Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Пролог

Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Пролог

В шесть утра Болонья пахла мокрым камнем, кофе и упрямством.Последнее, впрочем, исходило от Ливии Беллини.Она стояла посреди строительной площадки в потёртых рабочих ботинках, в оранжевой жилетке поверх тёмной куртки, с планшетом под мышкой, с карандашом за ухом и таким выражением лица, будто Господь лично опоздал на объект и сейчас будет получать.Небо над городом ещё только светлело. Краны вытягивались над кварталом, как костлявые жирафы. В воздухе висела известковая пыль, запах сырого бетона и железа, мокрых досок и дешёвых сигарет. Рабочие подтягивались по одному, стараясь не смотреть на начальницу слишком прямо. Те, кто работал здесь дольше месяца, знали: если Беллини молчит — это не значит, что всё хорошо. Это значит, что она ещё не выбрала, кого именно сожрёт первым.— Джино, — сказала Ливия, не повышая голоса.Седой мастер, который пытался проскочить мимо неё боком, вздрогнул так, будто его окликнул налоговый инспектор.— Да, синьора Беллини?— Почему у тебя люди таскают мешки с цементом через проход, где я вчера велела убрать арматуру?— Мы... уже почти...— Джино, ты женат двадцать семь лет, пережил трёх прорабов, две реконструкции и инфаркт. Не позорь седины словом “почти”. Или проход свободен, или я тебя лично этой арматурой к ограде приколочу, как объявление.Рабочие, которые делали вид, будто заняты разгрузкой, дружно уткнулись в землю.Ливия хмыкнула. Её знали. Её боялись. Её уважали. Иногда в таком порядке, иногда в обратном. Она не была красавицей, и уж тем более не пыталась ею быть. Тридцать восемь лет, крепкие ноги, широкие плечи, полноватая фигура, короткая стрижка цвета тёмного каштана, лицо открытое, выразительное, без кокетства, зато с ясным, тяжёлым взглядом человека, который видит халтуру за двадцать метров и по звуку определяет, кто врёт.Когда-то одна сердобольная тётя сказала ей: — Ливия, если бы ты была помягче, мужчины бы к тебе тянулись.Ливия тогда посмотрела на тётю и ответила: — Если я буду помягче, мне на шею сядут не мужчины, а весь строительный сектор Эмилии-Романьи.Тётя обиделась. Строительный сектор — нет.— Марко! — рявкнула Ливия, заметив, как молодой каменщик делает вид, будто несёт пустое ведро с философским достоинством древнего римлянина. — Ты что так ползёшь? У тебя ведро пустое, а лицо как у святого мученика.— Спина, синьора Беллини.— У тебя не спина. У тебя лень и актёрский талант. Иди работать, театрал.Марко, которому было двадцать четыре и который в присутствии Ливии забывал половину итальянского словаря, поспешно нырнул за штабель кирпича.Она проводила его взглядом и буркнула себе под нос:— Мадонна милосердная, одни дети, старики и романтики. Нормальных мужиков в стране больше не выпускают, что ли?Её слышал только собственный термос. Термос, впрочем, был вещью надёжной и не спорил.Ливия Беллини была из тех женщин, которые не рождаются — их выковывают. Отец работал сварщиком, мать — продавщицей на рынке. Денег дома никогда не водилось много, зато водились характер, привычка всё чинить собственными руками и убеждение, что нытьё не оплачивает счета. Ливия с детства знала вкус дешёвого кофе, запах гаража, тяжесть ящиков с овощами и цену фразе “сама справлюсь”. Училась она неплохо, но университет остался для детей тех семей, где не считали мелочь до зарплаты. Ливия пошла на курсы, потом помощницей на стройку, потом мастером, потом тем человеком, которого звали в самые неприятные дни, когда что-то трещало, задерживалось, рушилось или разворовывалось.И она справлялась.Громко. Грубо. Иногда нецензурно. Но справлялась.Её кабинет в бытовке был похож на логово очень сердитой богини порядка. На одной стене — чертежи и графики, на другой — расписания поставок, список штрафов и жирная надпись маркером: НЕ ВРАТЬ ЛИВИИ. Ниже кто-то когда-то подписал: ОНА ВСЁ РАВНО УЗНАЕТ.Ливия этот лозунг не стирала. Он был полезен.К восьми утра объект уже гудел. Где-то визжала болгарка, где-то спорили из-за поддонов, где-то ругался водитель бетономешалки. Ливия шла по площадке быстрым шагом, тяжело, уверенно, с той особой поступью, которая вырабатывается у людей, привыкших идти туда, где проблема, а не туда, где приятно. Её окликали, спрашивали, пытались юлить, жаловаться, оправдываться.— Синьора Беллини, поставщик говорит, что плитка будет завтра!— А я говорю, что если её не будет сегодня, то завтра он будет есть свою накладную.— Синьора Беллини, тут в смете ошибка!— Это не ошибка, это Паоло думал головой. Удивительно, но иногда с ним такое случается.— Синьора Беллини, рабочие из второй бригады не хотят разгружать леса.— Тогда пусть учатся летать. Без лесов им скоро пригодится.К полудню солнце выбралось из облаков, и пыль заиграла золотом. Болонья, древняя, кирпичная, арочная, тёплая, жила вокруг своим собственным ритмом. Красноватые стены домов, узкие улицы, запах соуса из ближайшей траттории, звон чашек в баре за углом, студенты, велосипеды, старушки с сетками, туристы, задравшие головы к башням. Ливия любила этот город суровой, неразговорчивой любовью. Болонья была не слишком красивой, если смотреть открытками, но прекрасной, если жить внутри: в её подъездах с облупленной краской, в дождях по брусчатке, в рынке, где продавец рыбы орёт на тебя так, будто вы вместе воевали, а потом суёт лучший кусок дорадо “для красивой синьоры”, имея в виду не лицо, а характер.— Красивой, как же, — бурчала Ливия в таких случаях, забирая рыбу. — Не льсти, мошенник.— Я не льщу, синьора Беллини, я выживаю, — отвечал рыбник.Мужчины вообще при ней чаще выживали, чем ухаживали.Когда-то был один, осмелившийся.Эцио.Считал себя смелым, потому что работал электриком и носил кожаную куртку даже в июле. Он ухаживал за Ливией так, будто приручал волчицу: приносил ей кофе, не спорил, хвалил её ум, даже однажды сказал, что ему нравятся женщины “содержательные”.— Я не суп, чтобы быть содержательной, — ответила Ливия.Но Эцио не сдался. Вытащил её два раза в ресторан, один раз в кино и даже пережил знакомство с её матерью, которая смерила его взглядом и сказала: — Ты либо женись быстро, либо не морочь девочке голову.Девочке тогда было тридцать семь. Эцио побледнел.На шестой день отношений он застал Ливию дома с рулеткой, списком расходов и видео о гидроизоляции террас.— Ты в субботу смотришь ролики про гидроизоляцию? — спросил он, будто обнаружил человеческие жертвоприношения.— А когда мне их смотреть, в понедельник на совещании? — искренне удивилась Ливия.На седьмой день он сбежал.Очень вежливо, конечно. Написал длинное сообщение о том, что она “потрясающая женщина”,

Глава 1

Утро в монастыре началось не с молитвы.Утро в монастыре началось с того, что Ливия проснулась, несколько секунд смотрела в потолок из тёмных балок, потом резко села, увидела собственные тонкие руки, длинную косу, белёную стену, деревянный крест и очень ясно, очень трезво сказала:— Чёрт.Слово прозвучало негромко, но с таким чувством, с каким добропорядочные монахини, вероятно, не произносили даже слово «дьявол».Секунду спустя она закрыла глаза и попыталась обратно лечь.Не для сна. Для отрицания.Вчерашнее могло быть горячечным бредом. Ударом головой. Последним фейерверком умирающего мозга. Да чем угодно. Человек имеет право на маленькую надежду, особенно если эта надежда предполагает возвращение из каменного монастыря в привычную жизнь, где худшее, что с тобой может случиться утром, — это невкусный кофе и письмо от бухгалтерии.Она досчитала до десяти.Открыла глаза.Потолок не исчез.Балки — тоже.Из узкого окна тянуло прохладой и тонким утренним светом. Пахло старым камнем, золой, воском и влажным полотном. Где-то далеко звякнул колокол, потом второй, ниже и тяжелее. За стеной кто-то прошёл мягкими шагами. Послышался шорох одежды, шёпот, кашель.Монастырь. Настоящий.Не сон.Ливия медленно, с достоинством приговорённого, опустила ноги на пол. Камень был ледяным.— Ну конечно, — пробормотала она. — Почему бы не начать утро с лёгкого воспаления всего.На стуле лежало платье — вернее, длинное монастырское одеяние из тёмной шерсти, нижняя рубаха, белый чепец и что-то, что по задумке, видимо, должно было превращать женщину в покорную послушницу. Ливия уставилась на это добро с неприязнью человека, привыкшего к джинсам, куртке, рабочим ботинкам и, в крайнем случае, к приличному пальто.— Нет, ну а что, — сказала она, поднимая рубаху двумя пальцами. — Ткань прекрасная. Колется, как характер моей покойной тётки.Она оделась медленно, потому что кроя не знала, завязки путались, рукава норовили перекрутиться, а голова ещё слегка кружилась после болезни. Но тело, чужое и юное, двигалось легко. Это было одновременно чудесно и обидно. Ливия ловила себя на том, что всё время ждёт обычной тяжести в пояснице, привычного напряжения в шее, давления в коленях, а их нет. Вместо этого — лёгкость, упругая сила, гибкость, от которой хотелось то ли прыгать, то ли ругаться.Косу она сначала попыталась запихнуть под покрывало, потом плюнула, расплела, заплела заново и долго смотрела на собственные пальцы, ловко работающие с густыми волосами.— Ну хоть что-то в этой катастрофе приятно, — буркнула она.В дверь тихо постучали.— Войдите, — сказала Ливия, и только когда слово вылетело, вспомнила, что здесь, наверное, говорят не так.Дверь приоткрылась, и в комнату осторожно вошла круглолицая монахиня, та самая, что вчера больше всех пугалась и пыталась позвать лекаря. Сегодня при дневном свете её лицо выглядело ещё мягче: светлая кожа, вздёрнутый нос, карие добрые глаза. На вид ей было лет двадцать пять. В руках она держала глиняную чашку, от которой поднимался пар.— Слава Богу, вы уже одеты, сестра Ливия, — с облегчением сказала она. — Я принесла вам отвар.— Опять? — Ливия подозрительно прищурилась. — А там что? Не мышьяк? Не ослиная печень? Не вытяжка из святого терпения?Монахиня моргнула.— Шалфей, мёд и кора ивы. От жара и слабости.Ливия взяла чашку, понюхала и, к собственному удивлению, одобрительно хмыкнула.— Не совсем безнадёжно.— Простите?— Говорю, пахнет не так страшно, как ожидалось.Она сделала глоток. Горько, терпко, но пить можно. Даже лучше, чем часть биодобавок, которыми однажды травилась по совету соседки снизу.Монахиня смотрела на неё так внимательно, будто ждала, что Ливия вот-вот снова начнёт хохотать, танцевать на кровати или объявит себя императором Священной Римской империи.— Как вас зовут? — спросила Ливия.— Сестра Агнета.— Ага. Вчера уже звучало. Вы та самая, что хотела звать лекаря.Агнета смутилась.— Вы говорили странные вещи.— Я и сейчас могу. Не искушайте.Ливия отпила ещё.— Ну и что теперь? Меня снова поведут нюхать вашу уборную в наказание или есть какой-то официальный распорядок ада?— У нас не ад, сестра, — тихо, но уже чуть увереннее ответила Агнета. — У нас дом Господень.— Тогда у Господа отвратительный вкус на отхожие места.Агнета прикусила губу. По глазам было видно: ей смешно. Но смеяться рядом с

