позволь мне отвезти тебя в аэропорт, — она выглядит готовой отказаться. — Пожалуйста.

— Ты, наверное, занят, — говорит Элиза, разглядывая произведения искусства в

— Не важнее этого.

Женщина, владеющая моим сердцем, наконец поворачивает свои прекрасные янтарные глаза в мою сторону. Сомнение и нерешительность затуманивают их, пока она не вздыхает, избавляя меня от моих мучений.

— Честно говоря, я слишком устала, чтобы отказывать тебе из принципа.

Дорога до подземного гаража, где я храню машины, которые предпочитаю водить сам, проходит в тишине. Мой водитель не плох, но время от времени я хочу сам сесть за руль. Элиза нервничает, оглядываясь на двух охранников, следующих за нами.

— Не обращай на них внимания. Они будут в другой машине, — моему начальнику службы безопасности это может не нравиться, но я ни с кем не собираюсь делить свое время наедине с Элизой.

Ее лоб хмурится, и она потирает руку.

— Они везде за тобой следуют?

— В основном, — говорю я осторожно. Я не хочу ее пугать.

— Дома — то есть, когда ты жил в хижине, — поправляется она. — Их с тобой не было.

— Они держались поблизости.

Она вздрагивает, и теперь я ненавижу себя за то, что не признался раньше.

— Не рядом с домом, не волнуйся. Просто достаточно близко, чтобы быть здесь меньше чем через две минуты.

— Это звучит очень близко, — цедит она. — Хотела бы я знать, что за мной все это время наблюдали.

Я обхожу машину и открываю ей дверь, протягивая руку. Она смотрит на нее так, будто я протягиваю ей раскаленную кочергу, но Porsche слишком низкий, чтобы она могла сесть в этом обтягивающем платье и на высоких каблуках без помощи.

Ее мягкая рука ложится в мою, и я держусь за эту спасительную нить, впитывая электрический разряд, идущий по моей руке. Когда она хочет отнять руку, я не отпускаю.

— Я никогда не позволял им подходить слишком близко. Команда знала только мое местоположение.

Облегчение смягчает линии ее лица, и она кивает.

— Хорошо.

— Какой аэропорт? — спрашиваю я, когда мы поднимаемся по пандусу, ведущему из здания.

Элиза прочищает горло и складывает руки на коленях.

— Вокзал Пенн, пожалуйста.

Я в замешательстве, зачем ей… Ответ бьет меня по голове с тупой силой кирпича. Она проделала весь этот путь только для того, чтобы помочь моей сестре на несколько часов.

— Я посажу тебя на самолет. Это слишком далеко.

— Не трать на меня деньги. Я не хочу этого, — она вздрагивает. — Я оставила машину в Портленде.

— Я потрачу столько, сколько потребуется, чтобы знать, что ты в безопасности.

Элиза сглатывает и качает головой.

— Я справлюсь.

После некоторых препирательств я соглашаюсь. Она начинает раздражаться, а она и так достаточно меня ненавидит.

Я так много думал об Элизе с тех пор, как вернулся, и понятия не имею, с чего начать.

— Спасибо за чай, — я выбираю более безопасную тему.

Элиза ничего не говорит, глядя прямо на машины, тянущиеся рядом с нами.

— Я люблю его. Он напоминает мне о Сильвер-Лейк-Фолс, о пирсе, — признаюсь я. — О тебе.

Боль вспыхивает в ее светло-карих глазах, и я знаю, что не могу больше ходить вокруг да около и позволить Элизе уйти, не сказав ей, что ничего из того, что я сказал той ночью, не было правдой.

— Прости меня, — говорю я, голос срывается от эмоций. — То, что вылетело у меня изо рта, не имело к тебе никакого отношения, только к моей больной голове. Я сожалею о сказанном так же сильно, как сожалею о том, что мне пришлось уехать.

Элиза выпрямляется, ее челюсть напряжена.

— Бьюсь об заклад, Алисия была рада, что ты вернулся раньше, — отвечает она ровно, оставшись равнодушной к моим извинениям.

— Что? — проклятые фотографии с гала-вечера. — Не верь тому, что видишь в новостях. Она для меня ничто.

Она смотрит в окно, не встречаясь со мной взглядом, и мне стоит огромных усилий держать руки при себе.

— Я запаниковал и у меня сузилось восприятие. Было трудно выбраться из этого состояния.

— Даже чтобы попрощаться? — в ее голосе слышится боль.

Я крепче сжимаю руль.

— Я был в ужасном состоянии.

— Я думала, мистер Спокойный и Собранный — профессионал в умении сохранять невозмутимость. Скрывать свои чувства, — насмехается она.

— Похоже, это не работает, когда дело касается тебя.

Она вдыхает носом, ее грудь поднимается, плечи опускаются с выдохом.

— Я знала, что буду с разбитым сердцем, когда ты уедешь, но не униженной. Использованной. Одноразовой. Думала, ты хотя бы проявишь себя как джентльмен, — она не злится. Ее голос отстранен, доносится до меня сквозь толстый защитный слой. Она возвела стены.

— Элиза, я все сделал неправильно, — терапия помогла мне разобраться в своих чувствах и понять, чего я хочу. У меня едва ли есть один шанс на это. — Если бы я захотел вернуться в Сильвер-Лейк-Фолс. Ты бы хотела, чтобы я там был?

Ее брови хмурятся, и Элиза открывает рот, готовая наброситься на меня, но вместо этого она вдыхает, сдерживая все, что хотела сказать.

— Это уже не имеет значения, — наконец говорит она с бесстрастным лицом. — Тебе больше не нужно иметь со мной дело. Валери все уладит, и есть много других хижин.

Дистанция, которую она между нами ставит, удар в живот. Я никогда не был так неуверен.

— Но ты бы уделила мне время? Могу ли я показать тебе, как мне жаль?

Ледяной взгляд Элизы пронзает меня.

— Раньше я думала, что заслуживаю того, как Джаред ко мне относился. Что он был единственным, кто захочет кого-то сломленного. Я больше не позволю так с собой обращаться. Я достойна лучшего. Я не хочу, чтобы меня просто терпели или использовали.

Слова вырываются из моей души, стремясь сорваться с губ. Я хочу сказать ей, что люблю ее. Что она заполняет мои дни и ночи. Что я отчаянно хочу жизни с ней.

Не сейчас. Не тогда, когда она меня не простила.

Мы приехали на тридцать минут раньше, и она решительно направляется к платформе, высоко подняв голову. Я осторожно приближаюсь к ней, на случай, если она ударит меня коленом. Дыхание Элизы срывается, и она защитно обхватывает себя руками. Это напоминает мне о том первом разе, когда она открылась мне. Доверилась мне со своей уязвимостью. Чувство вины и желание утешить ее приближают меня, и я сдаюсь, обхватывая рукой затылок, притягиваю ее ближе и касаюсь губами ее виска. Слабый след лаванды проходит через мою нервную систему, расслабляя

Элиза на мгновение прижимается ко мне, тихий всхлип болезненно отдается у меня в груди. Слишком быстро она приходит в себя и отталкивает меня ладонью. Ее нижняя губа дрожит, и она сжимает их, пока они не становятся белыми.

Моя сильная девочка. Не уступает ни на дюйм. Именно этого я и заслуживаю, и я не остановлюсь, даже если она заставит меня ползать на коленях.

Я наклоняюсь, пока мой рот не оказывается близко к мочке ее уха.

— Это не прощание, — говорю я, касаясь чувствительной шелковой кожи. Все ее тело дрожит, но тепло, которое сияло в ее глазах в Сильвер-Лейк-Фолс, теперь превратилось в тусклую пустоту, и я заставляю себя отойти и позвать Джеки, чтобы она не слышала.

— Ты позволила ей провести всю ночь в поезде? — рявкаю я в трубку, как только сестра отвечает.

— Я бы оценила меньше крика и больше контекста, — ее тон говорит мне, что она слушает только вполуха.

— Моя будущая жена провела больше семи часов в поезде, ночью, чтобы помочь тебе выбрать гребаный ковер, — цежу я сквозь зубы.

На том конце полная тишина. Мое тяжелое дыхание — единственный звук, проходящий между нами.

— Я слишком шокирована, чтобы вникать в первую часть твоего заявления, — неуверенно говорит Джеки, и я понимаю, что вылетело у меня изо рта. Как ни странно, я не жалею об этом. Она глубоко вдыхает и стонет. — Она ничего не сказала. Я не спросила… Я таскала ее за собой часами, — звучит она с раскаянием. Громкий стук сотрясает кофейную чашку, которая обычно стоит на столе Джеки. — Знаешь что? Я просила ее остаться, чтобы мы могли провести больше времени вместе, но она отказалась. Не хотела быть обузой, — имитация Элизы у моей сестры совершенно не попадает в цель. — Это разбило мне сердце, и это вся твоя вина, потому что ты заставил ее думать, что она будет кого-то использовать.

Иногда я жалею, что признался сестре в своей глупой выходке. Потому что у нее есть раздражающая привычка быть правой.

Джеки молчит мгновение, и я знаю, что она придумывает план.

— Я могу отправить Дикси на самолете. Она может забрать Элизу по пути и отвезти ее домой.

Отправить самолетом водителя сестры, чтобы помочь Элизе, было бы разумным решением.

— Не беспокойся, я все улажу.

ГЛАВА 40 Элиза

Поезд слегка дергается вперед, ослабляя узлы вокруг моих легких. Чем быстрее я окажусь подальше от Картера, тем лучше. Встреча с ним потрясла меня до глубины души, и я была на взводе, изо всех сил стараясь держаться с того самого момента, как он материализовался в кабинете Джеки.

Трудно злиться на него, когда он так открыт и беззащитен в своих извинениях, когда эти серые глаза отражают мою собственную боль. Когда эти руки, так хорошо знающие меня, скользят по моей коже, отключая все мыслительные процессы. Лучше вернуться домой, сосредоточиться на том, что мне нужно сделать, и двигаться дальше. Это моя версия внутреннего подбадривания, пока я утопаю в сиденье у окна.

Мой пульс постепенно возвращается в норму. Будучи так близко к нему, я держалась на волоске. Готовая сдаться. Поцеловать его в последний раз. Мне хотелось сгладить вину, запечатленную на каждой линии его лица. Ему, наверное, было неловко встречаться со мной лицом к лицу после того, что он сказал. Зачем ему возвращаться? Это бессмысленно.

Люди снуют по проходу, ища свои места. Один из них тянется к месту напротив меня, и вспышка знакомой дорогой ткани привлекает мое внимание. Моя челюсть отвисает, когда мужчина садится, высасывая воздух из вагона.

— Тебя здесь не может быть, — заикаюсь я.

— Я почувствовал, что тебе нужна компания, — он усмехается, и в нем нет и следа того печального человека, который извинялся ранее. Мужчина, сидящий передо мной, полон решимости и уверенности в своем безумном плане, который он придумал за последние полчаса.

Темно-синие брюки натягиваются на его бедрах, когда он двигает ногами, зажимая меня в ловушку. Элегантным движением пальцев он расстегивает пиджак, открывая мой взгляд на белую рубашку, облегающую его широкий торс. Твердое тело под дорогим льном, такое соблазнительное, что мне хочется протянуть руку и усесться к нему на колени, как кошке.

— Эй, приятель. Это мое место, — пузырь лопается, когда парень, выглядящий смертельно уставшим, нависает над нами, не подозревая об эмоциональной буре, которую я переживаю.

Не моргнув глазом, Картер достает из бумажника пугающее количество стодолларовых купюр и билет.

— Это ваше место.

Жизнь возвращается в изможденного мужчину, и он выпрямляется.

— Точно! Должно быть, перепутал с этим, — говорит парень, протягивая Картеру свой билет, оставляя нас двоих в тяжелом молчании.

Тени меняющегося пейзажа танцуют на лице Картера, который наслаждается моим шоком.

— Ты сумасшедший? Будет уже полночь, когда мы доберемся до Портленда!

— Давно я не любовался видом из окна поезда.

Моя бровь приподнимается.

— А ты вообще любовался когда-нибудь?

Он улыбается, и мои внутренности тают.

— Нет.

Я смотрю на него, не зная, что думать.

— Что в сумке? Маленький ноутбук и мини-спутниковая тарелка?

Его кривая улыбка и то, как он наклоняет голову, изучая меня, согревает мою грудь, и пламя поднимается к шее и ушам.

— Нет. Я не хочу, чтобы меня что-то отвлекало от вида, — говорит он, скользя взглядом по моему телу. Это ощущается, как тяжелая ласка, и мой живот сжимается.

Он достает что-то, завернутое в белую бумагу.

— У тебя не было времени поесть, — его протянутая рука непоколебима, и это битва между моей гордостью и моим урчащим животом, который решает вопрос громким ворчанием.

Этот мужчина. Аккуратно завернутый в пергаментную бумагу, я смотрю на свой любимый сэндвич с говядиной на чиабатте. Без лука.

Я украдкой смотрю на Картера из-под ресниц, и надежда, округлившая его глаза, убеждает меня сделать первый укус. Конечно, он оказывается лучшим из тех, что я когда-либо ела. Картер Роулингс не делает ничего спустя рукава. Если только это не прощание с женщиной, которая влюбилась в него, как дура.

— Спасибо, — говорю я ему из-за салфетки, которой промокаю рот.

— Было вкусно.

— Я передам твоему странному шеф-повару с мишленовской звездой, — дразнит он, его гладкий голос обволакивает меня, как бархат. — Попробуй поспать. Я здесь.

Сытый желудок, долгая ночь в поезде и полный день в Нью-Йорке дают о себе знать. Я не могу бороться с усталостью, к тому же нужно учесть двухчасовую дорогу до Портленда.

— Обещаю оставаться рядом с тобой всю дорогу, — говорит он и откидывается на спинку кресла, расслабляясь.

Мы все еще говорим о поездке?

Правда в том, что я чувствую себя в большей безопасности с ним здесь, чем спать одной, поэтому я позволяю своим тяжелым векам опуститься и засыпаю под покачивание поезда.

