Мажор. Он меня погубит

Глава 1

Ксения Рокс

Мажор. Он меня погубит

Рита

Санкт-Петербург. Город мечты, город возможностей. И вот я здесь, стою на пороге университета, который еще не так давно казался мне недосягаемой вершиной.

Спб АНП — Санкт-Петербургская Академия Нового Поколения. Звучит довольно пафосно, не так ли? До сих пор не верю, что мне удалось сюда попасть.

Сама я родом из маленького провинциального городка за сотни километров отсюда. Всегда считала себя обычной. Правда, есть у меня одна особенность, но об этом позже. Я стала одной из тех, кто получил шанс попасть на бюджетное место в этой академии. Шанс, за который, как я уже успела заметить, многие здесь, в этом золотом мире, уже успели меня возненавидеть. Я так и чувствую колючие взгляды богатеньких студентов, ведь я колоссально отличаюсь от них.

Да, я не родилась с золотой ложкой во рту, но у меня есть кое-что другое, более ценное, нежели деньги — стремление и амбиции.

Смотрю на величественные ворота, на герб академии, и чувствую, как внутри меня все трепещет. Это мой шанс. Единственный. Возможность вырваться из нищеты, построить себе достойное будущее и, наконец, избавиться от своего дефекта.

У меня получилось. Я здесь.

Территория академии — это отдельный мир. Ухоженная, чистая, утопающая в зелени. Современные корпуса со сверкающими окнами кажутся произведениями искусства.

Такую красоту я видела только на картинках. Нереальное зрелище.

Я словно попала в рай. Вот где начинается другая жизнь. Уже не терпится войти внутрь, вдохнуть запах знаний и начать грызть гранит науки.

Тащу за собой небольшой чемодан. Моя правая нога, как и всегда, подводит меня. Приходится прихрамывать, каждый шаг — усилие.

Когда вдалеке вижу общежитие, и вовсе теряю дар речи. Оно не похоже на то, что я представляла. Это не обшарпанные стены и тесные комнаты. Это… Современное, стильное здание, больше похожее на дорогой отель. Стеклянные фасады, уютные зоны отдыха, везде чистота и порядок. Я представляю, как здесь будет круто, как я смогу здесь жить, учиться, развиваться...

Поверить не могу, что мне так крупно повезло. Я попала в сказку! Точно. Иначе не скажешь.

Но… К сожалению, сказка быстро кончается. У самого входа в общежитие я натыкаюсь на них.

Трое парней стоят чуть в стороне.

И все как на подбор: дорогие костюмы, брендовые часы, нахальные взгляды... Мажоры. Короли жизни. И я, как назло, попала под их прицел.

Самый высокий из них, темноволосый, с пронзительными голубыми глазами и татуировкой с замысловатым орнаментом на шее, фыркает ядовито:

— Это что ещё за хромая лошадь? — он морщится так презрительно, словно учуял неприятный запах.

У меня внутри всё сжимается. Снова. Я привыкла к насмешкам в школе, но здесь… Почему-то здесь это кажется особенно унизительным.

— Походу, прям из конюшни и вылезла. Воняет пиздец, — вторит ему другой, зеленоглазый блондин с кучерявыми волосами. Его глаза блестят от злорадства.

Стараюсь не реагировать. Делаю вид, что мне наплевать. Но слова все равно задевают. Ведь они правы. Я в самом деле очень люблю лошадей. И моя травма, из-за которой я теперь хромаю, стала следствием моей любви к конному спорту и в то же время поводом для насмешек окружающих.

Иду дальше, но…

Вот тут случается непредвиденное. Кто-то из парней ставит мне подножку. Я теряю равновесие, спотыкаюсь и падаю на асфальт. Чемодан откатывается в сторону. Локти и колени мгновенно стираются в кровь.

Парни начинают хохотать в голос. Их смех эхом разносится по всей территории. Чувствую, как слезы наворачиваются на глаза, но я изо всех сил стараюсь их сдержать. Не дам им увидеть мою боль. Не позволю! Я должна быть сильной.

Поднимаюсь, рыча сурово:

— Вы пожалеете об этом!

И тут же понимаю, как глупо это прозвучало. Что я им сделаю? Я — одна, их — трое.

И снова их хохот. В этот раз ещё громче, ещё злее. Медленно, довольно неуклюже поднимаюсь на ноги, отряхиваю джинсы.

Самый высокий, тот, что брюнет с голубыми глазами, подходит ближе, свысока смотря на меня.

— И что же ты нам сделаешь, хромоногая? — в его голосе звучит открытая издевка.

Я молчу. Теряюсь. В голове царит полная пустота. Ничего, кроме желания исчезнуть отсюда.

— Что, все? Запал пропал? На словах такая смелая, а на деле — пустое место? — продолжает мерзавец, наслаждаясь моим замешательством.

— Отвали! Дай пройти! — выкрикиваю я, не находя других слов и с силой пихая нахала в грудь. Только бы уйти отсюда. Хочется схватить чемодан и бежать, бежать без оглядки. Запереться в своей новой комнате и не высовываться оттуда какое-то время.

— Вызов принят, убогая, — фыркает мажор с угрозой. — Теперь ты — наша новая жертва.

Что он несет? Совсем что ли? Я не обращаю внимания на его слова, хотя понимаю, что парень явно не шутит.

— Да пошел ты! — рычу едва слышно, больше себе под нос. Боюсь, что закопаю себя ещё глубже, хотя я итак влипла по самые помидоры.

Хватаю свой чемодан и пытаюсь идти так быстро, насколько мне позволяет хромота.

Сбоку это, наверное, выглядит еще более неуклюже, еще более заметно. Но мне уже все равно. Хочется только скорее сбежать отсюда.

Вслед снова доносятся колючие смешки мажоров. Они кричат что-то обидное, но я призываю себя не слушать. Я знала, что мне здесь придется несладко. И хлебнуть мне ещё сполна придется. Ведь это только начало.

Глава 2

Рита

Общежитие возвышается прямо передо мной. Красивое и чистое. Я стою напротив и не могу поверить, что это действительно то место, куда я поступила жить. Больше похоже не на общагу, а на гостиницу, где комнаты стоят как месячная стипендия, умноженная на пять.

Перехватываю лямку рюкзака, захожу внутрь. Напротив входа красуется просторный холл с диваном, вазой с цветами и большой стойкой, за которой сидит вахтёрша. Женщина аккуратно уложена, волосы собраны в пучок, глаза внимательные, но не злые.

— Добрый день, — подхожу ближе. — Я… На заселение. Рита Рябцева.

Она смотрит в список, водит пальцем по строчкам.

— Рябцева… ага, есть. — улыбается так приветливо. Даже немного неловко становится.

Женщина открывает ящик, достаёт ключ с биркой и протягивает.

— Твоя комната — третья на втором этаже, крыло Б.

Я киваю, благодарю, иду к лестнице. Шаги гулко отдаются по коридору. Мраморная плитка блестит, будто её только что вылизали. На стенах картины, подоконники

Поднимаюсь в крыло Б, нахожу дверь с номером 3. Вставляю ключ, замок мягко щёлкает.

Комната... Чёрт, я даже не знаю, как это описать. Серьёзно, будто в каком-то мини-отеле: светло, чисто, современно. Две аккуратные кровати, перегородка-шкаф и ещё несколько дверей. Да это почти целая квартира. На кровати лежат белоснежные полотенца, аромат с лёгкой ноткой чистоты, как в новых квартирах, где ещё никто не жил.

Ставлю чемодан, сажусь на кровать и вздыхаю. Надо же, пружины мягкие, под матрасом ничего не скрипит. Смешно, но от общаги я ожидала чего угодно: тараканов, облезлых стен, соседей с колонками… А тут — красота. Даже об обидной стычке с теми мажорами уже забыла. Локти уже почти не жжет.

Интересно, кто моя соседка?

Оглядываю вторую половину комнаты: аккуратно заправленная постель, на тумбочке книга, рядом кружка с недопитым кофе. Значит, тут действительно кто-то живёт, но, видимо, сейчас отсутствует.

Решаю пока разложить вещи. Открываю чемодан, начинаю аккуратно развешивать одежду. Где-то вдали слышу, как кто-то смеётся и хлопает дверцей.

Почти успокаиваюсь, начинаю вдруг ощущать, как привыкаю к новой жизни. Всё будет по-другому. Новая академия, новые люди. Всё получится.

И тут раздается громкий хлопок. Такой, будто кто-то ударил по двери ногой.

Я подскакиваю, футболка едва ли не выпадает из рук. Дверь распахивается с силой, и порыв воздуха едва ли не заставляет занавески вздрогнуть.

Дальше всё как во сне, или, скорее, в кошмаре. В комнату буквально вваливается парочка. Они целуются, сминая друг друга, упираются спиной в стену, губы смачиваются звуками, шорохом, вздохами, и… Словно ничего и, кхм-кхм, никого вокруг них двоих не существует.

Стою посреди комнаты, с футболкой в руке, замершая, не веря своим глазам. На секунду думаю, что ошиблась дверью. Может, это не моя комната? Может, они тут живут? Но потом… Узнаю его.

Того самого темноволосого из тройки мажоров.

Сердце падает куда-то в живот, всё тело леденеет.

Он жадно целует блондинку. Спина парня напряжена, рука лежит у неё на шее. Они настолько увлечены, что не сразу замечают, что я здесь.

Не знаю, что делать. Оглядываюсь, пытаюсь открыть рот, но ничего не выходит. Всё во мне будто застыло.

Наконец мажор замечает меня боковым зрением, замирает. Секунда, и губы отрываются от девушки. Настроение меняется мгновенно: взгляд становится холодным, губы скривлены.

— Эй, хромая! Какого хера ты тут делаешь?! — выплёвывает он, будто это я наглым образом вторглась в его личный мир. — И почему ты так меня бесишь?!

Воздух становится плотным, я только моргаю, не веря.

— Я… Живу тут, — выдыхаю наконец, старательно не заикнувшись.

Блондинка, эффектная и ухоженная, оглядывает меня с головы до ног. Потом удивлённо приподнимает брови и театрально морщится.

— О, господи, только не это! Неужели к нам опять подселили нищую?

Понятно. Значит, она тоже из элиты.

Я чувствую, как краснеют щеки, а в горле неприятно дерет.

Мажор усмехается, шумно выдыхает.

— Ты же понимаешь, — тянет лениво. — Что ты здесь лишняя? Так что, по-шурику свали. Сделаем вид, что ничего не было.

С каждой его фразой в груди поднимается что-то горячее. Несправедливость, злость, обида… Да кем они оба себя возомнили?!

— Что? Никуда я не пойду! — выпаливаю с возмущением. — Это вы сами… Ищите себе место для своих утех!

Он подаётся вперёд, в глазах вспышка раздражения.

Но тут блондинка кладёт руку ему на плечо, тем самым останавливая его порыв.

— Ладно, Тох, — говорит елейным голоском. — Забей на эту оборванку. Пошли к Самойловой. Она всё равно только завтра вернётся. А эта клуша пусть слушает и завидует.

Девушка мерзко хихикает и потягивает его за руку.

Мажор ещё какой-то момент стоит, глядя на меня с ненавистью, так, будто я оскорбила его просто фактом своего существования. Потом, фыркнув, уходит.

Так вот, что это за двери. Похоже, там находятся отдельные комнаты...

В одну из них и заходит сладкая парочка. Значит, там тоже живут студентки… По началу я вовсе не обратила на это внимания, думая о том, что это могла быть кладовка или гардеробная, например.

Боже, они в самом деле будут это делать у меня за стенкой?!

Так и остаюсь стоять на месте, чувствуя, как в груди звенит пульс. Лишь потом наступает тишина. Только сквозняк едва заметно колышет занавеску.

Стало тихо. Но неспокойно.

Сажусь на кровать, обхватываю себя руками. Несколько секунд просто сижу, не веря, что всё это реально.

А потом начинается самое веселье…

Звуки впиваются в слух.

Сначала тихие, будто случайные, а потом всё отчётливее. Глухие удары, шепоты, стоны. Такие громкие, что уши будто слышат каждый вдох.

Щёки горят. Я зажимаю уши ладонями, но это не помогает. Кажется, вся общага это слышит.

Боже, за что мне это всё?!

Наконец не выдерживаю, хватаю телефон и выхожу в коридор. Воздух тут прохладный, даже дышать легче. Спиной прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

Мысли рвутся вразнобой: пожаловаться вахтёрше? Но что это даст? Эти богачи всё равно выкрутятся. А мне потом обеспечат весёлую жизнь, если узнают, что «крыса» настучала.

Решаю просто переждать. Минуты тянутся как вечность. Слышу, как смех стихает, потом какие-то шаги. Дверь открывается.

Я инстинктивно выпрямляюсь.

Из комнаты выходит он. Тот самый — мажор, Тоха, кажется. Да, точно. Так блондинка его называла. Рукава закатаны, волосы растрепаны, на губах усталая, но слащавая ухмылка. Когда замечает меня, губы растягиваются ещё шире.

Он идёт прямо ко мне. Шаги уверенные, тяжёлые.

— Ну что, — шепчет с издёвкой. — Прислушалась к культурной жизни академии?

— Думала, тебя хватит на дольше, — язвлю. А затем наблюдаю, как лицо мажора кривится от раздражения, а руки сжимаются в кулаки.

Демонстративно смотрю на часы.

— Тринадцать минут… Всего-то, — растягиваю губы в едкой ухмылке. Лицо мажора искажается прямой ненавистью, именно поэтому делаю вывод, что его зацепили мои слова.

— Слушай внимательно, убогая, — рычит, склоняясь чуть ближе, так, что почти чувствую запах его парфюма. Терпкого, тяжелого. — Жду тебя сегодня в восемь вечера… — размышляет буквально пару секунд. А потом глаза загораются злорадным озарением. — Около входа в лес, слева от корпуса академии.

Он делает паузу. Взгляд как удар.

— Не придёшь — пеняй на себя. Лучше тебе не знать, какие будут последствия.

И разворачивается.

Я же остаюсь стоять как вкопанная.

Он что… Только что забил мне стрелку? В лесу?!

Глава 3

Рита

Сижу на кровати, поджав под себя ноги, и бесцельно смотрю на потухший экран телефона. В голове снова крутится одно и

Чем дальше, тем больше во мне всё сводится в один ком: страх, злость, растерянность.

Если не пойду, они будут хохотать, шипеть за спиной, начнут травить. Скажут, что я трусиха. Уверена на все сто, так и будет!

Если пойду… Чёрт его знает, чем это обернётся. Эти трое явно не из тех, кто умеют играть честно.

В груди неприятно давит, сердце колотится. Я вспоминаю их лица, особенно этого Тоху… Высокого, широкоплечего, темноволосого, с короткой стрижкой и колючими глазами. Как он тогда смотрел на меня… С ненавистью и презрением, будто я виновата в том, что дышу с ним одним воздухом.

На часах пока шесть вечера. Ещё два часа...

Я не знаю, как правильно поступить. Но почему-то внутри зудит какое-то чутье: если не пойду, жизнь станет только хуже.

Думаю о маме. Если бы она была жива и знала, что я сейчас вот так, посреди чужого города, одна, между страхом и унижением… Наверное, сказала бы:

«Не показывай слабость, Ритка. Всегда держи спину прямо».

А я сижу согнувшись, будто меня уже сломали.

Вдруг дверь резко открывается. Я вздрагиваю, невольно вспоминая недавнюю сцену страсти.

На пороге стоит высокая девушка. Худощавая, но уверенная. Волосы светло-русые, взгляд открытый.

— Привет. Ты моя новая соседка?

Голос звучит тепло, и я, не сразу придя в себя, киваю.

— Да. Меня Рита зовут.

— А я — Юля, — улыбается девушка и проходит дальше, ставит сумку на кровать. — Ну, здравствуй, новенькая.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но она вдруг, как ни в чём не бывало, спрашивает:

— Ты из бедных?

Я замираю. Черт. Как она определила?

— Эм… А как ты это… Поняла?

— Да тут видно сразу, — пожимает плечами и всё тем же спокойным тоном добавляет: — Не переживай, я такой же была, когда сюда попала. Сейчас уже на третьем курсе, привыкла.

Мне становится чуть легче. Своя.

— Серьёзно? — спрашиваю, улыбаясь краешком губ.

— Ага, — Юля плюхается на свою кровать, раскидывает руки. — Знаешь, поначалу было сложно. Очень. Но потом втягиваешься и уже все это кажется таким привычным. Так что крепись.

Почему-то её слова звучат, как предупреждение. Мне вдруг становится холодно.

— И как тебе здесь вообще? — спрашиваю, цепляясь за тему, лишь бы не думать о предстоящем вечере.

— В целом — неплохо, если не считать некоторых личностей, — фыркает Юля. — Академия крутая, возможностей куча. Но окружающим людям тут будто в голову денег налили вместо мозгов. Только одно на уме.

Я улыбаюсь. Тон моей соседки ровный, без озлобленности, и в то же время я чувствую, что она многое пережила.

— А как тебе наши соседки?

При этих словах Юля резко морщится.

— Две змеи. Но, если их не трогать, жить можно. Они либо у себя заперты, либо где-то шляются. Это нам, «нищим», достаются проходные комнаты. У богатых же отдельные, с личными джакузи.

— Проходные? — уточняю.

— Ну да. Как ты уже, наверное, поняла, путь в их комнаты лежит через нашу с тобой. Неприятно, но терпимо. — Юля садится, связывает волосы резинкой и усмехается. — Главное правило: не связываться с местной элитой.

У меня пересыхает во рту. Сердце подскакивает к горлу.

— Поздно, — вырывается тихо.

— Что? — девушка приподнимает бровь.

— Я… Ну, случайно познакомилась, — мямлю. — С одной троицей…

В её взгляде появляется настороженность.

— Ааа, я поняла, о ком ты. Эти парни с моего курса. Они тут всем правят. Считают себя чуть ли не хозяевами академии.

Девушка затихает, делает паузу на несколько секунд, потом вдруг спрашивает другим тоном, уже серьёзным:

— Приглашение получила?

Сердце падает в пятки. Я киваю.

— Понятно, — вздыхает она. — Не переживай, все первокурсники через это проходят. Особенно те, кто не из их круга. К бедным, как ты уже поняла, тут особое отношение.

— Что значит — через это? — не понимаю.

— У них свои «проверки». Испытания. Называют это «посвящением» или «принятием в стадо». Но по сути — просто издевательства.

Я слушаю и ощущаю, как по коже бегут мурашки.

Боже… Становится ещё страшнее.

— Первое время они тебе жизни не дадут, — продолжает Юля спокойно. — Будут гнобить, унижать. Но потом привыкнешь. Или научишься терпеть. Или найдёшь, как огрызнуться.

— А какое у них может быть задание?

Юля смотрит в потолок.

— Кто его знает. Каждый год что-то новое. Мне два года назад пришлось исполнять роль служанки на вечеринке первокурсников, в прошлом бедных заставляли прыгать в бассейн с зеленкой. Представляешь? Потом неделями отмыться не могли.

Я качаю головой, не то от ужаса, не то от стыда за этот чужой мир. Да что они о себе возомнили, в конце концов?! Разве так можно?!

— Меня позвали… В лес, — говорю тихо.

Юля приподнимает брови:

— Конкретно?

— Да. Сегодня, в восемь.

— Так… — она на секунду задумывается. — Это что-то новенькое. Но ты знаешь, все же лучше сходи.

— Почему? — я почти вскрикиваю.

— Ну, понимаешь, провалишь испытание, и что? Все проваливают. Но если не придёшь, они тебя будут давить до конца. Сходить туда хотя бы ради того, чтобы показать, что ты не из ссыкливых. Здесь уважают только тех, кто не боится.

Я слушаю и чувствую, что внутри всё переворачивается. Хоть это и страшно, но её логика понятна. Я ведь и сама придерживалась такого же мнения.

— Поняла, — шепчу.

— Сходи, но будь осторожна, — добавляет Юля. — Эти типы непредсказуемы.

Она ненадолго замолкает, а я решаю задать ещё один вопрос:

— А ты знаешь, кто они вообще? Почему вся академия их боится?

Соседка качаю головой.

— Главный у них — Тоха, — невольно ежусь, услышав имя того самого мажора. Красив как бог, но в душе наверняка одни черти водятся. — Его отец — известный человек, поговаривают даже, с криминальным шлейфом. Пол Питера держит. Ну и по совместительству спонсирует нашу академию. Поэтому ему здесь можно всё. — Юля хмыкает. — Вторая пешка — Паха, третий — Вадя. Семьи у них тоже не бедные, не с таким, конечно, размахом, но Тоха — главарь.

Я опускаю глаза. Прозвище «Тоха» режет слух. Видимо, настоящее имя парня — Антон.

— Вот оно как… — бормочу задумчиво.

— Короче, — подытоживает Юля, — Держись от них лучше подальше, но сегодняшнюю «стрелку» лучше не игнорь. Поверь, хуже будет.

Девушка говорит спокойно, будто это обычный совет, но у меня холодеют ладони.

Вечер подкрадывается быстрее, чем хотелось бы. Два часа за разговором с Юлей пролетают незаметно. Я благодарна судьбе, что моей соседкой оказалась обычная девушка, без пафоса и гонора. И что она так великодушно посвятила меня в, так скажем, местные правила.

Краем глаза вижу, как стрелка часов ползёт к без десяти восемь. Встаю с кровати, на всякий случай беру воду и толстовку.

Юля тревожно поглядывает на меня.

— Слушай, только аккуратно. Буду держать за тебя кулачки, — девушка криво улыбается.

— Угу.

Я встаю, ищу кроссовки. Ноги дрожат, пальцы будто деревянные.

Юля вдруг замечает мою особенность.

— Ты хромаешь?

— Угу. Это давно уже. Травма детства, сустав.

— Вот же гады, — качает она головой, голос полон осуждения. — Ничего святого у этих уродов нет. Ладно, Рит, держись. Удачи тебе.

— Спасибо.

Слова звучат слабее, чем хотелось бы.

Открываю дверь и выхожу в коридор. Воздух там густой, как перед грозой.

Голоса из соседних комнат глушат тревогу только на миг. Потом остаётся одно сердце, которое стучит всё сильнее.

На улице уже прохладно. Первая листва шуршит под ногами, дыхание выбивается паром.

Вдали, за корпусом, темнеет стена деревьев. Вот он, тот самый зловещий лес…

Иду медленно, чувствуя, как дрожь пробирает от пяток до плеч. От страха или холода — уже не понять. Каждый шаг кажется неправильным. Но остановиться ещё страшнее.

«Если не пойду — стану для них очередной игрушкой. Если пойду — кто знает, во что это выльется…»

Затем в голове звучит голос моей новой подруги: «Покажи им, что ты не трусиха».

И я иду. Куда-то туда, где начинается тьма.

Глава 4

Рита

Приближаюсь к лесу, как и всегда прихрамывая. Ступня слегка ноет, будто бы назло, будто бы давая мне знак, что не стоит туда идти. Но останавливаться нельзя. Назад пути нет. Иду вдоль темного студгородка. Изредка попадаются компании студентов, которые что-то бурно обсуждают и косо смотрят на меня. Но я не обращаю ни на кого внимания. Выхожу за территорию. Держусь чуть левее, как и указывал мне мажор.

Передо мной открывается лес. Величественный, густой, кажется, живёт будто бы своей враждебной жизнью.

И возле подножия — та самая троица.

Стоят у машины. Чёрный внедорожник. Блестит в свете блика от фонаря, отражает их самодовольные лица.

Главарь стоит посередине, в кожаной куртке, с сигаретой, которая светится красной точкой. По обе стороны — двое его прихвостней: кучерявый блондин и шатен с растрепанными волосами.

Когда они замечают меня, их лица расплываются в ядовитых ухмылках.

— Пришла, надо же, — хмыкает блондин, поигрывая ключами от машины.

— Кое-как доковыляла, — добавляет шатен, и оба едко прыскают со смеху.

Хохот бьёт в уши, как пощёчина.

Я замираю в паре метров от них. Внутри всё сжимается. От обиды, унижения и стыда. Но лицо нарочно держу каменным. Ни малейшего выражения. Только ровное дыхание и тяжелый пульс в висках.

«Просто пережить эту ночь. И всё. Пусть смеются сколько хотят, мне всё равно…»

Я выпрямляюсь, расправляю плечи. Они должны видеть, что их слова на меня не действуют.

Тоха делает шаг вперёд, медленно стряхивает пепел с сигареты. Его оценивающий взгляд скользит по мне. Словно я для него какой-то жалкий объект, а не живой человек. В уголках губ тянется довольная улыбка.

— Так, хромая, — произносит он, вытягивая слово, будто наслаждаясь им. — Твоё задание на сегодня будет довольно простое.

Смотрю прямо в его глаза, стараясь не отводить взгляд, хотя вижу в них что-то дьявольское: хищный огонь, предвкушение. Но что-то мне подсказывает, что вряд ли задание будет простым. Для меня.

— Слушаю, — отвечаю глухо.

— Даем тебе… — он театрально поднимает руку, глядя на запястье с часами. — Пять минут. Ровно.

За это время ты должна убежать в лес и спрятаться. Так, чтобы мы тебя не нашли. До рассвета.

От его слов у меня мгновенно пересыхает во рту.

За его спиной темный лес, мрачный, почти без просветов. Я слышу, как завывает ветер, как шевелятся сухие ветки. Там темно, влажно. Запах опавших листьев, земли и страха.

Пока он говорит, двое других ухмыляются, обмениваются смешками, переминаются с ноги на ногу. Я вижу в их лицах то самое удовольствие, которое они получают от этого издевательства над бедными первокурсниками. Надо мной.

«Конечно. Что ещё могли придумать эти трое богатеньких недоумков, чтобы самоутвердиться?»

Я сжимаю кулаки так, что ногти больно впиваются в ладони.

Тоха продолжает, криво усмехнувшись.

— Если до рассвета мы тебя не найдём — значит, прошла. Посвящение будет считаться удавшимся.

Он делает паузу, затем прищуривается.

— Но если проиграешь… Получишь следующее задание.

Блондин и шатен заржали громче прежнего.

Хочется швырнуть им в лицо что-нибудь тяжёлое, но я глотаю злость.

— Хорошо, — тихо произношу. — Что будет, если я выиграю?

Троица переглядывается. В смехе проскальзывает удивление, будто не ожидали, что я вообще поверю в возможность выиграть. Честно говоря, да, почти не верю.

— Тогда, малышка, — отвечает Тоха, усмехаясь. — Так уж и быть, мы больше не будем тебя трогать.

— Но имей в виду, хромоногая, — добавляет он, глядя с презрением. — Шансов у тебя всё равно ноль. Так что, когда провалишься, приготовься к следующему этапу.

Сердце бьётся бешено.

Обидно так, что ком растёт в горле, подступает к глазам.

Я могу заплакать. Прямо сейчас. Но нет. Не позволю им увидеть ни одной слезы.

«Хотят шоу? Пусть получают. Я не стану их жертвой…»

— И как же вы собираетесь меня искать? — стараюсь, чтобы голос не выдавал волнения.

В ответ блондин усмехается и демонстративно стучит кулаком по бамперу внедорожника.

Раздаётся глухой звук.

— Как думаешь? — хохочет мерзавец, добавляя: — Не надейся далеко уйти.

Я молча смотрю на машину.

Понять можно без слов: они будут преследовать меня на колёсах, а я… С одной больной ногой. Нечестная охота.

— Но это несправедливо! — вырывается у меня.

Тоха подходит ближе. Слишком близко. Его тень падает на моё лицо. Он прикладывает палец к моим губам, будто приказывает замолчать.

Пахнет сигаретным дымом и каким-то мужским парфюмом с горечью.

— Правила здесь устанавливаю я, куколка, — говорит тихо, но с очевидной издёвкой.

Потом, отстраняясь, добавляет громче:

— Не нравится — катись. Но тогда считай, что уже проиграла.

Отступаю на шаг, чувствуя, как внутри всё кипит. И злость, и беспомощность… И отчаяние.

Тоха довольно улыбается, словно наслаждается каждым мгновением моего унижения.

— Ну так что? У тебя ещё есть возможность передумать.

Одна секунда… Две… Три…

— Я согласна.

— Всё, хорош трындеть, — объявляет мажор громогласно, растянув на губах ехидную улыбку. — У тебя ровно пять минут.

— Время пошло! — выкрикивает блондин, будто ведущий в каком-то дешевом шоу.

Я оборачиваюсь. Лес передо мной чёрный, густой, похожий на бездонную пасть.

Пять минут…

Это крошечная вечность и ничто одновременно.

Тоха

— Беги!

Все трое подхватывают:

— Беги! Беги! Беги!

И я бегу.

Почти падаю, когда нога предательски подгибается, но удерживаюсь. Боль пронзает до костей. Листья под ногами яростно хрустят. Сердце бьётся где-то в горле, дыхания не хватает.

«Не оборачивайся, Рита, не оборачивайся. Пусть не думают, что ты сдалась. Докажи… Хотя бы себе…»

Я влетаю в лес, ветки царапают руки, лицо, волосы цепляются за сучья. Воздух влажный, пахнет землёй, грибами и гнилыми листьями. Где-то вдали слышен гул мотора. Они уже завели машину.

Боль в ноге усиливается, каждый шаг отдаётся пульсом. Но останавливаться нельзя.

Если остановлюсь — проиграю, стану их излюбленной девочкой для битья на месяцы вперёд.

Я сжимаю зубы, проклинаю их, судьбу, саму себя, но бегу.

До рассвета… Боже, это целая вечность.

Но где-то впереди может быть спасение. Я должна его найти. Или хотя бы шанс доказать, что хромая девчонка может выстоять против троих ублюдков.

Главное — не упасть, не заплакать, не останавливаться.

Глава 5

Рита

Бегу изо всех сил. Не чувствую ног, не чувствую дыхания, только пульс в ушах и хлещущий холодный воздух в лицо. Лес кажется бездонным и бесконечным. Каждое дерево словно тень, каждый куст воспринимается подсознанием как возможная ловушка.

«Надо спрятаться. Надо придумать хоть что-то…»

Тоха и его дружки…

Они ведь не отпустят просто так. Им важно заполучить свое, показать, что их слово последнее.

Щиколотка горит, ступня подворачивается на каждой кочке. Чёртова слабая нога.

Я кусаю губу, чтобы не вскрикнуть от боли. Нельзя выдавать себя звуком. Никак нельзя.

Куда? Куда спрятаться?

Сколько я уже бегу? Пять минут? Или дольше? Кажется, целую вечность.

Ветки царапают лицо, в носу застывает запах сырости, гниющих листьев и прелой земли. Луна то прячется, то выскальзывает из-за туч, и всё вокруг оживает в серебряных бликах.

Жутко.

Они где-то позади. Кажется, я слышу их голоса, урывки фраз, смех.

И вдруг… В голове вспыхивает идея.

Бежать дальше бессмысленно. Всё равно догонят. Лес хоть и большой, но тропинки здесь переплетаются, а я со своей больной ногой не смогу далеко уйти.

Но ведь главным условием было, чтобы эти трое меня не нашли.

Не поймают — значит, победа.

Я останавливаюсь, тяжело дышу, прижимаюсь к стволу ближайшего дерева. Осматриваюсь.

И взгляд цепляется за высокий дуб — старый, раскидистый, ветви низко свисают, почти касаются земли.

Если успею забраться… Если только смогу...

В груди просыпается азарт. В детстве я была лучшей по части деревьев — ни один пацан во дворе не залезал выше меня.

Только тогда нога была здорова.

Сейчас каждая попытка упереться в землю отзывается болью в суставе.

Но адреналин глушит боль.

Если получится, они не найдут.

Ну, какой им смысл смотреть вверх? Им и в голову не придёт, что я могу быть способна влезть с хромой ногой на дерево. Боже, да это гениально.

Прижимаюсь к стволу, цепляюсь пальцами за неровную кору. Сердце прыгает в горле.

Раз. Два. Толчок.

Боль простреливает голень, но я даже не морщусь, только сильнее стискиваю зубы. Подтягиваюсь, хватаюсь за ветку, кидаю тело вверх.

Кора скользкая, руки соскальзывают, одежда цепляется, но я упрямая. Ещё немного.

Почти… Есть.

Первая ветка под ладонями. Я подтягиваюсь, ловко закидываю колено, проворачиваюсь и оказываюсь на ней.

Дальше как будто мышцы вспоминают забытые движения.

Вторая ветка — чуть выше головы. Захватываю, подтягиваюсь, вдыхаю запах сырой древесины. Мышцы ноют, нога пульсирует, зато внутри плещется восторг.

Ещё чуть-чуть.

Останавливаюсь только тогда, когда понимаю, что уже достаточно высоко: метра четыре, может, пять. Наверное, хватит.

Ветки на этом дереве густые, а листья словно завеса. Идеальное укрытие.

Сажусь, прижимаюсь спиной к стволу, стараюсь устроиться поудобнее.

Одышка. Дыхание рывками. Но я улыбаюсь, пусть и сквозь дрожь.

«Вот теперь попробуйте меня найдите, гады!»

Злорадно усмехаюсь и потираю руки в предвкушении победы.

И словно в ответ моей бушующей радости раздается шум мотора.

Фары режут темноту сбоку, где-то между деревьями.

Моё сердце опять начинает колотиться, но я не двигаюсь, только чуть сильнее вжимаюсь в кору.

Пять минут уже прошли и мажоры начали поиски.

Машина медленно ползёт вдоль лесной дороги, пучок света скользит по стволам.

Раз, другой. И уходит мимо.

Я замираю, а потом про себя аплодирую своей смекалке.

Фух.

Браво, Рита. Сработало. Но радость быстро утихает. Ветка под боком такая колючая, словно шипами покрытая. Сидеть так всю ночь — то ещё испытание.

Нога затекает, спина ноет. Но я готова терпеть сколько угодно, лишь бы доказать им, что хрен они меня поймают.

Стараюсь не шевелиться. Просто быть тенью.

Минуты тянутся, как смола. Каждая минута кажется вечностью, а ведь это только начало…

Не знаю, сколько я так просидела, но тело уже изрядно затекло.

И вдруг вдалеке слышу треск веток. Шаги.

Кто-то идёт. Не бежит, а именно идёт, уверенно, словно хищник.

Свет фонаря выхватывает куски земли, кусты, стволы деревьев.

Я замираю, задерживаю дыхание. Чёрт. Только бы меня не обнаружили!

— Хромоногая! Ну давай, выходи! — кричит… Тоха.

Голос мерзкий, самоуверенный, слишком громкий для этой ночной тишины.

Я вжимаюсь в ветку. Пальцы судорожно впиваются в кору.

Шаги становятся ближе. Луч фонаря с телефона пляшет в разные стороны.

Меня трясёт от напряжения, но я стараюсь не дрогнуть. Иначе мне конец.

— Я знаю, что ты тут, — продолжает Тоха, растягивая слова. — Думаешь, спряталась? Хрен тебе.

И фонарь вдруг скользит по моему дереву.

Промелькнул, ушёл, снова вернулся.

Я ловлю воздух ртом, но стараюсь не дышать. Руки сводит. Слёзы жгут глаза от усталости.

Он останавливается.

Чёрт. Прямо подо мной. Взгляд улавливает мощный силуэт парня.

Сердце прыгает в горло. Я прикусываю губу так, что чувствую вкус крови.

Он стоит, крутит фонарём, и мне кажется, что вот сейчас он поднимет голову.

— Ну где ты, малышка… — тянет он. — Всё равно я тебя найду.

В темноте его голос звучит хищно, как у зверя.

Я закрываю глаза, в голове одно: только бы не посмотрел вверх. Только бы не догадался…

Нога начинает подрагивать от судороги. Я сжимаю её рукой, чтобы унять дрожь.

Ну же… Иди уже отсюда! Парень делает шаг вперёд, как вдруг…

Ветка, на которой я сижу, издает оглушительный хруст.

Глава 6

Рита

Цепенею, стараюсь даже не дышать. А потом звук становится громче, звонче и отчётливее, словно природа решила объявить о моём присутствии на всю округу.

Черт!

Не смей треснуть. Только не сейчас. Пожалуйста. И ещё один треск.

Резкий, как хлыст. Ветка подо мной накреняется, я опускаюсь чуть ниже. Воздух резко вырывается из груди.

— Только не это… — шепчу.

Конечно же, мажор не мог не услышать столь подозрительный звук.

Секунда, и луч фонаря бьёт прямо мне в лицо. Я зажмуриваюсь, слёзы мгновенно наворачиваются то ли от света, то ли от обиды.

— Ах, вот ты где, — протягивает знакомый голос.

В нём злорадство, удовлетворение, даже восторг охотника, который наконец нашёл добычу.

— Всё. Я тебя нашёл. Спускайся.

Машинально качаю головой и ещё крепче вцепляюсь пальцами в соседний ствол.

— Нет! Не спущусь! — слова слетают мгновенно. — Я буду сидеть здесь!

Ветка подо мной вновь угрожающе скрипит, будто смеётся.

Это дерево решило надо мной поиздеваться! А ведь изначально казалось таким надежным.

Каждое небольшое движение отдаётся хрустом и жалобным стоном древесины.

— Серьёзно? — слышится снизу издевательский смешок. — Хочешь свалиться и остаться вообще без ног?

От этих слов внутри всё сжимается.

Вот же гад, знает, куда бить!

