Лучшие враги навсегда

Эпилог

Оливия Хейл

Лучшие враги навсегда

Амбициозным женщинам, которые устали от того, что их недооценивают… и которые учатся просить то, чего хотят.

1. Конни

Это идеальная ночь — мартини в руке и множество интересных людей, за которыми можно наблюдать. Одна из немногих вещей, которые мне нравятся в Лас-Вегасе. Сюда съезжаются люди со всех уголков мира. В Нью-Йорке тоже так делают, но люди здесь почему-то другие. Громче, ярче и бесконечно интереснее.

Отель, в котором я живу, несмотря на пять звезд и роскошь, пропитан слабым ароматом дыма. Сомневаюсь, что «Стрип1» когда-нибудь полностью его лишится.

— Желаете что-нибудь выпить? — спрашивает бармен.

Он широко улыбается, перекинув через плечо полотенце и стоя перед полками, доверху заставленными всеми спиртными напитками, известными человечеству.

Красавчик, думаю я.

— Да, спасибо, было бы прекрасно.

Он приступает к работе и достает бутылку джина.

— Наслаждаетесь временем, проведенным в Вегасе?

— Превосходно, будь оно так, — признаюсь я, скрещивая ноги на барном стуле. — Я здесь просто на конференции.

— Как и большинство людей.

Я киваю. Это правда. Съезд не слишком отличается возможностями для ярких бесед, но, тем не менее, здесь должен присутствовать представитель «Контрон». Болтать, улыбаться, пожимать руки и проводить важные встречи за закрытыми дверьми. И учитывая, что Дэвиду Конновану под семьдесят, Алек Коннован — нынешний генеральный директор — слишком занят, а Нейт Коннован находится в Лондоне, эта роль, естественно, досталась мне.

«Констанция Коннован».

Да, даже моя фамилия — отсылка к конгломерату, который семья основала несколько десятилетий назад. Сейчас годовой оборот компании составляет несколько сотен миллионов долларов, а ее диверсифицированные инвестиции охватывают разные отрасли и страны. «Контрон» глубоко запечатлен в моей личности и выгравирован на костях.

— Прошу, — бармен ставит свежий мартини на стойку передо мной и снова улыбается. Флиртует, как и большинства барменов. — Дайте знать, если понадобится что-нибудь еще. Я не сильно занят.

Точно. Определенно флиртует.

— Приму к сведению, — отвечаю я и перекидываю каштановые, с рыжеватым подтоном, волосы через плечо.

Бармен отслеживает это движение.

— Потрясающе, — говорит он с широкой улыбкой.

Мужчина исчезает в дальнем конце бара, чтобы обслужить еще одного гостя, а я снова обращаю внимание на оживленную игру в казино. Судя по всему, в Вегасе также проходит Национальная Конвенция по МарихуанеиЦеремония Вручения Наград за Лучший Джаз. Это делает наблюдение за людьми довольно интригующим.

Но мне пора идти спать. Это был долгий вечер с ужином из трех блюд с руководителями двух других национальных телерадиовещательных корпораций. Завтра запланирован ранний рейс обратно в Нью-Йорк, и меня ждет работа в «Контрон».

Но мартини имеет прекрасный вкус, а по залу прогуливается пара женщин в гигантских боа из перьев, так что, возможно, я смогу остаться еще ненадолго.

Вегас — это незабываемые впечатления, даже за барным стулом. Кроме того, флирт с барменом не повредит. Прошел год с момента расставания, но я еще не приступила к одинокой жизни мечты.

Взгляд останавливается на группе мужчин вдалеке. Все в костюмах, у одного густые темные волосы и великолепный профиль. Его я узнаю где угодно, даже на расстоянии.

Конечно, «Томпсон Интерпрайзес» тоже кого-то отправила на этот съезд. Не говоря уже о том, что вещание — это наше дело, с которым «Контрон» справляется хорошо, и это значительная часть инвестиционного портфеля. Вложения «Томпсон» в сфере телерадиовещания невелики, и в основном расположены на Среднем Западе. Они годами пытались выйти на рынок, но сталкивались с нами на каждом шагу.

Я должна была ожидать, что они кого-нибудь пришлют… Просто не думала, что этим человеком станет сам Габриэль Томпсон.

Я поворачиваюсь, пытаясь закрыть лицо волосами. Дерьмо.

Габриэль всего на два года старше меня, но в семейной компании занимает гораздо более высокое положение. Мне двадцать девять, но два старших братавсе ещесчитают меня ребенком. Это бесит. Еще больше раздражает понимание того, что у Габриэля, похоже, таких проблем нет.

Будучи наследником династии Томпсонов и младшей дочерью в семье Коннованов, мы ходили в одну и ту же подготовительную школу на Манхэттене. Я потеряла его из виду на несколько прекрасных лет во время учебы на бакалавриате, но в итоге мы поступили в один и тот же университет Лиги плюща, оба на первый курс. Я — на юридический факультет.

Одному Богу известно, чем он занимался в годы между учебой.

Все годы он был раздражающе самодоволен и дерзок. Популярен, хорош в спорте и поддерживал удовлетворительные оценки, не прилагая особых усилий. У каждого бывает неловкая фаза, кроме Габриэля, видимо.

Я никогда не видела мира, в котором «Томпсон» не произносилось бы без раздражения. Обе компании были основаны примерно в одно и то же время лидерами, агрессивными в деловой практике и имеющими долгую историю использования одних и тех же возможностей. С тех пор «Контрон» и «Томпсон Интерпрайзес» являются соперниками.

И с самого рождения Габриэль Томпсон был моим.

Я делаю большой глоток мартини. Это последний стакан, и мне придется попрощаться со всеми планами флирта, если хочу добраться до комнаты целой и невредимой. Меньше всего в этой поездке хочется, чтобы он меня заметил.

Но я допиваю лишь половину напитка, как рядом раздается навязчиво знакомый голос:

— Ну, разве это не сюрприз? Не знал, что ты в городе.

Я достаю из мартини кусочек оливки и поворачиваюсь к нему.

— Как досадно, — отвечаю я и кладу оливку в рот, медленно прожевывая. — Представь, как весело нам было бы вместе.

Его темные брови приподнимаются от откровенного сарказма в моем голосе. Знаю, он вернет его мгновенно. Как всегда и делает.

— Вместо этого я вижу, как ты целуешься с оливкой, — говорит он.

Голос глубокий и собранный.

Габриэль почти никогда не раздражается, что бы я ни делала.

Он тот, кто всегда умудряется вывести меня из себя.

Я жую медленно.

— И все равно целуюсь лучше тебя, — отвечаю я.

В его глазах мелькает приятное удивление. Я никогда не упоминаю тот вечер в университете пять лет назад. Обычно стараюсь даже не думать о произошедшем.

Но именно это сейчас и делаю, пытаясь вывести его из себя. Не следовало пить третий стакан.

— Интересно, — говорит Габриэль. — Сегодня ты на тропе войны. Раздражена, Конни? Не заключила те сделки, которые хотела?

— Спасибо за беспокойство, но дни здесь прошли превосходно.

Он кивает, похлопывая по барному стулу рядом с моим.

— Полагаю, ты никого не ждешь.

— Ошибаешься, — говорю я.

Он все равно садится, вероятно, распознав мою ложь.

— Не видела тебя на съезде.

— Я был занят разговорами с людьми на первом этаже.

Он сплетает пальцы на барной стойке. Плечи Габриэля широкие, а пиджак задирается, обнажая белоснежные рукава рубашки.

— А ты заключала вообще сделки? — спрашивает он. — Потому что я думаю, что встретился с каждым поставщиком за последние три дня.

— И думаешь, что я нет?

— Никто не упомянул «Контрон».

— Конечно, нет. Не во время встречи стобой, — я поворачиваюсь к Габриэлю, ловя раздражающе-насмешливый взгляд. — Вещание – наше.

Он цокает.

— Это свободная страна, Конни.

— Да, что даетсвободубыть тяжеловесом в национальном вещании.

— Тебе всегда удавалось искажать логику.

— А тебе нет? — спрашиваю я. — Инсценировка суда в прошлом году в классе Донована.

Он ухмыляется. Эти белые зубы и покрытая щетиной челюсть. С годами Габриэль стал только красивее. Можно с уверенностью сказать, что этот ублюдок никогда не попадет в неловкую фазу. У него ее нет.

— Я выиграл дело честно и справедливо, — говорит он.

Я сжимаю стакан, после чего отпускаю его.

— Больно? — спрашивает Габриэль.

— Это было давно.

— Ты та, кто поднял тему.

Слова «пошел к черту» крутятся на языке. Он настолько близко, что я могу попробовать его на вкус, но знаю, что, если озвучу мысли, Габриэль одержит верх. А это именно то, чего он хочет.

Вместо этого я окликаю бармена. Он приближается, бросая не очень дружелюбный взгляд на мужчину, сидящего рядом со мной.

— Можно еще мартини, пожалуйста? — спрашиваю я и улыбаюсь своей самой широкой улыбкой.

— И стакан бурбона, — говорит Габриэль.

— Не стесняйтесь долго выполнять его заказ, — ласково говорю я. — И, чтобы вы знали, мы не пара.

Бармен усмехается. Если он растерян, то отлично умеет это скрывать.

— Ну ладно. Мартини и бурбон в пути.

В тот момент, когда бармен уходит, Габриэль ухмыляется.

— Очень ловко.

— Спасибо, — говорю я. — Я пришла в бар первой, и ты меня не прогонишь.

— Кто сказал, что я пытался?

Я смотрю на мужчину краем глаза. Он ловит это и улыбается, насмешливое признаваясь:

— Может быть, пытался.

— Ты всегда так делаешь.

— Ну, я явно мешаю тебе попытаться наладить отношения с барменом из Вегаса. Огромное достижение, не так ли, Конни?

Я заставляю себя сосчитать до трех.

— Как будто ты не спал с барменшами, или танцорами, или с кем-то еще хуже.

Он кивает, но не соглашается. Скорее всего, ожидал такого ответа. В отчаянии я сильнее сжимаю стакан. Не нужно позволять ему так со мной обращаться.

— Так ты и правда.. — спокойно говорит он. — Интересно.

Бармен ставит перед Габриэлем бурбон, и тот тянется к нему, поворачивая стакан. Я смотрю прямо перед собой. Ребячество? Возможно. Но, черт возьми, я наслаждалась вечером до его появления. Мужчине не удастся меня прогнать, особенно тогда, когда я знаю, что Габриэль запишет это в качестве победы.

— Презентация «Арквэйв» прошла ужасно, — говорит он.

— Ужасно, — соглашаюсь я. — Компания не протянет и года.

— Очевидно.

— Думаешь сделать предложение? — спрашиваю я.

Уголок его рта приподнимается.

— Знаешь же, если и так, я тебе не скажу.

— Значит да.

— Не да и не нет.

— Точно, — говорю я. — Вещание наше все.

Габриэль кивает, и снова это насмешливое движение, потому что на самом деле он не согласен. Как бы говорит:да да, это твое мнение.

— Возобновляемая энергия — наша. Так что, инвестируешь в «Ви Солар Тех»?

— Это свободная страна, — говорю я.

Сделка была закрыта всего две недели назад, и брат постарался сохранить это в тайне. Ему не понравится, что «Томпсон Интерпрайзес» уже знает об этом.

Габриэль фыркает.

— Ты пьешь мартини. Надеешься избавиться от меня?

— Мне все равно, уйдешь ты или останешься, — говорю я.

Я запускаю руку в волосы. Концы спутались после долгого дня, а поясница болит от многочасовой ходьбы на каблуках.

Было бы здорово пойти спать. Но я Коннован. И никогда не признала бы поражение перед человеком напротив.

— Знаешь, у нас давно не было настолько настоящего разговора, — говорит Габриэль и делает большой глоток бурбона. — Я скучал по твоей язвительности, принцесса.

Мой глаз дергается. Ненавижу это прозвище, о чем он прекрасно знает.

Но заставляю себя расслабиться, и на лице появляется самая неискренняя улыбка, которую я только могу изобразить.

— А я скучала по твоему высокомерию, — говорю ему. — Ты так хорош в… сверхкомпенсации.

На его лице появляется саркастическая улыбка..

— Мило.

— Спасибо.

— Так в чем настоящая причина, по которой ты пьешь? Не смогла заставить папочку гордиться деловой сделкой, которую он хотел, чтобы ты заключила на съезде?

Я разглядываю бутылку рома «Малибу» на полке, чтобы не смотреть на него.

— Может быть, я праздную, — говорю я. — Если ты здесь, не делая то же самое, а раздражаешь меня, думаю, это ты провалил миссию. Зачем тебя отправили в Вегас, Габриэль?

Его рот растягивается в улыбке.

— Знаешь же, я не могу сказать.

— Тогда, представь себе, я делаю то же самое.

Габриэль наклоняет голову. Что-то горит в его глазах. Конкуренция, высокомерие, желание меня разозлить, заставить огрызнуться…

— Еще по стаканчику? — спрашивает мужчина насмешливым голосом.

Он ожидает, что я скажу нет. Извинюсь, бросив прощальный выстрел и прокрадусь обратно в комнату, поджав хвост.

Сдаться будет лучшим вариантом. Более безопасным. Но это последнее, чему меня учили.

Я подношу напиток к его.

— С удовольствием.

Тон говорит сам за себя.

Бармен наливает еще порцию и оставляет на стойке небольшую миску с орехами. Не уверена, является ли это признаком того, что он думает, словно я выпила напитки быстрее, чем он бы рекомендовал, но не трогаю орехи. Аналогично поступает и Габриэль.

Напряжение настолько сильное, что болят плечи. Один неверный шаг, и он набросится. Я знаю это. Поскольку сама никогда не упустила бы шанс сделать то же самое.

— Итак, — говорит он, понижая голос. — Пить в одиночку, а потом трахаться с барменом. Это и есть твое определение праздника?

— Ну, это определенно лучше, чем разговаривать с тобой, — мой голос болезненно сладок, и его челюсть напрягается. Габриэлю не нравится, когда я говорю таким тоном.

Отлично.

— Если хочешь, чтобы я ушел, то все, что нужно сделать, это попросить.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Никогда.

Его рот растягивается в улыбке.

— Предсказуемо. Я и не ожидал чего-то меньшего.

Голова начинает мутнеть, когда я поворачиваю ее в сторону мужчины. Знаю, следует притормозить. Судя по румянцу, омрачающему его высокие скулы, бурбон не первый за вечер. Где бы он ни был ранее, Габриэль тоже пил.

Опасно, предупреждает голос внутри. Ничто из сказанного ранее не является безопасным. Внутри организации «Томпсон» все может и будет использовано против меня.

— Я видела статью в «Нью-Йорк Глоуб», — говорю я.

Он полностью поворачивается. Пиджак расстегнут, как и верхняя пуговица белоснежной рубашки, из-под которой видны волосы на груди.

— Не могу дождаться, чтобы услышать, что ты думаешь.

— Отлично выполнено, — говорю я. — Написано, несомненно, хорошо, хотя это скорее заслуга журналиста, нежели твоя.

— Естественно, — говорит Габриэль. — И когда выйдет твое интервью?

— Очень смешно.

Он усмехается.

— К тебе тоже приставал Гудрич из Национальной Ассоциации?

Я закатываю глаза.

— Да.

— Мужик отправил моему помощнику столько сообщений, что его можно было принять за любовника.

— Как ты от него избавился? — спрашиваю я.

— Ну, сказал, что достану ему приглашение на одну из летних вечеринок в Оук-Хилл.

Мои глаза расширяются от удивления. Оук-Хилл — поместье семьи Томпсон в Коннектикуте. Оно принадлежит семье уже почти столетие, которая известна тем, что проводит там выездные мероприятия компаний, семейные встречи и встречи с инвесторами.

— И он поверил в то, что ты действительно это сделаешь? — спрашиваю я.

Рот Габриэля растягивается в улыбке.

— Поверил.

Я смеюсь. В голове легко.

— Отлично сыграно.

— Это настоящий комплимент?

— Не привыкай, — говорю я и поднимаю стакан.

Габриэль смотрит на него темными глазами.

— За что пьем?

— За соперничество длиною в жизнь, — говорю я. — Пусть ты всегда подталкиваешь меня стать намного лучше.

Мужчина поднимает стакан.

— За соперничество, — соглашается он, глядя на меня, — и за мою неизбежную победу.

2. Конни

Я открываю глаза, кажущиеся склеенными, покрытыми коркой, словно заснула, не смыв макияж. Такого не происходило уже много лет.

Я поворачиваю голову на пушистой гостиничной подушке, моментально охваченная головной болью. Она стучит внутри черепа, словно кто-то, пытающийся выломать запертую дверь.

Дерьмо.

Я лежу совершенно неподвижно и провожу руками по лицу, останавливаясь, чтобы помассировать виски. Боже, я слишком много выпила прошлой ночью. Закрадывается подозрение, что знала это, напиваясь, и все же не остановилась. Такого не случалось уже много лет.

Тело ощущается тяжелым от похмелья и недостатка сна. Тот тип усталости, из-за которого мышцы болят, а суставы ноют, словно после тренировки.

Если бы только это было причиной.

Я сажусь и осматриваю номер. Здесь светло, шторы раздвинуты, освещая бежевые стены и плюшевый ковер.

Но тут взгляд цепляется за дверь в ванную. Двери, находящейся справа. А моя была слева. Разве нет? А чемодан я хранила на дубовой подставке в углу…

Его нет. Подставка для багажа пуста.

Я не в своем номере.

— Черт, — бормочу я.

Должно быть, это его комната. Габриэля.

Воспоминания возвращаются. Перепалка в баре отеля. Мы слишком много выпили, и тогда я бросила Габриэлю вызов — сыграть в покер. После чего исчезла в казино вместе с ним.

Я заглядываю под роскошное одеяло. На мне белье. Бюстгальтер и трусики, но больше ничего. Коктейльное платье пропало.

Дерьмо. Дерьмо!

Я не спала с ним. Неужели была настолько пьяна, чтобы сделать это и забыть? Нет. Никогда, даже в пьяном состоянии. Я уже спала с ним ранее… и даже если всего раз, это не то, что я могла бы забыть.

Целую минуту я лежу в полной тишине, но ничего не слышу из остальной части люксового номера. Ни звука. А другая сторона кровати идеально заправлена.

Значит, его здесь нет.

Я выскальзываю из кровати и нахожу на прикроватной тумбочке большой стакан воды и пачку аспирина. В желудке возникает ощущение тяжести, не имеющее ничего общего с похмельем. Должно быть, он оставил это.

Как я смогу такое пережить?

Телефон лежит рядом, заряжается. Неужели это сделала я? Пожалуйста, будь оно так. Я не смогу вынести эту самодовольную, высокомерную улыбку, если он станет надо мной насмехаться.Ты точно не сможешь справиться с алкоголем.

Что мы, собственно, сделали? Выпили слишком много, да. Разговаривали, и я помню то тяжелое ощущение нервозности, предвкушения, которое всегда возникает, когда нахожусь рядом с ним.

Следует быть осторожной со словами, но я хочу победить, поскольку все наши взаимодействия за последние несколько лет, пусть и краткие, были наполнены соперничеством.

Я разблокирую телефон. На экране появляется множество встревоженных сообщений от помощника. Я пропустила рейс.

Вот же черт.

Теперь тошнота кажется реальной и сильной. Не могу поверить, что поставила себя в такое положение. Ненависть пронизывает меня, и большая ее часть направлена не на Габриэля.

Я нахожу коктейльное платье, брошенное на спинку дивана, и надеваю. Оно помято, а ноги протестуют, когда я надеваю на них туфли-лодочки.

Зеркало показывает все, что мне нужно знать о состоянии макияжа. Я захожу в ванную, заметно пустую и без каких-либоеговещей, и оттираю тушь под глазами. Не могу же я идти по коридору к своему номеру в таком виде.

Пока я умываюсь, возвращается еще больше воспоминаний.

Шоты в баре «Белладжио». Какое-то пари, соревнование, кто лучше играет в покер. Кто победит.

Еще больше выпивки. Клуб, пульсирующая музыка.

А потом…

Мы не могли. Я никогда бы не…

Ни за что не свете.

Но воспоминания ясны, даже несмотря на похмельное оцепенение.

Габриэль стоит возле часовни в Лас-Вегасе, его глаза горят, а волосы развеваются на ветру.

— Спорим, не сможешь, принцесса.

— Черт, — снова шепчу я.

Это действительно произошло.

Я вышла замуж за Габриэля Томпсона в Лас-Вегасе.

Из всех глупых, бессмысленных и необдуманных идей эта превосходит все. Как я могла быть настолько безрассудной?

Алкоголь, думаю я. Это единственное объяснение. Произошедшее не только глупо, но и чревато последствиями, и мы оба это понимаем. Может быть, поэтому Габриэля здесь нет. Он, вероятно, прямо сейчас встречается с адвокатом по разводам.

Я перестаю умывать лицо холодной водой и встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале. Выгляжу так же ужасно, как себя и ощущаю.

Если только это не было его планом.

Какой-то гнусной стратегией. Но зачем? У нас нет брачного договора, и хотя я имею долю в «Контрон»… у него есть доля в «Томпсон Интерпрайзес».

Какова бы ни была причина, единственное, что я знаю, — это то, что нужно все отменить. Прямо сейчас. Немедленно.

Я вытираю руки и, шатаясь, выбираюсь из огромной мраморной ванной. Сумочка лежит на журнальном столике, рядом с фатой, прикрепленной к ободку.

Я оставляю фату и хватаю сумочку.

Именно тогда слышу характерный звук ключа-карты, поднесенной к двери номера. Щелчок, и дверь в номер распахивается.

Паника подступает к горлу. В сочетании с похмельем, это не очень хороший коктейль, поэтому я держусь за спинку дивана, чтобы успокоить желудок.

Входит Габриэль.

На нем брюки и пиджак, из-под которого виднеется воротник рубашки. В руке чемодан.

Он останавливается, замечая меня. На секунду на лице отражается удивление. Но затем оно превращается в самодовольное, высокомерное выражение, которое я знаю и ненавижу.

— Конни, — говорит он.

Я скрещиваю руки на груди.

— Габриэль.

— Приятно знать, что ты наконец вернулась в мир живых. Как голова?

— У нас нет на это времени, — говорю я. — Что произошло прошлой ночью?

Он проводит рукой по волосам.

— Похоже, мы оба слишком много выпили.

— «Слишком много» — совершенно неадекватное описание, — яростно говорю я. — Что, черт возьми, мы будем с этим делать?

Его рот растягивается в саркастической улыбке.

— Что, не хочешь жить долго и счастливо?

— Будь серьезен.

— Ауч, — говорит он, потирая грудь. — Не волнуйся. У меня есть все документы.

— Документы?

— Свидетельство о браке, — спокойно отвечает он.

Слишком спокойно. Я чувствую себя пойманной в ловушку, которую сама же и создала, а голова все еще болит.

Он прислоняется к стене и смотрит на меня так, словно видит все и даже больше, написанное на лице без макияжа. И Боже, волосы. У меня не было времени их уложить.

— Не может быть, — говорю я.

— Ну, это так.

— Нужно подать заявление на аннулирование брака. Немедленно.

— Возможно, — говорит он.

— Возможно? — страхи, преследовавшие меня ранее, возвращаются.

Неужели Габриэль каким-то образом все это спланировал?

— Да, возможно, — повторяет он. Должно быть, Габриэль принял душ, поскольку темные волосы выглядят немного влажными. Боже. Он принимал душздесь? Пока я спала? — В Неваде аннулировать брак не так-то просто.

— Они должны это сделать, — говорю я. — Сколько людей постоянно женятся в этом городе? Помни Росса и Рэйчел.

Его брови поднимаются.

— Из телешоу?

— Нет, из юридического факультета. Да, из телешоу!

Я начинаю ходить взад-вперед за диваном, прежде чем остановиться.

Дыши.

Вдох и выдох.

Возьми себя в руки.

Не показывай слабости.

Но уже слишком поздно, и его рот снова изгибается в раздражающей полуулыбке.

— Перестань делать вид, что тебе это нравится, — говорю я.

Следы веселья на его лице исчезают.

— О, уверяю, это не так, — говорит он. — Но у меня было на несколько часов больше, чтобы все обдумать, нежели у тебя.

— Спасибо, что разбудил, кстати.

— Я не твоя фрейлина2, принцесса, — говорит он, и слова звучат резче, недели все, произнесенное Габриэлем ранее.

Я делаю глубокий вдох и бросаю взгляд на кровать.

— Слава Богу, у нас не было секса. Где ты…

— Я спал на диване.

— О. Хорошо.

— Ага.

— Так что, ты уже изучил вопрос об аннулировании брака? — спрашиваю я. — Мне понадобится копия свидетельства о браке и любые другиедокументы, которые, как заверяешь, у тебя есть.

— Не доверяешь?

— Ни на секунду.

— Умная девочка, — говорит Габриэль, отталкиваясь от стены. — Попрошу помощника прислать тебе сегодня копии всего необходимого.

— Нет. Не хочу вовлекать в эту трагедию больше людей, чем необходимо.

Его глаза вспыхивают.

— Не думаешь, что я держу своих людей в ежовых рукавицах?

— Может быть, так оно и есть, — говорю я. — Но не хочу рисковать репутацией из-за твоих навыков суждения о людях.

— Хорошо, — цедит он сквозь зубы. — Я сам пришлю их. Дай свои контактные данные.

Я протягиваю ему одну из визитных карточек «Контрон» с золотыми ламинированный краями. Габриэль держит ее двумя пальцами с хмурым видом, словно та может его укусить.

— Немного безвкусно.

Я игнорирую колкость.

— Нужно разобраться со всем произошедшим тихо.

— Хочешь сказать, этонедолжно сверкать на первых страницах каждой газеты Нью-Йорка? — спрашивает Габриэль. — Конечно, нам нужно решить эту проблему тихо. Если получится.

Мои глаза расширяются.

— Конечнополучится.

Он отвадит рукав пиджака и смотрит на толстые часы на запястье.

— Мне пора, запланированы встречи в Нью-Йорке.

— Это еще не конец, — говорю я. — Я поручу команде подготовить документы для аннулирования брака. Мы должны решить эту проблему к концу недели.

Он бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Не вовлекай больше людей, чем необходимо, принцесса. Я не доверяю твоим навыкам суждения о людях.

— Это ты встречался с той девушкой из женского общежития, — говорю я.

Это удар ниже пояса, и, возможно, он показывает, насколько меня интересовали его любовные похождения в университете, но я слишком измотана, чтобы размышлять об этом.

Его глаза сужаются.

— И ты годами встречалась с тряпкой. Думаю, это хуже характеризует твои вкусы.

— Давай не будем об этом, — я поднимаю руки в знак капитуляции. — Я все улажу и пришлю тебе документ, где останется только поставить подпись.

— Правильно, — говорит он. — Звучит заманчиво. Ты теперь еще и моя помощница, помимо жены?

Это слово вызывает ужасную панику, и я не могу скрыть отвращение на лице.

Он мрачно усмехается.

— Ага. Так я и думал. Тогда поговорим позже, — он хватает чемодан и поворачивается к двери, но замирает, держась за ручку. — Ах да, номер оплачен до 16:00. Все мое — твое, ну ты понимаешь.

С этими напутственными словами он исчезает в коридоре, унося с собой свидетельство о браке и мой душевный покой.

Я опускаюсь на мягкий диван и закрываю лицо ладонями. Из всех безрассудных идей, которым я когда-либо поддавалась, из всех детских игр, на которые осмеливалась, и соревнований, в которых стремилась победить, это, должно быть, самое худшее.

Семья никогда не должна узнать об этом. Они не простят меня.

Не знаю, смогу ли простить себя.

3. Габриэль

Этот день — абсолютный кошмар. Едва полдень, а значит, впереди слишком много времени, чтобы все стало еще хуже.

Я изучаю квартальные отчеты «Томпсон». Они неплохи. Не так хороши, как хотелось бы, но, учитывая состояние экономики, вполне приемлемы.

Отец вряд ли будет впечатлен. Он редко бывает таким, и я давно понял, что делать что-либо в надежде произвести на кого-то впечатление — пустая трата времени.

Так что это разочаровывает. Но не меньше, чем информация, которую я нашел об аннулировании браков в Лас-Вегасе. Я пришел в офис в 6 утра — богомерзкий ранний час — поскольку спать было невозможно. Но исследования, которые я провел утром, ни к чему не привели, а звонки различным экспертам оказались еще менее полезными.

Я также провел вчерашнее утро в Вегасе, пытаясь во всем разобраться, пока Конни спала.

— Сожаления, — сказал мне клерк3, — не редкость, но аннулирование брака нуждается в строгом соблюдении законодательных требований.

Я открываю электронные письма и нахожу ответ, которого долго ждал. Не питаю большие надежды, но те слабые, что у меня были, умирают, когда я читаю: «Аннулирование брака требует времени. Требует усилий. И оно так же общедоступно, как и свидетельства о браке.»

Я провожу рукой по лицу. Черт. В тот вечер за меня говорил бурбон, когда согласился на ее мимолетную шутку о свадьбе в Вегасе. Остальное туманно, но хотелось бы, чтобы оно было еще более туманным, а я мог забыть счастливый смех Конни, когда мы вошли в маленькую, освещенную неоном часовню.

Она выглядела так великолепно.

Но это не имеет значения. Единственное, что сейчас важно — выбраться из этого беспорядка, но я быстро понимаю, что возможности ограничены, если мы хотим избежать еще большего хаоса.

В дверь стучат, и через секунду в кабинет заходит мой помощник.

— Готовы к дебрифингу4? — спрашивает он.

Я жестом приглашаю его войти. Дэррилу около двадцати, у него темно-каштановые волосы и смуглая кожа. Лучший помощник, который у меня когда-либо был.

Он садится за стол напротив меня и поправляет дизайнерские очки.

— Как вы и просили, я связался с адвокатами по бракоразводным процессам. Тихо.

— Хорошо.

— Никому не говорил, от чьего имени обращаюсь. Фрэнсис Килберн ответил, что будет готов встретиться с моим анонимным боссом, когда график станет свободнее. Это может занять несколько недель.

Я потираю челюсть.

— Несколько недель?

— Да, — говорит Дэррил.

Я понимаю. Фрэнсис — лучший адвокат по разводам в городе. Для того, чтобы он просто рассмотрел анонимного клиента, Дэррил, должно быть, приложил много усилий.

— Хорошо. Аннулирование?

— Получаю те же результаты, что и вы, — говорит он. — К сожалению.

Я тяжело вздыхаю. Я сам учился на юридическом факультете, и хотя, конечно, не специализировался на семейном праве, знаю достаточно. Придется представить веские аргументы… Но, что еще хуже, дело станет достоянием общественности.

Чертовски неловко.

— Что еще?

Дэррил задумчиво постукивает ручкой по блокноту.

— Должны ли мы предпринять шаги для защиты ваших активов?

Я расправляю плечи, пытаясь ослабить напряжение. Конечно, должны. Если семья узнает об этом — о том, что я женился за Коннован без железного брачного договора, — я никогда больше не смогу появиться в Оук-Хилле.

«Ужасно» — недостаточно сильное слово, чтобы описать то, как все может обернуться.

— Да, — говорю я. — Назначь на завтра совместную встречу с адвокатом и бухгалтером.

— Будет сделано, — отвечает Дэррил, делая несколько записей в блокноте, но не спеша уходить. — У вас встреча в 14:00 с новыми разработчиками.

Я киваю.

— Отмени машину. Я бы предпочел пройтись.

Свежий воздух может помочь справиться с головной болью, вызванной недостатком сна.

— Готово, — говорит он. — У вас сегодня благотворительный ужин. Оставить или отменить?

— Оставь. Необходимо поддерживать видимость. Следи за газетами, включая те, что издаются в Неваде.

Свидетельства о браке являются общедоступными документами. Закрадывается подозрение, что есть люди, которые тратят время на изучение записей в поисках знаменитостей, чтобы впоследствие растиражировать их. Если повезет, никто из журналистов не узнает наших имен. На самом деле мы интересны лишь небольшому сегменту читателей, и, вероятно, тем, кто любит читать деловые журналы, а не желтую прессу.

— Готово, — снова говорит Дэррил.

Он встает со стула, но останавливается за ним, окидывая меня долгим, изучающим взглядом.

Я, должно быть, выгляжу ужасно. Ночь в Вегасе, и ни минуты отдыха.

— Что?

— Ничего, — говорит он, но в глазах мелькает насмешливый блеск. — Просто интересно, стоит ли поздравлять с тем, что вы стали женатым человеком.

— Уйди, — произношу я без какой-либо угрозы.

Улыбка Дэррила становится шире, и он покидает кабинет, громко стуча каблуками лоферов по паркетному полу.

Оказалось, все именно так, как я и ожидал. Аннулирование брака несет в себе риск превратиться в публичное зрелище.

Не говоря уже о том, что именно Конни предложила свадьбу в Вегасе. Был ли это какой-то план?

Возможно, придумать это помогла ее семья. А за всем стоит старший брат, Алек Коннован. Опираясь на то, что я слышал, новый генеральный директор «Контрон» — безжалостно расчетливый человек.

Часть меня отказывается верить в то, что Конни способна на такое. Другая, в свою очередь, знает, насколько глупа эта мысль.

Вскоре я покидаю офис. Есть работа, которую нужно сделать, но мне необходим весенний воздух и долгая прогулка по центру города на встречу. Поездка в лифте оказывается удушающей, и я быстро шагаю по вестибюлю, постепенно погружаясь в полуденный свет и гул Нью-Йорка, окруженного звуками мегаполиса.

Желтое такси громко сигналит, турист с развернутой картой останавливается посреди тротуара, а женщина в деловом костюме громко разговаривает по телефону.

Люблю все это.

Я засовываю руки в карманы и шагаю вперед, но едва успеваю пройти несколько футов, как кто-то бросается ко мне с тележкой с хот-догами. Это девушка, каштановые с явной рыжиной волосы наполовину спрятаны под кепкой Янкиз, а кроссовки и пальто, одетые на ней, кажутся слишком теплым для весенней погоды.

— Габриэль, — говорит она.

Я долго смотрю на незнакомку.

— Конни?

— Шшш!

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Нам нужно поговорить, — говорит Конни, жестом предлагая продолжить двигаться дальше.

— Ты ждала меня возле офиса?

— Все может быть. Сейчас это не важно.

Несмотря на весь беспорядок, меня забавляет происходящее.

— Ты могла просто позвонить. Я дал визитку, ожидая, что ты поставишь ее в рамку в качестве реликвии. Используй ее.

— На ней только адрес электронной почты и, как я полагаю, номер телефона твоего помощника, — возражает она, натягивая кепку еще сильнее на лицо. — Я не буду связываться с «Томпсон Интерпрайзес» по этому поводу. Все слишком деликатно.

— Тебе следовало надеть плащ, — говорю я, — и держать перед лицом большую газету.

— Да ну, — говорит она. — Это любительский уровень.

— Часто маскируешься, да? — спрашиваю я, глядя на отсутствие макияжа и бледную кожу.

Она не похожа на ту отполированную, изысканную версию Конни, которую я знал все эти годы.

Конни игнорирует меня.

— Ну давай же. Пошли быстрее, я хочу выбраться из делового района.

— Это примерно… еще семнадцать кварталов.

— Тогда отойти подальше от твоего офиса, — она поглядывает на меня краем глаза. Прядь волос запуталась под козырьком кепки, образуя небольшую петлю. — Мне нужна копия свидетельства о браке.

— Не было времени ее отправить.

— Прошло уже больше суток с тех пор, как мы разговаривали. В Вегасе.

Да, и это один из самых напряженных моментов в моей жизни. Хотя я не говорю этого вслух. Просто улыбаюсь ей.

— Не знай я тебя лучше, подумал бы, что пытаешься от меня избавиться.

Она закатывает глаза.

— Будь серьезен.

— Сегодня отправлю тебе копию по электронной почте.

— Хорошо, — сдержанно говорит Конни. Что контрастирует с разочарованием, плещущимся в ее глазах. — Я изучала вопрос об аннулировании брака…

— Я тоже.

— И утром разговаривала со специалистом из Невады…

— Я тоже.

— Потрясающе, — говорит она с кислой интонацией в голосе. — Получается, ты знаешь то же, что и я.

— Зависит от того, что именно ты знаешь.

Мы останавливаемся на красном сигнале светофора, мимо стремительно проносятся автомобили. Конни полностью поворачивается ко мне, скрещивая руки на груди. Гигантское пальто полностью скрывает ее фигуру.Оно и к лучшему, думаю я. В платьях она куда опаснее.

— Знаю, — говорит она, — аннулирование брака — дело непростое. Необходимо предоставить доказательства того, что брак недействителен и никогда не должен был заключаться.

— Да. Мы не кровные родственники. Ни один из нас не несовершеннолетний, — я смотрю на нее сверху вниз, приподнимая бровь. — И, полагаю, ты не замужем?

— Конечно, нет.

— Ну, стоило убедиться, — говорю я. — Может быть, ты часто устраиваешь такие вот вегасские авантюры.

Ее глаза сужаются, полные раздражения, которое я так люблю вызывать. Она гордится способностью держать все под контролем. Я видел это снова и снова, в школе, в университете, на мероприятиях. Конни хочет все делатьправильно. Эдакая типичная «хорошая девочка».

Только она «хорошая девочка с зубами», и мне всегда нравилось заставлять ее кусаться.

— Я бы никогда не сделала что-то настолько глупое, — говорит она, — если бы ты не предложил.

Загорается зеленым, и мы продолжаем идти бок о бок по Пятой авеню. Я в костюме, а Конни в маскировке, которая делает ее еще более заметной, одетая по-зимнему в один из самых жарких весенних дней.

— Предложил? — переспрашиваю я. — Это ты хотела выйти замуж.

— Прекрати.

— Это правда.

Между нами царит ошеломленная тишина.

— Да, первой пошутила об этом я, — признается Конни. — Не думала, что ты запомнишь.

Раздражение вспыхивает в моей груди.

— Я все помню.

Это, конечно же, сплошной блеф. Я не помню, как добрался из бара в отель уже после свадьбы. Не помню, как отключился на диване. Но отчетливо помню, как проснулся на рассвете с пересохшим ртом, словно набитым ватой, и в панике.

Конни же спала на кровати, свернувшись калачиком на боку. Лицо было совершенно расслабленным, а маленькие веснушки усеяли нос.

Я пересчитывал их снова и снова, используя в качестве попытки успокоить дыхание, прежде чем броситься под холодный душ.

— Тогда ты помнишь, чтосамвыложил целый список аргументов, почему брак — отличная идея, — говорит она.

Ее голос наполнен раздражением.

Да, иянадеялся, что она этого не вспомнит.

— Ну, вариантов аннулирования не так уж и много, — резко бросаю я.

— Остается мошенничество.

Брошенный ею взгляд полон недоверия.

Эмоции настолько искренни, что я сразу понимаю — она не планировала этот брак. Это не какая-то игра в стиле Коннованов.

Я выдыхаю, даже не осознавая, что задерживал дыхание.

— Да, но доказать факт мошенничества практически невозможно.

— Практически невозможно — не значит невозможно.

— Если попытаешься заявить, что брак недействителен, поскольку я солгал, введя тебя в заблуждение, — жестче говорю я, — я буду бороться по каждому пункту. Это станет достоянием общественности.

Ее дыхание сбивается.

— Отлично. Тогда это не мошенничество.

— Не мошенничество.

— Значит, остается только один вариант, — говорит она. — Аннулирование брака на основании «отсутствия понимания5».

— Да. Тоже не самый лучший вариант.

Ее голос становится задумчивым.

— Не знаю. Я все утро изучала прецеденты6. Такое случалось.

— Придется доказать, что у нас не было соответствующего понимания. Во всяком случае, следовало пройти тест на алкоголь перед тем, как пойти спать, если мы хотим использовать это.

— Мы были пьяны. Наверняка найдутся люди, которые нас видели, — говорит она, протягивая руку и начиная считать. — Камеры в вестибюле «Белладжио». Камеры в «баре». Камеры снаружи часовни. Бармен, работавший в ту ночь. Мы могли бы выдвинуть веское доказательство. Отправить нескольких наших людей в Вегас и попросить покопаться в произошедшем.

— Верно, — говорю я. — Но я думал, ты хочешь сохранить все в тайне.

— Хочу, — шипит она. — Конечно, хочу. Но есть ли у тебя идея получше?

Я криво улыбаюсь ей.

— Пока смерть не разлучит нас, принцесса?

— Боже, ты такой раздражающий.

— Может быть, — говорю я. — Но я тебе понадоблюсь, если планируешь провернуть это. Хочешь, чтобы я поставил свою подпись над этой небольшой линией7?

Она останавливается посреди оживленной нью-йоркской улицы. Во всяком случае, это указывает на то, что Конни расстроена.

— Ты не станешь этого делать.

— Делать что? — спрашиваю я.

Она указывает на меня пальцем.

— Заниматься вымогательством. Вот почему ты пошел на это? Чтобы иметь надо мной власть?

Я небрежно смахиваю с плеча несуществующую пылинку.

— Ты параноик. Следует поговорить об этом с кем-нибудь.

— Я просто знаю, как работает «Томпсон Интерпрайзес», — говорит она. — Как работаешьты.

— Ты четвертый бизнес-конкурент, на котором я тайно женился и вымогал деньги. По крайней мере, в этом году. Ты права.

— Габриэль, — она произносит мое имя так, словно это какое-то ругательство.

Я киваю.

— Это я.

— Будь серьезен, — снова говорит Конни и тянет меня за собой, чтобы продолжить идти. Ее макушка достает мне до подбородка. На самом деле, это идеальная разница в росте. Во многих отношениях. И подходит для многих… вещей.

Двадцать одна веснушка. Именно столько я насчитал.

— Я серьезен, — говорю ей. — В качестве аргумента можем выдвинуть об отсутствии понимания. Необходимо подкрепить его чем-нибудь, но уверен, мы сможем это сделать. Представим его вместе перед судьей из Невады. Но, — говорю я, хватая ее за локоть, чтобы притянуть ближе к себе, — ты правда думаешь, что произошедшее останется в тайне?

— Должно, — яростно отвечает она.

— Если ты готова попытаться подкупить должностное лицо…

— Произошедшее должно остаться в тайне, — повторяет она, пытаясь одернуть локоть. Я отпустил ее. — Этоне можетвсплыть наружу. Просто не может.

— Знаю, — горько отвечаю я. — Уж поверь.

— Тогда я начну работать над делом об аннулировании брака. Вместе рассмотрим его, когда все будет готово.

— Хорошо.

— Отлично.

В ее глазах сквозит недоверие.

Я смотрю на Конни с самым нейтральным выражением лица, на которое только способен. Раздражать ее, даже сейчас, — практически инстинкт.

— Держи все в тайне, — предупреждает она.

— Я сделаю это, если поступишь аналогично.

— Если смогу, я унесу произошедшее с собой в могилу, — она делает шаг к бордюру и поднимает руку, чтобы поймать такси. — Я свяжусь с тобой, когда дело об аннулировании будет готово.

Меня раздражает то, что она думает, словно справится с этим сама. Как будто я не изучал варианты в течение последних двадцати четырех часов.

— Жди с нетерпением, — саркастически отвечаю я, засовывая руки в карманы. — Любая оценка ниже «пяти» будет автоматическим провалом.

Как одно из старых заданий на юридическом факультете.

Такси замедляется, и Конни открывает дверь. Она бросает на меня последний уничижительный взгляд.

— Пока, Томпсон.

Я поднимаю бровь.

— Наслаждайся нашим медовым месяцем, принцесса.

Она ныряет в такси, не удостоив меня ни ответом, ни еще одним взглядом. Такси мчится прочь, а я продолжаю идти, зная, что появлюсь на встрече слишком рано.

Но такое ощущение, что я уже опоздал во всем остальном.

4. Конни

Я сижу, вытянувшись по струнке, за столом. Он стеклянный, и блестящая поверхность отражает весенний солнечный свет, льющийся сквозь окно офиса. Но прекрасная погода ничуть не улучшает настроение мужчины, который мерит шагами пространство перед мной.

От Алека, словно от раскаленного факела, исходит жар гнева.

Мой старший брат в течение последних нескольких лет является генеральным директором «Контрон». Он подчиняется совету, а совет — отцу, и ни один из них не потерпит неудач.

Я прочищаю горло.

— Компания «Томпсон Интерпрайзес» занимает лидирующую позицию в солнечной энергетике. Они могли получить информацию от любой из дочерних компаний. Сотрудники одной отрасли общаются между собой.

Алек останавливается перед столом. Вокруг его глаз залегли усталые морщины, а напряженность делает старше своих только исполнившихся сорока лет.

— Все в «Ви Солар Тех» подписали соглашение о неразглашении.

— Значит кто-то его нарушил, — спокойно произношу я. — Пусть Джон или кто-нибудь еще из юридической команды проведет расследование.

Алек кивает и проводит рукой по челюсти.

— Конечно. Но ущерб уже нанесен. Теперь «Томпсон» будет пытаться помешать любым нашим инвестициям в сектор возобновляемых источников энергии.

— Они все равно рано или поздно об этом бы узнали, — говорю я.

Брат бросает на меня уничижительный взгляд, указывающий на то, что данный аргумент не найдет у него поддержки. Как и всегда. Он никогда не был веселым человеком, но с тех пор, как умерла жена, в нем исчезла всякая легкость. Он живет ради «Контрон» и своих двоих детей.

Я не сжимаюсь под его взглядом.

— Хорошо, — наконец произносит он. — Он сказал что-нибудь еще? Габриэль?

Я опускаю взгляд на рукава шелковой рубашки и старательно поправляю их, чтобы чтобы избежать взгляда брата.

— Ничего важного, хотя упомянул, что один из представителей Национальной Ассоциации тоже не отлипал от него.

—Тоже?

— Да. Это было не так уж и важно.

— Не так уж и важно, — холодно повторяет Алек. Затем разочарованно вздыхает. — Хорошо. Дай знать, если вспомнишь что-нибудь еще.

Я киваю.

— Будет сделано. Я сейчас работаю над совместным проектом с «Хант Индастриз», и к понедельнику он будет у тебя на столе.

Взгляд Алека пуст и безразличен.

— Хорошо, — говорит он, и мое сердце замирает. Алек даже не помнит, как дал это задание несколько недель назад.

— Я также запланировала встречу с предварительным благотворительным советом на вторник. Есть небольшой список кандидатов на должность финансового директора. Хочешь просмотреть их?

Он поворачивается к закрытой двери кабинета.

— Нет необходимости.

— Хорошо, — отвечаю я.

Голос звучит спокойно и уверенно. Не выдает раздражения, бушующего внутри.

Алек покидает кабинет, не сказав больше ни слова. Ни «пока», ни «удачи», ни «хочешь ли пообедать». Не то чтобы я ожидала чего-то подобного, особенно после стольких лет.

Я жду, пока он не уйдет окончательно, вернувшись в свой огромный кабинет, прежде чем положить голову на руки.

Дыши глубоко, Конни.

Вдох и выдох.

Паника постепенно отступает.

Мне пришлось рассказать ему о разговоре с Габриэлем. Тот факт, что Томпсону известно о наших инвестициях в солнечную энергию, вынудил это сделать. Но мысль о том, что он, не говоря уже об отце, скажет, узнав, что мы с Габриэлем делали после разговора…

Даже не могу об этом думать.

Я так много работала, чтобы оказаться здесь, в «Контрон». Годы безупречной учебы. Юридический факультет и бессонные ночи. Стажировка в юридическом отделе, где руководитель получил от отца указания обращаться со мной жестче, чем с кем-либо еще.

И все ради того, чтобы наконец оказаться здесь, на нынешней должности. Я хочу быть полезной для семьи. Той, кто может помочь, а не той, кто нуждается в защите.

Или той, кто облажается.

Замужество на Габриэле поставило все под угрозу.

В дверь стучат, и в кабинет заглядывает Захра. Под мышкой ноутбук, а черные волосы уложены в прическе «боб8».

Ее глаза полны тревоги.

— Как все прошло?

Я вздыхаю.

— Заходи.

Моя помощница – моя сила. Когда я только заняла эту должность, был непростой месяц. Она не хотела иметь начальника, который получил должность из-за протекции9, а я не желала иметь помощницу, сплетничающую обо мне у кулера.

На одной из конференций, по прошествии двух месяцев сотрудничества, мы пришли к шаткому перемирию. Ее колготки порвались, и я предложила запасную пару, которую всегда ношу в сумке. Потом мой телефон разрядился, и Захра разрешила воспользоваться ее мобильным. После этого мы выпили по бокалу вина, похоронив тем самым напряжение, и с тех пор стали одной командой.

Захра закрывает за собой дверь и подходит, облокачиваясь на стол.

— Вы рассказали мистеру Конновану?

— Частично, — говорю я. — Только разговор.

— Хорошо, — она открывает ноутбук и разворачивает его, показывая документы, над которыми мы работали. Захра обзвонила отели и места, где мы останавливались, пытаясь получить записи с камер. Но ни одно заведение не согласилось их предоставить. — Я проверила ваши банковские счета и собрала квитанции о расходах на алкоголь.

— Гениально, — говорю я. — Для пущей убедительности нужны квитанции Габриэля, но мы определенно могли бы использовать их в качестве доказательств.

Она кивает и прокручивает вниз до места, где аккуратно составила хронологию событий. Мы работали вместе, но она придала особый лоск.

— Используйте и это.

Я делаю глубокий вдох, всматриваясь в документы, которые будут приложены к запросу об аннулировании брака. Именно от них все и зависит.

Все.

Прошло четыре дня с тех пор, как я разговаривала с Габриэлем возле офиса. Четыре дня бессонных ночей, переживаний. Они должны согласиться на аннулирование. Это очистит мое личное дело, а о произошедшем никому не будет известно. Особенно с фамилией Коннован.

— Посмотрю, — говорю я. — Но, прежде чем смогу отправить заявку, понадобится мнение Габриэля. Мы получили свидетельство о браке?

— Да, — говорит Захра. — Он отправил его прошлым вечером.

Я качаю головой.

— Отлично. Габриэль всегда был прокрастинатором10, особенно в юридическом.

И все же, каким-то образом, всегда оставался на плаву. Даже когда проваливал тест или сдавал самое короткое эссе, он находил способы выпутаться. Невероятно раздражает.

Захра кивает, демонстрируя спокойную компетентность. На этой неделе она справилась на удивление хорошо, словно ее босс регулярно выходила замуж за конкурента по бизнесу.

— Спасибо, — говорю я.

Она поднимает на меня взгляд.

— Конечно. Это моя работа.

— Нет, твоя работа — продвигать «Контрон». Это…

Она улыбается.

— Я помогаю вам вернуться к задаче по развитию «Контрон». Кроме того, не думаете, что это веселее, чем читать три сотни страниц юридического пакета, присланного компанией «Хант Индастриз»?

Я посмеиваюсь.

— Да, понимаю.

— Свяжетесь с ним?

— Да. Немедленно. Надеюсь, завтра мы сможем подать документы на аннулирование, — отвечаю я.

Мы с Захрой переходим к обсуждению запуска благотворительного фонда «Контрон». Эту идею я продвигала на протяжении многих лет. «Контрон» существует уже несколько десятилетий, но благотворительный фонд так и не был создан. Позор.

Каков же был аргумент, окончательно убедивший брата выделить средства на предварительное планирование? Компания «Томпсон Интерпрайзес» имеет программу социальной ответственности уже более двадцати лет. По крайней мере, конкуренция помогает добиться цели.

После обеда беспокойство вновь начинает возрастать. И делает это до тех пор, пока не превращается в рой пчел в желудке и плотный ком в горле. Я должна добиться аннулирования этого брака. Должна.

Восемь месяцев назад я отвечала за ведение переговоров и подписание многомиллионной сделки для «Контрон». Это первая сделка, которую брат поручил мне. Я прилетела в Чикаго с группой юристов и помощников, а когда неделя закончилась, мы вылетели обратно.

Без подписанной сделки.

Разочарование в глазах Алека и папы было настолько сильным, что давило несколько недель. Ситуация ухудшилась, когда глава компании, которую мы пытались купить, сделал заявление для прессы.

«Мы глубоко сожалеем о том, что долгожданная сделка с «Контрон» сорвалась из-за неподготовленности и непреклонности нашего партнера. Это могло стать поистине великим шагом в будущее национального вещания.»

Разумеется, в том мерзком пресс-релизе умолчали об одной очень важной детали — их генеральный директор пытался ощупать меня в конференц-зале, но столкнулся с отказом.

Конечно, я не рассказала семье об этом инциденте.

Они были слишком опекающими со дня моего рождения. Алек старше на одиннадцать лет, Нейт — на восемь. Я была младшим ребенком матери, которая ушла из жизни спустя несколько коротких лет. У меня нет воспоминаний о ней.

«Не бегай, Конни.»

«Конни, это опасно. Не прикасайся.»

«Возьми машину и водителя, Конни. Не ходи пешком.»

«Кто там будет, Конни? Как поздно?»

«Конни, будь осторожна.»

«Будь осторожна.»

Если бы они знали о том, что на самом деле произошло в Чикаго, сомневаюсь, что когда-нибудь снова поручили бы сделку. Я ненавидела это. Ненавидела его, ненавидела ложь, и больше всего — что эта история с Габриэлем может заставить защитную сеть семьи сомкнуться вокруг меня еще сильнее.

«Тебе нельзя доверять, Конни.»

Я покидаю офис раньше обычного. Нью-Йоркский воздух не свеж, но вдыхать знакомые пары выхлопных газов, уличных торговцев и легкого весеннего ветра лучше, чем удушливую атмосферу кабинета.

Я пытаюсь избавиться от тревоги. Это помогает, хотя бы на время. Я направляюсь к зданию Уинслоу, где находится квартира, и отправляю сообщение Изабель — одной из соседок, ставшей за годы близкой подругой.

Выпьем на крыше?

Она отвечает прежде, чем я прохожу больше нескольких кварталов.

Трудный день? И да.

Трудная неделя.

А затем, прежде чем утрачу решимость, отправляю сообщение Габриэлю. На прошлой неделе он дал свой номер телефона, но я до сих пор не решилась им воспользоваться.

Я записала его в контактах как «Сантехник», на случай, если кто-нибудь увидит.

Документы об аннулировании готовы, нужна от тебя некоторая информация. Когда сможем встретиться?

Я почти вернулась в квартиру, когда телефон завибрировал.Сантехник.Внутри все сжалось, и паника, уже бушевавшая во мне, словно потревоженный рой ос, усиливается.

Я работаю над документом. Нам стоит встретиться, да.

Я же сказала, что позабочусь об этом.

Это слишком важно, чтобы доверять кому-то. Ты ведь понимаешь.

Разочарование, кажется, немного уменьшает тревогу.

Нужно подавать заявление совместно. Больше шансов.

Согласен. Твои документы готовы?

Да. Твои?

Да. Давай встретимся. В «Солт»? Сегодня вечером?

Нет. Это должно быть место, где нас никто не увидит. Центральный парк, завтра утром. Знаешь, где находится статуя «Балто»?

Ездовой собаки?

Да. Жди там в 8 утра.

Снова придешь в маскировке?

Конечно, и тебе следует поступить так же.

С этими словами я засовываю телефон в карман и ускоряю шаг. Мне нужен бокал холодного белого вина под солнечными лучами на крыше с подругой.

А завтра — аннулирование брака.

5. Габриэль

Утренний воздух прохладен, но на потной коже ощущается горячим. Рядом со мной Эван дышит громче обычного.

Мы давно не бегали вместе. Жизнь стала такой насыщенной — компания, работа, и в эти дни он редко бывает в Нью-Йорке. Мы делаем еще один круг вокруг пруда. В это суток дня Центральный парк принадлежит бегунам и собачникам, большинство скамеек пустует. Ни одно кафе или кофейня еще не открылись.

— Что-то не так, — говорит Эван, поспевая за мной. — Собираешься рассказывать или продолжишь кипеть внутри?

Я выдерживаю паузу, прежде чем ответить:

— Продолжу.

Он усмехается.

— Ну что ж, как знаешь.

Мы бежим молча еще минуту, а потом я со вздохом выпаливаю:

— Кажется, я облажался.

— Существенно?

— Ты же знаешь, я ничего не делаю вполсилы.

— Черт.. Можно ли это как-то исправить?

— Сегодня попытаюсь это выяснить. Может получиться, но есть небольшой риск, что, если все исправить, это станет… широко известно.

— Ох, — задумчиво произносит он. — А ты сможешь жить с последствиями?

Я издаю горький смешок. Тайно остаться женатым на Конни? На неопределенный срок?

Она выцарапает мне глаза, если когда-нибудь предложу такой вариант.

— Нет, — отвечаю я.

— Тогда, наверное, стоит продумать запасной план, на случай, если ошибка все-таки станет достоянием общественности… а потом попытаться ее исправить. Что бы это ни было.

Мы сворачиваем на тропу вдоль пруда, в сторону Верхнего Ист-Сайда.

— Верно. Спасибо.

Он снова усмехается.

— Хотя не думаю, что тебе понадобился мой совет. Обычно ты не такой загадочный.

— Будь это только моя ошибка, я бы поделился.

— Интересно, — произносит он. — Ладно, тогда буду следить за новостями?

Я качаю головой.

— Если дело дойдет до них, значит, я проиграл.

Мы достигаем главного выхода на Верхний Ист-Сайд. Эван остановился в отеле неподалеку. Теперь, когда он живет в Калифорнии и работает в индустрии развлечений, это место перестало бить для него домом. Единственное, чего не хватает по сравнению с Восточным побережьем — это неизменно отличной погоды.

— Спасибо, чувак.

— В любое время, — отвечает он с теплой улыбкой. — Завтра в то же время?

— Да. Кстати, я видел новое шоу, которое вы выпустили в прошлом месяце. «Хранитель Тайны»?

Эван кивает.

— Что думаешь?

— Превосходно. Как вам удалось собрать такой актерский состав?

Он ухмыляется.

— Немного уговоров и упорный труд.

— Поторопитесь с выходом второго сезона, — говорю я.

Эван — основатель и генеральный директор стриминговой компании, стоимость которой сейчас исчисляется миллиардами долларов.

— Совершенство требует времени, — говорит он, отступая. — Удачи в исправлении косяка!

— Спасибо! — кричу ему вслед.

— А если не получится, считай это сюжетным поворотом! — отвечает он с широкой ухмылкой, прежде чем скрыться из виду.

Сюжетный поворот, как же.

Я бегу обратно к статуе собаки. Потребовалось бегло взглянуть на карту, чтобы вспомнить, где она находится.

Я опаздываю на три минуты. Снимаю кепку, откидываю взмокшие волосы, прежде чем снова ее надеть. Если Конни хочет, чтобы я был замаскирован, то застанет потного, раздраженного и в шортах.

Я прислоняюсь к статуе, скрещивая руки на груди и терпеливо жду.

Мимо проходит собачник, держа в каждой руке по три поводка. Бульдог останавливается у моих ног и осторожно обнюхивает, прежде чем его тянут вперед.

Я разминаю шею, чувствуя нарастающее раздражение. Эта чертова неделя должна закончиться как можно скорее.

И тут я вижу ее.

Конни стоит под сенью рощи, в паре футов от протоптанной тропы. По крайней мере, это должна быть она. На ней обтягивающие черные спортивные леггинсы, подчеркивающие изящные изгибы ног, и старая толстовка с выцветшим принтом университета. На голове уже другая кепка «Янкиз». Ни каблуков, пиздаков или платьев.

Любопытно.

Я отталкиваюсь от статуи и направляюсь к ней.

— Это новая версия маскировки?

— Да, — отвечает она, жестом увлекая еще дальше в лесную местность. — Давай, сойдем с тропы.

— А вдруг ты серийная убийца?

— Не серийная, — говорит она и закатывает глаза.

Ее волосы, собранные в хвост, выбиваются из-под кепки. Не вспомню, когда в последний раз видел ее такой. Должно быта, много лет назад…

— Ты выглядишь так же, как в первый год учебы, — говорю я, шагая рядом по свежей траве. — Планируешь провести всю ночь в библиотеке?

Она пристально смотрит на меня краем глаза, как и всегда, когда я упоминаю университет. Не то чтобы когда-либо говорил о той ночи, что мы провели вместе. Это единственная запрещенная тема в подколах.

— Наверное, придется, — отвечает она, доставая из сумки увесистую папку. — Я подготовила все необходимые документы.

—Всеради аннулирования брака?

— Я учла все возможные варианты.

Я качаю головой, хмурясь.

— Это неверный подход. Слишком много предварительной подготовки.

Ее глаза вспыхиваю из-под козырька кепки.

— Что ты имеешь в виду?

— Это, — говорю я, постукиваю по толстой папке, — не похоже на человека, который напился и вышел замуж в Вегасе. Больше на того, кто забыл подписать брачный договор и теперь паникует.

Румянец разливается по ее бледным щекам.

— Верно. Что ты тогда предлагаешь?

— Единственный вариант — сильное опьянение. Это не очень лестно, — говорю я, и от досады сжимается челюсть, — других вариантов нет. Если только ты не хочешь пойти по пути «пока смерть не разлучит нас».

Конни отрицательно качает головой.

— Как думаешь, какие доказательства следует предоставить?

— Минимальные, — отвечаю я. — Каждый из нас напишет письмо длиной в страницу, объясняя судье, что мы находились в состоянии опьянения. Скажи, что ничего не помнишь, соври, мне все равно. Но сделай его проникновенным и убедительным. Готов поспорить, судьи получают слишком много таких в неделю, и все они сливаются воедино.

На мгновение Конни впивается зубами в нижнюю губу, размышляя.

— Верно. А если мы утопим судью в бумажной волоките, скорее всего, нам откажут из принципа. Или из вредности.

— Да, — говорю я.

Мне жарко и слишком влажно, и находиться рядом с ней — и в таком, и в обычном виде — странно. Как-то тревожно.

Я хватаю подол футболки и поднимаю ее, чтобы вытереть лицо. Взгляд Конни падает на пресс.

Интересно. Несмотря на ненависть, она тоже находит меня привлекательным. Я криво ухмыляюсь.

— Нравится то, что видишь?

— Не смеши, — она прислоняется к дереву и открывает папку. — Я собрала кое-что хорошее. Думаю, сокращение некоторых документов и добавление их к письмам может сработать.

— Как тебе удается быть любимицей учителя, даже вне университета?

— А как тебе удается раздражать, даже вне университета? — резко отвечает она, держа в руках документ. — Вот, например этот. Доказательство «А».

Я беру документ. В нем содержится подробный список всех выпитых нами напитков и шотов, а также ее банковские выписки и квитанции.

— Добавь ты свои, — отмечает она, — было бы убедительнее.

— Это делает нас похожими на алкоголиков, — говорю я.

— Но помогает. Посмотри дальше.

Я переворачиваю страницу и пробегаю глазами по хронологии вечера с указанием примерных временных промежутков. Господи.

Она смотрит поверх моей руки.

— Посмотри следующую.

Я стискиваю зубы. Я еще не закончил с той. Конни использовала чертов мелкий шрифт, и моя дислексия11 ненавидит это. Конечно, она в основном ненавидит буквы, но чем меньше шрифт, тем труднее разобрать чертовы символы. Я очень много работал, чтобы построить жизнь таким образом, чтобы не читать крошечные слова в документах. Помощник занимается этим.

— Знаешь, если хочешь сыграть на том, что мы были пьяны до беспамятства, то способность вспомнить каждый напиток подрывает этот аргумент, — я переворачиваю страницу и протягиваю ей папку. — «В 2:47 ночи мы ели гамбургеры и делили картошку фри по-домашнему в «Ин-Н-Аут12», — цитирую я. — Принцесса, ты же наверняка способна на большее.

Ее взгляд встречается с моим. Глаза поражают своим цветом, нежным зеленым. Не знаю, замечал ли это раньше, но, стоя под кронами деревьев, это поразительно очевидно.

И они полны ярости.

— Я окончила университет с отличием, — говорит она. — Я чертовскифантастическийюрист, и целую неделю работала над делом об аннулированием брака. Сколько времени тебе понадобилось, чтобы прийти к идее с письмом? Просто еще один пример того, что ты плывешь по течению.

Я растягиваю губы в самодовольной усмешке, которую, как знаю, она ненавидит.

— Работай умом, а не силой.

— Боже, не могу дождаться, когда аннулирование будет одобрено, — она качает головой и делает шаг назад, взгляд полон отвращения. — Тогда мы сможем снова ненавидеть друг друга издалека и очень редко вблизи.

— О, да ладно. Раздражать тебя слишком весело. Я никогда не остановлюсь.

— Да, и я это знаю.

Я достаю телефон из заднего кармана.

— Я уже написал письмо.

— Былнастолькоуверен в своей идее?

Я киваю на ее огромную папку.

— А ты была настолько уверена в своей?

Она хмурится и протягивает руку.

— Отлично. Дай прочитать.

Я отдаю телефон и внимательно слежу за движениями ее пальцев. Я бы не удивился, если бы Конни залезла в почту для какого-нибудь корпоративного шпионажа, но она просто прокручивает вниз.

— Хорошо, — произносит она задумчивым голосом. — Я поняла.

Я ухмыляюсь.

— Это убойное письмо.

Ее губы поджимаются.

— Да, оно имеет свои достоинства.

— Личное, привлекательное, честное, и судье понадобится не больше пяти минут, чтобы его прочитать, — уверенно говорю я. — И оно не скучное.

— Да поможет Бог, если это станет новым стандартом для юридических документов.

— Это не так, но точно не повредит, — я забираю телефон и кладу его обратно в карман. — Уделяй внимание эмоциональным элементам, а не формальностям.

— Почему у меня такое ощущение, — говорит она, — словно ты наслаждаешься происходящим?

Не наслаждаюсь. Единственная хорошая часть этого – куча времени, чтобы ее раздражать. Но я просто дарю Конни еще одну улыбку.

— Это ты втянула нас в этот беспорядок. Я просто добрый самаритянин, помогающий выбраться из него.

— Я?! — восклицает Конни. — Ладно, может быть, свадьба в Вегасе была моей глупой шуткой, но ты настаивал. И определенно был тем, кто хотел этого. Ты бросил мне вызов, прямо у часовни!

Я поднимаю руки.

— В любом случае, ты первой предложила.

— Ты перечислил причины, почему это хорошая идея.

— Я тоже был пьян, — говорю я. — Так что? Будешь работать над письмом?

— Да, но хочу сохранить список выпитых напитков.

— Нужно сделать его менее совершенным, — говорю я, — иначе никто не поверит в то, что это было пьяным бредом.

— Просто включим в дело чеки. Пришлешь свои?

— Да.

— Хорошо, — говорит она и снова кивает. — Отлично. Ладно. Если сделаешь все до обеда, я смогу отправить письмо.

