Мама для дочери босса

Глава 1

Мама для дочери босса

Елена Валерьева

В тот день я собиралась просто вымыть пол в чужом роскошном аду и тихо уйти домой. Без скандалов, без унижений, без мужчин в дорогих пальто, которые смотрят на таких, как я, будто мы грязь, случайно научившаяся говорить. У жизни, как выяснилось, были другие планы. Причём, как всегда, самые идиотские из возможных.

— Осторожнее с водой! — рявкнула администраторша с ресепшена так, словно не я тут работала вторую смену подряд на износ, а лично пришла утопить их элитный семейный клуб. — Через десять минут поднимутся журналисты. Если кто-то поскользнётся, я тебя сама в этот коридор лицом вкатаю.

— Доброе утро тоже звучало бы неплохо, — буркнула я себе под нос, отжимая тряпку.

— Что?

— Говорю, поняла.

Я не спорила. Не потому что была покладистой. Просто устала. Усталость вообще делает из человека либо святую, либо убийцу, а я держалась где-то посередине. С шести утра я была на ногах: сначала аптека, потом клиника, потом автобус, в котором меня вмяли в стекло так, будто я не человек, а забытый пакет. И только после всего этого — смена в клубе «Аурелия», где богатые люди учили детей эмоциональному развитию, не умея справляться с собственными эмоциями на уровне детского сада.

Я работала здесь третий месяц. Официально — сотрудницей клининга. Неофициально — невидимкой с ведром и больной спиной. Невидимкой, у которой в кармане лежала смятая бумажка с суммой, нужной на лечение брата, и от этой суммы у меня иногда начинало темнеть в глазах.

— Ева! — снова донеслось с ресепшена. — Живее!

— Лечу, — тихо огрызнулась я.

Не лечу. Ползу. На морально-волевых и остатках злости.

Коридор на втором этаже блестел так, что в нём можно было увидеть свою бедность в высоком разрешении. Мрамор, латунь, белые диваны, огромные окна, живые орхидеи в вазах, стоимостью, наверное, как моя аренда за месяц. Я ненавидела это место именно в такие минуты — когда оно казалось слишком красивым для чужой боли. Потому что боль сюда тоже приходила. Просто не в дешёвом пуховике и с пакетом лекарств, а в кашемировом пальто, с личным психологом и улыбкой, от которой пахло дорогой мятой.

Я наклонилась, чтобы собрать капли воды у стойки, и в этот момент лифт бесшумно раскрылся. Сначала я увидела охрану, потом камеры, потом людей с планшетами и нервными лицами. А потом — его.

Он вышел из лифта так, будто не шёл, а разрезал под себя пространство. Высокий, холодный, собранный. В тёмном пальто, с лицом, будто его вырезали не из плоти, а из камня и дурного характера. Из тех мужчин, рядом с которыми воздух сам становится дисциплинированнее, а люди — тише. За ним тянулся хвост: пиарщица, администраторы, оператор, ещё какие-то помощники. И все они были настроены на одну волну — на него.

— Камера готова? — спокойно спросил он.

Голос оказался низким, ровным, очень опасным. Не потому, что громкий. А потому, что таким голосом не просят — таким голосом решают.

— Да, Арсений Владиславович, — засуетилась пиарщица. — Мы можем начинать в любой момент. Прессу уже впустили в зал. Осталось снять короткий анонс и вашу речь.

Арсений Владиславович. Ну конечно. Кто же ещё. Я слышала это имя последние две недели чаще, чем своё собственное. Арсений Воронцов — владелец сети образовательных центров, благотворительного фонда, пары технологических компаний и, если верить новостям, половины этого города по настроению. Вдовец, миллиардер, идеальный отец из газетных интервью и мужчина, о котором писали так, будто он не человек, а союз банковского счёта и безупречной челюсти.

Я взяла швабру и хотела тихо уйти в соседний коридор. Правда хотела. Но не успела.

— Стоп, — бросил он, даже не глядя в мою сторону.

Я замерла. Пиарщица — тоже. Вообще все вокруг замерли. Потом он перевёл взгляд вниз: на ведро, на мокрый пол, на мои дешёвые кроссовки, на серую форму. И только после этого посмотрел мне в лицо.

Господи, какой же у него был взгляд. Не заинтересованный, не похотливый — хуже. Оценивающий. Как будто за три секунды он решил, сколько я стою, сколько неудобств создаю и как быстро меня можно убрать из кадра.

— Это что? — спросил он.

Администраторша тут же вытянулась:

— Простите, сейчас уберём.

Я усмехнулась. Вот всегда так. Будто я не человек, а случайно забытая табличка «Осторожно, мокрый пол».

— Вообще-то я тоже здесь стою, — сказала я.

Пиарщица побледнела. Администраторша, кажется, мысленно уже копала мне могилу. А он посмотрел прямо на меня с тем же ледяным спокойствием, будто я была не женщиной, а ошибкой логистики.

— Тогда скажите, почему вы моете пол именно сейчас, когда площадка подготовлена к съёмке?

— Потому что пол грязный именно сейчас, — отрезала я. — У грязи, знаете ли, нет уважения к вашему графику.

Где-то справа кто-то задохнулся. Я — тоже, но уже мысленно. Потому что мой рот иногда открывается быстрее инстинкта самосохранения.

Воронцов чуть наклонил голову.

— Смело.

— Честно.

— Грубо.

— По факту.

Он молчал ровно секунду, но эта секунда по ощущениям была длиннее моей прошлой зимы. Потом спросил:

— Как вас зовут?

— А зачем? В чёрный список вносить будете?

— Уже внесли, — процедила администраторша.

— Ева, — сказала я, не сводя с него глаз. — Ева Ланская.

— Ева Ланская, — повторил он. — Освободите помещение.

— А если я ещё не закончила работу?

— Закончите позже.

— У меня по графику сейчас этот этаж.

— А у меня по графику сейчас съёмка.

Я стиснула зубы. Ненавижу людей, которые уверены, что их «сейчас» важнее чужого «всегда».

— Поздравляю.

Пиарщица чуть не выронила планшет. Воронцов сделал шаг ко мне — не спеша, не повышая голос, но так, что я вдруг особенно остро почувствовала разницу между нами во всём. В деньгах, в власти, в праве сказать «уйдите» и ожидать, что мир немедленно подвинется.

— Поздравления оставьте себе, — сказал он негромко. — И заберите это.

Он кивнул на ведро. Это. Не «инвентарь», не «пожалуйста, уберите», не «ваши вещи». Просто — это. Во мне что-то тонко звякнуло. Я знала этот звук: так внутри ломается последняя

— Вы всем людям так говорите? — спросила я тихо.

— Только тем, кто мешает работать.

— Я, между прочим, тоже работаю.

— Нет, — ровно ответил он. — Сейчас вы мешаете.

После таких фраз либо молчат, либо увольняются, либо делают глупости. Я, как всегда, выбрала третий путь.

— Интересно, — сказала я, чувствуя, как по позвоночнику поднимается злость, — вам не приходит в голову, что если бы кто-то вроде меня не мыл здесь полы, вы бы очень быстро заметили, чем пахнет ваше величие?

Тишина стала такой плотной, что ею можно было накрывать мебель. Кто-то отвёл глаза, кто-то, наоборот, уставился на меня с почти суеверным ужасом. А Воронцов смотрел так, будто впервые видел нечто мелкое, шумное и досадное, что всё же рискнуло укусить его за палец.

— Вы позволяете себе слишком много, — произнёс он.

— Нет, это вы привыкли, что вам позволяют слишком много.

Администраторша пискнула:

— Ева, замолчи немедленно!

Но меня уже несло. Не только из-за него. Из-за счёта за лекарства. Из-за Макса, который улыбался мне через боль и делал вид, что всё не так страшно. Из-за подработок, автобусной духоты, ночных смен и постоянного «девочка, подай», «девочка, вытри», «девочка, не отсвечивай». Из-за всего этого мира, где кто-то покупает новый автомобиль, а кто-то считает, сколько таблеток можно не взять сегодня, чтобы хватило на перевязки завтра.

— Ева, — повторил он уже жёстче. — Выйдите.

— А то что?

Дура. Какая же я дура.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра. От него пахло холодом, дорогим парфюмом и опасным самоконтролем. Он был действительно красив. Несправедливо красив. Из тех, кому природа сначала выдала лицо для обложки, а потом решила уравновесить это характером карающего божества.

— А то, — сказал он тихо, — вы больше здесь не работаете.

Вот и всё. Без крика, без злорадства, без усилий. С тем самым страшным спокойствием, которым богатые люди ломают чужую жизнь между глотком кофе и второй встречей на день.

Я почувствовала, как похолодели пальцы. Мне нельзя было терять эту работу. Нельзя. Никак. Вообще. Но вместо того, чтобы сделать единственно умное — проглотить, извиниться, опустить глаза, — я вдруг увидела своё отражение в стеклянной двери: себя с ведром, его в дорогом пальто, камеры за спиной, люди, которые уже вот-вот поволокут его в красивый зал рассказывать миру о семейных ценностях. И меня сорвало.

Наверное, у каждого человека есть секунда, после которой жизнь делится на «до» и «после». Моя пахла хлоркой.

Я схватилась за ручку ведра.

— Ева! — взвизгнула администраторша.

Поздно.

Я вскинула ведро одним яростным движением — и грязноватая вода полетела прямо в него. На Арсения Воронцова. На его безупречное пальто, белую рубашку, каменное спокойствие. Кто-то вскрикнул, кто-то ахнул, а камера, кажется, продолжала снимать.

Вода стекала с него тонкими струйками по лацканам, подбородку, воротнику. Капала на мраморный пол, который я, между прочим, только что вымыла. Я застыла. Он — тоже.

Лучше бы он заорал. Правда. Лучше бы сорвался, выругался, ударил кулаком в стену, велел охране немедленно вышвырнуть меня в окно. Но он просто смотрел. И в его взгляде было такое ледяное бешенство, что впервые за весь разговор я по-настоящему испугалась.

— Папа!

Все обернулись.

Из боковой двери выбежала девочка лет пяти в жёлтом кардигане, с растрёпанной косичкой и огромными серьёзными глазами. Она затормозила в двух шагах, увидела мокрого отца — и вдруг расхохоталась. Не улыбнулась, не хихикнула, а именно расхохоталась: звонко, заразительно, до икоты.

— Папа мокрый! — объявила она с искренним восторгом. — Папа как из фонтана!

Я моргнула. Воронцов — тоже. А девочка уже подбежала ко мне и спросила заговорщическим шёпотом:

— Это ты его облила?

— Ну… технически да.

— Круто.

Пиарщица, кажется, была готова упасть в обморок. Охрана застыла, потому что, видимо, в инструкции не было пункта «что делать, если дочь босса в восторге от нападения с ведром».

Девочка перевела взгляд на отца и совершенно спокойно сказала:

— Мне она нравится.

О нет. Нет-нет-нет. Только не это.

Я увидела, как у Воронцова дёрнулась челюсть.

— Майя, — сказал он негромко. — Подойди ко мне.

— Не хочу.

— Сейчас.

— Нет.

Она упрямо прижалась ко мне боком, будто я была не уборщица с наклонностью к саморазрушению, а её личный телохранитель. Я стояла с пустым ведром и чувствовала, как реальность окончательно теряет остатки стыда.

Из зала уже доносился шум прессы. Кто-то из журналистов заметил движение в холле. И именно в этот момент откуда-то выскочил Влад — тот самый юркий тип в дорогом спортивном костюме, с микрофоном и лицом человека, для которого чужая катастрофа — это утренний кофе.

Он окинул взглядом мокрого миллиардера, меня, ребёнка, камеры — и в глазах у него вспыхнул чистый продюсерский экстаз.

— Гениально, — выдохнул он. — Просто гениально.

— Влад, даже не начинай, — процедил Воронцов.

Но было поздно.

Влад уже повернулся к журналистам с широкой, хищной улыбкой.

— Господа! — провозгласил он. — Кажется, вы только что стали свидетелями идеального старта нового проекта.

— Какого ещё проекта?.. — пробормотала я.

Он посмотрел на меня почти ласково и добил:

— «Отец ищет маму». Поздравляю, дорогая. Кажется, ты только что вошла в историю.

Я уставилась на него. Потом — на Воронцова. Потом — на девочку, которая всё ещё держалась рядом со мной и выглядела так, будто получила лучший подарок за год.

— Я никуда не вхожу, — сказала я. — Я вообще домой хочу.

— Боюсь, — улыбнулся Влад ещё шире, — теперь всё будет немного сложнее.

Воронцов шагнул вперёд. Его лицо стало совершенно непроницаемым.

— Все в мой кабинет, — сказал он.

А потом посмотрел прямо на меня и добавил:

— А вы, Ева Ланская, даже не пытайтесь сбежать.

Я вздёрнула подбородок.

— А то что? Ещё раз уволите?

На этот раз он усмехнулся. Страшно. Коротко. Без капли тепла.

— Нет, — ответил он. — На этот раз вы мне заплатите за своё представление.

И вот тогда я поняла, что ведро воды было только началом.

Глава 2

Кабинет Арсения Воронцова выглядел так, будто в нём не работали, а выносили приговоры. Стекло, дерево, графит, идеальный порядок и такая стерильная роскошь, что даже совесть тут, наверное,

В кабинете остались только четверо: я, сам Воронцов, его дочь Майя и Влад. Последний устроился так свободно, будто не присутствовал при чужом личном апокалипсисе, а пришёл на удачный кастинг. Майя болтала ногами в кресле у окна и, судя по лицу, не видела в происходящем вообще никакой трагедии. Одна я ощущала себя человеком, который только что совершил блестящее карьерное самоубийство.

— Ведро поставьте, — произнёс Воронцов.

— А то вы нервничаете рядом с оружием массового поражения?

Он посмотрел на меня тем своим взглядом, который уже начинал мне подозрительно хорошо запоминаться.

— Поставьте. Ведро.

Я поставила. Не потому что испугалась. Хотя ладно, именно потому.

Он снял мокрое пальто и бросил его на спинку стула. Двигался так, будто даже после ведра с грязной водой не мог позволить себе ни одного лишнего движения. Влад же, наоборот, выглядел почти счастливым.

— Арсений, — радостно начал он, — если ты сейчас меня не убьёшь, я объясню, почему произошло лучшее, что могло случиться с этим проектом.

— У тебя ровно две минуты, — холодно сказал Воронцов. — И только потому, что Майя смеётся.

Влад вскинул палец, будто именно этого и ждал.

— Вот! Именно. Впервые за долгое время. И не через силу, не потому что кто-то умно выстроил сценарий, не потому что хорошая няня вовремя рассказала сказку. А по-настоящему. Ты сам говорил, что проект нужно перезапустить, потому что от вылизанных кандидаток уже тошнит даже камеру. Хотел живое? Получай. Вот тебе живая энергия. Непричёсанная. Со шваброй. С характером. С контактом с ребёнком.

Он ткнул в мою сторону ладонью, как будто представлял миру редкий артефакт. Я сложила руки на груди.

— Я не энергия. Я человек, который через пять минут поедет домой.

— Нет, — с пугающей ласковостью сказал Влад. — Ты человек, который только что на камеру облил самого обсуждаемого холостяка города и понравился его дочери. Домой ты, конечно, поедешь. Но уже не в ту жизнь, в которой была час назад.

— Это угроза?

— Это телевизионная реальность.

— Я ни в каком шоу участвовать не буду.

— А я не спрашивал, — почти ласково ответил он.

— Зато я спрашиваю, — вмешался Воронцов.

Голос у него был ровный, но воздух в комнате сразу похолодел.

— С каких пор ты принимаешь решения за меня?

Влад картинно пожал плечами.

— С тех пор, как ты начал запарывать хороший материал идеальностью. Посмотри на ситуацию трезво. Ты ищешь женщину, которая сможет войти в жизнь Майи. Не очередную глянцевую статуэтку, не инвестора в удачный брак и не претендентку на фамилию. А человека, рядом с которым ребёнок оттаивает. Я сегодня это увидел.

— Рядом с ней Майя увидела, как её отца облили грязной водой, — процедил Воронцов. — Это повод для психотерапии, а не для кастинга.

Я фыркнула:

— Вообще-то, это было заслуженно.

— Молчите, — сказал он, даже не поворачиваясь ко мне.

— С удовольствием, как только перестану быть предметом обсуждения, словно табуретка.

Он наконец перевёл взгляд на меня. На этот раз в нём было уже не только раздражение. Что-то ещё. Настороженность, может быть. Или попытка понять, кто я такая, кроме хамоватой уборщицы с суицидальными наклонностями.

— Как давно вы здесь работаете? — спросил он.

— Три месяца.

— Образование?

— А вы собеседование проводите или досье собираете?

— Ева, — неожиданно подал голос Влад, — лучше отвечай. Поверь, это самый мягкий вариант развития событий.

Я зло выдохнула.

— Учусь заочно. Педагогический. Логопедия и коррекционная педагогика.

На лице Воронцова ничего не дрогнуло, но Влад сразу оживился:

— О, уже интереснее.

— Ничего не интереснее, — отрезала я. — И это всё равно не делает меня участницей вашего цирка для богатых невротиков.

Майя до этого молчала, но тут подняла голову.

— А я хочу.

Мы все повернулись к ней. Она слезла с кресла, подошла ближе и встала рядом с отцом, хотя смотрела не на него, а на меня.

— Пап, я хочу её.

Вот это была формулировка. Будто я щенок, плед и новая жизнь в одном флаконе. Воронцов прикрыл глаза всего на секунду, но в этой секунде было столько усталости, что мне вдруг стало не по себе.

— Майя, — сказал он. — Людей не выбирают так.

— Ты сам сказал, что мне нужна мама.

— Я сказал, что ищу человека, с которым тебе будет хорошо.

— Мне с ней хорошо.

Я почувствовала совершенно неуместный укол в груди. Потому что дети не играют в политику. Они либо тянутся, либо нет. И эта маленькая чужая девочка сейчас говорила так просто, что даже мне стало нечем защищаться.

— Она смешная, — добавила Майя. Потом подумала и добила: — И не боится тебя.

Влад беззвучно закашлялся в кулак, скрывая смех. Я же еле удержала лицо, а Воронцов прикрыл глаза уже не от усталости — от безысходности.

— Майя, зайка, — осторожно вмешался Влад, — давай мы сейчас с папой и с Евой немножко поговорим, а потом обязательно всё решим.

— Ты врёшь, — спокойно сказала девочка.

— Иногда, — согласился он. — Но сейчас нет.

Она перевела взгляд с него на отца, потом на меня и вдруг подошла совсем близко.

— Ты уйдёшь? — спросила тихо.

Все мои острые ответы, колкости и защитные реплики куда-то исчезли.

— Я… не знаю.

— Не уходи.

Господи. Это было нечестно. Совсем. Когда взрослые давят, я умею кусаться. Когда так смотрит ребёнок, у которого внутри целая пустая комната вместо материнского тепла, всё становится сложнее.

— Майя, — уже жёстче сказал Воронцов.

Она вздохнула, как маленькая старушка, и ушла к двери. Уже на пороге обернулась:

— Если ты её обидишь, я с тобой не буду разговаривать.

Дверь закрылась. Несколько секунд никто не двигался.

Потом Влад развёл руками:

— Ну? Я же говорил.

— Выйди, — сказал Воронцов.

— С удовольствием. Только подумай головой, а не гордостью. Ребёнок, реакция, живой контакт, контраст, история — идеальный материал.

— Выйди.

Влад направился к двери, но возле меня

— Если что, торгуйся. С них можно выжать очень много.

— Я всё слышу, — ледяным тоном сказал Воронцов.

— На то и расчёт, — хмыкнул Влад и исчез.

Мы остались вдвоём.

Вот тут стало по-настоящему неуютно. При свидетелях злиться легче. Есть на кого отвлечься. Есть где разбрасываться сарказмом. А когда в кабинете только ты и мужчина, которого ты только что облила грязной водой, всё становится заметно честнее.

Он подошёл к столу, взял салфетку и промокнул рукав рубашки.

— Сядьте, — сказал он.

— Постою.

— Это не предложение.

— А у меня, похоже, хроническая аллергия на приказы.

— Прекрасно. Значит, страдать будете молча.

— Вы всегда такой обаятельный или это только для персонала?

Он посмотрел почти с интересом.

— Вы действительно не боитесь.

— Ещё как боюсь, — честно ответила я. — Просто поздно уже.

Вот тут что-то мелькнуло у него в лице. Совсем чуть-чуть. Но я увидела: такая честность ему не привычна.

— Ваш поступок имеет последствия, — сказал он.

— Я догадалась.

— Вы напали на меня при свидетелях. На съёмке. В присутствии прессы.

— Напала — это громко. Там было полведра воды и накопленная классовая ненависть.

— Вы, кажется, не понимаете серьёзности положения.

— Нет, это вы не понимаете, как достали люди, которые разговаривают с теми, кто убирает за ними, будто у нас нет ни лица, ни достоинства.

Он выпрямился. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Вам нужны деньги? — спросил он вдруг.

Я вспыхнула мгновенно.

— Да вы…

— Это не оскорбление. Это вопрос.

— А если да? Что дальше? Купите мне новый характер?

— Нет. Куплю ваше участие.

Я уставилась на него, не веря.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— То есть вы решили, что можно достать чековую книжку и всё будет отлично?

— Нет. Отлично не будет. Но, возможно, будет функционально.

Я расхохоталась — от злости, усталости и абсурда.

— Вы невозможный человек.

— Мне часто это говорят.

— И много находится желающих сыграть маму вашему ребёнку за деньги?

Он замолчал, и тишина стала тяжелее.

— Слишком много, — ответил он наконец. — Но Майя не выбрала ни одну.

Я сглотнула. Это было сказано без игры, без жалости к себе, просто как факт.

— И вы решили, что теперь нужна я?

— Я пока ничего не решил. Но у вас есть сутки подумать над предложением.

— Каким именно?

Он назвал сумму.

Мир качнулся. Это были не просто деньги. Это были лекарства, реабилитация, долги, передышка. Возможность перестать каждую неделю считать, чем можно пожертвовать, чтобы хватило на самое важное.

Я ненавидела этот момент. Ненавидела себя за то, что не могу сразу швырнуть отказ ему в лицо.

Он это увидел. Конечно увидел.

— У вас сутки, Ева Ланская, — сказал он. — До завтра.

Я развернулась к двери, потому что если бы осталась ещё на минуту, либо согласилась бы, либо расплакалась от бессилия.

— И Ева, — остановил он меня.

Я обернулась.

— Если захотите облить меня ещё раз, используйте хотя бы чистую воду.

Я уставилась на него.

Он стоял с каменным лицом, и только в глазах — в самой глубине — было что-то очень похожее на насмешку.

— А вы, — ответила я, — в следующий раз не разговаривайте с людьми как с мебелью.

— Не обещаю.

— И я не обещаю.

— Уже заметил.

Я вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем требовали приличия, и только в коридоре поняла, что у меня дрожат колени.

Глава 3

На улицу я вылетела с ощущением, будто только что пережила аварию, допрос и нервный срыв в одном флаконе. Возле входа уже топтались журналисты, и по их лицам было ясно: кадр с ведром разошёлся по внутренним чатам быстрее, чем я успела дойти до лифта. Кто-то курил, кто-то проверял телефон, кто-то стоял с видом стервятника, почуявшего мясо. Я натянула капюшон и попыталась проскользнуть мимо толпы незаметно. Наивная.

— Девушка! Это вы были наверху?

— Скажите, вы новая участница проекта?

— Как вас зовут?

— У вас роман с Арсением Воронцовым?

— Это была постановка?

— Вы давно знакомы?

Я прорывалась через них молча ровно три секунды. На четвёртой сдалась.

— Потому что у меня богатый внутренний мир, — огрызнулась я на особенно настойчивый микрофон.

— Так это правда? Вы участвуете?

— Вы из персонала клуба?

— Вы мать Майи?

— Вы с ума сошли? — выдохнула я.

Ко мне уже тянули телефоны, микрофоны, чужие руки. Кто-то наступил мне на шнурок, кто-то толкнул плечом, и в этот момент я вдруг очень ясно поняла одну вещь: Воронцов не соврал. После сегодняшнего меня действительно найдут все.

Я вырвалась и почти бегом ушла к остановке. Сердце колотилось так, словно действительно что-то начиналось. Или заканчивалось — тут я ещё не решила.

В автобусе я села у окна и только тогда смогла выдохнуть. Телефон в кармане вибрировал без остановки. Сначала сообщения от коллег: «Ты жива?», «Тебя уже везде обсуждают», «Ева, ты совсем больная?». Потом номер Нины, нашей старшей по смене.

Я ответила не сразу. И так знала, что услышу.

— Ну? — сказала я.

— Ну?! — истерично отозвалась Нина. — Это я тебя должна спросить: ну?! Ты что устроила?

— Не день, а праздник, согласись.

— Ева, не шути. Здесь уже всех трясут. Администраторша орёт, пресс-служба бегает кругами, охрана шерстит записи. Ты хоть понимаешь, кого облила?

— Угу. Главный экспонат музея тщеславия.

— Господи, Ланская. Тебя либо посадят, либо купят. Я уже не знаю, что хуже.

Я невесело усмехнулась.

— Меня уже попытались купить.

На том конце повисла пауза.

— Что?

— Долго рассказывать.

— Так. Стоп. Ты где сейчас?

— В автобусе.

— Домой?

— Нет. К Максу.

Снова тишина — уже другая. Нина знала про брата. Немногие знали, но она — да. Потому что пару раз подменяла меня, когда я срывалась в клинику.

— Как он?

— По-разному. Сегодня лучше. Вчера было хуже. Всё как обычно.

— Ева… если тебя реально уволят…

— Не если. Уволят.

— Тогда что?

Я посмотрела в окно. За стеклом плыл вечерний город: пакеты, остановки, люди, которые спешили домой к тем, кому можно

— Тогда, — сказала я тихо, — видимо, начну продавать душу в розницу.

— Не нравится мне твой голос.

— Мне тоже.

— Ты только глупостей не делай.

Я прикрыла глаза. Слишком поздно, Нина. Глупость я уже сделала. Теперь выбираю последствия.

Клиника встретила меня знакомым запахом антисептика, лекарств и чужой вымотанности. Макс сидел в холле у окна с книгой на коленях — худой, упрямый, бледный, но с живыми глазами. И именно это каждый раз меня спасало. Пока в глазах человека есть злость на обстоятельства, он ещё не сдался.

— О, звезда пришла, — сказал он, увидев меня.

Я застыла.

— Это ещё что значит?

— Это значит, что меня сегодня поздравляли с тем, что моя сестра решила ворваться в медиапространство через нападение на миллиардера.

— Уже и сюда дошло?

— Ева, — фыркнул он, — в стране, где людям скучно, такое разлетается быстрее вируса.

Я села рядом и уткнулась лбом ему в плечо.

— Я всё испортила.

— Не факт. Может, наоборот. Ты же у нас катастрофа с потенциалом.

— Очень смешно.

— Я серьёзно.

Я подняла голову. Он смотрел внимательно, слишком внимательно для младшего брата, который формально должен был быть проблемой, а по факту давно стал моей единственной взрослой опорой.

— Что случилось? — спросил он уже без шуток.

Я рассказала. Не всё, но главное — да. Про кабинет, про девочку, про проект, про деньги. Макс молчал долго, перебирая пальцами край книги.

— И ты думаешь соглашаться? — спросил он наконец.

— Я думаю, что у нас нет времени на гордость.

— Не смей так говорить.

— А как мне говорить? — Я резко выпрямилась. — У нас долг за лекарства, за курс, за анализы. Следующий этап через три недели. Я всё посчитала. У меня две подработки, учёба на паузе, я сплю по четыре часа. И если один ледяной миллиардер готов заплатить мне за роль в своём цирке, скажи честно, Макс, что именно я должна выбрать? Принципы? Очень красиво. Жаль, ими не оплачивают счета.

Он поморщился.

— Не из-за меня.

— Замолчи.

— Ева…

— Замолчи, я сказала.

Голос сорвался. Не на него — на весь мир. На бессилие. На этот вечный выбор между унижением и необходимостью.

Макс опустил голову.

— Я ненавижу это, — сказал он тихо.

— Я тоже.

— Ненавижу, что ты всё тащишь на себе.

— А я ненавижу, что ты считаешь себя грузом.

Он сжал челюсти.

— Потому что им себя и чувствую.

— Не смей. Даже не начинай.

У меня защипало глаза. Прекрасно. Истерика у автомата с кофе. Осталось только окончательно развалиться на части и попросить у вселенной скидочную карту на страдания.

Макс вздохнул и осторожно коснулся моей руки.

— А этот Воронцов? Он какой?

Я хмыкнула сквозь ком в горле.

— Как будто дорогой холодильник научили презрению.

Брат неожиданно рассмеялся.

— Уже интереснее.

— Ничего не интереснее.

— Но красивый?

Я уставилась на него.

— Ты серьёзно сейчас?

— Да.

— Очень.

— Значит, красивый, — довольно кивнул он.

— Макс!

— Что? Я просто собираю данные. Вдруг моя сестра собирается войти в опасную зону — богатый, травмированный, красивый, с ребёнком. Это же классическая катастрофа.

— Я не собираюсь в него входить.

— В опасную зону или в миллиардера?

— Господи, какой ты противный.

Он снова усмехнулся. Потом посерьёзнел.

— Только пообещай одну вещь.

— Какую?

— Если почувствуешь, что тебя там ломают — уйдёшь. Не ради меня. Ради себя.

Я не ответила сразу. Потому что обещать такое — значит допускать мысль, что я ещё умею выбирать себя. А я давно уже жила не так.

— Ева.

— Ладно, — выдохнула я. — Обещаю.

Он кивнул, но я видела: не поверил до конца. И правильно. Я бы себе тоже не поверила.

Домой я добралась поздно вечером. Подъезд, как всегда, пах сыростью, кошками и чьим-то безнадёжным ремонтом. Моя квартира встретила тишиной: однушка, старый стол, диван, чайник, учебники, распечатки и чашка с треснутой ручкой, в которой обычно умирали карандаши и надежда.

Я прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Телефон снова завибрировал. Номер незнакомый.

— Да? — устало сказала я.

— Добрый вечер, Ева Ланская. Меня зовут Игорь Сафронов, я юрист Арсения Владиславовича Воронцова.

Ну конечно. Ангелы ада работают посменно.

— Чем обязана?

— Я хотел уточнить, получили ли вы предложение и готовы ли завтра обсудить детали контракта.

— Вы удивитесь, но люди обычно сначала спрашивают, согласна ли другая сторона.

— Именно это я сейчас и делаю.

Я хмыкнула.

— Передайте Арсению Владиславовичу, что я думаю.

— Передам. Во сколько вам удобно подъехать?

— А с чего вы взяли, что я вообще приеду?

— С того, что мой опыт подсказывает: когда человек просит сутки на размышление, он уже наполовину внутри решения.

Я стиснула телефон крепче.

— А если ваш опыт ошибается?

— Тогда завтра в десять утра машина не дождётся вас у дома.

Я выпрямилась.

— Какая ещё машина?

— За вами будет отправлен автомобиль. В десять.

— Я не давала адрес.

— Доброй ночи, Ева.

Он положил трубку.

Я ещё секунду сидела молча, потом посмотрела на телефон и сказала в пустую квартиру:

— Ненавижу богатых.

Потом пошла ставить чайник. Потому что перед большим жизненным провалом человеку хотя бы нужен кипяток.

Глава 4

Утром я проснулась с ощущением, будто по мне ночью проехались все решения, которых я не хотела принимать. Телефон показывал 8:12. На кухне было холодно, за окном моросил серый дождь, а на столе лежали счета, блокнот с расчётами и вчерашняя бумажка, на которой я в который раз пыталась свести воедино: сколько нам нужно, сколько у меня есть и насколько вселенная издевается. Ответы были простые и унизительные. Нужно — много. Есть — мало. Издевается — регулярно.

Я сварила себе кофе, такой крепкий, что им можно было оживлять мёртвых, и села за стол. Передо мной лежал список расходов на ближайший месяц: лекарства, транспорт, реабилитация, перевязочные материалы, отдельной строкой — «не развалиться самой». Жаль, это ни одна страховая не покрывает. Телефон завибрировал. Нина прислала сообщение: «У входа в твой дом

Я подошла к окну и отодвинула штору. Стояла. Большая, чёрная, дорогая настолько, что рядом с ней мой двор смотрелся особенно честно. Водитель в тёмном пальто. Двигатель не заглушён. Всё вежливо, чинно, жутко. Будто не за мной приехали, а за моей свободой.

Следом пришло ещё одно сообщение. От Игоря Сафронова: «Доброе утро. Я внизу. Если решите ехать — буду ждать до 10:15». Я вернулась к столу и закрыла лицо руками. Вот он, тот самый момент, когда гордость сидит напротив необходимости, и одна из них должна уступить. Я думала о Максе. О том, как он вчера делал вид, что волнуется не за себя, а за меня. О том, как врач сказал: следующий блок терапии нельзя затягивать. О том, что сумму, названную Воронцовым, я в обычной жизни не соберу даже за несколько лет.

А потом я подумала о Майе. О её коротком «не уходи». И поняла, что именно это, а не деньги, почему-то оказалось последней каплей. Не знаю, почему. Может, потому что одно дело — торговаться с жизнью ради счёта, и совсем другое — знать, что где-то есть ребёнок, который уже успел зацепиться за тебя сильнее, чем ты имеешь право позволить.

— Чёрт с вами, — сказала я в пустоту.

Я спустилась ровно в 10:09. На мне были джинсы, чёрный свитер, старое пальто и лицо человека, который идёт не на встречу, а на добровольное осложнение жизни. Водитель открыл дверь и безразлично пожелал доброго утра. Я села внутрь, увидела светлую кожу сидений, тишину, аккуратный салон и почувствовала себя ещё более дешёвой, чем обычно.

На переднем сиденье лежала папка. Разумеется. На ней — моя фамилия.

— Это ещё что? — спросила я.

— Материалы для ознакомления, — отозвался водитель.

Я открыла папку и с первых страниц поняла: люди Воронцова привыкли не предлагать, а оформлять судьбы документально. Там было всё — справка о проекте, черновик договора, обязательства сторон, режим конфиденциальности, пункты о медиа-сопровождении, штрафах, репутационных рисках и психологическом сопровождении участников. И в самом конце — сумма. Та самая. От неё в ушах начинало шуметь.

Ниже шло название: «Проект “Дом для Майи”». Слащаво. Умно. Человечно ровно настолько, насколько нужно для продажи. Я дочитала до формулировки «поиск значимого взрослого для ребёнка в условиях сопровождения семьи» и невольно хмыкнула. Конечно. Это не шоу, а «социально-психологический формат». Как будто если назвать клетку студией, она перестаёт быть клеткой.

Офис Воронцова на этот раз встретил меня тишиной и охраной. Уже без швабры, без ведра и без внезапной ярости, которая вчера придавала мне ощущение морального превосходства, я чувствовала себя здесь заметно менее вооружённой. Меня подняли на восьмой этаж и проводили в переговорную, где уже ждали Сафронов и Влад.

— Ева! — воскликнул Влад с таким воодушевлением, будто я пришла не по нужде, а по любви. — Слава рейтингу, ты здесь!

— Не обольщайтесь, — сухо сказала я, садясь. — Я пришла не к вам. Я пришла к цифрам.

— Обожаю честных людей, — радостно ответил он.

— А я — нет.

Сафронов подвинул ко мне стакан воды.

— Прежде чем вы примете решение, я обязан разъяснить юридическую сторону.

— Звучит как начало хорошего кошмара, — пробормотала я.

Он будто не услышал. Заговорил о публичности, личной информации, стилистах, кураторах, психологах, правилах контакта с ребёнком и запрете самостоятельных разговоров с прессой. Влад вмешивался с таким видом, будто всё это не ограничение свободы, а набор приятных бонусов. Я слушала и всё сильнее ощущала, как меня втягивает в чужую систему, где даже чувства заранее распределены по категориям.

— А где сам хозяин этого санатория неврозов? — спросила я наконец.

— Я уже здесь, — раздалось от двери.

Вот чёрт.

Я обернулась. Он вошёл так же тихо, как вчера, и всё равно пространство моментально перестроилось под него. Тёмный костюм, белая рубашка, ни одной лишней эмоции. Ни следа вчерашнего душа из ведра — только память о нём у меня в голове.

— Рад, что вы нашли время, — произнёс он, проходя к столу.

— О, ну конечно. Это же я тут человек с перегруженным графиком и личным водителем.

Влад тихо кашлянул, то ли пряча смешок, то ли спасая атмосферу.

Воронцов сел напротив.

— Вы приняли решение?

— Ещё нет.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что собираю материал для будущей ненависти.

— И как успехи?

— Вы превосходите ожидания.

Он едва заметно качнул головой, будто что-то подтверждая сам себе.

— Тогда давайте короче. Вам нужны деньги. Мне нужен человек рядом с проектом и ребёнком. Влад уверен, что вы способны дать нужный отклик в кадре. Майя в вас заинтересована. Я не в восторге, но готов рассматривать это как рабочий вариант.

Я медленно поставила локти на стол.

— Рабочий вариант? Серьёзно?

— Да.

— То есть вы хотите, чтобы я согласилась, при этом прямо сообщая, что видеть меня особо не желаете?

— Я хочу, чтобы вы понимали реальность. Мне не нужна влюблённая в меня участница. Мне нужна та, кто умеет держать Майю включённой в жизнь.

— Знаете, — тихо сказала я, — у вас удивительный талант превращать даже нормальные слова в оскорбление.

Влад между нами переводил взгляд как человек, который очень любит драму, но всё же слегка переживает, чтобы она не сорвала сроки.

— Ева, — вмешался он, — давай без войны на старте.

— Это не война, — отрезала я. — Война началась вчера, когда ваш друг решил, что может увольнять людей взглядом.

— Я мог и словом, — ровно заметил Воронцов.

— Но выбрали пафос?

— Выбрали эффективность.

Я стиснула зубы. Сафронов невозмутимо положил передо мной бумаги. И я поняла, что если хочу войти в этот кошмар не совсем на коленях, то торговаться нужно сейчас.

Глава 5

— У меня будут условия, — сказала я, прежде чем кто-то снова решил, что можно распоряжаться мною как мебелью.

Вот тут в комнате стало тихо. Сафронов поднял глаза от бумаг, Влад оживился, как продюсер, почуявший хороший диалог, а Воронцов просто сцепил пальцы и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого людям, видимо, обычно хочется срочно всё отменить и согласиться на что угодно. Мне тоже хотелось. Но я уже слишком глубоко влезла в собственную гордость.

— Первое. Деньги — не потом. Часть суммы переводится авансом.

— В каком объёме? — уточнил Сафронов.

— Половина.

— Треть, — спокойно отозвался Воронцов.

Я прищурилась.

— Сорок процентов.

Он не задумался долго.

— Согласен.

Я удивилась. Совсем чуть-чуть, но внутри сразу стало тревожно. Слишком легко. Значит, эта сумма для него действительно ничто. А для меня — лекарства, долги, возможность не считать по ночам, чем можно пожертвовать в следующем месяце.

— Второе, — продолжила я. — Никаких унизительных заданий. Никаких сцен, где из меня делают клоуна, бедную нищенку для контраста или «народную девочку» среди ваших холёных кандидаток.

Влад поднял руки:

— Мы делаем коммерцию, а не бойню.

— Не верю, — сказала я.

— И правильно, — вздохнул он. — Но в этом пункте можешь быть спокойнее.

Воронцов не сводил с меня взгляда.

— Хорошо. Без унижений как формата.

— И ещё, — сказала я. — Если кто-то из ваших участниц или сотрудников начнёт смотреть на меня сверху вниз, я не обещаю быть милой.

— Этого от вас никто и не ждёт, — сухо ответил он.

— Прекрасно. Тогда взаимно.

Я перевела дыхание. Самое важное было впереди. И именно поэтому голос прозвучал чуть глуше, чем хотелось.

— Деньги переводятся не мне на карту, а напрямую в клинику, где проходит лечение мой брат.

Сафронов тут же сделал пометку. Влад впервые за всё время не состроил весёлую физиономию. А Воронцов чуть изменился в лице — совсем немного, но я уже начала замечать у него такие вещи.

— Что с братом? — спросил он.

— Не ваше дело.

— Вы хотите, чтобы я платил.

— Нет, — отрезала я. — Я хочу, чтобы вы выполняли условия сделки. Без права лезть в мою жизнь дальше необходимого.

Он смотрел несколько секунд, потом кивнул.

— Хорошо. Без подробностей.

Я почувствовала короткое, злое удовлетворение. Не потому что победила. С ним такие слова вообще звучали смешно. Но потому что не проглотила всё молча. Не дала превратить себя в удобный объект с первого же разговора.

— И последнее, — сказала я.

— Ещё не всё? — чуть приподнял бровь он.

— Нет. Я только разогрелась.

Влад хмыкнул, но на этот раз даже не полез с комментариями.

— Если Майя ко мне привяжется, — сказала я уже тише, — вы не будете использовать это как повод манипулировать ни мной, ни ею.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как где-то за стеклом прошёл человек. Воронцов не ответил сразу. Я видела, как что-то внутри него резко закрылось — будто лифт ушёл на нижний этаж, туда, где не бывает посторонних.

— Я не манипулирую своим ребёнком, — произнёс он наконец.

— Все родители так говорят, когда боятся правды.

На секунду мне самой захотелось взять свои слова обратно. Не потому что я была неправа. А потому что это явно ударило туда, куда никто раньше не решался. Но поздно.

— Вы плохо меня знаете, — сказал он.

— Вы меня тоже.

— И всё же я сижу за этим столом.

— И я тоже. Значит, у нас обоих проблемы со вкусом.

Влад тихо пробормотал:

— Господи, да это не переговоры, а химическая реакция.

— Запиши и продай, — не глядя, бросил Воронцов.

Я фыркнула. Сафронов положил передо мной последнюю страницу.

— Здесь подпись о предварительном согласии. Полный контракт вы получите после медицинского и психологического опроса.

— Ещё и опрос? — уточнила я.

— Мы обязаны исключить риски.

— А вы уверены, что главный риск не сидит сейчас напротив меня в костюме за стоимость моей жизни?

Воронцов откинулся на спинку кресла.

— Я уверен, что главный риск — это вы. Но, как ни странно, именно это и делает вас полезной.

Я взяла ручку. Пальцы были ледяными. Перед глазами стояла строчка для подписи, и она выглядела как граница, после которой всё прежнее перестаёт быть прежним.

— Это ещё не согласие на роль будущей жены, да? — спросила я.

— Боже упаси, — сказал он.

— Уф. А то я уже начала переживать.

— Зря. Вы пока не в моём вкусе.

Я медленно подняла на него глаза.

— Пока?

Влад подавился воздухом. Сафронов уткнулся в бумаги так старательно, что ему бы выдали премию за профессиональное самосохранение. А Воронцов выдержал паузу и ровно произнёс:

— Это была неудачная формулировка.

— Нет, — сладко сказала я, подписывая лист. — Это была лучшая часть встречи.

И поставила подпись.

В тот момент я ещё не знала, что именно купила этой подписью — шанс, ловушку или начало самой большой катастрофы в своей жизни. Но одно я уже понимала точно: назад просто так не выйдешь.

Глава 6

После подписи всё понеслось с такой скоростью, будто до этого моя жизнь просто ждала разрешения официально развалиться. Я ещё не успела толком испугаться, а Влад уже хлопал в ладони и диктовал новый распорядок с радостью человека, искренне считающего хаос видом искусства.

— Прекрасно! — заявил он. — Тогда сегодня база, завтра образ, потом психолог, фотофиксация, медиабриф, знакомство с домом, персоналом и участницами.

— Подождите, — сказала я. — Чего?

— Ты же не думала, что просто подпишешь бумажку и исчезнешь до премьеры?

— Я вообще думала, что после этой бумажки мне дадут хотя бы морально умереть в одиночестве.

— На это нет времени, — бодро сообщил он.

Я прикрыла глаза.

— Я уже жалею.

— Поздно, — отозвался Воронцов.

Он поднялся из-за стола, забрал планшет и коротко кивнул Сафронову:

— Проверьте клинику и переведите первый транш сегодня.

— Будет сделано.

— И подготовьте временный пропуск в дом.

Я резко повернулась.

— В какой ещё дом?

Он посмотрел на меня так, будто это было очевидно.

— В мой.

— Зачем?

— Потому что проект не будет сниматься в автобусе.

— А если я не хочу жить у вас дома?

— Тогда вам придётся ежедневно перемещаться туда и обратно под объективами камер.

— Прекрасно. Значит, выберите мне вариант, где меньше хочется утопиться.

— Уже выбрал, — сказал он.

Я сжала зубы. Ненавижу. Просто ненавижу это его спокойствие, в котором каждое решение уже принято за всех заранее.

— Я не могу сразу

— Она у вас всё равно закончилась вчера у ведра, — любезно заметил Влад.

