Крушение и Разруха

Глава 1

Октавиа Найтли

Крушение и Разруха

Информация

КНИГА: Крушение и разруха

АВТОР: Октавиа Найтли

СЕРИЯ: Навеки вечные

#1

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ О СОДЕРЖАНИИ

Этот список не является окончательным.

Возможно, в нем содержатся спойлеры

Пожалуйста, имейте в виду, что эта история содержиточень тяжелый, триггерный контент,темы, элементы или сцены. Включая, но не ограничиваясь, Сексуальное насилие (подробно описано на странице) (не причиненное ЖГГ и МГГ), упоминания о детском сексуальном насилии (не подробно) и груминге, Синдром Лимы (обратный Стокгольмский синдром), Стокгольмский синдром, Мгновенная любовь, Пленник/похитительница, Торговля людьми/секс-торговля людьми, Упоминания о торговле детьми, Упоминания о сексуальном насилии, недоедании, убийствах и смерти, Насильственном заключении, селективном мутизме, Принуждении, Крови/Бойни, Увечий, религиозных травмах, Даб-Кон, Нон-Кон, антихристианском размышлении, размножении, эскапизме, Вымышленных человеческих жертвоприношениях (как написано на странице), например — Культе, упоминания о христианстве. Религия и религиозное богохульство, Потрошение, нанесение ножевых ранений, видеозапись секса, Убийства на сексуальной почве, Кровавые игры, упоминания о каннибализме, умеренная некрофилия.

Эта история не основана на каких-либо личных убеждениях и является продуктом моего собственного извращенного воображения.

Этот список не является окончательным

С полным иподробным спискомможно ознакомиться на сайте www.octaviaknightly.com.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ АВТОРА

«История Иезекииля и Эрли» — это мрачная, современнаяготическаяистория любви с элементамихоррора, вдохновленная «Русалочкой». Пожалуйста, обратите внимание, чтоэта история не является фэнтези, историческим романом или дословным пересказом.

«Крушение и разруха» — это полный,взаимосвязанный самостоятельный роман,который можно читать неупорядоченно и отдельно от других. Тем не менее, рекомендуется читать его так, чтобы получить максимальное удовольствие, поскольку в нем будут сюжетные линии и побочные истории, которые проходят через всю серию.

Пожалуйста, имейте в виду, что в этой книге содержатсяоченьтяжелые, мрачные темы, которые могут вызвать раздражение и не понравиться некоторым читателям. Пожалуйста, обратите внимание на предупреждения, серьезно относитесь к своему психическому здоровью и не читайте эту книгу, если обнаружите, что что-то из перечисленного вызывает у вас беспокойство. Герои этой книги попадают в мрачные, травмирующие ситуации, и их механизмы преодоления ни в малейшей степени не являются традиционными и, следовательно, могут подойти не каждому. Эта история не предназначена для романтизации жестокого обращения, насилия на сексуальной почве или манипуляций. Ини при каких обстоятельствахсексуальное насилие и детское сексуальное насилие не являются приемлемыми. И снова, пожалуйста, посетите мой веб-сайт по адресуwww.octaviaknightly.comчтобы ознакомиться с полным и подробным списком.

В этой истории есть темы мафии, коррумпированной элиты, а также элементы тайного общества.

Если вы обнаружите что-либо, что, по вашему мнению, является серьезной ошибкой, например, орфографической или пунктуационной, пожалуйста, не сообщайте об этом. Вместо этого, пожалуйста, свяжитесь со мной напрямую, автором по адресу[email protected], для исправления. Спасибо! Все имена, организации, места, события и происшествия полностью вымышлены; если и есть какие-либо сравнения или подобия из реальной жизни, то они являются полностью случайными. «Крушение и разруха»в некоторой степенивдохновлены «Русалочкой», и, хотя в них может быть сходство с оригинальной сюжетной линией, все имена и ситуации были радикально изменены, чтобы сохранить первоначальную форму истории. У персонажей этой истории спорная мораль, и они не соответствуют никаким общественным стандартам или нормальностям, однако в ней есть «долго и счастливо».

P.S. Если вы знаете меня в реальной жизни, то сделайте вид, что не знаете.

Для тех, у кого в голове ночные кошмары, а в сердце — волшебные сказки.

Это для вас.

В мире людей царит хаос.

— Русалочка

ЭРЛИ

Двенадцать лет

Я провожу кончиками пальцев по острым краям влажного камня, создавая небольшую щель в стене пещеры — что-то вроде окна, хотя оно слишком маленькое, чтобы я могла протиснуться. Я уже сбилась со счета, сколько раз пыталась это сделать. Воздух холодный из-за дождя и морской воды, разбивающейся о скалы, и я прижимаюсь нежной щекой к камню, все еще ощущая пульсацию после вчерашней ночи. Я благодарна за то, что холод приносит легкое облегчение. Как бы я хотела, чтобы был какой-нибудь способ облегчить ноющую боль где-то глубоко внизу живота и тупую пульсацию между бедрами.

Я безучастно смотрю в щель, наблюдая, как по небу быстро плывут темно-серые облака. Я считаю секунды между каждым громким ударом грома, который эхом разносится по пещере, заставляя черных мохнатых пауков трепетать, уютно устроившихся в своей паутине. Они заперты здесь, как и я, только они заключенные по собственному выбору, что никогда не имело для меня никакого смысла. Улыбка приподнимает уголки моих губ при мысли о том, что им, возможно, действительно нравится быть моими друзьями.

Переводя взгляд, я осматриваю пещеру позади себя, слегка щурясь, пока мои глаза не привыкнут к темноте. Отец обычно приходит примерно в это время, и, несмотря на вчерашнюю ярость, когда он увидел, что у меня идет кровь, это не помешало ему поиграть со мной в игры.

Мне не нравятся его игры.

За последние несколько месяцев правила стали еще хуже. Все это время я могла думать только о том, что со мной возможно что-то не так? Я умираю? Так вот почему он был так зол, когда у меня три дня текла кровь? Это напомнило ему о том, что я была больна, и ему стало грустно? Вопросы всегда вертятся у меня на языке, но в ту секунду, когда они готовы сорваться с моих губ, он напоминает мне, каким человеком может быть, поэтому я сдерживаю данное себе слово и вообще молчу. В любом случае, я не думаю, что мне позволено задавать вопросы.

Дефектная.

Неудачница.

Бесплодная шлюха.

Я не знаю, что означают эти слова, но я знаю, что они не могут быть хорошими. Это были последние слова, которые он сказал моей матери, прежде чем навсегда заставить ее замолчать. Прямо здесь, в этой самой пещере.

Это был мой шестой день рождения.

Тогда я решила, что если моя мама больше не может говорить, то и я не буду. Мои слова были единственным, что у меня было в этом мире, и принадлежали только мне, и поскольку моей мамы больше не было в живых, чтобы защитить меня от него, я знала, что должна как-то защитить себя. Я знаю, что это было давно, но я все еще ужасно по ней скучаю.

Отец сказал, что должен был это сделать.

Что они с

Я закрываю глаза, наклоняю голову набок, прислушиваясь к его шагам. Я изо всех сил пытаюсь расслышать что-нибудь за воем дикого ветра и сердитым ревом волн, бушующих за этими стенами. Тем не менее, стараясь не производить слишком много шума, я медленно отхожу от окна и спускаюсь со скал, чтобы подождать его. Неровности иззубренных камней пещеры и каменистой почвы уже не беспокоят мои руки и ноги, как раньше, и мне стало легче передвигаться в спешке и скрывать то, что я задумала. Нервничая, я смотрю на лужицу в углу пещеры, жалея, что там нет чего-нибудь достаточно большого, чем я могла бы воспользоваться, чтобы спрятаться от него. Но спрятаться невозможно. Он знает об этом. В конце концов, это его пещера. Я всегда думала об этом, и это единственный способ привести себя в порядок после игр. Я просто надеюсь, что он меня не раскусит. Осознание того, что я могу задержать дыхание на пятьдесят три секунды и добраться до другого конца пещеры, одновременно возбуждает меня и вызывает странное ощущение в животе, как будто меня сейчас стошнит. Есть только одна вещь, которую Отец ненавидит больше, чем секреты.

Вранье.

И я боюсь, что он почувствует, что я виновна и в том, и в другом.

Я провожу руками по своему испачканному хлопковому платью, которое теперь, когда я немного подросла, стало мне слишком коротким. Я опускаюсь на колени в центре пещеры, не обращая внимания на царапины от камней и песка, впивающихся в мои голени и костлявые колени, и осторожно кладу руки на голые бедра ладонями к небу.

Отцу нравится, когда я приветствую его таким образом, отдавая себя ему в качестве подношения.

Он сам мне так сказал.

Как будто я позвала его, звук цепей, звенящих друг о друга, отражается от каменных стен, пронзая мои барабанные перепонки. Я внутренне съеживаюсь от того, что должно произойти, но я отчаянно голодна. Прошло уже несколько дней с тех пор, как я ела. Он говорит, что это для моего же блага. Что женщина всегда чувствует себя лучше, когда голодна, и теперь, когда я официально стала женщиной, по крайней мере, так говорит отец, он кормит меня все реже и реже.

Глава 2

ИЕЗЕКИИЛЬ

Сегодняшний день

Я надеюсь, что кровь, которая течет в жилах каждой больной, развратной гребаной пизды на этом корабле, вскипит изнутри, когда они все будут брошены в Ад. Это забавно, потому что некоторые могут возразить, что при нынешнем состоянии мира, в котором мы все живем, мы уже там. И я должен согласиться. Особенно если учесть, что за последние четыре года произошло кое-что важное. Я видел и раскрыл об этих людях такие вещи, в которые никто, даже сам сатана, не поверил бы, и именно из-за этого факта я не могу дождаться, когда смогу стереть ухмылки с их гребаных физиономий.

— Рен, дорогой, я хочу познакомить тебя с капитаном Грегори Ланкастером, новым капитаном «Леди Джейн». Я рассказала ему все о тебе. Клянусь, все только хорошее, — эта сучка из ада, Валери Дженсен, не поняла бы, что это «хорошо», даже если бы это укусило ее за задницу, — хихикает она, неторопливо подходя ко мне, задержавшемуся у бара. Она связана с моим незаметным сторонним наблюдателем, Спенсером Филипсом, иликапитаном Ланкастеромдля любого из этих придурков. Мы с ним обмениваемся взглядом, который говорит мне, что все идет по плану, и на данном этапе операции мы не можем позволить себе, чтобы это было не так, даже в малой степени.

Слишком многое зависит от сегодняшнего вечера, одно неверное движение, и все будет кончено. Все, ради чего мы так усердно трудились, было бы напрасно. Я имею в виду не только нас со Спенсером, но и каждого невинного человека, оказавшегося в этом мире, чьи жизни были разрушены или даже потеряны во имя секса, денег и власти. После сегодняшнего вечера, если все пойдет по плану, я буду на шаг ближе к их освобождению. Или, по крайней мере, соберу как можно больше информации, которая поможет в этом процессе. Мне просто нужно сначала выяснить их местонахождение, что оказалось довольно сложной задачей, учитывая, что никто в округе не знает, где они находятся. Даже Валери, а она одна из главарей, которые управляют этим гребаным обществом.

Я полагаю, что чем меньше представители элиты знают о деталях своих грехов, тем меньше вероятность того, что их поймают, и по этому кораблю ходит много известных людей, которые, не задумываясь, похоронят любого, кто угрожал их разоблачением.

По сути, они неприкасаемы, и все они это знают. И это даже не самое худшее. Хуже всего то, что люди, которые утверждают, что неустанно трудятся над искоренением и защитой людей от сексуального насилия, сексуального рабства и торговли людьми в этом мире, со всеми своими корпорациями и щедрыми сборами средств, на самом деле в этом замешаны.

Я знаю это, потому что каждый из них присутствует на этой вечеринке. Обмениваясь хорошо отрепетированными улыбками и фальшивыми любезностями друг с другом, они беззаботно танцуют на этой роскошно украшенной террасе. Не подозревая о том, что их ждет. Вместе они известны как "The Royal”. Ни у кого нет доказательств существования тайного общества, основанного на крови, деньгах, коррупции и чистом зле. Они даже не утруждают себя маскировкой своих личностей. У всех них достаточно денег и власти, чтобы изменить историю, а их дерьмовые привилегии дают им иммунитет за их гребаные преступления.

Они ведут себя как боги.

Их не волнуют последствия, которые влияют на жизнь остального мира.

Да пошли они все к черту, говорю я.

Я ставлю свой стакан с виски на мраморную стойку бара, прежде чем пожать руку Спенсеру.

— Капитан, рад познакомиться.

— О, это мое все, — отвечает он медленным, глубоким, преднамеренным тоном, который я никогда, ни за что не привыкну слышать.

Вот в чем особенность работы под прикрытием. Чтобы успешно убедить худших представителей человечества в том, что ты им друг, не привлекая при этом никакого нежелательного внимания, тебе нужно разрушить то, что составляет твою суть. Суть того, кто ты есть, что делает тебя хорошим, и заменить эти части чем-то настолько аморальным, чтобы никто никогда не догадался, что ты тот самый парень, который ждет момента

Если мы на «Леди Джейн», значит, мы в этом преуспели.

Одной этой мысли достаточно, чтобы у меня скрутило живот.

Не проходило и дня, чтобы я не фантазировал о том, какими извращенными способами я мог бы замучить их до смерти за то, что они сделали, что они продолжают делать и что они будут продолжать делать с ни в чем не повинными женщинами и невинными детьми, если мы все испортим. Пытки с такими людьми не сработают. Они скорее умрут, чем произнесут хоть одно гребаное слово о “The Royal”.

У нас со Спенсером строгий приказ, и единственный способ выбраться из этого положения — это либо получить координаты того места, где они держат свою банду, либо приехать в мешках для трупов. После сегодняшнего вечера последнее не имеет значения.

— Валери была настолько любезна, что наконец-то пригласила меня, после того как я почти годами умолял ее пригласить. Плавание на великолепной «Леди Джейн» — это просто дополнительный бонус, — говорит он, подмигивая и улыбаясь неподвижному, пластичному, безжизненному лицу, которое только ухудшается по мере того, как она делает больше операций.

Она старше нас примерно на тридцать лет, и хотя я ничего не имею против того, чтобы кому-то делали какие-либо операции или улучшали красоту, я провожу черту, когда за это платят кровью невинных людей.

— О, капитан, ты не умолял, но это не значит, что мне не нравится, когда ты это делаешь, — она наклоняется ко мне с блеском в глазах, который я презираю. — Он просто глупый. Я думаю, он тебе понравится, Рен. У вас обоих одинаковый взгляд, и ты знаешь, что я не могу им насытиться.

Я улыбаюсь ее словам, скрывая, насколько меня нервирует это сравнение, потому что любая взаимосвязь между нами — это огромный риск, и я старательно работал над тем, чтобы меня никогда не поймали. Именно поэтому мы со Спенсером не видели друг друга годами, вплоть до сегодняшнего вечера.

Мы не подведем.

Только если нас не раскроют.

Целуя ее в макушку, я обнимаю ее за поясницу, обтянутую шелком, и притягиваю к себе, как бы сообщая о новом Капитане, с которым я ее не разделю. Хотя, технически, она свободна. Она трахала всех присутствующих здесь мужчин и женщин бесчисленное количество раз, либо всех вместе, либо по отдельности, либо в одиночку, на глазах у всех. К сожалению, я тоже в этом списке, и, несмотря на то, что я даже отдаленно не согласен с этим, это необходимо было сделать. Трахать ее — это одна из многих, очень многих дурацких вещей, которые каждый из нас должен сделать в рамках посвящения в члены "The Royal", и Валери с удовольствием принимает это, нравится это кому-то или нет. Все это время сотни других участников группы сидят за камерами и наблюдают, не выходя из дома, где бы они, черт возьми, ни находились. Это отвратительно, но на этом все не заканчивается.

Если я что-то и понял об этой женщине за эти годы, так это то, что она больше всего на свете хочет чувствовать себя важной и желанной. И чтобы все прошло по плану, у нас со Спенсером не было другого выбора, кроме как подшучивать и отвлекать ее и всех остальных от слишком пристального внимания к нам. Не то чтобы они что-то нашли, по крайней мере, ничего правдивого.

Мы — те, кого мафия называет призраками, что, по сути, означает, что наши жизни не имеют значения почти на всех уровнях. Нет никаких достоверных сведений о нашем рождении, кроме поддельных данных, созданных от нашего имени, когда нам поручали эту миссию. Это не значит, что члены “The Royal” не убили бы нас, если бы почуяли неладное. Два человека, недавно приглашенных в их сверхсекретный внутренний круг, чьи ДНК-записи не совпадают с теми, которые они нашли бы в каких-либо досье, даже для меня это «тревожный сигнал», и они не стали бы думать дважды, прежде чем вывести нас на чистую воду на основании одних лишь предположений.

Валери была частью этого мира на протяжении десятилетий, и, поскольку она жена Чарльза Дженсена, основателя “The Royal” и человека, ответственного за гибель тысяч невинных людей, она была нашим лучшим выбором. Нашим шансом.

Это моя вторая вечеринка в честь «Леди Джейн» за те четыре года, что я работаю в “The Royal”, а Чарльз даже не появился в прошлый раз. Вероятно, это проверка на верность. Хотя это только отсрочило неизбежное, потому что я снова здесь, притворяюсь, что отрываю задницу на вечеринке, в надежде отправить этих ублюдков в водяную могилу. Мне потребовались годы, чтобы понять, что единственный способ полностью уничтожить эту торговую сеть — это отрубить ему голову. И с тех пор я обнаружил, что голов может быть несколько, и именно поэтому их всех нужно убрать.

Как только я окажусь с ним в одной комнате, я расправлюсь с ним и со всеми остальными. Только тогда все это дерьмо закончится.

Отношения между мужем и женой Чарльза и Валери Дженсен, мягко говоря, необычны. Этот парень чертовски неуловим, и я не думаю, что видел, чтобы они хотя бы стояли рядом, не говоря уже о том, чтобы держать друг друга за руки. Тот факт, что Чарльз вообще появился сегодня вечером, — это не что иное, как чудо, и у меня мурашки бегут по коже от отчаянной потребности в справедливости.

— Я оставлю вас наедине, чтобы вы могли поговорить, — шепчет Валери, целуя меня в мочку уха, что приводит к обратному эффекту. Она абсолютно ничего для меня не значит, но я не могу позволить ей об этом узнать.

— Ну-же, детка, ты только что пришла.

Тошнит. У меня болит голова.

Это срабатывает, потому что она протягивает мне ключ-карту от своей комнаты, прежде чем извиниться и уйти встречать других гостей.

Она и понятия не имеет, что, пока все садились на борт, я взломал программу регистрации на корабль прямо под носом у консьержа и поменял ключевые данные, присвоенные Чарльзу, на данные Валери, не оставив никаких следов.

Спенсер смотрит на меня широко раскрытыми глазами, удивленный, что все происходит так, как я ожидал. Я был бы чертовски бесполезен на своей работе, если бы это было не так. Я просто потратил годы, работая бок о бок с ними, завоевывая их доверие, и, тьфу,трахая их. Я пытаюсь напомнить себе, что я

Атмосфера в зале накаляется, и мы со Спенсером обмениваемся взглядами, которые говорят друг другу, что мы готовы начать это шоу. Он подходит ближе, и едва заметное движение его пальца по моему пиджаку вызывает у меня холодную дрожь, вызванную не влечением или каким-то искренним желанием, а реальностью представления, которое мы с ним разыгрываем. Это не более чем инсценированная близость. Это уловка, чтобы показать сторонним наблюдателям, что у нас с новым капитаном есть общие интересы, которые могли бы объяснить любые внезапные исчезновения любого из нас. Все, что мы делаем прямо сейчас, полностью просчитано. И мы оба молчим, с тоской глядя друг другу в глаза. И я должен отдать должное Спенсеру. Он довольно убедителен.

Фальшивый смех и болтовня на вечеринке стихают, когдапредставители элитыпереносят свою дурацкую вечеринку в другое место.

Наконец-то.

— Ты готов, парень? — спрашиваю я, заглядывая Спенсеру за плечо и наблюдая, как последние несколько человек покидают бар.

Спенсер почти неловко переминается с ноги на ногу, но его взгляд остается сосредоточенным.

— Хорошо, да, давай сделаем это, — отвечает он, и в его глазах читается решимость, когда он берет меня за руку и ведет в атриум.

Глава 3

ИЕЗЕКИИЛЬ

— Итак, где второй капитан? — небрежно спрашиваю я, наконец-то обретя достаточно свободы, чтобы немного поболтать теперь, когда мы оказались вне пределов слышимости остальных, хотя я не настолько глуп, чтобы совсем потерять бдительность и ляпнуть что-нибудь не то.

— Мертв.

— Конечно, это так, — бормочу я, обращаясь скорее к самому себе. Пусть Спенсер не только говорит все, что хочет, и где хочет, но и убивает единственного человека на борту, который, возможно, действительно знает, как управлять этой гребаной штукой. Я полагаю, это не имеет особого значения. В любом случае, у корабля есть запас времени. Спенсер никогда не был из тех, кто делает что-то наполовину, это уж точно, и это одна из причин, почему он здесь. Как бы мне ни хотелось думать, что я лучший призрак в своей области, даже я не могу быть в двух местах одновременно. Поскольку дама от "The Royal" не сводила с меня глаз каждое мгновение, когда я бодрствовал, и внимательно следила за каждым моим движением, мне нужен был кто-то, кому я мог бы хоть наполовину доверять, чтобы все не испортить.

Это задание не простозаданиедля нас. Оно носит личный характер, именно поэтому нам его и дали в первую очередь. Мафия, а точнее, наш босс, Титан Кинг, внимательно следит за "The Royal" уже чуть более восемнадцати лет, примерно в то же время, когда он спас нас со Спенсером от сомнительной организации, очень похожей на эту, только "The Royal" без осечек. Тогда мы были еще детьми, и вместо того, чтобы пристроить нас в обычные семьи или сделать что-то хоть отдаленно напоминающее законные действия, потому что, боже упаси, мы здесь соблюдаем закон, Титан взял нас под свое крыло, бросил в глубокий омут, и с тех пор мы работаем на него. На самом деле, работа на мафию меня никогда не беспокоила. Это было самое малое, что я мог сделать, учитывая, что он спас нас от участи, которая была намного хуже, чем у любого другого работника мафии.

Пока я работал под прикрытием, Спенсер был тихой тенью за кулисами, появившейся из темноты в нужный момент всего пару лет назад. Потребовались годы, чтобы привести все в действие, и фундамент, который нам пришлось заложить, жертвы, на которые нам пришлось пойти, и невинные люди, которые остались позади, непростительны. Мы сообщали обо всем, что могло быть использовано для поимки этих ублюдков. Но не федералам. Они такие же продажные, как и все здесь. Нет, мы отчитываемся перед самим Титаном. Но этого никогда не было достаточно. Никогда не хватало, чтобы остановить это дерьмо, и никогда не хватало, чтобы спасти души, оставшиеся позади, просто потому, что обстоятельства были слишком тяжелыми, и нам нужно было любой ценой избежать разоблачения нашего прикрытия.

Последствия этих неудач проявятся сегодня вечером, и, если быть честным, я смирился с этим. Это цена, которую я решил заплатить, цена того, что я являюсь частью чего-то гораздо большего, чем я.

Большего, чем мы.

Я смотрю, как светятся и меняются цифры на циферблате лифта по мере того, как мы поднимаемся все ниже. Я хочу рассказать все Спенсеру. Я хочу, чтобы он знал, что сейчас произойдет. Но я знаю лучше. Я ничего не могу оставить на волю случая, и если он окажет хоть малейшее сопротивление, все пойдет насмарку, и черт с ним, если я позволю этому случиться. Выйдя из лифта, мы осматриваем холл в поисках зевак, но, как и ожидалось, у всех у них текут слюнки из-за этого вечернего живого представления в театре на нижнем уровне. Мы молчим, небрежно прогуливаясь по экстравагантному кроваво-красному и черному ковру, не осмеливаясь даже перешептываться. Они всегда прислушиваются, и когда тебе кажется, что ты один и в мире воцарилась тишина, готов поспорить на свою задницу, что они наблюдают за тобой, ожидая в темноте, когда ты начнешь дерзить.

— Ты уверен, что это сработает? — шепчет Спенсер, вертя головой во все стороны, пока мы доходим до конца коридора и останавливаемся перед комнатой 42В.

У нас нет гребаного выбора.

— Время для вопросов было много лет назад, брат, и у нас есть ровно десять минут до того, как наш мальчик Чарльз и его телохранитель войдут сюда, так что нам нужно быть готовыми, — говорю я, не теряя времени и не поднимая глаз, чтобы проверить, все ли у него в порядке. Насилие и даже смерть — это то, с чем мы оба знакомы. И мы не можем позволить себе роскошь разбираться в своих чувствах. Моя единственная цель — получить от Чарльза то, что нам нужно.

Вот и все.

Тогда, возможно, у нас будет свободная минута или две, чтобы попрощаться, прежде чем окончательно встретиться лицом к лицу со своей судьбой, но ни минутой раньше. Если это не удастся, и мы каким-то чудом останемся

Тишину заполняет приглушенный звуковой сигнал, и, подняв глаза, я вижу, что индикатор на камере видеонаблюдения, закрепленной на потолке, погас.

— Запись теперь в сети, — говорит Спенсер, быстро кивая.

Спасибо, черт возьми.

Должен сказать, я немного впечатлен. Это была гениальная идея. Я узнал о ней только вчера вечером, когда он прислал мне ее. Если бы кто-нибудь подключился к корабельной системе безопасности, он получил бы место в первом ряду для просмотра искусственной, хотя и кажущейся чертовски точной видеозаписи, на которойшлюха Валери, он же я, убегает целоваться с новым капитаном «Леди Джейн», что не только обеспечивает нам алиби перед зрителями дома, но и сбивает с толку Валери, когда она неизбежно проверяет камеры, чтобы увидеть, куда мы оба ходили. Одурачить "The Royal" непросто, и даже когда страх гложет меня изнутри, заставляя волосы на затылке вставать дыбом от мысли, что что-то не так, я все равно провожу карточкой-ключом, успешно отпирая дверь в комнату Чарльза.

Улыбка появляется в уголках моих губ, несмотря на неприятное ощущение в животе, и я наклоняю голову, поднимая бровь на Спенсера, спрашивая его, готов ли он ко всему тому дерьму, которое вот-вот обрушится на нас. Его глаза расширяются, в них отражаются самые разные эмоции, но я сосредотачиваюсь на страхе в них.

Предполагается, что мы призраки.

Весь гребаный смысл нашей работы в том, чтобы всегда оставаться бесстрастными. Особенно в таких ситуациях, как этот. Я прекрасно понимаю, что мы оба через многое прошли. Дерьмо, о котором не забудешь за одну ночь, это точно. Поверьте мне, я пытался, но потерпел неудачу.

В истории преступного мира нет ни одного призрака, которому было бы позволено проявлять свои чувства. Это величайший признак слабости, а мафия не проявляет слабости. Если мы когда-нибудь скомпрометируем миссию только по той причине, что не сможем полностью погрузиться в игру, к утру мы будем мертвы. Или, что еще хуже, пожалеем об этом.

Я смотрю ему прямо в глаза, слегка прищуриваясь, и прикидываю, не поспорить ли с ним о том, согласен ли он со мной на все сто процентов. Вот почему я срываюсь. Я не могу доверять никому другому, кто не допустит провала.

На его лице сменяются эмоции. Страх, принятие, прежде чем, наконец, остановиться на безразличии.Вот так мужик. Я прерывисто выдыхаю, поворачиваю золотую дверную ручку и медленно прокрадываюсь внутрь.

Пришло время встретиться с дьяволом.

Лунный свет проникает сквозь балконное окно, отбрасывая серебристые отблески на стены и ковер, когда мы тихо закрываем за собой дверь. В воздухе витает стойкий аромат мужского одеколона, подтверждающий, что это на самом деле комната Чарльза, а не какой-то пустырь, который он установил как отвлекающий маневр, чтобы сбить нас со следа, хотя, если подумать, с его стороны было бы мудро так поступить. Я смотрю на Спенсера, лунный свет высвечивает резкие черты его лица, когда он смотрит на свои часы, проверяя время.

— Шесть минут, — шепчет он скорее себе, чем мне, и от меня не ускользает напряжение, сквозящее в его тоне. Он останавливается, поворачиваясь ко мне лицом посреди комнаты.

— Шкаф.

Я указываю налево, бросая взгляд на двери.

Нам нужно держаться в тени. В отношении Спенсера я старался говорить как можно более расплывчато. Одна из причин, по которой я зашел так далеко, заключается в том, что план, хотя и гибкий, всегда зависел от сохранения контроля и умения держать руку на пульсе. И контроль — это не то, что я передаю регулярно. Каждая деталь просчитана до секунды, что становится еще более трудным делом, когда приходится оставлять место для ошибки. Но независимо от того, сколько факторов играет роль в этой игре, я абсолютно уверен в одном: эти люди, "The Royal" и все, кто с ними связан, не оставят “Леди Джейн” простаивать, а сожгут.

Я не собираюсь «привлекать их к ответственности». В конце их не будут ждать вертолеты, газеты или репортеры. Нет. К черту все это. Этим людям не суждено прожить больше ни секунды за то, что они сделали. Предоставленное время только поможет им реализовать свои планы на случай непредвиденных обстоятельств или подкупить тех, кто им нужен, и заключить сделку, чтобы добиться смягчения приговора. Я не заинтересован ни в чем из этого, особенно учитывая количество коррумпированных полицейских и адвокатов в их штате. Здесь, черт возьми, под угрозой жизни невинных людей, и я отказываюсь подводить их еще больше, чем уже подвел, участвуя в этом с самого начала. Независимо от того, работаю я под прикрытием или нет, я виновен только в соучастии. Я никогда не буду смотреть на это иначе. Я стоял в стороне и наблюдал, как на моих глазах совершались одни из самых отвратительных преступлений, и я ни черта не мог с этим поделать. Я ни черта не мог с этим поделать. Но, на мой взгляд, это одно и то же. Не говоря уже о тех отвратительных вещах, которые они заставляли меня делать, и у меня не было другого выбора, кроме как согласиться с этим, и все это во имя общего блага. В любом случае, сегодня вечером все закончится. Независимо от того, как все обернется, этот корабль и все, кто на нем, не проживут достаточно долго, чтобы заказать ужин, потому что в тот момент, когда Чарльз войдет сюда и щелкнет выключателем, сработает таймер, который бесшумно приведет в действие бомбы, спрятанные на каждом этаже этого корабля. У меня будет около десяти минут, чтобы убить ублюдка, разрезать ему кожу, достать микрочип, спрятанный в его руке, и положить его в несгораемое хранилище, расположенное за стойкой регистрации в вестибюле, вместе с кольцом-печаткой на моем среднем пальце. Трекером.

Хранилище, новая, но неотъемлемая часть проекта, спроектировано таким образом, чтобы сохранить все содержимое, находящееся внутри, в случае пожара или попадания воды, а это означает, что это единственное безопасное место для хранения как трекера, так и чипа. Это единственный способ найти Титана, когда мы все будем плавать с акулами.

Я увидел этот чип сегодня, когда взломал систему регистрации на корабле, когда Чарльз проходил через детекторы. Как только я понял, что это такое, все встало на свои места. Его никогда нет рядом. Он всегда остается глазами и ушами за камерами, не позволяя никому себя увидеть. И в такие ночи, как сегодняшняя,

Следуя за Спенсером, мы забираемся в шкаф и, соприкасаясь плечами, ждем конца. Даже если он и не подозревает, что у нас нет времени, воздух все равно удушливый, так как наше поверхностное дыхание постепенно выравнивается. Но его голос прорывается сквозь тишину, как раз в тот момент, когда темнота надвигается на нас.

— Прости меня, брат, — это все, что я слышу, и на мгновение я чувствую все.

Нет! Что, черт возьми, он делает?

Острая боль в шее — это все, что я чувствую, когда мужчина, которого до этого момента я называл семьей, предает меня. Мое тело немедленно подчиняется, я теряю контроль над своими конечностями, его руки обхватывают меня, и он вытаскивает меня из безопасного шкафа.

Как он мог так поступить?

— Чертовы дети!— хочу я закричать, но язык словно распухает у меня во рту.

Я оцепенел.

Парализован, только глазами пробегаю по комнате, но это бесполезно. Ничто не остановит это, не сейчас, когда я не чувствую своего гребаного тела.

Он не знает о чипе.

Эти невинные жизни.

Он нужен им.

Найти микрочип — единственный способ спасти их.

— Я не хотел, чтобы все было так, Иезекииль, но у меня нет выбора. Это мой шанс, брат. Разоблачение "The Royal" — мой билет в новую жизнь, мой единственный шанс выбраться из мафии. Я не могу допустить, чтобы это был ты.Мне жаль.

Если бы у меня было сердце, оно, вероятно, было бы разбито его признанием.

Мы выросли вместе.

Мы родились из крови, пролитой такими монстрами, как члены "The Royal". Если бы не мафия, мы бы оба уже были мертвы. Вместо этого мыможемпрожить остаток своей жизни.

Разве этого недостаточно?

Неужели он не понимает, что даже дышать — это привилегия? Привилегия, которой, черт возьми, не было у многих других детей, которых мы знали тогда. Я не понаслышке знаю, как сложно прошлое и как трудно его игнорировать. На самом деле, это почти невозможно. Особенно, когда память об этом витает под серебряными шрамами, которые покрывают наши тела, служа ежедневным напоминанием о том, что мы выбрались оттуда живыми, черт знает как. Я сделал выбор и решил направить свои страдания на достижение цели, потому что, на мой взгляд, если я достоин второго шанса в жизни, жизни, которой не было у других, то я проведу остаток своих дней, стараясь, чтобы все это прекратилось, или умру, пытаясь это сделать.

Спенсер пускает все на самотек…

Это настоящее предательство.

В глубине души я знал, что он так поступит. Я слышал это в его голосе много лет назад и видел это в его глазах сегодня вечером —боль.

Призраки прошлого, которые преследуют меня, преследуют и его, и он не может овладеть властью над ними. Правильно это или нет, но он хотел уйти. Есть одна вещь, которой он всегда жаждал больше, чем справедливости, — это свобода. Уйти из этой жизни и избавиться от давления, которое оказывает на нас мафия. Я понимаю. Правда, понимаю. И если бы я считал это возможным, я бы позволил ему забрать миссию себе, если бы он попросил. Черт, я бы предложил ему, даже если бы он не попросил, но в этом-то все и дело. Мафия ни за что не отпустит нас. Иеготоже. Хотя сейчас это не имеет значения. “Леди Джейн” и каждая из наших проклятых душ сгорит и опустится на дно океана. Это лишь вопрос времени.

Я хочу сказать ему об этом.

Я хочу, чтобы он знал, что, несмотря на все его попытки обмануть меня, я всегда был на шаг впереди. Я ничего не оставлял на волю случая.

Он хватает меня за плечи и тянет обратно к балкону.

Он собирается сбросить меня с гребанного коробля.

Что ж, это один из способов выйти из положения. Я, конечно, ничего не могу с этим поделать. Этот корабль вот-вот разнесется в пух и прах, так что, думаю, я выиграю в этой сделке. В конце концов, капитан всегда терпит крушение вместе со своим кораблем. Я хочу улыбнуться, но не чувствую своего лица. Он тоже вот-вот спуститься к акулам, и я единственный ублюдок, который об этом знает.

Никто из нас, ни один гребаный человек, не может быть спасен. И если кто-нибудь не обнаружит этот чип, эти невинные люди, причина, по которой я последние четыре года занимался этим дерьмом с этими гребаными преступниками, никогда не будут найдены. И если микрочип не окажется в несгораемом хранилище, сгорит. Единственное утешение в том, что ответственные за это люди тоже сгниют. С глухим стуком опуская мои руки на пол, он открывает балконную дверь. Они распахиваются от порыва ветра, с силой ударяясь об обои.

Надвигается буря.

Как это уместно.

Он снова хватает меня и удерживает в вертикальном положении, прижимая спиной к перилам балкона.

— Мне жаль. Мне жаль.Пожалуйста, прости меня, — его голос едва слышен, но я улавливаю его в порыве ветра.

Он не сожалеет. Он виновен. Есть разница. Я смирился с тем, что мне никогда не сойти с этого корабля. Я также смирился с тем, что он тоже не покинет корабль, так что я не злюсь на него за это. Я чертовски зол, потому что все это было напрасно.

Я потерпел неудачу.

И когда мое тело переваливается через край перил, я не утруждаю себя мольбами о прощении у Бога. Ему было наплевать, когда я нуждался в нем больше всего. Вместо этого я закрываю глаза и тихо плачу. Не потому, что я вот-вот утону, а потому, что мне просто очень жаль.

Мне чертовски жаль. Я потерпел неудачу.

Глава 4

ЭРЛИ

— Еще раз сожмешь свою мокрую маленькую киску на моем члене, и я сверну тебе гребаную шею, прежде чем поменяю дырки, — рычит Отец, когда огонь пробегает по моему ноющему телу с каждым его глубоким толчком. Моя обнаженная спина прижимается к его обнаженной, мокрой от пота груди, а его теплое, неровное дыхание овевает мою шею, вызывая мурашки на коже. — Я знаю, что ты делаешь,маленькая шлюшка, и мы закончим, когда я, черт возьми, скажу.

Густой запах крови и соли витает в воздухе, его грубый металлический аромат смешивается

Моя кровь всегда вызывала у него отвращение.

Но он определенно любит сидеть и смотреть, как я истекаю кровью.

Его большое деревянное распятие упирается мне в горло, он держит его свободной рукой, и тяжесть его больше не пугает меня. Страх — это то, чего он хочет. Страх — это то, что заставляет его возвращаться снова и снова. Как хищный лев, кружащий вокруг бедного беспомощного ягненка, ожидая, когда тот споткнется, прежде чем, наконец, взять его в пасть и полакомиться его костями. Он никогда полностью не ограничивает мой поток воздуха, всегда давая мне возможность перевести дыхание, когда видит, что мне это нужно, но облегчения, которое он мне дает, никогда не бывает достаточно, чтобы у меня не появились синяки. Я вижу, как они покрывают мою кожу, рассыпаются по всему телу, когда смотрю в соленую воду.