Я снова поворачиваю шею. Головная боль подстерегала меня всю неделю, как тиски вокруг черепа, и я чувствую, как она подкрадывается.

— Отлично. Тогда я посмотрю, смогу ли его подписать.

— Очень смешно.

— Не уверен, что шучу.

— Ты неподпишешьформу аннулирования? Что, хочешь что-нибудь за это?

На ее лице явное недоверие. Которое, уверен, вызвал не только я.

— Может быть, просто хочу услышать, как ты об этом попросишь, — говорю я.

Я ублюдок, что делаю это, когда она так измотана. Но как только документы будут поданы и одобрены, на этом все. Сделано. Закончено.

И я не могу найти в себе силы отпустить ситуацию.

— Я бы никогда этого не сделала, — говорит Конни.

Я задумчиво постукиваю по подбородку.

— Отлично. Тогда признай, что я лучший юрист.

Она усмехается.

— Я не лгунья.

Я поднимаю бровь.

— Скажи, что «Томпсон Интерпрайзес» лучше «Контрон».

— Ладно, теперь ты просто смешон. Ну давай же. Чегона самом делехочешь?

Я наклоняюсь ближе.

— Назови меня своим мужем, принцесса. Лишь раз.

Впервые за долгое время она, кажется, совершенно потеряла дар речи. Улыбка становится шире, пока я жду, когда Конни приедет в себя.

— Ненавижу тебя, — наконец произносит она. Но затем закрывает глаза и глубоко вдыхает. — Тебе тоже нужно это аннулирование, поэтому просто дразнишь меня. В любом случае подпишешь документы.

— Может быть. Но готова ли ты пойти на такой риск?

— Я уже иду на один, — говорит она, голос полон горечи. — Информация об аннулировании может просочиться в СМИ, и ты это знаешь. Брак уже стал достоянием общественности. Если кто-то следит за аннулированиями…

— Знаю, — говорю я, и эта мысль отрезвляет.

Сохранение произошедшего в тайне, возможно, вскоре перестанет работать. И если это произойдет…

Я не могу думать настолько наперед. Посколько женитьба разрушит Конни. Меня тоже, но я справлюсь. Однако, насколько слышал, семья все еще испытывает ее.

Конни откидывает голову назад, между нами всего пара дюймов. Веснушки покрывают ее нос и щеки, словно рассыпанные по фарфоровой коже звезды.

— Хорошо, — говорит она с издевательской сладостью в голосе. — Ты мой муж.

Дрожь возбуждения пробегает по позвоночнику, и черт возьми, это заводит. Не должно. Но это так. Она. Здесь. Стоящая в облегающих леггинсах и яростью, пылающей в глазах.

— Счастлив? — спрашивает Конни.

— Едва ли. Но я подпишу.

Она прерывисто вздыхает, а затем кивает, словно мы к чему-то пришли.

— Хорошо. Я займусь этим.

— Пришлю свои чеки.

Она делает несколько шагов в сторону, лицо все еще покрасневшее от эмоций.

— Ябудузвонить тебе и доставать, если не пришлешь их вовремя.

Я ухмыляюсь.

— Теперь хочу отложить дело на потом.

Она раздраженно качает головой на прощание и поворачивается, чтобы уйти. Я завороженно наблюдаю за плавными изгибами ее стройных ног, упругих бедер, округлой попы, туго обтянутой чертовыми леггинсами, и каштановым с рыжим переливом хвостом, спадающим по спине.

Черт, снова думаю я, проводя рукой по лицу.

Влечение к этой девушке тлело столько лет, что я научился его сдерживать.

Но этими тремя словами она вновь разожгла пламя.

Я подпишу бумаги. Но никогда не забуду, как сладко звучал ее голос, произносивший эти слова.

Ты мой муж.

6. Конни

Я перечитываю письмо в последний раз.

Неплохо. Нет драматичных формулировок или резких выражений, как у Габриэля — он буквально написал, что был «в стельку пьян», — но оно искреннее.

Досадно, что я не могу использовать все те аргументы, над которыми корпела целую неделю. Еще более досадно признавать, что его идея лучше моей. Прямо как во времена учебы. Он опаздывал на занятия, не выполнив необходимое задание, и в качестве наказания профессор задавал каверзные вопросы.

И он безупречно отвечал своим сильным, четким голосом, очаровывая всех в аудитории.

Точно так же он говорил сегодня утром.Назови меня своим мужем.При этом воспоминании под кожей закипает раздражение. Невыносимый человек.

Собираю документы и принимаюсь вносить конечные правки. Он уже поставил свою подпись, и все, что остается, это отправить итоговый вариант. И тогда я буду свободна.

С каждой отмеченной галочкой, с каждым напечатанным словом, в груди становится легче. Я вижу свет в конце туннеля, чувствую, как стихает буря. Я могу выбраться из этого, не беспокоя семью.

Я напеваю мелодию, пока работаю. Сегодня такой солнечный день. Я замечательно позанималась утром. И в шаге от того, чтобы исправить величайшую ошибку в своей жизни..

И у меня сегодня свидание.

Я совсем забыла, что запланировала его больше недели назад, до произошедшего в Вегасе. Он друг Изабель, и вечером мы встречаемся на коктейли. Возможно, он не оказаться тем самым, но мне нужно снова выйти в свет.

Контроль постепенно возвращается ко мне после недели беспомощности. Теперь, когда есть четкий план и согласована цель, я снова на твердой почве.

Телефон загорается от входящего звонка.

Сантехник.

Дерьмо.

Я игнорирую его.

Я так близка к подаче заявления на аннулирование, осталось расставить пару точек над «И». Что бы он ни хотел, это может подождать.

Но тут Захра стучит в дверь резче обычного.

— Войди!

Она плотно закрывает за собой дверь.

— Пожалуйста, скажите, что вы еще не отправили заявление на аннулирование.

Медленно я отвожу руки от клавиатуры.

— Почему?

— Вы этого не сделали?

— Нет, пока нет. Что случилось?

Она кладет ладони на спинку стоящего передо мной стула и глубоко вздыхает.

— Только что звонили из «Нью-Йорк Глоуб13». Они готовят материал на целую страницу о вашей вегасской свадьбе, который выйдет на двенадцатой полосе.

— Ты шутишь?

— Боюсь, что нет, — говорит она. — Не знаю, как они об этом пронюхали.

— Можем ли мы это предотвратить?

— Я спрашивала. Они сказали, что это всего лишь звонок из вежливости, и поинтересовались, хотите ли вы прокомментировать ситуацию.

— Нет.

Захра кивает.

— Я сказала, что никаких комментариев.

Что-то внутри меня надламывается. Словно туго натянутая резинка, которую всю неделю растягивали, начинает лопаться, а давление внезапно становится невыносимым. Оно отдается во мне жгучей болью.

Я сосредотачиваюсь на дыхании.

— Ты получила копию статьи?

— Попросила. Они пообещали отправить ее позже, — отвечает она с озабоченным видом. — И были не слишком вежливы.

— Нет, я так и думала, если это редакторы двенадцатой полосы, — я опускаю голову на руки и продолжаю ровно дышать.

«Нью-Йорк Глоуб» — уважаемая газета с вековой историей… и традиция печатать сплетни на двенадцатой полосе столь же стара. Это специфика Нью-Йорка, очень кликабельно, и ее читают практически все.

Определенно, люди из моего окружения.

Телефон снова звонит. Я смотрю вниз и снова замечаю «Сантехник». Должно быть, он получил аналогичный звонок из «Глоуб».

— Я должна ответить, — говорю я Захре.

Голос звучит так, словно доносится издалека. Из-под воды. Открытого космоса. И я никак не могу найти точку опоры.

Она кивает, взгляд положен решимости.

— Скажите, что делать, и я все выполню.

— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя, как внутри зарождается неуверенность.

Если бы я только знала, что именно делать.

Я поднимаю трубку, наблюдая, как Захра закрывает за собой дверь кабинета.

— Алло.

— Тебе тоже звонили? — голос Габриэля резок.

Нет ни следа тех высокомерных усмешек, что были утром.

— Да. Они только что разговаривали с моим помощником.

— Что ты сказала?

— Без комментариев, разумеется, — после чего хмурюсь. — А что сказал ты?

На другом конце воцаряется тишина.

— Томпсон? — я спрашиваю. — Что ты им сказал?

— Поблагодарил от нашего имени за поздравления.

—Что?

— Подумай, — говорит он яростным голосом. — Завтра это станет достоянием общественности. Все узнают. Ты уже подала документы на аннулирование?

— Я как раз…

— Подала?

— Нет, еще нет. Не успела.

— Хорошо, — говорит Габриэль. — Подожди.

— Подождать? — но затем я разочарованно вздыхаю, перед глазами мелькают открывшиеся возможности. — Дерьмо. Как бы это выглядело, если бы я отправила документы…

— Да, — отвечает он. — Именно.

— Нам нужно поговорить. Лично. О том, что собираемся делать.

— Твоя семья еще не знает?

— Конечно нет, — шиплю я. — Думаешь, рассказала им, как только мне позвонили?

— Полагаешь, «Глоуб» не проинформирует их напрямую? Есть ли у них внутренний источник, журналист, которому продают истории? Кто-нибудь, способный слить информацию?

— Даже если бы знала, я бы тебе не сказала.

Но правда в том, что я не знаю. Это вполне возможно. Кто-то может прямо сейчас звонить Алеку или отцу, и просить прокомментировать происходящее.

И тогда кот выпрыгнет из мешка.

— Отлично. Но информация может просочиться в прессу еще до того, как завтра она станет достоянием общественности. Нам нужно выработать единую, непротиворечивый версию, — произносит он.

Я поднимаюсь на дрожащих ногах и закрываю ноутбук. Прижимаю телефон к плечу и методично складываю вещи в сумку.

— Я ухожу из офиса.

— Хорошо, — говорит он. — Я уже покинул свой.

— То, что происходит в Вегасе, должно оставаться там, — говорю я.

Голос звучит неубедительно, и я ненавижу это почти так же сильно, как ненавижу сложившуюся ситуацию.

Слабость. Перед Томпсоном.

Он усмехается.

— Не тогда, когда твоя фамилия Томпсон или Коннован.

— Как, по-твоему, «Глоуб» пронюхал об этом? — я натягиваю тонкое весеннее пальто. Меня охватывает подозрение. — Не думаешь, что кто-то из твоего окружения сдал информацию?

— Ты имеешь в виду, сделал ли это я или помощник, получающий шестизначные суммы в год? Нет, мы этого не делали, Конни. Но ты, должно быть, получила помощь в составлении той толстенной папки. Не думаешь…

— Мой помощникникогдабы этого не сделал.

— Твои расспросы могли навести кого-то на след. Запросы чеков? Контакты барменов?

— Мы были предельно осторожны, — резко говорю я, открывая дверь кабинета. — Это мог быть кто-то, кто следит за… списками.

Захра видит, как я прохожу мимо. Я указываю на телефон и беззвучно говорю: «Позвоню позже». Она кивает и делает движение, словно закрывает рот на замок. Я киваю в ответ.Если кто-нибудь позвонит, отклони.

— Должно быть, так оно и было, — отвечает Габриэль. — Свидетельства о браке, в конце концов, являются общедоступной информацией.

Я прохожу через открытое пространство «Контрон», мимо сотрудников и коллег, занятых работой. Некоторые бросают на меня беглые взгляды, но большинство опустили головы и сосредоточились на текущих проектах.

Здесь работают замечательные люди. Люди, которые постепенно прониклись ко мне симпатией на нынешней должности, на которых я полагаюсь, с кем работаю на конференциях, по юридическим вопросам и маркетинговым стратегиям. С кем могу перекинуться парой слов на кухне или пошутить в коридоре.

А завтра они будут видеть во мне предателя.

Паника подступает к горлу, сжимая словно когтистая лапа, перекрывая доступ к кислороду.

Мне хочется плакать.

— …поэтому не думаю, что это будет успешным.

— Что? — спрашиваю я, оставляя позади людей, чье уважение неизбежно потеряю, и направляюсь к лифту.

Габриэль тяжело вздыхает.

— Пытаюсь закончить историю. Ты вообще слушала?

— Была слишком занята, планируя убить тебя во сне, — говорю я, — за то, что втянул меня в это.

Пожилой джентльмен выходит из лифта и бросает на меня долгий, любопытный взгляд. Должно быть, он услышал.

Я дарю ему яркую,слегкарасстроенную улыбку.

— Что ж, возможно, у тебя появится шанс, — говорит Габриэль.

— Что это должно означать?

— То, что у нас осталось очень мало вариантов. Нужно тщательно все обсудить.

— Вечером?

— Конечно, — говорит Габриэль. Суровость тона немного смягчается. — С нетерпением жду маскировки. У тебя есть парики?

— Есть кое-что на сегодня. Давай встретимся в… ты знаешь ресторан «Нон»?

— Знаю, — отвечает он.

Бар в Мидтауне достаточно популярен, чтобы требовать резервирования даже для заказа напитков. Они дороговаты, но музыка хорошая, а публика еще лучше. Именно там я должна встретиться с другом Изабель.

— Отлично. Тогда давай встретимся в закусочной напротив, в восемь вечера?

Следует еще одна короткая пауза.

— В закусочной? Ты меня удивляешь, принцесса.

— Я буду в фиолетовом парике.

Я вешаю трубку, сердце бешено колотится в груди. Завтра мой мир рухнет. С каждым словом, запечатанным в «Глоуб», репутация будет таять.

Придется встать перед расстрельной командой. Тремя Коннованами и уважением компании, которой я всю жизнь стремилась служить… и, возможно, возглавить.

Я несколько часов работаю дома, подпрыгивая каждый раз, когда звонит телефон. Это не отец и не братья. Не журналист.

Когда наконец приходит время, я заказываю такси и прошу отвезти меня за квартал от «Нон». На каблуках, которые выбрала, ходить неудобно, но я более чем привыкла к боли. Она отвлекает от мучительно подступающей тошноты.

Я надела солнцезащитные очки, хотя на улице темно. Выглядит глупо, но если и есть место, где можно позволить себе подобное, то это Нью-Йорк. Волосы заправлены за высокий воротник пиджака. Что касается маскировки, это не самый лучший вариант из возможных.

Но, кажется, меньше, чем через двенадцать часов, она вообще не понадобится.

Я юркаю в маленькую итальянскую закусочную напротив роскошного «Нон».

Габриэль сидит на одном из стульев в стиле ретро, вытянув перед собой длинные ноги и скрестив руки на груди. Темные волосы растрепаны, словно он неоднократно проводил по ним рукой в ожидании.

Он похож на грозовую тучу.

Перед Габриэлем на столе стоит стакан и недоеденный сэндвич. Должно быть, он успел заказать.

Его взгляд останавливается на мне. Глаза расширяются, опускаясь и окидывая взглядом мое коктейльное платье, обнаженные ноги и туфли на каблуках.

— Весьма интересная маскировка, — произносит он.

Я поднимаю солнцезащитные очки. Конечно, на мне больше макияжа, чем утром. Тушь, блеск для губ и кремовые румяна, придающие свежести, которой у меня нет.

Я сажусь напротив.

— Давай поговорим, — говорю я. — Осталась одна ночь, прежде чем все узнают.

Его рука лежит на покрытом винилом столе, а пальцы мягко постукивают по поверхности.

— Что правда, то правда.

— Насколько я понимаю, остается только один вариант, — говорю я.

Голос совершенно спокоен. Я обдумывала это весь день. Потребовались часы, чтобы я смогла признать происходящее. Что, логически, это единственный выход из этой неразберихи.

Габриэль поднимает бровь.

В глазах расчетливый блеск, указывающий на то, что он пришел к такому же выводу.

— Неужели?

— Да, — отвечаю я. — Мы должны притвориться, что брак настоящий.

7. Габриэль

— Настоящий, — повторяю я, сузив глаза.

К такому же выводу я пришел в те напряженные часы с тех пор, как позвонил редактор «Глоуб».

Но никогда не думал, что услышу это от нее.

Я молча смотрю на Конни. Она отвечает тем же, зеленые глаза обрамлены невероятно длинными ресницами. Губы выглядят невероятно притягательно, и что бы она ни делала с волосами и одеждой… это работает.

Но это худшая чертова маскировка на свете.

— Да, — она глубоко вздыхает и излагает аргументы, как настоящий юрист: — Быть женатыми – не очень хорошо. Для каждого из нас.

— Точно.

— Но думаю, альтернатива гораздо, гораздо хуже.

Я приподнимаю бровь.

— Имеешь в виду, если мы публично признаемся всем и нашим семьям, что поженились, потому что были пьяны и сделали это на спор?

Она хмурится.

— Да. Кроме того, это даст достаточно времени, чтобы добиться благоприятного развода.

— Благоприятного, Коннован?

— Не то, чтобы ты об этом не думал, — говорит она. — Переговоры будут долгими. Я не собираюсь отказываться ни от дюйма в своих активах.

— Ты сумасшедшая, если думаешь, что я откажусь от своих, — говорю я.

У нас обоих есть доли в компаниях семей, поэтому об этом не может идти и речи.

— Конечно, — произносит она, одаривая меня улыбкой, в которой нет и тени радости. — Значит, предстоит договориться.

Я барабаню пальцами по столу, наблюдая, как медная прядь ее волос играет в отблесках неонового света.

— Тогда аннулирование брака отпадает. Это вызовет еще больший скандал, чем брак Коннован и Томпсона.

— И поставит под сомнение нашу рассудительность, — добавляет она. — Не знаю, как тебе, а мне это может усложнить ведение дел… в плане бизнеса.

Даже сквозь ее отрешенное выражение лица проскальзывает нотка уязвимости. Я вспоминаю заголовки новостей почти годичной давности — о том, каксамая младшая Коннован сорвала многомиллионную сделку компании.

— Боишься, что отец больше не будет тебе доверять? — сухо интересуюсь я, поскольку альтернатива — проявить сочувствие, на что я не способен.

Мы не можем пойти по этому пути.

Ее глаза наливаются ядом.

— Боишься, что отец и тетя отправят тебя обратно на десятый этаж, откуда начинал? Сомневаюсь, что они будут рады, что ты женился на мне.

Я провожу рукой по челюсти.

Любопытно.

Она знает планировку офиса «Томпсон Интерпрайзес». Десятый этаж для младшего персонала, там же находятся офисы секретарей и уборщиков. Я работал на обеих должностях во время летних каникул в старшей школе, поскольку отец считал, что нужно начинать с самых низов.

— Ты и впрямь заноза в заднице, — говорю я.

— А ты и впрямь мерзавец.

— Это означает, что самое главное препятствие прямо перед нами. Как, черт возьми, ты будешь терпеть меня как мужа, принцесса?

— Как бы ты ни был плох, — ласково говорит она, — альтернатива еще хуже. Незначительно, но все же.

— Очаровательно.

— Придется «продать» историю брака. Нашим семьям, миру в целом, компаниям. Мы будем изображать только поженившуюся пару, а за кулисами договариваться о разводе, — она поднимает руку, обвиняюще указывая пальцем прямо на меня. — И когда пройдет подходящее количество времени, скажем, год, мы разведемся.

— Разумеется, — говорю я. — Чтобы ты могла выйти замуж за мистера Достаточно Хорош и родить 2,5 детей.

— Да, — язвительно произносит она. — А ты сможешь продолжать заниматься… чем ты там занимаешься. Возможно, женишься на девушке-трофее. На той, кто никогда не будет жаловаться.

Я едва сдерживаю улыбку. Жениться на той, кто никогда не жалуется, звучит смертельно скучно.

— Придется рассказать весьма занимательную историю нашим семьям.

— Да, я поразмыслила об этом.

Конни глубоко вздыхает и смотрит на меня с едва скрываемым отвращением. Оно столь резко и столь прекрасно. Раздражать ее было единственной формой взаимодействия, которая между нами происходила на протяжении многих лет. Я получу лучшее место, чтобы продолжать заниматься этим.

И она меня возненавидит.

— Придется сказать, что мы тайно встречались, — произносит Конни.

— Тайно встречались, — повторяю я.

— Я думала о восьми месяцах. Ты встречался публично в это время?

— Нет, — говорю я. — А ты?

Она качает головой.

— Хорошо. Тогда это сработает, — говорю я. — Мы держали все в секрете из-за деликатности… семейного происхождения.

— Да.

— Но потом оказались в Вегасе, — говорю я и скрещиваю руки на груди. — Никто не поверит, что мы планировали побег. Ты знаешь это, правда?

Она разочарованно выдыхает.

— Думаю, мы можем представить это какнечтопреднамеренное. Да, мы были захвачены моментом, но всегда рассматривали конференцию в Вегасе как шанс… сделать отношения публичными.

— Публичными? — спрашиваю я.

— Ну, в общем, да.

— Знаешь, чтобы провернуть это, придется познакомиться с семьями друг друга. Появляться вместе на мероприятиях. Тебе придется ходить со мной под руку, принцесса.

Ее губы сжимаются.

— Может, тебе стоит побыть в моей шкуре.

— Я могу быть той еще конфеткой, если понадобится, — говорю я с придыханием. — Ты ведь видела меня в смокинге.

— Боже, не могу поверить, что придется притворяться, словно у меня к тебе чувства.

— Но они у тебя уже есть.

— Мечтай.

Я поднимаю палец.

— Раздражение, — говорю я и поднимаю еще один. — Злость.

— Верно, и верно, — произносит она.

Я поднимаю третий палец.

— Влечение.

— Опять же, мечтай.

— Нет, — говорю я. — Это ты мечтай, чтобы мои слова были ложью.

Она снова закатывает глаза, но на этот раз более смущенно. А румянец проступает на щеках.

— Постарайся сосредоточиться. Статья выйдет завтра утром. Я расскажу об этом… нас, семье. Ты сделаешь то же самое со своей?

Я киваю.

— Хорошо, — говорит она и глубоко вздыхает. — Тогда нужно будет… ну. Притворяться парой.

Она произносит это так буднично, что заставляет меня улыбнуться.

— Верно. А это что-то, в чем у тебя большой опыт, принцесса?

— Нет, — говорит она и кокетливо хлопает ресницами. — Но у меня есть опыт отношений. По крайней мере, хотя бы у одного из нас.

— Думаешь, это меня задевает?

Она игнорирует мой комментарий.

— Нам нужно появляться вместе на публике. Моя семья захочет познакомиться с тобой в ближайшее время. Полагаю, твоя тоже?

— Вероятно, — произношу я, снова скрещивая руки на груди.

Практически невозможно представить, как она познакомится с моими родителями, дядей, двоюродным братом. Коннован в доме Томпсонов.

— Хорошо, — она выглядит так, словно пытается убедить себя, что сдаст экзамен, к которому не готовилась. — Ладно. Скоро пройдет гала-концерт, на котором я буду присутствовать. Ты, наверное, знаешь…

— Твоего отца удостоили чести.

Ее брови приподнимаются на полдюйма.

— Да.

— Мы отслеживаем подобное, — говорю я.

Под столом я вытягиваю ноги, и бедро касается Конни.

— Мы тоже, — произносит она.

— Я знаю. Расскажешь, кто твой шпион?

— Расскажу, если и ты расскажешь о своем.

Я ухмыляюсь. Мы в тупике, и она это знает. Между нами может быть множество историй, но нет ни капли доверия. Единственное, на что я могу рассчитывать — это на ее инстинкт самосохранения. Пока наши тетеревы совпадают, все хорошо. Но как только перестанут..

— Я пришлю подробности.

Я провожу рукой по щетине на подбородке.

— Хорошо. У меня тоже будут кое-какие дела, для которых ты понадобишься. Ужины с деловыми партнерами и все такое.

— Хорошо, — она отодвигает стул, собираясь уйти.

Разговор окончен. Она бросает взгляд на тонкие часы.

— Уже уходишь?

— Остальное можем обсудить по телефону.

— Можем ли? — спрашиваю я. — Что скажем людям, когда они зададутся вопросом, почему мы не живем вместе?

— Скажем, что планируем, — она достает из сумочки маленькое зеркальце и открывает его, проверяя макияж. Ее губы выглядят безупречно, но Конни все равно касается их, словно пытаясь что-то улучшить. — Можем сказать, что живем то у меня, то у тебя, потому что еще не нашли квартиру, которая бы нам понравилась.

Я медленно киваю.

— Используем этот вариант. Недвижимость в Нью-Йорке — это, в конце концов, инвестиция. Поиски требуют времени.

— Именно, — она с громким щелчком закрывает зеркальце и убирает его в сумку. — Если позволишь, я пойду.

— Куда-то спешишь? — я киваю в направлении ее наряда.

Структурированное платье под пиджаком подчеркивает каждый изгиб ее фигуры.

— Да, — произносит она. — Похоже, это последнее свидание на какое-то время.

Моя рука крепче сжимает край стола.

— Ты идешь на свидание?

Она одаривает меня снисходительной улыбкой.

— Оно было запланировано еще до… ну, небольшой оплошности в Вегасе.

— Собираешься в «Нон»?

— Там делают лучшие коктейли.

Я поднимаюсь. На каблуках она всего на несколько дюймов ниже, но я использую это в своих интересах. Раздражение растекается по венам, словно огонь.

— А я-то думал, что ты умна.

— Я умна. Просто хочу повеселиться напоследок.

Я киваю в сторону окна, на «Нон».

— Половина присутствующих там завтра прочитает «Глоуб». Они увидят фотографии тебя и меня. Думаешь, не вызовет вопросов, что тебя видели на свидании накануне того, как мы начали афишировать отношения?

Горячий румянец проступает на ее щеках.

— Сомневаюсь, что кто-то меня узнает.

— Ошибаешься, — говорю я, понижая голос. — Твоя сегодняшняя маскировка оставляет желать лучшего.

Потому что делает ее чертовски желанной.

— Ну, я не собираюсь ничего отменять. Я же не планирую целоваться с этим парнем.

— Надеюсь, нет, — говорю я, пристально глядя ей в глаза. — Если ты моя жена, то не можешь быть запечатлена на фото за романтическим ужином.

Она кладет руку мне на грудь, глаза вспыхивают.

— Я не твоя жена.

— Завтра мир будет думать иначе, — говорю я, — а закон уже так считает. Ты не можешь ходить на свидания с мужчинами, если хочешь продать иллюзию счастливого брака, принцесса.

Она встречает мой взгляд своим твердым и непреклонным. Раздражение ясно читается в зеленых глазах, но у нее нет ответа. Возможно, Конни не нравится то, что я говорю, но это имеет смысл.

Она ненавидит это больше всего на свете.

— Хочешь сказать, — говорит она, тщательно формулируя каждое слово, — что планируешь соблюдать целомудрие на протяжении всего нашего фиктивного брака?

— О, брак очень даже реален. Вот почему мы в таком беспорядке.

Она стискивает зубы.

— Ответь, Томпсон.

Мои глаза жаждут устремиться вниз, к чувственным изгибам ее тела. Слова, готовые сорваться с языка — это те, которые я никогда не смогу взять обратно.Целомудрие не обязательно должно быть вариантом ни для одного из нас.

— Я составляю планы на предстоящую неделю, — говорю я вместо этого. — Нам и так будет достаточно сложно пройти через это испытание.

— Значит, будем соблюдать целомудрие. Никаких свиданий, пока снова не поговорим об этом, — теперь ее голос звучит твердо.

Я киваю.

— Конечно.

— Хорошо, — говорит она, — потому что, если завтратебя, обжимающегося с девушкой, увидят в городе, это не очень хорошо отразится на моей репутации. И я могу сделать этот брак очень сложным для тебя.

Я подхожу ближе.

— Тогда тебе придется быть той, с кем я буду обжиматься, принцесса.

Ее губы раскрываются от удивления. Это длится лишь мгновенье, и затем ее лицо темнеет от раздражения.

— Просто придерживайся своей части сделки, а я буду придерживаться своей, — говорит она. — Если извинишь, мне нужно отменить свидание.

Она поворачивается и направляется к выходу.

— Скажи, что ты теперь замужем, — говорю я. — Он все равно завтра об этом узнает!

Как и весь Нью-Йорк… включая наши семьи. Они станут гораздо большей проблемой, нежели любопытство публики.

Они — те, у кого есть острые зубы.

8. Конни

Ночь разделилась на лоскуты, сшитые из тревожных снов и беспокойных пробуждений. Каждый раз, открывая глаза, я хватаю телефон, чтобы обновить приложение «Глоуб» в надежде, что мой мир не рухнул. Но новостей нет.

Когда я наконец встаю, проснувшись от пронзительного звона будильника, то замечаю пять пропущенных звонков. Все от Нейта, моего старшего брата, живущего в Лондоне.

Дрожащими пальцами я открываю приложение «Глоуб». Статья там, в разделе «Срочные новости». И утренним тиражом, и с возможностью покупки в печатном виде.

Даже зная, что статья выйдет, меня охватывает тошнота.

Но я все равно вылезаю из постели. Ополаскиваю лицо холодной водой и смотрю в зеркало. Лицо опухло, волосы взъерошены. Но самое худшее — глаза. Они передают пронизывающее до костей изнеможение, предвещают медленную, мучительную усталость, чреватую ошибками, которые еще предстоит совершить.

А сегодня я должна быть на высоте, предельно собранной и внимательной.

Я одеваюсь и делаю макияж, не отрывая взгляд от телефона. Алек все не звонит. Знаю, он проснулся — как и всегда, чтобы позаботится о детях — и уже знает. Конечно, знает.

Но сдерживается.

Нейт же поступает иначе. Он звонит в шестой раз, пока я пью утренний кофе, и наконец отвечаю.

— Привет, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Приятно снова слышать твой голос.

Брат тяжело вздыхает.

— Не время строить из себя невинную овечку.

— Думаешь? Я полагаю, сейчас самое подходящее время.

— Какого черта ты натворила? — спрашивает Нейт, пытаясь перебить громкий шум автомобиля и голоса людей.

— Гуляешь? — я помешиваю ложкой кофе. — Этот разговор должен быть конфиденциальным.

— Возвращаюсь в отель. Теперь говори. В какую передрягу ты вляпалась?

— Ни в какую, — отвечаю я, голос уверенный. Отлично. Это нечто вроде репетиции перед тем, как придется встретиться с Алеком и папой. — Прости, что скрывала от тебя отношения, но мы хотели сохранить их в тайне, пока все не… уляжется.

— Чушь собачья, — отрезает Нейт.

Он никогда не был таким же амбициозным и хладнокровным, как Алек, но его эмоциональный интеллект значительно выше.

Возможно, убедить его будем значительно сложнее.

На фоне послышался хлопок закрывающейся двери.

— Ты ненавидела Габриэля Томпсона всю жизнь, — упрекает Нейт. — Я помню, как ты жаловалась на то, что он получает незаслуженные оценки и списывает на контрольных. Ты невзлюбила его не потому, что он Томпсон, а за то, каким человеком является. Так как же Габриэль втянул тебя в это?

— Он меня никуда не втягивал, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы тайно встречаемся уже несколько месяцев. Это не повлияет ни на его бизнес, ни на наш.

— Ты лжешь, Кон, — говорит он с недоверием. — Возможно, папа или,может быть, Алек в это и поверят, но я все слышу. Ты репетировала.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь справиться с нарастающей паникой.

— Возможно, я немного приукрашиваю.

— Я убью этого сукиного сына Томпсона и оставлю…

— Нет-нет, это такая же моя ошибка, как и его. Как бы ни было больно это признавать.

Нейт на мгновение замолкает.

— Ты сможешь впутаться из этого?

— Я уже связалась с лучшим адвокатом по бракоразводным процессам в городе.

— Хорошо, — говорит он немного более спокойно. — Так за бред в стиле «мы влюблены» ты несешь? Пытаешься спасти репутацию?

Я ставлю чашку кофе с большей силой, нежели рассчитывала.

— Конечно, пытаюсь, — шиплю я сквозь зубы. — Можешь себе представить, что произойдет, если мы не скроем произошедшее? Скандал и без того достаточно громкий, но если люди узнают, что это пьяная ошибка…

Нейт сочувственно вздыхает.

— О чем ты вообще думала, Конни? И, для справки, я не перестаю считать, что Габриэль тобой воспользовался.

— Хотелось бы верить, что во всем виноват он, — бормочу я.

Возможно, так оно и произошло. Если бы Габриэль это каким-то образом спланировал и продумал заранее… но весь это была моя идея. И в глубине памяти, запрятанный запретным воспоминанием, хранится образ того, как мы стоим в часовне, нас объявляют мужем и женой, а Габриэль улыбается — и это чувство.. было приятным. Даже потрясающим.

— Но послушай, Нейт. Я должна представить это как настоящие отношения. Не могу допустить, чтобы люди думали, что я… что просто… это меня погубит. Ты же знаешь. Папа никогда больше не позволит мне работать!

— Он все равно может так поступить, – ворчит Нейт. Но затем тяжело вздыхает. — Ладно. Хорошо. Я помогу тебе.

— Поможешь?

— Да. Алек звонит целый час, не переставая, но я игнорировал его, пока не поговорю с тобой.

— Серьезно?

— Да.

У братьев разница всего три года. Они росли согласно корпоративной этике, и сейчас Нейт активно руководит расширением компании в Европе, подчиняясь непосредственно Алеку. И пусть они разные как личности, все равно очень близки.

Настолько, насколько вообще позволяет недоверие Алека.

— Спасибо, — шепчу я. За то, что Нейт встал на мою сторону… — Обещаю, это не значит, что я плохой юрист или не ценный сотрудник компании.

— Я знаю, — говорит Нейт.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Это не то, что сказали бы папа и Алек, и, вероятно, ни один из сотрудников. Нейт всегда был на моей стороне, более понимающим, непринужденным.

— Спасибо, — повторяю я.

Я вот-вот расплачусь, а сейчас даже не семь тридцать.

— Не бери в голову. Я отвечу на звонок Алека, как только завершим звонок. Что ему сказать?

Я делаю глубокий вдох и приступаю к легенде, подбрасывая Нейту достаточно фальшивых деталей, чтобы тот мог убедительно притвориться, что знал обо всем с самого начала. Возможно, это единственное, что поможет убедить Алека.

Спустя пятнадцать минут после завершения звонка, я получаю сообщение от отца. По спине пробегает смесь страха и ледяного ужаса.

Немедленно приезжай домой. Нам нужно поговорить. Не бери Томпсона.

Такси везет меня по извилистым дорогам в Аппер-Ист-Сайд, где находится пентхаус отца. Тот самый, в котором я провела детство. Декор остался неизменным, который с огромной любовью подобрала мама, а в ее части шкафа до сих пор хранится одежда.

Папа большую часть времени проводит в других местах. В охотничьем домике в Монтане, в просторном пляжном доме во Флориде или на белоснежной яхте в штате Мэн. Все это — плоды его упорного труда, как и коллекция роскошных часов и произведений искусства. Думаю, он все еще пытается научиться наслаждаться свободой, которую предоставляет богатство.

Он по-прежнему управляет семьей и компанией «Контрон» твердо и безжалостно. Только теперь делает это, сидя в шезлонге.

Я поднимаюсь на знакомом лифте к семейной квартире. Теперь это скорее музей, нежели дом. Персидский ковер покрывает паркетные полы, стены отделаны панелями. Я прохожу мимо столовой с массивным столом из красного дерева на десять персон, за которым редко собиралось более четырех человек. В обычно тихом пентхаусе, как и раньше, тикают старинные напольные часы.

Папина домработница робко улыбается и сообщает, что они в гостиной. Во взгляде читается предчувствие беды и волнение, словно зная, что я иду на расстрел.

Я расправляю плечи и спокойно вхожу в гостиную. Это огромное и роскошное помещение, украшенное дорогой мебелью из темно-синих тканей. Книжные шкафы тянутся вдоль стен, а на них расположились фарфоровые статуэтки, когда-то собранные мамой. Папа сидит в кожаном кресле, Алек стоит у камина, по струнке выпрямив спину, а Лорен Хаммер, главный операционный директор «Контрон», сидит в одном из кресел напротив. Ее глаза холодны, словно льды Северного полюса.

Значит, они привлекли к делу людей со стороны. Для семьи это уже нечто, напрямую касающееся репутации компании.

— Привет, — говорю я, направляясь к папе.

Его седые волосы зачесаны назад, а глаза темны и непроницаемы.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в щеку. Тот позволяет, но ничего не говорит, после чего киваю Алеку и опускаюсь на диван напротив Лорен.

Комната кажется меньше, чем когда-либо прежде. Напряжение ощутимо витает в воздухе, заполняя помещение и давя на всех присутствующих.

Алек протягивает руку к газете, переворачивает страницу и бросает ее на журнальный столик. Двенадцатая полоса красуется на открытой странице, словно приговор.

Половина разворота представляет собой коллаж из фотографий меня и Габриэля. Ни на одной из них мы не запечатлены вместе, за исключением вырезок из школьного альбома.

Вау.

А они постарались.

Заголовок, написаный большими черными буквами, буквально кричит:Отпрыски конкурирующих компаний тайно поженились в Лас-Вегасе.

— Когда будешь готова? — холодно спрашивает папа.

Я сжимаю руки, вспоминая дни, когда посещала дебаты в старшей школе. Говори медленно, четко, всегда предугадывай возражения.

— Простите, что узнали об этом таким образом, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не так мы хотели обо всем рассказать.

— Использование для этого двенадцатой страны — немного нестандартно, — холодно, снова лед, отвечает Алек. — Но, полагаю, самое время для поздравлений.

— Спасибо, — я оглядываю комнату и делаю еще один глубокий вдох. Слова, которые предстояло произнести, давались с трудом. — Я знаю, что вы думаете о них, Томпсонах. Именно поэтому я не хотела ничего говорить, когда мы с Габриэлем начали… ну, встречаться, почти год назад.

Глаза отца пылают огнем, жгучим и непроницаемым. Я пожимаю плечами в качестве извинения.

— Между нами было много недоверия, но мы поняли, что имеем не меньше общего. И… — говорю я, поднимая палец, — явсегдаставлю компанию на первое место.

— Ты? — резко спрашивает Лорен.

Ее каштановые волосы испещрены сединой, а красный брючный костюм контрастирует с бледностью кожи. Она работает в компании столько, сколько себя помню. Я всегда считала ее крутой. Острый ум и бескомпромиссная манера уже не раз ставили противников в неловкое положение.

Я просто никогда не думала, что окажусь на их месте.

— Да. Я была осторожна, как и он. Компании в это не вовлечены.

— Это ты так думаешь, — говорит Алек с ноткой мягкости, которая ранит сильнее, чем гнев, — но стоит учитывать, что он может играть с тобой.

Папа кивает.

Ярость, горячая и устойчивая, вспыхивает во мне, словно пламя.

— Вы двое меня воспитали, — говорю я. —Я живу и дышу «Контрон». Неужели думаете, что я позволю Томпсону обмануть меня? Я не отвечаю на деловые звонки в его присутствии. Не храню рабочие документы в квартире. Наши отношения как отсеки на корабле. Герметичны.

Отец, глядя на Алека, сжимает руки на подлокотниках кресла. Между ними что-то происходит, и мне интересно, что они обсуждали несколькими часами ранее.

— Ну, — наконец произносит папа. — У меня нет другого выбора, кроме как поверить тебе.

— Спасибо.

— Но я хочу с ним встретиться. Приведи Габриэля на воскресный ужин.

Я киваю, пытаясь улыбнуться.

— С удовольствием.

Папа задумчиво прищурился. На его лице отражалась лишь холодная рассудительность, и я поняла, что не привести Габриэля — это не вариант.

Судя по напряжению в плечах Алека, он недоволен, но вопросы, судя по всему, решил приберечь до воскресенья.

Или до того момента, когда папы не будет рядом.

— Нейт говорит, что ты рассказала ему еще несколько месяцев назад, — произносит Алек.

— Да. Хотела узнать, что он думает. Обещаю, мы продумали все возможные варианты. Моя личная жизнь не никогда поставит компанию под угрозу.

Алек не выглядит так, словно верит в это, ровно как и Лорен. Возможно, потому, что так же себя могут чувствовать и остальные сотни сотрудников.

Избалованная наследница, которая ничего не заслужила, а лишь получила по праву рождения. Та, что разглашает секреты компании и сводит на нет плоды непосильного труда.И, что еще хуже, воспримут это как дешевую мыльную оперу. Будут судачить и насмехаться до тех пор, пока меня не прекратят воспринимать всерьез.

— Я провожу тебя, — произносит Алек, направляясь к лифту. — Нужно работать.

Я целую папу на прощание в щеку и следую за высокой фигурой брата. Двери лифта закрываются. Если напряжение было высоким в просторном пентхаусе, то здесь оно достигло своего апогея.

Кажется, словно я задыхаюсь.

— Вегас? — спрашивает Алек. — В самом деле?

Я стараюсь выглядеть смущенной. Это не так уж и сложно.

— Мы знали, что большая свадьба в Нью-Йорке привлечет много внимания.

Он не кивает, не хмурится, не дает никаких признаков того, купился на это или нет. Просто смотрит на меня с неодобрением, словно видит насквозь.

Но потом он вздыхает. Под глазами темные круги, свидетельствующие о бессонных ночах.

— Если бы у тебя появились настоящие проблемы, ты знаешь, что могла бы обратиться ко мне. Верно?

Я поднимаю взгляд на брата. Из-за его собственного горя, заботы о маленьких детях и бессонных ночей, которые тот регулярно проводит в «Контрон», я уже много лет не слышала его смеха.

Я знаю, что могу обратиться к нему. Алек поможет разрешить проблему, потянув за невидимые ниточки и использовав связи. Но при этом никогда не перестанет видеть во мне младшую сестру, которую необходимо спасти.

— Знаю, — говорю я. — Но у меня нет никаких проблем, обещаю.

Он долго смотрит мне в глаза, словно пытаясь прочесть мысли. Наконец кивает, двери лифта открываются, и я выхожу в холодный коридор. Жизнь продолжается.

Я пережила один расстрел. Но если собираюсь продержаться в браке до развода, подозреваю, придется столкнуться с многими другими.

9. Габриэль

С тех пор, как новость о женитьбе стала достоянием общественности, телефон разрывается от звонков.

В почтовом ящике появилась газета «Нью-Йорк Глоуб», которую я читаю за утренним кофе, как делаю всегда после утренней пробежки.

Только на этот раз почетного упоминания удостоена не компания «Томпсон Интерпрайзес», а я и Конни, чьи лица напечатаны на самой обложке.

И в конце статьи, изобилующей догадками о том, как к этой новости отнеслись семьи, располагается небольшой комментарий мистера Габриэля Томпсона:

Спасибо за поздравления. Мы очень счастливы.

Я залпом допиваю оставшийся кофе, не обращая внимания на жжение в горле. Это ничто по сравнению с тем, что предстоит пережить.

А день выдастся и правда «веселый».

Телефон не умолкает ни во время завтрака, ни во время обеда, ни в полдень. Звонят деловые партнеры, бывшие начальники, друзья и знакомые. Все хотят быстро поздравить, а затем задать неизбежный, тщательно сформулированный вопрос.Я не хочу совать нос не в свои дела, но…

Это так же утомительно, как и бесконечно. Интересно, как там Конни?

Я позвонил отцу и тете прежде, чем они успели связаться со мной. Папа посмеялся, но не слишком-то весело.Ты либо гений, сынок, либо ты чертов идиот.

Ага, точно. Я ведь могу быть только одним из них, в вся жизнь — лишь череда колебаний между двумя полюсами.

Семейная встреча происходит в здании «Томпсон». Тетя Шэрон — исполняющая обязанности генерального директора, а отец Ричард — исполнительный директор, и вместе они управляют «Томпсон Интерпрайзес». Мой двоюродный брат Джейкоб и я — единственные другие члены семьи, занимающие руководящие должности. Я выискиваю новые инвестиции и работаю с командой юристов, а он занимается подготовкой к переговорам.

И всю жизнь соревновался с ним за эту должность.

Отец и тетя сидят рядом друг с другом на диване в кабинете исполнительного директора. Она прокручивает страницу на айпаде; он читает «Нью-Йорк Голуб». Двоюродный брат расхаживает по кабинету позади них.

Я закрываю за собой дверь и засовываю руки в карманы.

— Ну, — ровно говорю я, — сюрприз.

Папа отрывается от чтения статьи.

— Интересная тактика, — холодно произносит он. — Жениться на Коннован.

Эти слова на мгновение выбирают из колеи. Я не собирался использоватьтакойугол. Конечно, убедить семью в том, что этонекая-запретная-любовь, было бы сложно, но казалось, подобную позицию легче поддерживать.

Ноэто?

Джейкоб перестает расхаживать взад-вперед.

— У тебя же есть план, да? Конечная цель?

— Габриэль, дорогой, — произносит тетя, опуская айпад. — Пожалуйста, скажи, это ведь не было импульсивным решением?

— Нет, не было.

Она прищуривается.

— Хорошо, — произносит тетя. — Потому что слишком многое поставлено на карту, чтобы рисковать.

— Я знаю, что делаю.

Папа разворачивает газету.

— Так, когда же ты привел в действие этот небольшой план?

— Мы начали встречаться около восьми месяцев назад.

— И решили пожениться в Вегасе?

— Ее идея, — говорю я, пожимая плечами. Это не совсем правда. — Но нам удалось избежать внимания. До сегодняшнего дня.

— Какую информацию ты получил? — интересуется тетя.

Челюсть напрягается, и приходится прилагать усилия, чтобы говорить беспечно.

— Не так много. Мы редко обсуждаем бизнес.

Тетя медленно кивает.

— Она, должно быть, не доверяла тебе.

— Ты права, — говорю я.

И все еще не доверяет.

Джейкоб бросает на меня сердитый взгляд из-за дивана. Он в равной степени раздражен и впечатлен. Должно быть, думает, что я делаю это ради продвижения по карьерной лестнице. Женитьба на Конни — уловкой, своего рода рискованная авантюра.

Отец сворачивает газету с отчетливым шуршанием, после чего медленно сминает ее и бросает в сторону стола.

— Ну, — произносит он, — не знаю, самое ли это глупое из того, что ты когда-либо совершал, или самое умное. Но, безусловно, вариант очень рискованный.

Я киваю. Нет смысла каким-либо образом комментировать сказанное.

Разве что отцу есть что сказать.

— Только не облажайся, — произносит он. — Если информация о компании попадет в руки Коннованов, я буду знать, что ты проболтался во сне.

Я выдавливаю из себя смешок.

— Я давно научился держать язык за зубами.

— Надеюсь, так оно и есть, — добавляет тетя. Она встает с дивана и направляется к двери, но замирает рядом со мной, словно призрак прошлого. — Она очень красива, не правда ли? Констанция Коннован?

— Да, — признаюсь я.

Бессмысленно отрицать очевидное.

— Хм, — произносит она, одаривая меня мудрой улыбкой.

Тетя всегда была проницательнее отца.

Оставшуюся часть дня я провожу, отражая нескончаемый натиск звонков и расспросов коллега. Дэррил, в свою очередь, отбивал атаки заведений, пытающихся узнать, не ищем ли мы с Конни место для проведения свадебного банкета.

Наконец, я возвращаюсь в свою обитель в Мидтауне. Строгие линии и аскетичный минимализм, которые всегда успокаивали, теперь лишь усиливают душевный раздрай.

Я остался один против целого гребаного мира, и это осознание терзает душу. Я мерию шагами гостиную, подхожу к окну и смотрю на весенний полдень. Следовало взять домой больше работы.

Я жажду отдушины, того, чем можно себя занять.

Пронзительный звук домофона вырывает меня из раздумий. Курьер, полускрытый за роскошной цветочной композицией, к которой прикреплена открытка, стоит за дверью. Я расписываюсь за доставку, и отправляю парня прочь.

Доставка от Эвана.

На открытке золотыми буквами написаноПоздравление, а ниже неразборчивым почерком:Полагаю, тебе не удалось решить маленькую проблему?

Засранец. Я бросаю цветы на кухонный стол, к другим, привезенным ранее, все еще завернутым в целлофан.

Я наливаю себе выпить и возобновляю одинокое шествие по комнате.

Телефон снова звонит. Хочется проигнорировать его, но какая-то неведомая сила заставляет взглянуть на экран.

Конни.

— Да? — ответил я безжизненным голосом.

— Моя семья знает.

— Полагаю, как и весь мир, — изнеможденно отзываюсь я.

— Они хотят с тобой познакомиться.

— Ох.

— Да. В воскресенье. Так что нам нужно встретиться и все отрепетировать.

— Отрепетировать? — ехидно переспрашиваю я. — Супружескую жизнь?

— Да. Любой пустяковый вопрос может разрушить и без того хрупкий союз. Где мы встретились? С чего все началось? Как мы обычно проводим время?

— Никто не будет задавать таких вопросов.

— Ты не знаком с моей семьей, — отвечает Конни.

— Полагаю, сегодняшняя семейная встреча прошла не лучшим образом?

Она замолкает, а затем ее голос становится еле слышным.

— Честно говоря, лучше, чем я ожидала. Но все же не идеально. Как у тебя все прошло?

— Я справился.

— Хорошо. Итак, ты сейчас свободен?

Я хмуро взираю на раскинувшийся перевод мной Нью-Йорк, на здания вдали и на угловатые формы, устремленные в небо.

— А что?

— Я собираюсь в ювелирный магазин и хочу, чтобы ты подъехал туда.

— А. Кольца.

— Да. Тебе это даже в голову не приходило, не так ли? — спрашивает она тоном студентки, разочарованной партнером по групповому проекту.

— Вообще-то я подумывал подарить тебе фамильное кольцо, — говорю я.

Это ложь, ведь она права: я совершенно не думал о кольцах.

Но не хочу подтверждать ее правоту.

— О нет, только не это, — говорит она, звуча совершенно ошеломленно. — Мы пойдем и купим новые кольца.

Я усмехаюсь.

— Звучишь очень радостно.

— Я практична, — говорит она. — Ты сможешь приехать? Если нет, просто пришли размер своего кольца.

— Думаешь, я его знаю?

— Разве мужчины не помешаны на… измерении всяких вещей?

Я понижаю голос на октаву.

— Только те, кто не уверен в себе.

— Отлично. Тогда пошли со мной.

Я хватаю пальто со спинки стула и оставляю без внимания на цветы на кухонном столе. Отдам их домработнице, когда она придет.

— Пришли адрес.

Двадцать минут спустя такси останавливается у одного из лучших ювелирных магазинов Нью-Йорка. Логотип на здании знаком. За эти годы я купил там немало маленьких голубых коробочек для матери и тети, а однажды — в тщетной попытке завязать романтические отношения.

Я нахожу Конни в отделе колец. Ее волосы собраны в высокую прическу. Сзади она выглядит строгой и гладкой, но затем Конни поворачивается, и я вижу пряди, обрамляющие ее лицо.

Тренч, который Конни носит, плотно затянут на талии, подчеркивая изгибы ее фигуры. Я лавирую сквозь прилавки к ней, словно к магниту. С каждым шагом ощущаю прилив энергии, словно приближаюсь к оголенному проводу.

Обращаться с осторожностью.

Она замечает меня.

— Наконец-то, — произносит Конни.

Эта фраза заставляет улыбнуться.

— Ждала меня, принцесса?

Ее глаза полны сарказма, но отвечает консультант.

— Ах, это ваш партнер!

— Разумеется, — говорю я и встаю рядом с Конни. — Вы уже придумали, как опустошить мой банковский счет?

Консультант хихикает и пододвигает ко мне поднос, обтянутый бархатом.

— У нас есть несколько превосходных вариантов. У вашей супруги безупречный вкус.

— Не уверена в этом, — сухо замечает Конни. — В конце концов, я же вышла за него замуж.

Консультант снова смеется. Я слегка толкаю плечом Конни.

— Да, и была так нетерпелива, что настояла на тайной свадьбе.

— Разве это не романтично? — спрашивает консультант.

— Очень, — Конни берет одно из обручальных колец. Гладкое, золотое и тонкое. — Это мое. Мы ищем подходящее для тебя.

— Прекрасно, — говорю я.

В груди зарождается странное чувство. Словно я актер в пьесе, на которую не проходил прослушивание.

Брак не был тем, к чему я стремился. Скорее отдаленной возможностью: чем-то, случающимся с другими людьми, но не со мной. И полагаю, так оно и есть, даже сейчас, когда я якобы женат.

Но кольца делают происходящее ощутимым.

— Какие кольца ты выбрала? — спрашиваю я Конни.

Она проводит пальцем по ряду из трех колец. Это простые бриллианты огранки «принцесса», закрепленные на одинарной платиновом шинке.

— Любое сгодится, — бормочет она.

Консультант занята подбором различных обручальных колец, и я пользуюсь возможностью, чтобы обратиться непосредственно к Конни.

— Ни одно из них не ассоциируется с тобой.

— Не ассоциируется? — переспрашивает она. — Разумеется, нет. Я не собираюсь покупать обручальное кольцо своей мечты ради фальшивого брака.

Меня задевает это заявление. Не должно. Но задевает.

Я прячу обиду за высокомерной улыбкой.

— Какое бы кольцо ты ни выбрала, оно будет прямым отражением того, как сильно я тебя ценю.

Ее брови взлетают вверх.

— Ух ты.

— Именно так мир будет это воспринимать, — говорю я. — Думаешь, они поверят в то, что Томпсон купил Коннованэто?

Мой палец обвиняюще зависает над самым маленьким из трех обручальных колец.

— Хорошо, — шипит она. — Тогда выбирай сам. Не то чтобы я собиралась долго его носить.

— Прекрасно, — бормочу я в ответ.

Это все, на что есть время до возвращения консультанта. Я примеряю обручальные кольца, пока не нахожу простое и подходящее по размеру, а затем отправляюсь на поиски самого ужасного и безвкусного обручального кольца, которое только смогу найти для Конни.

Я останавливаюсь у гигантского желтого камня, закрепленного на ободке из более мелких сверкающих бриллиантов. Конни оказывается рядом и выдыхает «ни за что!» Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на нее и продолжаю просматривать кольца. Консультант говорит, как романтично с моей стороны — проявлять такую заинтересованность, и я одариваю ее самой очаровательной улыбкой.

— Все для моей принцессы.

Взгляд останавливается на кольце с большим прямоугольным изумрудом. Он закреплен на тонкой шинке, окруженный маленькими бриллиантами, а цвет гармонирует с цветом глаз Конни. В нем есть что-то вневременное, элегантность и достоинство. Это классика.

Как Констанция14.

Ценник огромен, но это не помешает покупке.

— Оно – то самое.

Консультант восторженно рассказывает о происхождении камней, их сертификации и каратах, в то время как Конни молчит и неподвижно протягивает руку, пока консультант надевает кольцо ей на палец. Теперь оно находится рядом с выбранным ранее обручальным кольцом.

— Ну что? — спрашиваю я.

Конни смотрит на меня впервые с тех пор, как я выбрал кольцо. В ее глазах мелькает уязвимость, но мгновенно исчезает, превращаясь в привычную мне боевую ярость.

— Сойдет, — говорит она.

— Хорошо.

— Прекрасно.

Я оплачиваю кольца, и Конни настаивает на том, чтобы сохранить все квитанции.

— Итак, насчет репетиции, — говорит она.

Ее левая рука находится в кармане пальто, и я задаюсь вопросом, чувствует ли она тяжесть колец так же отчетливо, как я. Мой большой палец прижимается к непривычному металлу на безымянном пальце.

— Да, и у меня есть предложение на этот счет, — говорю я. — Я помогу тебе в воскресенье. Но ты нужна мне в субботу вечером.

Конни хмурится.

— Для чего?

— Я открываю новую художественную галерею на Тридцать шестой улице.

Она смеется, прежде чем понять, что я серьезен.

— Подожди, ты серьезно?

— Да. Компания спонсирует ее, — говорю я. — Там будет пресса. Нам полезно показаться на публике после статьи на двенадцатой странице.

— Ладно, — Конни заправляет за ухо выбившуюся прядь волос и смотрит на часы. —Мы можем это сделать. Кто-нибудь из семьи должен там быть?

— Нет, — отвечаю я.

Компания спонсирует открытие галереи, чтобы имя Томпсон было представлено на выставке, и кто-то из Томпсонов должен там присутствовать, чтобы перерезать ленточку и вести полуприятные светские беседы с художником.

Вот и все.

— Да, это хорошо, — говорит она.

— Боишься их?

Она закатывает глаза.

— Нет, но встреча с логовом гадюк Томпсонов потребуетчутьбольшей подготовки, нежели просто покупка пары колец.

— Это мы гадюки? — спрашиваю я. — А кем тогда является твоя семья?

— Сможешь рассказать после воскресенья, — говорит Конни. — Вышли детали на завтра.

Она направляется к стоянке такси. Тело покачивается с каждым движением, и я, черт возьми, слишком хорошо это осознаю.

— Вышлю, — говорю я. — Не забудь надеть кольцо.

— Не забудь надеть свое! — отвечает она и ныряет в такси.

Я сжимаю левую руку в кулак и чувствую, как чужеродный край кольца впивается в ладонь.

Чертовски маловероятно.

10. Конни

В квартире витает насыщенный цветочный аромат, наполняя каждую комнату. Сперва он казался приятным, но теперь стал ощущается приторным, и я распахнула окно в гостиной, чтобы проветрить.

Изабель восхищается букетом белоснежных лилий и изумрудных листьев, проводя рукой по пальмовой ветви.

— У тебя здесь целоесостояние.

— Да, и через неделю они завянут.

Она смотрит на меня.

— Ты такая юмористка.

— Нет, я в дзене. Разве не в этом вся суть йоги? — спрашиваю я.

Именно она втянула меня в йогу, и теперь мы ходим на нее каждые выходные. Конечно, Изабель куда более гибкая, чем я, но это все равно весело. К тому же мы всегда вознаграждаем себя смузи по пути домой.

— Да, — соглашается она. — Или в том, чтобы просто чувствовать себя спокойно, что тебе нужно как никогда. Можно я снова посмотрю на кольцо?

Я протягиваю руку.

— Вуаля.

— Безумие, — охает она, беря мою руку в свою. — Абсолютное безумие. Кто ты и что сделала с моей лучшей подругой?

Я вздыхаю.

— Боже, понятия не имею.

— Сначала свадьба в Вегасе, а теперь еще и решение смириться с этим… — она отпускает мою руку и легко запрыгивает на стул у кухонной стойки с грацией истинной балерины. — Так что, какие цветы я могу забрать себе в квартиру?

— Любые. И пожалуйста, возьми не меньше трех.

— Прекрасно! По-моему, у меня всего три вазы, — ее руки скользят по одной из ваз, полной ярких пионов, вытаскивая открытку. — Ой. Это от твоего брата.

— Нейта?

— Нет, Алека.

Я хмурюсь.

— Правда? Что там написано?

— Ничего. Только его подпись.

Это заставляет расслабиться. Значит, букет отправил его помощник.

— Хорошо. Отлично.

— Значит, ты его убедила? — интересуется Изабель.

Уже много лет она является одним из моих самых близких друзей. Случайная встреча в коридоре здания «Уинслоу» вскоре после моего переезда стала полным совпадением. Разные, как свет и тень, мы сблизились за бокалами розе15 на террасе под крышей и благодаря общей любви к моде.

Изабель моложе на несколько лет, профессиональная балерина, моя полная противоположность… и я так благодарна, что она есть в моей жизни. С ней я могу сбросить оковы и быть собой, той, кто совершает ошибки. Она ни разу не осуждала меня за это.

— С Алеком никогда не знаешь, чего ожидать, — говорю я. — Он вечно сомневается во всем и во всех. Боже, завтрашний семейный ужин будет настоящей пыткой.

Изабель кивает в знак солидарности, карие глаза задумчивы. Я рассказала ей практически все о семье, и она даже пару раз встречалась с братьями.

— Думаешь, Габриэль сыграет свою роль?

— Таков план.

— Пока он не подводил.

— Да, но прошло всего два дня.

Она смеется.

— Тоже верно. Просто помни, что ему нельзя доверять.

— Ага, это и есть самое ужасное. Мне нужно быть чертовски осторожной в словах.

— Все еще думаешь, что он подстроил женитьбу, чтобы… не знаю, заманить тебя в ловушку? Получить что-нибудь при разводе?

Я постукиваю пальцами по мраморной столешнице.

— Не уверена. Это… ну, возможно.

— Какой же он мерзавец, если все и правда так.

— Да, ну, он и без того им является.

Она встает со стула.

— Что наденешь на открытие галереи?

— Скорее всего, коктейльное платье. А что?

— Потому что, — говорит она, отступая к спальне, — тебе нужно его поразить.

— Мне?

— Да. Мужчины – существа простые, — говорит Изабель, откидывая длинные волосы назад. — Можешь заставить его желать тебя.

Я посмеиваюсь.

— Думаешь, это то, чего я хочу?

— Ну, это даст некоторые рычаги давления.

— Власть всегда сопутствует удаче, — говорю я.

— Пошли, выберем наряд, от которого он потеряет голову.

Час спустя я стою перед зеркалом, одна в квартире. Изабель была права. Глубокий черный цвет коктейльного платья и структурированный силуэт облегают тело, словно вторая кожа. Я выгляжу… декадентски16. Бедра кажутся еще шире благодаря узкой шнуровке на талии.

Потребовались годы, чтобы полюбить свое тело. Причудливые диеты в университете, два года работы с персональным тренером, и одна безумная, безрассудная неделя — которую никогда не повторю — когда я пила исключительно соки. Единственное, что сработало, — это научиться любить себя. Это мое тело. У него есть собственная форма, и попыткиборотьсяне принесут никакой пользы.

Теперь я принимаю его. Принимаю себя. Я по-прежнему дважды в неделю занимаюсь с тренером, но сейчас мы сосредоточены на силе и здоровье, а не на цифрах.

Гостиная все еще полна больших букетов. Их доставляли в течение всего дня, и когда я вернулась домой, консьерж на первом этаже буквально тонул в них, находясь за стойкой.

К каждому прикреплена открытка с той или иной вариацией поздравления и предложения встретиться — от людей, с которыми я училась в школе и университете. Некоторые от деловых знакомых или первой юридической фирмы, в которой я проходила стажировку. Должно быть, их доставили в офис компании «Контрон», а оттуда переадресовали сюда.

Некоторые от людей, с которыми я не разговаривала много лет.

Я натягиваю льняной пиджак и спускаюсь вниз. Последний штрих добавлю в такси по пути в галерею, где встречусь с Габриэлем.

Кольца.

Я достаю их из клатча и осматриваю. Такие невинные и красивые.

Обручальное кольцо из золота, другое — помолвочное.

То, что он выбрал.

Я ожидала, что Габриэль остановится на вычурном, с самым крупными бриллиантом. На том, что отразит его эго, или самое уродливое, лишь бы назло мне.

Но он этого не сделал.

Я надеваю кольца по одному и протягиваю руку. Длинные пальцы, бледно-розовый лак для ногтей и восхитительное помолвочное кольцо.

Почти такое же, какое я бы выбрала для себя. Какое выберу, когдапо-настоящемувыйду замуж. Оно изумительного зеленого цвета, традиционное, но в то же время кажется современным — на шаг впереди обычного с одинокой оправой с бриллиантами.

Я немного презираю Габриэля за то, что он настолько точно угадал.

Такси останавливается у входа в галерею. Серый фасад здания и огромные окна залиты светом. На улице толпятся элегантно одетые люди. К дубовым дверям, где по обе стороны стоят две большие статуи, ведет величественная лестница. Абстрактные очертания статуй напоминают то ли древних животных, то ли современную интерпретацию Чудовища из «Красавицы и Чудовища».

А прямо над дверью, на каменном фасаде здания, золотыми буквами выгравировано:

Галерея Томпсона.

Что сбивает с толку. Я думала, что компания спонсирует выставку. Это распространенная и не слишком затратная практика, привносящаяся фирме положительную рекламу.

Но это нечто большее.

Красная ковровая дорожка спускается по ступенькам на улицу. Воздух по-летнему теплый, хотя на дворе лишь поздняя весна.

— Великолепно, — говорит кто-то за спиной. — Ты уже здесь.

Я оборачиваюсь и вижу, как Габриэль закрывает дверь машины. На нем синий костюм без галстука, и, подходя ко мне, он левой рукой расстегивает пуговицу на пиджаке.

Я замечаю блеск его обручального кольца.

— Я примерная жена, — едко отвечаю я. — Ты не упоминал, что компания спонсирует всю галерею.

— Разве?

— Нет. Ты будешь открыть галерею. Не просто выставку. Так ведь?

— Ах, может быть, так и есть. Что-то такое припоминаю.

— Ты знал, что это крупное событие для прессы.

Я бросаю на него взгляд, а он на меня, с вызовом в глазах. Тем же, что втянул меня в эту авантюру в Вегасе.

И что ты собираешься предпринять?

По крайней мере, не отступить.

И не показать слабость перед Томпсоном.

— Проблем не будет, — произносит он. — Я познакомлю тебя с некоторыми людьми.

Мы проходим мимо безликих статуй и оказываемся в залитом светом пространстве художественной галереи. Нас окружают произведения искусства, развешенные на одинаковом расстоянии с очевидной целью привлечь внимание посетителей. Темные деревянные полы контрастирую с безупречно белыми стенами. Прекрасное место.

Мы останавливаемся у гардероба, и я протягиваю свой пиджак работнику. После чего протягиваю руку, чтобы разгладить волосы, проводя по ним пальцами.

Габриэль наблюдает за моими движениями. Его руки спрятаны в карманах, а взгляд непроницаем.

Жар подступает к лицу. Раньше, с Изабель, идея соблазнить Габриэля казалась забавной, но сейчас, стоя перед ним, задаюсь вопросом, способна ли я на это.

Он подобен пламени.

Однажды в университете я прикоснулась к нему и осознала, что это не должно повториться.

Взгляд Габриэля мельком останавливается на моем лице, после чего скользит по телу, медленно и осознанно оценивая.

— Мои глаза выше, Томпсон.

— Разве мужчина не может любоваться своей женой? — он одаривает работника позади нас сладкой улыбкой.

Верно. Мы сейчас на публике.

Мы идем плечом к плечу вдоль гардероба. Его голос тих, но я все слышу.

— Ты нарядилась, чтобы произвести впечатление, — шепчет он. — Я бы сказал, что одобряю, если бы не боялся получить за это.

Я беру Габриэля под руку, ощущая, как напрягаются его мышцы. А когда смотрю на мужчину с блаженной улыбкой, выражение его лица становится осторожно нейтральным.

— Просто играю свою роль, — мягко объясняю я. — Я буду самой лучшей, самой убедительной женой на свете. Буду льстить. Кокетничать.

— И это, полагаю, имеет свою цену?

— Ты сделаешь то же самое завтра, на глазах у моей семьи.

Он удлиняет шаг, направляя нас к официанту, держащему поднос с напитками.

— Полагаю, — роняет он, — что кокетство с тобой — не особо-то правильная стратегия, дабы завоевать расположение твоего отца и братьев.

