Лжец. Нас больше нет!

Глава 1

Стелла Юсупова

Лжец. Нас больше нет!

АННА

Мой мир раскололся на «до» и «после» в семь утра за чашкой кофе.

До — жизнь. Яркая, шумная, иногда с красными от недосыпа из-а кучи дел глазами и тяжелой головой, но полная смысла. Смысл… Какое глубокое, правильное слово, когда мы говорим о семье. Смысл начинался с него, любимого успешного мужа… В запахе его одеколона, смешанном с запахом утреннего эспрессо. В его милых поцелуях за ушко, когда вставал, а я кашеварила на кухне. В его командировках, куда я его всегда собирала со слегка щемящим от тоски сердцем, но преисполненная понимания, что он все делает для благополучия и достатка нашей семьи. В возвращениях, от которых это же сердце билось в упоении, в приятной милой радости от его внимания- подарков и цветов, которые он никогда не ленился покупать по дороге из аэропорта.

И… наши дети, конечно… В них было то самое воплощение этого самого смысла семьи. Наша радость, наша гордость, наше продолжение… Даня, которому восемь, и Лика, которой шесть… Еще такие маленькие и такие большие… Так сильно похожие на него оба… Говорят, так всегда бывает, когда женщина любит отца своих детей…

Вся моя жизнь была наполнена смыслом- наш красивый дом, потрясающий сад, интересный совместный досуг...

«После» началось с монотонного голоса диктора за кадром. Я даже не смотрела на экран телевизора, который привычно бубнил в гостиной. Я разливала по чашкам какао для детей. И вдруг знакомое название — «Иллюзор». Его рейс. Москва — Сочи…

Чашка выскользнула из рук. Она будто взорвалась, ударившись о мрамор столешницы. Горячий горький фонтан брызнул на мои руки, на белую футболку Ильи, в которой я спала. Коричневые капли поползли по стеклу, как кровь.

Звук разбитого фарфора был таким громким, что заглушил на секунду голос диктора. Он прозвучал как выстрел, как хлопок дверью в пустоте. Я смотрела на коричневую лужу, ползущую по светлому дереву, на осколки. Мои пальцы, обожженные, все еще складывались в призрачный круг, держащий то, чего уже не было.

«...самолет авиакомпании «Иллюзор»...»

Голос продолжал бубнить из телевизора. Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в сознание. Москва — Сочи. Рейс 1447. Время вылета — 06:40. Именно его рейс. Его билет лежал у меня в сумочке, на него была распечатка электронного письма. «Все будет хорошо, родная. Прилечу обратно, отвезем детей твоей маме и проведем время только вдвоем, куда-нибудь съездим…», — сказал он вчера на пороге, целуя меня в лоб. Его губы были теплыми. Он пах ветром и кофе.

— Мама? Мама, что случилось?

Даня дергал меня за рукав. Лика, напуганная грохотом и моим окаменелым лицом, начала хныкать загодя, уже предчувствуя неладное… Я повернулась к ним. Я должна была что-то сказать. Обнять. Успокоить. Но мой язык был ватным, а в голове стоял вой сирены, перекрывающий все мысли.

— Папа... - выдохнула я, и это было единственное слово, которое смогло прорваться. В их глазах мелькнуло недоумение, а затем, будто по проводнику от моего ужаса к их маленьким сердцам, пришло если не понимание, то подозрение. Неполное, смутное, но оттого еще более страшное. Даня, взрослый в свои восемь лет, побледнел. Лика теперь заревела громко, навзрыд.

— Все хорошо, детки, — я быстро взяла себя в руки, как могла, — папа просто… приболел…

Дальше был хаос, в котором я двигалась как сомнамбула. Автоматически вытерла стол, усадила детей перед мультиками (какая дикая мысль — пытаться их отвлечь!), начала звонить. Сначала Илье. С робкой надеждой, с… Его телефон сейчас выдавал короткие гудки, а затем женский голос хладнокровно сообщал: «Абонент временно недоступен». «Временно». Какое жестокое, ложное слово. Он уже никогда не будет доступен... От этой мысли жутко мутило. Рябь перед глазами, паника, удушающая, лишающая даже умения двигаться…

Потом звонки в авиакомпанию. Мои пальцы были холодными. На виски давило. Я звонила и звонила… Долгие гудки, затем голос в трубке, уставший, заученный: «Центр информации для родственников...» Я назвала фамилию. «Пассажир Илья Самарин, рейс 1447... Да, значится как прошедший регистрацию… Внесен в предварительный список по обращениям членов семей… Ожидайте дополнительной информации… Буде объявление представителя авиакомпании…». Предварительный список. Это не ошибка. Это он… На борту…

Я опустила трубку и поняла, что не могу дышать. Воздух не попадал в легкие. Комната поплыла. Я ухватилась за столешницу, чувствуя, как ноги подкашиваются. «Не сейчас, — приказала себе мысль, острая и четкая. — Ты не имеешь права сейчас. Дети на тебя смотрят…»

Мир сузился до размеров нашей кухни-гостиной... Вокруг-зияющая черная дыра. Куда звонить? Кому сообщать? Его родители старые, как им сейчас доносить такую новость… Друзья… Да, точно… Друзья… Только подумала об этом- телефон зазвонил. Марк. Лучший друг Ильи и его бизнес-партнер. Точно! Вот кому и надо было звонить прежде всего!

— Ань, привет! — услышала я до боли знакомый голос чуточку с хрипотцой, — ты… ты дома?

Он знал… И подбирал слова. Думал, я еще не в курсе.

— Дома… Я… я новости смотрела, Марк…

В горле запершило. Нет, даже не так, словно бы я проглотила лампу и она на осколки там рассыпалась. Такая боль… Дышать нечем. Сейчас зарыдаю, а тут дети испуганные…

— Я сейчас приеду, — говорит он тут же, понимая мое состояние, — детей собери. Надо их отвезти пока к родным.

— Сейчас няня придет… Все нормально…

Нормально… Какое чудовищно нелепое слово.

Ничего не было нормальным.

Мой мир разрушен.

Глава 2

ИЛЬЯ

Мой мир раскололся на «до» и «после» в семь утра за чашкой кофе.

«До» в моем мире было сладким, пошлым и очень удобным. Я называл это место своим раем. Да, идеальным местом, в котором было так хорошо, как давно не было, а может и никогда.

Рай этот пах дешевым сладким парфюмом, сигаретами и жареной картошкой. Он был в скомканных простынях, незамысловатой калорийной, но вкусной в своем безобразии еде, в раскованном сексе и тотальном ощущении

И ведь стыдно признаться- я слыл гедонистом и эстетом, сам себя таким всегда считал, а по факту оказалось, что мне по-настоящему легко и расслабленно там, где нет умных разговоров и высокой кухни, зато есть вульгарный громкий хохот без ограничений, трехэтажный мат, есть непосредственность и отсутствие правил и дисциплины. Это как ребенок, который прорвался в магазин сладостей и никто ему не скажет «нет», потому что дорого или вредно.

Я, как кот, потянулся на диване, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Не в спальне, нет. В этой однушке на окраине города спальней была вся квартира. Диван, кухня, телевизор. И Светка. Моя вторая, тайная, настоящая, как я себе тогда внушал... Да, мы не были расписаны и тогда я думал, что не будем никогда, потому что на таких не женятся, но… я с ней был собой. Здесь я отдыхал и телом, и душой. От всей тяжести этого мира находил приют в этой убогой съемной однушке.

Мы начали встречаться полгода назад. Конечно же, без ухаживаний, стараний с моей стороны, танцев с бубнами. Светка была продавщицей на бензоколонке, куда я часто заезжал заправить машину и взять кофе с собой. Молодая, сочная деваха. Так смотрела на меня, что… сразу в паху тяжелело. Нет, она не пыталась меня склеить. Для нее такие, как я, были, конечно же, недосягаемы. Она смотрела, как на бога… Это подкупало, мать его…

Сейчас раскрою вам то, в чем никто вам честно не признается… Так сказать, мысли типичного успешного мужика к сорока, который начинает смотреть на сторону. Считайте это если не объяснением всего, то исповедью… Я всегда был хорошим переговорщиком. Это помогло мне существенно преуспеть в бизнесе. Это помогло мне построить успешную семью. Можно сказать, что с Аней я договорился отлично: дом, дети, карьера, регулярный, качественный секс по субботам и неплохой по средам, если не слишком устал. Мы были идеальной командой. Она — моя красивая, умная, безупречная визитная карточка. Та, с которой не стыдно в люди, на встречу с партнерами, в театр. Та, что воспитывает мое будущее — наследников. С Аней все было ясно, предсказуемо и… безопасно. А в безопасности есть своя смертельная скука.

Кризис среднего возраста — не про седину и пивное пузо. Это про внутренний вопль: «И это все?!» Когда ты все просчитал, все достиг, а душа, эта алчная с*ка, орет, что ей мало. Ты смотришь на себя в зеркало после душа: тело еще в порядке, деньги есть, статус есть… И понимаешь, что можешь позволить себе больше. Не новую машину. Не новую квартиру. А что-то поинтереснее — новое чувство. Острое, запретное, грязное. То, что выбьет тебя из этой идеальной, налаженной колеи…

Началось с глупостей. С прокрутки сайтов, где девчонки за деньги готовы показать тебе всё. Смотрел, оценивал, даже пару раз платил за тет-а-тет чаты. Но это было как порно — сиюминутный выброс адреналина, потом пустота и брезгливость к себе. Я хотел не проститутку. Я хотел… обладания. Чистой, примитивной власти над живым, настоящим существом. Чтобы не за деньги. Чтобы «по любви». Чтобы она смотрела на меня, как на господина, а я бы снисходил. Это был самый циничный из всех возможных сценариев, и мой внутренний подлец ликовал. И нет, я не уникален. Это истинное и самое глубинное желание любого гуляющего на стороне успешного мужика. Вы, офигевшие женушки, просто перестаете давать это заслуженное ощущение восторга от самого себя… Перестаете считать нас центром своего мира…

Аня была вся в детях и в работе. И в этом своем идеальном мире, который она строила вокруг нас. Она перестала быть женщиной, она стала матерью моего семейства. Параллельно- успешны преподаватель в престижном вузе. Работа два раза в неделю, какие-то зумы постоянные научно-исследовательские. Умудрялась как-то это миксовать. Я уважал это. Меня даже это по-человечески восхищало… Но меня это больше не возбуждало. Вот в чем была проблема…

Мне хотелось той, которая не будет говорить о развивающих методиках и освежении ремонта, грузить меня содержанием очередной книги или идеями для новой статьи в ВАКовский журнал. Я хотел простоты. Чтоб мозг не напрягать.

Светка была идеальным кандидатом. Младше на пятнадцать лет. Приехала из какой-то глухой деревни под Рязанью «завоевать Москву». Ни насмотренности, ни стиля, ни жеманности и претензии на нечто сложное… Просто оголенные инстинкты и базовые человеческие потребности.

Какое-то время это было просто забавной игрой в гляделки. Я исправно заезжал на бензоколонку заправиться. Она меня обслуживала, стеснительно кивая и сразу краснея… Мы даже здоровались как знакомые. Я мог с небрежной улыбкой ей что-то бросить в виде комплимента или фразы о том, какой паршивый день сегодня… Такое общение у тебя за день происходит с десятками людей, которых ты видишь в кафе, на стоянке, в лифте, на работе… Серый фон жизни.

А вот тут все пошло иначе… В один из дней поймал себя на мысли, что то и дело вспоминаю про ее губяхи и сиськи, красиво обтянутые белой простенькой кофтой. Заехал вечером на заправку. Взял зачем-то кофе, хотя после трех никогда его не пил- сердцебиение было. Она протянула чек, у нее дрожали руки… Облила плохо закрытым кофе мой рукав. Расплылась в извинениях, а глаза были огромные, испуганные, как у загнанного зверька. В них читалась вся ее незащищенность, вся дремучая, деревенская простота. В них я увидел чистый лист, на котором можно нарисовать все что угодно. А еще я помню острый запах бензина. С детства его любил и стеснялся в этом признаться кому-то. Потом сам прочитал, что у некоторых людей на уровне нейрохимии этот запах возбуждает лимбическую систему, вызывая острое, но сиюминутное чувство удовольствия… И вот тут все смешалось- бензин, сладкие сильные духи, ее сиськи и испуг в глазах… Пронзило такое острое, почти животное желание…

У нее как раз заканчивалась смена. Срывающимся на хрип голосом сказал, что могу подбросить до дома… Согласилась сразу. У заплеванного подъезда положил руку на коленку и сжал… Наши глаза встретились в темноте салона… Даже не предложила, а словно бы попросила подняться к ней…

И кофе для сердцебиения было не нужно. Она мне его дала без всякого кофе. Хотя потом кофе все же был. После секса. Растворимый, на ее крохотной кухоньке. Нелепость какая.

«Дрессировка», подсадка на себя была легкой. Я даже это ухаживанием не назвал бы… Потому что шибко не парился. Подарки, которых она в жизни не видела. Внимание, которого ей не хватало. Я играл роль доброго дяди, спасителя, «настоящего мужчины». Ее обожали в ее деревне? Фиг там. У нее не было позади ничего, чем бы она дорожила. Отец пил и грозился выдать замуж за соседского уродца. Ни гроша за душой, ни образования, ни профессии… Я был для нее принцем на белом мерседесе. Когда она впервые оказалась у меня в постели — робкая, неопытная, но жадная до ласки — я почувствовал то самое. Молодость. Силу. Власть. Она делала все, чего не делала и никогда бы не сделала Аня. Говорила грязные слова, которые были расхожими в ее деревне. Носила вызывающие, вульгарные платья, которые я ей покупал, чтобы подчеркнуть ее «простоту». В ней не было ни грамма ума Ани, ее такта, ее глубины. Зато была животная, примитивная отдача. Она была моей грязной тайной, моим личным пороком, который я взращивал с садистским удовольствием.

Вот так и пошло-поехало… Для нее, деревенской, запуганной строгим отцом девчонки, это было спасением. Для меня — остроумным решением. Я получил то, что хотел: молодое, жадное до жизни тело, обожание, раскованность, которой так не хватало в вылизанной до стерильности жизни с Аней. Анечка была идеальной женой. Светка была идеальной... девчонкой. Игрушкой. Глупенькой, вульгарной, смешной и такой доступной.

И вот, я скакал между двумя жизнями. Дом — уютная тюрьма с бархатными стенами. Квартира Светки — душный, грязный, но такой сладкий свинарник. Я был богом в обоих мирах. Для статусной Ани — успешный муж, кормилец, отец. Для послушной и безотказной Светки — спаситель, источник всех благ. Я искренне считал, что можно любить двух одновременно. Просто это разная любовь. Как любят дом и любят спортивную машину. Дом — это надежно, фундаментально. Машина — это драйв, скорость, острые ощущения. И я имел право и на то, и на другое. Так мне казалось.

Глава 3

ИЛЬЯ

Светка вышла на кухню, полуголая, в моей майке. В руках две чашки с растворимым кофе.

— На, — брякнула она, ставя одну мне на живот.

Я вскрикнул от неожиданности и горячего, засмеялся. Она села рядом, свесив голые ноги на пол.

— Че смотришь? — ухмыльнулась она, ловя мой взгляд.

— На тебя смотрю. Красивая.

— Врешь, — сказала она, но засветилась изнутри. Ей было двадцать. Ей можно было врать, и она верила.

Я привез ей вчера сережки. Купил их в ювелирке эконом-класса по дороге сюда после того, как попрощался с Аней, проводившей меня в очередной «полет». Я врал им обеим. Ане — что лечу в Сочи на презентацию. Светке — что вот-вот поговорю с женой и скажу, что так больше нельзя. Смех, конечно… Она реально верила, что я оставлю семью? Вообще… мысли были все послать на хрен. Но не из-за Аньки. Скорее от того, что к среднему возрасту все обрыгло. Вот прям подступило к горлу…

Еще и, с*ка, проблемы на работе. Влезли с Марком в венчурную историю, поддались на большой кредит, просчитались в прибыли… теперь как-то выгребать… Марк говорил, может даже придется продавать часть бизнеса… Это очень, очень плохо… У детей школа дорогая частная. Светке обещал квартиру свою- заслужила. А вернее, если называть вещи своими именами- насос… ла…

Короче, любой задолбанный к сорока годам мужик меня прекрасно поймет…

Включил телевизор. Фоном. Мне было хорошо. Расслабленно. Со Светкой никакого пп, никаких утренних пробежек, гребанных закрытых колец на умных часах на руке, никаких походов в спортзал и образа идеального джентльмена. Словно бы назад в прошлое, в студенчество что ли, или к маме под бок в старших классах, когда мы еще не знали, что хавать жареную картошку с корочкой на подсолнечном масле прямо со сковородки- это уже как минимум три смертных греха…

Короче, отдушина моя. Услада. Ретрит… У меня было две жизни, и я мастерски жонглировал ими. До тех пор, пока...

Голос диктора был, как сотни других. Но слова... слова впивались в сознание, как крючья.

«...самолет авиакомпании «Иллюзор», летевший из Москвы в Сочи...»

Сердце в груди провалилось в никуда. Холодная волна накрыла с головой.

Я вскочил, и чашка с кофе полетела на пол, разбиваясь с каким-то душераздирающим треском. Я подбежал к экрану, вглядываясь в бегущую строку. Номер рейса. Мой рейс. Рейс, на котором я должен был быть.

— Илья? Чё ты? — испуганно спросила Светка.

Я не слышал ее. В ушах стоял гул. На экране показывали кадры места крушения, обломки в воде. Мой самолет. Тот самый, на котором я не полетел. Потому что купил билет, как нередко делал для конспирации. Потому что захотелось к Светке. Потому что я солгал Ане и придумал эту командировку, чтобы провести здесь три дня.

Я был жив. Но в глазах всего мира, в глазах Ани, детей, моих родителей, друзей... я был в этом самолете. И это что же, получается?! Я был мертв?!

Ужас, ледяной и тошнотворный, сковал меня. Это был не ужас смерти, а ужас разоблачения. Что теперь делать? Как вернуться? «Я не полетел, потому что заболел», — мелькнула мысль. Но билет был сдан? Нет. Регистрация была пройдена? Да, я всегда так делал. Регистрировался онлайн. На всякий пожарный, чтобы если вдруг спалюсь, было что жене предъявить… Меня будут искать. Среди погибших.

Аня... Боже, Аня! — подумал в ужасе о жене…

Глава 4

АННА

Родственники, друзья, Марк неустанно рядом... Голоса в трубке, полные ужаса и сочувствия, сливались в один сплошной гул. Я благодарила, говорила «да-нет-не знаю», и внутри росла ледяная пустота. Горе было где-то там, за толстой стеклянной стеной. Я его видела, чувствовала его холод, но оно еще не дотронулось до меня. Я была в шоке. До меня еще не доходило… В анабиозе.

На третий день наступила фаза истерической активности. Надо что-то делать. Я решила ехать. Не в Сочи, туда не пускали, да и куда ехать? Самолет упал в море, останков толком не нашли.

Надо ехать в офис авиакомпании в Москве. Могла дождаться кого-то из друзей Ильи. Марк предупреждал, чтобы я сама ничего не делала, что он сам во всем поможет, тем более, что это именно он все эти дни общался с авиакомпанией, но… мне психологически было нужно сделать это самой…

Я оставила детей с сестрой, хоть она и не хотела меня отпускать в таком состоянии, натянула темное платье, отказываясь пока отчаянно наивно признать, что это уже… траур… и поехала. В огромном, безликом здании царил организованный хаос. Толпа таких же, как я, с лицами, из которых ушла жизнь. Очередь к окошку растянулась на сотни метров. Люди молчали или тихо плакали. Воздух был густым от отчаяния. Они стоят тут уже не первую ночь. Их горе уже осмысленное. Как и мое. И совсем нет надежды…

Я простояла четыре часа, потому что представитель авиакомпании все никак не выходил... Когда в очередной раз подошла к окошку, молодая девушка с потухшими глазами, даже не глядя на меня, протянула бланк: «Руководство раздало новую форму. Для ДНК-экспертизы найденных останков. Заполните. С Вами свяжутся судмедэксперты по вопросу сопоставления материалов… Список уточненный будет позже. Поиски продолжаются»...

— Но... как это? — мой голос звучал хрипло, чужим. — Вы не можете просто... Ну, а спасательная операция? Самолет же падал, там же... Он мог выжить! Его могли найти! Почти сразу останки…

Из горла вырвался такой острый, такой болезненный то ли вой, то ли просто крик… Отчаяния…

Девушка взглянула на меня с безразличным состраданием профессионала, повидавших за эти дни не одну такую, как я.

— Гражданка Самарина, успокойтесь. Все данные мы передаем спасателям. Как только будет информация — вам позвонят. Дальше, пожалуйста.

— «Дальше»?! — что-то во мне сорвалось. Хлипкая перегородка, отделявшая меня от безумия, рухнула. — Мой муж там! Вы понимаете?! Он ушел из дома, поцеловал детей и…! Я должна знать! Я не уйду, пока вы мне не...

— Гражданка, не повышайте голос. Вы мешаете работе. Если не успокоитесь, я вызову охрану.

Ее холодный, административный тон был как плеть. Охрана. Слезы хлынули градом, но это были слезы не горя, а бессильной ярости. Я уперлась руками в стойку, не в силах пошевелиться, чувствуя, как на меня смотрят сочувствующие и раздраженные взгляды сзади.

Вздрогнула, когда меня коснулись позади чьи-то сильные руки, накрыв плечи. На сотую толику секунды, в каком-то угаре безумия я вдруг поймала себя на робкой надежде, что это Илья… Господи…

Глава 5

АННА

Обернулась... Марк. Стоял, большой и грозный, как стена, в темной куртке, лицо было жестким, словно бы высеченным из гранита. На нем не было обычной насмешливой полуулыбки, к которой я привыкла за годы его дружбы с Ильей. Только холодная, сфокусированная решимость. Он не спрашивал, что случилось.

— Ты как разговариваешь, девочка?!

Девушка за окошком на мгновение растерялась под его взглядом.

— А вы кто? Мужчина, не мешайте...

— Я — человек, который сейчас задаст вам три вопроса, а вы на них ответите, — его голос был тихим, но таким весомым, что казалось, слышно его в каждом уголке зала. — Первый: кто здесь старший по смене? Не вы. Второй: где сейчас находится представитель для работы с семьями погибших, которого по закону вы обязаны предоставить? И третий, личный: вы действительно хотите, чтобы я позвонил вашему начальству и федеральным каналам прямо сейчас, чтобы объяснить, как здесь оказывают «помощь» родственникам?

Он не кричал, не эмоционировал. Просто говорил. И каждый его вопрос словно бы бил ребром меча по камню, оставляя искры. Девушка побледнела. Забегали глаза.

— Я... я сейчас позову управляющую, — пробормотала она и юркнула в дверь, не зная, как ответить.

Марк повернулся ко мне. Его большая, теплая рука легла сжала мою, нежно, но в то же время, так крепко, что дрожь в моих коленях чуть утихла.

— Анна, все. Ты здесь больше не одна. Дыши.

Через пять минут нас провели в отдельный кабинет. Через десять — разговаривала не заштатная клеркша, а женщина в строгом костюме, с данными на столе. Она говорила о поисково-спасательных работах, о водолазах, о радиусе поиска. Она дала визитку со своим прямым номером. Марк сидел рядом, молча, но его присутствие было ощутимым, как броня. Он задал несколько точных, технических вопросов, на которые я бы никогда не подумала спросить. Он вникал в процедуры, в сроки.

Когда мы вышли из здания на холодный воздух, я снова начала трястись. Но теперь это была реакция. Шок начал отступать, и на его место хлынула волна такой вселенской, черной тоски, что я едва устояла на ногах.

— Он... его нет, Марк, — простонала я. — Его нет.

В легких стало сухо. Просто сахара. Я не могла ни плакать, ни сделать вдох. Пыталась- и каждая моя нелепая попытка была словно бы судорогой, причиняющей боль где-то между ребер.

Он остановился, повернул меня к себе. Его глаза, обычно такие насмешливые, были полны боли. Но не слабости. А какой-то стальной, готовой к бою силы.

— Слушай меня, — сказал он грубо, почти сердито, сжимая мои плечи. — Сейчас ты не сдашься. Ты не имеешь права, Аня... Ты будешь плакать, орать, бить посуду, на лысо побреешься — делай что хочешь. Но ты не сдашься. Потому что там, дома, двое маленьких, которым ты сейчас весь мир. Илью... - он на миг сжал губы, — Илью мы будем искать. До последнего. Я буду искать. Я обещаю тебе. Но сейчас тебе надо жить. Понимаешь? Просто жить. Минута за минутой. Не о нем думать, а о себе и о ваших детях, Аня.

Он не сказал «все будет хорошо». Он не предлагал пустых утешений. Он дал команду. Приказ на выживание. И в этой его грубой, мужской, не терпящей возражений заботе была такая надежность… Я все же разрыдалась, уже не от ярости, а от отчаяния, и он просто подхватил меня, прижал

— Я повезу тебя домой, — сказал он, когда рыдания поутихли. — А потом вернусь сюда и буду сидеть у них на голове, пока не получу всю информацию. Каждый день. Ты не одна в этом, Анна. Запомни. Ты не одна в своей утрате. И больше никогда не суйся в такие места в одиночестве. Я рядом. Илья… был мне таким же родным человеком…

Он привез меня домой, уложил, заставил выпить теплой воды. Потом пошел на кухню, где моя сестра сидела с притихшими детьми. От них мы все скрывали. В версии для них папа сильно заболел в другом городе и врачи его лечат… Мне физически больно было, когда они задавали вопросы- «как папа? Не поправился ли? Когда сможет приехать? Не доктор ли Айболит его лечит?»

Марк и тут был рядом. Я слышала, как он говорит с ними. Не сюсюкает, а говорит по-взрослому, твердо: «Ваш папа — сильный. А мы с вами сейчас — команда. Будем помогать маме. Договорились?»

Марк не ушел той ночью. Он растянулся на диване в гостиной, огромный и неуклюжий, на детском одеяле, которое дети притащили из комнаты во время игры вместе с кучей других игрушек, а я даже не подумала впервые за всю жизнь, что нужно убрать за ними. И когда я вставала среди ночи, блуждая по дому как призрак, я видела свет от его телефона — он что-то набивал, прослушивал голосовые, прикладывая к уху, чтобы никого не разбудить, хмурился- и я видела, как сходятся на переносице его брови в синем свете от дисплея.

Подобно этому свету от экрана, в этой кромешной тьме его присутствие было не просто поддержкой. Оно было моим маяком. Неярким, но неугасающим. Я тонула- а он протянул руку. Это было так правильно чисто с человеческой точки зрения. Я бы, наверное, без этой помощи не выгребла…

Глава 6

ИЛЬЯ

Я закрыл глаза и увидел ее лицо. Ее взгляд, когда она верила моим словам. Она сейчас думает, что я разбился. Что я умер. Она... горюет. По мне. Да, конечно же, горюет. Аня всегда любила меня до безумия. Говорят, в паре всегда есть тот, кто любит, а кто позволяет себя любить. Вот у нас, думаю, по умолчанию понятно было, что в роли первого — она. Нет, н потому, что она не заслуживала любви. Анька была красивой девахой, чистой, порядочной, когда я ее присмотрел и решил, что идеально подходит для роли моей жены, тем более с отцом членом-корреспондентом РАН и матерью завкафедрой английского в МГУ, с дачей в Новом Переделкино и квартирой на Фрунзенской набережной. Нет, не чтобы примаком туда податься. Чтобы было чем гордиться и выпендриваться перед друзьями… А вот она реально умела любить, как никто. Вот такая она была…

Была…

Нет, Илюха, она не «была». Это ты «был», получается… Осознание всей чудовищности моей игры накрыло тяжелой бетонной плитой. Если я объявлюсь сейчас, меня спросят: «А где ты был? Почему не полетел?» И мне придется врать снова, выстраивать алиби, и одно неверное слово, одна проверка... и всплывет Светка. Наша однушка. Наши кутежи… Все рухнет. Я потеряю все: и Аню с детьми, и репутацию, и уважение ее отца, который в члены общественной палаты податься решил... Да и не только их… Я потеряю свою жизнь привычную… Все ее составляющие…

— Илюха? Ну, блин, че с тобой, а?! — испуганный голос Светки с типичной растяжкой слов, будто бы у нее во рту все время была жвачка, прозвучал где-то сбоку.

