Ледяная маска, теплые чувства

Владимир Андерсон

Ледяная маска, теплые чувства

Пхеньян. Подземка. Тусклый свет во всем вагоне, но портреты вождей видны очень хорошо, потому что рядом с ними горят сразу три лампочки.

Суен (имя означает – «красивый голос») смотрела на эти портреты и была счастлива. Ей правда не было понятно, почему не все люди в вагоне такие же счастливые, как она. Ведь все они, как и она, живут в такой прекрасной, такой чудной стране как Корейская Народно-Демократическая Республика… Эти слова факелом горели в ее воображении, потому что именно такими их всегда рисовали: учителя, политработники, наставники, руководители – вообще все, кто только говорил об этом когда-то. Нет ничего чудеснее, чем жить в такой прекрасной стране, где есть справедливость.

Да, это самое главное слово, которое они учили день ото дня. В их стране, единственной стране мира, восторжествовала справедливость. Дорогой ценой, не без этого, но восторжествовала… И сейчас, когда она смотрела на портреты вождей, висящие в самом начале вагона, то думала именно об этом – о справедливости. Ведь если есть справедливость общая, то она обязательно будет и личной. Все вожди это говорили. Все вожди говорили, что каждый будет счастлив по отдельности, раз счастлив в коллективе.

Поэтому она очень старалась быть счастливой. И именно такой счастливой она встретит своего суженого. Того самого, что будет любить ее так же, как она любит вождей. Того самого, что будет заботится о ней так же, как она день ото дня заботится о благосостоянии общего дела. И самое прекрасное, что может быть на Земле, так это чувствовать, что все это чистая правда, и что все это искренне и идет прямо от души.

Суен улыбнулась и оглядела вагон: большинство сидело на местах, кто-то стоял, но почему-то не многие улыбались. Собственно, кроме нее так вообще никто не улыбался. Ей стало немного не по себе – неужели они не чувствуют того же, что чувствует она. Неужели они не чувствуют, что жить с каждый днем становится легче и лучше. И не надо быть сильно умным человеком, чтобы понимать это, когда есть мудрые вожди, которые сделают это за тебя. Неужели так трудно всего лишь идти вслед за ними?

Ей захотелось подойти к кому-нибудь и сказать, что счастье в неведении. Ведь этот человек не понимает даже того счастья, что сейчас едет в метро. Нигде кроме как в Пхеньяне больше нет метро. Это все знают… Так почему не все восторгаются этим? Почему не все восторгаются мудрым решением вождей когда-то обезопасить людей и построить для них метро, чтобы они могли быстро и безопасно добираться до работы и обратно домой? Неужели все эти люди считают, что это всего лишь какая-то данность, которая случилась сама собой?

Конечно, не у всех есть дедушка, который есть у нее. Который был большим начальником, руководил целой бригадой, когда строилось это метро. Дедушка Сухен (имя означает «мудрость и долголетие») многому ее научил, и благодаря ему в системе сонбун их семья находится на столь высоком положении. Именно благодаря ему все они перебрались в Пхеньян, именно благодаря ему она получила свою работу и теперь может ездить на нее на метро… Может быть, другие родились уже здесь и не понимают своего счастья?

Хотя это тоже немного странно. Ведь у них те же глаза, что и у нее. Ведь они тоже видят то же, что и она. Ту же красоту или безобразие. И когда они смотрят на своды и балюстраду станции «Енгван», то неужели они не видят прекрасного? Да там же одни потолки высотой метров в 15! Да какие там люстры, изображающие гроздья рябины! Да какие колонны, словно факелы, извергающие из себя пламя, держащее потолки! Они же видят тоже самое своими же глазами, и не восторгаются при этом?

Прав был на великий вечный президент Ким Ир Сен, что построение великого дома надо держать в умелых руках. Всеми должен руководить дальновидный и расчетливый лидер, способный принимать сложные и правильные решения. И только это может привести к такому результату. А руководи всем некто бездарный, то никогда бы мы не увидели эти гроздья рябины в свое собственном подземном метро…

Суен стало немного грустно. Как бы она хотела себе такого же мужа, как их вождь. Как их мудрый генеральный секретарь Ким Чен Ын… Конечно, в голову иногда приходили и мысли о том, чтобы стать именно его женой, женой генерального секретаря. Но о таком можно было только мечтать. И то мечтать совсем чуть-чуть, чтобы никто не заподозрил. Не подумал даже о том, какого размаха мысли бывают у нее в голове… Но если бы ее суженый был хотя бы на него похож… С такой же лучезарной улыбкой, которая радует всех вокруг и заставляет быть сильнее и бодрее. Которая словно вселяет жизнь в их души и двигает вперед, к лучшей жизни… Чего же стоит одна только улыбка их вождя? Она бесценна. Она чудесна. Она озаряет все вокруг, и единственно, что можно делать, так это плакать от радости, смотря на нее.

Думая об этом, Суен даже обронила слезу. Она вспомнила, как бабушка, ныне покойная, некогда была плакальщицей на одном из визитов Ким Ир Сена… Тогда они еще не жили в столице, и все, что у них было, так это немного места в общем бараке. Они все трудились на посевной, и за это им предоставляли дополнительный паек, помимо полагающейся зарплаты. Бабушка была одной из самых красивых и высоких девушек, поэтому ее отобрали для того, чтобы быть плакальщицей – искренне рыдающей девушки, прощающейся с уезжающим вождем. Она много раз рассказывала об этом, и только одна мысль о том, что он сейчас уедет, вызывала у нее слезы. Те самые слезы, за преждевременное извержение которых серьезно ругали. «Чем вы будете плакать по вождю, если сейчас всю потратите впустую?» – говорил им политрук. Он приехал заранее из самого Пхеньяна, чтобы готовить их к этому событию, и хотя они видели его в первый раз, от него веяло такой важностью и значимостью, что никто даже не подумал о том, чтобы сомневаться хоть в одном его слове… И когда, наконец, наступил сам момент прощания, то те часами сдерживаемые эмоции пролились настоящей лавиной. По словам бабушки, они рыдали без устали, словно вождь уезжает на свои похороны. Это было

Суен не сомневалась, что выполнила бы это ничуть не хуже. Ведь она уже знает, что нельзя проливать слезы по вождю заранее, не тогда, когда для этого наступает момент – это должны зафиксировать камеры, чтобы все последующие поколения знали правду об их истинных чувствах. Тех чувствах, которые нельзя подделать.

И тех чувствах, которые она так готовит для своего суженого… Как же хочется, чтоб он был похож на нашего генерального секретаря. Как же хочется, чтобы он был таким же прекрасным, сильным и умным. И так же заботился о ней лично, как вождь заботится о всех нас… Ее суженному надо совсем немного. Это почти ничего по сравнению с вождем – заботиться лишь о ней одной, а не о целой стране.

Она, наконец, доехала до свое станции «Пухын». Она была не такой красивой как «Енгван», но такой же монументальной. Не было факел-колонн по бокам – своды держались стенами, а люстры не были похожи на рябину, а скорее на горящую красную свечку, обращенную вниз. Зато в самом конце станции была мозаика во всю стену с изображением вечного президента Ким Ир Сена в окружении трудящихся.

Суен подходила к ней каждый раз, когда приезжала на станцию. Собственно, из-за этого она каждый раз выезжала из дома на 10 минут раньше – чтобы еще раз полюбоваться этим единением разных профессий. Ведь это основа идеи чучхе – той самой идеи, что объединяет их, что со временем делает их жизнь лучше и лучше. И ведь это видно по самим рабочим, которые изображены на этой мозаике.

Они все счастливы. И нет сомнений, что это искренне. Трудно сказать, делали ли это с какого-то конкретного мероприятия или это скомпонованные моменты разных посещений рабочих мест вечным президентом, но совершенно очевидно, что чувства, передаваемые на этой мозаике, абсолютно правдивы.

И ведь какой еще тонкий момент изображен на этой мозаике. Ведь тот рабочий, что в синей форме, первым ступает на нижнюю ступень. Первее, чем вождь… Какую его великую мудрость это показывает! Ведь дело сделано, и он может пропустить других вперед, чтобы они пожинали плоды их трудов. На этой мозаике всем дали четко понять, что когда дело сделано, то вождь такой же как все остальные, он получает ровно столько же, сколько и все. И совсем не важно, что его вклад был несоизмеримо больше, чем вклад всех остальных.

Суен не могла оторваться от этой мозаики. Она бы и целый день здесь проводила, и только строго выверенное время заставляло ее двигаться дальше – у нее есть не более 10 минут, чтобы насладиться этим. Насладиться видом того момента, когда то дело, что они так упорно делают каждый день, наконец-то сделано, и они могут пожинать его плоды.

Как же она будет обнимать своего суженого, когда это наконец произойдет. Как он будет обнимать ее и говорить, что это великое счастье для них, что они родились именно в этой стране, а не в какой-то другой.

Суен поклонилась изображению Ким Ир Сена и пошла к выходу со станции. Удивительно тоже, почему именно она так трепетно относится к этой мозаике? Остальные разве не видят, какой глубокий смысл в нее заложен?

– Нельзя винить других в том, что ты что-то лучше понимаешь. – Суен вспомнила слова своего деда и лишь обрадовалась этому. Да, ей всего 22 года, а она уже столько понимает… Надо поторопиться, лучше прийти чуть пораньше, чтобы приступить к ежеутренней читке газет.

Этот ритуал был каждое утро – все садились в классе и внимательно читали утреннюю газету, а затем слушали комментарии начальника цеха по наиболее важным новостям.

***

Класс был не очень большой – всего мест на 50. Всего на предприятии было пять таких классов, и сейчас читка газет проходила во всех из них. После прочтения на них разбирали отдельные статьи, которые разъясняли начальники цехов, а иногда можно было даже выступить самому. Эта была отдельная часть, которая доставалась лишь немногим и лишь за особые заслуги в труде.

Сейчас Суен разглядывала первую страницу. Первая новость не сильно отличалась от второй: «Уважаемый товарищ Ким Чен Ын наблюдал за контрольно-проверочной стрельбой снаряда реактивного орудия 240-милиметрового калибра, произведенного новым оборонно-промышленным предприятием» и «Сообщение об участии батарей сверхкрупного реактивного орудия 600-миллиметрового калибра в первых комплексных тактических учениях по нанесению условного ядерного контрудара».

Ей не очень хотелось читать эти новости, хотя она прекрасно понимала, насколько важно партии доносить до народа, что они живут в полной безопасности. Что армия, которая защищает страну, никогда не даст в обиду никого. И что единственное, что мы может сделать, так это обеспечить им крепкий тыл – тот самый тыл, что сможет обеспечивать их всем необходимым столько, сколько потребуется.

Суен не очень хотелось думать о том, сколько может потребоваться, если в какой-то злосчастный день проклятые империалисты все же задумают напасть на них, но она была уверена, что при любом раскладе сил у них хватит. И хватит лично у нее. Она была даже готова работать сразу за две смены, целиком отдаваясь общему делу, лишь бы приблизить час победы.

И тут в глаза ей бросилась другая новость «Заявление для печати представителя МИД КНДР», в которой представитель обличал клеветнический доклад США о «соблюдении прав человека в различных странах мира». И ведь до чего же глупо и нелепо им самим говорить об этом – в стране, где постоянно нарушаются права человека. И как справедливо заметил наш представитель – пусть они сначала расскажут про свои нарушения и дадут возможность другим странам прокомментировать их… Вот тут мы бы посмотрели, какие они «чистые». Но это ведь и так все знают. Все знают, сколько войн устроили американцы, объясняя свои вторжения данным предлогом. Они бы и на нас напали, не будь у нас такой сильной армии и столько сплоченного населения.

До чего ведь глупо такое поведение! Пытаться порочить честную власть, когда своя такая запятнанная. Ведь наш народ един и готов смело защищать свои права. Мы все твердо верим в свою партию и знаем, что только она способна защитить

Суен показалось, что какие-то слова она произнесла вслух, а в какой-то момент даже помяла край бумаги, сжав руку от возмущения. Учитывая, что она сидела достаточно близко к начальнику цеха, то он не применул заметить это:

– Суен. Я вижу, что Вы хотели бы нам что-то сказать. Вас что-то удивило или задело в наших новостях? – начальник говорил очень приветливо, и она прекрасно знала, насколько он снисходительно к ней относится.

Суен быстро поднялась:

– Да, товарищ начальник цеха! Меня возмутило как подло клевещут на нас американцы!

Начальник цеха медленно кивнул и указал рукой на место перед доской:

– Прошу Вас, Суен. Выйдите, расскажите нам о том, что Вы думаете по этому поводу.

Она вышла и повернулась ко всем лицом. Вначале ей казалось, что все захотят ее услышать, захотят, чтобы кто-то озвучил то, что все они ощущают, но ничего похожего в их глазах она не увидела – все смотрели достаточно грустно, без интереса, а кто-то и с весьма уставшими глазами. Наверно, много работали…

– Я лишь хотела сказать, что у нас нет ровно ничего, в чем обвиняют нас США. У нас ни нарушений, ни чего бы то ни было похожего. Вот сейчас я стою перед всеми и свободно говорю то, что думаю. Это и есть настоящая свобода, Та самая свобода, которой нет ни в США, ни в какой бы то ни было другой империалистической стране… И тем более обидны их упреки, что когда-то они уже нападали на нас. Они убили множество людей. Множество мирных граждан, а теперь продолжают клеветать нас. – пока Суен говорила это, ей захотелось добавить какой-то конкретики в цифрах, чтобы ее мнение звучало убедительнее, и она обратила свой взор на газету. – Вот! США тратят миллионы долларов, поддерживают массовое убийство невинного мирного населения!

Когда она читала это, ей казалось, что она говорит что-то очень важное и конкретное, но прочитав до конца, не смогла сама же определить, чего именно тут конкретного. То есть оно как бы есть, но все же не до конца… С другой стороны, оно и понятно, это же, видимо, секретная информация, наши власти не могут раскрывать ее, чтобы не выдать своих разведчиков, иначе бы все оказалось напрасным… И все же кое-какая конкретика есть – миллионы долларов. Это сколько же у них денег, нагло наворованных у своих же граждан, что они так бездумно тратят их на заведомо провальные мероприятия…

Она посмотрела на начальника цеха, и ей показалось, что он что-то хочет ей сказать. То ли похвалить, то ли привести в пример. Причем это должно было бы быть чем-то новым, тем, чего не было раньше. Вся душа сейчас ей говорила об этом, и она была готова поклясться, что это ей не чудится…

– Спасибо, Суен. Возвращайтесь, пожалуйста, на свое место. – начальник улыбнулся, а когда она вернулась обратно и присела, то продолжил за нее то, что было начато ей. Он говорил про то, как важно быть вместе с вождем, следовать заветам вечного президента и генерального секретаря, и тогда мы сможем твердо верить в свое будущее.

Она слушала это и с каждым его словом ей все больше казалось, что все же что-то он хотел ей сказать, что-то хотел объявить всем, чтобы все знали о чем-то том самом выдающемся, что касается только ее. Почему же он не сказал про это что-то?

***

Суен вернулась домой как обычно. Ей хотелось работать еще и еще, но закончилась ее смена. И теперь кто-то другой собирает масленки вместо нее. И вспомнить только, как еще каких-то три года назад она относилась к этой работе – ей казалось, что это какое-то совершенно не женское дело собирать масленки для оружия. Но теперь… Теперь она понимает, как это важно. Как важно, чтобы оружие было смазано маслом вовремя, что позволит ему работать точно и слаженно. И тогда наши бойцы смогут точно поражать наших врагов… Подумать только, а ведь раньше она считала эту работу какой-то безделицей, какой-то поблажкой для ее молодого возраста. Собирать масленки для армии. Да одно только слово «армия» сколько веса придает этому делу!

Правда, сейчас ей очень хотелось есть. Вовремя есть ее некогда научил дедушка. Какое это важно слово – вовремя. Все надо делать вовремя. И есть вовремя тоже… он научил ее есть суп с бульоном только дома, только в окружении своей семьи… Это ведь одна из четырех давних грез любого корейца – суп с бульоном. И ее большой дед смог добиться этого, что его семья получила эту награду – суп с бульоном… Возможно, именно поэтому она такая высокая. Дедушка хорошо знал, что делал, когда хорошо кормил именно ее, старшую внучку… Могли недоедать все, и даже он сам, но ей всегда доставалась полная порция – они знали, что Суен должна вырасти большой и высокой, потому что рост в наше время открывает многие двери. Ведь и бабушку тоже когда-то взяли плакальщицей в том числе и из-за роста…

Сейчас они жили в квартире, в которой было все две комнаты на пять человек. А все благодаря дедушке Сухен. Он с бабушкой занимал дальнюю комнату, в которой иногда запирался, чтобы послушать радио. А в основной комнате спала она с мамой и младшей сестрой. Жаль еще, что ее отец не увидел этого, ведь он утонул еще до переезда в Пхеньян.

И сейчас они как обычно вечером собрались в большой комнате за небольшим квадратным столом на коротких ножках и сидели на полу, ожидая, когда подойдет дедушка и расскажет, какой сегодня был день.

Дедушка Сухен был очень взволнован. Это не выдавали никакие его движения, но то было хорошо видно в глазах. Суен никогда не видела, чтобы его глаза так нервно поглядывали из стороны в сторону, словно ожидая удара с какой бы то ни было стороны… Он присел и потом посмотрел на портреты вождей Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, начальствующий состав портретов, а все благодаря тому, что он некогда был большим начальником, бригадиром строительной команды. И любой, кто только заходил в квартиру сразу видел, что в доме проживает большой человек.

– Суен, для тебя большая новость. – наконец возвестил дедушка. – И за это надо благодарить наших мудрых вождей. Которые посылают нам такие возможности. Дают в жизни такие шансы, какие дают далеко не

Все замерли, а сама Суен стала ощущать, как сильно бьется ее сердце. Она словно чувствовала, что сегодня особенный день. Не могла только понять, в чем же его особенность. И когда, наконец, уже разуверилась и решила ждать других дней, то вот и оно. Новость из уст главы ее семьи.

– Сегодня я говорил с районным руководителем нашей партии, и он сказал мне, что Суен отобрана среди тех, кто в этом году поедет на заработки в Китайскую Народную Республику. Суен, ты же знаешь, какая это большая возможность для личных заработков?

Она не могла поверить своим ушам – ее отправляют в Китай. Это так волнительно. И это такая честь… Но, честно говоря, она не хотела никуда ехать. Хоть и знала, что там можно зарабатывать по 300 долларов в месяц, что почти в десять раз больше, чем она зарабатывала сейчас, но ей не хотелось отдаляться от дома. Ей казалось, что там страшно и тяжело, хоть это и дружественная страна, но не родной дом… С другой стороны, ведь это такая честь… Партия выбрала ее, а партии куда виднее, как поступать… Наверно, все по той же причине, что она такая высокая. Дедушка знал, что делал, когда кормил ее супом с бульоном каждый день, не доедая сам.

– Я знаю, что там можно зарабатывать 300 долларов в месяц, дедушка… – сказал Суен и опустила глаза. Ей не хотелось врать, что это первое о чем она подумала, но с другой стороны, она столько сможет всего купить для своих родных, если у нее будет хотя бы парочка месяцев работы в Китае. Хотя бы пара месяцев, а потом можно будет уступить место кому-нибудь еще. Ведь она не для себя. Она сделает это для семьи… 300 долларов в месяц – это целое состояние, правда ей до сих казалось каким-то абсурдом, что все до сих пор считают все в долларах. Это ведь валюта империалистической державы. Это ведь валюта, которой платят за убийство и грабежи, а все исчисляют в ней. Какой замысел наших вождей в том, чтобы исчислять самые важные вещи именно в ней? Ведь должен же быть какой-то смысл, который понимают только они…

– Да, там можно зарабатывать 300 долларов в месяц, и ты будешь столько зарабатывать. – сказал дедушка, и в его словах чувствовалось что-то еще. Было непонятно, что это именно, но ощущалась какая-то тяжесть, которую он не хотел произносить вслух.

– Отец… – мать долго не решалась что-то сказать, но все же наконец это вырвалось. – Отец, это ведь так далеко, а Суен еще очень молода. Это может быть опасно для такой молодой девушки.

– Не молодых туда не отправляют. – видно было, что дедушка Сухен прекрасно понимал, что имеет в виду его дочь, и что какие-то опасения действительно имеют место, но также было видно, что то было не столько решение некоего руководителя в партии, сколько его решение. Суен почему-то подумала, что это именно так – все это провернул ее дед. У него ведь и правда были связи, он и правда мог сделать нечто подобное, и уж тем более для своей родной внучки.

– С тобой отправили бы и Минджи (имя означает «умное сердце» – примечание автора). – продолжил дедушка Сухен, повернувшись к внучке. – Но из-за ее брата все отменилось. Ее брат испортил сонбун всей своей семье, что совсем не удивляет.

Минджи была ее подругой, очень близкой, еще со времени учебы в школе. Они вместе учились, играли на детской площадке, мечтали о будущем. И, честно говоря, Суен всегда считала Минджи намного способнее и умнее себя, правда не такой красивой. Уж не говоря про то, что она совсем маленькая и с короткими ногами. И раз дедушка сказал, что ее бы то же отправили, то ее бы точно и отправили, если бы не выходка ее брата.

Совсем недавно в городское собрание были выборы. Как и всегда есть только один кандидат от Трудовой партии, но голосовать можно было не как всегда. Обычно можно было только проголосовать за, но теперь можно было проголосовать и против кандидата… На выборах стояло две урны: красная и зеленая. И свой бюллетень необходимо было кидать в соответствующую урну: согласен – кидай в зеленую, против – в красную. Разумеется, всем было понятно, что партия не могла представить такого кандидата, которому нечего делать на новом выборном месте. Это ведь тоже было понятно абсолютно всем. Всем было понятно, что партия лишь хочет убедиться, что ее народ вместе с ней и готов поддержать ее всегда, что народ доверяет партии и своему вождю. Это знали абсолютно все.

И трудно предположить, что такие вещи не знал брат Минджи. Знал ведь точно… Он всегда была безалаберным, всегда делал все по-своему. Такой у него нрав. Это все знали. Все знали, что он такой, и что может повести себя странно даже в самой понятной ситуации. Но никто не мог предположить, что он изберет для этого такое важное ответственное мероприятие как выборы, чтобы проголосовать против правительственного кандидата.

Суен считала это настоящим предательством. Ведь вождь во главе партии так много делает для нас, так нещадно себя не жалеет, чтобы привести народ Кореи к ее заветным четырем мечтам: дом с черепичной крышей, белый рис, суп с бульоном и одежда из шелка. Наш любимый генеральный секретарь так старается, так жертвует собой, и вот находятся такие как брат Минджи и плюют буквально в лицо всем этим стараниям!

Жаль, конечно, Минджи. Жаль, что она не поедет. С ней было бы веселее и надежнее… Так это было бы так, если бы не ее брат. А теперь и самой не хочется, чтобы она ехала, даже если бы разрешили. Как на нее будут смотреть, если рядом с ней будет сестра такого бессовестного подлеца? Такого эгоистичного и безнравственного человека, который думает только о себе…

– Но вместо нее поедет Енми (имя означает «прекрасная» – примечание автора). – добавил дедушка Сухен.

Вот это новость! Суен считала Енми откровенной дурой, которая только и делает, что думает о мальчиках. Причем совсем не так, как думает она сама. Для Суен важен был некто, кто станет для нее опорой, с кем она будет воспитывать их детей, кто будет с ней до конца жизни. А вот для Енми мужчины были какими-то красивыми игрушками, с которыми интересно проводить время, что, собственно, она и делала… Как-то Суен спросила ее, что та думает про вождя, и на удивление получила ответ,

Суен вспомнила эту чудесную должность управдома, тетеньки, которая в курсе всех дел, что происходят во всем доме в быту. И этой же самой тетеньке надо сообщать, если кто-то остался на ночь, если этот человек здесь не проживает. Ведь правильная же норма – если так сообщать, то кто попало никогда случайно не останется там, где не стоит этому человеку быть. Благодаря этому люди делают такие вещи только осознанно и думают о последствиях – не то, что в какой-нибудь Америке… И как вот интересно, Енми каждый раз сообщает о своем новом ухажере своему управдому? Или что? Не сообщает вовсе? Укрывает и прячет, словно это наворованное? И как ее после этого отправляют на заработки в Китай?!

Обо всем этом Суен не захотела говорить дедушке. Хватило и того, что случилось с Минджи, как ей все испортил ее брат. Хватило того, что кто-то пострадал по чужой вине. Теперь самое главное сделать то, ради чего ее дедушка так старался и вернуться обратно с американской валютой в кармане…

– Дедушка Сухен, я все же хотела спросить. – не удержалась Суен.

Дедушка посмотрел на нее и стал ожидать вопроса.

– Дедушка, почему мы самые важные вещи мерим в долларах? Ведь это валюта американцев. Ведь на эту валюту они покупают убийства, на эту валюту ведут войны. Почему мы сами мерим столь важные для себя вещи в их валюте?

Дедушка Сухен улыбнулся. Похоже он сам не раз задавался столь важным вопросом, в глубине души понимая, что на то есть какое-то очень важное решение наших вождей. Что есть что-то такое, что не положено знать простым людям, которые не несут столь тяжелую ответственность. И ответ его был не менее запутанным, чем все собственные рассуждения Суен.

– Потому что наши мудрые вожди разрешили нам это делать. – ответил дедушка Сухен.

***

Следующий день для Суен был очень долгим. Настолько долгим, что она себе не представляла, что вообще бывают такие дни… Она дольше обычного стояла перед своей любимой мозаикой на станции Пухын. Она приехала раньше, не на 10 минут, как обычно, а на целый час, чтобы стоять перед ним и любоваться над этой мозаикой… И не удивительно, что к ней, спустя полчаса подошел милиционер, прикрепленный к этой станции.

В тот момент она думала, как благодарна вечному президенту Ким Ир Сену, что он так далеко думал о будущем и позволил одному из следующих поколений зарабатывать такие космические деньги, как 300 долларов. Подумать только!

– Товарищ, что Вы так высматриваете на этой мозаике? – спросил милиционер.

Суен обернулась и увидела молодого и очень симпатичного сотрудника МВД, которому еще мало того очень шла его форма. В какой-то момент даже блеснула мысль, что вождь послал ей еще и такого прекрасного молодого человека, но понимание того, что надо вести себя почтительно с представителями власти быстро взяло верх.

– Я благодарна нашему вождю, товарищ милиционер… Поэтому я каждое утро смотрю на эту мозаику… Сегодня правда дольше обычного… – Суен пыталась улыбаться, но сама понимала, что это не очень хорошо получалось.

– Я знаю, что Вы каждое утро стоите перед этой мозаикой. Вернее, каждое рабочее утро…

– Да, каждое рабочее утро, товарищ милиционер. Она мне очень нравится.

– Может быть, Вы здесь кого-то ждете, товарищ Суен? – спокойно спросил милиционер. В этот момент он поглядывал то в одну сторону, то в другую, изредка останавливая взгляд на ней. Видно было, что ему нравится сейчас стоять на этом месте в это время и задавать подобные вопросы.

– Нет. Кого мне здесь ждать… – ответила Суен, осознав наконец, что он только что вслух сказал ее имя, которое она ему сама не говорила. – Вы знаете мое имя, товарищ милиционер?

От произнесения этого вслух ей стало не по себе. Ведь буквально вчера она узнала такую новость, а сегодня с утра выясняется, что служащий из правоохранительных органов знает ее в лицо и по имени. Она же не сделала ничего плохого. Наоборот, она любит вождя и считает его лучшим на всей планете. Так почему ее в чем-то подозревают?

– Знаю, как видите… Пройдемте со мной, товарищ Суен. – милиционер повернулся в пол-оборота и сделал приглашательный жест рукой.

– Но ведь мне надо на работу, товарищ милиционер. Я задержалась чуть дольше обычного, потому что у меня было для этого время, но через полчаса я должна быть на работе… – не хотя Суен ступила вперед, продолжая смотреть ему в глаза.

– Это недолго. Вы успеете на работу. Я лично провожу Вас.

Лично проводит? Смесь странных ощущений мигом провернулась внутри девушки. С одной стороны, он ей очень понравился – такой красивый, молодой и надежный. С другой стороны – дедушка Сухен несколько раз предупреждал, что излишнее внимание со стороны МВД или военных ничего хорошего не означает, и в такие моменты нужно хорошо понимать, что говоришь в слух или делаешь… Ей казалось, что это какая-то чрезмерная осторожность, которая и вовсе не нужна добропорядочному гражданину, которым она всегда являлась… А тут вдруг оказывается, что ее могут в чем-то подозревать?

Милиционер отвел ее в помещение, находящееся внутри самой станции. Она несколько раз видела эту дверь с надписью «Милиция», и никогда не видела, чтобы из нее кто-то входил или выходил. У нее даже иногда возникали мысли, что она вообще сделана для красоты, чтобы люди знали, что их защищают, и не более того. А, учитывая, что преступности в метро и вовсе не бывало, то и сотрудники там никакие не нужны – может, максимум какой-то клерк, который сидит внутри и заполняет целый день ненужные бумажки.

На деле оказалось помещеньице внутри вовсе не одно, а целых два, и во втором бумажку

– Я задам Вам несколько вопросов и запишу их. Это простая формально и не более того. – также спокойно, как и пять минут назад, сказал милиционер.

– Хорошо, товарищ милиционер. Я отвечу на все Ваши вопросы.

– Ваши имя, фамилия и возраст.

– Товарищ Суен Тен, 22 года.

– Где Вы работаете?

– Здесь рядом, на военном заводе.

– Какой у Вас профиль?

– Я делаю масленки.

– Сколько масленок Вы делаете за день?

Суен запуталась. Если первые вопросы казались вполне логичными, то чем дальше, тем больше вопросы уходили в какую-то совершенно иную плоскость, отходя и от нее самой, и от первоначальной темы, из-за которой ей вообще пришлось на все это отвечать… Она посмотрела на портреты вождей, которые висели над головой милиционера, ища ответы у них. Где та грань, что считается предательством, когда ты рассказываешь какую-то информацию тому, кто не должен ее знать? Милиционер имеет право знать, сколько она делает масленок в день или не имеет? Он ведь часть власти Трудовой партии Кореи, очевидно, он и сам партийный. И то, что он делает сейчас, в какой-то мере тоже должно являться логичным продолжением роли партии, хотя он не имеет никакого отношения к этому военному заводу… А Суен хорошо знала, что в их системе не полагается знать что-то, что не относится к твоей сфере деятельности. Неважно, состоит ли человек в партии или нет – он должен знать только то, что должен знать – такова информационная политика системы. Так никто не будет задумываться о ненужном, а в случае если проговорится, кому не надо, то и проговорить не сможет слишком многого… Помимо всего прочего им множество раз говорили на заводе, что никакую информацию о самом заводе и деятельности на нем, они не могут разглашать никому за пределами завода – только своим непосредственным начальникам.