Глава 2

К полудню монастырская кухня уже дышала жаром, паром, терпким луком, сырым тестом и тем особым рабочим раздражением, которое рождается там, где слишком много женщин, слишком мало места и у каждой своё мнение о том, как правильно чистить морковь.Ливия стояла у длинного стола, закатав узкие рукава повыше, и с таким выражением лица резала коренья, будто не готовила похлёбку, а мысленно расчленяла все глупые традиции этого места на мелкие удобные кусочки.Юное тело, на которое она по-прежнему не могла насмотреться без внутреннего хохота, двигалось легко. Запястья не ныли. Спина не напоминала о себе через каждые пять минут. Ноги после часа на каменном полу не гудели. От этого становилось почти весело — если не учитывать, что веселиться приходилось в монастыре четырнадцатого века, где половина проблем решалась молитвой, а вторая половина — никак.— Не так, — сказала Ливия, даже не поднимая головы.Послушница рядом, совсем молоденькая, тонкая, с мышиными косичками, которые торчали из-под покрывала, замерла с ножом в руке.— Что… не так, сестра?— Всё. Нож ты держишь, как заговорщик кинжал. Пальцы подставила, лук режешь неровно, а плачешь так, будто он тебя бросил у алтаря.Девушка вспыхнула до самых ушей. У неё даже шея порозовела.— Я не плачу.— У тебя слёзы на подбородке, дитя.— Это от лука.— А у меня — от несчастной любви к порядку.Костанца, месившая тесто в деревянной кадке, вскинула голову и хрипло рассмеялась. Смех у неё был такой, что казалось, сейчас затрещит скамья под кем-нибудь из святых.— Ты ей дай помягче, Ливия, — сказала она, утирая тыльной стороной ладони лоб. — Сестра Маддалена и без тебя боится ножей больше, чем Страшного суда.Маддалена опустила голову ещё ниже. У неё были большие серые глаза, веснушки на носу и то нервное желание всем угодить, от которого люди вечно режут пальцы, проливают кипяток и попадают под чужую волю.Ливия посмотрела на неё секунду, потом вздохнула уже без ехидства.— Дай сюда.Она встала у девушки за спиной, забрала нож, пододвинула луковицу и быстрым движением показала.— Смотри. Пальцы подогнула. Лезвие ближе к костяшкам. Не давишь на нож, а ведёшь. Вот так. Ровно. Быстро. И без трагедии.Маддалена смотрела на её руки так, будто Ливия только что показала ей тайну изготовления золота.— Ещё раз, — велела Ливия.Та повторила — неуверенно, но уже лучше.— Видишь? Никто не умер. Мир не рухнул. Продолжай.Она вернулась на своё место. Костанца прищурилась, с интересом изучая её.— Ты и впрямь до лихорадки была не такой.— До лихорадки я, может, просто плохо знала ваши возможности, — ответила Ливия.— А теперь, стало быть, хорошо знаешь?— Достаточно, чтобы понять: если на этой кухне однажды кто-нибудь не сломает себе шею, то это случится не благодаря устройству кухни, а исключительно по милости Божьей.Сразу две старшие монахини, таскавшие котёл к очагу, обернулись. Одна недовольно поджала губы. Вторая, наоборот, еле заметно усмехнулась.Кухня в монастыре Санта-Кьяра была просторной только на первый взгляд. На деле в ней всё было устроено по принципу: «мы двадцать лет так живём, и если кто-то ещё не умер, значит, менять ничего не надо». Столы стояли так, что между ними едва протискивались двое с ведром. Пол возле очага был вечно мокрым. Дрова лежали кучей у самой двери. Тяжёлые мешки с мукой почему-то держали не в

Глава 3

Наутро монастырь Санта-Кьяра проснулся так, будто под его каменными сводами кто-то ночью выпустил не беса, а слух.Ливия открыла глаза ещё до колокола.Не потому, что выспалась. С этим в монастыре пока всё было сложно: тюфяк, набитый соломой, не соглашался с её представлениями о человеческом достоинстве, а привычка просыпаться от малейшего шороха, выработанная годами стройки, никуда не делась даже после банановой смерти. Просто за дверью уже шевелилась жизнь — не обычная утренняя, размеренная, а взбудораженная, сдержанно-пугливая, слишком шёпотная.Так шепчутся не о погоде.Так шепчутся, когда приехала проверка, кто-то украл деньги или хозяин дома внезапно вспомнил, что умеет гневаться.Ливия лежала на спине и смотрела в тёмные балки над головой. В щель окна лился бледный, ещё прохладный свет. От каменных стен тянуло сыростью. Пахло воском, старым полотном, золой и чем-то травяным — кажется, шалфеем или рутой, которыми здесь пытались победить всё сразу: болезни, дурной воздух, тоску и, возможно, женские разговоры.За дверью снова зашептались. Потом быстро прошли две пары ног. Затем кто-то шёпотом сказал:— Только никому не говори.И тут же другой голос, тоже шёпотом, но с готовностью разнести новость до Сицилии, ответил:— Я? Да разве ж я...Ливия закрыла глаза ладонью.— Ну всё, — пробормотала она. — Значит, приехал кто-то важный, неприятный и мужского пола.Она сама не знала, почему решила именно так. Возможно, потому что женщины в подобных местах создают тревогу иначе — шире, гуще, с плачем и суетой. А здесь было что-то более сдержанное, колючее. Мужская опасность за стенами женского мира.Колокол ударил, тяжело и низко. День начался.Ливия села, спустила ноги на ледяной каменный пол и поморщилась.— Хоть бы раз, — буркнула она, — хоть бы раз проснуться в раю. С горячей водой. И с нормальным туалетом.Её новое тело, к счастью, уже не напоминало о лихорадке так жестоко, как в первые часы. Голова была ясной, ноги послушными, горло почти не саднило. И всё равно в первые секунды после пробуждения её каждый раз подстерегал один и тот же удар: тонкие запястья, узкие ступни, лёгкость в спине, коса, тяжёлая и толстая, как живое существо, перекинутая через плечо. Юность, которую она не заказывала, но получила.Ливия встала, потянулась и на

Глава 4

К полудню монастырь уже знал две вещи.Во-первых, королевский уполномоченный синьор Адриано делла Ровере не похож ни на рыхлого писца, ни на старого клирика с насморком и пером за ухом. Он оказался молод, высок, холоден, вооружён и, что было особенно неприятно, красив так, что даже самые благочестивые глаза начинали моргать чуть чаще обычного.Во-вторых, сестра Ливия каким-то непостижимым образом сидела рядом с матушкой Беатриче над хозяйственными книгами и не только не была выгнана, но, кажется, уже успела сунуть нос туда, куда большинству послушниц и смотреть не полагалось.Этого монастырю хватило, чтобы за один час расцвести слухами, как июньская крапива.Ливия знала это без всяких докладов. Достаточно было выйти из рабочей кельи в галерею, пройти по двору к складам и поймать на себе десяток взглядов.Одни монахини поспешно опускали глаза.Другие — наоборот, смотрели жадно, как на представление.Третьи делали вид, будто случайно оказались в том же коридоре, хотя шли явно не туда.«Женский коллектив», — подумала Ливия почти с нежностью. «Прекрасен в своей неизменности».Солнце уже поднялось выше монастырских стен. Камень нагрелся и пах сухой пылью, известью и старым теплом. Из кухни тянуло хлебом, чесноком и кислым винным уксусом. Из прачечной — паром и мылом. Из сада — шалфеем, мятой и влажной землёй. Под арками сновали послушницы с корзинами, сёстры с ключами, одна старуха с таким видом несла связку лука, будто уносила голову врага.Ливия шла рядом с матушкой Беатриче, держа под мышкой свиток описи, и ощущала кожей, как по монастырю проходит эта новая, непривычная линия: аббатиса и послушница идут вместе, не для наказания, не для исповеди, не к умирающей, а по делу. Это замечали все.— Перестаньте улыбаться, — сухо сказала Беатриче, не поворачивая головы.Ливия моргнула.— Я улыбаюсь?— Да.— Это не улыбка, матушка. Это удовлетворение человека, который чувствует приближение полезной катастрофы.— В вашем исполнении я не вижу разницы.Ливия хмыкнула.Беатриче сегодня была собраннее, чем утром в саду. Видимо, сделка и работа немного вернули ей опору. Но Ливия всё равно видела признаки напряжения: слишком ровно выпрямленная спина, слишком спокойные руки, которые иногда на долю секунды сильнее сжимали ключи, слишком сухой рот.Чужая тревога её не раздражала. Напротив, будила в ней привычное рабочее упрямство. Когда начальник хороший, но у него выбивают

Глава 5

Ночью монастырь звучал иначе.Днём каменные стены Санта-Кьяры держали в себе шум — шаги, голоса, звон посуды, шуршание ткани, стук ведра у колодца, глухие удары колокола. Всё это переплеталось, смешивалось и становилось привычным фоном жизни.Ночью же каждый звук становился отдельным существом.Шорох — шорохом.Шаг — шагом.Дыхание — дыханием.Ливия стояла у двери рабочей кельи матушки Беатриче и слышала всё.Тихий шелест бумаги.Очень осторожное движение.Иногда — едва слышный скрип стола.Кто бы ни был внутри, двигался аккуратно. Не торопился. И делал это уже не первую минуту.«Умница», — подумала Ливия почти с уважением.«Только вот сегодня ты ошиблась».Она прислонилась плечом к холодной стене и сложила руки на груди. Камень отдавал ночной прохладой. Из часовни тянуло остатками ладана. Где-то далеко хлопнула дверь — наверное, кухня. Потом снова стало тихо.Шаги она услышала раньше, чем увидела.Сначала быстрые — лёгкие. Это была Джулия.За ней — тяжёлые, уверенные. Мужские.И третий звук — спокойный, размеренный, который Ливия уже начинала узнавать среди десятка других: шаги матушки Беатриче.Три фигуры вынырнули из темноты коридора почти одновременно.Беатриче шла первой. Лицо её в слабом свете лампы было каменным. За ней — Адриано делла Ровере, в тёмном камзоле, без плаща, с тем же холодным вниманием во взгляде, которое, кажется, не покидало его ни днём, ни ночью. Джулия остановилась чуть позади.— Она внутри, — тихо сказала Ливия.— Давно? — спросила Беатриче.— Минут пять. Может, семь.— Слышали что-нибудь?— Бумаги. Сундук. И очень осторожные движения человека, который не хочет, чтобы его поймали.Адриано посмотрел на дверь.— Значит, будем вежливы.— Очень, — ответила Ливия.Беатриче сделала шаг вперёд и положила руку на дверь.На секунду она замерла.Не потому, что сомневалась. А потому, что сейчас, по сути, решалась судьба человека, которому она много лет доверяла.Потом она толкнула дверь.Та открылась почти без звука.Рабочая келья освещалась одной свечой.Свет был неровным, жёлтым. Он ложился на стол, на раскрытые книги, на свитки, на сундук, стоящий у стены.И на сестру Фьору.Она стояла спиной к двери.В руках у неё был свёрнутый пергамент. На столе лежала раскрытая книга — та самая, которую днём изучали Ливия и Беатриче.Фьора замерла.Медленно.Очень медленно она повернула голову.В её глазах сначала мелькнуло удивление.Потом — понимание.Потом — страх.Но всего на секунду.Когда она полностью развернулась, лицо у неё уже было почти спокойным.— Матушка? — тихо сказала она.Голос её был мягким, даже слегка сонным. Если бы Ливия не видела, как Фьора только что рылась в книгах, она, возможно, даже поверила бы.— Сестра Фьора, — ответила Беатриче.Голос её был тихим.Очень тихим.И от этого становилось ещё холоднее.Фьора опустила глаза.— Простите. Я не хотела вас разбудить. Я заметила ошибку в записях и решила исправить её сразу.Ливия едва слышно фыркнула.Адриано стоял чуть в стороне, не вмешиваясь. Но его взгляд был прикован к рукам Фьоры — к пергаменту, который она всё ещё держала.— Ошибку? — повторила Беатриче.— Да.— Ночью?— Я не могла уснуть.Ливия шагнула вперёд.— Это бывает, — сказала она. — Когда человек думает, что его завтра разоблачат.Фьора резко подняла глаза.Взгляд её впервые стал по-настоящему жёстким.— Сестра Ливия, — сказала она. — Я не понимаю, на что вы намекаете.— Правда?— Да.— Тогда положите пергамент.Фьора не пошевелилась.Адриано тихо сказал:— Сестра.В его голосе не было угрозы.Но было что-то хуже.Фьора медленно положила свёрток на стол.Адриано взял его.Развернул.Читал молча.Ливия внимательно наблюдала за его лицом.Сначала — обычная сосредоточенность.Потом — лёгкое напряжение.Потом — холодное понимание.Он поднял глаза.— Вы переписывали запись о пожертвовании для приюта святого Луки.Фьора молчала.— И пытались изменить дату и подпись.— Это недоразумение, — сказала она быстро.— Конечно, — ответила Ливия. — Просто перо ночью само прыгает.Фьора резко повернулась к ней.— Вы ничего не понимаете!— А вот это уже интереснее, — тихо сказал Адриано.Беатриче сделала шаг вперёд.— Сестра Фьора.Фьора посмотрела на неё.И на этот раз в её глазах не было покорности.Там была злость.— Вы думаете, я одна? — сказала она.В комнате стало очень тихо.Даже свеча будто перестала трещать.Беатриче медленно произнесла:— Объясните.Фьора рассмеялась.Смех был короткий.— Вы правда думаете, что я пять лет одна играла с вашими книгами?Ливия почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.Адриано не двигался.Но его глаза стали ещё холоднее.— Продолжайте, — сказал он.Фьора посмотрела на него.— Вы думаете, это я написала жалобу?— А вы нет? — спросил он.— Нет.Она улыбнулась.Очень странно.— Я просто… брала своё.— Из монастыря? — тихо спросила Беатриче.— Из денег, которые сюда всё равно приходят от людей, покупающих спасение за серебро.— Вы украли у бедных приходов, — сказала Беатриче.— Нет.Фьора подняла подбородок.— Я украла у богатых.Ливия закатила глаза.— Господи, только не начинайте рассказывать, что вы благородный разбойник.Фьора посмотрела на неё.— Вы не понимаете.— Это я уже слышала.— Я делала это не одна.Вот теперь Ливия почувствовала, как в комнате меняется воздух.Адриано шагнул ближе.— Кто?Фьора усмехнулась.— Думаете, я скажу?— Думаю, скажете, — спокойно ответил он.— Почему?— Потому что вы уже проиграли.Фьора посмотрела на стол.На книги.На пергамент.Потом на Беатриче.— Простите, матушка.Это было сказано тихо.Почти искренне.— Но вы слишком доверяли людям.Беатриче закрыла глаза на секунду.Когда она их открыла, лицо снова стало тем самым — строгим, неподвижным.— Вы останетесь в своей келье до утра.— Под стражей? — усмехнулась Фьора.— Под молитвой.— Разницы немного.— Для вас — есть.Фьора посмотрела на Ливию.— Это вы.— Конечно я, — спокойно ответила та. — Я вообще очень неприятный человек.Фьора медленно покачала головой.— Вы ещё пожалеете.— Это маловероятно.Адриано подошёл к двери.— Сестра Фьора.Она остановилась.— Да?— Вы правы только в одном.— В чём?— Вы не одна.Он смотрел на неё так, будто видел не только её.А что-то за ней.Фьора молчала.Потом тихо сказала:— Вы думаете, найдёте его?— Я не думаю.— А что?— Я уже ищу.Когда Фьору увели, в комнате осталось трое.Свеча почти догорела. Воск стекал по краю подсвечника. Ночная тишина