Я не слышал ее. В ушах стоял гул. На экране показывали обломки, черные пятна на воде. Море. Оно поглотило меня. Метафизически и буквально одновременно. По крайней мере, мою старую жизнь.

— Илья, — Светка осторожно тронула меня за плечо. — Это же... это твой рейс?

Она смотрела на экран, потом на меня. В ее глазах медленно просыпалось понимание, смешанное с животным страхом. Страхом потерять то хлипкое убежище, которое я ей дал.

— Ты... ты же здесь. Ты же не полетел…

Она сказала это не как вопрос, а как констатацию. И в ее голосе я услышал то же, что звучало и у меня в голове набатом: Что будет? Что теперь будет с нами?

Я отшатнулся от нее. От этой полуголой девчонки, от этого захламленного гнезда, от всей этой второй своей жизни…

— Молчи, — прошипел я. — Пока оставила меня в покое, залепила дуло и вышла. Поняла? Думать буду…

Она кивнула, громко сглатывая ком паники в горле, глаза стали огромными, полными слез. Она была просто глупой деревенской девчонкой, которую я сам развратил и втянул в этот кошмар.

Все сам… Все это вокруг- творение моих рук…

Я схватил телефон. Руки дрожали. Я должен был позвонить. Кому? В полицию? В авиакомпанию? Ане? И сказать что? «Привет, родная, это я, живой, я просто... забил на рейс и пошел трахаться к другой»?

Потом отшатнулся от трубки, кинул на кровать, понимая… Что не могу даже включить аппарат… Ведь телефон должен был утонуть с Ильей… Господи… Что же делать?!

Мир «до» рухнул. Началось «после». И я, стоя посреди комнаты в трусах, с лицом, искаженным паникой, не понимал, что делать…

И вдруг, сквозь шок и панику, проросла новая мысль. Не страх разоблачения. Не ужас перед последствиями вранья. А... освобождение. Чистый, холодный, циничный порыв души…

Обнулиться.

Взять от жизни второй шанс…

Нужно было признаться самому себе — последний год был кромешным адом. Не дома — дома-то все было как по маслу — идеально, скучно, предсказуемо… Ад был внутри меня и на работе. Дела шли под откос, несмотря на все наши с Марком усилия. Долги, сутяжничество с кредиторами, бесконечные, высасывающие все соки переговоры, за которыми не видно было цели.

А еще это гребанное, накатывающее паническими атаками среди ночи или бессонницей осознание, что большая часть жизни, самая ее яркая часть, самая интересная прожита… Я уж не буду моложе. Мне никогда уже не будет двадцать пять, когда ветер

Я устал. Устал притворяться успешным, устал нести на себе этот груз — образцового семьянина, надежного делового партнера, человека, у которого все схвачено. Я захлебывался в этой роли. И бегал сюда, к Светке, не столько за страстью, сколько за возможностью не быть тем тяжелым собой, который тяготился взваленной на себя поклажей из амбиций и обстоятельств.

Быть кем-то другим — грубым, простым, безответственным…

А что, если... не возвращаться? Что, если этот случай — не трагедия, а шанс? Судьба сама протягивает билет в один конец. Билет на свободу. Я мог исчезнуть. Навсегда. Пусть думают, что я на дне моря… Пусть Аня получит страховку — она ее заслужила, она честно отыграла свою роль жены. Дети... с ними — все будет в порядке. Она лучшая мать. Поднимет. У них большой дом, мои накопления… Детям ведь мать нужна, а отец…

Можно бы было волноваться еще, если б жена была слабой на передок и привела бы в дом мужика нового, но Анька моя? Нет, не поверю! Анька не станет подсовывать ни сыну, ни дочери «нового папу». За это можно быть спокойным.

А я... я смогу начать все с чистого листа. С новой женщиной, с которой мне легко и ненапряжно... В новом месте. Без этого давящего груза прошлого, обязательств, ожиданий… Не будет детей и их нарастающих с возрастом проблем, не будет условностей… И ведь я не желаю ничего плохого никому. Не желаю никому смерти. Я сам сгину… А они свыкнутся. Вон, сколько в реале мужиков погибают, и нормально же.

Мысль оформилась мгновенно, кристально ясно, как математическая формула. Черт, давно ничего вот так быстро и так четко не складывалось в голове… Это был не план труса. Это был дерзкий, отчаянный прыжок с обрыва. Прыжок к настоящей, другой жизни. К жизни, где я буду принадлежать только себе. И знаете что?! Если бы у кого-то из вас был такой шанс, бьюсь об заклад, вы бы им воспользовались, мать вашу! Воспользовались, мужики! И не врите себе, что нет! Да каждый из вас из последнего тянет это ярмо!

Я обернулся к Светке. Она стояла, бледная, в моей майке, с глазами, полными непонимания и страха. Ждала моего вердикта, как на плахе. Аж возбудился. Это все прилив адреналина. Кайф.

— Что ты там болтала, Свет? Про рейс? Да, это мой рейс… Был, — хрипло сказал я, и в моем голосе прозвучала незнакомая ранее мне твердость. — Но я здесь. И я не вернусь туда.

Она не поняла.

Пару раз моргнула своими длиннючими наращенными ресницами. Смешными такими. Как у Каркуши в «Спокойной ночи». Я когда с детьми пару раз смотрел, сразу про Светку вспоминал. Но мне нравилось.

— Мы уезжаем, Светка, — объявил я, начиная быстро одеваться. В трусах такие вопросы не решить… Сердце билось уже не от страха, а от предвкушения. — Далеко. Навсегда.

— Куда? — ее голос дрожал.

Я посмотрел на нее. На эту девчонку, которую я, в сущности, не знал и не любил. Но она была частью этого бегства. Символом разрыва. С ней было проще, чем в одиночку. Она была моим билетом в новую реальность, да и мозг не делала. В сухом остатке, что еще нужно мужику?

— На Бали, — сказал я первое, что пришло в голову. Райский остров. Солнце, океан, никаких забот. Идеальный фон для новой жизни. — Собирай только самое необходимое. Все остальное купим на месте. Документы на хрен. Я сейчас постараюсь решить этот вопрос… И не только его. Короче, Света… Счастливый билет ты, считай, вытянула…

Я видел, как в ее глазах страх сменился шоком, а потом — дикой, невероятной надеждой. Для нее, никогда не выезжавшей дальше Подмосковья, Бали был синонимом рая. Она кивнула, засуетилась, и в этой ее растерянной суете было что-то трогательное и жалкое одновременно.

Пока она металась по квартире, я продумывал детали. Телефон и банковские карты — сжечь в лесополосе по дороге в аэропорт. Наличные, которые всегда держал на черный день, — с нами. Ну, и не только эти наличные… Еще была одна идейка… Сейчас надо ее дообмозговать и уже реализовывать…

Прощай, старая жизнь. Прощай, Аня. Прощайте, дети. Прощайте, долги и проблемы! Вы свободны от меня. И я — наконец-то свободен от вас.

Спустя сутки, решив все организационные и логистические вопросы, мы уже ехали в такси в аэропорт «Домодедово», откуда летели рейсы в Стамбул, а там — дальше, на восток. Я смотрел в окно на мелькающие спальные районы Москвы, и странное, почти эйфорическое спокойствие наполняло меня. Горе, которое я причинил, было где-то там, далеко, за толстой стеной этого нового решения. Я загнал его в самый дальний угол сознания и накрыл тяжелым люком. Выживать нужно было сейчас. Начинать с нуля.

Я обнял Светку за плечи, чувствуя, как она вся дрожит — от страха, от волнения.

— Все будет хорошо, — сказал я ей, а на самом деле себе, — Мы начинаем новую жизнь. Настоящую…

Глава 7

АННА

Боль утраты- это не душевная мука. Она физиологична. У нее вес, плотность, температура.

После той вспышки в офисе авиакомпании что-то во мне защелкнулось. Как предохранитель. Я словно бы уже не чувствовала — я наблюдала. Видела со стороны, как оболочка по имени Анна встает по будильнику, механически движется к детской, наливает в тарелки кашу. Руки выполняли действия, но они были чужими, резиновыми. Я слышала, как из моей груди выходили слова: «Даня, надень шапку», «Лика, не капризничай». Но это был голос граммофонной записи, плоский и безжизненный.

А внутри царила пустота. Белый, густой, беззвучный туман. В нем не было мыслей, только слабый, навязчивый гул — как шум моря в раковине, но это было эхо его последнего «Пока, родная», когда

Я перестала быть человеком. Я стала сосудом, наполненным пеплом. Урна с его прахом. А ведь не было ни пепла, ни праха, ни останков… Тело Ильи так и не нашли… Он все еще числился без вести пропавшим… Какая кощунственная формулировка… Дающая надежду там, где ее быть не может, а все равно хочется верить…

Смотреть в зеркало было страшно — там жила незнакомка с огромными темными впадинами вместо глаз, с кожей, натянутой на скулы как пергамент. Иногда я ловила себя на том, что часами сидела на краю кровати и смотрела на свою руку, лежащую на колене. Она казалась такой далекой, такой мертвой. Я пыталась вспомнить, каково это — чувствовать. Радость. Нежность. Даже раздражение. Ничего. Только всепоглощающая, усталая тяжесть в каждой клетке. Есть было противно. Спать — страшно, потому что сны были ярче и реальнее этой пустоты, а просыпаться от них в тишину было новой пыткой.

И в этот мертвый дом, в эту гробницу из воспоминаний, вошел Марк.

Он не врывался. Он просачивался, как вода сквозь трещины в скале. Медленно, неуклонно, заполняя собой пустоты. Сначала звуками. Его низкий голос в прихожей, разговаривающий с детьми не сюсюкая, а по-взрослому, твердо: «Ваша задача — съесть суп. Моя — починить кран. Команда?» Потом запахами. Он не спрашивал, просто начинал готовить на кухне. Не изысканные блюда, а простую, грубую еду, пахнущую детством: жареную картошку с луком, которую я уже лет сто не ела, там же канцерогены и Илья ее терпеть не мог, он обожал более изысканную еду. Или вот, наваристый борщ, гречневую кашу с молоком… Что-то родом из беззаботного детства или юношества, когда казалось, что вся жизнь впереди, когда я еще не встретила свою судьбу- Илью- и только шла к осознанию ответственности, к пониманию себя в роли жены, матери, Запах пищи, который раньше вызывал тошноту, теперь стал сигналом, тянущим из спальни, где я хоронила себя заживо.

Он не прикасался ко мне. Но он касался пространства вокруг. Переставлял мебель, чтобы в гостиной стало светлее. Принес огромный, уродливый кактус и поставил на подоконник. «Говорят, за ним уход не нужен. Просто существует». Казалось, он говорил и обо мне…

Но главное — он вытаскивал меня наружу. Буквально. Брал за локоть, твердо, но нежно, как тогда у офиса авиакомпании, и выводил из дома. Я шла, как марионетка, в том, что было на мне — в спортивных штанах и растянутой кофте Ильи, старом неглаженом платье... Мы не разговаривали. Мы просто ходили. Он вел меня по самым безлюдным переулкам, по пустынным набережным, где ветер бил в лицо и заставлял щуриться. Однажды он привел меня на строящуюся площадку неподалеку, мы забрались на груду плит и сели, свесив ноги. Внизу копошились люди, гудела техника — шла жизнь. А мы сидели над ней, как на краю другого мира.

— Знаешь, что сейчас делает Илья? — вдруг спросил он, глядя вдаль. У меня перехватило дыхание от дерзости вопроса.

— Он… — я не нашла слов. Его вопрос… выбивал воздух из легких. Своей неожиданностью что ли, алогичностью…

— Ничего, — тихо закончил Марк. — Он не страдает. Не тоскует. Не мучается угрызениями. Ему не холодно и не больно. Ему — ничего. Страдаешь только ты, Аня. И дети, которые в реальности лишились только отца, а по факту и матери. Его мучения — кончились. Твои — здесь. Не кажется ли это тебе несправедливым?

Он повернулся и посмотрел на меня прямо. В его глазах не было жалости. Была какая-то страшная, выжженная правда.

— И тебе теперь решать, Анна. Или сгореть в этом страдании, превратиться в пепел и развеяться вслед за ним. И оставить двоих детей сиротами при живой матери. Или… нести это. Каждый день. Просто нести. Потому что они — живы. И ты — жива. А мертвые — они мертвые. У них все позади. Это придется принять, или бы просто не справишься…

Это было жестоко. Бесчеловечно. Это срывало последние покровы с моего горя, обнажая его эгоистичную, пожирающую суть. Во мне вскипела ярость. Чистая, первобытная.

— Как ты смеешь?! — прошипела я, и голос, хриплый от неиспользования, сорвался на крик. — Как ты смеешь говорить такое?! Ты не знаешь, каково это! Ты не чувствуешь этой дыры! Она везде! В воздухе, в еде, в моей коже! Я не могу дышать без него! Понимаешь? Не могу! Он был моим смыслом, Марк! Илья- мой единственный мужчина! Единственный! Понимаешь смысл этого слова?! Тебе не понять! Ты убежденный холостяк и гуляка, как Илья всегда говорил. Несемейный человек, кот, гуляющий сам по себе…

Я замахнулась и ударила его кулаком в грудь в сердцах. Снова. И снова… Он даже не пошатнулся. Просто сидел и принимал эти жалкие, беспомощные удары моего отчаяния. Я ведь не его била, я себя била… Свою слабость, свою жалкость… Я била, пока не кончились силы, и тогда просто рухнула вперед, уткнувшись лбом в его плечо. И наконец, наконец пришли слезы. Не тихие, а выворачивающие наизнанку рыдания, от которых тряслось все тело, которые рвались из горла диким, нечеловеческим воем. Я плакала за все дни молчания, за всю накопленную боль, за несправедливость мира, за свое бессилие.

И он держал меня. Крепко. Так крепко, что казалось, сломает ребра. Не гладил по голове, не утешал словами. Он просто был этим якорем, удерживающим меня в шторме, не дающим разбиться о камни собственного отчаяния. Я рыдала, и мои слезы впитывались в ткань его куртки, а он молчал, прижав свою щеку к моим волосам.

Когда истерика

— Я… я не знаю, как жить дальше, — прошептала я в куртку, голос был измотан до дыр. — Я не была к этому готова, я… Лучше бы он ушел к другой, изменил, предал… Но не… вот это вот всё…

— Пока — не надо знать, — ответил он, и его голос прозвучал прямо над моим ухом, низкий и усталый. — Просто дыши. Сейчас. Вдох. Выдох. Вот и вся жизнь. Один вдох за раз. Я буду следить, чтобы ты не забывала...

По наитию, как маленькая, сделала этот вдох. Чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, как грудь поднимается и опускается. Это был первый шаг. Не в будущее. В настоящее. В следующий момент.

На обратном пути он впервые взял мою руку в свою. Не за локоть, а просто обхватил ладонью мою холодную, беспомощную кисть. И так мы шли — он, твердый и незыблемый, как скала, и я, шатающаяся, но уже не падающая. В его прикосновении не было ничего личного, ничего романтичного. Была просто констатация факта: «Ты не одна. Я здесь. Я никуда не уйду».

Я знаю, что Марк был рядом, потому что порядочный человек. Данька был его крестником, именно Марк стал единоличным владельцем бизнеса после гибели мужа и он, конечно же, отчислял нам немалые деньги. Просто порядочность. Вот такая чистая, бескорыстная и искренняя. Он мог бы и дальше жить в свое удовольствие, развлекаться и тусоваться где-нибудь на Бали, будучи не обремененным никакими тяготами, но он был рядом. Как настоящий мужчина. Пока мне это было нужно…

Мы вернулись домой и словно бы нарочно за окном начался такой ливень с ураганом, что я категорически запретила Марку ехать в город. Постелила ему в гостиной. А когда укладывала детей вечером, Даня обнял меня за шею и спросил: «Мама, а дядя Марк теперь будет жить с нами?» Я замерла. А Лика добавила, уткнувшись мне в бок: «Он сказал, что если нам будет страшно, он расскажет про папины приключения. Он много знает»…

Я посмотрела в приоткрытую дверь гостиной. Марк сидел на том самом диване, где мы с Ильей смотрели кино по субботам. Он что-то читал на телефоне, и свет экрана освещал его сосредоточенное, усталое лицо. Он не пытался занять чужое место. Он просто… занимал опустевшую территорию, охраняя ее от полного запустения. Помогал жить дальше ради детей…

Лед тронулся. Не потому, что пришла весна. Хотя и это тоже- вчера в окно, среди еще пока голых черных веток деревьев в саду я увидела сидящих стайками черных грачей. Но моя весна наступила, потому, что рядом горел костер — грубый, дымный, неяркий, но дающий такое живительное, такое необходимое тепло… И я, замерзающая насмерть, инстинктивно тянулась к нему, еще не понимая, что это пламя может не только согревать, но и обжигать.

Глава 8

Спустя год и три месяца

ИЛЬЯ

— Бл, Светка, ты совсем конченая?! Что тут сложного, а?! Нажать две кнопки не можешь?! Почему каждый раз, когда я прошу тебя принести мне кофе из кофемашины ты приносишь мне какую-то пыль эфипоских дорог?! — не выдержал, заорал так, что гланды задрожали.

Бесила. Как же эта дура меня бесила…

Когда-то давно в студенчестве я случайно наткнулся «В контакте» на какое-то нуарно-концептуальное кино с любительским переводом родом из Тая. Оно рассказывало драматическую легенду о двух любовниках, которых не ждал счастливый конец… Она была женой старого императора, он — молодым и красивым стражником. Их страсть стала столь сильной, что скрывать ее уже не получалось. И тогда неверная императрица приняла решение… выбрать чувства и бежать со своим молодым любимым. Правитель их поймал и… не стал разлучать. Напротив, в наказание он сковал их руки в кандалы. Запаял так, что никакая сила не могла рассоединить кисти. Им пришлось жить так… Связанными, вынужденными делить не только одну постель, но и каждый шаг, каждую бытовую и личную нужду… Знаете, чем закончилась эта история? Любовники возненавидели друг друга и каждый пытался убить другого, чтобы только избавиться от этой обреченной связи…

Ужасно, но я сейчас, как никогда, понимал ощущения тех героев, мораль этой жуткой по своему наполнению истории. Здесь, в тропическом климате Бали, я словно бы сам был тем несчастным любовником, обреченным Императором на вечный союз с той, от которой меня начало воротить…

Да, именно. Та самая императрица. Шальная, епт. Только вместо шелковых одежд — потрепанный бикини из Алика, который уже выцвел на солнце, а вместо тронного зала — эта конура в Убуде, пахнущая плесенью и дешевым благовонием. А еще вместо кандалов — кредитка, которую она успела привязать к моему счету, пока я умилялся ее «независимости».

Баловался, бл... Думал, я обрету тут свободу... Думал, буду как в клипе: я — продюсер усталый, она — тело молодое, кокосы, закаты, потрахаться под шум океана. Ан нет. Океан оказался грязным у берега, закаты — одинаковыми, а тело молодое через три дня начало источать скуку смертельную. Оказалось, что кроме как позировать непонятно для чего в ста тысячах ракурсов и ныть, Светка пуста. Да, именно. Я нашел ей определение. Выпитая пластиковая бутылка. Та, что на два литра- с пузцом и боками, которые раньше меня заводили, хотелось подержаться, а теперь…

А теперь я сижу тут, в этом тропическом аду, и понимаю, что мой личный стражник — это она. Привязанная ко мне намертво через общий грех, общую ложь жене и общий, прости господи, бассейн с комарами. И ненавижу я ее уже не за дешевый кофе. А за то, что она есть живое, дышащее напоминание о моей же глупости. О том, что я, сорокалетний дурак, променял тихий домашний уют на шумный, липкий ад и по цене втридорога. И убить нельзя — проблемы будут. И сбежать — некуда. Остается только срываться на нее из-за кофемашины, как последний быдлан, и мечтать о единственном в мире наслаждении — молчании. О том, чтобы это надутое губками тело исчезло, оставив меня одного гнить в этой преисподне.

Я смотрел на эту непородистую, примитивную, мелкую по духу женщину- и просто не понимал, как я вообще мог на это клюнуть… Даже на раз. Даже по приколу и или по пьяни… Ее недостатки, которые раньше казались пикантными, превратились в пытку. Ее глупость, которая раньше казалась забавной, теперь била по мозгам, как тупой молот. Ее речь, состоящая из мата и слов-паразитов, ее представление о мире как о большой деревне, где все «кумовья» и «барыги» — это было пыткой для человека, привыкшего к интеллектуальным беседам с Аней, статусными друзьями и партнерами. Бытовой ад, который я раньше воспринимал как простоту, добивал и вводил в отчаяние — пережаренная картошка, сигаретный пепел в моей тарелке, немытые носки, которые она вечно разбрасывала по неубранной квартире. Ее тело, которое я когда-то жаждал, теперь казалось рыхлым, неопрятным, пахнущим потом и дешевой химией.

Она перестала быть моим освобождением. Она стала тюремной баландой. И я начал ее ненавидеть. Ненавидеть за каждый ее вздох, за отталкивающие меня привычки — хлюпающий нос, тупое хихиканье над глупыми сериалами и телешоу. Ненавидеть за то, что она — живое напоминание о моей чудовищной, идиотской ошибке.

Полгода жизни в изоляции, неопределенности, на чужбине в ее обществе — и меня уже воротило от нее. От ее прикосновений, от ее голоса, от ее запаха. Я спал на диване, не шел в спальню, как Гена букин из знаменитого сериала, придумывая отговорки. Она плакала, устраивала истерики: «Ты меня разлюбил! Я тебе не нужна!» И однажды, в такой ссоре, она выдала:

— А ну-ка не забывай, почему мы здесь! Я тебя сдам! Скажу всем, что ты живой и как ты меня обманул! Тебе тюрьма светит!

Лед пробежал по спине. Это был уже не испуганный, послушный, прирученный мною зверек. Это была крыса, загнанная в угол и оскалившая зубы. Мы были повязаны страшной тайной. Она из жертвы превратилась в соучастницу, а теперь стала и тюремщиком. Я понял, что запер себя в клетке с этим существом по собственному, дурацкому желанию. И что теперь делать? Как выгребать? И почему со стороны, наездами на две недели один-два раза в год Тай казался мне тихим раем, а теперь здесь было так нестерпимо душно, плохо, муторно… Почему так отчаянно хотелось ворваться в ту свою, настоящую жизнь?! На свой диван, на свою кухню, в свою спальню, где Аня…

Единственным спасением стал телефон. Старый, выкупленный на рынке в одном из ларьков связи, наверное, даже спертый у какого-то туриста. Я завел фейковую страницу и стал искать следы Ани в интернете. Она не вела соцсетей. Но вел сынок, Даня. Там кроме детского дурачества были редкие фото: он на соревнованиях по плаванию… Я же обещал его научить, а он уже умеет… Сестренка… Моя доченька Лика на утреннике в костюме пчелки... Как выросла, смотри… И иногда, очень редко, в кадр попадала Она...

Аня изменилась. Похудела, выглядела уставшей, но в ее глазах, таких огромных на ее теперь еще более утонченном лице, появилась какая-то новая глубина. Глубина пережитого горя. Она была так красива в этом своем страдании, так недостижима и чиста, что у меня перехватывало дыхание. Она страдала по мне… От этого сердце колотилось с такой силой… Ведь она любит меня, любит… Настоящая, достойная жена, ценность которой я сам так чудовищно девальвировал…

Я лихорадочно скроллил, выискивая новые крохи информации. Ее рука на плече Дани, ее тень на фото, ее голос в коротком видео, где Лика рассказывает стишок. Это было лучшее, что я мог чувствовать в своей эмоциональной яме. И в то же время, самое болезненное.

Я снова влюбился в нее. Безумно, отчаянно, как в двадцать лет. Но теперь между нами лежала не только моя ложь, но и ее вера в мою смерть, ее горе… В ее улыбке, обращенной к детям, была печаль, которая делала ее в тысячу раз красивее, чем любая бездумная радость. Я сходил с ума. Я хотел ее. Не как раньше — как статусную вещь. А с отчаянием утопающего. Я жаждал ее чистоты, ее тишины, ее ума, даже ее нынешней скорби, которая была честнее всей моей грязной, двойной жизни.

Ночью, пока Светка храпела, я уходил в ванную, открывал украденное, старое фото Ани с нашего отдыха. Она смеется, зажмурившись от солнца. Это была моя Аня. Моя жена. Моя жизнь. И я, сидя на ободке грязной ванны в квартире, пахнущей плесенью и тлением, делал то, чего не делал даже в подростковом возрасте — дрочил на фото своей жены. Слезы злобы и бессилия текли по лицу, смешиваясь с потом и вездесущей тропической влажностью этих чужих моему телу и душе мест, от которой не было спасения нигде. Это был самый низкий, самый позорный пункт в моей жизни изобилия. Я рычал в сжатый кулак, ненавидя себя до физической тошноты, до дрожи в коленях. Я был призраком, подглядывающим в замочную скважину собственного рая.

А что, если… Если я воскресну? Если снова объявлюсь? Если выверну так, что потерял память, украли пираты Черного моря, мать его, инопланетяне… Да что угодно навру… Только чтобы эти глаза снова посмотрели на меня с любовью… Это ведь так просто! Что держит- то?! И Светкины угрозы курам на смех… Пусть катится в свои деревенские е… ня. А я вернусь к горячо любящей жене и детям! И они будут дико счастливы, что папа воскрес! Представляю, как Аня обрадуется!!! Обрадуется же?!

Моя эйфория длилась ровно до тех пор, пока все так же, через обрывочные фото на экране, я не увидел еще одной правды, которая ударила прямо по паху с ноги… Что?! Серьезно?!

Марк…

Глава 9

АННА

Год — это условность. Траур по общепринятым меркам закончился. Для сердца — никогда. Оно заживает, но не зарастает. Остается шрам, невидимый, но чувствительный к перемене погоды, к чужим праздникам, к запаху его одеколона на случайно встреченном прохожем…

Может быть, вот это состояние свободного полета была вызвано тем, что его тела так и не нашли… Ну, пропал человек… Словно бы рыбы съели. До последней косточки… Словно бы растворился в густой темной толще серы на дне Черного моря…

Иногда до

А потом я щипала себя за руку и приводила в чувства… Не окажется… Ильи больше нет. Мой муж погиб… И мне нужно как-то жить дальше. Как матери, как человеку, как женщине…

Марк был... неотступным. Как тень, но светлая. Как скала, о которую разбивались волны моего горя. Он не лез в душу, но заполнял собой все пространство вокруг, пока в нем не оставалось места для панического ужаса одиночества. Он был рядом, когда я училась заново дышать, есть, смеяться над глупостями детей…

Он стал частью нашей экосистемы. Даня называл его «дядя Марк», а потом просто «Марк», и в его голосе звучало такое естественное доверие, что у меня щемило сердце. Где-то даже ближе они стали, чем с Ильей, вечно уставшим после работы, зависающим в телефоне. Лика засыпала у него на руках, когда ее мучили кошмары про «папин самолет»- одна «добрая тетя» на детской площадке нашего поселка проговорилась, что папа-то вовсе не болен, а разбился в авиакатастрофе... Мне Лика призналась не сразу, что подслушала, как две взрослые тети, чьи-то бабки-няньки, обсуждали это, стоя у горки. Зато стоило по телевизору, на телефоне, в рекламном щите или даже на небе появиться самолету, у нее начиналась истерика…

И это Марк неизменно приходил на помощь. Говорил, утешал, спасал… Он стал всем. И я просто не понимала, зачем ему это. Да, он был крестным Дани, но… много ли вы знаете крестных, которые так истово впрягаются в жизнь своих крестников? А ведь он мог вести и дальше свой красивый свободный образ жизни… Так в чем же дело?