– Вы над чем-то задумались, товарищ Суен? – милиционер, до этого момента смотревший строго в свою бумажку, оторвал от нее взгляд и уставился на девушку.

– Да, товарищ милиционер. Я задумалась над тем, могу ли я согласно нашим трудовым правилам говорить Вам это… – Суен решила держаться правила максимально искренней, полагаясь, что таким образом найдется и ответ.

– Мне можете говорить все, не задумываясь. Как Вы видите, я представитель власти, и мне Вы можете всецело доверять… Сколько масленок Вы делаете в день? – он снова прижал ручку к листку, ожидая, что скоро запишет ответ.

– Я не знаю, товарищ милиционер… Я не считаю их. Только делаю и откладываю в сторону… Меня волнует только качество моей работы, и я акцентируюсь только на этом.

– Скажите мне примерную цифру.

– Мне очень жаль, но мне нечего Вам ответить. Я не знаю. – Суен снова взглянула на портреты вождей и подумала о том, что все ее мечты поехать в Китай и заработать там на счастливую жизнь момента улетучиваются. Жаль. Очень жаль. Потерять такую возможность в первый же день. Что она только скажет теперь дедушке Сухену? Что не знала, как ответить на вопрос милиционера? И побоялась сказать лишнее? Это она ему скажет?

– Это правильно, товарищ Суен… – одобрительно покивал головой милиционер. – Мне не за чем знать такую информацию, и Вы очень верно сделали, что не сказали мне ее. Помните, что даже среди тех людей, что в форме, могут оказаться вражеские шпионы. Теперь я уверен, что Вас хорошо этому обучили… Итак, последний вопрос. Что Вы рассматривали на мозаике десять минут назад?

Отлегло. Определенно очень сильно отлегло… Как хорошо, что она помнила, о чем ей говорил дедушка Сухен и политруки на заводе. Как хорошо, что она всегда слушала их и запоминала то важное, что следует знать каждому, а не только добропорядочному гражданину… И все же, очень странно, что добропорядочный гражданин должен отвечать на все эти вопросы, будто его подозревают в преступлении. Почему вообще ее в чем подозревали, когда она всего лишь смотрела на мозаику, которая и создана для того, чтобы на нее смотрели?

– Я смотрела на нашего вечного президента Ким Ир Сена и благодарила его за то, что наша жизнь становится лучше. Так я делаю каждое рабочее утро, когда приезжаю на станцию. – ответила Суен, ожидая, что теперь милиционер, хоть и сказавший, что то был последний вопрос, начнет спрашивать про то, почему в это утро, она была там на 50 минут раньше и наблюдала мозаику куда больше обычного времени. Ответ тоже уже был готов – потому что в этот день она проснулась раньше, и если уж тут он спросил ее, почему она проснулась раньше, то ей не хотелось говорить правду о том, что она не спала. И не спала по той причине, что очень много думала про предстоящую поездку в Китай…

Но милиционер больше ничего не спросил. Он попросил поставить ее подпись в конце бумажки, а затем, сложив ее в папку, сказал:

– Все в порядке, товарищ Суен. Теперь я провожу Вас до проходной завода, чтобы быть уверенным, что Вы вовремя добрались… А если не получится вовремя, то, будьте уверены, я предоставлю Вашему начальству веские объяснения, что в том всем моя вина. Моя и только моя.

Милиционер улыбался. Уж чего-чего, но этого сейчас она совершенно от него не ожидала. Более того, даже изменились его глаза. Еще всего минуту назад взгляд был серьезным и напряженным, словно ему надо было следить во все глаза за государственной границей, а теперь складывалось впечатление, что он тут же вручит ей какой-то приз за правильные ответы.

– Спасибо, товарищ милиционер, но я бы хотела дойти одна… И что подумают люди, когда увидят меня в Вашем сопровождении? Сопровождают все же преступников. Или я не права? – Суен поднялась и приготовилась идти, скажи он лишь слово, что все так, как она сказала. Ей не хотелось больше ни здесь находиться, ни вообще больше видеть этого человека. В мгновение ока он стал каким-то двуличным перед ней, способным притворяться то злым, то добрым в случаях, когда ему это выгодно, а не так, как есть на самом деле.

– Нет, что

Неужели это все так просто может выглядеть настолько одинаково? Посмотрев на этот жест, Суен опустила глаза и поторопилась на выход… Одним и те же движением он зовет на допрос в эту душную каморку и на выход из нее, чтобы идти на работу. Одно и то же движение руки… Тогда оно казалось ей угрожающим, а теперь благоприятным. И сделано было оно тем человеком, что прежде имел тяжелый взгляд правоохранителя, а теперь легкий – доброго дядечки. Разве такое нормально в справедливом мире?

– Прошу извинить, я не представился. Меня зовут Юнь-Сон (означает «доброжелательный и мудрый» – примечание автора). Можете так и обращаться ко мне. По-дружески без слова «товарищ» – милиционер шел рядом уверенной походной в то время, пока Суен периодически стреляла кругом глазами, высматривая нет ли кого знакомого, кто потом мог бы всем рассказать, что видел ее в его сопровождении.

– Я поняла, товарищ милиционер. – ответила Суен. Ей уже очень хотелось, чтобы он отвязался от нее. Сейчас он совсем не казался ей красивым, как раньше. Правда, не из-за черт лица. Они все равно были привлекательными, это правда. Но сам он теперь виделся ею как какой-то очень ненадежный мужчина, который носит маски вместо лица. И те мысли, которые были у нее вначале, о том, что у них даже может что-то получиться, сейчас казались ей и вовсе отвратительными. Ее суженный не может быть таким притворным как он. А по-другому она просто не могла это назвать.

Юнь-Сон продолжал ей что-то рассказывать. Про свою службу, про то, как иногда бывает нелегко несколько часов подряд следить за порядком даже в тех условиях, когда все весьма тихо. Хотя еще сложней те случаи, когда приходится действовать, как это было во время бунта на футбольном стадионе в 2005 году.

Она действительно знала, что в том году, то есть почти 20 лет назад, были какие-то серьезные столкновения футбольных фанатов сначала друг с другом, а затем и с полицией. Ей думалось, что это какие-то страшилки, которые рассказывают, что держать народ в уезде даже на таких эмоциональных мероприятиях. Но теперь выяснилось, что подобное действительно имело место. И, как ни странно, Юнь-Сон очень хотел повторения нечто подобного.

Это вызвало дикое непонимание со стороны Суен, что она даже перебила его:

– Почему? Почему Вам хочется, чтобы подобное повторилось?

– Как почему? Чтобы усмирить их… – его глаза блестели, и это поражало в который раз. Из доброжелательных глаза превратились во властные с какой-то жаждой.

– Усмирить? – продолжала удивляться Суен.

– Да, усмирить. Сделать так, чтобы они стали тихими и покорными, как были до этого… Не передать этого ощущения, Суен. Просто не передать… У меня бывали моменты, когда надо было усмирять отдельных лиц. Это, безусловно, очень круто. Ты чувствуешь себя невероятно. Я даже не могу описать… Но это совсем не то по сравнению с толпой… Вот это мне хотелось бы ощутить. Усмирять толпу. Делать так, как положено нам службой и уставом…

Видно было, что он может смаковать эту тему достаточно долго. Что ему по душе подобные разговоры, и что проводит он их не в первый раз. И от этого стало еще более отвратительно:

– А разве в уставах нигде не записано, что надо пресекать насилие, а не совершать его?

– Дааааа… Конечно, написано. Там много чего написано, будь уверена… Но если бы ты знала, какая скука иногда берет. Если бы ты знала… – теперь его глаза сделались из властных в какие-то расстроенные, словно он хотел, чтобы его пожалели. Да сколько ж масок у этого человека? И это тот, кто должен их защищать? Просто не верится…

К счастью, они наконец дошли до проходной завода.

– Спасибо, что проводили меня… Юнь-Сон… И все вовремя. Не придется ничего объяснять, потому что до читки газет еще десять минут. – сказал Суен и тут же повернулась, чтобы уйти.

– Зайди завтра в комнату милиции на станции. – быстро сказал ей Юнь-Сон.

Суен обернулась, снова увидев холодный тяжелый взгляд в его глазах:

– Зачем?

– Таков порядок… Завтра я задам тебе те же вопросы. – теперь он улыбался, как в тот момент, когда закончил допрос в каморке.

***

Оставшаяся часть дня была для Суен словно в тумане. Ей то мерещился везде этот милиционер Юнь-Сон, то поездка в Китай, то предстоящая подготовка к этой поездке. Собственно, о том, что будет подготовка еще с утра сказал дедушка Сухен. Она будет длится достаточно долго, потому что все это время она будет продолжать работать на предприятии. Занятия планируются по выходным и праздникам, а в некоторых случаях вместо официальных мероприятий, разумеется, только, не вместо праздничных – на праздничных полагается быть всем.

Зачем же все-таки Юнь-Сон просил зайти к нему снова на следующий день? Какой это такой порядок? На какие еще вопросы она должна ответить на следующий день, если она уже ответила на все, что только ее спрашивали? И каково же было ее удивление, когда на следующий день она услышала те же самые вопросы: ее имя и фамилия, возраст, где работает и чем занимается, сколько делает масленок в день и что делала возле мозаики с утра. Ей было очень удивительно отвечать на все это еще раз, включая тот вопрос про масленки, на который она дала намного более короткий ответ «Не знаю даже примерно».

И снова при всех эти вопросах глаза Юнь-Сон были такие же холодные. И снова оставались они таковыми до того момента, когда он не закончил записи в протоколе и не сказал, что проводит ее до территории завода, чтобы быть уверенным, что все в порядке. В этот момент его глаза снова стали доброжелательными. Это лицемерие начинало видеться Суен чьи-то злым умыслом, будто кто-то смеется над ней. Будто делает все так, как не должно быть для нее и вообще для людей в Пхеньяне.

– Зачем Вы задаете мне те же самые вопросы, на которые я уже отвечала? – спросила Суен, когда

– Потому что таков порядок. – невозмутимо ответил милиционер. Он гордо поглядывал по сторонам, наблюдая за тем, как люди проходят мимо него и стараются смотреть лишь себе под ноги.

– Порядок в том, чтобы спрашивать одно и тоже каждый день? – ей не хотелось темнить, а говорить настолько прямо, насколько вообще можно в текущей ситуации.

– Верно. Каждый день. – столь же невозмутимо ответил он.

– И сколько это будет продолжаться?

– Пока я не решу, что достаточно. – Юнь-Сон остановился и повернулся к ней. То выражение глаз, которое было у него сейчас, она еще не видела. Это была какая-то смесь холодности и властолюбия. В них будто отражалось его желание управлять и получать от этого удовольствие одновременно. И как только он мог понравиться ей вначале? В нем столько злости. Самой плохой злости, которая только может быть в человеке. И как только ему доверили быть милиционером? Может он вообще ненастоящий милиционер, а просто надел его форму? Да нет… Он ведь и каждый день на этой станции и в этой каморке, где у милиции опорный пункт. Конечно, он настоящий милиционер.

– И когда же Вы решите, что достаточно? – спросила Суен.

– Для начала обращайся ко мне на «ты». Это будет первым правильным шагом. – ответил он, продолжая смотреть этими хищными глазами.

– Хорошо… – Суен двинулась дальше, не дожидаясь его. – Мне надо спешить на работу.

В этот раз он рассказывал ей, как много оружия есть в КНДР, и насколько сильна ее армия. По его словам, равных в мире просто не было. Ни по выучке, ни по боевому духу, ни по оснащению. Он перечислял разные виды техники и нововведений, даже называя конкретные даты испытаний того или иного вида вооружения, но все это пролетало мимо ушей. Такие темы никогда не были ей интересны… Ей больше нравились разговоры о строительстве. Причем чего угодно, будь то дома, дороги или даже памятники. Ей нравилось, когда люди строят и начинают лучше жить, но что-то ей подсказывало, что не стоит ему об этом говорить. Что ничего хорошего из этого по определению не выйдет, и уж точно не ускорит тот момент, когда он наконец отстанет от нее.

***

Следующий день был уже выходным, и как раз первым, когда ей надо было посетить занятия по подготовке к работе в Китае. Она ожидала, что будет много интересной информации о географии страны, о том, как там происходит жизнь людей, среди которых им придется находиться долгое время. О том, где там лучше покупать еду и одежду, и как лучше хранить те огромные средства, которые будут поступать им в качестве зарплаты. Но оказалось, что разговоры будут вовсе не об этом.

Помещение было в виде многоступенчатой аудитории и раза в три больше, чем то, где рабочим обычно устраивали читку газет на заводе, то есть человек на 150, и это были все те, кого отправят в этот раз. Одни только девушки. Все молодые и высокие. Смотрелось очень оригинально, ведь единственное, когда она могла наблюдать нечто подобное, было на подготовительных мероприятиях к публичным выступлениям и на самих выступлениях – тогда их подбирали строго по росту и, следуя ему, также и выстраивали. Разница с тем, что было сейчас, так это в том, что сейчас девушки были еще и красивыми.

При публичных мероприятиях о красоте никто не думал – все равно на площадях, где расстояния меряться чуть ли ни километрами, лица не разглядишь, потому ставили строго по росту. Здесь же девушки отличались настоящей красотой, и поначалу Суен даже подумала, что попала не в тот зал. Она переспросила у нескольких сидящих рядом, что это за собрание, и все ответили ей, что это подготовка к отправке в Китай. А будь она не там, где надо, так ее бы никто и не пропустил.

Наконец появился лектор. Тоже молодой и тоже красивый. Все мигом замолчали и уставились на него. Каждая, по всей видимости, разглядывала его с точки зрения именно мужчины, а не лектора.

– Меня зовут товарищ Хен-су (имя означает «талантливый и исключительный» – примечание автора), и я буду готовить вас к поездке в Китайскую Народную Республику… Хочу сразу заметить, что несмотря на то, что данная страна является союзником нашей родины, это не означает, что данная поездка будет легким мероприятием… Вам нужно быть бдительными. Всегда нужно быть бдительными, чтобы ни случилось. С кем бы вы ни говорили. Любой человек может оказаться вражеским шпионом, целью которого является завербовать вас… Методов у них достаточно, но прежде всего это деньги. Империалисты всегда заманивают прежде всего деньгами, и те агенты империализма, а прежде всего США, которые есть там, будут делать именно это… Не поддавайтесь на это. Помните, что дома у вас остались родные люди. И именно им придется отвечать за ваши ошибки… Помните, что партия дала вам редкий шанс заработать столько, сколько вы не сможете заработать здесь. Это благо и именно следует к нему относиться. Не удача, не что-то еще, а лишь благо, дарованное нашей партией… Отдельно сейчас выступит наш товарищ, который в некоторое время заблуждался. Ему серьезно промыли мозги западной пропагандой, что привело его к побегу на юг, в оккупированные территории. Там он, увидев ужасы империалистического режима. Крайние трудности жизни в оккупации… Он принял единственное верное на тот момент решение и вернулся обратно… Партия всегда принимает оступившихся, если они искренне раскаиваются. Чтобы они могли рассказать о своих ошибкам другим и предостеречь их. Поприветствуем, товарища Дже Хюн (переводится как «сияющая мудрость» – примечание автора)!

В аудиторию зашел маленького роста человечек в серой одежде. До него было метро десять, но по лицу было видно, что он стесняется своего присутствия.

Суен знала от дедушки Сухена, что перебежчиков, которые вернулись, заставляют вот так выступать перед всеми, рассказывая про то, что они видели на другой стороне, явно приукрашивая все увиденное в трагических тонах. Дедушка говорил, что в таких историях мало правды, потому что они рассказываются с висящим над головой Дамокловым мечом, который неминуемо свалится при любом неверном слове. Вместе с тем стоит внимательно слушать такие истории, потому что именно такими партия хочет видеть наших врагов.

Лектор отошел чуть вглубь аудитории, чтобы все внимание было максимально сконцентрировано на вошедшем. Тот встал прямо по середине, причем это получилась точно середина между правой и левой стороной аудитории, куда он встал даже не примеряясь. Стало даже интересно, он заранее тренировался это делать, или так случайно

– Я работал токарем на заводе в нашей столице. У меня было хорошее место и добрые начальники. Они могли легко простить мне мои недостатки, и мои ошибки никак не отражались на премиальной части… В один из дней я случайно заметил листовку. Пропагандисткую листовку пособников империализма, в которой красивыми словами описывалась легкая жизнь на оккупированных территориях. И, к своему стыду, я поверил в это. Поверил, что такое может быть возможным. Поверил в то, что там было написано – в неограниченную помощь в случае побега… Но это оказалось отвратительной и бессовестной ложью…

Он стал рассказывать, как переплывал через реку в Сеул, как видел там пограничников. Разумеется, только наших. Которые не стали в него стрелять, а лишь кричали, что он совершает ошибку, и что при таком течении он может утонуть, а вода настолько холодная, что шансы его и вовсе нулевые. Это была очень душераздирающая история с постоянным упоминанием того, что он «никогда больше так не сделает». И потом следовало уже ожидать, что он что-то расскажет про пограничников с другой стороны, но на этом место было лишь упомянуто, что их вообще не было видно. Затем, когда он добрался до самого города, то начал искать какой-то помощи, но все отказывались от него, лишь угрожая вызвать полицию, которая прибыла практически сразу. Они сразу забрали его и отвезли в местный изолятор, а там угрожали тюрьмой, пытали и требовали, чтобы он сознался в том, что является шпионом. Он говорил, что видел листовки, цитировал, что написано в ней, а над ним лишь смеялись и говорили, что такие вещи пишут для дураков, не рассчитывая, что умные люди будут этому верить… Далее на утро, они отвезли его на границу, чтобы он показал, в каких местах ему удалось пройти, и тут ему удалось сбежать от них и снова переплыть реку. На другой стороне его ждали наши пограничники, которые, прежде чем слушать его объяснения, отогрели его и накормили. Ему было очень стыдно рассказывать им правду, ведь они так по-доброму отнеслись к нему. Но, когда он все же рассказал все, как было, то ему ничего за это не сделали – вызвали политрука, который выслушал всю эту историю еще раз, затем пригласили нескольких его коллег, которые подтвердили его личность, а затем заверили, что ничего с ним не будет. Ему лишь следует честно своим соотечественникам рассказывать эту историю, ровно как она была, и это и будет все его искупление.

– Пожалуйста, не совершайте моей ошибки! – громко возвестил Дже Хюн, когда его лицо уже становилось красноватым, а из глаз начинали катиться слезы. – Там нет ничего хорошего. Один только обман… Меня избили ни за что. От меня требовали, чтобы я лгал. И все это за место тех самых обещаний, что были написаны на этой чертовой пропагандисткой листовке!

Товарищ Хен-су, стоявший за ним, двинулся чуть вперед и захлопал в ладоши. А тут сразу все стали хлопать. Все били ладонями друг о друга и смотрели на прощенного Трудовой партией Кореи товарища Дже Хюн, который исправился и теперь предостерегает других от совершения подобной ошибки.

Суен показалось, что Хен-су смотрит уже на нее, а не на раскаявшегося товарища. Он слегка улыбался и в какой-то момент даже подмигнул. Определенно он был милым и приятным, особенно после того, как мы все услышали от приглашенного гостя такую историю. Но почему из всех 150 человек он смотрит именно на нее?

Хен-су поднял одну руку вверх, сигнализируя о том, что хочет сказать, и тут все притихли:

– Товарищ Дже Хюн, большое Вам спасибо за ту правду, которую Вы рассказали нам сегодня. Не смеем Вас больше задерживать. Уверен, у Вас еще масса подобных встреч.

Дже Хюн быстро удалился, и Хен-су тут же продолжил:

– После того, как мы услышали эту полную ужасов, но со счастливым концом историю, кто-то хочет что-то сказать по этому поводу?

Суен опять казалось, что он смотрит на нее, но ей ничего не хотелось говорить. Она и так вчера устала от разговоров с милиционером, который на деле оказался всем многоликим человеком. Услышав эту историю, ей показалось, что несоответствий уж слишком много, а кроме несоответствий есть еще общий очень странный посыл. Почему-то, когда она сама думала таким образом, то ей не казалось это настолько странным. Все было словно черным и белым: у нас хорошо все, добрые начальники, заботливые пограничники, понимающие политруки. У них все наоборот, вплоть даже до угроз и пыток… Когда Суен услышала все это, да в таком ярком цвете, из чьих-то уст, а не из собственных мозгов, то правдоподобности увиделось не очень много. Вот, если бы представить обычного человека, который переплыл из Сеула в Пхеньян и попал в руки не к кому-нибудь, а к ее знакомому милиционеру Юнь-Сон?

И что вот Юнь-Сон бы первым делом его отогрел и накормил? Вот ни разу бы не поверила в это. Он бы его отметелил дубинкой и вполне возможно, что тоже бы заставил в чем-то сознаваться. Вот, что бы было…

Все это в купе с последними событиями настолько не укладывалось к голове, что Суен как-то скептично стала смотреть и на Хен-су, спрашивавшего желающих что-то рассказать и смотревшего при этом на нее. Да ничего она сейчас не хочет рассказывать! Она просто хочет честно поехать в Китай и зарабатывать там по 300 долларов в месяц, на которые она сможет улучшить жизнь всей семье. Вот, что она хочет… А еще найти своего суженного, которой точно ни тот милиционер, ни этот лектор со своими правдивыми историями, в которые не верится… Удивительно даже, но еще какой-то час назад мир казался куда более логичным и понятным, чем теперь, хотя ими явно задумывалось наоборот…

– Что Вы думаете по этому поводу? – спросил он, конечно, именно Суен. Как она ни старалась отводить глаза в сторону или слегка поджимать губы, показывая неуверенность, но досталось все именно ей.

В тот момент, когда она поднималась со своего места, то заметила Енми, которая сидела в первом ряду и только что изо всех сил тянула руку. Ее не спросили, и с ее же стороны показался весьма завистливый взгляд.

– Я думаю, товарищ Хен-су, что у нас есть Трудовая партия Кореи и наши мудрые вожди, которые создали для нас справедливые правила. – начала говорить Суен, изо всех сил стараясь убедить себя, что это так, хотя сейчас это невероятно трудно. – И эти правила есть для того, чтобы мы

Кто-то рядом захихикал, а Суен и вовсе не понимала, что ей дальше говорить. Ей не хотелось высказывать свое мнение, и уж тем более аргументировать его, а потому она лишь говорила о том, что и так очевидно. Может быть, это и выглядело смешно, зато она делает все, как учил ее дедушка Сухен – говорить правду и только по тому вопросу, который задали. Так, по крайней мере, она чувствует себя в бОльшей безопасности. И почему только весь мир начал рушиться в этот день?!

И тут она поняла, за что может цепляться. Конечно! За нашего милого доброго вождя. За товарища Ким Чен Ына… Может быть, не все государственные деятели правильные. Оно и так всем известно, ведь иногда их ловят на ошибках и наказывают, то… Но вот он. Он точно лучше всех и желает нам всем только добра.

– Я никогда не была на границе, мне трудно об этом что-то говорить… – Суен решила все же сказать что-то, за что ее точно никто не сможет упрекать. – Но я очень люблю нашего мудрого вождя товарища Ким Чен Ына и не понимаю, как можно убежать от него в какую-то другую страну.

Она быстро села и уставилась в парту. Не хотелось слышать ни что она права, ни что не права. Пусть уже спросит кого-нибудь еще и не комментирует ее. В конце концов, вон там сколько желающих, и Енми одна из них. Раз они так хотят, так пусть говорят, сколько влезет…

Енми будто услышала ее слова и снова стала махать рукой, вызываясь что-то сказать. Она лучезарно улыбалась. И еще как-то очень хорошо выделялась ее грудь, словно была на размера полтора больше, чем на самом деле. Суен была с ней как-то в раздевалке и видела, что грудь у нее действительно красивая, но совершенно не тех размеров, как это выглядело сейчас. И в этот момент Суен обратила внимание, что Енми, держа одну руку высоко поднятой, второй облокачивалась на парту так, что на нее логичным образом ложилась грудь, выпячиваясь вперед. Какой интересный прием, и зачем он только ей? Неужели она соблазняет нашего лектора прямо на глазах у всех?

Но сам лектор Хен-су, похоже, больше был заинтересован Суен и ее мнением:

– Подскажите, пожалуйста, как Вас зовут?

Суен быстро поднялась, назвала свое имя и еще быстрее села обратно.

– Вот, товарищ Суен сейчас сказала нам все так, как говорит ей ее сердце. – продолжил лектор Хен-су. – Это чрезвычайно. Я подчеркну! Это чрезвычайно похвально. Только искренность определяет настоящего патриота, настоящего сторонника нашего вождя и нашей партии. Искренняя любовь к вождю! Такого нет нигде в мире. И это не какие-то бестолковые высокопарные фразы о правильности или неправильности чего-то. Это настоящая любовь, которая идет от чистого сердца. Поаплодируем товарищу Суен.

Он начала аплодировать, а за ним и все остальные. Суен снова обратила внимание на Енми, которая смотрела на нее не то что с укором, а так, будто та совершила против нее личное преступление. Да, все было понятно. Она положила на этого красавчика глаз, как делала чуть ли ни со всеми, кто был хоть насколько-то симпатичен среди тех, кого она встречала. Ну что ж с этим сделать – такой нрав. Только почему она в этом собиралась винить Суен? Суен ведь даже не собиралась ничего говорить…

– Я вижу, Вы что-то хотите мне сказать? – лектор Хен-су обратился к одной из девушек, что сидела совсем близко к Енми. Да что это он так? Специально что ли? Спроси же уже Енми, раз она так хочет…

Девушка выглядела палкообразной, намного выше остальных и еще более худая. Она поднялась и сказала:

– Я могу только добавить, что тоже люблю нашего вождя, товарища генерального секретаря Ким Чен Ына. Он вселяет в нас уверенность в завтрашнем дне.

– Прекрасно. – было видно, что лектору это доставляет определенное удовольствие, и тут он наконец добрался до Енми, спросив. – Какие-то вопросы ко мне есть? Видимо, Вы хотите что-то спросить?

Енми вскочила как ошпаренная. Она словно светилась, будто сейчас какой-то праздник. Даже удивляло, как она так быстро меняла выражения своего лица с того угрюмого, который предназначался для Суен, на тот милый и ласковый, адресованный к Хен-су.

– Я хотела спросить, товарищ Хен-су. – робко сказала она, хоть и было видно, что это наиграно. – А Вы будете нас сопровождать в поездке в Китай? Так нам было бы спокойнее.

Лектор Хен-су улыбнулся, но ответил в ту сторону, где сидела Суен:

– Я лишь занимаюсь подготовкой… Но, поверьте, подготовкой я занимаюсь отлично.

***

Так прошло несколько недель. По рабочим дням Суен с утра заходила в каморку к милиционеру, отвечала на его стандартный набор вопросов, а затем он провожал ее до проходной. С каждым разом он был все более напорист в своих желаниях познакомиться с ней поближе. Если вначале эти фразы были весьма общими, то с каждым новым днем они обретали все более конкретные формы, превращаясь из намеков в предложения сходить куда-нибудь вечером или в выходной.

– Ты сама говоришь, что ни с кем не гуляешь. – говорил ей сказал Юнь-сон. – Ты отказываешься, даже не имея ничего взамен. Какой в этом смысл?

– Я отказываюсь, потому что не хочу. И я уже говорила тебе, что мне не нравится, что ты заставляешь меня каждый день с утра приходить к тебе и отвечать на одни и те же вопросы. – ответила Суен.

На самом деле это был давно подготовленный ответ. Ведь буквально через пару дней, как это началось, она рассказала вечером своей семье об этом, и мудрый дедушка Сухен, предостерегая от каких-либо жалоб на милиционера, указал на то, что у нее есть все возможности для того, чтобы управлять им, ведь она девушка. А раз так, то последнее слово в вопросе идти куда-то или нет всегда будет за ней. Его дело предложить, ее дело согласиться или отказаться. И этим стоит воспользоваться в удобный момент. А когда этот самый момент настанет, то она и сможет уповать на то, что его поведение должно соответствовать поведению ухажера, если он хочет таковым являться.

– Такова система, Суен… – первый раз она увидела, что в каком-то виде он начинает оправдываться. – Такова система… Раз я начал задавать тебе вопросы, значит я должен продолжать их задавать не один раз.

– Одни и те же вопросы?

– В этом же

– Знаешь, Юнь-сон. – Суен поняла, что самое время вести себя как женщина, а не как какой-то подозреваемый. – Раз ты хочешь чего-то еще от меня, то для начала начни вести себя как мужчина, а не как милиционер. И тогда я подумаю над твоим предложением где-нибудь погулять в выходные.

Он решился было что-то сказать, но не стал. Стало очевидно, что внутренне он принимает какое-то решение, причем вероятно достаточно сложное для него самого. И еще более вероятно, что он даже не предполагал, что такое решение ему придется принимать.

– А если эти вопросы с утра прекратятся, то мы пойдем в выходные в парк? – наконец спросил он.

– Я ничего не обещаю… – Суен хорошо поняла, что если она начала себя вести как девушка, то это следует делать все время, а не единоразово. – Понимаешь, то, о чем ты сейчас говоришь выглядит, как какая-то сделка по покупке чего-то. А я не вещь, чтобы меня покупать… Нельзя что-то на что-то со мной обменять. Дело в отношении. И только в нем. И я никогда не соглашусь идти с кем-то, кто считает, что можно получить мое внимание в обмен на что-то… И тем более, если этот человек в жизни работает милиционером, то есть таким человеком, которому в принципе чуждо что-то продавать и покупать.