Одна нога у меня и без того больная…

Не хватало ещё и вторую повредить.

И ведь прав, мерзавец, прав! Но это не значит, что я должна ему подыгрывать.

— Я буду сидеть здесь, — упорствую я, чувствуя, как ветка подо мной дрожит от моего голоса. — Пересижу.

— Ты сумасшедшая, — Тоха фыркает. — Но за смекалку пять баллов. Хотя всё равно проиграла.

— А вот и нет! — я стараюсь звучать уверенно, но на самом деле уверенности нет ни грамма.

— Я ведь и залезть к тебе могу, — голос становится ниже, опаснее. В нём вдруг появляется угроза, и у меня по спине пробегает холодок.

— Не сможешь! — рычу я, стараясь выглядеть смелой, хотя внутри всё дрожит.

Чтобы доказать ему, что ничего у гада не получится, тянусь к соседней ветке, пытаясь перелезть на неё.

Ветка подо мной снова скрипит, воздух наполняется тягучим звуком надрывного треска.

Дальше — мгновение. Я почти соскальзываю вниз, но успеваю вцепиться обеими руками в соседний ствол.

— Эй, хорош! — выкрикивает Тоха, словно в самом деле переживает, что я свалюсь. — Слезай давай, а? Пока цела. Иначе все кости переломаешь.

— Надо же, какая забота, — фыркаю я, с трудом удерживая равновесие.

Руки скользят по древесине, кора рвёт кожу. Ладони горят, спина зудит от свежих царапин.

Я чувствую, как медленно, почти незаметно, начинаю сползать вниз.

Силы уходят, ноги дрожат.

Паника подступает к горлу.

Тоха подходит ближе.

Вижу, как свет фонаря качается, перемещается. Он встаёт прямо под деревом.

Его лицо освещено снизу. Тени ходят по скулам, глаза блестят.

— Прыгай, — вдруг командует он. Голос сухой, серьёзный. — Я тебя поймаю.

Я приподнимаю подбородок.

— Ещё чего!

— Не упрямься, хромая, — отрезает он. — Иначе потом будешь на пары на костылях ходить, если не одумаешься.

— А тебе-то какое дело? — выдыхаю, чувствуя, как пальцы медленно теряют хватку.

Он поднимает голову, фонарь немного отклоняется, свет скользит теперь по моему лицу.

— Давай. Я тебя ловлю, — говорит он спокойно, почти устало, будто и сам не верит, что я послушаюсь.

Но я понимаю, что долго здесь не продержусь.

Каждая мышца кричит. Ветви впиваются под коленями, плечи ноют.

Боль от хромой ноги отдаётся пульсирующими толчками.

Чёрт, он прав.

Если сорвусь, на землю — всё. Мне конец. Знала бы, чем все это обернется, не стала бы лезть так высоко!

— Окей, ладно, — выдыхает мажор, голос становится его чуть тише. — Давай сделаем так: я тебя ловлю, и делаю вид, что тебя вообще не было. Дам тебе время, чтобы убежала снова. Идёт?

Я не знаю, почему, но в груди что-то ёкает. Стоит ли вестись на его уловки?

Предложение очень заманчивое, но…

— С чего мне тебе верить?

Тоха откидывает голову назад, смотрит прямо на меня, прищурившись.

— А у тебя, хромая, — говорит тихо. — Нет другого выбора.

От его слов внутри всё сжимается.

Чёрт, ведь правда: выбора нет.

Держаться дальше я не могу, палец за пальцем теряют силу.

Руки дрожат, тело медленно тянет вниз собственная тяжесть.

— Точно поймаешь? — шепчу я.

— Точно, — отвечает он даже без паузы. Пальцы его уже готовы, руки вытянуты вперёд. — Давай, я здесь.

Медленно перемещаюсь ближе к краю.

Под ногами ничего надёжного, только воздух и дрожащая ветка, которая ещё чуть-чуть, и треснет окончательно.

Делаю глубокий вдох.

Вниз не смотреть. Только бы не смотреть вниз.

Но я всё-таки смотрю.

И сердце моментально уходит в пятки. Высоко. Слишком. Боюсь, что сорвусь неудачно.

— Ну что ты там застыла? — уже нетерпеливо бросает мажор.

Я сжимаю губы, собираю оставшиеся силы. Попробую сползти, аккуратно, без рывков.

Правая нога находит маленький сук, левая дрожит. Руки цепляются, но кора под пальцами шершавая, скользкая.

Один неверный шаг… И всё.

Сначала короткий треск, потом резкий срыв. Воздух вырывает крик прямо из груди.

— А-а-а!

Мир переворачивается. Я успеваю увидеть мелькание ветвей, свет фонаря, хмурое лицо Тохи. И падаю.

Но удара о землю нет.

Всё останавливается в один миг, когда я оказываюсь в чьих-то руках.

Сильных и тёплых.

Воздух выскакивает из лёгких, я хватаюсь за его плечи.

— Поймал, — шепчет он, тяжело дыша. — Видишь, я же говорил.

Я не могу ответить. Горло перехватило.

Только слышу собственное сердцебиение и чувствую, как ладони у мажора дрожат.

Он правда поймал.

Но моё облегчение быстро исчезает. Потому как в следующую секунду мажор начинает горланить:

— Пацаны, все сюда! Я ее поймал!

И крепко стискивает меня так, что не вырваться.

— Ах ты ж… Ты меня обманул! Бессовестный гад! — рычу с наездом, стуча кулаками по его спине. Твердой, будто каменной.

Мажор едко ухмыляется:

— Детка, я же предупреждал. Правила здесь устанавливаю я.

Глава 7

Рита

Пытаюсь вырваться. Но гад хватает меня за запястье так крепко и грубо, словно я не человек, а вещь. Кожа под пальцами вспыхивает болью, но я не издаю ни звука. Глаза сами в него впиваются. Полный ярости взгляд, но я удерживаю его, не моргаю, будто это дуэль. Сердце бьётся где-то в горле.

— Отпусти, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы. — Ты обещал!

— Обещал? — он усмехается криво и едко. Глаза холодные, а уголки губ натянуты, будто эта сцена его забавляет. — Я пошутил. Ты чё, не поняла?

У меня внутри всё закипает. Горло обжигает злость, что-то щёлкает, будто сходит с предохранителя. Весь ужас, страх и унижение внутри меня взрываются.

— Балабол, — выдыхаю я. Голос дрожит, но внутри сталь. — Ты балабол. Твое слово ничего

Он хмыкает, наклоняется ближе. Так, что чувствую запах его парфюма. Дорогой и приторный, режет обоняние.

— Таким как я, нельзя доверять. Запомни, — шепчет угрожающе, опаляя щеку горячим дыханием.

Я дёргаюсь, и вдруг нахожу в себе силы, откуда-то из глубины, где осталась только злость. Нога сама взлетает вверх. У меня нет времени думать. Есть только движение. И я попадаю.

— А-а-а! — звук, почти вой. Он сгибается, хватаясь за причинённое место. И морщится.

Так тебе, урод!

Это срабатывает. И я не имею права упустить такой шанс.

Поэтому не думаю, просто рвусь из его рук, дёргаюсь со всей силы и вырываюсь. Воздух хлещет в лицо, сердце колотится, боль в ноге вспыхивает, но я бегу. Наплевать. Лишь бы вырваться. Лишь бы доказать, что не сломалась.

Под ногами скользко, ветки цепляют волосы, адреналин бьется в каждую мышцу. Ещё немного, ещё шаг… Я бы точно выиграла, если бы не эта чёртова ветка! Нога предательски цепляется, и я валюсь вперёд, вскрикиваю. Боль отзывается огнём, но я поднимаюсь, цепляюсь за землю ладонями, и тут же слышу за спиной звериный рык:

— А ну стой, хромая сучка!

О, кто-то разозлился.

Но я не оборачиваюсь. Пусть бесится. Пусть догонит, если сможет. Я бегу, даже хромая, почти не чувствуя земли. Пот на висках, слёзы от ветра, дыхание сбивается. Главное — не останавливаться.

— Я всё равно тебя догоню! — орёт Тоха.

Голос всё ближе.

Я спотыкаюсь, скольжу по влажной листве, пытаюсь ускориться, но тяжесть боли в ноге тянет вниз. Слишком поздно.

Он хватает меня за плечо, рывком разворачивает. Воздух вышибает, и я падаю вперёд. Земля бьёт по телу болью. Следом падает и мажор, с глухим звуком, придавливающим меня к земле своим весом.

Выдох срывается, в груди огонь. Пытаюсь оттолкнуть его, но тело не слушается. Нога ноет так, что звёзды перед глазами.

— Эй, хромая, всё, — произносит он, тяжело дыша. — Игра окончена. Ты проиграла.

Я едва открываю глаза, глядя на него снизу. Сквозь хрип выдыхаю:

— Нет! Я протестую!

Он усмехается.

— Ты не в суде, если чё.

Медленно поднимается, отряхивает джинсы, глядит сверху вниз, как на беспомощное насекомое.

— Ну? И долго ты так лежать будешь?

— Да пошёл ты, — выдыхаю, собирая остатки гордости. — Я всем расскажу, что ты нарушил правила! Что ты обманщик!

Он заливается смехом. Громко, так, что по спине бегут мурашки. Смех не весёлый, а какой-то звериный, с хрипом.

— Да ладно? И что дальше? — мерзавец наклоняется, почти касаясь моего лица. — Думаешь, тебе поверят? Думаешь, кто-то пойдёт против меня?

Я в ответ вскидываю подбородок.

— Я не согласна с проигрышем и требую реванша!

Он морщится, будто не верит своим ушам.

— Серьёзно? Силенок хватит, хромоногая?

Я рычу сквозь зубы:

— Хватит!

Он щёлкает языком, ухмыляется.

— Ты бы встала для начала.

Я пытаюсь подняться. Колено дрожит, тело ломит, но я собираюсь. Нога делает шаг, и вся моя решимость мгновенно исчезает. Резкая боль режет до костей. Перед глазами темнеет, я вскрикиваю и падаю снова, теряя опору.

Парень успевает поймать меня. Не даёт врезаться лицом в землю. Ловит и держит крепко, чуть прижимая к себе. В груди жар, дыхание сбивается.

Запах его парфюма снова накрывает, кружит голову. Может, от боли, может, от злости, но сознание плывёт.

— Ну и чё, все еще хочешь реванша? — прыскает он, удерживая меня за локти.

Я дёргаюсь, но не могу. Нога будто залита свинцом. Сердце колотится, руки дрожат.

— Всё из-за тебя, — выдыхаю, почти всхлипывая. — Из-за тебя, понимаешь?

Он морщится, раздражённо щёлкает языком.

— Бля, не ной, а? Терпеть не могу, когда сырость разводят.

— Ах ты ж… — вырывается у меня. Клянусь, я бы ударила его снова, если бы могла.

— На руках меня неси, — говорю ему, почти приказываю, будто у меня есть власть.

— Чего? — морщит лоб, делая вид, что ослышался.

— Чего-чего?! — огрызаюсь. — Видишь, я идти не могу! Или здесь меня бросишь?!

Мажор закатывает глаза, фыркает.

— Доковыляешь как-нибудь.

И всё внутри во мне взрывается второй раз. Я вжимаю ногти в ладонь, готова терпеть любую боль, лишь бы не показать слабость.

— Ах так? Ну что ж, — говорю тихо, с какой-то странной, не пойми откуда взявшейся решимостью. — Тогда я пойду в травмпункт. Там у меня спросят, что с ногой. А я возьму и расскажу, что ты меня толкнул. Сам понимаешь, что будет дальше.

Его выражение меняется мгновенно. Там, где была усмешка, появляется краткий, но отчётливый испуг.

Я почти не верю своим глазам. Неужели сработало?

Мажор отводит взгляд. Несколько секунд тянутся, как вечность. Потом цокает, тяжело вздыхает.

— Хуй с тобой, — произносит резко, и прежде чем я успеваю что-то сказать, чувствую, как подхватывает меня на руки.

Я замираю. От неожиданности. От боли. От того, что он меня действительно несёт. Его руки сильные, но холодные. Внутри всё дребезжит — тело, мысли, дыхание. Серьезно? У меня получилось?

— Только попробуй в мусарню явиться, — шепчет он мне над ухом. Голос глухой и жесткий. — Думаю, о последствиях говорить не стоит.

Я не отвечаю. Просто закрываю глаза и борюсь, чтобы не потерять сознание. Мир кружится. В ушах шумит кровь. На губах вкус пыли и горечи.

Мажор идёт быстро, не аккуратно, но уверенно. Я чувствую, как его дыхание сбивается, как будто ему самому непросто. Может, злость еще не отпустила. А может, просто тяжело нести меня. Но меня это уже не должно волновать.

Где-то позади остаётся та самая ветка-предательница, из-за которой всё это случилось. Я даже невольно усмехаюсь про себя — горько, почти бессмысленно.

— Смешно? — спрашивает он вдруг.

— Нет, — выдыхаю. — Просто думаю, что однажды ты за всё это ответишь. Должна же когда-нибудь карма сработать.

Глава 8

Тоха

Матерюсь про себя на чём свет стоит, но беру девчонку на руки. Только бы без мусарни обошлось. Вот же сучка, бля. Осмелилась ещё полицией мне грозить! Нога у неё калечная, зато язык, сука, работает исправно.

Отец ведь чётко сказал: ещё один приход — и всё.

Лишит меня всех прелестей. Я знаю, батя не шутит. Никогда. Если сказал, значит так и будет.

И стоит только обосраться — вычеркнет к хуям, словно я и не существовал.

А я жить по-скромному не приучен. Не моё это.

Живу на всю катушку, с детства так. Ненавижу ограничений. Хочу — беру. Могу — делаю.

А теперь вот… Приходится гнуться под какую-то хромоногую, чтоб не вляпаться.

Всё внутри закипает от злости.

Сука, как же она меня бесит.

Наглая, упёртая,

А я, блядь, теперь вынужден её носить, как последнюю принцессу.

Сам, мать его, Анохин Антон! Хрен бы кто поверил!

Скрепя зубами, несу ее вдоль леса.

Она, зараза, даже не сопротивляется, просто выдыхает, прижимается к груди.

Фу. Мерзко. Отвратительно.

Пахнет чем-то дешёвым. Кожа холодная, но всё равно чувствую, как липнет ко мне.

Так и хочется оттолкнуть.

Дожился, бля, Тоха несёт на руках хромую нищую.

Стыд и позор.

Если пацаны узнают — засмеют до конца учебы, сука.

Смотрю по сторонам — где эти придурки?

Паха, Вадя…

Разбрелись, как дети малые. Надо тачку искать, спина гудит уже. Лёгкая вроде, но держать неудобно.

— Паха! Вадя! Где вы, бля?! — ору, чувствуя, как злость пробивает крышу.

И в этот момент слышу рев мотора, потом фары режут темноту.

Ну хоть это, мать его, вовремя.

Девчонка молчит, дышит часто. Может, боится? Или просто больно ей.

Да и хер с ней, главное, чтоб не вякала.

— Довезём до общаги, дальше сама. Усекла? — рычу прямо ей в ухо.

— Усекла, — отвечает фырком.

Вот же дрянь. Ни рожи, ни кожи, а туда же — дерзит.

Из машины выходят пацаны.

Паха сразу лыбу во всю харю.

— Воу-воу, это чё за романтик у нас, а? Вадь, глянь, нежность какая!

— Закрой пасть, — огрызаюсь холодно.

Сразу сбавляют обороты, знают, что если пересекут грань, прилетит.

— Так чё случилось-то? — интересуется Вадик уже осторожнее.

— С ногой чё-то. Идти не может. Довезём до общаги и всё, — говорю коротко. Без деталей.

Паха хмыкает:

— Я ж говорил, что она провалит. Даже и десяти метров не пройдёт.

— Нет! — злобно выстреливает девчонка. — Это было нечестное испытание!

Я закатываю глаза.

Вот же… Никак не заткнётся.

Сжимаю зубы:

— Завтра будет новое, — выдаю холодно, будто приговор объявляю.

Пацаны переглядываются, ухмыляются. Уже видно, что начали придумывать, чем её добить.

Я же кладу девчонку на заднее сиденье. Быстро, как мешок.

Она взвизгивает:

— Ай! Осторожнее!

— Скажи спасибо, что вообще в такой тачке оказалась, — рычу, садясь рядом.

Паха за руль, Вадя спереди, мы трогаемся.

Фары бьют по мокрому асфальту, капли на стекле играют от света.

Она сидит, прижавшись к двери, глаза упрямо вперёд.

— О да, всю жизнь об этом мечтала, — фыркает она.

Я поворачиваюсь, смотрю.

Вот же упрямая дрянь. Думал, удавить её не составит труда. Но она, сучка, нашла способ выкрутиться. Ничего, это ещё далеко не все. Пусть не расслабляется.

Молчу, пока доезжаем. Через пару минут тормозим у общаги.

— Приплыли, — бросаю я, открывая дверь с её стороны.

Поворачиваюсь к ней:

— Следующее задание получишь завтра.

Она вскидывает глаза, и такой взгляд метает, будто нож кинула.

Ухмыляюсь, показываю рукой, мол, вали быстрее. Она уходит, ещё и дверью нарочно громко хлопает.

Ковыляет кое-как, но голову держит высоко. Затем скрывается за дверью.

Пацаны сразу поражают громким ржанием.

— Тох, так это чего щас было? Тебе, типа, дефектные стали нравиться, да? — прыскает Паха. — Запал на походочку от бедра?

Оба давятся смехом.

— Хорош пиздеть, — рявкаю в ответ.

Звук выходит такой, что тишина падает мгновенно.

Я разворачиваюсь.

— Девица, бля, на ветку залезла. Сидела там, думала, что умнее всех нас. Чуть не упала! Я поймал, иначе все кости бы себе переломала. Вас звал! Где вы шлялись, сука?

Паха опускает глаза, мнётся.

— Мы искали ее с другой стороны…

— Искали! Ага. А я за ней гонялся.

Она ноет, что идти не может, потом полицией грозить начала.

Если батя узнает, что случится ещё один приход — мне конец. Так что мне пришлось нести эту клушу, ясно?

Смотрят оба с интересом:

— А если у неё реально с ногой хреново?

Я выдыхаю, смотрю вперёд, на дорогу, куда светят фары.

— Значит, сделаю так, что не будет! Поняли?

Тишина. Только мотор урчит.

Паха кивает.

— Окей, босс.

Я откидываюсь назад. Сука. Хреновая ночь.

Почему-то в голове всё время эта девка маячит.

Ни рожи, ни кожи, но взгляд её… Такой, будто едва подняла подбородок и уже плюнула мне в душу.

Отгоняю мысли. Надо придумать новое испытание. Такое, чтоб запомнила на всю жизнь.

Тоха не проигрывает. Никогда.

Глава 9

Рита

Крадусь в общежитие, стараясь не реагировать на боль и не издавать ни звука. На улице давно ночь, коридор почти тёмный, только дежурная лампа над лестницей подмигивает тусклым светом. Скрип пола под ногами звучит для меня громче собственного дыхания. Не хочу разбудить Юлю, да и столько же не хочется, чтобы она увидела меня в таком виде.

Держусь за стену, чтобы добраться до комнаты. Каждый шаг отдает болью в ногу, будто кто-то вбивает гвозди прямо в кожу. Достаю ключ, отворяю дверь, тихо протискиваюсь внутрь и сразу закрываюсь, будто бы за мной кто-то гонится.

Юля спит, укрывшись одеялом с головой. Её мерное дыхание заполняет тишину. Мне бы сейчас её спокойствие…

Нога гудит, пульсирует от щиколотки до бедра. Я оседаю на кровать, скидываю кроссовки и падаю спиной на подушку. Перед глазами опять мелькает лес — тёмный, густой и влажный. Шорох веток, хруст моих же шагов. А потом — Тоха. Антон. Его красноречивое «ещё одно задание» звучит в ушах, будто он стоит рядом.

Ну и гад же он! Улыбка враз превращается в гримасу злости. Ещё одно задание, говоришь? Да хоть десять! Я не сдамся. Не дождётся.

Всё тело дрожит от усталости, веки тяжелеют, но заснуть не могу. Нога тянет, будто внутри огонь. Я ворочаюсь, кусаю губы. За окном медленно гаснут фонари, где-то за стеной раздаётся храп соседей.

И только под утро я вырубаюсь, но ненадолго.

Просыпаюсь уже от будильника. Глаза слипаются, на телефоне семь утра. И в ту же секунду понимаю: сегодня первое сентября. Торжественное открытие учебного года. А я выгляжу, мягко говоря, не как примерная студентка.

Поднимаюсь, морщусь от боли в ноге. Она распухшая, но уже не такая страшная, как ночью. Главное, что передвигаться могу, пусть и прихрамывая.

Юля просыпается и сразу на меня смотрит. Даже не спрашивает. Наверное, по моему лицу всё ясно.

— Ты как? — тихо произносит она.

— Нормально, — бурчу, вытаскивая белую блузку из шкафа.

— Только не падай духом, ладно? — она садится на кровати, зевает. — Поверь, на следующий год для этой троицы появится новая жертва. Отстанут. У меня в первый год тоже было почти то же самое.

Я киваю, благодарно ей улыбаюсь.

— Спасибо.

Привожу себя в порядок. Волосы распускаю, слегка подкручиваю, хочу

Юля оживленно болтает про преподавателей, про знакомых старшекурсников. Я отвечаю рассеянно, потому что внутри всё ещё перемешаны ночь, лес и… Тоха. Парень, от имени которого внутри все взрывается.

— Пошли? — спрашивает она.

— Пошли.

Мы выходим из общежития. День солнечный, но почему-то холодный. Будто осень решила напомнить всем, что лето закончилось. На дворе толпы студентов. У кого-то букеты, кто-то снимает друг друга на камеру, смех, визг…

Кто-то уже строит планы, где отметить начало учебного года.

Я всё больше чувствую, как мне неудобно идти. По-прежнему прихрамываю, стараюсь делать это незаметно. Но всё равно взгляды цепляют. Особенно парни. Они не просто смотрят, а будто сканируют. И сразу же понимают, что я не из их круга, поэтому чувствую за спиной колючие взгляды.

Юля, к счастью, идёт рядом и непрерывно говорит. Её болтовня спасает.

Актовый зал огромный, почти весь забит. Студенты шумят, ищут места.

Мы с Юлей находим два свободных места, как вдруг откуда ни возьмись появляется блондинка, ехидно улыбаясь, перекрывает доступ к сиденьям.

— Простите, девочки. Тут занято, — фыркает с издевкой, и я вспоминаю в ней свою другую соседку… Которая вчера за стенкой развлекалась с мажором.

— Вот же змея, — рычит Юля едва слышно. Нога болит, и я бы все отдала сейчас, чтобы сесть. Но делать нечего, нам приходится стоя наблюдать за тем, как на сцену выходит высокий мужчина в дорогом костюме.

Ректор. Илья Эдмундович. Легенда академии. В жизни выглядит даже солиднее, чем на сайте факультета. Волосы с проседью, глаза синие, серьезные, походка уверенная — чувствуется, что привык командовать.

Он ждёт тишины, и через пару секунд зал замирает.

— Дорогие студенты, преподаватели, — начинает он бархатным тоном, который невозможно не слушать. — Поздравляю вас с началом нового учебного года. Сегодня для многих начинается новый этап — этап знаний, поисков, трудов и побед. Пусть этот год станет для вас временем открытий, смелых идей и дружбы. Академия рада каждому из вас.

Он говорит ещё о том, как важно верить в себя, уважать труд и не бояться сложностей. Я слушаю, стараясь не обращать внимания на тихие смешки, доносящиеся в мою сторону. Наверняка кто-то заметил мою походку или синяк на коленке. В груди щемит, но я держусь.

Нога всё ещё ноет, но уже будто бы не так сильно. Удивительно, что после вчерашнего забега вообще могу ходить.

Когда ректор заканчивает речь, зал дружно хлопает. Скорее по инерции, чем от восторга. Студенты начинают лениво расходиться. Юля оборачивается ко мне:

— Тебе куда?

— Во второй корпус.

— Ладно, тогда увидимся, — девушка дает понять, что ей в другую сторону.

Прощаюсь с Юлей кивком и выскальзываю в узкий коридор. Хочу скорее сбежать в аудиторию, зарыться в конспекты и забыть обо всём.

Но стоит пройти пару шагов, как плечо словно в тиски зажимает чья-то рука. Крупная, горячая, цепкая. И как назло, коридор резко становится пустым. Словно все сговорились, чтобы я осталась здесь одна, без какой-либо защиты.

— Ай! — вырывается у меня, и я резко оборачиваюсь.

Тоха. Конечно же, кто ещё.

Он стоит близко, почти касаясь меня своей мощной грудью. Ядовитая улыбка на лице, с тем самым холодом, от которого внутри всё сжимается.

— Ты же помнишь, что тебя ждёт следующее задание?

Глава 10

Рита

— Сегодня состоится вечеринка в честь начала учебного года, — произносит мажор, и я, конечно же, догадываюсь, к чему он клонит. Глаза вспыхивают азартом, но за этим блеском коварство, которое я уже за такое короткое время научилась различать.

— В восемь вечера ты должна быть там. Локацию пришлю.

Он облокачивается на подоконник, и в его позе такое ленивое превосходство, будто мир крутится вокруг него. Вокруг проходят студенты, кто-то смеётся, кто-то громко обсуждает пары, но я словно выпала из этого гомона, слышу только его голос. Сначала Тоха просто улыбается. А потом его улыбка меняется и становится хищной, с пряным оттенком самодовольства.

— Только не думай, что будешь гостем, — медленно произносит он, прищуриваясь. — Тебе будет отведена особая роль.

Слова звучат нарочито невинно, но от этого не менее мерзко. По спине пробегает знакомый холодок, будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника.

Боже. Что он задумал на этот раз?

Мерзавец любит эффект, любит публичность. Главное, чтобы я оказалась в центре, под прожекторами его издёвок. Я стараюсь не показывать, как внутри меня всё смешивается: раздражение, страх, злость. Хотя, если честно, кажется, хуже, чем вчера, уже не будет. После леса меня, наверное, мажор не сможет ничем напугать. Тогда я уже поняла, насколько далеко он готов зайти ради собственного удовольствия. Но затем в голове всё же мелькает сомнение: сможет. Конечно сможет. И сделает это красиво, со вкусом. Ему ведь нужно, чтобы было эффектно, чтобы я унижалась, чтобы все видели, кто тут главный.

Его глаза оценивающе скользят по мне, с ленивой усмешкой. Он будто заранее наслаждается тем, что ещё не случилось.

— Начало в восемь, — напоминает он снова, доставая телефон. — Адрес пришлю. И не смей опаздывать.

Я усмехаюсь, делаю вид, что меня это не впечатляет, хотя внутри всё содрогается.

— Только попробуй не явиться, — добавляет тихо, почти ласково, но именно в этой мнимой мягкости слышится угроза. Голос у мерзавца холодный и низкий, от такого не по себе становится даже в людном месте.

— Не переживай, мажорчик, — отвечаю, чуть наклоняясь вперёд. — Я не из пугливых.

Он коротко хмыкает, с лёгким презрением, и медленно скользит взглядом вниз, к моей больной ноге.

— Воу, какая смелая. Нога как? Не болит?

Его глаза цепляются за ногу чуть дольше, чем нужно. Внутри меня всё взвивается, кровь стучит в висках. Он делает это нарочно медленно, открыто, чтобы я почувствовала себя уязвимой.

— Тебе бы лучше молиться, чтобы не болела, — бросаю резко. — Иначе...

Он приподнимает бровь, почти насмешливо.

— Иначе что?

Улыбаюсь уголком губ, чувствуя, как натягивается струна внутри.

— Иначе кое-кто объяснит полиции, как я вообще оказалась в том чёртовом лесу.

Тишина. На долю секунды в глазах Тохи проступает явное раздражение, почти испуг. Мышца у рта дёргается, он сжимает подбородок, пальцы вздрагивают. Небольшая деталь, но я замечаю.

Он не такой всемогущий, как притворяется. Я в этом уверена на все сто. Боится, просто не показывает. И это осознание греет сильнее любого солнца.

Вот и проявилась трещина в броне его самоуверенности.

— Смеешь мне угрожать? — нервно усмехается он. Смех неестественный, колкий, звенит, как натянутая струна.

— Ха!

Я делаю шаг ближе, несмотря на боль в ноге, и смотрю прямо ему в глаза. Больно, но отступать нельзя.

— Я тебя не боюсь, мажор. Ясно?

Пауза. В ней тяжело дышится. Воздух густой, как перед грозой.

Тоха вдруг перестаёт улыбаться. Глаза становятся какими-то стеклянными, жёсткими, в них проступает едва сдерживаемая злость.

— А стоило бы, — шипит он и резко хватает меня за подбородок. Пальцы врезаются в кожу, больно. Воздух будто сжимается, становится вязким. В коридоре всё так же шумно, кто-то проходит мимо, но мне кажется, что вокруг лишь звенящая тишина. И наше дыхание.

— Уж больно ты дерзкая, — выдыхает он. — Так я мигом сотру эту дерзость. Если захочу.

Дышу неровно. Сердце колотится в рёбра, громко, будто на весь коридор. Боль не даёт сказать слово, но я всё же нахожу в себе силы выдавить:

— Пусти.

Мерзавец держит ещё пару секунд, будто проверяет, сколько я выдержу, а потом отпускает. Резко и сухо, словно отбрасывает ненужную вещь. Словно ничего и не было, однако кожа горит там, где его пальцы оставили след.

Отстраняюсь, выпрямляюсь и смотрю на гада снизу вверх. Не позволю себе отвести взгляд.

Антон улыбается снова, но уже без прежнего задора. Улыбка выжженная, усталая, злая.

— До вечера, хромая, — произносит, делая акцент на последнем слове. — Эту вечеринку ты точно не забудешь.

Поворачиваюсь и иду прочь. Хромаю. Да, нога снова предательски напоминает о себе, но это неважно. Главное — не оглядываться. Не дать мерзавцу ни капли удовлетворения. В груди кипит злость, и сквозь неё пробивается странное, жгучее чувство: азарт.

Да, я знаю, что мажор задумал что-то мерзкое, что вечер не станет лёгким. Знаю, что он будет ждать момента, чтобы ударить больнее. Но отступать — значит признать поражение, дать ему повод думать, что снова победил.

А я больше не хочу быть той, кого унижают и диктуют свои правила.

В этот момент я понимаю: бояться я могу сколько угодно, но действовать всё равно буду по-своему. Даже если придётся идти туда, где страшно.

Глава 11

Рита

После последней пары мозг работает на автопилоте. Конспект лежит передо мной, но я даже не пытаюсь сделать вид, что дочитываю. В голове только одно: вечеринка. Та, на которой я сегодня вечером обязана быть.

Собираю тетради в рюкзак, выхожу из аудитории. В коридоре уже почти никого. Хочется вдохнуть воздух, не пропитанный унижением и показным весельем. У выхода неожиданно натыкаюсь на Юлю. Она машет рукой, и я искренне рада её видеть.

— Ну что, как дела у тебя? — спрашивает девушка, словно догадывается, что у меня есть новости.

— Этот мажор… Велел явиться на вечеринку, — отвечаю, стараясь звучать спокойно.

Юля закатывает глаза и качает головой.

— Сочувствую, подруга. Скорее всего, тебе, как и мне в прошлом году, придётся быть служанкой. Если только эти уроды не придумали что-то более изощрённое.

— Не удивлюсь, — усмехаюсь безрадостно.

Несколько секунд молчим. Потом всё-таки спрашиваю:

— А ты пойдёшь?

Юля смотрит слишком серьёзно, будто мой вопрос оказался неуместным.

— Нет, дорогая, у меня на этот вечер другие планы. Да и бедняков туда не зовут. У этой троицы свой отдельный круг общения. Чтобы туда попасть, надо очень постараться, — делает паузу и добавляет уже тише: — Да и ты вряд ли будешь там гостьей…

— Знаю. Этот гад мне так и сказал.

— Я в тебя верю, — подбадривает меня Юля. — Ты не такая как все, сильная духом, несмотря на травму, вот они к тебе и прицепились.

А я думаю, долго ли я выдержу это всё, вдруг однажды сломаюсь.

Когда приходим к себе, Юля садится за ноутбук, а я… Просто сижу. Мысли сбиваются. Комната кажется меньше обычного. Вытаскиваю из шкафа пару вещей. Что надеть? Праздничное — нет смысла, потому что я уж точно не на праздник собираюсь. Но и в старой толстовке нельзя, буду выглядеть нелепо. Беру джинсы, простой светлый джемпер и лёгкую куртку.

Собираясь, понимаю, что руки дрожат. Не от страха — от злости. Почему я вообще должна идти? Почему каждый раз кто-то решает за меня, где я должна быть, что делать, как выглядеть, в конце концов?!

Телефон вибрирует. На экране сообщение от Антона: короткий адрес и геометка.

Как он узнал мой номер? Хотя чему я удивляюсь. Кажется, этому парню достаточно просто щёлкнуть пальцами, и любая информация у него под рукой. Всемогущий мажор.

Смотрю на часы. Такси слишком дорого. Пешком долго. Автобус остаётся единственным вариантом.

На остановке холодно. Ветер бьёт в лицо, будто проверяет на прочность. Я натягиваю капюшон, слышу, как приближается автобус.

Еду почти час, убаюкиваемая ровным гулом двигателя. Чем ближе к коттеджному посёлку, тем сильнее тянет в животе нехорошее предчувствие.

Когда, наконец, выхожу, осознаю, что дом ещё не рядом. Метка показывает ещё почти километр. Потрясающе. Сумерки уже опустились, туман стелется по дороге. Я шагаю быстрее, нога начинает ныть. Злость только растёт. Этот псих будто бы нарочно выбрал дом на краю мира.

Через двадцать минут вижу забор. Точнее, не забор, а крепость. Высокие ворота, мощный дом в три этажа, яркий свет заливает аллею. Не дом, а декорация к фильму про богатеньких заносчивых принцев.

Смотрю на часы и понимаю, что опоздала на полчаса. Отлично. Мажор точно мне моё опоздание с рук не спустит.

Жму на звонок. Несколько секунд тишины, а потом двери распахиваются.

Передо мной открывается ухоженная территория: газон, дорожка, подсвеченные фонари, чужой запах денег в воздухе. Всё красиво и до дрожи чужое.

Иду по аллее, стараюсь не хромать, хотя боль отдаёт в голени. Откуда-то изнутри доносится музыка. Глухие басы, не слишком громко, но так, что стены словно вибрируют.

На пороге сомневаюсь, стоит ли заходить. Но выбора нет. Открываю дверь, и...

Музыка тут же стихает. Воздух густой, как перед грозой. Люди оборачиваются. Несколько пар глаз изучают меня, как диковинку. Слышу смешки, перешёптывания.

Честно, я чувствую себя клоуном, которого позвали развлечь публику.

Передо мной резко появляется Тоха. Самодовольный, при параде, волосы уложены, часы блестят. Улыбка как в рекламе, только от этой приторной ухмылки начинает тошнить.

— Ты опоздала, хромая, — произносит, растягивая слово. В голосе звучит укор и удовольствие одновременно.

— Прости, нога подвела, — отвечаю, стараясь звучать ядовито.

Он раздражённо щурится и

— С тебя штрафной. Пей.

Я морщусь. Только не это.

— Я не пью алкоголь.

Мерзавец пожимает плечами, будто заранее знает, что будет дальше.

— Тогда ты провалила задание. — делает паузу. — Значит, будешь…

— Стой, ладно! — перебиваю. — Я согласна.

Не из желания понравиться. Просто не хочу дать ему повода думать, что я сломалась.

Мажор смотрит с интересом, будто ждал именно этого.

— Окей, — губы растягиваются в усмешке. — Я рад, что ты быстро схватываешь.

Я беру стакан, подношу ко рту. Запах резкий. Не вода, точно не сок. Хотя чего я ждала. Делаю маленький глоток, сдерживая гримасу. Кто-то позади смеётся.

Боже. Какая мерзость.

— Давай, хромая, — звучит откуда-то сбоку. Кажется, кто-то из его троицы.

— Как тебе особый коктейль для тебя? Мы старались, — продолжает Тоха и его дружки подхватывают смешками. — Это только начало, убогая. А теперь залпом.

Глава 12

Рита

Запах пойла такой, будто кто-то решил вычистить бар и вылил остатки всех напитков в одну ёмкость.

Я смотрю на стакан с опаской. Но понимаю, что не могу отказаться, хотя подсознание вовсю кричит о тревоге. Вокруг уже образовалась публика.

Кто-то снимает меня на телефоны, кто-то настойчиво хлопает в ладоши.

— Пей! Пей! Пей!

Гул заполняет комнату, ощущение, будто я на арене.

В груди стучит сердце, внутри поднимается смесь страха и ярости. Показывать, что противно, нельзя — они ведь только этого и ждут.

Подношу стакан к губам.

Запах режет нос, глаза слезятся, но я делаю первый глоток.

Во рту будто вздулась химическая пена: кислое, сладкое, жгучее, солёное одновременно.

Алкоголь обжигает горло, в желудке будто загорается огонь. Я стараюсь не морщиться. Второй глоток оказывается хуже первого. Тело протестует, мышцы живота сводит, но я не сдаюсь, допиваю до дна, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Едва не выворачивает наизнанку. Победно протягиваю пустой стакан Тохе. Пальцы дрожат, но голос звучит ровно:

— Готово.