Марк был идеальным. Слишком идеальным. Он предугадывал желания, решал проблемы до того, как я о них узнавала, его забота была ненавязчивой и всеобъемлющей. Он встроился в нашу жизнь так, что его отсутствие начало казаться странным. И в этой его надёжности была ловушка. Я ловила себя на мысли: «А что, если так и должно быть?» Не с ним. Просто так. Чтобы рядом был сильный, добрый мужчина. Для детей. Для дома. Для... спокойного течения дней.

Мать и сестра смотрели в сторону Марка с многозначительной внимательностью.

После очередного его щедрого жеста или чрезмерной участливости в жизни моих детей, ставшего чуть ли не обыденным порыва повести их в зоопарк, театр или куда-то еще, мать обычно садилась с видом знающего человека на кухне, наливала себе чашку чая в тонкий фарфор и вздыхала.

— Когда мужчине нужна женщина, он и чужих детей полюбит. А когда на женщину плевать, то и свои не нужны… Право ведь, мужчина любит детей через женщину… И никакая тут кровь не поможет… Гены, родство… Все это фуфловое, дутое. Они и за детей-то бьются только тогда, когда нужно бывшей насолить…

— Мам, к чему ты это все? — закатывала я глаза.

— Ох, Анечка, — вторила ей моя старшая сестра, — такой мужчина рядом ходит, а ты не видишь… Не замечаешь в упор… А он все для тебя… А ты…

А я? А я каждую ночь снимала с шеи тонкую цепочку с обручальным кольцом, которое надел мне Илья. Клала его на тумбочку и смотрела, как бледный свет Луны скользит по золоту. Вспоминала не громкие мелодрамы нашей истории, а тихие, сентиментальные мелочи… Как он не мог заснуть, пока не услышит мое ровное дыхание, как ворчал, но каждое утро ходил в пекарню у нас в поселке за свежими круассанами, потому что я любила их к кофе. Как плакал, впервые взяв на руки Даню — огромный, неуклюжий, весь расплывшийся в счастливой улыбке. Эти воспоминания были моей святыней. И Марк, даже не зная о них, был в них чужим.

Тем не менее, жизнь брала свое. Истекал год с гибели Ильи. Боль притупилась. Я стала чаще задерживать на себе взгляд в зеркале- как на женщине. Какая она теперь, женщина Аня? Что ее ждет? Сможет ли она снова открыть свое сердце и полюбить? Да и не станет ли это надругательством над нашим с мужем прошлым? Предательством… Вероломным и бесчестным…

Эти мысли начали появляться не просто так. Не зря говорят, самое верное средство заставить человека думать о тебе- быть у него на глазах. Марк был, что называется, все время у меня на глазах. Красивый, ухоженный, спортивный… Всегда шикарно пахнущий. Иначе, не как Илья. У него был иной стиль, другие повадки, привычки, желания… Парадоксально, но он никогда не пытался заменить мужа, занять его место. Он просто пришел со своим уставом в мой монастырь и… если сначала мне достаточно было от него просто человеческой поддержки, то… вопреки голосу разума и морали я стала испытывать к нему женскую тягу…

Нет, мы ни разу не переступили черту. Даже не поцеловались, хотя и были моменты, к этому располагающие… Иногда наши совместные кофепития на кухне сопровождались слишком продолжительными взглядами с многозначительным молчанием и даже прикосновениями невзначай, от которых кожа покрывалась мурашками…

Он словно давал мне привыкнуть к себе. Приручал…

Почему-то вокруг нас все понимали, к чему все идет. Все, кроме меня, которая может в глубине души знала это лучше кого-бы то ни было, но отвергала мысль в зачатке…

И вот, в один из вечеров, когда дети спали, а мы опять были на кухне, Марк взял мою руку. Не случайно, твердо. В его глазах, обычно таких спокойных и насмешливых, горел серьезный, почти суровый огонь.

— Анна. Год прошел… Траур... он закончился. Это логично. Мы очень сблизились. Я... я столько ждал.

Он говорил с лаконичными, но многозначительными паузами.

Я не дышала…

Он не встал на колени. Он смотрел мне в глаза прямо, смело… Вынул из кармана небольшую бархатную коробочку и открыл ее. Внутри лежало кольцо. Простое, из белого золота, с рядом мелких бриллиантов. Красивое. Сдержанное. Совершенно не похожее на то массивное, вычурное, которое когда-то выбрал для меня Илья.

— Будь моей женой. Позволь мне заботиться о тебе. О детях. Всегда.

Его голос дрожал и был хриплым…

Я посмотрела

Я подняла свой взгляд на его глаза. Глаза человека, который вытащил нас из ада, который был рядом, когда родной муж исчез без следа. Я подумала о Дане, который уже спрашивал: «А дядя Марк теперь наш папа?» О Ликусе, которая так висла на его шее всякий раз, когда он приходил, что мне приходилось ее отлеплять… Я подумала о будущем, которое без него казалось пугающей черной дырой...

Я кивнула. Не потому что хотела. Потому что не видела другого выхода из лабиринта своего горя. Потому что это было «логично».

— Да, — прошептала я. — Хорошо, Марк. Я стану твоей женой…

Не закричал от радости. Зато выдохнул. Такой это был многозначительный выдох. Потом в своих воспоминаниях я буду к нему возвращаться… Иногда в наших реакциях и движениях спрятано намного больше смысла, чем может показаться вначале…

Марк просто обнял меня, крепко-крепко, прижал к себе, и я почувствовала, как сильно бьется его сердце. А мое будто замерло…

Потому что ответа от него на тот самый вопрос от него ни в тот вечер, ни в последующие дни перед свадьбой я так и не дождалась…

Глава 10

ИЛЬЯ

Раскаяние- очень горькое чувство. Почему-то в поучительных сказках с моралью оно представляется каким-то острым, однократным чувством. В жизни все не так. Раскаяние- это гниющая рана. Она воняет, ноет, зудит, гноится… И нет от нее лечение, не уйти, не спрятаться…

Но к моему раскаянию примешивалось и другое чувство. Ревность. Странно. Так странно, что даже в животе щекотно. Потому что, как бы это странно ни звучало, но никогда я свою Аньку не ревновал. Вот так вот.

И красивая ведь была, и не то, что сидела безвылазно дома, но… вот такая она женщина была что ли. Правильная, благородная. Ее взгляд был всегда предельно прям. А в простонародье его бы назвали «слепым к соблазнам». Она никогда не позволила бы себе лишние движения. И это создавала такой мощный железобетонный тыл, что я напрочь выхолостил это чувство. А сейчас… Сейчас оно зудело еще одной гнойной вонючей раной рядом с сожалением по поводу того, что я накуралесил…

И оба эти чувства неизменно указывали на один-единственную причину боли. Долбанный Марк…

Вот он, снова. На новом фото у Лики в день рождения. Дети смеются, торт, свечи, мишура.... И на заднем плане — он. Мой лучший друг. Мой брат, почти, мать его. Он стоит, скрестив руки, как хозяин положения. Как мужчина в доме, где хозяина нет. Его взгляд, направленный в сторону Ани, а я это чувствовал даже сквозь пиксели, был не просто заботливым. Он был… присваивающим. Уверенным. Таким, каким должен был быть мой взгляд.

И тут я все понял. Охерел от внезапной, леденящей догадки. Я вглядывался в его лицо на новых фото. Он выглядел… удовлетворенным. Не скорбящим другом, а человеком, который наконец-то получил то, что хотел. Он стал главным мужчиной в жизни моей семьи. И Аня смотрела на него с доверием, которого у нее ко мне уже не было задолго до «смерти». Так мне сейчас казалось…

Были еще фото, все активнее подтверждая мои страшные догадки… Вот фото с пикника — его огромная фигура на заднем плане, жарит шашлык. На фото у школы — он несет на плечах Лику, а Даня идет рядом, что-то ему оживленно рассказывая. Сукин сын занял мое место.

Нет, не в ее постели, я в этом почти был уверен. Нет же? Да ну, нееет… Аня не такая. Она останется мне верна до гробовой доски. Я ведь ее первый и уверен, что последний… Просто даже странна сама мысль, что она может изменить… Но он… Черт, он ведь точно хочет… Тот самый вечно хотящий друг, который все время участливо рядом. Как я раньше не заподозрил?!

Он был там, где должен был быть я. И самое адское — он делал это хорошо. Он был тем, кем я притворялся: сильным, надёжным, настоящим. А я был призраком, подлецом, трусом, который дрочит в съемной конуре на фотографии своей жены, оплакивающей его.

И теперь я был в аду. В аду собственного изготовления, где единственным окном в прежний рай было экран телефона. Где я, полубезумный от тоски и ревности, дрочил в темноте на старые фото своей жены, слушая, как в соседней комнате храпит женщина, которую я когда-то счел «спасением» от скуки.

Мой план смыться от тягот жизни был гениален. Но я не учел главного — став призраком, я буду сходить с ума от желания вернуться. И что тот, кого я считал своим тенью, займет мое место на солнце.

Ненависть к себе стала таким же привычным чувством, как ненависть к Светке. Я сходил с ума. Я строил фантастические планы… Сбежать от недалекой дуры, инсценировать свое возвращение, упасть перед Аней на колени и выложить все. Но страх разоблачения, страх увидеть в ее глазах не любовь, а отвращение и презрение, был сильнее.

Я был мертв. И хуже того — я был призраком, обреченным наблюдать, как живут те, кого он предал. И единственной отдушиной в этом аду была ее улыбка на старом фото, которое я сохранил с ее официальной странички вконтакте. Я любил ее. Да, теперь я это понимаю… Я ненавидел себя. И я знал, что эта пытка только начинается.

Потому что не Марк был моим главным соперником. Я сам. Идеальный. Ушедший. Когда-то вычитал у умного человека, что единственный образ, с которым человеку неподвластно конкурировать, это образ умершего. У него никогда не будет возможности накосячить и заявить о своей ничтожности…

Чтобы хоть немного заглушить боль, я бухал и тупо таращился в телефон или телевизор, скроллил, пока не вырубался… Потом опять скроллил и… Господи… Когда я увидел то самое видео, мне показалось, что сам Бог мне его послал! Все сходилось! Абсолютно все! Я нашел, кажется, способ наврать всему миру, почему меня не было… Я нашел способ… урегулировать и другие аспекты своего обременения…

Дело было за малым… Заплатить кому-то из левых старожилов среди экспатов, которые знают «мутные темы» и… действовать…

Я небрежно отпихнул ногой бутылку пиваса, от чего воняющая хмелем жидкость разлилась желтой лужей на грязному полу нашей конуры. Взял в руки телефон почти трясущимися руками и… вступил в переписку..

Спустя час у меня была уже назначена встреча в лагуне на океане.

Я шел с четким планом в голове. И был почти уверенным, что он срастется во всех его формах…

Перед тем, как принять холодный душ и одеться в нечто напоминающее чистую одежду, о понятии которой в своем абсолютном значении я уже успел забыть за год жизни со свиньей, я достал фотографию Ани, мой теперь единственный луч света в темном царстве, посмотрел на нее еще раз и провел большим пальцем по идеально красивому, улыбающемуся лицу…

Я вернусь, малышка моя… Моя любовь… девочка моя. Мать моих детей… Все будет как раньше. Абсолютно все… Черт с два этому хрену Марку. На него у меня тоже есть управа… Скоро мы снова будем вместе! Я все осознал и все понял!!!

Глава 11

АННА

Я выбрала платье. Не белое. Цвета шампань. Из мягкого атласа, скромное, до колен. Мне больше шел идеальный белый, но остановить выбор на таком цвете показалось кощунственным. Я не девочка… Я мать, вдова… Это не мой первый брак и я далеко не чиста…

И все равно, когда я надела его в день регистрации, мне показалось, что я нарядилась в костюм для чужой пьесы. Я смотрела на свое отражение — женщина с грустными глазами в элегантном платье. Невеста. Мне было неуютно и стыдно. Как будто я краду что-то, что мне не принадлежит. Память. Верность. Саму себя.

А еще щемяще больно почему-то было за Марка… Идеальный мужчина. Благородный, добрый, красивый… Идеальный… Когда он смотрел мне в глаза, крепко сжимая руку, хотелось одернуть его и крикнуть- прекрати! Не порть себе жизнь! Зачем тебе все это?! Ведь я уже б/у! Ты достоин большего! Но я трусливо молчала. Потому что втайне восхищалась им… Потому что он смог пробраться туда, куда, думала, уже никто не проберется. Я боялась этих чувств и пока с удовольствием прятала их за благодарность и закрытость, но… врать самой себе, глядя в отражение в свадебном платье, пусть и цвета шампань, сказать, что я не трепетала перед тем, как взять в руки свадебный букетик, было бы гнусной ложью…

Все юридические вопросы, связанные с признанием мужа умершим, оформлением наследства и прекращением брака, были полностью урегулированы в установленные законом сокращенные сроки. Марк взял на себя все процессуальные действия. Он подал в суд заявление о признании погибшим спустя шесть месяцев после катастрофы, когда уже и мне пришлось принять и смириться… А после вступления решения в силу организовал получение всех свидетельств в ЗАГСе и оформление прав у нотариуса. Благодаря его участию, формальности, которые могли затянуться, были завершены в течение года… Препятствий для вступления в новый брак с момента получения мною соответствующего свидетельства из органов больше не было. А вот внутреннее препятствие…

В ЗАГСе было тихо. Только мы и пара свидетелей — сестра и друг Марка. Я едва слышала слова работницы. Все плыло перед глазами. Я ловила себя на мысли: «Илья, прости. Прости меня…» Почему-то снова стало так стыдно… Он ведь там, на небесах, видит не только этот брак, который можно обставить посторонним тезисом о том, что о безутешной вдове хотят позаботиться… Нет, он там, должно быть, видел меня истинную. Видел, что мое сердце трепещит… Как почки на деревьях весной… Лопаются и все равно тянутся к солнцу, потому что невозможно ему противостоять…

Марк держал мою руку. Его ладонь была горячей, влажной. Волновался… Я уже заметила эту его черту- когда он действительно говорил важные, серьезные, искренние вещи, его ладони потели.

Он смотрел на меня так, что внутри все переворачивалось. По-женски… Его обычная сдержанность куда-то испарилась, осталась только горячая, нетерпеливая влюбленность. Я сама понимала, что сегодня все свершится… Что сегодня, наконец, мы не будем прятаться за условности и формальности…

— Наконец-то, — прошептал он мне на ухо, когда мы ждали своей очереди подписать бумаги. Его дыхание обожгло щеку. — Наконец-то ты моя, Аня. Совсем. Я столько лет ждал этого. Мечтал...

В смысле? Сердце забилось сильнее… Внутри нарастающее смятение…

Он замолчал, но в его глазах читалась какая-то торжествующая решимость. Как будто он уже перешагнул какую-то грань и назад пути нет…

Нас позвали к столу. Мы встали друг напротив друга. Работница начала говорить торжественные слова о семье, верности, союзе. Я видела только ее шевелящиеся губы. В голове гудело: «Что я делаю? Правильно ли я делаю? Не предаю ли?»

И в этот момент, когда работница произнесла: «Объявляю вас мужем и...» — дверь в зал с грохотом распахнулась.

Все было настолько странно и сюрреалистично, что я даже забыла, как дышать…

Сколько раз я представляла такую картину в фантазиях…

Сколько раз думала, что вот так же точно, откроется дверь в наш дом и на пороге появится мой муж.

И он появился!

На пороге ЗАГСА!!!

В День моей свадьбы, когда я все же дала место для новых чувств… когда я осмелилась, пусть и не без страха сказать «да» будущему…

На пороге стоял Он.

Загорелый, исхудавший, в мятом светлом костюме, который висел на нем, как на вешалке. Волосы длиннее, борода. Но глаза... Его глаза. Те самые. Они метнулись по залу, нашли меня, и в них вспыхнула такая дикая, нечеловеческая смесь боли, ярости и триумфа, что я отшатнулась, схватившись за край стола.

Тишина стала абсолютной, ледяной.

Он шагнул вперед. Его шаг был неуверенным, будто он забыл, как ходить. Он шел прямо на нас, не сводя с

Он остановился в метре от нас. Пахло от него потом, пылью дорог и чем-то чужим, тропическим. Его голос, хриплый, сорванный, разрезал тишину, как нож:

— Ты не можешь выйти замуж, Аня, — Он перевел этот жгучий взгляд на Марка, и в нем вспыхнула ненависть, способная испепелить.

— Она замужем за мной.

Мир сузился до точки. До его глаз. До этого лица, которое я оплакивала почти полтора года. Во рту пересохло. Звук не шел из горла. Я увидела, как Марк резко, почти рефлекторно, шагнул вперед, заслоняя меня собой. Его спина напряглась, кулаки сжались. Но на его лице не было шока. Было... ожидание. Как будто он знал. Как будто он ждал этого удара…

Вот это удивило даже через шок происходящего…

Я стояла между ними. Между прошлым, которое воскресло из ада, и будущим, которое разлетелось на осколки в эту секунду.

Сердце разрывалось…

Как… Как?!

Когда я уже успела поверить и смириться?!

— Аня… — сипло произнес Илья, заставляя дернуться, — поговорим, Ань?

— Не смей к ней приближаться больше! — грозно зарычал Марк, оттесняя меня назад еще дальше, — слышишь?! Тебя тут уже никто не ждет!

Илья поднял полные ненависти и горькой усмешки глаза на Марка.

— А ты, смотрю, дождался, да? — какой низкий, утробный голос… Словно бы не Илья… Словно бы это человек, который внешне еще сохраняет какие-то черты его оболочки, но внутри… — идеальный спаситель, мать его… Супермен… Вот только, Анечка… Все не так просто…

Глава 12

ИЛЬЯ

Полтора года назад

Звонок раздался через два часа после новостей. Я, уже выпивший полбутылки коньяка в съемной однушке со Светкой, увидел имя на экране и похолодел. Марк. Единственный человек, кроме Светки, кто знал, что меня не было в том самолете…

Потому что час назад, в поисках хоть какой-то точки опоры, я первый ему набрал… Марк всегда разгребал дерьмо. Он вообще любил решать ребусы. А вот я ненавидел…

— Где ты сейчас? Никуда не высовывался? — голос Марка был как стальной трос, натянутый до предела. Никаких приветствий, — Весь офис в панике. Звонят Ане. Ты понимаешь, что ты натворил?!

— Я ничего не творил! Я просто не полетел! Это же не преступление!

— Она думает, что ты среди пропавших без вести, Илья! — Марк почти выкрикнул, и Илья услышал, как он с силой затягивается сигаретой. — Твоя жена думает, что ты мертв! Твои дети! Это хуже любого преступления!

Меня как прорвало. Все, что копилось годами — усталость, раздражение, чувство ловушки — выплеснулось в эфир.

— А что я должен был делать, а?! Лететь и сдохнуть по-настоящему? Я устал, Марк! Устал от этой всей показухи! От бизнеса, который трещит по швам! От долгов, которые как удавка! От этой… идеальной картинки, которую я должен поддерживать! Я хочу с нуля! Чистого старта! Понимаешь? И судьба дает мне шанс! Билет в никуда! Я могу исчезнуть… Просто взять и исчезнуть. Пусть думают, что я мертв. Пусть Аня получит страховку, опционы, будет жить спокойно. А я… я начну все заново.

На той стороне повисло тяжелое молчание. Я слышал только ровное, мерное дыхание Марка.

— Ты спятил, — наконец произнес друг, но уже без прежней ярости. Голос был рациональный, оценивающий. — У тебя жар? Ты несешь бред…

Он снова затянулся. Чертыхнулся. Вышел из машины. Нервничал…

— Это же не фильм. Тебя будут искать. Ну, несложно же доказать, что тебя в итоге не было на борту, Илья! Рано или поздно споткнутся о твою любовницу, о деньги…

— Поэтому мне нужна помощь, — перебил его я голосом, который словно бы уже мне не принадлежал… — Твоя помощь. Ты можешь все уладить. Документы… чтобы следы вели в никуда. Деньги… с наших общих счетов. Ты же мой партнер. Ты можешь сказать, что я вывел их перед поездкой, наличными, на какие-то темные дела. А я… я отдам тебе свою долю в бизнесе. Бери все. Ни на что не претендую. Только Аньку не обидь. Не надо, конечно, и жировать им… да и с чего там жировать. Мы может и банкроты скоро будем… Кстати, ты ведь на меня можешь банкротство списать, этим компании отсрочить еще пару месяцев. Это выход, Марик… Это будет плата за тишину…

Еще одно молчание, более долгое. Я замер, прислушиваясь. Это была авантюра. Безумная ставка.

— Как ты себе это видишь, Илья? — удивительно, но сейчас в его голосе не было скепсиса. Он реально хотел выслушать меня…

— У тебя же есть выходы на консульские службы… Ну, дай им пару десятков тысяч. Пусть паспорт мне сделают левый… Только мне… Светке не надо. Про нее никто кроме тебя не знает, да и ее семейке на нее по фиг, никто не будет искать.

— И?

— И я исчезну… На Бали, например… Я там бывал. Сносно. Даже мысль была, реально дауншифтнуть, как многие… ну, перегрелся у меня движок, брат… Не потяну…

— Ты же папаша, Илья… Ты грешным делом не белку словил?

— Нет… — выдохнул я тяжело. И самому страшно стало, как серьезно я сейчас говорю…

— Хорошо, — вдруг, отчетливо и спокойно, сказал Марк. — Я помогу.

Меня тогда пронзила волна дикого облегчения, смешанного с удивлением. Я ожидал сопротивления, уговоров, угроз. Не такого… почти делового согласия…

— С… серьезно?

— Серьезно. Я возьму на себя все финансовые проблемы фирмы. Долги закрою. Документы… я и правда знаю, к кому обратиться. Деньги со счетов выведу так, будто ты их обналичил незадолго до катастрофы. Но ты должен исчезнуть насовсем, Илья Уходя уходи. Без этих твоих фиглярств…. Никаких следов. Никаких звонков Ане или кому-либо из прежней жизни. Ты становишься призраком. Договорились?

— Договорились, — поспешно сказал я, охваченный эйфорией. Я видел в этом братскую руку помощи. Жертву друга ради моей свободы. Глупец. Каким же я был глупцом…

Связь между нами была односторонней и только через зашифрованный мессенджер. За все время моего отсутствия мы связывались пару раз. Два-

— Как они? Аня как держится? Дети обо мне спрашивают?

Ответы Марка были лаконичными, как отчеты.

— Все в порядке. Аня в шоке, но держится. Детям тяжело. Дела улаживаю. Долги закрываю. Все по плану.

— Я видел фото! Ты с ними на пикнике! Ты везде, как родной!

Ответы стали холоднее, жестче.

— Кто должен был быть с ними на пикнике, Илья? Ты или я? Ты выбрал свой пляж. Я выбрал свою роль…

— Ты что, живешь в моем доме?! Оставь мою жену в покое, ты слышишь?!

— Анна — вдова. Она вправе сама решать, кого пускать в свой дом. И кто ей друг…. Занимайся своей новой семьей. Забудь старую. Ты сам этого хотел….

Это «забудь» сводило меня с ума. Я больше не мог забыть. Я скучал по детям с физической болью. И дико, до бешенства, ревновал. К каждому случайному касанию Марка на фото, к каждому его слову, обращенному к Ане. Я чувствовал, как мое место, мою жизнь медленно, но верно занимает другой…

Глава 13

ИЛЬЯ

Отчаяние заставило меня пойти на подлость. Я создал пару фейковых аккаунтов — под маской «крутого пацана из другого города» для Дани и «коммуникабельной старшей подружки-красотки» для Лики. Подобрал фотографии, влился в их круг онлайн-друзей. Дети, жаждущие внимания и нормального общения, приняли его. Я узнавал мелочи- что Даня ненавидит брокколи, что Лика боится темноты, о чем никогда не знал, когда мы жили семьей, что «дядя Марк помогает с уроками и водит в аквапарк».

Осознание накрыло кипятком вместо крови по венам… Он ждал… Ждал, пока я отступлюсь. Затаился, паршивец, и надеялся… Он воспользовался тем, что меня больше нет… Он преднамеренно решил занять мое место…

А я, лох, поверил в искренность его помощи мне в побеге… Он знал о моих привычках, о моих командировках. Кому, как не ему, было проще всего помочь «исчезнуть»? Или… не помочь, а подтолкнуть? Нашептать на пьяную голову идею о «чистом начале»? Зная мое тщеславие и склонность к авантюрам? Возможно, меня убрали с дороги. Аккуратно, без крови, используя мои же слабости и пороки. Я сам выстроил себе ловушку, а он лишь придержал дверцу, чтобы она захлопнулась.

А потом, от Лики, под видом восхищения, я выведал то, что заставило меня не откладывать с действиями…

— А у нас скоро будет праздник! Мама и дядя Марк… они будут жениться! Это пока секрет, но я тебе расскажу!..

Мир рухнул окончательно. Не в медленном падении, а в одном, оглушительном ударе. Я писал Марку, мои сообщения были полны ярости и отчаяния.

— Ты предатель! Она не выйдет для тебя! Не позволю!

Ответ пришел через час, короткий и беспощадный:

— Ты мертв, Илья. Мертвые не запрещают. Она согласилась. Сама. Прими это. Она больше не твоя. Да и не была никогда твоей. Ты лох.

И тогда решение созрело, кристаллизовалось в твердый, алмазный клинок мести и отчаяния. Потом, когда мне придется оглядываться назад, вспоминая пошагово все то, что я делал, чтобы вернуться к семье, я буду понимать, что это был настоящий аффект. Да, именно аффект. Такое можно делать только в состоянии аффекта…

Решив главный вопрос, я купил самый дешевый билет до Москвы. Оделся в то, что было — светлый, мятый костюм, купленный на острове на блошинке. Я не спал всю дорогу, глаза горели лихорадочным огнем...

Я знал дату. Вычислил по обрывкам детских постов. Я не просто возвращался. Я шел на войну. Чтобы отвоевать то, что по сути сам и подарил так легко другому, и что у меня отняли так же легко. Я шел разрушать чужое счастье, которое было построено на руинах моего собственного предательства. И первым выстрелом в этой войне должны были стать мои слова в торжественной тишине ЗАГСа:

«Ты не можешь выйти замуж. Она замужем за мной»…

Глава 14

АННА

Тишина в зале была такой густой, что даже дыхание в ней звенело. Казалось, даже свет застыл, задержавшись на фигуре в дверях. Илья стоял, слегка пошатываясь, его взгляд, горящий лихорадочным огнем, пригвоздил меня к месту. Я не чувствовала ног. Рука, все еще сжимавшая ручку для подписи, онемела.

— Илья? — это был не голос, а хриплый выдох. Звук родился где-то в глубине разорванной грудной клетки. Я увидела, как его губы дрогнули. Он сделал шаг вперед.

И в этот момент рядом со мной всё пришло в движение. Марк рванулся вперёд, не к Илье, а ко мне, заслонив собой полностью. Его спина, широкая и напряженная, стала баррикадой.

— Не подходи! — его рык заставил вздрогнуть даже работницу ЗАГСа. — Ты слышишь? Не смей к ней подходить!

— Я ее муж! — голос Ильи сорвался на крик, дикий, полный боли и ярости. Он снова шагнул, пытаясь обойти Марка. — Аня! Посмотри на меня!

Мой взгляд скользил между ними: спина Марка, твердая и знакомая, и лицо Ильи за его плечом — загорелое, изможденное, незнакомое и до боли родное одновременно. В голове что-то лопнуло. Мир накренился, поплыл яркими, бессмысленными пятнами. Звон в ушах нарастал, заглушая их голоса. Двое мужчин, напряжение между которыми звенело, как проходящие токи электричества… Это был последний образ перед тем, как пол ушел из-под ног, а потолок со свистом обрушился в темноту.

Я пришла в себя от резкого запаха нашатыря. Лежала на чьих-то коленях, а над собой видела перекошенное лицо своей сестры. Где-то рядом грохотали мужские голоса.

