Любовь в Лопухах

Пролог

Ника Оболенская

Любовь в Лопухах

Мы только что едва не переспали!

Осознание обрушивается на меня многотонной волной.

Боже, какой стыд!

Обхватываю себя руками, мечтая исчезнуть из этого места и оказаться где-то далеко отсюда.

Но мои желания редко стыкуются с реальностью.

В ней я с легкостью позволила Демьяну Морозову — моей первой и глупой безответной любви — практически разложить меня на столе.

Лицо горит, на губах еще его вкус. А там, внизу, все ноет от неутоленного желания.

Наощупь натягиваю на себя одежду, но внутри все вибрирует и дрожит.

Чувствую себя максимально неуверенно и беззащитно.

Будто душа до сих пор обнажена.

— Что не так? — зло выдыхает Демьян.

Что не так? Да все!

Глава 1. Матильда, Кинг и справедливость

За несколько дней до событий пролога

— Матильда! — с придыханием воскликнул Эдвард и прижал юную прелестницу к своей широкой волосатой груди. — Я хочу тебя, Матильда! В моих чреслах горит настоящий пожар. И это пламя любви не гаснет ни днем, ни ночью!

Последнее он простонал, сильнее сжимая объятия.

От этого признания сердце Матильды забилось безумной пташкой, на персиковых щеках выступил горячечный румянец.

— О, Эдвард, возьми же меня скорее! — простонала она в ответ.

Горячие и сильные ладони Эдварда уверенно поползли по её спине, опаляя жаром через тонкую ткань блузки.

А когда мультимиллионер по-хозяйски обхватил мягкие полушария ягодиц и вжал бедра Матильды в свои пылающие чресла, она почувствовала всем своим естеством бушующее желание Эдварда проникнуть в её девственную плоть.

Потеревшись животом о восставший бугор мистера Грея, Матильда ощутила ответное возбуждение.

Оно огромным комом скопилось прямо между ее прекрасных ножек. Одну из которых она уже закинула на бедро Эдварду.

И когда нахальные пальцы мистера Грея, сдвинув мокрое белье в сторону, проникли в сосредоточение ее желания, раздвинув набухшие скользкие лепестки, Матильда откинула голову, тряхнула своими длинными волосами и… заскулила.

Что за херня?

Вынырнув из текста, озадаченно смотрю на экран ноутбука.

Матильде явно не скулить стоило, а требовать, чтобы мистер Грей трахнул ее наконец… а я уже закончила эту сцену и перешла к следующей главе.

Рядом снова завозился Кинг и тихо заскулил.

На умильной бульдожьей мордочке читалось явное нетерпение.

— Что, мой хороший, никто не хочет с тобой гулять? — ласково почесываю Кинга за ушком. — Я бы с радостью, но мамочке надо еще поработать.

В ответ Кинг засопел громче, а потом издал уверенный «гав».

Кидаю взгляд на монитор.

Семь утра…

Полночи я мучаю клавиатуру и свой мозг, а толку хрен.

В глаза будто песка сыпанули, есть хочется со страшной силой…

А еще хочется забить на все огромный болт и лечь в спячку до весны.

К концу года моя прокрастинация развернулась во всей ее красе. Сроки сдачи рукописи поджимают, а мне ничего не хочется.

Но есть такое слово «надо».

И сейчас мне очень-очень надо дописать главу.

Кингуша, будто почувствовав направление моих мыслей, бодает ладонь мокрым носом. Явно намекая, что собачье терпение не безгранично, и угроза напрудить лужу в прихожей все реальнее.

— Сейчас мамочка решит эту проблему.

Выползаю из своего уютного кресла и разминаю затекшую спину.

Мне нужен раб!

Он будет писать романы за меня и бегать рысаком в издательство!

Нет, два!

Другой в это время будет делать мне массаж.

Три!

Кто-то же должен готовить и убирать квартиру…

Озадаченно тру бровь.

Нет, троих в моей двушке тяжеловато будет содержать.

Значит, нужен еще один!

Он будет впахивать на пяти работах, чтобы обеспечить свою госпожу жильем побольше.

У нормальных женщин всех рабов заменяет один единственный муж.

Но я-то ненормальная!

Хмыкнув своим мыслям, поправляю очки и шлепаю в соседнюю комнату.

Один мелкий рабчонок у меня все же есть.

— Тимка, а ну быстро вставай! Солнце уже в зените, а на плантации хлопок стынет! Сколько можно дрыхнуть?!

Ответом мне был молодой разухабистый храп и полный игнор.

Есть вообще в этой жизни справедливость, или как?

Глава 2. Кровиночка и Лола Бесподобная

Младший братец спал сном праведника, по-детски приоткрыв рот и подложив ладонь под щеку.

Паршивец сегодня пришёл в три ночи, с грохотом свалив в прихожей вешалку. А потом еще долго гремел на кухне кастрюлей, чем ужасно раздражал.

Наверняка добрался до моего борща, который неделю как прокис, и я постоянно забывала его вылить.

Совесть ночью кусала — надо бы сказать.

Но победили лень и нежелание вылезать из-за ноута, где я усердно пыталась «скрестить» мультимиллионера-филантропа — и просто красавчика — с девственницей с двумя левыми ногами и шишом в кармане.

— Тимка, если ты сейчас же не встанешь, то я… — ухватившись за беспечно высунутую братцем пятку, пригрозила: — Я защекочу тебя до смерти!

— Люб, отста-а-ань! — дернув ногой, простонало это недоразумение и зарылось носом в одеяло.

Но кто сказал, что я послушалась?

Экзекуция продолжилась, пока брат наконец не отвоевал у меня свою конечность.

— Ну сходи сама-а-а, — промычал-прозевал Тим в подушку.

Нет, ну вы поглядите на этого лодыря!

Как пропадать полночи в клубах и барах, так он первый!

А как погулять с собакой, так сразу всё на старшую сестру сваливает!

Предмет нашего спора, забравшись на диван, обиженно переводил взгляд с меня на Тимку и обратно.

Прислонившись плечом к стене, я елейным голосом выкатила главный контраргумент:

— Тимофей Антонович, если ты сейчас же не встанешь и не пойдёшь гулять с собакой, я тебя лишу денежного довольствия и квадратных метров…

Из-под одеяла тут же обиженно завыли:

— У-у-у, какая же ты злая, Любка! — А потом на меня нахально посмотрел левый глаз. Губы Тимки скривились в усмешке. — Это все потому, что ты пишешь свои порнушечные книжонки, а у самой вечный недотра…

Ах, ты маленький говнюк!

Не выдержав такой критики в свой адрес, я стащила одеяло и начала безжалостно щекотать мелкого засранца.

Кинг тоже включился в игру, весело лая и наскакивая на лодыря.

— А-а-а, Любка, перестань! Щ-щекотно-о! Я понял, понял, понял! Все, встаю!

Взъерошенной Тимка подскочил как ужаленный в задницу медведь-шатун и, зыркнув на меня покрасневшими от недосыпа глазами, пошел в ванную.

Взаржав ехидной, я отправилась на кухню, чтобы собрать себе какой-нибудь завтрак.

Во рту с ночи не было ни маковой росинки… ни вкусненького масляного эклера, ни пирожного с шапкой сливок.

Зарядив кофемашину

Мда, не густо!

Такими темпами моя Матильда успеет состариться и умереть, пока дождется от автора «горяченького».

Мимо прошлепал на кухню братец и разочарованно взвыл, брякнув дверцей пустого холодильника.

— И купи заодно молока, хлеба и колбасы! — отдала я распоряжение, остервенело стуча по клаве.

Буркнув что-то про безжалостных эксплуататорш, Тимка ушел с бульдогом на прогулку.

Оставшись в тишине квартиры и прихватив чашку кофе, снова вернулась к своим баранам.

До сдачи рукописи оставалось меньше двух недель, и редактор торопил меня, угрожающе строча по десятку сообщений на дню.

А у меня не то что романа, у меня и половины текста нет.

Тотальный неписец пришел тогда, когда его не ждали, и у меня пока ни коня, ни воза, ни отжаренной как следует Матильды.

Поискав то самое вдохновение на дне кофейной чашки, я с тяжким вздохом склонилась над ноутом.

Давай, Лолка, красная икра сама себя не заработает и на багет с маслом не намажет…

«— О, Эдвард, я вся изнемогаю! Скорее же! Войдите в меня!.. Иначе я умру, так и не познав сладость любви!..

Будто услышав этот призыв, Эдвард набросился на невинную Матильду со всей ему доступной страстью.

Сорвав одежду, уложил прелестницу на хрустящие шелковые простыни. Решительно раздвинул коленом ей ноги и устроился между них.

Её нежные лепестки призывно блестели, наполненные соками любви, и больше не медля ни секунды, Эдвард ринулся вперед.

Разметав по шелку волосы, Матильда закусила уголок подушки.

Застонав в унисон, они отчаянно предавались вечному танцу любви».

— С подушкой, что ли, в унисон стонали? Ну ты, мать, грамотейка! — раздается над духом ехидное восклицание брата

Сердито дергаю плечом и правлю последнее предложение.

Час пролетел незаметно, а у меня уже мозг дымится.

Кинг «пылесосит» носом завалявшийся под столом фантик от конфеты.

— Лапы псу помыл? — Выбираюсь из уютного кресла и иду на кухню.

Голодный автор — недобрый автор.

Того гляди и пришибет героев вместо того, чтобы их осчастливить сексом.

— Обижаешь! Помыл, конечно. А еще… Пока ты тут над ноутом чахла, хороший мальчик Тимоша метнулся кабанчиком в кулинарию и накупил вкусностей, — подмигивает мне добытчик.

А я, быстренько проинспектировав содержимое пакета, уже нарезаю свежий хлеб и пластаю на него добрый такой кусок колбасы.

Щелкнув кнопкой кофемашины, наблюдаю с возрастающим возмущением, как младшенький внаглую уписывает мой бутерброд.

— Вкусно?

— Не очень, — шамкает с набитым ртом наглый воришка. — Может, тебе не порнуху писать, а ужастики. «Как убить едой?» Бестселлер бы получился…

— А по соплям? — вношу коррективы в планы братца.

— Я тогда все маме расскажу! — говорит это великовозрастное недоразумение и нагло доедает мой «несъедобный» бутерброд с колбасой.

Провожаю упорхнувшую добычу недобрым взглядом и принимаю воинственную позу сахарницы.

— Ну тогда езжай на ПМЖ к мамочке… или возвращайся в общагу. Твоя койка тебя там заждалась, как и единственная душевая на этаж!

— У-у-у, злая ты, Любка! Но я никуда не уйду, иначе мама действительно примчится к тебе читать нотации и проедать плешь…

Да, наша мама может. Папа — единственный, кто способен приструнить этот ураган.

Когда в общаге Тимки затеяли ремонт — внезапно зимой! — мама уломала меня приютить младшенького под своей крышей.

Жалко же балбеса, родная все-таки кровиночка…

Кровиночка за три недели отлично обжилась на моих метрах и в принципе мне не мешала. Только иногда — как сейчас! — подбешивала.

Зато дома всегда прибрано, и в плохую погоду не я бегаю трусцой с собакой.

— Живи, засранец… — иду на мировую. — Но чтобы я больше от тебя не слышала про «порнушницу»!..

— Но ты сама же их и пишешь! — не сдается Тимка.

Пишу.

Под громким псевдонимом Лола Бесподобная, но это мой маленький секрет, о котором я предпочитаю не распространяться.

Особенно для мамы.

Глава 3. Тетя Зина и ретрит

Младшенький, конечно, прав. Но это не мешает мне на правах старшей его «строить».

— Все, брысь к себе! И не отсвечивай до полудня, у меня сложная сцена сейчас…

— Да видел я твою сцену… О, Эдвард, возьми меня! — тянет тонким голоском этот нахал, а потом срывается на ржач.

Схватив полотенце, от всей души шлепаю мелкого паршивца по заднице.

Посмеиваясь и потирая горящее место, Тимка скрывается в своей комнате.

А я, кипя от негодования, снова сооружаю себе перекус.

Кингуша завистливо сопит рядом, и я со вздохом отдаю ему кусочек колбаски.

Кругом одни нахлебники…

В своей комнате долго медитирирую на мигающий курсор.

Мыслей нет.

Вот что я говорила про неписец?

Обычно, такие сценки у меня пишутся очень легко.

В конце концов, это не детектив со сложными сюжетными вывертами придумывать и не психологическую драму с детальной проработкой антагониста.

С фантазией у меня полный порядок, да и «клубничка» мне как-то ближе.

Наверное, потому что в детстве я втихушку зачитывалась мамиными романами подобного жанра.

Все эти нефритовые жезлы, пещеры, драконы, бутоны и мечи с ножнами сначала вызывали у меня удивление, а позже — безудержный смех.

Но зато теперь мое хобби приносит мне копеечку.

Вот только осталось победить себя же и заставить дописать роман.

Давай же, Матильда, сдавайся, наконец!

Под носом неожиданно появляется коробочка из кондитерской с моими любимыми эклерами.

— Это что? — перевожу взгляд на Тимку.

— Топливо для мозга, — подсказывает, умилительно улыбаясь.

В ногах громко засопел Кинг, явно почуявший запрещенную вкуснятину.

А я уже надкусываю первый эклер и прикрываю глаза от удовольствия.

Ммм. За это можно все отдать!

— Ты, кстати, тут очепяталась… — Свистнув у меня один драгоценный эклер, Тим залипает в монитор ноута.

— Где? — я даже жевать перестаю.

— Если скажу, не будешь меня выгонять на мороз? — Косит на меня голубым глазом мелкий.

— Валяй! — после порции «драхенфутер» я, как и немецкая фрау, сменила гнев на милость (drachenfutter дословно переводится как «корм дракона», подарок, который дарят проштрафившиеся немцы своим благоверным — прим. автора).

— Шелковые простыни не могут хрустеть… если, конечно, твой Эдвард не дрочил на них месяц.

— Фу-у, пошляк! — треснув братца по плечу, спешу поправить текст и попутно вылавливаю еще парочку стилистических «блох».

Мелкий торчит рядом, пес бдительно следит за эклерами… а до меня медленно доходит.

— С каких щедрот подгон? — киваю на коробку сладостей.

— Просто хотел побаловать любимую сестренку, — пожимает плечами Тимка.

Ой, чуят мои нижние девяносто девять, что этот хитрожопый жук темнит.

— Давай уж, выкладывай, — со вздохом отодвигаю от себя калорийную бомбу.

А то нижняя двузначная цифра

— Люб, а может быть, тебе куда-нибудь уехать?.. — начинает голосом опытного продажника Тимка, а я только задираю вопросительно бровь.

— Решил от меня избавиться? А менее энергозатратных способов нельзя придумать? Куда делись яд и нож? Почему твоей старой больной сестре надо обязательно куда-то идти и ехать?.. — возмущенно фыркаю.

Тим поспешно округляет глаза:

— Мать, тебе всего двадцать восемь, рановато стареть начала. И я не то чтобы навсегда тебя укокошить… Тьфу, ну и фантазия у тебя!

Мелкий трет озадаченно затылок.

— Может, ты хочешь типа сменить обстановку, картинку поменять… ретритнуться, так сказать?

Задумчиво грызу ноготь.

Уехать куда-нибудь…

Я, тишина и книга.

Мысль хорошая.

Страна только недавно пережила новогодний апокалипсис, и многие еще по инерции продлевают праздники, отказываясь выходить на работу.

Готова поспорить на свой ноут — все приличные отели уже давно забронированы до самых майских праздников. А в неприличные я сама не хочу заселяться.

Загородные дома стоят каких-то конских денег.

Уехать в другой город, что ли?..

— А с чего это вдруг ты стал таким заботливым? — прищуриваюсь. — Если ты собрался устроить здесь вписку, забудь! Только и мечтаю, как буду отмывать рыганину после вашей оргии!..

— Да при чем здесь это?! — взрывается мелкий. — Не собирался я тут ничего устраивать!

— Серьезно, что ли? Давай колись!..

Верится с трудом.

— Все, забей! Сам разберусь, — Тимка, скорчив обиженную моську, уходит к себе.

Задумчиво посмотрев на эклеры, гоняю мысль.

Ему нужна свободная хата, но не для тусы с такими же лоботрясами. И про общагу не заикнулся.

Шерше ля фам? Вполне может быть…

Прошуршав следом за братом, привалилась плечом к косяку.

Мелкая бестолочь вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, нацепив огромные наушники, режется в стрелялку.

— Ну и кто она?

Сдвинув одно «ухо», Тимка озадаченно смотрит на меня.

— О чем ты сейчас?

— Не придуривайся, я тебя как облупленного знаю. Колись, что за девочка? Я ее знаю?..

— Из параллели… — выдавливает Тимка, при этом покраснев, как синьор Помидор.

— И давно вы с ней мутите? Ей восемнадцать есть? Я надеюсь, вы предохраняетесь? А то мама внукам, может, и обрадуется, но пипирку тебе за это бантиком завяжет..

— Блин, Люб, ну не будь ты такой!.. — восклицает брат и резко осекается.

— Такой сукой, ты хотел сказать?

— Козой безрогой! — Тимка обиженно выпячивает подбородок.

— Так что за девочка? У вас все серьезно? — не сдаюсь.

— Да! То есть нет! Черт! Ты ее все равно не знаешь… И про внуков… Она… она не такая. Она очень хорошая…

У-у-у, да тут у нас всё серьезно. Сеньор Помидор влюбился в хорошую девочку.

С сомнением оглядываю поникшего Тимку.

Мой лоботряс и вечный тусовщик втюрился…

— Она хоть знает о твоих чувствах? — подхожу и ласково касаюсь Тимошкиных волос.

Глажу, как когда-то в детстве, когда он долго капризничал и не мог уснуть.

— Знает, — еле слышно выдает Тим.

— И?

— Я очень надеюсь, что она тоже ко мне испытывает подобное… — произносит совсем убито.

— Бестолочь ты моя, — тихонько обнимаю худые, но уже по-мужски широкие плечи.

А давно ли ты сама влюблялась по-настоящему, Люб?

Очень давно. Но тогда на взаимность я и не рассчитывала.

— Зови ее к нам. Я что-нибудь придумаю, — проговариваю в макушку, а Тимка стремительно разворачивается ко мне.

— Люб! Спасибо!.. И прости меня! Ты не коза…

— Не коза, но сукой бываю редкостной, — со смешком щелкаю мелкого по носу. — Не дрейфь, прорвемся!

* * *

Когда вечером мне позвонила мама, моя голова пухла от бесплодных попыток продвинуться в написании книги.

— Тетя Зина загремела в больницу! С сердцем плохо стало. Любаш, может, съездишь проведать, гостинцев хоть завезешь? Сто лет ведь не виделись!

У маминой сестры я проводила каждое лето в деревне. Мы действительно давно с ней не виделись, я только передавала приветы и все обещала как-нибудь заглянуть…

А потом как-то так вышло, что то некогда, то машина сломалась, то болеем по очереди…

В больницу я поехала с утра, прихватив с собой пакет продуктов.

Тетя Зина на больничной койке выглядела такой уставшей и замученной, что я в первые секунды растерялась.

А где же вечно энергичная и голосистая женщина, которая успевала всё и всюду?

— Любонька, как выросла, девочка моя. Красавицей такой стала… А я вот приболела что-то, сердечко прихватило…

Присаживаюсь рядом.

— Ничего, теть Зин. Тебя тут мигом на ноги поставят, и всё будет хорошо. — Стараюсь вложить в голос побольше уверенности. — А я вот тебе фрукты привезла… тут и апельсины с яблоками, и манго, и маракуйя и даже питахайя…

— Да не стоило тратиться, детонька, — тетушка слабо улыбается. — Куда я эту твою питахарю дену?

— Витамины надо кушать! Чтобы поправиться… — Пристраиваю пакет рядом с тумбочкой. — Могу тебе вечером заказать что-нибудь вкусненькое из доставки. Как насчет мидий? Или нежного каре ягненка?

Тетя тяжко вздыхает:

— Да уж какие мне деликатесы? Диету держат тут, стол какой-то там у меня… Я уж просилась домой, но врач больно строгий. Нельзя, говорит. А как это «нельзя», когда у меня там курочки совсем одни остались?! Галюша наверняка не кушает толком. Да и Мурочку надо кормить… — убитым голосом произнесла тетя Зина и расплакалась.

— Ты только не расстраивайся. Тебе сейчас вредно нервничать, — я погладила тетю по морщинистой руке.

Не совсем поняла, что там за Галина у тетки обосновалась и помочь не может, но меня вдруг осенило.

Деревня, тихий зимний вайб, треск поленьев в печи… и я одна пишу свой роман!

Да это же прям то, что доктор прописал!

— Хочешь, я пока ты в больнице съезжу к тебе и за всем пригляжу? — предлагаю, и тетя тут же перестает плакать.

— А не сложно тебе, дочь?

— Ни о чем не переживай! — решительно киваю.

— Ой, Любонька, спасибо тебе! Только ведь изба у меня без всех этих современных удобств… и печку топить надо… и вода в колодце…

— Разберемся, — вкладываю побольше уверенности в голос. — Соседи на что?

— Так ведь разъехались все по городам, у нас зимой мало кто сейчас остается жить. Старики доживают век, молодежь нынче по Мальдивам и Таям ездит. Ильинишна у внуков гостит в Москве, а Кузьмич перебрался поближе к сыну. Внучков-то его я и не видала лет пять как… Нет, вру, младший в прошлом году заглядывал, когда дом перестраивали… А вот старшего давно не видать…

На последних словах у меня как-то нехорошо ёкнуло сердце, что я с сомнением поглядела на пустую больничную койку.

Давненько меня не посещали фантомные боли… Может, и мне тут

Заверив тетю, что все будет хорошо, я отправилась домой собирать сумку.

Я, деревня, пустой дом, заснеженные поля и леса кругом…

Ну разве это не знак свыше?

Допишу рукопись, подышу свежим воздухом…

Что ж, дамы и господа, пристегните ремни безопасности, место прибытия — Лопухи.

Глава 4. Лопухи

Любовь

На город обрушилась метель и к утру превратила его в непроходимый снежный лабиринт.

Коммунальщики, не справляясь с горами снега, как обычно, разводили руками, мол, «никогда такого зимой не было, и вот опять!»

В автосервисах довольно потирали руки и считали будущую выручку, ожидая наплыва клиентов после дня жестянщика.

Моя Сузучка вдруг зажгла чек, и мне пришлось оставить верную японку во дворе дома и пересесть на сани тарифа «комфорт».

Хитрый грузин, увидев конечный пункт назначения, сумки, «коробку, картонку и ма-а-аленькую собачонку», собирался было отменить поездку, но после удвоения суммы спешно согласился, повеселел и даже прибавил погромче радио.

Всю дорогу я слушала красивые грузинские напевы, а Кинг преданно сопел рядом.

В Лопухи мы приехали, когда уже начало темнеть.

Я так давно здесь не была, что теперь с жадностью разглядывала окружающий пейзаж.

Судя по сугробам вокруг, погода знатно потрудилась, укутав в снежное одеяло деревья и дома, отчего последние казались какими-то игрушечными.

Ни одного прохожего нам не встретилось по пути.

Деревня, где я проводила каждое лето, в этот час будто вымерла.

Последние фонари остались на трассе, здесь же все было погружено в густые сумерки.

И только в аккуратных, будто сделанных из ваты домиках горел теплый свет и валил из труб дымок.

Мы крались к конечной точке маршрута почти по-пластунски, периодически вихляя по глубокой колее.

Кингуша, до этого мирно дремавший, засвистел носом и завозился у меня на коленях, всем своим видом намекая, что хорошему мальчику срочно нужно по нужде.

Прекрасно понимаю тебя, дружочек! Для меня тоже три часа стали тем ещё испытанием на прочность.

Когда до дома тетушки оставались какие-то жалкие сто метров, машина резко остановилась.

— Дальше ходу нэт, — с сочным грузинским акцентом произнес таксист, виновато разведя руками.

Нетерпеливо заерзав на сидении, я сначала с тоской оглядела снежные кручины, а потом перевела полный надежды взгляд на водителя:

— Но, может, как-нибудь все-таки проберемся поближе? — добавила в голос нотки профессиональной попрошайки.

Но грузин не повелся и сам не менее жалостливым голосом, чем мой, протянул:

— Нэт, красывая, нэ могу. Бодиши… я сильно извиняюсь, но нэ могу! Иначе встрянем здэс по самое брюхо. Кому тогда менэ толкать? Тебе, ламази?

Здраво рассудив, что одна я на своих шпильках многотонную махину из сугроба не вытолкну, со вздохом выбралась из теплого салона на мороз.

Таксист, рассыпаясь в извинениях и перемежая русские и грузинские слова, помог мне вытащить багаж: коробку, картонку, и про собачонку не забыл.

Кингуша тут же от счастья оббежал и обоссал все четыре колеса иномарке, взрыхлил носом пушистый снег, а потом ожидаемо запросился на ручки.

Со вздохом я подняла отъевшегося бульдожика и прижала его к себе, провожая взглядом такси и костеря на все лады местную администрацию.

Неужели ни одного трактора не нашлось, чтобы прочистить как следует дороги?!

Снега было столько, что я на своих шпильках ушла в него по колено, и он тут же забился мне за отвороты сапог.

Чертыхнувшись, я попыталась его оттуда вытряхнуть, но хитрая субстанция быстренько поменяла свое агрегатное состояние и тонкой струйкой залилась мне куда-то под пятку.

Вздрогнув от такого райского наслаждения, я поплотнее запахнулпа полы моей стильной эко-шубки а-ля бешеный страус и поправила шапку с кошачьими ушками, тоже дико модную в этом сезоне.

Холод взбодрил и прогнал остатки лени, а переполненный мочевой пузырь придал мне ускорения, и я сделала первый шаг.

Глава 5. Триумфальное прибытие и шпилька

Одолев добрые десять метров, волоком таща за собой чемодан и прижимая подмышкой упитанного пса, я пришла к выводу, что блондинка это диагноз.

Ведь только полные дуры наденут в глухую деревню шпильки, а задницу укроют тонким капроном и кашемировым платьем.

Мороз эту самую задницу успел уже как следует покусать.

Подбадривая себя матерками, я продолжила личную экспедицию через снега, сатанея с каждым шагом.

Если бы меня кто-то видел со стороны, наверняка бы принял за залетную большую птицу, которая перепутала снежные барханы с болотом.

Высоко задирая ноги, я сокращала расстояние между собой и домом, в глубине души отчаянно мечтая бросить неподъемный чемодан и тоже попроситься к кому-нибудь на ручки.

Когда впереди замаячил знакомый резной забор, я, как та самая уставшая лошадь, почуявшая родное стойло, глубоко вздохнула стылый воздух и припустила бодрой рысью.

Мысленно я уже грела озябшие без перчаток ладони, приложив их к теплой печке, а на столе меня ждали чашка горячего какао и сериальчик на ноуте.

Я так воодушевилась этой картинкой, что потеряла бдительность.

Нога вдруг резко поехала куда-то вперед, и я, по-птичьи взмахнув рукой, полетела…

Вот только не вверх, а вниз.

Снег взметнулся надо мной салютом и тут же набросился на открытые шею и лицо.

Ахнув от жалящих укусов, я спешно завозилась, пытаясь встать.

Но только напрасно дергалась, проваливаясь все глубже в сугроб — нога застряла так капитально, что ни в какую не желала вытаскиваться из ледяной ловушки.

В капюшон набилась гора снега, и я сердито вывернула его наружу.

Кинг крутился рядом, тыкаясь мне в лицо мокрым сопливым носом и тихонько поскуливая.

Где-то грозно залаял пес, и мой француз в ответ тоже начал верещать.

Отпихнув морду Кинга и задев на его ошейнике маячок, я попыталась сесть.

Вышло это у меня только со второй попытки.

Сапог что-то крепко держало, и я только бестолково дергала ногой.

Да что за херня?!

Чертыхнувшись от души, я что было сил потянула конечность на себя и таки выдернула, как гребаную репку…

Вот только не всю.

Пятка сапога осиротела и лишилась шпильки!

На секунду потеряв дар речи, я только и могла, что хлопать глазами и открывать рот.

Мои новенькие сапожки!

Два моих гонорара, мать его за ногу! Лимитированная коллекция!

Зарычав не хуже злобного пса за забором, я встала на четвереньки и стала разгребать снег.

Нет, нет, мы обязательно починим их! Еще не все потеряно!

Кинг, увидев, чем занята хозяйка, тут же охотно включился в новую забаву.

Матюгнувшись особо сочно, когда снег от собачих раскопок полетел мне в лицо, я с победным рыком достала свой

Но радость моя была недолгой, потому что металлическая шпилька была зверски погнута пополам.

Не успела я погоревать над убитой «моей прелестью», как зов природы стал совсем уж громким и нестерпимым.

Боясь опозориться, и как в детстве напрудить себе в колготки посреди утренника, я с нечеловеческой сноровкой сгребла свои пожитки вместе с кряхтящим псом, придала себе ускорение и успешно преодолела оставшиеся двадцать шагов без приключений.

Надеюсь, мое триумфальное прибытие в Лопухи осталось без внимания зрителей.

Глава 6. Дед Митяй и чертовщина

Деда Митяя разбудили брехня Мухтара и жажда, по обыкновению возникавшая всякий раз, как он прикладывался к самогону.

На этот раз она была особливо нестерпимой, но и уговорил он лишку.

Почитай, почти весь бутыль.

Но самогон у Филимонихи всегда знатный выходил, и перебрать такого было не грешно.

Сама Филимониха была редкостной породы склочных и вредных баб, но продукт всегда варила отменный.

Ядреный, чистый, как слеза младенцева, и убойный, как любимая дедова двустволка ТОЗ-БМ, с которой он и на зайчишку, и на волка ходил, и тетерева бил.

Ложе из ореха, металлическое цевье, горизонтальные стволы…

Песня, а не ружье!

Настоящая классика русской охоты, а не все эти новомодные оптики-хреноптики…

Да, молодежь жаловалась, мол, с возведенными курками по бурелому не полазишь… Да только на это Дмитрий Никанорович всегда говорил, что на охоте не хайло надо разевать, а о безопасности думать в первую и последнюю очередь.

И в бурелом соваться нечего — шуму только наделаешь. Зверя надо выслеживать аккуратно, тихо…

А курки… их возвести дело секундное, ежели сноровка есть да опыт.

О своей двустволке дед Митяй заботился, чистил и смазывал маслицем, берег.

И сейчас, глянув в окно, вдруг неосознанно потянулся себе за спину… и схватил пустоту.

Подслеповатые глаза раскрылись широко-широко, волосы на плешивом затылке зашевелились, а по спине побежали позорные муравьи-мураши, чего с Митяем давненько не случалось.

Почитай, как на медведя ходил в семьдесят восьмом, так и не боялся больше ничего.

Мухтар продолжал заливаться басовитым лаем, а у деда от страха язык присох во рту.

На дороге за околицей, почти у самого дома, застыло нечто.

Было оно огромным и мохнатым.

Склонившись низко к земле, туша принюхивалась.

Звуки при этом издавала она мерзейшие, то ли рычание, то ли лай, то ли какое-то бормотание на неведомом деду языке.

Голову неведомой твари венчали два острых рога, но страшнее всего были глаза! Точнее, один огромный глаз!

Красный, горящий как раскаленные угли!

Им тварь осматривала все вокруг, а потом повернула башку аккурат в дедову сторону.

Отскочив от окна, Митяй вмиг протрезвел.

От страха затряслись поджилки, и дед размашисто перекрестился, глянув на образа.

Бросив взгляд на улицу, где бесновалась и рычала тварь, Митяй сперва ломанулся проверить крепкость засова на двери, а потом схватил любимое ружье.

Возведя курки, дед осторожно выглянул в окно, но нечисти и след простыл.

— Чертовщина какая-то, — утерев выступивший на лбу пот, прошептал Дмитрий Никанорович. — А ведь старая ведьма говорила, что до чертей допьюсь…

Позже, услыхав вой и рычание, доносившиеся со стороны ныне опустевшего Зинкиного дома, дед Митяй окончательно уверился — беда явилась в Лопухи.

Глава 7. Пирожки и баня

Любовь

Странно — ключа в привычном тайничке под первой ступенькой не оказалось.

Осторожно потянув на себя дверь, я поняла, что та и не заперта вовсе.

От нехорошего предчувствия заныли давно удаленные «восьмерки» и резко захотелось в туалет.

Торопливо нащупав на стене выключатель, разогнала тьму по углам просторных сеней.

— Есть кто дома? — осторожно позвала.

Но мой вопрос остался без ответа.

Выждав пару ударов сердца, решилась действовать, и, поскрипывая половицами, поспешила в дом.

Где-то за стенкой тихо завозились и заквохали теткины куры, привлеченные шумом.

Кинг, услышав «соседок», нетерпеливо заерзал у меня в руках, и я спустила пса на пол.

В комнате, объединившей в себе и прихожую, и кухню, и столовую, никого не было.

Зато на весь дом умопомрачительно пахло пирожками.

А сами виновники обильного слюнотечения нашлись на столе. Под белоснежной салфеткой на блюдечке с каймой из розочек…

Неужто неведомая Галина напекла? Ну тогда стоит успокоить тетку, что голод тут ей точно не грозит.

Успокоившись и цапнув один румяный пирожок, на укус оказавшийся с капустой, я на всякий случай обошла остальные две комнаты.

Но зала и небольшая спаленка были погружены во тьму и также безлюдны.

На кухне мерно тикали старинные ходики и деловито дребезжал холодильник, на проверку оказавшийся забитым продуктами.

На стене висели какие-то грамоты, а новомодная плазма была заботливо прикрыта кружевной салфеточкой.

Если не считать нас с Кингом и вновь притихших курей, то в доме больше никого не было.

Таинственная Галина наготовила снеди и исчезла.

Хмыкнув, я оставила бульдога за главного, а сама, сменив убойные шпильки на теткины сапоги «прощай молодость», порысила в конец сада.

Там, под раскидистой сиренью, меня ждал деревенский сортир, казавшийся мне сейчас самым желанным местом в мире.

Сделав свои дела и облегчив не только душу, я с чувством глубокого удовлетворения шагала обратно в дом.

Снег хрустел под ногами, а мои мысли крутились вокруг незапертой двери.

Могла ли соседка Галина оказаться вовсе без мозгов и забыть закрыть дом на замок?

Опыт подсказывал, что чего только в жизни быть не может.

Но стряпает она вкусно!

При встрече обязательно поблагодарю за выпечку и напомню дамочке, что дом следует запирать.

Так ведь и люди лихие могут заглянуть на огонек… И вынесут и плазму, и древнюю «Свиягу», и ходики…

Откуда-то со двора черной тенью ко мне под ноги бросилась кошка. Мурлыча, потерлась о сапоги.

— А ты, наверное, Мурочка? — присев, я погладила выгнутую кошачью спинку. — Пойдем, я тебе вкусненького дам…

Но Мурка, вопреки моим призывам, задрав хвост, гордо прошествовала на другой конец огорода.

Я проводила ее взглядом и обомлела…

В бане горел свет, а из трубы клубился парок, устремляясь в усыпанное звездами небо.

Еще в детстве я уяснила, что оставлять огонь без присмотра нельзя. Он безалаберности не прощает.

Надеюсь, там намывается неведомая Галина, а то ее забота обо мне — и пирожки, и банька — может выйти боком.

Пока в моем представлении эта доброхотка кажется странной, если не сказать хуже…

Хотя, может, там тоже глубокое поражение мозга на фоне прогрессирующей блондинистости?

Решив проверить свою догадку, я зашагала в сторону постройки.

Из бани отчетливо доносились голоса.

Глава 8. Ундина, Дима и свингеры

Любовь

Из бани отчетливо доносились голоса.

Женский что-то нежно ворковал, а ему вторил мужской баритон.

Я выдохнула с облегчением — все-таки Галина там. Но тут же озадаченно застыла перед дверью.

И не одна.

Про спутника тетя Зина не упоминала.

В задумчивости я закусила губу и поправила очки.

Войти? Не войти?..

Неудобно как-то получится… люди, считай, дело доброе делают, по-соседски приглядывают за домом… помыться вот решили, а тут я ворвусь…

Здрасьте, я приехала!

Поток моих угрызений совести нагло прервали:

— Улька, ты чего там сиськи мнешь? — громко раздалось из парной, и я вздрогнула.

Имя Галина точно так не сокращалось… а значит… а значит, там точно этой самой Гали нет.

Зато есть какая-то Улька!

— Да сейчас, Дим! — пропела в ответ неведомая девица.

Я от негодования сжала кулаки.

Это что получается?! Кто-то внаглую в чужую баню залез?

Галя, у нас отмена!

— Иди сюда, помну их тебе… — не унимался мужик.

«Вы еще потрахайтесь тут!» — хотелось крикнуть мне, но вместо этого я прихватила из поленницы чурку — удобный такой снаряд — и решительно распахнула дверь.

Ну сейчас я вам задам!

Первыми, что я увидела, были упомянутые мужиком сиськи.

Маленькие, с острыми сосками, они были приделаны к стройному — я бы даже сказала тощему — юному телу.

Тело это предельной степени голожопости, пронзительно взвизгнув, уставилось на меня огромными испуганными глазищами.

Из парной доносились громкие шлепки и вздохи.

— Ты кто? — спросила меня девица, прижимая к себе таз на манер щита.

Хороший таз такой. Эмалированный, с уточками на боку.

Тяжелый, наверное. Такой если запустить как снаряд, то нокаутирует сразу же.

Но вряд ли голожопая ундина помышляла о подобном сценарии.

Переминаясь, она не сводила пристального взгляда с полена в моей руке.

— Я Люба, а ты? — вернула ей подачу, растягивая губы в оскале.

— У-уль… У-ульяна я, — справившись с непослушной гласной, пролепетала девица.

— А делаешь ты тут что? — задала я самый очевидный вопрос.

Ну да, в бане же дофига чего можно делать… шить, вышивать… в шахматы турниры устраивать…

Но это «моя» баня! И никаких лишних жоп тут быть не должно!..

— Улька, ты там уснула? У меня стояк каменный! — подал голос любитель турниров, чем привел меня в бешенство за секунду, а в моей голове уже созрел план мести.

— Сейчас иду, милый! — ответила я вместо застывшей сурикатом Ульки.

Подложив в подтопок полено, я обратилась к девице самым милым голосом:

— А он мне все говорил: «Сюрприз тебе будет, Люба!» Я-то уж грешным делом подумала, что собаку притащит домой. А тут ты, моя хорошая… Ну что встала, как неродная? Бери веничек, да пойдем попарим моего муженька…

— К-как му-мужа? — проявляя чудеса в обращении не только с гласными, но и согласными, пролепетала эта банная нимфа.

— Как, как? Очень просто… люди в ЗАГС заходят, там недолго тусят, а потом выходят оттуда законными супругами… — развожу руками.

— Но Дима не говорил мне… — Уля, все еще прижимая к себе таз, испуганно перевела взгляд с меня на дверь.

Из-за нее доносились плеск воды и громкие вздохи…

Надеюсь, этот неандерталец там не своим стояком воду баламутит?

Я едва сдержалась, чтобы не скорчить гримаску брезгливости.

— Ой, да ты не стесняйся… дело это семейное, мы не первый раз так развлекаемся. И ты все же куда милее собаки! Они вечно что-то грызут, а могут и в тапки нассать!.. — доверительно сообщила, внутренне прося прощения у Кинга. Мой ушастик не испортил ни одной пары обуви.

Не хуже профессиональных зазывал, я несла этот бред, не забывая прислушиваться к звукам за дверью.

Слышал нас любитель легкого пара и полуголых девиц или нет?

А то сейчас как выпрыгнет со своим стояком наголо…

— Вы свингеры, что ли? — как-то обреченно выдала Уля и даже таз опустила.

А я часто-часто закивала:

— Они самые! Сейчас еще друг подойдет, и начнем… А еще по четвергам у нас БДСМ-сессии проходят, ты приходи, у меня хлыстов на всех хватит!..

— Пи#%*, - глубокомысленно изрекла Ульяна и начала спешно одеваться. — И он мне еще что-то затирал про одинокого волка…

«О, сколько тебя еще ждет открытий чудных!» — подумала я, когда Ули и след простыл.

— Сейчас чью-то жопку покусаю, если не нарисуешь ее! — подал голос одинокий волчара Дима.

Ну ты сам напросился, живописец хренов! Щас так «нарисуюсь», не сотрешь!..

— Бегу!

Схватив ведро с ледяной водой, я дернула дверь на себя и переступила порог…

Глава 9. Мечта

Любовь

— Да как он только пос-с-мел?! — шипела я, вытряхивая снег из обуви.

Ступни в сырых насквозь колготках неприятно липли к половицам.

Задницу пекло. Будто снова настегали крапивой, как в далеком детстве.

— Ур-р-од!!! Мерзкий гоблин! Питекантроп безмозглый! — разорялась, стащив промокшие шубу и шапку.

Уши тоже горели, как и щеки… и все остальные места, успевшие познакомиться со снежной ванной.

Но задницу почему-то было жальче всего.

Наверное, потому, что ей досталось еще и от этого неадеквата.

— Да я тебя засужу за рукоприкладство, яйценосец хренов!

Кинг обеспокоенно следил за моими метаниями по комнате, пока я судорожно искала телефон.

Меня все еще потряхивало от того, что произошло в бане.

* * *

Когда я шагнула в парную, меня обдало влажным жаром.

Очки моментально запотели, и их пришлось сдвинуть на лоб и близоруко сощуриться… чтобы увидеть это!..

Развалившись на полке, откинув голову назад и прикрыв глаза, сидел он…

Ожившая мечта!..

Персонаж всех эротических снов, король влажных фантазий и самый горячий во всех смыслах мужчина.

Он будто шагнул из придуманной истории в реальность.

Накачанное тело, со всеми этими бицепсами-трицепсами, кубиками и «зубчиками».

Влажная от пота кожа блестела в теплом свете лампочки. Тени рисовали умопомрачительный рельеф.

Грудь мерно ходила от глубокого дыхания, приковывая взгляд к литым мышцам.

Не дыша, я жадно фиксировала детали.

Прядь темных волос, падающая на лоб. Четкая линия подбородка. Легкая небритость. Крупные ладони, расслабленно лежащие на коленях…

И только эрекция гордо вздымалась вверх во всей своей красе!

На этом элементе познавательной анатомии я залипла чуть дольше.

А там было на что посмотреть и чему позавидовать.

Впервые за долгое время я поняла, почему моих героинь вот так внезапно «предавало тело».

Странно, но он мне даже показался знакомым… будто мы где-то уже встречались.

— Иди сюда, — не открывая глаз, тихо позвал меня незнакомец.

Властно, требовательно. Будто и не сомневался вовсе, что можно в здравом уме ослушаться.