Франческа.Имя повисло в воздухе, как удар колокола.Беатриче медленно подняла голову.— Ты уверена?Джулия кивнула. Лицо у неё было бледное, но глаза — твёрдые.— Я шла по галерее к лестнице. Услышала шаги из кладовой. Думала, кто-то из послушниц за водой. Но дверь открылась… и вышла она.— Одна? — тихо спросил Адриано.— Да.— Что она делала?— Закрыла дверь. Огляделась. И пошла к своей келье.Ливия тихо выдохнула.Вот и вторая нитка.Она обернулась к Беатриче.— Матушка.Аббатиса сидела неподвижно. Лицо её было спокойным, но руки на столе медленно сжались.— Сколько лет она здесь? — спросила Ливия.— Двенадцать.— И всегда рядом с вами?— Да.— И всегда… правильная?Беатриче закрыла глаза на секунду.— Слишком.Адриано подошёл к столу и развернул книгу, которую Фьора пыталась переписать.— Это объясняет многое.Ливия опёрлась плечом о стену.— Конечно объясняет.Он поднял глаза.— Например?— Например, почему Фьора так спокойно работала. Она не могла одна провернуть всё это.— Значит, Франческа?— Возможно, — сказала Ливия. — А возможно, она просто курьер.— Курьер?— Тот, кто носит ключи.Адриано задумался.Беатриче поднялась.— Нам нужно поговорить с Франческой.— Нет, — сразу сказала Ливия.Все трое посмотрели на неё.— Почему? — спросил Адриано.— Потому что если мы сейчас пойдём к ней, она всё поймёт.— Она и так может понять.— Может. Но пока у нас есть преимущество.Адриано чуть склонил голову.— Продолжайте.Ливия подошла к столу.— Фьора думала, что сможет подправить книги. Значит, она нервничала. Значит, кто-то сказал ей, что проверка будет серьёзной.— Франческа, — сказала Джулия.— Возможно. Но если Франческа только передавала ключи, настоящий игрок всё ещё где-то рядом.В комнате снова стало тихо.Беатриче медленно сказала:— Вы думаете, есть третий?— Я думаю, что воровство пять лет подряд редко держится на двух людях.Адриано посмотрел на Ливию долгим взглядом.— Вы опасно умны.— Я просто не люблю половинчатые объяснения.Он перевёл взгляд на Джулию.— Где Франческа сейчас?— В своей келье, наверное.— Наверное?— Я не проверяла.Ливия выпрямилась.— Не надо проверять.— Почему? — спросила Беатриче.— Потому что если она только что была в кладовой, значит, она тоже нервничает.— И?— И сейчас она либо уничтожает что-то у себя, либо идёт к Фьоре.Адриано мгновенно повернулся к двери.— Где келья Франчески?— Восточное крыло, — ответила Джулия.— Покажете.Ливия схватила покрывало с кресла.— Я иду.Адриано остановился.— Нет.— Это ещё почему?— Потому что если начнётся скандал, вы будете говорить слишком много.— Я говорю ровно столько, сколько нужно.— Иногда больше.— А иногда именно это и спасает.Беатриче подняла руку.— Довольно.Она посмотрела на Ливию.— Вы пойдёте.Потом на Адриано.— Но впереди будет синьор делла Ровере.Он кивнул.— Согласен.Ливия усмехнулась.— Вот видите. Мы умеем работать вместе.— Это ещё не доказано, — спокойно сказал он.Коридоры монастыря ночью были почти чёрными.Только редкие лампы давали мягкий золотистый свет. Каменные стены отдавали холодом. Шаги глухо отражались под сводами.Ливия шла рядом с Адриано.Позади — Джулия.Её сердце билось быстрее обычного, но не от страха.От азарта.Она снова чувствовала то старое, знакомое ощущение — как перед серьёзным разговором на стройке, когда понимаешь, что сейчас поймаешь кого-то на крупной лжи.— Вы довольны? — тихо спросил Адриано.— Чем?— Развитием событий.— Нет.— Почему?— Потому что это только середина.Он посмотрел на неё.— Вы уверены?— Абсолютно.— Вы ведь понимаете, что если ошибётесь…— Тогда я буду выглядеть полной идиоткой.— Именно.Ливия пожала плечами.— Я переживу.Он чуть усмехнулся.— Я начинаю верить.— Во что?— Что вы действительно не боитесь.Она повернула голову.— Боюсь.— Тогда почему идёте?— Потому что скука страшнее.Он ничего не ответил.Но уголок его рта чуть дрогнул.Келья Франчески была в конце коридора.Дверь закрыта.Изнутри — свет.Ливия остановилась.— Видите?Адриано кивнул.Он постучал.Тишина.Потом — шаги.Дверь открылась.Франческа стояла на пороге в простом ночном платье и покрывале. Лицо её было спокойным.— Синьор? — сказала она удивлённо. — Что случилось?Адриано смотрел на неё внимательно.— Мы хотели задать вам несколько вопросов.— Сейчас?— Сейчас.Франческа перевела взгляд на Ливию.И на секунду её глаза стали холодными.— Сестра Ливия.— Сестра Франческа.— Вы, кажется, очень заняты сегодня.— Я люблю полезные ночи.Франческа чуть улыбнулась.— А я люблю спокойные.Адриано шагнул вперёд.— Можно войти?Она отступила.Келья была маленькой.Кровать.Стол.Сундук.Свеча.На столе лежала раскрытая книга молитв.Но Ливия заметила другое.Пыль на сундуке.И свежий след пальцев.Она подошла ближе.— Вы что-то искали?Франческа спокойно ответила:— Нет.— Странно.— Почему?— Потому что ваш сундук недавно открывали.Франческа посмотрела на неё.— Я открывала.— И что же?— Платок.Ливия наклонилась.И открыла сундук.Внутри лежали аккуратно сложенные вещи.Слишком аккуратно.Она подняла один слой ткани.Под ним лежал маленький мешочек.Адриано подошёл ближе.— Что это?Ливия развязала шнурок.И высыпала содержимое на стол.Монеты.Серебро.Несколько печатей.И маленький пергамент.Беатриче медленно сказала:— Сестра Франческа…Франческа молчала.Адриано взял пергамент.Развернул.Читал секунду.Потом поднял глаза.— Это копии пожертвований.Ливия тихо сказала:— Вот и наш третий игрок.Франческа наконец заговорила.— Вы думаете, это доказательство?— Да, — спокойно ответил Адриано.— Ошибаетесь.— Почему?Франческа посмотрела прямо на него.И впервые её голос стал по-настоящему холодным.— Потому что это деньги не для меня.В комнате стало тихо.— Для кого? — спросил он.Франческа улыбнулась.И сказала тихо:— Для епископа.

Слова Франчески упали в тесную келью, как камень в колодец.Никто не шевельнулся.Свеча на столе тихо трещала. Жёлтый свет скользил по серебру, рассыпанному на досках, по лицу Беатриче, которое будто вытесали заново из более жёсткого камня, по руке Адриано, сжимавшей пергамент, и по Франческе, стоявшей прямо, почти гордо, словно не её только что поймали с чужими монетами и копиями записей.Ливия смотрела на неё и думала, что есть люди, которые в падении становятся жалкими, а

Глава 6

К концу зимы монастырь Санта-Кьяра уже не был тем же самым местом, в котором Ливия очнулась однажды утром, хрипя от смеха перед грязным зеркалом и пытаясь понять, в каком аду она оказалась.Он остался тем же монастырём.Те же стены.Те же каменные галереи.Та же строгая фигура аббатисы Беатриче.Но жизнь внутри изменилась.И это было заметно даже тем, кто никогда раньше не видел, как бывает иначе.Началось всё с воды.Сначала сестры ворчали.Потом ругались.Потом смирились.А потом вдруг оказалось, что колодец перестал пустеть к вечеру.Деревянная дощечка у кухни — с зарубками, которые сначала казались странной прихотью молодой послушницы — постепенно стала такой же привычной частью монастырской жизни, как колокол.Костанца каждое утро сама проверяла отметки.— Сестра Ливия, — однажды буркнула она, — если бы ты родилась мужчиной, ты бы управляла целым городом.— Спасибо, — ответила Ливия. — Но я и так не плохо справляюсь.Потом пришла очередь кухни.Ливия не изобретала чудес.Она просто перестала терпеть хаос.— Ножи должны жить здесь, — заявила она в один из первых дней. — Если я ещё раз увижу нож в корзине с луком, я лично заставлю виновницу нарезать им сорок головок чеснока.— Ты слишком командуешь, — сказала одна из старших сестёр.— Я слишком люблю порядок.— Ты не настоятельница.— Пока нет.Костанца тогда фыркнула так громко, что половина кухни рассмеялась.Через месяц у кухни появились полки.Через два — отдельный стол для чистого теста.Через три — сушильная рама у окна, где теперь висели травы для зимы.А к весне оказалось, что монастырь стал тратить меньше зерна.И меньше масла.И меньше свечей.Никто не мог толком объяснить почему.Но Ливия знала.Потому что беспорядок — самый дорогой товар на свете.Лазарет тоже изменился.Когда Ливия впервые увидела, как сестры промывают раны водой из ведра, в котором до этого полоскали грязные тряпки, она чуть не выругалась вслух.— Нет.— Что нет?— Вообще всё нет.— Так всегда делали.— Значит, всегда делали плохо.Она заставила их кипятить воду.Сначала это вызвало почти бунт.— Вода и так чистая!— Она из колодца!— Это лишняя работа!— Да, — спокойно ответила Ливия. — Но зато раны будут гнить меньше.Через пару месяцев даже самые упрямые признали:гнойных ран стало меньше.И люди начали поправляться быстрее.Сад стал следующим.И вот тут монастырь впервые увидел, что новая послушница может быть не только шумной, но и опасно полезной.— Это что? — спросила Джулия, когда Ливия вбила в землю несколько деревянных колышков.— Грядки.— Они и так грядки.— Нет. Это хаос.— Это сад.— Это бардак.К весне в саду появились ряды.Шалфей отдельно.Мята отдельно.Лекарственные травы — ближе к лазарету.Кухонные — ближе к кухне.И впервые за многие годы у монастыря появился запас сушёных трав на зиму.Но самым странным было не это.Самым странным было то, что монастырь начал… смеяться.Иногда.Редко.Но всё же.Потому что Ливия ругалась.Командовала.Спорила.И делала это с такой живостью, что даже самые строгие сестры иногда ловили себя на том, что улыбаются.А где-то среди всего этого — тихо, почти незаметно — менялось ещё кое-что.Отношения.Адриано делла Ровере уехал из монастыря только через два месяца после ночи с Франческой.Расследование оказалось длиннее, чем он ожидал.Письма.Ответы.Посыльные.И наконец — подтверждение того, что отец Тиберио действительно пользовался монастырскими средствами через посредников.Когда всё закончилось, Франческу отправили в другой монастырь — под строгий надзор.Фьору — в монастырский приют, где она должна была работать с больными.А имя Адриано ещё долго звучало в разговорах сестёр.— Красивый был мужчина, — однажды сказала Костанца.— Был? — усмехнулась Ливия.— Ну… он же уехал.— Он чиновник. Такие всегда возвращаются.Костанца прищурилась.— Ты уверена?— Уверена.— Откуда?Ливия пожала плечами.— Потому что он любит недоделанные дела.Она не сказала, что иногда по вечерам ловит себя на мысли, что ждёт, когда в воротах снова появится высокая фигура в тёмном плаще.И вот весной — почти через год после её появления — он действительно вернулся.Это было утро.Сад только начинал цвести.Монахини работали на грядках.Ливия стояла у колодца и спорила с Джулией о том, сколько бочек воды нужно на неделю.— Я говорю три.— А я говорю четыре.— Джулия…— Что?— Ты перестраховываешься.— А ты слишком оптимистична.— Это называется здравый расчёт.— Это называется упрямство.— Нет, это…Она замолчала.Потому что услышала знакомый голос.— Я вижу, монастырь по-прежнему живёт в состоянии войны.Ливия медленно обернулась.Адриано стоял у ворот.Высокий.Спокойный.И всё такой же опасно красивый.Серые глаза скользнули по двору, по колодцу, по дощечке с зарубками, по аккуратным рядам сада.И наконец остановились на ней.— Синьор делла Ровере, — сказала она.— Сестра Ливия.— Вы вернулись.— Как видите.— Не ожидала.— Лжёте.Она усмехнулась.— Возможно.Позже, когда они остались в саду одни, он долго молчал, глядя на аккуратные ряды трав.— Это вы сделали?— Частично.— Частично?— Я только мешаю хаосу.Он посмотрел на неё внимательно.— Вы изменили монастырь.— Нет.— Да.— Он просто стал удобнее.— Для кого?— Для жизни.Он несколько секунд молчал.Потом сказал:— Вы знаете, что через несколько месяцев станете совершеннолетней?— Конечно знаю.— И что тогда?Ливия посмотрела на ветку яблони над головой.— Тогда я уйду.Он не удивился.— Вы уверены?— Абсолютно.— Почему?— Потому что я не рождена для монастыря.Он тихо усмехнулся.— Это заметно.Она прищурилась.— Это комплимент?— Почти.Потом он достал из сумки свёрнутый документ.— Я привёз вам кое-что.— Что?— Информацию.— О чём?— О вашем наследстве.Она замерла.— Моём?— Да.— У меня нет наследства.— Есть.Он протянул ей бумагу.— Ваш отец владел двумя торговыми судами.— Что?— Они ходят между портами Адриатики.— И…— И приносят доход.Она смотрела на него так, будто он только что сказал, что у неё выросли крылья.— А почему я в монастыре?— Потому что ваша тётка решила, что так удобнее.Ливия тихо выругалась.— Я так и знала.Адриано улыбнулся.— Я подозревал, что вы скажете именно это.— Значит, у меня есть корабли?—