Суен говорила все это и понимала, что с этим человеком, она ни в какой парк не пойдет. Ни в парк, ни куда-то еще. И что вообще тот факт, что он каждый раз провожал ее до работы, вообще уже действовал ей на нервы. Она перестала себя чувствовать свободным человеком… Раньше она периодически слышала от разных людей, что они не чувствуют себя свободными, и ей было совершенно непонятно, что они могут иметь в виду и почему не могут это нормально объяснить. Теперь же, спроси ее кто-то, и она бы тоже не смогла объяснить, почему жизнь стала для нее какой-то формой закрепощения. Это было настолько внутренним ощущением, что передать его словами, было бы какой-то дурацкой попыткой объять необъятное. В конце концов, это же чувства… Вот в самом начале Юнь-сон ей очень даже нравился, а со временем она стала испытывать к нему своего рода отвращение. Почему так? Ведь он принципиально ничего не сделал – лишь рассказывал о себе каждый день… Или в том и вся причина? Когда рассказывают о себе, то, по сути, раскрывают себя, чтобы привлечь человека. Но если эти «внутренности» собеседнику вовсе не понравятся, то и эффект будет прямо противоположный. А если не рассказывать, так и сблизиться не получится. И в итоге человек становится виноватым в отдалении друг от друга по причине того, что больше раскрыл себя. Может ли он в этом винить своего слушателя? Время показывает, что вполне себе может…

Впрочем, помимо рассказов Юнь-сон же еще и требовал от Суен каждое утро появляться у него, а потом навязывался с тем, чтобы проводить до проходной на фабрике. Как бы это можно было назвать? Спроси об этом Суен в самом начале, и она бы ответила, что это лишь выполнение правил, которое создано и существует в их государстве. А теперь она была полностью уверена, что это принуждение, и, мало того, свое мнение в этом случае она уже предпочла бы держать при себе.

Юнь-сон еще задумался. Было уже даже оригинально смотреть на него и его попытки с учетом того, что все это время он был одет в форму. В форму милиционера. То есть того человека, который должен лишь помогать гражданину, причем безвозмездно.

– Хорошо. Завтра с утра приходи в последний раз… Подпишем итоговый протокол, в котором будет сказано, что ты верна режиму, и к тебе не может быть никаких вопросов.

– Режиму? – Суен показалось это слово очень странным. Вероятно, речь шла о Трудовой партии, но почему он назвал ее таким странным словом. Подобное больше походило на отношение к чему-то враждебному, а не дружественному. А здесь-то речь идет и вовсе про что-то свое. Почему он, тот кто прямо защищает это, относится к этому как к чему-то стороннему?

– Да, режиму… Нашему режиму. – в его словах звучала гордость. И теперь она поняла, в чем эта гордость проявлялась. Он считал себя часть этого, частью «режима», и смотрел он на это со стороны тех, кто частью его не является. То есть не управляет, а сам находится под чьим-то управлением… В голове у нее промелькнули мысли о том, что это похоже на отношения хищника и жертвы, где все государство выступает большим и грозным хищником, а народ, получается, жертвой. Мерзко, просто до нельзя мерзко… Так не может быть. Это лишь мысли отдельных людей, вроде этого Юнь-сона, которые заняли ответственное место, а используют его в личных интересах.

– Хорошо, спасибо… Завтра с утра я приду в последний раз… – кивнула Суен, искренне желая, чтобы на этом разговор и закончился, тем более что до проходной оставалось метров тридцать. Хотя она прекрасно понимала, что сейчас он, конечно же, спросит про прогулку в парке. Вроде как свое дело сделал, теперь твоя очередь. И она уже была готова к ответу… Но он не спросил. Это очень удивительно, но он лишь пожелал ей хорошего дня на работе и почти сразу же отправился обратно.

***

И как ни странно, но он ничего дополнительно не сообщил ей на следующее утро. Он даже сказал, что нет смысла ее провожать, потому что времени, чтобы дойти до завода, вполне достаточно.

Он всем своим видом пытался показать, что ему нет особенно до нее никакого дела. Как он спокойно перекладывал бумажки с места на места, как не обращал внимания на нее и как безмятежно, лишь слегка улыбнувшись, сказал, что она может идти. Суен понимала, что на этом все, разумеется, не закончится. Что это очередное притворство, которое вырастет во что-то куда бОльшее, чем просто в приглашения погулять в парке.

– Ты можешь идти, Суен. – сказал Юнь-сон. – Ты прошла все необходимые проверки. Теперь ты свободна.

На удивление, но это были очень тяжелые слова. Суен еле сдерживала дрожь, думая, что если она сейчас просто уйдет, то она автоматически станет в чем-то виноватой. Очень странное и непонятное чувство. И почему-то это чувство рождалось исключительно в этом

– До свидания, Юнь-сон. – наконец сказала Суен и медленно пошла к выходной двери. Настолько медленно, чтобы у него было время подумать и окликнуть ее и не один раз. Но он не окликнул.

Выйдя за дверь, она уже куда быстрее пошла к выходу из метро. Нет, все это не будет так просто. Все это так не закончится… Она перебирала в голове всю информацию, которая касалась нее – как он может еще с ней встретиться. Домашний адрес? Конечно, он без проблем может его узнать. Да и, как минимум, место работы он знает… Но почему она вообще должна беспокоиться об этом? Она честный человек, никогда ничего не нарушала, хочет трудиться и зарабатывать, и найти своего суженного, которым этот милиционер уж точно не является. А что, если является?

От этой мысли она чуть не оступилась на дороге. Да нет же… Не может быть. Ее суженный должен быть искренне честным, а не с виду. Ее суженный должен по-настоящему хотеть изменять нашу жизнь к лучшему и вдохновлять других. Вот оно! Самый важный показатель того, что он – это он. Вдохновлять других. Не просто что-то делать, а вдохновлять. Как наш вождь, на которого смотришь, и появляется желание жить. Появляется желание делать что-то так, чтобы другие могли обрадоваться твоему успеху и вместе с тобой разделить его. Ради этого же существует наша партия – распределять успех между всеми. А чтобы успех был, нужны такие люди, как ее будущий суженный… И не может быть никакой речи о каком-то Юнь-соне, который желал бы начала новых массовых беспорядков, которые он бы с легкостью подавил. Не подавлять надо желания в других, а формировать правильные. Вот, в чем разница, между ее идеалами и реальностью таких людей.

Суен немного успокоилась на этих мыслях. Теперь у нее были ориентиры… Как важно иметь ориентиры! Особенно в тот момент, когда кто-то буквально выбивает почву из-под ног… Он не страшен. Юнь-сон. Он просто запутался… Пройдет время, и он образумится. Не будет заставлять понравившихся ему девушек заходить к нему каждое утро с объяснениями и отвечать на одни и те же вопросы…

***

Настали очередные выходные, и Суен отправилась на обучение. Аудитория была та же самая с тем же самым лектором Хен-су. Он был также очарователен, как и в прошлый раз. И, как и в прошлый раз, он обращал больше внимания на Суен, чем на кого бы то ни было еще. И почему мужчины, имеющие какую-то хоть сколь серьезную должность, так тянутся именно к ней? Дело только во внешности или в чем-то еще? Может быть, дело в том, что она так по-настоящему желает найти своего избранного? Может быть, тем самым она подает такие знаки, которые сама не замечает при этом?

Енми вот была совсем другого мнения. Она встретила ее перед лекцией и успела сказать, что та может больше не строить глазки Хен-су, потому что «место уже занято».

– Я и не строила ему глазки. – ответила тогда Суен.

– Как же, как же. Так я тебе и поверила… Только вот он все время тебя спрашивал. – выражения глаз Енми при этом были не такими злым, как тогда во время лекции, но в них определенно были какие-то нотки зависти. – Но… Ничего у тебя не вышло.

– Хорошо, если тебе так будет приятнее, то ничего у меня не вышло. Хен-су симпатичный, конечно, но я… – Суен запнулась. Ей снова вспомнился милиционер Юнь-сон со своими дурацкими вопросами, и эта ситуация начинала становиться в чем-то похожей. Почему она опять должна перед кем-то оправдываться? Кто-то что-то захотел, подумал на нее, а выходит она виновата в том, что и не делала. И, как ни странно, но в этот раз это вызвало у нее не расстройство, а гнев.

– Знаешь что! – резко сказала Суен. – Разбирайся с ним сама. Мне нет до этого дела!

В некотором роде это сработало, потому что Енми ничего не ответила. И теперь, когда Суен видела ее все также на первом ряду, то та уже не смотрела в ее сторону. Понимала, что лектор Хен-су больше поглядывает на Суен, чем на нее, но сама в сторону Суен злобным взглядом, как в прошлый раз, она не смотрела.

Неужели людям нравится, когда им резко что-то отвечают? Неужели нельзя просто услышать другого человека, хоть насколько-то услышать и скорректировать в связи с этим свое мнение об этом человеке. Или они патологически не верят всему, что им говорят, если это сказано нормальным языком? Верят, только если это сказано грубо? Так это что ли?

Лектор Хен-су начал рассказывать про побеги. Те самые известные побеги, когда кто-то из граждан КНДР захотел убежать на юг. И если в прошлый раз у нас был живой пример такого выступления, где товарищ рассказывал про свои злоключения, а затем и возвращение на родину, то из уст Хен-су эти рассказы предстали трагическими и беспощадными. Он говорил про то, как оккупационные пограничники расстреливают сбежавших. Про то, что империалистическое правительство интересуют только те люди, которые обладают важной информацией, а не простые граждане. На простых всем плевать, и зайди кто из них, например, в их посольство в Пекине, то его оттуда вышвырнут, не задумываясь, что было уже не раз. Затем он перешел к карте. Это тоже было новшеством.

В этот раз на доске висела огромная карта Тихоокеанского региона, где КНДР, по понятным причинам, занимала один из самых маленьких кусочков. Хен-су взял указку и начал показывать путь из КНДР в Таиланд. Для Суен это не было удивительно, от дедушке Сухена она знала, что это самый популярным маршрут для перебежчиков, потому что посольство империалистического правительства юга в Бангкоке, в отличие от Пекина, принимает обычных граждан. Она даже знала расценки – 3000-3500 долларов… И откуда только у людей тут могут быть такие деньги? Если они в состоянии здесь столько зарабатывать, то тем более какие у них могут возникнуть желания для того, чтобы убежать?

– Длина сухопутного пути

Хен-су был очень рад все это рассказывать, и Суен показалось даже, что подобную историю он, очевидно, рассказывает уже не в первый раз. Так складно и лаконично подавать всю эту информацию, не читая с бумажки, можно было, пожалуй, только после долгих тренировок. Вместе с тем, от него немного отдавало и скукой – словно рассказывать одно и то же в какой-то степени и надоело.

– Монгольская Народная Республика. – возвестил лектор Хен-су. – Это вторая страна, про которую доброжелатели в кавычках рассказывают как о стране, куда можно убежать, а затем через местное империалистическое правительство попасть на юг.

Он снова стал водить указкой по карте, показывая путь из Пхеньяна до теперь уже Улан-Батора.

– 1980 километров. – возвестил он. – И самое интересное, что из них 600 километров надо пройти через пустыню Гоби пешком! Можете себе это представить? Ну что ж… Давайте посчитаем. Всем прекрасно известно, что человек может прожить без воды 3 дня. Но то речь про обычные условия. В пустыне условия совершенно другие, и там может идти речь лишь об одном дне. Предположим, что этот же человек взял с собой запас воды, который, кстати сказать, надо будет в этом случае нести на себе. И в среднем он будет двигаться со скоростью не 5 километров час, а 3, может быть, 3 с половиной километра. В сутках 24 часа, то есть за сутки он сможет пройти 84 километра, а это значит, что весь его путь через эту пустыню обойдется не меньше, чем в 7 с лишним дней…

Хен-су торжествующе посмотрел на слушателей и развел руками:

– Что ж, будем надеяться, что такой неродивый гражданин был сиротой.

Некоторые засмеялись, а Енми сильнее всех остальных.

Суен подумала, что все это становится какой-то неуместной тратой выходного дня. Все же сейчас было время отдохнуть… Да, их готовят к поездке. Да, их предостерегают от необдуманных шагов и прочих опасностей. Но зачем столько рассказывать про невозможности чего-то, если человек все же решился на подобное.

Это было какое-то новое открытие для нее. Раньше она резко осуждала таких людей и считала их безумцами, которые не понимают, что в жизни им очень повезло. Теперь же, она представляла себе такие варианты, при которых человека вынудили это сделать. При которых в его собственном понимании это остался единственный шанс на нормальную жизнь. Что вот, например, бы пришлось ей делать, если бы у нее не было мудрого дедушке Сухена, который посоветовал ей линию поведения в отношении милиционера Юнь-сон? Она бы так и ходила к нему с утра на эти допросы. И опять же. Она бы это делала, не будучи виноватой в чем…

И как еще он тогда сказал, когда она спросила, зачем ей это делать каждый день. Он ответил «В том-то все и дело». Вот такая у них логика – дело в том, чтобы человека заставлять делать одно и тоже. А смысл в этом какой? Посмотреть на то, насколько одна попытка от другой отличается? Может быть. Может быть, в этом. Но честный добропорядочный человек, почему должен такому подвергаться?

Вот она услышала все эти истории от лектора Хен-су, о том, как не надо убегать со своей родины. В каждой его истории сквозило упоминание о том, что гражданин просто подвергся заблуждению. Это было в каждой истории… И ни одной о том, чтобы человека довел кто-то свой. А такое же тоже может быть? Суен было очень тяжело себе признаться в этом, но она подумала, что не будь у нее семьи, и начни Юнь-сон склонять ее к чему, то у нее бы не осталось выбора, кроме как бежать. И, учитывая, что денег у нее бы на это не было, то бежала бы она сама на своих двоих через границу, просто чтобы не быть женой этого мерзавца, который бы просто не оставил ее в покое.

Оставшуюся часть лекции она почти не слушала. Там было что-то про разный уровень заграждений на границах, про то, как их нереально преодолеть. А еще он что-то рассказывал про целый бизнес мошенников, которые занимаются тем, что выдают себя за брокеров, способных помочь пересечь границу. По его словам, там были весьма крупные преступные сообщества, которые зарабатывали на этом баснословные деньги.

Суен уже, откровенно говоря, надоело ловить его на несоответствиях. Уж либо они там такие деньги не зарабатывают, либо зарабатывают, но не обманывают, а действительно доводят дело до конца. Своему дедушке Сухену она верила куда больше, а он говорил, что это все реально существует, и будь это неправдой, то люди бы быстро узнали, и обманутых было бы немного.

Наконец, лекция закончилась, и Суен начала быстро собираться. В этот раз она сидела почти в самом конце, и что-то ей подсказывало, что не очень хорошо будет выходить оттуда последней.

– Конечно, внимательно, товарищ Хен-су. – Суен подумала, что она определенно соврала. Может быть, первый раз в жизни. Что это вообще с ней такое происходит в последнее время? Вроде бы все начало налаживаться, а все наоборот. Но, с другой стороны, она уже натерпелась тут от одного, и уж точно не хотелось, чтобы и в этой организации ей придумали какие-то дополнительные занятия.

– Товарищ Суен, Вам бы хотелось прийти на индивидуальные занятия? – спросил Хен-су. Его голос был достаточно ровным и спокойным, но в глазах раз за разом что-то блистало, словно он продумывал там какие-то особенные вещи.

– Нет, товарищ Хен-су. Мне достаточно базовых занятий. – ответила Суен. Она уже знала, что и как говорить дальше, потому что продумывала все это еще в прошлый раз. У нее есть такие козыри, которые он не сможет покрыть.

– Почему?

– Потому что я верна нашему мудрому вождю товарищу Ким Чен Ыну, и никогда его не предам. Никогда.

– Вы так в этом уверены? А Вы не хотели бы просто знать больше? – по его глазам было видно, что он не просто расстроился, а решил, что нечто им задуманное не очень получается.

– Я уверена, что наши мудрые руководители составили соответствующую программу, пройдя которую можно быть полностью готовым. Без чего-то дополнительного. В этом я не сомневаюсь. – эту фразу Суен пару раз даже репетировала дома, стоя перед зеркалом. Милиционер Юнь-сон настолько напугал ее своей напористостью, что она решила, что теперь будет готова ко всему, не позволит ничего лишнего, а прикрываться будет не чем иным как тем, с чем спорить никто не будет. Святостью нашей власти.

Суен не заметила, как сзади оказалась Енми.

– Раз она отказывается, то я бы хотели прийти к Вам на еще одно занятие. – сказала она. Ее глаза блестели, и в них было нечто похожее, что только что виднелось в Хен-су. Вот и прекрасно. Нечего им друг от друга отдаляться… Хотя удивительно, что уже, оказывается, одна встреча у них, действительно, была. Енми не соврала.

Хен-су переключил свое внимание на нее и слегка улыбнулся. Похоже, что уговаривать Суен нравилось ему куда меньше, чем простое согласие Енми.

– Мне нужно идти. До свидания, товарищ Хен-су. – быстро сказала Суен с легким поклоном и тут же двинулась к выходу.

Что-то входит вот это в манеру побыстрее убегать от мужчин, которые проявляют к ней неподельный интерес. И почему они все кажутся ей каким-то грязными? В них нет ни искренности, ни чего-то достойного. Почему это видно сразу? Или это просто кажется, а на самом деле все по-другому? Нет. Милиционер Юнь-сон точно никакой не искренний. Можно опять вспомнить ему то порочное желание новых массовых беспорядков, которые бы он стал разгонять. А что касается Хен-су… Наверно, он не настолько гнилой как Юнь-сон, но все же с Енми он уже точно переспал. А раз так, то клеиться теперь к ней, это уже точно лишнее… А ведь оба казались такими милыми и симпатичными вначале. Оба. И Юнь-сон, и Хен-су. И оба оказались совсем не такими внутри.

***

Юнь-сон не заставил себя долго ждать. Но вот, как он появился, действительно удивило… Он явился ровно через неделю с момента последнего разговора с Суен. Время было девять вечера, а начиная с десяти без уведомления управдома постороннему находиться в квартире было запрещено. Дверь тогда открыл дедушка Сухен, и на то было большое счастье – именно за ним она чувствовала себя в безопасности. Именно он рассчитывал ее шаги, когда требовалась помощь, и именно у него был тот авторитет, с которым люди считались. И это должно было касаться и милиционера…

– Меня зовут товарищ Юнь-сон, и я пришел к Вашей внучке, товарищ Сухен. – сказал Юнь-сон. Он был вовсе не в форме, а в деловом костюме, который, надо сказать, не просто шел ему весьма хорошо, но еще и выглядел дорого. Конечно, в МВД должны получать не мало, но хватает ли у них денег на такое?

– Она рассказывала мне о Вас. – спокойно ответил дедушка. Суен никогда еще не слышала у него такого тона. Он был уважительный и какой-то железобетонный, словно этим тоном можно было держать людей в оковах, утверждая при этом, что эти оковы являются для всех благом. Как это ему удается такое? Ему уже столько лет, а демонстрирует при этом столько силы и энергии. В этот момент она стала еще больше горда тем, что у нее есть такой дедушка – большой и сильный.

– Я, надеюсь, только хорошее? – Юнь-сон улыбнулся какой-то слегка кривой и ехидной улыбкой.

– Она рассказывала все, как есть. Как ее когда-то воспитали… А воспитывали ее прежде всего соблюдать закон. Скажите, товарищ Юнь-сон, она нарушила наш закон? Закон, сформированный нашими мудрыми вождями? – слова вылетали как железные ядра.

– Нет, не нарушила. И я здесь не за этим. Мы могли бы поговорить наедине, товарищ Сухен? – спросил Юнь-сон. Он точно собирался ему что-то предлагать. Предлагать и получать ответ в виде какой-то стоимости. Вот, зачем он пришел. Именно за этим на нем и этот дорогой костюм – показать, что у него есть, чем платить. Эта мысль сразу пробежала у нее в голове – он показывает все это, чтобы всем было видно, что у него есть деньги, а не только полномочия.

Дедушка проводил гостя в свою комнату и закрыл за ним дверь. Суен очень хорошо помнила, что у дедушки в комнате висит начальствующий состав портретов вождей, и это должно оказать впечатление на Юнь-сона… Хотя… В его намерениях сквозит какая-то наглость, он ведь даже не поздоровался с ней, когда проходил сейчас мимо – лишь взглянул на нее и странным образом улыбнулся. Неужели он правда считает, что можно вот так вот прийти к кому-то домой и купить человека за деньги? Как можно работать в МВД и мыслить такими категориями, ведь он же клялся защищать закон и служить народу. А некоторые из них еще партийные – они тем более должны куда активнее думать об ответственности. Неужели он не понимает, что очень быстро он просто лишится своего места, если будет делать, как делает сейчас?

Мама

Первые минут двадцать из-за двери было слышно только Юнь-сона. Слова было почти не разобрать, иногда особенно только проскальзывали словосочетания «надежное положение» и «полностью обеспечена». Не надо было долго гадать, чтобы понять, что первое из них относится к нему самому, а второе адресовано к Суен. Но от дедушки не слышно было вообще ничего. Все первые двадцать минут говорил только Юнь-сон… Затем несколько раз был слышал голос дедушке Сухена, но его слова были слышны еще хуже – только твердый непробиваемый тон. И все то время, что Суен слышала этот тон, она чувствовала себя в полной безопасности.

После еще полчаса что-то говорил Юнь-сон. В этот раз его речь была куда быстрее прежней, а разобрать теперь уже не получилась ни одного слова. Он тараторил как заведенный, очевидно, приводя какие-то доводы и доказательства того, что он не просто так сюда пришел… Поразительно, насколько дедушка умеет слушать. Он всегда хорошо понимал своего собеседника, но нельзя было себе представить, что он настолько выдержанный и собранный человек. И в эти моменты Суен, наконец, поняла, что чувствует себя защищенной и в те моменты, когда дедушка ничего не говорит, а просто слушает. Ее уже не смущали какие-то выпады со стороны Юнь-сона, то, какое количество слов он произносил, и сколько времени это занимало. Дедушка точно контролирует ситуацию, он точно знает, что делает и как это делает, и пока решает он, ей ничего не грозит.

Время близилось к десяти часам, тому самому времени, когда надо или уведомлять управдома о наличии посторонних в квартире, или выставлять этих самых посторонних.

– Не волнуйся, Суен. – сказала мама. – Дедушка не разрешит ему здесь остаться на ночь. И я даже не сомневаюсь, что главным дододом у него будет не то, что у нас тут места для него не найдется, а что это плохо скажется на его репутации.

Суен кивнула. Да, это правда было бы куда лучшей формой отказа. Вроде как, что не то, что так нельзя, а что это плохо с точки зрения его же собственной карьеры. И, наконец, дверь открылась.

Первый вышел Юнь-сон и тут же направился к выходу. У него были очень уставшие и нервные глаза. Такие глаза, которые истратили всю энергию, которая только в них была когда-то. И это особенно контрастировало теперь с его костюмом, который продолжал излучать некий блеск. Очень дорогая одежда и совсем бедные глаза… Проходя мимо, Юнь-сон даже не посмотрел в их сторону, он лишь остановился у двери и посмотрел в стороны дедушки Сухена, вышедшего за ним из комнаты.

– Вы все же подумайте еще над моим предложением. – сказал Юнь-сон, стоя уже за дверью.

– Благодарю, что пришли, товарищ Юнь-сон. – все тем же бесконечным железобетонным тоном ответил дедушка Сухен. – Мы искренне надеемся на Ваше скорейшее продвижение по службе.

Дедушка подошел к двери и, закрывая ее добавил:

– Всего Вам доброго, товарищ Юнь-сон.

Закрыв дверь, дедушка обернулся и присел за стол. Теперь было видно, как сильно он устал. В его дыхании словно работал очень старая, еле двигающаяся турбина, которая толкала воздуха то туда, то обратно. Дедушка выпил немного воды, затем повернулся в сторону Суен и взглянул ей в глаза:

– Можешь не беспокоиться, моя дорогая. Он понял, что тебя так просто не отдадут. И очень скоро он просто переключится на кого-то еще… На кого-то, кого некому защищать.

– Он не сказал, почему пришел в таком дорогом костюме, а не в своей форме? – спросила мама.

– Видимо, потому что форма у него на самом деле вовсе не милицейская… Он из госбезопасности, а не из МВД. И на станции он проходил стажировку по тому, как надо работать с населением. Конечно, он сказал, что очень скоро его зачислят в штат Департамента Государственной Безопасности, а затем его родственники быстро помогут ему вырасти и до «Комнаты 35», но сейчас он по факту просто прошедший стажировку и не более того.

Суен слышала и не раз про «Комнату 35» – там были одни сплошь слухи и домыслы, чем они могут заниматься. Что там одни секреты и вся тайная мощь «режима». Ее осенило, вот, где она еще слышала это слово применительно к Корее. «Тайная мощь режима в Комнате 35», вот как обычно звучала эта фраза… У некоторых девушек это вызывало какую-то романтику, а Суен всегда лишь считала, что если вершат справедливость, то это должно быть открыто всем, а если это скрыто от посторонних глаз, то вряд ли может быть что-то хорошее… И, значит, Юнь-сон горит желанием работать в этой организации. Суен чуть не передернуло.

– Он без проблем найдет себе девушку, семья которой будет только рада браку с ним. – подытожил дедушка Сухен. – Можешь не волноваться, моя дорогая, у него слишком много гордыни, чтобы он пришел сюда что-то просить во второй раз.

С того вечера Суен стала спокойно ходить на работу с утра, спокойно возвращаться домой, а по выходным посещать подготовительные курсы. Так следующие два месяца пролетели почти незаметно, и настало время отправиться в Китай.

***

Поезд был очень красивым. Суен давно не видела столь новую технику, где все сделано буквально только что, нигде не скрипит, а ковры вдоль всего коридора в вагоне выглядят не просто свежими, а совершенно новыми. Ведь многие же говорят, что мы движемся вперед, а многие не хотят верить в это. Ну вот пусть посмотрят на этот поезд и скажут еще раз, что они не верят! Раз мы можем так, то сможем и еще лучше.

У Суен была полка как раз над Енми, и пока еще было светло, они вместе сидели на нижней. Напротив тоже сидело две девушки, которых, правда, они видели в первый раз. Как, собственно, и тех двух, которые сидели на двух местах возле прохода. Выглядело все так, будто их отправляли парами или вовсе по одной. Может быть, это из-за того, что трудно вообще найти знакомых, когда столь узкий выбор? Может быть. Может. Хотелось в это верить, иначе как такое объяснить? Не отбирал же кто-то специально так, чтобы не было людей знакомых друг с другом…

– Ты хоть довольна этому? – спросила Енми, немного улыбаясь. Она говорила в полголоса, так чтоб ее если

– Я довольна, что смогу купить что-то для своей семьи. И особенно отблагодарить дедушку. – еще тише ответила Суен.

– 300 долларов в месяц. Подумать только. – улыбка Енми стала шире, а в глазах загорелся маленький, но яркий огонек.

– А как ты думаешь, это все потому что мы такие высокие?

– Вряд ли. Скорей, потому что мы хорошо учили китайский. Раз учили китайский, то нас и отправляют в Китай на заработки. Все ведь логично.

– Но ведь многие вместе с нами учили китайский. – Суен и правда показалось несколько странным такая версия. Она никогда не видела, чтобы кто-то знал китайский сильно больше, чем все остальные. Учебники ведь были одинаковые, у всех одинаковое количество заданий и занятий. И когда кто-то отвечал, то было же видно, что знает он не больше и не меньше, чем знает она сама. Так где разница, кто как знает китайский? Лучше или хуже, чем другие? Ведь система сама по себе такая, чтобы подтягивать тех, кто отстает. Отстающих-то нет, так как кто-то уйдет при этом вперед, если всегда все будут ждать самого последнего?

– Значит, мы учили его лучше. – убеждала Енми. – И это уж куда понятней, чем твоя теория про рост.

– Но ведь ты тоже высокая. Вот тебя тоже отправили на заработки. А есть те, кто не очень высокий, и их не отправили. Вот как Минджи, например. – Суен в тот же момент пожалела, что сказала про свою лучшую подругу, которой не было рядом в этот момент. От этого стало очень обидно, особенно от того, что на самом деле Минджи тут не было совсем по другой причине.

Енми рассмеялась:

– Ее не взяли, потому что ее братец – дурень. Вот почему ее не взяли. И все это знают… Теперь ни твою Минджи, ни ее братца, ни кого-то из всей их семьи вообще никуда не возьмут. И никакого бульона им не видать!

Это правда было обидно. Настолько обидно, что Суен отвернулась и стала смотреть в окно. Там высились зеленые елки и сосны, которым не было конца. Все же до чего прекрасна наша страна. Такая красивая. С такими умными и твердыми лидерами, которые придумали строгие, но справедливые правила. Да, все же стоит справедливость таких жертв. Иначе никакой справедливости не будет ни у кого совсем. Как бы ни было при этом жаль Минджи и всех тех, кто не смог с ними поехать…

***

Через примерно полдня поезд остановился и всех попросили на выход. Вещи не трогать – лишь самим выйти из вагонов. Дедушка предупреждал об этом – как только они доедут до границы, их будут проверять еще раз, как и сам поезд, чтобы не допустить никого, кто мог бы оказаться там случайно.

С края от путей располагался настоящий плац, на котором могла поместиться, наверно, целая дивизия, но они заняли лишь малую его часть. Оно и понятно, их всего лишь каких-то 150 человек со всего Пхеньяна. Интересно, если они занимают всего два с половиной вагона, то в остальных двенадцати кто едет? Не охрана же их…

Суен очень хотела оказаться поближе к первой шеренге и очень расстроилась, когда оказалась всего в четвертой. Ей стало казаться, что это какое-то не очень благожелательный знак – в классе она всегда сидела в первом ряду, а стоило чуть отъехать от дома, то вот тебе и сразу четвертый. Очень не хороший знак…

– Товарищи! – возвестил партийный руководитель, стоявший перед ними. Суен основательно запомнила его имя «Тэхен» (имя означает «великое процветание» – примечание автора) и знала, что надо слушать и запоминать все, что он говорит, ведь сейчас он лицо партии, сейчас из его уст разносится то, что должно железно держаться в их головах, пока они будут за границей. Хоть они будут и в дружественной стране, но это не их дом, а значит надо быть всегда настороже… Ох, как будет здорово, когда они вернутся домой со своими честно заработанными долларами и будут жить еще лучше, чем раньше. Суен поймала себя на мысли, что сама думает о деньгах прежде всего как о долларах и ей не стало стыдно. Теперь не стало стыдно. Ведь она помнила, что дедушка сказал, что их вожди разрешили им мерить все в долларах. Раз разрешили, значит так и надо делать.