Позвал так, как

Люба, очнись! У тебя чужой мужик тут развалился с голой жопой, а ты слюни овощные роняешь!

Тряхнув головой и смешно крякнув, я поднатужилась и выплеснула воду прямо на этого эротомана.

— Размечтался!

Глава 10. Справедливость и очки

Любовь

Ахнув, мужик разразился потоком брани, а потом взревел не хуже медведя:

— Ты совсем, дура, сбрендила?! — Спрыгнув с полка, он уставился на меня с яростью.

— Сам дурак! Не будешь по чужим баням лазить! — крикнула я в ответ, держа ведро наготове.

— А ты вообще кто такая, чтобы мне указывать?! — он сделал шаг вперёд, сократив и так ничтожное расстояние между нами.

Карие глаза метали молнии. Капли ледяной воды стекали по его лицу и телу.

И я невольно проследила их путь до самого члена, опасно торчащего в мою сторону.

Сглотнув, подняла взгляд и воинственно задрала подбородок.

— Я хозяйка этого дома, и я не позволю здесь хо… — запнулась, снова скосив глаза на качающееся «хозяйство» мужика, и закончила, дрожа от гнева: — Хозяйничать!

— Ах, хозя-я-йка! — протянул мужик, нехорошо так ухмыляясь. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала?!

— Прекрасно понимаю! — И я выплеснула остатки воды прямо ему под ноги. — Пошел вон отсюда, пока я ментов не вызвала!

— А вот это ты зря сделала, коза рогатая, — тихо и угрожающе изрек мужик, а потом схватил меня за руку.

Ведро с грохотом покатилось по полу, а я вдруг оказалась прижата к горячему твердому телу.

Не успела я и пискнуть от страха, как меня скрутили и перекинули животом через колено.

Шубка задралась, шапка упорно лезла в глаза, а очки и вовсе слетели.

— Ты что себе позволяешь?! — завопила я, пытаясь выбраться из захвата.

— Восстанавливаю справедливость, — прозвучало насмешливо.

А потом мою ягодицу обожгло!

— Ай! — Я задохнулась от возмущения и шока.

Он что… он сейчас меня шлепнул по заднице?!

— Т-ты?!. — растеряв весь свой словарный запас, только и смогла выдохнуть.

Больно-то как!

— Я, я… — В подтверждение этого тяжелая ладонь еще трижды прошлась по моей многострадальной ягодице, всякий раз прижигая ударом.

Меня никто и никогда не бил! И уж тем более так унизительно!..

Злые слезы вскипели на глазах, и я, не выдержав, громко шмыгнула носом.

Экзекуция тут же прекратилась, и меня быстро вернули в вертикальное положение.

— Эй, да ладно тебе… не так уж и зверствовал я… — как-то растерянно протянул Дима.

Да что б ты еще понимал в женских слезах!

И пока я приходила в себя, этот наглец успел намотать вокруг бедер полотенце, прикрыв наконец-то срам.

— Давай поговорим спокойно, я же… — начал он и сделал шаг ко мне, когда раздался тихий треск. — Ой…

Мои слезы моментально высохли.

Если вы очкарик со стажем, то хоть раз в жизни вы наверняка слышали этот леденящий душу хруст оправы и линз.

И этот звук навсегда останется в вашей памяти, как и сумма новых очков взамен почивших.

А я скажу вам, что ценники сейчас на линзы конские… а уж оправы!..

И когда под голой пяткой немытого неандертальца сломались мои любимые очки, я, взревев, бросилась на него пантерой.

Глава 11. Сугроб, банщик и табурет

Любовь

Нанося хаотичные удары по широким плечам и груди, я не переставала осыпать идиота потоками брани.

Один удар даже пришелся аккурат по уху мужлана.

— Ты больная?! — крепко ухватив меня за одну руку, закричал он.

Через секунду и вторая рука оказалась прижата к телу, а я сама — спиной к груди этого бабуина.

— Это были Вог! — дергаясь, провыла я.

А потом со всей силы опустила сапог на голую мужскую ступню.

Скажу вам, что эффект от шпильки был бы поубойней, но даже крепкой резиновой подошвы «прощаек» хватило для того, чтобы мужик болезненно охнул… и сжал меня в медвежьих объятиях еще сильнее.

Задушенно пискнув, я собралась повторить фокус и с правой ногой, но тут над ухом прозвучало:

— Давай-ка остынем! — И меня как пушинку подняли на руки.

Инстинктивно я вцепилась обеими руками в крепкую шею наглеца.

В голове пронеслось паническое: «Вот сейчас он меня утащит куда-нибудь в укромное место, прибьет и прикопает по-тихому…»

Шагнув со мной за порог бани, будущий маньяк Дима, резко отпустил меня… в глубокий сугроб.

Снег сомкнулся над моей головой, отрезая все звуки, оставляя жалящие ледяные укусы на лице, шее и груди.

Контраст от обжигающего пара в бане и снега был такой, что я на мгновение отключилась от реальности.

А потом заработала руками с утроенной силой, выгребая себе путь на поверхность.

Ну сейчас ты у меня получишь!

Но когда я поднялась на ноги, вся мокрая и облепленная снегом, голожопого банщика и след простыл.

— Я этого так не оставлю, слышишь?! — крикнула я на случай, если он прятался где-то неподалеку, и направилась к дому.

* * *

Сети не было. Вообще. Никакой.

Сколько бы я не перезагружала телефон и не врубала режим «самолет», экран упорно показывал ее полное отсутствие.

— И они еще что-то там говорили про покрытие по всей стране! Халтурщики, — ворчала я, поправляя сползающие с носа теткины очки.

Окуляры я нашла здесь же, на трюмо. Вид они имели жутко бабушачий.

Черная круглая оправа с цепочкой и толстенные линзы делали меня похожей на чокнутую предсказательницу Трелони, что еще сильнее вызывало глухую тоску по испорченным «вогам».

— Черте что! — выругалась, присовокупив парочку непечатных слов, по десятому разу обходя дом.

Маму всегда расстраивало, что я бранюсь как сантехник с двадцатилетним стажем борьбы с гов… с застоем в унитазах.

А я ей говорила, что мат обладает волшебным свойством сокращать тысячи ненужных слов в одно.

Вот и сейчас я выразила все свое негодование в одном ёмком «бл#%», и — чудо, не иначе! — сеть вдруг нашлась.

Аккурат посреди комнаты с натянутой бельевой веревкой и забытым на ней полотенцем.

— Ага, попалась! — Я едва удержалась от победного танца папуасов.

Но стоило мне набрать три цифры и нажать кнопку вызова, как сеть снова исчезла.

— У них тут из операторов «Сосна Мобайл» и «Пень 2», что ли? — раздраженно топнула ногой, а потом подняла руку повыше.

Сеть снова издевательски появилась.

— Так, — я быстро огляделась и притащила табурет.

На первый взгляд он показался мне вполне надежным, но стоило встать на него, как он подозрительно подо мной зашатался.

Будем надеяться, что не развалится.

Отведя максимально

В момент, когда меня уже соединили с оператором, произошли три вещи: табурет подо мной как-то подозрительно громко хрустнул и резко ушел из-под ног; веревка лопнула и туго обвилась вокруг шеи; а в дверь вошел… банщик!

Глава 12. Очкастая и Демьян

Любовь

Я только успела задушенно ахнуть, как он, крепко матюгнувшись, вмиг подскочил ко мне и подхватил… да за мою многострадальную задницу и подхватил, не дав окончательно сверзнуться на пол.

На секунду мы так и застыли.

Он, сжимая мою пятую точку, и я, клещом вцепившись в его широкие плечи.

«И даже не голые», — мимоходом отметила про себя. Вполне себе одетые…

Рывком освободив меня от удавки, незваный гость тряхнул меня как тряпичную собачью игрушку и взревел не хуже своего древнего предка.

— Ты совсем сбрендила?!

Опешив на мгновение и даже забыв про съехавшие на подбородок очки, я шлепнула по твердому плечу:

— А ну, пусти, мужлан!

Удивительно, но на этот раз грубиян не бросил меня, как давече в сугроб, а аккуратно поставил на пол. Но рук своих медвежьих с моей талии так не убрал.

Пальцы на ногах тут же прижгло холодом, и я их поджала. А вот от мужских ладоней шел жар, проникая под кожу и заставляя меня нервничать.

— Какого черта ты приперся?! Я не шутила, когда сказала, что вызову полицию… — голос неожиданно осип, и мне пришлось откашляться. — Д… кха-кха… да убери ты свои лапы!

Чертов табурет… чертова веревка… чертов банщик!

Шагнув назад, я свирепо уставилась на объект своего гнева.

Банщик Дима отзеркалил в ответ точно таким же взглядом.

— И хорошо, что вовремя успел! Иначе… Ты совсем головой повредилась, да? В петлю полезла!..

О чем он?

Я вылупилась на него.

Он думает, что я? Что я тут собралась…

— Вот кто здесь больной, так это ты, придурок! — шиплю рассерженной кошкой. — Я позвонить пыталась, кто же знал, что здесь связь ловит только на чердаке!

— Видать, Бог тебя уберег, а то бы еще шею себе свернула, пока карабкалась по лестнице под крышу, — язвительно протянул этот питекантроп и руки на груди сложил.

Нацепив очки на их законное место, окинула наше побоище.

Табурет развалился, веревка печально свесилась до самого пола, а Кинг спрятался под стол, и оттуда доносилось только его громкое сопение.

Банщик застыл огромным инородным телом рядом, но нападать на меня не спешил.

Странный мужик, но почему он все-таки кажется мне таким знакомым?

Прочистив горло, я спросила вполне миролюбиво:

— Эм… Дима, да? Так чего ты хотел-то?

Ухмыльнувшись, банщик покачал головой:

— Ну ты даешь… Не узнала, что ли, Очкастая?

Услышав свое старое прозвище, вздрогнула и внимательно взглянула на мужчину напротив. И щеки вдруг зажгло так, будто я снова в парной.

Никакой он не Дима… я просто ослышалась.

Дима, Дёма…

Кривя губы в усмешке, на меня нахально смотрел Демьян Морозов.

Мой сосед, заклятый друг детства… и моя первая любовь.

Глава 13. Назад в детство

Много лет назад

— Люб, а ты точно уверена, что лягушку надо раздавить? — с сомнением проговорила Лика и прихлопнула комара на щеке, оставив на ней серый отпечаток. — Жалко же…

— Не знаю, — пожала я плечами.

Мне от одной только мысли прикоснуться к скользкой лягушачьей коже становилось не по себе.

— Но на той неделе тетя Зина, как увидела такую… сплющенную на дороге, сразу сказала, что к дождю.

Дождя в деревне не было давно.

Стояла жара, и к полудню хотелось сбежать на речку или спрятаться в прохладе дома — пить подслащенный квас и смотреть мультики.

Но дома тетя Зина второй день крутила банки на зиму, заставляя по сто раз сбегать на огород то за венчиком укропа, то за листьями хрена.

А сегодня и вовсе с утра отправила выдергивать сорняки вместо Людки, которые всегда-то так быстро вылезали после ее прополки.

Хитренькая Люда только делала вид, что пропалывает грядки, сама же пряталась в тени большого куста смородины, листала там журнальчики и свой облупленный нос под солнце не высовывала. А стоило только часам отбить трижды — собиралась с подружками на речку.

Мне тоже очень хотелось купаться, а не воевать с крапивой и «березкой».

Одну меня не отпускали, а противная двоюродная сестра никогда не брала с собой.

«Вот еще, следить там за тобой! Я в няньки не нанималась!» — поджимала она недовольно губы. — «С мамкой сходишь…»

Люда была старше меня на десять лет, и я дико ей завидовала.

Она была высокая, стройная и, как она сама любила говорить, с ногами от ушей.

Не знаю, мои вот ноги росли из жопы, а не из ушей, но такими длинными, как у сестры, и близко не были.

А еще у Люды были длинные темные волосы, густые ресницы и родинка, которую та подкрашивала специально карандашом, а иногда рисовала ей рядом соседку вместо выскочившего прыща.

Еще Люда носила лифчик, но зачем-то набивала внутрь его вату…

Вечерами она с подружками ходила гулять. Они собирались шумной стайкой и, смеясь и весело переговариваясь, отправлялись на дискотеку.

Люда всегда приходила под утро и спихивала меня на край кровати, укладываясь у стенки, а потом спала, смешно открыв рот.

И мне тоже хотелось так!

Рисовать себе родинки, ходить на речку и гулять по ночам.

А еще очень хотелось стать взрослой!

Ведь тогда мне будет можно все!

Не спать до утра.

Смотреть по телевизору кино, где люди целуются, и никто не будет закрывать ладонью глаза, приговаривая, что я маленькая еще для таких вещей.

Ходить на дискотеки, учиться в университете, а потом найти себе самую настоящую работу!

В своих мечтах я работала продавцом и целыми днями могла есть мороженое и конфеты. И самое главное — не платить за это!

Лика мечтала стать космонавтом, чтобы слетать на Луну или Марс.

Мне казалось, что это ерунда какая-то — парить вверх тормашками посреди темноты, а Лика говорила, что в моем магазине всегда будет пахнуть, как в нашем, деревенском, — килькой и прокисшим молоком.

И мы даже один раз поругались с ней из-за этого. Правда, потом помирились и обещали никогда больше не ссориться.

— А если не поймаем, то, что делать тогда?.. — спросила Лика, с остервенением расчесывая место укуса.

Щека у нее уже была распухшая и красная, как помидор. Да и вторая радовала точно таким же цветом.

— Поливать

Дело было так.

Однажды, когда мы играли с Ликой в прятки, я за баней застала Люду… и не одну.

Сестра была с мальчиком. Они постоянно хихикали, переговариваясь шепотом, и иногда даже целовались, напоминая противных жаб. Заметив меня, сестра отскочила от мальчика, как в одно место ужаленная, зашипела на меня и толкнула в крапиву.

Ревя и размазывая слезы по щекам, я побежала жаловаться к тете Зине и не забыла рассказать, где и с кем видела ее дочь.

Людке вечером всыпали по первое число за то, что она «тискалась с этой шпаной» Золотаревым. И по второе тоже. За то, что грядки не политы, и из-за этого перец «упал», а помидоры «повисли».

Людка потом очень долго на меня злилась, отбирая ночью одеяло и грозя чудовищем под кроватью, которое мне обязательно откусит пятку.

Пятки я прятала и полночи жалась к сестре под бок, боясь упасть прямо в лапы подкроватного монстра.

Но, когда я разбила вазочку с вареньем, сестра не выдала меня тётке. Люда сказала маме, что это она уронила.

С меня же она взяла слово, что я буду за неё поливать огород.

И вот уже целую неделю я носилась с тяжелой лейкой, которая отбила мне все коленки, а коварная Людка снова убежала на речку.

Поэтому дождь мне был очень-очень нужен.

Глава 14. Чужаки

Много лет назад

На пруду, куда мы пришли с Ликой, прихватив сачок и большую трехлитровую банку, которую я стащила у тетки, раздавались голоса и громкий плеск воды.

Мы с Ликой удивленно переглянулись.

Об этом месте нам рассказал Ликин дедушка, и мы по праву считали тихий небольшой прудик своим тайным убежищем.

Воды здесь было немного, едва доставало до груди, зато ветви огромной ивы надежно прятали небольшой бережок и мостки от посторонних глаз.

Обычно, мы с Ликой играли здесь в куколки, плели друг другу венки из одуванчиков и ловили сачком стрекоз.

Легче всего было поймать больших. Они, напоминая чем-то «кукурузники», лениво перелетали с места на место. Могли запросто сесть на макушку, будто нарочно громко стрекоча крыльями и предлагая поиграть в догонялки.

Правда, кусались они зверски!

Но охотились мы за другими.

Тоненькие с прозрачными крыльями, украшенными большими темно-синими пятнами, эти стрекозки стайками носились над водой.

Красивые.

Юркие, они ловко от нас улетали, стоило лишь пошевелиться и протянуть к ним руку.

Но сегодня нам было не до этих прекрасных созданий.

Осторожно выглянув из-за ствола ивы, мы обнаружили нарушителей.

Мальчишки! Двое.

Белокожие, чем сильно отличались от местных ребят, они с хохотом и гиканьем прыгали с мостков в воду, поднимая тучу брызг.

Я досадливо поджала губы.

Наверняка эти чужаки своими воплями распугали всех лягушек в округе.

Очередной вечерний забег с лейкой по огороду угрожающе замаячил передо мной.

А вредная Людка опять гулять пойдет!

У-у-у. Не хочу!

От этой несправедливости руки сильнее стиснули банку, и я, не выдержав, шагнула вперед.

— Эй! Это наше место! — закричала я, и мой голос гремел от обиды.

На мгновение воцарилась тишина.

На меня уставились две пары глаз. Удивление на лицах быстро сменилось на нахальные улыбки.

И тот мальчишка, что был помельче ростом и щеголял с дыркой вместо переднего зуба, нахально заявил:

— А здесь подписано, что ли? Где хотим, там и купаемся!

А голос у него был такой противный.

Лика тоже вышла из-за ивы, держа в руках сачок.

— Мы первые это место нашли!

— Ну и что?! Зато мы первые сегодня сюда пришли! — завопил беззубый и показал нам язык. — Так что валите отсюда сами.

Второй мальчик, отфыркиваясь от воды, залез на мостки. Был он на голову выше того беззубого, и волосы его были темнее.

— Мы вчера сюда уже приходили, и здесь никого не было, — сказал он, а потом, разбежавшись как следует, снова прыгнул в воду, окатив нас брызгами.

— Ай! — взвизгнула Лика. — Да вы так нам всех лягушек перепугаете!

— Целоваться, что ли, с ними собралась, а, Помидора! — ответил ей этот противный мальчишка.

Лика машинально схватилась за щеку, прикрывая след от аллергии. У нее всегда была такая реакция на укусы насекомых.

— Сам дурак! — крикнула я, заступаясь за подругу. — И говорить сначала правильно научись… Тоже мне, жаба важная в трусах!

— А ты вообще, Очкастая, молчи, за умную сойдешь! — кривлялся беззубый.

После этих слов у меня будто пелена упала перед глазами, а потом рука сама собой зачерпнула ком жирной вонючей грязи.

Глава 15. Морозовы

Много лет назад

Вот тебе, Жабенок! — швырнула снаряд в обидчика и попала тому точнехонько в живот. — Это за Очкастую!

Лика азартно подскочила к мальчишке и шлепнула его сачком по заднице.

— А это за Помидору!

Ойкнув, мальчишка бросился в воду, и уже оттуда нас обстреляли водой.

Мы снова закидали их грязью, а потом я притащила из кусов крапиву.

Ею я охаживала мальчишек по рукам и спинам, гоняя их по мелководью.

Крик стоял на всю деревню.

Раздухарившись, я потеряла бдительность.

Ко мне подскочил тот, что был повыше… и я, потеряв опору, вдруг оказалась в воде.

Она темным пологом сомкнулась над головой, отсекая все звуки. От неожиданности я открыла рот и хлебнула воды.

Закашлявшись, я вынырнула на поверхность, протирая вдруг ослепшие глаза — очки куда-то слетели.

Во рту остался мерзкий привкус тины, а в глазах вскипели злые слезы.

Лика сидела на берегу и пыталась оттереть грязь с лица.

— Держи своего принца, Очкастая! Только не зацелуй до смерти! — с этими словами высокий мальчик подскочил и смеясь что-то запихал мне за шиворот.

Оно было скользкое, холодное, а еще оно шевелилось!

Мамочки!

Завизжав, под громкий хохот я выбежала из воды.

— Вытащи, вытащи ее!!! — кричала и крутилась на месте.

Жаба копошилась у меня где-то в районе поясницы, но мокрая одежда, прилипнув к телу, мешала ее достать.

Мальчишки, весело гогоча, собрали свои вещи и укатили от нас на велосипедах.

— Да не дергайся ты! — Лика с засохшими разводами грязи на лице подскочила ко мне.

Вдвоем мы смогли вытряхнуть жабу, и та, обиженно квакнув, скрылась от нас в кустах.

Потом мы долго искали в мутной воде мои очки, но они упорно не хотели находиться.

Промокшие и все чумазые мы шли домой.

Я расстроенно думала о том, что это были вторые мои очки за лето.

Первые я разбила, неловко уронив на

— Я не считаю тебя Очкастой, — вдруг тихо сказала мне Лика.

Я удивленно посмотрела на нее. Всклокоченная, с отекшими щеками, она была похожа на искусанного пчелами пасечника.

— Я знаю. И ты вовсе не похожа на помидор… скорее на очень милого медвежонка, которой встретил неправильных пчел, — я легонько толкнула Лику в бок, и та засмеялась.

— Как думаешь, встретить жабу в трусах — к дождю? — спросила она меня с улыбкой.

Перед мысленным взором тут же предстал противный беззубый мальчишка, и я пожала плечами:

— Не знаю, но в следующий раз я возьму с собой теткин словарь и ка-а-к дам ему по башке… чтобы пользовался правильно алфавитом!

Дождь так и не пошёл.

А вечером я узнала от тети, что противные мальчишки теперь мои новые соседи — Демьян и Даниил Морозовы.

Глава 16. Муженек

Наши дни

Любовь

— Очкастая, не узнала, что ли? — Демьян, как-то нехорошо ухмыляясь, смотрит на меня.

Я же… я вдруг робею под его насмешливым взглядом, и опускаю свой взгляд ниже… чтобы упереться им в ширинку.

Черт!

Мои щеки теплеют, а я снова возвращаюсь к картинке в парной.

Она будто отпечаталась у меня в мозгу.

Я видела Демьяна голым!

Не как в далеком детстве на речке — в трусах. И не с голым торсом, когда они с Данькой с самодельными удочками возвращались с рыбалки, неся в ведре пяток карасей.

А вообще голым!

Да еще и со стояком, который, чует моя многострадальная задница, обязательно придет ко мне во сне.

И не один, а в сборной комплектации со всем остальным Морозовским туловищем.

И это точно не будет кошмаром, я вам как автор эротических романов говорю.

Царапает то, как меня назвал Морозов.

«Очкастая».

Я неосознанно поправляю очки и досадливо морщусь.

Эй, ты чего это, подруга, раскисла?! А кто написал эросказку с аж семью мужиками? Кто попал с ней в Топ-10 эротических новелл? То-то же! Нас одним голым хером не напугать!

Так что, Люб, давай-ка, бери себя в руки и покажи этому наглецу, где его место!

— Морозов, тебе пять лет, что ли? — огрызаюсь, нащупывая в себе тот самый боевой настрой.

Улыбка на лице Демьяна становится шире.

— А это был мой второй вопрос.

Непонимающе смотрю на него, мечтая стать выше, чтобы не глядеть снизу вверх.

— Тебя кто учил врываться к добрым людям в самый разгар… — Морозов вдруг прерывается, а я мстительно заканчиваю за него:

— В разгар ваших с Улькой брачных игрищ, ты хотел сказать?

Стреляю глазами на сломанный табурет… и незаметно приподнимаюсь на цыпочки.

— Ну если слово «прелюдия» для тебя в новинку, то можно сказать и так, — не смущаясь парирует Демьян. И руки складывает на груди.

И я невольно любуюсь крепкими предплечьями и ладонями с выступающими венками.

— Если слово «частная собственность» тебе ни о чем не говорит…

— Словосочетание, у тебя два слова, — поправляет меня Морозов, и я начинаю закипать.

Мало того, что он вдруг вспомнил мое дурацкое прозвище, так еще и самого умного строит.

— Да какая разница, если ты в моей бане с этой… с этой голозадой ундиной собрался делать… — запинаюсь.

— Трахаться, — улыбка Демьяна становится шире. — Не благодари.

Я хватаю ртом воздух, ступни сводит от статичной позы, но я упрямо тянусь вверх.

Как же он меня бесит! Я и забыла уже…

— И не собиралась! Цивилизованные люди занимаются любовью, а не сношаются в темных углах, как дикие звери.

— Ну, во-первых, никто не запрещает… Как ты сказала?.. Сношаться? А у тебя интересные фантазии на эту тему… Так вот, никто не запрещает сношаться там, где ему хочется.

— Но не там, где нормальные люди моются! — всплескиваю руками, а мышцы на икрах противно сводит, и я опускаюсь на всю стопу. — У тебя своей бани нет?!

— А это было, во-вторых, — Демьян показательно оттопыривает два пальца. — В дедовой пол весь прогнил, а новый сруб еще на поставили. И твоя тетка, кстати, сама разрешила пользоваться ее баней…

После его слов сдуваюсь, как проткнутый воздушный шарик.

Вот, значит, как.

— И когда это ты успел с ней встретиться? — воинственно задираю нос. Мне тетя Зина ведь сказала, что не видела Демьяна пять лет.

— Так сегодня и созванивались. Дед сказал, что она в больнице, номер переслал. Ну я и обозначился, помощь предложил… Правда из разговора понял, что едет Людка, а тут ты.

А тут я.

— Люда из своей Карелии даже за деньги не вылезет, не то, что к матери больной… — бормочу себе под нос.

Выходит, здесь все-таки есть связь. И только мне «повезло» остаться без нее.

— Пирогов вон привез, мать напекла, — продолжает Демьян, а я растерянно оборачиваюсь к столу.

И пироги его…

— А как же Галина? — спрашиваю вслух, заправляя прядь волос за ухо.

— Без понятия, о ком ты, — Демьян пожимает широкими плечами, а потом зачем-то поднимает оброненную мной шапку. — Забавный фасон… это так сейчас модно ходить с рогами на башке?

— Сам ты рогатый! Это кошачьи ушки! — заступаюсь за честь своей шапки. — И вообще, чего ты здесь торчишь?

— Зашел с женушкой познакомиться и поблагодарить за сорванный трах, — Демьян прожигает во мне дыру взглядом. И я невольно передергиваю плечами, так он ощутим.

— Не за что, муженек, — отбриваю. — И вообще, впредь удовлетворяй свои инстинкты подальше от меня…

— О, не сомневайся, Очкастая, в следующий раз тебя не приглашу… — Морозов вдруг придвигается ближе. — Но если захочешь присоединиться, знаешь, где меня найти…

Вспыхнув костром, я повторила то же, что и сказала в бане:

— Размечтался!

— Ты ничего не знаешь о моих мечтах… — вдруг проронил Морозов.

При этом он так посмотрел на меня, что у меня ёкнуло сердце.

Нельзя так смотреть. Так, будто в этих мечтах есть место и мне.

Больше ничего не сказав, Демьян развернулся и вышел за дверь. Ходики громко отсчитали трижды свое фирменное «тики-тики», когда заскрипели ступени на крыльце.

Кинг вылез из-под стола и принюхался, почуяв чужака.

А я осталась стоять, досадливо кусая губы и чувствуя себя странно.

Что вообще происходит?

Волнение, которое меня охватило, не имело ничего общего с тревогой.

Это было похоже на дурацких бабочек в животе. Щекотка, легкое тепло под сердцем.

Мне понравилось препираться с Демьяном?! О нет! Только не это!

У нас с ним ничего общего. Кроме разве что знания, как он теперь выглядит без одежды.

Щеки снова запекло, и я приложила прохладные ладони на них.

Мне нужно держаться от него подальше!

Поддавшись неясному порыву,

Освещаемый лунным светом широкими шагами Демьян уходил прочь. Без куртки и шапки. Он будто не чувствовал мороза вовсе.

Не мужик, а снежный человек. Его даже ни ледяная вода, ни колючий снег не испугали.

Я залипла на его спине, когда он вдруг обернулся.

Видел, как я пялюсь на него или нет?

Спрятавшись за занавеской, я прижала руку к груди.

Сердце отчаянно билось о ребра.

И мне категорически не понравился его ритм.

Хорошо, что я с собой прихватила пару бутылок отличного вина.

— Самое время полечить нервишки, да, мой хороший? — сообщила Кингу, и пес согласно хрюкнул.

«И изгнать отсюда дух этого пошляка!» — добавила мысленно.

Глава 17. Женушка

Демьян

Очкастая.

Надо же было такое ляпнуть.

Но слово само будто на язык прыгнуло, стоило признать в бешеной курице соседскую девчонку и грозу моего детства — Любку Тишину.

Когда она ворвалась в парную и устроила мне ледяной фреш, последнее, о чем я думал, это благодарность.

Сперва прибить хотелось.

До зудящих ладоней.

Ну я взял и нашлепал по заднице со всем усердием.

Чтобы до мозга быстрее дошло, и в следующий раз он на «тормоз» жал поактивнее — а то, фиг знает, куда еще остальное тело вместе с жопой занесет.

Не все такие, как я.

Кто-то может и вместо профилактических ата-та выдать вполне весомых звездюлей.

А я добряк.

Особенно, когда обламывается горячий секс.

Так прям добро из ушей и прет, аж тянет раздать.

Альтруизм, хер ли.

Ну я и «раздавал»… по левой и правой ягодице.

И только позже разглядел в зареванной мордашке знакомые с детства черты.

Люба за эти годы сильно изменилась.

Ну стоило начать с того, что она выросла. Даже кое-где округлилась как надо.

Грешен. Слабость к красивым задницам у меня давняя.

А уж после того, как полгода проторчишь в Ярудейском — где на сто километров вокруг только тишина, вечная мерзлота, мужики да медведи, — любая женщина покажется богиней.

Любка если и была богиней, то однозначно хаоса.

В два счета обломала мне жирно наметившийся секс, устроила дебош с отбитием мизинца.

Фурия бешеная.

Пришлось посадить ее задницей в сугроб, чтобы немного остыла, а самому — шмотки в охапку и Ульку вызванивать.

Та вообще какую-то дичь несла.

Что-то про извращенцев, изменщиков и «в рот она манала наши четверги».

А потом сбросила вызов и больше трубку не брала.

Вот с четвергами вообще ни хрена не понял.

Зато инфа про жену меня очень даже заинтересовала.

И я, одевшись поприличнее — ну не с голым же задом ходить? — отправился знакомиться с внезапно обретенной благоверной.

Новоиспеченная женушка едва не стала новопреставленной рабой божьей, устроив перформанс с табуретом и веревкой.

Я тогда рванул к ней без раздумий.

В голове только — почему-то голосом Михалыча, нашего бригадира — зазвенело: «Ядрёна кочерыга!»

Успел. Поймал. А в ответ ни «спасибо», ни «здрасьте».

Любка шипела рассерженной кошкой и сверкала сердито глазищами, уверяя меня, что у нее все было под контролем.

Ага-ага. Охотно верю.

Ну она с детства отличалась особым умением влипать в неприятности.

Но как-то с возрастом фляга у нее свистеть стала не по-детски.

И на этом «знакомство» стоило бы закончить. «Развестить» тут же по-быстрому, вернув себе гордое звание холостяка.

Вертелся в башке еще один варик: обложить обломщицу по матери и оставить разбираться со всем одной.

Но я ж типа джентльмен.

Слово теть Зине дал. Помощь обещал.

И теперь стою и гляжу в глазищи серые, обрамленные пушистыми ресницами, и не знаю, чего больше хочется.

Взять и отшлепать еще разок по круглой жопе?..

Красивая зараза. И это я уже не про Любкину задницу.

Фигурка ладная. Со всеми выпуклостями и впуклостями.

Губешки, реснички, щеки с нежным румянцем… тонкие запястья и сами пальчики тоже тоненькие, но цепкие.

Хрупкая статуэтка с облаком светлых волос.

Язык, правда, без костей, но ему можно найти другое — более подходящее по случаю сорванного траха — применение.

Или поцеловать?..

Губы у Любы очень выразительные. Пухлые, розовые… зовущие.

Особенно, когда она не поджимает их недовольно в куриную гузку.

— И вообще, чего ты здесь торчишь? — Люба задирает нос и снова пытается встать на носочки.

Забавная.

— Зашел поблагодарить за сорванный трах, — говорю, а сам гипнотизирую ее рот.

— Не за что, — ершится. — И вообще, впредь удовлетворяй свои инстинкты подальше от меня…

— О, не сомневайся, Очкастая, в следующий раз тебя не приглашу… — Я снова называю ее этим дурацким прозвищем.

Ну нравится мне, как она каждый раз вспыхивает, стоит назвать ее очкастой.

В ответ ее глаза мечут молнии, а на щеках расцветает румянец.

Дразнить же не запрещено?

Налюбовавшись, придвигаюсь ближе.

— Но если захочешь присоединиться, знаешь, где меня найти…

И снова пялюсь на ее губы.

Или сначала поцеловать, а потом отшлепать?

А между этими событиями вставить немножечко кайфа для младшенького, который от моих неожиданных фантазий зашевелился в штанах.

— Размечтался! — В момент моих пошлых размышлений Люба как раз облизала губы. Быстрым движением, едва ли осознавая.

И я, как додик, залип на них. Представляя, выкручивая фантазию на максимум.

Вот я резко сокращаю расстояние между нами до куцых миллиметров и сразу приникаю губами к губам.

Люба тихо ахает, приоткрывая рот, и я тут же пользуюсь лазейкой.

Толкаюсь языком, сплетаюсь с ее, чувствую вкус и дурею от него. Почему-то Люба пахнет клубникой, которую я с детства терпеть не могу.

Но сейчас это кажется правильным. Она пахнет умопомрачительно: сладко, нежно.

Когда Люба со стоном обнимает меня за шею, даю волю рукам.

Глажу все ее выпуклости, сминая, вдавливая в себя. Задираю выше платье… оно мешает мне ощутить гладкость кожи… ощутить всю Любовь.

Ее имя, как и вкус клубники, самое подходящее из всех. Хочется вылюбить со всем усердием и не раз…

Она тихо стонет в ответ, жмется сильнее, ближе.

Предлагает себя, позволяя целовать ключицы и верх аппетитной груди.

И мне окончательно рвет башню.

Я подхватываю ее как пушинку и вжимаю в стену. Целую теперь жадно, напористо, прикусывая нежную кожу на шее, намеренно оставляя на ней отметки.

Люба одной рукой помогает мне расправиться с молнией джинсов…

Нетерпеливо стаскиваю с нее колготки, следом ее трусики рвутся с громким треском, и она удивленно ойкает.

— Я куплю тебе другие, — шепу между поцелуями, упираясь лбом в ее.

Стояк каменный. Больше не выдержу.

Смотрю в невероятные глаза и одним толчком

— Ты не знаешь, что у меня в мечтах… — говорю, едва удерживая себя на месте.

В своей голове я жестко тараню Любу, и ей это нравится.

В реале же я просто молча ухожу, оставив Тишину в недоумении, а себя без «сладкого».

Боец оттопыривает ширинку до боли, а у меня уже зреет план.

Укрощение строптивой по-лопуховски?

Почему бы и да!

Глава 18. Галина Зинаидовна

Любовь

— Нет, ты представляешь, какая злая шутка мироздания: сорваться за город — почти спонтанно — и встретить здесь Морозова! Да еще и в чем мать родила! Ы-ы-ы… где же я так провинилась? — тяжко вздыхаю и делаю глоток вина.

Мой единственный собеседник согласно хрюкает и аристократично пускает из носа соплю.

Мурка, забившись на печь, взирает на интервента с поистине кошачьим презрением.

— Наверняка сидит у себя… довольный… в тепле, а я тут в ледышку превращаюсь! — Кручу в руке бокал и зябко поджимаю ноги в вязаных носках.

Кинг, чувствуя мое паршивое настроение, тихонько портит воздух, свернувшись компактным клубком на своей лежанке.

— Да, тебе-то заботливая мамуленька все захватила, — укоряю пса и едва не разливаю остатки вина на пол. — Игрушечки взяла, миски, еду… и даже про спальное место не забыла… Ик!

Икота нападает на меня внезапно, и мне приходится прервать свой обличительный монолог, чтобы отдышаться и передать эстафету Федоту.

— С Федота на… Ик! Якова. С Якова… Ик! Да что ж такое-то! — рассерженно поправляю теткины очки. — Иди к Морозову, чего ко мне прицепилась?!

Воги, не пережив встречу с морозовской пяткой, лишились одной дужки и линзы.

Громко чихнув, решаю напялить на себя шубу, чтобы согреться. Но сырой ворот противно холодит кожу, и я с тяжелым вздохом возвращаю вещь на место.

— А вот если бы у нас был интернет, я бы сейчас погуглила, как растопить древнюю печь, и у нас было бы тепло, — бубню себе под нос, стаскивая с вешалки теткину дубленку непонятного цвета.

Где-то под потолком он наверняка был. Но после демарша табурета я не рискнула залезть на чердак.

Спасать-то в этот раз некому.

И печь топить тоже.

Все мои три попытки добыть огонь с треском — а точнее с жиденьким дымком — провалились.

Мельком глянув в зеркало, едва не фыркаю. Видок у меня бомжеватый.

Пальто — грязное и с разорванным на плече рукавом — явно встретило не один апокалипсис на своем пути и теперь доживало свой век, мечтая поскорее оказаться на свалке.

Зато я наконец стала отогреваться.

Градус с вине сделал свое коварное дело — взгляд слегка расфокусировался и поплыл, мышцы налились тяжестью, а язык, кажется, распух.

Едва не загремев на пол, я уставилась на стену.

Куча грамот в рамочках и даже какие-то вырезки из газет. Одна даже с фотографией.

Приглядевшись повнимательнее, я узнала в толпе людей свою тетушку.

Она стояла почти в центре, счастливо сжимая в одной руке какой-то кубок, а в другой… курицу?

Я озадаченно протерла линзу.

Ну точно! Курицу!

«Очередная победа нашей землячки на ежегодной ярмарке и призовое место «Лучшая несушка», — гласила передовица.

Резко вспомнив, что обещала тетке кормить птицу, я зачем-то пошла в сени.

Через них легко можно было попасть сразу на крытый двор, где в специальном закутке зимовали куры.

При свете лампочки те завозились на насестах, хлопая крыльями.

— Ч-ч-ч, — зашипела я, едва не задев макушкой лампочку, — рано вам просыпаться!

Петух глянул на меня особо недобро, и я поспешила ретироваться в дом, но в последний момент зацепилась взглядом за что-то блескучее.

Голубая розетка из атласной ленты с цифрой «1» была заботливо повешена на гвоздик аккурат над гнездом, в котором восседала толстая черная курица.

Вид она имела такой важный, что сразу становилось понятно, кто здесь царица.

Чуть ниже была приделана табличка с именем.

Пробежав по ней глазами, я прыснула от смеха.

Куры заполошно заквохкали, а Галина Зинаидовна — признанная чемпионка по скоростной кладке яиц — посмотрела на меня уничижительно.

Захлопнув курятник и выключив свет, я вернулась в дом.

Внутри все еще бродил смех вперемешку с алкоголем.

Эта Галина точно не могла напечь мне пирогов и истопить баню.

Забираясь в постель, прихватив для тепла Кинга, я пьяненько прокручивала в голове события дня.

При воспоминаниях о голом Морозове мне вмиг стало жарко.

Ну каков же нахал! И ни капли стыда за свою выходку! Мало того, что потаскун, так еще и торчать будет под самым носом.

А у меня роман! И Эдвард с Матильдой! И куриный отряд во главе с Галиной Зинаидовной!

«Так что, кыш из моих мыслей!»

Утомленная внутренними разборками с Морозовым, я не заметила, как провалилась в сон.

Глава 19. Фенисимка

Демьян

— Жениться тебе надо, Демьянушка.

С улыбкой смотрю на Анну Никитичну, которую все давно по привычке зовут БабНюрой.

— Зачем жениться, БабНюр? Я и один неплохо справляюсь.

Укладываю последние поленья так, чтобы ей удобно было достать, а самое кривое распускаю на щепу.

— Такой хозяйственный… рукастый! Да я б сама за тебя пошла, будь мне годков двадцать!

— Да я вас и такую возьму, БабНюр! — Смахнув пот со лба, подмигиваю ей, и она смеется.

Заливисто, легко. И правда, как девчонка.

— Да куда тебе такая старая кривая кляча? Нет, такого жеребца надо к достойной кобыле пристраивать…

— Что ж своих кобылок не сватаете?

— Окстись! — Машет суетливо ладонью и поправляет шаль. — Одни овцы у меня. Безмозглые. Там пастух нужен, чтобы эта отара не разбрелась…

Почтенная Анна Никитична разменяла уже девятый десяток, а ум и язык у нее все такие же острые.

Овцы у нее действительно есть. Но сейчас она вряд ли говорила о них.

Прибираю за собой мелкий сор, аккуратно ссыпаю щепу в небольшой лоток.

Оглядев небольшую кухоньку, у разболтанной дверцы шкафчика подтягиваю петли, выравниваю.

Здесь же меняю лампочку в плафоне. Патрон едва ли не крошится у меня в руках.

— Тут бы другой поставить, БабНюр, — киваю наверх. — Найдется патрон новый?

— А и найдется! Чего бы ему не найтись! — Анна Никитична скрывается в комнате и возвращается с небольшой коробкой.

— Глянь тут, Демьянушка…

— Мхм.

Обесточив, быстро меняю патрон.

Ну вот, другое дело.

— Принимай работу, хозяюшка!

— Ой, спасибо тебе, сынок. Руки у тебя золотые!

Некстати вспоминаю, что сегодня пришлось эти золотые руки с утра приложить к стоящему колом члену… потому что снилась мне одна зараза.

До сих пор в ушах ее горячий шепот: «Еще, еще-е-е».

Сон был настолько реальный, что я едва не кончил.

Проснулся с долбящим пульсом в ушах и сводящим с ума ощущением приближающейся разрядки.

А главное, один.

И почему-то именно это мне не понравилось больше всего.

Захотелось вдруг, чтобы рядом была тонкая девичья фигурка, чтобы голова лежала на моем плече, а ладошка с аккуратными пальчиками покоилась на груди. Прямо над сердцем. И чтобы можно было безнаказанно впиваться в сочные губы, требуя повторить то, что мне приснилось.

Мда.

Какая только фантазия не придет в голову, особенно после вынужденного полугодового целибата.

Но отчего-то лезет в ту самую голову не рандомная красивая девка, а соседская девчонка, с которой в детстве мы постоянно задирали друг друга.

И хочется… хочется мне вполне определенную девушку.

И для этого даже не надо жениться.

Хмыкнув, собираю инструмент.

— А кто там приехал к Михалне? — расставляя на столе чашки и розетки с вареньем, Анна Никитична поглядывает в окно.

Стянув из тарелки пышный горячий оладий и закинув его в рот, невнятно отвечаю:

— Люв-в-а.

— Неужто Людка к матери явилась?! Ни стыда, ни совести ведь!..

— Да не-е-е, БабНюр. Не Люда. Люба. Любовь, — поправляюсь.

— Племянница, что ли?

— Мхм. Она самая.

— Это которая такая конопатая и вечно рыдала? — прищурившись, вспоминает Анна Никитична.