Он наблюдает за мной с каким-то холодным интересом, как за номером в цирке, где тигр вдруг решил прыгнуть в кольцо огня.

На губах у него злая усмешка.

— Красава. Как тебе наш фирменный коктейльчик?

— Дерьмо, — отвечаю, не моргнув.

Толпа хохочет, кто-то даже хлопает.

Тоха кидает короткий взгляд, будто отмечает себе галочку: выдержала.

А вот как долго я в самом деле выдержу, неизвестно.

В горле горчит, язык будто онемел. Голова слегка кружится, но я делаю вид, будто всё в порядке. Я почти не пью, и точно не была готова к такой дозе. Внутри шипит страх, но я заставляю себя дышать ровно.

— Дальше что? — спрашиваю резко.

Тоха щёлкает пальцами.

— Идём за стол. Сейчас будет весело.

Он усаживает всех полукругом, кто-то ставит бутылку в центр.

— Игра простая, — говорит он с ухмылкой. — Называется «Правда или действие».

Я слышала про такую игру, но на практике не играла. Правила объясняют на ходу:

Бутылка крутится, на кого укажет горлышком, тот выбирают: правда или действие.

Откажешься — штрафной.

Если соврёшь — ещё один.

Если откажешься выполнить действие — два.

Просто, но в этой компании звучит чуть зловеще.

Я нервно усмехаюсь, до этого момента будучи уверенная в том, что сейчас меня должны были заставить обслуживать присутствующую здесь элиту.

Подумаешь, вопросы и задания. Это кажется слишком простым испытанием.

Уверена, что стерплю.

Сижу, чувствуя на себе десятки колючих взглядов, смешки, комментарии, но стараюсь не реагировать.

Главное — не показывать слабость.

Бутылка вращается. Стекло поблёскивает отражениями лампы.

Сначала достаётся девушке с огненно-красными волосами: она танцует на стуле.

Потом парень справа рассказывает о том, с кем хотел переспать на первом курсе.

Все смеются, игра набирает обороты.

Моя очередь приходит неожиданно.

Бутылка замирает, горлышко прямо на меня.

Толпа замирает.

Блондин с кучерявыми волосами, один из дружков Тохи, хитро ухмыляется:

— Правда или действие?

Я чуть колеблюсь. Правда кажется безопасней.

— Правда.

Тишина тянется пару секунд.

Парень бросает короткий взгляд на Тоху, тот хищно улыбается.

Что-то подсказывает, зря выбрала правду...

— Хорошо, тогда вот тебе вопрос… — в голосе блондина слышна фальшь, предвкушение. — Какая твоя любимая поза в сексе?

На секунду мне кажется, что не расслышала.

Секунда, и начинается смех, перешёптывания, вскрики.

Кто-то снимает меня на телефон.

У меня пылают уши. Хочется исчезнуть.

Тоха фыркает, едва удерживая смех.

Вдруг кто-то из толпы выкрикивает:

— Поза хромой лошади, — и тут пространство взрывается смехом.

Да уж. Очень смешно. Оборжаться можно! Но я терплю, даже виду не подаю, что меня задело.

Почему-то смеются все, кроме Тохи. Его губы лишь растянуты в хищной усмешке, словно он просто медленно потягивает удовольствие от всего этого спектакля, как коктейль на пляже.

Когда толпа успокаивается, блондин снова задает вопрос:

— Так что, малышка, ты готова ответить?

— Никакая, — отвечаю, глядя прямо перед собой.

Что я ещё могу сказать?

— Это не ответ, — насмешливо тянет Вадя. Кажется так называл его Антон. — Ты должна сказать. Конкретно. Иначе придется пить штрафной.

Каждое слово вонзается как игла. В груди тяжесть, в голове шумит кровь.

Я чувствую, что если снова придётся пить эту гадость, то меня реально вывернет. Черт, лучше бы я все-таки была горничной.

Нет, лучше сказать правду.

— У меня не было… — голос едва слышен. — …не было секса.

— Что-что? Повтори, а то не слышно! — подхватывает Вадя, и все вокруг снова смеются.

Мне хочется провалиться сквозь землю.

Чужие смешки режут уши, как стекло.

Я поднимаю подбородок, заставляя себя произнести громко, почти крикнуть:

— У меня не было секса!

На мгновение наступает тишина.

Потом… Волна смеха, ехидных реплик.

Я ощущаю себя зверем в клетке.

Голова тяжелая, алкоголь уже делает своё дело.

Но я не позволю им получить победу. Просто сижу, неподвижная, пока очередной круг не поглощает внимание толпы.

Игра продолжается, будто ничего не было.

Я стараюсь дышать. Потихоньку успокаиваюсь. Даже начинаю мечтать, чтобы всё это побыстрее закончилось.

Но бутылка снова делает круг.

И снова указывает на меня. Даже не удивляюсь, что снова моя очередь. Воспринимаю это как данность.

Вадя злорадно поднимает брови, но теперь слово берёт шатен из троицы Тохи.

Он лениво улыбается:

— Ну что, хромая, правда или действие?

Я секунду думаю, потом выдыхаю:

— Действие.

Парень ухмыляется, и в этой ухмылке слишком много подозрительного предвкушения.

— Хорошо, — протягивает, будто смакуя. — Тогда... Поцелуй Тоху.

Глава 13

Рита

На мгновение я думаю, что ослышалась. Всё вокруг будто замерло.

— Что?.. — выдыхаю.

Тоха, сидящий на соседнем диване, фыркает так, будто услышал дешевый анекдот.

— Эй, Пах, ты ебанулся, что ли?! — его голос звучит

Раздается гулкий смех, кто-то свистит. Я чувствую, как уши заливает жаром.

— Я не буду его целовать, — выпаливаю, даже не пытаясь подобрать слова помягче.

— Если отказываешься выполнять задание, придется выпить два штрафных, — ухмыляется Паха, поддевая меня этим «два» как ножом. Остальные радостно поддакивают, одна из девчонок тянет ко мне стакан.

Этот жуткий напиток… Нет, я не хочу. Одного стакана с головой хватило.

Я качаю головой.

— Нет.

Щеки горят.

Может, от злости, может, от стыда. И я не понимаю, что сильнее меня приводит в ужас — перспектива целовать этого самоуверенного мажора Тоху, или пить это гадкое пойло.

Слышу, как мерзавец бурчит:

— Да и слава богу.

И это, почему-то, щелкает во мне. Словно я снова объект чьего-то презрения, насмешки.

Словно я опять «хромая убогая», как они все прямо называют меня.

— Ладно, — неожиданно для самой себя выдаю. — Я выполню задание.

Тишина.

Потом кто-то свистит. А ещё я вижу физиономию Тохи, и от этого внутри поднимается странное злорадство. Он морщится так, будто я предложила залезть в помойку. Наверное, ради этого стоило пройти через все испытание. Чтобы увидеть его облом на лице.

— Серьёзно? — хрипло переспрашивает он, насмешливо щурясь.

— Серьёзно, — отвечаю я.

Я поднимаюсь. Ноги едва держат, но это не из-за хромоты, просто от переживаний. Я ведь никогда не целовалась.

Все вокруг шумят, подначивают, смеются. Я стою перед ним. Упрямо смотрю в глаза.

— Хромая, ты пожалеешь, — рычит Тоха, но мне плевать.

Я просто наклоняюсь, касаюсь его губ.

Коротко. Всего на пару секунд. Даже не успеваю понять, что чувствую. Как будто ничего.

Просто делаю и отстраняюсь.

— Не-е-е, так не пойдет! — ржёт Паха. — Что это было? Детский чмок? Давай, хромая, с языком, с глубоким проникновением!

Рёв смеха. Возгласы. Кто-то хлопает.

Тоха резко оборачивается к нему.

— Бля, завали ебало, Пах! — рычит.

Но поздно. Все уже веселятся. Я слышу свои мысли, как сквозь стекло.

«Господи, зачем я вообще сюда пришла?»

— Правила есть правила, — ухмыляется Паха, поднимая стакан, намекая мне на то, что меня ждет, если откажусь. — Хочешь остаться в игре — сделай как положено!

Я закрываю глаза на секунду. Вдох. Выдох. Но повторить попытку я не могу, потому что желудок резко сворачивается в узел. Всё плывёт перед глазами. Ком подступает к горлу.

Только успеваю прикрыть рот рукой, как меня едва не выворачивает.

Резко вскакиваю и бегу вперёд.

— Эй, хромая, ты куда?! А как же поцелуй?! — кричит кто-то вслед. Снова едкий смех.

— Испугалась! Целоваться не умеет! — поддакивает другой.

— Тебе повезло, Тох! А то бы стошнило прямо на тебя! Да и тебя тоже!

Гулкие смешки догоняют меня, когда я бегу по коридору. Ноги заплетаются, ступни будто ватные.

Сердце бьется где-то в горле. Каким-то чудом нахожу туалет. Закрываюсь.

И тут вся эта выпитая мною бурда выходит наружу. Меня рвет долго.

Желудок будто выворачивается. В конце остаются только спазмы и слабость.

Потом я сижу на холодной плитке, сжимая череп руками. Хочется просто исчезнуть.

От унижения, от тошноты, от того, как они все ржали, как смотрели на меня. В конце концов слезы сами текут. Горячие, злые.

Я шмыгаю носом, желудок снова ноет. Все, хватит. Сейчас уйду. Пусть думают что хотят.

Плевать, что завтра стану их любимой шуткой. Пусть считают меня кем угодно — трусихой, лохушкой, убогой… Плевать.

Встаю и подхожу к зеркалу. Да уж, глаза красные, распухшие. На щеках пятна. Щелкаю кран, холодная вода бьёт в руки. Умываюсь, вдыхаю, пытаюсь вернуть дыхание.

Надо просто тихо уйти. Незаметно.

Сбежать. Чтобы никто меня не увидел и не смог остановить.

Пусть думают, что я слабая. Пусть издеваются. Главное — не видеть больше их лиц.

Вытираю лицо, оборачиваюсь к двери, беру за ручку, но… Она не двигается.

Щелк. Ни туда, ни сюда.

— Да ладно, — шепчу.

Дергаю сильнее. Ноль реакции.

— Нет, нет, нет… — начинаю тянуть с силой, аж болит кисть.

Все тщетно. Замок заел.

Я бью кулаком по двери.

— Эй! — кричу. — Эй, откройте!

Музыка за стеной орет ещё громче. Бас будто гудит внутри черепа. Меня никто не слышит.

Я стучу, бью, плечом пытаюсь вытолкнуть эту проклятую дверь. Без толку.

Кажется, игра продолжается. Но уже без меня.

Никому нет до меня дела. И вряд ли кто-то кинется меня искать.

Обессилено опускаюсь на пол.

Минуты тянутся, тоска давит грудь, а слёзы возвращаются сами собой.

Вселенная точно надо мной издевается. Даже сбежать нормально не могу.

Наклоняю голову к коленям, пытаюсь успокоиться, но вдруг…

Что-то меняется.

Музыка резко стихает, будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Наступает странная тишина.

Я поднимаю голову, пытаюсь прислушаться к звукам.

— Что происходит? — шепчу себе под нос.

В ответ слышу лишь хаотичные шаги, потом чей-то крик.

Паника.

— Бля! Внатуре горим! — доносится через дверь испуганный мужской голос.

У меня по спине пробегает холод.

В нос ударяет запах дыма.

Глава 14

Тоха

Девчонка исчезает за углом.

Толпа ржёт, кто-то из компании подаёт голос:

— Вот это ты, Тоха, эффект произвёл! У неё организм не выдержал!

Все давятся от смеха. Паха лыбится так, сука, аж зубы сверкают.

У меня внутри всё сводит. Не потому, что жалко девку — нет, хер с ней. Просто сам Паха ебаный клоун. Взял, подставил. Щас будет ходить и везде рассказывать, как он грамотно всех «развеселил».

Сжимаю кулаки под столом. Пусть только откроет рот ещё раз, у него зубов точно меньше станет. Такие шутки мне нахуй не нужны. Где-то глубоко под кожей что-то дергается, неприятное, как нерв под током.

Игра идёт дальше, за девчонку уже все забыли. Бокалы звякают, девки визжат, кто-то снова предлагает гадость на спор. Гул стоит такой, будто в ушах вата. Я стараюсь отвлечься, делаю вид, что мне весело.

Рядом одна красотка ластится, смех у неё звонкий, как стекло, в глазах уже мутно. Духи сладкие, навязчивые, я чувствую их резкий запах и едва не закашливаюсь.

Она косится на меня снизу вверх, кусает губу, пальцем чертит круги по моему плечу. Ну вот, типичная история. Ещё десять минут, и сама предложит «уединиться».

Ладно, на разок сгодится. На большее всё равно рассчитывать не сможет. Так у меня заведено.

Одна ночь и до свидания. Никому ничего не обещаю, никого не держу.

Девки сами лезут, думают, что особенные. Что смогут меня «поменять», что после них я вдруг проснусь другим. Ха. Наивные. Все

Откидываюсь на спинку дивана, вытягиваю ноги, закуриваю. Дым щекочет горло, руки слегка дрожат, но не от волнения, больше от раздражения. Бухло уже тёплое и противное. В голове лёгкий шум, такой, когда не пьяный, но и трезвым себя не чувствуешь. Всё вокруг плывёт, будто через стекло.

В колонках орёт какой-то бит без конца, ритм давит на виски. Становится скучно до тошноты.

Где девчонка, кстати? Время прошло приличное, а она так и не вернулась. Никто о ней даже не вспомнил, будто растворилась в дыму. Наверное, сидит где-то, отсиживается, чтобы не светиться снова перед всеми. Или свалила.

Может, по-тихому вызвала такси и уехала домой.

Я выпускаю очередное облако дыма, гляжу в сторону коридора, где она исчезла. Неужели реально слилась? Струсила? Даже какое-то разочарование испытываю, думал, девчонка окажется покрепче. С виду вся такая гордая, крепкий орешек, все по плечу.

Хотя… Любопытно. Может, всё-таки стоит найти её, добить морально. Немного подколоть. Смотреть, как злится, вот это кайф. Вдруг она где-то тут прячется?

А то что-то мне не хватает её, как будто недостающий пазл потерялся, и я никак не могу его найти. В голове будто пустота, какая-то тянущая скука, граничащая с раздражением.

Поворачиваюсь к Пахе:

— Слышь, хромую видел… — не успеваю договорить.

Что-то сбоку бахает: глухо, с металлическим звоном.

Секунда тишины, потом складывается ощущение, будто воздух взорвался изнутри. Загорается штора, искры летят в разные стороны, вспыхивает занавес у окна. Кто-то из-за угла орет:

— Что за херня?!

И сразу дикий треск: огонь начинает лизать потолок, с него падают горящие клочки.

— Ёбаный цирк, — выдыхаю я, и тут всё рушится.

Начинается хаос. Народ вскакивает, кто-то опрокидывает стол, бутылки падают, стекло бьётся, запах спирта смешивается с гарью. Девки визжат, кто-то наоборот ржёт, не веря в реальность, будто аттракцион начался. Я вижу, как огонь перекидывается с угла на тюль, потом на занавеску, цепляя за собой все.

— Бля, в натуре горим! — орёт кто-то.

И этот крик как команда, все срываются с мест, паника настигает лавиной. Люди толкаются, спотыкаются, валят мебель, кто-то плачет, роняет колонку, она искрит.

Я встаю, осматриваюсь: дым густеет, глаза щиплет, язык сухой. Страх — чувство, которого я обычно не знаю, но где-то в груди едва заметно кольнуло. Не от страха за себя, а от злости, что всё пошло через жопу.

— Эй, Тох, на выход! — толкает меня Паха, лицо у него в панике.

От одного его взгляда у меня опять закипает кровь.

— Да пошёл ты! — рычу, стряхивая его руку.

— Да ладно тебе, братан, шутка же была!

— Иди нахуй со своими шутками.

Остаюсь на месте. Всматриваюсь в языки пламени, они уже облизывают полку с бутылками. Похоже, всё серьёзно.

Огонь растёт быстро, будто ему дали волю.

— Эй, ты хромую видел? — кричу Пахе, продвигаясь вперёд, сквозь толпу. Паника делает с людьми невероятные вещи: кто-то орёт, кто-то давит других, начинается какой-то пиздец.

— Нет! Она как в туалет убежала, так никто её и не видел, — нервно отвечает Паха. Он весь трясётся, но делает вид, что держится.

И добавляет, ухмыляясь сквозь нервную гримасу:

— Прикинь, если это она всем отомстить решила? Может, она ведьма?

Я резко оборачиваюсь:

— Ты чё, ебнулся?

Он вскидывает ладони.

— Да ладно тебе, братан. Чё, рил переживаешь за неё? Она свалила, наверное, уже давным-давно. А ты тут героя решил включить.

Паха ухмыляется, пожимает плечами и уходит, растворяется в суматохе, вылетает к выходу.

Дым уже клубами стоит стеной. Дышать тяжело, глаза режет, горло дерёт, будто я глотаю раскалённый воздух.

Я матерюсь, вытираю рот тыльной стороной ладони.

— Бля, а если она реально там осталась? — говорю сам себе, больше для того, чтобы заглушить внутренний голос.

Мысль цепляется, как ржавый крюк за кожу.

Если она там… Если реально… Мало ли, может вообще отключалось от такой убойной дозы алкашки, кто её знает.

Пахнет уже палёным деревом, затхлая жара поднимается от пола.

— Тох, пошли! — орёт Паха где-то издалека. — Забей на неё, свою задницу спасать надо!

— Сейчас! — рявкаю в ответ, но сам знаю: не пойду.

Ноги уже несут меня совсем в другую сторону, туда, где туалеты. Инстинкт, хрен пойми откуда взявшийся.

Прикрываю нос футболкой, ткань моментально пропитывается гарью. Дым едкий, пахнет палёным пластиком. Слышу, как стекло трещит и будто лопается где-то позади. Шум, крики, кашель смешиваются в один сплошной рев.

Воздух горячий, липкий, будто обволакивает. В висках гул, сердце колотится.

Я всего лишь проверю и всё. Не хочу потом жить, зная, что девчонка сгорела по моей вине. Не хочу чувствовать это на себе.

Кто-то толкает меня плечом, орёт:

— Тох, ты чё, дебил? Иди на улицу!

Я его отталкиваю, почти рычу:

— Отъебись, я быстро!

Делаю пару шагов вперёд и жар становится таким, будто кто-то дует в лицо пламенем.

Я только проверю, и всё. Удостоверюсь лично, что девчонки нет в туалете и она благополучно сбежала с вечеринки.

Чтобы совесть была спокойна.

Она, оказывается, всё же есть у меня… Где-то на дне, между холодом и пустотой.

Глава 15

Тоха

Дёргаю ручку двери, но та не поддаётся. Раз, два… Чёрт. Замок будто кто-то изнутри залил клеем. Что за хуйня? Резко бью по двери кулаком.

Что-то внутри шевелится, не отпускает. Какой-то ебучий червячок сомнения, то ли интуиция.

Изнутри доносится испуганный крик.

— Я здесь! Помогите!

Да ну нахуй?! Девчонка.

Сердце делает кульбит, гулко бьётся в висках.

Сука. Хреновое предчувствие не подвело.

Она там.

— Твою мать… — шиплю себе под нос, чувствуя, как ладони покрываются потом. Она реально там застряла?!

— Замок заело! — голос у хромой сиплый, полный паники и его хватает, чтобы моё дыхание на секунду сбилось.

— Я сейчас! Отойди от двери! — кричу металлическим тоном.

Отступаю на шаг, вбиваюсь плечом.

Раз. Дерево дрожит.

Два.

Боль простреливает по руке.

Но все же с третьей попытки дверь удаётся выбить. Петли с визгом поддаются, и я едва не падаю. Тянет гарью, пластиком и отчаянием. Глаза режет, дышать невозможно.

Девчонка сидит на полу, прижимая колени, крошечная и какая-то совершенно потерянная.

Испуганная, бледная, волосы прилипли к вискам, глаза огромные — как у зверька, которого только что прижали к стене.

Смотрит на меня и замирает.

Ясно. Она не ожидала, что я окажусь её спасителем.

Не время таращиться.

— Скорей! — хватаю за руку. — Бежать сможешь? — смотрю на её ногу.

Та кивает, и я

Пламя уже добирается до нас, лезет по потолку, слышу, как трескается пластик.

Недолго осталось.

Дорога к основному выходу напоминает стену огня.

Блять.

Разворачиваюсь в обратную сторону, тащу хромую за собой.

— Пойдем через черный ход! — кашляю, слова срываются. Глаза слезятся от дыма.

Коридор узкий, стены горячие.

Хромоногая цепляется за меня, хрипит, кашляет, но не останавливается.

Её решимость бесит и восхищает одновременно.

Через несколько секунд добегаем до другой двери, которая ведет на задний двор. Удивительно, но девчонка бежит довольно быстро, даже несмотря на больную ногу. Морщится только едва заметно, надо же, кремень какой.

Снаружи воздух свежий и холодный.

Я кашляю, глотаю ртом кислород, будто впервые за жизнь дышу.

Лёгкие словно превратились в пепел.

Хромая вываливается следом, падает на землю, прижимается спиной к стволу дерева.

Сидит, голову откидывает назад, глаза закрывает, словно пытается убедиться, что всё это не сон.

А потом слёзы.

Сначала одна, потом другая.

Смешно, я стою и не знаю, что делать.

Ровно та ситуация, где любую девку утешил бы парой фраз:

«Не реви, все живы, и то хорошо!»

А сейчас язык прилипает к нёбу.

Что-то клацает внутри, будто запоздавшая реакция на страх, не понимаю себя, но мне как будто бы становится её жаль.

Я знаю, что редкостный мудак, но, кажется, даже у меня есть остатки совести.

Стою рядом, облокачиваюсь на ствол рукой, утираю с лица копоть. Пальцы дрожат.

Смотрю, как хромая глубоко дышит, как плечи от страха все ещё подрагивают.

Вдалеке уже слышны сирены пожарных.

Звук такой, будто рвёт воздух.

С этой стороны дома никто не выбежал, все спасались через основной вход, поэтому никто не знает, что мы здесь.

Вся толпа стоит там, где дымом заволокло улицу. Там суета, паника, крики.

А здесь так тихо, будто эта часть мира отрезана от жизни.

Я прислушиваюсь, а слышу только прерывистое дыхание девчонки.

Хорошо, что проверил ту долбаную дверь.

Хорошо, что не махнул рукой, не пошёл прочь, как собирался.

Если бы она там осталась…

Нет, даже думать об этом не хочу.

Не знаю, смог бы потом жить как раньше.

Да, я мудак.

Но, наверное, не последний.

Наверное, внутри ещё есть хоть что-то человеческое. И, может, именно сегодня оно впервые решило заявить о себе.

Тут слишком тихо и эта тишина давит, хочется разбить её чем-то привычным. Сарказмом, грубостью, да чем угодно.

Я вскидываю голову, смотрю на хромую:

— Может, спасибо хоть скажешь? — выдыхаю, стараясь сделать тон привычно-язвительным, будто это поможет вернуть привычное равновесие, где я — тот самый циничный тип, которому до всего нет дела.

Девчонка поднимает взгляд.

Смотрит на меня долго, осознанно, будто просвечивает насквозь, выискивая что-то внутри.

Мигает один раз, второй. Никакой благодарности, никакой растерянности, как я ожидал.

Лицо неподвижное.

Только ледяной холод. Такой, что, кажется, воздух между нами замерзает и крошится на куски, несмотря на полыхающий рядом огонь.

Щёки у неё всё ещё влажные, но глаза сухие, стеклянные.

И голос тоже ровный и тихий, будто натянут по струне, но режет, как нож:

— За что? За то, что ты запер меня в туалете, и я едва не погибла?!

Мир будто на секунду глохнет.

Я стою. Молчу.

Секунда проходит, другая.

В ушах стоит низкий гул, как после взрыва. Слова не доходят сразу, отскакивают от черепа, возвращаются эхом.

Она что сейчас сказала?

Запер? Я?! Чего, бля?!

Глава 16

Рита

Дым всё ещё висит в воздухе, глаза режет, лёгкие щиплет, но я стою, не двигаюсь, облокотившись спиной о дерево, пока внутри всё колотится.

Тоха передо мной. Его футболка испачкана сажей, волосы торчат, будто он только что вылез из ада.

Он смотрит на меня с тем самым выражением, будто я только что обвинила его в убийстве. Хотя да, он в самом деле едва меня не убил.

— Хромая, ты чё, вообще попутала, что ли?! — голос у него срывается от возмущения, грудь ходит ходуном. — Я тебя не закрывал!

Он будто искренне не понимает, за что я его обвиняю.

Но я не верю. Не могу поверить.

— Думаешь, я совсем тупая, да? Думаешь, что я не догадалась, кто всё это устроил? — голос дрожит, но я держусь. Если не говорить уверенно, он решит, что я все еще боюсь.

Тоха вскидывает руки.

— Я тебе говорю, я сидел в зале! Можешь у кого хочешь спросить!

Он оправдывается, и это бесит ещё больше. Вид у него такой наглый и уверенный, но глаза… Глаза слишком живые, слишком тревожные, будто он и правда не врал. Однако я все равно не доверяю этому типу, он наверняка просто играет свою роль.

— Да ладно тебе, — я скрещиваю руки на груди, недоверчиво смотря на мерзавца. — А откуда ты тогда узнал, что я в туалете была заперта?

Тоха щурится, злится всё сильнее, огонь пляшет в его зрачках.

— Сам догадался! — бросает резко.

— Ложь! — почти выкрикиваю. — Не неси ерунду! Ты — последний человек, кто стал бы «догадываться» обо мне. Думаешь, я поверю, что ты, герой хренов, искренне парился, что я там сгорю? Что у тебя так отменено сработала интуиция?

Я вижу, как морщится его челюсть, как напрягаются мышцы на шее. Злость в нём растёт, как волна, и мне страшно, но я не могу замолчать. Потому что я только что едва не лишилась жизни и не позволю какому-то богатенькому отморозку снова мне её портить.

Его глаза горят тем же пламенем, что и остатки дома позади нас.

— Знаешь что, Тоха? — делаю шаг ближе. — Я не оставлю всё это просто так. Я пойду в полицию. Расскажу всё. Про подножку у общаги, про это гребаное испытание в лесу, про пожар... И пусть твой папаша хоть президентом будет! Мне плевать, кто он!

Эти слова будто нажатие кнопки. Щёлк.

Тоха хватает меня мгновенно. Резкий толчок, дыхание сбивается, и я оказываюсь прижатой спиной к шершавому стволу дерева. Больно. Горячее дыхание мажора опаляет мое лицо, крепкие пальцы смыкаются на горле.

— Ты в край охерела, хромая, — рычит он тихо, но в этом рычании больше ярости, чем в крике. — Знаешь, надо было оставить тебя там, в толчке. Горела бы сейчас там заживо…

Я чувствую, как дыхание вырывается хрипом, пальцы сильнее впиваются в кожу. Не хватает воздуха. Глаза сами собой начинают слезиться: не от боли, от ужаса.

Но мажор вдруг резко отпускает, и я оседаю вниз, хватая

Он до сих пор нависает надо мной.

— Только попробуй вякнуть, хромоногая, — выдыхает злобно. — Я сделаю так, что твоя жизнь станет адом.

Я вскидываю голову, смотрю прямо в его глаза.

— Мне всё равно! — хриплю, но стараюсь, чтобы слова звучали твёрдо. — Не боюсь ни тебя, ни твоих дружков!

Он хмурится, на лице появляется холодная ухмылка.

— Ты даже не понимаешь, с кем связалась. Мой отец раздавит тебя, понялa? Раздавит, как букашку.

На секунду я действительно чувствую, как холод стекает по позвоночнику. Слова, сказанные мимоходом, но за ними что-то живое и опасное. Я вспоминаю Юлины рассказы о том, что отец Тохи — не просто богатый человек с криминальным прошлым, что у него связи, люди, которым ничего не стоит стереть из жизни кого угодно.

Но я не отступаю. Нельзя.

Если сейчас сдамся, потом не смогу смотреть на себя в зеркало.

Мы замолкаем одновременно. Тоха отводит взгляд, громко выдыхает и проходит мимо. На его лице злость и усталость одновременно.

Я обнимаю себя руками, будто пытаюсь удержать внутри весь этот хаос. Воздух дрожит от огня и криков. Вдали гудят сирены.

Пожарные бегут к дому, начинают разматывать рукава, брызги воды смешиваются с дымом. Шипение такое, будто само зло сжигают на глазах.

Тоха идёт вперёд с видом, будто ничего не случилось. Проходит к толпе, где стоят его друзья.

— Братан! Вот ты где! — слышу радостные крики. — Мы думали, ты остался там, реально!

Он усмехается, кидает короткое:

— Да так… Забыл кое-что. Поэтому задержался.

Я вижу, как его хлопают по плечу, как вокруг ревёт толпа. Кто-то свистит, кто-то смеётся. Словно на дворе не пожар пылает, а самый настоящий праздник случился.

Его острый взгляд находит меня, я стою чуть в стороне. От этого взгляда по спине бегут мурашки, я чувствую, как будто парень снова этой своей рукой касается моей шеи.

Я разворачиваюсь, собираясь по-тихому уйти, но вдруг слышу знакомый голос:

— О, а вот и хромая!

Блондин удивленно вскидывает брови, смотрит на меня так, будто я призрак.

— Подожди, а как ты выбралась? — спрашивает с искренним удивлением.

Я замираю. В груди всё сжимается.

— В смысле? — фыркаю, хотя внутри отчаянно не хочу слушать продолжение.

Блондин пожимает плечами, явно ничего не понимая:

— Так Зарубина сказала, что они с девками тебя в толчке закрыли. Типа шутканули. А потом пожар начался, сама понимаешь, не до тебя было. Короче, паниковать начали. Думали, ты сгоришь, бедняга.

Мир на секунду качается.

Я медленно перевожу взгляд на Тоху.

И я понимаю, что он в самом деле… Ни в чем не виноват. И мне становится даже чуточку стыдно перед ним.

Глава 17

Рита

Смотрю на серое небо и всё равно не могу поверить, что я вообще здесь. Что я дышу. Что я жива.

Пожар потушили ещё вчера, запах гари даже почти исчез из одежды, но из головы — нет. Он сидит под кожей, как напоминание, как метка.

Снова мысленно возвращаюсь туда: тесный туалет, густой дым, стены, будто дышащие жаром. Паника. Вонь от палёной пластмассы и страха. Тогда я билась в дверь, визжала, царапала ногтями дерево… И была уверена, что всё. Конец. Если бы не Тоха…

Я до сих пор не знаю, как с этим жить.

Всё смешалось. Ведь я была уверена, что это он запер меня — чтобы посмеяться, насолить, унизить. Так похоже на него, на его привычку делать больно и смеяться в лицо.

Но оказалось, что это не он.

Тоха наоборот ворвался туда, сквозь дым, когда никто другой даже не вспомнил обо мне, когда остальные думали лишь о себе.

И теперь в голове не укладывается: тот, кто называл меня хромой и убогой…. Спас.

Бред.

Пытаюсь придумать объяснение. Может, случайно мимо приходил? А может, совесть заела? Может, он решил просто заработать себе плюсик в карму?

Но откуда эта мерзкая теплота под рёбрами, когда вспоминаю, как он выбил дверь, как потащил на улицу, как потом кашлял, хватая ртом воздух, потому что надышался дыма?

Я должна его поблагодарить. Хотя бы из элементарной вежливости. И извиниться за то, что тогда обвинила его незаслуженно.

Но стоит представить его наглую и самоуверенную ухмылку наглую, внутри всё сжимается.

Не хочу показаться глупой. Не хочу, чтобы он снова смеялся надо мной.

Не могу понять, что со мной происходит. Почему мне невыносимо думать о нём, но ещё тяжелее — не думать вовсе.

— Слышала, вечеринка была огненной, — протягивает Юля, шагая рядом.

Новость о пожаре теперь номер один в академии. С каждым днём появляются новые слухи: почему возникло возгорание, как отчаянно спасались студенты, кто едва не потерял сознание от дыма.

— Угу, — бормочу, натягивая на голову капюшон от толстовски. Голос хрипнет, дыхательные пути до сих пор раздражены после того дыма.

— Ты как? Сильно испугалась?

— Д-да… — выдыхаю. Хочу добавить что-то про чудо, про то, что теперь ценю каждую секунду… Но язык не слушается.

— Главное, что все живы остались, — отмечает Юля, и я не могу с ней не согласиться.

Мы сворачиваем к корпусу, и в этот момент вижу его.

Мажор стоит у входа в здание, со своей привычной компанией. Они смеются громко, размахивают руками. Будто бы ничего не случилось. Тоха, как и всегда, в центре внимания, будто солнце в его собственной орбите.

Стоит, как ни в чём не бывало, будто не он ещё вчера тащил меня через дым.

Сердце делает скачок.

— Юль, — говорю тихо, будто прошу прощения. — Ты иди, ладно? Я тебя догоню.

Юля удивлённо хмурится, но ничего не спрашивает.

— Как хочешь, — машет рукой и уходит в здание.

Я выдыхаю. Ладони вспотели от волнения.

Надо это сделать. Прямо сейчас. Иначе я сама себе изведу, если пройду мимо.

Иду к ним. Парни смеются, что-то обсуждают. Блондин замечает меня и сразу ухмыляется:

— Опа, хромая идёт, — в голосе сарказм.

Я будто не слышу, или просто делаю вид, что не услышала.

— Мы… Можем поговорить? — обращаюсь к Тохе.

Он поворачивается медленно, взгляд ленивый, будто я прервала его какое-то очень важное занятие. Смотрит своим привычным высокомерным взглядом, словно я пыль под его глазами. Но теперь-то я знаю, что это всего лишь маска. А за ней скрывается что-то другое.

— Чего тебе? — тянет лениво. Но, видимо, не желая сцены перед его дружками, всё-таки отходит в сторону.

Мы встаём чуть поодаль, возле стены. Остальные наблюдают, шепчутся, прыскают.

— Я хотела извиниться за вчерашнее, —

Тоха поднимает бровь. Мол, ну и что мне с этого?

— И? — произносит тоном, каким спрашивают о погоде.

— И поблагодарить… За то, что спас.

Мажор усмехается. Привычно, лениво, а в глазах что-то мелькает, едва заметно, будто удивление. Но он тут же прячет это за маской нахала, как будто сам испугался, что я могла увидеть живого человека под его бронёй.

Я решаю, что сказала недостаточно.

— Знаешь, — выдыхаю. — Я думаю, ты не такой плохой, каким хочешь казаться.

Он хмыкает, готовясь к очередному едкому смешку, но я не даю.

— Твой поступок показал, что ты можешь быть другим. Нормальным. Просто прячешься за маской, за этими фразочками, как будто кому-то доказываешь что-то… А ведь, может, и не нужно.

Голос дрожит, но слова искренние. Они идут от всей души.

Тишина длится секунду. Потом Тоха вдруг начинает громко смеяться. Настоящим, заливистым смехом: таким, что его дружки сразу оборачиваются в нашу сторону.

— Что смешного? — тихо спрашиваю, ведь его реакция задевает. Но я не показываю этого.

— Да ты чё, серьёзно? — отвечает он сквозь смех, утирая глаза. — Вот это да. Какая, нахрен, маска? Хромая, у тебя че, от пожара мозг расплавился?

Ясно. Сорвать эту маску мне все же не получилось. Но я хотя бы попыталась.

Я молчу. Стыд расползается под кожей, я так надеялась на другую реакцию.

— Послушай, хромая, — произносит мажор уже спокойно, со своей фирменной язвительной ухмылкой. — Мне твои тирады нахер не нужны. Героя из меня делать не надо. И вообще, языком не смей трепать, поняла? Никому.

Злость жалит, колет. Но я держусь.

— Я никому не говорила, — отвечаю после паузы. Выходит, ему даже стыдно признаться своим друзьям в том, что он меня вытащил из огня. Да что с ним? Это ведь наоборот, повод для гордости. Или в их кругу это считается постыдным? Спасти хромую девчонку, над который все остальные измываются? Мне никогда не понять этот мир.

— Молодец, — кивает он. — Извинения принимаются.

Я уже готова уйти, сбежать, лишь бы избавиться от его нахального взгляда, но Тоха добавляет, улыбаясь криво:

— А в качестве благодарности… — делает паузу и ехидно усмехается. — Должна будешь.

Мир будто на мгновение замирает.

Я смотрю прямо ему в глаза. Взгляд хищный, плотоядный. Боже, я даже боюсь представить, что он может потребовать взамен.

Глава 18

Рита

Разговор с Тохой не выходит из головы. Готова поспорить, он уже придумал для меня новое «испытание». Ну конечно. Ему же весело, а мне вот совершенно нет.

Я устала. Честно говоря, пожар окончательно добил меня и буквально высосал все силы.

Учебный год только начался, а я уже успела вляпаться во все, во что только могла. Когда это закончится? Когда я, наконец, смогу просто учиться, как нормальный человек, а не бегать по его прихотям, как марионетка?

Вся академия гудит, ведь слухи о пожаре разнеслись моментально.

Стоит мне появиться в коридоре, я чувствую, как взгляды остальных студентов прожигают спину.