– Мы остановились здесь, чтобы напомнить друг другу те заветы, которые оставили нам наши вожди! – продолжал Тэхен. – Через несколько минут мы пересечем границу нашей Родины и окажемся в чужой стране. Да, это дружественная нам страна. Китайская Народная Республика неоднократно демонстрировала нам свои добрые намерения, о чем неоднократно говорил наш генеральный секретарь товарищ Ким Чен Ын. Но так же мы должны помнить о том, что товарищ Ким Чен Ын говорил вместе с этим – мы всегда должны быть бдительны! Всегда! Я подчеркну это слово, потому что в чужой стране вы не будете чувствовать себя в такой безопасности, как дома. Потому что не дома всегда есть место вражеским шпионам, которые только и делают, что ищут самых невнимательных, самых простодушных из нас. Поэтому повторю еще раз – вы всегда должны быть бдительны! И еще кое-что…

Суен слушала это и с каждым словом начинала становиться все крепче и крепче, ей теперь казалось, что она должна оставаться такой, пока снова не пересечет границу и снова не окажется дома – какая же это тяжелая задача вот так оказываться не дома. Все же не права была и она, и Енми – их отправили только согласуясь с принципом личной преданности вождю и партии… Ведь там опасно. Политрук не просто так все это говорит. Мы даже сделали отдельную остановку, чтобы он все это сказал, чтобы он все это напомнил. И как же правильно это – она-то уже как расслабилась. Половину дороги думала о долларах, а не о том, как надо быть внимательной в чужой стране.

– Кое-что, что вы должны помнить не меньше… – Тэхен оглядел всех собравшихся едким грозным взглядом, как бы испепеляя все вокруг. – Если кто-то из вас захочет сбежать… Если кто-то из вас даже попытается это сделать… Тот пусть пеняет на себя и свою беспечность, потому что его семья будет строго наказана. По всей строгости и справедливости наших мудрых законов. Будет наказана за измену нашей Родине как

Суен была буквально в шоке – а что разве так кто-то делает?! Разве кто-то может вот так вот просто убежать куда-то в чужой стране все бросив? Чем они думают-то при этом? На что рассчитывают? Или им так дурманят мозги эти 300 долларов, что они считают, что будут до конца своих дней их зарабатывать и жить припеваюче. Вот так вот просто за чужой счет? Скорее всего, это просто предостережение. Так, на всякий случай. Случаи уж в партии точно все предполагают, они же там очень дальновидные и расчетливые. Это понятно… Или, может, быть кто-то находился такой, кто вот так убегал?

– Да когда он закончит языком молоть… – послышалось откуда-то справа.

Суен была уверена, что она услышала эти слова от девушки, стоявшей чуть сзади и справа от нее, и обернулась к ней. Та посмотрела на нее уставшим взглядом, и стало понятно, что это действительно ее слова.

– Да что ты такое говоришь? – возмутилась Суен, не поняв, что говорит во весь голос.

Все вокруг моментально обернулись к ней, а вместе с ними и политрук:

– Вы, товарищ. И вы. – Тэхен указал на Суен и ту девушку с уставшими глазами, которая внезапно начала трястись. – Выйдите из строя и подойдите ко мне.

Суен очень испугалась – ей показалось, что ее будут сейчас очень сильно ругать за то, что она что-то сказала во время речи партийного руководителя. Это выглядело как грубое нарушение и неуважение не только лично товарища Тэхена, но и самой партии. Вместе с тем, ведь не она же в этом виновата – она лишь не сдержалась при нелепой фразе той девушки… Ноги были как ватные – Суен ступала вперед, проходила мимо других женщин, которые смотрели на нее очень по-разному. Кто-то с каким-то странным презрением, кто-то с упреком, а кто-то даже как-то улыбаясь или насмехаясь что ли. Или, может, это не над ней они так насмехались?

– Назовите всем свое имя, товарищ. – обратился вначале к Суен политрук.

– Товарищ Тэхен, мое имя Суен. – робко сказала Суен и опустила глаза на асфальт. Ей хотелось буквально вселиться в этот асфальт, и пусть по ней ходят, сколько хотят, только не ругают. Ведь она не хотела сделать ничего плохого.

– Теперь Вы, товарищ. – Тэхен обратился ко второй девушке.

– Данби (имя означает «дождь, который падает обязательно, когда нужно» – примечание автора). – ответила девушка намного более живо, чем это сказала Суен.

– Теперь, Суен, повторите, что Вы сказали, когда находились на своем месте. – политрук говорил это громко и во всеуслышанье, даже не смотря на саму Суен. Он возвещал это всем, словно сейчас ей надо будет рассказать всем какое-то стихотворение, прославляющее партию.

– Я сказала… – Суен откашлянула, зажав ладонью рот, а затем почувствовала, что сейчас заплачет, но сдержалась и продолжила. – Я сказала, «Да что ты такое говоришь»…

– Это Вы мне сказали, товарищ Суен? – заискивающе спросил политрук.

Суен это очень удивило. Ведь она была повернута головой совсем в другую сторону – он точно должен был видеть, что она обращалась не к нему, а к той девушке, которая сейчас стоит рядом с ней. Зачем же он так спрашивает? Или он правда не видел? Неужели все еще хуже, что казалось всего только минуту назад?

– Нет, что Вы, товарищ Тэхен… Я сказала это этой девушке… Товарищу Данби. Я сказала это ей. – Суен говорила ему прямо в глаза, понимая, что говоря в глаза она показывает, что говорит чистую правду. Он должен ей поверить. Не может быть, что ответственный руководитель в партии что-то заметил не таким, какое оно было на самом деле.

– Это правда? – Тэхен повернулся к Данби и спросил у нее. Это показалось каким-то очень артистичным, словно он выжидал момент, чтобы к ней обратиться. Но зачем политруку какой-то артистизм?

Данби сжала губы, а потом кивнула, закрыв глаза:

– Правда, товарищ Тэхен.

Политрук снова повернулся к Суен, которой моментом стало намного легче. Она перестала чувствовать себя виноватой. Ну а как еще – в нашей же стране есть справедливость. Уже которое поколение так дорого платит за то, чтобы в стране была справедливость, и вот это очередной показатель ее.

– Товарищ Суен, скажите, что Вы такое услышали от товарища Данби, что сказали ей это? – спросил политрук, снова смотря на всех остальных. Он оглянул девушек, а потом остановил свой взгляд где-то далеко на горизонте.

– Она сказала «да когда он закончит языком молоть». – Суен казалось, что она большая молодец, что в точности помнит эту фразу и способна слово в слово повторить ее, ничего не перепутав. Все же память у нее хорошая, и она точно может сказать, что ничего не соврала ни в прямом, ни в переносном смысле. В конце концов всем же понятно, что Данби просто устала стоять, вот и сболтнула лишнего. Понятно, что и думать такое мерзко, а сказать тем более, но все же можно ее понять и наказать совсем не строго. Вон все же видят это и согласны.

– Это было так? Слово в слово? – политрук опять повернулся к Данби, которая в ответ только кивнула и коротка сказала:

– Да.

Суен на душе сильно полегчало. Справедливость – какое это честное и воздушное слово. И как оно характерно для нашей страны. Единственной такой страны в мире, где мудрые вожди возглавляют партию, вершающую справедливость… И Данби же во всем созналась. Партия очень снисходительна к тем, кто признает свою вину. Это тоже все знают… Уже и перебежчиков прощают, а это и вовсе пустяк. Все просто встало на свои места, а Данби больше не будет говорить таких глупостей, тем более на таком важном собрании.

Политрук улыбнулся и опять обратился ко всем:

– Прошу всех обратить внимание на внимательность и осознанность товарища Суен, которая проявила бдительность и личное мужество. Не побоялась немедленно возмутиться необдуманному легкомысленному поступку даже во время речи партийного руководителя. Поприветствуем товарища Суен!

Он начал аплодировать, а за ним это сделали и все, кто стоял на площади, кроме самой Суен и Данби, которая лишь один раз поглядела в сторону Суен, а потом тупо уставилась взглядом в асфальт прямо перед собой. Правда, этот взгляд почему-то показался Суен совсем не таким, какой верно был у нее самой, когда она смотрела в асфальт. Это был никакой не стыд. Это была печаль. Та самая печаль, какую она иногда видела в глазах у своей мамы, которая никогда не говорила ей, что это значит на самом

***

Когда они вернулись в вагон, то все было перевернуто вверх дном – все вещи, чемоданы, сумки. Все валялось и тут и там, раскиданное буквально везде. Все аккуратно проходили на свои места, не понимая, что же здесь произошло и рассчитывая лишь увидеть все не слишком разгромленное на своем собственном месте.

Место Суен было примерно таким же, как и все остальные. Ее чемодан был раскрыт, некоторые вещи раскиданы по сторонам, но, в общем, все на месте, тем более что большинство вещей так и остались лежать в самом чемодане – кто-то, видимо, просто перевернул их не вынимая.

Послышался голос политрука из дальнего конца вагона:

– Не волнуйтесь, товарищи! Это обычная проверка. Чтобы не оказалось, что в чужую страну попало что-то запрещенное, что нельзя там иметь при себе.

Потом он улыбнулся и достал из кармана красные женские кружевные трусики:

– И все вот из-за этого! Мы нашли эти труселя, решили взорвать, и вот это вот все у нас получилось…

Политрук кинул их куда-то в сторону и удалился. По всей видимости, в других вагонах сейчас у него будут схожие представления. Какой все-таки артистичный и колоритный у нас политрук. Наверняка, его поставили на это место именно потому что надо держать боевой дух товарищей на высоком уровне тогда, когда это особенно сложно.

Складывая вещи обратно в чемодан, Суен стала ощущать, что все буквально изо всех сил молчат. Ничего не говорят и стараются даже не смотреть в ее сторону. Все. И Енми в том числе.

– У тебя все на месте, Енми? – спросила Суен, смотря как та рыщет по сторонам.

– Да, спасибо. Все на месте. – ответила Енми.

– А чего ты ищешь тогда?

– Так, просто смотрю… У меня все хорошо. – она наконец высмотрела что-то под столиком возле окна. Это оказалась коричневая юбка, которую Енми бросила на верх всех вещей и захлопнула чемодан.

К этому моменту закончила и Суен. Она снова уселась на свое прежнее место возле окна, ожидая, что как и раньше Енми сядет рядом. Но та оказалась совсем близко к проходу.

– Садись поближе. Сейчас же граница будет – посмотришь. – сказала ей Суен.

– Спасибо, я посмотрю с этой стороны. – Енми даже не повернулась в ее сторону, разглядывая вид из прямо противоположного окна.

Это все явно из-за того случая с этой Данби. Все они теперь будут думать, что это Суен виновата, что ее накажут… Такое впечатление, что слов политрука про «бдительность» Суен вообще не надо принимать в расчет. Вот так оно и получается, что люди жертвуют собой ради чего-то, а их не ценят вовсе. Никто не ценит, кроме нашей партии.

Суен начинала злиться на всех за это. Ведь она сделала так, как ее учили все ее жизнь. Она старалась учиться. Всегда старалась. И в тех вопросах, что касаются жизни – тоже… В эти моменты она начала думать, что ее суженый должен быть партийным руководителем – таким человеком, который будет решать за других, где они виноваты, а где нет. Потому что сами люди не способны делать это правильно. Потому что сами люди всегда будут думать о чем-то другом, своем и бестолковом! И никогда они не будут думать о справедливости. Люди не хотят справедливости. Они хотят только получать все себе и ничего не давать взамен. Вот, что они хотят. И только сильный человек, сильный лидер может не только правильно решить за них, как им стоит верно думать, но и заставить делать правильно.

Она смотрела в окно на проезжаемые мимо территории. Леса иногда сменялись маленькими поселками, затем началась приграничная полоса, где виднелось много разных военных и иногда даже военной техники. Потом они проехали еще какие-то не совсем понятные для нее сооружения, заграждения и что-то в этом роде, а через несколько минут она начала понимать, что теперь это уже Китай.

У них ведь тут тоже сильный лидер. Си Цзиньпин. Она прекрасно знала, как его зовут и даже, как он выглядит. Он казался ей каким-то мудрым и сильным тигром, который сможет проглотить ее целиком за раз, если захочет. Чем-то он очень пугал ее. И вообще ассоциировался с очень большой и грозной красной страной, которая рядом, и очень хорошо, что является дружественной. Очевидно, что то, что эта страна является дружественной, а не враждебной – это большая заслуга наших мудрых вождей. Но все же товарищ Си ее очень пугал. Такого бы мужа она себе не хотела.

Ее муж должен быть убедительным, позитивным и добрым. Как генеральный секретарь Кич Чен Ын. Добрый и решительный. На которого хочется смотреть снова и снова, а случись чего, то захочется спрятаться за его спиной и быть уверенной, что он сам не съест тебя же, когда расправится со всеми своими врагами.

Суен хотела было снова заговорить с Енми, спросить ее, что она думает по поводу товарища Си, но тут же передумала. Ведь та уже ей как-то сказала, что и товарища Кима она считает толстым… Это было тогда как-то непонятно, но теперь Суен подумала, что Енми может опасаться, что Суен расскажет кому-то об этом. Что ее вообще теперь будут считать ябедой или даже лгуньей, и что ей нельзя доверять. Но почему люди не понимают, что сказанное в строю на общем собрании и сказанное в личном разговоре – это совершенно разные вещи. Ведь ошибка Данби была не суть в том, что она сказала про «языком молоть», а что она вообще что-то сказала во время речи партийного руководителя. Не просто не слушала, а позволила себе говорить одновременно с ним!

Ей не хотелось уже думать о людях. Эгоистичных и безнравственных. А еще неблагодарных. Партия столько делает для них, а есть такие, кто совсем не ценит это… Нет. Все же это точно определено. Ее муж должен быть важным партийным функционером, который имеет силу и мудрость для того, чтобы справедливость в нашей прекрасной стране торжествовала.

На этой ноте ей стало немного печально и страшно. В нашей стране. А теперь же она уже в чужой… Это так опасно. Надо держаться только своих и никуда от них не теряться… Вот о чем так предупреждал наш политрук. Об этом страхе. И как же хорошо, что он сделал это заранее, а не когда стало уже слишком поздно…

***

Когда они прибыли на вокзал, было уже совсем темно. Особенно темно из-за темных туч, закрывших все небо. Лил дождь, и когда поезд совсем остановился, то стало

А дома было очень тепло. И сухо… На душе стало грустненько, но, с другой стороны, это же все временно. И еще можно посмотреть, что вообще такое Китай. Как здесь живут люди, какие у них дома, какой транспорт ездит по улицам, что вообще есть кругом.

Когда они шли по платформе, то Суен могла поклясться сама себе, что несколько раз слышала с разных сторон слово «таможня». Она примерно представляла себе, что это такое, но даже думать не хотела о том, что ей придется там что-то такое проходить. Тем более, что все свои документы они отдали политруку. Он уж точно со всеми этими вопросами разберется…

И действительно оказалось, что ей не надо ни отвечать на чьи-то вопросы, ни дожидаться чьего-то решения. Все что было, так это то, что какой-то китаец в форме пересчитал их, пока они находились в одном из вестибюлей вокзала. И все. Больше ничего. Этот китаец забрал у нашего политрука кучу наших паспортов, сходил куда-то, а потом очень быстро их ему отдал. Вот, как все просто… Суен казалось, что это какое-то чудо и редкая способность наших партийных руководителей так легко договариваться о чем-то. И от этого ее вера в то, что ее паспорт в надежной сохранности у товарища Тэхена, только окрепла – уж у него документы будут в куда большей безопасности, чем у каждой из нас по отдельности.

Прямо возле вокзала их погрузили в несколько автобусов. Такие большие блестящие автобусы, словно из футуристических фильмов. Такие большие она еще не видела. И даже не хотела думать, откуда они вообще могли взяться… Больше ее удивляли не столько автобусы, сколько свет кругом. Его было несоизмеримо больше, чем где-либо в Пхеньяне.

В самом Пхеньяне ночью подсвечивали разве что важнейшие улицы, а также портреты вождей на разных зданиях. Все оно понятно – чтобы экономить электричество… Но здесь свет был просто кругом. При том ливне, который лил, как из ведра, да еще посреди ночи, все казалось происходящим в каком-то огромном зале. Только в такой ситуации раньше она могла представить столько света кругом в темное время суток. Но чтобы кто-то вот так освещал по ночам улицу – это было невероятно.

Окна в автобусе все были зашторены, и политрук при этом запретил трогать занавески – нечего там смотреть. Ничего там нет интересного. Там только опасность, от которой мы призваны вас всех отгородить – это он так всем сказал… Но даже Суен хотелось увидеть, что там такое. И иногда, когда автобус резко тормозил, и некоторые занавески слетали в сторону, то можно было увидеть, что снаружи…

Машины. Там кругом были одни машины. Просто везде… Поначалу Суен подумала, что ей просто померещилось, или что это какой-то обман зрения из-за того, что окна множат изображение. Но нет. Это все были разные машины, которых были сотни, если не тысячи.

Что это за город такой, где столько машин? Неужели мы оказались в самой столице Китая? Неужели мы настолько важны, что нас привезли не куда-нибудь, а прямо сюда? Суен захлестнула буря эмоций – все кругом казалось таким новым и чарующим, и сколько она ни пыталась себя уговаривать, что нельзя так сильно обращать на это внимание, что надо помнить о своей Родине, и быть верной только ей. А ведь подобные мысли можно трактовать и как предательство… И сколько она ни пыталась себе это говорить, но это было так удивительно для нее, что она могла только восторгаться.

Восторгаться, особенно, когда она мельком увидела город. Эти здоровенные здания из стекла и бетона. Да с таким количеством света… Разноцветные огни везде и все это омывается тем самым ливнем, который сопровождал их с самого приезда… Как же здесь много всего. И как же есть много всего того, чего нет в Пхеньяне…

– Нет! – резко подумала Суен. – Я здесь не за этим. Я здесь только для заработков. Вернусь домой и отблагодарю своего дедушку… И до чего было бы прекрасно найти после всех этих приключений, наконец, своего суженого…

Эта мысль тут же согрела ей сердце. Да, все же он будет партийный, будет защищать ее, защищать справедливость, и ей никогда больше не будет стыдно за себя… Только бы он не был свирепым как этот китайский тигр или дракон. Только бы он не был свирепым…

***

Они прибыли куда-то, где рядом было море. Это Суен поняла точно – за одним из поворотов, когда они съезжали с верха какого-то холма, она четко разглядела вдали море. Море ни с чем не спутать, особенно когда оно бушует. И сейчас был как раз такой момент – море извергало волны во все стороны, оно было мощным и даже злым. Ведь только нечто злое может так ненавидеть все окружающее, чтобы отбирать наших родных.

Последний раз Суен видела море, когда ее водили на похороны ее отца. Тогда ей сказали, что он утонул. Что был большой шторм, когда море становится злым, и он утонул. Как и несколько его друзей-рыбаков… Тогда она увидела море и решила, что никогда не будет приближаться к нему настолько близко, чтобы оно могло дотронуться до нее. Чтобы ни одна капля морской воды не оказалась на ней никогда, потому что нечто настолько злое не должно дотрагиваться до нее. Никогда… Ведь отца это море уже не вернет. И хотя в мире и много разных морей, но, очевидно, что все могут быть такими как то, что забрало его.

Она много раз вспоминала момент похорон, а потом пыталась вспомнить море каким-то другим, а не таким злым, как то, что убивает родных. Ведь они жили тогда на побережье, и она точно должна была бывать там хоть иногда… Но она не помнила эти моменты. Все, что она помнила, так это страшные до боли в сердце морские волны, что смеются над всем окружающим, словно повторяя снова и снова одни и те же слова, означающие бесконечность. Ту самую бесконечность, в которой пропадают близкие, и никогда не возвращаются оттуда.

От этого стало страшно… Это что-то очень близкое к тому, что пугало ее с самого рождения – неизвестность, которая скрывается в морской пучине. И сейчас ей стало казаться, что все, что происходит – это лишь действие, погружающее ее в эту пучину, хоть она еще на земле. Все у

Неожиданно автобус остановился, и политрук начал что-то кричать и показывать на выход. Выглядело это так, словно он гоняет стадо овец. А ведь раньше так не было… Да, всегда команды таких должностных лиц выглядели как нечто обязательное и необсуждаемое, но это подавалось как нечто важное и очень серьезное. Как нечто, что нужно партии. А теперь это становилось похоже на какое-то бездумное управление массами, которые и думать-то не должны. И чем ближе все приближалось к этой остановке, тем ярче это проявлялось.

В какой-то момент Суен распознала несколько матерных слов от политрука. Поначалу она подумала, что ей лишь показалось, но она заметила, как он кричит этими же словами на одну из девушек, что уронила свой чемодан, который после удара о пол автобуса раскрылся, развалив кругом свои вещи.

– Почему он ругает, а не поможет? – подумала Суен и побыстрее протиснулась между остальными, оказавшись прямиком перед той девушкой и политруком. Тот очень странно на нее посмотрел, а потом снова закричал на копающуюся в своих вещах девушку, призывая ее поторапливаться, правда уже без предыдущих матерных слов.

Суен поставила свой чемодан, а затем начала помогать девушке собирать свои вещи. Среди них оказался маленький блокнотик с изображением котят. Суен сразу же узнала эти рисунки – Хеллоу Китти. Самые милые и няшные котята, которых она только видела. Все хотели таких, и все знали, что на черном рынке они очень дорого стоят, ведь их могут только привезти из-за границы. И еще она помнила, что их нельзя показывать никому, потому что они являются символом империалистической Японии, где их придумали. Какими бы милыми они ни казались, а придумали их там, а потому даже те, у кого были на них деньги, должны были сидеть тихо со своими желаниями, и если уж и покупать, то никому не показывать… Как же Суен хотелось заполучить себе такой же блокнотик или тетрадку.

– Что это?! – грозно сказал Тэхен. – Ну-ка дай сюда.

Суен протянула блокнот и продолжила помогать собирать другие вещи.

– Откуда это у тебя? – не так громко, как раньше, но также грозно спросил политрук у девушки.

Девушка поднялась, и в этот момент Суен заметила, что она на редкость высокая даже для европейца – метров в два ростом. При этом худая, как и все остальные. В голове даже замельтещили мысли называть ее «палкообразной», хоть и не говоря это вслух.

– Мне подарили, товарищ Тэхен. – сказала палкообразная.

– Кто подарил?

Девушка замялась. Было видно, что она прекрасно помнит кто это, да и как такое забудешь – ведь это самые милые на свете Хеллоу Китти. Но что будет тому, кто сделал это для нее?

– Это давно было… Я уже не помню…

– Не ври мне! – крикнул политрук. – Говори, кто тебе подарил это?

Суен наконец дособирала все то, что вывалилось, а затем захлопнула чемодан и поставила его ручкой вверх. Весь автобус молча наблюдал за этим, а дождь все также барабанил по крыше. Прошло уже больше пяти минут с тех пор, как они остановились, и из-за раскрытой двери послышались крики на китайском. Суен не была уверена, что распознала слова точно, но одно из них определенно было «долго» с вопросительной интонацией – кто-то явно был недоволен тем, что они задерживаются.

Это немного отвлекло политрука, и, выкрикнув в ответ китайское слово с корнем «выходить», он слегка ухмыльнулся:

– Раз ты не помнишь кто, то не так тебе это и нужно.

Тэхен протянул блокнот Суен:

– Товарищ Суен, Вам это будет полезнее… И если кто спросит, то скажете, что передал товарищ Тэхен как конфискат от неродивого сотрудника.

Она не хотя взяла блокнот, в мыслях представляя, что это значит для палкообразной девушки, с одной стороны, а с другой – что ей самой очень хотелось, чтобы у нее было что-то очень милое и воздушное, что можно держать при себе как магический артефакт, способный приносить равновесие и спокойствие.

– Теперь живее! Проходите! – скомандовал политрук и указал на выход из автобуса.

На улице поливало ни чуть не меньше, чем когда они только приехали. Может быть, даже больше. И вдобавок ко всему еще и громыхало где-то.

Суен надеялась, что сможет хотя бы мельком посмотреть, что вокруг, но автобус стоял дверями почти впритык к каким-то воротам, куда их загоняли. Смотреть было почти некуда и некогда, но при всем при этом девушка успела заметить, как светятся какие-то вывески с изображениями неких продуктов и надписями где-то вдалеке на больших платформах. Потом она узнала, что подобное называют билбордами, и что ими утыканы все крупные и не очень крупные города в Китайской Народной Республике. Удивительно только, как это в социалистической стране может быть столько чье-то рекламы, причем никак не связанной с государством. Все нечто большое в Пхеньяне всегда было сделано для вождя или партии, и только это на них и изображалось. И стоило начать думать об этом, как Суен осознала, что кругом нестерпимо воняет. Там, где поливал дождь это еще не так ощущалось, а вот стоило пройти чуть подальше, под навес, и ощущение какого-то гнилья стало всеобъемлющим.

Она инстинктивно попыталась закрыть свободной рукой рот и нос, но поняла, что все еще держит в руке блокнотик. Сзади кто-то что-то сказал наподобие «проходи уже», и она пошла дальше… После ворот был достаточно узкий проход между двумя кирпичными зданиями, сверху закрытый навесом, а в конце его располагался какой-то очень большой такой же крытый навесом зал, вернее даже площадь, соединяющая разные подъезды трех зданий. По углам как из ведра лилась вода и затем стекала по боковым каналам вдоль зданий в тот проход, из которого они только что пришли. Видимо, во время дождя в этих каналах еще и собиралось куча грязи отовсюду, в том числе и с крыш. Не хотелось даже думать, что будет с этим двором, когда все это просохнет…

– Строиться здесь. Во дворе. – скомандовал политрук и стал расставлять всех так, чтобы уместить. При этом было заметно, насколько грубо и бестактно он это делает: пихает, толкает, где-то ругает. Снова возникло ощущение, что для него это какой-то скот. И больше всего удивляло снова тоже, что всего этого не было, когда они еще находились в Корее.

Затем подошли девушки из второго и третьего автобусов, и их также расставили максимально плотно друг к другу. В итоге влезли все, и даже еще

– Товарищи! – возвестил Тэхен. – Представляю вам ваших руководителей на то время, пока вы находитесь в Китайской Народной Республике. Товарищи Чжун (имя означает «центр» – примечание автора) и Чэнь (имя означает «дракон» – примечание автора) будут говорить вам, что делать, будут смотреть за тем, чтобы вы не делали того, что не просят… От меня большая просьба и одновременно требование – не думать даже о том, чтобы как-то разочаровать их. Если вам сказали что-то сделать, значит надо это сделать. Без вопросов и колебаний… Все вопросы, которые у вас могут возникнуть, вы можете задать сейчас мне. Только сейчас и только мне! Итак, у кого есть вопросы?

Суен моментально подумала о том, чтобы спросить, может ли она вернуть той палкообразной девушке ее блокнотик. Ведь он правда ее. И он ей куда нужнее… Да, конечно, он прекрасный и очень милый. Но все же, он принадлежит ей, как бы ни хотелось его оставить себе…

– Что мы будем делать, товарищ Тэхен? – спросила одна из девушек, стоявших ближе к политруку.

В этот момент Чжун заулыбался и что-то тихо сказал своему напарнику. Было видно, что он как-то навеселе и воспринимает все, скорее, как какую-то игру, нежели реальность. Что ему очень даже комфортно в этой ситуации. Явно не кажется, что кругом смердит отвратительно. Что они стоят под каким-то страшным навесом на некоем подобии двора. Что все кругом мокрые и уставшие с дороги. Его глаза рыскали вокруг да около, оглядывая девушек и как будто прицениваясь к ним. Вместе с тем он не выглядел как-то агрессивно – просто как живой и активный мужчина, который полон сил. Даже подумалось, что за ним можно спрятаться, случись здесь чего, а он лишь живо защитит, хоть и посмеявшись.

Всего этого нельзя было сказать про его напарника Чэня, который выглядел очень сурового. Видимо, он был не намного старше его, но в глазах проглядывалось что-то грузное и тяжелое, словно ему приходилось ночевать при бомбежках. Какой же тяжелый это был взгляд. В какой-то момент Суен даже показалось, что он смотрит на нее, и от этого будто кровь застыла в жилах. Какой же он страшный! Нет, не внешне. Внутренне. Он словно дракон, который может испепелить, если захочет – держаться бы от него подальше. У нее даже возникли мысли, что Чэнь может причинить ей физическую боль и еще кое-что похуже против ее воли. В его глазах мелькнул какой-то интерес, а в купе с холодностью это показалось чертовски опасным.

– Вы будете разделывать рыбу. – спокойно ответил политрук.

– Нам разрешать выходить в город? – спросила другая девушка.

– Иж какая, уже и погулять хочется. – усмехнулся Тэхен и продолжил. – Разрешат. Но только маленькими группами и с сопровождающим.

– А как называется город, в котором мы сейчас находимся? – спросила третья девушка.

– Любопытные какие… Далян. Этот город называется Далян. Это крупный центр рыбной промышленности, именно поэтому вы будете разделывать рыбу.

У Суен пропали все мысли про то, чтобы отдать блокнотик, когда речь шла про то, что тут действительно кругом одно море. Судьба словно приближает ее к чему-то такому, что напоминает ей отца. Непонятно только зачем. Море ведь опасно. Очень опасно.

– Здесь рядом море, да? – робко спросила Суен, но ее было почти не слышно, хотя политрук это заметил и переспросил:

– Товарищ Суен, Вы что-то сказали?

Суен кашлянула и повторила намного громче:

– Здесь есть море рядом?

– Ах море… Конечно, есть. Откуда ж еще рыба возьмется в таких количествах… Романтичная Вы, товарищ Суен. О море думаете, когда другие думают о гульбе. Вот сердце настоящего патриота. Романтическое сердце. Любящее красоту и порядок во всем. – политруку, очевидно, понравилась эта тема, но в этот момент ему что-то сказал Чжун, и он закончил. – Раз это все вопросы, то тогда к делу. Сейчас вас поделят на три группы, чтобы расселить в новом жилье. Первую группу отведу я, вторую – Чжун, третью – Чэнь.