— Не, БабНюр. Это Анжелика Станиславская, ее подружка. Она любила поныть…

— А-а-а, Люба! Тощенькая такая, в очках! Все время за тобой бегала!

Едва не выплевываю чай.

Любка, конечно, была тощей, и с очками не расставалась… но если и носилась она с кем, так это с Ликой.

— И как она?

С ебанцой, но мне зашло.

Но вслух отвечаю дипломатично:

— Выросла.

Округлилась где надо. Язычок остренький заточила. В сны мои проникла…

Ух, я б ее… ё б ее…

Ухмыляюсь своим мыслям.

— Сто лет ее не видела, — лукавит БабНюра. — Надо будет дойти… проведать по-соседски. Может помочь чем… У Зинки там курей целый двор…

— О, нет-нет. Не нужно помогать! — качаю головой, в которую только что пришла идея.

— А чего такое? — БабНюра озадаченно теребит кисти шали, а потом ее глаза распахиваются. — Только не говори, что она из этих?!.

Из каких?

— Из сек… секс… — тьфу ты, простихоспади! — сектанток!

Ну, насчет секса не уверен.

Тишина морозится так, будто у нее его вообще никогда не было.

А вот с остальным.

— Не, БабНюр, никаких сект!

— А чего ж тогда?

— Там все хуже…

— Да чего хуже этих нехристей может быть? — всплескивает она руками.

— Сама она все хочет делать. Помощь никакую не желает принимать.

Пожевав губами, БабНюра подпирает ладонью морщинистую щеку и тяжко вздыхает.

— Фенисимка, что ли?

Едва не заржав, как конь, киваю.

— Она самая.

— Ты гляди, что ж делается-то… Вот же бестолочь какая… — тихо бормочет БабНюра, а потом переводит взглядна меня.

— Видала я, чего они там… эти фенисимки делают. Внучка тут тоже заявила, что из этих… Волосы остригла, подмышки не бреет и зеленкой выкрасила. Мать чуть до инфаркта не довела. А младшая хвост к жо… к заднице прицепила и на руках ходит, как собака. Дурищи, простихоспади! Отец обеим ремня всыпал, вроде попустило… Но одно всё — следить надобно!

Да уж. Не знаю, что хуже.

Шиза или эти модные феминистки и квадроберы.

Шизиков хоть лечить можно, а с этими, что делать? На всех ремней не напасешься.

Хотя я вот вчера отлично ладонью дурь из одной бешеной курицы выбил.

— Мой тебе совет, Демьян! Пригляди за Любкой-то! Не дело это. Пропадет же девка! Направь как-то, подскажи…

— Не переживай, БабНюр. Все будет хорошо.

И направим, и подскажем… и терапевтических звездюлей выпишем, чтобы ни капли зеленки на коже, ни хвоста в жопе не было.

С тарелкой оладьев иду к себе. Бросаю взгляд на соседские окна.

Сама справишься, говоришь?

Ну-ну.

Где там мой топор?..

Глава 20. Ромашка и Чудо-Юдо

Любовь

Особый вид удовольствия — проснуться позже головной боли.

Ты едва осознаешь на каком свете — том или этом, — а она уже туточки. Ждет.

Только полная дура откушает винца на ночь, не обеспечив себе достойное погребение на утро. Потому что помирать от похмелья будет знатно.

Могу. Умею. Практикую.

Тру пальцами пульсирующие виски в надежде изгнать противную мигрень, но тщетно.

Во рту будто забыли грязный кошачий лоток… с месяц так.

А еще невыносимо хочется пить.

Кое-как собрав себя в кучу, выбираюсь из кокона одеял, который мне удалось свить, чтобы не отморозить себе пятки.

Половицы ледяные.

Ну просто guilty pleasure какое-то!

Кинг уже ждет меня у самой двери, нетерпеливо пофыркивая и намекая, что хороший мальчик скоро уступит место плохому, если его не выгулять.

— Давай ты сегодня на самовыпасе? — каркая как ворона, выпускаю пса на прогулку, а сама мечтаю убиться об стену.

Ну вот кто, кто меня вчера утянул в пьяное after party после эпичной встречи с Морозовым?!

У-у-у. Даже волосы болят!

Срочно обезболу… или яду мне!

Напившись ледяной воды, собираю взлохмаченные волосы в гульку и иду разбирать чемодан.

Ни аптечки, ни кофе я не взяла.

Озадаченно зависаю, пытаясь понять, как могла допустить такой факап.

Ааа, точно!

Я же взяла с собой три своих самых удачных романа! На случай, если вдохновение мое сдохнет в тяжких муках.

— С каждой минутой без дозы кофеина эпично сдохнуть грозит только мне, — хриплю и, едва не плача, иду ставить чайник.

Чай россыпью легко находится в одной из жестяных баночек, в рядок выставленных на полке.

Все они подписаны. Моя, например, так и гласит «чай».

У тети Зины с этим всегда было строго.

Перебирая зачем-то остальные, неловко задеваю крайнюю.

С грохотом она падает на пол.

Кошка, до этого мирно дремавшая на холодильнике, подскакивает на добрый метр и пулей слетает вниз.

Задевает пакет кошачьего корма, тот вдруг рвется, и все его содержимое рассыпается по полу.

— Звездец! — вырывается у меня, а еще парочка сочных ругательств.

Мда, Люб. Создать хаос за секунду — талант! Его точно не пропьешь.

Слышу в сенях недовольное сопение Кинга и ответный рев Мурки.

Черт! Этот ушастый пылесос сейчас сожрет тут всё.

Хватаю упавшую банку — удачно пустую — и со скоростью 2х начинаю в нее запихивать сухой корм.

Кинг через минуту подключается к процессу.

И сколько бы я не шикала ему «нельзя», этот бездонный обжора все равно успел полакомиться халявной дармовщинкой.

Поставив банку на стол, я

— Никаких нервов не хватит! — вдыхая специфический запах, усаживаюсь за стол.

Так. Надо успокоиться. Подышать, например.

И я медитативно дую на чашку с отваром, а потом пью мелкими глоточками.

Морщусь от вкуса.

Ромашка полезна. Особенно, если ее употреблять прямо с корнем!

Прикрыв глаза и абстрагируясь от звона в голове, составляю список дел на сегодня.

Итак.

Во-первых, раздобыть обезбол.

Есть же тут аптека? Наверняка есть.

Во-вторых, купить кофе.

Без допинга моя головушка не варит и генерировать горячий сюжет отказывается.

Вряд ли здесь найдется хорошая кофейня, но я уже согласна и на растворимый суррогат!

В-третьих, необходим интернет.

Без любимых сериальчиков я здесь загнусь, а без гугла не растоплю печь и околею.

Включив ноут, быстро убеждаюсь, что в зоне поиска есть точка доступа. И сигнал неплохой, значит, это где-то рядом…

Палец зависает над кнопкой, когда я пробегаюсь глазами по названию вайфая.

«Morozko».

Серьезно, что ли?!

Бросаю взгляд в окно на громадину соседского дома.

— Тепло ли тебе, девица? — кривляюсь, посылая соседу «лучи добра». — Тепло, батюшка. Тепло, Морозушка… задница так и полыхает, из космоса видать!

Азартно клацаю по кнопке «Подключиться», умоляя Вселенную, чтобы у соседа не было не только мозгов, но и пароля на вайфае.

Но мироздание сегодня глухо к мольбам одного замерзающего автора, и в окошке с вводом пароля издевательски перемигивается курсор.

Из вредности перебираю сначала цифры, потом сочиняю парочку ругательств, но доступ к сети так и остается закрыт.

— Ну и черт с тобой! — рассерженно шиплю и захлопываю крышку ноута.

В-четвертых, выяснить у местных, что у них тут за связь.

В-пятых, раздобыть себе завтрак!

Ой!

Совсем забыла!

В курятнике митинг.

Куры недовольно хлопают крыльями и крутят головами, будто выговаривая мне за вынужденную голодовку.

Быстро высыпав зерно вперемешку с какими-то добавками, проверяю опустевшие гнезда.

Галина не спешит присоединяться к своим. Смотрит на меня из-под нависшего гребня, и чудится мне в ее взгляде неодобрение.

— Не жадничай, Галюша, я всего три штучки украла, — с извиняющейся улыбкой говорю ей и тяну руку. — У тебя там есть что-то для меня?

В ответ получаю чувствительный удар клювом и отдергиваю пострадавшую конечность.

— Ай! Какие мы нежные!

Из добытых яиц быстро делаю себе омлет и таки завариваю чай вместо ромашки.

Не донеся вилку до рта, бросаю взгляд в окно и удивленно задираю брови.

Это что за Чудо-Юдо?!

Глава 21. Морозостойкий лопух и не только

Любовь

Приглядевшись, опознаю в вечнозеленом растении лопух.

Лопух в январе! Ха!

Я бы подумала, что у меня глюки, но лопух и не думал исчезать.

Он стоял, гордо расправив мясистые листья, и плевал на то, что вокруг снег и мороз.

— Боже, чем они тут землю обрабатывают, что здесь лопухи не дохнут? — пробормотав это, делаю глоток чая и едва не выплевываю обратно.

Из-за угла соседского дома неспешной походкой выходит Морозов с голым торсом и топором в руке.

Озадаченно наблюдаю, как он подтаскивает к тому самому ГМОшному лопуху какие-то бревна… а потом начинает их рубить.

Никогда не думала, что это простое действие можно превратить в увлекательную сексуальную фантазию.

Уверенными, отточенными движениями Демьян подхватывает полено и крепко фиксирует его.

Замах — и топор со свистом рассекает воздух, точно и безжалостно впиваясь в дерево.

Звук удара эхом разносится по двору, щепки разлетаются в стороны, а мое глупое сердце сбивается с ритма.

Говорят можно бесконечно смотреть на три вещи: воду, огонь и чужую работу.

Ох, отстаньте от меня все!

Кажется, я только что поняла, что готова добровольно отказаться от еды и сна.

Лишь бы смотреть на то, как с каждым коротким замахом и точным ударом топора перекатываются мышцы на широкой спине Морозова.

Пытаюсь не пялиться на его плечи, но не могу отвести взгляд. Он как намагниченный скользит по загорелой коже рук со вздутыми венами, по грудным мышцам, «перышкам» косых и кубикам пресса. Продолжаю путь по темной дорожке волосков — от пупка и вниз…

И вдруг как ошпаренная отвожу свои бесстыжие глаза, залипнув на слегка выпирающем бугре в штанах.

Черт!

Сжав в руках чашку с остывающим чаем, отворачиваюсь.

Нафиг мне сковородка? Я же могла пожарить себе яичницу прямо на щеках!

Ритмичный стук топора прекращается, и я, не выдержав, снова приникаю к окну.

Морозов ловко складывает поленья, а потом зачем-то приносит ведра.

Еще не до конца понимая, что он задумал, я как завороженная слежу за тем, как Демьян снимает ботинки и берется за резинку спортивных штанов…

— Ну ты же не будешь тут голым расхаживать… — шепчу, но быстро прикусываю язык.

Потому что это же Морозов!

Он и стыд — понятия не совместимые.

Стащив штаны и явив миру подкаченный голый зад, Морозов подхватывает одно ведро с водой и выливает себе на голову.

Он дома не мог помыться, что ли?

Но, когда от его тела валит клубами пар, до меня как до утки доходит — он обливается ледяной водой.

Забывшись, делаю глоток.

Фыркая и ухая, Демьян тянется за вторым ведром, и, ловко его опрокинув, разворачивается ко мне.

Чай попадает не в то горло, и я громко с надрывом откашливаюсь.

Боже!

Восставший член Морозова приветственно качается в мою сторону.

А сам Демьян, смяв в руках снежок, запуливает его прямиком в мое окно!

Ай! Дергаюсь и выливаю на себя остатки чая.

Досадливо морщусь.

Откуда он вообще знал, что я здесь стою и за ним подсматриваю?

Еще и улыбался при этом так шкодливо, будто ему это было точно известно.

— Пошляк! — фыркнув, отворачиваюсь и прикусываю губу.

Перед глазами до сих пор стоит морозостойкий причиндал Морозова, который переплюнул по упорству даже лопуха-мутанта.

— Да ты просто мастер пикапа! — ворчу, собираясь и раз за разом промахиваясь мимо рукава.

Главное, не забыть вставить в роман сцену с топором.

Глава 22. Невинно насаженная

Любовь

В единственном на всю деревню магазине мне удалось разжиться быстрорастворимым кофе 3-в-1, пачкой сосисок и упаковкой яиц.

После утренней порции презрения от царицы Галины моя прыть по сбору яиц поубавилась.

А еще мне подсказали к кому можно обратиться с погнутой шпилькой.

— Сосед ваш, дед Митяй, у нас на все руки мастер! Особенно, когда не пьет.

С этими ценными знаниями я пробиралась через сугробы к следующему обязательному пункту своей одиночной программы.

Голова все еще раскалывалась, а роман больше не мог ждать.

На удивление в аптеке из

Обрадовавшись, я пристроилась за ней, но быстро сдулась, увидев внушительный список лекарств.

Женщина по ту сторону прилавка тоже бросила взгляд на мелкий убористый почерк, тяжко вздохнула и рыкнула:

— Ты где там прохлаждаешься?! Работать за тебя кто будет?

От этого зычного голоса подскочили и я, и бабка.

— Иду-у, — прозвучало недовольно где-то из-за стеллажей.

— Пройдите к другому окну, — с извиняющейся улыбкой обратилась ко мне фармацевт.

Не успев подивится уровню сервиса, я шагнула в сторону и едва не уронила не только челюсть, но и теткины очки.

Из глубин аптечного рая, опустив очи долу, шла та самая голозадая ундина, что вчера таращилась на меня в предбаннике.

«Ага, все-таки есть у нее чувство стыда!» — злорадно подумала я, а потом только заметила в руках Ульяны книгу.

Девица явно не стыдилась меня, а просто внаглую читала!

Знакомая обложка едва не лишила меня речи. Я прекрасно помнила сюжет этой книги, ведь, в конце концов, я ее и написала.

В центре сюжета невинная героиня и ее очаровательный босс, от которого у нее двойня.

Последняя появилась при весьма пикантных обстоятельствах.

Героиня случайно перепутала хамамы и умудрилась свалиться на героя в самый, так сказать, ответственный момент.

Моя подруга гинеколог очень долго ржала, когда я спросила ее, можно ли забеременеть, если сесть на полотенце, испачканное мужской несдержанностью.

«Где ты только этот бред находишь, Люб? Надеюсь, не там же, где продают чудо палочки, сужающие вагину?» — вопрошала она в трубку, рыдая от смеха.

Пришлось изменить немного сюжет, где девушка вместо полотенца приземлилась аккурат на нефритовый жезл.

А потом, пользуясь тем, что в клубах пара хозяин жезла ее не разглядел — а только как следует общупал, — сбежала… и унесла с собой его биоматериал. Потом она устроилась к нему на работу секретарем, скрыв беременность. В конце, конечно же, он узнал об этом и женился на ней.

И вот сейчас моя «Невинно насаженная, или Двойня для босса» была аккуратно припрятана на полку с презервативами, а сама любительница горячего чтива — и горячих мужчин — наконец увидела меня.

Я недобро ухмыльнулась.

Ну, привет, что ли, фанатка?

Глава 23. Анонимное сестринство

Любовь

— Мне что-нибудь от головы, — прошу, наблюдая смену эмоций на хорошеньком девичьем лице.

От испуга Ульяна быстро перешла к обиженной сердитости.

Стрельнув глазами на коллегу, поразительно похожую лицом на Ульку — мама и дочь? — она прошипела мне:

— Всё закончилось.

— Вот прям всё? — поднимаю удивленно брови, внутри аплодируя актрисе погорелого театра.

— Я так и сказала.

— А это тогда что? — тыкаю в соседней витрине на целый ряд разноцветных упаковок.

— Муляжи. Продаже не подлежат, — елейным голоском отвечает мне Лолита лопуховского розлива и победно улыбается, демонстрируя чуть выступающие передние резцы.

Да ты ж моя зайка!

Мое кривое настроение быстро проскочило отметку с «фигово» на «не подходи — убьет», а я плотоядно растянула губы в ответной улыбке.

Ну держись!

Схватив с подставки аскорбинку, положила перед носом Ули:

— Тогда мне только это.

— Я могу посоветовать набор из антисептика и противодиарейного, у нас на них сегодня акция. А еще вот этот препарат… для профилактики половых инфекций, — чуть громче говорит Ульяна, и головы бабули и фармацевта как по команде поворачиваются в нашу сторону.

Ах ты ж маленькая пакость!

Но там, где ты училась, я уже преподавала.

— Беру все! — согласно киваю. — Моим подопечным пригодится. Спасибо, сестра, что заботишься об их бренных телах! Бедняжки, они ведь не виноваты в том, какой путь избрали, но в наших силах помочь им, направить…

Я несу эту чушь с самым благостным выражением на лице, буквально кожей чувствуя, как зашкаливает градус любопытства в помещении.

— Вот, а это тебе, сестра! — расплатившись, я жестом фокусника достаю из кармана мятый флаер, который мне сунули в метро. — Приходи к нам на собрания! Алкоголики по средам, в субботу — нимфоманки… Ну ты и так это знаешь. Можно инкогнито, мы уважаем анонимность наших подопечных. Ты, главное, приходи! Еще не поздно все исправить! Анонимное сестринство — это великая сила!

После этого в аптеке воцарятся такая тишина, что слышно, как скрипнула зубами Улька, и как глубоко вздохнула ее родственница. А бабка-одуван прищелкнула вставной челюстью, уже заранее смакуя новую сплетню.

Сцапав пакет с бесполезными лекарствами, я устремилась на выход.

Черт, главное, не заржать.

— Ка-а-акие еще нимфома-а-анки, Улька!? — громыхнуло за моей спиной, да так, что, кажется, стекла задрожали. — Да я тебя сейчас мерзавку!

— Ма-а-ам! — сиреной взвыла ундина.

Остальные звуки отсекла дверь, напоследок звякнув колокольчиком.

Довольная я поправила свою шапочку с ушками и пошла домой.

И даже голова, на удивление, прошла.

Поймав устойчивый сигнал сети рядом с самой высокой елью, я отзвонилась тетушке и успокоила, что все у меня в порядке.

Тетя Зина шла на поправку и уже пыталась строить лечащего врача, но тот с бронебойной уверенностью выдерживал настойчивые атаки тетушки и отпускать ее домой раньше времени не собирался.

Тетушка ворчала на него, но по голосу было понятно, что за такую принципиальность она его зауважала еще больше.

— Ты уж там продержись, Люб! У соседа помощи если что проси.

— Не переживай, теть Зин, я со всем сама справляюсь!

Вот еще. Демьяна о чем-то просить!

Уже завершив разговор, я с досадой вспомнила, что так и не спросила, как правильно растопить печь.

— Ну ничего, сейчас великая сила интернета нам с этим поможет! — Я шустро забила запрос в поисковую сеть. — Ага!

Пробежавшись глазами по статье, я уже хотела заскринить это дело, как что-то со всей силы пнуло меня в зад.

Глава 24. Овца

Любовь

Виновница моих тяжких ягодичных увечий не моргая смотрела на меня своими необычными глазами.

— Вот же… овца! — выругавшись сквозь зубы, я с кряхтением стала собирать разбросанные покупки.

Черт, яйца почти все переколотила!

Неожиданно ко мне подскочила уменьшенная копия первой — такая же лупоглазалая и с черной кудрявой шерстью — и попыталась зажевать пакет.

Мозг после встряски отказывался генерировать мысли, и я никак не могла вспомнить, как же называются вот эти мелкие овцы.

— Эй, за детьми своими следи! — На мой возмущенный возглас мамаша только ухом дернула.

Нахальный овчий отпрыск, осмелев, попытался меня тоже боднуть крошечными рожками.

Но стоило мне только протянуть к нему руку, как бдительная мать тут же сделала пару шагов ко мне.

— Но-но-но! Женщина… эмм… овца, не дурите! Я и с первого раза неплохо поняла! —

— Это она из ягненка, — раздалось из-за спины, и я едва не подпрыгнула от испуга.

Старушка была махонькая, вся такая аккуратная. Улыбчивая с ясными голубыми глазами и с накинутой на тулуп белой шалью.

— От я тебе! — погрозив сухоньким кулачком, бабуля ловко ухватила овцу за шерсть на загривке. — Манька так-то смирная у меня, это она после окота такая строгая мамка стала… А ты, стало быть, Зинкина племянница, Люба, — без перехода продолжила она.

И сказано это было без вопросительной интонации.

— Стало быть, я, — в тон ей ответила, отряхивая шубу от снега.

— Не помнишь меня поди? БабНюра я, вы с подружкой бывало ко мне хаживали за малиной.

— Ой! БабНюр, я вас и не узнала! — Оглядываю соседку теперь другим взглядом. В детстве она казалась мне выше, да и немного другой.

— Годы-то идут, чай не стоим на месте… Ты уж вон невеста! Жених-то есть?

В городе я отвыкла от того, что кому-то есть дело до моей личной жизни. Ну разве что только маме!

Но баб Нюра спрашивала это без издевки, по-доброму.

— Нет, — с улыбкой качаю головой.

— Ну ничего, ничего. Такой красавице и мужчина должен быть под стать… чтобы рукастый, сам все делал по дому, работал много, семью обеспечивал, а ты бы была у него дороже золота, домовничала да детишек рожала…

— Да сейчас и девушки сами многое могут, баб Нюр, — начала я, но старушка только махнула на меня рукой.

— Ой, знаю я, чего там, в городах-то, делается! Наравне с мужиками бабы пашут, к власти рвутся… а рожать кто будет? Так ведь и вымрем!

Мне хотелось сказать, что до вымирания нам еще очень далеко, но решила оставить эту мысль при себе.

Зачем расстраивать старушку? Ей ведь всяко тут поговорить не с кем.

— Все будет хорошо, баб Нюр, не переживайте. И замуж выйдем, и родим, и мужу на шею сядем.

— От и правильно! Так и надо, Любаш! Бабий век не долог. А у нас тут и жоних есть! Демьян, чем не красавец?

Поперхнувшись на вдохе, едва справилась с убийственным кашлем и желанием высказать божьему одувану, что такого еб… любливого кобеля я еще не видывала!

Один его утренний перфоманс с топором и обливаниями стоил моих последних нервов!

— … не пьет, не курит, вахтой работает, нефть добывает… — продолжала нахваливать Морозова баб Нюра. — А какой рукастый!

«Ху#стый!» — тут же внес ремарку внутренний голос, и я снова чуть не подавилась воздухом.

Все, достаточно на сегодня Морозова.

— … и все бобылем живет! — горестно закончила монолог баб Нюра.

— Не переживайте. Будет и на его улице праздник! Вы мне лучше подскажите, как печь топить?

С бесценными знаниями и приглашением заглянуть на чай я пробиралась к себе.

Телефон, не переживший падение, теперь радовал сеткой трещин на экране и ни в какую не реагировал на палец.

Яйца разбились и протекли в пакет.

Отбитая задница требует проявить к ней все внимание и заботу.

А у меня все равно хорошее настроение.

Пока я не замечаю ухмыляющегося Демьяна.

Стоит, лопату для снега обнимает.

Снова без верхней одежды — но хоть в свитере и штанах!

Улыбается во все тридцать два, будто какой секрет знает.

Жених завидный, видите ли!

Задираю нос повыше и с гордым и независимым видом отпираю дверь. А сердечко у самой колотится испуганным зайцем.

Вот, что ты со мной делаешь, а?

И только в доме до меня доходит, что снег у дома расчищен, и больше нет нужды задирать ноги до самой головы.

Неужели Морозов проявил обо мне заботу?

Выглянув в окно, уже никого не нахожу.

Что ж, настало время и мне позаботиться о себе! Дома колотун такой, что мне и в шубе комфортно.

Сложив, как подсказала баб Нюра, поленья колодцем, проверила тягу и, чиркнув спичкой, подожгла комочек бумаги. Огонь охотно охватил подношение, но быстро потух.

Недовольно поджав губы, я снова повторила все действия. Но результат оказался нулевой.

— Да что ж ты будешь делать?! — выругавшись сквозь зубы, я наклонилась к зеву печи и как следует дунула.

И вроде овца-то на четырех копытах осталась там, на дороге, с БабНюрой.

Как же так вышло, что туточки нарисовалась овца двуногая?

А как еще себя назвать, если мне прямо в лицо полетело черное облако сажи и пепла, и я ослепла?

Глава 25. Переполох

Любовь

— Ай, черт! — Я бесполезно пыталась протереть слезящиеся глаза.

Но, кажется, сделала только хуже.

Воды в рукомойнике не оказалось, и я от злости взвыла!

Кто с вечера забыл воды в колодце набрать?

Комнату заволокло дымом, и я, надсадно кашляя, выскочила наружу.

О дальнейшем переполохе, устроенном в Лопухах, мне хотелось бы промолчать.

Но кто же даст?

Поскольку героиня отказывается рассказывать, что случилось, придется нам с вами побыть корреспондентами и взять парочку интервью.

БабНюра

— Анна Никитична, как давно вы знакомы с Любовью Тишиной?

— Ой, да я ее еще девчонкой сопливой помню! О-о-т такая мелкая была, — Анна Никитична показывает рукой себе по пояс. — А сейчас-то уж выросла, конечно. Заневестилась. Только это…

Переглядывается и переходит на шепот:

— Из этих она. Фенисисток… Ну, которые мужиков не любят! И все сами, сами на себе тащат. В общем, не сказала я ей, но вам скажу. Не дело это! Надо же и семью строить, и деток рожать. А кому она такая нужна? Ремнем надо было дурь эту выбивать, а сейчас-то чего… Э-э-эх.

— Расскажите, пожалуйста, что сегодня произошло?

— А и чего произошло? Всё, как обычно. Манька у меня сбежала! Даром, что овца! Научилась замок на калитке любом поддевать… Мхм. И сбёгла! Ну и мы аккурат у колодца с ней и встретились.

— С овцой?

— Да с Любой! Хотя и Манька там околачивалась. Сманила с собой ягненка, и давай резвиться.

— А с Любовью-то что?

— Что, что? Поздоровалась, как дела спросила. Заодно и совет ей дала. А то, ишь ты, печь не умеет топить. Эх, молодежь! Ничего-то не знают, зато в этих ваших тырнетах сидеть горазды… и эти… как их?.. Срилсы, простихоспади, смотреть! А я в свои восемнадцать уже на заводе работала наладчицей. В две смены! Так-то от!

— Понятно. Анна Никитична, мы еще обязательно к этому вернемся! После того, как вы встретились у колодца с Любовью, что дальше было?

— Что, что? Говорю же, поздоровались мы с ней, чуток поболтали… И все.

— Что конкретно?

— Любка ка-а-а-к выскочит из дому-то! Вся черная, кричит, не понять чего. То ли рыдает, то ли кашляет. Понеслась на меня, руки растопырив. Манька моя, даром, что спокойная, так и то… сайгача дала. Пронеслась мимо меня фурией!

— Овца?

— Да Люба! Ты чем слушаешь, милок? Глаза вытаращены, лицо черно. Я шуганулась от нее, а она будто меня и не заметила. Стрелой пролетела дальше. А тут Мухтар ей под ноги бросился!

— Мухтар?

— Да Митяев пес! Он сам на крыльце столбом застыл, а как увидел Любку, креститься стал и пятиться.

— Пес?

— Какой еще пес? Старый хрыч этот… А Муха на цепи был. Ну и от! Мухтар с цепи сорвался и к Любе. Зарычал, залаял! Так она подпрыгнула на два метра. Кошкой за забор уцепилась и сверзнулась!..

— Куда?

— Куда, куда! За забор же… От ты непонятливый! — БабНюра тяжко вздыхает. — Ты это, мил человек, пей… как же ее там? Гинку билобу! Мне докторица из города прописала для мозгу. Такой молодой, а ужо память тебя подводит! Вот я в твои годы…

— Анна Никитична, а дальше что было?

— А чего там дальше? Не видала я. Митяя спрашивать надо.

— Спасибо вам, Анна Никитична!

— Да было за что. Вы это, если статью какую писать будете, про моих овец напишите! Шерсть шелковая, руно выходит — что пух! А какие шали местные мастерицы делают! А то все только про курей пишете!

Мы не смогли задать вопросы непосредственному свидетелю событий, но у нас есть видеозапись.

Демьян Морозов сначала стоит на крыльце.

Крупный план фиксирует прищур глаз, потом ухмылку, а следом за ней проступает озадаченное выражение.

Оно быстро трансформируется в тревожное.

Заметив что-то Демьян срывается с места. Чертыхнувшись, ругается сквозь зубы:

— Да куда ж тебя понесло-то?..

Его быстрый шаг сменяется на бег.

— Люба, стой! Там…

Запись обрывается.

У нас остался еще один свидетель событий!

Дед Митяй

— Дмитрий Никанорович, как вы можете прокомментировать случившееся?

Почесав заросшую щеку, дед Митяй со вздохом уточнил:

— Так это… а матом нельзя?

— Не желательно. Но если не сдержитесь, не переживайте — мы все лишнее вырежем.

— Не знаю тока, с чего начать?.. — нерешительно мнет узловатые пальцы.

— А вы начните с начала.

— Так это, вчера не спалось мне. Муха брехал, как полоумный. Ну и я выглянул посмотреть…

— И увидели нашу Любовь?

— Ага,цензура, ее! Это яцензурасегодня тока узнал… А вчера помстилось мне, что ад разверзся, и эта тваринацензурапрямиком оттудова и сбёгла! Глазищи — во! Лапы — во! Туша огромная мохнатая, а на башке рога!Цензура.

— Сложно в это поверить…

— Так это, и я о том же! Я как увидал, чуть не обоср…цензурагхм, простите, едва душу не отдал! Думал, это по нее, грешную, пришли!Цензура.Еще и Филлимониха, дура старая, все каркала, что допьюсь до чертей… Накаркалацензура.

— Что же дальше было?

— Да только я за ружжо схватился, тварь исчезла.Цензура.Я к образам, в колени бухнулся, молил не губить меня окаянного. Зарок дал — не пить больше! А сегодня… едвацензуране помер со страху, когда оно снова явилось. — Дмитрий Никанорович экспрессивно размахивает руками. — Рожа черная, глаза вытаращены, когти на меня нацелило…Цензура.Думал, всё,цензура,пришел твой час, Митяй. Перекрестился, а оно мимо меня проскочило. Слету на забор взгромоздилось, вцепилось в него когтищами,цензура.Да только Муха мой не из трусливых. Цепь порвал, и давай лаять. Ну оно и не удержалось долго, сверзлось на ту сторону… Завыло так пронзительно, аж до печенок проняло.Цензура.А там уж я и речь человеческую услыхал…

— Стало быть, Любовь пробежала мимо вас, запрыгнула на забор и с него же свалилась? Так?

Почесав затылок, дед Митяй пожимает плечами:

— Выходит, мил человек, что так. Только я не сразу в ней девицу-то признал… уж больно грязна была.

— А что у вас там за забором?

— Так это, хрюшки у меня. Навоз ихний туда

Глава 26. Принц и жабы

Любовь

Погрузившись в воду по самый подбородок, предаюсь самому неблагодарному для писателя делу.

Меланхолии.

В таком состоянии «ни петь, ни танцевать» не хочется.

Настроение мое смылось еще с первой порцией воды, после того, как Морозов милостиво предложил услуги своей ванной.

Помяни черта.

— Люб, можно? — Стукнув костяшками, Демьян вошел, мало утруждая себя правилами приличия.

— А если бы я была голая? — лениво кручу рукой в кружевах из белой пены.

Пахла она просто изумительно — клубникой.

Я же, по своим ощущениям, до сих пор фоню дерьмом.

— Неужто в своей страшной шубе залезла? — Демьян вскидывает вверх брови.

— Ага. Ее теперь только сжечь. Напалмом, как биологическое оружие, — убито резюмирую.

Только мне так могло повезти — наглотаться сажи, залезть от испуга на забор и свалиться в кучу навоза.

Шубу и шапку можно просто выкинуть, я их после такого купания не надену, даже если мне деньги предложат.

Теткины «прощайки», возможно, стоило бы отмыть, но я лучше новые ей куплю.

— Не кисни, Тишина, — нарушает тишину Демьян и отлипает от косяка. — Какое бы дерьмо не случилось в жизни, главное же что?..

— Что? — поворачиваю к нему голову.

— Кто тебя из него вытащил!

Когда я сидела там и рыдала, на помощь ко мне пришел именно Демьян.

Не побоявшись испачкаться, перемахнул через забор, выдернул меня, как репку, и приволок к себе.

И что самое интересное — Демьян не зубоскалил на тему моего факапа. А просто молча помог избавиться от верхней одежды и проводил в ванную.

Зато теперь докапывается до меня:

— Так ты там голая или нет?

— Отстань, старушка, я в печали.

Стрельнув взглядом на мою грудь, Морозов пристраивается рядом с джакузи.

Прямо на пол.

— Давай, признавайся, Тишина, у тебя там третья сиська? — На его губах расцветает шкодливая улыбочка.

Кто о чем, а голый — о бане!

— Пошляк, — фыркаю и брызгаю на него водой.

Мою ладошку тут же ловят, и я не спешу вытягивать ее из плена горячих пальцев.

— У-у-у, кому-то пора на берег! — Морозов сжимает мою кисть. — Вон уже кожа сморщилась. Еще немного, и я тут курагу буду вылавливать…

— Еще немного, и я тебе скормлю мыло, — лениво грожу. — Ай!

В ответ мои пальцы прикусывают, и это так приятно, что мне становится жарко.

— Ладно тебе, третий час уже

Демьян при этом смотрит на меня так, будто сам бы с удовольствием присоединился.

А что?

Размеры джакузи позволяют с комфортом устроиться здесь не только Морозову, но и позвать на огонек Ульянку и выдуманного любителя тройничков.

— Тебе воду жалко? — вздыхаю и тянусь к гелю для душа.

Пена опасно скользит по коже груди, но все в рамках приличий.

А вот осязаемый взгляд Демьяна очень неприличен. И он тоже ползет по мне, прижигая самые пикантные места.

И пена с водой уже не кажутся мне надежной преградой.

От Морозовского взгляда, как от гамма-излучения, спасет только толстый слой бетона.

— Тогда можно к тебе? — Обнаглевшая лапа касается моего колена, ведет по нему выше, слегка сжимая бедро.

— Облезешь! — луплю по руке Демьяна, пена летит в разные стороны. — И вообще, выйди, мне надо еще раз смыть это с себя.

— Да на тебе скоро кожи не останется! Давай я лучше тебе массаж сделаю…

— Морозов! — бросаю на него сердитый взгляд. — Сделай себе массаж…

— О, ты не поверишь, сколько раз я уже себя «помассажировал», фантазируя о тебе, — перебивает меня, похабно двигая рукой и прикрывая при этом глаза.

— Иди Ульке это расскажи! — шиплю. — И дай мне спокойно здесь утонуть!

— Не ревнуй, Очкастая! Хотя, нет, ревнуй! Только не сильно, у меня на тебя большие планы!

— Кобель!

— Ну тебе же нравится, признай! — И снова этот жаркий взгляд из-под ресниц.

— Ни капельки! — погружаюсь в воду почти по самую макушку, когда слышу ехидное над ухом:

— Врушка.

И остаюсь одна.

С колотящимся сердцем, растрепанными нервами и вскипевшей от жара водой.

Ну не дура ли?

Хозяина дома я нахожу в гостиной перед незажженным камином.

Красиво, наверное, сидеть перед ним и пить глинтвейн. А может, читать книгу… или заниматься любовью в отблесках живого пламени.

Вот о последнем думать не стоило.

Потому что мое воображение в ту же секунду подкинуло парочку горячих сцен с Морозовым и мной в главных ролях.

Щеки тут же потеплели, а внизу живота скопилось напряжение.

Я вдруг почувствовала себя снова глупой девчонкой, в тайне мечтающей о поцелуе с принцем.

Вот только принц перецеловал уже кучу принцесс. И даже жаб.

А мне, дуре, все равно хочется…

Нерешительно замерев в проходе, любуюсь мужчиной, в которого превратился тот самый ветреный принц.

И сердечко мое тарахтит, и пальцы дрожат, стягивая туже узел халата, который мне до самых пят. И губы непослушно выдыхают:

— С-спасибо. Мне… — горло пересыхает, когда Демьян оборачивается. Его взгляд скользит по моим ногам, бедрам, груди, и в комнате становится жарко. — Мне, наверное, пора?

Почему это звучит, как вопрос?

— Оставайся, Люб, — впервые слышу у него просительные интонации. — Тебе понравится.

— Это такой подкат?

— Это предложение. Какой твой положительный ответ? — И снова обжигающий взгляд.

Качаю головой.

Я не сомневаюсь, что мне понравится.

А что мне потом делать со своим глупым сердцем? Кто потом его будет реанимировать?

— Не могу. У меня там куры…

— Уже проверил и покормил. — Демьян делает шаг ко мне.

— Кинг…

— Если это ушастый увалень, то я его выгулял и налил в миску свежей воды. — Еще пара шагов. Руку протяни и коснешься крепкой мужской груди.

— Печь…

— Затоплена и больше не плюется сажей. — Морозов с легкостью влезает в мое личное пространство, давит своей энергией.

И я не чувствую внутреннего протеста по этому поводу.

Мое тело живет своей интересной жизнью.

А как еще объяснить то, что оно жаждет прикосновений, поцелуев и всего остального?

Жаждет так сильно, что я с трудом могу сосредоточиться и что-то связно говорить.

— Останься. Ты не пожалеешь об этом, — искушает Демьян, и я завороженно смотрю в его глаза.

Мне кажется, что я вижу в них искры огня.

Он, я, камин и наши обнаженные тела…

Боже, дай мне сил!

Отворачиваюсь, костеря себя за слабость.

— Прости… — шепчу еле слышно. — Мне надо идти.

— Пойдем, провожу, — уже другим тоном говорит Морозов и первым выходит из гостиной.

Мне хочется поежиться от его интонации. Она равнодушная.

Быстро же ты потерял ко мне интерес!

Снедаемая противоречивыми чувствами, иду следом за ним в прихожую.

Там мне вручают теплую куртку с эмблемой какой-то фирмы, ботинки, в которых тону… и берут на руки.

— Ай, ты чего?! — от испуга пищу.

— Донесу тебя, а то еще куда-нибудь успеешь по пути залезть и свалиться. — Демьян нахально мне подмигивает.

— Только не урони меня в сугроб! — даю указание.

— А как же «повторение — мать учения»? — Морозов бравирует, прижимая меня сильнее, и я вопреки угрозе расслабляюсь в его руках.

Снова все повторяется: лиловые сумерки, снег скрипит под ногами, вот только я никуда не проваливаюсь и не врываюсь.

Мороз накидывается на мои щеки и шею, но мне в руках Морозова жарко!

Внутри какой-то коктейль из эйфории, нежности, волнения и страха.

Пульс грохочет в ушах, пока меня несут как самое ценное сокровище.

Глава 27. Тактический ход

Любовь

В доме наконец-то тепло!

Кинг встречает нас у порога встревоженным лаем, но быстро успокаивается, заметив на руках чужака свою бедовую хозяйку.

— Отпусти, — прошу тихо, сама мечтая о совершенно противоположном.

Морозов опускает меня, но рук при этом не расцепляет.

Мгновение смотрю в его глаза, а потом перевожу взгляд на губы.

Запоздало хочется согласиться на все.

Так, Люба, быстро включаем голову! Потому что доверять одному месту в таких вопросах не стоит.

Оно тебя сегодня уже прокатило на компостном аттракционе.

Разрываю контакт, делая крошечный шажок назад. И мне позволяют, но в карих бесстыжих глазах я читаю «это просто передышка, Тишина».

Пока пес с интересом обнюхивает ноги моего гостя, я пытаюсь откатить настройки до той версии себя, что не имела проблем с мозгом.

— Угостишь меня чаем, Люб? — врывается в мои хаотичные мысли голос Морозова.

— Это тоже подкат? — невесело усмехаюсь.

— Это тактический ход. С утра ничего не ел.

И так плотоядно смотрит на меня при этом, что нет никаких сомнений, кого бы он сожрал в первую очередь.

— Так что, пригласишь, Люб? У меня и чай с собой есть, — шепчет мне на ушко. Он снова слишком близко — Пара пакетиков… такие квадратные, с разными вкусами.

Мгновенно вспыхиваю, потому что тут же понимаю, о каких пакетиках речь.

Молча сверлю Морозова возмущенным взглядом.

Вот же… озабоченный!

А Демьян с хитрой улыбкой достает из кармана… два фольгированных квадратика с известной маркой чая!

— Зеленый или черный, выбирай.

И его взгляд в этот момент говорит: «Ну и кто из нас

Первой прыскаю от смеха. Он пузырьками лопается во мне до приятной щекотки. Становится вдруг легко и весело.

Демьян, улыбаясь, шелестит в руке «презиками» со вкусами земляники со сливками и чернослива, а я хохочу все сильнее.

— Ладно, с меня тогда кипяток, — утерев слезы, машу рукой, и спешу переодеться.

Выхожу уже в привычных джинсах и в шелковой пижамной рубашке.

А кто виноват, что в чемодане три книги, две пижамы от Виктории, ворох трусов и ни одной, ни одной теплой шмотки?!

Правильно, Любовь Антоновна!

Такое ощущение, что я просто выгребла из верхнего ящика комода всё его содержимое, а голова моя в этот момент думала о другом.

Ну зато в этой черной рубашке я выгляжу приличней, чем в халате не по размеру.

К моему появлению на столе уже пыхтит электрический самовар, расставлены блюдца и чашки, под салфеткой угадывается какой-то пирог. А с краю лежит сверток.

— Что это?

— Это тебе передала БабНюра.

Внутри оказалась шаль.

Тонкая, как паутинка, из белого пуха с длинными кистями. Невесомая.

Накинув на плечи, ощутила, как в ней тепло.

— Спасибо, — тихо шепчу, смущаясь.

— Я поблагодарил ее от тебя. Но ты все равно потом загляни… — Демьян что-то жует. — Она еще и кекс испекла, с цукатами и еще какими-то прибамбасами. Вкусно!

— Кекс?

— Мхм. Будешь кекс с чаем, Люба? — Демьян в этот момент оказывается так близко, что я чувствую тепло его тела.

Снова меня подначивает.

— Буду.

И мы пьем чай, обжигаясь, и поглядывая друг на друга. Едим вкуснейший кекс. А в воздухе что-то такое витает.

Наши пальцы сталкиваются, и меня бьет разрядом тока.

Одергиваю, но опрометчиво в этот смотрю в глаза Морозову… и пропадаю.

Там, в карих омутах, обещание, предвкушение и жажда.

Сглатываю.

— У тебя тут варенье, — Демьян тянется и подушечкой большого пальца стирает с моей щеки каплю.