Раньше я презирала эти шрамы.

В конце концов, они были доказательством моих страданий.

Когда я смотрю на них сейчас, все, что я вижу, — это искусство. То, как со временем их цвета светлеют и тускнеют, от различных оттенков черного и темно-зеленого до темно-синего и серого, прежде чем окончательно исчезнуть. Напоминает мне водоросли, спутанные и покачивающиеся в лунном свете под поверхностью океана.

Каждый шрам на моей коже делает меня другой, такой, какую отец не сможет отнять. Эти шрамы мои, и я должна напоминать себе, что я не его. Даже если он говорит, что это так.

— Вот и все. Ух…да. Клянусь милостью, твоя пизда такая… ух, — произносит он, задыхаясь, прежде чем уронить распятие на землю, затем наклоняет меня вперед, кладет руку мне на спину, заставляя замереть, пока он быстрее входит в меня.

— Ты — мой самый грязный грех, — признается он. — Я хочу почувствовать твою набухшую, сочащуюся плоть у себя на зубах, когда буду есть тебя, — говорит он — обещает, как мне кажется, — хриплым голосом, когда сдвигает руки, чтобы обхватить мои бедра обеими руками. В последнее время он часто так говорит, и, как бы это ни настораживало, я не могу не задаться вопросом, действительно ли он думает, что я буду вкусной.

Каждый из нас переступает тонкую грань, когда дело доходит до греха. Я чувствую, что это очаровывает меня, притягивает к себе, заинтриговывает тем, сколько боли и мучений может вынести мое тело, прежде чем оно, наконец, сдастся и тьма поглотит меня целиком. Прежде чемонпоглотит меня целиком.

Отец говорит, что я больна.

Что глубоко внутри меня живет зло, от которого только он может меня спасти.

Вот почему он играет со мной.

Он рывком запрокидывает мою голову, хватает за длинные волосы и наматывает их на кулак. Резкий рывок вызывает острую боль в основании моего черепа, жар обжигает уши, и я прикусываю язык, сдерживая стон. Я внутренне задыхаюсь, когда его хватка продолжает усиливаться, и он вводит в меня свой твердый член. Его движения становятся жесткими. Его холодная морщинистая кожа касается моих костей, пока он продолжает погружаться в мое израненное тело.

Приглушенные стоны и затрудненное дыхание отражаются от камней, наполняя окружающую нас темноту, освещенную свечами. Он толкается в меня в последний раз, прежде чем, наконец, излиться, и я испытываю облегчение, когда он отпускает мои волосы. Я подавляю желание почесать голову, когда он отходит, и остаюсь согнутой, зная, что он захочет понаблюдать за мной в таком виде. Я открываю глаза, расставляю ноги пошире и наблюдаю, как его тень движется и приседает позади меня в тусклом янтарном свете, отражающемся от камня. Он проводит двумя пальцами по моей чувствительной плоти, погружая их в мое пылающее влагалище и вынимая обратно. Я бы хотела сказать ему, чтобы он остановился, но знаю, что он этого не сделает.

— Тысохранишьмое семя внутри себя, шлюха, — говорит он, теперь его тон полон безразличия, хотя я слышу угрозу в его словах.

Я киваю в ответ, и тогда он отворачивается. Я пользуюсь моментом, чтобы медленно выпрямиться. Мое тело дрожит от последствий его насилия, и я благодарна ему за то, что он был в хорошем настроении сегодня вечером, потому что на этот раз все было не так плохо. Я поворачиваюсь к нему лицом, а он сидит, откинувшись на спинку своего потрепанного деревянного стула, и в ожидании меня проводит пальцами по потрепанным краям Библии в коричневом кожаном переплете, которую держит в руках. Его темные, напряженные глаза впились в мои, в них бурлили презрение и голод, посылая ледяной озноб по моей спине.

Инстинкт берет верх, и я тянусь за мочалкой, висящей на спинке его стула, преодолевая острую боль в боку от его ногтей. Я опускаю ее в ведро, стоящее на полу у его ног, отжимаю мыльную воду, а затем опускаюсь перед ним на колени, отмывая его кожу, пока он читает мне, прося у Христа прощения.

Бог простит меня, потому что любит, по крайней мере, так мне говорят.

Но этого недостаточно, чтобы спасти меня.

Глава 5

ЭРЛИ

Насекомых гораздо больше, чем обычно. Свечи не всегда горят так долго, как прошлой ночью, но хорошее настроение отца заставило его читать до позднего вечера, и он потерял счет времени. Я смотрю на их крошечные безжизненные тельца. Комары, москиты и маленькие белые мотыльки лежали неподвижно, привлеченные теплым светом пламени, только для того, чтобы встретить свою смерть. Интересно, знали ли они, что это произойдет.

Их конец.

Или это был приятный сюрприз.

Я размышляю, испугались ли они или нет, но быстро отбрасываю эту мысль. Скорее всего, они не испугались. Когда так долго играешь с огнем, больше не боишься обжечься. Я поняла. Может быть, в другой жизни я тоже была мотыльком. Оказавшись между опасностью и свободой, с крыльями, которые могли бы унести меня далеко отсюда, больше не быть привязанной к одному месту.

К этому месту.

Я сгребаю насекомых в кучку перед собой,

Убедившись, что дорога чиста, я на цыпочках подхожу к облаженному камнями бассейну и смотрю вниз, в воду. Неоново-голубой цвет резко контрастирует с темной шероховатостью стен, и я, не теряя времени, снимаю платье, морщась, когда грубая ткань царапает раны на моем боку, открывая их и заставляя кровоточить снова.

Я крепко сжимаю челюсти и прикусываю язык, чтобы отвлечься от боли, мысленно ругая себя за то, что забыла об их присутствии. Не желая испачкать землю кровью, я опускаю пальцы ног в воду, давая себе долгую минуту, чтобы привыкнуть к температуре. Я проскальзываю внутрь, старательно сдерживая вздох. Мне всегда требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к воде, даже если это мое любимое занятие.

Немного погодя становится прохладно, как в раю, и я позволяю этому холоду пробирать меня до костей, проникая сквозь кровоточащую кожу, которая все еще горит огнем от прошлой ночи. Хотела бы я оставаться здесь весь день. Я откидываю голову на край скалы и вытягиваю руки по обе стороны от тела, упираясь ими в камень для опоры. Я теряю драгоценные минуты, поэтому заставляю себя сесть, делаю глубокий вдох и ныряю под воду, рассекая ее и направляясь ко дну. Добравшись до дна, я поворачиваю направо и проскальзываю в темноте туннеля, прежде чем, наконец, вынырнуть на другой стороне.

Песок прилипает к моим рукам, икрам и бедрам, липкий от брызг соленой воды, когда я пробираюсь через открытую часть пещеры. Когда я прохожу, волосы тут же хлещут меня по лицу, когда сильный, разъяренный ветер пытается унести меня прочь. Он завывает вокруг меня, и я собираю волосы в пучок, как только могу, смачивая их в некоторых местах, чтобы они оставались неподвижными. Влажные рыжие пряди прилипают к моему лицу и шее, когда я окончательно проигрываю битву.

Неприятность.

Я смотрю на раскинувшийся передо мной океан. Небо выглядит устрашающе, оно покрыто синевой и темнеет почти до черного цвета.

Надвигается еще один сильный шторм. У нас здесь их бывает много. А это значит, что у меня осталось совсем немного времени, прежде чем находиться здесь станет опасно. Волны яростно разбиваются о скалы, каждый всплеск оглушает, и я делаю шаг ближе к краю обрыва, мои обнаженные ноги едва держатся на мокрых камнях, а ветер тянет меня вперед. Неужели сегодня тот день, когда волны наконец-то унесут меня прочь? На этом острове не так уж много мест, которые могли бы спасти меня от падения в океан.

Местами попадаются редкие участки песка, но грунт в основном состоит из острых камней и обломков скал, иногда скользких от водорослей. Я сажусь, решив, что это, пожалуй, самый безопасный вариант, и смотрю на шторм.

Я оглядываюсь через плечо на возвышающийся собор, или, возможно, это замок, высеченный из скалы. Его высокие темные шпили упираются в небо, и я задаюсь вопросом, сдует ли их когда-нибудь ветер.

Может ли Отец видеть меня с такой высоты? Мне всегда было интересно, куда он уходит, когда не находится со мной в пещере, но я предполагаю, что это где-то в соборе. Он никогда не скажет мне, а я не планирую спрашивать его об этом. Я не уверена, как отреагировал бы Отец и что он мог бы со мной сделать, если бы застал меня во время одного из моих приключений.

Я всегда стараюсь быть осторожной.

Я медленно карабкаюсь по камням, чтобы не пораниться, и осматриваюсь вокруг, прежде чем вернуться в пещеру.

Я поворачиваюсь лицом к воде, нервно покусывая нижнюю губу, размышляя о гневе отца.Может быть, мне стоит спуститься еще ниже, на всякий случай.Я медленно хватаюсь за камни позади себя, мои пальцы цепляются за холодную неровную поверхность. Я опускаю ноги по очереди, стараясь как можно лучше избегать зазубренных краев камня, но острые части все равно угрожают проткнуть мою кожу. Я стараюсь не поскользнуться и не упасть, так как вода забрызгивает мне лицо и волосы, но, по крайней мере, мои волосы достаточно влажные, чтобы они не развевались, как раньше. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, смогу ли я перебраться на нижние скалы, когда замечаю…что-то.

Это едва заметное мерцание, темная тень, запутавшаяся в воде и камнях. Небо стало намного темнее, и из-за волн разглядеть его стало намного труднее. И все же я знаю, что там, внизу, что-то прячется. Легкое движение существа иличеловека, и я понимаю, что нахожусь ближе, и у меня перехватывает дыхание. Грудь сжимается, а сердце начинает бешено колотиться о ребра. Я борюсь с желанием убежать.

Скала играет со мной злую шутку.

Моя мама рассказывала мне истории о том, как длительное пребывание на солнце может вызвать обезвоживание организма и как иногда это может заставить тебя видеть то, чего на самом деле нет. Это было до того, как я впервые вышла на улицу. Как будто она знала, что однажды я наберусь храбрости и выйду из уютной пещеры. Я бы поверила в ее теорию, если бы не было почти темно, а солнце не пряталось за слоями зловещих грозовых туч. Когда меня осеняет осознание того, что внизу кто-то есть, мои ноги протестующе трясутся, каждый шаг становится все тяжелее, а ветер тянет меня все ближе к тени.

Глава 6

ИЕЗЕКИИЛЬ

Смерть.

Я чувствую это.

Пробую на вкус.

На вкус как метал, земля и соль, когда это обжигает меня изнутри, царапает кожу и желудок. Мои легкие наполняются едким огнем, пока мое дыхание борется с похитителем, которым является море, плещущееся о мое

Я наполовину жив.

Подождите, я живой?

Я здесь как в ловушке, и каждая попытка сдвинуться с места приводит к тому, что я все глубже погружаюсь в океан. Если это ад и мне придется умирать вот так снова и снова, я буду в бешенстве. Последнее, что я помню, — это падение с корабля после того, как Спенсер, гребаный мудак, вколол мне в шею какой-то обездвиживающий препарат, действие которого прекратилось в ту же минуту, как мое тело соприкоснулось с водой. Очевидно, что все было не так уж хорошо, если я все еще дышу, что на данный момент является предметом обсуждения.

Как только я вынырнул, чтобы глотнуть воздуха, я отплыл как можно дальше от «Леди Джейн», пробиваясь сквозь волны, прежде чем огонь прорвался сквозь темноту неба, вспыхнув, как фейерверк в замедленной съемке.

Это было прекрасно.

Каждая несчастная душа, несущаяся по воде, включая Чарльза и Спенсера. Часть меня думала, что меня спасли, чтобы я мог наблюдать, как все это происходит, — дар неведомого за истребление истинного зла на этой земле.

После того, как я, казалось, целую вечность дрейфовал и качался на волнах, наблюдая, как все это горит и погружается в темные глубины моря, я уцепился за ближайший плавающий обломок, оставшийся после взрыва, и держался изо всех сил. Видимо, этого было недостаточно, потому что я здесь.

Мое тело непроизвольно вздрагивает, и я слышу, как мое сердцебиение замедляется в ушах из-за шума волн, разбивающихся вокруг меня. Я пытаюсь открыть глаза, но после ночи, проведенной в соленой воде, мои сетчатки горят при каждом моргании. Я чувствую, как дрейфую, словно отвязанный парусник, невесомо скользя то в туманную дымку, то обратно. Ревущие звуки, которые окружают меня, сливаются в приглушенный белый шум, и я заставляю себя сопротивляться, собирая все силы, которые у меня остались, хотя мои отяжелевшие руки протестуют, умоляя подчиниться усталости, которую я чувствую. Я пытаюсь сосредоточиться на своем дыхании, каждый неглубокий вдох становится тяжелее предыдущего, когда что-то мягкое и ласковое касается моей руки.

Я продолжаю терять сознание, и каждый раз, когда прихожу в себя, понимаю, что двигаюсь. Боль от того, что мое тело в течение нескольких часов медленно тащилось по острым, как бритва, камням — это именно то, как я представлял себе Ад. Жестокий и неумолимый —и, черт возьми, я знал, что я мертв.

Нежные руки сжимают мои, притягивая к себе. Они меньше моих. Это женские руки? Неужели леди Смерть пришла, чтобы забрать то, что осталось от моих сломанных останков, и доставить меня к моему создателю? Или она Сирена? Я открываю рот, чтобы что-то сказать, что угодно, но с моих губ срываются лишь хрипы, когда воздух снова и снова выходит из моих легких с каждым резким отголоском боли по ребрам. На мгновение все замирает.

Вода наполняет мой рот и лицо, но на вкус она не соленая. Что-то царапает мои губы, кажется, бутылка, побуждая меня открыть рот и попить. Моя голова слегка приподнята, чтобы облегчить глотание. Океан омыл мои глаза, хотя я еще не открывал их. Я чувствую, что снова начинаю скользить, но холодная вода, бьющая по коже, каждый раз заставляет меня просыпаться.

Звук приглушенных шагов вокруг меня наполняет мои уши, буря немного стихает, когда я пытаюсь прислушаться, инстинкты, выработанные во время тренировок, ускользают от меня с каждой волной боли, заставляя меня сосредоточиться на том, что меня окружает. Черные мокрые волосы падают мне на глаза, и я поднимаю руку, чтобы убрать мокрые пряди, но наталкиваюсь на сопротивление. Смятение переполняет мои и без того затуманенные чувства. Не потому, что я все еще парализован, а потому, что я закован. Я хмурю брови, а затем медленно открываю глаза и, прищурившись, смотрю на то, что выглядит как ржавые кандалы и цепи, стянутые вокруг моего запястья.

Что за?..

Я моргаю, чтобы сфокусировать зрение, затем поворачиваю голову и смотрю на свою вторую руку, тоже прикованную цепью. Мое тело кричит, когда я заставляю себя сесть, я мотаю головой из стороны в сторону, чтобы понять, где, черт возьми, я нахожусь, и на меня накатывает волна головокружения.

Не теряй сознания. Не теряй сознания.

Боже, я чувствую себя так, словно меня, блять, избили. Моя грудная клетка в огне. Моя спина и лопатки натыкаются на твердый предмет, покрытый слоем чего-то мерзкого, вероятно, гребаной морской слизи. Я чувствую, как его липкость просачивается сквозь мою промокшую рубашку на пуговицах. Острый запах влажной земли, рыбы и плесени пропитывает все вокруг, но этого недостаточно, чтобы отвлечь меня от боли в голове, которая раскалывается надвое и стучит так, словно у нее есть собственное сердцебиение. Я сдерживаю желчь, подступающую к горлу, когда ребра угрожают перекрыть мне доступ воздуха. Каждый вдох — резкий и прерывистый, и где бы я ни был, у того, кто меня нашел, есть огромное преимущество, и мне это совсем не нравится.

Мои глаза мечутся по сторонам, осматривая все, насколько позволяет затуманенное зрение, — пещера. Итак, я в пещере. Я могу с этим справиться.

Надеюсь.

Здесь темно. Единственный выход, который я вижу, — это щель, единственный источник света, примерно в двадцати футах передо мной. Она достаточно большая, чтобы мое тело не касалось стен, если я буду пролезать через нее. Я снова слышу шаги, но прежде чем успеваю хорошенько подумать, стоит ли притворяться, что я в отключке, яркие аквамариновые глаза впиваются в мои, бросая вызов теням, и в поле зрения медленно появляется маленькая стройная фигурка. Женщина выпрямляется, черты ее лица теперь наполовину скрыты в темноте, но я не упускаю из виду, как ее широко раскрытые глаза медленно скользят по мне, задерживаясь. Она держится на расстоянии, и я ее не виню. Может, я и нахожусь в чертовски плохом физическом состоянии, но я не прочь воспользоваться всеми своими преимуществами и убежать, если это означает, что я выживу — будь проклято сломанное тело. Болезненно-бледная кожа показывается сквозь темноту, когда мой взгляд скользит по ее телу.

Она обнажена.

Возможно, она Сирена.

С ее волос, с которых стекает вода, в тусклом свете они кажутся гранатового цвета, они такие длинные, что закрывают большую часть ее тела. Не думаю, что я когда-либо видел такие рыжие волосы раньше. Это завораживает. В другой жизни

Вода.

Она принесла мне воды, точнее, две бутылки, и наклонилась рядом со мной, расставляя их так, чтобы я мог до них дотянуться. Для нее опасно подходить так близко ко мне. Я мог бы обхватить ее руками за шею и задушить цепями, которыми она меня заковала.

Если бы я только мог поднять руки.

Я озадаченно наблюдаю, как она выбегает из пещеры, но через несколько минут возвращается с двумя ржавыми металлическими ведрами, одно из которых наполнено водой, разбрызгивающейся во все стороны, когда она заносит его внутрь, другое пустое. Она ставит их слева от меня, на расстоянии вытянутой руки.

О, отлично, она устроила мне гребаную ванную.

Я знаю, как это бывает. Я уже был в таком положении раньше. Кажется, что это было целую вечность назад, и в то же время это было только вчера. И я проделал огромную работу, забыв об этой части своей жизни, до этих пор, прикованный к ржавым цепям, не имея даже одеяла. А на улице бушует буря, и здесь чертовски холодно. Я бы солгал, если бы сказал, что шум воды, разбивающейся о скалы, не вызывает у меня чувства тревоги. Как далеко эти волны? Кажется, они чертовски близко от меня.

Возможно, я все-таки утону.

Я прищуриваюсь и поворачиваюсь в сторону женщины. Нас уже поглотила темнота, но все еще достаточно светло, чтобы я мог разглядеть очертания ее миниатюрной фигуры. Она просто стоит там, безмолвная и неподвижная.Странно. За все это время она не произнесла ни единого слова, а обычно в подобных ситуациях, когда кто-то удерживает тебя против твоей воли, он бы уже сказал достаточно, чтобы я, по крайней мере, понял его мотивы. С другой стороны, молчание — самое мощное оружие, которым вы можете владеть, особенно в моем мире, и, учитывая ее маленький рост, ей придется использовать все приемы, описанные в книге, чтобы получить хоть какое-то преимущество над таким человеком, как я.

Склонив голову набок, я напрягаю слух, чтобы услышать других, потому что, конечно же, она здесь не одна. Это бессмысленно. Я ни черта не слышу из-за хаоса, царящего на другой стороне пещеры. Я что, в полубреду? Да. Но я собираюсь отложить все это в сторону, потому что мне нужно поторопиться. Я не могу оставаться запертым в гребаной пещере. Просто не могу.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но мои слова теряются, когда она сокращает расстояние между нами. Я замираю. Недостаток освещения — это проблема, поэтому я сосредотачиваюсь на других чувствах настолько, насколько позволяют обстоятельства. Я не заметил на ней никакого оружия, когда осматривал ее, но в моем состоянии, с таким изломанным телом, ей достаточно было бы дыхнуть мне под ребра, и я был бы как пушинка в ее руках. В ее руках.

Будь готов, Иезекииль.

Я разделяю свою боль, запихиваю ее в маленькую комнатку в уголке своего сознания и игнорирую. Я выпрямляюсь. Мои кулаки инстинктивно сжимаются, когда ее тень маячит рядом со мной.

Я ничего не говорю.

В эту игру могут играть двое.

Я подскакиваю, когда она слегка дергает меня за рубашку, задевая мои раны, и мне требуются все силы, что у меня есть, чтобы держать эту комнату в своем сознании закрытой. Кончики ее пальцев слегка касаются обнаженной кожи моего торса, и я понимаю, что она ждет разрешения снять с меня рубашку. Мне не нравится, что она так близко, не тогда, когда я почти беззащитен. Я удивлен, что она не проявляет враждебности, учитывая, что она протащила меня через то, что казалось глубинами Ада, и приковала к гребаной стене. Я предполагаю, что она сделала больше для своей собственной защиты, чем для чего-либо еще, если судить по ее поведению. И все же я ей ни хрена не доверяю.

Когда я не реагирую на ее прикосновения, она снова похлопывает меня по руке, как ребенок, молча просящий у взрослого мороженое. Вопреки здравому смыслу, я расслабляюсь. Возможно, более мягкий подход заставит ее заговорить. Я не могу представить, чтобы кто-то еще приходил сюда, где бы это ни было, так что она, вероятно, не привыкла к приему гостей. Должно быть, она заметила, что мое напряжение изменилось, потому что отодвинулась от меня и присела передо мной на корточки. Она приподнимает мою рубашку, и в одно мгновение у меня перед глазами все расплывается, дыхание вырывается сквозь стиснутые зубы, когда ткань сильно натягивает мои раны. Она тут же убирает руки, роняя мою рубашку.

Она пытается помочь мне или причинить боль?

Проходит мгновение, и я решаю дать подсказку. Если не для чего-то, то для того, чтобы, черт возьми, избавить себя от необходимости отключаться от боли, которая может настигнуть меня сегодня вечером. Я вымотан и даже не начал осмысливать "The Royal", не говоря уже о том, что я застрял в какой-то пещере.

— На ней есть пуговицы. Моя рубашка. На ней есть пуговицы, — говорю я хриплым голосом.

Каждое произнесенное с трудом слово — это попытка выдохнуть, а кожа, покрывающая мои ребра, пульсирует в агонии. Жгучий ожог охватывает все мое тело, и я изо всех сил стараюсь сдержать свои эмоции, хотя полностью осознаю, как у меня дерьмово получается.

С моих губ срывается стон, и, черт возьми, мне от этого не стыдно. Боль — это слабость, которую я сейчас не могу себе позволить, и я не могу сказать, что мне нравится чувствовать себя уязвимым, особенно в чьих-то руках. Впервые за долгое-долгое время меня разоблачили, и я виню во всем эти дурацкие цепи.

Она придвигается еще ближе, нависая над моим лицом, отдельные черты ее лица остаются в тени. Я смотрю ей в глаза и удерживаю ее взгляд, не отводя его, когда вспоминаю, что она обнажена.Я осел. Я осмелился почувствовать себя беззащитным, когда на ней не было ни единого лоскутка одежды. Хотя, должен сказать, ее это, похоже, совершенно не беспокоит.

Медленнее, чем гребаная черепаха, я поднимаю руки, чтобы расстегнуть

Странно.

Добравшись до последней пуговицы, она расстегивает половину моей рубашки и легким, как перышко, прикосновением проводит кончиками пальцев по моей груди. Судя по тому, как она прикасается ко мне, надавливая на кожу, я предполагаю, что там кровь. Конечно, там кровь, черт возьми. Она тащила меня за руки по камням, которые с таким же успехом могли быть мясницкими ножами. Мне уже раз десять ломали ребра, и с каждым разом, клянусь, боль становится все сильнее. Я вздрагиваю, когда она царапает мою кожу, прикусывая язык, чтобы не закричать, и легкий вздох, срывающийся с ее губ, говорит мне о том, что мои сломанные ребра — наименьшая из моих проблем.

Разве я этого не знаю.

Она начинает обрабатывать мои раны, и мои глаза начинают затуманиваться от усталости и боли, переполняющих мое холодное, дрожащее тело. Мой язык все еще зажат между зубами, чтобы я не закричал, но меня останавливает кровь, наполняющая рот и стекающая по щекам. Я пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь другом — отвлечься. Полоска тусклого света, просачивающаяся сквозь вход передо мной, серебристые оттенки, сливающиеся с окружающими тенями, рыжая, сирена в темноте, моя похитительница, пока все не погружается во тьму.

Глава 7

ЭРЛИ

Я смотрю на своего незнакомца сверху вниз.

Черты его лица затуманены, но не настолько, чтобы я не заметила кровь на его точеном подбородке. Он то приходил в сознание, то снова терял его, и, наконец, проиграл битву со сном после того, как я обработала и перевязала его раны.

Ему нужен отдых.

Это единственный способ исцелить его.

Я не специалист по лечению травм любыми способами, но я сама перевязывала их с детства, и, учитывая все обстоятельства, они, кажется, прекрасно зажили. У меня была только его рубашка, из которой я могла сделать временную повязку. Я вымыла его, смыла с него все, что смогла и дала ему высохнуть, прежде чем аккуратно обернуть глубокие раны, покрывающие его торс. Мою грудь сжимает чувство вины. Внутри меня скручивается тяжелый узел от осознания того, что именно я нанесла эти раны. Просто он был такой тяжелый, и единственный способ спрятать его в одной из внешних пещер — это затащить его туда. У меня не было другого выхода, кроме как оставить его на милость океана и притвориться, что я никогда его не видела. Я бы не сомкнула глаз, если бы сделала это. Зная, что моя мама на небесах наблюдает за мной.

Я медленно провожу пальцем по кровавым следам. Линия его подбородка заметно отличается от Отцовской. Если у Отца подбородок тяжелый и морщинистый от возраста, то у моего незнакомца он угловатый и рельефный. Я нежно провожу подушечками указательного и среднего пальцев по его пульсу. Пульсирует. Его сердце бьется учащенно, но его грудная клетка поднимается и опускается гораздо спокойнее, чем раньше.

С ним все будет в порядке.

Я тянусь за мочалкой и осторожно вытираю кровь с его лица, пока она не высохла и не прилипла к коже. Жаль, что я не могу спросить, что за тьма привела его в это место. Что если судьба настолько жестока, что обрекла его на неумолимое море, где он был бы вынужден встретиться с Богом наедине.

Или, может быть, это он сам такой жестокий, и ему просто грозит наказание?

Рядом с ним я не испытываю тех же чувств, что и с отцом. Я не чувствую себя в опасности или как будто у меня неприятности с этим незнакомцем. Да, я только что познакомилась с ним, и да, его присутствие внушает доверие, даже несмотря на то, что он находится в состоянии бреда, но в его присутствии есть неоспоримая теплота, которая окутывает меня, нежное чувство, которое я когда-либо испытывала только с моей матерью.

Это тепло пробудило во мне те части, которые все еще напоминают о ней, заставив меня создать для него безопасное пространство, дом, и наполнить его всем, что ему может понадобиться, всем, что я могу дать. На самом деле это немного, но я могу только надеяться, что это его не разочарует. Конечно, ему придется вести себя здесь тихо. Отец никогда не должен узнать о моем незнакомце.

Придется срочно заняться этой пещерой. Он слишком тяжелый, чтобы я могла таскать его с собой, и у меня нет времени искать другую. Я бросаю на него последний взгляд, изучая четкие контуры его лица и запечатлевая их в памяти.

Он, бесспорно, очарователен.

Волнение переполняет меня при мысли о том, что я увижу его завтра. Если ему станет лучше, возможно, он сможет познакомиться с моими пауками, хотя мне нужно придумать, как ему их показать. Не думаю, что они умеют плавать. Я поднимаюсь на ноги, на цыпочках выхожу из его пещеры и возвращаюсь в свою, прежде чем отец поймет, что я ушла.

Глава 8

ЭРЛИ

Когда я вернулась, я пританцовывала, чтобы быстрее высохнуть, а затем снова натянула платье. Мне показалось, что я простояла у окна целую вечность, позволяя ветру, дующему во время грозы, высушить мои волосы. Отцу не нравится, когда на улице сыро. Я знаю, что он скоро придет. Он почти никогда не опаздывает. Я очень надеюсь, что он принесет еду. Я должна вести себя как можно лучше теперь, когда у меня есть мой незнакомец. Я не могу рисковать тем, что мне откажут в ужине. Поначалу я никогда не получала много, но теперь, когда мне приходится заботиться о нем, мне придется делиться тем немногим, что я получаю.

Отдаленный шепот эхом разносится по пещере, и я тут же замираю, когда по спине пробегают ледяные мурашки.

Что-то не так.

Мое тело застывает, когда низкий, тревожный голос отца разносится по воздуху. Теплый янтарный свет мерцает в темноте, танцуя с тенями, отбрасываемыми на неровные стены, когда он приближается.

Он разговаривает сам с собой?

Я очень на это надеюсь, потому что моя ночь может испортиться, если он приведет ее с собой. Урсу. Она жестока, язвительна и злонамеренна. Ее единственное желание — видеть, как я страдаю, но не так, как это

Я спускаюсь со скалы и принимаю свою обычную позу — стою на коленях, уперев ладони в бедра. Раздается резкий звон ключей о железные прутья, когда отец отпирает калитку. В последнее время он навещает меня почти каждый вечер, хотя мне хотелось бы, чтобы он хотя бы отсутствовал достаточно долго, чтобы мои раны затянулись.

Он что-то шепчет, но завывания ветра снаружи заглушают его слова. Все, что я могу сделать, чтобы не подвергнуть себя наказанию, притворяться спящей, только чтобы совсемеене видетьУрсу. Но нет, я не могу этого сделать. Мне нужен каждый кусочек еды, который я могу раздобыть, так что мне просто придется смириться с этим.

Когда он появляется в туннеле, по земле раздаются тяжелые шаги. Я понимаю, что лучше не поднимать глаз, поэтому, как всегда, смотрю вниз. В пещере стало намного светлее, и я сосредотачиваюсь на силуэтах, мелькающих в тенях на полу. Звук захлопывающихся ворот эхом разносится в тишине вокруг меня, сопровождаемый звуками шагов и мужскими голосами, которые приближаются.

Мужские голоса?

Где Урса?

Если подумать, мне все равно, где она.

Отец привел сюда мужчину — нет, не мужчину.

Мужчин.

Мой желудок скручивает, и волна чистого предчувствия, не похожего ни на что, что я когда-либо испытывала раньше, опускается в низ живота. Грудь сжимается, как будто тысячи крошечных насекомых порхают вокруг моего сердца. В поле моего зрения появляется пара черных начищенных туфель, не Отцовских, но я отказываюсь поднимать взгляд. Я не понимаю. Кроме Урсы, он никогда раньше никого сюда не приводил. Отец был единственным человеком, которого я когда-либо видела, до сегодняшнего дня, когда я нашла и спасла своего нового друга.

Неужели он видел меня там?

Что, если он был в башне раньше, тайно наблюдая за мной, когда я спасала этого мужчину от неминуемой смерти, и ждал до сих пор, чтобы наказать меня?

О Боже.

Мой незнакомец.

Ему и так очень больно. Если отец найдет его и причинит ему еще большую боль, он умрет, я уверена в этом.

— Я вижу, вы что-то скрывали от нас, Отец Гримсби, — говорит мужчина передо мной угрожающим голосом.

Гримсби?

Я не знала, что его зовут Отец Гримсби.

Мужчина проводит пальцем по моему плечу, затем по верхней части спины к другой стороне, обходя меня, словно я его добыча, прежде чем остановиться слева от меня.

Почему у меня такое чувство, будтояего добыча?

Мне требуется все мое мужество, чтобы не вздрогнуть, но я держу свою реакцию при себе.

Мне это не нравится.

— Да, хорошо. Она — всего лишь пустышка, не оставляющая мне другого выбора, кроме как искать другие…меры. Я сделал все, что мог, но, похоже, это не входит в Божий замысел, — отвечает отец усталым и побежденным голосом.

Что он имеет в виду под «другими мерами».

Я не сломлена, не так ли?

Я была хорошей.

Не так ли?

Ну, если не считать сегодняшнего дня, но я отказываюсь верить, что он видел меня там, потому что реальность того, что это правда, слишком трагична, чтобы думать о ней. Я всегда осторожна, когда выхожу из пещеры. Я возвращаюсь, я делаю это каждый раз. Я не убегаю ни от отца, ни от этого места. Куда бы я пошла?

— Сколько ей лет?

С другого конца пещеры доносится другой мужской голос. Его голос более глубокий и грубый, чем у мужчины, который говорил до этого. Он делает шаг вперед, преисполненный любопытства и осуждения, затем становится справа от меня.

— Восемнадцать лет. Она одна из первых, родившихся здесь, в Атлантаре, и до недавнего времени она была моей любимой. Ее послушный характер стал, если можно так выразиться, непреодолимым источником удовлетворения, — говорит Отец, все еще стоя в тени и наблюдая, как остальные ждут рядом со мной.

Они близко.

Слишком близко.

Их тела соприкасаются с моим, но все их внимание сосредоточено на Отце. Когда он не продолжает, один из мужчин спрашивает:

— Если она еще не родила ребенка, почему она все еще дышит?

Все еще дышит?

Ребенок?

О чем он говорит?

Мое сердце бьется еще сильнее, когда мужчина слева от меня опускается на колени рядом со мной, хватает меня за волосы на затылке и резко поворачивает мою голову так, чтобы я смотрела на него. Он намного моложе Отца и ненамного старше меня. На нем такая же чистая черная одежда, как и на Отце, но без белого воротничка. Он придвигается ближе, проводит носом по моему затылку, затем по подбородку, вдыхая мой запах.

— Ммм. Она пахнет раем и грехом, — говорит он, его горячее дыхание овевает мою шею и щеку, пока он продолжает вдыхать мой запах.

Стены смыкаются вокруг меня, и холодный пот струится по моей спине. Я заставляю себя дышать, подавляя панику, поднимающуюся в груди. Я хочу сказать ему, чтобы он остановился. Я хочу оттолкнуть его. Я не знаю этих людей, но Отец позволяет им прикасаться ко мне.

— Этот сосуд не похож на других, дьякон Фалон. Давайте просто скажем, что этот конкретный сосуд — часть гораздо более личной программы — отвечает отец. Его небрежный, отстраненный голос словно пронзает сердце, и я даже не уверена, что понимаю, что он говорит.

Он позволяет им прикасаться ко мне.

— Она прелестная голубка, не так ли, Джереми?

Мужчина слева от меня жадно целует меня в волосы.

— Что бы вы хотели, чтобы мы с ней сделали, Отец Гримсби? — спрашивает другой мужчина. Его голос стал мягче, чем когда он говорил раньше, отчего его голос звучал не так устрашающе. Но затем его рука опускается мне на грудь, скользит под вырез моего хлопчатобумажного платья и оказывается прямо над грудью, и всякая иллюзия безопасности мгновенно улетучивается.

— Исаак обратился к Аврааму, своему отцу, и сказал:«Вот огонь и дрова, но где же агнец для всесожжения?»

Отец говорит, обращаясь, по сути, к самому себе, и я думаю, что он,

Он подходит ко мне, и мужчина слева от меня отпускает мои волосы, позволяя мне повернуться лицом к Отцу, который теперь стоит передо мной. Другой мужчина вынимает руку из-под моего поношенного платья, слегка порвав его при этом. Отец молча ждет, приподняв серебристую бровь, с выражением нетерпения на лице, которое я видела у него много раз за эти годы.

— Что ж, джентльмены, вот ваш гребаный агнец.

Я замираю на месте.

Острое, жгучее ощущение возникает глубоко в моей груди, когда мое дыхание угрожает выдать мой страх. Я не совсем уверена, что мне следует делать в данный момент, но решаю, что больше всего на свете он хотел бы, чтобы я выполнила все его просьбы, и, честно говоря, это, возможно, самый безопасный вариант для меня. Не говоря ни слова, он берет меня за руки и сжимает их так, как он это делает перед началом наших игр.

У нас с Отцом всегда было молчаливое взаимопонимание. Мы понимаем друг друга так, как это бывает с годами близкого знакомства, что делает сохранение тайны практически невозможным. Но когда я смотрю на единственного мужчину, которого я когда-либо знала, я не вижу ничего, кроме крушения, боли и гнили, и на меня накатывает страх, сильнее, чем любая из волн, которые я видела сегодня снаружи во время шторма.

Он убил мою мать.

Я не знаю, почему я иногда забываю об этом. Я просто забываю. Зло, клубящееся в его радужках, пробуждает мои воспоминания, потому что такое же выражение было у него в ту ночь, когда он лишил ее жизни.

Он собирается убить и меня тоже?

Тяжесть этой мысли камнем ложится мне на грудь, и мое тело начинает дрожать. Я на долю секунды закрываю глаза, собираясь с силами. Не хочу, чтобы они увидели мой страх. Им нравится страх. Если он убьет меня, мой незнакомец, скорее всего, умрет с голоду. Если он убьет меня, они могут найти его и причинить ему такую боль, что он будет молиться, чтобы голод убил его.

— Встань, — приказывает Отец, и я выполняю его указание, поднимаясь на ноги. Я не вижу, что у меня есть выбор. Мои руки все еще зажаты между его большими ладонями, и мужчины рядом со мной расступаются, давая нам с отцом немного пространства. Спасибо небесам за маленькие чудеса.

— Давай окажем нашим гостям теплый прием, дитя, — говорит Отец, подталкивая меня к стене пещеры. Именно здесь он любит начинать наши игры.

Они будут смотреть, как мы с отцом играем вместе, как это делает Урса?

Нет, Отец не допустил бы этого.

Отец берет меня за плечи и прижимает спиной к камню.

— Дьякон Фалон, не окажете ли вы честь снять грязное платье этой шлюхи?

Нет.

Он не может позволить им это сделать? Я хочу сказать им, чтобы они не трогали меня. Я хочу, чтобы они оставили меня в покое и дали поспать. Они могут оставить свою еду себе.

Я больше не голодна.

Мужчина, дьякон Фалон, подходит ближе. Его высокая смуглая фигура возвышается надо мной, когда он тянется к подолу моего платья и снимает его через голову. Его взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на ранах на боку, затем на месте между ног. Я отвожу взгляд. Я не хочу видеть его лицо, но я чувствую на себе их взгляды, когда отец сокращает расстояние между нами, давая мне немного времени на то, чтобы осознать пристальный взгляд остальных.