— Скорее всего. Но, должна признаться, я не думаю, что завоевать их расположение вообще возможно.

Мы берем по бокалу шампанского, и мои губы расплываются в мягкой улыбке. Придется постараться сохранить ее до конца вечера.

— Так чего же ожидать завтра? — интересуется Габриэль. — Инквизиции17?

— Нечто вроде того, — говорю я, все еще улыбаясь и оглядывая галерею и прогуливающихся гостей. — Только кровавее.

— Звучит увлекательно, — произносит Габриэль. — Ты говорила, что нам нужно репетировать.

Мимо проходит пара. Я их не узнаю, но, судя по пытливым и любопытным взглядам, которые они бросают, становится ясно, что оба нас определенно знают.

Габриэль приятно кивает им.

— Итак, давай подготовимся, — говорит он.

— Хорошо. Когда у меня день рождения?

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Что?

— Седьмого февраля. Что мы делали в мой день рождения?

— Они не станут об этом спрашивать.

— Ты не знаешь моего брата, — говорю я.

Если кто и любит перекрестные допросы, так это Алек.

И он научился этому у папы.

— Ладно, — кивает Габриэль. — Я отвез тебя в Париж на выходные.

— Как будто ты бы так сделал, — протестую я, — и, к слову, в те выходные я встречалась с папой в Коннектикуте за ужином. Поэтому они оба поймут, что это ложь. Вот почему нам нужно попрактиковаться.

Он устало вздыхает, словно я истязаю его этой темой.

— Ладно, — говорит он. — Что мы делали в твой день рождения, принцесса?

Боже, как же я ненавижу это чертово прозвище. Как будто он сам по себе не принц с золотой ложкой во рту.

— Ты забронировал нам круиз по Гудзону. Ужин, музыка, свечи.

— Господи. Хорошо. А когда у меня день рождения?

— Просвети меня.

— Двенадцатого ноября, — произносит он. — Мы тогда уже были парой?

— Да, мы встречаемся восемь месяцев. Честно говоря, это действительно важно, Габриэль, если мы…

— Я просто прикалываюсь, — он тянет меня в нишу перед гигантской абстрактной картиной. Огромное полотно покрыто зеленым цветом, а темные завитки создают эффект мрамора. — В день рождения ты пришла со мной посмотреть хоккейный матч.

— Хоккейный матч? — спрашиваю я. — Како..

— Да. «Нью-Йорк Рейнджерс» против «Нью-Джерси Девилз». Ты знаешь, мне нравится посещать игры, чего уже давно не делал. Мы ели трюфельные гамбургеры, а потом, — он склоняет голову к моему уху, — предавались любовным утехам на кухонном столе в моей квартире.

Жар заливает мои щеки.

— Это уже лишнее, — возражаю я. — Мы не станем рассказывать об этом семье.

— Может, и не станем, — мрачно произносит он. — Но мы-то будем знать.

Он снова пытается меня спровоцировать. «Око за око». Так было всегда, и, поскольку я ничего не могу с собой поделать, потому что именно соревновательный дух привел нас к алтарю, смотрю на него снизу вверх.

Я делаю взгляд мягкими и соблазнительными, и приоткрываю губы.

— А я делала тебе минет в качестве подарка на день рождения?

Глаза Габриэля вспыхивают. Он не ожидал, что я подыграю. Несколько долгих мгновений он молчит.

— Ты прав, — говорю я, небрежно пожимая плечами. — Лучше оставить это между нами.

Его рот приоткрывается, но то, что Габриэль собирался сказать, застывает на языке. Нас прерывает женщина средних лет с длинной косой и очками в роговой оправе, а рядом с ней девушка моего возраста с коричневой кожей и вьющимися волосами.

— Добрый вечер, мистер Томпсон. Мы безумно рады видеть вас здесь, — говорит женщина, протягивая руку.

У нее мягкий акцент. Итальянский, наверное?

— Благодарю вас, Марчелла. Здесь восхитительно.

Ее лицо заметно расслабляется.

— Да, мы тоже так думаем. Я отослала вашей команде наше коллекцию несколько недель назад для утверждения. Теперь, видя работы воочию, что вы думаете?

Он оглядывает помещение.

— Выглядит великолепно. Все до единой.

Господи, Габриэль.

Я улыбаюсь Марчелле и притягиваю Габриэля ближе к себе.

— Великолепно, как вы все здесь устроили. Мы как раз восхищались произведением — вот этой зеленой абстракцией. Выразительно, не правда ли?

Девушка рядом с Марчеллой озаряется улыбкой.

— Это моя работа. Называется «Зависть». Я пишу абстракции, основываясь на смертных грехах и небесных добродетелях.

— Неужели? Это невероятно. Знаете, глядя на эту абстракцию, «Зависть» становится абсолютно понятной.

Марчелла обращается свою улыбку ко мне.

— Вы, должно быть, супруга мистера Томпсона. Мы в восторге, увидев эту новость. Поздравляем вас обоих.

— Благодарю вас, — говорю я, прижимаясь к Габриэлю.

Мы беседуем с ними несколько минут. Габриэль ничего не смыслит в искусстве, что очевидно каждому из присутствующих, и я изо всех сил стараюсь скрасить неловкость.

Галерея Томпсона, может, и тщеславный проект, но художникам, участвующим в проекте, нет нужды сообщать об этом.

Марчелла приветствует всех речью, а затем приглашает Габриэля присоединиться к ней. Он берет нее микрофон и оглядывает собравшихся гостей, выглядя на все что как бизнесмен, которым он и является. Костюм хорошо скроен, а волосы слишком безупречны, чтобы вписаться в эту пеструю толпу художников и модников. Для контраста, рядом со мной стоит кто-то в прекрасном красном кафтане, а на Марчелле надета яркая шелковая блузка.

Но затем он творит волшебство. Это то, что он всегда делал в университете, от подготовительного класса до окончания юридического факультета.

Он сдает экзамены на отлично, даже не готовясь.

Это проявляется в обаянии, уверенной улыбке на лице, ровном звучании его голоса. Никто в помещении не способен отвести взгляд. Он дважды заставил присутствующих смеяться, еще не закончив речь.

— Я хочу отметить преданность и упорный труд Марчеллы, ее команды и бесчисленного количества художников, чьи таланты здесь представлены. Эта галерея скоро станет новым любимым местом для покупок моей супруги, — он смотрит на меня с блеском в глазах.

Так же поступает и остальная часть присутствующих.

Я смеюсь и пожимаю плечами, а Габриэль передает микрофон обратно Марчелле и возвращается ко мне под звук аплодисментов.

Значит, я жена, которая коллекционирует произведения искусства?

Я собираюсь произнести это, когда нас прерывает фотограф.

— Разрешите? — спрашивает он.

Мы с Габриэлем встаем бок о бок перед картиной, его рука лежит на моей талии.

Прикосновение кажется теплым, даже сквозь ткань моего платья и его пиджака. Я ощущаю каждую точку соприкосновения, когда камера перед нами щелкает.

— Итак? — шепчет он. — Какую картину мне приобрести?

Я прислоняюсь к нему и одариваю фотографа лучезарной улыбкой.

— «Гнев», — отвечаю я.

Это куда более безопасно, нежели «Чревоугодие».

11. Конни

Из-за нервов мне трудно стоять на тротуаре и дожидаться Габриэля. Я не смогла пообедать из-за легкой тошноты, вызванной беспокойством. Из-за этого я должна проголодаться к ужину, но не могу даже представить, как проглочу хотя бы один кусочек.

Папа забронировал приватную кабинку в «Солт». Не самостоятельно, конечно, — вероятно, это сделала Лилиан. Помощница отца работает с ним последние двенадцать лет. И я знаю, что должна благодарить ее за подарки, доставленные на день рождения.

Приватная кабинка для приватного разговора. Который, видимо, не мог состояться в пентхаусе.

Они хотят встретиться с Томпсоном на нейтральной территории.

Черный внедорожник плавно останавливается на усаженной деревьями улице. Выходит Габриэль, одетый в черный костюм без галстука. Кажется, он не брился со вчерашнего дня, поскольку щетина густо покрывает подбородок. Раздражает, насколько он красив.

— Принцесса, — говорит он и распахивает дверь. — Карета прибыла.

Я прохожу мимо него и проскальзываю в роскошный салон автомобиля. Это была его идея, чтобы мы приехали в ресторан вместе.

Он садится следом за мной, водитель включает поворотник и выезжает на улицу. Автомобиль огромный, но на заднем сиденье все равно тесновато. Пахнет кожей и лосьоном после бритья, что слишком приятно. Я опускаю окно на несколько сантиметров и делаю глубокий вдох. Нью-йоркский воздух пусть и не свеж, но привычен.

— Итак, — произносит Габриэль. Его голос холоден и сдержан. — Расскажи, какой окончательный план.

— Там будет мой отец и один из братьев.

— И все?

— Это единственная моя семья, — сухо говорю я. — Могут быть еще и сотрудники, но я не уверена. Если так, появится папина помощница или кто-то из руководства «Контрон».

Его брови поднимаются.

— Привлекут кого-то еще?

— Возможно, — признаю я, — или нас будет всего четверо. Зависит от того, насколько… жестко они планируют действовать.

Губы Габриэля заметно подергиваются, словно от предвкушения предстоящего.

Это заставляет меня нахмуриться.

— Ты же сыграешь свою роль?

Подергивание превращается в едва различимую полуулыбку.

— Ах, мне нравится твое недоверие.

— Сыграешь?

— Разумеется. Мы оба слишком много потеряем, если… ну, — он бросает взгляд на водителя, после чего снова поворачивается ко мне, — в общем, буду вести себя наилучшим образом.

— Хорошо.

— А брат, который придет. Это ведь будет Алек?

— Да.

— Точно, и он намного старше тебя.

— На одиннадцать лет.

Габриэль проводит рукой по подбородку.

— Кого будет труднее убедить — его или твоего отца?

— Честно? — произношу я. — Понятия не имею. Вероятно, обоих.

Впервые я замечаю в поведении Габриэля признаки нервозности. Его глаза на мгновение темнеют от разочарования.

— Значит, будем брать обаянием.

— Они это раскусят.

Улыбка Габриэля становится шире. Его густые темные волосы зачесаны назад, но одна непослушная прядь свисает на лоб. Никто не имеет права выглядеть так хорошо. Это преступление.

— Принцесса, — произносит он. — Нет никого, кого я не смог бы очаровать.

— Меня, — парирую я.

В небольшом салоне автомобиля и без того казалось душно, но теперь мне пришлось еще сильнее опустить окно.

Его улыбка становится шире.

— Давай проверим эту теорию.

— Это не меня придется очаровывать.

— Разве? — удивляется Габриэль. — Думаю, клюк к их убеждению — очаровать тебя.

— Ты ничего о них не знаешь.

— Я знаю больше, чем ты можешь ожидать, — заверяет он. — Ты младшая из троих детей. Какая у тебя разница в возрасте со средним братом, десять лет?

— Восемь, — бормочу я.

— Итак, ты младшая в семье и единственная девочка. Твоя мать умерла, когда ты была маленькой, а отец больше не женился. Ты купалась в заботе и внимании всю жизнь. Эти двое мужчин будут видеть во мне врага с того момента, как я войду.

— Они уже это делают, — говорю я. — Еще до того, как мы поженились.

Он неспешно кивает.

— Да, но теперь я дьявол, тот, кто не довел битву до поля боя. Нет, я взял штурмом их башню и похитил принцессу. Не въехал на белом коне. За это придется расплачиваться.

Я знаю, что следует отвернуться, но не могу. Не тогда, когда он смотрит на меня так, словно я — очередей проект, в котором он должен преуспеть.

— Я не принцесса, — возражаю я, — и меня уж точно не похищали.

Его губы кривятся в усмешке.

— Мы оба это знаем, но позволь заверить, мужчины в твоей семье с этим не согласятся.

Этот разговор ускользает от меня. Превращается во что-то иное, сворачивают на путь, на который не следует ступать. И я ощущаю, как время истекает, подобно песочным часам. Повезло, что поездка продлится вечность.

— Они будут любезны, — заверяю и его, и себя.

Не уверена, что кто-то из нас убежден в этом в полной мере.

— Они думают, что я тебя использую?

— Такое предположение озвучивалось, — отвечаю я. — А твоя семья спрашивала о том же?

— Тоже озвучивалось, — говорит он.

Я киваю. Не удивлена.

— Тогда тебе придется сыграть роль влюбленного по уши мужчины.

— Влюбленного по уши, — повторяет он.

Эти слова звучат избыточно и почти слащаво, наполняя тесное пространство.

— Да, — подтверждаю я. — Думаешь, ты сможешь это сымитировать?

Его глаза сужаются.

— Постараюсь.

— Прошу тебя.

— Но и ты должна это сыграть.

— Свою роль я знаю, — говорю я.

Он протягивает руку и берет двумя пальцами локон моих волос. Я замираю, пока он убирает его за ухо. Пальцы на долю секунды касаются моей шеи, прежде чем он убирает руку.

Я резко выдыхаю, не осознавая, что задерживала дыхание.

— Да, — сухо говорит он. — Ты была очень естественна.

Черт возьми.

— И буду такой с присутствии посторонних, — произношу я и придвигаюсь ближе, пока наши бедра не соприкасаются. От этого зависит весь план. — А ты?

— Естественно.

Я кладу руку ему на бедро. Он напрягается, а затем бросает на меня раздраженный взгляд.

— Я не был готов.

Но я с торжественным видом возвращаю его ответ обратно.

— Я тоже.

Он качает головой, но на лице мелькает намек на искреннюю улыбку. Мы всегда соревнуемся, даже сейчас, направляясь на очередной «расстрел».

Некоторые вещи не меняются.

Машина останавливается возле «Солт», и напряжение спадает. Габриэль выходит первым, держа для меня дверь открытой. У «Солт» полностью черный фасад с белоснежными буквами, выполненными шрифтом без засечек.

Габриэль протягивает мне руку с дразнящей улыбкой.

— Шоу начинается, принцесса.

Я протягиваю ему ладонь.

Наши руки соприкасаются, как обычно делают пары: пальцы вокруг пальцев, ладонь к ладони. Его кожа теплая и сухая, и это ничего не значит, на самом деле. Всего две части тела.

Но электрический ток пронзает меня при соприкосновении.

Хозяйка сообщает, что остальные члены нашей компании уже прибыли. Она проводит нас через тускло освещенный и оживленный ресторан к приватным кабинкам в задней части ресторана.

Я слышу впереди тихие, твердые голоса брата и отца.

Габриэль наклоняется ближе, вытягивая наши руки.

— Улыбнись.

— Что?

— Улыбнись, — его голос мягкий.

У меня есть доля секунды, чтобы понять, о чем он говорит, и заставить губы смягчиться, изображая подобие счастья.

Я влюблена.

Папа и Алек сидят за столом друг напротив друга. На столе стоит бутылка вина и, готова поспорить, она уже наполовину пуста.

Когда нас замечают, глаза Алека сужаются, а папы — нет. Вместо этого он одаривает нас самой острой улыбкой в мире.

— А вот они, — произносит он и встает.

Я целую его в щеку и киваю Алеку.

— Привет, — говорю обоим. — Это Габриэль. Габриэль, это мой отец, Дэвид Коннован, и брат Алек.

Они пожимают друг другу руки. Каждое движение медленное и исполненное достоинством, а лица остаются непроницаемыми. Словно они находятся в разгаре сложных переговоров, и я прекрасно понимаю это, поскольку не раз наблюдала подобное.

— Благодарю за приглашение, — произносит Габриэль. Его голос сдержанный и вежливый, но в то же время непринужденный. — Конни упоминала о воскресных ужинах.

Алек подталкивает меню к Габриэлю.

— Мы устраиваем их время от времени.

— Прекрасная традиция, — говорит Габриэль и открывает меню так, словно за столом не бушует холодная война.

Я знаю, мужчина это чувствует, но это то, в чем он хорош. Умеет держать неопределенность под контролем.

Я с улыбкой тянусь за бутылкой вина.

— Что вы заказали, папа?

— Каберне18, — отвечает он. Его взгляд прикован к Габриэлю. — Итак. Почему Вегас?

Хорошо Никаких светских разговоров.

Габриэль смотрит на меня. В его глазах игривый блеск.

— Что ж, я понимаю, что свадьба прошла не так, как должна была. Особенно учитывая, что я не был знаком с семьей Конни, а она — с моей. Но после почти года отношений… это казалось правильным.

— Мы посчитали это романтичным, — говорю я и широко улыбаюсь.

Мой брат бросает на меня чересчур пытливый взгляд. Ладно. Возможно, не стоит так широко улыбаться.

— Романтичным? — переспрашивает папа так, словно это слово ему чуждо. Его волосы зачесаны назад, как у Алека, но имеют благородный оттенок седины. — Судя по тому, что я слышал, ты довольно сообразителен. Окончил юридический факультет в том же году, что и моя дочь.

— Да, так и есть.

— Значит, ты прекрасно понимаешь, почему мои сыновья и я обеспокоены этим браком и тобой.

— Папа, — говорю я. — Я же говорила, мы никогда не обсуждали бизнес. И не..

Папа поднимает руку, чтобы остановить меня. Раздражение вспыхивает в груди от этого жеста, и потому, что это происходит на глазах у Габриэля. Я тоже часть этой ошибки.

Но замолкаю.

— Я хочу услышать это от него, — говорит папа. — Почему ты встречался с моей дочерью? Почему решил жениться на ней в Вегасе, в отсутствие членов семьи?

Габриэль закрывает меню. Мы еще даже не заказали, а инквизиция уже началась. Сидящий рядом со мной Алек напряжен, его локти опираются на стол. Внимание приковано к Габриэлю с интенсивностью, граничащей с агрессией.

Габриэль переводит взгляд с моего отца на меня.

— Ну, — говорит он. — Вы знаете, что мы с Конни вместе учились вместе, пусть и не в одном классе. И, как вы упомянули, позже мы поступили на один и тот же юридический факультет.

— Да, — говорит Алек. — Но вы не были друзьями.

— Нет, не совсем, — говорит Габриэль. — Она стремилась стать лучшей и превзойти всех, кто встанет у нее пути. Скажем так, мы были соперниками. Она была впечатляющим противником, поэтому, естественно, я был очарован. И не то чтобы когда-либо сообщал об этом.

Это заставляет меня усмехнуться.

Представьте себе, Габриэль Томпсон здесь, вынужденный хвалить меня перед семьей. Даже в самых смелых мечтах я не могла представить, что это когда-нибудь произойдет.

Блеск в его глазах говорит о том, что мужчина точно знает, почему я смеюсь.

— С тех пор, как мы окончили учебу, — продолжает он, — я время от времени видел ее на мероприятиях. Неудивительно, что мы также следили за действиями вашей компании, как и вы за нашей.

Папа понимающехмыкает. Алек скрещивает руки на груди.

— Она необыкновенная. Я всегда это видел. А восемь месяцев назад у нас снова состоялся разговор… настоящий, искренний, где мы не были Томпсон и Коннован. Мы были просто людьми. Именно тогда понял, что она — моя судьба.

Я кладу свою руку на его, лежащую на столе. Его брови едва заметно приподнимаются, и я одариваю Габриэля очаровательной улыбкой.

— Мне потребовалось немного больше времени, — произношу я, — но когда осознала, насколько нам хорошо вместе, то полностью отдалась чувствам.

Он кивает.

— И я не собирался ее отпускать. Вот почему мы поженились в Вегасе, — говорит он, и на этот раз смотрит на Алека. — Когда встречаешь любовь всей своей жизни, зачем ждать? Я не хочу терять ни мгновения, проведенного с ней.

Глаза Алека сужаются. Черт, Габриэль действительно переступил черту. Жена моего брата скончалась пять лет назад, и я абсолютно уверена, что Габриэль знает об этом.

Официантка приближается с корзинкой разнообразных свежеиспеченных булочек. Она принимает наши заказы, вынуждая воюющие стороны принять шаткое перемирие.

Которое длится недолго.

После после ее ухода мой отец тянется за булочкой. Он разламывает ее на три части.

— Я не стану грубить, — спокойно говорит он, — но ты должен прекрасно понимать, что не получишь ни цента ни лично, ни для своей компании. Ни в случае развода, ни в браке. Наследство Конни зависит от меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Я знаю, — отвечает Габриэль. — У вас нет причин доверять мне. Это придет со временем. Но надеюсь, что вы поверите в мои интересы. Я намерен защитить свою компанию, а Конни — свою. Мы достигли взаимопонимания в этом вопросе.

— Наши отношение не повлияют на бизнес, — заявляю я.

— Ваши отношения, — говорит Алек. Его голос звучит еще более раздраженно, нежели у отца. — Вы состоитев браке. Пока смерть не разлучит вас. Совместное проживание, дети, все такое. Брак. И вы заключили его за спинами обеих семей, за пределами штата, в Лас-Вегасе.

Он произносит «Лас-Вегас» так, словно это самое отвратительное место на планете.

Стыд подкрадывается под шелковую блузку, омрачая бледную кожу. Но я держу голову высоко.

— Мы намеревались обсудить это с семьями. Свадьба, возможно, и была импульсивным решением, но брак — нет.

Лгунья до мозга костей.

Папа указывает на меня через стол.

— Конни – лучшее, что у нас есть, — говорит он. — Если она говорит, что хочет тебя, значит, так оно и есть. Но не думаю, что мне следует говорить, что произойдет, если я узнаю, что твои намерения были… ну, скажем так — не совсем честными.

Габриэль кивает.

— Я понимаю.

«Конни – лучшее, что у нас есть». Так говорит папа, но я знаю, что он подразумевает нечто иное. Ее оберегают, лелеют, боготворят. Но не ей доверяют принимать важные решения.

— Хорошо, — говорит папа.

Он бросает взгляд на Алека, и я ясно читаю в нем: «Отступи». Челюсть Алека напрягается, но он не произносит ни слова. Возможно, сейчас он управляет компанией, но папа по-прежнему знает, когда следует применить власть.

Габриэль коротко улыбается мне, прежде чем снова повернуться к брату и отцу.

— Взгляните на это с другой стороны, — говорит он. — Кто может понять Коннован, если не Томпсон?

Алек в недоумении качает головой.

Но отец улыбается.

— Любопытно, — говорит он.

— Кроме меня в этом городе нет никого, кто мог бы сравниться с ней, — заявляет Габриэль. Затем он снова бросает на меня взгляд с ироничной улыбкой. — Не то чтобы я достаточно хорош для тебя, как и любой другой мужчина. Но сделаю все, что в моих силах, принцесса.

Мои щеки краснеют. Он использует это обращение при моей семье? Но как ни странно, ни отец, ни брат и глазом не моргнули. Может быть потому, что тоже меня так видят?

Алек вздыхает и тянется за булочкой.

— Заявляю, что ты мне не нравишься, — говорит он, — но я обожаю свою младшую сестру.

— Принято к сведению, — отвечает Габриэль.

— Отлично, — произносит он. — Так, когда вы планируете съехаться?

О, Алек.

По крайней мере, вопрос не враждебный. Мы с Габриэлем выдаем подобие ответа о том, как сложно найти хорошую недвижимость в Нью-Йорке, которая понравится обоим и станет инвестицией, и я знаю, что последний аргумент особенно нравится Алеку.

Я наконец достаточно успокоилась, сумев осилить лишь половину блюда. Европейская кухня «Солт», как и следовало ожидать, достигает уровня Мишлен, и каре ягненка объективно восхитительно, но его вкус едва ощущается.

Ужин только подходит к концу, когда Алек извиняется, взглянув на часы. Будучи отцом двоих детей, он оберегает свои вечера и выходные с ястребиной бдительностью. Папа выводит его и возвращается несколько минут спустя, чтобы сообщить, что счет уже оплачен.

Он протягивает руку Габриэлю.

— Было приятно познакомиться, — произносит он.

Затем его взгляд обращается ко мне, недвусмысленно предостерегая. Папа и Алек, возможно, пережили этот фарс и купились на нашу историю, но это не означает, что они ему доверяют. Ни на йоту.

Я киваю в ответ.Я знаю.

Он исчезает за дверями «Солт».

Осознав, что опасность миновала, я опускаю голову на руки и делаю глубокий вдох. Краем глаза отмечаю, как Габриэль тянется за последней булочкой из проклятой корзинки. Сегодня его аппетит явно не знал границ.

— Что ж, — произносит он. — Думаю, все прошло так хорошо, как мы только могли надеяться.

Я смотрю на него, и дикая улыбка расплывается по лицу.

— Ты был влюблен в меня на юридическом факультете?

Его взгляд становится уничтожающем, и Габриэль не удостаивает меня ответом.

Я усмехаюсь и тянусь за второй бутылкой вина. Она еще наполовину полна, и я наливаю себе бокал.

— Кто бы мог подумать? Во всяком случае, не я. Бедный, тоскующий принц Томпсон.

Габриэль откидывается на спинку сиденья.

— И это твоя благодарность за оказанную услугу? Насмешки?

Я высоко поднимаю бокал.

— Чего еще ты от меня ожидаешь? Мы такие.

— Да, — произносит он с улыбкой. — Мы такие.

— Кстати о той реплике, что только Томпсон может понять Коннован. Достаточно смело.

— Знал, что сработает.

— Такой самоуверенный, — я подношу бокал к губам и залпом опустошаю его. — Это не значит, что они купились.

— Конечно, они все еще мне не доверяют, — отмахивается он, словно это не имеет значения. В мерцающем свете свечей тени ложатся на его лицо. Заставляя Габриэля выглядеть еще старше. Еще более чужим. — Но они купились на ту часть, что касается отношений.

Да, думаю я.И продолжают верить, что я дура.

Слова едва не слетают с моих уст, но для этого потребуется больше доверия, чем я испытаю сейчас. Вместо этого я делаю еще один большой глоток.

Взгляд Габриэля, холодный и расчетливый, неотступно следует за мной. Я медленно опускаю бокал обратно на стол, не в силах забыть, кто сидит напротив. Он не мое доверенное лицо.

Да, он носит звание моего мужа, но между нами нет теплоты и близости.

— Спасибо, — произношу я, — за то, что сыграл свою роль.

Он наклоняет голову.

— Спасибо, что сделала то же самое вчера.

— Что угодно, лишь бы продать эту ложь.

Он поднимает свой бокал с вином. В мерцающем свете свечей его глаза кажутся почти янтарными.

— Все и вся.

Я поднимаю свой бокал.

— Все и вся.

Ибо нет предела, который я не переступлю, и нет лжи, которую я не произнесу, чтобы уберечь семью и компанию от правды.

Но что еще страшнее? Нет ничего, чего я бы не сделала, чтобы не поддаться одной из насмешек Габриэля, и это может стать моей погибелью.

12. Габриэль

Сегодня теплый весенний день, и в сером, сковывающем движения, костюме, я ощущаю дискомфорт. Напряженный взгляд тети лишь усиливает беспокойство.

Мы стоим возле жилого дома на Восемьдесят Третьей улице уже почти пятнадцать минут, ожидая появления Конни. Риелтор, терпеливо дожидающийся вместе с нами, настолько жизнерадостен, что это кажется преступлением. Никому не подобает излучать такую искусственную бодрость, даже тем, кто жаждет совершить сделку.

Мы с тетей отвечаем на электронные письма, и я отправляю Конни очередное сообщение.

Я: Где тебя черти носят?

Нет ответа.

Накануне ночью я написал ей с просьбой об услуге. И хотя ее семью, возможно, удалось утихомирить, моя семья — совершенно другая история. Мой отец и тетя не уверены, что я держу ситуацию под контролем. Папа в глубине души ожидает, что я потерплю неудачу, но таким было его отношение ко мне всегда, и сегодняшний день, кажется, ничем не отличается. Он вынесет окончательный вердикт, когда увидит, взорвется это дело у меня в руках или нет.

Зато тетя Шэрон подозревает что-то неладное. Что конкретно, я пока не уверен. Возможно то, что я не смогу извлечь выгоду из брака.

«Будучи связанным с Коннован, ты не смог заполучить половину компании в ходе развода?»

Но у меня есть предчувствие, что дело не только в этом, но и в чем-то гораздо, гораздо худшем. Онахочет, чтобы я потерпел неудачу. Если так и произойдет, у ее сына будет больше шансов на продвижение по службе в компании. В конце концов, если я облажаюсь, вероятность того, что мне позволят продолжать работать в «Томпсон Интерпрайзес», будет равна нулю.

— Твоя жена скоро будет здесь? — спрашивает Шэрон, не отрываясь от телефона.

Несмотря на то, что женщина на два года старше отца, они ведут себя больше как близнецы. Вместе правят «Томпсон Интерпрайзес» почти два десятилетия.

— Да, — отвечаю я. — Пробки.

Шэрон фыркает. Для закоренелого жителя Нью-Йорка, который привык все планировать, как она, пробки являются привычным явлением. Нужно приспосабливаться, планировать, а не использовать это в качестве оправдания.

Я смотрю на улицу. Я больше не работаю, чтобы произвести впечатление на тетю или отца. Не дляэтоготорчу на углах улиц, ожидая, пока Констанция, черт бы ее побрал, Коннован появится и окажет мне услугу.

Но вот мы здесь.

Именно тетя втянула меня в это дело.

— У меня есть потрясающий риелтор, и он сможет принять вас завтра, — говорит она с улыбкой, слишком острой, чтобы быть правдивой. — Слышала, вы хотите съехаться?

Да, это официальная версия.

Я благодарю ее и отвечаю, что мы рассмотрим этот вопрос, но ее улыбка становится неестественно тонкой.

— Я бы тоже хотела прийти, — произносит она, и я понимаю, что это не предложение.

Она хочет внимательно изучить Конни.

И меня.

Мое возмущение почти достигает точки кипения, когда к обочине наконец подъезжает желтое такси. У нее должен быть номер надежного такси на быстром наборе.

Конни выходит из автомобиля, ставя одну ногу перед другой. Черт. На ней спортивные леггинсы для йоги, облегающие форму ног. Сверху накинут легкий тренч, и я не знаю, должен ли радоваться или огорчаться тому, что он скрывает вид на ее ягодицы. Длинные волосы волнами ниспадают на плечи, а на лице — огромные дизайнерские солнцезащитные очки.

Я молча наблюдаю, как она направляется к нам. Конни светится лучезарной улыбкой, которую я никогда не видел, по крайней мере, не в своем присутствии.

— Привет! Мне так жаль, что я опоздала, — она приподнимается на цыпочки и целует меня в щеку. Ее губы нежно кассия моей кожи и тотчас исчезают, оставив после себя лишь тепло и легкий аромат духов. — Я попала в пробку после занятий йогой.

— Ничего страшного, — отвечаю я.

Голос звучит неестественно, и я прочищаю горло, надеясь, что это поможет прояснить мысли.

— Констанция, — произносит тетя с интересом охотника, только что заметившего добычу.

— Я, — отзывается Конни, протягивая руку, улыбка такая же лучезарная, как и прежде. — Габи19 много рассказывал о вас. Спасибо, что организовали эту встречу. Я несказанно взволнована. А вы, должно быть, Дэниел?

Габи?

Риелтор инициативу в свои руки и проводит нас внутрь здания. Конни грациозно идет впереди меня, непринужденно болтая с тетей опогоде. Ее волосы струятся по плечам, а голос звучит на удивление весело. Это еще одна ее ипостась, которую я никогда не видел.

Она мне нравится больше, чем следовало бы. Расслабленная и счастливая.

— Жаль, что мы не встретились раньше, — произносит тетя. — Насколько я поняла, вы уже довольно давно вместе.

— Почти год, — тепло отзывается Конни. — Я знаю, что мы поспешили со свадьбой и всем остальным, но это казалось правильным решением. Однако жаль, что я не познакомилась с его семьей раньше. Нам бы очень хотелось, чтобы вы и вся семья присутствовали на свадьбе.

Боже праведный.

Но тетя внимает каждому ее слову с пристальным вниманием, и я не могу не высказаться.

— Да, вы могли бы быть фрейлиной, тетя.

Ее глаза встречаются с моими со знакомым раздражением.

— А твой отец, полагаю, нес бы подушечку с кольцами?

— Не говори ему об этом, — советую я. — Не хочу, чтобы он еще больше расстраивался из-за того, что пропустил.

Шэрон усмехается над моим сарказмом. Это один из немногих способов, которыми мы поддерживаем связь на протяжении многих лет. Это и заключение безжалостных деловых сделок.

Риелтор отпирает дверь в первую квартиру, которую мы просматриваем. Она приветствует нас огромной меблированной гостиной с двумя диванами и панорамными окнами. Большая арка ведет в красивую кухню с огромным кухонным столом. На нем стоит деревянная миска, наполненная таким количеством лимонов, какое вряд ли сможет съесть одна семья.

Он тараторит цифры. Пять спален, четыре ванные комнаты, недавно отремонтированная паровая сауна, домашний офис и многое другое. Конни кивает, и я ловлю себя на мысли, что смотрю на нее больше, чем на все, что происходит вокруг.

Что случилось с той, кто на днях находилась на грани нервного срыва? Перед братом и отцом она была напряжена как натянутая струна. Теперь, кажется, наслаждается своей ролью.

Должно быть, из-за семьи.

Риелтор упоминает детскую.

— Ой! — восклицает Конни и тянется к моей руке. Она переплетает наши пальцы так, словно мы постоянно это делаем. — Ты это слышал?

Ее рука в моей удивляет, но не настолько, чтобы я вышел из образа.

— Слышал. Тебе нравится?

— Да, — говорит она с застенчивой улыбкой.

Это так не похоже на ту Конни, к которой я привык, что еще больше сбивает меня с толку. Черт. Нужно попасть в ту зону, в которой она находится.

Глаза тети сосредоточены на Конни и наших переплетенных руках.

Затем риелтор проводит нас по кухне, обращая на все внимание, начиная с бытовой техники из нержавеющей стали и заканчивая винным шкафом и гигантским кухонным столом. Правда, он не упоминает непристойное количество лимонов, так что мне приходится это сделать.

— Милая, — говорю я, беря один из них. — Похоже, в квартире есть пожизненный запас лимонов. Наконец-то мы можем пустить в ход твой старый рецепт лимонада.

Она смотрит на меня, прежде чем улыбнуться. Кажется, даже более искренне, нежели раньше.

— У нас это хорошо получается, не так ли?

— Лучше всего.

Она делает вид, что осматривает помещение, открывая шкафы и выдвигая ящики, все время болтая с Дэниелом. Я прислоняюсь к кухонному столу и наблюдаю за ее игрой.

У Коннипочтиполучается — это представление о ней как о доверчивой новобрачной, которая с нетерпением ждет возможности съехаться с мужем, если бы не веселье, пляшущее в ее глазах.

Тетя задерживается рядом со мной.

— Спасибо, что организовала это, — говорю я. — Кажется, эта квартира пришлась по душе моей жене.

— Похоже на то, — произносит Шэрон.

Ее голос непроницаем.

По другую сторону стола Конни бросает на меня взгляд, сопровождаемый улыбкой.

— Ну, я не готовлю, но думаю, что станет отличным местом для тебя. Что думаешь, милый?

— Замечательная кухня, — отвечаю я.

Но Шэрон уже уловила запах крови20.

— Чтобы мой племянник готовил?

— О да, — с нескрываемым удовольствием подтверждает Конни. — На одном из первых наших свиданий он приготовил свое фирменное блюдо. Кажется, именно тогда он меня и покорил.

— Неужели? — тетя переводит на меня испытующий взгляд. — Ты готовишь?

— Иногда.

Сдержаться и не прикончить Конни на месте стоит мне неимоверных усилий. Особенно когда она стоит и ослепительно улыбается.Спасибо тебе, милая.

— И какое же твое фирменное блюдо?

— Паста, — бурчу я.

— Она божественна, — вмешивается Конни. — Можем ли мы еще раз взглянуть на верхний этаж?

Шэрон что-то оживленно рассказывает Конни, пока мы проходим через гигантскую главную спальню. И именно тут, в окружении шкафа и зеркал, тетя повышает ставки.

— Обязательно приезжайте вместе в Оук-Хилл через пару недель. Намечается большая семейная встреча, — обращается она к Конни.

Моя челюсть напрягается. Конни в Оук-Хилле? В логове клана Томпсонов? Нет места с большим количеством потенциальных ловушек.

— Правда? — говорит Конни, сияя. — С удовольствием. Мы с Габи говорили об этом, но, знаете, учитывая, что я Коннован…

— О, я уверена, это не проблема, — голос Шэрон не убеждает никого из нас. Ее острый взгляд мотается по мне. — Гейб21 о тебе позаботится.

Я приобнимаю Конни за талию.

— В таком случае, с удовольствием примем приглашение.

Последующие десять мучительных минут тщательного осмотра квартиры тянутся как пытка, прежде чем тетя извиняется, чтобы ответить на телефонный звонок.

— Я буду в спортзале, — бросает она и быстро исчезает.

Конни высвобождает свою руку.

— Большое вам спасибо, — говорит она Дэниелу. — Можем ли мы побыть наедине несколько минут?

— Конечно! Я буду в кабинете, если вдруг понадоблюсь.

— Спасибо.

Как только за Дэниелом закрывается дверь, маска безмятежности слетает с лица Конни.

— Я готовлю?Фирменноеблюдо? — с нажимом переспрашиваю я.

— Это самая малость из того, что ты мог сделать.

— За что?

— Ты написал о встречепрошлой ночью.Нужно предупреждать заранее.

— Серьезно? Это нарушило твой плотный график занятий йогой?

Она закатывает глаза.

— Мне пришлось перенести встречу. И это.. — говорит она, оглядывая свой наряд. — Я была вынуждена переодеваться в офисе, прежде чем ехать сюда. Велела таксисту ждать за углом, чтобы не приехать слишком рано.

—Чтоты сделала?

— Подумай сам, — отрезает Конни. — Кого твоя семейка хотела бы видеть рядом с тобой? Избалованную наследницу или бизнес-леди, у которой могут быть свои планы?

Невольно уважение начинает пульсировать во мне. Значит, все это — часть тщательно продуманного плана. Кофе, очки, поцелуй в щеку.

— Понял.

— Я говорила, что семья хочет видеть влюбленного по уши мужчину. Но, поверь на слово, твоей семье куда любопытнее наблюдать за влюбленной мной, — она перекидывает волосы через плечо, а в глазах мелькает досада. — И кстати, мы ни при каких обстоятельствах не купим эту квартиру.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Но ведь ты так восхищалась раздельным гардеробом.

— Все, чем я восхищаюсь — это раздельными квартирами.

— Прекрасно, — говорю я. — Я не делюсь пастой с кем попало.

— В любом случае, готовя для меня, ты бы, скорее всего, щедро приправил ее ядом, — она скрещивает руки на груди. — Нам нужен план.

— Да. К примеру, ты перестанешь называть меня «Габи».

Ее глаза блестят.

— Тебе не нравится это прозвище?

— Нет, принцесса, не нравится.

— Ну, по крайней мере, у нас есть что-то общее.

— Насчет Оук-Хилла, — произношу я. — Я что-нибудь придумаю.

— Думаешь, я не сумею справиться с твоей семейкой?

— Провести все выходные в окружении двадцати пятидесятых Томпсонов? — уточняю я, наклоняясь ближе. — Да. Думаю.

Ее взгляд становится вызывающим.

— На следующей неделе отцу вручают награду «За выдающиеся заслуги в бизнесе». Это торжественный ужин, на котором будут присутствовать двести его ближайших соратников. Думаешь, ты выдержишь, став моим спутником?

— Констанция, — говорю я. — Ты видела меня в смокинге. Конечно, я выдержу.

Она хлопает ресницами, глядя на меня снизу вверх. Это ее фальшивый влюбленный взгляд.

— Габриэль, — произносит она. — Ты видел, как я сокрушаю оппонентов в показательном суде на юридическом факультете. Конечно, я справлюсь с твоими родственниками.

— Хорошо, — говорю я.

— Хорошо, — повторяет она. Затем ее взгляд перемещается вправо, прежде чем вернуться к моему. — Твоя тетя наблюдает за нами.

— Неужели?

— Да, — тело Конни смягчается, изгибаясь в мою сторону. Спектакль продолжается. — Не уверена, что она купилась.

Я кладу руку ей под подбородок и запрокидываю голов. От этого движения глаза Конни расширяются, а губы приоткрываются.

— Все и вся? — спрашиваю я.

Ее рот находится в нескольких сантиметрах от моего, а щека под большим пальцем розовеет. Кивок едва заметен, всего лишь легкое движение головой.

Я сокращаю разделяющее нас пространство.

Прошли годы с тех пор, как я в последний раз целовал Констанцию Коннован. Это случилось на юридическом факультете, в преддверии летних каникул. Те поцелуи были страстными и стремительными, мы оба находили сладость в запретном плоде.

Сейчас же все по-другому.

Медленно. Напряженно.

Я целую ее, поскольку за нами наблюдают, и потому что она явилась в чертовых леггинсах для йоги. Потому что именно Конни две недели назад в шутку предложила пожениться.

Я целую ее, поскольку жаждал этого много лет.

Мы соприкасаемся только губами, но я болезненно остро ощущаю ее тело в нескольких сантиметрах от моего. Свободная рука сжата в кулак. Мне жизненно необходимо прикоснуться к ней, ощутить ее. Притянуть ближе к себе.

Я касаюсь ее губ своими один раз, другой, прежде чем, наконец, отстраняюсь. Розовость на ее щеках превратилась в полноценный румянец, согревая бледную кожу.

— Хорошо, — шепчет она.

— Отлично, — бормочу я.

Но думаю совершенно о другом.

Черт возьми.

13. Конни

Стрелки часов торопливо отсчитывают минуты, а я опаздываю, что ненавижу всей душой. Это происходит нечасто, но каждый такой случай превращает стресс в нечто ощутимое, текущее по венам.

Сквозь наушники я слушаю, как моя помощница Захра перечисляет все события, запланированные на вечер. Изменения в списках гостей, устраненные в последнюю минуту отмены выступления спикеров и накладка с шофером отца.

— Этим занимается его помощник, — говорит она, — но это значит, что они прибудут на гала-концерт с опозданием на десять минут.

— Прекрасно, — отвечаю я. — Тебе удалось связаться с Грантом? Он соберется и сможет выступить в последнюю минуту.

— Да, я передала предложение помощнику вашего брата, и Грант принял его. Теперь все в порядке. Хороший ход.

— Спасибо, — говорю я.

Тушение пожаров — одна из моих основных обязанностей в «Контрон». Не официально, конечно.Неофициально, конечно. Моя официальная должность — менеджер по развитию бизнеса, то есть я работаю с командой над разработкой новых инвестиционных проектов «Контрон». На самом деле, когда твоя фамилия Коннован, работа никогда не прекращается. А если что-то пойдет не так, папа ждет ответов и всегда строже спрашивает с сотрудников, которые являются его детьми.

— И старайтесь не нервничать, но Габриэль появится у вашего дома примерно через пять минут.

— Потрясающе, спасибо. Увидимся.

Мы вешаем трубки, и я быстро вытаскиваю шелковую рубашку из шкафа. Растрепанные, высушенные феном волны ниспадают на обнаженные плечи и на вырез серебристого платья. Оно облегает фигуру, корсет подчеркивает все достоинства моих форм, а мягкая драпировка мерцающей ткани струится до самого пола. За две минуты я собираю все необходимой в клатч и успеваю нанести губную помаду.

Сегодняшний вечер — важное событие как для семьи, так и для компании. Вечер готовился несколько месяцев. Мы с Алеком убедили папу принять награду — поначалу он не хотел. Но ему не потребовалось много времени, чтобы прийти к идее мероприятия, которое чествует его, а через него и «Контрон».

Кроме того, Дэвид Коннован — легенда в этом городе. И среди бизнесменов, и среди инвесторов, не говоря уже о телерадиовещательных компаниях и медиакорпорациях. Сегодня вечером здесь будет двести человек, и все они захотят поцеловать его в задницу.

Но что насчет нас — Алека, Нейта и меня? Они попытаются поговорить о бизнесе, упрочить отношения и предложить свои идеи. Мы — способ добраться до отца, и они воспользуются этим по максимуму.

Я иду на высоких каблуках к лифту, когда телефон снова вибрировать. Это Захра.

Предупреждаю, что Блейк Грин добавлен в список гостей в последнюю минуту.

Проклятие. Приход моего бывшего не совсем необычен, хоть и удивителен. Мы были вместе четыре года, прежде чем я разорвала отношения в прошлом году. Он работает в фирме, которая технически принадлежит «Контрон». Должно быть, они прислали своего представителя.

Захра отправляет еще одно сообщение, как всегда деловое.

Хотите, я поговорю с охраной? Мы можем запретить ему входить...

Я отвечаю, что все в порядке, прежде чем засунуть телефон обратно в клатч.

У моего дома останавливается черный автомобиль, очень похожий на тот, что высадил Габриэля возле художественной галереи.

И… это он.

Будь он неладен, и все же ему идет смокинг. Габриэль носит его так, словно тот сшит специально для него, будто носит смокинг каждый день, словно в этом нет ничего особенного. И каким-то образом это небрежное пренебрежение в сочетании с острым взглядом и растрепанными волосами делает Габриэля еще привлекательнее.

— Привет, женушка, — говорит он.

Его взгляд скользит по моему платью. Мимолетно, но заставляет нервы звенеть. Его желание — хороший знак. Таков и был план.

Но поцелуй на прошлой неделе все изменил.

Я прохожу мимо него и сажусь в машину. Он следует за мной, дверь закрывается, и мы снова заперты в тесном пространстве. Оно кажется слишком маленьким для нас обоих и груза, который мы несем.

Всего лишь поцелуй. Необходимый шаг в этой игре, представление, часть сделки. Я готовилась к этому. Но электрические пульсы, посланные его губами по моему телу, запечатлелись в памяти.

Я не могу его любить. И всегда это знала. Мне не позволено любить Габриэля, не говоря уже о том, чтобыдоверятьему.

Каким-то образом я вернулась к тому, где находилась месяцами в университете, заставляя себя игнорировать то, как оживает тело, когда он рядом, или как забавно с ним спорить.

— Тетя спрашивала, подписали ли мы договор на квартиру, — произносит он.

— И что ты ей ответил?

— Что не считаю это хорошей инвестицией, и что ты опустошена.

Взгляд скользит по нему.

— Я опустошена?

— Да. Ты очень убедительно сыграла, знаешь ли. Заглянула в каждый шкаф. Конечно, ты опустошена. Это квартира твоей мечты.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Твоя тетя становилась все более взрывоопасной с каждой секундой, которую я там задерживалась.

— Ты прекрасно потратила ее время, — произносит Габриэль с нескрываемым удовольствием.

— Ну, если она собирается устраивать нам засаду… — говорю я, пожимая плечами. — Итак, насчет вечера.

Глаза Габриэля насмешливо сверкают.

— Собираешься произнести речь о том, чтобы я вел себяприлично?

Я собиралась это сделать, но меньше всего хочется дать ему почувствовать свою правоту.

— Нет. Я собираюсь сказать, что там будет и мой другой брат. Он прилетел из Лондона.

— Нейт?

— Да.

— Хорошо, — говорит Габриэль. — И…?

Я могла бы сказать, что Нейт знает о фиктивности нашего брака, ставшего следствием чрезмерного употребления алкоголя, десятилетия взаимных поддразнивание и атмосферы Вегаса.

Но, глядя на самодовольство в его взгляде, думаю, будет интереснее промолчать.

— И веди себя прилично, — говорю я. — Все взгляды в зале будут прикованы к нам, к тебе, и жаждать скандала. Коннован выходит замуж за Томпсона? Это уже несколько недель является пищей для сплетен.

— О, я в курсе, — жестко произносит он. — Нас обсуждают у кулеров с водой и за обеденными столами по всему городу.

— Наслаждаешься своими пятнадцатью минутами славы?

Его взгляд скользит по мне. В тусклом свете салона его светло-карие глаза кажутся темнее обычного.

— Несказанно.

Дрожь снова пробегает по моей спине.

Опасен, думаю я.

Габриэль Томпсон всегда был опасен. Просто никогда не думала, что настолько.

— Синтия Шульц звонила в офис, — отвечает я.

— Мне тоже, — говорит Габриэль. — Она не отвяжется, пока не дадим совместное интервью.

— Что ж, придется, — говорю я. — Она работает в «Бизнес Дайджест», журнале, который читают все, кто хоть что-то из себя представляет, и желает получить к нам доступ. Объяснение отношений, брака… его влияние на наши конгломераты.

— Возможно, придется дать ей что-нибудь еще, — размышляет Габриэль.

Его глаза надолго приковывающая к моим, прежде чем он снова переводит взгляд на дорогу.

Я раздумывала над тем же. От этого по телу разливается очередная волна жара. Мы слишком похожи. Это опасно… потому что заставляет вспомнить, почему, вопреки всему, он мне нравится.

Машина высаживает нас у каменных ступеней знаменитого отеля «Уинтер». В одном из огромных залов проходит вечер, а сам отель частично закрыт для обеспечения безопасности его гостей.

Габриэль протягивает руку. Я смотрю на нее чуть дольше, чем следовало, прежде чем протянуть свою. Из всех наших «шоу» это — самое масштабное для меня.

Все присутствующие здесь наверняка читали статью в «Голуб». Будут смотреть на нас. Не только на то, как мы ведем себя, но и на то, как отец и братья взаимодействуютсо мной.

А что насчет младшей Коннован? Ее обвели вокруг пальца? Доверяет ли ей по-прежнему семья?

Мы входим в отель «Уинтер», в водоворот людей в бальных платьях и смокингах, музыки и светских бесед. Проходим лишь половину пути к столику, когда нас прерывает Алек. Он пересекает зал в смокинге, который больше похож на доспехи.

Его челюсть напряжена.

Черт, думаю я, растягивая губы в приятной, непринужденной улыбке.Тебе следует поучиться актерскому мастерству. За нами наблюдают.

Алек коротко кивает Габриэлю, прежде чем повернуться ко мне.

— У входа протестующие.

— Мы никого не видели.

— Что ж, они там. Небольшая группа.

Я подавляю вздох.

— По поводу инвестиций в «Харрисон»?

— Да.

Эту сделку отец заключил более десяти лет назад. Незначительная инвестиция в море других, и как только стало известно об опасном химическом веществе, он вышел из него. Ликвидировали компанию, казавшуюся многообещающим стартапом, и выплатили все необходимые компенсации. Но это пятно на репутации следовало за ним на протяжении всей карьеры и время от времени всплывало в таких местах, как это.

Нетрудно представить заголовки.Грязный бизнесмен удостоен награды за выдающиеся достижения в профессиональной деятельности.

— Отправь туда команду по связям с общественностью, — говорю я.

— Они уже этим занимаются. Но нам нужно замять происходящее.

— Пусть этим займутся сотрудники «Уинтер», — предлагает Габриэль.

Взгляд Алека обращается к Габриэлю. Он холоден, как в Арктике.

— Они находятся не на частной территории, а на тротуаре.

Габриэль пожимает плечами.

— Да, но персонал может выйти с кувшинами лимонада, может быть, с каким-нибудь с сэндвичами. Приложите ваше заявление — какой бы ни была официальная версия.

Я медленно киваю. В этом есть дьявольский смысл.

— Да. Мы даже можем послать кого-нибудь из руководства и попросить протестующих дать обратную связь. Упомянуть о недавно созданном фонде и спросить, что, по их мнению, следует сделать для возмещения ущерба, причиненного сделкой с «Харрисон».

— Убить их добротой, — говорит Алек.

— В прошлом у нас это сработало, — говорит Габриэль. — Людям нужен враг, нужно злиться. Как только вы их этого лишите, они быстро потеряют интерес. Я обнаружил, что очень немногие заботятся о том, чтобы сделать нечто действительно важное.

Это заставляет меня усмехнуться. Цинично, но справедливо.

— Поручу это Нейту, — говорит Алек.

В его голосе звучит неохотное согласие, и я знаю, что это не из-за предложения. А из-за того, что оно исходит от Габриэля.

Но Габриэль лишь кивает и кладет руку мне на поясницу.

— Отлично.

— Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, — говорю я Алеку. — Папа…

— Развлекает Стинта и Фарриера. Кстати, хорошо придумано — привлечь Гранта в качестве оратора.

— Спасибо, — отвечаю я.

Алек кивает на прощание и уходит. Уже много лет он живет как человек, находящийся на грани войны, и я не знаю, как сказать, что существует мир.

Для него «Контрон» всегда будет находиться в осаде.

Мы с Габриэлем находим свои места. Это один из двух почетных столов прямо у сцены. Напротив меня сидит Нейт, а папа и Алек — за соседним столом. Между двумя столами расположены некоторые из крупнейших активов «Контрон» и другие руководители предприятий, с которыми мы всегда хотим оставаться в хороших отношениях.

И всем им любопытно.

За ужином Габриэль и я вынуждены рассказывать нашу историю не один, а два раза. Нейт, мерзавец, наблюдает за нами обоими глазами, полными издевательства и усталости от смены часовых поясов.

— Скажи, — спрашивает он Габриэля, — что тебе больше всего нравится в моей сестре?

Мне хочется закатить глаза. Он все знает и вытягивает подробности для собственного удовольствия.

Габриэль откидывается на спинку стула и кладет руку мне на спинку. Его пальцы касаются моего обнаженного левого плеча, и я знаю, что он понимает: за нами наблюдает весь зал.

— Ее интеллект, — говорит он. — Она блестяще училась на юридическом факультете, и с тех пор стала еще лучше.

Я смотрю на него как любящая жена, которой должна быть.

— Мне это нравится, — говорит Нейт. Его голос спокоен, только слегка насмешлив. — А тебе, Кон? Что больше всего нравится в новом муже?

Я перевожу взгляд на брата. Выражение моего лица по-прежнему тщательно контролируется, но уверена, он видит предупреждение, мелькнувшее в моих глазах, поскольку его улыбка становится шире.

Самая лучшая ложь — полуправда.

— Он забавный, — говорю я и прислоняюсь плечом к Габриэлю. — Он заставляет меня стремиться к большему. Я стала лучше благодаря ему.

Улыбка Нейта становится еще шире.

— За Конни и Габриэля, — говорит он и высоко поднимает бокал.

Остальная часть зала следует его примеру.

Габриэль наклоняется ближе.

— Стала лучше благодаря мне, да?

Вместо ответа я толкаю его локтем.

После трех блюд оркестр прекращает играть, и вместо него помещение заполняет плавная джазовая мелодия. На сцену выходит мужчина, и в зале воцаряется тишина. Он представляет моего отца, перечисляя длинный список его достижений, в то время как логотип «Контрон» появляется на гигантском экране за ним, словно восходящее солнце.

Папа поднимается на сцену. Он машет рукой, приветствуя присутствующих, прежде чем взять микрофон. Его речь лаконична и точна, и в самом конце он благодарит своих троих детей.

— Мои помощники, — говорит он, взмахивая рукой. — Все, что я сделал, для вас.

Через стол я встречаюсь взглядом с Нейтом. Вижу, что он размышляет над тем же.Это правда.

— Алек, мой старший и моя правая рука. Нейт, самый смелый, тот, кто возглавляет нашу экспансию за рубежом, — папа смотрит на меня прямо со сцены. В зале пугающе тихо, за исключением стука в ушах. — И Конни, младшая, от которой у меня седые волосы.

Зал разражается восторженным смехом. Папа откидывается назад, улыбаясь толпе.

Яростный румянец поднимается по моей груди, и я осознаю, что оглядываюсь по сторонам, улыбаюсь, посмеиваюсь, но ничего не слышу из-за охватывающего меня стыда.

Чья-то рука сжимает мое плечо. Она теплая и слегка грубоватая, и помогает медленно вернуться в собственное тело. Винить некого, кроме себя самой. Я стояла в той часовне в Вегасе, пьяная и под действием адреналина, и отвечала на насмешки Габриэля.

А теперь приходится сживаться с последствиями.

Габриэль наклоняется. Его губы касаются моего уха.

— Это, — бормочет он, — было подло.

Я делаю глубокий вдох. Он не ошибается. Я беру бокал вина и заставляю себя сделать один изящный глоток вместо того, чтобы выпить напиток залпом. Люди наблюдают.

Как и всегда.

После ужина столы убираются, и оркестр начинает играть. Габриэль беседует с группой людей, с которыми в прошлом вел дела, а я разговариваю с Нейтом и Алеком. Протестующие были успокоены. Очевидно, более половины из них ушли вскоре после получения сэндвичей.

Я двигаюсь по залу, когда кто-то меня останавливает.

— Конни, — произносит мой бывший парень.

— Ой, привет, Блейк.

Он протягивает руку.

— Не хочешь потанцевать?

Я смотрю на него секунду, взвешивая предложение, прежде чем принять его, и мы выходим на танцпол. Я знала, что в какой-то момент придется поговорить с ним. Так что лучше поскорее покончить с этим.

— Поздравляю с замужеством, — говорит Блейк.

Я смотрю на него мгновенье, прежде чем рассмеяться. На данный момент это кажется единственно правильным ответом.

14. Габриэль

Я крепко сжимаю в руке стакан бурбона, словно пытаясь его раздавить. Правда, слишком крепко, но внутреннее раздражения достигло предела, нуждаясь в выходе.

— Вы уже целый год встречаетесь? — спрашивает женщина напротив с едва скрываемым любопытством.

Мужчины по обе стороны от нее пристально следят за моей реакцией, словно ожидая чего-то необычного. Это пятый разговор, который повторяет предыдущий. Конни, как всегда, оказалась права.

Люди любопытны по своей натуре.

— Восемь месяцев, — отвечаю я.

Все трое кивают, но не уверен, что хоть кто-то в это верит. Союз Томпсона и Коннован — нечто столь уникальное, что вызывает гораздо больше спекуляций.

— Она, безусловно, самая интригующая из Коннован, — замечает один из мужчин.

— Да, сделка в Чикаго стала своего рода катастрофой, верно? — добавляет женщина.

— О да, — отвечает он, с любопытством обращаясь ко мне. — Вы ничего не знаете об этом? О сделке?

Моя улыбка кажется излишне вежливой. Она упоминала об этом, и я знаю о том, что случилось. Неудачная сделка «Контрон» за сто двадцать миллионов долларов, и публичное заявление, сделанное после этого генеральным директором другой компании.

— Нет, — отвечаю я. — Но зная Констанцию, я бы не стал ее обвинять.

— Конечно, конечно. Это верно, — быстро подтверждает один из них и быстро отступает. — Естественно.

— Вы верный муж, — произносит женщина.

Как и должно быть, думаю я и опрокидываю в себя остатки напитка.

Весь этот гребаный вечер кажется одним долгим мучительным испытанием, где люди стремиться узнать все обо мне и о Конни. Комментарий ее отца во время выступления мог бы показаться забавным на семейном ужине, но не здесь, не среди двухсот гостей, с кем Конни наверняка придется иметь дело в будущем.

Это приводит в бешенство.

Я ищу ее глазами в толпе. Не потребовалось много времени, чтобы заметить ее на танцполе. Ее серебристое платье движется при каждом ее шаге, спадая мерцающим водопадом вокруг тела. Обтягивает бедра, оставляя плечи и руки обнаженными. А рыжие волосы контрастируют с бледной кожей, создавая поразительный образ.

И тут я замечаю, с кем она танцует.

Мое лицо искажается от неприятного удивления. Блейк Грин, бывший парень, с которым Конни состояла в отношениях много лет. Я не ожидал увидеть его здесь.

Но что насчет Конни?

— …но уверена, у вас создана для этого отдельная система.

Я снова обращаю внимание на группу людей, с которыми разговариваю. Они все смотрят на меня с ожиданием.

— Извините?

— Столкнулись ли вы с конфликтом интересов? — спрашивает женщина. Кажется, ее зовут Стейси, а может, Салли. — Соперничество между «Томпсон Интерпрайзес» и «Контрон» легендарно. Просто любопытно, как вы справляетесь с этой деталью.

— Сиенна, — вмешивается один из мужчин и легко толкает ее в бок.

Она смеется и машет рукой.

— Простите, но это действительно интересно.

Мой взгляд переходит к Конни на танцполе. Блейк положил руку ей на поясницу. Раздражение, которое я испытывал в течение последнего часа, превращается в пепел с горьким привкусом на языке. Он прекрасно знаком с ее телом. Годами мог прикасаться к ней когда и как хотел.

В платье или без платья.

— Это делает брак очень динамичным, — говорю я. — А теперь, если вы меня извините…

Я оставляю любопытных гостей и направляюсь к бару. Пробираясь сквозь толпу, наблюдаю за Конни и Блейком. Они продолжают танцевать и разговаривать.

Я заказываю еще бурбона и прислоняюсь к барной стойке, чтобы пристальнее понаблюдать за ними.

Конни смеется над словами Блейка. И даже с такого расстояния я вижу, насколько она расслаблена в его компании.

Я выпиваю половину бурбона, продолжая наблюдать, как они танцуют. Конни слишком красива для него. У Блейка светло-каштановые волосы и, может быть, он открыт и дружелюбен. Некоторым девушкам это нравится, и ей, очевидно, тоже, но он никогда не был достаточно хорош для нее.

В зале, полном людей, одетых с иголочки, Конни по-прежнему выделяется.

Возможно, дело в том, как платье облегает ее соблазнительную фигуру, или в мягких волнах волос, ниспадающих на плечи.

А, может быть, просто в ней самой и в том излучающем от нее магнетизме.

Если мы собираемся сохранить эти отношения, этотбрак, то танец Конни с бывшим под две песни подряд, не поможет. Именно она сказала, что люди будут наблюдать за нами.

Я осушаю остатки в стакане и ставлю его на барную стойку.Что ж, пусть наблюдают.

Я пересекаю танцпол, направляясь туда, где они нежно покачиваются, все еще разговаривая. Блейк улыбается словам Конни, его глаза сияют, и что-то мрачное сжимается у меня в груди.

Я вклиниваюсь.

Они останавливаются, и две пары глаз обращаются ко мне. Но я смотрю только на Блейка.

— Не возражаешь, если я украду ее?

Раздражение вспыхивает в его глазах, но мужчина слишком воспитан, чтобы противостоять.

— Конечно. Поздравляю со свадьбой.

— Спасибо, — я поворачиваюсь к нему спиной и тянусь к Конни.

Она легко вступает в объятия, но под моими прикосновениями становится напряженной.

— Расслабься, — бормочу я и начинаю вести нас.

— Зачем ты это сделал? —спрашивает Конни.

— Ты танцевала с бывшим две песни подряд.

Она моргает, словно не осознавая, что прошло так много времени. Ревность пульсирует в моих венах.

— Ох, — говорит она. Но затем хмурится. — Мы просто разговаривали.

— Я видел.

— Я не рассказывала ему о свадьбе.

— А разве должна? — спрашиваю я.

Она сильнее сжимает мою руку.

— Ну, мы ведь жили вместе много лет. Возможно, было бы неплохо его предупредить.

— Ты ему ничего не должна, — цежу я сквозь зубы.

— Конечно, нет. Но есть такая вещь, как вежливостью, и, думаю, по крайней мере разговор на мероприятии, где мы оба присутствуем как гости, — не такое уж и большое событие, — она хмурится, глядя на меня.

Я огибаю медленно движущуюся пару и отвожу взгляд от ее испытующего.

Она наклоняется ближе, тело изгибается навстречу моему.

— Ревнуешь, Томпсон?

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Не смеши.

— Ревнуешь, да? — спрашивает Конни, и в голосе проскальзывает нотка удовлетворения.

Я бросаю на нее уничтожающий взгляд.

— За нами наблюдают. Фотографы в том числе.Тысама упомянула, что то, как мы выглядим в глазах присутствующих, важно.

— О, безусловно, — говорит она. — Так ты прервал мой танец с Блейком, чтобы продемонстрировать это публике?

— Да.

— Хм, — произносит она и оглядывается через плечо. — Раз уж ты не ревнуешь, не будешь возражать, если я поговорю с ним где-нибудь наедине?

Я сжимаю ее поясницу, придвигая ближе к себе. Последний человек, о котором я хочу продолжать говорить, — это Блейк чертов Грин.

— Тымоя жена, — говорю ей. — Если Блейк хочет вести с тобой долгие интимные беседы, следовало сделать предложение, когда была такая возможность.

На ее губах играет улыбка.

— Он и сделал, — говорит она. — Но я сказала «нет».

Я закрываю глаза, и темное удовольствие пробегает по позвоночнику. Она сказала мне «да» несмотря на то, что это произошло в 3 часа ночи в Вегасе. Несмотря ни на что, и как бы ни сожалела об этом. Она сказала «да».

— И почему же? — спрашиваю я. — Он кажется хорошим парнем. Из тех, кто придерживает для тебя дверь и позволяет собой командовать, и никогда не отвечает колкостью на колкость.

Ее глаза сверкают.

— Ты действительно ревнуешь.

— Ревную? — переспрашиваю я, склоняя голову. — К отношениям, которые только что описал? Сомневаюсь.

— Ты ничего не знаешь, — шепчет она. — Ни обо мне. И уж тем более ни о нем.

Я опускаю голову.

— Тогда поведай истинную причину, по которой ты отклонила его предложение, принцесса.

Ее дыхание учащается, и я ощущаю, как ее грудь поднимается и опускается, прижимаясь к моей. Мы уже практически не двигаемся. В ее глазах мелькают протест и я разочарование.

Потому что она знает, что я прав.

— Хорошо, — соглашается Конни. — Я расскажу, если ты признаешь, что ревнуешь.

— Манипулируешь мной?

— Правда за правду, — подтверждает она.

Я произношу эти слова почти шепотом, склоняясь к ее уху. Ее аромат окутывает меня, цветочный, теплый и женственный. Затуманивающий разум.

— Так уж и быть, — отвечаю я. — Я ревную.

Ее рука сжимает мою, а ногти впиваются в кожу.

— Главная причина, по которой я порвала отношения с Блейком, заключается в том, — говорит она, — что мне стало скучно.

Я улыбаюсь.

— Что правда, то правда.

Музыка сменяет темп, глубокий бит становится более ритмичным. Пары, окружающие нас, расходятся, двигаясь раскрепощенно. Но мои руки по-прежнему остаются на талии Конни.

Ее изумрудные глаза кажутся необычайно большими в свете залитого светом зала. Мгновение мы просто смотрим друг на друга.

Лед под нами кажется очень тонким.

Она высвобождает руку и отступает на шаг.

— Мне нужно выпить, — говорит она. — Присоединишься?

Я киваю.

Она едва заметно улыбается и направляется к бару. Я следую за Конни сквозь толпу, взгляд прикован к изгибам ее бедер.

Хороший, крепкий напиток — именно то, что мне нужно.

Но когда Конни оборачивается через плечо, и я замечаю знакомый вызов в ее глазах, начинаю понимать: выпивка не погасит пламя внутри меня.