К вечеру новость о кораблях уже жила в Ливии так, будто всегда была внутри неё и только ждала, когда её наконец назовут вслух.Два торговых судна.Доход.Права.Имущество, которое не растворилось в монастырских стенах, как ей пытались внушить когда-то и семья, и привычная покорность прежней хозяйки этого тела.Ливия ходила по двору с совершенно неприличным чувством внутреннего торжества. Ей хотелось смеяться, ругаться, обнимать яблоню, кричать на колокол и потребовать карту, чернила, список портов и желательно хорошего вина. Вместо этого она заставила себя донести до кухни корзину с зеленью, проверить бочку у колодца и только потом позволила себе снова пойти в сад.Там было тише.Вечерняя весна в монастыре пахла нагретым камнем, молодой травой, влажной землёй и первыми цветами, которые ещё не раскрылись, но уже обещали скоро сделать это назло всем зимам на свете. Между грядками ложились косые полосы закатного света. Шалфей серебрился, мята темнела, а яблоня возле стены стояла в мягкой дымке бело-розовых бутонов.Адриано ждал её у низкой каменной скамьи.Не специально, разумеется. Такой мужчина никогда не выглядел бы так, будто кого-то ждёт. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону сада, словно сад ему принадлежал хотя бы на уровне права давать о нём суждения.Ливия подошла и села на скамью.— Значит, два корабля, — сказала она, будто пробовала мысль на вкус.— Два, — подтвердил он.— И тётка решила, что меня проще запереть в монастыре, чем позволить до них добраться.— У вашей тётки трезвый, но неприятный ум.— У моей тётки душа клопа и сердце сборщика налогов.Адриано повернул к ней голову. В серых глазах мелькнуло веселье.— Вы о родственниках всегда так тепло?— Только о тех, кто пытался жить за мой счёт.Он достал из кожаной папки ещё один лист.— Это не всё.Ливия взяла документ. Пергамент был плотный, тяжёлый, пах чернилами, пылью и чужими руками. Она пробежала глазами строчки и почувствовала, как в ней заново разгорается ярость — уже не весёлая, а холодная.— Дом в Равенне? — медленно переспросила она.— Небольшой городской дом. Не дворец. Но в хорошем квартале.— И он тоже мой?— Должен быть вашим.— “Должен быть” — звучит подозрительно.— Потому что сейчас он записан на опекунское управление вашей тётки. Формально — до вашего совершеннолетия и принятия окончательного решения о браке или монастыре.Ливия закрыла глаза на миг.Равенна. Городской дом. Корабли. И всё это время её держали здесь, как лишнюю девицу, которую можно кормить кашей, приучать к смирению и списывать доходы с её же наследства на благочестие.Она открыла глаза.— Скажите мне честно, — произнесла она. — Если бы вы не начали разбирать бумаги монастыря и не увидели моё имя в старых письмах, я бы вообще узнала об этом?Адриано помолчал.— Возможно, позже.— Нет. Не врите красиво. Не узнала бы.Он не стал спорить.Вот за это Ливия уважала его почти против воли: когда правда была неприятной, он не прятал её под кружево.— Значит, — сказала она, глядя на лист, — у меня есть дом, который использует тётка. Два корабля, с которых кто-то получает доход. И я сижу тут, как примерная будущая монахиня, и считаю, сколько вёдер воды уходит на кухню.— Теперь уже не просто сидите, — заметил он. — Теперь вы перестроили половину монастыря.— Это слабое утешение.— Не думаю.Она подняла голову.— Почему?Он посмотрел на неё спокойно.— Потому что, когда вы уедете, вы будете знать, как устроить дом, хозяйство, людей и счёт. А ваша тётка, боюсь, знает только как присваивать то, что плохо лежит.Ливия чуть прищурилась.— Вы это сейчас меня успокаиваете?— Нет.— А что тогда?— Говорю очевидное.Она фыркнула.— Очевидное вам особенно хорошо удаётся, да?— Я стараюсь.И вот опять — этот их тон, в котором всё время что-то звенело, как тонкая сталь о камень. Почти спор. Почти флирт. Почти желание то ли ударить, то ли засмеяться. И чем больше времени проходило, тем яснее Ливия понимала, что именно это ей в нём и опасно нравится.Не гладкость. Не красота. Не мужская уверенность как таковая. А то, что он выдерживал её.Не шарахался. Не пыжился. Не ныл. Не начинал изображать учителя жизни. Он просто отвечал. Иногда колко. Иногда сухо. Иногда так спокойно, что ей хотелось запустить в него яблоком.— Что с кораблями? — спросила она. — Где они? Кто ими управляет? Как узнать, сколько они принесли?— Это уже сложнее.— Слава Богу. Я уж испугалась, что судьба решила выдать мне всё слишком легко.Адриано присел рядом, оставив между ними вполне приличное расстояние, и развернул второй лист.— Один корабль сейчас ходит из Венеции к Анконе и дальше на юг. Второй последние месяцы чаще стоит в Римини, его сдают в аренду на перевозку ткани и соли. Оба формально принадлежат имуществу вашего покойного отца. Доходы с них должны были поступать в опекунский счёт.— “Должны были”. Прекрасно.— Да.— И, разумеется, не поступали.— Часть поступала. Часть — нет.Ливия коротко рассмеялась, но смех вышел злым.— Ненавижу это “часть”. Оно всегда означает, что тебя

Глава 7

К началу лета монастырь Санта-Кьяра уже не просто изменился — он стал местом, которое узнавали даже те, кто приходил сюда раз в год.Торговцы.Аптекари.Соседние монастыри.И даже городской нотариус, который однажды приехал по делу Беатриче и, оглядев сад, кухонный двор и аккуратные складские записи, долго хмыкал себе под нос.— У вас здесь порядок лучше, чем у половины городских домов.— Это не чудо, — спокойно ответила Беатриче. — Это сестра Ливия.Нотариус посмотрел на девушку так, будто перед ним стояла не послушница, а новая разновидность природного явления.— Вы слишком молоды для такого хозяйства.Ливия пожала плечами.— Просто никто раньше не считал.Монастырский двор летом жил совсем иначе.Каменные стены нагревались на солнце, и от них тянуло теплом даже вечером. В саду густо пахло мятой, базиликом и розмарином. Травы сушились на деревянных рамах, развешанных под навесами, и каждая сестра теперь знала: если перепутаешь корзины — Ливия заметит.И скажет.Громко.— Сестра Джулия!— Что?— Это рута.— И?— Она не должна лежать рядом с мелиссой!— Я знаю!— Тогда почему лежит?!— Потому что ты вчера сама сказала сюда положить!— Я сказала положить временно!— А я подумала, что это навсегда!— Вот поэтому мы теперь всё подписываем!Джулия фыркнула.— С тобой невозможно спорить.— Конечно невозможно. Я права.— Ты невозможна.— Это комплимент.И где-то за углом кухни Костанца тихо сказала:— Я же говорила. Её сюда сам дьявол прислал.— Но дьявол с мозгами, — заметила Агнета.— Самый опасный вид.Но не только монастырь менялся.Менялась и сама Ливия.Тело — молодое, гибкое, привыкшее к работе — уже не казалось чужим. Она двигалась легко, быстро, уверенно.

Вечер в монастыре опускался медленно, словно не желая уступать день окончательно.Сад уже не сиял солнцем, но ещё не стал тёмным. Каменные дорожки отдавали тёплым светом заката. Травы тихо шелестели от слабого ветра, и запах мяты становился сильнее, когда кто-то проходил мимо грядок.Ливия сидела на низкой каменной ограде у старой яблони.Перед ней лежали бумаги.Те самые бумаги, которые Адриано привёз сегодня.Она уже читала их дважды.И всё равно возвращалась к строчкам.Дом в Равенне.Два торговых судна.Доход за прошлые годы.Долги посредников.Подписи.Контракты.Она провела пальцем по одной из строк и тихо сказала:— Значит, вот так.— Что именно? — спросил Адриано.Он стоял рядом, опираясь плечом о ствол яблони. Свет заката падал на его лицо, делая глаза темнее, чем обычно.— Значит, у меня была жизнь, о которой я даже не знала.— Теперь знаете.— Да.Она подняла голову.— И знаете, что самое смешное?— Что?— Я почти благодарна тётке.Он удивлённо поднял бровь.— За что?— Если бы она не заперла меня в монастыре, я бы никогда не научилась управлять хозяйством.Он тихо усмехнулся.— Это оригинальный взгляд на предательство.— Я практичный человек.— Я заметил.Она снова опустила глаза к бумагам.— Когда мы поедем?— Мы?— Да.— Вы очень уверены, что я буду участвовать.— А вы очень уверены, что не будете.Он посмотрел на неё внимательно.Слишком внимательно.— Вы понимаете, что после вашего совершеннолетия всё станет сложнее?— Почему?— Потому что тогда вы станете не послушницей, а молодой женщиной с деньгами.— И?— И у вас появятся враги.Она пожала плечами.— Они у меня уже есть.— Я серьёзно.— Я тоже.Он некоторое время молчал.Потом сказал:— В Римини вам придётся разговаривать с капитанами.— Хорошо.— С торговцами.— Отлично.— С людьми, которые не привыкли слушать женщин.Ливия улыбнулась.— Тем интереснее.— Вы неисправимы.— Я просто не люблю скучную жизнь.Он покачал головой.— Иногда мне кажется, что вы специально ищете неприятности.— Нет.— Тогда почему они всегда находят вас?— Потому что я не прячусь.Он снова замолчал.И Ливия вдруг заметила, что он смотрит на неё иначе.Не как чиновник.Не как человек, который проверяет документы.А как мужчина.Она почувствовала это почти физически.И это было… странно.Не неприятно.Но странно.— Вы опять так смотрите, — сказала она.— Как?— Как будто пытаетесь решить задачу.— Вы и есть задача.— Какая честь.— Очень сложная.— Это комплимент?— Не