Не задумываясь, я поднимаю руки и развожу их в стороны, мышечная память берет верх. Он берет меня за запястье и защелкивает на нем наручники, затем переходит к другому, застегивая их со звоном, который эхом разносится вокруг нас. Он указывает на другого мужчину, кажется, Джереми, который затем выходит из тени и встает рядом с дьяконом Фалоном. Пламя свечей отражается в его темных, голодных глазах, и я отвожу взгляд, потому что мои губы дрожат, угрожая выдать меня. Я прикусываю язык, чтобы не выдать себя больше, чем они, без сомнения, собираются узнать.

— Свяжи ей ноги, — приказывает отец, и Джереми опускается на одно колено, сковывая мою левую лодыжку, а затем правую, не отрывая взгляда от моего влагалища.

Я чувствую его тяжелое дыхание на своей коже и еще сильнее прикусываю язык. Металлический привкус крови наполняет мой рот, когда я сдерживаю рыдания.

Как Отец мог допустить, чтобы это случилось?

Я думала, он любил меня.

Я знаю, что он не идеален и иногда совершает плохие поступки, но я тоже.

— Угощайтесь, джентльмены. Делайте с ней, что хотите. Наполните ее своим семенем и не тратьте впустую ни капли, — приказывает Отец и отходит в сторону.

Он не может быть серьезным.

Подожди, он же не собирается оставить меня здесь наедине с ними, правда?

Я умоляюще смотрю в его холодные, цвета обсидиана, глаза. Молча умоляя его не делать этого. Но уголок его рта приподнимается в полуулыбке, и мой желудок сжимается, когда меня захлестывает волна тошноты.

Нет. Нет. Нет.

— Спасибо, Отец Гримсби. Мы точно знаем, что делать.

Он не может позволить им так поступить со мной!

— Мы в мгновение ока наполним тебя сполна, — шепчет один из мужчин мне в щеку, когда силуэт отца растворяется в темноте, оставляя меня наедине с сатанинскими тварями, словно я ничто.

Мое зрение затуманивается, когда на глаза наворачиваются слезы, но я не даю им пролиться. Моя челюсть отвисает, когда кровь стекает с губ и стекает по подбородку. Фалон замечает это и наклоняется ближе, чтобы провести языком по крови, стекающей у меня изо рта. Я сосредотачиваюсь на звуке Отцовских шагов, когда он удаляется, на чем угодно, только не на пальцах, скользящих по моему телу, и не на злобном мужчине, парящем у меня между ног.

— Как ты думаешь, Фалон, она сладкая на вкус? — спрашивает Джереми, и я чувствую его дыхание на своей чувствительной коже.

— Есть только один способ выяснить это, не так ли? Почему бы тебе не трахнуть ее прелестную киску своим язычком? Пока я буду трахать ее упругую попку.

Я сдерживаю стон и зажмуриваю глаза. Я хочу брыкаться и кричать, но это было бы бессмысленно. Я прикована, бессильна против них.

— Не волнуйся, Голубка. Я буду делать это снова, и снова, и снова, — шепчет Фалон, прежде чем языком лижет мочку моего уха и втягивает ее в рот. — Ты должна поблагодарить нас, правда. Без нас

У меня мурашки бегут по коже, и я в равной степени напугана и полностью опустошена.

— Знаешь, ты, должно быть, нравишься ему, — говорит Джереми, все еще стоя передо мной на одном колене. Он переводит взгляд с меня на местечко между ног, и я напоминаю себе, что любая форма возмездия ничем хорошим для меня не закончится. — Потому что он позволяет тебе брить свою киску. Или ты позволяешь ему делать это за тебя? — спрашивает он, и в его голосе слышится голод, когда он продолжает смотреть на меня.

Отец говорит, что так я выгляжу лучше, и я никогда не возражала, чтобы он меня брил. Когда я выполняю его просьбу, он относится ко мне лучше, и, честно говоря, то, что со мной происходит, их не касается. Они мне не друзья. Они не добрые. Раньше я думала, что Отец заботится обо мне, даже если он не всегда знал, как это показать. Но эта мысль и любые другие приятные чувства, которые я испытывала к нему на протяжении многих лет, умерли в тот момент, когда он ушел от меня, оставив одну и беззащитную с этими животными. Мне никогда не приходило в голову, что боль, которую он причинил мне, была преднамеренной, не говоря уже о том, что он хотел, чтобы я забеременела. Как мне забеременеть? Если бы он сказал мне, я могла бы попытаться. Я бы сделала все, чтобы предотвратить эту ночь.

— Ты знаешь, где находишься, Голубка? — спрашивает Джереми, но я остаюсь невозмутимой, стараясь придать своему лицу как можно больше ненависти и безразличия. Когда я не отвечаю, он продолжает:

— Это место — ад, и единственный выход для тебя — смерть

Я хмурю брови. Все, что я знала об этом месте, мой дом, океан, не может быть Адом.

— Это Атлантара. Место, где такие, как мы, либо рождаются, либо крадутся из семей, либо продаются, — говорит Фалон, и я громко ахаю, а затем быстро закрываю рот, прежде чем кто-нибудь из них прокомментирует это.

Это невозможно.

Бог, возможно, и проигнорировал кое-что из того, что произошло здесь в последнее время, но он ни за что не допустил бы, чтобы кого-то украли или, что еще хуже, продали.

— Никакой реакции? — Джереми усмехается, глядя на меня снизу вверх. — Здесь сотни таких людей, как ты.

От этой информации у меня перехватывает дыхание.

Сотни.

Почему?

Что отец делает с сотнями таких людей, как я?

Он лжет.

Отец ни за что не сделал бы ничего подобного. И если это правда, то то, что они мне все это рассказывают, может означать только одно из двух. Я не проживу достаточно долго, чтобы рассказать кому-нибудь, или отец сказал им, что я не разговариваю, поэтому сохраню их секреты в тайне.

— Она идет по нисходящей, — поет Фалон, улыбаясь и нежно проводя пальцем по моему лицу там, где несколько мгновений назад был его язык. Меня от этого только тошнит.

— Настоящая загадка в том, почему он все эти годы держал тебя здесь, внизу, а не наверху, с остальными. — Говорит один из них, но я не знаю, кто именно, потому что у меня в голове все перемешалось.

Остальные?

Они пленники?

Я пленница?

Я в полном замешательстве.

Такое ощущение, что они пробираются в мой разум.

Я не могу им этого позволить.

Острая боль в ухе от зубов Фалона отвлекает меня от моих противоречивых мыслей, когда он проводит губами от моего уха вниз к груди, оставляя за собой дорожки слюны и крови, прежде чем обхватить губами мой сосок. В ответ он твердеет, и я молча проклинаю себя.

— Ты видишь это, Джереми? Этой маленькой грязной шлюшке нравится чувствовать мой язык, — ухмыляется Фалон.

Меня наказывают.

Бог увидел, как я спасла того мужчину сегодня, и каким-то образом рассказал отцу. Это все моя вина, и теперь он ненавидит меня.

— Давай посмотрим, как она отреагирует на меня, — говорит Джереми, стоя у моих ног, сжимая мои бедра, чтобы я не упала, и, сделав еще один вдох, обхватывает ртом мою сердцевину, а затем проникает в меня языком.

Я сдерживаю крик, когда его пальцы впиваются в раны на моем боку, все еще свежие после жестокости отца прошлой ночью. Фалон оттаскивает меня от стены и прижимает к Джереми, все еще держа мою плоть у себя во рту, а затем устраивается позади меня. Его твердый член прижимается к моей обнаженной заднице сквозь ткань его одежды, и я просто хочу умереть. Я хочу увидеть свою маму. Я не знаю, что я сделала не так. Я закрываю глаза, отказываясь открывать их снова. Я и представить себе не могла, что когда-нибудь захочу, чтобы отец привез сюда Урсу. Ямогу это сделать,говорю я себе. Потому что, если я этого не сделаю, они найдут моего незнакомца.

Не издавай ни звука. Они не заслуживают того, чтобы слышать мой голос.

Они не заслуживают меня.

Я знаю, что любая реакция, которую я им сейчас даю, особенно реакция, вызванная болью или унижением, только подтолкнет их к тому, чтобы причинить мне еще большую боль.

Я не буду кричать.

Я не буду реагировать.

Я буду просто …существовать.

Пока они не закончат со мной.

Глава 9

Иезекииль

Тихий шепот окружает меня, вырывая из сна без сновидений. Я резко просыпаюсь. Мое сердце бешено колотится в груди, а мир вокруг меня то появляется, то исчезает из поля зрения. В голове стучит, и от слишком быстрого движения возникает жгучее, колющее ощущение, проникающее глубоко в череп.

Где я, черт возьми, нахожусь?

Мое тело болит и горит, как будто я попал в яму с зазубренными лезвиями или что-то в этом роде. Внимание, спойлер, лезвия одерживают победу. Мои руки тяжелеют, когда я пытаюсь ими пошевелить, и каждый мускул кричит в знак протеста, но я преодолеваю это, хватаясь за гребаную ясность. Я обхватываю себя руками, чтобы поддержать сломанные ребра, и мне удается принять вертикальное положение. Меня охватывает смятение, прежде чем я внезапно осознаю, что цепи впиваются

Буря.

Волны, которые грозили утянуть меня в воду.

Она.

Мои глаза сухие, но я все равно заставляю себя открыть их, быстро моргая, чтобы избавиться от жжения. Я ни черта не вижу в темноте, но это все равно не мешает мне искать ее. Мой желудок урчит от голода, и я задаюсь вопросом, как долго я был без сознания.

Часы?

Дни?

Я ощущаю знакомую тяжесть своего кольца с печаткой, но его, черт возьми, давно нет. Вот и все, что нужно для отслеживания. Без этого кольца я практически невидим. Титан подумает, что я мертв, и если бы Спенсер не выбросил меня за борт, это действительно было бы так. И все же, каким-то образом, я оказался здесь, и я еще не решил, является ли мое пребывание здесь каким-то благословением или большим, блять, несчастьем. Я уверен, что скоро это выясню.

— Говори! Или мы заставим тебя кричать!— глубокий, громкий и хриплый мужской голос прорезает тишину, и мое тело замирает.

Там слышаться и другие.

Я закрываю глаза, чтобы не слышать плеск волн, и сосредотачиваюсь на наступившей тишине, надеясь уловить хоть какой-нибудь звук, который мог бы подсказать мне, что, черт возьми, на самом деле происходит. Я слишком далеко, но, судя по эху, там не один мужчина. Их голоса звучат приглушенно, что говорит мне о том, что они, вероятно, находятся по другую сторону каменной стены позади меня. Я не настолько глуп, чтобы звать на помощь, потому что мне просто повезло, что кто бы там ни был, он ест таких людей, как я, на завтрак, а я, черт возьми, не в той форме, чтобы играть, ни сегодня, ни, вероятно, завтра тоже.

Проходит долгое мгновение, прежде чем по пещере разносится душераздирающий крик женщины, сопровождаемый мужским смехом. Паника разливается по моим венам, и каждый волосок на моем теле встает дыбом.

Она все еще кричит.

Что, черт возьми, они с ней делают?

Каждая моя мысль захвачена, и у меня мурашки бегут по коже от беспокойства, когда она плачет, нет,вопит, от гребаных пыток, которым они ее подвергают.

Этоона.

Я просто знаю, что это так.

Мои мышцы напрягаются, а челюсти сжимаются. Боль в ребрах отступает на второй план, и все рациональные размышления отбрасываются на второй план, когда я пытаюсь встать. Ноги подкашиваются, и я натыкаюсь спиной на стену, с тошнотворным стуком ударяясь о холодную поверхность. Боль почти ослепляет.

Давай, черт возьми! Двигайся, мать твою!

Я срываю с себя то, что раньше было моей рубашкой, ткань задевает порезы, и кровь мгновенно стекает по моему телу.

Давай, черт возьми, Иезекииль.

Изо всех сил, на которые я способен, я дергаю цепи, надеясь, что они достаточно хрупкие, чтобы я смог их разорвать и тем самым увеличить свои шансы найти ее. Спасти ее. Потому что она спасла меня.Она все еще кричит, черт возьми.Кожа под кандалами начинает рваться, но я продолжаю пытаться, мои пальцы скользят от крови.

— Он, черт возьми, не спасет тебя! Неужели ты не понимаешь? Никто не спасет! — другой голос гремит и отдается эхом вокруг меня.

Они издеваются над ней. Мучают ее. Я почти рычу, мое тело сотрясается от усилий, когда я пытаюсь освободиться, каждое движение посылает волны боли по всему телу. Это, черт возьми, невозможно. Я не в той форме, чтобы играть в «Спасти девицу в беде», но я бы испытал каждую каплю боли заново, в десятикратном размере, если бы только мог вырваться на свободу и попытаться. Кто бы ни сказал ей, что он не придет, чтобы спасти ее, он был прав, и эта мысль острее, чем кандалы, впивающиеся в мои разбитые, кровоточащие запястья.

Страх.

Боль.

Пустота.

Я слышу все это в ее криках.

Боль — это язык, который я выучил, когда был ребенком, и мне кажется, что она обращается непосредственно ко мне.

Что они с ней делают?

Отчаяние, беспомощность, она кричит во всю глотку, а они смеются, издеваясь над ее ужасом.

Потом ничего.

Тишина.

Это плохо.

Они что, убили ее?

Клянусь Богом, если я выберусь из этой чертовой дыры, они все будут мертвы.

— ЭтонастоящаяАтлантара!

Что?

Ни за что на свете.

У меня голова идет кругом, каждая мысль сбивает с толку еще больше, чем предыдущая, пока я пытаюсь понять, что, черт возьми, только что было сказано. Разговоры с Валери заполняют мой разум.

Атлантара.

Это оно.

Именно здесь Чарльз руководил всей своей операцией. Это чертовски гениально. Где-то на этом острове обязательно должен быть какой-то порт или причал для перевозки грузов. Поскольку океан отделяет это место от остального мира, оно почти так же неприкосновенно, как и "The Royal". Он мог бы переправить сюда кого угодно и что угодно, и никто бы и глазом не моргнул.

Все это может означать только одно: я только что приземлился на гребаной игровой площадке дьявола, а прекрасная сирена, которая спасла меня, если она еще жива, попала в большие неприятности. Странное чувство возникает у меня в груди, и мой желудок сжимается от осознания того, что кто-то причинил ей боль, и очень сильную.Она спасла меня.Да, она заковала меня в цепи, но это не делает нас врагами. Проблема в том, что, спасая меня, она, возможно, только что подписала себе смертный приговор.

Глава 10

Иезекииля

Тремя годами ранее

Горе похоже на постоянную тихую боль, которая поселяется глубоко в вашей груди, вплетая ее в суть вашего существа. Это суть того, кто вы есть, прежде чем, наконец, полностью завладеть вами и поглотить. И прямо сейчас горе — это единственное слово, которое я могу подобрать, чтобы описать то, что я чувствую, когда смотрю на обнаженную женщину, привязанную для меня на огромной кровати. Только я скорблю не о ней. Хотя, отчасти, я так себя чувствую из-за того, что собираюсь с ней сделать.

Человек, которого я оплакиваю, — это я сам.

Человек, которым я был раньше.

Мужчина, с которым до прошлого года я был счастлив, учитывая все обстоятельства. Потому что после сегодняшнего вечера пути к нему больше не будет. Всякая надежда на счастье, которая у меня была, давно испарилась. Все, кто наблюдает за происходящим по ту сторону мигающей красной лампочки на видеокамере в углу этого пентхауса, увидят это.

— Ты готов,

— Конечно, я готов, девочка Валери, — отвечаю я, и теперь, когда мы с ней ближепознакомилисьза последние несколько месяцев, слова даются мне легче.

Хотя я не уверен, что это звучит убедительно. Я напоминаю себе, что меня определяют не те вещи, которые я вынужден делать как член "The Royal", как будто это какая-то жалкая ежедневная фраза, которую я повторяю, одеваясь и готовясь сыграть монстра. Сейчас я просто забавляюсь сам с собой, потому что чем дольше я нахожусь в этом дерьме, в этом мире и в этом забытом богом обществе, играю в их гребаные игры, чтобы доказать свою преданность, тем легче мне забыть, что во мне изначально было что-то хорошее. Эта Неизвестная — не первая женщина, с которой мне пришлось переспать, чтобы поклясться им в верности, и уж точно не последняя. Но она первая женщина, которую мне придется убить, после того, как трахнусь.

Тревожная пустота отвлекает меня от моих мыслей, и на этот раз я лучше потеряюсь в своих мыслях, чем застряну здесь, в настоящем. Я смотрю в камеру. Охранники, которые должны были охранять дверь снаружи, сейчас стоят рядом с Валери, Лео Райли, известным кинопродюсером и актером, и Стюартом Боманом, главным исполнительным директором женской больницы Святой Агаты. Они здесь не для того, чтобы помочь ей. Они здесь, потому что заплатили за просмотр. Могу добавить, немалую сумму. Ну, Лео заплатил. Стюарт выписал Валери долговую расписку, что убьет всю свою гребаную семью, если не вернет деньги к полудню вторника. Для них это обычное гребаное воскресенье. Для меня и для женщины, прикованной к изголовью кровати, это ад. Я рад, что они расположили камеру достаточно далеко, чтобы услышать меня, только если я буду говорить громко.

Я мог бы поговорить с ней.

Я не должен был.

— Хорошо, дорогой, ты в прямом эфире, — кричит Валери, но она знает, что я уже в курсе. Для нее это просто еще один способ сказать мне, чтобы я поторопился и дал зрителям то, за что они заплатили.

Какое-то время я молчу. Я даже не смотрю на нее. Никто в этой комнате не знает, что в этот момент все, чего я хочу, — это сдохнуть к чертовой матери. Я хочу поменяться ролями и местами с этой невинной женщиной. Пусть она назначит мне наказание, которое я заслужил. Наказание, которого я заслуживаю. Но я не могу. Я должен убедить "The Royal", что я готов к этому. Перед ними. Неважно, насколько сильно это меня сломает.

Я подхожу ближе к кровати, не сводя с женщины пристального взгляда. Ей не может быть больше двадцати, может быть, двадцати одного года. Она красива настолько, что это говорит о том, что она слишком идеальна для этого мира и той жизни, которую она, скорее всего, прожила благодаря Чарльзу Дженсену. Она знает, что сейчас произойдет, но, похоже, это ее не беспокоит. Ее сила проявляется в полной мере. Она не сломлена перед лицом смерти, которую ей предстоит пережить. Я не хочу этого делать, и, думаю, она видит это по выражению моего лица, когда я смотрю на нее сверху вниз. Они все наблюдают, но я не могу пошевелиться. Пока я каким-то образом подсознательно не передам…что-нибудь.

Извинения.

Я молча говорю ей, что у меня нет гребаного выбора, так же как и у нее. Она слегка приподнимает бровь, словно удивляясь моему очевидному внутреннему смятению. Если я этого не сделаю, мы оба умрем. Если я это сделаю, она умрет. Но разница в том, что она не стремится свергнуть "The Royal" и, наконец, покончить с этим дерьмом раз и навсегда. Боюсь, это гребаное бремя ложится на меня, и оно разрывает меня на части.

Я медленно провожу указательным пальцем по мягкой, нежнейшей коже ее ноги, останавливаясь только тогда, когда добираюсь до верхней части бедра. Она не вздрагивает. Она не подает мне ни единого знака. По крайней мере, ничего, что могло бы успокоить Валери. Я горжусь ею за ее силу, хотя я уверен, что она, вероятно, разрушается изнутри. Жизнь всегда намного тяжелее для женщины. Это непростительно, особенно для женщин, загнанных в ловушку этого мира, окруженных такими людьми. И хотя у мужчины всегда между ног болтается член, им нельзя доверять. Тем не менее, они каким-то образом удерживают в своих руках всю власть и решают все, что касается женщин. Решают, кто чего-то стоит, а кто нет. Как будто они для них не более чем призы, которые можно выиграть, или развлечение, которым они могут наслаждаться.

В ее больших темных глазах не отражается никаких эмоций, когда она наблюдает за мной, казалось бы, ей до смерти скучно, но, тем не менее, она не отводит взгляда, когда я стараюсь не пялиться на ее тело. Это не сотрет и не разбавит мрачность поступка, который я собираюсь совершить по отношению к ней, но это единственное милосердие, которое я могу оказать, даже если оно ничего не значит по большому счету.

Ее стоицизм означает только то, что мне приходится добиваться от нее реакции, и все остальное, что происходит дальше этого момента, даже близко не входит в список того, чего я хочу. Я с трудом сглатываю, в горле пересыхает. Мои глаза затуманиваются, когда эмоции, которые я так отчаянно хочу показать ей, вырываются наружу, но я запихиваю эти части себя поглубже в себя и пытаюсь полностью отделиться от своего тела. Это единственный способ. Я хватаю нож, лежащий в изножье кровати, и крепко сжимаю его пальцами. Мои движения неторопливы и рассчитаны, и я надеюсь, что они, по крайней мере, выглядят как нетерпеливые, хотя на самом деле я просто оттягиваю неизбежное.

— Покончи с этим, — говорит женщина едва слышным шепотом. Я прищуриваюсь и забираюсь на нее сверху, приставляя нож к ее горлу, пока она бесстрастно смотрит на меня.

— Я не хочу этого делать, — умоляю я, моя пресловутая маска рушится. Мое лицо находится достаточно близко к ее лицу, чтобы камера не смогла разглядеть наши черты, что дает нам некоторую свободу, если это вообще можно так назвать.

— Я знаю, — шепчет она с легким акцентом, и впервые за этот вечер я замечаю проблеск уязвимости в ее бесстрастном, безжизненном выражении лица, когда

— Но я должен, — говорю я ей, и с каждым словом мой голос становится тише.

— Я знаю, — отвечает она, и одинокая слезинка скатывается по ее лицу.

Словно повинуясь инстинкту, я придвигаюсь ближе и провожу губами по ее влажной щеке, прежде чем прошептать:

— Я сделаю это быстро, обещаю, но мне нужно, чтобы ты устроила им шоу, — говорю я, сильнее вонзая нож в ее кожу левой рукой и поднимаю другую руку вверх по ее телу, обхватывая ее грудь.

— У меня больше ничего не осталось, что я могла бы отдать. Они забрали все. То, что ты делаешь, лишая меня жизни, — это проявление доброты.

Я наклоняюсь и целую ее, но она не отвечает на мой поцелуй.Хорошо. Они не хотят, чтобы она этого хотела. Я не хочу, чтобы она этого хотела. Не потому, что мне нравится ее борьба или сопротивление, а потому, что это полный пиздец, и ничто и никто не заслуживает такого отношения.

— Ты знаешь, где они их держат? — глупо спрашиваю я. Выкладывать все на кон — худшее, что я могу сейчас сделать, но я в отчаянии. Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Я не думаю, что смогу вынести это сейчас. И даже не быть тем, кто примет это. Не в этот раз.

— Церковь, — шепчет она.

Какая, на хрен, церковь?

Я убираю руку с ее груди, скольжу вниз, обхватываю ее киску и, слегка покачав головой от отвращения, начинаю водить по ней пальцами.

— Мне чертовски жаль, — срываюсь я на шепот, и она извивается подо мной. Нож, все еще прижатый к ее горлу, разрезает ей кожу, и она кричит от боли. Она делает это нарочно, потому что выражение ее лица говорит совсем о другом.

— Моя дочь, Микайя, ей всего семь лет. Они забрали ее, — ее тихий голос срывается и дрожит, и я чувствую, как кровь стучит у меня в ушах от хладнокровной ярости.

Если ее дочери семь лет, то она, должно быть, родила ее, когда ей было не больше четырнадцати. Я смотрю на нее сверху вниз, позволяя ей прочесть на моем лице молчаливое послание, говорящее о том, что я собираюсь сделать. Она слегка кивает. Затем, мгновение спустя, я вгоняю в нее свой член, а она отчаянно брыкается и извивается, пытаясь оттолкнуть меня, и хриплым от боли голосом умоляет меня остановиться.

К горлу подкатывает желчь, но ее следующие слова заставляют мои мысли закручиваться в спираль, и я переключаю внимание с чувства вины за то, что я делаю, на ее слова.

— Церковь, — продолжает она повторять. Я хочу спросить, почему. Вместо этого я кладу свободную руку ей на макушку, ерошу ее темные волосы, а затем откидываю их назад, ударяя кулаком по спинке кровати с каждым толчком, создавая у них иллюзию, что с каждым звуком происходит все больше борьбы.

— Я обещаю тебе. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти твою дочь, — шепчу я ей на ухо между затрудненными вдохами.

Затем я втягиваю языком мочку ее уха в свой рот и сильно прикусываю. Ее кровь скапливается у меня во рту, когда зубами я прокусываю ее кожу, отрывая всю мочку, и с силой откидываю голову назад.

На этот раз ее крики звучат по-настоящему.

Она зажмуривает глаза, пытаясь справиться с болью.Мне так чертовски жаль. Мне жаль.Но я этого не говорю. Я хочу. Вместо этого я ничего не говорю, пока она стонет от боли, которую я ей причиняю.

— Скажи ей, что я любила ее… до своего последнего вздоха. Что все, что я делала, я делала ради нее. Чтобы спасти ее. Чтобы найти ее. Скажи ей, пожалуйста. Но самое главное. Скажи ей, что я горжусь ею и буду наблюдать за ней с небес, — она задыхается, ее теперь уже тихий голос срывается, когда кровь и слезы смешиваются вместе, покрывая наши покрытые шрамами обнаженные тела. — Скажи ей, что ее мама любит ее больше, чем все звезды, — всхлипывает она, и я знаю, что мне нужно сделать. Это самый позорный и непростительный поступок, который я когда-либо совершал в своей жалкой, никчемной жизни.

— Я обещаю. Я должен попрощаться, Ангел. Я смогу довести это до конца, только если не услышу, как ты плачешь.

— Спасибо. Я не ненавижу тебя за это. Пожалуйста, просто спаси мою малышку.

— Я умру, пытаясь, — говорю я, прежде чем снова прижаться губами к ее губам, только на этот раз она целует меня в ответ.

Я крепче сжимаю нож, отводя его от ее горла, затем слегка отклоняюсь назад. Не давая себе времени на раздумья, я вгоняю нож, прямо ей между глаз, изо всех сил, какие у меня еще остались, и теперь ее кровь стекает с моего лица. Я двигаю своим телом, оставаясь на месте достаточно долго, чтобы это выглядело убедительно, когда я имитирую свое освобождение, ненавидя каждую минуту, каждую секунду, когда я дышу после этого.

Чувство вины сжимает когтями мое разбитое, порочное сердце, и это все, что я могу сделать, чтобы не превратить эту комнату в кровавую бойню, начиная с Валери. Но я только что дал обещание. И, может, это и немного, но я не могу ее подвести.

Я медленно отстраняюсь от нее, запечатлевая в памяти ее лицо и эту сцену. Я заслуживаю того, чтобы увидеть последствия того, что я натворил, и жить в муках, которые, несомненно, будут преследовать меня, пока я не превращусь в груду гнилых костей.

— Это было так романтично! — вопит Валери, подпрыгивая на одном месте и хлопая в ладоши как сумасшедшая.

Кто-нибудь, засуньть этой гребаной пизде рыбу в рот.

— Это была самая визуально поэтичная вещь, которую я когда-либо видел.

Это говорит один из телохранителей. Я поворачиваю голову в его сторону. У него такой блеск в глазах, словно он только что впервые встретил своего кумира. Его лицо мне знакомо, и мне требуется не более трех секунд, чтобы сообразить, что он работает на президента.

Как, черт возьми, уместно, что он здесь.

— А теперь, почему бы тебе не пойти и не принять душ, Рен? Как бы ни было завораживающе видеть, что ты весь в крови этой сучки, нам нужно успеть на самолет.

Если повезет, он упадет с неба.

На этой ноте я отворачиваюсь, выхожу из комнаты и направляюсь прямиком в ванную, запирая за собой дверь. Я кладу руки по обе стороны раковины и смотрю на себя в зеркало. Я

Я — грязь.

Я — порождение смерти и боли.

Я разбит вдребезги, и если я выберусь из этого живым, моя разбитая душа навсегда останется пленником этой ночи. Они, наконец, отняли у меня то, над чем я с таким трудом трудился весь прошедший год.

Мою человечность.

Глава 11

ЭРЛИ

Настоящее время

Это такое жестокое противоречие, что мир, столь одаренный в создании такой красоты, может в то же время питать тех, в чьих жилах так глубоко течет тьма, что они способны причинить кому-то боль, подобную той, которую они причинили моему незнакомцу.

Мой взгляд скользит по рельефу его мускулов, по десяткам серебристых шрамов, оставленных на его сильном, подтянутом теле. Крошечные песчинки прилипли к его загорелой коже, и я испытываю искушение протянуть руку и стряхнуть их, но передумываю.

— Ты наконец-то пришла, чтобы забрать меня? — бормочет он. Его глубокий, хрипловатый голос со сна и сухой, как будто он несколько дней не пил воды. Я действительно пыталась добраться до него раньше, но была слишком слаба, чтобы рисковать и плыть вплавь.

С тех пор, как я видела его в последний раз, прошло три дня, а он так и не поел. Я бросаю взгляд на пустые бутылки из-под воды, смятые и разбросанные по всей пещере, жалея, что не могу предложить ему больше, чем те три, что принесла с собой сегодня. На этот раз отец оставил мне только пять, и я пила из одного понемногу, чтобы он не заметил, что у меня кончается вода быстрее, чем обычно.

Мои шаги мягки и бесшумны, когда я на цыпочках подхожу к его телу, распростертому на каменном полу. Он лежит на боку, спиной ко мне, положив щеку на окровавленные руки, используя их как подушку. Я опускаюсь на колени рядом с ним и дрожащими пальцами убираю прядь его черных, растрепанных волос с шеи и осторожно касаюсь его плеча, чтобы разбудить. Когда он не двигается, я снова толкаю его в плечо, на этот раз чуть сильнее, осторожно, чтобы не потревожить его тело слишком сильно, не желая снова открывать раны или усугублять темно-фиолетовые синяки, покрывающие его ребра. Его тело вздрагивает от прикосновения, но ответа по-прежнему нет.

Внутри моей груди покалывает, когда страх сжимает мое сердце. От мысли о том, что с ним может быть что-то не так, у меня сводит живот. Я знаю, что он не ел уже несколько дней, но я почти уверена, что прошло не больше трех.

Как так получилось, что мне удалось сохранить жизнь моим домашним паукам, питаясь только комарами и молью, но у меня проблемы с домашним человеком?

Я подползаю ближе к его голове, все еще стоя на коленях, и прикладываю палец к его ноздрям, чтобы почувствовать хоть какие-то признаки воздуха. Легчайшее дуновение касается моей кожи. Я совсем не уверена, что этого будет достаточно, чтобы сохранить ему жизнь, но я не оставлю это на волю судьбы.

Из последних сил, которые у меня есть, я двигаю его тело, толкая и оттягивая, пока, наконец, он не переворачивается на спину. Секунду спустя я без колебаний седлаю его.

Я займусь его ранами, когда буду уверена, что он не умирает.

От этого движения он издает стон, но не более того. Находясь на грани паники и беспомощности, я прижимаюсь ухом к его груди, заглушая шум волн, сосредотачиваясь только на ровном биении его сердца. Я понятия не имею, что делаю, но глухой стук у меня под ухом достаточно силен, чтобы вселить в меня надежду. Я слегка отклоняюсь назад, опускаю руку, чтобы ударить его по лицу, и чувствую, какчто-тотолкается у меня между бедер. Мне требуется всего секунда, чтобы осознать реальность своего положения, и я начинаю соскальзывать с его тела, но прежде чем успеваю это сделать, пещеру наполняет звук сдвигаемых цепей. Затем его теплая рука мягко ложится мне на бедро, удерживая на месте.

Паника захлестывает меня, и мое дыхание становится поверхностным. Я хватаю его за руку, пытаясь убрать ее, но в следующее мгновение меня подбрасывает в воздух, и, прежде чем я успеваю осознать, что происходит, я оказываюсь под ним. Его вес давит на меня, неровная поверхность впивается мне в спину. Его предплечье прижимается к моей шее, холодное прикосновение кандалов впивается в кожу, а выражение его лица становится таким, что я могу описать его только как смертоносное.

Он морщит лоб и слегка отстраняется, пронзая меня взглядом очаровательных голубых глаз. Они прекрасны, ярки, как небо. Но меня привлекает темнота в их глубине. Это то, что я чувствую, а не вижу, сила, которая танцует вместе с созвездиями, когда он смотрит на меня, его напор настолько силен, что может прожечь меня насквозь.

Он убирает руку с моей шеи, кладя ее где-то над моей головой, но его тело остается прижатым к моему, неподвижным, его глаза изучают меня.

— Скажи мне, что ты настоящая, — его голос едва слышен, но мягкость его тона не скрывает страха, или, может быть, это облегчение? Трудно сказать. Страх кажется неправильным. Он явно одерживает верх. Тем не менее, в данный момент все это не имеет значения. Единственное, что имеет значение, — это то, что с ним все в порядке.

Я чувствую, как тысячи маленьких паучков бегают по моей груди, но я держу нервозность под замком, не решаясь показать ему мою реакцию на него.

Я чувствую, как интенсивный энергетический обмен окутывает меня изнутри, притягивая к нему. Как будто наши души общаются. Рассказывая друг другу то, что мы не можем выразить словами. Между нами возникает невысказанное понимание, которого у меня не было ни с кем другим.

Даже с Отцом.

Я веду себя нелепо. Это просто реакция моего тела на него. Ничего больше. Отцу не нравится, когда я его не слушаюсь, и у меня возникает неприятное чувство, что все мои мысли неправильны.

Отец был бы в ярости.

Я не уверена, что мой незнакомец так же неумолим, и не могу сказать, что горю желанием проверить эту теорию.

— Ты жива, — выдыхает он, но это больше похоже на мольбу, чем на утверждение.

Конечно, я жива. А почему не должна?

Выражение его лица — это запутанный клубок, который я отказываюсь пытаться распутать, поэтому я набираюсь смелости и бросаю на него взгляд, который требует, чтобы он отошел от моих обнаженных ног, надеясь, что это

Я готовлюсь к любому наказанию, которое последует, но вместо этого он понимает намек, выражение его лица меняется, прежде чем он быстро отрывается от меня, с резким вздохом прижимается спиной к стене, пытаясь удержаться сидя.

— Я… прости. Прости меня. Я, э-э, должно быть, задремал.

«Задремал»— это еще мягко сказано.

Его взгляд скользит по мне, прежде чем опуститься на остальную часть моего тела, и я понимаю, что все еще лежу на земле. Я поднимаюсь на ноги, затем делаю шаг назад, глядя на него сверху вниз. На мгновение мой взгляд задерживается на нем, а он в ужасе смотрит на меня в ответ. Я изо всех сил стараюсь не повернуться и не уйти, просто чтобы избежать сокрушительной тяжести его очевидного разочарования при виде моего тела. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Я не совсем понимаю, что это за чувство на самом деле. Интересно, это тот стыд, о котором всегда говорит Отец?

— Что они с тобой сделали?— его голос звучит еще хуже, чем взгляд, которым он меня одаривает, и от этого каждый больной мускул в моем теле напрягается. Пауки в моей груди снова начинают танцевать, вызывая дрожь беспокойства по спине.

Ему нужно поесть. Ему нужно что-нибудь выпить, и побыстрее.

Я беру бутылку с водой, подношу ее к его лицу и осторожно встряхиваю. Наконец он берет ее, и я отступаю на шаг, стараясь держаться как можно дальше, чтобы он не смог до меня дотянуться. Есть большая вероятность, что он начинает терять самообладание, но, надеюсь, как только он получит немного пищи в свой организм, он возьмет себя в руки.

Большую часть утра я провела у скал, кончики моих пальцев онемели от того, что я скребла и копалась в мелких заводях, собирая всех моллюсков, которых могла найти, и все это для того, чтобы он мог поесть.

Идея поделиться тем, что дал мне отец, была плохо продумана. Купание только испортило бы еду, а единственный способ выбраться из моей пещеры — это плыть. Или через отцовскую калитку, но он запирает ее за собой, когда уходит, и, несмотря на все мои попытки, я никак не могу прорваться через нее. Пока что ему придется довольствоваться крошечными, упрямыми существами из раковин, которых я собрала.

Глава 12

Иезекииль

Я ставлю опустевшую бутылку с водой на землю рядом с собой, мой взгляд задерживается на женщине, моей похитительнице, которая стоит достаточно далеко, чтобы я не мог причинить ей боль.

Не то чтобы я когда-либо пытался это сделать, но она этого не знает.

Она защищает себя. Она научилась выживать в мире, полном коррупции и жестокости, и понятия не имеет, что это у нас общее.

Она жива.

Это все, о чем я могу думать, когда голод, терзающий мои внутренности, исчезает, я сосредотачиваюсь только на ней. Я целыми днями думал, что она умерла из-за меня, потому что спасла меня. Мучая себя воспоминаниями о ее мучительных криках и навязчивой тишине, которая наступила в тот момент, когда они прекратились.

Я умолял, безнадежно умоляя призрака в небе подать знак, что она все еще жива, хотя бы для того, чтобы он дал мне надежду на то, что у меня все еще есть шанс спасти ее. Я ничего не слышал из-за грохота приливов и ветра, завывающего в расщелинах скал, пока, наконец, усталость от того, что я не спал бог знает сколько времени, не свалила меня с ног.

Я не услышал, как она подошла, и уж тем более не заметил, что она пыталась меня разбудить.

Я собрал все воедино, как только достаточно проснулся и пришел в себя, осознав, в каком положении она оказалась из-за меня.

Нет. Не думай об этом.

Она стоит пугающе неподвижно, застыв под моим пристальным взглядом, а я безуспешно пытаюсь скрыть гнев и отвращение, подступающие к горлу, заставляя меня заговорить раньше, чем я успею подумать.

— Я слышал их, — выдыхаю я, прочищая горло, прежде чем продолжить, — что они с тобой сделали. Я имею в виду твою боль. Я знал, что это ты, я просто…

Я сбиваюсь. Голос у меня хриплый, но глаза прикованы к окровавленным и обожженным распятием, глубоко врезавшимся в ее хрупкую, нежную кожу.

Они будут мертвы, ублюдки.