Суен вздохнула с облегчением, когда увидела, что их группу собирает веселый Чжун. Он много улыбался девушкам, клал им руки на плечи, кому-то даже помогал с чемоданами и провожал в крайний правый подъезд со двора. И еще Суен удивило, что в ее же группе оказались и давняя подруга Енми, которая вроде бы уже отказалась общаться с ней, и Данби, которая сболтнула лишнего тогда на станции перед границей, и палкообразная девушка, блокнотик которой достался ей решением политрука. Казалось, что все они стояли где-то с другой стороны, но когда пришла пара распределяться, то оказались к ней поближе, и зашли в тот же самый правый подъезд.

Смердело внутри еще хуже, чем в проходе перед двором. Тухлятиной, а еще плесенью. Собственно, плесень была вообще везде: на стульях, койках, стенах, потолке, отдельно лежащих предметах. Просто везде и повсюду. Она знала, что такое бывает особенно в прибрежных городах, но не представляла, что это настолько всеобъемлюще. И что это когда-то придется увидеть вот так в живую.

Мало того, ведь все это помещение было одним большим бараком с двухярусными койками, которые шли в несколько рядов. В дальнем конце виднелся какой-то проход, откуда выглядывали несколько раковин – очевидно, что это какое-то подобие туалета или, может быть, душевой. Белье на койках было скручено улиткой вместе с матрасом к изголовью, и по краям тоже виднелось что-то почерневшее или обгорелое. В итоге оказалось, что это тоже куски плесени.

– Здесь 60 мест. – заявил Чжун. – Вас 55 человек, и на всех хватит. Даже сможете выбрать, какие будут поудобнее. В дальнем конце прохода – туалет с душем. Принимайте, когда хотите. Правило здесь действует одно – делать можно все, что не противоречит китайским законам, который, в частности гласит, что в спальном расположении запрещено находиться в рабочее время. Иначе говоря, пока идет рабочий день, здесь никого не должно быть. Рабочий день начнется через 4 часа, так что у вас есть время отдохнуть и привести себя в порядок.

Несколько подкупало, что такое должностное лицо в Китае знало корейский язык и достаточно хорошо всем все объяснило. Правда, работать сразу после такого пути как-то не очень хотелось. Все-таки они долго ехали, потом еще эти построения… И когда же это начинается рабочее время, если сейчас еще вечер, а через четыре часа уже надо быть на месте?

Очень быстро он удалился, видимо, тоже готовиться к следующему трудовому дню,

Девушек ведь действительно было 55 в этом бараке. Они даже два раза заново пересчитались и убедились в этом. Но пятерым коек не хватило. А все потому что таковых было не 60, как сказал китайский начальник, а 50, то есть 25 двухярусных конструкций. Это тоже сосчитали почти сразу.

Это казалось какой-то глупой ошибкой, но помимо всего прочего, где-то ближе к началу послышались крики и какое-то подобие свалки. Несколько девушек явно не выдерживали. Кто-то из них не получил места, а кто-то просто устал и не захотел слушать претензии, и очень скоро дерущихся пришлось разнимать.

Суен заметила среди них Енми, свою старую, хоть и не очень любимую подругу еще со школы. Видимо, она хотела взять себе место получше – то, что с самого края в углу и при этом достаточно далеко от туалета. И по этой причине не получила никакое. Очень на нее похоже, конечно – не получить ничего, надеясь получить больше положенного. Но все же, это неправильно.

Суен подошла к ней и схватила за плечи:

– Енми! Это я!

Енми немного подергалась, продолжая чем-то угрожать стоявшей перед ней девушкой, а потом развернулась к Суен:

– Чего тебе? Стукачка вшивая. Опять выслуживаешься? Не волнуйся, тебя сейчас никто не видит.

– Да перестань! Я хотела предложить спать со мной… Со мной на одной койке. Мы поместимся, если ляжем валетом.

Енми показалось это очень странным. Она хотела было ответить что-то еще более грубое, а может даже и ударить, но все это больше удивило ее, чем разозлило.

– Зачем тебе это? Боишься, что одну все равно сгонят? Так? Поэтому предлагаешь?

Несколько девушек пялились на Суен во все глаза. Было видно, что они еле сдерживают себе от того, чтобы что-то сделать ей. Может, схватить. Может, ударить или обозвать. В их глазах была неподдельная ненависть. И было уже даже не до конца понятно, то ли они такие злые из-за инцидента на платформе перед границей, то ли из-за блокнотика Хеллоу Китти. Но, очевидно, что удерживало их всех исключительно факт того, что случись что-то с Суен, и политрук накажет их всех самих строгим образом. Почему-то этот факт теперь казался Суен каким-то непреложным – ее не трогают именно по этой причине, а не по какой-то другой. Они просто боятся последующей кары и не более того.

А это значит, что они все искренне считают Суен неправой в том, что она сделала. Что они расценивают это как «стукачество» как только что назвала это Енми. Что у них нет мыслей о долге, верности партии и вождю или вере в социалистическую справедливость. У них всего этого нет, а есть только страх перед неизбежным наказанием. Все это стало для Суен настолько прозрачным и понятным, что она тут же потеряла всякое желание уговаривать:

– Как хочешь, Енми… Я просто хотела как лучше.

Суен пошла обратно. Не хотелось верить, что мир целиком состоит из таких людей, но если это так, то самое глупое, что можно было бы сделать, так это просто закрывать на это глаза. Она чувствовала, что взрослеет. Что ей не хочется уже быть просто такой правильной, как раньше. Что «правильность» это что-то другое. Намного более сложное и далеко не всегда доказуемое.

И сейчас во что бы то ни стало, захотелось наконец разобраться с блокнотиком. Его надо вернуть… Очень быстро Суен высмотрела палкообразную девушку, которая все это время сама наблюдала за ней. Может быть, ей самой хотелось подойти за блокнотом, а, может быть, это был просто интерес человека, который хочет видеть, что теперь происходит с чем-то дорогим ему.

– Меня зовут Суен. – это был первое, что смогла выдавить из себя Суен, потому как та обида, которая с каждой минутой накатывала на нее все сильнее и сильнее, застряла как ком в горле. – У меня твоя вещь, и я хочу тебе ее вернуть.

Палкообразная поначалу ничего не могла ответить, но смотрела при этом очень подозрительно:

– Хочешь отдать, так отдавай.

Суен в тот же момент протянула блокнотик.

– Если ты издеваешься, то я тебе зубы выбью, и никакой политрук… – грозно сказала палкообразная, видимо желая показать то ли силу, то ли ненависть, но закончить не успела.

– А если ты его сейчас же не возьмешь, то я его порву! – ответила Суен. Эти слова словно холодная вода из ведра откатили ее собеседницу, и это несколько облегчило ту тяжесть в груди, которая нарастала в Суен. Все же до чего глупы и низки некоторые люди. И как мерзки бывают их мысли. Мало того, они ведь и про других также думают. А как была неправа Суен, когда про других думала, что они также преданы справедливости, как и она сама. И что вот суженого себе выбирает она тоже только исходя из этого – есть ли у него справедливость, а не что-то еще…

– Ну раз так, то давай… – хмуро ответила палкообразная и забрала блокнотик. Подержав его немного в руках, раскрыла и начала листать там что-то, а Суен отвернулась и пошла к своей койке.

– Эй, Суен. – позвала ее снова палкообразная, и Суен обернулась. – Спасибо тебе, Суен.

Суен заметила, что все же это было от чистого сердца, и как сильно изменились при этом глаза у этой девушки. От этого немного полегчало. Суен не определилась, что на это ответить, а потом и вовсе подумала, что слова уже не нужны, потому просто кивнула. Все же, даже на таких людей справедливость оказывает влияние.

***

Спалось буквально на раз-два, то есть глаза закрылись, и почти тут же кто-то прокричал «Подъем». Суен бы подумала, что это кто-то просто зло пошутил, но все кругом в этот момент лежали на кроватях и явно сколько-то спали перед этим. Правда, оказалось, что прошли те самые четыре часа, которые им отводили на сон.

Спать хотелось не сказать как. Будто вообще никакого сна сегодня и не было. Хотя это, наверно, уже не сегодня. То было вчера, а теперь уже новый день. С другой стороны, хоть больше становилось понятно, почему здесь платят целых 300 долларов в месяц. И, даже несмотря на все эти тяготы, подобная сумма, которую можно будет потратить дома, все же грела больше, чем невзгоды на новом

Все медленно потянулись умываться. За ночь Суен была там один раз, и уже тогда задавалась вопросом, как все 55 человек будут умываться в 8 раковинах. Она уж слышала про то, что в Китае народу побольше, и чем от этого и места поменьше, но не представляла, что это может выражаться вот таким образом.

Пробившись только чтоб дотянуть руки до крана, Суен ухватила немного воды и аккуратно умыла ей лицо. С виду казалось, что этого даже хватило, особенно после того, как вчера поливало с неба. Неплохо было бы еще почистить зубы, но после посещения ею туалета почти сразу же кто-то начал активно созывать всех во двор на построение.

Во дворе все освещение продолжало исходить лишь от фонарей. Солнечных лучей и видно не было, и, очевидно, оно еще и не вышло из-за горизонта. Зато закончился дождь. И вроде как это даже обнадеживало, что окружающее пространство хоть немного обсохнет, но на деле стало просто больше вонять. Причем намного более смрадным запахом.

Построил всех, разумеется, их же политрук, и в какой-то момент Суен даже показалось, что он сам слушается китайцев Чжуна и Чэня, а не ведет себя на равных, как это представлялось вчера. Чэнь периодически указывал ему что-то, после чего Тэхен начинал переставлять девушек и выделять из них отдельные группы. Собственно группы всего получилось три: первая самая большая, включая Суен, которую распределили непосредственно на саму разделку рыбы, вторая – раза в два меньше первой, которой надо было разгружать, загружать и перевозить рыбу, и третья – всего человек на десять, которым надо было собирать ошметки от разделки и убирать после того, как свою работу сделала первая группа.

В третьей группе оказалась и Енми. Она выглядела еще более уставшей, чем все остальные. Ее глаза смотрели не злобно, как это еще было вчера, а очень подавленно, будто ей уже нечего терять. Ведь предлагала же ей Суен спать с ней на одной койке, вот зачем отказалась, да еще так грубо.

***

Оказавшись в цехе, где первой группе предстояло работать весь день, Суен подумала, что все еще не так плохо, как могло показаться. Да, кругом было, конечно, весьма мрачно и депрессово, но все же это был обычный рабочий цех по разделке рыбы, где, понятное дело, пахло одной только рыбой и ничем больше. Собственно, может, по этой причине и не несло тем смрадом, что был на улице, потому что его перебил именно рыбный запах. Как бы то ни было, но это выглядело вполне естественно.

В цехе уже было пять девушек, видимо, оставшихся еще со старой группы, которые показывали, как надо разделывать туши, что потом с ними делать и куда складывать отходы. Работа казалась достаточно простой: вырезать кишки и ряд схожих внутренностей, отрезать голову и плавники, а затем целую готовую тушку складывать в синюю корзинку, а все остатки – в красную. Эти корзинки у них должна будет забирать третья группа и разносить дальше по нужным отсекам. Все, конечно, достаточно однобразно и монотонно, но у Суен не было сомнений, что очень быстро она свыкнется с этим, и дни будут пролетать сами собой. Так глядишь, уже и домой все отправятся с честно заработанными денежками.

***

Где-то через две недели подобных работ Суен встретилась глазами с Енми, которая пришла забирать у нее красную корзинку. Енми выглядела уже не просто удручающе, она была подавленной, с руками, которые тряслись при каждом движении.

– Что с тобой, Енми? – спросила Суен, перестав надрезать тушу и положив ее вместе с ножом на стол.

– Тоже, что и с тобой будет. – с куда меньше злобой, чем раньше, ответила Енми. – Что и со всеми нами будет.

– Да почему ты такая злая все время?

– Я на тебя посмотрю, когда тебя будут лапать, когда захотят. – Енми забрала корзинку и быстро ушла прочь.

Это было очень странно. Что значит лапать? Кто-то домогался ее что ли? Тут же кругом одни девушки. Или это тот страшный китаец? Больше некому. Неужели это Чэнь? Неужели он позволяет себе то, что только могла она подозревать еще в самом начале? Он правда очень грозно смотрел на девушек. Видно, что он привык брать себе то, что считает принадлежащим ему. Как же это мерзко! И что? Неужели, раз такое дело, Енми не может пожаловаться нашему политруку?

Это был очень своевременный вопрос, потому что в этот самый момент Суен осознала, что товарища Тэхена она уже давно не видела. За последние две недели он появлялся лишь один раз, и то мельком. И больше ничего. Так что же, он оставил их здесь одних? На этих двух китайцев? И особенно на страшного Чэня?

И что самое страшное, так это то, что после этого разговора Суен перестала видеть Енми в рабочее время. Все то время, когда она видела ее, так это в бараках, когда ближе к отбою все возвращались с работы. Более того, как-то Суен, когда оказалась среди первых, кто зашел внутрь, увидела, что Енми уже там, на своем месте, лежит, завернувшись в одеяло. Она заболела, или что случилось? Очень странно видеть ее на спальном месте, тем более, что так резко предупреждали, что тут нельзя находиться, пока не прозвучал сигнал окончания рабочего дня.

– Енми… Что с тобой? – Суен подошла к ее койке и присела на корточки. Она даже не хотела знать, чью койку Енми заняла и при каких обстоятельствах. Более того, она вообще не помнила, чтобы на этом месте что-то стояло раньше. Новую что ли принесли?

В этот момент Суен поняла, что Енми плачет. Очень тихо и почти не двигаясь. Она была завернута в одеяло и повернута лицом к стене. Ее было бы даже и не распознать, но в волосах у нее была длинная заколка в виде длинной красной рыбы, которую та носила еще со школы. Удивительно тоже, и в заколке тоже рыба, как будто это какой-то намек.

Суен протиснулась к изголовью койки и присела возле нее:

– Енми. Ну скажи. Чем тебе помочь? Ты заболела?

– Да отстань ты. – Енми наконец повернулась к ней лицом, и стало видно, насколько сильно покраснело у нее лицо, видимо, не только от слез. Под правым глазом был небольшой синяк.

– Кто тебя так?

– Жизнь вот кто. И те 300 долларов, которые нам все обещали. Такова здесь наша цена. – Енми отвернулась снова в стену и прикрыла одеялом еще и голову.

***

Последующие несколько дней Суен только

Коек, кстати говоря, и правда стало хватать всем. Теперь их было 56, даже на одну больше, чем полагалось. И хотелось верить, что это все же навеяно каким-то правильным расчетом тех людей, которые здесь давали им эту работу. Хотелось верить. Но все же не очень верилось. Ей вообще стало казаться, что эти койки им выделили как нечто в виде платы за те слезы, что эти девушки проливали день ото дня.

Наконец, в какой-то из дней настал и черед Суен. Она так и подумала в тот раз. Ее подозвал к себе Чжун и стал говорить, что она неплохо работает и сейчас к ней нет замечаний. Он казался таким же веселым, как и обычно. Разве что теперь Суен была напряжена ко всему подряд. Именно поэтому для нее не было такой неожиданности, когда он ухватил ее за грудь.

Это было вроде как спонтанное движение, когда Чжун указывал на какое-то пятно у нее на фартуке, проговаривая, что она испачкалась. Он потер сначала одно место, а затем, говоря тоже самое, дотронулся и до груди, сжав ее при этом. Такое не могло быть случайностью или чем-то не рассчитанным. Суен точно поняла, что он сделал то, ради чего он вообще сейчас подозвал ее. От этого ей стало страшно до глубины души – неужели теперь с ней сделают то, что когда-то сделали с Енми.

– Не трогайте меня… – робко сказала девушка, собрав руки возле груди и прижав их к себе. Она старалась изо всех сил держать себя в руках, надеясь, что он просто отстанет, когда она четко даст ему понять, что ни на что не согласится. Но что-то ей подсказывало, что его не очень интересуют ее желания или их отсутствие.

– Пойдем со мной, почистим твою одежду. – сказал Чжун и направился к выходу.

Суен знала, что с ним просто нельзя не пойти. Он потом нажалуется или еще чего похуже просто потащит ее силой. А потом еще и будет рассказывать, что она что-то нарушила и не послушалась его. Нет, идти самой сейчас придется. И единственный шанс, так это сказать ему там что-то такое, что сильно отпугнет его. Что будет для него опаснее, чем все то, что он мог слышать раньше… В этот момент она заметила, что возле выхода стоит также и Чэнь…

Нет! Только не он! Он же еще и такой страшный. Он ведь не просто сделает то, что ему захочется. Он ведь еще и точно сделает больно. Он такой страшный и грозный, что обязательно будет бить и калечить. Такие ведь не могут по-другому. Им мало просто унизить кого-то, им обязательно еще надо покалечить… Хоть бы он просто стоял здесь за чем-то другим. Ведь девушек много, а ее за собой уже вроде как потащил Чжун…

Это множество мыслей кидалось из стороны в сторону в голове Суен, а потому она стала идти быстрее и перебирала ногами уже с такой скоростью, что думала, что сейчас побежит. Так ей казалось, что она может просто прошмыгнуть мимо входа. Но не получилось…

В тот самый момент, когда она поравнялась с Чэнем, он ухватил ее за предплечье.

– Ушла от меня вчера! – Чэнь при этом не кричал, но столь злобный и грозный голос из его уст казался каким-то всепоглощающим.

Суен тут же начала дрожать. Что вообще он имеет в виду? Она ведь его даже не видела вчера. Что ему вообще надо от нее? Он будет теперь бить ее за то, чего даже не было? Казалось, что она где-то слышала, что мужчины могут делать такое, когда у них какие-то проблемы с психикой. Она слышала. Слышала, но никогда не думала, что ей придется с таким столкнуться лично.

Чэнь ударил ее тыльной стороной ладони, и Суен тут же упала. Наверно, удар не был настолько сильным, но по-другому она поступить просто не смогла. Ей казалось, что если она устоит на ногах, то ее все равно ударят еще и еще, пока она не окажется на земле.

– Не смей больше уходить от меня. – столь же грозно сказал Чэнь.

Чжун при этом выглядел несколько озадаченным. Он спросил своего напарника что-то на китайском. Тот ответил ему, после чего Чжун нехотя ушел. При этом с каким-то очень раздосадованным видом, выражавшим невозможность что-то поделать с ситуацией. Неужели среди них двоих Чэнь еще и главнее?

– Следуй за мной. И не отставай. – сказал Чэнь и пошел в сторону проулка, выводящему со двора на улицу.

Ничего не оставалось, кроме как идти за ним. Суен поднялась, отряхнулась и быстро догнала его. Ей не хотелось отставать, чтобы это не поставили ей в вину. Но что он будет делать там с ней? Просто бить? Или еще что-то? Это ведь не может быть просто так. Он такой грозный и опасный. Если он вот так позвал, да еще и явно отобрал у своего напарника, то у него явно какие-то большие виды на нее. Она вообще живой-то останется?

Ей очень захотелось жить. Захотелось снова как раньше ездить в метро, выходить на своей любимой станции и разглядывать мозаику с вечный президентом Ким Ир Сеном, а потом читать с утра газету с новыми радостными сообщениями, а потом делать все новые и новые масленки. Да, конечно, за это мало платят, но не меньше, чем большинству граждан в Пхеньяне, и уж тем более больше, чем гражданам Корейской Народно-Демократической Республики, живущим в провинции… Тем более, что после работы она возвращалась домой к маме, сестрам и дедушке… Да, дедушке, который так старался, чтобы отправить ее сюда. Но кто же знал, что здесь окажется такое…

В проулке оказалась дверь. Серая стальная дверь такого же цвета как стена. Когда все здесь проходили в первый раз по приезде, то Суен даже не заметила, что там вообще что-то есть. Ей казалось все сплошняком одним цветом, тем более, что тогда кругом поливала вода. На деле в этом месте присутствовала дверь, за которой скрывался отдельный вход в соседнее здание.

Внутри был длинный коридор и ряд дверей по обеим его сторонам. Кругом достаточно чисто и уж совсем не так,

Чэнь завел ее в одно из помещений и усадил на стул.

– Сиди здесь. – сказал он. – Я скоро вернусь.

Он сразу ушел, и ей показалось, что он вовсе не такой грозный и страшный, как был до этого. Ей даже стало интересно, то ли он так изменился буквально за пару минут, то ли ей стало казаться, что он другой за это время. Ведь он только что ударил ее по лицу, и в глазах его не было ничего кроме какой-то непоколебимой силы, которая не щадит вообще никого. А теперь в его глазах была забота… Даже странно применять к нему такое слово. Оно настолько далеко от него. Как небо от земли… И тем не менее именно это она видела сейчас в них. Заботу.

Суен осмотрела комнату: помещение четыре на шесть метров, вдали стоял солидный каштановый кожаный диван с большими заклепками весь из себя квадратный и ухоженный, напротив него небольшой стеклянный журнальный столик, напротив большая картина на стене, изображающая какую-то битву, похоже что китайцев с англичанами, в конце комнаты виднелась еще одна дверь. Сама она сидела на деревянном стуле с кожаным сиденьем возле достаточно большого стола из лакированного дуба. Такие она видела пару раз на каких-то картинках, где изображали американских президентов, подписывающих приказы о нападении на суверенные государства. Сейчас ей казалось, что и ей принесут какие-то чудовищные бумаги, которые заставят подписать, а потом случится что-то непоправимое.

Или нет? Куда он вообще ушел? Разве ему не она нужна, а что-то еще? Хотел бы ударить или что-то более жуткое, так никто бы здесь не помешал ему это сделать. Или он пошел за какими-то инструментами, которые обязательно надо использовать? С другой стороны, все же глаза его в последний момент не казались злыми. Более того, они даже не отталкивали, а, скорее, наоборот. Могло уже начать казаться, что она тронулась умом, но все же что-то такое доброе в его взгляде было.

Открылась дверь и внутрь зашел Чэнь. В руках у него была какая-то коробка и небольшая книга, причем на корейском языке. Он положил все это на стол и сказал:

– Давай снимем твой фартук. Он не очень чистый.

В его словах не было какой-то угрозы или требования. Выглядело так, что она могла и отказаться, но это было бы неприлично, учитывая, что сейчас она фактически у него в гостях. Так он хочет снять с нее фартук, чтобы самому не измазаться, или ему правда сейчас важно лишь то, что ей самой неудобно сидеть в грязной одежде, когда кругом все такое красивое и чистое?

– Да ничего я тебе не сделаю. – спокойно сказал Чэнь.

Суен аккуратно развязала фартук и сложила его.

– Положи его на пол. Пусть лучше там лежит… Вот тебе еда на сегодня. Туалет, если понадобится, за той дверью. – Чэнь указал на дверь в конце комнаты. – Сегодня тебе будет задание читать эту книгу. Больше ничего. Просто читай и все. Дверь будет закрыта. Если кто-то постучит, то сиди тихо. Ключа от этого помещения больше ни у кого нет, так что никто сюда не зайдет. Вечером я отведу тебя обратно в бараки. Все поняла?

– Да, товарищ Чэнь.

– Вопросы остались?

Ей очень хотелось спросить, будет ли он сейчас ее бить или делать что-то еще. Ей не совсем верилось в то, что он сказал только что. Что ей надо сидеть здесь и просто читать какую-то книжку. Начинало думаться, что это вообще какая-то дикая больная прелюдия перед тем как начать измываться над ней. Чтобы она расслабилась, почувствовала себя в безопасности. Будто так он получит от этого больше удовольствия… Но его глаза были добрыми. Совсем не такими, как все те разы, что она видела их до этого. В них все была какая-то прежняя сила и даже некое грозное состояние, но они были добрыми при всем при этом.

– Нет, товарищ Чэнь. – ответила девушка.

Он вышел и запер за собой дверь.

Почти сразу же ей захотелось есть, и она открыла ту коробку, которую он ей принес. Там оказалась вареная лапша, говядина к ней, немного зелени разного рода и шоколадка. С боку в отдельной упаковке лежали палочки. Все намного лучше того рациона, который приходился ей официально, и она с удовольствием все съела буквально за пару минут.

Все же до чего он странный. Зачем вообще ударил тогда, если теперь все это делает. Теперь уже было очевидно, что он не собирается ничего плохого с ней делать, потому как хотел бы, давно б сделал, и уж точно не заботился бы о какой-то еде и книгах. Очень странный суровый сильный китаец. По-другому даже не понятно, как можно было бы его назвать. И чем-то он очень хороший. Это чувство внезапно начало овладевать Суен – он ей начинал нравиться. Такой сильный и могучий, и может решить любой вопрос. Ее ведь куда-то собирался увести Чжун, до этого полапав за грудь. Уж точно понятно зачем он собирался ее увезти. А Чэнь не дал ему этого сделать и отвел в свою комнату, дав еду и самое главное безопасность.

Это можно было назвать только добротой. Да, он ударил ее зачем-то. Но, наверно, этому есть какое-то объяснение… Теперь не хотелось верить, что он сделал это из удовольствия, а не из необходимости. Зачем-то ему надо было это сделать, вот и все…

Захотелось спать. Это правда очень тяжело не пытаться заснуть, когда сидишь в относительно удобной позиции в ситуации, когда работаешь по 16 часов в сутки. И так ведь они все работали уже несколько недель без всяких выходных.

Но нет. Все же он говорил, что надо читать. Спать он не разрешал и даже не намекал на это. Значит надо читать. Суен взяла в руки книгу и прочитала название «Политическая система КНР». С виду казалось достаточно скучным, но все же другой книги все равно не было, да и что делать-то целый день в этой комнате, если не спать?

Оказалось, что в китайской политической системе другие партии, кроме коммунистической, не запрещены, и они даже представлены во Всекитайском Собрании Народных Представителей (ВСНП), где всего присутствует аж 2980 человек. Это самый главный государственный орган в стране, хотя он очень редко собирается, но при нем есть целый ряд очень важных органов, таких как Постоянный

От всех этих мыслей ей стало намного легче, ведь она увидела нечто знакомое и очень родное. Разве что на ее родине другие партии не были разрешены – только Трудовая партия Кореи. Или разрешены? Она как-то ни разу не спрашивала это у дедушки, а у других спрашивать такое было бесполезно. Все время везде слышалась только Трудовая Партия Кореи и ничего больше. А если речь про человека, то, конечно, везде только товарищ Ким Чен Ын, такой веселый и жизнерадостный…

Суен не заметила, как положила голову на стол и заснула. Прямо лицом в книжку. И, как ни странно, но спалось ей очень хорошо. Хорошо и спокойно, будто она дома, на своей кровати, и вокруг очень безопасно. Сейчас ее разбудит мама или дедушка, и она поедет на работу делать масленки…

Кто-то потряс ее за плечо. Да, все же спалось очень хорошо…

– Легла бы на диван, если хочешь спать. – спокойно сказал Чэнь.

Такие слова были удивительнее всего на свете. Ее не ругают, а говорят, что можно было бы и нормально поспать лежа, а не сидя. Удивительно. Какое все-таки доброе у него на самом деле сердце.

– Рабочий день закончился. Тебе пора в барак.

***

С того момента так было каждый день. Чэнь приходил за ней и отводил в свою комнату. Там она целый день сидела, читала книги и спала, сколько ей того хотелось. Каждый день Чэнь приносил ей все новую и новую еду, все время разную, а в какой-то момент спросил:

– А что тебе нравится? Из еды?

– Из еды… – это снова было удивительно, словно он старался лучше заботиться о ней. – Кимчи и морковка.

– Ясно. А книги?

– Даже не знаю. Мне нравятся про любовь. Где есть что-то романтическое…

Чэнь кивнул и немного улыбнулся. Надо же! Он улыбается. Такой большой и грозный дракон улыбается, узнав какие книги ей нравятся! Удивительно! Потрясающе!

И все же почему он не хочет разговаривать с ней? Он же не просто так приводит ее туда. Не просто так бережет от Чжуна и, может быть, всех остальных. Он бережет почему-то. Ведь это касается только ее одной, и не касается всех остальных. Что у него внутри? Почему он так тщательно это скрывает и лишь задает простые вопросы о том, что ей надо в данную минуту?

В комнате не было, в общем-то, ничего, что говорило бы о ее владельце. Разве что картина сражения китайцев с англичанами. Она не очень хорошо знала историю, но из того курса, что преподавали в школе, помнила, что в 19-м веке была целая серия империалистических войн, в которых западные державы порабощали независимые страны и делали из них колонии или какое-то подобие зависимых территорий. Про Китай она не помнила вообще ничего, разве что то, что он был настолько большой и ценный, что ни одна империалистическая страна не смогла поделить его в одиночку – его разделили на сферы влияния: и англичане, и французы, и американцы, и немцы, и русские. Все, кто только смог, приняли в этом участие. И, насколько Суен знала, китайцы тогда все проиграли… Так зачем тогда вешать картинку, в которой китайцы сражаются, если потом они все равно все проиграли? Это явно говорит об очень многом про того, кто это повесил здесь – вот только бы получить ответ, почему он это сделал и какое значение в это заложил.

В тот же день, когда Чэнь вернулся вечером, она спросила об этом у него:

– Товарищ Чэнь, Вы не расскажете, почему повесили здесь именно эту картину?

Он улыбнулся. Было видно, что ему приятно, что она поинтересовалась этим. И возможно, что он всегда радовался, когда у него кто-то спрашивал об этой картине.

– Это вторая битва при крепости Дагу в 1859 году. Это вторая опиумная война, и в этой битве Китай победил… Войну тогда он, конечно, проиграл. Слишком слаб еще был. Но эту битву он выиграл.

Суен еще раз посмотрела на картину, на которой несколько британский солдат, у одного из которых в руках был британский флаг, пытались забраться на какой-то очередной рубеж, а двое китайских бойцов сбрасывали их вниз своими штыками. Кругом валялись еще мертвые англичане, а вот мертвых китайцев на ней не было вообще – только сейчас она заметила эту деталь… Так вот оно что, он любит искать возможности для победы даже там, где все заведомо проиграно?

– Могу я спросить, почему Вы выбрали именно эту картину, чтобы повесить в своем кабинете? – спросила девушка.