Они шепчутся, поворачиваются, приглядываются, будто я преступница.

Фамилия той девчонки, которая закрыла меня на вечеринке, не выходит из головы. Кто она такая? Я её даже и не знаю.

Наверное, какая-нибудь очередная мажорка, с кругленьким счетом у родителей.

Жаль, что из-за её «шалости» я едва не погибла.

Меня передергивает от этой мысли.

Раздается звонок на пару. Я только успеваю положить тетрадь на парту, как телефон вибрирует. Тоха. Ну нет, только не он… Протяжно вздыхаю и все же открываю сообщение.

«Жду у выхода из академии. У тебя есть пять минут».

Как приказ, как всегда.

Да у него даже текст пахнет высокомерием!

Стискиваю зубы. А если проигнорировать? Просто не прийти. Пусть ждет.

Но пальцы предательски сжимают телефон, и я уже собираю сумку.

Да что ж это такое? Почему я снова ведусь на него?!

Скоропостижные шаги по лестнице отдаются болью в ноге.

Прихрамываю, злюсь на себя, на него, на всю жизнь вообще.

Но иду.

Да, Тоха мерзавец. Да, он ведет себя отвратительно. И шуточки у него дурацкие!

Но всё-таки он пришёл за мной. Вернулся. Спас. Рисковал своей жизнью…

И теперь я перед ним в долгу.

А долг — штука, которая давит сильнее, чем любая благодарность, потому что я ненавижу чувствовать себя кому-то должной.

Пытаюсь не думать, что стоит вспомнить о нём, сердце почему-то начинает биться быстрее, что его имя почему-то вызывает непонятный спазм где-то под рёбрами.

Отмахиваюсь. Всё это случайно, просто стресс…

У ворот никого, кроме него. Странно, что Тоха ждёт меня один, без окружения своей пресловутой компашки.

Он стоит, опираясь спиной на дверь своего дорогого авто, уткнулся в телефон.

Серьёзный такой, сосредоточенный, и на какой-то момент даже кажется нормальным. До той самой секунды, пока не поднимает глаза.

— О, хромая, — ухмыляется, отрываясь от телефона.

Мне же хочется развернуться и уйти.

Как будто нож в спину, коротко и без пощады, хотя я уже должна привыкнуть, что для мажора у меня нет имени, я всего лишь жалкая убогая хромая, которая все никак не может дать ему отпор.

— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю ровно, хотя внутри всё дрожит.

— Должок надо отработать, — не моргнув, произносит лукаво.

Мурашки бегут по коже. Интонация такая, будто в этих словах есть двойной смысл.

— Как? — выдыхаю настороженно.

Тоха на секунду замирает, потом губы растягиваются в зловещей ухмылке.

— Натурой.

Мир будто делает рывок назад.

Я замираю, лишь потом понимаю смысл и чувствую, как кровь приливает к лицу.

Внутри всё взрывается: злость, унижение, отвращение.

— Что ты сказал? — шиплю и чуть не влепляю ему пощёчину, кое-как сдерживаюсь. — Как ты смеешь?!

Тоха смотрит прямо, секунда-две, а потом вдруг…

Рассыпается в смехе.

Настоящем, искреннем, звонком. До слёз.

Смеётся, держась за живот.

— Хромая, купилась?! — сквозь хохот произносит он. — Это же была шутка!

Он вытирает глаза и ухмыляется.

— Боже упаси, с тобой иметь связь. Ты не в моем вкусе. Так что выдыхай. У меня для тебя другое задание, попроще.

Глаза у меня сами собой закатываются. Да уж, очень смешная шутка, оборжаться можно. Хотелось бы выдохнуть, но не могу.

Да как же он меня…

— Помой мою машину, — бросает он и показывает рукой в сторону своего чёрного седана с идеально блестящим капотом.

— Что? — я не верю своим ушам.

— Помой. Всего-то. Разве не дёшево выходит: спасение твоей жизни в обмен на мою чистую машину?

Возражать бесполезно.

Мажор подготовился основательно, рядом с авто стоит ведро, губка, тряпка. Всё на месте.

Не могу

Берусь за губку, холодная вода обжигает пальцы.

Вздыхаю и начинаю.

Машина огромная, блестит, как зеркало.

Каждое движение отдаётся болью в ноге, но я все равно стараюсь.

В детстве дедушка точно также давал мне воду и мочалку, и я помогала ему мыть его старенькую пятерку. Тогда мне это нравилось и казалось забавным.

Сейчас же — унизительным.

Тоха стоит рядом, смотрит, ни слова не произносит, просто наблюдает, как надсмотрщик.

От этого взгляда по спине бегут мурашки.

— Тщательнее, хромая, — произносит наконец, лениво, с нажимом. — Чтобы без разводов.

Я скриплю зубами, но молчу. Вокруг, как назло, начинают собираться мимо проходящие студенты. Откуда они взялись?! Ведь было пусто!

Сначала вокруг меня собирается двое. Потом пятеро. Потом ещё и ещё…

Кто-то усмехается, кто-то достаёт телефон.

Снимают. Конечно. Я уже привыкла, что стала здесь местной звездой.

— Аккуратнее, хромая, — продолжает мерзавец насмешливо. — Поцарапаешь — за всю жизнь не рассчитаешься.

Толпа смеётся.

Слышу, как кто-то шепчет в толпе:

— Это та самая, которую заперли?

Щёки горят, будто меня снова бросили в пламя.

Злость смешивается со стыдом, становится тяжело дышать.

Я поджимаю губы, продолжаю тщательно тереть, пока руки не немеют.

А Тоха с усмешкой наблюдает, с таким видом, будто я просто часть представления и вдруг говорит:

— Учись, хромая, — тянет он лениво, и от этого голоса у меня по спине бегут мурашки. — Вдруг пригодится.

Я медленно выпрямляюсь, не поворачиваясь.

— Что ещё пригодится? — голос дрожит, но я стараюсь звучать спокойно.

— Мытьё машин, — продолжает он. — Видно же, что талант. Автомойка — твое будущее, нутром чую. Потом спасибо скажешь за опыт.

Толпа вокруг начинает взахлеб смеяться, кто-то даже свистит.

Тоха поднимает подбородок, смакует эффект, который он произвел на толпу.

И тут что-то внутри меня срывается.

Просто щёлк, и… Всё.

Я оставляю губку на капоте и медленно выпрямляюсь, а Тоха всё ещё ухмыляется, даже не подозревая, что я задумала.

— Что, обиделась? Ой, только не плачь, хромая, я же пошутил…

В одну секунду я просто подхватываю ведро и выливаю всё содержимое на него.

Холодная вода с шумом льётся мерзавцу на голову, стекает по плечам, по брюкам, по дорогим кроссовкам.

Толпа взрывается хохотом. Только теперь смеются не надо мной, а над ним. Замечательно.

Тоха стоит с открытым ртом, капли стекают по его лицу.

Футболка мокрая, волосы прилипли ко лбу.

И на миг он выглядит… Таким растерянным, настоящим. Без фальши, без маски.

Дышу тяжело, сердце колотится, не могу поверить, что я это сделала.

Мои руки дрожат, но от облегчения.

— Да пошел ты… В жопу! — бросаю с раздражением, не находя других слов.

Толпа улюлюкает, кто-то и вовсе аплодирует, я же разворачиваюсь и ухожу.

Мерзавец молчит, только уничтожающим взглядом меня провожает. Спиной чувствую.

— Хорош ржать! И телефоны свои уберите, хватит меня снимать, придурки!

Каждый мой шаг отдаётся грохотом в груди.

Я злая. Уставшая.

Все, чего я хочу — чтобы меня больше никто не трогал.

Плевать, что завтра начнут говорить, плевать, что снова будут шептаться за спиной.

Сегодня я отвоевала кусочек собственного достоинства и горжусь собой. Хоть немножко удалось утереть нос этому гаду!

Правда, каким-то краем сердца я понимаю, что это ещё не конец.

Тоха точно не забудет этого ведра.

Но, чёрт возьми, это стоило того, чтобы увидеть его мокрое и ошарашенное лицо.

Глава 19

Тоха

Ведро воды выливается на меня так резко, что я не сразу понимаю, что вообще произошло. Ещё секунду назад я стоял, ухмылялся, готовый ещё раз поддеть хромую, а теперь стою весь мокрый: от волос до кроссов, бля. Холодная вода моментально пробирает до костей, ведь на улице далеко не май месяц.

В ушах зашипел какой-то белый шум. Толпа вокруг на секунду замолкает, а потом гулко разражается хохотом. И смеются, сука, надо мной!

Моргаю, смахиваю воду с лица, ощущаю, как всё внутри закипает.

Передо мной стоит она, держит в руке пустое ведро, и этот её вечный упрямый взгляд снизу вверх, без капли страха.

Сучка. Маленькая, хромая сучка!

— Да пошел ты… В жопу! — рычит с глубоким презрением, разворачивается и просто уходит. Блять.

Толпа взрывается новым ржанием.

Чувствую, как кулаки сами собой сжимаются.

— Хорош снимать, блядь! — рявкаю, разворачиваясь к толпе. — Телефоны убрали! Быстро, нахер отсюда! Я вам чё, клоун?!

Все резко отпрыгивают. Кто-то нервно хихикает, кто-то неловко отворачивается. Видео, конечно, уже сняли. Первые сторис, наверное, уже летят в сеть. Пиздец, теперь видео с моим грандиозным купанием наверняка завирусится в академии по щелчку пальцев.

Я подхожу к ближайшему пацану:

— Стереть нахер, понял? Прямо сейчас.

Тот кивает, испуганно бормочет:

— Да-да, всё, без базара…

Злюсь так, что аж зубы сводит. На всех. На неё. На себя. Хотел ещё раз поглумиться над девчонкой, показать всем, какой я крутой. И че в итоге? Теперь сам стою, как лошара, мокрый до трусов.

Из-за спины доносится громкий ржач:

— Братан, я смотрю, ты решил душ принять?

Оборачиваюсь, Паха. Сверлю его гневным взглядом.

— Заткнись, бля.

Он сгибается пополам от смеха.

Толпа постепенно рассасывается, но эхо смеха всё равно бьёт в уши, будто издёвка. Сука, впервые почувствовал себя уебком каким-то. Мерзкое ощущение.

Сдираю через голову мокрую футболку, кидаю её в багажник. Кожа липнет, по спине стекает вода.

— Кто это тебя так, а? — не унимается Паха, щурясь.

Я снова бросаю на него острый взгляд.

— А ты как думаешь?!

Он округляет глаза, потом расплывается в ухмылке:

— Неужели хромоногая?

И снова ржёт. Я сжимаю челюсти так, что зубы хрустят.

— Харэ, бесишь уже, — рычу. — Не видишь, не до смеха, бля?

Паха поднимает руки, будто сдаётся.

— Окей, окей. Но, слушай, уважаю. Не каждая осмелится тебя водой окатить.

— Да пошла она, — выдыхаю. — Я ещё придумаю, как ей это аукнется.

В голове уже бешено крутится мысль: надо что-то сделать. Не просто поддеть, а реально уязвить, унизить. Чтобы запомнила. Чтобы знала своё место, сучка.

Паха присвистывает.

— Осторожнее, брат, девчонка с характером. Я ж говорил, не простая она.

Я фыркаю.

— Серьёзно? Она? Хромая девчонка, которая думает, что может меня переиграть? Да я таких десятки видел.

Но где-то внутри что-то царапает. Обычно девчонки со мной либо покорные, либо невинно хлопают ресничками, либо просто стороной обходят. А эта — в ответ. Прямо в лицо. Даже ногу свою не жалела, чтобы дотащить

Я раздражён до одури, хочется что-то швырнуть, в кого-то врезаться, просто сорваться. Терпеть не могу, когда надо мной ржут, но вместе с этим ощущаю, как кровь бешено гуляет по венам. Адреналин. Сердце дубасит в ребра, ладони чешутся. Мозг будто закипает, но не от страха, а от чистой злости.

Замечаю на себе заинтересованные взгляды девчонок, которые стоят неподалёку. Они исподтишка поглядывают, переговариваются, едва слюни не пускают на мой голый торс. И мне вдруг становится чуть легче, будто вспоминаю, кто здесь главный. Вот они, те, кто привык за мной бегать. Точно. Девчонки… Они всегда успокаивают. Вернее, то, как я на них действую.

Выпрямляюсь, провожу рукой по волосам, смахивая воду. Поймал пару взглядов и сработало. Адреналин перерастает в что-то другое: лёгкое, почти приятное возбуждение. И в этот момент в голове будто где-то щёлкает. Раз, и картинка складывается. Простая, гениальная и, главное, очень вкусная.

Прищуриваюсь, смотрю на Паху, всё ещё мокрый и раздражённый, но уже с горящим внутренним азартом.

— Придумал кое-что, — выдаю уверенно, ехидно ухмыляясь.

Он поднимает бровь:

— И?

— Как сломать эту непробиваемую, — усмехаюсь, чувствуя, как по губам ползёт хищная улыбка. — Она будет следующей в моей постели.

Паха молчит секунду, потом делает шаг назад и громко ржёт.

— Ты чё, серьёзно? Хромая в твоей постели? Да ну нах!

— А чё? — смотрю на друга с вызовом, скрещиваю руки на груди. — Эксперимент. Хочу посмотреть, как быстро сдастся.

Он качает головой, едва сдерживая смех.

— Ты меня пугаешь, брат, реально. Но, знаешь, ты меня заинтриговал. Посмотрю, что из этого выйдет.

— А ты просто наблюдай, — ухмыляюсь, предвкушая победу. — Это будет экшен.

Ни одной девке ещё не удавалось выставить меня клоуном, а хромая смогла. Но теперь будет по-моему.

Эта убогая меня унизила перед всеми.

Не просто дала ответку, а высмеяла при толпе.

И это я-то, Тоха, самый популярный парень в академии, которому по жизни все девки сами улыбаются, флиртуют и строят глазки.

Хорошо. Пусть считает, что выиграла. Пусть ходит с этим своим чувством победы, ловит на себе взгляды и ухмыляется. Это ненадолго.

Я не забываю обид.

Я тот, кто всегда доводит начатое до конца.

А эта девчонка — просто следующий вызов. И я, мать его, не проиграю.

Глава 20

Рита

Два дня. Ни от мажора, ни от его дружков нет вестей, а я, если честно, все это время была наготове. Так и ждала ответного удара, но его не случилось. Странно. Юля вчера сказала, что видео, где я окатила Тоху водой, теперь гуляет по всей академии. Видос зашёл, как она выразилась, «на ура». Все смеются. Юлька тоже долго смеялась и сказала, что я большая молодец, хоть кто-то поставил этого мажора на место. Даже другие студенты начали как-то странно на меня смотреть: не с жалостью, как раньше, а с каким-то уважением, что ли. Я заметила это сегодня утром: одна девушка мне улыбнулась, другая кивнула, третья спросила про конспект… Пустяки, но приятно.

Я бы могла расслабиться и вроде бы даже расслабляюсь: учусь, пью чай с Юлей, смотрю сериал перед сном. Стараюсь не думать, что это может быть затишьем перед бурей. Всё-таки Тоха не из тех, кто просто отступает. Слишком самодоволен, слишком привык получать последнее слово.

Но проходит день, другой… И снова ничего. Мажор будто провалился. Я даже начинаю верить, что он просто понял, что я ему не по зубам и решил отстать.

Наступает пятница. Все куда-то разбежались: Юля уехала домой на выходные, мажорки с соседних комнат упорхнули на очередную тусу. Я даже слышала, как они собирались: духи, каблуки, громкие обсуждения, кто кому сегодня даст. Да уж.

Зато впервые за неделю мне по-настоящему спокойно, потому что я осталась наедине с собой. Поэтому решаю включить фильм: старую, добрую комедию. Натягиваю плед на ноги и с удовольствием лопаю попкорн. Этот хруст — единственный звук в комнате. Красота.

Иногда так важно и нужно просто побыть одной. Без людей, без разговоров, без этих игр, где нужно быть сильной, отвечать, защищаться. Я отгибаю край пледа, тянусь к чашке с чаем и думаю, как хорошо, что всё наконец-то уладилось. Даже голова проясняется.

На экране персонажи что-то бурно обсуждают, но я уже наполовину не в сюжете, глаза слипаются, тело лениво опускается в кресло. Кажется, впервые за долгое время я чувствую, как изнутри уходит напряжение. Да, может, я и правда победила. Может, мерзавец оставил меня в покое.

Вздыхаю, облокачиваюсь на спинку кровати, и ровно в этот момент… Кто-то стучит в дверь.

Несколько раз моргаю, не сразу понимая. Стук повторяется снова: три чётких удара.

Черт возьми, ну кого там принесло? Вообще-то я никого не жду.

Поднимаюсь неохотно, чувствуя ленивую тяжесть в ногах после долгого сидения. Наверное, эти дурочки из соседней комнаты вернулись: забыли ключи или ещё что-то. Или кто-то из соседок пришёл зарядку одолжить.

Но как только я подхожу к двери, внутри начинают дрожать пальцы, как будто тело знает раньше, чем голова.

Я всё ещё в домашней футболке и мягких шортах, волосы собраны кое-как. Стоит ли вообще кому-то открывать в таком виде? Глупая мысль, но мозг ищет зацепку, чтобы оттянуть момент.

Сердце делает короткий скачок, потом ещё один.

Открываю дверь…

И вижу перед собой Тоху.

Возвышается надо мной, как скала, волосы слегка взъерошены, глаза насмешливые, а взгляд подозрительно спокойный. И в руках у него… Букет цветов.

— Чего тебе?! — требовательно вырывается у меня сразу. Голос охрип, будто я не говорила весь вечер.

Он слащаво улыбается.

— Да ладно, хромая, не кипишуй. Я с миром пришёл.

Чувствую, как у меня внутри поднимается волна раздражения, взгляд сам опускается на этот нелепый букет. Что-то тут не чисто.

— Ты что-то задумал, — качаю я головой. Даже не дёргаюсь, чтобы взять цветы.

Тоха разводит руками, будто сдаётся.

— Нет. Честно. Я решил, что, может, хватит нам воевать? Ну, типа квиты, поняла, хромая?

— Для начала перестань называть меня хромой.

Он наклоняет голову, будто прислушивается и затем усмехается чуть мягче.

— Окей. Тогда… А как тебя зовут вообще?

Я хмыкаю. Надо же, сколько времени прошло, а он даже имени моего не знает.

— Рита, — говорю сухо.

— Хорошо, хррр… Рита, — тянет он и выглядит при этом по-дурацки, у меня же слова в горле запутались и от этого странно. Потому что впервые я вижу его не наглым, а будто бы растерянным.

Но нет, я не верю. Ни секунды. Наверняка у него

— Я в тот раз наговорил тебе всякого, — мажор почесывает затылок, взгляд уходит в сторону. — Короче, сорян. В качестве извинений… Давай я угощу тебя кофе?

— Кофе? — прыскаю я, не удержавшись.

— Ну да. Или чего ты там хочешь, — запинается. Он сейчас похож на человека, который долго репетировал перед зеркалом и вдруг забыл текст.

Игру какую-то новую затеял. Думает, я поведусь на цветы и дешёвые извинения. Ну-ну.

Подхожу чуть ближе, прищуриваюсь. Внутри щекочет то ли злость, то ли снова азарт. Может, стоит принять вызов, чтобы просто посмотреть, что он задумал? Притвориться дурочкой и посмотреть, как далеко он зайдёт?

— Ладно, — говорю спокойно, как будто это все мне безразлично.

На лице Тохи мелькает растерянность, словно он не ожидал, что я соглашусь.

— Прямо сейчас, — добавляю.

Он кивает быстро, восстанавливая свой показной спокойный вид:

— Хорошо.

— Подожди за дверью, — все же забираю букет и закрываю створку почти перед его носом. Дерево мягко щёлкает, отрезая мажора от меня.

Я всё ещё держу руку на ручке, а внутри звонко грохочет сердце. Оно бьётся так громко, что кажется, будто Тоха за дверью его слышит.

Зачем я согласилась? Мажор стоит там, наверное, ухмыляется, думает, что победил. А я… Просто стою, задержав дыхание и чувствую, как весь уют моего вечера растворился в воздухе.

Может, стоило послать его? Продолжить смотреть фильм, доесть свой попкорн. Но вместо этого я уже ищу джинсы, натягиваю свитер, расчесываю волосы в спешке.

Смотрю на себя в зеркало: щёки пылают, глаза блестят…

Я не знаю, зачем выхожу к нему. Может, чтобы доказать себе, что не боюсь. Может, чтобы увидеть, как далеко мажор зайдёт в этой своей новой игре. Или потому что моё сердце уже все решило за меня?

Глава 21

Рита

Мы с мажором идём рядом вдоль аллеи, ведущей к студенческому городку. Оба молчим.

Тоха идёт чуть впереди, руки в карманах, плечи напряжены. Иногда бросает быстрые взгляды по сторонам, будто боится, что из-за угла кто-то выпрыгнет с камерой и начнёт нас снимать. Нервничает. Ловлю себя на мысли, что это выглядит довольно смешно.

— Боишься, что нас кто-то увидит вместе? — не выдерживаю, фыркаю, чтобы скрыть неловкость.

Он быстро поворачивает голову.

— С чего ты взяла? — усмехается, но звук получается натянутым. — Нет, конечно.

— Я же не слепая, — говорю ровно, стараюсь не споткнуться и как можно более незаметно хромать. — Тебе стыдно идти со мной рядом.

Мажор останавливается, поворачивается ко мне, на лице горит лёгкий вызов:

— Если бы мне было стыдно, я бы тебя не позвал.

Ну да, конечно. Звучит убедительно. Почти.

Только пальцы рук у него всё ещё прячутся в карманах, а глаза бегают по сторонам.

«Что-то ты задумал, Антон, — думаю я, глядя на него искоса. — Но ничего, я обязательно выясню, что именно…»

Делаю вид, что ведусь, и даже улыбаюсь чуть глуповато — пусть думает, что победил. Но внутри мне отчаянно хочется переиграть, чтобы потом увидеть его глаза, когда поймёт, кто обыгран.

— Ну ладно, — бросаю равнодушно. — Видимо, показалось.

Мы сворачиваем к кофейне, той самой, с огромными окнами, которая находится недалеко от главного корпуса академии. Я ни разу сюда не заходила: сразу поняла, что здесь всё слишком дорого, место исключительно для золотой молодёжи.

Дверь звякает колокольчиком, и меня обдаёт запахом ванили и свежей выпечки. Внутри мягкий свет, музыка, витрина с тортами и пирожными. Вау.

— Что будешь? — спрашивает Тоха, глядя на меня с тенью высокомерия.

Подхожу ближе, рассматриваю названия десертов и понимаю, что половину из них не знаю.

— Эм… Давай на твоё усмотрение, — бормочу, чувствуя, как уши предательски краснеют.

Мажор кивает, чуть пожимает плечами, будто ничего особенного не происходит, и говорит баристе:

— Два карамельных рафа и «молочную девочку».

Бариста — девушка лет тридцати примерно, с выразительными ярко-зелёными глазами, буквально пожирает Тоху взглядом, улыбаясь слишком сладенько. Боже, и она туда же!

Я отвожу глаза, чувствуя прилив раздражения. Вот почему все видят в нём только красивую оболочку? Почему никто не замечает, какие демоны скрыты у мажора внутри?

— Пойдём, — Тоха указывает на столик в углу, подальше от витрин.

Мы садимся. Тоха тянет шею, быстро осматривает зал. Пусто. Студентов почти нет. Все, наверное, смылись на вечеринку.

— Почему ты не на тусовке? — спрашиваю я, оборачиваясь к окну.

Он нервно усмехается, почесывает шею.

— Мне прошлой хватило, — прыскает, отводя взгляд. — Что-то пока не тянет.

— Кстати, — продолжаю, делая вид, что просто болтаю. — А ты знаешь, отчего тот пожар случился?

— Говорят, из-за проводки, — отвечает он быстро, глядя куда угодно, только не на меня.

Я киваю.

— Бедные родители того парня.

Тоха улыбается краешком губ.

— Винт сказал, ремонт уже начали. Скоро всё приведут в порядок.

Видимо, «винт» — это прозвище парня, в чьем доме проходила вечеринка. Понятно. Не зная что ещё сказать, молчу.

Эти разговоры не особо-то и важны, но когда я нахожусь рядом с мажором, в воздухе будто бы дрожит что-то напряжённое, невысказанное.

— Два карамельных рафа и «молочная девочка»! — кричит девушка, и Тоха поднимается, чтобы забрать заказ. Я наблюдаю, как он идёт: чуть сутулится, но движения уверенные и плавные. Ему ведь это легко — быть в центре внимания, притягивать взгляды. А я… Честно говоря, чувствуя себя рядом с ним тенью.

Мажор ставит передо мной стакан с карамельным рафом, а рядом кусочек торта.

— Приятного.

Я осторожно пробую.

Боже. Это просто… Нереально вкусно. Ваниль, молочный крем, и карамельная горчинка в кофе, всё это смешивается, буквально взрывается во рту. Я прикрываю глаза, наслаждаюсь секундой.

— Ну как? — спрашивает парень, с интересом наблюдая за мной.

— Очень вкусно, правда, — улыбаюсь искренне. — Спасибо, что угостил.

Не зря я согласилась пойти с ним, хотя бы такую вкуснятину попробовала.

Тоха делает вид, что отмахивается, но на его лице мелькает тень облегчения.

— А ты почему себе не взял?

— Не люблю сладкое, — отвечает просто. Усмехается, но взгляд остаётся внимательным, будто наблюдает, когда же я перестану быть настороже.

От этого становится немного не по себе.

Ещё минуту назад я строила из себя сильную, недосягаемую, а теперь просто девчонка с кружкой кофе и тортом, которая не знает, что ещё сказать.

Мы так и сидим в этой тишине. Между нами будто натянута невидимая нить, будто бы стоит одному сделать неловкое движение, и она лопнет. Поверить не могу, что мы прямо сейчас сидим с Тохой в пустой кофейне, просто… Разговариваем, без смешков и подколов. И это так странно.

— Спасибо за кофе. Извинения приняты, — наспех выдаю я, уже порываясь встать и уйти, закончить эту глупую встречу и сбежать к себе в общагу. — Я пойду…

Тоха напрягается, словно я что-то не то сказала.

Собираюсь подняться, но он внезапно тянется и берёт меня за запястье.

Кожа к коже… Прикосновение горячее, как ток. Меня будто ударяет легким разрядом, от которого всё внутри сжимается.

— Подожди, — произносит он, тихо, почти шёпотом. Затем более увереннее: — Не убегай. Я провожу.

Глава 22

Рита

Тоха идет рядом со мной, а я всё время думаю: ну и зачем он вообще напросился? До общаги каких-то десять минут пешком, дорога знакомая, освещённая, никакой опасности. Но нет же — Тоха тащится рядом, руки в карманах, шаг уверенный, спокойный. Для чего, спрашивается? Ах да, это ведь наверняка часть его плана. Забыла.

И всё бы ничего, если бы не эта странная тишина, что висит между нами.

Кажется, он специально молчит, будто проверяет, сколько я выдержу. Ну уж нет. Я не подам виду, что нервничаю. Пусть думает, что мне всё равно.

— Я могла бы и сама дойти, — бурчу я, будто между делом.

Голос звучит хрипловато, я почти не узнаю себя.

— Мне не трудно. Тут идти-то, — отвечает мажор ровно, даже без издёвки.

Никакой фирменной наглости, никакой самоуверенной ухмылки, как будто это вообще другой человек рядом.

Я бросаю на него косой взгляд, и правда, лицо спокойное. Ни намёка на привычное «я-здесь-король». Странно. Даже тревожно.

Это что, получается, его новая роль?

— Боишься, что меня украдут? — хмыкаю я, не удержавшись.

— Может быть, я просто хочу пойти с тобой? — его быстрый взгляд цепляет меня на секунду и как будто бы не отпускает.

Я чуть ли не смеюсь, но вовремя прикусываю губу.

Господи, да он серьёзно?! Реально думает, что я куплюсь на эту внезапную доброту?

Тоха, бэд бой, гроза академии, решил сыграть в пай-мальчика?

Ну-ну. Смешно и даже немного жалко.

— Ну ладно, хочешь — иди, — фыркаю я, пожимая плечами.

А сердце… Предатель. Бьётся чаще обычного, словно не слышит моих приказов.

Проходит ещё минута. Тоха молчит, и я молчу.

Вечерний холод кусает щеки, а внутри жарко, будто я только что пробежала марафон.

— Слушай, а ты… — его голос ломает паузу.

Поднимаю глаза, а мажор вдруг останавливается.

Смотрит прямо, почти вызывающе.

— У тебя планы на этот вечер есть?

— Есть, — отвечаю без раздумий. — Смотреть фильм и есть попкорн.

— А поехали на нормальное кино? В смысле, в кинотеатр, — мажор говорит как-то скомканно, будто сам удивлён своей смелости.

— Прямо сейчас? — уточняю я, приподнимая бровь.

— Ну да. Там фильм один идёт, пацаны советовали… — он сбивается и вдруг смотрит вниз, будто оправдывается.

Внутри вспыхивает что-то колючее: желание и стыд одновременно.

Стыдно признаться, но я… Никогда не была в кино.

Ни разу.

Моё детство прошло в глухой деревне, где единственным развлечением были редкие концерты в доме культуры и старый телевизор у тёти Оли. После смерти мамы, когда мне было шестнадцать, тётя взяла меня к себе, оформила опеку, и благодаря ей я не попала в детдом. Тогда я дала клятву самой себе, что не в коем случае не стану для неё обузой, потому что у тети Оли было своих двое детей, и она работала на двух работах, чтобы нас всех прокормить.

С тех пор я жила экономно, берегла каждую копеечку. Просить у тёти денег на ерунду казалось преступлением.

И вот сейчас я стою перед Тохой. Перед парнем, от которого хочется одновременно сбежать и рассмеяться ему в лицо, вывести на чистую воду. Слишком самоуверенный, заносчивый и всё же… Сейчас он другой и ему так идет эта роль. Спокойный. Почти нормальный. Фантастика.

Этот парень предлагает мне сходить в кино, будто это самое обычное дело на свете.

И у меня внутри вдруг поднимается что-то тёплое, детское — чувство, которого я уже давно не помню.

Как будто кто-то тихо шепчет: «Хочешь, я покажу тебе большой, настоящий мир?» Чёрт. Нельзя. Это всего лишь Тоха. Тот самый, от кого я пыталась держаться на расстоянии.

Но ведь… Посмотреть кино на настоящем экране, в Питере... Разве это не шанс?

Черт.

— Окей. Поехали, — слова срываются с языка раньше, чем я успеваю обдумать их до конца.

Тоха расплывается в улыбке, такой широкой и настоящей, будто выиграл джекпот.

Наверняка думает, что раз я повелась, то теперь у него преимущество.

Ха! Как бы не так.

— Супер, — хмыкает он. — Тогда нам в другую сторону. Моя машина стоит там.

Мы разворачиваемся. Воздух холодный, и у меня изо рта вырывается облачко пара, а фонари мягко подсвечивают профиль мажора.

Я старательно держу нейтральное выражение лица, но внутри крутится мысль: только бы не начал приставать.

Хватит с меня того поцелуя на вечеринке, спасибо. Брр… Только сердце почему-то от этой мысли снова начинает биться быстрее.

Тоха идёт чуть впереди, но я замечаю, как изредка оборачивается: проверяет, не отстаю ли. Я стараюсь держаться наравне с ним, но с хромой ногой это дается не так уж и просто. В его движениях нет привычного вызова, только странная осторожность. И это… Если честно, немного сбивает с толку.

Подходим к машине, и я замечаю, какая она чистая, вся блестит. Настолько, что отражает уличные огни, будто зеркало.

— Всё-таки помыл, — не удерживаюсь я.

Он кидает быстрый взгляд, даже чуть раздражённый:

— Давай не будем, я же извинился.

— Окей. Просто навеяло, — отвечаю с лёгкой усмешкой и забираюсь внутрь.

Салон пахнет кожей и его парфюмом. Странное сочетание: одновременно холодное и тёплое.

Когда двигатель оживает, по коже пробегает дрожь. Музыка тихо звучит из колонок: ритмичная, но не громкая, и почему-то от этого становится неловко.

Я смотрю в окно, где академия остается позади, и от этого становится ещё более волнительно, ведь в сам город я ещё ни разу не выезжала.

Не верится, что я сижу рядом с мажором, в его машине, что мы едем куда-то вместе.

В груди ощущаю странное чувство, похожее на лёгкий ток.

Мне хочется одновременно открыть окно и задержать дыхание, чтобы не спугнуть момент.

И всё же я уверяю себя, что всё под контролем.

Главное — его не потерять.

Глава 23

Тоха

Руль в руках, пальцы барабанят по ободку, музыка гудит из колонок. Машина мчит по ночному

На соседнем сиденье сидит хромая. Ну а как мне ещё её в мыслях называть, если привык? Хотя теперь приходится себя одёргивать — надо же паиньку из себя изображать. Тоха изменился, ага. Девочку в кино зовёт, вместо того чтобы тусить с пацанами до утра и гонять по кольцу. Сам от себя в шоке.

Кино... Это что вообще за уровень деградации?

И я добровольно иду туда с девчонкой.

Вообще-то план был другой: проводить хромоногую до общаги, немного поговорить, поулыбаться, а потом красиво свинтить в закат. Но нет, в последний момент язык сам выпалил пригласить её продолжить вечер.

Но что самое странное — девчонка согласилась.

Рыбка клюнула на наживку.

Я, конечно, не ожидал. Думал, пошлет меня на всё четыре стороны, но нет.

Неужели ведётся?

Хотя, если по-хорошему, кто бы отказался? Дорогая машина, красивый парень, при деньгах, уверенный в себе, а эта девчонка уж явно не из тех, кто привык к роскоши. Так что да, ей, наверное, приятно быть со мной. Все-таки ведь совершенно иной уровень.

Бросаю косой взгляд на свою пассажирку.

Она уставилась в окно, чуть ли не с открытым ртом смотрит на город, как будто впервые его видит. Хотя да, скорее всего, так и есть. В её глазах отражаются неоновые вывески и она почему-то напоминает мне маленького зверька из другой вселенной.

Сворачиваю на парковку у кинотеатра.

— Приехали, — бросаю небрежно.

Рита кивает, выходит из машины, не прекращая разглядывать каждую деталь. Да уж, сразу видно, что деревня.

Успеваем купить билеты на последний сеанс.

В итоге придется идти на какую-то розовую комедию, названия даже не запомнил. Всё остальное не подходило по времени. Но да ладно, в общем-то, что будет идти на экране не так уж и важно, ведь у меня другая цель.

Берём попкорн, колу.

Удивительно, насколько искренне у девчонки получается радоваться.

— Ну как тебе? — спрашиваю, чтобы заполнить паузу.

— Тут… Очень здорово. Я ещё никогда такого не видела, — отвечает с искренним восторгом, без пафоса и это так… Необычно, что ли.

Смотрю на неё сбоку. Вроде обычная девчонка, ничем не примечательная, но в таких мелочах чувствуется что-то… Даже не знаю. Простота, что ли. Такая, которой сейчас ни у кого нет, которая мне и самому незнакома.

Прокручиваю в голове свой план: сегодня — кино. Завтра — рестик, а затем прогулка по набережной, там и до кровати недалеко. Такая схема однозначно сработает. Главное — быть уверенным, не торопиться. Всё по науке: наблюдение, доверие, контакт.

В зале людей немного. Почти все из них влюбленные парочки, кто-то уже заранее обнимается, шушукается. Отлично. Лучше условий не придумать.

Садимся на задний ряд, диван на двоих. Хромая осторожно устраивается рядом, берёт горсть попкорна.

Я откидываюсь, вытягиваю ноги вперёд.

Начинается реклама, потом фильм. Какой-то ванильный бред, но я и не собирался ему внимание уделять. Пара на экране смеётся, потом целуется, короче, типичный сценарий.

Ну что, начинаем? Поехали.

Случайно касаюсь плечом её плеча, хромая не двигается, но я чувствую, как чуть напряглась. Прикидывается, что не заметила. Ладно, пусть пока привыкает.

Минут через десять кладу руку на спинку дивана, чуть ближе к ней.

Пальцы почти касаются толстовки, но снова никакой реакции. Только глаза прикованы к экрану: серьёзная такая, будто прямо судьбу героев переживает.

Адреналин поднимается, как при заезде на скорость. Хочется быстрее, но торможу себя.

Я же игрок, не идиот. Ебаный стратег. Надо выждать время, ещё минут пять.

Бросаю взгляд на экран, а там как раз очень вовремя целуется парочка. Думаю, что это знак.

Делаю резкое, годами отточенное движение — обнимаю хромую за плечи, притягиваю к себе. Слышу, как она чуть втянула воздух. Чёрт, походу, перестарался.

«Только бы не заехала в челюсть», — мелькает мысль.

Девчонка ложится спиной мне на грудь, поднимает глаза. Контакт прямой, долгий, будто смотрит сквозь меня. И, чёрт, в этих глазах есть что-то…

Не страх, не растерянность. Будто бы вызов.