— Влад, — очень тихо сказал Воронцов, — я ценю твою тонкую психологическую настройку. Но ещё одна реплика — и я отправлю тебя снимать брачные танцы улиток.

— Молчу, молчу. Но мысль же верная.

Я встала.

— У меня учёба. Брат. Работа.

— Работы у вас больше нет, — спокойно напомнил Воронцов.

Вот эта фраза ударила в солнечное сплетение, хотя я и так всё понимала. Конечно меня уволили. Конечно не будут держать сотрудницу, которая облила владельца клуба при журналистах. Но одно дело знать это умом, и совсем другое — услышать вслух.

— Прекрасно, — тихо сказала я. — Просто прекрасно.

К моему удивлению, именно Влад первым сбавил тон.

— Ева, — сказал он уже без обычной клоунады, — мы можем не устраивать тебе переезд прямо сегодня. Дадим два дня на личные дела. Но потом включается полный режим.

Я посмотрела на него с подозрением.

— А ты умеешь быть не только бесстыжим?

— Иногда. Очень редко. Не привыкай.

Воронцов бросил на него короткий взгляд и ничего не сказал. В этот момент в дверь постучали. На пороге появилась молодая женщина в светлом костюме с планшетом.

— Арсений Владиславович, ваша дочь…

Она осеклась, увидев меня, и это было уже настолько привычно, что я даже не обиделась.

— Что с Майей? — спросил он мгновенно.

— Она отказывается идти на занятие и требует… Еву.

Я шагнула назад.

— Нет.

— Да, — одновременно сказал Влад.

— Нет, — повторила я. — Мы ни о чём таком не договаривались.

— Технически, — заметил Влад, — уже начали.

— Технически я могу сейчас очень нетехнично уйти.

Воронцов перевёл взгляд на помощницу.

— Где Майя?

— В игровой студии. И… она плачет.

Я увидела, как в его лице что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы стало ясно: вот это настоящее. Не контракт, не проект, не шоу. Испуг за ребёнка.

Он уже взял телефон со стола и направился к двери, когда остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Идёте со мной.

— Нет.

Теперь он всё-таки повернулся.

— Это не просьба.

— А я не кнопка на вашем пульте.

— Тогда считайте это проверкой.

— На что?

— На то, почему она выбрала именно вас.

Сволочь, подумала я. Холодная, умная, идеально собранная сволочь. Но уже знала, что пойду. Потому что если ребёнок плачет и зовёт тебя, ты либо камень, либо человек. А я, к несчастью, человек.

Игровая студия оказалась огромной светлой комнатой, где было всё: мягкие зоны, книжные полки, деревянные игрушки, мольберты, развивающие панели, будто сюда стащили весь каталог «идеального детства». Но Майя сидела на полу у окна, обняв колени, и вся эта красота не стоила ничего рядом с выражением её лица.

Вокруг стояли две воспитательницы и психолог с выражением лица «мы пробовали всё, кроме чуда». Когда вошёл Воронцов, Майя даже не подняла головы.

— Зайка, — сказал он. — Что происходит?

— Ничего.

— Майя.

— Ничего!

Он опустился перед ней на корточки. Осторожно, не давя, не командуя. И я вдруг увидела в нём то, чего не было ни в кабинете, ни в коридоре, ни во всём этом ледяном величии. Усталость. Страх. Бессилие. Он действительно не знал, как до неё дотянуться.

— Ты не хочешь на занятие? — спросил он.

Она покачала головой.

— Почему?

— Не хочу.

— Из-за чего?

Майя молчала. Потом подняла глаза и сразу увидела меня.

И всё.

Будто кто-то щёлкнул выключателем. Лицо девочки дрогнуло, она вскочила и подбежала ко мне. Не обняла, нет. Просто вцепилась в рукав и уткнулась лбом мне в бок так, будто я была единственным понятным предметом в комнате.

Я оцепенела. У меня вообще не было сценария на такие случаи. Я умею спорить, язвить, считать деньги, выживать и не спать по ночам. А вот что делать, когда в тебя так тихо врезается чужая детская нужда, никто не объяснял.

— Привет, — сказала я осторожно.

— Ты пришла.

— Пришла.

— Я думала, он тебя выгнал.

Я подняла взгляд на Воронцова. Он стоял напротив, тоже смотрел, и в его глазах было что-то сложное. Не злость. Не только.

— Пока нет, — ответила я.

Майя шумно выдохнула, словно весь день держалась на одном страхе — что меня больше не будет.

— Они все скучные, — пожаловалась она. — И говорят со мной как с маленькой.

— Так ты и есть маленькая.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Но не глупая.

— А вот это факт.

На её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. Воспитательницы синхронно выдохнули. Психолог что-то быстро записала в планшет, наверняка пометив: «контакт установлен, объект оживлён, феномен изучить».

— Хочешь, — спросила я, — мы сядем?

Она кивнула.

Мы устроились на ковре у окна. Майя подтянула к себе коробку с карандашами и молча высыпала её между нами.

— Рисовать умеешь? — спросила она.

— Ужасно.

— Это хорошо.

— Почему?

— Те, кто хорошо умеют, потом говорят: тут не так, тут не так. А я не люблю, когда у меня не так.

Я невольно улыбнулась.

— Тогда я твой идеальный вариант. Я вообще во всём не так.

Она подумала и серьёзно кивнула.

— Да. Мне подходит.

Господи, ребёнок. Маленький, умный, раненый ребёнок.

Мы рисовали минут десять. Она — дом с жёлтой крышей. Я — нечто, подозрительно похожее на перекошенного кота после тяжёлой жизни. Майя наконец хихикнула, и это хихиканье моментально поменяло весь воздух в комнате.

Я чувствовала на себе взгляд Воронцова. Постоянный, внимательный. Он стоял чуть в стороне и ничего не говорил, но я почти физически ощущала, как внимательно он следит за каждой её реакцией рядом со мной.

— Ева, ты придёшь ещё? — спросила Майя, не отрываясь от рисунка.

Сердце неприятно сжалось. Вот почему такие сделки всегда грязнее, чем кажутся. Взрослые подписывают бумаги, договариваются, торгуются. А привязываются потом дети.

— Если разрешат, — сказала я.

— Я разрешаю, — моментально заявила она и повернулась к отцу. — Пап?

Он подошёл ближе.

— Мы это обсудим, — сказал он.

— Это да или нет?

— Это значит, что решения принимаю я.

— Это значит нет, — мрачно

Я уже видела, как назревает буря, и прежде чем подумала, сказала:

— Иногда взрослые отвечают «не сейчас», когда боятся сказать «да» и потом не справиться.

Тишина.

Воспитательницы перестали дышать, психолог застыла, а Майя перевела взгляд с меня на отца.

— Он боится?

О нет.

Я медленно обернулась. Воронцов стоял так неподвижно, что был похож на памятник собственному гневу.

— Ева, — произнёс он очень спокойно, — на минуту.

Майя вцепилась в мой свитер ещё крепче.

— Нет.

— Майя.

— Нет! Ты её опять заберёшь, и она уйдёт!

Голос у девочки сорвался. Я осторожно коснулась её плеча.

— Эй. Я никуда не денусь за минуту, ладно? Я просто поговорю и вернусь.

— Обещаешь?

Я замерла. Плохое слово. Очень плохое. Для ребёнка, который уже боится потерь.

— Обещаю, что постараюсь, — сказала я мягко.

Она не сразу, но отпустила. Я встала и пошла за ним в соседнюю комнату.

Как только дверь закрылась, я развернулась:

— Не смейте так на меня смотреть.

— А как мне на вас смотреть? — спросил он тихо.

— Не как на человека, который только что пробил вашу броню.

Он приблизился. Неспешно. Опасно.

— Вы лезете туда, куда не имеете права.

— Я сказала правду.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Зато вижу. Вы боитесь, что она ко мне потянется, а вы не сможете это контролировать.

— Я контролирую всё.

— В этом и проблема.

Он остановился совсем близко.

— Считаете себя умной?

— На вашем фоне — особенно.

— Это ненадолго.

— Посмотрим.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И это было плохо. Очень плохо. Потому что злость вдруг перестала быть единственным, что я чувствовала.

Он был слишком близко, слишком красив той опасной, мужской, холодной красотой, которую особенно хочется ненавидеть. И, кажется, он тоже это заметил — не мысль, не чувство, а сам факт напряжения.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Чего именно?

— Смотреть так, будто вам стало интересно.

— А если стало?

— Тогда у нас обоих большие проблемы.

Он чуть наклонил голову.

— У вас слишком высокая самооценка для женщины, которая вчера мыла мои полы.

Я усмехнулась медленно, зло.

— А у вас слишком больное самолюбие для мужчины, которого можно было так легко вывести из себя.

— Вы не вывели. Вы лишь испачкали костюм.

— Не врите хотя бы себе.

Он выдохнул. Тоже медленно. Будто сдерживал не раздражение — что-то другое.

Потом отступил на шаг.

— Возвращайтесь к Майе.

— С удовольствием.

— И Ева.

— Что ещё?

— Не делайте из неё способ победить меня.

Я замерла. Потом очень тихо ответила:

— А вы не делайте из неё способ купить меня.

И вышла.

Глава 7

В тот же вечер мне прислали график. Не расписание — приговор с таймингом. Стилист, базовое интервью с психологом проекта, фотофиксация, куратор, знакомство с другими участницами, ужин в доме Воронцова. Я смотрела на экран и испытывала острое желание симулировать чуму. Телефон почти тут же пиликнул ещё раз — сообщение от Влада.

«Не нервничай. Никто тебя не съест. Ну, почти. P.S. На стилиста соглашайся, ты симпатичная, но очень прячешься».

Я уставилась на это сообщение с выражением глубокой личной неприязни и отправила в ответ лаконичное: «Сдохни».

Он мгновенно прислал: «Уже пытался. Не отпустили».

Именно в этот момент позвонил Макс.

— Ну? — спросил он вместо приветствия. — Ты уже в секте богатых людей?

— Я на испытательном сроке у сатаны.

— Значит, всё-таки согласилась.

— Да.

— Как себя чувствуешь?

Я хотела сказать «нормально», но не смогла.

— Как будто подписала договор на аренду собственного спокойствия.

— Мило. А деньги?

— Первый перевод сегодня ушёл в клинику.

На том конце повисла долгая пауза. Такая, в которой человек одновременно благодарен и ненавидит, что вообще вынужден быть благодарным.

— Ева…

— Только не начинай.

— Я просто…

— Нет. Даже не думай извиняться за то, что ты жив и тебе нужна помощь. Если кто-то из нас и должен извиняться, то точно не ты.

Он тихо выдохнул.

— Ладно. Тогда расскажи лучше, как там твой ледяной миллиардер.

Я помолчала. Вопрос был простой. Ответ — не очень.

— Он сложный, — сказала я.

— Перевожу: красивый и невыносимый.

— Перевожу: если ты сейчас не заткнёшься, я приеду и добью тебя подушкой.

— Всё, понял. Значит, прям плохо.

Очень плохо, Макс. Очень.

На следующий день стилист встретила меня с выражением лица женщины, которая всю жизнь мечтала реставрировать гуманитарную помощь.

— Ева, — пропела она, обходя меня кругом. — Ну что ж. База хорошая.

— Вы сейчас сказали это как продавец квартиры после пожара.

— Нет, милая, — улыбнулась она. — Я сказала это как человек, который уже видит, что можно сделать.

— А если я не хочу, чтобы из меня что-то делали?

— Поздно. Ты подписалась на медиа-формат.

Через час на меня из зеркала смотрела более собранная, свежая и опасно заметная версия меня самой. Не кукла. Не глянец. Но лицо стало чётче, волосы — мягче, а я сама — как будто менее защищённой. Будто с меня сняли часть привычной брони и выставили под яркий свет.

— Вот, — удовлетворённо сказала стилистка. — Теперь видно, что ты не просто острая на язык, а ещё и красивая.

— Спасибо, я уже страдаю.

Психолог проекта бесил не меньше. Мягкий голос, спокойное лицо, профессиональная терпимость и привычка вытаскивать из людей то, что они сами прячут поглубже.

— У вас сильная защитная агрессия, — отметил он почти сразу.

— А у вас сильная наблюдательность. Поздравляю.

— Вы привыкли справляться одна.

— А вы привыкли зарабатывать на очевидном?

Он что-то записал и спросил:

— А мужчины вроде Арсения Воронцова, как правило, вызывают у вас какую реакцию?

— Желание огреть чем-нибудь тяжёлым.

— Почему?

— Потому что они привыкли решать за других.

— А если за этим есть страх?

Я усмехнулась.

— Тогда это страх в очень дорогой упаковке.

— Вас к нему тянет?

Я аж откинулась на спинку.

— Вы быстро перешли к пошлым вопросам.

— Это не пошлый вопрос. Это вопрос про динамику.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

Он ничего

Вечером меня привезли в дом Воронцова. И вот тогда я окончательно осознала, что попала в жанр, который сама обычно презирала. В лаунж-зале ждали три женщины — красивые, собранные, разные, но одинаково настроенные на то, чтобы не упустить свой шанс. Виолетта — блондинка с лицом идеальной уверенности. Алина — детский психолог, тихая и дорогая даже в молчании. Марго — рыжая телеведущая с той лёгкостью, которой обычно вооружаются самые опасные люди.

И я. В чужой укладке, с лицом человека, который пришёл не строить любовь, а случайно пережить всё это сборище.

— А вот и наша сенсация, — объявил Влад, вводя меня в комнату.

Все три головы повернулись синхронно.

— Это того самого? — первой спросила Виолетта. — С ведром?

— Да, — сказала я. — Того самого. С характером.

Марго прыснула. Алина едва заметно улыбнулась. Виолетта — нет.

— Неожиданно, — проговорила она. — Я думала, это пиар-ход, и дальше порога её не пустят.

— Я тоже так думала, — честно призналась я. — Но, видимо, судьба любит плохой монтаж.

Марго рассмеялась уже в голос.

— Она мне нравится.

— Это поправимо, — сказала я.

— И в каком качестве вы здесь, Ева? — поинтересовалась Виолетта. — Как социальный эксперимент?

— А вы в каком? — спокойно спросила я. — Как глянцевая версия материнства?

Марго закашлялась от смеха. Влад закрыл глаза ладонью. Алина вмешалась мягко:

— Думаю, нам всем стоит начать без нападения.

— Согласна, — кивнула я. — Я вообще мирная, если меня не трогают палкой превосходства.

Виолетта сложила руки на груди.

— Никто вас не трогает. Просто любопытно, что именно увидел в вас Арсений.

— Ничего. И это у нас взаимно.

И именно в этот момент в комнату вошёл он.

Ну конечно. Когда ещё.

Секунда — и все словно незаметно выпрямились. Даже я. Ненавижу этот его эффект. Воронцов окинул присутствующих взглядом и кивнул:

— Добрый вечер.

Голос спокойный, лицо непроницаемое. Но я уже начала замечать у него микродвижения — когда челюсть чуть жёстче, когда взгляд тяжелее, когда усталость прячется за сухостью.

— Ева, — сказал он, глядя на меня чуть дольше, чем на остальных.

— Воронцов.

Влад пробормотал себе под нос:

— Боже, как я люблю этот вайб.

— Влад, — не оборачиваясь, сказал Арсений, — ещё одно слово — и я лишу тебя доступа к монтажу.

— Уже молчу.

Воронцов перевёл взгляд на всех.

— Через двадцать минут ужин. После — общая беседа. Майя спустится позже, если захочет.

— Если захочет? — переспросила Виолетта. — Разве не планировалось, что ребёнок будет присутствовать с первого дня?

— Планировалось, — отрезал он. — Но моя дочь — не реквизит.

Ого. Это было сказано так чётко, что даже я невольно отметила. Виолетта тоже отметила, хотя улыбнулась ещё мягче:

— Конечно. Простите.

Он уже развернулся, чтобы выйти, когда Марго шёпотом спросила меня:

— А правда, что ты его облила?

— Правда.

— И как?

Я подумала и ответила:

— Освежает.

Марго снова прыснула. Арсений остановился у двери, чуть повернул голову и, не глядя на меня, произнёс:

— Надеюсь, за ужином обойдёмся без водных процедур.

— Зависит от сервировки, — мгновенно ответила я.

Он вышел.

А у меня по позвоночнику медленно прокатилась тёплая тревога. Потому что, кажется, ему понравился ответ. И вот это уже было действительно опасно.

Глава 8

Ужин в доме Арсения Воронцова был похож на дипломатический приём, который кто-то по ошибке назвал семейным. Длинный стол, скатерть без единой складки, приборы, рядом с которыми я чувствовала себя человеком, выросшим в лесу, тихий персонал, мягкий свет и напряжение, которое можно было нарезать порциями. Я села не сразу. Остальные делали это плавно, красиво, без лишнего движения, будто тренировались с рождения. А я секунду стояла и пыталась понять, зачем человеку четыре бокала и три вилки, если в итоге он всё равно просто хочет не опозориться.

Арсений сидел во главе стола. Конечно. Он вообще выглядел как человек, который родился уже во главе чего-нибудь. Слева от него — Алина, справа — Виолетта, напротив — Марго. Мне досталось место почти напротив него. Чистая подстава.

— Ты выглядишь так, будто собираешься драться с супом, — негромко заметила Марго, когда я наконец устроилась.

— Я рассматриваю все варианты развития вечера.

Появился первый курс. Что-то красивое, маленькое и явно очень дорогое за свою абсолютную недостаточность.

— И это едят? — пробормотала я себе под нос.

— Обычно да, — донёсся спокойный голос Арсения.

Чёрт. Он услышал.

— Тогда хорошо, что вы предупредили, — сладко ответила я. — А то я боялась, что это декор.

Марго захихикала. Виолетта едва заметно скривилась. Алина продолжала наблюдать своим профессионально спокойным взглядом.

— Ева, — мягко сказала она, — вы всегда так защищаетесь шутками?

— Нет. Иногда вилкой.

— Очаровательно, — холодно заметила Виолетта.

— Я стараюсь соответствовать атмосфере.

Арсений медленно поставил бокал на стол.

— У нас здесь не конкурс остроумия.

— Очень жаль. Это был бы единственный конкурс, где я чувствовала бы себя уверенно.

— Самоуверенность не заменяет воспитание.

— А воспитание не заменяет человечность.

Тишина.

Вот зачем я это делаю? Кто-нибудь может мне объяснить? Почему рядом с ним мой язык работает как устройство самоуничтожения?

Арсений посмотрел на меня тяжёлым, долгим взглядом.

— Возможно, — произнёс он наконец. — Но в приличном обществе это хотя бы маскируют.

— А я не очень приличное общество.

— Мы заметили, — тихо сказала Виолетта.

Я перевела на неё глаза.

— Хотите обсудить?

— Не сейчас, — вмешался Влад, появившийся как всегда вовремя для чужого спасения. — Сейчас мы все едим, улыбаемся и не убиваем проект раньше пилотного выпуска.

— Кто вас пустил? — сухо спросил Арсений.

— Твоя экономика. Она всегда меня пускает.

Влад сел на свободное место в конце стола и принялся за еду с видом человека, которого вообще не касается чужая драма, хотя он её главный поставщик.

— Отлично выглядите, девушки, — сказал он. — Ева, особенно ты. Лика не подвела.

— Я чувствую себя отполированной угрозой.

— Это и есть твой бренд.

— Ужасно.

— Коммерчески перспективно.

Я фыркнула.

Маленькая, в светлом платье, с настороженными глазами. Она остановилась на пороге, как будто весь этот стол был не ужином, а вражеской территорией.

— Майя, — сразу смягчился Арсений. — Иди сюда.

Она не сдвинулась. Смотрела на всех — на женщин, блюда, отца, свет, чужие лица. Потом — на меня. И только после этого пошла.

Не к нему. Ко мне.

Остановилась рядом с моим стулом и очень спокойно спросила:

— Тут можно?

У меня на секунду перехватило дыхание.

— Если тебе удобно.

Она кивнула и уселась рядом так, будто решение было принято давно и без права апелляции.

За столом что-то почти неслышно треснуло. Алина отвела глаза. Марго прикусила губу, скрывая улыбку. Виолетта застыла с вилкой в руке. Влад мысленно, кажется, аплодировал. А Арсений просто смотрел. Без улыбки, без комментария, но слишком внимательно.

— Майя, — мягко сказал он, — твоё место рядом со мной.

— Я знаю.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что хочу здесь.

Вот и всё. Маленькая девочка, один спокойный ответ — и весь баланс сил за столом пошёл к чёрту.

Я не шевелилась вообще. Боялась даже неловко посмотреть на него. Потому что я не просила этого, не добивалась, не строила из себя добрую фею. Она просто села рядом. И от этого всё стало сложнее в тысячу раз.

— Хорошо, — произнёс Арсений после короткой паузы. — Останься.

Майя взяла ложку и ткнула ею в тарелку.

— Что это?

— Крем-суп из цветной капусты, — подсказала Алина.

— Звучит грустно, — сказала Майя.

Я не выдержала и хмыкнула. Она тут же посмотрела на меня почти заговорщически.

— Я же говорила, она нормальная.

Именно этого было достаточно, чтобы Виолетта улыбнулась своей идеальной, чуть ядовитой улыбкой:

— Дети быстро привыкают к ярким людям. Это не всегда показатель глубины.

Я медленно повернула к ней голову.

— А к каким привыкают медленно? К удобным?

— К стабильным.

— То есть скучным, но в хорошем костюме?

Марго закашлялась в салфетку. Влад беззвучно бился от удовольствия. Арсений смотрел на меня так, будто я одновременно рушу ему нервную систему и зачем-то держу в тонусе.

— Ева, — негромко сказал он.

— Что?

— Держите дистанцию.

Я усмехнулась.

— С кем? С супом? С вашей участницей? Или с жизнью в целом?

— С провокациями.

— Тогда уберите их от меня подальше.

— Я никуда не уйду, — вдруг заявила Майя и положила ладонь мне на рукав.

Все замолчали.

И именно в это мгновение я поняла две вещи. Первая: Арсений боится не того, что я плохая. Вторая: он боится того, что я могу стать важной.

Это было видно по тому, как напряглись его плечи, по тому, как чуть сильнее он сжал нож, по тому, как долго смотрел на маленькую руку дочери на моём свитере. Больно. Ревниво. Контролирующе. Испуганно.

Я опустила взгляд на Майю и тихо сказала:

— Ешь, заговорщица.

Она кивнула, будто мы уже были в одной команде.

Арсений отвёл глаза первым.

Глава 9

После ужина нас перевели в гостиную для общей беседы. Я мечтала только об одном — пережить этот вечер без новых унижений, камер и эмоциональных подножек. Но, как выяснилось, судьба, Влад и богатые люди вообще не умеют останавливаться вовремя.

— Итак, — объявил Влад, развалившись в кресле с планшетом, — нам нужно сформировать первый круг знакомства. Без пафоса. Без фальши. Хотя бы по возможности.

— Это ты не по адресу, — заметила Марго. — Здесь половина комнаты — профессионалы по впечатлению.

— Поэтому и прошу минимальной фальши.

— Начни с себя, — посоветовала я.

— Я уже идеален, мне не надо.

— Тяжёлая стадия, — вздохнула я.

Арсений сидел чуть в стороне, но, как всегда, оставался центром даже молча. Майя устроилась на ковре с конструктором, делая вид, что не слушает. Хотя слушала всё. Дети всегда слушают всё.

— Ладно, — сказал Влад. — Простой вопрос. Зачем вы здесь? По-настоящему.

— Ради Арсения, конечно, — первой улыбнулась Виолетта. — Мне импонирует мужчина, который умеет брать ответственность.

Я чуть не подавилась воздухом.

— Что? — тут же заметила она.

— Ничего. Просто вы очень быстро начали говорить рекламными слоганами.

— А вы, видимо, думаете, что хамство делает вас искренней?

— Нет. Искренней меня делает жизнь. Хамство — это просто упаковка.

Арсений прикрыл глаза на секунду, как человек, которому срочно нужен либо отпуск, либо транквилизатор. Алина заговорила следующей — спокойно, мягко, профессионально. Марго — ярко и честно, с признанием, что любит сложные истории. Когда дошла очередь до меня, я уже заранее ненавидела весь этот круглый стол исповедей.

— Я здесь, потому что мне заплатят, — сказала я.

Тишина.

Чистая, ясная, звенящая.

Виолетта улыбнулась с плохо скрытым удовлетворением. Алина посмотрела внимательнее. Марго — с интересом. Арсений — не моргая.

— Честно, — довольно сказал Влад.

— А вы чего ждали? «Судьба свела нас на лестнице, и я поняла, что создана для элитного материнства»? Нет. Мне нужны деньги. И это всё.

— Не всё, — тихо сказал Арсений.

Я резко повернулась.

— Вы так уверены?

— Да.

— И что же ещё?

Он выдержал паузу.

— Вы слишком злитесь на чужое одиночество, чтобы дело было только в деньгах.

Воздух в комнате изменился. Стал плотнее, тяжелее, опаснее. Потому что он попал. Просто и точно. В ту часть меня, которую я вообще никому не показывала.

— Не льстите себе, — сказала я холодно.

— Я и не себе.

— Тогда кому?

— Вам.

Я встала резко.

— Мне нужен воздух.

— Ева, — окликнул Влад.

— Без меня продолжайте. У вас тут и так хватает красиво говорящих.

Я вышла в сад через стеклянную дверь, не дожидаясь ничьего разрешения. Ночь была прохладной и тихой, пахла мокрой травой и дорогими цветами, за которыми, наверное, ухаживал отдельный человек с профильным образованием. Я обхватила себя руками и смотрела в темноту, пытаясь отдышаться и одновременно не думать о том, как легко этот мужчина только что пробрался мне под кожу.

— Вы всегда так убегаете, когда кто-то оказывается ближе к правде, чем вам нравится?

Ну конечно. Кто бы сомневался. Я даже не обернулась.

— А вы всегда идёте

— Да.

— Маньяк контроля.

— Катастрофа с ногами.

Я медленно повернулась. Он стоял в нескольких шагах — без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, и в этой чуть более расслабленной версии опасности было даже больше, чем в его идеальном парадном виде.

— Что вам надо? — спросила я.

— Понять, что вы делаете с моей дочерью.

— Ничего.

— Она тянется к вам слишком быстро.

— Это не ко мне вопрос.

— Именно к вам.

— Ошибаетесь. Это к вам.

Он сощурился.

— Поясните.

Я выдохнула.

— Ей не меня не хватает, Арсений. Ей не хватает живого тепла. Смеха. Простоты. Человека, который будет рядом не как персонал, не как расписание, не как функция.

— И вы решили, что можете дать это за один день?

— Нет. Это она решила, что может взять. Дети быстрее взрослых понимают, к кому можно подойти без страха.

Слова повисли между нами.

— Вы обвиняете меня? — спросил он тихо.

— Нет. Я говорю, что вам страшно.

— Уже второй раз за день вы приписываете мне страх. Это начинает утомлять.

— А меня утомляют люди, которые считают страх слабостью, пока он не начинает ими управлять.

Он подошёл ближе.

— Вы очень много себе позволяете.

— А вы очень много себе запрещаете.

— Вы не знаете, о чём говорите.

— Зато вижу, как вы смотрите, когда Майя ко мне тянется. Будто кто-то пришёл и тронул то, что вы охраняли слишком долго.

На этот раз я зашла слишком далеко. Поняла это сразу по его лицу. Оно стало абсолютно неподвижным. Опасно неподвижным.

— Возвращайтесь в дом, — сказал он.

— Нет.

— Это не спор.

— А мне всё равно.

Он сделал шаг ещё ближе. Теперь между нами почти не было воздуха. Только тишина. И эта чёртова, запретная искра, которая вспыхивала каждый раз, когда он оказывался слишком близко.

— Вам нравится меня злить? — спросил он почти шёпотом.

— Очень.

— Почему?

Я подняла подбородок.

— Потому что только так вы хоть немного становитесь человеком, а не памятником власти.

В его глазах резко потемнело.

— Осторожнее.

— С чем? С правдой?

— Со мной.

И вот тут по спине пробежал холодок. Не от угрозы. От того, как это прозвучало. Не как фраза — как предупреждение. Как будто он и сам не до конца понимает, что во мне его задевает, и от этого злится ещё сильнее.

Я могла отступить. Любой нормальный человек отступил бы. Но я — нет.

— А вы, Арсений, — тихо сказала я, — осторожнее с тем, на что смотрите слишком долго.

Мы замерли. Секунда. Вторая. Третья. И если бы кто-то сейчас спросил, что именно происходит, я бы не смогла ответить. Ненависть? Притяжение? Взаимное желание победить? Или та опасная смесь, после которой люди перестают контролировать собственные решения?

Стеклянная дверь за спиной открылась.

— Опа, — голос Влада разрезал момент как нож. — А вот и наш любимый жанр: «я вас ненавижу, но почему-то вышел следом».

Я резко отступила. Арсений выпрямился мгновенно, будто ничего не было.

— Влад, — сказал он спокойно. — Ты когда-нибудь умрёшь от собственной несвоевременности.

— Нет. Я на ней зарабатываю.

Я тяжело выдохнула.

— Спасибо, — сказала я Владу с сарказмом.

— Всегда пожалуйста. Там Майя требует показать ей, как ты рисуешь тревожных котов.

— Что?

— Ты теперь легенда.

Арсений прикрыл глаза и очень тихо произнёс:

— Господи, за что.

А я вдруг поняла, что улыбаюсь. И это было очень, очень плохим знаком.

Глава 10

На следующее утро возле моей двери стояли коробки. Много. Белые, дорогие, с логотипами, от которых у обычных людей случаются либо восторг, либо нервный тик. Я открыла дверь и уставилась на них так, будто курьер принёс мне не одежду, а доказательства окончательного разложения мира.

— Ева Сергеевна? — уточнил мужчина с планшетом.

— К несчастью.

— Доставка для вас. Расписаться здесь.

— А если я не хочу?

— Тогда мне придётся уехать обратно, но вряд ли это повлияет на решение отправителя.

— А кто отправитель? Дед Мороз с психическими отклонениями?

— Дом Воронцова, — вежливо ответил он.

Ну конечно.

Я расписалась и ногой затащила первую коробку в квартиру, потом вторую, потом третью. На четвёртой уже дышала как человек, которому вместо завтрака подогнали персональный грузовик унижения в люксовой упаковке.

Сверху лежала карточка.

«Для базового гардероба участницы. Не спорьте. А.В.»

Я перечитала дважды. Потом очень медленно сказала:

— Ах ты самодовольный тиран.

Но всё равно открыла.

Платья, брюки, блузки, пальто, туфли, бельё, сумки. Всё дорогое, сдержанное, красивое. Не вульгарное, не кричащее. Будто кто-то очень хорошо понял, как меня можно изменить так, чтобы я осталась собой, но стала опаснее.

Телефон завибрировал. Влад.

«Это не взятка, а инвестиция в кадр. Прежде чем возмущаться — примерь серое платье».

Я отправила: «Сдохни».

Он ответил мгновенно: «Не сегодня».

Серое платье я всё-таки примерила. Не потому что послушалась — потому что любопытство тоже одна из моих дурных черт. Оно село так, будто на меня шили: мягко подчеркнуло талию, плечи, шею. Не делало из меня куклу. Делало из меня женщину.

Я смотрела в зеркало и чувствовала странное раздражение. Потому что это была я. Но версия, которую я слишком долго себе не позволяла. Более открытая, более взрослая, более заметная.

— Отлично, — пробормотала я отражению. — Теперь я ещё и визуально проблема.

В этот момент мне позвонила Нина по видеосвязи. Я по глупости ответила. Увидела меня — и заорала так, что, кажется, соседи сверху прекратили ругаться из уважения к масштабу.

— МАТЬ ЧЕСТНАЯ, ЛАНСКАЯ!

— Потише!

— Нет, ты посмотри на себя! Это кто? Это тебя что, отреставрировали? Где мой угрюмый енот?

— Нина.

— Ты выглядишь как женщина, которая способна одновременно разбить сердце и налоговую.

Я всё-таки прыснула.

— Отличный комплимент.

— Это не комплимент, это диагноз. И очень дорогой. Где ты это взяла?

— У дьявола по подписке.

Она прищурилась.

— О-о-о, у вас уже обмен подарками?

— Мы не «у нас».

— А жаль. Я бы посмотрела.

— Я бы нет.

— Врёшь.

Я закатила глаза.

— Нина, если ты сейчас начнёшь шипперить меня с Воронцовым, я положу трубку.

—

— Вот именно — пока.

Она посерьёзнела.

— Как ты вообще?

Вопрос ударил неожиданно точно. Я села на край кровати.

— Не знаю.

— Это уже ответ.

— Такое чувство, будто меня засосало в какую-то чужую, очень красивую мясорубку.

— Но деньги перевели?

— Да.

— Тогда дыши. Просто дыши и смотри в оба. Богатые люди — это не сказка, Ев. Это отдельный вид спорта. Особенно если они красивые и с травмой.

— Господи, да что вы все заладили «красивый, красивый»?!

— Потому что если бы он был лысым и с лицом уставшего бухгалтера, ты бы уже сто раз его послала и спала спокойно.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что возразить было опасно — вдруг это правда.

— Всё, — отрезала я. — Мне пора.

— Куда?

— В дом к своей финансовой ошибке.

— Ой, как романтично звучит.

— Нина!

— Молчу, молчу. Только помни: если вдруг он тебя поцелует, сначала врежь, потом анализируй.

— С чего ты вообще…

Но она уже отключилась. Предательница.

В особняке Воронцова сегодня было оживлённее обычного. Камеры, свет, гримёры, помощники, беготня, чужие голоса — всё в этом доме умело создавать впечатление большой жизни, за которой кто-то обязан следить, чтобы она не рассыпалась. Меня встретила Лика, поправила волосы, повернула к свету и отправила на веранду, где уже готовили вводный съёмочный блок.

Там были все участницы. И он.

Я заметила, как Арсений посмотрел на меня. Не сразу, не демонстративно. Но посмотрел. Сначала в целом. Потом чуть внимательнее. На секунду дольше, чем следовало бы.

И это заметила не только я.

— О, — протянула Виолетта, оглядывая меня с ног до головы. — Вот это преображение. Почти не узнать.

— Сочувствую, — ответила я. — Видимо, вам тяжело, когда реальность сложнее привычных ярлыков.

Марго хихикнула. Алина, как всегда, наблюдала молча. Арсений подошёл ближе.

— Вы опоздали на четыре минуты.

— А вы, я смотрю, следите.

— За графиком — да.

— Конечно. Только за ним.

Он ничего не ответил. Но в глазах скользнула тень того самого напряжённого интереса, который мне уже совсем не нравился.

Влад хлопнул в ладони:

— Так! Сегодня снимаем первый общий блок. Каждая даёт короткий комментарий: кто вы, зачем пришли и что для вас семья. Без фальши. Ну или хотя бы с фальшью подороже.

— А можно с фальшью подешевле? — спросила я.

— Нет. Это не твой сегмент.

Первой снимали Алину, потом Марго, потом Виолетту. Когда очередь дошла до меня, я уже заранее ненавидела всё вокруг. Но стоило посмотреть в объектив, как я вдруг поняла: я не хочу врать. Вообще.

— Меня зовут Ева Ланская, — сказала я. — И я здесь не потому, что верю в сказки.

Влад за камерой довольно замер.

— Я не считаю, что семью можно организовать как красивый проект. Не думаю, что ребёнку можно просто подобрать подходящую женщину по параметрам. И уж точно не верю, что деньги решают всё.

Боковым зрением я видела, как Арсений чуть напрягся. Но не остановил.

— Но я знаю, что дети очень хорошо чувствуют, когда взрослые врут. И когда им страшно. И когда рядом есть человек, который правда смотрит на них, а не на собственную роль в этой истории.

На веранде стало тихо.

— Если я здесь, — продолжила я, — значит, по какой-то причине одна девочка посмотрела на меня и не испугалась. Пока мне этого достаточно.

— Стоп, — тихо сказал Влад.

Оператор опустил камеру. Несколько секунд никто не говорил.

— Офигенно, — выдохнул Влад.

— Спорно, — сухо заметила Виолетта.

— Нет, дорогая. Это живое. Это будут смотреть.

Я отвела взгляд от камеры и наткнулась на Арсения. Он смотрел на меня так, будто только что услышал обо мне больше, чем хотел. И именно в эту секунду с веранды донёсся голос Майи:

— Она красивая!

Все обернулись. Майя стояла в дверях с плюшевым лисом и смотрела прямо на меня. Я почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Спасибо, — сказала я.

Она серьёзно кивнула, потом указала на отца:

— Но всё равно злая.

Влад согнулся пополам от смеха, Марго прыснула, даже Алина улыбнулась открыто. А я с огромным удовольствием увидела, как у Арсения дёрнулась челюсть.

— Майя, — предупредил он.

— Что? Это правда.

Она подошла ближе и встала рядом со мной, как будто давно решила, где её место. Потом подняла голову и спросила:

— Ева, а ты умеешь заплетать косички?

— Не очень.

— Это хорошо. Значит, будешь стараться.

Я засмеялась. По-настоящему, свободно, без защиты. И тут произошло то, чего я не ожидала. Я снова поймала взгляд Арсения.

Он смотрел не на Майю. На меня.

И в этом взгляде не было ни насмешки, ни раздражения. Только что-то тёмное, сосредоточенное и опасно тёплое. Как будто мой смех ударил по нему сильнее, чем ведро воды.

Я резко отвела глаза. Плохой знак. Очень плохой. Потому что рядом с таким мужчиной безопаснее, когда он тебя ненавидит. А не когда начинает смотреть так.

Глава 11

Первые неприятности пришли ровно в ту минуту, когда я на секунду решила, что, может быть, всё не настолько ужасно. Это случилось вечером, после съёмки, после бесконечных комментариев Влада, после того как Майя выпросила у меня обещание завтра показать ей, как рисовать «котиков с психикой». Я вышла в сад, чтобы хоть немного прийти в себя, и услышала женские голоса у боковой галереи.

— Я тебя умоляю, — тянула Виолетта. — Он с ней не останется. Это же очевидно.

— Не знаю, — спокойно ответила Алина. — Очевидно только то, что девочка к ней потянулась.

— Дети тянутся к ярким раздражителям. Это не равно доверию.

— Это и не равно любви, — заметила Марго. — Но Арсения, кажется, она реально цепляет.

— Арсения цепляет вызов, — отрезала Виолетта. — Он не из тех, кто влюбляется в уборщиц с тяжёлым характером.

Я застыла за поворотом. Вот и правда. Вот и моё место, определённое чужими словами — экзотика, раздражитель, контрастная фигура для оживления скучного набора.

— Ты так говоришь, будто уже его изучила, — лениво заметила Марго.

— Я быстро изучаю людей.

— И что же ты изучила? — спросила Алина.

Виолетта усмехнулась.

Меня будто ледяной водой окатили. Не потому что я сама об этом не думала. Думала, конечно. Но когда такие вещи звучат чужими губами, унижение становится материальным. Осязаемым.

Я уже собиралась уйти, пока меня не заметили, когда за спиной раздался голос:

— Подслушивать нехорошо.

Я дёрнулась так, что едва не впечаталась затылком в Арсения.

— Господи!

— Вряд ли он здесь.

— А вы, значит, везде.

— Пока получается.

— Вы что, следите за мной?

— За своим домом. В котором вы ходите и выглядите так, будто ищете, где лучше взорваться.

— Нашла. Спасибо.

Он перевёл взгляд в сторону галереи, откуда всё ещё доносились голоса.

— Что вы услышали?

— А вам зачем?

— Хочу знать, насколько испорчен вечер.

— Не льстите себе, — сухо сказала я. — Это не вы его испортили. Это ваши участницы очень стараются.

Он помолчал.

— Что именно они сказали?

Я резко посмотрела на него.

— А если процитирую, вы что? Всех построите? Лишите сладкого? Выгоните за классовую дискриминацию?

— Ева.

— Нет, правда. Зачем вам? Чтобы почувствовать себя справедливым хозяином положения?

Он шагнул ближе.

— Затем, что если в моём доме кто-то позволяет себе унижать вас в расчёте на то, что вы промолчите, мне нужно это знать.

Я замерла. Это сейчас была защита? Или у него даже человечность звучит как административная процедура?

— Это сейчас была защита? — подозрительно уточнила я.

— Это сейчас был порядок.

— А. Ну да. Простите. Забыла, что у вас даже человечность оформлена как должностная инструкция.

Он раздражённо выдохнул.

— Вы невозможны.

— Зато искренна.

— Это не всегда достоинство.

— А ваше постоянное желание всех контролировать — не всегда сила.

Он стиснул зубы.

— Что они сказали?

Я отвела взгляд. Плевать. Всё равно он или уже знает, или скоро узнает.

— Что вы не выберете женщину вроде меня для жизни. Что максимум — для всплеска, постели и шоу. Но не для статуса.

Несколько секунд он молчал.

Потом очень спокойно спросил:

— Вас это задело?

— Нет, — соврала я.

Он понял сразу.

— Потому что вы и сами так думаете, — сказал он тихо.

Я резко вскинула голову.

— А вы нет?

Вопрос повис между нами. Тяжёлый, неправильный, опасный. Он мог сейчас сказать что-нибудь жестокое, мог поставить меня на место, напомнить, кто я и где нахожусь. Но не сказал.

— Я думаю, — произнёс он после паузы, — что вы слишком привыкли заранее решать, где вам откажут, чтобы не ждать другого варианта.

И всё. Одной фразой залез туда, куда я не пускала даже себя.

— Ненавижу, когда вы умничаете, — сказала я.

— А я — когда вы врёте себе.

— Я не вру.

— Врёте. Вы с самого начала ведёте себя так, будто убеждаете не меня, а себя, что между нами пропасть, которую нельзя перейти. И если повторять это достаточно часто, становится не так обидно.

Вот теперь я действительно разозлилась.

— Между нами действительно пропасть, Арсений. И дело не только в деньгах.

— А в чём ещё?

— В том, как вы смотрите на мир.

— И как же?

— Будто всё можно организовать, переставить, оплатить, обезопасить. Даже чувства у вас будто по расписанию: вот здесь работа, вот здесь ребёнок, вот здесь боль, вот здесь контроль. А потом в какой-то момент вы удивляетесь, что рядом живые люди, а не детали вашей системы.

Он смотрел не мигая.

— Вы считаете, что знаете меня.

— Я считаю, что вы очень боитесь хаоса.

— А вы, похоже, считаете себя его воплощением.

— Я и есть хаос. В этом и разница. Я не делаю вид, что всё под контролем.

Он усмехнулся коротко, безрадостно.

— Нет. Это ваша защита.

— Иногда мне кажется, — прошипела я, — что вам не жена нужна и не мать для дочери. Вам нужен человек, который сможет дышать рядом с вами и не задохнуться.

Он шагнул вперёд. Я отступила на шаг и упёрлась спиной в колонну. Теперь отступать было некуда.

— А вы сумеете? — спросил он тихо.

Господи.

Вот зачем он так говорит? Зачем смотрит так, будто сейчас или окончательно добьёт, или заставит забыть, как вообще работает здравый смысл?

— Не льстите себе, — сказала я, но голос предательски сел.

Он это заметил. Конечно.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по губам и вернулся к глазам. И в эту секунду воздух между нами изменился. Это уже был не только спор. Что-то тёмное, горячее, опасное.

Ещё миллиметр — и всё бы уже стало другой сценой.

Но именно тогда из галереи вышла Виолетта.

Она увидела нас, замерла и улыбнулась той самой улыбкой, которую женщины надевают, когда им всё понятно и это им не нравится.

— Не помешала? — спросила она.

О да. Ещё как. И, возможно, спасла.

Арсений сразу отступил.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто искала тебя. Влад просит всех к просмотровой. Хочет показать черновой материал.

— Иду.

Виолетта перевела взгляд на меня. Оценивающе.

— Ева, вам удивительно идут новые платья. Почти стирают происхождение.

У меня внутри что-то вспыхнуло. Прежде чем я успела ответить, Арсений сказал ледяно:

— Ещё одна подобная реплика — и вы покинете проект.

Виолетта даже моргнула не сразу.

— Арсений, я не имела в виду…

— Именно это вы и имели в виду.

Она побледнела едва заметно.

— Ясно.

И ушла первой.

Я осталась стоять, всё ещё прижатая спиной к колонне, и не знала, что меня трясёт сильнее — злость, стыд или то, как он только что встал на мою сторону.

— Не благодарите, — сухо сказал он.

— Я и не собиралась.

— Вот и отлично.

Но не ушёл.

— Зачем вы это сделали? — спросила я.

— Что именно?

— Осадили её.

— Потому что она перешла границу.

— И всё?

Он посмотрел на меня слишком долго.

— А вам нужно, чтобы было что-то ещё?

Вот и всё. Опять. Эта его манера отвечать так, что под кожей становится неспокойно.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

— Тогда идёмте.

— Командовать обязательно?