А потом нежно проводит им по моей верхней губе.

У меня бабочки в груди порхают, щекам становится жарко, а в животе скручивается узел из томительного ожидания.

Потому что хочется большего.

Больше прикосновений. Больше ласк.

Безумство какое-то.

Электричество между нами грозит закоротить проводку.

— Лю-ба, — шепчет тихо Демьян, а я в смятении не знаю, куда смотреть.

Это волнительное чаепитие грозит закончиться в одной постели с Морозовым.

И я пока не решила, хочу ли этого.

Точнее, хочу!

Но как быть со всем остальным?

А оно ведь — остальное — обязательно настанет после того, как Демьян поставит напротив меня «победную» галочку и пойдет дальше.

Теребя шаль, опускаю глаза вниз, и мои брови тут же ползут вверх от удивления.

— Это что… книга? — едва не вырывается «моя», но окончание фразы я уже договариваю на ногах.

— А, да. Валялась в растопке. Ты в следующий раз бери газетку, они вон там у теть Зины сложены…

— Ты сжег книгу?! — я все еще не могу в это поверить.

Из моей Невинно насаженной варварски выдраны страницы, а обложка прокусана в нескольких местах.

Бросив грозный взгляд на Кинга, делающего вид, что он сладкая мамина булочка, а не потрошитель ее же книг, возвращаюсь за стол.

— Да оставь ее… Людка скорее всего забыла, — Демьян бросает на обложку взгляд и морщится. — Вряд ли ТетьЗина читает подобный шлак.

Что. Он. Сейчас. Сказал?

Кажется, я это произношу вслух. Меня просто распирает от негодования.

Шлак?!

Глава 28. Чай, жених и заклятый друг

Любовь

— Да кто вообще эту чушь читает?

С негодованием смотрю на Демьяна, готовая уже разорвать его на сотню копий поменьше.

Как это кто читает?

Мои читательницы, конечно. Постоянники, фанаты, ЦА… (авторский слэнг, обозначающий постоянную аудиторию — прим. автора)

Да как хочешь назови, но смысл все тот же — им нравится то, о чем я пишу, и они готовы это покупать!

— А что не так? — обиженно бурчу, звеня чайной ложкой по блюдцу.

Пренебрежение в словах Морозова задело меня сильнее, чем я думала.

— Да здесь же огромным жирным шрифтом написано «Я ОДИНОКАЯ БАБА НА СУХПАЙКЕ! ТРАХНИ МЕНЯ!!!» — смеется он, обнажая в улыбке крепкие белые зубы.

И я бы обязательно ответила на эту улыбку, если бы не насмешка в карих глазах.

Обиженно поджимаю губы.

Да все нормально у меня с этим!

И так унизительно — «баба» — меня еще никто не называл.

От этого обидно вдвойне, потому что себя я считаю молодой привлекательной женщиной и подающим большие перспективы автором.

— Это ты так говоришь, потому что сам с воды на хлеб перебиваешься… и гоняешь своего малыша в кулачке под рев буровой установки, — возвращаю «комплимент».

— Гул…

— Что? — непонимающе смотрю на него.

— Буровая гудит, а не ревет, как медведь. Хотя и они там частые гости. А штуцер свой полировать мне кулачка хватает, — с язвительной ухмылочкой Морозов раскрывает свою ладонь, больше похожую на лопату.

Вмиг краснею, когда перед мысленным взором вновь предстает увесистый «штуцер» Демьяна, которому даже мороз не помеха.

Испытывая досаду напополам с легким возбуждением, шумно отпиваю чай и тут же прикусываю обожженный язык.

И все это под насмешливым взглядом мужчины напротив.

Интересно, все нефтяники такие противные?

Или только меня «наказали» Морозовым?..

Хочется стукнуть его, такого самоуверенного и в чём-то даже правого.

У меня давно никого не было, но это ещё не повод натянуть на меня синие чулки и выдать морковку, потому что слаще ее уже ничего в жизни не будет.

— И вообще, чего ты прикопался к этой авторше? — иду в контратаку. — Сам небось от корки до корки читаешь такие книжечки.

— Мне хватило пары абзацев, чтобы впечатлиться ее больной фантазией… особенно там, где героиню шпилили аж трое мужиков. — Морозов кривится как от зубной боли.

Вообще-то, там дальше героиню шпилят всемером… я Белоснежкой вдохновлялась.

И эта книга бестселлер по продажам за этот год!

Но об этом я скромно молчу. Зато соплю громко и с возмущением.

— Нормально она пишет. Тираж вот этой, — киваю на лежащую на столе книгу с юной девой и семью обнаженными мужиками на обложке, — уже раскуплен в ноль! И еще будет печататься!

— Так защищаешь порнушницу... — Демьян издевательски смотрит на меня, прихлебывая из своей кружки чай. — Признавайся, Тишина, знакомая твоя пишет или ты в доле с продаж?

Да чтоб тебе язык прижгло!

Внутренне киплю, стараясь не подавать виду.

Но по нахальному взгляду Демона-Демьяна понимаю, что для него я «открытая книга», и все мои психи он с легкостью считывает.

— А может, ты и сама на досуге такое пописываешь?.. — тянет

Нет, я все-таки стукну его!

Да пишу и ничуть этого не стыжусь.

Но сейчас почему-то язык не поворачивается признаться в этом Морозову.

Он же будет ржать как отбитый конь.

А мне хватило за сегодня унижения.

Очень хочется взять что потяжелее и ввалить по башке этому самодовольному мужлану и обладателю морозостойкого штуцера.

— Если надумаешь меня придушить, сделай это нежно… люблю женскую ласку в любом ее проявлении, — подначивает меня Демьян.

А у самого в теплых карих глазах притаились бесы, губы кривятся в усмешке, и мое сердце вдруг начинает ломиться сквозь ребра наружу.

Смущенная собственной реакцией, прячу это за колкостью:

— Вот еще! Пошляк! Тебе заняться, что ли, нечем? Возьми вот книжку почитай. Вдруг что-то новое для себя откроешь?..

Морозов хмыкает.

— Мне для практики книжонки с кривой теорией не нужны. А этой, — сграбастав книгу со стола, Демьян читает по слогам: — Ло-ле Бес-по-доб-ной я бы посоветовал почаще проветривать свою… кормилицу, чтобы писать о сексе с натуры, так сказать…

Ах, ты гаденыш!

Раскочегариваюсь похлеще самовара, стоящего на столе. Аж в висках стучит.

— Все у нее нормально на личном! И опыт есть, и мужики, и морковка, и хрен!.. Все у нее есть! И с кормилицей — тьфу ты! — с тем самым полный порядок, можешь не переживать!

— Воу-воу, полегче, женщина! — выставив ладони, Демьян округляет глаза и широко лыбится. — Не кипи ты так, а то крышечку сорвет. Я все понял. Ты ее фанатка!.. Правда, не совсем догнал при чем тут морковь и хрен…

Набираю воздуха для новой тирады, но Морозов не дает, ставя меня в тупик своим вопросом:

— Раз уж мы подняли тему секса. У тебя самой-то как с этим дела обстоят?

Подвисаю как паленый Офис на компе после обновлений системы.

— К-какие дела?

— Ну как же… — Демьян делает серьезное лицо. — Книжки вон какие познавательные читаешь. С мужиками-то без них справляешься… или позы позабористей подсматриваешь?

Я его сейчас прибью!

— У меня. Всё. Лучше всех! — шиплю, мечтая выцарапать насмешливые карие глаза. — Если расскажу, завидовать будешь!..

— Ну-ка, ну-ка! Давай, Очкастая, делись! Мне страсть как охота позавидовать чужой личной жизни! Ты ж мою похерила. А так, будет хоть над чем всплакнуть на вахте, в очередной раз гоняя лысого…

— Я не Очкастая! — воплю и тут же поправляю… очки.

Детское прозвище из уст Морозова звучит обиднее всего.

— Окей, нет так нет, — идет на попятную Морозов. — Хотя, знаешь… сейчас ты один в один похожа на очковую кобру!.. Шипишь и раздуваешь капюшон.

Что? Я?! На кобру?!

— А ты… ты похож на глиста! Такой же мерзкий и противный! — запальчиво кричу. — И свою личную жизнь устраивай подальше от меня… и моей бани!..

На мой выпад этот гад только хмыкнул.

Чертов бабник!

А ведь он в детстве очень сильно мне нравился. Скажу больше — он был моей первой серьезной влюбленностью.

Я «болела» им три года и мечтала о том, что мы когда-нибудь будем вместе, поженимся и нарожаем футбольную команду детишек.

Но не срослось…

Ни со свадьбой, ни с детишками у меня пока не клеится.

В отличие от сидящего напротив мужчины, от одного взгляда которого я чувствую себя снова влюбленной очкастой восьмиклассницей с дурацкими скобками на зубах.

О похождениях Морозова я регулярно просвещалась от тети Зины.

Та исправно докладывала, какой масти девицу на этот раз привез с собой в деревню соседский внучок и мой заклятый друг детства.

Тогда-то и прошла моя любовь, завяли помидоры…

Там же, в прошлом, остались и подростковые прыщи, и брекеты, и детские мечты о мальчике… который посмел вырасти в умопомрачительного мужчину.

— И что б ты знал, у меня жених есть! — смущенная своими мыслями, вру, ни капли не краснея.

Готова поспорить на свою недописанную рукопись, что все эти долгие тринадцать лет Демьяну до сиреневой звезды было на меня и мою личную жизнь.

Это я когда-то знала о Морозове слишком много…

— Да-а? И где же он? — Демьян показательно вертит головой, заглядывает под стол и снова скалится.

Позёр!

— Он сейчас в Европе, улаживает вопрос с моей визой, — и эта ложь слетает с губ так же естественно, как и первая.

А что? Чисто гипотетически мой будущий муж может быть иностранцем…

— Ага! Тяжело небось?.. Ты здесь, он там… Любовь по переписке, секс по видео звонку… Романтика.

Стискиваю пальцы, мечтая все-таки придушить говнюка.

И отнюдь не нежно!

А потом закопать его в сугробе…

Чтоб наружу торчал только гордый штуцер-переросток.

А Морозов, не догадываясь о моих кровожадных мыслях, продолжает паясничать:

— Книжечки небось тоже как и ты почитывает, опыта набирается?.. Не страшно ему за невесту? Он знает, что ты тут одна в компании холостого мужика чаи гоняешь?.. А ванну у меня он тебе тоже разрешил принимать?

Негодование достигает пика, я всплескиваю руками, едва не задев кружку с остывшим кипятком:

— А мы друг другу доверяем, Морозов! Прикинь! Мой жених верен мне и знает, что я верна ему! И вообще, чего ты здесь расселся? Чаю попил? Попил. Вот и вали к себе!

Сердито собираю чашки со стола. Блюдца возмущенно дзынькают.

Внутри меня тоже все звенит от негодования.

— Спасибо, что помог с растопкой печи… и со всем остальным, но дальше я сама!

Демьян встаёт из за стола и направляется в сторону сеней.

Я иду следом, кутаясь в теплую шаль и раздумывая о том, где бы раздобыть ещё парочку одеял, чтобы не околеть следующей ночью.

Ведь к утру печь закономерно остынет, а меня на подвиги с вечным огнем что-то пока больше не тянет.

И так, переполох устроила… чудом обошлось без жертв.

На пороге Морозов резко оборачивается, и я чуть не врезаюсь носом в его широкую грудь.

— Спасибо в карман не положишь и на хлеб не намажешь, Тишина, — Демьян упирается рукой в косяк, как гора нависая надо мной.

— И чего ты хочешь? — гадаю, что можно из снеди положить Морозову в карман.

Сушки? Грибов соленых? Банку тушенки?

Пачку масла точно не дам! Вы цены на масло видели?!

— Поцелуй меня.

Он сейчас серьезно? Я не ослышалась?

Ошарашенно смотрю на него.

И почему-то в этот момент Демьян не выглядит как человек, пару минут назад отпускавший соленые шуточки про меня и моего выдуманного жениха.

Ответный карий взгляд слишком пытлив и внимателен.

В уголке четко очерченных губ прячется язвительная ухмылочка, готовая вот-вот обнажить ямочку на заросшей темной щетиной щеке.

Все в Морозове было слишком.

Слишком длинные ресницы.

Слишком ровный нос.

Брови темные и

Губы… слишком часто они сегодня складывались в язвительную улыбку.

И сейчас я зависла на них.

Поцеловать его?

Сердце пропустило удар, а потом сорвалось в уверенную тахикардию.

Мне резко стало жарко, будто снова в баню шагнула.

Срочно «скорую»! Тут пациентка на грани обморока.

Наверняка я покраснела.

Моя детская мечта о поцелуе с самым красивым соседским мальчиком вдруг воскресла и маячит перед носом.

— А ты все такая же… — выдыхает раздраженно Демьян и одним рывком притягивает меня к себе. — Тетёха ты, Тишина.

Расстояние между нашими лицами резко сокращается, и я со всхлипом прикрываю глаза.

В голове бьется последняя паническая мысль: «Как же так вышло, что я оказалась в Лопухах один на один со своей первой любовью и не могу совладать со своими чувствами?»

Во всем виноват неписец!

Глава 29. Опасно

Демьян

У нас на севере говорят, что вахтовику-нефтянику опасно делать три вещи: курить возле фонтана ГНВП*, кормить медведя сгущенкой… и думать о доме.

И если первые два варианта не угробят раньше, то третий спустя пару месяцев вахты свернет кукушечку набекрень.

И сейчас я для себя понял еще одну опасную вещь.

Находиться в одной комнате с женщиной, на которую тело реагирует однозначным «хочу», опасно не только для здоровья, но и для этой самой женщины.

Потому что в этот момент переключается в башке какой-то тумблер, и вот ты уже не цивилизованный мужик, а ненасытная зверюга, у которой основной инстинкт — спариваться.

Все мысли крутятся вокруг этого, и лезет из нутра истинное самцовое «догнать, подмять, отыметь».

Вздрюченное воображение подкидывает порно фильмы с участием Любы, и там такая жаришка!

Кровь только от мыслей вскипает и устремляется вся вниз, член каменеет и рвется в бой.

И вот ты сидишь, прихлебываешь чаек, а сам еле удерживаешься, чтобы не послать на хер остатки человечности и не поддаться древнему инстинкту.

Люба слизывает с губ сладкую каплю, а я уже мысленно хватаю ее и тяну на себя, чтобы отжарить как следует.

У стеночки, на столе, загнуть ее раком и наконец дать волю рукам и себе.

Казалось бы, еще два дня назад я ни о какой Любови Тишиной и не думал.

А теперь все мысли только о ней.

Как так вышло, что соседская девчонка, заноза и язва вдруг превратилась в шикарную женщину.

И у меня не нее стоит 24/7.

А уж после того, как я лицезрел Любу в своей ванной, у меня на один порно сюжет стало больше.

Едва ведь сдержался, чтобы не наброситься на нее там. Такую соблазнительно голую, беззащитную и пахнущую клубникой.

Хочу ее.

Сейчас бы прям сожрал, но сдерживаюсь из последних сил.

Потому что Любка морозится и злится.

Не совсем, правда, понимаю из-за чего. Ну не из-за книжки, в самом деле?

Или да?

Смотрю на нее: раскраснелась, глаза высекают искры, пухлые губы обиженно поджимаются.

— Да кто вообще эту чушь читает? — ляпаю в ответ на ее нападки.

И трындец. Фонтан прорвало!

В башке алармирует красным надпись «опасно», но я как долбанный додик игнорю все знаки и «прикуриваю» дальше.

— А может, ты и сама на досуге такое пописываешь?.. — говорю только из желания еще полюбоваться ее злостью.

Люба моментально вспыхивает факелом, по лицу читаю, что мечтает меня убить.

— Если надумаешь меня придушить, сделай это нежно… люблю женскую ласку в любом ее проявлении, — подначиваю, а у самого сводит всё от похоти.

Эту бы энергию, да в нужное мне трахательное русло! Мы бы из постели неделю не вылезали!

Я бы ее сначала бесил, а потом укрощал это пламя.

Новость о женишке немного выбивает из колеи.

Что за кент?

Мне показалось, или она его «вот прям щас» выдумала?

А если и нет, то главный вопрос, нахрена этот «залетный птиц» Любке?

Отношения на расстоянии полная хрень, на которую только и соглашаются старые дрочеры и унылые «синие чулки» с оравой кошек и полным отсутствием мозгов.

У Тишиной на первый взгляд все с головой в порядке.

Ладно. Выясним, что за мужичонка у нее.

В крайнем случае, жених сексу не помеха. Не стенка — подвинем.

— Спасибо, что помог, но тебе пора, — Люба решительно указывает мне на дверь.

Черт.

Такой облом!

У порога мне приходит шальная мысль:

— Поцелуй меня.

Поцелуй, Тишина, и я гарантирую, что ты сама попросишь меня не останавливаться на этом.

Огромные серые глаза Любы широко распахнуты, и я вижу в них растерянность, а еще сомнение.

Ну, блин, сейчас даст заднюю!

Притягиваю ее к себе, дурея от ощущения мягкого податливого тела в руках.

— Тетёха ты! — укоряю с усмешкой, и тянусь к ней.

Люба покорно прикрывает глаза. Я задерживаю дыхание, как перед прыжком в воду… и с шумным выдохом отстраняюсь.

— Бу! — выдыхаю Любе в лицо, и она испуганно вздрагивает.

А следом на ее лице появляется разочарование, будто конфетку отобрал.

Но внутри меня хаос. И хочу ее до одури, и не могу силой.

А хочу… хочу, чтобы сама потянулась. Дала мне этот чертов зеленый свет.

Растерянное и обиженное лицо Тишиной, как ведро холодной воды.

— Спокойной ночи, — желаю ей и выхожу в сени.

Здесь темно и прохладно. А внутри меня ядерный реактор.

Теряешь хватку, дружище!

Я делаю несколько шагов, а потом замираю.

Какого хера?! Это же только поцелуй. Простое прикосновение. Оно ни к чему не обязывает.

Но если я сейчас этого не сделаю, то просто свихнусь.

В доме кромешная темнота.

— Дём, — испуганно зовет меня Люба и прерывисто вздыхает, когда я с легкостью нахожу ее пальцы. — Пробки вышибло…

— Да, мне тоже, — выдыхаю и, притиснув Тишину к себе, прижимаюсь к ее губам.

В конце концов, я всегда лихачил на красный!

*— газонефтеводопроявление, опасно внезапностью и открытым горением, прим. автора

Глава 30. Поцелуй

Демьян

Я помню, как впервые поцеловался с девчонкой.

Детский лагерь, южный берег и море.

Она была старше и самой красивой девочкой в отряде.

Я был борзый и выше ее сверстников на голову.

Гормоны шакалили так, что спать не мог. Ворочался под смешки пацанов.

И вот на дискотеке она предложила сбежать на море — про дыру в заборе нам рассказали старшие.

Улизнув ото всех, мы, опьяненные свободой, шатались по берегу.

Брызгали друг в друга водой, пускали блинчики в волны, смеялись над глупыми шутками. А потом я ее поцеловал.

Это было мокро, скользко и солено. А еще

Говорят, первый поцелуй не забывается. И не повторяется.

Отчасти правда.

И пусть лицо той девчонки заблюрилось в памяти, поцелуй с Любой вернул меня в то время.

Трепет, волнение, ощущение полета.

Все это калейдоскопом закрутилось во мне, стоило коснуться желанных губ.

Теплые, мягкие. Трепетные, будто крылья бабочки.

Секунда, и они, дрогнув, доверчиво раскрываются навстречу моим.

Нахально толкаюсь языком, ломая любое сопротивление…

Но Люба вместо того, чтобы оттолкнуть меня, всхлипывает и мягко касается языком моего языка.

И все!..

Это крошечное движение, скольжение... оно словно взорвало все предохранители в моей голове.

Адреналин бьет через край, руки дрожат как у наркомана, а сердце колотится так, будто сейчас выломает, к черту, все ребра.

Углубляю поцелуй, давая наконец волю рукам.

Веду вниз, очерчивая выступающие позвонки позвонки, красивый изгиб поясницы, пока не достигаю желанной точки соприкосновения.

О, да!

Стискиваю пальцы, нагло лапая упругие ягодицы, вжимаю в напряженный пах.

Я готов только от этого ощущения уже кончить, как сопливый девственник.

Языком имитирую толчки, мечтая содрать с Любы джинсы, усадить этой божественной задницей на любую горизонтальную поверхность, рывком раздвинут ноги… и наконец погрузится в нее…

Сдохнуть можно, как хочу ее!..

Люба тихо стонет, а потом прикусывает зубками мою губу.

Ауч! Горячо!

Никогда не думал, что простое прикосновение губ может превратить меня в оголенный нерв.

В башке полная каша, а по телу пробегают электрические разряды.

Даю нам передышку на пару вдохов, которые мы гоняем на двоих. Кислорода там минимум, и голова кругом идет из-за его нехватки.

В затылке щекотно, по телу бежит дрожь будто кто-то включил режим «беги или умри» — пульс зашкаливает, в груди все вибрирует…

И эта слабость в коленях... черт, как в сопливых мелодрамах.

Но, бля, это реально происходит со мной.

Когда Люба робко и несмело касается меня, отказывают тормоза.

Подхватываю ее под бедра и впечатываю в себя.

Шаг, что-то с грохотом летит под ноги.

По хрену!

Подсаживаю Любу на стол. Она тихонько ойкает, но послушно раздвигает ноги.

Кассь ее через ткань, глажу, добиваясь тихого стона и сбившегося дыхания.

Люба проводит рукой по моей ширинке, сжимает ствол пальчиками, и этот момент по телу проходит волна жара, а в груди что-то сжимается и взрывается охеренным фейерверком.

Нетерпеливо кусаю ее за нежную кожу на шее. Вжикает молния ширинки.

— Дём, стой… стой… — сбивчиво шепчет Люба, уворачиваясь от моих губ.

— Ш-ш-ш, — пытаюсь утихомирить ее, зацеловывая лицо. — Потом вынесешь мне мозг…

Только не вспоминай про своего женишка!..

Клянусь, с этим мы разберемся позже.

Но ее руки, до этого притягивающие меня ближе, вдруг упираются в грудь.

— Нет, пожалуйста… Дёма-а-а, — стонет, когда я нажимаю на нужную точку между ее ножек.

У меня на этот звук внутри у самого все дрожит камертоном.

— Я обещаю, тебе понравится… — шепчу на ушко, лаская его языком.

— Ах…

Да, так-то лучше.

Проклалываю дорожку поцелуев до ее груди. Легонько прикусываю сосок прямо через ткань, и удовлетворенно слушаю ее учащенное дыхание.

Развязываю узел на ее рубашке и спускаю шелк с плеч. Света из окна достаточно, чтобы разглядеть две манящие полусферы, прикрытые тонким кружевом.

Нетерпеливо сдвигаю его вниз и набрасываюсь на мою прелесть.

Охуенно!

Терзая по очереди соски, не забываю двигать ладонью. Доводя мягкими круговыми движениями Любу к краю пропасти.

Она часто-часто дышит и дрожит всем телом.

Еще немного ласк, и ее накроет удовольствие.

Хочу это видеть!

Поэтому убираю руку, она протестующе стонет.

— Чш-ш-ш, малыш, потерпи, — успокаивающе шепчу. — Хочу тебя пиздец!

Снова приникаю к раскрытым губам.

Мне мало!

Я хочу больше стонов, хочу двигаться в ней, чтобы потом сорваться в экстаз.

Только не говори мне «нет»!

В разные стороны летят шмотки. Оглушительно громко звякает пряжка ремня.

Люба тихо шипит, когда я стаскиваю с нее джинсы вместе с трусиками.

Обхватив ствол, прижимаюсь головкой ко входу. Люба охуительно мокренькая, и мне рвет просто башню.

Но в последний момент срабатывает стоп-слово.

Бля, резинки!

Торможу себя. Хочется застонать от разочарования.

— Люб, давай без них? — трусь щекой о ее лицо. Снова целую. — Я чист. Пиздец, как хочу тебя наживую…

Но вместо утвердительного кивка Люба вдруг вздрагивает всем телом, а потом замирает.

Я прям кожей чувствую, как у нее в голове щелкает калькулятор.

— Люб, — зову ее.

— А что потом? — отмирает.

Мне не нравится этот вопрос. Его редко задают, если собираются трахаться нон-стопом всю ночь.

— Потом хочу тебя у стеночки… Можем и догги, и мессионера. Или тебя сверху, если привыкла обкатывать, — пытаюсь свести все в шутку.

Трусь носом о ее щеку.

Мне бы успеть в этот поезд, уходящий в страну охуительных оргазмов, но поздняк.

Люба напрягается сильнее, а потом упирается рукой мне в грудь.

— Слезь с меня, — пихает и пытается свести ноги вместе.

Бля, что я не так сказал?

— Люб, ты скажи, что надо сделать? Что не так-то? — против воли завожусь.

— Все так, Морозов. — А в голосе колкий лед.

Чувствую, как между нами вырастает стена.

Не пробиться.

Куда там блять белым ходокам, ее из космоса видать.

Что пошло не так?

Глава 31. Гостья

Любовь

Осознание обрушивается на меня многотонной волной.

Мы только что едва не переспали!

Боже, какой стыд!

Обхватываю себя руками, мечтая исчезнуть из этого места и оказаться где-то далеко отсюда.

Но мои желания редко стыкуются с реальностью.

В ней я с легкостью позволила Демьяну практически разложить меня на столе.

Лицо горит, на губах еще его вкус. А там, внизу, все ноет от неутоленного желания.

Наощупь натягиваю на себя одежду, но внутри все вибрирует и дрожит. Чувствую себя максимально неуверенно и беззащитно.

Будто душа до сих пор обнажена.

— Что не так? — зло выдыхает Демьян.

Что не так? Да все!

«Я теряю контроль рядом с тобой!» — хочется закричать, но голоса нет.

Забиваю на все принципы. На все «можно» и «нельзя». Плавлюсь, как олово, от тепла твоих рук. Схожу с ума от поцелуев.

А что будет со мной после того, как Демьян наиграется?

Не хочу быть просто «галочкой» в списке его побед. Не хочу потом собирать себя по кусочкам. Не хочу полгода долбанной рефлексии.

Заряжаюсь злостью от Морозова и выдыхаю с обидой:

— Все так.

Просто я не буду «проходной».

Слышу, как чертыхаясь, одевается Демьян.

Хочу, чтобы он ушел. И больше никогда не приходил сюда.

Мне физически уже больно от этого, а ведь это была

Так, кажется, он вчера выразился?..

«Ну, давай, уходи!» — тороплю его мысленно.

И Морозов, подсветив себе телефоном, действительно уходит, чтобы вернуться через десять ударов моего заполошного сердца.

— Проводку где-то коротнуло…

У меня тоже. Коротнуло. А теперь не знаю, куда глаза деть.

Отворачиваюсь от него к окну. Там соседский особняк как на ладони. Теплый свет на крыльце, остренькие пики туй, по случаю погоды укрытых до весны. А в доме огромный камин, который можно разжечь и смотреть, как пляшут языки пламени…

Хочется туда. Как глупому мотыльку — лететь на свет, чтобы сгореть.

А еще иррационально хочется, чтобы Демьян подошел и обнял меня. Согрел.

Но он, конечно, делает по-своему. Разворачивает меня к себе и пытается втянуть в диалог:

— Чего молчим?

Надо что-то ответить. Сглатываю пересохшим горлом.

— Я думаю, тебе пора… — роняю тихо. Выходит жалко.

— Блять, как вы мне все дороги! — В полутьме вижу, как Морозов закатывает глаза. — Все ж нормально было, Люб. Чего сейчас началось-то?

Мне не нравится его тон. Он будто меня в чем-то обвиняет. И я занимаю оборону:

— Я вообще не обязана тебе ничего объяснять.

— Ну, да! Давай как в детском саду по разным углам разойдемся? Взрослые люди, ну! Ротом говорить научены, а одно — все через жопу выходит! — психует, и я «кусаю» его в ответ:

— Может, просто ты через рот не то транслируешь?

— Что ж ты своим стонала? — наступает на меня, снова притискивая к столешнице. Выплевывает с издевкой: — А как же «у меня жених»?! Или тебе норм? На стороне натрахаться, а потом «чистой» к жениху в посте…

Звук пощечины выходит такой звонкий, что меня оглушает.

Ладонь онемела от боли. С ужасом смотрю на нее, боясь поднять взгляд на Демьяна.

Я столько раз описывала это в книге, как героиня хлестко раздает оплеухи направо и налево. А сейчас оказалась совершенно не готова к тому, что собственноручно повторю этот прием на практике.

— Заслужил, — потирая щеку, усмехается Морозов и склоняется к моему уху.

А меня трясет мелкой дрожью.

— Но извиняться не буду.

— Я и не жду! — выдыхаю запальчиво. — Вряд ли такой кобель, как ты, понял, за что получил.

Он пальцами подцепляет мой подбородок.

— Я кобель, спорить даже не буду.

Его дыхание касается моих губ, и они горят. Задерживаю дыхание.

— Но в отличие от тебя, Тишина, я честен перед собой. А ты…

Сглатываю. В моих сюжетах в такие моменты всегда шла какая-нибудь колючая фразочка, от которой героине было плохо еще пару глав.

— Ты уж определись — или трусы надень, или крестик сними… невеста.

На последнем слове его губы мажут по моим. Трепещу, не зная, что же будет дальше.

Сладкий поцелуй или стекловата?

Демьян еще несколько секунд разглядывает меня, а потом просто уходит.

Он больше не возвращается.

Я остаюсь одна в кромешной тьме.

Все-таки стекло.

Сердце болезненно ноет, и я обещаю себе, что больше никогда не подпущу близко к нему Морозова.

И вопреки своему же решению зачем-то смотрю в окно.

Демьян неспешно пересекает мой двор, а навстречу ему вдруг в пятно света выходит она!

Демьян замирает, как и мое глупое сердце.

Незнакомка подходит к нему, небрежно придерживая на плечах светлую шубку.

Близко, слишком близко. Лица не разглядеть из-за глубокого капюшона.

Но я почему-то дорисовываю детали, сгорая от ревности.

Она что-то говорит, взмахивая рукой, а потом прижимается к Демьяну.

Кусая губы, смотрю, как он нежно притягивает ее к себе. Его спина закрывает обзор, но мне мерещится их поцелуй.

В груди все горит, и я прижимаю к ней ладонь.

Может, это просто знакомая зашла поздороваться? — умирая, ищу ему оправдание.

В этот момент незнакомка поворачивается чуть боком, полы шубки распахиваются и я вижу огромный живот.

Внутренности обваривает кислотой.

Значит, честен с самим собой, говоришь?

Я с какой-то болезненной манией слежу за парочкой.

«А если это его невеста?» — вдруг толкает меня в грудь неожиданное откровение.

Не сразу замечаю, что Демьян, подхватив под руку свою гостью, зачем-то идет в сторону моего дома.

Хочется закричать.

Эй, у меня тут драма, вообще-то! Приходите вчера!

Скрип двери, шаги. Они заходят внутрь, подсвечивая себе под ноги фонариком на телефоне.

С какой-то обреченностью я смотрю в лицо нежданной гостьи и громко ахаю от удивления.

Глава 32. К черту!

Любовь

— Офигеть! Вот это встреча! Поверить не могу, что встретила тебя здесь! — Лика порывисто обнимает меня.

— Я тоже! — Тепло обнимаю в ответ, ощущая упругий толчок животом. — Тем более в твоем положении…

— Ой, только ты не начинай! — морщит красивый носик, явно подправленный хирургом. Раньше на переносице подруги была такая милая горбинка. — Я ж не при смерти, а всего лишь бе-ре-мен-на!

Явно эту фразу она повторяет не в первый раз.

Улыбаюсь так, что щеки болят.

Последний раз мы виделись с Анжеликой, когда она резво засобиралась в Москву.

«Надо ковать железо, пока горячо! — убеждала она меня, прощаясь на вокзале. — Я или выстрелю как певица, или вернусь сюда «на щите». И лучше бы выстрелить…»

Лика не выдержала конкуренции на место звезды, зато неожиданно нашла себя в другом.

Снимала шуточные ролики и выкладывала в сеть, и однажды проснулась знаменитой… после трех миллионов просмотров.

Как говорят, «ролик залетел».

Народ стал массово репостить и подписываться на страничку Лики в соцсетях. А там уже подтянулись рекламодатели, спонсоры… и завертелось.

Муж Лики тоже поначалу выступал в качестве ее спонсора и медиатора с народом.

Проще говоря, активно регулировал ее связи с общественностью.

Ну и сам не устоял от связей…

Сделал предложение, закатил свадьбу и заделал бейбика, а потом включил самодура…

— Нет, я ему слова поперек не сказала, когда он решил двинуть в политику. Хочет — пусть дерзает. Но потом он же и меня начал продавливать! — Сердито поджимает красиво наколотые губки Лика. — То вайны мои глупые, то рекламу без спроса согласовала, а у него «повесточка». То жене будущего депутата не пристало вертеться в купальнике на камеру… Ну а теперь гвоздь программы — беременная женщина не должна источать секс и похоть! Удивительно, как он меня еще с ног до головы не укутал в балахон?

— Он же заботится о тебе, — осторожно вставляю ремарку, прихлебывая ненавистную ромашку.

— Пусть со своей заботой катится колбаской по Малой Спасской… вместе со своим мандатом! А я, может, не хочу бросать свой блог! Он обо мне подумал?!. В общем, я психанула, собрала вещи и уехала…

Не знаю,

И тут же вспоминается, как Демьян протопил мне печь, покормил зверье…

А потом, Люб, проявляя крайнюю степень заботы, чуть не засунул в тебя свой горячий член!

От этих мыслей меня обваривает кипятком, а между бедер все сводит так, что приходится их крепко сжать.

Мое тело меня предало!

От досады прикусываю губу.

Мама дорогая, да он из меня с первого раза сделал желешку, не способную ни о чем думать, кроме похоти!

— …Хотела теть Зине «здрасьте» сказать. Подумала, что дома никого нет… А оказывается, у тебя тут локальный коллапс! — продолжает Лика, явно не замечая, что меня немного того.

Нахлобучило этим коллапсом.

— Мхм, — мычу невнятно.

— Вот Морозова удачно поймала… еле узнала! Ты видела, какой он стал?! Не мужик, а тестостерон ходячий!

Лика показательно обмахивается ладошкой.

Если бы только знала, дорогая, что еще я успела увидеть!

Но об этом я буду молчать в тряпочку!

Когда Демьян зашел с Ликой, мое сердце уже валялось где-то под ногами — разбитое на сотню кусочков.

Но после узнавания и охов-ахов реанимировалось и склеилось в исходную конструкцию.

За исключением одного кро-о-охотного осколочка.

Он после ссоры с Демьяном остро колол мне где-то в районе солнечного сплетения. Но я запретила себе об этом думать.

А Демьян, убедившись, что ни одна из нас не собирается хлопаться в обморок от счастья, зыркнул на меня своими глазами-пулями и слинял!

Вот так! Всю грудь изрешетил и бросил погибать от неопределённости.

— Ну, рассказывай, как до жизни такой докатилась? — Лика нетерпеливо выдергивает меня из мыслей в реал.

В мягком свете свечей моя подруга детства кажется совсем девчонкой.

Кинг взволнованно нарезает вокруг стола уже десятый круг, и я беру моего упитанного мальчика на руки.

Напившись ромашки под самую завязку, делюсь последними событиями.

Опускаю только детали нашего «тесного» общения с Морозовым.

Ну его, к черту!

Глава 33. Мамин гигант

Любовь

— Забавно, что вы с ним тут встретились, — подперев щеку ладошкой, Лика хитро мне улыбается. — Ты и Морозов. Раньше вы с ним цапались каждый раз так, что искры летели.

— Все меняется, — пожимаю плечами, не спеша признаваться, что Демьяну с легкостью и сейчас удается высекать из меня искры.

Вот только способ он нашел более интригующий…

— Это точно… А чем ты сейчас занимаешься?

— Пишу.

У Лики округляются от удивления глаза:

— Вау! Круто как! А что пишешь? Статьи какие-то, наверное, да?..

С улыбкой киваю подбородком на книгу, лежащую на столе.

Подруга переводит взгляд с меня на потрепанную Кингом обложку Невинной.

— Да ладно! — неверяще. — Лола Бесподобная, это ты?!

Улыбаясь таинственнее Джоконды, утвердительно прикрываю глаза.

— А-а-а, обалдеть можно! — Лика тискает меня в объятиях, а потом хватает свой телефон. — Поверить не могу! Моя подруга пишет самые горячие романы! Да я же читала их! Так… Сейчас эфирчик быстренько запилим!..

Не успеваю даже среагировать, как подруга уже включает запись:

— Привет, мои дорогие! Скучали? О-о-о, я тоже! — подруга сияет улыбкой во все тридцать два. — Я наконец-то выбралась за город. Ах, это сказка! Тут настоящая зима! А еще я встретила здесь свою подругу! И она настоящая писательница!

Лика резко разворачивает экран в мою сторону, и я от неожиданности едва не давлюсь остатками чая.

— И пишет она… — начинает сливать инфу Лика, но я быстренько ее перебиваю:

— Ну еще не писательница, а только учусь! Но в мечтах — издать свою первую книгу!

Я поспешно ретируюсь из кадра и делаю Лике страшное лицо.

Поняв меня правильно, Лика легко переводит тему и еще десять минут общается с подписчиками.

— Ой, мои хорошие, мне пора закругляться. Режим, здоровый сон, все дела.

Разослав воздушные поцелуйчики и отключив эфир, Лика виновато смотрит на меня.

— Моя мама подписана на тебя… — сообщаю загробным голосом.

— Оу! И она не знает?..

— Она думает, что я пишу статьи про рассаду. Томаты «Бычье сердце», клубника «Катюша» и огурцы «Мамин гигант», — закатываю глаза.

По правде сказать, я действительно писала статьи в местную газету про корнеплоды и плодовые деревья.

Но это было до того, как я взяла себе псевдоним и наваяла свою первую горячую нетленку.

— И я бы точно не хотела, чтобы она узнала о Лоле Бесподобной, а потом до кучи рассказала об этом открытии всем нашим родственникам. Общее у нас с огородом только одно — мамин гигант. И у меня это похотливый сын маминой подруги с огурцом размера XXL!

Лика делает знак, что закрывает рот на замок и выбрасывает ключ:

— Я могила! Но с тебя автограф!

— Хоть десять! — облегченно выдыхаю и перевожу тему: — Не тяжело тебе?

Выражение лица подруги становится мечтательным.

— Нет. Это такое счастье. Вот! — Она берет мою ладонь и кладет на свой большой живот. — Чувствуешь?

В этот момент мне уверенно стучат с той стороны. Ахаю.

— Это была пяточка. Варя с тобой поздоровалась.

— Варвара? Какое красивое имя! Папочка счастлив?

— Как все мужики хотел наследника. А как пол узнали, потек. Теперь ходит довольный как слон. Принцессу ждет. Ну а судя по зажигательными танцам в моем животе, Варвара Германовна даст этой стране угля, а папочке просраться.

— А срок у тебя какой?

— Тридцать восемь недель, — беспечно отзывается Лика. — Еще смело две недели можно курить бамбук.

После ее слов опасливо кошусь на выпирающий живот.

— Ой, вот только не надо мне сейчас говорить, что в моем положении стоит торчать дома с собранными сумками и документами, желательно прям в прихожей. А еще лучше разбить лагерь под окнами роддома!

Вообще-то, это я и хотела сказать, но…

— Я благоразумно промолчу.

— Спасибо! А то меня уже душит эта забота. В конце концов, я беременна, а не при смерти!

Тоже верно. Но я все же возношу молитву в небесную канцелярию, чтобы никаких форс-мажоров не случилось.

— Надолго к нам? — доливаю Лике чай.

— Разберусь с бабкиным наследством, словлю дзен, напилю контента и поеду сдаваться Гере обратно… денька на три его терпения должно хватить, — подмигивает мне Лика.

— И не страшно тебе тут одной? Вдруг все же у Варвары Германовны свои планы? — осторожно спрашиваю.

— Так я и не одна, — отмахивается Лика, явно намекая на пузожителя.

В этот момент дверь открывается, и в комнату заглядывает незнакомый мужик.

Я дергаюсь, в испуге сбивая чашку на столе, та задевает свечу. Последняя с шипением гаснет, погружая комнату во тьму.

— А-а-а, — верещу, со всех сил сжимая ладонь Лики. —

В темноте слышно мое громкое дыхание и спокойное Ликино:

— А. Ой! Я забыла сказать. Люб, это Лёня.

Глава 34. Лёня

Любовь

— Боже, как же я напугалась! — Стискиваю Кинга сильнее, и тот протестующе сопит. — Так и инфаркт заработать не долго!

— Откачаем, — уверенно гудит в темноте Лёня и чиркает зажигалкой.

Огонек выхватывает могучие плечи, упакованные в пиджак, не менее могучие ручищи, которыми можно подковы гнуть. Почти бритый под ноль череп, и простоватое, даже слегка наивное выражение на лице.

— Знакомься, Люба! Леонид, мой водитель и, кстати, бывший спасатель, — вставляет ремарку Лика и шепотом добавляет, — только тупой как валенок.

И после ее слов я почему-то воочию представляю, как Леонид в попытке вернуть мою грешную душу в мое же тельце — между прочим, с заботливо нажранными нижними девяносто девятью! — устраивает мне перелом пары-тройки ребер.

Исключительно от любви к искусству спасать!

И что-то мне как-то уже не очень хочется этот инфаркт.

— Анжелика Васильевна, может, в город вернемся? Там же жить невозможно, — обиженно начинает Лёня, шагнув к нам ближе и едва не задев притолоку лбом.

Лика яростно мотает головой и складывает руки на груди.

— Нет, нет и нет! Я не вернусь, даже если там нет пола и стен.

— Стены-то есть, — Леонид растерянно чешет затылок. — Труба только дымохода обвалилась… каменщика надо.

— Значит, найди! — Лика демонстративно задирает нос.

Я же не влезаю в эту около печную полемику.

Почесывая Кинга за ушком, прислушиваюсь к перепалке.

Мне даже интересно, кто победит — здравый смысл Леонида или упертость Лики?

— Да где же сейчас найдешь его? А вы ведь в положении. Анжелика Васильевна, поедемте домой, — Лёня начинает свою песню заново. — Герман Ильич уже трижды мне звонил.

Сказано это было так, будто в характере Германа Ильича звонить только единожды.

— Ах, звони-и-ил! — сердито протягивает подруга, сузив глаза. — Ну пусть тогда ещё раз десять позвонит, и я подумаю. И вообще, Лёня, у тебя ж руки из плеч растут?