Ее аквамариновые глаза, которые при дневном свете становятся еще ярче, смотрят в мои, но в них нет понимания. Только растерянность, когда она бросает на меня взгляд, который дает мне понять, что она думает, что я, черт возьми, не в своем уме. Во мне много чего есть, детка, и сумасшествие, возможно, одно из них, но будь я проклят, если пропущу мимо ушей то, что они с тобой сделали.

— Твое тело покрыто шрамами и ранами от этих гребаных придурков. Ты не сможешь скрыть от меня правду, красавица, — говорю я, пока она играет со своими волосами, пряча от меня свою наготу, насколько это возможно, за длинными рыжими прядями. Она стесняется своих шрамов, но для этого нет причин. Я все равно отвожу взгляд, давая ей возможность побыть наедине.

Я имел в виду то, что сказал. Она действительно красива. Завораживающе красива. На самом деле, из всех женщин, которых я встречал в своей жизни, я больше всего видел гламур, деньги и фальшь. Я ненавижу все это. И, как по мне, эта маленькая сирена оставляет их всех умирать.

Ее шрамы не уродливы. Те мерзкие ублюдки, которые их нанесли, уродливы. Они доказывают, что она умеет выживать, как и я. И после того, что я слышал, как она пережила ту ночь и выжила, чтобы рассказать эту гребаную историю, не то чтобы она мне что-то рассказала, но мы поработаем над этим. Услышав отчаяние в ее криках, я почувствовал, что что-то изменилось.

Может быть, это из-за чувства вины, которое я испытывал, думая, что ее пытают только потому, что она спасла мне жизнь, кто знает? Что я знаю точно, так это то, что эта женщина несколько дней назад перенесла невообразимые пытки и стоит передо мной, как будто ничего, черт возьми, не произошло. Это автоматически делает ее сильнее половины тренированных мужчин, с которыми я работал. Может быть, именно эта наша общая черта, эта фамильярность и привлекает меня к ней.

Из всего, что, по моим представлениям, дал ей этот мир, такой мужчина, как я, ворвавшийся в него и пополнивший этот гребаный список, — последнее, чего она заслуживает.

— Как тебя зовут? — спрашиваю. Ее взгляд мгновенно возвращается к моему, но она не отвечает. — У тебяестьимя? — добавляю я. Напоминая себе о ситуации, в которой она оказалась. У меня не было имени до четырнадцати лет, и то только потому, что я сам его выбирал.

Когда Титан нашел меня, это былодиниз первых вопросов, которые он задал. Иезекииль был единственным именем, которое я слышал до того дня, и оно принадлежало другому парню из нашего подвала, который, к сожалению, не выжил.

Совершенно не отвечая на мои вопросы, она целеустремленно пересекает пещеру, набирает пригоршню…раковин моллюскови бросает их на землю у моих ног. Она ни разу не встречается со мной взглядом, поворачиваясь на пятках, снова увеличивая расстояние между нами. Я в замешательстве поднимаю глаза, и она переводит взгляд на моллюсков, затем на свои руки, имитируя движение, когда ест.

Понял.

— Ты угостила меня ужином, а я даже не знаю, как тебя зовут. Интересно, — поддразниваю я. Ухмылка появляется в уголках моих губ, когда ее губы подергиваются, едва скрывая улыбку, хотя она и не позволяет ей вырваться наружу. Она такая чертовски красивая, и я ловлю себя на том, что хочу заставить ее улыбнуться. Видит бог, она, как никто другой, заслуживает этого.

Я немного отодвигаюсь, все еще сидя, решив, что стоя она будет только больше пугаться. Затем я разбиваю раковину-раскладушку о каменную стену, успешно вскрывая ее. Она немного потрепана, но со своей задачей справилась.

— Я так понимаю, ты не разговариваешь, — спрашиваю я, слова выскальзывают между укусами. Она не отвечает, этошокирует, но то, как она прикусывает нижнюю губу, привлекает все мое внимание, и я не могу отвести взгляд.

Это так просто, но мой взгляд задерживается на изгибе ее полных розовых губ, прежде чем я заставляю себя снова посмотреть ей в глаза.

Она качает головой, говоря «нет», и начинает убирать осколки ракушек, которые теперь усыпают землю.

Сырые моллюски отвратительны на вкус, но я умираю с голоду, а альтернативы нет.

Между нами повисает тишина, пока она наблюдает за мной, прислонившись к камням, которые служат обрамлением у входа.

Мои мысли совсем не спокойны.

Атлантара.

До вчерашнего вечера это было всего лишь слово, которое я принимал за пароль или код к чему-то. Я потратил годы, просматривая веб-сайты и карты, взламывая базы данных, связанные со всеми членами "The Royal", которых я мог найти, что было нелегко. У них все схвачено, не говоря уже о проблеме с Валери. Для нее было совершенно чуждо понятие «побыть наедине», и то, что она каждую чертову секунду крутилась рядом, лишало меня шансов когда-нибудь копнуть достаточно глубоко, чтобы найти что-то важное, что могло бы их уличить.

Единственным доказательством, которое у меня было, был я сам. И длинный список мерзостей, которые они заставляли меня делать. Я не мог сдаться, потому что к кому бы я мог обратиться? Меня бы стерли с лица земли, как и всех, кто, по их мнению, мог быть связан со мной. Хотя им было бы трудно найти кого-нибудь, кто скучал бы по мне.

Довести это дело до конца было моим единственным выходом. Через некоторое время передачи информации Титану стало недостаточно. Мне пришлось вонзить когти поглубже. Заставить их доверять мне. Но даже тогда они не доверились мне, и к лучшему. Иначе я бы узнал об этом месте раньше.

Атлантары даже нет на карте, ради всего святого.

Члены "The Royal" всегда умели заметать следы. Если бы были свидетели, они бы пропали без вести, так же как и их семьи. Если там и были крысы, над ними издевались и избивали до тех пор, пока они не начинали молить о смерти, но не раньше, чем они увидели, как на их глазах убивают их любимых. Матерей, отцов, сестер, братьев.Детей.

"The Royal", блять, все равно.

Что бы ни случилось со мной, пока я здесь заперт, я не буду отрицать, что в моем мозгу поселилось мрачное удовлетворение от того, что я все еще жив. Если бы я умер, я бы лишился сладкого вкуса гордости и осознания того, что все эти ублюдочные насильники мертвы из-за меня.

Тем не менее, моя проблема не исчезла вместе с ними. Я сменил один кошмар на другой, потому что я здесь. Пленник Ада, на поиски которого я потратил четыре гребаных года. Только сейчас я в крайне невыгодном положении.

Никто, кому было бы до меня дело, не знает об Атлантаре, не говоря уже о том, что я все еще жив. И моя судьба, и судьба всех остальных, кто оказался здесь в ловушке, находится в руках женщины, которая не только не говорит, но и держит меня в долбаном заложничестве. Неважно, осознает ли она, что происходит, или нет, но я все еще в цепях.

Она — мой единственный шанс покончить с этими ублюдками навсегда, вот почему я должен убираться отсюда. Если они пронюхают, что Чарльз Дженсен мертв, кто знает, какие планы на случай непредвиденных обстоятельств у них припасены в запасе? Они бы подумали, что кто-то пришел за ними, учитывая природу их дерьма, и они бы подумали правильно. Потому что, когда я выйду отсюда, для них все будет кончено.

Когда у тебя ничего нет, тебе нечего терять. И миру давно пора, черт возьми, проснуться, потому что я планирую выбить из-под них пьедестал, на который они возвели этих подонков из низов.

Все, что мне нужно, — это выбраться из этих оков.

— Знают ли они обо мне, те люди, которых я слышал прошлой ночью?

Я многозначительно смотрю на нее, изучая выражение ее лица. Я почти ожидаю, что она вообще будет избегать меня, но, к моему удивлению, она качает головой, глядя мне прямо в глаза, словно говоря «нет».

Это правда. Я бы понял, если бы она солгала.

Но, если они не знают обо мне, это означает, что они либо наказывали ее за что-то другое, что она сделала, либо что пытки и изнасилования — обычное дело.

Эта мысль как удар в живот.

— Кто они такие? — закипаю я. Я должен знать, с чем я здесь работаю. О чем я чертовски сожалею, потому что ее тело напрягается, и она начинает отстраняться.

Я не позволю ей сбежать от этого.

— Ты должна дать мне хоть что-нибудь. Я могу помочь тебе. Я могу помочь нам. Если ты отпустишь меня, я смогу вытащить нас обоих отсюда. Ты просто должна мне довериться. Ты можешь мне доверять.

У нее расширяются глаза, она приоткрывает рот, забывая про волосы, и начинает расхаживать взад-вперед, по-прежнему держась на расстоянии, стараясь держаться поближе ко входу. Она собирается бежать, но я не могу справиться со своим отчаянием в этот момент. Я так близок к тому, чтобы все это закончилось.

— Это место…… Оно нехорошее, и я знаю, что в глубине души ты тоже это знаешь.

Мой голос стал мягче, и всякая надежда, которая у меня была, что простого разговора с ней будет достаточно, постепенно рассеивается.

Она боится.

Я вижу это по ее глазам.

Дикий, неподдельный страх обволакивает ее, как вторая кожа, витая в воздухе между нами. Кто бы ни держал ее в плену в этом месте, он сделал все возможное, чтобы сломить ее всеми возможными способами.

— Ты вообще должна быть здесь? Или ты свободна? Потому что, должен тебе сказать, быть прикованным к гребаной стене пещеры не очень-то весело, Маленькая Сирена, — говорю я, как огромный кусок дерьма. Теперь уже слишком поздно что-либо менять. Я сказал то, что сказал.

Я наблюдаю за каждой вспышкой эмоций, промелькнувшей на ее лице. Она колеблется, неуверенность омрачает ее черты, прежде чем ее глаза, наконец, устремляются на меня, и если бы они были кинжалами, я был бы уже мертв.

Я молча прощаюсь с возможностью того, что она когда-нибудь будет доверять мне.

Какие бы мысли ни крутились у нее в голове, она цеплялась за ту, которая могла бы сделать всю эту ситуацию еще хуже для меня.

Мгновение спустя она поворачивается и уходит, не удостоив меня вторым взглядом.

Я все испортил.

Я напугал ее.

Черт побери!

Конечно, я должен был догадаться, что она убежит. Она совсем меня не знает. Как я могу ожидать, что она доверится мне, рискнет своей жизнью, потому что именно к этому приведет помощь мне, и она это знает? Я глупо просил,нет, умолял ее отдать судьбу своего будущего в руки совершенно гребаного незнакомца вместо чертовски знакомой ей жизни?

Жизнь, к которой она явно привыкла, потому что она предпочла бы цепляться за болезненный комфорт, едва выживая, чем пытаться или даже рисковать возможностью того, что все это может развалиться и она все равно умрет.

Она находится в режиме выживания. Я понимаю.

Она прячется в тихих уголках своего сознания. Это тайное убежище, в которое она бежит, чтобы ее не смогли достать жестокие тиски реальности. Когда всего этого становится слишком много, и никаких доказательств того, что надежда существует, вот где ты найдешь ее.

Я знаю это, потому что когда-то, блять, было время.

Я прятался там же.

Глава 13

ЭРЛИ

Раньше я думала, что океан хранит все наши секреты. Что в его голубых и серебристых глубинах обитают существа, очень похожие на нас, только они живут под водой. Всплывают на поверхность, чтобы понаблюдать, но не навредить, прежде чем вернуться к своим сородичам с рассказами о внешнем мире.

Иногда, если я приглядываюсь повнимательнее, клянусь, я вижу их. Их бледные тени кружатся в волнах, убеждая меня присоединиться к ним. Я знаю, что они ненастоящие. Но я всегда задавалась вопросом, забрали бы они меня, если бы это было так.

Моя мать рассказывала мне истории о них перед смертью. Хотя, я думаю, это был ее способ отвлечь меня от кошмаров, связанных с этим местом, защитить меня глупыми историями, чтобы отвлечь от мыслей об играх, в которые играл с ней отец. В конце концов, он начал играть в них и со мной, и я больше не могла притворяться.

У меня тяжело на сердце при воспоминании о маме. У меня их немного, и я иногда забываю.

Это то, что я ненавижу больше всего.

Забывать.

Для меня стереть из памяти те особые моменты, которые я разделила с ней, равносильно величайшему предательству.

Это самый жестокий грех.

Так много времени прошло с тех пор, как она умерла, и я в основном сама по себе, так что я не знаю,настоящиели это воспоминания, или я создала их из пустоты, которую чувствую глубоко в своей душе, когда ее больше нет.

Я провожу указательным пальцем по мохнатой спинке Флиппера и кладу Себа на залитые лунным светом камни у окна. Они тоже хранят мои секреты, и я знаю, это потому, что они доверяют мне. Я бы хотела, чтобы они не видели, как я играю с отцом в игры. Я только надеюсь, что они тоже кое-что забудут.

Отец не навещал меня несколько недель. Ни разу с тех пор, как передал меня этим людям. Он оставляет мне еду и воду у ворот, а потом разворачивается и уходит на несколько дней. Как бы я ни была благодарна, что его нет рядом, я бы хотела, чтобы он, по крайней мере, оставил свои свечи, чтобы я могла собирать крошечных насекомых для своих пауков. Я попробовала скормить им немного своей еды, но, похоже, им это не понравилось.

Теперь, когда отца больше нет рядом, у меня появилось гораздо больше возможностей навещать моего незнакомца. Я наслаждаюсь этими тихими моментами с ним, когда мы прячемся в его пещере. Кажется, я не могу оставаться в стороне, независимо от того, насколько неправильно, я знаю, держать его здесь.

Всякий раз, когда он просит меня отпустить его, у меня в груди словно нож скручивается от осознания того, что он хочет меня бросить. В ответ я ухожу. И теперь, когда я прихожу к нему, я выбираю время, когда, как я знаю, он будет спать, чтобы избежать любых мыслей о том, что он совсем уйдет.

Он не понимает, что отпускать его — ужасная идея. Он говорит, что тоже поможет мне сбежать, но забывает, что здесь есть и другие. Другие, такие как отец, которые причинили бы боль моему незнакомцу, если бы его поймали. Особенно если бы отец узнал, что он что-то значит для меня.

Все, что делает отец, — это забирает у меня.

Глубокий крик разносится по пещере, мужской крик, и мое сердце замирает в груди. Кровь отхлынула от моего лица, когда низкий, хриплый голос стал громче. Это он. Мой незнакомец. Я быстро спускаюсь по зазубренным камням, цепляясь за них кожей по пути вниз, но боль остается запоздалой.

Мое сердце выкрикивает слова, которые не могут произнести мои губы, и, не раздумывая ни секунды, я ныряю в бассейн из камней, мое тело движется инстинктивно, мышечная память ведет меня сквозь темноту.

Если он, в руках отца или этих людей, мы оба считай, покойники. Это правда. Возможно, я только недавно узнала истинное лицо отца, но я и раньше знала, что ему нельзя доверять, когда дело касалось моего незнакомца. И теперь, когда отцу больше нет до меня дела, и когда моя мать умерла, незнакомец и мои пауки — все, что у меня осталось в этом мире.

Он принадлежит мне, а не им.

Мой питомец.

И я не позволю им причинить ему боль.

Глава 14

ЭРЛИ

Как только мои ноги оказываются на поверхности, я бегу так быстро, как только могу, к его пещере. Песок и камни взлетают у меня за спиной, ударяя по бедрам при каждом отчаянном шаге. Неровности поверхности едва ощущаются, их заглушает стук моего сердца, громкий и неистовый, отдающийся в ушах. Когда я приближаюсь к входу, я начинаю замедлять шаг, потому что страх сжимает мне грудь. Единственный свет, который направляет меня, — это сияние полной луны, когда я на цыпочках захожу внутрь.

Я задерживаю дыхание, напряженно прислушиваясь к звукам других голосов за шумом волн, разбивающихся о камни. Стены пещеры окутаны ночью, а мои глаза осматривают пещеру в поисках моего незнакомца.

— Пожалуйста,— теперь его крики звучат тише, но отчаяние все еще слышится в его печальном голосе. Я останавливаюсь как вкопанная, игнорируя инстинктивное желание подбежать к нему и поискать в темноте признаки того, что мы не одни.

Это все еще может быть какой-то ловушкой, и, зная злобу, таящуюся в безжизненных глазах отца, я бы не удивилась, если бы он прятался в тени, поджидая меня. Зная, что было бы веселее, если бы я была вынуждена наблюдать за его безумными играми, которые он запланировал.

Голубые лучи луны проникают в пещеру, освещая беспокойное, спящее тело моего незнакомца, когда он ворочается на неровной поверхности.

Как только я убеждаюсь, что мы одни, я бросаюсь к нему, мое сердце бешено колотится от беспокойства, я совсем не уверена, что он не поранился. Мои руки лихорадочно ощупывают его лицо, а затем и все остальное крепкое тело, отчаянно ища какие-либо признаки травм.

Как вдруг чья-то сильная рука обхватывает мое запястье. С моих губ срывается резкий вздох удивления.

— Сирена? — шепчет он, в его голосе слышатся усталость и облегчение. Я не вижу его лица, но я внимательно изучила его, пока он спал, достаточно, чтобы представить, что он смущен и что у него на лбу образовалась складка.

Когда я ничего не говорю, он убирает руку, цепи звякают и волочатся по земле, когда он начинает садиться.

Нет слов, чтобы описать облегчение, которое я испытываю от того, что была неправа.

Он в порядке.

Ему это только приснилось.

Он в безопасности.

Я протягиваю руку и касаюсь его лица, его щетина стала длиннее, царапая мою кожу.

Он делает паузу.

— Они причинили тебе боль? Они вернулись? — его голос повышается от гнева, вытесняя все следы сна. Стыд обжигает мне шею, затем лицо, и я отвожу взгляд.

Я была так уверена, что что-то не так.

Так уверена, что отец причиняет ему боль.

Он нежно кладет свою левую руку поверх моей, все еще лежащей у него на щеке, прежде чем другой рукой приподнять мой подбородок, призывая меня посмотреть на него. Все, что я могу видеть, — это четкий контур его квадратной челюсти и затененный взгляд его пронзительных голубых глаз, когда он смотрит на меня сверху вниз в тусклом лунном свете.

Я вдыхаю его запах.

Наслаждаясь его естественным запахом.

Он пахнет полуночью, землей и дождем, падающим с неба.

Это опьяняет.

Я хочу ответить ему. Я хочу сказать ему, что со мной все в порядке и что ему не нужно беспокоиться обо мне. Что отец больше не беспокоит меня. Слова застревают у меня в горле, поэтому я качаю головой в ответ.

Я не хочу двигаться, боясь, что, если я вырвусь из его объятий, чувство безопасности, словно невидимый щит, окутавший нас, тоже исчезнет.

— То, на что я готов пойти, чтобы услышать, как ты говоришь со мной, хотя бы раз… это далеко не нормально, Маленькая Сирена, — говорит он. Его голос мрачный и опасный. Даже зловещий, но я не боюсь.

Он убирает руку с моего подбородка и легко, как перышко, проводит кончиками пальцев по моей щеке, мокрой после воды.

Моя рука все еще находится под его другой рукой, прижатой к его лицу, и я отвожу взгляд. Подрагивая от его прикосновения, пока он не отпускает меня. Я слегка выпрямляюсь рядом с ним, вода стекает с моего короткого хлопкового платья, которое я забыла снять перед купанием, и собирается вокруг меня.

Я хочу остаться такой, в этой пещере…с ним.

Я делаю мысленную пометку высушить платье, когда вернусь.

Отец никогда не почувствует на нем запах моего незнакомца.

Проходит долгий миг, и луна становится все ярче, перемещаясь выше в небе, позволяя мне четче разглядеть черты лица моего незнакомца. Его темные брови нахмурены, а на лбу пролегла привычная глубокая складка. Я сдерживаю ухмылку от того, насколько предсказуемым он становится.

Его черные непослушные волосы, которые теперь стали немного длиннее, намокли от пота после беспокойного сна и влажными прядями прилипли к шее. Он смотрит на меня сверху вниз, его глаза, отяжелевшие от сна, обрамлены темными длинными ресницами, которые только придают ему еще более опасный вид.

В нем есть что-то дикое. И это взывает к той части меня, которая проявляется только тогда, когда я рядом с ним. Незнакомое желание обнять и утешить его в этот момент зарождается глубоко внутри меня, но я заставляю себя сдерживаться, не желая выставлять себя полной дурой.

Его душа измучена.

Я вижу это, когда он вот так смотрит на меня.

Он выглядит так, словно испытал боль от тысячи кровавых и

В последнее время я была несправедлива к нему. Я не давала ему возможности поговорить со мной, оставляя его одного, когда он всего лишь хотел освободиться. Я понимаю это лучше, чем кто-либо другой, но не могу заставить себя сделать это. Не зная о риске.

Я снова останусь одна.

И даже если он не бросит меня, отец все равно заберет его у меня.

Я мысленно пытаюсь придумать, что я могу сделать или дать ему, чтобы показать, что мне жаль, но мне нечего дать.

Мне нечего дать.

Ничего, кроме себя.

—Эрли. Моя мама называла меня Эрли.

Глава 15

Иезекииль

Я резко втягиваю воздух, не в силах выдохнуть, когда ее голос прорезает тишину.

Пронзает меня насквозь.

У меня отвисает челюсть, но мне все равно, как я сейчас выгляжу.

Эта женщина.

Эта застенчивая, но с львиным сердцем женщина совсем не хрупкая. Она только что показала мне ту часть себя, которую, я не уверен, она когда-либо показывала кому-либо еще, просто тем, как она смотрит на меня. Я не могу сказать наверняка, но я чувствую, какое мужество ей, должно быть, потребовалось, чтобы вообще заговорить со мной.

Незнакомец.

Мужчина.

Моя грудь сжимается, когда незнакомое чувство вонзает свои когти глубоко в мое сердце, напоминая, что оно у меня есть.

Я думаю, что, возможно, я влюбляюсь в нее.

Не в кого-нибудь.

Эрли.

Ей, блять, не может быть больше девятнадцати, что, черт возьми, со мной не так?

Ее руки дрожат, и я, не задумываясь, протягиваю руку, чтобы взять их. Мои пальцы касаются ее нежной, почти прозрачной кожи, когда она охотно вкладывает свои маленькие ладошки в мои гораздо большие. Это все, что я могу сделать, чтобы не заключить ее в свои объятия и не заявить, что она моя, прямо здесь и прямо сейчас, но я не буду, даже если это то, к чему побуждает меня моя душа.

Это не то, что ей нужно.

Эрли должна знать, что она защищена, что то, что она позволила мужчине, в том числе имне, увидеть ее неприкрытой и уязвимой, не было ошибкой, и что впервые в жизни ее сердце в безопасности.

Со мной она в безопасности.

Даже если моя душа, которая, кажется, сейчас решает все, проклята.

Я провел половину своей несчастной жизни, думая, что никогда не буду счастлив, а вторую половину — веря, что вообще не заслуживаю счастья.

Последнее все еще верно?

Черт возьми, да.

Но прямо сейчас, когда ее руки в моих, я возьму все, что она захочет дать. Она избегала меня несколько недель, и я, черт возьми, сходил с ума. И вот теперь она прямо передо мной.

— Эрли, я… — выдыхаю я. Я даже не могу говорить прямо сейчас, когда она улыбается мне своими огромными сине-зелеными глазами.

Темнота не настолько сильна, чтобы скрыть от меня ее красоту, но именно ее нежность застает меня врасплох, лишая дара речи.

Она напоминает мне о заходящем солнце, его теплом сиянии, танцующем на земле, и обо всем чистом и прекрасном.

Всем, чем я не являюсь.

Она должна бежать.

Инстинкты, побуждающие ее к этому, явно покинули пещеру, потому что она здесь, вот так, со мной. Она не стоит на краю пещеры, но в шаге от того, чтобы оказаться в моих объятиях.

Я чертовски напуган.

Я в ужасе от того, что тьма, которая бурлила под моей плотью в течение тридцати двух лет, которыми я дышал, поглотит ее невинность, ее свет, не оставив после себя ничего, кроме пустоты и боли.

Я нехорош, определенно недостаточно хорош для нее.

Ни для кого.

А теперь я все усложнил, почувствовав что-то к ней. Я не знаю, как и когда. Но отрицать это бесполезно. За то короткое время, что я ее знаю, она заботилась обо мне так, как никто другой никогда не заботился.

Цепи, ну, в данный момент они ни к чему. Часть меня думает, что она заковала меня в цепи только для того, чтобы прятать. Другая часть меня считает, что она боится, что я ее брошу, и я это понимаю.

Я понимаю ее, потому что думаю, что и она понимает меня.

Нам не нужны слова.

Нам ничего не нужно, только мы друг другу.

В этом мире так одиноко, но я начинаю думать, что это не так, когда она рядом. Если бы она только сняла эти гребаные цепи, потому что единственный способ по-настоящему обезопасить нас — это если все эти засранцы до единого будут мертвы. И если я не доведу эту миссию до конца, то последние четыре года моей жизни были бы напрасны.

Все, что я делал.

Все, что со мной сделали.

Ужасы, которые я ношу с собой, и которые я вынужден переживать каждую ночь в своих снах.

Если "The Royal" и любой другой ублюдок, связанный с ними, продолжит существовать, я буду не более чем плохим человеком. Таким же монстром, как они, который совершал очень плохие поступки.

Для меня не будет искупления.

Я отказываюсь прожить остаток своей жизни, зная, что все эти невинные люди, жертвы от моих рук или от рук членов "The Royal", погибли ни за что в мире, которому, блять, даже наплевать на их существование. И это именно то, что означало бы провал.

Это означало бы, что я подвел бы их.

Подвел Эрли.

— Как тебя зовут? — шепчет она хриплым и неуверенным голосом. Ее голос для меня как музыка. Я наклоняюсь ближе, не настолько, чтобы заставить ее бояться меня, но ровно настолько, чтобы она знала, что я ей тоже доверяю, что, черт возьми, впервые, как и те странные чувства, которые я испытываю к ней.

— Иезекииль, — отвечаю я. Она на мгновение задумывается, и ее взгляд скользит по теням и контурам моего тела, которые она может разглядеть в лунном свете.

—Иезекииль,— медленно произносит она, словно впервые пробуя мое имя на вкус, и это меня убивает. — К-как ты…почемуты здесь? — спрашивает она.

— Я взорвал корабль, — отвечаю я. Выбирая версию истории попроще.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она. Ее брови сходятся на переносице, и я вспоминаю, как мало она, кажется, знает о внешнем мире. Я ни в коем случае не хочу смущать ее или заставлять чувствовать, что она ниже меня, поэтому я

Я не могу себе представить, чтобы здесь говорили слишком много правды, особенно Эрли, и она заслуживает того, чтобы узнать все, что можно знать об этом мире, даже если это в основном ужасы. С другой стороны, если она здесь, в Атлантаре, и не раз испытывала на себе то, что, как я слышал, эти ублюдки делали с ней, я полагаю, что, какими бы историями я ни поделился, они ее не слишком шокируют.

— Я работал на монстров. Людей, которые прятались за своими привилегиями и злоупотребляли своей властью. Я взорвал их корабль, чтобы защитить от них мир, — отвечаю я, и она отводит взгляд, обдумывая все это.

— Ты тоже должен был умереть? — спрашивает она, и ее тихий голос теперь полон беспокойства, когда она смотрит на меня.

— Да, — отвечаю я, не желая лгать ей. В то время я не видел другого выхода. Я нехотелдругого выхода.

— Ты часто убивал людей? — спрашивает она, не моргнув глазом. Если она и напугана, то никак этого не показывает. Я немного застигнут врасплох, потому что я и не предполагал, что все пойдет именно так. Но опять же, она не такая, как все.

Я думал, она, по крайней мере, подумает о своей безопасности, учитывая ее близость к убийце, или, по крайней мере, спросит, зачем мне вообще понадобилось взрывать целый корабль, полный людей. Выражение раскаяния на ее лице показывает мне, что она больше обеспокоена тем, как я отношусь к тому, что я убийца, чем тем фактом, что люди погибли.

Что с ней случилось такого жестокого, что она так плохо воспринимает упоминание о смерти?

Она уже говорила, что мать называла ее Эрли в прошлом.

Я делаю мысленную пометку спросить ее об этом позже.

Сейчас неподходящее время.

— Да, — отвечаю я. Мои глаза всматриваются в ее затененные черты, ища признаки того, что ей может быть не по себе или, по крайней мере, она немного боится меня, но она ничем этого не выдает. Во всяком случае, она кажется более непринужденной.

— Я не верю, что ты плохой, — решительно произносит она, и мои губы дергаются, угрожая расплыться в улыбке. Я сдерживаю улыбку, не желая, чтобы она подумала, что я насмехаюсь над ней.

— О, да, почему это не так? — я вызывающе приподнимаю бровь. Я не уверен, что она нашла во мне такого, чего не могу найти я, но она явно недостаточно усердно ищет.

— Потому что это не так. Ты мог причинить мне боль, но не сделал этого.

—Пока что,— возражаю я.

— Ты этого не сделаешь, — огрызается она в ответ. Это приказ. — Ты не такой, как они.

Я знаю, что под “ними” она имеет в виду тех ублюдков, которые причинили ей боль той ночью.

Мои челюсти сжимаются, и неконтролируемая ярость начинает закипать в груди, разливаясь по всему телу, когда я вспоминаю ее крики, когда они пытали и насиловали ее, эхом отдаваясь в моей голове.

Они пожалеют, что когда-либо прикоснулись к ней. Я молча даю себе клятву, что оторву их гребаные руки зубами и скормлю их акулам, как только она меня отпустит.

— Вот тут-то ты и ошибаешься, Эрли. Я такой же, как они. Вопрос в том, беспокоит ли это тебя?

Хотя я, может быть, и не так бессердечен по отношению к больным и извращенным поступкам, которые я совершал в своей жизни, я все равно виновен в них.

Когда она не отвечает, я решаю, что настала моя очередь задавать вопросы. Прячу свой гнев где-то в глубине души.

— Ты знаешь, где находишься? Это место. Знаешь ли, почему ты здесь? — она прикусывает нижнюю губу, не отвечая и уставившись в темноту позади меня.

— Те люди сказали, что это Атлантара — что-то в этом роде, но нет, я не знаю, что это значит, — говорит она, не встречаясь со мной взглядом.

— Все верно. Атлантара. Место, где живет дьявол. Это дворец из кожи и костей, построенный на крови таких людей, как мы с тобой, — ее взгляд устремляется на меня, и на ее миловидных чертах появляется замешательство.

— Отец говорит, что дьявола не существует.

Отец?

— Кто твой отец?

Я едва не срываюсь на нее. Мои мысли проносятся со скоростью миллион миль в минуту, но я больше ничего не говорю.

Ожидаю.

Сожаление застилает уголки ее глаз, и если бы я не знал ее лучше, то сказал бы, что упоминание о нем вообще было ошибкой.

Между нами проходит долгое мгновение, пока она продолжает вглядываться в темноту, погруженная в свои мысли.

— Отец Гримсби. На самом деле он мне не отец. Он священник.

Мой разум кричит, мое сердце на грани гребаного разрыва, пока я собираю все силы, чтобы она не увидела моего внутреннего смятения.

Гребаный священник.

Церковь.

Я хочу умолять ее отпустить меня прямо сейчас, но я помню ее нежелание выслушать меня в последний раз, когда я умолял ее освободить меня. В результате в последующие недели она вообще не обращала на меня внимания. Я знал, что она навещала меня, по бутылочкам с водой и моллюскам, которые она оставляла для меня, не говоря уже о том, что она всегда заботилась о месте, в котором я находился. Не могу сказать, что я на седьмом небе от счастья, что она так поступает.

Тем не менее, она только сейчас начала доверять мне настолько, что заговорила со мной, и я не хочу все испортить. Я не знаю, что бы я делал, если бы мне снова пришлось весь гребаный день пялиться в холодную каменную стену. Запертому в своей голове, полностью осознавать, где я нахожусь, кто меня окружает и насколько я абсолютно бесполезен, не в состоянии ни черта со всем этим поделать.

— Придет время, когда тебе придется отпустить меня, Эрли, — говорю я, и ее хватка на моих руках становится крепче.

Она боится, но не меня.

За меня.

Все, что я подозревал о том, почему она приковала меня здесь, оказалось правдой. Она боится, что потеряет меня.

Она не потеряет.

Возможно, мы знаем друг друга совсем недавно, и обстоятельства даже отдаленно не напоминают романтические или обычные, но у нас не совсемнормальнаяжизнь. Время либо всегда незначительно, либо это единственное, что имеет значение, и я хотел бы заверить ее, что у нас есть все время мира.

Правда в том, что я не уверен, что нас ждет завтра. К

Последнее, чего мы хотим, — это чтобы они начали эвакуацию, потому что они не потрудятся забрать с собой пострадавших. Они сожгут это место дотла, вместе со всеми невинными людьми, запертыми внутри, и одной мысли о том, что что-то может случиться с Эрли, достаточно, чтобы свести меня с ума.

Она сжимает мои руки, цепляясь за меня, как за спасательный круг, и, хотя она этого до конца не понимает, так оно и есть.

Я придвигаюсь к ней ближе, обнимаю за плечи и притягиваю к своей груди. Она прижимается ко мне всем телом. Ее длинные волосы цвета граната, с которых все еще капает вода, холодят мою теплую кожу.

Я осознаю, что она впервые надела одежду, если это вообще можно так назвать. Мне не нужно смотреть на него, чтобы понять, что оно слишком короткое, чтобы называться платьем, учитывая, как блестят в лунном свете ее обнаженные стройные ноги.

— Я не позволю им забрать тебя у меня, — тихо шепчет она, прижимаясь ко мне. Ее дыхание учащается, и я прижимаю ее крепче, осторожно, чтобы цепи не оцарапали ее чувствительную кожу.

Я не могу обещать ей, что все получится. Я не могу придать ей той банальной беззаботности, которую вы видите в фильмах или читаете в книгах. Ей нужно осознать всю тяжесть происходящего, увидеть картину в целом, потому что, когда стены вокруг нее начнут рушиться, а так или иначе это произойдет, эти люди,Отец Гримсби, оставят ее гнить здесь. Если, конечно, они не убьют ее первыми. Если она узнает, что здесь происходит, это может разрушить элемент неожиданности, на который они, несомненно, рассчитывают, и дать ей шанс сбежать, если я не смогу до нее добраться.

Теперь ее дыхание стало мягче. Мое мускулистое тело поглощает ее, и она начинает успокаиваться. Она не спит. Она довольна и так.

Здесь, со мной.

— Ты знаешь, что все это закончится кровью, Маленькая Сирена. Но если ты меня не отпустишь, прольется наша кровь, а не их.

Глава 16

ЭРЛИ

Кажется, что мы лежим так целую вечность.

Иезекииль.

Сильными руками он обнимает меня, и кажется, что они принадлежат мне. Я не могу вспомнить, когда еще чувствовала такой покой, и теперь, когда он здесь, и я знаю, каково это — быть в его объятиях, я никогда не захочу от этого отказываться.

Возможно, в какой-то момент мы заснули, потому что моя спина прижата к его твердому телу, а его бицепс лежит у меня под головой как подушка. Другая его рука лежит на моем обнаженном бедре, прижимая меня к себе.

Он, должно быть, понимает, что я не сплю, потому что его пальцы медленно выводят легкие, как перышко, круги на моем бедре, но я чувствую его прикосновения повсюду. Его теплое дыхание овевает мою шею, и в ответ по моей коже пробегают мурашки. Его рука скользит вверх по моему бедру к ребрам, оставляя за собой жаркий след. Мое платье — бессмысленный барьер между нами, потому что оно задрано под грудью, открывая ему мои шрамы.

Я подавляю желание прикрыть свое тело, помня, что у него тоже есть шрамы. В то время как некоторые из моих — смесь розового и фиолетового, у него — разные оттенки серебристого и синего.

Нам не следовало этого делать.

Отец был бы в ярости, если бы увидел нас такими.

От этой мысли все становится еще более волнующим.

Я понимаю, насколько это странно.

Когда отец прикасается ко мне, я чувствую холод и опустошенность.

Дефектной.

И я вынуждена жить с мучениями, окутывающими мой разум, как дым благовоний, окутывающий меня своим прогорклым запахом, пока от меня не останется ничего, кроме пятна на моей душе от его игр.

Прикосновения Иезекииля теплые и нежные.

Что-то новое.

И все же ничто в этом не кажется мне чуждым.

Он добрый и в то же время угрожающий. Задумчивый, но я чувствую его жадность, когда он проводит своей большой рукой по моему животу, затем вверх, чтобы провести по коже под правой грудью. Моя кровь воспламеняется, по венам разливается жар, и мое тело дрожит в его объятиях, но это не имеет никакого отношения к холоду в воздухе.

Его холодные цепи касаются моей кожи, но это запоздалая мысль, поскольку мое тело охотно тает в его объятиях. Я снова погружаюсь в него, извиваясь задом о его твердость.

Должно быть, ему это нравится, потому что он сильнее прижимает меня к себе, бормоча что-то неразборчивое мне на ухо, отчего по моей коже пробегает волна мурашек.

Океан разбивается о скалы, их оглушительный рев сливается с завыванием ветра, проносящегося по пещере, но он не заглушает стук моего сердца, который громко отдается в моих ушах.

— Я ждал тебя всю свою жизнь, Эрли, — мое имя в его устах звучит как песня, сочиненная Самим Богом.

Нет, не Богом.

Кем-то не от мира сего.

Кем-то чистым и волшебным, и я не хочу, чтобы он когда-нибудь переставал петь ее мне.

— Скажи, что ты хочешь этого, — отчаянно стонет он мне на ухо.

Теперь он обнимает меня крепче, хотя и не причиняет боли.

Я действительно хочу этого.

Прикосновения Иезекииля другие.

Священные.

Чистые.

Должна ли я хотеть, чтобы он остановился?

Это плохо, что я не хочу, чтобы он останавливался?

Не уверена, что меня это волнует.

— Мне нужны твои слова, Маленькая Сирена, — требует он, оставляя теплый след на моей шее, волосы свисающие с его лица щекочут мою кожу.

— Я хочу этого, — почти умоляю я. Моя грудь поднимается и опускается, каждый вдох неглубокий, как у него. — Иезекииль, я… — мой голос обрывается, его властное присутствие затуманивает все мои мысли.