— Отойди, Марк, дай ей воздуху! — это был Илья.

— Ты все сделал, что хотел? Насладился спектаклем? Теперь убирайся к своей шлюхе! — это был Марк, его голос был низким, насыщенным такой ненавистью, которую я от него не слышала никогда.

Что он только что сказал?!

Я заставила себя сесть. Голова раскалывалась, но сознание было кристально ясным. Ужасно

Я посмотрела на Илью. Прямо в глаза. Те самые глаза, которые я так отчаянно искала в толпе эти полтора года…

То есть он был жив… То есть не было никакой катастрофы… Так, получается?!

— Почему? — спросила я тихо. Голос слушался с трудом. — Что случилось? У тебя были проблемы? Ты… пропал? Это было подстроено?! — в моем сознании лихорадочно строились версии, хоть какие-то оправдания. — Тебя держали насильно? Похитили?

В его глазах мелькнула мука. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, какое-то объяснение...

Но Марк был быстрее. Он не кричал. Он произнес слова отчетливо, холодно, с ледяной, беспощадной точностью, вонзая каждый слог прямо в сердце. Он смотрел не на Илью, а на меня, будто желая, чтобы я, наконец, все поняла и утратила последние иллюзии окончательно….

— Насильно? — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Он прекрасно провел время, Аня. У него не было проблем. У него была новая жизнь. У него есть другая женщина. И она появилась задолго до… его так называемой «пропажи»... Твой муж, героически «погибший» в катастрофе, этот год не боролся за выживание. Он жил с ней. Онк ней ушел… А ты… ты все эти месяцы умирала за предателя, который в это время трахал другую и мечтал навсегда о тебе забыть.

Каждое слово было как удар молотка по стеклу. Я видела, как лицо Ильи искажается от бешенства и бессилия.

— Марк, заткнись! Ты же все знал! Ты помогал! Об этом забыл рассказать?! Что твоя помощь была отнюдь не бескорыстна…

Новый удар в сердце. Меня пошатывает…

— Помогал тебе сбежать от ответственности! Помогал оставить детей без отца! — парировал Марк, наступая на него. — Но я не помогал врать ей в лицо сейчас. Правду она заслуживает! И нет, в моем случае вопрос не в корысти! Я люблю эту женщину и с ней тут сейчас не из-за тебя, ничтожества, которого уже нет в нашей жизни!

Я переводила взгляд с одного на другого. С мужа, который был мертв и воскрес предателем. С мужчины, который был моей опорой и оказался… соучастником? Мстителем? Кем?

Правда, обрушившаяся на меня, была слишком чудовищной, чтобы ее сразу осознать. Но тело отреагировало раньше разума. Меня затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы. Я обхватила себя руками, но это не помогало. Я смотрела на Илью, и в моих глазах, должно быть, отражалось не горе, а пустота. Пустота после взрыва.

— Другая? Уехал с ней? А для меня и детей погиб? — я произнесла это странное сочетание слов, будто пробуя их на вкус. Они были горькими и ядовитыми. — И… ты знал? — это уже было обращено к Марку. Мой голос сорвался. — Ты… все это время… знал? И молчал? И помогал ему?! И… ухаживал за мной?

Марк сжал губы. Его железная уверенность дала первую трещину. В его глазах промелькнуло что-то вроде вины, но лишь на долю секунды.

— Я делал то, что должен был делать. Кто-то должен был быть рядом с тобой. С детьми. После того как он вас бросил. Смысл мне было открывать тебе правду? Тебя бы это еще сильнее надломило! Ты бы в себя верить перестала… Дети… Разве они такой правды заслужили?

Это было последней каплей. Комната снова поплыла, но на этот раз я не потеряла сознание. Я просто рухнула на стул, без сил, опустошенная до дна. Передо мной стояли два мужчины. Оба лгали. Оба предали. Один сбежал, притворившись мертвым. Другой подобрал обломки моей жизни, притворяясь спасителем, скрывая страшную правду.

И я, между ними, в своем дурацком платье цвета шампань, была просто призом в их игре. Призом, который уже никому не был нужен в том виде, в каком остался — изломанный, обманутый, уничтоженный.

— Вон, — прошептала я, глядя в пространство между ними. — Вон отсюда. Оба. Оставьте меня. Оставьте моих детей…

В тишине, последовавшей за моими словами, было слышно, как падает с лица Ильи последняя надежда, и как в груди Марка с глухим стуком захлопывается дверца той клетки, которую он сам для себя построил.

— Ань, — Марк попытался сделать шаг ко мне, но я выставила руку вперед.

— Вон пошел!

— Анют! — вторил ему второй голос. Еще одного предателя, — давай нормально поговорим! Я по детям соскучился, Ань! Знаю, что все, что этот сейчас сказал, выглядит ужасно, но… все было не совсем так! Я попал в передрягу, Ань! Проблемы были! Меня в скам-центр засунули в Азии! Я чудом оттуда вырвался, Ань! Просто дай мне возможность тебе все рассказать! Нам надо поговорить! Мы ведь семья!

— Вон пошел! — произнесла я утробным, низким голосом, который я сама даже не узнала, — нет никакого «семья». Нет никакого «мы». Нас больше нет!

Глава 15

АННА

Я не помню, как вышла из здания ЗАГСа.

В памяти остались только обрывки: сестра, Лена, подхватывает меня под руку, что-то быстро говорит работнице, та испуганно кивает. Сзади — грохот захлопнувшейся двери, приглушенные мужские голоса, переходящие в рык. Илья что-то кричит Марку. Марк осаживает его стальным, шипящим шепотом. Им есть что делить. Им есть о чем спорить. Им даже есть, кого ненавидеть друг в друге…

А у меня нет ничего.

Даже ненависти. Потому что ненависть — это тоже чувство, а я — пустой сосуд, из которого вычерпали все до дна. Остался только противный, скрежещущий осадок на стенках.

Лена тащит меня к машине. Я слышу свой голос — ровный, чужой, механический:

— Отвези меня домой. К детям.

— Ань, может, ко мне? — Лена смотрит на меня с ужасом. — Тебе нельзя сейчас одной. Ты белая, как мел. Давай я позвоню...

— Нет. Домой. Я должна быть с ними…

Я не знаю, откуда во мне берется эта сила. Наверное, оттуда же, откуда у утопающего — судорога, заставляющая хвататься за воздух. Дети. Там Даня и Лика. Они не знают, что их отец жив. Они не знают, что он предатель. Они не знают, что

Что я им скажу?

«Дети, ваш папа не болел. Он просто устал от нас и уехал на Бали с тетей. А дядя Марк, который вас водил в аквапарк, знал об этом все время, но молчал, потому что хотел занять папино место»?

Какими словами это говорят восьмилетнему ребенку? Как смотрят в глаза шестилетней девочке, которая до сих пор вздрагивает, когда слышит слово «папа»?

Я сижу на пассажирском сиденье и смотрю в одну точку. За окном проплывает город. Люди спешат по своим делам. Солнце светит. Мир не рухнул. Он продолжает вращаться с равнодушием часового механизма. Только мой мир разлетелся на осколки, и эти осколки теперь режут изнутри. Словно бы крушение… моего самолета… И реально ведь, получается, для меня авиакатастрофа все равно была…

— Ань, — Лена осторожно трогает меня за плечо, когда мы останавливаемся на светофоре. — Ты как?

— Я хочу понять одну вещь, — говорю я, не поворачивая головы. — Ты знала?

Лена вздрагивает.

— Что? Нет! Ань, ты что! Я ничего не знала! Я клянусь тебе! Я думала, он погиб!

— Хорошо, — перебиваю я. — Верю.

И действительно верю. Лена не умеет врать. Если бы она знала, она бы спалилась в первую же минуту. Она слишком эмоциональная, слишком живая. Не то что я теперь. Самое ужасное, что я сейчас всех подозреваю…

— Но Марк... — Лена мнется. — Ань, ты уверена, что он... ну, что он специально? Может, он правда хотел тебя защитить?

Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что в этой темноте, куда я провалилась, нет места для адвокатов. Есть только факты: Марк знал. Марк помог Илье сбежать. Марк полтора года смотрел, как я умираю от горя, и молчал. А потом... потом ждал. Приручал. Занимал место.

Он говорил, что любит. Может, и правда любит. Но разве любовь строится на лжи? Разве можно войти в чужой дом через дверь, которую запер предатель, и назвать это спасением?

Мы подъезжаем к поселку. Знакомые улицы, знакомые дома. Наш — светлый, двухэтажный, с яблоневым садом, который мы с Ильей сажали вместе. Дура. Какая же я дура. Я поливала эти яблони, думая о нас. А он в это время, наверное, поливал чем-то другим свою... Ту, ради которой он притворился мертвым.

В горле встает ком. Тошнота подкатывает к горлу, но я давлю ее усилием воли. Не сейчас. Потом. Дома. В ванной. Когда никто не увидит.

Лена паркуется у калитки. Я выхожу, и ноги подкашиваются. Приходится ухватиться за машину, чтобы не упасть. Лена бросается ко мне, но я отстраняюсь.

— Я сама.

— Ань, давай я зайду? Посижу с тобой? Детей уложу? Ты же...

— Нет. — Я смотрю на нее. В ее глазах слезы. Она переживает. Ей правда больно. Но она не понимает главного: мне сейчас нельзя быть с кем-то. Я не вынесу чужого сочувствия. Оно раздавит. Я должна справиться сама. Или не справиться — это уж как выйдет. — Лен, пожалуйста. Я позвоню. Если что — позвоню. Но сейчас мне нужно побыть одной. С ними…

Она колеблется. Вижу, как ей хочется спорить, возражать, защищать. Но что-то в моем лице, наверное, останавливает.

— Хорошо. — Она обнимает меня, быстро и крепко. — Но ты звони. В любое время. Я приеду.

— Спасибо.

Я иду к дому. Ключи звенят в руках. Странно, руки не трясутся. Вообще ничего не трясется. Внутри — вакуум. Такое ощущение, что меня заморозили, а потом разморозили неправильно, и теперь я существую в режиме энергосбережения.

Дверь открывается. Из прихожей слышны голоса — няня возится с детьми в гостиной.

— Мама! — Лика первой вылетает навстречу. Она в пижаме, с зайцем под мышкой, щеки розовые после ванны. — Мамочка, ты пришла! А мы тебя ждали! А дядя Марк где? А как же свадьба?

Я приседаю, обнимаю ее. Вдыхаю запах детского шампуня. Самый родной запах в мире.

— Дядя Марк... сегодня не придет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У него дела.

— А завтра? — Даня появляется в дверях гостиной. Смотрит на меня с подозрением. Дети — они чувствуют. У них радар на материнское состояние настроен точнее любого прибора. — Он обещал в воскресенье в кино.

— Даниил, — я встаю, беру себя в руки. — Мы поговорим об этом завтра. Хорошо? Сейчас поздно. Вам пора спать.

— Но мультик! — тянет Лика.

— Без мультика. — Я целую ее в макушку. — Идем. Я вам почитаю.

Чтение становится спасением. Я сижу на краю кровати Лики, раскрываю книжку про Винни-Пуха и читаю механически, не вникая в слова. Главное — ритм. Главное — не сорваться. Лика засыпает быстро, уткнувшись носом в зайца. Даня дольше ворочается, но тоже сдается.

Я сижу в темноте, слушая их дыхание, и думаю: как я скажу им завтра? Что я скажу? «Ваш папа не умер, он просто вас не любил»? Нет. Этого я не скажу никогда. Пусть лучше думают, что он погиб героем, чем узнают правду. Для детей он останется тем, кем был — папой, который улетел в командировку и не вернулся. Я не отниму у них эту память. Даже если она фальшивая. Даже если ради этого мне придется врать им всю жизнь.

Но внутри, в той черной пустоте, где недавно было сердце, поднимается что-то другое. Не боль. Не гнев. Агония. Чистая, беспримесная агония осознания.

Я перебираю в голове каждый день полутора годов. Каждую минуту, когда я рыдала в подушку. Каждую ночь, когда не могла уснуть без таблеток. Каждый детский вопрос «а когда папа вернется?», на который я придумывала безобидные отговорки. И все это время он был там. Живой. Здоровый. С ней.

С женщиной, которую я не знаю. С женщиной, из-за которой он обменял нас на тропический рай.

Мой брак с Ильей... Он был ненастоящим. Осознание приходит не сразу, оно наползает медленно, как туман. Все эти годы я любила не человека, а картинку. Идеального мужа, отца, семьянина. А настоящий

А Марк... Марк, который был рядом. Который держал за руку, когда я тонула. Который кормил детей и чинил кран. Который ждал полтора года и дождался-таки моего «да». Он использовал мое горе. Он вошел в дом через черный ход предательства и поселился в моем сердце под видом спасителя.

Я ненавижу Илью. Я ненавижу Марка. Но больше всего я ненавижу себя — за то, что повелась. За то, что позволила себя утешить. За то, что открылась. За то, что, стоя в том дурацком платье цвета шампань, чувствовала не только страх, но и... надежду. Трепет. Женскую радость от того, что меня выбрали.

Идиотка. Какая же я идиотка…

Дети засыпают. Я сижу еще несколько минут, потом встаю, на цыпочках выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Спускаюсь вниз. В гостиной горит торшер, который забыла выключить няня. Я выключаю его, погружая комнату в темноту, и прохожу на кухню.

Ноги несут меня к стойке. К той самой, где год и шесть месяцев назад разбилась чашка с кофе, когда диктор объявил о катастрофе. Я провожу рукой по гладкой поверхности мрамора. Холодный. Как все в моей жизни теперь…

Звонок. Лена. Я сбрасываю. Пишет сообщение: «Ань, ты как? Нужна тебе?»

Я смотрю на экран. Нужна. Очень. Чтобы обняла. Чтобы разревелась в ее плечо. Чтобы не было так страшно в этом доме, где каждый угол пропитан ложью.

Пальцы набирают ответ: «Нет. Я справлюсь. Мне надо побыть одной. Подумать. Завтра позвоню».

Отправляю и выключаю звук. Телефон ложится на столешницу экраном вниз. Я наливаю себе воды. Пью большими глотками, пытаясь затолкать обратно слезы, которые подступают к горлу. Не получается. Слезы все равно текут — тихо, беззвучно, по щекам, в стакан, на платье цвета шампань, которое я так и не сняла.

Я смотрю в темное окно. За стеклом — сад. Голые ветки яблонь качаются на ветру. Где-то там, в глубине, скрипит старая калитка. Звук тоскливый, заунывный. Как будто сам дом оплакивает вместе со мной.

Я думаю о том, что будет завтра. О том, как жить дальше. О том, что мое будущее, которое я с таким трудом выстроила из пепла, рассыпалось в один день. Нет, в один час. В одну минуту. В тот момент, когда дверь ЗАГСа распахнулась и на пороге появился он.

Телефон на столешнице вибрирует коротко — смс. Я не смотрю. Потом еще раз. И еще. Наверное, Лена. Или Марк. Или даже Илья — нашел же он как-то ЗАГС, вспомнит и старый номер, пусть и стер его из своей жизни. Пусть. Мне плевать. Я не отвечу.

В доме тихо. Только ветер шуршит за окнами и где-то в системе отопления тикают трубы. Обычные ночные звуки. Раньше я их не замечала. Сейчас каждый звук отдается в пустоте, как удар.

Я ставлю стакан в раковину, поворачиваюсь... и замираю.

Звук. Другой. Не ветер. Не трубы.

Скрип половицы. Наверху. Там, где детские.

Сердце пропускает удар. Я вслушиваюсь до звона в ушах. Тишина. Наверное, показалось. Наверное, дом оседает. Старый же...

И тут — снова. Шорох. Легкий, крадущийся. Кто-то идет по коридору второго этажа…

Глава 16

ИЛЬЯ

Я был дома. Странное ощущение… Впервые за полтора года я был дома. Сердце, которое уже несколько часов колотилось где-то в горле от бешенства и отчаяния после сцены в ЗАГСе, рухнуло вниз и замерло.

Я вышел оттуда и не знал, куда себя деть. Марк уехал сразу, бросив пару фраз через плечо, что-то про то, что я труп и что я пожалею. А я остался один в этом городе, где все дышало предательством. Моим предательством.

Я бродил по улицам, как неприкаянный. Зашел в какой-то круглосуточный магазин, купил сигарет — бросил пять лет назад и курил только после секса с любовницей, но сейчас было плевать. Курил на лавочке, глядя на пустую дорогу, и внутри все выворачивало наизнанку. Мой город и не мой. Моя жизнь и не моя…

Марк успел первым, когда я пытался оправдаться, за время перелета выстроив в голове цельную концепцию, которая теперь подтверждалась еще и моими действиями. Но он был неумолим. Дружило закадычный… Брут… Вонзил нож и провернул. «Другая женщина». «Трахал другую». Красиво, ничего не скажешь. Чистая правда, но поданная так, что я в его версии выглядел монстром, а он — благородным рыцарем, который всего лишь подобрал брошенную жену.

А то, что этот рыцарь сам организовал мое исчезновение? Что он так охотно помогал? Что он пользовался моей слабостью, моим срывом, моим временным помешательством? Это он, конечно, умолчал…

Я дошел до дома пешком. Три километра от города. Шел и смотрел на знакомые с детства повороты. Мы купили этот дом, когда Лика только родилась. Я думал, здесь мы состаримся. Думал, здесь будут бегать внуки. Думал…

Калитка была не заперта. Я толкнул ее и вошел в сад. Яблони, которые мы сажали вместе с Аней, стояли голые, с мокрыми после ранневесеннего дождя ветками. В окнах горел свет. На втором этаже — детская. Я знал. Я уже представлял, как поднимусь туда, обниму их…

В тот момент во мне боролись двое. Один — тот самый трус, который сбежал на Бали, — шептал: «Уходи. Ты все разрушил. Ты никто». Второй — отец, мужчина, собственник — рвался в бой. Она моя жена! Они мои дети! Я имею право!

Я обошел дом, нашел запасной ключ под камнем у крыльца. Он все еще там лежал. Мы всегда его там прятали. Решили так, когда я в первый раз приехал «из командировки» домой, а Аня была на занятиях. Наврал, что в гостинице забыл, а на самом деле на хате у моей бабенки… Вот с того дня и решили сделать такой наш маленький секретик… Ни разу не пользовались.

Я вошел тихо. Осторожно ступал по плитке в прихожей, стараясь не скрипеть. Слышал, как на кухне журчит вода. Аня. Я узнал бы этот звук из тысячи. То, как она наливает воду. То, как ставит стакан на столешницу. Это было частью меня, частью той жизни, которую я добровольно убил.

Я замер в тени коридора. Смотрел на нее. Она стояла ко мне спиной, в этом дурацком платье цвета шампань. Платье невесты. Платье для другого. Волосы растрепаны, плечи опущены. Она смотрела в окно, на сад, и даже со спины было видно, как ей больно. Как ей плохо. Как она одна…

И тут я сорвался. Вместо того чтобы выйти, подойти, обнять, сказать что-то нормальное, человеческое, — я полез наверх. К детям. Как вор. Как последний идиот…

Я хотел их увидеть. Просто увидеть. Украдкой. Хотя бы во сне. Я поднялся по лестнице, стараясь ступать бесшумно, и пошел по коридору к комнате Лики. Дверь была приоткрыта. Я заглянул.

Она лежала в своей кроватке, обняв зайца. Моя дочь. Моя маленькая девочка. Она выросла. Когда я уезжал, она была совсем крохой, а сейчас… Я смотрел на нее, и внутри все разрывалось на части. Глаза защипало. Я не плакал… я не помню, когда плакал в последний раз. Наверное, никогда. Но сейчас… сейчас слезы подступили к горлу, душили, не давали дышать.

— Папа?

Голос прозвучал как гром среди ясного неба. Лика открыла глаза и смотрела на меня. Не испуганно. Не удивленно. Она просто смотрела, будто видела привидение. Или будто ждала.

— Папа, ты вернулся? — прошептала она. — А мама сказала, что ты в командировке…

Я не выдержал. Шагнул в комнату, присел на край кровати, погладил ее по голове. Такая мягкая, теплая…

— Я вернулся, дочка, — прошептал я, и голос предательски дрогнул. — Я вернулся.

— А дядя Марк говорил, что ты на небе, — серьезно сказала Лика. — А я не верила. Я знала, что ты живой. Я чувствовала…

Я замер. Дядя Марк говорил… Этот урод говорил моим детям, что я мертв?! Он просто отрезал меня от них окончательно… Да, сейчас я понимаю, как же коварен он был…

— Я живой, малышка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я всегда был живой. Просто… так получилось.

— А ты останешься? — Лика смотрела на меня с такой надеждой, что сердце сжалось в кулак. — Ты больше не уйдешь? Ты же не снишься мне?!

— Я… — я не знал, что ответить. Я хотел остаться. Хотел кричать, что останусь навсегда. Но я не имел права. Не сейчас. Мне надо сначала Аню убедить…

И в этот момент сзади раздался голос. Тихий. Страшный. Ледяной.

— Илья. Встал. Отошел от нее…

Я обернулся. В дверях стояла Аня. Бледная, как полотно, с глазами, полными такого ужаса и боли, что мне стало физически холодно. Но в этом ужасе уже не было прежней любви. Только страх. Страх за детей. И ненависть. Глубокая, как океан, от которого мне было тошно последние полгода…

— Аня, я только… — начал я, поднимаясь.

— Я сказала: отошел от нее, — повторила она шепотом, — ты не смеешь к ним прикасаться. Ты не смеешь к ним подходить. Ты мертв, Илья. Для них ты мертв…

Лика захныкала.

В голове запульсировало от отчаяния.

— Аня, — я шагнул к ней, пытаясь взять за руку, увести из детской, чтобы не пугать Лику. — Давай спустимся. Поговорим. Только не здесь. Не при ней.

Она дернулась, как от удара током, и отшатнулась в коридор. Я вышел за ней, прикрыв дверь в детскую. Мы стояли друг напротив друга в полумраке коридора. Между нами — пропасть в полтора года лжи. И двое детей за стеной, которые не должны этого слышать.

— Ты ворвался в мой дом, — зашипела она, и в глазах стояли слезы, которые она сдерживала из последних сил. — Ты пробрался как вор. Ты посмел тронуть моего ребенка. Ты…

— Моего ребенка! — перебил я, и во мне вскипело то самое, что гнало меня сюда через полмира. — Моих детей, Аня! Я их отец! Я имею право!

— Ты потерял это право, когда притворился мертвым! — выкрикнула она, забыв о тишине. — Когда выбрал другую! Когда сбежал, как трус!

— Я не сбегал! — зарычал я, сжимая кулаки. — Были обстоятельства! Ты даже не знаешь всей правды!

Лика за дверью заплакала сильнее.

Лицо Ани стало каменным.

— Иди вниз, — злобно она прошипела, — мне нужно успокоить дочь. Сказать, что ей приснился кошмар…

Она быстро зашла обратно к дочери, захлопнув дверь у моего носа. К сыну идти не решился. Спустился на кухню. В нерешительности сел за остров. Глаз упал на нашу кофемашину… Каждое утро она мне делала кофе, кормила… Это был наш мир. Мир, который все еще был знаком до последней детали, но в котором уже не было мне места…

Она спустилась через полчаса. Когда взгляд напоролся на меня, глубоко и раздраженно выдохнула.

— Я ожидала, что ты уберешься, Илья. Что непонятного?

— Аня, давай поговорим… Выслушай мою правду, а?!

— Ах, правду? — Аня усмехнулась. — Так твой правда и так понятна. Правда в том, что ты жив. Что ты полтора года где-то шлялся, пока я… — ее голос сорвался, — пока я думала, что ты погиб дикой, мучительной смертью и даже трупа твоего нет, даже прах невозможно упокоить. Пока дети спрашивали, где папа. Пока я ночами не спала, рыдала в подушку. А ты… ты…

— А что я?! — взорвался я, и слова понеслись сами, оправдывая, объясняя, но звучало все это жалко даже для меня самого. Все так понятно, рельефно вырисовывающиеся во время полета, пока я репетировал, аргумента, на поверку оказались замком на песке. Я сыпался… — Я запутался! Устал! Долги, проблемы, бизнес летел в пропасть! Я думал, так будет лучше для всех! Страховка, свобода, новая жизнь… Я не планировал это! Так получилось! Кризис среднего возраста, Аня! А потом… Потом я попал в скам-центр. Потом…

Она молчала. Страшно было это

— Это Марк! — выкрикнул я, хватаясь за последний аргумент. — Это он помог мне! Он все организовал! Паспорт, деньги, исчезновение! Он знал все с самого начала и молчал! А сам… сам ждал своего часа! Он охотился за тобой, Аня! За этим домом! За бизнесом!

— Заткнись! — крикнула она, закрывая уши руками. — Заткнись! Я не верю ни одному твоему слову!

Я шагнул к ней, схватил за запястья, отвел руки от ушей, заставляя смотреть мне в глаза. Она дергалась, пыталась вырваться, но я держал крепко.

— А зря! Потому что это правда! Марк — не герой! Он расставил нам ловушку! И тебе, и мне! Он хотел получить тебя любой ценой! И он ее получил! Еще чуть-чуть — и получил бы окончательно! Да, я был неправ, я урод и изменщик, но знаешь что, Ань?! Нет на свете мужика, который бы хоть раз не изменил! У нас иначе все! Ты главного не слышишь! Марк обманом вытравил меня на это проклятое Бали, а там меня обманом, думаю, по его наводке, затащили в скам-центр! Знаешь, что это такое? Это когда у тебя забирают документы, когда тебя запирают и делают рабом! Я сутками напролет звонил и писал в интернете, разводя людей, а если ослушивался, меня избивали! Понятно?! Вот цена моего предательства!

Про скам-центр, я считаю, идея была гениальной. Тема реально на слуху, реально мутная. Потому что на расстоянии, через границы, ничего не узнаешь и не докажешь. Я-то теперь знал точно…

— Всех, кто ослушивался, они не только избивали, но могли и на органы продать! Я видел это, Аня! Я такого насмотрелся. На этом… сказочном Бали… Вот уж точно… Сказочно. Нае. Бали.

— Пусти! — она вырывалась, и в ее глазах был уже не только ужас, но и бешенство. — Пусти меня, подлец! Не хочу ничего слушать!

— Не пущу! — рычал я, наступая на нее, прижимая к стене. Какая-то дикая, животно-самоцовая энергия внутри вдруг родилась. Я хотел ее зверски. Мне казалось, если я сейчас это сделаю, то все выправится. Он трахал ее уже? Проклятый Марк! — Ты моя жена! У нас семья! У нас дети! И я никому тебя не отдам! Ни Марку, никому! Ты слышишь? Я твой муж! Законный! Это мой дом, там рядом спят мои дети! И я не позволю какому-то…

Она плюнула мне в лицо.

Я опешил. На секунду ослабил хватку. Этого хватило. Она вырвалась, отскочила, и в ее руке блеснуло лезвие. Маленький перочинный ножик, который всегда лежал на тумбочке в прихожей — я сам когда-то купил его, чтобы вскрывать посылки.

— Не подходи, — выдохнула она, выставив нож перед собой. — Не подходи, Илья. Я серьезно.

— Аня, ты с ума сошла? — я шагнул к ней, не веря, что это происходит. — Убери! Я тебя не узнаю… Ты ведь не такая была! Между нами было все не так…

— А я тебя тоже не узнаю, Илья! Более того, я тебя, оказывается, вовсе и не знала… — Не подходи! — закричала она еще громче. Она не шутила сейчас.... — Ты уже убил меня! Ты убил ту женщину, которая тебя любила! Которую ты предал! Меня больше нет, Илья! И тебя здесь быть не должно! Нас больше нет!

— Я хочу поговорить с детьми, — сказал я, пытаясь взять себя в руки, сменить тактику. — Я имею право их видеть. Я их отец. Они должны знать, что я жив! Суд мне это право даст.

