"Лучший" папа

Глава 1. Ренат

Виктория Вишневская

"Лучший" папа

— Какие дети? — недовольно выпаливаю, прижимая телефон между плечом и ухом. — Не хочу я детей.

Достаю из холодильника бутылку воды, захлопываю дверцу и морщусь.

Памперсы, бессонные ночи, крики… Я к этому не готов.

— Это тебя большой город разбаловал, — ворчит мама в трубку.

Закатываю глаза. Люди из деревни всегда так говорят.

— Женщина, я владелец бизнеса и…

Каким бы серьёзным я ни был, для родителей я всё равно остаюсь маленьким мальчиком. В свои тридцать пять лет, да.

— Ну всё-всё, знаю. Ты у нас с отцом молодец, но и мы уже не молодые. Хотим внуков понянчить. И с девушкой своей нас познакомь.

А с кем я обещал её познакомить? С Милой? Настей?

Да неважно — серьёзных отношений у меня нет. Только провести ночь, не больше. Не встречал ещё женщину по своему вкусу. Либо инфантильные малолетки, либо пустоголовые курицы, которым нужны только мои деньги.

— Я холостяк. Живу, как хочу. Извини, матушка, не пример для общества.

Звонок в дверь звучит как спасение от дальнейших нотаций.

— Ладно, у меня доставка приехала. Звони, только про детей не начинай, — бросаю, направляясь в коридор. И только по пути понимаю, что ляпнул. Для мамы заказывать еду — грех. Только домашняя кухня, желательно с огурцами с грядки.

— А вот была бы у тебя жена, ты бы…

Не дослушав, отключаюсь. Бросаю телефон на диван и, подойдя к двери, открываю её.

Я голоден, как волк. А после разговора с матерью готов всё крушить. Каждую неделю одно и то же.

О как.

А с каких это пор у нас в доставке работают девушки, да ещё с детьми?

Лицо у неё какое-то знакомое. Будто где-то встречались.

Потом вспомню, сейчас меня волнует кое-что поважнее:

— Где еда?

— Так, я быстро и по делу, — начинает девушка, сразу беря инициативу. Судя по всему, мне привезли не обед, а… А что? — Привет, Ренат.

— Мы знакомы? — удивлённо поднимаю бровь.

Она округляет глаза, опускает взгляд на сына и всё так же поражённо шепчет:

— Закрой уши.

Малец послушно прикладывает ладони к голове.

И её недовольный взгляд снова устремляется на меня.

— Ты с ума сошёл? Совсем уже не помнишь, с кем спал?

— Да я и не пытался запоминать, — хмыкаю, поднимая руку и упираясь локтем в косяк. Есть хочу — сил нет. Сейчас упаду от голода. Всё-таки надо было ехать в ресторан. Но на улице такая жара, что лучше не выходить из дома. — Так ты…

— Очередная, судя по всему, — недовольно скрещивает руки на груди, но тут же мотает головой. — Ладно, это всё неважно.

Ничего не понимаю. Ко мне пришла девушка, с которой я переспал лет… семь назад? Три? Уже не помню. И что ей от меня нужно? Повторить? С такой просьбой с детьми не приходят.

Вдруг она протягивает мне спортивную сумку. Хмурюсь, понимая, что там явно не еда. Но почему-то беру её автоматически.

— Так и быть, напомню. Пять лет назад мы с тобой переспали.

Пять, значит. Я был близок к истине.

Только к чему всё это?

— Я забеременела.

Так и хочется сказать «сочувствую», но с языка срывается совсем другое:

— Не от меня же?

— От твоего соседа. Вот и решила прийти спустя столько лет похвастаться. От тебя, разумеется, — раздражённо упирает руки в бока.

Если бы я сейчас не был так ошарашен, уже бы начал злиться. И давно бы захлопнул дверь перед этой сумасшедшей.

Но взгляд падает на пацана, который уже убрал ладони с ушей и внимательно смотрит то на меня, то на мать, прислушиваясь к разговору.

— Шокирующе, знаю, — тараторит она и, как ни в чём не бывало, начинает копаться в своей сумке, что-то ища. — Но я решила ничего тебе не говорить. Знала, что тебе это не нужно. В общем, решила не делать аборт, а жить дальше своей жизнью.

Благородно, но… Это что, розыгрыш? Кто-то решил отомстить за то, что я дал согласие на публикацию какой-нибудь скандальной статьи? Подо мной все крупные информационные каналы — что хочу, то и утверждаю.

— И мне сейчас нужно уехать, оставить его не с кем. Так что, папаша, принимай.

Она берёт пацана за руку, заводит в мою квартиру, и тот послушно становится рядом, берёт меня за пальцы, будто мы уже лучшие друзья.

— Я его девять месяцев носила, четыре года воспитывала, теперь твоя очередь поучаствовать в его жизни.

Замираю, снова опуская взгляд на мальчишку рядом с собой.

В голове тараканы танцуют румбу.

И пока я щёлкаю клювом… Его мать куда-то исчезает. Точнее, галопом несётся по лестнице вниз, даже не дав мне вставить ни слова или хотя бы переспросить.

Она ведь сейчас вернётся?

Никогда раньше я не испытывал такого страха, как сейчас. Какие бы проблемы у меня ни возникали, я всегда решал их с холодной головой, без тени сомнения или страха. А тут…

— Пап, а мы есть буем? — вдруг до меня доносится тонкий голосок… Сына?

В одну секунду ко мне подбежала сумасшедшая, с которой я однажды переспал, вручила мне своего голодного ребёнка и убежала. Как на это реагировать?

— Есть? — переспрашиваю я.

— Ага, я кушать хотю.

— Подожди, стой, — качаю головой, отбрасываю сумку в сторону, будто в ней бомба. Присаживаюсь на корточки, вглядываюсь в лицо мальца, имени которого не знаю, и пытаюсь разглядеть в нём знакомые черты.

Волосы тёмные, прямые. И я не кудрявый.

Глаза большие и карие. У меня тоже.

А у той девушки какие были? Не помню, не присматривался.

На что ещё обращают внимание? Губы как губы. Маленький человек с пухлыми щеками.

Родинки… есть пара штук, в разных местах.

Вроде бы что-то от меня есть. Если бы ему добавить щетину — может, и был бы похож.

— Какое у тебя отчество? — спрашиваю самую глупую вещь на свете. Нужно было начать с чего-то другого.

— Ленатович, — уверенно и важно заявляет он.

— Ренатович?

Он коротко кивает.

Я сжимаю его плечи, перевожу взгляд на пустой коридор, где только что стояла женщина.

До сих пор не могу поверить её словам.

Но что же теперь… Я остался один на один с этим мальчиком? И… отец?

Глава 2. Ренат

— Так мы есть буем? — поторапливает меня малец, дёргая за руку.

Да-да, точно, его надо покормить.

Словно

— Доставка, — зачем-то поясняет он, передавая мне обед из ресторана. Забрав заказ, я закрываю дверь и пропускаю ребёнка в квартиру первым.

Как его вообще зовут?

— Ренатович, — окликаю пацана, пока он разувается и аккуратно отставляет обувь в сторону. Всё делает правильно, ровно. Поправляет свой рюкзачок и ждёт. — Имя у тебя есть?

— Есть, — кивает. — Тимул.

Говорит приятно, и вроде бы на шкодника не похож.

Может, с ним не так уж и тяжело будет?

— Тимур, значит. Проходи.

Подталкиваю его к гостиной. Похоже, мальчик воспитанный: ждёт разрешения, и, услышав моё одобрение, идёт дальше.

— Налево. Кухня там.

Что я вообще творю? Я серьёзно собираюсь кормить чужого ребёнка у себя на кухне после того, как одна сумасшедшая притащила его ко мне домой? Откуда она вообще узнала, где я живу? Я ведь её тогда к себе в квартиру приглашал? Вот дурак.

Надо звонить в полицию. Предупредить знакомых, чтобы перекрыли аэропорты, поезда, всё! Чтобы эта ненормальная никуда не уехала. Благо связи и влияние есть.

— А тебя как совут? — вдруг спрашивает меня Тимур.

— Ренат же.

— О, — удивлённо округляет глаза, мол, «Вот совпадение, а я Ренатович!».

— Да-да, совпало.

Он всё ещё идёт, восхищённо оглядываясь, заходя в просторную кухню. Тимур осматривает всё, открыв рот, будто впервые видит мраморные узоры.

— Я сяту?

— Садись, конечно, — нахмурившись, слежу за тем, как он забирается на стул. Ставлю перед ним пакет, достаю контейнеры с едой. Надеюсь, он это ест. Здесь чисто мужская еда: стейк, запечённый картофель, овощи. — Так, ты пока поешь, я пойду кое-кому позвоню, а потом вернусь, и мы поговорим, лады?

— Хоёшо, — выпаливает он, будто ничего необычного не происходит, и сам открывает контейнер. Начинает есть так торопливо, словно его несколько дней не кормили. Но на неблагополучного он не похож. Одежда чистая, сам он аккуратный.

Мама его тоже не выглядит малоимущей.

Что ж тут происходит, а?

Оставшись один в гостиной, первым делом звоню знакомому менту. Он не отвечает. Жду так долго, что мои нервы натягиваются до предела и превращаются в тонкие ниточки.

На работе меня так никто не нервировал, как сегодня.

Наконец-то гудки обрываются.

— Гриша, — чуть ли не рычу. — Где пропадаешь?

— Работаю, вообще-то. Чё надо?

— У меня проблема.

Проблемище!

— Опять звёзды преследуют? Я же говорил, пора заводить охрану. И переезжать на Рублёвку, в охраняемое место. Всё-таки профессия у тебя... щекотливая и грязноватая.

— Нет, — перебиваю его мелочи жизни. — Ко мне десять минут назад пришла левая девушка... или женщина, не знаю. Лет тридцать ей. Оставила у меня своего ребёнка и ушла.

— Это как? — недоумённо спрашивает он.

— Ну что ты тупишь? — моментально вспыхиваю. — Сказала, что он мой, и уехала!

— Ого, поздравляю, папаша. Сколько ему лет?

— Не знаю, около четырёх.

— Так это же отлично, бессонные ночи уже позади. Не надо ему жопу мыть. Или надо? Я не разбираюсь. Короче, радуйся. Первые пару лет самые сложные, ты их уже отгулял.

— Ты совсем не видишь проблемы? Какая-то женщина, с которой я разок переспал, оставила мне своего ребёнка! Что мне делать? Везти его в отделение?

— А ты уверен, что он не твой?

— Да на сто процентов!

Вспоминаю черты его лица и начинаю сомневаться.

— Хотя, возможно, и наоборот, — добавляю.

— Вот сначала разберись — твой он или нет. Если чужой, я попрошу кого-нибудь этим заняться. А если твой — может, она просто оставила его у бати на пару часов.

Ну, может быть. Вдруг ей нужно было по магазинам пройтись, а с ребёнком неудобно?

— Ладно, я на панике, мозги остужу и поговорю с мальцом. Действительно, может, она вернётся через пару часов, и мы всё обсудим.

— Держи меня в курсе. Но имя скажи, я по базе пробью — вдруг она аферистка какая.

Помнил бы я его ещё...

— Узнаю — сообщу.

Отключаюсь и возвращаюсь на кухню. Вижу, как Тимур уплетает салат вилкой. Сажусь напротив, беру конфету с конфетницы и начинаю вертеть её в пальцах.

Пора становиться серьезным. Вся эта ситуация мне абсолютно не нравится. Может, это конкуренты или недоброжелатели, которые решили меня подставить. Придут сюда с полицией и скажут, что владелец журналов и многих информационных каналов похитил ребенка. Суды, пресса, минус репутация.

— И надолго твоя мама тебя оставила? Она что-нибудь сказала?

Он кивает, болтая ногами и пережевывая еду, не отрываясь от трапезы.

Блин. Как интересно он держит вилку — кулачком. Миленько. Вдруг показывает два пальца.

— На два часа? Ладно, сойдет, справлюсь.

— А куда?

— Уехала, — пожимает крохотными плечиками. Если приглядеться, он очень маленький для своей четкой речи. Родился недоношенным? Или малоежка? В голове взрослый, а по телу — нет. — К дяде Мише.

— А дядя Миша?

Он неожиданно морщит носик.

— Хотел папой моим стать.

— Значит, отчим.

— Оть!

Значит, она бросила ребенка на меня, а сама свинтила к мужику. Но почему именно на меня? Мы пять лет не виделись. И тут резко мой образ всплыл в её пустой голове? Или я действительно его отец?

Так, без паники. Это решаемо. Всё это — очень даже решаемо.

— А как зовут твою мать? — вспоминаю, какую информацию мне нужно предоставить Грише.

— Алина.

— А фамилия?

— Лисины мы.

Алина Лисина.

Я печатаю Грише сообщение с именем. Он спрашивает год рождения и отчество, но Тим этого точно не знает. Приплыли. Вряд ли он что-то найдет, но так мне будет спокойнее. Что полиция в курсе, и в случае чего у меня есть алиби.

— Так, ты доел? — спрашиваю, видя полупустой контейнер. Аппетит отменный. Если мой окажется таким же, значит, он точно в меня пошел.

— Та, было фкусно, — откладывает пластиковую вилку в сторону и вытирает рот салфеткой. Ты посмотри, какой интеллигент.

— Не хочешь прокатиться на бибике?

«Бибике»… Я когда в последний раз так общался? Никогда.

— Ты меня тосе блосить хотешь?

Хмурюсь от его слов. Почему-то это задевает. Его можно понять: мать действительно оставила его, бросив мне.

Но он какой-то слишком умный и взрослый. Сколько ему — до сих пор не пойму. Года три? Нет, в таком возрасте так не говорят. Четыре, скорее всего. Да, точно, Алина что-то говорила об этом.

— Нет, мы быстро съездим к врачу.

Малыш тут же пугается, взмахивает ладошками и вдруг прячет их под стол. Испуганно произносит:

— Мне же писю не отлежут?

— Чего?..

— Мама как-то скасала мне, что доктол мне писю полезал, когда я маленький был, и…

— Стоп-стоп, — останавливаю его движением руки. Теперь понятно, чего он руки

Его плечики действительно опускаются вниз в облегчении.

— Доктор просто возьмет ватку, соберет слюнки и всё. Согласен?

Он неожиданно улыбается и с энтузиазмом отвечает:

— Та!

Хоть с этим проблем нет. Сейчас быстро съездим в клинику, сделаем тест ДНК, и посмотрим, правда ли то, что говорила та сумасшедшая аферистка, или нет.

Глава 3. Ренат

Ренат

— Ну что, не больно было? — держу Тима за руку. Точнее, он меня. Вцепился клешнями и не отпускает. Я-то не против, мне даже проще — он не убежит. Просто… непривычно за кем-то следить. За его настроением, желаниями. Хочет ли есть, пить или в туалет.

Сейчас пришлось говорить с ним, как с маленьким, когда у него брали слюну. Хотя он и есть маленький.

Плюс — это дополнительная ответственность за другого человека.

— Неа, — улыбается этот паренёк. Счастливый он какой-то. Когда впервые его увидел, тихий такой был, забитый будто. Мать сказала идти ко мне — он и пошёл. Послушный. А сейчас словно расцвёл.

— Тогда поехали домой, — тяну его к машине. Жизнерадостная моська тут же тускнеет.

— Не отю домой, — опускает взгляд в землю и сильнее сжимает мои пальцы. — Поси гуять!

— Гулять?..

Этого я боялся больше всего. На улице бдительность терять нельзя. Моргнёшь — и нет ребёнка. Он уже где-то в песочнице ест песок.

— Не получится, — вспоминаю одну деталь. — Твоя мама может вернуться за тобой. Скоро истекут два часа.

А как эта мама вспомнила, где я живу — вопрос. Я стараюсь не водить никого к себе домой. Но бывают огрехи. Видимо, в тот раз я и оступился.

И теперь в безвыходной ситуации.

Тим, насупившись, отворачивается.

И так скверно становится, что от самого себя противно. Он же ребёнок. Конечно, он гулять хочет больше, чем сидеть и залипать в комнате.

— Ладно, — соглашаюсь с ним. — Поехали в парк.

Как раз в одном из них, неподалёку отсюда, сегодня происходит открытие аттракционов, будет мэр и море журналистов. Посмотрю заодно, как работают мои работяги.

— Палк! — восхищённо шепчет он, чем озадачивает меня ещё больше. У всех детей такая реакция на «парк»?

Чёрт знает.

Через полчаса гуляем по тропинке среди деревьев и природы. Здесь красиво, «вау»-эффекта нет, но не для Тима. Он весь светится, готов сорваться с места и прыгнуть в траву.

— Нравится? — спрашиваю его, а сам поглядываю на часы. Лисина там ещё не вернулась? Консьержка должна сообщить, если ко мне кто-то придёт. Но от неё ни строчки.

Время погулять ещё есть.

— Отень, — кивает мальчишка, оглядываясь по сторонам. Замечаю автомат со сладкой ватой.

— Хочешь вату?

— Отю, — скромно кивает. Подходим к аппарату, заказываю ему синюю сладкую вату. Пусть потом с синим языком ходит. Детям такое вроде нравится?

Забрав заказ, продолжаем гулять.

Малец наслаждается видами и природой, а я выглядываю какие-нибудь события и знакомые лица, которые трудятся у меня в штате. Нахожу одну мордашку — нашла себе жертву из простых прохожих.

Не туда ты залезла, не туда.

Ладно, потом с ней поговорю.

— Пап, — доносится откуда-то до меня. — Пап!

Ребёнок где-то папу зовёт? Или мне показалось?

— Пап! — и Тим дёргает меня за руку. Смотрю на него, и меня осеняет: это же он меня звал.

Как непривычно.

— Чего?

— Пить хотю.

Вот же дети!

— Сейчас исправим.

Подхожу к первому попавшемуся ларьку. Пока ждём небольшую очередь, расспрашиваю Тима о его вкусах. Он восторженно крутится на месте и любовно, но со скромностью, выдаёт:

— Молоко-о-о-о.

— Такой большой, а всё молоко тягаешь, — улыбаюсь, потрепав его по макушке. — Молочная душа. Коктейль подойдёт?

— Оно фкусное, — одобрительно мычит и кивает.

Тоже, что ли, что-то взять? Жарко ужасно. В такую жару из дома выходить не хотел, но пришлось.

Благо, нам осталось ждать недолго — впереди нас стоит болтушка, говорит с кем-то по телефону. Тим что-то выглядывает вдалеке, а я гипнотизирую время. Открытие уже должно идти — не успеем. Да и всё равно, я сюда не работать приехал.

— Пап, — опять зовёт меня Тимур. На этот раз откликаюсь, пока не забыл.

— Чего?

— А зачем дядя тётю по попе хлопал? — вдруг спрашивает он меня. Выпучив глаза, перевожу удивлённый взгляд в сторону, куда всё это время смотрел малец. Там заигрывают два суриката, не стесняясь детей и распуская руки. Вот же… Идиоты.

Не успеваю ответить, как Тим продолжает:

— Вот так.

И, замахнувшись ладошкой, бьёт впереди стоящую девушку в джинсовых шортах по попе.

Э… Я отреагировать не успеваю, а вот Тим быстро прячет ладошки за спину.

— Что за?.. — доносится от шатенки. Она убирает телефон от уха, оборачивается. Недоумённый и в то же время злой взгляд тут же летит на меня. Не успеваю рот открыть, как она перебивает: — Ах ты… извращенец.

И через секунду мне прилетает хлёсткая пощёчина.

Глава 4. Кира

— Да-да, я сейчас скоро буду на месте, — тараторю в телефон и скачу по парку, как сайгак.

Я сейчас подохну от жары! Я и так одета легко — джинсовые шорты и укороченная футболка, а всё равно хочется умереть и провалиться в ближайшую тень и не вылезать из неё до вечера.

— Поторопись, иначе профукаешь свою статью и не устроишься в компанию к этому Лазареву, — доносится в ухо голос подруги.

— Да знаю я, знаю, — раздражённо отвечаю, вытирая со лба пот.

Опаздываю, блин! Сегодня в парке открывают новый аттракцион, и по совместительству отмечают пятилетие самого парка — устроили целое шоу с музыкой, воздушными шарами и толпой аниматоров.

Мне кровь из носу нужно всё сфотографировать и написать статью. Желательно жёлтую, чтобы было поострее и поинтереснее для читателей.

— Всё, не отвлекай, — отрезаю я, отключаюсь и ускоряю шаг, лавируя между детьми с сахарной ватой и мамами с колясками. Поглядываю на экран телефона и, заметив, что до встречи ещё есть время, замедляюсь. Да никто не опаздывает, чего пугают!

Сейчас куплю попить и спокойно дойду, а то реально помру от жажды.

Подхожу к яркому ларьку с напитками, разглядывая автоматы с газировкой и мороженым. Телефон в руке снова вибрирует.

Ну кто там ещё?

— Да, Алл? — вздыхаю, отвечая и вставая в очередь.

Это моя двоюродная сестра, которая всегда звонит в самый неподходящий момент.

— А ты знала, что… — начинает она тараторить, не давая мне вставить ни слова.

Стараюсь слушать, киваю, поддакиваю и даю свои непрофессиональные советы.

— Да зачем тебе нужен этот… — не успеваю договорить, как вдруг чувствую мощный шлёпок по заднице.

Что

Резко убираю телефон от уха и оборачиваюсь. Передо мной стоит высокий мужчина, одетый в светлую футболку и шорты, с нахмуренными бровями и удивлёнными глазами.

Ах ты… Домогаются посреди парка!

Не раздумывая, отвешиваю ему звонкую пощёчину.

— Извращенец! — выкрикиваю, привлекая взгляды прохожих.

Да я такой наглости тысячу лет не видела! И то, что он такой красавчик с короткой щетиной и выразительными глазами, не даёт ему никакого права лапать девушек на улице. Если он сейчас скажет, что я сама виновата из-за коротких шорт — я ему и по другой щеке заеду.

— Ты чё творишь? — чуть ли не рычит мужчина, его баритон пробирает меня с головы до пят. — Это не я был.

— А кто тогда? — быстро прихожу в себя и бросаю ему вызов, оглядываясь по сторонам. — Твой друг-невидимка?

— Он, — сквозь зубы цедит незнакомец, указывая вниз.

Ребёнок? Вот эта кроха с большими карими глазами, в футболке с динозавром, прячущий руки за спиной?

— Мало того, что вы всё на ребёнка спихнули… — зло шепчу, наклоняясь ближе. — Вы ещё и при нём домогаетесь до других!

Беру аккуратно мальчика за руку.

— Мальчик, ты не испугался? — мягко обращаюсь к малышу, который виновато смотрит в пол и переминается с ноги на ногу.

Он быстро мотает головой и тут же отпрыгивает от меня, прячась за спиной мужчины и крепко вцепляясь в его штаны.

— Пап, — зовёт он дрожащим голосом.

— Так папа… — шепчу я, поражённо глядя на мужчину. — Ты ещё и сына своего этому учишь?

Вот народ пошёл!

Я резко хватаю телефон, быстро захожу в камеру и щёлкаю этого извращенца, стараясь, чтобы в кадр попало его лицо.

— Жди себя в сети, папаша, — зло выпаливаю ему, с трудом сдерживаясь. — Под заголовком: «Отец-извращенец учит своего сына, как подкатывать к девушкам». Фу!

Трясу перед ним бейджем журналиста, висящим у меня на шее на красном шнурке. Пусть знает, на кого нарвался.

— Нет, ты адекватная? — доносится до меня его возмущённый голос, но я уже не слушаю.

Я хватаю свою бутылку воды, прикладываю карту к терминалу, и, не оборачиваясь, быстро ухожу прочь, чувствуя, как щеки пылают от злости и стыда. У меня времени в обрез!

Скачу по всему парку, петляя между людьми и киосками, недовольная и раздражённая из-за того, что сделал тот мужик. Главное — на сына своего всё скинул! Но мальчишка такой милашка — я бы ему всё простила.

Так, Кира, сосредоточься на работе!

Подбегаю к главному аттракциону, запыхавшаяся, и замечаю, как люди уже расходятся, кто-то лениво тянет за собой воздушный шарик, кто-то доедает сахарную вату.

Не поняла?..

— Малинина! — раздаётся за спиной резкий голос. Я вся покрываюсь мурашками, будто меня окатили ледяной водой. — Где ты ходишь? Ты всё пропустила!

— Да я… — начинаю оправдываться, запинаясь.

Это всё из-за того мужика! Не задержал бы он меня — я бы успела!

— Ещё один такой раз, и…

— И что? — выгибаю бровь и скрещиваю руки на груди. — Уволите?

А ничего, что я батрачу, как проклятая, гоняя по всему городу, делая фотографии, и пишу статьи?

И он сам должен это понимать! И судя по морщинке по его лбу, прекрасно всё осознаёт.

— Вычту ползарплаты.

— За опоздание?

— За несвоевременную подачу статей!

— Да пошёл ты, — выплёвываю, снимая своё бейдж. Вручаю ему. — Достал уже, вечно недовольный павлин.

Без него разберусь. А вот справится ли его мелкое агентство с акулами бизнеса — я ещё посмотрю.

Зато теперь я свободна. И могу смело попробовать себя в холдинге Лазарева.

О нём в нашей сфере только и говорят: собрал у себя самых проворных и говорливых. Ты только на место приезжаешь — а от него уже статья выходит. Гад.

И я хочу к этому гаду.

Поэтому с гордо поднятой головой сейчас ухожу от павлина. Мне всё ещё нужно найти немного материала для статьи, а на днях поеду на собеседование.

Листаю на ходу телефон, заглядываю в галерею. И улыбаюсь при виде фотографии красавчика-извращенца.

Одна статья у меня уже есть.

Глава 5. Ренат

— Что за подстава? — шепчу, схватившись за щёку. Щека горит, будто кто-то приложил к ней горячий утюг.

Слышу тихие всхлипы возле своей ноги. Опускаю взгляд — Тимка сидит на корточках, уткнувшись лбом в мои ноги, плечи мелко дрожат.

— Постииии, — хнычет он, прикрывая голову руками, будто прячется от удара. — Я посе так не будуууууу.

Резко присаживаюсь рядом, чувствуя, как внутри всё сжимается. Истерика уже на подходе, это видно по его сжимающимся кулачкам и дрожащим губам.

Но больше всего пугает, как он закрывается, будто я и правда собираюсь его ударить.

— Ты чего? — осторожно беру его за запястья, мягко опускаю его руки вниз. — Ну, бывает. Просто в следующий раз так девушек по попе не шлёпай, ладно? А то у меня лицо раздует, как у хомяка.

Он шмыгает носом, вытирает кулачком слёзы и кивает, чуть успокоившись. Глаза у него красные, ресницы слиплись от слёз.

Беру его за ладошку — маленькую, тёплую — и веду к ближайшему киоску. Покупаю ему молочный коктейль с клубникой. Он хватает стаканчик обеими руками, жадно тянет через трубочку.

Пока гуляем по парку, он уже почти улыбается, иногда поглядывает на меня снизу вверх, будто проверяет, не сержусь ли я ещё. Долго не задерживаемся — всё же вот-вот должна вернуться Лисина.

Приезжаем домой.

Консьержка, сидящая за стойкой и вяжущая что-то розовое, поднимает на нас глаза поверх очков:

— Никто не приезжал, — говорит она, качая головой.

Задерживается… Даже я, с учётом всех приключений, потратил на это три часа, а её всё нет.

Поднимаемся на свой этаж, я открываю дверь и запускаю мальца в квартиру. Он сразу же бежит в туалет, а я по пути натыкаюсь на сумку, которую привезла мне Алина. Хватаю её и, пока Тим справляет нужду, начинаю разбирать.

Вещей немного, это радует. Но для двух часов отсутствия — подозрительно много.

Пара машинок, плюшевый заяц с оторванным ухом, зубная щётка с пастой, несколько шортиков и футболок, носки с ракетами. А вот трусов будто на несколько лет вперёд. Ладно, утрирую, но всё равно странно.

Зачем вообще всё это? Словно его на неделю привезли, а не на пару часов.

Пока Тим в ванной, звоню другу.

— Что-нибудь узнал? — спрашиваю с надеждой, вглядываясь в окно.

— Узнал. Хочу тебя расстроить, — отвечает он, и по голосу слышно, что новость не из приятных.

— Если ты скажешь, что она аферистка, ты только обрадуешь меня, — пытаюсь пошутить, но выходит

— Не знаю, делай выводы сам. Два часа назад она села на самолёт.

Так, куда она могла слетать на два часа туда-обратно?

— За границу.

Ещё хуже.

— Обратный билет взят… через две недели.

Две недели…

Рука с телефоном плетью падает вдоль тела. То есть сегодня какая-то ненормальная привезла мне своего ребёнка и укатила за границу на две недели? Вспомнила, что есть богатый папик, которому не жалко денег на няню, и свалила? Или что? Нет, это вообще нормально? Я в органы опеки обращусь нахрен.

Но вообще… Вспоминаю эти два пальчика. Может, он имел в виду две недели?

— Эй, Лазарев, ты меня слышишь? — голос друга возвращает меня в реальность.

Подношу телефон обратно к уху.

— Да-да, что там ещё?

— ДНК-тест сделал-то?

— Сделал. Завтра-послезавтра будет готов.

— Ну, мать если что бессмысленно в розыск подавать. Могу позвонить участковому, чтобы по соседям походил, поспрашивал. Я прописку её нашёл.

— Погоди, голова не соображает. Давай я перезвоню.

Отключаюсь, смотрю на сумку с детскими вещами и слышу, как вдалеке шумит вода.

Отключаюсь, падаю на диван.

Что же мы имеем? Ребёнка, его вещи и две недели.

Я могу отдать его в полицию. И сделаю это. Потому что носиться с чужими детьми я не хочу и не буду. Это не мои обязанности.

А если эта сучка не солгала и сказала правду? Что Тим всё же мой?

Хватаюсь за волосы и чуть не вою.

Так меня ещё жизнь не имела, как сегодня.

Вдруг хлопает дверь ванной — малец возвращается, топая босыми пятками по коридору.

— Есть хочешь? — спрашиваю у него рефлекторно.

— Неть, не хотю, — мотает головой, глядя в пол.

— А что хочешь?

— Мутики, — тихо, почти шёпотом.

Без слов включаю ему телевизор. Он устраивается на ковре, поджав под себя ноги, и залипает в какой-то яркий мультфильм, где пищат зверята. Я сижу на диване, уставившись в потолок. В голове каша. Надо как-то дождаться завтрашнего вечера — тогда всё решится. А что мне делать сегодня? Покормить и уложить его спать? Отличный план. Только ещё даже не вечер.

Залипаю в телефоне, гуглю вопросы типа: "Что делать, если у тебя вдруг появился ребёнок?"

И как назло, Тимур активизируется.

— Пап, а мона я хоёдиник отклою? — появляется рядом, убрав ручки за спину.

— Открой, — киваю.

Возвращается через пару минут.

— А япоко съесть?

— Кушай.

Ненадолго убегает, возвращается уже с яблоком. Садится на ковёр у телевизора, залипая на мультике. Недолго.

— А мона поисовать? — приходит уже с карандашами, которые выделил ему.

— Рисуй.

— А мона попить? — с кружкой.

— Попей.

— А мона луки помыть? — смотрит снизу вверх, глаза огромные.

Раздражает. То, что он спрашивает разрешения на каждую мелочь, будто боится ошибиться.

— Так, — хватаю его за плечи, когда он приходит с очередным вопросом. — Давай договоримся так. Ты можешь делать всё, кроме: совать пальцы в розетку, играться со спичками, трогать острые предметы, засовывать руку в унитаз, поджигать квартиру, затапливать дом, плеваться в полицию и писать на людей с балкона. Нельзя хранить запрещённые вещества, распивать спиртные напитки и приходить на работу с перегаром...

Последнее явно лишнее.

— А какать можно? — спрашивает серьёзно.

— Можно, — выдыхаю.

— Тогда я хочу какать, — улыбается, будто выиграл в лотерею.

— Так иди, — улыбаюсь ему в ответ.

— Там неть ситушки, — мнётся на месте.

— Сидушки?

Кивает.

— Её надо купить?

Опять кивок.

— Прямо сейчас?

— Сечас уже не надо, — продолжает нервно улыбаться.

— Ты перехотел?

Мотает головой.

— Уже сделал? — спрашиваю в отчаянии.

— Пости, — произносит, не меняясь в лице.

* * *

Дорогой дневник…

Я никогда не вёл тебя и не планировал. Но сегодня… Я хочу тебе пожаловаться.

Мне не подобрать слов, чтобы описать ту боль и унижение, что я испытал, пребывая в ванной один на один с мальчиком и его грязной задницей.

Я победил, но был сломлен.

И уверен, на этом всё не закончится. И завтра я снова вернусь к тебе с мысленным обращением.

Но надеюсь, что уже с радостными новостями и тестом-ДНК.

Глава 6. Ренат

Проснулся, чёрт возьми.

Разлепив глаза, пялюсь в потолок и надеюсь, что вчерашний день мне приснился.

— Добое уто! — вдруг раздаётся рядом звонкий, тонкий детский голосок. Я вздрагиваю и резко поднимаюсь с постели.

Маленький мальчик, мой сын, сидит на корточках у самой кровати, обхватив колени руками. Его темные волосы торчат в разные стороны, а на лице застыло серьёзное выражение.

— Доброе, — отвечаю сонно, протирая глаза. — Ты чего здесь?

— Тя жду, — серьёзно сообщает он, глядя на меня снизу вверх.

— Кушать хочешь?

— Не, туалет.

— А, какать?

— Писять.

— Так чего не идёшь?

Он вроде достаёт, я ему ещё и дощечку подложил на всякий случай.

— Ты не лазлешал.

Господи, где он рос до этого? Почему ему нужно разрешение буквально на всё? Даже чтобы просто сходить в туалет!

Я нехотя сползаю с кровати, торопливо прикрываясь простынёй. Привык спать голым, и вчера, по привычке, сразу разделся и завалился спать, не подумав о сыне.

— Тим, — мягко беру его за плечи. — Это ненормально, что ты такой послушный. Ты же ребёнок, должен быть неуправляемой торпедой, которая носится по квартире и делает, что хочет.

Вспоминаю себя в детстве: слово «нет» меня никогда не останавливало. Мне позволяли почти всё. В итоге я ни разу не пробовал курить, не тянулся к запретному. Даже татуировку разрешили сделать в восемнадцать. Я сделал, понял, что это ерунда, и больше не хотел.

Я был ребёнком. Да, мама иногда в шутку грозилась отдать меня в детский дом, если не перестану трепать ей нервы, но я всё равно развлекался, как мог.

А тут — разрешение по каждому поводу!

— Не делай так больше, — говорю я, глядя ему в глаза.

— Как? — он удивлённо наклоняет голову набок, его глаза становятся круглыми, как у совёнка.

— Не жди моего разрешения. Делай, что хочешь. Кроме того, что я тебе вчера говорил.

— Тотьно можно? — с надеждой переспрашивает он, и в голосе звучит робкая радость.

— Можно, — улыбаюсь, чуть треплю его по голове.

Он резко вскакивает и галопом вылетает из комнаты, босые пятки весело шлёпают по полу.

— Ты куда?

— Писать! — радостно кричит он из коридора, а я невольно улыбаюсь, качая головой. Дурачок, блин.

Но мысли возвращаются к его матери. Слишком уж он послушный, слишком правильный. Это точно заслуга родителей. Только вот Алина так воспитывает? Или отчим? Или всё-таки отец?

Вся эта ситуация мне очень не нравится.

Пока Тимур тусуется в туалете, я встаю, первым делом натягиваю трусы. Не успеваю выйти из

— Да? — отвечаю, всё ещё сонно.

— Ренат Николаевич, у вас сегодня отбор журналистов. Кандидатки уже прибывают, — раздаётся деловой голос секретаря.

— Млять, — выдыхаю сквозь зубы и быстро выхожу из комнаты. — Я забыл.

— Перенести?

— Нет, через полчаса буду, — бросаю на ходу, уже мысленно прокручивая в голове, как теперь всё успеть.

Благо, до офиса недалеко. Надо только быстро помыться, собрать себя в кучу и ехать.

А… и мелкого собрать. Хочешь не хочешь, а его придётся брать с собой — не оставишь же одного.

А если кто-то осмелится спросить, что за мальчик рядом со мной? Соврать? Ладно, хрен с ним, по пути подумаю.

Надо же ещё горшок или ободок купить, что там детям нужно…

Кооперируюсь с Тимуром после ванной.

Еды в доме на завтрак нет, поэтому заезжаю по пути в кофейню — беру ему молочный коктейль и пару свежих булок с корицей.

Параллельно отвечаю на звонки — рабочий день, чёрт возьми. Без меня ничего не могут!

Через сорок минут после звонка Андрея забегаю с Тимуром в здание. Он держится за мой рукав, оглядывается по сторонам, наверняка впервые оказавшись в подобном месте.

Сегодня же, кстати, тест-ДНК должен прийти. В лучшем случае. В худшем — завтра.

Уже жду с нетерпением, чтобы… Что? Избавиться от него? Эта мысль вообще пугает. Не хочу я от него избавляться. Но и следить за чужим ребёнком как бы… Не знаю.

Забегаю в приёмную, где пусто и тихо, только часы на стене тикают. Кандидатки, скорее всего, сидят где-то в приёмном зале — Андрей, мой помощник, пригласит их, когда я буду на месте.

Захожу в свой просторный кабинет.

— Так, ты сидишь здесь, — усаживаю Тимура на большой кожаный диван. Даю ему несколько листов А4, из приёмной у секретарши тырю ручки и цветные маркеры, оставляю всё Тимуру. — Рисуешь. Сейчас ко мне будут заходить люди, и я буду с ними говорить. Ты если что-то захочешь — какать или писать — подойди и тихонько мне скажи. Хорошо?

— Хоёшо, — шепчет он, уже понимая, что на работе взрослым лучше не мешать.

Я плюхаюсь в кресло, звоню Андрею. Он говорит, что через пару минут зайдёт первый кандидат на роль журналиста в моём штате.

Зеваю, поглядываю на Тимура — он с аппетитом уплетает круассан за обе щёки.

Улыбаюсь. Щекастик маленький.

Первый псевдо-журналист не заставляет себя долго ждать.

Слушаю скучную, монотонную речь, подпирая голову рукой. И едва сдерживаю зевки. Отказываю, приглашая второго.

Есть надежда на второго, но и он не оправдывает ожиданий.

А вот третья… Ничего такая. Она что-то бормочет, а я не могу оторвать взгляд от её груди. Мушка ещё эта правой…

— Вот, конец статьи, — оглашает она.

— Интересно, — задумчиво потираю подбородок. — А ещё есть?

— Есть! — светится она от счастья, глаза блестят, как у ребёнка, которому пообещали мороженое.

Тимур, озадаченный, на что я там так увлечённо смотрю, осторожно подходит ко мне и тихонько забирается ко мне на колени. О, он уже осмелел немного!

Девчонка, запнувшись, всё же продолжает.

— Ну что, Тимур, возьмём её к себе?

— Не, — вдруг говорит малыш, нахмурившись и крепко обняв меня за шею. В смысле «нет»?

— Ты видел, какие у неё… профессиональные качества? — шепотом спрашиваю у него, наклоняясь чуть ближе, будто мы обсуждаем какой-то секрет.

— Не хотю, — и сонно зевает.

О, как.

Ренатовская жилка проснулась?

Я украдкой улыбаюсь.

— Прости, — пожимаю плечами, будто оправдываюсь перед строгим начальником. — Зам не одобрил.

Девчонка цокает каблуками, недовольно морщит нос и выходит из кабинета, хлопнув дверью. А потом за ней ещё одна, и ещё. В коротких перерывах мы с Тимом шепчемся, обсуждая каждую: кто как одет, кто как улыбается, у кого какие косички.

К концу дня мы так устаём, что я уже мечтаю поехать за этим ободком для горшка и наконец-то вернуться домой. Глаза слипаются, мысли путаются.

— Последняя, Ренат Николаевич, — сообщает Андрей, заглядывая в кабинет и кивая на дверь. Запускает очередную девушку.

Я не успеваю рассмотреть её лицо, взгляд скользит по фигуре. Хороша, ничего не скажешь. Грудь — уверенная двойка, в этой светлой блузке с аккуратным вырезом выглядит очень даже соблазнительно. Бежевая юбка плотно облегает её бёдра, подчёркивая стройность.

Стоит оставить?

Нет, всё. Одну я и так уже взял только потому, что Тиму понравилась причёска одной девицы — она, кажется, только проснулась и приехала на собеседование прямо в пижаме.

А эта… Явно не понравится мальцу. Слишком уж идеальная: и фигура, и внешний вид. Опрятная, аккуратная, походка от бедра, как у моделей на подиуме.

И… взгляд. Притягательный, цепкий.

И до боли знакомый.

Я хмурюсь, когда узнаю знакомое личико у себя в кабинете.

Мисс «Ладошкой по лицу» замирает у порога, увидев меня. Глаза у неё округляются, будто она увидела привидение.

Так ты у нас журналистка! Точно! Вспомнил, как она махала передо мной бейджем.

Не могу сдержать усмешку.

Собеседование обещает быть интересным.

Глава 7. Кира

— Малинина Кира Львовна, — представляюсь главному редактору.

Собеседование здесь проходит в два этапа: сначала главный редактор, Арнольд, затем сам Лазарев. Слышала, что он лично беседует с каждым кандидатом. Но я не удивлена — у него много профессионалов, хотя и новички встречаются.

Я успела разглядеть конкуренток, немного подслушать их разговоры. У кого-то откровенная халтура, у кого-то есть кое-что стоящее.

Но в своих способностях я не сомневаюсь. У меня с собой три статьи. Одна — про того мужика-извращенца. На неё я не делаю ставку, покажу в последнюю очередь, если попросят. Она мне нравится по подаче, по накалу, но сама тема — не масштабная.

Вторая — средненькая, но уверенная.

— Но третья… — шепчу себе под нос. Информация об одном политике. Она должна выстрелить и обеспечить мне место в штате.

— Что вы сказали? — переспрашивает главный редактор.

— Ничего, — закидываю ногу на ногу. Мужчина ведёт бровью, вчитываясь в каждую букву.

И кое-что здесь не так. Разве передо мной не сам Лазарев?

Я в журналистике уже пять лет. Наслышана об этом человеке.

Несколько раз была на крупных мероприятиях, где видела его издалека. И это — он.

Неужели у него такая проверка? Под видом главного редактора он проверяет меня прежде, чем взять на работу. С боссами мы ведь по-другому себя ведём, а ему нужна прозрачная картина.

Неплохо, Лазарев, вот какой у тебя план. Или у Вас? Ему больше пятидесяти, максимально серьёзен.

Но я тебя раскусила.

— Про отца, — цепляется за статью

Усмехаюсь про себя. И как он так о себе в третьем лице говорит?

— Опыт работы у вас имеется, выглядите вы очень даже хорошо. У вас есть все шансы.

Прямолинейно, хвалю.

— Пять минут, и я приглашу вас в кабинет.

Было бы неплохо, а то я устала ждать. Но сама виновата — я опоздала, пришла последней. А передо мной была целая очередь из желающих. Вот не задержалась бы я, перебирая одежду, этого бы не случилось.

Но с ночи подготовиться не успела. Я вообще легла поздней ночью, дописывая материал.

Зато я — как вишенка на торте.

Встаю из-за стола, направляюсь в приёмную. Ожидаю ещё несколько минут, пока не приходит помощник Рената Николаевича.

— Прошу, — указывает он на дверь.

Выпрямив плечи, встаю и, покачивая бёдрами, направляюсь к кабинету. Уже мысленно строю из себя дурочку, которая не поняла плана Лазарева и восхищена его тактикой проведения собеседования. Мужчинам ведь нравится, когда их хвалят.

Уверенно переступаю порог кабинета, останавливаю взгляд на широком деревянном столе. Точнее, на людях за ним.

Какого?..

Стопорюсь, едва успев сделать два шага.

Прижимаю к себе планшет и стискиваю зубы. А это что ещё за ерунда?

Передо мной сидит тот самый извращенец из парка. Со своим милым сыном, который, выпучив глаза, сейчас соскакивает с колен и будто бы прячется за столом. Но на деле выбегает из-за него, рассматривая меня поближе.

Может, он помощи попросить хочет с таким отцом?

Так, Кира, не думай о ребёнке, ты на работе. У тебя деформация на фоне младшей сестры. Привыкла за ней следить, переживать, буквально заменяя ей мать. Вот и сейчас переживаешь за малыша.

А надо думать о другом. О том, что меня разводят.

Как этот мужчина может быть Лазаревым?

Я ведь видела его на встречах!

Хотя… там всегда было много народу. Неужели перепутала? И коллеги, указывая на Рената Николаевича, имели в виду другого человека? А я зациклилась на том седоволосом мужчине? Годы — это опыт. А Лазарев был гением. Вот я и подумала…

Постойте-ка, если вспомнить, год назад я видела его на одном мероприятии… Рядом с главным редактором.

Теперь всё ясно! Они были везде вдвоём, и я подумала, что Арнольд — тот самый Лазарев. Вышло всё наоборот.

А я ещё в парке приметила, что мордашка у него знакомая…

— Ренат Николаевич, последний кандидат, — подтверждает мои опасения помощник владельца компании.

Чёрт возьми.

Это та самая «шишка», к которой я хотела устроиться. И которой вчера дала заслуженную пощёчину.

Можно смело разворачиваться и идти на выход. Но я была бы не я, если бы так сделала.

Потому что у меня есть козырь в рукаве.

Возвращаю себе уверенность и, непроизвольно виляя бёдрами, направляюсь к столу.

— Здравствуйте, не ожидала, что мы так скоро встретимся, — любезно начинаю, улыбаясь мальчишке, который выглядывает из-за стола. Он смущённо хлопает ресничками, стесняясь.

Ну милаш! Я на тебя квартиру перепишу! Бабушкину! У меня своей нет!

— Здравствуйте, — сухо отвечает Ренат Николаевич. Но, судя по его усмешке секунду назад, не такой уж он и сухарь. Явно сейчас ликует у себя в голове.

Дверь за мной закрывается.

— Вы всё ещё здесь? — выгибает он бровь, сцепив перед лицом руки в замок. — Сами должны понимать, что у нас будет короткое собеседование. После того, как моя щека до сих пор горит.

— Я рискну, чтобы немного задержаться, — нагло отвечаю.

Моя статья про мужика-извращенца мне точно понадобится.

Бизнесмен и ас журналистики домогается до девушек средь бела дня при своих детях. Есть ребёнок — есть жена. Что же скажет она, когда в сети появится подобная статья с доказательствами, м?

Там ведь его физиономия на первой страничке мелькает.

Интересно, а что же Арнольд не осёк меня и не рассказал, что на фотографии — их босс?

Подставить меня решил!

— Я здесь как журналист, а не как посетитель парка. Мне казалось, в нашей сфере нужно разделять личное и работу.

— Языком вы работаете хорошо, — снисходительно отвечает он и с намёком продолжает: — Руками тоже. Тим, возьмём её на работу?

Чего?

Невозмутимо смотрю на мальчика. Он смущается ещё сильнее.

Он серьёзно спрашивает — принимать меня или нет, у своего сына? Это же… Бред! Он даже не прочитал мой материал!

— Неть, — мило проговаривает мальчишка, на этот раз сделав шажочек и спрятавшись за диваном.