Когда я просыпаюсь, вся затекшая и сонная, его пиджак согревает меня, а мои ноги лежат у него на коленях, его большая рука удерживает мои лодыжки. Огонь поднимается по моей ноге и гнездится между бедер, пульсируя, требуя его прикосновений. Его запах пьянит, но я неохотно возвращаю ему пиджак. Картер смотрит на меня с выражением, которое я уже видела раньше. Таким, которому я не могу заставить себя снова доверять.

Мы мало говорим по пути до Конгресс-стрит, где я оставила свой грузовик, но его близость царапает заживающую рану в моем сердце. Картер улыбается мне сверху вниз, и это как смотреть на солнце. Когда он тянется к моей руке, я не в силах отстраниться и загипнотизирована тем, как он поднимает ее, пока его губы не касаются пульсирующей точки на моем запястье. Я почти взрываюсь.

Его прикосновение — как теплая ванна после долгого пребывания на холоде.

— Дай мне ключи, — шепчет он, касаясь губами моей кожи.

Временный транс затуманивает мой мозг, и я не могу понять, что он говорит.

Замешательство путает слова в моей голове, и я не нахожу ответа, но это его не останавливает.

— Мы едем кататься, дорогая. И ты сядешь своей красивой задницей на пассажирское сиденье, как принцесса.

— У меня есть право голоса? — спрашиваю я, слегка забавляясь и гораздо более подозрительно.

Он ослепляет меня самой самоуверенной ухмылкой.

— Нет, — говорит Картер и поворачивает ладонь вверх, приглашая меня отдать ключи от машины.

— Ты говорил, что моя машина — это ловушка смерти, — напоминаю я ему, чувствуя себя не в своей тарелке на пассажирском сиденье своей машины.

Картер смеется.

— Если ты еще не поняла, то я склонен забывать о самосохранении, когда дело касается тебя, — он сворачивает на прибрежную трассу. — К тому же, я воспользуюсь любой возможностью побыть рядом с тобой, — он постукивает пальцами по рулю и украдкой смотрит на меня. — Даже если это будут два часа убийственных взглядов.

Которые я добросовестно бросаю, потому что не знаю, что еще делать, кроме как заполнять тишину местными радиостанциями. Его действия говорят о другом, нежели та история, в которую я заставила себя поверить после его отъезда.

Когда мы добираемся до моего дома, его ждет служебная машина.

— Самолет готов для вас, сэр, — говорит мужчина в темном костюме Картеру, открывая заднюю дверь внедорожника.

Картер кивает и поворачивается ко мне, улыбаясь.

— Эм, спасибо, что подвез, — говорю я, прочищая горло. — И за компанию.

— Всегда пожалуйста, кошечка, — он подмигивает и разворачивается, оставляя меня дезориентированной и одержимой тем, что произошло, на несколько дней.

Гостиная, которая через раздвижные стеклянные двери выходит на большую террасу, захватывает дух. Я переполнена восторгом с того момента, как переступила порог этого впечатляющего дома. Планировка просторная и хорошо продуманная. Богатые деревянные полы почти доводят меня до слез.

Звонок Валери пришелся как нельзя кстати, потому что я уже сходила с ума от мыслей о Картере и его поведении.

— Как видите, — говорит Валери, обводя рукой кухню. — В прошлом году здесь был сделан ремонт. Это окупилось. Продавцы получили больше, чем когда-либо мечтали.

Темная гранитная столешница манит меня ближе. Мне хочется провести ладонью по ее прохладной поверхности.

— Как вы думаете, они позволят мне перекрасить шкафы? Эта кухня заслуживает большего, чем бежевые дверцы, — для нижних шкафов отлично подошла бы темная пыльно-зеленая отделка, а для светлого деревянного острова — после того как я сниму краску. Сверху — латунные светильники.

— Можете делать все, что угодно, — она подмигивает. — Свободный бюджет и все такое.

— Это не очень конкретно.

— Понимаете, они не хотят дом, сделанный по шаблону. Не хотят, чтобы он выглядел, как с картинки в журнале.

— У них должно быть хоть какое-то представление о том, чего они хотят. Если я встречусь с ними, мы сможем обсудить варианты.

— К сожалению, это невозможно. Они очень заняты из-за переезда и своего международного бизнеса. Лучшее, что я могу сделать, это видеозвонок, — она проводит нас через главную спальню с гардеробной больше моей гостиной справа и светло-голубой ванной с мраморной отделкой слева. Естественный свет заливает широкую ванну и отражается от пола.

— Им понравилось ваше портфолио, и поскольку вы давно живете в этом районе, они доверяют вам создать дом, который впишется в историю Сильвер-Лейк-Фолс, — она сворачивает за угол к замаскированному душевому отсеку. — Представьте себе так. Что бы сделало этот дом идеальным для вас, если бы вы могли здесь жить?

Я смеюсь над абсурдностью вопроса.

— Можно помечтать, правда? Скажите хотя бы, они молодые или пенсионеры. У них большая семья? Есть питомцы? — я лихорадочно ищу любую зацепку.

— Они молодые. Хотят место, чтобы растить семью, — говорит она, открывая дверь того, что может быть чуланом для белья.

Мой разум лихорадочно работает. Хорошо. Семейный. Понятно. Я могу с этим работать.

— И они хотят переехать к концу октября.

— У меня есть месяц на все это? — паника заливает мои вены, и мои идеи разлетаются по ветру.

— Как я уже сказала, — она поворачивается ко мне и смотрит с беспокойством из-за моего пронзительного тона. — В вашем распоряжении неограниченные ресурсы. Я помогу вам с логистикой, — Валери улыбается. — Мы справимся.

Это мой шанс. Мне просто нужно представить себе семью и детей, не сворачиваясь в клубок и не выплакивая глаза. Звучит достаточно легко.

ГЛАВА 41 Элиза

Из всех мест во вселенной, тротуар у обветшалого кирпичного здания — последнее место, где я ожидала столкнуться с Картером Роулингсом. Или, возможно, мой мозг играет со мной злую шутку после того, как он занимал мои мысли несколько недель.

Но затем мэр, которого я не заметила, игриво хлопает его по плечу, и они разражаются смехом, будто ходили в один детский сад. Богатый тембр смеха Картера не спутать ни с чем, и это разжигает мой гнев. Я направлялась в пиццерию по соседству, но мой аппетит только что исчез.

Делая два шага назад к своему грузовику, он замечает меня.

— Элиза! — невыносимый голос, приросший к моему сердцу, ухмыляется, направляясь ко мне,

— Сильно сомневаюсь, — отрезаю я.

Его глаза загораются.

— Я скучал по тебе.

Я моргаю, как сова, гнев поднимается до точки кипения. Его наглость лишает меня дара речи. Он не имеет права просто так врываться в Сильвер-Лейк-Фолс и говорить такие вещи.

— Ты, возможно, удивляешься, что увидела меня здесь, — его тон раздражающе небрежен. Тот факт, что я ничего не говорю, не мешает ему продолжать разговор. — Меня что-то грызло с тех пор, как я уехал, — он потирает челюсть, впервые выглядя нервным. — Оказывается, прошлое лето было самым счастливым временем в моей жизни, и я был идиотом, что уехал.

— Рада, что тебе удалось разобраться в своих чувствах. А теперь извини, — мое сердце колотится от потока эмоций, захлестнувших грудь. Я не могу находиться рядом с ним.

Я продолжаю свой стремительный побег к машине, но он идет рядом со мной, окутывая меня своим внушительным присутствием. К счастью, он не тянется ко мне, и я благодарна за это, потому что не знаю, какова была бы моя реакция. Ударить его или целовать, пока легкие не начнут гореть.

— Я планирую задержаться здесь подольше. Надеюсь, ты не против, что я монополизирую твою хижину, пока не найду что-то более постоянное.

Эта предательская сладкоречивая риелторша! Валери сказала, что кто-то забронировал место, но не удосужилась сообщить, что это был Картер.

— Я в порядке, спасибо, что спросила, — продолжает он, развлекаясь.

Из моих ушей, наверное, уже идет пар.

— Я не…

— Было бы еще лучше, если бы мы начали все сначала.

Это заставляет меня остановиться.

— Что это должно означать?

Картер вторгается в мое личное пространство, игнорируя людей, которые странно на нас смотрят.

— Я знаю, что должен заслужить твое прощение и доверие. Все без тебя было пыткой. Я готов на все, чтобы вернуть тебя, — говорит он без тени колебания.

Часть меня отчаянно хочет поверить Картеру и его умоляющим глазам. Остатки моей рациональной стороны не могут доверять тому, что его перемена будет длительной и что он снова не сбежит. Он увлечется фантазией, пока скука не вернет его мысли в Нью-Йорк. Когда он увидит, что я мешаю его величию, и начнет скучать по азарту крупных сделок, блеску города и важным людям, с которыми он привык якшаться.

— Я не хочу быть твоим маленьким экспериментом. Кто знает, как долго продлится твое пробуждение, пока ты не поймешь, что хочешь вернуть свою жизнь? Ту, за которую ты так упорно боролся, — цитирую я, и он вздрагивает.

Когда Джаред постоянно меня критиковал, я не переставала его любить. Но я любила себя все меньше с каждым разом. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Я должна положить конец этому, что бы это ни было.

— Я просто никто, незнакомка, которую ты встретил одним летом. Ты переживешь это.

— Ты не…

Бросать его слова ему в лицо мелочно, но так приятно.

— Ты — все для меня.

Ничто из того, что он говорит, не имеет смысла. У меня кружится голова.

— Не говори того, чего не имеешь в виду, — выплевываю я. — Я не игрушка, с которой можно играть и выбрасывать, когда надоест. Люди всю жизнь меня недооценивали. И я позволяла им. Я верила им. Больше нет. Я заслуживаю лучшего.

Картер сокращает расстояние между нами, восхитительное искушение. Его лицо серьезно.

— Ты права. Я недооценил тебя. Насколько сильно ты изменила мою жизнь. Насколько глубоко твое прикосновение. Насколько привыкаешь к твоей улыбке. Я был дураком, думая, что, оставив тебя позади, смогу стереть свои чувства к тебе, — он касается моего подбородка и нежно гладит кожу под нижней губой. — Позволь мне показать тебе.

Я больше не выдерживаю этого разговора. Прохладный осенний воздух давит на мою кожу, и то чувство покоя, которое я так тщательно выстраивала после его ухода, рассыпается, как песчаный замок в бурю. Я резко отворачиваюсь и бегу к грузовику.

На следующее утро в оконном стекле входной двери застряла рукописная записка. Если бы я не узнала его четкого, аккуратного почерка черными чернилами, плотная гладкая бумага выдала бы его с головой.

Я скучаю по твоим «добрым утрам».

Я вспоминаю его сонное лицо, и чувства, которые я подавляла с июня, поднимаются на поверхность.

Сегодняшняя записка наносит новый удар по моему решению держаться от него как можно дальше.

Я люблю чай, который ты для меня завариваешь.

План меняется. Мне нужно, чтобы Куинн вбила в меня немного здравого смысла.

— И тут он появляется из ниоткуда и говорит, что хочет… — запинаюсь я от возмущения. — Я не знаю, как это назвать. Мы никогда не были вместе по-настоящему.

Теплый шоколад кружится в чашке, которую я постоянно верчу. Куинн невозмутима моим взволнованным состоянием и бесполезно молчит.

— Ты сказала, что мы будем его ненавидеть. Теперь нечего сказать?

— Справедливости ради, я сказала, что будем ненавидеть его чуть-чуть, — она нервно дергает ногой под столом.

Я оставляю свое возмущение в стороне и присматриваюсь к ней внимательнее. Она кусает губу, отводя взгляд в сторону.

— Что случилось?

— Пообещай, что не будешь злиться, — говорит она, нервно глядя на меня.

— Это звучит совсем не зловеще, — говорю я бесстрастно, но неприятное чувство дежавю колет изнутри.

Куинн делает глубокий вдох и сбивает меня с ног.

— Компания Картера предложила мне грант на расширение кофейни, — она сглатывает, а я продолжаю смотреть на нее. — Я могу провести расширение, о котором мы говорили. Это изменит все. Единственное их условие — чтобы я выставляла стенд на осенней и весенней ярмарках и жертвовала деньги на местную благотворительность по своему выбору.

— О, — мой разум пытается осмыслить ее новости.

— Я знаю, — говорит она расстроенно. — Я знаю. Я могу отказаться…

— Даже не смей! — перебиваю я ее. Что бы ни было между мной и Картером, я никогда не лишу Куинн ее мечты. Она всегда меня поддерживала. — Это отличная новость. Я вызываюсь помогать тебе на стенде. Что угодно. Если кто и заслуживает этого шанса, так это ты.

Ее нижняя губа дрожит, и она вскакивает со стула, чтобы сжать меня в объятиях, выбивая воздух из моих легких.

— Я не буду принимать его сторону только потому, что он финансирует меня кучей денег, — обещает она, быстро говоря. — Кстати. Что ты наденешь на завтрашнее свидание?

О, черт. Из-за того, что Картер ворвался обратно в город, я забыла о Мэтте.

— Не делай такое лицо, — укоряет она меня. — Ты не собираешься срывать и это.

Вот что я получаю за то, что каждый раз в

Нам не нужно повторять разговор о Финне. Моя кровь не приливает к щекам, когда он рядом, и я больше не хочу соглашаться на меньшее, если не чувствую этого в каждой клетке.

Он мне нравится как друг, и, кажется, он с этим смирился. Мы даже говорили о том, чтобы вместе работать над некоторыми проектами.

Когда парень, которого я знала по библиотеке, попросил у меня номер, пока я ждала заказ, я чуть не отказала, но глаза Куинн угрожающе вылезли из орбит. Безмолвное напоминание о ее бесконечных попытках заставить меня снова начать встречаться. Она отмахнулась от моих отговорок о том, что я завалена работой и все еще не отошла после встречи с Картером в прошлом месяце.

— В жизни всегда что-то происходит. Идеального момента не существует, — сказала она с видом опытного жизненного коуча. У нее бы получилось, если бы не мука, покрывавшая половину ее лица и бóльшую часть волос.