Лето подходило к концу тихо, почти незаметно.Сначала это было лишь в воздухе — лёгкая сухость вместо влажной весенней мягкости. Потом листья на старой яблоне стали чуть темнее. Потом ночи начали холодеть, и монастырские стены перестали отдавать накопленным за день теплом.Но внутри Санта-Кьяры жизнь кипела.И Ливия уже давно перестала чувствовать себя здесь чужой.Она стояла в кладовой, проверяя мешки с зерном. Рядом лежали дощечки с отметками, корзины с сушёными травами и аккуратные связки лука, подвешенные к балке.— Сестра Ливия! — раздался голос Джулии из коридора.— Что опять?— Торговец.— Какой?— С солью.— Пусть подождёт.— Он говорит, что ждать не будет.Ливия подняла бровь.— Тогда пусть уходит.— Он говорит, что тогда соль будет дороже.— Тогда пусть всё-таки подождёт.Джулия засмеялась.— Ты невозможна.— Я просто умею считать.Она вышла во двор.Торговец стоял у ворот, опираясь на телегу. Невысокий, круглолицый, с хитрым взглядом.— Сестра, — сказал он. — Я слышал, у вас теперь новый порядок.— Верно.— Значит, вы понимаете цену соли.— Прекрасно понимаю.— Тогда поговорим о цене.Ливия скрестила руки.— Сначала поговорим о качестве.Торговец моргнул.— О чём?— О соли.— Она хорошая.— Покажите.Он открыл мешок.Ливия взяла щепоть, растёрла пальцами.— Сыроватая.— Это дорога.— Это хранение.— Это хорошая соль.— Это соль, которую вы хотели продать дороже.Торговец прищурился.— Вы умеете торговаться.— Я умею думать.— Тогда называйте цену.Ливия назвала.Он рассмеялся.— Это грабёж.— Нет. Это честная цена.— Я не продам.— Тогда не продавайте.Она развернулась.Через три секунды он сказал:— Постойте.Ливия обернулась.— Да?— Вы жестокая женщина.— Я честная женщина.Он вздохнул.— Ладно. Пусть будет по-вашему.Когда телега уехала, Джулия покачала головой.— С тобой страшно иметь дело.— Значит, меня будут уважать.— Или бояться.— Это почти одно и то же.К осени монастырь начал приносить небольшой доход.Это было непривычно.Сушёные травы.Лечебные мази.Настойки.И даже небольшие партии мёда, который сестры начали собирать после того, как Ливия настояла на покупке двух ульев.— Пчёлы? — удивилась тогда Беатриче.— Пчёлы.— Вы уверены?— Абсолютно.— Почему?— Потому что мёд лечит.— И продаётся.— Именно.И вот теперь банки с золотистым мёдом стояли в кладовой.А деньги — в монастырской кассе.Однажды вечером Беатриче сказала:— Вы понимаете, что сделали?— Что именно?— Монастырь стал независимее.Ливия пожала плечами.— Это просто хозяйство.— Нет.— Что тогда?— Свобода.Она задумалась.Потом тихо сказала:— Тогда я рада.Адриано снова приехал в конце сентября.Осенний ветер уже приносил запах моря.Ливия увидела его издалека.Он въехал во двор на тёмной лошади.Высокий.Спокойный.И всё такой же невозможный.— Вы снова здесь, — сказала она.— Я говорил, что вернусь.— Я думала, вы шутите.— Я редко шучу.— Это плохо.Он улыбнулся уголком губ.— Возможно.Она посмотрела на сумку у седла.— Бумаги?— Конечно.— Хорошие новости?— Очень.Они ушли в сад.Он разложил документы на каменной скамье.— Корабли приносят прибыль.— Это я уже знаю.— Но теперь вы официально признаны наследницей.Ливия медленно выдохнула.— Значит…— Значит, через несколько месяцев вы сможете распоряжаться всем.Она посмотрела на него.— И уехать.— Да.Он сказал это спокойно.Но в голосе прозвучало что-то странное.Она заметила.— Вы говорите это так, будто вам это не нравится.— Мне всё равно.— Лжёте.Он поднял бровь.— Почему вы так решили?— Потому что вы плохо врёте.Он некоторое время молчал.Потом сказал:— Просто мир за воротами сложнее.— Я знаю.— Вы уверены?— Я уже пережила один конец жизни.Он внимательно посмотрел на неё.— Иногда вы говорите так, будто действительно жили дольше.Она усмехнулась.— Может быть.— Это шутка?— Конечно.Он кивнул.Но взгляд стал ещё внимательнее.Они сидели молча несколько минут.Сад пах яблоками и сухими листьями.Солнце садилось.Ливия вдруг сказала:— Когда я уеду…— Да?— Монастырь будет скучать.— Возможно.— А вы?Он посмотрел на неё.— Я не привык скучать.— Это печально.— Почему?— Потому что иногда это приятно.Он тихо усмехнулся.— Вы странная женщина.— Спасибо.— Это не комплимент.— А я всё равно приму.Она встала.Прошла несколько шагов по дорожке.Потом обернулась.— Знаете, что самое странное?— Что?— Я не боюсь.— Чего?— Будущего.Он смотрел на неё долго.Потом сказал тихо:— Это потому, что вы привыкли бороться.— Нет.— Тогда почему?Она улыбнулась.— Потому что я наконец-то живу.Он ничего не ответил.Но взгляд его стал таким, что она вдруг поняла:эта история только начинается.И впереди их ждёт

Глава 8

Осень в Романье приходит тихо.Не с бурями и не с холодами, а с запахами.Сначала воздух начинает пахнуть сушёными травами сильнее, чем летом. Потом к этому запаху примешивается яблоко — терпкое, чуть кислое, будто кожура ещё не решила, спелая она или нет. Потом появляется дым. Не тяжёлый зимний дым, а тонкий, вечерний: печи начинают топить раньше, чтобы высушить одежду и прогреть каменные кухни.Санта-Кьяра в это время года выглядела особенно красивой.Сад уже не был ярким. Мята потемнела, шалфей стал серебристым, а яблоня у колодца тяжело держала последние плоды. Но всё вокруг дышало порядком — тем самым порядком, который за год стал здесь привычкой.Ливия стояла у сушильной рамы, где висели пучки мелиссы.Она проверяла, достаточно ли сухие листья, чтобы сложить их в мешки.— Сестра Ливия! — крикнула из кухни Костанца.— Что случилось?— Если ты сейчас не придёшь, Джулия сожжёт лук!— Это невозможно.— Она решила жарить его на большом огне!— Джулия!Из кухни раздался голос:— Я всё слышу!Ливия тяжело вздохнула и пошла через двор.Кухня пахла жареным луком, тестом и дымом.Костанца стояла у печи, размахивая деревянной ложкой.— Видишь?!— Ничего страшного.— Ничего страшного?! Лук уже коричневый!— Это называется карамелизация.Костанца моргнула.— Что?— Он станет сладким.Джулия хмыкнула.— Вот видишь.— Ты молчи! — рявкнула Костанца. — Это ты его так поджарила!Ливия взяла ложку, попробовала.— Отлично.— Правда? — подозрительно спросила Костанца.— Да.— Хм.Костанца покачала головой.— Я всё равно думаю, что ты колдунья.— Спасибо.— Это не комплимент.— Всё равно спасибо.И кухня снова наполнилась обычным шумом.Но сегодня в воздухе было ещё что-то.Ожидание.Ливия чувствовала его уже несколько дней.И знала почему.Сегодня должен был приехать Адриано.С бумагами.С теми самыми бумагами, которые окончательно решат её судьбу.Она не призналась бы в этом никому, но последние три ночи она почти не спала.Не от страха.От нетерпения.Он появился днём.Ворота открылись, и во двор въехал всадник.Ливия узнала его сразу.Высокая фигура.Тёмный плащ.И тот самый спокойный, почти ленивый взгляд, которым он всегда смотрел на мир.— Синьор делла Ровере, — сказала она, когда он подошёл ближе.— Сестра Ливия.— Вы опоздали.— На один день.— На два.Он улыбнулся.— Вы считали?— Нет.— Лжёте.— Возможно.Он снял перчатки и протянул ей кожаную папку.— Вот.Она открыла её прямо во дворе.Документы.Печати.Подписи.Ливия читала быстро.Потом подняла глаза.— Это…— Да.— Официально?— Полностью.Она медленно выдохнула.— Значит…— Через месяц, когда вам исполнится восемнадцать, вы сможете вступить в права.Ливия улыбнулась.Медленно.И очень широко.— Я люблю такие новости.— Я подозревал.Позже они сидели в саду.Осенний свет был мягким. Листья шуршали под ногами.Адриано разложил бумаги на каменной скамье.— Дом в Равенне сейчас сдаётся купцу.— Я знаю.— Он готов продолжить аренду.— Хорошо.— Но вам придётся лично подтвердить контракт.— Значит, мы поедем в Равенну.— Сначала туда.— А потом в Римини.— Да.Она прищурилась.— Вы уже всё решили.— Я подготовился.— Это разные вещи.Он усмехнулся.— С вами — нет.Она оперлась локтями на стол.— Когда?— Через месяц.— Сразу после моего дня рождения?— Да.— Мне нравится.Он посмотрел на неё внимательно.— Вы совсем не боитесь.— Нет.— Почему?Она улыбнулась.— Потому что я слишком долго ждала.Вечером Ливия пошла к Беатриче.Келья настоятельницы пахла воском и старым деревом.Беатриче сидела у стола, разбирая книги.— Матушка.— Да?— Я пришла поговорить.Беатриче подняла голову.— О вашем отъезде.— Да.Она некоторое время молчала.Потом закрыла книгу.— Я знала, что этот день придёт.— Я тоже.— Вы готовы?— Думаю, да.Беатриче внимательно смотрела на неё.— Когда вы появились здесь, я думала, что это бедствие.Ливия усмехнулась.— Я помню.— А теперь…— Теперь?— Теперь я понимаю, что Бог иногда присылает странных помощников.— Это комплимент?— Не привыкайте.Ливия тихо засмеялась.— Я буду скучать по вам.— И я по вам.Это было сказано спокойно.Но в голосе Беатриче прозвучало что-то тёплое.— Когда вы уедете, — сказала настоятельница, — монастырь будет другим.— Он уже другой.— Благодаря вам.Ливия покачала головой.— Благодаря всем.— Нет.— Да.Они посмотрели друг на друга.И впервые за всё время Беатриче протянула руку и сжала её ладонь.— Идите и живите.— Постараюсь.Когда Ливия вышла из кельи, в галерее стоял Адриано.— Вы подслушивали?— Нет.— Тогда почему вы здесь?— Я ждал.— Чего?— Вашего ответа.Она остановилась рядом.— Я уезжаю.— Я знаю.— Вы поедете со мной?Он поднял бровь.— Вы уверены, что хотите этого?— Абсолютно.— Почему?Она улыбнулась.— Потому что без вас я могу кого-нибудь убить.Он тихо рассмеялся.— Это убедительный аргумент.— Я старалась.Он посмотрел на неё долго.Потом сказал:— Хорошо.— Значит, решено.— Да.Она шагнула к двери.— Синьор делла Ровере?— Да?— Готовьтесь.— К чему?Она улыбнулась.— Я собираюсь перевернуть весь этот мир.Он усмехнулся.— Я уже понял.И именно в этот момент Ливия почувствовала:впереди начинается настоящая история.

Следующее утро в Санта-Кьяре началось раньше обычного.Колокол ещё не звонил к утренней молитве, но во дворе уже слышались шаги. В тёмном предрассветном воздухе пахло холодной землёй, дымом из кухни и влажными яблоками, которые лежали в корзинах под навесом.Ливия вышла из галереи, на ходу затягивая пояс своего простого монастырского платья. Волосы она заплела в косу небрежно — ночью почти не спала.Не от тревоги.От мыслей.Она остановилась у колодца и посмотрела на двор.Каменные стены.Сад.Кухонный дымок.Старый деревянный стол, на котором сестры перебирали травы.За год всё это стало ей знакомым почти до боли.— Ты рано, — раздался за спиной голос Джулии.Ливия обернулась.Джулия несла корзину с морковью и луком, прижимая её к боку.— Я всегда рано.— Нет.— Что значит нет?— Обычно ты приходишь и сразу начинаешь командовать.— Я не командую.— Конечно.— Я направляю.Джулия фыркнула.— Сегодня ты тихая.— Просто думаю.— Это опасно.— Согласна.Они прошли на кухню.Там уже была Костанца. Она стояла у печи, в которой трещали поленья.— Наконец-то! — буркнула она. — Я думала, вы обе умерли.— Слишком рано для этого, — сказала Ливия.— Тогда иди сюда.— Что случилось?— Посмотри на муку.Ливия наклонилась над мешком, взяла щепоть между пальцами.— Влажная.— Я говорила!— Где её хранили?— В кладовой.— В какой?— В дальней.Ливия вздохнула.— Джулия.— Что?— Сколько раз я говорила, что зерно нельзя держать рядом с бочками воды?— Два.— Десять.— Может быть.— Значит, сегодня мы всё перекладываем.Костанца покачала головой.— Ты уезжаешь через месяц, а всё равно продолжаешь командовать.Ливия усмехнулась.— Привычка.— Я уже жалею, что мы позволим тебе уйти.— Вы не позволяете.— Всё равно жалею.После завтрака она пошла в кладовую.Склад пах зерном, сухими травами и