— Вам, похоже,

Я зло выдохнула и пошла рядом с ним к дому. Только всю дорогу чувствовала его присутствие так остро, будто он не шёл рядом, а оставлял след прямо на нервах.

И самое мерзкое — он, кажется, чувствовал то же самое.

Глава 12

Черновой материал Влад решил смотреть всей толпой. Разумеется. Потому что если можно сделать что-то деликатно, этот человек обязательно выберет формат «публично и с эмоциями». Просмотровая была затемнённой, с большим экраном и креслами, в которые хотелось провалиться и исчезнуть, пока на тебя не вывели твой же нервный срыв в увеличении.

Я села ближе к краю. Арсений — через одно кресло. Не рядом. Но и не далеко. Слева устроилась Марго, справа пустое место, которое я уже почти посчитала безопасным, но туда пришла Майя с лисом в руках и заявила:

— Я здесь.

— Конечно, — пробормотала я.

Арсений бросил на дочь предупреждающий взгляд.

— Майя, ты уверена, что хочешь смотреть?

— Да.

— Тут может быть скучно.

— Тогда Ева будет шептать смешное.

— Это не её обязанность.

— Пока нет, — тихо вставил Влад из-за пульта.

Я фыркнула. Свет погас окончательно, и на экране пошли первые кадры. Клуб. Коридор. Свет. Подготовка. Арсений — идеальный, холодный, собранный. Я — в форме, со шваброй и взглядом человека, у которого уже закончился лимит терпения.

— О господи, — выдохнула я.

— Поздно, — негромко отозвался он.

На экране мы спорили. И смотреть на это было странно до дрожи. Со стороны всё выглядело ещё жёстче, острее, химичнее. Каждая реплика — как удар. Каждый взгляд — как вызов.

Я слышала собственный голос: «У грязи, знаете ли, нет уважения к вашему графику». Слышала его: «Сейчас вы мешаете». А потом — момент с ведром.

Где-то в комнате кто-то тихо хрюкнул от смеха. Конечно Влад. Майя рядом довольно зашептала:

— Вот здесь! Вот здесь самое смешное!

Экран показал мокрого Арсения крупным планом. Я невольно покосилась на него. Он сидел неподвижно, только челюсть была напряжена.

— Вы это пересматриваете с удовольствием? — тихо спросила я.

— Нет.

— Врёте.

— Почему?

— Потому что у вас лицо человека, который уже нашёл, где это можно будет потом запретить к показу.

Уголок его рта дрогнул. Совсем слегка.

— Возможно.

На экране Майя смеялась, подбегала ко мне и говорила: «Мне она нравится». В комнате сразу стало тихо. Даже Влад перестал ерзать. Потому что это было слишком настоящее. Не сыгранное. Не смонтированное. Живое.

Я почувствовала, как маленькая ладошка Майи нащупала мою руку в темноте. Не специально, наверное. Просто взяла. Как дети берут то, что уже решили считать безопасным. Я осторожно сжала её пальцы в ответ.

И тут услышала, как Арсений тихо выдохнул.

Потом пошёл мой монолог для камеры. Про ребёнка, который чувствует ложь. Про то, что взрослые умеют красиво играть роли, но дети всё равно видят, кто рядом по-настоящему. Когда запись закончилась, свет включили не сразу.

— Ну? — сказал Влад в темноте. — Чувствуете?

— Рейтинг? — сухо спросила я.

— Пульс, — поправил он. — Настоящий пульс истории.

— Или предынфарктное состояние, — заметил Арсений.

Свет загорелся. Я моргнула и увидела, что все смотрят по-разному. Марго — с интересом. Алина — задумчиво. Виолетта — так, будто уже занесла меня в список личных раздражителей. Майя — сияюще. Влад — почти влюблённо, но по-продюсерски. А Арсений…

Сложно.

Он смотрел так, будто материал на экране подтвердил какую-то его внутреннюю догадку. И от этого ему не стало легче.

— Это сильно, — первой сказала Алина.

— Это опасно, — поправила Виолетта.

— Это вкусно, — радостно заявил Влад.

— Ты чудовище, — вздохнула Марго.

— Зато эффективное.

Майя повернулась ко мне:

— А можно ещё раз про кота?

Я засмеялась.

— Нет, заговорщица. Иначе твой папа меня уволит уже второй раз.

— Я тебя не дам, — уверенно заявила она.

В комнате на секунду все замолчали. Арсений встал первым.

— На сегодня достаточно.

— Но я ещё… — начала Майя.

— Достаточно, — повторил он.

Тон был не громкий, но окончательный. Девочка сжалась. Совсем чуть-чуть, но я заметила. И, кажется, только я. Потому что у остальных взрослых уже были свои мысли, а у ребёнка — просто резкий конец хорошего момента.

— Майя, — сказала я мягко, — пойдём я провожу тебя до комнаты?

Она посмотрела на отца. Он секунду молчал, потом кивнул:

— Хорошо.

Мы вышли вдвоём. В коридоре наверху было тихо. Майя шла рядом, держась за мой мизинец.

— Папа злой? — спросила она.

— Нет.

— Тогда почему он так говорит, когда ему больно?

Я остановилась.

Вот тебе и ребёнок. Маленький. Но видит всё.

— Думаю, — сказала я осторожно, — некоторые взрослые не умеют показывать боль нормально.

— А я умею.

— Это суперсила.

— А у папы нет?

— У папы, наверное, другие суперсилы.

Она подумала.

— Он умеет, чтобы все слушались.

— Это да.

— И ещё у него лицо, как будто он сейчас всех съест.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Тоже полезно иногда.

— Но тебя он не съел.

— Пока.

— Значит, ты сильная.

У двери её комнаты она вдруг остановилась.

— Ева.

— М?

— Ты не уйдёшь как мама?

У меня внутри всё обрушилось сразу. Вот он, настоящий вопрос. Не «поиграешь», не «придёшь ещё», а этот — самый страшный для ребёнка, которого уже однажды оставили.

Я присела перед ней на корточки.

— Майя…

— Только не ври.

Господи.

Я сглотнула.

— Я не знаю, сколько я буду рядом, — сказала честно. — Но пока я здесь — я не исчезну молча. Хорошо?

Она долго смотрела мне в глаза. Потом кивнула.

— Это уже лучше.

И обняла меня.

Вот так просто. Без разрешения. Маленькие руки, тёплое худенькое тело и полное доверие, от которого мне сразу стало страшно. Потому что взрослые могут играть в форматы и контракты сколько угодно. А дети — нет. Они заходят сердцем. Сразу.

Я обняла её в ответ. И именно в этот момент подняла взгляд и увидела в конце коридора Арсения.

Он стоял в полумраке, молча смотрел на нас. И в его лице было столько чувств одновременно, что на секунду мне

Майя отпустила меня и скрылась в комнате. А я медленно выпрямилась.

Он подошёл ближе.

— Спасибо, — сказал тихо.

Я моргнула.

— За что?

— За неё.

Слишком просто. Слишком честно. Совсем не похоже на него. Поэтому я сразу напряглась.

— Не делайте это привычкой.

— Что именно?

— Быть нормальным.

И вот тут он вдруг впервые по-настоящему усмехнулся. Не холодно, не опасно, не криво. Живо.

И, чёрт подери, от этой короткой, настоящей усмешки у меня на секунду выбило землю из-под ног.

— Спокойной ночи, Ева, — сказал он.

— Не уверена, что после вас она бывает спокойной.

— Это, боюсь, взаимно.

Он ушёл. А я осталась стоять в коридоре, прижав пальцы к слишком горячей шее и понимая, что мне нужно срочно, немедленно, любым способом перестать замечать в нём человека.

Пока не поздно.

Глава 13

Я не перестала.

Хуже того — на следующий день всё стало только заметнее. Дом Воронцова жил по странному принципу: снаружи это была крепость, внутри — постоянно ломающееся равновесие. Съёмки, встречи, персонал, занятия Майи, участницы, охрана, графики — всё на местах, всё организовано, всё под контролем. И при этом под этой безупречной поверхностью всё равно трещало. Я тоже трещала. Потому что каждое появление Арсения вызывало во мне уже не только злость, а я очень не хотела разбираться, что именно ещё.

— Ты сегодня тихая, — заметила Марго, пока мы ждали начала очередной общей сцены в зимнем саду.

— Я экономлю сарказм. Инфляция.

— Врёшь. Ты думаешь.

— Это тоже иногда случается.

Она подалась ближе и понизила голос:

— Только не говори, что о нём.

Я так резко повернула голову, что она расхохоталась.

— Господи, да ладно. У тебя всё на лице.

— Неправда.

— Правда. Ты смотришь на него так, будто хочешь одновременно ударить и узнать, как он целуется.

Я подавилась воздухом.

— Ты больная?!

— Нет, я наблюдательная.

— Ещё слово — и я тебя уроню в декоративный пруд.

— Не уронишь. Я тебе нравлюсь.

— Это, к сожалению, правда.

Марго улыбнулась, но почти сразу посерьёзнела.

— Я без стёба, Ева. Осторожнее. Арсений не из тех мужчин, с которыми можно флиртовать ради тонуса. Там если затянет — то по-настоящему.

Я хотела отмахнуться, но не смогла. Потому что где-то внутри уже понимала: поздно. Не в смысле любви — я ещё не была настолько безрассудной, чтобы назвать это так. Но что-то уже сдвинулось. Он перестал быть для меня просто богатым тираном с идеальной челюстью. Стал мужчиной. И именно это было самым опасным.

— У тебя был с ним роман? — спросила я, сама не ожидая от себя такого вопроса.

Марго удивлённо моргнула, потом фыркнула.

— Нет. Но предложения в воздухе витали.

— И?

— И я не дура. Я люблю драму на экране, а не внутри грудной клетки.

Это было сказано легко, но честно. И почему-то именно от этой честности мне стало ещё тревожнее.

Влад появился как по сигналу бедствия.

— Сегодня у нас игровая семейная сцена! — радостно объявил он. — Ничего сложного: совместное занятие с ребёнком, наблюдение за естественной динамикой, минимум вмешательства.

— Естественная динамика и камеры — прекрасное сочетание, — пробормотала я.

— Не ной. Ты для камеры рождена.

— Это проклятие?

— Скорее капитал.

Нас провели в большую светлую комнату, где на полу уже были разложены кубики, книжки и пазлы. Майя влетела туда первой, увидела меня и сразу просияла. Арсений вошёл следом — в тёмных брюках, тонком джемпере, без пиджака и всей своей официальной брони. Это было нечестно. Без строгого костюма он выглядел непозволительно живым. Мужчиной, а не титулом.

— Итак, — бодро сказал Влад, — задача простая. Провести сорок минут так, как будто камер нет.

— Тогда уберите камеры, — посоветовал Арсений.

— Ха-ха. Очень смешно. Начали!

Майя тут же потащила нас на ковёр.

— Будем строить дом!

— Символично, — тихо сказала я.

— Ничего символичного, — отрезал Арсений. — Просто игра.

— Конечно.

Мы сели по разные стороны от неё. И это было страннее всего: сидеть на полу рядом, касаться одних и тех же кубиков, слушать, как Майя деловито распределяет роли.

— Папа строит стенки. Ева — окна. Я — всё красивое.

— Амбициозно, — заметила я.

— Я ребёнок, мне можно.

— Справедливо, — согласился Арсений.

Я покосилась на него. Голос у него был мягче обычного. Это уже начинало меня нервировать почти так же сильно, как его жёсткость.

— Ты умеешь строить? — спросила Майя у меня.

— Нет, но очень убедительно делаю вид.

— Как папа?

Я поперхнулась смешком. Арсений медленно повернул голову к дочери.

— Майя.

— Что? Это комплимент.

Я всё-таки засмеялась. И он снова посмотрел на меня. Вот так и происходило в последние дни: взгляд за взглядом, фраза за фразой, натяжение, которое никто не называл, но все уже, наверное, чувствовали кожей.

Пока мы строили этот дурацкий дом из кубиков, Майя болтала без умолку. Про школу, про лиса, про то, что собака Молли умнее некоторых взрослых, про воспитательницу, которая «слишком сладко улыбается», и про то, что ей не нравится, когда на неё смотрят «как на маленькую трагедию».

Мы с Арсением одновременно замерли.

— Кто на тебя так смотрит? — спросил он.

Майя пожала плечами.

— Некоторые тёти.

— Какие?

— Разные.

Она не хотела говорить. Я это поняла сразу. Он — тоже. Но, в отличие от меня, тут же закрылся.

— Если кто-то делает тебе некомфортно, ты должна говорить, — сказал он.

— Я говорю.

— Тогда конкретно.

— Не хочу.

И в одну секунду между ними выросла та самая стеклянная стена, которую я уже успела заметить: он требует определённости, она защищается неопределённостью. Оба друг друга любят. Оба не знают, как говорить без потерь.

Майя сунула мне в руки треугольную крышу.

— Ева, держи.

Я взяла её, и наши с Арсением пальцы столкнулись на одном кубике. Ерунда. Мимолётное касание. Но меня будто током ударило. Я резко отдёрнула руку. Он — тоже. Слишком быстро для человека,

Майя прищурилась.

— Вы странные.

— Это семейное, — сказал он.

— Не хочу такое семейное, — вздохнула она.

Я закусила щёку изнутри, чтобы не рассмеяться.

Сцена закончилась тем, что дом, конечно, развалился. Майя расстроилась ровно на секунду, потом объявила, что это даже лучше, потому что можно строить заново. Влад крикнул сзади что-то восторженное, камеры выключились, люди задвигались. А я осталась на полу, собирая кубики в коробку, потому что иногда проще занять руки, чем голову.

— Не надо, — услышала я сверху голос Арсения.

— Что именно?

— Собирать. Для этого есть люди.

— Удивительно. А я думала, у вас всё само себя убирает от страха.

Он опустился напротив и взял из моих рук несколько кубиков.

— Иногда вы разговариваете так, будто усталость — это отдельный язык.

— А вы — так, будто чувства вас оскорбляют.

— Не все.

— Только неудобные?

— Только те, которыми нельзя управлять.

Я замолчала. Потому что это было слишком честно. Слишком про него. И, если уж совсем начистоту, немного про меня тоже.

Он сложил кубики в коробку и сказал, не поднимая глаз:

— Майя к вам привязалась сильнее, чем я ожидал.

— Я знаю.

— И всё ещё готовы уйти, если станет слишком тяжело?

Я смотрела на его руки. Сильные, спокойные, чужие.

— А вы? — спросила я тихо. — Готовы меня отпустить, если поймёте, что вам это невыгодно?

Он поднял голову.

— Вы опять всё сводите к сделке.

— А что у нас ещё есть?

И вот тут случилось то, чего я не ожидала. Он ответил сразу:

— Больше, чем мне хотелось бы.

Воздух закончился. Я просто сидела на полу и смотрела на него, не в силах пошевелиться. Потому что это уже не было ни остроумием, ни двусмысленностью, ни игрой. Это было маленькое, кривое, почти вырванное из него признание. Но настоящее.

Я открыла рот, закрыла и снова открыла. И именно тогда в комнату вошла Виолетта.

— Арсений, я хотела обсудить…

Она осеклась, увидев нас на полу друг напротив друга. Выражение её лица стало таким прозрачным, что мне даже почти не было стыдно за злое удовлетворение внутри.

— О. Не вовремя?

— Да, — одновременно сказали мы.

Потом уставились друг на друга. И Майя, появившаяся в дверях со стаканом сока, радостно выдала:

— А я говорила!

Господи. Эта девочка нас всех переживёт.

Глава 14

Катастрофа случилась вечером. Не романтическая. Настоящая.

Я сидела в библиотеке и пыталась делать вид, что читаю материалы по коррекционной педагогике. На деле же я думала только об одной фразе: «Больше, чем мне хотелось бы». Зачем он это сказал? Зачем вообще позволил этому случиться между нами — этой странной трещине, сквозь которую я уже видела не только ледяного мерзавца, но и живого мужчину? И почему я, взрослая вроде бы женщина, не могла просто вычеркнуть эту реплику из головы?

Телефон завибрировал. Сообщение от Макса: «Как там твой айсберг?»

Я невольно фыркнула и написала в ответ: «Начал трескаться. Возможно, глобальное потепление».

Ответ пришёл сразу: «Беги».

Я только успела усмехнуться, как сверху раздался крик. Детский. Высокий, срывающийся, не игра, не каприз — настоящий страх.

Я вскочила так резко, что книга слетела на пол.

— Майя! — донёсся из коридора голос Арсения.

Дальше всё происходило быстро. Слишком быстро.

Я выбежала из библиотеки и увидела хаос в холле второго этажа: бледную горничную, охранника, няню, Арсения — босиком, без пиджака, с таким лицом, что у меня внутри всё оборвалось.

— Что случилось? — крикнула я.

Он даже не сразу меня заметил.

— Майя заперлась в ванной, — отрывисто бросил он. — Не отвечает. Там вода.

Я сорвалась с места. У двери уже собрались все. За ней слышался шум воды и тишина — страшная, вязкая.

— Майя! — снова ударил голосом Арсений. — Открой немедленно!

Нет ответа.

Он дёрнул ручку. Закрыто.

— Отойдите, — сказал охраннику.

— Папа…

Слабый голос изнутри. Плачущий. Задыхающийся.

Я подошла ближе.

— Майя! Это Ева. Слышишь меня?

Тишина. Потом всхлип.

— Мне страшно…

У меня сердце провалилось в живот.

— Солнышко, слушай мой голос, ладно? Ты можешь подойти к двери?

— Не могу…

— Почему?

— Вода… и… и мама…

Все застыли. Арсений медленно повернул голову ко мне, и я увидела у него в лице то, чего ещё не видела ни разу. Настоящий ужас. Не за себя. За неё.

Я поняла раньше, чем кто-то успел что-то объяснить. Триггер. Память. Видимо, что-то связанное с матерью, с ванной, с водой. Неважно что именно — важно, что ребёнка накрыло так, что она физически не могла открыть дверь.

— Выломайте, — резко сказал Арсений.

Охранник уже шагнул вперёд, но я схватила Арсения за руку.

— Нет.

— Ева, отойдите.

— Если сейчас выбьете дверь, ей станет ещё хуже.

— А если там опасность?!

— Там и так опасность — паника. Дайте мне минуту.

Он дёрнулся было ко мне, но замер. Наверное, услышал в моём голосе то, чего раньше не слышал: не спор, не дерзость, а инстинкт. Тот самый, ради которого я училась и который знал: иногда ребёнка нельзя брать силой, даже если очень страшно.

— Минуту, — повторила я. — Только не кричите.

Он тяжело дышал. Так, будто каждая секунда срезала с него кожу. Потом коротко кивнул.

Я присела у двери.

— Майя, малыш. Слушай меня внимательно. Ты не одна. Я здесь. Папа здесь. Никто не уйдёт.

Тихий плач.

— Ты можешь сесть на пол?

— Не знаю…

— Попробуй. Просто попой на пол. Так легче.

Пауза.

— Села…

— Умница. А теперь найди глазами что-нибудь сухое. Полотенце. Коврик. Что угодно.

— Полотенце.

— Отлично. Возьми его. Обними сильно-сильно.

Я говорила медленно, ровно, хотя у самой сердце билось где-то в горле. Арсений стоял прямо за моей спиной и молчал. Но я чувствовала его так остро, будто он весь состоял из натянутой проволоки.

— А теперь дышим только со мной, ладно? Вдох. И медленный выдох. Ещё раз.

Несколько секунд были только вода и её рваное дыхание.

— Молодец. А теперь скажи, что ты слышишь кроме воды.

— Тебя…

— Ещё.

— Папу…

Голос сорвался. Тоненько, больно.

— Хорошо. Значит, мы здесь. А теперь попробуй встать

За дверью послышалось шуршание.

— Получается?

— Скользко…

— Держись за стену.

Арсений рядом судорожно втянул воздух. Я, не оборачиваясь, тихо сказала:

— Всё хорошо.

Не ей. Ему.

Щёлкнул замок.

Дверь приоткрылась на пару сантиметров.

Он рванулся первым, но я успела шепнуть:

— Медленно.

И он вошёл не как командир. Как отец.

Майя сидела на полу у тумбы, обняв мокрое полотенце. Лицо бледное, глаза огромные, в них — чистый ужас. Вода текла из крана в переполненную раковину и капала на пол.

Арсений опустился перед ней на колени.

— Всё. Всё, я здесь.

Она всхлипнула и вцепилась в него так резко, будто тонула.

Вот это и было страшнее всего: когда ребёнок прижимается к родителю не от радости, а от пережитого ужаса.

— Папа…

— Я здесь. Я с тобой. Всё закончилось.

Он гладил её по спине, по волосам, целовал в мокрый висок. И я услышала, как сорвался его голос. Не сильно, но заметно. Я вошла следом, перекрыла воду, подняла с пола коврик. Няня у двери тихо плакала.

— Все вышли, — резко сказал он, не поднимая головы.

Вышли все. Кроме меня.

Он заметил это не сразу. Майя всё ещё дрожала у него на руках. Я взяла сухое полотенце и опустилась рядом.

— Можно? — спросила я.

Она кивнула, не отпуская отца.

Я аккуратно накрыла ей плечи.

— Вот так. Умница.

Она подняла на меня взгляд.

— Я думала… я думала, она опять не придёт…

— Кто? — спросила я тихо.

— Мама…

В ванной стало физически холоднее. Арсений закрыл глаза и крепче прижал дочь к себе.

— Майя…

— Я помню воду… и она… она сказала, что скоро… а потом…

Голос девочки сломался окончательно.

Я не знала всей истории. Но поняла главное: мать ушла не просто из их жизни. Здесь было что-то куда больнее, чем «не сложилось». И я увидела это в лице Арсения.

Никогда — ни в кабинете, ни в саду, ни за ужином — он не выглядел таким открыто раненым. И тогда я сделала то, чего, возможно, не стоило делать. Я положила руку ему на плечо. Просто чтобы удержать. Поддержать. Сказать без слов: ты не один.

Он замер. Совсем. И медленно повернул голову.

Наши глаза встретились.

Я не знаю, сколько это длилось — секунду, две, целую вечность. В этой секунде было всё: его беспомощность, моя нежность, его надлом, мой ужас от того, как глубоко я уже зашла. Он накрыл мою руку своей. Сильно. Горячо. Будто не касался — держался.

И тихо, почти беззвучно сказал:

— Не уходите.

Господи.

Лучше бы он снова стал ледяным. Лучше бы приказал, накричал, велел выйти. Всё, что угодно, лишь бы не эта просьба. Потому что приказам я умею сопротивляться. Просьбам — нет.

— Я здесь, — ответила я.

И это была правда страшнее любой сделки.

Глава 15

После ванной всё изменилось. Не резко, не на виду, но необратимо. Я поняла это уже ночью, когда лежала в гостевой комнате и смотрела в потолок вместо того, чтобы спать. Перед глазами снова и снова вставало одно и то же: Майя на полу, вода, его лицо, мои пальцы на его плече и это тихое, почти сорванное «не уходите». Я не знала, что хуже — что он попросил или что я без колебаний осталась.

Утром дом жил так, будто ничего не случилось. Персонал двигался ещё тише обычного, помощники говорили вполголоса, в столовой накрыли завтрак с той же идеальной выверенностью. Но я уже видела трещины в идеальности. Майя пришла вялая, но бодрилась. Арсений выглядел собранным, как всегда, только под глазами пролегли тени, которых раньше я не замечала.

— Ты сегодня тихая, — сказала Майя, забираясь на стул рядом со мной.

— Я экономлю силы.

— Для чего?

Я покосилась на её отца.

— Для борьбы с некоторыми очень упрямыми взрослыми.

— Это про папу? — невинно спросила она.

Воронцов отложил телефон и посмотрел на дочь.

— Майя.

— Что? Это правда.

Я фыркнула в чашку. Он перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни насмешки. Только тяжёлая внимательность, от которой мне вдруг стало очень неловко. Как будто он тоже не спал и тоже прокручивал в голове прошлую ночь.

После завтрака меня поймал Влад. Судя по выражению лица, его распирало от информации и тревоги одновременно — редкое сочетание для человека, который обычно питается хаосом, как витаминами.

— У нас новая проблема, — объявил он без предисловий.

— Как приятно. А старая уже надоела?

— Не ёрничай. Инесса узнала о вчерашнем эпизоде.

Я замерла.

— Мать Майи?

— Угу. И судя по тону адвоката, сегодня будет весело.

Я уставилась на него.

— Подожди. У неё есть адвокат?

— Ева, это мир богатых сломанных людей. Тут у всех есть адвокаты, психологи и очень плохие идеи.

Я почувствовала, как внутри неприятно холодеет.

— Арсений знает?

— Уже. Поэтому с утра у него лицо «сейчас я кого-нибудь закопаю». В принципе, привычное, но сегодня с особым блеском.

Я не удержалась и посмотрела в сторону кабинета. Дверь была закрыта, и почему-то именно это тревожило сильнее всего. Когда он на виду, с ним хотя бы понятно, в каком он состоянии. Когда закрывается — всегда хуже.

— Что она хочет? — спросила я.

— Формально — расширения общения с ребёнком. Неформально — напомнить, что жива и имеет права. А теперь ещё и повод получила: у дочери срыв, у отца проект с кандидатками, рядом какая-то ты.

— Какая-то я?

— Не цепляйся. Я образно. Очень образно. Очень осторожно образно.

— Влад.

— Всё, молчу. Но суть ты поняла.

Поняла. И именно от этого мне стало не по себе. Потому что как бы я ни злилась на Арсения, как бы ни считала его контролирующим и непереносимо уверенным в своей правоте, в одном я уже не могла себе врать: он любит дочь по-настоящему. А значит, всё, что связано с её матерью, будет бить по нему в самое живое.

Долго ждать не пришлось. Ближе к полудню я увидела, как он вышел из кабинета после звонка. Лицо было спокойным, слишком спокойным. Именно так выглядели люди, которые внутри уже перешли в режим боевых действий.

Он посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло короткое удивление — будто не ожидал, что я спрошу не с колкостью, а всерьёз.

— Нет, — ответил он. — Но будет.

Конечно. Идеальный ответ человека, который никогда не позволит себе признать беспомощность открыто. Я уже хотела привычно огрызнуться, но не смогла.

— Вы не обязаны всё время делать вид, что у вас всё под контролем, — сказала я тихо.

Он молчал секунду. Потом спросил:

— А вы не обязаны всё время делать вид, что вас это не касается.

Я замерла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и впервые в этом молчании не было ни борьбы, ни насмешки. Только усталость. Общая. Тяжёлая. И очень опасная.

— Меня касается Майя, — сказала я наконец.

— Я знаю.

— И вас, к сожалению, тоже.

На этот раз он чуть заметно усмехнулся. Не весело. Почти больно.

— Это, боюсь, взаимно.

Вот тогда я поняла, что всё зашло дальше, чем мне хотелось признавать. Намного дальше.

Глава 16

Инесса приехала на следующий день. Не в дом — пока ещё нет. В семейный центр при юристах и психологе, как будто речь шла не о ребёнке, а о сложном договоре. Я увидела её впервые в коридоре и сразу поняла: прошлое Арсения — это не какой-то абстрактный шрам. Это живая, красивая, очень усталая женщина, которая в один момент может перевернуть весь тщательно выстроенный порядок.

Она была высокой, светловолосой, с тем лицом, где красота уже давно не радость, а оружие и защита одновременно. И при этом — с глазами человека, который плохо спал не один год. Я ожидала ненависти, театра, холода. Но первое чувство было другое: напряжение. Будто мы обе понимали, что стоим на поле, где уже слишком много боли, чтобы позволить себе дешёвую драму.

— Вы Ева, — сказала она.

Это не было вопросом.

— А вы Инесса.

— Да.

На секунду мы просто смотрели друг на друга. Она первой перевела взгляд в сторону двери, за которой был кабинет психолога.

— Майя знает, что я здесь?

— Да.

— И как она?

Я чуть помедлила. Не потому что хотела уязвить. А потому что ответить честно в такой ситуации — это всегда как пройтись босиком по стеклу.

— Напугана. Но держится.

Она кивнула, и в этом кивке было больше боли, чем в любых возможных слезах. Потом очень тихо сказала:

— Справедливо.

Я не знала, что на это отвечать. Спас меня Арсений. Он подошёл с другого конца коридора и встал между нами не как собственник, а как человек, который слишком хорошо знает, насколько всё может пойти не туда.

— Пора, — сказал он.

Голос был ровный. Лицо — тоже. Только я уже научилась видеть, сколько усилия стоит ему этот ровный тон. Майя сидела внутри с психологом, и, когда нас позвали, первой рванулась не к нему и не к матери. Ко мне. Просто схватила за руку так крепко, что у меня сжалось горло.

— Ты будешь? — спросила она.

— Буду, если ты хочешь.

— Хочу.

Я увидела, как у Арсения дёрнулась челюсть. И поняла его. Потому что в такие моменты ребёнок должен искать опору в отце. А Майя искала её сразу в двух людях, и один из них — я. Чужая женщина, которая вообще-то пришла сюда по контракту.

Встреча длилась меньше часа, но по ощущениям — как будто целую зиму. Инесса говорила осторожно, как человек, который знает, что не имеет права на слишком резкое движение. Майя слушала с той страшной серьёзностью, которая у детей появляется только после боли. Арсений сидел так неподвижно, будто каждое его движение могло разрушить всё окончательно. А я просто была рядом и понимала: никакие инструкции, психологи и красивые формулировки не спасают, когда взрослые слишком долго ломали простые вещи.

После всё закончилось почти внезапно. Майя устала. Инесса — тоже. Психолог мягко завершила встречу, и в коридоре образовалась та особая тишина, которая бывает только после эмоциональной операции без наркоза.

— Ева, — тихо позвала меня Инесса, когда Майю увели пить воду.

Я обернулась.

— Спасибо.

Я не сразу нашлась с ответом.

— За что?

Она посмотрела в сторону, где стоял Арсений.

— За то, что не сделали хуже.

Это была странная благодарность. Неловкая. Почти неправильная. Но я, к своему удивлению, поняла, что она искренна.

— Я не ради вас, — сказала честно. — Я ради неё.

— Я знаю.

Она ушла первой. И я смотрела ей вслед с очень странным чувством. Это не была жалость. И не прощение. Скорее понимание: в этой истории нет красивых злодеев и безупречных жертв. Есть взрослые, которые что-то сломали, и ребёнок, которому теперь приходится жить среди осколков.

Когда мы с Арсением остались наедине у выхода, он вдруг сказал:

— Вы хорошо держались.

— Это комплимент?

— Констатация.

Я усмехнулась.

— У вас всё через протокол.

— Иначе получается хуже.

Я посмотрела прямо.

— Не всегда.

Он тоже посмотрел. Долго. Слишком долго.

— Вчера в ванной вы сказали иначе, — произнёс он тихо.

Я почувствовала, как сразу теплеют щёки.

— Вы сейчас серьёзно решили это вспомнить?

— Я это и не забывал.

Вот и всё. Одна фраза — и я снова стою не в коридоре, а на краю чего-то опасного, куда уже поздно делать вид, будто не тянет.

— Не надо, — сказала я.

— Чего именно?

— Смотреть так, будто хотите, чтобы я тоже не забывала.

Он чуть наклонил голову.

— А вы и не забыли.

Это не было вопросом. Это было знанием. И, что хуже всего, он был прав.

Глава 17

После первой встречи с Инессой дом на несколько дней стал тише. Не спокойнее — именно тише. Будто все вокруг инстинктивно сбавили громкость, понимая, что любое резкое слово может треснуть в самом уязвимом месте. Майя ходила задумчивая, временами цеплялась за меня крепче обычного, а потом вдруг уходила в себя так резко, что мне становилось страшно. Арсений старался быть рядом, но я всё чаще ловила себя на мысли, что его «рядом» — это отдельная наука.

Я увидела это особенно ясно вечером, когда Майя, вроде бы спокойная весь день, вдруг разрыдалась из-за какой-то мелочи. Просто не смогла застегнуть пуговицу на кардигане и сорвалась так, будто рушился не кардиган, а весь мир. Я оказалась рядом первой, присела перед ней, обняла, и она почти сразу вцепилась в меня, всхлипывая мне в плечо.

Арсений появился через секунду. Я заметила, как у него в глазах вспыхнула паника, замаскированная под обычную жёсткость.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — всхлипнула Майя. — Ничего. Я просто дура.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось.

— Не смей так про себя, — сказала я мягко.

Арсений присел рядом, но не слишком близко. И вот тут я увидела его тот самый страх. Не за то, что она плачет. За то, что не знает, как войти в этот момент правильно.

— Майя, — сказал он осторожно. — Ты не дура.

— Тогда почему всё внутри дурацкое? — прошептала она.

Тишина. Я видела, как он замер. Не потому что ему было всё равно, а наоборот — слишком не всё равно. Просто ему было привычнее сражаться с внешним миром, чем с беспомощностью собственной дочери.

— Потому что иногда внутри больно, — сказала я за него. — И это не делает тебя плохой.

Она всхлипнула ещё раз и прижалась крепче. Я подняла взгляд на Арсения. Он смотрел на нас обоих так, будто в этот момент ему одновременно тяжело и… легче. Потому что кто-то рядом всё-таки умеет быть в этом месте без страха.

Позже, когда Майя уснула, он нашёл меня в зимнем саду. Я сидела с кружкой остывшего чая и впервые за долгое время просто молчала. Без злости. Без защиты. Без сил.

— Вы хорошо с ней, — сказал он.

Я подняла голову.

— Это снова констатация?

— Нет. Благодарность.

Я вздохнула.

— Арсений, если вы ещё раз будете благодарить меня так, будто я сторонний специалист по кризисам, я врежу вам уже не водой.

Он подошёл ближе и остановился напротив.

— А как мне благодарить?

Хороший вопрос. Плохой момент. Ещё хуже — то, что я вдруг слишком ясно представила, как именно он мог бы благодарить, если бы между нами всё давно уже рухнуло окончательно.

— Никак, — буркнула я. — Просто перестаньте делать из всего отчёт.

Уголок его рта дёрнулся.

— Вы правда думаете, что я всегда так живу?

— Да.

Он помолчал.

— С вами — уже нет.

И снова. Вот так. Коротко. Точно. Слишком глубоко.

Я отвела взгляд на стекло, за которым чернел сад.

— Мы плохо кончим, — сказала я.

— Почему?

— Потому что у нас с вами вообще нет нормального сценария.

— А вы любите только нормальные?

Я фыркнула.

— Нет. Но обычно я хотя бы успеваю понять, что влезаю в катастрофу.

— А сейчас?

Я медленно посмотрела на него.

— Сейчас я уже внутри неё.

Он ничего не ответил. Просто стоял напротив, и в этой тишине было больше признания, чем в любых красивых словах. Я вдруг поняла, что мне уже не хочется от него отступать. И именно это пугало сильнее всего.

— Идите спать, Ева, — сказал он наконец.

— Это забота?

— Это наблюдение. Вы вымотаны.

— А вы?

— Я… — Он коротко усмехнулся. — Функционирую.

Я поднялась с кресла.

— Ужасный диагноз.

— У нас с вами вообще набор не лучших данных.

Я сделала шаг к выходу, но у самой двери обернулась.

— Арсений.

— Что?

— Иногда не надо ничего чинить сразу. Иногда достаточно просто быть рядом.

Он смотрел на меня долго, почти болезненно внимательно.

— Я учусь, — сказал он тихо.

И почему-то именно после этих слов я поняла: дело уже не только в Майе. И даже не только во мне. Он действительно пытается меняться. А это страшнее любой страсти, потому что затягивает гораздо глубже.

Глава 18

Через два дня после встречи с Инессой ко мне приехали журналисты. Не толпа, но достаточно, чтобы я поняла: тихой жизни больше не будет. Один караулил у двора, второй пытался расспрашивать соседку, третий звонил в деканат моего института. Нина сообщила мне об этом с таким количеством мата, что даже у меня на секунду потеплело на душе. Хорошо, когда у тебя есть люди, которые готовы защищать тебя шваброй и оскорблениями.

Но шутки закончились, когда позвонили мне самой.

— Ева Сергеевна? — бодро спросил незнакомый мужской голос. — Нам стало известно, что вы принимали участие в проекте Воронцова на коммерческой основе и направили полученные средства на лечение родственника. Не могли бы вы прокомментировать…

Я сбросила вызов на середине фразы. Потом ещё раз. И ещё. А потом просто выключила звук и долго смотрела в экран, чувствуя, как внутри медленно и очень нехорошо растёт ярость. Не потому, что меня застали на чём-то постыдном. А потому что мою жизнь уже начали разбирать на детали, как будто она тоже часть их контента.

Арсений узнал об этом почти сразу. Не знаю, как именно — от охраны, от Влада, от того, что в его мире информация двигается быстрее света. Но нашёл он меня уже через десять минут. Я стояла на террасе с чашкой чая, которую так и не выпила.

— Вам звонили, — сказал он вместо приветствия.

— Какая проницательность.

— Ева.

— Да. Звонили. Поздравляю, теперь я официально интересна тем, кто обычно питается чужими нервами.

Он подошёл ближе.

— Что именно спрашивали?

— Про деньги. Про Макса. Про то, правда ли, что я «воспользовалась положением рядом с влиятельным человеком». В общем, всё как у людей.

Лицо у него стало таким, что я почти пожалела неизвестного журналиста.

— Они не подойдут к вашему дому больше.

— О, вы уже распределили судьбы?

— Да.

— И, конечно, это подаётся как забота, а не как привычка всё решать силой?

— Это подаётся как защита.

Я поставила чашку на перила чуть резче, чем следовало.

— Арсений, вот в чём ваша проблема. Вы думаете, что если делаете что-то во имя безопасности, значит, это автоматически отменяет

Он смотрел прямо и молчал. А я чувствовала, как внутри скапливается всё, что давно хотелось сказать.

— Я не хочу всё время быть под вашим крылом, — продолжила я. — Не хочу, чтобы меня спасали как проблему. Не хочу, чтобы каждый раз, когда мир становится агрессивным, вы включали режим «я сам всё решу» и забывали спросить, что вообще думаю я.

Он выдохнул. Медленно. С усилием.

— Хорошо, — сказал он.

Я даже растерялась.

— Что?

— Хорошо. Тогда скажите, что вы думаете.

Вот это уже было неожиданно. И, что хуже, честно.

— Я думаю, что мне страшно, — ответила я после паузы. — Но я не хочу, чтобы страх окончательно сделал из меня кого-то, кто только прячется за вашей стеной. Я и так слишком долго жила, сжавшись в один маленький безопасный комок.

Он шагнул ближе. На этот раз без привычного давления, просто ближе.

— Я не хочу прятать вас, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы вас не ранили.

— Это разные вещи.

— Я учусь их различать.

Я закрыла глаза на секунду. Господи. Ну вот зачем он так? Почему именно в те моменты, когда мне хочется снова назвать его самодовольным тираном, он вдруг говорит что-то, после чего я теряю почву?

— Вы ужасно неудобный человек, — пробормотала я.

— Взаимно.

Я невольно усмехнулась.

— И что теперь?

— Теперь вы временно остаетесь здесь, — сказал он.

Я подняла на него глаза.

— Вот. Опять.

— Нет. На этот раз я спрашиваю.

— Это был вопрос?

— Сейчас будет. — Он выдержал короткую паузу. — Останьтесь здесь, пожалуйста. Пока я не закрою этот поток грязи.

И вот это «пожалуйста» оказалось страшнее любого приказа. Потому что приказам я умею сопротивляться. Просьбам — особенно таким — нет.

— Хорошо, — сказала я.

Он кивнул. И только потом я поняла, как сильно он ждал именно этого ответа. Не потому что хотел выиграть. Потому что действительно боялся, что я останусь одна под этим ударом.

В тот вечер я официально перевезла часть вещей в дом. Несколько свитеров, учебники, ноутбук, привычную кружку и странное ощущение, будто я не переезжаю, а добровольно захожу в чужую жизнь уже не как временный сбой, а как опасно постоянный фактор.

Майя обрадовалась так, будто это был праздник.

— Ты теперь тут? — спросила она.

— Пока да.

— Хорошо. Тогда я тебе покажу, где у нас лучший подоконник для думания.

Я рассмеялась.

— У вас есть подоконник для думания?

— Конечно. У папы кабинет для злости, а у меня подоконник для думания.

Я невольно взглянула на Арсения. Он стоял в дверях и смотрел на нас так, будто не знал, смеяться ему или бояться.

— Удобно, — сказала я. — Очень организованный дом.

— У нас вообще всё очень организованное, — серьёзно кивнула Майя. — Кроме тебя.

— Спасибо, зайка.

— Это комплимент.

И вот, кажется, именно тогда я окончательно поняла: я уже слишком глубоко внутри этой истории, чтобы делать вид, будто всё ещё можно уйти без потерь.

Глава 19

Несколько дней в доме пролетели в странном, зыбком равновесии. Я ещё не успела привыкнуть к мысли, что просыпаюсь не у себя в квартире, а в доме мужчины, которого то хочется придушить, то поцеловать, а рядом в это время живёт ребёнок, который всё чувствует лучше нас обоих. Ольга вела хозяйство с невозмутимостью генерала, Влад устраивал вспышки суеты и внезапного вдохновения, а Арсений… Арсений начал становиться опасно внимательным.

Не громко, не демонстративно. В мелочах. Слишком мелких, чтобы сразу заметить и слишком точных, чтобы считать случайностью.

— Вы ели?

— Почему у вас снова холодные руки?

— Сафронов отвёз документы в клинику, врач обещал прислать отчёт.

— Не работайте с ноутбуком на кухонном стуле, у вас спина потом развалится.

Каждая такая фраза по отдельности ничего не значила. Но вместе они делали то, чего я боялась сильнее всего: размывали границу между сделкой и чем-то живым.

Самым тяжёлым было то, что и я начала замечать его иначе. Не только во время стычек, не только когда он смотрел так, будто готов либо добить, либо спасти. В обычных моментах. Когда он утром завязывал галстук, слушая по телефону чей-то отчёт. Когда приносил Майе сок и проверял температуру воды в стакане пальцем, хотя мог бы просто приказать кому-то другому. Когда в три часа ночи спускался на кухню за кофе и думал, что никто его не видит, а на лице в это время не было ни власти, ни жёсткости — только усталость.

И всё это было очень, очень плохим знаком.

Однажды вечером я застряла в библиотеке с распечатками, ноутбуком и ощущением, что голова сейчас лопнет. За окном стучал дождь, в доме было тихо, и я впервые за весь день осталась одна. Ну, как мне казалось.

— Вы так и собираетесь умереть над конспектами? — раздалось от двери.

Я подняла голову. Он стоял на пороге, в расстёгнутой у ворота рубашке, без пиджака, с кружкой в руке и выражением лица, которое официально можно было классифицировать как «опасно домашнее».

— А у вас, я смотрю, новая роль — дух осуждения, — сказала я.

— Нет. Наблюдения.

— Это почти одно и то же.

Он вошёл в библиотеку и положил передо мной вторую кружку.

— Чай.

— Я не просила.

— Знаю.

Я посмотрела на чай, потом на него.

— Вы невыносимы.

— А вы всё равно пьёте, — заметил он.

И, чёрт побери, был прав. Я действительно обхватила кружку пальцами, потому что руки успели замёрзнуть, а гордость — нет.

Он не уходил. Просто стоял рядом со столом и смотрел на мои бумаги.

— Это по учёбе?

— Нет, я тайно готовлюсь к восстанию логопедов.

Уголок его рта дрогнул.

— У вас неплохие оценки.

Я медленно подняла глаза.

— Вы что, читали мои документы?

— У меня был доступ к досье.

— Господи, какой кошмар.

— Я не оценивал. Констатировал.

— Вы ещё скажите, что впечатлены.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Я давно впечатлён.

И вот после таких фраз у меня внутри всё начинало вести себя совершенно

— Не начинайте, — пробормотала я.

— Я ничего не начал.

— Вот именно. Это и пугает.

Он чуть наклонился ко мне. Не так, чтобы это уже можно было назвать угрозой поцелуя. Но достаточно, чтобы у меня сбилось дыхание.

— А если я скажу, что меня тоже? — спросил он тихо.

Я отложила ручку.

— Тогда у нас серьёзные проблемы с самосохранением.

— У нас они уже давно, — спокойно ответил он.

В этот момент в библиотеку влетела Майя с книгой наперевес.

— Пап! Ева! Вы опять странные.

Я отпрянула так быстро, будто меня ударило током. Арсений выпрямился с лицом человека, которого почти поймали на чём-то неприлично человеческом.

— Что значит «опять»? — спросил он сухо.

— То и значит. Вы смотрите друг на друга, как будто сейчас поругаетесь. Или нет.

Я закрыла лицо ладонью.

— Маленькая, нельзя так точно.

— Почему? Это же правда.

Она плюхнулась в кресло и раскрыла книгу.

— Кто мне будет читать?

— Выбирай жертву, — буркнула я.

— Оба, — с удовольствием сказала Майя.