Я сдалась, и теперь я на кофейном свидании с вполне милым, хорошо воспитанным Мэттом, который пару раз приводил свою племянницу на чтения в библиотеку. Похоже, он не хотел расставаться со своим фирменным камуфляжным жилетом даже ради нашего свидания. Я выбрала эту кофейню, чтобы Куинн могла меня выручить, если все пойдет не так, ведь это из-за нее я надеваю неудобные туфли в четверг днем, пока Мэтт выглядит так, будто сразу после свидания собирается на охоту на кабанов.

После того как он заказывает для меня самый «полезный» смузи в меню, потому что знает, что мне нужно, по его словам, Мэтт произносит десятиминутную лекцию о том, как сахар влияет на женскую фертильность. Я едва могу вставить слово. Попытка занять рот напитком оказывается плохой идеей. Зеленая жижа на вкус — самое отвратительное, что я когда-либо пробовала.

— Я люблю детей. Хотел бы иметь как минимум пятерых. А что вы думаете, мисс Вишенка?

О боже.

— Это амбициозно, — бормочу я в свой стакан. Но я вспоминаю, что смузи на вкус, как плесень, и осторожно ставлю его обратно на стол.

Он распускает павлиний хвост, и я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на разговоре. Даже собеседования на работу были приятнее этого.

— Мои бывшие девушки не понимали, что это их роль. Это не так уж сложно, — фыркает он. — Мужчины рождены, чтобы сеять свое семя, а женщины должны быть благодарны за то, что их выбрали для вынашивания нашего потомства и ведения дома. Зачем тебе вообще работа, правда? — должно быть, он принимает мое шокированное молчание за согласие, потому что продолжает: — У моей жены будет полно забот, это точно, — он смеется, а я хочу метнуть ложку, как сюрикен, в Куинн, которая делает вид, что не замечает нас за прилавком.

У меня список дел на милю длиной, которые я должна делать, вместо того чтобы тратить здесь время. Часы тикают над моим первым большим проектом. Клиенты Валери втиснули меня в свой плотный график для двух зернистых видеозвонков. Похоже, они где-то в Азии. Милая пара примерно моего возраста была в восторге от моих предложений для их дома у озера, что немного развеяло мои сомнения.

Скрип стула поблизости заставляет нас обоих вздрогнуть, и я одновременно испытываю облегчение и разочарование, видя Картера, который непринужденно садится за наш столик, впиваясь в меня взглядом, двумя сверкающими серебряными пулями, пронзающими мою раскрасневшуюся кожу.

— Кто твой друг, кошечка? — спрашивает Картер, мышца на его челюсти дергается.

— Я ее парень, — возмущается Мэтт.

— Ты ошибаешься, — Картер обращается к нему тем напыщенным тоном, который доводит меня до бешенства. Он награждает бедного парня холодным взглядом, источая уверенность человека, который знает, что у Мэтта нет никаких шансов против него.

Я забыла, как это заводит. Я прищуриваюсь на него.

— Как ты меня нашел?

Картер ухмыляется Куинн поверх плеча Мэтта. Предательница! Я перевожу взгляд на свою так называемую подругу, которая находит навязчивое пятно на стойке и теперь требует всего ее внимания.

Его вторжение в мою жизнь возмутительно, но вид его такого озорного, беззаботного, улыбающегося — заставляет сердце биться чаще.

— Простите, мы были заняты, — повышенный голос Мэтта привлекает внимание некоторых посетителей.

Пожалуйста, только не устраивай сцену.

— Если вы ищете племенную кобылу, то вы не по адресу, — Картер не оставляет места для споров. — Можете идти.

Мэтт смотрит на меня, но у меня не хватает духу остановить его.

— Извините, — шепчу я губами, и Мэтт с раздражением уходит.

С обреченным вздохом я переключаю внимание обратно на Картера.

— Что на тебе надето? — эта клетчатая рубашка слишком хорошо на нем сидит.

— Я пытаюсь освоить повседневный стиль. Не волнуйся, это дизайнерская вещь, — ухмыляется он. — Хочу слиться с толпой.

Слиться? Он мог бы быть моделью на обложке дорогого мужского журнала о природе. Я не хочу делать его еще более самоуверенным, поэтому ничего не говорю, но мой выдох сбивается, когда он наклоняется ближе и шепчет.

— Что скажешь, мисс Вишенка? — его нос скользит по мочке моего уха. — Хочешь сходить на настоящее свидание? В прошлый раз мы немного забежали вперед.

Его прикосновение и неповторимый запах кружат мне голову, и я не могу отрицать, что все еще хочу его. Самодовольный ублюдок знает это, но я не позволю ему использовать это против меня.

— Назовешь меня так еще раз — и твое тело никогда не найдут.

— Ты уверена, что хочешь этого? Ты выглядишь взволнованной, Элиза.

Мне хочется стереть эту нахальную улыбку с его лица.

— Скажи мне. Ты трогала себя, думая обо мне, пока меня не было? — он приближается, и темная, животная глубина его глаз вызывает взрыв гормонов в моем теле. — Я да. У меня в голове архив моментов с тобой. Когда я доводил тебя до оргазма. Те сладкие звуки, которые ты издаешь, когда я трахаю тебя. Тот же огонь в твоих глазах, который я вижу сейчас и который говорит мне, что ты хочешь, чтобы я тебя поглотил.

Я отчаянно хочу его, без вариантов. Мне не хватает времени, проведенного с ним.

Сообщение, нацарапанное на плотной бумаге, сегодня утром заставило меня прослезиться. И от смеха, и от слез.

Я бы пошел с тобой куда угодно. Даже в твою смертельную машину.

Я чувствовала себя увиденной и ценимой так, как никто раньше. Он также показал мне, что я не могу удержать его надолго. Так почему же я размышляю над тем, чтобы сказать «да»?

Потому что я не могу удержаться. Наслаждаться его

ГЛАВА 42 Картер

Входная дверь распахивается, и топот Элизы эхом разносится по дому.

— Картер Роулингс! — кричит Элиза. Мое имя никогда не звучало лучше.

Она замирает в дверях спальни, сжав кулаки. Боже, как она прекрасна, когда злится.

— Ты думаешь, что можешь купить себе дорогу обратно? — рычит она, врываясь и указывая на меня пальцем. — Вмешиваться в дела Куинн и библиотеки?!

Похоже, мисс Пенелопа забыла об анонимной части пожертвования.

— Тебе не нравится? — осторожно спрашиваю я.

— Мне это нравится! — кричит она. — Дети на седьмом небе. И надень рубашку, я не могу злиться на тебя, когда… когда… — она машет рукой вокруг моего торса. Она смущена, и мне это нравится. — Ты выставляешь свое тело напоказ.

— Выставляю… — я разражаюсь смехом, и это злит ее еще больше. — Проблема в том, что ты тоже по мне скучаешь, — тихо говорю я и беру ее за пальцы, притягивая ближе. Она не сопротивляется, когда я прижимаю ее ладонь к своей груди, и глаза Элизы смягчаются, опускаясь на мой шрам. Тот, который она превратила в одну из моих сильных сторон.

Мурашки покрывают мою кожу от мягкого прикосновения ее большого пальца к красному шраму.

— Признать это — не значит быть слабой. Что ты думала обо мне так же часто, как мой разум блуждал в воспоминаниях о тебе каждый день с тех пор, как я уехал.

— Я знаю, — шепчет она, окутанная облаком грусти.

— Тогда в чем проблема? Я хотел помочь. Не отвергай это только потому, что это исходит от меня, а ты меня еще не простила.

— Твое представление о прощении — швырять деньги на то, что могло бы сделать меня счастливой.

— Нет, — я беру ее лицо в другую руку и вздыхаю с облегчением, когда она не отстраняется. Как мои кончики пальцев скучали по ней. По округлому краю ее челюсти и мягкой коже на скулах. — Я хочу быть частью твоей жизни любым возможным способом. Я не буду извиняться за то, что имею возможность поддерживать твои мечты. Не позволяй своей гордости мешать помогать тем, о ком ты заботишься.

Элиза вздыхает, прижимаясь к моей руке, и сердце взлетает, притягивая меня ближе к ее манящим губам.

— Я простила тебя, — шепчет она мне в ладонь. Отпущение моих ошибок, сладкие слова, которые вернут ее ко мне. Она слегка отталкивает меня, ее взгляд достигает самой глубины моей души. — У нас обоих были проблемы, которые нужно было решить, — она пожимает плечами. — Я двинулась дальше. Тебе тоже стоит.

Меня сбрасывают с высоты моих возрожденных надежд, но я не готов сдаваться.

— Я не могу вернуться в ту ночь и взять свои слова обратно. Ты можешь дать мне шанс доказать, что я не имел этого в виду?

В моей мольбе нет гордости. Нет места гордости в том, как я люблю эту женщину.

Она улыбается мне, как снисходительному ребенку. Элиза не верит мне. Я сбежал один раз, у нее есть право не доверять мне, и это больно. Я никогда не хотел быть еще одним человеком, на которого она не могла положиться. Кто ее разочаровал.

— А что, если я хочу, чтобы ты ушел? — ее вопрос мягок, но он разрывает меня на части.

— А ты хочешь? — слова болезненно вырываются наружу. — Если так, это разобьет мне сердце, но… я никогда не хотел бы причинить тебе боль снова.

Тишина длится вечность, мое сердце балансирует на краю ее следующих слов.

— Хотела бы я сказать тебе уйти, — бесстрастно вздыхает она. — Это было бы проще, чем каждый раз останавливать себя от того, чтобы не сказать «да», когда ты просишь.

— Тогда скажи это, — настаиваю я, обвивая рукой ее талию. Я прижимаю ее к себе, облегчение заливает мои вены от веса ее тела, прижатого к моему.

Ее губы приоткрываются, глаза темнеют.

Моя голова опускается к ее уху.

— Скажи «да», — я не могу удержаться, чтобы не провести губами по его краю. — Пожалуйста.

Наше свидание проходит лучше, чем я ожидал. Элиза легко рассказывает о своем лете, еда великолепна, и я наслаждаюсь каждой минутой. Пока она не достает свой кошелек.

— Я знаю, что ты работаешь над своей независимостью и проводишь со мной время не ради денег. Но скорее ад замерзнет, чем ты заплатишь за что-либо на наших свиданиях. Я буду баловать тебя и относиться к тебе так, как ты заслуживаешь, и ты это примешь.

По пути в исторический квартал, чтобы успеть на спектакль, который начинается через тридцать минут, Элиза задумчива. Она была удивлена, что я хочу пригласить ее на такое публичное мероприятие и что я спланировал все свидание. Я не знаю, что ранит больше. То, что она думала, будто я хочу видеться с ней тайком, или то, что она была удивлена, что я готов для нее на все.

— Могу ли я спросить, что ты делал с мэром?

— Ты можешь спросить меня о чем угодно, — я переплетаю свои пальцы с ее, наслаждаясь тем, как она приземляет меня. — Я купил старое почтовое отделение.

Она поворачивается ко мне, приподняв бровь.

— Зачем тебе заброшенное здание? Оно не использовалось годами.

— Ты, как никто, должна знать, какова сила давать новую жизнь вещам, — я ухмыляюсь, наслаждаясь ее раздраженным стоном.

— Перестань использовать мои слова против меня. Это все равно не объясняет, зачем ты его купил.

— Ой. Хочешь верь, хочешь нет, но я хочу попробовать что-то новое.

— Но твоя компания…

— Я все еще вхожу в совет директоров и владею почти половиной компании. Я позволил Джеки взять на себя сложную часть. Наш отец ее недооценивал, но я тоже не сделал ей одолжения, будучи слишком опекающим.

— Ну надо же, какой ты стал благоразумный, — смех вырывается из нее, и это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал.

— Ты меня вдохновила.

То, как она краснеет, делает всю работу, которую я проделал в терапии, стоящей.

— Ты следовала за своей мечтой, даже если тебе было страшно, — я понял ее поиски независимости. Это желание смутно отдавалось эхом в глубине моего сознания, всегда заглушаемое давлением семейного наследия. Пришло время создать свое собственное наследие.

— Ты собираешься делать календари, Картер? Я знаю, ты их любишь.

— Не совсем, — я смеюсь. — Это что-то вроде центра. Для местных предпринимателей. Возможно, деловое консультирование лучше, чем гадание на Таро. Пилотный этап пройдет здесь. Если сработает, я расширю программу на всю страну.

Я простил себя за то, что выбрал другой путь и отпустил

Время, проведенное в Сильвер-Лейк-Фолс, открыло мне глаза на иной тип вызовов в бизнес-стратегии. Знакомство с некоторыми семейными заведениями и их историями посеяло семя любопытства и креативности, о существовании которого я не подозревал.

— Так вот она — твоя искра, — задумчиво говорит она.

— Прошу прощения?

— Твоя искра. Теперь я ее вижу, — она смотрит на меня мягкими глазами, переливающимися оттенками коричневого и золотого, мерцающими в свете уличного фонаря.

— Ты имеешь в виду мой мужской, ревущий огонь?

Она игнорирует мою неуклюжую попытку пошутить.

— А как же твоя жизнь в Нью-Йорке? Твои обязанности и работа.

— Я там, где должен быть, — говорю я ей, открывая тяжелую резную дверь, ведущую в мраморный вестибюль.

Я рад, что она не задает мне вопросов о спектакле по дороге обратно. Пока внимание Элизы было сосредоточено на сцене, мое было приковано к ней, и я сдерживал желание прикоснуться к ней.

— Ты так и не позвонил, — говорит она после долгого молчания. — Все эти месяцы.

— Я хотел. Даже подслушивал один из звонков Джеки, поэтому приехал на открытие выставочного зала в Бостоне за месяц до того, как нашел тебя в кабинете Джеки. Я был снаружи, когда увидел, как ты разговариваешь с какими-то людьми.

Она сияла, оживленно болтая. Гордость распирала мою грудь, когда я видел, как она исследует свою страсть. Растет и чувствует себя легко. Моя чудесная Элиза.

— Почему ты ничего не сказал?

— Я решил не портить тебе вечер, хотя меня сжигало желание быть рядом с тобой и умолять о прощении на коленях.