— Почему, малыш? — наклоняюсь к нему. На каблуках я слишком высокая — мало ли, он испугался?

— Тётя класивая, но папу удалила. Папа холоший, его низя бить.

Говорит всякую каку, но я готова его простить! За одни только слегка румяные щёчки!

Выпрямляюсь, включаю стерву и обрушиваю весь свой гнев на расфуфыренного павлина.

— Вы серьёзно принимаете сотрудников на основании мнения вашего маленького, не разбирающегося в журналистике, сына?

— Да, — хмыкает, пожав плечами.

— И так легко пойдёте у него на поводу?

— Он делает, что хочет. Хоть бегает здесь голышом. Да, Тим?

— Да-а-а! — вдруг ревёт мальчик, неожиданно стянув с себя джинсовые бриджи. — Тё хотю!

Ренат Николаевич неожиданно прыскает от смеха, а я стою на месте, не зная, как на это реагировать. Он как вообще ребёнка воспитывает? Нет, вопрос — как жена доверила ему их сына?!

— Вы что, это же ненормально, — шепчу. — Малыш, надень штаны обратно. Тут кондиционер, застудишь же всё.

— Неть, — идёт дальше, запутавшись в бриджах.

— Скажите ему! — повышаю голос на Лазарева.

— Нет, — разваливается на кресле. — Он что хочет, то и делает. Это ребёнок, ему можно.

— Да вы...

Слов не нахожу.

Сверлю взглядом эту ослиную голову. Пока его красивейший сынуля ходит без штанов по кабинету, забирается на диван и так же вальяжно садится, пародируя своего отца.

Как две капли воды похожи друг на друга!

Стараюсь сдержаться, чтобы не рассмеяться. Это непрофессионально! Но смешно. Он такой серьёзный сидит.

— Ладно, Тим, — снисходительно и довольно говорит мужчина, улыбаясь. — Умница, но штанишки надень. А то вдруг и правда всё застудишь.

— Хоёшо, пап, — легко соглашается с ним мальчик, спрыгивает с дивана и тут же надевает всё обратно. А потом зачем-то извиняется передо мной: — Постите.

Опять застываю.

Да что тут происходит?!

— Ладно, девушка-короткие-шортики, — обращается уже ко мне.

Даже запомнил, гад, что у меня шортики были.

— Вы мне не подходите.

— Вот как, — хмыкаю, подходя к столу. Наклоняюсь, протягиваю ему лист с распечатанной статьёй. И, упираясь

Ничего, Лазарев, ты у меня ещё под дудку мою плясать будешь, извращенец.

Горе-папаша берёт мою статью, быстро пробегается по ней взглядом — и усмехается, поднимая глаза на меня.

— И что? — выгибает бровь.

Как это — что?

— У меня свои телеграм-каналы, где больше ста тысяч подписчиков. В сумме — около пятисот. Не боитесь, что это выльется в массы, и ваша жена с вами разведётся? Хотите разрушить семью?

Опять непоколебим. Бесит.

Он встаёт из-за стола с той же победной усмешкой. Упирается ладонями в стол, наклоняется вперёд, повторяя мою уверенную позу.

— Куколка, ты просчиталась в нескольких моментах.

Я ловлю его взгляд на своих губах. Хочется рефлекторно их облизнуть, но сдерживаюсь.

— Во-первых, я не женат.

Значит, отец-одиночка?

Блин-блинский. Миссия провалена.

— Во-вторых, обо мне столько негативных статей в интернете, что эта — никого не удивит. Фотографии легко делает нейросеть, так что для меня это — очередная соринка под ногами. У тебя есть ещё аргументы, чтобы я взял тебя на работу?

Всё же не выдерживаю и закусываю губу. Гад.

Стоило догадаться, что этому человеку плевать на любые выпады в его сторону. Он работает в медиасфере — здесь нужны стальные яйца. И, судя по всему, они у него есть.

— Профессиональные качества, — выдыхаю на его вопрос. — Я пять лет в журналистике. Работала у таких людей, как...

— Плевать, — хмыкает он, садясь обратно. Но статью про политика всё же берёт в руки. Я даже не заметила, как отдала ему всё, что у меня было.

Вдруг чувствую, как маленькие пальчики тычут мне в бедро. Опускаю взгляд — передо мной малыш с бездонно тёмными глазами.

— Тёть, а ты кусать котовить умеешь? — вдруг спрашивает он.

— Умею, — отвечаю на автомате.

— А молоко нлавится?

— Вроде нравится.

Какое-то странное собеседование.

— Пап! — восторженно поворачивается к отцу. — Тавай её восьмём!

Он ничего не отвечает. И мне почему-то совсем не хочется, чтобы меня взяли на работу только из-за этих качеств.

Ага, а что ты будешь есть, Кира? А сестру на что содержать? Принципы принципами, но деньги мне нужны. На одной рекламе не вывезешь.

— Уверен? Она же не будет тебе готовить, — говорит он сыну.

— Не бутет? — малыш смотрит с таким расстройством, будто вот-вот заплачет. Душу рвёт, чёрт возьми.

Я вообще не могу пройти мимо детей. Всё из-за того, что когда-то на пару лет потеряла сестрёнку. После того, как мать лишили родительских прав, и она попала в детский дом.

Как вспомню, как она смотрела на меня так же, когда я говорила, что не смогу её забрать... Всё. Готова разрыдаться прямо сейчас.

Резко присаживаюсь на корточки, поправляю юбку и заглядываю в расстроенные глазки.

— Обещаю, даже если меня не возьмут на работу, я что-нибудь тебе приготовлю. Договорились?

На потухшем лице вдруг появляется робкая, но смелая улыбка.

— Да?

— Угу, — киваю и протягиваю ему мизинец. — Заключим договор.

— Договол? — переспрашивает он, но всё же сжимает мой пальчик.

— Обещание друг другу, — поясняю.

На секунду его лицо хмурится. Он резко отдёргивает ладошку. Неужели мои слова про обещания его задели? Может, папа не сдерживал своих?

— Ладно, — раздаётся сверху голос Лазарева. Я вскакиваю, забывая, что он всё ещё здесь, в кабинете. — Сын одобрил. Пишешь ты неплохо, так что бесполезной не будешь. Принята на испытательный срок.

Внутри меня вспыхивает радость — чистая, детская, почти забытая. Попасть к такому человеку на работу — это маленькая победа в мире журналистики. И пусть не только благодаря одобрению маленького человечка, но и благодаря собственному таланту.

— Спасибо! — искренне благодарю, на миг забыв о нашей недавней перепалке. А вот он, кажется, не забыл.

— На выход, — чеканит он, указывая на дверь.

Я мягко глажу мальчика по макушке, прощаюсь с ним и пулей вылетаю из кабинета.

Глава 8. Кира

— Ну как? — спрашивает сестрёнка, стоя на пороге квартиры. Даже разуться не дала — вся в нетерпении!

— Всё плохо, — мрачно резюмирую, скидывая надоедливые туфли. Не люблю их, но для собеседования пришлось надеть.

— Не взяли? — огорчённо шепчет любимка, заглядывая мне в глаза. Я достаю из-за спины коробку с тортом, демонстрируя маленькую, но важную победу.

— Взяли!

Ириша радостно подпрыгивает и бросается мне на шею с поздравлениями.

— Я в тебя верила!

— Задушишь же! — смеюсь, пытаясь освободиться из её крепких объятий.

Она отпускает меня, давая передохнуть.

— Пошли чай с тортом пить, расскажу, как всё прошло, — зову её, уже направляясь на кухню.

На ходу снимаю рубашку — вот оно, преимущество жизни вдвоём, без мужчин: можно спокойно ходить по квартире в одном лифчике. Но всё же накидываю майку и бегу на кухню, ставлю чайник. Пока переодеваюсь, начинаю рассказывать сестре о своём собеседовании.

Ириша смеётся, хлопает ладонью по столу и чуть не давится кусочком торта.

— Вот это ты лоханулась!

— Лоханулась, — смущённо шепчу, снова лезу в интернет искать информацию про этого Лазарева. Конечно, на первой странице — его фотография, вся биография, подробности жизни. А вот на снимках — ни одной личной фотографии! Везде он с кем-то, чаще всего мелькает Арнольд. Вот я и опозорилась своим незнанием.

Но кое-какую информацию всё же нахожу: тридцать пять лет, холостяк. Хм, не соврал. Детей нет.

Как это — нет?

— Главное, что тебя взяли, это ведь твоя мечта была, — говорит сестрёнка, ободряюще улыбаясь. Я шутливо отвешиваю ей подзатыльник.

— Сядь нормально, что опять за поза лотоса на стуле?

— Душнила, — закатывает глаза и свешивает ноги. — И злая. Вот прикинь, тебя и правда ребёнок по попе шлёпнул, а ты на него наехала.

Может быть, не буду отрицать. У мужика ладонь всё-таки тяжелее должна быть. Но извиняться не собираюсь!

— Будет знать на будущее, что ему такое не позволительно, — хмыкаю. — Ладно, давай попьём чай, отдохнём полчасика и по магазинам. У нас ни продуктов, ничего. Хочу сегодня вечером кое-что приготовить.

— Есть, сэр! — она отдает мне честь, изображая строгого солдата.

Ещё немного болтаем, отдыхаем, а потом отправляемся в магазин. Закупаюсь продуктами, и вечером мы вместе готовим ужин. В духовке томятся ватрушки с творогом, на плите булькает плов с курицей.

— А чего так много готовим? — удивляется сестра, заглядывая в кастрюли.

— Я пообещала одному мальчику, что что-нибудь ему приготовлю.

— Это сын босса?

— Ага.

— Ну ты не можешь пройти мимо детей, — говорит она с наигранным возмущением. Я откладываю ложку, обнимаю её крепко-крепко, ни капли не жалея о том, как сложилась наша жизнь.

Даже когда у

— Отпусти-и-и, мстительная женщина! — смеётся Ириша, пытаясь вырваться. — Задушишь же!

— А ты думаешь, что я хочу сделать? — отвечаю, но всё же отпускаю её.

Да, после того, как сестрёнка оказалась в детском доме, и я увидела, как живут остальные дети, не могу пройти мимо.

Каждый месяц мы ездим по детским домам, особенно в те, что в плачевном состоянии, и помогаем, чем можем. Конечно, одна я бы не справилась. Организую сборы в своих каналах, ищу неравнодушных людей и волонтёров, которые не ленятся приехать на другой конец города и помочь заделать дыры в стенах, привезти продукты или просто поиграть с детьми.

В этом месяце мы ещё никуда не выбирались, но одно место я уже нашла. Надо бы сделать пост в группах, чтобы собрать средств и помощников.

— Не могу, — пожимаю плечами и продолжаю обжаривать мясо на сковороде. — Я же мать.

И с преувеличенной серьёзностью бью себя в грудь.

— Нерожавшая мать, — пародирует меня сестра, едва сдерживая улыбку.

Я закатываю глаза и, не удержавшись, снова отвешиваю ей лёгкий подзатыльник.

— За что? — возмущается она, потирая затылок.

— А ты не передразнивай, — отвечаю, стараясь выглядеть строгой, но уголки губ всё равно предательски подрагивают.

Вечер заканчивается нашей традиционной сестринской потасовкой — мы смеёмся, дурачимся, гоняем друг друга по квартире. А утром она уже провожает меня на работу с улыбкой и просит вернуться пораньше, потому что на каникулах ей скучно.

Новый день — новая работа…

Приехав в офис, первым делом иду к своему новому начальнику. Меня взяли на должность обычного журналиста третьего уровня — новичка, так сказать. Но я уверена, что быстро продвинусь. Моя цель — кресло главного редактора.

Простите, Арнольд, но я слишком целеустремлённая девочка.

Сегодня начальник даёт мне слишком простое задание: днём проверить несколько статей и переписать их так, чтобы они стали интереснее. Что-то вроде теста — всё-таки я ещё на испытательном сроке.

Но настоящая проверка ждёт меня ночью. Нужно будет отправиться в клуб, где появится одна женатая звезда, и поймать его на «горячем». Для меня это проще простого.

Поэтому я не переживаю, спокойно работаю, а в перерыве гуляю по этажу в надежде встретить Лазарева. Хочу передать его сыну ватрушки и плов — я ведь обещала.

Вижу их в конце коридора. Оба выглядят уставшими, будто не выспались.

Я ускоряю шаг, первой юркая в приёмную, где уже сидит секретарь.

— Рената Николаевича нет, — сообщает она, не отрываясь от монитора.

— Я знаю, он идёт, — отвечаю, кивая на приближающихся мужчин.

Сейчас заманю мальчишку ватрушками и уйду по своим делам.

Через несколько минут мужчина с сыном появляются у кабинета.

Мы встречаемся с Лазаревым взглядами.

— Уже увольняться пришла? — хмыкает он. — Ты на испытательном, поэтому могла просто не приходить.

— Да не дождётесь, — парирую я, переводя взгляд на застенчивого мальчика рядом с ним. Он стоит уверенно, и даже, кажется, как отец, вопросительно приподнимает бровь. — И я не к вам.

Вижу интерес в глазах Рената Николаевича.

— Поговорим у меня в кабинете, здесь душно, — говорит Лазарев, оттягивая ворот рубашки, и заходит внутрь вместе с сыном. Я быстро следую за ними.

Глава 9. Ренат

Поворачиваю руль в сторону и зеваю, никак не могу прогнать этот чёртов сон.

Рядом сидит моя мини-копия — так говорит консьержка, — и тоже зевает, широко открывая рот.

Мы поздно легли спать: он смотрел мультики, а я уткнулся в телефон, надеясь, что вот-вот придёт результат теста ДНК.

Не пришёл, гад.

Обещали сегодня, и я уже весь на нервах, не могу дождаться.

Честно говоря, устал.

Ребёнок — это не котёнок: не бросишь его дома, не уберёшь за ним дерьмо, не погладишь и не уйдёшь по своим делам.

Вчера мы купили ему сиденье для машины, для унитаза, кучу детских принадлежностей. Несколько ночников — ему страшно спать в темноте, и засыпает он только при включённом свете. А ещё — гору еды, потому что этот маленький растущий организм буквально живёт в холодильнике. И всё время таскает с собой бутылку молока. Вот это меня больше всего удивляет: меня за день от этого молока уже тошнить стало, а он его каждый день выпивает чуть ли не по два литра.

Может, у него какие-то проблемы? Надо бы к врачу свозить.

Даже если это не мой ребёнок — всё равно помогу. Мать же идиотка, сама не может.

А пока мы сонные и вымотанные после вчерашних походов по магазинам, едем в офис. Не хочется таскать его с собой повсюду, но он не против. Говорит, что ему интересно и очень нравится быть со мной.

Это мило, приятно, но и страшно.

Припарковавшись на своём почётном месте директора, беру Тима, кучу вкусняшек и игрушек и направляюсь в офис.

— Сейчас придём, я оставлю тебя с тётей, и ты у неё позавтракаешь, ладно? — спрашиваю всё ещё сонно.

— С какой тётей? — уточняет мой маленький политик. Он вообще дотошный, всё время спрашивает: почему машина едет, куда уходит вода с его какашками, и всё в таком духе.

— С моей сотрудницей.

— Это та, что тебя удалила?

Он про... Как её там зовут? Забыл уже. А, Малинина. Девчонка с хорошей задницей и слишком большой уверенностью.

— Нет, не она.

— Она доблая, — грустно отвечает Тим, расстроившись.

— Как твоя мама? — спрашиваю его.

Вчера пытался узнать о ней побольше, но, когда речь заходила о матери, он сразу мрачнел, опускал взгляд и молча продолжал рисовать в альбоме.

— Да, — отвечает он неуверенно.

Тяжело вздохнув, захожу в лифт и поднимаюсь на нужный этаж. Как только двери открываются, начальники отделов тут же облепляют меня вопросами, будто я телезвезда.

— Потом, — бурчу я, отмахиваясь. Захожу в приёмную и замечаю Малинину.

Ну, хороша, ничего не скажешь. Эх, Лазарев, падкий ты на внешность. Но посмотреть есть на что: стройная, с длинными вьющимися волосами, в строгом костюме из юбки и блузки, и с каким-то озорным блеском в глазах. А ноги какие…

— Уже увольняться пришла? — хмыкаю. — Ты на испытательном сроке, могла бы просто не приходить.

— Да не дождётесь, — быстро отвечает она, переводя взгляд с меня на Тима. — И я не к вам.

Не ко мне? К Тимуру, что ли?

Ах да, она же вчера обещала ему что-то приготовить. Судя по пакету в её руке, намерения у неё серьёзные.

Но нам же плюс:

— Поговорим у меня в кабинете, здесь душно, — недовольно говорю, оттягивая ворот рубашки, и веду Тима в кабинет. Хотел оставить его здесь, но раз уж планы поменялись — плевать.

Замечаю, как Малинина юрко идёт за нами. Мелкий тут же бежит к дивану у столика — есть хочет, бедолага. Да и я сам не против перекусить.

— Зачем пришла? — спрашиваю, бросая взгляд на Малинину.

— Я обещаю вашему сыну кое-что приготовить, и я всегда держу обещания, — высокомерно отзывается мне. Там что, смелость прорезалась?

Да ладно? Вчера что-то такое было, да. Какие-то обещания давали.

Я оборачиваюсь, а она и правда достаёт из пакета другой пакет, набитый какими-то булками.

Булки… Я их сто лет не ел.

И ещё несколько контейнеров. Один, кажется, с пловом, другой с овощами.

— Ватрушки и плов. Надеюсь, тебе понравится.

Ватрушки?

Я тоже хочу.

При виде радостного лица сына начинаю ему завидовать.

Прямо резко захотелось рвануть к маме. Но не получится. Что я скажу? Мам, держи внука, ты ведь так хотела? Да она инфаркт словит, хоть и сердце у неё крепкое.

Пока только слюнями захлёбываюсь.

— Тут и для вас есть, — с каким-то пренебрежением доносится до меня голос Малининой. Как будто одолжение делает.

— Больно надо, — хмыкаю я.

— Ну и не ешьте.

Коза.

— А ты кушай, набирайся сил, — говорит девчонка, поднимая руку.

Она хочет дотронуться до его щёчки или макушки, но Тим вдруг отодвигается назад, вжимаясь в спинку кресла.

Мы оба удивляемся.

За эти полтора дня я заметил, что он боится рук. Неспроста. Его дома бьют, что ли? С виду нормальный пацан. Но мать там невменяемая, мало ли?

— Стесняется, — неловко отвечаю за него. — Что надо сказать?

— Спасибо! — тихо говорит он.

Кира резко выпрямляется, смотрит на меня так, будто я как минимум, квартиру её в карты проиграл. Я ещё натворить ничего не успел, а меня уже ненавидят.

Женщины все себе на уме?

— До свидания, — шипит она мне и, развернувшись на каблуках, вылетает из кабинета. Странная реакция. И у Тима на её руки, и у неё на его поведение. Почему он так сжался? Мать его била?

А всех детей бьют, или нет? Меня отец мог выпороть в детстве, но я такие финты выкидывал, что грех было не наказать. А как у других — чёрт его знает.

Но Тим маленький, послушный, за что его бить-то? Ладно по попе, но он остро реагирует именно на руки. От меня тоже иногда шарахается. Явно что-то тут не так.

— Пап, пахнет фкусно, давай поетим? — тянет меня за рукав Тим.

Конечно, странно, что такой человек, как я, вообще принял еду от кого-то, но… Тим хочет.

— Сначала плов, потом сладкое, хорошо?

Он кивает, берёт ложку, которую заботливо положила… Кира. Точно, Кира. Всё думаю, что у неё за имя такое необычное. Вспомнил!

— Холошо, — послушно говорит он, уплетая за обе щёки рис с мясом. А мне кусок в горло не лезет. Надо как-то разговорить Тимура о семье. Чтобы рассказал больше о матери и отчиме. Вдруг они издеваются над ним? Может, мне надо подать в суд за жестокое обращение с детьми?

А его потом куда? В детский дом?

Мотаю головой. Что за мысли в голову лезут?!

Отвлекаюсь на звонок телефона, достаю его из кармана.

Хм, Костя. Что ему надо?

— Здарова! — начинает друг. — О мальчишнике помнишь? Сегодня вечером, клуб.

Конечно, не помню! Какой мальчишник?!

Чёрт возьми, я о нём полторы недели думал и мечтал, пока на пороге моего дома не появился Тим.

— Я не смогу прийти.

— Ты офигел? Хочешь нашу дружбу испортить?

— Тут долгая история. У меня ребёнок, за которым надо следить.

— Ребёнок? Ты? Следить? А чей? Твой? Чужой? Стой, какого чёрта?

— Вот видишь, какая у меня ситуация?

— Ничего не знаю, жду тебя в клубе, расскажешь. Мальцу сколько лет? На стриптизёрш смотреть можно? Пить-то понятно.

Я хмурюсь, поглядываю на Тима. Тёти ему нравятся. Оголённые — ещё сильнее понравятся.

Но я же не осёл, чтобы четырёхлетнему ребёнку полу-голых тёть показывать!

— Лучше не надо.

— Ладно, ради тебя откажусь от стриптиза. Приходи, короче, с ним. Хочу знать всё!

Он отключается, а я зло сжимаю телефон в руке.

Вот же засада! И на мальчишник не прийти нельзя — всё-таки мы с Костяном почти двадцать лет дружим. А с другой стороны, тащить мелкого…

— Тим, — зову его, пока он уплетает плов.

— М? — спрашивает с набитым ртом. Щёки у него круглые, как у хомячка, а глаза блестят.

— Знаешь, что такое клуб?

Он мотает головой.

— Музыку любишь?

— Девотьки и мальтики! — вдруг начинает танцевать на диване, смешно двигая попой. — Сладкие, как каламельки. А на них босие башмаки... Это Бал-бал-бал-балики!

Я устало вздыхаю, повторяя за ним:

— Лёгкие, как мотыльки, а в глазах фонарики...

Вчера мы столько раз слушали эту песню, что я, кажется, выучил её наизусть.

— Бал-ба-ли-ики! — неожиданно поёт Тим, беря такие высокие ноты, что я невольно улыбаюсь.

Конечно, это совсем не то, что нужно, но да ладно...

Покажу этому мужику, что значит клуб. Вырастет лет через десять — будет друзьям хвастаться, что в четыре года бухал рядом с отцом. Ну, или просто другом. Хрен знает, кем я ему в итоге окажусь.

— Значит, в клуб пойдёшь со мной?

— Пойту! — радостно отвечает он, дёргая ножками. Вот же активный ребёнок... Всё впитывает, как губка.

— Отлично. Давай тогда так: ты кушай, а я схожу к одной тёте, скажу, чтобы она тебе одежду прикупила. Надо же нам быть красивыми, да?

— Да! — кивает он, широко улыбаясь.

Я быстро выхожу из кабинета. В хорошем настроении. Слишком хороший мальчик. А главное — послушный. Сказал ему делать всё, что хочет. Он и делает. Ребёнком становится!

Вдруг останавливаюсь, увидев перед собой... забавную картину.

Чуть свист не вырывается.

Это задница Малининой. Сто процентов. Она стоит посреди приёмной, наклонившись, и ругается на свои туфли. Я замечаю, как её темные волосы падают на лицо, а юбка чуть задралась.

У меня аж рука чешется. Теперь понимаю сына, который не смог сдержаться и не ударить её по попе.

В голове появляется безумная идея. Могу ли я себе это позволить? Хоть как-то порадовать себя за последние дни?

Рука сама тянется и шлёпает Малинину по попе.

Она резко выпрямляется, ладонями прикрывает попу, оборачивается ко мне, губы приоткрыты от

— Вы что...

— Это чисто мужской шлёпок. Чтобы различала, кто тебя бьёт — мужчина или ребёнок. Разница заметна? — нападаю первым, подшучивая над ней.

Нет, это какой же надо быть незнающей, чтобы подумать, что тот легенький шлепок был от меня? Мужика никогда не было что ли?

— Заметна, — она сглатывает, и я замечаю, как у неё краснеют уши. Засмущалась, что ли? — Но...

— Иди работай, Малинина. А то уволю, и больше жизнь малиной тебе казаться не будет.

— Ко... — начинает она, закипая, но быстро осекается. Что там? Козёл? Банально. — Конечно, как скажете, босс.

Последние слова она буквально шипит сквозь зубы, а потом гордо задирает подбородок и уходит прочь из приёмной.

— Босс... — шепчет секретарша, всё это время наблюдавшая за нами из-за стола. Я смотрю на неё так, что сразу понятно: обсуждать это не хочу.

— Неважно. У тебя задача. Надо купить ребёнку костюм. Чёрный. И шляпу хочу ему, как у гангстера, — говорю я, представляя, как малыш будет самым красивым в клубе.

— А размер? — осторожно спрашивает она.

— Метр у тебя с собой? Тот, которым ты после каждого обеда талию измеряешь? — усмехаюсь я.

Секретарша легко кивает.

— Вот и хорошо. Зайдёшь, измеришь его и купишь всё, что нужно.

— Хорошо... — растерянно соглашается она, но вдруг выпрямляется за столом, собираясь с мыслями. — Ренат Николаевич, я бы с этой новенькой поаккуратнее была.

— Почему? — спрашиваю, приподнимая бровь.

— Мне кажется, она засланный казачок, — секретарша понижает голос, озираясь по сторонам.

Выгибаю бровь, ожидая предложения?

Эта вот? Засланный казачок?

— Вышла из кабинета и давай меня расспрашивать: как давно ребёнок с вами, не бьёте ли вы его и так далее. Статью явно готовит. Сейчас проникнет к нам в штат, а потом убежит к себе обратно с грязью.

— Хм... — я потираю подбородок, задумавшись.

Копаешь, значит, под меня, да? Посмотрим на тебя, Малинина.

Глава 10. Ренат

— Ну какой ты крутой, — снова бросаю взгляд на сына, который сидит в детском кресле на переднем сиденье. Улыбаюсь, не могу удержаться. — Чувствую, придёшь ко мне лет в шестнадцать и скажешь, что женишься.

— Шенишься? — переспрашивает он, наклоняя голову на бок, глаза широко распахнуты от любопытства. — Тё это такое?

— Это ад, зайка моя, — вздыхаю и глушу мотор. — Называется «рабство».

— А лабство тё такое? — спрашивает он, морща лобик, пытаясь понять новое слово.

— Это плохо, малыш. В общем, не женись, поживи для себя, — говорю, но в душе понимаю: всё равно уведут.

Я первым вылезаю из машины, отстёгиваю Тима из кресла. Как же ему идёт этот классический чёрный костюм и белая рубашка! А шляпа! Маленький гангстер, только одного не хватает…

— Ну-ка, погоди, — лезу в бардачок, роюсь среди всякой ерунды и достаю накладные усы. Как только увидел их сегодня в магазине — сразу понял, что это судьба. Открываю пачку, аккуратно приклеиваю усы под носик своему маленькому мафиози.

— Я касивый? — вдруг спрашивает он, смешно высовывая язычок и пытаясь дотянуться до бумажных усов.

— Огонь! Все девки твои, — смеюсь, глядя на него с умилением.

— Еее! — радостно кричит Тим, даже не понимая, о чём речь, но счастье у него на лице написано крупными буквами.

Я аккуратно спускаю его на асфальт, захлопываю дверцу машины. Беру моего маленького бандюгана за руку и веду к входу. Народу немного, но секьюрити сегодня какой-то особенно злой. Клуб элитный, со стриптизёршами, всякую шушеру не пускают.

Девчонки, увидев моего спутника, начинают хихикать и кокетливо строить глазки Тиму. Он сначала смущённо прячется за моей ногой, но, заметив мою идиотскую улыбку, начинает с ними заигрывать — машет ручкой, строит рожицы.

— Будем ждать вас в клубе, мальчики, — говорит одна из девушек, посылая воздушный поцелуй. Конечно, Тиму, не мне.

Вот это да! Первый раз меня обделили женским вниманием.

Доходит наша очередь. Подходим к охраннику.

Мужик смотрит вниз, на Тима, хмурится.

— Это что?

— Кто, — поправляю его, стараясь не улыбаться.

— С детьми вход воспрещён, это стриптиз-клуб. Отведи брата домой и возвращайся.

— Какой это тебе деть? Усы не видишь? Возмужавший мужчина!

Тим, поняв игру, начинает смешно шевелить усиками.

— Я не слепой. Он тебе выше колена.

— Карлик. Впервые видишь? Или ты карликов за людей не считаешь? Может, мне на тебя жалобу написать? За дискриминацию?

— Тискиминацию, — с трудом выговаривает Тим, упирая ручку в бок, мол, ну что, понял?

— Он даже говорит, как ребёнок, — злится охранник, лицо у него краснеет.

— Да он просто лыка уже не вяжет. Подшафе, — подмигиваю.

Мужики за моей спиной начинают откровенно ржать. Охранник всё ещё не сдаётся, но видно, что аргументов у него не осталось. Хотя, кажется, он всё-таки что-то придумал — открывает рот:

— Паспор…

— Ренат! — вдруг окликает меня из входа владелец клуба, мой друг. — Ты долго там ещё глумиться будешь?

Поднимаю недовольного Тима на руки. Не дают ребёнку под музыку поколбаситься.

— Да у тебя тут новенькие пройти не дают, — хмыкаю, глядя на качка, который преграждает нам путь.

— Серый, ты чё? Пусти его, — раздаётся строгий голос Басманова.

— Так у него ж ребёнок… — Серый мнётся, растерянно смотрит на Тима.

— Дефки все мои! — вдруг неожиданно громко заявляет мой малец, выпячивая грудь и сжимая кулачки.

Я удивлённо хлопаю глазами, не могу сдержать улыбку.

— Во, видел? — смеюсь. — Мелкий такого не скажет!

Со смехом прохожу мимо, крепко прижимая Тима к себе.

— Сейчас будет громко. Закрой глазки и ушки, хорошо? — шепчу ему на ухо.

Тим серьёзно кивает, зажмуривается и закрывает ушки ладошками. Его щёки раздуваются от старания, а губы складываются в смешную трубочку.

Мы заходим в клуб. Музыка гремит так, что пол дрожит под ногами. Я пробираюсь сквозь толпу, держу Тима крепко, чтобы не волновался и знал, что я рядом. Направляемся в ВИП-комнату с балконом. К счастью, друг ничего не спрашивает — всё равно ничего не услышит из-за грохота.

Но вот мы в комнате. Там уже собрались мужики, все смотрят на меня с вопросом в глазах. Приходится выкладывать всё, как на духу. Сердце стучит громко, я переживаю за Тима, но он, кажется, чувствует себя отлично. Сидит на диване, потягивает молоко из бутылочки и строит глазки официантке, которую мы заранее попросили одеться поприличнее.

— И теперь ты ждёшь тест-ДНК? — переспрашивает Май, мой друг из компании.

— Да, — киваю и проверяю телефон, надеясь, что вот-вот придут результаты. Но ничего.

Максимум, что радует меня этим вечером — я хоть на минутку расслабляюсь. Друзья вместо того, чтобы бухать на мальчишнике, возятся с моим мальчуганом: кто-то

Нет, девушку на ночь искать нельзя.

Раньше я мог выбрать любую, отвезти домой и просто провести чудесную ночь. А сейчас…

Смотрю на Тима. Увы, но пока мой дом и мои трусы под замком.

Тяжело вздыхаю, снова оглядываюсь по сторонам. Вдруг замечаю какое-то движение сбоку. Присматриваюсь — знакомый чехол телефона выглядывает из-за стены. Щурюсь и вижу знакомую мордашку Малининой, которая тут же прячется, пойманная с поличным.

Это что ещё такое? Она что, шпионит за мной?

Глава 11. Кира

— Я переночую у Лизы, не волнуйся, — подмигивает мне сестрёнка, уже собирая вещи на ночёвку. Я только что сказала ей, что мне поручили проследить за звездой в клубе, и, скорее всего, я не смогу этого сделать, потому что не хочу оставлять младшую сестру одну дома на всю ночь. Я бы себе места не находила. А она уже сияет от радости, суетится, собирая всё необходимое.

— А её мама не против? — спрашиваю я, с сомнением глядя на неё.

— Они на даче, — бросает Ира, будто это ничего не значит.

— То есть, две четырнадцатилетки одни дома? Я не согласна! — возмущаюсь я.

— Тогда мы с тобой в клуб, — хитро улыбается сестра.

— А кто вас туда пустит? — не сдаюсь я.

Ира поджимает губы, понимая, что я не отпущу её ни в клуб, ни одну к подруге.

— За нами присмотрит старший брат Лизы, — вдруг вспоминает она. — Витя.

Я знаю Витю, но совсем про него забыла. Он уже гулял с Лизой и Ирой, и показался мне нормальным парнем. Кажется, у него есть девушка.

— Ладно, — нехотя соглашаюсь я. Не хочется терять работу, но и оставлять двух девчонок одних дома — тоже не вариант. Мало ли взломщики посреди ночи залезут? — Но на связи каждый час. Мало ли что случится.

— Без проблем! — радостно соглашается Ира.

Почему-то я не волнуюсь, что они могут устроить вечеринку с мальчиками или напиться. Девчонки — домоседки, скорее всего, будут всю ночь играть в свой любимый Симс или рисовать. В общем, поводов для беспокойства нет.

Я кормлю свою егозу ужином, помогаю собрать рюкзак и провожаю её к Лизе на ночёвку. Только после этого начинаю собираться в клуб.

По дороге размышляю, кто же эта загадочная личность, про которую мне нужно написать статью. Имени мне не сообщили — наверняка, чтобы проверить мою осведомлённость в медиа-среде. Придётся следить за всеми и самой искать знакомое лицо.

В клуб я вхожу без труда. Заказываю коктейль, держу телефон наготове. Делаю несколько снимков исподтишка, записываю заметки в телефон, чтобы ничего не забыть.

Вижу одну известную личность, но она не такого масштаба, как хотелось бы для статьи. Думаю, это совсем не он.

Потягивая свой Лонг-Айленд через трубочку, поднимаюсь на второй этаж. Здесь находятся ВИП-зоны.

Почему я сразу не догадалась подняться сюда? Одна часть полностью закрыта, другая расположена на балконах. Я направляюсь именно туда.

И сразу же нахожу свою цель.

Вижу бывшую звезду бокса, который ушёл из спорта, но даже после этого устроил шумиху, согласившись на бой из-за одного типа, который клеветал на его жену.

Что он здесь делает? Изменяет жене? Вижу только официантку, снующую туда-сюда, ни одной стриптизёрши.

Как же его зовут? Помню только имя — Леон. А фамилия… Новак! Точно, Леон Новак!

Достаю телефон и на всякий случай делаю снимок. Всё ещё стою на месте преступления и внимательно рассматриваю фотографию: всех ли хорошо видно?

Так, стоп, что это?

Приближаю изображение, вглядываюсь в знакомые лица.

Лазарев с ребёнком?! Он что, притащил малыша в клуб?

Я...

Злость захлёстывает меня, не могу подобрать слов.

Ты идиот!

Ребёнку от силы четыре года, а ты приводишь его туда, куда детям вообще нельзя! Как его вообще сюда пустили?

Блин, Кира, о чём ты думаешь? Он наверняка бьёт своего ребёнка. Ты сама в этом убедилась, когда попыталась погладить Тимура по голове, а он тут же отстранился, испугавшись твоей ладони. Это было не просто так. И то, что он притащил его сюда, только подтверждает: Лазарев — худший отец на свете.

Снова приближаю кадр, выглядываю из-за стены и делаю ещё одно фото, теперь покрупнее. Да я такую статью про тебя напишу — органы опеки завтра с утра будут у тебя на пороге.

Делаю ещё один снимок. Снова просматриваю фотографию. Чёрт, он смотрит прямо в мою сторону. Неужели заметил меня?

Пора убираться отсюда.

Успеваю добежать только до лестницы на первый этаж, как вдруг чья-то сильная рука крепко хватает меня за запястье.

Сердце начинает бешено колотиться, и я уже готовлюсь ударить на опережение — благо, ещё в школе ходила на уроки самообороны.

Правда, с тех пор приёмы я не практиковала, но главное — показать, что я могу быть опасной, если меня тронут. В крайнем случае, всегда можно прикинуться сумасшедшей.

— Ты какого лешего здесь забыла? — доносится до меня недовольный, хрипловатый голос Лазарева.

Ах, так это ты — моральный урод…

Я медленно поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри закипает злость. Я смотрю на него с такой ненавистью, что едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него прямо сейчас.

Бедный ребёнок! Как же мне его жаль — словами не передать.

— Работаю, — цежу я сквозь зубы, стараясь держать себя в руках. Нельзя показывать, что я собираюсь лишить его родительских прав. Иначе подготовиться, станет хорошим папочкой.

— Если я правильно помню, твоя работа — собирать компромат на одного важного человека, который изменяет жене. Так?

— Да, — коротко отвечаю я.

— И кого из моих друзей ты заприметила? — с недовольном спрашивает, прищурившись.

— А если они ваши друзья, это что, значит, писать о них нельзя? Вы меня так уволить решили заранее? — бросаю с вызовом.

Как же он меня бесит!

— Имя, сестра, имя, — настаивает он.

— Новак. Он ведь женат? Женат. Дети есть. А сейчас он здесь, с вами.

Ренат цокает языком, качая головой.

— У нас мальчишник. Его жена в курсе, что он здесь. А твоя цель — вон там.

Он неожиданно обвивает мою талию рукой и мягко подталкивает к перилам балкона. Его рука крепкая и холодная, от прикосновения по спине пробегает неприятный холодок. Он указывает пальцем вниз, в угол зала, объединённый с танцполом.

— Видишь того актёра? Лысого.

Я вглядываюсь в толпу, щурюсь от ярких вспышек

— Вижу, — киваю я.

— Вот им и займись. А не ерундой страдай, поняла?

Я раздражённо сжимаю губы. До него я просто ещё не добралась!

На самом деле он сидит ко мне спиной, и для меня он — обычный лысый мужик, ничем не выделяющийся среди остальных.

Но сейчас меня волнует совсем не это. Меня тревожит ребёнок!

— О, тётя! — вдруг доносится до меня звонкий голосок. Я опускаю взгляд и вижу Тимурку. Он стоит, прячась за штаниной отца, и радостно улыбается мне. Сердце сжимается от тревоги: он же его не спаивал, да? А вдруг он сам хлебнул что-то из стакана? Он же отравиться может!

От одной мысли об этом мне становится дурно.

— Тимур, — зову я его мягко. — Иди ко мне.

Лазарев вопросительно поднимает бровь, но я не обращаю на него внимания.

— Твой отец — болван, раз притащил тебя сюда, — говорю я, не скрывая возмущения.

Мне плевать, что могу потерять работу. Я не могу равнодушно смотреть на то, что происходит.

— Но ничего, я о тебе позабочусь, — добавляю, обвивая его тельце.

Я почти беру его на руки, как вдруг Лазарев резко выхватывает сына из моих объятий.

— Ты что задумала? — шипит он, подняв сына на руки и прижав к себе.

— Спасти малыша, у которого и так тяжёлая жизнь!

— Тяжёлая жизнь?.. — он смотрит на меня с недоумением.

— Вы вообще понимаете, что творите? Вы притащили ребёнка в стриптиз-клуб! Несовершеннолетнего! Маленького! Под громкую музыку, среди пьяных взрослых! Вы видели, сколько сейчас времени? Ему спать давно пора, а не шататься по клубам! Поэтому я его забираю. А завтра я пишу на вас заявление в органы опеки. Хотите — увольняйте, мне всё равно, но я не позволю погубить ребёнка!

Всё вылетает само. Но я ни капли не жалею.

Опять пытаюсь забрать мальчика. Он уже напуган — это сразу видно. Он боится даже пошевелиться, сделать хоть что-то против воли отца. Вдруг тот ударит? По мальчику заметно, что его уже били.

— Так, Малинина, успокойся, это не твоё дело, — резко говорит этот самодур.

— Не моё? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

Случайно задеваю одежду Тимура, и его рубашка немного задирается. На светлой детской коже замечаю странное пятно.

Я замираю, забываю обо всём и осторожно оголяю ему спину. Передо мной — остатки синяка. Внутри всё вспыхивает, как спичка. Значит, я не ошиблась.

Я готова убить этого папашу.

Устремляю на него гневный взгляд.

— У него синяки, — сквозь зубы произношу я. — Значит, всё так, как я и думала. Вы его бьёте.

Глава 12. Ренат

— Какие синяки? — невозмутимо спрашиваю, поглядывая на Тима. — Никого я не бью.

Но внутри растёт тревога. Что это значит?

— Да конечно, — шипит эта ведьма, сверкая глазами. — Мало того, что он от ваших рук плачет и сжимается весь, как сейчас, так у него ещё и на теле следы синяков! Они почти прошли, но всё равно видны. Вы его бьёте!

Я не верю своим ушам. Смотрю на перепуганного Тима, который жмётся ко мне всем телом, словно ищет защиты.

Да, я замечал что-то у него на спине. Едва заметное пятнышко. Подумал, что это родимое пятно или след от фломастеров, краски, чем он там рисовал… Не придал значения.

— Ты уверена, что это побои? — спрашиваю с тяжестью в голосе.

— У меня был опыт, — цедит сквозь зубы. — Я видела искалеченных детей. Таких, как ваш сын. А ну, отдайте мне его!

Я делаю шаг назад, крепче прижимая Тима к себе. В груди закипает злость.

Значит, его действительно бьют? Кто? Мать? Отчим?

Чёрт, моральные уроды. При встрече обоим не поздоровится. Да, дети бывают шалунами, но это не повод лупить их направо и налево! Тим вообще не заслужил такого. За эти дни он был послушным, тихим мальчиком.

Неужели все эти одобрения ему были нужны потому, что и дома он вёл себя так же? Спрашивал у матери: можно ли поесть, сходить в туалет?

Это дикость!

— Берега не путай. Не отдам.

— Тогда я сейчас вызову полицию! Пусть они с вами разбираются!

Она достаёт телефон, но я быстро ставлю мальчика на пол, выхватываю у неё мобильник и передаю Тимуру.

— Подержи, пожалуйста. Только не потеряй, хорошо?

— Холошо, — растерянно шепчет Тим.

Я подаюсь вперёд, хватаю девчонку и закидываю себе на плечо.

— Эй, ты что творишь?! — кричит она, колотя кулаками по спине.

— Ты дурочка, и правда можешь позвонить в полицию. Если не со своего, так у прохожих попросишь. Но не сегодня.

Девчонка без тормозов. Решила на меня в полицию пожаловаться! Да фиг тебе. Я сам жертва обстоятельств и в бешенстве от мысли, что кто-то вообще может поднять руку на это солнышко.

Быстро захожу к мужикам, бросаю коротко, что мне нужно уехать. Малинина на моём плече вызывает удивление, она просит у всех помощи, но я игнорирую её и всех вокруг.

Спускаюсь вниз, прошу Тима держаться за мою штанину. Даже сейчас он слушается, мы выходим на улицу, и я тащу бунтарку к своей машине.

— Да что вы себе позволяете?! — возмущается она, извиваясь на плече. — Решили, что раз вы большая шишка, то вам всё можно? Я так просто это не оставлю! Вы бьёте ребёнка, таскаете его по кабакам! А если бы он увидел полуголых женщин? Это растление малолетних! Вы плохой отец! Вы бьёте ребёнка!

— Папа холоший, — вдруг говорит Тим, шагая рядом и придерживая волосы шпионки, которые почти волочатся по асфальту. Кстати, надо не забыть, что она за мной следила. Новости выбили меня из колеи, и всё, чего я сейчас хочу — угомонить эту бешеную…

— Хороший? — переспрашивает она. — Да он же тебя…

— Папа не пьёт! — возмущается Тим. — Папа холоший! Не вли!

Он искренне защищает меня, и кажется, готов за меня воевать.

— Хм, — задумчиво произносит она, переставая колотить меня по спине.

Молчит.

Это странно.

— Твоё молчание пугает сильнее криков. Что, статьи мне подбираешь?

— Думаю.

— Ого, ты умеешь?

— Отстаньте, платье поправьте, попе холодно.

— Ой, — свободной рукой оттягиваю ткань, прикрывая её пятую точку. Хоть бы что-то поскромнее надела. Даже меня, мужика, засмущала, а я столько поп перевидал — не сосчитать.

— Ладно, всё, отпустите меня. Я всё поняла.

— Что ты поняла?

— Вы ребёнка не били.

— Это ты так хорошей девочкой притворяешься?

— Нет. Просто я хорошо знаю детей. Ваш сын не врёт.

Резко останавливаюсь.

— Ага, сейчас я тебя отпущу, и ты сразу позвонишь в полицию.

— Клянусь своей карьерой журналиста, что не позвоню.

Её ответ удивляет меня. Даже становится интересно, что будет дальше.

Я отпускаю девушку, нарочно ещё раз оттягиваю ей платье. Она тут же раздражённо поправляет его сама, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с явным недовольством.

— Сегодня я вас отпускаю. Но с одним условием, — говорит, делая шаг назад. — Завтра вы всё мне расскажете. Откуда у него эти синяки? Почему в интернете написано, что у вас нет детей, а здесь вдруг появляется четырёхлетний сын?

— Ты от меня не отстанешь? — вздыхаю, устало опуская плечи.

— Нет, — твёрдо отвечает она, упирая руки в бока.

— Хорошо, — отчеканиваю, протягивая ей телефон. — Завтра встретимся, всё тебе расскажу. А до этого момента держи эмоции при себе. Эти синяки оставил не я. Я и сам в бешенстве от того, что узнал. Надеюсь на твоё благоразумие. Иначе...

— Да в курсе я, — бурчит она, забирая телефон. Вслед мне летит угроза: — Я что, дура, карьерой журналистки рисковать? Но знайте, я от вас не отстану!

Она резко разворачивается, взмахивает густой копной волос и, недовольно фыркнув, уходит в противоположном направлении.

Глава 13. Кира

Нетерпеливо барабаню пальцами по столу. Скоро закиплю от возмущения.

Держу руку на пульсе и на телефоне. Ещё пару минут опоздания — и я точно сорвусь, напишу жалобу на него в опеку.

Вот бы ещё знать, где он живёт… Спрошу у кого-нибудь на работе.

Смотрю в окно и наконец замечаю долгожданную парочку.

По душе разливается тёплое чувство.

Какой же Лазарев сейчас милый с сыном: держит мальчика за руку, улыбается.

Я всегда с восхищением смотрю на мужчин с детьми — такие суровые, сдержанные, а рядом с малышами словно расцветают.

Милашки. Особенно Тимур. Про Рената молчу — он для меня всё ещё враг номер один, пока не услышу, откуда эти побои.

Они мне хорошо знакомы. До того, как я удочерила Иришку, часто приезжала к ней. На ней и на других детях были те же самые следы. Дрались там, а потом делали вид, что всё нормально.

Я уверена: Тиму бьют.

Но Лазарев ли это? Вопрос. Ребёнок сказал, что папа хороший — и сказал это искренне, не под страхом и запугиванием.

Да и видно, как мужчина его балует… Может, это не он. Точнее, я почти уверена, что не он, но услышать правду всё равно хочется.

Они заходят в кафе. Мне как раз приносят кофе и два пирожных. Одно для меня, другое — для пупсика, который тут же подлетает ко мне, садится рядом и скромно пищит:

— Пивет.

— Привет, — улыбаюсь ему, тая внутри. Вот же дамский угодник! Подвигаю к нему тарелку. — Это тебе.