— Суд? — она рассмеялась, и смех был истерический, на грани. — Ты хочешь идти в суд? Ты, официально мертвый? Ты, чье исчезновение признано законно? Как ты оправдаешь то, что тебя не было на борту? Я страховку за тебя получила, Илюша… Дети, думаешь, примут тебя с распростертыми объятиями?! Ты, кто бросил семью и появился через полтора года? Да тебя никто слушать не станет! Ты для всех — призрак!

Она была права. Черт возьми, она была права во всем. Юридически я — никто. Человек без документов, без имени, без прошлого. Марк позаботился… Любое телодвижение- проблемы с законом…

— Но я могу восстановить все, — упрямо сказал я, делая еще шаг, прощупывая ее гнев, — Я докажу, что я — это я. Что я жив. Что я…

— Не подходи! — она взмахнула ножом, и лезвие полоснуло меня по руке, которую я выставил инстинктивно. Неглубоко, но больно. Кровь выступила темными каплями.

— Аня! — зарычал я от боли и отчаяния. — Остановись!

— Уходи, — сказала она тихо, глядя на кровь на лезвии расширенными глазами. — Уходи, Илья. Пожалуйста. Уходи, пока я не позвонила в полицию. Уходи, пока я не закричала по-настоящему. Уходи и никогда не приближайся к моим детям.

— К нашим…

— К моим! — перебила она, и в голосе зазвенела сталь. — Ты сам отказался от них. Ты сам выбрал другую жизнь. Теперь живи в ней. А нас оставь в покое. Мы уже похоронили тебя один раз. Второй раз не переживем.

— Отошел от нее, — раздался позади грозный мужской рык.

Хорошо мне знакомый.

Ненавистный.

Рык соперника.

Я развернулся и вперился полными ярости и ненависти глазами в Марка, стоящего сейчас в дверях.

Глава 17

ИЛЬЯ

Марк стоял в дверях кухни. Огромный, как скала, в темной куртке, с лицом, высеченным из гранита. В руке он сжимал ключи от машины — видимо, ворвался без стука. Тварь, ключи от моего дома!!! Глаза горели холодным, расчетливым бешенством. Никакой растерянности. Никакого удивления. Он знал, что я здесь. Он ждал этого.

— Отошел от нее, — повторил он, и голос его прозвучал как удар грома в тишине кухни. — Быстро.

Я не отошел. Я, наоборот, шагнул вперед, заслоняя Аню собой. Дурацкий, ненужный жест — она сама только что чуть не полоснула меня ножом. Но в присутствии этого человека, этого Иуды, у меня включились древние, животные инстинкты. Самка моя. Территория моя. Не отдам…

— А то что? — усмехнулся я. — Вызовешь полицию? Расскажешь им, как помогал мне сбежать? Как покрывал меня полтора года? Думаешь, они не захотят узнать, куда делись деньги

Он даже не моргнул.

— Деньги? — переспросил он, делая шаг вперед. — Ты про те деньги, которые сам снял перед «гибелью»? Про те, которые ты спустил на свою дешевую шлюху и билеты в один конец? У меня все чеки, Илья. Все переводы. Ты думал, я идиот? Я подстраховался.

Аня за моей спиной не двигалась. Я слышал только ее дыхание — частое, рваное. Она сжимала нож, и я не знал, против кого она его направит в следующую секунду.

— Ты подстраховался? — я рассмеялся. Смех вышел злым, истеричным. — Ты просто спланировал все с самого начала! Ты ждал момента, когда я сорвусь! Ты подталкивал меня к этому краю, Марк! Я помню твои слова — «ты имеешь право на счастье», «иногда нужно все бросить», «я прикрою». Ты не прикрывал! Ты расчищал себе дорогу!

Марк усмехнулся. Спокойно, уверенно. Как будто я был тараканом, который вздумал спорить с человеком.

— Ты сам выбрал свою дорогу, Илья. Я тебя не заставлял совать член в кого попало. Я тебя не заставлял врать жене. Я тебя не заставлял притворяться мертвым, когда услышал про катастрофу. Это был твой выбор. Твое решение. Твоя гениальная идея — начать новую жизнь с чистой страницы. Я всего лишь не стал тебя отговаривать.

— Потому что ты хотел ее! — я ткнул пальцем назад, в сторону Ани, даже не оборачиваясь. — Ты хотел ее все эти годы! Ты ждал, когда я оступлюсь, чтобы подобрать!

Марк посмотрел не на меня. На Аню. Через мое плечо. И в его взгляде, жестком и одновременно умоляющем, промелькнуло что-то, отчего у меня внутри все перевернулось. Он не отрицал. Он не говорил «нет». Он просто смотрел на нее с такой тоской и болью, что даже я, его враг, почувствовал — это правда. Все это время. Все эти годы. Он смотрел на мою жену глазами, полными любви и желания, а я, слепой идиот, ничего не замечал.

— Аня, — сказал Марк тихо. — Я не планировал этого. Я не хотел, чтобы так вышло. Но когда он ушел, когда он бросил вас... я не мог оставить тебя одну. Я не мог смотреть, как ты гибнешь. Да, я знал, что он жив. Да, я помог ему убраться с дороги. Но я помогал не себе. Я помогал тебе. Чтобы ты не жила с человеком, который тебя не достоин. Который променял тебя на дешевку.

— Заткнись! — рявкнул я, бросаясь на него.

Я не знаю, что я хотел сделать. Ударить? Задушить? Просто почувствовать, как мои кулаки встречаются с его ненавистным лицом. Я замахнулся — и провалился в пустоту.

Марк уклонился легко, будто танцевал. А потом его кулак впечатался мне в челюсть с такой силой, что в глазах вспыхнули фейерверки. Я отлетел к холодильнику, ударился спиной, сполз на пол. Во рту стало солоно от крови.

— Не смей, — сказал Марк, нависая надо мной. — Не смей приближаться к ней. Не смей трогать детей. Ты — ноль. Ты — пустое место. Ты умер для всех. И я сделаю все, чтобы ты остался мертвым.

Я поднялся, шатаясь. В голове гудело, челюсть ныла, но адреналин гнал вперед. Я снова бросился на него. Мы сцепились, как два пса, покатились по кухне, сшибая стулья, разбивая посуду. Я чувствовал запах его пота, его злость, его силу. Он был сильнее. Он всегда был сильнее. Но я был отчаяннее.

— Хватит!

Крик Ани прозвучал как выстрел. Мы замерли, сжимая друг друга в мертвой хватке, и повернули головы.

Она стояла в углу кухни, прижавшись спиной к стене. Лицо белое, глаза огромные, черные от ужаса. В руке она все еще сжимала нож, но он был опущен. Она смотрела на нас — двух мужиков, которые только что дрались на ее кухне, как звери, — и в ее взгляде не было ничего. Ни любви. Ни ненависти. Ни страха. Только пустота.

— Хватит, — повторила она тихо, и голос ее дрожал. — Вы оба... убирайтесь. Немедленно.

— Аня, — Марк отпустил меня, шагнул к ней. — Аня, послушай...

— Не подходи! — Она снова вскинула нож, и на этот раз лезвие смотрело прямо в его грудь. — Не подходи ко мне. Никогда. Ты слышишь? Ты... ты знал. Ты все знал и молчал. Ты давал мне надежду, ты был рядом, ты... ты целовал меня, зная, что мой муж жив! Что он сбежал к другой! Ты не спасатель, Марк. Ты охотник. Ты ждал своего часа.

— Я ждал, потому что любил! — выкрикнул Марк! Настоящая, живая, человеческая боль сочилась из него. — Я ждал, потому что надеялся! Он не стоил тебя никогда, Аня! Я видел это с первого дня вашей свадьбы!

— А ты стоишь? — усмехнулась она горько. — Ты, который помог ему сбежать? Который покрывал его ложь? Который играл со мной в благородство, зная правду? Вы оба... вы оба одинаковые. Вы оба использовали меня. Ты — чтобы получить. Он — чтобы сбежать. А я... я просто дура, которая поверила.

— Аня...

— Убирайтесь! — закричала она, и в голосе ее было столько отчаяния, что даже у меня, предателя и труса, сердце сжалось. — Убирайтесь оба! И чтобы я вас больше не видела! Ни здесь, нигде! Вы мертвы для меня! Оба!

Я посмотрел на Марка. Он стоял, опустив голову, и впервые в жизни выглядел не победителем, а проигравшим. Таким же жалким, как я. Таким же раздавленным.

— Илья, — тихо сказала Аня, и я вздрогнул от своего имени. — Если ты еще раз подойдешь к моим детям, я... я убью тебя. Клянусь. Я убью тебя собственноручно…

Она не кричала. Она говорила тихо, спокойно, и от этого спокойствия становилось по-настоящему страшно. Потому что в ее глазах горел тот самый огонь, который способен сжечь дотла.

Я поднялся с пола, вытер кровь с разбитой губы. Посмотрел на Марка. Он стоял, вцепившись в спинку стула, и не двигался.

— Ты слышал? — спросил я его хрипло. — Пошли. Она сказала — оба.

Он поднял на меня глаза. В них была такая ненависть, что я на секунду испугался

Я задержался на пороге. Обернулся. Аня стояла все там же, у стены, с ножом в опущенной руке. Вся сжавшись в комок, маленькая, беззащитная и одновременно сильная, как сталь. Она смотрела сквозь меня, сквозь стены, сквозь время. В никуда.

Глава 18

ИЛЬЯ

Я вышел.

На улице было холодно. Весенняя ночь, сырая, промозглая. Марк стоял у своей машины, курил, жадно затягиваясь. Я подошел к нему.

— Что теперь? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сплюнул под ноги.

— А теперь, Илья, ты будешь делать то, что должен был сделать полтора года назад. Ты исчезнешь. По-настоящему. Без шанса на возвращение.

— А ты? — усмехнулся я.

— А я... А я буду жить с тем, что натворил. И с тем, что потерял. Мы оба ее потеряли, Илья. Ты — когда сбежал. Я — когда решил, что имею право решать за нее. Мы оба... мудаки.

Он затушил сигарету, сел в машину и уехал. А я остался стоять у калитки своего дома, глядя на свет в окнах, который горел для других. Для детей. Для памяти. Но не для меня.

Не знал, что делать дальше. Потому что надежды не было. Не было даже иллюзии. Была только пустота, холод и запах весенней земли, который когда-то казался мне запахом жизни, а теперь пах смертью…

Я сидел на лавочке у какого-то круглосуточного магазина и тупо смотрел на витрину. За стеклом горел яркий свет, полки ломились от еды, а у меня в кармане не было ни копейки. Даже на кофе. Телефон разрядился. Документов нет. Дома нет. Семьи нет…

Марк уехал, бросив меня здесь, как нашкодившего пса.

Я сжал голову руками и попытался думать холодно. Злость на Марка, на Аню, на самого себя кипела внутри, застилая глаза. Но где-то на дне этого кипятка начала оформляться ледяная мысль. Четкая, как хирургический скальпель.

У меня нет ничего. Но у меня есть знание…

А что, если сделать из жертвы хищников? Что, если все перевернуть? Терять мне было нечего…

Я знаю то, что может разрушить ее окончательно. Или... заставить ее плясать под мою дудку.

Страховка.

Аня получила страховку за мою смерть. Я слышал это собственными ушами сегодня ночью, когда она кричала мне в лицо: «Я страховку за тебя получила, Илюша!» Если я объявлюсь официально, если пойду в полицию и докажу, что я жив, ее обвинят в мошенничестве. Крупная сумма, умышленное сокрытие — это срок. Реальный срок. Еще и Марка вплету. Он ведь подкупил авиакомпанию… Из припугну- они сразу скажут только то, что будет выгодно, чтобы от себя отвести подозрения. Скажут, что ничего не знали о махинациях…

Я усмехнулся своим мыслям. Грязно, подло, отвратительно. Именно то, что нужно. Она выгнала меня, оскорбила, унизила. А ведь я — отец ее детей. Я имею право быть рядом. Если она не хочет по-хорошему, будет по-плохому. Шлюха… Трахалась с ним, пока меня не было! Пока я был типа как мертв!

Я поднялся с лавочки и, не торопясь, побрел обратно к дому. Светало. Серое, промозглое утро пробивалось сквозь тучи. Холод пробирал до костей, но внутри горел огонь — злой, решительный.

Я знал, что Аня рано встает. Всегда вставала. Детей в школу, завтрак, дела. Я подожду у калитки. Она не сможет не выйти.

Она вышла в половине восьмого. В пуховике, накинутом на плечи, с телефоном в руке. Увидела меня — и замерла. Лицо стало белым, потом вспыхнуло румянцем гнева.

— Ты опять? — прошипела она, сжимая кулаки. — Я же сказала: убирайся! Ты хочешь, чтобы я вызвала полицию?

— Вызывай, — сказал я спокойно. Даже слишком спокойно. — Только подумай, что ты им скажешь. Что твой муж, который числится погибшим, стоит у твоего дома и ты его не пускаешь? Или что ты получала страховку за мертвеца, который оказался живым? Что твой любовничек занимался всеми бумагами и вы решили пожениться… Что тебя развели противозаконно, так как я жив… И вообще, был пропавшим без вести, так что развестись ты не могла. Ты преступница, Аня. Может и я не святой, но ты тоже та еще штучка… мы стоим друг друга…

Она побледнела еще сильнее. Губы задрожали.

— Что ты несешь?

— То, что слышишь, Аня. Я жив. Юридически — мертв, но фактически — вот он я. Стою перед тобой. Если я пойду в полицию и заявлю о себе, начнется расследование. Страховку получила. Крупную сумму, я помню. И что сделает следствие? Правильно. Обвинит тебя в мошенничестве. Потому что ты могла знать, что я жив… А я был в скам-центре, у меня даже свидетельства есть. Может это вы меня со своим любовничком туда и упрятали… Ты будешь отрицать, но это все только слова. Даже если ты ни при чем и не знала, то сейчас уже знаешь. И молчишь. Это соучастие, Аня.

Она смотрела на меня с ужасом. Тот самый ужас, который я хотел увидеть. Рычаг давления сработал.

— Ты... ты не посмеешь, — выдохнула она. — Ты же отец моих детей. Ты не захочешь, чтобы их мать села в тюрьму.

— А зачем мне тюрьма? — я шагнул ближе. — Я не хочу тебя топить, Аня. Я хочу нормальной жизни. Хочу быть с детьми. Хочу, чтобы ты приняла меня обратно. Чтобы мы забыли этот кошмар и жили, как раньше.

— Как раньше? — ее голос сорвался на крик. — Ты сбежал к любовнице, бросил нас умирать, а теперь хочешь «как раньше»? Да ты в своем уме?

— В своем, — жестко ответил я. — И сейчас не тебе меня судить. Ты думаешь, Марк лучше? Он помогал мне, зная все, и молчал, пока укладывал тебя в постель. Он такой же подлец. Но речь не о нем. Речь о тебе и детях. Ты хочешь, чтобы они росли без матери? Чтобы их мать сидела в тюрьме за страховое мошенничество, пока я буду доказывать, что я

— Ты невиновен? — она рассмеялась, но смех вышел истерическим. — Ты бросил семью! Ты инсценировал свою смерть!

— Ничего я не инсценировал, — перебил я. — Я просто не полетел на том самолете. Это не преступление. А вот получение страховки за живого человека — преступление. И ответишь за него ты. Если, конечно, мы не договоримся.

Она молчала. Смотрела на меня, и в ее глазах метались страх, ненависть и отчаяние. Я почти физически чувствовал, как она ищет выход, лазейку, способ спастись. Но выхода не было.

— Чего ты хочешь? — спросила она тихо, сдаваясь.

— Я уже сказал. Чтобы ты приняла меня обратно. Чтобы мы жили вместе. Чтобы я видел детей. Чтобы все было, как раньше. Ты простишь меня, я прощу тебе твою связь с Марком, и мы начнем сначала.

— Связь с Марком? — она горько усмехнулась. — ты разбил мне сердце, Илья. И теперь хочешь, чтобы я притворялась, будто ничего не было?

— Притворяйся, — жестко сказал я. — Ради детей. Ради себя. Выбирай, Аня. Или я иду в полицию, и ты теряешь все. Или ты делаешь вид, что мы семья, и мы пытаемся жить дальше.

Долгая пауза. Она стояла, вцепившись в калитку, и я видел, как внутри нее что-то ломается. Последние опоры рушились.

— Ты чудовище, — выдохнула она.

— Возможно, — согласился я. — Но я твой муж. И отец твоих детей. И ты будешь со мной. Потому что выбора у тебя нет.

Она закрыла глаза. Слезы потекли по щекам, но она даже не пыталась их вытирать.

Глава 19

АННА

Я впустила его.

Сам факт этого казался настолько чудовищным, настолько противоестественным, что я двигалась как во сне. Тягучем, липком, безнадежном сне, из которого нет пробуждения.

Он стоял на пороге, мокрый после ночного дождя, с этой своей кривой, самодовольной усмешкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. Сейчас она вызывала только тошноту. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах читалось торжество. Победитель, мать его. Завоеватель, вернувшийся на пепелище.

— Проходи, — сказала я ровно. Голос не дрогнул. Интересно, это шок так работает или во мне действительно что-то умерло этой ночью?

Он вошел. Огляделся по сторонам, будто оценивая, не вынесли ли без него ничего ценного. Содрал с себя мокрую куртку, бросил на банкетку в прихожей. Развалился на диване в гостиной, раскинув руки по спинке. Хозяин жизни.

— Ну вот, — сказал он довольно, — а ты говорила... Все по-человечески. Семья. Дом. Ань, я же знал, что ты одумаешься. Ты всегда была разумной бабой.

Я смотрела на него и не верила, что когда-то любила этого человека. Что рожала от него детей. Что ночами не спала, вытирая его пот со лба, когда он болел. Что считала его центром своей вселенной.

Пустота внутри отозвалась тупой, ноющей болью.

— Посиди здесь, — сказала я все тем же ровным голосом. — Я наверх, к детям. Проверю, как они.

— Иди-иди, — он махнул рукой, уже нащупывая пульт от телевизора. — Офигеть! Что значит привычка и память! Я даже помню расположение кнопок! — радовался, как ребенок.

Картина была сюрреалистичной… Хотелось себя ущипнуть. Как будто эти полтора года — просто командировка, из которой он вернулся уставшим, но довольным. Как будто не было той женщины. Не было предательства. Не было моих ночных истерик в подушку.

Я поднялась наверх.

В детской было тихо. Лика спала, разметавшись по кровати, обняв своего зайца. Даня лежал на спине, уставившись в потолок открытыми глазами.

— Мам, — шепнул он, когда я вошла. — Я слышал. Внизу кто-то есть. Это дядя Марк?

Я присела на край его кровати. Погладила по голове. Как же мало времени прошло, а он уже вырос. Совсем большой. Все понимает.

— Нет, Дань. Это не дядя Марк.

— А кто?

Я помолчала секунду. Подбирала слова, которые не разрушат его мир окончательно.

— Помнишь, я говорила, что папа в командировке? Что он заболел и его лечат?

Даня кивнул. В его глазах зажглась надежда. Страшная, детская, чистая надежда, от которой у меня сердце разрывалось на части.

— Он вернулся, — сказала я. И это была правда. Самая страшная правда в моей жизни. — Папа вернулся. Он внизу.

Даня сел на кровати так резко, что одеяло слетело на пол.

— Правда? Мам, правда?!

— Правда, — кивнула я. И увидела, как его лицо озаряется счастьем. Таким искренним, таким беззащитным, что мне захотелось завыть в голос.

Он не знает. Он не понимает. Для него папа — это тот, кто учил его кататься на велосипеде, кто носил на плечах, кто обещал научить плавать. Для него нет этой другой женщины, нет предательства, нет полутора лет лжи.

И я не имею права отнимать у него эту радость. Не сейчас. Не сегодня.

— Только, Дань, — я взяла его за руку. — Давай пока не будить Лику. Она маленькая, ей трудно понять. Пусть поспит. А мы с тобой... мы потом все объясним. Хорошо?

— Хорошо! — он уже натягивал штаны, накидывал футболку. — Мам, а он надолго? А он подарки привез? А он останется?

— Да, — сказала я через силу. — Он останется.

Слова царапали горло, как битое стекло.

— А ты? — вдруг спросил Даня, остановившись в дверях. — Ты рада, мам?

Я посмотрела на своего восьмилетнего сына, который уже сейчас пытается быть мужчиной, заботиться о матери. И соврала. Впервые в жизни соврала ему в глаза.

— Очень рада, сынок. Беги. Он ждет.

Даня вылетел из комнаты пулей. Я слышала, как грохочут его шаги по лестнице, как он влетает в гостиную, как раздается его радостный крик: «Папа! Папка, ты вернулся!»

И голос Ильи — довольный, расслабленный, победительный: «Ну здравствуй, сынок! Соскучился?»

Я закрыла глаза. Прислонилась лбом к стене в коридоре. Вдох. Выдох. Еще вдох. Собрать себя по кусочкам. Не рассыпаться. Не сейчас.

Потом зашла в комнату к Лике.

— Ликусь, просыпайся, маленькая.

Она заворочалась, засопела, открыла сонные глаза.

— Мама? А что случилось?

— Одевайся, дочка. Мы едем в гости к тете Лене.

— К тете Лене? — она села на кровати, протирая глаза кулачками. — А зачем? А папа? А дядя Марк?

— Потом объясню, — я уже открывала шкаф, доставала вещи. — Давай быстро, моя хорошая. Нам надо успеть, пока папа с Даней разговаривают.

— Папа? — Лика замерла с трусами в руках. — Папа приехал? Мне не приснилось?!

— Приехал, — кивнула я, не оборачиваясь. — но нам сейчас срочно надо к твоей теле съездить. Важное дело. Ты ж поможешь? Взрослая…

Она не спорила. Дети — они удивительные. Они чувствуют, когда матери лучше не перечить. Лика молча натянула джинсы, футболку, позволила заплести косичку. Только в глазах застыл вопрос, который она пока боялась задать.

Я собрала вещи. Минимально — сменное белье, зубные щетки, зарядки для телефонов, Ликин заяц, которого она никогда не бросала. Все в один рюкзак, который всегда висел в прихожей для экстренных случаев. Я даже не думала, что он пригодится. Но жизнь, как оказалось, любит преподносить сюрпризы.

Спустилась с Ликой вниз.

Илья сидел на диване, Даня устроился рядом, засыпая его вопросами. Они не сразу заметили нас.

— Я привез тебе подарок, — говорил Илья, достав из своего рюкзака какую-то коробочку. — Настоящий нож, с Бали. С ручкой из кости. Для мальчишек самое то.

— Пап, спасибо! — Даня вертел в руках нож, и глаза его горели. — Мам, смотри, что папа привез!

— Красиво, — сказала я ровно. — Дань, куртку надевай. Нам нужно отъехать…

Илья наконец поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Ты куда? Ань, мы же только...

— Я быстро, — перебила я. Потом понизила голос, — отвезу детей, чтобы мы поговорили…

Он хмыкнул, но спорить не стал. Довольный, расслабленный, уверенный в своей победе. Он даже не заметил рюкзака за моей спиной. Не придал значения тому, что я выхожу из дома без сумки, без телефона в руке, с каким-то странным выражением лица.

Я вышла.

Закрыла за собой дверь. Аккуратно, без стука.

Путь- дорога к Лене. Родители на даче, да и пока посвящать их в эти драмы не хотелось. Они слишком сдали по здоровью в последнее время…

— Мам, — Лика дернула меня за руку, когда мы спускались с крыльца. — А почему мы уезжаем? Папа же приехал.

— Потому что, дочка, — я присела перед ней на корточки, застегивая пуховик. — Папа приехал, но нам пока нельзя быть с ним. Мы поживем немного у тети Лены.

— А когда вернемся?

— Скоро, — сказала я, поднимаясь. — Обещаю.

— Какой-то папа чужой стал, — вдруг задумчиво произнес Даня.

— Все будет хорошо, сына…

Я посадила детей в машину, пристегнула, села за руль. Двигатель завелся с пол-оборота — спасибо Марку, он следил, чтобы машина всегда была в порядке. Я выехала со двора, даже не взглянув в зеркало заднего вида на дом, который когда-то считала своим.

Всю дорогу молчала. Лика тоже молчала, только сжимала своего зайца и смотрела в окно. Я видела, как в ее голове крутятся вопросы, но она боялась их задавать. Умная девочка. Слишком умная для своих шести лет.

А Даня заснул…

Лена открыла дверь через минуту после звонка. Увидела нас — и лицо ее вытянулось.

— Ань? Вы чего? Время восемь утра... Что случилось?

Я вошла, пропуская вперед Лику. В прихожей было тесно — Ленина однушка и правда не располагала к гостям. Из комнаты доносился храп — видимо, ее молодой человек еще досматривал сны.

— Лен, — сказала я, чувствуя, как отпускает последнее напряжение. — Можно мы у тебя поживем? Немного. День-два. Я все объясню.

Она смотрела на меня, на Лику, на рюкзак за моей спиной. Потом, кажется, поняла что-то по моему лицу. Потому что вместо расспросов просто кивнула.

— Проходите. Дети, раздевайтесь, проходите в комнату. Там Макс спит, но ты не обращай внимания, он добрый. Хотите чай?

Лена усадила детей за маленький столик на кухне, налила чай, поставила печенье. Потом вышла ко мне в коридор и закрыла дверь на кухню.

— Аня, — она понизила голос до шепота. — Что случилось? Где Марк?

— Марк... Марк вчера уехал. Я не знаю, где он. А Илья... Илья в моем доме.

— В твоем доме? — Лена округлила глаза. — Ты пустила его? Ань, ты с ума сошла? После всего, что...

— У меня не было выбора, Лен, — перебила я. — Он прижал меня страховкой. Сказал, что если я не приму его, он пойдет в полицию и заявит, что я знала о том, что он жив, и получала страховку обманным путем. Меня посадят, Лен. Дети останутся без матери.

Лена побелела.

— Господи... Ань... Он же не посмеет...

— Посмеет, — я горько усмехнулась. — Ты не видела его глаз. Это не тот Илья, которого мы знали. Это... монстр. Которому плевать на всех, кроме себя.

Мы стояли в тесном коридоре Лениной однушки, и я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Все, во что я верила, все, что строила — рухнуло. Илья вернулся не как муж и отец, а как шантажист и манипулятор.

— Что ты будешь делать? — спросила Лена.

— Не знаю, — честно ответила я. — Думать. Искать выход. Но детей я ему не отдам. И себя — тоже. Пусть давит своей страховкой, пусть шантажирует. Я не сломаюсь.

Лена обняла меня. Крепко, как в детстве, когда мы были маленькими и я прибегала к ней со своими обидами.

— Ты справишься, — сказала она. — Ты сильная. Мы что-нибудь придумаем. А пока — располагайтесь. У меня, конечно, шаром покати, но на диване места хватит.

Неспокойное утро, которым мы компенсировали недосып, мы кое-как пережили. Лена уступила нам с Ликой диван, сама выпроводила Макса и улеглась на кухне. Лика уснула быстро — детский организм брал свое, несмотря на стресс. А я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

В голове крутились мысли — бешеные, хаотичные, страшные.

Телефон молчал. Марк не писал, не звонил. Я не знала, где он, что с ним. Часть меня — та самая, глупая, женская — хотела, чтобы он приехал, забрал, спас. Но другая часть, та, что выжила после вчерашней ночи, говорила: он тоже предатель. Он тоже врал. Он тоже использовал.

Спустя пару часов решение все же пришло…

Лена после беспокойного пробуждения на рассвете и всех моих «новостей» спала чутко — вскочила, как только я пошевелилась. Мы выпили по чашке кофе на кухне, пока дети еще спали.

— Ты уверена? — спросила Лена, когда я достала телефон.

— Нет, — ответила я. — Но других вариантов у меня нет...

Я набрала номер Марка. Он ответил после первого гудка.

Да, больше защитить меня было некому…

— Аня? — голос его был хриплым, будто он не спал всю ночь. Или пил. Или и то, и другое. — Аня, как дети? Я приеду, я все объясню...

— Марк, — перебила я. — Замолчи и послушай.

Он замолчал.

— Я у Лены. Нужна помощь, — я звучала сухо, но беззащитно…

— Я выезжаю!