После этих слов наступила такая тишина, будто Лёня реально обдумывал, точно ли его руки растут оттуда, откуда надо.

— Из плеч, Анжелика Васильевна, — неуверенно мнется этот медведь.

— Ну так и приложи их куда надо!

— Понял. Я тогда пойду?..

— Куда? — Лика с тяжким вздохом смотрит на него, как на дитятко, которое утомило мать до самых печенок.

— Так это… приложу. — Лёня разводит руки, демонстрируя, что конкретно он приложит.

Молча переглядываемся с Ликой.

Кинг ерзает на моих коленях, тыкаясь мокрым носом куда-то в район подбородка.

— Лёнь, ночь уж на дворе. Завтра приложишь. Мне бы решить вопрос с ночевкой…

— Оставайтесь у меня, — предлагаю и аккуратно ссаживаю пса на соседний стул.

— Мы тебя не стесним?

— Ничуть.

В глазах Лики восторг, в Лёниных — вопрос, а Кингуша, пустив громкого шептуна, внимательно смотрит на меня.

— Надеюсь, ты храпишь тише пса, — поворачиваюсь к Лёне.

— Я вообще не храплю, — быстро произносит он.

И взгляд такой честный-честный, что я сразу же засомневалась в правдивости его слов.

Отправив Лёню за вещами, в четыре руки прибираем разгром в кухне и стелим постели.

Лёню решено было положить в зале, а нам с Ликой готовим гнездо в крошечной спаленке.

Чинно расходимся, пожелав друг другу сладких снов.

Кинг деловито устраивается в ногах, Мурка оккупирует подушку.

Через пару минут из залы доносится разухабистый храп лгуна Лёни.

— Я так рада, что встретила тебя здесь, — бормочет сонно Лика.

— Я тоже.

В этот момент Кинг громко портит воздух, и я сердито шикаю на него:

— Как тебе не стыдно?!

— Это не он, — расстроенно звучит в темноте, и я не могу сдержать смех.

Тихо ржем, пока Лика не вырубается.

Уже засыпая, сонно раздумываю, под каким соусом завтра отправить биологическое храпящее оружие под кодовым именем «Лёня» Морозову.

Ну не одной же мне страдать?

Глава 35. Инсталляция и перформанс

Любовь

Просыпаюсь от того, что дико замерзла и хочется в туалет.

Лика умиротворенно сопит рядышком, отжав у меня ночью одеяло и для верности завернувшись в него по самую макушку, отчего стала похожа на гигантскую гусеницу.

Кинг, приоткрыв один глаз, следит за моими сборами.

Потягиваюсь, чувствуя себя так, будто спала на вокзале и все равно упустила свой поезд в страну хороших и крепких снов.

А все потому, что одна беременная гусеница полночи бегала «по-маленькому» в приспособленное для таких нужд ведро, а потом прижимала ледяные пятки к моим ногам, вызывая неконтролируемое нашествие мурашек и вырывая меня из сна.

Поэтому сегодняшнее утро только полный идиот назовет добрым.

— Доброе утро! — Лёня при моем появлении перестает жевать.

Молча киваю и накидываю теткино пальто. Забег до конца сада по кусачему морозцу разгоняет остатки сна.

В курятнике отжимаю у несушек яйца и несу это добро на кухню.

— Яичницу будешь? — каркаю, зажигая газ и гремя сковородой.

— Если останется, буду, — тянет неуверенно Лёня. — Любовь… простите, а как по батюшке?

— Антоновна, — на автомате отвечаю, разбивая скорлупу, а потом выглядываю из своего угла. — Лёнь, а давай на «ты»?

— Ага, понял!

И этот бритый медведь расплывается в улыбке, и та преображает его лицо, превращая из угрюмого мужика в обаятельного парня. И не сильно старше меня.

— Я тут у вас… гхм… тебя похозяйничал. Хлопья взял, молоко, ничего?

Отмахиваюсь:

— Бери, мне не жалко.

Яичница начинает аппетитно шкворчать, и я убавляю огонь.

Хочется кофе. До судорог в животе и обильного слюнотечения во рту.

С тоской заливаю кипятком добытый в местном магазине пакетиковый суррогат 3-в-1.

К моменту, когда я заканчиваю сервировать завтрак, на кухне появляется заспанная Лика.

— Полцарства за эспрессо и кусок медовика! — Волоча за собой одеяло как мантию, она плюхается на свободный стул и начинает ковыряться в яичнице.

— Ну вам же доктор запретил, Анжелика Васильевна!

— Доктор просто завидует, что можно есть сладкое и не толстеть. — Лика картинно вздыхает, а потом упирает хитрый взгляд в Лёню. — Колись, шоколадные батончики еще остались или все съел?

— Все. — И по тому, как осторожно ответил Леонид, я понимаю, что это не правда.

— Лё-е-еня-я-я! — Лика постукивает пальцами по столу.

— Ну, Анжелика Васильевна!.. Ну меня же Герман Ильич убьет, если узнает, что шоколадом вас кормлю!

— А мы ему ничего не скажем, — с самым честным-причестным видом сообщает Лика. — Тащи! Иначе буду давиться вот этим…

Кивает на тарелку со странными темными хлопьями в молоке.

— Э-э, вам такое не надо, Анжелика Васильевна! Они невкусные! — Лёня быстро доедает свой завтрак и подскакивает из-за стола.

Схватив жестяную банку, открываю и недоуменно смотрю внутрь.

Если банка с кошачьим кормом наполовину полная — это же оптимистичнее звучит, чем «куда делась другая половина»?

Подозрения закрадываются в голову. Нехорошие такие.

— Лень, — окликаю парня у дверей. — Ты откуда хлопья брал?

— Так у тебя в руках, — подтверждает мои думы и выходит за дверь.

Шокированно смотрю в одну точку.

— Чего там у тебя? — Лика сует нос в банку. — Фу-у-у, зачем ты хранишь кошачий корм в банке из-под хлопьев?!

Перевожу все еще офигевший взгляд на подругу.

— Ты не поверишь…

Когда Лёня возвращается в дом с пакетом сладостей, о диком ржаче напоминают только ехидные улыбки и переглядывания.

Позавтракав и проводив парня разбираться с печной трубой, я подкатываю к Лике:

— Одолжишь интернет?

И пока подруга чатится в соцсетях, я пришибленной от недостатка кофеина в организме черепахой набираю текст.

«Матильда с придыханием смотрела во двор из окна.

Там, освещенный огромной луной, Эдвард ритмично и мощно колол дрова.

Его огромная мускулистая грудь ходила ходуном, дыхание вырывалось клубами пара.

Пот стекал по его лбу, по груди, по животу.

Каждая капелька — словно насмешка над лютым холодом.

Матильда с жадностью смотрела на эти капли и мечтала каждую собрать языком.

Покончив с дровами, Эдвард стащил с себя брюки, явив миру и взору Матильды свое огромное достоинство.

Оно гордо покачивалось на ветру, и казалось, что даже лютый мороз ему не страшен.

Щеки Матильды опалило жаркой волной, во рту скопилась слюна, а нежные складочки увлажнились и набухли, как почки по весне.

Не зная о том, что за ним подглядывают, Эдвард размял мышцы шеи и спины, а потом взял ведро и вылил на себя воду.

Она стекала по его разгоряченному телу, мгновенно превращаясь в ледяную корку. Мышцы напряглись, а кожа покрылась мурашками. Но Эдвард не дрожал.

Он стоял как скала.

И достоинство его стояло.

И только глаза блестели каким-то диким, первобытным огнем.

А потом Эдвард совершает ещё более шокирующий поступок: наклоняется и начинает кататься по снегу.

Словно медведь, валяющийся в грязи. Только вместо грязи — колючий, обжигающий снег.

Каждое его движение — вызов. Вызов холоду, слабости, сомнениям. Он словно говорит всему миру: «Попробуй сломай меня. Попробуй победи».

Матильда едва не лишилась чувств от этого захватывающего зрелища, а Эдвард уже встал, отряхнулся и посмотрел прямо на нее.

И в глазах Демьяна была насмешка…»

Так. Стоп! Какой еще нафиг Демьян?!

Озадаченно смотрю на последнюю строчку и сердито стираю имя.

Чертов Морозов, пробрался-таки под кожу.

Любопытная Лика, устав чатиться, заглядывает ко мне в ноут.

— Люб, пойдем прогуляемся? — канючит и строит глазки, жуя уже второй шоколадный батончик.

— Секунду, — прошу, не отрываясь от правок.

Нарезав еще один круг по комнате, Лика кругленьким пингвином застывает напротив окна.

— А-бал-деть! — восторженно пищит. — Ты видела?! У тебя тут…

— Да, да, — бурчу, — прикольная инсталляция. Не знаю, как это чудо не загнулось на морозе, но я вчера уже на него пялилась.

— Еще бы он загнулся, — с придыханием. Как у Матильды при виде Эдварда. — Тут тестостерон можно сливать цистернами!

Стоп!

Лика же про лопух имела в виду?! Или?

Подскочив к окну, я с колотящимся сердцем убеждаюсь, что подруга имела в виду не инсталляцию несчастного куста, а голый перформанс по-морозовски.

— И чего раньше люди в деревни не приезжали? Ты не знаешь, Люб, тут еще где-то бесплатный стриптиз показывают? — Лика задумчиво накручивает на палец локон.

Крепкая задница Морозова сияет в утреннем свете и передает нам привет.

Боже, почему голый он, а стыдно мне?!

Глава 36. Пароль

Любовь

Отправив Анжелику Васильевну с Варварой Германовной подышать незагаженным выхлопными газами воздухом, я решительно влезла в отмытые прощайки, запахнула пальто и отправилась совращать… Эм, в смысле склонять идейного врага к сотрудничеству.

Демьян открыл дверь так, будто стоял под ней и сторожил меня.

Судя по его нахальному взгляду и голому торсу — так оно и есть.

— Соскучилась? — заявил с самой обаятельной улыбкой.

— Еще чего! — ершусь, украдкой поедая его торс глазами.

Хорош, чертяка. И прекрасно знает об этом.

Он делает вид, что вчера ничего такого между нами не происходило, и я от облегчения выдыхаю украдкой. Мне бы не хотелось воевать с Демьяном.

Я здесь по другому — не менее важному — делу. Помявшись, прошу:

— Дай, пожалуйста, пароль от вайфая.

И прикройся!

И перестань сверкать голым задом… и голым передом тоже!

Но последнюю просьбу вслух не произношу. Все-таки бесплатный стриптиз очень бодрит по утрам.

— А что мне за это будет? — Демьян упирается ладонью в косяк, играя мускулами, а я теряю последние разумные мысли.

Эта тактика устрашения! Он всеми этими косыми мышцами, зубчиками и перышками просто сбивает меня с толку.

И ему это отлично удается.

Тяжкий вздох вырывается сам собой, а я отрываю взгляд от стиральной доски, то есть пресса со всеми положенными кубиками и дорожкой из темных волосков.

— Чего ты хочешь? — начинаю торг, складывая руки на груди.

— А что ты можешь мне предложить? — зеркалит мой жест.

Мамочки. Да у него это получается намного лучше, чем у меня! Хотя бы потому, что я уже не помню, о чем думала секунду назад.

Люба, соберись!

Это просто длительное воздержание с тобой играет злую шутку.

Это просто Морозов со своим перформансом и сексом на кончиках пальцев!

— Кофе? — закидываю пробный шар.

— У меня кофемашина варит кофе под давлением девять атмосфер, — ухмыляется этот ходячий секс и эксгибиционист. — Что-то еще?

— Эм-м-м, могу испечь блинчики…

Просто это единственное, что, по мнению моего брата, выходит у меня лучше всего. И что не грозит крепкому морозовскому желудку отравлением.

— Заманчиво, — Демьян трет небритый подбородок, и я вдруг проваливаюсь во вчерашние ощущения, когда нежную кожу царапала щетина, и мне это нравилось.

Вспоминаю, как стонала, и меня моментально обваривает кипятком.

Под насмешливым взглядом соседа удушливая краска стыда наползает на щеки, шею и грудь.

— Но я бы хотел получить кое-что нематериальное.

Озадаченно жду продолжения.

Демьян склоняется ниже, сокращая расстояние между нашими лицами.

— Кое-что… что? — лепечу непослушными губами.

— Личное, — шепчет, придвигаясь еще ближе.

Как под гипнозом смотрю в его карие глаза.

— То, что можешь дать только ты.

Я даже не сопротивляюсь, когда он берет мою ладонь и тянет к своему животу… или чуть ниже…

Он… он предлагает мне сделать это!?

— Пошляк! — Отдергиваю руку.

— Вообще-то, я имел в

Без слов понимаю его месседж: «Ну и кто из нас озабоченная?»

— Обойдешься, — ворчу, обиженная его подколами.

Ну почему я всегда ведусь?

— Ну, нет, так нет, — быстро соглашается Демьян.

Подозрительно быстро.

Озадаченная собираюсь вернуться к себе.

— Пароль, кстати, простой. Это то, что мне сильно нравится! — летит насмешливо в спину.

Дома перебираю все варианты слова «трахаться», но даже самые непристойные не подходят.

— Да что же тебе нравится, маньяк несчастный? — в сердцах шиплю я, захлопывая крышку ноутбука.

Глава 37. Мотылек и тайфун

Любовь

— Люб, а, Люб?

Лика хитро поглядывает на меня, отщипывая от буханки ржаного хлеба кусочки и как в детстве мастеря из мякиша фигурки.

На столе уже выстроились рядком кубики, треугольники и брусочки. Помню, как ругалась на эту привычку бабушка Лики, запрещая играть с хлебом.

— Лю-ю-юб.

— Что? — устало сжимаю переносицу, в глазах рябит от текста.

Зато мой редактор может быть спокоен — сегодня я ударно потрудилась, и сюжет перевалил за половину.

— А что у тебя с Морозовым? — Проницательности подруги стоило бы позавидовать.

— А что у меня с Морозовым?

Моей «непробиваемости», в общем-то, тоже.

Но подруга не сдается:

— Мне кажется, что я вчера между вами заметила некое… — Подруга задумчиво отправляет в рот хрустящую корочку. — М-м-м, напряжение.

— Показалось. — Пожимаю плечами.

Морозов после утреннего обливания водой и шарады с паролем куда-то собрался и уехал на своем огромном джипе.

И до вечера так и не вернулся.

Внутри меня поселилась тревога.

Она нестерпимым зудом гуляет под кожей, напоминая о себе каждые пять минут. Мне от этого некомфортно и тоскливо.

Потому что, зная кобелиную натуру Морозова, я с легкостью могу предположить, куда он мог поехать и для чего.

Утолять голод своей нижней половины… с бабами.

Уж лучше бы он, как выразился недавно, гонял в кулаке свой штуцер.

От ревности снова хочется клацать по клавиатуре, «наказывая» несчастного Эдварда очередным ведром «стекла» от доброго автора. Но я и так на этом топливе весь день провела за ноутом.

Осталось только прибить героя каким-нибудь особо извращенным способом и попрощаться с гонораром за тираж, потому что мои нежные фиалки жаждут от меня убойную порцию секса, а не хладный труп главного героя.

Редактор будет в восторге.

— Тебе же он нравился раньше…

Перевожу удивленный взгляд на Лику.

Откуда?

Я никому не говорила о своих чувствах к Демьяну. Потому что было очень стыдно.

— По-твоему, я слепая и не замечала, как ты на него смотришь? — подруга показательно закатывает глаза. — Ты никогда не умела врать.

Мама тоже всегда говорила, что у меня все на лбу написано.

Отворачиваюсь к окну и гипнотизирую лопух, который плевать хотел на рациональность и логику.

Прикусываю губу, пряча от проницательной подруги взгляд.

Нравился. Это не то слово, которым можно было описать весь масштаб трагедии в мои тринадцать лет.

Правильнее будет сказать — я болела Демьяном.

Болезненно. Отчаянно. И совершенно безнадежно.

Но сейчас всё уже прошло.

Прошло ведь, Люба?

А я не знаю, что самой себе на это ответить.

—Нравился, — выдыхаю, намеренно выделяя прошедшее время.

— Ну тебе виднее, — быстро соглашается Лика, поглаживая медитативно живот.

— Знаешь, — через паузу начинает она. Ее голос не уверен и тих, что меня настораживает. — Помнишь тот случай… когда Морозов докапывался до тебя, целовалась ты или нет, а ты ответила…

— Что пробовала, и ничего отвратительнее в жизни не испытывала? — заканчиваю убито, потому что знаю, чем закончились те насмешливые расспросы.

Демьян расхохотался мне в лицо и предложил практиковаться лучше. А сам… сам практиковался с моей подругой.

Лика рассказала это на другой день, и глаза ее при этом бегали и никак не хотели встречаться с моими.

Я тогда тихо умирала от двойного предательства и не знала, смогу ли когда-нибудь простить подругу.

Смогла. На следующее лето, когда Даниил рассказал, с какой красивой девчонкой начал встречаться его брат.

— … ничего не было, — вплетаются в мысли слова Лики, и я неверяще смотрю на нее. — Мне… мне просто надо было, чтобы Даня заревновал. Мы придумали это с Демьяном, чтобы позлить его…

— Даня?! — восклицаю слишком громко, оглушенная исповедью подруги. — Да он же… Он же дурак! Дразнил тебя Помидорой! И… и у него же постоянно пальцы были в носу и козявки зеленые!

Представить не могу, чтобы моя Лика… и этот Жабеныш!

Подруга насмешливо фыркает:

— Скажешь тоже! Нам обоим было по десять. У твоего Демьяна, между прочим, вечно дырявые носки были, но ты же почему-то в него влюбилась.

Справедливо. Но я все равно не могу спрятать улыбку.

— Не в носках счастье…

— И не в козявках, — тут же парирует Лика и, прыснув, добавляет. — Хотя он их иногда ел.

После этих слов не могу сдержать смех, и мы с подругой заливаемся, пока не начинают болеть щеки и животы.

Оставив Лику в компании ее верного пажа Лёни, выхожу на прогулку с Кингом.

Пока пес деловито обнюхивает и метит лопух-мутант, задумчиво смотрю на дом Морозова.

Пару минут назад он вернулся, оглушив ревом двигателя округу.

В окнах горит свет, отбрасывая на снег желтые квадраты, и я ловлю легкую панику и дрожь в пальцах.

Мне хочется найти предлог зайти к нему.

Его пошлые подкаты уже не кажутся мне такими пошлыми. Они что-то во мне будоражат.

И от этого ощущается неясный трепет внутри. Такой, будто я снова влюбилась…

В задумчивости делаю пару шагов вперед и останавливаюсь.

Глупый мотылек желает сгореть?

Качаю головой.

Нет, больше не хочу.

Мне стоит выбросить из головы и Морозова, и мои разворошенные прошлым чувства.

Разворачиваюсь к своему дому, когда слышу хлопок двери.

Иногда у мироздания своеобразное чувство юмора.

Потому что иначе как шутку я это не могу объяснить.

Демьян Морозов тайфуном надвигается на меня.

Глава 38. Похищение

Любовь

— Что ты делаешь?! — вцепляюсь в плечи Демьяна, когда он подхватывает меня на руки.

— Нет времени объяснять. Это похищение! — ухмыляется, шагая со мной к машине и усаживая на пассажирское сидение. — Никуда не уходи!

— Кинг…

— Подождет дома! — обрывает Демьян и захлопывает дверь.

Срабатывает блокировка замка, и под моим ошалевшим от такой наглости взглядом Морозов действительно несет Кинга домой.

А я как послушная болонка сижу и жду его возвращения.

Когда Демьян возвращается в машину, моим нетерпением пропитан весь салон.

Бросив на меня странный взгляд, Морозов страгивается с места. Молча щелкаю замком ремня безопасности.

— Ты меня всамделишно похитил? — хихикаю в ладошку.

— Ага.

— Ну просто из тебя так себе похититель, — замечаю, — ни мешка на голову…

— В багажнике есть, правда, он из-под картошки, — Демьян пытается быть серьезным, но его выдают уголки губ, приподнятые кверху, и лукавые искры в глазах.

— Кляп во рту, — продолжаю, складывая руки на груди.

— Откуда такие познания о «дорожном наборе» похитителя? — удивленно задирает правую бровь.

— В книжке прочитала.

— Если в той самой, что я чуть не сжег, то у меня для тебя плохие новости, Люб… в жизни все не так сказочно. По крайней мере, я еще не встречал семь долбо@бов, которым нравится шпилить одну дыр…

— Пошляк! — Луплю его по плечу.

— Но-но-но! Я ведь могу и поискать в том самом мешке… вдруг сыщется картофелина. Сойдет за кляп, а, жертва похищения?

Попыхтев для виду, снисхожу до ответа:

— Ла-а-адно, уговорил. Куда ты меня везешь?

— В лес, конечно же! — фыркает. — Там, в багажнике, еще и лопата с веревкой приготовлены. Страшно?

Качаю головой вместо ответа.

С тобой? Нет, конечно.

А вот от любопытства уже зудит все, и я нетерпеливо ерзаю на сиденье.

— Потерпи, еще немного осталось, — заметив мои телодвижения, тихо произносит.

А я залипаю на его сильных руках, лежащих на руле, и в груди теснится неясное волнение.

Через десять минут машина и правда тормозит у кромки леса.

Демьян забирает с заднего сиденья куртку и кивает на пакеты, лежащие там:

— Переодевайся, я пока пройдусь.

Заинтригованная перебираюсь назад и заглядываю в самый большой.

Там тёплые штаны и куртка, близнец той, что надел на себя Демьян. На коврике обнаруживаются ботинки на толстой подошве, правда, на размер больше моего, но теплые носки решают эту проблему.

— Мы что, в поход? — спрашиваю, выбираясь из машины. Мороз тут же прикусывает мне щеки и нос, и я его прячу в высоком вороте «аляски».

— Можно и так сказать, — улыбается Демьян, передавая мне большой термос и залезая за пазуху куртки. — Чуть не забыл, держи.

Я послушно меняюсь, возвращая термос и забирая из рук Морозова небольшой футляр. С очень знакомыми буквами на крышке.

Открываю и не сдерживаюсь:

— Вог? — От удивления мои брови ползут вверх. — Ты купил мне очки?! Но… как?

— Секрет фирмы, — улыбка преображает лицо Демьяна, делая его моложе.

Такой мальчишка прямо.

— Лика! — выдыхаю громко.

И теперь мне становятся понятны ее расспросы и хитрые улыбочки.

— Это заговор! — Обличительно тыкаю пальцем в сторону Демьяна, но не могу сдержать строгий тон и расплываюсь сиропом. — Спасибо!

— Спасибо в карман не положишь, — напоминает Морозов и подставляет щеку.

Я со смешком встаю на цыпочки и целую его, обжигая губы холодом и колкой щетиной.

Руки Демьяна притискивают ближе, его горячее дыхание греет мой висок.

Сердце срывается в уверенный галоп, а мне на миг хочется чуть сместить губы и превратить этот дружеский поцелуй в настоящий.

Но Демьян первым разрывает объятия:

— Пойдем, скоро начнется.

— Начнется что? — подстраиваюсь под его широкий шаг.

Но мой вопрос оставляют без ответа, и мы в тишине идем по тропинке, окруженные зимним лесом.

По моим ощущениям идем вечность. Под конец я уже начинаю задыхаться от темпа, и в теплой куртке становится даже жарко.

— Демьян… я больше… не могу. Прикопай меня тут… — запыхавшись, еле выталкиваю слова.

— Почти пришли, смотри.

Тропинка резко обрывается, и передо мной появляется широкое пространство.

В свете луны снег вокруг искрится и переливается, обнажая темное нутро… замерзшего озера.

В панике хватаюсь за рукав Демьяна:

— Осторожно, там лед!

— Я знаю, — он мягко прижимает меня к себе. — Не бойся, здесь толщина почти полметра. Он даже мой крузак выдержит.

С опаской ступаю на лед. Но спокойствие Демьяна действует и на меня, и через десяток шагов я глушу страх.

— Зачем мы сюда пришли? — не выдержав, говорю, когда расстояние до берега становится слишком большим.

— Сейчас увидишь, — выдохнув пар, Демьян останавливается и ложится на лед.

— Э-эм, мне тоже надо? — неуверенно топчусь рядом, озадаченная его поведением.

— Как хочешь, но так шея быстро устанет… — отзывается, глядя лукаво на меня.

— Устанет от чего? — аккуратно присаживаюсь рядом.

— Смотри, — указывает пальцем наверх.

Увиденное заставляет громко ахнуть от восхищения.

Глава 39. Сияние

Любовь

Еще пару секунд назад темное небо вдруг оживает прямо над головой.

Тонкая дуга зеленоватого света, медленно изгибается как змея. Едва заметная, она с каждой секундой становится ярче.

Наползает все больше и больше, а потом разрывается, и все небо вспыхивает невероятными красками.

Мамочки!

Это же северное сияние! Настоящее северное сияние!

Зеленые всполохи переплетаются с нежно-розовыми. Плавно перетекают в синий, а затем в фиолетовый.

Свет разливается по небу, как молоко, стекает каскадами, словно кто-то опрокинул чашу с красками.

Потеряв дар речи, я лежу и не отрываясь смотрю на самое настоящее чудо!

— Откуда ты знал? — выдыхаю и поворачиваю голову к Демьяну.

Наши взгляды встречаются. В разноцветных огнях его глаза кажутся черными. Мистическими черными воронками, готовыми меня затянуть на дно.

— Немного гугла, немного везения, одна сильная магнитная буря, и вот мы здесь.

— Поверить не могу! Я никогда раньше его не видела!

— На севере часто такое. Выйдешь вот так ночью из балока… ну, из вагончика, по-вашему… а небо будто с радугой трах… эм… в общем, красиво так, что можно зазеваться, и медведь за жопу прихватит.

Прыскаю от смеха, прижимаясь поближе. Демьян обнимает мои плечи, бережно растирает. А потом касается губами моей щеки.

— Замерзла?

— Нет.

И это правда. Мне так тепло, что, кажется, сейчас лед подо мной расплавится.

Мне хорошо рядом с Демьяном.

Так хорошо, что можно забыться.

Будто мы одни на всем белом свете. И больше никого нет.

Лишь я, Демьян и небо, опрокинувшее на нас все краски мира.

Ошеломленная собственными эмоциями аккуратно вытираюсь из объятий.

Мне кажется, или я видела досаду, проскочившую во взгляде Демьяна?

— Ты скучал по дому, там, на вахте? — сажусь и прижимаю колени к груди.

Морозов садится следом за мной.

— Скучал, и не только по нему, — шепчет, протягивая мне термос с горячим чаем. А его взгляд греет меня.

Делаю глоток обжигающего напитка, пряча бурю эмоций за чашкой.

Как быть, если я снова чувствую себя влюбленной дурочкой?

Что делать-то с этим?

Куда бежать? И надо ли?

Мы проводим на озере еще полчаса, пока у меня не замерзает даже лоб. Обратно возвращаемся, держась за руки.

И это простое касание бередит во мне слишком многое.

Кажется, я готова в следующий раз не тормозить его. Если этот раз, конечно, будет…

— Ну что, жертва, — улыбается Демьян, в салоне врубая печку на максимум. — Рада такому похищению?

— Да уж, — смеюсь я, пристроив запотевшие очки на панель и воюя с заевшей застежкой аляски. — Не о таком я думала, когда ты меня сюда приволок! Черт!

Дергаю собачку молнии, чувствуя, как мне становится нестерпимо жарко в куртке.

— Чего такое? — Демьян наклоняется ко мне ближе, разглядывая.

— Да никак не могу расстегнуть. Заело!

— Давай я. — Он как-то ловко подцепляет собачку, и уже через секунду распахивает куртку на мне.

— Готово. — Его дыхание касается моих губ, и я быстро облизываю их языком.

Между нами слой одежды и томительная тишина, в которой слышен каждый наш вдох и выдох.

Демьян не отрываясь смотрит на меня.

Его близость вдруг становится особенно ощутимой.

В свете приборной панели его глаза кажутся такими же черными, как лед на том озере.

Меня утягивает, влечет этот взгляд.

И я поддаюсь безмолвному призыву, который читаю в нем.

— Дёма, — выдыхаю еле слышно, но оно срабатывает, как детонатор.

В следующую секунду мои губы вспоминают в жестком и требовательном поцелуе.

Демьян, не церемонясь, проникает в мой рот, нахально раздвигая губы своим языком. Касание горячее, влажное.

Я всхлипываю, поддаваясь его напору.

Руки сами собой обвиваются вокруг шеи, притягивая ближе.

Запах кожи Демьяна — смесь древесного парфюма, мороза и чего-то неуловимо родного — кружит голову.

Мои пальцы скользят по затылку, ероша короткие волоски. Его горячая ладонь пробирается под кофту, обжигая касанием мой живот и вызывая неконтролируемую дрожь во мне.

Отвечаю на поцелуй, чувствуя, как внутри разливается тепло. Каждая клеточка тела словно оживает от его прикосновений.

— Ничего не говори, — шепчет между поцелуями, прокладывая дорожку от губ к шее.

И я молчу. Позволяя стащить с себя сначала куртку, а затем и кофту.

Если даже сейчас на нас упадет метеорит, я ничего не скажу.

Потому что хочу того же, что и Демьян.

И на этот раз я готова пойти до конца.

Глава 40. Сверхновая

Любовь

Демьян снова берет в плен мои губы.

На этот раз меняет тактику, действуя неторопливо, ласково касаясь шелковым языком моего.

Будто боится спугнуть или, что я снова передумаю.

Но я лишь сильнее вжимаюсь в него. Трусь болезненно чувствительными сосками о его грудь.

Безмолвно прошу большего, и сама же пугаюсь своего желания.

Что будет потом, Люба? — свербит в голове, но когда пальцы Демьяна перемещаются с моего живота на ноющую грудь, все мысли выдувает разом.

Он сжимает горошину соска прямо через кружево. Тянет, крутит, пока я не сдаюсь.

К черту это «потом», хочу «сейчас».

Хочу, хочу, хочу.

Тихий протяжный стон зарождается во мне, и я отпускаю его на волю. В нем удовольствие и предвкушение, а еще призыв действовать смелее.

Оторвавшись от своего увлекательного занятия, Демьян опаляет меня взглядом.

Там черти и обещание затрахать меня до состояния ваты.

— Стоп слова, Тишина, сегодня не принимаются, — хрипло шепчет мне прямо в губы, играя соском и посылая разряды тока в низ живота.

Стискиваю бедра, между которыми ощущаю пульсацию.

Мне уже горячо.

А следом получаю укус в ключицу.

— Ах!

Подаю себя. И вибрирую всем телом, когда, проложив влажную дорожку по шее, губы Демьяна смыкаются на ореоле.

Ай-яй-яй! Кипяточек!

Громко втягиваю воздух через зубы.

Снова чувствую себя открытой книгой, которую так легко читает Морозов.

Я такое не писала! Честно-честно.

Но, кажется, Демьян где-то откопал эту чертову методичку под названием «Люба и путь к ее оргазмам» и теперь идет четко по пунктам плана.

И следующий обязательный пункт после поцелуев-засосов и игры с сосками — проникновение в святая святых.

— Пожалуйста, — едва слышно выдыхаю.

Теплые губы вновь захватывают мои в плен, а проворные пальцы уже справились с молнией на штанах и пробрались под белье, окончательно лишая меня способности думать.

Костяшками пальцев Демьян водит по скользким складкам. Вверх, вниз.

Со всхлипом подаю бедра вперед. Выпрашиваю еще и еще прикосновений.

По животу растекается пламя, напряжение в самом низу становится болезненно-сладким.

Скольжение языка во рту, кружение пальцев по нежной плоти, мои громкие стоны — все это я не раз описывала в своих романах.

Вот только сейчас реальность в тысячу раз круче ровных строчек текста.

Когда палец Демьяна проникает внутрь, я дрожу всем телом. К одному тут же присоединяется второй.

Демьян растягивает меня, быстро и ритмично трахая пальцами.

Все мысли мои сосредоточены на том, как не кончить от этого эротичного петтинга в эту же секунду.

Хочу… еще немножечко кайфа.

Бедра дрожат, сердце лупит в горле, а я стискиваю свои пальцы на широких плечах Демьяна, занятого моим удовольствием.

— Давай… — шепчет мне на ухо, облизывая теплым языком чувствительную кожу. — Будь послушной девочкой…

Мне нужно не так уж много.

Пара движений, и я, как и просили, послушно уплываю в страну Оргазмию, тихо простонав об этом.

В ушах грохочет пульс. Там, внизу, затихают последние волны пульсации.

Демьян вытаскивает пальцы и бесстыдно их облизывает.

Вау. Это выглядит очень пошло, крышесносно!

— Вкусная, — сообщает, глядя мне в лицо.

Мамочки!

Хочется закрыться руками, потому что у меня-то стыда на двоих хватит.

— Отдохнула? Иди сюда! — с этими словами Демьян до упора отодвигает свое кресло и утаскивает меня к себе на колени.

Внушительный бугор упирается мне прямо в промежность, где и так все чувствительно до предела. Вздрагиваю, ловя вспышку болезненного удовольствия.

И пока я плаваю в личном сиропе страсти, Морозов успевает стащить с себя футболку и расстегнуть штаны.

Я громко ахаю, когда раскаленная головка упирается мне во вход. Вцепляюсь коготками в напряженные плечи Демьяна и задерживаю дыхание, когда он без предупреждения насаживает меня на себя.

Это… это просто ужасно… ужасно приятно!

Я подхватываю ритм, пока Демьян жестко таранит меня снизу. Его ладони фиксируют мою поясницу, убыстряя темп.

Бедра сводит от напряжения, соски трутся о волоски на груди Демьяна, а у меня снова скручивает все внутри от желания.

Сбиваюсь и, запыхавшись, падаю на Морозова, позволяя ему вести этот танец в одиночку.

— Сейчас, — возбужденно шепчет мне прямо в губы и… выходит.

Разочарованно стону, не согласная с таким положением вещей. Но Демьян быстро разворачивает меня к себе спиной.

Я слышу его загнанное дыхание, звук разрываемого «чайного» пакетика… а потом меня снова растягивают до болезненно-острой судороги.

Член Морозова ходит во мне поршнем, его ладонь

Демьян без всяких подсказок безошибочно находит самую чувствительную точку и умело играет мной, прибавляя громкость стонов через этот чудо-джойстик.

Отдаюсь этой игре вся без остатка.

В момент пика под веками вдруг расцветает мое личное северное сияние, и я, оглушенная, ослепленная, прижимаюсь спиной к груди Демьяна.

Он финиширует с рыком, прикусив мое плечо, от чего я содрогаюсь всем телом, ловя эхо удовольствия.

Во мне только что взорвалась сверхновая.

Мы молчим. Я потрясенно, Демьян… надеюсь, тоже.

В тишине салона слышно наше громкое дыхание.

— А ты боялась, — получаю нежный поцелуй за ушком и свободу.

и похабный шлепок по бедру.

— Я боялась, что ты меня этой штукой до желудка проткнешь, — каламбурю из последних сил, не способная сейчас на что-то оригинальное и острое.

Морозов польщенно хмыкает.

Закатываю глаза. Мужчины!

Что в романах, что в реальности… всем им надо одно.

И я сейчас не про секс.

А про восхищение их самой любимой игрушкой.

Оба приводим себя в относительный порядок влажными салфетками и снова сплетаемся в объятиях.

Чуть меняю позу, сворачиваясь компактным калачиком в руках Демьяна.

Его руки расслабленно гладят меня по спине, вызывая мурашки.

— Так и не согрелась, а? — И Морозов тянет руку назад.

Шорох пакета, и мне на плечи падает роскошный мех светлого оттенка.

Удивленно поднимаю голову и смотрю на Демьяна.

— Это что?

— А на что похоже?

— Ты… ты мне шубу купил? — все еще туплю, поглаживая меховой воротник.

— Нет, украл, — получаю незамедлительный ответ.

— Надеюсь, ни один песец ради нее не пострадал?

— Не ссы, зоошиза до нас не доберется. Все по канонам «эко» — полиэстер, переработанный пластик, — Демьян с ленцой шлепает меня по заднице.

— Но за твою страшную рогатую шапку грудью встал охранник, пришлось уступить, — он обнажает в улыбке белые зубы. — Завтра меня повяжут и отправят по этапу, ждать будешь и сухари сушить?

Стукаю его по плечу, от смеха закусив губу.

— Придурок.

— Очкастая, — отвечает в тон, стискивая меня сильнее. — Спасибо где?

— Тебе в рифму ответить? — ершусь, но потом разворачиваю его голову и чмокаю в щеку. — Спасибо.

— Не слышал, что ты там пропищала? — Рука Морозова ползет под густой мех и сжимает мою грудь. — Повтори-ка еще разок для придурка.

И я повторила…

Домой возвращаемся не скоро.

Мои губы горят от поцелуев, щетина Морозова натерла нежную кожу груди, а между ног… болото там и полная капитуляция.

— Приходи ко мне… — шепчет Демьян, притискивая мои бедра к своим.

— Мне еще кур кормить… и собаку… и беременную гусеницу… — выстанываю, закинув руки ему на шею и млея от его собственнических замашек. — А еще гребаный вайфай… и пароль твой дурацкий. Скажешь?

— Так и не разгадала? — хмыкает, пожирая меня глазами.

— Ты мне подкинул сегодня парочку вариантов, — ворчу.

— Ну когда разгадаешь, приходи… Или, когда не разгадаешь. Дам тебе подсказку, — И меня притягивают сильнее к возбужденному паху.

Вот же. Змей-искуситель!

Но воля моя крепка, хоть и трусы все мокрые. И я со вздохом отстраняюсь и бегу в дом.

Прогремев в темноте всем, чем только можно, под аккомпанемент богатырского храпа Лёни забираюсь в постель к своей гусенице-переростку.

— Нагулялась, — умиротворенно шепчет Лика, не уступая мне ни сантиметра одеяла.

— Угу, — мычу и тут же слышу смешок подруги.

— С Морозовым? — сверкает на меня глазами.

— Угу, — решаю мычать до конца допроса. Главное, ни ни чем не спалиться.

— И как? Звезды все пересчитали?

Молчу, радуясь, что темнота надежно спрятала улики — мои пылающие огнем щеки.

Ага.

Пересчитали. Аж три орга… хмм… раза.

— Спи, — шикаю веселящейся подруге.

Кажется, я спалилась по всем фронтам.

Кажется, я вообще не сомкну глаз после такого.

Но стоило мне коснуться головой подушки, как меня утащило в сон.

Там я снова и снова переживала свой самый яркий пик удовольствия, сплетаясь телами с Демьяном, а над нами плыло северное сияние.

А утром я к своему ужасу обнаружила беспрецедентное коварство.

Галина Зинаидовна воспользовалась случаем и совершила побег из курятника!

Глава 41. Инкубатор, Кинг и Паразит

Любовь

— Что делать-то будем? — Лика озадаченно наморщила лоб.

— Не знаю, — выдохнула, мечтая прикопать одного идиота, забывшего закрыть курятник.

— Так это… — Лёня опасливо на меня покосился, но продолжил более бодро, — давайте зажарим? Яичница по-царски будет, а то одни хлопья жрать надоело…

Он резко умолкает под моим сатанеющим взглядом.

Галина Зинаидовна, вероломно сбежав, не только добавила мне седых волос, но и бросила на наше попечение двадцать пять яиц!

Лучшая несушка области, бляха муха!

— Лёнь, ты дебил? — Лика сердито поджимает губы.

— Анжелика Васильевна, вы же знаете, что я только коклюшем и ветрянкой в детстве болел, — басит Лёня обиженно.

Закатываю глаза.

Нет, он идиот, который жрет кошачий корм вместо хлопьев. А мы третьи сутки в крысу молчим и не говорим ему об этом.

Все не без греха. Но Лёня прям вчера отличился.

Не знаю, откуда его посетила мысль выпустить кур, но она явно показалась ему гениальной — этот горе-спасатель решил выгулять куриное стадо на крытом дворе.

Стадо прекрасно паслось и даже без пикетов и митингов согласилось вернуться обратно в место отсидки.

Вот только одна чернопопая рецидивистка удачно успела слинять.

Задумчиво кручу в руках куриного подкидыша.

— Никакой царской яичницы. А вдруг этой кладке не один день… Хмм… гугл пишет, что там вполне уже могут быть птенчики. Сейчас проверим, — Лика отрывается от экрана смартфона и включает фонарик. — Вот, смотрите!

Мы все дружно склоняемся ниже.

Через подсвеченную скорлупу проступает силуэт эмбриончика.

— И что нам теперь делать? — заводит шарманку Леонид, а я сердито выдыхаю:

— Высиживать!

— Как? — Леня аккуратно крутит в руке-лопате яйцо.

Как, как. Каком кверху!

— Кто накосячил, то и будет высиживать, — вношу предложение.

— Я не специально! — И Лёня, этот здоровый лоб, прячет руки за спину и краснеет.

Ну прямо детский сад какой-то!

— И что, обречешь двадцать пять сирот на верную смерть? — стреляю глазами на кладку.

— Ну… пусть кто-нибудь другой!

А Лёне не откажешь в соображалке, вот только у нас не такой большой выбор.

— На меня даже не смотри! — Лика прикрывает свой личный инкубатор ладонью.

— Я вообще-то куриц имел в виду, — совсем смущается Леня.

Здравое зерно в этом есть.

И мы гуськом отправляемся в курятник.

Куры при нашем появлении и активной агитации к высиживанию чужих детей заполошно хлопают крыльями и всячески пытаются уйти от ответственности.

Пасует даже петух.

Такое ощущение, что авторитет у Галины был как у воротилы из 90-х —

Устав гоняться за курами, возвращаемся в дом.

— Кто следующий? — деловито упираю руки в бока.

— Я тут погуглила, нам нужен инкубатор! — Лика радостно размахивает смартфоном. — Можно из старого холодильника сделать!

Древняя «Свияга» в этот момент как-то подозрительно начинает вибрировать.

— Чтобы сломать что-то ненужное, надо сначала купить что-то ненужное, — перефразирую крылатые слова дяди Федора.

— О! Можно подложить кошке! Там как раз температура нужна около 38 градусов!

Мурка на кладку посмотрела так, будто это клубок ядовитых змей. А при попытке усадить ее сверху, начала истошно орать и царапаться.

— Исчадие, неужто жалко тебе ради благого дела пострадать?! — мои вопли не тише кошачьих.

Но Мура страдать была не намерена и, напоследок оставив мне длинные борозды от когтей, вывернулась из рук и забилась за печь.

— Вот же… неблагодарная какая! Кормить тогда тебя не будем! — сердито выговаривает ей Лика, заглядывая в щель.

— Да у нее и так… конкурент объявился, — бросаю взгляд на недоумевающего Лёню.

Кстати!

— Собирайся-ка, Леонид, в город, — деловито протираю свои новенькие очки и водружаю их на нос.