Я хитро улыбаюсь в ответ, провожу большим пальцем по её нижней губе. Мягкая, тёплая, словно нарочно издевается надо мной. Секунду думаю: продолжать или всё-таки отступить, сделать вид, что ничего не было. Сердце грохочет в груди, будто я стою на старте гонки, а секунды до сигнала тянутся мучительно долго.

Наклоняюсь ближе. Полсантиметра, и уже чувствую, как между нами будто ток пробегает. Запах её дыхания тёплый, чуть сладковатый, липнет к коже, сбивает к херам мой пульс. Голова гудит, будто кто-то включил мотор прямо под черепом.

И вот тут происходит нечто, чего я точно не ожидал. Девчонка сама подтягивается ко мне и целует. Быстро, резко, словно играем с ней на опережение, будто она вообще не собиралась ждать моего следующего шага. Мир проваливается, пропадает звук, остаётся только этот поцелуй.

Я теряю на секунду все тормоза. От неожиданности не успеваю ничего сообразить, просто ловлю момент, чувствуя, как всё вокруг нас будто вспыхивает. Рита целует по-взрослому, уверенно, не как неопытная девочка, у которой трясутся руки. И это… Бля, черт возьми, это будто выбивает почву из-под ног. Кажется, у меня довольно непростой соперник. И ощущение, словно это уже не игра, а что-то большее, куда меня затягивает сильнее, чем я планировал.

Глава 24

Рита

Могла ли я себе когда-нибудь представить, что буду сидеть рядом с Тохой в тёмном зале кинотеатра и целовать его? Нет, вот этого — точно нет даже в самом безумном сценарии, который могла придумать.

Нервы натянуты, но вида я не подаю. Он думает, что может меня обвести вокруг пальца? Не выйдет.

Если уж играть, то по его правилам, но с моими ходами. Я не собираюсь быть пешкой. Я буду та, кто сделает первый ход. Так, чтоб у него голова закружилась! Вот.

Наши губы встречаются, и мир проваливается куда-то подо мной.

Мажор, кажется, не сразу понимает, что произошло. Его тело чуть замирает, дыхание сбивается.

Я чувствую в нём легкое смятение, словно он правда не ожидал от меня такой смелости. И это… Это даёт мне дьявольское чувство удовлетворения.

Да, Тоха, такого ты не ждал, правда?

Я делаю ход первой.

Поцелуй выходит неожиданно горячим. Я не знаю, как так, ведь я ни разу не пробовала, но кажется, знаю инстинктивно. Губы сами двигаются, как будто тело знает то, чего не знает разум. Вкус попкорна, соли, чего-то жгучего, немного его дыхания: всё сливается в одну взрывную смесь.

Сколько

Фильм растворяется где-то позади, становится далёким шорохом. Я слышу только биение своего сердца и чувствую, как в животе вспыхивает едва уловимый огонь.

Отстраняюсь первой. Медленно, будто выныриваю на поверхность. Губы горят от поцелуя, кажется, кожа тоже вся огнем пылает, будто меня пробивает лихорадка. Тоха смотрит прямо в глаза, и они кажутся мне сейчас темнее обычного, омуты, в которых я не хочу тонуть, но уже падаю.

Губы пересохли и чуть распухли, я облизываю их и пытаюсь дышать как обычно.

На лице Тохи смесь удивления и в то же время удовлетворения, как у хищника.

Так, нужно держать себя в руках.

Я откидываюсь на кресло, стараясь выглядеть спокойно, но внутри всё трепещет.

«Рита, что ты вообще творишь?» — кричит где-то внутри разум, но я его игнорирую.

Потому что теперь не мажор играет мной. Теперь я рулю. Во всяком случае, мне бы очень хотелось в это верить.

Тоха снова тянет руку, как будто невзначай, касается плеча.

Инстинктивно я замираю, но не отстраняюсь. Он мягко берёт меня за подбородок, поворачивает к себе. На секунду улавливаю едва уловимый аромат парфюма, и сердце снова делает сальто.

Нет, он точно не должен так на меня смотреть.

Черт, кажется, я выбрала довольно опасную тактику. Но зато самую эффективную.

Мажор непринуждённо двигается ближе, и я ловлю себя на том, что уже даже не дышу.

Он прижимает меня сильнее, и теперь наши плечи касаются. С экрана доносится чей-то смех, кто-то что-то громко говорит, но всё это теперь где-то далеко.

Я чувствую его дыхание у виска, осторожные пальцы касаются моих волос. Перебирают пряди, будто между делом, но это, если честно, пробивает до мурашек. Тоха наклоняется ближе, нос касается моего уха.

Тело замирает.

Каждая клетка кричит: «не реагируй!», но организм меня предаёт.

Внизу живота становится горячо, сладко, и вообще как-то необъяснимо. Что со мной?

Тоха чуть прикусывает мочку уха, осторожно, будто проверяя границы. И я тихо выдыхаю, почти неслышно.

Боже, что он со мной делает? Змей-искуситель.

«Ты что, совсем голову потеряла?» — ехидно шепчет внутренний голос. Нет, нет, нет… Нельзя.

Он обнимает меня ещё крепче, почти по-хозяйски, словно имеет на это право.

И я кладу голову ему на плечо, почти автоматически. Делаю вид, что смотрю фильм, хотя вряд ли вообще понимаю, что там происходит. Как будто картинка на экране исчезла. Остался только мажор и его тепло, дыхание, пальцы, осторожно рисующие что-то на коже.

Мы сидим молча. Минуты текут вязко, и во мне борются два состояния: здравый смысл и что-то непонятное, дикое, новое.

Снаружи мы, наверное, сейчас похожи на влюблённую парочку.

Только на самом деле мы враги, бьющиеся на поражение. Две противоположности, вечно воюющие за последнее слово, каждое действие как вызов. И сейчас, сидя так близко, я чувствую, что эта линия между «ненавижу» и «тянет» стала слишком тонкой.

Закрываю глаза, пальцы парня проходят по моему плечу, касаются шеи.

Мурашки пробегают по коже, будто кто-то включил электричество под кожей.

Я стараюсь не выдать себя, но кажется, сердце стучит слишком громко.

Тоха чуть отодвигает прядь волос, и снова делает это движение носом: едва, как будто нечаянно. Я почти уверена, что это не случайность.

Мозг кричит: «не поддавайся….»

Но тело будто отдельно живёт, оно хочет, чтобы он касался снова и снова.

И впервые за всё это время я ловлю себя на странной мысли: а ведь этот мерзавец не так уж мне и противен.

Вот теперь страшно, потому что в этой игре я сама рискую проиграть. Я вдруг понимаю, что бы это ни было, оно будто изменило всё. Будь это часть моей хитрой мести или нечто большее, я должна понимать, что назад дороги нет. Я вдохнула его запах, ощутила тепло, попробовала на вкус игру: и уже просто не смогу выйти из роли. Я хотела его удивить, сделать шаг вперёд, чтобы запутать, а в итоге запуталась сама.

Сделала ход, который, возможно, обернётся против меня.

Глава 25

Рита

Мне кажется, эти дни тянутся и летят одновременно. Мы с Тохой видимся каждый день. Рестораны, парк, кино, каток, боулинг… Мне кажется, моя жизнь ещё никогда не была столь насыщенной, как за эти несколько дней.

Он смеётся, когда видит, как я поднимаю с пола кеглю, закидывает руку мне на плечи, будто так и надо, и я уже не понимаю: мажор играет или это всё происходит по-настоящему.

Когда он целует, мой мир вздрагивает, словно кто-то перевёл картинку в другой формат, всё становится слишком ярким. Его ладонь на моей спине доводит до мурашек, дыхание у щеки сводит с ума, а ласки способны довести до звёзд перед глазами.

Я каждый раз шепчу себе одно и то же: «Не вздумай влюбляться. Не смей. Это игра».

Повторяю, как заговор, даже ночью, когда телефон вибрирует от его сообщения: «спи сладко, солнце». Его голос потом стоит перед ухом до самого утра, кажется, будто он всегда рядом.

Мы словно везде: то в маленьком кафе на углу, где пахнет кофе и ванилью, то на скамейке у фонтана, где я смеюсь, потому что он облился капучино. Тоха умеет быть лёгким. Настолько лёгким, что рядом с ним тают все мои защиты.

Но в глубине души таится тревога: всё это слишком хорошо, слишком живо для просто игры.

Сейчас я иду по коридору универа, в руках папка с лабораторными, мысли витают где-то в воздухе. И вдруг впереди я вижу Тоху. Стоит в стороне, с парнями. Они смеются, громко переговариваются между собой, как и всегда. С ним Вадя, Паха, ещё двое парней.

Сердце ухает так резко, что я едва не спотыкаюсь. Глупо, но хочется подойти, просто поздороваться. Вроде ведь ничего особенного… Но когда наши взгляды встречаются, в животе всё выворачивает.

Ровно столько же будет глупо просто пройти мимо, когда вчера мы целовались весь вечер без остановки, когда губы до сих пор чуть припухшие от его напора.

Иду к ним, Тоха видит меня, и на секунду что-то меняется в его лице.

— Привет, — голос выходит тише, чем хотелось бы. Кажется, что меня никто не услышал.

— Ну здаров, хромая, — фыркает блондин. А нет, все-таки меня услышали. — Чё те надо?

Ребята захихикали. Один толкает другого в бок, кто-то свистит, и у меня всё резко оседает внутри.

Секунду жду, что Тоха встанет за меня. Откроет рот, скажет

Он молчит. Стоит, будто не знает, куда деть руки. Смотрит то на меня, то на своих и ничего не происходит.

Вот это тишина громче любого смеха. В горле пустота, а сердце будто в пропасть падает. Да, Тоха ничего мне не обещал, я толком не знаю, что происходит между нами. Понимаю, что это все, скорее всего, просто игра, да. Но все равно какого-то черта дико хреново себя ощущаю. Как полная дура.

Я тут же беру себя в руки, делаю вдох, пытаюсь ухмыльнуться, хотя пальцы дрожат.

— Да ничего, — тяну. — Уже ничего.

Парни сперва зависают, потом кто-то фыркает:

— Ну так иди куда шла. Че стоишь тут, воздух нам портишь?

У меня внутри вдруг разливается ледяное спокойствие, как после ожога. Больно, но уже без паники. Может, это и есть способ выжить.

— Смотри не задохнись, придурок! — рычу я, не сдержавшись.

Тоха вдруг оживает, берёт меня за локоть.

— Рит, погоди.

Отводит в сторону от его стайки.

— Не обращай внимания, ладно? Они просто идиоты.

Он говорит тихо, почти шёпотом, а у меня в груди что-то хрустит.

— А-а-а… — я выдыхаю, иронично киваю. — Ясно. Они ничего не знают, а ты меня стесняешься.

Он морщит лоб:

— Да нет, это не так.

— Да брось! — я срываюсь. — Я же всё вижу, Тоха! Когда нас никто не видит — ты совсем другой. А теперь молчишь, будто я для тебя никто!

Слова летят сами. Горло греет злость, но под ней прячется чистый страх. Страх, что он и правда играл. А я? Играла ли я? Вот, в чем вопрос.

Мажор хватает меня за руку.

— Рит, не накручивай...

— Не ври.

— Я не вру, — говорит глухо. — Просто… Я не хотел пока никому рассказывать. Говорят же, счастье любит тишину.

Я горько усмехаюсь, почти кричу:

— Да к чёрту твоё счастье! Сам и оставайся в своей тишине!

Поворачиваюсь, собираюсь идти дальше. Пусть он катится на все четыре стороны! Пусть эта игра взорвётся к чертям, мне плевать, мне не больно.

Но он снова перехватывает.

— Рит, стой! — в голосе что-то новое, будто сам не верит, что говорит это. — Ладно. Хочешь огласки, да? Окей.

Я не успеваю осознать, что происходит. Он делает шаг, один, второй. И вдруг всё вокруг будто растворяется. Его руки ложатся на мою талию, губы горячие и настойчивые.

Я пытаюсь отстраниться, но потом понимаю, что уже поздно. Мир сужается до его запаха и того, как пульс взлетает к виску.

Позади кто-то выкрикивает что-то ржачное, кто-то свистит, кто-то хлопает в ладоши. Всё кажется далеким и глухим, только ладони парня держат меня будто якорь, как в один из вечеров на катке, когда он не дал мне упасть.

Смешно, ведь тогда я боялась льда, а сейчас его самого.

Тоха отрывается от меня, дыхание сбито, глаза такие, что я не могу выдохнуть.

Тишина. Даже его друзья на пару секунд рты позакрывали.

Я чувствую его вкус, сладкий и горьковатый одновременно, как кофе без сахара.

И где-то вдалеке внутри звучит шепот подсознания:

«Не влюбляйся. Не вздумай…»

Но поздно: я уже падаю, и нет никакой игры. Только Тоха и это идиотское чувство, которое я так тщательно прятала, как бесполезный огонёк в ладонях.

Мажор смотрит на меня чуть виновато, чуть растерянно, но не отрывает взгляда ни на секунды.

— Видишь? — тихо спрашивает. — Теперь знают все. И ты знай, что я вовсе тебя не стесняюсь.

А я лишь молчу. Потому что сказать больше нечего. Потому что мне вдруг начинает казаться, будто с этим поцелуем мы оба перестали играть.

Глава 26

Антон

Поцелуй с Ритой прямо при всех производит настоящий фурор.

Секунда, и весь мир будто взорвался.

Шум, свист, крики, чьи-то возгласы «о-о-о», как на стадионе, когда забивают решающий гол. У кого-то из пацанов даже телефон вывалился из рук, кто-то захихикал нервно, а кто-то просто застыл с открытым ртом.

А я… Я будто оглох.

Всё вокруг мутнеет, как под водой, только тепло её губ ещё обжигает кожу. Рита стоит совсем рядом, дышит быстро, глаза в упор, слегка краснеет. На щеках пылает румянец, и я понимаю: все, Тоха, дело сделано. Назад дороги нет.

Что дальше теперь, понятия не имею.

Она ошарашена, явно не ожидала от меня такого хода. Раздается звонок на пару, и бросает едва слышно:

— Мне пора.

— Окей, — ухмыляюсь, чтобы разрядить обстановку. — Увидимся.

Рита качает головой и заходит в аудиторию.

— Эй, братан, это чё было? — окликает меня Вадя, ошарашенно моргая. — Ты точно здоров?

Его голос прорезает, будто возвращает меня в реальность.

— Ну и че палите? — пытаюсь сделать вид, что всё под контролем. — Можно подумать, конец света случился.

Паха, конечно, тот ещё идиот. Я вижу, как он уже открывает рот, чтобы ляпнуть лишнего.

Он ведь единственный знает правду, что всё началось с моей идеи. Хотел отомстить. За то ведро холодной воды, вылитое на голову посреди толпы. За то, что эта дерзкая девчонка выставила меня идиотом.

Хотел показать ей, кто здесь первый, кто правит, а теперь сам не понимаю, во что ввязался.

Паха кашляет, делает шаг вперёд:

— Да он просто…

— Стопэ! — резко обрываю, бросаю на него такой взгляд, что тот тут же захлопывает свой ебальник.

Нельзя, чтобы сейчас разболтал. Не хватало ещё, чтобы эти слухи дошли до девчонки. Нет, пусть все думают, что у нас с ней все по-настоящему.

Паха закатывает глаза, но, к счастью, умолкает.

— Тох, ты чё, реально с ней мутишь? — морщится Винт, как будто я только что признался, что женюсь на его бабке.

Эта его гримаса как пощёчина.

Я слышу, как парни позади тихо посмеиваются, кто-то шепчет: «Да ладно, серьёзно?»

Меня мгновенно заводит.

Почему они вообще думают, что могут судить? Почему вообще кто-то смеет её оскорблять? Ведь если честно… Она сильнее половины этих болванов.

И тут я ловлю себя на мысли, что раньше мне было бы наплевать. Улыбнулся бы, подыграл, может, даже добавил перца в разговор. Но теперь вдруг не хочется...

Теперь всё по-другому.

Я снова чувствую этот странный жар внутри, как будто между яростью и защитой тонкая грань.

— Даже если и да, — рявкаю грубо, аж связки надрываются. — То чё, а?! Кого-то что-то смущает?!

Мы стоим в кругу, как на арене.

Я вижу, как парни переглядываются, кто-то хмыкает.

— Да ничё, — фыркает Винт, пожимая плечами. — Просто удивил нас, братан… Не думал, что тебе нравятся такие.

— Какие, а?! — вскипаю, голос ломается. Пары слов

Он пятится, поднимает руки:

— Да ладно, остынь. Шучу же!

Но поздно, меня уже трясёт.

Я делаю шаг вперёд, и пацаны тут же отступают от меня, как от бешеной собаки.

Я вижу, что Винту страшно. И от этого немного отпускает.

— Лучше заткнитесь, — выдавливаю, глядя каждому в глаза. — Поняли?

Вадя переступает с ноги на ногу. Только Паха не смеётся, не ухмыляется.

Он, кажется, догадывается, что всё это должно быть максимально правдоподобно.

Главное, чтобы молчал. Знаю ведь его язык, это как пистолет без предохранителя, стоит спровоцировать — и он всё расскажет.

— Окей, Тох, без проблем, — Вадя поднимает руки, будто сдаётся. — Никто не лезет.

Шум в голове постепенно стихает. Сердце колотится, виски гудят. Не верится, что я вот так при всех вообще полез целоваться с Ритой.

Это ведь не просто так вышло.

Не с того, что хотелось кому-то что-то доказать, будто я могу любую. Нет. В тот момент я просто… Не удержался. Она стояла близко, смотрела на меня вызовом, прикусила губу, и я словно сорвался.

Сначала хотел её проучить, а теперь сам не понимаю, кто кого с ума сводит.

Пацаны всё ещё стоят рядом, но я их почти не слышу. Мир будто сдвинулся, всё вокруг стало словно мутным, как через воду.

Издалека кто-то орёт, громко, с издёвкой, специально, чтобы все услышали:

— Эй, посмотрите, он реально с хромой, сосётся?! — и за этим сразу раздаётся мерзкий хохот.

Чёрт.

Теперь это точно разлетится моментально, даже не сомневаюсь: через десять минут уже вся академия будет знать.

Сообщения, пересланные видео, подколы, мемы: я прямо вижу, как всё это вскоре начнёт множиться по чатам.

Да и плевать, серьёзно. Плевать на всех. На их словечки, взгляды, комментарии.

Я поворачиваюсь к пацанам и, сжимая кулаки, холодным тоном бросаю:

— Всё, расходимся.

Голос звучит так, будто любое слово в ответ я встречу кулаком.

Они мнутся, переглядываются, бурчат себе под нос, но всё же потихоньку рассасываются по сторонам.

Я шагаю вперёд, чувствуя, как на мне тают десятки взглядов, словно иглы в спину.

Слышу перешёптывания, короткие смешки, звон уведомлений из чужих телефонов. Сука, сто процентов видео с поцелуем уже пошло гулять, кто-то, конечно, снял и слил. Да и плевать, в общем-то, уже поздно что-то менять.

С каждым шагом внутри только сильнее пульсирует одна и та же мысль: во что я вообще вляпался? Всё ведь начиналось с тупой, ядовитой мести.

А теперь я сам, кажется, едва не захлёбываюсь собственным ядом, который варил для неё.

Глава 27

Рита

Ухоженная конюшня стоит на окраине академии. И хоть здесь мне делать нечего, я не могла её не посетить.

Белые стены, запах сена, фырканье лошадей. Медленно подхожу, ощущая, как знакомое волнение просыпается под кожей.

Раньше я часто участвовала в соревнованиях по конному спорту. Но… Теперь могу только смотреть. Наблюдать со стороны, как другие седлают лошадей, как уверенно держатся в седле.

В груди всё сжимается, стараюсь не концентрироваться на боли, но ощущение потери всё равно гложет.

Я не виню никого. Просто сейчас, стоя здесь, среди запаха сена, травы и теплого дыхания животных, мне кажется, что кусочек меня остался в прошлом: там, где я могла беспрепятственно бегать, прыгать, смеяться без оглядки, где ноги слушались, где ветер бил в лицо.

Сейчас я просто прикасаюсь к огромной мягкой морде, тёплой и живой.

— Как тебя зовут? — шепчу, гладя лошадь по шее. Та фыркает, словно отвечает. — Ты очень милая. Мне кажется, тебе бы подошло имя Милка.

Лошадь поворачивает голову, и я зарываюсь пальцами в её гриву. Я знаю, эти животные чувствуют всё: и боль, и тревогу.

И мне становится чуть легче, словно теплом дышат прямо в душу.

Если уж я не могу ездить верхом, то хотя бы так: просто быть рядом, смотреть, слушать, чувствовать. Это уже для меня огромное счастье.

Но, к сожалению, это счастье длится недолго.

Позади раздаются резкие голоса. Издевательские, до боли знакомые по интонации.

— О, хромая, ты со своими сородичами общаешься?

И вслед на меня обрушивается звонкий смех.

Я резко замираю, внутри всё падает. Медленно оборачиваюсь, вижу позади себя группу студентов. Пять человек.

Две девушки в модных куртках, трое парней, у одного в руке бутылка с энергетиком. Кажется, я узнаю их, именно они были на той вечеринке, где потом случился пожар.

Сейчас молодежь выглядят расслабленно, но в глазах я вижу то самое гадкое самодовольство, которое всегда заставляет зубы скрипеть.

Я стараюсь не реагировать. Просто отворачиваюсь, делаю вид, что не слышу.

Сжимаю челюсти так сильно, что болят мышцы.

Ну и пусть болят. Лучше так, чем отвечать.

Но слова продолжают сыпаться на меня, словно камни.

— Хромая лошадь и… Просто лошадь! — выкрикивает кто-то из них, и смех повторяется.

Я судорожно втягиваю воздух, сердце бьётся в горле.

Каждая фраза как удар плетью. Больно не из-за слов, а из-за того, что они связывают меня с тем, что я люблю.

Лошадей я никогда не боялась. А теперь эта ассоциация будто приговор: хромая лошадь.

Тихо выдыхаю, заставляя себя не смотреть в их сторону.

Всё равно не поймут, всё равно не отстанут.

Но студенты продолжают.

— А я ещё думаю, почему запах такой знакомый, — хмыкает другой. — Так от неё воняет, как от лошади!

Что-то внутри обрывается.

— Пошли отсюда! Что вам надо? — голос срывается, хотя я стараюсь звучать твёрдо. — Идите куда шли!

Громкий смешок.

— У-у-у… А ты колючка, — тянет парень с короткой стрижкой и наглой ухмылкой. — Смелая.

Он подходит ближе, а я невольно отступаю, спиной упираюсь в деревянный загон. Лошадь тихо фыркает, будто чувствует моё напряжение.

— Не трогай меня! — рычу.

— А то что? Позовёшь своего парня? — он ухмыляется, склоняя голову чуть на бок.

Я уже собираюсь ответить, когда рядом вдруг появляется знакомая фигура.

Тоха.

Он буквально вырастает из ниоткуда, движется с молниеносной скоростью. И в его взгляде я даже издалека вижу ярость.

— Хера ты стоишь тут возле неё?! — рычит он, толкая наглеца так, что тот отступает на шаг и еле удерживается на ногах.

— Эй, я просто общался! — парень пытается оправдаться, но это звучит жалко.

Тоха переводит взгляд на меня.

— Он тебя оскорблял? — голос низкий, и до мурашек опасный.

Я открываю рот, но тут же закрываю.

Если скажу «да», он точно набросится. Я знаю его, он не сдержится.

Тохе не нужны проблемы из-за меня. Не хочу, чтобы

— Нет… Не надо. Пожалуйста. Давай просто уйдём, — шепчу я, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы слышал только Антон.

Но кто-то из толпы вдруг выкрикивает, и делает это наверняка нарочно:

— Чувак, он реально оскорбил её!

И всё. Начинается долгожданное шоу: у Тохи будто сносит крышу.

Лицо меняется моментально: дыхание становится тяжёлым, плечи напрягаются, пальцы сжимаются в кулаки.

— Тох, не надо! — я едва успеваю сказать, но он уже делает шаг вперёд.

В следующий миг раздается удар.

Резкий, чёткий, с глухим звуком, от которого по коже бегут мурашки.

Парень падает на землю, держась за челюсть, глаза расширены.

Я замираю, а толпа ахает, кто-то начинает снимать на телефон. Конечно же, куда без этого.

Тоха нависает над парнем, и я вижу эту тьму в его взгляде, он похож на зверя, которого загнали в угол.

Я бросаюсь вперёд, хватаю его за руку:

— Антон, не надо, пожалуйста! Остановись! — шепчу отчаянно. — Прошу тебя!

Он дышит шумно, рвано, ещё секунду…

И, кажется, снова ударит.

В этот момент в конюшню врывается преподаватель физики: мужчина средних лет, всегда спокойный, но сейчас лицо каменное.

— Что тут происходит?! — его голос громкий, как выстрел. — Драка? Вы с ума сошли?!

Все тут же замолкают. Препод переводит взгляд на Тоху, потом на стоящего рядом парня с рассеченной губой.

— А ну быстро оба в ректорат! Немедленно!

Секунда тишины, потом Тоха сдержанно отпускает меня и делает шаг назад.

Парень на земле поднимается, бормочет что-то вроде: «Да он псих».

— Шевелитесь! — повторяет преподаватель.

Они выходят, и я вижу профиль Тохи, всё ещё напряжённый, но уже спокойный.

Перед тем как исчезнуть за дверью, он оборачивается и бросает мне короткий взгляд. А потом подмигивает, едва заметно, по-хулигански.

Я шевельнуться не могу, и в то же время глупое тепло растекается где-то в груди, несмотря на всё, что только что произошло.

Но тут же сверху накатывает тревога. Сильная тревога, Тоха ведь подрался.

Из-за меня…

Его могут наказать. А что если из-за этого его вообще отчислят?!

Сердце болит так, будто кто-то резко сжал его в кулаке.

Лошадь тихо фыркает, и я тянусь к её шее, касаюсь ладонью, стараясь успокоиться.

— Всё будет хорошо, правда? — шепчу, но голос дрожит.

Она утыкается мордой мне в плечо, и от этого хочется плакать ещё сильнее.

Мне казалось, я привыкла к насмешкам, что уже ничего не заденет.

Но нет…

Это всё ещё больно.

И ещё больнее осознавать, что кто-то пострадал из-за меня.

Я остаюсь одна, среди запаха сена и тихих фырканий лошадей, а где-то за спиной слышу, как кто-то шепчет:

— Видела? Он за неё вмазал! Настоящий псих.

Я закрываю глаза. Пусть думают, что хотят. Главное — чтобы с Тохой всё было в порядке.

Глава 28

Рита

Антон держит меня крепко, будто мир вокруг может разрушиться, если он ослабит хватку хоть на секунду.

Мои руки лежат у него на груди, чувствую горячее биение сердца сквозь ткань его футболки. Поднимаю голову, смотрю на него и почти шёпотом, с долей опаски, спрашиваю:

— У тебя точно не будет проблем из-за меня?

Тоха отвечает сразу, в отличие от меня довольно уверенно:

— Точно. Не беспокойся за меня.

Гладить по спине у него получается особенно нежно, хоть он всегда старается выглядеть сильным и непробиваемым.

— Просто… Я переживаю, — проговариваю я, спрятав лицо ему в плечо. — Не хочу, чтобы из-за меня ты мог пострадать.

— Мы всё порешали. Не парься.

Он произносит это так спокойно, будто решал вопрос не с ректором и деканом, а с продавцом в магазине, мол, просто бытовая деталь.

Но я знаю: ничего простого в этом не было. История со скандалом в конюшне, когда он вступился за меня, врезал тому наглому парню, который оскорблял меня при всех, теперь в академии тема номер один для обсуждения.

— Спасибо… — только и выдыхаю, глядя ему в глаза. — За то, что заступился.

Тоха усмехается чуть искоса, будто удивлён моим «спасибо».

— Я бы не смог по-другому. Теперь каждый получит от меня, если посмеет тебя тронуть. А ты не молчи, поняла?

Его голос твёрдый, но тёплый. От этих слов внутри всё будто расправляется, я невольно улыбаюсь.

— Думаю, после того раза никто больше не осмелится меня обидеть.

Он на секунду задерживает на мне взгляд и повторяет уже серьёзно, почти шепотом у самого уха:

— Если что вдруг… Всё равно не молчи. Порву за тебя.

Я киваю.

Его ладонь лежит у меня на талии, пальцы лёгкие, но цепкие.

Мне кажется, что сейчас я могла бы просто раствориться в этом тепле.

Слухи о нас, конечно, разнеслись по академии почти мгновенно.

В коридорах постоянно шепчутся, девчонки смотрят на меня косо, а парни улыбаются с намёком.

Но пусть. Пусть говорят. Меня никогда особенно не волновало чужое мнение.

Другое дело — Антон. Он молчит, но я чувствую в нём какое-то напряжение.

Будто кусочек внутреннего льда всё же остался, и все эти взгляды давят ему на спину. Он привык быть сильным, властным, тем, кого боятся и уважают. А теперь с ним я: простая девчонка с дефектом, объект насмешек окружающих.

— У тебя точно всё в порядке? — спрашиваю снова, чуть сильнее прижимаясь к нему.

— Да, да, — отвечает быстро, судорожно.

Но я не отступаю.

— Мне кажется, ты переживаешь из-за слухов.

Тоха выдыхает и хмыкает.

— Мне похер, — коротко бросает. — Побазарят и забудут.

Но я чувствую, что врёт.

Его плечи чуть напряжены, мышцы под моими ладонями твердые, жёсткие.

Он держится ради меня, наверное, чтобы я не волновалась. И это трогает даже больше, чем любые признания.

Я смотрю на парня снизу вверх: на привычный упрямый профиль, крепкую линию челюсти, на ту нежность, которую он не умеет показывать другим, но которую я теперь читаю её с первого взгляда.

Боится ли он потерять авторитет? Может быть. Боюсь ли я, что это разрушит нас? Тоже, да.

Наше счастье словно стеклянная сфера: такая прозрачная и красивая, но слишком хрупкая.

Иногда мне кажется, стоит дунуть чуть сильнее, и всё разлетится на осколки.

Поэтому мне страшно, будто бы я не чувствую опоры.

— Главное, что мы есть друг у друга, — шепчет Тоха и целует в макушку. Губы горячие, запах пряный, его особенный.

Я тихо смеюсь, после его слов становится чуть-чуть легче.

— Тебя сильно ругали в ректорате?

— Не переживай. Я смог договориться.

Тоха произносит это с тем лёгким оттенком самоуверенности, которого достаточно, чтобы я

Я выдыхаю, будто впервые за день. Угрызения совести отступают на задний план.

Больше всего я боялась, что из-за моей дурацкой ситуации ему влетит от родителей, или ещё хуже — в полицию передадут материалы, но раз Тоха уверяет меня, что всё уладил… Значит, можно хотя бы выдохнуть.

Парень гладит меня по волосам, и я чувствую, как усталость уходит.

Он — моя зона безопасности. Я только сейчас понимаю, насколько сильно прикипела к нему.

На следующий день Тоха вдруг шепчет, наклонившись к моему уху:

— Поехали сегодня ко мне? Прогуляем пары.

Сердце будто делает кульбит, внутри все переворачивается. Он это всерьез? Поехать к нему?

Тоха смотрит внимательно, спокойно, без давления, просто ждёт ответа.

Я понимаю, чего он хочет, и знаю, чего хочу сама. Хочу быть рядом, просто рядом, даже если это сулит нечто большее. С ним я готова на всё.

— Да, — почти без колебаний.

И ещё долго потом удивляюсь, как просто у меня это получилось.

Машина несётся по трассе, внутри тепло, из колонок тихо льется музыка и его пальцы, обхватывающие мою ладонь.

Дыхание перехватывает, всё меркнет. Есть только он.

Я впервые еду к нему… Домой. Не в общежитие, где он живет, а в квартиру, которую он купил «на будущее».

Тожа как-то говорил, что когда закончит учёбу, переедет туда окончательно.

И даже обмолвился что, может быть, меня тоже позовёт.

Раньше я думала, это просто слова, а сейчас еду туда, и внутри всё дрожит от ожидания.

— Часто бываешь там? — спрашиваю, чтобы не молчать.

— Иногда. Когда хочется спокойствия, — отвечает он, не отрывая взгляда от дороги.

Интересно, были ли там до меня другие девушки? Наверное, да. Конечно да, что за глупый вопрос.

Эта мысль щекочет, но я отталкиваю её почти с усилием.

Не хочу знать, не хочу портить этот момент.

Смотрю на его руку, крепко сжимающую руль, на хмурый профиль. Иногда Антон кажется мне железным, настоящим человеком-щитом.

Но я-то видела, каким он может быть мягким. Кажется, будто об этом знаю только я и никто другой.

Город остаётся позади, и мне кажется, что мы уезжаем куда-то за пределы привычного мира, навстречу чему-то важному.

Глава 29

Антон

Открываю дверь и впускаю Риту внутрь. Да, ту самую дверь, за которой до этого не был никто. Вообще.

Плевать, сколько у меня было интрижек, сколько ночей я провел с разными девушками. Есть один факт: никому из них я не показывал эту квартиру. Выбирал другие места для уединения: комната в общаге, вечеринки, машина. Не хотел тащить грязь сюда.

Это моё личное убежище. Моя крепость от сумбура, от людей, от всякой херни, творящейся вокруг.

А теперь вот она здесь. И Рита, знаете, она ведь другая совсем. Такая чистая, что ли. Невинная.

Снимает куртку, осторожно оглядывается, будто не хочет нарушить покой этого места, где до неё никто не ступал, и мне почему-то так хочется, чтобы ей понравилось.

Чтобы впечатлило. Чёрт, да мне вообще никогда не было так важно, чтобы кто-то оценил, как я живу.

— Ну как тебе? — спрашиваю, делая вид, что мне пофиг, хотя внутри такое ощущение, будто жду вердикта.

— Уютно, — отвечает, внимательно осматривая обстановку.

Я ловлю этот тон и понимаю, что она не врет. Ей реально интересно.

Уютно.

Слово будто ласкает изнутри. Чёрт, со мной явно что-то не так. Походу, я ебанулся. Другой причины не нахожу.

— Я закажу доставку? Пиццу, роллы? Что хочешь?

— Спасибо, я не голодна, — отмахивается и сразу делает пару шагов вперёд. Лёгкая, как дым, а потом разворачивается ко мне.

Этот взгляд, чертовски спокойный и уверенный сбивает меня с толку.

Чувствую, как где-то под этой тишиной разгорается дикий огонь.

— Правда… Знаешь, нет, — томно протягивает она и подходит ближе, ладони поднимаются к моей груди, под футболку, касаются кожи.

Все мышцы сводит, по спине пробегает ток.

В паху ощущаю напряг, желудок сводит судорогой. Боже, что она со мной творит.

— Всё же я голодна. Только в другом смысле. Если ты понял, о чём я, — и подмигивает хитро.

— Вау… — выдыхаю сквозь хрип, ухмыляюсь уже чисто рефлекторно.

Как будто хочу этим хмыканьем спрятать то, как у меня реально сорвало крышу.

Никогда никто не действовал на меня так быстро, стоило ей взглянуть только, сказать пару слов и всё, тут же поплыл.

Честно сказать, девчонка меня снова удивляет. Она ведь реально просто взяла и пошла напролом, тянется к моим губам, и я не успеваю ничего сообразить: мы вдвоем просто тонем.

Всё взрывается. Химия, страсть, нервы. Как будто всё электричество мира пролилось в одно замкнутое пространство этой комнаты.

Я чувствую пальцы на своей шее, запах её волос, слышу собственное тяжёлое дыхание.

Всё это ненормально: я, который привык держать с девчонками дистанцию, вдруг ловлю себя на том, что боюсь отпустить.

Её губы горячие и чуть солоноватые, движения быстрые, словно без страховки.

Хочу быть с ней мягко, медленно, аккуратно: сейчас так почему-то хочу, а она берёт и сбивает мне весь план к чертям. Целует слишком живо, слишком уверенно.

И всё равно я тону в этом вихре. Снимаю с неё куртку, свитер, что-то падает на пол, уже не важно. Мы будто двигаемся без звуков, слышно только наше прерывистое дыхание. И знаете, не сексом сейчас пахнет, нет, другим. Как будто мир сжимается, и остаёмся только мы, а вокруг нас, в темноте, яркие звезды горят.

Рита откидывается назад, я провожу рукой по её спине, чувствую, как её кожа теплеет под пальцами, как на ней выступают мурашки.

Сердце гудит, всё тело просит продолжения. Но при этом в груди странное ощущение: не просто желание, а будто удар током — это, бля, другое.

Не как раньше, не механика.

Кажется, если мы сейчас закроем глаза, нас просто разнесёт на атомы. Точно, я вам клянусь.

Осторожно двигаюсь ближе, ухожу с головой в этот ритм, главное — не переборщить. Всё тело будто живёт отдельной жизнью: пульс грохочет где-то в груди, дыхание сбивается, ладони горячие.

Каждый вздох Риты как новая волна.

Именно сейчас думаю, что, чёрт возьми, впервые всё не про привычную страсть, не про «просто кайф», а про что-то другое, странное, почти бережное.

Главное — не спугнуть и быть внимательным. И едва я об этом думаю, именно в этот момент происходит что-то странное.

Будто кто-то выдернул провод из розетки, всё резко обрывается.