Лишь заставить его разгореться сильнее.

15. Конни

Габриэль прислоняется к стойке рядом со мной, касаясь плечом и практически прижимаясь бедром, глядя на толпу, которая под конец вечера начинает постепенно редеть.

Его признание ощущается как триумф. Он ревнует.

Он, Габриэль Томпсон, которого ничто не способно вывести из равновесия. Который может заполучить любую девушку, которую только пожелает. Это хорошо. Даже восхитительно.

Я его привлекаю.

План Изабель работает. Под серебристым платьем бешено колотится сердце.Как этим воспользоваться?

Пока не знаю. Но если есть одна вещь, которой меня учили с рождения — всегда полезно иметь преимущество. Даже если не понимаешь, когда и зачем оно может понадобиться, это гарантия. Подстраховка.

Ежемесячные гонорары, которые отец перечисляет частному детективу — явное тому подтверждение.

— Что тебя побудило начать с ним отношения? — спрашивает Габриэль.

Его голос насмешлив и жесток. «Мне все равно», означает он, что означает прямо противоположное.

Я улыбаюсь, глядя на свой бокал вина.

— Ты имеешь в виду… пять лет назад?

— Ага. В последний год юридического факультета.

Значит, он все-таки помнит. Мы вернулись в университет после летних каникул, во время которых я проходила практику в юридическом отделе «Контрон» и отчаянно пыталась забыть ночь накануне каникул, проведенную с Габриэлем.

Начало отношений с Блейком было частью плана.

Я облизываю губы.

— Ну, он был умным и забавным. Добрым. С ним было легко общаться и приятно проводить время.

Габриэль прищуривается.

— С каких это порлегкостьстала тем, что тебе по душе?

Это немного задевает. Жизнь была разной, но легкой? Никогда. Ранняя смерть матери, эмоциональный срыв отца, школы, в которых требовалось быть лучшей, и два брата, в соперничестве с которым я обязана была одерживать победу. Если с Блейком было легко, безопасно искучно, то только потому, что я не могла справиться с еще одним испытанием в своей жизни.

По крайней мере, так я себе говорила.

— Могу спросить тебя о том же, — отвечаю я. — Разве легкий флирт – не единственное, чего тебе удалось достичь за последние десять лет? Насколько длинным стал твой список завоеваний?

Он усмехается.

— Теперь ты ревнуешь, принцесса?

— Очевидно же, что нет.

— Конечно, — говорит он. — Потому что никогда не станешь одним из моих завоеваний… разве не так?

Слова повисают в воздухе, саркастические и резкие, и я чувствую укол воспоминания, о котором мы никогда не говорили.

Ночь в университете.

Его теплая кожа, прижатая к моей, грубый плед под спиной и мои пальцы, впивающиеся в плечи Габриэля. Все произошло быстро и страстно, и мы больше никогда об этом не упоминали.

— Кто кого завоевал в итоге? — спрашиваю я.

Ответ неубедителен, но намек на произошедшее между нами много лет назад, выбил меня из колеи.

Он наклоняется ближе.

— Царапины от твоих ногтей прошли только через неделю.

Упс.

Так долго я не позволяла себе возвращаться к этому воспоминанию. Пыталась стереть его, подавить. Он — Томпсон. В то время «Контрон» и «Томпсон Интерпрайзес» находились в разгаре трехлетнего судебного процесса, и мы несли факел ненависти, как два солдата, укоренившихся в противоборствующих окопах.

Переспать с ним казалось величайшим предательством по отношению к семье.

— Потеряла дар речи, принцесса? — раздается его низкий голос. — Это впервые.

Я открываю рот, чтобы ответить. Не знаю, что именно, но меня спасают решительные приближающиеся шаги.

Папа.

Его взгляд перемещается с Габриэля на меня.

— До меня дошли слухи о протестующих.

— Мы утихомирили их пару часов назад.

— Изначально стоило избегать их появления.

— Безусловно, — размеренно отвечаю я. — Поскольку они не вторглись на частную территорию, мы не могли действовать так решительно, как хотелось бы.

Он кивает.

— Ты встречал Алека? — интересуюсь я. — Прошло довольно-таки много времени с тех пор, как я его видела.

— Он уехал, — сообщает папа. — Дети, сама понимаешь.

Да, я понимаю. Алек работает сверхурочно. По сути, он только этим и занимается, но стоит выкроить свободную минуту, спешит домой..

— А Нейт? — спрашиваю я.

— Бродит где-то неподалеку. Завтра около полудня улетает обратно в Лондон.

Я киваю. Он здесь меньше сорока восьми часов, но мы договорились завтра позавтракать, так что я проведу с ним немного времени.

Папа снова переводит взгляд с меня на Габриэля. На этот раз задерживаясь на муже. Его глаза блестят, выдавая влияние алкоголя. Впрочем, он не пьяница. Это означало бы потерять контроль, а отец посвятил семьдесят пять лет своей жизни тому, чтобы этого не допустить.

Однако алкоголь делает его слова более резкими.

— Примите мои поздравления, — обращается Габриэль к отцу. — С наградой и сегодняшним вечером. Мероприятие превосходно организовано.

Папа кивает.

— Благодарю. Тебе понравилось?

— Безусловно.

— Отлично. Непременно передай от меня привет отцу и тете, — в его голосе явно слышится неприкрытое злорадство. Послание от Дэвида Коннована будет воспринято неблагосклонно, и он это знает. — Они, должно быть, в восторге от вашего брака.

Я прочищаю горло.

— Его тетя, на самом деле, помогает нам найти квартиру.

— Вот как? Любопытно.

— Я передам им, — заверяет Габриэль. Он вновь использует этот голос, обаятельный и уверенный. Словно он самый беззаботный человек на свете. — О, и седина вам к лицу.

Глаза папы расширяются.

— Прошу прощения?

— Ваши волосы, сэр, — произносит Габриэль. Угроза в его голосе почти неуловима, но я ее слышу. — Вам идет.

Ошеломить отца, лишив его дара речи, удается редко, но сейчас именно это и происходит. Он ошеломлен. Его взгляд скользит от Габриэля ко мне. Блеск в нем — мольба о поддержке.Он что, серьезно? Тывышла замужза этого человека?

Я улыбаюсь.

— Это правда. Тебе действительно следует поблагодарить меня, папа.

Его глаза на долю секунды сужаются, прежде чем он смеется.

— Любопытно, — снова произносит он и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. — Ступай домой, дорогая. Лилиан и ее помощница здесь все завершат.

— Хорошо, пожалуй, я так и сделаю. Еще раз поздравляю, папа.

Мы с Габриэлем на полпути к гардеробу, когда я начинаю смеяться. Это застает его врасплох, и я замечаю, как он наблюдает за мной краем глаза, что только заставляет смеяться еще сильнее.

Не могу поверить, что он только что сказал это отцу.

Я не перестаю хихикать, пока мы не выходим на тротуар перед «Уинтер». Воздух однозначно прохладнее, нежели внутри переполненного отеля, освежая мою разгоряченную кожу.

Адреналин, облегчение и алкоголь сделали мое настроение немного странным. Полулегкомысленным, полугрустным. Слава Богу, вечер закончилась, и мы справились.

Водитель Габриэля подъезжает, и мы садимся в машину. Мы направляемся к зданию Уинслоу в тишине, и я наслаждаюсь ею, откинув голову на подголовник.

Кто бы мог подумать, что именно Габриэль Томпсон противостоит моему отцу?

Я поворачиваюсь к нему. Габриэль задумчиво смотрит в окно. Мне редко доводится видеть его таким. Никакой ухмылки и никакого гнева. Только задумчивость.

— Эй, — зову я.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Принцесса?

— Знаешь, я не люблю, когда ты меня так называешь.

Его губа слегка приподнимается.

— Да, — мягко говорит он. — Я знаю.

— Я забыла сказать тебе кое-что. Похоже, твой брат прислал мне свадебный подарок.

Улыбка стирается с его лица.

— Он что сделал?

— Подарок прибыл несколько дней назад.

— Что это?

— Я не совсем уверена. Похоже на набор ножей.

Взгляд Габриэля становится разгневанным.

—Что?

— Что-то для дома, во всяком случае, с прикрепленной открыткой.

Машина сворачивает на мою улицу. Ее обрамляют знакомые деревья, а в конце — здание «Уинслоу», которое я называю своим домом уже много лет.

— Я хочу это увидеть, — заявляет он.

Габриэль Томпсон в моей квартире. До сегодняшнего вечера я бы сочла это немыслимым. Но после слов, что он прошептал мне на ухо…

Я ревную.

Я по-прежнему ему не доверяю. Вполне вероятно, что он планирует подставить меня и, как следствие, «Контрон». Возможно, это всего лишь уловка. Трюк. Бракоразводный процесс будет долгим, запутанным и кропотливым.

Это мой шанс вонзить свои крючки поглубже, прежде чем понадобится использовать их для рывка. Одному Господу известно, на что способны мужчины, когда хотят чего-то от женщин.

Для меня это также возможность провести с ним больше времени.

Габриэль наклоняется к водителю.

— Я поднимусь наверх вместе с Конни, — распоряжается он.

Водитель кивает.

— Подождать вас?

— Да, спасибо.

Мы входим в здание, где каменные полы вестибюля и темные ореховые двери лифта из выглядят так же, как всегда. Ничего не изменилось, за исключением того, кто сейчас находится рядом со мной.

В лифте я бросаю взгляд на Габриэля. Он выглядит напряженным.

— Полагаю, ты не очень близок со своим братом?

— Достаточно близок, — отвечает он. — В этом-то и проблема.

Двери лифта открываются, и я иду по все тому же коридору. Мой пульс учащается, когда я поворачиваю ключ в замке двери. С тех пор, как Блейк съехал больше года назад, квартира стала моим убежищем.

Габриэль, словно темная тень, движется следом. Он проходит в гостиную, тихий и высокий, и даже не произнося ни слова, я чувствую, как он оценивает пространство.

— Так вот где ты живешь, — произносит он.

Я указываю на столик у стены.

— Подарок там.

Габриэль мгновенно направляется к нему. Он возвышается над маленькой вещицей, все еще завернутой в подарочную упаковку.

Я освобождаю свои усталые ноги от туфлей на высоких каблуках. Облегчение окутывает меня, смешиваясь с тенью боли, пульсирующей в ногах. Я поднимаю туфли и опираюсь на мягкую обивку дивана, наблюдая за Габриэлем.

Он осматривает открытку, прикрепленную к подарку, и его взгляд медленно скользит по трем строкам, написанным от руки.

Я направляюсь на кухню, чтобы налить себе бокал прохладного вина.

— Что там? — спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне.

— Угроза, но не тебе.

— Тогда кому? — мой голос звучит немного напряженно. — Хочешь немного?

Его взгляд падает на мои босые ноги.

— Да, — отвечает он. — Он через тебя дает знать, что следит за нами.За мной.

— Звучит зловеще, — произношу я, наливая еще один бокал вина.

Он забирает его у меня.

— Ну, у него есть склонность к драматургии.

— Это семейное?

Он бросает на меня испепеляющий взгляд и садится на одно из кресел.

— Он и моя тетя не одобряют наш брак.

Это заставляет нахмуриться. Я сажусь напротив него, подтягивая ноги и убеждаясь, чтобы серебристое платье достаточно их прикрывает.

— Почему? Станут ли они проблемой?

Он вытягивает свои длинные ноги.

— Скорее всего.

— Черт. Я думала, они будут рады. Разве не думают, что ты женился на мне с каким-то скрытым мотивом, который еще предстоит раскрыть?

Он поднимает бровь.

— Да. А я что-то говорил об этом?

— Я достаточно хорошо знаю семью Томпсон. Изучала вас долгие годы.

— Изучала? Это… любопытно.

— Как будто ты не занимался тем же, — говорю я, поднося бокал к губам. — Так почему они представляют угрозу?

Габриэль долго смотрит на меня. Я смотрю на него, сидящего здесь, в моей квартире. Близко, но все же далеко не вызывающе доверия. Говорят, держи врагов близко, но мы женились на своих.

— Отец и тетя работают вместе уже двадцать лет, — говорит он. — Они унаследовали «Томпсон Интерпрайзес» от отца и управляли ею все это время.

Я киваю, проводя пальцем по краю бокала. Я знаю об этом. «Контрон» начинал с индустрии развлечений и радиовещания; компания «Томпсон Интерпрайзес» — с энергетики и производства. Теперь оба конгломерата настолько велики, что сферы влияния регулярно пересекаются.

— Двое других двоюродных брата не стремятся управлять бизнесом. Так что остаемся только я и Джейкоб.

Ого.

— Идет борьба за власть?

— И у кого теперь склонность к драматургии?

Я закатываю глаза.

— При мне не обязательно использовать эвфемизмы.

— Да, — откровенно признается он. — Либо я, либо Джейкоб. Он будет более чем рад использовать это против меня. В качестве рычага.

Это заставляет меня задуматься. Борьба за власть — это не то, с чем нам приходилось иметь дело. Отец готовил Алека к этой должности с тех пор, как брат стал достаточно взрослым, чтобы читать и писать. Нейт никогда не стремился занять трон.

Мы можем быть кем угодно, но точно не раздираемой домашней распрей.

— Что думает твой отец?

Улыбка Габриэля полностью лишена юмора.

— Он хочет, чтобы компанию возглавлял лучший… независимо от того, кто это будет.

Мои губы приоткрываются.Ого. Это признание застало врасплох. Габриэль всегда был золотым мальчиком. Популярным, спортивным, хорошим учеником, даже без особых усилий. Подумать только, отец не считает его лучшим…

Интересно и неожиданно. Возможно, даже сбивает с толку.

— Ну, — тихо произношу я. — Я никогда не участвовала в подобных «играх».

Бровь Габриэля легко приподнимается.

— Всегда ли Алек стоял на первом месте?

Я киваю.

— Он всегда был наилучшим кандидатом на место руководителям. Как бы мне ни нравилось командовать, правда в том, что я чувствую себя более комфортно в роли помощника.

Мужчина напротив, которому меня всю жизнь учили не доверять, молча кивает, соглашаясь. Возможно, он единственный в этом городе, кто искренне понимает меня.

Габриэль откидывает голову на спинку кресла, лениво протягивая руку и развязывая галстук-бабочку.

— Ты жила здесь с Грином?

Я снова закатываю глаза, что не остается незамеченным.

— Ты действительно об этом сейчас думаешь?

— Я могу думать о многих вещах одновременно.

— Да, жила. Но после его ухода сделала ремонт, — я подтягиваю колено к груди и кладу на него подбородок. — Думаешь, твой брат создаст какие-нибудь проблемы или будет просто наблюдать?

Он проводит рукой по своим густым волосам.

— Надеюсь, он не станет действовать. Тебе следует познакомиться с ним.

— Буду рада снова сыграть свою роль.

Его глаза темнеют.

— Как сделала с моей тетей?

— Да. Разве я не была идеальна? — я снова быстро моргаю и растягиваю губы в слащавой улыбке. — Обворожительная жена, согласись?

— Какой бы милой ты ни выглядела, он может заподозрить неладное.

— Твоя тетя не заподозрила.

Он издает ворчливоехмыканьеи ставит бокал с вином на кофейный столик.

— Через несколько дней появится такая возможность.

— Расскажи о ней подробнее, — прошу я.

— Раз в пару месяцев я устраиваю вечер покера с приятелями. Закуски, сигары… Зачастую они приводят своих спутниц.

— В квартире? — интересуюсь я.

По какой-то причине я никогда не задумывалась о том, как он живет. Как Габриэль существует вне пространства, в которое я его поместила, пространства, в котором мы неизменно существуем. Мы встречались исключительно в нейтральных, общественных местах.

Теперь же он здесь. В моем личном пространстве.

— Да, — подтверждает Габриэль, упираясь рукой на спинку кресла. — Мой двоюродный брат будет там.

— Обычно ты его приглашаешь?

— Да. Держи врагов близко, и все в таком духе, — произносит он, склоняя голову в мою сторону.

Я усмехаюсь.

— Это включает в себя женитьбу?

— Если уж за что-то браться, принцесса, то делать это как следует, — но затем его улыбка меркнет. — Разумеется, ты не обязана приходить. Но это прекрасная возможность…

— Я приду, — говорю я.

— Хорошо. Адрес пришлю чуть позже.

— И мне, пожалуй, следует появиться пораньше.

— Зачем?

Его замешательство заставляет меня улыбнуться.

— Ну, а как это будет выглядеть, если я появлюсь, когда вечер уже в самом разгаре? Или если кто-нибудь спросит о том, где находится ванная, а я не буду знать планировку твоей квартиры?

Он моргает.

— Вполне обоснованно.

— Правда кроется в деталях.

— Может быть. Но также она кроется в химии, а ее у нас хоть отбавляй, — его взгляд остается прикован к моему. — Ты отдаешь себе отчет в том, что нам придется поддерживать видимость счастливого брака месяцами, если не год, прежде чем развестись, не запятнав репутацию?

Эти слова наполняют меня в равной мере ужасом и запретным наслаждением.Целый год.Этот брак был ошибкой. Он потребует больше усилий, чем любой проект, за который я когда-либо бралась. И все еще…

— Я знаю, — произношу я. — Слишком напуган, чтобы довести дело до конца?

Его губы растягиваются в улыбке, которую я так хорошо знаю.

— Рискнем, принцесса.

16. Конни

Я стучу в безликую, черную дверь с номером 2А. Он живет в высотке в Мидтауне, элегантном здании, разительно отличающемся от исторического пентхауса Уинслоу, который я называю своим домом.

Габриэлю долгое время не открывает, но когда наконец распахивает дверь, предстает передо мной с еще влажными волосами и полузастегнутой черной рубашкой.

— Привет, — он прислоняется к косяку открытой двери, окидывая меня взглядом, задерживаясь на каждой детали наряда.

На изысканной шелковой юбка-миди, облегающей мои бедра, но самое главное — это верх. Блуза из черного кружева и глубокий V-образный вырез творят чудеса. Низко завязанный хвост придает мневидимостьпрофессионализма.

Я с легкостью могла бы присутствовать на научной конференции, если бы не вызывающий вырез и видимая сквозь кружево кожа…

— Что ж, — слегка хрипловато произносит Габриэль. — Тогда входи, принцесса.

Я прохожу мимо него в вестибюль, обставленный сдержанно и холодно. Интерьер выдает дизайнера с неограниченным бюджетом и строгим вкусом.

— Сегодня я решила выглядеть как злодейка, — говорю я, намеренно покачивая хвостом при каждом шаге.

— Заметно, — бормочет он.

Я рассматриваю серо-бежевые стены и паркетный пол, поворачивая за угол в помещение с открытой планировкой. Объединенная гостиная с кухней поражают своими размерами. Окна от пола до потолка демонстрируют вид на город, создавая неслышимую мелодию.

Помещение, должно быть, преобразилось, потому что я не могу представить, как он живет в такой обстановке постоянно. В центре комнаты расположены два больших покерных стола, а диваны отодвинуты в сторону. Бармен обустраивает кухонный стол, а позади него, на кухне с черными шкафами и современной бытовой техникой, спиной к нам работает шеф-повар.

—Небольшойвечер покера, говоришь?

Габриэль усмехается.

— Я никогда не употреблял слово «небольшой».

— Играй по-крупному или возвращайся домой, как говорится, — я провожу рукой по покрытому сукном22 столу. — Кто сегодня придет?

— Друзья и их друзья. Двоюродный брат.

— Спасибо за такое подробное описание, — я оборачиваюсь через плечо, чтобы взглянуть на него. — Придется рассказать чуть больше.

— Придет несколько друзей из юридического факультета. Ты их узнаешь.

Я останавливаюсь.

— Правда?

— Да.

— Допустим. Убедить их будет непросто, но это даже хорошо. Кто еще?

— Друзья детства. Некоторые из Сент-Реджиса, кстати, — отвечает он.

Выходит, Габриэль тоже поддерживает общение с людьми из подготовительной школы.

— Они знакомы с ним обоими?

— Не уверен, что они тебя вспомнят, принцесса. Ты была на два года младше нас в Сент-Реджисе.

— Я знаю.

Он ухмыляется.

— Не волнуйся. Я всегда тебя помнил.

— Об этом я тоже знаю, — сухо отвечаю я, направляясь к винтовой лестнице, огибающей большие окна и ведущей на второй этаж. — Не хочешь устроить мне экскурсию?

Габриэль неспешно следует за мной. Его рубашка по-прежнему наполовину распахнута, обнажая загорелую мускулистую грудь и поросль темных волос. Я стараюсь не смотреть на это. На него. И так достаточно сложно сохранять самообладание в его присутствии.

В его доме чувствуется намек на индивидуальность, но по большей части тот кажется безликим. Две гостевые комнаты, домашний кабинет, большая ванная комната с сауной. Я останавливаюсь возле двери в комнату, которая, должно быть, является его спальней.

Кровать королевского размера с серыми простынями, обрамленная двумя большими абстрактными картинами, доминирующими в пространстве. В открытом шкафу аккуратно висят отглаженные рубашки и брюки. Под ними лежат сложенные свитера различных оттенков серого, бежевого и синего. Я слишком долго задерживаюсь на пороге.

Он замечает это.

— Интересуешься моей спальней, Констанция?

Я прислоняюсь к стене и встречаюсь с ним взглядом. Он не брился, поэтому на челюсти виднеется щетина, которая уже достаточно отросла, чтобы стать мягкой.

— Ну, — спокойно произношу я. — Я провожу там много времени.

Его губы растягиваются в полуулыбке.

— Конечно.

Проклятие. Я оборачиваюсь, чтобы снова взглянуть на спальню и замечаю стоящий там стильный деревянный комод. На нем несколько фотографий в рамках.

Габриэль кладет руку на дверной косяк рядом с моей. Аромат его шампуня и чего-то еще, напоминающего слабый сандаловый одеколон, обволакивает.

— С какой стороны твоя половина кровати?

— Слева, — бормочу я.

— Хороший выбор, — замечает он, застегивая одну за другой оставшиеся пуговицы на рубашке. — Это и моя сторона.

Я оглядываюсь на него. Опасно находиться так близко, и я знаю, что не могу ему доверять, ни в коем случае, но какая-то часть меня жаждет игнорировать это. И эту часть необходимо подавить.

Он хочет меня больше, чем я его,твержу я себе.

Прошлой ночью он ревновал. И я могу этим воспользоваться.

— И ты удовлетворяешь свою жену?

Его глаза расширяются от удивления, прежде чем в них мелькает веселье.

— А ты как считаешь? — спрашивает он. — Довольна нашей сексуальной жизнью, принцесса?

Мои губы приоткрываются. Всякий раз, когда я думаю, что имею преимущество, он ставит меня в тупик вопросом, на который не могу ответить. И я вижу во взгляде Габриэля, что ему об этом известно.

Но я не дам ему одержать победу.

Поэтому наклоняюсь ближе, пока наши губы не оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Если бы ты только мог продержался чуть дольше, Габи.

Его рот сужается.

— Если бы ты только…

Раздается пронзительный звук дверного звонка. Он достигает нас даже наверху, прерывая возникшее напряжение.

Я отступаю на шаг.

— Гости пришли.

Габриэль бросает на меня взгляд, и я замечаю мелькнувшую досаду в его глазах. Это редкость, за чем я с удовольствием наблюдаю. Габриэль направляется вниз по лестнице, небрежно застегивая рубашку, а я с нарочито медленным шагом следую за ним.

Сердцебиению требуется немало времени, чтобы прийти в норму.

В течение следующего часа меня представляют множеству гостей. Они все вежливы, любезны и выражают искренний интерес к моей скромной персоне. Кажется, из не удивляет мое присутствие. Новость о нашем браке уже успела разлететься по близким кругам, и я не сомневаюсь, что в ближайшее время станет предметом обсуждений.

Несмотря на постоянный приток гостей, квартира не кажется переполненной. Внимательные официанты снуют по комнатам, разнося закуски и расставляя большие подносы в самых непринужденных местах.

Мероприятие с обслуживанием, однако атмосфера остается непринужденной. Это очевидно по непринужденной болтовне.

Я потягиваю пиво, прислонившись к стене и слушая доносящееся отрывки разговоров. В квартире собрались люди, с которыми я частично знакома. Тодд учился на юридическом факультете вместе со мной и Габриэлем, а Эмма — в Сент-Реджисе. Остальные мне незнакомы, но приветливы и улыбчивы.

И тоже проявляют ко мне неподдельный интерес.

— Габриэль действительно скрывал это, — говорит Тодд. — Не могу поверить. Как вас удалось так долго держать отношения в секрете?

— Поначалу скрываться было довольно забавно, но я рада, что с этим покончено, — отвечаю я и делаю глоток пива.

Для меня это редкий напиток, но для данного мероприятия очень даже подходит. Я хочу казаться приземленной, обаятельной женой, которой его друзья желали бы Габриэля.

— Держу пари, — говорит Эмма. — Он уже успел покатать тебя на лодке?

Улыбка не сходит с лица, тело расслаблено, хотя в голове лихорадочно кружатся мысли. Какой лодке?

— Пока нет, — говорю я, — но планируем наверстать упущенное этим летом.

Несколько голов одобрительно кивают.

— Я не знаю, почему он настаивает на сохранении этой штуки, хотя та постоянно протекает, — замечает Тодд. — В любом случае, надень непромокаемую обувь, когда он наконец тебя прокатит. Вот и все, что я могу посоветовать.

Мое недоумение нарастает. Он отправляется на лодке на Гудзон? Или в Ист-Ривер?

— А ты вообще была в Оук-Хилле? — спрашивает Тодд. — Или вы так тщательно сковали свой роман?

Ага!Бинго!

Я ухмыляюсь.

— Нет, но собираемся туда на следующие выходные. Не терпится познакомиться со всеми членами его семьи.

— Возьми с собой непромокаемую обувь, — вновь предостерегает Тодд.

Итак, некоторые из этих людей тоже бывали в Оук-Хилле. Значит, время от времени он использует его в качестве летней резиденции? Я уж было подумала, что Томпсоны приезжают туда как, к примеру, в Кэмп-Дэвид для заключения соглашений и углубления связей.

Разговор переходит к поездке, которую они совершили в Аспен много лет назад. Я вежливо, а затем со все большим любопытством слушаю, как они описывают импровизированную лыжную гонку вниз по склону. Габриэль был настолько одержим победой, что случайно засыпал снегом целую группу новичков, сбив нескольких из них с ног.

Он не остановился, потому что победа была слишком важна, но потом? Купил каждому по кружке пива в качестве извинения.

— И он все-таки победил, ублюдок, — подытоживает Тодд.

— Когда в Габриэле просыпается азарт, он становится ужасен, — замечает один из парней. Он смотрит на меня с понимающей улыбкой. — Вот почему я здесь, где напитки и закуски, а не за покерным столом.

Мой взгляд скользит к столам. Габриэль сидит за самым большим из них в компании пяти или шести человек, в том числе брата Джейкоба.

Он прибыл не так давно, и я краем глаза наблюдала, как тот вступает в игру. С короткой стрижкой темно-русых волос и серыми глазами он выглядит относительно безобидным. Но в бизнесе это никогда не бывает хорошим показателем. Я видела, как самые приятные на вид люди отказывались от сделок и разглашали конфиденциальную информацию.

Он единственный человек здесь, для которого идея нашего брака должна казаться правдоподобной.

— Если вы меня извините… — я ставлю пиво и, огибая заставленный едой стол, направляюсь к покерному столу.

Габриэль сидит ко мне спиной. Одна его рука опирается на стол, другая покоится на картах. Он выглядит как сосредоточенных хищник, настроенный на победу. Моя рука непроизвольно сжимается, пальцы смыкаются на изумрудном обручальном кольце.

Джейкоб поднимает глаза и встречается со мной взглядом, приветливо улыбаясь.

— Констанция, — произносит он. — Как любезно с твоей стороны составить нам компанию.

Я кладу руку на спинку стула Габриэля и небрежно прислоняюсь к нему.

— Как обстоят дела?

— Дерьмово, — бормочет один из мужчин за столом.

Судя по отсутствию карт, он покинул игру.

— Превосходно, — бормочет единственная женщина-игрок.

Ее черные волосы заплетены в тугую косу, и, судя по нескольким раздраженным взглядам, побеждает именно она.

— Твой мужчина проигрывает все фишки, — громко говорит один из мужчин. Судя по раскрасневшимся щекам и пустому стакану можно предположить, что он тоже покинул игру. — Может быть, ему просто нужен талисман на удачу.

— Да, — подхватывает другой. — Давай, присоединяйся. У него на коленях есть свободное место.

Несколько человек за столом усмехаются. Джейкоб не один из них, но я чувствую, как его взгляд останавливается на мне, изучая и оценивая.

Стул под моей рукой слегка сдвигается. Габриэль откидывается от стола и смотрит на меня. Темная прядь волос упала на лоб, а на скулах проступил румянец от спиртного и азарта.

Его губы изгибаются в надменной ухмылке, к которой я так привыкла.

— Принцесса? — он похлопывает себя по колену.

По его глазам я понимаю, Габриэль не думает, что я это сделаю. Не здесь, на глазах у всех этих людей. Но я больше не та послушная девочка, с которой он учился в одной школе. Я Коннован, и меня тоже учили бороться за победу.

Поэтому мило улыбаюсь и сажусь к нему на колени.

17. Конни

Тело Габриэля напряжено. Бедра, на которых я удобно располагаюсь, слегка раздвинуты, словно удобное сиденье, но грудь, на которую опираюсь, кажется каменной стеной.

Он выдыхает, и тело медленно расслабляется.

— Пришла подарить мне удачу, принцесса?

Я смотрю через покерный стол, а затем на его руку, покоящуюся рядом. Габриэль крепко сжимает игральные карты.

— Похоже, она тебе понадобится.

— Я и так везунчик, — говорит он и обнимает меня другой рукой.

Габриэль заключает меня в ловушку, не предполагающую выхода.

Остальные игроки сосредоточены на картах или напитках, но некоторые бросают любопытные взгляды в нашу сторону. Интересно, поверили ли его друзья новостям, услышав о нашем браке? Позвонили ли ему и спросили:о чем ты, черт возьми, думал?Признался ли им Габриэль, что мы все это сфальсифицировали?

По другую сторону стола его брат смотрит на нас долгую секунду, прежде чем взглянуть на карты. Он хорошо это скрывает, но слегка удивлен. Увидев меня и Габриэля вместе, поняв, что мы близки, несколько испугался.

Я полностью расслабляюсь на груди Габриэля. Это требует усилий. Он — незнакомый, большой мужчина, с которым я мало знакома.

Если бы год назад кто-то сказал, что я буду сидеть у него на коленях, представляясь женой, потому чтоя и есть его жена, я бы высмеяла этого идиота.

Габриэль переворачивает карты, чтобы посмотреть на них, касаясь подбородком моего уха. Я тоже их вижу. У него есть основания для стрита23, но если не получит нужных карт, ничего не останется.

Я поворачиваю голову вправо, касаясь губами края его челюсти. Интересно, мужчине тоже дается наша близость с трудом? Сложно ли держать меня коленях?

— Можешь подстраховаться, сбросив четверку, — шепчу ему на ухо.

Некоторое время он не реагирует, но затем незаметно кивает.

— Тоже играешь в покер, Конни?

— У меня два старших брата.

Я смотрю вниз, на руки, что держат в плену, — одна покоится на картах, а другая на краю стола. Он засучил рукава черной рубашки, и в таком свете загорелые предплечья кажутся широкими и мускулистыми.

Он не сделал ни единого движения, чтобы прикоснуться ко мне.

Если мы хотим убедить его брата…

Я ерзаю на коленях, разворачивая ноги в стороны, чтобы было легче смотреть на него. Габриэль снова напрягается, расслабляясь только тогда, когда я перестаю ерзать. Я обвиваю его шею рукой, и ладонь ложится на противоположное плечо.

Пальцами я начинаю поправлять воротник рубашки.

— Конни, — бормочет он, не отрывая взгляд от карт.

— Знаешь, стоит как-нибудь сыграть в покер, — шепчу я.

Он издает еле слышный гудящий звук.

— Только ты и я?

— Да, — я наклоняюсь ближе и улыбаюсь, как будто говорю что-то непристойное. — Может, так сможем договориться о разводе.

Он смеется. Звук струится по груди и разливается во мне.

— Могу придумать вещи и поинтереснее, чтобы поставить на кон.

Я провожу пальцами по его волосам. Густым, темным и слегка вьющимся на затылке. Погружаю пальцы в пряди, как будто делала это уже бесчисленное количество раз. Словно мы всегда так сидим.

Мое сердце бьется быстро. Публичные проявления привязанности никогда не были моим коньком, но сейчас, прикасаясь к Габриэлю… Я чувствую себя опьяненной игрой, представлением и выпитым пивом.

В восторге от того, что дразню его.

Габриэль окинул только что приехавшую меня, взглядом. Я это видела и почти уверена, что не ошиблась. А на днях ревновал. Это что-то, да значит.

А вот что именно, я пока не готова понять.

Он обнимает меня за талию, обогревая сквозь прозрачную ткань блузки.

— Ты устраиваешь настоящее шоу, — бормочет он.

Я кладу голову ему на плечо и бросаю взгляд на брата. Джейкоб смотрит на карты, но каждые несколько секунд бросает на нас взгляд, словно на автомобильную аварию, от которой не может оторвать глаз. Его брат Томпсон с женой Коннован. Не могу представить, какие разговоры он вел по этому поводу — с матерью, братьями и сестрами, с другими сотрудниками «Томпсон Интерпрайзес».

От мрачного восторга по спине пробегает дрожь.

— У нас достаточно зрителей, — бормочу я.

Я провожу пальцами по коже головы Габриэля и наблюдаю, как на его шее появляются мурашки. А рука на моем животе напрягается. Но Габриэль ничего не говорит.

Я смотрю через плечо на остальных гостей вечеринки. Большинство не обращают на нас никакого внимания. Компания близ стола с закусками затеяла какую-то игру, правда, какую именно, сказать не могу.

Но когда оглядываюсь, несколько человек с любопытством поглядывают на нас. Тодд. Эмма. Некто по имени Эван, с которым я едва знакома. Я вежливо улыбаюсь. Пальцы сильнее сжимают волосы Габриэля, обвиваясь вокруг густых прядей.

Он бросает на меня взгляд.Что?

Я разжимаю смертельную хватку и виновато ему улыбаюсь. Габриэль закатывает глаза и снова переводит взгляд на карты. Больше людей сбросили карты, остались только Джейкоб и Габриэль. Я откидываюсь назад и наблюдаю за разворачивающейся битвой.

Рядом с картами Габриэля стоит стакан. Скотч, бурбон, виски — не уверена, но я тянусь к нему и делаю большой глоток. Обжигает горло словно пламя.

— Захотелось пить, принцесса? — бормочет Габриэль.

Он только что собрал восьмерку, и благодаря этому у него почти стрит. Осталась всего одна карта.

— В горле пересохло, — говорю я.

Пряжка ремня впивается в бедро, и я снова ерзаю, утраиваясь поудобнее.

— Конни, — бормочет Габриэль.

Его рука с силой обвивается вокруг моей талии, и, двигаясь, я чувствую, как его большой палец касается нижней части моей груди.

Это происходит случайно, но меня охватывает жар.

— Что?

— Прекрати ерзать.

Именно тогда я чувствую это.Его.Он возбудился.

Моя рука замирает в его волосах. Я не ожидала… оно. Габриэль тоже замер, и атмосфера становится такой напряженной, что кажется, одно слово — и все рухнет.

Победа — темная и опасная штука. Он хочет меня. Может ненавидеть это, не доверять мне, но его тело не умеет лгать. Габриэль Томпсон испытывает ко мне влечение. Эта мысль проносится по моему телу ударной волной восторга.

Я расслабляюсь, прижимаясь к нему всем телом. От прикосновения меня пронзает трепет.

— Не обращай внимания, — бормочет он.

Его взгляд устремлен на игру, но даже так вижу, что Габриэль очень, очень хорошо осознает мое присутствие и каждое движение.

Я касаюсь губами его шеи. От мужчины пахнет сандалом, шампунем и чистой, теплой кожей.

— Не обращать внимания на что? — шепчу я в ответ. — На то, что ты меня хочешь?

— Конни… — мое имя звучит словно предупреждение. Его лицо старательно нейтрально, но рука, обнимающая меня за талию — совсем нет.

— Да? — спрашиваю я.

Все эти годы он издевался и насмехался надо мной. Издалека или вблизи, за выпивкой на мероприятиях и даже один или два раза за деловым столом. Случаев было немного, но каждый раз он находил способ задеть меня за живое.

Заранее извини, принцесса, но мы выиграем контракт. Слышал, папочка наконец разрешил тебе работать в фирме. Добро пожаловать в высшую лигу.

Раз за разом.

Но на этот раз я — та, кто издеваетсянад ним.

Я снова ерзаю у него на коленях, не забывая покачать бедрами. Он выдыхает сквозь сжатые зубы.

— Ой, — шепчу я и снова целую его в шею.

Люди вокруг нас — его брат за столом, те, кто наблюдает за нами, и те, кому все равно… Делаю это для них. Представление.

Но также и для меня самой.

Потому что Габриэль Томпсон хочет меня.

Возможно, это единственная его слабость, которую я когда-либо обнаружу. И если мне это тоже нравится, если от прикосновения его кожи к моим губам бросает в жар, то я буду наслаждаться этим чувством так долго, как только смогу.

Он делает ход. Остались только он и его брат. Несколько других игроков сбросили карты и ушли — исчезли на террасе, окутанной дымом от сигар, или удалились на диваны с напитками в руках.

Габриэль кладет карты и поворачивается, прижимаясь губами к моему уху. Его голос тверд, словно сталь.

— Не знай я тебя лучше, принцесса, подумал бы, что ты пытаешься меня соблазнить.

— Я просто разыгрываю представление.

— Правда? — его рука на бедре распрямляется, пальцы сгибаются, захватывая меня в плен еще больше. — А этот наряд? Он тоже просто часть представления?

— Конечно, — бормочу я. — Я же идеальная жена.

Он стал еще жестче во время этого разговора? Ноющая боль пронзает тело от близости. Ее не было так давно.

А та единственная ночь, проведенная вместе... У меня остались воспоминания, пылкие, о которых я думала чаще, чем следовало бы. Как он выглядел. Ощущение его члена.

Но вот он здесь, подо мной, отделенный всего лишь несколькими слоях ткани.

— Идеальная? — бормочет он. — Скорее, мучащая.

Мой голос становится слаще.

— Тренирую тебя, чтобы дольше продержался.

Он поворачивается и смотрит на меня.

— Продолжай поддразнивать, принцесса, и придется доказать тебе, насколько я долгий.

Я чувствую тяжесть его взгляда.

Надеюсь, его брат наблюдает, думаю я, и сокращаю расстояние между нами.

Губы Габриэля на краткий миг замирают от удивления, но затем он целует меня с силой, способной оставить синяки. Рукой мужчина притягивает меня ближе к своей груди. Он пахнет алкоголем.

Кто-то зовет его по имени. Габриэль поднимает голову, и я моргаю, ошеломленная внезапным приливом света и людей.

Ты контролируешь ситуацию, — говорю я себе.

Реакция моего тела совершенно естественна. Было бы странно, ощущая его длину и толщину, не отреагировать. Это не обязательно должно что-то значить… даже если мне нравится произошедшее немного больше, нежели следовало бы.

— Твой ход, — говорит Джейкоб.

Голос его спокоен, но сквозит раздражением.

Габриэль усмехается.

— Извини, — произносит он. — Мы все еще находимся в фазе медового месяца, — он переворачивает карты.

Стрит. Раздается несколько впечатленных вздохов и один слышимый свист.

— Продолжай, — говорит он брату.

Джейкоб переводит взгляд с меня на Габриэля, а затем снова на свои карты. Он переворачивает их.

Черт подери.

У него тоже стрит, только более высокой комбинации. Лица вальта, дамы и короля кажутся почти насмешливыми на зеленом сукне покерного стола.

— Извини, — говорит Джейкоб. — Тебе следовало бы уделять больше внимания игре.

Габриэль усмехается. Он выглядит совершенно расслабленным, я слышу раздражение, пронизывающее его голос.

— Я достаточно удачлив.

Джейкоб отодвигается от стола. Он бросает на нас последний оценивающий взгляд, прежде чем достать сигару из кармана костюма.

— Повезет в другой раз, брат.

— И тебе, — говорит Габриэль. — Младший брат.

Глаза Джейкоба на мгновение вспыхивают, но затем он улыбается.

— Было приятно познакомиться с тобой, Констанция, — говорит он мне на прощание.

Я наблюдаю, как Джейкоб скрывается в направлении балкона.

— Думаешь, он повелся? — шепчу я.

Габриэль обыденно тасует карты.

— Как минимум, удивили.

— Сначала он проявлял отвращение.

— Да, — говорит он, но кажется довольным.

Моя рука на его плече сжимается.

— Но кое-кто точно повелся.

Его пылкий взгляд скользит ко мне.

— Ладно. Я хочу тебя, — говорит он. — Но можешь ли ты честно сказать, что ни разу не думала о той ночи? Не прокручивала в голове все эти годы?

Мягкий выдох вырывается из меня.

— Да, — бормочет он, — думала. Я вижу это в твоих глазах. Когда бы мы ни встречались, ты тоже чувствовала это… насколько хорош мог бы быть секс. Могу пообещать тебе, принцесса, сейчас он будет намного лучше, чем тогда.

Я изо всех сил стараюсь найти твердую почву под ногами.

— Потому что много тренировался? — это должно было прозвучать язвительно.

Он поднимает бровь.

— Ревнуешь, Конни?

— Нет.

— Конечно, ревнуешь, — он наклоняется, пока между нами не остается всего пара сантиметров. — Когда я впервые тебя трахнул, мы оба были пьяны. Когда поженились, тоже оба были пьяны. Но поверь, Конни, в следующий раз, когда я тебя трахну, ты будешь трезвой и выкрикивать мое имя.

Жар пробегает по телу, и я чувствую, как подо мной пульсирует его эрекция. Внутри все сжимается от этих слов.

Я наклоняюсь ближе, губы всего в паре миллиметров от его.

— В твоих мечтах, Томпсон.

Он бросает взгляд на мое глубокое декольте, где на бледной коже разлился румянец, а грудь быстро вздымается и опускается от учащенного дыхания.

Он криво улыбается.

— Ты можешь лгать себе, но мне не солжешь.

Мне нужно уйти. Нужно высвободиться из его объятий, его тела и слов. Эта игра слишком опасна.

— Ты всю жизнь была хорошей девочкой. Спать со мной стало самым ужасным, что ты когда-либо совершала, не так ли?

— Льстишь себе, — говорю я.

— Конни, — произносит он. — Стань плохой снова.

Я наклоняюсь ближе, позволяя губам коснуться его уха. Прижавшись к Габриэлю, я чувствую, как мужчина задерживает дыхание. Ждет, что я скажу.

— Выйти за тебя замуж уже было достаточно плохим поступком, — шепчу я.

Когда отталкиваю его, Габриэль меня отпускает. Я пробираюсь сквозь группы гостей и направляюсь в гостевую ванную. Мне нужна закрытая дверь, холодная вода и возможность отдышаться.

Сражаться с Габриэлем нелегко. Даже побеждая, я остаюсь с чувством уязвленности. И сегодня он, возможно, сбросил свои карты. Габриэль хочет меня.

Но то, что удалось это выяснить, заставляет чувствовать, словно я проиграла.

Поскольку тоже хочу его.

18. Габриэль

Я перебираю небольшую стопку писем, которые помощник так и не успел отфильтровать. Что никогда не было любимой частью дня. Я сохраняю каждый ответ в черновиках, чтобы Дэррил мог просмотреть и перепроверить его перед отправкой.

Встречи куда лучше. Назначьте мне встречу — конференцию, презентацию, стратегическую сессию — в любой день недели, и я с радостью выберу именно это.

Сосредоточиться на словах на экране становится все труднее, когда разум отчаянно рвется блуждать. И он блуждает, стоит на миг ослабить хватку. А за последние два дня у него было предостаточно поводов.

Чертова игра в покер.

Я и подумать не мог, что онадействительноэто сделает. Когда с усмешкой поддевал ее, Конни села ко мне на колени. Черт возьми, если бы хоть на мгновение предположил, что она решится на такое — никогда бы не дал ходу этому чертову предложению.

Но следовало знать лучше.

Констанция Коннован никогда не отступает перед вызовом.

И теперь у меня появилось новое воспоминание, которое можно до изнеможения терзать в мыслях. Конни у меня на руках. Конни на коленях. Изгибами вжимается в меня, словно растворяясь в прикосновениях, а мои ладони лежат на ее бедрах. Сладкая полнота задницы, и вид груди, подчеркиваемой вырезом топа… С моего ракурса отвести взгляд вниз было мучительно сложно.

Конечно, мне стало чертовски тяжело.

Она извивалась, меняла позы, цветочный аромат впивался в память, а мягкие волосы щекотали шею. Если Конни решила использовать мою слабость против меня же — прекрасно. Но я намерен обратить оружие против нее. Потому что, как бы ни отрицала, уверен: Конни тоже меня хочет.

И я хочу услышать, как она это признает.

Письма на экране отправляются одно за другим. Ответы получаются небрежнее обычного, но сейчас это не имеет значения. Я думаю о Конни.

Будучи «женой», она оставалась рядом весь вечер. Было бы странно, если бы онаушлана полпути, раскланявшись перед гостями, вместо того чтобы провести ночь в квартире, которую якобы давно и хорошо знает.

Эван ушел в 2:30 ночи. Он был последним, покинувшим вечеринку, после того как я мягко, но настойчиво выпроводил упрямых отставших с террасы. Они успели выкурить добрую часть моей коллекции прекрасных кубинских сигар, и я предусмотрительно организовал каждому поездку домой.

А затем отправился на поиски.

Конни исчезла за час до этого. Я слышал, как она прощалась.

— Ухожу спать, извини, я устала. Пожалуйста, останься. Чувствуй себя как дома.

Дверь в одну из гостевых спален наверху приоткрыта. Я стучу один раз, не слышу ответа и осторожно толкаю ее.

И вот она.

Спит на двуспальной кровати — наверное, просто укрылась от шума и плавилась переждать последних гостей, прежде чем уйти. Все еще на каблуках, полностью одетая, с телефоном в расслабленной руке.

Я подхожу ближе, наблюдая за мягкими локонами ее волос. Лицо расслаблено, под глазом — крохотное пятнышко потекшей туши. Я смотрю на пятно дольше, чем следовало бы.

Сколько ее знаю, Конни всегда представала сильной, совершенной. Это ее броня. Фасад. Но маленькое, небрежное пятнышко выдает нечто другое — намек на уязвимость.

Я накрываю ее одеялом и аккуратно кладу телефон на прикроватную тумбочку, подключая к зарядке. Закрываю дверь и возвращаюсь в свою спальню.

Спать оказывается мучительно трудно. Тело все еще напряжено, возбуждение не отпускает, адреналин пульсирует в венах. Я иду в душ, чтобы смыть запах дыма и алкоголя, но даже холодная вода не способна остудить жар в теле.

Снова становится тяжело дышать, стоит лишь подумать о ее теле в моих руках — и о том, что находится в квартире этой ночью. Ее насмешливые слова, выразительные глаза сказали куда больше, чем она собиралась, когда я осторожно расспрашивал ее о той ночи в университете.

Она помнила. Да.

В три чертовых часа ночи мне приходится сжимать член в душе, поглаживая его до тех пор, пока жгучая потребность не утихает вместе с жаром, бегущим по позвоночнику, просто чтобы суметь лечь в постель.

Только вот и кровать напоминает о ней. Как стояла в дверном проеме, глядя на постель, будто размышляя, каково это — лежать там.

Так что, спустя час беспокойных метаний, снова приходится дрочить. Раздражение и отчаяние горчат на языке, как пепел. Я сжимаю член крепче и вжимаюсь сильнее в собственную руку, представляя, как хорошо она ощущалась той ночью, когда мы спали вместе.

Только тогда мне наконец удается уснуть — пусть всего на несколько беспокойных часов.

А когда просыпаюсь?

Ее уже нет.

Покрывало в гостевой спальне аккуратно заправлено, дверь распахнута настежь, как будто там никого и не было вовсе. И это чертовски злит. По-идиотски, иррационально. Уехала ли она с попутчиком или вызвала такси на рассвете? Или, может быть, ушла еще глубокой ночью?

Такая херня опасна.

Не то чтобы я имею хоть какое-то право злиться. Не на то, что она делает. Не на то, с кем встречается. Даже не на то, что танцевала всю ночь напролет с бывшим. Вообще ни на что.

В дверь кабинета стучат, и Дэррил заглядывает внутрь.

— Есть минутка?

— Конечно, — я поворачиваю шею, пытаясь избавиться от неприятного натяжения в мышцах.

Утренняя встреча с отцом прочла непросто.

— Почему я единственный в семье, кто не познакомился с твоей новой женой?

— Познакомишься, — напомнил я ему. — В Оук-Хилле, на этих выходных.

— Не могу дождаться.

Дэррил опускается на стул перед моим столом.

— Мистер Эллис снова с нами. Это ведь тот адвокат по бракоразводным процессам, которому вы велели позвонить неделю назад?

— Верно.

— У него появилось окно через несколько недель. Назначить встречу?

Я стучу пальцами по столешнице. Он один из лучших в городе. Развод неизбежен. Конни дала ясно понять, что он будет. Конечно, будет. И когда это случится, представлять себя — худшая из идей.

— Габриэль? — Дэррил ждет. — Или хотите, чтобы я отложил это?

Я качаю головой.

— Нет. Назначь встречу. Что еще?

Он быстро пробегает по моему расписанию: отмены, встречи, перенос Бостонской конференции. После его ухода я тру виски, разгоняя пульсацию.

Джейкоб был здесь вчера. Бродил по моему офису, говорил о работе — но совсем не о том, что его на самом деле терзало.

— Выскажись, — сказал тогда я.

И он, бросив раздраженный взгляд, все же выговорился.

— Если играешь – у тебя это выходит чертовски убедительно. Она выглядела… влюбленной.

Сжав сильнее ручку в ладони, я сохранил безупречное спокойствие.

— Я же говорил – ситуация под контролем.

Мужчина прищурился.

— Хорошо. Потому что если это хоть как-то обернется угрозой для компании…

— Я осведомлен о рисках, — сказал я. — Играю не первый раз.

Он ушел, аккуратно закрыв за собой дверь, а я долго смотрел вслед. Когда-то мы были близки. Никогда лучшими друзьями — слишком разные для этого. Но близкими… как двоюродные братья, родившиеся с разницей в несколько месяцев. Мы играли в настолки, ссорились из-за пульта, и когда родители задерживались на бесконечных встречах, сидели вдвоем в пустом конференц-зале, деля между собой кексы и «Гейм Бой24».

Но те времена давно прошли.

Власть и амбиции встали между нами, вырвали дружбу с корнем, и все, что осталось, — выцветшие воспоминания.

Я выхожу из офиса и еду на встречу в центр города. Нахождение подальше «Томпсон Интерпрайзес» всегда приносит облегчение. Воздух здесь легче. Легкие наполняются им без сопротивления, когда не давят квартальные отчеты и бесконечные письма.

На полпути к месту встречи звонит телефон. Одного взгляда на экран хватает, чтобы понять, о чем пойдет речь.

— Здравствуй, жена.

Мы не говорили с той самой ночи. Не после игры в покер. Не после того, как она сидела у меня на коленях.

— Ты сошел с ума, — ее голос колет слух.

— Действительно? Придется уточнить, в чем именно.

— Букет, который ты прислал в мойофис, слишком велик для одной вазы. А записка? Что, если бы кто-то ее прочитал?

Я усмехаюсь.

— Скажи честно, если бы кто-то и прочел, ты ведь смогла бы убедить, что это просто часть нашей великой любви, не так ли?

— Да, но… — она замолкает на полуслове. — Черт с ним.

Реакция точное соответствует ожиданиям. Записка к цветам была рассчитана именно на это.

«Спасибо, что сидела у меня на коленях той ночью, принцесса. Заеду за тобой в Оук-Хилл в пятницу, в 15:00.»

— Я ведь просто заботливый муж, — произношу я. — Разве не этого ты хотела? Чтобы все поверили, что мы глубоко, безумно влюблены?

— Да. Просто… могло бы быть немного неловко, вот и все, — ее голос звучит живо.

Я знаю этот тон. Ее деловую маску. Конни, твердая на все пять баллов.

— Ты хорошо сыграла роль. Мой двоюродный брат, кажется, купился.

— О, это хорошо.

Я понижаю голос.

— Но, возможно, слишком хорошо. Потому что, черт возьми, я тоже купился.

На другом конце линии тишина. Глубокая, обволакивающая, заряженная. Мне бы чертовски хотелось сейчас видеть ее лицо. Конни всегда была слишком очевидной, как бы старательно ни прятала свои чувства. Румянец, сверкающие глаза, чуть опущенные брови — она словно живой инструмент для игры, до мелочей отточенный, восхитительный и чертовски опасный. И, без сомнения, лучший спарринг-партнер, с каким когда-либо доводилось сталкиваться.

— Тогда тебе следует позаботиться о том, чтобы я получила возмещение, — наконец произносит она ровным голосом, будто и не было этой паузы. — Я буду готова к Оук-Хиллу в пятницу.

— Придется выступать все выходные, — напоминаю я нарочито ленивым голосом. — Но, судя по тому, насколько убедительно ты справилась той ночью, это вряд ли станет проблемой.

— Я готова, — отвечает она. Небольшая пауза, мгновение задержки, а затем ее голос меняется, обретая тот самый дразнящий оттенок, сводящий меня с ума. — А ты?

— Не знаю, принцесса, — честно отвечаю я, оставляя слова без ответа. — Я не знаю.

19. Конни

Прекрасный день. Солнце стоит высоко в небе, ленивые облака играют в догонялки на ветру, вокруг царят звуки лета. Птицы наполняют воздух щебетом, стрекочут насекомые, а зелень повсюду будто взорвалась от позднемайской жары.

Оук-Хилл — настоящий рай. Может быть, в этом есть что-то предательское, но мне нравится. Слишком нравится, чтобы это отрицать. Место чертовски красиво.

Дом возвышается, как из иллюстрации к открытке: элегантный особняк в стиле Новой Англии, с широкой крытой верандой. Три этажа, балкон на втором, с которого открывается вид на бесконечную лужайку, уходящую за дом. Вход обрамляют огромные горшки с гортензиями, а голубой деревянный фасад и белые ставни создают идеальную картинку уюта и ухоженности. Здесь жили, любили и берегли.

Три поколения Томпсонов называли Оук-Хилл домом.

Газон раскинулся ярким, сочным ковром, зелень которого возможна только в самом начале лета, когда трава еще свежа и полна жизни. Лужайка плавно скатывается к могучим дубам, а их кроны взмывают высоко в небо. За деревьями поблескивает гладь озера, и между стволами я различаю эллинг25 и аккуратный причал.

— Идешь? — голос Габриэля выводит меня из раздумий.

Он стоит рядом с машиной, с одной сумкой в каждой из рук. Деловой костюм сменен на темно-синие брюки чинос и льняную рубашку на пуговицах, рукава на которой небрежно закатаны. Выглядит расслабленно. По-домашнему. Чертовски привлекательно.

— Уже иду, — отвечаю я, чувствуя, как каблуки проваливаются в густую траву.

В офисной одежде чувствую себя почти неуместно. Придется переодеться, как только представится случай.

Дорога сюда прошла под ритм голосa Габриэля, который, с легкой иронией и нескрываемым удовольствием, рассказывал о своем разветвленном семейном древе. Сейчас живых Томпсонов, кажется, больше, чем когда-либо было Коннованов. Тети, дяди, двоюродные, троюродные, родственники мужа, племянники, племянницы — и, конечно, бабушка Эдит.

— Она правит всеми нами, — сказал тогда он, и хотя улыбнулся, ясно было, что это не просто шутка.

Мы поднимаемся по ступенькам веранды, и меня сразу встречает его семья. Пожатие рук, вежливые улыбки, череда приветствий и, конечно, долгие, слишком уж любопытные взгляды. Томпсоны, судя по выражениям лиц, никогда прежде не слышали о Коннованах.

И вряд ли услышат снова. В конце концов, такие сборы случаются всего пару раз в году.

Габриэль кладет ладонь мне на поясницу, ненавязчиво направляя, пока мы двигаемся по кругу. Он на мгновение задерживается, чтобы помахать группе детей, которые с криками несутся к озеру, держа в руках сачки. Растрепанные волосы, грязные колени и звонкий смех кажутся самой живой иллюстрацией лета. Один из них бежит, сжимая в руке тающее мороженое.

Наблюдая за ними, я невольно думаю о племяннице и племяннике… детях Алека. Коннованы всегда были дружной, но маленькой семьей. Мы не устраиваем такие семейные обеды.

И я не могу вспомнить, чтобы когда-либо устраивали.

— Конни, — произносит Габриэль, привлекая мое внимание. — Это мой отец, Ричард Томпсон.

Я оборачиваюсь и замечаю мужчину, раскинувшегося на шезлонге. Простая черная бейсболка, солнцезащитные очки, которые он неторопливо снимает, открывая проницательные, цепкие глаза. Лицо чисто выбрито, и, хотя ему, вероятно, под пятьдесят, выглядит собранным и свежим. Как более зрелая, закаленная временем версия сына.

— Знаменитая Констанция, — произносит он, вставая со стула и задерживая на мне долгий, изучающий взгляд. — Добро пожаловать в Оук-Хилл.

— Спасибо, — отвечаю я, протягивая руку и одаривая его самой лучезарной, отточенной улыбкой. — Невероятно приятно наконец здесь оказаться. Габриэль так много о нем рассказывал.

— Правда? — взгляд Ричарда скользит к сыну, изучающий и чуть насмешливый. — Мы решили поселить вас в «Зеленую» комнату.

Габриэль кивает.

— Хорошо.

— Пит ушел за припасами для барбекю. Поможешь ему?

— Да, конечно. Буду рад помочь.

Ричард кивает и оборачивается ко мне.

— Итак, Конни, верно? Это твое полное имя или сокращенное?

— Сокращенное. Так проще.

Он легко касается моей руки, чуть сжимая локоть, будто обозначая границы нового знакомства.

— Если собираешься стать частью семьи Томпсонов, тур по дому — обязательная программа. Этот дом мой дед купил в достаточно преклонном возрасте. Потратил почти десять лет на его восстановление.

Габриэль бросает в мою сторону взгляд — смесь тихого раздражения и сдержанного веселья. Я закусываю губу, чтобы не выдать улыбку. Видимо, он слышал эту историю больше раз, чем мог бы сосчитать.

Ричард ведет нас по дому, вежливо, но с ноткой гордости указывая на мелкие детали. Останавливается у камина, показывая трещину над полкой.

— В 1928 году сюда ударила молния. Мы так и не заделали. Напоминание о том, что за высокомерие всегда приходится платить.

— После этого мы, Томпсоны, стали исключительно скромной компанией, — с легкой иронией добавляет Габриэль. — Никогда больше не склонной к диким амбициям.

Я не сдерживаюсь и смеюсь, но Ричард лишь вздыхает.

— Всегда шутник, сын мой. Ладно, давайте, покажу вам комнату.

Габриэль подхватывает сумки, и мы поднимаемся по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Стены здесь украшены обшивкой, а на них аккуратно развешаны черно-белые фотографии в паспарту.

— Зал славы, — бормочет Габриэль вполголоса.

Я замираю возле одной из фотографий. Молодой Габриэль, едва ли старше двадцати. Я помню его таким. В руках держит огромный трофей, окруженный товарищами по команде, и его улыбка — настоящая, искренняя, без намека на маску. Он был счастлив. По-настоящему счастлив.

— Откуда это?

Габриэль собирается ответить, но его опережает отец.

— В свое время сын был очень одаренным спортсменом.

— Я знаю. Помню его. Он был лучшим.

— А дальше, увы, дело не пошло, — замечает Ричард и, толкнув дверь, впускает нас в комнату.

Гостевая спальня оправдывает свое название: стены оклеены обоями мягкого, зеленого, как мох, оттенка. Контраст белой обшивки и темный, вытертый временем пол создают атмосферу уюта и старинного достоинства.

В центре комнаты — аккуратно застеленная двуспальная кровать. Одна кровать.

— Чувствуйте себя как дома, — говорит Ричард, разворачиваясь к двери. — Я буду внизу.

Он уже почти выходит, но вдруг останавливается, глядя прямо на меня.

— Ах да, Конни?

— Да?

— Добро пожаловать в семью. Только, если можно, сведи корпоративный шпионаж к минимуму, хорошо?

Он произносит это с серьезным видом, но все же это должна быть шутка. Я улыбаюсь широко и легко.

— Постараюсь, обещаю.

Ричард задерживает взгляд еще на миг, потом усмехается собственной шутке и уходит, оставляя нас с Габриэлем наедине.

Габриэль с глухим стуком опускает сумки на пол.

— Игнорируй его.

— Он просто пошутил. Правда?

— По большей части.

Я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней. Комната сразу кажется меньше, чем была минуту назад. Кровать, занимающая большую часть пространства, ощущается слишком реальной. Слишком тесной для нас двоих.

Габриэль молча роется в сумке, на удивление расслабленный. Видимо, не удивлен. Или хорошо это скрывает.

Я умею играть. Умею держать лицо. Перед публикой. Перед кем угодно. Мы оба сыграли эту партию за покерным столом. Тогда быловесело… до тех пор, пока не стало слишком реальным, слишком близким к правде.

Но здесь не будет публики. Будем только я и он. Одна кровать. Одна ночь. Высеченное тело под тем же одеялом, что и мое.

Габриэль достает солнцезащитные очки, выпрямляется и оборачивается ко мне. Комната будто сжимается. Он смотрит долго, прищурившись, словно читает мысли. Мужчина всегда умел это делать — раздражающе легко.

— Паникуешь из-за кровати, принцесса?

— Конечно, нет.

— Конечно, нет, — с насмешкой повторяет он. — Потому что у тебя никогда не бывает нечистых мыслей о собственном муже.

Я закатываю глаза.

— Я могу быть профессионалом.

— О, я знаю. Это ведь именно то, кем ты всегда была, — он наклоняется ближе, понижая голос. — Расслабься хоть раз.

Я прохожу мимо, наклоняюсь к сумке, стараясь не бить слишком уж очевидной. Нужно срочно найти сарафан и сандалии, чтобы наконец избавиться от черного офисного наряда.

— Я умею расслабляться, — бросаю я.

— Докажи это, — отвечает он.

Уверенная, неторопливая манера его речи всегда выводила из себя. Габриэль знал, как залезть под кожу, как насмешливо поддеть, как одним тоном расшатать мою броню. Он делал это годами — и с каждым разом все эффективнее.

И я ненавижу, что это все еще работает.

Ненавижу, что все еще ищу его одобрения. Что нуждаюсь во внимании. Игра в покер должна была изменить правила. Я чувствовала его желание, ощущала возбуждение — все это должно было датьмнепреимущество. Дать контроль.

Вместо этого все пошло иначе. Вместо власти — только хаос внутри.

Пальцы наконец нащупывают знакомую ткань: синий хлопковый сарафан. Я вытаскиваю его и поворачиваюсь. Габриэль все еще стоит у стены, спокойно, уверенно, с тем же выжидающим взглядом.

— Хочешь, чтобы я это доказала? — спрашиваю я и медленно тянусь к молнии на спине платья.

Его глаза чуть сужаются. Едва заметно. Но я это вижу. Чувствую этот момент — как застала мужчину врасплох. Восхитительное ощущение.

Я стаскиваю платье с плеч, давая тому соскользнуть вниз, оставляя его скомканным у талии. Под светом заходящего солнца кожа кажется теплее, а кружево нижнего белья — почти интимно личным.

Сердце колотится, будто вырываясь из груди.

— Конни… — произносит он, не отрывая взгляда от моего тела.

Желание в его глазах такое же явное, как было в ту ночь, когда эрекция упрямо выдавалась сквозь брюки.

Я сбрасываю платье окончательно и остаюсь в одном нижнем белье. Часть меня хочет укрыться, спрятаться, отвернуться. Но другая — сильнее. Другая наслаждается властью, вниманием, триумфом. Иим. Габриэлем Томпсоном.

Он жадно скользит взглядом вниз — от лица к шее, к груди, к животу, к бедрам, замирая у кружева на трусиках.

Кожа горит.

— Надеюсь, я не причинила тебе слишком много боли той ночью, — говорю я, медленно поднимая сарафан и надевая его. Лямка за лямкой. — Говорят, это неприятно… когда мужчина уходит неудовлетворенным.

Я бросаю взгляд вниз, на его пах, и ухмыляюсь.

Габриэль остается неподвижен, но руки невольно сжимаются в кулаки.

— Я не был неудовлетворенным, — отзывается он глухо.

Что?Мозг тут же подбрасывает картинку: а с кем? Неужели с кем-то другим, в ту ночь? Я же была там, я бы знала. Ублюдок.

Я тянусь за молнией, но не дотягиваюсь. Он замечает это и молча преодолевает расстояние между нами. Я поворачиваюсь спиной и замираю, позволяя застегнуть платье. Его пальцы скользят по коже — медленно, почти нарочно.

А затем он наклоняется к самому уху и, едва касаясь дыханием, шепчет:

— После игры в покер пришлось дважды подрочить, чтобы уснуть. Все это время я думал о тебе.

Во рту пересыхает. Я представляю его — растянувшегося на кровати, в темноте, с рукой, стиснутой на собственной эрекции. Какое у него было выражение лица? Напряженное? Глаза зажмурены? Стоны глухо подавлены в подушку?

— Правильно, — голос возвращает меня к реальности. — Приятно знать, что я тебя хочу?

— Да, — вырывается на выдохе.

Это правда. Голая, беззащитная, простая. Я не могу больше ее прятать.

Мужчина ведет руками по моим обнаженным плечам, и кажется, что кожа дрожит под его прикосновениями.

— Скажи, что тоже хочешь меня, — просит он.

Я закрываю глаза.

Не могу. Потому что если скажу — все рухнет. Вся дистанция, ложное равнодушие, фальшивая безопасность. Все.

Желание делает все слишком сложным.

А когда брак себя изживет — будет невыносимо больно.

— Нет, — шепчу я.

Он молчит, а затем медленно убирает руки и отходит на шаг.

— Ты лжешь, Конни.

Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза.

— Разве не в этом все и дело? В нас? В лжи.

Габриэль замирает, прищуриваясь, но взгляд не отводит. Не знаю, что именно он там видит, но наконец выдыхает.

— Я буду внизу.

Он выходит и закрывает за собой дверь.