– Конечно, можешь. Ведь ты моя гостья. С гостями обращаются гостеприимно. – Чэнь прошел по комнате и уселся на диван, положив одну руку на подлокотник. – Китай очень древняя страна. Одна из немногих на планете, что существует больше трех тысяч лет. И, как ты понимаешь, всегда есть моменты, когда у страны расцвет, а когда упадок… Но самые сложные моменты, когда мы считаем, что это расцвет, а на самом деле, то упадок. Так было и во времена опиумных войн… Китаю подчинялось множество земель, а император считал все окружающие страны лишь варварами, а то и дикарями. Потому что в самом Китае все было централизовано, системно, и при этом хорошо работало. Даже с учетом того, что Цин была маньчжурской династией, а вовсе не китайской… Так вот настало время, когда пришлось проверить, насколько эта системность работает. И несмотря на то, что Китай проиграл первую опиумную войну, его не смогли поделить или подчинить себе полностью, как это было, например, с примерно такой же большой Индией, которую целиком подчинила себе одна лишь Великобритания… Китай проиграл и вторую опиумную войны, но все равно не стал колонией. Да, его поделили на сферы влияния, и то не целиком, но это лишь влияние в той стране, которая принадлежит одному китайскому императору. А это означало, что несмотря ни на что та системность, которая была в Китае на тот момент, действительно работала

Суен слушала это с раскрытым ртом – он рассказывал настолько интересно и увлекательно, что она напрочь забыла в каких условиях вообще находится. Значит все так и есть, как она подумала изначально – он ищет возможности даже там, где заведомо все плохо. Это ведь правда черта очень сильного и волевого человека. И теперь… Теперь он начинал казаться ей очень красивым. Раньше она не думала об этом. Он был для нее как жуткий и свирепый дракон, который может спалить в два счета. Но ведь драконы всегда очень красивы. И он теперь казался именно таким. Очень красивым, мудрым и сильным драконом… Который еще и не дает ее в беду при этом…

Одновременно с этим, конечно, очень не разговорчивым драконом, потому как, когда он закончил это рассказывать, то просто поднялся и напомнил, что уже конец рабочего дня, а значит ей надо возвращаться в барак.

***

Через несколько дней Суен заметила во дворе их политрука. Он просто стоял и курил возле одного из подъездов. Уже не такой живой и активный как раньше он все равно старался выглядеть очень важным и серьезным. При этом было видно, что ему порядком надоело здесь находиться.

Суен подошла к нему и слегка поклонилась:

– Здравствуйте, товарищ Тэхен.

– Здравствуй, Суен. – он слегка кивнул при этом, а затем сделал новую затяжку сигаретой.

– Я должна сказать Вам об ужасном преступлении, товарищ Тэхен.

На лице политрука не появилось каких-то новых эмоций, более того, он даже ничего не ответил на это, словно преступления, совершенные в этом месте, не считаются за преступления, а может даже и более того – девушки, работающие здесь не считаются за людей.

– Я видела, как товарищ Чжун пристает к Енми…

– Что значит товарищ Чжун пристает? – политрук говорил все с той же громкостью, но в его голосе чувствовались негативные нотки.

– Он куда-то уводит ее на весь день, а вечером она плачет. Так продолжается уже несколько недель. Она все время где-то пропадает, а потом плачет… И еще… Товарищ Чжун как-то дотрагивался до моей груди. Он сделал вид, что указывает на пятно на моем фартуке, а потом дотронулся до груди… Это так… – Суен не успела закончить.

– Молчать! Разве я не говорил, что Чжун и Чэнь следует слушаться беспрекословно?! – теперь политрук уже кричал.

– Но, товарищ Тэхен…

– Это грубое нарушение прямого приказа непосредственного начальника! Это преступление против партии. Против самого вождя. Так грубо нарушать приказы начальства! – политрука уже было не остановить. Он отбросил в сторону недокуренную сигарету и продолжил отчитывать Суен, говоря, что Трудовая партия Кореи остается ее непогрешимым авторитетом и руководителем, где бы она ни находилась, что иерархия – это святая вещь, не допустимая даже к обсуждению, что так подло и беспринципно оговаривать наших китайских товарищей недопустимо ни для кого. Все это время он грозил своим указательным пальцем, иногда сжимая ладонь в кулак, а затем, разжимая его обратно, снова выставлял указательный палец.

Вокруг все мигом пропали. Политрук так не сердился еще ни на кого. Даже в том случае, когда он отбирал блокнотик с Хеллоу Китти, кричал скорее показательно, чем эмоционально. А тут его ненависть плескала словно через край.

– Да я в твоем положении и возрасте подумать даже не мог о том, чтобы так подставлять людей, которые столько для тебя сделали! – продолжал Тэхен. – Сделали для тебя лично и для твоих родных! Что только им делать, когда они узнают, чем ты тут занимаешься? Да такой позор они в жизни с себя не смоют!

Это было очень странно. Ведь она пришла и рассказала самому ответственному человеку, которого только здесь знает о том, что происходит нечто несправедливое. Сказала все как есть, стараясь при этом не говорить того, в чем не уверена, или чего не видела лично. И сделала это прежде всего, чтобы не посрамить свою родину, быть честной для нее, бороться за справедливость. А что получила на это?

Тэхен схватил ее за край фартука и пододвинулся совсем вплотную. Его глаза искрили ненавистью и злобой. Даже нельзя было представить, что такой важный человек в партии способен на такое… Другая его рука замахнулась над ней.

– За такую дерзость полагается расплатиться! – потише, но намного злее, чем раньше, произнес Тэхен.

– Здесь наказываем только мы. – послышался сильный голос сзади. Очень сильный и волевой голос. Это был Чэнь.

Он стоял позади в нескольких метрах, и в глазах его метался праведный гнев. Увидев его, Тэхен моментов отпустил девушку и отступил от нее на шаг. Затем он начал говорить что-то по-китайски Чэню в ответ, разными интонациями, что-то объясняя, периодически размахивая руками и указывая то на Суен, то в сторону рабочего цеха, то в сторону проулка. Не надо было знать никаких языков, чтобы понять, что он сейчас оправдывается. Их политрук оправдывается перед кем-то, кто даже не является членом Трудовой партии Кореи. Разве такое возможно? Нет. Но это было так.

Чэнь ответил ему всего одного слово по-китайски, а затем кивнул головой чуть в сторону, после чего Тэхек быстро удалился. Это был первый раз в жизни Суен, когда справедливость торжествовала не будучи сделанной той властью, к которой она так привыкла. А все из-за чего? Из-за того, что они находятся не в КНДР? Или из-за того, что политрук правда несправедливо себя повел?

– Пойдем. – сказал Чэнь, и как обычно они двинулись в сторону проулка, через который можно было попасть в его личный кабинет.

***

– Я хочу спросить Вас, товарищ Чэнь. – сказала Суен, когда он как обычно собирался уходить, лишь запустив ее внутрь. Чэнь постоял немного, затем сам зашел внутрь и закрыл за собой дверь.

– Что ты хочешь спросить? – сказал добрый красивый дракон.

– Что происходит в этом месте? Я лишь пожаловалась политруку, что товарищ Чжун пристает к Енми, из-за чего Енми плачет каждый вечер. И что он схватил меня за грудь. Почему мне нельзя говорить, если это правда?

– Потому что товарищ Тэхен не считает вас за людей. Как и товарищ Чжун. – ответил Чэнь, и было видно, что он не договорил. Не договорил про себя, ведь он тоже должен ответил на этот вопрос, раз сказал про них.

– Но Вы так не считаете, товарищ Чэнь? – с надеждой спросила Суен.

– Я считаю также как и

Нет. Невозможно. Он совсем не такой. Он добрый и справедливый. И даже красивый. Он совсем не как они. Зачем он приравнивает себя к ним, ведь это неправда? Неправда же, да?

– Это же неправда? – жалобно сказала Суен.

– Разве я похож на человека, который будет тебя обманывать? Правда. Самая настоящая правда. Здесь есть трое с правами человека. И двое из этих троих имеют права награждать и наказывать. Все остальные здесь не люди.

– Выходит, товарищ Чжун не имеет права наказывать?

– Этого права не имеет Тэхен. Потому что он такой же чужак, как и все девушки вроде тебя. Просто его, в отличие от вас, нельзя трогать.

Да как же все это? Нам говорили, что китайцы друзья, а мы здесь имеем возможность просто заработать. А выходит, что никакие это не друзья. Да и то, что здесь происходит никак работой не назовешь. Ужас какой-то. Над гражданами нашей родины главнее кто-то местный, а не наш личный начальник. Как же такое возможно?

– Как же все это так, товарищ Чэнь? Нас отправили сюда в рабство? И с нами можно делать, что угодно? Как это делают империалисты? Скажите, товарищ Чэнь, иначе я продолжу это спрашивать у всех остальных. – на Суен нашла какая-то неожиданная храбрость, и в этот момент она почувствовала, что может каким-то образом влиять на него. На этого сильного красивого дракона, который так бережет ее. Удивительное ощущение – возможность влиять на кого-то, кто много сильнее тебя. Это чувство начало захватывать Суен все больше и больше, и ей это приводило ее в какую-то очень странную эйфорию.

– Будешь спрашивать у других? Интересно… – похоже это понравилось Чэню. И теперь он смотрел на Суен какими-то более серьезными глазами, чем раньше. Похоже, что она казалась теперь ему не просто какой-то симпатичной диковинкой, которую жалко испортить, а чем-то своевольным и своенравным, что вызывает вдохновение и очарование.

– Скажите мне правду, товарищ Чэнь. – Суен сказала это, словно требовала. Ей уже нравилось быть такой. И особенно такой с этим мужчиной.

– Да, считай, что в рабство. У вас сейчас при себе даже паспортов нет, чтоб даже не думали куда-то уйти. А если попытаетесь, то вас быстро найдут и приведут обратно. А чтоб было понятнее, что так нельзя делать, то накажут ваших родных в Корее. Ты можешь хорошо заметить, что здесь ни одной девушки, которая в Корее жила бы одна. Все или замужем или живут со своей семьей, вот как ты – с сестрами, мамой и дедушкой. А все потому что надо чтоб было хорошо понятно, кого накажут за ваши проступки.

Он даже знает, что она живет с сестрами, мамой и дедушкой. А если бы она была замужем, то он бы так же ее защищал? Или нет? От этих мыслей стало немного не по себе… А у него кто-то есть? Есть жена или женщина? По тому, что есть в кабинете, можно подумать, что он одиночка. Но так ли это?

– А Вы с кем живете, товарищ Чэнь? – спросила Суен.

Чэнь хмыкнул и вышел из кабинета:

– Перестань называть меня «товарищ». Я беспартийный.

Вот так. Он ушел и не ответил. Не ответил на такой важный вопрос в самый важный момент. А казалось, что она уже так сильно влияет на него. Казалось. Но это совсем не так…

***

Когда он вернулся вечером и сказал, что рабочий день на сегодня окончен, а ей пора возвращаться в барак, то она решила не уходить так просто. Тем более, что он теперь не «товарищ Чэнь», а «Чэнь». И раз так, то должен кое-что объяснить ей. Но для начала она хотела самого интересного – поцеловать его.

Все шло к этому. Сначала она начала считать его добрым, затем красивым, а теперь и появилось желание целоваться. Почему она не замечала это раньше? Почему она не видела, что в глубине его глаз скрывается такая доброта и нежность. Именно к ней… Первый раз его взгляд казался пустым и очень холодным. Словно ничего кроме расчета в них не существует. И этот расчет касательно нее не мог быть чем-то хорошим. Не мог. Но оказался совсем не таким, как она ожидала. И это тоже не устраивало ее.

Ей не хотелось, чтобы он просто спасал ее. Как какую-то утопающую. И ничего не просил при этом взамен. Это глупо… Уж раз спасает, так пусть дает не только свою помощь, но и любовь. Ведь теперь она все же принадлежит ему. А раз она принадлежит ему, то и он принадлежит ей. Так оно должно быть. И пусть теперь покажет это. Пусть не отвечает на этот ее вопрос – с кем он живет. Пусть только покажет, что у него внутри на самом деле. Только это. Большего она и не просит.

– Чэнь, подойди ко мне. – ей хотелось просто это сказать. Словно это какие-то воздушные слова, которые надо не понимать, а просто исполнить. Просто подойти. И все.

И он подошел. Близко. Совсем близко к ней… Он был выше ее на полголовы, и сейчас смотрел сверху вниз. Он казался могучим и суровым. Но одновременно с этим очень милым и добрым. Ведь с ней он был именно таким.

– Ты так и будешь просто держать меня здесь каждый день? Так и будешь, да? – спросила Суен. В горле у нее запершило, и от того стало не только трудно говорить, но и дышать. Пусть же сделает уже хоть что-нибудь. Ведь он мужчина. Он должен что-то сделать, наконец, сам.

И он сделал. Поцеловал. Нежно и аккуратно поцеловал ее в губы и обнял за талию. Ее руки обвили его шею, и она буквально повисла на нем… Какой же он нежный! Кто бы мог подумать, что драконы бывают такими нежными и любящими. У него такие ласковые руки. Они обнимают ее, будто она состоит целиком из эфира… Как же каждая девушка мечтает, чтобы ее обнимали так, будто она сделана из эфира. Все говорят об этом. Все ждут этого. Но какого же чувство, когда получаешь это наконец сама!

Теперь вот только она и вовсе не знала, что делать дальше. Но это же и не надо. Это он должен знать. Тем более он явно старше ее и уже опытен во всех этих делах. Что делать дальше. Но ей очень хотелось, чтобы он взял ее. Взял, наконец, прямо сейчас на этом красивой кожаном диване…

Тут он обхватил ее и взял на руки. А

Чэнь стал ласкать ее грудь, а затем расстегнул платье и, чуть сняв его, поцеловал сосок на ее груди. Потом облизал его и еще раз поцеловал. Потом еще и еще. Ей казалось, что она начинает взрываться изнутри – так хотелось, чтобы он оказался внутри нее. Чтобы он был в ней, и она ощущала его везде. Такого красивого, чуткого, доброго и нежного.

Он стащил с нее платье, а потом нижнее белье. Затем снял с себя рубашку и джинсы… Какое же красивое у него оказалось тело – такое мускулистое и объемное. А руки… Руки целиком от пальцев до плеч были словно созданы для того, чтобы ими наслаждались. Волнистые изгибы, мускулы, которые напрягались и расслаблялись, когда он проводил рукой по ней. Казалось, что она возбуждается от одного только прикосновения – хотелось все больше и больше, и чтобы это продолжалось целую вечность.

Наконец, он вошел в нее… Суен радостно вздохнула и вцепилась в него обеими руками, а затем и ногами. Обвила его целиком. Лишь бы только он остался рядом. Лишь бы только продолжал и был таким же дальше. Все время. Вечно. Только в ней… Чтобы она могла ощущать его таким, какой он сейчас…

Он двигался очень мягко, а затем участил движение, и когда казалось, что оргазм уже наступил у нее, то он приостановился, и повернул ее. Теперь она была к нему спиной, попой ощущая его промежность и живот… Одна его рука аккуратно зажала в себе ее грудь, а вторая ласкала предплечье и шею… Затем шею он поцеловал еще нежнее, чем она могла того представить, и начала двигаться всем телом то проникая все больше, то чуть выходя обратно.

Ей хотелось уже кричать от того восторга, что переполнял ее. Кричать и выпускать из себя тот пар, что долгие годы копился в ней, не давая покоя. И тут, наконец, она почувствовала то самое, что ждала все это время – оргазм… Через пару мгновений, она ощутила, как пульсирует и его мужское естество, а потом он прекратил двигаться и мягко опустился на нее.

Сердце стучало, будто хотело вырваться из груди. Как же чудесно это было. Как же восхитительно и прекрасно, что такое вообще возможно. И что такое случилось именно с ней.

***

Всю следующую неделю и неделю после нее и утро, и вечер у них были именно такими. Они занимались любовью, и каждый раз она думала, что ничего лучшего в своей жизни она еще не испытывала. И что именно этот мужчина, именно этот китайский добрый и красивый дракон ее суженый.

Но в какой-то момент у нее стали закрадываться мысли, что злым он может быть и с ней. Ведь было же такое. Был же тот момент, когда он ударил ее. В тот самый момент, когда ее пытался увести Чжун… Он сделал это, потому что не мог по-другому, или ему просто хотелось так сделать? До чего же не хотелось верить, что ему могло подобное доставить удовольствие, но подобные мысли неизбежно лезли в ее голову.

Ведь он же когда-то он ударил ее. Зачем? Суен так захотелось это узнать, и только взглянув еще раз в его спокойные глаза и поняв, что не сможет жить без этого ответа, и она решилась:

– Почему ты ударил меня тогда? По лицу.

Чэнь криво улыбнулся, словно ему не хотелось даже думать об этом, и немного отвернулся в сторону. Видно было, что ответить ему будет не так просто, но все же, что он готов это сделать:

– Чтобы никто из окружающих не посчитал меня мягким… Тебя взял Чжун. И я знал, куда и зачем он тебя ведет. А я отобрал тебя у него, сделав это так, будто я застолбил тебя раньше. Будто я отобрал у него свое, а не чужое.

– И ты это сделал только ради меня?

– Ради кого ж еще я мог это сделать… – Чэнь улыбнулся еще раз, но уже как-то по-другому, по-доброму. – Я сделал так тогда и сделаю еще раз, если понадобится. Ради тебя, Суен.

Суен почувствовала, что краснеет. С души у нее свалился какой-то камень, и теперь она только винила себя в том, что считала когда-то его таким бездушным, злым и мерзким. А он совсем не такой. Он добрый и заботливый. И сильный при этом.

– Спасибо… Чэнь… – еле промолвила девушка.

– Хочешь прогуляться? – спросил Чэнь.

Конечно, хочет! Еще такое спрашивать. Ведь, все, что она видела в этой стране, так это вокзал, огни фонарей за окном автобуса, куски разноцветных машин да бесконечный ливень, бушующий с самого начала и до того момента, как они добрались до производства.

– Это было бы чудесно, мой милый Чэнь! – ответила девушка.

– Всегда держись только возле меня. Это самое главное.

***

Пошли они уже на следующий день. Это был четверг, и погода была достаточно пасмурная, хотя дождь при этом не шел и похоже, что и не собирался. Обычно-то все ходили по воскресеньям, в единственный выходной. Многие в этот день часто просто ложились спать, отсыпаясь за всю неделю, а кто-то в порядке очереди получал возможность сходить в город. Группы были по 4-5 человек плюс один сопровождающий. И, судя по описаниям, этот сопровождающий толком ничего посмотреть и не давал – водил очень быстро от одного магазина к другому в рамках одного и того же торгового центра. Впечатлений у девушек, конечно, была масса, но, по их словам, оставался очень неприятный осадок того, что их кто-то «выгуливал» как овец, причем смотрел не только затем, чтоб они не убежали, а еще за тем, чтоб они и не смотрели куда не надо.

С Чэнем все было совсем по-другому. С ним можно было смотреть куда угодно и сколько угодно. Он рассказывал, показывал и комментировал все, что она только видела. Эта масса людей кругом, легковые авто и автобусы, совершенно разные здания. Собственно, здания удивили ее больше всего – складывалось впечатление, что строили кругом вообще все, кому как хочется, без какого-то порядка и контроля со стороны. Чэнь сказал, что это совсем не так – все строительство регулируется государством, хотя непосредственно работы выполняют частные компании, поэтому получается, что

Наконец, они дошли до торгового центра. Судя по тем описаниям, что были у Суен от девушек, уже гулявших по городу, это был совсем другой торговый центр: у того, где были они, вход был достаточно простым, а здесь целый вестибюль, посередине которого располагался эскалатор. Такие раньше она видела только в метро и не представляла, что его можно запихнуть внутрь какого-то другого, тем более частного здания. Да и логика странновата – здесь по обычной лестнице подниматься надо было бы всего на 1-2 этажа вверх, а в метро станции бывают весьма глубокими, и там эскалатор себя вполне оправдывает. Не говоря про то, что все же у государства деньги на это были, а вот у этих частных лиц они откуда?

В этот момент она осознала еще кое-что. Здесь не воняло в отличие от улицы. На улице было вообще очень много резких запахов, так много, что один перебивал другой, и приятные очень быстро менялись отвратительными, от которых начинало подташнивать. А внутри этого здания ничего такого не было, причем сразу после крутящихся стеклянных дверей.

Потрясающе! Как это получается? Ведь тут нет ничего такого, что перебивало этот запас – все просто становится свежим. Неужели это кондиционер? Но такой большой? На все здание? Такое возможно?

– Чэнь, а как получается так, что здесь воздух свежий? – спросила Суен.

– Кондиционирование. У нас оно везде. И там, где не было, то во время короновируса сразу поставили, чтоб воздух не задерживался.

Она слышала, что несколько лет назад была какая-то масштабная эпидемия, начавшаяся в Китае. Газеты говорили, что эта болезнь захватила практически весь мир, но совершенно не задела при этом КНДР. А все потому, что только в КНДР такая сильная система контроля въезда и выезда, что ни один заболевший просто не смог проскочить. Дедушка Сухен при этом добавлял, что вся эта история с пандемией – происки США, которые пытались остановить в развитии своего главного конкурента, что, в общем, получилось не особо.

Суен наконец поняла, почему некоторые люди в округе ходят в масках – это вовсе не из-за отвратительных запахов, а чтоб не заразиться. Как интересно. И что теперь, их по возвращению в Корею будут сутками держать на границе, чтобы проверить, здоровы ли они или нет? Даже не хочется думать об этом…

В этот момент Суен заметила, как пара, только что прошедшая рядом с ними, шла соединившись ручками. Похоже, что они были европейцами или, может, американцами – мужчина еще выше даже чем Чэнь, а девушка со светлыми волосами.

– Идут, держась за ручку… – подумала Суен, и ей тут же захотелось идти так вместе с Чэнем. – Чэнь, а мы можем идти также, как они?

– Что? Кто они? – спросил Чэнь, оглядываясь по сторонам.

– Вот они. – Суен указала на теперь уже едущую по эскалатора пару.

Чэнь посмотрел на эту картину и усмехнулся:

– Конечно, нет. А разве в Корее так принято ходить?

В его словах не было ни презрения, ни непонимания. Похоже, что он прекрасно знал, как ходят люди в Корее. Но сам тон говорил о том, что никакой речи об этом просто не может быть. Что это вообще какая-то заморская привычка очень далеких от нас людей, и совершенно не стоит им уподобляться.

– Не принято, конечно. – сумбурно ответила девушка. Ей стало немного обидно. Да, у них так не принято. И похоже, что так совершенно не принято в Китае. Может быть, даже еще больше, чем у них, не принято. Но это вовсе не значит, что так нельзя делать, тем более если очень хочется.

– А тебе самому не хочется так идти со мной? Безотносительно к тому, что у нас принято, а что нет. Просто хочется или нет? – спросила Суен.

Чэнь посмотрел на нее, и улыбка сошла с его губ:

– Дорогая моя Суен, мы не в том мире, где можно делать, что нам хочется. Мы в таком мире, где мы можем делать только то, что в нашей власти делать… Сегодня в моей власти водить тебя по улицам и магазинам вместо того, чтобы ты работала по 16 часов, разрезая рыбу на куски. А завтра у меня этой власти может не быть, и тогда ты будешь резать рыбу, а не гулять. И хорошо, если только это.

Тяжелые. Очень тяжелые слова. Суен ведь казалось, что это нечто вроде свидания, когда ее водят по красивым местам и дарят чудесное настроение. А оказалось, что это какой-то странный подарок, который получен в каких-то не совсем понятных условиях. Зря она спросила его об этом. Зря… Не проговаривая такие подробности, ходить по этому месту было бы куда приятнее.

– А обнять тебя я тут тоже не могу? – робко спросила Суен.

– Можешь. – ответил Чэнь.

Вот это да. Совсем неожиданно. Он ведь кажется таким черствым и грубым, но изо всех сил старается быть помягче. Ради нее. Как тогда, когда он защитил ее. Ради нее. Так и сейчас. Тоже ради нее и только для нее.

Суен быстро обняла его и обвила руками, положив ладони на лопатки – какие же у него там крепкие мышцы. Он словно сделан из таких мышц. И когда он обнимал ее, она ощущала, как все внутри у него ожило, словно стало человеческим, а не каким-то образцово-государственным, как раньше. Почему-то в эти минуты ей подумалось, что личная жизнь должна быть изо всех сил отодвинута от жизни страны, что это вещи совершенно несовместимые и невозможные к какому-то размену. Только сейчас в ее мыслях эти догмы стали получать совершенно иную окраску – все, что касается ее лично, не должно касаться чего-то общественного, иначе оно не будет настоящим. Иначе оно будет таким же формальным и бесчеловечным как мышцы Чэня минуту назад. Будет также грозно и сильно выглядеть, но никогда не станет любимым по-настоящему.

Чэнь чуть отступил назад:

– Долго нельзя, Суен. Окружающие могут подумать, что мы давно не виделись, поэтому обнялись. Но это нельзя делать слишком долго. Иначе они просто не поймут, что мы себе позволяем.

Это было уже все равно. Суен было так важно увидеть, что он может быть милым даже на публике, и она это увидела. Теперь можно было идти дальше и смотреть, что есть вокруг, ощущая, что рядом живой любящий человек, а не

– Спасибо, Чэнь. Я понимаю, что для тебя это значит. – сказала Суен, а он лишь слегка улыбнулся и почти незаметно кивнул.

На втором этаже был огромный рынок, только без продавцов. Она слышала, что есть нечто подобное с названием «супермаркет», но не очень представляла, как одна какая-то организация может так беспечно разваливать тонны продуктов по полкам. В Пхеньяне она такого не видела, хотя слышала, что подобное практикуют, особенно в магазинах для иностранцев, разумеется, только за доллары. Здесь на ценниках были только юани, и вот это удивляло намного больше. Почему местные власти в Китае могут регулировать у себя такие процессы и делать возможной торговлю редкими вещами в своей собственной валюте, а в Корее – нет?

Раньше ей казалось, что свободное хождение доллара в КНДР – это какая-то вынужденная мера, без которой по каким-то очень сложным причинам вообще нельзя обойтись. Что жить без этого просто невозможно. Только так и никак по-другому. А получается, что все же это возможно, и в Китае это получается делать. В Китае значит получается, в Корее – нет. А с недвижимостью все так же? Ведь в Пхеньяне квартиру можно купить только за доллары. Здесь и это можно делать за юани?

– Чэнь, а те большие дома, которые мы видели сегодня, в них же кто-то живет? Вот, как например, в том на углу? – спросила Суен.

– Тот, что на углу, это наполовину гостиница, наполовину жилой дом. Часть этажей там для туристов, часть для местных. – ответил Чэнь.

– А когда местные покупали там квартиры, они платили долларами?

– Нет, конечно. В юанях. Доллары тут никто не примет. Конечно, это сильная валюта, и никто от нее не откажется, но платить надо только юанями… Я знаю, в Корее это немного по-другому устроено. У вас вроде есть официальная валюта – северокорейская вона. Но вот за многое платить надо в долларах. Потому что воне не очень-то доверяют. А власть в стране такая, которая вполне может мириться с тем, что воне не очень доверяют, потому что это вполне обосновано… Скажем так, лишь бы народ не бунтовал. У вас вообще много так сделано – по этому принципу. У этого и плюсы есть и минусы… Хотя, раз такой выбор был сделан самим государством, то явно минусов для обычных людей куда больше, чем плюсов.

– А сколько юаней надо платить за один доллар?

– Семь. С небольшим. Временами, бывало, по шесть. В среднем семь.

Суен помнила эту катастрофу в корейской экономике, когда вона резка подешевела к доллару. Ей тогда было всего 12 лет, но дедушка долго объяснял, какой сильный удар нанесен вредителями по народному хозяйству, что те люди, которые хранили деньги в вонах, в 6-7 раз обесценили свои сбережения. Тогда он хвалил наших вождей, что они всегда разрешали хранить деньги в долларах, потому что только так народ смог сберечь то, что нарабатывал долгим трудом. И тогда Суен очень хорошо запомнила, что перепады в курсе валюты – это зло, которое иногда случается.

– И что, этот курс все время меняется? Ты говоришь «временами». У нас, когда такое было, то это был какой-то ужас. Кого-то из правительства даже, говорят, казнили за это. А тут курс все время меняется, и это нормально?

– Нормально. Это достаточно управляемый процесс. Уж с чем-чем, а с курсом у нас власти очень хорошо справляются… Не воспринимай то, что происходит здесь как альтернативу тому, что есть у вас. Это просто разные страны, в которых есть разные законы. Само по себе это не может быть чем-то странным… Другое дело, что у вас есть отдельные правила, которые уже меняют все достаточно сильно. Как, например, возможность выезжать за границу. Ты вот, хоть и получила возможность выехать за границу, а тех возможностей, которые есть в другой стране, не получила. Как была под колпаком, так и осталась. И когда вернешься, тебя еще будут допрашивать, что ты здесь делала, и не завербовал ли тебя кто-нибудь.

– Завербовал? Но я же, кроме как с тобой, здесь даже ни с кем из местных не разговаривала…

– Зато могла. А раз возможность есть, то и причины допрашивать есть… Впрочем, и без причин вполне могут допрашивать. Чем больше власть боится за свое положение, тем чаще она будет прибегать к чему-то подобному. И в личной жизни все также. Чем больше человек опасается, что от него уйдут или изменят, тем больше будет подозревать и спрашивать об этом. Видишь, вот я, например, тебя совсем не спрашиваю о том, кто тебе нравится или с кем ты общаешься в то время, пока находишься в бараке, а не в моем кабинете.

– А на кого же мне еще смотреть, кроме тебя. Есть еще Чжун, которого я боюсь. И немолодой товарищ Тэхен, который с недавнего времени стал мне противен. Других мужчин и вовсе нет…

– Вот потому я ничего и не спрашиваю… А живи ты здесь в какой-нибудь квартире со свободным доступом на улицу, и дело обстояло бы совсем по-другому.

– Как это по-другому? – Суен подумала, что разговор уходит в плоскость их личных отношений, и с одной стороны, это сильно ее обрадовало. Они еще ни разу не обсуждали что-то, что есть между ними – просто жили, как будто это какая-то данность, которая может закончится, а может и нет. И в этом была другая стороны – не хотелось ворошить все, чтобы получить такие ответы, которые не понравятся. Ведь на самом деле она же какая-то невольница, у которой нет полноценных прав. А он большой человек на этом производстве, которые по каким-то своим причинам выбрал ее, причем выбрал будто она свободный человек. Сначала взял под свою защиту, а затем стал заниматься с ней любовью, потому что она сама того захотела. Захотела и сделала все, чтобы это случилось.