— Опять слаткое, — вздыхает он.

— Не любишь сладкое? Давай что-нибудь другое закажу?

— Он больше любит домашнюю еду, — вмешивается Лазарев, садясь напротив. — Пирожки, котлеты.

— Тогда давай творожники закажу? Или пюре с котлеткой?

Тимур с вопросом смотрит на отца.

— Заказывай, я оплачу, — говорит Лазарев.

— Тада я хотю пюрешку с коклеткой, — радостно сообщает щекастик.

Я зову официанта. Хотя Лазарев и сказал, что оплатит, это моя инициатива — сделать ребёнку приятное. Делаю заказ.

Когда официант уходит, я пристально смотрю на Лазарева.

— Я готова вас выслушать, — официально заявляю. По привычке чуть не включаю диктофон. А может, стоило бы?

Тимур, хоть и отказывался, всё же подъедает его пирожное.

— В сети написано, что у вас нет детей. Тогда откуда Тимур? Украли? — прищурившись, подаюсь вперёд, внимательно слежу за его мимикой, за реакцией. А он только бровь приподнимает.

— Мне что, делать нечего? Нет, всё было не так, — скрещивает руки на груди и откидывается на спинку дивана. — Дело было так…

Поток информации заполняет голову.

Пять лет назад он переспал с девушкой, и вот спустя четыре года она появляется на пороге его дома, вручает ему ребёнка — и уезжает в отпуск?..

Звучит как сюжет какой-то телепередачи на первом канале.

— Запись с камер предоставлять не надо, девочка-журналист? Ради тебя даже консьержку потрясу, — усмехается он.

— Стоило бы, — прочищаю горло. — Но поверю на слово.

— У него странная манера послушания. И рук он боится, ты правильно заметила. И этот синяк… Думаю, это отчим, — говорит он, нахмурившись.

Сердце сжимается от боли.

Я наклоняюсь к малышу, который уже доедает пирожное, оставляя на губах крем. Он такой спокойный, будто не слушает нас. Или делает вид, что это его не касается?

— Солнышко, кто тебя бил? Мама? Дядя? Или папа? — спрашиваю тихо, стараясь говорить мягко. Последнее спрашиваю на всякий случай.

Он молчит, упрямо отводит взгляд, будто вообще не слышит вопроса.

Дети редко рассказывают о таком. Боятся.

Понимает, что рано или поздно вернётся к маме, и может снова пострадать?

Господи, как же это тяжело!

— Верится с трудом, — честно признаюсь. Но тут же улыбаюсь, чтобы разрядить обстановку. — Но и лошара вы, Ренат Николаевич.

Хочется засмеяться вслух.

Хотела бы я увидеть его лицо в тот момент, когда он остался один на один с ребёнком!

— А ты не принаглела? — прищуривается он.

— А что? У нас обеденный перерыв. Пауза в рабочих отношениях. Но вот встряли вы, конечно, по полной. Теперь понятно, почему вы такой плохой отец и не разбираетесь в детях.

— Да я лучший папа, — возмущается он.

— В кавычках, — делаю жест руками. — Вы ему весь режим собьёте своими гулянками по клубам. Режим важен!

— Да знаю я, — отмахивается он. — Но теперь же ты понимаешь, что я всего лишь жертва обстоятельств?

— Я же уже сказала, что вы ло...

— Следи за языком, — резко перебивает он. Уф, какой злой!

Чуть перегнула, но что поделать? Привыкла говорить всё прямо. Мне даже однажды сказали, что я похожа на Собчак своим острым языком. Тогда я долго смеялась.

— Я с тобой ещё не договорил. Ты чего под меня копаешь? Расспрашиваешь у всех. В клуб за мной ходишь. Шпионишь?

— Я? — удивлённо поднимаю бровь. — Шпионю?

Смеюсь в полный голос.

— Вообще-то, я расспрашивала только вашу секретаршу, потому что заметила, что Тим уворачивается от рук и вы можете его бить. А в клубе оказалась, потому что мне дали задание. Можете у моего руководителя спросить.

Ой, шпионка, уморил!

— Я спрошу, — чеканит он.

— Ладно, извините, — включаю прилежную сотрудницу. — Но некоторые вопросы остаются открытыми. Он ваш, в итоге?

— Не знаю, — хмурится, доставая телефон. — Мы сделали тест ДНК в тот день, когда мелкий ударил тебя по попе.

Он делает акцент на слове «мелкий», и я тут же

Да, я уже поняла разницу между шлепками мужчины и ребёнка… Несравнимо. Просто меня по попе так никогда толком и не били.

— И результат ещё не пришёл?

— Нет, — недовольно бурчит он. Но внимательно вглядывается в экран. — Или пришёл?..

Я напрягаюсь, затаив дыхание. Интересно узнать, чем всё закончится.

— Что там?

Он раздражённо цокает языком.

— Вот тебе и экспресс-тест, твою мать. Уже три дня мурыжат. Задерживают, какие-то проблемы. Будет готов только через два дня.

Глава 14. Ренат

— А клиника какая? Хорошая? — спрашивает Малинина.

— Не знаю. Я до этого такие тесты не делал. Поехал в первую, что попалась под руку. Видимо, зря.

Надо переделывать. Съезжу в другую, нормальную. Спрошу у друзей — у них вечно какое-то дерьмо происходит, они знают, где как. Вроде Май в курсе? Вчера на вечеринке услышал: он разводится с женой, потому что ребёнок оказался не его. Перед этим как раз делал тест. Съезжу туда и сдам там.

— Ладно, переделаем, — говорю недовольно, чувствую, как внутри всё зудит от раздражения. — Сейчас поедим и поедем, да?

— Та, — соглашается сын, кивая так серьёзно, будто ему поручили спасать мир.

— А ты, — смотрю на Малинину. Кажется, после правды она чуть растаяла. Вообще не понимаю, почему вообще ей всё выложил. Мог бы промолчать. Нагрянула бы опека — разрулил бы. Но отчего-то не захотелось лишней мороки…

Да чтобы я ребёнка бил? Никогда!

— Что я? — дожёвывает пирожное, облизывает губы. Соблазнительно так, очаровательно.

Сглатываю, отводя взгляд.

Это же как я буду на женщин смотреть, если у меня секса месяц не будет? Сейчас вон на губы Малининой пялюсь, хотя только неделю назад отдыхал в компании одной девчонки.

Надо сваливать.

Поглядываю на время на телефоне.

— У тебя обед через две минуты заканчивается, а ты ещё не на месте.

Она округляет глаза. Прямо как котёнок, у которого из-под лапки вытащили клубок.

А что? Поделился проблемой — не значит, что мы друзья.

— Нехорошо опаздывать на испытательном сроке…

Она торопливо запихивает в себя остатки пирожного, запивает кофе, подскакивает с места. На лету ладонью закрывает мальцу уши и, с набитым ртом, бурчит:

— Ко…

У меня брови ползут вверх.

— Король журналистики, слушаюсь вас.

— Так-то лучше, «Мисс-ладошкой-по-лицу».

Она бросает в меня недовольный взгляд и почти бежит к выходу. Улыбаюсь ей вслед.

Как легко манипулировать этими женщинами…

— Ну что, поехали? — обращаюсь уже к сыну.

Тим серьёзно кивает. Мы вместе едем в клинику, которую посоветовали друзья. Снова сдаём анализы. Обещают результаты уже завтра вечером.

Надеюсь.

Сразу из клиники — домой. Хорошо хоть о еде думать не надо: мы сытые и немного вымотанные. Закидываю вещи Тима в стирку, собираю с сушилки полотенца.

Раньше всем этим занималась горничная, которая приходит ко мне раз в три дня. Но с ребёнком всё сложнее: он чаще пачкается, берёт одно полотенце для рук, второе — для «экспериментов», третье зачем-то носит на голове.

Я даже посуду начал мыть!

Да что там, сегодня с утра протирал зеркало тряпкой, чтобы оно не выглядело таким замызганным, и мне не было стыдно перед Еленой Александровной, моей горничной. Я же не свинья.

Вечером, задобрив малыша молоком, усаживаю его на диван. У него на верхней губе молочная «улыбка», глаза блестят. Сам сажусь перед ним на ковёр.

— Сейчас будет игра. Отвечай честно. Понял?

— Поняль, — серьёзно произносит, сводит брови домиком

— За правильный ответ буду давать тебе пирожок с капустой.

— Пиложок? — он прямо на глазах расцветает, глаза блестят, щеки розовеют. — Капустой?!

Как же я его выучил за эти дни… Маленький продажный сын журналюги.

— А када ты их испёк?

Кашляю, не зная, что сказать. Купил я их. У нашей консьержки, у которой вечно пахнет выпечкой и на весь подъезд — капустой.

— Пока ты в ванной был, — выдыхаю, отводя взгляд.

Он восторженно хлопает в ладоши.

Тянет молоко из стакана в полной боеготовности, оставляя белые усы. Надеюсь, капуста с молоком не расстроят ему кишечник. У меня вот всё нормально… Но я и молоко не хлестаю, как он.

— Так, начнём, — собираюсь.

Он моментально собирается, смотрит внимательно, будто взрослый.

— Ты у мамы один сын?

— Та.

— Братьев и сестёр нет?

— Нету.

— А у дяди Миши?

— Тосе нету.

— Вы втроём, значит, живёте?

— Та. У тяти Миши.

Значит, у отчима…

— Он злой?

— Злой, — куксится. — На маму тясто олёт.

Горло стягивает.

— А бьёт тебя?

Он переминается, неловко мнёт маленькие пальчики, смотрит в стол.

— Нет, — скромно отвечает, почти шепчет.

— А мама бьёт?

Он вздыхает тяжело, будто набирается сил, и качает головой.

— Нет.

Задумчиво потираю подбородок, делаю вид, что верю ему.

— Откуда тогда синяки?

— Упаль.

Сжимаю ладони в кулаки. Мне всё это не нравится. Не нравится!

В полицию на неё заявить? И неважно, мой он или нет. Увижу — убью.

Беру его за маленькие, тёплые ручки.

— Зайка, ты можешь быть со мной честен, — голос предательски садится.

Большим пальцем глажу его ладошки, крошечные. А у самого душа не на месте. Как его можно бить?!

— Скажи честно, — мягче, — больно делают?

Он, не моргнув, протягивает мне ладошку ладошкой вверх, как на обмен.

— Ты мне пиложок должен.

Да я их уже пять штук должен.

Вздыхаю и отдаю ему целый пакет с пирожками. Тёплые, румяные.

И всё. Дальше диалог не клеится. Он молча включает мультики, утыкается в экран, жуёт и делает вид, что этого разговора не было.

Слишком умный ребёнок. Знает, как уйти от разговора. И уже знает, как врать.

Пока он занят, выхожу на балкон и звоню Грише.

— Ну что, узнал, чей шкет?

— Завтра узнаю.

— Долговато ты. Я уже думал всё решилось.

Да ничерта ничего не решилось…

— Я чего звоню, — недовольно произношу. — Можешь адрес его матери пробить и участкового послать? Пусть соседей опросят, все дела. Не бесплатно это всё, конечно.

— Бутылку пятизвёздочного — и я готов.

— Лучше неделю в пансионате, с ванночками и массажем.

— Я уже лечу опрашивать!

Смеюсь, на секунду забывая обо всём. Ещё раз поглядываю на Тима из дверного проёма. Он сидит на диване, смотрит на свои ножки, играется пальчиками и улыбается.

Тут же теплеет на душе. Но в то же время всё внутри переворачивается.

И я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он оказался моим…

Глава 15. Ренат

Надо идти в отпуск.

Но сейчас самый разгар, боюсь, наломают дров без меня. Потерплю ещё несколько дней, а там видно будет. Если

А пока ждём несколько дней. Придётся Тимуру помучиться и поездить со мной на работу.

Да он, по правде, не особо против.

— А тётя Кила плидёт севодня? — спрашивает он, раскинувшись на чёрном диванчике в моём кабинете. Закинул ногу на ногу, болтает ею, руки под голову подложил, щурится сонно. Ему бы ещё соломинку в зубы и сеновал вокруг — точно вписался бы в картинку.

— Зачем она тебе?

— Она холошая.

— Хочешь с ней дружить?

— Та. Она вкусно котовит.

— Ну… вызову её чуть попозже к себе, поболтаешь, — сдаюсь, чувствуя, как скребёт совесть: пользуюсь служебным положением, ужас. — Мне надо кое-куда сходить. Пойдёшь со мной?

— Не хотю, — бубнит он, отворачиваясь к спинке дивана и зевает так широко, что слёзы выступают. — Шпать хочу.

— Тогда поспишь? Я схожу один.

— Да, — он сворачивается калачиком, поджимает к себе ноги, втягивается в плед, как в нору.

Рефлекторно убавляю кондиционер и накрываю его потеплее. Мы и правда сегодня не выспались: ночь была комом.

Оставляю мелкого одного, прошу секретаршу через приоткрытую дверь присмотреть за ним, если что.

Сам иду к своим — проконтролировать работу, отчитать некоторых руководителей. Дожили: сам хожу по отделам, как курьер. Но лишь бы Тима не дергать. Я и так его туда-сюда мотаю — жалко пацана. Даже о няне успел задуматься. Но зачем сейчас? Сегодня обещали прислать результаты теста… А дальше — не хочу загадывать.

Либо «сплавлю», либо оставлю у себя до приезда матери. Главное — чтобы второе не вылилось мне ничем плохим.

Со вздохом захожу к главному редактору, обмениваемся сухими репликами, расставляем приоритеты. На обратном пути листаю свежие материалы, пролистываю, помечаю на полях — то слово выпирает, то мысль провисает.

Коридор шумит гулом голосов. Где-то неподалёку раздаётся:

— Малинина, первое задание — и уже провал. Написано хорошо, но это не тот человек. Зачем нам хвалебная статья про бывшего боксёра Леона Новака?

— Хороший мужик же, — отзывается женский голосок, и я непроизвольно поднимаю взгляд.

Вдалеке, у общего стола, вижу руководителя по новичкам. Сидит важно, наблюдает за их работой; у ребят пока нет личных кабинетов. Скоро, может, и удалёнку разрешим, а пока — только под присмотром.

Кира у нас новичок, формально. Хотя опыт у неё — будь здоров: работала уже в двух конторах.

— Нам нужна грязь, — недовольно чеканит Александр Сергеевич, отстукивая ручкой по столу.

Стыдно признавать, но её сейчас отчитывают из-за меня. Ночью она ушла из клуба только потому, что я утащил её оттуда. Хотел как лучше — вышло как всегда.

Хотя… могла же вернуться, дослушать, дописать, уехать домой со спокойной душой. Своей вины не вижу.

Тогда почему я уже разворачиваюсь и иду к ним?

— Задание провалено, — недовольно чеканит он.

Малинина, хоть внутри у неё сейчас бурлит негодование, внешне держится — подбородок вверх, плечи ровные, взгляд цепкий.

Я помню, как ночью она клялась своей работой, своей журналистикой. И как она ей дорога — я уже понял. Работать у меня после нашей стычки — это засунуть гордость себе в задницу. И она это сделала. Ради работы. Ради роста. Ради своего «я смогу».

— Увы и ах, техническое задание выполнено не было. Ты уво...

— Она выполняла моё поручение, — перебиваю, подхожу ближе.

Все головы разворачиваются ко мне. Я не спеша обхожу стол, беру верхнюю папку, щёлкаю листами — бумага мне сейчас не нужна, просто время тяну, набрасываю на ситуацию свою тень.

— Ваше? — переспрашивает он, морщит лоб.

Краем глаза ловлю изумлённый взгляд Малининой, у неё даже ресницы дрогнули.

— Моё, — спокойно отвечаю. — У Новака недавно вышла чернушная статья от конкурентов. Полощут его, потому что он мой друг. По мне бьют через него. Я поручил Кире своё задание.

— А, я ж не знал... Тогда понял. Извиняюсь. Ты не уволена, — быстро разворачивается он. Соображает мгновенно — молодец.

Коротко киваю ему: вот так и надо.

Отворачиваюсь, шагаю к себе в кабинет, пытаюсь собрать мысли в кучку и заставить себя смотреть на цифры, а не на лица.

В приёмной пусто.

И куда эта секретарша делась? Надеюсь, сидит в кабинете и присматривает за мелким.

Ручку двери ещё не успеваю повернуть, как слышу за спиной:

— А не такой уж вы и плохой.

Усмехаюсь, не оборачиваясь:

— Шла за мной, чтобы сказать об этом?

— Я умею быть благодарной.

— Да? — резко разворачиваюсь, ловлю её взгляд и стреляю своим. Отлично. — Тогда отблагодари меня.

Она тут же обхватывает себя руками, обнимая.

— Извращенец, — шипит. — Я не буду с тобой спать.

— Нужна ты мне, — фыркаю. Но взгляд сам скользит по её фигуре: хорошенькая. Такие чаще всего оказываются в моей постели. Но нет. С подчинёнными не сплю. Особенно с фуриями, как она. — Ещё бы я секс с тебя требовал. Просто приготовь нам поесть.

Плов тогда у неё был — пальцы оближешь. И ватрушки... на вкус — как у мамы в деревне: тёплое тесто, сладкий творог, и пахнет домом.

— А... ну, хорошо, — растерянно шепчет. — Что хотите? Куда ехать?

— Потом. Не отлынивай от работы, — отмахиваюсь и захожу в кабинет.

Секретаря нет.

Вот же коза. Смылась куда-то. А Тим спит в кресле, маленький комочек, щека приплюснута к пледу, губа приоткрыта. Один.

Ну, уволю.

Она объявляется минут через тридцать, взъерошенная, на бегу:

— Простите! Я... я забыла, курьер позвонил, нужно было срочно забрать документы…

Спускаю ей это с рук. Только мне сейчас и не хватало нового секретаря искать. Снова собеседования? Да ну их. У меня своих проблем выше крыши.

К вечеру собираемся домой. Скидываю Малининой адрес, заезжаю в магазин за продуктами.

Кира приедет через час, нам хватит времени помыться и перевести дух.

Искупавшись, мы с Тимом плюхаемся на диван. Одновременно, одинаковым движением.

Замечаю, как он меня копирует: руки раскинул так же, ногу на ногу пытается закинуть — смешно выходит.

Невольно улыбаюсь. Чудак маленький.

Телефон неожиданно звякает, отвлекая от созерцания мелкого.

Малинина? Уже едет?

Нет. Письмо. От клиники. Почта прислала уведомление.

Тест готов? Так быстро?

Сажусь ровнее, нервно и нетерпеливо открываю письмо.

— Тё там? — любопытно тянет Тимур, подползает ближе.

А я открываю изображение. Нет терпения читать каждую строчку, поэтому быстро несусь вниз листа, где должен быть результат.

И застываю, внимательно вглядываясь в цифры.

Глава 16. Ренат

Я делаю вдох. Большой, будто пытаюсь вдохнуть весь кислород в квартире.

Палец дрожит — и это не от трёх кружек кофе, которые

Перед глазами всё плывёт в самый важный момент. Взгляд не может сфокусироваться, и я мотаю головой. Это всё от страха.

Да, мне страшно.

Я одновременно хочу, чтобы Тим был моим сыном, и в тот же момент трясусь, как школьник, который смотрит на результаты контрольной. А там двояк, мать твою. Разочарование и боль. Благо без слез.

Ещё раз пробегаюсь взглядом по бумажке. Внутри — много букв, проценты и какая-то загадочная формула. Наконец цепляюсь за главное, сфокусировавшись.

Вероятность отцовства: 99,9999 %.

Ниже — сухие цифры, «совпадение аллелей», «локусы» и прочее, что напоминает мне уроки биологии.

А сейчас я понимаю каждую цифру. То есть я не понимаю, но чувствую.

Я, оказывается, смеюсь. Тихо, беззвучно.

Я папа.

Мать его, отец.

Не знал этого четыре года, пока на пороге моей квартиры не появилась дрянь, которая столько лет скрывала его. И издевалась над ним!

Но само чувство… Непередаваемо.

Я пока не думал о детях. Да, знал, что они будут, но никогда не подозревал, что ребёнок появится именно так. Внезапно, на пороге, уже в четырехлетнем возрасте. Я не видел, как он учился ходить. Как первый раз сам сходил на горшок, сказал первое слово.

Немного грустно, но…

Впервые в жизни грудную клетку так рвёт от радости и одновременной тревоги.

Огромная ответственность разом наваливается на плечи, и я бегаю взглядом по листку, надеясь найти методичку.

Она же тут есть? Как мне теперь растить ребёнка?

Я был раздолбаем все эти дни, не воспринимая всю ситуацию всерьёз.

А теперь как будто бы надо становиться строгим отцом? Нет уж, не буду.

Господи, господи, что же делать?

Тим вдруг кладёт ладонь мне на щёку. Маленькая тёплая ладонь моего сына.

Моего!

— Папа? — спрашивает он так серьёзно, будто мы совещаемся. — Ты тё? Пачешь?

Я быстро моргаю, потому что, да, в глазах у меня какая-то влага.

Эй, я же не баба, чтобы рыдать! Просто чуть-чуть глаза заслезились!

— Не плачу. Соринка в глаз попала.

Это же надо дождаться клушу-мать, обговорить с ней, как мы будем теперь воспитывать нашего сына. Это же маме сообщить надо… Они с папой обрадуются!

— Тим, — говорю я с дрожью в голосе. Волнуюсь — пипец. — А ты и правда Ренатович.

Он наклоняет голову набок, мол, спрашивая: «ты чё, дурак? Я же говорил».

— Смотри, — показываю телефон. Как будто он умеет читать! — Тут написано, что… — я спотыкаюсь о слово «вероятность» и решаю не усложнять. — Тут написано, что ты — мой сын.

Он моргает. Потом оглядывается по сторонам, как будто среди подушек должен быть кто-то ещё, претендующий на место.

— А я лазве им не был? — искренне удивляется он.

У меня на секунду сжимается всё внутри. Был, но я не воспринимал всерьёз. Какие-то дни даже хотел избавиться от тебя как можно скорее.

— Был, конечно. Всегда был, — говорю тихо. — Просто… я об этом не знал. И для меня сейчас это очень шокирующе. Обещаю, что буду самым лучшим папой на свете для тебя.

Я отвезу его на рыбалку, хотя сам никогда там и не был. Мы сходим на футбол, хотя я не люблю его. Я научу его цеплять девчонок! Вот это мне уже по душе!

Осталось только подождать, когда он подрастёт.

— Ты уже самый лутьсый, — вдруг говорит он, широко улыбаясь.

Он берёт мою руку, кладёт её себе на коленку, будто закрепляет. И я таю, как мороженко на солнце. Теперь я понимаю, почему все девчонки визжат при виде этого милого пупсика.

Думал ли я неделю назад, что буду рад такому событию? Ничерта.

Но сколько всего нужно переварить, обдумать. А я не могу. Мозги словно в желе превратились.

Неожиданно раздаётся звонок в дверь, пугая нас обоих.

— Ужин наш пришёл, наверное, — шепчу, подпрыгивая с места.

А сам с опаской направляюсь к двери. Вдруг там ещё одна ненормальная с ребёнком, заявляющая, что я отец? Нервно смеюсь. Девки мне ещё не хватало.

Смотрю в глазок и выдыхаю. Ладно, эта ненормальная, но без детей.

Распахиваю дверь, встречая на пороге Малинину с пакетом продуктов.

— Поварёшка наша пришла, — расплываюсь в улыбке. Она вопросительно выгибает бровь и аккуратно заходит внутрь, осматриваясь с подозрением, будто я ненормальный. А я и правда не в себе. — Ты зачем продукты купила? У нас всё есть.

— Это секретные ингредиенты, — ставит пакет на пол и разувается. Скользит по мне взглядом внизу вверх и сглатывает. Чего это с ней? В горле пересушило, пока шла? — А вы в порядке? У вас лыба до ушей.

— Новости появились, — опять делюсь с ней информацией. Нет, ну истинный журналист. Инфу вытягивает, даже ничего делать не надо.

Снова бровь вверх. И я не сдерживаюсь: подаюсь вперёд, хватаю Малинину, эту пакость, обнимаю крепко, чуть не задушив её.

— ДНК-тест пришёл. Положительный!

— Ого, — хрипит у меня в груди, горячим дыханием кожу щекочет.

Я отрываюсь от неё, спохватываясь, что мог задушить от счастья.

— Вы так рады. Я отчего-то думала реакция будет другой…

— Сам в шоке, — выдыхаю, держа её за плечи на вытянутых руках. Ладони горячие, а у меня ещё с душа вода по спине ползёт, полотенце на бёдрах мокрое.

Я думал, что от положительного теста уйду и утону в ванной от такой новости. Так бы и сделал пару дней назад, когда впервые столкнулся с детскими какашками и этой крошечной попой. Но не сегодня, когда понял, как к нему могут относиться.

И мне хочется спрятать его, защитить. Стать хорошим отцом, которого он не будет бояться. Чтобы был со мной честным, а не держал язык за зубами.

— Поздравляю, — растерянно шепчет. И уже живее, но как-то смущённо произносит: — Это здорово!

Отпускаю её, киваю. Не то слово.

— Ладно, — еле сдерживаю эмоции, пряча улыбку в кулак и кашляя. — Пошли, покажу кухню. А то скоро СЫН есть захочет.

О, вспомнишь лучик — вот и солнышко.

В коридор тут же выскакивает Тим. Щеголяет в одних трусах, волосы торчком, пятка в синей краске, где он успел?

— Оделся бы, — шикаю на него. — Видишь, у нас гости.

— На себя бы посмотрели, — слышу укоризненное за спиной. Косо гляжу вниз и понимаю, что всё это время в одном набедренном полотенце.

Усмехаюсь, останавливаюсь на пороге кухни, специально, чтобы пропустить Киру внутрь. Она юркает под моей рукой, лицом почти у моей обнажённой груди. От неё пахнет чем-то приятным.

— А мне стыдиться нечего, — нагло заявляю.

Чёрт, я её что, засмущал, когда обнял?

Похоже. Уши

Она проходит внутрь, и я снова заостряю взгляд на её пятой точке. Ещё раз, что ли, шлёпнуть?

Ай, Лазарев, успокойся. У тебя эндорфины с адреналином пляшут после новости.

Кухня встречает нас белоснежной чистотой. Сразу видно, приходила горничная, всё убрала после нас, свиней. И после неё не стыдно показывать Малининой кухню.

— Располагайся. Всё в твоём распоряже…

Не успеваю договорить, как вижу мелочь, пробегающую рядом. Он такой маленький, что иногда я его не вижу. Шмыг — и нету.

Тим подбегает, суёт ей в руки листок с рисунком и стрелой исчезает.

— Ой, это мне? — улыбается, делая вид, что поплыла. — Динозавр такой пупсик! Спасибо, Тимур!

А Тим уже за дверью, натягивает футболку задом наперёд, путается в рукавах, хихикает.

— Чего готовить будешь? — разрушаю идиллию, но мягко.

— Что скажете, — пожимает плечами. — Хозяин — барин.

— Э, нет. Сама решай. Мы проглодиды, едим всё. Да, Тим?

— Дааа! Плокотиты! — повторяет за мной, смешно морщит нос и едва слышно хихикает.

— Ладненько, — она заглядывает в холодильник, медленно водит рукой по полкам, рассматривая продукты, как экспонаты. Холодный воздух щекочет плечи. Блин, холодно. Одеться что ли? — Ого, затарились. В принципе, идеи есть. Устрою вам праздничный ужин в честь такого хорошего события.

— А мона я тебе помоку? — вдруг спрашивает Тимка, шлёпая босыми пятками по плитке и заглядывая в холодильник Кире под локтем.

— Можно, — улыбается она ему, а потом переводит взгляд на меня, слегка приподнимая бровь. — Вы бы тоже последили, поучаствовали. Сегодня я приготовлю на пару дней, а дальше сами уже. Чем вы сына потом кормить будете?

Я нехотя цокаю языком. Тут она права, как ни крути. А с другой стороны…

— Просто найму повара. А то этот маленький растущий организм фиг прокормишь, — бурчу, кивая на Тимку.

Он весь худенький, только щёчки кругляшками виднеются. В меня весь. Кажется, я таким же в детстве был — надо будет найти фотографии, где уши торчат, а в руках ложка, больше головы.

— Повар, значит, наймёте, — она прищуривается, достаёт из холодильника куриные бёдра, помидоры и пучок укропа, с которого тут же капает холодная вода. — А пока повара нет, вот вам нож, вот вам доска. Вперёд, шеф.

Как быстро она расхозяйничалась на моей кухне!

Глава 17. Ренат

— А мона мне ножик? — Тимка подпрыгивает рядом и тянет ко мне ручку. Рефлекторно убираю его подальше. Ишь чего удумал!

— Мона ты будешь мыть помидоры, — строго указываю на мойку пальцем. — И помыть — это не значит расплескать вокруг воду. Понял?

— Понял, — важно кивает он и уже тащит табурет к раковине, скрипя ножками по плитке.

Я приваливаюсь к стойке, гляжу на бедра. На курицу, то есть.

— И что с ними делать? Воспитывать строго, но справедливо? — бурчу себе под нос.

— Пошляк, — закатывает глаза Малинина, скрестив груди руки. — Может, вы, прежде чем начать резать, оденетесь? Я не хочу, чтобы в один момент ваше полотенце соскользнуло и…

Она бросает быстрый взгляд на мои бедра, нервно закусывает губу и тут же отворачивается.

— Я ослепла, — драматично вздыхает.

— Ослепла? — шепчу в шоке.

Да передо мной девицы сами падают, в постель просятся! А эта меня, значит, внаглую оскорбляет?

— Ты девственница, что ли, так выражаться? — поддеваю её, не удержавшись.

— Я?! — вспыхивает, щёки мгновенно розовеют, глаза сверкают, как у кошки, которую наступили на хвост.

— Пап, а кто такая тевственница? — подает голос Тимка, намывая овощи.

Чёрт возьми. Я забыл, что он там стоит и моет свои помидоры!

Тут же получаю нагоняй от Малининой — она с размаху хлопает меня по плечу.

— Оденьтесь! — сквозь зубы, но ясно, как приказ командира.

— Ты только что ударила своё начальство! — играючи произношу, ловя её за запястье. Притягиваю к себе, чтобы позлить. А без каблуков она совсем малышка. И злючка такая. Куксится что-то, пытается отстраниться. — Служебное преступление!

— Мы не на работе! — пытается вырваться. Судя по тому, что отводит взгляд, опять смущается. Ах, да, точно, я же в одном полотенце, прижимаю её к себе.

— Но это не значит, что вне рабочего времени меня можно бить! Ты, кстати, сделала это уже два раза. Представляешь, как я много тебе позволяю?

С чего бы, кстати?

Привлекает? Возможно.

— Вам лучше не ругаться с тем, кто готовит вам еду, — прищуривается она. Голос мягкий, но в нём щёлкнул предостерегающий замок.

— Плюнуть можешь? — ухмыляюсь.

— Яда подсыпать, — спокойно парирует.

— Ребёнка хоть пощади, ведьма, — сдаюсь, поднимая руки.

— Идите и наденьте трусы! — отрезает, показывая в сторону коридора.

Усмехаюсь, но всё равно, важной походкой ухожу в свою комнату. Натягиваю трусы и возвращаюсь на кухню. Застаю на себе её недоумённый взгляд, в глазах — молния.

— Что? — развожу руками. — Ты говорила только про трусы. Про футболку речи не было.

— Цепляетесь к словам, — фыркает она, отворачиваясь. Хах, всё ясно с тобой, Малинина. Уши красные свои спрячь.

— Журналистика на то и журналистика, чтобы из потока информации выцепить то самое, на чём можно сыграть. Тебе ли этого не знать? — победно усмехаюсь. Прости, малинка, в словесной борьбе тебе со мной не тягаться.

— Всё, хватит, — вздыхает она почти жалобно, взъерошивает волосы. — Режьте уже курицу! Кожу снимите только — дети её не едят.

Запомним. А она ж самая вкусная, когда жареная…

Странные эти ваши дети…

— Не суди строго, это мой первый раз, — подцепляю первый кусок ножом. Соскальзывает. Прыгает обратно, как лягушка на льду. Склизко! — Ты смотри, она сопротивляется.

И тычу в неё ножом, желая выкинуть в мусорное ведро.

— Конечно, вы её насилуете… — тихонько смеётся, прикрывая рот ладонью. Потом оборачивается ко второму бойцу: — А вот Тима молодец.

Тимур довольно хихикает, пускает воду погромче — чтоб точно слышали, что он работает, — и моет. Тщательно, чтобы руководитель не наругался.

Зато я сейчас ругаться буду — кто столько воды разлил?!

— Чеснок забыла… — Малинина морщит лоб, заглядывает в шкаф. — Достаньте, а?

Следую её указаниям и уже жалею, что вообще решил принять её благодарность. Лучше бы сексом попросил, ей-богу. А поесть и в ресторане можно было бы: там хотя бы никто не бьёт по плечу.

— А мона мне чеснок подавить? — Тимка уже тут как тут. — Я быстро!

— Что, помидоры уже вымыты? — спрашиваю у него.

— Помидоры вымыты, — кивает Малинина, отчитываясь. — Можете приступать к чесноку, шеф. Папа, достаньте чеснокдавилку.

— Я шеф! — важнеет Тимка, расправляет плечи и залезает в ящик, где по идее должна лежать эта самая чеснокодавилка. Но её ж там нет. Вот

— Чеснок давить будем вместе, — объявляю я и вдохновлённо подмигиваю. — Это ответственный пост. Станешь моим заместителем по чесноку.

Кладём зубчик под плоский нож. Я накрываю его крохотные пальчики своей ладонью, чтобы не дёрнул.

— Раз, два… — я жму. Нож издаёт такой спокойный, уверенный хруст. — Вот так. Чувствуешь мощь?

— Ещё хочу мощь! — Тимка сияет, как будто родился, чтобы устраивать овощам апокалипсис.

— По очереди, разрушитель, — усмехаюсь я.

— По очереди, — подхватывает она, тянет ко мне миску и ловко отодвигает локтем соль. Голос у неё спокойный, но командирский. — Чеснок кидайте в маленькую пиалу. А укроп в эту миску рубите.

Да как его рубить?

Сбоку слышу тяжёлый, явно многообещающий вздох. Она что, уже оценила мою недоумённую позу и пугливый взгляд на зелень?

Да я в жизни не готовил. У меня на это мамочка всегда была: завтрак, полдник, обед, ужин, поздний ужин. Не дом, а шведский стол. А как в город переехал — стал есть в ресторанах. На крайний случай — доставка. Я даже не рискую яйца пожарить: мы задохнёмся от запаха гари.

— Дайте сюда, — спокойно говорит она и тянется к ножу.

— Нет, я сам, — упрямлюсь, крепче сжимая рукоять.

Она неожиданно заходит мне за спину, тепло и уверенно берёт мои руки в свои ладони. Пальцы лёгкие, но цепкие. Утыкается своей грудью мне в голую спину. Обнимает. Но кажется ей неудобно. Конечно, у меня грудь широкая, а она короткорукая.

Это должно быть романтично, но ничерта: качок-переросток и гном издеваются над укропом, без СМС и регистраций. Только для пользователей восемнадцать плюс.

— Тогда вместе, — шепчет она у меня под мышкой. Ай, щекотно, дурочка. — Смотри: пальцы поджимаем, нож вот так, покачиванием. Не дави, режь. Раз… и ещё. Молодец.

Мы двигаемся в такт: шаг за шагом, стук за стуком. Укроп подчиняется.

Что-то мне это напоминает. Какую-то романтическую сценку из дешёвой мелодрамы. Только там обычно девушку учат правильно резать. Это что, сегодня я играю роль бабы?

Я уже хочу возмутиться, открыть рот — но вместо этого веду носом.

Пахнет вкусно. И нет, это не чеснок и не паприка. Шампунь. Какой-то ягодный, чуть сладкий, как лето на даче.

— Малинина… — вырывается у меня, неожиданно хрипло.

— Чего вам? — Она отступает на полшага, но ладонь ещё на моём запястье. Взгляд внимательный, бровь чуть выгнута. — Запомнили, как резать?

— Ты пахнешь вкусно, — признаюсь, чертыхаясь про себя за прямоту.

И с удовольствием смотрю за её реакцией.

Она замирает с ножом в руках. На секунду взгляд стекленеет, пальцы сжимаются на рукояти, а потом она хмыкает, отпускает меня и отходит к столешнице.

— Хватит меня нюхать, — бурчит. И вдруг расцветает, будто придумала остроумие века. Смотрит на меня с вызовом, прищурившись: — Или вам гель для душа мой подсказать?

— На комплименты реагировать не умеешь. Точно девочка ещё, — подтруниваю.

— Да не девственница я! — огрызается она, мгновенно краснея.

— Да кто эта ваша тевственница?! — Тим орёт на всю кухню так, что ложки подпрыгивают.

Кира прикрывает улыбку кулаком и смущенно смеётся. Забыла, что здесь ребёнок, да. Как и я.

— Ладно, давайте это слово под запретом, — вытирая глаза, говорю я. — Оно неприличное.

— Неплиличное? — переспрашивает Тим, надувая щёки. Глазёнки серьёзные, как у профессора.

— Да-да, — кивает она, сдерживая улыбку. — Вы укроп дорезали? А теперь лук режьте. И не плакать.

— Я никогда не плачу. Я… эмоционально увлажняюсь, — важно объявляю и принимаюсь шинковать. Хоть порезал нормально, даже кровь себе не пустил. Через тридцать секунд глаза предательски щиплет. — Видите? Просто климат влажный.

— Дышите ртом, — советует она мягче, чем обычно. — И не трите глаза луковыми руками.

— Поздно! — взвываю, но пытаюсь держать лицо, будто всё под контролем. Тимка тянется ко мне, серьёзно-бережно вытирает пальцами щёку. — Спасибо, сын. Теперь я ещё и чесноком пахну.

Эта кухонная вакханалия продолжается ещё минут сорок.

Пар, звон ножей, наше «ой!» и «ай!» — как оркестр.

Мы с Тимуром обессиленно падаем на стулья и, глядя друг другу в глаза, торжественно обещаем, что больше никогда не притронемся к плите. Слишком выматывающее это занятие, готовка. Слишком много времени тратится. И слишком смешно — а смеяться тоже утомляет.

Голодные накидываемся на тарелки. Первую вилку макарон — в рот, и мир сразу становится добрее.

— Ух, повар, — шепчу, глядя на Малинину из-под ресниц. Хоть сейчас на ней жениться готов. Но вслух я, конечно, этого не скажу.

— Это угроза или комплимент? — приподнимает бровь.

— Это попытка закрепить вас в штате, — честно отвечаю. — Должность: начальник по чудесам на кухне. Социальный пакет: чай, печенье, сногсшибательный мужик и милаш ребёнок.

Она смеётся, а Тимка одобрительно кивает, засовывая макароны себе в рот.

— Богато, — лепечет она по-доброму. — Но нет.

— А ту мы завтла бутем готовить? — спрашивает у меня Тим.

— Завтра вы с папой вряд ли будете готовить, — поправляет она, утирая лоб тыльной стороной ладони. — Вам этого хватит на пару дней. Сейчас ещё приготовлю. Одна. А то с такими помощниками, как вы, я тут на неделю засяду. У меня всего два часа. А потом я вам пару быстрых рецептов оставлю.

О-о-о, неплохо.

— А потом мы поедем к бабусе в деревню, — нахожу отличное решение, чтобы через пару дней не плясать перед плитой.

— К бабусе? А кто такие бабуси? — искренне удивляется он, распахивая глаза.

— У тебя бабы нету?

— Нету. Наверное… — тянет он и смущённо улыбается.

— Будет, — многообещающе улыбаюсь и тыкаю макарониной ему в нос. Тим смеётся.

Дальше мы едим в наполовину тишине — ту, где звенят вилки и слышно, как кто-то счастлив. Я. И Тимур.

Хвалим Малинину и наши с Тимом золотые ручки. Вилка стучит о тарелку — как аплодисменты шефу.

В конце ужина Кира опускает взгляд на свою футболку. Белая ткань в мелких пятнышках. Грудь у неё, конечно, хороша… Чёрт. Ну всё, опять горит всё. Хорошо, что под столом не видно.

— Испачкалась, — недовольно протягивает она, глядя на себя так, будто футболка её предала.

— Можем застирать, — предлагаю слишком поспешно.

— А домой я в чём поеду? — прищуривается.

— Оставайся у нас, — пожимаю плечами. И в ту же секунду у меня в голове вспыхивают лампочки: бесплатная няня! Пока она сидит с Тимуром, я позвоню Кате, которая не против будет провести ночь, и…

— Нет уж, — режет она. — С извращенцами под одной крышей я и пару часов не проведу. Тем более не могу. У меня сестрёнка дома, несовершеннолетняя.

— Живёт у тебя на лето? — интересуюсь, пряча разочарование за улыбкой.

— Типа того, —

Киваю, подхватываю Тимку под мышки и уношу из кухни, чтобы не мешать шефу.

— Спать хочу, — бубнит он мне в шею и зевает так широко, что чуть не проглатывает собственный язык. А время-то уже позднее…

— Сейчас, командир, — шепчу ему в макушку. — Сейчас.

М-да, тут и тест ДНК не нужен. Мы с Тимкой одинаковые: поели — и нас клонит в сон.

Укладываю сына спать. Он слишком вымотался за сегодняшний день.

Возвращаюсь на кухню — а Малининой уже нет. Тишина. На плите блестят новые кастрюльки и сковородка. В духовке доготавливается мини-пицца на таймере.

— Шустрая… — шепчу в пустоту, — даже «спасибо» сказать не успел.

Ладно. Завтра скажу. Обязательно.

Глава 18. Кира

Да что же такое? Почему Ира не берёт трубку? Уже пятый раз звоню. Опять поставила телефон на беззвучный? Или, может, что-то случилось?

Листаю мессенджер — была «онлайн» два часа назад. Пишу: «Ты где?», «Ты скоро?», «Ира, ответь».

Я же удрала от Лазарева так спешно только потому, что волнуюсь за эту козу и чувствую себя немного виноватой. Я уделяю ей мало времени, и всё из-за работы. Вечерами стараемся залипать перед телеком с попкорном или играть в настолки. Но последние дни — какие-то слишком нервные: новая работа, новый коллектив, новое… дурное начальство.

И это я не только про Лазарева.

Переступаю порог квартиры, ногой сбрасываю кроссовки, сумка летит на тумбу.

Ну я сейчас ей устрою!

Хожу из комнаты в комнату. Балкон закрыт. Обед на месте, даже не тронут. В её комнате кровать застелена. Пустота.

Зараза, где тебя черти носят? Мне уже звонить в полицию?

Сажусь на край дивана и представляю, как она должна войти: хлопнуть дверью, крикнуть «Я дома!», швырнуть рюкзак в стену.

Вдох, выдох. И как по сценарию — дверь хлопает так, что дрожит зеркало.

— Приве-ет! — кричит Ира из прихожей, запыхавшаяся, будто бежала наперегонки с ветром.

Я срываюсь в коридор. Где мой ремень, а? Вот он, моральный, невидимый, уже в руке.

— Ты телефон почему не берёшь? — голос получается не строгий, а сорванный. Внутри — смесь злости и облегчения.

— Сел, — мгновенно отвечает она. Поднимает ладонь с телефоном и черным экраном. — Я в трамвае была, там толпа, я… — Она косясь глядит на меня, ловит мой страх и морщину между бровями, и лицо её смягчается. — Я в порядке. Честно.

— Я десять раз позвонила.

— Десять? Ого, рекорд. — Она пытается улыбнуться. — Сорян.

Мы зависаем на секунду в коридорной тишине. Я стягиваю с неё рюкзак — тяжёлый, как чужой груз, — и бурчу:

— Руки мой. Чай будешь?

— Я… да. Можно. Я голодная, как волк, — тянет она, смешно втягивая носом воздух, будто уже нюхает котлеты, которых нет.

Пытаюсь не злиться, хотя внутри всё кипит.

Я не хочу быть контролёром и портить жизнь малявке. Она редко когда перегибает палку, поэтому злиться смысла нет. Надо принять, что с ней всё хорошо. И… на всякий случай поставить в телефон GPS. Чтобы знать всегда, где она. Сейчас время неспокойное! А она по темноте в четырнадцать по улицам шарахается!

На кухне щёлкает кнопка чайника. Хорошо, что закипает он, а не я.

— Где была? — спрашиваю попутно, ставя кружки.

— Да в гостях. Ты как написала, что задержишься, я думаю: чего дома тухнуть? — жестикулирует она, шаркая пятками, как маленькая. — Мы с ребятами собрались, сходили на пляж. С мальчиком одним познакомилась. Такой крутой-оой, весь в татушках.

— Понравился, что ли? — улыбаюсь краешком губ. Отпускаю напряжение на миллиметр.

— Татушки были классные! — широко раскрывает глаза, показывает ладонями на предплечья, как будто рисует их в воздухе. — Прям такие… как комиксы, но взрослые.

Ох уж эти девочки…

— Я же ещё маленькая, — добавляет, пожимая плечами. — Зачем мне эти парни?

— Правильно, — киваю. — Надо закончить школу, поступить на любимое дело. А там уже можно и кутить. Водичка тёплая?

— Хорошая.

Делаю чай, разливаю кипяток по пакетикам, пока сестрёнка сбегает в ванную, умыться.

Сходить что ли куда на выходных? Мы давно вдвоем никуда не выбирались. Пляж — отличная идея. Поиграем в волейбол, утоплю её где-нибудь.

— Слушай, — Ира появляется в дверях кухни, волосы немного влажные от быстрого умывания, — а как ты смотришь на то, чтобы я поехала в лагерь?

— В лагерь? — переспрашиваю, ловя себя на том, что это даже приятно. Лагеря — это всегда музыка, костры, свежий воздух, чтобы из головы выветрилось всё, и город отлип. — Класс. Какой? Когда? Где он? Через кого? Сколько стоит?

Да я только рада буду, если она потусит и найдёт новых друзей!

— Ну это… — она чешет затылок и делает вид, что вспоминает. — По творчеству. Арт-лагерь. На пару недель, у них там мастер-классы, поездки и… ну, Лера ездит, говорит, супер.

— Какая Лера? — хмурюсь. Я не помню никакой Леры.

— Ну, из параллели. С короткими волосами, вот. — Она машет рукой у своих длинных волос.

— Ссылку кинешь? Программу? Как лагерь называется? — принимаю эту идею с энтузиазмом. Надо договоры, список вещей, оплатить вовремя, медсправки.

— Ща… — Она лезет в карман, достаёт телефон, глядит на чёрный экран и морщится. — Он сдох. Я тебе потом скину, ладно? Просто надо решиться. Они места быстро разбирают.

— И где договор подписывать? Как обычно? С родителем? Медсправки какие-нибудь?

Мне вообще будет классно, если она поедет в лагерь. Зная, что она под присмотром и кайфует, я смогу спокойно работать. И не дёргаться каждые пять минут.

— Ну… — Она опускает взгляд, ногтем ковыряет невидимую соринку на столе. — Там можно онлайн. Я особо не шарю, мне только цену сказали. Тридцать тысяч.

Хм. Найдём. Я откладывала понемногу с каждой зарплаты. Что не сделаешь ради счастья ребёнка?

— Хорошо, поедем в лагерь, я не против. Только скинь название, я зайду на сайт, всё гляну, оплачу.