Я стою одна, с рукой, прижатой к бешено бьющемуся сердцу. Каждый раз, когда пытаюсь перехватить инициативу, поднять ставки — он парирует.

Совсем скоро я сдамся.

20. Конни

Некоторое время спустя я спускаюсь вниз, проходя мимо рядов дверей, которые, предположительно, ведут в другие комнаты для гостей. Одна из них приоткрыта, и я заглядываю внутрь — это оказывается кабинет. Вдоль стен выстроились книжные полки, а на кресле свернулся клубком полосатый кот. Он спит, а хвост едва заметно подергивается в такт сновидениям.

В семье Томпсонов, как и в нашей, наверняка есть своя форма дисфункции. Обычно так бывает у семей, которые вместе управляют бизнесом. Но у них хотя бы есть это — место, пропитанное традициями и узами крови, даже если оно неизбежно связано с ожиданиями.

Сердце все еще бешено стучит после произошедшего в спальне. Кажется, будто я балансирую на натянутом канате, осторожно переступая по лезвию великой лжи, в которой мы с Габриэлем изо всех сил стараемся жить. Одно неосторожное движение — и я сорвусь.

Я спускаюсь по потертой деревянной лестнице, прохожу мимо просторной кухни в деревенском стиле. Из-за открытой двери доносятся голоса, слышен звон льда о стекло — кто-то готовит домашний лимонад. Это так идиллически, что почти больно.

Габриэля на крыльце нет. Зато его тетя Шэрон сидит там, рядом с пожилой женщиной с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Женщина держит в руках блокнот и перечитывает его с сосредоточенным выражением лица.

Может ли это быть бабушка Эдит?

— Подойдет, — говорит она. Голос у нее сухой, шуршащий, как осенние листья, но в нем слышна несомненная властность. — Только поменяй местами Еву и Джереми.

Шэрон принимает блокнот.

— Сделаю, — говорит она и уже собирается встать, но, заметив меня, замирает. — Ах. Жена Габриэля Коннован здесь.

Бабушка Томпсон медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Из-под седой шапки волос сверкают пара ясных темных глаз.

— Констанция, — произносит она. — Хорошо. Я ждала тебя.

— Здравствуйте, миссис Томпсон.

Она тихо усмехается.

— Я бабушка Эдит, девочка. Миссис Томпсон я не была уже больше двадцати двух лет.

Шэрон проходит мимо и исчезает наверху, сжимая в руках блокнот. Бабушка Эдит кивает на свободный стул.

— Присаживайся.

— Приятно познакомиться, — говорю я бабушке Габриэля, усаживаясь рядом.

Она кивает, словно это само собой разумеется.

— Итак, значит, ты та самая девушка, которая сумела ввести в замешательство всю семью.

Мои брови удивленно приподнимаются.

— Полагаю, да. Люди… обсуждают это?

— Обсуждают? — переспрашивает она, снова усмехнувшись. Смех ее краткий, поверхностный. — Девочка, с тех пор, как вышла статья в газете, они больше ни о чем другом и не говорили. Видишь ли, кое-кто даже хочет отлучить моего внука от церкви.

Рукой я крепче сжимаю подлокотник кресла.

— Ох. Надеюсь, до этого не дойдет.

— Конечно, нет, — отвечает бабушка Эдит. — У него слишком большой потенциал.

Я киваю. Это правда. Даже мне это уже слишком очевидно.

— Здесь мы не разыгрываем вежливости. По крайней мере, я — точно нет. Если прожить столько, сколько прожила я, и пройти через такое же дерьмо, как мне довелось, это дает право не быть приятной.

— Да, думаю, вы правы, — осторожно отвечаю я.

Ее взгляд проникает в меня насквозь — проницательный и тяжелый.

— Тогда, полагаю, ты уже знаешь, с чем приходится сталкиваться Габриэлю в этой семье.

— Вы имеете в виду двоюродного брата?

— Да, в том числе. И теперь его путь связан с твоим.

Во рту пересыхает.

— Да. Верно.

— Расскажи о себе, — приказывает она. — С самого начала.

На столе перед нами стоит стакан лимонада, холодного и до зябкости освежающего. Он принадлежит ей, но в этот момент я никогда еще не жаждала чего-либо сильнее.

— Хорошо. Я родилась в Нью-Йорке двадцать девять лет назад…

Она слушает, пока я рассказываю свою историю. Сухо, лаконично, лишь иногда останавливаясь на действительно важном. Только однажды она перебивает меня.

— Ты ведь ходила в школу с моим внуком, так?

Я киваю.

— Он был на два класса старше в «Сент-Реджисе». Студенты редко пересекались вне школьных коридоров. Как вы, наверное, знаете, после выпуска он два года работал, прежде чем поступить на юридический факультет. В итоге мы одновременно оказались в Гарвардской школе права.

Мы больше не одни на крыльце. В какой-то момент рассказа другие родственники начинают появляться, усаживаются чуть поодаль, кто-то приносит огромный поднос с арбузом. Все стараются казаться непринужденными, но я почти уверена — каждый подслушивает разговор с Эдит.

— Скажи, девочка, — произносит она. — Что ты видишь в нем сейчас такого, чего не видела тогда?

Ой.

Вот он — настоящий вопрос, спрятанный под поверхностью.Почему ты на самом деле вышла за него замуж?Ключ любой лжи — это зерно правды в ее центре.

Казалось, все затаили дыхание: другие тети и дяди Габриэля, двоюродные братья, свекровь, плюс-единицы.

— Его было невозможно не заметить, — говорю я. — Он всегда выделялся: хвастался перед друзьями во дворе, собирал награды за лакросс. Казалось, никогда не учился, никогда не готовился к контрольным, и все равно — каким-то чудом — неизменно оказывался на высоте. Это сводило с ума, — я встречаю взгляд бабушки Эдит. — Я из тех, кто начинает готовиться за несколько недель до экзамена. Месяцев, если позволяет время.

— Я хорошо знаю этот тип, — отзывается она.

В ее взгляде вспыхивает тот самый огонек, который заставляет заподозрить: она говорит не только о нем, но и о себе.

— На юридическом факультете он был точно таким же. Только там я уже могла наблюдать поближе. Габриэль умел очаровывать и преподавателей, и студентов, и даже когда всем, кто знал его чуть менее поверхностно, становилось очевидно, что в люди он не выбьется, но умудрялся вытащить нужные ответы, словно кролика из шляпы. Это раздражало невыносимо. И тогда его фамилия, принадлежность к семье Томпсонов казалась пустым звуком — я была Коннован, и только это имело значение.

— Но я уже тогда знала… что он мне нравится. Всегда знала, где находится в классе. Злило, когда он выводил меня из себя, но куда сильнее ненавидела, когда он меня попросту игнорировал.

Я делаю глубокий вдох. Пока что все, что я сказала, — правда. Я знала это. И это всегда было чертовски болезненно.

И до сих пор не уверена, что когда-нибудь прекращалось.

— Годы шли, но каждое новое столкновение с Габриэлем вызывало все те же старые эмоции. Только с каждым разом они ощущались иначе. То, чему я когда-то завидовала, со временем стало вызывать восхищение. Пожалуй, оно было там всегда, просто я не хотела себе в этом признаваться. Конечно, он красив, но к этому добавляется ум, талант, чувство юмора и амбиции. Он невероятный, — я смотрю на бабушку Эдит, и в уголках губ расползается кривая улыбка. — Даже когда невыносимо раздражает.

— О, мужчины часто так делают. Но самое странное в них то, что это никогда не мешает любить их.

Я думаю о своем отце, который стал почти синонимом слова «расстояние». О старшем брате, который всегда держал меня на почтительном отдалении. И о Габриэле, который, похоже, знает меня лучше, чем я сама себя знаю… включая то, на какие кнопки нужно нажимать.

— Наверное, именноза этомы их и любим, — говорю я. — Они никогда не облегчают задачу, а мы, кажется, любим сложности.

Ее глаза вспыхивают.

— Если мужчина не бросает тебе вызов, девочка, значит, это не твой человек.

С улицы доносится чей-то крик. По лужайке перед домом мелькают силуэты, вырисовываются линии. Я замечаю фигуру, очень похожую на Джейкоба — двоюродного брата Габриэля, в бейсболке и рубашке-поло.

— Игра начинается, — произносит бабушка Эдит.

Она выпрямляется на стуле, взгляд устремлен на перила крыльца, и в нем живет неподдельный интерес.

— Какая игра? — спрашиваю я.

Но отвечает не она.

— Турнир по соккеру, — говорит голос позади.

Я оборачиваюсь и вижу Габриэля, прислонившегося к одной из колонн крыльца. Уголки его губ изогнуты в той самой, едва заметной, но красноречивой улыбке, и я мгновенно понимаю: он слышал каждое слово.

— Ох, — только и выдыхаю я. — Ты играешь?

— Да.

Именно этим она и занималась, бабушка Эдит, когда водила пером по страницам блокнота. Перебирала команды.

Я перевожу взгляд на женщину рядом. Шаль, накинутая на плечи, мягкое, располагающее выражение лица — она вполне могла бы быть чьей-то доброй старенькой бабушкой. Но почему-то я не верю, что все так просто.

— Пожелай мне удачи, — говорит Габриэль.

Он делает шаг назад, спускаясь по ступеням на лужайку, а едва заметная улыбка превращается в открытую, широкую ухмылку. Действительно слышал.

— Удачи, — произношу я, а затем, чуть тише: — Будь осторожен.

Габриэль закатывает глаза, но жест скорее ласковый, чем насмешливый.

И снова я задаюсь вопросом: играем ли мы супружескую пару или все-таки ею являемся?

— Габриэль и его двоюродный брат в разных командах? — спрашиваю я у бабушки Эдит.

Она не отводит взгляда от собирающейся группы.

— Конечно.

Разумеется.Конечно.

Я беру стакан лимонада и устраиваюсь поудобнее, наблюдая за тем, как на лужайке разворачивается подготовка к, судя по всему, весьма серьезной игре. Белые линии выводят на траве аэрозольной краской. Я насчитала не меньше десяти человек в разной спортивной экипировке — все слоняются поблизости, готовые рвануть по свистку. Большинство — мужчины, но среди них мелькают и три-четыре женщины.

Габриэль стоит с группой двоюродных братьев, все примерно одного возраста, и оживленно с кем-то болтает.

Я наклоняюсь ближе к бабушке Эдит.

— Это происходит на каждой семейной встрече?

— О, да, — отвечает она с легкой усмешкой. — Вручаются даже медали.

Не могу понять, шутит она или нет.

Солнце ярко льет свет на обе команды, выстроившиеся по разные стороны свежеостриженной лужайки. В просветах между деревьями все так же сверкает озеро — немой свидетель семейной игры Томпсонов.

Габриэль в футболке и шортах, расслабленный, но сосредоточенный. Он переговаривается с кем-то слева, время от времени ухмыляясь.

И внезапно кажется, будто я снова в подготовительной школе.

Свисток. Игра начинается.

Я никогда не была спортивным человеком. Даже когда пыталась ею быть. Даже когда еще боролась со своим телом, не зная, как принять его. Командные игры, особенно с мячом, были для меня чем-то чужим. Велоспорт, йога, пилатес — вот максимум.

Может быть, в настольный теннис я когда-нибудь рискнула бы сыграть.

Но это? Это выглядит брутально.

На лужайке разворачивается бурная схватка. Я наблюдаю, как Джейкоб ловко уходит от защитников, обводит одного за другим и делает точный тачдаун. Лицо искажено сосредоточенностью и злой решимостью.

Со всех сторон раздаются аплодисменты и крики поддержки, с крыльца кто-то выкрикивает: «Вперед!»

И уютный уголок загородного дома внезапно превращается в спортивную арену.

Габриэль ловит мяч. Движения быстрые, уверенные. Он уклоняется, мчится по полю.

И тут навстречу ему — Джейкоб.

Грязь, толчки, натянутое до предела напряжение. Джейкоб ловко подрезает его, и Габриэль падает, перекатываясь по траве. Вокруг звучат возгласы — кто-то аплодирует, кто-то негодует.

— Так нельзя! — вырывается у меня.

Я чувствую, как внутри вспыхивает злость. Это не просто игра. Это… личное.

Но бабушка Эдит лишь усмехается.

— Не переживай, девочка. Твой муж отдаст ровно столько, сколько получит.

И она оказывается права.

Спустя несколько минут Габриэль отвечает тем же: валит Джейкоба на землю, мгновенно вскакивает и снова рвется вперед, словно это ничего не значащий эпизод.

И все же ясно: сейчас на поле разыгрываются не просто очки. Разыгрываются годы сдержанной агрессии.

Их лица — раскрасневшиеся, взмокшие — отражают одну эмоцию: желание победить.

Я только наблюдаю, но адреналин в жилах пульсирует, как будто сама участвую в игре.

— Как думаете, Шэрон и Ричард сделали ставки? — спрашиваю я Эдит.

Она смеется дольше, чем раньше, словно этот вопрос действительно пришелся ей по душе.

— Следовало бы, — отвечает она, вытирая уголок глаза.

Команды подобраны идеально. Я почти уверена, что это заранее спланированная комбинация, выверенная женщиной, сидящей рядом, чтобы довести напряжение до предела.

Глаза прикованы к полю. Игра затягивает полностью, рев толпы вокруг достигает апогея. С каждым рывком команды Габриэля во мне вспыхивает новый прилив адреналина.

— Давай, у тебя получится! — выкрикиваю я, когда мяч оказывается у него в руках.

От Габриэля невозможно оторвать взгляд. Высокое, сильное телосложение всегда пряталось за строгими костюмами, но сейчас — на поле, в движении — проявляется во всей красе.

Команда Габриэля ведет в счете, остаются считанные минуты до конца матча, когда Джейкоб врезается в него сзади. Мяч уже улетел к другому игроку, пас был отдан, но столкновение все равно происходит.

Я замираю, когда Габриэль с глухим стуком падает на землю — сначала головой, затем локтями. Даже с крыльца я слышу этот звук.

— Что за черт? — вырывается у меня.

И не у одной меня. Хотя, к огромному удивлению и, честно говоря, ужасу, часть зрителей аплодирует.

Джейкоб отталкивает его и, не спеша, протягивает руку, чтобы помочь подняться. На лице появляется ухмылка, от которой сжимаются кулаки.

Габриэль поднимается сам. Улыбается, но в этой улыбке больше ярости, чем радости.

Это не просто игра. И никогда ею не было.

Джейкоб пятится к команде, прикидываясь невинным. Выражение его лица «упс» выглядит фальшиво.

На предплечье Габриэля я замечаю длинную, свежую ссадину. Даже с этого расстояния видно, насколько она глубокая.

Но все это оказывается напрасным: через несколько секунд раздается финальный свисток — игра окончена, и команда Габриэля побеждает.

Вокруг раздаются приветствия, радостные выкрики, звучат похлопывания по спине, кто-то обменивается пятюнями, кто-то обливает себя и других водой из бутылок.

Я облокачиваюсь на перила и смотрю на лужайку, полную улыбающихся лиц. Даже проигравшие выглядят так, будто только что получили долю удовольствия.

Взгляд снова останавливается на Габриэле. Теперь, когда игра окончена и он стоит неподвижно, ссадина выглядит еще более болезненной. Ее определенно нужно обработать.

Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Будто почувствовал, что я смотрю. Улыбка становится шире, белоснежная полоса отчетливо выделяется на загорелом лице.

Темные волосы прилипли к вискам от пота. И он идет ко мне, по лужайке, медленно и уверенно, как победитель, возвращающийся с поля боя.

— Ну что скажешь, принцесса? — спрашивает он, остановившись прямо подо мной.

Улыбка искренняя, с легкой, милой долей самодовольства, от которой сердце замирает.

Он красивый. Всегда таким был. Но сейчас — потный, с разгоряченным лицом и ярким светом солнца в глазах — кажется невыносимо настоящим и притягательным.

Я наклоняюсь к нему, призывая подойти ближе. Габриэль подходит вплотную к перилам, и я беру его лицо в ладони, целуя, не обращая внимания на пот, на запах свежескошенной травы, на десятки любопытных взглядов, впившихся в нас.

Может быть, это для них. Аможет— для себя.

Он отвечает на поцелуй — тепло и крепко. Я чувствую, как запах травы тянется от футболки и кожи.

Где-то сбоку раздается свист.

Когда отрываюсь от его губ, не тороплюсь отступить. Я лишь наклоняюсь ближе, к уху.

— Хотелось бы, чтобы ты расправился с двоюродным братом еще жестче, — шепчу я.

Габриэль усмехается, и смех приятно отдается на щеке вибрацией.

— Это моя девочка, — говорит он.

21. Габриэль

Конни настаивает, что мне нужно подлечиться. Я дважды заверяю, что это ни к чему, и что лучше заняться барбекю. Но она не отступает.

Девушка бросает на меня тот самый язвительный взгляд — единственный язык, на котором мы общаемся уже много лет. Я сам его провоцирую, потому что знаю: только так она по-настоящему говорит.

Это заставляет ухмыляться.

— У вас тут около сорока родственников, — говорит она, жестом приглашая меня войти. — Кто-нибудь из них точно умеет переворачивать стейки.

— Приготовление барбекю – это древнее искусство. Тут все не так просто, — замечаю я.

— Конечно. Сначала маринуем мясо, что уже сделано. А теперь давай.

— Игра тебя разозлила?

— Конечно, — коротко бросает она и, идя вперед в дом, вдруг останавливается в прихожей, уперев руки в бедра. — Где у вас аптечка?

Я качаю головой, хотя она этого не видит. Эта девушка чертовски сложная и притягательная. Когда-то она раздевалась передо мной без капли смущения, а теперь стоит и настаивает, чтобы я позволил залатать ссадины… Хотя отлично знает, что я могу справиться и сам.

Но я знаю, что лучше не отказываться.

— В гостевой ванной, — отвечаю я. — Их тут должно быть несколько.

— Травмы – это обычное дело на семейных встречах Томпсонов?

— Ты ведь видела, как мы играем.

— Видела, — соглашается она, направляясь в ванную. — Грязно.

— Ты ожидала, что будет иначе?

Она бросает на меня взгляд через плечо. Губы трогает улыбка.

— Честно? Нет.

Проходит десять минут, и мы уже в ванной наверху. Она усаживает меня на закрытое сиденье унитаза и осторожно промывает правое предплечье теплой водой. Жжет, но терпимо.

Я наблюдаю за ее лицом, пока Конни занята. Кожа гладкая, между бровями ни следа морщин. Глаза сосредоточены, рот расслаблен. Веснушки на щеках и носу за лето только усилились, а шелковистые каштановые волосы мягкой волной обрамляют лицо.

Боже, она чертовски красива.

И в памяти уже прочно запечатлелся ее образ в одном нижнем белье. Этот шрам останется куда глубже, чем следы сдерживаемой агрессии двоюродного брата, потому что я знаю: сколько бы ни старался, стереть его не смогу.

Ее тело, освещенное ярким дневным светом. Мягкие, плавные изгибы ног и талии, полная грудь, едва умещающаяся в бюстгальтере, и эта завораживающая, неотразимая буква V между бедер, прикрытая лишь парой фиолетовых кружевных трусиков.

И вызывающее выражение лица.

Раздражение Конни давно превратилось в зависимость — ту самую, которую лелеял годами. Я жажду моментов, когда ее глаза вспыхивают, кожа наливается румянцем, а взгляд цепляется за меня — по-настоящему цепляется.

Что-то острое обжигает предплечье, и я вздрагиваю, опуская взгляд.

Конни обрабатывает рану антисептиком.

— Прости, — шепчет она.

— Все в порядке.

Это правда. Если она хочет прикасаться ко мне — пусть прикасается. Сейчас тело так сильно жаждет Конни, что я готов терпеть любую боль, если та исходит от нее.

Она осторожно перевязывает ссадину, и я позволяю это, даже зная, что за ужином придется надеть рубашку с длинными рукавами, чтобы избежать добродушных подколов от семьи.

Когда Конни заканчивает, ладонь ложится мне на плечо — для опоры, чтобы аккуратнее затянуть повязку. Боль резко пронзает, и, должно быть, это слишком явно отражается на лице, потому что она тут же отдергивает руку.

— Что случилось? — спрашивает она. — Ты там тоже ранен?

— Ударился плечом об землю после одного из подкатов. Все нормально.

Она отстраняется, нахмурившись. Во взгляде столько тревоги, что хочется улыбнуться.

— О чем думал Джейкоб? Если выиграет футбольный матч, то автоматически получит компанию?

Я фыркаю.

— Нет. Но знает, что это принесет уважение в глазах семьи. Не то чтобы тетя или отец, а уж тем более бабушка, когда-либо решали дела компании, исходя только из таких вещей.

Она качает головой и жестом предлагает снять футболку. Я приподнимаю бровь.

— Ищешь еще один предлог, чтобы заполучить меня?

— Габриэль, — говорит она.

— Знаешь, если хочется увидеть меня без рубашки, все, что нужно — просто попросить. Думаю, я уже ясно дал это понять.

Она откидывается назад и скрещивает руки на груди. Во взгляде ясно читается нетерпение.Ну давай же.

Я наклоняюсь, стягиваю с себя футболку, бросаю грязную вещь на пол и поворачиваюсь спиной.

— Черт, — выдыхает она и осторожно прижимает пальцы к коже вокруг болезненного места. — У тебя тут тоже кожа порвана.

— Именно так и ощущается.

Конни кладет тряпку под кран и начинает аккуратно протирать рану на плече. Жжет, но не так сильно.

Я привыкаю к боли, когда она рядом.

— Возможно, сегодня тебе придется спать на животе, — рассеянно произносит она.

— Хорошо, что ты будешь рядом и напомнишь, если вдруг забуду.

Ее рука замирает на мгновение, прежде чем снова продолжить мягкие, заботливые движения.

— До сих пор не могу поверить, что мы оказались в таком положении.

— Правда? А как думаешь, что будет, когда мы начнем путешествовать вместе как пара?

— Не знаю, — признается она. — Наверное, я об этом даже не подумала. Просто держись на своей стороне, — добавляет она, но слова тут же опровергает мягкое прикосновение свободной руки к моему плечу и осторожные, почти ласковые поглаживания другой по ссадине на спине.

— Я за себя не волнуюсь, — говорю я. — Это о тебе нужно беспокоиться.

— Обо мне? — в ее голосе звучит легкая, но осязаемая обида, и я улыбаюсь.

Боже, как же мне нравится доводить ее до раздражения.

— Да. Это ты подавляешь чувства.

— Конечно. До сих пор в браке я подавляла только мысли об убийстве. Разве я не великолепна?

Я пропускаю это мимо ушей.

— Давай заключим пари. Если сможешь продержаться всю ночь и не подойдешь ко мне, не прижмешься — что ж…

Она делает шаг назад. Взгляд цепляется за мой, и в зеленых глазах сверкает вызов.

— Что ж?

— Что ты хочешь?

— Ты и правда готов сделать на это ставку? — спрашивает она. — Ты ведь знаешь, что не смогу оставаться на своей стороне до утра.

— Тогда выиграешь.

Она постукивает ногтями по фарфору раковины, короткие ногти издают четкий, резкий звук.

— Если выиграю пари, я хочу, чтобы ты стал виновником развода.

Мои брови взлетают вверх.

—Виновником?

— Да. Брак не удался, потому что ты не мог идти со мной в ногу. Возьмешь на себя полную ответственность — в разговорах с семьей, друзьями и при любых потенциальных публичных заявлениях.

— Потому что я не мог поспеть за тобой, — медленно повторяю я.

Она пожимает плечами.

— Перефразируй как хочешь. Главное — чтобы всем было ясно: брак распался из-затебя.

— Значит, ты выйдешь из брака с репутацией чистой, как свежевыпавший снег, — говорю я. — Раненый праведный партнер?

Конни кивает. На ее лице появляется тот самый соревновательный огонек, который я так хорошо знаю. В груди вспыхивает волнение.

Это, думаю я,того стоит.Я люблю ее такой. Люблюнастакими.

— Если хочешь, чтобы я солгал, — произношу я, проводя рукой по подбородку, — тебе придется поставить на что-нибудь не менее ценное.

Она долго смотрит на меня. Потом делает шаг вперед — так, что оказывается между моими раздвинутыми коленями. Я сижу, она стоит. Очень медленно Конни сгибает ногу и упирается коленом мне в промежность.

Нервные окончания моментально вспыхивают, и ее взгляд прожигает насквозь.

— Если я проиграю пари… — произносит она, нарочно затягивая паузу. — Мы займемся сексом.

Удивление парализует тело.

Я смотрю на девушку, но на ее лице нет ни намека на поддразнивание. Она говорит это всерьез. Абсолютно. Черт возьми. Мозг отказывается справляться с признанием. Это… как никогда близко к настоящему признанию в нужде.

Ее губы чуть поджаты, словно Конни раздражена моим молчанием.

— Ты сам рассказывал, что обычно делаешь после игры в покер, — напоминает она. — Разве не предпочел бы меня, а не свою правую руку?

Боже. Она думает, что я колеблюсь, потому что не хочу? Черт, ей лучше убрать колено, иначе скоро почувствует, насколько это не так. В ванной не осталось воздуха. Совсем. И это несправедливо: я полуголый, а она все еще одета.

Особенно учитывая, как чертовски хорошо выглядит без одежды.

— Ты и вправду посмела бы пойти на такое? — спрашиваю я, голос звучит хрипло даже для моих собственных ушей.

Она пожимает плечами, притворяясь беззаботной, но во взгляде нет ни капли легкомысленности.

— Я уже сделала это однажды, — отвечает она.

Я протягиваю руку.

— Ты в деле, принцесса.

Ладонь скользит в мою, и я крепко сжимаю ее пальцы.

— Пусть победит сильнейший, — говорит она.

Возможно, я, скорее всего, проиграю.Но это будет ничтожная цена, думаю я, глядя на нее.

Потому что если я и знаю о Конни хоть что-то, так это то, что она никогда не делает того, чего не хочет.

Мы возвращаемся во двор, чтобы я мог помочь с барбекю. Конни, проходя мимо, тихо шепчет себе под нос:

— Ты герой, — и я улыбаюсь в ответ.

Остаток вечера проходит в привычной семейной какофонии — точно такой, какой всегда бывает в эти уикенды. За ужином Конни сидит рядом, но разговоры крутятся вокруг моих братьев, их партнеров и детей, которые носятся рядом, играя в салки в сгущающихся сумерках.

Позже вечер переходит в шарады.

— Все семейные встречи Томпсонов всегда проходят в таком духе? — шепчет Конни, когда мы возвращаемся в дом.

— Конечно, — отвечаю я. — Как еще выяснять, кто лучший?

Она закатывает глаза. Я вполне ожидаю, что Конни сядет в сторонке, но когда ее распределяют в одну из команд, та без колебаний идет к ним и принимает участие.

И играет.

Стоило помнить: ее не нужно недооценивать. Пусть она здесь чужая, оказавшаяся в самом центре львиного логова, но ее воспитали волки.

Я наблюдаю с дивана, пока она разыгрывает перед всем кланом названия фильмов. Держится уверенно. Даже не потеет.

Позже, когда игры заканчиваются и ночь уже полностью укрывает дом, я замечаю, что больше ее не вижу.

Допиваю второй стакан виски и болтаю с Джулией, двоюродной сестрой, но краем глаза все время ищу ее.

Куда ускользнула?

Джулия замечает мой взгляд.

— Твоя жена недавно поднялась наверх, — говорит она с теплой улыбкой. — Пожелала всем спокойной ночи.

Шалунья, думаю я.

Несомненно, она рассчитывает уснуть до того, как я поднимусь.

— Спасибо, — говорю я Джулии.

Она кивает, шире улыбаясь.

— Я, кстати, рада за тебя. Шокирована, удивлена и обеспокоена, конечно, но… ты выглядишь счастливым.

Счастливым. Проклятие.

Я киваю на прощание и направляюсь к лестнице. На такой комментарий не существует ответа. Даже для себя.

Я вполне ожидаю застать Конни в постели с выключенным светом, открывая дверь в спальню. Но вместо этого нахожу ее, устроившуюся в одном из кресел с бокалом вина в руке.

Конни поднимает взгляд, когда я закрываю за собой дверь. На ней пижамные шорты, подчеркивающие изгибы фигуры, и шелковая кофточка. Волосы, должно быть, только что уложены — водопадом мягких каштановых локонов ниспадают на плечи.

Черт, думаю я.

Она поднимает бутылку.

— Вина?

— Конечно. Что ты делаешь?

— Получаю моральную поддержку от лучшей подруги, — отвечает она, взмахнув телефоном, — и немного жидкой поддержки из бутылки. Стащила из винного шкафа внизу. Думаешь, твоя бабушка заметит?

— Нет, — отвечаю я, наполняя стакан. Правая нога ноет после одного из падений, и я только сейчас начинаю это ощущать. Сажусь на край кровати. — Ты отлично справляешься.

Она подтягивает ногу на кресле, демонстрируя обнаженное бедро.

Пытки не входили в условия сделки,думаю я.

— Спасибо. С твоей семьей ладить оказалось проще, чем я ожидала.

— Они ведут себя наилучшим образом.

— Игра в соккер – их поведение наилучшим образом?

— О да, — ухмыляюсь я.

Конни качает головой, но на губах играет улыбка.

— Моя семья никогда бы не сделала ничего подобного.

— Разве?

— Да, — говорит она, опуская взгляд на свой бокал. — Спасибо, что поддержал их. И за ставку.

— Ты еще не выиграла, — напоминаю я.

Она мягко смеется.

— Полагаю, что нет. Но, в любом случае… все идет лучше, чем я ожидала.

— Брак?

— Да, — она делает большой глоток вина и встает с кресла.

Я наблюдаю, как девушка принимается взбивать подушки на своей стороне кровати, включая одну декоративную, которую с легкостью перебрасывает на другой конец комнаты.

— Чего ты ожидала? — спрашиваю я.

Она снимает серьги и кольца, аккуратно выкладывая их на тумбочку.

— Мы еще не убили друг друга.

— Нет, — соглашаюсь я. — Еще нет.

— Меня не отлучили от семьи, — добавляет Конни.

— Хм, — допиваю вино. — Ты думала, что это возможно?

— Вполне реальный риск, — отвечает она, глядя на меня через всю длину кровати.

Взгляд цепок, смел и полон дерзости. Я делаю еще один глоток вина. Оно кажется куда крепче обычного.

— Знаешь, я выиграю пари.

— Если да, — говорю я, — я сдержу свое обещание.

— Что, ты думаешь, я не сдержу обещание, если проиграю?

— Я думаю, ты слишком долго отрицала, что между нами есть химия, — говорю я. — Не уверен, что так просто сможешь это преодолеть.

Ее руки, только что поправлявшие подушку, замирают на полпути. Но спустя секунду Конни смеется.

— Пытаешься меня разозлить. Ты часто так делаешь.

— Это рефлекс.

— Я знаю, — говорит она и направляется в ванную.

Бедра мягко покачиваются, как будто она прекрасно осознает, что я слежу за каждым движением, зачарованный телом, к которому слишком долго стремился.

Я слышу, как она чистит зубы.

Расслабленно расстегиваю рубашку и скидываю туфли. Если Конни собирается спать вэтом, значит, ей будет вполне комфортно со мной в одних трусах-боксерах.

Я полностью готов проиграть пари, думаю я, откидывая покрывало на огромной кровати.

Оно того стоит. Я всегда был готов идти на диковинные риски. Иногда это единственный путь к настоящему прогрессу.

И абсолютно уверен: она хочет меня куда сильнее, чем готова признать.

22. Конни

Я просыпаюсь от приятного, мягкого ощущения солнечного тепла. Прошло уже много времени с тех пор, как позволяла себе спать с открытыми жалюзи. Комнату заливает свет, и мне тепло. Что довольно приятно.

Я прижимаюсь к источнику тепла, крепче сжимая твердую подушку. Она хорошо пахнет — чистый, теплый, сдержанно-мускусный аромат.

Что-то движется над рукой, и я выдыхаю с ленивым, удовлетворенным вздохом. Может быть, удастся снова уснуть.

Рука.

Вот что только что скользнуло по моей коже.

Глаза распахиваются, и с почти болезненной ясностью приходит осознание того, где и с кем я нахожусь.

Я лежу, положив голову на грудь Габриэля, обняв его за талию.

Вчера он лег спать в одних лишь трусах-боксерах, и я изо всех сил старалась не смотреть на полураздетого мужчину. Слишком много открытой кожи. Сильные ноги, мускулистая спина — стоило только взглянуть, и я тут же отворачивалась, даже если это причиняло почти физическую боль.

Но сейчас, когда ябуквальнолежу на его груди, избежать подглялываний невозможно.

Рука, обвив его талию, покоится на упругом животе. Я чувствую легкое, едва уловимое прикосновение, словно намек, щекочущий кожу. Боже, я, должно быть, близко к краю его нижнего белья.

Габриэль проснулся?

Я сосредотачиваюсь на одном: оставаться очень, очень неподвижной. Если удастся откатиться до того, как он откроет глаза, мужчина не узнает, что я проиграла пари. Не придется доводить сделку до конца, а приз, честно говоря, слишком дорог. Главное — выйти из брака с наименьшими побочными потерями.

Под щекой звучит его сердце: ровный, сильный ритм. Я никогда не была так близко к нему. Тот вечер в университете был другим — разорванная одежда, горячее дыхание, вспышки безумия. Тогда все было иначе. Нетак. Без медленного, затягивающего слияния тел.

Боже, как же он хорошо пахнет. Как же ощущается.

И если сейчас шевельнусь, если попытаюсь отвернуться, Габриэль вполне может проснуться.

Но хочу ли я уходить?

Мысль о том, что придется заплатить цену, кажется мучительно близкой и… восхитительной. Лежать вот так — на нем, рядом. Мы могли бы снова заняться сексом. Так же, как тогда, на юридическом факультете. Возможно, после этого он захочет меня еще сильнее. А это уже само по себе — сила.

Наконец-то смогу потушить огонь, который слишком долго горел вокруг Габриэля Томпсона.

Я смотрю на него. Острый, выразительный разрез челюсти. Проснись.Проснись, и мы займемся сексом, чтобы я не призналась, как сильно этого тоже хочется.

Я издаю долгий, намеренно драматичный вздох.

И именно в этот момент слышу его смех — такой знакомый, даже если голос все еще хриплый ото сна.

— Наконец-то решила проснуться, принцесса?

Выстрел.

— Да.

Он смотрит вниз, и наши взгляды встречаются. Его волосы спутаны, густые, темные пряди вьются в разные стороны на подушке. Я слишком хорошо знаю, каково это — зарываться пальцами в его волосы, проводить ногтями по коже головы и чувствовать, как он дрожит от удовольствия.

— Похоже, ты на моей стороне, — произносит он.

С этим не поспоришь. Габриэль лежит на спине, а я устроилась на нем, словно тот — моя личная подушка. Не помню, чтобы двигалась ночью… но, очевидно, так и было.

— Упс, — шепчу я.

Мы не отводим взглядов. Молчание тягучее, опьяняющее. Каждая точка соприкосновения тел будто пульсирует.

Мужчина медленно наклоняется и проводит пальцами по моей щеке. Момент кажется хрупким — стоит миру издать хоть один лишний звук, и тот разобьется вдребезги.

— Тебе грустно, Конни? — шепчет он.

Дрожь проходит по рукам, разбегаясь по коже миллионами мурашек.

— Потрясена, — отвечаю я.

Он улыбается. Едва заметный изгиб губ, как будто чувствует: я испытываю совсем не то, о чем говорю.

— Интересно, — произносит он.

Моя рука все еще покоится на его теплой груди, но пальцы предательски раздвигаются, словно стремясь коснуться еще большей части горячей, гладкой кожи. В его глазах блестит ленивая насмешка — взгляд большого, опасного кота, изучающего добычу. Габриэль, только что проснувшийся, воплощает собой смертельное искушение.

Впрочем, я тоже.

— Когда планируешь обналичить деньги? — спрашиваю я, медленно поворачивая пальцы внутрь, пока ногти мягко, почти ласково, не впиваются в его кожу. — Чтобы я могла подготовиться.

Его взгляд скользит к моим раскинувшимся вокруг волосам. Должно быть, сейчас они представляют собой сплошной запутанный беспорядок.

— Желаешь, чтобы я заявил права на приз?

— Стремлюсь поскорее оставить это позади, — отвечаю я.

Но голос предательски дрожит, и, конечно, он это замечает.

Одним движением Габриэль переворачивает нас.

Мгновение назад я лежала на его груди, а в следующую секунду оказываюсь на спине, прижатая к матрасу, а он — надо мной. Его локоть упирается в постель, поддерживая вес, но под одеялом я все еще чувствую тепло его ноги, прижатой к моей.

Темные волосы падают на лоб.

— Покончить с этим? — уточняет он.

— Именно, Констанция, — говорю я, приподнимая бровь. — Может быть, тогда мы наконец сможем вернуться к актерскому мастерству.

— Ах. Трахнуться один раз, просто чтобы выбросить из головы.

— Из твоей головы, — уточняю я.

Под одеялом я двигаю ногу, устраиваясь удобнее… и вот оно. Тяжесть прижимается к бедру, горячая, ощутимая даже сквозь ткань боксеров. Все внутри сжимается от знакомого, пугающего и манящего ощущения.

В прошлых отношениях я никогда не любила утренний секс. Но сейчас… сейчас более чем готова сделать исключение.

— Кажется, тебе это нужно, — произношу я, чуть сильнее прижимая бедро к его напряженной выпуклости.

Глаза Габриэля сужаются, блеск в них становится темнее, гуще.

— Представляешься моему члену, принцесса?

— Мы уже встречались, — бросаю я.

Плохая, катастрофически плохая идея. Во всех смыслах. Ничего хорошего из этого не выйдет. Секс только усложнит ситуацию, которая и так балансирует на грани хаоса.

Но рука будто живет своей жизнью, замирая от желания протянуться и обхватить член, просто чтобы увидеть лицо Габриэля в этот момент. Просто чтобы почувствовать.

Я выгибаю спину, прижимая грудь к его телу, через тонкую ткань камзола. Его взгляд скользит вниз, останавливаясь на линии прикосновения, а затем снова возвращается ко мне.

Габриэль протягивает свободную руку и обхватывает мою шею: большим пальцем с одной стороны, остальными — с другой. Хватка твердая, но не жестокая. Просто чтобы я почувствовала.

— Осторожно, Конни, — шепчет он, — иначе я подумаю, что ты нарочно проиграла пари.

— Может быть, мне просто нравится иметь над тобой власть, — парирую я.

Он приподнимает бровь, и пальцы на горле чуть сильнее сжимаются.

— Может быть, — медленно соглашается он. — Тогда я отплачу той же монетой. Не скажу, когда планирую объявить тебя своим призом.

Раздражение закипает, смешиваясь с тем желанием, которое никуда не уходит. Возбужденный член все так же давит на бедро, горячий и настойчивый.

Он замечает это. Замечает раздражение, замечает желание.

В уголках глаз вспыхивает веселый огонек.

— Хочешь держать меня в напряжении, принцесса? — произносит он. — Я сделаю то же самое с тобой.

Габриэль отпускает мое горло, откидывает одеяло в сторону и поднимается с кровати. Я наблюдаю, как он встает, растягиваясь, демонстрируя силу тела. Загорелая кожа выделяет мускулы, широкие плечи и крепкую спину.

Боже, он выглядит чертовски хорошо. Мужчина в самом расцвете сил.

Габриэль замирает у изножья кровати, не отводя от меня взгляда. Глаза горят, и я вынуждена опустить взгляд, чтобы избежать пламени, чтобы сосредоточиться на четких, обрисованных тканью боксеров очертаниях. Член выглядит тяжелым, возбужденным, и ткань предательски натянута.

Он медленно наклоняется, дергает резинку и засовывает под нее руку. Сжимает себя.

— Верно, — глухо произносит он. — Хочешь знать, насколько сильно ты меня привлекаешь? Как сильно я хочу тебя?

Я не киваю. Не отвечаю. Даже не уверена, что смогу пошевелиться. Но он ждет. Ждет, пока я не произнесу это вслух. Пока не признаю.

— Да, — выдыхаю я почти неслышно.

Свободной рукой он стаскивает с себя одежду, обнажая твердый член, увенчанный темно-красной головкой. Габриэль проводит по нему ладонью, медленно, сдержанно, словно услаждая больше ради меня, чем ради себя. Рука плавно скользит, предплечье сгибается с каждым движением.

Сила хватки выглядит почти болезненной.

— Это та самая сила, которая тебе нужна, принцесса? Знать, что именнотыменя довела до такого состояния?

— Да, — снова шепчу я, слова едва слетают с губ.

Колени плотно прижаты друг к другу, и я поднимаюсь на локтях, чтобы лучше видеть. В ту ночь, много лет назад, было слишком темно. Тогда я не увидела ничего. Не увиделаэтого. Не видела его — высокого, сильного, слишком самоуверенного. Мужчину, который нуждался во мне.

Сейчас он снова медленно, лениво скользит рукой по члену.

Длинному. Толстому. Идеальному. Я знаю, как он будет ощущаться внутри, и это знание пульсирует сладким ожиданием.

— Правильно, — произносит он и позволяет взгляду неторопливо скользнуть по моему телу.

Кофточку и шорты вряд ли можно назвать вызывающими, но и они ничего не скрывают.

— Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем ты попросишь забрать приз, — насмешливо добавляет он.

Габриэль еще раз проводит рукой по члену: уверенно, почти жестко, а выражение лица замирает в напряжении, прежде чем он снова натягивает нижнее белье. Разворачивается и, словно это ничего не значит, направляется в ванную.

Но прежде чем дверь закрывается, я не выдерживаю.

— В эту игру могут играть двое! — выкрикиваю я вслед.

Он на секунду замирает, делает глубокий вдох, и мышцы на спине сжимаются от этого движения.

— Валяй, — бросает он через плечо.

Дверь захлопывается, и через несколько секунд в ванной включается вода. Почти уверена — ледяная.

Я откидываюсь на спинку кровати и смотрю в потолок, не скрывая усмешки. Сейчас мне бы очень пригодилась одна из игрушек.

Подозреваю, он ближе к воспламенению, чем я. Хотя, пожалуй, разница ничтожна.

И это то преимущество, которое я не собираюсь упускать.

Взгляд скользит к чемодану и брошенному на кресло бикини, которое прихватила с собой на выходные. Возможно, стоит попросить Габриэля покатать меня на лодке.

Прежде чем покатаюсь на нем.

23. Конни

Через несколько часов я наконец-то прихожу в себя.Хотя бы немного.Габриэль исчез сразу после душа, оставив за собой только тепло и тишину, а я занялась тем, чтобы привести себя в порядок. Поправила волосы, нанесла легкий макияж, ответила на рабочие письма, отправила сообщение Алеку.

Я: Могу я прийти на ужин с тобой и детьми на следующей неделе? Очень бы хотела когда-нибудь сводить Харпер в зоопарк или парк.

Видя, как живут Томпсоны, наблюдая их дисфункциональные отношения и семейные перекрестки, вдруг осознала: я хочу большего для следующего поколения своей семьи. Я слишком долго оставалась где-то на обочине, дальней тетей, потому что Алек был дальним братом. Одно порождает другое. Но это вовсе не обязательно.

Возможно, те вечера с шарадами у Коннованов всегда были чем-то вроде красивой, но хрупкой иллюзии. А вот ужины, не связанные с корпоративными переговорами, — нет. Они были реальностью, к которой стоило бы вернуться.

Я роюсь в чемодане, отыскивая бикини, которое точно клала в сумку. Я упаковывала два обычных — на случай, если появится возможность искупаться или посидеть у воды. Габриэль так и не удосужился рассказать, как обычно проходят «семейные выходные» Томпсонов в Оук-Хилл, так что собрала вещи на все возможные случаи.

И захватила третье бикини.

Темно-синее, с белой окантовкой. Минимум ткани. Два крошечных треугольника сверху и такой же скромный низ с завязками на бедрах. Оно выставляет напоказ слишком много, поэтому редко его ношу. Даже если, надев, чувствую себя чертовски привлекательной.

Я надеваю поверх кофточку и юбку и спускаюсь вниз.

И вот уже спустя час стою у озера.

Габриэль рядом, сосредоточенно развязывает веревку, удерживающую небольшую лодку на причале. Она слегка покачивается на тихой глади озера, мирно и безмятежно. С виду — обычная лодка. Хотя, если честно, я вряд ли бы отличила хорошую от плохой. Друзья Габриэля утверждали, что он часто плавает.

Мужчина предложил выйти на воду за завтраком на веранде. Вернее, не предложил.Просто объявил.

Не знаю, кто удивился больше — он или семья, когда я встала из-за стола.

— Я хочу пойти.

И вот мы здесь.

Он протягивает руку. Молчит. Молчит с самого утра, с той самой минуты, как вышел из комнаты.

Я задерживаю взгляд на руке слишком долго. Слишком хорошо помню, где она была и что держала всего несколько часов назад.

Он помогает сесть в лодку. Та опасно качается, но, стоит мне устроиться, движения стихают.

Солнце сегодня светит ярко, лучи разбегаются по водной глади, делая ее ослепительно красивой. Я надеваю солнцезащитные очки и оглядываю пейзаж. Это и правда красивое место.

Хотя слишком далеко от мира, в котором мы оба привыкли существовать.

Контраст с Манхэттеном кажется почти физически ощутимым, особенно когда Габриэль усаживается напротив. Я никогда прежде не видела его на природе. В аудиториях, на университетских вечеринках, на корпоративных мероприятиях в Нью-Йорке — да. Здесь же, на озере, под открытым небом, в лодке — никогда.

Для нас это неизведанная территория.

Он берется за весла, начинает грести, ровно и мощно, уводя нас все дальше от берега. Дом виднеется сквозь деревья, но людей на лужайке или на крыльце уже не разглядеть.

— Насчет семейной встречи, — говорю я, разрывая молчание. — Вчера я насчитала тридцать восемь человек.

Габриэль кивает.

— Это не считая тех, кто мигрировал на Запад.

— Безумие.

— А у вас? Ни одного семейного торжества Коннованов, где я должен был бы присутствовать?

Я усмехаюсь. Сухо.

— Ты был там. В «Солте».

Он продолжает грести, сильные руки уверенно ведут нас дальше по воде.

— И все?

— Ага. Наши семейные встречи обычно проходят… на похоронах.

Это должна была быть шутка. Глухая, саркастичная.

Но Габриэль не улыбается.

— Похоронах?

Я не планировала заходить так далеко. Сегодня план был другим — бикини под одеждой напоминает о нем с каждым движением. Я собиралась соблазнить его, а не откровенничать.

Но слова все равно слетают с губ.

— Моя мама была первой, — говорю я. — Честно говоря, я даже не помню ее похорон.

— Сколько тебе было лет?

— Два. После этого – одна бабушка, потом оба дедушки. Жена Алека умерла несколько лет назад, а в прошлом году мы простились с моей второй бабушкой.

— Мне очень жаль, — тихо говорит Габриэль.

В голосе нет ни капли насмешки.

Я придаю тону легкость, натянутую, почти фальшивую.

— У нас просто нет близких родственников, — пожимаю плечами. — Но, знаешь, когда я смотрю на тебя и твою семью… возможно, это и к лучшему.

Его губы кривятся в той странной полуулыбке, которую трудно прочитать.

— Может быть.

Я откидываюсь назад, опираясь руками о скамью. Здесь спокойно, слишком спокойно. Это место кажется другим миром, слишком резким контрастом после напряженной атмосферы того дома.

Взгляд снова цепляется за его руки: сильные, уверенные, ладони крепко охватывают обветренные весла. Пальцы слегка сжаты, почти касаясь друг друга, скользят по шероховатой поверхности дерева.

Приходится заставить себя отвести взгляд.

— Твоя мама все еще приезжает в Оук-Хилл на выходные? — спрашиваю я.

Насколько мне известно, его родители развелись довольно давно.

Он делает еще один уверенный гребок.

— Нет. Она вернулась на Западное побережье сразу после развода. С тех пор в Нью-Йорке бывает редко.

Я гадаю, беспокоит ли его это. Каковы их отношения. Какие силы сформировали человека, который несколько часов назад делал со мнойто, о чем не забыть… а теперь спокойно гребет по озеру, будто ничего и не было.

Знаю, он не так спокоен, как кажется. Напряжение между нами говорит об этом яснее любых слов. Несколько дней назад его не было. По крайней мере, не в таком виде.

— Почему ты спрашиваешь? — Габриэль смотрит на меня. — Нужно больше информации для выдуманной предыстории?

Я вытягиваю ноги, позволяя им соскользнуть вперед, между его разведенными коленями. Юбка поднимается выше, чем следует. Его взгляд мгновенно улавливает движение.

— Знание – сила, — спокойно отвечаю я.

— Хорошо, — голос звучит чуть ниже, когда он натягивает весла, подхватывая новый ритм. — И я знаю, что ты любишь власть.

— Собираешься делать вид, что сам не любишь?

Он усмехается. Здесь, на середине озера, усмешка кажется немного неуместной, какой-то сдвинутой, небрежной.

— Нет, принцесса, не собираюсь. Так что же ты хочешь знать? Достаточно ли меня ругали в детстве? Терзаюсь ли я тем, что единственный ребенок?

— А ты терзаешься?

— Нет. У меня слишком много двоюродных братьев, чтобы чувствовать себя одиноким.

— Тебя достаточно ругали в детстве?

— Понятия не имею, — говорит он. — Я тогда был ребенком.

Это заставляет закатить глаза.

— А что насчет отца?

Он резко усиливает греблю.

— Что насчет него?

— Ваши отношения, кажется… ну. Не очень подходят под описание «близкие».

— Хочешь сказать, вы с отцом заплетаете друг другу косички? — ухмыляется он. — Потому что я встретил мистера Коннована. Это чушь собачья.

— Конечно, нет, — говорю я и нахмуриваюсь.

Есть что-то еще. Что-то, не дающее покоя. Габриэль кажется идеальным сыном для бизнес-магната и социального работника. Слишком идеальным. Но тот короткий, сдержанный комментарий его отца…

— Ты знаешь, какими бывают семьи, — говорит он.

Он не произнес слово «наши», но я улавливаю его между строк. В этом мы, пожалуй, слишком похожи.

— Знаю, — тихо соглашаюсь я, откидываясь назад и оглядываясь по сторонам.

— Ты приводил сюда друзей? — спрашиваю я, возвращаясь к более легкой теме. — На вечере покера кто-то упоминал эту лодку.

— Когда был моложе – да.

— А сейчас уже нет?

— Нет, — говорит он. — Нет времени, если честно.

— Тогда как ты сюда попал? — я слегка подтягиваю край майки, лениво играя с ним пальцами.

Адреналин прокатывается волнами, щекочет нервы.

— Обычно здесь очень спокойно, — сухо отвечает он. — Мне это нравится. И с этим местом связано много хороших воспоминаний.

— С тех пор, как ты был ребенком?

— Да.

Я медленно просовываю руку под край футболки, ощущая под ладонью тепло кожи.

— Ты когда-нибудь приводил сюда девушек?

Габриэль хмурится, между бровями появляется тонкая складка.

— Сюда? В Оук-Хилл?

— Ага, — отвечаю я и, не торопясь, стягиваю кофту через голову.

Бросаю ее рядом, оставляя на себе только юбку и откровенный верх бикини.

Габриэль замирает, весла в руках останавливаются.

— Что ты делаешь?

— Мне нужно больше солнца, — отвечаю я и откидываюсь на локтях, подставляя лицо безоблачному небу и закрывая глаза.

Грудь приподнимается с каждым вдохом, и я едва удерживаюсь, чтобы не улыбнуться.

Игра с ним опасна. Но и чертовски захватывающа. Я не помню, когда в последний раз чувствовала себя настолько живой вне работы.

— Ну? — лениво спрашиваю я, не открывая глаз.

— Ну и что? Надень кофту, Конни.

— Почему? — приоткрываю один глаз и ловлю его взгляд. — Ты не справляешься с открытой кожей?

— Это твоя кожа не справится. Ты сгоришь, — роняет он, резко снова вонзая весла в воду. — У тебя слишком бледная кожа.

— Я пользуюсь солнцезащитным кремом, не волнуйся. И вообще, я спрашивала, приводил ли ты сюда девушек.

Он замирает, голос становится чуть хриплым, почти неуверенным.

— Господи, ты… ревнуешь, Конни?

— Нет, — тихо отвечаю я.

Тишина на секунду повисает в воздухе, а потом его голос становится самодовольным, с характерной ленивой насмешкой.

— О, но ты ревнуешь. Каково это?

— Мне просто любопытно, — говорю я, касаясь пальцами молнии на юбке. — Вот и все.

— Хочешь знать, единственная ли ты, кого я когда-либо приводил сюда. Надеешься, что ответ положительный? — голос становится ниже, к концу почти срывается на шепот.

Я медленно стягиваю юбку, бросая ее поверх кофты. Сердце громко стучит в груди, но лицо остается безмятежным. Годы работы научили меня одному простому правилу: уверенность — ключ к победе. Даже если она фальшивая.

— Какого черта, — его голос срывается на глухой рычащий тон, — ты творишь?

— Я же сказала. Просто наслаждаюсь солнцем.

— А если кто-то еще выйдет на озеро?

— Тогда они увидят, как я загораю. В бикини. На лодке.

— Это не бикини. Оно почти ничего не скрывает.

Я открываю глаза и поворачиваю голову к мужчине. Лодка медленно покачивается посреди гладкой водной глади.

— В этом-то и смысл бикини.

Габриэль усмехается, и от этого звука по рукам пробегает рой мурашек.

— Так вот зачем ты хотела поехать со мной на лодке.

— Разве?

Рука тянется к моему колену и мягко ложится на него, теплая и чуть шершавая от воды и работы с веслами.

Я не смотрю вниз. Не хочу знать, как много сейчас видно. Никогда прежде не чувствовала себя настолько обнаженной, даже в таком, казалось бы, простом бикини.

— Неприятное чувство – ревность, — говорит он тихо. — Правда?

Сердце начинает биться быстрее, и в ту же секунду большой палец медленно скользит вверх, останавливаясь в паре сантиметров от сгиба колена.

— Нет, — шепчу я.

— Нет, — тихо соглашается он. — Но действительно, черт возьми, так.

Рука медленно отталкивает мое колено в сторону, всего на несколько сантиметров, но этого достаточно, чтобы я почувствовала, как тело напрягается, а дыхание застревает в горле. Внезапный всплеск нервного возбуждения прокатывается волной, сжигая мысли подчистую.

— Почему ты вышла за меня? — спрашивает он.

Его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но за тишиной скрывается что-то куда более опасное. Вопрос повисает между нами, окруженный только шорохом легкого ветерка и далеким птичьим пением.

— Потому что мы были пьяны, — отвечаю я.

Он издает тихий, низкий звук, что-то среднее между смешком и рычанием. Рука скользит выше, к внешней стороне бедра, движения медленные, намеренные.

— Недостаточно пьяны, принцесса.

Я смотрю в безоблачное небо, но ни одна мысль не задерживается в голове. Все, на что хватает сил — это чувствовать. Его прикосновения, близость. Габриэль всегда повышает ставки. Я тоже. И рано или поздно мы оказываемся там, куда ни один из нас изначально не собирался попадать.

Как перед алтарем.

Я тянусь за шею, нащупывая завязку бикини.

— Мне не нравятся линии загара, — произношу я, стараясь звучать непринужденно.

Его рука внезапно сжимает ногу. Резко, властно. Сердце обрывается в груди. Взгляд обжигает, и в нем столько собственнической ярости, что едва удается не вздрогнуть.

— Не надо, — глухо говорит он. — Хочешь играть, поддразнивать меня, чтобы в конечном итоге заявил права на приз? Отлично.

Из легких предательски вырывается короткий, рваный выдох. Черт.

— Жди меня меня в спальне к 15:00. К тому времени дом будет пуст.

Мне слишком жарко. Даже легкий ветерок не спасает от жара, отхватывающего каждую клетку тела.

— Хорошо, — отвечаю я почти шепотом.

Габриэль тянется к веслам и, вложив в греблю куда больше силы, чем раньше, начинает разворачивать лодку в сторону дальнего причала.

— И оденься наконец, — бросает он.

— Не можешь справиться?

— Нет, — резко, почти зло отвечает мужчина, — правда, черт возьми, не могу.

24. Габриэль

Конни исчезает сразу, как мы возвращаемся на причал. Она неспешно идет по лужайке к дому, и я наблюдаю, как каштановые волосы мягко раскачиваются при каждом шаге, плавно ниспадая на спину.

Я дергаю вырез футболки. Жарко, как в аду. Кажется, каждый наш разговор всегда приводит к одному и тому же — к противостоянию. Это выматывает.

И заводит.

Видеть ее такой… Черт, я и представить не мог, что однажды увижу нечто подобное. Конни раздевалась передо мной, растянувшись в весельной лодке, в крохотном, темно-синем бикини. Под безжалостным солнцем я видел каждую линию ее тела, каждый сантиметр кожи, светлой, как растопленный крем.

Ну, некаждыйсантиметр.

Я остаюсь на причале дольше необходимого, просто чтобы заглушить бушующий внутри огонь. Желать Конни издалека — одно. Жаждать, когда она рядом, — это совсем другой зверь, чьи когти пронзают основание позвоночника и плотно обвивают член. Проснуться рядом с ней, видеть на моей кровати — это была самая сладкая победа. Ровное дыхание, гладкое, расслабленное лицо. Ни злости. Ни недоверия.

Я возвращаюсь в дом, где вынуждают поддерживать вежливую беседу с двоюродными братьями и их детьми. Какими бы милыми они ни были, и хотя я обычно радуюсь передышке от нью-йоркского стресса, сосредоточиться на разговоре не выходит. Тот кажется пустым и бессмысленным.

Я пытаюсь ускользаю через крыльцо, когда позади раздается голос.

— Габриэль, — слышу я.

Поворачиваюсь. Бабушка Эдит сидит в привычном кресле и внимательно меня разглядывает.

— Я говорила с твоей новой женой. С девушкой Коннован.

Да, хочется ответить.И да, она моя единственная жена.

— Я заметил. Что ты о ней думаешь?

Ее губы складываются в прямую линию.

— Она слишком умна для тех планов, которые, как считают отец и тетя, ты якобы задумал.

Плечи напрягаются. Я не был автором этой идеи, но и не стал ее оспаривать. Большинство в семье, вероятно, уверены, что я играю в долгую. Что наш брак — это не брак по любви, а тщательно продуманная комбинация.

Но пока никто не знает правды. Это главное. Всем было бы куда проще, если бы нас с Конни не представляли пьяной парочкой из часовни в Вегасе.

— Это так, — отвечаю я.

Бабушка кивает и переводит взгляд на лужайку, где возятся новые поколения Томпсонов.

— Просто будь уверен в том, что делаешь, — произносит она с легким предупреждением.

— Я знаю.

Но когда иду через дом к лестнице, ведущей в спальню, внутри все натягивается. Я чувствую это: ложь затаилась и скоро вскроется. И когда поднимаюсь по лестнице, тело замирает, сжавшись, как сжатая пружина. Пусть.Пусть вскрывается.Оно того стоит.

Я останавливаюсь у двери гостевой спальни, которую делю с Конни, и краем глаза отмечаю время. Пришел на две минуты раньше, но ждать — не вариант. Не думаю, что смог бы, даже если бы захотел.

Я поворачиваю ручку и открываю дверь.

Конни ждет на кровати.

Она лежит на спине, приподнявшись на локти. Одна нога согнута, другая вытянута и чуть заострена в носке. Длинные, блестящие каштановые волосы свободно спадают по плечам. Похоже, девушка что-то сделала с губами — не знаю что именно, но сейчас они цвета спелой вишни.

И на ней то же самое бикини, что было в лодке.

Я застываю, прикованный этим зрелищем. Упиваюсь каждым фрагментом, зная: эта картина останется со мной до самой смерти. Мягкие изгибы, округлые бедра, и то, как ее грудь прижимается к треугольникам верха бикини.

Как она смотрит на меня. Как я смотрю на нее.

На лице Конни застыло нечитаемое выражение, и кажется — она нервничает. Рядом со мной Конни никогда не утруждала себя тем, чтобы скрывать злость или раздражение. Лишь другие чувства… те, о которых не хочет, чтобы я догадался. Те, что прячет глубоко внутри.

Я закрываю за собой дверь и поворачиваю замок. Громкий щелчок звучит так, будто в нем скрыт особый смысл.

— Точно вовремя, — говорит она.

Я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Конни подходит к окну и задергивает льняные шторы, отгораживая задний двор от посторонних взглядов, но сквозь тонкую ткань все равно пробивается свет. Мягкие тени играют на ее коже, обрисовывая каждый изгиб.

Я медленно закатываю рукава.

— Посмотри на себя, — произношу я. — Устроилась и ждешь.

Ее грудь поднимается от глубокого, медленного вдоха.

— Ты сказал, что хочешь получить приз.

— Правда? — шаги приближают меня к изножью кровати, пока колени не касаются одеяла. — Напомни, какой меня ждет приз?

Зелеными глазами она ловит мой взгляд.

— Я, — выдыхает она.

— Именно так, — пальцами я скольжу по ее гладкой икре, поднимаясь выше, вдоль изгиба колена. — Признайся, что помнишь о той ночи.

Ее колени медленно смыкаются, а на губах появляется легкая тень недовольства.

— Давай, принцесса, — говорю я мягко, но с нажимом. — Признайся.

Конни приподнимается на локтях, и, черт возьми, взгляд невольно падает на то, как ее грудь напрягается под крошечным верхом бикини. Похоже, именно этого она и добивалась, выбрав такую позу. Желание стянуть ненужный кусок ткани и увидеть все самому, взвесить ее груди в ладонях, коснуться губами, сжигает изнутри.

— Почти не помню, — отвечает Конни.

В ее голосе звучит легкое высокомерие, которое только сильнее разогревает.

Так всегда бывает, когда мы играем в эту игру.

— Правда? — руками я обхватываю ее бедра, скользя по гладкой коже.

Она чертовски нежная, почти шелковистая.

Я раздвигаю Конни бедра, но не позволяю себе заострить взгляд на крошечном треугольнике ткани между ними. Нет, вместо этого опускаюсь на колени и кладу ладонь ей на голову, притягивая ближе. Слежу за тем, как эмоции вспыхивают и борются в ее глазах. Румянец уже разлился по шее и груди, поднимаясь к щекам, а дыхание стало прерывистым.

— Признайся, что помнишь.

Ее губы приоткрыты, дыхание сбито.

— Это не было частью пари.

Я прикасаюсь губами к ее ключице.

— Признайся.

Из ее груди вырывается новый вздох — мягкий, наполненный чем-то другим. Грудь приподнимается навстречу, и когда я чувствую это прикосновение, ю разум на мгновение замирает.

— Было поздно. Темно, — бормочет она, будто против своей воли. — Мы выпили.

— Верно, — я целую ее в шею, ловя едва уловимый аромат свежести, как будто она только что вышла из душа.

Мое тело уже на грани.

— Что случилось дальше?

— Мы остались одни в коридоре, — шепчет она. — Мы спорили о… о…

Я беру ее руки и поднимаю, укладывая над головой. Глаза Конни широко раскрыты, взгляд обжигающий. В нем искрит раздражение, но где-то в глубине — желание. Режет, словно лезвие.

— Законе о собственности, — подсказываю я, поднося губы к ее лицу, так близко, что чувствую дыхание. — Дело Макмиллиана.

Она слегка кивает. Сейчас, на этом расстоянии, кожа кажется особенно гладкой, и я чувствую каждый сантиметр ее тела, прижатого к моему.

— А потом? Что было потом, принцесса?

Ее бедра едва заметно приподнимаются, повторяя движение моего тела.

— Габриэль, — шепчет она.

— Не хочешь об этом думать? — мои губы почти касаются ее. — О моменте, когда хотела меня. Без сожалений. Без вины.

— Да пошел ты, — шепчет она, а затем тянется ко мне и целует.

Губы мягко и уверенно прижимаются к моим, и я чувствую, как самообладание трещит по швам.

Конни чертовски хороша на вкус.

Ее рот — теплый, настойчивый, с легким привкусом гнева, будто ненавидит меня за это. Или, может быть, за то, что на самом деле… вовсе не ненавидит.

Но она должна признаться,думаю я даже тогда, когда пальцы сжимают ее обнаженную талию. Несмотря на то что вся кровь стремительно отливает вниз, а ее тихий стон растворяется во рту, внутри разгорается неукротимая потребность проникнуть в Конни.

Я осыпаю поцелуями ее тело. В ушах стучит кровь, глуша все остальное.

Я останавливаюсь у края трусиков.

Если есть что-то, чего не позволю Конни сделать, так это использовать сегодняшний день как оправдание. Как повод убедить себя, что мы больше никогда не сможем повторить это. Представить все как простую ставку, как проигранную игру, за которую полностью расплатились. Как безличное «доказательство А» в длинной череде аргументов, почему этого не должно быть. Почему между нами ничего не должно остаться.

Я просовываю руки под ее бедра и резким движением укладываю на кровать. Конни отползает назад, головой опускаясь на подушку. Я провожу пальцами по узкому треугольнику ткани между ее ног, едва прикасаясь, медленно поглаживая.

— Это мой приз, принцесса. Не так ли?

Ее глаза сверкают.

— Да.

По обе стороны бедер завязки, держащие плавки бикини. Очень удобно. Я медленно развязываю одну, затем другую, словно осторожно разворачиваю подарок.

— Габриэль, — произносит она.

В голосе сквозит раздражение и что-то еще, что трудно сразу разобрать. Может быть, разочарование. Как будто делаю все совсем не так, как ей бы хотелось.

И это заставляет ухмыльнуться.

— Что? — спрашиваю я, замерев с руками на поясе ее трусиков.

Конни тяжело вздыхает и чуть извивается, скользя по моим ладоням.

— Неважно.

Правильно. Потому что девушка не может признать то, чего действительно хочет.

Я стягиваю тонкий треугольник ткани, обнажая ее.

Все внутри сжимается при этом зрелище.

— Черт, — выдыхаю я.

Киска розовая, красивая,влажная— и это именно те доказательства, которых я жаждал. Она возбуждена. Для меня.

Я отбрасываю ткань в сторону и раздвигаю ее колени, раскрывая перед собой.

— Ты чертовски хорошенькая, — шепчу я.

Взгляд прикован ко мне, как будто Конни не в силах отвести глаз. Как будто до конца не верит, что это действительно происходит. Щеки залиты ярким румянцем.

— Дотронься до меня.

Ее голос — едва слышный шепот, но в нем столько требовательности, что я не могу не усмехнуться.

— С радостью.

Пальцы скользят по ее мягкости один раз, затем еще, медленно, чувствуя, как под кожей отзывается каждое прикосновение. Я нахожу ее напряженный, возбужденный бугорок и нежно обвожу большим пальцем.