— Зачем это?

— Продуктов нормальных купишь, шоколад, — намекаю на то, что холодильник за эти дни опустел. — Заодно корма кошачьего возьми и хлопьев себе, а то эти уже почти закончились.

Поморщившись, убираю банку с коварным «готовым завтраком» подальше на полку.

— А как же Анжелика Васильевна и Варвара Германовна?! Вдруг что-то случится

Перевожу взгляд на подругу:

— Рожать собираешься?

— В смысле? Вообще или прям щас? — Лика даже запрещенный врачом шоколадный батончик жевать перестает от такой постановки вопроса.

— А ты думаешь, еще рассосется? — не могу удержаться от шпильки.

— Ха-ха, Люб, очень смешно! — хмурится, а потом хватается за живот. — Ой!

— Что такое?! — Подскакиваем одновременно с Лёней.

Хихикнув, Лика подмигивает:

— Это Варвара Германовна тебе просила передать, Люб, что шутки у тебя плоские!

Проводив Леонида добывать себе и кошке пропитание, мы с Ликой задумчиво склонились над дрыхнущим Кингом.

— Так себе идея, Лик.

— А есть еще какие-то варианты? У него и так два яйца, он даже не заметит, что их стало чуточку больше.

— На двадцать пять штук?! — восклицаю, и пес перестает громко сопеть и открывает один глаз.

— Ну во-о-от! Тетя Люба разбудила-а-а нашего принца, — сюсюкает Лика. — Давай попробуем!

Обложенный яйцами со всех сторон, Кинг опасливо косится то на меня, то на изобретательную подругу, напоминая очень экзотическое блюдо.

— Место! — на всякий случай погрозила ему пальцем и пошла собираться.

— Куда ты? — Лика прикрыта зевок ладошкой.

— Добывать инкубатор…

И спасать лучшую несушку Лопухов, а нынче вольную птицу Галину Зинаидовну от участи бомжа.

А себя от необходимости выслушивать укоры от тети Зины за то, что проморгала любимицу.

— М-м-м, Люб, ты вчера ведь звезды считала с Морозовым?

Покраснев вдруг как рак, стараюсь сделать максимально невозмутимый вид и пожимаю плечами:

— Да, а что?

Хмыкнув, Лика молча укатывается в соседнюю комнату, а возвращается с тонким свитером с воротником «под горло».

— Держи, Любовь Леопардовна, прикройся… а то вся сияешь.

Подойдя впервые за утро к зеркалу, я не сдерживаюсь от громкого «ах» и тихого, но цветистого «ебвашумать».

Стыдливый кипяточек тут же окрашивает в малиновый уши и щеки.

Сладострастный Морозов мне не только северное сияние показал, но и нарисовал на моей шее и груди целую звездную карту из засосов.

Паразит!

Глава 42. Дура

Любовь

На стук в дверь Морозов моментально материализуется на пороге в обличье соблазнителя: пытливый и лукавый одновременно карий взгляд, ухмылочка на губах, голый рельефный торс, чашка ароматного кофе в руке, низко сидящие спортивные штаны с внушительным бугром, который приветственно шевельнулся в мою сторону…

Будто только и ждал моего визита.

И я без раздумий тяну руку… и забираю кофе. Делаю большой глоток, едва не застонав от удовольствия.

— Ммм, божественно! — мурлычу я, наслаждаясь каждым глотком.

Демьян смотрит на меня с усмешкой:

— Надеюсь, это ты о нашем вчерашнем… ммм… досуге?

— Надейся, — томно пожимаю плечами и делаю еще глоток.

— Жестокая! Поматросила и бросила, а, Люба? А же моя тонкая душевная организация? Я ведь так и немощным импотентом стать могу, — его голос становится ниже.

— В каком месте у тебя тонко, Морозов? — загораюсь, чувствуя, как его взгляд скользит по моей фигуре.

— Иди сюда, и узнаешь, — забрав у меня чашку, Демьян тянет за собой в коридор и захлопывает дверь.

— Ах! — не сдерживаюсь, когда он резко притягивает мои бедра к своим.

Так, что я чувствую, насколько «тонка и немощна» его потенция.

Его руки уверенно распахивают мою шубку, тянут свитер вверх, и я покорно позволяю избавить себя от одежды.

При виде моей леопардовой раскраски, Демьян хмыкает, а потом набрасывается на мои губы.

Это грубо, дико, возбуждающе!

Отвечаю с жаром, стискивая ладони на мощных плечах.

Ерошу волосы на затылке и задерживаю вдох, когда Демьян касается моей груди.

Не заморачиваясь с застежкой, просто сдвигает кружевные чашечки вниз, выставляя полушария напоказ.

Ведет пальцами по нежной плоти. Сжимает, крутит.

Соски остро реагируют на прикосновения — нетерпеливые и высекающие из меня искры, — и я не сдерживаю громкий стон.

Боже, я же сейчас растекусь лужицей.

Хнычу в рот Демьяну, умоляя…

О чем? О чем я должна умолять?

Поцелуй становится глубже, рука Морозова уверенно расправляется с молнией на моих джинсах. Тянусь и помогаю спустить штаны Демьяна еще ниже.

Горячий член в моей ладони дергается, и я вожу по нему пальцами вверх вниз. Пока робко и неспешно.

Но Морозов тут же обхватывает поверх моих пальцев своей рукой и показывает, как ему нравится.

Послушно повторяю урок, задевая чувствительную головку. Демьян подает бедра вперед, громко дышит мне в рот, а я упиваюсь своей маленькой властью над таким большим и сексуальным мужчиной.

Увлекшись, не протестую, когда Демьян одним движением стаскивает по ногам мои джинсы вместе с бесстыже мокрыми трусиками.

Его пальцы проникают в меня. Ритмично и умело надавливая под нужным углом ту самую точку джи.

— Дём… ах… да!

Ноги мои дрожат, и вся я дрожу, как камертон, пока Морозов и его волшебные пальцы трахают меня прямо у входной двери.

В момент, когда Демьян вытаскивает пальцы из меня и разворачивает лицом к стене, я готова убить его!

Мой оргазм был так близко!

Но не успеваю я высказать свои претензии по этому поводу, как меня прогибают сильнее в пояснице… а потом член Морозова таранит меня на полной скорости, и я через секунду взрываюсь с криками и стонами.

Меня штормит и качает на волнах острого удовольствия, когда Демьян, совершив серию

От ощущения горячих капель содрогаюсь всем телом.

Боже, это… это было так…

— Охуенно, — шепчет мне в затылок Демьян.

Его член касается моей ягодицы, и это так возбуждающе, что я, кажется, готова к еще одному раунду.

Я стала мартовской кошкой, у которой течка! И всему виной Морозов!

Разворачиваюсь, наблюдая, как Демьян с голой задницей скрывается за одной из дверей и возвращается с пачкой влажных салфеток.

Привожу себя в порядок, размышляя заразно ли бесстыдство.

Потому что раньше я бы точно сгорела от стыда — перепих средь бела дня, у стеночки, как с какой-то шлюшкой.

Это же, как сказала бы моя училка по французскому, mauvais ton!

И что самое страшное — мне это дико понравилось!

— Спасибо за кофе, — лепечу невпопад, опьяненная новыми ощущениями.

— Да уж. — Демьян откровенно смеется. — Если бы я знал, что тебе нужен просто американо!..

— А может, и не только он…

— Ну это «не только» мы уже исправили, — обжигает меня темным голодным взглядом. — Хотя я не против повторить через минут десять…

Я стреляю глазами на его пах.

Да ладно!

Мое сердце учащенно стучит, в мозгу кисель, а между ног пожарище.

И я, кажется, тоже готова повторить.

— Может… — Поправив лифчик, добавляю в голос томных ноток. — Может, мне были нужны твои руки…

Морозов удовлетворенно хмыкает:

— Пара пальцев только что была в тебе...

Вспыхиваю ярче северного сияния, но не ведусь на провокацию:

— Не в этом смысле, — делаю паузу, занявшись своим свитером. — Хотя… и этот… мне очень… гхм… очень понравился.

Капец! И это говорит автор порнушки! Двух слов не могу связать!

Мне уже кажется дурацкой эта идея с инкубатором. Проще было Лёню попросить купить и его тоже.

Да и вряд ли Демьян будет в восторге от перспективы искать пернатую беглянку.

Пока эти мысли проносятся у меня в голове, внутри крепнет желание уйти. Потому что привычка — никого не напрягать и делать все самой — давно стала второй натурой.

— Короче, я… — мнусь, — эм… мне… мне пора. Увидимся позже…

— Стопэ, Тишина. Я вот тут не понял, — Демьян притягивает меня к себе. — Тебе понравилось, прям даже очень. И при этом ты выглядишь так, будто прямо сейчас меня продинамишь. Я ничего не перепутал?

Молча поднимаю на него виноватый взгляд.

В общем-то, он прав.

Какое у нас с ним будущее?

Трахаться до конца его отпуска? А что потом? Пожелаем друг другу удачи и разбежимся?

Вчера этот формат не пугал меня так, как сегодня, при свете дня.

Все мои страхи выползли из темноты и набросились с удвоенной силой.

Я, наверное, слабачка, раз так легко поддаюсь обаянию Морозова.

Но сейчас мне страшно… страшно, что для него это просто веселый деревенский перепих, а для меня… для меня слишком поздно!

— Ну пиздец! — выдыхает, закатывая глаза. — Что ж так сложно-то все?

— Ничего сложного, Морозов! — тут же ощетиниваюсь, отталкивая его от себя. — Не дави на меня своим тестостероном!

Я и так уже раздавлена.

Своими глупыми чувствами к одному похотливому чурбану!

— Тебе вот пять минут назад очень даже зашло, как я на тебя им давил! — Нахально улыбается, а в глазах какой-то холодок. — Ах, Дема! Да, Дема!

Пародирует меня, и мне хочется его стукнуть.

— Ты… Ты просто кобель, Морозов! И трахаешь всё, что движется. А недвижимое сначала проверяешь на пульс и только потом затрахиваешь до смерти!

Меня несет. Раздрай раскачивает мое шаткое эмоциональное состояние до критической отметки.

— Прибежала ко мне ты сама, ноги тоже раздвинула без подсказок. А кобель здесь только я?

От его тона меня пробирает холодок. Ежусь, мечтая вернуться на десять минут назад, где всё было просто и понятно.

— Это у тебя бабы меняются со скоростью света. Вчера Ульяна, сегодня я, завтра какая-нибудь Маша или Глаша, — выплевываю зло. — График, что ли, составь, а то вдруг накладка случится!

— Ты, Люб, либо крестик сними, либо трусы надень, — цедит, сведя брови к переносице. — И в следующий раз пиши, когда киску почесать захочется. Внесу тебя в график.

От злости и обиды дрожит подбородок и глазам подбирается предательская влага.

— Хорошо, что телефон сломан! Но ты меня заранее запиши, на тридцать второе января или на тридцатое февраля… я еще не определилась с датой! И шубу свою забери!..

Распахиваю дверь и вылетаю на крыльцо, по щекам градом текут слезы.

— Дура, куда ты раздетая! — летит в спину.

Но я бегу, не оборачиваясь.

Да, я дура.

Дура, которая влюбилась в Морозова снова!

Глава 43. Слезы, месть и герой

Любовь

Я вваливаюсь домой, вся в слезах, и падаю на диван.

Внутри меня шторм девять баллов, прорывающийся наружу громкими децибеллами.

Лика катится следом.

Я бы могла сказать, что она стремительна, как вихрь, но она скорее напоминает уютную неповоротливую тучку:

— Что случилось?!

— Демьян... — всхлипываю я. — Он... он...

— Зажал холодильник? — Лика садится рядом, аккуратно придерживая живот. —

— К-какой еще хо-холодильник? — икаю и шмыгаю носом.

До меня не сразу доходит, что подруга имеет в виду инкубатор, который я и отправилась добывать.

С этим чертовым Морозовым я скоро и имя свое забуду!

— Та-а-ак! — Лика сердито сводит брови к переносице, а потом поднимается всем своим грозным видом показывая, что тучка может хорошенько звездануть молнией. — Если этот козел тебе что-то сделал, я ему…

— Нет-нет! — перебиваю я. — Он н-ничего не сделал… В смысле… сделал, но не то-о-о!.. — Слезы снова рвутся из меня бурным потоком.

Лика замирает, потом медленно садится обратно:

— Сделал, но не то… — Задумчиво смотрит на меня, а потом выразительно поднимает брови. — А-а-а! Это ты об…

— Д-да.

— Оу! И что… так всё плохо?

— Х-хорошо-о, — вою я, пытаясь обуздать поток слез.

— Ага. А ревешь ты, потому что?..

— Потому что дура!!! — раскрываю самый главный секрет.

— Так! Я сейчас пойду и ему что-нибудь сломаю или оторву! — рявкает Лика.

— З-зачем?

— Для профилактики!

— Что ты задумала? — настороженно спрашиваю я, наблюдая, как подруга собирается в прихожей.

— Месть! — она воинственно трясет телефоном, а потом вдруг громко ойкает и хватается за живот.

— Лика! Это... — подскакиваю к ней. — Это схватки!?

Слезы моментально высыхают.

Помогаю подруге сесть на табурет и подношу стакан воды.

— Тренировочные, — поморщившись, через минуту выдыхает Лика, а у меня от испуга дрожат пальцы.

— Напугала! — смахиваю пот со лба.

— Варюша негодует, что тетя Люба расстраивается из-за такого козла, как Морозов, — напевно произносит, поглаживая живот. — Но мы сейчас немножечко отдохнем и пойдем вынесем ему мозг.

— Оставь его, —

Лика задумчиво отпивает воды и пристраивает стакан на стол рядом с ноутом.

— А это мысль!

— О чем ты? — бормочу неуверенно, наблюдая за сменой эмоций на лице подруги.

— Да вот думаю устроить твоему Морозову сеанс шоковой терапии…

— Не надо, Лика, — качаю головой, догадавшись, что она задумала.

— Надо, Федя, надо! — картинно взмахивает она рукой и задевает стакан. — Ой!

Тот опрокидывается, и вода выплескивается на клавиатуру ноута.

Через секунду раздается подозрительный треск и экран гаснет.

В душе поднимается волна негодования, но я с усилием стискиваю зубы, чтобы не заорать.

Моя работа!

Моя рукопись!

А-а-а-а-а-а.

— Люб, — тихо-тихо зовет Лика, пока я мысленно ору, как тот самый бобер в Альпах.

Молча отворачиваюсь и отхожу к окну. Мне надо просто подышать.

Просто, мать твою, отдышаться!

— Люб, мы все починим, — Лика шелестит сзади виновато.

А я зажмуриваюсь.

«— Это просто небольшие трудности, — убеждаю себя. — Все поправимо».

Но обида все равно выклевывает мне мозг.

Это. Это просто была последняя капля.

— Люб…

— Лик, — перебиваю резко. — Сходи погуляй, подыши свежим воздухом…

И не трогай меня сейчас.

— Прости, Люб! Я… я не специально! — начинает тараторить она, но я отвечаю, так и не повернувшись к лучшей подруге:

— Все нормально. Мне просто нужно немного побыть одной.

Я не хочу с ней ругаться.

Я пережую это недоразумение в одиночку. Пережую и выплюну. И дальше все будет нормально.

А сейчас… сейчас мне надо немного побыть одной.

Вопреки своей просьбе я сама хватаю верхнюю одежду и спешу на улицу.

Холодный воздух холодит мокрые щеки, стягивая кожу льдинками, но я лишь упрямо стискиваю губы и шагаю…

Куда?

В бане темно и тихо. И здесь меня точно не найдет виноватая Лика. По крайней мере не с ее скоростью.

Дышу по квадрату, грея озябшие ладони.

Мне нужен мой дзен. Чтобы снова стать собой.

Его же так было легко здесь достичь.

Достаточно соблюдать простые правила.

Никаких шашней с соседом-козлом. Даже если этот козел подарил мне самые шикарные оргазмы.

Никакого алкоголя. Даже если очень хочется прямо сейчас забыться и стереть все неприятные события утра.

Всегда запирать курятник!

Черт, я нарушила их все!

И теперь обиженно колупаю смолу на лавке вместо того, чтобы решать свои проблемы по-взрослому.

Еще минутку. Еще минутку посижу здесь.

Скрип двери раздается оглушающе громко, следом аккуратные шаги.

— Лик, еще минуту, — прошу, не оборачиваясь, подцепив наконец ногтем чертову смолу. — Минуту, я буду думать, как и что чинить…

Осекаюсь, когда меня обнимают сзади сильные руки.

Сердце предательски пропускает удар, когда до меня доходит, что это не Лика.

— Прости, напылил, — бормочет мне в макушку Демьян.

Стискиваю его ладони под моей грудью, ощущая поцелуй в макушку.

— У меня курица сбежала, — вдруг говорю, и голос при этом звучит плаксиво.

Но мне все равно.

— И комп сломался! И телефон! И… и вообще все не так! — прорывает меня.

— Знаю, — получаю ответ и снова поцелуй, теперь за ушком.

— Откуда?.. Лика сказала, да? — убито резюмирую.

— Пошли, — Демьян разворачивает меня к себе.

В его глазах спокойная решимость. И я вдруг хочу спросить, почему он такой?

Почему сначала говорит мне гадости, а потом спасает?

Что за синдром главного героя?

Но вместо этого я выдыхаю:

— Куда?

— Чинить все, что поломалось.

Глава 44. Сказка

Демьян

Первой реакцией после того, как Люба выскочила за дверь, было — догнать, на плечо взвалить и утащить к себе.

Но перспектива получить снова по роже не вдохновила.

Люба так мастерски выебла мне мозг, что надо как-то переварить все то, что мы друг другу тут навысказывали.

Да и опыт подсказывает — остыв, женщина способна воспринимать информацию без встроенного ретрянслятора, который, обычно, переиначивает все твои слова на совершенно другие.

Поэтому, сначала тактика выжидания, затем — на плечо и в пещеру.

Но едва я внутренне определился с порядком действий, как телефон ожил.

— Демьян, я, кажется, рожаю! Ты нужен, срочно! — завопила в трубку Лика и, не утруждаясь приветствиями, сбросила вызов.

Говорят, что мужской мозг из женской болтовни способен принять и обработать только первые десять секунд.

Моя мать явно об этом не знает, потому что умудряется болтать часами. И, что самое забавное, отец ее слушает.

Зато Анжелика Станиславская наверняка что-то знала об этом феномене, потому как уложилась в две секунды.

Еще секунда мне понадобилась, чтобы осознать масштаб событий и рвануть к соседям.

Мне представляется, что Лика корчится от боли и кричит, а Люба скачет вокруг подруги с озабоченным и испуганным лицом.

Но вместо ожидаемого армагеддона меня встречает подозрительная тишина.

Ни Любы, ни амбала Леонида… Только Лика с крайне деловитым видом сидит за столом и прихлебывает чай из чашки.

— Поехали! — зову, но вместо того, чтобы спешить в больницу, Станиславская разрывает обертку шоколадки и впивается в нее зубами.

— Жащем? — мне достается внимательный взгляд.

— Ты же рожаешь!

— Я? — удивленно вскидывает брови, не переставая жевать.

— Та-а-ак, — начинаю я понимать, — развела меня?

— Мхм, — кивает и ресничками так «хлоп-хлоп».

— Ясно. — Ерошу волосы на затылке.

Ни хрена не ясно.

— Я поговорить с тобой хотела, Морозов. — Лика неторопливо делает глоток из чашки, а потом подбородком указывает на стул рядом с собой.

— Давай потом? Мне сейчас не болтовни! — раздраженно бурчу. — Любу не видела?

— О ней и речь. — Взгляд Станиславской становится как у прожженного следака. — Расскажи мне, друг мой, Морозов, как при всех своих достоинствах ты умудрился стать такой скотиной?

Вот это начало!

— Я так понимаю, ответа здесь не требуется? — криво ухмыляюсь и приваливаюсь плечом к косяку.

Станиславская же невозмутимо разводит руки.

— Извини, но ты меня бесишь! Был бы сейчас у меня первый триместр, уверена — от одного твоего вида бы тошнило. Не понимаю, что в тебе Люба нашла. Но обижать ее я не позволю.

Почесав языком зубы, цежу:

— Мне очень ценно твое мнение, но… тебе не кажется, что ты лезешь не в свое дело?

— Неа, — нахально лыбится.

— И все же — мы сами разберемся, — заканчиваю свою мысль.

— Знаешь, Дём, я вот люблю читать всякую фантастику. Интриги, битвы, и там герои обязательно вступают в схватку со злодеями. И вот они, злодеи, перед финальным нагибаторством обязательно рассказывают герою, как они стали такими плохими и раскрывают свои коварные замыслы. Меня это всегда дико бесило… А сейчас… сейчас мне хочется произнести один из таких пространных монологов, потому что, как герой, ты полное бревно.

— Напомни

Но Лика вместо ответа плавно выбирается из-за стола и впервалочку подходит ко мне.

Вблизи она еще мельче, только огромный живот выпирает далеко вперед.

— Потому что я беременна. Меня нельзя расстраивать, — перечисляет, загибая пальцы и глядя на меня сощуренными зелеными глазами. — Потому что мне скучно. И потому что Люба моя лучшая подруга. Мало? Ну тогда последний аргумент. Морозов, если ты еще раз обидишь Любу, я позвоню мужу, и сюда приедет его личная охрана и с удовольствием понагибает тебя раком.

— Ты мне угрожаешь? — удивленно восклицаю.

А у Лики даже глаза распахиваются шире.

— Я?! Да ты что?! У меня же декрет головного мозга. Я нежная фиалка, как я могу кому-то угрожать?

Она прижимает ладошку к щеке. Взгляд такой невинный. И только в голосе прорезается сталь:

— Я тебя, Демьян, просто предупреждаю о перспективах. Садись сказку слушать, она короткая, но полезная.

Глава 45. Танк, ваза и мораль

Демьян

— Жила-была на свете девушка по имени Люба. И была она как танк — бронированная, независимая, сама себе хозяйка, — начинает Лика.

Я же с интересом слушаю.

— Люба была такой сильной, что даже ее бульдог прятался под диван, когда та громко заявляла: «Я сама! Мне не нужна помощь!» Она сама могла и гвоздь забить, и машину починить, и даже приготовить борщ, который потом никто не решался попробовать.

На этом моменте не сдерживаю смешка, но Лика грозит мне пальцем.

— Но была у нашего танка одна уязвимая деталь — в глубине души она оставалась той самой маленькой девочкой, которая мечтала о принце и подвигах в свою честь. Однажды Люба познакомилась с парнем по имени Демьян. И решил он, что раз Люба такая сильная и независимая, то и обращаться с ней можно как с другими телками: бросить небрежно «привет», приманить как собачонку вкусной сосиской, поиграть, а потом ускакать по своим делам…

Удивленно вскидываю брови, но Лика качает головой, без слов намекая, что она еще не закончила свою упоротую сказку.

— А Люба… Люба вовсе не танк. Она фарфоровая ваза, с которой надо обращаться очень бережно. Вот только она давно об этом забыла, ну или делает вид, что ей это не нужно. Конец.

Задумчиво скребу щеку и усмешкой уточняю:

— А мораль этой сказки?..

— Все просто, Морозов. Каждый танк за неуязвимой стальной броней прячет тонкий и хрупкий фарфор. — В отличие от моего, голос Лики серьезен. — В общем, в глубине души Люба ждет, что ты будешь вести себя как джентльмен.

— То есть, по-твоему, я сейчас веду себя, как скотина?

— А что, нет, Морозов? Ты ей нравился, еще когда у тебя вместо бороды были три п@зды под носом и горсть прыщей на лбу. — Лика тяжело вздыхает, а потом отводит взгляд в сторону. — Ты и есть ее слабое место. Либо относись к ней бережнее, либо уже отвали от моей подруги окончательно!

После ее слов провисает напряженная тишина.

Я перевариваю новую для себя информацию.

— Это правда? — размыкаю губы.

— Что ты ей нравился? — Лика кривит свои в презрительной усмешке. — Не все ли равно? Ты же ни одной юбки не пропускал… И что она в тебе нашла?

Внутри как-то нехорошо екает.

— В общем, я тебя предупредила, дальше сам думай, — Лика заканчивает разговор и поднимается с табурета. — Боже, поясница затекла…

— Ты как, нормально? — слежу за ее перемещениями по комнате. — Или все-таки рожать собралась?

— Обо мне есть кому позаботиться, — отбривает, намекая явно о Любе.

— Где она? — задаю самый важный вопрос.

— Убежала… куда-то туда, — указывает рукой в сторону сада.

Там пара хозпостроек, сортир и баня. Квадрат поиска ясен.

Осталось решить пару вопросов.

— С этим что? — киваю на ноут в луже воды. — Твой?..

— Это Любин, — Лика заламывает пальцы. — Я нечаянно залила…

— Понятно, — барабаню пальцами по колену. — Что еще у вас произошло?

— Решил поиграть в героя? — не удерживается от язвительной шпильки Станиславская.

— А что, починка ноута тянет на подвиг?

Глаза Лики вдруг вспыхивают азартом и она загадочно тянет:

— О-о-о, ты еще не знаешь всего!

Глава 46. Инженер

Демьян

— Так ты инженер? — Леонид, пыхтя, поднимает свой край холодильника повыше.

— Мхм, — мычу, стараясь не присовокупить к этому парочку матов покрепче.

Когда Лика рассказала мне о курице-беглянке и собаке-несушке я не удержался и заржал.

В это было сложно поверить, но бульдог, обложенный яйцами, был вполне себе настоящим.

Еще и вид имел деловитый — ну, ни дать, ни взять, мамка-курица.

— И что ты предлагаешь мне сделать с этим? — кивком головы указал на психоделичный псино-яйцо-натюрморт.

— Я тут погуглила… — Лика взмахнула рукой с зажатым в ней телефоном. — Нам вполне сгодится старый холодильник! Чуть-чуть там подшаманить, и он будет работать, как инкубатор! Люба к тебе как раз за ним собиралась…

Да. Только вот занимались мы совершенно не тем.

— Мда. А почему ко мне-то? — потерев затылок, озадаченно смотрю на Станиславскую.

— Так ты ж инженер! Это же плевое дело…

Очень хотелось сделать в этот момент фейспалм, но усилием воли сдержался.

Сам ведь хотел подвиг совершить.

— Лик, а ты слышала анекдот про программиста и лампочку?

Станиславская от удивления распахнула глаза:

— Нет.

— Сколько программистов нужно, чтобы вкрутить лампочку? — задаю вопрос.

— Эм. Один?

— Ноль. Проблема на стороне «железа», — сообщаю устало.

Этот бородатый анекдот нам рассказывал еще профессор на третьем курсе.

— Так, а при чем тут ты? — пожимает плечами.

Вот именно, что не при чем.

— Я отвечаю за аппаратуру буровой установки, а не бегаю с паяльником и уж тем более не чиню холодильники.

Судя по взгляду Лики — ей как раз-таки до лампочки, какой я инженер.

— И что? Руки же у тебя не из задницы растут, — фыркает она.

Хрен поспоришь. И я сдаюсь:

— Амбал твой где?»

Холодильник пристраиваем в полупустом холле моего дома.

Почему моего?

«— Не жопься, Морозов, это во благо!» — сердито прошипела Лика на мое возмущение ее самоуправством.

— Я это… пойду, — Леонид сгребает с перил снег, оттирает ладони от ржавчины. — Анжелику Васильевну нельзя надолго одну оставлять… она же это… того.

Изображает руками живот, а я сдерживаю себя, чтобы не покрутить пальцем у виска и не обозначить, где конкретно «того» Станиславская.

Вместо этого киваю и пожимаю в ответ протянутую руку:

— Спасибо.

Через час возни с трофейным агрегатом, пылившимся у БабНюры в сарае и пережившим еще ледниковый период, признаю, что идея

Вот только деталей все равно не хватает…

Запускаю пыльную пятерню в волосы и просматриваю ближайшие магазины электроники.

— Дём, можно? — тихо зовет меня Люба, и от ее голоса меня прошивает импульсом от затылка до крестца.

— Проходи.

Наблюдаю, как она снимает и вешает верхнюю одежду, и в сердце теплеет.

Все-таки пришла.

Я оставил ее в доме тетки — тихую и такую расстроенную.

И сейчас она в волнении поправляет очки на носу, трогает свои волосы, а потом просто опускает руки по швам, не зная, куда их пристроить.

Подхожу и молча сгребаю ее в охапку. Прижимаю к себе, напитывая через это прикосновение уверенностью.

Люба тут же цепляется ледяными пальцами мне в плечи, будто только и ждала этого.

Вскидывает беззащитный взгляд, и я ловлю его своим. Тону в сером беспокойном море, которое вот-вот снова прорвется наружу слезами.

И хочется пообещать ей в этот момент, что все теперь будет хорошо.

Что я решу ее проблемы. Любые. Безвозмездно.

Просто потому, что я хочу причинять добро только этой женщине, что сейчас притихла в моих руках.

Если это то самое чувство, которое делает мужиков безвольными болванами, то я смиренно говорю: «Да будет так».

Даже если Люба снова начнет сворачивать мне кровь, я уже не хочу без нее.

Могу, но не хочу.

Глава 47. Творческая личность

Демьян

Сердце уверенно отбивает ритм. Секунды утекают в вечное ничто. А я обнимаю самую желанную женщину. «Бросай своего этого «перспективного» европейца! Нахер он тебе нужен, если есть я?» — мысленно кричу ей.

Но вслух ничего этого не произношу. Только сильнее сжимаю ладони на талии.

Я привык действовать, а не болтать. И сейчас тот самый момент, когда слова могут все испортить.

— Ноут принесла? — спрашиваю в макушку, вдыхая тонкий и еле уловимый аромат.

— Ой, забыла. Только флешку, — Люба расстроенно сопит мне в шею.

— Сам тогда заскочу за ним. Яйца там как?

— Кинг на прогулке, пока завернули их в теплую шаль.

— Ясно. Тебя не хватятся? — Тяну Любу в гостиную, и она покорно шагает за мной.

— Нет, я же сказала, что к тебе… да и что мне еще там делать? — сообщает убито.

— Давай тогда располагайся.

Люба оглядывает камин с ярким пламенем, придвинутый к дивану столик с моим ноутом.

— Я не стесню тебя? — мнется, косясь на заставку.

— Ничуть. Работай столько, сколько нужно. Мне надо отъехать на пару часов.

Когда возвращаюсь в дом, в камине тихо тлеют угли.

На диване, свернувшись калачиком, сладко спит моя Любовь.

И я на секунду любуюсь этой картиной.

Мирная тишина, тихое сопение желанной женщины, уютные запахи — кажется, к этому легко привыкнуть.

Шелестя упаковкой цветов, пристраиваю букет нежно-розовых роз на столик.

Вздохнув, Люба открывает глаза:

— Ты мне снишься? — сипло и тихо шепчет.

— Почти, — тоже шепчу и касаюсь теплых ото сна губ.

Этот поцелуй не похож на обычные пошловатенько-захватнические поцелуи. В нем нет задачи распалить любовницу для отличного и качественного траха.

А только неприкрытая нежность.

И, кажется, мне начинает это нравиться.

Люба проводит ладонью по моим волосам, а мне хочется замурчать, как большому коту и потереться, выпрашивая ласку.

— Мне, наверное, пора, — неуверенно разбивает тишину.

— Останься, — прошу, но на этот раз без сексуального подтекста.

Люба отводит глаза и удивленно ахает, заметив цветы:

— Это мне?

— Нет. — Хмыкаю, вручая ей букет. — Эти розы для самого популярного автора эротических романов. Знаешь, как цвет называется? Бедро испуганной нимфы…

Люба нежно краснеет в тон бутонам, прижимая цветы.

— Откуда ты узнал?

— Секрет фирмы, — интригую, сгребая Любу в охапку вместе с пледом и цветами.

Я несу свою испуганную нимфу в спальню, планируя злодейски надругаться над ней и потом проспать до полудня.

— Дём, а как же яйца? — вопрошает Люба, барахтаясь в одеяле.

— В инкубаторе. Давай об этом завтра поговорим? — лаконично сворачиваю с темы, стаскивая через голову футболку.

— А мой комп?

Лика под строжайшей тайной доверила главный секрет Любы, и я с каким-то новым любопытством рассматриваю ее.

Надо же. Самая настоящая писательница. У меня дома.

— Сказали, что на ремонт уйдет дней пять… не меньше.

На самом деле уже завтра все будет готово, но я намеренно оттягиваю этот момент. Хочу, чтобы у Любы был повод побыть со мной подольше.

Вжикает молния джинс, и они летят вслед за футболкой.

— А…

— Люб, все завтра. Иди ко мне, — тяну ее на край кровати и раздеваю не спеша.

Целую каждый сантиметр обнажаемой кожи, выбивая из Любы прерывистые вздохи.

А после устраиваюсь между шикарных бедер и ласкаю нежную плоть до тех пор, пока Люба не вскрикивает, кончая бурно и громко.

Любуюсь ее раскрасневшимся лицом, а потом накрываю своим телом. Скольжу внутрь легко, дурея от того, какая она там влажная и тугая.

Мой ритм неспешен, и вскоре Люба начинает вновь стонать и метаться, стискивая в кулачках простыню.

Ускоряюсь и меняю угол, добиваясь громких вскриков.

Кусаю за шею, вколачивясь в податливое тело на всю длину. Мну грудь, перекатывая острые соски между пальцами.

Когда Люба замирает, а потом с громким выдохом срывается в оргазм, догоняю ее двумя резкими толчками и выхожу, изливаясь на живот.

Мы лежим, расслабленно в темноте перебирая пальцы друг друга. И я с уверенностью могу сказать, что на этот раз я занимался с Любовью… любовью.

Уже засыпая, чувствую, как матрас прогибается, и Люба шлепает босыми пятками по полу.

— Ты куда? — сонно ворчу.

— Мне тут кое-что в голову пришло… я быстро… а то забуду, — неразборчиво шепчет, скрываясь в проеме двери.

Переворачиваюсь и обнимаю подушку.

Творческая личность. Что тут поделать.

Глава 48. Блины, Сексихатовна и друг

Демьян

— Люб?

Ноль реакции.

Привалившись плечом к косяку, вот уже пару минут наблюдаю, как Люба самозабвенно стучит по клавиатуре.

Волосы собраны наверх в небрежный пучок, пара прядей выбилась и тонкими спиральками обрамляет лицо. Золотая оправа и линзы очков бликуют от света экрана, пряча от меня взгляд.

Шелковая рубашка распахнута и опасно сползла с плеча. Одно неловкое движение — оголится аппетитная грудь, демонстрируя нежно-розовый сосок.

Ноги скрещены по-турецки, и я черчу глазами линии от ее стоп к коленям, а потом ныряю в развилку бедер.

Мое тело помнит, как там жарко и влажно между ними. Как обвиваются эти ножки вокруг пояса, стискивают со всей силы на пике, а потом мелко дрожат, пока Люба со стонами кончает.

Сглатываю внезапно пересохшим горлом, ощущая давление в паху.

Такое

Член тоже «по-доброму» пульсирует, но я стараюсь игнорировать этот зов.

Потому что еще успею насладиться Любой. Без спешки и всяких условий.

А пока, дружище, наслаждаемся видом автора в дикой среде.

Периодически Люба зависает, в этот момент хмурясь и забавно шлепая губами, а потом снова продолжает строчить.

— Ти-ши-на-а-а, — ласково зову, но меня продолжают игнорировать.

Подхожу ближе и, склонившись к розовому ушку, рычу:

— Очкастая!

— Ай! — Взвизгнув, Люба подпрыгивает на месте, а потом строго выговаривает:

— Разве так можно? Я чуть от страха не умерла! И я тебя просила не называть меня Очкастой!

— Знаю. Зато, смотри-ка, сработало! Сигнал снова пеленгуется, и ты больше не напоминаешь одержимую ведьму.

Мне нравится ее злить, а еще смущать и доводить до оргазмов.

— Не вижу ничего смешного, — Люба сердито сдувает прядь, выбившуюся из ее пучка на макушке.

Наклоняюсь и снимаю с ее переносицы очки, а потом целую пухлые губы.

Ну как тут сдержаться?

Нахально толкаюсь языком во влажный рот и «трахаю», намекая на то, чем намного приятнее заниматься вдвоем.

— Ну Дёма-а-а, — хнычет Люба, выворачиваясь. — Отдай очки! Мне надо главу добить, а ты отвлекаешь…

И глазами на меня своими невозможными сверкает.

— Три поцелуя, и верну, — торгуюсь, пряча очки за спину.

— Один!

— Два! — не сдаюсь.

Люба картинно закатывает глаза, но губы-то улыбаются.

— Два, так два. Целуй!

Качаю головой:

— Не-е-ет, Люба. Давай сама! А я буду считать.

Со смешком она быстро прикасается губами к моим.

— Один, — послушно считаю.

Снова касание.

— Один.

Люба кулачком легонько шлепает меня по плечу:

— Эй! Два же! Тебя в школе считать не научили?

— Неа, — ржу. — У нас была ужасная математичка. Грымза. А вот если бы у меня преподавала ты, Любовь Сексихатовна, я бы весь твой предмет выдроч… в смысле, выучил!

Люба ахает и заливается смехом:

— Пошляк! Отдай очки!

Возвращаю окуляры:

— А что мне еще остается? Кто сбежал вчера из постели и не вернулся? А я голодный, вообще-то…

— Ой!

Тишина на мгновение прикусывает пухлую нижнюю губку, а потом начинает частить:

— Прости, прости, прости! Я обычно четко придерживаюсь плана, а с этим романом сплошной косяк на косяке. То неписец, то герои живут своей жизнью, то вдохновение находит меня в самый неподходящий момент!.. И я вот тут… зато, знаешь, как много я сегодня написала! Ой, и ты голодный! А я там!.. Сделаешь кофе?..

И все это с обворожительной улыбочкой.

Ну натуральная ведьма.

Хмыкнув, ухожу на кухню и застываю в небольшом ахере.

Везде, на всех свободных поверхностях стоят тарелки с аккуратными стопками блинов.

Я даже для верности пару раз тру глаза, но небоскребы из теста никуда не исчезают.

Тонкие, ажурные с хрустящими краями.

Сворачиваю один и отправляю в рот. Вкусно!

— Люб, а нашествие блинов у нас откуда? — кричу без особой надежды быть услышанным.

Но из гостиной доносится радостное:

— Ой! Это я напекла! Мне так лучше думается, когда руки заняты. Зато можно есть их целый день!

Да уж! Ну спасибо, что не тонну каши манной наварила. Терпеть ее не могу.

Варю кофе и сервирую завтрак.

Люба приходит как раз к тому моменту, когда из чашек поднимается ароматный парок, клубничное варенье и сметана разложены по розеткам, а мое любопытство настоялось до нужной степени крепкости.

С интересом слежу, как Люба намазывает вареньем блин.

— Расскажешь, о чем роман?

Люба, сделавшая в этот момент глоток кофе, громко и надсадно закашливается.

— Ты… кха-кха… ты же сказал, что они все шлак!

Острый взгляд серых глаз проходится по моей физиономии.

— Это я просто не был знаком с их создательницей.

Моя ладонь ложится на бедро Любы, ведет по нежной коже.

— И что теперь? — выдыхает рвано, когда пальцами провожу по внутренней стороне.

— Вот… думаю, может, тебе нужна какая-то помощь? Ну… с практической частью.

Склоняюсь к лицу Любы, выдыхая в нежные губы:

— Я бы мог помочь… поделиться с тобой бесценным опытом… чисто по-дружески.

Люба распахивает глаза, замирает на секунду и потом спихивает мою ладонь с бедра, шипя:

— Больше ничем помочь не хочешь?

Обалдев от смены ее настроения, брякаю:

— Люб, у тебя ПМС, что ли?

Взвивается со стула:

— А ты как друг интересуешься, или как?

— Чо за истерика на пустом месте?

Люба демонстративно отворачивается от меня к раковине и начинает там греметь посудой.

Встаю и подхожу к ней вплотную. Обнимаю всю такую колючую и злую.

— Ну ты чего, Сексихатовна? Забыла? Я ж тупой, даже считать не умею. Объясни Демьяну, что плохого он успел сделать? Дышал не так, смотрел без обожания?

Люба продолжает греметь посудой, и я разворачиваю ее за плечи к себе лицом:

— Ну?

Прячет от меня мятежный взгляд за темными стрелами ресниц, а потом поднимает — как выстрел.

— Все так.

Ой, бля-я-ять. Началось!

Глава 49. Горячо и тра@ательно

Демьян

Запускаю пятерню в волосы, глядя в упрямые серые глаза.

Врет ведь!

Эта излюбленная женская хрень.

«Сама придумала, сама обиделась» называется.

Я давно в такую не играл. И, честно, думал, обойдется.

А нет, блять. И со мной это счастье случилось.

С психу хочется по жопе Любе выдать, но я держусь на морально-волевых.

Прокручиваю в голове последнюю фразу, после которой Люба ушла в глухую несознанку.

Кажется, нащупал.

— Люб, ну чего ты как маленькая? — начинаю, но она снова отворачивается.

Глубоко вдыхаю и выдыхаю. Вижу, как ее плечи напряглись.

— Окей. Ты мне нравишься. Сильно. И совсем не по-дружески. Это ведь задело, м? Прости, я слоупок.

Снова разворачиваю свою мятежную авторессу лицом, нежно прикасаюсь к губам.

Люба поначалу сжимает их непримиримо, но потом с тихим вздохом приоткрывает и пускает мой язык.

Какое-то время кайфую, нацеловывая Любу до беспамятства. Это вместо анестезии, потому что дальше я продолжаю серьезно:

— Но давай без иллюзий — я не парень для «долго и счастливо». Ты сама первая сбежишь, когда я на вахту уеду. Я полгода там, ты здесь, на «материке». Скандалы, интриги, расследования. Уже было. Не раз.

Но что-то подзуживает внутри. Рискнуть, попробовать.

А что пробовать? — обрываю сам себя. — Чтобы через полгода снова эти глаза, полные упрека и слез: «Ты опять уезжаешь...»

И еще и сказано будет так, будто я бросаю ее на произвол судьбы.

Я же уже проходил через это. С Верой. С Надеждой. Да со всеми, кто думал, что из меня получится примерный семьянин.

Нет, ну серьезно, кто вообще придумал, что я должен быть постоянным?

А я… блять, я, может, как эти

Люба... Любовь.

Красивая, горячая, упрямая и даже местами дико бесячая.

Она же создана для этого сраного «долго и счастливо, в болезни и здравии».

У нее же на хорошеньком лбу написано, что она вся до ужаса правильная.

С ней нельзя вполсилы.

Но ведь начнется: «Демьян, давай съедемся?», «Дёма, а когда свадьба?», «Дем, а давай ребеночка сделаем?»