Он бросил трубку. Я смотрела на погасший экран и думала: правильно ли я делаю? Имею ли право доверять ему снова?

Но выбора не было.

Марк приехал через сорок минут. За это время я успела умыться, собрать вещи, которые уже вытащили, разбудить детей и накормить их завтраком. Когда в дверь позвонили, Лена пошла открывать, а я осталась на кухне, сжимая кружку с остывшим кофе.

— Аня, — вошел на кухню большой, взъерошенный, с красными глазами и небритый. Таким я его никогда не видела. — Аня, прости меня. Прости за все. Я дурак, я...

— Марк, — я подняла на него глаза. — Не надо. Не сейчас. Сейчас надо решать, что делать...

Он выдохнул. Кивнул. Взял себя в руки.

— Рассказывай.

Я рассказала про Илью, про его ультиматум, про страховку и его гадкий шантаж.

Марк слушал молча, только желваки ходили на скулах.

— Тварь, — выдохнул он, когда я закончила. — Какая же тварь!

— Марк, я не знаю, что делать. Если он пойдет в полицию, меня...

— Не пойдет, — перебил Марк. — Я не дам.

— Но как? У него же есть доказательства...

— Аня, — Марк взял меня за руку. Я дернулась, но не убрала. — Ты срочно едешь со мной. Дети готовы?

— Марк, — я попыталась остановить его. — Куда? Зачем? Объясни...

— В машине, — отрезал он. — Времени нет.

Он буквально вынес нас из квартиры. Макс, угрюмый спросонья, но послушно топающий за ней, я с Ликой на руках. Марк подхватил мой рюкзак и буквально затолкал всех в свой огромный внедорожник.

— Что ты надумал? — повторила вопрос.

— Первое, Аня, вы не должны скитаться. У вас есть дом. Мой дом, — обжег меня взглядом, — а второе…

Он сделал многозначительную паузу, выруливая на МКАД.

— Во-вторых, я тут узнал один любопытный момент… Скам-центр, говоришь? Этим Илья прикрыл свое отсутствие, выставив себя жертвой?

Глава 20

МАРК

Я вел машину и чувствовал, как от адреналина немеют кончики пальцев на руле.

Рядом, на пассажирском сиденье, сидела Аня. Смотрела прямо перед собой. В этом взгляде не было ничего. Ни страха, ни надежды, ни любви. Пустота. Эта пустота пугала меня сильнее, чем если бы она кричала или била меня. Я знал, что сам виноват в том, что погасил свет в ее глазах. Идиот. Самонадеянный. Понадеявшийся, что хотя бы что-то козел Илья сделает нормально- хотя бы сдристнет из их жизни…

Сзади возились дети. Лика что-то шептала своему зайцу, Даня молча смотрел в окно. Он уже большой, он все чувствует. Он точно ненавидит меня сейчас. И имеет полное право… В его понимании я виноват в том, что семья распалась… Что папа вернулся, а они не вместе… Ничего, вырастет и поймет все. Страшно было бы, если бы вырос с таким папашкой…

Господи, Аня здесь. Дети здесь. Они сидят в моей машине, они в безопасности! Она позвонила мне! Она нуждается во мне!

Я покосился на Аню.

Она словно бы похудела за эту ночь. Всего за одну ночь. Под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. Даже сейчас, убитая, раздавленная, вынужденная бежать из собственного дома, она была прекрасна. Самая красивая женщина на свете. Мать моих детей. Женщина, которую я люблю больше жизни. Да, только так. Я не отдам их ему!

Люблю.

Слово отозвалось в груди тупой, ноющей болью. Я ведь даже не сказал ей этого. Ни разу не сказал по-настоящему. Все эти полтора года я доказывал ей свою любовь делами. Но слова... слова застревали в горле. Боялся спугнуть. Боялся, что она не готова. Боялся, что она все еще любит его, этого выродка...

А он взял и вернулся. И одним своим появлением разрушил все, что я строил.

Сука.

Я стиснул руль так, что побелели костяшки. Злость поднялась откуда-то из живота, горячая, липкая, почти неконтролируемая. Я уничтожу его. И уже начал уверенно копать в этом направлении…

Все эти его угрозки шиты белыми нитками. Да, он мог повонять по поводу страховки, но мы сразу отыграем ситуацию назад. Да и вернем деньги, это не проблема. С авиакомпанией может быть гемор, по факту я реально их подкупил, но и тут в целом есть прикрытие- я сохранил всю нашу переписку про сговор, да и это не смертельно. Аня не была в курсе. Это моя головная боль, на худой конец. С браком сложнее- потому что формально они действительно не разведены теперь, но и мы не успели заключить брак. Теперь у нее право нормально с ним развестись и закрыть эту тему. Не думаю, что этот попугай будет преендовать на детей, да и если будет, какой суд им их вернет. А вот с его обвинениями голыми про скам-центр интересно… Надо покапать… И где его соска, тоже надо разузнать… Расстались? Разругались? Парадоксально, но в этой битве именно она может стать

— Марк, а что за скам-центр, про который говорил Илья? — словно услышала мои мысли Аня.

— Такие центры — это действительно ад на земле. Людей там держат в рабстве, бьют, пытают, если плохо работают. Но есть один нюанс. Туда не попадают случайно. Туда попадают либо по глупости, клюнув на липовое предложение о высокооплачиваемой работе, либо... добровольно. Ну, и по моей информации, твой бывший муж просто прозябал на Бали. Не было у него никаких проблем эти годы.

Она глубоко вздохнула.

— Я сегодня смотрела на него и понять не могла, как вообще я могла выйти за него замуж… Как вообще могла считать нормальным человеком.

— Парадокс, Аня, но такие мысли посещают 90 процентов разводящихся пар даже среди тех, чьи партнеры так не нагадили, как Илья. Жизнь жестока. И между любовью и ненавистью правда грань тоньше, чем между банальной неприязнью и равнодушием… А еще, Ань, в отрыве от эмоций… Он может быть опасен не только для тебя, но и для всех, кто с ним связан. Мы не знаем, что делал этот человек эти полтора года…

— И для детей, — прошептала Аня одними губами.

— Тем более… Поэтому вы сейчас едете ко мне, — жестко сказал я. — Мой дом — это крепость. Сигнализация, бронированные двери, закрытый поселок с охраной. Туда он не сунется. А мы с тобой... мы начнем копать. У меня есть выходы на нормальных людей в органах, не на коррумпированных ментов, а на тех, кто реально работает. И на журналистов, которые пишут расследования про эти скам-центры. Если Илья засветился там, если он кого-то обманывал, если у него остались связи — мы это найдем. А если он просто пустословит, то его же вранье и клевету придадим публичности. Пусть страна знает своих героев…

Аня молчала. Я боялся посмотреть на нее. Боялся увидеть в ее глазах осуждение или, что еще хуже, жалость ко мне.

— Какой стыд… Не хочу быть вмазана в это все…

— Потерпи, дорогая… Осталось очень мало… Я рядом, — сказал я. — Всегда. А теперь поехали домой. Нас там завтрак обед и долгий разговор. А вечером я начну звонить людям. Мы его уделаем, Аня. Обещаю.

Я включил поворотник, вырулил на трассу.

Сзади Даня вдруг подал голос:

— Дядь Марк, а у тебя дома есть варенье? Мамино, вишневое?

Я посмотрел на Аню. Она слабо улыбнулась.

— Есть, Дань, — ответил я. — Целая банка. Только ты меня больше дядей не называй.

— А как?

— Папой, — сказал я и сам испугался своей наглости. Но Аня не возразила. Только вздохнула и откинулась на сиденье, прикрыв глаза.

Впереди была долгая дорога. И еще более долгая война. Но впервые за долгое время я чувствовал, что мы на правильной стороне. Аня сейчас была ко мне ближе, чем за все эти полтора года. Впервые на шок последних суток, на его гребанное возвращение я посмотрел иначе… Ему нужно было вернуться, чтобы реально, по-настоящему умереть в ее сердце.

Глава 21

МАРК

Дом встретил нас тишиной и запахом кофе — спасибо умной розетке, которая включила кофеварку по расписанию. Я даже не думал, что когда-нибудь буду благодарен этой своей привычке программировать все вокруг. Но сейчас, когда я впустил их в прихожую, когда Аня стянула с плеч пуховик, а Даня с Ликой замерли посреди холла, разглядывая знакомые стены, — эта обыденность, этот запах свежесваренного эспрессо казались мне недостающим пазлом-ключом к моей идеальной жизни...

— Мы как будто в гостинице, — пробормотала Аня, оглядываясь.

Да, мир вокруг меня был чрезмерно стерильным. Как минимум потому, что до появления ее в моей жизни тут не было посторонних, а я любил порядок…

Парадоксально, но на мою территорию на протяжении всех эих месяцев, которые с трудом можно было, как я сейчас понимаю, назвать отношениями, Аня не стремилась и даже сознательно избегала приезда ко мне…

— Нет, — поправил я тихо. — Как дома.

Она не ответила, но и не возразила. Просто прошла в гостиную, провела рукой по спинке дивана, на котором я столько раз засыпал, прокручивая в голове разговоры с ней…

— Дядь Марк, а где тут у вас туалет? — Даня уже освоился, скинул кроссовки и стоял босиком на паркете.

— Второй раз называешь меня дядей, и варенье конфискую, — прищурился я. — По коридору направо. И руки с мылом.

Он фыркнул, но убежал, послушно топая. Лика осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди зайца, и смотрела на меня огромными глазами, в которых застыл немой вопрос.

— Ликусь, — я присел перед ней на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. — Ты как?

— А у тебя тут есть игрушки? — спросила она серьезно. — Мои дома остались…

— Есть, — кивнул я, чувствуя, как сжимается сердце. — Вернее, будут. Сейчас экспресс- доставку закажем. Лолочек твоих любимых…

Она кивнула, приняв информацию, и тут же деловито уточнила:

— А кушать можно? Мама сказала, что мы не завтракали толком.

Я рассмеялся. Впервые за последние сутки. Наверное, громко, потому что Аня обернулась с кухни, где уже открывала шкафы, и удивленно подняла бровь.

— Можно, — ответил я Лике. — Иди на кухню, командуй. Я твоей маме помогать пойду.

Она убежала, и я остался в гостиной один. Посмотрел наверх, на второй этаж, где была спальня. Моя спальня. Та, в которой я провел столько одиноких ночей. Сегодня там будут спать Аня и Лика. А я — на диване внизу.

Страх, ирония судьбы. Я не боялся ни конкурентов, ни рисков, ни угроз от этого ублюдка Ильи. А боялся переступить какую-то невидимую черту, которую она для себя установила...

— Марк, — позвала она с кухни. — У тебя яйца в холодильнике? Даня просил омлет.

— Все есть, — крикнул я в ответ и пошел помогать.

День пролетел как-то сам собой. В суете, в детском гомоне, в попытках наладить неидеальный, но по-настоящему уютный семейный быт, которого здесь никогда не было. Я доставал полотенца, расстилал постельное белье, показывал, где включается телевизор в гостевой спальне

Я не стал спрашивать, о чем он думает. Догадывался.

Аня готовила. Это было странно и правильно одновременно. Она хозяйничала на моей кухне, как будто всегда здесь была. Открывала ящики, морщилась, когда что-то лежало не на своем месте, передвигала банки со специями. Я стоял в дверях и смотрел.

— Ты чего застыл? — спросила она, не оборачиваясь.

— Смотрю, — ответил я честно.

Она замерла на секунду, потом продолжила резать овощи. Но я заметил, как дрогнули ее плечи. И как она поправила выбившуюся из пучка прядь волос.

— Ты красивая, — сказал я. — Знаешь?

— Марк, не начинай, — тихо попросила она.

— А что мне начать? — я сделал шаг вперед. — Я просто говорю. Без подтекста. Ты красивая…

Она обернулась.

Наши взгляды замерли в отражении друг друга с глубокой многозначительностью.

Что-то между нами незримо изменилось…

Именно эти вот шагом- шагом внутрь моего дома…

Я отошел, чтобы не давить. Дал ей пространство. Детям — время привыкнуть. Себе — шанс не наломать дров снова… Нельзя на нее давить, даже если очень хочется…

К вечеру дети устали. Лика уснула почти сразу после мультиков, свернувшись калачиком на диване в гостевой. Даня держался дольше, но ближе к десяти его глаза начали слипаться. Я отнес его наверх, укрыл пледом в кабинете, пожелал спокойной ночи. Он сонно кивнул и прошептал:

— Пап, а ты будешь здесь?

Сердце пропустило удар.

— Буду, сын, — ответил я, хотя сам еще не знал, имею ли право так называться и ко мне ли он реально адресовал свое обращение спросонья. — Спи.

Спустился вниз. В гостиной горел только торшер, на столе остывали чашки с чаем. Аня сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку.

— Уснули? — спросила она.

— Да. Даня назвал меня папой, — сказал я и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало.

Она подняла на меня глаза. В них была такая смесь боли, благодарности и чего-то еще, отчего у меня перехватило дыхание.

— Иногда мне кажется, что он всегда хотел, чтобы ты был его отцом, — тихо сказала она. — Еще до того, как всн случилось. Я не знаю, заметил ты или нет, но он тянулся к тебе с первой нашей встречи.

— Он твой сын, — кивнул я, садясь в кресло напротив. Не на диван. Боялся.

— Иди сюда, — вдруг сказала она.

Я поднял голову. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было пустоты…

— Иди сюда, Марк, — повторила она. — Хватит сидеть в своем кресле, как на допросе.

Я пересек комнату в два шага, опустился на диван рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло ее тела, запах ее духов, смешанный с ароматом моей кухни.

— Ань, — начал я осторожно. — Я не хочу давить. Я знаю, что сейчас не время...

— А когда время? — перебила она. — Когда мы разберемся с Ильей? Когда дети вырастут? Когда ты снова уйдешь в свою гордость, а я — в свою?

Она повернулась ко мне всем телом, и я увидел слезы на ее ресницах.

— Я устала ждать, Марк. Я устала бояться. Я устала быть сильной. Я хочу быть просто женщиной. Твоей женщиной. Если ты еще этого хочешь. Ситуация с Ильей сильно меня подбросила…

Я не ответил. Просто взял ее лицо в ладони. Она не отстранилась. Наоборот, закрыла глаза и выдохнула — долго, прерывисто, как будто отпускала что-то, что держала внутри годами.

— Хочу, — выдохнул я. — Больше всего на свете.

Я поцеловал ее.

Не так, как целовал раньше — нетерпеливо, жадно, словно боясь упустить. Я целовал ее медленно, вкладывая в этот поцелуй все, что не смог сказать словами за полтора года. Прости, я был идиотом. Ты — моя жизнь. Я не отпущу. Никогда.

Она ответила. Сначала робко, неуверенно, как будто училась заново. А потом сильнее, отдаваясь этому ощущению, забывая о том, что происходит за пределами этой комнаты, этого дивана, этого момента.

— Пойдем наверх, — прошептал я ей в губы хрипло.

Она кивнула.

Мы поднялись по лестнице почти бесшумно. Прошли мимо комнаты, где спала Лика, мимо кабинета, где сопел Даня. Моя спальня была в конце коридора, и когда дверь закрылась за нами, я выдохнул с облегчением. Не от того, что мы спрятались, а от того, что этот момент наконец настал.

Аня стояла у окна. Свет от уличных фонарей падал на ее лицо, делая его почти нереальным. Она обернулась, и в ее глазах я увидел не только желание. Я увидел доверие. То самое, которое я едва не разрушил вчера. То, которое она дарила мне сейчас заново.

— Я не буду торопиться, — сказал я, подходя к ней. — Я хочу запомнить каждую секунду.

Она молчала. Я взял ее за руку, поднес к губам, поцеловал кончики пальцев. Потом запястье. Потом — сгиб локтя. Она вздрогнула, когда мои губы коснулись нежной кожи.

Я расстегивал пуговицы ее блузы медленно, одну за другой. Не потому что не мог быстрее — потому что каждая расстегнутая пуговица была словно снятая броня. Она смотрела на меня, не отводя глаз… Женщина, которая позволяет мужчине снять с нее защиту. Становящаяся перед ним действительно уязвимой…

Когда блуза упала на пол, я замер. Провел ладонью по ее плечам, по ключицам, чувствуя, как дрожит ее кожа под моими пальцами.

— Красивая, — прошептал я. — Самая красивая…

Она потянулась ко мне, начала расстегивать мою рубашку. Ее пальцы дрожали, и я накрыл их своими, помогая.

— Не пожалеешь? — ее вопрос ошпарил.

— Не пожалею, — ответила она твердо. — Я уже жалела о том, что не сделала. Хватит.

Ее слова развязали что-то во мне. Я подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой — и опустил на кровать. Свет от фонарей рисовал на ее теле золотистые полосы.

Я разделся, не спеша, давая ей время остановить меня, если она захочет. Но она молчала. Просто следила за моими движениями, и ее дыхание становилось глубже.

Наши тела встретились — горячие, живые, настоящие. Я целовал ее лицо, шею, плечи, грудь, живот, каждый раз задерживаясь на секунду дольше, чтобы она привыкла, чтобы расслабилась. Она выгибалась под моими губами, и ее тихие стоны были музыкой, которую я ждал годами.

— Марк, — прошептала она, когда я навис над ней. — Пожалуйста...

Я не заставил ждать...

Не было ни спешки, ни суеты. Был ритм, который мы находили вместе. Она шептала что-то, я не разбирал слов — только интонации, только тепло ее дыхания на своей шее. В какой-то момент она впилась ногтями мне в спину, выгнулась, и я почувствовал, как ее тело содрогается от первого спазма. Не отпуская, не ускоряясь, я дал ей время, а потом позволил себе упасть в этот водоворот следом.

Мы лежали в темноте, переплетенные, мокрые от пота, и я чувствовал, как бьется ее сердце. Ровно, спокойно, в унисон с моим.

— Это было... - начала она, но не закончила.

— Это было правильно… Впервые за долгое время — правильно.

Я поцеловал ее в макушку.

— Спи, — сказал я. — Я никуда не уйду.

— Знаю, — ответила она и закрыла глаза.

Я смотрел на нее, на светотени, скользящие по ее лицу, и думал о том, что это только начало. Впереди война с прошлым, разборки с Ильей, вопросы без ответов. Но сейчас, в этот момент, у меня было все, что нужно. Моя женщина. Мои дети. Мой дом.

Остальное — решаемо.

Ради них.

Парадокс- то, от чего он отказался без сожаления и сомнений, для меня стало целым миром…

Глава 22

МАРК

Я не спал.

Она лежала рядом, свернувшись калачиком, уткнувшись носом мне в плечо, и дышала так ровно и глубоко, что я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Свет от уличных фонарей просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывал из темноты ее волосы, разметавшиеся по подушке, изгиб плеча, тонкую кисть руки, которую я так и не выпустил из своей ладони.

Моя.

Наконец-то моя.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, теплое, почти болезненное. То, чего я боялся себе позволить все эти годы. То, что прятал за насмешливыми улыбками и дежурной заботой. То, ради чего я, сам того не понимая, выстраивал всю свою жизнь, как карточный домик, готовый рухнуть от любого неверного движения.

Я люблю тебя.

Слова крутились в голове, просились наружу, но я не произносил их. Не сейчас. Она сказала первой — «я люблю тебя», прошептала в темноту, и у меня сердце остановилось на секунду, а потом забилось так, что, казалось, разорвет грудную клетку. Я не ответил. Просто поцеловал ее в макушку и прижал крепче. Потому что боялся, что если открою рот, то сорвусь. Скажу слишком много. Слишком громко. Слишком по-настоящему.

Я боялся спугнуть эту хрупкую, только-только начавшуюся реальность.

Аня заворочалась во сне, что-то прошептала, придвинулась ближе. Я замер, прислушиваясь к ее дыханию. Ровное, спокойное. Впервые за полтора года — по-настоящему спокойное. Не то прерывистое, судорожное, каким она дышала в те первые месяцы, когда я ночами сидел у нее в гостиной, боясь, что она наглотается таблеток или просто перестанет дышать от тоски.

Я вспомнил тот первый месяц после катастрофы. Она не плакала. Это было страшнее любых рыданий. Она просто... отсутствовала. Тело — здесь, в этом доме, среди детей, среди вещей, которые напоминали о нем. А душа — там, в черной воде, куда упал самолет. Я приходил каждый день. Приносил продукты, забирал детей в парк, делал вид, что все в порядке, что я просто друг семьи, выполняющий свой долг.

Долг.

Какое лицемерное слово.

Я врал ей с первого дня. Знал, что Илья жив. Знал, где он. Знал, с кем. И помогал ему оставаться мертвым. Знал, что воды Черного моря не поглотили его… Знал и молчал, потому что не было у меня тогда для нее другой правды… Я был так убеждет в ее безотносительной любви к ничтожному мужу, что хоть так, хоть сбоку хотел подмазаться…

Потому что хотел ее.

Я хотел ее с того самого дня, когда Илья впервые привел ее в нашу общую компанию. Студентка, скромная, с огромными глазами и копной каштановых волос, она смотрела на моего друга так, как смотрят только раз в жизни — всем сердцем, без остатка, навсегда. Я тогда подумал: «Повезло тебе, Илюха. Такую — найти». А потом подумал: «И за что она тебе?»

Она не смотрела на меня. Никогда. Я был для нее просто тенью мужа, его лучшим другом, крестным ее сына. Она улыбалась мне вежливо, наливала чай, спрашивала о делах. А все это время я видел только ее. Слышал только ее голос. Запоминал, как пахнут ее духи, когда она проходит мимо.

Я ждал. Четырнадцать лет. Терпеливо, как удав. Знал, что Илья ее не достоин. Видел, как он относится к ней — с пренебрежением, с привычностью, с той убийственной уверенностью, что она никуда не денется. Видел, как он засматривается на других. Как задерживается в командировках. Как врет ей о встречах и переговорах. Его баба последняя была далеко не первой… Вот что было ужасным. Вот что самое ужасное в гулящих, неверных мужиках. Здесь важен сам факт измены. Объект- дело второстепенное.

Я видел это все и знал. И ничего не говорил.

Потому что надеялся глубоко в душе. Потому что знал — он сорвется. Рано или поздно. Слишком много свободы, слишком мало уважения, слишком большая уверенность в своей безнаказанности. И тогда я буду рядом. Я, а не он.

Виноват ли я в этом? Плохой ли я человек? Богу решать… Но одно я знал точно- Аня из тех женщин, кто по доброй воле бы не изменяли… Это просто невозможно в ее картине мира. А какие еще у

Когда он позвонил мне в тот день, через два часа после новостей о катастрофе, я уже знал, что скажу. Я не стал его отговаривать. Я предложил помощь. Даже не помог — подтолкнул. Аккуратно, профессионально, как делал сотни раз в бизнесе, убирая конкурентов с пути.

— Я помогу тебе исчезнуть, — сказал я спокойно. — Но ты уходишь насовсем. Никаких звонков. Никаких писем. Никакого возвращения. Ты мертв для всех. Согласен?

Он согласился. Идиот. Он даже не понял, что я только что подписал ему приговор. Не смертный, нет. Хуже. Приговор к жизни без нее. Без детей. Без всего, что он имел и не ценил.

Я организовал все быстро. Паспорт, билеты, деньги. Сказал, что улажу вопросы с авиакомпанией, чтобы следы вели в никуда. Подкупил кого надо, надавил на кого надо. Илья улетел на Бали через три дня, прихватив с собой свою дешевую продавщицу с бензоколонки.

А я остался. Кто-то собирал камни, как в притче. А я собирал осколки. Чтобы быть рядом. Чтобы ждать.

Я ждал. Полтора года. Не торопил, не давил, не намекал. Просто был. Сначала — опора, плечо, друг. Потом — необходимость, привычка, часть жизни. Потом — надежда.

Она привыкла ко мне. Она доверилась мне. Она полюбила меня…

Я знал это. Чувствовал каждым вздохом, каждым взглядом, каждым случайным прикосновением, которое задерживалось на секунду дольше, чем нужно. Она боялась признаться себе в этом, боялась предать его память, боялась, что это неправильно, слишком рано, слишком цинично. Но она тянулась ко мне. Инстинктивно, как цветок к солнцу.

Но Илья вернулся.

Я знал, что это случится. Я следил за ним через свои каналы, знал, что он мечется, что ссорится со своей бабой, что хочет обратно. Я знал, что рано или поздно он решит вернуться. Это было закономерно в его утопии. И подготовился.

Но не к тому, что он появится в ЗАГСе.

В тот момент, когда дверь распахнулась и я увидел его на пороге — загорелого, исхудавшего, с горящими безумным огнем глазами, — я понял: все мои расчеты, вся моя подготовка, все эти полтора года тихой войны — все пошло прахом. Потому что он был жив. Потому что он был здесь. Потому что в глазах Ани, когда она посмотрела на него, я увидел то, что боялся увидеть больше всего.

Не любовь. Нет. Любви там уже не было.

Было прошлое. Связь. Общая история, дети, годы, которые я никогда не смогу отменить.

И ненависть. Такая же сильная, как когда-то была любовь.

Она выгнала нас обоих. И правильно сделала. Мы оба заслужили. Я — за ложь. Он — за предательство. Она стояла там, в своем платье цвета шампань, с ножом в руке, и смотрела на нас, как на врагов. На меня, который вытащил ее из ада, и на него, который сбросил ее туда. Мы были для нее одинаковыми. Оба — предатели. Оба — лжецы. Оба — чужие.

Когда я увидел ее — бледную, с красными глазами, сжавшуюся в комок на кухне у сестры, — я поклялся себе: больше никто не причинит ей боль. Ни он. Ни я. Никто.

Я осторожно высвободил руку, приподнялся на локте, глядя на ее спящее лицо. Во сне она была совсем девочкой — беззащитной, открытой, не спрятанной за броней, которую носила днем. Я провел пальцами по ее щеке, по губам, по шее. Она вздохнула во сне, улыбнулась чему-то, придвинулась ближе.

— Я все решу, — прошептал я, хотя она не слышала. — Я обещаю.

Потом встал, натянул джинсы, вышел из спальни, прикрыв дверь. Спустился в кабинет, включил компьютер. Нужно было работать. Нужно было думать. Нужно было опередить Илью, пока он не наделал глупостей.

Скам-центр.

Это была его версия, которую он зачем-то ец навязывал. Значит, и в суде будет на это давить… Его алиби. Его попытка обелить себя в ее глазах и глазах общественности. «Меня держали в рабстве», — кричал он на кухне. «Я был жертвой», — твердил он, когда она выгоняла его.

Вранье. Я знал это точно. Мои люди на Бали отслеживали его передвижения все эти полтора года. Он не был ни в каком скам-центре. Он снимал халупу в Убуде, трахал свою дуру, пил пиво и ныл о том, как ему плохо. Никакого рабства. Никакого насилия. Обычный мужик, который променял семью на молодое тело и понял, что ошибся, когда стало слишком поздно.

Я открыл ноутбук, зашел в защищенную папку, куда сбрасывал всю информацию по Илье за последние полтора года. Фото, видео, скриншоты переписок, показания свидетелей. Все это было. Я готовился к войне с того самого дня, как отправил его на Бали. Знал, что он вернется. Знал, что будет биться. Знал, что мне придется доказывать свое право быть рядом с ней.

Я пролистал досье, остановился на контакте человека, с которым мы связывались, когда я собирал информацию о жизни Ильи на острове. Русский экспат, старый знакомый по бизнесу, который жил на Бали лет десять и знал там всех — от мелких торговцев до крупных чиновников.

Он подтвердил, что Илья не был ни в каком скам-центре. Он просто жил. Пил, гулял, иногда подрабатывал на каких-то шабашках, когда кончались деньги. Его баба — Светка — работала в местном кафе, разносила заказы. Они снимали дешевую виллу, постоянно ссорились, мирились, снова ссорились.

— Нормальный мужик, — сказал тогда мой знакомый. — Ничего криминального. Просто неудачник, который сбежал от своей жизни и теперь жалеет. Таких тут каждый второй.