Ее плечи опускаются обратно на кровать.

— Боже…

Я повторяю это движение снова и снова, наслаждаясь ее все более прерывистым дыханием, слушая, как оно становится громче с каждой секундой. Я опускаю голову, пробуя ее на вкус, и, черт возьми, это именно то, о чем я мечтал.

Наверное, даже хорошо, что в университете мы так и не дошли до этого. Иначе я бы годами жил в голодной ломке по ней.

Конни откликается на каждое прикосновение, ее бедра двигаются в такт рукам, а нежная кожа покрывается вспыхивающим румянцем.

Мог бы заниматься этим весь день.

Я скольжу внутрь нее пальцем, не прекращая ласк языком. Ее бедра сжимают голову, обвивая теплом и мягкостью.

— Да, — выдыхает она, — пожалуйста…

С этой точки зрения она кажется идеальным пиршеством, сдержанным и одновременно на грани воспламенения. Соски прижимаются к тонкой ткани верха бикини, туго натянутой поверх напряженной груди.

В штанах член болезненно тверд.

— Только взгляни на себя, — шепчу я, медленно двигая пальцем внутри нее. Клитор набух, словно умоляя о новых ласках, маня вкусить еще раз. — Ты такая мокрая.

Я добавляю второй палец, и дыхание Конни срывается на тихий стон, почти хныканье. Бедра жадно прижимаются к моей руке.

— Кончай, принцесса.

Дыхание сбивается, рвется на части, и когда мои губы снова накрывают ее, Конни встречает это стоном — глухим, захлебывающимся, таким искренним, что все внутри сжимается.

Я продолжаю ласки, не останавливаюсь, даже когда ее спина выгибается дугой, даже когда ноги крепко обвивают меня, притягивая еще ближе.

Конни кончает. И черт возьми, это самое красивое, что я когда-либо видел. Ее тело сжимает пальцы так жадно, что член в брюках ноет от зависти. Я не отпускаю ее, целую, ловлю губы, даже когда ее тело дрожит в оргазме.

И только когда Конни слабеет и тяжело опускается обратно на кровать, я поднимаю голову.

Улыбка расползается по лицу — самодовольная, победная. Я мягко похлопываю ее по внутренней стороне бедра.

— Вот она, моя хорошая жена.

Ее лицо выглядит так спокойно и нежно, кожа чистая, румянец медленно растекается по щекам, делая ее еще красивее.Именно этот момент я и запомню.Конни — покрасневшую, трепещущую, с моим именем на губах.

— Габриэль, — шепчет она.

Конни шевелится, скользит взглядом вниз — к явной выпуклости между моими ногами.

— Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — спрашиваю я, снова поглаживая ее между ног, медленно, нежно, словно напоминая: я все еще здесь.

Бедра чуть приподнимаются навстречу моим пальцам, а взгляд говорит больше любых слов. Горящий, настойчивый, почти вызывающий. Это и есть Конни, без прикрас.

Я провожу по ней последний раз, прежде чем оторваться от кровати и выпрямиться. Намеренно не спеша, вытираю рот тыльной стороной ладони и, закатывая рукава, будто только что закончил тяжелую смену.

— Габриэль, — зовет она, голос звенит от разочарования и ожидания. — Что ты делаешь?

— Я забрал свой приз.

Она выдыхает, чуть прищурившись.

— Это была не ставка.

— Ты должна быть рада, что я не потребовал большего, — я подхожу ближе, наклоняюсь и подцепляю пальцем ее подбородок, поднимая лицо. — Принцесса, мне не нужны ставки, чтобы спать с женщинами.

Ее глаза сверкают.

— Когда захочешь меня, — спокойной продолжаю я, глядя прямо ей в глаза, — я хочу услышать это. Четко. Без игр.Тогдатебя трахну.

— Будь ты проклят, — шепчет она.

Я отхожу к двери, оборачиваясь напоследок с той самой улыбкой, которую она ненавидит больше всего. Улыбкой победителя.

— Не те слова, которые я хочу услышать.

— Никогда не скажу тебеэтого.

Взгляд медленно скользит по ее телу: по раскрасневшейся коже, по губам, которые до сих пор чуть приоткрыты, по груди, тяжело вздымающейся после оргазма.

— Твое тело только что сказало кое-что другое, — шепчу я, зная, что ее это бесит до дрожи. — Дай знать, когда, наконец, решишь послушаться.

25. Конни

Унизительно лежать в одиночестве на нашей кровати — в липком поту и оглушающей тишине, что осталась после ухода Габриэля. Сердце все еще бешено колотится, а тело жаждет большего, жаждетего. Я злюсь на себя за то, что не сдалась. За то, что не произнесла те три слова, которых он так ждал, чтобы затем насладиться заслуженной наградой.

Я жду добрых десять минут, прежде чем, наконец, заставляю себя подняться и в который раз направляюсь в душ.

Проходит час, и я спускаюсь по лестнице, готовиться к последнему ужину семейной встречи Томпсонов. Я помогаю нескольким его двоюродным братьям на кухне — нарезаю помидоры, огурцы и редис в огромную салатницу, болтая о погоде, будто ничто внутри не рвется наружу.

Занять место рядом с Габриэлем за обеденным столом оказывается невыносимо сложно. Я чувствую, как будто тело под напряжением, как будто электричество бежит по коже, и каждое нервное окончание отзывается на его присутствие.

Такой накал я ощущала… даже не помню, когда в последний раз. Предвкушение тянется с того самого момента, как проиграла пари, потом дразнила его на лодке… и почти переполнило, пока лежала на кровати, ожидая его.

Я хотела этого. Хотела, чтобы мы это сделали. Хотела заглушить зуд, который Габриэль так легко способен пробудить. Потворствовать желанию, которое раз за разом разжигает во мне, чтобы хотя бы на время снова научиться игнорировать влечение, что несет с собой в каждую комнату, где бы ни появился.

Но у мужчины, похоже, были другие планы. А моя потребность в нем никуда не исчезла… ни на каплю.

Не тогда, когда лежала без сна в ту последнюю ночь в Оук-Хилле, уставившись в темный потолок, избегая даже взгляда на человека, что отдыхает на другом конце кровати. Габриэль заснул с той легкостью, с какой, кажется, относится ко всему. А я осталась одна — с бешено стучащим сердцем и желанием, которое уже не в силах отрицать. По крайней мере, не перед собой.

Остановить чувства было бы куда сложнее… а и без того уже непросто.

Я провожу часы, остро осознавая его близость, пока первые лучи солнца не начинают заползать сквозь шторы. Тогда, наконец, спускаюсь вниз, чтобы уйти на прогулку вокруг озера.

После позднего завтрака с его семьей мы возвращаемся в Нью-Йорк и расходимся — как всегда.

Теперь я снова в своем знакомом, почти родном офисе. Пространстве, которое подарили несколько лет назад, и которое украсила с куда большей тщательностью, чем собственную квартиру.

Я резко постукиваю носком туфли по мягкому ковру и заставляю себя сосредоточиться на потоке электронных писем, что выстроились передо мной в строгую очередь.

Я на работе с самого утра и приехала даже раньше Алека, чтобы первым делом наткнуться на целую стопку писем от Нейта — все о европейском приобретении.

К тому же «Никур», тот самый технологический стартап, над покупкой которого я работаю для «Контрон», требует еще один раунд переговоров.

Я была уверена, что мы уже уладили все детали.

Впрочем, именно этим и занимаемся — Нейт и я. Мы помогаем Алеку и папе балансировать в сложной игре корпоративной стратегии и находим свою долю вознаграждения среди рисков ведения бизнеса.

Фонд Коннован — это моя попытка создать нечто новое. То, что сможет принести пользу всем нам. Документы уже оформлены, торговая марка зарегистрирована, члены моей «доски мечтаний» согласились занять свои места. Все готово.

Готово уже несколько недель.

Осталось лишь убедить Алека нажать на курок. Да, у фонда будут затраты, но пиар-выгоды, которые это принесет компании, могут оказаться колоссальными.

И даже не говоря о выгодах, это возможность использовать опыт во благо, хотя я прекрасно понимаю — для папы такой аргумент не станет решающим.

Для Алека, возможно. Особенно если день у него задался.

Я опускаю голову на руки. Все это ощущается как нечто слишком тяжелое. Я люблю работу. Люблю эту компанию. Желание быть частью команды никогда еще не было таким острым.

Но начинаю задумываться: не перестали ли Алек с папой посвящать меня в конфиденциальные дела из-за Габриэля? Может быть, решили, что я проговорюсь. Что передам ему информацию, которую тот сможет использовать для «Томпсон Интерпрайзес».

Я замечаю, что в календаре стало подозрительно меньше встреч. И куда меньше срочных задач, с которыми обычно спешили.

А вдруг они правы?

Габриэль хочет меня — это очевидно. Но, возможно, еще сильнее жаждет моей капитуляции. Что, еслиегоспособ завоевать контроль — это позволить мне поверить в собственные чувства? Точно так же, как, подозреваю, секс контролирует его.

Но после этих выходных… почти уверена: я не менее уязвима перед такой силой.

Захра стучит в дверь и приоткрывает ее ровно настолько, чтобы заглянуть.

— Вам звонят, — сообщает она.

— Кто?

— Кто-то, с кем вам стоит поговорить. Журналист.

— Из «Бизнес Дайджест»? — спрашиваю я. — Дай им стандартный ответ.

— Думаю, на этот раз вам действительно стоит взять трубку, — тихо говорит она.

В голосе слышится что-то тревожное. Что-то не так.

Что-то всегда не так.

— Секунду.

Когда спустя минуту я поднимаю трубку, отрывистый голос на том конце представляется человеком, которого хорошо знаю по множеству электронных писем.

— Здравствуйте, мисс Коннован. Я — Синтия Шульц из «Бизнес Дайджест».

Я откидываюсь на спинку стула.

— Здравствуйте, Синтия. Чем могу помочь?

— Как вы, без сомнения, знаете, — говорит она обманчиво любезным тоном, — мы пытались связаться с вами и вашим супругом по поводу интервью для «БД».

— Ах, да, верно. Мы собирались ответить.

— Уверена, так и было, — произносит она с подчеркнутой учтивостью. — Учитывая весомое присутствие ваших компаний на рынках телерадиовещания, развлечений и энергетики, брак с представителем семьи Томпсон, работающим в «Томпсон Интерпрайзес», стал предметом широких спекуляций.

— Я заметила, — говорю я, легко усмехаясь, словно все это – нелепая шутка. — Мы это никак не поощряем, можете быть уверены.

— Конечно, — отзывается она, и голос становится слишком сладким, чтобы быть искренним. — Это, прежде всего, предупредительный звонок, поскольку «Бизнес Дайджест» проводит собственное расследование. Мы выяснили, что вы и супруг, судя по всему, не проживаете по одному адресу. И с тех пор, как стало известно о вашем браке, повседневная деятельность не претерпела изменений. На следующей неделе мы опубликуем материал, в котором представим наши выводы и поднимем ряд серьезных вопросов относительно истинной природы вашего союза.

У меня пересыхает в горле. И каждую миллисекунду молчания она воспринимает как подтверждение. Как подпитку своейтеории.

— Правда? — спрашиваю я, все еще с оттенком легкой насмешки. — И какие же вопросы вы собираетесь озвучить?

— Ну, учитывая доминирующее положение обеих компаний в ключевых сегментах экономики, — говорит она, — общественность, разумеется, строит предположения. Возможно ли, что это — первый шаг к слиянию, которое привлечет внимание Федеральной торговой комиссии из-за возможного нарушения антимонопольного законодательства?

На этот раз я действительно смеюсь. Идея слияния «Контрон» и «Томпсон Интерпрайзес»… Просто не могу представить отца Габриэля и его тетю за одним столом с моим отцом. Никогда.

— Забавно, — произносит Синтия Шульц на том конце провода. — У вашего мужа была такая же реакция.

Смех мгновенно сходит на нет, хотя голос остается легким.

— Вы говорили с Гейбом?

— Да, — отвечает она. — Впрочем, не буду вас больше задерживать. Это был всего лишь предупредительный звонок. Мы, как журналисты, обязаны освещать деятельность таких влиятельных и уважаемых корпораций, как ваша. Власть и все такое.

— Конечно, — говорю я. — Я подписана на «Бизнес Дайджест» с подросткового возраста.

— Мы ценим вашу преданность, — отвечает она. — Желаю приятного дня.

Она вешает трубку. В тишине, что остается после ее ухода, я тихо ругаюсь. Я могу узнать угрозу, услышав ее, что Синтия озвучила мастерски.

Статья не выйдет в свет. Ни за что. Она это знает. И я тоже. А значит, придется предложить нечто взамен.

Власть, блин.

Я пролистываю контакты и нахожу тот, что записан как «Сантехник». Габриэль отвечает на пятом гудке.

— Привет, — говорит он.

В животе что-то сжимается от одного лишь слова, сказанного его низким, растягивающим голосом. Почему-то Габриэль всегда звучит так, будто воспринимает жизнь как личную шутку — понятную только ему.

— Слышала, тебе звонил один очень пассивно-агрессивный репортер.

Он усмехается.

— Конечно. Тебе тоже?

— Угу. Нужно похоронить эту статью. Думаю, стоит дать ей…

— То, чего она действительно хочет, — перебивает Габриэль. — Интервью с нами обоими.

— Да. У нее есть доказательства, что мы живем по разным адресам. Она упомянула это в разговоре с тобой? Это усложняет задачу, но, думаю, все еще можем довольно легко убить эту теорию.

— Так и поступим, — отвечает он. — Потому что я только что купил ту квартиру, что мы смотрели на прошлой неделе.

— Ты сделал что?

— Тебе понравилась эта квартира, Конни, — протягивает он с привычной ленивой интонацией. — Помнишь, ты восхищалась ее тщеславным декором?

— Я притворялась.

— Значит, предпочитаешь, чтобы мы делили раковину? Уверен, это вполне осуществимо.

— Томпсон, мы не можемжитьвместе.

Голос Габриэля резко меняется — исчезает ленивая игривость, появляется резкость. Тот тон, который он использует, когда между нами начинается настоящая словесная дуэль.

— Ты понимаешь, что статья может быть только первой из многих? Конечно, мы можем отвлечь ее чем-то другим, но информация останется. Синтия передаст ее кому-то еще. И если удалось выяснить, что мы не живем вместе, как думаешь — другим репортерам это будет сложно? А нашим семьям?

— Ты прав, — выдыхаю я и прикрываю глаза. — Частный детектив выяснил бы это в первый же день. Рано или поздно отговорки закончатся.

— Да, — говорит он. — Как долго мы вообще планируем «искать место»?

Я потираю висок. Каждая клеточка тела протестует против его предложения. Логика,конечно, на его стороне — и именно в этом вся беда. Видеть Габриэля каждый день… это будет слишком. Я едва справляюсь с малыми дозами.

Тело хочет его слишком сильно.

И боюсь, что я тоже.

— Хорошо, — говорю я. — Мы предложим эксклюзивное интервью с нами в новой квартире. В присутствии фотографа.

— Верно. Будет выглядеть убедительно.

— Фантастически, — поправляю я. — Ты купил ее с мебелью?

— Да, — отвечает он. — Решил, что так проще.

— О, безусловно. Мудрый ход. Нужно будет немного обжить ее до того, как Синтия приедет.

— Обжить, — повторяет он, и в голосе снова появляется легкий смех. — А какову насс тобой стиль, принцесса?

Я игнорирую вопрос.

— Ты перезвонишь ей с предложением, или я?

— Я, — отвечает он. — Не люблю, когда меня шантажируют. Не волнуйся. Я прослежу, чтобы сделка была на наших условиях.

На этот раз я действительно верю.

— Думаешь, твое предложение примут?

— Да, — спокойно говорит он. — Все наличными, без условий.

— Отлично. Когда сможем заехать?

— Если мой адвокат будет к этому причастен, то не позже следующей недели. Продавим продавцов.

— Отличная работа, — говорю я, постукивая пальцами по столу. — Я все устрою.

— Мне всегда нравилось твое дизайнерское чутье, дорогая, — отвечает он.

В голосе — легкая насмешка, но под ней слышится еще кое-что. Воспоминание. О прошедших выходных. О нас. В той комнате. На кровати. С его головой между моими бедрами.

Я скрещиваю ноги под стеклянным офисным столом и заставляю себя сосредоточиться.Репортер. Фотограф. Презентация идеального брака.

— Пришли пару детских фотографий, — говорю я.

— Хочешь обклеить ими стены?

— Нет, просто расставим по квартире в рамках. Для эффекта.

Габриэль усмехается.

— Есть предпочтения?

— Та, где ты выигрываешь турнир по лакроссу, — та, что висела в Оук-Хилл. Может быть, что-то с выпуска из юридического? — пальцы ускоряют ритм по столу.

Что нам действительно нужно — это свадебная фотография. Настоящая. Не та из захудалой часовни в Вегасе.

— Посмотрю, что можно сделать, — отвечает Габриэль. — Знаешь, Конни, это все может обернуться в кое-что хорошее.

— Например?

— Ну, во-первых, я всегда буду рядом. Все, что тебе нужно — это произнести три маленьких слова. И мы оба знаем, что ты хочешь этого.

Я закрываю глаза.

Да, думаю я.

И жаль, что это правда. Прошедшие выходные не уменьшили моего желания.

Только усилили его.

— Ты хочешь, — шепчу я.

Но даже для меня это звучит как ложь.

— Конечно, хочу, — усмехается Габриэль. — Но и ты тоже, принцесса.

26. Конни

Синтия Шульц безоговорочно соглашается на обмен. Очевидно, что интервью — именно то, к чему она стремилась с самого начала, и теперь мы его предоставляем. Несколько дней назад помощница Габриэля передала связку ключей от новой квартиры, и остаток недели я посвятила подготовке к интервью.

Хотя и играла роль, когда мы осматривали квартиру вместе с тетей Габриэля, — сейчас не могу отрицать: она действительно прекрасна. Просторная, светлая, с балансом между современностью и классикой, который делает ее ни тем, ни другим — а чем-то третьим.

Несмотря на полную меблировку, ясно видно: пространство постановочное. Все утопает в оттенках бежевого. Никаких личных вещей. На кухне — ни одной тарелки, в ванной — ни полотенца, на стенах — абстрактные картины без лица и имени, каких, без сомнения, тысячи.

Захра помогла обжить квартиру: мы составили график доставок, оформили заказы на растения и цветы для террасы. Когда наконец пришли фотографии, о которых я просила, они переходили от его помощника к моему. За последнюю неделю у Захры и Дэррила наладилось вполне рабочее взаимодействие. Они знали о сути наших отношений больше, чем кто-либо из членов семей.

В воскресенье я встретилась с Изабель на занятии по йоге. После тренировки она вернулась со мной в квартиру — ту, которую придется вечером называть домом. Чемоданы уже доставлены. Вещей хватит, ну… по меньшей мере, на несколько недель. А дальше — неясно. Будущее давно не казалось столь неопределенным.

Проводить время с Изабель — облегчение. В ее спокойствии есть что-то исцеляющее, словно бальзам для напряженной души.

— Ух ты, — говорит она, когда мы входим в холл нового здания. — Потрясающе. Ты только взгляни на эту люстру.

— Это не Уинслоу, — отвечаю я.

— Нет, но очень близко.

— Да. И я не собираюсь оставаться здесь навсегда.

Она кивает.

— Ты говорила, здесь два этажа?

— Да. Честно говоря, квартира и правда роскошная. И огромная. Гораздо больше, чем нужно… по крайней мере, для продолжения спектакля.

Мы садимся в лифт, и я ввожу код — он отправляет нас прямо на этаж, который делим лишь с одним соседом. В зеркальных стенах отражаются наши силуэты.

Когда я впервые встретила Изабель, еще было трудно принять себя. Я завидовала ее стройной фигуре. Изабель — профессиональная балерина, танцует уже более пятнадцати лет. Сейчас она стоит рядом со мной — высокая, подтянутая, с длинными черными волосами и светло-коричневой кожей. Ее родители родом из Пуэрто-Рико, и она свободно говорит по-испански.

Но, несмотря на прежнюю ревность, именно она помогла научиться принимать свое тело. Я видела, что Изабель относится к своему телу как к инструменту — совершенствуемому, заслуживающему заботы и уважения. Благодаря ей я изменила отношение к себе.

Это единственный экземпляр, который у меня когда-либо будет. И он чертовски хорош.

— Как нервы? — спрашивает Изабель.

— Ты про завтрашнее интервью? Или про официальный переезд к Габриэлю? — уточняю я.

— И то, и другое, — говорит она, улыбаясь шире. — Или что-то между.

— Чертовски напряженно. Всю неделю я пыталась игнорировать напряжение. Теперь оно вернулось с удвоенной силой, — мы идем по коридору, и я открываю дверь в новую квартиру.

Коридор выводит в просторную гостиную, совмещенную с кухней. Из огромных окон открывается панорамный вид, стекло тянется ввысь на оба этажа.

— Боже, — выдыхает Изабель. Похоже, она потрясена. — Ладно. Я… вау. Мне нравится твой дом в Уинслоу, но это простоневероятно.

— Действительно впечатляет, правда?

— Да. Он ведь купил ее только ради интервью, так?

— Да. Ну и потому, что нам нужен был общий адрес, так что… для этого тоже, — отвечаю я.

Это была весомая покупка, но потом Габриэль сможет распоряжаться ею как захочет — продать, сдать в аренду, получить прибыль.

Я не знаю деталей его банковских счетов. Но он — Томпсон. Так же, как я — Коннован. Из всех проблем финансы — точно не в их числе.

Изабель идет рядом в благоговейном молчании. В каком-то смысле мы — люди из разных миров. Когда мы познакомились как соседи, я уже владела квартирой в Уинслоу, а она снимала свою. Точнее, квартира принадлежала не ей — а Нью-Йоркскому балету. У труппы есть несколько апартаментов в здании, которые они сдают в аренду солистам. Вековая традиция.

— Подожди, на нижнем этаже есть гостевые комнаты? — спрашивает она, заглядывая в коридор. — Он купил такую гигантскую квартиру, чтобы вы могли избегать друг друга?

Я смеюсь.

— Боже, очень надеюсь. Мы вполне можем жить на разных этажах.

Она заходит на кухню и проводит ладонью по столешнице. Я добавила мелкие детали, чтобы пространство выглядело живым: поднос с оливковым маслом и бальзамиком, большая ваза с фруктами, несколько зубчиков чеснока — как будто мы с Габриэлем действительно та самая пара, которая готовит вместе. Или, по крайней мере, именно это завтра подумает Синтия Шульц.

Изабель запрыгивает на барный стул у кухонного острова.

— Итак, что ты собираешься надеть на интервью? Они ведь еще и фотографировать будут, да?

— Конечно, — киваю я. — Думала надеть то синее платье с поясом на талии. Я была в нем на твоей последней премьере.

— Точно! Оно мне очень нравится. На фото будет смотреться отлично.

— Надеюсь, — говорю я, прислоняясь к стойке. — Хочешь поесть? Можем что-нибудь заказать. Габриэль придет позже.

В коридоре уже стоят чемоданы, явно не мои. Большой черный, наверняка набит его вещами.

— Конечно, — отвечает Изабель. — Может, поке26?

— Отличная идея.

— Ну что ж, — продолжает она. — Мы уже позанимались йогой, выпили смузи… теперь, может, расскажешь, как прошли выходные? Как прошла встреча с его семьей?

Я делаю заказ, параллельно излагая все как было. Рассказывать приятно — даже если воспоминания снова пробуждают эмоции. Особенно то, что случилось в тот вечер… в спальне.

— Боже.Серьезно?Он просто… напал на тебя?

— Да, — говорю я. — Хотя, технически, условием спора было переспать. И, ну, совершенно очевидно, что я этого хотела. Даже не сказала вслух. В любом случае, теперь я облажалась.

Она пожимает плечами.

— Ну, не совсем. Ты замужем за этим человеком, и стараешься, чтобы ваш брак выглядел настоящим — для своих семей, для публики. Какая разница, что вы делаете наедине?

Я прикусываю нижнюю губу. Вот в чем суть. Никому нет дела… кроме меня. Спать с Габриэлем,бытьс ним — значит быть открытой. Признать, что он мне нравится.

Быть уязвимой рядом с ним.

— Это может все усложнить, — говорю я. — Развод, возможно, уже будет кошмаром. Дележка имущества без брачного контракта, журналисты, заголовки… До сих пор не верю, что могла быть настолько глупа.

Она хмурится.

— Ну, твоя семья ведь поверила? Я сомневаюсь, что отец или братья будут осуждать тебя, даже если все рухнет.

— Вполне себе могут.

— Серьезно? Даже Алек?

— Особенно Алек, — вздыхаю я. — В последнее время у него совсем все плохо.

Она приподнимает брови.

— Почему?

— Он все время раздражен, хотя это, конечно, не новость. Но ты же знаешь, как Алек меня воспринимает. Я для него младшая сестра, не партнер. Он не доверяет мне принимать серьезные решения по поводу «Контрон». А брак с Томпсоном? Это уже была ошибка. Устроить к тому же громкий развод, навредить имиджу, поставить под угрозу раздел активов… Он никогда больше мне не поверит.

Изабель пропускает длинные волосы сквозь пальцы. Ее голос становится задумчивым:

— Мне кажется, Алек куда более понимающий, чем ты думаешь. По крайней мере, исходя из того, что ты рассказывала.

Я усмехаюсь.

— Он – наименее понимающий человек в мире. Разве что ты не одна из его дочерей.

— Наверное, ты права, — отвечает она, бросая на меня взгляд. Ее лицо озаряет широкая улыбка. — Кроме того, я едва его знаю...

— Уж поверь, это, скорее всего, к лучшему, — говорю я, и в этот момент телефон гудит от входящего уведомления. Я опускаю взгляд. — О, еда приехала.

Мы проводим день за беседами и едой, обсуждая грядущую идиллию с Габриэлем и нового танцевального педагога Изабель, который ее расстраивает. Время с ней немного успокаивает нервы — но как только она уходит, те возвращаются с новой силой.

Я принимаю душ в ванной главной спальни. Чемоданы уже разложены — я без колебаний объявляю это пространство своей территорией на все время пребывания. После душа прохожу по нижнему этажу квартиры, внося последние штрихи: добавляю декоративную подушку в кресло, размещаю книгу с закладкой на кофейном столике. В холодильнике — еда, и я дважды проверяю, выглядит ли все достаточно убедительно для возможного взгляда репортера-шпиона.

Я аккуратно раскладываю стопку журналов, когда раздается щелчок входной двери, и нервы подскакивают, словно на новую ступень тревоги.

Я не видела Габриэля с тех пор, как мы вернулись из Оук-Хилла.

— Дорогая, я дома! — зовет он с едва скрываемой иронией.

Входит в гостиную — и я сразу замечаю улыбку. Ту самую — кривую, самодовольную. На нем чиносы27 и рубашка на пуговицах, а в руках — огромный букет.

— Ты принес цветы?

— Для тебя, — отвечает он, ставя букет на кухонный остров.

Я заранее приготовила композицию из белых лилий для столика в прихожей, но эти цветы впечатляют куда больше: головокружительная смесь розовых, фиолетовых и белых оттенков. На столешнице они смотрятся роскошно.

— Хорошая идея, — говорю я. — Отлично будут смотреться на фото.

Габриэль кивает, оглядывая пространство и замечая внесенные мной перемены.

— Выглядит иначе, — замечает он. — Ты потрудилась.

Я прохожу мимо и беру со стойки подготовленные заранее документы — список вопросов от Синтии Шульц, которые станут основой для завтрашнего интервью. Нужно их обсудить.

Держать отношения с Габриэлем в профессиональных рамках всегда помогало.Это моя страховка. Точка опоры. Когда он сбивает с толку — все летит к чертям.

— Уже поздно, но нам нужно пройтись по вопросам, — говорю я. — Убедиться, что мы на одной волне. Я уверена, она будет давить. Например, как мы справляемся с рабочими конфликтами?

Молчание. За моей спиной — ни звука. Я оборачиваюсь и вижу, что Габриэль стоит у встроенных книжных полок за диваном. Я заполнила их книгами, фотографиями и памятными вещами, аккуратно вписав в существующий декор.

— Ты ездила верхом? — спрашивает он, держа в руке фотографию в рамке.

— Ага. Бросила, когда уехала в университет, — я поставила снимок с соревнований по выездке рядом с его фото с турнира по лакроссу.

Габриэль кивает, аккуратно возвращая фотографию на место и переводит взгляд на другую полку. На ней — наше свидетельство о браке в рамке. Он долго на него смотрит, прежде чем усмехнуться.

— Это ты поставила?

— Ну, свадебного фото у нас точно нет. Так хоть что-то.

Он проводит пальцем по корешкам книг.

— Кто тут фанат президентских биографий?

— Мы оба, — отвечаю я. — Потом обсуждаем их в постели.

Габриэль смеется.

— Верно. А вот «Один роковой шаг» — что это?

— Это уютный детектив, — я не ожидала, что мужчина обратит внимание именно на книги.

Некоторые из них — мои любимые, привезенные из дома. Другие же купила в книжной лавке на соседней улице.

— Интересно. Одна из твоих?

— Да.

Габриэль вытаскивает книгу, переворачивает, чтобы прочесть аннотацию.

— Пожалуй, сейчас самое время сказать, — произносит он, — что у меня дислексия.

— Что?

Габриэль не отрывает взгляда от книги, выглядит беззаботно, как будто речь идет о чем-то обыденном.

— Ага. В детстве я не умел читать. Вообще.

— Я этого не знала.

Он кладет книгу обратно на полку, ухмыляясь кривой, знакомой улыбкой.

— Конечно, нет, принцесса. Я не рассказывал об этом каждому встречному.

— Но у тебя ведь никогда не было проблем в школе, — говорю я. — Со стороны казалось, что ты просто… забил. Почти не учился, но все получалось.

Он тянется к другой рамке — теперь с фотографией, где я с семьей. Маленькая, в платье в горошек и с косичками, стою между братьями, которые кажутся великанами рядом со мной семилетней.

Пальцы Габриэля сжимаются на раме.

— Мне всегда удавалось создать такое впечатление. Плюс — отличная память и умение импровизировать. Полезный навык, учитывая, что диагноз поставили только к восьми годам.

Я хмурюсь.

— Ой…

Он аккуратно ставит фотографию на место и идет к винному холодильнику, встроенному в кухонный остров. Я молча наблюдаю, как Габриэль открывает бутылку белого вина, достает бокалы из верхнего шкафа.

— Кроме того, — говорит он, — ты ведь никогда не читала мои эссе, верно?

— Нет… наверное, нет, — отвечаю я, чувствуя, как голова идет кругом от этого откровения.

Я всегда думала, что ему все давалось легко: школа, презентации, контрольные. Он появлялся в последнюю минуту с улыбкой, импровизировал — и выходил победителем.

Но внешность, как известно, обманчива.

Габриэль кивает в сторону бумаг в моей руке.

— Так ты хочешь репетировать интервью, — говорит он. Голос ровный, глаза спокойные, и это сбивает с толку. Я жду подкола. Насмешки. Того Габриэля, с которым умею справляться. — Не думаю, что это необходимо. Но если тебе станет легче — давай.

Я смотрю на лист с аккуратно распечатанными вопросами.

— Ты читал их?

— Нет.

— Ну, значит, я переусердствовала. Пожалуй, будет разумнее, если ты останешься самим собой и будешь импровизировать. Мы ведь не собираемся отыгрывать сцену по репликам. Я могу быть занудой, а ты — импровизатором?

Он протягивает бокал.

— Все пройдет великолепно, Конни.

Я беру бокал, пальцами обхватывая ножку.

— По крайней мере, у нас есть история великой любви.

— Да, — говорит он. — Мы рассказали ее достаточно многим.

Я делаю большой глоток. Вкус вина расслабляет, напряжение отступает, и я опускаюсь на стул напротив него.

— Мне нравятся созданные тобой изменения, — говорит он.

— Спасибо.

— Заняло много времени?

— Не очень. Но мне помогли. Теперь еда в холодильнике, мусор на месте, мыло в ванных.

— Помощь, ориентированная на детали, — Габриэль осушает бокал.

Я наблюдаю за движением его горла, за треугольником кожи под расстегнутой пуговицей.

Помню, каким он был в прошлые выходные — широкая грудь, жесткий пресс, рука, охватывающая эрекцию. Глаза, полные огня и устремленные прямо на меня.

Сердце начинает биться чаще. Трудно не думать об этом. А когда Габриэль рядом — не думать невозможно.

— Я принес тот самый костюм, — говорит он. — Темно-синий, в тон твоему платью.

— Хорошо, — тихо отвечаю я.

Рука лежит на спинке стула, и я ощущаю, как двойные кольца впиваются в ладонь. Красивые обручальные, выбранные им.

Губы Габриэля растягиваются в ухмылке.

— Ты подготовила спальню?

— Спальни, — поправляю я. — Ты в гостевой.

Он вскидывает брови.

— О, да? В квартире, которую сам и купил?

— Да.

— Понятно, — произносит он, пристально глядя на меня. — Ты боишься.

Раздражение вспыхивает в груди — яркое, злое. Последнее, что я сейчас чувствую, — это спокойствие. Скорее все вместе — смесь желания и гнева. На него. На себя. За то, что хочу его, несмотря на то, что не должна. Когда даже не могу быть уверенной, что могу доверять. Не до конца.

Я резко встаю и направляюсь к лестнице. Побег — единственное решение, которое приходит в голову.

— Тоже так считаешь? — спрашивает он напоследок.

Габриэль идет за мной.

— Да, — бросаю я через плечо.

— Это ты можешь проснуться и взобраться на меня.

— Могла бы, — соглашаюсь я. — Но после этого уже не смогу наслаждаться привычной ненавистью к себе.

Он усмехается. Звук мягкий, обволакивающий, срывается с губ и тянется за мной вверх по лестнице. Сердце колотится. Игры. Между нами — только игры. И я уже не знаю, хочу ли их остановить.

— Если ты думаешь, что это ранит, — говорит он с веселой дерзостью, — стоит придумать ложь поубедительнее.

Я поворачиваю к главной спальне. Дверь приоткрыта. Я вижу кровать — большую, но все равно теряющуюся в просторной комнате. Месте, где придется спать.

Я замираю у двери и смотрю на него. Габриэль шагает по коридору, как по собственному дому. Технически, так оно и есть. Волосы падают на лоб, густые, темные. Взгляд прикован к моему, и в нем не только насмешка. Там — тепло.

— Я не вру, — говорю я.

Он останавливается в нескольких шагах от меня и медленно опирается рукой о стену рядом.

— Даже это – ложь, — шепчет он.

Я откидываю голову к стене.

— Предпочту не соглашаться.

Габриэль склоняется ближе, щекой касаясь моей. Пахнет одеколоном, кожей, мылом, им. Всем сразу.

— Скажи, что ты не думала о том дне, когда кончила мне на язык.

Я резко вдыхаю. Открываю рот, чтобы что-то ответить — но Габриэль уже целует меня. Губы горячие, нетерпеливые. Мне стоит оттолкнуть его.

Но в теле нет ни одной клетки, которая этого хочет. Он на вкус — как вино, как соль, как нечто знакомое и жгучее. И целует так, будто это лишь начало. Я отвечаю — жадно, отчаянно. И это слишком. Почти больно.

Габриэль отрывается.

— Скажи, — требует.

— Да, я думала об этом.

— Хорошая девочка, — шепчет он, кладя руку мне на талию. — Скажи, что снова хотела почувствовать мои губы.

Я смотрю вниз — между нашими телами нет ничего, кроме жара. Рука на моей коже. Его уверенность. Взгляд.

— Конечно, хотела, — признаюсь я.

Это правда. Это все, о чем я могла думать.

Габриэль целует меня в щеку, и от щетины по коже пробегает дрожь. Скользит губами вниз до шеи. Он знает, куда целовать.

— Ты намокла, думая об этом? — шепчет он.

Дыхание сбивается. Тело само движется — бедра тянутся к нему. Ответ замирает на губах.Да.

Он опускает взгляд туда, где я прижимаюсь к нему.

— Я вижу, — шепчет. — Хочешь, проверю?

После этих слов ничто другое не имеет значения. Его рука движется вдоль моей юбки, медленно поднимается вверх — по бедру, сантиметр за сантиметром. Габриэль находит кружево, отодвигает его — и касается меня.

Дыхание перехватывает. От прикосновений разбегаются молнии. Он изучает меня уверенными, сильными пальцами.

— Да, — хрипло говорит он, прижимаясь губами к моему уху. — Скажи, принцесса. Скажи, что хочешь меня. И я трахну тебя прямо здесь. В нашей спальне.

Я едва справляюсь с дыханием. Пальцы движутся — дразняще, медленно, один проникает внутрь.

Это не то. Не то, чего я хочу. Но даже это заставляет дрожать. Потому что я представляю все остальное. Его. Целиком. Его голос, искаженный от желания. Его руки. Его тело.

Которое до сих пор не трогала.

— Просто скажи, что хочешь меня.

Я чувствую, как дрожь пробегает по ногам, колени теряют устойчивость. Фиксирую их — жестко, намеренно, будто пытаюсь удержаться на краю. Потому что знаю:если признаюсь, все изменится.Игра, в которую мы играем, закончится. Начнетсядругая. Другая сцена, другие правила. Может, с той же страстью, но совсем не с теми последствиями.

Уже не будет похоти, которой можно поиграть. Появятся эмоции. Настоящие. Уязвимые. Разрушительные.

А если спать с Габриэлем Томпсоном — опасно, то влюбиться в него… смертельно.

— Нет, — выдыхаю я и наклоняюсь, чтобы схватить его за запястье.

Кожа теплая, живая, и уходит вся сила, чтобы просто удержать его руку, а не притянуть к себе, не прижать, как на самом деле хочется.

Он склоняется ближе. Шепот около уха врезается в меня, как нож.

— Лгунья.

Мурашки по коже. Потому что это правда. Потому что он знает. А я знаю, что он знает. Я не могу смотреть на Габриэля. Не могу видеть в его глазах победу, понимание, возможно, даже сожаление. Он убирает руку, и в ту же секунду я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, в спальню. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, как будто могу остановить удары сердца, просто уперевшись в древесину. Но это не работает. Сердце стучит, как после пробежки. Может, таковым она и является. Паническим бегством от правды, от него, от самой себя.

Проходит пятнадцать минут. Я умыта. Зубы почищены. Лицо — как будто стерто. Но внутри все еще пульсирует желание. Которое, кажется, только растет. Я забираюсь в постель. Простыни холодные. Но между ног жар. Я знаю, зачем пришла сюда. Зачем взяла с собой вибратор. Он всегда был при мне. Защита, оружие, попытка контролировать. Я включаю его, низкое жужжание разрывает тишину, и я закрываю глаза. В темноте сознания позволяю себе слабость. Представляю, что произошло бы, если бы я сказала это. Если бы призналась. Если бы прошептала, сжав зубы, три слова, которых он так жаждал.

27. Габриэль

Конни резко ставит бокал на стеклянный столик, и звон становится почти угрожающим в тишине комнаты.

— Я больше подготовлена, чем когда-либо. Это моя идея, мой проект, моя команда. Я работала над этим месяцами, и вдруг — мне говорят, что я «эмоционально неустойчива», потому что вышла замуж? Потому что думают, что я потеряю концентрацию из-за тебя?

Я смотрю на девушку спокойно, но внутри начинает закипать. Потому что знаю, что виноват. Знаю, что притворство, игра — все было придумано ради сделки. И теперь последствия бьют по ней.

Но вместо того чтобы извиниться, делаю то, что умею лучше всего. Провоцирую.

— Может, ты действительно не можешь сосредоточиться. Учитывая, что я слышу, как ты принимаешь душ и тяжело дышишь сквозь закрытую дверь. Думаешь, я не знаю, что ты там делаешь?

Ее щеки вспыхивают. От гнева или стыда — не могу точно сказать. Но подбородок приподнимается, как у генерала перед атакой.

— А ты? Слышала, как ты стонешь под утренним душем. Думаешь, стены здесь толстые?

Между нами повисает молчание, натянутое, как струна на пределе разрыва.

— Это не имеет отношения к делу, — выдыхает она.

— Имеет. Потому что ты сама знаешь, почему не можешь сосредоточиться. Потому что хочешь меня так же сильно, как и я тебя.

Она вскакивает, босые ноги бесшумны на паркете, и идет мимо меня к окну, как будто ища в ночном городе спасение. Я поднимаюсь, ставлю стакан и иду за ней.

— Скажи, Конни. Скажи, что это ложь.

Она поворачивается, глаза полны напряжения, гнева… и желания. Такое же выражение я видел три года назад, когда она выиграла дело, и мы заперлись в пустом офисе факультета, целовались до синяков, а потом вели себя, как будто этого не было.

— Ложь, — произносит она.

Но ее голос предает.

Я подхожу ближе, пока между нами не остается всего несколько сантиметров. Я чувствую тепло ее тела, дыхание. Руки поднимаются, но я не прикасаюсь — просто смотрю.

— Повтори. Посмотри в глаза и скажи, что не хочешь меня.

Конни смотрит. Губы приоткрыты. Глаза темнеют. И я знаю — она не сможет.

— Ты разрушишь меня, — шепчет она.

— Тогда разрушим друг друга, — отвечаю я и целую ее.

Поцелуй яростный. Болезненный. Наполненный облегчением. Губы вгрызаются, зубы царапают, руки хватают — не для ласки, а для власти, для признания, что мы оба проиграли. Что оба невыносимо хотим того, чего не должны.

Она запрыгивает на меня, обхватывает ногами, и я несу девушку в спальню, даже не прерывая поцелуя. Мы срываем друг с друга одежду, как будто она горит. Как будто каждое прикосновение — кислород к огню.

И когда вхожу в нее, все принимает повешенное другой оборот. Без слов говорит о том, что никогда не могли произнести вслух. О тех поцелуях, которые были запретны. О тех словах, которые были опасны. О каждом «нет», которое было «да».

— Не знаю. В последнее время ты выглядишь… озабоченной. В конце концов, мы молодожены. Украшаем новый дом, даем интервью прессе.

— Я могла бы управлять двадцатью фондами и параллельно находиться в браке, — отвечает она. — Это не требует никаких усилий.

— Ой, — я потираю грудь свободной рукой. — То есть удовлетворение мужа не входит в список твоих приоритетов?

— Конечно, входит. Но куда выше — держать его неудовлетворенным, — она распрямляет ноги, вытягивает их вперед. — Я устала. Устала от того, что меня постоянно недооценивают.

Я наклоняюсь, упираясь локтями в колени.

— И ты им это сказала?

Ее взгляд возвращается к моему, но Конни молчит.

— Нет, не сказала.

— Не сказала? — уточняю я. — А стоило бы. Выскажи все, о чем на самом деле думаешь.

— Это не так просто.

— Конечно, просто. Ты же не испытываешь ни малейших трудностей, высказывая свое мнение мне. Никогда не испытывала.

— Это другое, — раздраженно взмахивает рукой она.

— Потому что тебе всегда было плевать, что я думаю, — пожимаю плечами. — Ну так и представь, что разговариваешь со мной.

— Это смешно во многих смыслах, — она ставит пустой бокал на кофейный столик и скидывает ноги с дивана, опуская босые ступни на мягкий ковер.

Смотрит на меня с такой яростью, какую я не видел уже давно. Может быть, когда-то… но не так.

— Мне надоело так себя чувствовать, — произносит она. — Подавлять все это и позволять разъедать меня изнутри.

— Что подавлять? — я ставлю свой стакан. — Расскажи, что ты на самом деле чувствуешь, принцесса.

Конни отталкивается от дивана. Платье мягко облегает стройную фигуру, подчеркивая каждый изгиб.

— Я злюсь, — говорит она. — Я в ярости. На тебя и на себя — за то, что позволила оказаться в этой ситуации.

— Вот и отлично, — киваю. — Выскажись.

Она приближается на шаг.

— Я устала желать то, чего, как знаю, не должна. Устала бороться с этим. Бороться со всем миром — пустая трата сил.

— Конечно, Конни. На факультете ты была любимицей преподавателей. Отличницей, которая боялась оплошать. Я точно знаю, что ты бралась за дополнительную работу у профессоров юрфака. Проводила выходные и все каникулы, работая на «Контрон», не так ли? Должно быть, изматывает — быть все время такой хорошей.

— Ага, — ее зеленые глаза вспыхивают. Щеки пылают, будто она только что вернулась с пробежки. Конни делает еще шаг вперед. — Но я больше не собираюсь этого делать.

Она опускается на колени между моими раздвинутыми ногами и мягко погружается в ковер. Затем руки тянутся к пряжке моего ремня.

Господи.

— Констанция, — выдыхаю я.

Но она не останавливается. Быстрыми, уверенными движениями расстегивает ремень, затем молнию. Лицо сосредоточено и решительно.

Она не произносит те слова, которые я хочу услышать. Но это чертовски близко. Я открываю рот, чтобы попросить — почти автоматически, — но пальцы сжимают мой обнаженный член, и в голове тут же происходит короткое замыкание.

Из всего, что между нами было — такого еще не случалось. Она стоит на коленях, длинные пальцы обвивают меня, огненные волосы падают на бедра… и ее рот раскрывается, чтобы принять меня.

Как только язык касается члена — горячо, жадно — моя голова запрокидывается на спинку дивана. Я закрываю глаза, едва справляясь с головокружительным желанием.

— Черт, — выдыхаю я.

Конни смеется. Смех вибрирует по моей чувствительной головке, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не выгнуться навстречу.

Я опускаю взгляд, и картина, которую вижу, врезается в память. Конни — на коленях. Ее пылающие волосы, словно занавес, окутывают нас, но не скрывают лица. Я вижу все: глаза, горящие торжеством. Щеки, покрасневшие и впалые. Жажду, читающуюся в ее взгляде.

А член вновь исчезает между ее пухлыми губами.

Я мог бы кончить только от одного этого зрелища.

Пальцы вцепляются в мои бедра, и она ускоряет движения. Язык трепещет при каждом наклоне головы, и это чересчур. Кульминация всех запретных фантазий, и после прошлой недели…

Она сжимает губы и начинает сосать сильнее — давление на грани боли. Моя рука тянется к ее волосам, запутывается в шелковистых прядях.

— Вот так, принцесса, — выдыхаю. — Возьми меня.

Глаза Конни сверкают от удовольствия. Ее рот — напряженный, горячий, влажный — движется с упрямой решимостью. Она добавляет руку, сжимая у самого основания. Горячая волна пульсирует у позвоночника, яйца туго сжимаются, и я не могу отвести взгляд — ни от ее лица, ни от губ, обхвативших член. Все, кем был и кем стал, сосредоточено в этой точке.

Пальцы крепче сжимают ее волосы.

— Адская ты девчонка… Да… Да…

Я кончаю ей в рот.

Будто вся жизненная сила выходит вместе со спермой. Бедра дергаются вперед, она не останавливается, вытягивает из меня последние капли, к язык продолжает ласкать, словно сладкая пытка — слишком для такой чувствительной кожи.

Я не могу оторвать от нее глаз. Конни сидит на пятках, сияет, как богиня. Черный сарафан облегает фигуру, одна лямка соскользнула, ткань струится по коже, намекая на пышную грудь.

— И это все? — спрашивает Конни.

Щеки пылают, глаза светятся.

Она выглядит потрясающе.

Я наклоняюсь вперед, провожу большим пальцем по ее пухлой нижней губе.

— Ты еще не сказала, — напоминаю я.

Ее губы приоткрываются.

— Все еще хочешь, чтобы я это сделала?

— Да. Если хочешь, чтобы я тебя трахнул.

— Жестко, — выдыхает она.

— Жестко, — соглашаюсь. — Хочешь, я наклоню тебя через этот диван, принцесса?

Ее тело содрогается. Я смотрю вниз и вижу, как по рукам пробегают мурашки. Понимаю: она ждала меня весь вечер. Даже если сама себе в этом не признавалась.

Но я хочу, чтобы Конни призналась. Мне. И себе.

Если для нее это трудно — значит, угодить будет легко. То, что она сделала сейчас, лишь раздразнило голод. Я хочу ее. Всю.

— Я хочу тебя, — говорит она.

Ее взгляд прикован к моему. Я улыбаюсь.

— Ну вот, Конни. В конце концов, не так уж трудно было сказать.

Я тяну ее на диван — теплую, податливую, мягкую. Целую, скользя руками вверх под платье, пока не сжимаю округлую задницу.

Боже, член уже снова наполовину стоит.

Конни отвечает на поцелуй — с яростью, с жаром, с накапливавшимся разочарованием. Секс не будет милым. И точно не медленным. Именно таким, как ей нужно. Что нам нужно. Я слишком долго хотел, чтобы она двигалась медленно. Но не сейчас.

Она срывает с меня пуговицу. Я даже не смотрю — просто хватаю ее за руки и стягиваю платье.

Кони божественна. Ее тело — декадентское удовольствие, с мягкими изгибами, гладкой кожей. Я снова хватаю ее за задницу, и та, задыхаясь, прижимается ко мне бедрами. Между нами жар, натяжение, трение, пламя. Мы горим.

Она целует меня крепко, жадно. Я притягиваю ее бедра к своей эрекции.

— Встань, — говорю я. — Наклонись к спинке дивана.

Она подходит к краю, откидывает волосы назад с хищной улыбкой. Черное белье резко контрастирует с бледной кожей.

Проклятье. Я еще ни разу не снимал с нее лифчик. Это срочно нужно исправить.

— Оставайся так, — говорю я, отступая, чтобы достать презерватив из бумажника.

Каждое движение как пытка, вот настолько я тверд.

Годы ожидания.

Недели тоски.

Я возвращаюсь в гостиную — и вижу Конни, послушно раскинувшуюся на спинке дивана. Ее руки сжимают обивку, позвоночник выгнут, а круглая задница соблазнительно поднята. Это зрелище — само совершенство.

Я подхожу сзади и провожу ладонями по ее бедрам.

— Вот и все, — говорю я, хватая Конни за пояс трусиков. — Ты хочешь этого, принцесса?

Она выгибается в ответ.

— Да.

Я стягиваю с нее трусики, оставляя их на коленях. Шлепаю по голой заднице — один раз. Этого достаточно, чтобы потерять контроль. Мой член тяжелый, налитый, словно изнывающий от желания, и точно знает, куда направиться.

Я выравниваюсь и медленно вхожу в нее, наблюдая, как сантиметр за сантиметром исчезаю в тугом, горячем теле. Закрываю глаза, наслаждаясь — я внутри. Полностью.

Сжимаю ее бедра, фиксируя позицию, и начинаю двигаться — резко, быстро, именно так, как она просила.

Конни хрипло стонет, откидывает волосы назад. Шоколадные локоны падают на спину, и я захватываю их в кулак.

Она толкается навстречу, задницей встречая толчки с жадной решимостью. Я стону. Звук шлепков кожи о кожу заполняет комнату.

Происходящее — повторение той ночи, что случилась более пяти лет назад, только теперь все сильнее, глубже, темнее. Годы сдержанного разочарования и подавленного желания в каждом толчке.

Конни тяжело дышит, всхлипывает с каждым глубоким погружением.

— Еще раз шлепни, — выдыхает она, упираясь руками в диван. — Или это все, на что ты способен?

Я сжимаю зубы. Если хочет жестко — она это получит.

Оставаясь внутри, я замираю. Затем резко шлепаю ее по заднице. Жестко.

Конни вздрагивает, срываясь на стон. Я повторяю — снова и снова, пока ее тело не дрожит подо мной, и только тогда продолжаю двигаться. Чувство освобождения нарастает внизу спины, как подступающий шторм.

Я вспоминаю, как она танцевала с бывшим на том злополучном вечере. Как глаза метали молнии в баре в Вегасе. Как она отворачивалась, уходила от меня — на вечеринках, в переговорах, на улицах. И каждый уход сопровождался покачиванием бедер. Она знала, что я смотрю.

Все эти годы могли быть вот такими. Все это время мы могли трахаться именно так.

Движения становятся яростнее, и, судя по стонам, это именно то, чего она добивается. Я крепче тяну Конни за волосы, с каждым толчком притягивая к себе.

— Хочешь кончить, принцесса?

Она едва слышно хнычет:

— Да.

— Коснись себя.

Конни тянется вниз, и я чувствую, как ее пальцы скользят между нашими телами. Пока вхожу в нее, она прикасается к себе — и это сводит с ума.

Когда ее оргазм подбирается, все тело начинает дрожать, а голова опускается на подушки дивана. Она сжимает меня, как в тиски, и этого достаточно — я теряю контроль.

Толчки становятся неравномерными, беспорядочными, я кончаю, погруженный в ее жар. Несколько секунд держусь внутри, позволяя телу отойти от оргазма.

В комнате слышно только наше тяжелое дыхание.

Я провожу рукой по ее бедрам — кожа мягкая, почти светится на фоне моей загорелой ладони.

— Теперь тебе лучше, принцесса?

Конни поворачивает голову, встречается со мной взглядом. Тушь размазалась, дыхание сбито, губы приоткрыты. Но глаза острые, ледяные.

— Намного.

Я выхожу из нее, вздрагивая от чувствительности. Конни медленно выпрямляется, натягивает трусики. Я снимаю презерватив, завязываю и выбрасываю его, все время наблюдая за ней краем глаза.

Конни обходит диван, игнорируя брошенный сарафан, выбирая вместо него бокал с вином.

Я подтягиваю штаны, прислоняясь к краю дивана.

— Было весь не так уж и сложно, да? — произношу я спокойно, хотя сердце еще стучит в груди. — Признать правду.

Конни направляется к лестнице, ведущей на второй этаж. На ней только черное кружевное белье. Я смотрю на застежку лифчика с определенным намерением.

В следующий раз обязательно его сниму.

Конни останавливается у подножия лестницы с бокалом вина и оглядывается. Улыбка на губах удовлетворенная, лениво-хищная.

— Это было… очень жестко.

Я скрещиваю руки на груди.

— Ты сама этого хотела.

— Да, — соглашается она и начинает подниматься. Каждый шаг дает идеальный вид на ее ноги и задницу. — И это единственный способ избавиться от лишних мыслей, Томпсон.

— Значит, будет и следующий?

Конни не отвечает. Просто уходит, растворяясь в полумраке коридора. Но в молчании я слышу то самое «да», которое она никогда не произнесет вслух.

28. Конни

Следующие два дня — сплошное разочарование. В офисе «Контрон» что-то изменилось. Раньше я заходила сюда и чувствовала себя как дома. Гордость, принадлежность — теперь от них не осталось и следа. Я замечаю только то, что лежит на поверхности: оценивающие взгляды, сдержанные улыбки, едва прикрытое любопытство. Прошло уже несколько недель с момента моей безумной свадьбы в Вегасе, но для них это все еще свежие сплетни.

Некоторые сотрудники просто наблюдают. Остальные, кажется, считают дни до моего увольнения — или того момента, когда это сделает брат, или, хуже того, отец.

Я начала смотреть на них в ответ. Не отводя взгляда. Иногда даже улыбаюсь и здороваюсь — и, кажется, именно это пугает сильнее всего.

Все это уже не вызывает во мне ни злости, ни обиды. Просто усталость.

Откладывание запуска фонда тоже не помогает. Телефонные звонки, встречи с командой, бесконечные споры с братом. Вчера я просидела в кабинете больше часа, стараясь доказать, что он ошибается. Тот остался непреклонен. Меня все еще считают обузой.

А хуже всего то, что они не передали проект кому-то другому. Просто… приостановили. Это ясно говорит: фонд одобрили только из-за жалости ко мне.

Я смотрю в почту, не видя ни одного письма, и на автомате тянусь к чашке кофе. Она все еще теплая, но не спасает от головной боли, что мучает меня со вчерашнего вечера.

Мысли, как всегда в такие моменты, возвращаются к Габриэлю. В ту ночь, перед тем как он вошел квартиру, я находилась на грани. Вытолкнуть из себя весь хаос, позволить чувствовать — было именно тем, что мне нужно. Даже если ради этого пришлось сказать те три слова и отдать ему моральную победу.

На следующий день он уехал в Бостон на конференцию. Два дня. И я благодарна, что он не злорадствует. Еще бы чуть-чуть — и я бы не выдержала.

В дверь кабинета стучат. Я прочищаю горло, но голос все равно звучит хрипло:

— Войдите.

Это Алек.

Он редко поднимается ко мне.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

Он кивает и садится напротив. Под глазами синяки, но в остальном — как всегда: напряженный, собранный.

— Ты что-нибудь слышала от Нейта?

— Да. Сказал, что сделка по приобретению идет хорошо.

Алек кивает. Его руки лениво покоятся на подлокотниках кресла.

— Мы намерены продлить его командировку.

— Понятно. Наверное, так лучше, — отвечаю я.

Хотя внутри скручивается. Не за Нейта — он, уверена, отлично проводит время. Но мне его не хватает. Здесь, в Нью-Йорке.

— Да. Я поговорю с ним ближе к концу недели. Хочу сначала увидеть конкретные результаты.

— Хорошо. Папа все еще в загородном доме?

Алек вновь кивает. Отец уехал сразу после того, как сообщил о заморозке фонда. Я все думаю: это наказание за визит в Оук-Хилл или за брак с Габриэлем? Хотя в нашей семье есть правила. Некоторые игры во власть здесь просто не обсуждаются.

— Как муж? — нейтральным голосом спрашивает Алек, стараясь не касаться опасной темы.

— Нормально. Мы теперь живем вместе, — говорю я.

И рассказываю про статью в «Бизнес Дайджест», про то, как изменили заголовок, заключив сделку.

Алек хмурится.

— Если кто-то тебя шантажирует, Конни, сразу приходи ко мне.

— Мы самы разобрались.

— Все равно, — Алек хмурится, и я знаю, что Синтия Шульц теперь возглавляется его длинный список персональной мести.

— Как дети? — интересуюсь я.

Он вздыхает и отводит взгляд в сторону, на одну из моих любимых картин в рамке.

— Вчера Харпер довела новую няню до слез.

— О, нет. Опять?

— Ага. Я тоже не питаю особых надежд на то, что она задержится надолго.

— Ты никогда не можешь удержать персонал, — говорю я.

Если не няни, так помощницы — одна за другой либо увольняются, либо сбегают.

Его глаза с досадой возвращаются к моим, но затем он кивает:

— Ага. Похоже на то.

— А Сэмюэль? Он в порядке?

Рот Алека расслабляется.

— В порядке. Он всегда в порядке.

Это заставляет улыбнуться. Мой племянник самый милый. Племянница тоже, хотя с возрастом стала более резкой. Потеря матери в столь юном возрасте оказалась тяжелым испытанием обоих… но для нее особенно. У Сэмюэля нет воспоминаний, о которых можно было бы горевать, а у Харпер — есть.

— Итак, — говорит Алек, меняя тон. — Сделка с «Никуром».

— Что с ней? — спрашиваю я.

Это инвестиционная сделка, которую я инициирую уже несколько месяцев. Я нашла компанию, установила контакт с ее основателем и разработала правовую основу для вложений. У стартапа огромные перспективы, и я хочу, чтобы «Контрон» вошел туда раньше других.

Мы собираемся подписать соглашение через две недели.

— Я не хочу, чтобы ты закрывала сделку, — говорит Алек.

— Что?

Алек решительно и спокойно смотрит на меня. Не отступит.

— Ты проделала потрясающую работу, Кон. Но помнишь, что случилось в Чикаго?

Раздражение накатывает волной, в висках стучит от нарастающей головной боли.Конечно, помню.Генеральный директор в Чикаго оказался подонком: я оттолкнула его приставания, и тот сорвал сделку.

Не то чтобы Алек знал об этом.

— Не думаю, что ты готова, — продолжает он. — Это не личное. Ты молода, Конни. Впереди еще много сделок. И все, что ты сделала до этого, не обесценивается.

Я сосредотачиваюсь на ровном дыхании через нос.

— Но именно я вела переговоры и знаю все условия.

— Да. Просто передай детали моему помощнику, хорошо?

Я собираюсь возразить, но приступ кашля прерывает поток слов.

— Выпей воды, — говорит Алек, указывая на стакан на столе.

Я осушаю его, затем указываю на пустую посуду пальцем:

— Меня не следует отстранять от сделки с «Никуром». Я готова.

— Ты выглядишь больной, — говорит он, встает и застегивает пиджак, словно ставя точку в разговоре. Как будто решение уже принято. — Иди домой. Возьми выходной, приведи себя в порядок.

Голова раскалывается, и я не знаю, что хуже — боль или злость.

— Это из-за того, что я вышла замуж за Габриэля?

Алек направляется к двери. Последние слова звучат буднично, через плечо, но именно это делает их особенно болезненными:

— Я верю, что у тебя хорошие намерения, — говорит он. — Но ему не доверяю.

А значит, не доверяет и мне.

Я пытаюсь работать дальше, но боль в голове и приступы кашля делают это почти невозможным. Когда же, наконец, покидаю офис, передо мной стоит лишь одна цель: вернуться домой и заказать что-нибудь горячее — суп или рамен.

Когда открываю дверь квартиры, которую сейчас делю с Габриэлем, заказанная еда уже в пути. Я вызвала такси так быстро, как только могла, проведя остаток поездки с закрытыми глазами.

Боже, голова раскалывается.

Я снимаю туфли, сбрасываю пиджак и направляюсь прямиком к одному из огромных диванов в гостиной.

Лежать потрясающе. Я вытягиваюсь на диване и кладу телефон рядом, чтобы отслеживать доставку еды.

Голова пульсирует, словно барабан, в который кто-то бьет в такт сердцу. Я сосредотачиваюсь на дыхании сквозь боль и приветствую темноту за закрытыми веками.

— Конни?

Я глубже зарываюсь в подушку. Все тело ломит, и я хочу только одного — спать.

Что-то прохладное ложится на руку.

— Черт, ты горишь.

Я что-то невнятно бормочу, крепко зажмурившись. Прикосновение приятно — кожа под ним кажется менее горячей. Но затем прохлада исчезает, и я слышу удаляющиеся шаги.

Не знаю, проходит ли несколько минут или гораздо больше, но когда он возвращается, руки скользят подо мной.

Я заставляю себя приоткрыть глаза. В комнате темно; лишь несколько лампочек тускло освещают пространство. Уже ночь?

— Габриэль?

— Ага. Давай уложим тебя в постель.

Звучит превосходно. Я снова закрываю глаза — и вдруг оказываюсь в воздухе, поднятая на руки. Глаза сами собой распахиваются. Ноги болтаются, я инстинктивно прижимаюсь ближе к его груди.

Габриэль несет меня через гостиную к лестнице. Где-то в глубине сознания мелькает мысль:что-то о том, что я слишком тяжелая, что лучше бы положили…Но она уносится прочь, как облако на ветру, и я сдаюсь сильным рукам.

Следующее, что помню — я уже лежу в кровати.

Габриэль натягивает на меня теплые одеяла, а я сбрасываю их: слишком жарко. Поворачиваюсь на бок и ловлю его взгляд. Мужчина стоит возле кровати, не отрывая глаз от моих.

— Конни, — тихо говорит он. — Я принесу холодную одежду и аспирин. Выпьешь его?

Я моргаю, глядя на него. Похоже, этого достаточно: Габриэль исчезает и возвращается спустя какое-то время.

Что-то холодное прижимается ко лбу, а рука нежно ложится за талию, помогая сесть.

— Вот, — он протягивает таблетку. — Проглоти ее, хорошо?

Я подчиняюсь. И тут же обрушивается приступ кашля — долгий и изнуряющий. Закончив, я падаю обратно на матрас, совершенно обессиленная.

— Как давно ты в таком состоянии? — спрашивает он, поправляя холодный компресс на моем лбу.

Я снова закрываю глаза, утопая в мягких объятиях кровати.

— Только сегодня, — бормочу я.

— Не думаю, что это правда, — отвечает он мрачным голосом. — Ты ведь заказывала еду? Я нашел доставку у двери.

— М-м-м.

— Вот именно. Но сейчас ты не в состоянии есть…

Чья-то рука медленно скользит по моей. Кожа, обожженная жаром, жадно ловит прохладу и долгожданное облегчение. Мне это нравится.

Матрас пружинит, когда Габриэль встает, и рука исчезает.

— Останься, — прошу я.

Где-то гаснет свет, и за веками милосердно наступает чернота.

Я снова шепчу это слово, прежде чем окончательно погрузиться в сон.

29. Габриэль

Ночью я сплю в кресле в спальне. Возможно, «сплю» — это громкое слово, но она попросила остаться, и я остался.

Когда вернулся домой глубокой ночью, в темную квартиру, и увидел Конни, безжизненно растянувшуюся на диване, я застыл на месте. Смотрел на неподвижную фигуру и чувствовал, как ледяная рука сжимает внутренности.

Но она дышит. Просто погрузилась в такой глубокий сон, что даже осторожное встряхивание за плечо не дало результата. Ее кожа горит — слишком горячая на ощупь.

Я протираю глаза и перевожу взгляд через спальню на жену.

Сейчас утро. Свет просачивается сквозь щели в шторах. Конни крутится в постели, запутавшись в простынях. Ее дыхание тяжелое и слышно в тишине комнаты.

Если лихорадка не спадет в ближайшее время, я вызову врача. Черт, возможно, следовало сделать это еще ночью.

Я набираю сообщение помощнику с инструкциями, затем встаю, размяв затекшие суставы.

Кресла хороши для многих вещей, но сон в их число не входит.

Конни беспокойно ерзает в постели. Она все еще в платье, а волосы растрепаны. Кожа покраснела, глаза закрыты.

Холодная ткань соскальзывает с ее лба.

Я хватаю ткань и иду в ванную, промываю под холодной водой и возвращаюсь, чтобы снова приложить к ее коже.

Конни тихо вздыхает, когда компресс касается лба.

Я провожу пальцами к ее шее и нащупываю пульс. Она все еще слишком горячая.

Ее веки моргают и медленно открываются.

— Привет.

— Привет, — отвечаю я. — Как ты себя чувствуешь?

Она кашляет, голос слаб.

— Ужасно.

— Здесь есть вода.

Со стоном она садится и принимает поданный мною стакан. Пьет жадно, выпивая больше половины, прежде чем снова откинуться на подушки.

— Когда ты вернулся? — спрашивает она.

Глаза остекленели, взгляд блуждает.

— Вчера поздно вечером. Нашел тебя спящей на диване, да еще и с лихорадкой.

— Ах да, — шепчет она, веки опускаются, а губы приоткрываются в слабом выдохе.

Но вдруг глаза снова открываются, полные внезапного осознания.

— Ты отнес меня сюда?

— Ага.

— Мне очень жаль, — бормочет она. — Наверное, я тяжелая.

— Нет. Ты идеальная.