– Например, я бы мог злобно спрашивать, где ты была, если, например, я вернулся домой, а тебя там нет. Или, если ты в приподнятом настроении откуда-то приходишь, я мог бы начать спрашивать, что там такое с тобой было… Уж не говоря про то, чтобы найти где-то, например, какую-то одежду, которая бы мне показалась мужской. Или, еще лучше, чьим-то подарком… Тогда бы все было по-другому. – спокойно ответил Чэнь, большую часть времени смотря по сторонам.

Как это так он рассказывает все это, будто находится со стороны? Будто вовсе не про себя рассказывает, а своего друга или брата, которого хорошо знает и

– Чэнь, ты ведь не стал бы так делать. Правда? – Суен приблизилась к нему и взглянула прямо в глаза.

– Ну а зачем мне тебя обманывать? Может, конечно, оно было не совсем так, как я описываю, но очень похоже к этому. Ты уж очень красива. – в его глазах была только искренность, а еще какая-то странная радость. Вроде как это не та радость, что бывает, когда тебе что-то нравится кругом, а та радость, при которой понимаешь, что получил то, что тебе действительно надо.

– Так значит тебе даже лучше, что я в таком положении? Что я не могу никуда свободно ходить или делать, что хочу. Получается, что тебе даже это лучше?

– Не то, чтобы уж совсем лучше. Но это устраивает меня куда больше, чем тот вариант, который я тебе только что описал… Поверь мне, в Китае отношения в семье еще более жесткие. И они тем более останутся такими, потому что это дело только их, и ничье больше.

В этот момент Суен заметила, как какая-то пара метрах в десяти от них начала ссориться. Парень иногда даже позволял себе немного подталкивать свою спутницу, да и вообще смотрел на нее очень сурово. Сначала она пыталась что-то отвечать, но спустя буквально пару мгновений начала только выслушивать, что он ей выговаривает… Это было именно что «выговаривает». Почти не понимая китайские слова, Суен видела, с какой ненавистью и яростью парень порицает свою девушку. А это девушка вообще его или, может быть, сестра? Если он ее старший брат, а, например, дед и отец уже умерли, то у него вполне возможно, что есть право говорить с ней очень жестко, как полагается говорить главе семьи, если она неправа. Можно было так подумать. Можно. Но это точно было не так. Ведь они начали ругаться ни с того, ни с сего. Да и в публичном месте. А все семейные вопросы подобного рода полагается решать исключительно дома.

– Ты это имеешь в виду? – спросила Суен, смотря на ссорящуюся парочку.

– Ну не совсем, но вроде того. – ответил Чэнь. – Пойдем, тут нечего смотреть. Это их дело, как выяснять отношения.

– Их дело выяснять эти отношения прямо здесь?! – для нее было очень удивительно, насколько спокойно он на это смотрит. Там вообще уже выглядит так, что парень начнет колотить свою девушку, а не просто толкать. И это происходит прямо при всех, а Чэнь делает вид, что так и надо.

Стоило подумать о том, что парень может ударить, и он в тот же миг с размаху саданул свою девушку ладонью по щеке, потом сказал что-то еще и ударил уже теперь тыльной частью ладони и намного сильнее прежнего. Девушка лишь прикрыла ладонями лицо и уставилась куда-то в пол.

– Да, это их дело. Выяснять это прямо здесь. – ответил Чэнь и, взяв Суен за руку, потянул в сторону. При этом потянул очень аккуратно и даже нежно. Ей и правда не хотелось продолжать смотреть на эту картину, тем более, что сделать она и вовсе ничего не могла. Подбежать и начать что-то кричать им по-корейски? Или на ломаном китайском, который она едва знала? А потом еще, чего доброго, вызовут полицию, которая начнет у нее спрашивать, что она здесь делает, и на каком основании находится.

Они отошли за несколько рядов, туда, где стояло множество упаковок с печеньем. Этого печенья кругом валялось в таком многообразии, что Суен начала уже было забывать про инцидент с разругавшейся парой, но тут же очнулась. А что же Чэнь думает по этому поводу?

– Милый мой Чэнь, что ты имел в виду, когда говорил «вроде того»? Ты ведь не стал бы меня так бить, как это сделал он? – спросила Суен.

– Бить – нет. Это не по мне. Я могу ударить только того, кто сильнее или хотя бы может ответить. Бить беззащитного – это не по мне… Но я бы тебе отдельно оговорился об этом. Это не по мне, потому что мне просто такое неинтересно, а не из-за того, что я считаю это неправильным. Мне неинтересно решать вопросы силой там, где силой не смогут ответить. И еще отдельно я добавлю, что бить тебя недопустимо, но вовсе не потому, что ты не можешь ответить, а потому что красоту надо беречь. И беречь от чистого сердца.

Ее очень тронули эти слова, особенно те, что были в самом конце. «Беречь красоту от чистого сердца». Она уже видела, что он делал это. Доказал это… Но почему он не хочет казаться добрым? Ему словно необходимо изображать себя злым и тяжелым человеком, каким он ведь вовсе не является. Ведь раз он может искренне любить ее, видеть красоту и любить ее своим сердцем, то он не такой плохой, каким хочется казаться. Так зачем он пытается это делать?

– Я тебя совсем не понимаю, мой милый Чэнь… Ты ведь добрый, а хочешь казаться злым. Зачем? – спросила Суен.

– Я вовсе не хочу казаться каким-то конкретным. Я лишь такой, какой есть… А то, что люди и весь мир не бывают только черными или только белыми, так это лишь свойство людей и мира, и не более того… Но уж что точно я не буду делать, так это обманывать тебя. Может быть, я не все говорю тебе, что полагается, но все, что я говорю – это правда. И она правда из уважения. Нельзя любить кого-то, не уважая при этом. Иначе это сострадание, а не любовь. Настоящая любовь всегда вмещает в себя еще и уважение.

– Так ты любишь меня, Чэнь? – ей казалось, что это самый счастливый момент за все ее время нахождения в Китае.

– Не торопись с такими вопросами. Любовь очень тяжелая вещь – нельзя просто так сдвинуть ее с места, после того как поставил. Если дорожишь ею, конечно… Хотя для того, кто не дорожит, эта вещь очень даже легка. – ответил Чэнь.

– И ты всегда так к этому относился? Всегда считал, что это тяжелая вещь?

– Конечно, нет. Когда был молод, относился совсем по-другому. Опыт ведь тоже тяжелая вещь, только в отличие от любви, опыт переставить при всем желании не получится.

– Ты совсем меня запутал… – Суен не казалось, что это так, но хотелось, чтобы объяснений было побольше, ведь она задала ему такой важный вопрос, а он не

– Всему свое время. – Чэнь улыбнулся и показал на бутик обуви. – Вот, например, неплохое время обновить тебе обувь. Как ни крути, а ходить надо в чем-то удобном, а то быстро устаешь. А когда устаешь, то ничего и не хочется, ведь правда?

Да, это правда. Когда Суен увидела тот выбор обуви, который был внутри, то сначала не совсем поверила в это – только кроссовок разного рода было несколько рядов, и если смотреть вдаль, то это ряды словно и не заканчивались. Все новые, блестящие. Разных фирм и фасонов. Даже синие или розовые. Она в жизни не видела кроссовок такого цвета, хотя прекрасно понимала, что и носить-то такие не дадут в Корее, как, например, не дадут носить и синие джинсы. Синие джинсы вообще были грозой северокорейской моды, потому что их считали чем-то сопутствующим империализму, а потому запрещали носить. Не хотелось экспериментировать с яркими цветами, чтобы потом не пришлось объясняться дома. В конце концов, если ее еще и допрашивать по прибытии будут, так тем более ничего особо отличительного быть не должно – лучше выбрать черные. Какие когда-то принес ее дедушка Сухен. Черные с серым кроссовки Адидас, почти что совсем новые. Они и казались новыми, только не были таковыми – она поняла это, когда влезла в них. В новую обувь влезаешь как в нечто чужеродное, а эти казались уже расхоженными, значит хоть и не долго, но их все же кто-то уже одевал. Тогда Суен была вне себя от счастья, каждый день ей стало ходить много проще, чем раньше, и с каждым днем она была все больше благодарна своему дедушке.

Правда, прошло несколько лет, и она выросла из них настолько, что они не налезали на ступню. Тогда было очень обидно, но она пообещала сама себе, что когда-нибудь у нее будут точно такие же, только с новым подходящим размером. Удивительно, но ее старую мечту теперь воплощал в жизнь Чэнь.

– Я могу взять вот эти? – спросила Суен, указывая на черные Адидас.

– Конечно. Но ты что решила выбрать самые дешевые? Я понимаю, что ты не хочешь выделяться, но мы можем взять намного лучше, удобнее, и по ним не будет видно, что они сильно дороже стоят. – спокойно ответил Чэнь.

– Спасибо, мой милый Чэнь, но я хочу вот эти… Они напоминают мне моего дедушку. Он когда-то подарил мне похожие… Я была тогда очень счастлива, и хочу снова быть такой же… – девушка аккуратно взяла кроссовки с полки и вдохнула их запах. Пахло чем-то очень свежим и синтетическим – именно так пахнет настоящая новая обувь, которую можно достать в империалистических странах, и ей было очень удивительно, что нечто империалистическое она смогла достать в социалистической стране. Как было бы хорошо, если бы это и у нас было таким же…

Переодела старую обшарпанную обувь на новые кроссовки Суен прямо сразу же, выйдя из бутика во двор торгового центра. Там были лавочки возле стеклянных заграждений, отделявших второй этаж от открывавшейся панорамы вниз. Это тоже было новым – вообще кругом очень много стекла и прозрачных перекрытий. То ли чтобы ничего не скрывать друг от друга, то ли чтобы легче было подсматривать. Странная двуличность, конечно…

Сделав несколько шагов, Суен подумала, что сейчас заплачет – так легко было шагать в них. Собственно, ей казалось, что она и не ходит вовсе, а парит по воздуху, словно бабочка. Так легко передвигаться могут только бабочки и она. Это удивительное ощущение невесомости, особенно когда понимаешь, что это что-то твое личное.

– Спасибо тебе, мой милый Чэнь. – она хотела было обнять его, но он удержал от этого. Видимо, для него это было слишком большим проявлением эмоций на людях, тем более проявляемое во второй раз за день. Суен подумалось, что внутри у него вообще выстроены какие-то лимиты на подобные вещи, и что на сегодня данный лимит уже исчерпан. Ну что ж делать, зато завтра будет новый лимит…

На другом этаже Суен увидела детей, тренирующихся играть в баскетбол. Их площадка была огорожена стеклянной стеной, и было видно, как пять человек стучат мячами по полу. У четверых было по два мяча, а у пятого ни одного, но он совершал те же движения руками, что и все остальные. Это очень странно выглядело, особенно, учитывая, что распредели они несколько мячей не по два на одного, а по одному, и ему бы тоже хватило.

– А почему они не поделились мячом вот с тем мальчиком, у которого ничего нет? – спросила Суен.

– Потому что тренировка предполагает использование сразу двух мячей. Так можно выработать автоматические движения, когда мозг привыкает делать что-то сам по себе, а не сверяясь с тем, что человек думает. Если тренироваться с одним мячом, то подобный эффект достигается куда дольше и хуже закрепляется. – ответил Чэнь.

– А зачем тогда этот мальчик без мячей вообще делает вид, что они у него есть?.

– Тренироваться без мяча куда лучше, чем вообще не тренироваться.

– Тогда почему нельзя поделиться с ним хотя бы одним? – Суен казалось, что это какое-то форменное издевательство над ребенком. Что его не любят или коллективно унижают.

– С ним не будут ничем делиться просто так. Полагается тренироваться так, как это делают они. Должно быть два мяча – по одному в каждой руке. Если ему не досталось, значит не досталось. Значит он пришел позже или позволил сделать так, чтоб у него отобрали. При любом варианте очень логично, что мячей у него нет. А значит и делиться с ним не надо.

– А чему же он научится тогда?!

– Он научится понимать, что если он где-то опоздал или был слаб, то ему ничего не достанется… Пойми, Суен, в жизни есть законы. Не правила, а именно законы, которые работают у людей. Переделать эти законы нельзя, потому что их не делал кто-то конкретный. Есть, правда, еще те, кто пытается обмануть эти законы. У них что-то получается, но за ошибку приходится дорого платить.

– А в любви можно также обманывать?

– В любви люди обманывают чаще всего, потому что собой не владеют. В любви важно заполучить кого-то конкретного, а не вообще любого… Вот представь, что этому мальчику нужен был бы не просто мячик, а еще какой-то конкретный. А потом добавь еще к этому факт того, что мячик имеет собственное мнение, и сам может не захотеть попасть к

– И что я для тебя вот такой вот мячик? – спросила Суен. Ей начало становиться немного не по себе и даже немного обидно, когда ее чувства стали сравнивать с неодушевленным предметом. – Вот такой вот мячик, которым можно просто управлять?

– Не принимай это близко к сердцу. Мы все мячи, которыми кто-то может управлять. Может, это не очень красиво выглядит, но в жизни многое построено именно так. Разница только в том, что у нас есть собственное мнение, хоть мы и не всегда можем его выразить… Как ты, например, когда хочешь меня обнять при людях. Вроде как ты возможность у тебя есть, но воспользоваться не получается.

– Ты всегда был таким черствым? – у Суен обида пропала сама собой. Она просто видела перед собой зрелого мужчину, который понимает, что в жизни все устроено не так сладко и красиво, как того бы хотелось. И он старается объяснить это очень мягко, чтобы не задеть ее чувства. И, хоть это не очень получается, но мотивы его очень даже понятны. Он бережет ее. Не рисует все розовым, а старается сберечь ее. Может быть, правда это любовь, которая стоит чего-то большего, а не одних только пустых слов?

На улице было еще светло, когда они вернулись обратно в его кабинет, но самое интересное, что Суен при этом совсем не устала. И правда последний месяц был для нее каким-то волшебным. Она спала, сколько хотела, читала книги и… любила Чэня. Это совершенно удивительно, когда понимаешь, что не только твое настроение, но и здоровье зависит от того, есть ли у тебя хороший секс. А секс-то был не просто хорошим – он был очаровательным. И хотелось еще. Особенно после таких впечатлений, что она получила сегодня, увидев столько нового, необычного, а еще весьма странного. Сейчас ей нужен был он так близко, как это только могло быть.

– Пойдем в душ? Вместе. – предложила Суен.

Чэнь улыбнулся. По его глазам было видно, что он хочет того, что и она. Он сам потянул ее к себе и поцеловал. Очень нежно и аккуратно, словно боясь сломать при этом. Суен ощутила, что его мужское естество уже напрягалось в джинсах, и от этого она еще сильнее возбудилась сама.

Когда они зашли в ванную, Суен быстро сняла все с себя и зашла под душ. Вода окатила ее тело со всех сторон, смыв то, что накопилось за весь день. Этот день был ее, так казалось тогда. Все в этот день случилось так, как хотела она. Даже та ссора этой пары в магазине сейчас не выглядела чем-то отвратительным – наоборот, Суен ощущала, что у нее все совсем не так, как у них. Что у нее все так, как хотела когда-то она. Теперь у нее есть тот, кто любит ее, заботится и защищает. Теперь у нее есть Чэнь.

Он подошел сзади и прижался к ней. Суен ощутила, как его напряженный член, пройдя между двумя ягодицами, тянется вверх по ее спине. От этого она сама еще сильнее прижалась к нему, а затем обернулась. Он стоял такой могучий и сильный. Такой, как если бы она только захотела воплотить свою мечту из снов и воплотить настоящего человека. Суен видела его совершенным и хотела быть с ним ближе и ближе.

Суен опустилась на колени и поцеловала головку его члена, а затем облизала его. Внутри у нее загорелся жар. Остановиться она уже не могла. Она ласкала и ласкала его, ощущая, как может быть частью чего-то очень большого и сильного… Руки Чэня подняли ее во весь рост и развернули снова спиной к нему. Он обнял ее груди и стал нежно массировать, а затем проник внутрь нее. Суен вздохнула, как ей казалось очень тихо, еле слышно, но на самом деле она крикнула во весь дух. Ей было хорошо, как никогда, и когда Чэнь двигался снова и снова, она мечтала лишь об одном – чтобы он не останавливался.

– Да, мой милый Чэнь… Да… Не останавливайся… Только не останавливайся… – шептала она, не думая о том, может ли он ее услышать.

И когда он закончил, то прижался к ней всем телом и обнял руками с обеих сторон. Она ощутила, как сильно бьется его сердце. Такое быстрое и динамичное. Такое нежное и ласковое. И такое… Словно ее собственное. Словно оно билось и за нее саму, толкая кровь по всему телу. Кровь, которая несет жизнь… И еще… Несет счастье. То самое счастье, которого она так желала, не понимая, какое оно может быть. И оказалось, что может быть оно так скоро.

***

Обратно в барак Суен вернулась позже обычного. После секса они с Чэнем еще очень долго лежали на диване и говорили о том, какие кто любит фрукты, овощи или вообще блюда, и чем они у них ассоциируются. Ей так понравилось узнавать о нем новое, что она не могла остановиться от все новых и новых вопросов, задавая их один за другим, хотя запомнила совсем немногое. Прежде всего, что он очень любит драконий фрукт и может хорошо отличать, какой спелый и вкусный, а какой нет. «Главное, чтобы был похож на шарик», – говорил он, и это она хорошо запомнила.

– Главное, чтобы был больше похож на шарик. – думала Суен про себя, направляясь к своей койке, и тут же остановилась. На койке сидела Енми. Кругом все уже спали, а свет горел лишь возле входа в умывалку и туалет. И несмотря на это, выражение лица и особенно взгляда Енми было видно, словно при свете дня. Ее глаза буквально сверкали.

Такой Суен ее еще никогда не видела – это было не то, чтобы выражение обиженного человека или злого, как это бывало уже частенько. Это было выражение человека, который не понимает, почему все проиcходит так, как происходит, и ждет на это ответы. Вот какое выражение лица у нее было.

– А я вижу тебе нравится то, чем ты занимаешься. – сказала Енми, когда Суен присела на койку совсем рядом. Суен хотелось с ней поговорить, хотелось обсудить все вокруг с кем-то, кого она уже давно знала и услышать, как все это выглядит с другой стороны. Услышать и осознать все тоже самое, только чужими глазами.

– Да, похоже, что я

Енми усмехнулась. Совсем слегка, будто принимая какую-то альтернативную сторону своей собеседницы и заодно удостоверяясь в своей собственной правоте:

– Так ты не только стукачка, а еще и шлюха? Раз тебе это нравится.

– Почему ты так говоришь? Я ведь не сделала тебе ничего плохого. Почему ты так ненавидишь меня?

– Да вот уж никак не ожидала, что ты так откровенно в этом признаешься… Думала, что скажешь что-то вроде того, что у тебя нет выбора. Что жизнь такая. А ты вон оно как – счастлива.

– Енми, я не соврала ни слова! – Суен изо всех сил старалась говорить шепотом, но даже этот шепот получился достаточно громким, чтобы кто-то со стороны шикнул на нее и указал на то, чтобы не мешали спать.

Суен извинилась и снова повернулась к Енми:

– Я люблю его, слышишь. Люблю.

– И ты полюбила его до того, как он тебя взял или через пару неделек после? – Енми улыбалfсь уголком только одной стороны губы, что выглядело очень криво, а от того на редкость язвительно.

– У нас ничего не было, пока я не захотела… Я не знаю, что там происходит у тебя, но…

– Да, конечно, уж не знаешь. – Енми широко развела руками. – Кто уж тут может не знать? Чжун может любую взять и попользоваться. А потом снова возвращается за мной и имеет с еще большей злостью, приговаривая, что я всегда буду получать свою долю, пока здесь. А еще, что я вообще отсюда никогда не уеду, и буду вечно делать только то, что он скажет. Ты, может быть, скажешь мне, что ты этого не знаешь? Что тебе никто не говорил?

Суен никто это не говорил. Да и кто мог сказать, когда она весь день была в кабинете Чэня и большую часть времени там читала книги и спала на диване. В книгах про это место никто не напишет, а сны ей с недавнего времени снились весьма беспечные.

– Я правда не знала… – ей стало не по себе от того, что ее счастье, похоже, что оборачивается для других чем-то противоположным.

– Это после того дня все началось особенно… – Енми вроде бы даже немного смягчилась. Наверно, она поверила в то, что Суен винить здесь в чем-то бесполезно. Ей просто хотелось высказать это кому-то еще, кроме как себе самой. – В тот день, когда Чжун пытался увести тебя, а в итоге тебя забрал Чэнь. Я видела этот момент… И сразу после него Чжун снова забрал меня в свою конуру. Эту проклятую конуру, в которой он и так делал со мной, что хотел. А теперь начал еще и истязать.

Енми показала руки, а потом повернулась спиной и задернула ночнушку – и на руках и на спине виднелись синяки, ушибы и какие-то чудовищные красные полоски, словно ее стегали кнутом как могут стегать ретивую лошадь. Суен зажала лицо руками:

– За что же тебе это…

– Правда, вот за что? Может, за то, что такое миновало тебя? Знаешь, я по-другому даже и не представляю уже. Тебе всегда так везет. Всегда. На пустом месте. Ничего не делаешь путного, а парни за тебя чуть ли ни дерутся. Вон и Хен-су все время о тебе говорил, пока мы учились в той школе, что готовила нас к этой поездке… Спал со мной, а говорил про тебя. Вот как это, объясни мне?

– Енми, да чем я виновата? – Суен изо все сил теперь пыталась не смотреть на руки Енми, но сами образы уже порядочно засели в ее памяти. – Хен-су мне и не особо нравился. Да он был умный и симпатичный. Но в нем не было того, что есть в…

Суен хотела было договорить «что есть в Чэне», но сама же остановила себя. С нее было довольно этих откровений, которые выходят боком. Все же хотелось быть счастливой самой, и если нельзя сделать так, чтобы окружающие тоже были счастливы, то вполне можно оставить тогда это только для себя. Это куда лучше, чем если вообще никто не будет счастлив.

– Что есть в ком? Говори, шлюха драная, в ком там есть и что есть то, чего нет в Хен-су. Ты еще и его будешь очернять. Он, между прочим, говорил про тебя только хорошее.

– А я ничего плохого про него и не говорила! – Суен снова повысила голос, и в этот раз уже несколько девушек с разных сторон повернулись к ней и гневно зарычали, чтоб не мешала спать.

– Я не говорила про него ничего плохого. – совсем тихо продолжила Суен. – То, что я ему больше понравилась, это уж не мое дело точно. А его… Я у тебя его не отбивала. А могла. Вот это твое «между прочим»… Ты только и хочешь, что винить в своих бедах меня, а я вот пыталась заступиться за всех нас и просила товарища Тэхена, чтобы он защищал всех нас от Чжуна. Я могла ничего и не просить, слышишь.

– Как будто был какой-то толк от того, что ты о чем-то попросила нашего политрука. Его тут китайцы ни во что не ставят. Они тут главные, а не он. Как будто это не ясно было… – как ни странно, но слова про политрука как-то успокоили Енми, и в ее взгляде отразилось хотя бы какое-то подобие покоя. – Он хоть не избил тебя за эти разговоры? Или только отругал?

– Он не успел…

– Вот всегда у тебя так… Везет тебе вечно. Просто везет… Не понимаю, почему так… Так тебе все же нравился Хен-су, но не настолько сильно, чтобы отбивать у меня? Ты меня боялась или что?

– Да никого я не боялась. Просто он мне не подходил. Совсем… Я не люблю таких мужчин. Он даже если бы что-то более активно пытался, чем тогда, я бы все равно отказалась… Хотя мне очень хотелось, чтобы кто-то меня любил. И любил искренне. Очень хотелось тогда. И мне было тяжело отказываться от него, но я понимала, что так я только все испорчу. И

– И мне тоже?

– Ну, конечно, Енми… Ты меня недолюбливаешь. И тогда, и сейчас еще больше. Но это не значит, что я буду делать так, чтобы кому-то было хуже. Я вообще не понимаю таких людей… Да, мы все, бывает, злимся друг на друга. И я, бывает, злюсь… Но злиться на кого-то это одно. А делать что-то плохое – это совсем другое.

– Много ты в этом понимаешь…

– Я понимаю, что злиться на кого-то – с этим ничего не поделаешь. Это чувство. Ими сложно управлять. А вот делать что-то – это мы сами выбираем. Только мы сами.

– Легко говорить так, когда у тебя все хорошо.

– Если бы в моих силах было сделать, чтобы и тебе было хорошо, я бы это сделала. – сказала Суен. Она видела, что Енми уже перестала ее винить, по крайней мере, так как раньше. И что Суен, вероятно, и правда просто повезло найти свою счастье здесь и сейчас, в такой тяжелый момент, когда у них нет ни прав, ни возможностей что-то поменять.

Енми поднялась с койки и собралась было уже уходить, но остановилась и повернулась:

– Я слышала ты отдала блокнот с Хеллоу Китти в тот же день… Да еще так, чтоб никто не заметил. Не ожидала. Честно, не ожидала. Я бы сама не отдала, будь я на твоем месте…

– Это ты так думаешь. А, окажись, на моем месте, и отдала бы. Я знаю. – ответила Суен.

– Извини, что назвала тебя шлюхой, Суен… – добавила Енми и снова собралась уходить, но все же еще раз обернулась назад. – Хотя стукачкой ты все еще остаешься.

***

Примерно через неделю Суен заметила, что ее начинают обсуждать более активно, чем раньше. До этого это были какие-то разрозненные комментарии по поводу того, что она чистили рыбу последний раз месяца полтора-два назад, и чем вообще конкретно она сейчас занимается, кроме как уходит за Чэнем. Все знали, что делает Чжун с теми, кого забирает, но по Суен нельзя было сказать, что с ней делают тоже самое. Большая часть думала, что ей просто дали какую-то секретарскую работу или что-то вроде того. Но теперь все разделились ровно на два лагеря: одни говорили, что она спит с Чэнем и делает это, как проститутка, а вторые – что ей правда повезло, и она нашла себе здесь мужа.

Не надо было гадать, откуда пошли такие разговоры, тем более, что Енми честно призналась, что обсуждала это с двумя своими подругами, правда, не предполагала, что те будут делиться об этом еще с кем-то. Енми призналась, что не могла оставить свою зависть только при себе, что ей надо было поделиться с кем-то, чтобы было не так обидно. И что теперь она чувствует себя виноватой перед ней. «Похоже, что я ничем не хуже тебя могу стучать» – сказал ей Енми, но это ничего не меняло.

Если раньше Суен была просто самой обсуждаемой темой, то теперь она стала темой, по которой все спорят друг с другом. Причем спорят максимально отстраненно от нее. Поглядывают на нее постоянно, перешептываются, когда она проходит мимо. И всегда стараются держаться от нее на дистанции. Раньше это было не так заметно, как теперь.

Суен помнила нечто похожее, что было с ней когда-то в школе. Когда она лучше всех написала несколько работ по математике, а потом выбилась в безусловные лидеры по этому предмету. Она никому не говорила, что это произошло только из-за того, что дедушка Сухен наказал ей учиться математике дополнительно по 2 часа каждый вечер. Суен всем объясняла, что ей просто повезло, что так получилось. Что просто нравится предмет, поэтому она стала так хорошо его понимать. И очень быстро поняла, что не стоило говорить именно так, ведь все стали упрекать ее в том, что ей повезло незаслуженно – полюбить такой предмет, где самый грозный учитель среди всех тех, что у них вообще есть.

Ей казалось это очень несправедливым в жизни. С одной стороны, она не хотела всем рассказывать, что ее успехи связаны только с тем, что она больше всех практиковалась и делала это каждый день. Что сам успех, получается, зависит от каждого. С другой стороны, Суен понимала, что кто-то просто терпеть не может этот вид учения, и требовать от него быть прилежным и дополнительно любознательным, да еще каждый день – выше человеческих возможностей. Суен было обидно, что все получилось так несправедливо в этом вопросе, что любой расклад получался такой, какой не мог устроить всех… Устроить всех – какая заветная и прелестная мечта девушки вроде нее. В те дни в школе она поняла, что в некоторых случаях угодить всем не получится. Как и теперь.

То, что у нее все так хорошо получалось с Чэнем, было точно таким же – при любом ответе и объяснении это не могло устроить всех. Вот оно и не устроило. Кто-то завидовал, кто-то радовался, но все, похоже, что делали это искренне.

– Почему в некоторых случаях не бывает такого, что это устраивает всех? – спросила Суен своего возлюбленного, сидя у него на коленках в его кабинете.

– Скорее стоит подумать над тем, почему наоборот иногда бывают такие моменты. – ответил Чэнь. – Представь себе только, сколько всего людей, и сколько у них мыслей и желаний в голове. А бывает иногда так, что все довольны. Бывает же такое?

– Правда, бывает.

– Вот это куда более удивительно.

И правда очень интересная мысль. Она никогда не задумывалась об этом. Почему при совершенно разных вкусах, мнениях, выборах, бывает так, что все довольны. Это как бывает, что мужчина и женщина, видя многих подобных себе, все же выбирают друг друга. Такое же случается? И оба при этом могут быть счастливы. И правда удивительно.

– Ты навеял мне очень интересные мысли, мой милый Чэнь. – сказала Суен, поглаживая его по голове. – Какой ты у меня умный.

– А с чего ты вдруг об этом спросила?

– Все ведь видят, что я ухожу с тобой. – ответила Суен, понимая, что все же такие вещи надо рассказывать очень осторожно. Мало ли, какие у него самого мысли на этот счет. Может, например, он не хочет, чтобы кто-то думал про него, как про доброго или мягкого человека, который может кого-то любить. Собственно, она ведь никому и не говорила, какой он нежный с ней. Но в любом случае он точно понимает, что их отношения, и не важно, какие они есть,

– Тебя так волнует их мнение или тебе кто-то чем-то угрожал? – в голосе Чэня не было настороженности, это были просто слова, чтобы услышать объяснение Суен. В очередной раз, она сильно удивилась его выдержанности. Интересно, а Чэнь попадал вообще в такие ситуации, как она? Как вот тогда на платформе, когда она невольно шикнула на Данби. Или как вот тогда с этим несчастным блокнотом… Хотя нет, блокнот даже оказался счастливым, и насколько-то помирил ее с Енми и той палкообразной девушкой.