— Скажи это еще раз, — просит он. Слова звучат тихо и дразняще, и я чувствую, что он улыбается, хотя и не вижу его лица.

— Иезекииль.

— Что бы ни случилось со мной после сегодняшней ночи… — шепчет он, прежде чем выскользнуть из-за моей спины, его движения медленные и нежные, и теплыми, нежными руками он помогает мне лечь на спину. Он нависает надо мной, вытянув одну руку над моей головой, поддерживая свое тело, а другой поглаживая мою щеку. Он смотрит на меня сверху вниз. Его лицо

В его глазах таится доброта, которой, как я думала, никто не может обладать. Конечно, я видела всего несколько человек в своей жизни. И все же, когда он смотрит на меня сверху вниз, обнимает меня, мне кажется, что я знаю его целую вечность.

— Я бы знал, что такое настоящее счастье, — говорит он, наклоняя голову и касаясь носом моего уха, вдыхая мой запах. — Я собираюсь заменить их прикосновения своими собственными, — рычит он, прижимаясь своими бедрами к моим.

Его большое тело прижимается к моему, но я не боюсь.

Рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

Он поднимает голову, и его глаза, как мне кажется, сужаются от беспокойства, когда он встречается со мной взглядом. Прежде чем он успевает сделать или сказать что-нибудь еще, я поднимаю руку и медленно провожу по его скулам, затем по волоскам, покрывающим подбородок. Его взгляд скользит по мне, читая мои мысли.

Он знает, что я не хочу говорить о них.

Что они со мной сделали.

— Я мог бы перечислить тысячу причин, по которым тебе следует держаться от меня подальше, Эрли, — говорит он, затаив дыхание, когда я приподнимаю бедра и прижимаюсь к его твердому телу.

— Я могла бы перечислить еще тысячу причин, почему я не собираюсь этого делать, — это все, что я успеваю сказать, прежде чем он прижимается губами к моим губам.

Мое сердце подпрыгивает в груди. Я не могу контролировать свое дыхание, когда он жадно раздвигает мои губы своим языком. Моя спина прижимается к неровной поверхности, но я не вздрагиваю.

Я наслаждаюсь этим.

Я хочу, чтобы он оставил на мне метку.

Я хочу сохранить память об этом священном моменте, прячась в тени рядом с ним.

По крайней мере, пока я жива.

Глава 17

Иезекииль

Мои пальцы впиваются в ее костлявые бедра. Мой стальной член напрягается в штанах от ее поддразниваний. Ее грудь вздымается, дыхание становится неуправляемым, когда я провожу рукой от ее бедра к груди, нащупывая сердце. Под ее сияющей кожей бьются дикие и неистовые ритмы, в такт с моими, когда я неистово целую ее. Моя рука скользит вниз, затем вверх, чтобы почувствовать ее тепло под раздражающим, сбившимся в кучу платьем, которое почти не скрывает от меня ее гибкое, миниатюрное тело. Я отстраняюсь, тяжело дыша, а затем хватаюсь за бесполезную ткань, молча прося у нее разрешения снять ее.

Она шевелится подо мной, и я отодвигаюсь еще дальше, предоставляя ей достаточно места, чтобы сесть. Она поднимает руки, и это грациозное движение пробуждает во мне что-то горячее и дикое. Я стягиваю ворсистую ткань через ее голову, а затем отбрасываю ее в сторону.

Эрли сияет передо мной, привлекая внимание и выделяясь на фоне теней. Каждая ее черточка притягивает мой взгляд, словно якорь в тишине этой пещеры. Ее длинные волосы, полностью высохшие, отливают цветом пролитой крови в тусклом лунном свете. Она откидывает их за свои стройные плечи, полностью обнажаясь передо мной.

Я пользуюсь моментом, чтобы встать, потянуться к пуговице на своих брюках и расстегнуть ее, а она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Ее рот слегка приоткрывается, когда она наблюдает за моими движениями, завороженная.

Меня никогда раньше не волновало, что я голый. Моя жизнь сделала меня бесчувственным задолго до того, как я узнал, что нагота может считаться священной. Но, стоя здесь перед самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел, даже несмотря на то, что я наполовину скрыт в темноте, я чувствую себя уязвленным.

Уязвимым.

Не так, чтобы мне хотелось прикрыться, но так, чтобы казалось, что я только что обнажил хрупкие части себя, те части, которые не можешь увидеть своими глазами. Эрли — единственная, у кого когда-либо была сила заставить меня чувствовать это.

Дикость и необузданность, но в то же время открытость и хрупкость.

Как дикое существо, которое подчиняется только одному хозяину.

Моя жизнь была подарена мне не для того, чтобы я просто потратил ее впустую, идя по пути дурака. Хотя именно так на это и посмотрел бы Титан.

Моя челюсть сжимается, и я скрежещу зубами при этой мысли.

Титана здесь нет.

Эрли здесь.

И она сидит передо мной, нежная и доверчивая, пригвоздив меня взглядом, который пробирает меня до костей.

Она заставляет меня поверить, что я достоин большего, чем просто любви. Она заставляет меня поверить, что я достоин жизни. Жизни, о которой я и не подозревал, что хочу и в которой нуждаюсь, пока не представил ее с ней. До того, как она спасла меня, я был горящей спичкой, жаждущей чего-нибудь, что можно было бы поджечь.

Разрушительной.

Темной.

И хотя я все еще слышу, как тьма, бурлящая в моей крови, зовет меня, умоляя выпустить ее на волю, я отказываюсь верить, что все это закончится пламенем. Что метафорический огонь, который мы с Эрли развели вместе, не сожжет нас заживо. Потому что впервые в моей забытой богом жизни моя измученная душа чувствует себя свободной.

Я сбрасываю штаны, каждое движение цепей эхом разносится по пещере, и я смотрю на свою прекрасную Сирену. Ее любопытные сине-зеленые глаза изучают меня, прежде чем она встает и подходит ближе. Молчаливый жест, говорящий мне, что она хочет этого.

Хочет меня.

Я тянусь к ней, обхватываю ладонями ее очаровательное лицо, заглядываю ей в глаза, прежде чем она бросается ко мне, ее губы находят мои в тени.

— Эрли,— шепчу я ее имя у ее губ.

Обещание, — решаю я, когда она берет на себя ответственность, командуя мной.

Я позволяю ей.

То, что нас объединяет, уникально.

Несравненно.

Значимо.

И я знаю, что она чувствует то же самое, что и я. Мы снова и снова отдавали себя монстрам, недостойным нашей невинности. Но это, это для нас самих. Никого другого. И если она обретет свою силу, утраченную в эти моменты со мной, кто я такой, чтобы отказывать ей?

Она лихорадочно целует меня. Ее язык проникает в мой рот. Ее отчаяние не вызывает сомнений, когда она проводит своими тонкими пальцами по моим волосам, затем вниз по шее, по широким плечам и снова обхватывает мою шею. Эрли прижимается ко мне крепче, ее губы не отрываются от моих, когда она заявляет на меня свои

На вкус она, черт возьми, как чистый солнечный свет, когда я беру в рот ее нижнюю губу и нежно прикусываю ее. Она немного отстраняется, прерывая наш поцелуй, прежде чем провести пальцами по моим рукам и дотянуться до них. Она рисует круги на каждой из моих ладоней, протянутых между нами. Ее улыбка, едва заметная в темноте, такая нежная, что мое сердце замирает, а колени подкашиваются.

— Я никогда раньше никого не целовала, — неуверенно шепчет она.

Она беспокоится, что я буду осуждать ее за это. Но это приводит к совершенно противоположному результату, и моя грудь сжимается от чувства, которого я никогда раньше не испытывал.

— Никогда? — спрашиваю я по какой-то глупой причине. Я знаю, что она не лжет, но я ловлю себя на том, что жажду уверенности в том, что я единственный, кто пробовал ее губы на вкус.

— Никогда. Ты единственный, — говорит она, и я понимаю ее неуверенность, незаконченность предложения. В этом есть двойной смысл. Я единственный, кого она целовала. Но я также иееединственный. Единственный, кого она хочет.

— Мне нужно, чтобы ты рассказала мне, Эрли. Расскажи мне о том, что ты мне недосказала. Мне нужен твой голос.

Яжаждууслышать ее голос, но не произношу этого вслух.

— Ты единственный. Единственный, кого я хотела. Я не хочу и никогда не хотела никого другого до тебя, — шепчет она, глядя на мою покрытую шрамами грудь. Ее слова могут звучать немного неуверенно, но то, как она прячет от меня глаза, показывает, что она говорит искренне.

Я приподнимаю ее подбородок большим и указательным пальцами, не желая, чтобы она пряталась от меня.

— Никогда не стыдись своих чувств, Маленькая Сирена. Твои мысли, твои чувства — это все для меня, — говорю я, прежде чем нежно прижаться губами к ее губам для еще одного поцелуя, а затем отстраняюсь. Я беру ее за руки, забыв о цепях, звенящих вокруг нас, когда она прикусывает нижнюю губу.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — почти умоляю я, прежде чем притянуть ее к каменной стене. Уже темнеет. Лунный свет давно погас, когда я осторожно прислоняю ее к стене. — Земля неровная. Я хочу, чтобы тебе было удобно, — шепчу я, усаживая ее обратно.

— Могу я присесть? П-пожалуйста? — торопливо спрашивает она, и я не задаю вопросов, но чувствую, что в том, чтобы быть прижатым к стене, есть что-то, что ей не нравится.Понял. Я подавляю ярость, закипающую у меня в животе, не желая портить этот момент, который я испытываю с ней.

— Ты можешь сесть, где захочешь, детка, — отвечаю я. Ее тень перемещается передо мной, когда она садится прямо, прижавшись спиной к камню.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь, — говорит она, и в ее хрипловатом голосе слышится намек на улыбку.

— О, да? — робко спрашиваю я, прежде чем опуститься перед ней на колени. Я протягиваю руки, кладу их ей на колени, и мои пальцы медленно танцуют по ее нежной коже. — Я хочу ощутить тебя на своем языке, Эрли. Я хочу пробовать твою сладкую киску на вкус, пока ты не увидишь звезды, — говорю я, и она ахает. — Если только ты этого не хочешь?

— Нет. Я хочу, чтобы ты. Я просто… — она замолкает, подыскивая нужные слова, прежде чем продолжить, — я не могу представить, что это было бы приятно.

— Я обещаю, детка, это действительно так. Но если ты не хочешь попробовать, мы можем заняться чем-нибудь другим…

— Я хочу ощутить твой рот на себе, Иезекииль, — говорит она, приказывает, и это только заставляет мой твердый член подергиваться в предвкушении. Я хочу ее так, как никогда ничего другого, но я знаю, что в глубине души ей это нужно.

Ей нужно чувствовать себя красивой.

Чтоб ей поклонялись.

Она должна знать, что это ее тело, ничье больше, и что она здесь, блять, главная. Маленький голосок в моей голове, который говорит, что ее тело — мое, превозмогает желание, чтобы она стала своей, прежде чем стать чьей-то еще.

Со мной у нее всегда будет выбор.

Я наклоняюсь к ней ближе. Мои колени упираются в неровную землю между ее раздвинутых ног, когда я целую ее. Я провожу руками от ее коленей к бедрам, затем провожу ими по коже по бокам.

— Ты уверена? — спрашиваю я.

— Я уверена в тебе, — шепчет она в ответ, и мне требуются все силы, чтобы не прижать ее прямо сейчас к этой стене. Я хочу, чтобы ей было хорошо. Я хочу, чтобы она увидела, что не все прикосновения вредны. Что ты не всегда должен чувствовать себя уродливым, когда находишься с кем-то подобным. Потому что в течение многих лет я мечтал о таком же откровении. Что однажды секс обретет смысл, и я чувствую, что обрел этот смысл с ней.

Я провожу языком вниз по ее шее и по коже к уху. Втягиваю в рот ее мочку. Мое теплое дыхание обдает ее солоноватую кожу, и она вздрагивает подо мной, прижимаясь ближе к моему телу. Я покрываю поцелуями ее шею, затем выступающую ключицу. Прокладывая дорожку поцелуев вниз, к изгибу ее правой груди.

Мой рот зависает над ее соском, дразняще оставляя теплые круги на ее коже. Она наклоняется, приближая свою грудь к моему лицу.

Она хочет этого.

Она хочет меня.

Я улыбаюсь, понимая намек, затем провожу языком по твердости ее соска, прежде чем нежно втянуть его в рот. Она ахает, ее рука находит мои волосы и крепко сжимает их в кулаке, но я не вздрагиваю. Я приму любую боль, которую она захочет мне причинить. Я перехожу к другой ее груди, затем опускаюсь вниз, давая себе возможность провести языком по ее животу, к пупку, затем ниже, лаская кожу над ее киской.

— Ты влажная для меня, Маленькая Сирена? — спрашиваю я, неохотно отрывая свой рот от ее тела.

— Ч-что? — отвечает она, ошеломленная и сбитая с толку, полностью захваченная моментом.

— Если я оближу твою сладкую киску, почувствую ли я, что ты хочешь меня?

— Д-да, — говорит она, прежде чем я опускаюсь ниже. Камни царапают мои колени и голени, но мне наплевать. Прямо сейчас, эта женщина,моя женщина,полностью завладела моим вниманием.

Я провожу нежными поцелуями ниже, но останавливаюсь, когда понимаю, что она полностью выбрита. Я приподнимаю бровь, хотя и решаю, что задавать вопросы было бы плохой идеей.

Я отбрасываю эти мысли в сторону и провожу руками по тыльной стороне ее бедер, закидывая ее колени себе на плечи, безмолвно приказывая ей расположить ноги там. Как только она устраивается поудобнее, я провожу легкими, как перышко, прикосновениями по ее бедру, а затем нежно скольжу рукой по ее впалому животу, освобождая вторую руку.

Я вдыхаю ее аромат. Ее сладкий, неотразимый аромат заставляет мой член искать соприкосновения, но сейчас речь не обо мне. Я провожу языком по центру ее киски, вылизывая легкие, целенаправленные круги, по ее гладкости, прежде чем сомкнуть губы вокруг ее клитора и пососать. Я опускаю язык ниже, желание заставляет меня попробовать ее всю на вкус, но я отстраняюсь, когда чувствую вкус крови.

— Эрли, у тебя идет кровь, — говорю я из вежливости, потому что, пока она не скажет мне, что больше не хочет этого, я ни за что не остановлюсь. Немного крови меня не остановит. Она напрягается, ее ноги сжимаются на моих плечах, и она начинает извиняться, прежде чем я успеваю сказать ей, что все в порядке.

— Я… я сожалею, Иезекииль. Я не знала. Прости, — говорит она почти отчаянно. Она пытается убрать ноги, но я мягко останавливаю ее.

— Все в порядке, Маленькая Сирена. Это просто немного крови, — говорю я, снова притягивая ее к своему рту, показывая, что хочу этого.

— Ты не думаешь, что я грязная? Бесплодная?

Если бы я не был убийцей до этого момента, то, черт возьми, стал бы им после того, как услышал это от нее.

Бесплодная?

Что, черт возьми, происходит с этими людьми? Как кто-то мог уверить, что месячные делают женщину грязной? Более того, как кто-то мог внушить женщине, что не быть беременной — это плохо? Осторожно, чтобы она не заметила моей внутренней ярости, я поднимаю на нее глаза. Черты ее лица скрыты в тени, но то, как быстро поднимается и опускается ее грудь, говорит мне о том, что она боится.

— Как может то, что так вкусно, быть грязным, детка?

Секунду спустя я погружаю свой язык глубоко в ее киску, а затем поднимаю свободную руку и нежно провожу пальцами по ее влажной теплоте, пока она не начинает дрожать подо мной.

— О Боже, пожалуйста! — задыхаясь, кричит она. Ее тело дрожит от желания, когда она протягивает руку и хватает меня за волосы.

— Малыш, когда мое лицо оказывается у тебя между ног, единственный дьявол, которому ты подчиняешься, — это я. Не твоему больному и сломленному Богу, — рычу я.

Она движет головой, как будто кивает.

— Твои голос, Маленькая Сирена, — приказываю я.

— Да, Иезекииль, — отвечает она, прежде чем притянуть мое лицо к своей киске. Я прижимаю большой палец к ее клитору, потирая его вверх и вниз, пока ее бедра двигаются навстречу моему языку. Я слегка отстраняюсь, оставляя достаточно места для своих движений, и погружаю в нее палец, давая ей минуту перед тем, как добавить еще один. Я нежно поглаживаю ее влагалище, медленно вводя пальцы внутрь и вынимая, прежде чем снова погрузить их глубже, до костяшек пальцев.

— Иезекииль! — она сдерживает крик, когда я ускоряю движение пальцев, приподнимаясь на локте, чтобы проникнуть глубже.

— Еще! — умоляет она, посылая волну удовольствия по моему телу. Тепло ее киски опьяняет меня, и я могу только представить, что я почувствую, когда, наконец, погружу в нее свой твердый член.

Я поднимаю руку вверх и начинаю ласкать ее быстрее, задевая это сладкое местечко, в то время как ее ноги дрожат у меня на плечах. Я беру в рот ее пульсирующий клитор, мои пальцы работают без остановки, пока она кончает. Смачивая мои руки и лицо.

Кровь Эрли покрывает мой язык.

С нее капает сперма.

Это, черт возьми, лучший день в моей жизни.

Ее дыхание становится прерывистым, когда я смотрю, как она прислоняется спиной к камню, совершенно измученная, и я не думаю, что когда-либо видел что-то более прекрасное, даже если темнота скрывает от меня ее лицо.

— Ты чертовски хороша на вкус, детка, — хвалю я. Поднимаюсь по ее телу так, что мое лицо оказывается на одной линии с ее, цепи задевают нашу кожу, хотя я изо всех сил притворяюсь, что этих чертовых штучек там вообще нет.

— Я никогда… — хрипло произносит она, прочищая горло. — Я никогда не испытывала такого раньше, — шепчет она.

— Привыкай к этому, детка. Потому что я планирую заставлять тебя чувствовать это так часто, как ты мне позволишь, — отвечаю я, касаясь носом ее нежной кожи. Мое лицо перепачкано ее кровью и возбуждением, но она, кажется, не возражает, когда нежно целует мои губы, исследуя языком, пробуя себя на вкус.

Я делаю глубокий вдох и издаю стон, когда ее язык скользит по уголку моих губ, а затем проникает в мой рот. Я обхватываю его, слегка посасывая, прежде чем наше дыхание и руки сливаются воедино. Потребность течет по венам каждого из нас, как электрический ток, приближая нас друг к другу. Цепи звякают о кожу и камень, и я сажусь, прислонившись спиной к стене, перекатывая ее к себе на колени. Она садится на меня верхом, потираясь киской о мой твердый член, мои руки на ее бедрах, направляют ее взад и вперед.

Ее губы все еще на моих, когда она берет от меня то, что хочет. Словно сияющая богиня, ее сила открылась мне в тени, и я, беспомощный смертный, просто не в силах сопротивляться.

— Я х-хочу тебя, Иезекииль, — нерешительно произносит она, и это звучит музыкой для моих ушей.

— Ты уверена, детка? Соглашайся, только если это то, чего тыдействительнохочешь, — шепчу я, приподнимая ее подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом.

Даже если будет темно, если я почувствую малейший намек на неуверенность, я остановлюсь.

— Я никогда ни в чем в своей жизни не была так уверена, как в тебе, Иезекииль, — говорит она, и в ее мягком, но хрупком голосе слышатся эмоции, и все становится на свои места, когда я прижимаюсь губами к ее губам.

Кажется, я не могу оторвать от нее взгляда, когда она извивается надо мной, все еще сидя у меня на коленях. Моя маленькая Сирена, не теряя времени даром, отталкивает меня назад и немного приподнимается, прежде чем взять мой член в руку и прижать его к своей мокрой киске. Ее глаза

Она двигается надо мной, ее стоны сводят меня с ума, когда я двигаюсь в ней, подстраиваясь под ее ритм, когда она трется о мой член. Теперь она стонет громче, и я стону, когда она сжимает мои плечи, крепче сжимая свою киску вокруг меня. Наше тяжелое дыхание эхом разносится по пещере, и впервые с тех пор, как я здесь, я радуюсь, что волны достаточно громкие, чтобы заглушить нас.

— Вот и все, оседлай меня сильнее, детка, — умоляю я, хватая ее за бедра, когда она это делает.

— О боже,— говорит она, ее голос хриплый и наполненный желанием, сводящим меня с ума. Она берет на себя ответственность, полностью отдается мне, и,черт возьми,это самое горячее, что я когда-либо испытывал.

— Я хочу…большего,— робко просит,нет, умоляет она. Я сдвигаюсь, немного съезжая по стене, и она замедляет свои движения.

— Ляг на меня, детка. Вот так. Держись за меня, — приказываю я. Ее грудь оказывается на одном уровне с моей, когда я приподнимаю бедра, сильнее вжимаясь в нее.

— Пожалуйста. О,пожалуйста, не о-останавливайся! — кричит она, и я наслаждаюсь тем, как идеально она обхватывает меня, словно мы созданы друг для друга.

Я властно хватаю ее за волосы на затылке и отрываю ее голову от своей шеи, чтобы попробовать ее на вкус.

Мне нужно поцеловать ее.

Мне нужна каждая клеточка ее тела на моем.

В тот момент, когда ее губы встречаются с моими, она кончает. Ее оргазм и кровь покрывают мой член, когда я вхожу в нее сильнее и быстрее. Дрожь пробегает по ее телу надо мной, ее гладкие стенки сжимают меня крепче, прежде чем я погружаюсь в нее в последний раз. Я изливаюсь в нее, наполняя семенем, с именем на губах, в то время как перед глазами все расплывается.

Эта женщина спасла меня, приковала к стене в какой-то пещере посреди океана. Заботилась обо мне, кормила меня,лечила.

Эта последняя мысль ранит меня больше всего.

Она вылечила меня. Не в физическом смысле. Я и не подозревал, что это возможно. В первый же день она показала мне свою силу. Как она могла проходить через адское пламя, каждый божий день, и при этом находить время, чтобы заботиться о таком мудаке, как я. И каким-то образом это исцелило то, что было сломано во мне. И внезапно мне захотелось жить.

Для нее.

Я не заслуживаю ее.

Сердце Эрли чисто.

Мое сердце запятнано.

И я все еще не могу оправиться от шока, вызванного тем, что я вообще что-то чувствую, не говоря уже о том, чтобы осознать, что я влюбляюсь в нее.

Любовь.

Вот что это такое.

Бесконечное желание,нуждав том, чтобы она была рядом со мной все это чертово время. Каждую чертову минуту мне становится скучно, но это не имеет никакого отношения к ней. Я никогда раньше не хотел, чтобы кто-то был рядом со мной. Никогда. Вот почему я не возражал против одиночества. Моя жизнь не была рассчитана на любовь. Я видел, как любовь отнимали голыми, окровавленными руками, и я бы этого не пережил.

Я бы не пережил, потеряв Эрли.

Глава 18

ЭРЛИ

Свет проникает сквозь трещины в неровном камне пещеры, переливаясь на стенах теплыми золотистыми оттенками, словно танцующие ангелы. Подходящее представление о том, что я чувствую этим утром. Волны за окном кажутся более умиротворенными, в кои-то веки они получили столь необходимый отдых от своего обычного сердитого характера. Воспоминания о прошлой ночи окутывают меня, как теплое одеяло, утягивая с каждым тихим плеском воды о скалу.

Я не утруждаю себя сдерживанием улыбки, зная, что могу весь день просидеть в одиночестве, погрузившись в свои мысли, и прокручивать в голове каждое мгновение, когда мы с Иезекиилем были вместе прошлой ночью.

Я закрываю глаза, наслаждаясь этим туманным, восхитительным чувством, которое я не хочу отпускать никогда, как и тупую пульсацию между моих бедер. Я хочу вечно ощущать его прикосновения на своей коже. Я хочу еще несколько недель после этого носить на себе следы наших занятий любовью, потому что прикосновения Иезекииля стоят того, чтобы их помнить.

Я то погружаюсь в тепло воспоминаний, то выхожу из него, позволяя образам прокручиваться в моей голове. Его губы на моей коже, грубая, неослабевающая потребность, пронзающая меня. Нас обоих. Превращающая нас в двух диких существ, которые заставили бы покраснеть даже самого распущенного негодяя.

Его губы.

Его вкус.

То, как я ощущала себя на нем.

Возможно, я все еще в шоке. Но я не могу отрицать, что чувствую себя полностью проснувшейся.

Живой.

Впервые в своей жизни я чувствую, что по-настоящему знаю себя. Все нити, которые делают меня той, кто я есть, наконец-то соединились, ожидая, когда я раскрою правду о том, кем мне суждено было стать.

Женщиной.

Я не средство для достижения цели или что там еще говорили обо мне эти мужчины или Отец Гримсби.

Моя кровь не вызывает отвращения. Это показывает, что я жива.

Иезекииль заставляет меня чувствовать себяживой.

Моя прекрасная дымка начинает рассеиваться при мыслях об этих монстрах, когда мерцающее световое шоу на каменных стенах поглощается тьмой.

А вот и снова облака.

Осматривая пространство вокруг, я осознаю, что прошлой ночью не спала в своей пещере. Я оглядываюсь и чувствую, как что-то теплое касается моего плеча. Я опускаю взгляд на закованное в кандалы запястье, нежно прижатое к моему телу. Тепло на спине, одеяло, которое я чувствовала раньше, былооттепла Иезекииля. Это было не просто воспоминание о нем.

Горячее дыхание касается моей обнаженной шеи, посылая жаркий поток прямо ко мне. Каждый дюйм моей кожи болит за него, из-за него, но в лучшем смысле этого слова.

— Доброе утро, красавица, — говорит он хриплым ото сна голосом. Мурашки пробегают по моей коже, когда он проводит рукой по моему животу. Я переворачиваюсь на спину, желая увидеть его лицо.

У него удивительно голубые глаза. Мой новый любимый цвет, решаю я, когда он касается своим носом моего.

— Доброе утро, — отвечаю я, прежде чем он запечатлевает на моих губах теплые, нежные поцелуи.

Правда, его темные волосы в беспорядке. Несправедливо, что он так хорошо выглядит, когда просыпается. Я даже не хочу знать, как я выгляжу по утрам. Мои волосы доставляют неудобства

Я бы хотела их отрезать.

— Ты осталась со мной, — шепчет он, кладя свою руку на мою, ладонь к ладони. Его рука намного больше моей. У меня тонкие и бледные пальцы, в то время как у него загорелые и толстые.

Несмотря на то, что он почти ничего не ел с тех пор, как приехал сюда, я только сейчас начинаю замечать изменения в его фигуре. У него широкие плечи, намного шире моих, а на внутренней стороне предплечья проступают вены, на которые мне никогда не приходило в голову, что было бы приятно смотреть.

— Мне нужно идти, Иезекииль. Я должна вернуться в свою пещеру, пока кто-нибудь не понял, что меня там нет, и я не попала в беду.

— Не уходи. Пожалуйста. Не возвращайся туда. Оставайся здесь. Ты могла бы поискать острый камень иличто-нибудьв этом роде, а я попробую разорвать эти цепи. Я могу вытащить нас отсюда, — говорит он низким, полным отчаяния голосом.

Беспокойство отражается на его лице, в то время как страх вонзает свои когти в мой желудок. Его настойчивость притягивает меня, и я не знаю, как мне удается игнорировать его, когда он так долго умоляет меня отпустить его.

Он заставляет меня испытывать такие чувства. Я и представить себе не могла, что смогу их испытывать. Отчасти это потому, что до встречи с Иезекиилем я даже не подозревала о существовании половины этих эмоций. Он снял с меня так много слоев, обнажив мысли и уязвимые места, но он никогда не оставляет меня разбираться с ними в одиночку. Я была одна с тех пор, как погибла моя мать, но я никогда не чувствовала себя одинокой, когда была с ним.

Я бы хотела, чтобы он помог мне разобраться в этих чувствах.

Это счастье?

Это любовь?

Мне нужно будет подумать об этом.

— У меня есть ключ, — признаюсь я, и его глаза загораются, как будто он только что стал свидетелем чьего-то чуда.

— Не угрожай мне хорошим времяпрепровождением, Маленькая Сирена, — говорит он, растягивая губы в улыбке.

Я не совсем понимаю, что он имеет в виду.

Он, должно быть, чувствует мое замешательство, потому что смотрит на меня, его пальцы слегка касаются тыльной стороны моей ладони.

Мне нравится, когда он так делает.

Читает мои мысли, когда я не уверена или не знаю, что сказать. Мне становится еще легче разговаривать с ним, потому что он знает меня чуть ли не лучше, чем я сама себя знаю.

— Я имею в виду, что ты должна отпустить меня, детка. И я знаю, что говорил это снова и снова. Но я не могу так больше оставаться, — шепчет он, медленно проводя рукой по моим волосам.

— Я знаю. Это просто… Я боюсь, что они найдут тебя, и если найдут, топричиняттебе боль, Иезекииль…

— Они не причинят мне вреда, детка. Я обещаю. По крайней мере, физически. Есть только один способ, которым они могут причинить мне боль, — это если они причинят боль тебе. И эти гребаные придуркипричинятболь тебе. Вот почему ты должна отпустить меня, Эрли. Я не позволю им снова прикоснуться к твоему телу ни единым гребаным кривым пальцем.Маленькая Сирена,— его голос становится тише. — Я не смогу защитить тебя, если буду заперт здесь, — он пристально смотрит мне в глаза. Его глаза сияют, как ясное утреннее небо, но я знаю, что под этой спокойной поверхностью они полны бурь.

Я знаю, что он говорит серьезно.

Я знаю, что он сделал бы все, чтобы защитить меня. Но до сих пор я не хотела рисковать. Он — все, что у меня есть. У меня никого нет. И если с ним что-то случится, я навсегда останусь одна.

Я должна сказать ему, что он значит для меня. Я должна сказать ему, что люблю его. Я не уверена, но я знаю, что умерла бы за него. Я бы позволила этим людям причинить мне боль, если бы это означало, что Иезекииль будет в безопасности. Если это означает любовь, то, думаю, я чувствую ее.

— Я знаю, что вела себя плохо. И я знаю, что Богу не понравится то, что я делала здесь, с тобой, но…

—Богу?— он сплевывает, слегка посмеиваясь, но от меня не ускользает отвращение, сквозящее в его тоне. — ТвойБог— нехороший парень, Маленькая Сирена. Ему абсолютно наплевать на нас с тобой. И на кого-нибудь ещё, кто сейчас голодает или борется за свою гребаную жизнь, — говорит он, качая головой.

Он зол?

Я его разозлила?

Я отвожу взгляд. Не потому, что боюсь. Мне просто нужно время, чтобы все обдумать.

— Меня всегда учили, что Бог всемогущ. Он видит все, все создал и является воплощением всего хорошего и добросердечного.

— Детка, если бы он был такимдобрым, мог видеть ужасы этого мира и былвсемогущим, ничего не делая, разве это не делало бы его фальшивкой? — его слова пронзают меня насквозь, и по спине пробегают ледяные мурашки. Как он мог сказать, что Бог ненастоящий?

Этого не может быть.

Неужели?

Эта мысль проносится у меня в голове, опровергая все, во что меня учили верить.

Что касается человека, который учил меня, я знаю, что мне лгали. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что существует так много лжи. Но, конечно, не о существовании Бога? Где моя мама, если она не на небесах? Мысль о том, что ее душа не находится в прекрасном, спокойном месте, вызывает у меня тошноту.

— Как все это может превращать Его в фальшивку? Я н-не понимаю.

— Если бы Он был добр и обладал силой изменить мир, каким мы его знаем, мир, который Он создал.Якобы. И Он даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Исцелить. Не дать мужчине или женщине причинить боль ребенку. Остановить их, чтобы они не лишили их невинности… это делает его либо фальшивкой, либо чертовски злым, — голос Иезекииля низкий и ровный.

Терпеливо перебирая пальцами мои длинные волосы, он дает мне возможность подумать и попытаться понять, что он говорит.

— Как мог Бог допустить, чтобы Его людям, которых он, по-видимому, любит, Его пастырям, посланникам или как там они себя еще называют, сходили с рук преступления, которые сам дьявол не допустил бы?

— Может быть, Бог и реален, но у него нет власти. Может быть, он потратил все это на то, чтобы построить мир, — тихо

Пустота разливается по моему телу, а тяжесть давит на грудь. Мысль о том, что после этого не будет вечной жизни, почти невыносима для меня. Это означало бы, что я никогда больше не увижу свою маму. Я никогда не услышу от нее слов о том, что она любит меня, и никогда не почувствую ее тепла.

Ее любви.

Если нет рая или Бога, которые могли бы спасти нас, зачем все это?

— Возможно. У меня есть сомнения на этот счет. Я понимаю, что всем нам нужно во что-то верить. И я не говорю, что в этом есть что-то неправильное. Я просто знаю, насколько нереалистично было бы, если бы Бог сошел со Своего трона, или на чем бы он там, черт возьми, ни восседал, и все исправил. Он просто сидит там, наверху, и позволяет нам все исправлять, отправляя наши души в ад в процессе, — вздыхает он. — Тот корабль, о котором я тебе рассказывал? Тот, который я взорвал. Был связан с этим местом, с этими людьми, — говорит он, объясняя события, которые привели его сюда, ко мне.

Рыдания вырываются из меня, когда кусочки головоломки, о существовании которых я не подозревала, встают на свои места. Я всего лишь маленькая деталь в очень темной, очень запутанной истории. Я начинала понимать, что отец был не тем человеком, за которого я его принимала, но осознание того, что он поступал так с другими, разбивало мое сердце вдребезги. К горлу подкатывает желчь, и через несколько мгновений я уже стою, согнувшись, в углу пещеры Иезекииля и опустошаю желудок в одно из ведер, которые, к моему счастью, я вчера вычистила.

— Мне так жаль, Эрли. Мне так жаль, что это происходит с тобой, — говорит он, его голос звучит отстраненно из-за моих мучений и стука моего разбитого сердца, отдающегося в ушах.

— Я знаю, что я должна сделать. Я принесу ключи. Я спрятала их между камнями в своей пещере. Я освобожу тебя, Иезекииль, — мой голос дрожит, а глаза застилают слезы.

Я так боюсь, что с ним случится что-то плохое. Я так боюсь, что снова останусь одна. Что-то подсказывает мне, что если ему не удастся вытащить нас отсюда, одиночество будет наименьшей из моих забот.

— Спасибо тебе, детка. Я обещаю, что вернусь за тобой. Как только я освобожусь от этих оков, я хочу, чтобы ты подождала здесь. Я не хочу, чтобы ты видела, что должно произойти там, наверху. Ты слышишь меня?

Он не может быть серьезным.

— Я не оставлю тебя!

— Детка, ты должна выслушать меня. Это небезопасно. Если они прикоснутся к тебе, я сойду с ума. Они увидят мою реакцию и используют это в своих интересах. Они увидят, что я люблю тебя, Эрли, — умоляет он.Признается.

Стук моего сердца в ушах стихает, и перед глазами все расплывается, пока единственное, что я вижу, — это как он стоит передо мной и говорит, что любит меня. Я не могу говорить. Мои губы шевелятся, но все слова ускользают от меня, когда я смотрю в его глаза.

Он любит меня.

Я хочу что-то сказать. Я хочу броситься к нему в объятия и сказать, что я тоже его люблю. Я делаю шаг вперед, но нас окружают тихие хлопки, пригвождающие меня к месту.

— Боже, как мило, — глубокий, угрожающий мужской голос наполняет пещеру, и мы с Иезекиилем бросаем взгляды на вход в пещеру, где один из мужчин, кажется Джереми, стоит, прислонившись к камню.

— Подумать только, я чуть не пропустил шоу

— Какое шоу? — этот голос принадлежит женщине.

Не женщине.

Кому-то нечестивому.

Злому.

Урсе.

Глава 19

Иезекииль

За считанные секунды горячая ярость разливается по моим венам, прежде чем вонзить свои когти глубоко в мои кости, когда я смотрю на куска дерьма, прислонившегося ко входу передо мной.

Я узнаю его голос.

Довольно сложно забыть голос одного из мужчин, ответственных за пытки и изнасилование той, кого я люблю.

Женщина, чей голос звучит так, словно кто-то проводит грязными ногтями по классной доске, беззаботно заходит внутрь, и мои мысли закручиваются в спираль.

Мне нужно действовать осторожно.

Если они тронут хоть одну гребаную прядь волос на голове Эрли, мне плевать, даже если мне придется отгрызть себе руки, чтобы освободиться.

Я сделаю это.

И я убью их всех.

— Ты была плохой девочкой, Голубка, — говорит этот придурок моей девочке, и я представляю, как буду сдирать кожу с его костей, которые вскоре будут раздроблены, и использовать его шкуру как гребаный коврик для ног.

Я ничего не говорю.

Я хочу многое сказать, но Эрли ближе к нему, чем ко мне, и в остальном мои передвижения ограничены.

Я не могу до нее добраться.

Он, должно быть, заметил, что я внутренне возмущен его прозвищем, потому что он приподнял бровь, и уголки его тонких губ изогнулись в уродливой, хитроватой улыбке.

Я начну с его рта. Я использую его голову как подставку для ног и медленно сдеру с него кожу. Я заставлю их всех посмотреть на это. Одного за другим, чтобы каждый из них знал, что его ждет.

— Судя по тому, что на тебенет одежды, я полагаю, было бы правильно предположить, что вы с нашей Голубкой уже…познакомились,— его взгляд скользит по моему телу, от ног и выше к лицу, и его охватывает отвращение. Я не утруждаю себя прикрытием. Мне нечего скрывать, и я сомневаюсь, что у этого засранца есть и половина того, что есть у меня. Но потом я вспоминаю, чем мы с моей девочкой занимались прошлой ночью, и что я, вероятно, весь в засохшей крови Эрли.

Я бросаю взгляд на свою Сирену. Ее длинные красивые волосы прикрывают большую часть ее наготы, когда она смотрит себе под ноги, съежившись, как маленький ребенок.

Мне неприятно видеть ее такой.

Моя девочка склоняет чертову голову.

Она замкнулась в себе.

Она снова заперлась за дверью в своей маленькой комнатке, и я ничего не могу сделать или сказать, чтобыдостучатьсядо нее прямо сейчас. Не то чтобы я мог что-то сделать, вот почему мне нужно подумать.