Конни слабо улыбается и снова закрывает глаза. Я уже почти добрался до кресла, когда слышу ее голос — тихий, едва различимый.

— Я не ожидала, что будет так хорошо. Намного лучше… чем помнила. Все эти годы назад.

Я замираю на месте. Трудно не улыбнуться.

— Ты говоришь о нас?

— М-м-м, — она переворачивается на бок, сонно вздыхая.

Но вдруг опять говорит, будто борясь со сном:

— Что… я вбюстгальтере? — произносит она с таким видом, словно это личное оскорбление.

— Наверное, да.

Она раздраженно ворчит и тянется за спину, пытаясь расстегнуть застежку. Но ничего не выходит, и холодный компресс соскальзывает с ее лба.

— Габриэль, — зовет она.

— Я помогу, — отвечаю я, аккуратно расстегивая застежку сквозь ткань платья.

Она с облегчением вздыхает и стягивает бретели с плеч.

— Намного лучше, — шепчет она. — Не могу вспомнить… когда в последний раз так болела.

— Последние несколько недель были напряженными, — говорю я. — Возможно, твоему телу просто нужен перерыв.

— У меня нет времени.

Я сажусь рядом на край кровати и провожу ладонью по ее спутанным волосам.

— У тебя есть время. Ты можешьнайтиего.

Она вздыхает, будто сдаваясь, и глубже погружается в подушки.

— Я не знала о тебе.

— Хм? — тихо спрашиваю я.

— …дислексия.

— Ой, — говорю я. Поскольку волосы зачесаны назад, у меня больше нет оправдания, чтобы прикасаться к ней. Вместо этого я прислоняюсь к изголовью кровати и сажусь рядом с изогнутой фигурой. — Ага.

— Было тяжело?

— Какое-то время, — отвечаю я, глядя на руки, покоящиеся ладонями вверх на коленях. — В основном в первые годы школы, пока не научился с этим справляться.

— Каково это? — спрашивает она.

Ее глаза все еще закрыты, но в хриплом голосе слышится только мягкое любопытство. Интересно, насколько она в сознании? И сколько из этого запомнит?

— Это все, что я когда-либо знал, — говорю я. — Мозг иногда путает буквы или целые слова. Я лучше запоминаю, если слушаю или наблюдаю, чем читаю. Для меня документальные фильмы полезнее научно-популярных книг.

— М-м-м. Ты хорошо учился на юридическом факультете. Я никогда… не подозревала.

Я усмехаюсь. Конечно, она не знала. Я нанимал людей, чтобы они читали и проверяли мои задания. Работал напрямую с администрацией, получал дополнительное время на тестах. И, полагаясь только на упрямство, учил все наизусть, вместо того чтобы перечитывать учебники.

Я читал абзацы вслух, запоминал их. Однажды даже заплатил первокурснику, чтобы тот начитал весь материал дела, в я мог его выучить.

— Я компенсировал, — тихо добавляю я, не удержавшись от движения: рука тянется к голове Конни.

Я глажу ее волосы. Наверное, не стоит, но я не могу остановиться. А Конни, кажется, расслабляется под прикосновениями.

— М-м-м, — снова тихо стонет она.

Я ловлю себя на том, что говорю в изгиб ее уха, в мягкую копну спутанных волос.

— Мои родители, конечно, никогда не понимали этого. В третьемичетвертом классе меня едва не выгнали. Отец ненавидел это. Его единственный сын… глупый.

Конни издает тихий, возмущенный звук.

— Ага. Я потратил годы, чтобы доказать обратное. Он хотел, чтобы я пошел на юридический факультет, но сам не верил, что смогу. Мой двоюродный брат поступил первым. Я подал заявку… и поступил. Сам.

Конни моргает, открывает глаза. Она оглядывается, пытаясь понять, где находится, и наконец находит меня взглядом. Рука на ее голове замирае.

— Он мудак, — шепчет она.

— Отец или двоюродный брат? — спрашиваю я. — В любом случае – согласен.

Она кивает, но тут же морщится от боли.

— Головная боль? — спрашиваю я.

— Да.

— Сейчас принесу еще аспирин.

Я поднимаюсь с кровати и иду в ванную, где на стойке лежат лекарства, которые наскреб из ее тайников.

Голос, хриплый, но мягкий, все равно доносится до меня:

— А мама?

— Заботилась обо мне, — говорю я, перебирая упаковки. — Но недостаточно. Она застряла в браке, который ненавидела, в городе, который презирала. Родители развелись через два месяца после моего восемнадцатилетия — будто только и ждали, пока истечет срок. Потом мама переехала в Монтесито. Она родом из Сан-Диего и всегда относилась к Восточному побережью с подозрением. После развода больше не оглядывалась назад.

— Ух ты, — шепчет Конни.

Она с усилием садится и принимает таблетку, которую я протягиваю. С болезненным стоном сглатывает ее и делает еще один глоток воды.

Я никогда раньше не видел Конни такой — без маски, без колючей защиты.

Это кажется почти… привилегией.

Она снова опускается на подушки и закрывает глаза. Из груди вырывается долгий, усталый вздох.

— Моя мать умерла, — бормочет она.

Я застываю у края кровати.

— Ох, — осторожно говорю я. — Ты была тогда совсем маленькой?

— Мм-хм. Я ее не помню.

— А хотела бы? — спрашиваю я.

Конни поворачивается на бок. Долгую минуту я думаю, что она не ответит. Я проверяю телефон — смотрю, написал ли Дэррил насчет врача, — когда, наконец, до меня доносится ее голос, полуприглушенный подушкой:

— Раньше – да. А теперь… может быть, так проще.

— Ага, — тихо отвечаю я. — Понимаю.

— Я видела, как сильно отец скучал по ней. И братья. Может быть, — говорит она и тяжело вздыхает, — это благословение, что я ее не помню.

Доктор приезжает через два часа. Ей приходится аккуратно разбудить Конни, чтобы измерить температуру и осмотреть ее.

— С вами все будет в порядке, — говорит врач после осмотра. — Это просто грипп, хоть и тяжелый. К утру температура спадет, и вы снова сможете встать на ноги. Продолжите кашлять, но уже пойдете на поправку.

Я распрямляю плечи, чувствуя, как из них уходит напряжение.

— Слава Богу.

Доктор улыбается.

— С вашей женой все будет в порядке, мистер Томпсон.

Да, думаю я, бросая взгляд на спящую Конни.Она должна быть в порядке.

Позже в тот же день начинает звонить ее телефон. Затем снова. Я отвечаю на третьем гудке — на экране снова высвечивается одно и то же имя.

Это ее помощница Захра.

— Мистер Томпсон? — спрашивает она.

Голос звучит безупречно профессионально, но я все равно улавливаю легкое удивление.

Я объясняю Захре, что Конни заболела, и прошу отменить все встречи на сегодня и завтра.

В голосе Захры звучит искренняя тревога. Похоже, они действительно близки.

К обеду я уговариваю Конни съесть немного супа и хлеба на вынос. Вскоре после этого она снова засыпает, а я возвращаюсь в кресло, с ноутбуком на коленях.

Сегодня пришлось отменить несколько встреч. Я записываю голосовые сообщения для Дэррила — пусть подготовит письма. Одна из лучших сторон взрослой жизни — больше никаких эссе. Большую часть дел теперь можно решить по телефону или поручить тем, кто разбирается в грамматике лучше меня.

К вечеру, как и обещал доктор, Конни действительно чувствует себя лучше.

Температура спала, хоть кожа, на мой взгляд, все еще слишком горячая. Она поднимается с постели, идет в ванную, а потом настаивает на том, чтобы спуститься на кухню за стаканом сока. Это рискованно, но, вероятно, хороший знак.

Когда Конни возвращается в кровать, падение на подушки выглядит как сцена из фильма.

— Боже, как же тяжело, — стонет она. — Почему я все еще чувствую себя так ужасно?

Я прислоняюсь к дверному косяку спальни.

— Потому что ты больна.

Конни поднимает на меня глаза.

— Несправедливо, что ты так выглядишь.

— Как именно? — спрашиваю я, чуть улыбаясь.

— Как человек, который принял душ, переоделся и, возможно, даже расчесался, — говорит она, обиженно щурясь.

Я усмехаюсь.

— Ты болеешь, принцесса. И имеешь полное право не быть в лучшей форме.

— Ты должен сказать, что я выгляжу великолепно, — она складывает подушки.

Снаружи быстро темнеет; день пролетел в тревогах.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я. — Снова проголодалась?

Конни качает головой и расслабляется.

— Нет. Я хочу посмотреть что-нибудь на огромном телевизоре, который еще ни разу не включала.

И вправду, на стене напротив стоит огромный телевизор, замаскированный под картину — он идеально вписывается в интерьер.

— Я возьму пульт, — говорю я.

Конни тратит целых три минуты, выбирая старую романтическую комедию, прежде чем бросить на меня взгляд:

— Тоже останешься посмотреть?

Я устраиваюсь на краю кровати, вытягиваясь поверх покрывала.

Мерцающий свет телевизора освещает полутемную комнату.

Из всех сценариев, которые представлял себе, возвращаясь из Бостона, этот был… самым неожиданным.

Особенно после всего, что было в последние дни: как она наклонилась ко мне на диване… Эти воспоминания мешали сосредоточиться на встречах.

И уж точно не давали забыть, чего так ждал.

Конни вздыхает рядом.

— Брат вчера забрал у меня инвестиции.

— Что он сделал?

— Да. Я должна была начать переговоры на следующей неделе. Мое первое крупное закрытие компании. Но… — она проводит рукой по лицу, словно стирая усталость. — Он сказал, что я не сконцентрирована и еще не готова.

— Это полная чушь, — резко говорю я.

— Ага, — она чуть усмехается. — Думаю, мне не до конца доверяют.

Гнев вспыхивает в груди.

— Что? Из-за меня?

— Вероятно, да, — отвечает она.

— Бред, — бросаю я. — Ты никогда не расскажешь ни одного секрета «Контрон».

Конни слабо усмехается:

— Точно так же, как ты никогда не выдашь информацию о «Томпсон Интерпрайзес». Но знаешь…

— В это не верят, — тихо говорю я.

Нетрудно представить ее отца, стоящего на сцене гала-вечера, принимающего очередную награду.И Конни, младшая, от которой у меня седые волосы.

Я никогда не встречал никого, кто старался бы так сильно — угодить, поступить правильно, быть достойной. Конечно, она прикрывает это колючестью и духом соперничества, которые, безусловно, настоящие.

— Дело не только в этом, — говорит она, не отрывая глаз от телевизора. Но я понимаю: Конни не видит происходящее на экране. — Дело в Чикаго…

— Сделке, которую ты заключала для «Контрон»?

— Да. Они думают, что та не состоялась из-за меня.

— Но это не так, — тихо говорю я.

Я помню ту историю. Помню, что писали в газетах.

— За день до подписания он подошел ко мне, — ее голос опускается до шепота. — Схватил за задницу и предложил «отпраздновать как следует»… Я, конечно, отказала.

Что-то темное и тяжелое поднимается внутри. На экране перед глазами мелькают сцены, но я их не замечаю.

—Чтоон сделал?

— После этого сделал заявление. Публичное, — она глубже укутывается в одеяло. Ресницы опускаются, скрывая зеленые глаза. — Я не знала, что делать. И… не сделала ничего.

Я стискиваю одеяло так сильно, что выступают сухожилия на руках. Заметив это, заставляю себя разжать пальцы.

— Алек знает? — спрашиваю я. — Отец?

В ее движении есть что-то настороженное. Она поворачивается ко мне.

— Нет.

— Почему?

— Я не рассказывала, — Конни сжимает губы. — Они всегда… Всегда были слишком опекающими. Я младшая. Если бы узнали?.. — она прикусывает нижнюю губу. — Меня бы отстранили от всех переговоров. Никогда бы больше не отправили на конференции…

Я едва сдерживаю порыв встать и просто разнести что-нибудь в комнате. Вместо этого с трудом выдыхаю:

— Меня это чертовски бесит.

Конни смотрит на меня с удивлением.

— Бесит?

— Да, — я встречаю ее взгляд. — Что ублюдок позволил себе это. Что выставил тебя виноватой. И что ты почувствовала, будто не можешь рассказать правду.

Ее глаза цепляются за мое лицо, и что-то в выражении смягчается.

— Ох, — тихо произносит она.

Мы надолго замолкаем. Я пытаюсь смотреть фильм, но сюжет проходит мимо, как белый шум.

Когда Конни снова начинает бить озноб, я хватаю плед с кресла и укрываю ее.

— Спасибо, — шепчет она, зарываясь в тепло.

Надеюсь, это хороший знак: если ей холодно, значит, температура спала. Но тревога все еще сжимает горло.

Она придвигается ближе, пока не прижимается боком через слои одеял.

— Эй, — слышится голос.

— Конни?

— Ты можешь лечь в постель. Ну, правильно.

Я замираю, глядя на растрепанные каштановые волосы и ясные зеленые глаза.

Сегодня она впервые выглядит по-настоящему осознанной.

— Хорошо, — тихо говорю я.

Я забираюсь под одеяло, а она тут же поворачивается ко мне и прижимается всем телом.

Ее руки ложатся мне на живот, голова — на плечо.

— Боже, какой ты теплый, — шепчет она.

Я обнимаю ее свободной рукой, притягивая ближе. Конни все еще горячая. Я медленно провожу рукой по гладкой коже предплечья, пытаясь согреть ее еще сильнее.

— Спасибо, — шепчет она. — Я знаю, что говорила на днях. Что мы… ну…

Я чувствую, как ее голос дрожит. Конни тогда все четко дала понять.Либо все серьезно, либо ничего.

Я поглаживаю ее волосы.

— Все хорошо, — говорю я. — У нас все будет хорошо, принцесса.

Ее тело расслабляется в объятиях.

Через несколько минут дыхание становится ровным и легким. Она засыпает, а я лежу, прижимая ее к себе, и позволяю себе наслаждаться теплом под романтический фильм, который тихо играет на фоне.

30. Конни

Мне слишком жарко. Кожа кажется тонкой, натянутой, как будто тело распирает изнутри и оно занимает слишком много места. Каждая клеточка тела обостряется. Мягкость одеяла на коже. Подушка, удерживающая голову. И тяжелая рука, покоящаяся на талии.

Габриэль обнимает меня, словно твердая, надежная стена — та, к которой хочется прижаться.

Прижиматься к нему приятно. Немного ослабляет гнетущее давление внутри и вызывает дрожь, пробегающую по рукам. Я придвигаюсь ближе, покачиваю бедрами. В спину упирается что-то твердое, и все внимание сосредоточено на этом. Возможно, это и есть решение проблемы — стянутой кожи и пульсирующего жара.

Рука на талии сжимается, будто предупреждая.

— Не обращай внимания, — бормочет он мне в волосы.

Я снова двигаю бедрами, и на этот раз Габриэль стонет.

Объятия не позволяют дотянуться до пояса пижамных шорт, но мне все же удается сделать это и начать стягивать вниз.

— Конни, — снова говорит он, голос звучит уже тверже. — Ты болеешь.

— М-м-м. Я хочу тебя.

— Черт, — сдавленно шепчет он.

Ладонь лежит на моем обнаженном животе. Я тянусь между нашими телами. Они прижаты друг к другу плотно, почти не оставляя пространства, но я все равно добираюсь до нее. До эрекции, давящей через ткань боксеров.

— Ну давай же… — я не уверена, испытывала ли когда-нибудь прежде такую потребность.

Кажется, только секс может успокоить ломоту в конечностях. Между ног.

Я сжимаю пальцы и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Лицо Габриэля близко — на подушке рядом с моим. Волосы спутаны, глаза затуманены сном и желанием. Он смотрит прямо на меня, ищет ответ.

— Пожалуйста, — шепчу я.

Габриэль долго не отвечает, просто смотрит, а затем медленно кивает.

— Ага. Пойду за презервативом.

Улыбка медленно растекается по губам.Победа. Тело напрягается от предвкушения. Рука исчезает с моей талии, и мужчина скатывается с кровати.

— Подожди, — говорю я. Голос хриплый — от сна, от температуры. — Посмотри в тумбочке.

Он замирает.

— Ты запаслась?

Я поднимаю бедра, пытаясь стянуть шорты и трусики. Они едва проходят дальше бедер, но этого достаточно.

— Лучше быть готовой, — бормочу я, снова укладываясь на бок.

Боже, как же жарко. Как же сильно его хочу. Не уверена, чувствовала ли когда-либо подобное. Как будто если не испытаю оргазм, придется вылезти из собственной кожи.

— Ты все спланировала, — говорит он, и в голосе звучит удовлетворение, неожиданное и немного торжествующее. — Когда ты их купила?

— Неделю назад, — оглядываюсь я через плечо, слова срываются быстро, торопливо.

Но прерываются, как только я вижу, что он делает: надевает презерватив, лежа на спине под сброшенным одеялом. Иисус.

Габриэль снова прижимает меня к себе. Его кожа холодная и твердая на фоне моего лихорадочного тела. Я двигаюсь ближе, выгибаюсь, и его руки скользят вниз.

Он выдыхает сквозь зубы, проклиная то, что находит.

— Ты мокрая.

— Да, — отвечаю я.

В этом весь смысл.

Габриэль притягивает меня к себе и мягко приподнимает ногу. Первое его движение заставляет застонать. Кожа будто оголена до предела — каждое прикосновение отзывается волной. Он толкается сзади, и я задыхаюсь от восхитительного ощущения. Глаза сами собой закрываются.Боже, да.

Он входит до конца и замирает. Левая рука крепко сжимает мое бедро.

— Господи. Ты такая горячая, Конни.

— М-м-м… — я тянусь вниз, чтобы прикоснуться к себе.

Я вся горю. От него, этого, всего.

Габриэль начинает двигаться — медленно, осторожно, с плавным, чувственным покачиванием бедер. В какой-то момент уговаривает меня приподняться, чтобы просунуть руку под голову.

То, как он меня трахает, — все, чего не было тогда, на диване. Теперь — медленно, размеренно, кожа к коже. Кажется, во мне не осталось ни сантиметра, к которому он бы не прижался.

Какая-то часть меня знает: это должно волновать. Далеко от хладнокровия, от попытки остаться свободной и непривязанной. Но куда большая часть меня не заботится об этом.

Оргазм обрушивается, как прохладный океанский бриз — обволакивающе, стремительно. Я дрожу, прижавшись к нему, и Габриэль замирает, выдыхая сквозь зубы. Следующая волна захватывает, усиленная его движениями и скользящими пальцами, — и только тогда внутренний пожар начинает угасать.

Вскоре он тоже достигает кульминации, сжимая меня так крепко, что стону от жара его дыхания на собственной шее. Я тянусь назад, вонзаю пальцы в его бедра, пока Габриэль продолжает глубокие, рваные толчки, отдаваясь полностью.

Мы остаемся так — долго, тесно переплетенные, соединенные. И только теперь дыхание становится легче. Как будто лихорадке не хватало последнего толчка, чтобы сломаться.

— Принцесса, — шепчет он мне в шею.

Губы скользят вдоль моей челюсти. Большая рука запрокидывает голову, чтобы встретиться в поцелуе. Он твердый, холодный, требовательный — как обещание. Как печать.

Я отстраняюсь, улыбаясь.

— Извини. Я, наверное, была немного груба.

Он касается моей щеки большим пальцем.

— Это не так, — шепчет он едва слышно.

Затем глаза проясняются, а на губах появляется та самая ухмылка, которую я уже узнаю.

— Хочешь позавтракать?

— М-м-м… Наверное, стоит, да?

— Это поможет тебе прийти в себя, — он откидывает одеяло, выпуская нас обоих в теплый утренний свет.

Я опускаю взгляд и краснею. Черт.

Он отстраняется и привычно похлопывает меня по бедру, прежде чем встать с кровати.

Голова проясняется. Еще немного мутно, но та пульсирующая боль, которая была моей спутницей последние дни, наконец исчезла. И тут приходит осознание: я вся потная, чувствую себя ужасно,волосы… Я даже не хочу об этом думать.

— Я приму душ, — говорю я.

Габриэль замирает в дверях, все еще обнаженный, оглядывается через плечо. Морщится.

— Нужна помощь?

— Нет, спасибо. Думаю, я справлюсь.

— Хорошо. Но позови, если почувствуешь головокружение.

Я киваю. Он усмехается — и исчезает.

Принятие душа отнимает больше времени, чем обычно, но оно того стоит. Вода оживляет, я втираю пену в чувствительную кожу головы — все еще ноющую от недавней боли. К концу чувствую себя физически истощенной, но все же в десять раз лучше.

Я чищу зубы.

Девушка в зеркале смотрит на меня с румянцем на щеках и каким-то обезоруженным выражением. Без привычного макияжа и шелковой блузки это уже не лейтенант Коннован. Я выгляжу моложе, чем чувствую себя, особенно с влажными до плеч волосами. Летнее солнце уже успело высветить веснушки. В детстве я их ненавидела, а теперь радуюсь, когда те возвращаются с новым сезоном.

Мама тоже была рыжей.Ни у одного из братьев этот ген не проявился. Только у меня. И только я не помню ее.

Я закутываюсь в пушистый халат и возвращаюсь в спальню. Здесь словно прошел ураган: одеяло сбито в кучу, подушки измяты, а простыня, некогда туго натянутая, сползла от беспокойных движений.

Я оставляю все как есть и выхожу. На полпути вниз по лестнице улавливаю запах бекона и кофе.

Габриэль готовит?

Оказалось — да. Он стоит у плиты в шортах и футболке. Я сажусь на высокий стул у кухонного острова и опускаю голову на руки. У меня нет сил ни на что, кроме как смотреть, как Габриэль двигается.

— Ты умеешь готовить? — спрашиваю я.

Он бросает мне самодовольную ухмылку.

— Конечно. Однажды летом проходил стажировку во Франции у мишленовского шефа.

— Ух ты.

— Это был сарказм, — говорит он. — Ты бы никогда в это не поверила, если бы не была больна. Но, принцесса, даже я могу поджарить бекон.

Я дергаю манжету рукава.

— А я не могу.

— Серьезно?

— Да. У нас дома никто не готовил. Ну, Энни готовила — моя няня. Потом стала домработницей. Она оставалась с нами все мое детство. Но ни папа, ни братья — никто.

— Даже барбекю?

— Может, пару раз, — говорю я. — Но я не помню. Настоящего лета в Оук-Хилле у нас не было.

Он издает низкий гудящий звук — не осуждающий, не сочувствующий. Просто слушает. И я вдруг понимаю, что Габриэль в этом хорош. Гораздо лучше, чем я ожидала.

Он ставит передо мной стакан холодной воды с кубиками льда, и я тут же выпиваю половину.

Во всей этой сцене есть что-то… домашнее. Я знаю, это должно настораживать. Но слишком устала, чтобы сражаться — и с ним,ис собой.

Мысль вспыхивает в голове.

— Захра!

— Что?

— Мне нужно ей позвонить. Сказать, чтобы она отменила…

— Я сделал это вчера, — спокойно говорит Габриэль. — Она продолжала тебе звонить, так что я ответил.

— Ой. Правда?

— Да.

Я снова сажусь на стул.

— Хорошо.

Габриэль усмехается, прислоняясь к кухонной стойке. Его футболка приподнята, открывая сантиметр обнаженной кожи у пресса. Желание медленно переворачивается внутри.

— И все? — спрашивает он. — Даже не упрекнешь?

— Нет. То есть… нет. Это было правильно. Спасибо.

Он скрещивает руки на груди, все еще улыбаясь.

— Думаю, мне нравится больная Конни.

Я смотрю на стакан с водой, кручу его пальцами. Легкая рябь расходится по поверхности.Кажется, мне тоже.Или, по крайней мере, нравится то, какие мы, когда на время исчезает недоверие. Оно не уходит навсегда, просто складывается в высокий недоступный шкаф. Не забыто, но… вне поля зрения и, пока что, вне мыслей.

— А также нравится здоровая Конни, — добавляет Габриэль. — С ней я люблю спорить больше всех.

Это заставляет смеяться.

Я наблюдаю, как он перекладывает на тарелку яйца, бекон и тосты. Ничего вычурного, но выглядит — и пахнет — просто отлично. Габриэль ставит завтрак передо мной вместе с приборами, а потом сервирует свою тарелку.

Я начинаю с яиц — теплых, мягких. Жую медленно, и тут в голову приходит новая мысль.

— Ты сегодня не работаешь?

Он не перестает есть, но плечи чуть напрягаются.

— Технически, работаю.

— Ой. Не хотела тебя задерживать.

— То есть, это не саботаж корпорации? — легко отшучивается он, переходя к бекону. — Не волнуйся. Я могу работать из дома. Если, конечно, тебе не нужно немного пространства.

Прежде чем ответить, я съедаю целую полоску бекона. Он вкусный, но настоящего голода нет. А вот кофе — потрясающий. Для него, похоже, не бывает слишком высокой температуры или плохого самочувствия.

Габриэль садится напротив. Бросает на меня быстрый взгляд и возвращается к еде. В этой футболке он выглядит широкоплечим и расслабленным, волосы все еще взъерошены.

— Не нужно, — говорю я. — Вообще, думаю, посмотрю фильм.

— В постели?

— На диване. Пора сменить обстановку.

Он улыбается — медленно, немного наискосок, и кивает.

— Хорошая мысль.

— Присоединишься? Ну, если у тебя найдется время.

Габриэль делает глоток кофе, прежде чем ответить.

— Ага. Думаю, присоединюсь.

После завтрака я переодеваюсь в чистую одежду и устраиваюсь на огромной секции в ТВ-комнате. Это отдельное пространство, далеко от парадной гостиной — с плотными шторами и экраном почти во всю стену. Квартира безумно просторная, особенно учитывая, что досталась ему как декорация для счастливого брака, но в этом тоже есть свои плюсы.

Габриэль появляется спустя час, судя по влажным волосам — после душа. Он смеется, увидев, что я смотрю.

—Этот?

— Она адвокат, — защищаю я свой выбор.

На экране блондинка в розовом купальнике расхаживает по кампусу Гарварда, недооцененная каждым встречным.

Габриэль садится рядом, вытягивает длинные ноги и кладет их на кофейный столик. Я колеблюсь всего мгновение, потом хватаю подушку и кидаю ему на колени.

Он смотрит на меня с легким удивлением.

— Оставайся, — говорю я и устраиваюсь, положив голову ему на колени.

Удивительно удобно. Слишком удобно.

Через пару неуверенных секунд он кладет руку мне на талию. Другой же отводит несколько прядей с моего лица. Я смотрю на экран и прикусываю губу.

Наконец, решаюсь.

— Не знаю, кто мы друг для друга, — говорю я. — Или что было сегодня утром.

Его рука замирает на моем плече. Но я не останавливаюсь. Проглатываю неприятное чувство в груди и продолжаю.

— Честно? Не знаю, глупо ли это — начинать тебе доверять. Но не хочу притворяться, что мне это не нравится… все это.

Он смотрит на меня, и выражение лица меняется. Улыбка становится мягче, без привычной ухмылки. Большой палец касается моей щеки.

— Это чувство очень взаимно, принцесса.

— Ой.

— Перемирие? — спрашивает он.

Я киваю.

— Перемирие.

Он наклоняется, прижимается губами к моим — теперь уже знакомыми. Теплыми. Надежными. Поцелуем, от которого внутри расползается мягкое, жидкое тепло.

— Это значит, — шепчет он, — что я выбираю следующий фильм.

— Я знала, у тебя есть скрытые мотивы.

Он смеется, откидывается на спинку дивана и обнимает меня, не отпуская всю оставшуюся часть фильма.

31. Габриэль

Грипп у Конни прошел быстро. На следующий день она уже работала из дома — и настояла, чтобы я пошел в офис. Но при этом улыбалась.

В «Томпсон Интерпрайзес» царило хорошее настроение, что само по себе вызывало беспокойство. Сделка с фирмой из Лас-Вегаса, партнерство с которой началось после командировки туда, набирала обороты, и я стоял у ее руля. Это означало череду бесконечных встреч и звонков — но именно так я предпочитаю работать. Телефонные переговоры лучше, чем бесконечные цепочки писем.

Когда день, насыщенный задачами, наконец заканчивается, я возвращаюсь домой и застаю Констанцию, прислонившуюся к кухонному острову. Листающую что-то на телефоне. Судя по одежде, она тоже только вернулась с работы: блузка заправлена в серую юбку-карандаш, каблуки, собранные в хвост волосы.

Она выглядит профессионально — так, как я ее всегда знал. Целеустремленной, собранной. Но теперь знаю и другую сторону Конни — ту, что смотрит старые фильмы, уткнувшись мне в колени.

С тех пор как закончил юридический, я ни с кем не жил. Даже через миллион лет бы не подумал, что первым человеком, с кем это произойдет, станет Констанция Коннован.

И, надо признать, вовсе не жалуюсь.

Она поднимает глаза и улыбается — мягко.

— Привет.

— Привет.

— Я как раз собиралась заказать еду. Хочешь?

— Да, умираю с голоду. Что ты выбрала?

Она наклоняется над кухонным островом, упирается локтями в мраморную столешницу. От этого движения ее тело плавно изгибается — и я вспоминаю, как та выглядела в той же позе, только не здесь, а над диваном. Желание приходит быстро, остро.

— Мне нравится одно тайское место, — говорит она.

— Настроена на острое?

— Думаю, да, — ее глаза блестят, и в них вспыхивает знакомая озорная искра. — А ты?

Я обхожу стойку, встаю рядом.

— Определенно.

— Тогда закажу самое острое из меню.

— Два.

Она усмехается и берет телефон. Я наблюдаю за ее пальцами, скользящими по экрану, а потом провожу ладонью вдоль позвоночника, легко касаясь ткани на спине. Прослеживаю линию юбки, а затем скольжу ниже, касаясь округлостей под поясом.

Конни хихикает.

— Что ты делаешь?

— Просто здороваюсь, — шепчу я и наклоняюсь, целуя ее в шею.

С тихим выдохом она кладет телефон на столешницу.

— Еда будет через двадцать минут.

— Целая вечность, — говорю я.

Конни поворачивается ко мне, прищуриваясь.

— Я написала в примечании: «Пожалуйста, сделайте по-настоящему остро».

Я откидываю голову Конни назад и касаюсь ее губ своими.

— Давай, принцесса.

Она целует меня в ответ. А через двадцать минут мы уже сидим за кухонным столом, уставленным коробками с едой на вынос. От одного только аромата слегка щиплет глаза.

— Ну что, — говорит она. — Пора пробовать.

Я тянусь за карри. Улыбаюсь. По-детски, но в этом весь наш стиль — мы всегда соревновались. Даже в мелочах.

— Как работа? — спрашиваю я.

И вижу, как она загорается. Пока накладывает себе еду, рассказывает о грядущей конференции и проекте, который ее захватил. Я слушаю, рот слегка обжигает.

— Но, — говорит она, — я все еще злюсь на Алека из-за сделки с «Никуром».

— А, то самое приобретение, с которого тебя сняли?

— Да.

— Он поступил несправедливо.

— В этом не было необходимости, — говорит она, разрезая кусок курицы. — Заключительные переговоры уже на следующей неделе, и я — единственная, кто в курсе всех нюансов. Если бы мой уход действительно шел на пользу компании, я бы и слова не сказала. Но мы оба знаем, что это просто из-за…

— Меня, — заканчиваю я.

Она смотрит на меня, и в глазах меркнет разочарование. На солнце у нее проступили новые веснушки — мягкие, разбросанные по щекам и лбу, как россыпь янтаря.

— Это не твоя вина, — тихо говорит она. — И не моя. Просто, думаю, они считают, что я… недостаточно взрослая.

— Ты была взрослой с тех пор, как я тебя помню.

Она усмехается и опускает взгляд на тарелку.

— Иногда так и кажется. Братья были уже взрослыми, когда я росла. Двоюродных братьев и сестер, с кем можно было бы играть, не было. В таких условиях взрослеешь быстро.

— Я помню тебя.

— На юридическом факультете?

Я качаю головой.

— Нет. Хотя да, и там тоже. Но я о Сент-Реджисе.

— Ты был старше на два года, — говорит она. — Видела тебя в коридорах, но не думала, что ты знаешь, кто я такая.

— Конечно, знал. Наследница Коннованов, на том же факультете? Поверь, я был в курсе. Соперничество вбили мне в голову с детства. Название «Контрон» всплывало в разговорах взрослых так часто, как будто вы были каким-то заклятым врагом. И почти никогда — в положительном ключе.

Конни тянется за рисом. Пожалуй, мне тоже стоит — язык уже горит, губы пульсируют от остроты.

— Я и представить не могла, — говорит она. — Мы ведь почти не разговаривали до… ну, до юридического факультета.

— Нет. Мы просто тихо ненавидели друг друга издалека, — усмехаюсь я.

Я вспоминаю ее: волосы до плеч, иногда в очках. Всегда с рюкзаком, набитым книгами, и угрюмым взглядом через двор или столовую, направленным в мою сторону.

Конни кивает.

— Было сложно не ненавидеть. Мне рассказывали… ну, думаю, тебе тоже.

— Ага.

— Помню, как завидовала тебе в Сент-Реджисе, — говорит она.

Щеки у нее краснеют, на лбу выступает легкий пот. Видно, острая еда берет свое.

— Завидовала?

— Ага. Ты был популярным, капитан команды по лакроссу, вокруг тебя всегда кто-то крутился, — она пожимает плечами и утыкается в тарелку. — Ты был красив, с блестящим будущем…

Я поднимаю брови. Из всех возможных отзывов о себе — особенно от нее — я бы никогда не поставил на такой.

— Серьезно?

— Серьезно, — ее босая нога касается моей голени под столом. — Ну давай же. Что ты тогда думал обо мне?

— Ждешь комплиментов? — я качаю головой с деланным укором. — Я всегда знал, что ты будешь нуждаться во внимании, как настоящая жена.

Она смеется и тянется за огромным стаканом ледяной воды. Ее губы яркие, распухшие от перца, и я ловлю себя на мысли — выглядят ли мои так же?

— Ладно, пусть будет так.

— А вообще, — говорю я, — я думал, ты очень сосредоточенная. Прилежная. В школе мы не общались, так что я особо не знал, какая ты. Но ты была милой.

— Конечно, — закатывает она глаза.

— Нет, правда. Хотя только на юридическом факультете по-настоящему…

Мы оказались в одном классе. Тогда и случился первый настоящий разговор. До этого мы годами просто смотрели друг на друга с расстояния — не то чтобы враги, но вполне соперники. А потом границы начали стираться. И однажды ночью, прямо перед летними каникулами последнего года, все изменилось.

— Да, — говорит она. Ее глаза затуманены, и Конни тянется за салфеткой. — И знаешь, я плачу не из-за воспоминаний.

— Нет?

— Нет.

— Из-за еды? Слишком остро?

Она откусывает еще один кусок.

— Конечно, нет.

Я вытираю лоб.

— Знаешь, вечное соперничество в итоге и привело нас к браку. Возможно, не стоит играть в такие игры. Это опасно.

— Возможно, — говорит она. — Но, честно говоря, это все равно безопаснее, чем последняя попытка. И, кстати, ты не можешь быть таким идеальным и при этом хорошо выглядеть.

— Может, я просто мастер скрывать боль, — говорю я.

Карри давно перестало быть вкусным — где-то на пятнадцатом укусе. Теперь это просто расплавленный огонь.

Конни отодвигает тарелку и закрывает лицо руками. На миг кажется, что она плачет, но потом сквозь ладони доносится приглушенный смех.

— Принцесса?

— Мы такие идиоты, — говорит она, опуская руки.

Ее глаза блестят от смеха.

— Да, но это едва ли не часть контракта.

— Давай закончим партию вничью.

Я с облегчением откладываю вилку.

— Слава Богу. Не могу дождаться момента, когда никогда больше не съем ни кусочка.

Она смеется и вытирает глаза. Прядь выбивается из хвоста и мягко ложится на щеку.

— Может, мы всегда будем соперничать, — говорит она. — Может, в этом весь смысл.

— Возможно, — отвечаю я, и мне нравится сама мысль об этом. Нравится, как ее глаза вспыхивают, когда та бросает вызов. Нравится, когда оба полностью поглощены моментом. — Но, знаешь, больше всего мне нравится, когда мы в одной команде.

Взгляд Конни становится мягче.

— Пойдем, — говорит она, вставая из-за стола. Все еще в деловом наряде, но с румянцем на щеках и довольной улыбкой на губах. — В морозилке есть мороженое. Я купила его перед интервью.

Я смотрю, как Конни направляется к кухне.

— Ты правда думала, что Синтия Шульц собирается проверитьморозилку?

— Она журналист-расследователь, — отвечает Конни. — Пришла искать доказательства того, что наш — фикция. Мы не могли дать ей ни малейшего повода.

— Понимаю. Но все же, зачем ей морозилка?

— Перестраховка, — говорит она, доставая пинту мороженого и направляясь к дивану. — Кто-то из нас должен был подумать наперед. А ты даже отказался репетировать вопросы.

Я не спеша иду за ней, засунув руки в карманы.

— Потому что мне это не нужно. Признай, ответы были безупречны.

— Честно? Были.

Почему-то от этих слов внутри что-то сжимается. Не знаю, наступит ли когда-нибудь момент, когда я перестану хотеть ее с такой силой. Каждую черту. Каждый сантиметр — снова, и снова, и снова.

— О, правда?

— Правда, — она опускается на диван, откидывается на подушки. Пинта мороженого остается забытой на столе. Конни поднимает руку и начинает распускать хвост. — Статья еще не вышла. Я звонила в редакцию, но они не назвали дату публикации.

— Странно, — говорю я.

Хотя на самом деле это не совсем так. Пару дней назад я звонил в «Бизнес Дайджест» и попросил Синтию добавить в статью кое-что особенное.

Конни закрывает глаза, волосы мягкой волной расползаются по подушке. Каштановая грива — блестящая, густая. Она поднимает колено и смотрит на меня.Этот взгляд.И по легкой улыбке ясно: она прекрасно знает, что делает.

— У тебя тоже рот горит?

— Да, — говорю я.

— Тогда точно нужно съесть мороженое.

Я приближаюсь, опускаясь на колени на диван рядом с ней. Конни чуть разводит плечи, уступая место. Мои руки скользят по ее обнаженным ногам, поднимаясь к краю юбки.

— Если правда хочешь знать, — говорю я, — я подумал, что ты чертовски великолепна, когда впервые увидел на юридическом факультете.

— Да ну? — она приподнимает бровь.

— Ага. С тех пор, как мы учились в Сент-Реджисе, прошло много лет. Я не видел тебя столько времени. А потом зашел в аудиторию в первый день — а ты уже сидела там. С книгами на столе. Волосами, заплетенными в косу набок. И в твидовом пиджаке — до сих пор его помню. Ты выглядела одновременно чопорно и… как будто была готова вступить в бой.

Я сжимаю ее бедра, ладонями скольжу ниже, к округлым ягодицам.

— Черт, обожаю твою задницу.

Она смеется.

— Знаешь, это не поможет остудить рот.

— Зато стоит того, — отвечаю я и целую ее.

Ее губы горячие и чуть припухшие от специй. Желание к Конни — первобытное, сильное, неоспоримое. Ее колено скользит к моей талии, притягивая ближе, а пальцы зарываются в волосы. Мне всегда нравилось, когда она делает это — словно тянет к себе изнутри.

Я медленно расстегиваю ее блузку, пуговицу за пуговицей. Грудь, покрытая рассыпью веснушек — словно крошечные звезды на бледной коже. Чашечки бюстгальтера едва удерживают ту щедрую плоть, с которой я давно знаком. Эти мягкие изгибы, розовые соски — размером с ладонь — всегда ускользают от пальцев так, будто дразнят.

— То есть… ты никогда не думал, что я… слишком большая? — спрашивает Конни.

Дыхание у нее сбилось, одна рука все еще прижимает меня к себе, но в голосе слышится неуверенность.

Я поднимаю голову.

— Что?

— Ну, слишком много… — она машет рукой вниз, к телу. — В юности я часто чувствовала себя не в своей тарелке.

— Что? — повторяю я.

Она смеется, и румянец на груди поднимается к щекам.

— Вот, ты опять это сказал.

— Потому что это полный бред. Я понимаю, у всех есть комплексы. Но твое тело… — я качаю головой, осматривая открывшиеся виды. Нежную кожу, мягкий живот, широкие бедра. Полные формы. — Ты – чертово произведение искусства.

Конни смеется и сбрасывает блузку. На ней остаются только кружевной бюстгальтер и высоко задравшаяся юбка.

— А ты, значит, ценитель?

— Нет, — говорю я, — я твой муж.

Ее глаза округляются.

— Ой.

Я целую ее шею, грудь, и снова сжимаю роскошную попку, как будто не могу насытиться этим прикосновением.

— Ты прекрасна, принцесса. Каждый твой сантиметр.

Ее пальцы снова запутываются в моих волосах, сжимают, будто отдавая команду. Я беру ее вторую руку и переплетаю наши пальцы. Гляжу прямо в глаза — в эти зеленые, яркие, горящие глаза.

— Я больше никогда не буду спать в гостевой.

В ее взгляде вспыхивает озорство.

— Не будешь?

— Нет. Я буду спать в своей двуспальной кровати, в своей квартире… сосвоейженой.

Ее ладонь скользит по моей щеке.

— Скажи это еще раз.

Так я и делаю. Снова. И снова. Пока вжимаюсь в нее на диване, пока она обвивает меня ногами, вцепляется в плечи ногтями, пока мы оба горим изнутри.

Утолить жар таким способом гораздо приятнее, чем мороженым.

И правда — мне гораздо больше нравится, когда мы в одной команде.

32. Конни

— Это ты? — зову я, пристегивая вторую сережку перед зеркалом в ванной.

После работы я переоделась в легкое летнее платье и надела сандалии — идеальный образ для шумной вечеринки. Сегодня у нас с Габриэлем свидание.

— Конечно, я, — раздраженно отвечает он. — Если бы это был кто-то другой, стоило бы вооружиться.

— Маникюрными ножничками? — усмехаюсь я.

Вчера Габриэль предложил: «Давай просто поужинаем вдвоем.» Как для свидания, не особо романтично. Это было почти буднично… как и все между нами в последнее время. Ближе, теплее, интимнее. Такое ощущение, будто мы катимся к чему-то важному, и стоит лишь упомянуть об этом вслух — хрупкий пузырь может лопнуть.

— Да, — раздается тяжелый вздох и скрип пружин кровати.

Я выглядываю из ванной и замечаю, что Габриэль вытянулся на кровати. Все еще в темно-синем костюме после работы, глаза закрыты, а ладонь прижата ко лбу.

Поза такая драматичная, что я невольно улыбаюсь.

— Театрально, — замечаю я.

— Дорогая, я дома, — сухо говорит он. — И у меня былужасныйдень.

— Расскажи.

Он стонет, вспоминая все это заново.

— Мой двоюродный брат – законченный идиот.

— Сегодня тоже играли в футбол?

— Если бы. Он просто ведет себя, как самодовольный придурок. Особенно на глазах у сотрудников. Мы весь день обсуждали совместные инвестиции, и он вел себя хуже обычного. Иногда с ним еще можно иметь дело, но сегодня… он был слишком доволен собой. Что-то затевает, сто процентов.

— Слава богу, у меня нет двоюродных братьев и сестер.

Глаза Габриэля загораются.

— Знаешь, что больше всего бесит? Что в этом нет никакой необходимости. У нас одна цель. До генерального кресла еще лет десять. Ни мой отец, ни его мать не собираются уходить в ближайшее время. Джейкоб должен работатьсомной, а не против меня.

— Мне жаль, — подхожу я ближе.

Он приподнимается и опускает голову мне на грудь. Я запускаю пальцы в его густые волосы, перебираю пряди. Габриэль делает глубокий вдох.

— Хочу скорее еще один матч, — бормочет он. — Просто чтобы надрать ему задницу.

Я смеюсь.

— Только если мне не придется на это смотреть. Прошлый раз был… жестоким.

— М-м-м, — он откидывается назад, не отпуская меня. — Ты хорошо выглядишь, — Габриэль хмурится, между бровями появляется складка. — Верно. У нас же ужин.

— Да, — я провожу пальцами по его лбу. — Но мы можем заказать еду, если хочешь.

— Нет. Мы пойдем. Уже пора, — его руки скользят вниз по моим бедрам, взгляд задерживается на вырезе платья. — Ты невероятно красива.

Я смеюсь.

— Спасибо.

— Ты в сарафане. Это… отвлекает.

— Ну, ты тоже в костюме, между прочим.

Габриэль ухмыляется — лениво, самодовольно, и я вижу, насколько ему приятно это слышать.

— Рад знать, — он снова прижимается ко мне, положив голову на грудь. — Так что ты…

Звонит телефон. Он тихо ругается, а я смеюсь и отхожу в сторону. Мужчина ложится на спину, вытаскивает телефон из кармана и, даже не глядя на экран, отвечает:

— Томпсон.

Я возвращаюсь в ванную, но разговор невозможно не услышать.

— Верно. Спасибо, что перезвонили, — говорит он. — Угу. Понял. Я поговорю с ней. Да. Да, я все сделаю. Спасибо. До свидания.

Я беру флакон духов, распыляю немного на шею и повышаю голос:

— Звучало интересно.

Из спальни не доносится ни звука.

— Габриэль?

Он лежит, уставившись в потолок. Челюсть напряжена, губы сжаты — что-то изменилось.

— Кто это был? — спрашиваю я.

— Фрэнсис Килберн, — отвечает он.

Ой.

Фрэнсис Килберн — главный акулообразный адвокат по разводам в городе. Славится острым умом, безупречными речами и хищной хваткой. Я сама обращалась в его офис вскоре после свадьбы. Тогда сказали, что я в списке ожидания.

— Что он сказал? — спрашиваю я.

Габриэль переводит взгляд на меня. В глазах мелькает нечто… трудноописуемое. Не злость. Не обида. Но что-то глубоко личное.

— Он сказал, что ты обратилась первой. Примерно через три часа после свадьбы. Так что не может представлять меня.

Я замираю. Губы приоткрываются, но сказать нечего. Слова испаряются, не дожив до языка.

Габриэль снова смотрит в потолок.

— По крайней мере, великие умы мыслят одинаково.

— Есть и другие адвокаты по разводам, — тихо говорю я. — Я знаю, что Тревор из юридического факультета сейчас этим занимается. «Уиттлер энд Санс» специализируются на подобных делах. Думаю, если подтолкнуть, они примут тебя без очереди.

Он поднимает брови.

— Ты сейчас рекомендуешь мне адвокатов по разводам, принцесса?

— Похоже, да.

Габриэль качает головой, потом резко садится, так быстро, что я вздрагиваю.

— Но пока не надо, — говорит он. — Верно? Пока не сейчас.

— Нет. Не сейчас, — отвечаю я.

Нет, не сейчас. Не когда я только начинаю распробовать это. Нас. Его рядом. Счастье — в ощущениях, в том, как он на меня смотрит. Серьезные разговоры подождут. Тяжелые решения — тоже.

— Ты от меня пока не избавишься, — его руки находят мою талию и резко притягивают ближе.

Я теряю равновесие и падаю рядом на кровать.

На нашу кровать.

— Пока нет, — шепчет он и приникает к моей шее губами.

Габриэль легко сдвигает тонкую бретель сарафана с плеча, целует меня в ключицу. Я погружаю пальцы в его волосы, теряюсь в прикосновениях. Я люблю это. Люблю, насколько ему нужна. И как сильно он нужен мне. Огонь между нами не угас — только разгорелся сильнее.

И вспыхивает каждый раз, когда Габриэль меня касается.

— Пока нет, — повторяю я, обвивая ногой его бедро.

Он теплый, тяжелый и удивительно реальный рядом. Я знаю, что все это рано или поздно кончится. Но не могу представить — как.

Мои руки расстегивают пуговицы на его пиджаке, а затем на рубашке. Габриэль скидывает оба предмета одежды и нависает надо мной, возвращаясь к губам.

— К черту ужин, — шепчу я.

Он целует меня — жадно, грубо, как будто пытается наверстать упущенное время.

— Нет, — его губы спускаются к моей шее, а щетина на подбородке заставляет дрожать. — Сначала я тебя трахну. А потом выгуляю в этом прекрасном платье.

— Правда? — я извиваюсь, чувствуя, как платье задирается выше и выше, а ноги обвивают его. Тянусь к пряжке ремня. — Тогда поторопись. У нас бронь.

Он откидывается на колени, задирает платье до талии. Щеки пылают, в глазах — решимость и голод. Габриэль великолепен. Настоящий завоеватель. Воин. И мужчина, который, возможно, знает меня лучше всех.

Он быстро скидывает штаны и боксеры. Я хорошо знакома с его телом, но каждый раз все равно замираю, залипая на уверенной тяжести члена. Он сдвигает мои трусики в сторону и резко входит, горячий, твердый и очень реальный.

— Ты моя, — говорит он.

Да. Да. Я — его. И мне это нужно. Слишком нужно.

— Черт, — выдыхаю я. — Презерватив. Нам нужен презерватив.

Он замирает, пальцами крепко сжимая бедра. Потом улыбается, криво, лукаво.

— Правда?Нехочешь, чтобы я сделал нового наследника Томпсонов?

Я закатываю глаза.

— Нет. Давай, Габриэль. Ты мне нужен.

Его улыбка становится кривой. Габриэль сжимает ладони в кулаки, словно сдерживаясь, и тянется к тумбочке, хватая презерватив.

— Не волнуйся, — сухо произносит он, действуя с отточенной уверенностью. — Я не стал бы нагружать тебя ребенком, которого бы возненавидела.

Я раскрываю рот, чтобы возразить, но он уже проникает в меня, высоко поднимая левую ногу. Все, что я могу — это сосредоточиться на дыхании. Угол настолько точен, что он касается каждой нужной точки, и я уже не способна думать — только ощущать.

Габриэль двигается резко, с быстрыми, выверенными вращениями бедер.

— Пока нет, — произношу я сквозь стоны. — Еще нет.

Он опускается на локти, приближаясь настолько, что губы почти касаются моих.

— Ты моя, — снова говорит он. — Ты была моей с той пьяной ночи в Вегасе… и намного раньше, хотя тогда еще этого не знала.

— Да, — выдыхаю я.

Толчки становятся яростнее, быстрее.

— И я устал притворяться, что это не так – мы оба устали.

33. Конни

На следующее утро я просыпаюсь отдохнувшей. Теплый летний свет струится в окно. Габриэль спит рядом, и в теле разлита приятная, сладкая боль — от предобеденных и послеобеденных занятий.

Но настроение мгновенно падает, стоит лишь взглянуть на телефон. Сообщение от Алека.

Алек: Приходи ко мне в офис как можно скорее. Это важно. Папа здесь.

А сразу под ним — письмо от Нейта. Он сейчас в Лондоне, не спит уже несколько часов, но сообщение пришло всего сорок минут назад.

Нейт: Боюсь, они раскрыли твою маленькую шараду, Кон. Извини. Позвони, если захочешь.

Тело леденеет.

Не оттаивает ни под горячим душем, ни под обжигающим глотком кофе, который я пью в такси по дороге в офис. Напротив — страх оседает глубже, превращается в тяжелую тошноту где-то под ребрами.

Рабочая атмосфера кажется до боли знакомой. Просторный вестибюль офисного здания, лифт, поднимающий меня на двадцать первый этаж, помещение, полностью управляемое компанией. Моей семьей. Нашим королевством — тем самым, в котором я всегда мечтала жить, за которое хотела бороться.

Сотрудники кивают при встрече, и я отвечаю им такой же кивком, стараясь сохранить на лице спокойную, нейтральную улыбку.

Я заглядываю в свой кабинет — только чтобы оставить сумочку — и тут же направляюсь по длинному коридору к угловому офису. Когда-то он принадлежал отцу. Теперь — Алеку. На двери золотыми буквами сияет надпись «Генеральный директор». В других офисах двери стеклянные, в духе прозрачности и открытости. Здесь же деревянная.

Помощник Алека звонит, чтобы сообщить о моем прибытии. Спустя несколько секунд дверь распахивается сама. Автоматически — одна из тех функций, которыми Алек управляет со своего стола.

Король, которому не нужно вставать с трона.

Я вхожу.

Алек сидит за столом. За его спиной, опершись на стеклянную стену, стоит отец. Он одет небрежно: брюки цвета хаки, рубашка на пуговицах, солнцезащитные очки на голове. Похоже, собирался покататься на лодке или поиграть в гольф. День обещал быть интересным. Я испортила его планы.И, вероятно, всерьез разозлила.

Оба хмурятся.

— Доброе утро, — говорю я.

— Констанция, — отвечает отец. — Садись.

Я послушно опускаюсь в кресло, стараясь не обращать внимания на рой нервов в животе. Кофе был ошибкой. Нужно быть сосредоточенной, собранной, готовой к тому, что ожидает впереди.

Алек смотрит на меня по-доброму. Это и сбивает с толку — взгляд мягче обычного, как будто ему жаль меня. А это совсем на него не похоже.

— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он и разворачивает ноутбук.

На экране — зернистое изображение. Он нажимает клавишу, и картинка оживает.

Это видео.

По странному углу съемки понятно, что запись сделана камерой видеонаблюдения. В желудке урчит, как только я узнаю здание. Часовня, в которой мы поженились. Прямая трансляция из Лас-Вегаса.

— Что это? — спрашиваю я.

— Подожди, — отец по-прежнему стоит позади Алека.

Его взгляд тяжелый. Если Алек выглядит сочувствующим, то отец — разочарованным.

Я смотрю на видео как раз в тот момент, когда двери распахиваются. Из них вываливаются двое. На одной — сбившаяся набок вуаль, в руке другого — сигара.

Габриэль и я.

В правом верхнем углу экрана мигают красные цифры — встроенные часы системы наблюдения беспристрастно фиксируют компрометирующее время: 03:16.

Я в ужасе наблюдаю за собой. С этого угла выгляжу легкомысленной, почти безумной — смеюсь над чем-то, сказанным Габриэлем. Его руки в постоянном движении, волосы растрепаны. А потом я смеюсь еще сильнее, почти сгибаясь пополам.

Жутковато смотреть без звука.

На экране я неуверенно ступаю на тротуар. Через секунду появляется Габриэль — обнимает меня за талию, и широко улыбается. Даже сквозь зернистое качество съемки видно: он пьян. Мы оба.

Это очевидно.

Мы исчезаем из кадра. Последнее, что видно — подъезжающее такси. Затем видео обрывается.

— Запланированный побег из Лас-Вегаса, да? — произносит Алек.

Я откидываюсь на спинку кресла, стараясь потянуть время, подобрать слова. Но нужных слов нет.

— Решение было принято по пьяни, — говорит папа. — Ты была слишком горда, чтобы признать это?

Я облизываю губы.

— Это не было запланировано. Нет. Но…

— Мой детектив проверил ваши так называемые отношения, — продолжает он. — Вы не виделись месяцами. Не притворяйся, будто у вас что-то было. Нет ни одного доказательства, что вы были вместе.

— Нет. Мы не виделись, — признаю я. Паника набирает обороты, сжимается кольцом в груди, пока они продолжают молча смотреть на меня. — Это была ошибка. Но я пыталась все исправить. Мы уже ведем переговоры с адвокатами по поводу развода, и… и… притвориться, будто у нас настоящий брак, оказалось лучшим решением. По оптике. Для компании. Мы спокойно разведемся, когда все уляжется.

Рот Алека сжимается в тонкую линию.

— Компания. Ты хоть подумала, что он мог жениться на тебе из-за «Контрон»?

— Конечно, думала, — отвечаю я. — Но это неправда. Вы видели видео. Он тоже был пьян.

— Легко подделать, — говорит папа.

— Откуда это видео?

Алек пропускает вопрос мимо ушей.

— Конни, он станет следующим генеральным директором «Томпсон Интерпрайзес»

— Я знаю.

— Конкурирует со своим двоюродным братом.

— Это я тоже знаю.

Алек качает головой.

— Достаточно было получить пару секретов или хотя бы завоевать твое доверие, чтобы использовать это — и обойти брата. Ты ведь понимаешь, как это выглядело бы. То, что тебе казалось пьяной ошибкой, вполне могло быть рассчитанным шагом.

— Это не так. Я была там. Я говорила…

— Хватит, — перебивает папа.

Его голос — резкий, властный. Я не слышала его таким уже много лет, но внезапно мне снова десять.

Он выходит вперед и бросает на стол стопку бумаг.

— Ты разводишься. И делаешь это немедленно.

Я смотрю на документы. Наверху — имя Фрэнсиса Килберна.

— Будет недешево, но это не важно, — продолжает он. — Он не получит ни твою долю в «Контрон», ни пенни из траста.

— Это попадет в газеты, — шепчу я. Голова кружится. — Мы даже не… женаты…

— Это не обсуждается, — говорит папа.

— Послушай… я знаю, он не играет со мной, — произношу я. — Поверь хоть раз. В Вегасе все случилось не поэтому… — я перевожу взгляд на Алека, через стол.

Его глаза становятся еще мягче. Почти жалеющие.

— Кон, — говорит он. — Сегодня утром нам позвонил основатель «Никур».

Глаза распахиваются слишком быстро.

— Что?

— Их переманили «Томпсон Интерпрайзес»

Я перевожу взгляд с брата на отца и обратно. Слова проходят мимо сознания, как сквозняк, но потом задерживаются. Вот в чем причина подобных взглядов.

— Вы думаете, Габриэль к этому причастен?

— Ты рассказывала о сделке с «Никур»? — спрашивает Алек. — Насколько близко мы подошли к подписанию?

Я инстинктивно качаю головой. Но останавливаюсь. Воспоминания прорываются сквозь туман:да, упоминала. Потому что злилась. Потому что Алек исключил меня из переговоров.

Но Габриэль не мог этого сделать. Не мог.

— Все в порядке, — говорит папа. — Ты допустила ошибки. Давай со всем разберемся.

Я смотрю обоих. Но это невозможно. Зачем бы ему идти на такой риск ради одной сделки? Зачем… если только они не правы.

Но в голове не укладывается. Не стыкуется.

— С этого момента, — говорит Алек, — никакой информации о «Контрон», которой может воспользоваться Томпсон. Ни слова. Даже о том, что ты ела на обед.

Я киваю. Раньше слова застревали в горле — теперь их нет совсем. Все, чего я когда-либо хотела, — быть ценной. Быть в команде. Как Алек. Как Нейт.

— Эти бумаги, — говорит папа, стуча пальцем по столу, — посмотри их. Подготовься к переговорам. Он легко не сдастся, но мы будем готовы. Я хочу, чтобы ты освободилась.

Его голос твердый, разочарованный, тяжелый. Каждое слово ложится тяжелым грузом, и от этого хочется заплакать.

Иррационально, да. Но слезы наворачиваются, подступают к глазам. Я прикусываю язык, чувствуя металлический привкус крови. Не могу позволить себе показать это. Не могу дать повод подумать, что я слаба. Хотя, может быть, они уже так думают.

Может быть, это все — и то, как они на меня смотрят, и то, что я сама о себе думаю.

Это как будто канат, по которому шла все это время, вдруг перерезали, и я лечу вниз, в пустоту.

— Конни? — мягко спрашивает Алек.

Я смотрю на бумаги. Думаю:одна проблема за раз. Только так можно выжить.

— Мне жаль, что я солгала о браке, — говорю я, вставая и прихватывая документы о разводе. — Я позвоню в «Никур».

— Не думаю, что…

— Дай попробовать, — перебиваю я. — Хуже не станет.

Они кивают. Неохотно. Зеркальные. Два поколения одного и того же взгляда. Я оставляю их в угловом офисе: папу — в рубашке для гольфа, Алека — в безупречном костюме.

Хорошо, что у папы волосы уже и так седые,думаю я с усталой иронией.

Я добираюсь до своего офиса, прежде чем маска сползает с лица. «Никур». Утечка. Видеозапись. Кто знал?

Мозг лихорадочно перескакивает с одной мысли на другую, мчит с бешеной скоростью. Я заставляю его сбавить темп. Выровнять дыхание.

Затем набираю номер основателя «Никур. Он отвечает на третьем гудке, и в голосе слышна грусть.

— Здравствуйте, Констанция, — говорит он. — Мне жаль.

Я придаю голосу легкость и чуть-чуть веселья.

— Не стоит, — говорю я. — Предполагаю, вы получили отличное предложение от «Томпсон Интерпрайзес».

— Да, — отвечает Джейк. — Это не было… слушайте, это не было заранее продумано. Но когда мы услышали, что вас не будет на финальных переговорах… Честно говоря, я начал сомневаться, насколько «Контрон» вообще ценит нас как партнеров.

Я закрываю глаза. Заставляю себя дышать.

— Констанция?

— Простите, Джейк, — тихо говорю я. — Я понимаю, если вы решили уйти. Но позвольте использовать последний шанс. Обещаю: мы предложим не меньше, чем «Томпсон». Даже больше. Вы знаете меня, понимаете, на что мы способны. И я лично возьму на себя все — каждую деталь, каждый этап. Включая переговоры.

Пятнадцать минут спустя он говорит уже иначе. Более мягко. К концу дня — дает твердое «да».

Я хорошо справляюсь со своей работой. Изнаюэто. Но почему же тогда кажется, что я — единственная, кто в это верит?

То, как они на меня смотрели… как будто все худшие страхи стали реальностью. Будто я навсегда останусь в их глазах девочкой, которую нужно охранять. Направлять. Держать под контролем. Не взрослой женщиной. Не лидером. Не кем-то, кому можно доверить решения.

И провал… снова провал.

Я смотрю на свою левую руку. Два кольца лежат рядом. Обручальное с изумрудом. Он выбрал его для меня.

Я знала, что не должна чувствовать. Знала.

Но вот я здесь. И будь он проклят за то, что сделал это невозможным. И будь я проклята за то, что позволила. Потому что я чувствую. Чувствую, и я влюбилась. С ним невозможно было держать дистанцию. Габриэль разрушил ее. Сделал возвышение стен невозможным.

И будь он проклят за это.

34. Габриэль

Вечером Конни не приходит домой. Это на нее совсем не похоже. Она не из тех, кто внезапно пропадает на всю ночь, не предупредив. Я пишу ей, дважды звоню — тишина. Пока не становится почти десять вечера.

Конни: Извини, сегодня останусь у Изабель. Совсем забыла сказать.

Я засыпаю один в кровати, которую мы теперь делим. Простыни все еще пахнут ею, но ее самой нет. Без Конни я чувствую себя слишком большим. Словно тело стало излишним, громоздким в тишине. Ночь неспокойна, но, возможно, это цена, которую придется платить за то, чтобы привыкнуть к близости. Я заплачу. С радостью.

Но и на следующее утро она не возвращается.

Я сразу еду в офис. К счастью, мой двоюродный брат сейчас не в городе — значит, ничто не мешает полностью погрузиться в работу. Никаких игривых замечаний, никаких странных предложений «пообедать как семья». Только я и проекты.

И все идет хорошо… до полудня.

Когда он звонит, я не беру трубку. Все идет гладко, зачем портить день? Но что, если это важно? Иногда, редко, мы можем быть вежливыми, даже профессионалами.

Так что все-таки отвечаю, вопреки здравому смыслу.

— Алло, — говорю я.

— Привет, Габриэль, — раздается его голос. Самодовольный, скользкий, вызывающий желание разбить трубку о стену. — Ты проверял почту?

— Нет, — я едва сдерживаю раздражение. — Электронная почта – моя не самая любимая часть дня.

— Ну что ж. Предлагаю это сделать. Я подожду на линии.

Открываю почту. Новое письмо от Джейкоба. Без темы. Вложенный видеофайл. Зернистое изображение, как с камеры наблюдения.

Пять секунд. Столько требуется, чтобы понять, на что я смотрю.

— Джейкоб, — говорю я.

— Знаешь, думаю, мама и дядя тоже захотят это увидеть, — его голос скользкий, как масло. — Потому что это не похоже на стратегический союз. Больше на пьяную ошибку. Без брачного контракта. С возможными убытками для компании, — цокает он языком. — Что не очень хорошо говорит о твоем характере, правда?

— А ты думаешь, это хорошо говорит о тебе? — спрашиваю я.

Гнев полыхает.

— Думаю, журналист из «Бизнес Дайджест» был бы очень заинтересован. Представь: наследники двух конкурирующих компаний Нью-Йорка женятся в Вегасе, едва стоя на ногах от алкоголя. Красивый заголовок, не правда ли?

— Ты не посмеешь.

— Разве? «Томпсон Интерпрайзес» — наше общее наследие, Габриэль. Я просто хочу убедиться, что останется… правильный преемник.

— Публикация навредит обоим. Если ты всерьез об этом думаешь — вот новость: это не ты заботишься о компании.

— А ты, да? — в его голосе слышна ухмылка. — Боже, хотел бы я стать мухой на стене в «Контрон».

— Что ты имеешь в виду?

— Всегда был немного медлительным, да?

Я резко выпрямляюсь.

— Ты отправил видео в «Контрон».

— Конечно. Вчера. Примерно в это же время. Как там твоя жена? О, меня кто-то зовет. Надо бежать. Хорошего дня, братишка.

— Пошел ты.

Он смеется и отключается.

Я до боли сжимаю телефон в руке. Гнев застилает глаза. Я снова запускаю видео.

Смотрю на нее. На себя.

Смотрю на нас.

И не могу понять, где все пошло не так.

Как так вышло, что я совершил лучшую ошибку в своей жизни.

Я снова пишу Конни. Стук в висках мешает сосредоточиться — каждое слово будто пульсирует, бьет не в клавиши, а прямо в череп. После нескольких неудачных попыток сдаюсь и просто диктую сообщение:

Я: Я видел видео. Перезвони или приходи домой. Нам нужно поговорить.

Часы идут. Ответа нет.Часы.Это настолько не похоже на нее — на Констанцию с пунктуальностью и контролем над всем, — что тревога вползает под кожу, садится на грудь тяжелым грузом. Я возвращаюсь домой. В квартиру, которая последние несколько дней уже казалась нашей.

Но там темно. И до боли пусто.

Удается продержаться пятнадцать минут. Затем я набираю ее.

Тишина.

Гудки.

Сброшено.

Я пролистываю список контактов. Останавливаюсь на том, который ни разу не использовал. Никогда не думал, что сделаю это. Что придется.

Я нажимаю «вызов».

Долгие гудки, а потом — голос. Четкий, холодный.

— Коннован. Кто это?

— Это Габриэль. Где Конни?

Молчание. Пауза. Холодная, выжидающая.

— И почему я должен это говорить?

— Потому что мне нужно с ней поговорить.

— Уверен, так и есть, — его голос сквозит сарказмом. — Но это не мои проблемы.