А потом я уеду на вахту, а она будет звонить сто раз на дню и писать каждые пять минут: «Сложно ответить? Почему трубку не берешь?» И в итоге или сама сбежит, или я сдохну от этого блядского цирка.

Нет, уж лучше честно.

Люба резко отталкивает меня руками в грудь, глаза горят:

— То есть тебе вообще плевать, что я чувствую?

— Плевать? — хватаю её за руки, прижимаю к себе. — Если бы это было так, я б сейчас не стоял тут, как дебил, и не объяснял очевидные вещи. Я предлагаю «горячо и трахательно» здесь и сейчас, а не страдания в переписке через три месяца. Ферштейн?

«Горячо и трахательно» — это я могу. А все остальное...

Да хуйня все это. Не для меня эти заморочки.

Люба закусывает губу, смотрит в пол. Потом вдруг поднимает взгляд — и в нем уже не злость, а что-то такое, что я не могу распознать.

— Ладно. Договорились.

— Вот и умница, — целую ее в аккуратный носик, но тут же добавляю: — У меня только один вопрос… Твой женишок. Он точно в курсе, что ты тут со мной в «горячо и трахательно» играешь?

Люба открывает рот, но в этот момент раздаётся резкий стук в дверь.

Глава 50. 25 переселенцев

Демьян

— Это что ещё? — удивленно провожаю взглядом Леонида, несущего в руках инкубатор.

Тот самый, который я вчера самолично и купил.

Люба вдруг виновато поджимает губы.

— Можно они побудут пока у тебя? А то у меня пробки выбивает постоянно! Они просто полежат у тебя… тихо-тихо.

Не знаю, чего хочется сделать больше: отшлепать или зацеловать.

Но черт возьми… Как она умудряется одновременно бесить и сводить с ума?

— Ну вот! Двадцать пять переселенцев наконец обрели дом! — В кухню вплывает — или лучше сказать, вкатывается? — Станиславская.

— А мамочку мы так и не нашли. А вдруг она там где-то замерзает? — Люба делает грустные глаза, и я уже заранее знаю, о чем она будет просить.

— Спокойно, Люб, забилась скорее всего в какую-нибудь дыру и снесла еще десяток таких же… — кивком головы указываю на инкубатор, оккупировавший широкий подоконник.

— Найдем, суп сварим, — согласно гудит Леонид, показывая зачатки юмора.

— Ой, а это что такое? Блины!? — Лика радостно хлопает в ладоши и усаживается за стол.

— Ты бы поаккуратней с едой, — советую, наблюдая как Люба хлопочет вокруг подруги. — Тебя и так уже разнесло…

Лика перестает жевать, и мне достается снайперский взгляд и тихое «идинах», сказанное одними губами.

Закатываю глаза. Еще одна ведьма!

— Лёня, клубники хочу! — верещит сердито Лика, расправляясь с очередным блином.

— Так это… Анжелика Васильевна, зима же, нету, — Леонид разводит виновато руками.

Люба тихо прыскает от смеха.

— В магазине есть, Лёнь, — спокойно, как тупому, разъясняет Станиславская. — Метнись, купи беременной женщине килограмм.

— Так ведь нельзя столько-то, — начинает спорить этот несчастный человек, но Лика взмахивает блином, как волшебной палочкой и вопит:

— А я хочу!

— Понял! — Лёня едва не пятками щелкает и выходит за дверь.

Да уж, не хотел бы я оказаться на его месте.

Кидаю взгляд на притихшую Любовь, а в голове почему-то картинка, как она босая и беременная на кухне уплетает арбуз… в три часа ночи… в январе.

И почему-то это не вызывает во мне неприязни.

Натягиваю куртку и в коридоре меня ловит от Любы ровное:

— Куда ты?

Притягиваю ее к себе за футболку и целую в сладкий рот.

— Искать твою пропажу. Вы пока посидите, пошепчитесь о своем, о девичьем. Поговорите о том, какой я чудесный…

— И не надейся, Морозов! — доносится с кухни довольный голос Лики. — Мы со всеми подробностями обсудим, какой же ты редкостный долбое…

С кривой ухмылкой захлопываю за собой дверь.

Вот же язва! Испортит мне Любу.

Покачав головой, отправляюсь на поиски курицы.

Первым делом проверяю места рядом с домом тетки. Заглядываю в каждую щель в сарае, проверяю баню и даже деревенский сортир.

Следующий пункт — мой двор. И там я тоже тщательно обыскиваю все возможные нычки и норы.

Ни следа. Эта чертова курица явно прошла курс спецназа и теперь умело сливается с местностью.

БабНюра только качает головой на мои расспросы:

— Нет, Демьянушка, не пробегала. Я бы заметила… А чего это у вас за гости такие пожаловали? Мордоворот такой ходит бритый и с ним такая… — Показывает руками живот. — Беремчатая.

БабНюра бдит!

— Лика это. Ну Станиславская, подружка Любина, — поясняю.

— А-а-а. Не признала я ее! А то гляжу, гляжу! Ходит какая-то странная, все время телефоном то на себя, то вокруг себя тычет. Болтает, смеется сама с собой… Она часом умом не повредилась?

И то, с каким пытливым взглядом посмотрела на меня бабНюра, подсказало, что эта не единственная версия доморощенного конспиролога.

— Не, нормально там все с головой, бабНюр. Это она снимает все вокруг…

— Зачем это? — всплескивает руками, как птица. — Шпиенит, штоли? Али тоже, как Люба, фенисистка?

Давлю смешок и вздыхаю:

— Хуже, бабНюр. Блогерша она!

Дома слышу голоса, доносящиеся из гостиной, и надежда, что Станиславская укатилась обратно к Любе в дом, тает как снег на моих ботинках.

— Лёню не видел?

— Нашел Галину Зинаидовну?

Одновременно спрашивают меня с порога. Люба на диване обнимается с ноутом, Лика — в кресле с животом.

— Нет, на оба вопроса, — отвечаю и подхожу к Любе.

— Сделать тебе чаю? — предлагаю, ласково касаясь ее щеки.

— Лучше кофе, — просит, не отрываясь от экрана.

— Эй, а мне!? — требует Лика.

— Ты и так похожа на водяного, разве что только не булькаешь, — подкалываю.

— Ха-ха, очень смешно, Морозов. Ну так что там с чаем?

— У тебя же есть личный паж, вот им и командуй.

Под шипение Станиславской ухожу на кухню. И делаю кофе для Любы и слабый чай для второй заразы. Себе бы я коньяка грамм пятьдесят бы сделал, но еще не вечер…

Возвращаюсь с кружками в гостиную. Люба тихо благодарит за кофе и снова склоняется к клавиатуре.

Это вообще нормально — столько писать в день? У меня бы уже глаза в

Станиславская жмурится, попивая чай из своей чашки и хитро на меня поглядывая.

Идиллия, мать ее.

Решаю затопить камин, когда Лика громко ойкает и хватается за свой живот.

— Что такое, толкается? — Люба отрывается от ноута.

— Нет, кажется… — Лика стискивает подлокотники кресла и выдыхает: — Кажется, я рожаю!

Глава 51. Мы рожаем!

Любовь

В салоне машины сгусток напряжения. И это я сейчас не про Лику, а про себя.

Черт возьми, ну почему Демьян так уверен, что я не смогу ждать? Что я начну «выносить мозг», как все его бывшие?

Как будто я не понимаю, что такое вахта, и каково это — месяцами жить без человека.

Но нет, Демьян уже все решил за меня: Люба не выдержит, Люба начнет ныть, Люба — слабачка!

Как же это бесит!

Я сжимаю кулаки на коленях, глядя в окно.

Лика на заднем сиденье пыхтит, как паровоз, а Демьян так давит на газ, что еще немного — и вот-вот взлетим.

— О-о-о-о-о! — Лика вдруг выгибается и хватает меня за плечо. — Люб, если я умру, передай этому козлу, что я его ненавижу!

— Я надеюсь, ты сейчас не обо мне? — произносит Демьян, резко обгоняя грузовик.

— Надейся! — Лика, раздувая щеки, бросает на него яростный взгляд. — Все вы мужики одинаковые! Ваше дело маленькое — вынул, сунул, и… и свободен!. А мы потом вынашивай, рожа-а-а-й! А у вас… уф-ф-ф… у вас даже соски бесполезные-е-е!

Я хочу засмеяться, но внутри все сжалось от тревоги. Смотрю в приложение, отсчитывая километры до конечной точки маршрута.

Демьян бросает на меня быстрый взгляд, будто проверяя, не собираюсь ли я тоже начать орать.

О нет, я приберегу это на потом. Сейчас важны только Лика и малышка!

— Держись, мы почти приехали! — подбадриваю, мысленно торопя Демьяна.

Но мы и так несемся с явным превышением скорости.

— Ф-у-у-у. «Почти» — это сколько?! — Лика кривится от боли и хватается за живот. — Пять минут? Десять? Потому что у меня ощущение, что ребенок уже вылезает!

— Потерпи, — спокойно говорит Демьян, утапливая педаль газа, двигатель ревет.

Лика что-то невнятно бормочет в ответ, а потом новый вой заглушает все.

Приемный покой роддома встречает нас ярким светом и равнодушной медсестрой.

— Муж с нами? — бросает она, быстро заполняя карточку.

Демьян застывает с глупым выражением лица.

— Эм… я не муж… я…

Медсестра пожимает плечами:

— Мне без разницы, папаша. Так что, мы рожаем или как?

— Нет! — Демьян даже делает шаг назад.

И тут Лика вцепляется в его руку мертвой хваткой:

— Да! А Люба встретит Германа!

— Что? Да ты с ума сошла, женщина?!

Надо отдать должное — Демьян даже не поморщился, хотя я видела с какой силой подруга вогнала в него ногти.

Мне кажется, что в таком состоянии с Ликой бесполезно спорить.

— Может, проводишь, Дём? — предлагаю примирительно.

— Ты хоть понимаешь… — начинает он, но медсестра уже распахивает дверь, а Лика, стиснув зубы, тащит за собой Демьяна.

Он оглядывается на меня с выражением человека, которого ведут на расстрел.

Я остаюсь в коридоре и вдруг издаю тихий смешок.

Вот так вот, Демьянушка.

Живешь себе, в ус не дуешь. По утрам голышом бегаешь и ледяной водой обливаешься. На вахте северное сияние разглядываешь. В бане тощих Ульянок тискаешь. Обижаешь маленьких Любочек.

А потом жизнь просто берет и и нагибает тебя ра… в смысле, затаскивает тебя в родзал.

Глава 52. Увлекательный аттракцион

Любовь

Тишина в приемном покое давит.

Демьян сидит, развалившись на пластиковом стуле, и щелкает пальцами.

Я украдкой смотрю на него. Он вернулся спустя десять минут и был непривычно задумчив.

Очень хотелось съязвить, что его в будущем тоже ждет подобный квест… но моя бравада быстро сдулась, как только я вспомнила его слова.

«Ты правда думаешь, что я не смогу ждать?»

Этот вопрос на репите крутится и крутится в голове.

Все во мне свербит и зудит устроить маленький скандальчик, но не время и не место.

Демьян вдруг ловит мой взгляд, и столько в его глазах недосказанного, а еще мне мерещится в коньячном омуте тень надежды, что у нас все получится.

Но стоит ему разорвать контакт, как наваждение схлопывается со звуком лопнувшего мыльного пузыря.

Пшик! — и все.

— Люб, — начинает Морозов, но тут дверь распахивается, и энергичной походкой внутрь врывается мужчина — высокий блондин слегка за сорок с поджатыми губами.

На черном пальто тают снежинки, в глазах сталь.

Следом за блондином внутрь вваливаются два шкафа в черных костюмах с прозрачными сумками в руках.

Эти двое — ну вылитый Лёня! Плечистые, накаченные горы мускулов. Только вместо простоватого выражения на лицах у этих терминаторов застыло «не подходи-убью».

Особенно колоритно это смотрелось в компании с разноцветным содержимым сумок.

Я бы обязательно скаламбурила что-нибудь по этому поводу, но рядом ощутимо напрягся Демьян.

Да и вообще, с появлением этой троицы концентрация тестостерона в помещении резко увеличилась, и мне срочно захотелось на воздух.

Блондин, просканировав помещение цепким взглядом и отметив наше присутствие поднятием одной брови, проходит туда, где за столом сидит медсестра.

Терминаторы аккуратно составляют сумки на тележку и молча застывают рядом.

— Он? — разлепляет губы Демьян, и я киваю.

Не сложно догадаться, кто к нам пожаловал. Герман — тот самый меценат, владелец заводов и пароходов, почти депутат с одним мандатом, а ныне заботливый муж и папочка Вареньки.

В подтверждение моих догадок входная дверь в очередной раз хлопает, и появляется Лёня… с клубникой в руках.

— Герман Ильич?.. — начинает он, и Демьян кивает головой в сторону коридора:

— Там.

— А Анжелика Васильевна?..

— Тоже.

— Рожает? — Лёня озирается по сторонам, прижимая к себе упаковку клубники так, будто это его дитя.

«Нет, блин, в гости заехала!» — хочется схохмить, но двое серьезных дядек в пиджаках и с одинаковым выражением терминаторов на лицах сдерживают мою придурь.

Пока Демьян спокойно и обстоятельно отвечает на вопросы Лёни, я гипнотизирую стрелку часов.Через полчаса возвращается Ликин муж.

Бледный, в накинутом на широкие плечи больничном халате он уже не кажется таким властным.

Идеальная рубашка измята и, кажется, лишилась пары пуговиц. В глазах изморозь сменилась тревогой и растерянностью.

— Вы Люба? — обращается он ко мне.

— Да, — отвечаю я.

— Лика там… просит вас побыть с ней, — Герман присаживается рядом с Демьяном.

Мужчины обмениваются короткими рукопожатиями.

— Она меня выгнала, — сообщает Герман. И голос его звучит даже чуточку обиженно.

— Сказала: «В следующий раз сам рожать будешь». И попросила… — он смотрит на меня, —

Встаю и спокойно прохожу к двери, на пороге оборачиваюсь.

Картина маслом: сидят две кручины и рядом застыли три дуба.

Вид растерянных мужиков будит во мне желание ехидно заржать.

Вот так-то!Это вам не штуцерами меряться! Тут женщины ежедневно показывают самые настоящие чудеса и совершают подвиги!

Воодушевленная и заряженная иду по коридору, надеваю халат и захожу в бокс.

И тут мое воодушевление немножечко сдувается, а на смену ему приходит кисленький страх.

Лика в безразмерной ночнушке, вся опутанная какими-то проводами и широкими резинками сидит на огромном фитнес-мяче и смотрит на меня мрачнее тучи.

— Ну как ты? — спрашиваю, закусив губу.

— Все бесит, — отзывается хрипло. — Лежать надоело, стоять не могу, сидеть уже тоже… Хочу домой и сладкого!

Я не могу сдержать улыбку, вытаскивая из кармана батончик шоколада.

— Моя богиня! — Лика разрывает обертку и жадно кусает.

Пока подруга жует свой допинг, оглядываю бокс: куча аппаратуры, мониторчики что-то пищат и пишут, огромная джакузи наполнена водой, в углу какое-то странное приспособление, похожее помесь тренажера и стульчака.

— Это для вертикальных родов, — Лика правильно истолковала мой взгляд.

— Эм, это как? — подхожу ближе.

— Потом узнаешь, — хмыкает она. — Как там этот гад Градов?

— М-м-м, переживает, — дипломатично отвечаю о состоянии Германа. — Может, ты зря его выгнала? Давай, я позову его?

— Нет! — Лика злобно подпрыгивает на мяче. — Опять придет, будет тут командовать. Медсестры от него уже шарахаются, а он заладил «сделайте что-нибудь». А уж после того, как он сказал: «Дыши, солнышко», я поняла, что сейчас его сейчас придушу.

Я смеюсь и присаживаюсь на стул рядом.

— Ну хоть не «зайка».

— Он и это говорил!

За дверью вдруг раздается вопль, и я испуганно вздрагиваю.

— Соседка моя, — быстро говорит Лика и тихо признается: — Мне страшно, Люб.

Я беру ее за руку.

— Ты справишься, Лик. Я верю в тебя.

— Ну да. Как сказал акушер: «Обратно-то уже не отыграем, рожаем и радуемся жизни», — она хмуро сжимает кулаки. — Вот рожу, потом убью Германа и уж после порадуюсь.

— Скучать ведь будешь, — поддразниваю я.

— Это точно… ой, начинается! — Лика кривится от боли, монитор истошно пищит, а в палату заходит медсестра.

Когда через шесть часов истошных криков, угроз в адрес всего мужского рода и обещаний «никогда больше не заниматься сексом» наконец раздается пронзительный детский плач, я почти падаю от усталости.

В мозгу прочно укоренилась фраза из песни: «Это был увлекательный аттракцион…»

Мне кажется, я всю ночь грузила вагоны, руки до сих пор дрожат, когда выхожу в коридор.

Там уже расхаживает в нетерпении новоявленный папаша — ну кто бы сомневался, что он сюда не пройдет.

— Как она… они? — бросается ко мне.

Но прежде, чем я успеваю ответить, из бокса выходит акушерка и выкатывает колясочку с завернутым в пеленки комочком.

— Градова? Ну тогда пойдемте, папочка, знакомиться, — объявляет она и всовывает в руки Германа кряхтящий сверток.

Тот неловко берет ребенка, но акушерка быстро поправляет руки в подобии колыбели.

— Ну привет, красавица, — Герман с затаенной нежностью смотрит на личико своей дочери, а я улыбаюсь, и даже кажется, что усталость отступила.

Малышка, сейчас больше всего похожая на кабачок, очень внимательно вглядывается в лицо Германа, а потом забавно выворачивает нижнюю губешку… и издает сердитый вопль.

— Вылитая мама, не успела на свет появиться, а уже что-то требует, — с умилением говорит Герман.

А я прикусываю губу, стараясь не засмеяться, вспоминая, как Лика потребовала сделать не менее сотни кадров с Варюшей.

Глава 53. Давай попробуем!

Любовь

Деревня встречает нас тишиной и морозом.

В доме Демьян первым делом растапливает камин, а я иду выгулять заскучавшего Кинга.

Не успеваю отморозить себе нос, когда Морозов выходит во двор и молча забирает у меня поводок.

— Иди отдохни, мы тут сами управимся, — подталкивает меня в сторону крыльца.

В его голосе я слышу ту же усталость, что чувствую сама.

Благодарно улыбаюсь и, едва переставляя ноги, плетусь к нему домой.

В камине огонь трудолюбиво пожирает поленья, наполняя комнату уютным треском. Тени на стенах рисуют таинственные узоры.

Присаживаюсь на диван и смотрю на танец языков пламени.

Сегодня случилось самое настоящее чудо.

Было очень страшно, волнительно, но оно стоило того.

Маленькая жизнь пришла в этот мир, чтобы сделать его чуточку лучше.

Чувствую теплую тяжесть под ребрами — будто внутри поселилось что-то важное и хрупкое.

Прижимаюсь щекой к подушке и незаметно для себя проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от того, что затекла рука. Неловко вытаскиваю конечность из-под себя и бросаю взгляд на спящего в кресле Демьяна.

Мягкие блики живого огня сглаживают черты его лица, делая беззащитнее.

«Я люблю его» — вспышкой проносится в голове.

Мое сердце пропускает удар, а потом ритмично и уверенно отбивает «люб-лю».

Люблю. Глупо. Безрассудно.

И даже вопреки. Вопреки тому, что по его мнению мы не способны вместе создать что-то такое же прекрасное, как маленькая Варя.

На глаза вдруг наворачиваются слезы, в носу щиплет. И я поспешно стираю влагу в уголках глаз.

Моя возня будит Демьяна.

— Уже не спишь?

Глупый вопрос. Но я просто на него киваю, пока не способная обрести голос.

Демьян встает с кресла и присаживается ко мне.

— Чего слезы льем?

От него не укрывается мой расстроенный вид.

И я лгу:

— Это я от счастья.

Или не лгу. Я рада за подругу.

— Тогда предлагаю обмыть пяточки, — с этими словами Морозов скрывается из гостиной, возвращаясь уже с бутылкой шампанского, двумя бокалами… и клубникой!

— Лёня отдал, — хмыкает и верно понимает мой взгляд.

Я сижу, поджав ноги, и смотрю, как Демьян снимает фольгу и скручивает мюзле. Пробка вылетает с глухим хлопком, пена медленно с шипением заполняет бокалы.

— Ну, за Варвару Германовну!

— За нее.

Хрусталь мелодично звенит, когда мы тихонько чокаемся.

Я пригубливаю шампанское и заедаю кислинку сладкой ягодой.

Смотрю на огонь в камине, а потом на его отблески в Демьяновых глазах.

Он ловит мой взгляд, топит в своей нежности, снова сбивая меня с настроя «просто друзей».

В голове шумит, пузырьки щекочут нёбо и пощипывают язык.

«Как мне вести себя дальше?» — гадаю, пряча невысказанный вопрос за ресницами.

А потом Демьян ловко перехватывает мой опустевший бокал и ставит его на стол.

Мои пальцы оказываются в плену его ладони.

— Ледяные… Замерзла?

Демьян перебирает нежно каждый пальчик.

— Нет, — выдыхаю, млея от этой ласки.

— Врешь.

И снова этот горящий взгляд.

Он растирает мою ладошку, согревает горячим выдохом, и от этого простого жеста у меня у

— Люб… — Демьян говорит тихо, только для меня.

Я не дышу.

— Ты сегодня настоящий герой. Даже ни разу в обморок не хлопнулась…

Я фыркаю, бью его по плечу, но он уже тянет меня в объятия.

От него пахнет антисептиком, дымом, морозом и чем-то еще — таким родным, таким притягательным, просто «им».

Демьян больше не хохмит, а я слушаю стук его сердца.

Тишина между нами теплая, живая.

Не та тяжелая, что давила в приемном покое, рожденная из его самоуверенности и моей обиды.

Отрываюсь от груди и смотрю на его профиль в свете огня — скулу, линию подбородка, шрам над бровью, который он получил бог знает где.

— Давай попробуем, — вдруг тихо произносит Демьян.

Я замираю.

— Что... попробуем? — лепечу непослушными губами.

Он поворачивается ко мне. В темноте его глаза — как два уголька, мерцающих отблесками огня.

— Быть вместе. По-настоящему.

Я резко выпутываюсь из объятий и одним махом осушаю бокал.

Шампанское внезапно кажется кислым, а мои пальцы дрожат.

— Но ты… ты же сказал, что у нас нет будущего! — прорывается из меня обида.

Демьян встает и вышагивает передо мной, ероша волосы на затылке.

Я слежу за каждым его шагом с нарастающим напряжением.

Полено в камине издает громкий треск, искры летят во все стороны. Я вздрагиваю, потому что сама готова заискрить, как бенгальская свеча.

— Черт, — Демьян присовокупляет парочку ругательств позабористей. — Это какой-то лютый пиздец… Как дети, ей богу. Люблю-не люблю…

— Дём, — тихо зову.

Я хочу сказать, что не нужно.

Если он не готов, мне хватит и просто быть с ним рядом столько, сколько мы сможем… или до того момента, пока я не захочу его прибить и закопать в сугробе.

— Бля, что ж так сложно-то все!.. — психует, трет лицо, а потом хватает меня за плечи. — Нравишься ты мне, Очкастая! Поняла? Очень. Блять. Нравишься!

— Не называ… — начинаю возмущенно, но он не дает договорить.

Выходит из гостиной, чем-то шуршит в прихожей и возвращается с телефоном. Сует мне в руки

— Звони!

— Кому? — оторопело смотрю на Демьяна.

Его решительный взгляд и упрямо выдвинутая челюсть сбивают меня с толку.

— А за кого ты там замуж собралась? — шипит язвительно, прожигая меня глазами до самого нутра. — Звони! Пора уже поставить гребаную точку над «i».

Сглотнув, набираю номер, который знаю наизусть.

Ой, мамочки, что сейчас будет!

Глава 54. Развод

Любовь

Я открываю рот, закрываю. Демьян стоит передо мной, напряженный, как струна.

Гудки идут.

— Алле, — наконец раздается в трубке. Судя по хриплому голосу, Тим явно спал.

Я делаю серьёзное лицо и начинаю спектакль:

— Майкл, это я, Люба... Нам нужно поговорить.

— Какой еще Майкл? Люб, ты там совсем допилась? — брат мгновенно просыпается.

— Я не могу выйти за тебя, — продолжаю, прикусив губу.

На другом конце провода — театральная пауза, а следом громкий смешок:

— Ага, понял! Ты уговорила в одного теткину самогонку? — издевается Тимка.

Демьян напряженно следит за моим лицом, пока этот мелкий поросенок ржет над попавшей в замес старшей сестрой.

— Нет, дело не в тебе, а во мне. Поверь, так будет лучше! — добавляю трагизма в голос.

— О боже... — брат уже откровенно стебется. — Кому мне тогда вызывать дурку? Моя сестра сошла с ума! Как же я буду без тебя?

Я кусаю губу, чтобы не рассмеяться:

— Ты справишься, Майкл. Все будет хорошо.

— Но я так привык! — ноет Тимоха. — А кто теперь будет говорить мне, что я маленький говнюк?

И ржет ведь! Ух сейчас бы уши ему открутила!

Демьян хмурится:

— Он что, рыдает там?

Я прикрываю трубку:

— У него истерика... тонкая душевная организация.

Демьян на это хмыкает, а потом тянет руку:

— Может, я с ним поговорю?

Я отстраняю аппарат:

— Нет уж, ты свое дело сделал!

Все пора заканчивать этот балаган. Тимоха, услышав голос Морозова, фыркает в трубку:

— Ну ты и лиса, систер! Мужик-то хоть нормальный?

Стрельнув взглядом в сторону Демьяна, отделываюсь односложным:

— Да.

Тимошка не унимается:

— Я умру без твоих нотаций!

— Привыкнешь, — цежу я сквозь зубы, умоляя брата заткнуть свой фонтан красноречия.

— Никогда! — брат вздыхает. — Ладно, будь счастлива, интриганка!

— Прощай, — говорю я и сбрасываю вызов.

Возвращаю телефон. Демьян мельком бросает взгляд на экран и убирает смартфон в карман. Смотрит на меня оценивающе:

— Ну что, свободна?

— Совершенно, — киваю я, стараясь сохранять серьезность.

Демьян делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. Его руки на моей талии. Лоб, прижатый к моему.

— Отлично. У меня только один вопрос…

Выжидающе смотрю в его глаза.

— Ты обмолвилась, что твой жених из Европы… — Морозов задумчиво трет подбородок, а я задерживаю дыхание. — А позвонила почему-то на российский номер…

Упс!

Резко втягиваю носом воздух, щеки теплеют, и меня затапливает стыдом.

Надо же было так проколоться!

— Я… я… — запинаюсь, не зная, куда деть свои бесстыжие глаза.

— Развела меня, да? — Демьян вдруг стискивает мою талию руками и проходится щекоткой по ребрам.

И я не выдерживаю, начинаю громко смеяться.

— Ах-ха-ха-ха… пусти-и-и!.. А-а-а-а, щекотно-а-а-а!

Выворачиваюсь в его руках.

— Кому звонила, а? — Морозов, посмеиваясь, продолжает меня истязать. — Как лоха меня сделала!

— Н-не… не делала-а-а-а, — верещу. — А-а-а, я сейчас описаюсь!

После этих слов Демьян меня резко отпускает, а потом прижигает мне по заднице ладонью:

— Врушка, Тишина! Какая же ты врушка!

Дышу как паровоз, внутри булькает смех вперемешку с икотой.

— Я… ик… я не специально. Ты… ик… ты меня просто так бесил, что я… ик… решила тебя проучить!

Сбегаю от Морозова на кухню и долго пью воду мелкими глоточками. Возвращаюсь в гостиную с виноватым видом.

Демьян задумчиво оглядывает меня, сидя в кресле.

Топчусь у входа. Блин, ведь знала, что могу проколоться.

— Так по-дурацки получилось… прости, Дем, — шепчу покаянно.

— Иди сюда, горе луковое, — он манит меня пальцами.

Мотаю головой.

— Иди-иди, я больше не буду тебя щекотать.

Показательно тру пострадавшую задницу.

Демьян хмыкает:

— А вот этого не обещаю. Ты как что-нибудь выкинешь, так сразу хочется отшлепать хорошенько. Иди ко мне…

Я несмело приближаюсь к креслу, а потом оказываюсь на коленях у Демьяна. Он прижимает меня к себе, устраивая подбородок на моей макушке.

— Ты не сердишься? — роняю тихо.

Демьян громко вздыхает.

— Сержусь. Только мне могла достаться женщина с ебанцой.

Дергаюсь, но он удерживает меня на месте.

— Куда собралась? Я еще не все тебе сказал.

Его рука по-хозяйски ложится на мое бедро, сжимает, ведет выше. Дыхание мое учащается, когда под попой чувствую твердость. Пытаюсь аккуратненько подвинуться, но Морозов шипит мне на ухо:

Замираю в предвкушении. Одна часть меня очень хочет нарваться, другая… да, в общем-то, тоже не против.

— Прости меня, — прикасаюсь губами к его подбородку, веду по линии челюсти, балдея от колкости щетины.

— Кому хоть звонила? — бодает лбом мой висок, а следом целует.

— Брату.

— Следовало догадаться, — хмыкает, пробираясь пальцами к моей груди. — Больше никаких сюрпризов не будет?

Мотаю головой.

— Больше никаких.

— Отлично. — Выдох овевает мою щеку теплом.

Я греюсь в объятиях Демьяна, но кое-что меня все же беспокоит:

— Когда тебе обратно?

Он тут же понимает, о чем я.

— Через десять дней.

— Так мало!? — пищу и поднимаю голову от его плеча.

— Ну я же не думал, что найду тебя здесь.

И от этого простого признания в моем сердце просыпается вулкан. Он кипит, шипит и извергает из себя потоки горячей лавы, которая вмиг проносится по моим сосудам, отогревая каждый уголок, каждую клеточку.

Наполняя меня до краев счастьем!

— Я буду ждать! — обещаю, и я как никогда серьезна.

— Хорошо, — Демьян ласково целует меня в уголок губ. — Только учти, я там не на курорте. Метели, пурга, пришествие НЛО — связь не всегда стабильна. Я могу пропустить твой звонок, могу не ответить на смс, могу вырубиться на сутки после смены… Просто знай, что я там работаю, а не по бабам шляюсь, да и баб там…

— Морозов, заткнись! — Хватаю его за лицо. — Я же сказала. Я буду ждать.

Он смеется прямо мне в губы, и я расслабляюсь.

За окном падает снег.

Где-то там, в городе, Лика спит, прижав к груди крошечное теплое чудо. А здесь, в Лопухах, рождается что-то другое — пока еще тихое, несмелое, но уже настоящее.

И пусть никто не произносит это вслух… но здесь родилась наша любовь.

Глава 55. Отец с прицепом

Любовь

Мне снилось, что я бреду сквозь вьюгу и ледяной, обжигающий легкие снег… От суровой белизны вокруг слепило и вышибало слезы. Они замерзали на щеках, превращая мое лицо в странную маску.

Но такие мелочи меня сейчас не волновали. Я шла вперед, ведомая единственной целью — там, где-то за бураном, меня ждал Демьян.

И я шла, с каждым шагом приближаясь к своей цели. В какой-то момент вьюга поутихла, и я увидела впереди силуэт. Он медленно двигался мне навстречу.

Сердце затрепетало, загнанно забилось в клетке из ребер, посылая по телу волнение. Я ускорила шаг, фигура впереди тоже.

«Это он! Он!» — гремело набатом в ушах вместе с током крови.

Не сдержавшись, я побежала. Легкие обожгло колючим холодом, в боку закололо, но я летела стрелой, выпущенной из лука.

Моя цель становилась все ближе, он тоже сорвался на бег.

От улыбки корочка льда на щеках растрескалась, предвкушение скорой встречи дарило мне крылья. И я летела… летела…

А потом с размаху будто врезалась в прозрачную стену. Потому что наконец увидела, кто бежал мне навстречу.

Гигантское зеркало занимало весь горизонт. И в его спокойной глади отражалась только я.

Я. Вьюга. И никого вокруг.

Меня затопило отчаяние и я завыла, как дикий зверь…

— Тихо… т-ш-ш-ш, девочка моя, — пробивалось сквозь мои рыдания. — Это просто сон… не плачь…

Наконец я смогла разомкнуть слипшиеся от слез веки.

Темнота спальни, крепкие объятия сильных рук, уверенный и спокойный голос Демьяна — все это подействовало на меня, как успокоительное.

Всхлипы стали реже, и я смогла глубоко вдохнуть и развернуться лицом к Демьяну.

— Это просто сон? — прозвучала вопросительно, а потом громко всхлипнула, вжавшись в теплую грудь: — Я тебя никак не могла найти!

Демьян не стал смеяться надо мной, лишь крепче прижал к себе.

— Я никуда от тебя не денусь.

— Правда? — я вглядывалась в его сосредоточенное лицо, ища ответы, но вместо слов Демьян выбрал действие.

Склонился ко мне и приник к губам в требовательном поцелуе.

Со стоном я разомкнула рот и пустила язык. Сердце надрывно застучало, мои руки обвились вокруг шеи Демьяна. Я вся прижалась еще ближе, будто хотела в него вплавиться.

Его пальцы впились в мои бёдра с такой силой, что я знала — завтра останутся синяки. И мне понравилась эта мысль.

— Ты моя, — прошептал он, целуя шею. Не вопрос, не просьба — констатация факта.

Я ответила укусом в нижнюю губу, заставив его тихо застонать. Мне не хотелось сейчас нежности.

Демьян откинул в сторону одеяло.

Холодный воздух коснулся моей кожи, но тут же мужские ладони согрели меня — грубые, шершавые, знающие точно, где нажать.

С каждым касанием я все сильнее горела.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и его дыхание обожгло шею, губы скользнули по ключице, заставив меня выгнуться.

— Дема-а-а… — простонала, умоляя о большем.

Когда он вошел, у меня перехватило дыхание. Не от боли — от чего-то другого. От ощущения, наполненности, что все вдруг встало на свои места.

— Все хорошо? — прошептал он, и я только кивнула, боясь разбить этот хрупкий момент словами.

Демьян двигался медленно, глубоко, не сводя с меня глаз. И каждый толчок отдавался в теле фейерверками.

Я обняла его за шею, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с моим. В этот момент не нужны были слова. Только тепло его кожи, его запах, шепот дыхания...

Его ладони переплелись с моими, прижимая их над головой. Толчки стали резче, глубже, во мне нарастало напряжение.

Когда волна накрыла меня, я вцепилась Демьяну в плечи, чувствуя, как он тоже теряет контроль. Он кончил со стоном, прижав меня к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну.

Мы лежали, сплетенные, слушая, как бьются наши сердца.

Я еще плавала на волнах своего затихающего удовольствия, как меня догнала мысль о том, что на этот раз мы не предохранялись.

И я малодушно крутила ее в голове, как вдруг телефон Демьяна издал трель.

Одну, вторую…

Они посыпались градом, будто кто-то решил послать с десяток сообщений в мессенджер.

Я удивленно перевела взгляд на Морозова. Он с какой-то странной улыбкой смотрел на экран.

— Что? — не выдержала первой.

— Умный инкубатор только что оповестил меня, что я стал папой… — упало в тишине спальни, а я не сдержала смешка.

— Говорила мне мама, что надо подальше держаться от мужчин с прицепом… а тут их целых двадцать пять!

Демьян рассмеялся и повалил меня на простыни, а потом поцеловал меня так, что в глазах потемнело.

А где-то на заднем фоне

Глава 56. Тишина

Два месяца спустя

Любовь

Три дня тишины.

Не той уютной, когда за окном идет снег, а ты наблюдаешь за его торжественным шествием, завернутая в плед и с чашкой горячего шоколада в руках.

Эта тишина напрягала, давила на виски и заставляла по десять раз перепроверять телефон.

«Доставлено».

Последнее сообщение так и висит в чате с утра — обычное, бытовое: «Шел 90 день января. У нас выпал снег! Даже Кинг этому не обрадовался, и мы погуляли буквально 10 минут. Как у тебя дела?»

Ни ответа, ни даже синей галочки «прочитано».

Я щелкаю клавишами ноутбука, пытаясь вымучить из себя хоть пару строчек для нового романа.

Бессмысленно.

Героиня никак не хочет признаваться в любви главному герою — странное совпадение, не правда ли?

— Ну неужели так сложно мне ответить?! — ворчу в пустоту квартиры.

Тимоша после моего возвращения из деревни собрал вещи и переехал на съемную квартиру. Не один.

И я бы порадовалась за мелкого, если бы он не оставил на холодильнике записку: «Не скучай, старушка».

Старушку я ему еще не скоро прощу.

Тете Зине стало лучше, и ее отпустили домой. К тому моменту Галина Зинаидовна, явив миру чудеса куриной смекалки и навыки выживания в полевых условиях, вернулась в стойло.

Детей этой авантюристки мы презентовали тете Зине в коробке.

Проведя еще несколько дней среди уютных сугробов и деревенской неторопливой жизни, в город я уехала вместе с Демьяном.

Я отказалась менять жилье и переезжать к нему.

Глупо? Возможно.

Но какой в этом смысл, если я все равно буду одна.

Полгода вахты…

Прошло всего два месяца. Впереди еще четыре.

Я обещала Демьяну, что справлюсь. Мы ведь решили попробовать. А теперь Морозов игнорирует меня, и беспокойство по этому поводу уже давно зудит под кожей.

Всего пару слов можно было мне написать!

От негодования, поднявшегося в душе, сводит голодным спазмом желудок.

На кухне готовлю себе глазунью и кофе. Сервирую стол и, поддавшись порыву, поливаю растительным маслом и посыпаю солью кусок черного хлеба — слишком обильно, так, что первый укус, обжигающе-соленый, пощипывает язык. Второй — уже вприкуску с шоколадкой.

«Это называется гастрономическое безумие, надеюсь, не заразно?» — подколол бы Демьян, посмеиваясь в трубку.

Но он не звонит.

На глаза вдруг наворачиваются слезы, и я громко всхлипываю, доедая последний кусок своего гастрономического безумия.

Телефон вибрирует.

Сердце глупо подпрыгивает — но это всего лишь реклама.

От разочарования хочется со всей силы швырнуть смартфон в стену, но я гашу в себе этот порыв.

Новенький флагман мне подарил Демьян взамен моего, раскуроченного в неравном бою с овцой, и телефончик не заслужил такой участи.

Кинг под столом громко вздыхает.

Маюсь от неясной тревоги весь день. К вечеру голова уже раскалывается от боли, и я стелю постель.

Проваливаюсь в поверхностный сон, всхлипывая в подушку.

Боже, какая я стала плакса!

К четырем утра раздается звонок.

— Черт, прости, Люб. Буран, связь отрубило начисто… Я полдня из вагончика на сосну залезал… — Демьян шепчет хриплым от усталости голосом, а я прижимаю телефон к щеке и ловлю каждое его слово.

Снова хочется плакать. Но на этот раз от счастья.

Глава 57. Часики тикают

Любовь

Родительская кухня пропахла жареным луком и лавровым листом.

Мама, помешивая лопаткой гуляш, бросает в кастрюлю мелко нарубленный чеснок и колкие фразы в меня:

— Ну сколько можно ерундой заниматься? То безработная сидишь дома месяцами, то теперь от телефона не оторвать? Сколько еще бобылихой бегать будешь?

Я ковыряю вилкой в тарелке, чувствуя, как под ложечкой сводит от запаха тушеного мяса. От него свербит в носу, а к горлу подкатывает тошнота.

Сглатываю вязкую слюну и цежу сквозь зубы:

— Я не одинока.

— Ну да! Какая дура будет с мужиком смсками перекидываться? Тебе уже двадцать семь, Любка, не девочка уже!

— Это называется отношения, мам. И при чем тут мой возраст?

— А при том! При том, что я внуков уже хочу! — мама сердито сверлит меня своим профессиональным взглядом инквизитора. — А ты вон… в ждуню играешь.

Морщусь.

Боже, откуда она берет эти выражения?

— Я за твоего отца пошла, когда только-только в институт поступила! И все успевала! И тебя родила, и диплом защитила с отличием!.. — мама «села» на своего любимого конька.

Дальше будет про тяжелые ночи и мои детские болезни, работу, Тимошку…

Тру виски, задаваясь вопросом — на кой ляд я поддалась маминым уговорам и приехала?

Папа поглядывает на нас поверх газетки, но в мамин монолог не лезет.

— … да и какие это отношения? — мама фыркает. — Женились бы, детей рожали… А все играетесь! Доиграешься, поздно будет!

— Мам, ну ты чего завелась? — стараюсь говорить миролюбиво, но внутри меня распирает.

— У теть Сони Катька уже третьего родила! А ей всего двадцать пять!.. — мама всплескивает руками и с лопатки слетает жирная капля, падая аккурат на экран моего смартфона.

Стираю ее салфеткой и зачем-то говорю:

— Детей и в сорок рожают…

Ой, зря. Потому что маму сразу взрывает:

— Ты что до сорока ждать собираешься?! Часики-то тикают, Люба! Антон, ну ты хоть ей скажи!

Папа делает вид, что не слышит мамин вопль. Но я знаю — слышит, просто никогда с ней не спорит.

Мама за это с гордостью всем подружкам говорит, что они живут с отцом душа в душу.

А я все чаще думаю, что папа просто не хочет каждый день скандалить по любому поводу.

Лучшая тактика — притвориться мертвым.

Телефон наконец вибрирует.

Демьян.

«Как ты там?»

Глупо, но от этих простых слов в груди теплеет.

«Я у родителей. Скучаю», — пишу и тут же добавляю: «Ты меня любишь?»

Карандашик водит по строчкам. Долго. Слишком долго.

«К чему этот вопрос?»

Вздрагиваю, как будто меня облили ледяной водой. Внутри расползается колкий лед, сводя холодом живот.

— Помяни мое слово, так семью не построишь! Что за отношения за тысячи километров? — мама язвительно подливает масла в огонь.

Демьян больше ничего не пишет. И это добивает.

Меня вдруг накрывает мощной волной тошноты, и я вскакиваю из-за стола, роняя салфетку.

— Всё, я поехала.

— Куда ты на ночь глядя, а беляши с мясом, а гуляш я кому варю? — кричит мне вслед мама.

«Да к черту твой гуляш!» — хочется заорать, но я лишь хлопаю дверью громче, чем нужно.

Не

* * *

Дома открываю банку соленых огурцов — презент от тети Зины.

Вылавливаю из рассола крошечные огурчики прямо пальцами.

Хрущу вперемешку со слезами и пишу Демьяну.