Рита подскакивает. Не просто отстраняется, а реально вырывается из моих рук, как

Хватает с пола свой свитер, спешно натягивает, прикрывается им, будто щитом.

Я застываю, нихера не понимаю.

Чёрт… Что произошло?

— Эй… — слова выходят хрипло, словно горло пересохло. — Рит, всё нормально?

Она не отвечает. Стоит посреди комнаты, дышит часто, глаза стеклянные. Как будто вообще не здесь, как будто где-то за километр от меня.

— Бля… — выдыхаю тихо. — Что я сделал не так?

В голове тысяча вариантов.

Может, я слишком резко притянул? Может, она передумала? Да не, вроде бы нет. Рита же сама, блин, первая…

Неужели испугалась?

Сердце колотится так, что отдаёт в висках, внутри всё сжимается, будто кто-то шарит там руками, а она вдруг ухмыляется.

Не так, как раньше: не мягко, не горячо, а как будто через боль.

Губы кривятся, глаза прищуриваются, словно она догадалась о чём-то ужасном. Простая ухмылка, но от неё мороз по коже.

— Ты заигрался, Тоха.

Секунда. Две. И меня переклинивает.

Мозг просто перезагружается, как старый комп, который не тянет новый файл.

— Что? — выдыхаю, пытаясь поймать хоть какую-то логическую связь. — В смысле, заигрался? Ты о чём вообще?

Нервно усмехаюсь, но смех выходит каким-то коротким, рваным.

Тишина звенит, даже часы на стене будто тикают громче.

— Я всё знаю.

Эти три слова падают на меня, как удар. Не понимаю, как реагировать.

Ощущение, будто под ногами дёрнули пол, и я лечу вниз. О чем она, мать его, может знать?! Нет, нет, нет…

Это невозможно…

Глава 30

Рита

Одним днём ранее

Захожу в общагу, все ещё ощущая себя неловко после драки Тохи и того парня. Скидываю куртку на спинку стула, вытаскиваю из ушей наушники. Едва делаю шаг к кровати, замечаю Юлю. Она сидит на своей койке, уткнувшись в телефон, но, стоит мне появиться, мгновенно поднимает глаза.

И этот взгляд… Как будто протыкает насквозь.

Не злость, не зависть. Скорее что-то настороженное, как у врача, который уже получил результаты анализов, но не знает, как сообщить пациенту диагноз.

— Рит, разговор есть, — говорит она после короткой паузы и меня будто током бьёт.

Голос у неё тихий, но тяжёлый. Сердце делает неприятный скачок и, чёрт возьми, я уже чувствую, что ничего хорошего сейчас не услышу.

— Что-то случилось? — спрашиваю, стараюсь, чтобы голос не выдавал панику, затем сажусь на край её кровати.

Юля вздыхает. Откладывает телефон, складывает руки.

— Это касается… Тохи.

Имя будто ножом режет. Я тут же чувствую, как из груди уходит воздух.

— Ну и? — выдыхаю, хотя и без того уже ясно, куда всё клонится.

— И ваших отношений, — добавляет девушка и немного морщит лоб.

Внутри всё стягивается в узел, и я ловлю себя на том, что кулаки сжались сами по себе.

— Юль, ты меня пугаешь…

— Короче, поступила инфа, — начинает она. — Что он с тобой это всё… не по-настоящему.

На секунду всё будто рушится. Мир глохнет, стены отдаляются, посторонний шум гаснет.

— Что? — мой голос звучит хрипло, будто чужой.

Юля тянется к телефону.

— Я понимаю, Рит. Ты влюбилась по уши в него, потеряла голову. Но поверь, я как лучше хочу. Правда. Этот парень мутный, и вообще не удивительно, что он тебя использует.

Я моргаю, будто надеюсь, что, если открою глаза снова, всё это исчезнет.

Не исчезает.

— Как ты узнала? — спрашиваю тихо.

— В одном из чатов слили, — отвечает Юля. — Думаю, это сделал кто-то из его шайки. Там было написано, что Тоха хочет тебе отомстить — переспать и бросить. Типа в отместку за то, что ты тогда на него ведро воды вылила. Ну… Помнишь?

Я киваю. Конечно помню. Тогда ведь все и началось.

— Я даже скрин сделала, — добавляет она и протягивает телефон.

Я беру его, вижу переписку. Сердце бьётся где-то в висках, руки дрожат. Нелицеприятные выражения в мою сторону, привычные оскорбления, ржачные смайлики, кто-то даже ставит ставки…

Мир плывёт. У меня реально темнеет в глазах. Возвращаю телефон Юле, не в силах ничего сказать. Глупо улыбаюсь, хотя внутри все выворачивает. Юля тихо вздыхает:

— Мне жаль, Рит. Но, как говорится, предупреждён — значит, вооружён.

Да, она права. Я быстро смахиваю слёзы, не хватало ещё реветь перед кем-то.

— Да. Спасибо большое, Юль, — выдавливаю из себя, голос чуть режет горло. Она кладёт ладонь мне на плечо:

— Ты… правда в него влюбилась, да?

Я поднимаю глаза.

— Я? — усмехаюсь. — Эм… Нет, конечно.

Улыбка фальшивая, как пластмассовая монета.

— Знаешь, я догадывалась, что это игра. Поэтому и делала вид, что ведусь.

Юля облегчённо выдыхает.

— Молодец! — вскрикивает, даже хлопает меня по плечу. — Я знала, что ты умнее этого мажора. Я в тебя верю, подруга. Утри ему нос, чтобы на всю жизнь запомнил.

— Ага, — отвечаю бесцветно. — Именно это и собираюсь сделать.

Юля смеётся, как будто всё, о чём мы говорим, всего лишь безобидная сплетня, а не крах моего мира.

— Ты уже придумала, как выведешь его на чистую воду?

Я делаю вид, что обдумываю. На самом деле голова пустая. Только одно бешеное «почему?» стучит изнутри.

— Да, думаю… Завтра это и сделаю, — выдыхаю.

— Вот это настрой! — Юля игриво пихает меня в плечо. — Уже представляю его лицо, когда поймёт, что ты его переиграла!

Она снова смеётся, а у меня в груди всё осыпается, как кора старого дерева.

Я киваю машинально, не слыша уже ничего.

Когда Юля уходит в душ, я остаюсь наедине со своими мыслями. Общага гудит за стеной: кто-то орёт в коридоре, кто-то смеётся, а у меня внутри будто пустая комната.

Сижу на кровати, смотрю в одну точку.

Как же больно. Боль тупая, вязкая, с железным привкусом в горле.

И самое мерзкое, что я ведь знала.

С самого начала знала, что между нами ничего настоящего быть не может!

Тоха слишком самоуверенный, слишком красивый, слишком… Плохой.

А я дура! Вот я кто!

Поверила, что он изменился, когда защитил меня в конюшне, врезав тому придурку, когда поцеловал меня при всех…

После этого я, идиотка, и поверила, что наши с ним чувства были взаимны.

Думала, что он это сделал не напоказ, а от души, что между нами в самом деле были какие-то чувства. А теперь сижу вот с телефоном, со скрином из переписки, где черным по белому написано, что я всего лишь пункт в его жалкой мести.

Всё стало таким очевидным. Все эти «случайные» встречи, посиделки, взгляды, его признания. Те самые слова, что я хранила в голове, как сокровище, теперь звучат насмешкой.

«Ты другая, Рит, не такая как

Какой же бред! Бред сивой кобылы! Вот и всё. Конец. Не истории любви, а глупой иллюзии.

Как бы ни было больно, нужно быть сильной. Юля права — надо играть до конца.

Если уж изначально я была пешкой, то просто обязана стать ферзём, пока никто не понял. Да, обязательно. Завтра устрою Тохе сюрприз.

Только бы хватило сил не расплакаться при встрече, чтобы не дрожали руки, когда посмотрю ему в глаза.

Я отомщу тебе, Тоха! Так, что мало не покажется! Я изначально должна была быть победителем в этой битве! Так и будет.

И сердце, кажется, отвечает в ответ обречённым стуком. Оно вовсе не радуется, не ощущает удовольствия от предвкушения победы. Ничего там нет.

Потому что внутри уже всё умерло.

Глава 31

Рита

Нынешнее время

— Я всё знала, Антон, — выдыхаю, чувствуя, как дрожат пальцы. — С самого начала.

Он поднимает бровь, криво ухмыляется.

Я же сглатываю, говорить тяжело, во рту пересохло, язык будто прилип к нёбу.

Но я обязана, просто должна дойти до конца.

— Знала, что всё это — фальшь. Что ты хочешь использовать меня, поиграть, а потом бросить. Отомстить. Почувствовать себя снова королём, — слова звучат хрипло, но каждая фраза словно выстрел.

Минутная тишина. Тоха моргает, будто всё ещё пытается осознать, что я только что сказала. На его лице проступает недоумение, тень страха, в уголках губ — намек на растерянную улыбку. Так всегда бывает, когда мажор не понимает, куда бить в ответ.

— Что?.. — произносит он глухо. — Нет…

На мгновение во мне что-то отзывается. Становится страшно. Может, действительно он не врал мне? Может, я ошиблась? Но затем я вижу перед глазами тот самый скриншот.

Эти мерзкие сообщения... И сердце падает в пропасть.

Нет. Он виноват. Был и остаётся виноватым!

— Я обыграла тебя, Тоха, — улыбаюсь, хотя самой хочется просто заорать от боли. — Представляешь? Я тоже притворялась.

Он мгновенно напрягается, хмурится.

— Притворялась?

— Да, — шагаю к двери, но не ухожу. Хочу, чтобы каждое моё слово резало ножом изнутри. — Притворялась, что у меня есть к тебе чувства. Только чтобы сейчас видеть твоё поражение и получать от этого колоссальное удовольствие.

Он меняется в лице, в глазах вспыхивает и злость, и что-то вроде ужаса.

— Я не притворялся! — рычит он, вскакивая с дивана. Голос глухой, злой, почти сорванный. — Я, мать его, нихера не притворялся! Ясно?!

Я дёргаюсь, делаю шаг назад. Воздуха вдруг не хватает. Теперь я вижу, что он действительно злится и мне становится немного страшно.

Но… Поздно. Я больше не могу ему поверить.

— Я тебе не верю, — выдыхаю сквозь сжатую челюсть, стараясь не сорваться.

Тоха подходит ближе ко мне, глаза полыхают.

— У тебя не может быть ко мне никаких чувств! Ты всё это придумал, чтобы оправдать себя! — стою на своем.

— Так уверена? — хмыкает он горько.

— Да, — отвечаю резко. — Ты хороший актёр, Тоха. Но маски сорваны. Всё. Игра окончена.

Я поворачиваюсь, хватаю с кресла куртку. Пальцы не слушаются, все тело вибрирует от стресса. Хочется просто исчезнуть, раствориться, но шаги позади заставляют сердце биться ещё быстрее.

— И ты просто возьмёшь и уйдёшь, да?! — его голос взрывается позади. — Вот так?!

— Да, — стараюсь звучать спокойно. — Антон, я ухожу. Это конец.

— Да не было никакой чёртовой игры! — орёт он, хватает меня за запястье. Захват крепкий, почти болезненный, кожа под пальцами обжигает. — Как ты не понимаешь?!

Я вырываюсь, но не сразу. В глазах у Тохи сияет отчаяние, такое дикое, что на мгновение мне страшно. Страшно не за себя, а за нас.

— Нет! — кричу. — Я всё видела! Скриншот из чата, Антон! Твои друзья обсуждали нас, ставили чертовы ставки! Ты думал, я ничего не пойму?!

Он резко выдыхает, будто из него выбили воздух.

— Блять… — шепчет, ослабляя хватку, проводит рукой по лицу. — Это было вначале. Понимаешь? Вначале! Да, я хотел отомстить, хотел показать…

— Что потом? — спрашиваю холодно, хотя внутри всё крутится, будто на карусели.

— Потом… Передумал.

Его голос ломается. Совсем.

И на секунду я чувствую, как тает всё, что я так тщательно выстраивала внутри себя. Щиты, колючки, стенки, всё падает. Но я заставляю себя говорить.

— Это уже не важно, Тоха. Для меня не важно. Можешь засунуть свои чувства в одно место.

Он цепляется за меня взглядом, его ресницы дрожат, но взгляд устремлен прямо на меня.

— Значит, ты играла? — горько усмехается. — Притворялась?

— Да. Представь себе. Не ожидал, да? Думал, я поведусь на твои дешёвые фокусы?

Я делаю шаг к нему, смотрю прямо в глаза.

— Нет, Тоха. Это была моя игра. И она стоила каждой минуты. Я обхитрила тебя. Ненавижу тебя, и всё, что я чувствую — только отвращение.

Слова падают тяжело, гулко. Начинаю задыхаться, но виду не подаю.

Лицо Тохи меняется. Дёргается глаз, напрягается челюсть, пальцы сжимаются в кулаки. Я вижу, как мои слова попали точно в цель, слишком точно.

Он делает вид, что ему больно.

А потом понимаю, что и мне больно, до невозможности больно. Каждое произнесённое слово режет по живому, будто я произношу проклятия не ему, а себе.

Но нельзя останавливаться, нельзя дать слабину. Я должна покончить с этим.

Мне кажется, что если я сейчас заплачу — то сразу погибну. Нельзя плакать, не сейчас.

— Поздравляю с победой, — бросает он хрипло. — Счастлива, да?

Я не отвечаю. Просто отворачиваюсь, тяну на себя дверь.

Щелчок замка кажется выстрелом. За спиной слышен глухой удар двери, потом что-то тяжёлое падает и разбивается вдребезги.

Я выхожу на лестничную площадку. Дышать больно, в груди будто камень.

Я бегу вниз, слёзы заливают глаза, и мне уже всё равно на всех. Ступени пляшут под ногами, сердце бьётся в висках.

Всё. Это конец.

Я вылетаю на улицу, холодный воздух ударяет в лицо. Останавливаюсь у ближайшего переулка, прижимаюсь к стене, пытаюсь отдышаться. Плечи дрожат. Рыдаю так горько, что мой плач отдается эхом.

Я же всё сделала правильно. Правильно, правда?

Нельзя было иначе. Надо было показать, что я сильная, что я могу играть наравне с ним. Но почему тогда так больно?

Я закрываю глаза, вдыхаю.

Перед глазами его лицо. Те секунды перед тем, как я ушла. Глаза полные злости… И боли, такой настоящей.

Я знаю, как Тоха умеет притворяться, поэтому понимаю, что та его реакция… Скорее

Сейчас мне плевать на свою победу, на то, что я мечтала утереть ему нос. Какая теперь разница, если в итоге я сама ощущаю себя пустой, как выжатая тряпка.

Это изначально была проигранная партия.

Я ни черта не выиграла! Я проиграла ровно тогда, когда влюбилась в него.

Глава 32

Антон

Кажется, я умираю.

Рву воздух, будто мне его не хватает. Стою посреди комнаты, где каждая секунда звенит в ушах, будто кто-то орёт прямо в мозг. Тяжело дышу. Смотрю на руки — они дрожат как у нарика.

Какого хрена…

Внутри будто всё клокочет, не остаётся ни одной целой клетки, ни одного спокойного вдоха. Мне хочется выть, хрипло, по-звериному.

— Да чтоб тебя! — рявкаю так, что эхо глохнет в стенах. Бью кулаком в шкаф.

Раз. Ещё. Дерево трещит, костяшки тут же окрашиваются кровью.

Боль почти приятная. Хотя нет, это даже не боль, а разрядка, короткая вспышка, от которой легче ровно на секунду.

Секунда проходит и мир снова рушится.

Как она могла?!

Как она осмелилась смотреть мне в глаза, смеяться, целовать и при этом… Притворяться?

Притворяться, что любит.

Я хватаю со стола лампу, швыряю вниз.

Она разбивается с отвратительным гулом, на тысячи осколков. Отзвук треска заставляет кровь шуметь ещё громче.

Притворялась. Играла. Ловко, чисто, как профи.

Меня переиграла.

Разве так можно? Разве возможно вот так обмануть и улыбаться, будто всё взаправду?! Бред. Чистейший, чёртов бред.

Я обвожу глазами квартиру: каждая вещь здесь словно ненавидит меня, а я её.

Швыряю стул, пинаю стену. Слышу собственный рык, будто это кто-то чужой, не я.

— Какого хрена!

Кто сука, меня спалил? Ответ повторяется сам собой. Паха.

Тварь. Мразь. Я же сказал ему молчать.

Бью по стене снова, рука горит, а тело дрожит. Но это уже даже не злость на него. На самом деле дело не в Пахе.

Дело в ней.

В этих словах. В том, как она их сказала.

«Я ничего к тебе не чувствую. Только отвращение...»

Отвращение.

Как будто я грязь. Как будто всё, что между нами было — просто пятно на её жизни.

Я выдыхаю, падаю на пол, упираюсь лбом в колени. Бесит, что даже плакать не могу.

Сука.

Игра…

Какая нахер игра?! Всё вышло из-под контроля ещё тогда, когда она впервые меня поцеловала, тогда, в кино.

Я влип. Как дебил. Как сопляк, который впервые в жизни поверил в сказку.

Вот теперь — результат.

Встаю, иду в ванну. Раздеваюсь, включаю душ на максимум. Вода бьёт по коже ледяными струями, капли стекают по лицу, смешиваются с кровью из сбитых костяшек. Но внутри не становится легче.

Как будто вода проходит сквозь кости, но не смывает ничего. Гляжу на своё отражение. Лицо злое, всё перекошено.

Такое ощущение, что я постарел лет на десять за эти полчаса.

Не могу здесь оставаться. Нужно выдохнуть. Нужно… Хоть что-то забыть.

Хватаю куртку, ключи от тачки.

Бар. Виски.

Лучшее средство, когда башка взрывается от мыслей.

* * *

Громкий бас, дым, чужие крики. Бар напоминает бурлящий котёл. Я наливаю себе, потом снова. Виски льётся в глотку, будто бензин в огонь.

Жжёт. Обжигает. Ещё глоток, и ещё…

— Братан, на тебе лица нет. Случилось что? — Вадя подкатывает сбоку, с привычной ленцой в голосе.

— Всё окей, — выдыхаю хрипло, нет желания выворачивать душу наизнанку. Нет там ничего, все выжжено. Вадя хмыкает, вижу, что не верит, но не лезет.

Замечательно. Ещё один глоток.

Виски разъедает горло, но мне плевать.

И тут… Следом за Вадей заходит он. Паха.

Самодовольная морда, весь сияет, как будто мир принадлежит ему, даже не подозревая о том, что я сгораю от желания вырвать ему глотку прямо сейчас.

Не думаю ни секунды, просто встаю и бью.

Кулак сам попадает точно в цель, а именно в челюсть.

Паха отлетает, падает на барную стойку, бокал разлетается вдребезги.

— Ты чё, охуел?! — рычит он, поднимаясь.

— С крысами по-другому не поступаю, — рычу в ответ. — Пошёл на хуй отсюда.

Вокруг нас сиюминутно скапливаются люди. Вадя хватает меня за плечо:

— Тох, остынь, слышишь?

— Ты чё, ебанулся? — Паха морщится, держится за челюсть. — За что ты меня ударил?!

— За твой длинный язык! Я тебе его отрежу, понял?! — шиплю.

Тянусь к нему, но Вадя держит меня крепко.

— Тох, не надо, — выдыхает он мне прямо в ухо.

Охранник уже идёт сюда, машет руками, орёт:

— Разошлись!

— Всё нормально, разобрались уже, — отвечает Вадя громко. Охранник, косо взглянув на нас, кивает головой и скрывается в толпе, которая начинает медленно расходиться.

А Паха, придурок, только ухмыляется.

— Ну рассказал, и че дальше? Это че, секрет что ли был? — бормочет, вытирая кровь с губ. Дошло наконец.

— Да, бля, секрет!

— Ты че, влюбился что ли, братан? Так это че выходит, не показуха вовсе была? Ты реально в хромую втюхался?

Я молчу, а Паха продолжает:

— В хромую, мать твою. Ахаха!

Смех.

Громкий, мерзкий, фальшивый. Вадя опять держит меня, а я просто… Беру и отпускаю.

Просто отворачиваюсь и иду к выходу.

Плевать. Пусть ржёт, уебок. Все эти уроды пусть смеются сколько хотят. Пошли они все на хер. Я не слышу уже ничего.

Сажусь в тачку, прохладный воздух остужает алкоголь, но внутри легче не становится.

Газ в пол, колёса визжат.

Скорость. Адреналин. Хочу заглушить всё.

Все слова, крики, смех. Да даже память.

Она стояла передо мной, смотрела прямо в глаза и говорила о том, что чувствует ко мне только отвращение. Как будто это слово выжгло мне грудь.

Скорость зашкаливает, пора бы остановиться, но я не могу. Если остановлюсь — снова начну думать.

А думать больно. Врубаю музыку на максимум. Басы колотят в барабанные перепонки, пальцы бьются о руль.

И вдруг где-то сбоку раздается сигнал. Протяжный, громкий, раздражающий, будто кто-то орёт прямо в ухо. Поворачиваю голову. Поздно.

В следующий миг раздается удар.

Глава 33

Рита

Рыдаю, захлёбываюсь, не могу вдохнуть, а Юля сидит рядом на диване и гладит меня по спине.

— Рит, ну ты чего? Радоваться должна ведь… — говорит она тихо, неуверенно, как будто сама не верит своим словам.

Я трясу головой.

— Нечему радоваться, — выдавливаю сквозь всхлипы, голос срывается, и всё внутри опять ломается.

Она молчит, а потом шепчет:

— Ты всё-таки влюбилась в него, да?

Я поднимаю на неё глаза. Они распухшие, ресницы склеились. Слова будто застревают где-то в горле, и я киваю.

— Да! И что самое ужасное — я знала, что это всё игра. С самого начала знала! — я судорожно глотаю воздух, будто он горький. — Но когда я призналась ему, что все знаю… Он так смотрел на меня, Юль. Так… Будто ему самому больно. В глазах было столько, ну не знаю, отчаяния что ли. Такое разве можно сыграть?!

Я снова закрываю лицо руками, и из горла вырывается тихий, беспомощный стон. Боль не утихает, наоборот, становится тяжелее, будто я тону под водой.

Юля гладит меня, тихо приговаривая:

— Милая моя, от этого парня можно ожидать чего угодно. Думаешь, он мог быть искренен с тобой? Анохин та ещё тёмная лошадка. У него никогда не было ничего серьёзного, его отношения ни разу не длились дольше одной ночи. Не думаю, что с тобой было бы иначе. Но, Рит, зато ты не попала в его сети.

Я замираю. От её слов что-то внутри рвётся. Мне обидно, ужасно обидно. Но я понимаю: она, наверное, права.

С чего я взяла, что особенная? Что я смогу его изменить? Девушка с дефектом из сельской глубинки? Глупая. Наивная.

Такая, как я, и такой, как он… Этого вообще не должно было быть. Всё это с самого начала шло к провалу.

Делаю глубокий вдох, вытираю слёзы ладонью — бесполезно, они всё равно текут. Голова тяжёлая, будто свинцовая, глаза саднят.

И вдруг дверь в комнату распахивается.

На пороге стоит наша с Юлей соседка, та самая блондинка. Раздражающе красивая и ядовитая. Мегера, как её за глаза называет Юля. Улыбается самодовольно, будто только и ждала этого момента.

— Что, всё? Бросил тебя, да? — хмыкает она, наклоняя голову.

Юля резко поворачивается и рычит:

— Вообще-то она первая его бросила!

— Ха, конечно! Бросила и ревёт теперь как белуга. Ну-ну, — с недоверием фыркает та, скрещивая руки.

Я закрываю глаза, стараясь не слушать, но всё равно слышу каждую интонацию, будто укол. Сердце болит так, словно внутри пустая дыра.

— Иди куда шла, а? — рычит Юля и слегка дергается. Смотрю на стерву краем взгляда: она фыркает, закатывает глаза.

Затем исчезает у себя, хлопнув дверью.

— Не обращай внимания, — подруга двигается ближе ко мне. — Она злорадствует. Наверняка и сама побывала в его списке бывших.

Я качаю головой, но уже не нахожу сил что-то ответить.

Чувствую, как постепенно усталость накрывает волной, накатывает бессилие.

— Прости, я просто… — шепчу, утирая последние слёзы. — Я не понимаю, как так можно. Еще вчера казалось, что всё это действительно настоящее. А потом будто щёлк, и ничего. Ноль.

Юля выдыхает, прижимает меня к себе:

— Плачь, если хочется. Иногда только так можно выжить.

Я киваю, но уже почти не плачу. Каждая слеза как последний остаток сил. Они заканчиваются, и вместе с ними будто обрывается что-то внутри.

Через какое-то время я поднимаюсь.

— Пойду в душ.

Юля молча кивает:

— Хочешь, чаю сделаю?

— Не надо, — почти шепотом. — Просто хочу побыть одна.

Включаю душ на полную, прохладная вода немного приводит в чувства. Я умываюсь, но вода не смывает следов слёз. Смотрю в зеркало, а оттуда на меня смотрит человек, которого я не узнаю. Лицо бледное, осунувшееся. Под глазами тёмные круги, губы бледные.

Я пугаюсь своего отражения, выгляжу словно тень.

Возвращаюсь в комнату, беру телефон. Экран молчит, от него ни одного уведомления. Почему-то я была уверена, что после моего ухода телефон будет разрываться от его сообщений, но… Ничего. Тишина.

И именно от этой тишины боль усиливается. Я бы, может, и не ответила, но хотя бы одно сообщение… Как будто и не было ничего между нами. Как будто те дни, слова, поцелуи — всё выдумка. А я ещё сомневаюсь? Глупая.

Открываю ленту новостей, листаю машинально. Надо хоть что-то сделать с руками, лишь бы не свихнуться. Вдруг взгляд замирает.

На фото знакомый контур, знакомая линия фар. Черная машина. Её невозможно перепутать — это его машина. Машина Тохи, это точно она!

Сердце делает две пропущенные ноты, я почти не дышу. Под фото находится статья. Сухие буквы, чужие слова:

«Сын известного бизнесмена спровоцировал ДТП. Выехал на перекрёсток, проигнорировав запрещающий сигнал светофора. Был в состоянии алкогольного опьянения. В тяжёлом состоянии доставлен в больницу. За его жизнь борются врачи…»

Всё внутри обрывается. Пальцы леденеют, телефон почти выпадает из рук.

Я не понимаю, почему экран дрожит, потом осознаю: это я дрожу.

Воздуха вдруг становится мало. Мозг не принимает слова, будто это написано не про него, не про моего Тоху. Не может быть.

— Нет… — шепчу. — Нет, нет, нет...

Сердце сжимается, будто его кто-то кулаком рвёт изнутри.

Я резко подскакиваю на ноги, а потом хватаюсь за косяк, ощутив, насколько неровное сейчас дыхание. Всё расплывается перед глазами.

Перед глазами вдруг появляется Тоха: смеётся, говорит, как всегда слишком уверенно. Его взгляд, его губы…

И вдруг всё это растворяется во мраке, остаётся только холод.

— Рита! — слышу далёкий крик Юли.

Что-то гремит, кто-то подбегает, и перед глазами темнеет окончательно.

Глава 34

Рита

— Рит, очнись! — голос Юли доносится будто сквозь вату в ушах. Затем следует щелчок, потом ещё один.

Щёки пекут. Перед глазами мерцают пятна света и тени. Мир плывёт, будто я под водой, и кто-то отчаянно пытается вытащить меня на поверхность.

— Ну же, давай… — шепчет Юля испуганно.

Я моргаю. Всё как в тумане: испуганное лицо девушки, стакан воды, который дрожит в её руках.

— Рит, ты чего? С тобой всё в порядке?

Я не отвечаю, не могу. В голове одна фраза, пульсом грохочет на повторе: он попал в аварию, его жизнь под угрозой.

Эта мысль ударяет по вискам.

— Рит!

Юля трясёт меня за плечо. Вода проливается на майку, холодная капля скатывается по шее, но я ничего не чувствую. Беру стакан, делаю пару глотков. Горло сжимает. Потом резко поднимаюсь.

Ноги будто не мои, такие ватные, предательски непослушные. В висках шум, перед глазами искры. Но я знаю только одно: я должна идти, мне нужно к нему.

— Рит, тебе бы полежать, — растерянно бормочет Юля. — Вид у тебя ужасный, побледнела вся.

— Он попал в аварию… — выдыхаю, не узнавая свой голос.

— Кто? — она наклоняется ближе, и когда я встречаю её взгляд, она уже догадывается.

— Он?!

Я едва заметно киваю.

— Ты серьёзно? — её ладонь прикрывает рот.

— Только что прочла в новостях, — выдаю хрипло, хватая куртку. Руки дрожат. — Я поеду к нему.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Нет, Юль, — сбиваюсь на шёпот. —

Она что-то говорит вслед, но я уже не слушаю.

Коридор общежития длинный и душный. Слышится далекий смех за дверьми, всё продолжается, как будто ничто не случилось, а у меня внутри пустота.

На улице довольно холодно, воздух режет лёгкие.

Я иду вперёд, сама не зная, куда. Только одно слово звенит в голове: к нему.

В новостях писали, что Антон находится в частной клинике, но не указали, какая именно. Питер огромный, клиник сотни. Умом понимаю, что бессмысленно метаться, но тело слушаться не хочет.

Достаю телефон. Пальцы дрожат. Начинаю обзванивать все клиники, которые только нахожу в поисковике. Одну, вторую, третью.

И когда я уже сбиваюсь со счету, на том конце говорит провода мне отвечают, что да. Есть такой пациент… По телу пробегает ток.

Нашла.

Вызываю такси, чтобы сэкономить время. Медлить нельзя, каждая минута на счету.

Как же так, Тоха? Что ты наделал?

Пытаюсь не плакать, но слёзы всё равно наворачиваются. Стираю их ладонью, толку ноль. С каждой секундой дыхание становится тяжелее. Неужели это все из-за меня? Или просто так совпало? Сердце сжимает тонкими прутьями, не могу дышать.

Пусть он только выживет. Господи, пожалуйста, пусть он будет жить. Всё остальное — потом.

Такси привозит меня к клинике. Внутри все светлое, плитка начищена до ослепительного блеска.

Я подхожу к стойке, за которой находится молодая девушка в идеально выглаженном белом халате, перебирает бумаги. Волосы уложены в гладкий пучок, лицо ровное, спокойное.

— Добрый день. Мне нужно узнать, в какой палате находится Антон Анохин.

Она поднимает взгляд. Улыбка вежливая, но глаза абсолютно холодные, как у робота.

— Пациент находится здесь, но посещения только для близких родственников. Вы таковой являетесь?

Я замираю. Кто я ему? Наверное, никто.

— Я… его девушка, — выдавливаю тихо. Сама понимаю, как это глупо звучит. Я так и жду, что девушка сейчас прыснет со смеху.

— К сожалению, я не могу вас пропустить, — но нет, отвечает она всё тем же сочувственно-дежурным тоном.

— Тогда хотя бы скажите, как он? — почти шепчу.

— Пока новостей нет, — мягко говорит она, и в голосе появляется едва заметная тень жалости.

И всё.

Я стою перед стойкой, и внутри всё рушится. Ноги ватные, в горле ком, слёзы снова на подходе.

— Вы можете оставить свой номер телефона, мы вас оповестим, если разрешат посещение, — добавляет она и снова погружается в бумаги.

А я не двигаюсь. Гляжу сквозь неё, как сквозь стекло.

Неужели я зря сюда ехала? Неужели не увижу его?

Отчаяние начинает душить, накатывает волной. Нужно хоть что-то сделать. Любое действие, лишь бы не стоять, не ждать, не сходить с ума.

И тут взгляд цепляется за что-то сбоку на стене. Объявление.

«Срочно требуется уборщица на неполный рабочий день. Подробности у администратора.»

Я подхожу ближе, и впервые за весь день в голове появляется ясная мысль.

А ведь это идея.

Глава 35

Рита

Устраиваюсь уборщицей в тот же день. Даже не успеваю толком подумать, как именно это происходит, будто всё делаю на автомате. Заполняю какие-то бумаги, киваю, отвечаю невпопад, надеваю форму на размер больше. Бело-серая, бесформенная, чужая, как и я сама сейчас.

О состоянии Тохи мне не говорят почти ничего.

«Тяжёлое, но стабильное» — фраза, от которой хочется кричать.

Стабильное — это как? Он дышит? Он в сознании? Он чувствует боль?

Никто не уточняет. Никому, кроме родителей, не положено знать больше. А я… А я ему никто. И была ли кем-то, непонятно. Скорее нет.

Я мою полы, протираю поручни, собираю мусор и всё время прислушиваюсь, держу ухо востро. Обращаю внимание на каждый шорох, на каждый шаг, на каждый голос врача, ведь в каждом звуке может прятаться ответ.

Нога ноет, каждый шаг даётся тяжело, и я прекрасно понимаю, как нелепо выгляжу — хромая уборщица с потухшим взглядом, которая слишком часто замирает возле палат и слишком долго смотрит в одну точку. Люди косятся: кто-то с раздражением, кто-то с жалостью.

А мне всё равно, пусть смотрят, лишь бы дали быть здесь, рядом. Так мне морально легче, что ли.

Около одной из палат я впервые вижу родителей Тохи, сразу понимаю, что это они.

Женщина сидит на стуле, ссутулившись, словно стала меньше ростом. Хрупкая, утончённая, в дорогом, но сейчас совершенно неуместном костюме. Глаза красные, опухшие, взгляд пустой, будто она уже выплакала всё, что могла, а боль никуда не делась. Она сжимает платок в пальцах и смотрит в одну точку: в дверь палаты. Рядом с ней мужчина.

Сдержанный, красивый, с правильными чертами лица. И только сейчас я понимаю, на кого Тоха так похож. Те же скулы, тот же разрез глаз, даже выражение лица — сдержанное, напряжённое, будто всё держится на одном усилии воли. Он почти не двигается, только иногда чуть крепче сжимает челюсть.

Они не замечают никого вокруг, ведь мир для них сузился до одной двери. Мне становится больно за них. Я представляю, через что они сейчас проходят, и сердце сжимается ещё сильнее.

Но я и сама не дышу нормально с тех пор, как узнала об аварии. Эта неопределённость, она убивает. Медленно, методично. Никогда ещё для меня ожидание не было таким мучительным.

Я отвожу взгляд, чтобы не выдать себя.

Я здесь никто. Просто уборщица…

Ночь приходит незаметно: коридоры пустеют, шаги становятся редкими, свет приглушённым. Заканчиваю смену, но не ухожу. Сижу в подсобке, делая вид, что что-то убираю, а сама считаю минуты.

Родители Антона так и не уходят, засыпают прямо там — на неудобных стульях, уткнувшись друг в друга, и сердце сжимается от этого зрелища.

Я же жду, пока медсёстры разойдутся, пока всё стихнет. Когда попадается нужный момент, выхожу в коридор, стараясь идти тихо, насколько позволяет нога. Каждый шаг отдаётся внутри гулом, будто меня слышно на весь этаж.

Дверь палаты не заперта, замираю, прислушиваюсь. Тишина. Только ровный, механический писк аппаратов.

Недолго думая, проскальзываю внутрь.

Антон лежит на кровати, бледный и неподвижный.

Лицо осунулось, губы едва заметны, под глазами тени. Трубки, датчики, капельницы: всё это выглядит чужеродно и так страшно. Внутри у меня что-то обрывается, будто кто-то резко перетянул сердце кнутами.

Слёзы текут сами, и я даже не пытаюсь их сдержать. Подхожу ближе, боясь разбудить, хотя понимаю, что Тоха не спит. Каждое движение бьёт по нервам. Кажется, если сделаю шаг не так, то он исчезнет.

Беру его за руку, такая прохладная, сжимаю пальцы чуть сильнее, будто проверяя, настоящий ли

— Не оставляй меня… — шепчу, едва слышно. — Ты должен бороться. Ты сильный… Ты всегда был сильным…

Голос дрожит. Я наклоняюсь ближе, словно он может услышать даже дыхание.

— Пожалуйста… — выдыхаю. — Услышь меня…

Слёзы падают на простыню, я поспешно вытираю их рукавом.

— Неужели это всё из-за меня… — шепчу, и эта мысль буквально режет изнутри. — Если бы я не наговорила тебе тогда… Если бы не ушла…

Все могло быть по-другому. Боль прокатывается от макушки до кончиков пальцев, такая острая, что хочется свернуться в клубок прямо здесь.

— Я так виновата… — голос срывается. — Я соврала, слышишь? Всё было не так. Я просто злилась. Я наговорила глупостей… Я бы всё отдала, чтобы ты сейчас открыл глаза. Всё. Абсолютно всё…

Я смотрю на лицо парня и мне становится страшно. Очень страшно.

В новостях писали, что состояние Антона тяжёлое. И сейчас, глядя на него, я понимаю, что это не преувеличение.

Затем вспоминаю ещё одну деталь, от которой становится совсем плохо.

В разных статьях писали, что до аварии Антон был в баре. Наверное, там и пил алкоголь, подрался с одним из своих друзей, а потом что-то вынудило его сесть за руль в таком состоянии.

Почему?

Тоха заливал боль от нашего расставания? Или от своего проигрыша?

От чего он бежал в тот вечер?

Мысли путаются, накладываются одна на другую, и в итоге остаётся только одно чувство: вина. Глухая, разъедающая. Не могу ничего с собой поделать.