Этот чертов парень. Все, что рассказывала Конни, всплывает в памяти — и гнев кристаллизуется в одну-единственную эмоцию: неприязнь, густую, как гарь на языке.

— Где моя жена? — повторяю я.

Он усмехается. Нехорошо.

— То, что вы подписали бумажку в Вегасе, не делает вас мужем и женой. Для этого нужно больше, чем просто подпись.

— У меня нет времени на нравоучения. Просто передай ей, что я хочу поговорить. Пусть перезвонит.

— Конечно. Прямо после того, как аккуратно доставлю ее к тебе домой, хорошо?

— Прекрасно. Да, мы были пьяны. Да, это была ошибка. Но, может, даже к лучшему. И если уж ты получил видео от моего двоюродного брата…

Он замирает. По ту сторону — тишина.

— Оу. Ты не знал? — спрашиваю я, и горечь дает голосу стальной оттенок. — Удивительно, правда? Он меня не любит, но себя — очень даже. Если бы это был спланированный ход, ты правда думаешь, он стал бы его саботировать?

Пауза. Сжатый ответ:

— Я разберусь.

На заднем фоне слышен резкий женский голос — возможно, Конни. Возможно, ее мать. Слишком далеко, слишком быстро.

— Где она?

— Если захочет с тобой поговорить – она это сделает, — бросает он и вешает трубку.

И вот я снова один. В квартире. В нашей квартире.

Слишком легко представить, какое дерьмо он вылил на нее, увидев видео.

Гнев и бессилие бурлят под кожей, не находя выхода.

Но, по крайней мере, она в безопасности. Просто зализывает раны. Как обычно.

И раньше я считал, что так лучше. Что одиночество — ее способ справляться.

Но сейчас… сейчас не хочу, чтобы она справлялась одна.

Не хочу, чтобы жила в одиночестве.

Наливаю себе бурбон. Сажусь на диван. Жду.

Потому что она всегда возвращалась. Может, не сразу. Может, спустя недели или месяцы. Но она возвращалась — сильная, несгибаемая, настоящая.

И на этот раз тоже возвращается.

Это занимает всего несколько часов.

Но она приходит.

35. Конни

Я открываю дверь в квартиру, которая стала моим домом.

В животе все скручивается от странной смеси страха и предвкушения. Ночь без него была необходима — пространством, чтобы дышать, подумать. Но и чертовски болезненной. Габриэль стал чем-то… постоянным. Как воздух, как кожа. Без него боль ощущается физически.

— Эй? — голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую.

Я бросаю сумку на стол у входа, сандалии оставляю на ногах. Холодный пол, пустой воздух — все это чуждо.

— Габриэль?

Шаги глухо отдаются в просторной гостиной, где окна в пол, где диваны выглядят слишком большими для одного человека. Все будто неживое, застывшее. Но пустой стакан на кофейном столике — как маяк.

Он здесь.

Габриэль выходит из домашнего офиса. Лицо мрачное, жесткое, закрытое.

Это не его обычный взгляд. Он всегда светится, улыбается. Но не сейчас.

Габриэль тоже сломан? Или… это настоящее лицо, то, чего я не замечала?

Слов не нахожу. «Играл» звучит глупо.

«Использовал» — слишком больно.

Вина расползается внутри, распухает, бурлит.

Перед кем я должна извиняться? Перед ним? Своей семьей? Перед собой?

Образы отца и Алека всплывают перед глазами, как приговор.

— Привет, — тихо говорю я. — Итак… они знают. Отец, брат. Что наш брак — это… порыв, ошибка. Наверное, скоро все узнают.

Габриэль прислоняется к дивану, скрещивая руки на груди.

— Думаешь?

— Если видео попадет в сеть. Они каким-то образом достали запись с камер.

Не знаю, поверит ли мне семья.

— Габриэль, ты кому-нибудь рассказывал о «Никур»?

Его брови сдвигаются. Морщина на лбу глубокая, тревожная.

— Что именно?

— О сделке, которую мы должны были подписать на следующей неделе, — я начинаю ходить по комнате, энергия рвется наружу. — Потому что «Томпсон Интерпрайзес» пытались их переманить. Откуда они узнали, когда и с кем мы подписываем контракт?

Он молчит.

— Габриэль. Просто скажи правду, — голос дрожит. — Я справлюсь. Что бы это ни было. Только скажи.

Габриэль смеется.

Звук резкий, сухой, как треск стекла.

— Принцесса… конечно, черт возьми, нет.

— Но как…

— Это было общеизвестно?

— Не публично, — я качаю головой. — Нет… Но основатель «Никур» обсуждал это со своими людьми. Наверное, кто-то проболтался.

Он ругается. Это удивляет настолько, что вынуждает замереть.

— Что?

— Это был мой двоюродный брат. Он. Именно он отправил видео твоему брату.

Если я когда-нибудь поймаю Джейкоба — сверну шею.

—Что?

— Он позвонил, чтобы поиздеваться. Признаться, это помогло понять, почему ты не отвечаешь, — он пристального меня смотрит. — Мне не нравится не знать, где ты.

— Мне нужно было побыть наедине, — говорю я. — Он мог отправить это видео всем!

— Не отправит, — отвечает Габриэль.

— Может. И если у него был к нему доступ, кто знает, у кого еще оно есть? Но… — я сглатываю, — уже не важно. Урон нанесен.

Ком вины разворачивается в животе, тяжелеет, как камень.

— Мы должны ускорить бракоразводный процесс. У меня есть какие-то бумаги… надо начать переговоры как можно скорее. Это единственный путь.

— Единственный путь куда? — его голос тихий, но острый, как лезвие.

— Чтобы все исправить, — слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их обдумать. Они звучат резко, болезненно. — Моя семья… они были уверены в одном, а оказалось другое. Они не поверят, если я не покажу, что все это — ошибка. Что ты не пытался переманить «Никур». Что я… я облажалась, но не так, как они думают. Я должна все исправить.

Его глаза становятся жесткими, стальными.

— Прекрати.

— Что прекратить? — я качаю головой и начинаю снова шагать по комнате, кружу за диваном. — Мы должны оставить все позади. Оформить развод цивилизованно. Если хочешь — давай тянуть месяцами. Но, пожалуйста, не надо. Давай поступим правильно, по-доброму… и тогда я смогу попытаться вернуть расположение отца.

— Черт, — я чувствую, как слезы подступают к горлу. — Алек… он больше никогда мне не поверит.

— Принцесса, — голос Габриэля звучит резко, почти с рычанием. Его глаза вспыхивают. —Хватит. Перестань хоть раз в жизни пытаться всем угодить.

Я замираю.

— Что?

— Перестань быть трусихой, — ревет он.

И это… больнее, чем должно быть. Словно пощечина. Холодная, звонкая.

— Ты… засранец, — шепчу я.

Это все, на что хватает слов.

— Может быть. А ты – дура. И я точно знаю, кем из нас двоих предпочел бы быть, — его грудь вздымается. Габриэль не пытается смягчить удар. — У тебя есть шанс построить что-то свое. Не под гнетом семьи, не под тенью братьев и их ожиданий, которым всю жизнь отчаянно пытаешься соответствовать. Но угадай что? Ты никогда не будешь им соответствовать. Никогда не догонишь. Каждый раз, когда ты почти у цели, они передвинут планку. И так будет всегда.

— Это нечестно, — шепчу я. — Это… они – моя семья. Это все, что у меня есть.

— Правда, Конни? Этовсе, что у тебя есть?

— Да, — вырывается у меня.

А что еще? Неонже?..

— Ты вышла за меня замуж, — выплевывает он. — Признай это.

Я замираю. Сердце колотится так, что кажется, его слышно.

Он… он не может это говорить. Не это. Мы никогда не говорили о чувствах.

Никогда.

Только страсть. Только случайность.

Габриэль разочарованно качает головой. Будто я его подвела.

Снова.

Он идет к двери.

Нет. Только не это. Не он. Не так.

Я бросаюсь за ним. Не обдумывая, просто бегу.

— Габриэль!

— Как хочешь, — бросает он, не оглядываясь.

— Нет. Мы должны все решить. Мы должны…

Он останавливается у двери. Но не поворачивается.

— Я не знаю, что сказать, — его голос глухой, сломанный. — Не могу дать то, чего ты хочешь. Не сейчас.

— Я… я сама не знаю, чего хочу, — слова едва слышны, но они правдивее всего, что я говорила за последнее время.

И они страшные. До дрожи.

Думаю, я хочу тебя.

Ты хочешь меня?

— Вот в этом и проблема, — тихо говорит он. — Потому что я знаю, чего хочу.

Габриэль уходит. Идет по коридору к лифтам.

— Габриэль! — кричу я.

Он не оборачивается.

Я стою, не двигаясь, глядя, как за ним закрываются стальные двери.

И все, что остается — дрожь и его голос в голове.

«Потому что я знаю, чего хочу.»

36. Габриэль

Желать чего-то куда проще, когда не знаешь, каково это иметь. Насколько может быть хорошо. Насколько сладок вкус запретного плода.

Теперь я знаю. Что меня не отпускает.

Сейчас намного тяжелее, чем было после юридического факультета — потому что имелся потенциал. Это не было поступком по пьяни. И не мимолетным решением.

Я опускаю голову на руки. Сидеть на диване в нашей квартире — как ходить по лезвию. Она может войти в любую минуту. Но после ссоры, скорее всего, не появится. А вот память о ней — повсюду.

Конни хотела сбежать с самого начала. Разве не так? Возможно, неодобрение ее семьи — просто удобная отговорка.

Я сказал перестать подстраиваться под чужие ожидания. Бог свидетель — я сам усвоил это на горьком опыте. В детстве, когда снова и снова не мог никого впечатлить. В итоге стал мастером подрыва ожиданий.

Ее чертова семья.

Гнев, который я чувствую, — он направлен и на нее, и на себя, но больше всего — на них. За то, что прятали ее в тени. А потом и я поступил так же — заставил почувствовать, будто она обязана выбирать. И я знаю, чем все кончится: на обочине останусь я. Кореи есть что терять — и потому она выберет не меня.

Ничто не вечно, думаю я. Мама ушла, как только появилась возможность. Брак тети развалился, когда моему двоюродному брату было десять. Каким бы реальным что-то ни казалось — оно не держится долго.

На следующий день я иду в офис. Гнев все еще кипит. Он вот-вот прорвется — и я точно знаю, кто примет на себя удар. Двоюродный брат наконец вернулся в штаб. Самодовольное пятнышко у двери в кабинет тети. Я иду прямо к нему, шаг за шагом ускоряюсь, будто выходя на тропу войны.

Он смотрит на меня — и на секунду самодовольство меркнет. Но маска быстро возвращается на место.

— Привет, братишка.

Тетя стоит рядом. Она толкает дверь шире.

— Твой отец уже внутри, — говорит она.

Губы сжаты в недовольной линии, но глаза блестят. Ей это нравится.

Папа развалился на диване, что стоит в кабинете тети, закинув ноги на подушку и скрестив руки на груди.

— Габриэль, — говорит он. — Как мило, что ты решил к нам присоединиться.

— Полагаю, вы уже видели видео, — говорю я.

Смотрю только на папу и на Шэрон. Если переведу взгляд на двоюродного брата — могу сорваться.

— Разумное предположение, — тетя облокачивается на массивный стол. Львица, точащая когти. — Так расскажи-ка еще раз, как женитьба на наследнице Коннованов была частью гениального бизнес-плана.

— Это не так. Мы были пьяны. В Вегасе.

С дивана доносится смешок.

— Ты всегда умел подбирать слова, сынок.

— Так скажи прямо, — говорит Шэрон. — Как ты собираешься это использовать? Упоить ее вином, вытянуть тайны о «Контрон», нашептать что-то в подушку? Или ваша глупая ошибка дала шанс на многолетний бракоразводный процесс с дележкой активов?

Моя рука сжимается в кулак. Левая. Я чувствую, как холодное кольцо врезается в кожу.

— Я не собираюсь ею пользоваться.

Тишина накрывает комнату. Будто мы все разом затаили дыхание.

Папа первым нарушает тревожную тишину:

—Что?

— Пусть брак и был пьяной ошибкой, но это не значит, что я сожалею, — говорю я. — Если мы разведемся, то потому, что оба этого захотим. Это не будет связано с компаниями, семьями или прессой. Ни с чем.

Двоюродный брат подходит ближе и останавливается рядом с отцом. Его глаза широко распахнуты в смеси ужаса и веселья. Наверное, потому что этот ублюдок просто не способен представить себе хоть одно искреннее чувство.

Тетя усмехается.

— Только не говори, что ты начал заботиться об этой девчонке.

— Она моя жена.

— Она – Коннован.

Гнев вспыхивает и прорывается наружу.

— Что это за соперничество, если не жалкая игра в превосходство? Удобный способ нас сравнивать? Мы увеличиваем доходы почти каждый год — с редкими исключениями — вот ужетридесятилетия. Мы — Томпсоны. Мы живем конкуренцией. В каком-то смысле Коннованы — это наш стимул. Благодаря им мы никогда не расслабляемся. Мы должны быть имблагодарны.

Двоюродный брат качает головой.

— А теперь ты доказываешь свою истинную преданность.

— Нет, — отвечаю я. — Это ты только что доказал, что у тебя ее нет.

Папа смеется. Звук неожиданный, и все оборачиваются. Тетя всегда была бойцовой собакой, но это не значит, что у отца нет клыков. У него просто другая тактика.

— Что смешного? — спрашивает Шэрон.

Он качает головой, полуулыбаясь.

— Мой сын влюбился в Коннован. Вот уж по-настоящему удача.

Я глубоко вдыхаю. Следующие слова даются тяжело — и идут вразрез с самой структурой, впитанной в меня с детства, словно выгравированной в костях.

— Вы оба знаете, какую ценность я представляю для компании. Я лучший из всех, кто у нас есть, и вы это знаете — даже если не хотите признать.

Двоюродный брат открывает рот, но я поднимаю руку, не давая ему заговорить.

— Не ты. Я не с тобой разговариваю. Послушайте: мы с Конни сами разберемся в своей жизни, вне компаний. Я никогда не выдам секретов «Интерпрайзес», не продам ее, не поставлю под удар сотрудников. Но могу пообещать одно: если придется выбирать между карьерой и женой — я знаю, что выберу.

Эти слова, кажется, эхом отдаются в просторном кабинете, который тетя называет своим. Она нахмуренно смотрит на меня, как будто уловила в словах не слишком завуалированную угрозу. Папа глядит непроницаемо. Я не могу понять — он горд или зол. Хотя, впрочем, никогда и не мог.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Слов еще много — они роятся под кожей, рвутся наружу. Но не сейчас. На сегодня достаточно.

— Габриэль, — говорит отец. — Семья – это и есть компания.

Мои плечи напрягаются.Разве я этого не знаю? Но теперь у меня есть своя семья.

Возвращение в квартиру этим вечером — проверка на терпение. Я поднимаюсь на лифте, открываю дверь,думаю… и нахожу пустоту.

Снова.

Следующий час провожу, гугля ублюдка из Чикаго, который посмел поднять руку на Конни. Ищу способ разрушить его бизнес. Это не облегчает боль — но немного сглаживает горечь. По крайней мере, это я могу. Использовать свое положение, чтобы сделать его жизнь невыносимой.

Уже поздно, когда я вспоминаю про заказанную еду. Сижу на диване, смотрю на входную дверь — будто надеюсь, что она откроется. Что Конни войдет. Скажет, что развод — ошибка. Что все это неправильно. Что все-таки скажет:

Я хочу тебя.

И будет иметь в виду не только тело.

Звонок в дверь. Я вздыхаю и поднимаюсь. Это индийская еда, не Конни.

Но это не еда.

И не Конни.

Я хмурюсь, глядя на мужчину, остановившего на мне взгляд.

— Алек?

Темноволосый мужчина, с которым я встречался всего пару раз, молча проходит мимо и заходит в квартиру. Его черты напряжены — взгляд жесткий, челюсть сжата. Он с трудом сдерживает гнев. Это выражение мне слишком хорошо знакомо.

В последние дни я сам носил его слишком часто.

— Габриэль, — говорит он, останавливаясь у кухонной стойки, чтобы поставить портфель. — Ты никогда не был мне приятен.

— Взаимно, — отвечаю я.

Он поднимает глаза — в них мелькает удивление, но тут же возвращается угрюмое выражение.

— Это было подло. Даже для Томпсона.

— Правда? — голос пропитан сдерживаемой яростью. — Объясни, почему ты вдруг решил вспомнить о морали.

— Ты воспользовался ею, когда Конни была уязвима, — отвечает он. Его пальцы побелели, вцепившись в край кухонного острова. — Не аннулировал брак сразу. Ты затянул весь этот фарс, заставил ее переехать, втянул в свою жизнь… Все ради чего? Ради секретов компании? Надеюсь, раскрытие тебя для «Никура» стоило того, — он качает головой с отвращением.

Алек, наверное, лет на десять старше меня и на сантиметр выше, но сейчас выглядит не только разъяренным — он измучен. Достает из портфеля кипу документов.

— Пошел ты, Томпсон. Ты подпишешь бумаги о разводе, оставишь Констанцию в покое — и тогда мы с тобой начнем войну.

Я киваю, будто это все имеет смысл.

— Отлично. А мнение Конни, выходит, можно проигнорировать?

Глаза Алека сужаются.

— Она хочет развода.

Слова врезаются, как нож.

— Может, и так. Но я хочу услышать это от нее. Знаешь, у тебя дурная привычка — постоянно ее недооценивать. Исходя из того, что я видел, ты был никудышным братом.

— Забавно слышать это от тебя, — шипит он.

— Да, от меня. От человека, который видит, что ты и твой отец творите. Вы отодвигаете ее на второй план при каждом удобном случае, — голос срывается, я едва сдерживаюсь. — Она – один из самых профессиональных людей, которых я встречал. Я видел ее на юридическом факультете: как читала допоздна, просила дополнительные задания. Я видел, как Конни вкалывала в «Контрон», ездила на конференции, боролась за ваше одобрение. А вы лишали ее всех шансов.

Уголки его губ опускаются.

— Ты ничего не понимаешь. Ни о ней, ни о нас.

— Нет, это ты слеп. Ее фонд? Вы с отцом закрыли его просто в качестве наказания, — я качаю головой, пытаясь унять гнев. — А та история в Чикаго? За это ты тоже ее наказал.

— Проект провалился. В записке все ясно…

— Он напал на нее, Алек. Конни ему отказала, и он назло сорвал сделку, — я почти рычу. — Но вы научили ее, что слабость — это приговор. Вот почему она ничего не сказала!

Алек замирает.

— Это неправда.

— Нет? Тогда спроси ее, — я смотрю прямо ему в глаза. — Ты пришел сюда с видом спасителя, но все, чего Конни просила от тебя всю жизнь — относиться к ней как ко взрослой. Как к равной.

Он качает головой. Гнев на лице смешивается с усталостью. И с разочарованием.

— Она еще молода.

— Она не ребенок. Прекрати относиться к ней, как к игрушке, — я бросаю взгляд на стопку бумаг о разводе, которые он положил на кухонный остров. — Конни просила это принести?

— Томпсон, просто…

— Ответь на вопрос.

— Нет, — говорит он, — не просила.

— Где она?

— Когда она захочет поговорить с тобой, то даст знать, — он стучит пальцами по кухонному острову, и над нами царит тишина.

Тяжелая тишина.

— Ты заботишься о ней, — наконец произносит он.

Я отвожу взгляд. Из всех людей, которым я бы в этом признался, старший брат Конни, тот еще засранец, занимает последнее место. Но, очевидно, отказ от ответа говорит громче слов, чтобы его услышал даже Алек.

— Да, — бормочет он. — Дерьмо.

Я невесело посмеиваюсь.

— Ага.

— Она знает?

Моя рука находит путь к волосам, пробегая по прядям. Гнев все еще пульсирует под кожей. Почему он спрашивает об этом?

— Не знает, — говорит он. — Ты ей не сказал.

Не сказал.

А должен был. В тот день, во время спора. Но Конни была настроена на развод, и я не мог сказать правду. Если бы я это сделал, позже было бы намного хуже. Одно дело — вернуться к кокетливым, антагонистическим отношениям. Нодругое— признаться и быть отвергнутым. Это разрушило бы то, что у нас было, и я бы предпочел иметь хотя бы толику счастливых воспоминаний, чем вообще ничего.

Алек захлопывает портфель и проходит мимо меня к входной двери. Он издает разочарованный вздох.

— Я никогда не думал, что доживу до этого дня, — бормочет он. Затем откашливается и поворачивается ко мне. — Смотри. Если Конни выберет тебя, я… приму это.

— Я хочу, чтобы ты сделал кое-что более важное, — говорю я. — Убедись, что оназнает: ты это принимаешь.

Кажется, он расстроен, но в глазах, так похожих на глаза сестры, что-то сверкает.

— Так и сделаю, — говорит он. Через мгновение он качает головой. — Это случается не часто.

Алек открывает дверь так резко, что кажется, ему тоже не терпится прекратить наше взаимодействие. Я его понимаю. Прошло уже достаточно времени.

Но есть еще одна вещь, которую мне нужно знать.

— Что это? Что случается не часто?

— Любовь, — говорит он.

Затем он расправляет плечи и идет по коридору, как будто бежит от самого слова так же, как и от меня.

37. Конни

Я сижу на диване в своей старой квартире. Той, которая была моей крепостью, моим домом с тех пор, как уехал Блейк. Ощущается, как когда надеваешь пару поношенных зимних в холодную погоду. Но также кажется странным. Не быть здесь, не ходить по этим комнатам, не пользоваться кроватью или диваном.

Больше не чувствуешь себя как дома.

Напротив меня на полу сидит Изабель. Она вытянулась в шпагате, и в свободной майке четко прослеживаются гладкие мышцы рук. Сегодня вечером у нее выступление — как и почти каждый вечер — и сейчас Изабель нужно немного времени, чтобы расслабиться.

— Думаю, все сводится к тому, чего хочешь ты, — говорит она и мягко опускается еще глубже в гибкий, недоступный мне изгиб. — Представь, что семьи не существует. Что бы ты сделала?

Я опускаю взгляд на журнал, лежащий на коленях. Последний номер «Бизнес Дайджест», вышедший буквально вчера. На развороте — большая фотография нас с Габриэлем. Мы стоим рядом на безупречно оформленной кухне и смотрим прямо в камеру, будто взывая к читателю: «Скажи что-нибудь плохое о нашем браке. Попробуй».

— Я бы попробовала, — говорю я. — Но дело не только в семье. Это все… это он.

— Ты скучаешь по нему?

— Да, — признаюсь я. Намного больше, чем ожидала. Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. — Хотя сказать это…

— Трудно, — ее голос мягок, успокаивающ.

У Изабель всегда получалось слушать и задавать правильные вопросы.

— Ага. Это означало бы отдать ему все. Всю себя. Понимаешь? Как капитуляция, — я делаю глубокий вдох. — Он мог бы делать со мной все, что захочет.

— М-м. Любить кого-то – значит доверять, — говорит она. Я оборачиваюсь и вижу, как она плавно сидит в шпагате, а темные волосы скрывают лицо. — Если скажешь, что хочешь остаться в браке, ты отдашь ему силу.

— Да, именно. А я столько времени пыталась этого не делать. Не давать ни капли власти. А если я… а он… — я качаю головой.

Эти слова тяжело даются. Тяжело признаться даже самой себе.

— Тогда ты хотя бы попробовала, — говорит она. — Я знаю, ты любишь продуманные риски. Такие, к которым готовишься заранее. Но отношения — это не бизнес. Они непредсказуемы. Нужно просто сделать все, что в твоих силах, и надеяться на лучшее.

Я снова смотрю на разворот. Габриэль смотрит на меня с притворно серьезным лицом. Но я знаю этот взгляд. Знаю блеск в его глазах и едва заметную улыбку в уголках губ. Как будто он смеется над шуткой, известной только нам.

Я не могу перечитать статью еще раз. Не после последнего абзаца. Он отпечатался в памяти.

Габриэль позвонил Синтии, чтобы внести данные о моем фонде.О новом фонде, который должен стартовать через несколько недель — первой благотворительной инициативе Коннованов.

Он объявил о Фонде Коннован на весь мир.

И я знаю, почему Габриэль это сделал. Он знал, что теперь отец и брат будут вынуждены согласиться. Когда об этом написали в «Бизнес Дайджест», просто не осталось выбора.

А значит, он убедил Синтию только по одной причине.

Чтобы сделать меня счастливой.

И осознание этого обжигает. Оно пульсирует внутри — горячее, болезненное, полное надежды.

— Но знаешь, что страшнее всего? — говорю я Изабель. — Попробовать… и проиграть. Сказать, что я чувствую… и чтобы это ничего не изменило. Я знаю, как он выглядит, когда побеждает. Самодовольную ухмылку, снисходительный смех. Я бы умерла, если бы он поступил так после разговора о чувствах.

Изабель улыбается.

— Судя по тому, что ты рассказывала… думаю, он чувствует то же самое.

Я прикусываю нижнюю губу. Может, она права. А может — нет. Но я должна признаться.

Я буду жалеть всю жизнь, если промолчу.

Потому что есть только одна причина, почему мысль о том, чтобы снять кольцо, отпустить его и больше никогда не просыпаться рядом — разрывает на части.

Я влюблена в него.

Наверное, дольше, чем могла себе признаться. Потому что больше всего меня пугает не боль, не потеря — а обещание. Обещание чего-то настоящего. Чего-то важного. Быть с Габриэлем никогда не будет легко. Никогда не будет поверхностно. Это не то, от чего можно отступить.

Любовь к нему — это пламя, которое поглотит целиком.

Внезапный резкий стук в дверь заставляет вздрогнуть. Я смотрю на Изабель, она — на меня. Наши взгляды встречаются.

— Понятия не имею, кто это, — говорю я, нахмурившись.

Подхожу к двери, заглядываю в глазок. Подозрение растет — консьерж никого не пропускает без предупреждения.

Но это не кто-то.

— Это Алек, — произношу я.

—Что?— удивляется Изабель.

Я тяжело выдыхаю и открываю дверь. У брата серьезное лицо, и взгляд тяжелый — как будто он несет груз, который не может больше держать.

— Конни, — он проходит мимо вглубь квартиры. — Ты не можешь отправить такое письмо и потом просто игнорировать мои звонки.

— Я была занята.

— Ты уходишь? — он качает головой. Тени под его глазами стали глубже, как у человека, который давно не спал. — Прямо после того, как в самом крупном деловом журнале страны появилось объявление о создании фонда?

— Это было до того, как все пошло наперекосяк. Алек, я не могу работать в компании, где мне не доверяют. Ты должен это понять.

— Тебе доверяют, Кон.

— Нет. Очевидно, что нет, — голос срывается от обиды, и я резко вдыхаю. — Алек, я никогда не предавала «Контрон», но мне надоело, что меня снова и снова ставят в угол.

— Я знаю, — тихо говорит он. — Черт, знаю. Теперь уже знаю. Мне нужно многое сказать…

Он замолкает, заметив Изабель. Она больше не лежит на ковре. Теперь сидит на диване, с журналом на коленях. Волосы собраны в гладкие волны, ни следа от беспорядочного пучка.

— Привет, Алек, — говорит она с легкой улыбкой.

— Изабель, — кивает он и поворачивается ко мне. — Извини, я не знал, что у тебя гости.

— Все в порядке, — вмешивается она и встает. — Мне все равно пора готовиться к вечеру. Спасибо за кофе, Конни.

— Конечно. Созвонимся позже?

— Да, будет здорово.

— Удачи сегодня вечером.

Она бросает мне искреннюю, лукавую улыбку.

— Всегда, — говорит она и направляется к двери. — Приятно было снова тебя увидеть, — добавляет она Алеку.

Она всегда была вежлива с ним, даже когда тот отвечал сухостью. Мне нравится думать, что она делает это специально — чтобы выбить его из равновесия. И Бог знает, Алек это заслужил.

— Ага. Взаимно, — бурчит он.

Смотрит ей вслед, пока дверь не закрывается, а затем снова переводит на меня хмурый взгляд.

— Не хотел прерывать.

— Поэтому ты не позвонил заранее?

— Нет. Специально не стал звонить. Чтобы ты не успела найти повод со мной не говорить, — он проводит рукой по подбородку. — Ладно. Сначала – отличная работа с «Никуром». Не знаю, как ты это провернула.

— Я пообещала, что доведу дело до конца. Как написала в письме. Так что останусь в «Контрон», пока контракт не будет подписан.

Он глубоко вздыхает.

— Я даже не знаю, что сказать. Послушай, я не хочу, чтобы ты уходила. Подумай еще раз, хорошо? Если останешься — клянусь, все будет иначе. Я сам прослежу за этим.

Из всех возможных ответов это был тот, которого я меньше всего ожидала от брата.

— Есть еще кое-что. О… черт, — он снова замолкает, и я в первый раз за долгое время вижу его нервным. Эта эмоция не свойственна. — Я знаю, что на самом деле случилось в Чикаго.

Я застываю. Губы сами приоткрываются.

— Знаешь?

— Да. Почему ты не рассказала?

— А кто тебе сказал?

— Вчера я говорил с Габриэлем. Пытался заставить его подписать документы о разводе. Он был зол. Очень зол.

— Ты сделалчто?

— Да, ему это тоже не понравилось, — он устало проводит рукой по лицу.

Кажется, за последнюю неделю он постарел на десять лет.

— Зачем ты это сделал? Он подписал?

— Нет. Не подписал. Я… я делал то, что считал правильным. Но теперь понимаю, что тебе моя помощь не нужна.

— Не в этот раз, — я опускаюсь обратно на диван.

Мое сердце вот-вот грозится вырваться из груди. Габриэль не подписал.

Он отказался.

— Нет, я учусь. Потихоньку, — Алек вздыхает. — Но почему ты не могла просто прийти ко мне?

— Когда?

— После Чикаго, — говорит он. — И после того, как проснулась в Вегасе и поняла, что допустила ошибку.

Я смотрю на него. Никогда бы не подумала, что Алек сам поднимет этот разговор. Даже не знала, что мы можем об этом говорить.

— Алек, — произношу я медленно. — Ты ведь и сам знаешь, почему.

— Все равно скажи, — просит он.

— Слушай… ты временами бываешь слишком… опекающим. Ты всегда таким был. И я понимаю, это из-за любви, из-за желания защитить. Но это также значит, что ты судишь меня строго. Если я допустила ошибку, ты решаешь, что могу допустить следующую. А значит — мне нельзя доверять.

Его хмурый взгляд становится мрачнее.

— Но Чикаго? И тот ублюдок?

— Если бы вы узнали тогда, ты бы стал звать меня на важные проекты? Или сопровождал бы на каждом шагу? Или вообще отправил бы кого-то наблюдать за мной? — я качаю головой. — Вот почему я не сказала. Сколько времени бы понадобилось, чтобы позволить мне проводить собрания персонала самостоятельно?

— Ты была новичком, — бормочет он.

— Да, но это ты меня всему научил. Послушай, знаю, что я — младшая в семье. С тобой, с Нейтом, с папой… я знаю. Но я уже взрослая. Я училась в том же университете, что и вы. Прошла ту же стажировку в «Контрон». Пожалуйста, просто поверь, что я знаю, что делаю.

Он откидывается на диване и глубоко вздыхает. Разочарованно, устало.

— Черт подери, — говорит он.

Искренность в голосе почти заставляет улыбнуться. Не думаю, что у нас когда-либо был более честный или более трудный разговор. Возможно, никогда. В семье Коннованов слишком много замалчивается — у нас целый ковер, набитый несказанным.

— Черт, — тихо повторяю я.

Мы молча смотрим друг на друга, через это пространство между диваном и креслом, через годы недоговоренностей.

— Так что ты собираешься делать с этим своим парнем? — спрашивает он.

Я опускаю взгляд на руки. Кольцо по-прежнему на безымянном пальце. Я его не снимала. И, честно говоря, не хочу.

— Начну с того, что откажусь от идеи развода. По крайней мере, пока мы с Габриэлем не поговорим по-настоящему.

Алек не вздыхает, не закатывает глаза. Он просто смотрит на меня. Впервые — как на взрослую.

— Ты не против? — спрашиваю я. — Значит, ты все-таки веришь, что он не передавал информацию о «Никуре» своей компании?

— Да. Теперь верю. Вчера он это ясно дал понять.

Я удивленно поднимаю брови.

— Что он сказал?

— Дело не в том, что он сказал, — отвечает Алек. — А в том, чего не сказал.

Он отводит взгляд. Выражение лица будто застывает. Не потому что Алек не хочет говорить, а потому что тема вызывает дискомфорт.

Что ж. Она вызывает его и во мне. Но мы все равно говорим об этом. Первый раз — по-настоящему.

— Я его люблю, — говорю я. — И собираюсь сказать об этом. А там видно будет. Но ты должен быть готов, Алек. Потому что у тебя может быть зять по фамилии Томпсон. И я больше не собираюсь извиняться за это. Ни перед тобой, ни перед папой.

Мой брат поднимается с дивана. Смахивает что-то невидимое с плеча. Потом смотрит на меня сверху вниз — с тем самым прищуром, который обычно означает, что он все еще что-то обдумывает.

— Ладно, — говорит он. — Пора.

38. Конни

Я стою перед знакомой дверью, сердце бешено стучит. Все это время, пока я добиралась сюда — в квартиру, которая была моим домом последние несколько недель, — он находился именно здесь.

Дом Габриэля.

Раньше, в дороге, я держала в руке телефон, перебирая в уме, что скажу, когда наберу его. Но Габриэль позвонил первым.

— Позволь прийти к тебе, — сказал он.

Но мне хотелось, чтобы мы поговорили здесь, дома.

— Можно я, наоборот, приеду к тебе? — спросила я. — Через час?

Оказалось, он уже был здесь. Вернулся после нашей ссоры… и с тех пор не уходил.

Я думала, он уехал. Что ночует в старой квартире. В гостинице. В Оук-Хилле. Но нет — он вернулся и все это время был рядом.

Как всегда.

Через класс, через двор, через город. Всегда рядом… и всегда слишком далеко.

Я открываю дверь и захожу внутрь.

Все выглядит так, как я помню. Конечно, так. Я бросаю ключи на тумбу в прихожей, а сумка соскальзывает с плеча на пол.

— Габриэль?

Он стоит у окна в гостиной. Силуэт неразличим на фоне света, но все равно я вижу его — высокого, сильного, неподвижного, как статуя.

Я делаю несколько шагов в его сторону.

— Габриэль, мне жаль, что я…

Он оборачивается, и выражение лица заставляет меня замолчать. Габриэль спокоен и серьезен. Я никогда раньше не видела его таким. Я знаю, что хочу сказать. Что должна сказать.

Но внезапно слова становятся невозможными.

— Рад тебя видеть, — говорит он.

Во рту пересыхает.

— Я тоже. Не знала, что ты… здесь. Что остался.

— Это мой дом.

Я киваю. Когда он это произносит, все звучит так просто. Да. Его дом. И мой.

Я делаю шаг вперед.

— Габриэль, я действительно хочу извиниться за тот день. За то, что тебя так обвинили… и за то, как я отреагировала. Я просто испугалась.

— Я знаю, — говорит он.

Он смотрит вниз, на свои туфли, и глубоко вздыхает.

— Мне нужно тебе кое-что сказать. Что-то, в чем я был нечестен.

Желудок скручивается в тугой узел, но я киваю. Я готова. Или, по крайней мере, хочу быть готовой.

— Хорошо.

Габриэль кивает в сторону дивана, и я сажусь. Ничего уютного в этом нет, особенно когда каждое нервное окончание во мне напряжено до предела.

Он не садится. Остается стоять, опершись руками на спинку дивана напротив.

— Я думал написать тебе. Письмо. Но никогда не умел выражать себя на бумаге, — говорит он и отводит взгляд в сторону. — Много лет назад я пришел на первый курс в Гарварде. И там была ты. Это был первый раз, когда я увидел тебя после стольких лет.

— Да, — шепчу я.

— И я не мог отвести взгляд. Спорить с тобой было, без сомнений, лучшей частью всего юридического факультета. Благодаря этому стоило терпеть утомительные часы с учебниками и эссе, — он вздыхает и качает головой. — А потом случилась та ночь. Прямо перед летними каникулами. Мы переспали. И я знал — ты сочтешь это ошибкой. До каникул оставалась неделя, и все означало стажировку… но осенью, когда мы вернулись бы — я собирался все изменить. Собирался бороться.

Он замолкает.

— Но ты вернулась с ним.

Я смотрю на Габриэля, и напряжение внутри тает, превращаясь в ледяной шок. Он говорит о том самом. Об университете. О моем бывшем.

О том, о чем никогда не говорил.

Габриэль всегда казался невозмутимым. Уверенным. Надменным. Самодовольным. Никогда бы не подумала, что он чувствовал все это… тогда.

— Я ненавидел Блейка, — говорит Габриэль. — Знал, что это нечестно. Но я ненавидел его — за то, что ему позволяли быть рядом с тобой, за то, что он был умным и логичным выбором, за то, что был чертовски скучным. Я ненавидел его за то, что он был не Томпсоном.

— Да?

— Да, — резко отвечает он. — Осенью я вернулся в кампус, чтобы найти тебя. А он был на каждом шагу.

— Сначала мы просто дружили, — тихо говорю я.

Я помню ту осень. Я сменила прическу, отрезала челку, проводила больше времени с Блейком. А в Гарварде все искала глазами Габриэля. Я видела его — в кампусе, в коридорах — но всегда издалека, он всегда был в окружении команды. Лишь один раз посмотрел на меня. Один. И больше — никогда.

Пока мы не стали юристами, соперниками. Коннован против Томпсона. Битва, для которой нас и растили.

— Да, — говорит он. — Мы никогда не были друзьями, Конни.

— Думаю, нет.

— Но это не мешало хотеть тебя, — говорит он.

Мой голос дрожит.

— Все эти годы?

— Каждый.

— Я не знала, — бормочу я. — Ты никогда ничего не говорил.

Габриэль бросает на меня тяжелый взгляд, полный сожаления.

— Конечно, нет. Ты же ненавидела меня.

— Потому что думала, что ты ненавидишь меня. Ты вечно подкалывал меня. Вечно спорил. Высмеивал мои аргументы. Звал принцессой… Все, чем мы занимались годами — это спорили!

Он с силой проводит рукой по волосам.

— Потому что это был единственный способ, который у меня оставался. Я признаю, это был паршивый подход. Я говорил массу глупостей.

— Ты специально злил меня. Каждый раз.

Габриэль сжимает челюсти, а потом выдыхает, уставший и раскаявшийся.

— Да. Потому что каждый раз, когда ты злилась, я знал, что ты уйдешь. Вернешься к своей жизни, своим мечтам. К своей квартире. К тому молокососу. Флиртовать с тобой было бы нечестно. Не тогда, когда не мог ничего предложить. Не тогда, когда знал, как многого ты заслуживаешь… и что значило бы быть со мной.

Я качаю головой. Его слова проникают в душу, медленно, будто растворяются где-то в груди.

Он… все это время?

Воспоминания всплывают — одно за другим. Все те короткие встречи: на конференциях, у переговорных столов, на приемах и благотворительных вечерах. Всегда напряженные. Всегда мимолетные. Я думала, ему просто нравится задевать меня. Что он наслаждается тем, как я киплю от злости.

— Я не знала, что ты это чувствовал, — говорю я.

— Да, — тихо отвечает он. — Мне многое нужно искупить.

Мои глаза расширяются, озаренные догадкой.

— Все те причины, которые ты озвучил, когда мы были пьяны в Вегасе..? Почему это «хороший брак»?

Он усмехается.

— Ага. Я их не на ходу придумал.

— Но ты ведь не…

— Не планировал ту ночь? Ни капли. Обещаю, принцесса, если бы ты не предложила ту часовню, я бы не пошел на это. Но ты предложила. И я тоже был пьян. Только на следующее утро все похмелье стало очень реальным.

Я выпрямляюсь, хмурясь.

— Тебя не было, когда я проснулась в номере.

— Нет. Меня тошнило, — говорит он. — И я знал, что ты возненавидишь себя за то, что мы сделали. За всю карьеру я выиграл сотни переговоров, применял самые грязные трюки. Но никогда не чувствовал себя так ужасно, как тогда.

— Мы приняли это решение вместе. Это была… совместная ошибка.

— Да, полагаю, — он обходит диван и берет что-то со столика.

Стопку бумаг.Габриэль кладет их на журнальный столик передо мной. Я вижу его подпись на первой странице. Документы о разводе. Без долгих разбирательств. Без раздела имущества. Без споров. Просто имена. Подписи. Бумага.

Я молча смотрю на них.

— Ты моя жена, — говорит он, — и я хочу, чтобы так и оставалось. Хочу этого больше всего на свете. Мы могли бы быть хорошей парой, Конни. Я это знаю. И думаю, ты тоже.

— Но за то, чтобы быть моей женой, приходится платить, — говорит он. — Твоя семья может никогда этого не принять. Мир, возможно, тоже не поймет. Если мы решим быть вместе, придется всю жизнь лавировать в семейных и социальных тонкостях. И я бы… черт возьми, принцесса, я бы предпочел видеть тебя свободной и счастливой, чем привязанной ко мне, если действительно этого не хочешь.

— Габриэль… — шепчу я.

— Месяцы после Вегаса были лучшими в моей жизни. Я понял, что есть кое-что, что нравится больше, чем спорить с тобой. Мне нравится быть счастливым с тобой. У меня никогда не было серьезных отношений. Я слишком много работаю, у меня отвратительная родня, и я не знаю, как быть мужем. Но хочу быть твоим, если ты хочешь меня.

Он садится напротив, и в глазах отражается теплый свет.

— Мы необязательно должны находиться в этой квартире. Необязательно у тебя на пальце должно быть это кольцо, если хочешь другое. И, принцесса… мне не обязательно быть Томпсоном.

У меня перехватывает дыхание.

— Что?

— Я могу уйти в отставку. В Нью-Йорке полно работы для юристов. Если это облегчит нам жизнь, я поступлю так без колебаний.

Я не могу дышать. Легкие не справляются, в глазах плывет, и я часто моргаю, чтобы не заплакать. Может, уже поздно.

— Констанция… я говорю, что люблю тебя, — произносит он. — Позволишь любить тебя?

Слеза скатывается по щеке, обжигая кожу.

Его глаза расширяются.

— Конни?

— Я уволилась с работы, — говорю я.

— Тычто?

— Вчера. Ну, я отправила Алеку заявление по электронной почте.

— Почему? — на его лице смесь потрясения и непонимания.

Слезы снова подступают к глазам.

— Потому что не хочу, чтобы мы разводились.

В его глазах что-то вспыхивает. Габриэль резко встает с дивана, обходит его и садится рядом, большим пальцем смахивая слезу.

— Не хочешь?

— Нет. Правда не хочу.

— Тогда почему ты плачешь? — спрашивает он. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, принцесса.

— Мне всегда нравилось спорить с тобой, — говорю я. — Это заставляло чувствовать себя живой. Но мне также нравится быть с тобой, когда мы не спорим. Пусть это и пугает. Я боялась признаться в этом себе и тебе. Потому что это делает меня… уязвимой.

Он улыбается. Голос опускается до шепота, теплого и обволакивающего.

— Уязвимой? Это не про тебя.

Я обхватываю его лицо ладонями. Острые скулы, легкая щетина, знакомый изгиб челюсти. Пльцы касаются его, как будто только сейчас я впервые осознала, насколько Габриэль родной.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я.

— М-м-хм. Любишь?

— Да. Ты невероятный, остроумный, заботливый… и я хочу, чтобы мы были командой. Ты и я.

Он улыбается, так широко, что я чувствую это на собственной коже — щеки под моими ладонями двигаются.

— А ну-ка повтори.

— Я люблю тебя, идиот.

— Еще раз.

— Я тебя люблю.

Он целует меня. Губы мягкие, теплые, как возвращение домой. Его руки обвивают мою талию, притягивая ближе.

— Тогда никакого развода, — шепчет он.

Я сцепляю руки у него за шеей.

— Давай сожжем эти бумаги.

— Я сам их сожгу, — он тянет меня к себе на колени. — Ты правда позволишь мне быть твоим мужем?

Слово «муж» звучит так уверенно, так искренне, что по спине пробегает дрожь.

— Да, — говорю я, проводя рукой по его волосам, вплетая пальцы в густые пряди.

Его ладони сжимают мои бедра.

— Повтори.

— Муж?

— М-м-м…

— Ты мой муж, — говорю я ему прямо в губы.

Габриэль стонет и углубляет поцелуй, и я чувствую, как он напрягается.

Я смеюсь и отстраняюсь, касаясь его щеки.

— Тебя это устраивает?

— Да, — шепчет он, склоняясь к моей шее. Его губы скользят по чувствительной коже, вызывая мурашки по всему телу. — Скажи еще.

— Я люблю тебя, — произношу я. — И меня это пугает до чертиков. Ты — мой муж. Я люблю… о боже мой, Габриэль!

Он поднимает голову, нахмурившись.

— Что?

— Если мы не разводимся, то… получается, свадьба в Вегасе — это и была церемония! Я не была в свадебном платье! У нас нет ни одной свадебной фотографии!

Его волосы растрепаны моими пальцами, а в глазах ярко светятся. Габриэль счастлив.

— У нас есть размытые кадры с камер наблюдения, — говорит он с озорной усмешкой.

— Не считается! Может, устроим настоящую свадьбу? Или просто пригласим фотографа? Или сделаем обновление клятв?

— Мы можем все, — он откидывается на спинку дивана, все еще крепко удерживая меня в объятиях. — Черт возьми, обожаю это чувство. Дни без тебя были пыткой.

— Как и для меня, — шепчу я. — Я скучала по тебе.

Его взгляд смягчается. Такой Габриэль — редкость. Без привычной насмешки, без защитной реакции в виде сарказма. Только он. Настоящий.

— Ты станешь моей самой опасной зависимостью, принцесса.

— Зависимостью от чего?

— От тебя, — говорит он.

Я наклоняюсь ближе. Наши губы почти соприкасаются. Его дыхание теплое и глубокое.

— Тогда давай будем зависимыми… вместе.

39. Габриэль

— Тебе стоит ответить на звонок, — говорит Конни.

Она развалилась рядом на диване. Мы только что досмотрели фильм (хотя уже второй час дня), и мой телефон снова громко гудит на столике рядом.

— Может, завтра, — бормочу я.

Она поворачивается ко мне в объятиях. После почти недели под солнцем ее веснушки проступили ярче, чем когда-либо.

Мы провели несколько дней в Испании.

Это было мое предложение.Незапланированный медовый месяц. Я сказал это, показав сайт пятизвездочного отеля у океана, который нашел Дэррил.

Пять прекрасных дней на пляже. В воде. Под простынями. Мы заказывали еду в номер, игнорировали электронные письма и звонки от семей, пока не вернулись домой вчера вечером.

В моих руках Конни издает негромкий, цокающий звук. Ее глаза теплого зеленого оттенка, цвета листвы на деревьях за окнами.

— Габриэль… Мы не можем прятаться вечно.

Я целую ее в лоб. От Конни пахнет шампунем, которым мы пользовались утром в нашем общем душе.

— Не хочу, чтобы ты жертвовала чем-то ради меня.

— Я и не жертвую. Во всяком случае, ничем, что бы не хотела оставить.

Я поднимаю бровь.

— Конни, — говорю я. — У тебя уже есть база. Фундамент. Все готово. Это то, к чему ты шла. Все, ради чего работала.

Ее братья — оба — за последние дни были чересчур прямолинейны в своих письмах. Оба хотят, чтобы она вернулась.

— Я не знаю, — говорит она.

— Может, ты просто хочешь, чтобы они еще немного помучались.

Она закатывает глаза, но уголки губ подрагивают в улыбке.

— Ладно, признаю, это приятно, — говорит она. — Почему ты вообще хочешь, чтобы я вернулась? Это может все усложнить.

— Не усложнит, — отвечаю я. Мои пальцы скользят по ее щеке, по загорелой шее. За время поездки Конни стала чуть смуглее, но все еще казалась светлее моих бронзовых пальцев. — Я не хочу у тебя ничего отбирать. Хочу только давать. Ты всегда хотела место за этим столом. Теперь оно есть — потому что ты сама его создала. Бери или не бери, принцесса. Но не отказывайся только из-за меня.

Ее губы приоткрываются, и я не могу не провести большим пальцем по нижней губе.

— Почему ты такой романтичный? — шепчет она. — Ты всегда говоришь именно то, что я хочу услышать.

Я усмехаюсь.

— Это ты меня вдохновляешь. Что Нейт написал в последнем письме?

Она дразняще проводит пальцем по вороту моей футболки, задевая кожу.

— Сказал, что хочет пожать тебе руку.

— Что?

— Он не верил, что доживет до дня, когда я уйду. И если сделала это ради Томпсона — значит, есть только одна причина.

Я хмурюсь.

— И какая же?

— Любовь, конечно, — говорит она и разглаживает морщинку между моими бровями.

— А ты чего хочешь? Для себя?

Она прикусывает губу, будто колеблется. И этого достаточно. Я усмехаюсь.

— Видишь? Ты хочешь управлять Фондом Коннована. Так действуй.

Ее руки ложатся мне на плечи.

— Ты никогда не сомневался во мне, да?

— Конечно, нет. Я видел тебя в Гарварде. И знаю, на что ты способна.

Она откидывается на диван, волосы обрамляют лицо мягким медным сиянием. На губах играет улыбка, а глаза полны покоя.

Сердце наполняется счастьем. Оно разрывает изнутри, остро, неожиданно.

Я знаю:она останется со мной навсегда.

— Мне нравится кольцо, которое ты выбрал, — мягко говорит она.

На телевизоре автоматически запускается следующий фильм, и я невольно думаю — а сможем ли мы и дальше проводить такие дни? Только вдвоем. Без расписаний. Без давления.

Ее рубашка задралась, и я провожу пальцами по гладкой коже живота.

— Правда?

— Ага. Это был первый тревожный звоночек.

— Тревожный звоночек?

— Да, — отвечает она с широкой улыбкой. — Что ты оказался гораздо лучше, чем я думала. И совсем не таким, как ожидала. По ходу дела было еще несколько таких «озарений», и я начала понимать, что влюбляюсь.

Я приподнимаю рубашку выше, обнажая еще больше кожи.

— Расскажи еще.

— Ммм… когда я поняла, что ты мне действительно нравишься?

— Именно.

— Ну… Когда ты разозлился на моего отца во время гала. Как заступился за меня. Насколько все понял про ситуацию в Чикаго. Наша ставка в Оук-Хилле…

Моя рука скользит выше, касаясь теплой округлой нижней части груди.

— Мм-хм. Продолжай.

Конни смеется, потягиваясь, как кошка, довольная и расслабленная.

— Ты сейчас просто вымогаешь комплименты, да?

— Ты вышла замуж за ненасытного мужчину, принцесса.

— Да? — ее глаза сужаются, и этот взгляд зажигает изнутри. — Поэтому ты все время хочешь заниматься сексом?

— Нас буквально похитили на несколько дней, — отвечаю я, наклоняясь к ее шее, целуя нежную линию ключицы.

— Я не жалуюсь, — она запускает руку в мои волосы и дергает их ровно так, как знает, что мне нравится. — Но знаешь… мы так и не «освятили» стол в домашнем офисе.

— Черт. Верно.

— Это возмутительный недосмотр.

— Который срочно надо исправить.

Она садится, приглаживая рубашку.

— После обеда.

Я стону.

Конни смеется — и это мой любимый звук на свете.

— Ну давай, остались остатки со вчера, а я умираю с голоду.

— Я тоже, — бормочу я.

Телефон на боковом столике снова начинает гудеть, на этот раз еще настойчивее.

— Ответь, — говорит Конни. — Ты знаешь, что я думаю.

Я наблюдаю, как она выходит из комнаты и исчезает в коридоре, ведущем к кухне. Да, я знаю. Конни хочет, чтобы я был счастлив — и если это значит работать в «Томпсон Интерпрайзес», она не против.

Странно, как мы похожи. Всегда были, по сути.

Имя на экране телефона — не то, которое я ожидал. Не Дэррил. Не отец. Не тетя и не двоюродный брат.

Я поднимаю трубку.

— Привет, бабушка.

— Наконец-то, — ее голос сух, как всегда. — Ты уже закончил всех игнорировать?

— Я сказал отцу, что беру неделю отпуска.

— А также сказал, что не уверен, вернешься ли, — напоминает она.

— Да. Я знаю, что соперничество — это часть нашей ДНК, но больше не могу работать с Джейкобом. По крайней мере, не так, как раньше.

— Он воспримет это как победу.

— Да. Потому что он идиот.

Бабушка хмыкает — почти смеется.

— Знаешь, он тоже мой внук.

— Я в курсе. Но не уверен, знаешь ли ты, что произошло…

— То, что я не в Нью-Йорке, не делает меня слепой, мальчик, — говорит она, повышая голос. — Я все знаю.

— Ладно…

— Он заплатил людям, чтобы они изображали протестующих у гала-концерта, когда чествовали Дэвида Коннована.Тыэто знал?

Удивление — единственное, что немного притупляет гнев.

— Черт. Настоящийгад.

— Он никому не покажет запись вашей свадьбы с камер наблюдения. Об этом уже позаботились, — говорит бабушка. — Очевидно, что у тебя есть и сердце,имозги для компании. А семейному бизнесу нужно и то, и другое. У твоего двоюродного брата есть только одно.

Я закрываю глаза.

— Ему не понравится это слышать.

— А это и не обязательно, — сухо отвечает она. — Я настоятельно посоветовала Ричарду и Шэрон перевести его в новый офис в Сингапуре. Пусть поработает пару лет над азиатским расширением.

— Это… чертовски хорошая идея, — говорю я.

Как бы мне ни хотелось его прибить, Джейкоб действительно умеет работать.

— Конечно, хорошая, — с оживлением отзывается она. — Итак. Когда ты вернешься?

— Могу выйти завтра.

— Прекрасно, — говорит она. — Мои дети уже не молоды.

Это заставляет меня рассмеяться.

— Бабушка, при всем уважении… ты тоже.

— Вот именно. Как ты думаешь, почему я всех микроменеджу? Я прекрасно это понимаю. Именно поэтому компания должна быть в надежных руках. И еще. Приезжай в Оук-Хилл на выходные. С женой. Она мне нравится.

— А ты ей.

— Теперь ты мне льстишь, — бурчит она, но в голосе проскальзывает довольство.

Через секунду бабушка вешает трубку, даже не попрощавшись. Классика.

Я еще несколько секунд смотрю на телефон, прежде чем пойти на поиски жены.

Нахожу ее в гостиной. Конни стоит перед огромными книжными полками, которые оформила по своему вкусу: книги, сувениры, фотографии из интервью для «Бизнес Дайджест». На ней только моя футболка.

— На что смотришь?

— На нас, — отвечает она.

Я обнимаю Конни за талию и прижимаюсь щекой к ее щеке. На полке — две фотографии в рамках. Мы, будучи подростками: я после победы в лакроссе, она — на соревнованиях по выездке. Каждый из нас был занят завоеванием своей территории.

— Представляешь, если бы мы тогда знали? — тихо спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я. — Наверное, и к лучшему. Мы бы с этим боролись. «Девушка Коннован»?

— «Мальчик Томпсон»? — она улыбается. — Кто бы мог подумать?

— И все-таки в этом есть смысл. Кто еще мог понять тебя, кроме меня? — я откидываю ее волосы с плеча и целую в шею. — Ты разогрела еду?

— Ага. Ты ответил?

— Да, — шепчу я. — Похоже, моего двоюродного брата больше нет в компании.

— Что?

— Ну… по крайней мере, не в стране. Бабушка отправляет его в Сингапур.

— Это же чудесно! — она оборачивается в моих объятиях. — Значит, ты вернешься?

— Думаю, да.

— Бабушка подтолкнула? Она и вправду все знает.

— О да. Возможно, даже больше, чем хотелось бы.

Конни улыбается.

— Похоже, мы снова на старте. Ты — в «Интерпрайзес», я — в «Контрон». Мы снова… профессиональные враги.

— Ммм, — говорю я. — Я предпочитаю «соперников».

— Соревнование с тобой всегда делало меня лучше.

— Сейчас, принцесса… нет никого, кому бы я предпочел проиграть.

Ее глаза смягчаются.

— Как думаешь, мы справимся?

— Конечно. Я знаю, что важно. И к какой команде принадлежу. К твоей.

Она целует меня в ответ. Это лучшее ощущение в мире — держать ее рядом, знать, что она чувствует то же, что и я.

— Я люблю тебя, — шепчет она. — И я тоже в твоей команде.

— В нашей команде.

— Да.

— И у нашей команды, между прочим, свидание, — говорю я, снова целуя ее в шею.

Боже, как же она ощущается. Не могу дождаться, чтобы…

— Сначала – еда, — смеется она. — Нам нужно подкрепление.

— Мне нравится ход твоих мыслей.

— Мне все в тебе нравится.

— Что, мы теперь соревнуемся в любви?

Она улыбается и уходит к кухонному острову.

— А разве не этим и занимаемся?

Да, думаю я.И я с радостью проведу за этим остаток своей жизни.

Конни

Год спустя

Я скрещиваю ноги на барном стуле, и подол коктейльного платья скользит вверх по обнаженной коже. Мартини передо мной почти допит. Я сижу в баре отеля уже полчаса, но не одна.

Ожидание составляет компанию.

За стойкой бармен замечает мой почти пустой бокал.

— Еще один, мисс?

Я не поправляю его.

— Да, пожалуйста. Сделайте двойной.

Бармен улыбается.

— Долгий день?

— Планирую провести еще более долгую ночь.

Его брови поднимаются, улыбка кривится в уголке губ.

— Понятно, — говорит он. — Ждете кого-то?

Настоящий ответ — да… но мы играем не в эту игру.

— Нет, — отвечаю я. — Просто отдыхаю. Я в Вегасе на конференции.

Это правда.

— Ах, — он лезет под стойку и достает шейкер. — Было интересно?

— Очень, — я оглядываюсь через плечо на просторный вестибюль роскошного отеля.

В холле задержалась группа деловых людей, скорее всего, с той же конференции, с которой я только что пришла.

Выступления не были особенно информативными, но все равно это была прекрасная возможность пообщаться от имени «Контрон» и «Коннован Фаундейшн».

Час назад я закончила последнюю встречу. Поднялась в номер, переоделась — и накрасила губы красной помадой, которую, знаю, он любит.

Бармен ставит передо мной новый бокал.

— Вот, — говорит он. Подмигивает и добавляет блюдце с оливками. — За наш счет.

Должно быть, дело в платье,думаю я.

— Спасибо.

Он уходит, несколько неохотно, чтобы помочь другому клиенту. Я обхватываю пальцами ножку бокала и вытягиваю ногу. Небрежные высокие каблуки вполне удобны… когда сидишь.

— Пьешь одна, принцесса? — доносится голос. — Как грустно.

— Предпочитаю независимость.

Габриэль прислоняется к стойке рядом. Галстука на нем уже нет, верхняя пуговица белой рубашки расстегнута. Костюм выглажен и сшит на заказ — подчеркивает и без того широкие плечи.

Он улыбается.

— Кроме того, я кое-кого жду, — я подношу бокал к губам.

— Кого?

— Мужа.

— Он оставил тебя одну в Вегасе в таком виде?

От него пахнет тем самым одеколоном, который я когда-то подарила на день рождения. Кедр и теплый мускус обволакивают, как знакомая мелодия.

— Этот человек, должно быть, сумасшедший, — добавляет он.

— Может, он просто мне доверяет.

— Может, и так, — говорит он. — Но он не должен доверять другим мужчинам. Скажи, бармен ведь пытался к тебе подкатить?

Я провожу пальцем по краю бокала для мартини.

— Все бармены флиртуют.

— Нет, — мрачно говорит он, — не все.

Габриэль выдвигает табурет рядом со мной, и я поднимаю взгляд.

— Я же сказала, что кое-кого жду.

— Но его здесь нет, не так ли? — Габриэль садится и придвигает стул ближе, пока наши бедра не соприкасаются. — У тебя был продуктивный день?

Я смотрю на него через край бокала.

— Может, и был, — заявляю я. — Но я ничего не скажу.

— М-м-м. По крайней мере, не так просто.

— Никогда.

Габриэль приподнимает бровь.

— Это вызов?

— Я никогда не уступлю Томпсону.

— Никогда? — его голос становится хриплым. — Кажется, это ложь, принцесса. Платье, которое ты надела для меня, говорит об обратном.

Дрожь пробегает по рукам. Год назад мы были здесь, в этом самом баре. Я опускаю взгляд на платье и хмурюсь, словно только сейчас вспомнила, что именно на мне.

— Моему мужу оно нравится.

— Правда? — тихо говорит Габриэль. — Понимаю почему.

Я расправляю плечи, будто готовясь к спору.

— Что бы ты ни собирался сказать, Томпсон, просто не говори. У меня нет настроения поздравлять тебя с новым слиянием или рекордной квартальной прибылью. Иди злорадствуй где-нибудь в другом месте.

На его лице появляется медленная, самодовольная улыбка.

— Ты присматривала за мной, принцесса?

— Держи врагов близко, — я подношу бокал к губам.

Габриэль смотрит, как я пью, с почти хищной сосредоточенностью.

— Я мог бы сказать то же самое, — отвечает он. — Слышал, ваш фонд только что получил разрешение на выдачу микрофинансирования нуждающимся женщинам.

Я бросаю на него взгляд из-под ресниц.

— Может быть.

— Прячешь карты?

— Всегда, — я смотрю на его руку, лежащую на стойке.

Вид золотого кольца на его безымянном пальце до сих пор вызывает волнение.

Сомневаюсь, что это когда-нибудь пройдет.

— Ты тоже женат, — говорю я. — Жена знает, что ты со мной флиртуешь?

— Я-то флиртую, принцесса?

— А разве не это мы всегда делали? Просто прятали флирт за ссорами.

Габриэль улыбается. Широко, медленно, чуть насмешливо.

— Рад, что ты наконец это признала.

Я наклоняюсь ближе.

— Итак, расскажи об этой своей жене.

— М-м-м. Что ж, она не даст мне изменить.

— Серьезно?

— Абсолютно. Она умна как кнут и невероятно амбициозна — в основном это полезно… хотя временами чертовски раздражает.

Я улыбаюсь.

— Правда?

— Мм-хм. Она забавная, когда теряет бдительность. Не делает этого часто — только с самыми близкими, — его рука опускается на мою ногу, прямо под подол платья.— И она потрясающая. Самая красивая рыжеволосая, которую я когда-либо видел. Зеленые глаза, пухлые губы и тело, которое вылепил бог.

Мои глаза расширяются.

— Вполне лестное описание.

Он обхватывает мою ногу ладонью, наклоняется ближе. Между нами всего несколько сантиметров.

— Моя жена – невероятная девушка.

— Ммм, да?

— Да. И сегодня у нас годовщина.

— Забавно, — говорю я. — У нас тоже.

Его губы кривятся в усмешке.

— Я не верю в совпадения, принцесса.

— И раз уж твоей жены здесь нет…

— А твой муж ужасно нерадив…

— Иди сюда, — шепчу я.

Он целует меня. Губы мягкие, будто мы делаем это впервые. Теплые. Уверенные.

— Готова позволить пригласить моего любимого соперника на ужин?

— Думала, ты никогда не спросишь.

Его ладонь находит мою, и Габриэль переплетает наши пальцы.

— Пойдем. Давай повторим наши шаги.

Мы выходим из отеля и окунаемся в теплый воздух Вегаса, в ночь, почти идентичную той, что была год назад, когда мы с Габриэлем совершили лучшую ошибку в нашей жизни.

Это идеальная ночь.

Хотите знать, что произошло той

самой ночью между Конни и Габриэлем?

1 Центральная, наиболее известная часть Лас-Вегаса, где запах дыма является характерной особенностью или «фирменным ароматом», поскольку курение в общественных местах распространено, и этот запах укоренился в городской среде.

2 Фрейлина — это женщина, состоящая при дворе монарха или другой высокопоставленной особы в качестве компаньонки, помощницы или придворной дамы. Упоминание «фрейлины» в этом контексте служит для характеристики социального положения женского персонажа и подчеркивает независимый статус мужского персонажа по отношению к ней.

3 Клерк — это офисный работник, который выполняет рутинные канцелярские обязанности. Основная работа клерка — ведение документации, обработка писем и выполнение поручений начальства.

4 Предоставление подробной информации, отчет о произошедших событиях, результатах выполненной работы.

5 Это юридический термин, который означает, что один или оба супруга не обладали необходимой дееспособностью или способностью понимать суть брачного союза во время заключения брака.

6 Ранее вынесенные судебные решения, которые служат образцом или примером для последующих аналогичных дел.

7 В официальных документах есть специальные линии или места, где человек должен поставить свою подпись, чтобы подтвердить свое согласие с содержанием документа.

8 Прическа боб — это популярная стрижка, которая характеризуется короткими волосами, обрамляющими лицо.

9 Использование влиятельных связей или положения для получения преимуществ, особенно при устройстве на работу или продвижении по службе.

10 Человек, который склонен откладывать важные дела и задачи на потом, вместо того, чтобы заниматься ими сразу.

11 Нарушение способности к чтению, которое характеризуется трудностями в распознавании букв, слов и их связей.

12 Сеть ресторанов быстрого питания.

13 Давно существующее и уважаемое издание в США, специализирующееся на публикации новостей, статей и сплетен.

14 Классические произведения искусства и литературы выдерживают испытание временем, так и Конни, несмотря на все жизненные перипетии, остается верна себе, своим принципам и ценностям.

15 Розовое вино с фруктовыми нотами.

16 В стиле конца XIX – начала ХХ века.

17 Интенсивный допрос с целью выявления правды или получения информации.

18 Сорт красного винограда, используемый для производства красных вин.

19 Ласкательная и одновременно игривая форма имени «Габриэль».

20 Распознала или почувствовала возможность извлечь выгоду из сложившейся ситуации, особенно в ущерб другому человеку.

21 Сокращенная форма имени «Габриэль».

22 Плотная шерстяная ткань с ворсом.

23 Комбинация из пяти последовательных карт разных мастей.

24 Портативная игровая консоль, разработанная и выпущенная компанией Nintendo. Она была впервые представлена в 1989 году и быстро стала одной из самых популярных игровых систем своего времени.

25 Сооружение, предназначенное для хранения и обслуживания лодок, катеров и других маломерных судов.

26 Гавайское блюдо, которое традиционно состоит из нарезанной кубиками сырой рыбы (чаще всего тунца или лосося), заправленной соевым соусом, кунжутным маслом и луком.

27 Брюки из хлопчатобумажной ткани, как правило, твила. Они отличаются комфортом, относительно свободным кроем и непринужденным стилем.