Она ничего не говорит, и остаток пути проходит в тишине.

Я провожаю Элизу до ее темно-зеленой двери. Она смотрит на свои руки, и я терпеливо жду, пока она найдет слова, хотя мой инстинкт велит мне обнять ее и сказать, что она тоже может скучать по мне.

— Мы не можем просто продолжить с того места, где остановились, — говорит она внезапно. — Я знаю, что это не входило в сделку о соседях с привилегиями, но для меня это стало чем-то большим. Я не могу притворяться, что ты не причинил мне боль, — ее челюсть сжата, и решительная морщинка хмурит лоб. — Случайные связи без обязательств не рассматриваются, — говорит она непоколебимым тоном.

— Хорошо, — говорю я ей.

— Что? — Элиза ошеломлена.

— Как ты думаешь, зачем я вернулся? Как ты думаешь, зачем я покинул Нью-Йорк? Ради случайной связи?

Я беру ее руки в свои.

— Я тонул в отрицании до того, как приехал сюда. Ты показала мне, что я не живу. Ты, Элиза, чистый свет, согревающий каждый уголок моего сердца. Я был бы самым счастливым человеком на свете, если бы мне позволили быть в твоей орбите.

Ее глаза, полные слез, ищут во мне любой признак обмана. Она все еще колеблется, и это убивает меня, когда она кивает и безмолвно уходит внутрь, оставляя меня разбитым на ее пороге.

ГЛАВА 43 Элиза

Шесть месяцев назад я бы никогда не представила, что смогу принять этот вызов. Бюджет открыл дверь в мир роскоши, но я все равно добавила несколько вещей, найденных на антикварной ярмарке. Они придали месту индивидуальность.

Даже с нервами и волнением, сегодняшняя записка крутится в моей голове во время последнего обхода готового дома у озера.

Ты научила меня истинному значению силы.

То, что он сказал на моем пороге, разбило мое сердце. Все чувства, бурно выходящие из берегов, слишком сильные для слов, слишком поглощающие, чтобы доверять своему суждению в тот момент. Я оставила его с убитым видом, а его боль преследует меня.

— Ты проделала потрясающую работу, Элиза, — говорит Валери, пока я делаю очередной снимок для своего портфолио.

— Надеюсь, им понравится здесь жить, — свет, льющийся через большие окна, делает комнаты теплыми и уютными.

Честно говоря, это был бы мой дом мечты, если бы у меня были деньги на такую большую недвижимость. Я могла бы представить, как пеку на большой кухне, делаю наброски в скрытом уголке гостиной или сижу в обнимку на пушистом диване, читая, пока дети бегают по заднему двору, спускающемуся к озеру.

Дети, семья. Желание, врезанное так глубоко в мою душу, незаживающая рана, которая будет кровоточить, пока я не встречу мужчину, с которым смогу представить свою жизнь. Или пока я не поверю Картеру, когда он говорит, что хочет быть этим человеком для меня.

— Они в восторге, — она сияет, оглядываясь вокруг.

— Откуда ты знаешь?

— Я отправила им несколько видео, — виновато говорит Валери. — Прости, что не сказала тебе, я не хотела добавлять давления.

Большой шар стресса, давивший на мои плечи, становится легче, и я сажусь немного прямее.

— Без проблем. Мне так даже легче. Хотелось бы встретиться с ними лично и поблагодарить за возможность.

— У тебя будет такой шанс, — она кружится вокруг столовой, смахивая невидимую пыль с подоконника. — На следующей неделе будет вечеринка в честь новоселья, и они настояли, чтобы ты присоединилась к ним.

Когда Валери упомянула, что они пригласили некоторых горожан, я ожидала, что это будут соседи и близкие друзья, но терраса и задний двор кишат довольно большой толпой. По пути к хозяевам я замечаю Куинн, обнимающую Майка и невинно целующую его. Хотя шериф сверлит их взглядом с противоположной стороны сада, будто они занимаются сексом посреди вечеринки.

Марта и Сэм стоят у причала, жестикулируя в сторону дома и кивая.

— Рада видеть знакомые лица, — смеюсь я, чувствуя облегчение.

— Мы были удивлены, что Валери связалась с нами, — говорит Сэм. Он в своем лучшем свитере и рубашке, оглядывается по сторонам, такой же растерянный, как и я.

— Полагаю, владельцы хотят подружиться со всеми в Сильвер-Лейк-Фолс, — я не могу дождаться встречи с ними. Даже если они уже видели это место на видео, у меня все еще остаются сомнения. Было бы потрясающе, если бы они влюбились в него и рекомендовали меня другим. — Вы заглянули внутрь?

— Мы только пришли. Хочешь провести нам экскурсию? — Марта кивает в сторону дома.

Краем глаза я замечаю вспышку безупречно уложенных светлых волос, и это привлекает мое внимание.

— Идите, я скоро подойду, — говорю я, натягивая улыбку. Мое сердце начинает биться быстрее, но я не знаю почему.

Клара сидит на антикварной железной скамье, которую я нашла в последний момент, чтобы завершить садовую зону. Она разговаривает с Кеннетом и его женой, выглядит расслабленной и совсем не похожей на последнего человека, которого я ожидала здесь увидеть.

— Что

Клара усмехается.

— Я тоже рада тебя видеть.

— Извините, — бормочу я. — В смысле, вы знаете людей, которые купили этот дом?

Кеннет давится напитком, его глаза краснеют. Его жена похлопывает его по спине, закатывая глаза.

— Привет, дорогая, — Линда приветствует меня теплой улыбкой.

Мама Картера игнорирует мой вопрос, встает и берет мои руки в свои, в ее взгляде появляется выражение, которого я никогда раньше не видела.

— Я так горжусь тем, что ты здесь сделала, — говорит Клара, сияя на меня материнской гордостью, которая перехватывает дыхание.

Все мои вопросы о том, почему она здесь, забыты.

— Но… вы были так строги.

— Я только хотела помочь тебе. Я когда-то была простой девушкой, которой пришлось пробиваться наверх, и рядом не было никого, кто бы направлял меня, — легкая грустная улыбка изгибает ее губы. — Эти люди когда-то смотрели на меня свысока, но им пришлось терпеть меня, когда мой муж стал одним из самых богатых людей в мире.

До меня доходит, что она меня тренировала. Все, чему я научилась за последние несколько месяцев, отчасти благодаря ей. Каждый укол был толчком в правильном направлении, чтобы я могла совершенствоваться. Эти мероприятия стали менее пугающими, я завела полезные знакомства и начала понимать, как устроен их мир. Она сделала это возможным.

— Зачем? Я…

Слова замирают на моих губах, когда я замечаю его. Красивого и уверенного, его энергия размывает все вокруг, фокусируя мое внимание на мужчине, которого я боюсь полюбить.

Картер направляется к террасе с бокалом шампанского в руке, улыбаясь мне. И я просто знаю — истина с глухим стуком падает к моим ногам.

Это его дом.

ГЛАВА 44 Картер

Это не было моим планом — так долго оставаться в тени, но я восхищен Элизой. Некоторые могли бы счесть это легким сталкерством. Что я могу сказать? Мне нравится видеть, как ее хвалят за этот дом. Она так хорошо выглядит, прогуливаясь по нашему дому. Элиза сделала его нашим, даже не зная об этом, и она принадлежит этому месту. Рядом со мной.

Моя боевая кошечка думает, что она невидимка. Но она сияет ярче всех. Я бы заметил ее на Таймс-сквер в новогоднюю ночь. И я бы выбрал ее среди всех женщин там.

— Ты уже закончил быть жутким? — хихикает Джеки.

— Я не хочу ее пугать.

— О нет. Боже упаси. Ты просто купил дом за десять миллионов, обманом заставил ее его оформить и планируешь попросить ее переехать к тебе.

— Точно. Если женитьба для тебя означает переезд.

Глаза Джеки становятся большими, как блюдца.

— Я предложу красивый персиковый цвет для подружек невесты. Ты же любишь его, — я подмигиваю ей. Джеки закопает меня на шесть футов под землю, если что-то похожее на этот цвет приблизится к ней.

— Хватит тянуть время, — она слегка подталкивает меня к террасе. — К счастью для меня, у Элизы вкус лучше, чем у тебя.

Она оказывается в поле моего зрения, как только я выхожу на улицу. Наши взгляды встречаются, и на ее лице расцветает понимание. Она замирает, затем резко разворачивается и уходит.

О нет, не так быстро. Я догоняю ее у линии деревьев, окружающих озеро.

— Зачем ты дал мне этот проект? — она резко поворачивается, достаточно близко к берегу, чтобы неверный шаг отправил ее в ледяную октябрьскую воду. Ее грудь вздымается, глаза пылают яростью.

— Потому что я доверяю тебе. Я хотел, чтобы ты создала дом своей мечты. Для нас.

Она ходит взад-вперед, бормоча что-то себе под нос. Лучше позволить ей пережить это.

— Я больше не могу общаться с тобой, — бормочет Элиза. — Что это значит? Ничего для Роулингсов, — она останавливается и хмурится. — Бьюсь об заклад, у тебя есть как минимум десять домов по всему миру.

— Да. Есть. Более двадцати. Но ни в одном нет тебя. Я говорил тебе, что я здесь, чтобы остаться. Я здесь ради тебя, — мои ноги сами несут меня ближе к ней, я больше не могу выносить эту дистанцию. — Если захочешь переехать, выбери любой из них, — ее широкие глаза полны неверия, мягкие губы приоткрыты от изумления. Моя девочка начинает понимать. — Но должен предупредить: ни один из них не чувствуется таким уютным, как этот. Ты можешь переделать и их. Можешь делать все, что…

Она перебивает меня прикосновением губ. Воздушный, неуверенный поцелуй, от которого я взлетаю. Он заканчивается слишком быстро.

Мои руки летят к ее талии, и я притягиваю ее к себе, склоняя голову.

— Теперь ты понимаешь? — я провожу по ее скулам, бормоча ей в губы. — Нет будущего без тебя. Я полностью твой. Я люблю тебя, Элиза.

Она отстраняется, и изумление озаряет ее лицо.

— До меня начинает доходить, — хрипловатая нотка в ее голосе бьет прямиком в пах, водянисто-шоколадные глаза затягивают меня в свою глубину.

Я притягиваю ее ближе и целую жадно. Я не могу насытиться ею, теперь когда она в моих руках, и облегчение заливает меня. Я целую ее, пока легкие не начинают гореть. Пока у меня не кружится голова от ее вкуса, и мои ладони не скользят под синее платье, которое я хочу сорвать с нее, чтобы коснуться каждого сантиметра ее кожи.

— Давай вернемся к твоим гостям, — задыхается Элиза, прислонившись головой к моей груди. — Кто-нибудь может прийти тебя искать.

— Я выгоню их, — шепчу я в ее волосы, и она смеется.

— Нет, если ты действительно планируешь здесь жить.

Раздраженный вздох выдувает несколько ее прядей, и я заправляю их ей за ухо.

— Ты права. Но сначала я хочу тебе кое-что показать.

Элиза приподнимает бровь и наклоняет голову, но следует за мной к краю участка, не засыпая меня вопросами.

— С кем, черт возьми, я разговаривала по видео, если это все время был ты?

Я смеюсь, вспоминая полное замешательство на их лицах, когда я объяснял, что мне нужно от них.

— Старые друзья из Гарварда. Они поженились сразу после колледжа и переехали в Таиланд, — я провожу рукой по ее пояснице, отчаянно желая прикоснуться к ней. — Мы должны навестить их.

Элиза приподнимает бровь.

— Конечно, я хочу выдать им медаль за их актерское мастерство, — фыркает она.

Я останавливаюсь перед большим деревянным строением.

— Тебе не было интересно, почему этот сарай был закрыт?

Она пыхтит.

— Скорее амбар. Я думала, владельцы, — она выделяет это слово с притворным укором. — Уже привезли какие-то личные вещи и не хотели, чтобы они валялись в

Я открываю двери и слышу, как она позади меня задерживает дыхание.

— О, — вырывается сдавленно. — Это…? — ее рука закрывает дрожащие губы, и я слегка подталкиваю ее войти.

Это ее пространство. То, которое я построил, как только подписал документы на дом. Здесь есть верстаки, инструменты и материалы для ее проектов.

Она проходит по полностью оборудованной мастерской, осторожно касаясь рабочих столов, нерешительно, боясь, что они исчезнут у нее на глазах. Ее лицо меняется, и в глазах загорается озорная искра.

— Не слишком ли ты самоуверен?

— У меня было озарение, кошечка. А не пересадка личности.

— Это было бы трагедией, — Элиза расплавляет мои внутренности ослепительной улыбкой и обхватывает меня руками в крепких объятиях, скрепляя последние части меня, которые бесцельно дрейфовали до встречи с ней. Она собирает меня по кусочкам с тех пор, и мне потребовалось почти потерять ее, чтобы понять это.

Мы возвращаемся, держась за руки. Я оставляю ее поболтать с Мартой и предлагаю принести пожилой женщине напиток, чтобы дать им уединение.

— Такой большой двор просто просит детей, — Марта задумчиво кивает, глядя вдаль, не замечая моего возвращения. Я знаю, что у них нет детей, и в ее словах нет злого умысла, но ответ Элизы скручивает мне живот.

— Пожалуйста, не говорите таких вещей, — шепчет она с ноткой паники в голосе. — Мы совсем не на том этапе. Если он услышит, он может снова запаниковать. Я бы не пережила, если бы он снова обвинил меня в том, что я хочу заманить его в ловушку с ребенком.

— Вот ваш лимонад, — я протягиваю Марте стакан.

— Эм, спасибо… — она вздрагивает. — Я лучше найду Сэма.

Я впервые вижу эту женщину неуверенной, поэтому наклоняюсь ближе.

— Лучше приготовься сидеть с детьми.

Улыбка, которую она бросает мне через плечо, может быть описана только как самодовольная. В мире снова все хорошо. Кроме женщины, в которую я безумно влюблен.

— Кошечка.