«Знаешь, ты был прав! Это была ошибка! Чудовищная ошибка — соглашаться на отношения. Потрахались и разошлись — отличный вариант! Так что можешь считать себя свободным!»

Слезы капают на экран, но я зло стираю их, смотря, как сообщение доставлено и прочитано. Демьян тут же начинает что-то писать, но я просто выключаю телефон.

Не буду читать! Я все сказала!

Сердце болит, лупя в ребра со всей силы. Прикусываю губу, сдерживая громкий всхлип.

Я же знала, что так будет. Зачем согласилась?

— Вот и вся любовь, — шепчу, обнимая колени.

Слезы катятся градом. Кинг тычется мордой в лицо, скулит, а потом касается мокрым носом моей щеки. Но даже это не может развеять тоску.

Ложусь спать с мыслью, что завтра все будет по-другому.

Глава 58. Любовь и Йети

Меня выдергивает из сна резкий звонок в дверь.

Пять утра.

— Кто там?! — кричу, запахивая халат и касаясь пальцами замка.

— Открывай, Очкастая! — слышится хриплый голос за дверью.

Сердце замирает. Не может быть!

Распахиваю дверь — и вот он. Демьян. Злой как черт, с помятым лицом, заросшим густой бородой, и с огромным пакетом в руках.

— Ты?.. — слетает с губ, а меня уже выпрессовывают в стену.

Родной запах заполняет ноздри, и я жадно его втягиваю, чувствуя, как Демьян грубо тянет за узел халата.

— Какого хрена, Люб?! — перебивает он, распахивая полы халата и жадно оглядывая мое тело. — Чо за хуйню ты мне написала?! Свободен, блять?! Сто раз обсуждали…

Не переставая ругаться, Демьян скидывает куртку, обувь, стаскивает свитер, пропахший железом и потом.

–...я, блять, ей пишу, звоню, а абонент, сука, не доступен.

Следом летят джинсы и трусы. Меня подхватывают на руки, и мои пальцы сами без команды вцепляются в широкие плечи.

— …пришлось сорваться с вахты, наврав начу, что у меня тут вопрос жизни и смерти!

Мои лодыжки скрещиваются на пояснице, а я послушно подставляю шею под жалящий укус. Мурашки бегут по спине, когда борода щекочет нежную кожу.

Демьян, чертыхаясь, проходит в кухню и усаживает меня на стол, на котором сиротливо стоит банка с огурцами.

Ягодицы обжигает холодом столешницы, вздрагиваю и шепчу:

— И он тебе поверил?

Громко ахаю, когда Демьян рывком входит в меня, заполняя до упора.

— Я умею быть убедительным, — шипит мне зло, а потом начинает размашисто двигаться. — Придумала ведь!.. Мозгоебовна! Люблю! До чертиков.

Нам хватает пары минут яростных толчков, чтобы улететь к звездам и разделить космос на двоих.

Прижимаюсь к влажной груди Демы, дышу загнанно и не могу не улыбаться.

И в этот момент уже не важно, что у нас нет будущего. Потому что сейчас Демьян здесь. Со мной.

— Ну что, Очкастая, передохнула?

Морозов размазывает ладонью семя по моему животу.

— Не называй меня так, — вяло огрызаюсь, разглядывая родное лицо.

Мне даже нравится эта борода, и я подумываю, как попросить Демьяна не сбривать ее.

Под глазами Демы залегли тени, и я чувствую за собой вину. Он примчался ко мне, бросив все…

— Хорошо, Любовь Мозгоебовна, пройдемте тогда…

— Куда? — лепечу растерянно.

— В спальню. Буду уму разуму тебя учить, как в блок меня кидать…

Прежде чем я успела пикнуть, он перекидывает меня через плечо, как мешок картошки. Голова кружится от резкой смены положения.

Не успеваю возмутиться, как по заднице тут же прилетает шлепок.

— Ай! — пищу, и получаю по второй ягодице.

— Вот по этому месту и буду учить, раз ты только через жопу понимаешь, — грозно рычит Демьян, уверенно взяв курс в нужную комнату.

И он «учил».

Долго, обстоятельно, с пристрастием. Пока я не перестала различать, где заканчивается наказание и начинается что-то другое. Пока не охрипла от криков. Пока не стала мягкой, податливой тряпочкой в его руках.

* * *

Я лежу рядышком с мирным Демьяном и вожу пальчиком по его груди. Его ладонь в ответ лениво выписывает что-то на моей спине.

Мне хорошо. Тело побаливает от наших совместных «уроков», но я наконец-то счастлива.

Ладонь Демьяна ласкает ставшую дико чувствительной грудь.

— Кстати, мне кажется, или у тебя сиськи стали больше?

Хмыкаю:

— В ПМС всегда так, еще и жру все, что не приколочено.

— Так это ты зверски растерзала банку огурцов? — говорит испуганно. — Мне стоит вызывать ментов!

— Иди в баню…

Щипаю его за бок и утыкаюсь носом в ему шею.

— Ты и там мне покоя не даешь! — громко вздыхает, а потом нежно касается моей щеки. — Люблю тебя, Мозгоебовна моя.

Довольно жмурюсь. Внутри все трепещет от этих слов.

— Эй! Ответка будет? — Демьян бодает лоб своим.

— И я тебя люблю. Даже когда ты злой и бородатый, как йети.

— Это я-то злой? — он фыркнул. — Ты меня вообще с вахты сняла! Мне еще начу могарыч тащить за то, что отпустил на два дня!

— Всего два?! — расстроенно восклицаю, а Морозов резко переворачивает меня, нависая сверху.

— Целых два, жадная моя! И я не собираюсь их тратить на разборки с тобой, есть дела поважнее…

И мы немедленно приступили к этим делам.

Глава 59. Тест

Любовь

Три дня назад я проводила Демьяна в аэропорт.

Он целовал меня и сжимал ручищами так яростно, что у меня сердце заходилось в нехорошем предчувствии, а на глазах вскипали слезы.

И вот, кажется, я дождалась…

У меня проблема.

Трясущимся пальцем вожу по календарю, вновь и вновь считая дни и сбиваясь.

Ничего не понимаю. В прошлом месяце цикл начался чуть позже обычного, не так обильно, но это и не столь важно.

А сейчас…

— Лик... у меня задержка, — я прошептала это в трубку, словно признавалась в преступлении. — Я… мне страшно!

— Жди Лёню, — коротко ответила Лика.

Через сорок минут я сидела на краю огромной ванны, сжимая в руках три разных теста, которые Лика ловко выложила передо мной, как чертов фокусник.

— Не ссы, — сказала она, покачивая на руках спящую Варю.

— В смысле «не ссы»?! — невольно повысила голос, но под гневным взглядом молодой матери перешла на шепот, — тут же написано…

— Да не в том смысле. Не дрейфь и ссы. Все, давай, и через пару минут узнаем.

На негнущихся ногах я прошла в туалет и захлопнула за собой дверь.

* * *

Две розовые полоски, один плюс и краткое «бер. 7–8 нед». Три пророчества.

Три

Беременна. Уже 8 недель.

Мозг отказывается вкладывать смысл в эти простейшие две строчки.

Мамочки! Я беременна! Восемь недель… Это сколько?

Шевелю пальцами, подсчитывая.

Два месяца…

Как? Когда?

Я вспоминаю тот зимний вечер — его руки, мой смех, шампанское, которое вдруг оказалось слишком кислым, клубника, дурацкий звонок и обещание попробовать. Вспоминаю, как Демьян потом притянул меня к себе и прошептал что-то, от чего кожа на спине покрылась мурашками.

Неужели тогда?..

Я вышла из туалета с лицом человека, только что увидевшего пришельцев.

Лика, не говоря ни слова, выдернула у меня из рук тесты, а взамен сунула мне теплый, сопящий сверток.

С непривычки Варвара Германовна показалась мне пушинкой, но через пару минут мышцы на руках уже сводило от нагрузки. И это возвращает меня в реальность.

Малышка сморщила носик, чихнула, а потом нахмурила светлые бровки и заревела.

— Поздравляю! — сказала Лика. — Через тридцать две недели у тебя будет такой же кричащий кабачок! Дай ей соску, а то этот концерт надолго затянется…

Я осторожно поднесла пустышку к ротику малышки, и Варя тут же смешно зачмокала ею. А потом схватила своей крошечной ручкой мой палец. Цепко сжала и посмотрела очень серьезно из-под насупленных бровей.

— Боже… — я выдохнула тихо. — Она…

— Чудо, — добавила Лика, забирая дочь. — И у тебя тоже скоро будет свое.

Я не могла поверить, что внутри меня растет крошечное существо, которое скоро будет пинаться, икать и требовать торт с селедкой в три часа ночи.

* * *

Вернувшись домой, я словно провалилась в густую, вязкую прострацию — будто между мной и миром опустилась плотная завеса.

День растаял в монотонных движениях: руки мыли посуду, вытирали пыль, перебирали вещи, а мысли, как назойливые мухи, бились в голове вокруг одного и того же вопроса: «Как сказать?»

А ночью, когда тишина стала слишком громкой, а тело — слишком тяжелым, пальцы дрожа вывели:

«Я беременна».

Доставлено. Не прочитано.

Губы сами собой прижались к безымянному пальцу — старый нервный жест, от которого я давно отучилась. Но сейчас зубы впились в ноготь с такой силой, что на языке остался металлический привкус крови

Время растянулось, как жвачка: час, второй...

Экран телефона мерцал в темноте, освещая мое лицо, отражение, которого я ловила в зеркале — бледное, с расширенными зрачками.

«Почему он не онлайн?»

«Может, телефон разрядился?»

«Или…»

Воображение тут же услужливо подкинуло самые чудовищные варианты.

Я решилась и набрала номер.

Раз. Два. Пять. Десять.

«Абонент временно недоступен» — холодный женский голос резал слух, будто нарочно подчеркивая, что ей — механической и бездушной программе — наплевать на мое волнение.

Тошнота подкатила внезапно — не та удушливая от токсикоза, а другая.

Острая и вязкая от страха. По спине побежали мурашки, будто кто-то провел ледяным ножом вдоль позвоночника.

— Боже, только бы с тобой все было хорошо… — прошептала я в темноту, и голос мой звучал так, будто я уже знала, что Демьян меня не услышит.

А утром телефон ожил.

С замиранием сердца я посмотрела на экран.

Глава 60. Страшно

Любовь

Мне страшно.

В горле застыл тугой ком, который я никак не могу проглотить.

Кадры мелькают на экране, как в дурном сне. По всем новостным каналам одно и то же.

Груды искореженного металла, языки пламени, черные густые клубы дыма, люди в оранжевых жилетах, мечущиеся в этом дыму.

Бегущая строка внизу дублирует голос диктора, глаза заторможено скользят по тексту, но мозг отказывается понимать… принимать эту реальность…

Утром позвонила Лика и каким-то механическим голосом произнесла:

— Люб, включи новости. И сядь.

Ее обычно беззаботный тон был настолько серьезный, что я сразу поняла — что-то не так.

Вспотевшей ладонью стискиваю телефон. Стираю испарину со лба.

Внутри меня будто два полюса хаотично сменяют друг друга — бросает то в жар, то в озноб.

Я вся сырая. Взмокла так, что футболка липнет к телу.

В груди ледяная глыба, в животе мартеновская печь, в голове обрывки фраз.

«Чудовищная авария в Ярудейском…»

Несколько дней назад Демьян присылал фото северного сияния, а до этого сумасшедшее видео — какой-то смельчак, открыв окно вагончика, кормит самого настоящего медведя сгущенкой. Фоном слышны смешки, мат и едкие комментарии, на какой орган лучше намазать сгущенку.

«… на сегодняшний час случившееся связывают с нарушением техники безопасности…»

Дёма рассказывал, как важно ее соблюдать, потому что на сотню километров вокруг нет ни больниц, ни скорой помощи. Рассказывал, как много зависит от человека…

Номер Демьяна все также недоступен.

«…много пострадавших… есть жертвы...»

Где-то там, в этом аду, может быть он. Мой Демьян.

На последнем меня клинит так, что комок проваливается в желудок, а потом резко поднимается к горлу. Бегу в туалет, и меня выворачивает наизнанку.

Его родители в дичайшем стрессе, ждут информацию.

Арина Романовна — мама Дёмы — десять минут просто рыдала в трубку, а потом сорванным голосом тихо причитала.

Пока с ними никто не связывался, но они уже начали действовать самостоятельно, обзванивая больницы ЯНАО... Пока больницы, потому что дальше морги.

Мне так страшно.

Прижимаю руку ко рту, закусываю кулак, давя вой.

Страшно, что Демьяна не будет среди живых.

И вдруг все мои обиды кажутся такими мелкими, такими глупыми.

Эти дурацкие ссоры, его молчание, мои истерики...

Господи, да я бы сейчас все отдала, чтобы просто услышать его грубый, хриплый, такой безумно родной голос.

Время растягивается в бесконечный режим ожидания.

Я набираю номер Демьяна снова и снова. Все тот же холодный голос робота повторяет, что абонент так и не появился в сети.

Мне звонят все: родители, брат, Лика, тетя Зина…

Все пытаются поддержать, приободрить, но после череды входящих вызовов я включаю беззвучный режим и тупо смотрю в одну точку.

Не сейчас. Мне нужно чуть-чуть тишины. Потому что я боюсь сорваться в истерику после десятого «держись» и «все будет хорошо».

Я отключаюсь на диване под мелькающие кадры на телевизоре.

Заставки передач, голоса, смех за кадром, рекламные навязчивые мелодии — всё это сливается в монотонный гул, под который веки тяжелеют, а мысли становятся вязкими, как патока.

Сплю урывками.

Короткие, мельтешащие сны, в которых нет ни глубины, ни покоя — только тревожные образы: телефон, который не звонит, шаги за дверью, чье-то присутствие за спиной.

Просыпаюсь в темноте с сушью во рту и сжатыми кулаками. Сердце колотится в горле, на висках капли пота, от слез склеились ресницы и

Дышу, вентилируя легкие до отказа. А потом ползу на кухню за водой.

И снова возвращаюсь на свой наблюдательный пункт.

Кадры из новостей, надежда, глухая тоска, сон.

И так по кругу.

Но эти сны делают главное — они продавливают время. Каждый черный провал приближает меня к той точке, когда все станет известно.

И от этого — мороз по коже.

Так проходят первые сутки.

* * *

Раннее утро.

Сначала — сизая полоска за окном, потом — жёлтые блики на потолке. Солнце величественно выплывает из-за многоэтажки напротив, слепит, вызывая зуд под веками.

В распахнутое окно пробирается ветер, слышны гудки машин и пение птиц.

Мир просыпается, а мой уже давно сошел с орбиты. Потому что во мне клубится тревога.

Она заполняет грудную клетку, как тяжёлый газ, вытесняя воздух.

Демьян. Дёма.

Где ты?

Что с тобой?

Пожалуйста, найдись! Напиши, позвони, скажи мне, что с тобой все хорошо!

Мой безмолвный крик летит в пустоту, а ноги подкашиваются. Оседаю на стул, кладу голову на столешницу и гипнотизирую телефон.

Он лежит рядом, темный и немой. Я беру его в руки, экран вспыхивает, но ничего нового.

Только тишина.

Я не знаю, в какой момент в доме с начала появляется Тим. Брат тихо гладит меня по плечу и уводит тоскующего Кинга на прогулку.

Следом появляется моя мама. Она шумно причитает и гремит посудой, а потом кормит меня куриным бульоном.

И я на этот раз не возражаю и не мечтаю от нее сбежать. Наоборот, вцепляюсь в нее, как в спасательный круг.

Вою, уткнувшись в теплое и пахнущее домом плечо, а ее рука гладит меня по волосам, как в детстве.

Я плачу, выплескивая наружу весь свой страх, а мама медленно качает меня в объятиях. И от этого на сердце становится легче.

* * *

Вечер.

Телефон звонит неожиданно, заставляя меня вздрогнуть. На экране — незнакомый номер, но мое сердце вдруг трепыхается с перебоями, а ладони вмиг потеют.

— Алло? — мой голос дрожит, как и мои пальцы, которыми я стискиваю со всей силы телефон.

И вдруг...

— Люба...

Это ОН.

Я падаю на колени, рыдая так, что не могу вымолвить ни слова.

— Живой... — только и могу прошептать.

— Конечно, живой, — его голос слабый, хриплый, но такой родной. — Ногу сломал, ключицу... балкой придавило.

Я всхлипываю в трубку, представляя его боль, его страх.

— Все будет хорошо, — шепчет он. — Ты только... береги себя.

— Я беременна, — выпаливаю, захлебываясь слезами радости и облегчения. — Дёма, ты слышишь? У нас будет маленький! Ты… ты рад?

Боже, да что я несу?! Но, кажется, я уже не отдаю себе отчета.

А вдруг он его не хочет?! А если что-то произойдет? А если… если… если…

Тихий смешок в трубке останавливает мою внутреннюю истерику.

— Рад, любовь моя. Не плачь и береги нашего малыша.

В его голосе — такая нежность, какой я никогда не слышала. И в этот момент я понимаю — все будет действительно хорошо.

Потом будет долгая реабилитация.

Будет мой токсикоз и гастрономический экстаз от персиков с салом.

Будет мой громкий крик на всю машину, когда малышарик первый раз пошевелится у меня в животе, а Демьян вдарит по тормозам и будет сидеть рядом, растерянный и счастливый. Но это все потом.

А сейчас — просто его голос в трубке, и слезы облегчения на моих щеках.

Глава 61. Вахта кончилась

Демьян

Боль — первое, что приходит в сознание.

Тупая, размазанная по всему телу. Голова гудит, будто в нее залили отработанное масло, и теперь кто-то изнутри черепушки долбит перфоратором.

Глубокий вдох на секунду выносит меня из сознания. Грудную клетку зажало в гигантских тисках, а ребра… ребра точно переехали бульдозером.

Несколько минут лежу неподвижно, гадая, что еще выкинет мое тело.

Последнее, что помню — запах гари, вой сирены, а потом что-то придавило меня к земле, и мир померк.

Черт.

Пытаюсь пошевелиться, и правая нога тут же отзывается резким уколом, а плечо… бля, это вообще отдельная история!

Зажмурившись и сцепив зубы, пытаюсь не завыть во весь голос, а только дышу часто-часто… про ребра помню, ага.

— Живой, богатырь? — раздается хриплый голос.

Приоткрываю один глаз — передо мной маячит мой бригадир, Алексей Михалыч. Лицо, как всегда, будто вырублено топором: морщины глубокие, как трещины на старом асфальте, глаза узкие, прищуренные — привык всматриваться в горизонт, в дождь, в снег… ну и иногда в такой вот пиздец.

— Жив… — выдавливаю из себя.

Получается неразборчиво — язык ватный, липнет к нёбу, связки скрипят, будто я неделю орал в трубу.

— Ну и хуево же ты выглядишь, ядрена кочерыга, — констатирует он, откидываясь на стул. — Хотя могло быть и хуже. За мои тридцать лет вахты, бывало, и не так людей калечило. А нога и ключица, заживет, как на собаке… Матери твоей только что отзвонился, доложил.

Сердце екает. А Люба?! Ей никто не сказал!

Забывшись, пытаюсь приподняться, но тело отвечает резкой болью. Перелом ключицы — это, блядь, как будто тебе в плечо вбили арматурину и теперь каждый вдох, как удар кувалдой.

— Лежи уж, герой, — бурчит Михалыч и протягивает стакан воды. — На-ка, вот, попей.

— Телефон мой дайте, — прошу.

— Да где ж я его сейчас найду, — бригадир разводит руками. — Говорю ж, матери твоей все передал. Что ты в больнице. Что живой. Ну и что покоцанный малёха, а больше-то нихуя и не надо знать. Родня там… ты здесь, нервы одни только. А потом уж доктора все разжуют.

Я закрываю глаза. Представляю мою Любовь — бледную, с трясущимися руками, с глазами, полными страха.

Она была такой, когда провожала меня на тот долбаный рейс.

А я только отмахивался. Ну чего сопли разводить? Все ж хорошо. Работать надо, потому что «проект горит», потому что деньги и «ну еще один вахтовый, и все».

— У меня… там, девушка… переживает, — выдыхаю рвано. — Дай позвонить, Михалыч, ну!..

Бригадир задумчиво смотрит на меня, хмыкает в усы:

— Девушка у него… Ядрена кочерыга, раньше чего молчал?

А потом он достает из кармана телефон и сует мне в здоровую руку.

— Звони. Сейчас. Пока она не поседела вся.

Я набираю номер. Рука дрожит.

Один гудок. Два.

Люба, возьми трубку!

— Алло? — шелестит тихо. Ее голос, срывающийся, хриплый.

— Люба...

Слышу громкие всхлипы, сердце рвется от того, что она сейчас там одна. А так хочется обнять…

— Живой... — шепчет.

— Конечно, живой, — успокаиваю ее. — Ногу сломал, ключицу... балкой придавило.

Люба там

— Все будет хорошо, — обещаю. — Ты только... береги себя.

— Я беременна.

Замираю. Осознание запаздывает на доли секунд, а потом накрывает.

Пульс подскакивает, сердце ошалело лупит по моим несчастным ребрам, а мне срать. Срать на боль, потому что…

Потому что Люба ждет ребенка! Нашего ребенка!

— Дёма, ты слышишь? У нас будет маленький! Ты… ты рад?

Пересохшие губы трескаются, когда я улыбаюсь. Радость переполняет меня, и я тихо смеюсь.

У нас будет бейбик!

— Рад, любовь моя. Не плачь и береги нашего малыша, — тихо прошу.

Телефон отключается, разрядившись.

Но главное мы с Любой успели друг другу сказать.

Мысленно прошу ее чуть-чуть потерпеть, а сам все еще варюсь в необычных ощущениях.

Эйфория. Счастье. Любовь.

Лежу, счастливый дурак, и улыбаюсь, глядя в потолок.

И люблю. Каждой долбанной клеточкой тела люблю мою Мозгоебовну.

Люблю нашего еще не родившегося человечка.

А самое главное, больше не хочу, чтобы она вот так ждала и плакала.

Из-за меня.

Блять.

Это первое, что приходит в голову, когда понимаю масштаб пиздеца. Не пафосное озарение, не поэтичное прозрение — просто тупое и емкое «блять».

Потому что вот оно — я лежу на койке в больничной палате, нога от паха до самых пальцев в гипсе, ключица сломана, а в голове крутится только одно: «Люба ждет. Люба беременна. Люба двое суток не спала из-за меня».

И самое пиздецовое, знаете что?

Мне страшно.

Не от того, что чуть не сдох. А от того, что мог ее потерять. Мою Любовь.

Вот ирония, да?

Всю жизнь считал, что свобода — это главное. Что не привязан ни к кому, что могу в любой момент сорваться на вахту, в забой, на край света. Что мне не нужны никакие отношения. Они же как цепи, дергают, ограничивают, и нихрена не радуют, даже если из чистого золота.

А теперь лежу и понимаю: самые крепкие цепи — это не драгоценные металл.

Это ее руки, которые так цепко держали меня в аэропорту. Это ее голос в трубке, дрожащий от слез. Это ребенок, которого я еще даже не видел, но уже боюсь потерять.

Казалось, мой кошмар — вот так проснуться однажды и понять, что ты прикован к месту, к человеку, к жизни. А теперь...

Теперь пиздец как страшно, что я однажды проснусь — а ее нет. Любы моей нет.

Свобода? Да хуй с ней, с этой свободой.

Я хочу, чтобы она встречала меня после работы. Чтобы ругала за разбросанные носки. Чтобы будила ночью, потому что «Дём, кажется, он пинается!»

Хочу быть там, где она.

И это — не цепи. Нет. Это мой выбор.

В момент моего просветления в палату возвращается Михалыч.

— Спасибо, — возвращаю телефон.

— Любовь, значит? — потирает задумчиво заросший седой бородой подбородок, а потом его взгляд тяжелеет. — Послушай меня, Демьян. Я тридцать лет на месторождениях. Видел, как пацаны на вахту уезжали, а обратно — в цинке. Видел, как семьи из-за этого разъебывались. Слыхал, чо говорят?.. «Нарушение техники безопасности на производстве…» Да нихуя подобного! Я в профсоюз уже жалобу накатал. Они там, у себя в Москве, на графики свои посмотрели, хуй из руки в руку переложили и решили, что надо мощностей нарастить, а про людей не подумали. А теперь «техника безопасности нарушена». Экономят на нормальном оборудовании и пиздят, как дышат, суки! Срать им на нас с высокой колокольни, ядрена кочерыга!.. Компенсации сейчас семьям в зубы сунут и дальше будут качать. Так что запомни, сынок: самое важное — это не нефть. Не скважины. Не зарплата. А те, кто дома ждет!

Я молчу. В горле ком.

— Башка у тебя варит. Найдешь еще себя в другой профессии. Давай, герой, не разлеживайся тут, в больничке. Поправляйся, ядрена кочерыга! И возвращайся домой, твоя вахта закончилась.

Эпилог. Любовь

Два месяца спустя

Я стою перед зеркалом, разглядывая свое отражение в воздушном платье с высокой талией.

Повернувшись боком, глажу пока еще совсем маленький животик. На лицо лезет улыбка, когда я вспоминаю, как пищала от радости, узнав, что у нас будет девочка.

Вообще-то, я хотела устроить роскошное гендерпати с шариками, тортом и всем, что там для него положено. Но в дело вмешался случай и мое любопытство.

Демьян, перепутав, вскрыл конверт, увидел ту самую бумажку с полом… и расплылся в широкой улыбке.

И ни словечка мне не сказал!

Я пытала его три дня!

Три дня угроз, увещеваний, скандалов и шантажа. И когда у меня уже иссякли все силы, и я просто тихо выла в подушку, Демьян обнял меня и сказал:

— Если будешь так много плакать, дочка родится похожей на пчеловода-неудачника!

И тогда я уже заревела от радости.

— Ты такая красивая, — говорит Демьян с теплотой в голосе.

Обернувшись, вижу его на пороге комнаты, опирающегося на трость. Его обычно суровые глаза сейчас светятся нежностью, а в уголках губ спряталась та самая улыбка, которую я вижу всякий раз, когда он касается ладонью живота.

— Ну, Дема! Ну я же просила не заходить! Невесту нельзя видеть в свадебном платье до церемонии! — я попыталась прикрыться шторой, но поняла, что это бесполезно, и не смогла сдержать улыбку.

— Уже видел, — он сделал неуклюжий шаг вперед и осторожно положил руку на мой едва заметный животик. — Как там наша булочка? Уже пихает мамочку?

Прислушиваюсь к себе и качаю головой:

— Пока нет. Но Лика говорила, что это похоже на пузырьки… и то, что она очень долго путала шевеление с газами.

Прыскаю, а потом спохватываюсь, посмотрев на часы:

— Ой, скоро она с визажистом приедет. Все, кыш-кыш! — касаюсь щеки Демьяна и легонько подталкиваю в спину. — И сделай, пожалуйста, вид, что ты меня не видел!

— Девушка, вы кто?! — притворно поднимает он брови, а потом расплывается в широкой улыбке.

Всего два месяца назад Демьян лежал в больнице после той ужасной аварии, а сегодня мы стоим на пороге новой жизни — уже втроем.

И я до сих пор не могу поверить, что так быстро согласилась на его предложение.

* * *

Это случилось в один из тех тихих вечеров, когда мы, обнявшись, смотрели фильм.

Кингуша тихо сопел у одного бока Демьяна, признав его альфой, я пристроилась с другого.

По старой привычке комментировала все происходящее на экране, предсказывая повороты сюжета, а Демьян грозился на форзацах моих любимых детективов написать развязку и имя убийцы. А я в качестве контрмеры обещала пригласить к нам мою маму. Пожить. На недельку, а

Но я верила, что Дёма не серьезно. Такими вещами, как концовка книг и мама, не шутят.

— Люб, — вдруг прервал он меня. — Давай поженимся.

— Ты что, мою маму напугался? — попыталась пошутить я, но сердце бешено застучало.

— Нет, — он взял мою руку в свою. — Просто хочу, чтобы у нас все было правильно. Чтобы… черт, — он запнулся, — я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

В его глазах я прочитала то, что он не договаривал: страх оставить нас одних, желание защитить, любовь, которую этот грубоватый мужчина так редко умел выражать словами.

* * *

Наша свадьба получилась совсем не такой, как в романтических фильмах.

Не было ни выкупа, ни кортежа с лимузином.

Демьян, обычно ненавидящий костюмы, стоял посреди зала регистрации в отлично скроенном пиджаке и идеально отглаженных брюках, опираясь на трость. Я — в платье, которое Лика выбрала специально, чтобы мягкие складки ткани скрывали мое маленькое чудо.

Наши гости — самые близкие.

Мамы умилялись, папы украдкой вытирали уголки глаз, когда мы обменивались кольцами. Тимка был необычайно серьезен, Лика деловито ловила нас в объектив камеры, пока Герман держал на руках спящую Варю.

— Теперь я официально могу называть тебя муженьком и колотить скалкой, — шепнула я Демьяну, когда мы выходили из загса.

— А я могу называть тебя женушкой и прятать получку, — ответил он и вдруг, забыв про трость, взял меня на руки.

— Осторожно! — вскрикнула я, но он уже целовал меня, ни на что не обращая внимания.

У нас не было пафосного ресторана, салюта и торгов за кусок торта.

Но было что-то более важное. Семья.

В тот момент я поняла: наша история — не про идеальные обстоятельства. Она про то, как в самых обычных, а иногда и трудных моментах, мы выбираем быть вместе.

И я не променяла бы это ни на какую сказку.

Чуть больше года спустя

Я сижу на веранде в своем любимом кресле, укутавшись в плед, и вывожу строчки в блокноте.

В воздухе пахнет озоном и дождем. Гроза, недавно срывающая цвет с деревьев, ушла, где-то на востоке еще огрызаясь зарницами и порыкивая раскатами грома.

Майские жуки деловито жужжат, крутясь вокруг толстенькими бочонками. Соловей в пышной сирени распевается, сменяя громкие посвисты трелями и щелчками.

Темнеет, но мне не хочется включать свет — так уютнее, будто мы с героями моей новой истории остались одни в этом теплом, полумрачном мире.

— Сумерничаешь? — Демьян подходит сзади, обнимает, целует в макушку.

— Ммм… — киваю, не отрываясь от строк. — Так лучше думается. Как Аришка?

— Три сказки, и наше Злолотце спит, как самый настоящий ангел, — муж всегда улыбается, когда говорит о своей принцессе. — Снова пишешь?

— Ага.

— И про кого же? — Он усаживается рядом, подпирает подбородок ладонью. Глаза блестят с хитринкой. — Тройничок, чтобы она заплакала? Грозный босс для секретарши с прицепом? Криминальный авторитет для малолетки с навыками ближнего боя? Или, может, зек с золотым сердцем и большим хреном?

— Не угадал, ни разу, — смеюсь.

— И что же на этот раз приготовила своим читательницам Лола Бесподобная?

Я чувствую, как по щекам разливается густой румянец, когда бормочу:

— Это сказка…

— Что? — он наклоняется ближе, будто не расслышал.

— Сказка, Дём! — отвожу взгляд, но улыбка прорывается сама. — Для детей.

Он замирает, потом медленно расплывается в ухмылке.

— Правда?

— Правда.

— И кто там у тебя? Принцы? Драконы?

— Есть один дракон, — осторожно признаюсь.

— Злой?

— Ну... не совсем. Он больше... ворчливый. Большой такой, с рогами и гребнем, крыльями в полнеба. Красивый. И очень одинокий.

Демьян хмыкает, проводит пальцем по исписанной странице блокнота.

— И кто же его приручит?

Я закрываю текст ладонью, но он уже заглядывает под нее, настойчивый, как всегда.

— Может, какая-нибудь смелая девочка с упрямым характером… в очках и с двумя светлыми косичками?

— Может быть, — смеюсь.

Муж вдруг становится серьезным, берет мои пальцы в свои, шершавые от работы.

— Нашим детям будет что почитать перед сном.

И в его голосе столько гордости, что у меня перехватывает дыхание.

— Детям? — переспрашиваю удивленно.

— Тебе не кажется, что Аришке пора подарить братика или сестричку? — Горячая ладонь касается моего бедра под пледом, ведет выше, и я вспыхиваю от этого прикосновения. — Согласна?

— Я подумаю, — шепчу. — Но сначала я допишу главу, в которой смелая девочка подружилась с самым грозным драконом королевства Лопухляндрия.

А потом Демьян целует меня в лоб, встает и идет варить какао — потому что «сказки нужно писать под что-то теплое».

Три года спустя

Я скролю комментарии, закусив губу.

Очередной эротический роман Лолы Бесподобной «Развод в 65. Седина в голову. Бес в жо…» порвал аудиторию и вылетел в бесты.

ТролльИванна11:«Автор — бездарь! Героиня ведет себя, как дешевая бабко-шлюха, а не сильная независимая женщина! Ужасно! Язык убогий, диалоги пустые, один сплошной секс! Герой арбузер. Автор реально думает, что все бабы мечтают только о члене и унижении? И не надо меня закидывать тапками, я учительница и знаю все о красивой литературе. Автору стоит меня поблагодарить, а не кидать в блок за мое ценное мнение».

Следующий ее комментарий — на мой же роман, но уже под мужским псевдонимом Лопуша Любимова:

«Боже, как же автор проникновенно описывает женскую душу! Каждая строчка — шедевр! Это же надо так тонко чувствовать нас, девочек! Браво! Вы настоящий мастер!»

Я фыркаю, откидываюсь на спинку кресла.

— Ну что, гений, как твои фанаты? — Демьян протягивает мне чашку чая, заглядывая в экран.

— Одна и та же читательница. В одном отзыве я — бездарная пошлячка, в другом — гений психологизма.

— Бабко-шлюха? Сильно. Биполярочка подкатила, — хмыкает он, усаживаясь рядом. — Может, она секс только по телеку видела? И теперь завидует.

— Ее бы просто порвало, узнай, что Лола и Лопуш — это один человек, — смеюсь, делая глоток.

— И мир ее рухнет нахер, — хохмит Демьян, отхлебывая кофе. — Ладно, забей. Ты мне лучше скажи, когда новая глава про капитана Степана выйдет?

Я поднимаю бровь.

— Серьезно? Тебе зашел этот бред про «космического спецназовца-дальтоника, сеющего добро и правду плазменным мечом»?

— Еще как! — Он ставит чашку, размахивает руками, изображая битву. — Это же шедевр! Погоди, сейчас… «Глаза его горели, как две нейтронные звезды, а десница карала то врагов во имя Света, то соратников, ибо Степан, как обычно, путал цвета»… Да это же поэзия, блин!

Я закатываю глаза, но внутри разливается теплое чувство. Потому что он правда ждет.

— Ладно, — вздыхаю. — Завтра напишу, как Степан вырезал очередную банду космических пиратов, усыновил сироту-андроида и спас куртизанку Хрюню из борделя.

— О-о-о. С

— Ну а как же без нее? — пожимаю плечами.

— Тогда я пойду готовить вдохновение.

Демьян возвращается с креманкой мороженого и лоточком клубники:

— Автор должен трудиться в комфорте. Как там наш соавтор себя чувствует?

Большая ладонь ласково касается моего живота, и следом тут же получает пинок изнутри.

— Просил передать, что хочет еще чипсиков и соленой карамели.

— Будет исполнено.

Эпилог. Демьян

— Папа! Па-а-ап! — Ариша тянет меня за рукав, тыча пальцем в мангал. — Говячо! Ха-а!

— Да, тут горячо. Гер, с заднего фланга!

Герман успевает в последний момент перехватить ураган в розовом комбинезоне.

— Ы-ы-ы, — верещит сердито Варя, лупя отца пластиковой лопаткой, которую она собралась кинуть в угли. — Я хочу сама-а-а.

— Иди найди маму, Варюш, — Станиславский гладит по макушке дочку, и та, утерев слезы, бежит в сторону беседки.

— Пойдешь с Варей? — спрашиваю дочь, но та сначала молча качает головой, а потом бочком все-таки крадется за подружкой.

Ариша у нас немного застенчивая, мечтательница и фантазерка. Вся в мамочку.

В беседке уже слышен вой Варвары.

— Ядерный реактор, а не девка! — Герман фыркает, переворачивая шашлык. — Ты бы видел, как она вчера мой отчет «украшала». Фломастером прямо по бюджету на следующий квартал.

— Готовится к папке в штат, — хохочу я.

Мы стукаемся бутылками с минералкой.

Разговор плавно перетекает на вечную тему:

— В целом, как работа? — прищуривается Герман. — Наслышан, что у тебя там тишь да гладь. Безопасники даже охренели: «Муха не еблась…»

— Ага, а если и еблась, то строго по регламенту, — ржу, вспоминая как почти три года назад по протекции Германа пришел в департамент.

Когда мне вручили приказ о назначении на должность начальника департамента нефтегазового комплекса, первое, что я подумал: «Ебать, ты попал!»

Половина команды смотрела на меня как на выскочку. Особенно «старая гвардия», которая просидела в конторе дольше, чем я вообще в отрасли работал. Пришлось доказывать не словами, а делом.

Не то чтобы я не тянул — опыт работы «в поле» был, скважины знал как свои пять пальцев, да и с коллективом старался ладить. Хотя, иногда приходилось продавливать и дожимать.

Но бумажная возня, бюджетирование, согласования с министерствами — это был другой уровень. Да что там, пиздец это был!

Сейчас, оглядываясь назад, понимаю: все эти бессонные ночи с отчетами, нормативкой, скандалы и разъебы на оперативках, вся эта бюрократтческая турбулентность — не зря.

Ведь теперь, когда Люба спрашивает: «Ну как там твое королевство?», я могу со спокойной совестью ответить: «Работает».

И для человека, который начинал с вахтовки на крайнем Севере, это — победа.

— Не жалеешь, что с «полей» в бумагу окунулся? — читает мои мысли Станиславский.

Я бросаю взгляд через лужайку: Люба кормит Аришку клубникой, смеясь над тем, как та морщится от кислинки.

Первые полгода я буквально жил на работе, чем не вахта?

— Нет. Не могу уже представить, как пропустил бы ее первые шаги, — говорю тихо и с улыбкой смотрю на улизнувшую из беседки Варьку, та где то раздобыла длинную палку и бьет ей крапиву. — Стараюсь каждый момент быть рядом. Братишка для Аришки уже на подходе…

— А у нас снова девка, — хмыкает Станиславский.

— Будем отстреливать женихов? Тесть обещал ружье одолжить.

— Да тут надо очередью из пулемета.

Ржем, перечисляя, чем еще можно замочить будущих членонос… ухажеров.

Лето, деревня, шашлыки.

Хорошо.

В этот момент сзади ко мне прижимается Люба — теплая, с огромным животом.

— Устала, родная? — целую ее пальцы и разворачиваюсь.

— Нет, но... — она морщится. — Немножко тянет поясницу.

Глажу живот:

— Так, сынок, пора проявить мужскую выдержку и не тревожить мамочку. Мы просто приехали в Лопухи на выходные, давай без приключений. Папочка как-то разок уже из этой дыры гнал в роддом, но об этом тебе знать пока рано. Еще ведь две недели, да?

Люба кивает.

— Успокойся, скорее всего неудачно нагнулась, вот и потянуло…

— Аришка где? — Не вижу нигде наше Злолотце.

Тихая, спокойная, а за пять минут может разобрать адронный коллайдер отверткой.

— У тетьЗины, с Варей курочек смотрят... Ой-ой-ой! — Хватается за живот.

— Люб?!

— Тренировочная, это просто тренировочная… — шепчет растерянно, вцепившись в меня побелевшими пальцами.

Глаза жены становятся огромными, на висках выступает пот, а меня поражает ледяная догадка.

Через пять часов наш сын появится на свет под под одобрительные вопли акушерки и мое хриплое: «Ты умница, родная!»

Да-да, в том самом роддоме, где родилась Варька. Но это уже другая история.

А пока — я, матерясь, везу жену, а она смеется сквозь схватки. И это — счастье.

Бонус

Разбудили деда Митяя, как водится, две вещи: брехня Мухтара да жажда.

И нет, последняя была не из-за бормотухи Филлимонихи.

После того случая с рогатой нечистью дед Митяй крепко завязал со всем, что крепче кваса и пива.

Вот его-то он вчера и приговорил — всего бутылочку — после баньки, да под жареху с соленой рыбкой. Оттого и суховей во рту лютый. А так дед Митяй ни-ни!

Крякнув, дед потянулся за стаканом с водой — и вдруг замер.

Мухтар заливался басовитым лаем — грозно, зло. Будто снова почуял что-то нечистое.

Да, нечисти никакой не было. Понял тогда уж Дмитрий Никанорыч, что сослепу девку принял за черта.

Стыдно признаться, как тогда его со страху-то пронесло! Еле до нужника добрался!..

А вот лисы в деревне были частые гости. Эти плутовки воровали кур, залезали в амбары, даже мусор таскали из баков!

Курей у деда давно не было, но в прошлый такой визит лисы разворошили корм для свиней.

Дед Митяй напрягся. Пес продолжал лаять.

— Тьфу ты, чтоб тя… — проворчал, натягивая порты.

Он глянул в окно — ночь стояла глухая, морозная. Луна пряталась за тучами. Только слабый свет фонаря у калитки дрожал на ветру.

Дед обул валенки, взял фонарик и, держа любимую двустволку наготове, вышел во двор.

Мухтар тут же притих, радостно молотя хвостом.

— Чего ты, а? — дед зло сплюнул на снег. — Лису почуял, а прогнать я должон?

Сарай стоял в темноте, дверь была приоткрыта. Дед нахмурился — он точно помнил, что закрывал ее с вечера.

— От, бля, пробрались-таки… — прошептал он, поднимая фонарь.

Свет дрогнул, выхватывая из тьмы старые ящики, ржавые грабли, мешки с картошкой и комбикормом…

И вдруг — движение.

В углу, под самым потолком, что-то черное метнулось и скрылось в углу. Затихло.

Дед ахнул и отпрянул, едва не выронив фонарь из руки и не нажав курок. Страх сполз в дедовы порты,

Размашисто перекрестившись, дед заорал:

— А ну выходи, нехристь! Я тебя не боюсь!

В ответ на его крик нечто закопошилось, зашуршало, а потом на перекладину рядом с дедовой головой вспорхнул сгусток мрака!

— А-а-а! — завыл дед и бросился вон.

Дома Митай забаррикадировал двери и окна и просидел с верной двустволкой до рассвета.

А на утро в сарае никого не обнаружил.

Лишь черное перо лежало на пороге, а на мешке комбикорма с десяток яиц.

— Ебвашумать, — протянул дед и стащил ушанку со вспотевшего лба. А потом хрипло рассмеялся.

Всего лишь курица. Черная. А он-то уж помирать собрался.

У страха глаза велики.