— Да я сама могу! — встрепенулась. — Онлайн всё сделаю.

— Ир, — я прищуриваюсь и выдыхаю, чувствуя, как внутри щёлкает тревожная лампочка. Что-то это всё подозрительно. — Мои подписи всё равно нужны будут. Щас доедим, поставишь на зарядку и всё мне скинешь.

— Хорошо, хорошо… — Она поднимает руки, будто сдаётся. Но как-то расстроенно, губы в ниточку.

Всё ясно.

— Вот скажи, зачем ты мне врёшь?

— Чего? — Она подпрыгивает на стуле, второй раз за вечер. —

— Ну, не неси глупости, ты врать не умеешь, — морщусь. Сердце уже подсчитывает варианты, мозг готовит выговор.

— Ладно! — выпаливает, как будто скинуло тяжесть. — Я хочу тату. И мне нужна твоя подпись. Поэтому и лагерь. Потому что ты… — она растягивает «ты», как резинку, — иначе не подпишешь.

На секунду подо мной всё проваливается. Миг — и я ловлю себя за край стула.

— Тату, — повторяю в шоке. — Сколько тебе лет?

Вопрос глупый, я знаю её возраст до минуты рождения, но мне нужно, чтобы она это произнесла.

— Четырнадцать, — голос ровный, уверенный — и той уверенности пять минут назад не было.

— А тату у нас по закону со скольки? — Слышу, как во мне включается тот взрослый, которого она терпеть не может. — Правильно, с восемнадцати.

— Да мне тот парень сказал, что можно с разрешением, — она оживает, глаза загораются. Вот оно. Повелась на речи пацана. Запала. — Ему самому шестнадцать. И у него уже несколько татуировок. И родители ему разрешили!

— А я тебе — нет.

— Да почему? Мастер норм! У него портфолио, и…

— Нет, — чеканю. Никаких компромиссов. В её возрасте надо залипать в компе, а не делать татушки.

— Да почему?! — голос взвивается, щеки наливаются краской.

— Это будет ошибкой.

— Разве ты не говорила, что каждый должен свои шишки сам набить?! — она кивает, будто ставит мне шах и мат.

— Но не те, из-за которых ко мне могут прикопаться и забрать тебя обратно в детский дом! — вырывается слишком резко. Я сразу понимаю: перегибаю. Но тату в четырнадцать — перебор. Придёт проверяющая, увидит эту вакханалию — и дальше что? Сочтёт меня плохим родителем? Я не имею права так рисковать.

— Отмазки, — шепчет она. Стул скрипит, отодвигается резко. Встаёт, бежит на выход из кухни.

— Куда пошла? Мы не договорили!

— Да ну тебя! — бросает через плечо, оставляя меня на кухне одну.

Вот и поговорили…

Глава 19. Кира

Осадок на душе делает утро просто ужасным.

Ком в горле, глаза тяжёлые, как будто не спала вовсе.

Вчерашняя ссора с малявкой не даёт покоя: перед сном крутила в голове тысячи вариантов, подбирала слова, репетировала интонации, а в итоге так и не придумала, как с ней говорить, чтобы не взорваться и не обидеть ещё сильнее.

Она подросток. С такими в сто раз сложнее, чем со взрослыми. Они же как маленькие ураганы: упёртые, как бараны, и при этом хрупкие, обидчивые.

Набираю воздуха, пытаюсь успокоиться.

Сегодня поговорю.

Объясню ещё раз: в восемнадцать — пожалуйста, сделай себе тату хоть на лбу. Но пока ты живёшь со мной — придётся подождать. Это не «запретить ради запрета». Это про то, чтобы не накосячить необратимо. Хотя я уже заранее знаю: фразы «потом пожалеешь» на неё не работают. Ей нужно набить свои шишки… и мне нужно научиться терпеть, пока она их набивает.

И этот случай — не тот.

Направляюсь в её комнату.

Открываю дверь — пусто. Кровать застелена.

Куда она могла улизнуть в восемь утра?

Злость вспыхивает мгновенно.

Конечно, сбежала. Небось сейчас сидит у своей подружки и делает вид, что трагическая героиня.

Но злость быстро сдаёт позиции, и на её место приходит беспокойство.

На всякий случай пишу её друзьям. Утром в сети только один. Пишу ему, в ожидании.

Ответ прилетает уже по дороге на работу: «Да, она у меня. Всё норм».

Выдыхаю так, будто меня из воды вытащили. Но сердце всё равно не на месте — бьётся как в клетке. «Всё норм» — это не диагноз. Это просто два слова.

Доезжаю до офиса, а там хаос. Гул голосов, кто-то бегает с кипами бумаг, принтер орёт, телефонная трубка не замолкает. Я стопорюсь среди хаоса и не понимаю, с чего весь переполох.

Мимо пролетает такая же новенькая, как и я, с папками под мышкой. Хватаю её за рукав:

— Что случилось?

Она закатывает глаза:

— Босс лютует.

— Странно… — бормочу. — Вчера он был таким счастливым.

И правда, вчера он был сам не свой.

Даже я обомлела: не похож он на примерного и любящего отца, но эмоции из него так и хлестали. И разговаривать с ним было приятно — обычный, смешной, если забыть про стальной характер. Заботился о Тиме, следил за каждым его шагом, и в этом было что-то… трогательное. Хорошо мы вчера отдохнули.

— Он тебя искал, кстати, — кидает новичок, уже пятясь.

— Давно? — сглатываю, чувствуя, как поднимается еле заметная паника. Я, если честно, припоздала.

— Минут десять назад. Беги.

Быстро бросаю сумку на стол, отмечаюсь у секретаря и мысленно прошу Боженьку, чтобы меня как можно скорее перевели на удалёнку. Я к ней привыкла, а сейчас ездить в офис — это пытка: люди, шум.

Дохожу до кабинета, стучу.

— Войдите.

Переступаю порог — и вижу Лазаревых, сосредоточенных над ноутбуком. Ренат Николаевич сидит в кресле, Тимур устроился у него на коленях, щёчка прислонена к рукаву отцовского пиджака. Оба не отрывают взгляд от экрана, но обсуждают что-то с видом двух крайне занятых мужчин.

— А эта тебе как? — спрашивает Ренат сухо, но голос мягче обычного.

Тим дергает ножкой и хмурит бровки:

— А тё там написано?

— «Лучшый папа», — читает он и тут же хмурится. — Эй, почему «шы»? Что там за производство? Иностранцы, что ли? Нашли где заказывать…

Я осторожно напоминаю о себе:

— Ренат Николаевич, вы звали?

Они одновременно поднимают головы. У Тимурки лицо расцветает мгновенно — чистая радость, без примесей. Он машет мне ладошкой, чуть не падая с колен.

— Пивет!

И у меня само собой растягивается улыбка.

— Привет-привет, кроха.

— Ты как раз вовремя, — спокойно произносит Лазарев, подзывая меня пальцем.

Забавно: совсем не похож на злого и разъярённого босса, о котором все шепчутся в коридорах. Наоборот, сидит расслабленно за столом.

— Какая футболка лучше? — он хмыкает, поворачивая ко мне монитор. Но я все равно подхожу к нему, слегка наклоняюсь, придерживая волосы. И невольно нюхаю его, как дура. А что? Он вчера меня смущал своими комплиментами, и отвлекал. Я тоже хочу знать, как он пахнет. Приятно и вкусно, без ноток пота, как обычный мужик. — Хочу парные нам заказать.

Я тихо прыскаю, прикрывая рот ладонью. Ну надо же, открывается совсем другой человек.

— Вот эта, — наклоняюсь ближе и показываю на дерзкую надпись. Моя рука почти касается его, и по коже пробегает ток. — Вы меня по этому поводу видеть хотели?

— Нет, — он усмехается. — Ты убежала, и мы не успели тебя поблагодарить.

— Да! — лютует Тим, вскидывая

— За благодарность не благодарят, — пожимаю плечами, хотя внутри тепло разливается. — Вы же не забыли, что кушать я вам готовила, потому что должна была?

— Всё равно, — Лазарев хмурится, но в глазах смешинки. — Ты куда так быстро сбежала?

— Я же не одна живу, с сестрёнкой, — вздыхаю. — Её контролировать надо.

— Хм, да, точно, ты говорила. На лето у тебя?

— На пожизненно, — улыбаюсь. И слава богу. — Хотя, думаю, лет в восемнадцать выкину её из дома, ага.

Он надавил на больную мозоль, и я почти автоматически опускаюсь на стул, закидываю ногу на ногу, пытаясь шуткой спрятать тревогу.

— Вчера задержалась, — перечисляю её косяки на пальцах. — Пришла и соврала. Говорит, хочет в лагерь за тридцать тысяч, а сама собиралась на эти деньги татушку набить. Представляете?

— Фух, — он смахивает пот со лба тыльной стороной ладони. — Значит, не у одного меня проблемы. Даже такие чопорные детозащитницы могут косячить.

— Да эти подростки… — закатываю глаза.

— А этот период никак нельзя пропустить? — вяло пытается пошутить он.

— В вашем случае — отдать обратно матери.

— Не катит, — хмурится. Тим кивает в такт. — Но мы с Тимом верим, что ты справишься.

— Да спасибо уж, — нервно мотаю ногой, но в груди чуть-чуть теплеет от их «мы». — Ремня дам, да и всё.

— Лемня не нада! — испуганно качает головой Тимур, прижимаясь к папе.

— Ну всё, иди отсюда, — мягко прогоняет меня Лазарев, хотя уголки губ предательски подрагивают. — Приходишь и детей пугаешь.

— Да-да, извините, я работать, — поднимаю ладони, сдаюсь. — А то меня чуть недавно не уволили. Пора собраться и начать уже.

— Ещё раз спасибо, — доносится от Лазарева в спину. Спокойно, но как-то особенно. Ого, он так умеет.

— Не за что, — расплываюсь в улыбке, не оборачиваясь, чтобы не выдать покрасневшие уши.

Люблю, когда ценят твой труд, твою заботу. И почему-то именно его «спасибо» отзывается в груди тёплым стуком.

Выхожу из кабинета и ныряю в дела. Пишу мелкой, звоню, но она демонстративно не берёт трубку. И так до самого вечера: сообщения висят серыми галочками.

Еду домой. Захожу в квартиру. Снова пусто. Холодно от тишины.

Пишу Лере:

«Нет, она не у меня. Ушла в обед».

В смысле?

Пишу остальным друзьям — ни у кого нет.

Сердце проваливается куда-то в пятки.

Да куда подевалась эта несносная девчонка?!

Глава 20. Ренат

Я скоро свихнусь.

— Пап, ты тё? — дёргает меня за рукав Тимур. Я с усилием отрываю взгляд от проходящей мимо девушки и возвращаюсь в реальность.

Всё, клиника. Мне нужна разрядка.

Да, я здоровый мужик. Мне нужен секс. И ещё Малинина соблазняет: то пахнет вкусно, то фигура как напоминание о грехе мелькнёт. Вот сегодня. Вроде ничего необычного. Юбка-карандаш, блузка, накрашена как всегда. Цокая каблуками подошла к столу. Запах её волос тут же в нос ударил.

И всё — животные инстинкты врубились. Только Тим спасал своим присутствием.

— Поси домой. Мутики смотреть будем, — говорит он.

Мультики… Мне скоро будет плохо.

— А ты не хочешь посидеть сегодня дома с тётей Кирой? — спрашиваю у него.

— Хотю! — без раздумий кивает.

Джекпот.

Пока поднимаемся по лестнице, набираю Малинину. Сердце бьётся чуть быстрее — от запаха её духов в памяти, от мысли о тихом вечере. В трубке почти сразу:

— Да? — голос нервный, сорванный.

— У тебя задание, — стараюсь держать тон лёгким. — Часа на два-три. Посидеть с моим сыном.

Больше никому довериться пока не могу.

— Я не могу, — выдыхает. — У меня сестра пропала.

Замираю. Ожидал чего угодно, но не этого.

— Как пропала?

— Вот так… — голос дрожит, кажется, она сдерживает слёзы. — Трубку не берёт, у друзей её нет. Где-то гуляет, нервы мне мотает. А ещё хуже — если это чёртово тату делает, если деньги нашла…

— Не рыдай, — говорю глупость, но иначе никак. — Сейчас приеду, поможем найти.

— А вы чем поможете? — в голосе и надежда, и скепсис.

— Я, может, экстрасенс в третьем поколении. Откуда ты знаешь?

— Опять шутите…

— Пришли её фото. Попросим знакомого мента камеры глянуть. И адрес свой пришли: чтобы не обыскивали весь город до ишачьей Пасхи, — бурчу, уже шагая быстрее. — Найдём.

— Хорошо… — выдавливает.

М-да. Опять мне кайф обламывают. Сегодня точно никакого секса.

— Ты как? Поедешь со мной? Или я тебе няньку ищу? — спрашиваю Тима.

— С тобой поету! — глядит огромными глазами, вцепившись в мою ладонь.

Кто бы сомневался?

Не успеваем дойти до дома, как уже возвращаемся обратно в машину. В пути звоню Грише.

— Опять ты, — вздыхает он. — Мы твоих соседей ещё не проверили. Аврал.

— Я по другому делу. Девочка пропала, четырнадцать лет. Петроградский район, — называю улицу и на светофоре отсылаю фотографию.

— Я в следующий раз от тебя трубку не возьму, — снова вздыхает. — Ладно. Ждите. Скажу своим пацанам посмотреть по камерам.

Отключаюсь, косым взглядом проверяю Тима: смотрит мультики на новом планшете.

Как же мне его жалко… Малой держится, но и ему нужна передышка. И мне нужна. Няню пора искать. Двадцать четыре на семь с ребёнком я пока не тяну — перегреюсь, как старый чайник.

Подъезжаем к пятиэтажке. Не богато, но и не бомжатник.

Поднимаюсь, звоню. Дверь открывается почти сразу. Малинина — бледная, глаза мокрые, нос красный. В первый раз вижу эту сильную, собранную женщину такой беззащитной. На секунду перехватывает дыхание: как бы ни было плохо, она всё равно красива.

— Ой, не плать, — тут же подскакивает к ней Тимур, обнимает за ногу. — Всё бует хоёсо!

Она пытается улыбнуться, гладит его по макушке.

— Надеюсь, солнышко. Главное, чтобы она в неприятности не влезла…

Я молча киваю, прохожу в прихожую. Невольно оглядываюсь. Чисто, уютно. Сразу видно, две девчонки дома живут. Обуви навалом.

— Чай, может? — спрашивает она.

— Лучше кофе, — зеваю параллельно.

Она заводит нас на кухню, мы с Тимом сами находим место, куда присесть. Кира, как зомбированная ставит чайник, насыпает кофе в кружку.

— Который час? — бросаю взгляд на телефон. — Восемь вечера. Во сколько она обычно приходит? Может, пока рано паниковать?

— По-разному приходит, — трёт пальцем переносицу. — Но обычно отвечает на сообщения. И я знаю, где она бывает.

— Точно ни у кого из друзей её нет?

— Я всех обзвонила, — коротко мотает головой. — Никто её не видел.

— Есть подозрения, куда она могла пойти? — мягко подхожу ближе, кладу ладонь ей на плечо.

— Есть… Но мне это совсем не нравится.

Она опять мотает головой. Проверяю телефон — сообщения от Гриши всё ещё нет.

— Она недавно компанией на пляже была. Ей один мальчик приглянулся, чуть

— Так, может, к родителям?

— Нет у нас родителей, — она отводит взгляд. — Умерли. Иру из-за этого в детский дом забрали. Близких, кто бы взял её, не оказалось. Одни не могли, другие не захотели. Она там год прожила, пока я не смогла забрать её оттуда.

— Хм... вот как, — вырывается у меня. В груди неприятно тянет. По сути, в свои годы она стала матерью сестре. Понятно теперь, откуда у неё этот бзик на детишек. Всех ей жалко. И моего Тима тоже.

— А родственникам ты писала? — осторожно уточняю.

Она запинается, поднимает на меня глаза от кружки, как будто в них вдруг включили свет.

— Нет...

— Но они же есть, я так понимаю?

— Двоюродная сестра. Алла. Но она живёт в двух районах отсюда. Вряд ли бы Ира так далеко поехала.

Телефон вибрирует в руке. От Гриши. «Нашли по камерам. Надо подтвердить, что та девчонка». Открываю фото, пододвигаю экран к Малине.

— Она?

— Да! — Малина даже дергается вперёд

Пишу Грише ответ — и тут же прилетает новое: название района. Там её последний раз засекли.

— А там кто живёт? — спрашиваю, глядя на Малину. Подтянуть за ниточку — вдруг распутается.

Она прикусывает губу, явно что-то вспоминает, но не успевает ответить: в прихожей щёлкает замок. Дверь скользит, скрипя, и Кира отскакивает от столешницы, как пружина, бросается к выходу. Я — за ней.

Выглядываю из-за дверного проёма — и вижу на пороге недоумевающее лицо четырнадцатилетней девчонки. Кроссовки не успела снять, стоит, замерев, переводит взгляд с меня на Тима, на Малину — глаза круглые.

Судя по её лицу, она и понятия не имеет, как её сестра сейчас переживает за неё.

Эй, Тим, ты же таким не будешь?

— А это... кто? — начинает девчонка. Я имя что-то не спросил.

— Ир, ты где была, а? — Малина подлетает к ней, хватая за шиворот, трясёт, как котёнка. — Ты меня совсем убить решила? Почему игнорируешь? Почему трубки не берёшь?

— У Аллы была, — бурчит Ира, отводя глаза. Я невольно приподнимаю бровь. Та самая двоюродная сестра? — Ходила к ней на тебя жаловаться. Думала, поддержит. В итоге не поддержала.

— Потому что мозги у людей на плечах, в отличие от тебя! — у Малины голос ломается, но она старается держаться. В глазах злость и страх, перемешанные до белого шума.

— Ну а я хочу! — Ира вскидывает подбородок. — Моя жизнь!

— Ты по жопе ремня хочешь! — срывается Малина.

— Ты серьёзно меня отчитываешь при чужих?! Это кто вообще? — мелкая оглядывает нас с Тимом. — Пока меня не было — семью себе завела?

Не удерживаюсь, усмехаюсь. Да, я быстро в члены семьи записываюсь. Вон — жил, не тужил, сын появился. Сегодня, по версии сестрёнки Малины, уже и жена прилагается.

— Эти люди помогали мне тебя найти!

— А может, меня не надо искать, паникёрша? Я уже не маленькая!

— Всё. Хватит. Брейк, — встаю между ними, ладонями мягко разводя их по разным сторонам, чтобы дыхание не смешивалось с упрёками.

Тим сразу пятится, прячется за мою ногу, выглядывает оттуда круглым глазом.

— Всем нужно выдохнуть. Малинка, потерпи. Ты сама говорила: с подростками тяжело.

— Ренат Николаевич... — она уже набирает воздух, чтобы сказать «не вмешивайтесь», но я почти невесомо касаюсь её локтя — просто чтобы она знала: я рядом. Она вздрагивает, но не отстраняется.

Я поворачиваюсь к Ире, смотрю сверху вниз:

— Пошли поговорим. Без наездов, — добавляю, кивая ей на кухню. — Устроим взрослый разговор.

Как раз поучимся на будущее. Тимур бунтовать будет, а у меня уже опыт будет. Ну, а если разговор не выйдет… Придётся мне на этот подростковый период, как фиговому отцу, уйти за хлебом.

Глава 21. Кира

Нервно грызу пальцы. О чём они там говорят? Ренат взял Иру под руку, увёл в другую комнату и оставил нас с Тимом вдвоём томиться от ожидания.

— Жалко, — вдруг произносит Тимурка рядом.

— Жарко? Сейчас кондиционер включу, — лепечу и судорожно ищу пульт. Да, согласна, от нервов бросило в пот.

— Неть, — малыш поднимает наши сцепленные ладони. — Тут жалко.

— Ой, прости, — одёргиваю руку, только сейчас понимая, что всё это время держала его за ладошку. И правда вспотела — как будто боялась отпустить мысль о плохом.

Опускаю пальцы на колени, стараюсь не трясти ногой, и снова кошусь на настенные часы. Тиканье бьёт по вискам.

Двадцать минут уже прошло.

Что он ей там может так долго говорить?! Особенно Лазарев. У него опыт общения с детьми — нулевой. Он-то с маленьким малышом разобраться не может, а там подросток! Я и сама порой не справляюсь.

Неожиданно дверь распахивается, и из комнаты вываливаются Ренат с Ирой. Оба смеются. Напряжение тут же испаряется.

Эй, что тут происходит!

— Хорошо, тогда как только найду мастера, отведу тебя к нему, — говорит мой босс.

Он что, обещает ей тату сделать?

— Замётано! — лыбится ему сестрёнка. Вдруг с энтузиазмом поворачивается ко мне: — Кириешка, а ты о нём только плохое рассказывала! Отменный мужик!

— Кириешка, — передразнивает Ренат Николаевич, услышав моё семейное прозвище. — А я её Малинкой зову. Твой вариант мне нравится больше. Она и правда сухарик.

— Точно, — тут же поддакивает Ира, игриво толкнув босса плечом.

— Так, стоп, — бью себя по бёдрам, возвращая серьёзность в голос. — Что вы ей наобещали? Ей нельзя делать тату. Меня могут лишить родительских прав…

Слова срываются сами, рассказывая самое сокровенное. Мы обычно не распространяемся, что я её удочерила. Начинаются расспросы, сочувствие, взгляды — а нам это ни к чему.

— Я понял, — мягко перебивает меня Лазарев. Теперь он знает нашу маленькую тайну. — Но мы нашли другое решение. Сделает рисунок хной.

— Хна? — переспрашиваю, застывая. Даже не подумала об этом. Тем более, как бы это устроило Иру?

— Да, — встревает сестра, глаза горят. — Ренат рассказал мне одну историю про татушки, и я поняла, что их надо делать осознанно. А пока, чтобы утолить своё любопытство, можно сделать временную. Похожу, пойму — надо оно мне или нет.

А если надо будет?..

— До восемнадцати подожду и сделаю, — лыбится Ира, и в улыбке столько упрямства и какой-то новой взрослости.

Тихонько выдыхаю, плечи опускаются.

— Ладно, давай так и сделаем. Лишь бы душенька твоя была рада. Но за то, что включила игнорщицу и заставила меня о тебе волноваться…

Встаю с дивана, стараясь держать в узде злость, что

— Месяц будешь мыть за мной посуду.

— Да ты ж пока готовишь, столько её используешь! — возмущается она, округляя глаза.

— Вот и тебе наказание, мелочь пузатая.

— Брейк, — снова встаёт между нами Ренат, ладонями разводя нас по углам, будто судья на ринге.

Тим соскальзывает с дивана, ловко приземляется на ковёр, расправляет плечи, ставит ручки в бока и важно, как маленький начальник, объявляет:

— Блейк!

Лазарев на глазах расцветает, уголки губ тянутся к вискам. Конечно, сынок в него кровью пошёл.

— Нам всем надо успокоиться. Давайте чай попьём?

— Тяй! — радостно откликается Тим и хлопает в ладоши.

Я пытаюсь выдохнуть — и, кажется, даже получается.

— Давайте, — соглашаюсь, чувствуя, как голос предательски дрожит. Я себе пару капель валерьянки капну, чтобы точно без истерик.

Иду на кухню первой. Ставлю снова наш многострадальный чайник. Выкладываю на тарелку всё сладкое, что нашлось: печенье, карамельки, половинку недоеденного вафля. Пальцы всё ещё дрожат — отпускает не сразу.

Пока я прихожу в себя, эти трое успевают обсудить всё на свете: и мировую экономику, и бабушек, которые в семь утра едут куда-то на автобусе, и — конечно же — меня. Проехались катком: сухарь, колючка, строгость.

— А ты оказался не таким, каким про тебя сестра рассказывала, — во второй раз за час сообщает Ира, отхлёбывая чай и прищуриваясь. — Офигенный мужик.

— Ира, будь воспитаннее. На «вы». Ренат Николаевич — мой начальник, — одёргиваю, бросая на неё взгляд, который должен был бы обжечь.

— Рад слышать, — усмехается Лазарев, перекидываясь с ней репликами так легко, будто они знакомы сто лет. Меня будто здесь и нет. — Сестрёнка у тебя тоже совсем не такая, какой я её знаю. В офисе — вся из себя стерва, а с тобой — заботливая мамуля, которая переживает за любой чих.

Щёки вспыхивают. То ли от злости, то ли от смущения. Кулак так и чешется — стукнуть по столу или хотя бы в воздух.

— Она лучшая! — искренне, горячо заявляет Ира. — У неё есть минусы, но в основном одни плюсы. Готовить умеет, порядок держит, детей любит. Срач в квартире не разводит — это моя задача. Бельё эротичное берёт. В постели не знаю, какая, но уверена, даже там моя сестрица…

— А ну молчать! — хлопаю ладонью по столу так, что чайные ложки звенят.

Совсем охамели!

И эти двое — синхронно, как по команде— начинают смеяться. Лёгкий, тёплый смех заполняет кухню, и я вдруг понимаю: они уже сдружились и теперь дружно подтрунивают надо мной.

Гады.

— А я говорила, что она милая, когда злится!

— Вижу, — Лазарев держится за живот от смеха.

Козлы, блин. Все. Кроме Тимура. Он сидит, залипает, глазками соловьиными еле-еле хлопает.

— У вас ребёнок спать хочет, — отвлекаю их от подтрунивания надо мной.

Лазарев переводит взгляд на Тима, тут же лицо меняется, серьёзным становится.

— Блин, да, — признаёт вину, отставляя чашку чая. — Поздно уже. Ему спать пора, у нас режим.

Приятно это слышать, что он наконец начал по-настоящему заниматься малышом.

— Ехать надо.

— Мы проводим, — Иришка радостно вскакивает.

Киваю, и мы всей гурьбой идём в коридор. Пока они обуваются, сестра, сияя как начищенная монетка, напоминает Ренату:

— С тебя мастер.

— Помню, слово своё держу.

— А не хотите на днях в аквапарк сходить?

— Аквапарк? — одновременно переспрашиваем мы с Ренатом. Я замираю. Она что, серьёзно позвала этого извращенца погулять? Зачем?! Мы же могли пойти вдвоём! — О, Тимур, наверное, не был в авкапарке, да?

— А тё это такое? — переспрашивает малыш, шмыгая носом.

— О, надо сходить, — спокойно поддерживает идею сестры мой начальник. — Замётано. Тогда на выходных?

— На выходных. Мой номер у тебя есть, — и подмигивает ему так, что я чутьне давлюсь воздухом.

Стою, как истукан, без сил. Лямка майки сползает по плечу, а у меня нет ни капли энергии её поправить. Туплю, смотрю в одну точку, как болванчик.

Моя мелкая подружилась с моим боссом.

Такого я точно не ожидала.

Точно пора доставать ремень…

— Ладно, удачи, — бросает Лазарев и аккуратно поднимает сонного Тимура на руки. Тот, едва устроившись у папы на плече, прикрывает глазки и тихонечко сопит, уткнувшись носом ему в шею. Я невольно улыбаюсь при виде этих двоих.

— До встречи!

Они уходят, а мы остаёмся наедине. Коридор сразу будто стихает: только часы щёлкают.

— Классный он всё же, — мечтательно доносится рядом.

— Ага, — вырывается у меня. И тут же спохватываюсь. — Ну… как мужик — да. Как босс — отстой.

— Я ему передам.

— Я тебе за это по жопе дам.

— Ну, если ты отменишь своё наказание в виде месяца мытья посуды…

— Договорились, — протягиваю ей руку. Она пожимает, мы бьём «ладушки». Я скрещиваю руки на груди и победно улыбаюсь: — За свою выходку будешь мыть унитаз два месяца.

— Что?! Так нечестно!

— Честно-честно. А теперь марш в свою комнату, пока я не передумала и не назначила полгода.

Она пыхтит, драматично закатывает глаза, отворачивается и, топая, бежит к себе, громко хлопает дверью для важности.

А я наконец-то выдыхаю. Устала ужасно. Хочется в душ и упасть лицом в подушку, забыв про всё на свете.

Только собираюсь уйти, как замечаю на тумбе телефон.

Это не наш…

Ренат забыл!

Хватаю его и вылетаю из квартиры. Лечу вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки. Лишь бы не уехал!

Выбегаю из подъезда — и фух, успела. Он как раз пристёгивает Тимура в кресле. Малыш уже спит, весь обвис, и ни на что не реагирует.

— Ренат Николаевич, — тихонько зову его, чтобы не разбудить ребёнка.

Лазарев захлопывает дверцу машины, оборачивается, удивлённо выгибает бровь.

— Вы телефон у нас забыли, — останавливаюсь рядом, запыхавшись, протягиваю гаджет.

— О, спасибо, — он аккуратно забирает телефон и убирает в карман. — А то сейчас уехали бы…

— Это вам спасибо, — говорю и ловлю себя на том, что до сих пор не поблагодарила его за сестру. — За то, что помогли. Меня бы она не послушала. Всё бы назло сделала.

— Без проблем, — мягко отвечает он. Голос у него ниже обычного, спокойный. — Тебе и правда тяжело. И я не знал, что ты её удочерила.

Слабо улыбаюсь — сил почти не осталось, коленки ватные.

— Фигня. Прорвёмся.

Главное, что мы отсрочили тату до восемнадцати лет.

— Какая на этот раз будет благодарность? — внезапно летит от него.

Да я знала, что он корыстный человек! Ничего просто так делать не будет!

— А просто «спасибо» не хватит? — аккуратно спрашиваю. А у самой язык без костей уже хочет столько ругательств ему сказать… но нельзя. Работа, карьерная лестница,

— Ну, за помощь хватит. А вот то, что ты нас вырвала после работы, а потом ещё и задержала нас…

Да ты сам приехал!

— А я вернула вам телефон!

— Неравноценно.

Уф, какой он невыносимый!

Безумная мысль сама лезет в голову. Он же извращенец? Надеюсь, сработает. Я встаю на носочки, тянусь вперёд и чмокаю его в щёку. Тёплую. Слегка колется щетинка, а в нос лезет его одеколон — пряный, щекочет.

Поцелуй в щёчку, на! Не ожидал?

— Теперь достаточно?

Он явно в ступоре: моргает часто-часто, даже рот приоткрыл.

— Ну… я хотел попросить взамен посидеть с Тимом один вечерочек, — криво усмехается, — но, в принципе… этот вариант тоже неплох.

От стыда хочется провалиться сквозь землю. Прямо сейчас — плюх! — и нет меня.

— А раньше надо было говорить! — вспыхиваю, как светофор, отворачиваюсь и стрелой лечу к подъезду.

Придурок вы, Ренат Николаевич!

Глава 22. Ренат

— Ила с Килой такие классные, — шепчет сын мне перед сном. = Я случайно разбудил его, когда вытаскивал из машины, теперь укладываю повторно. Благо он сам отлично справляется: свернулся клубком, подтянул колени. — Кода бутут выходные?

— Скоро. Переживём завтра — и потом поедем в аквапарк.

Почему-то меня радует идея маленькой девчонки. После того как я узнал, что Тимурка мой, мне хочется показать ему весь мир. Сводить туда, где он не был, подарить ему всё, что сам когда-то пропустил.

Ласково провожу ладонью по его щеке, убираю мешающиеся на лоб волосы. Он уже уснул и даже не услышал мой ответ. Дышит глубоко и ровно, не шевелится, проваливаясь в тёплый, густой сон.

Выпрямившись, на носочках выхожу из гостевой, которая за одну неделю превратилась в детскую. Теперь она не серая и мрачная, как раньше, а цветная, с разбросанными игрушками.

И это так… непривычно и в то же время будоражуще.

Я рад, что у меня появился сын. Нет больше липкой пустоты, глухого холода в квартире. Нет мысли, что я просираю годы впустую, после работы залипая в телефоне или по бабам. Теперь моё время полностью принадлежит Тимуру.

Конечно, минусы тоже есть.

Мы вместе круглые сутки. Из-за этого я не могу выкроить час на себя.

Вот сейчас я всё ещё неудовлетворен, накалён до предела. Иду в гостиную и плюхаюсь на диван, запрокидываю голову на спинку.

Не думать о сексе. Не думать о нём!

Да как?!

После того как Малинина поцеловала меня в щёчку, я был даже рад, что она убежала, не обернувшись. Потому что ткань моих брюк тут же натянулась. И если бы она это увидела… Статус «извращенец» я бы носил заслуженно.

Мне срочно нужна женщина. Иначе я скоро обезумлю и начну на всех кидаться.

И всё же… опять эта Малинина. Её жест — милый до смешного. Сама невинность. И от этого меня только сильнее корёжит.

Я ведь думал использовать ситуацию в корыстных целях: оставить Тима на неё на пару часов, а самому — оторваться с какой-нибудь девчонкой. У меня их много — выбирай, кого хочешь.

А теперь облом.

В садик его пока не отведёшь — только няню нанимать. Но тут совесть гложет: у меня сын появился, а я его к няне? Ну уж нет.

Буду мучиться.

Встаю, иду в душ, выворачиваю кран на самый холодный. Ледяные струи шибают по коже, по спине бегут мурашки. Выхожу — бодрее, но не легче. Сна — ни в одном глазу. Хожу по квартире, как неприкаянный: то на кухню загляну, то штору поправлю, то о стену плечом прижмусь, ловя себя на глупостях.

Ну хочется — и всё! Ничего не могу с собой поделать.

Хоть рукоблудством занимайся. Но я не из таких. Да и удовольствия это вряд ли принесёт — только злость.

Ещё с час наматываю круги. Уже за полночь, а мне всё не спится.

Всё, хватит. Больше не могу.

В голове всплывает самый быстрый вариант — соседка двумя этажами выше. Одинокая, сексапильная, вечно смотрит на меня голодным взглядом. Немного не в моём вкусе, но сейчас я не в тех условиях, чтобы выбирать.

Главное — она близко.

Тихо приоткрываю дверь в детскую, проверяю, что Тим крепко спит.

Закрываю дверь и задерживаю дыхание, будто боюсь разбудить весь дом. Сердце стучит, ладони чешутся. И я уже знаю, что сделаю дальше.

Быстро накидываю шорты, футболку, на два оборота закрываю дверь квартиры, проверяю несколько раз — точно ли закрыл?

Переживать, в общем-то, не о чем. Разве что за то, что он проснётся и не найдёт меня. Но до утра ещё далеко. Я не собираюсь задерживаться. Мне хотя бы полчасика! Просто чтобы сбросить напряжение.

Ноги сами несут меня на два этажа выше.

Сердце уже колотится — то ли от беготни, то ли от ожидания. Нажимаю кнопку звонка, даже не думая о том, что за окном глубокая ночь.

Где-то в глубине квартиры шорох, лёгкий топот босых ног по паркету. В голове на секунду вспыхивает: вот если прогонит — значит, судьба мне быть неудовлетворённым мужиком со стальными…

Не договорив, дверь распахивается.

На пороге — бодрая соседка в роскошном красном атласном халате.

Ох ты ж… как будто меня ждала.

Невольно вспоминаю слова Иришки про её «сексапильное бельё» в ящиках Малининой. И вот она — самая Кириешка, как её домашние смешно зовут, — стоит прямо передо мной в этом самом халате.

— Оу, сосед, — кокетливо тянет она, легко прислоняясь плечом к косяку. — За солью пришёл? Поздновато для готовки.

— А ты чего не спишь? — пробую держаться ровно, хотя голос уже хрипнет.

— Сегодня решила задержаться. Как будто знала, что ко мне заглянет мой сосед снизу, — и её взгляд медленно скользит вниз по мне, останавливаясь ровно там, из-за чего я здесь. Внутри что-то ухмыляется: порой женщины правы — мужики и правда думают одним местом. Особенно когда от воздержания шарики за ролики едут. — Так какими судьбами?

— Чай захотел, — выдавливаю хрипло, уткнувшись глазами в её формы. Грудь — тройка, ляжки — загляденье. — Заваришь?

— Ну, проходи, — шепчет она с такой ленивой нежностью, что мурашки бегут по спине.

Отлипает от косяка и идёт к кухне, покачивая бёдрами так, будто ведёт меня на верёвочке.

Серьёзно, чай? Да ну. Я-то думал, она с порога накинется. И если она этого не сделает — придётся мне.

Планировка квартиры похожа на мою, поэтому я сразу понимаю: она и правда ведёт меня на кухню.

— Ты кем работаешь, кстати? — спрашиваю просто, чтобы поддержать

Девушка останавливается у столешницы, щёлкает чайником и стреляет в меня длинными ресницами, будто пускает искры.

— Доставляю людям удовольствие.

Я непроизвольно выгибаю бровь. Она тихонько смеётся.

— У меня свой массажный салон. Заходи как-нибудь, лично промну тебя.

Ну всё. Конец моей выдержке.

Я подхожу ближе, прижимаю её к столешнице. Обнимаю за талию, ладонь ложится на атласный халат— фигурка у неё и правда хорошенькая, гибкая. И отчего-то снова в голову лезет Малинина. У той тоже фигура классная. Грудь поменьше. И лицо понатуральнее, живое. Соседка слегка «сделанная» — поэтому, наверное, и не привлекала меня раньше.

Но сейчас зверю внутри плевать.

Особенно когда жертва не сопротивляется, а наоборот — играет, скользит пальчиками по моему плечу, тянется ко мне, обнимает за шею.

— Давай сначала я покажу, что умею, — выпаливаю и ладонью скольжу под её халат, по горячему бедру. Жадно припадаю к шее, слышу глухой, эротичный стон — как будто меня поджигают изнутри.

Всё. Меня больше ничего не остановит. Хоть сейчас метеорит на город падай или АЭС взрывайся — мне уже всё равно.

— Чай отменяется? — с придыханием шепчет она, и в её голосе дрожит нетерпение.

— Отменяется, — чётко говорю, развязываю пояс халата. Обожаю домашних девочек — минимум одежды. Быстро, просто, легко.

Осыпаю поцелуями душистое женское тело, пальцами ловко стягиваю с неё трусики. Я уже тянусь к резинке шорт, как вдруг в них вибрирует телефон.

Кому надо звонить так поздно?

Стопорюсь. Мысль туго проворачивается, как ржавый ключ.

Это не звонок. Своеобразный ночной будильник. А точнее — напоминание.

— Вот чёрт, — отрываюсь от её кожи, вытаскиваю телефон.

— Ты чего? — она непонимающе моргает, дыхание всё ещё сбивается.

Я не отвечаю, смотрю на экран. Час ночи.

Тимур встаёт в это время пописать. Я стал ставить будильник, чтобы подниматься вместе с ним — чтобы он не боялся темноты и всяких шорохов. И вдруг форс-мажоры? Покакает и с жопой грязной ходить будет. Один раз такое уже было.

И ладно бы, можно было надеяться, что он сам справится… но нет.

— Прости, мне идти надо, — выпаливаю и уже пячусь к выходу. В груди неприятно тянет: чувство вины сталкивается с адреналином.

Он может пойти меня искать и не найдёт. Испугается, поняв, что остался один дома.

Я так не могу.

— Ты что, издеваешься надо мной? — летит мне в спину, острым, обиженным голосом. — Возбудим и не дадим?

— У меня ребёнок дома один, — говорю не раздумывая, запрыгивая в тапки.

Девица замирает, а я уже вылетаю из квартиры, перепрыгиваю через две ступени, лечу вниз.

И почему я заранее не глянул сколько времени, а?!

Ключ никак не попадает в замок, пальцы дрожат, и я ругаюсь вполголоса. Наконец поворачиваю — дверь распахивается, и я вбегаю внутрь.

Боже, только бы он не заметил, что меня нет!

Мы спим с открытыми дверями, наши спальни напротив. И он увидит, в комнате я или нет, когда проснется.

Заглядываю в туалет — пусто.

Может, спит? У него же мочевой пузырь не по часам работает…

— О, па-па, — сонно тянется ко мне из-за спины. Оборачиваюсь и вижу, как Тимурка, шлёпая босыми лапками по прохладному полу, тащит за собой мишку, прижимая его к животу. Он кулачком трёт глаза, широко зевает, проходя мимо. — Ты тут был. Я тебя искаль. Тепель моя очеледь.

Он с мишкой заходит в туалет, дверь тихо прикрывается, и я облегчённо выдыхаю.

Фух. Успел.

Вовремя опомнился.

Как вообще остановился? Сам не понимаю. Будто что-то щёлкнуло.

Но внутри всё равно пульсирует злость и пустота. Стоит только вспомнить тепло женского тела.

Я сжимаю ладони в кулаки до хруста. Придётся какое-то время воздержаться. Опять…

Недовольно плетусь к дивану, плюхаюсь на него и жду, пока Тим выйдет. Через пару минут он протопал мимо, всё ещё спящий на ходу, прижимая мишку к щеке.

Я, укрывшись простынёй, ещё с час смотрю в одну точку, старательно думал о чём угодно, что гасит это проклятое возбуждение: счета, дедлайны, пробки, серый дождь за окном. Не помогает, но я упрямо держусь.

С утра просыпаюсь злой, как грозовая туча. На работу еду, сжимая руль так, что белеют костяшки. Радует одно — смотреть ни на одну женщину не могу. В офисе ору на всех без разбора, лишь бы ко мне не лезли, лишь бы не дышали рядом.

Немного успокаиваюсь, и тут появляется она…

Сексапильная Малинина. Переступает порог моего кабинета. Внутри — вспышка, как спичка о коробок. Слова сами срываются:

— Чтобы больше так не одевалась. Мне дресс-код для вас вводить? Обтягивающая юбка! Что это такое? В брюках ходить нельзя, что ли?!

— Да я всегда так одевалась, — лепечет она, подозрительно косясь на меня, будто проверяя, не сошёл ли я с ума. — Но ладно, потом оденусь по-другому. Там Ириша спрашивала: мы завтра в аквапарк идём?

— Итём! — одобрительно вставляет Тимур, высовываясь из-за стола с карандашом в зубах.

А я в прямом смысле слова бьюсь лбом о стол, уже представляя, сколько там будет женщин в купальниках, сколько мокрой кожи… Меня прошибает холодным потом.

Но безысходностью, зная, что сын ждал этого дня, на грани, шепчу:

— Идём…

Глава 23. Кира

— Сестрёнка, да ты своего босса с ума сведёшь в таком купальнике! — щебечет систр, восхищённо скользя взглядом по моей фигуре. А я ёжусь от её слов. Да у нас такой привередливый босс, что ему ничего не нравится! Даже к моей повседневной одежде придрался! — Ты его хранила как тяжёлую артиллерию, прям…

— Этот бренд купил у меня рекламу, — недовольно бормочу, захлопывая шкафчик. — Хочу записать честный разбор. У кого-то школа через пару месяцев, и лишняя копейка не помешает.

У меня есть девчачий канал, где я пишу статьи про всякие женские штучки. Милота, советы, обзоры. Иногда вот рекламу заказывают.

— О, это хорошо! Ладно, пошли, быстрее Ренату показываться!

Ренату…

Мы приехали в аквапарк почти одновременно. Встретились у входа, махнули друг другу и разбрелись по раздевалкам. Лазарев уже был не в духе, будто его вели на плаху. Зато Тим сиял.

Надеюсь, они уже переоделись.

Заходим в основную зону, и я взглядом пробегаюсь по воде и шапкам людей, разыскивая Тимура с Ренатом. Наконец нахожу. Они устроились на островке: заняли шезлонг, сложили туда вещи. Или это шезлонг не для вещей?..

Лазарев валится на лежак и кидает себе на глаза полотенце. Мёртвым

А как же Тим?

Малыш уже не может больше ждать — рвётся в воду, переминается с ноги на ногу.

— Папа! — зову мужчину, нависая над ним. Распущенные волосы случайно падают ему прямо на обнажённую грудь. — Вы чего сюда, лежать пришли?

— Я медитирую.

— Для чего?

— Тебе не понять.

— Ага, пока не понимаю. Поэтому отмазка не прокатила. Вставайте!

Хватаю его за запястье и тяну, пытаясь поднять, а он ни в какую. Тяжеленный, как якорь!

— Ой, Кир, у тебя купальник слетел, — подаёт голос за моей спиной сестра.

Замираю. Как слетел? Вроде всё на месте... Проверяю быстрым взглядом — фух, на мне. Тогда это она к чему?

Ответ прилетает сам собой: Лазарев резко подрывается на шезлонге, сдёргивает полотенце, оглядывает меня с ног до головы. Кривится. Выглядывает из-за меня и бросает сестре:

— Обманщица!

То есть он встал только потому, что подумал, будто я тут, возможно, голая стою? Извращенец проклятый!

— Вставайте! — снова тяну его, а он продолжает сидеть. Груда мышц, мать его.

— Ладно, систр, мы с Тимуром в бассейн, потом по детским горкам. Развлекайтесь без нас! — Ира хитро мне подмигивает и уносится вместе с Тимом.

Развлекайтесь?! Эй, маленькая вредина, куда ты побежала?!

— Присмотри за ним, — кричит Лазарев ей вслед.

— Конечно! — отстреливает Ира и растворяется в стенах аквапарка.

Вот так. И правда оставляет нас одних, наедине.

— Вы второй день не в духе. Что с вами? Тяжёлые будни отцовства? — осторожно спрашиваю, но не удерживаюсь от колкости.

— Тяжёлые будни отца-одиночки без секса, — ровно отвечает он, не глядя на меня.

Оу…

Вот почему он такой злой и вечно недовольный.

Не осуждаю, со всеми бывает. Раньше он наверняка кутил налево и направо, а теперь... не выходит. И это его гложет.

Хех. Где-то глубоко внутри я даже злорадствую. Самую малость. Но виду не подаю, только фыркаю и отбираю у него полотенце.

— Пошлите уже, мистер Медитация. Вам нужно это чем-то заменить. Тренировки или… эндорфины! Горки! Здесь есть несколько страшных и длинных.

— И куча полуголых баб, — бурчит он.

Оглядываюсь по сторонам. Их правда немало, но в основном — мамы с детьми. Где-то парочки, где-то целые семьи.

— Из горки вы их всё равно не увидите, так что пошли, — опять хватаю его за руку.

— С тобой? — он медленно оглядывает меня с головы до ног. — Нет уж. Ты чего вообще так вырядилась?

И сглатывает. Ага, заметил.

— Я делаю рекламу бренду этого купальника. Выдался момент — надо испытать. Не подумайте, это не чтобы покрасоваться, — зачем-то оправдываюсь. — Да, со мной. Или… я вас тоже возбуждаю?

Язык мой без костей.

— Ты? — возмущённо переспрашивает, вставая. — Меня? Возбуждаешь? Чушь не неси.

Скрестив руки на груди, щурится, высматривает кого-то в толпе:

— Вон та женщина и то соблазнительнее тебя, Кириешка.

Кошусь на ту, с кем меня сравнили. Ну ты, Лазарев, козёл…

Сам не лучше!

Или так думаю только я?

Он в тёмных плавках, и это почти преступление — так спокойно стоять, будто не замечает, как по периметру на него косятся женщины. Знает, что его хотят. Но не я!

— Отмазки, — повторяю ещё раз. — Вы просто боитесь горок. И ни одна вам не по силам.

— По силам? — он чуть склоняет голову. — Это у тебя сейчас была попытка взять меня на слабо?

— А вам показалось? — я делаю вид, что изучаю карту с маршрутами. Пальцем тычу в спираль, как будто в кнопку старта. — Вот эта. Синяя. Крутая. Спиральная. Или запаниковали?