Теперь нужно было действовать быстро. Илья подал заявление в полицию. Я узнал об этом сегодня вечером, когда позвонил адвокат, которого я нанял на всякий случай. Адвокат сказал, что заявление принято, что по нему начата проверка, что в ближайшее время Аню могут вызвать на допрос.

— Нужно опередить события, — сказал адвокат. — Нужны доказательства того, что она не знала. И что Илья врет про скам-центр.

— Доказательства есть, — ответил я. — Я подготовлю.

Но я понимал, что просто показать, что он врет, недостаточно. Все жти темы вокруг скам-центров максимально серые… В том-то и проблема. Трудно

И где его Светка? В Россию она точно не возвращалась. Это тоже подохрительно. Нового мужика нашла? Мой контакт ничего про нее не знал…

Я сидел в кабинете до двух ночи, перебирая варианты. Звонил людям в Москве, на Бали, в других городах. Просил, настаивал, угрожал, обещал. К утру у меня был план.

Он был рискованным. Он требовал личного присутствия на острове. Но другого выхода я не видел.

Когда я вернулся в спальню, Аня уже проснулась. Сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно на серое московское утро.

— Ты не спал? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет. Думал.

— О чем?

Я подошел, сел рядом, взял ее за руку. Она была теплой, живой.

— О нас. О том, что делать дальше.

Она повернулась ко мне. В ее глазах не было страха. Была усталость. И какая-то странная, новая решимость.

— Что ты придумал?

Я помолчал секунду, собираясь с мыслями.

— Нужно лететь на Бали, — сказал я. — Там есть люди, которые видели Илью все это время. Они могут подтвердить, что он не был ни в каком скам-центре. Что он просто жил там, отдыхал, тратил деньги. Если мы получим их показания, его заявление рассыплется. А его самого привлекут за ложный донос. И за мошенничество со страховкой — потому что он сам участвовал в том, чтобы его признали погибшим. Ну и… еще надо кое-что разузнать… Я знаю Илью, Аня. У него всегда была эта гнильца… Подлое сделать…

Она молчала. Смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются страх и надежда.

— Ты один поедешь?

— Нет, — улыбнулся ей, — с тобой, конечно. И с детьми. У Дани же каникулы в школе весенние... Кстати. Полетели на отдых, Аня, — сказал я, глядя ей в глаза.

Она зависла. Я видел, как в ее голове проносятся мысли — одна страшнее другой. Бали. Там, где он был. Там, где он жил. Там, где он был счастлив без нас.

— Я не могу, — прошептала она. — Марк, я не могу туда. Там... он...

— Вот потому и надо поехать, — сжал ее руку, — потому что тебе надо переработать эту боль, Аня. Бали ему не принадлежит. Ты ему не принадлежишь. И даже общее прошлое не делает вас родными. Да черт, даже дети вас не делают родными! После такого его отношения!

Она молчала. Я видел, как она борется с собой. Как страх перед этим местом, которое стало символом предательства, борется с желанием защитить детей, защитить себя, защитить нас.

— Полетели, — повторил я. — Вместе. Я буду рядом. Всегда.

Она смотрела на меня. Долго. Пристально. Потом перевела взгляд на дверь, за которой спали дети. На эту комнату, которая стала для нас убежищем. На окно, за которым начинался новый день.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Полетели.

В ее голосе не было энтузиазма. Но была решимость. Та самая, которая помогала ей выживать все эти полтора года. Та, которую я любил и которой восхищался.

Я поцеловал ее. Крепко, уверенно, обещая все, что не мог выразить словами.

— Собирай вещи, — сказал я, отстраняясь. — Я закажу билеты. Вылетаем завтра утром.

Она кивнула, встала с кровати. На пороге

И она ушла будить детей, а я остался сидеть на кровати, слушая, как бьется мое сердце. Громко, часто, как перед боем.

Потому что это и был бой. За нее. За детей. За наше будущее.

И я не собирался проигрывать.

Я уничтожу этого человека. Потому что он не заслуживает даже толики правды и понимания…

Глава 23

АННА

Бали встретил нас влажным, тяжелым воздухом, который сразу с трапа облепил кожу, как вторая, чужая плоть. После нашего московского марта, после ледяного ветра и серого неба, этот тропический парник казался не реальностью, а декорацией к фильму, в который меня засунули без предупреждения. Мне было парко и муторно. Странное ощущение. Той самой свободы и легкости, о которой говорят все дауншифтеры, да и которую мы раньше испытывали, когда пару раз сюда прилетали туристами, я не испытывала. Возможно, дело было в ассоциациях…

Марк вел нас через терминал аэропорта Денпасар, одной рукой толкая тележку с чемоданами, другой придерживая за плечо Даню, который вертел головой во все стороны, разглядывая непривычные лица и яркие вывески на непонятном языке. Когда мы тут были в последний раз, он был еще совсем малышом, а Лики не было вообще… В последний раз… С Ильей… Семьей, которой, видимо, не было и тогда…

Лика спала у меня на руках, утомленная перелетом, ее голова тяжело лежала на моем плече, и я чувствовала, как насквозь мокрая от пота футболка прилипает к спине.

— Мам, тут жарко, как в бане, — пожаловался Даня, стягивая с себя кофту, которую я заставила его надеть перед вылетом, боясь, что в самолете будет холодно. Глупо. Какая же я глупая со своими материнскими страхами, которые никуда не делись, даже когда весь остальной мир рухнул. На самом деле, холодно было от кондиционера, но надо было мне проконтролировать уже снаружи… Просто… Просто внутри такой сумбур…

— Ничего, сынок, привыкнешь, — ответил Марк за меня, бросая быстрый взгляд в мою сторону. В его глазах мелькнуло беспокойство — он видел, что я на пределе. Что держусь только на инстинкте, на чистой, животной необходимости довести этот перелет до конца, донести детей, не развалиться на части посреди чужой страны.

Мне было не по себе. Не от жары, не от смены часовых поясов. От всего.

От того, что я здесь. На этом острове. Там, где он провел полтора года. Там, где он был счастлив. Там, где он был свободен от нас…

Я смотрела на пальмы за стеклянными дверями аэропорта, на яркие, неестественно зеленые листья, на низкое, будто бы сплющенное небо,

— Ань, — Марк осторожно коснулся моего локтя. — Машина уже ждет. Ты как?

— Нормально, — ответила я автоматически, хотя внутри все кричало: «Я не хочу здесь находиться! Я не хочу знать, где он был! Зачем мы прилетели? Зачем ты привез меня сюда?»

— Бали, блин! — Даня, кажется, уже освоился. Он бежал вперед, заглядывая в каждую витрину дьюти фри, тараторя о том, что видел в ютубе про здешние серфингистские пляжи. — Пап, а мы на серф поедем? Ты обещал!

Пап.

Слово кольнуло где-то под ребрами. Даня начал называть Марка папой еще до отъезда. Сначала робко, будто пробуя на вкус, а потом все увереннее. Марк держал за руку, когда я не могла подняться с кровати. Марк учил кататься на велосипеде, когда я боялась, что Даня разобьется. Марк стал для них отцом задолго до того, как я осмелилась произнести это слово вслух.

Но сейчас, на этом острове, в этом воздухе, которым дышал Илья, слово «папа» звучало иначе. Оно было вызовом. Плевком в ту пропасть, которую он сам вырыл между нами.

— Поедем, сын, — ответил Марк, и в его голосе не было торжества. Только спокойная, уверенная сила. — Только маму в чувства приведем… Она от жары у нас печальная…

Он взял у меня Лику, легко, как пушинку, перекинул на другое плечо, чтобы мне стало легче. Я хотела возразить, сказать, что я в порядке, что справлюсь, но язык не слушался. Горло сдавило спазмом, и я поняла, что если сейчас открою рот, то разревусь. Прямо посреди аэропорта, посреди этой чужой, липкой, враждебной красоты…

— Ничего, — сказал Марк тихо, так, чтобы дети не слышали. — Я рядом. Мы вместе.

Мы вышли на улицу, и жара ударила в лицо, как мокрая тряпка. Машина — большой, чистый минивэн — ждала у выхода. Водитель, улыбчивый местный парень в белой рубашке, помог погрузить вещи, усадил детей, предложил холодную воду. Даня тут же прилип к окну, разглядывая скутеры, пальмы, пестрые вывески кафе.

Я села на переднее сиденье рядом с Марком, хотя он предлагал мне место сзади, рядом с детьми. Мне нужно было смотреть вперед. Нужно было видеть дорогу, чувствовать движение, чтобы не провалиться в эту липкую, тошнотворную пустоту, которая засасывала меня с каждым километром, приближающим нас к тому месту, где он был.

Вилла, которую снял Марк, находилась на юге острова, в районе с вычурным, непроизносимым названием. Мы ехали около часа — мимо рисовых террас, маленьких храмов с причудливыми воротами, бесконечных магазинчиков с сувенирами и фруктами. Даня щебетал без умолку, Лика проснулась и тоже прилипла к окну, тыкая пальцем в коров, которые паслись прямо на обочинах.

А я смотрела на все это и не видела.

Перед глазами стояло другое. Его лицо, когда он стоял на пороге ЗАГСа. Его голос, когда он кричал о скам-центре. Его руки, сжимающие мои запястья на кухне. И этот запах — чужой, тропический, въевшийся в его кожу, который я чувствовала даже через метры, разделявшие нас.

Он был здесь. Он жил здесь. Он дышал этим воздухом. Он, наверное, сидел в таких же кафе, пил такой же кокосовый сок, смотрел на такие же закаты. И ни разу, ни на секунду не подумал о том, что дома его ждут. Что я сплю в его футболке, вдыхая призрачный запах, который выветрился уже через месяц, но я все равно держала ее под подушкой, потому что иначе не могла заснуть.

— Ань, — голос Марка вырвал меня из оцепенения. — Смотри, мы приехали.

Вилла оказалась красивой. Даже очень. Белые стены, красная черепичная крыша, огромные окна, из которых открывался вид на океан. Внутри — прохладно, чисто, пахнет деревом и цветами. Бассейн во дворе, пальмы, шезлонги. Настоящий рай…

Дети с визгом бросились исследовать территорию. Я стояла в дверях гостиной, сжимая в руках свой рюкзак, и смотрела на эту картину. Дети смеются. Солнце. Пальмы. Океан на горизонте. Идеальная картинка. Картинка, в которой не было места моей боли.

— Нравится? — Марк подошел сзади, обнял за плечи, прижался щекой к моему виску.

— Да, — ответила я, и это была правда. Красиво. Очень красиво. Но внутри, там, где жила та, прежняя Аня, которая любила, верила, надеялась, — там было пусто.

Он почувствовал. Конечно, почувствовал. Марк всегда чувствовал мое настроение, даже когда я старательно делала вид, что все хорошо.

— Не думай о нем, — тихо сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы вспоминать. Мы здесь для того, чтобы переступить, Ань. Это место будет наполнено нашими новыми воспоминаниями…

— Я не могу не думать, — ответила я так же тихо, чтобы дети не слышали. — Здесь все... словно бы пропитано им. Каждый метр этой земли. Каждый закат. Каждое дерево. Он был здесь, Марк. Он был счастлив здесь. Без нас.

Марк развернул меня к себе, заглянул в глаза. В его взгляде не было ревности, не было обиды. Только боль. Моя боль, отраженная в его глазах, как в зеркале.

— Он трус, — сказал Марк. — Он всегда был трусом. Но это не значит, что его счастье здесь было настоящим. Он бежал от себя, Аня. А от себя не убежишь.

Я знала, что он прав. Но правда не приносила облегчения. Она только сильнее вдавливала в землю, прибивала к этой чужой, горячей земле, которая когда-то дала приют моему предателю.

— Пойдем, — Марк взял меня за руку. — Покажу вам комнаты. А вечером сходим на пляж, посмотрим на закат. Обещаю, тебе понравится.

Я кивнула, позволила увести себя. Дети уже освоились, выбрали себе комнаты, растащили вещи. Даня требовал, чтобы ему купили серф, Лика — чтобы показали, где живут обезьяны. Обычная, шумная, счастливая суета.

Я смотрела на них и думала о том, что они, наверное, даже не вспоминают отца. Для них он — далекий,

А для меня... Для меня Илья был везде. В этом воздухе, в этой воде, в этих пальмах, в этих закатах. В каждом уголке этого острова, который он выбрал вместо нас.

Каждую ночь, возвращаясь в нашу спальню, он заставлял меня забыть этот кошмар. Его руки, его губы, его тело — они были реальностью. Живой, теплой, настоящей реальностью, которая не давала мне провалиться в ту черную дыру, где я провела полтора года. Он был нежен. Он был терпелив. Он был — всем. Я любила его чуткость и нежность… Я любила его страсть… Я чувствовала себя желанной. И это ли не лучшее лекарство для униженной и обманутой женщины?

Я училась не чувствовать себя преданной… Потихоньку вытравляла это из себя. Марк был прав. Бали не принадлежал этому лжецу…

Дни на Бали тянулись медленно, как патока. Мы купались в океане, ели странные фрукты, названий которых я не запоминала, ездили на серф — вернее, Даня ездил, а Марк учил его ловить волну. Я сидела на берегу, держа за руку Лику, которая строила замки из песка, и смотрела на них. На своего мужчину и своего сына. На свою семью.

Марк уезжал днем. Говорил, что встречается с людьми, которые могут помочь. Я не спрашивала подробностей — боялась. Боялась услышать то, что сделает эту боль еще острее. Боялась узнать, что Илья действительно был здесь, что он действительно был счастлив, что он действительно не думал о нас.

А может, боялась узнать, что все было не так. Что Марк снова лжет. Что Илья на самом деле был жертвой. Что я, выбрав одного, предала другого, и теперь этот выбор будет преследовать меня всю жизнь…

Я сидела на террасе, когда солнце начинало клониться к горизонту. Дети уже накупались в бассейне, наелись фруктов и теперь возились в гостиной, собирая какой-то местный конструктор, который Марк купил им в магазинчике рядом с виллой.

Огромное, багровое солнце медленно погружалось в океан, окрашивая небо в фиолетовые, оранжевые, розовые тона. Пальмы чернели на его фоне, как вырезанные из бумаги. Вода переливалась золотом. Красиво. Нереально красиво.

В груди ныло. Не остро, а тупо, ноюще, как старая рана перед дождем. Он видел это. Он видел эту красоту, когда я смотрела на серое московское небо и молилась, чтобы он вернулся.

— Мам, смотри, какое красивое! — Лика выскочила на террасу, мокрая после душа, с распущенными волосами, потянула меня за руку. — Ты только посмотри!

— Вижу, дочка, — ответила я, и голос мой не дрогнул. — Очень красиво.

Ночью, когда дети уснули, Марк долго держал меня в своих объятиях. Я лежала, уткнувшись носом ему в плечо, и чувствовала его тепло, его силу, его спокойствие. Он не спрашивал, о чем я думаю. Не пытался утешить словами. Просто был рядом. Дышал в такт со мной.

— Я люблю тебя, — прошептала я в темноту.

— И я тебя, — ответил он. Нашел мои глаза… В темноте они светились… — Ань… Ты как?

— Хорошо… — выдохнула и поцеловала его в губы…

Он тоже выдохнул…

— Ань… Я, кажется, нашел эту его женщину… — произнес сипло. И мое сердце словно бы остановилось, — скажи мне честно, ты готова к правде? К любой правде, Ань?

Глава 24

АННА

— Ань… Я, кажется, нашел эту его женщину.

Сердце пропустило удар. Я приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо в темноте.

— Что значит — нашел? Где она?

— В больнице, — тихо ответил Марк. — Ее нашли на обочине дороги. Избитую. Она в реанимации.

Я села на кровати. В голове гудело.

— Господи… Что с ней случилось?

— Я не знаю всех подробностей. Но то, что удалось выяснить… Аня, это страшно. — Он взял меня за руку, сжал. — Ты готова к правде? К любой правде?

Я смотрела на него в темноте, видела только блеск его глаз, и понимала — сейчас решится что-то важное.

— Я готова, — сказала я. — Веди.

Утром мы оставили детей с няней — местной женщиной, которую Марк нанял через агентство. Лика сначала плакала, не хотела отпускать меня, но обещание привезти «самую красивую ракушку» подействовало.

Больница оказалась маленькой частной клиникой на окраине Денпасара. Белые стены, кондиционеры, запах антисептиков и хлорки. Марк о чем-то говорил с администратором на английском, показывал какие-то бумаги, кивал. Я стояла в стороне, сжимая в руках сумочку, и смотрела на двери, за которыми, наверное, скрывалась палата.

— Нам разрешили, — сказал Марк, подходя ко мне. — Но предупредили — она в тяжелом состоянии. Ей сделали операцию вчера вечером. Она еще не приходила в сознание.

Все было как в сюрреалистичном кино.

— Что за операция? Что с ней?

— Вот и узнаем детали…

Мы пошли по коридору — длинному, стерильно-белому, с тусклым освещением. Где-то пищали приборы, пахло лекарствами и чем-то еще — тяжелым, сладковатым, от чего к горлу подступала тошнота.

Палата была отдельной. Марк постучал, приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Потом отступил, пропуская меня.

— Заходи, — сказал он тихо.

Я вошла.

Сначала я увидела только кровать — высокую, больничную, с металлическими поручнями. И кучу приборов, тянущихся к ней проводами, как щупальца. Потом — человека. Маленького, съежившегося, почти невидимого под простыней.

Она была бледной. Бледнее простыни, бледнее стен, бледнее всего, что я когда-либо видела. Лицо — осунувшееся, с синими кругами под глазами, с запекшейся кровью в уголке рта. Волосы — коротко остриженные, неровно, будто в спешке. На руках — капельницы, бинты, синяки.

Я смотрела на нее и не могла поверить, что это та самая женщина. Та, которую я представляла себе роскошной, ухоженной, с идеальным телом и наглым взглядом. Та, которая отняла у меня мужа, разрушила семью, украла будущее.

Вместо этого передо мной лежала девочка. Просто девочка. Лет двадцати, не больше.

Она застонала. Я вздрогнула. Веки ее дрогнули, и она открыла глаза.

Пустые. Бессмысленные. Смотрящие сквозь меня, сквозь стены, сквозь время…

— Светлана? — тихо позвал Марк, подходя ближе. — Светлана, вы меня слышите?

Она медленно перевела взгляд на него. Губы шевельнулись, но звука не было. Только слабое, прерывистое дыхание.

— Меня зовут Марк. Я друг… знакомый Ильи. Помните Илью?

При звуке этого имени ее лицо исказилось. Не гримасой боли — нет. Гримасой ужаса. Настоящего, животного ужаса, от которого у меня кровь застыла в жилах.

— Не… надо… — прошептала она, и голос ее был похож на скрежет ржавого металла. — Не… говорите… это имя…

Она снова закрыла глаза. Приборы запищали громче. В палату вбежала медсестра, что-то защебетала на индонезийском, жестом показывая нам выйти. Марк попытался возразить, но она была непреклонна. Мы вышли в коридор.

Я села на пластиковый стул, привалилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей. Илья. Она. Бали. Скам-центр. Она боится его имени. Почему? Что он сделал?

Марк стоял рядом, смотрел на дверь палаты. Его лицо было жестким, сосредоточенным.

— Я должен кое-что проверить, — сказал он наконец. — Позвонить. Останься здесь. Если что-то случится — зови врачей. Я быстро.

Он ушел, оставив меня одну. Я сидела, сжимая в руках телефон, и смотрела на белую дверь, за которой лежала женщина, которую я ненавидела почти полтора года. Женщина, из-за которой рухнула моя семья. Женщина, которую я проклинала в своих молитвах.

И вот она — в реанимации. Избитая. Одна. В чужой стране.

Бог, кажется, услышал мои молитвы.

Почему же мне было так тошно?

Марк вернулся через полчаса. Бледный, с жестким, решительным лицом.

— Я выяснил, — сказал он, садясь рядом. — Не все, но достаточно.

— Что? — я повернулась к нему.

— Ты знаешь, что такое скам-центры, Аня?

— Ты говорил. Места, где людей держат в рабстве, заставляют работать на мошенников.

— Да. Но это не только про работу. Иногда… — он запнулся, потер переносицу — жест, который я знала по нашим совместным деловым встречам. — Иногда их используют и для других целей.

Я смотрела на него, не понимая.

— Примерно полгода назад Светлана пропала. Исчезла. Ее подруга забила тревогу, обратилась в полицию, но та не стала искать — иностранка, без документов, кто ею займется? Ее нашли через три месяца. На обочине дороги, без сознания, в ужасном состоянии.

— Что с ней случилось?

Марк посмотрел на меня.

— Ей вырезали почку, Аня. И часть печени. Держали в секс-рабстве. Избивали, насиловали, морили голодом. Она чудом выжила. Ее нашли случайно — выбросили как ненужную вещь.

У меня закружилась голова. Я схватилась за стену, чтобы не упасть. В горле встал ком.

— Илья… — прошептала я. — Он…

— Я не знаю, — перебил Марк. — Но то, как она отреагировала на его имя… Аня, она не просто боится. Она в ужасе. Таком, какой бывает у людей, переживших нечто чудовищное.

Мы сидели молча. Где-то в палате пищали приборы. Где-то за окном кричали птицы. Бали жил своей жизнью — яркой, беззаботной, равнодушной к нашему маленькому аду.

— Она заговорит? — спросила я. — Сможет рассказать?

— Врачи говорят, она в стабильно тяжелом состоянии. Физически — выкарабкается. Психологически… это другой вопрос. Ей нужна помощь. И время.

— У нас нет времени, — сказала я. — Илья подал заявление в полицию. Он требует вернуть его в семью. Он угрожает мне тюрьмой.

Марк сжал мою руку.

— Я знаю. Поэтому мы здесь. Она — наш единственный шанс. Если она даст показания, если расскажет, что Илья бросил ее, что он не был ни в каком скам-центре, что он…

Он запнулся. Я посмотрела на него.

— Что он — что?

— Что он мог быть причастен к тому, что с ней случилось, — закончил Марк глухо. — Я нашел человека, который сказал, что Илья задолжал крупную сумму местным. Играл в казино, влез в долги, не мог расплатиться. А потом… он предложил им сделку.

— Какую сделку? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Он сказал, что у него есть девушка. Молодая, здоровая, без родственников, которых нужно бояться. Что он может передать ее им. В счет долга.

Мир поплыл перед глазами. Я зажмурилась, пытаясь справиться с тошнотой.

— Он продал ее, — прошептала я. — Свою любовницу. Женщину, с которой жил. Он продал ее, как вещь.

— Похоже на то, — жестко ответил Марк. — Тони — человек, который мне это рассказал, — сказал, что такие сделки здесь не редкость. Девушки без документов, без связей — легкая добыча. Их похищают, накачивают наркотиками, используют… а потом выбрасывают.

Я открыла глаза. Посмотрела на белую дверь палаты. И подумала о ней — о Светлане, которая лежит там, без почки, без части печени, без будущего. И о нем — о моем муже, отце моих детей, человеке, которого я когда-то любила.

Который продал любовницу, чтобы расплатиться с долгами.

— Мы должны ей рассказать, — сказала я. — Когда она очнется. Она должна знать.

— Она знает, — ответил Марк. — Она была там. Она все помнит. Вопрос в том, захочет ли она говорить.

Я посмотрела на дверь. Внутри, где-то глубоко, пульсировала странная, тревожная надежда.

— Захочет, — сказала я. — Я сделаю так, чтобы она захотели.

Глава 25

АННА

Она заговорила через три дня.

Мы приезжали в больницу каждый день. Марк договорился с врачом, который разрешил нам навещать ее по часу утром и вечером. Я сидела у ее постели, смотрела на это изможденное, бледное лицо и не знала, что сказать. Что я могла сказать женщине, которая спала с моим мужем, которая разрушила мою семью, которая стала причиной полутора лет ада? И которая при этом лежала здесь, избитая, покалеченная, с дырой в теле вместо органов, которые когда-то были ее?

Я не знала. Но я

В тот день я читала «Гордость и предубеждение» — единственную книгу на русском, которую нашла в шкафу на вилле. Я уже дочитала до середины, когда вдруг услышала ее голос.

— Остановитесь.

Я замерла. Книга выпала из рук. Светлана лежала с открытыми глазами и смотрела на меня. Не сквозь меня — на меня.

— Вы… вы жена Ильи, да? — спросила она. Голос был слабым, хриплым, но в нем слышалась сталь.

— Да, — ответила я. — Меня зовут Анна.

— Я знаю, — прошептала она. — Я… я видела ваши фото. У него в телефоне. Вы красивая.

Я молчала. Не знала, что ответить. Что говорят в таких ситуациях? «Спасибо»? «Мне жаль»? «Я ненавижу тебя»?

— Зачем вы здесь? — спросила она. — Зачем приехали?

— За правдой, — ответила я. — Он вернулся. Илья. Он вернулся в Москву. Он требует, чтобы я приняла его обратно. Грозит тюрьмой, если не соглашусь. Говорит, что был в скам-центре, что его держали в рабстве, что он жертва…

Она рассмеялась. Тихо, надрывно, и смех этот перешел в кашель, от которого затряслась кровать, запищали приборы. Я вскочила, хотела позвать медсестру, но она схватила меня за руку. Схватила — слабо, но цепко, как тонущий хватается за соломинку.

— Не надо, — прошептала она. — Не надо. Я в порядке. Просто… просто смешно.

— Что смешно? — спросила я, опускаясь обратно на стул.

— Он — жертва, — она снова попыталась рассмеяться, но на этот раз получилось тише, спокойнее. — Он, который… который…

Она замолчала. Глаза наполнились слезами. Я смотрела, как они текут по ее бледным щекам, оставляя мокрые дорожки, и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, невыносимое.

— Что он сделал? — спросила я. — Расскажите мне. Пожалуйста.

Она молчала долго. Так долго, что я уже думала — она снова провалилась в забытье, что наш разговор не состоялся, что я не услышу правды. Но потом она заговорила. Тихим, прерывистым голосом, который с каждой фразой становился все увереннее.

— Я была дура, — сказала она. — Деревенская дура, которая поверила, что принц на белом мерседесе ее спасет. Он был таким… щедрым. Внимательным. Говорил, что я красивая, что я умная, что я достойна большего. А я… я верила. Каждая девушка мечтает о таком, правда? О мужчине, который оценит, который поднимет, который вытащит из грязи.

Она замолчала, перевела дыхание. Я ждала.

— Мы улетели на Бали. Он сказал — новая жизнь, чистый лист, мы будем счастливы. Я поверила. Глупая. Думала, он меня любит. Думала, он ради меня бросил жену, детей, все. А он… он просто хотел сбежать. От вас. От долгов. От всего…

— Почему вы расстались? — спросила я.

Она усмехнулась. Горько, зло.

— Потому что я надоела ему. Как игрушка, которая перестала быть новой. Он начал пить, срываться, кричать. Обвинял меня в том, что я испортила ему жизнь, что из-за меня он потерял семью, бизнес, все. А потом… потом он проиграл крупную сумму в казино. И пришел ко мне с предложением.

— С каким? — спросила я, хотя уже догадывалась.

Она посмотрела на меня. В ее глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Он сказал, что есть работа. Хорошая, высокооплачиваемая. Нужно только подписать бумаги, сходить на собеседование. Я согласилась. Потому что верила ему. Потому что думала — он желает мне добра. Господи, какая же я была дура.

Она замолчала. Я видела, как она борется с собой — хочет рассказать, но не может, задыхается от ужаса, который до сих пор живет в ней.

— Не продолжайте, — сказала я тихо. — Я поняла.

— Нет, — она покачала головой. — Вы не поняли. Вы не можете понять. Вы не были там. Вы не знаете, что такое — проснуться в подвале, прикованной к кровати, с кляпом во рту. Не знаете, что такое — когда тебя насилуют, бьют, морят голодом, а ты не можешь даже закричать, потому что крик заглушает музыка из динамиков. Не знаете, что такое — когда тебя везут в операционную без наркоза, потому что «так дешевле», и ты чувствуешь, как нож входит в твое тело, как что-то вырезают, как кровь заливает простыни, а ты не можешь умереть, потому что смерть — это слишком легкий выход.