Я бросаю взгляд на женщину, стоящую рядом с подонком и похожую на кошку, съевшую канарейку. Ее слишком узкая рубашка заправлена в черные узкие джинсы, но мое внимание привлекает ремень, обернутый вокруг ее талии. На ней кобура

Они знали, что я здесь.

Ладно, я не знаю этого наверняка. Это просто предчувствие. Но я уже несколько недель знаю, что рано или позднокто-топридет на поиски. Не столько для того, чтобы найти меня, сколько для того, чтобы связать все концы с концами, которые у них могут быть здесь, на острове, прежде чем бежать.

— Чего именно ты надеялась добиться, девочка? Ты правда думала, что мы не узнаем о твоем тайном побеге? Глупая, очень глупая девчонка, — говорит эта сучка, и я, прищурившись, смотрю на нее.

Знаю ли я эту женщину?

Я бы не узнал ее в комнате, полной людей, но, клянусь, я где-то видел ее раньше. Прямые волосы цвета грязи, обрамляющие широкие плечи, и темные карие глаза с морщинками в уголках. Ее мутные глаза слегка расширяются, прежде чем она быстро меняет выражение лица.

Она тоже узнает меня?

— Давай, Голубка, мы запланировали целый день специально для тебя, — этот придурок подходит ближе к Эрли, и моя маска слетает нахрен с лица.

— Сделай еще один гребаный шаг к ней, и я скормлю твои яйца акулам, — угрожаю я, мой голос низкий и ровный. Спокойный. Что является полной противоположностью той неподдельной ярости, которая скручивает меня изнутри.

Он хихикает, медленно покачивая головой из стороны в сторону, и вместо этого подходит ближе ко мне. Недостаточно близко, чтобы я мог дотянуться до него, что говорит мне только о том, что он не сможет постоять за себя.

Я остаюсь решительным, игнорируя свое инстинктивное желание потянуться к нему, зная, что с этими цепями это было бы бессмысленно.

Чем меньше вы доверяете таким людям, тем лучше. Они не знают меня и того, на что я способен, и я хочу, чтобы пока все оставалось по-прежнему.

— Чувствуешь себя обделенным? — он снова хихикает, улыбаясь так, словно у меня нет ни малейшего шанса на то, что все пойдет так, как я хочу. — Не волнуйся, у Урсы тоже есть планы на тебя, — говорит он.

Наглый ублюдок.

— Я имел в виду то, что сказал, — отвечаю я, улыбаясь в ответ, потому что, в отличие от него, я могу не держать язык за зубами и бороться. Черт возьми, я мог бы сделать это с закрытыми глазами, а я не тренировался и не ел как следует больше месяца.

— Без обид, приятель, но ты не в том положении, чтобы навязываться. Почему бы тебе просто не присесть и не устроиться поудобнее, чтобы вы с Урсой могли получше узнать друг друга, — говорит он, а затем подходит ближе к моей девочке.

Я борюсь с желанием вырваться на свободу, но я пытался сделать это слишком много раз, и это, черт возьми, невозможно. Мне нужно беречь силы. Если все пойдет так, как я думаю, мне понадобится вся моя сила, чтобы помочь Эрли и убраться отсюда к чертовой матери.

— Она никуда с тобой не пойдет!— выплевываю я, мой голос пропитан ядом, и я инстинктивно натягиваю свои цепи. Теперь мое горло горит. Под кожей разливается лава, я понимаю, что, пока он не окажется в пределах моей досягаемости, я ни черта не смогу сделать, чтобы помешать ему овладеть ею.

Мой взгляд падает на мою Сирену, все еще сосредоточенную на земле, ее тело — всего лишь оболочка того, кем она была со мной всего несколько мгновений назад. И будь я проклят, если мы не разделим эти моменты снова.

Я в чертовски невыгодном положении. Он собирается забрать ее. У меня нет оружия, и я не могу броситься на него, не будучи отброшенным назад и не приземлившись на задницу.

У меня нет ничего, кроме моих слов.

Я не могу сказать ничего, что изменило бы исход этого беспорядка, потому что они всего лишь выполняют приказы, вот почему мне нужно найти его слабое место — старым добрым способом.

Я в отчаянии, мне нечего терять, кроменее.

— Значит, ты тот идиот, о котором я все слышал.Понял,— поддразниваю я, ставя все на кон. Он поворачивает голову ко мне, слегка хмуря брови.

Я держу его на крючке.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — отвечает он, неуверенность в себе написана на его мальчишеских чертах.

— Без обид,приятель,— возвращаю я ему его предыдущие слова. — Ты правда думаешь, чтоОтец Гримсбибудет впечатлен, если ты оставишь в покое человека, ответственного за полное и бесповоротное уничтожение его драгоценного босса? Я думаю, ты действительно идиот. Я имею в виду, это не мои слова, — я поднимаю скованные руки по обе стороны от себя, притворяясь, что сдаюсь. — Тот парень, несомненно, многое рассказал о тебе, когда был здесь в прошлый раз, — поддразниваю я, вонзая пресловутый нож поглубже.

Я наблюдаю, как меняется выражение его лица с каждой промелькнувшей мыслью. Он выражает свои чувства на лице, как сплетни в местной газетенке, выставляя их на всеобщее обозрение. Он не просто неуверен в себе.

Он ревнует.

Я не уверен в характере их отношений, священника и того другого ублюдка, и я совершенно уверен, что понятия не имею, близки ли они друг с другом или нет. То, как он смотрит на меня, злой и растерянный, говорит о том, что он хочет задавать вопросы, как какой-нибудь ревнивый любовник.

— Ты лжец.

— Я? — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.

— Он только отвлекает тебя, Джереми. Если ты поддался на его игры, то заслуживаешь того, чтобы тебя называли идиотом. Сейчас же, — говорит женщина, совершенно невосприимчивая к ярости, исходящей от меня, и бросается к Эрли.

— Иди сюда, девочка, — Урса хватает Эрли за руку с излишней силой и толкает ее в объятияДжереми, как будто она не единственная причина, по которой я еще дышу.

— Не трогай ее, черт возьми!

Теперь я кричу. У меня перед глазами все расплывается, а сердцебиение барабанной дробью отдается в ушах, когда Джереми уводит мою любимую прочь.

Эрли не сопротивляется.

Она даже не смотрит на меня, когда он вытаскивает ее из пещеры, подальше от меня.

— Отпусти ее, чертов трус!— кричу я, отчаянно дергая цепи, когда тепло начинает стекать по моим предплечьям, а кровь капает на каменистую землю.

Я ничего не чувствую.

Ничего, кроме ярости и жестокого, неумолимого горя.

Отчаяние охватывает меня, когда страх обхватывает когтями мое горло, затрудняя дыхание.

Мой взгляд падает на порочную сучку, стоящую в стороне с искаженным выражением лица, пустыми глазами смотря на меня.

Она будет, блять, мертва.

Они все будут мертвы.

Глава 20

Иезекииль

— Теперь, когда они перестали меня беспокоить, давай перейдем к делу, не так ли? — говорит Урса, подходя к моей стороне пещеры и прислоняясь к каменной стене напротив меня. Мне нужно, чтобы она сделала еще один шаг, и я разорву ее задницу в клочья.

— Знаешь, я слышала о тебе, — заявляет она, но я не утруждаю себя ответом. Меня не волнует ни одно слово, слетающее с ее губ.

У меня одна-единственная цель.

Убить ее и вернуть мою гребаную девочку, пока они не причинили ей боль.

Или еще чего похуже.

Я прилагаю сознательные усилия, чтобы успокоиться, и прислоняюсь к холодному камню позади себя, создавая у Урсы иллюзию, что я устал и сдался.

Им придется убить меня, прежде чем я откажусь от Эрли.

—ШлюхаВалери, — заявляет она, и слово «шлюха» слетает у нее с языка, как будто это какое-то оскорбление. Ей придется придумать что-то получше, если она хочет вывести меня из себя. Что бы она ни сделала или ни сказала, это никак на меня не повлияет.

Я беру пример из жизни своей девочки, предпочитая ничего не говорить, потому что, по правде говоря, молчание еще больше выводит из себя, и мне нужно разозлить Урсу, и тогда у меня будет шанс выбраться отсюда.

Это звучит нелогично, я знаю, но люди принимают ужасные решения, когда они на эмоциях, в чем даже я грешил, несмотря на то, что знаю лучше этого не делать. Тем не менее, на то, что Урса сорвется с катушек, я очень рассчитываю.

Я был прав, думая, что они узнают, кто я такой, если когда-нибудь увидят меня. В этих краях все пьют одну и ту же воду, они связаны друг с другом как магниты, и я не удивлюсь, если они соберут все, что осталось от их бездушного общества, чтобы продолжить свои грязные делишки в другом месте.

— Тебе нечего мне сказать? — Урса сплевывает, и я, прищурившись, смотрю на нее. Она выглядит разъяренной. Не знаю, что я такого сделал, чтобы разозлить ее, но в ее глазах пляшут невидимые огоньки.

— Посмотри на меня! — кричит она, ее лицо приобретает различные оттенки красного, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не ухмыльнуться.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — спрашиваю я, и, очевидно, это был не тот ответ, которого она ждала, потому что она тянется к своему поясу, поднимает кожаный клапан кобуры и достает свой перочинный нож.

Хорошо.

Это значительно облегчит поиск, когда придет время.

— Ты отнял у меня все! — я хмурю брови и не пытаюсь скрыть своего замешательства. Она ходит взад-вперед, бормоча себе под нос какие-то глупости, но все еще слишком далеко, чтобы я мог до нее добраться.

Я наклоняюсь, чтобы дотянуться до своих брюк, и Урса смотрит мне в глаза. Она слегка кивает, и я надеваю их, пока она продолжает расхаживать по пещере.

— Я не знаю, о ком ты говоришь…

— Чушь собачья! Валери всегда говорила, что ты ее любимец, но я этого не замечаю, — она указывает на меня лезвием, и только тогда я понимаю.

В то время как Валери была высокой, стройной и цеплялась за свою увядающую молодость так, словно от этого зависела ее жизнь, что, в общем-то, так и было, Урса ниже ростом и выглядит намного моложе, что естественно.

— Как ты мог!

По ее лицу текут слезы, и я вижу, как все остатки здравого смысла исчезают из ее темных глаз, когда она погружается в свое горе.

Мне нужно двигаться дальше.

— Послушай. Я не знаю, кем была для тебя Валери, но ей было абсолютно наплевать на всех, кроме себя. Очевидно, она была о тебе невысокого мнения, потому что я сейчас впервые узнаю о тебе, а она рассказала мне почти все, — последняя часть — ложь. Отсюда и те четыре года, что я провел, притворяясь изо всех сил.

— Она была моей матерью!— Урса плачет. Я не знал, что у Валери есть дочь. И какого черта кто-то хочет, чтобы его дочь оказалась втянутой в эту историю?

— Я не знал, — это все, что я говорю ей, продолжая носить маску безразличия.

— Ты не знал,— говорит она, насмешливо растягивая каждое слово.

— Не обижайся, но я остаюсь при своем предыдущем утверждении. Валери ни о ком не заботилась. И тот факт, что она позволила своей собственной дочери ступить на остров, кишащий такими же гребаными преступниками, как и она сама, в значительной степени доказывает это.

— Ты ни черта обо мне не знаешь! — кричит она, делая шаг вперед.

Почти у цели.

— Ты права. Я ничего о тебе не знаю. Потому что она никогда о тебе не упоминала. Ни разу, — небрежно сообщаю я ей. Ее глаза снова наполняются слезами, и она дает им пролиться, оставляя на лице следы боли и печали, разрушая макияж.

Это так похоже на Валери — бросить свою дочь в подобном месте. В ее требовательном к уходу теле не было ни одной материнской косточки.

У меня в груди все сжимается, когда я думаю о том, что Урсе, должно быть, пришлось пережить здесь, на Атлантаре. И женщина, ответственная за все это, должна была быть единственным человеком, с которым Урсе было безопаснее всего в этом мире.

Относительно.

Я перестал задаваться вопросом, как я в детстве оказался в сети торговцев людьми, потому что, какой бы сценарий я ни придумывал, все они были слишком болезненными.

Меня украли?

Кто-то забрал меня у моей матери?

И если да, то скучала ли она по мне?

Или я был продан при рождении?

Я задавал себе эти вопросы всю свою жизнь, и ничто не может изменить правды.

Все это уже не имеет значения.

Шансы на то, что мы найдем свои семьи после того, как стали жертвами торговли людьми, равны нулю, а поскольку нет никаких сведений о моем рождении, это практически невозможно.

— Она не упомянула меня, потому что ей не разрешалось говорить со мной или о чем-то со мной, — шепчет Урса, прижимая кончик ножа к виску.

Она теряет самообладание.

Поддаваясь безумию, которое поражает наш разум, когда и сердцу, и голове уже слишком многое пришлось пережить.

Она раскрывает слишком

Я ничего не говорю, потому что не уверен, что мне есть до этого дело. Урса отдала Эрли этому подонку, как будто она была не более чем собачьим кормом, решив ее судьбу. Только из-за этого я ни за что не позволю этой женщине сорваться с крючка.

— Не разрешили или не захотела беспокоить? — задаю я вопрос, сыплю соль на рану, я уверен, но мне нужно, чтобы она пришла в себя, чтобы забыла о том, что ее окружает, и сделала еще один шаг ближе ко мне.

— Прекрати! Я знаю, что ты делаешь. Ты пытаешься проникнуть в мою голову. Это не сработает. Она разговаривала со мной раз в месяц. Таков был уговор. Так что, в какие бы интеллектуальные игры ты ни пытался играть, оставь их! — Урса продолжает расхаживать, с ее лица не сходит все то же обеспокоенное выражение, и я почти слышу, как разбивается ее сердце.

— Когда ты в последний раз видела свою маму? — спрашиваю я, но она молчит. Она даже не смотрит на меня, а ходит взад-вперед, все еще бормоча что-то себе под нос.

У меня с ней ничего не выйдет. Несмотря на все ее проступки, где-то в глубине души она все еще остается девушкой, которая любила свою мать, несмотря на то, каким человеком она была.

Никто из нас не является хорошим человеком.

Мы все делали то, чего не хотели, во имя "общего блага". Но в случае с Урсой, что бы она ни натворила, на мне это, вероятно, не отразилось. Но того, как она обошлась с Эрли, было достаточно, чтобы вывести меня из себя.

Каждая минута, которую я провожу с этой женщиной, тянется слишком долго. Я должен добраться до Эрли. Моя Сирена в их руках, поэтому у меня есть около секунды, чтобы обдумать то, что я собираюсь сделать, и покончить с этим к чертовой матери.

— Забавно, Валери не разрешалось общаться с тобой, но это не помешало ей завести совершенно другую семью, — вру я, но меня это устраивает. Это просто игра на выживание, не более того, и если мне придется придумывать выход из ситуации, чтобы остаться в живых, можете не сомневаться, я это сделаю.

— Ты лжешь! Ты гребаный лжец!

— Верь в то, во что хочешь верить. Но пока она держала тебя взаперти здесь, в Атлантаре, я был там. Играл в счастливые семьи с ней, Чарльзом и детьми, — это все, что я успеваю сказать, прежде чем она набрасывается на меня.

Перочинный нож, крепко зажатый в ее руке, рассекает воздух между нами, но я уворачиваюсь от него. Я вовремя пригибаюсь, подбивая ее ноги. Она с глухим стуком падает на землю, и я быстро перемещаюсь, чтобы оседлать ее, а она размахивает руками, пытаясь нанести мне удар, который рассекает мою кожу, но не протыкает ее полностью.

Что значит еще один шрам?

Я хватаю ее за руки, заламывая их ей за голову, пока она дергается и брыкается подо мной, выкрикивая непристойности, но это бесполезно.

— Я собираюсь дать тебе один шанс, и только один шанс, чтобы ты сказала мне, где они ее держат, и если ты мне не скажешь, я воткну этот нож тебе прямо в горло, — предупреждаю я.

— Да пошел ты! Все равно, она уже почти мертва, — говорит она сквозь брызги слюны, крови и слез. — Она сладкая на вкус, не так ли, — дразнит она сквозь окровавленные зубы, и я замечаю, что на земле под ее головой скопилась кровь от удара о низ пещеры.

Проигнорировав ее замечание, я решил, что если Эрли захочет однажды рассказать мне о том, что здесь произошло, она сможет, но это будет ее выбор. Не думаю, что смогу вынести иное.

Я борюсь с Урсой за нож, который все еще сжимаю пальцами с побелевшими костяшками, и ее дыхание становится прерывистым с каждым резким движением.

— Отец Гримсби затрахает ее до смерти, как он поступает со всеми девушками, которые не беременеют к своему девятнадцатилетию, — кричит она, кряхтя под моим весом.

— О, да, тогда почему ты все еще дышишь? — огрызаюсь я в ответ, успешно отбирая у нее нож. Она сильнее бьется подо мной, но я не двигаюсь, пристально глядя на нее.

— Потому что он мой дядя, — ворчит она, и я, пожалуй, услышал достаточно.

Я сдерживаю свое обещание и вонзаю перочинный нож глубоко ей в шею. Кровь стекает по моей скованной руке, когда я смотрю в ее темные, широко раскрытые глаза. Она что-то бормочет и почти не двигается, пока я наблюдаю, как жизнь покидает ее тело.

Хотел бы я сказать, что сожалею, но это не так.

Эти люди погубили более чем достаточно невинных жизней, и пощада любого, кто виновен в этом, была бы настоящей трагедией.

Я вытаскиваю перочинный нож и вытираю его ее рубашкой, прежде чем вытащить ключи из петли у нее на поясе.

Мир недостаточно велик, чтобы в нем могли прятаться эти ублюдки, потому что я клянусь их нечестивым Богом, что найду каждого мужчину или каждую женщину, ответственных за то, что они заперли Эрли в этом месте.

Я отомщу за нее.

В этой жизни или в следующей.

Пока все до единого из них не умрут.

Глава 21

ЭРЛИ

Кап.

Кап.

Кап.

Моя кровь медленно стекает на пол, ее капли отдаются слабым эхом в этой холодной, незнакомой комнате. Отблески свечей дрожат на стенах, создавая янтарный и теплый пируэт, хотя мое сердцебиение — единственное доказательство жизни. Медленный, тихий стук отдается в моих ушах.

Я не знаю, как долго я в таком состоянии.

Когда этот человек забрал меня у Иезекииля и передал отцу, мне показалось, что само время остановилось. С другой стороны, мне кажется, что я лежала так целую вечность.

Я не знаю, что приготовил для меня Отец, но если в моем нынешнем положении что-то и дальше будет продолжаться, то я знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Я зажмуриваю глаза и сдерживаю рыдание.

Я больше не хочу плакать.

Мои слезы только ободряют Отца, а я просто хочу забыть.

Я хочу, чтобы мой разум забрал меня отсюда и освободил из этого ужасного места, но, как бы я ни старалась, я не могу убежать, как раньше.

Я никогда раньше не боялась смерти.

В жизни, полной неопределенности, смерть всегда была единственной вещью, в которой я могла быть уверена. Единственное обещание, которое я когда-либо давала, не

Только после смерти я снова увижу свою мать.

Но прямо сейчас, когда моя кровь стекает с ржавых гвоздей, вбитых в мои вытянутые руки, и с креста, лежащего под моим усталым, сломленным и обнаженным телом, я не уверен, что смерть может услышать меня.

И существует ли Бог вообще.

Потому что я умоляла смерть забрать меня, но она не пришла.

Я молила Бога помочь мне, но Он не услышал.

Я не думаю, что Он когда-либо это делал.

Боюсь, что Иезекииль, возможно, был прав, и это причиняет больше всего боли. Зная, что в смерти, в которую я верила всю свою жизнь, я, возможно, никогда не обрету покоя.

Воздух наполняет скрип, когда деревянная дверь на противоположной стороне комнаты открывается, а через несколько секунд с громким хлопком закрывается.

Я не осмеливаюсь обернуться, чтобы посмотреть, кто это.

Шаги раздаются вокруг меня, хотя я держу глаза закрытыми. Если я их открою, они увидят мои слезы, а я отказываюсь дать им то, чего они хотят.

Запах ладана и свечного воска обжигает мне ноздри, но еще кровь, так много крови, что меня тошнит. Хриплый шепот и песнопения отражаются от стен, и мое усталое сердцебиение учащается.

Мое тело ослабло.

У меня словно плывет голова, а руки и ноги горят от гвоздей, которые Отец Гримсби вбил в мою плоть. Мои кости ноют при каждом случайном сгибании, когда толстые ржавые гвозди натягиваются на них.

Мне не следовало пытаться отбиваться от них.

Если бы я не шевелилась, возможно, было бы не так больно.

— О Драгоценный Господь, прими кровь избранных, чья душа запятнала эту землю, ее безжизненное чрево повергло всех нас в великое отчаяние. Мы возлагаем это приношение на твою священную землю, как когда-то заклали Агнца. Во имя Святого Отца, мы молим тебя о прощении наших неудач и просим тебя омыть нас от наших грехов своей кровью.

В унисон раздаются обещания, напоминающие молитвы, а тела толпятся все ближе к тому месту, где я лежу. Я не знаю, сколько здесь людей, но я знаю, что в одной комнате их больше, чем я когда-либо видела раньше.

Не смотри.

Если я открою глаза, они не окажутся плодом моего воображения, а я отчаянно хочу, чтобы это было так. Я отказываюсь видеть их лица, таращащиеся на мое тело, потому что, если они хоть немного похожи на Отца, у них при виде меня потекут слюнки, как будто я их очередное блюдо.

Учитывая характер их молитвы, возможно, так оно и есть.

Я всегда знала, что в глубине души Отец не был хорошим человеком, но те чары, которыми он околдовывал меня все эти годы, рассеялись, и благодаря Иезекиилю я теперь вижу все намного яснее.

Я всем обязана ему.

Он побудил меня открыть свой разум для новых возможностей, и, поступая так, я поняла, что для отца все это было просто игрой. И я отплатила Иезекиилю тем, что держала его прикованным в той пещере, бросила его, когда он больше всего нуждался во мне, оставив его беззащитным перед Урсой.

Я надеюсь, что однажды он сможет простить меня за то, что я ушла. Я боялась, что они причинят ему боль, если я уйду не по своей воле. Я надеюсь, он уйдет, как и планировал, и обретет счастье, которого заслуживает.

Я надеюсь, он заберет моих пауков.

Тихие слезы катятся по моим щекам, образуя мокрые лужицы в ушах при мысли о том, что я больше никогда их не увижу.

Иезекииль.

Мои пауки.

Я мысленно проклинаю свое тело за то, что оно реагирует на эти чувства, потому что эти люди, кем бы они ни были, не заслуживают того, чтобы знать эту часть меня.

Они не могут наслаждаться моей болью.

Не открывай глаза, Эрли. Держи их закрытыми.

С тобой все будет в порядке.

Все будет хорошо.

Я чувствую на себе их пристальный взгляд, и волоски на моем теле встают дыбом от осознания того, что их взгляды, словно кинжалы, пронзают мою обнаженную окровавленную кожу. Невидимые пауки, которых я чувствую, начинают свой танец у меня в груди, отчего дышать становится еще труднее.

— В свою очередь, жизнь возродится, и пусть мы найдем справедливость в плоти, которая останется от ее безжизненного тела.

Вот и все.

Это место, где я умру.

Не смотри, Эрли. Ты в порядке.

В глубине души я всегда знала, что моя жизнь закончится от руки Отца.

Беззвучные слезы текут безудержно, хотя на этот раз я не пытаюсь с ними бороться. Мои губы растягиваются в улыбке, когда я вспоминаю, когда в последний раз была счастлива.

Я была счастлива с Иезекиилем.

Я так и не смогла сказать, какая для меня честь познакомиться с ним. Или как я благодарна за то, что испытала, что такое настоящая любовь, прежде чем покинуть этот мир. Благодаря Иезекиилю я умираю, зная, что я что-то значила для кого-то, что я была больше, чем призрак, запертый за камнем и смотрящий на море, о существовании которого никто не подозревал.

Благодаря ему я умру, зная, что в свои последние, счастливые минуты я была той, кого стоило спасти, что моя жизнь стоила того, чтобы за нее бороться.

Что я больше не была одинока.

И за это я по-настоящему люблю его.

Моя мама как-то сказала мне, что любовь нельзя измерить никаким количеством времени. Она сказала, что иногда наши сердца решают, кому они принадлежат, в одном большом разговоре с судьбой, и нам остается только играть в догонялки.

Именно так я чувствовала себя с Иезекиилем. Я полюбила его еще до того, как по-настоящему узнала его, и попутно узнала, кто я такая.

— Мы вверяем ее беспокойную душу тебе, в таинственном общении, и в твоем доме мы будем жить вечно, во имя Святого Господа, нашего Спасителя.

Теперь мои рыдания звучат громче. Мое тело неподвижно, когда пальцы начинают скользить по моей коже, покрытой кровью от гвоздей, которыми я была пригвождена к кресту.

Не смотри, Эрли. С тобой все в порядке.

Я увижу его снова, где-то посередине, под водой и камнем. Я буду ждать его там — на том месте, где я впервые увидела его, окутанного тенями.

Да. Вот где я буду.

Окутана тенями.

Пока мы не встретимся снова.

Глава 22

Иезекииль

Причал стонет под тяжестью вооруженного человека, расхаживающего взад-вперед по обветренному бревну надо мной. Волны набегают на мое тело, соль обжигает глаза, когда я прячусь среди камней под причалом, как призрак, которым я и являюсь.

Я изучаю охранника, его голова опущена, боевой топор небрежно прижат к боку, а я выглядываю сквозь щели в дереве. Можно подумать, у него должно быть ружье или что-то более практичное, но, видимо, здесь предпочитают действовать по старинке. Под этим причалом пахнет тухлой рыбой, гнилой древесиной и китовым дерьмом, и я не знаю почему, но охранника это, похоже, совершенно не беспокоит.

Не могу понять.

Именно здесь происходит все самое развратное дерьмо. Это то, что обеспечивает работу "The Royal". Маленькие деревянные лодки, которые, как я предполагаю, используются для перевозки пострадавших на суда и обратно, пришвартованы по обе стороны причала, поскрипывая и сталкиваясь друг с другом из-за приливов. Причал простирается в море на достаточное расстояние, чтобы суда могли держаться подальше от подводных скал.

Охранник поворачивается, его ботинки вяло волочатся у меня над головой, когда он идет по сходням к лодочному домику в конце причала. Я выбираю этот момент, чтобы выплыть из-под него, сжимая перочинный нож и хватаясь руками за скользкую поверхность скалы. Я выбираюсь из моря на каменистую набережную, радуясь, что шум волн заглушает любой шум, когда мои ноги ступают на берег. Стараясь не поскользнуться, я сохраняю равновесие, затем осматриваю местность, чтобы убедиться, что поблизости никто не прячется, прежде чем прокрасться по причалу к лодочному домику.

Время кажется неподвижным. Каждая секунда тянется, как вечность, пока страх вонзает свои острые зубы в мои кости, вонзаясь в мое сердце, пока я здесь.

Она у них.

Эрли там, в соборе, и это, черт возьми, моя вина.

Я должен был сделать больше, что угодно, чтобы не дать этому похитителю кислорода забрать ее, а теперь она в их руках, а не в моих. Я не знаю, где они ее держат, но я буду разрывать эту дыру на части кирпич за кирпичом, пока не найду ее.

«Убийство без любви — это просто убийство, Иезекииль. Но во имя того, кого ты любишь, смерть — это нечто совсем другое».

Слова Титана звучат у меня в голове, когда я заворачиваю за угол тесного, обшарпанного домика, ожидая подходящего момента, чтобы убрать охранника. В то время я не был уверен, что Титан имел в виду под своими словами. Я рос один, без семьи, и идея любви была мне чужда. С тех пор, как я встретил свою Сирену, я представлял себе жизнь так, как, по моему мнению, даже не мог представить такой человек, как я, и теперь любовь стала моей движущей силой.

Моим смыслом.

До нее я был никчемным во всех смыслах этого слова. Как в карьере, так и в жизни. И теперь, когда я встретил Эрли, хотя очевидно, что я ее не заслуживаю, я не хочу представлять свою жизнь без нее.

Я сделаю все, что угодно, стану кем угодно ради Эрли, и я не остановлюсь, пока она снова не окажется в безопасности в моих объятиях. Щемящая боль, которая пронзает мое сердце при мысли о том, что они могли с ней делать, просто невыносима. Если они хотя бы поцарапают ее идеальную, нежную кожу больше, чем эти придурки уже сделали, я подожгу их всех до единого.

Мои пальцы бледнеют, костяшки пальцев белеют, когда я крепко сжимаю рукоять ножа. Я прячусь за высокой фигурой. Он стоит спиной ко мне, не сводя глаз с моря, и не подозревает, что хищник находится совсем рядом. Я резко встаю, хватаю левой рукой его за волосы и поворачиваю его голову к себе. Мое лицо оказывается в нескольких дюймах от его лица, когда я провожу лезвием по его горлу, не давая слетать ни единому звуку с его губ. Кровь вытекает из его шеи, заливая оба наших тела, и я осторожно опускаю его мертвую, сгорбленную фигуру на сиденье, выходящее в окно. Если кто-то и посмотрит вниз из собора, то не заметит, что он мертв, если только с такого расстояния не увидит кровь на полу вокруг его тела.

Я не знаю, сколько здесь, в Атлантаре, членов "The Royal", но, думаю, узнаю минут через пять, а то и раньше. Я обыскиваю охранника, обшаривая его карманы в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь мне проникнуть на территорию. Я достаю большую связку ржавых ключей и подбираю топор, который он уронил на поверхность во время падения.

Я поспешно прохожу мимо лодочного домика, бегу обратно вдоль причала и скрываюсь из виду из окон, возвышающихся над нами. Я сильно ударяюсь о камень, мои босые ноги почти скользят по скользкой поверхности, когда я взбегаю по лестнице, вырубленной в скале, которая ведет к единственной двери в здание, которую я видел.

Волны разбиваются обо все вокруг, и морские брызги прилипают к моим волосам и коже, когда я подхожу к железной двери. Я тяжело дышу, мои плечи напряжены от осознания происходящего, когда я достаю ключи из кармана и пробую каждый ключ, который там есть, прежде чем получается, наконец, со щелчком проворачивая ключ, и медленно открывая дверь.

Сначала меня поражает запах.

Знакомая, едкая вонь гниющей плоти и дерьма смешивается с гнилостным, металлическим запахом крови, старой и новой, обжигая все мои чувства. Я собираю все силы, чтобы меня не вырвало. Мои глаза начинают слезиться, перед глазами все расплывается, а желчь подступает к горлу, угрожая прорваться наружу. Должно быть, есть еще один вход, о котором я не знаю, потому что никто бы сюда не спустился.

Я прикрываю рот и нос свободной рукой, в другой все еще держу топор, и тихо иду по каменному коридору, который выходит в помещение, похожее на вестибюль старой церкви. Пол сделан из бетона, местами заляпанного кровью и мокрого, и я замечаю садовые шланги, обмотанные вокруг ржавых кранов, закрепленных вдоль стен через каждые несколько метров. Есть только одна причина для этих шлангов, и от этой мысли мне становится дурно, и я в ужасе от того, что я могу здесь найти.

Мои глаза сканируют темное пространство в поисках признаков движения, и я стараюсь держаться поближе к стенам и как можно дальше скрываться из виду. Двери выстроились в ряд, как в старых больничных палатах, и мне не нужно смотреть, чтобы знать, что за ними. Крепче сжимая рукоять топора, я поднимаю его,

Я протягиваю руку и поворачиваю ручку, но, конечно же, она заперта. Я рискую всем, прислоняя оружие к каменной стене и подыскивая ключ, который, скорее всего, подойдет. Дверь открывается с третьей попытки, и я беру топор и отступаю назад, оставляя достаточно места между собой и тем,ктонаходится по ту сторону.

Я пинком распахиваю дверь и мысленно готовлюсь к этому, но никакие тренировки не смогли бы подготовить меня к ужасающему зрелищу, открывшемуся передо мной. Маленькие обнаженные тела сгрудились в углу крошечной полуразрушенной комнаты. Они съеживаются, цепляясь друг за друга изо всех сил, а я стою, не двигаясь, в дверном проеме. Мой желудок скручивается от чего-то непонятного, заставляя меня опустить оружие.

— Эй, все в порядке. С вами все будет в порядке. Я собираюсь вытащить вас отсюда, — шепчу я, делая несколько шагов в глубь комнаты, но тут же жалею об этом, когда бросаю взгляд в другой угол. Запах гнили стал еще более резким, и он исходит от разлагающегося тела, лежащего на бетонном полу справа от меня.

Черт возьми.

Прикусив язык, я задерживаю дыхание и опускаюсь на колени. Я держусь на безопасном расстоянии от жертв, потому что последнее, что я хочу сделать, — это напугать их еще больше, чем они уже напуганы, и я не могу допустить, чтобы они устраивали сцену или предупредили кого-либо о моем присутствии. Я поднимаю свободную руку, сдаваясь им, жестом давая понять, что я не представляю угрозы.

— Я помогу вам, — шепчу я снова.

Женщина с ребенком на руках выглядывает из-за длинных непослушных волос, скрывающих ее лицо. Ее глаза, распухшие, слегка моргают, когда волосы спадают, открывая избитые черты лица.

— П-помогите,— это все, что она говорит, и я сдерживаю эмоции, подступающие к горлу. Воспоминания о детстве захлестывают меня, но я отбрасываю их в сторону.

Это не обо мне.

Эрли, детка, прости меня. Пожалуйста, прости меня. Я не могу оставить их здесь в таком состоянии.

— Я собираюсь закрыть дверь. Она будет не заперта. Я вернусь за вами. Я вернусь за всеми. Кивни, если ты меня понимаешь.

Женщина кивает, ослабев от голода и бог знает от чего еще. Я не знаю, как долго им пришлось жить рядом с мертвым телом, но им нужно обратиться к врачу.

Я тут совсем не в себе.

— Ты знаешь, сколько здесь охранников? — спрашиваю я.

Любая информация сейчас не помешала бы. Она смотрит мне в глаза, и я инстинктивно отвожу взгляд, пытаясь не дать ей возможности закрыться в себе. Мой желудок скручивает от гнева и ненависти к тому, как кто-то мог позволить этому случиться.

Они же люди.

— М-м… — шепчет женщина, совершенно окаменев. Я терпелив с ней. Как только я начну отдавать приказы, не важно, насколько вежливо я это скажу, я только ухудшу ее положение. — Они дети, — шепчет она, беззвучно плача и закрывая глаза от жгучих слез.

На мгновение мне кажется, что она говорит о маленькой девочке у нее на руках, которая смотрит на меня широко раскрытыми любопытными глазами, но я смотрю в угол на маленькое мертвое тельце и понимаю. Этой женщине пришлось наблюдать, как эти мужчины пытали этих детей. Вероятно, ее избили, когда она пыталась защитить их.

— Я собираюсь вытащить вас обоих отсюда, хорошо? Я вернусь за вами. Я не знаю, во что я вляпаюсь, поэтому мне нужно, чтобы вы держались подальше от охранников. Ты знаешь, сколько их там? — спрашиваю я снова.

Она пытается открыть свои опухшие глаза, и я чувствую себя таким беспомощным. Никто не заслуживает этого дерьма. Я отвожу взгляд, выбирая точку на стене, и ярость закипает в моей крови.

— Д-Два, — ее голос тих, и мне хочется содрать мясо с костей с того, кто несет ответственность за то, что с ними произошло.

Вот почему я даже не колебался, когда четыре года назад Титан поручил мне это задание. Моя цель всегда оставалась неизменной. Чтобы покончить с этим дерьмом раз и навсегда. Хотя я думал, что у меня, по крайней мере, будет подкрепление, когда придет время их уничтожить.

Встав, я выхожу из комнаты и тихо закрываю за собой дверь, не желая вызывать подозрений. Мое тело дрожит от гнева, когда я открываю каждую следующую дверь. Каждая комната заполнена женщинами и детьми, другие — теми, кто уже мертв. Я даю им всем понять, что вернусь за ними, и их полные надежды глаза навсегда запечатлеваются в моем сознании.

Убедившись, что путь свободен, я поднимаюсь по винтовой каменной лестнице, по пути проверяя каждую комнату на каждом этаже. Некоторые из них пусты, а другие, я быхотел, чтобы они были пустыми. Холодные серые каменные стены увешаны библейскими гобеленами. Надо мной возвышаются богато украшенные потолки, а на стенах через каждые несколько метров висят бра, но от них не исходит света. Единственным источником света на этом этаже является солнце, проникающее через большое арочное окно в конце коридора, окрашенное в кроваво-красный цвет. Луч света отражается от двери справа от окна, как маяк, и это выглядит почти как волшебство. Сквозь луч пролетают пылевые клещи, и меня охватывает беспокойство, вызывая волну страха, которая наполняет мою и без того вибрирующую грудь. Волосы у меня на затылке встают дыбом.

Мне это не нравится.

Я иду до конца каменного коридора и останавливаюсь, как только достигаю деревянной двери. Я поворачиваю ржавую ручку, ожидая, что она заперта, но она поворачивается в моей руке, показывая, что это не так. Мои пальцы сжимаются на рукояти топора, когда дверь медленно со скрипом открывается, открывая взору религиозное убранство, похожее на церковь.

Я вхожу внутрь, удивляясь, что не обжог ноги, переступая порог. Когда я иду дальше по проходу, меня встречает зловещая тишина и запах горящего свечного воска. Мои босые ноги скользят по ярко-красному ковру, края которого местами протерты, испачканы кровью и хрен знает чем еще. Я заглядываю между скамьями, проверяя, не прячется ли кто-нибудь за ними, но комната кажется пустой.

Стены украшены библейскими текстами и фресками на духовные темы, но в этой комнате нет ничего святого.

Бога здесь нет.

И если он настоящий, то церковь — последнее место, где он хотел бы оказаться, зная то, что знаю об этом месте я. На алтаре стоит белая коробка-морозильник, и я опускаю глаза, чтобы посмотреть, подключен ли к ней шнур питания, но его там нет. Что бы ни лежало в морозилке, оно

Тело молодой девушки лежит бледное, избитое и наполовину съеденное. Куски плоти в форме следов человеческих укусов покрывают ее маленькое, истощенное тело, и когда я встречаюсь с ней взглядом, у меня перехватывает дыхание.