Она напряжена, держится за перила, отказываясь смотреть на меня. Я никогда не хотел, чтобы она боялась что-то говорить, ходить вокруг меня на цыпочках. Я обхватываю ее руками, зажимая между своим телом и перилами.

— Я бы хотел двоих. Когда ты будешь готова, — шепчу я в ее волосы. — Общее количество зависит от тебя.

Она поворачивает шею, чтобы бросить на меня хмурый взгляд.

— Даже не шути о детях.

— Я не шучу. Я полностью за. На случай, если ты сомневалась, — мои губы касаются чувствительного места за ее ухом. — Я хочу как минимум двоих рыжеволосых детей с сердцем их матери, — я прижимаюсь щекой к ее голове, наслаждаясь ее сладким запахом, по которому так скучал. — И, конечно, с моим безупречным стилем.

Я хочу, чтобы она представила будущее со мной. Я хочу, чтобы она задумалась о том, как будут выглядеть наши дети, и мечтала о том, как будет восстанавливать для них старые кроватки. Я хочу любить их так сильно, чтобы у них не было шанса вырасти такими же несчастными, как я.

Глаза Элизы сияют сдерживаемым волнением.

— А как же твоя свобода?

— Это просто агония, если я не могу быть рядом с тобой. Я привязан к тебе. Я хочу будущего с тобой, построенного на надежде, а не на страхе. Что скажешь?

ГЛАВА 45 Элиза

В доме наконец тихо после того, как все гости разошлись, и у меня есть возможность сказать Картеру то, что вертелось у меня в голове весь вечер. Расхаживая по деревянному полу под теплым светом фонарей на крыльце, я готовлюсь к этому разговору.

— У твоей семьи другие ожидания от тебя. Подходящая… — слова горчат у меня во рту, но важно их произнести. — Подходящая жена. Я не говорю, что… — я запинаюсь, но он затыкает меня жарким поцелуем.

— Это мой выбор. Ты — мой выбор, — его решимость застыла в твердой линии челюсти, в глазах горит решимость. — К тому же, у меня есть подозрение, что моя мать за тебя.

— Может, тебе стоит подумать о последствиях.

— Я только этим и занимался последние четыре месяца.

— О, — я опираюсь на столб крыльца.

— Я дам тебе время догнать, — говорит он, прижимаясь ко мне, его пальцы нежно скользят по моим ногам.

Этого достаточно, чтобы поджечь меня, и я не останавливаю его более смелые прикосновения, которые поднимаются под мое платье, пока он не достигает моих трусиков. Без предупреждения он срывает их с меня и проглатывает мой протест своими губами.

Мы оба голодны после того времени, что были в разлуке. Картер тороплив и собственнически настроен, его жадный рот и руки ставят на мне свои метки.

Деревянный столб впивается мне в спину, а свежий ветер остужает мою горячую кожу, принося холодок с озера. Я прижимаюсь крепче, одной рукой вцепившись в его волосы, ногами обхватив его за талию.

— Я… О, боже. Я скучала по тебе, — бессвязно бормочу я ему в шею.

— Громче, — рычит Картер, его ритм неумолим. — Я хочу, чтобы тебя было слышно через все озеро, чтобы все знали, что ты моя.

В промежутке между мгновениями я разлетаюсь на куски в его руках, и правда вырывается наружу.

— Я люблю тебя, — шепчу я ему в губы.

— Скажи это снова, — умоляет он, прижимаясь лбом к моему лбу.

— Я люблю тебя.

Теплые, крепкие объятия Картера вокруг моей талии надежны и сильны, тепло его кожи действует как грелка на мою израненную душу. Трудно осознать, что он переезжает в Сильвер-Лейк-Фолс. Вся тяжелая работа, которую я проделала, чтобы отпустить воспоминания о нем и любовь, которую считала безответной, развеялась по ветру, когда он показал мне, что он здесь, чтобы остаться.

Ради меня.

Как бы мне ни хотелось задушить его поцелуями и обхватить пальцами его утреннюю эрекцию, я как можно тише выскальзываю из его объятий.

— Я вернусь вовремя, чтобы порезвиться на твоей чудесной кухне, — обещаю я ему, коротко поцеловав между лопаток, и направляюсь к себе.

Когда я бегаю по своему идеальному маленькому дому, собирая припасы, я вспоминаю наш вчерашний разговор с Картером и то, что он значит для нас. Я надеюсь, что он захочет проводить время и здесь. Я знаю, что это нелепо, но это мой самый первый дом, и я хочу побыть в нем собой, прежде чем он станет полностью нашим.

Стук в дверь выводит меня из задумчивости.

— Привет, ты рано, — я открываю дверь шире и двигаюсь, чтобы взять коробку с подготовленными материалами.

Он заходит без единого слова, и в ту же

Гостиная начинает плыть передо мной, конечности тяжелеют, и я больше не в силах сопротивляться.

Мой разум пустеет, парализованный страхом, прежде чем гостиная растворяется в темноте.

ГЛАВА 46 Картер

Элиза, возможно, еще не уверена, но я, черт возьми, уверен точно. Покинуть наполовину остывшую постель после всего, что мы разделили, недостаточно, чтобы оттолкнуть меня. Я сказал ей, что не сдамся легко, и я серьезен. Я был бы идиотом, если бы позволил ей ускользнуть и потерял женщину, которая научила меня, что любовь не обязательно причиняет боль.

Ее входная дверь слегка приоткрыта, и ужас впивается в мои внутренности острым когтем.

— Элиза, — зову я, надеясь, но мое чутье бьет тревогу.

Ее сумка, которая была на вечеринке, лежит на полу, ее содержимое разбросано под журнальным столиком в гостиной. Волна тошноты накатывает на меня, и я действую со скоростью света.

— Красный код. Кто-то похитил Элизу, — рявкаю я в телефон. — Отправьте тактическую группу сюда, — воздух тяжелый, медленно входит и выходит из моих легких. — Поднимите спасательную команду на вертолет, чтобы прочесать территорию. Я сообщу подробности, как только узнаю больше.

— Понял. Вы в опасности, босс? — голос Деррика — само хладнокровие профессионала.

— Нет, — я бы хотел, чтобы похитили меня, а не ее. Она знала так много людей, и команда Деррика проверила всех их. Красных флагов не было. — Пришлите мне контакты шерифа. Как можно быстрее.

Мой разум лихорадочно перебирает все сценарии. Джаред? Он придурок, но его послужной список чист. Захотел бы он причинить боль Элизе только потому, что он ревнивый ублюдок?

Мой начальник службы безопасности все еще на линии, за спиной слышна суета.

— Кто-то, кого вы разозлили, босс?

Эта мысль вызывает у меня тошноту. Я никогда не прощу себе, если по своей неосторожности подверг ее опасности. Всегда находились люди, точившие зуб на крупные технологические компании. Они были громкими, но никогда не предпринимали реальных угроз.

В нашей сфере конкуренция жестокая. Я встречал много сомнительных личностей, которые хотели использовать наши технологии в неблаговидных или незаконных целях. Я всегда заносил их в черный список. Неужели один из них планировал заставить меня действовать, похитив Элизу?

— Уокер, — грубый баритон шерифа гремит в трубке, и я ввожу его в курс дела. — Оставайтесь на месте, — приказывает он.

Следующий звонок — единственному человеку, которому я доверяю в этой ситуации, кроме Деррика.

— Мне нужна твоя помощь, — я позволяю своей панике просочиться в голос.

Логан не теряет ни секунды и говорит поверх звука своих пальцев, летящих по клавиатуре.

— Насколько все плохо?

— Это Элиза. Подключи своих трекеров к ней. Кто-то ее похитил.

— Черт, — выдыхает он и кричит кому-то в офисе. — Пусть Патель и отряд садятся в самолет. Запускайте «Танк» в Бостоне и отправьте его встречать их по прилету.

— У тебя есть танк? — глупо спрашиваю я. Насколько я понимаю, он может отправить целый военный флот на спасение Элизы. Я заплачу любую цену, чтобы найти ее.

— Да, но «Танк» — это наша бронированная машина наблюдения и криминалистики. У тебя еще есть трекер?

— Да, — мой большой палец инстинктивно трет небольшую выпуклость около запястья. В то время я считал это излишеством, но паранойя Логана оказывается обоснованной.

— Засек тебя. Они будут через сорок минут. Дай мне доступ к своим спутникам.

— Спасибо, — выдыхаю я с мимолетным чувством облегчения.

— Прибереги это до тех пор, пока мы ее не найдем, — он вешает трубку как раз в тот момент, когда полицейская машина останавливается. Из нее вылезает мужчина, сложенный как медведь. Его лицо знакомо, но у меня нет времени зацикливаться на этом.

— Шериф Уокер, — он хмурится и сканирует меня так, будто это я что-то сделал Элизе. — Ты парень Элизы из Нью-Йорка.

Он говорит это так, будто я тот, к кому обращаются за сомнительными разрешениями.

— Я переехал сюда. Она ночевала у меня. Здесь что-то случилось. Загляните внутрь. Я ничего не трогал.

Шерифу не требуется много времени, чтобы осмотреть помещение.

— Мне нужен список людей, с которыми она недавно контактировала.

Черт. Меня не было больше трех месяцев. Кто знает, кого она встречала? Ее бизнес тоже развивается, так что могло быть еще больше людей, которые могли ее похитить.

— Лучше поговорите с Куинн. Она знает все, что происходит в жизни Элизы.

Глаза шерифа вспыхивают, и он кивает своему помощнику, который маячит рядом с патрульной машиной с криминалистическим набором.

— Мне нужно, чтобы вы поехали со мной к ней.

— Я не могу следовать за вами, у меня есть люди, с которыми нужно поговорить, чтобы помочь найти ее. Я не могу тратить время.

— Время не будет потрачено, если мы заставим Куинн говорить быстрее. Поверьте. Поедем на вашей машине. Я не хочу предупреждать этих парней, если они достаточно глупы, чтобы все еще быть в этом районе.

В машине Уокер выкрикивает приказы в телефон.

— Объявите план перехвата по Элизе Миллер, белой женщине, рыжие волосы, карие глаза, в последний раз видели прошлой ночью. Возможно, на ней синее платье. Я только что отправил вам фото. Она пропала. Возможное похищение. Сообщайте о любых наблюдениях и прочешите территорию вдоль подъездной дороги. Установите блокпосты на всех выездах.

По крайней мере, он не бормочущий шериф из маленького городка.

— Мне стоит вызвать ФБР, — говорит он, делая пометки.

— Нет. Я не хочу, чтобы они все испортили. Наша спасательная команда обучена лучше кого-либо. Они будут координироваться с частными охранниками Логана. Я доверяю им свою жизнь.

Звонок над дверью кофейни привлекает внимание Куинн, и она приветствует нас нахмуренным взглядом, сверля шерифа и скрещивая руки.

— Выйди, откуда пришел.

Теперь я понимаю, где я его видел. Это тот парень с бейсбольной битой, который приходил в паб со своими друзьями-полицейскими, когда девушки попали в беду.

— К сожалению, это официальное дело.

— Какая-то херня, — ее голос пронзителен, но она замечает меня, и ее глаза расширяются.

— Элиза пропала. Время уходит.

Куинн падает на стул, прижимая дрожащие пальцы к губам.

— Мы пока мало что знаем, — я наклоняюсь и кладу руку ей на плечо, чтобы заставить ее слушать, пока ее взгляд следит за Уокером, который разговаривает по телефону в нескольких шагах от нас. — Тебе нужно как следует подумать о том, с кем она встречалась в последнее время, кто мог показаться подозрительным.

Шериф спешит обратно к нам.

— Кто-то видел светло-голубой винтажный грузовик, который быстро ехал по

Лицо Куинн становится пепельным.

— Нет… не может быть. Может, они вместе поехали по делам… — говорит она сама себе, разблокируя телефон дрожащими руками.

— Ее вещи разбросаны по всему полу. Включая телефон, — указываю я. Нет никаких шансов, что она ушла добровольно.

Куинн сглатывает.

— Голосовая почта сразу.

— Кто? — Уокер нависает над ней, пока она не оказывается прижатой к опорной балке позади.

— М-мой п-парень. Майк. Он водит Studebaker 1952 года, — хнычет она. — Это его гордость и радость.

— Полное имя и номерные знаки. Сейчас.

Земля уходит у меня из-под ног, когда и Деррик, и полицейские базы данных не дают результатов.

— Он дал тебе ложное имя.

Это не случайное похищение.

Шериф мрачно кивает.

— Мы организуем командный центр в моем офисе. Вызови своих людей.

Я не теряю ни секунды и предупреждаю Деррика и Логана.

— Готово.

— Ты едешь с нами, — говорит Уокер Куинн, которая дрожит и выглядит так, будто сейчас упадет в обморок. Он вздыхает, обхватывает ее за талию и ведет к машине.

Резкий свет люминесцентных ламп в тесной комнате для допроса прожигает мой мозг, а мои костяшки пальцев белеют от хватки за металлический стул. Мое терпение на исходе. Я лучше прочесывал бы леса в поисках Элизы, чем слушал глухой звук шагов Куинн, мечущейся взад-вперед по потертому линолеуму.

Она бледна как смерть, теребит руки.

— Она говорила мне, что постоянно теряет вещи в доме, — хрипло говорит она. — В последний раз она заметила, что краска облупилась возле дверной ручки. Она думала, что испортила ее, когда выходила в спешке с инструментами. За последний месяц появилось столько проектов, что она не могла вспомнить, куда положила вещи.

— Какого черта она не сказала мне об этом? — мой кулак с грохотом опускается на потертый стол, заставляя Куинн вздрогнуть. Она все это время была в опасности и не сказала ни слова. Ярость и страх сжигают меня.

— Поаккуратнее, Роулингс, — Шериф сверлит меня убийственным взглядом, прежде чем снова перевести взгляд на нее.

— Что, если… — ее глаза наполняются слезами, и она сильно прикусывает нижнюю губу, чтобы она не дрожала.

Уокер смотрит на нее и делает странное движение, будто хочет дотянуться до нее, чтобы утешить, затем пододвигает коробку с салфетками ближе.