Конечно. Раз уж жизнь и так решила издеваться, почему бы не сделать это красиво.

Мы читали ей по очереди, сидя по обе стороны дивана, а она довольно устраивалась между нами, явно считая это естественным положением вещей. И самое страшное было в том, что мне постепенно тоже начало казаться это естественным.

Глава 20

Почти всё сорвалось из-за одного звонка.

Это случилось поздно вечером, когда дом уже затихал, Майя была наверху с Ольгой, а я сидела на кухне с ноутбуком и делала вид, что читаю. На самом деле я уже пятнадцать минут смотрела в одну и ту же страницу, потому что думала не о тексте, а о том, как ненормально быстро всё стало для меня важным. Дом. Девочка. Этот мужчина. Даже его шаги по коридору я уже различала раньше, чем слышала голос.

Телефон Арсения завибрировал на столешнице. Он как раз наливал себе воду. Взглянул на экран — и по лицу я сразу поняла: что-то не так.

— Что? — спросила я раньше, чем успела притвориться безразличной.

Он молча взял трубку.

— Да.

Чем дольше он слушал, тем холоднее становилось у меня внутри. Он не перебивал. Только один раз коротко сказал: «Я понял». Потом отключился и несколько секунд стоял, не двигаясь.

— Арсений?

Он посмотрел на меня.

— Максу стало хуже.

Мир сузился до этих трёх слов. Всё остальное — кухня, дом, чашка, свет — отлетело в сторону.

— Что? — выдохнула я. — Что случилось?

— Осложнение после процедуры. Вас просят срочно приехать.

Я уже схватила телефон, сумку, сама не понимая, что именно делаю. Пальцы дрожали так, что я с первого раза не могла попасть в молнию. Он подошёл ближе.

— Я отвезу.

— Нет, я сама…

— Ева.

Всего одно слово. Но в нём было столько твёрдой, беспощадной собранности, что я даже спорить не смогла.

До клиники мы доехали за рекордное время. Он вёл сам. Молча. Не успокаивая, не задавая лишних вопросов, не говоря фраз вроде «всё будет хорошо», от которых в такие моменты хочется ударить. И, наверное, именно за это я была ему благодарна сильнее всего.

— Что за осложнение? — спросил он один раз, не отрывая взгляда от дороги.

— Не знаю.

— Когда вы видели брата в последний раз?

— Вчера.

— Он был в порядке?

— Относительно.

Пауза.

— Сколько ему?

— Двадцать один.

Он коротко кивнул и больше не спрашивал. Только вёл. Я сидела рядом, вцепившись в ремень безопасности так сильно, что пальцы побелели, и думала только об одном: лишь бы успеть.

Врач встретил меня у входа в отделение. Я почти налетела на него.

— Что случилось?

— Успокойтесь, — начал он.

— Не надо мне это говорить! Что случилось?

Он вздохнул.

— После процедуры пошла тяжёлая реакция. Сильный болевой отклик, скачок давления, потом резкое ухудшение состояния. Мы стабилизировали, но ночь будет под наблюдением.

— Я могу к нему?

— На минуту.

— Да хоть на тридцать секунд.

Я пошла за врачом и только у палаты поняла, что Арсений идёт следом.

— Вы не обязаны… — начала я.

— Потом, — сказал он коротко.

Макс лежал бледный, злой и слишком взрослый для человека, которому должно было быть просто больно. Увидев меня, он слабо усмехнулся:

— Ну что, телезвезда. Даже помереть спокойно не дадут?

— Заткнись, — выдохнула я и села рядом. — Ещё раз так пошутишь — убью сама.

— Значит, жить буду.

— Макс.

— Что?

— Ты как?

Он поморщился.

— Как человек, которого попытались разобрать и собрать обратно инструкцией для мебели.

Мне защипало глаза. Снова это мерзкое чувство: облегчение от того, что он шутит, и ужас от того, что даже шутит он через боль.

— Врач сказал, ночь важная, — прошептала я.

— Ночь всегда важная. Особенно когда у тебя платная палата.

Он перевёл взгляд за мою спину и прищурился.

— Ого.

Я обернулась. Арсений стоял у двери — высокий, молчаливый, в тёмном пальто, совершенно неуместный и при этом почему-то сейчас очень нужный.

— Это… — начал Макс.

— Да, — мрачно сказала я. — Он самый.

— Миллиардер с мерзким характером?

— Спасибо за объективность, — сухо отозвался Арсений.

Макс чуть оживился.

— О, так вы и вживую разговариваете как в новостях.

— Максим, — простонала я.

— Что? Раз уж у нас тут историческая встреча.

К моему удивлению, Арсений подошёл ближе.

— Как вы себя чувствуете?

— Как человек, которого пытаются сохранить в рабочем состоянии, — честно ответил брат. — Но спасибо, что привезли мою сестру. И что, видимо, тоже платите за этот цирк.

Я закрыла лицо ладонью.

— Господи, почему у меня в семье все без тормозов.

— Потому что скучные долго не выживают, — прошипел Макс.

Я готова была провалиться сквозь пол от стыда. Но Арсений, к моему удивлению, не обиделся. Только чуть выдохнул, будто сдержал что-то — раздражение или, хуже того, смех.

— Я подожду снаружи, — сказал он.

И вышел.

Макс перевёл на меня слишком внимательный взгляд.

— Ну?

— Что ну?

— Ты на него так смотришь,

— МАКС!

— Я лежачий, мне можно.

— Ты невозможный.

— А он красивый, да?

— Ещё слово — и я отключу тебе кислород лично.

Он закрыл глаза, всё ещё усмехаясь.

— Значит, красивый.

Я взяла его за руку. Тонкую, тёплую, слишком родную.

— Не делай так больше, ладно? — прошептала я.

Он открыл глаза уже без шутки.

— Я не специально, Ев.

— Знаю.

— Ты плакать собралась?

— Нет.

— Врёшь.

— Да заткнись ты уже.

Он сжал мои пальцы.

— Всё будет нормально.

— Ненавижу, когда больные успокаивают здоровых.

— Ты не здоровая. Ты просто ходячий стресс.

Я фыркнула сквозь ком в горле.

— Отдыхай.

— А твой Воронцов?

— Он не мой.

— Пока, — пробормотал Макс и снова прикрыл глаза.

Вот так. Даже полумёртвый — всё равно язва.

В коридоре было тихо. Ночь делала больницы одинаковыми: какие бы ни были стены, в них всегда пахнет ожиданием и бессилием. Арсений стоял у окна и разговаривал по телефону на немецком — коротко, резко, быстро. Я почти ничего не понимала, но слышала интонацию: деловую, собранную, контролирующую мир даже в два часа ночи.

Когда он отключился, я подошла ближе.

— Вам не обязательно было оставаться, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Он повернулся. В тусклом больничном свете его лицо казалось ещё жёстче. И ещё усталее.

— Потому что вы сейчас не в состоянии быть одна.

У меня перехватило дыхание. Слишком прямо. Слишком точно. Слишком беззащитно для фразы, сказанной им.

— Не надо так говорить, — тихо сказала я.

— Как?

— Как будто вам не всё равно.

Он несколько секунд просто смотрел на меня.

— А если не всё равно?

Вот так. Без подготовки. Без возможности выставить сарказм вперёд, как щит.

— Это плохая идея, — ответила я почти шёпотом.

— Согласен.

— Тогда зачем вы это сказали?

— Потому что вы спросили.

Я усмехнулась слабо, почти без сил.

— Мне кажется, мы с вами когда-нибудь друг друга добьём.

— Или спасём, — сказал он тихо.

И я резко подняла глаза. Нет. Вот нет. Нельзя стоять посреди ночной больницы, у палаты брата, быть вымотанной, испуганной и слышать от такого мужчины такие слова.

— Не говорите больше так, — попросила я.

— Почему?

— Потому что я сейчас слишком устала, чтобы правильно реагировать.

Он шагнул ко мне. Снова эта близость. Снова слишком мало воздуха. Снова пульс предательски сильнее.

— А как правильно? — спросил он.

— Не знаю.

— Зато я знаю, как неправильно.

— И как же?

Он смотрел мне в лицо так внимательно, будто видел не усталость, не злость, не броню, а меня настоящую — уязвимую, измотанную, готовую рассыпаться.

— Вот так, — сказал он.

И взял меня за плечи.

Не жёстко. Не властно. Просто крепко. Как человека, который сейчас развалится, если его не собрать руками.

Я застыла. Потому что это было не похоже на флирт, игру или красивый жест. Это было слишком настоящее.

— Ева, — тихо произнёс он. — Дышите.

И только тогда я поняла, что действительно почти не дышу. Вдох. Ещё. Медленно.

Его ладони были тёплыми. Надёжными. Непозволительно правильными в этот момент.

— Вот так, — повторил он. — Хорошо.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то опасно, необратимо сдвигается. Потому что холодный тиран, с которым я воюю, не должен уметь держать меня так, чтобы у меня переставали дрожать руки.

Это было нечестно.

— Арсений… — выдохнула я.

И именно в этот момент из палаты выглянула медсестра.

— К пациенту пока нельзя. Но можно принести чай, если хотите.

Он сразу убрал руки. Реальность вернулась резко, почти болезненно.

— Да, — сказала я слишком быстро. — Да, спасибо.

Медсестра ушла.

Мы остались стоять друг напротив друга, уже с нормальной дистанцией, но будто всё ещё помнили, что было секунду назад.

— Вы специально так делаете? — спросила я хрипло.

— Как?

— Сначала бесите, потом…

— Потом?

— Неважно.

Он опустил взгляд на мои пальцы. Они всё ещё дрожали. Тогда он снял с себя пальто и молча накинул мне на плечи.

Я хотела сказать, что не надо. Хотела вернуть. Хотела съязвить. Но вместо этого просто стояла. Потому что пальто было тёплым. Потому что пахло им. Потому что я слишком устала.

— Это тоже часть контракта? — тихо спросила я.

— Нет.

— Тогда зря.

— Возможно.

Я подняла на него глаза.

— Почему вы не уходите?

Он выдержал паузу.

— Потому что если бы сейчас на месте вашего брата была Майя, я бы хотел, чтобы рядом с ней кто-то остался.

И вот после этого мне стало совсем трудно помнить, за что я так старательно пыталась его ненавидеть.

Глава 21

Домой я вернулась только под утро. Макса оставили под наблюдением, кризис миновал, но липкая дрожь от пережитого всё равно сидела под кожей. Арсений довёз меня молча. Мы вообще почти не говорили по дороге назад, потому что после больничного коридора, его рук на моих плечах, его пальто на мне и этих слишком честных фраз любые слова казались либо лишними, либо опасными.

Машина остановилась у дома, когда небо уже начинало сереть. Я взялась за ручку двери, но не вышла сразу. Он тоже не торопил.

— Спасибо, — сказала я наконец.

Голос был тихим, настоящим, без привычной колючки.

Он повернул голову.

— Не за что.

— Есть за что.

— Ева.

— Что?

— Не превращайте благодарность в долг. Я этого не требую.

Я усмехнулась — слабо, горько.

— Вы не требуете. Вы вообще, оказывается, иногда умеете быть нормальным человеком. Это и пугает.

На этот раз он не возразил. Только смотрел слишком внимательно. Слишком мягко для мужчины, который якобы держит всё под контролем.

— Идите спать, — сказал он.

— Вы так говорите, будто это возможно.

— Значит, хотя бы лежите.

Я закатила глаза, но уже без злости.

— Какая нежная формулировка для тирана.

— Не начинайте.

— А вы не заканчивайте.

— Это угроза?

— Это… — я запнулась. — Непродуманная фраза.

Он вдруг усмехнулся. Коротко. Почти тепло.

— Доброй ночи, Ева.

— Уже утро.

— Тем более.

Я

— Что?

— Пальто.

— Оставьте.

— А вы?

— У меня есть ещё.

Конечно. Глупый вопрос. У него, наверное, и запасной характер где-нибудь висит в гардеробной.

— Я верну.

— Вернёте.

И уехал.

Я стояла у подъезда, прижимая к себе чужое тёплое пальто, как последняя дура. А потом всё-таки поднялась домой и рухнула в кровать прямо в одежде.

Разбудил меня Влад. Конечно же.

— Если это не пожар, я тебя прокляну, — прохрипела я в трубку.

— Отлично, значит, ты жива! Вставай. Через два часа у нас фотосессия пары.

Я села на кровати.

— ЧЕГО?

— Не ори, у меня уши творческие.

— Какая ещё фотосессия пары?!

— Промо-блок. Первый вброс. Ничего откровенного: напряжение, контраст, искры глазами. Народ это ест ложками.

— Влад, ты мерзкий.

— Да. Но эффективный.

— Я никуда не поеду.

— Поедешь.

— Нет.

— Ева, у нас уже команда на месте, студия оплачена, а Арсений в отвратительном настроении. А это значит, что ты ему сегодня особенно нужна как раздражитель.

Я простонала в подушку.

— Почему моя жизнь теперь звучит как плохой синопсис?

— Потому что хорошие синопсисы дорого стоят. В двенадцать будь готова.

Он отключился.

Я лежала, глядя в потолок, и думала, что если ад существует, то там, вероятно, бесконечные съёмки с мужчинами, которых ты не должна хотеть.

Студия встретила меня светом, стойками, серыми фонами и людьми, которые все куда-то бежали и что-то знали. Лика снова накинулась на меня с кистями, кто-то прикрепил микрофон, кто-то сунул в руки кофе, который я так и не выпила.

— Где он? — спросила я, оглядываясь.

— Уже здесь, — сообщил Влад с неприличным удовольствием.

Я обернулась и замерла.

Арсений стоял у фона в тёмных брюках и белой рубашке без пиджака. Рукава закатаны, волосы чуть растрёпаны, лицо — фирменное выражение мужчины, который готов пережить всё, кроме идиотов, а сегодня вынужден и их. То есть меня.

Он тоже увидел меня. Взгляд скользнул сверху вниз не спеша, не демонстративно, но я почувствовала это почти как прикосновение.

— Выспались? — спросил он, когда я подошла.

— Нет. А вы?

— Тоже нет.

— Какая трогательная синхронизация.

— Не обольщайтесь.

— И не собиралась.

Влад хлопнул в ладони:

— Прекрасно! Именно этот заряд нам и нужен. Первый сет — дистанция, холод, искры глазами. Второй — ближе. Третий — почти касание. Четвёртый посмотрим по энергии.

— Нет, — одновременно сказали мы с Арсением.

Влад расплылся в улыбке.

— Да.

Первый сет прошёл терпимо. Нас поставили друг напротив друга и попросили смотреть «жёстко, будто между вами незаконченный разговор». Тут даже играть не пришлось. Потом — «чуть мягче, будто вы друг друга бесите, но интерес всё же есть». Я уже собиралась возмутиться, но фотограф радостно щёлкнул:

— Вот! Вот это! Отлично!

— Что именно? — насторожилась я.

— Вот этот момент, когда ты его ненавидишь, а он будто хочет понять, как ты вообще существуешь в природе.

Арсений повернул ко мне голову.

— Очень лестное описание.

— Не льстите себе, — автоматически ответила я.

Фотограф едва не подпрыгнул.

— Боже, не двигайтесь! Супер!

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

— Теперь ближе, — скомандовал он. — Арсений, руку на талию.

— Нет, — сказала я.

— Да, — сказал Влад.

— Нет, — повторил Арсений, к моему удивлению. — Без этого.

Я резко посмотрела на него. Он не ответил взглядом, только продолжал смотреть на фотографа.

— Хорошо, — быстро перестроился тот. — Тогда Ева, шаг ближе. Почти вплотную. Арсений, смотрите ей в глаза, как будто хотите что-то сказать, но не можете.

— Он всегда может, — буркнула я.

— Ева, — прошипел Влад, — просто встань.

Я встала. Шагнула ближе.

Слишком близко. Непозволительно. Опасно.

Его запах ударил в голову раньше, чем я успела подготовиться. Чистый, тёплый, мужской. Совсем не тот, что должен быть у человека, которого хочется назвать бесчувственным.

— Смотрите друг на друга, — подсказал фотограф.

Мы посмотрели.

И всё.

Мир сузился. Фон исчез. Люди исчезли. Остались только его глаза — тёмные, глубокие, внимательные до неприличия. Я вдруг очень ясно вспомнила прошлую ночь. Его руки, его пальто, тон, которым он сказал: «Дышите».

Сердце дёрнулось так сильно, что стало страшно: не слышно ли это на площадке.

— Отлично, — выдохнул фотограф. — Замрите.

Не могу. Не могу, чёрт возьми.

Потому что у него сейчас тоже изменился взгляд. Не ледяной. Не насмешливый. Слишком живой. Будто он тоже что-то вспомнил. И тоже не рад этому.

— Ева, чуть выше подбородок, — донеслось издалека.

Я подняла.

И в этот момент его пальцы, будто случайно, коснулись моей ладони. Коротко. Почти незаметно. Но меня будто током ударило.

Я резко вдохнула. Он — тоже.

— Вот это! — заорал фотограф. — Идеально!

Я отступила первой. Слишком резко.

— Перерыв, — сказала я.

— Ещё нет, — начал Влад.

— Да, — отрезал Арсений, не отрывая от меня взгляда. — Пять минут.

И ушёл к другому концу студии.

Я стояла, глядя в пол, и пыталась понять, почему у меня дрожат руки. От усталости? От злости? Или от того, что рядом с этим мужчиной ненависть всё чаще мешается с чем-то, чему я пока не хочу давать имя?

— О-о-о, — пропел Влад, подходя ко мне с лицом человека, которого только что озолотили. — Да вы, дети мои, просто роскошь.

— Отстань.

— Нет. Это было прекрасно.

— Это было ужасно.

— Для вас, возможно. Для проекта — оргазм.

— Влад!

— Что? Я образно.

— Исчезни.

Я хотела послать его подальше. Очень хотела. Но не успела. Потому что в студию вошла женщина, от одного вида которой воздух стал холоднее.

Высокая. Очень красивая. В безупречном светлом костюме. С лицом, где каждая черта была будто настроена на победу. И с таким выражением глаз, словно она имеет право быть здесь больше, чем кто-либо из нас.

Она остановилась, окинула взглядом меня, студию, Арсения у окна — и едва заметно улыбнулась.

— Арсений, — произнесла она. — Не ожидала увидеть тебя в таком… формате.

Он обернулся. И по тому, как изменилось его лицо, я сразу поняла: эта женщина — из прошлого. И это прошлое

Глава 22

В студии стало тихо так резко, будто кто-то выключил звук. Даже Влад перестал улыбаться. Арсений смотрел на вошедшую женщину с таким выражением, какого я у него ещё не видела: не злость, не холод, не усталость. Это была мгновенно поднятая броня. Как будто весь человек за одну секунду закрылся на внутренние замки.

— Инесса, — сказал он.

Имя ударило о воздух слишком мягко для того, сколько в нём оказалось напряжения.

Женщина подошла ближе. Спокойно, красиво, с той опасной уверенностью, которую не носят — её выращивают годами на чужих слабостях и собственной безупречной внешности.

— Да, — улыбнулась она. — Всё-таки узнал.

Я стояла в стороне и чувствовала себя не участницей сцены, а человеком, случайно открывшим дверь в чужую старую рану. Влад медленно выдохнул и пробормотал себе под нос:

— Только не это.

Я услышала и запомнила. Значит, не просто бывшая. Значит, та самая.

Инесса наконец перевела взгляд на меня. Оценивающе, без спешки и без стыда.

— А вот и новая сенсация, — произнесла она. — Та самая девушка с ведром?

— Та самая, — ответила я.

— Любопытно.

— Вы даже не представляете, насколько.

Арсений сделал шаг вперёд, чуть перекрывая траекторию её взгляда на меня.

— Что ты здесь делаешь?

Вопрос был задан спокойно, но от этого спокойствия пробрало сильнее, чем если бы он сорвался. Инесса пожала плечом.

— Узнала о проекте. Решила посмотреть. Всё-таки речь идёт о моей дочери.

Пауза.

Очень долгая. Очень тяжёлая.

Я медленно повернула голову к Арсению. Всё внутри оборвалось. Её дочери. Вот почему его так перекрыло. Вот почему это имя резануло воздух.

Мать Майи.

Живая. Красивая. Стоящая посреди студии как человек, который вернулся не случайно.

— Вы… мать Майи? — выдохнула я прежде, чем успела остановиться.

Инесса посмотрела на меня почти с жалостью.

— А тебе не сказали?

Я почувствовала, как щека вспыхнула. Нет, мне не сказали. Потому что, видимо, я тут всё ещё не человек, а функция. Элемент формата.

— Не здесь, — резко сказал Арсений.

— Почему? — мягко удивилась Инесса. — Боишься неудобных тем на площадке? Странно. Ты же теперь почти герой семейной истории.

Влад шагнул между ними.

— Инесса, давай без спектакля.

— А кто сказал, что я пришла его устраивать? — Она улыбнулась ещё милее. — Я пришла увидеть дочь.

Лицо Арсения не дрогнуло. Вообще. Но я уже слишком хорошо умела читать напряжение в его молчании.

— Ты увидишь Майю, когда это будет безопасно для неё, — произнёс он.

— Боже, — Инесса закатила глаза. — Всё тот же тон. Всё та же диктатура под видом заботы.

— Всё тот же эгоизм под видом чувств, — ответил он.

Между ними стояло не просто напряжение. Это было мёртвое поле после взрыва. И я вдруг с болезненной ясностью поняла: вот она, история, которая сделала его таким. Не целиком, нет. Но во многом.

— Ладно, — сказала Инесса. — Не будем при всех. Я пришлю адвоката.

— Присылай кого угодно.

— Уже прислала. Ты получишь уведомление сегодня.

Вот теперь даже Влад выругался себе под нос.

Инесса повернулась ко мне напоследок.

— Береги себя, девочка. Когда Арсений Воронцов начинает играть в семью, рядом всегда становится слишком опасно.

Я выпрямилась.

— Спасибо за заботу, но я как-нибудь сама.

— Все вы так говорите в начале.

Она ушла. Просто взяла и ушла, оставив после себя такой шлейф напряжения, будто по студии прошёл пожар без огня.

Никто не двигался.

Потом Арсений резко развернулся и вышел через боковую дверь. Влад выругался уже в голос.

— Почему мне никто не сказал? — спросила я тихо.

Он поднял на меня глаза.

— Потому что это не тема для общего доступа.

— Я теперь не «общий доступ», Влад. Я в центре этого бардака. Майя ко мне тянется. Я живу внутри вашей драмы, а вы скрываете от меня, что её мать жива?

— Всё не так просто.

— О, да неужели?

— Ева…

— Нет. Не сглаживай. Это подло.

Он устало провёл рукой по лицу.

— Мы не хотели впутывать тебя в это на старте.

— Уже впутали!

Крик сорвался сам. Я даже не заметила, как повысила голос. Люди вокруг начали тихо рассасываться. Профессионально, как это бывает там, где богатые проблемы пахнут слишком громко.

Влад подошёл ближе.

— Послушай. История с Инессой сложная. Очень. Майя не знает её как мать. Формально — да. Биологически — да. Но…

— Но где она была?

Он замолчал. Вот и ответ.

Я развернулась и пошла к выходу.

— Ева! — окликнул Влад. — Куда ты?

— Туда, где людей хотя бы предупреждают, когда под ногами мина.

— Поговори с ним.

— Не хочу.

— Именно поэтому и надо.

Я уже почти дошла до двери, когда меня перехватили за локоть. Не грубо, но крепко. Я обернулась.

Арсений.

Лицо бледнее обычного, взгляд жёсткий, под этой жёсткостью — чистое, почти физическое напряжение.

— Нам нужно поговорить.

— Нет.

— Да.

— Слушайте, у вас с Владом один словарь на двоих?

— Ева.

— Что? Вам опять кажется, что вы можете решать, когда мне слушать, когда молчать, когда входить и когда выходить? Так вот — нет. Сегодня нет.

Он не отпустил мой локоть.

— Отпустите.

— Сначала выслушайте.

— Сначала — отпустите.

Наши взгляды сцепились. Он отпустил сразу, но не отступил.

— Хорошо, — сказал он. — Слушаю.

Я даже растерялась на секунду. Потому что ожидала давления, а получила пространство.

— Вы использовали меня вслепую, — сказала я тихо. — Втянули в историю, где ребёнок с живой матерью ищет новую мать. Это вообще как? Это нормально по-вашему?

— Ненормально.

— Тогда почему я узнаю это вот так?

— Потому что я не обязан раскрывать вам личную историю своей семьи в первый день.

— А во второй?

— Не иронизируйте.

— Я ещё даже не начинала.

Он провёл ладонью по лицу. Впервые за всё время — жест усталости, а не контроля.

— У Майи нет матери, — сказал он жёстко. — По-настоящему — нет.

— Но женщина, которая только что вошла, уверена в обратном.

— Инесса уверена только в том, что мир должен вращаться в удобную

— А вы — в своей.

— Нет. Я хотя бы плачу за последствия.

Фраза ударила резко. Я замолчала.

Он продолжил уже тише:

— Майе был год, когда Инесса ушла. Сначала красиво. Потом грязно. Потом через суд. Потом снова исчезла. Потом вернулась, когда ей стало выгодно. Потом опять пропала. И так по кругу.

Я смотрела на него и чувствовала, как злость трескается, открывая что-то сложнее.

— Она отказывалась от ребёнка? — спросила я.

— Она отказывалась от ответственности.

— Это не одно и то же.

— Для ребёнка — одно.

Тишина.

— Почему проект? — спросила я уже совсем тихо. — Почему не просто защищать Майю и всё?

— Потому что она растёт, — ответил он. — Потому что спрашивает. Потому что ей нужен не только отец с графиком и армией персонала. Потому что я не могу вечно делать вид, что пустоту можно не замечать.

У меня сжалось горло.

— Но вы всё равно солгали мне, — сказала я.

— Не солгал. Не договорил.

— Это почти одно и то же.

— Для вас — возможно.

— Для меня — да.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то жёсткое, но в последний момент передумал.

— Вы можете уйти, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Если считаете, что не можете быть в этом. Я переведу остаток оговорённой суммы. Без претензий. Без штрафов. Просто уйдёте.

Вот так. Спокойно. Честно. Без попытки удержать любой ценой.

И именно это почему-то ударило сильнее всего.

— А Майя? — спросила я.

Он отвёл взгляд на долю секунды. Мне этого хватило.

— С Майей я разберусь, — сказал он.

И вот тут мне стало по-настоящему больно. Потому что это «разберусь» означало слишком многое: объяснить, пережить её слёзы, снова всё отрезать, снова закрыть.

— Вы всегда так делаете? — спросила я тихо. — Режете по живому первыми?

— Обычно это надёжнее.

— Нет. Это просто страшнее, но привычнее.

Он усмехнулся без радости.

— Возможно.

Мы стояли посреди почти пустой студии, где ещё недавно нас пытались красиво продать миру как будущую химию, а теперь между нами стояла его настоящая история — грязная, больная, живая.

— Мне нужно время, — сказала я.

— Возьмите.

— И не пытайтесь меня контролировать в эти сутки.

— Постараюсь.

— Плохо звучит.

— Лучше не обещать того, что может не получиться.

Я невольно усмехнулась.

— Хоть в этом вы честный.

— Не только в этом.

— Не начинайте.

Он вдруг сделал шаг ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы воздух снова изменился.

— Я и не начинал, Ева, — сказал он тихо. — В этом как раз проблема.

Сердце сорвалось куда-то вниз. Я ничего не ответила. Просто развернулась и ушла, потому что ещё секунда — и это уже была бы совсем другая катастрофа.

Глава 23

Следующие сутки я провела вне дома. И это были самые длинные сутки за последнее время.

Сначала — клиника. Макс уже выглядел лучше, хотя всё ещё был бледный и злой, а это, как ни странно, означало, что идёт на поправку.

— Ты выглядишь так, будто у тебя не бессонная ночь, а личный апокалипсис, — сказал он, когда я вошла.

— Почти угадал.

— Это из-за меня?

— Не всё в мире из-за тебя, нарцисс.

— Значит, из-за миллиардера.

Я бросила на него взгляд.

— Я тебя всё-таки добью.

— Не, — хмыкнул он. — Ты сейчас в том состоянии, когда либо плачут, либо целуются. На убийство ресурса не хватит.

— Ты невозможный.

— Зато живой.

Я села рядом и на секунду прикрыла глаза.

— Макс…

— М?

— У Майи живая мать.

Он перестал усмехаться.

— Так. Стоп. Что?

— Именно то, что я сказала.

Я коротко рассказала про студию, про Инессу, про то, как всё всплыло, и про разговор с Арсением. Макс слушал молча. Слишком внимательно.

— И ты не ушла, — сказал он наконец.

Не вопрос. Факт.

Я отвела взгляд.

— Пока нет.

— Потому что жалко девочку?

— Да.

— Только поэтому?

Я резко подняла голову.

— Что за допрос?

— Нормальный братский аудит.

— Очень вовремя.

— Я серьёзно, Ев.

Я выдохнула. Вот в чём проблема с близкими: они знают, куда смотреть, когда ты сама туда не хочешь.

— Не знаю, — сказала честно. — Мне тяжело уйти не только из-за Майи.

Макс медленно кивнул.

— Понятно.

— Тебе — да. Мне — нет.

— Он тебе нравится.

— Не надо так говорить.

— Почему?

— Потому что это звучит как ошибка.

— А может, как правда?

Я сжала пальцы.

— Он сложный.

— Это ты сейчас говоришь так, будто «сложный» — это диагноз и возбуждение одновременно.

— Макс!

— Что? Я лежу. Мне скучно. Я анализирую.

Я не выдержала и всё-таки улыбнулась.

— Мне не нравится, что я его понимаю, — сказала я тише. — Вообще не нравится. Когда человек сначала бесит, а потом ты вдруг начинаешь видеть, из чего он сделан… становится опасно.

— Потому что уже не так просто ненавидеть?

— Да.

Он помолчал.

— А он? Что у него на лице, когда он на тебя смотрит?

Я замерла. Потому что на этот вопрос отвечать не хотелось никому. Даже себе.

— Проблемы, — буркнула я.

— То есть всё плохо.

— Да.

— Поздравляю.

— С чем?

— С началом большой катастрофы.

Я закатила глаза, но внутри неприятно кольнуло. Потому что, как всегда, он попал.

Потом был мой дом, душ, попытка почитать, провалившийся чай и молчащий телефон. Ни от Арсения, ни от Влада не было ни слова. И это бесило отдельно. Потому что если уж вы влезли в мою жизнь танком, не надо теперь изображать деликатность.

К вечеру я почти сорвалась написать первой — не ему, конечно, Владу, — когда экран вдруг загорелся.

Номер дома Воронцова.

Я ответила мгновенно.

— Да?

Тишина. Потом детское дыхание.

— Ева?

У меня всё внутри сразу размякло.

— Привет, заговорщица.

— Ты где?

— Дома.

— Почему?

— Потому что иногда взрослые уходят домой спать и нервничать.

— А потом приходят обратно?

Господи.

— Иногда да.

— А ты?

Я прикрыла глаза.

На том конце молчание.

— Папа злой, — сказала Майя.

— На кого?

— На всех. И на себя тоже.

Я невольно усмехнулась.

— Это у него талант.

— Он сегодня долго сидел у меня и думал.

— Ты это видела?

— Угу. У него лицо было как будто внутри дождь.

Я резко сглотнула.

— Ты скучаешь? — спросила я.

— Да.

— И по папе тоже?

— По папе я скучаю, даже когда он рядом.

Вот после этого я уже знала, что ночь испорчена окончательно.

— Я приеду завтра, — сказала я раньше, чем успела решить.

Пауза.

— Правда?

— Правда.

— Точно?

— Точно.

Она облегчённо выдохнула.

— Тогда хорошо. Тогда я посплю.

— Спи, маленькая.

— Ева.

— М?

— Не бросай нас, ладно?

Я закрыла глаза.

Нас.

Не её. Нас.

И в этом маленьком слове было столько, что мне захотелось одновременно плакать и бежать без оглядки.

— Спи, Майя, — сказала я тихо. — Завтра поговорим.

Она отключилась.

А я ещё долго сидела в темноте, глядя на погасший экран и понимая, что давно уже перешла ту черту, за которой можно выйти из этой истории без потерь. Потери уже начались. Просто ещё не оформились окончательно.

Глава 24

Утром у дома меня ждал сюрприз. Плохой, как и все сюрпризы от вселенной в последнее время.

Когда я вышла из подъезда, у машины стояла Инесса. Светлое пальто, тёмные очки, идеально собранный вид и то самое выражение лица, которое бывает у людей, привыкших, что разговор должен идти по их сценарию.

Она сняла очки, будто ей доставляло удовольствие смотреть, как я понимаю, кто передо мной.

— Доброе утро, Ева.

— Для кого как.

— Нам нужно поговорить.

— Нет.

Я попыталась обойти её, но она шагнула в сторону.

— Это касается Майи.

Я остановилась. Чёрт.

— Пять минут, — сказала я. — И если вы начнёте разговаривать со мной как с дурой, уйду на второй фразе.

Она улыбнулась.

— У тебя характер. Теперь понимаю, почему ты заинтересовала Арсения.

— А вы, похоже, очень уверены, что имеете право оценивать.

— Имею.

— Сильно спорное заявление.

Инесса вздохнула и прислонилась к машине, как женщина, привыкшая вести разговоры с позиции превосходства.

— Я не пришла ссориться.

— Тогда вы выбрали странный метод. Караулить меня у дома — это не про мир.

— У меня мало времени.

— А у меня мало терпения.

Она кивнула, будто это её даже устраивало.

— Хорошо. Тогда сразу к сути. Ты думаешь, Арсений спасает дочь. Но он делает то, что умеет лучше всего: подменяет живое контролем.

Я скрестила руки на груди.

— Это вы мне рассказываете? Серьёзно?

Она чуть прищурилась.

— Он уже настроил тебя против меня?

— Нет. Мне хватило того, как вы вошли в студию и начали мериться правами на ребёнка, которого, судя по всему, годами не было в вашей жизни.

Её улыбка не исчезла, но глаза стали холоднее.

— Ты ничего не знаешь.

— Зато вижу.

— Тогда смотри внимательнее. Арсений никогда не прощает слабость. Никому. Он захотел идеальную картинку: идеальная дочь, идеальный дом, идеальная женщина рядом. Всё, что выбивается, он пытается загнать обратно в рамки. Меня — тоже.

— И поэтому вы ушли?

— Я ушла, потому что в золотой клетке тоже задыхаются.

— А ребёнка почему бросили?

Это уже было невежливо. Но мне было плевать.

На секунду её лицо дрогнуло. Небольшая трещина. Настоящая.

— Я не бросала Майю, — сказала она тише.

— Тогда где вы были?

— Лечилась.

Я замолчала. Она отвела взгляд в сторону.

— После родов у меня поехала психика, — произнесла она неожиданно ровно. — По-настоящему. Без красивых слов. Панические атаки, провалы, таблетки, клиника. Потом попытка вернуться. Потом его контроль, его условия, его юристы. Он решил, что со мной опасно. И, возможно, тогда был прав. Но потом ему стало удобно, что ребёнок только его.

Я стояла и не знала, что сказать. Потому что если это правда, история переставала быть чёрно-белой. Становилась той самой взрослой мерзкой реальностью, где виноваты понемногу все, а боль достаётся ребёнку целиком.

— Почему вы не вернулись раньше? — спросила я тихо.

— Возвращалась. Несколько раз. Он ставил условия, я срывалась, он закрывал дверь. Потом я снова пыталась встать на ноги. Потом стало поздно. А теперь он решил найти Майе новую мать, пока живая мать ещё существует.

По коже прошёл холод.

— Зачем вы мне это говорите?

Она посмотрела прямо в глаза.

— Потому что ты уже внутри. И, судя по тому, как он на тебя смотрит, даже глубже, чем думаешь. Я просто хочу, чтобы ты понимала: рядом с Арсением очень легко поверить, что он прав во всём. Он умеет так смотреть. Так спасать. Так держать. Но потом однажды ты обнаружишь, что живёшь не своей жизнью, а по его системе безопасности.

Сердце ударило сильнее. Потому что какие бы мотивы у неё ни были, била она ровно по тем точкам, которых я сама боялась.

— А если вы врёте? — спросила я.

— Тогда проверь.

Она достала из сумки визитку и протянула мне.

— Это мой номер. Если захочешь услышать вторую сторону не через его ледяную гордость — позвони.

Я не взяла сразу. Потом всё-таки взяла. Не потому что доверяла. Потому что ненавидела быть слепой.

— Всё? — спросила я.

— Почти.

Она снова надела очки.

— Только один совет. Если Арсений вдруг начнёт быть нежным — беги быстрее. Это самая опасная его стадия.

И ушла.

До особняка я доехала уже взвинченная. Ольга встретила меня в холле с осторожной улыбкой.

— Доброе утро, Ева.

— У кого как.

— Майя в игровой. Арсений Владиславович — в кабинете.

— Какое счастье.

— У вас всё в порядке?

— Нет.

— Поняла.

Умная женщина. Лишних вопросов не задаёт. За это я её уже уважала.

Но до Майи я не дошла. Арсений перехватил меня у лестницы.

— Нам нужно поговорить.

Я коротко рассмеялась.

— Надо же. Сегодня прямо день повторяющихся фраз.

Он нахмурился.

— Что случилось?

— Я только что видела Инессу.

Лицо у него не изменилось. Вообще. Но я уже знала: это не значит ничего хорошего.

—

— У моего дома.

Вот теперь в глазах вспыхнуло настоящее.

— Что она вам сказала?

— А вам правда интересно? Или вы уже готовите версию, почему мне не стоит ей верить?

Он шагнул ближе.

— Ева.

— Нет, Арсений. Сегодня я спрашиваю. Это правда? Что у неё были психические проблемы после родов? Что она лечилась? Что всё было не так просто, как «безответственная мать исчезла»?

Он молчал слишком долго.

— Правда, — сказал наконец. — Частично.

Я сжала визитку в пальцах.

— Почему вы мне не сказали?

— Потому что это не моя история, чтобы пересказывать её как оправдание.

— Но свою версию вы рассказали.

— Свою — да.

— Очень удобно.

— Нет. Больно.

Тишина.

Он смотрел прямо на меня. Без защиты. Без сарказма. С той усталой прямотой, от которой становилось только тяжелее.

— Я не скрывал, что Инесса болела, — сказал он. — Я скрывал степень. Потому что это не даёт ей автоматического права снова входить в жизнь ребёнка, когда ей удобно.

— А вам автоматически даёт право решать, когда ей можно?

— Да. Если речь о безопасности Майи.

— Может, вы просто боитесь, что она разрушит вашу картину?

На этот раз он дёрнулся, будто я ударила.

— Картину?

— Да. Где вы — единственный надёжный взрослый. Где всё под контролем. Где проще искать новую женщину, чем признать, что старая история не закончена.

Лицо у него стало жёстким.

— Вы сейчас говорите не со знанием, а под её влиянием.

— А вы сейчас защищаетесь, потому что я попала.

— Нет. Я защищаю дочь.

— От матери?

— От повторного исчезновения!

Голос ударил по холлу так резко, что даже я замолчала. Потому что вот оно. Настоящий страх. Не потерять власть. Потерять ребёнка ещё раз — уже по-другому.

Он провёл рукой по лицу и уже тише сказал:

— Майя помнит её рывками. Вспышками. Недосказанностью. И каждый раз, когда Инесса возвращалась, потом было хуже. Ребёнок не обязан жить в режиме: сегодня мама есть, завтра нет, через месяц снова здравствуй. Я этого не допущу.

Мне нечего было возразить сразу. Потому что это тоже было правдой. Его правдой. Тяжёлой, грязной, но правдой.

— Тогда почему мне кажется, — сказала я после паузы, — что вы не только Майю защищаете? Но и себя.

Он посмотрел так, будто устал быть увиденным.

— Потому что вы слишком наблюдательная.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Я выдохнула.

— Я не хочу быть пешкой между вами.

— И не будете.

— Уже.

Пауза.

— Что вы хотите? — спросил он.

И вот тут я поняла, что не знаю. Вообще. Ни как женщина. Ни как участница проекта. Ни как человек, который уже слишком глубоко влез в чужую семью.

— Правды, — сказала я.

— Всей?

— Насколько возможно.

Он кивнул медленно, будто решался.

— Тогда приходите сегодня вечером. После того как Майя уснёт. Я расскажу всё, что касается меня. И всё, что касается проекта. Без купюр.

Я прищурилась.

— С чего такая щедрость?

— Потому что вы всё равно останетесь, пока не разберётесь.

Проклятье. Снова прав.

В этот момент из игровой донёсся крик Майи:

— ЕВА-А-А! Где ты?

Я невольно дёрнулась на её голос. Он это заметил.

— Идите, — сказал он тихо.

— Это приказ?

— Это просьба.

Редкая птица — просьба от Воронцова. И, как назло, именно поэтому она прозвучала почти опасно мягко.

Я развернулась и пошла к игровой, чувствуя его взгляд между лопаток и понимая, что вечер будет тяжёлым. Возможно — самым тяжёлым из всех.

Глава 25

Вечером, когда Майя уснула, я долго стояла у её двери, не решаясь идти дальше. В доме было тихо. Такой тишиной обычно накрывает места, где слишком много красивых вещей и слишком мало простых ответов. Я знала, что Арсений ждёт меня на террасе, но тянула время, будто лишние пять минут могли что-то изменить. Не могли. И всё же я медлила, потому что догадывалась: после этого разговора назад уже не будет даже видимости дороги.

Терраса была полутёмной, с мягким светом ламп и влажным запахом сада после вечернего полива. Он стоял у перил спиной ко мне — без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, и я вдруг подумала, что это нечестно — быть таким спокойным снаружи, когда у меня внутри уже всё вывернуто наизнанку.

— Я думала, вы будете проводить допрос в кабинете, — сказала я, подходя ближе.

— Я тоже так думал, — ответил он, оборачиваясь. — А потом понял, что если начну говорить это там, будет похоже на деловой отчёт. А это не отчёт.

Я села напротив. Он — не сразу. Сначала постоял, будто собираясь не просто с мыслями, а с той частью себя, которую обычно никому не показывал. Потом всё же опустился в кресло.

— Мы познакомились с Инессой, когда мне было двадцать семь, — начал он. — Ей — двадцать три. Она была яркая. Очень. Из тех женщин, которые входят в комнату — и всё перестраивается под них. Красивая, умная, нестабильная. Тогда мне это казалось живостью.

Я молчала. Потому что в его голосе не было ни злости, ни позы, ни попытки красиво пересказать прошлое. Только усталая точность человека, которому давно надоело врать самому себе.

— Сначала всё было… бурно. Легко. Громко. Потом начались качели. Исчезновения, примирения, скандалы. Потом беременность. Потом Майя. И после родов стало хуже. Намного.

Он взял стакан воды, но так и не отпил.

— В тот период я почти не понимал, что происходит. Я знал слово «депрессия», но не понимал, как она выглядит в жизни. Думал, пройдёт. Думал, надо просто собрать себя, её, дом. Думал, можно переждать. Был идиотом.

Я невольно отвела взгляд в сад. У меня слишком хорошо получилось представить эту картину: молодой, ещё не окончательно окаменевший Арсений, женщина, которую он любит, младенец, дом и полная неспособность признать, что одними усилиями здесь уже ничего не починить.

— Были панические атаки, срывы, провалы, — продолжил он. — Потом таблетки. Потом отказ от таблеток. Потом однажды она ушла из дома на сутки, оставив ребёнка с няней и меня с ощущением, что если я сейчас не заберу всё в жёсткий контроль, мы все просто утонем.

— И

— Да. Как умел. Через врачей, через клинику, через юристов. Через запреты. Через контроль. Через всё, что я ненавижу в себе до сих пор, но тогда считал единственным способом спасти Майю.

Пауза. Долгая. Непростая.

— Инесса лечилась, — сказал он. — Иногда искренне пыталась вернуться в контакт. Иногда приходила в ресурс, потом снова срывалась. А ребёнок каждый раз надеялся. И каждый раз потом оставался без неё снова.

У меня защемило в груди. Потому что вот она, вся мерзкая взрослая правда. Не чудовище-мать и не святой-отец. Два человека, сломанных каждый по-своему. И ребёнок между ними.

— Почему вы не рассказали мне хотя бы часть? — спросила я.

Он посмотрел прямо.

— Потому что вы и без того слишком быстро стали значить для Майи больше, чем я был готов допустить. Мне не хотелось ещё и вас втягивать в эту грязь.

— А вы решили, что лучше втянуть меня слепую?

— Да.

Я моргнула.

— Чудесно.

— Я не говорю, что это было правильно.

— Но сделали.

— Да.

Я нервно усмехнулась.

— Мне иногда хочется вас ударить.

— Знаю.

— А иногда… — я осеклась.

— Что иногда? — спросил он тихо.

Я подняла на него глаза. И поняла, что если сейчас скажу правду, назад уже не отмотать.