Нет.

Длинные темные волосы прилипли к окровавленной, холодной коже. Густые натуральные ресницы обрамляют красивые темные глаза, которые смотрят на меня в ответ, только в них больше нет жизни.

Я узнаю эти глаза.

Потому что однажды я посмотрел в такие же глаза, как эти, и, когда я это сделал, я дал обещание. Я смотрю на маленькую девочку. Волна горя, более сильная, чем любая эмоция, которую я когда-либо испытывал, захлестывает меня, когда я осознаю реальность того, что происходит передо мной.

Я нарушил это обещание.

Микайя.

Я опоздал.

Я дал обещание женщине, которая погибла, выполняя задание по спасению своей маленькой девочки, и именно я отнял у нее жизнь. Я пообещал ей, что спасу ее дочь вместо нее, но она лежит мертвая в морозилке передо мной.

Перед глазами все расплывается, губы дрожат, когда я сдерживаю рыдание. Я бросаю боевой топор на пол и достаю из морозилки девочку,Микайю, не желая оставлять ее здесь в таком состоянии.

В этом месте.

Я осторожно поднимаю ее, понимая, что она была мертва еще недостаточно долго, чтобы окоченеть.

Я, черт возьми, опоздал!

Я спускаюсь обратно по лестнице, прижимая Микайю к груди, и мое сердце разрывается где-то за ребрами. В поле зрения нет ни души, и на минуту я начинаю сомневаться, что меня это волнует. Я прохожу до конца причала, уходящего в море, и смотрю в небо.

— Как ты мог позволить этому случиться?! — кричу я, мой голос срывается, я тяжело дышу, и то, что осталось от моей почерневшей души, полностью уничтожено. Что случилось с человеком, который должен был спасти нас всех?

— Ты трус! Ты больной, гребаный ублюдок! Она всего лишь маленькая девочка, и ты позволил своим посланникам съесть ее!Они ели ее. Она всего лишь маленькая девочка,— шепчу я сейчас, потому что знаю, что Бог не слышит.

Тяжелые капли падают с моих глаз и стекают по лицу. Острая, пронзительная боль пронзает все мое тело, и я падаю на колени, умоляя кого-нибудь разбудить меня от этого кошмара.

Я опоздал.

Я подвел ее, ту женщину, которая была со мной столько лет назад.

Я представляю, как Микайя, совсем одна, гадает, что она сделала не так, что ее забрали у матери. Гадает, когда же ее мама придет и спасет ее, умоляет кого-нибудь, кого угодно, спасти ее,но никто этого не сделал.

Не я.

НеБог.

Никто.

— Мне так жаль, что я подвел тебя,— всхлипываю я. — Почему все, к чему я прикасаюсь, пропитывается тьмой и смертью?

Я никому не говорю об этом, потому что у меня забрали единственного человека, который хотел меня выслушать.

— Почему, как бы я ни старался, у меня ничего не получается?

Я говорю это себе.

Я не хотел потерпеть неудачу, только не в этом.

Я смотрю в глаза Микайи, в глаза ее матери, и нежно убираю пряди волос, прилипшие к ее залитому кровью лицу, за уши.

— Твоя мама просила меня передать тебе, что она любила тебя больше, чем звезды, до самого своего последнего вздоха. Что все, что она делала, она делала для тебя. Чтобы найти и спасти тебя, и, черт возьми, она старалась, я просто знаю, что она это делала. Она была готова на все ради своей маленькой девочки. Твоя мама очень, очень гордилась тобой, и, боже, она была храброй. И я очень сожалею о том, что сделал. Я не знаю, в какой комнате ожидания она находится, но я знаю, что она будет рядом с тобой, когда ты туда доберешься. Она ждала тебя там, на небесах. Она была там все это время, присматривая за тобой. Твой ангел-хранитель. Там, наверху, с ней, вы будете в безопасности, и вам больше не придется быть одними. Мне так жаль, что этот мир подвел вас обеих. Мне жаль, что я подвел вас обеих. Вы заслуживали лучшего, чем эта жизнь. Скажи своей маме — скажи своей маме, что они получат по заслугам. Каждый из них заплатит за то, что они с тобой сделали. Покойся с миром, ангел. Мне жаль.

Дрожащей рукой я нежно провожу ладонью по ее глазам, закрывая их в последний раз. Я проклинаю себя за то, что нахожусь в таком окровавленном состоянии.

Микайя заслуживает лучшего, чем это.

Я осторожно подхожу ближе к краю причала, все еще держа Микайю на руках, и осторожно опускаю ее в океан.

— Будь свободна, ангел, — говорю я, когда прилив уносит ее прочь.

Разбитый и опустошенный, я стою. Наклонив голову в сторону, я смотрю на испорченный собор, возвышающийся над морем, как история ужасов, которой он и является.

Они заплатят за боль и страдания, которые причинили. Никто из них не выйдет из этого живым.

— Я оставлю этого гребаного священника напоследок,— говорю я себе, возвращаясь по причалу, чтобы спасти свою девочку.

Глава 23

Иезекииля

У меня кружится голова, под черепом сильно пульсирует кровь, а желудок скручивается в узел, когда я поднимаюсь по каменной лестнице на единственный этаж, на котором я еще не был. Здесь нет следов крови. Здесь намного чище, чем на нижних уровнях.

Давайте, блять, изменим это, а?

Мне по хрену, если они услышат, как я приближаюсь. Я хочу, чтобы они услышали. Я хочу, чтобы этот грязный гребаный священник содрогнулся от осознания того, что все его порочные планы пойдут прахом из-за меня.

Я хочу, чтобы он знал, что скоро умрет.

Бетонных полов внизу уже давно нет, когда я иду по полированному мрамору в клеточку. Стены здесь, наверху, выкрашены в черный цвет, так, наверное, легче скрывать следы своих грехов. Воздух наполняет запах

Я открываю первую дверь, распахиваю ее и вижу женщину, сидящую на краю кровате-носилке и смотрящую на меня с ужасом в глазах, покрытую синяками. На ней платье из лохмотьев, очень похожее на платье Эрли, и я начинаю понимать, что это за тенденция.

УОтца Гримсбиесть любимчики.

Я подношу палец к губам, жестом прося ее замолчать, а затем поднимаю руки по обе стороны от себя, показывая, что я безоружен. Эти жертвы — не те, кому следует меня бояться.

— Ты в безопасности. Ты в безопасности. Мне нужна твоя помощь. Кивни, если понимаешь, — шепчу я. Женщина слегка распрямляет плечи, кивая в ответ, а ее взгляд скользит по моему окровавленному телу. — Ты знаешь, где они? — спрашиваю я, и потрясенное выражение ее лица за считанные секунды меняется с панического на обнадеживающее.

Ее налитые кровью глаза скользят влево от меня, затем она слегка кивает головой, молча подтверждая, что она точно знает, кого я имею в виду, говоря "они".

Я не заметил никакой другой лестницы, а это значит, что это, должно быть, верхний этаж. Эрли должна быть в одной из этих комнат. Я чувствую тошноту, когда страх скручивается у меня в животе.

— Мне нужна твоя помощь. У них моя девочка, и я думаю, они собираются ее убить. Я не могу спасти всех в одиночку. Ты можешь мне помочь? — ее глаза расширяются от удивления, и она кивает. — Хорошо. Мне нужно, чтобы ты вывела всех отсюда. Скажи им, чтобы они не ждали тебя и шли прямо к причалу снаружи. Скажи им, чтобы они не издавали ни звука. От этого зависят их жизни, ты понимаешь? — спрашиваю я, и она встает, так же страстно желая оставить этот ужасный ад позади.

— Там дети, маленькие дети, и их нужно будет нести. Мы не можем рисковать тем, что они отстанут. Кивни, если понимаешь, — кивает она, слезы наполняют ее усталые, измученные глаза, и я протягиваю ей ключи.

Ее движения заставляют меня замереть, когда она поднимает указательный палец и прижимает его к губам. Она заходит мне за спину, слегка оборачивается и жестом приглашает следовать за ней. У меня нет времени валять дурака, и я уверен, что она знает это место лучше, чем я, так что у меня нет выбора. Мне всегда было трудно отказаться от контроля. И, учитывая серьезность ситуации, я не могу позволить себе быть обманутым, как в прошлый раз. С другой стороны, мне чертовски не везет, когда дело касается любых моих планов, так что передача контроля, вероятно, к лучшему.

Мы выходим из комнаты, женщина идет впереди, на цыпочках пробираясь к противоположному концу темного коридора. Она смотрит вверх, указывая на две булавы в средневековом стиле, висящие крест-накрест на камне для украшения. Я тянусь к ним, стараясь не издать ни звука, чтобы никто не узнал, что она вышла из своей комнаты.

Я не хочу, чтобы пролилась еще одна невинная кровь.

Булавы сделаны из железа, с шипами, острыми как ножи, на закругленном конце. При правильном взмахе булавы могут размозжить их лица, и я намерен сделать именно это. Уголок моего рта искривляется в ухмылке. Не знаю, почему я не додумался использовать их раньше.

Я смотрю вниз на женщину, между нами не было произнесено ни слова, и я думаю, что это потому, что мы не так близки. Женщина поворачивается лицом к двери справа от нас, затем снова смотрит на меня.

Там моя девочка.

Подойдя, она вставляет ключ в замочную скважину и, прежде чем повернуть его, бросает на меня еще один взгляд, спрашивающий, готов ли я.

Всеми фибрами своего гребаного существа.

Я расправляю плечи, и ярость, кипящая в моей душе, превращается в хроническую жажду их крови, а адреналин и острая необходимость спасти мою девочку заставляют меня переступить порог. Женщина уже давно исчезла, когда я увидел открывшееся передо мной зрелище. Мое испорченное сердце останавливается, подлетая прямо к горлу, и все происходит в замедленной съемке.

Семь темных фигур окружают алтарь, нависая над чем-то. Их освещенные свечами тени мерцают на гобеленах и камне, и все, что я чувствую, — это запах крови.

Кровь моей Сирены.

Я замечаю длинные рыжие волосы, свисающие над чем-то вроде стола, и это все, что мне нужно для подтверждения. Без колебаний я делаю шаг вперед, ставя одну босую ногу перед другой, и, как одержимый, поднимаю оружие и начинаю размахиваться.

Моя булава попадает в заднюю часть черепа, успешно размозжив его, когда я вскидываю оружие, и высокая фигура падает навзничь, с глухим стуком ударяясь об пол. Мозговое вещество и брызги крови покрывают не только меня, но и все вокруг.

Членыкульта, все в церковных костюмах под черными накидками Феррайоло, бездушные монстры наклоняют головы, чтобы посмотреть на меня, кровь покрывает их губы и стекает по подбородкам. Я мельком замечаю одного из мужчин, который стоит, крепко сжимая в руке золотую чашу, и слишком медленно соображает, что с ним сейчас произойдет.

Со всеми ними.

Они пьют ее кровь.

У меня вырывается громкий выдох.

— Вы все, блять, покойники!— кричу я, мое горло хрипит от переполняющих меня эмоций, когда я бросаюсь на ближайшего придурка, изображающего из себя Божьего человека, и мои глаза впиваются в его лицо.

Куски измельченной плоти и раздробленных костей беспорядочно разлетаются по комнате, и когда я опускаю оружие, я взмахиваю другим, крепко зажатым в руке. Как будто они наконец присоединились к этой вечеринке и вышли из транса, в котором находились, потому что по комнате разносятся громкие мужские крики.

— Нет, пожалуйста. Пожалуйста!— это все, что я слышу от мужчины, лежащего на спине, съежившегося в углу, как гребаный слабый кусок дерьма, которым он и является, прежде чем я поднимаю обе руки и замахиваюсь, ударяя его по голове, когда оба оружия попадают ему в лицо с обеих сторон.

Мои глаза покраснели, и я вытираю их внутренней стороной правой руки, пока пение и молитвы о спасении вытесняют все признаки страха, каждый, похоже, принимает свою гребаную судьбу.

Они даже не собираются сопротивляться?

— Где, черт возьми, сейчас ваш Бог? Ты думаешь, он спасет тебя? Ты, больной, извращенный ублюдок! — говорю я, когда одно за другим мое оружие сталкивается с их плотью.

И я не останавливаюсь, пока их размозженные головы не оказываются сложенными на религиозном гобелене.

Кровь стекает с моего лица и заливает глаза, я смотрю на свою девочку.

— Детка,— я чуть ли

Мой голос неузнаваем, когда я бросаюсь к Эрли, мои окровавленные руки трясутся от неразбавленного адреналина и страха, который быстро сменяет его. Ее руки прибиты гвоздями, черт возьми, прибиты к кресту. Ее хрупкое, обнаженное тело лежит на камне. Мой взгляд падает на ее руки, багровые от потери крови и движения о гвозди, а грудь словно готова рухнуть.

Ее бледная кожа стала еще бледнее, ее красивые розовые губы приобрели фиолетовый оттенок, пока глазами я искал на ее лице хоть что-то, что говорило бы мне о том, что с моей девочкой все в порядке. Я прикладываю два пальца к ее шее, чтобы проверить пульс. Она дышит, ее грудь поднимается и опускается с каждым неглубоким вдохом, но она потеряла много крови. Ногти, торчащие из ее ладоней, пропитываются кровью, и я смотрю на серебряные ведерки, наполненные ее кровью.

— Эрли, детка, останься со мной. Не смей умирать у меня на глазах!Ты, черт возьми, не можешь умереть у меня на глазах!

Паника и полнейшее отчаяние подстегивают меня, и я наступаю на одно из тел, лежащих на полу у моих ног. Я начинаю отрывать куски материи от его заслуженно растерзанного трупа, затем бегу к раковине и лихорадочно смываю с рук как можно больше крови. Я возвращаюсь к Эрли, и у меня перехватывает дыхание, когда я пытаюсь вытащить гвозди один за другим из ее рук. Она вскрикивает, ее глаза широко раскрываются, прежде чем повернуться ко мне.

— Все хорошо, детка, тссс… Это я. Это я. Мне так жаль. С тобой все будет хорошо. Постарайся не двигаться, — успокаиваю я, но никогда в жизни я не испытывал такого страха, как сейчас, когда вижу ее такой.

— Мой незнакомец, — всхлипывает она в полубреду, и улыбка на моем лице — не более чем маска.

— Правильно, детка. Это я. С тобой все в порядке. У нас все будет хорошо, у тебя и у меня, — задыхаюсь я, поврежденными пальцами пытаясь вытащить ногти из глубины ее плоти.

Я больше никогда не хочу слышать, как она плачет. Клянусь, я убью любого, из-за кого из ее глаз упадет хоть одна слезинка печали, как только мы выберемся отсюда.

Ее тело обмякает, волна усталости накрывает ее, и она тихо плачет. Я выдергиваю последние гвозди из ее ладоней и туго перевязываю их, чтобы остановить кровотечение. На ней нет никаких следов ушибов, кроме повреждений на руках и ногах, но кровь, покрывающая внутреннюю поверхность бедер, заставляет меня задуматься. Лучше бы эти больные ублюдки не причиняли ей вреда.

Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее нежной коже — сначала к глазам, затем к носу, прежде чем нежно коснуться ее губ. Мои окровавленные руки касаются ее лица с обеих сторон, но мне все равно.

Мне нужно прикоснуться к ней,почувствовать, что с ней все в порядке.

— Ты моя, Маленькая Сирена, — шепчу я ей в губы.

Она смотрит мне в глаза, в которых бушуют бурлящие эмоции.

— До самой смерти, — отвечает она, и я понимаю, что мой настрой передался ей.

— И в каждой последующей жизни, детка, — шепчу я, и в уголках ее глаз появляются морщинки, а затем я в последний раз целую ее в щеку, прежде чем заняться ранами на ее ногах. — Это будет больно, Эрли, — предупреждаю я, недовольный тем, что мне приходится заставлять ее проходить через это.

— Я привыкла к боли, — говорит она слабым от потери крови голосом, на щеках все еще блестят слезы.

Меня бесит, что она вообще привыкла к какому-либо вреду.

Глава 24

Иезекииль

Один за другим я вытаскиваю длинные ржавые гвозди, которыми пронзены ее ступни.

Ее мучительные крики вызывают у меня желание убить продажных ублюдков, которые снова и снова проделывали это с ней. Вытащив гвозди, я тянусь за оставшейся разорванной тканью и обматываю ее израненные ноги. Кровь просачивается сквозь ткань на мои руки, покрытые багровыми пятнами, и я снимаю еще одну ткань с одного из тел, надеясь, что небольшого надавливания будет достаточно, чтобы остановить кровотечение. Что-то лучше, чем ничего, так что пока придется обойтись этим, по крайней мере, до тех пор, пока я не придумаю, как обратиться за помощью с Атлантары.

Глубокий голос эхом разносится в тишине, и тело Эрли напрягается в ответ.

— Самое время, парень, — кричит мужчина, и я поворачиваюсь в направлении голоса, чтобы увидеть высокую фигуру, стоящую во главе алтаря, одетую в такой же костюм, как и остальные, только у этого парня под плащом белый воротничок священника.

Я прищуриваюсь, чувствуя панику Эрли, но у нее нет причин бояться. Только не рядом со мной.

Священник.

Наконец-то я могу взглянуть монстру в лицо.

— Я рад, что ты, блять, смог присоединиться к нам. Я надеялся приберечь твою смерть напоследок, — многообещающе говорю я, на моих губах появляется натянутая улыбка, но за ней скрывается только презрение.

Я собираюсь насладиться тем, что разорву его на части, черт возьми.

Гримсби выходит из тени в приглушенный свет свечей.

— Я думаю, нам нет необходимости обмениваться любезностями. Я знал о твоем существовании достаточно долго, и, должен сказать, у меня такое чувство, что я уже знаю тебя всего, — говорит он глубоким старческим голосом, его тон соответствует моему презрению. Его присутствие лишь разжигает возмущение, которое я испытывал ранее.

Конечно, "The Royal" раскрыл тайну. Для такого скрытного общества они не теряли времени даром, рассказывая обо мне всем подряд.

— Мне было интересно, сколько времени тебе потребуется, чтобы освободиться и пойти искать, — говорит он, глядя с алтаря на кровавую бойню, которая украшает полы и стены, хотя и не осмеливается подойти ближе.

Что, черт возьми, он имеет в виду, говоря «освободится»?

Как давно этот мудак знает обо мне?

Или как давно он знает, что я здесь, в Атлантаре?

Я оставляю эти вопросы при себе и бросаю на него пронзительный бесстрастный взгляд. Маска, которую я так хорошо знаю, становится на свои места, как в старые добрые времена. Если этот засранец думает, что сможет превзойти меня, то его ждет совсем другое.

— Не могу сказать, что я в настроении выслушивать всю ту отвратительную чушь, которая извергается из твоего гребаного рта. Я был занят другими делами, если ты не видишь, — парирую я, и мои глаза устремляются прямо на Эрли, мне нужно заверить ее, что все будет хорошо.

Выражение ее лица — смесь страха и неуверенности, и это подтверждает, что я должен сделать все быстро.

— Напротив, Рен, или Иезекииль? Я не могу быть уверен. Ты же лжец, в конце концов, — насмехается он, как будто он не худшее, что сотворило человечество.

Возможно, он знает немного больше, чем я думал. Я не помню, чтобы Эрли упоминала мое имя раньше, и это может означать только одно: он либо проводил свои исследования обо мне, либо шпионил за нами. На данный момент меня уже ничто не удивило бы в отношении этих людей.

Я делаю шаг вперед. Единственное, о чем я сейчас думаю, — это о том, как хорошо будет, когда я, наконец, превращу его лицо в кровавое месиво, а он будет безжизненно лежать на полу вместе со всеми остальными. Что бы он ни говорил, это не имеет значения, учитывая, что он сделал с моей девочкой и с бесчисленным множеством других невинных жертв, чьи жизни он разрушил. Независимо от того, останутся ли выжившие, когда все это закончится, их жизни будут искалечены и разрушены. Потому что выжить — значит быть вынужденным прожить остаток своих дней с его лицом, выжженным в их памяти.

Пожизненное заключение гораздо хуже любой тюрьмы.

— Прекрати нести чушь,священник. Ты не можешь называть меня гребаным лжецом, если ты лжешь себе и всем остальным каждый день, когда просыпаешься, и прячешься за этим ошейником. Кроме того, мы оба знаем, чем это закончится, так почему бы тебе не поберечь дыхание, пока оно у тебя еще есть, — киплю я, презрение струится по моим венам. Слово «священник» кажется мне ядовитым, когда я смотрю на мужчину, который причинил боль, нет,надругалсянад женщиной, которую я люблю.

— Я знал, что с тобой она будет в безопасности. Я лишь надеялся, что в физическом смысле ваши отношения будут развиваться немного быстрее, но, к сожалению, этого не произошло. Было бы здорово, если бы она забеременела. По крайней мере, это вернуло бы ей содержание.

У меня аж уши закладывает от ненависти, которую я испытываю к этому подонку.

Как, черт возьми, он смеет так говорить о моей девушке.

— Только заикнись о ней еще раз, и я запихну твои внутренности тебе в глотку, — угрожаю я, и мои слова звучат как обещанный яд, но он остается невозмутимым, делая еще один шаг.

— Вообще-то, парень. Я буду говорить все, что захочу. Даже ты, храбрый или нет, меня не остановишь. Я не подчиняюсь приказам таких, как ты. И, если быть до конца честным, мне не так уж интересно с тобой разговаривать, и точка. Я хочу ее.

Прежде чем я успеваю ответить, он смотрит на Эрли сверху вниз. На его лице нет и намека на раскаяние в содеянном. Ему наплевать на всех и вся.

Он болен.

Извращен самым ужасным образом, какой только можно вообразить, и нет Бога, достаточно сильного и могущественного, чтобы, черт возьми, спасти его.

— Мы с ее матерью были знакомы еще до того, как она приехала сюда, в Атлантару. И если бы не этот никчемный Титан Кинг, мы бы вообще никогда не встретились, ты можешь в это поверить? Но, увы, в конце концов она умерла. Настоящая трагедия.

Его глаза-бусинки превращаются в щелочки, когда он произносит имя Титана, и улыбается он только тогда, когда говорит о смерти матери Эрли.

Он умрет за это.

Откуда, черт возьми, он знает Титана и какое это имеет отношение к матери Эрли?

Я решаю потешить его. Только для того, чтобы Эрли смогла получить хоть какую-то информацию о своей матери.

— При чем тут Титан? — спрашиваю я, изображая безразличие, пока его темные, прищуренные глаза изучают гобелены, висящие на камне.

— Титан — биологический отец Эрли, — говорит он как ни в чем не бывало, а затем отмахивается от этого, как будто не он только что сбросил бомбу на нашу с Эрли жизнь.

Он подходит к одному из гобеленов и двумя руками сдергивает его со стены, открывая окно от пола до потолка, из которого открывается вид на пристань. Комнату наполняет яркий, слепящий свет, заставляя меня прищуриться, пока глаза привыкают к яркому свету.

Что ж, это совершенно новая информация. Титан ни хрена из этого мне не говорил. Я никогда не ставил под сомнение мотивы Титана в отношении всего"The Royal", потому что любая другая причина, кроме очевидной, для меня не имела значения. Ликвидация крупнейшей на планете организации, занимающейся торговлей людьми и сексуальной эксплуатацией, была для меня достаточной мотивацией, так что меня не нужно было убеждать.

В довершение всего, если это правда, то это означает, что я влюблен в дочь своего босса. Босса, в смысле, главы гребаной мафии.

Превращая Эрли в принцессу мафии.

Знает ли об этом Титан? Конечно, не может быть, чтоб он не знал.

Если я выживу сейчас, то все равно стану покойником.

Я покорю эту гору, когда доберусь до нее, но сейчас Эрли — единственное, что имеет для меня значение. Если я убью священника прямо сейчас, она, возможно, никогда не узнает правду о том, кем она была, и я не могу отказать ей в этом. Я знаю, каково это. Никогда не знать. И это ее единственный шанс допросить священника, прежде чем я оторву ему челюсть.

Я смотрю в широко раскрытые, живые, аквамариновые глаза Эрли, выражение ее лица наполнено страданием, но я замечаю в них проблеск надежды. Я слышу ее слова так, словно она произносит их вслух.

У нее есть семья.

Жизнь — это долгий-долгий путь в одиночестве, когда ты вынужден жить в одиночестве, и, несмотря на то, что Эрли больше не одинока, теперь, когда у нее есть я, я ничего так не хочу, как того, чтобы она была счастлива и жила в семье, которой она заслуживает. Я только надеюсь, что из этого что-то выйдет.

Эта мысль и заставляет меня продолжить расспросы с Гримсби.

— Если Титан — биологический отец Эрли, почему ее мать оказалась здесь…с тобой? — спрашиваю я, не сводя с него глаз теперь, когда он подошел ближе. От одного его присутствия мне становится не по себе, потому что все мои чертовы инстинкты говорят мне убить его.

— О, ты не знаешь? Я думал, Титан, по крайней мере, сказал бы тебе, учитывая, что он заставлял тебя шпионить за нами почти четыре года.

Он выходит из себя, его маска праведника спадает, когда он

Я тянусь к накидке, накинутой на плечи одного из мертвецов, и накрываю ею Эрли, укрывая ее обнаженное тело одеялом от его блуждающего взгляда насильника. Мне абсолютно наплевать, что он со мной сделает, но у него больше не будет шанса что-либо сделать с моей девочкой.

Я могу сказать, что ему не нравится, как я веду себя по отношению к ней, по капелькам пота, выступившим на его морщинистом лбу от гнева и ревности. Я сердито смотрю на него. Он хочет бросить мне вызов, но не делает этого. Вместо этого он продолжает говорить.

Что не так со священниками и их проповедями?

— Ее мать, Шарлотта, была такой же, как и все остальные. Она погрязла в грехе. Она не хотела ребенка. Поэтому она побежала в ближайшую церковь и молила Бога о прощении, потому что хотела сделать аборт своему будущему ребенку. Она утверждала, что отец был опасным человеком, и его образ жизни был небезопасен для воспитания ребенка. Конечно, мы не могли позволить ей довести это до конца, не так ли? — объясняет он, и я чувствую, как сердце Эрли разрывается от этой информации.

Инстинктивно я тянусь к ее руке, но вспоминаю о ее ранах, поэтому вместо этого кладу свою ладонь поверх ее предплечья.

— Мы узнали, что ”Титан" ведет расследование в отношении «The Royal» около года назад, но мы не знали о твоем участии. — Он многозначительно смотрит на меня, но я не отвечаю. — Так было до тех пор, пока капитан Ланкастер, или, скорее, Спенсер Филипс, не проболтался о том, что вы все затеяли. Он запел как канарейка, когда Чарльз загнал его в угол. Ну, насколько я знаю, все было наоборот. Твоему другу нужны были деньги. Они всегда нужны. И, конечно же, он не собирался их получать. У нас так не принято. Чарльз договорился с ним о передаче денег, если он исключит тебя из уравнения, — говорит он, качая головой и глядя в окно, на океан.

Спенсер, этот крысиный ублюдок.

Я знал, что он хотел выйти из мафии, но я не думал, что он предаст нас всех. А также души тысяч невинных людей, женщин и детей, и за что, заденьги? Я чувствую себя намного лучше, когда взорвал его.

Я молчу, рассматривая священника.

За всей этой одеждой и состарившейся кожей не скрывается душа. Он принес многим людям деньги, и если бы я не вмешивался в их дела, он зарабатывал бы гораздо больше гораздо дольше. Он захочет отомстить за это, сделав меня своей мишенью номер один.

— Позже тем же вечером я узнал, что моя сестра и ее муж были отправлены к Богу не более чем в виде пепла, — добавляет он, и его уши краснеют от гнева, который кипит у него под носом.

Не хотелось бы огорчать этого идиота, но если он думает, что Чарльз и Валери Дженсен были достойны звания отправиться к Богу, то он, черт возьми, бредит. Я встречал немало претенциозных, высокомерных придурков, которые были слишком высокого мнения о себе. Пребывание в "The Royal" открыло мне глаза на многое в этом отношении. Но я не настолько помешан, чтобы верить, что наши души можно хотя бы отдаленно спасти после того, что мы все натворили здесь, на Земле.

— Как ты узнал, что я здесь? — спрашиваю я, начиная испытывать скуку и нетерпение от его болтовни.

Он поворачивается ко мне лицом, кривая улыбка приподнимает уголки его тонких, отвратительных губ. Он лезет в карман, и я напрягаюсь, мое тело готово ко всему, когда он достает…кольцо.

Мое кольцо с печаткой.

Он накручивает его на средний палец, а затем враждебно смотрит на меня. Я сохраняю маску безразличия, несмотря на искушение рассмеяться ему в лицо.

— Один из охранников нашел его, выброшенное на берег в маленьком каменистом пруду примерно через неделю после того, как я узнал о смерти своей сестры. Я попросил охранника обыскать остров в поисках других возможных вещей с корабля, но, к моему удивлению, вместо этого он обнаружил тебя прикованным к стене.

Он кружит вокруг нас, старый волк, цепляющийся за последние остатки превосходства, прежде чем его одолеет гораздо более молодой и сильный альфа. Я смотрю на Эрли сверху вниз, не желая, чтобы она чувствовала себя незамеченной или чтобы ей казалось, что она в этом одинока. Мне нужно напомнить ей, что я есть и всегда буду рядом с ней.

Я бы сделал все, чтобы услышать ее слова, но мы с ней настолько далеки друг от друга, что это даже не смешно. Мы говорим на языке, который никто другой никогда бы не понял. Она единственный человек, который знает меня, настоящего меня, а не человека, скрывающегося за этой невидимой, кровожадной маской. И что бы ни случилось, это единственное, что никогда, ни за что не изменится.

Я люблю ее.

Священник окружает нас, шепча молитвы каждому из обезглавленных тел, которые по частям лежат на полу. Каждый его медленный шаг продуман, это попытка запугать, прикрыться молитвой.

Срочная новость, это не сработает.

Гребаный позер.

И это говорю я, призрак под прикрытием.

Недоумок не понимает, что размахивает устройством слежения, и я могу только предположить, что Титан был предупрежден о его передвижении и пришлет помощь. Надеюсь, скорее раньше, чем позже. Теперь, когда я знаю, почему миссия по уничтожению "The Royal" была так важна для него, я ни на секунду не сомневаюсь, что помощь придет.

Глава 25

Эрли

У меня есть семья.

Отец,настоящийотец.

И Иезекииль знает его.

Это откровение прокручивается у меня в голове, а сердце бешено колотится в груди, словно за мной гонится дикий зверь. Быстрее, чем до появления Иезекииля. Я слышу, как остатки моей крови громко стучат в барабанных перепонках, пока я лежу здесь и наблюдаю за тем, как на лице Иезекииля отражается множество эмоций, когда он разговаривает с Отцом Гримсби.

Острая, жгучая боль пронзает мои ладони и пульсирует по всему телу.

Я чуть не умерла сегодня.

Если бы не Иезекииль, я знаю, что так бы и случилось.

Отвратительный металлический смрад, смесь запаха крови и плоти, пропитывает воздух вокруг нас, маскируя ядовитый запах ладана и горящего свечного воска, и я благодарна за это.

Ненавижу этот ужасный, священный запах.

Потому что всякий раз, когда Отец сжигает их, происходит нечто противоположное всемусвятому.

Я знала, что если Отец Гримсби когда-нибудь узнает о

Я рада, что сделала это.

Проблема, с которой мы столкнулись сейчас, когда отец узнал, что мы с Иезекиилем любим друг друга, заключается в том, что отец хочет, чтобы я принадлежала только ему. Эти два ужасных человека тоже сказали мне нечто подобное. Зачем еще отцу прятать меня от других все эти годы, если он не хотел делиться?

Иезекииль больше никогда не позволит отцу прикасаться ко мне.

Я знаю это наверняка.

Это очень заметно на красивом, покрытом кровью лице Иезекииля, когда он смотрит на меня. Отец заметит это, и я больше всего боюсь его реакции на это действие.

Иезекииль выводит маленькие, мягкие круги на моей коже, но его взгляд не отрывается от того места, где стоит Отец Гримсби, вертя в руках маленький золотой предмет и шепча молитвы за тех, кто, как я полагаю, является мертвецами, лежащими на полу перед ним. Я не могу видеть их отсюда, сверху.

Не похоже, что Иезекииля волнует откровение отца, но я чувствую, что его холодность может быть преднамеренной. Эта золотая вещица важна для него.

Отец скрывается из виду, и там, где рядом со мной стоит Иезекииль, его плечи заметно напрягаются, а манеры становятся какими-то незнакомыми, когда он бросает на меня еще один взгляд и подмигивает небесно-голубым глазом.

Что? Что это значит? Что он задумал?

Я не двигаюсь. На самом деле у меня нет выбора, так как мое измученное, усталое тело корчится от боли. Моя неспособность двигаться мешает мне видеть, как отец подходит к Иезекиилю сзади и причиняет ему боль…чем-то.

Мне хочется плакать.

Я хочу спросить Иезекииля, все ли с ним в порядке, но он поворачивается на каблуках, вытаскивая маленькое лезвие, торчащее из-под его грудной клетки, почти сбоку от спины.

— Немного банально, тебе не кажется, старик? — Иезекииль тянется, не сводя глаз с Отца, и выдергивает клинок из кожи, бросая его на пол.

Из раны хлещет кровь, но Иезекииля, похоже, это совершенно не беспокоит. Я перевожу взгляд на Отца, и мне кажется, я никогда не видела его таким взбешенным.

— Ты думаешь, что можешь уничтожить годы тяжелой работы, парень? И все из-за одной ничтожной девчонки? Это единственная причина, по которой Титан вообще решил нас уничтожить, и мы оба это знаем. Иначе ему не было бы никакого дела до "The Royal"! — говорит отец, его голос выдает всю гамму эмоций, написанных на его лице.

Он боится.

Я никогда раньше не видела, чтобы отец чего-то боялся. Ни разу за свои девятнадцать лет.

Иезекииль ничего не говорит, только смотрит на отца сверху вниз. Теперь я понимаю, что Иезекииль выше, его тело намного мощнее и шире в плечах, чем у пожилого мужчины, который стоит перед ним, и впервые в моей жизни Отец кажется маленьким. Иезекииль делает шаг к нему, потом еще один, пока не оказывается лицом к лицу с человеком, который причинил мне боль всеми возможными способами.

— Возможно, она и ее мать были причиной, по которой Титан пришел за тобой и твоей гребаной бандой педофилов, но я могу заверить тебя, что это я убил Чарльза и Валери, — рычит Иезекииль, наклоняясь ближе к отцу и заглядывая ему в лицо. Кровь все еще сочится из его тела, пропитывая кожу вокруг раны, в которую Отец ударил его ножом. — Это я убил твою драгоценную племянницу Урсу, — он делает еще один расчетливый шаг вперед, заставляя отца отступить.

Он убил Урсу?

Незнакомое волнение скручивает мой желудок, когда я наблюдаю, как любовь всей моей жизни превращается из человека в зверя.

— И именно мне выпадет честь убить тебя. И когда я оторву твои гребаные конечности за то, что ты поднял хоть одну гребаную руку на ребенка, — Иезекииль наклоняет голову, отчего кажется нечестивым, а страх в глазах Отца останется шрамом, навсегда запечатлевшимся в моем мозгу. — Это я буду хвастаться твоей смертью, когда Титан придет за своей дочерью.

Моя грудь сжимается, когда глубокое волнение охватывает мое слабеющее сердце, когда Отец падает обратно на пол, споткнувшись о мертвое тело. Я вытягиваю шею и слегка двигаю бедрами, откуда-то черпая для этого силы, прежде чем перекатиться на бок как можно дальше, чтобы посмотреть, как Иезекииль убивает отца.

Иезекииль настигает его в считанные секунды. Его кулаки с хрустом обрушиваются на лицо Отца Гримсби, ударяя его по голове снова и снова. Я никогда раньше не слышала приглушенных криков боли, которые издает Отец. Я жду, что Иезекииль остановится, но он этого не делает. Комнату наполняет громкий хлопок, заставляющий его остановиться.

Рука Иезекииля застывает в воздухе, и мое сердце замирает где-то в горле.

Ему больно.

Отец причинил ему боль.

Этот шум.

Отец пошевелился, воспользовавшись тем, что Иезекииль отвлекся, или это от боли, прежде чем встать, и сильно пнул его по поврежденным ребрам. Я должна что-то сделать. Иезекииль ранен, а мне трудно трезво мыслить. Я пытаюсь встать. Жидкий огонь быстро пробегает по моим напряженным мышцам, воспламеняя меня изнутри. Я прикусываю язык, стараясь не предупредить отца о своих движениях, потому что какой бы громкий звук ни причинил вред Иезекиилю, он может причинить вред и мне, и тогда я не смогу ему помочь.

Я поднимаю глаза. Отец подтаскивает Иезекииля к большому окну, доходящему до потолка, но Иезекииль сопротивляется. Выглядит так, будто он плавал в крови, но я не могу сказать, принадлежит ли она ему или мертвецам с отсутствующими лицами и отрубленными головами, беспорядочно лежащими на полу.

Отвратительные.

Я горжусь им.

Кровь хлещет у меня изо рта, когда я прикусываю язык, прокусывая его зубами, стараясь не закричать от боли. Моя кожа покрывается мурашками от пота, когда я переставляю окровавленные ступни, медленно придвигаясь к краю, чтобы спуститься с каменного креста, где всего несколько минут назад я чуть не умерла.

У меня перед глазами все расплывается, и я дрожу всем телом, чувствуя приступ тошноты, когда пытаюсь встать. Я смотрю на Отца. Его тело нависает над телом Иезекииля, который лежит спиной к полу, отбиваясь от каждого отцовского удара.

Воздух наполняет еще один громкий хлопок, и оконное стекло разлетается на миллионы мельчайших осколков. Осколки стекла бьют меня по лицу и телу, теперь они покрывают большую часть пола. Иезекииль что-то кричит ему, но я не слышу его голоса. Я ничего не слышу из-за стука своего сердца,

На самом деле, это странно.