— Паника? — усмехается. — С тобой, Кира, ничего не страшно.

— Значит, договорились, — щёлкаю фиксатор на браслете, оставленном для камеры. — Кто первый даст заднюю, тот покупает мороженое.

— Я ненавижу проигрывать, — шепчет он, уже направляясь к горке. Мы находим ее довольно быстро. Иду следом за Лазаревым, поднимаясь на высоту.

Снизу нам машут Ира с Тимом.

— Если что, — кричу Ире, — мы недолго!

— Да-да, — смеётся она, — мне тут и без вас весело!

Мы поднимаемся всё выше; сверху шум — как в реактивной трубе. На стартовой площадке парень в жилете скучающе кивает:

— По одному или вдвоём?

— Вдвоём, — говорю, и Ренат косо на меня смотрит. Я улыбаюсь во все тридцать два. Значит, не возбуждаю тебя, да? Посмотрим-посмотрим. — Вы же не против?

— Только если ты впереди, — его голос ниже обычного, бархатный такой, но в нём больше шутки, чем напряжения.

— Не сомневалась.

Садимся в двухместную «таблетку». Смотрю в горку. Сердце у меня делает двойной прыжок, как лягушка. Я не боюсь, просто… смешно и глупо, но стало страшно.

Нет уж! Не буду я ему проигрывать!

— Готовы? — спрашивает парнишка.

— Всегда, — отвечает Ренат.

Старт. Тюбинг резко срывается вниз. Труба то темнеет, то вспыхивает голубыми окнами света. Вода шипит, спираль раскручивается; и кажется из нас двоих кричу только я.

Резкий поворот — нас разворачивает боком, я хватаюсь за ручки… и в этот момент чувствую, как узелок за спиной слабеет, а ткань развязывается, мелькая у меня перед глазами.

Мой лифчик.

Лифчик!

Страх мгновенно разливается по животу ледяной волной.

Мои двойняшки на виду! И прикрыть их не могу, иначе вылечу с таблетки!

Сейчас все увидят!

— Не понял, — раздается за спиной. А я готова выпрыгнуть с горки прямо в бассейн и расшибиться головой.

— Помогите-е, — кричу ему, прекрасно зная, что ничего он не сделает. Максимум — поугарает над ситуацией.

Внезапно на груди появляются сильные мужские ладони. Стискивают мою грудь, вжимаясь пальцами в мягкость.

Накрывают собой, как щит. Не грубо — уверенно.

И его руки рефлекторно сжимаются, именно в тот момент, когда мы вылетаем из трубы в свет.

Твою мать, закончите это уже!

— Тише, — его голос почти у самого уха, глушится шумом воды. — Держись крепче за ручки!

Да держусь!

Хочется завизжать — так, чтобы весь аквапарк оглох.

На секунду представляю, как его задница отскакивает от «таблетки», и он летит, держась только за меня. Великолепно. Просто супер.

Проклятый аквапарк.

Проклятый купальник.

Я этому бренду такой скандал устрою!

Всё длится секунды. Труба в очередной раз выплёвывает нас в яркий свет, и мы плюхаемся в бассейн финиша.

Вода захлопывает меня с головой. Я выныриваю, закашливаюсь, цепляюсь за мужчину.

Он не отпускает — ладонями прижимает край купальника, а я лихорадочно натягиваю всё, что можно натянуть, пальцы дрожат, вода стекает по лицу, в носу щиплет хлоркой.

— Не смотри! — сиплю и командую сразу себе и миру. Сердце бьётся где-то в горле, барабанит.

— Да как я на тебя гляну? — спокойно отвечает, продолжая меня прикрывать. В его голосе ни тени насмешки — одна деловитая

Ага, боров ты высокий все увидишь.

— Всё, — наконец выдыхаю, чувствую, как узелки снова на месте. Осторожно убираю его руки. Пальцы всё ещё мелко трясёт — то ли адреналин, то ли… да какая разница. — Спасибо.

Можно мне утонуть? Этот позор невозможно пережить!

— Ну, мне даже понравилось помогать, — усмехается он, уголок губ еле заметно дёргается.

Конечно. Полапал мою грудь на халяву. Индюк.

— Да ну вас, — выпаливаю недовольно и смущённо, и, не оглядываясь, плыву к бортику. Плыву быстро, вылезаю тоже быстро, на всякий случай ещё раз поправляю трусы. Бегу к шезлонгу, хватаю телефон и, кипя, строчу гневный отзыв этому потрясающе «надёжному» купальнику.

— Решила разнос им устроить? — опять окликает Ренат, подплывая к бортику. Вылезает чуть-чуть из воды, упираясь руками. Капли стекают по плечам. И опять гляжу на эти руки, что обожгли мою кожу. Двойняшки, хорош гореть! — Подпиши, что хоть ты и недовольна, но данная оплошность порадовала твоего босса.

Козёл. Ну козёл!

Я закидываю ногу на ногу, и на минутку откладываю телефон.

— Вам что, понравилась моя грудь?

— Неплохая, — самодовольно объявляет. — Она у тебя больше, чем кажется.

Вот и зачем я вообще это затеяла? Чтобы прожечь этот шезлонг от внезапного жара?

— Вы там случайно не возбудились? — улыбаюсь победно, вспоминая, как он обо мне отзывался.

— Я? — приподнимает бровь. — Не в жизнь.

— Тогда вылезайте из бассейна.

— Нет, — категорично.

— Почему?

— Вода хорошая.

— Выходите! — резко встаю, руки в бока. Сейчас он вылезет, и я увижу, как я ему «не нравлюсь». А он — бац! — отталкивается и уплывает на середину бассейна.

Скрещиваю руки на груди и, глядя на него сверху вниз, торжественно объявляю:

— Босс-извращенец.

Сажусь обратно и продолжаю наяривать гневный отзыв.

Пока Ренат Николаевич наматывает круги, я дописываю, ставлю звёздочки пострашнее — и как раз к нам присоединяются Тимур с Ирой: мокрые, сияющие, волосы прилипли, улыбки до ушей.

Потом мы уже путешествуем по аквапарку все вместе. Они покоряют горки одна за другой, а я осторожно хожу рядом, прижимая руками верх купальника — боюсь, что эта ткань возьмёт и разойдётся по ниткам. Но в какой-то момент плюю и лечу с нескольких горок подряд — визжу, смеюсь, меня крутит, а в голове всё равно тик-так: «Лишь бы не сползло».

На обед берём что-то горячее и картошку, хрустим, хохочем. Пахнет кукурузой, сладкой ватой и хлоркой.

Из аквапарка выползаем ближе к пяти — уставшие, довольные. Особенно Тимур: энергии как у нас троих. Даже Ириша устала, еле волочит ноги, зевает и прижимается ко мне тёплым боком.

Мы останавливаемся у выхода, и я вызываю такси. Лазарев, судя по всему, пытается вспомнить, где припарковался. Наконец находит машину, оборачивается к нам, проводит ладонью по мокрым волосам.

— Спасибо, девчонки, что вытащили нас из дома.

— Без проблем, обращайтесь! — за нас обеих бодро отвечает моя сестра. — Я ещё что-нибудь придумаю — и сходим! Цирк, кино там, все дела.

— Замётано! — он протягивает ей кулачок, и Ира с азартом отбивает его, как маленькая. Я опять чувствую себя лишней — будто стою в сторонке и смотрю чужое кино.

— Кириешка, — оборачивается ко мне. — Скинь хоть свой канал, гляну отзыв на купальник.

— Хорошо, — мило улыбаюсь, а внутри чертыхаюсь. Он довольно кивает, берёт сына за руку и ведёт к машине. А я тихонько себе под нос жужжу:

— Фиг тебе.

— Я всё слышу! — доносится от него через плечо.

— Да вам показалось, — улыбаюсь шире, как примерная девочка. Хорошо, что такси подъехало совсем рядом: мы быстро ретируемся, запрыгивая в тёплый салон.

Вкусный запах освежителя, мягкое сиденье — и я только теперь понимаю, как же вымоталась.

— Хороший мужик, — мечтательно тянет Ира, утыкаясь в окно и рисуя пальцем сердечки на запотевшем стекле.

— Ты что, влюбилась? — подтруниваю над ней, пряча улыбку.

— Не, староват для меня, — хихикает. — Но вот для тебя… — шаловливо улыбается, подмигивает. — Да он от тебя глаз оторвать не мог весь день! Уверена, в его мыслях вы уже…

— Ира!

— Поженились! Я не договорила! — делает невинные глаза.

— Ещё раз скажешь подобное — язык вырву!

— Фу, что за древность? В наше время интернетом лишают, — фыркает она, скрестив руки на груди.

— Спасибо за идею. Неделю без интернета!

— Ну, Кир! — жалобно тянет, но улыбка всё равно расползается по лицу.

Довольная собой, прикрываю глаза. Машина урчит, а я на полчаса проваливаюсь в тёплый, тяжёлый сон.

Выходные пролетают чересчур быстро — щёлк, и всё. В понедельник, с кофе в одной руке и пакетиком из аквапарка в другой, выхожу на работу и почти бегом лечу в кабинет к боссу. Мы там купили брелоки в виде рыбин, и я им их так и не отдала.

— Босс у себя? — спрашиваю у секретаря, заглядывая в приоткрытую дверь.

— А босса нет, — радостно сообщает она, как будто это лучший подарок понедельника. — Он в деревню уехал.

Я моргаю, зависаю на полуслове.

А-а… Какая ещё деревня?

Глава 24. Ренат

Я вваливаюсь в деревню, как ураган: пыль столбом, солнце в глаза, машина икает на каждой кочке, телефон теряет сигнал и вместо музыки начинает жужжать «бе-ме». Тимур в детском кресле прижимает к груди плюшевого динозавра, которого мы купили по пути.

Фанат, блин.

— Папа, а это уже бабушка? — крошечный пальчик указывает на незнакомую женщину у забора, что стоит к нам кверху попой и выдергивает траву.

— Нет, наша баба другая. Сейчас подъедем.

Дом родителей видно издалека. Конечно: самый лучший забор в посёлке, кровля дорогая, окна блестят. Я же настоял. И вот за этим шикарнейшим забором — кролики, куры, гуси; как ни в чём не бывало разгуливают и засирают мамин идеальный огород с геометрией в три линеечки.

Двор встречает меня запахом укропа, свежескошенной травы и воплем петуха, который явно опоздал на свою смену часов на шесть. У входа в дом уже стоит мама. Мамочка. Вредная, любименькая, с аккуратно уложенным пучком и губами, сжатыми так, будто держит себя в руках из последних сил.

Ждала с самого утра, как я позвонил?

— Ренатик! — голос у неё такой, будто меня не было три года, а не три месяца. — Ты что, худой? У тебя под глазами синяки! Это что, мода у вас в офисе? — и тут же взгляд падает на Тимура. Она сбивается, как будто кто-то переключил канал. Наклоняет голову, глаза делаются круглыми. — А это у нас кто такой?

— Здластвуйте, — уверенно здоровается малец.

— Мам, давай всё по порядку, —

— Внук?! — верещит мама и хватается за сердце, хотя оно у неё никогда больным не было. — Дед! Ты слышал?! Дед, ты где?!

— Мам-мам, не переживай…

— В смысле — внук?! — она мечется взглядом между мной и Тимом, резко застывает, сверлит в сыне дыру вниманием. Долго, как будто пытается разглядеть в нём все черты по каталогу. Как раз из-за сарая вылетает папа с вилами.

— Чё, мать, кто обидел?!

При виде меня он роняет вилы, отпинывает их ботинком в сторону и летит навстречу.

— Сыночка! Шалопай эдакий! Приехал наконец! Ты чего мать до слёз доводишь, паршивец?!

Как быстро у него меняется настроение — я не успеваю.

Он подбегает, сперва хватает маму за плечи, успокаивающе сжимает, потом разворачивается к Тимуру и ко мне.

— Чего ты? — спрашивает маму мягче, чем обычно.

— Ты смотри, — кивает она на Тимура, — вылитый Ренатик в детстве. Один в один. Ну скажи?

Папа прищуривается, затем глаза округляются — прямо два блюдца.

— Реально один в один, — уважительно протягивает. И присаживается на корточки к уровню Тимура. — Ты чей будешь?

— Ленатович я, — уверенно заявляет Тимур, уже без прежней растерянности. В офисе он со всеми здоровался и отвечал, вот и выработал себе уверенность. — Тимул Ленатович.

— Ты смотри-ка! — шепчет папа, и в голосе у него что-то нежное, редкое. — Ренатик, правда наш?

— Наш, наш, — расплываюсь в улыбке, глажу мальца по макушке. От прикосновения он смеётся. — Всё расскажу в доме. Наша жареная картошечка на горчичном масле готова?

— Готова-готова! — радостно лепечет мамуля, хлопая в ладошки. В глазах — слёзы, улыбка такая, что щеки сводит. — С салатиком овощным. Тимурка, давай ручку, пошли в дом.

Папа всё ещё в лёгком шоке, но плетётся рядом, бурчит себе под нос: «Вот это номер… внук… вот это да…» Шмыгает, утирает глаз, будто пылинка залетела.

* * *

Мы заходим в кухню — шикарную и одновременно домашнюю: всё деревянное, на стульях вязаные салфетки, на цветастой скатерти — букет васильков, окна распахнуты, занавески танцуют от ветра. Здесь мама — королева.

— Садитесь, мальчики мои, садитесь. Тимур, может, молочка домашнего? Только сегодня купила с утречка у соседей.

— Молоко! — Тим подскакивает на стуле. — Молоко буду!

— Он молочный маньяк, — рассказываю родителям, плюхаюсь за стол. Запах картошечки поднимается тёплой волной, и я готов улететь на седьмое небо от счастья. На горчичном масле-то!

— Точно в тебя весь, — улыбается мама, наливая молоко в толстый стеклянный стакан. — Ты мало того, что от сиськи оторваться не мог, так ещё потом до шести лет с банкой молока ходил.

— Не помню, — бурчу, хватая вилку. Жареная картошечка, укропчик, мммм.

— Ладно, — мама ставит перед нами хлеб и кажется всё, что найдёт в холодильнике. — Давай, рассказывай, как так вышло. Где невестка наша? Ну, мамуля такого сладкого пирожочка, — она заглядывает Тимуру в глаза, поправляет ему челку.

Это она точно сказала — пирожочек. Щёки вон какие отъел.

Я, наворачивая горячую картошку, рассказываю всё по порядку.

— И тест ДНК показал, что он мой, — говорю в конце, с гордостью, едва сдерживая улыбку.

— Внучок, — довольно протягивает папа и прижимает к себе сияющего Тимура, который уже выдул целую кружку молока и облизал белые усы. — Ты смотри, мать, как сын твой подсуетился. Ты ему ещё недавно: «Дитя пора», — а он: «Не надо, не надо», — а тут на тебе — бац! — и готово. И с пелёнками-распашонками мучиться не надо!

В оптимизме я точно в отца. Конечно, круто. Только жаль, что я не видел, как этот карапуз рос. Как думаю об этом — тоска наводит. Первые шаги, первые слова… Это же такой трепет!

Сейчас радость вызовет у меня только то, что он сам помоет себе попу после туалета.

— Радость-то какая! — мама сияет. — И на сколько вы к нам?

— Ты нас уже выселяешь? — хмыкаю.

Поездка вышла наполовину спонтанной. Я всё думал, когда к матери наведаться, тянул. А тут Малинина допекла, раздраконила ещё сильнее купальником своим и грудью мягкой. Я уже скоро взорвусь. Думал прямо в аквапарке её изнасилую.

А в деревне хорошо. Девчонок почти нет, если только местные, но мы с Тимом вряд ли с ними пересечёмся. На днях на рыбалку сгоняем, в баньке попаримся, хотя у родителей есть человеческая ванная. Потом покажу Тиму курочек, познакомлю с ленивым котом Степаном — тот только и умеет, что зевать да хвостом лениво шевелить.

— Да ты что! — оживляется мама, вскакивает и уже роется в шкафчике, звеня банками. — Мне же надо расписание составить. Когда пирожки испечь, когда рагу в горшочках. А борщ!

— Пиложки... — мечтательно тянет Тим, откидываясь на спинку стула. — Бойщ!

— Ты смотри, какой у него аппетит! — папа смеётся. — Точно весь в Рената.

Мы дружно хохочем и обедаем.

Сын не отлипает от дедушки с бабушкой, болтает без остановки. Мы рассказываем, как живём, что и как у нас устроено, он вставляет свои «важные» уточнения: как одна тётя Кира его подкармливает, как недавно мы были в аквапарке, как он сам «почти плавал, но немножко тонул».

— А кто эта Кира? — с любопытством спрашивает мама, прищурившись. — Не девушка твоего папы?

— Не наю, — пожимает плечами Тим и важно кивает. — Но он её за тити тлогал. Я видел.

Я едва не падаю со стула, кашляю, давлюсь, уши вспыхивают. Родители одновременно поворачиваются ко мне и впиваются зоркими взглядами.

Ну предатель маленький!

— Да там… такое дело было… Я помогал, — мямлю. Голос предательски ломается. Как он вообще заметил! Я думал, никто не видел!

— Пойду я вообще отсюда, — бурчу и, не глядя на их лица, поднимаюсь по скрипучей лестнице на второй этаж, в свою маленькую комнату. Домик хоть и двухэтажный, но тесный. Я говорил: давайте пристройку сделаем. Ни в какую. Они привыкли к тесноте, а я — не особо. Но что поделать. Зато тут кормят вкусно. И Малининой с её грудью нет.

Подхожу к окну, упираюсь ладонью в подоконник, вытягиваю руку вперёд. Как извращенец, ей-богу. До сих пор пальцы горят. Вот до чего воздержание доводит.

Ничего. Поживём тут недельку, сделаемся кремнем. А потом спокойно вернёмся в город.

Снаружи уже темнеть начинает. Петухи уже не орут, слава богу, зато соседские коровы прямо разревелись. Я уже тянусь закрыть окно, как вдруг среди коровьего мычания прорезается испуганный женский голос:

— Люди-и-и! Есть тут

Я наклоняюсь, щурюсь в сгущающиеся сумерки. Ни черта не видно, только силуэт у нашей машины. И как девушка телефон включает, экраном светит. И едва очертания его улавливаю.

— Ренат Николаевии-и-ич! — орёт всё тот же голос, до боли знакомый.

Присматриваюсь. Малинина.

Иди ты… Ты что здесь забыла?!

Глава 25. Кира

— Так можно мне с ночёвкой к подружке?

— Слушай, а ты вообще дома жить собираешься? — спрашиваю с претензией, натягивая на голос суровость.

— К тебе тот же вопрос. Ну скучно мне! Лето же. Вот школа начнётся — буду дома каждый день ночевать.

— Её мама не против?

— Не против. Она сама предложила.

Качаю головой, вздыхаю, но в уголках губ всё равно прячется улыбка.

— Ладно, иди.

— А ты пока можешь к Ренатику сгонять, — смеётся она, звенит в трубке как колокольчик.

— Ха! А он в деревню уехал, — победно объявляю. Эта маленькая сваха никак не угомонится. — Так что закатай губу, сестрёнка.

— Ну и ладно, — фыркает. — Вот и останешься до конца жизни одна. С сорока кошками.

— И с одной сутулой собакой. Выпрямься там, ты наверняка опять сидишь сгорбившись.

— Есть, сэр! Удачи на работе!

Выключаюсь, бросаю телефон на стол. Провожу ладонями по лицу, словно стираю липкую усталость, и пытаюсь настроиться. Не идёт и всё! Лето плавится за окном, в офисе жужжат кондиционеры, принтер плюётся бумажками, сосед за стенкой щёлкает мышкой как заведённый.

Пялюсь в одну точку на мониторе, подбираю слова, а они не подбираются.

Всё же я привыкла работать дома, а не в общем зале, где все орут. Но это испытание. На нашу выдержку…

— Малинина, — окликает шеф. Я подскакиваю на стуле, выпрямляюсь, делаю вид, что печатаю, тарахчу по клавишам.

— Да расслабься. Видел я, как ты в потолок плевала.

— Не работается, — стону вслух, даже не притворяясь.

— Я так и понял. Ликуй: писать ничего не надо. Можешь собираться, на сегодня ты всё.

— Правда? — вскакиваю, молниеносно сгребаю вещи в сумку. Когда меня уже на удалёнку переведут?! В этом шуме у меня мозги комкаются.

— Правда-правда. Сейчас по делу поедешь.

Плюхаюсь обратно.

— Вот и подвох, — недовольно скрещиваю руки на груди.

— А ты что думала? Жизнь в шоколаде? Нет уж. Поднимаешь свою задницу, везёшь эти документы Ренату Николаевичу на подпись. Завтра с утра они должны лежать у меня на столе.

— Так он же в деревне…

— Ну да.

Это мне чего, к нему в деревню ехать? Он как себе это представляет? Ладно бы с утра! Но сейчас… Сколько там? Часа четыре-пять?

— Я не успею! — протестую и пытаюсь вразумить его.

— Как это? Заказываешь такси, едешь. Тут рукой подать — полтора часа. Вечером обратно, завтра с утра приходишь на работу. Ладно, ради такого дам тебе завтра выходной. Но после того, как документы привезёшь.

— Вы меня не любите, — щурюсь, принимая папку. И почему я должна плясать перед таким уродом, как он? Ах, да, я же на испытательном сроке и пока мне надо быть приличной девочкой. Терять работу перед школой нельзя. Моя дылда растет как на дрожжах, вечно надо то брюки новые, то рубашки.

— Надо заранее заботиться о людях, которые могут занять моё место, — мерзко улыбается.

Ах вот оно что… Льстит, гад.

— Боитеcь меня, значит.

— Малинина, время идёт, — поглядывает на наручные часы. — Вперёд!

Я резко встаю, уже на языке вертится весь мой шикарный словарный запас, который внезапно распустился буйным цветом, но не успеваю — шеф уже исчез в коридоре.

Стучу кулаком по столу.

Ну ничего, пожалуюсь я на тебя Лазареву. Младшему. Пусть Тим тебя уволит.

Отлично. Так и сделаю. Мысленно. Когда-нибудь.

Полтора часа дороги… Убейте меня. Но выбора нет. Вызываю такси. Первое. Второе. Смотрю, как на экране машинки ползают и исчезают.

Проходит полчаса. Один бедолага всё-таки соглашается везти меня в эту глушь. Дорога тянется так мучительно, что я уже хочу свернуть обратно.

На въезде в деревню водитель вдруг тормозит у… Пустыря? Тут просто прожженная солнцем желтая трава и дорога!

— Дальше не поеду.

— Как это? — тупо пялюсь на него. — Мне что теперь, пешком идти? Я на каблуках! — показываю на туфли и на свою розовую джинсовую юбку до середины бедра. — Я даже не знаю, куда!

— Навигатор говорит: прямо, потом налево возле магазина и снова прямо, пока дом не увидите. Он угловой.

— Зашибись ты придумал.

— Девушка, я не буду бить машину об их дороги! Всё! Вылезайте!

— Мудак, — пыхчу, вылезая из машины и глядя, как этот подонок вдавливает газ, а с моей карты чик-чик списываются деньги. Открываю навигатор, пытаюсь забить адрес, а там…

Ничего!

Интернета нет!

Ветер дергает край юбки, пыль забирается в нос, где-то глухо лает собака. Я стою посреди дороги, с папкой, прижатой к груди, и понимаю: приключения только начинаются.

Я чуть не вою прямо в голос. Горло сводит, руки трясутся. Но не успеваю и пикнуть, как резко замолкаю, прижимая к себе папку с документами, будто это бронежилет. Потому что на меня смотрит корова. Корова! На дороге!

Я начинаю быстро-быстро дышать. Воздуха не хватает, в голове мелькают двадцать ужасных сценариев: как эта корова несётся на меня и… всё.

А она стоит. Жует. Смотрит, как на телевизор.

Вдруг перестаёт жевать, поднимает морду, внимательно-внимательно на меня — хрясь — взглядом. Хвост замирает.

И я, от испуга, срываюсь с места прямо на каблуках.

Я не хочу-у-у умира-а-ать!

Лечу, как пуля. Даже прислушаться не могу — бежит ли она за мной или нет. Сердце барабанит в висках, уши заложило шумом ветра, глаза щиплет от пыли. Дыхание рвётся, и тут я подворачиваю ногу и с криком шлёпаюсь на землю.

Да вашу маму!

Ни интернета, ни дневного света, ни одной живой души на улице! Только темнота и какие-то шорохи в кустах.

Оглядываюсь по сторонам и выдыхаю. Корова за мной не побежала. Стоит себе где-то там и, наверное, думает, что я сумасшедшая. И будет права.

Поднимаюсь и обнаруживаю сломанный каблук.

Да я вас, шеф, ненавижу…

Отряхиваюсь от пыли, злюсь до слёз, ломаю второй каблук — с трудом, но ломаю. Теперь я в почти шлёпанцах, шлёп-шлёп по пыльной дороге. Проверяю связь — ноль. Захожу в настройки, надеюсь на вай-фай, вдруг где-то бесплатный…

Все запароленные! Жмоты!

Шмыгаю носом, глаза мокрые. Главное — собак не встретить. Всё, точно свихнусь и помру от страха на месте.

Что там говорил этот таксист? Прямо и налево?

А где тут поворот налево? Тут вообще всё одинаковое: темно, заборы.

Чуть не

Наконец-то мне везёт — и в этой глуши появляется бабушка. Стоит, со шланга грядку поливает.

— Женщина-а-а, миленькая! — подбегаю к ней, аж ком в горле. — Помогите, пожалуйста! Лазаревы тут живут. Не подскажете, где их дом? У меня навигатор сломанный. Сорок шестой у них.

— Лазаревы... — повторяет, будто вспоминает, губы в ниточку, брови домиком. Ну они же должны друг друга знать!

— А-а, — машет рукой, — так прямо иди, там скоро магазин будет. И налево сверни.

Точно, магазин же... Я совсем про него забыла, пока от коровы убегала. Ещё и сердце до сих пор не успокаивается.

— Спасибо вам огромное!

И, всё ещё светя себе под ноги телефоном, разыскиваю дом. Ноги липнут к пыли, где-то стрекочут кузнечики, комар пищит у уха. Добираюсь до магазина — тёмная коробка, вывеска мигает. Тут есть вывеска?! Плевать! Полдела сделано!

Ускоряюсь и издалека вижу знакомую машину. Да я готова расплакаться от счастья!

— Рен-а-ат Николае-ви-и-и-ч! — визжу, подбегая к воротам. — Миленький, родненький, отзовись! Я сейчас чокнусь!

Не представляю, как я уеду отсюда. Время уже восемь, стемнело. В лучшем случае часов в десять — одиннадцать буду дома. Если такси сюда вообще приедет...

— Малинина? — раздаётся знакомый голос, от которого внутри всё делает кульбит. Я щурюсь, вглядываюсь, а в темноте — хоть глаз выколи. Мои глаза ночью — ноль. Неожиданно на втором этаже небольшого домика щёлкает свет, жёлтое окно вспыхивает, как спасательный круг.

— Босс! — кричу от счастья, размахивая рукой, как утопающий в море. — Вы тут! Вы живы!

— Я-то жив, — голос недовольный, строгий, как линейка. — Ты чего здесь забыла?

— Соскучилась! — выкрикиваю, размахивая папкой, как флажком. Задабриваю. Чтобы в город меня отвёз.

Ах ты меркантильная Кира.

— Господи... — вздыхает он, уже ближе, глухо. — Сейчас спущусь.

Окно закрывается, свет внутри сдвигается, и я, подпрыгивая на месте от нервов и радости, жду Рената у ворот.

Глава 26. Ренат

Выбегаю на улицу, распахиваю ворота. Малинина идёт странно — косолапит, будто ногу свело, — и прижимает к груди потёртую папку. Кажется, она не выпустит её из рук даже на грани жизни и смерти.

— А я… это… к вам, для подписи… вот, — выдыхает и протягивает папку.

Оглядываю Киру с ног до головы, пытаясь понять, что не так. В темноте в глаза сразу бросаются ноги. Точнее то, что на них. Странные тапочки она выбрала для путешествия.

— Ты как сюда добралась? — забираю у неё документы.

— На такси, — морщится. — Только урод высадил меня на въезде. Пришлось топать самой. Убегала от коровы, — вздыхает обречённо, — сломала каблуки.

— Судя по запаху, ещё и в коровью лепёшку угодила.

— В смысле?.. — округляет глаза.

— Запашок от тебя, Малинина, так себе, — прикрываю нос ладонью.

Она смотрит на себя вниз, потом на меня — и воет в полный голос, громко, как волчица на луну:

— Ненавижу-у-у! Проклятый таксист!

И правда мило злится — Ира не врала. Щёки пылают, волосы взъерошены, и кажется… Юбка у неё порвалась? Она видела это или нет? Расстраивать её или сама потом?

— Пошли, — киваю на дом. М-да, и кому вообще приспичило эти бумаги подписывать? Главный редактор должен был сам всё решить. — Примешь душ, обувь, может, какую найду. Ты как вообще думала домой обратно ехать? Поздно уже.

— Ну… — мнётся.

— Думала, я тебя подвезу?

— Надежда была, — поднимает на меня взгляд из-под мокрых ресниц.

— Не, за руль я не сяду. Долго. Я отдыхать приехал, — иду вперёд.

А ещё я сбежал сюда! От тебя, между прочим, сексапильная ты девица!

— Вот же вы вредный… — бурчит. — Ну тогда буду вызывать сюда такси до посинения.

— Но сначала душ, — морщусь.

Заходим в дом, и я наконец-то могу при свете взглянуть на эту катастрофу.

— Блин, — усмехаюсь. — Отвык от деревни, городским стал, а всё равно в темноте отличил, что ты в лепёшку наступила.

Кира резко смотрит на свои ноги.

Жизнь её помотала… Вся пыльная, волосы наэлектризовались, в глазах усталость и злость поровну.

— Да твою ж мать… — шепчет, скидывая туфли и выкидывая их обратно за порог, как заражённые. Шлёп — и тишина. Бросаю ей под ноги старые тапки — не жалко, чтобы пол не заляпала.

Как она вообще не заметила? А, наверное, уже у нашего дома вляпалась — тут на каждом шагу живность свои „приветики“ оставляет.

— Пошли, ванна на втором.

Как по щелчку из комнаты выползает вся моя родня.

— Батюшки, — охает мама, прикладывая ладонь к груди.

— Ой, сын, а это кто? Не мама ли Тимура? — шепчет папа, но так, чтобы слышали все.

— Кила! — радуется Тим, летит к ней навстречу, руки уже распахнул.

Ловлю его за шкирки.

— Дай человеку искупаться с дороги, потом обниметесь.

А то мне ещё с Тимуром в одной кровати спать. Если куда какашка ему попадёт — я ж не усну.

— Извините, — торопливо произносит Кириешка и вдруг вежливо кланяется моим родителям. — Я журналист в штате Рената Николаевича. Привезла ему документы на подпись. Можно воспользоваться вашим душем?..

Фыркаю. А моего одобрения, значит, недостаточно? Ну да, родители — это святое.

Кира неловко переминается с ноги на ногу, морщится и еле заметно шмыгает носом: воняет, бедная, сама от себя. Мама встряхивается, берёт ситуацию в руки:

— Да, конечно-конечно! — лепечет мама, суетится. — Я сейчас и одежду найду! А то вся чумазая, господи… Будто через всю деревню пешком шла.

— Примерно так и было…

— Иди, моя хорошая, иди.

— Пошли за мной, — киваю, отпуская Тимура. Они там ещё с Кирой перестреливаются взглядами, словно заигрывая друг с другом, или спрашивая: ну что, как дела? Твой папаша ещё не учудил?

Поэтому пока эти двое не сговорились, показываю Малининой, где ванная. Одна есть и на первом, но там и так народу тьма. Надо маме сказать, что пора расширяться. А то полдома — кухня, полдома — небольшой зал и ванная. Спальни все на втором. Тесно!

Запихиваю её в ванную и еле сдерживаюсь, чтоб не рассмеяться.

Бомжонок. Натуральный.

Пока она ворчит себе под нос, что слышно даже через дверь, спускаюсь и забираю у мамы одежду. Гляжу на халат в цветочек — такой ядрёный, что у двери не сдерживаюсь и откровенно хихикаю, представляя в этом Малинину.

Помогите-е-е, я хочу увидеть её в этом… солидном халате!

Ну, мама! Тебя бы тоже отчитать за такие покупки! Совсем вкуса нет. Хотя куда им тут в деревне выряжаться?

— Я всё, — слышу из-за двери её звонкий голосок. Быстро она, всего пятнадцать минут

Приоткрываю дверь, невольно подглядываю. Малинина стоит растрёпанная и чистая: мокрые волосы прилипли к щекам и шее, на коже капли, щёки розовые от горячей воды. Пахнет гелем для душа. Моим.

В большом банном полотенце она выглядит вдруг… по-другому. Сексапильно, чёрт возьми.

Я сглатываю и отвожу глаза. Ладони вспотели, в животе мосты сводит. Протягиваю ей халат. И уже забываю, что собирался смеяться.

Мысль сейчас одна: Открыть дверь. И накинуться.

Ууу, чёрт.

— Это что? — тянет время Малинка, семь раз взглядом обводя халат, будто он сейчас сам ответит.

— Одежда, — сухо произношу, даже не моргнув.

— Ренат Николаевич… — жалобно вытягивает, губы уточкой. — Я очень благодарна вашей маме за одежду, правда-преправда… но можно что-нибудь из вашего?.. Хватит мне на сегодня позора. Особенно в вашем лице.

Моей одежды?

А я и не сообразил.

— Сейчас, — глухо выдавливаю и ретируюсь, будто от огня. Кидаю на кресло мамин халат и ныряю в чемодан. Нащупываю первую попавшуюся футболку и трусы. Ей как шорты будут, наверное. Нормально. Сойдёт.

Возвращаюсь, будто по краю обрыва иду. Сердце бухает в горле. Стучу, приоткрываю дверь и, не поднимая глаз, протягиваю ей одежду.

Господи… Да чтобы я — я! — лишился возможности подтрунить над девчонкой? Лишился. Всё потому, что взгляд зацепился за… эти её холмики, и мозг услужливо дорисовал: она, мокрая, в белой футболке… И всё, привет, шарики за ролики.

Косой взгляд вниз, на собственный пах. И бью себя по лбу.

Извращенец!

Хожу по комнате из угла в угол, как зверь в клетке.

Успокоиться. Просто успокоиться.

Сжимаю волосы, чуть не рву на себе. Насильно представляю Киру в мамином цветастом халате, нелепо большом. Получается. Напряжение, слава богу, спадает.

Фух…

Плюхаюсь в кресло, вытягиваю ноги, и тут Малинкина выходит из душа: футболка до середины бедра, на голове чурбан из полотенца, как у маленького султана. Вот в нём и оставайся. Пожалуйста.

Взгляд сам скользит по фигуре, предатель. Я тут же хватаю мамин халат и накрываю свой пах. Да что ж такое… Как подросток в период спермотоксикоза!

— Фух… Спасибо вам огромное, — улыбается она, щёки румяные от пара, ресницы мокрые. — Я сейчас чуть-чуть волосы просушу и поеду.

— Твоё право, — бурчу.

Не стану расстраивать: ночью отсюда она вряд ли выберется. Утром — да, электричка, автобус, все дела. Ночью… гиблое дело.

И где она тогда спать будет?

Смотрю на свою кровать.

Нет-нет-нет.

Ни за что.

Подскакиваю, будто пружина выстрелила.

— Есть хочешь?

— Честно? Немного. Я только завтракала… потом в офисе в потолок плевала… а потом меня сюда послали…

— Пошли, — говорю быстро, лишь бы сбежать отсюда.

Спускаемся на кухню.

Мама, как настоящая хозяюшка, уже накрыла на ещё одного гостя: тарелки в ряд, салатик блестит маслом, суп дымится. Тимур наконец-то хватает Киру в объятия; она чмок — его в щёчку, быстро, по-дружески.

— Спасибо большое за гостеприимство! — выпаливает этот источник неприятностей, садится и без стеснения берёт вилку. — М-м-м-м… как вкусно! Рецептик не дадите?

— Дам, дам, — мама улыбается так медово, что зубы сводит. — Кирочка, а вот нам Тимур тут многое про вас рассказал.

Стреляю острым взглядом на мелкого. Ну что ты там ещё успел наплести, стратег?

— Говорит, вы им кушать готовите. Гуляете вместе, — приторно-сладко протягивает она, хитро щурясь. — Вы точно просто на него работаете?

— Ой, там такая история… — отмахивается Кира, будто мух отгоняет. — Пока я тут, можно я на вашего сына пожалуюсь?

И начинается…

Как мы встретились в парке, как она ко мне на работу заявилась, как у нас готовила, как я с её сестрёнкой подружился. И всё это так эмоционально, с такими вздохами и глазами по пять рублей, что я на секунду самого себя возненавидел. Мама только охает и поддакивает, мол, да-да, у нашего Ренатика характер ещё тот, поганенький.

— Вот я им и помогаю, — подытоживает Кира, расправляя плечи, как герой после победы. — А то страшно вашего лба с маленьким ребёнком оставлять.

— Это правильно, — кивает мама, глядя на меня поверх очков. — Ренатик у меня вообще о детях не думал. Всё отплёвывался, отплёвывался, а тут вот, смотри, — и по макушке Тима гладит. Тот хихикает и жмурится от удовольствия.

Закатываю глаза. Ну да, конечно. Опять все против меня.

— Ну ты это… — мама поворачивается к Кире, заговорщицки понижая голос. — Если невесткой моей всё же станешь, я тебе всю нашу книгу рецептов отдам.

— Ох, ради такого и замуж выйти можно, — смеётся она, что аж ямочки на щеках появляются.

М-да. Кажется, кто-то сдружился с моей роднёй. Прямо намертво.

Нет, это как вообще понимать? Сын от неё тащится, родители тоже. Папа уже рассказывает, как на меня в детстве управу находил, размахивает руками — мол, ремень творит чудеса. Мама куда-то уходит, потом возвращается и проходит мимо нас с тазом в руках.

— Кирочка, я одежду твою застирала, на улицу вывешу, чтобы быстрее высохла.

— Спасибо огромное!! — Кира сияет так, будто ей машину подарили.

Балаган тянется ещё с час. Время позднее, за десять перевалило. На улице чёрный двор, фонари жужжат, в окнах соседей темно. И как эта дурында собралась домой? Мама с отцом уже зевают и расходятся по комнатам. Тим, шаркая носками, поднимается к нам. Вымотался за сегодняшний день. Слишком много заботы ему было.

— Я пойду гляну, как там вещи, — Кира вскакивает со стула, стукнув коленом по табурету, и морщится.

— А если не высохли? Что делать будешь? — косо смотрю.

— Так поеду, — выдыхает и пожимает плечами. — Мне домой надо. Завтра с утра в офисе быть надо.

— Да и Ира одна останется, — начинаю я. Уже даже думаю ради Иришки самой её отвезти до города. Подумаешь три часа потрачу на дорогу туда-обратно.

— А она у подруги сегодня.

— Тогда, считай, в шоколаде.

— Так! Я за вещами! — решительно хлопает ладонями и уносится.

Она выбегает, а я зависаю в телефоне, проверяю такси. Чисто для себя. Заказываю разок, даже не веря. Уверен: откажут. И вон, не приходится самому отменять — первый отказ прилетает сам. На втором кнопка «повторить» ещё не прожата, как в дом впрыгивает Кира.

Запыхавшаяся, растрёпанная, с ужасом в глазах — как будто за ней стая волков. Добегает до меня, неожиданно обхватывает меня за голову и прижимает к себе так, что я вздрагиваю.

— Рена-а-ат Никола-а-аевич! — орёт сверху, вжимая мою щёку в её тёплую, упругую грудь. Которая никак не защищена под майкой. — Там собаки-и-и!

Я зависаю. И чё?..

А… Неважно. Только б не отпускала.

Глава 27. Кира

Вещи, вещи, вещи… Где же мне их искать?

Выхожу на порожек — и сразу в темноту. Щурюсь, взглядом нащупываю очертания сушилки. Блин, а я очки-то не надела… Ничего не вижу, одни тени шевелятся.

Подхожу к сушилке, невольно оглядываюсь по сторонам — в темноту, в кусты, в небо. Страшновато… Кожа мурашками пошла. И это ещё чьё-то странное дыхание…

Дыхание?.. Прислушиваюсь. Точно! Слышу — как будто собака дышит. Тяжело так, хрипло, как если язык наружу.

Мамочки… только не это! У них же нет собак?

Делаю шаг назад — а звуки не пропадают. Наоборот, будто ближе. И самое страшное — я даже не вижу, где она! Сердце в пятки, ноги — в руки, я срываюсь с места и лечу в дом. На кухню влетаю, как ураган, с перепугу кидаюсь на босса и вот-вот разревусь.

— Ренат Николаеви-и-ич! — прижимаюсь к нему, трясёт всю. — Там собаки-и-и!

Меня передёргивает от одной мысли, что она, учуяв мой страх, могла наброситься. А я в этой темени даже защититься не смогла бы! Он что, не мог родителям фонари на улице сделать?!

— Ну что же вы сидите?! Прогоните их! — кричу, сильнее прижимая его к своей груди.

Чего? К какой груди?

Я резко отпрыгиваю, испугавшись собственного напора. Он сидит, как каменный. Он дышит вообще? Я его не задушила часом?

— Какие собаки, Малинина? — хрипит он. Или это он так закипает? Не пойму. — У нас нет собак.

— А что же там дышало тогда?!

— Пошли, — он резко встаёт, хватает меня за запястье и тянет к выходу. У двери останавливается, щёлкает выключателем — и на улице вспыхивает свет. А, вон оно как… Значит, можно было, да?

Он вытаскивает меня на крыльцо, оглядывается по сторонам.

— И где?

Я поджимаю губы и стыдливо шепчу себе под нос:

— Не знаю… Я в темноте без очков не вижу. Но дыхание было… честно было.

— У страха глаза велики, Малинина, — недовольно бурчит он, отчего-то злится прям. — Бери вещи и пошли.

Я быстро хватаю всё с сушилки — и понимаю, что оно всё ещё мокрое.

И как мне домой ехать?..

— Что там? — он видит мою грустную физиономию и спрашивает под звук шумных сверчков.

— Не высохло, — бурчу. — Можно я вашу футболку одолжу?

— Ой, Кириешка, — Ренат Николаевич хватается за голову. — Вроде женщина умная, а тупишь. Ты хочешь в моей футболке ехать с таксистом ночью по глуши?

— Опасно, да?

— Нет, млять, безопасно! — взрывается он, и я вся сжимаюсь, как улитка. Похоже, придушила я его знатно. — Угомонись. Останешься сегодня у нас. Тебе сам бог велел, раз сестра ночует не дома.

Да я бы и не парилась, если бы не одно «но»!

— Мне завтра с утра надо быть в офисе с теми бумагами.

— Я позвоню и скажу, что они олухи. Подождут.

— Точно? — шмыгаю носом, хотя плакать не собиралась. Просто что-то прохладно, ещё и с мокрой головой гуляю…

— Вещи бери. Я сушилку в дом занесу. Тут за ночь вряд ли высохнет, прохладно будет.

Я киваю, собираю свои манатки, трусики прячу под футболку — ну а как иначе?

Пока бегу в дом, слышу, как Лаза рев возится на крыльце, борется с сушилкой — железки скрипят, ножки складываются, он тихо ругается себе под нос.

Заносит её в дом, ставит в ванную на первом этаже. Я всё снова развешиваю, потряхивая каждую вещь, прогоняя с них всю живность. Мало ли жучок какой зацепился?

— А где я спать буду? — глупо улыбаюсь, оглядываясь вокруг. За то время, что я здесь, все такое тесное, неудобное, прямо разгуляться негде.

— С нами, — бурчит Ренат, уже поднимаясь на второй этаж. Плечи широкие, рука бегло касается перил, и кажется, что лестница сейчас треснет под ним.

В одной кровати с Ренатом Николаевичем?.. Главное Ире не говорить, иначе будет визжать от радости.

— Тимура же в серединку положим, да?

— Он любит спать у стенки.

— Тогда я лучше на полу, — бормочу, поднимаясь следом. — А то мало ли, вы меня ночью с кровати скинете. Или изнасилуете.

— Я? Тебя? — он бросает на меня взгляд через плечо: мол ты дурочка? Да я тебя?

А я-то уже знаю реакцию его тела на меня! Не обманешь!

— А что, вы разве сюда приехали не для того, чтобы от женщин убежать? Ой, погодите, — прикрываю губы ладонями. — Вы сюда как раз и приехали кутить, да?.. А я помешала. Блин-блин-блин.

Так тебе и надо, Лазарев. Чтобы по чужим юбкам не шлялся! А мне вообще до этого какое дело?!

Становлюсь хмурой, обиженной на эту жизнь. Проклятый начальник, который заслал меня в это место!

В маленькой тесной комнатке нас уже ждёт Тимур. Растянулся на кровати, закинув ногу на ногу, свет планшета отбивает синевой по его щекам.

— Рановато ему для техники, — укоризненно шепчу Лазареву.

— Вот будешь одна ребёнка растить, тогда и поговорим, — так же тихо отвечает он. — А, ты же уже… Тогда маленького ребёнка. Надеюсь, никогда не испытаешь на себе. Планшет — единственное спасение. Хоть часочек можно на себя время найти.

— Вы заговорили, как настоящая мамочка, — прыскаю и плюхаюсь на край кровати. Пружины хрипло вздыхают. Зеваю так широко, что слезятся глаза. Поспать бы…

— Сама ты мамочка, — фыркает. — Я батя.

— Папотька, — тянется елейный голосок Тимура. Он даже планшет откладывает. — А Килочка с нами остаётся?

— С вами, с вами, — заваливаюсь на постель и обнимаю его, прижимая к себе. Он тёплый, пахнет шампунем и яблоком. И малышом. Блин, вспоминаю маленькую Иришку, и как долго я спала с ней после детского дома, боясь отпустить. — Чур ты спишь посерединке.

— Фу, — морщит нос.

— Потерпи денёчек, а?

— А я, то есть, с края? — негодует Ренат.

— Не люблю с края спать, — честно признаюсь. — Там монстры под кроватью.

— Кира, Кира… — вздыхает он на мою шутку, но в глазах мелькает улыбка. — Ладно, свет выключаю?

— Выключайте-выключайте, — шепчу, устраиваясь у стеночки и укутывая Тима одеялом. Он, ткнувшись мне носиком в грудь, теплеет, как котёнок, и бормочет что-то невнятное, вроде:

— Папе тут бы понлавилось.

Я тихонько смеюсь, надеясь, что он этого не услышал.

Я закрываю глаза и не замечаю, как проваливаюсь в сон — в обнимку с мальчиком, под тяжёлым дыханием Рената возле кровати.

Глава 28. Кира

Сладко потягиваюсь на кровати и переворачиваюсь на другой бок.

Как просторно!

Неужели Ренат с Тимом уже проснулись?

Ах, не знаю, но надо вставать. Жарковато тут, духота висит, и

С трудом разлепляю глаза и замечаю на второй половине Тимура. Развалился звездой, руки в стороны, носик сморщил, ресницы дрожат. Милота. Это что же получается, мы вдвоём на кровати спали? А Лазарев?

Стараясь не шуршать, сползаю на край и заглядываю вниз.