Она плакала. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с потом и кровью, которая сочилась из-под бинтов. Я смотрела на нее и не могла пошевелиться. Слова застревали в горле.

— Его там не было, — продолжила она. — Я не знаю, знал ли он, что со мной сделают. Может, он думал, что я просто буду работать в колл-центре, обманывать людей по телефону. А может… может, ему было плевать. Он получил то, что хотел — его долг списали. А я… я стала товаром.

Она закрыла глаза. Приборы запищали громче. Я встала, подошла к двери, позвала медсестру. Та вбежала, что-то защебетала, вколола ей успокоительное. Светлана обмякла, провалилась в сон.

Я вышла в коридор. Села на пластиковый стул, привалилась спиной к стене и закрыла глаза.

Передо мной стояло его лицо. Ильи. Моего мужа. Отца моих детей. Человека, который продал любовницу, чтобы расплатиться с долгами. Который как минимум мог догадываться, что ее насилуют, режут, калечат — и не подал пальцем, чтобы помочь. Который, возможно, сам выбрал для нее эту участь.

Я вспомнила его слова: «Я был в скам-центре, меня держали в рабстве, я жертва»…

Какая чудовищная, циничная ложь.

Он не был жертвой. Он был палачом.

Правда была страшнее любых его выдумок.

Вечером, когда солнце садилось в океан, окрашивая небо в кроваво-красные тона, Марк нашел меня на веранде. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела на горизонт. В голове было пусто. Только одна мысль, назойливая, как муха: «Что теперь? Что теперь? Что теперь?»

— Она рассказала? — спросил Марк, садясь

— Да, — кивнула я. — Не все. Но достаточно.

— Что будем делать?

Я повернулась к нему. Посмотрела в его глаза — усталые, но живые, полные любви и надежды.

— Нужно, чтобы она дала показания. Вызовем сотрудников русского консульства, — твердо сказал Марк.

— Нужно, чтобы все узнали правду. Не только об Илье. О ней. О том, что происходит с женщинами, которые оказываются одни в чужой стране без поддержки.

Глава 26

АННА

Больница, Бали

Она лежала на койке, бледная, исхудавшая, с огромными черными провалами под глазами. Я сидела рядом, держала ее за руку — холодную, тонкую, как птичья лапка. И не знала, что сказать.

В палате было тихо. Только пищали приборы да шуршал кондиционер, гоняя влажный тропический воздух. За окном кричали птицы — Бали жил своей жизнью, яркой, беззаботной, равнодушной к нашему маленькому аду.

— Зачем ты здесь? — спросила Светлана, не открывая глаз. — Ты же меня ненавидишь. Должна ненавидеть.

— Я думала, что ненавижу, — ответила я честно. — Но теперь… не знаю…

Она открыла глаза. В ее взгляде не было вызова, не было злости. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который видел слишком много, пережил слишком много и уже не ждет от жизни ничего хорошего.

— Он говорил о тебе, — сказала она тихо. — Илья. Он говорил, что вы не подходите друг другу. Что ты слишком правильная, слишком умная, слишком… скучная. Что ему с тобой неинтересно.

Я промолчала. Слова Ильи больше не причиняли боль. Они были просто словами. Пустыми, как он сам.

— А я думала, что он меня любит, — продолжила Светлана. — Что я особенная. Что он ради меня все бросил. Глупая была. Деревенская дура, поверившая в сказку…

— Ты не дура, — сказала я. — Ты просто верила. Верила, что есть кто-то, кто спасет. Кто вытащит. Кто подарит другую жизнь. Это не глупость. Это надежда.

Она усмехнулась горько:

— И что мне дала эта надежда? Почку вырезали. Печень. Изнасилований я даже не помню сколько. А он… он получил то, что хотел. Долг списали. А меня выбросили на обочину, как дохлую собаку.

Я сжала ее руку сильнее.

— Он ответит. За все.

— Это ничего не вернет, — она покачала головой. — Ни органы. Ни здоровье. Ни душу. Вы не представляете, что там творится. Как они ломают людей. Как превращают в скот…

— Расскажи, — попросила я. — Расскажи все. Пожалуйста. Я должна знать. И другие должны знать. Чтобы это больше никогда не повторилось.

Она долго молчала. Я уже думала, что не ответит, но потом заговорила. Тихо, прерывисто, с долгими паузами, во время которых сглатывала слезы.

— Они забрали меня прямо с улицы. Я вышла из кафе, ждала его — Илью, он обещал подъехать. И тут — черный фургон, двое мужчин, мешок на голову, укол в шею. Очнулась в подвале. Грязном, вонючем, с голыми бетонными стенами. Вокруг — другие девушки. Молодые. Перепуганные. Некоторые уже были там долго — с пустыми глазами, как зомби. Они не реагировали ни на что.

Она замолчала. Я ждала.

— Нас заставляли работать. С утра до ночи. Обманывать людей по телефону. Говорить, что их родственники попали в аварию, что нужны деньги. Или что они выиграли приз, но нужно оплатить налог. Я отказывалась сначала. Меня били. Потом перестала отказываться.

— А потом? — спросила я.

— Потом… — она закрыла глаза. — Потом пришли другие люди. И сказали, что я должна отрабатывать долг Ильи. Что он занял крупную сумму и не может вернуть. Что он предложил меня в качестве оплаты. Я не поверила сначала. Думала, они врут. Но они показали переписку. Скриншоты. Он писал: «Берите, делайте что хотите. Она безродная, никто искать не будет».

У меня перехватило дыхание. Я смотрела на нее, на эту девушку, которая лежала передо мной, избитая, покалеченная, уничтоженная, и думала о том, что когда-то завидовала ей. Когда-то проклинала ее. Когда-то желала ей смерти.

Господи, какая же я была дура…

— Они избивали меня, — продолжила Светлана. — Насиловали. Морили голодом. А потом… потом сказали, что я поеду в больницу. Что у меня возьмут анализы. Я обрадовалась. Думала, отпустят. Но нет.

— Они вырезали у тебя почку, — прошептала я.

— И часть печени, — кивнула она. — Без наркоза. Чтобы не тратиться. Я кричала, пока не потеряла сознание. Когда очнулась — лежала в луже крови, с зашитым разрезом на животе, и не могла пошевелиться. Меня выбросили на свалку. Как мусор. Нашли случайно — местные собирали пластик, услышали стоны.

Она заплакала. Тихо, беззвучно, только слезы текли по щекам. Я не выдержала, наклонилась, обняла ее, прижала к себе. Она вздрогнула сначала, а потом обмякла, уткнулась лицом мне в плечо и зарыдала в голос. Я гладила ее по коротко стриженным волосам и чувствовала, как содрогается ее тело от рыданий.

— Я не знаю, как жить дальше, — прошептала она сквозь слезы. — У меня ничего нет. Ни документов, ни денег, ни дома. Ни даже нормального тела. Я никому не нужна.

— Ты нужна, — сказала я твердо. — Ты нужна. Хотя бы для того, чтобы рассказать правду. Чтобы его посадили. Чтобы другие женщины не прошли через то, через что прошла ты.

— Зачем тебе это? — спросила она, отстраняясь, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Он твой муж. Отец твоих детей. Ты должна защищать его, а не топить.

— Он перестал быть моим мужем в тот момент, когда притворился мертвым, — ответила я. — И он перестал быть отцом, когда продал тебя. Такой человек не имеет права быть рядом с моими детьми. Он опасен. Для всех.

Она смотрела на меня долго, пристально, будто пыталась разглядеть что-то в глубине моих глаз.

— Ты не такая, как я думала, — сказала наконец. — Я представляла тебя другой. Холодной, высокомерной, правильной. А ты… ты просто женщина. Которая тоже страдала из-за него.

— Мы все страдали, — ответила я. — Просто по-разному.

Мы замолчали. В палате снова стало тихо — только писк приборов и шорох кондиционера.

— Что ты хочешь от меня? — спросила Светлана.

— Чтобы ты дала показания. Публично. При следователях, при журналистах. Чтобы вся страна узнала, что он сделал. Чтобы его пример стал предупреждением для других. Пусть твоя боль не будет только твоей болью. Говори, Света… Только это даст тебе силы. Это единственный способ вернуть себе жизнь. И я не про документы и деньги, Света. Я про твое внутренне ощущение жизни. Знаешь, что самое страшное в измене? Измена словно бы стирает нас. Обнуляет. Нас больше нет. Вернуть себя. Вот что важно! Найти и вернуть!

Она усмехнулась:

— Месть — это не про меня. Я не умею мстить.

— Это не месть, — покачала головой я. — Это справедливость. Он должен ответить. За тебя. За меня. За детей. За всех, кого предал.

Светлана долго молчала. Потом кивнула.

— Хорошо. Я согласна. Но при одном условии.

— Каком?

— Ты будешь рядом. Все время. Пока я говорю. Пока следователи задают вопросы. Пока журналисты пишут. Я не хочу быть одна.

— Я буду рядом, — пообещала я. — Обещаю.

Я взяла ее за руку, сжала крепко, как когда-то Марк сжимал мою в самые трудные минуты. И почувствовала, как по этому рукопожатию передается что-то важное — не прощение, нет. Но хотя бы понимание. Хрупкое, едва зарождающееся понимание того, что мы, две женщины, которых предал один мужчина, больше не враги. Мы — союзники.

За окном кричали птицы. Солнце садилось в океан, окрашивая небо в кроваво-красные тона. А я сидела в этой палате, держала за руку женщину, которую когда-то ненавидела, и думала о том, что мир не черно-белый. Он состоит из миллионов оттенков серого, и только когда проходишь через ад, начинаешь это понимать.

Илья был моим адом. Но я выжила.

Глава 27

АННА

Три недели спустя. Консульство РФ, Денпасар

В кабинете было душно. Кондиционер работал на полную, но влажный тропический воздух все равно пробирался сквозь щели, обволакивая кожу липкой пленкой. Я сидела на жестком стуле рядом со Светланой — она была бледнее обычного, но держалась ровно, только пальцы сжимали подлокотники кресла с такой силой, что побелели костяшки.

Напротив нас — двое следователей из Москвы, прилетевшие сегодня утром со мной специально для дачи показаний. Рядом с ними — представитель консульства, женщина лет пятидесяти в строгом костюме, с лицом, не выражающим никаких эмоций, зато много интеллекта. В углу — переводчик. И, самое главное, — телекамеры.

Марк договорился обо всем. Официальное разрешение на съемку, согласование со следствием, подписанные документы о неразглашении до окончания расследования. Но сам факт того, что камеры здесь, что все это записывается, что правда выйдет наружу, — это был наш козырь. Наша гарантия того, что дело не закроют, не замяли, не спустили на тормозах.

— Вы готовы? — спросила женщина-консул.

Светлана кивнула. Я сжала ее руку.

— Начнем, — сказал старший следователь — мужчина лет сорока с умными, внимательными глазами. — Светлана Морозова, вы находитесь на территории иностранного государства, но даете показания в присутствии официальных лиц РФ. Предупреждаю, что за дачу ложных показаний предусмотрена уголовная ответственность. Вы это понимаете?

— Понимаю, — ответила Светлана. Голос ее звучал тихо, но твердо.

— Расскажите, при каких обстоятельствах вы познакомились с Ильей Самариным.

Светлана замолчала на секунду, собираясь с мыслями. Потом заговорила. Сначала тихо, потом все увереннее. Она рассказала, как работала на заправке, как он заезжал за кофе, как ухаживал. Рассказала, как поверила в любовь, как согласилась уехать с ним. Как жили на Бали — сначала хорошо, потом все хуже. Как он начал пить, срываться, обвинять ее в своих проблемах.

— Когда он проиграл в казино крупную сумму, — голос Светланы дрогнул, — он сказал, что есть выход. Что есть люди, которые могут помочь. Нужно только подписать бумаги. Я подписала. Не читая. Потому что верила ему.

— Что было дальше?

— Меня похитили. Избили. Увезли в подвал. И сказали, что я должна отрабатывать его долг.

— Кто сказал?

— Люди, которым он меня продал.

Следователь помолчал, что-то записывая.

— У вас есть доказательства того, что Илья Самарин знал о том, куда вы попадете?

Светлана замялась.

Я слегка кашлянула, привлекая внимание.

— Есть второй свидетель. Росгражданин на ПМЖ на Бали, который видел, как Илья договаривался с людьми, позднее опознанными как промышляющие вербовкой в скам-центры.

— Мы проверим. Что еще?

— Они вырезали у меня почку. Часть печени. Без наркоза. Я чуть не умерла. Меня выбросили на свалку. Нашли случайно.

— Вы готовы подтвердить эти показания в суде? — спросил следователь.

— Да, — ответила Светлана. — Готова.

— И последний вопрос. Илья Самарин утверждает, что сам находился в скам-центре, что его держали в рабстве. Это правда?

Светлана усмехнулась. Горько, зло.

— Неправда. Он никогда там не был. Он жил в своей вилле, пил пиво, тратил деньги. А меня продал, чтобы расплатиться с долгами. Он не жертва. Он — палач. И лжец.

Следователь кивнул, закрыл папку.

— Показания приняты. Благодарю за сотрудничество.

Камеры выключили. Операторы засуетились, собирая оборудование. Светлана обессиленно выдохнула. Здоровье ее было слабым. Восстановлеие шло плохо, да и как иначе с ее нынешней инвалидностью… Я взяла ее за руку.

— Ты молодец, — сказала я тихо. — Справляешься.

— Еще не вечер, — ответила она, не открывая глаз. — Самое страшное впереди.

Она была права. Самое страшное — суд. Очные ставки. Перекрестные допросы. И лицо Ильи, которое ей придется видеть снова и снова.

Но сегодня она сделала первый шаг. И это был правильный шаг.

В тот же вечер новости облетели все федеральные каналы.

«Скандал на Бали: россиянка стала жертвой торговли людьми», — вещал диктор с экрана. — «Бывший бизнесмен Илья Самарин, который полтора года числился погибшим в авиакатастрофе, обвиняется в организации преступной схемы, в результате которой его гражданская жена была похищена, избита и лишена органов. Следственный комитет РФ возбудил уголовное дело. Самарину грозит до пятнадцати лет лишения свободы».

Я сидела на веранде виллы, смотрела на океан и чувствовала, как внутри разливается странное, горькое облегчение. Правда вышла наружу. Ее увидят миллионы. Увидят его мать, его друзья, его партнеры. Увидят мои дети, когда вырастут.

Илья больше не сможет врать. Никому. Никогда.

Марк подошел сзади, обнял меня за плечи.

Он все это время был рядом, со мной…

— Все закончится, — сказал он тихо. — Скоро.

— А потом? — спросила я.

— А потом мы начнем жить. По-настоящему.

Я повернулась, посмотрела в его глаза. Усталые, но живые. Полные любви и надежды.

— Ты не боишься, что тебя тоже привлекут? За то, что помогал ему?

— Не боюсь, — ответил он. — Я все рассказал следователям. Получил статус свидетеля, дал показания против него. Да, меня могут оштрафовать. Но не посадят. Слишком много хорошего я сделал для следствия.

— Ты хороший человек, Марк, — сказала я. — Настоящий.

— Я любящий человек, — поправил он. — Это важнее.

За океаном садилось солнце. Бали и правда стал уже нашим. Тут совсем теперь не было места Илье. Бали прощался с нами — с этой историей, с этой болью, с этим адом, который мы пережили. Завтра мы улетали домой. В Москву. К детям. К новой жизни.

Этот кошмар закончится.

Он закончится. Обязательно.

Глава 28

ИЛЬЯ

Два месяца спустя. СИЗО, Москва

— Самарин! На выход. К тебе следователь.

Я поднялся, поправил рваную футболку. Соседи по камере проводили меня сочувственными взглядами. Они знали — к следователю просто так не вызывают в десять вечера.

В коридоре пахло хлоркой и страхом. Я шел, глядя в спину конвою, и думал о том, как дошел до этой жизни. Как я — успешный бизнесмен, муж, отец — оказался здесь, в этой вонючей мышеловке, с наручниками на запястьях и клеймом «мошенник» на лбу.

Следователь — молодой парень с умными, холодными глазами — встретил меня в своем кабинете. На столе лежала папка, толщиной с хорошую книгу. Моя папка.

— Самарин, — он кивнул на стул. — Садись. Разговор есть.

Я сел. Сцепил руки в замок, чтобы не дрожали.

— Ваша супруга дала показания. Полные. Подробные. — он открыл папку, пробежался глазами по листам. — В том числе приложила заключение медицинской экспертизы о состоянии Светланы Морозовой. А также показания самой Морозовой, которые были сняты в присутствии сотрудников консульства РФ в Индонезии и представителей Следственного комитета. Они вылетали на Бали по факту вашего заявления о нахождении в скам-центре.

Я молчал. Сердце ухнуло в пятки.

— Хотите узнать, что там написано? — следователь поднял на меня глаза. — Она утверждает, что вы не были ни в каком скам-центре. Что вы сами предложили ее в качестве оплаты долга. Что вы знали, куда она идет, и что с ней сделают.

— Это ложь! — выкрикнул я, вскакивая. — Она врет! Она меня ненавидит, потому что я бросил ее, потому что…

— Сядьте! — рявкнул следователь.

Я сел. Дрожь в коленях стала неконтролируемой.

— Кроме того, — продолжил он, — у нас есть показания вашего бывшего партнера Марка Волкова, который предоставил доказательства того, что вы инсценировали свою гибель, зная о том, что ваша супруга получит страховку. Что вы вывели деньги со счетов компании перед «смертью». Что вы подкупили сотрудников авиакомпании, чтобы те подтвердили ваше присутствие на борту разбившегося самолета.

— Марк сам все это организовал! — закричал я. — Он помогал мне! Он хотел, чтобы я уехал, чтобы он мог занять мое место! Спросите у него! Он же сам все это придумал!

— Мы спросили, — спокойно ответил следователь. — Он все подтвердил. В том числе и то, что помогал вам. Но, знаете, что он сказал? Что боялся за жизнь вашей супруги и детей. Что вы были неадекватны, угрожали, шантажировали. Что он действовал в состоянии аффекта, желая защитить семью своего друга от него самого.

— Какого друга?! — заорал я, срывая голос. — Он не друг! Он подлец! Он охотился за моей женой!

— Вашей бывшей женой, — поправил следователь. — Брак между вами и Анной Самариной расторгнут по решению суда в связи с вашим фиктивным исчезновением. Так что она имела полное право выходить замуж за кого угодно. Хотя, как я понимаю, свадьба не состоялась.

Я закрыл глаза. Голова шла кругом.

— И последнее, — следователь перевернул еще одну страницу. — Светлана Морозова подала на вас заявление по факту торговли людьми, нанесения тяжких телесных повреждений и организации преступной схемы с целью получения финансовой выгоды. Возбуждено уголовное дело. Вам предъявлено обвинение по статье 127.1 УК РФ — торговля людьми. И по статье 159 — мошенничество в особо крупном размере.

Я открыл глаза. Смотрел на него, на эту папку, на эти листы, которые решали мою судьбу.

— Что… что мне грозит?

Следователь посмотрел на меня с почти человеческим сочувствием.

— Долгий срок, Самарин. Очень долгий.

Я сидел, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. В голове билась одна мысль: «Как я дошел до этого? Как?»

И ответа не было. Потому что ответа не существует.

Глава 29

АННА

Шесть месяцев спустя. Москва

Зал суда был полон. Журналисты, зеваки, родственники, адвокаты. Я сидела на скамье для потерпевших, рядом со мной — Марк. Он держал меня за руку, и его ладонь была теплой, успокаивающей.

Светлана сидела в инвалидной коляске — после операции она еще не могла ходить. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным. Она смотрела прямо перед собой, на клетку, где сидел Илья.

Он изменился. Похудел, осунулся, под глазами — темные круги. В тюремной робе, с опущенными плечами, он выглядел стариком. Совсем не тем успешным, самоуверенным мужчиной, которого я знала.

Он посмотрел на меня. Один раз. Быстро. И отвел взгляд.

Судья — пожилая женщина с усталым лицом — зачитала приговор.

— Илья Самарин признан виновным по статье 127.1 УК РФ — торговля

В зале зашумели. Кто-то зааплодировал — тихо, неуверенно. Кто-то заплакал. Я смотрела на Илью, на его лицо, на котором не было ничего — ни страха, ни гнева, ни раскаяния. Только пустота.

Конвой поднял его. Он шел к выходу, не оборачиваясь. И когда дверь за ним закрылась, я выдохнула. Впервые за два года. Выдохнула так глубоко, как будто все это время не дышала.

— Все, — сказал Марк. — Закончилось.

Я кивнула. Слезы потекли по щекам — не от горя, нет. От облегчения.

Светлана смотрела на закрытую дверь, и на ее лице появилось что-то похожее на улыбку. Слабую, едва заметную, но настоящую.

— Он ответил, — сказала она. — За все.

— За все, — повторила я.

Мы вышли из зала суда. Журналисты окружили нас, засыпали вопросами, щелкали камерами. Марк взял меня под руку, повел к машине.

— Отвези меня домой, — попросила я. — К детям.

— К нашим детям, — поправил он.

Я посмотрела на него. В его глазах — тепло, любовь, надежда. Все то, чего мне так не хватало все эти годы.

— К нашим, — согласилась я.

Дома нас ждали Даня и Лика. Они сидели на диване, смотрели мультики, ели мороженое. Когда я вошла, Лика бросилась мне на шею.

— Мама! Ты вернулась! А где папа Марк?

— Здесь я, — Марк появился в дверях. — Соскучились?

— Очень! — Даня подбежал к нему, повис на шее. — Ты обещал научить меня играть в шахматы!

— Начнем учиться. Сегодня вечером.

— Я люблю тебя, — сказала я Марку, когда дети убежали на кухню доедать мороженое.

— А я люблю тебя. С первого дня. И буду любить всегда.

Он обнял меня, крепко, по-настоящему, и я уткнулась носом ему в плечо, вдыхая знакомый запах — его кожи, его тепла. Домашний запах. Родной.

— Все хорошо, — прошептал он. — Мы справились. Все позади.

— Все позади, — повторила я.

И впервые за долгое время я в это поверила.

Глава 30

АННА

Я сижу на веранде нашего дома — нового, который мы купили с Марком после того, как продали старый. Тот дом был пропитан ложью, стенами, помнящими предательство, углами, где я плакала ночами. Этот — наш. С нуля. С чистого листа.

В саду играют дети. Даня гоняет мяч, Лика строит замок из песка. Они смеются — звонко, беззаботно, как и положено детям, у которых есть мама и папа. Марк возится с мангалом — сегодня воскресенье, а по воскресеньям у нас шашлыки.

— Мам, смотри! — Лика бежит ко мне, показывает рисунок. — Это наша семья!

Я смотрю на рисунок. Марк, я, Даня, Лика. И подпись детским почерком: «Моя семья». Никакого Ильи. Для них он уже не существует. И это правильно.

Я обнимаю дочку, целую в макушку.

— Красиво, доченька. Повесим на холодильник?

— Да!

Она убегает. Я смотрю ей вслед и улыбаюсь.

Марк подходит, садится рядом, обнимает за плечи.

— О чем задумалась?

— О том, как все изменилось.

— В лучшую сторону?

— В лучшую.

Он целует меня в висок. Потом гладит по уже чуть заметному животику.

— А знаешь, что я тебе скажу? Лучшее еще впереди.

— Ты так думаешь?

— Я знаю.

Я смотрю на него, на его улыбку, на его глаза, в которых нет лжи, нет предательства, нет боли. Только любовь. Настоящая. Искренняя. Навсегда.

Любовь настоящего мужчины среднего возраста. Осознанная и правильная.

Закат окрашивает небо в розовые тона. Где-то вдалеке лает собака, кричат птицы, смеются дети. Обычный вечер в обычной семье.

Той самой, которую я когда-то потеряла.

И нашла снова.

Вернее не так. У меня была лишь иллюзия. Настоящая жизнь началась сейчас.

С настоящим мужчиной…

И все в ней только теперь стало настоящим!

ИЛЬЯ

Мужики в камере замерли. Не знаю, правда ли мои слова сейчас имели значение. Возможно, все настолько шокировались моей историей, ее грязью, подлостью и цинизмом, возможно, к ней было приковано столько внимания СМИ, что каждое мое слово было важно для еще пущей сенсации…

А возможно… Возможно все дело лишь в том, что вокруг меня, то и дело пересекаясь со мной встречными взглядами, сидели точно такие же мужики, вступившие в кризис среднего возраста, как и я…

Они тоже переживали все то дерьмо, через которое проходил я… Что их жизнь — тупиковая ветвь развития и дальше невмоготу… Возможно, они тоже мечтали послать все к чертям и свалить на гребанное сказочное Бали. Чтобы сказочно… И потому они сейчас с такой жадностью ловили каждое мое последнее слово…

— Любовь — это опция в дорогом автомобиле. Есть — приятно, нет — ездит так же. С Аней у нас была полная комплектация. Престижная модель. Тихая, мощная, безопасная… Я любил ее, как любят идеально спроектированную машину… Ценил ее ходовые качества, безупречный внешний вид, статус, который она давала… Любил, когда она сверкала на парковке у офиса, и любил, когда тихо ждала меня в гараже…

Но однажды я захотел погонять на внедорожнике. По грязи. По бездорожью. Просто чтобы почувствовать, как дергается руль на ухабах, вдохнуть пыль и бензин, а не ароматизированный кондиционер из селективной линейки… Не бросить свою машину — боже упаси. Просто иметь еще одну. Для другого бездорожья…

Кризис среднего возраста — это когда ты понимаешь, что можешь купить не только вторую машину, но и гараж для нее, и механика, который будет ее обслуживать, пока ты катаешься на первой. Сил еще полно, денег — достаточно, чтобы оплачивать иллюзии… Иллюзию того, что ты все

Светка и была той шаурмой. Она была воплощением всего, чего не было у Ани: необразованности, дурного вкуса, животной, неотесанной сексуальности. Первый раз был на полу, на грязном ковре. Быстро, по-собачьи, с придушенными всхлипами. Именно так я и хотел. Без поклонов, без прелюдий, без душевных разговоров после. Чистый, грязный физиологический акт владения… Жалею я? Не знаю… Сейчас, конечно, да… Потому что понимаю, что потерял. Но тогда… Боги, сунь меня опять в мою премиальную иномарку холеным котом в брендовой одежде и с кучей бабла в кармане, но и кучей проблем в голове, я бы сделал точно так же. И не было бы Светки, была бы другая… Вот вам суровая правда…

— Но ты же ее по факту в расход пустил… Это как надо ненавидеть человека?

Я усмехнулся мрачно, делая еще одну затяжку дешевых папирос. Беломорканал. Надо же. Я думал, такое только в фильмах про тюряги. Взгляд во внутреннюю пустоту. Смотреть по сторонам тут смысла не было. Одна параша да нары…

— Любовь? Ребят, ну плохо слушаете, а… При чем тут любовь? Не про любовь все это… И не ради любви… Похоть. Вот наше все… Только на этом чувстве и возможно сыграть…

Я не договорил. В коридоре загремели ключи, лязгнул засов. Надзиратель заглянул в камеру.

Мне предстоял переезд в Сибирь, в колонию строгого режима, в которой мне предстояло гнить ближайшие пятнадцать лет…

Уже на выходе обернулся на моих сокамерников.

В глаза не смотрел.

Нет, не потому что боялся не увидеть в их глазах сочувствия и солидарности.

Мне просто было по фиг.

— Покедова, мужики. Может еще свидимся. Главное, помните, что от этих баб одни проблемы. Только бабы во всем и виноваты.

Под их усмешки- то ли глумления, то ли солидарности, я и вышел из камеры.

И готов поклясться, что конвоиры на эти мои слова тоже усмехнулись.

Потому что не имеет значения, с какой стороны ты решетки, мужик он и на Бали мужик. И ничто это не исправит.

Все остальное- иллюзия.

А вот это настоящее.

КОНЕЦ.