— Как я не заметила? — она опускает лицо в ладони и медленно качает головой. — Я привела его в нашу жизнь.

Я был так счастлив снова оказаться рядом с Элизой, делая все, чтобы убедить ее дать мне еще один шанс, что забыл попросить свою команду проверить новых людей в ее жизни.

Я должен был защитить ее. Она не говорила мне о своей паранойе. Она так отчаянно хотела быть независимой и самостоятельной, что это подвергло ее опасности.

Имя Логана на экране моего телефона выбрасывает меня за дверь в безопасную комнату за зеркалом.

— У нас есть короткий список владельцев грузовиков такой модели. Кое-что интересное всплыло в связи с одним из имен. Тебе стоит это увидеть.

Я включаю громкую связь, чтобы проверить то, что он мне прислал. Ужас падает в самую глубину моего желудка.

Личное дело Элизы.

— Она может быть в большей опасности, чем мы думали. Скажи своему шерифу, чтобы он собрал своих осведомителей, пока мы прочесываем известные места этой группы.

Мое сердце падает, когда я читаю ее дело. Это мучительно подробная история ее детства после того, как ее бросили. То, что Элиза уже рассказала мне, лишь верхушка айсберга того, через что она прошла.

Пожелтевшая записка от ее матери, наспех написанная на обороте конверта, открывает глаза. Теперь все становится понятным.

ГЛАВА 47 Элиза

Мои веки тяжелы, и я изо всех сил пытаюсь прояснить сознание. Медленно я прихожу в себя, но выбраться из темноты в моем разуме — все равно что выбраться из трясины. Приоткрыв глаза, я замечаю, что в комнате темно, лишь отдельные лучи света пробиваются сквозь рваные полосы газет, закрывающие окна.

Дрожь пробегает по моему телу, пока я борюсь с желанием вывернуть содержимое желудка на бетонный пол. Голова раскалывается. Когда я пытаюсь потереть виски, чтобы унять боль, я понимаю, что мои руки связаны за спиной, а ноги привязаны к шаткому стулу.

Чего он от меня хочет? Мое сердце бешено колотится за ребрами, почти пробиваясь наружу. Мирно спящий Картер и его надежные объятия — далекое воспоминание, за которое я цепляюсь, чтобы не развалиться на части.

Скрип ржавой двери позади меня замораживает кровь в жилах. Несколько шагов эхом разносятся по пустой комнате, и когда пара грязных ботинок останавливается перед моим стулом, я боюсь поднять взгляд.

— Здравствуй, маленькая лисичка. Я очень долго тебя искал.

Я зажмуриваюсь в бесполезной попытке отгородиться от реальности, но грубая рука сжимает мой подбородок.

— Открой глаза, девочка. Я не собираюсь тебя убивать.

Ужас пронзает меня, и в носу щиплет от непролитых слез. Я достаточно смотрела телевизор, чтобы знать, что увидеть лицо похитителя — почти смертный приговор.

Я вскрикиваю от боли, когда он сильнее впивается пальцами в мою кожу.

— Не заставляй меня повторять дважды! — его крик обжигает мое лицо. Запах сигарет вызывает у меня мурашки, но я не хочу злить его еще больше.

Слезы текут по моему лицу, когда я смотрю на грубого мужчину с седеющими светлыми волосами под грязной бейсболкой.

Он наклоняет голову, молча разглядывая меня. Ужас разливается по моим конечностям, и я не могу отогнать мрачные сценарии, мелькающие в голове. Он медленно отступает на шаг и откидывает полы своей поношенной армейской куртки, чтобы упереть кулаки в бока.

Это движение обнажает несомненную форму рукоятки пистолета, выглядывающей из-за пояса его брюк.

Его улыбка ужасает.

— Ты вылитая мать, — говорит он со странной тоской. — Жаль, что она не знала, что для нее лучше.

Шок лишает меня дыхания. Этот человек знает мою мать?

— Моя мама, — мой голос дрожит. — Где она?

— Ей лучше, потому что я не могу до нее добраться, — говорит он недовольно.

Трястись в своих путах бесполезно, старый стул скребет по полу, но я борюсь, пока не выдыхаюсь.

Мой похититель качает головой.

— Хорошая попытка, маленькая лисичка. Но это тебе не поможет, — он покровительственно цокает.

Годы боли берут верх над страхом перед этим человеком.

— Что ты знаешь о моей маме?!

— Наркоманка, которая рассказала мне о тебе, сказала, что она мертва, — говорит он безучастно, почесывая щетину. — Отдам ей должное. Она исчезла вместе

Тошнота снова подступает к горлу. Как только мне исполнилось восемнадцать, я попыталась узнать, кто мои родители, но это было закрытое усыновление. Она мертва, и я никогда не смогу с ней встретиться. Та жалкая искра надежды, за которую я держалась, съеживается, как сгоревшая бумага. А что насчет моего отца? Глядя в карие глаза мужчины передо мной, я чувствую сухость во рту, и мне трудно задать вопрос.

— Кто… Кто ты?

Мужчина выпячивает грудь с зловещей улыбкой, и я замечаю Майка позади него, сложив руки, слишком комфортно чувствующего себя в этом окружении.

— Какого черта? — выдыхаю я. Он вырубил меня сегодня утром. — Что это значит? Развяжи меня! Зачем ты это делаешь?

— Расслабься, сестренка, мы просто хотим поболтать, — усмехается он.

Это слово падает атомной бомбой мне в грудь. Мой рот открывается, разум лихорадочно перебирает все случаи, когда я разговаривала с ним с тех пор, как он начал встречаться с Куинн. Его вопросы о моем детстве… Я думала, он просто хочет быть дружелюбным.

— Нет, — хрипло шепчу я.

— Разве это не веселое воссоединение семьи, дочка? — насмешливо говорит старший, подтверждая мои страхи. — Мы все можем жить долго и счастливо. Джошу, возможно, понадобится помощь с нашими делами, — говорит этот незнакомец, называющий себя моим отцом, непринужденным тоном за обеденным столом.

— Джош? Даже твое имя было фальшивым? — визжу я. — О, Куинн! Клянусь, если ты причинишь ей боль…

Блондин поднимает руку.

— Твоя мать тоже была боевой, когда была молодой, — усмехается он. — Твоя подружка в безопасности.

Облегчение заливает меня.

— Нам нужно было, чтобы Джош подобрался к тебе поближе, после того как ты ускользнула у нас той ночью в пабе, — говорит он с разочарованным цоканьем, постукивая по подбородку. — Твой рыцарь в сияющих доспехах не сможет найти тебя здесь, — его карие глаза остры, как лезвия. — Эта база вне досягаемости федералов уже тридцать лет.

— Что со мной будет? — сглатываю я, дрожь снова пробегает по моему телу.

ГЛАВА 48 Картер

Тесная комната в участке пропитана запахом дешевого кофе и жаром, исходящим от людей, пристально вглядывающихся в пробковую доску. Команда, которую прислал Логан, вместе с моим начальником службы безопасности Дерриком и его отрядом спасения, все зажаты между несколькими офицерами шерифа.

Шериф Уокер указывает на спутниковую карту, приколотую в центре.

— Это место — лабиринт. Это заброшенный лесоповальный лагерь 1920-х годов. Мы не можем ворваться с оружием напролом через главные ворота. Это даст им время переместить ее и вооружиться в арсенале, который находится в одном из новых укрепленных зданий, — он постукивает по ряду темно-серых прямоугольников.

— Наше наблюдение показало два уязвимых места, — вмешивается Патель, руководитель оперативной группы Логана. Он направляет лазер на карту. — Линия деревьев здесь ближе всего к забору. Это дает нам хорошее укрытие, чтобы перерезать колючую проволоку. Старый пандус к реке — второй путь. Мы подойдем против течения, по воде.

Нетерпение зудит под кожей с каждой минутой, которую мы проводим здесь, вместо того чтобы идти за Элизой, но я знаю, что мы подвергнем ее опасности, если не подготовимся.

— А как насчет их охраны? — спрашиваю я.

— Мои осведомители говорят, что у них есть тяжеловооруженные охранники и сторожевые собаки, — сообщает нам шериф Уокер.

— «Танк» зафиксировал сигналы от более чем двадцати камер наблюдения по всей территории. Мы не увидим их под листвой, так что Спайк, — Патель кивает на одного из своих людей, возившегося с тактическим командным комплектом. — Вырубит их на десять минут.

Брови Уокера хмурятся, и он скрещивает руки на груди.

— Этого времени достаточно?

— Должно быть достаточно. Если больше — они поймут, что кто-то вмешался.

— Что дальше, после того как ваши люди проникнут на территорию? — нетерпеливо спрашиваю я, готовый сорваться с места.

Патель прищуривается, оценивая меня, но благоразумно не комментирует мое участие.

— Мы обезвредим охранников в вышках…

— Это лучшее, что значит «обезвредить», — перебивает его шериф Уокер. — Это и так несанкционированная операция. Начальство снимет с меня голову, если все закончится кровавой баней.

— Тогда, может, ты и твои люди уйдете в сторону и предоставите это большим мальчикам. Я не против испачкать руки, — цедит Патель.

— Это мой участок, я не позволю кучке боевых псов устраивать кровавое месиво…

— Хватит! — мой кулак с грохотом обрушивается на металлический стол, эхо разносится по стенам маленькой комнаты. — У нас нет времени на эту ерунду. Двигаемся быстро. Они не будут долго держать ее в одном месте, — мысль об Элизе, оставшейся с ними наедине, вызывает у меня тошноту. Она, наверное, в ужасе. Если они тронули ее хоть пальцем, я сравняю это место с землей.

Патель и шериф Уокер продолжают метать друг в друга взгляды, но больше ничего не говорят, пока офицеры обмениваются усталыми взглядами.

Деррик прочищает горло, привлекая всеобщее внимание.

— У них должно быть что-то еще, кроме камер, для оповещения. Нужно ожидать ловушек и датчиков движения. Мои ребята прочешут территорию до того, как вы достигнете границ комплекса.

Патель кивает, глядя на свою команду.

— Как только мы отключим их глаза на земле, вы входите и забираете цель. Шериф может войти после того, как мы захватим арсенал. Ждите нашего сигнала и включайте сирены. Шум привлечет их ко входу.

Я вздрагиваю от термина, которым обозначили Элизу.

— Я пойду с вами, — говорю я своему начальнику службы безопасности.

Деррик с беспокойством смотрит на меня.

— Без обид, босс. Но эта миссия чрезвычайно опасна.

— Я не спрашивал твоего мнения. Я говорю тебе. Элиза нуждается во мне.

Один из младших офицеров робко поднимает руку, как в школе.

— Прошу прощения, сэр. Что будет, если они нас заметят и поднимут тревогу?

Патель, шериф Уокер и Деррик, кажется, достигают безмолвного согласия.

— Готовьтесь к худшему. В нашем плане предусмотрена взрывчатка, — отвечает Патель, слегка счастливый от такого варианта.

— Верно. Я не уйду, пока она не окажется в безопасности, даже если это будет последнее, что я сделаю, — говорю я начальнику службы безопасности. — А теперь экипируйте меня.

Напряжение и тяжесть ответственности следуют за нами на улицу, пасмурная погода нависает над нашей группой. Сорокаминутная дорога через лес растягивается в вечность, пока Деррик еще раз вводит свою команду в курс дела.

Плечом к плечу с Дерриком в грязном окопе мы все присели вдоль

Секунды проходят в полной тишине, нарушаемой лишь редким лаем и голосами охранников, патрулирующих территорию.

Я не уверен, что дышу, когда голос Пателя раздается в наших наушниках.

— Тепловой сканер показывает ее с двумя людьми в длинном амбаре на четыре часа.

Вглядываясь сквозь толстые корни над нами, я замечаю здание. Она так близко.

— Даже не думай об этом, — шипит Деррик мне в ухо. — Придерживайся плана! — он качает головой, на его лице написано сожаление. — Боже мой, Джеки меня убьет.

Я игнорирую его и смотрю на таймер, у меня в животе все переворачивается. Десять минут отключения камер почти истекли, и я чувствую, что мы как на ладони, если они нас заметят.

— Арсенал захвачен, — один из людей Пателя рявкает в эфир. — Повторяю. Арсенал захвачен, — помехи прорезают мой мозг. — Шериф, включайте сирены по следующему сигналу.

Осталось шестьдесят секунд, и каждое напряжение в мышцах толкает меня выбраться из этой ямы и с головой ринуться в амбар, где находится мое сердце.

Наконец голос Пателя взрывается в моем наушнике.

— Вперед! Пошли! Пошли! Пошли!

ГЛАВА 49 Элиза

Мой отец достает из внутреннего кармана куртки гудящий черный телефон с антенной, нажимает несколько кнопок и отвечает.

— Мы выезжаем в 18:00, — говорит он. — Да, у меня есть координаты точки сброса.

Он смотрит на меня с тревожной усмешкой, кивая в такт тому, что ему говорит собеседник на том конце.

— Да, она здесь, — отвечает он. Его тон пробирает меня до костей, но его следующие слова еще более зловещи. — Она будет вести себя хорошо. Я знаю, как держать людей в узде.

Человек, называющий себя моим братом, садится на корточки, поджав губы и нахмурив брови. Он вздыхает так, будто причинять мне боль было последним, чего он хотел.

— Прости, сестренка, — он выглядит обиженным, когда я отшатываюсь. — Я не хотел, чтобы вся эта история с Куинн вышла из-под контроля.

— Надеюсь, она выследит тебя и пропустит через мясорубку, — выплевываю я. Не могу поверить, что попалась на его игру.

Мой отец кладет руку на плечо Джоша и смотрит на нас обоих так, будто это милое семейное воссоединение.

— Ты собираешься причинить мне боль?

— Нет, — тянет он, поднимая указательный палец. — Если будешь вести себя хорошо.

Я проглатываю свое беспокойство.

— Что это значит?

— Все, что я хочу, чтобы мои дети были вместе. Я хочу передать наследие Холлов своей крови. Твоя мать этого не поняла, — его нос морщится от отвращения. — В конце концов, она оказалась слишком слабой.