А вот и босс! Скрючившись, завернут в простынку, валяется на полу. Хоть бы подушку взял, ей-богу! Потом весь день будет ныть, что у него шея болит.

Тихонько слезаю, подкрадываюсь и подкладываю ему под голову подушку. Но он, как назло, шевелится и открывает один глаз.

— А, это ты, вредитель, — сонно выдавливает из себя, снова закрывая глаза.

— Вредитель? — шепчу, боясь разбудить малыша. А Тим дрыхнет, хоть бы хны. Даже не шевелится. Хотя на улице петух опять орёт. Сколько можно, ты, неугомонный?!

Лазарев морщится, поднимается и садится, разминая шею.

— Посреди ночи меня спихнули, аж с кровати грохнулся, — бурчит недовольно.

— А… так это мы вас…

— Я что, дурак, на полу спать, когда у меня кровать есть? Но вам, видимо, тесно стало, — продолжает он, пыхтя и поднимаясь. — Я в душ на первый.

О, а я быстренько ныряю в ванную на втором этаже. Бессовестная, да. Спихнула босса и даже не извинилась. А что, выживает сильнейший.

Искупавшись, опять тырю футболку босса — на этот раз какую-то другую, мягкую, с таким же запахом свежего геля и… чем-то его. Заглядываю в комнату — на кровати уже и Тима нет. Спускаюсь вниз: из кухни доносится гомон, ложки звенят, пахнет блинами.

Захожу — там родители босса, сам Лазарев и Тимурка, который тянется к столу и помогает бабушке подавать тарелки.

Ну какая же милота!

— Доброе утро, — шепчу скромно, аж краснею за свой вид.

В ответ на меня обрушиваются радостные и громкие приветствия. Я отвыкла от такого. Нас с Ирой всегда двое, тихо, а тут — семейное счастье во весь голос. Я, испугавшись шума, быстренько ретируюсь в ванную, переодеваюсь в свои вещи и возвращаюсь.

— Ба, молочка, — протягивает Тимурка кружку.

— Ой, солнышко, а кончилось, — бабушка всплескивает руками. — Я ж вчера пюрешечку делала, а сегодня в блинчики пустила.

— Это плохо, — качает головой Ренат. — Он без молока капризный.

— Я не такой, — бубнит Тимур, надувая щёки.

— Ага, не такой, — Лазарев закатывает глаза и встаёт. — Сейчас схожу в магазин, куплю.

— Какой магазин? — пыхтит бабушка, вручая ему кувшин. — К соседке сходи, у неё молочко свежее. В магазине оно неделями лежит! У всех своё, а то, что у них на прилавках, скоро испортится. Не надо мне внука травить!

— Понял я, понял, — непривычно для босса примирительно говорит он и проходит мимо меня.

— Кирочка, сходи с ним, проконтролируй, — указывает уже мне. Я аж растерянно на месте подпрыгиваю.

— Есть, мэм, — отвечаю в шутку, разворачиваюсь на пятках и спешу за Лазаревым.

Семеню следом, невольно разглядывая его широкую спину и мокрые после душа волосы. Он бы хоть футболку накинул, чего ходит тут, мышцами своими светит… Сейчас всех тут соблазнит.

На улице пахнет травой и животным. Петух, конечно, снова орёт — ну вот прям артист утренний.

— Могла и не идти за мной, — пыхтит мужчина, захлопывая калитку и шагая к соседским воротам, а я догоняю, пряча улыбку.

— Ваша матушка сказала проследить. Я слежу.

Слышу, как он вздыхает. Подходим к соседям, Ренат нажимает на ржавую кнопочку звонка. Сразу, как по команде, загавкали собаки. Я рефлекторно прижимаюсь к Лазареву и хватаюсь за его руку. Сердце бух-бух. Коровы мычат где-то в глубине двора, куры всполошились и дружно начали кудахтать.

Стоим так пару минут, пока из дома не выскакивает запыхавшаяся женщина, румяная, в платке.

— О, Ренатик, привет!

— Здравствуйте, тётя Гуля. Нам бы молока! — он протягивает ей кувшин.

— Ой, Ренатка, пойдём-пойдём, — она отходит от калитки и машет, приглашая нас внутрь.

Идём по двору. Тётя Гуля щебечет, расспрашивает Лазарева про его жизнь, про меня тоже: кто я, откуда, мне сколько лет. А я тихонько плетусь рядом, стараюсь держаться в тени его плеча и боюсь увидеть собаку. Вряд ли у них тут все на цепи сидят… Бр-р.

Но всё благополучно: ни одна собака по пути не встретилась. Мы сворачиваем к большому сараю — ну прям как ангар. Что это вообще за место?

Внутри — запах сена. И две коровы.

Важные, жуют лениво, на нас поглядывают. Одна фыркает, недовольно хвостом машет.

Вот по любому я вчера в ваши какули угодила!

— Ну, смотрите, — тётя Гуля кивает на коров. — Выбирайте любую и доите.

Я стою, как громом поражённая. Лазарев… и доить корову?!

Я ДОЛЖНА ЭТО УВИДЕТЬ!

— А вы?.. — осторожно спрашивает Ренат.

— А у меня свинья рожает, — пыхтит она и поправляет платок. — Я побежала. Сами разберётесь, они полные, если что, молоко должно хорошо идти. Ладно, всё, мамке привет!

И её как ветром сдувает. Дверь хлоп — и тишина.

Мы стоим вдвоём, как дураки, пялимся на живность. Молчим. Тихо, как в пустыне. Даже, кажется, куры перестали кудахтать, только муха раздражающе жужжит где-то над ухом.

— Ну, давайте, — подталкиваю его к корове. А он с места не двигается.

— Не буду я, — бурчит и вручает мне кувшин. Эй! Зачем я его вообще взяла?! А, точно: чтобы не разбился. — Ты дои.

— С чего это я должна? — кидаю ему глиняный кувшин, как мячик. Уронит — сам виноват. — Вам сказали доить.

— Я что, дурак, корову за сиськи мять?

— А мне, то есть, нормально?!

— Ну, у тебя опыт-то уже был, — ухмыляется, кивая на мою грудь. — Знаешь уже, как жамкать.

Я без всяких сомнений отвешиваю ему подзатыльник. Наглец!

— А ничего, что у вас опыта в дерганье намного больше? — взглядом упираюсь в его штаны. — У вас, уверена, и размеры одни!

Он округляет от шока глаза, поглядывает на корову, наверняка сравнивая своё достоинство и её.

— Да у меня в три раза больше!

Да ну нафиг! Не верю!

— Дурак вы, Ренат Николаевич! А вам надо корову доить! Ради молока для вашего сына!

— Ни в жизнь! Я до магазина! — готовится уже повернуться, но я хватаю его за руку.

— А потом ребёнок ваш отравится и будет на туалете сидеть!

— Кишки почистит!

Да что за человек?!

Выхватываю у него посуду, сама иду к корове. Надоел! Сейчас я покажу ему, у кого из нас двоих стальные яйца!

— За этот поступок вы переведёте меня на удалёнку!

— Условия надо было диктовать до того, как сама согласилась, — самонадеянно произносит, явно почувствовав свою победу.

Я беру стульчик и одновременно мечу острый взгляд в Лазарева.

— Ладно-ладно, договорились, —

— И вы об этом никому не скажете!

— Можно только Ире?

— Никому!

— Какая ты скучная.

— Всё, не мешайте, — ставлю на стульчик, пододвигаю кувшин. Не уверена, что надо сразу в него молоко лить, но я и не профессионал.

Берусь за вымя. Сиськи, блин… как он их назвал, Лазарев.

Так. Я смогу. Что тут сложного? Я видела видео, ничего сложного там не было.

Надавливаю — и молоко тут же плещется в кувшин. О-как!

Нет, ну мы тогда быстро его организуем.

Вот никто не поверит, что я корову доила… А я делаю это! Меняю технику, ищу, как быстрее льётся. Нахожу идеальный вариант и чувствую себя настоящей дояркой: вверх-вниз, вверх-вниз. Как льётся-то хорошо!

Неожиданно за спиной звякает деревянная дверь.

Оборачиваюсь — вижу Лазарева, он с каждой секундой отдаляется всё дальше и дальше. Срывается почти бегом, скрывается за домом, оставляя у меня в голове одни вопросы.

Это он чего?..

Возвращаю взгляд на корову. Она тоже в шоке, судя по тому, как тупо жуёт сено и косит на меня глазом, спрашивая мол: «Ты поняла, что случилось?».

— Странный он какой-то, — шепчу и продолжаю своё дело. Наполнив кувшин, хлопаю коровку по широкой тёплой спине, благодарю её за то, что Тим сегодня попьёт хорошего молочка.

Быстро возвращаюсь к дому Лазаревых — боюсь, что хозяйка коровы меня поймает. Я ж не знаю, заплатил этот кретин или нет.

Вернувшись, ставлю кувшин на стол. С гордостью, аж искры из глаз. И руки мою. Тщательно, с мылом.

— Долго ты, — слышу от деда, постукивая пальцами по столу. Капец. Для нас, городских, это вообще-то достижение.

— Да сын ваш кинул меня, — недовольно вытираю руки полотенцем. Задушила бы его им.

— А он чё-то прибежал весь какой-то напряжённый, в ванной закрылся, — сдаёт своего сына с поличным. И потом, не моргнув, прожёвывая жареную яичницу, добавляет: — Приспичило, наверное.

Ну, Ренат Николаевич этот! Непредсказуемый!

Глава 29. Кира

Посреди завтрака из ванной выходит Ренат Николаевич. С телефоном в руке. Весь какой-то напряжённый, чуть запыхавшийся, будто только что марафон добежал. Волосы слегка мокроватые, на футболке тёмные пятна от капель. Купался? Да нет, вряд ли. Будто отжимался раз сто.

— Да, понял. Завтра с утра подъеду, — чеканит он, отрывая телефон от уха. Не прощаясь, засовывает его в карман домашних штанов. — Ну что, Малинина, ликуй. Вечером сам тебя в город отвезу.

— Как, уже уезжаете? — подпрыгивает мамa Лазарева. Она точно не ожидала, что сын сорвётся так быстро. Как и я. Мне казалось, он свинтил сюда на неделю, ну точно не на полтора дня. Это же не из-за меня, да?

— Узе?! — возмущённо вопит Тимурка, размазывая себе по губе молочную пенку и негодующе вытирая «усы».

— Неотложные дела, — недовольно цедит Ренат сквозь зубы. — Сам не рад, но что поделать — работа. Дело зовёт.

— Вечером? Блин-блинский! — подрываюсь с места. — Я совсем забыла, что мне надо быть с утра в офисе!

— Тихо, — останавливает он меня одним жёстким словом, даже не поднимая голоса. — Я позвонил твоему начальнику, сказал, что он баран. И отправил ему фотографию документов. Как он и обещал, у тебя сегодня выходной.

Я выдыхаю и плюхаюсь обратно на стул. Фух. Только не так я свой выходной хотела провести, не так…

— Ёлки-палки, — бормочет отец Рената, подмигивая своей жене. — Мать, давай их запрягай тогда. Пусть перед отъездом вишню соберут, нам компоты крутить надо!

— Точно! — хозяйка вскакивает из-за стола, хлопая ладонями. — Сейчас позавтракаете, отдохнёте — и чтобы вишню мне оборвали! Я компота закручу, Тимурке на зиму будет. И тебе, Кирочка. Вы вишню любите?

— Любим, — в унисон отвечаем с Тимом. У него аж глаза загораются.

— Вот и отлично! Я пока за стремянкой схожу, у дома выставлю.

— Да, мам, я сам, — останавливает её босс. — Хорошо, соберём.

— Да ради компота я… — начинаю рваться в бой, но тут же замолкаю, наткнувшись на многоговорящий взгляд босса.

Ох. Сажусь и доедаю вместе с остальными. Пахнет горячими блинами и вареньем, за окном солнечно, а я сразу после завтрака, выйдя на улицу, звоню мелкой — узнать, как у неё дела. Говорю, что буду вечером. Она, не парясь, тусит с друзьями. А как узнаёт, что я с Ренатом, вообще отправляет меня в пешее на неделю.

Вот и зачем он прошёл мимо, решив с ней поздороваться? Ну, я ему это припомню.

— Пошли вишню рвать, — недовольно говорит босс и шагает мимо меня со стремянкой на плече. — Ты высоты боишься?

— Нет, не боюсь. Только собак.

— Собаки… — фыркает он. — Нашла, чего бояться. Гаркнула на них — и все разбежались.

— Меня в детстве собака покусала. Не могу теперь нормально их воспринимать, — признаюсь, оставляя телефон на лавочке возле дома.

— Ладно, жертва зверей, давай так: ты собираешь вишню на стремянке, я тебя страхую. Договорились? Боюсь, если я полезу и вдруг упаду, ты в лепёшку превратишься.

Я сглатываю.

— Не хочу в лепёшку.

— Вот и пошли.

Тяжело вздыхаю и предупреждаю, что мне надо переодеться. Опять! Я уже устала вещи туда-сюда на себя натягивать. Но испачкать вишней хорошую одежду на выход не хочется. Она и так уже изрядно потрёпана — но не добивать же!

Быстро переодеваюсь обратно в вещи босса. Их-то не жалко. Ткань прохладная, чуть пахнет его одеколоном — и почему мне так нравится этот запах? Бр-р-р.

Выходим во двор. Лазарев уже всё подготовил: у дерева стоит таз, рядом — стремянка. На ветках — тёмные ягоды.

— Ну скоро ты там? — поторапливает меня, кивая на дерево. Высокое…

— Иду, командир, — бурчу себе под нос, подхожу к лестнице и, чуть-чуть боясь, начинаю подниматься. Сердце колотится где-то в горле, ладони липнут, ступеньки под ногами скрипят.

— Держите крепче, чего встали? — язвлю, делая вид, что уверенно становлюсь на ступеньки. Хватаюсь за первую ветку, быстро собираю вишенки под трёп Лазарева. Он учит, как правильно их снимать, и ругается, когда отправляю вишню вместе с листами в таз.

— Если вы сейчас не замолчите, — цежу сквозь зубы, — сами сюда полезете. И поверьте, если вы упадёте и сломаете себе нос, я буду только рада.

— Язва.

— А вы под руку не говорите. Всё, тут собрала, давайте дальше.

Спускаюсь, переставляем стремянку — и так по кругу. Пахнет сладко, листья шуршат, солнце слепит. Пальцы липкие от сока, на руках тонкие царапины от веток.

— Малинина, — вдруг произносит он и неожиданно оттягивает край моей футболки. Я едва воздухом не давлюсь и не падаю — благо, равновесие ловлю.

— А что, мне надо было в юбке собирать? Чтобы вы мои увидели? Они такие беленькие, тоненькие…

— Я видел, — глухо отзывается. — Да. Лучше в моих трусах.

— То-то же.

Так… осталось ещё немного. Надо только дотянуться до той ветки — и всё. Встаю на носочки — не достаю. Придётся залезать на финальную ступеньку.

— Ты куда? — слышится у ног.

— Там ветка осталась.

— Слезай, я сам до неё доберусь.

— Ну уж нет…

Словно по щелчку, всё идёт наперекосяк. Плохо распределяю вес — и тело летит вперёд. Паника сжимает горло так, что крик застревает. Хватаюсь за ветку — пальцы скользят от сока, мелкие сучки царапают кожу, листья шлепают по лицу, опора под ногами пропадает.

Ёлки-палки!

— А-а-а-а! — наконец прорезается голос, и я визжу до тех пор, пока не чувствую сильные руки на бёдрах.

— Успокойся, держу!

Да не могу я!

Ветка выскальзывает окончательно. Земля стремительно приближается. Я падаю с новым визгом, зажмуриваюсь. Воздух вылетает из лёгких, колени стукаются о землю, а между ног — мощная, твёрдая опора. Тело замирает.

Открываю глаза, дико оглядываюсь и ощупываю себя.

Живая!

Ренат Николаевич спас!

Я сижу на его груди, его ладони всё ещё сжимают мои бёдра, горячие, уверенные.

— Эй, вы в поря… — осекаюсь, увидев его лицо. Глаза закрыты, голова повернута вбок. А под его головой… расползается пятно — что-то красное, тёмно-бордовое, липкое.

Боже мой…

— Ренат Николаевич! — визжу, хлопаю по его щеке, лезу пальцами к вискам, к лбу, пытаюсь привести в чувства. — Вы меня слышите? Эй!

Да он же голову разбил! Глаза не открывает… А я всё щупаю его, щупаю…

А у меня пальцы в крови!

Так, постойте.

Приглядываюсь. Кровь какая-то… странная. Пахнет сладко. На пальцах темно-красные разводы.

— Блин, Малинина, — шипит Ренат, с трудом разлепляя ресницы. — Ты распи…

Прикрываю ему рот ладонью. Знаю кто я, знаю.

— Лучше бы вы молчали. Живы?

— Жив, — глухо отзывается сквозь мои пальцы.

Я убираю ладони от его губ и облегчённо выдыхаю. Слава богу, всё в порядке… Правда, колени болят, а у него наверняка макушка трещит.

— Вредительница, — ворчит он, морщась. — Мало того, что вишню рассыпала, благо не всю, так ещё и меткая. Уронила меня прямо в неё. У меня сейчас на затылке массаж из косточек.

— Ой-ой, — спрыгиваю с него и помогаю подняться этой… скале. Стремянка за моей спиной зловеще скрипит, словно смеётся.

Он выпрямляется, тянется к макушке, но я его опережаю. Встаю на носочки, нащупываю ладонью его затылок — горячий, мокрый от сока — и осторожно глажу. Стряхиваю, слегка массирую кругами.

— Простите, пожалуйста, — виновато шепчу. — И спасибо… за то, что расшибиться не дали.

— Выбора не было, — хрипло усмехается. — На тебе мои любимые трусы. Не хотелось с трупа снимать.

Я возмущённо бью его кулачком по плечу:

— Трупа не будет! Я со стремянки упала, а не с крыши!

— Шуток, что ли, не понимаешь? — улыбается уголком губ, глаза смеются. На виске у него вишнёвое пятно, как боевое ранение.

— Да ну вас! Я перепугалась, когда кровь увидела! — сердито фыркаю. — А вы тут такие шутки!

— Вишня это, вишня, успокойся, — бархатисто смеётся и вдруг уверенно обнимает меня за талию. Липкие пальцы скользят по моей футболке. — Пошли мыться, а то чумазые, как чёртики.

Уголки губ сами летят вверх. В груди теплеет, в животе щекотно, будто там тоже косточки хрустнули. У него такой смех… живой, искренний, прямо искрами по коже. На миг во мне всё умолкает, и я закапываю наш топор войны глубоко-глубоко в вишнёвую кашу под ногами.

Ну… только на время.

Глава 30. Ренат

Ренат

— Да всё, мам, поехали, — целую матушку в щёчку, следом обнимаю батю.

Мама уже щебечет с Тимуром, то ли шепчет секреты, то ли наставления, поправляет ему рюкзак, который перекашивает сына набок. Она умудрилась засунуть туда баночку солений, банку варенья и бутылку домашнего молока.

— На дороге не гони! — стучит мне пальцем по руке. — Ты теперь не один в салоне, а с сыном. Дела с его матерью давай решай, и жду вас всех в гости снова. Кирочка, тебя тоже.

— Буду рада приехать! — звонко кричит Малинина, чуть ли не кланяясь матери в ножки. Спелись, женщины. Уже перемывают мне кости и шутят надо мной. Змеюки!

— Кто знает, может, в следующий раз со вторым ребёнком приедут, мать, — папа тычет маму локтем, подшучивая. Она смотрит на Кириешку, подмигивает ей с той самой заговорщицкой улыбкой.

— Так, ну всё, — берёт Малинина меня за руку. — Нам пора.

Правильно, ретируйся, а то тебя сейчас здесь и поженят. У нас в деревне ЗАГС один, мамина знакомая там. Уедешь уже замужем.

Не-не-не, нам не надо.

Хватаю мальца за лямку рюкзака, тяну за собой и быстро усаживаю в машину. Сам запрыгиваю за руль. Двери хлопают — и мы, как по команде, втроём выдыхаем в салоне.

— Я устал есть, пап, — жалуется сыночек на заднем сиденье, потирая свой животик, как маленький Будда. — Но бабусин пилог такой вкусный. Она мне с собой положила.

— Ты сейчас лопнешь там.

— Не лопну, — уверяет он. В зеркало заднего вида вижу, как он уже лезет в рюкзачок, достаёт пирог в пакете и с счастьем на лице надкусывает. Господи, обжора…

— Хорошие у тебя родители, — довольно выдыхает Малинина рядом, утыкаясь взглядом в окно. Глаза у неё смягчаются.

Точно. У неё ведь их и нет. Может, поэтому ей эта поездка так и зашла — шум, запахи, спешка, смех, обнимашки на крыльце.

— В следующий раз Иру с собой бери, — бросаю ей.

— Зачем это?

— Ну, видишь, папа сказал, чтобы я в следующий раз девчонку привёз. Прикинь, как он удивится? Скажем, что ещё одну ребёнка приволокли.

Кириешка смеётся — чисто, светло. У меня в груди всё теплеет. У неё давно такой яркий смех стал? Нет, раньше тоже умела от души, но сейчас она… простая. Без снобизма и злости, без поучений. Живая.

Машу головой, отгоняя мысль, что на меня нашло. Дорога тянется ленточкой, небо чистое, солнце уже на закате. Жму на газ. Прости, мам, знаю, ты просила поаккуратнее, но так мы быстрее доберёмся домой.

Всю дорогу в машине удивительная тишина: Тимка смотрит мультики в планшете, рот занят пирогом; Кириешка молчит, пальцы бегают по экрану, что-то строчит. Похоже, статью в свои каналы. Хочется расспросить, но откладываю. Завтра.

Завтра же пора переводить её с испытательного на официальное. Заслужила.

Подвожу Малинину к дому. На балконе уже

— Вы там как, ещё не поженились? — орёт на всю округу.

— Ещё бы чуть-чуть — и я стал бы твоим отцом, — кричу в ответ, улыбаюсь.

— В следующий раз без штампа в паспорте не возвращайтесь!

— Дура! — голосит Малинина, расправляясь, как пружина. Быстро забирает свою сумку, наклоняется к Тимке, целует в щёчку. — Давай, солнышко, до встречи. Папу не слушай, он частенько ерунду городит.

— Холошо, — довольно выдаёт он. — А папу в сёчку?

Становлюсь перед ней, довольный, как кот, гляжу и без слов: ну что, исполнять будешь?

Лёгонько постукиваю себя пальцем по щеке: мол, сюда целуй. Сердце почему-то шмяк — и в пятки.

Господи, за день в деревне я уже заговорил, как моя мама…

— Обойдёшься, — хмыкает она, отворачивается от меня и, семеня на туфлях со сломанными каблуками, и спешит в подъезд.

Улыбаюсь ей вслед, но задерживаться не хочется. Дом. Меня ждёт любимый дом!

Через каких-то полчаса мы переступаем порог нашей квартиры. Воздух встречает знакомым тихим эхом и запахом чистоты. Клининг был, пока нас не было.

— Родные стены! — выдыхаю и почти по-детски обнимаю каждую мебель, что попадается под руку: спинку стула, прохладный край стола, мягкий подлокотник дивана. Щёлкаю кондиционером. О боже, какая прохлада… Сразу бы в рай.

Надо всё-таки перевоспитать родителей и уговорить поставить хоть один кондиционер на весь дом. А то у них можно свариться.

— Да-а-а, — блаженно протягивает сын и тут же распахивает дверь в ванную. На лице у него выражение чистого счастья, как будто увидел новогоднюю ёлку. — Туале-е-ет, — говорит он с такой любовью, что я едва не прыскаю.

В деревне бабушкин унитаз с пьедесталом ему категорически не заходил: ноги болтались.

— Фсё, я какать, — торжественно объявляет и закрывается в туалете.

Качаю головой, улыбку не спрячешь. Ну что за малец? Мой малец. Такой же дурачок, как и я. И это так радует. Помню, каким забитым он ко мне пришёл: сутулый, тихий, боязливый, всё шёпотом, через «можно?». А теперь — ожил. Спрашивает, спорит, делает, что хочет, но по уму. Ребёнком стал, а не тем «правильным» мальчиком, которого боишься вдохом спугнуть.

Сдёргиваю футболку, сразу швыряю в сторону, на стирку. Не успеваю взять чистые вещи, как в кармане брюк вибрирует телефон. О, Гриша.

Отвечаю не раздумывая:

— Новости есть? — спрашиваю с ходу. Он должен был обойти соседей и узнать, как там обращались с Тимуром.

— Есть, — вздыхает. — Обход сделали, всех опросили. Что скажу… семейка там с тараканами.

Ну это я уже понял, когда эта курица притащила мне ребёнка и укатила на две недели за границу.

Гриша продолжает:

— Соседи часто жалуются на крики из их квартиры. Подтвердили, что мальца шпыняют и регулярно ругают. В основном отец. Точнее, отчим. Мать как-то на пофиге. В сад с утра отвела — поздно ночью забрала. И это при том, что они весь день дома, гуляют без него, тусуются. Ну, это со слов соседей. Короче, нахрен он им не нужен, судя по всему. Это тоже цитата, если что.

Сжимаю телефон так, что хрустит пластик. В груди поднимается жар, будто кондиционер опять выключили.

— А били? — спрашиваю низко, уже зная ответ.

— Подтвердили, к сожалению.

Скрипят зубы. Что за чёртова семья? Родила, млять, и решила меня не трогать. Лучше бы пришла и сказала: плати алименты. Я бы с самого рождения забрал его к себе.

— Но детских криков не было, — добавляет Гриша.

— Конечно, не было, — цежу сквозь зубы. — Его запугали. Он до ужаса тихий, за всё спрашивает.

Он даже когда обгадился, боялся сказать. Боялся, что я наору. А это же ненормально.

— Судиться будешь?

— Буду, — уверенно отвечаю, косым взглядом отмечая дверь туалета, за которой мой ребёнок напевает под нос какую-то песенку.

— Тогда приезжай завтра. Отдам тебе их характеристики, заявления соседей. Пусть будут, для дела.

— Да, завтра подъеду, — зло хожу по комнате. — Спасибо, Гриш.

— Да не за что. Звони.

Я как раз отключаюсь, когда из ванны выпрыгивает Тим. Вытирает мокрые ручки о полотенце.

— Сам справился? — шепчу, замечая его гордо вздёрнутый подбородок и блеск в глазах.

— Дя, — коротко кивает.

Он, конечно, и сам всё прекрасно умеет. Просто… ему нужно внимание. Забота. Чтобы рядом были руки, которые помогут, даже если это всего лишь помыть ту же жопу — не потому что не умеет, а чтобы уделили время.

Я опускаюсь на диван, распахиваю объятия.

— Иди сюда.

Тимур радостно подпрыгивает на месте и, смешно шлёпая пятками по полу, бросается ко мне. Я перехватываю его в полёте, прижимаю к груди, обнимаю со всей дури — так, что он счастливо хихикает и возится носом у меня под подбородком. Целую в тёплую, ароматную, душистую макушку.

Нет. Я тебя больше этой курице не отдам.

* * *

— Па-а-ап, — тонкий голосок Тима пробирается ко мне сквозь сон, как тонкий лучик через плотную штору. И тут же — назойливый звонок в дверь, режущий тишину утра.

Я моргаю, фокусируюсь, вижу сына у кровати.

— Там кто-то пишёл, — сообщает шёпотом, как о страшной тайне, и кулачком показывает на коридор.

— Да? — я уже на ногах, голова ещё тяжёлая.

Кто это может быть? Клининг? Рановато. Обычно приходят, когда меня нет дома. А до работы ещё целый час… Соседи? Курьеры? Какие курьеры, блин? Что за утро такое?

— Сейчас, — бурчу, натягивая штаны на ходу. В коридоре прохладно, пол леденит ступни. Звонок опять взвизгивает — настойчиво, нервно. Я морщусь: да кто там такой нетерпеливый? Сейчас получит у меня!

Подхожу к двери, распахиваю на порыве злости, уже готовый раздавать тумаков словами.

И тут же замираю.

На пороге — как плохой сон или, наоборот, слишком яркое дежавю — стоит знакомая женщина.

— Алина? — выдыхаю я, сонно и одновременно резко протрезвев, и ловя взгляд матери моего ребёнка.

Глава 31. Ренат

При виде этой женщины внутри всё поднимается на дыбы.

Две недели прошли? Как же быстро пролетело время. Я и не заметил их — утонули в счастливых деньках с сыном.

А теперь передо мной стоит эта выдра. И зря она пришла именно сегодня — после вчерашнего разговора с Гришей у меня до сих пор кипит.

— Ты только проснулся? Ну, не удивлена, — задорно бросает Алина, будто мы старые приятели и она меня знает, как свои пять пальцев. На лице самодовольная улыбка, духи режут нос. — Спасибо, папа, что посидел с сыном. Теперь нам домой пора. Да, Тимур?

Она смотрит мне за спину. Там, прижавшись

— Ты оставила его у меня и уехала, — говорю громко, чувствуя, как пальцы сводит от желания ударить. Никогда не бил женщин — максимум шлепок по заднице. Но здесь… Готов переступить через свои принципы. — Маленького ребёнка четырёх лет. Бросила, толком ничего не объяснила. И теперь заявляешься и хочешь забрать его, как ни в чём не бывало?

— Да, хочу забрать, как ни в чём не бывало, — спокойно отвечает она, поправляя прядь и скользя по мне холодным взглядом. — Я благодарна тебе, что ты с ним посидел. На этом всё. Оно же тебе не надо, Ренат. Я же вижу.

— Не надо? — переспрашиваю, чувствуя, как в груди что-то щёлкает. — Спустя пять лет я узнаю о сыне! О забитом мальчике, который на каждое движение просит разрешения, который боится сам пойти в туалет. С синяками по телу. И ты хочешь, чтобы я так просто вернул его тебе и твоему муженьку, который при удобном случае ударит его ещё раз?

Её глаза блестят. Не от печали и не от обиды за сына. От стыда. И злости, что её этим стыдом ткнули.

Она поджимает губы, будто я переступил некую границу приличия. Взгляд становится острым, ледяным.

— Это не твоё дело.

— Теперь моё, — чеканю. — И я его тебе не отдам. Считай, освободил тебя от оков. Он будет жить со мной. Строй свою жизнь дальше, как хочешь.

— Ты охамел, Лазарев? Возомнил себя папашей года, посидев с сыном две недели из пяти лет?

— Что тебе мешает его отдать? — перебиваю. — Ты его не любишь.

— Люблю, — упрямо бросает она, не задумываясь. Но в голосе — пустота. Слово «для галочки», просто чтоб было. — И вообще, что я с тобой распинаюсь? Ты мне его отдашь. Свидетельство о рождении, все документы у меня. У тебя — ничего. Юридически ты никто, Ренат. И если прямо сейчас не отдашь ребёнка, я вызову полицию. Хочешь скандала? Хочешь, чтобы тебя забрали за похищение несовершеннолетнего? Я могу.

— Папа? — тоненько зовёт Тимур. Голос ломается от страха, как веточка под ногой.

Напугала его, дура. Его маленькие пальчики только сильнее впиваются мне в штанину.

— Тимур, — говорит Алина мягко-мягко. И судя по тому, что хватка мальчишки становится тисками, эта «ласковость» его пугает сильнее крика. — Собирай вещи, и мы поедем домой.

— Его дом — здесь, — говорю сквозь сжатые зубы. Прекрасно понимаю: вызови она полицию — у меня будут проблемы. А если я хочу забрать Тимура законно, мне эти проблемы ни к чему.

Ещё вчера я решил, что обращусь к юристу и сделаю всё возможное, чтобы отобрать ребёнка у матери. Думал заняться этим сегодня. Но она опередила — приперлась с утра пораньше.

— Тимур, — повторяет уже требовательнее, не слушая меня. — Я сказала: собирай. Вещи.

За спиной — тихий писк. Шмыг носом.

Я резко захлопываю дверь перед носом этой овцы. Дерево внутренней двери дрожит, звон в петлях отдаётся в груди.

— Эй, ты что творишь?! Я сейчас же вызову полицию! — её голос тонет за перегородкой.

— Вызывай, дура, — выплёвываю и разворачиваюсь к сыну.

Опускаюсь на корточки. При виде его личика внутри всё сжимается в кулак. Беру ладонями его пухлые щёчки — за эти дни они округлились от нормальной еды, тепла и заботы — и вытираю прозрачные слёзки, катящиеся дорожками.

— Тише, малыш, не плачь. Я тебя ей не отдам. Ты ведь не хочешь к маме?

Он всхлипывает — надрывно, судорожно, так, что мне хочется в эту же секунду собрать его вещи, взять на руки и уехать хоть на край света, лишь бы она не добралась. Хоть реально похитить — только чтобы не отдать.

Тимур трясёт головой. Понятно без слов: домой он не хочет.

— Лазарев, ты влип! — кричит Алина из-за двери, звякнув ручкой. — После этого ты алименты платить будешь, понял меня?! Я даю тебе последнее предупреждение: либо ты отдаёшь мне Тимура с его вещами, либо я звоню в полицию!

— Папа… — шепчет Тим. И тянется ко мне обеими руками, как к спасательному кругу.

— Я здесь, — отвечаю ему тихо. Встаю, подтягиваю его на руки, чувствую, как он вжимается в меня всем маленьким телом, как стучит его сердце. Мой сын. Мой. И я его не отдам.

— Иди пока умойся, хорошо? — мягко прошу его, стараясь улыбнуться, хотя внутри всё сводит.

Он кивает и тяжело шаркает в сторону ванной и, кажется, даже закрывается там, будто боится, что мама сейчас вломится и выдернет его за шкирку.

Я, пользуясь этой паузой, выуживаю телефон. Нервно вышагиваю по гостиной и набираю номер. Звоню своему хорошему другу, юристу. У него целая команда таких же гениев, и у каждого своё направление.

Сейчас мне плевать на репутацию. Хоть пусть завтра пестрят заголовки, хоть обвинят в похищении — всё равно. Я даже дело заминать не буду. Работа — черт с ней. Родная кровь и сын — вот что важно.

— Нестеров, — сухо отзывается в трубке знакомый голос.

— Савва, спасай, — выдыхаю, трясусь изнутри, хожу кругами по комнате и нервно тру макушку. Коротко, сбиваясь, докладываю, пока эта… мымра не подняла на уши весь дом. Я хоть ментам на лапу готов дать — лишь бы убрали эту сумасшедшую. Хотя… они же могут быть принципиальными. А, у меня же Гриша! И что с того? Он вообще другим районом заведует, и должность у него не такая влиятельная.

— То есть в будущем ты хочешь стать его единоличным опекуном?

— Отцом, — поправляю его.

— Суд можно выиграть, особенно если есть доказательства, — он говорит размеренно, будто раскладывает по полочкам мой хаос. — Если хочешь быстро и со стопроцентным выигрышем — отдай сейчас. Заявление в полиции на тебя может только усугубить. Не забывай, что при жалобе на мать, скорее всего, его определят в детский дом до выяснения обстоятельств и вынесения решения. Твоя импульсивность выйдет боком не сейчас, а позже, когда разбирательства затянутся, как и жизнь ребёнка в тех… неблагоприятных для психики условий.

— Я пообещал ему, что не отдам, — слова ломаются. В висках стучит. Из ванной слышно, как он фыркает и шмыгает носом — старается не плакать.

— Решай сам, Ренат, — тихо, но твёрдо отвечает Савва. — Ребёнок твой. Я лишь говорю, к чему это может привести, с юридической точки зрения. Если будем работать, рекомендую пока удержать обещания на словах и вернуть матери. Потом встретиться, подать заявление и ждать. Мы

Я прикусываю губу до металла. Смотрю на дверь ванной. Там он — маленький и мой.

Если я отдам его сейчас… Разве я не предатель?

Но если не отдам… Кто мне даст гарантию, что потом он вернётся ко мне?

Секунда тянется, как резина. Вода в ванной выключается. Тишина — такая звонкая, что хочется закричать.

Я сжимаю телефон так, что побелели пальцы, и пытаюсь дышать. Мне нужно решение. Сейчас.

Глава 32. Кира

Залетаю в офис со стаканчиком кофе в руке. И сразу замираю. На удивление, в офисе, несмотря на толпу сотрудников, стоит тишина. Прям гробовая. Ни смеха, ни шёпота. Только ровный стук пальцев по клавишам и гул кондиционера где-то под потолком.

Тихонько ступаю по плитке, боясь лишний звук издать. Сердце бухает в горле, аж крышечка на стакане дрожит. Что случилось? На Земле появился вирус, который заставляет всех молча работать? Или босс не в духе? Хотя обычно, когда он не в духе, тут наоборот — шум, гам и чьи-то быстрые шаги к выходу.

Подхожу к столу начальника. Сажусь, наклоняюсь к нему и шёпотом:

— А что здесь происходит?

— Шеф злой.

— Понятно…

Значит, идти и говорить к нему насчёт удалёнки пока не стоит. Лишний раз разгневаю — и меня испепелят взглядом. Начальник наклоняется ближе, шепчет так, будто Лазарев стоит в метре:

— Но я-то думал у тебя спросить, в чём дело.

— А я-то тут при чём?

— Это ты к нему в деревню ездила. Он тебя ещё отмазывал. Я же не дурак, всё понимаю… у вас там шуры-муры.

— Какие шуры-муры? — говорю вслух, выпрямляясь. И так громко в этой тишине, что все разом оборачиваются. Глазами хлопают, будто я клоунский гудок нажала.

Дурдом какой-то!

Снова пригибаюсь и шиплю:

— Какие шуры-муры?! Я просто жертва обстоятельств и вообще ничего не знаю!

— Даже то, почему он сегодня без Тимура пришёл?

Ого… В смысле — без Тимура?

Так. Есть два варианта. Первый — он нанял няню. Но тогда зачем злиться? Второй — оставил Тима дома. Но каким бы Ренат ни был плохим папой, вряд ли он так сделал. А может… мама Тима вернулась?

— Я сейчас, — подскакиваю со стула, и меня будто катапультой выбрасывает к кабинету босса. Лечу на верную смерть на каблуках, так быстро, что во рту пересыхает.

Откуда это волнение? За Тима? Что он снова попал к матери? А мне-то какое дело до чужого горя? Такое дело. За последние дни я к нему прикипела.

И душа болит, когда вспоминаю те ужасные синяки. Стоит вспомнить его заплаканные глаза — и воздуха вокруг начинает не хватать.

Да быть не может!

Влетаю в приёмную — секретарша тут как тут. Качает головой: мол, даже не суйся. Глаза большие, как блюдца. А мне терять нечего!

Не стучась, распахиваю дверь кабинета. В голове уже план уклонения от всего, что может в меня полететь: папки, степлер, тяжелый взгляд. Но зря нагнетаю. Ренат сидит в кресле, телефон прижат к уху. Смотрит в окно, слушает очень внимательно. При виде меня просто кивает.

Это что — «привет»? Меня даже не выгонят?

На цыпочках, пока Лазарев молчаливо слушает собеседника, подхожу к креслу напротив. Сажусь, замираю, не дышу.

— Я понял, — вдруг говорит он, и я подпрыгиваю на месте. Голос спокойный, но в нём сталь. — Мы можем как-то ускорить этот процесс деньгами?

Пауза. Он слушает, смотрит мимо меня, будто где-то за моей спиной вспыхнул пожар. Челюсть напряжена, пальцы стучат по подлокотнику — раз, два, три. Снова кивает.

— Я понял. Ладно, на связи.

Отключается, тяжело вздыхает и, отбросив телефон на стол, откидывается на спинку кресла. Кожа на скулах натягивается, пальцы нервно постукивают по подлокотнику.

— Чего тебе, Малинина?

— Где Тимур?

Вопрос банальный, особенно от меня — человека, который две недели подряд видел его только с ребенком. Но для него этот вопрос — как соль на живую рану. Глаза вспыхивают злым блеском, губы сжимаются в тонкую полоску. Таким злым и будто обезумевшим он был всего однажды — когда в клубе увидел синяки на теле своего ребенка.

— У матери, — цедит сквозь зубы.

Значит, угадала… Больше причин, почему Тимура сегодня здесь нет только одна.

— Она вернулась?

— Да. Сегодня с утра. Забрала его и уехала.

— Вы так просто отдали его ей? — шепчу в шоке. — Ему же там…

— Я знаю, Кир, — серьезно произносит он, впервые назвав меня по имени. До этого было веселое «Малинка», «Кириешка», а тут… Кира. — Не отпустил бы — сделал только хуже.

Я… разочарована? Надеялась, что он боролся до конца, а в итоге так легко отпустил?

— Ты же не оставишь его им? — спрашиваю сдавленно, боясь услышать ответ.

— Нет, — чеканит. Сжимает до белых костяшек кулаки. Злится. На себя, на обстоятельства. — Я хочу его забрать. И заберу. Час назад написал заявление в соответствующие органы.

Сколько же времени будет идти это разбирательство?..

— А деньги предлагал?

— Предлагал, — выплевывает, отворачиваясь к окну. — Не взяла.

— Странно… Как ребенка сплавить — ей легко. А вот взять деньги и отказаться от него — нет.

Что движет людьми?

Ренат поднимает ладони, медленно проводит ими по лицу и тяжело вздыхает. Плечи опускаются.

— Я пообещал ему, что не отдам, а в итоге… отдал. Так паршиво, аж напиться охота.

— Отставить депрессивный настрой! — стучу кулаком по столу. — Ты сделал всё, что мог. Наверное. Не знаю. Но один твой поступок, то, что ты уже хочешь вернуть сына, — это о многом говорит. Тимур умный мальчик, он всё поймет.

— Умный, — кивает. — И понимающий. Я его не предам.

Я поднимаюсь со стула, подхожу и обнимаю его — крепко, по-настоящему, как держат тех, кто на грани.

— Всё будет хорошо. Ты справишься. Если надо — я помогу.

— Замуж за меня пойдешь для опеки? — усмехается краем губ.

Ну вот, оживает. Уже глупо шутить начинает.

— Для усыновления достаточно и одного человека, — хмыкаю. — По опыту знаю.

— Чёрт, точно.

Звучит так, будто он даже разочарован, что мы не поженимся.

Я тихонько смеюсь, ладонью приглаживаю его волосы, чувствуя, как напряжение понемногу отступает.

— Вы хороший папа, Ренат Николаевич.

— А сказала бы, что лучший, уже бежала бы домой, получив выходной.

— Ренат Николаевич, вы лучший папа!

— Поздно. Сама не догадалась — иди работай.

— Узнаю вас, — отлипая от него, спешу к столу. Но не на выход — плюхаюсь на диванчик, на котором всегда тусил Тим, раскрашивая или играя. — Сегодня посижу с вами. Составлю компанию.

Так

— Я надеялся, что побуду один после двухнедельной суеты, — бурчит он, но голос у него усталый, не злой.

Он говорит так, будто хочет отдыха. Но я же знаю: уйду — начнет себя изнутри есть, совестью давиться. Что отпустил малютку.

— Не надейтесь, — скидываю туфли, устраиваю ноги на диване и вытаскиваю рабочий планшет. — Придется терпеть.

Сегодня я не оставлю вас одного, Ренат Николаевич.

Глава 33. Ренат

Спустя несколько дней

Барабаню пальцами по столу, и ловлю себя на том, что иногда задерживаю дыхание. Жду звонка от Нестерова. Четыре дня уже прошло с момента передачи заявления. Мы подсуетились, занесли куда надо — процесс вроде бы ускорился. Лишь бы малыш меньше жил в семье этих… дегенератов.

Обещали информацию через три дня. Прошло четыре. Сидеть на месте не могу — стул жжёт.

Мысли всё время о Тимуре. Как он там? Кушает ли нормально? Не забывают ли укрывать? Укладывают ли вовремя? Ночник включают? Он же темноты боится… А молоко? Ему же надо тёплое, не холодное, правильно подогретое.

Телефон вздрагивает в кармане — я вместе с ним. По спине бегут мурашки. На экране — Нестеров.

Подхватываю трубку так резко, что она едва не выскальзывает из пальцев, прижимаю к уху.

— Да? — спрашиваю, и сам слышу, как в голосе скребётся нетерпение.

— Привет, я с новостями. Процесс запустили.

Выдыхаю. Это не то, что я мечтал услышать, но и это — уже что-то. Хотел чего? Чтобы сказали: выезжайте, забирайте сына? Так не бывает.

— Следователь сам соберёт характеристики у соседей. Наша ему не нужна. Он верит, что она настоящая, но исключить фальсификацию не может, — ровно произносит Нестеров.

Понимаю.

— Я чем-то могу помочь?

— Попроси записи у консьержки. В тот день, когда она притащила ребёнка и сбежала. И ещё желательно несколько фрагментов за последние две недели, где видно, как вы заходите домой. Чтобы были основания для жалобы: оставила ребёнка у незнакомого мужчины и свинтила.

— Не у незнакомого. Я его отец, — хмурюсь, слова царапают горло.

— Это мы позже приложим к делу, — спокойно отвечает он.

— Ладно, понял. Что-то ещё?

— Да. Есть две плохие новости для тебя.

Меня будто выворачивает. Мысленно готовлюсь к тому, что мне его не отдадут. Но принять не могу. Скажите, что этого не будет?

— Какие?

— Первая: ребёнка изъяли. До разбирательств направили в детский дом.

Сердце в кашу. Будто сорвалось с крыши и шмякнулось о бетон — в лепёшку. Желудок сводит, пальцы леденеют. Вижу Тима перед глазами — маленький среди толпы чужих, громких детей, где каждый толкается локтями, где чужие руки и чужие голоса.

А он же скромный! Забитый, блин!

— С одной стороны, это хорошо, — продолжает Нестеров. — Дело пошло. Но тебе как отцу… тревожно будет, это понятно.

Я уже сижу как на иголках, стул превращается в ежика.

— Вторая новость… — он запинается, — на момент изъятия ребёнка…

Тишина разрастается, как чёрная дыра. Я не хочу слышать дальше, но мне надо.

— На нём были синяки, — договаривает он.

Ладони сами сжимаются в кулаки так, что хрустит кожа. Зубы впиваются друг в друга, скрежещут. В висках стучит.

Тварь. Что за тварь эта Алина? Сама ударила? Или развела руками, пока её хахаль поднимал руку на моего сына?

— И хоть это прозвучит эгоистично, — осторожно говорит Нестеров, — но это поможет делу. Очень поможет, ускорит.

— А если она скажет, что это я его бил, пока он был у меня?

— Вероятность есть, но я не думаю, что она сделает это. Кто признается суду, что бросил ребёнка на две недели? За такое прав не лишают, особенно, когда ребёнок сыт, здоров и сидит с кем-то, но выносят предупреждение, если ты подашь жалобу. Второй косяк может стать решающим. По-хорошему, тебе сразу надо было позвонить мне и обратиться в ПДН.

Может быть. Но я с детьми дела не имею. Я даже не знаю, как расшифровывается ваш этот ПДН!

— Просто доверься мне и не переживай. У меня два сильных специалиста по таким делам, девяносто процентов дел мы выигрываем.

— Я понял, — выдавливаю я. — А где Тим сейчас? Я могу к нему съездить?

— В десятом детском доме. Скорее всего тебя не пустят: ты не являешься родственником. Нужны документы и разрешение. По обычному ДНК-тесту ну пустят.