Три недели, оставшиеся до отъезда, сжались и растянулись одновременно.С одной стороны, время вдруг побежало слишком быстро.С другой — каждый день был так плотно набит делами, разговорами, распоряжениями и внутренним беспокойством, что Ливии казалось: она проживает не осень, а сразу несколько маленьких жизней подряд.Монастырь теперь смотрел на неё иначе.Не как на странную, шумную послушницу, которую Бог зачем-то прислал в стены Санта-Кьяры, а как на человека, который скоро уйдёт, и от этого каждая мелочь — её шаги по галерее, голос на кухне, привычка самой проверять кладовую, даже то, как она щурится на солнце, когда выходит во двор, — уже понемногу становилась памятью.Ливия поняла это в тот день, когда Костанца без всякого ворчания сама пересчитала муку и потом, неловко почесав шею, сказала:— Я уже умею без тебя.И это прозвучало не гордо.Грустно.Ливия стояла у стола, перебирая сушёные яблоки и отбраковывая те, в которых пошла плесень.— Это хорошо, — ответила она.— Не очень.— Почему?Костанца тяжело опустилась на лавку. Большая, сильная, раскрасневшаяся от жара кухни, от постоянных печей, от жизни — она вдруг показалась Ливии старше, чем обычно.— Потому что ты уедешь, и мне придётся снова терпеть этих дур без права звать тебя на помощь.— Ты и так всех строишь лучше меня.— Не ври.— Я не вру. Я просто редко делаю комплименты бесплатно.Костанца фыркнула, но не так бодро, как обычно.На печи булькал суп из чечевицы с луком, репой и остатками вчерашней солёной свинины, предназначенной для редких дней, когда монастырю позволялось больше обычного. Воздух в кухне был густым от запаха хлеба, горячего теста, дыма и сушёных трав. За окнами шёл мелкий осенний дождь, и по подоконнику стучали редкие капли.Ливия вдыхала всё это — и уже почти болезненно понимала, что будет скучать.Не по стенам.Не по уставу.Не по колоколам.А по этой кухне, по ворчанию Костанцы, по тому, как Джулия закатывает глаза на её распоряжения, по тихой растерянности Агнеты, которая за год стала куда увереннее, но всё ещё временами смотрела на мир так, будто он может в любой момент превратиться в задачу, к которой она не готова.— Перестань делать такое лицо, — буркнула Костанца.— Какое?— Будто у тебя сейчас сердце треснет.Ливия подняла голову.— У меня не трескается сердце.— Да ну?— У меня характер.— Он тоже иногда трещит.Ливия хотела огрызнуться, но не стала. Только усмехнулась и бросила в корзину ещё одно яблоко.— Я всего лишь думаю.— Вот этого я и боюсь.— Почему?— Потому что когда ты думаешь, потом всем приходится бегать.На этот раз Ливия всё-таки засмеялась.Больше всего забот принесли не бумаги и не деньги.С ними, как ни странно, всё оказалось понятнее.Бумаги лежали в рабочей келье Беатриче аккуратными связками. Перевязанные шнуром, с восковыми печатями, с короткими надписями рукой Адриано: «для нотариуса», «для портовой канцелярии», «свидетельство», «опекунские записи». Всё это выглядело солидно, тяжело, надёжно. Бумажная броня против мира, который веками привык считать женщину приложением к фамилии, дому или браку.Нет.Настоящая головная боль началась с одежды.— Я не поеду в этом, — сказала Ливия, стоя посреди швейной и держа двумя пальцами очередное платье цвета унылой овечьей шерсти.Сестра Доменика, ведавшая швейной после того, как Франческу увели,

Глава 9

Ворота Санта-Кьяры открылись на рассвете.Небо над монастырём было ещё серым, только на востоке тянулась узкая полоса бледного света. Каменные стены дышали ночной прохладой, трава во дворе была влажной от росы, а из кухни тянуло запахом свежего хлеба и печного дыма.Ливия стояла у ворот и держала поводья лошади.Её дорожный плащ был тёмно-синий, тяжёлый, с капюшоном. Под ним — одно из новых платьев, которое Доменика шила с таким выражением лица, будто готовила не одежду, а доспех.Коса лежала на спине ровно.В руках — маленький дорожный сундук.— Ты слишком спокойно стоишь, — сказала Джулия.— Я просто ещё не проснулась.— Лжёшь.— Конечно.Костанца, стоявшая рядом с корзиной еды для дороги, буркнула:— Я думала, ты будешь носиться по двору и кричать на всех.— Я уже всё проверила.— Это ещё страшнее.Ливия улыбнулась.— Вы справитесь.— Справимся, — ответила Костанца, но голос у неё был недовольный.Беатриче подошла последней.Она была в чёрном плаще и выглядела так же строго, как всегда. Но глаза у неё были внимательные.— Всё готово?— Да, матушка.— Бумаги?— У меня.— Деньги?— В двух местах.— Нож?Ливия чуть приподняла край плаща.— Конечно.— Хорошо.Они несколько секунд смотрели друг на друга.Потом Беатриче сказала:— Тогда поезжайте.Ливия кивнула.— Спасибо за дом.— Это был ваш дом.— Теперь — ваш.Беатриче кивнула.— А теперь идите.Адриано уже ждал у дороги.Его лошадь стояла спокойно, фыркая в холодном утреннем воздухе. Сам он сидел в седле легко, как человек, который провёл половину жизни в дороге.— Вы готовы? — спросил он.— Я родилась готовой.— Я начинаю подозревать, что это правда.Она легко вскочила в седло.За воротами монастыря начиналась дорога.Каменная, неровная,

Дом встретил их запахом запертого воздуха, старого дерева и чужой жизни.Не заброшенности — нет. Здесь жили. Просто не она.Ливия переступила порог первой и сразу остановилась.Под ногами были тёмные плитки, стёртые сотнями шагов. Узкий передний зал переходил в небольшую комнату с тяжёлым столом, двумя лавками и сундуком у стены. В глубине виднелась лестница на второй этаж. Свет проникал скупо — через узкие окна со ставнями, и от этого всё внутри казалось сначала сумрачным, почти глухим.Потом глаза привыкли.На столе лежала глиняная чаша с сухими орехами. У стены стояла ткацкая рама. На крюке висел шерстяной плащ. В углу — большая корзина с поленьями. На полке — две медные тарелки, кувшин, миски, кувшинчик с маслом. Никакой роскоши. Но и никакой нищеты.Живой дом.Хороший дом.Городской, тесный, крепкий. Из тех, что за деньги умеют становиться и жильём, и складом, и маленькой крепостью против дурной погоды и ещё более дурных родственников.— Здесь кто-то есть, — сказала Ливия тихо.— Конечно, — отозвался Адриано, закрывая за ними дверь. — Дом не пустовал.Она резко повернулась.— Что значит не пустовал?— Это значит, что ваша тётка сдавала его купцу, как мы уже выяснили.— Я помню. Но вы не сказали, что он до сих пор здесь.— Я думал, это очевидно.— Для вас всё очевидно. Это не делает вас менее раздражающим.Он чуть усмехнулся и как раз в этот миг из глубины дома послышались шаги.Не тяжёлые мужские.Лёгкие, быстрые, чуть шаркающие, как у человека, который много лет бегает по одному и тому же дому и умеет не шуметь, но уже не молод.На пороге внутренней комнаты появилась женщина лет пятидесяти с небольшим. Тёмное платье. Льняной передник. На голове плотно повязанный платок. Лицо сухое, смугловатое, с сильным носом и внимательными чёрными глазами.Она увидела Ливию, потом Адриано, потом бумаги в его руках — и мгновенно выпрямилась.— Синьор, — сказала она, кланяясь ему. — Вы не предупреждали, что приедете сегодня.— Я и сам не знал до вчерашнего вечера, — ответил он.Женщина снова посмотрела на Ливию. На платье. На плащ. На лицо. На косу.И взгляд её изменился.Не стал мягче. Но в нём появилось понимание.— Значит, это вы, — сказала она.Ливия приподняла бровь.— А вы кто?— Домоправительница, — ответила женщина. — Меня зовут Бенедетта. Я здесь слежу за порядком и за тем, чтобы ваш дом не развалился, пока другие решают, кому он выгоднее.Ливия посмотрела на неё уже иначе.— Вы мне нравитесь.Бенедетта фыркнула.— Рано.— Обычно мне хватает и меньше.Адриано тихо выдохнул через нос. Это было почти смехом.— Где купец? — спросил он.Бенедетта пожала плечом.— В лавке. Придёт к вечеру. Он думал, что у него ещё месяц.Ливия медленно сняла перчатки.— А у него меньше?— Если бумаги верны — да.Адриано протянул Бенедетте свиток.— Бумаги верны.Та взяла их осторожно, но без подобострастия. Пробежала глазами по печатям и кивнула.— Хорошо, — сказала она. — Тогда у нас будет очень интересный вечер.Дом оказался больше, чем выглядел с улицы.На первом этаже — передняя комната, хозяйственное помещение, кухня с большим очагом и маленьким двориком за домом, где под навесом стояли бочки с водой, корзины с углём и связки сушёных трав. На втором — две жилые комнаты и маленькая кладовая. Одна из комнат выходила окнами на улицу, другая — во внутренний двор.Ливия прошла по всему дому медленно, почти жадно.Пальцы скользили по столешнице, по кромке сундука, по раме окна. Она открывала ставни, проверяла замки, заглядывала в корзины, вдыхала запахи.Старое дерево. Ткань. Пыль. Немного сырости в задней комнате. Кухонный дым. Капля уксуса на полке. Плетёные корзины, пахнущие яблоками. Чужое мыло. Сухой чеснок.Здесь не было роскоши, но был характер.И ещё —

Глава 10

Дорога из Равенны в Римини шла вдоль влажных осенних полей и редких рощ, где уже начинали желтеть листья. Ветер тянул с моря — солоноватый, холодный, с запахом водорослей и мокрого дерева.Чем ближе они подъезжали к побережью, тем больше становилось людей на дороге.Телеги.Купцы.Рыбаки.Погонщики мулов.Иногда попадались всадники — чаще всего такие же люди, как Адриано: аккуратные, внимательные, привыкшие держать руку рядом с ножом и глаза открытыми.Ливия ехала чуть впереди.Её лошадь была спокойной, но чувствовала напряжение. Она слегка тряхивала головой, когда ветер приносил сильный запах моря.— Вы торопитесь, — сказал Адриано.— Конечно.— Мы и так приедем до заката.— Мне не нравится, когда кто-то начинает бегать раньше меня.Он усмехнулся.— Это не бег. Это осторожность.— У осторожности слишком много родственников среди трусов.— А у вашей смелости слишком много среди безумцев.Она повернула голову.— Вы опять спорите.— Я просто напоминаю, что мы едем не на прогулку.— Я помню.Он некоторое время смотрел на дорогу.— Вам нравится это.— Что именно?— Когда начинается настоящая борьба.Она не ответила.Но улыбнулась.К полудню дорога вышла к побережью.И Ливия впервые увидела море.Оно лежало далеко впереди — серое, тяжёлое, почти металлическое под осенним небом. Волны шли медленно, с ровным шумом, и в воздухе стоял тот самый запах соли, который невозможно спутать ни с чем.Она остановила лошадь.— Вот.— Да, — сказал Адриано.— Это море.— Вы никогда его не видели?— Нет.Он наблюдал за ней внимательно.Ливия сидела в седле, глядя на линию воды так, будто перед ней открыли новую книгу.— Оно огромное, — сказала она.— Да.— И шумит.— Это тоже нормально.Она тихо рассмеялась.— Я понимаю, почему люди сходят с ума из-за кораблей.— Вы ещё даже не видели порт.— Тогда поехали.Римини оказался шумнее Равенны.Город стоял у самого моря, и это чувствовалось сразу.Ветер здесь

Ливия не сразу ответила матросу.Она стояла на причале, глядя вверх — на мачты, на тёмные снасти, на флаги, которые дёргал ветер, на людей, которые вдруг начали двигаться быстрее, слаженнее, словно сам воздух щёлкнул кнутом над их спинами.Ветер действительно менялся.То, что ещё минуту назад было тяжёлым, влажным дыханием моря, вдруг стало резче. Солёный воздух ударил в лицо сильнее, в нём прибавилось сырости и какой-то тревожной металлической свежести. Волны за причалом стали чуть темнее. На дальнем конце гавани кто-то крикнул. Ответили с другого судна.Адриано посмотрел на небо.— К вечеру усилится.— Шторм? — спросила Ливия.— Нет. Но неприятно будет.Она снова взглянула на корабль.— Значит, надо сегодня же посмотреть бумаги.— Вы не сдадитесь, да?— Поздно спрашивать.Он тихо усмехнулся.— Это я уже понял.Матрос, крикнувший сверху, спрыгнул на причал. Молодой, русоволосый, с кожей, прожжённой солнцем и ветром, и с тем быстрым, внимательным взглядом, который бывает у людей моря. Он вытер ладони о штаны и посмотрел на Ливию уже не так, как несколько минут назад. Без насмешки. Но с осторожным интересом.— Если синьора и вправду хозяйка, — сказал он, — то лучше не стоять тут долго. У нас вечером разгрузка соли, потом барка с тканью, и если ветер поднимется, все начнут ругаться.— Они и так начали, — заметила Ливия.Парень моргнул. Потом ухмыльнулся.— Это правда.— Как тебя зовут?— Томмазо.— Хорошо, Томмазо. Кто на судне ведёт счета по грузу?— Не я.— Это видно.Он чуть смутился и почесал шею.— Старший писарь у синьора Марко. А на корабле — помощник капитана, Руджеро.— Отлично. Тогда через час я хочу видеть и того, и другого. И чтобы никто не смел вынести ни единой бумаги, ни записи, ни счётной дощечки.Томмазо поднял брови.— Вы суровая.— Это временно. Пока не увижу, где меня пытались обмануть.— А потом?— Потом будет зависеть от того, насколько сильно меня пытались обмануть.Адриано, стоявший рядом, скользнул по ней взглядом. Ливия не посмотрела на него, но кожей почувствовала: он опять оценивает. Не как женщину. Как силу. И — будь он неладен — ей это нравилось.— Идите, — сказал Адриано матросу. — Передайте: всё, что касается судна, сегодня остаётся на месте.Томмазо кивнул уже без возражений и быстро полез обратно по трапу.Ливия проводила его взглядом.— Они быстро понимают, когда им говорят без пустоты, — заметила она.— Моряки? — спросил Адриано.— Люди вообще.— Не все.Она повернулась к нему.— Это вы сейчас о ком?— О купцах, чиновниках и родственниках, — ответил он.— Хорошо. Значит, с ними просто будем жёстче.— Вы уже говорите “будем”.— А вы уже идёте рядом.Он чуть наклонил голову.— И это вас удивляет?— Иногда.— Привыкайте.— Как страшно звучит.Они пошли вдоль причала.Порт Римини жил громко, густо, жадно. Здесь всё было про движение и обмен. Подъезжали телеги с вином и мукой. Тянули сети рыбаки. Кричали грузчики. У одного склада пахло сырой шерстью и краской, у другого — смолой, солью