— А иногда мне вас жалко, — ответила я.

Он замер. По-настоящему. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

— Худшее, что вы могли сказать.

— Почему?

— Потому что я не хочу вашего сожаления.

— Это не сожаление.

— А что?

Я выдохнула.

— Понимание.

Тишина стала глубже. Тяжелее. И именно в ней я впервые ясно почувствовала: между нами уже нет только спора. Есть ещё что-то, куда страшнее.

— Не делайте этого, — сказал он тихо.

— Чего именно?

— Не понимайте меня слишком сильно.

— Почему?

Он усмехнулся без веселья.

— Потому что именно с этого всё становится опасным.

Сердце ударило так сильно, что я почти разозлилась на себя.

— А вы? — спросила я. — Вы меня не понимаете?

Он ответил не сразу.

— Понимаю больше, чем хотел бы.

Я ничего не сказала. Просто смотрела на него и понимала, что мы уже давно не разговариваем как работодатель и участница проекта. И, наверное, даже не как враги. Намного хуже. Намного ближе.

Он встал первым и подошёл к перилам. Я поднялась через секунду и встала рядом. Не касаясь. Но слишком близко, чтобы это было безопасно.

— Что будет, если Инесса подаст в суд? — спросила я.

— Будем отбиваться.

— А если Майя захочет общаться с ней больше?

Он долго смотрел в тёмный сад.

— Тогда мне придётся пережить то, чего я боюсь больше всего. Что она выберет человека, который может снова её ранить.

Я повернулась к нему.

— Вы не можете выбрать за неё всё.

— Знаю.

— Но всё равно будете пытаться.

— Да.

Я вздохнула.

— До чего же вы упрямый.

— Вы тоже.

Мы замолчали. Ветер шевелил листья, где-то в глубине сада шумел фонтан. Ночь пахла влажной травой и чем-то предельно временным — как будто сам воздух понимал, что сейчас происходит нечто, после чего всё уже будет иначе.

— Ева, — сказал он вдруг.

— М?

— Если вы останетесь, будет сложно.

Я повернулась к нему всем телом.

— А если уйду?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Тоже.

Вот тогда я поняла окончательно: лёгких вариантов больше нет. Ни для него. Ни для меня.

Глава 26

Утро началось с войны. Не фигурально — почти буквально. Потому что Инесса прислала официальное уведомление о намерении требовать расширения общения с дочерью, а Влад устроил истерику, что это «разнесёт весь медиаплан к чёрту». Я спустилась в столовую как раз в тот момент, когда он метался по комнате с телефоном у уха и орал на кого-то невидимого:

— Нет, я не могу это сейчас комментировать! Нет, никаких заявлений! Если кто-то сольёт это прессе раньше времени, я лично закопаю монтажёра!

Ольга молча ставила чашки с лицом человека, которого уже ничем не удивишь. Арсений сидел во главе стола, читая бумаги так спокойно, что становилось ясно: буря внутри настолько сильная, что снаружи остался один только лёд.

Майи, к счастью, рядом не было.

— Доброе утро, — сказала я.

Влад резко обернулся и ткнул в меня пальцем:

— Нет! Оно ни черта не доброе!

— Это я уже поняла.

— Инесса подала предварительное уведомление, — сухо сообщил Арсений, откладывая листы. — И адвокатский запрос на психологическую экспертизу по ребёнку.

У меня внутри сразу похолодело.

— То есть Майю будут трясти специалисты?

— Попытаются, — сказал он.

— И вы позволите?

— Я не позволю никому делать это без границ.

— А ребёнка кто-нибудь спросил?

Он резко поднял взгляд.

— Вы думаете, я о ней не думаю?

— Я думаю, вы сейчас настолько заняты войной, что рискуете забыть: в центре не победа, а девочка.

Тишина.

Влад зажмурился так, будто заранее ждал взрыва. Арсений медленно положил бумаги на стол.

— Сядьте, Ева.

— Я и так стою нормально.

— Сядьте.

— А вы попробуйте без приказов хоть одно утро прожить.

— А вы — без вызова на каждую фразу.

— Вы хотите поговорить или построить всех по росту?

— Я хочу, чтобы вы перестали делать вид, будто только вам небезразлично.

Вот. Попали оба. Разом.

Я резко выдохнула и всё-таки села. Влад мгновенно ухватился за паузу.

— Замечательно. Раз мы уже почти перегрызли друг другу горло до кофе, предлагаю перейти к сути. Нам нужно решить, как защитить Майю и не допустить внешней атаки на проект.

— Опять проект, — пробормотала я.

— Да, опять проект! — вспыхнул он. — Потому что если это рухнет с шумом, нас сожрут не только юристы Инессы, но и пресса. А под удар попадёт Майя. Все её видео, все кадры, все утечки.

Я посмотрела на него внимательнее. И, к своему неудовольствию, увидела: он правда переживает. По-своему, шумно и цинично, но не пусто.

— Что вы предлагаете? — спросила я.

Арсений уже снова был ледяным.

— Ускорить внутренний этап проекта. Сузить круг. Убрать внешние съёмки. Максимум контроля.

Я хмыкнула.

— Ваш

— Сейчас не время для сарказма.

— А для чего время? Для того, чтобы ещё плотнее завернуть Майю в ваше «я всё решу»?

— Ева, — процедил он.

— Что? Скажите, что я не права.

— Вы правы не там, где думаете.

— О, великолепно. Обожаю ваши загадки.

Влад поднял руки:

— Так. Стоп. Я чувствую, сейчас либо тарелка полетит, либо кто-то кого-то поцелует от злости. И то и другое — не за завтраком, пожалуйста.

Я подавилась воздухом. Арсений медленно повернул к нему голову.

— Влад.

— Всё-всё, — тот попятился. — Молчу.

Чёртов продюсер. Он реально всё видит.

— А что с остальными участницами? — спросила я, делая вид, что вообще не услышала реплику про поцелуи.

— Алина остаётся, — сказал Влад. — Марго под вопросом, но пока да. Виолетта… скорее нет.

— Из-за её ядовитого языка?

— Из-за её разговора с журналистом вчера, — отрезал Арсений. — Она пыталась выяснить, кто именно сообщил про Инессу до официального выхода темы.

— То есть сливать уже начали.

— Да.

Я закрыла глаза на секунду. Чем дальше, тем яснее становилось, что всё катится под откос с пугающим ускорением. И в этот момент в столовую вбежала Майя.

— Почему все грустные?

Мы замолчали синхронно.

Вот он — центр всей этой вселенной. Маленькая девочка, вокруг которой взрослые уже давно устроили слишком большой театр.

— Никто не грустный, — слишком быстро сказал Влад.

— Врёшь, — спокойно сообщила Майя. — У тебя лицо как у неудачного торта.

Я закашлялась, скрывая смех. Ольга отвернулась к кофейнику, явно тоже спасаясь.

Майя забралась на стул рядом со мной и внимательно оглядела нас всех по очереди.

— Пап, что случилось?

Арсений сразу стал мягче. Почти неуловимо. Но для неё — полностью.

— Ничего, с чем взрослые не разберутся.

— Это значит что-то плохое, — вздохнула она. — Вы всегда так говорите, когда что-то плохое.

И вот что тут ответить?

Я увидела, как он на секунду прикрыл глаза.

— Просто много дел, — сказал он.

Майя посмотрела на него, потом на меня.

— Ева, а ты сегодня останешься?

Я почувствовала, как Влад перестал дышать от профессионального предвкушения, а Арсений — от чего-то совсем другого.

— Да, — сказала я.

И, кажется, впервые за всё это время сказала это не из-за контракта, не из-за денег и даже не только из-за Майи. Немного — из-за него тоже. И это было признание, о котором я сама себя не просила.

Глава 27

После завтрака Арсений уехал на встречу с юристами, а дом на несколько часов будто выдохнул. Без него особняк становился другим — менее острым, менее собранным, как будто главный нерв временно уходил из сети. Майя занималась с педагогом, Влад носился по телефону, а я неожиданно столкнулась на веранде с Алиной. Она сидела с чашкой чая и, увидев меня, спокойно кивнула на соседнее кресло.

— Сядете?

Я прищурилась.

— Это ловушка?

— Нет. Просто разговор.

Я села. Осторожно. Алина меня всё ещё настораживала. Не агрессией — умом. Такие люди могут ранить без повышения голоса.

Пару секунд мы молчали. Потом она сказала:

— Вы ему нравитесь.

Я медленно повернула к ней голову.

— Простите?

— Я психолог. У меня профессиональная деформация.

— А у меня профессиональная защита. Поэтому давайте сразу: если это заход на тему «уступи мне мужчину», то очень мимо.

Она неожиданно улыбнулась.

— Нет. Я не претендую на Арсения.

— Тогда зачем вы это говорите?

Алина покрутила чашку в пальцах.

— Потому что вы, кажется, единственная здесь, кто до сих пор пытается делать вид, что не замечает очевидного.

— Может, я просто не люблю очевидности?

— Нет. Вы боитесь.

Я усмехнулась.

— Это тоже вы определили профессионально?

— Это видно.

— Всем, кроме меня, да?

— Вам тоже. Просто признать страшнее.

Я раздражённо отвела взгляд в сад.

— Допустим. И что?

— Ничего. Я не собираюсь вас направлять. Просто скажу одну вещь: Арсений не влюбляется легко. Почти никогда. Но когда что-то в нём всё же просыпается, он сначала начинает с этим воевать. Со всей силы.

Прекрасно. То есть дальше будет ещё веселее.

— Вы много о нём знаете, — заметила я.

— Достаточно. Мы давно работали по линии детского сопровождения фонда.

— И не пробовали… ну, сами?

Она снова улыбнулась. На этот раз чуть устало.

— Нет. Мне нравятся мужчины, которые умеют дышать без внутренней войны.

Я невольно хмыкнула.

— Тогда это точно не он.

— Вот именно.

Мы помолчали. Потом она вдруг сказала:

— Но и вы не простая.

— Это я уже слышала.

— Я не про характер. Я про то, как вы смотрите на боль. Вы не отворачиваетесь. Это редкость.

Я стиснула пальцы на подлокотнике.

— Иногда это просто глупость.

— Иногда. А иногда именно это и лечит.

Её слова зацепили сильнее, чем хотелось бы. Потому что где-то глубоко внутри уже сидел страх: а вдруг я не лечу, а делаю хуже? А вдруг Майя тянется ко мне, а я в итоге тоже стану для неё временной фигурой?

— Я боюсь за неё, — призналась я неожиданно даже для себя.

Алина кивнула без удивления.

— Я знаю.

— Нет, я правда боюсь. Боюсь, что взрослые опять всё испортят.

— Это почти неизбежно.

Я резко повернулась к ней.

— Очень оптимистично.

— Я не про то, что её обязательно сломают. Я про то, что взрослые несовершенны. Дети переживают это не потому, что взрослые идеальны. А потому, что кто-то рядом остаётся живым и честным, даже когда всё плохо.

У меня сжалось в груди.

— И вы думаете, это могу быть я?

— Уже.

Я отвела взгляд. Потому что это было слишком. Слишком близко к тому, что я сама себе не разрешала думать.

Телефон на столике завибрировал. Экран вспыхнул именем: Арсений.

Я почувствовала, как внутри сразу напряглось всё.

— Да?

— Вы где? — голос у него был ровный. Слишком ровный.

— На веранде. А что?

Пауза.

— Инесса подала ходатайство на экстренную встречу с ребёнком. Сегодня.

У меня похолодели руки.

— Что?

— Я еду домой. Майя пока ничего не знает.

— Арсений…

— Не говорите ей. Я скоро

Он отключился.

Я ещё секунду сидела с телефоном у уха, потом посмотрела на Алину.

— Началось.

Она только тихо кивнула.

И вот тогда меня впервые по-настоящему охватил страх. Не за проект. Не за себя. За девочку, которая рисовала дом, где живут те, кто не врут.

Глава 28

Когда Арсений вернулся, дом уже всё знал. Нет, никто не бегал по коридорам с новостями, но такие вещи передаются через воздух. Ольга стала тише, персонал — осторожнее, даже Влад, который обычно носился как ураган в дорогих кроссовках, двигался собранно и злился молча.

Арсений вошёл быстрым шагом, не снимая пальто. Увидел меня в холле и сразу сказал:

— В кабинет.

— Сейчас?

— Сейчас.

Я посмотрела на Ольгу.

— Где Майя?

— С Мариной в оранжерее. Делают гербарий.

Слава богу.

Кабинет встретил нас плотной тишиной. Он закрыл дверь и бросил папку на стол.

— Судья готов дать Инессе краткую ознакомительную встречу при участии специалиста уже сегодня вечером, — сказал он.

— Что?!

— Да.

— Но это же…

— Быстро? — усмехнулся он безрадостно. — Добро пожаловать в мир, где деньги и связи работают не только у меня.

Я вцепилась пальцами в спинку стула.

— Майя не готова.

— Я знаю.

— И вы просто согласитесь?

— У меня нет опции «не согласиться» без последствий, которые будут ещё хуже.

Я провела рукой по лицу.

— А если она сорвётся? Если запаникует? Если просто не поймёт, кто это?

Он смотрел в окно, не на меня.

— Тогда я буду рядом.

— Этого может быть мало.

— Знаю.

— Тогда почему у вас такой голос, будто вы уже всё решили и просто ставите галочки?

Он резко повернулся.

— Потому что если я сейчас позволю себе чувствовать это так, как чувствую на самом деле, я разнесу здесь к чёрту мебель и пару судебных инстанций заодно.

Тишина.

Да. Вот теперь я ему поверила полностью. Он действительно держался из последних сил.

— Что я могу сделать? — спросила я тихо.

Он посмотрел на меня и в этом взгляде было столько внутренней борьбы, что я почти физически её почувствовала.

— Ничего, — сказал он.

— Не врите.

— Ничего! — рявкнул он так резко, что я вздрогнула.

И тут же понял, что сорвался не туда. Я увидела это сразу. Он закрыл глаза, выдохнул, провёл ладонью по лицу.

— Простите, — сказал он глухо. — Не вам.

Я молчала. Потому что после его крика внутри осталась не обида. Боль. За него, за Майю, за то, как страшно человеку, привыкшему быть стеной, когда по этой стене бьют именно там, где она и так треснула.

— Арсений, — сказала я после паузы. — Посмотрите на меня.

Он открыл глаза.

— Вы сейчас не один, — произнесла я тихо, но чётко. — Понятно?

Он усмехнулся. Надломленно.

— Это вы себя успокаиваете или меня?

— Обоих.

— Плохой метод.

— Рабочий.

Он смотрел так, будто ещё секунда — и он либо отвернётся, либо сделает что-то очень неправильное. И, кажется, сам это понимал. Потому что отступил первым.

— Майе пока не говорим, — сказал он уже деловым тоном. — За полчаса до встречи я сам объясню. Кратко. Без деталей. Вы будете рядом, если…

Он осёкся.

— Если? — переспросила я.

— Если она захочет.

Вот оно. Снова это сложное чувство. Его ревность к тому, что дочь ищет опору не только в нём, и одновременно — необходимость принять, что иногда без меня ей будет хуже.

— Арсений, — очень тихо сказала я, — это не соревнование.

— Я в курсе.

— Правда?

— Нет.

Я вдруг почти улыбнулась. Потому что вот в таких честных, почти злых признаниях он становился пугающе настоящим.

В дверь постучали. Ольга.

— Простите. Майя спрашивает, почему папа приехал раньше и почему все ходят как на похоронах.

Я прикрыла глаза. Вот и всё. Время вышло.

Он поднялся.

— Иду.

Когда он проходил мимо меня, я вдруг схватила его за рукав. Он остановился.

— Что? — спросил он.

Я смотрела на него и в голове было пусто. Только один чистый импульс: поддержать.

— Не замораживайтесь с ней, — сказала я. — Не говорите только фактами. Ей сейчас нужен папа, а не судья.

Он несколько секунд молчал. Потом очень тихо ответил:

— Попробую.

И вышел.

А я осталась посреди кабинета и впервые за долгое время по-настоящему испугалась вечера.

Глава 29

Разговор с Майей происходил в гостиной. Арсений попросил всех выйти, но я осталась — по его молчаливому согласию, по её явному желанию и по собственной внутренней невозможности уйти. Майя сидела на диване, обняв подушку, и чувствовалось сразу: что-то не так. Дети слышат не слова. Атмосферу.

— Пап? — спросила она. — Что случилось?

Арсений сел перед ней на корточки. Не в кресло, не сверху вниз. На её уровень. Уже хорошо. Уже по-человечески.

— Сегодня ты увидишь маму, — сказал он.

Мир застыл.

Я услышала, как у меня самой сбилось дыхание. Майя моргнула один раз, второй.

— Какую маму? — спросила она совсем тихо.

Это было страшнее любого крика. Потому что в её мире слово «мама» давно стало не человеком, а дырой.

— Ту, которая тебя родила, — ответил он.

Она долго смотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него.

— Зачем?

Ох, господи.

— Потому что она попросила о встрече, — сказал он. — И есть люди, которые решили, что попробовать нужно.

— А я хочу?

Вот она. Самая важная фраза.

Он опустил взгляд на секунду, потом снова поднял.

— Не знаю. Но если ты не захочешь продолжать, мы остановим. Я буду рядом всё время. Ева тоже — если ты хочешь.

Майя резко повернулась ко мне.

— Ты будешь?

— Если ты попросишь.

— Будь.

И вот тут я увидела, как на лице Арсения прошла тень. Не злость, не запрет — боль. Потому что в критический момент дочь инстинктивно тянулась не только к нему. И он должен был это принять.

— А она какая? — спросила Майя.

Мы молчали. Потому что что тут ответить? Красивая? Чужая? Опасная? Больная? Родная? Всё это было бы

— Разная, — сказал он.

Майя сморщила нос.

— Это плохой ответ.

— Я знаю.

— Она меня любит?

Тишина рухнула в комнату так тяжело, что даже воздух стал вязким. Я увидела, как у Арсения напряглось всё тело. До костей. До того звериного ужаса, который не спрячешь ни одной выученной маской.

— Я не могу говорить за неё, — ответил он наконец.

Майя опустила глаза.

— Тогда это точно плохой ответ.

И только теперь я заметила, как сильно дрожат её пальцы на подушке. Я пересела ближе.

— Эй, — тихо сказала я. — Ты можешь не хотеть. Можешь бояться. Можешь злиться. Всё это нормально.

Она подняла на меня глаза.

— А если я посмотрю и она мне не понравится?

— Тогда не понравится.

— А если понравится, а потом она уйдёт?

Господи.

— Тогда будет больно, — честно сказала я. — Но это не значит, что ты виновата.

Арсений резко посмотрел на меня. Майя — тоже.

— А кто виноват? — спросила она.

Я медленно выдохнула.

— Иногда взрослые просто ломаются. И это очень несправедливо для детей.

Она задумалась.

— То есть мама сломалась?

— Возможно, — сказал он тихо.

— А ты?

Он посмотрел на дочь так долго, что у меня сжалось сердце.

— Я тоже, — ответил он.

Вот тогда Майя впервые заплакала по-настоящему. Не громко. Не истерично. Просто слёзы потекли сами, и она сказала сквозь них:

— Тогда почему вы оба делаете вид, что сильные?

Я не выдержала. Села рядом и обняла её. Она уткнулась мне в плечо. Арсений остался перед нами на корточках, глядя на дочь так, будто его сейчас разрывают изнутри.

— Потому что мы дураки, — выдохнул он.

Я вскинула на него взгляд. И впервые за всё время захотела его не спорить, не уколоть, не победить. Просто обнять.

Это было ужасно. Потому что значило слишком многое.

Встречу назначили в семейном центре. Нейтральная территория, игрушки, диваны, психолог, юрист, минимальная травма — насколько это вообще возможно в такой истории. Я ехала вместе с ними. Майя сидела между нами на заднем сиденье, теребила браслет на запястье и каждую минуту то касалась моей ладони, то искала глазами отца.

— Можно, если я не захочу, я скажу «хватит»? — спросила она, не глядя ни на кого.

— Да, — сразу сказал он.

— И вы уйдёте?

— Да.

— И ты? — она повернулась ко мне.

— Я с тобой.

Она кивнула и снова уставилась в окно. Он тоже перевёл взгляд туда. И вдруг его рука, лежавшая на сиденье, едва заметно сжалась в кулак.

Я смотрела на это и понимала: он боится не меньше неё. Просто его страх выглядит дорого, мужски и очень тихо.

Когда машина остановилась, я почувствовала, как у самой подгибаются колени. Потому что сейчас начнётся сцена, после которой никто уже не останется прежним.

Глава 30

Кабинет был слишком светлым для такого вечера. Слишком мягким. Слишком правильным. Будто дизайнеры помещения очень старались убедить всех входящих, что здесь безопасно. Но безопасность — это не пастельные стены и не плюшевые игрушки. Это люди. А люди сейчас были на пределе.

Психолог — женщина лет пятидесяти с очень спокойным лицом — встретила нас у двери. Юрист Инессы уже был внутри. И сама Инесса тоже.

Когда мы вошли, она встала.

И вот в этот момент я посмотрела на неё уже не как на соперницу, не как на бывшую жену мужчины, в которого я слишком невовремя начала проваливаться, а просто как на женщину, которая видит своего ребёнка после долгого отсутствия. На её лице было всё сразу: надежда, страх, вина, желание не спугнуть и та странная гордость, которая мешает людям рухнуть на колени даже тогда, когда очень хочется.

Майя вжалась в меня так, что я едва не потеряла дыхание. Арсений встал чуть впереди, но не перекрывая обзор. Не стена. Щит. Разница большая.

— Привет, — очень тихо сказала Инесса.

Майя молчала.

Она смотрела. Долго. Слишком серьёзно для своих лет.

— Я… — Инесса запнулась. — Я рада тебя видеть.

Тишина.

Психолог мягко вмешалась:

— Майя, ты можешь сесть, куда хочешь. Рядом с папой, рядом с Евой. Или отдельно.

— С ними, — сразу сказала она.

Мы сели на диван. Она — между нами. Как будто мир не оставил ей другого способа не развалиться.

Инесса осталась напротив.

— Ты красивая, — сказала она. И голос у неё сорвался на последнем слове.

Майя нахмурилась.

— Все это говорят, когда не знают, что ещё сказать.

У меня внутри что-то болезненно восхитилось. Господи, какой же умный ребёнок.

Инесса моргнула. Потом кивнула.

— Наверное, ты права.

Пауза.

— Ты меня помнишь? — спросила она.

Майя долго думала.

— Кусочками.

Вот и всё. Вся правда в одном слове. Кусочками.

Инесса судорожно вдохнула.

— Что ты помнишь?

— Волосы. Запах. Песню одну. И воду.

Воздух в комнате замёрз. Арсений медленно опустил взгляд. Инесса побледнела так, что я подумала: сейчас упадёт.

— Воду… — повторила она.

— Да. И что ты ушла.

Господи.

Психолог что-то мягко сказала, но я уже почти не слышала. Всё было сосредоточено на лице Инессы. И вот теперь я увидела не глянцевую стерву, не опасную соперницу, а женщину, которой сейчас живьём возвращали последствия её срыва.

— Майя, — очень тихо сказала она. — Я не хотела от тебя уходить навсегда.

— Но ушла.

— Да.

— Почему?

Это был тот самый вопрос. Прямой. Детский. Без возможности сбежать в красивые взрослые слова.

Инесса закрыла глаза. На секунду. Потом открыла.

— Потому что я тогда была очень больна, — сказала она. — И очень глупа. И не справилась.

Майя смотрела на неё не мигая.

— А сейчас?

— Сейчас я… стараюсь быть лучше.

— Для кого?

Даже юрист у стены перестал делать вид, что он мебель.

— Для тебя, — выдохнула Инесса.

Майя сжала мои пальцы так сильно, что стало больно.

— А если ты опять уйдёшь? — спросила она.

Инесса заплакала. Беззвучно. Резко. По-настоящему. Арсений дёрнулся всем телом, но остался сидеть.

— Я не знаю, что будет правильно обещать, — сказала Инесса сквозь слёзы. — Но я хочу попробовать быть рядом, если ты позволишь.

— Майя, тебе не нужно решать сегодня. Ты можешь просто слушать.

— А если я не хочу слушать?

— Тогда мы закончим.

Она молчала. Потом вдруг повернулась к Арсению:

— Папа, а ты хочешь?

Ох.

Он посмотрел на дочь очень спокойно. Очень устало.

— Я хочу, чтобы тебе не было больно.

— Это не ответ.

— Я знаю.

— Тогда какой ответ?

Он перевёл взгляд на Инессу. Потом обратно на Майю.

— Я не хочу, чтобы тебя снова бросили.

Вот. Чисто. Без юристов, без правил, без прикрытий. Настоящий ответ отца.

Инесса резко вытерла слёзы.

— Я не монстр, Арсений.

— Нет, — тихо сказал он. — Это было бы проще.

Они смотрели друг на друга так, будто за секунду прожили обратно несколько лет боли.

Потом Майя вдруг встала. Мы оба потянулись к ней — я и он, одновременно. Она сделала несколько медленных шагов к Инессе и остановилась в двух шагах.

— Если я захочу уйти, ты не будешь меня держать? — спросила она.

Инесса покачала головой.

— Нет.

— И если я не назову тебя мамой, ты не обидишься?

— Нет.

— И если ты опять пропадёшь, я тебя ненавижу.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться. Инесса только кивнула.

— Это справедливо.

Майя ещё секунду постояла, а потом вдруг очень коротко, осторожно дотронулась до её руки. Не объятие. Не прощение. Просто проверка реальности. И сразу отступила обратно ко мне и Арсению.

— Всё. Хватит.

На этом встречу завершили.

Когда мы вышли в коридор, я поняла, что дрожу. Он тоже выглядел так, будто только что прошёл через мясорубку, но по-прежнему стоит ровно, потому что иначе просто рухнет. Майя шла между нами совершенно тихая. А потом вдруг сказала:

— Я устала.

— Конечно, — сразу отозвался он. — Поехали домой.

Она кивнула, потом посмотрела на меня.

— Ты тоже.

И это было, пожалуй, самое точное, что могло прозвучать в тот вечер.

Глава 31

По дороге домой Майя уснула. Сначала просто закрыла глаза, потом опустила голову мне на плечо, а через минуту уже дышала ровно, тяжело, как дети после слишком большого дня. Я сидела неподвижно, боясь шевельнуться. Арсений вёл машину сам и всю дорогу молчал. Ни одного звонка, ни одного распоряжения. Только руки на руле — слишком крепко. И взгляд вперёд — такой сосредоточенный, будто если отпустить хоть одну мысль, всё развалится.

Когда мы подъехали к дому, я осторожно попыталась высвободить плечо.

— Не трогайте, — тихо сказал он.

— Я просто…

— Не трогайте. Я сам.

Он вышел, обошёл машину, открыл дверь и очень бережно, словно боялся даже дыханием её разбудить, взял Майю на руки. Я смотрела на него и понимала, что если у отцов есть своя отдельная форма любви, то выглядит она именно так: усталый мужчина с каменным лицом и абсолютно нежными руками.

Мы поднялись наверх втроём. В детской он уложил её на кровать, поправил одеяло, убрал волосы с лица. Она, не просыпаясь до конца, пробормотала:

— Пап…

— Я здесь, — сразу сказал он.

— И Ева…

— Здесь, — шепнула я.

Она выдохнула и снова провалилась в сон.

Мы вышли очень тихо. И в коридоре, в полумраке, когда напряжение встречи уже вроде бы осталось позади, случилось странное. Мы просто остановились. Друг напротив друга. Слишком близко. Слишком усталые для игры. Слишком живые после всего.

— Спасибо, — сказал он первым.

Я моргнула.

— За что именно?

— За то, что были там.

— Я же сказала, что буду.

— Мало кто делает даже то, что говорит.

Я невольно усмехнулась.

— У вас тяжёлый жизненный опыт.

— У меня избирательная память на людей.

— Неправда. Вы всё помните.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Да. К сожалению.

Я вдруг поняла, что мы оба стоим слишком близко. Что в коридоре тихо. Что Майя спит. Что ночь вымотала нас до той опасной степени, когда защита уже не держится как надо.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала я.

— Вам тоже.

— Это была моя фраза.

— Я её украл.

— Низко.

— Зато эффективно.

Я почти улыбнулась. Он — тоже. Почти.

И в этот момент экран моего телефона вспыхнул именем: Инесса.

Я застыла. Он тоже увидел.

Воздух между нами изменился мгновенно. Похолодел.

— Вы с ней общаетесь? — спросил он очень спокойно.

Слишком спокойно. Плохой признак.

— Она дала мне номер.

— И вы его взяли.

— Да.

— Зачем?

Вот оно. Не вопрос мужчины, не вопрос отца. Вопрос человека, которому неприятно, что в мою зону влияния влез кто-то ещё. Особенно она.

— Потому что я не люблю слышать только одну сторону, — ответила я.

— И как? Нравится новая перспектива?

— Не начинайте.

— Почему? Боитесь, что я скажу неприятное?

— Нет. Боюсь, что вы опять начнёте решать за меня, с кем мне разговаривать.

Его лицо стало жёстче.

— Если речь о женщине, которая уже разрушала жизнь моей дочери, я имею право насторожиться.

— Насторожиться — да. Командовать — нет.

— Я не командую.

— Вы всегда командуете, даже когда молчите.

Пауза.

Он смотрел так, будто боролся сразу с несколькими порывами. Отобрать у меня телефон. Отвернуться. Рассмеяться от абсурда. Или, может быть, поцеловать меня прямо здесь, чтобы уже перестать мучить нас обоих словами. Последнее я, конечно, придумала. Надеюсь.

— Что она вам пишет? — спросил он.

— Ничего. Пока только звонок.

— Не отвечайте.

Я вскинула брови.

— Вот. Началось.

— Ева.

— Нет. Вы не имеете права.

— Я пытаюсь защитить.

— Всех, кроме тех, кто не просил!

— Вас я тоже не просил впускать в нашу жизнь так глубоко!

Тишина рухнула резко, как стекло. Мы оба замерли.

Потому что он сказал правду. Страшную. Голую. И оттого особенно больную.

Я почувствовала, как внутри всё обрывается.

— Понятно, — тихо сказала я.

Он сразу понял, что ударил не туда. Я увидела это по лицу, по тому, как резко поменялся взгляд.

— Ева, я не это…

— Нет. Именно это.

— Вы прекрасно знаете, что я…

— Что? — перебила я. — Что я удобный случайный фактор? Человек на подхвате? Эмоциональная прокладка между вами

— Нет!

— Тогда что?

Он шагнул ко мне. Резко. Отчаянно.

— Тогда то, что вы стали значить слишком много. Слишком быстро. И я, чёрт возьми, не понимаю, что с этим делать!

Вот.

Всё.

Он сказал это. В коридоре, ночью, в доме, где за дверью спал ребёнок. Мужчина, который так долго прятал всё за контролем, только что признал вслух то, что мы оба обходили кругами.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

— Арсений… — выдохнула я.

— Нет. Не сейчас.

Он отступил на шаг, провёл рукой по волосам. Лицо снова стало жёстким, будто он в панике натягивал обратно привычную броню.

— Идите спать, Ева.

— А вы?

— А я попробую вспомнить, как жить с тем, что только что сказал.

И ушёл.

А я ещё долго стояла в коридоре, не чувствуя ног. Потому что после таких признаний нельзя просто спокойно разойтись по комнатам. Но мы разошлись. И именно это было самым невыносимым.

Глава 32

Я не спала. Вообще.

Лежала в гостевой комнате и смотрела в потолок так, будто он должен был дать ответы. Не дал. В голове по кругу ходили его слова: «Вы стали значить слишком много». Проклятая фраза. Нужная. Ненужная. Опасная. Слишком честная.

К утру я была в состоянии, когда человек ещё функционирует, но уже внутренне слегка умер. Поэтому, когда в дверь тихо постучали, я даже не удивилась.

На пороге стояла Майя. В пижаме с лисами, растрёпанная, с игрушкой под мышкой и выражением лица человека, который давно всё решил за взрослых.

— Можно к тебе? — спросила она.

— Конечно.

Она забралась ко мне на кровать, устроилась рядом и очень серьёзно посмотрела в лицо.

— Ты плакала?

Я моргнула.

— Нет.

— Врёшь.

— Это у вас семейное — так сразу вскрывать людей?

— Ага.

Я усмехнулась.

— Почему не спишь?

— Проснулась. Ты шумно думаешь.

— Это вообще как?

— Не знаю. Просто чувствую.

Она прижалась щекой к моему плечу.

— Ты поругалась с папой?

Я замерла. Ну конечно. Ничего не скроешь.

— Немного.

— Из-за меня?

— Нет.

— Из-за мамы?

Я тяжело выдохнула.

— Частично.

Она помолчала. Потом спросила:

— А ты уйдёшь?

Вот. Опять. И каждый раз этот вопрос режет всё глубже.

— Я пока здесь.

— Это не ответ.

— Для сегодняшнего утра — ответ.

— Мне не нравится.

— Мне тоже.

Она вдруг подняла голову и очень серьёзно сказала:

— Тогда не будь как все взрослые.

Я прикрыла глаза.

— Майя…

— Нет, правда. Все взрослые говорят половинки. А потом делают больно целиком.

На этом месте у меня окончательно сжалось сердце. Я обняла её крепко, не думая о рамках, дистанции и правильности. Просто потому что иначе нельзя.

— Я постараюсь, — прошептала я.

— Не старайся. Сделай.

Ну вот откуда в ней столько силы? И столько правды?

Когда она убежала переодеваться, я ещё пару минут сидела неподвижно. Потом встала, посмотрела на себя в зеркало и подумала, что у меня всего два варианта: либо сбежать, либо наконец перестать притворяться, будто всё это не меня касается. И, похоже, первый уже не работал.

Внизу на кухне меня ждали кофе. И Арсений.

Он стоял у окна с чашкой в руке и выглядел так, будто тоже не спал. Ну надо же. Какая синхронная катастрофа.

Я остановилась в дверях. Он обернулся. Наши взгляды встретились — и сразу стало ясно: да, он тоже всё помнит. Каждое слово, каждую паузу, каждую секунду в коридоре.

— Доброе утро, — сказал он.

— Сомнительно.

— Согласен.

Я подошла к столу, налила себе кофе. Очень медленно. Потому что не знала, с чего начинать. Он начал первым.

— За вчерашнее…

— Не надо, — перебила я.

— Почему?

— Потому что если вы сейчас скажете, что это было «на эмоциях» и «не стоит воспринимать всерьёз», я плесну вам кофе в лицо и у нас будет красивая цикличность.

Он почти улыбнулся.

— Значит, не скажу.

Я подняла глаза.

— А что скажете?

Он поставил чашку на подоконник.

— Что это была правда.

Вот и всё. Снова. Человек решил добить меня окончательно.

— Зачем? — спросила я.

— Что — зачем?

— Зачем вы это признаёте? Вам же проще было бы сделать вид, что ничего не было.

Он посмотрел в окно, потом снова на меня.

— Потому что рядом с вами делать вид получается всё хуже.

Сердце пропустило удар.

— Это ужасный аргумент.

— Другого нет.

— А как же ваш любимый контроль?

— В этом и проблема. Он перестал работать там, где вы.

Тишина.

— Арсений, — сказала я тихо. — У нас слишком много всего вокруг. Майя. Инесса. Суд. Проект. Вы вообще понимаете, насколько это плохой момент, чтобы…

— Да.

— Тогда почему смотрите на меня так, будто вам всё равно плевать на момент?

Он подошёл ближе. Медленно. Без резкости.

— Потому что на момент мне не плевать, — ответил он. — Мне плевать на ложь.

Я сглотнула. Опасно. Очень опасно.

— И что вы хотите? — спросила я почти шёпотом.

Он остановился в шаге.

— Сейчас? Чтобы вы не уходили.

— Это уже не «сейчас». Это слишком.

— Знаю.

— А ещё?

Он долго смотрел мне в глаза. Потом перевёл взгляд на мои губы и обратно.

— А ещё, — сказал тихо, — я хочу сделать то, чего делать не должен.

Воздуха не стало совсем.

— Не надо, — выдохнула я.

— Я пока и не…

— Не договаривайте. Это ещё хуже.

Он усмехнулся почти болезненно.

— Вы даже в этом умудряетесь спорить.

— Я в принципе умудряюсь.

— Я заметил.

Ещё полшага. Ещё чуть-чуть — и это уже был бы не разговор.

Нас спасла Майя.

Конечно.

Она влетела на кухню с рисунком в руках, увидела, как близко мы стоим, и медленно расплылась в хитрой улыбке.

— О-о-о.

Я отскочила первой. Арсений выпрямился так быстро, будто сработал внутренний сигнал тревоги.

— Что «о-о-о»? — спросил он сухо.

— Ничего, — протянула Майя. — Просто вы опять странные.

— Мы разговаривали, — слишком быстро сказала я.

— Ну да, — кивнула она. — Лицами.

Я закашлялась.

— Майя, завтракать.

— Угу. Только если Ева с нами.

И вот после этого стало окончательно ясно: делать вид, что между нами ничего не происходит, уже бесполезно даже на уровне ребёнка.

Глава 33

День разлетелся на куски. Юристы звонили Арсению почти без остановки, Влад ругался с пиарщиками, Ольга координировала дом так, будто в нём не ребёнок, а государственный кризис. Майя то смеялась, то уходила в себя, то вдруг резко требовала, чтобы я была рядом. Я старалась не думать о кухне, о том, как он смотрел на меня утром, и о том, что ещё чуть-чуть — и мы действительно перестанем притворяться даже перед собой.

К вечеру я была выжата настолько, что даже злиться сил не осталось. И вот тогда случилось самое неожиданное.

Марго пришла ко мне сама. Мы столкнулись в библиотеке, где я сидела с книгой, которую не читала.

— Можно? — спросила она, кивая на кресло напротив.

— Сегодня день разрешений.

— И как успехи?

— Хуже, чем хотелось бы.

Она села и пару секунд крутила в пальцах заколку.

— Я ухожу из проекта, — сказала вдруг.

Я подняла глаза.

— Что?

— Сегодня сообщила Владу.

— Из-за всего этого?

— Из-за того, что у истории сменился жанр.

Я хмыкнула.

— Это как?

— Я пришла в красивое шоу про сложного мужчину и поиск семьи. А оказалось, что это настоящая семейная рана. Тут уже не место для игры в обаятельную претендентку.

Я смотрела на неё и впервые видела Марго без её привычной лёгкости. Не грустной — честной.

— И ты вот так просто уходишь?

— Не просто. Но правильно.

— А если бы у тебя был шанс?

Она улыбнулась слабо.

— С Арсением? Нет. У меня с ним мог бы быть красивый флирт и три месяца нервов. Но не то, что нужно девочке. И не то, что, кажется, уже происходит у вас.

Я закрыла книгу.

— Ничего не происходит.

— Ева.

— Что?

— Мне можешь не врать. Я не соперница.

Я невольно усмехнулась.

— Это что, все вокруг решили меня добить психологической точностью?

— Нет. Просто это уже видно.

— Кому?

— Всем, кто не ослеп от собственного желания победить.

Она помолчала.

— Ты знаешь, как он на тебя смотрит, когда думает, что никто не видит?

У меня пересохло в горле.

— Не хочу знать.

— А зря. Это тот взгляд, после которого нормальные женщины бегут.

— А ненормальные?

Она грустно улыбнулась.

— А ненормальные остаются. И потом долго восстанавливаются, если он не справится со своей гордыней.

Вот оно. Самое больное. Не Инесса, не суд, не проект. А то, что даже если между нами уже есть это опасное чувство, он может не справиться. Испугаться. Закрыться. Сломать всё сам. Потому что такие мужчины часто умеют терять лучше, чем любить.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За честность.

— Не благодари. Лучше будь осторожной. И если выбирать, выбирай не мужчину с обложки. Выбирай того, кто ночью в больнице остался бы рядом. Всё остальное — мусор.

Она ушла, оставив меня сидеть с книгой в руках и очень неприятным осознанием. Потому что, к несчастью, именно такого мужчину я и видела всё чаще. Не бизнес-икону, не ледяного хозяина мира, а человека, который в два часа ночи накидывает тебе на плечи своё пальто и остаётся в больничном коридоре, потому что не может иначе.

Это был ужасный критерий для сохранения собственного спокойствия. И очень хороший — для любви.

Чёрт.

Даже думать это слово в его сторону было страшно.

Вечером я вышла в сад — просто перевести дыхание, подальше от чужих голосов и собственных мыслей. Конечно, он оказался там раньше.

Стоял у фонтана и смотрел в воду с тем лицом, с каким обычно думают о вещах, которые нельзя быстро решить.

— Вы что, теперь везде будете появляться первым? — спросила я.

Он даже не обернулся сразу.

— Это мой дом.

— Сомнительный аргумент.

— Но рабочий.

Я подошла ближе и остановилась в паре шагов.

— Где Марго? — спросил он.

— Уходит.

— Уже знаю.

— И как вам?

— Честно.

— Ну хоть кто-то в этом доме уходит без катастрофы.

Он повернулся.

— А вы хотите уйти?

Вот так. Сразу. Без разогрева.

Я сглотнула.

— Не знаю.

— Это ответ, который обычно означает «нет».

— А вы у нас знаток скрытых смыслов?

— С вами пришлось стать.

Я усмехнулась. Слабо.

Ночь была тихой. Фонтан шумел ровно. И это почти бесило — как будто мир не в курсе, что внутри у меня всё уже давно не ровно.

— Марго сказала, что выбирают не мужчину с обложки, — произнесла я, сама не понимая, зачем.

— А кого?

— Того, кто остаётся ночью в больнице.

Он посмотрел на меня так, будто понял каждое слово глубже, чем мне хотелось бы.

— И что вы выбрали? — спросил тихо.

— Ещё ничего.

— Лжёте.

— Снова?

— Да.

Он шагнул ближе.

— Вы уже всё выбрали, Ева. Просто боитесь произнести.

Я подняла подбородок.

— А вы?

— Я давно боюсь не того.

— Чего?

Пауза.

— Что если позволю себе это, то уже не смогу остановиться.

Сердце опять сорвалось вниз.

— Это звучит как угроза, — прошептала я.

— Для меня — да.

— А для меня?

Он смотрел на меня долго. Очень долго.

— Для вас тоже.

И вот после этого я поняла, что дальше спорить бессмысленно. Потому что спор — это ещё защита. А сейчас между нами уже было нечто совсем другое. Голое электричество.

Он поднял руку. Очень медленно. Так, будто оставлял мне тысячу шансов отступить.

Я не отступила.

Его пальцы коснулись моей щеки. Всего лишь. Легко, почти невесомо. Но от этого прикосновения у меня задрожали колени сильнее, чем от любого его приказа, злости или взгляда раньше.

— Арсений…

— Да.

— Это очень плохая идея.

— Да.

— Тогда почему вы…

— Потому что вы стоите здесь и не уходите.

Я закрыла глаза на секунду. Потом открыла.

— Если вы меня сейчас поцелуете, назад уже не будет.

Он выдохнул почти болезненно.

— Я знаю.

— А если всё рухнет?

— Уже рушится.

— Майя — причина, по которой я не должен. Вы — причина, по которой не могу не хотеть.

Господи.

После таких фраз людей надо изолировать от общества.

Я сама сделала полшага вперёд. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.

Его ладонь скользнула к моему затылку, вторая — на талию. Бережно. Сдержанно. Как будто он держал не меня, а последний остаток собственного контроля.

— Ева, — сказал он в самые губы.

И поцеловал.

Глава 34

Первый поцелуй с Арсением Воронцовым оказался не таким, каким я бы его придумала. Не завоеванием, не демонстрацией силы, не жадным жестом мужчины, привыкшего брать. Наоборот. Сначала — почти осторожным. Почти вопросом. Будто он до последней секунды оставлял мне шанс оттолкнуть.

А потом я сама ответила сильнее. И всё рухнуло.

Потому что сдерживаться мы оба уже слишком устали. Его рот стал жёстче, глубже, голоднее, но в этом не было насилия. Только страшное, почти болезненное узнавание. Как будто мы оба слишком долго шли к этому через злость, страх, упрямство и споры. И вот наконец добрались.

У меня закружилась голова. Слишком много всего сразу: жар его ладоней, вкус, то, как резко и сильно он притянул меня ближе, будто я была чем-то, что можно потерять, если не держать. Я вцепилась пальцами в его рубашку, и именно это, кажется, добило его окончательно. Он поцеловал меня ещё раз. И ещё. Срывая остатки воздуха, разума и моих прекрасных планов остаться умной женщиной.

Когда он оторвался, я ещё несколько секунд просто стояла, прижатая к нему, не в силах открыть глаза. Его лоб упирался в мой, дыхание было сбито, руки всё ещё держали меня на талии.

— Чёрт, — тихо сказал он.

— Да, — выдохнула я.

— Я должен был остановиться.

— Да.

Пауза.

— Но не остановились.

— Нет.