— Как всё заморочено… — выплёвываю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я могу попробовать выбить разрешение. Но это не на день и не на два. Неделя, может полторы. Есть вероятность, что его дадут только под конец дела.

— А что делать? — выдыхаю. — Делай. Мне надо с ним увидеться.

Последний наш разговор не выходит из головы. Я обещал — и исполню, чего бы это ни стоило.

* * *

— Пап… — Тимурка выходит из ванной. Уже не плачет, но глаза всё ещё блестят, а щёки красные, как после мороза. От голоса матери за дверью и резкого пинка дверь дрожит, а он вздрагивает всем телом. У меня внутри всё холодеет. Я отключаю телефон и стараюсь понять, как поступить: по совести или по закону.

Опускаюсь на ковёр, сажусь в позу лотоса — будто так мысли станут ровнее. Надо включить голову, а не рваться в бой на эмоциях.

Сначала — с сыном. Он ещё маленький, но я не хочу быть предателем в его глазах.

— Иди сюда, — тихо зову, похлопывая рядом. Он почти летит ко мне, плюхается напротив и старательно копирует мою позу, поджимая ножки. Тёплые, тонкие плечики сами оказываются в моих ладонях. Хочется спрятать его от всего мира.

— Ты хочешь остаться жить со мной?

Он кивает. Чётко, без паузы, будто это самое простое решение на свете.

— Я говорил с одним дядей, который шарит в этой теме, — говорю с ним по-детски. — И чтобы в будущем ты без проблем переехал ко мне от мамы… Мне нужно на пару дней вернуть тебя ей.

Говорю это, а у самого кошки на душе скребутся. Тяжело, чёрт возьми. Тяжело до тошноты, до дрожи в пальцах. Вижу, как у него дёргается маленький носик, как он прячет глаза, чтобы не заплакать.

— А потом я заберу тебя у неё. Легально, с документами. И нам больше не придётся расставаться, слышишь?

— Не хотю к маме, — мотает головой.

— Понимаю, сыночек, — глажу его по плечам и сам едва сдерживаю слёзы. Взрослый мужик, возьми себя в руки! — Но если я сейчас этого не сделаю, возможно, мы больше не увидимся. Никогда.

От испуга он хватается за

— Я заберу тебя. И мы будем жить вдвоём. Обещаю.

Он шмыгает носом, вытирает рукавом щёку и будто собирает всю храбрость в кулак.

— Холошо, — упрямо и серьёзно кивает. — Я буду тебя ждать.

Подаюсь вперёд, обнимаю его за маленькие, тёплые плечи. Сердце колотится, как сумасшедшее.

Не знаю, сколько мы так сидим, прижавшись, но эта дура снова начинает барабанить в дверь. Звук злой, резкий, как выстрел. Приходится разорвать объятия, шепнуть Тиму идти собираться. Пока он, глотая слёзы, аккуратно упаковывает свои игрушки и вещи, я открываю дверь.

И цепляюсь за последнюю ниточку надежды.

Алина стоит у порога, зло набирает чей-то номер. Решила вызвать полицию только сейчас?

— Повезло тебе, что линия занята, — шипит Алина, в упор глядя на меня. — Но всё, гудки пошли.

— Он собирается, — чеканю. Она удивлённо вздёргивает брови и тут же сбрасывает звонок. — Оставь его у меня ещё на неделю.

Зачем прошу? Выиграть время? Да. Любой ценой.

— Нет. Он едет домой.

— Я дам тебе денег. Сколько скажешь.

— Дашь, конечно. Будешь платить алименты через суд.

— Ты настолько богатая, что отказываешься от миллионов? Я хочу выкупить у тебя сына.

Прости, сынок, что говорю так, как будто ты товар. Но эта алчная дрянь на деньги не устоит.

Вижу, как в её глазах мелькает смятение: счет идёт на секунды. Она колеблется, почти тянется к этому грязному «да».

— Нет, — наконец цедит сквозь зубы. — Засунь свои деньги куда подальше.

В этот момент в коридоре появляется Тимур.

— Пап, сумку не донёс, — грустно сообщает.

— Сейчас принесу, — выдавливаю.

Алина хватает его за руку, резко, больно, и силком тянет к выходу. По полу гулко стучат его кроссовки. Не смотреть. Не смотреть, черт возьми, не смотреть, иначе сорвусь.

Подхватываю эту проклятую сумку, пальцы белеют от злости. В голове раскалённый туман, хочется швырнуть ей в спину, ударить, остановить, но я лишь протягиваю. С трудом выдавливаю улыбку, подмигиваю Тиму: всё будет хорошо. Я дал обещание. И сдержу его.

* * *

Сижу за столом и не сразу понимаю, что Нестеров уже отключился. Тишина такая, что уши звенят. Я пялюсь на бутылку прокисшего домашнего молока. Как Тимур её из холодильника вытащил, так она и стоит на столе. Рука не поднимается выкинуть. Вспоминаю, как он кайфовал в деревне: босиком по траве, нос в молоке, смех до икоты. И сразу становится плохо — будто кто-то внутри выключил свет.

Вдруг в дверном проёме появляется Малинина. Просто вырастает из воздуха с шуршащим пакетом продуктов.

— Ты откуда здесь? — шепчу, глаза круглые.

— Вы мне сами ключи пару дней назад дали, — нерешительно отвечает, сама меня пугается и машет связкой. — На случай, если вы пропадёте. Пришла — вас сегодня в офисе нет, решила проведать…

Фух. Точно, перестраховался. В тот день, когда она осталась у меня в кабинете и сидела там до посинения, развлекая меня, как тамада, я отдал ей запасной комплект ключей. Вдруг в запой уйду?

У меня никогда его не было, но и сына я никогда не терял.

— Новостей нет? — спрашивает, ставит пакет на стол. Сразу ловко раскладывает продукты, достаёт контейнеры с готовой едой.

Коротко пересказываю всё, что полчаса назад рассказал Нестеров.

— Десятый детский дом, говорите… — Малинина потирает подбородок, пододвигает мне открытый контейнер с салатом, к нему — картошку с мясом.

Жую её картошку, и мне стыдно и благодарно одновременно. Не помню, когда ел в последний раз.

— Хм, есть одна идея…

После этих слов я больше не вижу Малинину весь день.

А на следующее утро, едва я пытаюсь разлепить глаза, она уже скачет у моей кровати.

Нет, ключи я всё-таки у неё заберу…

— Ренат, вставай! — голосит, тормошит меня за плечо.

Сил ноль. Я отворачиваюсь, зарываюсь под одеяло с головой.

— У меня депрессия. Отстань.

— Тогда я еду к Тимуру одна!

Меня будто холодной водой из ведра окатывает. Я рывком сажусь, сердце в пятки, гляжу на довольно улыбающуюся Малинину.

— Ты серьёзно?.. — спрашиваю, не веря.

— Серьёзнее некуда. Собирайся. У тебя десять минут. И надень вещи, которые не жалко.

Не спрашиваю зачем, просто делаю, слушаюсь, в надежде, что Кириешка не пошутила и я реально увижу сына…

Глава 34. Ренат

Стою на улице у подъезда, как солдатик на разводе. Мне хватило десяти минут, чтобы умыться, почистить зубы и одеться. Аж армейские времена вспомнил — но там всё было куда быстрее, чётче, без права на зевок. А я сейчас всё ещё полусплю и вообще не понимаю, в чём дело и почему я уже не в постели.

Напротив подъезда — машина. Немного убитая, в паре мест ржавчина, бампер как будто зубами кто-то погрыз. Старенький кроссовер, типичный рабочий конь: для бездорожья — во, не жалко добивать. А по городу на таком ездить... В таком бы я не решился.

Заднее стекло опускается — и из него выглядывает Ирина моська. Волосы заплетены в две косы, как у ученицы начальных классов. Машет мне ручкой, улыбается.

— Ренатик, доброе утро-о-о!

— Доброе оно было бы, если бы я ещё лежал в постели, — бурчу. — С сыном.

— Садитесь, — приказывает Кира, открывая дверцу пассажирского сиденья.

— Туда?

— Туда, — отвечает коротко, с нажимом в голосе, как будто я уже третий раз переспросил.

— А может, на моей? — киваю в сторону своей крошки. Там явно комфортнее… — И у тебя вообще права есть?

— Есть! — звонко заявляет, аж глаза смеются. — А на вашей машине мы не поедем, жалко. В этой у нас вёдра с краской и валики. Хотите, чтобы мы вашу мега-дорогущую машину запачкали?

— Хочу, — говорю честно, даже не задумавшись, что у этой колымаги в багажнике. Ну не могу я в неё сесть, и всё! — Но я не могу в чужих машинах ездить.

Малинина тяжело вздыхает, будто я семилетний, который носки задом наперёд напялил.

— Ну вы даёте. Хватит капризничать, садитесь.

— Да ладно, систр, — вдруг встаёт Ира на мою сторону. — Давай ему багажник подпортим, чтобы он меньше выёживалcя. В следующий раз точно поедем на этой.

— Ты просто хочешь покататься на тачке Рената Николаевича, — Кириёшка закатывает глаза, а Иришка только хитро улыбается. Раскусила! — Ладно, пока мы тут спорим, теряем время. Давайте быстро перетаскивайте вёдра с краской, валики, швабру.

Меня делают разнорабочим, но я и сам виноват. Хватаю всё железное, шуршащее, тяжёлое — и бегом туда-сюда.

Быстро перегружаю весь инвентарь с одной машины в другую. Сажусь за руль — и наконец-то выдыхаю. Моя. Руль гладкий, привычный.

Малинина устраивается

— Так куда мы едем? — спрашиваю, только тронувшись с места. Сердце всё равно подпрыгивает от неизвестности.

— Увидите, — уклончиво говорит Кира.

Хмурюсь. В смысле — увидите? Это что за квест?

— Нет, говори сейчас.

— Ренат Николаевич, следите за дорогой, если хотите, чтобы мы добрались до Тима живыми, — шипит она, когда я, от перевозбуждения, чуть не цепляю стоящую на парковке машину. Вцепляюсь в руль, делаю вдох, считаю столбы, чтобы не кипеть.

Сорок минут езды — и мы останавливаемся у пошарпанного забора. За ним — такой же потрёпанный дом. Во дворе детская площадка. Неплохая на фоне здания.

Щурюсь, вглядываюсь в баннер возле входа.

«Детский дом № 10».

— Ты серьёзно? — шепчу в пустоту. В груди что-то стягивает.

Малинина со вздохом открывает багажник и начинает вытаскивать все прибамбасы. Металл гремит, банки звякают.

Там же Тимур.

Кириёшка… она что, спланировала наш выезд в детский дом? Но…

— Нам всё равно не дадут увидеться, — выдыхаю, опуская плечи и скрещивая руки на груди, будто пытаюсь себя удержать, чтобы не сорваться.

— Увидитесь, — Кира подходит, мягко хлопает меня по плечу. И вдруг, резко обернувшись, орёт кому-то через плечо: — Тут тоже краску заберите!

Оглядываюсь — и только сейчас замечаю ещё несколько машин. Люди в таких же «нежалко» шмотках: старые куртки, спортивные штаны, перчатки разноцветные. Фрики, как и мы.

Только сейчас приглядываюсь к Ире и понимаю, что она выглядит как та самая малярша из старых фильмов. Джинсовый комбез, футболка, на голове платок, как косынка повязанная.

— В общем, — начинает Кириёшка, не давая мне и рта раскрыть. — Расскажу всё по пути. Пошли.

Она берёт меня под руку и почти волоком тащит к воротам. Звонит у самых дверей. И пока мы ждём, она наконец-то решает мне всё рассказать:

— У меня есть несколько публичных каналов, куда я пишу свои статьи. Один из них посвящён нашему городу. Через него я часто собираю волонтёрские группы — помогаем детским домам, интернатам, приютам для животных, пенсионерам. И когда вы сказали, что Тим тут… Я сразу связалась с директором детского дома и предложила помощь. Причём нам очень повезло: полгода назад мы красили здесь детскую площадку, и у меня, так сказать, появились связи. Сейчас нужно помочь с внутренней отделкой. И вот, пока все будут красить стены… вы сможете увидеться с Тимуром. Я договорилась.

— Правда? — шепчу, и в этот момент замок в воротах щёлкает, будто отвечает за нас двоих: пора. Я собираюсь переступить порог — и застываю. Сердце бухает где-то в горле. Резко обнимаю Малинку, прижимаю к себе так крепко, словно она — мой спасательный круг.

Как же я её люблю! Вредная до жути, занозка, но такая классная!

Эмоции швыряют меня, как волны. Не удерживаюсь — чмокаю её в губы. Нельзя. Знаю. Но щёчка показалась слишком мелкой для моего спасибо.

— Проси что хочешь, Малинка, всё сделаю! — шепчу прямо ей в лицо. Она стоит, как дерево, глаза круглые, дышит прерывисто и даже не пытается шевельнуться.

— Удалёнка, — хрипит она, приходя в себя. — И в штат уже возьмите… испытательный срок достал…

— До-го-вор, — шепчу по слогам, почти смеясь и почти плача. Ещё раз сжимаю её в объятиях, выдыхаю ей в волосы. Потом хватаю за запястье и тяну за собой в здание.

Мир шумит и дышит, а у меня в груди распускается горячий огненный цветок.

Тим, жди меня. Папа идёт.

Глава 35. Ренат

— Зачем столько людей? Шумно же, — вожу валиком с краской по стене и морщусь от шума. Мы с Тимом любим тишину.

— Потому что… — Кира поднимает огромное ведро с краской, едва не кряхтя.

Я тут же, недовольно и зло, перехватываю его. Тоже, дура, чего удумала? Тут столько мужиков, а она сама собралась тащить.

— Кто будет занят работой, пока вы будете с сыном? Мы с Ирой вдвоём мало что сделаем.

— Продумано, — ставлю ведро туда, куда надо, и протираю ладонь о джинсы. — И когда мы увидимся?

— Как только их выведут на прогулку, вы сможете погулять. А… и ещё.

Малинина почти летит к старому подоконнику, хватает рюкзак, протягивает мне.

— Нельзя к ребёнку с пустыми руками идти, — улыбается. Глаза светятся. — Там вкусняшки и игрушки.

— Я уже говорил, что люблю тебя? — шепчу, перекидывая лямку рюкзака через плечо.

— Говори-говори, мне пока всё нравится, — вступает Ира, похлопывая сестру по плечу. — А ты к Тиму не пойдёшь?

— Им надо побыть наедине, — хмыкает Кириешка, скрестив руки на груди. Плечи чуть опускаются, взгляд становится грустным. Будто очень хочет, но уступает мне.

— Нам хватит и часика, чтобы поболтать. Потом… можем собраться все вместе.

— Да? — сияет эта стрекоза, будто у неё за спиной зашуршали невидимые крылышки.

— Да, — кладу ладонь ей на макушку и шевелю пальцами в волосах. — Заслужила это больше, чем я.

— Ну всё-всё, — она хватает меня за запястье и убирает мою руку. Уши покраснели-и-и-и. Стесняшка.

От очередной моей шутки её спасает вдруг подошедшая женщина.

— Кирочка, здравствуй! — радостно произносит она, и моя спасительница резко выпрямляется, мило улыбаясь уже не мне.

— Здравствуйте, Ангелина Степановна! Я вас как раз ждала.

— Простите, задержалась. Детки отпускать не хотели. Ой, сколько вас тут…

— Неравнодушных людей становится всё больше и больше, — щебечет Малинина и вдруг подходит ко мне, обнимая за руку. От её пальцев так тепло, что весь мой нервоз испаряется, будто и не было. — Всё благодаря Ренату. Он хоть и новенький в наших кругах, но завлекает много волонтёров.

Женщина оглядывает меня с головы до ног. Щёки у неё розовеют, она нерешительно кивает и изо всех сил пытается не пялиться на мои руки. Ну, сильные они, да. Работаю над ними почти каждый день. Правда, немного схуднул — почти две недели в зал не выбирался, спасали только домашние тренировки.

— Радует, радует, — многозначительно отвечает она, всё ещё не сводя с меня взгляда. И вдруг подмигивает. Эй, меня тут не пытаются склеить? — Я насчёт вашей просьбы. Вы хотели увидеться с мальчиком…

— Да, — отвечаю за Малинину.

Она легонько толкает меня локтем: мол, молчи. Я еле затыкаюсь, держу язык за зубами.

— Да, когда мы сможем увидеться с ним? — уже спокойно спрашивает Кира.

— Пойдёмте, — кивает нам и уводит в коридор.

Я ожидаю увидеть толпу бегающих детей, но здесь тихо-тихо. Будто это и не детский дом вовсе.

— А где дети? — спрашиваю, чтобы просто не захлебнуться тишиной.

— Старшие на уроках. Младшие в саду. Группа с Тимуром как раз

Интересно, ей за это ничего не будет? Мы ж всё нарушаем, да?

— Такой хороший мальчик, спокойный, — добавляет она мягко.

— Его не обижают? — выдыхая, спрашиваю сдавленно. Горло стягивает страх: вдруг да.

— Да вы что? — она искренне удивляется. — У нас все детки хорошие. Большинство как раз те, что пострадали от своих родителей. От таких и вырастают самые добрые и чуткие малыши. А вы… Папа, я так понимаю?

Сглатываю. На такое можно отвечать? Внутри горячо и пусто сразу.

— Папа он, папа, — отвечает за меня Малинка, даже не моргнув.

— Я сразу поняла. Вы похожи, — добродушно кивает женщина. — Я читала его дело. Видела, что мама там… оторви и выбрось. Вы планируете его забрать к себе? Простите за прямоту, но мне, как директору детского дома, необходимо убедиться во всём.

Понимаю. Она за него в ответе. А я задыхаюсь от одной мысли, что сейчас увижу Тима: ладони вспотели, сердце колотится, будто вот-вот выскочит. Кажется, весь мир сузился до двери на улицу, где мой мальчик, мой.

— Да. Я хочу отсудить его у матери.

— Редко такое встретишь, чтобы мужчина так за ребёнка боролся, — мягко улыбается она и уже тянется к двери. Я мгновенно распахиваю её и жадно вдыхаю свежий воздух.

С улицы доносятся голоса, смех, визг качелей. Я, как на автомате, шарю взглядом по площадке, выискивая Тимура среди ребят.

Где же он?

— Подождите здесь, — просит нас и уходит вперёд. Идёт к стайке малышей — все примерно возраста Тима. И тут я вижу его. Сидит на бортике песочницы рядом с девочкой, худенькой, в жёлтом сарафане. Они палочками рисуют на песке какие-то рисунки.

С девочкой.

Такой маленький, а уже с девчонками знакомится! Обогнал меня, шустрик.

Горжусь!

Горло перехватывает, к глазам подступает солёная, глупая, взрослая слеза. Мой мальчик. Мой уже почти взрослый мальчик.

Ангелина Степановна наклоняется к нему, что-то шепчет. Он дёргается, тревожно озирается по сторонам. В нём всё сжимается от нетерпения — ему хочется увидеть, кто пришёл, и в то же время… боится? Боится, что пришла мама, а не я?

На миг наши взгляды встречаются. Он, как вспугнутый воробей, отводит глаза, потом снова поднимает их — и замирает. На мне. И у меня в эту секунду глохнет сердце.

Почему он не идёт? Почему не улыбается? Обижен? Но мы же договорились… Я же обещал забрать его.

Я только успеваю подумать об этом, как на его серьёзном детском лице распускается улыбка — широкая, солнечная, такая, что весь мир уходит из под ног.

Он срывается с бортика и летит ко мне, как комета, забыв обо всём. Я сам делаю шаг, второй — ноги ватные, пальцы покалывает предвкушением, лёгкие сводит от нехватки воздуха. Щиплет глаза так, будто мы не виделись не недели, а восемнадцать лет.

— Па-па-а-а-а-а! — кричит он так звонко, что будто всё вокруг смолкает.

Я подхватываю своего мальчишку на руки, прижимаю к груди, пока его маленькие пальчики судорожно цепляются за мою шею.

— Папу-у-уль… — радостно всхлипывает он мне в ухо. Я целую его в щёку и чувствую на губах соль.

— Тише, малыш, тише, папа с тобой, — шепчу, ритмично покачивая, будто смогу успокоить этими движениями.

— Ты пишёл, — выдыхает он прямо в ухо. Слезливо, но счастливый.

— Я же обещал, — улыбаюсь, давлю ком в горле. Ну, Лазарев, соберись, не расползайся.

Не разбирая дороги, уношу его чуть в сторону, в тень, где поменьше глаз и больше воздуха, подальше от шумных детей. Киваю Кире, которую Тим пока не заметил, и молча говорю ей идти за нами. Она, поджав губы и вытирая влажные глаза тыльной стороной ладони, почти вприпрыжку семенит следом.

Глава 36. Ренат

— Смотри, кто ещё пришёл, — пытаюсь обрадовать его. Он отлипает от меня всего на секунду.

— Кила! — радостно голосит, завидев девушку у меня за спиной.

— Привет, пупсик, — мягко отзывается она, и я чувствую её присутствие прямо за плечом: тепло дыхания, лёгкий запах клубники и руки у моей шеи. То ли волосы Тимуру поправляет, то ли по щеке гладит. — Похудел совсем. Не вкусно кормят?

— У Килы и бабы было фкуснее, — он поджимает губки и важно кивает. Мы отходим подальше от остальных детей, даже заходим за угол, скрываясь от многих любопытных глаз и садимся на лавочку. Далеко уходить нельзя, мало ли что. Скажут, что украл. А мне сейчас проблемы совсем не кстати.

Тим всё ещё вцепившийся в меня, не может оторваться. Да я и сам не хочу. Но мне же нужно ему рюкзак отдать...

— А мы тебе кое-что привезли, — говорит за меня Малинка и лезет в рюкзак у меня за спиной. Достаёт яркую пачку, и сын буквально подпрыгивает у меня на руках. Тянет ручки и довольно сжимает упаковку молочного коктейля с клубничкой.

— Молоко-о-о! — довольно кричит и сам расправляется с пленкой. Засовывает трубочку в рот, жмурится от удовольствия и блаженно улыбается. Делает несколько «затяжек», потом довольно выдыхает: — Кайф.

— Кайфушик мой, — не сдерживаюсь и целую его в тёплую щёчку. Вид у него настолько довольный, что кажется, он сейчас замурлычет от удовольствия. Но быстро приходит в себя, видимо, мучаясь одним вопросом.

— А мы сегодня домой поедем? — он гладит меня по ладони своей тёплой ладошкой. Я невольно смотрю на наши пальцы… и замечаю на его запястье бледные полосы, будто следы чьих-то хватких пальцев. Внутри всё сжимается в тугой узел, стискиваю зубы. Тварь та, кто это сделал.

— Нет, солнышко, — говорит вместо меня Кира, берёт ответственность на себя. У меня бы язык не повернулся это сказать. Я бы украл его и сбежал через забор.

Вот настолько я хочу, чтобы он был рядом.

— Нам сюда нельзя, но твой папа очень хотел тебя увидеть. Придётся потерпеть ещё чуть-чуть, котёнок.

— Я подожжу, — заявляет он радостно и как-то официально. — Меня тут не обизяют и с девочками иглаю.

— Лучше, чем у мамы? — уточняю на всякий случай. А то мало ли…

— Да, — он хмурится, губки дрожат. — Дядя Миша злой. Я сказал ему, что папа лучше, и он меня…

Он шмыгает носом, хрупкие слёзки набегают на ресницы. Я тут же прижимаю его голову к себе, пытаясь его успокоить. Дать понять, что я рядом, и его больше никто и никогда не обидит.

— Пей молоко, солнце.

Пытаюсь отвлечь его, и не замечаю, как постепенно он успокаивается. Мы больше не трогаем тему матери и его отчима — просто вцепляемся в наше время вместе.

Кира

Мы остаёмся вдвоём, и кайфуем: когда все дети уходят в здание, мы расстилаем на траве мягкий плед — тот самый, который Малинина заботливо подложила в рюкзак. Кажется, это был подарок, и мы им воспользовались. И просто лежим, слушаем, как шуршит листва, смеёмся до коликов.

Он рассказывает о своих новых друзьях, с которыми успел познакомиться за два дня, и даже спрашивает, как у нас дела с Кирочкой, и что она мне готовила.

Лишь бы о еде поговорить, да о Кирочке!

Почти весь день проводим вместе. Он даже не уходит кушать — благо у нас своя еда. Малинина, как всегда, всё предусмотрела: контейнер с едой, яблочки, печеньки, молочко «на потом».

Не замечаю, как за этими счастливыми моментами небо начинает темнеть и густеть, фонари загораются жёлтыми кружками, а к нам выходит Кириешка с опечаленным видом.

— Мы закончили, — произносит она с сожалением, будто извиняясь. — И нам пора. Директор попросила поторопить вас.

Сжимаю в своих руках мелкого. Не хочу отпускать. Как договориться с миром, чтобы я смог забрать его хотя бы ещё на денёк? Чтобы он спокойно поспал в своей кровати, уткнувшись носом в подушку и сопя своим смешным сопелкой?

Понимаю, что никак. Я и так обнаглел: мне дали возможность увидеться с ним, а я прошу большего. Нет, я потерплю. А потом, когда он станет моим, я возьму его в охапку — и мы поедем на море. Уверен, он ни разу не летал на самолёте и тем более не знает вкус солёной воды.

С трудом отвожу его к директору. На прощание целую в тёплую щёчку. Тимур держится лучше меня, поэтому я не задерживаюсь — иначе сорвусь.

Мужик, а готов разрыдаться.

Выхожу на улицу, вдыхаю побольше воздуха. Тяжело вот так его оставлять. Но здесь ему лучше, чем у его матери дома.

Немного выдохнув, выходим за ворота — машин уже нет.

— А где все? — оглядываюсь по сторонам. Я прекрасно помню, что помимо нас ещё было три машины.

— Уехали, — пожимает плечами Кира, поравнявшись со мной. — Часа два назад.

— Так они закончили два часа назад? — поглядываю на неё сверху внизу. Куда-то взгляд свой мечет, руки назад заламывает.

— Агась.

— И ты всё это время ждала меня? — удивлённо хлопаю ресницами, даже не догадываясь о подобном.

— Ну, не только я. Иришка так устала, что уже спит в твоей машине.

М-да. Сидела и ждала меня столько времени. Не влом было?

— Зато я успела поработать и написать пару статей. И надеюсь, добрый босс завтра их одобрит. Он ведь будет добрый? — поднимает на меня полный надежды взгляд.

Подхалимка.

— Будет, — шепчу, обнимая её за плечи и не зная, как ещё отблагодарить. Это был лучший день за последнюю неделю. — Он даже даст тебе пару выходных.

— Ого! Класс! — искренне радуется, как ребёнок.

Я открываю ей дверь автомобиля, приглашая сесть внутрь. Она быстро юркает в салон, запах её шампуня на секунду смешивается с ночным воздухом.

И всё же, несмотря на первое впечатление о ней… Она хорошенькая.

Обхожу машину и тихонько сажусь следом. Поглядываю на Иру — и правда, уже спит. Рука под головой, на плечах какая-то футболка а-ля покрывало.

Моя, кажется, судя по размерам. Нашла где-то в багажнике. Ну и пусть.

Трогаюсь с места, фары вспыхивают мягким светом.

М-да, стемнело уже… вот это мы засиделись. Теперь чувствую себя виноватым, что заставил девчонок ждать. И плевать, что это была их инициатива.

Еду по городу, обдумываю всё это дело: как его ускорить, как договориться с Нестеровым, чтобы он узнал про суд, про судью, про возможность… подстраховаться, заплатить.

Впервые за всё время, что я думаю об этом, делаю это легко. На тихо и ровно, спокойно за сына, хоть он и в чужом месте.

И всё благодаря Малининой.

— Я не поблагодарил тебя, — шепчу, остановившись на светофоре. Вокруг нас никого, пустая перекрёстная площадь, а на красном светофоре целые восемьдесят секунд. Пролететь или не нарушать?

Ладно, постою.

— Спасибо, что дала мне возможность увидеться с Тимуром.

— Да не за что, — неловко опускает взгляд и ковыряет свою джинсовую юбку. Она и переодеться успела, пока меня ждала. — Было несложно. И даже как-то приятно. Я сама по Тиму соскучилась и хотела увидеться.

Смотрю на неё, на её искреннюю улыбку и верю.

Они сдружились, как и мы.

Малинина переводит на меня тёплый, немного смущённый взгляд.

— Знаешь, я в начале нашего знакомства думала, что ты ужасный отец. А сейчас, видя, как ты за него переживаешь… Я очень рада. За тебя, за Тима. Что вы есть друг у друга.

Киваю. Я тоже очень рад. Сердце колотится так, будто машина внутри меня завелась. Месяц назад я и не думал, что испытаю подобные эмоции.

— Кстати, я забыл. Тим попросил отблагодарить тебя за то, что ты приготовила ему покушать.

Косым взглядом проверяю светофор — время ещё есть. В салоне тихо, и я так же бесшумно наклоняюсь к Малининой, тёплой ладонью беру её лицо и притягиваю к себе. Легонько целую в щёчку. Но далеко не отстраняюсь.

— Вот. Это от него.

Кира почти не дышит, замирая.

— А это — от меня.

Я подаюсь вперёд и дотрагиваюсь до её пухлых розовых губ. Сминаю их, шаловливо, но по-хозяйски, скользя языком в её рот. Она вздрагивает, тёплый выдох щекочет моё лицо, и я не даю ей уйти ни на миллиметр. Прижимаю крепче, пальцами фиксирую её челюсть, большим пальцем скольжу по тёплой коже под ухом.

Сминаю губы ещё сильнее, беру нижнюю, тяну, легко прикусываю.

Её дыхание сбивается, и это почему-то одновременно злит и заводит. Лезу глубже, жёстко, без предупреждений, задаю темп.

Увлекаюсь. Губы горят, в ушах шум. Я знаю, сейчас получу по лицу. Поэтому не могу оторваться.

Но резкий клаксон за нами всё рушит.

Я резко отстраняюсь от Малининой, краем глаза замечаю, как подрывается Иришка на заднем сиденье.

— Что? Где? Когда? — она просыпается и растерянно оглядывается по сторонам.

Смотрю на светофор — зелёный давно горит, уже мигает и почти заканчивается. И пока мне всё же не дали по лицу — стартую с места. Губы покалывает, в паху жара, а я делаю вид, что ничего не произошло, и никак не комментирую случившееся.

Глава 37. Кира

Спустя несколько дней

— А ты чего дома сидишь? Тебя уволили? — Иришка заглядывает в мой

— Нет, — бурчу, стирая очередное предложение. Я думала, что дома мне будет работаться лучше, но нет. В тишине сидеть невозможно. Особенно когда в этой тишине ненужные мысли лезут мне в голову.

Зачем он меня поцеловал?

Задаюсь этим вопросом чуть ли не каждый день. И он всплывает каждый раз, когда я сажусь за работу, а дедлайны уже горят красным. Статью надо сдать сегодня, а у меня в файле конь не валялся. Пустой документ мигает курсором, как будто дразнит.

И всё из-за босса!

— А чего злая такая? С Ренатом поругалась?

— Чего? Причём тут он? — выпрямляюсь на стуле, спина хрустит.

— Да так, — игриво хмыкает. — Предчувствие. То есть ты теперь опять на удалёнке?

— Да.

— Эх, даже мальчиков домой не приведёшь.

— Я тебе так приведу…

— Да всё-всё, а то сейчас позвоню Ренату, он тебя быстро успокоит.

Да причём здесь он?!

Вот же маленькая сваха, которой покоя не даёт мой босс. Она просто сама в него влюбилась. Да, точно. А мне он параллелен. Параллелен же?

Чуть за волосы не хватаюсь. Ладони чешутся, щёки горячие.

Да что это был за поцелуй?!

Вот я сейчас о нём думаю, а этот Казанова, небось, уже забыл и из головы выбросил! А я так не могу. Для меня это щепетильная тема. За работой и заботой о сестре у меня не было времени устраивать свою личную жизнь. И в свои двадцать четыре года… я проклятая девственница.

Целоваться целовалась, но с мужчинами контакта имела мало… только по работе.

Вот и задевает меня эта тема!

Особенно потому, что сердце быстрее тук-тук делает. Аж хочется подпрыгнуть со стула и что-то делать, бегать кругами, как щенок. Адреналин? А ему откуда тут взяться?

Господи, вот умеет он всё испортить…

Работали же нормально! Чего воду всколыхнул?!

Неожиданно раздаётся звонок телефона. Тишина лопается, как мыльный пузырь. На экране высвечивается «Извращенец». Не зря, не зря, он полностью соответствует имени.

Тут же косясь в сторону Ирины, вижу её на диване: сидит в позе лотоса и играет в игры.

— Ты что, Лазареву позвонила?

— Что? Нет, не я. Я дурочка, что ли?

Чуйка у него, что ли?

Отвечаю на звонок и ощущаю, как пульс ускоряется, будто лифт сорвался и едет вниз.

— Да, извра… Ренат Николаевич?

— Чего? Кто? Ты как меня назвать хотела?

— Ближе к делу, Ренат Николаевич, у меня рабочее время.

— Какая ты официальная, аж тошнит. Ладно, я по делу.

— Внимательно слушаю.

— Завтра вечером. Ресторан «Эмильер». В семь вечера. Оденься… В платье.

И отключается.

Нормальный вообще??

— Что он сказал? — Иришка подлетает ко мне, за плечи хватается. — А у тебя чего щёки красные? У тебя давление? Кир? Кир!

Она трясёт меня за плечи, а я горю, как рак, которого только что кинули в кипяток. Сердце бьётся в горле, ладони мокрые, в животе стая бабочек как будто дерётся подушками.

Это что… свидание? Да быть того не может! Нет, этому человеку лишь бы переспать с кем-то! А вдруг он меня своей жертвой сделает?

Стойте-ка…

Закусываю губу от самой мысли, что Тимура нет с ним уже почти неделю. За это время он мог спокойно найти девушку, переспать с ней и снять напряжение. Мог. И почему от этой мысли так гадко на душе? Как будто ревную.

А нечего было своими губёшками ко мне лезть. Таких бы мыслей сейчас не возникло. Вот и сиди теперь, дуйся, как рыбка-пузырик.

Но вместо твёрдого «нет» я почему-то соглашаюсь. Посмотрим, что этот мужчина хочет от меня.

На следующий день подготавливаюсь к мероприятию так, словно на собственную свадьбу. Причёска, макияж и сексуальное платье. На последнее пришлось раскошелиться, прохудив нашу заначку. Как пошутила Ира: если выйду замуж за Рената, в заначку можно уже не лезть… Дурочка. Сама засмеялась, а у меня ком в горле застрял.

Вечером, в мерцающих огоньках города и при яркой вывеске ресторана, выхожу из такси, придерживая платье. Ветер треплет подол, каблук щёлкает по асфальту.

Глупый разрез на бедре не даёт мне чувствовать себя комфортно. Но сама, дура, виновата: хотела произвести впечатление.

Точнее, впервые вырядиться как кукла. Чтобы хотя бы раз на меня так посмотрели — ух.

У входа замечаю знакомую фигуру своего качка-босса. Завидев меня, идёт навстречу, явно округлив глаза от удивления, и у меня сердце почему-то подпрыгивает, как мячик.

— Малинина, тебя уже в таком виде Кириешкой не назовёшь, — восхищённо шепчет, берёт меня за ладонь и вдруг поднимает её вверх. — Покрутись.

Рефлекторно делаю, как он говорит. Подол скользит по ногам, ткань холодит кожу.

— Огонь. Как будто знала, куда собиралась.

— И куда? — скрещиваю руки на груди. — Не на свидание же с вами.

— У нас с тобой уже столько было, что свидания бессмысленны. Нам сразу под венец.

После этих слов болезненный мозг сам воспроизводит картинки. Я — в пышном белом платье с фатой. Лазарев — в чёрном смокинге с розочкой в кармане пиджака, улыбается. А Тимурка кольца нам выносит… Ну и бред…

— Может, вы посвятите меня в свои планы? — я ничуть не расстраиваюсь из-за того, что это не свидание. Мне же будет лучше. Никаких надежд, никаких «а может быть». И точка: он просто мой босс.

Про шутку о венце стараюсь не думать. Он же издевается, наверняка. Умеет.

— Могу, конечно, — улыбается уголком губ. — Но для начала…

Он подаёт мне руку — тёплую, тяжёлую, уверенную.

— Пойдёмте, красавица, внутрь. А то чем больше вижу тебя в этом платье, тем сильнее хочу утащить тебя на заднее сиденье машины.

— Фу, ну у вас и шутки, — шепчу, но всё равно беру его под локоть. Пахнет его парфюмом. Свежим таким, ярким, цитрусовым.

— А нечего такой красивой быть.

Сглатываю от этого комплимента.

— Какой-то вы сегодня… добрый.

— Не совсем. У меня проблемки. Но всё потом. Стой.

Мы останавливаемся у входа. Он ещё раз оглядывает меня с ног до головы, взглядом обжигает. И вдруг зачем-то снимает свой пиджак и накидывает мне на плечи.

— Надень, а. Я думать ни о чём не могу.

Хорошо, что на улице темно, и он не видит моё горящее лицо. Автоматом прячусь в его огромный пиджак — он попу прикрывает и тёплый, как плед. Приятно, внутри всё клокочет, но живот всё равно скручивает от волнения. Он со мной играет!

— Вот так-то лучше… фух.

И снова берёт меня под руку, заводит внутрь.

Глава 38. Кира

— Так вы расскажете мне, в чём дело? — спрашиваю, усаживаясь за

— Видишь того мужика, танцующего на сцене? — спрашивает он, указывая на небольшую сцену, где действительно пляшет какой-то мужчина лет сорока под подбадривающие слова ведущего.

Я присматриваюсь. Нет, здесь точно какое-то мероприятие.

— Да, вижу, — отвечаю, стараясь не выдать своего смущения.

— Это наш судья, — говорит он, и я чувствую, как сердце замирает.

— Уже стало известно имя? — шепчу, поворачиваясь и глядя ему в глаза. Чёрт, он слишком близко. И обнимает он меня так интимно… Со стороны мы, наверное, выглядим как буйствующая парочка, не стесняющаяся показывать свои чувства на людях.

— Не только. Я уже успел накосячить, — признаётся он, и я щурюсь.

— Вы в своём репертуаре, — говорю с лёгкой усмешкой. — И что, мы тут за извинениями?

— Не совсем. Я предложил ему денег, чтобы ускорить процесс, но он оскорбился и сказал, что сделает всё, чтобы у меня ничего не получилось.

— Вы чего так неразумно действовали?!

— Я был на эмоциях, — тихо отвечает он, похлопывая меня по талии. — Теперь нам надо это исправить. Точнее, мне.

— А я тут при чём тогда? Нет, я не против помочь, но мне нужно понимать, что мне делать.

— Сюда вход только вдвоём.

— А, вы взяли меня с собой плюс один, — догадываюсь сама. Так это можно считать свиданием или нет?

— Да. Пользуйся возможностью и кушай, — предлагает он, и я кидаю взгляд на стол, где стоят закуски.

Умеет, падла, найти путь к сердцу женщины. И да, они тоже любят покушать!

— И каков ваш план? Пока я играю роль вашей пассии? — не теряю время и закидываю виноградинку в рот.

— Чуть-чуть проблема, — отвечает он, и я чувствую, как внутри меня нарастает напряжение.

— И куда же без них?

— Он семьянин, жена беременная. Любит до безумия. Я заказал одну модель, которая должна совратить его, затащить в комнату. А моя задача — сделать несколько фотографий.

— Шантаж? Грязно, — говорю я, чувствуя, как меня охватывает недоумение.

— Я ради сына на всё готов, — решительно заявляет.

Да, ради Тимура он и горы свернёт…

— Так в чём проблема?

— Модель на связь не выходит. Придётся немного корректировать план.

— И какие идеи? — спрашиваю, и он смотрит на меня так, что я чувствую, как замираю.

Неожиданно он медленно наклоняется к моим губам и нежно целует их. Я прикрываю глаза, на секунду забывая, что мы на публике. Никогда себе такого не позволяла, а тут… Внутри меня просыпается желание. Хочется сбежать отсюда и целоваться часами напролёт.

Я отрываюсь от него первой.

— Зачем вы меня опять поцеловали? — задаю неудобный вопрос, пытаясь отдышаться. Грудная клетка сводит от недостатка воздуха, и мне ещё хочется, как назло.

— Мы должны играть пару, — отвечает он тихо, облизывая свои губы.

— А мне сказать? — спрашиваю, стараясь звучать без претензий.

— Зачем? Мне кажется, ты совсем не против, — говорит он с лёгкой усмешкой.

Резко встаю со стула и скидываю пиджак.

— Я ваш план поняла, — возвращаю себе самообладание. — Увести, соблазнить, дождаться вас. Если вы не появитесь вовремя, я всё остановлю. Но до поцелуя дойти не должно.

— Чего? — запинается он, и я вижу, как его глаза расширяются от удивления. — Ты чего удумала?

— Как что? Пойду соблазнять вашего судью, — заявляю я с решимостью, чувствуя, как внутри меня разгорается огонь приключения.

— Что? Нет. Я запрещаю, — он резко встаёт, хватает меня за руку. — Никаких тёрок с ним. Мало ли куда его руки заползут?

— Я ему сделать этого не дам, — шепчу, выдёргивая запястье. — Это же ради Тимура? Я тоже хочу ему помочь, поэтому, когда вы увидите, что я ухожу вон в ту дверь…

Указываю в сторону. Заметила, что там подъём на второй этаж. Уж не знаю, что там, но уединиться можно.

— Идёте за мной. Камера наготове.

— У тебя опыта не было до этого? Говоришь так уверенно, будто профессионалка, — выгибает в вопросе бровь.

— Нет, впервые. Просто умею включать профи, когда это надо. Считай, нужно достать материал для жёлтой газетёнки. Изи.

— Будь аккуратна, а.

Поправив волосы, выхожу на «охоту». Делаю это не в первый раз, если честно. Второй, да. Но и там не совсем соблазнение было, а просто подстава. Ей-богу, аферистка во всей красе.

Но всё идёт гладко. Судья уже подшофе. Подхожу к нему, когда он, отдышавшись, пытается прийти в чувства после конкурса. Восхищаюсь им, заигрываю, включаю всё своё женское обаяние.

А этот гад сомневается, видно по глазам. О жене своей думает.

А он тот ещё принципиальный гад. Либо намёков не понимает.

Наконец-то, спустя пятнадцать минут безобразного и открытого флирта, он первым идёт на второй этаж. Цепляю Лазарева в толпе, быстро нахожу его. Он словно всё это время не сводил с нас взгляд, боясь потерять. Тут же кивает и идёт следом за мной.

Он будет рядом — мне нечего бояться.

Поднимаюсь наверх со стучащим сердцем. Вижу приоткрытую дверь в комнату и слышу голос мужчины вместе с мычаниями.

Не поняла…

Он не один?

Достаю телефон, открываю камеру, включаю запись видео. Без зазрения совести протягиваю руку в проём, смотрю за происходящим в номере.

И чуть не смеюсь в голос.

У меня украли жертву!

Мужик стоит посреди комнаты со спущенными штанами и жадно целует какую-то девушку, которую я видела недавно внизу. Кажется, она пришла с мужем?

Чёрт, как же обидно. Я его сюда двадцать минут загоняла, а он!

Делаю несколько снимков, и уже не прячась, захожу в комнату.

— А это нормально, что у меня мужика отбили? — шутливо начинаю с претензии.

— Выйди, ты шла долго, — говорит полупьяный судья. — Стой, это что? Телефон? Ты нас снимала?

Не успеваю ничего ответить, как в комнату залетает взъерошенный Лазарев с телефоном в руках. Уже делает тысячу фотографий, но тут же хмурится, увидев сцену поинтереснее.

— Расслабься, — хлопаю его по плечу. — Меня опередили.

— Ты же! — судья машет рукой и быстро натягивает на себя штаны. — Ты же тот наглый юнец, что пришёл мне деньги предлагать! У здания суда! Хорошо, что не додумался в кабинет ко мне прийти!

— Да вы всё равно не согласились, — фыркает Ренат, скрестив недовольно руки на груди.

— Там камеры, — крутит пальцем у виска. — У здания. Ты хотел меня за взятку посадить?

Поворачиваюсь к Ренату, выгибаю

— Я был в состоянии аффекта, — оправдывается, глядя на меня.

Ладно, у него мозги отключаются, когда дело сына касается. Тяжело вздыхаю, потираю устало виски.

— А это представления для чего? Чтобы меня шантажировать? — догадывается судья. Всё-таки не тугой оказался, умный.

— Да не в жизнь, — Ренат кладёт на грудь ладонь, откровенно сорвав. — Я просто за девушкой своей бежал. Думал, изменять мне тут будет.

И острый взгляд в меня кидает. Нет, ну вообще! Крайнюю нашёл!

Благо всё разруливается быстро — судья соглашается на взятку, но договариваемся, что фотографии удалим после суда. А всё было так просто!

Выходим из ресторана, и я пыхчу от злости. Пинаю камешек носком туфли и максимально недовольна этим вечером. Хотя приятные моменты были… Например, поцелуй.

— Ты чего такая расстроенная? Что я идиот? — догоняет меня Ренат.

— Нет, — открываю зло дверь. — Я тут впервые решила мужика соблазнить, причём такого, кому не одна даст, а меня… Обломали!

Ренат вдруг заливисто смеётся, хватаясь за живот.

— Ты злишься, что твою жертву украли?

— Чуть-чуть, — в обиде поджимаю губы. — Проигрывать не люблю.

— Ну-у-у, — он подходит ко мне, обнимает за талию, прижимает к себе. Жар его тела моментально перекидывается на меня. И всё это настолько интимно, что я сглатываю, а внизу живота какой-то огонёк вспыхивает. Как и в прошлый раз и позапрошлый…

— Одного мужчину ты соблазнила. И ему много кто даёт, но в последнее время ему хочется только тебя.

Он опять издевается! Вон на уши смотрит — покраснели или нет!

— Да ну вас, Ренат Николаевич, — толкаю его в плечи и быстро юркаю в салон. Отворачиваюсь от него, подпирая подбородок рукой и всё ещё думаю, что между нами происходит. Его слова застряли в голове, и никак не вылезают до самого дома.

Высаживает меня у подъезда, и я скорее пытаюсь ретироваться.

— Спасибо, что довезли, — выпаливаю, уже тянусь к ручке.

— И тебе, что хотела помочь.

Улыбаюсь, вылезаю на улицу. Делаю несколько шагов — и что-то идёт не по плану. Проклятая ямка в асфальте! Оступаюсь, плюхаюсь прямо на землю, сдирая кожу с ладоней и коленей. Да что за день!

— Кира? — Ренат Николаевич появляется неожиданно. Уехал бы уже, чтобы глаза не мозолить! А он нет, садится рядом, беспокойно бегает по мне взглядом.

— Сильно больно?

— Терпимо, — отвечаю и чувствую на своём теле его сильные руки.

— Отличное завершение дня, — усмехается он, подхватив в свои сильные объятия. — Помогать красивой девушке в беде. Ногу не больно?

Шевелю ею.

— Болит немного.

— Пошли, отнесу тебя до квартиры, как раз с Иришкой поздороваюсь.

Ставит машину на сигналку и тащит к подъезду.

— Она у сестры, будет только часа через два.

— Ну и сама виновата.