Глава 11

Римини не просыпался. Он просто никогда не засыпал до конца.Ещё серое утро только поднималось над крышами, а в порту уже гремели бочки, хлопали паруса, скрипели блоки, перекликались грузчики и матросы. Солёный ветер нёс с воды холодную сырость, запах смолы, мокрого дерева, рыбы, пролитого вина и чего-то металлического, как будто сам воздух здесь был натёрт железом и канатами.Ливия стояла на причале, кутаясь в плащ, и чувствовала себя странно бодрой.Ночь была короткой. Она почти не спала, потому что в голове одна за другой складывались цифры, лица, маршруты, имена, и всё это перемешивалось с ощущением новой, ещё непривычной жизни, где ей не нужно было прятать голос под монастырским покрывалом.Теперь у неё был дом.Суда.Документы.И порт, который пока не знал, что уже начал ей принадлежать.Рядом стоял Адриано. Высокий, спокойный, раздражающе собранный с самого утра, как будто его не коснулись ни

Глава 12

Второй корабль вошёл в гавань Римини на рассвете через два дня.Утро было ветреным. Над морем висели низкие серые облака, и вода казалась не синей, а свинцовой, густой, тяжёлой. На причалах уже гремели телеги, кричали грузчики, а чайки орали так, будто им тоже были должны деньги за разгрузку.Ливия стояла на моле в тёмном плаще, прищурившись от ветра, и смотрела, как судно медленно идёт в гавань.Оно было крупнее «Санта Лукреции». Корпус шире, мачта выше, парусина светлее, а на носу — вырезанная голова морского зверя, стёртая временем и солёной водой. Судно двигалось тяжело, уверенно, как человек, привыкший брать своё без лишнего шума.— «Санта Чечилия», — сказал рядом Адриано.Ливия не отвела глаз от корабля.— Моё второе судно.— Да.— И если там такой же писарь, как Марко, я кого-нибудь сброшу в воду.— Постарайтесь не начинать с убийства. Порт плохо реагирует на новых хозяек, которые сразу топят людей.— Жаль. Было бы полезно для воспитания.Он тихо усмехнулся.— Вы сегодня особенно кровожадны.— Я просто плохо спала.— Лжёте. Вы не спали от нетерпения.Она покосилась на него.— Ненавижу, когда вы угадываете.— Я заметил.Судно медленно пришвартовывалось. Канаты летели с борта. На причале их ловили и крепили к кнехтам. Матросы кричали, перекрывая ветер. Капитан «Санта Лукреции» стоял в стороне, мрачно наблюдая за процессом, как будто заранее желал сопернику сломанной мачты и плохой погоды. Руджеро уже был рядом с ним. За эти два дня он принял новую работу с той осторожной, немногословной серьёзностью, которая Ливии нравилась.Она заметила и ещё кое-что.На «Санта Чечилии» к её приходу уже знали, кто она.Это читалось в лицах.В том, как матросы сначала смотрели с обычным мужским любопытством, а потом, заметив Адриано и бумаги, становились внимательнее. В том, как старший на причале поспешил сам сойти по трапу. В том, как один парень торопливо убрал с борта кружку вина, будто присутствие хозяйки внезапно сделало утро добродетельнее.— Ну что ж, — тихо сказала Ливия. — Начинаем вторую серию.— Пожалейте людей.— Люди пожалеют меня?— Сомневаюсь.— Вот и я о том же.Капитан «Санта Чечилии» оказался полной противоположностью первому.Если капитан «Санта Лукреции» был суров, прям и пах ветром, солью и упрямством, то этот — капитан Бартоло — выглядел почти нарядным для моряка. Хороший тёмный камзол, перстень на пальце, волосы чуть длиннее, чем полагалось бы человеку, которому приходится жить среди канатов и солёной воды. На лице — гладкая учтивость, от которой Ливии сразу захотелось проверить карманы.— Синьора ди Верделли, — сказал он, поклонившись. — Для меня честь.— Сомневаюсь, — ответила Ливия. — Но ваше усердие оценила.В глазах у него мелькнула искра. Не обиды. Осторожности.— Вы, как я понимаю, желаете осмотреть судно?— Нет, — сказала она. — Сначала я желаю посмотреть ваши записи. Потом судно. И только потом послушать, как вы будете объяснять то, что я там найду.Капитан Бартоло улыбнулся.— Вы не теряете времени.— А вы, надеюсь, не теряли моих денег.Адриано стоял чуть позади. Не вмешивался. Но весь порт уже, кажется, начал понимать: хозяйка может быть молодой, но за её спиной стоит человек, которого лучше не заставлять повторять просьбу дважды.— Пройдёмте в каюту, — сказал Бартоло.Ливия

Глава 13

Равенна встретила их дождём.Не бурей, не ливнем, а той осенней, вязкой сыростью, которая умеет висеть в воздухе целый день, пропитывая камень, шерсть, дерево, человеческое терпение и даже чужие разговоры. Небо с утра было низким, белёсым, как старое олово. Черепичные крыши потемнели. По водостокам стекала вода. Узкие улицы пахли мокрой глиной, дымом, кислым вином, рыбой, привезённой с утра на рынок, и тёплым хлебом из лавки напротив церкви.Дом на северной улице за эти несколько дней уже начал дышать иначе.Бенедетта распахнула ставни на втором этаже, вытряхнула из комнат чужой запах и впустила внутрь осень — вместе со светом, влажностью и городским гулом. На первом этаже убрали чужие корзины и лавочный хлам купца. Стол в передней теперь стоял свободно. На полке у стены Ливия расставила миски не так, как удобно было чужим людям, а так, как нравилось ей. В маленькой задней комнате, выходившей во внутренний двор, уже висели её дорожный плащ и две связки сушёной мяты, которые она всё-таки привезла из монастыря, потому что не доверяла городскому воздуху и городским лекарям одновременно.Внизу, у очага, Бенедетта чистила репу и ругалась на сырость.— В Равенне всегда так в это время? — спросила Ливия, спускаясь по лестнице.— Нет, — ответила Бенедетта, не поднимая головы. — Иногда ещё хуже.Ливия фыркнула.На ней было тёмно-синее платье, которое в монастыре казалось почти нарядным, а в Равенне выглядело уже не роскошью, а знаком, что перед людьми не девочка из приюта и не жена ремесленника. Плотная шерсть, хороший крой, пояс, удобный для ключей и ножа, тяжёлая коса, убранная так, чтобы не мешала. Лицо у неё с утра было собранным и таким спокойным, что Бенедетта даже отложила нож и прищурилась.— Ты опять задумала кого-то пугать.— Не пугать, —

Глава 14

Утро после дождя в Равенне пахло вымытым камнем, мокрой золой и хлебом.Когда Ливия открыла ставни в своей комнате, воздух вошёл внутрь сразу — свежий, холодноватый, с примесью далёкой соли и городской сырости. На черепичных крышах ещё держались капли, в узком переулке под окнами мальчишка тащил корзину с рыбой и ругался так вдохновенно, будто его лично предал весь мир, начиная с моря и заканчивая матерью.Ливия стояла у окна босиком, в одной нижней рубахе, и смотрела на улицу чуть дольше, чем требовалось.Дом.Её дом.Не временный угол в монастыре. Не чужая дорожная комната. Не место, где тебя терпят, пока ты полезна. А дом, который можно запирать на свой ключ, в котором можно переставить стол, выгнать арендатора, открыть ставни, велеть починить крышу, вымыть полы так, как нравится тебе, и не спрашивать ничьего дозволения.Это было новое чувство.Сильное.Почти пугающее.Потому что свобода, о которой она столько мечтала, наконец-то перестала быть красивым словом и стала тяжёлой, очень материальной вещью: бумагами в сундуке, деньгами в кошеле, людьми, которых надо нанимать и контролировать, и домом, где под её рукой уже начинала складываться новая жизнь.Она провела ладонью по деревянной раме окна и тихо сказала самой себе:— Ну что, хозяйка. Теперь без глупостей.Снизу послышались шаги.Не тяжёлые Бенедеттыны и не осторожные женские. Мужские. Ровные. Спокойные.Ливия закатила глаза.— Ну конечно.Она быстро оделась — тёмно-серое платье, простое, но хорошего сукна, пояс, нож, волосы в плотную косу, — и спустилась вниз.На столе в передней уже стояли две чаши, хлеб, масло, сыр и кувшин тёплого вина с водой. Бенедетта раскладывала ножи. Адриано сидел у окна и читал письмо.Он поднял глаза, и в их серой утренней прохладе было уже не просто внимание — что-то более спокойное, близкое. Неопасное. Оттого даже более опасное.— Вы рано, — сказала Ливия.— Вы тоже.— Это мой дом.— А это мой характер.Она усмехнулась и села напротив.Бенедетта посмотрела на них по очереди и недовольно цокнула языком.— Если вы и дальше будете переглядываться так, будто вокруг никого нет, я начну брать за это плату.— Бенедетта, — сказала Ливия предупреждающе.— Что Бенедетта? Я взрослая женщина. Я вижу.Адриано спокойно отпил вина.— Вы всегда были настолько прямой?— Нет. Только с теми, кто слишком долго притворяется, будто у них исключительно деловые разговоры.Ливия отломила хлеб.— Мы и правда говорим о делах.— Конечно. И потому вчера полвечера сидели у очага и держались за руки с таким видом, будто считаете доход от соли.Ливия едва не поперхнулась.Адриано, к её глубочайшему раздражению, не смутился.— Доход от соли — важное дело, — заметил он.Бенедетта посмотрела на него с уважением.— Вот за это я вас и терплю.— Какая честь.— Не зазнавайтесь.Ливия прикрыла лицо ладонью.— Я уеду в порт и оставлю вас обоих здесь. Посмотрим, кто кого переживёт.— Не уедешь, — спокойно сказала Бенедетта. — Сначала дом.Вот тут разговор и вернулся к главному.Дом.Да.Он не мог ждать бесконечно.На первом этаже ещё оставались купеческие полки, пустые бочки, пара сундуков, которые следовало вынести, и запах чужой жизни, не вытравленный до конца. На втором — комната, где она спала, уже почти стала её, но другая всё ещё была пустой и прохладной. Маленький задний двор требовал расчистки. Крышу над кладовой надо было чинить до зимы. И ещё предстояло решить, оставлять ли здесь часть людей купца, если тот начнёт ныть о своей бедности, или выгнать всех к дьяволу и нанять своих.Ливия посмотрела на Адриано.— Сегодня сначала дом.— Я уже понял.— Потом склад.— Да.— Потом канатчик.— Если успеем.— Успеем.Бенедетта скрестила руки на груди.— И ещё вы сегодня пойдёте смотреть заднюю стену. Там сыреет угол. Если не займётесь сейчас, зимой будете жить с плесенью.Ливия подняла брови.— Это приказ?— Это домоправительская мудрость.— Я люблю мудрость, когда она полезна.— Тогда ешь быстрее и иди работать, хозяйка.Дом занимал её сильнее, чем она ожидала.Это было не просто имущество. Не просто квадрат камня, дерева и крыши. Он как будто просил руки. Голоса. Решения.Ливия прошла по первому этажу медленно, вместе с Бенедеттой и плотником, которого та привела с соседней улицы. Старик в кожаном переднике и с короткой седой бородой пах мокрой доской, смолой и вином, выпитым вчера, но руками смотрелся честными.— Здесь ведёт, — сказала Бенедетта, ткнув пальцем в угол под лестницей.Плотник присел, потрогал дерево, повёл носом и поцокал языком.— Влага с задней стены. Надо смотреть слив.— Когда? — спросила Ливия.Он посмотрел на неё снизу вверх.— До зимы.— Это не ответ.— Завтра, если люди будут.— Будут.— И дерево.— Будет.Он ухмыльнулся.— Быстро вы.— Я не люблю, когда дом гниёт, пока мужчины думают.Плотник покосился на Адриано, стоявшего у двери.— Суровая хозяйка.— Зато платить будет вовремя, — сказал Адриано.— Это уже приятнее.Ливия смерила обоих взглядом.— Ещё два слова про мою суровость, и вы оба будете сами выносить бочки.Бенедетта довольно фыркнула.Они прошли задний двор. Узкий, мощёный старым камнем, с колодцем, низким навесом и двумя грушами у стены. Пахло мокрой землёй, прелой листвой и сырой известью. В одном углу стояли старые ящики. В другом — сломанная тележка. На верёвке болталась чужая тряпка, которую Бенедетта сорвала с такой яростью, будто это была последняя обида прежних жильцов.— Здесь надо чистить всё, — сказала Ливия.— Я знаю, — ответила та.— И сделать сушильную раму.— Уже думала.— И место под травы.— Уже выбрала.Ливия посмотрела на неё с уважением.— А вы не просто хороши.— Я вообще сокровище. Просто поздно признанное.Адриано опёрся плечом о стену и молча следил за тем, как они обе в считаные минуты превращают задний двор из сырого заброшенного угла в план будущего хозяйства.— Что? — спросила Ливия, заметив его взгляд.— Ничего.— Это ваше «ничего» обычно означает гадость или восхищение.— Иногда и то и другое.— Очень удобно.Он пожал плечом.— Вы стоите посреди разваливающегося двора и уже видите, где будут сушиться травы, где лежать дрова и куда поставить воду. Это… впечатляет.Ливия замерла на секунду.Вот.Опять.Когда он говорил так, без лишних красивостей, почти сухо, у неё внутри всё отозвалось сильнее, чем если бы он начал рассыпать любезности.— Не смотрите на меня так, — сказала она.— Как?— Будто сейчас я вам ещё больше нравлюсь.— А если так и есть?Бенедетта, стоявшая у колодца, громко кашлянула.Ливия медленно повернулась к ней.— Вы когда-нибудь делали вид, что ничего не слышали?— Нет. И не начну на старости