– Конечно, мне никто не угрожает. Просто девочки начинают обсуждать меня. Ведь я весь день где-то у тебя. И так каждый день… Кто-то говорит, что я работаю секретаршей и перекладываю бумажки с места на место. А кто-то… – Суен не решилась закончить. Она еще не знала, какую реакцию подобное может вызвать у него.

– А кто-то считает, что ты спишь со мной каждый день? – сам спросил Чэнь.

– Да.

– Стоит сказать, что, в общем, правы-то на самом деле и те и другие. Ты на самом деле перекладываешь бумажки с место на место и спишь со мной. Тебя смущает, что они обсуждают это про тебя?

– Ведь это личная жизнь. Мне не хочется, чтобы моя личная жизнь была достоянием обсуждения всех… Ведь это никого не касается. Только меня… И тебя… – еще только полгода назад Суен даже и не думала, что у нее зародятся такие мысли, а потом еще и произнесутся вслух. Раньше ее практически все казалось общественным, а потому очень устойчивым. И особенно она это видела в институте управдомов, которые изо всех сил лезли в частную жизнь, «охраняя ее» от самих же людей. Теперь ей казалось это чем-то даже кощунственным – ни в коем случае ей бы не захотелось отчитываться перед какой-то тетенькой, что Чэнь остался у нее после 10 вечера.

– А если бы они все это не обсуждали, то что-то бы изменилось? – спросил Чэнь.

– Между нами? Нет, конечно, ничего бы не изменилось.

– Тогда что тебя волнует? Говорят они своего рода правду. Говорят об этом не с тобой, а друг с другом. Словом, тебе это ничем не мешает. Чему здесь волноваться?

– Да… Я понимаю, что нечему… – ответила Суен, продолжая думать, что ей не хочется слышать про себя истории, но в целом соглашаясь с тем, что это принципиально ничему не мешает. – Но ведь это неправильно.

– Да, это неправильно, Суен. С этим тоже не поспорить… Не поспорить с тем, что они могут тебя обсуждать. И не поспорить с тем, что этого им делать не стоит. Это все одновременно имеет место… Но жизнь такая, что если ты начнешь этому сопротивляться, то получишь прямо противоположные результаты. Например, если будешь пытаться заставить их замолчать, то говорить они будут еще больше. И чем больше сил ты на это потратишь, тем сильнее будет обратный эффект.

Суен казалось уже, что она слушает мудрого вождя китайского народа, который не просто знает, как решать сложные вопросы, но и может решать эти вопросы за других. Хотя на их лидера Си Цзиньпиня он совсем не похож. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить. Ведь Чэнь внутри очень добрый и нежный, это теперь она точно знала. Может ли таким добрым быть такой могучий тигр как Си Цзиньпин?

– Обними меня, мой милый Чэнь. – робко сказала девушка и прижалась к своему мужчине еще ближе. Он обнял ее и стал гладить по спине, по руке и по бедру. Очень медленно и аккуратно.

– Понимаю, нелегко с этим мириться, но самое лучшее сейчас, это делать вид, что все идет само собой. Тогда они быстрее примут все за данность. – сказал Чэнь.

***

И Чэнь оказался прав. Через пару недель все перестали обсуждать Суен. Перестали делить ее время, которое их вовсе не касалось. Что нельзя сказать про обсуждения Чжуна – они говорили о нем все, что кому взбредало в голову, причем некоторые истории казались и вовсе фантастическими. Все они были пропитаны ненавистью и страхом. Он всегда представал коварным, наглым и мерзким. Эти три качества переплетались почти в каждой истории с разными оттенками. И чем больше было таких истории, тем понятнее становилось, что Енми стала ему менее интересной, чем раньше – выбор его каждый день падал на новую девушку, отчего каждый новый день обрастал очередными сплетнями.

Как ни странно, но Суен перестала думать об этом. Эта жизнь была для нее совсем другой, и ей не хотелось портить ее даже в мыслях. В конце концов каждому приходит что-то свое, и надо уметь удерживать это свое столько, сколько только получится. Эта мысль громом прогремела у нее в мыслях в то утро, когда она не увидела Чэня.

Он всегда ждал ее возле выхода из барака. Стоял недалеко от подъезда и смотрел что-то в своем телефоне. Каждое утро она подходила к нему и ждала, когда он поднимет глаза и увидит ее. Он смотрел на нее, а потом отводил в свой кабинет. Каждое утро было одинаковым. Но это оказалось вовсе не таким.

Суен стояла возле подъезда и смотрела на то место, где обычно стоял Чэнь. Смотрела и не могла поверить своим глазам, что сейчас на этом месте никого нет. Девушки, проходящие мимо и идущие на свои рабочие места, что-то бубнили себе под нос, кто-то посмеивался, кто-то вздыхал. Это продолжалось, пока Суен не услышала за своей спиной:

– Ну все? Кинул тебя твой принц?

Суен обернулась и увидела Данби. Конечно, она прекрасно понимала, что та будет ненавидеть ее после случая на платформе, и что ничто уже не исправит это. Но видеть такое вот злорадство все равно было удивительно – Данби словно расцвела. Ее глаза искрились каким-то черным огнем, который испепелял все живое, что могло быть внутри человека, причем точно испепелял прежде всего внутри себя же.

– Зачем ты так говоришь? – спросила Суен. – Ведь самой тебе лучше чем станет?

– А тебе лучше самой чем стало от того, что политрук имел меня весь тот вечер, перед которым ты стуканула ему про мою фразу на платформе? Тебе стало чем-то лучше от того, что пришлось вытерпеть мне? Ну же. Скажи. Стало?

Тот мир, который был в голове у Суен с каждым таким разом рушился все сильнее и сильнее. Ей и так уже казались странными действия Тэхена, который в своих действиях уж чем-чем, а справедливостью точно не руководствовался. Как вообще ему доверили быть политическим руководителем, да еще при таком важном мероприятии? Или он такой там не один?

– Данби, не надо меня винить в том, что у тебя не держался язык за зубами, когда он говорил свою речь… – Суен не успела договорить, как Данби бросилась на нее. Она пыталась ухватить ее за волосы, а потом и ударить кулаком прямо в лицо, но Суен отпрыгнула назад и побежала в сторону проулка, где был вход к кабинетам администрации, в том числе и в комнату Чэня. Может быть, он там? Просто не проснулся или что-то вроде того? Может, он приболел всего лишь.

Данби даже не пыталась за ней бежать, а лишь крикнула вслед:

– Да, беги туда, чтоб тебя там побыстрее выдрали как овцу!

Откуда столько зла у людей? И почему она раньше этого не замечала? Они что и раньше так ненавидели ее, просто не доходило до какого-то крайнего момента? Не верится, что все могло поменяться только здесь. Люди ведь есть люди, и разные ситуации лишь больше их показывают изнутри, но никак не меняют…

Дверь Чэня была заперта. Суен постучала в нее, а потом посмотрела в замочную скважину – там почти ничего не было видно, кроме края письменного стола. Никто не открыл, и она крикнула, но не слишком сильно:

– Чэнь!

Никто не отозвался. И она постучала еще раз… Стало очень волнительно. Сейчас она встретит тут Тэхена или Чжуна и что будет им рассказывать? Что пришла к Чэню в гости, а его нет? Впрочем, нет. Можно хотя бы сказать, что прийти сюда приказал сам Чэнь, хоть это и выглядит глупо, но лучше ссылаться на него. У нее-то самой тут нет никаких прав, а у него есть. И если у него все же спросят, то, разумеется, он будет защищать ее…

А точно будет? Ведь он пропал. Его сегодня нет, и он не предупреждал об этом… Да, можно представить, что у него возникли какие-то дела, что понадобилось куда-то уехать, но это не значит, что он ничего бы не сказал ей… Просто хотя бы чтоб она не беспокоилась, он должен был бы сказать ей, что уезжает.

Да, должен был бы. Если он правда ее любит. Если у них правда были отношения, а не просто секс, пусть и продолжающийся несколько месяцев. Если все было взаправду, то предупредить ее он должен был, а вот если нет, то и зачем… Может, теперь это вообще уже не его кабинет?

Суен задрожала. Ей не хотелось верить, что он мог так поступить с ней. Просто не хотелось. Ведь это бы значило, что он еще хуже, чем Чжун или Тэхен, которые пользовались другими девушками. Они хоть в душу не лезли, а тут получается, что он и в душу залез и тело использовал, а потом бросил, когда надоела, даже ничего не сказав.

Нет! Этого не может быть! Он точно не такой. Он заботился о ней. Это было видно. Это ни на что не похоже, кроме как на любовь. Да и незачем ему было так притворяться…

Суен пошла дальше по коридору – уж что поделать, раз начала стучаться в двери, так надо продолжать. Может, он и правда где-то здесь… Было страшно. Очень страшно. Но ничего не делать и просто ждать, было еще хуже… Ничего не делать она еще успеет, когда ей придется чистить рыбу по 16 часов в день, как она и должна бы по идее, не будь здесь Чэня.

Она прошла несколько дверей – стучалась в них, потом дергала за ручку. Одна из дверей даже открылась, и за ней был очень маленький чулан, в глубину не больше ширины дверного проема. Там было несколько скрученных красных флагов, видимо китайских, и четыре таблички с надписями, из которых она смогла прочитать только «КНР» и «товарищи». Явно для каких-то демонстраций, которые им, похоже, еще предстоят. Интересно, каково будет всем стоять, держа это в руках, когда еще только полгода назад они выходили с плакатами, прославляющими Трудовую партию Кореи…

Суен отдышалась. Может, хватит уже? Чэня она все же тут не найдет. Его кабинет закрыт, а самого его нет. Надо идти работать и ждать его. Это лучшее, что можно сейчас сделать, как бы ни было это обидно… Ладно, еще одна дверь, и если там его нет, то идти и чистить рыбу, как и все…

За следующей дверью оказался Чжун.

Сердце ударило внутри так, что Суен показалось, что это отдало у нее в ушах. Только не это. Только не он… Его же не бывает так рано. Он появляется обычно ближе к обеду… Как так получилось, что он уже тут… Как так получилось, сама же знала, что тут сейчас будет или Тэхен, или он. Вот он и оказался. Ничего удивительного. Дура, сама себе приключения нашла, когда нужно было просто дожидаться своего любимого…

– С добреньким утром. – ехидно сказал Чжун. Он сидел в большом кожаном кресле на колесиках и что-то рассматривал на мониторе, стоявшем перед ним. Его глаза только что были весьма скучными, а при виде Суен оживились и заиграли красками. – Заходи-заходи. Что стоишь на пороге.

Суен не хотела никуда заходить. Что-то внутри подсказывало, что все это билет в один конец – закрой она сама сейчас эту дверь изнутри, и он сделаем с ней все, что ему вздумается. При всем том страхе, что сейчас охватил уже ее все, мозг начинал молниеносно искать то, что могло вытащить ее оттуда… Все, что она должна говорить – все должно касаться Чэня. Только его и ничего больше. Это единственный шанс… Сама она ничего не стоит. Ни ее мысли, ни желания, ни угрозы. А вот Чэнь… Он имеет здесь права. И она уже видела, как однажды мнение Чэня уже оказалось важнее мнения Чжуна.

– Я искала Чэня, товарищ Чжун.

– Ну, как видишь, его здесь нет. Зато здесь есть я… И я сказал тебе

Какой же он противный и мерзкий. А еще коварный. Да, ему надо не просто сделать что-то, а еще и сделать это так, как будто подразумевалось что-то другое. Словно ему надо было не только завладеть, но и удивить при этом… Мерзко. Очень мерзко…

– Чэнь запретил мне контактировать с Вами, товарищ Чжун. – Суен старалась держать голос как можно тверже, но прекрасно понимала, что глаза ее все равно выдают. В них мог быть виден один лишь страх, и ничего более.

Чжун подошел впритык, а затем, схватив ее за руку, дернул на себя. Суен не хотя подалась вперед, и Чжун заключил ее в свои объятия… Дверь! Дверь все еще оставалась открытой. Хоть ему удалось притянуть ее к себе, пока дверь открыта, ни все еще потеряно. Все это выглядело каким-то абсурдом, но почему-то раскрытая дверь на этаже, на котором скорее всего никого все равно больше нет, все равно вселяла какую-то надежду.

– Отпустите меня, товарищ Чжун! – Суен отвернулась в сторону, но вырваться не пыталась. У нее была еще свободна правая рука, и она все думала, что в крайнем случае ударит его… Ударит, а потом что? Потом получит еще сильнее и еще хуже… Может быть, стоит вообще помолчать, не сопротивляться и надеяться, что просто все закончится побыстрее? Может быть, так лучше?

– Я сказал закрыть за собой дверь. – криво улыбаясь, сказал Чжун, продолжая одной рукой удерживать левую руку Суен, а второй держать ее за талию. – Ты не сделала, что тебе было велено.

– Чэнь мне запретил! Оно обо всем узнает! Вы знаете, что меня нельзя трогать! Оно обо все узнает! – правая рука Суен инстинктивно сжалась в кулак.

– Ну мы ж не обязаны ему обо всем рассказывать, так ведь? Сегодняшнее утро будет нашим маленьким секретом… Не волнуйся, я буду очень аккуратным, ничего на тебе не попорчу. Никаких следом не останется. А нет следов, так и ничего не было… А если ты захочешь ему рассказать, то чем докажешь?

Суен стало не по себе настолько, что внутри что-то словно закипело. А еще… внутри разгорелась какая-то жуткая горечь обиды. Ведь вся эта ситуация получилась из-за того, что Чэнь куда-то пропал, даже не предупредив ее. Как будто он не знал, чем это может обернуться. Как будто не предполагал, что она будет его искать и окажется втянута во все это. Неужели он не понимал это, когда оставлял ее вот так? Или ему было все равно? Душевная боль Суен внезапно переросла в ярость.

Суен со всей силы ударила его кулаком в лицо, чуть ниже глаза. Все то, что касалось размышлений о раскрытой двери, и что у нее еще есть какой-то шанс просто уйти, улетучился в тот момент, когда она взглянула в его глаза. В них не было ни капли чего-то разумного – лишь инстинкты и похоть. Ни двери, ни разговоры, ни что-то еще разумное не имело для него значения. А раз так, то надо драться. И не просто защищать себя, а нападать. Нападать на него, чтобы он осознал, что для него все это будет дорого стоить. Так дорого, чтоб не захотелось платить, и это был единственный шанс… Когда-то Чэнь ей говорил, что права здесь есть только у двоих: у него, и у Чжуна. Больше ни у кого. А если она будет себя вести как частичка Чэня, то значит и у нее есть права. Именно права, а не что-то другое. А право не боятся применять – только тогда оно работает по-настоящему и действительно, а не понарошку является правом. И либо Чжун сейчас это увидит в ней, либо она пропала.

– Вот, чем я докажу! – злобно прошипела Суен. – Если ты попробуешь взять меня силой, то следов останется столько, что их будет видно всем! Будет видно так, что никому не придется ничего доказывать. И когда появится Чэнь, то он размажет тебя по стенке за то, что ты сделал. Именно ты сделал, а не кто-то другой!

Чжун смотрел на нее ошарашенно. Похоже, что никогда он еще не видел ничего подобного, уж тем более от тех, кто приезжает как она на заработки из Северной Кореи. Кто не имеет при себе никаких возможностей, кроме как работать по 16 часов в день.

– Ты с ума сошла! – изумленно сказал он, держась рукой за побитую часть лица. – Я ведь ничего не сделал…

Он мигом отпустил ее и даже сам отодвинулся:

– Проваливай отсюда, и чтоб я тебя тут больше не видел!

Суен не хотелось ничего более, как сделать это. Лишь бы только ее не трогали. Хотя в тот момент, когда она увидела, как он на самом деле слаб, ей захотелось врезать ему еще раз уже по другому глазу, чтобы все потом видели, каким побитым он может быть. Чтобы все видели, что он может выглядеть и не таким коварным и своевольным, как ему того хотелось. Но нет… Обида и гнев настолько быстро переливались внутри нее, что все, что она смогла, так это быстро выйти и закрыть за собой дверь.

И стоило ее закрыть, как она мигом разрыдалась. Совсем тихо, так чтоб никто не услышал… Почему Чэнь оставил ее? Почему ей приходится теперь все это переживать? Ведь он же точно любил ее. Это было видно. Он любил и заботился. Искренне заботился. Прям как дедушка Сухен, прям походя на него в этом…

Вспомнив, что за дверью злой Чжун, который вполне может и опомниться, Суен побежала к выходу, заодно еще раз подергав дверь кабинета Чэня – было также заперта и глухо, как и пятнадцать минут назад. Нет, все же он вернутся. Этому есть какое-то объяснение. Надо просто подождать…

***

И она стала ждать. Всеми мыслями погружаясь в воспоминания о том, что было между ними. Перебирая и обмозговывая каждую частичку ее и его действий. Какие у него были глаза, как он смотрел на что-то. Не было ли где-то еще каких-то мыслей, которые он ей не озвучил. И в каждом моменте она каждый раз находила все что-то новое, потом добавляла это к общей цепи рассуждения и рассматривала все уже под новым углом.

На это уходили часы, и Суен сама не замечала, как все новая и новая рыба, которую она разделывала, заканчивалась у нее на столе, и ей приходилось сортировать готовые куски и перекладывать на стол свежие тушки. Раньше ей не

Он точно не мог ее просто бросить. В этом не было никакой логики. Даже если бы он хотел так сделать, то совершенно незачем было ему куда-то пропадать. Эта очевидная мысль красной ниточкой проходила сейчас через все моменты размышлений, какие только были у нее… И если так, то его отсутствие – это что-то срочное, на что он сам не мог повлиять. И, видимо, именно поэтому он даже не предупредил ее.

Все бы хорошо в такой версии, но эта же версия могла означать и то, что нечто случилось с ним самим. То есть правда любит ее, правда искренне заботился, но теперь какая-то непреодолимая сила забрала его… Суен не очень хорошо знала, как в Китае происходит нечто подобное, но в ее родной Корее того, кого в че-то заподозрили, хватали без вопросов, а затем жестоко наказывали. Ей всегда казались такие случаи образцом справедливости – когда наказан тот, кто исключительно виновен. Что после этого жить станет легче, потому что некто не будет мешать и совершать какие-то диверсии. Может быть, где-то могло показаться, что это сурово, но итоги самих процессов никогда не выглядели таковыми. Они выглядели справедливыми и больше ничего.

Теперь же это казалось совсем в ином свете. Если вдруг окажется, что Чэня в чем-то обвиняют, то что это может быть. Он ведь явно здесь чей-то ставленник, явно делает то, что сказано делать где-то наверху. Неужели при все при этом его могут обвинить в каком-то предательстве?

Не хотелось о таком думать. В конце концов она и правда не знала, как подобные вещи делаются у них в Китае. Она как-то слышала про какие-то расстрелы коррупционеров, но не более того… Чэнь уж точно не может быть каким-то коррупционером. Там все кругом так разбито и еле держится, что и воровать-то нечего… А что, если потому все так и разбито, что просто все уже украдено?

От этой мысли у нее похолодело где-то внутри… Что если весь смысл в этом? А почему тогда Чжуна не забрали вместе с ним, если дело кроется в самом предприятии? Суен первый раз обрадовалась, что за день видела Чжуна – ведь правда, если бы дело было в этом, то его бы тоже здесь не было. Здесь были бы какие-то другие назначеннные вместо них люди. Вот как все на самом деле!

Значит Чэнь уехал куда-то сам. Или его вызвали… В любом случае что-то поменялось. И теперь оставалось лишь надеяться, что он вернется побыстрее… Уж не надо даже никаких объяснений. Лишь бы просто вернулся. И обнял ее как раньше.

Так прошел у нее целый день и вечер, пока не настало 23 часа. Прозвучал гудок, а это значит, что с этого момента у них у всех осталось 6 часов на то, чтобы умыться и поспать… Давно уже у нее все так не болело. Ей даже казалось, что вообще ни разу такого не было, чтобы отваливались и руки, и ноги, и еще трещало в голове так, будто она должна была расколоться надвое. Кругом она уже ничего не замечала, а когда легла в койку, то в сознании ее сплошь кружили одни разрезанные куски рыбы, которые сменяли друг друга до бесконечности. Сейчас ей очень хотелось верить, что Чэня надо всего лишь дождаться. Так же как она когда-то ждала его, не зная, что ждет именно его, и дождалась. Теперь она хотя бы знает, кого ей надо ждать.

***

В следующий день она заметила, что вовсе не одна. Было даже странно, как она могла весь вчерашний день не замечать, что окружающие на нее удивленно смотрят: одни – злорадно, другие – с сочувствием. Одни взгляды нравились ей не больше других. Нет ничего хорошо ни в одном из этих чувств, тем более что у них точно одна природа. Ведь каждый только и думает, как хорошо, что такое случилось не с ним. Просто одни не скрывали своей радости, а другие делали вид, что хотели бы, чтобы так не случалось.

Но Суен было без разницы, что они думают. Собственно, что они могут думать, она поняла еще с тех слов Данби, которая даже пыталась ее ударить. И даже странно, но после того момента, она вообще ее не видела. Будто она и вовсе уехала домой… Спрашивать про нее ни у кого не хотелось – в конце концов, пусть ее не будет столько, сколько не будет.

И тем меньше хотелось ее видеть, чем больше хотелось спать. Она ведь уже даже и забыла, какого это, когда у тебя нет возможности поспать днем столько, сколько хочется. Когда лежишь себе и думаешь – может быть еще, а может быть, не надо, и заняться чем-то другим… Интересное все же было ощущение, когда это было возможно. Возможно, благодаря Чэню, которого теперь нет.

Все же, какая разница всем окружающим, есть Чэнь или нет его. Он ведь ничего плохого, в отличие от Чжуна, им не делал. А от того, что Суен и Чэнь делали в его кабинете, и почему она там пропадала целыми днями – какое это может для них иметь значение? Им от этого хуже не станет. Даже более того, она ведь пыталась заступаться за всех и перед Тэхеном. Да, ничего не вышло. Но она хотя бы пыталась это сделать. А кто-то еще пытался? Кто-то пытался сказать, что все кругом происходит совсем не так, как обещали? Что так нельзя обращаться с людьми. Кто-то, кроме нее, еще пытался это сделать?

Чем больше Суен думала, тем меньше ей становилось важно мнение окружающих ее людей – пусть думают, что хотят. Пусть даже Данби им рассказывает, какая она плохая, и как во всем виновата. Ей уже и это без разницы… Пусть Енми зовет стукачкой. Пусть и так… Зато она все же честно любит одного мужчину и верна ему. И в душе желает им всем того же – чтобы нашли

– Ну что, отымели тебя вчера, как следует? – голос сзади был очень знакомый. До нельзя знакомый, особенно его тон. Данби. Никто другой это просто не мог больше быть. И в этот момент Суен разобрала новая злоба. Даже не на то, что кто-то может быть таким злым, даже не на то, что кругом ситуация такая, что с каждым днем только хуже. А из-за того, что люди вообще позволяют себе так себя вести… Вот о чем думала Данби, когда это говорила, стоя у нее за спиной? О том, чтобы обидеть чем-то? О том, чтобы сказать что-то перед тем, как напасть? О том, чтобы напугать будущим, даже если оно таким точно не будет? Что двигало ей, когда она делала все так, словно весь мир должен провалиться под землю из-за того, что с ней однажды обошлись омерзительно?

Суен развернулась и готова была уже врезать кулаком. Ничуть не меньше, чем вчера Чжуну, а, вероятно, куда сильнее, понимая уже хотя бы примерно, как это делается. Но стоило ей обернуться, как Данби тут же отскочила на несколько метров. Увидела эти полу-бешеные глаза, полные невероятного гнева, и отскочила.

– Тварь сумасшедшая! – крикнула Данби и стала отходить еще дальше. – Посмотрите только на глаза ее. Психопатка. Убить точно готова…

Данби тыкала на нее пальцем, а сама все отходила дальше и дальше, пока не вышла из помещения. Остальные лишь слегка поглядывали на Суен, но никто ничего не говорил, а спустя минуту все просто продолжили работать.

Суен посмотрела на свои руки и увидела, что они все в липкой крови. Конечно, это была всего лишь кровь от рыбы, которую она кромсала с самого утра. И как она только додумалась, прежде чем развернуться, положить нож на стол, а не держать его в руках. Так бы это выглядело бы еще куда более жутко… Хотя и какая разница. Данби все равно убралась и теперь уж точно больше не придет. В прошлый раз-то Суен убежала, а вполне можно было и сразу также ответить, чтоб та не думала, что у нее есть возможность так себя вести.

Девушка выдохнула. Потом вдохнула глубоко и еще сильнее выдохнула. Злоба быстро выходила из нее. Все. Отпугнула ее и достаточно. Теперь стоит прийти в нормальное состояние и продолжить спокойно ждать Чэня. Резать рыбу, думать о том, как было хорошо с ним. И ждать…

Вечером за несколько часов до гудка, завершавшего трудовой день, в дверном проеме цеха показался Чэнь.

***

Находясь в его кабинете, ей хотелось только одного – обнимать его. Обнимать долго. Нежно. Вечно. Столько, сколько вообще только может хватить духу, пока руки не упадут вовсе без сил. Вдыхать его запах. Ощущать его кожу. Ощущать его жизнь рядом с собой и понимать, что он настоящий. Что он здесь же и тоже обнимает ее.

– У меня не было возможности сказать тебе, что меня не будет несколько дней. – говорил Чэнь, продолжая обнимать ее.

– Мне все равно… Мне все равно, мой милый Чэнь… Все, что мне надо, так это то, чтобы ты был здесь со мной… Все, что мне надо… – отвечала Суен. Несмотря ни на что, она понимала, что он сейчас ей будет что-то рассказывать. Что-то очень важное. Что-то, что изменит их жизнь. И что это от них не зависит… Это было слышно в его голосе. Любящем ласковом голосе, который вынужден говорить что-то, что ей не понравится.

– Меня переводят, Суен. В конце этой недели меня переводят отсюда… В Шанхай… Я пытался отказаться, но в наших реалиях это не очень возможно… У нас отказаться от повышения значит тоже, что отказаться от своего места вовсе…

Суен стало немного тяжело дышать, но она понимала, что так просто он не сдастся. Он не отдаст ее кому-то другому.

– Да, ты все правильно понимаешь… – Чэнь посмотрел ей прямо в глаза. – Я не могу оставить тебя тут без меня… Не могу просто так оставить такую красоту, которую захотят уничтожить… Именно поэтому меня и не было два дня. Я ездил в Пекин и согласовал замену десяти девушек на других. И ты среди этих десяти девушек. Я не выбирал всех десять, только тебя. Остальные мне были без разницы, и я позволил вписать там любые имена. Но ты уже завтра отправишься домой.

– Обратно? Но как же? – Суен не ожидала, что все ее легкие счастливые мысли так быстро изменят направление. Только она решила уже, что он может быть тем самым, кого она ждала всю жизнь, и теперь он говорит, что они скоро разлучатся.

– Всему свое время, Суен. И сейчас твое время вернуться обратно домой… Верь мне. Очень скоро, я сам приеду за тобой… Меня уже командировали в КНДР, и после работы в Шанхае я смогу снова попросить о подобной командировке. И тогда мы увидимся снова.

Суен хотелось прижать его к себе сильнее и сказать, что она просто не отпустит его. Не отпустит никогда. Ведь она ждала. Так долго ждала. И теперь он сам говорит ей, что им придется расстаться… Пусть даже и против их воли.

– Ты обещаешь? – Суен чуть отодвинулась и снова посмотрела ему в глаза. – Обещаешь, что приедешь за мной в Пхеньян?

– Обещаю, Суен. Я люблю тебя и обещаю, что приеду за тобой.

Она снова прижалась к нему. Еще сильнее, чем прежде. И только теперь она почувствовала, как сильно бьется его сердце – каким бы суровым он всегда ни казался, но он тоже переживает за нее… И сердце его переживало вместе с ней.

***

За все это время Суен не думала, что будет плакать в тот момент, когда будет уезжать оттуда. Но сидя в поезде, направляющемся обратно в Пхеньян, она делала именно это. Как это странно, когда попадаешь в столь невероятные обстоятельства, находишь в них того, кого искала всю жизнь, и все заканчивается на полуслове.

Проведя 5 месяцев в очень неоднозначных условиях, Суен заработала свои 1500 долларов, и это было целое состояние. Даже нельзя было себе представить, что такая цифра вообще возможна, да еще в таком возврате. Более того, благодаря Чэню она получила деньги полностью – у других девушек политрук Тэхен часть денег отбирал в виде штрафов, разумеется, просто присваивая их себе.

Оставшихся девушек было не то что жалко

Сам Китай, хоть она и видела его изнутри, особенно когда гуляла по улицам с Чэнем, так и остался для нее тайной. Теперь даже еще большей, чем был до этого… Раньше она считала все намного более однообразным и понятным, а теперь, зная куда больше, понимала, что жизнь куда более многогранная, чем можно себе представить. Особенно, когда тебе всего 22 года.

Здесь были люди, которые желали ей зла, которые использовали подобных ей, попавших сюда и потерявших всю свою связь с действительностью и все свои права. А были и те, кто просто делал свое дело, и не думал ни о чем, кроме как сохранить свое место. То самое место, что было заработано ими самими с большим трудом. И здесь же оказался тот, кто полюбил ее такой, какая она есть. Какой она больше не сможет быть ни для кого – только для него одного. И именно он же и сделал все, чтобы она покинула это место. Сейчас покинула без него.

Да, Чэнь сказал, что приедет за ней. Приедет в Корею. За ней. Но как же можно верить в такое, если это произойдет непонятно когда. Неизвестность. Вот, что это. Как можно верить в неизвестность, пусть даже сказанную любимым человеком? Суен смотрела на платформу станции за окном и думала лишь о том, что тот самый сильный и грозный Чэнь был самым лучшим, что только произошло с ней в Китае. А может быть и во всей жизни. И ей очень хотелось верить, что он действительно приедет за ней в Корею.

Конец первой части.

Социальные сети автора:

VK –https://vk.com/anderson_books

Zen- https://dzen.ru/homoludus

Livejournal- https://homoludus.livejournal.com/

Youtube- https://www.youtube.com/channel/UC850VD9hdNOr1uzYFlJz3GA