Я должна заставить его говорить. Может быть, если я выиграю время, кто-нибудь найдет меня до того, как они увезут меня к черту на кулички.

— Какое наследие?

Я уже играла в эту игру раньше. Увести огонь на себя, позволяя гордым злым мужчинам говорить о себе. Я сканирую пыльную комнату в поисках выхода, но дверь позади меня, кажется, единственный выход.

Двое мужчин обмениваются понимающей усмешкой.

— Скоро узнаешь, — он наклоняет голову, и злобная усмешка искривляет его губы. — Я бы не стал думать о том, чтобы сделать что-то глупое, если бы был на твоем месте, — он достает другой телефон и показывает мне экран. К моему ужасу, на нем видео с Картером. Он разговаривает с шерифом перед моим домом. Угроза ясна. При всей охране Картера они все равно подобрались достаточно близко. Я никогда не сделаю ничего, что подвергло бы его опасности, и этот придурок знает это.

— Не сделаю, — цежу я сквозь зубы.

Выражение лица моего отца смягчается, когда он продолжает.

— Ты крепкий орешек. Джош добыл твое дело, — он смотрит на меня, ожидая, что я буду носить свое жалкое детство как знак отличия. Гнев закипает внутри меня.

— Ты не имел права рыться в моей жизни!

Его челюсть дергается, и я вижу проблеск страшного человека, его отеческая маска мгновенно рушится.

— Я имел на это полное право! — брызги слюны вылетают у него изо рта, лицо краснеет. — Я твой отец, и твое место рядом со мной. Твоя мать потеряла достаточно времени, я мог бы научить тебя…

Звук бьющегося стекла высасывает воздух из комнаты и прерывает его тираду. Через ближайшее ко мне окно влетает металлический цилиндр и, покатившись, останавливается у ног Джоша. Они оба отскакивают назад, когда баллон начинает шипеть, выпуская темно-зеленый дым, расползающийся по комнате, как уродливая змея.

— Черт, — сплевывает отец. — Валим! Валим! — он толкает брата в противоположный угол. Я вижу кучу картонных коробок, которые он отбрасывает в сторону, нагибаясь к полу.

Вкус химикатов обжигает рот и глаза. Слезы текут неконтролируемо, я хватаю ртом воздух, кашляя и задыхаясь, дергая стяжки на запястьях. Они только врезаются в кожу, теплая кровь покрывает ладони и капает с кончиков пальцев.

— Это не конец, маленькая лисичка. Я вернусь за тобой, — кричит темный силуэт, наполовину скрытый в полу, сквозь густой дым.

Когти тьмы медленно смыкаются над моими глазами. Мое сердце бьется где-то в горле, усталое и медленное. Сквозь туман в сознании доносятся голоса и крики, пронзающие мглу. У меня нет сил держать голову прямо, и она мотается из стороны в сторону. Синие и красные огни окрашивают комнату, а громкие удары ритмично раздаются позади меня. Я никогда не думала, что смерть будет похожа на плохо проветриваемую вечеринку.

Громкие удары сотрясают металлическую дверь позади меня, снова и снова, пока она не распахивается и не ударяется о стену, а звук тяжелых шагов достигает моих ушей.

— Роулингс, отойди! — громкий голос пробивается сквозь дым. — Ты с ума сошел?! — снова гремит голос. — Не заходи!

— Элиза!

Должно быть, у меня галлюцинации от нехватки воздуха. Услышать его голос в последний раз — неплохой способ уйти. Затем я слышу свое имя снова. Оно искажено белым шумом в ушах.

— Черт возьми, Роулингс, комната может быть заминирована. Отойди!

Большие крепкие руки обхватывают мое лицо, и мой любимый мираж приподнимает мне голову, выглядя красивым по-жуткому, глаза полны страха.

— Я держу тебя, — голос Картера приглушен, словно я слышу его сквозь воду.

Он здесь ради меня.

Стяжки на мгновение натягиваются, затем мои запястья освобождают, и я вскрикиваю от боли, когда миллион иголок впивается в мою кожу.

Он проводит ладонями вверх и вниз по моим рукам.

— Все будет хорошо.

Я, как тряпичная кукла, в его руках, моя голова падает ему на грудь, когда глаза закатываются, и все погружается в темноту.

ГЛАВА 50 Картер

Элиза сидит во время осмотра врача и допросов полиции в задней части машины скорой помощи с отсутствующим взглядом, ее плечи опущены. Ее крепкая хватка на моей руке — единственный признак того, что она держится за настоящее. Я не отхожу от нее ни на шаг в течение этих изнурительных часов, чувство вины и боль бурлят в моем желудке, когда я смотрю на ее раны.

Шериф Уокер снова спрашивает, сказал ли Холл, куда собирался ее увезти, но она выглядит так, будто рухнет от малейшего дуновения ветерка.

— Достаточно, — я поправляю одеяло на ее плечах и поворачиваюсь к Уокеру. — Элизе нужно отдохнуть. Она дала тебе достаточно подробностей на данный момент.

— Он один из крупнейших торговцев оружием в штате, — цедит он сквозь зубы.

— Тогда делай свою работу и поймай его, — выплевываю я, полностью заслоняя Элизу собой. Я подхожу ближе и понижаю голос. — Мои люди пришлют вам информацию, которую найдут.

Он собирается возразить, когда к месту подъезжает колонна правительственных машин, и Уокер проводит ладонью по рту.

— ФБР и АТФ здесь, — он расправляет плечи, готовясь к конфронтации. — Ты мой должник, Роулингс. Их нужно было уведомить, как только всплыло имя Холла. Меня, вероятно, сейчас отчитают.

Этот человек был так же важен для поисков Элизы, как Логан и Деррик. Я кладу руку ему на плечо.

— Я не позволю тебе пострадать. Мы все уладим и найдем этого ублюдка.

Шериф скептически приподнимает бровь, но понятия не имеет о влиянии нашего бизнеса на правоохранительные органы. Он узнает, что значит находиться под защитой «Rawlings Enterprise». Уокер разворачивается, чтобы встретиться с группой сердито выглядящих чиновников, пока я пишу Адаму, чтобы тот применил свои связи.

Элиза сидит, прижимая к себе забинтованные запястья, и всю дорогу до нашего дома смотрит в окно. Она, возможно, еще не осознает, но я ни за что не позволю ей провести еще хоть секунду в ее небезопасном доме. Я хочу утешить ее и снова услышать ее бесконечную болтовню, но ей нужно время. Она слишком потрясена.

Охранники уже на своих постах, когда мы подъезжаем к воротам. Если ее и смущает их присутствие, она ничего не говорит, просто молча берет меня за руку и следует за мной внутрь.

— Наверху есть твоя одежда, — говорю я, замечая, что она ерзает, не зная, что делать дальше. Мое сердце сжимается, я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Мне хочется разорвать этих двоих на куски за то, что они с ней сделали.

Не раздумывая, я просовываю руку ей под колени и, услышав писк, поднимаюсь по лестнице в спальню.

— Ты сегодня уже достаточно меня носил, — тихо говорит она, и я крепче прижимаю ее к себе.

— Я никогда от этого не устану. К тому же, я не хочу рисковать. Что, если ты споткнешься и подашь на меня в суд за нанесенный ущерб? Я этого не допущу.

Мои руки отказываются отпускать ее, когда я достигаю мягко освещенной комнаты. Ощущение ее веса на моей груди — единственное, что удерживает мой пульс в норме. Перспектива навсегда потерять Элизу все еще нависает надо мной, как темнокрылое существо. Она ищет того же утешения, прижимаясь носом к моему подбородку. Моя девочка делает глубокий вдох, и ее мышцы расслабляются. Мысль о том, что мой запах успокаивает ее, наполняет меня огромной радостью.

Элиза прижимается губами к изгибу моей челюсти, посылая волну покоя и уюта по моим венам, и осторожно отстраняется, но я не отпускаю ее.

— Ты можешь меня опустить, — говорит она с усмешкой.

— Я еще не готов, — признаюсь я в ее волосы. — Позволь мне подержать тебя еще немного.

— Я никуда не уйду, — она берет меня за лицо и ободряюще улыбается. — Но моя одежда пахнет так, будто я весь день жгла покрышки на свалке.

Она смотрит на маленькую сумку у изножья кровати.

— Куинн принесла некоторые твои вещи, чтобы тебе не пришлось возвращаться туда в ближайшее время. Если что-то еще понадобится, я привезу тебе хоть целый магазин, хорошо? — я неохотно опускаю ее на пол, придерживая рукой за затылок, не в силах отпустить полностью.

— Ты снова это делаешь, — говорит она, закатывая глаза. — Снова перегибаешь.

Мое беззаботное пожатие плеч забавляет ее, и она садится на корточки рядом с сумкой.

— Я хочу позвонить ей. Как она держится? Бедная Куинн.

— Она очень за тебя боялась. Теперь она злится. Возможно, она выследит твоего брата быстрее, чем ФБР.

— Не мог бы ты… — она кусает губу, неуверенно.

— Говори.

— Я не хочу, чтобы ты думал, что я пользуюсь тобой, но… не мог бы ты выделить одного из своих охранников, чтобы он присматривал за ней?

Мои колени опускаются на мягкий ковер, и я усаживаю ее к себе на колени.

— Попроси у меня весь мир, кошечка, и я положу его к твоим ногам в мгновение ока.

Ее глаза расширяются и заволакиваются влагой.

— Ее дом уже охраняется, и за ней будут следить круглосуточно. Я не позволю, чтобы с твоей подругой что-то случилось.

Элиза сокращает маленькое пространство между нами одним из своих сокрушительных объятий и глубоко выдыхает. Мое облегчение отражает ее. Двенадцать часов назад я не знал, смогу ли снова держать ее в руках.

— Как ты меня нашел? — ее вопрос тихий, уткнувшийся мне в грудь.

— Хочешь поговорить об этом сейчас? — я провожу пальцами по ее волосам. — Горячий душ был бы лучше.

— В моей памяти слишком много пробелов. Не знать, что произошло, пока я была без сознания, — это зуд, который я не могу унять.

Неудивительно, что я не способен ей ни в чем отказать. Мне нравится эта реальность, где она может просить меня о чем угодно, и моя единственная цель — сделать ее счастливой.

Я издаю долгий вздох.

— Дрон наблюдения Логана засек грузовик, припаркованный внутри комплекса.

Она издает «Хм» в глубине горла.

— Напомни мне назвать нашего первенца в его честь, — говорит Элиза абсолютно серьезно.

Я покачиваю ее в тишине под звуки своего поющего сердца. Она никогда бы не сказала этого в шутку.

Через пару украденных секунд ее настроение меняется.

— Я не думаю, что он хотел причинить мне вред, — неуверенно говорит она.

Я закрываю глаза и сдерживаю ярость, направленную на ее отца.

— Ты слишком снисходительна к нему, Элиза. Что бы случилось, если бы ты сказала «нет»? Отпустил бы он тебя просто так? — эта мысль вызывает у меня тошноту и отчаянное желание защищать ее отныне и навсегда.

Элиза вздрагивает в

— В этом доме лучшая система безопасности. Команда охраняет периметр. Ты здесь в безопасности.

— Это необходимо?

— Пока этих ублюдков не поймают, да.

— Но…

— Он очень опасен, кошечка, — я откидываюсь назад и беру ее за плечи. — Что он тебе рассказал?

Она смотрит на свои дрожащие пальцы.

— Я мало что уловила. Что-то о семейном деле.

— Он был инструктором по огнестрельному оружию в армии. Уволен с позором, — я не хочу нагружать ее этим, но она должна знать, с кем мы имеем дело. — Он начинал с мелких преступлений, когда родился твой брат, и дорос до торговли оружием. Он был достаточно умен, чтобы избегать поимки. На этот раз он ускользнул из комплекса через секретные туннели, о которых не знали даже осведомители.

Она бледна, кивает с отсутствующим взглядом.

— Как думаешь, они скоро его поймают?

— Я прослежу, чтобы поймали, — говорю я решительно.

К моему удивлению, мы оба оказываемся в душе после того, как она мудро замечает, что я тоже пахну как мусорный бак. Мы позволяем горячей воде стекать по нам и по очереди моем друг друга в полном молчании. Это чистая интимность и доверие, связывающие наши души. Хотя мое тело реагирует самым очевидным образом на ее прикосновения, сейчас не время.

Она позволяет мне вытереть ее полотенцем и надеть самые пушистые носки, которые я могу найти. Это разрешение заботиться о ней — подарок, от которого у меня перехватывает горло. Элиза ничего не говорит, пока я натягиваю на нее один из своих свитеров, просто смотрит на меня с такой интенсивностью, что по моей коже бегут мурашки.

— Залезай, — говорю я, поднимая одеяло.

Она почти без сил, ее веки тяжелы от усталости.

— Ты меня обнимешь?

Хрустящее льняное белье шуршит, когда я скольжу рядом с ней.

— Всегда.

Ее дыхание выравнивается за считанные секунды, но я слишком взволнован, чтобы спать. Меня тяготит что-то еще, но она не в том состоянии, чтобы с этим справляться. Поэтому я смотрю в окно на колышущиеся верхушки деревьев и неподвижное озеро, обдумывая, как сообщить ей новости, пока не встает солнце.

Я даю ей проспать почти до полудня — ей нужны силы для того, что будет дальше, и собираюсь с духом, пока Элиза заканчивает поздний завтрак.

— Ты молчаливее обычного.

— Я хочу кое-что тебе сказать, — я вывожу ее из закутка для завтрака, и мы устраиваемся на большом удобном диване на улице.

— О нет, — выдыхает она, увидев чашку горячего шоколада, которую принесла Куинн. — Насколько все плохо?

Я поворачиваюсь к ней вполоборота и убираю ее красивые волосы за ухо.

— Уокер рассказал тебе, как мы узнали, кто твой отец, — медленно говорю я. Это будет непросто.

Взгляд Элизы падает на нитку на одеяле, и она крутит ее.

— Ты открыл мое дело об усыновлении, — ее голос тих, и я ненавижу, что она стыдится того, что там написано. Что я это увижу.