Я открыла глаза. Он смотрел так, будто сейчас сам себе не доверяет. И мне заодно.

— Это всё усложнило, — сказал он хрипло.

Я нервно усмехнулась.

— А у нас до этого было просто?

— Было хотя бы понятно, с чем бороться.

— А сейчас?

Он провёл большим пальцем по моей щеке.

— А сейчас я не уверен, что хочу бороться.

У меня внутри всё перевернулось. Потому что в его голосе не было ни иронии, ни игры. Только усталое, честное признание.

Я первой отстранилась. Не резко. Но достаточно, чтобы между нами снова появился воздух.

— Мы не можем делать вид, что этого не было, — сказала я.

— И не будем.

— Но и вести себя так, будто теперь всё решено, тоже не можем.

Он кивнул.

— Согласен.

— Потому что это не только про нас.

— Я знаю.

— Правда? Потому что иногда у меня ощущение, что, когда дело касается чувств, вы как слепой танк.

Он вдруг усмехнулся.

— А у меня ощущение, что вы в такие моменты становитесь очень красивой, очень злой и очень правой.

— Не подлизывайтесь.

— Даже не пытался.

Пауза.

Он снова стал серьёзным.

— Что вы хотите делать?

Какой простой вопрос. И какой невозможный.

Я смотрела на него и понимала: хочу — ещё раз поцеловать. Хочу — ударить. Хочу — сбежать. Хочу — остаться. Хочу — чтобы Майя не страдала. Хочу — чтобы он перестал быть таким мужчиной, которого можно полюбить не вовремя.

— Не знаю, — сказала я честно.

— Тогда пока без решений.

— Это на вас не похоже.

— Вы плохо на меня влияете.

— Сомнительный комплимент.

— Лучший, который у меня сейчас есть.

Я фыркнула. Потом сразу перестала.

Потому что за стеклянной дверью дома вдруг мелькнул силуэт. Ольга. Она не вышла. Просто появилась на секунду и исчезла. Но этого хватило, чтобы нас обоих окатило холодной водой.

Вот. Мир напомнил о себе.

— Надо идти, — сказала я.

— Да.

Но никто не двинулся.

— Ева.

— Что?

— Я не жалею.

У меня внутри снова всё дрогнуло.

— Не говорите так.

— Почему?

— Потому что я тоже.

Он закрыл глаза на секунду — слишком явно. Как человек, которому дали одновременно самое желанное и самое опасное.

— Тогда действительно пора идти, — сказал он хрипло.

Мы пошли к дому рядом, не касаясь друг друга. И всё же между нами уже было больше, чем можно скрыть осанкой.

У самой двери он вдруг задержал меня за запястье. Легко, но так, что я сразу остановилась.

— Завтра всё будет тяжелее, — сказал он.

— Знаю.

— И, возможно, Инесса начнёт играть грязно.

— Знаю.

— И я могу быть невыносимым.

Я посмотрела на него.

— Это я уже тоже знаю.

Он кивнул.

— Тогда просто… не уходите, не сказав мне.

После такой тихой просьбы мне вообще нельзя было оставаться рядом.

— Хорошо, — сказала я.

И ушла в дом, чувствуя на губах его поцелуй, а под кожей — начало чего-то, что уже нельзя было назвать ни сделкой, ни форматом, ни даже ошибкой.

Это было чувство.

А чувства, как назло, никогда не приходят в подходящий момент.

Глава 35

На следующее утро мне казалось, что весь дом знает. Не потому что кто-то видел. Просто после таких поцелуев у человека, видимо, на лбу появляется надпись: «сделала глупость и ещё не решила, жалеет ли». Я спустилась к завтраку позже обычного, надеясь проскользнуть незаметно. Наивная.

За столом уже сидели Майя, Арсений и Влад. Последний при виде меня прищурился так, будто только что нашёл золотую жилу.

— Доброе утро, — сказал он слишком сладко.

— Нет, — отрезала я сразу. — Даже не начинай.

— А я ещё ничего не сказал.

— Это пока.

Майя подняла голову от каши и улыбнулась:

— А вы сегодня ещё страннее.

Я подавилась воздухом. Арсений, к моему раздражению, выглядел собранным и слишком спокойным. Безупречная рубашка, ровный тон, лицо человека, который точно не целовал меня вчера так, что я потом полночь смотрела в потолок и ненавидела своё сердце.

— Что именно тебе кажется странным? — сухо спросил он у дочери.

— У Евы лицо как будто она хочет есть и ругаться, — сказала Майя. — А у тебя — как будто ты уже поел и всё равно

Влад уткнулся лбом в ладонь и затрясся от смеха. Я отвернулась к кофейнику, чтобы никто не видел, как меня пробило на улыбку.

— Гениально, — выдохнул он. — Ребёнок — лучший сценарист этого дома.

— Влад, — процедил Арсений.

— Всё-всё, молчу.

Но глаза у него сияли, как у психа на корпоративе.

Я села на своё место и только тогда решилась поднять взгляд на Арсения. Ошибка. Он посмотрел ровно, спокойно, но в самой глубине тёмных глаз было то, от чего у меня мгновенно пересохло в горле.

Память.

И он, чёрт подери, знал, что я это вижу.

— Кофе? — спросил он.

Вот так просто. Буднично. Как будто вчерашнего не было.

— Справлюсь, — ответила я чуть резче, чем хотела.

— Не сомневался.

Майя между нами переводила взгляд и вдруг прищурилась.

— Вы что, опять поругались?

— Нет, — сказали мы одновременно.

Она подумала, потом кивнула.

— Значит, хуже.

Телефон Арсения завибрировал на столе. Он взглянул на экран — и лицо сразу стало жёстче.

— Что? — спросила я раньше, чем успела подумать.

— Ничего.

— О, обожаю вашу прозрачность.

— Позже.

Влад уже тоже заметил экран.

— Это она? — спросил он тихо.

Арсений ничего не ответил. Но и не нужно было.

К обеду выяснилось, что «позже» означает «хуже». Меня остановила Ольга и молча протянула планшет. На экране — новостной портал и заголовок, от которого меня чуть не затошнило.

«ЖИВАЯ МАТЬ ИЛИ НОВАЯ ЛЮБОВЬ?

Миллиардер Арсений Воронцов прячет дочь от родной матери и выбирает “простую девушку из персонала”».

Ниже — фотографии. Я у дома, разговариваю с Инессой. Мы с Арсением в студии, слишком близко, слишком открыто смотрим друг на друга. А под этим — текст, от которого хотелось отмыться. Про моё «скромное происхождение», про внезапный доступ в чужую семью, про «опасную привязанность ребёнка к новой фаворитке».

— Сука, — сказала я вслух.

— Да, — неожиданно спокойно согласилась Ольга.

Я пролистнула ниже. Чем дальше читала, тем сильнее хотелось что-нибудь разбить. Не потому, что меня застали на чём-то постыдном. А потому что мою жизнь, мою нужду, мою привязанность к Майе и всё это сложное, кривое, настоящее начали превращать в дешёвую картинку для скучающих людей.

— Арсений видел? — спросила я.

— Уже.

— И?

— Очень тихо закрылся в кабинете.

Вот это и было плохим знаком. Не крик. Не срыв. Тишина.

— А Майя?

— Пока нет. Мы блокируем всё, что можем.

Я отдала планшет и пошла наверх. На этот раз без колебаний. Потому что внутри уже поднялось то самое состояние, в котором я сначала говорю, а потом думаю.

Я вошла в кабинет без стука. Он стоял у стола. Пиджак был брошен на кресло, рубашка расстёгнута у горла, телефон в руке. Лицо — каменное настолько, что мне на секунду стало не по себе.

— Вы уже видели, — сказал он.

— Да.

— Хорошо.

— Хорошо?! — Я едва не рассмеялась от злости. — То есть вот это — хорошо?

Он отбросил телефон на стол.

— Это не значит «мне нравится». Это значит «теперь не нужно тратить время на объяснение очевидного».

— Тогда объясните неочевидное: кто слил?

— Пока не знаю.

— А я, кажется, знаю. Вариантов немного.

— Не спешите.

— То есть Инесса случайно появляется у моего дома, а через несколько часов в сети уже статья с нужной подачей? Прекрасная случайность.

— Возможно, это не она.

— Вы правда в это верите?

Он шагнул ближе.

— Я верю только в то, что сейчас любой резкий шаг ударит по Майе сильнее, чем по нам.

Я стиснула зубы. Вот в этом он, к сожалению, был прав.

— Что вы собираетесь делать? — спросила я.

— Давить. Убирать. Перекрывать. Искать источник.

— То есть, как всегда, война?

— А вы предлагаете сесть кругом и обсудить чувства?

— Я предлагаю не делать из меня грязную приманку в борьбе за репутацию!

Тишина.

— Я этого не делал, — сказал он тихо.

— Нет? А как называется всё, что происходит последние недели?

— Попытка удержать хоть что-то живым.

— Очень удобно. Особенно когда рядом случайно оказалась я.

Он резко шагнул вперёд.

— Не смейте сейчас принижать то, что между нами произошло, только потому, что вам страшно.

Я замерла. Потому что да. Мне было страшно. И эта статья ударила ровно туда, где всё только начало открываться.

— А вам не страшно? — спросила я почти шёпотом.

— Постоянно.

— Что ж вы тогда так орёте?

— Потому что иначе начну признавать это слишком громко.

Дверь распахнулась. Влетел Влад.

— Арсений! — крикнул он. — У нас ещё веселее!

Мы синхронно отпрянули друг от друга.

— Что случилось? — рявкнул Арсений.

— Виолетта дала комментарий.

Я закрыла глаза.

— Какой? — ледяным тоном спросил он.

— Что «некоторые участницы приходят на проект не ради ребёнка, а ради удачного прыжка из обслуживающего класса в элиту».

Мне понадобилось две секунды, чтобы осознать. А потом я просто села, потому что если бы осталась стоять, кого-нибудь убила бы.

— Я её закопаю, — сказала очень спокойно.

— В очередь, — отозвался Арсений таким тоном, что даже Влад попятился.

И впервые за долгое время я не спорила с его гневом. Потому что сейчас он был и моим тоже.

Глава 36

Виолетту привезли через сорок минут. Не буквально в наручниках, конечно, но атмосфера была близка к этому. Я не собиралась участвовать в разборке. Честно. Даже попыталась уйти в сторону. Но Влад заявил, что раз уж меня публично назвали социальным лифтом на каблуках, я имею полное право сидеть в первом ряду. И вот теперь мы все были в гостиной.

Арсений стоял у камина — холодный до инфаркта. Влад — сбоку, злой и почти счастливый, потому что драму он ненавидел, но не настолько, чтобы не наслаждаться её режиссурой. Я — в кресле, скрестив руки. Ольга у двери, как последняя надежда на цивилизацию. И Виолетта — безупречная, ухоженная, только слишком напряжённая для женщины, которая якобы ничего плохого не сделала.

— Я дала очень осторожный комментарий, — начала она.

— Вы дали грязный комментарий, — перебил Арсений.

— Я никого не называла по имени.

—

Она сжала губы.

— Арсений, вы несправедливы. Я просто позволила себе мнение.

— Нет. Вы позволили себе ударить по человеку, который не может ответить вам через ту же площадку.

Я невольно вскинула брови. Ого. Это уже была не просто формальная защита. И именно это бесило особенно сильно — потому что трогало.

Виолетта перевела взгляд на меня.

— Вы правда хотите сделать вид, что всё это не выглядит подозрительно? Простая девушка из персонала внезапно становится центром внимания, нравится ребёнку, теперь ещё и…

— Закройте рот, — сказала я тихо.

Она моргнула.

Я медленно встала.

— Нет, правда. Закройте. Потому что если вы сейчас ещё раз откроете его в мою сторону с этим вашим «простая девушка», я забуду, что тут камеры, статус и вообще приличное общество.

— Угрожаете? — приподняла бровь она.

— Предупреждаю.

— Ева, — тихо сказал Арсений.

Я не повернулась к нему.

— Нет. Хватит. Хватит делать вид, что это просто неудачный комментарий. Это не мнение. Это мерзость, завёрнутая в хорошие манеры. И знаете, что самое смешное? Вы так боитесь, что рядом с ним окажется не та женщина, что даже не замечаете главного. Проблема не в моём прошлом. Проблема в том, что Майя ко мне тянется без усилия. А к вам — нет.

Тишина стала звенящей.

Виолетта побледнела.

— Это низко, — сказала она.

— Нет. Это факт.

— Вы…

— Я работала. Училась. Таскала на себе больного брата и унижения таких, как вы, не сдохнув по дороге. Поэтому не надо смотреть на меня как на ошибку декора. Я переживу. А вот вам, похоже, без превосходства очень холодно.

— Достаточно, — резко сказал Арсений.

Я замолчала. Не потому что хотела. Потому что ещё слово — и я бы уже не контролировала тон.

Виолетта перевела на него взгляд.

— И вы это поддерживаете?

Он посмотрел на неё так, что даже мне захотелось шагнуть назад.

— Я поддерживаю только одно: вы покидаете проект. Сегодня. И больше не произносите имя Евы ни в одном комментарии, ни в одном сообщении, ни в одном намёке. Иначе последствия будут такими, что вы очень быстро вспомните разницу между уверенностью и глупостью.

Вот так. Тихо. Без крика. Но с той самой чудовищной властью, которую он почти не показывал напрямую.

Виолетта встала. Глаза у неё блестели от унижения и, возможно, ненависти.

— Поняла.

Она ушла очень ровно, очень красиво. Только по спине было видно, как её колотит.

Когда дверь закрылась, я поняла, что у меня дрожат руки. Арсений посмотрел на меня.

— Вам обязательно было доводить до этого?

— А вам обязательно было делать вид, что я хрупкий фарфор и вы сами меня защитите?

— Вы не фарфор.

— Тогда не затыкайте меня, когда я говорю за себя.

Он шагнул ко мне.

— Я не затыкал. Я останавливал разрушение.

— А я, может, люблю разрушать.

— Я заметил.

Мы стояли друг напротив друга, снова заведённые до предела. Снова опасно близко. Снова на грани не то драки, не то поцелуя.

Влад поднялся с дивана.

— Так. Я исчезаю. Потому что чувствую: дальше будет либо секс, либо смертоубийство, а у меня дела.

— Влад! — одновременно сказали мы.

— Да-да, живите. Только не бейте антиквариат.

Он вышел, утащив за собой Ольгу, которая очень профессионально сделала вид, что ничего такого не услышала.

Мы остались вдвоём.

Я первой отвернулась. Не потому что проиграла. Потому что если ещё секунду смотреть ему в лицо, я либо снова врежу, либо повторю ту самую «плохую идею» из сада.

— Спасибо, — сказал он вдруг.

Я резко обернулась.

— За что?

— За то, что не дали себя унизить.

Я невольно усмехнулась.

— А вы думали, я дам?

— Нет. Именно поэтому и благодарю.

Тишина.

— Только в следующий раз, — добавил он, — не вставайте между мной и человеком, которого я собираюсь уничтожить сам.

— Поздно, — ответила я. — Мне понравилось участвовать.

На этот раз он рассмеялся. Негромко, коротко, по-настоящему. И от этого смеха у меня что-то болезненно и нежно перевернулось внутри.

Проклятье.

Глава 37

В тот вечер Майя впервые оговорилась так, что у меня внутри всё оборвалось.

Мы сидели в её комнате и раскладывали карточки с животными, когда одна улетела под кровать. Майя потянулась за ней, недовольно буркнула:

— Ну ма-а-ам… то есть… Ева, подай.

Время остановилось. Я застыла с карточкой в руке. Она тоже. Очень медленно выпрямилась и посмотрела на меня огромными, испуганными глазами.

— Я не специально, — прошептала она.

Господи.

Вот это было страшнее любых статей, скандалов и комментариев. Потому что ребёнок, который боится, что обидел тебя словом любви, — это уже совсем другая глубина.

Я аккуратно положила карточки на ковёр.

— Эй.

Она вжалась в подушку.

— Ты злишься?

— Нет.

— Правда?

— Правда.

— Но я сказала…

— Я знаю, что ты сказала.

Тишина. Она теребила край одеяла, а я пыталась выбрать слова так, чтобы не ранить, не соврать и не превратить это в ещё одну взрослую катастрофу. Потому что такие слова нельзя брать как игрушку. Но и отталкивать их страшно.

— Майя, — сказала я очень тихо. — Это не плохое слово. И не плохая ошибка. Но оно очень большое.

Она смотрела не мигая.

— Я знаю.

— Поэтому не надо говорить его, если ты сама не уверена.

— А если я почти?

У меня внутри всё болезненно сжалось.

— Тогда можно не торопиться.

Она долго молчала. Потом спросила:

— А если я захочу когда-нибудь, тебе будет неприятно?

Вот и всё. Маленькая девочка только что вывернула мне сердце без ножа.

— Мне будет… очень страшно, — честно ответила я. — Потому что такие слова нельзя брать в игру.

— А я и не играю.

— Я знаю.

— Тогда почему страшно?

Потому что я не уверена, что умею быть для кого-то настолько важной и не сломать это. Потому что твой отец уже слишком глубоко залез под кожу. Потому что ваша семья ещё не стоит на твёрдом полу, а я уже внутри неё по колено. Но ребёнку такое не объяснишь.

Я просто притянула её к себе и поцеловала в макушку.

И, кажется, она поняла больше, чем нужно.

В этот момент в дверь тихо постучали. Арсений.

Он заглянул в комнату и, по тому, как его взгляд скользнул по нам — Майя у меня под боком, моя ладонь в её волосах, — я сразу поняла: он почувствовал. Не слово. Само изменение.

— Не помешал? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

Майя повернулась к нему, помедлила и вдруг сообщила:

— Я сегодня почти назвала Еву мамой.

Вот так. Прямо. Без подготовки.

Я закрыла глаза. Арсений замер. Буквально. Как статуя человека, в которого только что прилетела вся сложность мира.

— Почти, — быстро добавила Майя. — Но Ева сказала, что это большое слово и не надо торопиться.

Он перевёл взгляд на меня. И, господи, этот взгляд.

В нём было всё: благодарность, боль, ревность, нежность, страх и что-то очень взрослое, очень мужское и очень опасно тёплое.

— Ева права, — сказал он наконец.

Голос был хриплее обычного.

Майя кивнула без обиды, как будто внутри уже решила своё и просто дала нам время догнать.

— Я спать хочу, — объявила она. — Но только если вы оба посидите ещё чуть-чуть.

Мы с Арсением переглянулись.

— Хорошо, — сказал он.

Он сел в кресло у окна, я осталась на кровати рядом с ней. Через пять минут она уже спала, вцепившись одной рукой в мой палец, а другой — в край рубашки отца. Вот такая, значит, геометрия нашей жизни. Треугольник из усталости, привязанности и тишины.

Когда она окончательно уснула, я осторожно высвободила руку. Он подошёл ближе, поправил одеяло. Мы вышли из комнаты молча.

У двери он остановился.

— Спасибо, — сказал тихо.

— Опять?

— Да.

— За что на этот раз?

Он смотрел прямо на меня.

— За то, что не украли у неё значение этого слова.

Сердце стукнуло неровно.

— Я бы не смогла.

— Другие смогли бы.

Тишина.

— И за то, что не испугались, — добавил он.

Я горько усмехнулась.

— А кто сказал, что я не испугалась?

Он чуть наклонил голову.

— Тогда спасибо, что остались, несмотря на это.

Ну и как тут сохранить здравый смысл? Никак.

Глава 38

Пресса не унималась. Утро принесло ещё два материала: один мерзкий, с намёками на мой «короткий путь из обслуживающего персонала в сердце миллиардера», второй — якобы нейтральный, но с тем же посылом: «живая мать против новой женщины в доме». Я уже не читала тексты полностью. Хватало заголовков, чтобы внутри начинало жечь.

Хуже было другое. Школа Майи прислала сообщение: кто-то из родителей обсуждает новости в общих чатах. Пока осторожно. Пока без прямого упоминания ребёнка. Но это был вопрос времени.

Арсений приехал из офиса мрачнее грозы. Влад закрылся с ним в кабинете, и орали они так, что даже на первом этаже было слышно.

— …не можем больше молчать…

— …я не выведу ребёнка под прессу…

— …тогда тебя сожрут…

— …плевать…

Я сидела в зимнем саду и делала вид, что помогаю Майе раскрашивать бабочек. На деле же ловила каждый обрывок голоса и с каждой минутой чувствовала, как внутри становится всё напряжённее.

Когда дверь кабинета распахнулась, Влад буквально вылетел наружу. Увидел меня, прошёл мимо, потом вернулся и сел на пол прямо рядом.

— У тебя лицо как у человека, который сейчас предложит мне возглавить инфополе, — сказала я.

— Почти.

— Нет.

— Я ещё не предложил.

— И не предлагай.

Он провёл рукой по лицу и впервые за долгое время выглядел не бодрым паразитом на чужом хаосе, а реально вымотанным.

— Нам надо сделать заявление, — сказал он тихо. — Иначе эту историю будут писать за нас. А когда за тебя пишет толпа, там всегда кровь и грязь.

— Я понимаю.

— Нет, Ева. Я не про проект. К чёрту проект. Я про Майю.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Говори.

— Если сейчас не выстроить линию защиты, через пару дней какой-нибудь урод опубликует фотографию ребёнка рядом с подписью «отец прячет от матери». И всё. Дальше начнётся ад.

У меня похолодело внутри.

— Что вы хотите от меня?

— Интервью. Короткое. Контролируемое. Без романтической чуши. С акцентом на уважение к ребёнку и запрет втягивать Майю в конфликт взрослых.

— Вы с ума сошли.

— Возможно. Но это рабочая идея.

— Влад…

— Послушай. Ты сейчас в этой истории всё равно лицо. Хочешь ты этого или нет. И либо ты сама покажешь, что не охотишься за миллиардером, не лезешь вместо матери и не позволяешь марать ребёнка, либо за тебя это сделают другие. И сделают грязнее.

Я молчала. Потому что, чёрт бы его побрал, он был прав. И это бесило сильнее всего.

— Арсений согласен? — спросила я.

Влад хмыкнул.

— Нет. Он хочет перекрыть воздух, всех порвать и запереть тебя под охраной.

— Как романтично.

— Ева.

— Что? — устало спросила я.

— Он реально сходит с ума.

Я отвела взгляд.

— Заметно.

— И это мешает ему думать холодно.

— А у вас с ним, оказывается, бывает вариант «недостаточно холодно».

— С тобой — да.

Вот это уже прозвучало совсем нехорошо. Почти слишком правдиво.

— Я не хочу превращаться в заявление, — тихо сказала я.

— Я знаю.

— И не хочу, чтобы Майя когда-нибудь увидела меня в роли папиной новой женщины против мамы.

— Я тоже.

— И Арсений тоже, да?

Влад медленно кивнул.

— Больше всех.

Я глубоко выдохнула.

— Хорошо. Я подумаю.

— Недолго. Времени нет.

Он встал и ушёл, оставив меня на полу среди бумажных бабочек и чужой правоты.

— Почему ты грустная? — спросила Майя.

Я посмотрела на неё.

— Потому что взрослые опять всё усложнили.

— Тогда не будь как они, — вздохнула она. — Будь как я.

— И как это?

— Если мне плохо, я сразу говорю.

Я усмехнулась.

— У тебя опасно здоровый подход.

— Я вообще хорошая, — важно сообщила она.

— Это да.

В голове крутилась только одна мысль: если я не скажу ничего, за меня скажут хуже. И, возможно, впервые в жизни мне придётся выйти к людям не потому, что меня вытолкнули, а

Ненавижу быть взрослой.

Глава 39

Разговор с Арсением об интервью вышел предсказуемо ужасным.

Я нашла его в кабинете. Он стоял у окна, и по одной только спине было видно, что внутри уже идёт полноценная война.

— Влад рассказал вам свою идиотскую идею? — спросил он, даже не оборачиваясь.

— Да.

— Ответ — нет.

— А если я ещё не согласилась?

Теперь он всё-таки повернулся.

— Вы не согласитесь.

— Почему это?

— Потому что я не позволю.

Я медленно выдохнула.

— Вы не позволите? Серьёзно?

— Да.

— Это не очень похоже на уважение к моим решениям.

— Это похоже на защиту.

— Нет. Это похоже на привычку решать за других.

Его взгляд стал тяжелее.

— Я не дам вам выйти под этих стервятников.

— А я, может, не хочу прятаться за вашей охраной, пока из меня делают чёрт знает что.

— Это не вопрос желания.

— А чего тогда? Вашего страха?

— Моего опыта.

— Отлично. А у меня, значит, опыта нет? Я, по-вашему, не умею держать удар?

Он шагнул ближе.

— Вы умеете держать удар. Но я не хочу, чтобы вас били.

Вот как с ним нормально ругаться после таких фраз? Никак.

— Арсений, — сказала я устало, — послушайте. Если я сейчас спрячусь, это будет выглядеть как признание вины. Как будто мне действительно есть что скрывать.

— Мне плевать, как это выглядит.

— А мне нет! Потому что я живу не в вашем мире. Мне потом по этим улицам ходить. Мне смотреть людям в глаза. Мне работать. Мне жить. И я не хочу, чтобы после вашего проекта на мне навсегда висел ярлык девицы, которая пролезла в чужую семью через ребёнка.

Тишина.

Вот теперь попало. Не в его гордость. В моё унижение.

— Ева… — начал он.

— Нет. Дослушайте. Вы можете откупиться, отдавить, закрыть, переиграть. А я — нет. У меня одно лицо. Одна жизнь. И если я хочу сказать правду сама, вы не имеете права меня останавливать.

Он молчал долго. Потом очень тихо спросил:

— А если я скажу, что это не только про вашу репутацию?

Я замерла.

— Тогда про что ещё?

Он подошёл вплотную.

— Про то, что я не выдержу, если вас там размажут.

Сердце дёрнулось. Господи.

— Вы не можете всё время так делать, — выдохнула я.

— Как?

— Быть одновременно невозможным и…

— И?

— И таким.

Он слабо усмехнулся.

— Это у меня плохо контролируется.

— Неудивительно. У вас всё, что связано с чувствами, работает как аварийная система.

— А у вас как будто лучше.

— У меня хотя бы честнее.

— Врёте.

— Иногда.

Пауза.

Я шагнула ближе сама, потому что устала всё время только защищаться.

— Послушайте, — сказала я тихо. — Если я выйду и скажу это сама — не как ваша игрушка, не как участница шоу, а как человек, которому не всё равно на ребёнка, — это будет не слабость. Это будет моя позиция.

Он смотрел на меня так, будто одновременно хотел согласиться и запретить.

— Я должен быть рядом, — сказал он.

— Нет.

— Ева.

— Нет. Если вы сядете рядом, все будут смотреть не на мои слова, а на ваш взгляд.

Он замер. Потому что знал — я права.

— Тогда Влад, — сказал он.

— Тогда Влад.

— И жёсткий формат.

— И жёсткий формат.

— И ни одного вопроса о нас.

Я прищурилась.

— О нас?

Он не отвёл взгляд.

— Да.

— А у нас уже есть это слово?

— К сожалению, да.

Мне пришлось срочно отвернуться, потому что если бы я осталась смотреть на него ещё секунду, никакого интервью не понадобилось бы: всё уже было бы написано у меня на лице.

Глава 40

Интервью записывали вечером в небольшой студии, без зрителей и без прямого эфира. Ведущая оказалась женщиной лет сорока с умными глазами и лицом, которое не обещало сюрпризов. Слава богу. Влад лично выстроил всё так, будто готовил не интервью, а хирургическую операцию.

— Коротко. Чётко. Без истерики. Без слёз. Без романтизации, — повторял он уже десятый раз. — Ты не оправдываешься. Ты обозначаешь границы. Поняла?

— Нет, Влад, я пришла сюда спеть и упасть в обморок.

— Вот за что я тебя люблю — ты даже перед казнью умудряешься кусаться.

— Не называй это так.

— А как? Это медиаполе, детка.

Арсений сидел в соседней просмотровой. Он настоял, что физически рядом не будет. Но я знала — он там. За стеклом. Смотрит. И это добавляло сразу и сил, и паники.

Когда камера включилась, я вдруг перестала слышать всё лишнее. Только свет, вопрос и собственное дыхание.

— Ева, — мягко начала ведущая, — в последние дни ваше имя активно связывают с семьёй Арсения Воронцова и его дочерью. Что вы хотели бы сказать в первую очередь?

Я посмотрела прямо в объектив.

— Что в этой истории есть один человек, которого взрослые не имеют права использовать ни для мести, ни для скандала, ни для репутации. Это ребёнок.

Ведущая кивнула.

— Вас называют «новой женщиной в доме». Как вы к этому относитесь?

— Плохо. Потому что ребёнку не нужна новая женщина как предмет замены. Ребёнку нужны честные взрослые рядом.

— То есть вы не претендуете на роль матери для Майи?

У меня пересохло во рту. Я очень медленно ответила:

— На роль матери нельзя претендовать. Её нельзя выиграть, купить, выторговать или надеть как статус. Если ребёнок вообще когда-нибудь решает, кто для него близкий взрослый, это происходит не по команде и не по красивой картинке.

— А как происходит в вашем случае?

Пауза. Глубокий вдох.

— В моём случае есть девочка, которой сейчас очень тяжело. И если я рядом, то не ради титула. И не ради мужчины.

Ведущая чуть прищурилась.

— Тогда ради чего?

— Ради неё.

Тишина в студии стала почти физической.

— Вам не обидно, что часть общества воспринимает вас как охотницу за положением?

Я усмехнулась криво, безрадостно.

— Обидно, когда люди думают, что бедная девушка по умолчанию не может быть искренней. Что если

— Но вы правда из другой социальной среды.

— Да. И что?

— Для кого-то это значимо.

— Для кого-то всё значимо, кроме человечности.

Ведущая выдержала паузу.

— Последний вопрос. Если бы Майя сейчас вас слышала, что бы вы ей сказали?

Вот тут у меня внутри всё оборвалось. Потому что это уже было не интервью. Это было — прямо в сердце.

Я смотрела в камеру и видела не стекло, а её лицо. Её глаза. Её «не бросай нас».

— Я бы сказала, — начала я тихо, — что взрослые очень часто путают любовь, вину, страх и право. И из-за этого делают детям больно. Но если в её жизни есть хоть один взрослый, который не будет ей врать о своих чувствах и не исчезнет молча — значит, уже не всё потеряно.

Голос дрогнул на последнем слове. Совсем немного. Но я сама это услышала.

— Спасибо, — сказала ведущая. — На этом всё.

Свет стал мягче. Камеры выключились.

Я выдохнула так, будто до этого не дышала вообще.

Влад ворвался первым и схватил меня за плечи:

— Если это не сработает, значит, мир окончательно тупой.

— Спасибо за поддержку, — пробормотала я.

Я подняла глаза. За стеклом стоял Арсений. И по его взгляду я поняла: он слышал каждое слово. И сейчас смотрит так, будто я только что сделала что-то, после чего его сопротивление стало ещё более бесполезным.

Это было страшно. И, к моему стыду, чертовски приятно.

Глава 41

Интервью выстрелило.

Не «немножко приглушило шум». Не «смягчило фон». Именно выстрелило. К утру в сети было полно комментариев, колонок и обсуждений. Конечно, грязь никуда не делась, но главный тон всё же изменился. Появились тексты про этику, про право не превращать ребёнка в поле войны, про уважение к границам Майи. Моё имя впервые звучало не как приманка для скандала, а как голос здравого смысла.

Меня это не особенно радовало. Любая публичная поддержка означает ровно одно: тебя теперь знают ещё больше. Но одно было важно — Майя всё ещё ничего не видела. И это было единственным настоящим успехом.

Арсений пришёл ко мне в библиотеку без стука. Я подняла голову от книги и сразу всё поняла по лицу. Он был спокоен, собран, но в глазах стояло что-то слишком мягкое, чтобы считать это обычной вежливостью.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Врёте.

— Возможно.

Он подошёл ближе.

— Я хотел сказать спасибо.

— Уже было.

— Повторю.

— Вы сегодня щедрый.

— Вы вчера были смелой.

Я закрыла книгу.

— Я вчера была злой, уставшей и очень не хотела, чтобы Майю рвали на куски.

— Это и называется смелостью.

Он стоял рядом со столом слишком близко для безопасного разговора. Я сидела, но чувствовала, что воздух уже снова становится густым.

— Влад сказал, что вас теперь полстраны считает голосом разума, — добавил он.

— Ошибка века.

— Нет.

— Да. Я вчера хотела разбить чашку о стену.

— И всё равно не разбили.

— Просто чашка была чужая.

Он усмехнулся. Потом стал серьёзнее.

— Я горжусь вами.

Вот после этого мне стало совсем трудно дышать нормально.

— Не говорите так.

— Почему?

— Потому что потом мне хочется сделать что-нибудь очень глупое.

— Например?

Я поднялась.

— Например, поцеловать вас прямо посреди библиотеки.

Он замер. На секунду. Но этой секунды хватило, чтобы я поняла: попала.

— Ева…

— Что?

— Вы играете с огнём.

— А вы? Вы что делаете?

Он не ответил словами. Просто подошёл ещё ближе. Между нами остался какой-то жалкий сантиметр здравого смысла.

И в этот момент дверь распахнулась.

— Пап, а почему у Евы лицо… — Майя влетела в библиотеку, осеклась, оглядела нас и медленно расплылась в понимающей улыбке. — А-а-а.

Я отскочила к столу. Арсений выпрямился так быстро, что мог бы преподавать курс внутренней паники.

— Майя, — сказал он, — стучаться.

— Я стучалась внутри души. Но вы не услышали.

Я прикрыла рот ладонью. Нет, я не засмеюсь. Я взрослый человек. Почти.

— Что ты хотела? — спросил он.

— Вообще-то, я хотела спросить, можно ли Ева сегодня будет укладывать меня спать. Но теперь хочу спросить другое.

— Даже боюсь, — пробормотала я.

— А вы уже встречаетесь или ещё только мучаетесь?

Тишина.

Арсений прикрыл глаза.

— Майя, это не детский вопрос.

— Почему? Вы же взрослые, а ведёте себя хуже подростков.

Я всё-таки закашлялась, пряча смех.

Он посмотрел на меня так, будто во всём виновата именно я. И, возможно, был прав.

— Пойдём, — сказала я Майе. — Будем выбирать книжку.

— Хорошо. Но вы всё равно подумайте над ответом.

И, взяв меня за руку, утянула прочь.

Я не обернулась ни разу. Потому что если бы увидела лицо Арсения, у меня точно случился бы приступ совершенно неуместного счастья.

А это уже было бы совсем плохо.

Глава 42

К вечеру, как и положено, всё стало хуже.

Потому что после интервью и общего разворота в нашу сторону Инесса прислала официальный запрос на дополнительную встречу с Майей. На этот раз уже не ознакомительную, а «в присутствии независимого специалиста и без третьих эмоционально значимых лиц».

— Это она про меня? — спросила я, когда Влад дочитал формулировку.

— Ага, — мрачно кивнул он. — Очень юридично. Очень ядовито.

Арсений молчал. И это было самым плохим. Потому что когда он молчал вот так — с каменным лицом и глазами темнее обычного, — внутри у него уже шла настоящая война.

— И что теперь? — спросила я.

— Юристы будут отвечать, что ребёнок сам выбрал сопровождение, — сказал Влад. — Но это только начало. Инесса нащупала слабое место.

— Я не слабое место, — отрезала я.

— Ты — самое чувствительное место системы, — тихо сказал Арсений.

Я повернулась к нему.

— Это сейчас был комплимент или приговор?

— Констатация.

— Удивительно поддерживающе.

— А вы хотели лжи?

— Я хотела, чтобы меня не превращали в уязвимость.

Он подошёл ближе.

— А я не хотел, чтобы вы ей стали.

— Поздно.

— Скажите честно, — выдохнула я. — Если бы не Майя, вы бы уже вышвырнули меня из этой истории ради безопасности?

Он ответил сразу. Слишком сразу.

— Нет.

Я моргнула.

— Не врите хотя бы в таком.

— Я не вру.

— Тогда почему у вас лицо человека, который круглосуточно считает меня риском?

Он шагнул ещё ближе.

— Потому что вы — риск.

— Спасибо.

— Для меня.

Сердце дёрнулось болезненно. Чёрт бы его побрал.

— Не надо так, — тихо сказала я.

— Как?

— Как будто это должно что-то исправить.

— Это не исправляет. Только объясняет.

Я отвернулась, глядя в окно.

— Она хочет вырезать меня из контакта с Майей, — сказала я тихо. — И, может быть, в её логике это даже правильно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что Майя не объект передачи. И не юридический мяч. Ей нужна опора там, где она уже выбрала её сама.

Я резко повернулась.

— Тогда не позволяйте делать из меня угрозу для неё.

— Я и не позволяю.

— Позволяете. Каждый раз, когда начинаете защищать всё силой. Каждый раз, когда решаете за всех. Вы не замечаете, как люди рядом с вами начинают либо бунтовать, либо задыхаться.

Он застыл.

— Вы сейчас про Инессу?

— Нет. Про себя тоже.

Вот теперь попало по-настоящему. Он медленно выдохнул.

— Задыхаетесь рядом со мной? — спросил он.

— Иногда — да.

— Тогда почему всё ещё здесь?

Господи.

Потому что люблю твою дочь. Потому что ты сам влез под кожу. Потому что после больницы, сада и этой библиотеки уже поздно играть в равнодушие.

— Потому что в этом доме слишком много людей, которых некому сейчас оставить, — ответила я.

Он смотрел очень долго.

— И я в их числе? — спросил почти шёпотом.

Вот это уже было нечестно.

— Не задавайте мне вопросов, на которые сами знаете ответ.

— Хочу услышать от вас.

— А я не хочу говорить.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся признать, что вы не только бесите меня до трясучки.

Он закрыл глаза на секунду. Слишком явно. Как будто эти слова ударили туда, где и так уже всё было обнажено.

А потом открыл и сказал:

— Тогда я скажу сам. Вы нужны мне, Ева.

Мир снова качнулся.

Да что же он делает с моими нервами? Почему каждый раз, когда я почти собираюсь вернуться к удобной злости, он говорит что-то такое, после чего у меня внутри рушатся все подготовленные стены?

— Это катастрофа, — прошептала я.

— Да.

— И вы даже не пытаетесь спорить.

— Потому что устал.

Я вдруг увидела это так ясно, будто впервые. Он реально устал. Не от работы. Не от прессы. От внутренней войны. От того, сколько лет всё держал в одиночку. И теперь рядом оказался человек, перед которым контроль только мешает.

— Я не хочу быть ещё одной женщиной, с которой вы пытаетесь не чувствовать, — сказала я.

Он подошёл вплотную.

— А вы и не ещё одна.

И поцеловал меня.

На этот раз без паузы, без вопроса, без возможности сделать вид, будто ничего не случилось. Как человек, который слишком долго сдерживал себя и больше не может.

Я ответила сразу. Потому что сопротивляться уже не было ни сил, ни смысла. Его руки скользнули по моей спине, мои пальцы вцепились в его плечи, и всё, что последние недели жило в полусловах и взглядах, наконец стало телом.

Когда он оторвался, мы оба тяжело дышали. И ровно в этот момент в коридоре хлопнула дверь.

Мы резко отстранились.

Ольга влетела в комнату с лицом человека, у которого только что рухнул весь тщательно удерживаемый порядок.

— Простите, — быстро сказала она, даже не делая вид, что ничего не заметила. — Но Майя прочитала новости в телефоне Марии.

У меня внутри всё оборвалось.

Он уже был у двери раньше, чем она договорила.

А я, рванув следом, понимала только одно: самое страшное ещё впереди.

Глава 43

Мы нашли Майю в маленькой гостиной на втором этаже. Она сидела на диване, слишком прямая, слишком тихая, с планшетом в руках и лицом, которое у детей появляется только тогда, когда им приходится понять что-то взрослое раньше срока. Мария — молоденькая помощница — стояла у стены белая как полотно и, кажется, мысленно уже писала заявление об увольнении.

— Оставьте нас, — коротко сказал Арсений.

Она исчезла мгновенно.

Я медленно подошла ближе. Он — тоже. Но остановился в шаге от дивана.

— Майя, — сказал он тихо.

Она подняла взгляд. На него. Потом на меня.

— Это правда? — спросила она.

— Что именно, солнышко? — очень осторожно спросила я.

— Что Ева хочет стать моей новой мамой, а старая мама из-за этого злится.

Господи.

Вот так выглядит медийная грязь, когда она попадает в детские руки. Арсений медленно забрал у неё планшет и положил на стол.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Это не правда. Взрослые написали глупости.

— Но тут фотографии, — она ткнула в экран. — Вы там так смотрите…

Я закрыла глаза. Спасибо, интернет. Спасибо огромное.

— То, как взрослые смотрят друг на друга, — сказал он, — не повод писать про ребёнка гадости.

— Но ты смотришь, — тихо сказала Майя. — И Ева тоже.

Тишина. Не романтическая. Не драматическая. А та, где ребёнок уже всё понял, а взрослые ещё нет.

Я села рядом с ней.

— Майя.

Она не отвела взгляд.

— Ты любишь папу?

Прямо. Сразу. Без брони.

У меня пересохло во рту. Я видела боковым зрением, как Арсений застыл.

— Я… — начала и замолчала. Потому что соврать нельзя. Отшутиться — подло. Сказать всё как есть — страшно.

— Я очень сильно к нему привязалась, — ответила я тихо.

Она нахмурилась.

— Это не ответ.

Господи. Конечно.

— Это честный ответ, который я могу дать сейчас.

Она повернулась к отцу.

— А ты любишь Еву?

Я услышала, как он медленно вдохнул. Очень медленно.

— Да, — сказал он.

Вот так. Без пафоса. Без оговорок. Без «по-своему». Просто да.

У меня всё внутри сжалось.

Майя перевела взгляд на меня. Потом на него. Потом вдруг выдала:

— Тогда

Я закрыла рот ладонью. Арсений вдруг коротко, хрипло рассмеялся.

— Потому что так и есть, — ответил он.

И, кажется, именно в этом смехе было больше правды, чем в любых выверенных объяснениях.

— А мама? — спросила Майя уже тише.

Вот он, самый острый угол.

Арсений сел рядом с нами на диван.

— Мама — это отдельная сложная история, — сказал он. — И наша задача не в том, чтобы кого-то заменять. А в том, чтобы не врать тебе.

Майя молчала долго. Потом спросила:

— Значит, Ева может быть просто Евой?

— Да, — сказала я сразу.

— И это не меньше? — она смотрела только на меня.

У меня защипало в глазах.

— Нет. Это не меньше.

Она выдохнула, будто внутри отпустило какой-то узел.

— Ладно.

Потом вдруг ткнулась лбом мне в плечо. И в плечо Арсения — одновременно. Маленький мостик между двумя взрослыми идиотами, которые наконец перестали врать хотя бы в этой комнате.

Мы сидели так несколько минут. Тихо. И я вдруг поняла: вот она, семья. Не идеальная. Не удобная. Не упакованная в медиа-формат. А такая. Сломанная. Пугающая. Живая.

И именно поэтому — настоящая.

Позже, когда Майя уснула после слёз, вопросов и объятий, мы с Арсением снова оказались вдвоём в коридоре. Уже почти привычно. Почти опасно.

— Вы сказали это, — тихо сказала я.

— Что именно?

— Ей. Про любовь.

Он смотрел спокойно.

— Да.

— Зачем?

— Потому что она спросила.

Я нервно усмехнулась.

— Вы опять с этой вашей проклятой честностью.

— Вам же нравится.

— Нет. Она меня разрушает.

Он подошёл ближе.

— Взаимно.

Пауза.

— Арсений… — начала я.

— Я знаю, что это не вовремя.

— Да.

— И знаю, что это может всё усложнить.

— Да.

— И всё равно не откажусь от своих слов.

Я прикрыла глаза.

— Вы невозможный мужчина.

— А вы невозможная женщина.

— Это уже было.

— Значит, придётся жить с повторяющимся материалом.

Я фыркнула.

— Я тоже вас люблю, — сказала я.

И мир на секунду остановился.

Он замер. Потом очень медленно подошёл и обнял меня. Не поцеловал сразу. Просто прижал к себе так крепко, будто тоже слишком долго этого ждал.

Я уткнулась лбом ему в грудь и подумала, что иногда самые страшные слова — именно те, после которых вдруг становится спокойно.

Глава 44

Спокойствие длилось ровно до следующего утра. Потому что Инесса решила перейти к тяжёлой артиллерии.

Юристы принесли документы: ходатайство о пересмотре условий общения, намёк на возможное публичное обращение и пункт о «влиянии третьих лиц на эмоциональную зависимость ребёнка». То есть теперь я уже официально становилась проблемой на бумаге.

Я сидела в кабинете Арсения, читала эти формулировки и чувствовала, как по позвоночнику идёт холод.

— Это мерзко, — сказала я.

— Да.

— Она реально попытается представить меня как манипулятора?