Улыбаюсь, вцепившись пальцами в его пиджак. Нет, этот качок меня не уронит, но зато какая отличная возможность полапать босса. Быстро добираемся до квартиры, и он аккуратно усаживает меня на диван.

Фух, наконец-то этот день закончится.

— Давай ногу посмотрю, — говорит он, опускаясь передо мной на колено. Внутри всё сжимается от его прохладных пальцев, касающихся моей кожи.

— А вы в этом что-то понимаете?

— Хватит мне выкать, Малинка. По крайней мере, не на работе.

— Привычка, — улыбаюсь. — Так ты... в этом что-то понимаешь?

— Немного. В прошлом активно занимался спортом, травм было много. Растяжение вообще как родное, стабильно каждый месяц. А сколько раз оступался... Не сосчитать. Так больно?

— Чуть-чуть, — морщусь, когда он в очередной раз прокручивает стопу и ногу тянет в сухожилии.

— Мазь надо наложить разогревающую на ночь, завтра будет полегче.

— Хорошо, босс-доктор.

Он неожиданно начинает разминать мне лодыжку, и я расслабляюсь, прикрыв глаза. Даже не возмущаюсь. А кто будет возмущаться халявному массажу? Я человек-кайф, люблю, когда меня мнут там и тут… А когда ноготочками по спине водят! М-м-м-м!

Представляю и мурашки по коже бегут.

— Божечки...

— Так меня обычно называют только в постели, закатывая глаза, — усмехается он, вставая. Берёт меня за ладонь своими уверенными пальцами, поднимает, заставляя встать. — Полегче? Стоять можешь? — говорит тихо, словно боясь нарушить тишину.

Киваю, бросая взгляд на наши руки. Нежные и аккуратные движения окончательно добивают моё самообладание.

— Да, спасибо, — сипло отзываюсь. А он улыбается, поворачивается ко мне щекой. Бьёт по ней пальцем.

Ах, благодарность он хочет! Плавали, проходили.

— Это ты меня должен целовать за то, что я согласилась на твою авантюру, — сопротивляюсь, в очередной раз задаваясь вопросом — что за игры? Разве он не боится, что это перейдёт во что-то большее? Или переживаю только я?

— Справедливо, — кивает. Одна его рука ложится мне на талию, вторая — на затылок. Страх и возбуждение смешиваются воедино. Трепет, волнение. Как и в прошлые разы, когда он целовал меня.

И делает это снова, прикасаясь своими губами к моим. Долгий, протяжный, больше, чем в ресторане. Вокруг всё меркнет, выключается, и есть только мы. Его сильные губы, его настойчивые губы, аромат парфюма и лайма…

И я сама не замечаю, как цепляюсь за его рубашку, случайно расстегнув пуговицу.

Или не случайно…

Глава 39. Кира

— Ты что делаешь? — шепчет мне Ренат, оторвавшись от поцелуя. Я сама не понимаю, как мои пальцы уже справились с первой пуговицей, второй, третьей… И теперь я без стеснения глажу его твёрдый, рельефный пресс. Господи, как же я мечтала об этом всё это время… А тут такой шанс!

— А ты что делаешь? — шепчу ему в ответ, когда этот мужчина с дерзкой уверенностью задирает мне платье и сжимает ладонями мои обнажённые ягодицы. Волна возбуждения накрывает меня с новой силой, и я уже не могу остановиться. Да и Лазарев, похоже, даже не думает это делать.

Будь что будет!

— Воплощаю свои фантазии в жизнь, — вдруг выдыхает он, наклоняясь к моей шее и оставляя там влажный, горячий засос. Мамочки… По телу пробегает электрический ток, дыхание сбивается. Пара шагов — и я не замечаю, как он прижимает меня к стене, осыпая поцелуями мою кожу. — Чёрт, знала бы ты, сколько раз я хотел это сделать…

Его хриплый голос только сильнее разжигает во мне огонь. От каждого его слова, от его шёпота, рычания и уверенных, опытных рук температура моего тела поднимается всё выше. Он точно знает, что делает, как действовать, чтобы довести меня до безумия одним лишь прикосновением.

И ведь именно такого мужчину я хотела своим первым… Не просто первого встречного, чтобы избавиться от девственности. Нет! Опытного, надёжного, того, кому можно

Я приоткрываю губы, когда он добирается до моего декольте, оставляя там ещё один засос. Господи, как я потом буду объяснять это Ире… Придётся ходить в нашей жаре в водолазке.

Вдруг слышится треск ткани.

Я опускаю взгляд — платье пошло по шву под суровыми руками Лазарева.

— Да я сейчас такой скандал устрою… — шепчу, вспомнив, сколько оно стоило.

— Увеличу зарплату, не ворчи, — усмехается он, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Мелкая, я и раньше думал, что ты невысокая, но теперь понял, насколько. Где кровать?

Что, спина затекла столько горбиться?

— Там, — отвечаю рефлекторно, не чувствуя ни капли смущения.

Он вдруг обвивает мою талию, легко поднимает, отрывая от пола. Ой, как же просто у него это получается… Груда мышц оказывается не только красивой, но и полезной.

Увидев кровать в своей спальне, я вдруг начинаю немного нервничать. Интересно, а он там не слишком большой?.. Я слышала, что у качков обычно маленький. И я совсем не против увидеть корнишон в свой первый раз! Пожалуйста, пусть только не будет больно!

Он аккуратно ставит меня возле кровати, и я не успеваю ничего сообразить, как его сильная рука хватается за декольте моего платья. Резкий рывок — и оно разлетается в клочья. Я стою, хлопая огромными глазами, не в силах поверить в происходящее.

А он лишь пожимает плечами, стягивая с себя рубашку, пуговицы которой куда-то разлетелись от моих нетерпеливых движений.

— Всё равно порванное, чего жалеть?

Его хищный взгляд скользит по моему телу, и на этот раз в ступор впадает он. Я даже вижу, как ткань его брюк натягивается прямо на глазах.

Нет, я и раньше чувствовала его возбуждение, но сейчас… Надежды на корнишон тают с каждой секундой.

— Охренеть, — сипло выдыхает он, сглатывая, не отрывая взгляда от моего лифчика. — Я думал, Ира шутила, когда говорила, что ты любишь эротичное бельё.

— Дурак! — прикрываюсь руками, хотя он уже всё прекрасно видел. — Чего смущаешь?! Я такое обычно не ношу! Просто под платье был удачный момент, вот и надела! Кто же знал, что мы… тут, сейчас…

— Кто же знал, что ты накинешься на меня в гостиной, — усмехается он, подходя ближе и ловко убирая мои руки с груди. Да как у него всё так легко получается?! — Красота, Малинина, красота. Можно я всю коллекцию посмотрю?

— Не сегодня… — сглатываю, чувствуя, как между ног становится всё невыносимее. Это вообще нормально — так возбуждаться от одного только взгляда?..

Босс смотрит на меня как-то особенно, с хитрой улыбкой. Обнимает меня, и в своей лёгкой, уверенной манере опускает нас на кровать.

И под этой мощной фигурой становится так страшно… и так сладко.

Но страх тут же исчезает, как только эти губы и язык, который всё время хочется вымыть с мылом, снова касаются моей кожи. На этот раз — груди. Он оставляет несколько поцелуев, медленно опускаясь всё ниже, ниже, к пупку…

— Можно считать твои слова приглашением сделать это ещё раз?.. — его голос звучит хрипло, с едва заметной улыбкой.

— Посмотрим, — шепчу, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения.

Он останавливается прямо у кромки моих трусиков. На мгновение отстраняется, снова нависает надо мной, играючи проводит пальцами по моему телу, будто изучая каждую линию. Его рука находит переднюю застёжку моего лифчика, играется с ней.

— Что значит «посмотрим»? — он выгибает бровь, в глазах пляшет озорство. — Ты не подумай, я не мальчик на одну ночь. Для меня секс — это серьёзные отношения.

— Серьёзно? — растерянно спрашиваю, пойманная врасплох его признанием.

Я и не замечаю, как этот манипулятор уже ловко освобождает мою грудь и его пальцы свободно скользят по моей коже, вызывая дрожь.

— Малинина, я готов смотреть на твои эмоции вечно! — шепчет он, за что и получает шлепок по плечу. Меньше издеваться будет!

— Ты меня обманул!

— О, да, я ещё та пакость, — мурлычет он, нежно касаясь ложбинки между грудей. Я вся вытягиваюсь, дыхание становится прерывистым. Его проворные пальцы уже цепляют мои трусики, и я молюсь, чтобы он хотя бы их не порвал. Но нет, он заботливо стягивает их с моих ног и встаёт, с нескрываемым восхищением разглядывая меня. Облизывает губы, а сам уже расстёгивает брюки.

Мамочки, страшно! Там что-то страшное!

Но сбежать я явно не успею. Куда? Я у себя дома. Даже смысла нет.

А вытолкать его у меня не хватит сил.

Я молча наблюдаю, как он раздевается, а потом зажмуриваюсь, лишь бы не видеть «то самое».

Тихий смех разрезает тишину комнаты, и я снова чувствую Рената над собой. Его ладони уверенно и без стеснения скользят по внутренней стороне моих бёдер. Одна секунда, одно прикосновение — и у меня перехватывает дыхание, внизу живота всё жжётся, натягивается до предела.

— Ты ведёшь себя как девственница, Малинина, — снова видит меня насквозь, его голос мягкий, но дразнящий.

Может, стоит сказать ему правду?..

Я только приоткрываю губы, но вместо слов вырывается тихий стон.

Что он творит своими пальцами…

И как же стыдно, что он чувствует, как мне это нравится…

— Всё, я больше не могу, — тяжело выдыхает босс. Он раздвигает мои ноги, и… Мир будто переворачивается. Сознание отключается, мысли исчезают. Я хватаюсь пальцами за его плечи, ногти скользят по его напряжённым мышцам.

Не корнишон… Не он…

Пару болезненных, но желанных толчков — и я вся рассыпаюсь, внутри словно взрывается фейерверк, даря особое, ни с чем не сравнимое наслаждение. С мужчиной всё ощущается иначе, глубже, ярче. Это невозможно описать словами, как хорошо…

Я сжимаюсь, выпускаю тихий стон и царапаю его кожу.

— Кира… — ошарашенно шепчет Лазарев. — Ты что, девственница?..

— Чуть-чуть, — пытаюсь отшутиться, пряча смущение за улыбкой.

— Погоди, я сейчас пытаюсь понять, от чего я больше в шоке, — он смотрит на меня с удивлением. — То есть я был прав, что ты шлепки мужчины и ребёнка не различаешь потому, что…

Ну вот, сейчас начнутся шутки и подколы! Поэтому, пока мозг Рената не начал их генерировать, я притягиваю его к себе и целую. Он усмехается, начинает вновь двигаться, углубляя поцелуй, чтобы отвлечь меня от смущения. И я снова расслабляюсь, зная, что нахожусь в надёжных руках человека, который, кажется, мне очень нравится…

Глава 40. Кира

Подрываюсь с кровати, еле подняв своё тело. Сердце бешено колотится в груди, мысли путаются.

— Ира!

Сестра!

Если она увидит нас…

Я в панике бросаю взгляд в окно — и удивляюсь:

А как же Ира? Она уже вернулась?

Господи, что ты за мать такая, а! А ещё Рената осуждала!

Поглядываю на вторую половину кровати — и не нахожу там мужского шикарного тела.

Он свинтил! Но сейчас меня это волнует меньше всего. Лихорадочно ищу телефон, но в спальне его нет. Точно, он же должен быть в сумочке. А сумочка где? В гостиной, где вчера всё и началось, да.

Срываюсь с кровати, накидываю первый попавшийся халат из шкафа и бегу в зал. Нащупываю сумочку, достаю телефон, открываю сообщения и с облегчением выдыхаю, когда вижу:

«Прости, систер, останусь у Аллы. Засиделись, такси уже дорогое. Буду утром».

Слава богу, она ничего не видела. А то пришлось бы потом объяснять, что это было, да как. И краснеть пришлось бы. Притащила к нам в квартиру своего босса и ещё переспала с ним!

Но, к счастью, всё обошлось.

Невольно дёргаю носом, принюхиваюсь.

Чувствую запах еды. Но Иры дома нет, я не готовлю… значит…

Выпрямляюсь и, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть гостя на кухне, направляюсь на запах.

Замираю в дверях, поражённая: Ренат, в одних трусах, пляшет на моей кухне. Он ловко кидает со сковороды на тарелку яичницу, пританцовывает и даже напевает что-то себе под нос.

А как он бёдрами двигает… И поёт ещё!

Внезапно чихаю, и он тут же оборачивается, улыбаясь.

— О, ты проснулась, будь здорова. Садись, завтрак как раз готов.

Я ошеломлённая опускаюсь за стол. Передо мной появляется тарелка с аппетитной яичницей.

Мне кажется, я сплю.

И для меня всё это в новинку. Ни разу за все свои годы я не встречала утро так… С мужчиной на кухне, что готовит мне еду.

— Чем богаты, как говорится. Это единственное, что я умею готовить, — с улыбкой признаётся он, почесав макушку. — А, ещё молоко в микроволновке разогреть могу. Но тебе, думаю, не надо.

— Всё хорошо, — успокаиваю его. — А я думала, ты уже ушёл…

— Не дождёшься, — фыркает он, искоса поглядывая на меня.

Я утыкаюсь носом в тарелку. Пахнет вкусно. Может, даже съедобно?

— А Ира не приходила? — неловко начинаю разговор.

Эй, Кира, соберись! Ну, переспали так переспали, подумаешь. Вчера ты не считала это ошибкой. Да и сегодня так не считаю. Мне понравилось, несмотря на боль. Но он и понятно, жил не тужил, а тут н-на…

— Ира? Нет. Где она, кстати?

— У сестры осталась.

— Хорошо, а то я переживал. Ешь, ешь, а то остынет.

Разговор какой-то неловкий. Я ем, чтобы хоть как-то расслабиться.

— Очень вкусно, — хвалю его еду, искренне удивляясь.

— Получить комплимент от шеф-повара вроде тебя — это почётно, — он садится рядом, ставит перед собой тарелку. И близко так ко мне, что ощущаю весь его жар. И запах, всё ещё не дающий покоя. — Я голоден, как волк. Умеешь ты, Малинка, в мужике зверя пробудить.

Да что ж такое, а!

— Можно перестать меня смущать? — тихонько бормочу себе под нос.

— А мне нравится, — весело отвечает он, издеваясь. — Малинка-а-а, а ты в курсе, что ты вляпалась?

Я поднимаю на него взгляд. Он не ест, а, подперев голову рукой, улыбается и внимательно меня разглядывает. Милый такой… Нет сурового босса. Нет того растерянного мужчины, что чуть не плачет при виде сына.

— Почему?

— Я же говорил, что я не мальчик на одну ночь. Переспали — надо жениться.

— И сколько у тебя жён в гареме? — прищуриваюсь, не скрывая иронии.

Он хитро улыбается.

— Нисколько.

— То есть вот прям ни с кем не спали? — выгибаю бровь. — А Тимур откуда? Аист принёс?

— Раскусила, ладно, — недовольно цокает. — Его матери сделал исключение!

Он задумывается, на секунду становится серьёзнее.

— Ладно, исключений было много. Много-о-о.

— Эй! — шутливо бью его по плечу. — Хватит хвастаться!

Он смеётся, неожиданно подаётся вперёд, разворачивает мой стул к себе. Его ладони мягко ложатся мне на талию, он бережно гладит меня через халат. В груди всё сжимается, дыхание сбивается, а по телу разливается жар.

— Малинка, я серьёзно. Ты мне нравишься.

Теряюсь, не зная, что сказать. Сердце бешено колотится, в голове шумит, а слова будто застряли в горле. Это можно считать маленьким признанием? Алло, Кира, это огромное признание!

Я опускаю взгляд вниз, смущённо веду пальцем по его колену — оно немного волосатое, но волоски довольно мягкие, светлые. О чём я вообще думаю?!

— Ты мне тоже… нравишься… — нерешительно признаюсь, голос дрожит, но я всё-таки решаюсь сказать это вслух.

Я сказала это! Я действительно это сказала! Внутри всё переворачивается, а по кухне снова разносится его искренний, заразительный смех.

Он что, пошутил надо мной? Но, судя по тому, как он берёт меня за подбородок, притягивает к себе и целует — нет, не пошутил. И, кажется, совсем не собирается останавливаться. Мы так увлекаемся друг другом, что перестаём замечать всё вокруг.

Я прихожу в себя только тогда, когда слышу громкое, неловкое:

— Ой.

Ира!

Я резко отрываюсь от Рената, тяжело дышу, перевожу взгляд на дверной проём. Там стоит моя сестрёнка, прикрывает глаза рукой, но видно, что ей ужасно любопытно.

— Я ничего не видела! Я это… пойду часик погуляю! Вам в магазине чего-нибудь надо? Ааа, неважно, занимайтесь своими делами, занимайтесь! — тараторит она и начинает пятиться назад.

— Стой! — останавливаю её, пытаясь взять себя в руки. — Куда собралась? У нас ничего нет здесь! Просто…

— Просто мы обсуждали наши отношения, — вмешивается Ренат, усмехаясь и бросая на меня лукавый взгляд.

Ирочка тут же открывает глаза, подлетает к столу, сияет от радости.

— Да ладно? Вы теперь это?.. — она загадочно трет пальцы друг о друга, изображая тёрку. Господи, эти подростковые сленги…

— Чуть-чуть, — смущённо отвечаю, чувствуя, как щеки заливает румянец.

— Наконец-то! — облегчённо выдыхает она, плюхаясь на стул. — Я уж думала, сама за это дело браться. А вы решительный, Ренат Николаевич!

Она протягивает ему кулачок, и он с улыбкой отбивает его.

— Могу, умею, — с довольным видом отвечает он.

И снова всё превращается в какой-то сговор.

— Так, — решительно встаю. — Садись, ты завтракала?

— Неа, не успела, домой спешила. Но лучше бы не спешила, — с притворной обидой отвечает Ира.

— Я тебе сейчас яичницу пожарю, — меняю тему и заодно отвешиваю её легкий подзатыльник. А нечего тут подтрунивать над сестрой.

Не понимаю, как это происходит, но неловкое утро плавно перетекает в весёлое и непринуждённое. Мы завтракаем втроём, смеёмся, и меня уже почти никто не смущает — ну, разве что чуть-чуть.

А после его ухода начинается настоящий ад… Ира не может замолчать ни на минуту.

— Значит, теперь вы встречаетесь? — тараторит, попутно красив ногти.

— Что-то типа того… — отвечаю, пытаясь скрыть улыбку.

— А когда вы поженитесь, тебе придётся усыновлять Тимура? А я ведь перееду к нему с тобой, да? А у него в квартире сколько комнат? У меня будет своя? — сыплет вопросами сестрёнка, глаза у неё горят от волнения и любопытства.

— Тихо, тихо, не торопись, — останавливаю её словесный поток, стараясь не рассмеяться. — Ишь ты, нос развесила. Делать нечего? Тогда бери тряпку в зубы и вперёд — у нас сегодня уборка по плану.

— Какая ты злюка, я только ногти накрасила! — обижается она, надувая губы, но всё равно уходит. Я на мгновение задумываюсь, не перегнула ли палку, но она только смеётся и поддразнивает меня: — Мне же не придётся звать его папой?

— Иди уже отсюда! — фыркаю, но на душе становится чуть легче.

Чтобы отвлечься, принимаюсь за уборку. Не замечаю, как пролетают полтора часа — движения становятся механическими, мысли путаются. Вдруг раздаётся звонок. На экране — Ренат.

Соскучился, что ли? Сердце невольно замирает. Беру трубку, не раздумывая.

— Хочешь забавную историю? — слышу его знакомую усмешку.

— Конечно, — устраиваюсь поудобнее на кухонном подоконнике, прижимая телефон к уху. И ощущение такие… Будто всё так и было раньше. Как будто мы парочка на расстоянии, вдруг решившая поделиться новостями.

— Приезжаю домой, а у меня вся дверь в тухлых яйцах, представляешь?

— Ого! — выпрямляюсь, удивление проскальзывает в голосе. — А это с чего вдруг?

— Консьержка видео показала. Какой-то мужик пришёл, закидал. Я так понимаю, это Алинин муж был.

— Мстит, что ли? Как-то по-детски, — качаю головой, хотя он этого не видит.

— Видимо, — даже не злится на всю эту ситуацию. — Но бог с ним, мне хуже не сделал, а клинингу только заказ подкинул.

— Наверное, их уже достали проверки, вот он и злится, — сочувственно вздыхаю. — Ещё неизвестно, когда будет суд?

Я знаю, что это дело может затянуться, идти чуть ли не месяц, а то и больше. Но у Рената хороший юрист, а у Лазарева есть деньги, чтобы ускорить процесс.

— Сегодня со мной свяжется Нестеров. Максимально сжимает сроки. Говорит, что, возможно, суд состоится через неделю.

— И через неделю мы сможем забрать Тимура? — в голосе звучит надежда, а на душе становится тепло, будто я собираюсь забрать собственного ребёнка из детского дома.

— Да, уже скоро увидимся. Ладно, Малинка, я пойду клининг вызывать. Целую.

На последнее отвечаю на автомате, не скрывая улыбки:

— И я.

Отключаюсь и, как дурочка, мечтательно улыбаюсь, прижимая телефон к груди.

Ну, капец, кажется, я поплыла от своего начальника…

Глава 41. Ренат

Ренат

— Проходите, проходите, — учтиво приглашаю женщину в тёмном пиджаке и юбке-карандаш. На голове у неё небрежный пучок, на носу огромные очки. Она больше похожа на стандартную злую учительницу, чем на представителя органа опеки.

Она вальяжно проходит внутрь, внимательно осматривает коридор. Делает это с такой тщательностью, будто она та самая раздражающая женщина из телепередачи, что в белых перчатках проверяет отели и рестораны. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не поторопить её, не подстегнуть, но нельзя — слишком многое поставлено на кон.

Это последний этап, чтобы забрать Тимура домой. Дни сменяют друг друга, и прошло уже слишком много времени. Мой сын сидит в детском доме, вдали от меня, уже больше месяца. Мы выиграли суд с Алиной — довольно бодро, без особых проблем. А потом все были в шоке, когда Нестеров вышел из здания суда и озвучил истинную причину, почему Алина не хотела отдавать ребёнка.

До сих пор в голове звучат её слова:

«Родственники осуждать будут».

Вот так вот. Лучше же ребёнка искалеченным видеть! Зато мама и папа не осудят, что ты овца!

В бешенстве тогда был ужасно. Так хотелось навалять и ей, и её муженьку. Нестеров остановил. Сказал, хуже сделаю — ребёнка могут не отдать.

Вот так и терпи всю жизнь! Что не сделай — всё в худшему! А мне побыстрее надо, со стопроцентным успехом.

К счастью, Алина даже апелляцию не подала, за что я ей был благодарен. Ей мой сын не нужен — мотался бы он у них без дела, лишь бы не мешал. А мне он нужен. До боли, до отчаяния.

Всё это время я ездил в детский дом. Уже не притворялся разнорабочим — просто передал директору пачку рыжих купюр, якобы на ремонт классов и спален. Меня мало волновало, куда они пойдут, главное — встречи с Тимуром.

Он сильный мальчик. Каждый раз встречал меня со слезами на глазах, жаловался на плохую еду, но стойко говорил, что будет ждать меня.

И вот я на последнем этапе, почти на грани, жду подписи последнего звена в этой запутанной цепочке — органов опеки. Они проверяют мои условия проживания. Так и хочется крикнуть: чем моя квартира может не понравиться? Тут места жопой жуй. Но нет, всё должно быть по правилам.

Женщина идёт по дому, всё досконально изучает, а я уже начинаю закипать изнутри. Как будто чувствуя это, Малинка берёт меня за руку, переплетает наши пальцы. Я чуть успокаиваюсь, зная, что мне не о чем переживать.

Без Киры я бы, наверное, не справился. Она всегда рядом, поддерживает меня, готовит Тиму гостинцы, когда мы к нему едем. Немного взрывная, но мне это нравится. Я даже специально довожу её до злости, чтобы увидеть, как она сердится — наверное, я энергетический вампир, и мне всё это по душе. Особенно она.

Жаль, что пока мы не можем съехаться, хотя оба уже готовы. Нужно поговорить с Тимуром — мы боимся, как он отреагирует. Вдруг что-то себе напридумает?

Я хочу доверительные отношения со своим мальчиком.

— Хорошо живёте, — хмыкает женщина, направляясь на кухню. Открывает холодильник, проверяет, есть ли еда. Вообще-то, раньше там было пусто, но Малинка закупилась заранее, предвидя такой ход событий. И не зря — инспектор действительно полезла в холодильник.

Мне сейчас еда не нужна — я всё ем у Киры. Она уже шутит, что скоро перестанет меня кормить, потому что я слишком много ем. Но я нервничаю! А чтобы мышцы не ушли, нужен белок, мясо… Вот и

— Горячую воду проверять уж не буду, — чопорно говорит она. Да ради бога, проверяй что хочешь! — Комнату ребёнка покажите.

Веду её за собой, к комнате Тимура, в которой он привык спать. Там всё осталось на своих местах.

— Ковры на плитку купите, скользко. Дети возраста Тимура часто бегают, могут что-то сломать, — замечает она.

— Что-то сломаем, — машинально соглашаюсь, а потом понимаю, что сморозил глупость от нервов. — То есть, ковры постелем. Везде-везде.

Она ничего не отвечает, просто идёт следом. Я показываю ей комнату Тимура, где уже не витает его запах, на полке стоят его любимые машинки, которые он тогда не решился забраться к матери. А на кровати лежит плюшевый медведь. Всё здесь напоминает о нём.

— Вот тут он будет жить, — демонстрирую просторную комнату, понимая, что когда мы съедемся с Малинкой, нам потребуется гнездышко побольше. Вчетвером здесь будет тесновато: одна наша спальня, другая — комната Тимура, проходной зал и крошечная кладовая. С Ирой его не поселишь — она девочка-подросток, скоро пацанов водить начнёт. Даже поцеловаться не смогут, потому что мелкий будет пялиться!

Придётся переезжать, но я к этому морально готов — уже начал присматривать варианты.

Она неожиданно поворачивается, внимательно смотрит на Киру, что ходит за мной хвостиком, будто оберегая и контролируя каждое моё движение.

— А вы кем мальчику приходитесь?

— Уф, я… — Кира теряется, не зная, что ответить, и смущённо опускает глаза.

— Это моя невеста, — выпаливаю, невольно размахивая нашими сцепленными руками, чтобы показать: у нас всё серьёзно! — У них с Тимуром очень хорошие отношения. Как только он переедет к нам, надеюсь, согласится, чтобы мы поженились.

Уверен, в голове Малинки сейчас крутится что-то в стиле: «Ты чё несёшь?».

А мне неважно, что говорить, лишь бы правильно! Дайте мне правильные ответы!

— Да, — поддакивает она, и я чувствую, как её ладонь крепче сжимает мою. — Без Тима свадьбу не сыграем.

— Ладно, — как-то снисходительно говорит сегодняшний испытатель моих нервов, устало улыбаясь. — Вижу, что хорошие, мальчика любите. Условия проживания достойные. Считайте, проверку вы прошли.

— Я могу ехать за Тимуром? — вырывается у меня, голос дрожит от волнения.

— Нет, — смеётся она, и в её смехе слышится доброта. — Мы подготовим финальный пакет документов, и тогда вы сможете его забрать.

— Сколько это займёт?

— Предположительно, десять дней.

Как знал, чёрт возьми!

— А если так? — вытягиваю заранее приготовленную шоколадку, ловко переворачиваю её и демонстрирую спрятанные денежки.

Я столько в жизни взяток не давал, как сейчас, и чувствую себя ужасно неловко.

Она на мгновение теряется, но шоколадку всё же берёт, бросая на меня быстрый взгляд.

— За три дня сделаем.

— Три дня! — радуюсь, не в силах сдержать улыбку. Я наконец-то увижу сына!

Только радость быстро улетучивается, сменяясь мучительным ожиданием.

Первый день тянется бесконечно, словно время нарочно издевается надо мной.

Второй день — адски долгий, я почти не нахожу себе места.

Третий вообще тащится, как черепаха.

Наконец-то звонят из опеки, и мы с Кирой, не скрывая восторга, прыгаем в машину и мчимся за документами. Затем, не теряя ни секунды, едем в детский дом с хорошими новостями.

Я нарушаю несколько правил дорожного движения, впервые позволяя себе не корить за это — ведь сегодня можно всё. Почти всё. Исключения — только те поступки, что могут поставить меня под юридическую угрозу, как отца.

Чёрт, опять эти запреты! Но сегодня они меня не волнуют.

Через сорок минут мы уже у знакомых ворот. Директор даже не спрашивает, что мы здесь делаем, хотя и удивлена, что приехали без предупреждения. Она зовёт Тима из комнаты, выводит его на улицу, и я тут же хватаю сына на руки, весело кружу, не в силах сдержать слёзы радости.

— Тимка-а-а, — тяну, не отпуская его, только крепче прижимаю к себе.

— Пап-пап, дышать тяжко! — выпаливает он, и я тут же прихожу в себя, ослабляю хватку. В ответ получаю звонкий чмок в нос. — Ты приехал! А кушать мне привёз?

— Приехал, — улыбаюсь, чувствуя, как сердце переполняет счастье. — И не просто привёз. А кое-что получше.

Смотрю на него с предвкушением, больше не могу ждать.

— Пора ехать домой, сыночек.

— Домой? — переспрашивает малыш у меня на руках, с надеждой заглядывая мне в глаза. — К тебе?

— К нам, — мягко поправляю его, улыбаясь. — Твоя комната и твоё молоко тебя уже заждались.

Он замирает, и вдруг в его огромных, доверчивых глазах вспыхивают слёзы. Он тут же хмурится, не пытаясь сдержать плач, и крепко обнимает меня за шею, словно боится отпустить.

Я осторожно прижимаю его к себе, ощущая, как его маленькие плечи дрожат от рыданий. Его горячие слёзы быстро пропитывают мою футболку, но я не спешу отстраняться — наоборот, только крепче обнимаю его, медленно поглаживая по спине.

— Всё хорошо, — шепчу ему в макушку, стараясь вложить в голос как можно больше тепла. — Я с тобой, малыш, я никуда не уйду.

Он всхлипывает, утыкается носом мне в шею и, кажется, понемногу успокаивается. Я чувствую, как его дыхание становится ровнее, а маленькие ручки всё так же крепко держат меня, будто боятся, что я исчезну.

— Поехали домой? — тихо спрашиваю я, заглядывая ему в глаза.

Он молча кивает, потом выпрямляется и неуклюже вытирает слёзки ладошками, смущённо пряча взгляд.

— А мама больше не заберёт меня? — неуверенно спрашивает он, но в голосе звучит тревога.

— Нет, — с тёплой улыбкой отвечает Кира, стоящая рядом. — Теперь твой папа — официально твой папа. По всем документам. Никто тебя никуда не заберёт.

Она поддерживающе гладит его по спинке, и я чувствую, как напряжение постепенно уходит. Мы все немного выдыхаем — наконец-то этот кошмар позади, и теперь мы сможем жить без страха.

— Ну, если ты захочешь, я уже и маму нам подобрал, — с улыбкой говорю я, направляясь к выходу. Всё, мне больше не придётся ездить в это адское место.

— Кого? — хмурится мальчик, а Кира вдруг напрягается, в её глазах мелькает недоумение.

— Как насчёт Малинки? — наклоняю голову набок, стараясь выглядеть невинно.

А ведь я тогда не шутил, когда сказал, что она моя будущая невеста. Может, это случится не сейчас, а через пару лет, но… Главное — вовремя показать серьёзность своих намерений.

— Это она с нами жить будет? — вдруг спрашивает Тим, с интересом глядя на меня.

— Да, — отвечаю и чувствую, как внутри всё сжимается от волнения. Честно говоря, я боюсь, что он скажет «нет». Хотя причин для этого не было — они хорошо общаются, мило дурачатся при встрече, у них отличные отношения!

— И готовить нам будет?

После

Потому что путь к сердцу мужчины, даже самого маленького, лежит через желудок.

— Да, — говорю с победной улыбкой.

— И Илиша к нам приедет? — не унимается сын.

— Да, — снова подтверждаю, глядя ему в глаза.

Тим смотрит на меня с хитрым прищуром, будто пытается найти подвох, а потом вдруг широко улыбается и неожиданно рычит:

— Мама Кира мне нр-р-равится! — выдает он, зарычав, словно маленький тигрёнок. Сам удивляется своему поступку и, уже с азартом, повторяет: — Рр-р-р!

Ого, вот это он заговорил!

— Кира! — радостно выкрикивает он её имя, выглядывая у меня из-за плеча. — Ты мне нр-равишься. И папе нр-равишься. Давайте вместе жить?

Малинка театрально закатывает глаза, но в уголках её губ играет нежная улыбка. Она подходит ближе, становится рядом с сыном и, подражая его рычанию, говорит:

— Если ты не пр-ротив, — передразнивает его Малинка, игриво растягивая слова и лукаво прищурившись. — Но папа немного поспешил. Мамой я твоей стану только после свадьбы. А о свадьбе пока рановато думать. Твой папа, между прочим, неотёсанный мужлан, даже предложения руки и сердца мне не сделал.

— В смысле? А при опеке? Я же назвал тебя своей невестой! — возмущённо восклицаю.

Малинка смеётся, наклоняя голову набок, её глаза искрятся озорством:

— И это было предложение?

Я пожимаю плечами, делая вид, что всё под контролем, хотя на самом деле немного смущён:

— Ну да.

Она фыркает, поднимает брови в притворном удивлении:

— Так я не соглашалась!

Я наклоняюсь к ней ближе, понижая голос до заговорщицкого шёпота:

— А кто тебя спрашивать будет? В охапку и в ЗАГС.

Малинка смеётся звонко, отталкивает меня ладонью.

— Ты смотри, как устроился!

— А то ж. А потом поженимся, троих нарожаем, — с напускной бравадой заявляю я, подмигивая.

— Тихо-тихо, разбушевался, — смеётся Малинка, качая головой.

— Сестрёнку хочу, — вдруг заявляет Тимур, глядя на нас с серьёзным видом.

— О, я тоже дочку хочу, — поддерживаю сына, подыгрывая его мечтам.

— Две! — решительно показывает два пальчика Тимур, не уступая.

— Уф-ф, — мысленно представляю, сколько у нас будет детей, сколько попок придётся перемывать, и меня бросает в лёгкую дрожь. — Остановимся на одной, — шучу, чтобы разрядить обстановку.

— А меня кто-нибудь спросил?! — возмущённо восклицает Малинка, театрально закатывая глаза. — Мы только начали встречаться!

Тимур смеётся, а я вместе с ним, чувствуя, как хорошее настроение наполняет меня до краёв.

Только мы переступаем порог ворот, как нас окликает директор, строгий и недовольный:

— Вы куда?! А документы подписать?! Взяли и забрали! Что за молодёжь!

— Ой, — растерянно произношу я, осознавая, что забыл про официальную часть.

Оставляю Тима с Малинкой, а сам бегу в кабинет директора. Быстро ставлю подписи, сердце колотится от нетерпения, и возвращаюсь к своим. И вот, наконец, с облегчением выхожу из здания, ощущая, как огромный груз падает с плеч.

Всё закончилось.

Теперь можно вздохнуть свободно и, наконец, заняться своей семьёй…

Эпилог

Спустя полтора года

— Вы правда хотите развестись? — переспрашивает регистратор, внимательно глядя на Киру. Она сидит в кресле, одной рукой поглаживает свой большой животик и уверенно кивает.

— Да, хочу развод, — спокойно отвечает она, хотя в голосе слышится лёгкая дрожь.

Я чешу висок и многозначительно смотрю на сотрудницу ЗАГСа, напоминая ей, чтобы всё шло по нашему плану.

— Хорошо... — растерянно шепчет женщина, вскидывая руки. Конечно, кто бы не растерялся, когда к нему приходят молодожёны, прожившие в браке всего полгода, и один из них предлагает деньги. Причём не для того, чтобы развести их побыстрее, а наоборот — чтобы она сыграла роль и сделала вид, будто одобряет наш развод.

Как же всё это сложно!

— Сейчас поставим пару печатей, и вы разведены, — говорит она, стараясь держаться невозмутимо. Играет плохо, конечно.

Она действительно ставит какие-то печати на только что распечатанной бумаге и протягивает её Кире. Моя жена внимательно просматривает документ, и я невольно напрягаюсь. Что она там увидела? Неужели поняла, что всё это обман?

— Фух, — облегчённо выдыхает Кира, её плечи расслабляются. — Теперь я свободная женщина, наконец-то.

Так и хочется дать ей по губам, чтобы прекратила этот спектакль, но я сдерживаюсь.

Я-то знаю, что по закону мы всё ещё муж и жена.

А Малинка уже радостно встаёт со стула, довольно поглаживая свой уже почти девятимесячный живот.

Нет, она серьёзно решила, что я перед родами с ней разведусь? Да это даже по закону не так быстро делается!

— Пупсик, теперь мы можем есть мороженое столько, сколько захотим. И никакой МУЖ, — она делает акцент на последнем слове и лукаво смотрит на меня. — Нам не запретит. Пошли, тебе нас ещё домой везти.

Она так забавно идёт к двери, что я невольно улыбаюсь. И остаюсь в кабинете, когда Кира скрывается за дверью, замечаю растерянный взгляд женщины-регистратора.

— Гормоны, — пожимаю плечами, пытаясь объяснить её поведение.

Вот уж ударило ей сегодня с утра стать свободной женщиной. Хотя, если быть честным, предыстория всего этого началась ещё вчера, когда я запретил ей есть мороженое из-за больного горла. А сегодня она вдруг решила, что хочет пожить не замужней женщиной. Но всё равно вместе.

Я спешу за ней, чувствуя, как внутри поднимается лёгкая тревога.

Нет, я знал, что беременные бывают непредсказуемы, но не думал, что настолько!

Когда мы узнали о ребёнке, она сама заговорила о свадьбе. А теперь... Сколько же испытаний выпало на мою долю!

Мы выходим из ЗАГСа и, как ни в чём не, бывало, спускаемся по ступенькам. Я придерживаю её за локоть, но чуть не падаю, когда она вдруг резко останавливается.

Оборачиваюсь, удивлённо выгибаю бровь.

Вижу, как её глаза наполняются слезами, а на лице появляется тревожное осознание.

— Это что же получается... Я теперь разведёнка с ребёнком? — её голос дрожит, в нём слышится страх и растерянность.

— Кирочка, солнышко, — нежно беру её за руки, стараясь успокоить. Господи, помоги мне справиться с этим!

Нет, я знал, что эти девять месяцев будут непростыми, но чтобы настолько...

— Ты не разведёнка, — мягко говорю я, смотря ей в глаза.

— Не разведёнка? — шепчет она с надеждой и испугом, вглядываясь в меня. — Но мы же сейчас развелись...

— Не было развода. Он так быстро не происходит. Я дал ей денег, чтобы она просто сделала вид, что развела нас.

— Правда? — лепечет она, и в этот момент выглядит такой милой и беззащитной, что я снова таю.

Ну какая же у меня красивая жена!

— Правда, — уверенно отвечаю я.

Она облегчённо выдыхает, прикрывая глаза ладонью.

— Слава богу... — шепчет она, и на её

Но тут до неё доходит. Она резко открывает глаза, и взгляд становится жёстким, почти колючим.

— То есть ты меня обманул?

— Ради нашего блага! — оправдываюсь, стараясь говорить мягко.

— Так-то да, но…

Ох уж это «но»…

Я подхожу к бывшей Малининой, теперь уже Лазаревой, обнимаю её за талию, ощущая, как она напряжена.

— Солнышко, когда же ты уже родишь, — улыбаюсь, стараясь разрядить обстановку, но слова вырываются вслух сами собой. Она поджимает губки, и в глазах блестят слёзы — вот-вот расплачется.

— Сама не знаю… Штормит ужасно, я так устала, — едва слышно признаётся она, голос дрожит.

— Это всё потому, что у нас будет девчонка с характером, — пытаюсь подбодрить её, нежно поглаживая по спине.

— Да, — выдыхает она слабо, почти без сил. — Как хорошо, что ты у меня есть… И в узде меня держишь. У меня горлышко болит ужасно, всё из-за этого мороженого.

— Всё ради нас, — шепчу, наклоняюсь ближе и целую её.

Наш поцелуй получается тёплым и долгим. Я чувствую, как она расслабляется в моих объятиях, её руки дрожат, но постепенно успокаиваются. В этот момент весь мир будто исчезает, остаёмся только мы вдвоём.

Класс… Вот бы домой, залюбить свою красавицу.

Неожиданно нас прерывает голос Ириши:

— Вы бы хоть постыдились при людях! Тимур, закрой глаза!

— А я уже всё видел, — хихикает сынок, жуя хот-дог, за которым они только что ходили.

— Сестрёнка, шаурму хочешь?

— Нет, — устало выдыхает Малинка. — Давайте сегодня лучше торт испечём. С макаронами и сосисками.

— Торт? — удивлённо поднимаю бровь и веду жену к машине.

— Макаронный торт, — повторяет она, задумчиво глядя в небо. — С сосиской и…

Пожалуйста, только бы нормальное сочетание!

— И селёдкой, — наконец выдыхает она.

— О, нет! — восклицаем мы втроём в полный голос, пугая Киру.

— Не очень, да? — виновато улыбается она.

— Совсем, систр, — Ириша быстро открывает ей дверь в машину, лишь бы та быстрее села и успокоилась. Но Кира была бы не Кирой, если бы всё так просто закончилось. Она подбегает к Тимуру, заботливо вытирает ему рот салфеткой от кетчупа.

— А что это на тебе за куртка? — снова цепляется. — Опять папа покупал? Вот уж у кого вкус…

— Мам, так ты купила, — выпаливает Тимур. — Вчер-ра.

— Да? Под чем это я была?

— Под гормонами, — смеюсь, подхватываю её под мышки и веду к машине. Надо поскорее довезти её до дома. Там она поест своего проклятого мороженого, а потом охрипнет и, может быть, замолчит. Во идея! План надёжный, как швейцарские часы.

В машине едем домой спокойно. Разговариваем, обсуждаем поступок Малинки, Ириша не упускает случая подшутить. Справедливо шутит, хочу заметить.

Дома я наконец расслабляюсь, плюхаюсь на диван и смахиваю со лба невидимый пот. Этот день ещё не закончился, но я надеюсь, что приключений уже точно не будет.

Стоит только подумать об этом, как мимо проходит Ира с телефоном в руках.

— А можно мне ещё одну татушку хной сделать? — спрашивает, заглядывая в глаза, хитро улыбается. Хорошенькая такая, милая. Вся в сестру пошла. Крутит мной, как хочет!

— Делай, — пожимаю плечами. — Мастер есть, предыдущие получились красиво. В чём проблема?

— Ты как будто матушку не знаешь.

Отмахиваюсь рукой.

— Я договорюсь.

— Ура! — подпрыгивает на месте, обнимает меня за шею и чуть не душит. — Спасибо тебе, папа Ренатик!

И убегает, только пятками сверкая.

— Папа Ренатик, — передразнивает её сын, держа в руках планшет. Играет в какие-то машинки — да и пусть. Что-то я устал, сил ни на что нет.

Прикрываю глаза и улыбаюсь, как дурак.

Зато теперь я не один. В доме всегда весело, суетливо и шумно. С той квартиры даже пришлось съезжать и покупать просторный двухэтажный дом. Теперь у каждого есть свой уголок и даже больше.

— Ренат… — слышу взволнованный голос жены, доносящийся с кухни.

— Да, моя дорогая? — уже натягиваю улыбку, готовясь выполнить все указания своей беременной жены. Устал, но не сломлен.

Осталось совсем чуть-чуть.

Когда там роды? Через неделю?

Но только поворачиваю голову, как вижу, что Кира держится за живот, лицо её бледное, глаза испуганные.

— У меня воды отошли, — шепчет она, задыхаясь.

— Куда отошли? — непонимающе хмурюсь, сердце начинает колотиться чаще.

Воды это кто? Не имя же?

— Я рожаю! — вдруг вопит.

Я резко подпрыгиваю с дивана, не зная, что делать. Блин, Ренат, ты ведь всё продумывал в своей голове, куда делись все планы, а?

— Мы рожаем! — поправляю её, пытаясь улыбнуться, но голос предательски дрожит.

Так, заготовленную фразу вспомнил, а дальше что?

— Сумка! Сумка в роддом! И тебя в машину! Тим на Ире, слушайся её!

Дальше всё как в тумане. Сумка, жена, машина, пробки, нога на педали газа.

Отдаю жену врачам и ещё полдня трусь у заранее оплаченной палаты. Изредка получаю сообщения: то она на мяче скачет, то ещё что-то делает. А я рядышком дышу, волнуюсь, не нахожу себе места, сжимаю в руках телефон, ловлю каждое уведомление.

Я скоро стану папой. Ещё раз. Но на этот раз я услышу первое «агу», увижу первые шаги, не буду спать при первых режущихся зубах. Не самое лучшее время, но в жизни надо попробовать всё.

Кучу нервов, переживаний, тахикардия и вечером у меня рождается дочка…

А меня всё не пускают. На радостях готов выбить дверь в палату, но дочку разбудить боюсь. Она не кричит, значит, спит.

Поэтому терпеливо жду, хожу из стороны в сторону по коридору и пью воду литрами, лишь бы не сорваться и не забухать.

Такое событие! Дочь родилась! Да тут надо обмыть со всеми друзьями!

Но я должен быть разумнее. У меня двое детей дома, которых нужно кормить, обнимать, успокаивать.

Пообещав, что меня пустят на следующий день, я всё же еду домой.

И с утра уже вместе с детьми караулю у палаты. Нас наконец-то запускают, я задариваю жену цветами, вижу её измученное, но выспавшееся лицо и улыбаюсь на фразу:

— Я наконец-то поспала на животе…

— Рад за тебя, — говорю искренне, а сам не могу оторвать взгляда от какой-то странной кроватки. Вижу там своё маленькое чудо. Всё такое… Сморщенное, но милое. Пальчиками своими дрыгает…

— Мы можем подойти? — спрашиваю нерешительно, боясь.

— Можете, — улыбается она устало. Думаю и она сама устала от своей беременности.

Мы все втроём наклоняемся над кроваткой, затаив дыхание.

— Какая красивая, — шепчет Тимур, глаза у него блестят от восторга.

— Вся в Рената пошла, — выпаливает Ира, гордо вскидывая подбородок.

— Как же тебе повезло, что меня перестало плющить на гормонах… — тихонько смеётся Кира, не пропуская шутку своей сестры. — Тебе бы

— Привет, малышка, — шепчу я, не замечая больше ни шума, ни споров вокруг. Осторожно тянусь пальцем к её крошечной ладошке, и она сжимает его своими мягкими пальчиками. В груди разливается тёплая, почти щемящая волна счастья. Моя… Дочка.

— Я буду хорошим папой, — обещаю ей тихо, почти на ухо, будто это самый важный секрет на свете.

В этот момент чувствую, как Тимурка, стоя на стульчике, чтобы взглянуть на сестру, неожиданно обнимает меня.

— Пап, — слышу голос сына, такой родной и уверенный. В момент мне прилетает поцелуй в щёчку и его тёплые, успокаивающие слова: — Ты будешь не просто хорошим. Ты уже самый лучший папа.