— И соединил точки. Твои родители никогда не были женаты, но было нетрудно выяснить, что они встречались до твоего рождения.

Я достаю потертую фотографию, которая весь день жгла мне задний карман, и протягиваю ее ей. Элиза ахает и давится рыданием, ее рука дрожит над старым портретом.

Молодая беременная женщина в джинсовом комбинезоне сияет в камеру, придерживая свои темно-рыжие волосы от ветра.

— У тебя ее улыбка, — мягко говорю я.

Карие глаза Элизы наполняются слезами.

— Где ты это взял? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Моя команда нашла некоторых ее старых друзей.

— Это правда, что она умерла?

Я кусаю внутреннюю сторону щеки. Я ненавижу это.

— Мне жаль, — я глажу ее по рукам. — Десять лет назад у нее обнаружили рак. Было уже слишком поздно.

Она зажмуривает глаза, и делает прерывистый вдох.

— Есть… У нее были… — Элиза не может закончить вопрос. Ей трудно даже проявить хотя бы каплю надежды.

— Ее семья все еще в Мэне. Ее родители… Твои бабушка и дедушка еще живы, и три тети.

Слезы текут по ее щекам, нижняя губа дрожит.

— Они не имеют никакого отношения к незаконной деятельности твоего… Холла, — говорю я, проводя большим пальцем под ее мокрыми ресницами.

Она страдает, тихо покачиваясь. Это убивает меня, но я должен позволить ей пережить это и решить, чего она хочет.

— Как думаешь, они захотят встретиться со мной? — наконец спрашивает она.

— Тебе нужно только протянуть руку. Они понятия не имели. Были слегка ошеломлены, когда я с ними поговорил, — я прочищаю горло. — Есть кое-что еще.

— Я не уверена, что выдержу еще, — хрипло говорит она, откидывая голову на спинку дивана.

— В деле была записка. От твоей матери, — я сжимаю ее руку. — Твой выбор — читать или нет.

Элиза делает глубокий вдох, слезы текут в ее волосы.

— Ты прочитай, я не могу.

Конверт хрустит в моих руках.

«Дорогие люди, желающие усыновить ребенка,

Отдать моего ребенка — самое трудное, что мне пришлось сделать, но Элиза не в безопасности со мной. Я молюсь, чтобы вы приняли ее в свою семью с распростертыми объятиями, потому что она — благословение. Самая милая девочка и лучик радости с того момента, как я впервые взяла ее на руки.

Мое сердце разрывается от того, что я отпускаю ее, но я надеюсь, что у нее будет безопасный и прекрасный дом с вами».

Элиза подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, ее тихие всхлипы падают на нас, как тяжелый снег.

— Хочешь, я остановлюсь? — я беспокоюсь, что слишком рано. Может, стоило подождать несколько дней.

— Что еще? — ее хриплый вопрос едва слышен.

Последние строки записки, которые я уже выучил наизусть, застревают у меня в горле, и мой голос становится глухим.

— Возможно, для меня уже слишком поздно, но моя дочь заслуживает лучшей жизни.

У меня щиплет в носу, и воздух царапает горло, когда я вспоминаю, через что прошла Элиза после удочерения.

— Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Она — мой свет во тьме.

Плотина прорывается, и Элиза ломается, падая в мои объятия с рыданиями.

Она сотрясается от силы своих всхлипов, и я бесполезен в том, чтобы помочь ей, унять ее боль, поэтому я просто держу ее как можно крепче, шепча утешительные слова в ее волосы и выписывая круги на ее спине, так же, как она делала для меня прошлой весной.

— Она так сильно тебя любила, — я покачиваю ее маленькое тело сквозь слезы и крики. — Твоя мать хотела, чтобы ты была в безопасности.

Мы остаемся в тесных объятиях, пока

Я вспоминаю, что мой терапевт говорил о принятии новой реальности после того, как ты всю жизнь держался за другую правду.

Ее дыхание в конце концов выравнивается, и я отношу ее наверх, в нашу спальню. Она не возражает.

— Бьюсь об заклад, ты жалеешь, что наткнулся на мою хижину той ночью, — всхлипывает она, печальная улыбка изгибает ее губы.

— Я никогда не натыкаюсь, — говорю я наполовину обиженно, наполовину весело, усаживая ее на край кровати и опускаясь перед ней на колени. Мои ладони скользят вверх по ее ногам, пока они не оказываются между ее теплой кожей и матрасом. — Но это была самая счастливая ночь в моей жизни, потому что иначе я бы никогда не узнал, каково это — быть целым. Быть таким невероятно, глупо счастливым и влюбленным, что я почти забываю о боли, которую испытывал до того, как ты решила разбить мое сердце на куски и собрать его так, как оно должно быть.

Ее покрасневшие карие глаза полны эмоций, пока ее брови не сходятся, и она не покусывает губу.

— Мне жаль, что ты не встретил версию меня, которая не сломана, с таким багажом. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Глупая девочка. Моя глупая девочка.

Если она думает, что есть что-то в ней, что могло бы меня отпугнуть, ее ждет большой сюрприз. Я глажу ее скулы, запуская пальцы в ее шелковые волосы. Я приподнимаю ее подбородок, чтобы она могла прочитать правду в моих глазах.

— Это ту версию, которую я люблю. Моя душа взывает к тебе, и я бы нашел тебя в любой версии, при любых обстоятельствах. И я бы влюблялся в тебя каждый раз.

— Даже когда меня иногда трудно любить? — говорит она с изумлением, с круглыми, сияющими глазами.

— Особенно тогда. Разве не ты говорила, что сломанные сокровища просто нуждаются в капельке любви? Я подарю тебе всю свою любовь, я понесу твой багаж, каким бы тяжелым он ни был, — я целую ее лоб, ее влажные глаза и кончик носа. — Ты позволишь мне? — шепчу я в ее горячие губы.

ГЛАВА 51 Элиза

— Я всего лишь в магазин Томаса! — говорю я с раздражением.

Картер бросает на меня недовольный взгляд поверх своего судоку.

— Я не собираюсь рисковать, пока они на свободе.

После всех этих месяцев совместной жизни и охраны от Роулингсов мне все еще некомфортно. Мы договорились, что они будут держаться подальше и передвигаться в разных машинах. Это никого не обманывает в Сильвер-Лейк-Фолс, но мне так спокойнее.

Как бы меня ни раздражала вся эта ситуация, случайные сообщения с одноразовых телефонов, начинающиеся с «Моя маленькая лисичка», служат суровым напоминанием о том, что я не в безопасности. Я знаю, что это сводит Картера с ума, но он держится ради меня. Я не хотела признавать это, но это имело смысл, когда я стала больше путешествовать между строительными площадками и мероприятиями, от которых Клара не давала мне увильнуть.

— Ты сегодня встречаешься с Лекси?

Новый прилив радости согревает мое сердце, когда я думаю о своей новой арендаторше. Мне становится менее грустно от того, что мой маленький дом, который я так старалась отремонтировать, поможет другим.

— Встречаюсь с ней в полдень. Бедняжка все еще скептически настроена. Не могу дождаться, чтобы увидеть выражение ее лица, когда я вручу ей ключи, — говорю я Картеру с воодушевлением.

Я решила использовать горячо любимый дом с пользой после того, как переехала к Картеру. Лекси станет первым ребенком из приемной семьи, которому я помогу с жильем, пока она не сможет встать на ноги. Условие: я не буду брать с нее арендную плату первые три месяца, пока она не найдет работу и немного не накопит. После этого она будет платить символическую сумму в течение следующего года. Валери поможет ей найти приличное место, а следующий ребенок из приемной семьи займет место Лекси.

— Не забывай про ужин с Дантонами, — Картер вздыхает и сокращает расстояние между нами, обхватывая меня за талию. — Эта старая пройдоха выманила у меня дорогой ужин. И я подозреваю, что ты была в сговоре, — он слегка покусывает мою шею.

— Что ты имеешь в виду? — притворяюсь я непонимающей, но следующий укус приходится в мое щекотливое место, и я разражаюсь приступом смеха.

— Ты могла бы упомянуть, что он играет в покер с тех пор, как приплыл на «Мэйфлауэре».

— Не будь плохим проигравшим. Он не настолько стар!

Я оставляю его готовиться к встрече с городским советом. Удивительно, как много удовольствия он получает от местного бизнес-сообщества. Это уравновешивает высокие ставки и стресс заседаний совета Rawlings или ночных звонков с Джеки.

Свежий весенний воздух касается моего лица, когда я закрываю за собой дверь, и я знаю, что не хотела бы жить где-либо еще. По крайней мере, сейчас. Это все еще надежное убежище, рядом с теми, кого я люблю.

Иногда, когда я одна, тревога возвращается, печаль накапливается, но я постоянно напоминаю себе, какая я сильная. Как сильно Картер и люди вокруг меня заставляют меня чувствовать себя любимой и ценимой.

Правда о моей матери — горькая пилюля. Узнать, что она любила меня, ранило по-своему. Трудно смириться с тем, что я не могу поговорить с ней об этом и что, даже при всех ее благих намерениях, я столько пережила в детстве.

Я замечаю охранников в черном седане, следующих за мной, когда еду на своем полностью отреставрированном кремово-вишневом грузовике. Это был рождественский подарок от Картера. Многое говорит о том, как хорошо он меня знает, что он не пошел по легкому пути и не купил новую машину.

— Опять ты, — ворчливая стариковская манера Томаса меня не пугает. Я знаю, что в душе он большой мягкий.

— Не хотела, чтобы ты слишком по мне скучал, — я ухмыляюсь. — Образцы уже здесь?

Новые проекты держат меня в тонусе. Хотя теперь я могу позволить себе делать покупки в более крупных магазинах, я сначала беру все, что можно, у Томаса. Без его помощи я не знаю, продолжала бы я пытаться. Теперь у меня есть шанс отплатить ему за доброту.

Уже темно, и на подогреваемой террасе висят гирлянды. Я вижу Марту и Сэма с парковки. Они смеются за столиком с вином. Картера с ними нет.

— А! — вскрикиваю я, когда бетон уходит у меня из-под ног, и меня без церемоний перебрасывают через широкое плечо. — Ты с ума сошел? Опусти меня! — я шлепаю Картера по заднице, пока он неторопливо уносит меня от ресторана.

Марта поднимает взгляд от тарелки и улыбается, махая мне рукой.

— Почему они едят без нас? — следующий жгучий вопрос, срывающийся с моих губ. Я отказалась от одного из кишей Куинн, чтобы сохранить аппетит для этого ужина.

— Еда будет ждать тебя через полчаса.

— Зачем мне вообще охрана, если они бесполезны, когда со мной так обращаются?

Картер смеется, но игнорирует мой вопрос.

Когда он наконец опускает меня на землю, я в замешательстве.

— Мы едем кататься? — я осматриваю оборудование и маленькую лодку, ожидающую нас. — Мне не нужно нагуливать аппетит, знаешь ли?

— Я ностальгирую, — он берет один из спасательных жилетов и натягивает его на меня.

— На мне платье. И каблуки.

Картер усмехается и целует меня в висок, завязывая водонепроницаемый фартук вокруг моей талии.

— Мы ненадолго.

Что на него нашло? Мы выходили на воду еще пару раз, пока не стало слишком холодно, но я не думала, что он будет так рад повторить это, что готов выдержать гнев Марты за опоздание.

Он заводит мотор, и мы медленно отплываем.

— Помнишь, как ты показала мне водоросли-дискотеку в прошлом мае?

Как я могла забыть? Это было мучением — быть так близко к нему и не поцеловать его. Так много всего произошло за последний год.

— Это называется биолюминесценция, — поправляю я его, хотя знаю, что он шутит. — Я помню, как кто-то украл последний крекер. Это было не очень по-джентльменски с его стороны.

Он оглядывается через плечо и приподнимает бровь.

— Он был заработан честно и справедливо.

Мы плывем в тишине, ветер свистит в ушах. Когда он поворачивает к небольшой группе островков, мое сердце начинает биться быстрее.

Картер глушит мотор и садится лицом ко мне, бросая якорь как раз в тот момент, когда вода загорается под нами. Рябь мерцает вокруг, окутывая нас мягким магическим свечением.

Он берет мои дрожащие руки, в его глазах любовь сияет ярче мерцающей воды, поджигая все мое тело.

— В прошлый раз, когда мы были здесь, моя жизнь изменилась. Я не знал как, но это было настолько сильно, что напугало меня.

Воздух застревает у меня в горле.

— Теперь я не боюсь. Я благодарен за ту перемену и за шанс, который ты мне дала.

— Картер… — шепчу я слабо, эмоции душат все остальные слова.

— Ты появилась в моей жизни, когда я думал, что никогда не встречу человека, который сможет вытащить меня из моей скорлупы. Было темно и тоскливо, но ты разорвала ее на части и наполнила светом и любовью. Я не знаю, как мне так повезло, — говорит он и целует мои костяшки.

Слезы щиплют глаза, и я сжимаю его руки крепче.

— Потому что ты заслуживаешь этого, — я проглатываю эмоции, готовые задушить меня. — Нет никого другого, кому я доверила бы свое сердце.

Картер подарил мне самый драгоценный дар — возможность быть собой, любить меня безоговорочно.

— И я клянусь защищать его, пока жив, — его кадык дергается, и он прекрасен в этом жутком свете. — Элиза, — мое имя срывается с его губ, наполненное тяжестью его обожания. — Я не представляю своей жизни без тебя. Каждая частица моего существа связана с тобой. Я безнадежно влюблен в тебя целиком. Окажешь ли ты мне честь пройти этот путь вместе со мной?

Картер опускается на колени и достает из кармана маленькую черную бархатную коробочку. Я почти не вижу его сквозь слезы и бросаюсь в его объятия, заставляя лодку опасно раскачиваться.

— Да, — шепчу я в его губы. — Да, — я прижимаюсь ртом к его рту. — Да на все, — смеюсь я сквозь слезы, его нежные пальцы сжимают мое лицо, стирая капли.

Лучи света, ярче живой галактики под нами, прорываются сквозь швы моего сердца. Они проходят сквозь меня, принося с собой покой и чистое счастье.