— Её адвокаты попытаются представить как угодно всё, что ослабляет мою позицию.

— А вы?

— А я их уничтожу.

Я подняла глаза.

— Не надо так говорить.

— Почему?

— Потому что это уже не только ваша война.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Вы жалеете?

Я замерла. Вот так вопрос. Не про бумаги. Не про Инессу. Про нас.

— О чём именно? — спросила тихо.

— О том, что случилось. О том, что вы сказали. Обо мне.

Пауза.

— Нет, — ответила я.

Он выдохнул почти незаметно. Но я увидела. Значит, ждал. Боялся. И от этого мне стало и теплее, и больнее одновременно.

— Тогда о чём жалеете? — спросил он.

— О времени.

— В смысле?

— Всё не вовремя, Арсений. Вы, я, Майя, Инесса, это чувство. Всё пришло в самый плохой момент из возможных.

Он подошёл ближе.

— А если бы пришло позже, вы бы решили, что не придумываете?

Я горько усмехнулась.

— Нет. Я бы решила, что мне повезло.

— А сейчас?

— Сейчас я думаю, что мне очень страшно.

Он остановился рядом.

— Мне тоже.

— Не похоже.

— Это потому, что я умею бояться с лицом, как будто считаю налоги.

Я невольно улыбнулась.

— Очень сексуальный талант.

— Осторожнее.

— С чем?

— Я и так держусь на морально-волевых.

Он сказал это так тихо, что меня сразу бросило в жар. Господи. Даже сейчас, среди юристов и угроз, он умудрялся звучать так, будто нас срочно нужно изолировать от общества.

— Не начинайте, — выдохнула я.

— Уже поздно.

— Это ваша любимая фраза.

— А ваша — «это плохая идея».

— Потому что обычно так и есть.

— Но мы всё равно делаем.

В дверь постучали. Вошёл Влад — напряжённый, быстрый, с планшетом в руках.

— У меня плохая новость.

— Ещё одна? — устало спросила я. — Я думала, мы уже выбрали дневной лимит.

— Эта хуже.

Он положил планшет на стол.

На экране был ролик. Снятый издалека, плохого качества, но достаточно. Мы с Арсением в саду. Тот самый вечер. Я, он, расстояние, которого почти нет. Момент, когда он касается моей щеки. Дальше запись обрывалась, но и этого хватало.

У меня заледенели руки.

— Откуда это?

— С камеры соседнего участка, похоже. Или кто-то сидел с длинным объективом. Уже льют в телеграм-каналы. Пока без поцелуя, но подтекст понятен.

Я медленно опустилась в кресло.

Вот и всё. Доигрались.

Арсений взял планшет, посмотрел. Лицо не изменилось. Только я уже знала: внутри сейчас ад.

— Уберите, — сказала я хрипло.

Влад убрал планшет, но было поздно. Картинка въелась в мозг.

— Теперь они будут писать, что я реально полезла в дом через ребёнка, — выдохнула я. — И что…

Я не договорила. Потому что это уже было не только про меня. Это было про Майю. Про то, что когда-нибудь и она это может увидеть.

— Нет, — сказал Арсений.

Я подняла на него глаза.

— Что — нет?

— Я этого не допущу.

— Арсений, это уже в сети!

— Значит, я сделаю так, чтобы следующий шаг был моим.

— Каким ещё шагом?

Он поставил ладони на стол и посмотрел прямо на меня.

— Открытым.

—

— Да.

— Даже не начинайте.

— Ева.

— Нет. Не надо сейчас объявлять миру, что вы влюбились в девушку из проекта посреди суда с бывшей. Это будет катастрофа.

Он смотрел так, будто уже всё решил.

— Она и так уже началась.

— Так не добивайте её.

— Я не добиваю. Я перестаю прятаться.

— А меня спросить не хотите?

Пауза. Попала.

Он замер.

— Хотите? — спросила я тихо. — Или опять всё решите в стиле великого спасителя?

Влад молча отступил к двери. Очень предусмотрительно.

Арсений подошёл ближе.

— Хорошо. Я спрашиваю. Вы готовы, чтобы я публично признал, что вы — не случайная участница и не красивая вставка в проект, а женщина, которую я люблю?

Сердце остановилось. Потом ударило вдвое сильнее.

Проклятие.

Он умеет делать это так, что весь мир на секунду перестаёт иметь значение.

Но я всё равно сказала правду:

— Нет.

Он не моргнул.

— Почему?

— Потому что сейчас это будет не признание. Это будет удар в ответ. И меня опять превратят в инструмент вашей войны.

Тишина.

Потом он очень медленно кивнул.

— Хорошо.

Я выдохнула. И только тогда поняла, как сильно боялась, что он не услышит.

— Но скрывать я вас больше не собираюсь, — добавил он.

— Это уже другой разговор.

— И к нему мы ещё вернёмся.

О, без сомнений. С таким мужчиной к серьёзным разговорам возвращаются не по своей воле, а по законам природы.

Глава 45

К вечеру дом был натянут как струна. Майю держали подальше от телефонов и взрослых разговоров, Влад с юристами собирал контратаку, Арсений уехал на срочную встречу, а я впервые за много дней почувствовала почти физическую усталость от самой себя. Слишком много событий, слишком много чувств, слишком много решений, на которые никто не выдавал инструкцию.

Я вышла в сад уже в сумерках — за воздухом, тишиной, хотя бы видимостью одиночества.

На скамье у дальнего дерева сидела Инесса.

Одна.

Я остановилась. Она тоже меня увидела. И, кажется, удивилась искренне.

— Надо же, — сказала она. — Я думала, меня выведут охранники раньше, чем я успею вдохнуть.

— Видимо, вы очень настойчивая.

— Или очень отчаянная.

Я не подошла ближе сразу.

— Что вам нужно?

Она посмотрела на дом. Потом на меня.

— Увидеть дочь издалека. Хоть так.

Я молчала. Потому что в этой фразе было слишком мало театра и слишком много боли.

— Вы любите его, — сказала она вдруг.

Я резко вскинула голову.

— Это не ваше дело.

— Уже моё. Потому что если ты останешься рядом с Арсением, ты будешь стоять ровно там, где когда-то стояла я. Только в другой версии.

— И вы пришли предупредить? Как благородно.

Она усмехнулась.

— Нет. Благородство — не моя сильная сторона. Я пришла, потому что увидела запись из сада. И поняла: у тебя уже поздно спрашивать, хочешь ли ты в это влезать. Ты уже влезла.

Чёрт бы её побрал. Тоже слишком наблюдательная.

— Тогда зачем этот разговор?

— Затем, что я хочу сказать одну вещь, которую, возможно, никто не скажет. — Она посмотрела прямо. — Арсений умеет любить только на разрыв. Если любит — то целиком. Но рядом с этим очень трудно выжить, если у тебя нет своего позвоночника.

Я скрестила руки на груди.

— А вы, значит, не выдержали.

На секунду её лицо стало просто усталым.

— Нет, — сказала она. — Я не выдержала себя. А потом уже — его тоже.

Пауза.

— Я не святая, Ева. И много всего испортила сама. Но если он выбрал тебя по-настоящему, не позволяй ему любить только через защиту и контроль. Иначе вы оба утонете в благих намерениях.

Я не знала, что ответить. Потому что это было первое, что она сказала мне не как бывшая, не как соперница, не как мать в борьбе, а как женщина, которая однажды уже стояла рядом с его болью.

— Зачем вы это мне говорите? — спросила я тихо.

— Потому что Майя впервые посмотрела на меня не как на пустоту, а как на угрозу потерять что-то хорошее. И я поняла: ты для неё уже не временная.

У меня сжалось сердце.

— Это не облегчает.

— Я и не собиралась облегчать.

Она встала.

— Я не отступлю из её жизни совсем. Но, возможно… — она запнулась, — впервые попробую не ломать всё входом с ноги.

Вот теперь я действительно удивилась.

— Это вы сейчас обещаете?

— Нет. Я слишком хорошо знаю, как опасны обещания. Я просто попробую быть менее разрушительной.

Она развернулась, чтобы уйти, потом остановилась.

— И ещё. Если он при тебе перестаёт быть ледяным, значит, ты уже выиграла больше, чем думаешь. Только не превращай это в игру. Он в играх чудовище.

После её ухода я ещё долго стояла одна, глядя на тёмные окна дома и слушая фонтан. Когда вошла внутрь, Арсений уже был дома. Он ждал меня в холле. Просто стоял и смотрел.

— Я видел, что она была здесь, — сказал он.

— Да.

— О чём говорили?

Я подошла ближе.

— О вас.

— Вот как.

— И о том, что вы умеете любить только на разрыв.

Он замер.

— А вы что думаете?

Я смотрела на него. На этого невозможного мужчину с тёмными глазами, в которых я уже увидела больше правды, чем хотела бы. На его силу, страх, усталость, любовь к дочери и ко мне, которая уже перестала помещаться между строк.

— Думаю, — сказала я, — что теперь вам придётся учиться любить не только сильно, но и бережно.

Тишина.

Он подошёл вплотную. Медленно.

— А вы останетесь, чтобы проверить, научусь ли я? — спросил он.

Вот он. Не вопрос про проект. Не про статус. Не про временную роль. Про жизнь.

Я выдохнула.

— Да.

Он закрыл глаза на секунду. Слишком явно. Как человек, у которого что-то внутри наконец перестало рваться и просто встало на место. А потом притянул меня к себе. Не жадно. Не резко. Бережно.

И в этих объятиях не было больше ни игры, ни войны, ни сделки. Только выбор. Наш.

Глава 46

Иногда после слова «да» жизнь не

Следующие дни были похожи на жизнь внутри натянутой проволоки. Мы с Арсением больше не делали вид, что между нами ничего нет. Но и выйти с этим наружу до конца не могли. Не тогда, когда вокруг всё ещё крутилось вокруг Майи, Инессы, юристов и прессы.

Это была самая странная близость в моей жизни. Утром — он отдаёт распоряжения по телефону так, что даже стены становятся по стойке смирно, а потом, проходя мимо, едва заметно касается моей ладони пальцами. Днём — мы обсуждаем с психологом, как не травмировать ребёнка новыми встречами, а под столом наши колени случайно сталкиваются, и оба на секунду перестаём слышать слова. Вечером — Майя заставляет нас вместе читать ей сказку, а я чувствую, как воздух между нами становится плотнее от невысказанного.

Это было прекрасно. И мучительно. И живо.

Майя, разумеется, заметила всё раньше остальных. Или, может, не раньше — просто единственная не делала вид, что ничего не происходит.

— Вы теперь не мучаетесь, а встречаетесь? — спросила она за завтраком с таким будничным видом, будто интересовалась погодой.

Я поперхнулась чаем. Арсений медленно опустил чашку.

— Майя.

— Что? Я просто уточняю жанр.

Я закрыла лицо ладонью.

— Господи, за что мне ребёнок с душой стендап-комика?

— За хорошее поведение, — серьёзно ответила она.

Арсений посмотрел на меня. Я — на него. И в эту секунду у нас обоих на лицах, кажется, было написано одно и то же: мы пропали.

— Пока мы ничего не будем называть, — осторожно сказал он дочери.

— Почему? Вы же уже не как раньше.

— А как раньше? — не удержалась я.

Она задумалась.

— Раньше вы были «я тебя сейчас урою, но странно дышу». А теперь вы «я тебя всё ещё урою, но потом, возможно, поцелую».

Я уткнулась лбом в стол. Влад, который как раз вошёл в столовую, услышал только конец фразы и замер в дверях с выражением полного профессионального восторга.

— Не вмешивайся, — простонала я.

— А я ещё ничего не сказал.

— Но уже сияешь как мерзавец.

— Это творческое восхищение.

— Это профессиональное извращение.

Арсений потёр переносицу, но уголок его рта всё равно дёрнулся.

— Майя, — сказал он сухо, — доешь завтрак.

— Угу, — кивнула она. — Но вы всё равно подумайте. А то я уже устала быть самой взрослой в доме.

После этого разговора я ушла в сад просто подышать. Минут через пять он нашёл меня там, как всегда.

— Вы смеётесь надо мной, — сказал он, остановившись рядом.

— Не только над вами. Над собой тоже.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Но хотя бы честно.

Он посмотрел в сторону дома, откуда доносился голос Майи. Потом тихо сказал:

— Я не умею это делать правильно.

— Что именно?

— Быть в таком рядом с кем-то.

Я повернулась к нему.

— Арсений, вы вообще в курсе, что люди обычно не признаются в собственной беспомощности вот так, среди бела дня и без алкоголя?

— Я, видимо, теряю квалификацию.

— Или наконец становитесь человеком.

Он хмыкнул.

— Звучит как сомнительное повышение.

Я улыбнулась. А он вдруг стал серьёзным.

— Мне всё ещё страшно, — сказал он.

— Мне тоже.

— Но вы хотя бы не выглядите так, будто сейчас пойдёте на вражеский штурм.

— Это потому что я умею паниковать изящнее.

Он посмотрел на меня внимательно, почти мягко.

— Нет. Это потому что вы вообще умеете жить с чувствами, а не воевать с ними.

Я молчала. Потому что это тоже было правдой. И про меня, и про него.

— Тогда учитесь, — сказала я.

— На вас?

— А у вас есть другие варианты?

Он сделал шаг ближе.

— Нет.

И именно в этот момент я поняла: мы уже не просто сцепились друг в друге на раздражении и притяжении. Мы начали влиять друг на друга глубже, чем хотелось бы. Менять. А это всегда опаснее, чем поцелуи.

Глава 47

Решение пожениться не было красивой вспышкой. Оно выросло постепенно — из усталости, из любви, из общего страха за Майю, из той странной, тяжёлой честности, которая между нами больше не выключалась. И всё же, когда Арсений произнёс это вслух, я всё равно застыла.

Это случилось поздно вечером, в его кабинете. Не в саду, не под звёздами, не с кольцом на колене. Очень в его стиле. Мы обсуждали новые условия встреч Инессы с Майей, спорили о медиаторах и снова разошлись на том, что он пытается держать на себе весь мир, а я пытаюсь не дать ему рухнуть под собственным весом.

— Вы не сможете всё это тащить в одиночку вечно, — сказала я.

— Я и не собираюсь вечно.

— Серьёзно? А выглядит именно так.

— Вы же рядом.

И вот после этих слов повисла та тишина, в которой уже невозможно отступить в остроумие.

— Да, — сказала я. — Я рядом.

Он посмотрел прямо.

— Тогда выходите за меня.

Я замерла. Сначала мне даже показалось, что я ослышалась.

— Вы… что?

— Выходите за меня, Ева.

— Вы вообще в курсе, что люди обычно хотя бы готовят почву перед такими вещами?

— Я думал, мы уже давно стоим на почве. Просто очень неровной.

Я нервно рассмеялась.

— Господи. Это что сейчас было? Предложение руки, сердца и совместной психологической катастрофы?

— Да.

Я смотрела на него и не знала, смеяться мне, плакать или врезать ему за эту фирменную невозможность говорить о самом важном без пафоса, но с абсолютной серьёзностью.

— Почему сейчас? — спросила я.

Он подошёл ближе.

— Потому что я устал жить так, будто вы здесь временно. Потому что не хочу, чтобы Майя думала, что всё хорошее в её жизни снова без имени и без гарантий. Потому что не собираюсь больше относиться к вам как к обстоятельству. И потому что я люблю вас. Этого достаточно?

У меня защипало глаза.

— Это слишком, — прошептала я.

— Возможно.

— И слишком страшно.

— Знаю.

— И совершенно не вовремя.

— Да.

— И вы всё равно это говорите.

Он кивнул.

— Да.

Господи. Вот что делать с

— А если я скажу нет? — спросила я тихо.

Он посмотрел так, что у меня сердце сбилось.

— Тогда я останусь рядом всё равно. Но уже в менее выгодной конфигурации.

Я всё-таки рассмеялась сквозь слёзы.

— Какая романтика. Чисто Воронцов.

— Я же предупреждал, что у меня всё через конструкцию.

Я медленно выдохнула. И поняла, что внутри нет паники. Страх — да. Огромный. Но не паника. Потому что как бы ни было страшно, ответ я уже знала.

— Да, — сказала я.

Он замер. Потом переспросил, будто сам себе не поверил:

— Да?

— Да, Арсений. Да. Но если вы сейчас отреагируете как-нибудь слишком спокойно, я передумаю из чистого принципа.

И вот тут он впервые за долгое время рассмеялся по-настоящему. Не коротко, не сухо, а так, что у него даже взгляд стал живым, молодым, почти мальчишеским.

— Я вас обожаю, — сказал он.

— Это я уже поняла.

Он взял моё лицо в ладони и поцеловал меня. Не так, как в саду. Не как человек, который больше не может сдерживаться. А как мужчина, который сделал выбор и получил ответ.

Когда он отстранился, я всё ещё смотрела на него и не могла до конца поверить, что только что согласилась стать женой мужчины, которого когда-то облила грязной водой.

— Майя нас убьёт, если узнает последней, — сказала я.

— Она вообще нас убьёт за многое, — согласился он. — Поэтому скажем ей завтра.

— Вы боитесь?

— Очень.

— Надо же. А я думала, вы только на врагов смотрите так, будто сожжёте их взглядом.

— На дочь я смотрю так, будто она меня уже победила.

— Это потому что так и есть.

Он наклонился, уткнулся лбом в мой висок и тихо сказал:

— Спасибо, что остались.

У меня перехватило дыхание. Потому что иногда в нём не признания были самыми страшными, а вот такие простые, почти бытовые фразы. В них всегда было больше любви, чем в красивых словах.

Глава 48

Мы сказали Майе на следующий день. Не за завтраком, не между делом и не в форме красивого взрослого сюрприза. Я настояла, чтобы это было спокойно. Без камер, без торжественного тона, без ощущения, что ребёнку опять сообщают о чём-то важном уже в готовом виде.

Мы втроём сидели в зимнем саду. Майя рисовала что-то с лисой, домом и абсолютно несимметричным солнцем, а я в этот момент, кажется, нервничала сильнее, чем на всех интервью и скандалах вместе взятых. Арсений был спокоен внешне, но я уже достаточно хорошо знала его, чтобы видеть: ему тоже страшно.

— У вас опять лица «сейчас будет судьба», — заметила Майя, не отрываясь от рисунка.

Я фыркнула.

— У тебя жуткий талант к формулировкам.

— Это семейное, — сказал Арсений.

Она подняла голову.

— Так. Что вы натворили?

Мы переглянулись. И он, к моему удивлению, начал очень просто:

— Мы с Евой хотим пожениться.

Майя моргнула. Один раз. Потом второй.

— В смысле по-настоящему?

— Да, — сказала я.

— Не как в проекте?

— Нет. Совсем не как в проекте.

Она перевела взгляд с меня на него, потом обратно.

— А вы точно не просто опять очень странно мучаетесь?

Я закрыла лицо рукой, а Арсений всё-таки усмехнулся.

— Нет. На этот раз уже не мучаемся.

— Врёте, — сообщила она. — Вы всё равно мучаетесь. Но уже счастливее.

Господи. Ну как это возможно — быть ребёнком и одновременно самым точным человеком в комнате?

— Возможно, — признал он.

Майя отложила карандаш.

— А мама?

Тишина легла сразу. Но уже не та, страшная, как раньше. Другого качества. Более взрослая.

— Мама всё равно будет твоей мамой, — сказал Арсений. — Это ничего не отменяет.

— А Ева тогда кто?

Я ответила не сразу. Потому что именно в этом вопросе было всё. Всё, от чего я всё ещё боялась отступить.

— Я буду той, кто рядом, — сказала я тихо. — Если ты меня там оставишь.

Она смотрела очень серьёзно. Потом встала, подошла ко мне и забралась на колени, как делала только в самые важные моменты.

— А если я захочу звать тебя мамой потом? — спросила она.

У меня защемило в груди.

— Тогда это будет только твоё решение.

— А если пока не захочу?

— Тогда я всё равно останусь рядом.

Она помолчала. Потом очень уверенно кивнула.

— Тогда ладно. Женитесь.

Мы с Арсением переглянулись. Он выглядел так, будто одновременно хочет рассмеяться и рухнуть на пол от облегчения.

— Это всё? — спросил он.

— Нет, — сказала Майя. — У меня ещё условия.

— Конечно, — пробормотала я.

— Во-первых, свадьба не должна быть скучная. Во-вторых, никакой злой музыки. В-третьих, я буду главная красивая.

— А мы тогда кто? — осторожно поинтересовался Арсений.

— Вы второстепенно красивые, — великодушно ответила она.

Я всё-таки рассмеялась в голос. И именно в этот момент меня вдруг накрыло простым, ясным, почти болезненным чувством: вот оно. Не идеальное счастье. Не удобное. Не гладкое. Но настоящее.

Позже, когда Майя убежала показывать Ольге, что «папа с Евой наконец-то решились», мы с Арсением остались в саду вдвоём. Он молчал. Я тоже. Потом он подошёл ближе и взял меня за руку.

— Вы в порядке? — спросил он.

Я посмотрела на него.

— Нет.

Он напрягся мгновенно.

— Почему?

Я улыбнулась.

— Потому что счастье — тоже стресс, если ты к нему не привык.

Он выдохнул. И только потом, совсем тихо, сказал:

— Я постараюсь сделать так, чтобы вы привыкли.

— Осторожнее, Воронцов. Это уже звучит как нежность.

— И что?

— Инесса предупреждала, что это ваша самая опасная стадия.

Он хмыкнул.

— Поздно. Вы уже внутри.

— Да, — ответила я и переплела свои пальцы с его. — Похоже, да.

И в тот момент я поняла одну очень простую вещь. Иногда жизнь действительно разваливается на куски. А потом из этих кусков, боли, страха, глупостей, чужих ошибок и собственных несвоевременных чувств вдруг складывается что-то новое. Не идеальное. Не ровное. Но твоё.

И, наверное, именно это и есть любовь.

Рэнвик. По

Глава 49

Помолвка не принесла тишины. Она вообще ничего не упростила. Наоборот — всё как будто стало ещё острее, потому что теперь между мной и Арсением не просто висело напряжение, а стояло чёткое, страшно живое «мы». И это «мы» нужно было как-то встраивать в дом, в жизнь Майи, в отношения с Инессой, в прессу, в его привычку всё решать и в мою привычку сначала огрызаться, а потом чувствовать.

Первые два дня мы почти никому ничего не говорили. Не потому что стыдились. Потому что нам хотелось хоть немного подышать внутри этой новости без чужих глаз, оценок и советов. Майя, конечно, молчать не собиралась. Её хватило ровно до вечера второго дня, а потом она с торжественным видом сообщила Ольге:

— Папа и Ева решили наконец официально не быть странными.

Ольга моргнула один раз, очень медленно, потом посмотрела на нас обоих и сухо сказала:

— Поздравляю. Давно пора.

На этом моменте я поняла, что, возможно, все вокруг давно всё знали, просто ждали, когда мы перестанем вести себя как идиоты. Влад узнал следующим. И, в отличие от Ольги, молчать красиво не умел вообще.

— НЕТ. ПОДОЖДИ. ЧТО? — заорал он так, что у меня телефон пришлось отодвинуть от уха. — Вы серьёзно? Вы реально решили подарить миру лучший второй сезон в истории?!

— Влад, — устало сказала я, — если ты сейчас начнёшь рассуждать о драматургии моей личной жизни, я тебя прокляну.

— Поздно! Я уже счастлив!

— Это не эфир, успокойся.

— Нет, Ева, это именно эфир. Просто пока внутренний.

Конечно. Кто бы сомневался.

Но самое сложное было не с Владом. И даже не с прессой, которая, к счастью, пока ещё не знала. Самое сложное началось там, где я этого, наверное, ожидала, но всё равно не была готова. Утром на следующий день Майя, как всегда, влетела на кухню первой, уселась за стол и с очень серьёзным лицом спросила:

— А теперь ты будешь спать с папой всегда?

Я подавилась кофе так, что чуть не умерла позорно и бытово. Арсений, который как раз просматривал утреннюю почту, медленно опустил планшет.

— Майя, — сказал он. — Некоторые вопросы…

— Я просто уточняю, — спокойно перебила она. — Это важно для логистики.

Я закрыла лицо ладонью.

— Господи, за что мне ребёнок, который рассуждает как маленький юрист?

— За общую карму, — невозмутимо ответила она.

Арсений бросил на меня быстрый взгляд. И, чёрт бы его побрал, в этом взгляде было столько сдерживаемого смеха, что я тут же захотела его придушить. Или поцеловать. Что, как выяснилось, становится неприятно частой внутренней дилеммой.

— Ничего не меняется резко, — сказал он дочери. — Постепенно.

— Это взрослая фраза, которая обычно значит «мы сами не знаем», — сообщила Майя.

И вот после этого мне стало окончательно ясно: мы не просто любим ребёнка, который всё чувствует. Мы живём с маленьким существом, которое слышит фальшь раньше, чем мы её успеваем придумать.

После завтрака я ушла в сад просто подышать. Через минуту, конечно, пришёл Арсений.

— Вы сбежали, — заметил он.

— Нет. Отступила организованно.

— Похоже на побег.

— Это всё терминология.

Он остановился рядом. Не касаясь. Но уже так близко, что я чувствовала его присутствие буквально кожей.

— Вы жалеете? — спросил он тихо.

Я повернулась к нему.

— О чём?

— О том, что сказали «да».

Вот так. Без защиты. Без иронии. И именно это меня, наверное, ударило сильнее, чем сам вопрос. Потому что мужчина, который привык быть уверенным в себе, не должен так смотреть, когда спрашивает, не сбежит ли женщина из того счастья, которое сам же ей предложил.

— Нет, — ответила я сразу.

Он выдохнул едва заметно. Но я увидела.

— Тогда почему у вас лицо человека, который готов либо расплакаться, либо убить всех вокруг? — спросил он.

Я нервно усмехнулась.

— Потому что я, кажется, не умею быть счастливой спокойно.

— Хорошо, — кивнул он. — Я тоже.

— Очень утешительно.

— Зато честно.

Он взял меня за руку. Просто так. Без пафоса. Без напряжения. Как будто уже имел на это право и одновременно всё ещё каждый раз спрашивал его молча. И именно от этой тихой осторожности мне стало тепло сильнее, чем от любых слов.

— Мы справимся, — сказал он.

Я подняла на него глаза.

— Это обещание?

Он чуть качнул головой.

— Нет. Это выбор.

И, наверное, именно тогда я впервые по-настоящему поверила: да, мы не просто сорвались в красивую катастрофу. Мы действительно собираемся строить из этого жизнь.

Глава 50

Если бы кто-то сказал мне ещё месяц назад, что я буду выбирать платье на собственную свадьбу вместе с дочерью миллиардера и стилисткой, которая смотрит на меня так, будто собирает ювелирную выставку, я бы вежливо предложила этому человеку лечиться. Но вот я стояла в примерочной, уставшая, напряжённая, в четвёртом по счёту платье, а Майя сидела на диванчике и выносила приговоры с лицом министра эстетики.

— Нет, — сказала она, прищурившись. — Это слишком как торт.

Лика вздохнула. Я тоже.

— А это? — спросила стилистка, протягивая мне следующее.

— Это слишком как богатая тётя, которая хочет всем показать, что у неё талия и деньги.

Я закрыла лицо руками.

— Арсений должен это слышать. У него растёт чудовище.

— Нет, — серьёзно поправила меня Майя. — У него растёт вкус.

Господи.

Я ушла за ширму переодеваться в следующий вариант. Платье оказалось простым — молочно-белым, с мягкой линией плеч, без лишнего блеска, без корсетов, без желания ослепить весь город. Когда я вышла, Майя неожиданно замолчала. И Лика тоже.

Я остановилась.

— Что? Всё так плохо?

Майя поднялась с дивана и подошла ближе. Посмотрела на меня снизу вверх очень внимательно. Потом сказала:

— Вот. Это как ты.

У меня внутри что-то дрогнуло так резко, что пришлось сглотнуть.

— А это хорошо? — спросила я чуть тише, чем хотела.

— Это самое хорошее, — ответила она. — Потому что если ты будешь как кто-то другой, папа всё равно поймёт. Он тебя слишком долго уже так смотрит.

Я уставилась на неё. Лика деликатно отвернулась в сторону зеркал, явно делая

— Майя…

— Что? Это правда.

Это, конечно, было правдой. И именно поэтому от неё снова стало неудобно и тепло одновременно.

Платье мы оставили. Лика победно выдохнула, как хирург после удачной операции. Майя потребовала немедленно отправить фото папе «для контроля эмоционального состояния». Я сопротивлялась ровно три минуты, а потом сдалась. Потому что, если честно, мне самой было любопытно.

Ответ от Арсения пришёл не сразу. И это бесило. Я уже успела убедить себя, что он занят, что не открыл, что, может, вообще отреагирует каким-нибудь сухим «хорошо», потому что мужчины его типа, вероятно, не умеют отвечать на свадебные платья без делового подтекста.

Потом телефон завибрировал.

Сообщение было коротким:

«Если вы выйдете ко мне в этом, я забуду половину клятвы».

Я перечитала один раз. Потом второй. Потом закрыла глаза и застонала в ладонь.

— Что? — оживилась Майя. — Что он написал?

— Ничего.

— Врёшь.

— Это не для детских глаз.

— Тогда точно хорошее.

Я закатила глаза. Лика уже откровенно улыбалась.

— Вы краснеете, — заметила она.

— Спасибо. Мне самой неясно, как это теперь остановить.

— Не надо останавливать, — авторитетно заявила Майя. — Это романтический цвет.

Прекрасно. Просто прекрасно. Я стояла в свадебном платье, краснела от сообщения будущего мужа и обсуждала цвет собственного лица с ребёнком, который был умнее половины взрослых вокруг.

Когда мы уже возвращались домой, Майя вдруг стала тише. Села на заднее сиденье, уткнулась в окно и минут пять молчала. Я сразу это заметила.

— Что? — спросила я.

Она не повернулась.

— Ничего.

— Заговорщица.

— Я думаю.

— О чём?

Она вздохнула.

— А если мама потом расстроится, что ты станешь женой папы?

Вот и всё. Опять. Ни один счастливый момент в нашей жизни не мог существовать без лёгкой тени чужой боли. И, наверное, в этом тоже была правда нашей семьи.

Я пересела к ней ближе.

— Майя, — сказала я тихо. — Чужие чувства — это не то, что ты должна носить на себе круглосуточно. Понимаешь?

— Но я же всё равно думаю.

— Я знаю. И это нормально. Но ты не отвечаешь за то, как взрослые переживают свои выборы. Даже когда тебе очень хочется всех спасти.

Она наконец повернулась ко мне.

— А если я всё равно хочу?

У меня защемило в груди. Потому что в этой фразе было слишком много от её отца. И, если уж совсем честно, от меня тоже.

— Тогда ты просто очень наша, — сказала я.

Она подумала. Потом кивнула.

— Ладно. Но если мама будет грустная, я всё равно её обниму.

— И это тоже можно.

Она вздохнула, прижалась плечом ко мне и уже спокойнее посмотрела в окно.

Когда мы вернулись, Арсений ждал нас в холле. И, господи, по его лицу было видно: да, сообщение он писал не в шутку. Он посмотрел на меня так, будто платье уже стоит перед ним живьём, а не на фотографии. И именно это было хуже всего.

Потому что от такого взгляда у меня мгновенно сбивался весь внутренний баланс.

— Вы долго, — сказал он.

— Мы выбирали мою будущую судьбу, — ответила я.

— И как успехи?

Майя гордо встала между нами.

— Всё под контролем. Ты будешь плакать, пап.

Он посмотрел на дочь, потом на меня, потом снова на дочь.

— Спасибо за поддержку.

— Не за что, — великодушно ответила она. — Я люблю драму, если она хорошо заканчивается.

И вот в этот момент я подумала, что наша свадьба уже не может быть просто церемонией. Она будет продолжением всего, что мы вытащили из хаоса. А значит — страшной, тёплой и настоящей.

Глава 51

Если в мою жизнь и должен был вернуться окончательный абсурд, то, конечно, накануне свадьбы. Утром мне позвонили из института. Я сначала даже не поняла, что голос деканского секретаря звучит так осторожно не из-за каких-то долгов или пересдач.

— Ева Сергеевна, добрый день, — сказала она. — У нас тут… странный запрос.

— Какой ещё запрос?

— Несколько журналистов пытались получить подтверждение, что вы бросили учёбу из-за отношений с Арсением Воронцовым.

Я застыла посреди кухни с чашкой в руке.

— Простите, что?

— Мы, разумеется, никому ничего не подтвердили. Но хотели предупредить.

Я закрыла глаза.

— Спасибо.

После звонка я несколько секунд просто стояла, не двигаясь. Потом очень медленно поставила чашку на стол, чтобы не разбить. Потому что внутри уже поднималось знакомое, горячее, разрушительное состояние. Не страх даже. Бешенство.

Арсений вошёл в кухню как раз в тот момент, когда я уже мысленно убивала примерно половину медийного пространства страны.

— Что случилось? — спросил он сразу.

Я молча протянула ему телефон с открытым сообщением от института. Он прочитал. Лицо не изменилось. Только я уже слишком хорошо его знала, чтобы не увидеть, как под этой неподвижностью всё в нём становится опасно жёстким.

— Я разберусь, — сказал он.

Вот тут меня и сорвало.

— Нет.

Он поднял взгляд.

— Что?

— Нет, Арсений. На этот раз — нет.

— Ева…

— Нет, дослушай. Я понимаю, что у тебя на всё один способ реакции — закрыть, задавить, уничтожить, выстроить оборону и сжечь всех на подступах. Но меня уже тошнит от того, что каждый раз, когда кто-то лезет в мою жизнь, ты встаёшь между мной и миром так плотно, будто я не человек, а что-то хрупкое и бессловесное.

Он смотрел очень внимательно. Не перебивая. И именно это дало мне договорить всё.

— Я не хочу, чтобы мои достижения, моя учёба, моя жизнь существовали только как приложение к тебе, — сказала я. — Даже если ты делаешь это из любви. Даже если из страха. Даже если из лучших побуждений. Я не хочу жить как то, что надо защищать. Я хочу жить как человек, который сам тоже имеет право встать и сказать: нет, вы меня не сожрёте.

Тишина.

Он очень медленно подошёл ближе.

— И что вы хотите сделать? — спросил он.

— Сама позвонить в институт. Сама написать заявление. Сама поговорить с преподавателем по дипломной практике. Сама вернуть своей жизни её имя.

— А я?

Вот это было сказано так тихо, что у меня внутри

— А ты, — ответила я, — можешь быть рядом. Но не вместо меня.

Он молчал несколько секунд. Потом кивнул.

— Хорошо.

Я моргнула.

— Что?

— Хорошо, Ева. На этот раз — рядом. Не впереди.

Господи.

Иногда мне кажется, что самые сексуальные вещи, которые когда-либо говорил этот мужчина, вообще не про тело. А про то, как медленно и мучительно он учится не закрывать собой всё живое вокруг.

Я шагнула к нему ближе.

— Спасибо.

— Пока не за что. Мне это даётся тяжело.

— Я заметила.

Он усмехнулся.

— Зато вы сейчас выглядите так, будто готовы идти на войну лично.

— Я и готова.

— В этом, боюсь, и проблема.

Я всё-таки позвонила в институт сама. Потом написала официальное письмо, потом созвонилась с научруком, потом ещё с одной преподавательницей, которая неожиданно оказалась очень тёплой женщиной и сказала мне фразу, после которой я чуть не расплакалась прямо в трубку:

— Не позволяйте никому делать из вашей любви повод обесценить вашу голову.

Вот. Именно. В этом и была вся суть. Я не хотела быть «девушкой Воронцова», у которой всё остальное теперь — красивый фон. Я любила его. Очень. Но именно поэтому хотела оставаться собой, а не растворяться в его масштабах.

Вечером, когда всё это немного улеглось, я вышла на террасу. Арсений уже был там. Он обернулся на звук шагов и сразу посмотрел так, что у меня в груди всё потеплело.

— Ну? — спросил он.

— Я не сгорела.

— Разочарован.

— Не врите.

— Никогда.

Я подошла ближе.

— Спасибо, что не влез.

— Я влезал мысленно. Очень активно.

— Верю.

Он взял меня за руку.

— Но вы были правы.

Я приподняла бровь.

— О, редкий вид. Фиксируем дату?

— Не издевайтесь.

— Это моя форма любви.

Он чуть потянул меня на себя.

— Тогда у меня плохие новости.

— Какие?

— Я, кажется, уже к ней привык.

И вот после этого я окончательно перестала сомневаться: нет, мы не просто хотим пожениться. Мы правда умеем меняться друг об друга. А это значит куда больше, чем любая красивая церемония.

Глава 52

Макса выписали за день до свадьбы. Формально — на домашний режим, с кучей рекомендаций, осторожностью и расписанием, которое снова превращало нашу жизнь в финансовый квест. Но сам факт, что он выходит из клиники не сломанным, а упрямо живым, уже был чудом.

Я приехала за ним сама. Он сидел на кровати собранный, бледный, но с тем самым выражением лица, которое в нашей семье всегда означало: шутки ещё функционируют, значит, всё не так плохо.

— Ну что, — сказал он, увидев меня, — невеста миллиардера, за мной прислали лимузин или тебя всё ещё держат в классовой реальности?

— Будешь много говорить — поедешь в багажнике.

— Вот. Сразу видно, любовь тебя не испортила.

Я помогла ему подняться. Уже в машине он устроился удобнее и на пару минут замолчал. А потом, когда город медленно поплыл за стеклом, спросил:

— Ты счастлива?

Вопрос был таким простым, что ответить на него оказалось почти труднее, чем на всё остальное за последние месяцы.

— Да, — сказала я. — И мне от этого очень страшно.

Он хмыкнул.

— Нормально. Настоящее счастье всегда немного похоже на приступ паники.

— Ты сегодня прямо философ.

— Я просто лежал долго. У меня было время.

Я улыбнулась. Потом сразу посерьёзнела.

— Макс, а вдруг я не справлюсь? — спросила я тихо. — С домом. С Майей. С ним. Со всем этим масштабом. С его миром, в который я до сих пор иногда захожу как в музей, где случайно разрешили трогать экспонаты.

Он повернул голову и посмотрел очень спокойно.

— Ева, ты всю жизнь справлялась с тем, что тебе вообще не по размеру. Разница только в том, что раньше ты тащила это одна, а теперь рядом есть люди, которые хотят делить вес.

У меня защемило в груди.

— Ты так говоришь, будто мудрый.

— Я и есть мудрый. Просто в быту это не всегда видно.

— Самовлюблённый кретин.

— Семейное.

Мы молчали какое-то время. Потом он вдруг спросил:

— А он тебя любит так, чтобы не сожрать?

Я засмеялась слишком резко.

— Господи, что за формулировка.

— Нормальная. Я серьёзно.

Я посмотрела в окно.

— Учится.

— А ты?

— А я учусь не путать заботу с удушьем.

Он кивнул.

— Значит, шанс есть.

— Ты так говоришь, будто оцениваешь инвестиционный проект.

— Ну а что? Моя сестра слишком ценна для плохих вложений.

Я фыркнула. Но в груди было тепло. Потому что как бы мы ни язвили, между нами всегда стояла одна простая вещь: он хотел, чтобы я не просто выжила. Он хотел, чтобы я была любима правильно.

Когда мы подъехали к дому, Макс посмотрел на особняк и присвистнул.

— Ладно. Признаю. Если уж продавать душу, то хотя бы с хорошим фасадом.

— Ты невозможный.

— Зато смешной. А у тебя свадьба завтра, и тебе нужен человек, который будет напоминать, что это всё ещё жизнь, а не открытие дворца.

Я припарковалась и повернулась к нему.

— Спасибо, что живой.

Он улыбнулся уже без шутки.

— Я стараюсь. У меня, кажется, теперь слишком много причин не умирать назло.

Вот после этого я чуть не расплакалась прямо в машине. Но не стала. Потому что если в нашей семье кто и имеет право устраивать пафос, так это не я.

В доме нас встретила Майя. Она влетела в холл как маленький смерч и сразу повисла у Макса на шее так осторожно, будто не доверяла себе в силе.

— Ты приехал!

— Как видишь.

— Хорошо. Значит, теперь у нас полный состав.

Вот это было сказано так просто, что я на секунду застыла. Полный состав. Как будто она уже мысленно давно посадила нас всех за один стол и не собиралась спрашивать у мира разрешения.

Арсений вышел следом из кабинета. Увидел Макса, кивнул ему почти по-деловому, но в этом кивке было больше принятия, чем я ожидала.

— Рад, что вы дома, — сказал он.

Макс приподнял бровь.

— Это очень вежливая версия «теперь можете официально наблюдать, как ваша сестра выходит за невыносимого человека».

—

Я уставилась на них обоих.

— Вы что, репетировали мужской союз за моей спиной?

— Нет, — сказала Майя. — Просто вы оба наконец-то нашли достойного противника.

И всё. Холл, дорогой дом, вечер перед свадьбой, моя странная, прекрасная семья — и ощущение, что я не стою на краю чего-то страшного. Я уже внутри чего-то настоящего.

Глава 53

Последняя ночь перед свадьбой должна была быть нервной, романтичной, бессонной — в общем, как в книгах. У меня всё получилось проще и гораздо правдивее: я была вымотана так, что не хватало сил даже на красивую истерику. Платье выбрано, Макс дома, гости подтверждены, Майя требует корону и право на стратегическое руководство, Влад пишет голосовые по восемь минут про «уникальную атмосферу события», а Инесса неожиданно прислала короткое сообщение:

«Завтра не приеду. Это ваш день. Не хочу, чтобы рядом было моё прошлое».

Я читала эти слова в темноте гостевой комнаты и не знала, что чувствую. Облегчение — да. Немного грусти — тоже. Потому что как ни крути, а в нашей истории не было чистых победителей. Были люди, которые очень долго ломали друг друга, а теперь пытались хотя бы не добить окончательно.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказала я.

На пороге стояла Майя. В пижаме, с лисом в руках и лицом человека, у которого срочное государственное дело.

— Можно я сегодня с тобой полежу? — спросила она.

— Конечно.

Она сразу забралась на кровать и устроилась у меня под боком. Помолчала пару минут, потом совершенно серьёзно сказала:

— Я не могу уснуть.

— Нервничаешь?

— Немножко. А ты?

— Очень.

Она перевернулась на спину и уставилась в потолок.

— Это потому что ты теперь будешь официальная?

Я чуть не засмеялась.

— Видимо, да.

— А если у тебя завтра будет лицо испуганное, я встану рядом. Чтобы было не так видно.

У меня сжалось сердце.

— Спасибо, маленькая.

— Я просто не хочу, чтобы ты убежала.

Я повернула голову к ней.

— Я не убегу.

— Точно?

— Точно.

Она кивнула так, будто именно этого и ждала. Потом ещё помолчала и вдруг спросила:

— А если люди потом всё равно будут говорить ерунду?

Вот оно. Даже здесь, в эту ночь, тень чужих слов всё ещё стояла рядом.

— Будут, — честно сказала я. — Люди вообще очень любят говорить ерунду.

— И что тогда?

— Тогда мы будем жить свою жизнь так хорошо и так честно, чтобы это стало неважно.

Она подумала.

— Звучит сложно.

— Очень.

— Но у нас получится?

Я улыбнулась в темноту.

— Если мы будем друг за друга — да.

— Тогда ладно.

Она закрыла глаза. А я гладила её по волосам и думала, что, наверное, в какой-то другой версии мира всё могло быть легче. Без боли, без судов, без скандалов, без этого странного чувства, что счастье пришлось выцарапывать руками. Но тогда это было бы не наше счастье. А у нас всё всегда шло через бой, упрямство и совершенно неприличную честность.

Через какое-то время дверь снова открылась. Очень тихо.

Арсений.

Он замер на пороге, увидев нас.

— Простите, — шёпотом сказал он.

— Идите сюда, — шёпотом ответила Майя, не открывая глаз. — Я всё равно не сплю.

Он подошёл ближе, сел на край кровати и посмотрел на неё. Потом на меня. И в этом взгляде было столько любви, что мне на секунду стало трудно дышать.

— Ты почему не спишь? — спросил он у дочери.

— Потому что у нас завтра семейный переворот, — сонно ответила она. — Это большое событие.

Он чуть усмехнулся.

— Сильная формулировка.

— Я знаю.

Она помолчала.

— Пап?

— М?

— Ты счастливый?

Он не ответил сразу. Просто посмотрел сначала на неё, потом на меня.

— Да, — сказал он тихо. — Очень.

— Ладно. Тогда можно я наконец усну?

Я прыснула в подушку. Он тоже едва заметно улыбнулся.

— Спи, командир, — сказал он.

Через минуту Майя действительно уснула. Мы оба молчали, боясь шевельнуться слишком громко. Потом он поднялся, очень осторожно убрал с её лица прядь волос и посмотрел на меня.

— Вы в порядке? — одними губами спросил он.

Я кивнула. Он сделал шаг к двери, потом остановился.