Глава 15

Утро в Равенне началось с колоколов.Не торжественных, как на праздниках, а обычных — рабочих, утренних. Глухой бронзовый звук расходился по влажному воздуху, цеплялся за крыши, скользил по узким улицам и, будто ленивый кот, укладывался на карнизы домов.Ливия проснулась не сразу.Сначала она услышала колокол. Потом — шум двора. Потом — запах хлеба, который Бенедетта уже ставила на стол. И только после этого поняла, где находится.Дом.Её дом.И это всё ещё казалось немного невероятным.Она повернулась на бок, потянулась, и тут же на её губах появилась та самая улыбка, которая появляется у человека, когда память догоняет тело.Вчерашний вечер.Очаг.Его рука.Поцелуй.Ливия закрыла лицо ладонью.— Господи…Она не была девочкой.Она не была наивной.Но почему-то именно сейчас внутри неё жила какая-то новая, непривычная лёгкость. Как будто после долгой дороги вдруг оказалось, что дорога может быть не только борьбой.Она встала, быстро оделась и спустилась вниз.На кухне пахло луком, хлебом и дымом. Бенедетта стояла у очага, помешивая что-то в глиняном горшке. На столе уже лежал нож, сыр, миска с оливками и две чаши.— Ты рано, — сказала Бенедетта, не оборачиваясь.— Я хозяйка.— Да, да. Я это уже слышала раз двадцать.Ливия усмехнулась.— А где он?Бенедетта наконец повернулась.В её глазах блеснуло что-то очень похожее на насмешку.— Кто?— Не начинай.— Ах, синьор делла Ровере?— Да.— Ушёл час назад.Ливия замерла.— Куда?— В порт. Сказал, что хочет закончить кое-какие дела до того, как ты проснёшься.Она прищурилась.— Он что-то задумал.— Конечно. Вы оба постоянно что-то задумываете.— Это подозрительно.— Это жизнь.Ливия взяла кусок хлеба и задумчиво откусила.— Он не сказал ничего ещё?— Только что вернётся к полудню.— Хм.Бенедетта поставила перед ней миску.— Ешь.— Я думаю.— Ты всегда думаешь. Иногда лучше есть.Ливия вздохнула и подчинилась.Но мысли всё равно вертелись.Адриано не был человеком, который делает что-то просто так. Если он ушёл в порт рано утром, значит, там происходило что-то важное.Она съела половину хлеба, потом отставила миску.— Я тоже пойду.— Куда?— В город.— Сначала доешь.— Нет времени.— Ливия!Но она уже накидывала плащ.— Вернусь позже!— Если опять притащишь домой половину рынка — я тебя выгоню!— Поздно! Дом мой!Бенедетта только фыркнула.Равенна в утренние часы жила быстро.Улицы были полны людей. Телеги скрипели по мокрому камню. Из лавок пахло хлебом, чесноком и свежим мылом. Где-то ругались торговцы. Где-то смеялись дети.Ливия шла быстро, почти привычно лавируя между прохожими.Она не сразу заметила, как сильно изменилась сама.Раньше она шла бы осторожно. Сдержанно. Почти незаметно.Теперь — иначе.Плечи прямые. Шаг уверенный. Взгляд открытый.Люди это чувствовали.Двое мужчин у лавки расступились, не мешая ей пройти.Старик-торговец на углу поздоровался первым.Она кивнула.Странное чувство.Не власть.Но уважение.Когда она вышла к дороге, ведущей к порту, ветер ударил в лицо солёной свежестью.Море.Она улыбнулась.Порт всегда казался ей живым существом. Шумным, грубым, иногда опасным, но честным.Сегодня он был особенно оживлён.Суда

Гавань Римини в тот день гудела, как огромный улей.После разговора с купцом Беллини люди начали стекаться к причалу быстрее, чем Ливия ожидала. Сначала пришёл писарь с тонкой дощечкой и угольным грифелем. Потом явился ещё один купец — друг Беллини, как он объяснил, — чтобы «просто посмотреть». Затем подтянулся мастер, отвечавший за склад соли, и капитан «Санта Лукреции», который явно решил не пропускать момент, когда хозяйка начнёт заключать новые сделки.Ливия сначала слушала.Потом задавала вопросы.Потом снова слушала.Порт шумел вокруг них: кричали грузчики, скрипели телеги, волны бились о камни причала. Пахло мокрым канатом, смолой, солью и рыбой. Над водой кружили чайки.Она стояла прямо у края причала, плащ трепал ветер, коса тяжело лежала на спине, и люди постепенно начали говорить с ней уже не как с неожиданной наследницей, а как с человеком, от которого зависит дело.Это было почти странно.— Значит, вы хотите регулярные рейсы? — уточнила она у Беллини.— Да. Раз в месяц.— И груз полностью ваш?— На первых порах.Ливия задумалась.— Нет.Беллини удивлённо поднял брови.— Нет?— Половина.— Простите?— Половина груза будет ваша. Вторую половину мы оставляем за собой.Купец прищурился.— Вы хотите сами торговать?Она пожала плечами.— Конечно.Беллини медленно улыбнулся.— Вы смелая женщина.— Я практичная женщина.Адриано стоял рядом и наблюдал за этим разговором с тем самым спокойным вниманием, которое иногда раздражало её больше всего. Потому что он смотрел так, будто заранее знал, чем всё закончится.Когда купцы отошли обсуждать условия, Ливия повернулась к нему.— Ты специально это устроил.— Что именно?— Всё это.Он пожал плечами.— Я просто показал людям, что у кораблей есть хозяйка.— И что она готова торговать.— Ты и правда готова.Ливия тихо фыркнула.— Не делай вид, что это не твоя идея.— Идея — да. Но решение всё равно твоё.Она несколько секунд смотрела на него.Потом сказала:— Знаешь, что меня пугает?— Что?— То, как легко ты меня понимаешь.— Это плохо?— Иногда.Он улыбнулся.— Я привык.Она вздохнула и снова повернулась к причалу.Суда качались на воде. Канаты скрипели. Матросы что-то кричали друг другу.И вдруг она ясно увидела всё сразу.Не кусками.Целиком.Дом в Равенне.Склад.Канатная мастерская.Корабли.Торговля.Жизнь, которую она собирала по кускам.— Ты понимаешь, что мы начинаем строить настоящее дело? — тихо сказала она.— Да.— И это будет сложно.— Конечно.— И рискованно.— Разумеется.Она усмехнулась.— Хорошо.Он поднял бровь.— Хорошо?— Я люблю сложные вещи.Он посмотрел на неё чуть внимательнее.— Я заметил.Капитан «Санта Лукреции» подошёл к ним.— Синьора.— Да?— Люди готовы начать погрузку.— Уже?— Если хотите отправить судно завтра.Ливия повернулась к Адриано.— Мы правда это делаем?Он спокойно ответил:— Да.Она выдохнула.— Тогда начинайте.Капитан коротко кивнул и ушёл отдавать распоряжения.Через несколько минут порт снова зашумел громче.Грузчики катили бочки.Кто-то тащил тюки ткани.Матросы подтягивали канаты.Всё это движение вдруг показалось Ливии почти невероятным.Ещё месяц назад она жила в монастыре и спорила с Костанцей о том, сколько соли нужно в суп.Теперь перед ней грузили корабль для её торговли.Она тихо сказала:— Если бы Беатриче это увидела…— Она бы сказала, что ты слишком шумная для приличной женщины.Ливия рассмеялась.— Точно.— И всё равно была бы горда.Она замолчала.Монастырь.Мысль о нём теперь возвращалась всё чаще.О саде.О кухне.О Костанце, которая ругалась на тесто.О Джулии, молчаливой и внимательной.О Беатриче, которая смотрела на неё так, будто видела дальше всех.— Нам нужно поехать туда, — сказала она.— Я знаю.— Скоро.— Да.Она кивнула.— Я хочу всё рассказать.— И попрощаться?— Нет.Она посмотрела на море.— Не попрощаться.— Тогда что?— Показать им, что всё получилось.Он долго молчал.Потом тихо сказал:— Им это понравится.Погрузка продолжалась.Солнце начало пробиваться сквозь облака, и вода в гавани вдруг стала светлее.Ливия стояла у причала и смотрела, как люди работают.И вдруг почувствовала странное спокойствие.Не радость.Не восторг.А уверенность.Та самая, которая приходит, когда понимаешь, что дорога, по которой ты идёшь, наконец-то действительно твоя.Она повернулась к Адриано.— Знаешь…— Что?— Я думаю, мы справимся.Он посмотрел на корабль.Потом на неё.И ответил:— Я в этом никогда не сомневался.

К вечеру первый договор был почти готов.Не подписан окончательно — до этого Ливия ещё не дошла бы даже под пыткой собственной жадностью. Но уже был набросан: сколько груза идёт за Беллини, сколько остаётся за ней, кто платит за погрузку, кто отвечает за порчу, сколько времени даётся на расчёт и где именно будут храниться ткани до отправки.Она сидела в маленькой конторе у причала, за столом, на котором пахло сырой бумагой, воском, смолой и чужими руками. На скамье у стены ждал купец Беллини. Рядом стоял его писарь, молодой и усатый, с таким важным лицом, будто лично изобрёл торговлю. Напротив — Адриано, спокойный, сухой, с тем выражением, от которого люди начинали

Глава 16

Утро в Равенне было холодным и ясным, как хорошо вымытое стекло.Ночью ветер выдул из города остатки дождя,

***

ЭпилогВесна в Равенне пахла водой.Не морем — до моря всё-таки было немного дальше, — а именно водой города: каналами, мокрым камнем, свежими досками на пристанях, пеньковыми канатами и молодой травой, которая упрямо пробивалась между плитами двора.Дом Ливии и Адриано теперь жил совсем иначе.Не как место, куда приходят переночевать между делами.Как настоящий дом.Во дворе с утра уже шумели люди: мальчишка-подмастерье пытался распутать мокрую верёвку и тихо ругался себе под нос; Бенедетта громко объясняла ему, что если он ещё раз намочит канат раньше времени, то будет сушить его собственной спиной на солнце; Джулия у ворот спорила с торговцем тканями так спокойно и холодно, что тот уже начал говорить на полтона тише.Из кухни тянуло запахом свежего хлеба, розмарина и горячего молока.А на втором этаже, у открытого окна, стояла Ливия.Она держала в руках чашку с тёплым мёдом и водой и смотрела вниз во двор.Волосы её были собраны в длинную косу, но несколько прядей выбились и щекотали щёку на ветру. На ней было простое светло-серое платье, подпоясанное мягким кожаным ремнём. На пальце — кольцо с зелёным камнем, которое она уже давно перестала замечать, потому что оно стало таким же естественным, как дыхание.Дом за последние месяцы изменился.На первом этаже появилась настоящая торговая комната: длинный стол, на котором лежали образцы тканей, мешочки трав, маленькие свитки с расчётами. У стены стояли сундуки с канатными образцами и смоляными печатями. На крючках висели ключи от складов.Во дворе сделали навес, под которым теперь сушились пучки трав — мята, тимьян, шалфей, лаванда. Когда ветер проходил через них, воздух становился густым и сладким.На заднем дворе Джулия