— Пожалуйста… — повторяю снова. — Вернись. Я здесь. Я никуда не уйду…

Сижу рядом ещё несколько минут, или вечность, не знаю. Время растянулось в тягучую резину.

Потом… Всё-таки осторожно отпускаю его руку, словно прощаясь, и так же тихо выхожу из палаты. Если меня увидят, будет очень плохо, поэтому лучше не задерживаться.

В коридоре всё так же тихо. Родители Тохи спят, даже не подозревая кто я такая и что я только что видела их сына.

Заворачиваю за угол, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится так, будто вот-вот вырвется.

Он должен выжить. Только тогда мне станет легче.

Глава 36

Рита

На следующий день я сознательно не иду на пары, просто не могу.

Мысль о том, что Антон где-то здесь, за несколькими стенами, а я буду сидеть в аудитории и делать вид, что слушаю лекцию — невыносима. Мне нужно быть рядом, хотя бы знать, что он дышит, что он всё ещё здесь.

Прихожу в клинику рано утром и ухожу поздно вечером. Беру дополнительные смены, хватаюсь за любую работу. Мыть полы, носить ведра, выносить мусор, всё равно. Главное — не уходить отсюда.

Я почти не ем, почти не сплю.

Голова кружится, тело становится каким-то ватным, будто я существую на автомате. Иногда ловлю себя на том, что просто стою посреди коридора и смотрю в одну точку, не понимая, сколько времени прошло.

Я замечаю на себе посторонние взгляды: косые, оценивающие, настороженные.

Коллеги перешептываются, пациенты смотрят с любопытством. Наверное, они считают меня не от мира сего. Я и правда выгляжу как тень: бледная, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом, да ещё и хромая.

Но мне всё равно, я живу от одного прохода мимо его палаты до другого.

В подсобке я сталкиваюсь с санитарками. Они сидят за столом, жадно уплетая пюре с котлетой. Запах еды бьёт в нос, но желудок даже не реагирует. Есть совершенно не хочется.

— Валентина Игоревна, — спрашиваю я как бы между делом, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Не знаете, как там тот парень… Анохин который?

Женщина пожимает плечами, едва прожевав.

— Да вроде держится паренёк, — вздыхает. — Вот молодёжь чудит. Не ценят жизнь свою! С жиру бесятся, а потом во… Последствия. Дай бог, чтоб выжил.

Я киваю, хотя внутри всё сжимается.

Вторая санитарка, худощавая, лет сорока, смотрит на меня с хитрым прищуром.

— А ты чего так интересуешься, девочка? — протягивает она. — Понравился, чтоль?

— Да так… — мямлю я. — Просто интересно.

Щёки тут же вспыхивают.

— Да ладно, помечтать не вредно, — фыркает она. — В жизни такой всё равно даже внимания не обратит…

Я будто захлёбываюсь. Воздух застревает в груди, и на секунду кажется, что я сейчас расплачусь прямо здесь.

— Петровна, ты чего такая резкая? — одёргивает её Валентина Игоревна. — Взяла и обидела девчонку.

— А что? — пожимает плечами та. — Я правду в лицо говорю. Ну как хромая уборщица может привлечь парня из такой богатой семьи? Ну ты сама посуди, Валь.

Мне хочется исчезнуть.

— А кто тебе сказал, что он ей нравится? — не сдаётся Валентина Игоревна. — Девочка может просто из доброты интересуется.

— А то я не вижу, — усмехается Петровна. — Как она круглыми сутками возле его палаты трётся. Небось и устроилась сюда специально…

Я больше не могу это слушать. Резко разворачиваюсь и вылетаю из подсобки, даже не оглядываясь. В груди жжёт, дыхание сбивается.

Иду по коридору, тяжело дыша, стараясь не расплакаться.

Больно. Обидно. Унизительно.

Но ладно, я к этому привыкла, поэтому,

стиснув зубы, я продолжаю работать.

Моё место — здесь. Мыть полы, тереть до блеска, быть незаметной и вообще не привлекать к себе лишнего внимания. Когда ты незаметная для всех, тогда тебя не так больно ранят.

Ближе к ночи клиника пустеет. Коридоры становятся тихими, гулкими. Клянусь, я целый день ждала этого времени, как спасения.

Когда вокруг никого нет, я снова тайком пробираюсь в его палату. Антон все также лежит неподвижно. Бледный. С трубками. Такой чужой и такой родной одновременно.

— Держись, Антон… — шепчу я, подходя ближе. — Ты выкарабкаешься. Я знаю.

Я говорю с ним так, будто он может меня услышать. Будто мы снова просто сидим рядом, и между нами нет этих стен, приборов и тишины.

— Ты не имеешь права сдаваться, — продолжаю я. — Тебя ждут родители. Они очень переживают. Да и я…

Голос дрожит.

— Я тоже, — признаюсь едва слышно. — Знаешь… Я тебе не говорила, но… Я всё равно люблю тебя. Даже если всё это было с твоей стороны игрой. Пусть так. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Правда.

В этот момент я замечаю движение.

Сначала мне кажется, что это воображение. Но нет.

Пальцы Антона слегка шевелятся, веки дрожат.

Я подхожу ближе, сердце колотится так сильно, что закладывает уши, будто кровь гремит внутри черепа. Беру его за прохладную ладонь, ощущая, как его пальцы едва заметно дёргаются в ответ, и от этого простого движения по телу пробегает ток.

— Антон… — шепчу я, затаив

Кажется, что весь мир замер. Коридоры, стены, приборы, всё исчезает. Даже собственное сердце будто перестаёт биться.

— Антон, ты слышишь меня?

Если он сейчас откроет глаза, увидит меня, скажет хоть что-нибудь… Одно слово, один звук, клянусь, я буду самой счастливой на свете. Мне больше ничего не нужно. Совсем.

И это случается…

Тоха медленно открывает веки. Его взгляд мутный, тяжёлый, словно сквозь густой туман. Он несколько секунд просто смотрит на меня, не моргая, будто пытается понять, кто перед ним и почему этот человек держит его за руку. Я замираю, боясь даже вдохнуть.

Потом его губы едва заметно шевелятся.

— Пошла… вон отсюда.

Сердце срывается вниз, проваливается в бездонную пропасть. Меня качает в сторону, в груди будто что-то ломается с сухим треском. На мгновение мне кажется, что я ослышалась, что это не может быть правдой.

Но он смотрит прямо на меня и повторяет громче, резче, почти крича, с раздражением и злостью:

— Ты чё, оглохла?! Я сказал: вон отсюда!

Глава 37

Антон

Сначала мне кажется, что я умер и попал в рай, потому что отчетливо слышу её голос.

Мягкий, тихий, будто проходит сквозь вату в ушах. Он доносится откуда-то издалека, и я цепляюсь за него, как утопающий за последнюю соломинку.

Или же наоборот, это мой персональный ад, где мне показывают то, чего я больше никогда не получу.

— Я всё равно люблю тебя… — шепчет она. — Даже если это было твоей игрой, пусть так… Я хочу, чтобы ты был счастлив…

Слова накрывают теплой, спасительной волной.

Я будто выныриваю из густой, бесконечной тьмы. В груди тяжело, воздух царапает изнутри, но я дышу. И вдруг чувствую прикосновение.

Ладонь, такая живая и теплая.

И это не сон.

— Антон… — снова её голос, совсем рядом. — Ты меня слышишь?

Меня прошибает. Не может быть…

Я с усилием разлепляю веки. Глаза болят, свет режет, но фокус постепенно собирается, и первое, что я вижу, это Рита.

Она стоит рядом, наклонилась ко мне. Смотрит так, будто сердце у неё сейчас разорвётся… С жалостью.

Меня тут же мутит.

Кажется, я никогда ещё не был таким… жалким, таким раздавленным.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что почти не могу. Тело будто не моё. Руки тяжёлые, чужие. От меня тянутся провода, трубки, датчики. Потолок белый. Палата.

Больница.

Блядство.

Клянусь, никогда ещё я не чувствовал себя таким беспомощным. Никогда. Даже в самые хреновые моменты жизни я стоял на ногах. А сейчас… сейчас я как ебаная сломанная кукла.

И Рита это видит. Видит и мучается от боли.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Не хочу, чтобы в её глазах я стал вот таким ничтожеством: слабым, раздавленным, почти овощем.

Даже если она правда здесь, даже если это не галлюцинация. Она не должна…

Я собираю остатки сил, сглатываю, и голос выходит хриплым, едва слышным. Жалким, сука, как у побитой собаки.

— Пошла… вон… — выдавливаю я. — Отсюда.

Рита судорожно моргает, словно не верит, что только что услышала.

— Антон… — шепчет она.

Нет. Не так. Не сейчас.

— Я сказал — вон отсюда! — срываюсь громче, чем собирался.

Горло дерёт, в голове звенит, но я не останавливаюсь. Потому что если она останется, мне конец.

Рита судорожно сглатывает и медленно поднимается. Во взгляде застывает ужас. Чистый, неподдельный. Такой, что хочется заорать и вернуть всё назад.

Я отворачиваюсь к стене, считаю секунды.

Уйди, Рита. Пожалуйста…

Я знаю, что ровно столько же, сколько хочу, чтобы она ушла, я хочу, чтобы она осталась. Чтобы села рядом, взяла за руку, сказала, что всё будет хорошо.

Но тогда будет ещё хуже, нам обоим будет только хуже.

И спустя двадцать семь секунд дверь палаты хлопает.

Глухо. Окончательно.

Я выдыхаю, а внутри — пустота. Тяжёлая, давящая, такая, что хочется, сука, выть в голос. Но даже на это сил нет. Всё будто выжато досуха, оставив после себя только глухую боль и звон в ушах.

Память начинает возвращаться рывками, обрывками, как плохо склеенная плёнка.

Авария.

Руль в руках.

Туман в голове, будто мозг утонул в густом киселе.

Я сел в тачку в коматозе, придурок. Не соображал, что делаю, не думал о последствиях. В меня въехала машина… или я в неё. Уже не важно. Итог один: я здесь, прикованный к койке, с трубками и датчиками, униженный собственной беспомощностью.

Важно другое.

Любовь — дерьмо. Нихера хорошего в ней нет.

Теперь я это знаю точно. Без иллюзий, без прикрас.

Дверь снова открывается, и в палату входит медсестра. Молодая, собранная, с дежурной улыбкой, будто она привыкла видеть таких, как я, каждый день. Она начинает суетиться, что-то проверяет, бросает взгляды на приборы, задаёт стандартные вопросы, от которых хочется только отвернуться.

— Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Боль есть?

Я молчу несколько секунд, собирая силы, будто перед прыжком в ледяную воду. Потом всё-таки выдавливаю:

— Та девушка… которая была у меня только что… — голос снова предательски сиплый, будто горло сжали изнутри. — Не пускайте её больше сюда.

Медсестра удивлённо поднимает брови, явно не понимая, о ком речь.

— Какая девушка? — хмурится она. — Вход к вам запрещён. Только медперсонал может заходить в палату.

Сердце предательски сжимается, будто его сжали прессом.

— Её зовут Рита, — говорю я, но по лицу медработницы вижу: имя ей ничего не говорит. Тогда добавляю, словно это последняя ниточка, за которую можно ухватиться: — Она хромает.

Медсестра замирает на секунду, а потом на её лице появляется узнавание.

— А-а-а… — тянет она. — Так это наша уборщица. Ей нельзя было сюда входить.

Уборщица.

Слово режет слух, как ножом по живому.

Значит, она специально устроилась сюда. Ради меня, чтобы быть рядом. Даже так. Даже уборщицей.

Грудь сводит от боли, дыхание сбивается.

Глупая. Самоотверженная. Моя.

Нет.

Пока я здесь, пока я такой, пока не встану на ноги и не стану прежним Тохой — нам нельзя видеться. Я не имею права тянуть её в это дерьмо вместе с собой.

— Тогда увольте её за это, — выдаю жёстко, почти холодно. — Я приказываю.

Медсестра смотрит на меня ошарашенно, хлопает глазами, явно не ожидая такого.

— Но…

— Я сказал, — перебиваю. — Увольте.

Потому что это единственный способ спасти её от меня.

И себя — от неё.

Я закрываю глаза и снова подыхаю от боли. Не от физической, к чёрту её. Кости ноют, тело ломит, но мне плевать. Это ничто по сравнению

У меня вместо сердца остался жалкий клочок, и он кровоточит сильнее любых ран.

Глава 38

Рита

Чувствую ощутимый толчок в ребро ещё до того, как слышу голос.

— Ри-и-т… Может, хватит уже грустить? Ты уже неделю пластом лежишь…

Я морщусь, подтягиваю колени к груди и переворачиваюсь на другой бок, утыкаясь лицом в подушку.

— Юль, отстань, — ворчу глухо. — Пожалуйста.

— Так ведь нельзя, — не сдаётся девушка, садясь рядом и осторожно толкая меня в плечо. — Ты же сама это понимаешь.

Я понимаю. Конечно, понимаю. Головой — да, но тело будто не моё. Оно тяжёлое, ватное, неподъёмное. Каждое движение требует усилий, как будто я не просто лежу, а тону в непроглядной тьме. Мне правда хочется просто лежать: не видеть, не слышать, не думать. Чтобы мир поставили на паузу, а меня просто выключили.

Я не думала, что отношения с Антоном выжгут всё внутри дотла. Что после них во мне не останется ничего: ни злости, ни надежды, ни даже слёз. Только пустая, безжизненная оболочка, которая механически дышит и смотрит в потолок.

Я снова и снова пытаюсь убеждать себя: главное, что Тоха жив. Всё остальное неважно. Можно пережить все, что угодно: унижение, разрыв, даже предательство. Главное, что он жив.

Но почему тогда так больно, что иногда физически ломит грудь?

На следующий день после того, как парень меня прогнал, я всё равно пришла в больницу. Глупо, да. Я будто надеялась, что всё это был кошмар, что сейчас он позовет меня, посмотрит и извинится, скажет, что перегнул палку. Но вместо этого мне сухо сообщили, что я уволена. Без объяснений, без разговора, просто поставили перед фактом.

Мне и не нужны были объяснения, я всё поняла сразу. Поняла, что это было распоряжение Анохина.

Вот так просто. В один день он вычеркнул меня из своей жизни. Даже слова не дал сказать. Неужели он так сильно злится? Или я для него теперь настолько ничтожна, что даже его злость — это слишком много?

— Ну хочешь, пойдём по магазинам пройдёмся? — Юля не унимается, заглядывая мне в лицо. — Шопинг, знаешь ли, помогает избавиться от стресса. А потом наедимся хот-догов!

Я слабо улыбаюсь.

Ценю Юлю за её заботу, за попытки вытянуть меня, за то, что не оставляет одну. Но я понимаю: сейчас мне не поможет ни шопинг, ни еда, ни разговоры. Только время, если оно вообще лечит.

Проходит ещё три дня, и меня накрывает осознание: я пропустила слишком много учёбы, просто выпала из жизни, а сессия уже на носу, и у меня куча долгов. Паника приходит неожиданно, но действует отрезвляюще, и вот спустя ещё несколько дней решаю, что буду отвлекаться учёбой. Нужно уйти в неё с головой, спрятаться.

И у меня получается.

Я провожу в академии всё своё свободное время. С утра до ночи. Лекции, конспекты, библиотека, формулы, таблицы. Голова гудит, но внутри становится тише. Боль отступает, прячется где-то глубоко, давая небольшую передышку.

Иногда, мельком, я слышу упоминание о Тохе. Кто-то говорит, что он быстро идёт на поправку. Эта мысль, как ни странно, греет. Несмотря ни на что, я желаю ему счастья, правда.

Сегодня я возвращаюсь из библиотеки поздно, она находится за пределами академии, и мне срочно нужен был один учебник: редкий, старый, но в нём подробно расписаны все формулы. Я держу его в руках как сокровище, прижимаю к груди, будто он является моей опорой.

На улице уже темно. Фонари светят жёлтым, асфальт блестит после недавнего дождя. Я иду вперёд, как всегда чуть прихрамывая, уткнувшись в свои мысли, не обращая внимания на людей вокруг. Вернее, на их отсутствие.

Я не сразу понимаю, что за мной кто-то идёт. Точнее, понимаю это слишком поздно.

Чувство появляется странное, будто воздух за спиной электризуется. Я ускоряю шаг, сама не зная почему. Сердце начинает биться быстрее. До ворот академии остаётся совсем немного.

И вдруг…

Резкий рывок. Чужая рука хватает меня за локоть и с силой дёргает в сторону. Учебник выскальзывает из рук и падает на асфальт с глухим стуком. Меня прижимают к холодной стене так резко, что из груди выбивает весь воздух, я даже не успеваю закричать.

Это место совсем глухое и безлюдное.

Ни камер, ни людей. Пустота.

Ощущаю чужое дыхание совсем близко. Паника накрывает волной, ледяной и оглушающей.

— Попалась, сучка…

Слова липнут к коже, как грязь. Меня прошибает холодом, будто кто-то резко открыл дверь в морозилку и втолкнул меня туда без одежды. Я пытаюсь вдохнуть, но грудь сжимает спазмом, воздух застревает где-то в горле. Стена за спиной ледяная, шершавая, я чувствую её лопатками, каждым позвонком.

— Отпустите… — вырывается сипло, почти неслышно.

Мои пальцы судорожно сжимаются, ищут опору, но находят только пустоту и холодный камень. Рука незнакомца держит крепко, слишком крепко, так, что боль отдаёт в плечо. Я понимаю: если сейчас впасть в ступор, то всё, конец. Паника накрывает мгновенно, волной, от которой мутнеет в глазах, но вместе с ней внутри поднимается что-то острое, злое и отчаянное.

— Тихо, — шипит грубо. — Заорешь, хуже будет.

Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю улицу. Я думаю о воротах академии, они ведь совсем рядом, каких-то несколько метров. Думаю о фонарях, о тёплых аудиториях, о людях, которые находятся в общежитии, и даже не подозревают, что здесь, в этой тени, меня зажало в угол, как беспомощную куклу.

Учебник лежит на асфальте чуть поодаль. Такой важный ещё минуту назад. Глупо, но мысль о нём почему-то колет: я так за него цеплялась, будто он и сейчас может меня защитить.

Сглатываю и пытаюсь взять себя в руки. Нельзя дать страху меня парализовать. Я знаю: если сейчас не начну сопротивляться, дальше будет только хуже.

— Что тебе от меня нужно?! — срываюсь на хрип. Сил сопротивляться не хватает. Парень очень точно и довольно больно бьет меня в ногу. В ту самую, мою больную хромую ногу.

Едва ли не сгибаюсь пополам от неожиданности и резкой боли.

— Не узнала меня, да?! Хромая клуша, — голос незнакомца жесткий, но с тенью насмешливости.

— Из-за тебя и твоего богатого утырка кое-кого отчислили из академии. Твоего упыря судьба уже сама наказала. А вот тебе… Тебе я отомщу прямо сейчас… — парень хищно улыбается, и я вдруг начинаю понимать. Тот самый парень, с которым Тоха подрался в конюшне. Это либо он, либо кто-то из его подельников, в темноте не могу рассмотреть внешность,

Следом за его словами происходит ещё один удар, и я едва удерживаюсь на ногах…

Глава 39

Рита

Очередной удар прилетает точно и метко. Прямо по больной ноге, туда, где и без того каждое движение отдаётся тупой, ноющей болью. Я даже не успеваю вскрикнуть, из груди вырывается хриплый, сдавленный звук, мир на секунду вспыхивает белым.

Я падаю на колено, инстинктивно пытаясь прикрыться руками, но следующий удар не заставляет себя ждать. Снова нога, снова туда же. Будто он знает, специально целится именно туда.

— А-а-а… — голос срывается, становится жалким, чужим.

Я пытаюсь сопротивляться, правда пытаюсь. Толкаю его, цепляюсь за куртку, бью наугад, но силы слишком неравны. Это очевидно сразу, без иллюзий. Парень выше, сильнее, тяжелее. Каждый мой рывок напоминает движение в вязком болоте.

Незнакомец в чёрном капюшоне молчит, больше ничего не говорит. Ни слов, ни криков. Только тяжёлое дыхание и удары: чёткие, холодные, будто отрепетированные.

И вдруг, сквозь боль и пульсирующий шум в голове, меня накрывает понимание.

Тоха.

Это он.

Он постарался ради меня, сделал так, чтобы того парня отчислили. За все те слова, за унижения и насмешки в мою сторону. За то, как он называл меня при всех, как смотрел, как будто я — ничтожество.

Сердце начинает биться с натугой, будто ему тесно в груди. Горячие, неконтролируемые слёзы брызгают из глаз. И это не от физической боли, совсем нет.

Я вдруг понимаю: будь Тохе плевать на меня, будь всё это просто игрой, временной забавой, он бы не стал так заморачиваться. Не стал бы идти дальше слов, не стал бы рушить кому-то жизнь ради меня.

А он это сделал.

Значит… Его чувства были настоящими?

Эта мысль бьет больнее любого удара. Потому что я помню, что сказала ему тогда. Как бросила слова, даже не подумав. Как хотела задеть, защититься, поставить точку… а вместо этого, кажется, разбила ему сердце. И себе тоже.

Я до сих пор помню тот взгляд, и от этого внутри что-то окончательно ломается.

Очередной удар окончательно сбивает меня с ног. Я падаю на холодный бетонный асфальт, боль простреливает всё тело, дыхание выбивает полностью. Я даже не могу закричать: рот открыт, но звука нет.

Парень наклоняется ниже. Я чувствую его близость, запах дешёвого табака и сырости. Он говорит тихо, цедя каждое слово, и от этого становится ещё страшнее.

— Только попробуй проболтаться хоть кому-то. А тем более идти в полицию. Больше тебя никто не защитит. Если узнаю, что ляпнула кому-то, сломаю обе ноги. Усекла?!

Я едва заметно качаю головой, сил даже на это почти нет.

Он выпрямляется, и в следующую секунду будто растворяется в темноте. Шаги быстро глохнут, и вокруг остаётся только тишина. Глухая и давящая.

Я лежу, уткнувшись щекой в холодный асфальт, и пытаюсь дышать. Кажется, каждое движение причиняет новую волну боли. Я утираю слёзы тыльной стороной ладони и пытаюсь приподняться.

Не получается.

Боль такая острая, что кажется, будто ногу парализовало. Я кусаю губу, чтобы не закричать, чувствую вкус крови, перед глазами плывёт.

И как назло, вокруг никого. Ни машин, ни людей. Пусто.

Трясущимися пальцами лезу в карман за телефоном.

Надо позвать на помощь…

Достаю его, и сердце уходит куда-то вниз. Экран весь в трещинах, паутина расползлась по стеклу. Видимо, удары пришлись и по нему.

Только не это… Работает ли он вообще?

Я нажимаю кнопку, экран загорается, но тускло и неровно. Слава богу, хотя бы так. Захожу в последние вызовы, пытаясь сфокусировать взгляд. Слёзы застилают глаза, всё плывёт. Пальцы не слушаются, нажимают не туда.

Нужно позвонить Юле. Она рядом, она поможет.

Тыкаю в экран ещё раз, идут гудки.

И вдруг в динамике раздаётся голос.

— Рита…

Но это не Юля, а... Анохин.

Меня будто ударяют снова, только уже изнутри. Шок накрывает мгновенно. Чёрт возьми, как?! Как я могла перепутать кнопки?

Как? Очень просто. Я ведь целыми днями набирала его номер, а потом в ту же секунду сбрасывала, в последний миг передумывая… Видимо, случайно нажала на его контакт, а не Юли, ведь он был одним из последних в списке.

Чёрт!

Я судорожно вдыхаю, и этот вдох выходит всхлипом.

— Рит… — он тяжело выдыхает. — Ты что, плачешь?

Его голос меняется, становится мягче, а ещё в нём появляются нотки тревоги.

Снова сильно прикусываю нижнюю губу, снова до крови, лишь бы не разрыдаться в голос. Мой мучитель был прав. Мне больше никто не поможет и не защитит...

— Рит, не молчи. Где ты? — теперь Антон говорит жёстче, настойчивее.

Смотрю на треснутый экран, его фото едва различимо: через паутину видно лишь кусок лица, фрагмент взгляда. Я долго смотрю на него, будто время замирает. Провожу пальцами по стеклу, словно так могу дотронуться до него самого.

— Прости меня… — выдыхаю я едва слышно.

В этот момент боль в ноге становится невыносимой. Острая, режущая, будто кость вот-вот прорвёт кожу. Меня накрывает паника.

Мне срочно нужна помощь. Срочно.

И раз уж так вышло… раз я случайно позвонила ему…

Придётся просить, потому что у меня просто нет другого выхода.

Телефон вдруг вибрирует, и на экране появляется предупреждение о низком заряде. Пятнадцать секунд до отключения.

Пятнадцать…

Я не успею набрать Юлю, при всем желании не успею.

— Рит, не молчи! Скажи, что случилось? — настаивает Тоха, и я слышу, как он напрягается.

Сглатываю, чувствуя, как слёзы снова катятся по щекам.

— Ты… — голос дрожит, слова даются с трудом. — Ты м-можешь… в-вызвать скорую?

Взгляд падает на табличку с названием улицы и номером дома.

Экран тревожно мигает.

И я молюсь, чтобы он услышал.

Глава 40

Антон

Лежу на кровати и смотрю в потолок, будто он может мне что-то сказать. Или подсказать, а может и вовсе объяснить, зачем я вообще остался жив.

Врачи говорят, что восстановление идёт быстро. Организм крепкий, молодой, выкарабкается, поэтому скрипя зубами меня все же отпустили домой. Тело почти не болит. Пара шрамов, куча швов, несколько ребер сломано, зато синяки уже сошли и слабость ещё есть, но терпимо. Хуйня, короче. Не смертельно.

А вот внутри… Там пиздец.

Такое чувство, будто меня изнутри выжгли дотла, без остатка. Как после того самого пожара: всё чёрное, пустое, мёртвое. Я будто пустая оболочка. Ходячий труп, которому забыли объяснить, зачем он ещё дышит.

Я чувствую себя

Риты нет, и это убивает сильнее любых переломов.

Я пытался ей позвонить. Честно. Брал телефон, смотрел на её имя, а потом клал обратно. Писал сообщение, стирал. Снова писал, снова стирал...

А потом понимал: а нахуй? Уже нет смысла. Вдруг она уже забыла меня?

Вдруг живёт своей нормальной, привычной жизнью, без меня, без этой хуйни, без моих заёбов и страхов?

Я ведь сам её прогнал.

И, блядь, когда это сделал, мне ведь даже не сразу стало плохо, даже наоборот. Будто отпустило, будто правильно поступил. Так, наверное, лучше. Для неё уж точно лучше.

Я боюсь любить. До дрожи, до паники.

Боюсь, что моя броня рассыпется к хуям. Что я не смогу держать чувства в узде, что стану уязвимым. А это значит, что мне снова будет больно.

Нет уж, извольте. Не хочу больше этой хуйни.

Я переворачиваюсь на бок, беру пульт и бесцельно щёлкаю каналы. Там какие-то мутные рожи, реклама, тупые шоу, короче, всё одинаково пустое. Как и внутри меня.

Силы быстро кончаются, но я всё равно стараюсь делать хоть что-то.

Главное — не чувствовать ничего. И вдруг телефон на тумбочке начинает звонить.

Я даже не сразу реагирую, звук будто доходит с опозданием. Потом поворачиваю голову… И сердце уходит в пятки.

Рита. Это её номер.

Что-то внутри с хрустом трещит, как старая ветка под подошвой ботинка.

На миг кажется, что мне показалось, что это глюк, что мозг просто издевается, подсовывает желаемое вместо реального. Но нет. Экран не врёт, это реально она.

Руки дрожат, когда я беру трубку. Как у ебаного подростка, которому впервые позвонила девчонка, а не у взрослого парня, который, по идее, должен уметь держать себя в руках.

— Рита?

В ответ слышу только тишину. Я замираю в ожидании её ответа, даже дышать забываю.

Может, ошиблась? Случайно нажала? Телефон в кармане сработал?

И тут я слышу её тихий, надломленный всхлип. Негромкий, почти незаметный, но его хватает, чтобы всё во мне поехало к хуям.

И всё. Всё во мне рвётся окончательно. Без шансов на восстановление.

Резко подскакиваю на ноги, аж перед глазами темнеет, в висках стучит, но мне похуй. Начинаю ходить из стороны в сторону, как зверь в клетке, которому некуда бежать и не на кого броситься.

— Рит… ты плачешь?

Снова тишина, и это хуже любой пытки. Хуже крика, хуже истерики. Эта тишина давит, душит, ломает.

Сердце сжимается так, что становится реально страшно. С ней точно что-то случилось. Я это чувствую нутром, каждым своим органом.

— Что случилось, прошу, не молчи… — голос срывается, превращается почти в хрип. — Тебя кто-то обидел?

В этот момент все обиды испаряются. Все мои «я решил», «так будет лучше», «мне нужно держать дистанцию», летит к хуям, сгорает, как бумага в огне.

Мне плевать на себя. Плевать на своё состояние, на боль, на страхи. Мне важно только одно: чтобы с ней всё было хорошо. Чтобы живая была, целая, дышала ровно.

Бля, как же я хочу быть рядом.

Обнять. Уткнуться лбом в её волосы. Сказать, что я здесь, что она не одна. Что всё будет хорошо, мать вашу, я клянусь, я что-нибудь придумаю, я всё разрулю.

— Прости меня… — тихо выдыхает она.

И меня будто сжимают в тисках. Медленно, жёстко, без шансов вырваться.

Дышать невозможно. Рёбра ломит, грудь горит огнём. Такое чувство, что сейчас просто разорвёт нахуй изнутри, и я развалюсь прямо здесь, на части.

Я хочу что-то сказать. Сотни слов крутятся в голове…

«Я рядом…»

«Я виноват…»

«И ты меня прости…»

«Не плачь…»

«Держись…»

«Я люблю тебя…».

Но ни одно не выходит. Всё застревает где-то в горле, как кость, сука.

Только выдыхаю коротко:

— Рита… Ты где?

Голос выходит мягкий, почти нежный. Я сам от себя такого не ожидал. Будто это не я, а кто-то другой говорит за меня.

Рита начинает говорить. Голос сорванный, хриплый, рвущийся, будто каждое слово даётся через боль.

— Ты м-можешь… в-вызвать скорую?

И всё летит к чертям снова.

Но на этот раз окончательно.

Разбивается. Взрывается. Режет изнутри так, что хочется выть, орать, бить стены кулаками. Это пиздец, товарищи. Полный, бесповоротный.

— Ты где?! — я уже ору, не узнавая свой голос. — Скажи, где ты! Назови адрес, я сейчас приеду!

Понимаю, что срываюсь. Что мне нельзя. Что врачи, мать, реабилитация, что я ещё слишком слаб, что могу тупо не доехать.

Но мне похуй. Абсолютно. Глубоко и окончательно.

Рита успевает назвать адрес… И звонок обрывается.

Я стою посреди комнаты, с телефоном в руке, и чувствую, как страх сковывает льдом, будто меня изнутри замораживают.

Не теряю больше ни секунды. Вылетаю из комнаты, даже не думая. Спотыкаюсь, хватаюсь за перила, сбегаю вниз, ноги подкашиваются, но я держусь.

— Антоша! Ты куда?! — слышу сзади крик матери. — Сынок, тебе нельзя за руль!

Похуй.

Мне плевать на запреты и последствия. Вообще на всё. Я готов пройти ещё через сотни аварий. Да хоть, мать его, через тысячи. Одно я знаю точно: до цели я доеду, через любые преграды.

Потому что если с ней что-то случится… Я себе этого не прощу.

Никогда.

Глава 41

Антон

Жму на газ так, будто от этого зависит всё. Хотя, если честно, так оно и есть.

Тело ноет, боль расползается под кожей тупой, тягучей волной, отдаёт в спину, в плечо, в рёбра, но мне плевать. Я её почти не чувствую, она где-то на фоне, как шум. Главное сейчас скорее доехать до Риты.

Наконец навигатор бесстрастно сообщает, что остается двадцать минут до места назначения.

Двадцать, мать его, минут.

— Быстрее… Ну же… — вырывается сквозь зубы.

Снова сильнее вжимаю педаль, стрелка скорости зашкаливает. Сердце колотится где-то в горле, а в голове только одно её лицо.

И вдруг, как вспышка, перед глазами взрываются воспоминания: сигнал, визг тормозов, темнота. Авария.

Я резко сбрасываю скорость, ругаюсь сквозь зубы и глубоко вдыхаю.

Нет, так нельзя.

Ей я нужен живой и целый. Не разбившийся где-нибудь по дороге, не валяющийся рядом с ней вторым телом.

Сжимаю руль до боли в ладонях и заставляю себя ехать ровнее, медленнее. Насколько это вообще возможно. Дорога тянется вечностью. Впереди, как назло, куча машин. Свет стоп-сигналов бесит, раздражает до

Как она там?

Ей страшно?

Холодно?

Она одна?

Она ждёт меня?

Она вообще услышала, что я приеду?

От этих мыслей внутри всё сжимается в тугой узел. Я чувствую, как накатывает злость… На себя, на мир, на эту чёртову дорогу.

Наконец навигатор сообщает, что я почти на месте. Район тёмный, пустой и безлюдный, где-то недалеко от академии, но я здесь никогда не был, ни разу.

Как Рита вообще тут оказалась?

Я паркуюсь как попало, даже не глушу двигатель сразу. Вываливаюсь из машины, и холодный воздух пробирает до костей, до ебаных мурашек. Но я ведь знаю, что дело вовсе не в холоде.

— Рит… — вырывается само собой.

Оглядываюсь, сердце колотится так, что кажется, сейчас выскочит. И вдруг вижу, что она лежит на земле. Свернулась клубочком, будто пытается защититься от всего мира. Глаза прикрыты. Рядом валяется сумка, рассыпанные учебники, тетради прямо на асфальте.

В этот момент внутри что-то обрывается.

Сердце падает в пропасть. Грудь будто разрывает изнутри, становится трудно дышать. Мне так страшно за неё, что в глазах начинает рябить.

Я подбегаю и тут же опускаюсь рядом, даже не чувствуя, как колени ударяются о землю.

Рука дрожит, когда я касаюсь её щеки.

Холодная, но мягкая.

— Рита… — голос хриплый, сорванный. — Ты слышишь меня? Я здесь.

Секунды тянутся мучительно долго.

Потом она медленно открывает глаза. Взгляд мутный, расфокусированный. Она смотрит на меня так, будто не верит тому, что видит.

— Антон… — шепчет. — Ты приехал?

И меня накрывает.

— Конечно приехал, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться. — Как я могу не приехать…

Улыбка выходит хреновая, измученная. Я чувствую это сам, но мне плевать. Главное, чтобы она знала: я здесь, рядом.

И только сейчас до меня доходит, как сильно я по ней скучал. Как будто всё это время внутри была пустота, а сейчас она вдруг заполняется.

Осторожно подсовываю руки под её спину и колени, поднимаю.

Она лёгкая, даже слишком. Но все равно каждое движение отзывается во мне резкой болью. Я плотнее стискиваю зубы.

Плевать.

— Ай… — шипит она. — Нога…

Я замираю.

Мой взгляд тут же падает вниз. На её ногу, на ту самую, хромую, проблемную. И меня будто молнией бьёт.

Это не просто так, ни хера не просто так.

Я не верю, что Рита просто шла, споткнулась и повредила свою и без того больную ногу. Неееет… Что-то тут, мать его, нечисто.

— Сука… — рычу я, и злость накрывает волной. — Кто это сделал с тобой?

Она отводит взгляд.

— Тебе тяжело меня нести… Не надо…

Уходит от темы, я это чувствую сразу.

Ладно.

— Не думай обо мне, — говорю довольно жёстко. — Всё хорошо.

Ни хрена не хорошо, но сейчас это не важно. Я обязательно выясню, что случилось. Обязательно. Потом, когда ей окажут помощь. Сейчас главное попасть в больницу.

Тело ломит, спина горит. Я ненавижу себя за эту слабость, за то, что вообще чувствую боль в такой момент. Все херня.

Сейчас она в приоритете.

Я иду, шаг за шагом. Морщусь, кривлюсь, но молчу. Не собираюсь показывать ей, как мне хреново.

Наконец дохожу до машины.

Будь я здоров полностью, преодолел бы это расстояние за секунды, но тут уж как получилось. Аккуратно открываю дверь, бережно укладываю Риту на переднее сиденье, стараясь не задеть больную ногу. Делаю всё медленно, осторожно, будто она стеклянная. Наклоняюсь ближе, и мы оказываемся лицом к лицу.

— Так хорошо? — спрашиваю севшим голосом.

Рита смотрит на меня так, что у меня перехватывает дыхание. Будто я — центр её мира, будто кроме меня сейчас ничего нет. В её взгляде благодарность, восхищение и боль одновременно.

— Даа… — тянет она также еле слышно.

И меня накрывает диким желанием коснуться губ, поцеловать, прижать к себе и больше никуда не отпускать. Но нет. Понимаю, что не сейчас. Не стоит терять лишнее время. Потом все наверстаем… Если позволит.

Резко отстраняюсь, закрываю пассажирскую дверь и обхожу машину. Сажусь за руль, руки всё ещё дрожат.

— Спасибо… — доносится до меня сиплый голос.