— Если не сможете уснуть…

— Я знаю, — так же тихо ответила я.

Он ещё секунду постоял, будто хотел сказать что-то большее, но в итоге просто ушёл.

А я лежала в темноте, рядом спал ребёнок, завтра я должна была стать его женой, и вместо паники внутри медленно разливалось очень странное, непривычное спокойствие. Не без страха. Не без тяжести. Но всё же спокойствие.

Потому что иногда счастье приходит не как праздник, а как дом, в котором наконец не хочется убегать.

Глава 54

Утро свадьбы началось не с паники, а с абсолютного хаоса.

Сначала Майя ворвалась ко мне в комнату в семь утра и потребовала срочно проверить, достаточно ли «торжественно» лежат лепестки в корзинке. Потом Влад прислал голосовое на две минуты про катастрофическую важность «правильного света в первой половине дня». Потом Нина позвонила и сказала, что уже плачет, хотя ещё даже не красилась. Потом Лика, стилистка, пришла с лицом женщины, которой доверили если не коронацию, то как минимум национальный символ.

— Сегодня вы не спорите, — предупредила она с порога.

— А если я хочу?

— Тогда спорите после того, как станете женой.

— Прекрасно. То есть свобода слова у меня до обеда отменяется?

— Полностью.

Я уселась перед зеркалом и попыталась не думать о том, что через несколько часов действительно произойдёт. Не формат. Не игра. Не эмоциональная ловушка, в которую меня затянули с ведром и злостью. А настоящее. Очень настоящее.

Лика занималась мной с такой сосредоточенностью, будто реставрировала музейную ценность. Я смотрела на своё отражение и не узнавала это лицо до конца. Не потому что меня перекрасили или переделали. Наоборот. Потому что впервые за очень долгое время во мне не нужно было ничего прятать. Ни усталость, ни силу, ни любовь, ни страх. Всё это как будто, наоборот, наконец складывалось в одно.

В дверь постучали. Я даже

— Можно?

— Заходи, — улыбнулась я.

Она вошла, замерла посреди комнаты и уставилась на меня так, будто увидела новое природное явление.

— Ого.

— Это хорошо или плохо? — спросила я.

— Это как в тех мультиках, где принцесса сначала думает, что она обычная, а потом все внезапно ослепли от красоты.

Я расхохоталась. Лика театрально всплеснула руками:

— Вот! Именно эта реакция нужна.

Майя подошла ближе и, очень серьёзно глядя на меня снизу вверх, сказала:

— Только не бойся сильно, ладно? А то у тебя, когда ты пугаешься, глаза становятся как у злого оленя.

Я закрыла лицо руками.

— Я не знаю, откуда ты вообще взялась в таком готовом виде.

— От вас обоих, — важно сказала она. — Это тяжёлое наследие.

Когда она ушла, я ещё долго улыбалась в зеркало, как последняя идиотка. И именно в такие моменты мне особенно хотелось удержать это всё руками. Не растерять. Не дать никому снова залезть в нашу жизнь так, чтобы стало больно.

Ближе к полудню ко мне зашла Ольга. Без суеты, без эмоций, как всегда, но с тем особым теплом, которое редко проскальзывало у неё на лице.

— Как вы?

— Если честно? Я не понимаю, как вообще дышать спокойно.

Она кивнула, будто это было самым нормальным состоянием невесты на свете.

— Это пройдёт, как только увидите его.

Я хмыкнула.

— Вы говорите так уверенно, словно это магический антистресс.

— В вашем случае — да.

Она уже почти вышла, но остановилась у двери.

— Ева.

— Что?

— Спасибо, что вы здесь.

У меня сразу перехватило дыхание. Потому что от Ольги такие слова были тяжелее и важнее любого поздравления.

— За что именно?

— За то, что этот дом перестал быть только идеально организованным. Он стал живым.

И вышла.

Я сидела перед зеркалом, уже почти собранная, в платье, которое Майя одобрила как «совсем моя версия», и вдруг впервые за всё утро разрешила себе просто почувствовать. Не бояться. Не контролировать. Не думать, как всё может пойти не так. А просто почувствовать, что это происходит.

Я действительно выхожу за него.

За мужчину, которого когда-то хотела только облить и забыть.

За мужчину, которого научилась видеть за бронёй.

За мужчину, который оказался страшным, сложным, прекрасным и — что важнее всего — способным любить не только сильно, но и учиться делать это бережно.

И в этот момент я окончательно поняла: нет, это уже не катастрофа. Это мой выбор. И, возможно, самый честный из всех, что я когда-либо делала.

Глава 55

Церемония была в саду. Именно там, где когда-то мы спорили до дрожи, где он впервые смотрел на меня так долго, что я сама испугалась собственных мыслей, где всё началось как война, а теперь должно было закончиться — нет, не закончиться, а перейти во что-то новое.

Я стояла у входа под руку с Максом и чувствовала, как всё вокруг странно замедляется. Шум гостей, шорох ткани, тихие команды Влада где-то сбоку, Майя с корзинкой лепестков, которая уже, конечно, решила, что она не просто ребёнок на свадьбе, а полноценный художественный руководитель. Всё это было реальным и одновременно слегка нереальным, как бывает с вещами, которых слишком долго боялся.

— Не вздумай сейчас развалиться, — тихо сказал Макс, пока мы ждали выхода.

— Спасибо за поддержку.

— Я серьёзно. Если начнёшь плакать раньше времени, я тебя не уважаю.

— Ты просто не способен существовать без идиотских реплик?

— Это мой эмоциональный сервис.

Я всё-таки фыркнула сквозь напряжение. И именно за это, наверное, была ему особенно благодарна. Он не давал мне утонуть в пафосе момента. Удерживал там, где мы всегда были сильнее всего — в нашей семейной способности шутить, даже когда сердце на грани.

— Ты счастлива? — спросил он вдруг.

Я повернулась к нему.

— Да.

— Тогда иди.

И я пошла.

Сад был залит мягким вечерним светом. Не ослепительно красивым. Просто тёплым. Живым. Людей было немного — только свои, только те, кто действительно имел значение. И в конце дорожки, у арки, стоял Арсений.

Господи.

Я не знаю, как это объяснить. Не «красивый». Это было бы слишком слабое слово. Он стоял так, будто сам до конца не верил, что это происходит, и при этом в нём было столько внутренней собранности, что от одного взгляда на него у меня в груди всё обрушилось и тут же встало на место заново.

Его взгляд, когда он увидел меня, я, наверное, запомню навсегда. В нём было всё: благодарность, неверие, нежность, любовь и та самая тихая уязвимость, которую он так редко кому показывал. И в этот момент я поняла, что если бы даже весь остальной мир исчез, этого взгляда уже хватило бы, чтобы знать: я иду правильно.

Майя важно шла впереди, сыпала лепестки не очень ровно, но с огромным достоинством. На середине дорожки она вдруг обернулась ко мне и шепнула:

— Не бойся. Он твой.

Я чуть не рассмеялась сквозь подступившие слёзы.

Когда я подошла ближе, Арсений взял меня за руку, и от этого простого прикосновения стало легче дышать. Он не сказал ничего. Только сжал мои пальцы чуть крепче, и в этом было больше поддержки, чем в десятке красивых фраз.

Регистратор говорила что-то торжественное. Я слышала через слово. Видела боковым зрением Нину, уже плачущую в салфетку. Макса, который делал вид, что абсолютно спокоен, но держал челюсть слишком напряжённо. Влада — с видом человека, который сейчас либо прослезится, либо продаст это как лучший момент своей карьеры. И Майю — в короне, с лицом маленькой королевы, которая считает происходящее своей личной победой.

Потом настала очередь клятв.

И тут Арсений, конечно, снова всё сделал по-своему.

Не с бумаги. Не выученным текстом. Просто посмотрел на меня и заговорил. Спокойно, низко, без лишних украшений. Так, как умеет только он — прямо в центр, без возможности спрятаться.

— Я слишком долго жил так, будто любовь — это риск, который нужно контролировать, — сказал он. — Ты научила меня, что любовь — это не клетка и не броня. Это выбор быть рядом. Каждый день. Даже когда страшно. Даже когда тяжело. Даже когда прошлое кричит громче будущего. Я выбираю тебя. Не как

Я уже не пыталась не плакать. Вообще не пыталась. Потому что после таких слов сохранять лицо — это уже просто глупое упрямство.

Когда пришла моя очередь, я смотрела только на него.

— Я встретила тебя в момент, когда меньше всего верила в красивое, — сказала я. — И, наверное, именно поэтому нам повезло не играть в сказку, а строить правду. Иногда очень тяжёлую, иногда нервную, иногда шумную. Но живую. Я люблю тебя не за силу, не за власть и не за то, что ты умеешь всех строить одним взглядом…

На этом месте гости тихо засмеялись, а он опустил глаза с той редкой, почти мальчишеской усмешкой, которая всегда делала со мной что-то неприличное.

— …а за то, как бережно ты любишь там, где уже однажды было больно. Я выбираю тебя. И нашу невозможную, настоящую семью.

Когда нас объявили мужем и женой, первой закричала Майя:

— Наконец-то!

Все рассмеялись. Даже я — сквозь слёзы. Он обнял меня и поцеловал не как человек, который чего-то добился. А как человек, который наконец дошёл домой.

А потом Майя немедленно влезла между нами и потребовала:

— А теперь меня тоже обнимите, я вообще-то главный организатор!

И мы обняли.

Втроём.

Потом к нам подошёл Макс, потом Нина, потом Влад, потом остальные. Но именно тот первый момент я запомню лучше всего: я, Арсений, Майя и ощущение, что после всего пройденного мы больше не держимся за счастье украдкой.

Мы в нём стоим.

Глава 56

После церемонии всё стало одновременно шумным и тёплым. Гости смеялись, Майя носилась по саду с лепестками, Влад произносил тосты, в которых умудрялся одновременно быть циником и растроганным идиотом, Нина рыдала уже совершенно официально, а Макс спорил с Ольгой о том, кто из нас с Арсением опаснее в быту.

— Я тебе говорю, — убеждал он, — Ева в спокойном состоянии страшнее. У неё тишина — это почти всегда подготовка преступления.

— А у Арсения Владиславовича? — с невозмутимым интересом уточнила Ольга.

— У него тишина — это уже исполнение, — заявил Макс.

Я не выдержала и засмеялась в бокал. Арсений, стоявший рядом, тихо наклонился ко мне:

— У вас очаровательная семья.

— У вас тоже теперь, — напомнила я.

— Сомнительное приобретение.

— Поздно. Контракт подписан.

Он усмехнулся, а потом вдруг коснулся губами моего виска так буднично, будто делал это всю жизнь. И вот именно от этой будничности у меня по коже побежали мурашки сильнее, чем от любого красивого жеста за весь вечер.

Потому что, кажется, это и было самым важным. Не сама свадьба, а то, как естественно он начал быть рядом.

Чуть позже я заметила, что Майя исчезла. Не то чтобы это было редкостью — с её талантом оказываться одновременно везде и нигде. Но в такой день я нервничала по умолчанию. Нашла я её у дальних кустов сирени, где она сидела на корточках и что-то очень сосредоточенно рассматривала в траве.

— Что делаешь? — спросила я.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что теперь всё правда.

Я села рядом. Платье, трава, вечер — всё уже давно перестало быть важным.

— И это хорошо? — осторожно спросила я.

Она кивнула. Потом вдруг сказала:

— Я боялась, что если вы поженитесь, всё станет слишком счастливое и сломается быстрее.

У меня сжалось сердце.

— А сейчас?

— А сейчас думаю, что, может, если счастье настоящее, оно не ломается сразу. Только если взрослые очень стараются всё испортить.

Я фыркнула.

— Сильная вера в человечество.

— Это не вера. Это статистика.

Господи.

Я обняла её за плечи. Она прижалась ко мне боком и неожиданно тихо спросила:

— Можно я теперь иногда буду звать тебя мамой? Не всегда. Когда мне прям очень надо.

У меня тут же защипало глаза. Ну вот. Конечно. Именно здесь. В траве, в платье, на собственной свадьбе. Потому что все главные вещи в моей жизни почему-то упорно происходили без подготовки.

— Можно, — сказала я.

— Точно?

— Точно.

Она помолчала.

— Тогда сейчас надо.

Я закрыла глаза. Одну секунду. Чтобы не расплакаться прямо ей в волосы.

— Хорошо, маленькая.

Она прижалась крепче и очень тихо сказала:

— Мам.

И всё. Мир, сад, гости, вечер, музыка — всё отодвинулось. Осталось только это слово, сказанное не из обязанности, не из давления, а из её собственной внутренней готовности. Большое. Страшное. Счастливое.

— Вот теперь можно плакать, — деловито сообщила она.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Спасибо, что разрешила.

— Не за что. У тебя всё равно уже лицо мокрое.

Когда мы вернулись к остальным, Арсений увидел нас издалека и, кажется, понял всё по одному моему лицу. Он ничего не спросил при всех. Просто подошёл ближе, взял меня за руку, а на Майю посмотрел так внимательно и мягко, что у меня снова сжалось сердце.

Потом, уже позже, когда гостей стало меньше, когда вечер стал глубже, он отвёл меня на террасу подальше от всех.

— Что случилось? — спросил тихо.

Я посмотрела на него. На его лицо, на руки, на человека, который когда-то просил меня не уходить в ванной комнате, а теперь стоял передо мной как мой муж.

— Она сказала это, — прошептала я.

Он не переспросил. Понял сразу.

Очень медленно выдохнул. Закрыл глаза на секунду. Потом снова открыл.

— Как? — спросил почти неслышно.

— Так, будто уже давно носила внутри. Просто сегодня смогла.

Я увидела, как у него дрогнула челюсть. И это было, наверное, самым сильным доказательством, что для него это тоже не просто слово. Не функция. Не семейная картинка. Настоящая, живая точка, в которой боль, страх и любовь наконец сошлись в одно.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что вы не испугались этого раньше неё.

И после этих слов я поняла, что да, наверное, это и есть счастье. Не безупречное. Не безоблачное. Но такое глубокое, что в нём уже можно стоять обеими ногами.

Глава 57

Медовый месяц в нашем случае оказался мифом.

Не потому что мы не хотели. А потому что жизнь, как всегда, решила, что нам хватит уже красивых сцен и

— Мы с тобой худшая версия романтической пары, — сказала я ему однажды утром, когда он уже в костюме отвечал на письмо, а я сидела в халате с конспектами и ела йогурт прямо из банки.

— Почему? — не отрываясь от экрана, спросил он.

— Потому что через неделю после свадьбы я читаю про речевые нарушения, ты решаешь вопросы по контрактам, а ночь у нас закончилась тем, что Майя пришла проверить, живы ли мы.

Он усмехнулся.

— И что именно вас не устраивает?

Я задумалась.

— Если честно? Ничего.

Вот в этом, наверное, и была суть. Нам не нужен был сахарный отпуск на океане, чтобы чувствовать себя вместе. Мы уже научились жить в буднях. В его «вы поели?», в моём «не смейте всё решать без меня», в Майиных ночных проверках, в общих завтраках, в коротких поцелуях на кухне и долгих разговорах уже после полуночи, когда дом затихал.

И всё же мир, конечно, не собирался оставлять нас без новых испытаний.

Через неделю после свадьбы Инесса попросила о встрече — не с Майей, а со мной. Сама. Без адвокатов. Без психологов. Без сцены.

Я долго смотрела на сообщение и не могла решить, что чувствую. Неприязнь? Настороженность? Любопытство? Всё сразу.

Арсений, увидев моё лицо, сразу понял, что что-то не так.

— Что?

Я молча протянула ему телефон. Он прочитал и поднял глаза.

— Нет.

— Почему это?

— Потому что мне не нравится идея, что вы идёте к ней одна.

— Арсений.

— Ева, нет.

Я скрестила руки на груди.

— Мы опять в этот цирк? Я ваша жена, а не стратегически важный объект.

— Именно поэтому и нет.

— Боже, какой ты всё-таки упрямый.

Он подошёл ближе.

— Это не упрямство. Это инстинкт самосохранения.

— Твоего?

— Моего тоже.

Я тяжело выдохнула.

— Я всё равно пойду.

— Зачем?

Хороший вопрос. И, что хуже всего, у меня был честный ответ.

— Потому что если мы правда собираемся жить дальше не как поле битвы, а как взрослые люди, то где-то должен закончиться этот бесконечный треугольник из страха, вины и контроля. И кто-то должен наконец поговорить без оружия.

Он смотрел на меня очень долго. Потом спросил:

— И вы считаете, что это будете вы?

— Нет. Я считаю, что это просто нужно сделать.

Пауза.

Потом он устало провёл ладонью по лицу.

— Хорошо. Но я буду знать, где вы.

— Вот. Опять.

— Я стараюсь. Не мешайте мне развиваться.

Я не выдержала и усмехнулась.

Мы встретились с Инессой в маленьком кафе на тихой улице. Нарочно не в дорогом ресторане, не в месте с пафосом, а там, где можно хотя бы попытаться быть обычными людьми. Она уже сидела за столиком у окна и выглядела заметно хуже, чем в наши прошлые встречи. Не внешне — внешне она всё ещё была той самой женщиной, у которой красота давно стала почти доспехом. Но внутри. В усталости. В том, как держала чашку.

— Спасибо, что пришла, — сказала она.

— Не благодари заранее.

Она кивнула.

— Справедливо.

Я села напротив и решила не разгонять лишний светский туман.

— Зачем ты меня позвала?

Она посмотрела в окно, потом снова на меня.

— Чтобы сказать одну вещь до того, как всё окончательно стабилизируется без меня.

Я промолчала. Она выдохнула.

— Я долго думала, что если верну дочь, если выбью право, если докажу, что не монстр, мне станет легче. А потом поняла, что дело не в правах. Дело в том, что рядом с ней уже есть человек, который делает для неё то, что у меня не получилось. И, возможно, нужно однажды перестать драться именно с этим.

Я смотрела на неё и впервые не ждала подвоха. Потому что слишком усталым был голос. Слишком мало в нём осталось игры.

— Ты сейчас о себе или обо мне? — спросила я.

— Обеих. Но в основном — о ней.

Пауза.

— Я не стану исчезать, — добавила она. — Не хочу больше. Но и ломать вашу жизнь только потому, что мне больно, тоже больше не хочу.

Это было почти извинение. И в то же время не совсем. Скорее взрослое признание: я была разрушительной и не хочу быть ею дальше.

— Почему сейчас? — спросила я.

Она усмехнулась криво.

— Потому что на свадьбу твою я не приехала, но весь день ходила по квартире и думала, что, кажется, впервые не завидую женщине рядом с Арсением. А рада, что это не кто-то пустой. Значит, я всё-таки не совсем безнадёжна.

Я не знала, что ответить. Только долго смотрела на неё и чувствовала странное, очень тихое облегчение.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Просто… — она отвела взгляд. — Просто береги её. И его тоже, если сможешь. Он снаружи очень крепкий. Внутри — не всегда.

Я невольно усмехнулась.

— Уже заметила.

Она подняла на меня глаза и впервые за всё это время улыбнулась по-настоящему. Устало, но без яда.

— Тогда, возможно, у вас и правда есть шанс.

Когда я вышла из кафе, на улице моросил мелкий дождь. Арсений ждал меня в машине через дорогу. Конечно. Я села рядом, и он сразу повернулся ко мне.

— Ну?

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что впервые за всё это время не чувствую внутри войны. Только усталость. И какое-то странное, спокойное чувство, будто одна очень старая трещина наконец перестала разъезжаться.

— Кажется, мы выжили, — сказала я.

Он несколько секунд молчал. Потом тихо ответил:

— Тогда, возможно, теперь и поживём.

Глава 58

Жить оказалось не проще, чем выживать. Но намного лучше.

Через месяц после свадьбы я вдруг поймала себя на том, что больше не вздрагиваю каждый раз, когда что-то становится слишком хорошим. Раньше у меня была дурная привычка ждать беды сразу после счастья — как будто мир обязательно должен был отобрать всё красивое, чтобы восстановить баланс. С Арсением и Майей этот страх

Дом перестал быть чужим. Не потому что я привыкла к дорогим вещам. На них мне, если честно, было всё равно. А потому что у дома появился ритм, в котором я стала своей. Утренний чай Майи на подоконнике. Вечерние шаги Арсения по коридору. Ольгино сухое «ужин готов», в котором каким-то чудом стало слышаться почти домашнее тепло. Мой ноутбук на кухонном столе, потому что именно там лучше всего писались конспекты. Чужая жизнь перестала быть чужой, когда в ней появились мои привычки.

И всё же один вопрос внутри меня продолжал зудеть. Работа.

Не в смысле денег — хотя их тема, конечно, никуда не делась. А в смысле меня самой. Я не хотела превращаться в женщину, которая растворяется в красивом доме, большом мужчине и ребёнке, которого любит. Любовь — не причина исчезать. Наоборот.

Поэтому в одно утро я пришла в кабинет Арсения и села напротив, как на официальные переговоры.

— У меня к вам деловое предложение, — сказала я.

Он поднял голову от бумаг и едва заметно усмехнулся.

— Боюсь.

— Правильно.

— Слушаю.

— Я хочу закончить диплом и выйти на практику в центр. Не в твой фонд, не в твои структуры, не в красивую пристройку к твоей фамилии. В обычную профессиональную работу.

Он не ответил сразу. И именно это заставило меня внутренне насторожиться.

— Тебе это не нравится, — сказала я.

— Мне это не нравится в той части, где ты будешь выматываться, забывать есть и пытаться тащить на себе весь мир.

— То есть всё как обычно, только без вас.

— Очень смешно.

Я подалась вперёд.

— Арсений, я серьёзно.

Он отложил ручку.

— Я тоже. Мне не нужно, чтобы ты сидела дома и вышивала крестиком на подушках. Но мне нужно, чтобы ты не превращала свободу в способ себя снова убить на износ.

Вот после таких формулировок с ним невозможно не чувствовать. Потому что он правда не пытался меня закрыть. Он пытался не дать мне снова сгореть изнутри.

— Я не хочу быть красивым приложением к твоей жизни, — сказала я тихо.

— А я не хочу, чтобы ты когда-либо подумала, будто мне такая роль вообще интересна.

Тишина. Короткая, но очень важная.

— Тогда помоги не мешать, — попросила я.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Но у меня будет условие.

Я закатила глаза.

— Конечно будет.

— Ты не врёшь мне, если тебе тяжело.

Я открыла рот, чтобы привычно огрызнуться, потом закрыла. Потому что это было справедливое условие. Очень. И именно поэтому самое трудное.

— Ладно, — сказала я. — Но и ты не врёшь мне, если опять начинаешь тащить на себе больше, чем надо.

Он чуть усмехнулся.

— Значит, у нас семейный контракт.

— Почти романтично.

— С тобой у меня всё почему-то через переговоры.

Я поднялась и подошла к нему ближе.

— Неправда. Не всё.

— Не всё, — согласился он тихо.

И, конечно, поцеловал меня. Потому что, кажется, мы оба уже поняли: в нашем браке рабочие обсуждения и желание существуют не в разных комнатах. Они просто живут рядом. И это почему-то совсем не мешает.

Тем же вечером я сидела с Майей на полу в гостиной и раскладывала учебные материалы, когда она вдруг спросила:

— Ты правда пойдёшь работать?

— Да.

— И будешь не всегда дома?

— Не всегда.

Она задумалась.

— А мне будет грустно.

Я отложила бумаги и посмотрела на неё.

— Мне тоже. Но знаешь, что важно? Я не ухожу от тебя. Я просто иду в свою жизнь тоже.

Она нахмурилась.

— Это по-взрослому звучит.

— Потому что так и есть.

— А если я не хочу по-взрослому?

— Тогда ты ребёнок, и это твоя роскошь.

Она подумала ещё немного. Потом вдруг кивнула.

— Ладно. Только если ты будешь потом всё рассказывать.

— Обязательно.

— И не станешь слишком серьёзной.

— Это вообще возможно?

— Надеюсь, нет, — сказала она. — У тебя без странностей будет скучное лицо.

Я расхохоталась. И, наверное, в этом тоже была вся наша правда. Мы не строили идеальную жизнь. Мы строили живую. С работой, тревогой, любовью и постоянной необходимостью говорить честно даже тогда, когда страшно.

Глава 59

К осени наш дом окончательно перестал быть полем боя и стал именно домом. Не потому что исчезли все сложности — нет, ничего подобного. Майя всё ещё иногда тяжело проходила встречи с Инессой. Арсений всё ещё периодически включал режим «я сейчас сам всё решу» и потом получал от меня словесной сковородкой по голове. Я всё ещё временами впадала в своё фирменное «сама справлюсь, даже если умру по пути». Но главное изменилось: мы научились возвращаться друг к другу не через разрушение, а через разговор.

Иногда мне казалось, что именно это и есть взрослая любовь. Не когда не больно. А когда после боли ты не убегаешь автоматически в одиночество.

Один из таких вечеров я запомнила особенно.

Был дождь. Настоящий осенний, тяжёлый, с серым небом и желанием ничего не делать, кроме как сидеть под пледом. Майя уже спала, Макс прислал сообщение, что впервые дошёл до парка без остановки и официально считает себя легендой, а я сидела в гостиной с ноутбуком и тупо смотрела на незаконченный отчёт по практике.

Арсений спустился позже обычного. Снял пиджак, ослабил галстук и на секунду просто застыл в дверях, глядя на меня.

— У тебя лицо человека, который сейчас либо расплачется, либо сожжёт документы, — сказал он.

— Я рассматриваю оба варианта как рабочие.

Он подошёл ближе и без лишних слов забрал ноутбук с моих коленей.

— Эй.

— Нет.

— Это мой отчёт.

— Ты не пишешь его в таком состоянии.

— А в каком состоянии, по-твоему, пишутся отчёты?

— Не в состоянии близкого убийства себя.

Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Я стараюсь не злоупотреблять.

Я приоткрыла один глаз.

— Врёшь.

Он сел рядом. Молча. Просто рядом. И именно это, как ни странно, сразу чуть отпустило.

— Что случилось? — спросил он тише.

Я провела рукой по лицу.

— Да ничего особенного. Устала. На практике мальчик сегодня расплакался просто потому, что я

Он слушал очень внимательно. Без привычки сразу чинить. И я вдруг поняла: вот. Учится. Правда учится.

— Ты не обязана быть хорошей во всём сразу, — сказал он.

— Неправда. У меня внутренний судья не согласен.

— Тогда у нас проблема с составом суда.

Я невольно усмехнулась.

— Ты сейчас шутишь?

— Пытаюсь.

— Неловко.

— Но эффективно?

— Немного.

Он взял мою ладонь и осторожно провёл большим пальцем по костяшкам.

— Ты слишком много от себя требуешь.

— А ты нет?

Он чуть склонил голову.

— Я хотя бы уже осознаю, что это болезнь.

Я тихо рассмеялась. И почувствовала, как напряжение начинает отпускать. Не потому что проблема решилась. А потому что рядом сидел человек, с которым мне не нужно было быть железной круглосуточно.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что сегодня не начал с «давай я всё решу».

Он усмехнулся почти виновато.

— Я хотел.

— Верю.

— Но понял, что тебе сейчас не решение нужно.

— А что?

Он посмотрел на меня так, что у меня сразу стало теплее внутри.

— Чтобы тебя просто подержали.

Господи.

Ну почему он каждый раз именно там попадает, где мне нечем уже защищаться?

— Да, — тихо сказала я. — Наверное.

Он притянул меня к себе. Без театра, без страсти, просто в объятие. И я впервые за весь этот тяжёлый день позволила себе уткнуться ему в плечо и не быть сильной.

Иногда любовь — это не поцелуи на фоне драматичного сада и не признания, после которых подкашиваются ноги. Иногда любовь — это когда ты разваливаешься на диване в дождливый вечер, а рядом человек, который больше не пытается тебя организовать. Только держит.

И, кажется, именно за такие вещи я любила его сильнее всего.

Глава 60

К зиме я окончательно поняла одну простую вещь: счастье не приходит в жизнь с фанфарами. Оно приходит босиком. С чашкой чая. С детским голосом из коридора. С его ладонью у тебя на талии, когда ты стоишь у плиты. С сообщением от Макса: «Я сегодня сам спустился за хлебом, так что официально победил систему». С Инессой, которая теперь приходит к Майе не как буря, а как человек, всё ещё ищущий своё место, но уже не разрушающий всё входом.

Наш дом не стал идеальным. Слава богу. Я бы не выдержала ещё одну идеальную декорацию. Он стал живым. В нём были споры, крики Майи из ванной, мои конспекты на кухонном столе, деловые звонки Арсения в семь утра, Нина, которая приходила и каждый раз заявляла, что я «стала подозрительно красивой и счастливой», и Влад, который до сих пор мечтал продать нашу историю как сериал века.

Однажды вечером, уже ближе к Новому году, мы сидели втроём в гостиной и украшали ёлку. Это звучит так банально, что я бы сама себе не поверила ещё несколько месяцев назад. Но вот я сидела на полу, Майя спорила с отцом, можно ли вешать рядом пять одинаковых золотых шаров, а он делал вид, что это вопрос государственной важности.

— Так некрасиво, — говорила она.

— Так симметрично, — возражал он.

— Пап, ты путаешь жизнь с таблицей.

Я так резко рассмеялась, что чуть не уронила коробку с игрушками.

— Вот. Даже Ева согласна.

— Это не аргумент, — сухо сказал он, но уголок его рта уже дёргался.

Я подняла взгляд на них обоих и вдруг почувствовала это очень ясно. Не восторг. Не вспышку. А глубокое, спокойное, почти взрослое счастье. Такое, которое не орёт, а просто встаёт рядом и остаётся.

— Что? — спросил Арсений, заметив, как я на него смотрю.

— Ничего.

— Врёшь.

— Просто думаю, что всё это очень странно.

— Что именно? — заинтересовалась Майя.

Я обвела рукой комнату.

— Ну вот это. Мы. Ёлка. Спор про шары. То, что я когда-то пришла сюда со шваброй, а теперь спорю с твоим папой о семейной эстетике.

Майя фыркнула.

— Это называется сюжет.

— Это называется безумие, — поправила я.

Арсений посмотрел на меня тем своим взглядом, в котором до сих пор иногда было немного неверия, что всё это не сон.

— Это называется дом, — сказал он тихо.

И вот после этого у меня всё внутри снова стало тёплым и немного хрупким. Потому что да. Именно так. Не проект. Не контракт. Не красивая картинка, не игра, не спасение, не временное укрытие.

Дом.

Майя, не выдержав нашего внезапного взрослого молчания, забралась между нами на ковёр и решительно объявила:

— Всё. Хватит странно смотреть друг на друга. Надо вешать звезду.

— Командир в деле, — пробормотала я.

— Конечно. Если бы не я, вы бы вообще до сих пор мучились в разных углах.

— Она права, — совершенно спокойно сказал Арсений.

Я уставилась на него.

— Что?

— Она права. Без неё мы бы, вероятно, ещё долго изображали из себя гордых идиотов.

Майя самодовольно кивнула.

— Вот. Поэтому звезду наверх тоже вешаю я.

— Нет, — сказали мы с ним одновременно.

И расхохотались.

Позже, когда Майя уже спала, ёлка наконец стояла красиво и даже в меру хаотично, а в доме осталась только тёплая вечерняя тишина, я вышла на террасу. Просто так. Подышать. Арсений, конечно, нашёл меня через минуту. Это уже вообще становилось нашей семейной формой судьбы.

Он подошёл сзади, обнял меня за плечи и положил подбородок мне на голову.

— О чём думаешь? — спросил тихо.

Я накрыла его руки своими.

— О том, что всё началось с ведра воды.

Он хмыкнул.

— До сих пор считаю это сомнительным способом знакомства.

— А я — гениальным.

— Не удивлён.

Я повернулась к нему лицом.

— Знаешь, я всё время раньше боялась, что счастье — это что-то, что у меня обязательно отнимут. Слишком красивое, чтобы остаться. А сейчас вдруг поняла: оно не свалилось на нас с неба. Мы его вытащили. Руками. Через всё.

Он взял моё лицо в ладони.

— И я больше никому его

— Опять звучит собственнически.

— Я работаю над собой.

— Вижу.

— Но не обещаю стать идеальным.

— И не надо. Просто люби бережно.

Он улыбнулся — той редкой, живой улыбкой, за которую я когда-то почти простила ему весь его ужасный характер.

— Уже учусь, жена.

Я рассмеялась. Он поцеловал меня. И за стеклом тут же раздался сонный голос Майи:

— Не очень громко, я вообще-то сплю…

Мы оторвались друг от друга и одновременно рассмеялись.

Вот так и выглядело моё счастье. Не идеальное. Не бесшумное. Не вылизанное. Живое.

Моё. Его. Наше.

И, пожалуй, именно поэтому — настоящее.

Эпилог

Год спустя я поняла одну вещь: счастье не приходит в жизнь под музыку и с красивым светом. Оно приходит босиком. Мелкими шагами по коридору в шесть утра, когда сонный ребёнок в пижаме с лисами забирается к тебе под одеяло и шепчет в ухо:

— Ма-а-ам… папа уже встал и делает вид, что не переживает.

Вот так я и проснулась в свой первый официальный год семейной жизни.

Я приоткрыла один глаз. За окном только-только светало, шторы ещё держали остатки ночи, а Майя лежала у меня под боком растрёпанная, тёплая и довольная тем, что снова стала первой, кто сообщил мне новости мироздания.

— Во-первых, доброе утро, — пробормотала я. — Во-вторых… что значит «делает вид, что не переживает»?

Она вздохнула с мудростью человека, слишком хорошо знающего своих взрослых.

— У тебя же сегодня важный день.

Я моргнула. Потом вспомнила.

Собеседование.

Не то чтобы мне нужно было срочно устраиваться на работу ради выживания. Мы уже не жили в том мире, где я считала таблетки поштучно и думала, чем можно пожертвовать в следующем месяце. Но именно поэтому мне ещё сильнее было важно не превратиться в женщину, которая просто красиво живёт внутри чужой обеспеченной системы. Я слишком долго строила себя, чтобы теперь добровольно стать декорацией к собственной любви.

Сегодня у меня было финальное собеседование в большом детском центре, где я хотела работать с детьми после травматичных периодов — не как чья-то жена, не как медийное лицо, не как история из новостей, а как я. Просто я.

— Господи, — пробормотала я, снова падая на подушку. — Я думала, у меня есть ещё хотя бы десять минут побыть просто женой миллиардера и не помнить про ответственность.

— Нет, — сказала Майя. — У нас такого тарифа нет.

Я расхохоталась в подушку.

Боже, как же я их любила.

— Иди сюда, — сказала я, притягивая её ближе.

Она с готовностью влезла мне на плечо и шёпотом сообщила:

— Только папе не говори, что я тебя разбудила. Он хотел сам.

Я прищурилась.

— Зачем?

— Чтобы красиво.

Я закрыла глаза. Ну конечно. Мой муж всё ещё иногда думал, что некоторые вещи можно организовать идеально. Жизнь, к счастью, уже не раз объяснила ему обратное. Но он всё равно старался.

— Ладно, — прошептала я. — Давай дадим ему шанс сохранить иллюзию контроля.

Майя торжественно кивнула и сползла с кровати.

— Тогда я убежала. А ты через две минуты как будто только проснулась.

— Почему через две?

— Потому что одну минуту ты испортишь лицом.

И убежала.

Я уткнулась в подушку и простонала от смеха. Господи. Ну за что мне досталась такая семья? И почему я так отчаянно, так глубоко благодарна за это каждый день?

Через три минуты дверь открылась. Арсений вошёл с подносом в руках.

Да. С подносом.

Мой ледяной, страшный, властный Арсений Воронцов, которого ещё полтора года назад можно было представить разве что с документами, телефоном и выражением «всех уволю», сейчас стоял босиком, в домашних брюках и белой футболке, с чашкой кофе, тостами, ягодами и лицом мужчины, который очень надеется, что его забота выглядит не слишком сентиментально.

Спойлер: выглядела она убийственно трогательно.

— Доброе утро, — сказал он.

Я приподнялась на локте, изо всех сил стараясь не улыбаться слишком широко.

— Надо же. Какой сервис.

— Это завтрак, а не сервис.

— Смотря в каком тоне произнести.

Он поставил поднос на кровать и посмотрел внимательнее.

— Вы уже не спали.

— С чего ты взял?

— У тебя слишком довольное лицо для женщины, которую только что разбудили.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Сдалась. Меня уже проинформировали, что ты встал и красиво переживаешь.

Он медленно прикрыл глаза.

— Майя.

— Майя, — подтвердила я. — Сдала тебя мгновенно и без сожалений.

Он сел рядом на край кровати.

— Предательница.

— Неправда. Она очень лояльная. Просто к правде.

Он хмыкнул и коснулся пальцами моей щеки.

Господи. Я до сих пор не привыкла к тому, каким он стал дома. Нет, характер никуда не делся. Он всё ещё мог одним взглядом заставить сотрудников вспоминать всех предков до седьмого колена. Всё ещё ненавидел хаос. Всё ещё становился почти невыносимо собственническим, если кто-то лез к нам без приглашения. Всё ещё умел быть жёстким так, что воздух менял температуру.

Но дома…

Дома он научился быть живым.

Не сладким. Не выдрессированным. Не «исцеленным» красивым романом. Просто живым. Мужчиной, который любит и больше не считает это слабостью.

— Я не переживаю, — сказал он.

— Конечно.

— Я просто хотел помочь.

— Это и есть твоя форма переживаний, Арсений.

Он чуть наклонил голову.

— А твоя форма — смеяться надо мной, когда я стараюсь?

— Нет. Моя форма — любить тебя особенно сильно именно в такие моменты.

Вот после таких фраз он всё ещё иногда замирал. До сих пор. Через год. Как будто какая-то часть его всё ещё не привыкла, что его можно любить спокойно, открыто и без условий.

Он наклонился и поцеловал меня.

Мягко. Долго. Так, как целуют не в порыве, а из привычки быть близко.

— Я всё равно считаю, что тебе не нужно это собеседование, — пробормотал он мне в губы.

— А я всё равно считаю, что нужно.

— Почему?

— Потому что хочу.

— Это не аргумент.

— Для тебя — нет. Для меня — главный.

Он вздохнул так, будто заранее проиграл.

— Ты же знаешь, если бы ты просто захотела, я бы построил тебе центр.

— Вот поэтому я и не хочу, чтобы ты мне его строил.

— Это оскорбительно.

— Это

Он улыбнулся. Чуть устало. Чуть восхищённо.

— Невыносимая женщина.

— А ты всё ещё удивляешься?

— Нет. Но иногда любуюсь.

После таких утренних разговоров выходить в мир и доказывать там свою профессиональную состоятельность было, честно говоря, почти жестоко. Но жизнь — это не только поцелуи, пледы и домашний кофе. Иногда это ещё и дети, документы, собственная работа и право не растворяться в счастье, а жить в нём собой.

За завтраком Майя торжественно выдала мне «план поддержки».

— Во-первых, — сказала она, загибая пальцы, — не бойся людей, которые делают умное лицо. Обычно они сами боятся.

— Сильная мысль, — заметила я.

— Во-вторых, если тебе зададут дурацкий вопрос, отвечай как ты умеешь — чтобы им стало стыдно.

Арсений, делавший вид, что читает что-то в планшете, едва заметно усмехнулся.

— Вообще-то, это ужасный карьерный совет.

— Неправда, — возразила Майя. — Мама так всегда делает, и всё получается.

Я замерла. Он тоже поднял голову.

Мама.

Вот так. Без паузы. Без торжественной драматургии. Просто между тостом, ягодами и подготовкой к собеседованию.

Майя, кажется, сама только сейчас услышала это слово. Потом очень спокойно добавила:

— Ну а что? Я уже давно так думаю. Просто раньше у меня внутри не складывалось в слово. А теперь складывается.

У меня резко защипало глаза.

Господи.

Ну почему главные вещи всегда происходят в пижаме, на кухне и совершенно без предупреждения?

— И ты не против? — спросила я тихо.

Она посмотрела на меня с тем выражением лица, будто я иногда всё-таки бываю не слишком умной.

— Если бы я была против, я бы уже сказала.

Я засмеялась сквозь слёзы.

Арсений очень медленно отложил планшет. По его лицу было видно: его пробрало не меньше моего. Просто он всё ещё держался из последних мужских принципов.

— Хорошо, — сказал он хрипло. — Тогда официально поздравляю нас всех.

— С чем? — оживилась Майя.

— С тем, что у нас дома стало ещё больше правды.

Она важно кивнула, будто именно так и должно звучать семейное признание.

Потом ткнула в меня пальцем:

— Только не плачь сильно. У тебя потом нос смешной.

Я всё-таки рассмеялась окончательно. И Арсений — тоже.

Вот так. Семья. Без пафоса. С чаем, подколами и любовью, которая уже не нуждается в доказательствах, потому что живёт в каждой мелочи.

Собеседование прошло хорошо. Не идеально — я всё равно волновалась, слишком быстро говорила первые минуты и один раз чуть не уронила папку. Но потом выровнялась. Начала говорить о детях, о доверии, о том, как важно не чинить ребёнка как сломанный предмет, а видеть в нём человека даже после травмы.

И вдруг поняла: я умею. Правда умею. И хочу этим заниматься. Не в теории, не потому что «надо», а потому что это моё.

Когда я вышла из здания, первым делом набрала Арсения.

Он ответил мгновенно.

— Ну?

Я улыбнулась в трубку.

— Кажется, твоя жена всё-таки не совсем безнадёжна.

На том конце повисла короткая пауза. Потом очень тихо, очень довольно:

— Не смей больше так говорить о женщине, которую я люблю.

Господи. Ну всё. Уничтожил.

— У меня хорошая новость, — сказала я.

— Ты согласилась принять мой центр?

— Нет.

— Жаль. Тогда слушаю.

— Меня взяли.

Он выдохнул так, будто сам держал это собеседование всем телом.

— Я горжусь тобой.

Три слова. Всего три. А у меня внутри от них разлилось такое тёплое, большое, спокойное счастье, что захотелось просто стоять посреди улицы и улыбаться прохожим, как последняя идиотка.

— Спасибо, — сказала я.

— Это не помощь, Ева.

— А что?

— Это факт.

Вечером мы ели пиццу прямо на полу в гостиной. Да. Арсений Воронцов, человек, который когда-то жил по графикам, жёсткости и идеальным углам, сидел на ковре в домашней футболке, держал коробку с пиццей, спорил с Майей о количестве сыра и время от времени целовал меня в висок просто потому, что ему хотелось.

Макс приехал позже с тортом, на котором было написано: «Поздравляем, ты всё ещё слишком упрямая, чтобы проиграть». Нина заявилась с цветами и словами, что наконец-то дожила до дня, когда я счастлива и не пытаюсь это испортить. Влад прислал голосовое, где сначала поздравлял, потом орал, что «это материал на целую жизнь», а потом вдруг совершенно искренне пожелал нам не терять себя друг в друге.

А ночью, когда дом наконец затих, я стояла у окна нашей спальни и смотрела на сад. Тот самый сад. Тот самый дом. Та самая жизнь, в которую когда-то вошла со шваброй, долгами и убеждением, что красивые мужчины в дорогих рубашках — это просто отдельный сорт проблем.

В чём-то я, конечно, не ошиблась.

Арсений подошёл сзади, обнял, положил подбородок мне на плечо.

— О чём думаешь? — спросил тихо.

Я накрыла его руки своими.

— О том, что тогда, в самом начале, если бы мне кто-то сказал, чем всё закончится, я бы решила, что он сошёл с ума.

— А сейчас?

Я улыбнулась и прижалась к нему крепче.

— А сейчас думаю, что иногда самые красивые истории начинаются не с идеального момента. А с хаоса, боли и чьей-то невыносимой честности.

Он поцеловал меня в шею.

— Это намёк на меня?

— Это констатация.

— Тогда справедливо.

Мы помолчали.

Потом он сказал:

— Я всё ещё иногда боюсь.

Я повернула голову.

— Чего?

— Что это слишком хорошо. И что однажды я проснусь — а вас нет. Ни тебя, ни Майи рядом, и всё это окажется чем-то, что мне просто показали, чтобы потом отнять.

У меня сжалось в груди.

Господи. Вот они, его настоящие страхи. Не деньги. Не репутация. Не суды. Потеря.

Я развернулась к нему, взяла его лицо в ладони и посмотрела прямо.

— Тогда запомни хорошо. Я не сон. Не награда. Не передышка. Я твоя жена. И я дома.

Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл, и в них было столько любви, что у меня опять перехватило дыхание.

— Дома, — повторил он.

И поцеловал меня.

А за стеной, сквозь сон, пробормотала Майя:

— Не очень громко, я вообще-то сплю…

Мы оторвались друг от друга и одновременно рассмеялись.

Вот так и выглядело моё счастье.

Не идеальное. Не бесшумное. Не вылизанное.

Живое.

Моё.

Его.

Наше.

И, пожалуй, именно