Завожу двигатель и в этот момент понимаю, прямо сейчас понимаю, что весь мой мир снова переворачивается.

И теперь уже окончательно и бесповоротно.

Глава 42

Антон

Влетаю на территорию больницы, будто за мной черти гонятся.

Торможу резко, даже слишком, машину как будто чуть встряхнуло даже, но мне плевать. Я уже открываю дверь, выбегаю, обхожу капот и распахиваю пассажирскую дверь.

— Всё, малышка, приехали, — бросаю я, стараясь говорить бодро, хотя внутри всё клокочет.

Рита бледная, кажется, даже губы чуть посинели, ресницы дрожат. Она пытается улыбнуться, но выходит слабо.

— Так быстро, — шепчет она.

— Все для тебя, красотка, — ухмыляюсь через боль, стараясь стереть усталость и тревогу с ее лица. Не знаю, насколько хорошо получается, но Рита слабо улыбается, и я и аккуратно беру её на руки.

Спина тут же отзывается резкой болью. Рёбра будто скрипят, словно старые доски. Перед глазами на секунду темнеет, но я стискиваю зубы.

Нихрена, бля. Не сейчас, мать его, когда я уже почти у цели.

В приёмном покое суета. Я коротко объясняю, что случилось, показываю на ногу, на состояние девушки. Нас тут же подхватывают, Риту перекладывают на каталку.

— Я с ней, — говорю жёстко, почти рычу.

— Молодой человек, подождите здесь, — сухо отвечает медсестра, выставляя ладонь вперед, и я нехотя торможу. Риту увозят, и в этот момент меня накрывает.

Будто кто-то выдернул из груди что-то живое и утащил за закрывающиеся двери.

Я остаюсь один в коридоре, с жёсткими белыми скамейками вдоль стен.

Сесть даже не могу, реально не могу.

Внутри какая-то пружина, натянутая до предела. Я хожу туда-сюда, останавливаюсь, упираюсь ладонями в стену, снова иду. Спина ноет так, что хочется выть, рёбра трещат при каждом вдохе, но мне плевать.

Вообще похер.

Пусть хоть развалится всё, лишь бы с ней было всё в порядке.

Её увезли на рентген, сказали — ждать.

Ждать…

Самое ненавистное слово. Мысли лезут одна за другой, цепляются, перекручиваются. Я снова и снова прокручиваю в голове картину: тёмный район, она на земле, свернулась клубком, книги вокруг неё рассыпаны.

Это же не случайно, сука. Чем больше думаю, тем сильнее уверен, что тут замешана какая-то мразь. У Риты всегда хватало недоброжелателей из-за её дефекта. При мысли о том, что ещё недавно я и сам был таким же, в груди неприятно ноет.

Но пока мы были вместе, никто не рисковал к ней лезть. Знали,

А потом…

Потом случилась авария, я сам прогнал её и выпал из жизни.

Потом… она осталась без защиты.

И какая-то блядь решила, что это идеальное время.

Сжимаю кулаки так, что суставы хрустят.

Я узнаю, кто это сделал, обязательно узнаю, и сотру в порошок. Медленно, с удовольствием.

Проходит вечность, или минут десять, я не понимаю. Дверь в конце коридора открывается, и выходит врач.

Поджарый мужик лет сорока пяти. Спокойный, собранный. Виски тронуты сединой, взгляд прямой, без суеты. Такой, знаете, которому хочется верить.

— Маргарита Рябцева… Я так понимаю, вы её сопровождающий? — спрашивает он.

— Да. Это моя девушка, — отвечаю мгновенно, даже без запинки.

— Пройдёмте ко мне в кабинет.

У меня внутри всё сжимается. Я иду за ним, чувствуя, как напряжение давит на грудь. Только бы ничего серьёзного...

Всё остальное — переживём.

В кабинете врач раскладывает снимки на подсвеченном экране. Белые кости, чёткие линии. Я ни хрена в этом не понимаю, но смотрю, не отрываясь.

— Ситуация следующая, — начинает он ровным голосом. — У вашей… — он делает паузу. — Кхм, девушки, серьёзная травма ноги с детства.

Я киваю.

— Да, я знаю. Из-за падения с лошади, — продолжаю за него. — Она хромает с тех пор.

Врач коротко кивает.

— Верно. Было повреждение, которое в своё время не удалось полноценно исправить. Она долгое время компенсировала нагрузку, организм адаптировался.

Врач переключает снимок.

— Но после сегодняшнего инцидента произошло смещение. Фактически — это повторная травматизация на фоне старой.

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

— Насколько… Всё плохо? — спрашиваю хрипло.

Врач смотрит на снимок, потом на меня.

— Если говорить прямо, без операции она ходить не сможет.

У меня в ушах начинает звенеть, тело обдает холодом с головы до ног.

— Операция срочная, — продолжает он. — В идеале нужно сделать её в ближайшие дни. Ваша девушка давно стоит в очереди на квоту, мы это видим по документам. Но очередь ещё не подошла, а вмешательство достаточно дорогостоящее.

Врач делает паузу, давая мне время осмыслить, но мне не нужно время.

Вообще ни секунды.

— Делайте всё, что считаете нужным, — говорю сразу, даже не моргнув. — Деньги вообще не вопрос.

Мужчина смотрит на меня внимательно. Не с удивлением, больше с пониманием.

Затем медленно кивает.

— Прекрасно. Тогда мы оформляем всё платно и назначаем дату операции в самое ближайшее время. Скорее всего — завтра.

Завтра…

Слово бьёт, но уже не так страшно. Главное, что есть выход. Остальное всё решим, переживем.

Я выдыхаю. Впервые за всё это время чуть-чуть, по-тихоньку.

И всё же внутри остаётся один вопрос, самый важный, который я сначала не решаюсь озвучить, а потом все-таки задаю:

— Доктор… — начинаю я и чувствую, как голос снова напрягается. — А если операция пройдёт успешно…

Мужчина снова смотрит на рентген, долго и внимательно.

Потом переводит взгляд на меня.

— Она перестанет хромать? — заканчиваю наконец.

Врач слегка прищуривается, словно взвешивает слова.

— Вполне возможно, — отвечает он. — Шансы хорошие.

И в этот момент мне кажется, что где-то внутри меня что-то отпускает.

Совсем немного.

Но этого достаточно, чтобы не рухнуть, чтобы понять, что это точно не конец. Это, мать его, начало. Наше с ней начало, после которого все будет заебись. Я уверен в этом.

— Только у меня есть к вам кое-какая просьба… — смотрю на мужчину в упор.

— Да, я слушаю.

— Мы можем с вами… Так скажем, скрыть тот факт, что спонсором операции являюсь я? Просто… Понимаете, моя девушка… Она особенная. А ещё гордая и упрямая.

Я знаю Риту, знаю её характер. Если она узнает, что я заплачу за эту операцию, она будет возмущаться, пытаться меня остановить, и чувствовать себя должной мне. А я не хочу, чтобы она испытывала какой-либо дискомфорт. Да, я не хочу ей лгать, конечно не хочу… Но сейчас эта ложь будет ей же во благо.

— Да, я вас понял. Не переживайте, сделаем всё в лучшем виде.

— Прекрасно. Рад, что мы с вами поняли друг друга, — пожимаю доктору руку и, если честно, молюсь, чтобы все прошло хорошо.

Глава 43

Рита

Смотрю в потолок, от скуки считая трещинки. Боль в ноге чуть притупилась, стало полегче. Скорее всего, это действие ударной дозы обезболивающего, и я прекрасно понимаю: как только лекарство отступит, всё вернётся. А может, даже станет ещё хуже.

Прогнозы врачей неутешительные, и я почти не сомневаюсь, что теперь операцию уже не отложить. Меня должны были прооперировать ещё давно, но операция стоит баснословных денег, а очередь на квоту тянется годами, будто кто-то нарочно проверяет людей на выносливость и терпение. Я ждала, терпела, надеялась. А теперь лежу здесь и понимаю, что выбора у меня больше нет.

Дверь в палату тихо открывается. Я поворачиваю голову на звук, на мгновение даже забывая про боль.

В проёме стоит огромный букет роз. Пышный, почти нелепый для больничной палаты. Лицо человека за цветами не видно, но мне и не нужно его видеть.

Я и так знаю.

— Привет, — раздаётся знакомый голос.

Букет опускается, и передо мной появляется Тоха. Улыбается так легко и обаятельно, будто в мире не существует ни больниц, ни переломов, ни тревог. И я, к своему удивлению, тоже улыбаюсь ему в ответ.

Он выглядит таким довольным, живым и светлым. Но я почему-то уверена, что парень специально такой позитивный. Нарочно, чтобы мне стало легче. Я чувствую огромную благодарность, почти щемящую. Он приехал, помог, был рядом в самый страшный момент. И это при том, что сам ещё толком не восстановился после аварии. От одной этой мысли в груди теплеет, значит, между нами всё ещё что-то есть. Не оборвалось, не исчезло.

— Как ты? — Тоха садится рядом с кроватью, ставя букет на тумбочку.

— Уже лучше, — стараюсь улыбнуться шире, чтобы не нагнетать.

— Не болит? — он кивает на ногу.

— Пока нет.

Антон качает головой, будто отмечает это про себя, а потом вдруг становится серьёзным.

— Я с доктором разговаривал, — говорит он быстро, словно боясь, что его перебьют. — Скорее всего, на завтра назначат операцию.

Его слова приводят меня в ступор.

— Как… завтра? — растерянно переспрашиваю. — Но ведь моя очередь ещё не подошла…

— Да там… — он отмахивается, будто это мелочь. — Короче, случай у тебя не совсем стандартный. Клиника готова оплатить операцию в рамках благотворительного проекта. Ну, там сложно, не заморачивайся.

Звучит это всё слишком легко и слишком небрежно. Подозрительное совпадение…

Я прищуриваюсь, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Точно? — тихо спрашиваю я, пытаясь уличить ложь в его глазах.

Он пытается отшутиться, но напряжение все равно не отпускает меня.

— Антон, если ты… — начинаю говорить, но он тут же прикладывает палец к моим губам.

— Я тут не при чём, честно, — подмигивает. — Хочешь, у врача спроси. Он всё тебе расскажет.

Парень говорит так уверенно, что я позволяю себе поверить, хотя внутри всё равно зудит тревога. Я категорически не хочу, чтобы Анохин платил за операцию. Это слишком дорого и слишком много для меня, я буду чувствовать себя обязанной и слабой… Но спорить тоже не хочу, не сейчас. Нам и так есть о чём поговорить.

Я опускаю взгляд, чувствую, что смущаюсь.

— Спасибо, что спас меня…

Антон сжимает ладонь крепче.

— Не стоит меня благодарить. Ты правильно сделала, что позвонила мне.

Я неловко улыбаюсь.

— На самом деле… — запинаюсь. — Я позвонила тебе случайно. Хотела набрать соседку по общаге, а нечаянно нажала твой контакт.

Антон тяжело вздыхает и наклоняется ко мне ближе, аккуратно, чтобы не задеть ногу. Его губы касаются моего виска.

И в этот момент всё напряжение последних дней начинает медленно растворяться. Он снова такой, каким был раньше. Нежный, мягкий, заботливый…

— Прости, что я прогнал тебя тогда, — признается он. — Я поступил как кретин. Просто… не хотел, чтобы ты видела меня таким слабым.

В его голосе нет фальши, и я ему верю. Да и злиться на него больше не могу.

— Я понимаю, — почти шепчу. — И не злюсь. Ты поступил как герой. А сам как? Тебя ничего не беспокоит?

Я искренне удивляюсь, как парень вообще смог дотащить меня, ведь после аварии прошло всего чуть больше двух недель. Любовь, наверное, и правда творит чудеса.

— Всё в порядке, — отмахивается Антон. — Не думай обо мне.

— Точно?

— Угу.

Я не до конца в это верю, но решаю пока отпустить эту мысль.

— Антон… — наконец набираюсь смелости. — И ты меня прости. Я тогда наговорила тебе всего… Это было неправда, я просто разозлилась. Мне казалось, что для тебя это всё игра…

— Давай вообще забудем всё плохое, окей? — легким тоном произносит он и наклоняется ближе.

Его губы осторожно касаются моих губ.

И я чувствую, как сердце сжимается от нежности. Я так скучала по его поцелуям. Тоха целует бережно, трепетно, будто боится причинить боль, и я буквально таю в его объятиях.

— Правда? — спрашиваю ещё раз, будто бы не верю, что это происходит в реальности.

— Угу. Оба хороши. Хотя больше всего накосячил я, — игриво хмыкает Тоха. — Прости меня.

Вместо ответа я теснее прижимаюсь к нему, позволяя себе на мгновение забыть о боли, страхах и завтрашнем дне.

Не нужно никаких громких заявлений, никаких обещаний и пафосных слов. Поступки говорят сами за себя. И сейчас, лежа на больничной койке и чувствуя тепло его рук, я уверена на все сто: у Антона есть ко мне искренние чувства. Не жалость, не чувство вины, а что-то настоящее, живое, упрямо не желающее исчезать.

Мне спокойно рядом с ним. Настолько, насколько вообще можно быть спокойной в больнице с ноющей ногой и неопределённым завтра. Его присутствие будто выравнивает дыхание, возвращает ощущение почвы под ногами. Я больше не чувствую себя брошенной или слабой.

Тоха медленно отстраняется. Его ладони нехотя скользят с моих пальцев, и тепло исчезает. Я поднимаю на него взгляд, и вижу, как его лицо меняется. Улыбка гаснет, в глазах появляется сосредоточенность, челюсть сжимается плотнее.

Он вмиг кажется серьёзным, даже хмурым. И от этого мне вдруг становится не по себе.

— А теперь, — начинает он низким голосом. — Ты всё мне подробно расскажешь.

Я напрягаюсь, будто внутри что-то щёлкает. Интуитивно понимаю, что это уже не просьба и не забота. Это необходимость.

— О том, что случилось вчера вечером, — продолжает, не сводя с меня взгляда. — И кто на тебя напал.

Глава 44

Антон

Вечер тянется, как заезженная резина. Сижу в машине, сжав руль так, что костяшки белеют. Внутри всё кипит, и это не просто злость, а чистое бешенство. Такое, от которого в ушах шумит и перед глазами красное марево.

Этот чмошник где-то рядом. Живёт, сука, дышит, ходит по улицам так, будто ничего не сделал, будто ему можно.

А он посмел… Посмел тронуть Риту.

Мою девочку.

— Вижу его, — трещит рация. — Идёт в сторону шоссейной.

Я закрываю глаза на секунду, выдыхаю через зубы.

— Спасибо, Витёк. Я рядом. Скажу, если понадобится помощь. Ориентировочно минут через десять.

Отряд уже на местах. Батя всё устроил, быстро, чётко, без лишних вопросов. Его прошлое до сих пор открывает нужные двери и за это я ему сейчас благодарен как никогда, хоть мы и никогда не были близки.

Хотя, если честно… Я мог бы и сам с ублюдком разобраться, один на один, без свидетелей. Раскрошить эту мразь в мясо.

Просто потому что он какого-то хуя решил отомстить, потому что покалечил беззащитную девчонку. Мою девчонку.

Перед глазами всплывает Рита. Её огромные испуганные глаза и дрожащий голос, когда она рассказывала мне о событиях того проклятого вечера.

«Пожалуйста, Антон… не переходи грань… Я очень за тебя боюсь… Если с тобой что-то случится… я не переживу…»

Да, я поклялся ей. Сказал, что буду действовать аккуратно и, что немаловажно, в рамках закона. Как бы это ни бесило.

И я сдержу слово, потому что знаю, что я ей нужен там, рядом, больше, чем когда-либо.

Операция прошла успешно, врачи дают хорошие прогнозы. Но нужно время и терпение. Наступит день, и Рита снова будет ходить, бегать. Летать, мать его.

И ни одна тварь больше не посмеет открыть рот в её сторону.

Я замечаю впереди чёрную тень, идущую в одиночку. Сутулую, жалкую.

Идеальный момент.

Выскакиваю из машины и перекрываю ему путь. Он поднимает голову, я вижу, как в его глазах вспыхивает чистый, животный страх. Такой, от которого люди начинают заикаться и обсираться.

Да. Узнал.

— Ну привет, — говорю я и грубо пихаю мудака в плечо, вжимая в холодную стену.

Он дрожит, реально трясётся. Отлично. Значит, понимает, чем это пахнет.

— Н-не… не надо… — лепечет он. — Ч-чего ты хочешь?

— А ты как думаешь? — скалюсь я. — Я хочу возмездия.

Руки зудят так, что их сводит. Хочется въебать сразу. В эту мерзкую, кучерявую морду, чтобы аж хрустнуло.

Но я держусь, только ради неё.

«Всё будет хорошо» — мысленно посылаю Рите.

Знаю, она услышит, почувствует.

— Я… я не

— Тогда я напомню.

Нога летит сама, со всей силы, точно и жестко. Куда? Все верно, по его ноге.

Кучерявый орёт, пищит. Скулит, как побитая шавка, оседая вниз.

Бля. Сорвался всё-таки.

Ладно, один удар — ещё не пиздец.

— Я ничего не делал! — визжит чмошник. — Помогите!

— Завали ебало, — рявкаю я и зажимаю ему рот ладонью. — Страшно, сука?!

Хватаю за грудки, дёргаю на себя.

— А калечить девчонку тебе не было страшно, гнида?!

— Это не я! — захлёбывается он. — Не я!

Я ухмыляюсь, медленно и ядовито.

— Я знаю, что не ты.

Он замирает, и в этот момент из темноты выходят мои ребята, в чёрных куртках и со спокойными лицами. Они встают вокруг нас кольцом, без суеты и лишних слов.

Кучерявый оглядывается, видит все это и ломается окончательно.

— Ты нанял другого, — продолжаю я, наклоняясь ближе. — Чтобы самому руки не пачкать. Умный, да? Только вот беда…

Я делаю паузу, смакуя.

— Его уже поймали, и теперь твой подельник сидит в местах не столь отдаленных. И знаешь, что он рассказал?

Молчит, мразь. Слышу только его тяжёлое, рваное дыхание.

— Правильно: ты его нанял. Заплатил хорошенько, чтобы избить беззащитную девочку, которая мухи в жизни не обидела.

Слова выходят сквозь зубы.

— Сука…

Я снова пихаю его. Реально на грани нахожусь, ещё чуть-чуть, и я перестану себя контролировать.

Хорошо, что батя помог, сделал все по уму. Когда я рассказал ему про Риту и ту ситуацию, попросил помощи, подключить свои связи, он не отмахнулся, просто кивнул и сказал, что разберемся.

И мы разобрались. Быстро и четко.

Я смотрю на этого ублюдка сверху вниз и чувствую не удовлетворение. Нет…

Это пустота.

Потому что за всё это Рите всё равно пришлось заплатить болью. Она не знает о моём плане действий. После того, как она все в подробностях мне рассказала, я нарочно избегаю этой темы.

И когда я услышал о том, что её избил какой-то неизвестный в черном капюшоне, что бил точно в больную ногу и что дело касалось того уебка, который посмел её обидеть, да, того самого, которого отчислили по моей просьбе… Честно, я думал, мне ребра выломает. Едва я представил, что этот урод бил Риту, как ей было страшно и больно, мне самому так хреново стало, что едва удержал себя в руках. Хорошо, что я тогда сидел, иначе точно рухнул на пол.

— Ну давай… ударь меня… Ты же такой крутой, гроза академии… Покажи, на что ты способен…

Вот уёбок.

Стоит, дрожит, губы синие, глаза бегают, а всё равно тявкает. Специально провоцирует. Думает, если я сейчас сорвусь, если въебу, то всё, план полетит к чертям, а он выйдет жертвой.

Хитрый?

Да нихера ты не хитрый. Ты просто жалкий.

Меня аж перекручивает изнутри. Так, что хочется схватить его за башку и вбить лицом в бетон, пока он не перестанет дышать. Руки горят, челюсть сводит. Сердце лупит, как бешеное.

Я делаю шаг вперёд, и он дёргается, съёживается, будто уже получил.

— Не, братан, — толкаю я спокойно, даже слишком. — О такую падаль мне даже руки марать не хочется.

Он моргает, будто не верит. Видно, что ждал другого.

— Ты просто сейчас поедешь в участок, — продолжаю я, глядя ему прямо в глаза. — И уже полиция будет решать, что с такой тварью, как ты, делать дальше.

Он начинает дышать чаще, а я даже не повышаю голос. И от этого, кажется, этому уроду становится ещё страшнее.

— Ребята, грузите его.

Команда слетает с языка чётко, без эмоций, как будто я это сто раз уже делал.

Мои парни срабатывают мгновенно. Один выкручивает руку, второй заламывает вторую, третий фиксирует шею. Кучерявый орёт, дёргается, но его быстро гасят. Он уже не герой и даже не провокатор. Просто кусок дерьма, который понял, что доигрался.

Мне противно на него смотреть.

Я слышу, как его тащат, как он матерится, скулит, плачет. Слышал бы кто-нибудь со стороны, точно подумал бы, что это не человек, а побитая псина.

Я стою, сунув руки в карманы, и только сейчас понимаю, насколько я вымотан. Не физически, а морально. Будто из меня всю злость выкачали, оставив пустоту и тяжесть в груди.

Ну вот и всё, Тоха. Ты — молодец.

Ты справился.

Я думал, что после этого станет легче, что я почувствую удовлетворение, триумф, победу.

А нихера.

Есть только тихое, глухое спокойствие. И мысль: «главное, что я не перешёл грань.»

Перед глазами снова всплывает Рита…

Как она натянуто улыбается мне. Как сжимает мою руку и шепчет, что всё будет хорошо. Как старается быть сильной, даже когда ей пиздец как тяжело.

Ради неё я и не сорвался. Ради неё я сейчас не еду закапывать тело, а просто стою и жду, пока мои ребята погрузят этого уёбка в машину и передадут дальше по цепочке: следакам, бумажкам, статьям.

— Всё, — кивает Витёк. — Поехали.

Я киваю в ответ.

Затем сажусь в машину. И только когда двигатель заводится, позволяю себе опереться лбом о руль и выдохнуть.

— Всё будет хорошо, — говорю вслух, хотя адресую это не себе, а Рите.

Уверен, что когда она узнает новости, узнает, что все её обидчики наказаны, что я ни одного из них и пальцем не тронул (ну почти), она будет очень мной гордиться.

Глава 45

Рита

Гипс ощущается тяжёлым и непривычно чужим. Он тянет ногу вниз, будто постоянно напоминает: теперь ты не такая, как раньше. Я осторожно переставляю костыли, стараясь не задеть угол кровати, и в который раз раздражённо выдыхаю.

Чёрт. Бррр… Как же это неудобно.

Каждое движение будто происходит с точным расчётом, а каждый шаг — с паузой. Даже сесть нормально — это целая стратегия. Тело ноет, мышцы устают быстрее обычного, а нога под гипсом периодически зудит так, что хочется выть.

Но, несмотря на всё это… я все равно не унываю. Потому что врачи пообещали хороший прогноз, потому что если кости срастутся правильно, то я перестану хромать. Совсем.

Иногда я ловлю себя на странной мысли: а как это вообще, ходить ровно? Без перекоса, без привычного напряжения, без того, чтобы заранее продумывать каждый шаг…

Мне даже не верится, что это возможно.

Я так привыкла к своему дефекту, что он стал частью меня, моей походки, моей жизни, моей осторожности. А теперь… Теперь есть шанс, что всё будет по-другому.

Меня выписали из больницы. Сказали, что через три недели снимут гипс и

И вот тут начинается самое странное.

Я… живу у Тохи. Да-да, именно живу.

Если честно, я до сих пор не до конца понимаю, как это произошло. Антон просто молча забрал меня из больницы, посадил в машину и заявил, что я еду к нему. Всё, без обсуждений.

Я сопротивлялась, правда.

Говорила про общежитие, про то, что справлюсь, что не хочу быть ему обузой. Но Тоха выдал целый список аргументов, от которых невозможно было отбиться.

Во-первых, у него больше места.

Во-вторых, он всегда рядом и сможет помочь.

В-третьих, в общаге мне будет банально неудобно… лестницы, душ, теснота.

И, в-четвёртых… «мало ли кто снова решит тебя обидеть».

Последний аргумент парень сказал тихо, но так жёстко, что я сразу поняла: спорить с ним бесполезно.

Хотя после всей той шумихи, которая поднялась из-за ситуации с нападением, я почти уверена: теперь вряд ли кто-то осмелится. Слишком громко и показательно всё вышло, об этом случае даже упомянули в местных новостях.

Я безумно благодарна Антону за помощь и горжусь им.

Он выполнил своё обещание, не перешёл грань, не сорвался. Все мои обидчики наказаны в рамках закона. Для меня это было принципиально важно. Если бы Анохин не сдержался, у него могли бы быть проблемы. А я… я бы себе этого не простила.

Но один вопрос всё равно не даёт мне покоя. Я сижу на его кровати, моя загипсованная нога вытянута вперёд, аккуратно уложена на подушку. Я чувствую себя беспомощной, и это жутко бесит, ненавижу быть зависимой.

Хотя… Антон правда сильно мне помогает. Спокойно и без раздражения. Так, будто для него это абсолютно естественно.

И я знаю, что это временно, всего три недели, и все вернется на свои места, а может быть, даже заиграет новыми красками.

Я делаю вдох.

— Антон… — начинаю я. — Я знаю, что это ты оплатил операцию.

Он замирает на секунду, потом делает самый невозмутимый вид на свете, переводит взгляд в сторону и начинает разглядывать картины на стене, будто видит их впервые.

— Ха, глупость какая… — отмахивается он небрежно.

— Антон! — я повышаю голос и пытаюсь поймать его взгляд. — Я всё знаю, и тебе никак не отвертеться. Зачем ты это сделал…

Я вздыхаю, ведь прекрасно понимаю, о какой сумме идёт речь, и от этого внутри щемит.

Мне безумно приятно, правда, до слёз. Я и так догадывалась, что это была его инициатива. Доктор, конечно, уверенно говорил про «благотворительную акцию», которая «чудом» мне досталась… Но чудеса, как правило, имеют конкретные имена. И моё личное чудо носит имя Анохина Антона.

— И кто же тебе проболтался? — хмыкает он, наконец понимая, что дальше врать бессмысленно.

— Медсестра, — честно отвечаю я.

Он пожимает плечами, будто ничего такого не случилось.

— И что же она сказала?

— Сказала, что мне повезло, — тихо произношу я. — Что у меня замечательный молодой человек, который сделал такое доброе дело…

— Хм, ну спасибо, — бурчит он, будто речь вообще не о нём.

Я сглатываю.

— Антон… зачем ты это сделал? Это же очень дорого. Очень. А что скажут твои родители? Они же наверняка узнают…

Я запинаюсь, мне вдруг становится страшно. А вдруг они подумают, что я — та самая девушка, которая тянет из их сына деньги?

Антон резко становится серьёзным. Поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.

— Думаешь, я бы смог поступить иначе?

Я молчу, потому что ответ очевиден, от этого в груди становится ещё теснее.

— А насчёт родителей не парься, — добавляет он спокойно. — Они в курсе.

— Что? — я чувствую, как мне становится неловко. — Антон, я не хочу, чтобы они думали…

— Они так не думают, — перебивает он. — Вообще ты не должна была об этом узнать, — усмехается. — Потому что я знал: твоя головка начнёт думать о том, о сём, о пятом, о десятом… Знал, что эти глупые ненужные вопросы будут в ней крутиться бесконечно, не давать тебе покоя, мучать…

Он наклоняется и целует меня в макушку.

— Не думай об этом, ладно?

Он вдруг встаёт, смотрит в сторону так, словно наконец нашел то, что так долго искал, подходит к полке и берёт чёрный маркер. Возвращается, садится рядом.

— А если ты правда хочешь знать, почему я так поступил…

И затем начинает писать прямо на гипсе.

Медленно, аккуратно, старательно выводя каждую букву.

«Потому что я тебя люблю.»

И рядом — маленькое, нервное сердечко.

У меня перехватывает дыхание, глаза мгновенно наполняются слезами.

Это слишком… Слишком трогательно, слишком искренне.

Антон закрывает маркер, откладывает его и снова смотрит на меня. Берёт меня за руку.

— Ещё вопросы остались? — тихо спрашивает он. — Разве тот, кто любит, не пойдёт ради любимого человека на всё? Разве не вытащит из беды? Разве не сделает всё, чтобы он был счастливым?

Я качаю головой, ведь он абсолютно прав.

И, не сдерживаясь, поддаюсь вперёд и крепко обхватываю ладонями его лицо.

— Я тоже тебя люблю… — произношу я, едва сдерживая слёзы. — Ты… самый лучший, Антон…

Слова выходят хрипло, срываются, но в них нет ни капли сомнений. Я говорю их не из-за эмоций момента, не потому что он сделал для меня что-то большое и дорогое. Я говорю их потому, что чувствую, глубоко, до дрожи.

Антон замирает, вижу, как он на секунду перестаёт дышать, будто не ожидал услышать это вслух. Его взгляд темнеет, становится каким-то слишком внимательным, чистым и как никогда ясным.

Он аккуратно убирает мои ладони со своего лица и накрывает их своими. Тёплыми, большими, такими надёжными.

— Эй… — тихо шепчет он. — Только не плачь, ладно?

Но, конечно, поздно.

Слёзы всё равно катятся по щекам. Я злюсь на себя за эту слабость, но ничего не могу с этим поделать. Во мне сейчас слишком много всего: благодарности, любви, облегчения, надежды.

Антон наклоняется и осторожно прижимает меня к себе. Очень бережно, словно я хрупкая и могу рассыпаться от одного лишнего движения. Я утыкаюсь лбом ему в грудь и чувствую, как ровно и спокойно бьётся его сердце.

И мне вдруг становится… безопасно.

Так, как не было, наверное, никогда.

— Знаешь, — шепчу я, не поднимая головы, — Я всё ещё не верю, что это происходит со мной. Что я могу… выздороветь. Что перестану хромать.

Он проводит ладонью по моим волосам, медленно, успокаивающе.

— Ты обязательно будешь ходить ровно, — уверенно отвечает он. — И даже если вдруг нет… — он делает паузу, будто подбирая слова. — Это ничего не изменит... Для меня ты всё равно будешь самой красивой, самой любимой и

Я тихо всхлипываю и киваю, потому что сейчас не доверять ему просто невозможно.

Затем отстраняюсь и смотрю на гипс, на чёрные буквы, на это кривое, но от этого не менее милое сердечко.

Теперь это не просто гипс. Это напоминание о том, что рядом со мной человек, который не испугался, не отвернулся, не пожалел денег, времени, сил.

— Обещай мне кое-что, — выдыхаю я, поднимая на него взгляд.

— Что угодно, — без раздумий отвечает мне, продолжая держать мои руки у себя в руках.

— Если я начну злиться, психовать, беситься из-за своей беспомощности… — я криво улыбаюсь. — Ты не будешь считать меня капризной истеричкой.

Антон фыркает.

— Даже если будешь, — усмехается он, а затем принимает серьезный вид. — Всё равно не буду.

Я смеюсь сквозь слёзы. Тоха наклоняется и целует меня нежно, медленно. Так, будто никуда не торопится и знает, что теперь мы никуда не денемся.

И в этот момент я понимаю ещё одну важную вещь: даже если впереди будет сложно, даже если реабилитация окажется долгой и тяжёлой, даже если я снова буду сомневаться и бояться…

Я больше не одна.

И, кажется, именно это и есть самое настоящее счастье.

Эпилог

Рита

Десять лет спустя

— Спину ровно, не бойся, — спокойно и размеренно проговариваю я, придерживая повод. — Лошадь чувствует твой страх.

Дети слушают меня внимательно, кто-то сосредоточенно, кто-то с восторгом. Я люблю эти взгляды, такие чистые, открытые, без тени сомнений. Я люблю этот шум, запах сена, фырканье лошадей, утренний туман над дорожкой ипподрома.

Я работаю инструктором по конному спорту. Хотя это слово кажется слишком сухим для того, чем я живу. Я не просто тренирую, я учу детей чувствовать, доверять, дышать в одном ритме с лошадью.

Занятие заканчивается. Я провожаю детей, принимаю благодарности от родителей, киваю, улыбаюсь и прощаюсь с ними до следующей тренировки.

Затем возвращаюсь к своему Ветру.

— Ну что, мой хороший… — шепчу, ласково проводя ладонью по тёплой шее. Он мягко фырчит в ответ, наклоняет голову, будто хочет что-то сказать, как будто понимает меня лучше многих людей. Я искренне улыбаюсь. Господи, как же я люблю это место, всем сердцем, всеми клетками души.

Это моё место. Мой ипподром. Мой второй дом.

Я здесь не просто инструктор, я — хозяйка. Девушка, которая однажды поверила, что имеет право на счастье.

Продолжаю гладить Ветра по густой черной гриве, когда за спиной раздаётся звонкое, до боли родное:

— Мама! Мама!

Сердце невольно делает кувырок. Я оборачиваюсь и вижу, как мне навстречу летит моя главная ученица. Моя маленькая вселенная. Я срываюсь с места и бегу к ней, не думая ни о чём, кроме этого мгновения.

— Лера, солнышко… — шепчу, подхватывая её и прижимая к себе.

Целую в щёку, в макушку, в нос. Она смеётся, обнимает меня за шею, пахнет так сладко.

— Еле дождалась, — бросает Антон с легкой улыбкой, подходя ближе и бросая на меня тот самый взгляд, от которого тело покрывается мурашками. Любящий. Надёжный. Мой…

— Мама! Я хочу скорее покататься на лошадке! — требует Лера, сияя.

— Сейчас всё будет, милая, — отвечаю я и беру её за ручку, Антон тоже берет меня за другую руку и наклоняется ко мне, шепча прямо на ухо:

— Соскучился.

И хоть мы вместе уже десять лет, а семь из них — в браке, это слово каждый раз пускает ток по коже. Я люблю его. Безумно, глубоко, так, как когда-то даже боялась мечтать.

— Я тоже… — выдыхаю и бросаю ласковый взгляд на мужа, нежно чмокая в губы.

Я люблю нашу семью, наш дом, нашу жизнь. Я благодарна судьбе, которая однажды свела меня с Анохиным. Да, путь был сложный, тернистый, иногда невыносимо больной. Но я благодарна за всё. Моё сердце любит так сильно, что порой кажется, будто так любить просто невозможно. Нет, возможно всё.

Я помогаю Лере забраться в седло. Она уже многое умеет, сказывается постоянная практика и мой строгий, но заботливый контроль. Она едет шагом, под моим присмотром, а Ветер идёт спокойно и послушно. Для шестилетнего ребёнка это нормально, безопасно и правильно.

— Молодец, умница, — хвалю я ее.

— Мама, у меня почти получается! Смотри! — восторженно кричит Лера.

Антон мягко обнимает меня за плечи, целует в ушко.

— Вся в тебя, — шепчет.

Я сжимаю его руку крепче, и мы идем рядом с Ветром, наблюдая за тем, как наша девочка уверенно держится в седле.

В этот момент вдруг ловлю себя на мысли, что почти забыла, как когда-то хромала значительный промежуток своей жизни.

Та операция изменила всё, но сначала было тяжело. Первое время хромота все равно возвращалась, больше по привычке, чем по необходимости, как говорил врач. Было больно и страшно.

Но Тоха был рядом, всегда. Поддерживал, держал за руку, помогал делать каждый шаг. Сейчас мне уже непривычно его так называть, ведь студенческие времена давно прошли, и чаще я зову его просто любимый, а другие и вовсе официально, по имени и отчеству: Антон Витальевич.

Благодаря ему я снова научилась ходить ровно, снова поверила в себя. Спокойно окончила академию, больше не ловя на себе насмешливые взгляды. А когда нога окончательно пришла в норму, я сразу же вернулась к конному спорту.

Я смеялась тогда, как ребёнок, плакала от счастья. Эти эмоции были бесценны, ведь думала, что больше никогда не смогу… но смогла. Стала увереннее в себе, избавилась от комплексов.

Я помню, как переживала из-за родителей Антона. Сначала они держались холодно и осторожно. Наверное, не верили в серьёзность наших чувств. Но время всё расставило по местам. Вскоре они приняли меня и полюбили, а в Лере души не чают: балуют, забирают к себе, засыпают подарками, как это умеют только бабушки и дедушки.

После окончания академии Антон сначала помогал отцу с бизнесом. Потом понял, что хочет идти своей дорогой и открыл свою первую автомойку, потом вторую. Потом автосервис…

А дальше — рост, риски, работа без выходных. Сейчас его бизнес известен по всей области, и я безумно им горжусь.

Я забеременела на последнем курсе академии, через полгода после свадьбы, но даже в декрете не бросала конный спорт. Не могла, ведь это часть меня.

А три года назад Антон сделал то, во что я до сих пор не верю до конца. Он… подарил мне этот ипподром.

— Ты обязана заниматься тем, что любишь, — твердо сказал он тогда, когда я смотрела на это место и думала, что мне все

Теперь это место — мой второй дом.

Внимательно смотрю на Леру, Антона, на Ветра, на теплый закат над ипподромом, и понимаю: как же мне повезло.

У меня есть всё: любовь, семья, дело всей жизни. Я наполнена этим чувством до краёв.

И это самое лучшее состояние, которое только может быть. Желаю каждому его испытать.