Какая-то часть меня чувствует боль. Другая часть меня чувствует, что я смотрю на происходящее со стороны, наблюдая за происходящим чужими глазами. Я пользуюсь этим преимуществом и медленно наклоняюсь, чтобы поднять маленький серебряный нож, которым Отец ударил Иезекииля. Он весь в крови, и я вытираю его о плащ, обернутый вокруг моего тела, чтобы он не выскользнул из моих пальцев. Моя рука крепко сжимает рукоять, по руке пробегает огонь, но я притворяюсь, что его там нет.

Мне нужно помочь Иезекиилю.

Он — единственное, что имеет для меня значение, и я не позволю ему умереть из-за меня.

— Ты не выиграешь этот бой, мальчик! Ты не убьешь меня! — кричит Отец, кожа Иезекииля становится немного бледнее, когда его голова высовывается из окна за край рамы. Его тело все еще внутри, что позволяет Отцу ударять по чувствительному месту на его грудной клетке, покрытому шрамами. Шрамы появились только потому, что я была слишком слаба, чтобы перенести его в безопасное место в тот день, когда нашла его.

Я медленно подхожу и встаю позади отца, и глаза Иезекииля встречаются с моими.

Живи.

Беги в безопасное место.

Он совсем спятил, если думает, что я оставлю его в таком состоянии. Несмотря на выражение лица Иезекииля, я протягиваю дрожащую руку и еще крепче сжимаю нож. Превозмогая жгучую боль в ладони, я поднимаю свободную руку, хватаю отца за волосы и резко поворачиваю его голову к себе. Слова Иезекииля звучат приглушенно, когда я провожу острым лезвием по горлу отца со всей силой, на какую только способна, стараясь, чтобы рана была глубокой и точной. Он падает навзничь, и из его теперь уже зияющей дыры на горле, вырывается грубый булькающий звук. Я зависаю над его умирающим телом и наношу удары куда только могу.

Я хочу, чтобы он умер.

Я хочу, чтобы он пострадал за то, что причинил боль Иезекиилю.

Лезвие пронзает ткань, прикрывающую его большой живот, сердце, а затем и грудную клетку.

Я не могу остановиться.

Я не хочу.

Вспышки воспоминаний проносятся в моем сознании.

Его грязные руки на моем теле.

Его грязные руки на теле моей матери.

Я поднимаю лезвие и опускаю его с большей силой, чем могу себе позволить, разрезая ткань, и его обнаженный живот превращается в месиво из плоти, крови и внутренностей.

Он собирался принести меня в жертву своим людям. Они собирались съесть меня. Они пили мою кровь и не собирались останавливаться, пока мое сердце, наконец, не перестанет биться. Он забрал у меня все. Но я все еще не принадлежу ему. И я надеюсь, что его душа будет вечно страдать в небесном чистилище.

Комната кружится вокруг меня, слова Иезекииля звучат еще тише, когда меня окутывает холод, словно ледяное одеяло накрывает мое тело. Мое тело кричит, но я не могу говорить от боли. Я шевелю руками, искаженными и раздвоенными, и вижу только кровь и месиво из нее. Иезекииль держит меня в своих объятиях, покачивая взад-вперед, но я этого не чувствую. Я даже не чувствую, что мое тело больше принадлежит мне, но в то же время я чувствую все одновременно.

— Теперь все в порядке, детка. Я так чертовски горжусь тобой. Ты покончила с ним, Эрли. Он мертв, — голос Иезекииля выводит меня из транса, и с моих губ срывается вздох. — Ты в шоке, Маленькая Сирена, но с тобой все будет хорошо, — успокаивает он, целуя меня в макушку, а затем в лоб.

Его лицо и тело покрыты кровью, но, по-моему, в таком виде он выглядит завораживающе.

Обворожительно.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но у меня пересыхает в горле. Вместо этого я двигаюсь в объятиях Иезекииля, обводя взглядом его тело, чтобы понять, насколько сильно он ранен. Должно быть, он замечает, потому что смотрит вниз, на свой бок, где кровь сочится из маленького темно-красного кусочка плоти, отсутствующего на боку его тела.

— Я в порядке, детка. Это всего лишь легкое ранение. Пуля меня только поцарапала.

Я не понимаю, что он имеет в виду, но киваю. Мне еще предстоит узнать о внешнем мире, но я мысленно отмечаю, что мне следует спросить его, что такое пуля.

Я спрошу завтра.

Еще крепче прижимаясь к нему, я понимаю, что не хочу, чтобы он меня отпускал. Мой взгляд падает на мужчину, который лежит мертвый рядом со мной. Его седые волосы стали кроваво-красными, а темные глаза стали еще темнее, черными, как я понимаю, когда его злая, демоническая душа покидает его безжизненное тело с билетом в один конец в Ад.

У меня раскалывается голова, все тело пульсирует, но ничто не кажется мне таким ужасным, как когда я увидела, как страдает Иезекииль.

— Я… я люблю тебя, Незнакомец, — шепчу я. У меня такое чувство, будто я проглотила стекло, и, учитывая, что мы сидим в куче стекла, я бы не удивилась, если бы так оно и было.

— Скажи это еще раз, — говорит Иезекииль, его окровавленное лицо слегка касается моего, прежде чем он зарывается носом в мою шею и волосы.

— Я люблю тебя.

— Если со мной что-нибудь случится после этого момента, я умру очень счастливым человеком, Маленькая Сирена, — говорит он с застенчивой улыбкой.

— Почему это? — спрашиваю я. Я хочу знать о нем все. Как работает его мозг, что ему нравится, а что нет. Я хочу, чтобы все это было с ним.

— Никто никогда раньше не говорил мне, что любит меня, Эрли. Я не знаю ни одного человека, который бы спас меня. В тот день, когда ты нашла меня на скалах, и здесь, несколько минут назад. Никто не ждет меня дома, чтобы поговорить, рассказать, что я жив, не говоря уже о том, как прошел мой день. Я — это просто я. У меня нет семьи.Ничего. Мне нечего тебе предложить. Я всего лишь призрак, детка, — его голос срывается, его теплое дыхание обдает мою шею, пока я перевариваю его слова.

Он мучает себя, но в этом нет необходимости.

Я знаю, чего хочу, и больше не позволю мужчине указывать мне, чего я хочу.

— Если ты призрак, у которого ничего нет, Иезекииль, то я призрак, у которого есть все. Потому что теперь, когда у меня есть ты, в этом мире нет ничего, чего я могла бы желать больше.

Ярко-голубые глаза встречаются с моими, и мое сердце замирает от

— Теперь о твоем отце …Титане,— быстро поправляет он, и я понимаю, почему слово “отец” было для него как кислота на языке.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть, что это за странный звук доносится снаружи.

Что это такое?

Иезекииль следит за моим взглядом, и его алые губы растягиваются в самой широкой улыбке, которую я когда-либо видела.

— Ты не могла такое видеть, — говорит он, все еще торжествующе ухмыляясь, и крепко обнимает меня, но не настолько, чтобы причинить боль, и я прижимаюсь к нему, пока мы наблюдаем, как чудовищная машиноподобная штука парит над водой. Там люди, много людей, стоят снаружи и смотрят на странное здание в океане.

— Это лодка, детка, больше похожая на корабль, вроде того, о котором я тебе рассказывал, — объясняет он, и я чувствую себя глупо. Мои щеки вспыхивают от смущения, потому что, когда он упомянул, что взорвал корабль, я представила себе нечто похожее на дугу, и это совсем не было похоже на корабль снаружи. — А вон те штуки, — он указывает на больших, громогласных черных птиц в небе. — Это вертолеты. Они-то, что поможет нам выбраться отсюда. А там, внизу, малыш, Титан, — говорит он.

Его голос звучит по-другому. Он звучит свободно, как будто с его плеч свалился огромный груз.

— Он пришел за тобой, — говорю я с благоговением. Иезекииль поворачивается ко мне, и мне кажется, его глаза наполняются слезами радости.

— Нет, Маленькая Сирена. Он пришел за тобой.

Глава 26

Иезекииль

Сильный ветер толкает и теребит мое усталое, истекающее кровью тело, и я крепче сжимаю свою девочку в объятиях, пока иду вдоль причала туда, где стоит Титан, осматривая тела в поисках знакомых признаков. Если бы я знал, ради чего все это затевалось, как много это на самом деле значило для него, то, возможно, все сложилось бы немного по-другому.

Женщины и дети сейчас завернуты в одеяла, а медики «Титана», одетые в черную форму мафиози, обрабатывают их раны.

Мои собственные раны непрерывно пульсируют, распространяя боль по всему телу с каждым моим шагом.

Я забываю об этом.

Не я один почти умер.

Глаза Эрли расширяются, когда она видит открывшуюся перед нами сцену.

— Кто все эти люди? — шепчет она, глядя вверх из моих объятий, и в ее пленительных сине-зеленых глазах плавает удивление.

Завораживающе и гипнотизирующе.

У нее такие глаза, в которых такой мужчина, как я, мог бы потеряться, и знаете что? Я так и сделал. Под ними темные круги от усталости, боли и потери крови, но я никогда не видел никого или ничего более впечатляющего, чем она. Крошечные фиолетовые прожилки, похожие на линии на карте, прочерчены на ее почти прозрачной коже, скрытой под темно-красной кровью, принадлежащей ее обидчику.

Несмотря на убийство священника, Эрли не запятнана смертью, как я.

Ее сердце остается чистым и добрым, и ничто, ни убийство, ни бойня, не может изменить этого в ней.

Хотел бы я сказать то же самое.

Правда в том, что моя душа была проклята давным-давно. Смерть и беззаконие очернили меня еще до того, как я узнал, что значит грешить. Я только хотел бы быть хотя бы наполовину таким же невинным, как она, во всем этом.

Именно неослабевающая доброта Эрли привлекла меня к ней. Не для того, чтобы сломить ее и, уж конечно, не для того, чтобы причинить ей боль. Но чтобы сохранить ее.

Она была моей путеводной звездой. Солнечным лучом в темном, зловещем шторме, которым является мой измученный, встревоженный разум.

И нет другого места, где я бы предпочел оказаться, кроме как в этом священном месте, нашем священном месте, где мы вместе прячемся в тени.

Вот где мы оживаем.

Где-то между ночью и днем. Как огонь, разгорающийся над морем, борющийся с волнами. Две половины, противоположные одна другой, но каким-то образом соединенные, прекрасны.

Вот каково это — быть с моей Сиреной.

Эта женщина сильнее всех, кого я когда-либо встречал, включая меня самого. Она уже дважды спасла мне жизнь, а около часа назад ее пригвоздили к гребаному кресту ладонями и ступнями. Я напоминаю себе, что она в безопасности, и этот кусок дерьма священник и другие гребаные придурки больше не смогут причинить ей вреда.

Я смотрю на нее сверху вниз, а она смотрит на меня в ответ, словно я подвесил луну на ее самом темном небе. В ее глазах светятся тысячи вопросов, и я клянусь отвечать на каждый из них до самой смерти.

— Их спасают, этих людей. Они тоже были здесь пленниками. Их заперли в соборе. Остальные, те, кого ты видишь в черном, работают со мной. И вон тот мужчина, — я киваю в сторону высокой фигуры, стоящей в стороне, пока мы медленно приближаемся к тому месту, где он стоит, все еще высматривая кого-то в толпе.

Я знаю, кто этот кто-то.

— Этот человек — Титан Кинг, — шепчу я, ее глаза расширяются, рот слегка приоткрывается, когда она поворачивает голову и впервые изучает его, моего босса, своего биологического отца.

Титан поворачивается, обводя взглядом множество лиц, пока они не останавливаются на мне. Я крепко обнимаю Эрли, ожидая, когда его зеленые, усталые глаза встретятся с моими. Они расширяются, когда я понимаю, что мужчина, с головы до ног покрытый кровью, — это я, затем он переключает свое внимание на женщину, которую я держу в своих объятиях, на мою сирену.

Я наблюдаю, как дыхание покидает его, самого безжалостного и жестокого человека, которого я знаю, и он падает на колени у наших ног, с недоверием глядя на Эрли.

—Шар-шарлотта? — задыхается он, его голос такой же надломленный, каким он выглядит.

В нем нет и следа того человека, которого я так хорошо знал за последние восемнадцать лет. Это человек, который не может найти себя, в вечной погоне, подпитываемой бесконечной, непреодолимой душевной болью и горем.

Его пресловутая, жесткая внешность забыта.

Эрли пристально смотрит мне в глаза, безмолвно давая понять, что она пока не готова с ним разговаривать. Титану просто придется привыкнуть к этому, потому что моей девочке не нужно ни с кем разговаривать, если она сама этого не захочет. И когда она будет готова, я буду сопровождать ее на каждом шагу.

— Сэр, это ваша дочь, — говорю

Широко раскрытые, полные страдания глаза встречаются с моими, и я снова чувствую себя маленьким мальчиком. Этот человек вырастил меня, и я не собираюсь притворяться, что он хотя бы отдаленно доволен тем, что мы с Эрли вместе.

Это чертовски плохо для него, потому что я никуда не денусь.

Она моя.

Он переводит взгляд на Эрли, затем снова на меня — мысли проносятся в его голове со скоростью сто миль в минуту. Инстинктивно я крепче прижимаю ее к себе, и в ответ она прижимается к моей окровавленной груди.

Я всегда буду уважать Титана, и хотя я благодарен ему за то, что он спас мне жизнь много лет назад, дал крышу над головой, одежду на теле и пищу в желудке, только через мой гребаный труп он заберет ее, смогу ли я когда-нибудь отказаться от этой прекрасной женщины?

Он, должно быть, заметил, что я хочу защитить ее, потому что недоумение на его лице сменилось на что-то нечитаемое.

— Моя…моя дочь? У меня… у меня есть дочь.

Это утверждение, а не вопрос. Его голос дрожит, что немного сбивает меня с толку.

С другой стороны, я понимаю.

Я тоже знаю, каково это, когда у тебя ее забирают, и ты ведёшь себя как посмешище, проявляяизлишнюю эмоциональность.

— Ты… ты в порядке? Она в порядке? — он задает вопросы, и на его лице отражается беспокойство, когда он осматривает свою дочь.

Не думаю, что я когда-нибудь привыкну видеть его таким растерянным.

Я смотрю на Эрли, пытаясь найти в выражении ее лица признаки того, что ей хочется поговорить, и улыбаюсь, когда вижу, как она покусывает нижнюю губу.

Ей любопытно.

Я не хочу давить на нее, поэтому просто улыбаюсь. Она знает, что со мной она в безопасности и что я буду рядом с ней, что бы ни случилось, независимо от того, решит она заговорить или нет.

— Я в порядке, — хрипловато произносит она, ее голос едва слышен. Ее глаза наполняются слезами, но это не слезы печали. Титан — человек, с которым она заговорила, и однажды она скажет мне почему.

Или нет.

У нее всегда будет выбор со мной.

Слезы неудержимо катятся из глаз Титана, и он закрывает лицо руками и плачет. Я опускаюсь перед ним на колени, не желая, чтобы он оставался в одиночестве.

Этот человек — моя семья.

Он поднимает взгляд на нас, которые теперь находятся на одном уровне с ним, и Эрли протягивает руку, из дырок от ногтей которой все еще сочится кровь, и нежно прижимает ее к щеке Титана.

— Я Эрли, — говорит она, и я вижу сходство в их глазах.

Не знаю, как я не заметил этого раньше. Если у Титана волосы темные с серебристыми прядями, то у Эрли рыжие, цвета граната. Но глаза у них одинаковые.

—Эрли, она назвала тебя Эрли,— говорит Титан, затем замолкает, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить. — Эрли звали мою мать. Она умерла.

Рука Эрли все еще прижата к лицу Титана, странный жест, но это в ее стиле, и я люблю ее за это.

— Моя мама… — она замолчала. Как будто, если произнести эти слова вслух, они покажутся слишком реальными, она и так уже через многое прошла. Я решаю, что помогу ей, и Титан заслуживает того, чтобы знать.

— Шарлотты больше нет, Титан. Мне жаль.

Боль.

Неверие.

Агония.

Вот какие чувства отражаются на его лице. Этот человек потратил годы, переворачивая весь земной шар с ног на голову в поисках женщины, которую он любит, только для того, чтобы узнать, что она мертва. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что никогда раньше не видел его с женщиной. У него никогда не было жены, что неслыханно в нашем мире.

— Когда? — задыхается он.

— Когда мне было шесть, — отвечает она, и я недоверчиво смотрю на нее. Как она может быть такой сильной, это выше моего понимания.

— Тебе есть восемнадцать? — спрашивает Титан, и его заплаканные глаза сужаются, когда он смотрит на меня.

Хорошо, очевидно, он понял, что онамоя.

— Девятнадцать, — говорит она, убирая руку и пряча ее за окровавленный плащ, все еще накинутый на ее тело.

Подходит медик, и Титан встает, позволяя им заняться ранами Эрли. Я кладу ее на коврик, который был постелен для нее на земле, и когда я начинаю вставать, ее голос останавливает меня.

— Иезекииль? — она зовет меня, не заботясь о том, что вокруг есть другие люди, которые могут ее услышать. Улыбаясь, я запечатлеваю поцелуй на ее губах. Мне плевать на кровь на ее коже. Ничто не могло остановить меня от желания прикоснуться к ее губам.

— Да, детка? — отвечаю я.

Она прикусывает нижнюю губу, и мой взгляд падает на них. Они полные, красивые,мои. Я воздерживаюсь от того, чтобы поцеловать ее снова, теперь, когда я знаю, что она дочь моего босса. Последнее, что мне нужно, — это мои отрезанные яйца, потому что он сделает это.

Я видела его в действии.

— Мои любимые пауки. Они одни в моей пещере. Я люблю их. Я не могу их оставить, — она хмурит брови, и я понимаю, насколько одинокой она была.

— Я достану их для тебя, детка, не волнуйся. Где твоя пещера? — спрашиваю я, и она взволнованно рассказывает, как пройти к пещере, в которой я никогда не был, но я обещаю ей, что найду ее пауков и принесу их ей обратно.

Я прошу у медика пластиковый контейнер или что-нибудь в этом роде, чтобы их можно было унести, а затем возвращаюсь в собор.

Я бы сделал для нее все, что угодно, и если она хочет своих пауков, она получит своих гребаных пауков.

Я начинаю идти по доку с контейнером для пауков в руке, когда низкий голос призывает меня подождать. Я останавливаюсь, поворачиваясь лицом к Титану, который заметно постарел с тех пор, как я видел его в последний раз четыре года назад.

— Иезекииль, я… — он замолкает, глядя на меня снизу вверх, и его эмоции проявляются в полной мере. Я рядом с ним. Это были тяжелые четыре года. И в самый тяжелый для меня час, когда я думал, что не смогу с этим справиться, я думал о нем.

Человеке, который спас меня.

— Я не знаю, какими словами выразить, насколько я благодарен тебе за все, что ты для меня сделал. Твои жертвы. Твоя

— Вы бы сделали то же самое для меня, если бы мы поменялись ролями.

— Да, я бы сделал, — отвечает он. Он протягивает руку, и я беру ее, когда он привлекает меня к себе, чтобы обнять. Он никогда раньше не обнимал меня, но сегодня произошло и это.

— Ты любишь ее?

— Всем сердцем, сэр, — отвечаю я без колебаний.

Не те слова, черт возьми, подбираешь, Иезекииль.

Мое сердце словно разорвано на части, я чувствую себя беззащитным, потому что я знаю, что Титану известно обо всех ужасных, отвратительных поступках, которые я совершил. Не только как его сторонний наблюдатель много лет назад, но и о тех отвратительных вещах, которые мне приходилось делать, когда я работал под прикрытием. Он бы все это увидел, чтобы следить за мной, и половина из того, что я делал, транслировалась по всем темным, развратным уголкам Интернета. Потому что, конечно, так оно и было.

Я ни в коем случае нехороший человек.

Но это не меняет того факта, что я люблю Эрли всеми фибрами своей чертовой души, и пока я буду рядом с ней, я никогда ее не отпущу.

— Хорошо, — говорит он, к моему полному, черт возьми, удивлению. — Я не могу представить себе мужчину на земле, который лучше подошел бы для моей дочери.

У менячто-тосжимается в груди, и я сдерживаю свои эмоции. Он никогда раньше не делал мне комплиментов. И честь его благословения наполняет меня…счастьем. Разве я ушел бы от нее из-за него? Ни за что на свете. Но это не умаляет теплоты, которую я чувствую от его слов.

— Сэр…

— Сейчас. Иди и принеси девушке ее чертовых пауков. Встретимся здесь. Нам нужно о многом поговорить, потому что ты, мой сын, заменишь меня, когда мы вернемся домой.

Что?

Заменить?

— Я?

Дон мафии?

Конечно, этот старый ублюдок сходит с ума.

Гордость переполняет меня, и я чувствую, что впервые в моей жизни все встало на свои места, как кусочки очень запутанной головоломки. Я не знал, как это выглядит, пока головоломка не была собрана. У меня не хватает слов, но я выпрямляюсь, несмотря на шок от заявления Титана, зная, насколько это важно в нашем мире.

— Это было бы честью для меня, сэр, — отвечаю я, сглатывая комок в горле. Должно быть, я выгляжу полным идиотом, потому что он похлопывает меня по плечу, разворачивается и уходит.

Его слова прокручиваются у меня в голове, пока я направляюсь через собор. Если бы я, маленький мальчик, мог видеть себя сейчас, он был бы вне себя от радости и, возможно, даже гордился бы собой.

Потому что он наконец-то сделал это.

Неудача за неудачей, я все равно побеждал монстров. Я пристально вглядывался в их глаза, пока их темнота и тени не поглощали меня, превратив в монстра.

Но, несмотря на эту тьму, я нашел ее, или, скорее, она нашла меня. Запутавшись в тенях под водой и камнем. Две беспомощные души, связанные трагедией и судьбой, и пока я иду навстречу своему будущему, я впервые осознаю, что у меня есть все, чего я когда-либо хотел.

Меня любят, и у меня есть семья.

Я Иезекииль Кинг.

И я намерен сделать Эрли своей королевой.

Эпилог

Эрли

Пять лет спустя

В большинстве сказок злодей не завоевывает девушку, по крайней мере, в книгах, которые Иезекииль оставляет у меня на тумбочке, чтобы я читала их каждый вечер перед сном. В этих историях есть что-то такое, что оставляет у меня больше вопросов, чем ответов.

Что, если тот, кто спасает вас, ваш защитник, является одновременно злодеем и героем? А тот, кого вас учили верить, что он заслуживает доверия и хорошо к вам относится, на самом деле самый жестокий из них?

Потому что каждый день я окруженазлодеями, и они не идут ни в какое сравнение с тем истинным злом, которое я видела в этом мире.

Я придерживаю руку в перчатке, комнату наполняет постоянное жужжание, исходящее от лампы дневного света, ярко сияющей надо мной. Я сосредотачиваюсь на этом. Пытаясь заглушить всхлипы и бесконечные жалобы, исходящие от крупного мускулистого мужчины, который лежит передо мной на хирургическом столе.

Марлей, зажатой между стерильными пинцетами, я слегка промакиваю кровь, проступающую поверх кожи вокруг пулевого ранения. Билли-Джон, один из людей Иезекииля, рассказывает о каком-то “мудаке”, который застрелил его на встрече, которая не удалась этим вечером. Он морщится и шипит от боли, когда я достаю пулю, застрявшую под слоем жира и плоти на его ягодицах.

Я хочу спросить его, почему из всех возможных мест он позволил себе получить пулю в зад, но передумала.

Я никогда не услышу, как это закончится.

Катя, врач мафии и моя учительница, входит в комнату, бросает один взгляд на Билли и истерически хохочет, ее спина сгорблена, руки уперты в бедра, и она воет от смеха.

— Как, по-вашему, я могу воспринимать кого-то из вас всерьез, если единственный раз, когда я вас вижу, это когда вы совсем голые? — говорит она, почти задыхаясь, когда подходит и становится слева от меня, наблюдая за тем, как я успешно извлекаю пулю.

— Ты бы видела того парня, — говорит Билли, и уголки его губ приподнимаются в ухмылке. Катя закатывает глаза. — Что? Я серьезно. Другой парень мертв, — говорит Билли, но на Катю это не производит впечатления.

Я опускаю пулю в чашку Петри и ставлю ее на рабочий стол из нержавеющей стали справа от себя.

— Эрли, почему бы тебе не уйти? Я могу подменить тебя здесь. Босс ждет тебя снаружи, готовый оторвать мне голову за то, что я слишком загружаю тебя работой, — говорит она, и ее полные губы растягиваются в широкой улыбке.

Я хмурюсь.

Конечно, она шутит.

Иезекииль не оторвал бы Кате голову, не так ли?

Мне придется поговорить с ним об этом.

Иезекииль — собственник, и все в городе это знают. С тех пор как Иезекииль сменил отца на посту дона, он дал понять, что я его королева во всех смыслах этого слова, даже если мы официально не женаты.

Брак не для нас.

Наша любовь слишком чиста, чтобы регулироваться законами, как другие разрешенные союзы. Нашим душам не нужно разрешение, чтобы быть единым целым.

Они едины и так.

Моему отцу потребовалось некоторое время, чтобы смириться с мыслью о том, что у нас не будет

Я не совсем готова жить во внешнем мире, поэтому, когда четыре года назад Иезекииль предложил мне поработать с Катей, я ухватилась за эту возможность.

Он знает меня.

Он знает, что я люблю помогать людям.

Чинить то, что сломано.

А учитывая, как часто люди Иезекииля бывают здесь, у меня более чем достаточно практики.

Я вижу их чаще, чем его, и это объясняет, почему мое сердце бешено колотится в груди от волнения, что я увижу его раньше, чем планировала.

— Нет! Не оставляй меня с Доком. Она причиняет мне боль! Эрли,пожалуйста. Я сделаю все, что угодно, — умоляет Билли, и я сжимаю губы, стараясь не улыбаться. Он говорит как капризный ребенок, что странно, учитывая, каким большим и страшным он выглядит.

Катя его не боится. На самом деле, все скорее наоборот.

— Извини, Билли-Джон, но если ты не хочешь испытать на себе гнев босса, советую тебе пристегнуться и перестать вести себя как маленький ребенок. Кроме того, я буду нежной, — говорит Катя, подмигивая мне.

— Эрли, я могу подтвердить, что онанеиз нежных. Но и босс тоже, так что ты вне помощи, — говорит Билли, зарываясь лицом в кровать, когда Катя шлепает его по затылку.

Я умываюсь, снимаю шапочку и надеваю куртку, периодически прислушиваясь к разговорам между двумя противоположностями за моей спиной.

Я машу им на прощание, но они не смотрят, поэтому я поворачиваюсь и направляюсь к выходу на парковку, где меня будет ждать Иезекииль.

Закрываю за собой дверь, и прохладный ночной воздух обдувает мои волосы и лицо, заставляя нос чесаться от холода. Оглянувшись, я вижу Иезекииля, прислонившегося к своему внедорожнику, который он настаивает водить, когда находится со мной, для дополнительной защиты.

Он чрезмерно опекает меня, но мне нравится, что с ним я чувствую себя в безопасности.

— Привет, доктор Сирена, — говорит он, и это совершенно нелепо.

— Я не врач, — поправляю я его в миллионный раз.

— Пока, — говорит он, обнимая меня и притягивая к своему теплому телу, нежно прижимаясь губами к моим уже холодным губам.

Он отстраняется, глядя на меня сверху вниз. Уличные фонари освещают темную парковку, и с каждым нашим вдохом изо рта вырывается холодный, туманный, похожий на пар туман. Его длинное, плотное, черное шерстяное пальто выглядит восхитительно теплым, и все, чего мне хочется, — это прижаться и спрятаться под ним, в его теплых объятиях.

— Пойдем, я хочу отвезти тебя кое-куда, — говорит Иезекииль, держа меня за руку и открывая пассажирскую дверь, чтобы я могла забраться внутрь.

Как только он садится в машину, он включает обогрев, и я прикладываю руки к вентиляционным отверстиям, чтобы согреть их.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, но он только улыбается в ответ.

Я ненавижу сюрпризы, и, конечно, он это знает, поэтому ему нравится постоянно меня удивлять.

Городские огни расплываются и мерцают в моем боковом зеркале, когда Иезекииль уезжает от цивилизации в темноту. Вскоре высокие здания сменяются лесными деревьями, и на шоссе не остается никого, кроме нас с ним. Мы начинаем сбавлять скорость, и он съезжает с шоссе на грунтовую дорогу, уводя нас все дальше в темноту.

Это прекрасно.

Кажется, что мы не выезжали из города целую вечность, и я до сих пор не осознавала, как сильно мне нужно отдохнуть от него.

Мы останавливаемся, и он выходит, обходит вокруг, чтобы открыть мне дверь. Мою кожу тут же покалывает ледяными иголочками, когда я беру его за руку и выхожу из машины на хрустящую землю.

— Холодно, Иезекииль! — говорю я, стуча зубами.

— Тебе нравится холод, — поддразнивает он, и это правда, я предпочитаю такую погоду теплым тропическим температурам.

Мы проскальзываем под покровом темноты, и он меня ведет через темный лес. Я смотрю на кроны деревьев, возвышающиеся над нами, и замечаю проблески ночного неба, робко проглядывающие сквозь листву. Лунный свет освещает тропинку впереди, и я уже чувствую себя как дома.

Под нашими ногами, обутыми в ботинки, хрустят листья и ветки, заставляя ночных обитателей разбегаться в разные стороны. Их негромкий топот слышен повсюду, пока мы пробираемся через лес. Я вижу впереди начало поляны, и когда мы приближаемся к ее краю, мои ботинки погружаются в чистый белый песок, светящийся под теперь уже ясным лунным небом.

Океан.

Волны ласковы, соленый воздух наполняет мои легкие, и я вдыхаю знакомый запах соли, который становится сильнее, когда лес остается позади.

— Вот где я хочу быть, прямо здесь, под ночным небом. Никаких помех, только ты и я, — говорит Иезекииль, и я слышу улыбку в его голосе.

Я смотрю дальше вдоль пляжа и замечаю уже пылающий костер, языки пламени тянутся к ночному небу, танцуя с холодным воздухом, маня меня. Одеяла и подушки разбросаны в беспорядке, а на столике стоит большая открытая корзина для пикника, в которой выставлено вино, бокалы и гора разнообразных закусок. В ответ у меня урчит в животе, эмоции переполняют меня, и я улыбаюсь от восхищения заботливостью Иезекииля.

Полуночный пикник с ним — это как раз то, что мне нужно.

— Без моллюсков? — поддразниваю я, приподнимая бровь, и он смеется, слушая этот звук, я готова умереть.

— Нет, Маленькая Сирена.Боже, я чертовски ненавижу моллюсков.

Некоторое время мы молчим, прислушиваясь к шуму волн, набегающих на берег.

— Иезекииль? — Спрашиваю я, и мой голос выдает, насколько я нервничаю.

— Да, детка, — отвечает он, перебирая пальцами мои длинные волосы, которые в последнее время стали немного короче, но все равно мешают.

Я поднимаю взгляд и смотрю в его небесно-голубые глаза, в которых ярко отражается мерцающий огонь.

— Я хотела тебе кое-что подарить, — говорю я, не уверенная, что он подумает о моем подарке, потому что это совсем не то, что кто-то назвал бы обычным. И, так или иначе, именно это делает его идеальным.

— Эй, я привел тебя сюда, чтобы кое-что подарить, а не наоборот, — улыбается он, переворачивая меня на спину и нависая надо мной в свете камина.

Мы и так идеальны.

Он и я.

Еще один кусочек моей головоломки.

— О, сначала ты, — говорю я, когда он покрывает поцелуями мой лоб и подбородок, а затем спускается к шее. Его теплое дыхание вызывает во мне прилив удовольствия. Он отстраняется, и я сразу же начинаю скучать по его теплу, когда он достает из корзины для пикника прозрачный контейнер.

На меня смотрит большой, пушистый, черный паук, и у меня начинают дрожать губы.

— Я знаю, было тяжело потерять Себа и Флиппера, но я подумал, что этот малыш идеально подойдет тебе. Не для того, чтобы заменить их или что-то в этом роде, — говорит он немного неуверенно, и в его тоне слышна нежность, которую замечаю только я.

— Иезекииль. Он идеален.

Пару лет назад я тяжело переживала потерю своих пауков, и Иезекииль все это время был рядом со мной. Я просто рада, что они у меня были так долго.

Иногда Иезекииль понимает меня лучше, чем я сама себя.

Я лезу в карман пиджака и достаю красный бархатный мешочек из органзы. Я прикусываю нижнюю губу, нервничая еще больше, потому что не могу подарить ему ничего лучше домашнего паука.

— Ничего особенного, но я подумала, что тебе понравится, — говорю я, наблюдая, как он развязывает маленький красный шнурок, прежде чем открыть упаковку.

— Эрли, это то, о чем я подумал? — говорит он, широко раскрыв глаза, и на его точеных красивых чертах появляется подобие улыбки. Он вертит кулон в пальцах, золотая цепочка поблескивает в оранжевом свете.

— Это флакон с моей кровью. Знаешь, потому что ты так сильно любишь мою кровь, — говорю я немного тише, потому что все еще пытаюсь понять, что считается нормальным, а что нет, когда речь заходит о подарках.

— Малышка, это, черт возьми, самое лучшее, что мне когда-либо дарили,не считая тебя.Я буду носить это с гордостью. Везде.

Он тянется ко мне, его губы касаются моих, и я осторожно кладу своего паука обратно в корзину.

Я обхватываю ладонями лицо Иезекииля, сильнее притягивая его к себе, желая, чтобы он был ближе, когда его язык раздвигает мои губы, а затем касается моего. Когда мы вот так, кажется, что мир вокруг нас перестает вращаться. Не слышно ни звука, кроме потрескивающего пламени и океанских волн, которые борются за то, чтобы заглушить наше тяжелое дыхание.

Он снимает пальто, затем пиджак, пока на нем не остается ничего, кроме белой рубашки на пуговицах, очень похожей на ту, что была на нем в тот день, когда я впервые его увидела. Его огромное мускулистое тело прижимается ко мне, я прижимаюсь спиной к мягкому одеялу, песок под ним — как подушка.

Он аккуратно подстригает бороду, но его волосы теперь намного длиннее, и они всегда красиво собраны в пучок, что только придает ему дикий вид.

Темный рыцарь, одетый в еще более темный наряд.

Впрочем, неважно, во что одет Иезекииль, он всегда выглядит безупречно.

Он приподнимает мою ногу, снимая ботинок, а затем сдвигается, чтобы снять другой. Не успеваю я опомниться, как под ним на мне остается только кожа. Он проводит своими большими мозолистыми руками по моим икроножным мышцам, раздвигая мои бедра, прежде чем его правая рука поднимается на несколько дюймов выше, посылая невидимые волны удовольствия по моей коже, прежде чем обхватить мою киску.

У меня перехватывает дыхание, возбуждение пробегает по моему телу, когда он смотрит на меня голубыми глазами, дикими в янтарном свете, с неприкрытым животным голодом.

Он наклоняется, скользя влажным языком по моему центру, и я подаюсь вперед от его прикосновения. Он сжимает мои бедра, его сильные руки сжимают меня еще крепче, когда он погружает свой язык глубже в меня. Его рот смыкается вокруг моего чувствительного клитора, облизывая и посасывая, его влажный язык скользит вверх и вниз, пока мои ноги не начинают дрожать.

— О нет, детка. Я так не думаю. Я хочу, чтобы ты кончила на мой член, — говорит он, отталкиваясь от меня, чтобы встать.

Я хочу ударить его.

Я бросаю на него свирепый взгляд, который говорит ему, что я сделаю это, не пытаясь скрыть своего нетерпения. Он нужен мне, до боли нужен, и он усмехается.

— Ты думала, что я собираюсь привести тебя сюда, чтобы моя сперма не стекала по твоим бедрам, когда мы будем уходить? Ты же знаешь, я не могу насытиться тобой, — рычит он. Его собственное желание, словно электрический разряд, пробегает по его коже, его лицо вспыхивает, заставляя мой живот восхитительно трепетать в предвкушении.

— Ты хотела этого, Маленькая Сирена?

— Д-да,— отчаянно шепчу я. Мое тело покалывает от жара, который не имеет ничего общего с огнем, потрескивающим и шипящим рядом с нашими телами.

— Что ты говоришь? — спрашивает он,поддразнивая, потому что я знаю, что он меня услышал.

— Да, Иезекииль.

Он откидывается назад и встает на ноги, возвышаясь надо мной. Он снимает рубашку, открывая мне пугающие очертания своей аппетитной груди, а затем расстегивает свои отглаженные черные брюки, и все это время его глаза не отрываются от моих, пока он раздевается надо мной.

Ужинишоу, решаю я, когда его большой, твердый член высвобождается, ударяясь о живот.

Мои глаза расширяются.

Я никогда не привыкну видеть его таким.

Он опускается на колени, возвышаясь надо мной, наполовину злодей, наполовину герой, и в его глазах вспыхивает что-то темное, даже угрожающее, и через несколько секунд его мощное тело оказывается на мне.

Его большие руки тянутся к моим, поднимая их над моей головой, удерживая на месте, в то время как его рот исследует мой. Я приподнимаю бедра, обхватывая ногами его торс, желая, чтобы он знал, как отчаянно я в нем нуждаюсь. Он слегка отклоняется назад, заглядывая мне в глаза, прежде чем переместить взгляд на то место, где соединяются наши тела. Его глаза остекленевают, когда он наблюдает, как он медленно проникает внутрь, а затем погружается в меня на всю длину.

Я хочу чувствовать его еще несколько дней.

Я хочу, чтобы весь мир знал, что он принадлежит мне так же, как я принадлежу ему.

Наши губы сливаются в страстном поцелуе, который я ощущаю всем телом. Моя киска содрогается от каждого его толчка, теперь более быстрого и жадного, когда я сильнее сжимаю его твердый член и стремлюсь к своему освобождению.

—Эрли,— кричит он, прежде чем прикусить мою нижнюю губу и обхватить ладонью мою грудь. Он зажимает сосок между пальцами, его толчки становятся все более сильными, он проникает в меня все глубже, пока я не вижу звезд перед глазами.

—Малыш,— выдыхаю я, бессвязно произнося слова, когда он входит в меня. —Еще,— умоляю я.

Он рычит что-то неразборчивое мне на ухо, все быстрее входя в меня. Мое зрение

— Ты чертовски восхитительна, детка. То, как твоя узкая киска сжимает мой член. Ты такая хорошая девочка для меня, — хвалит он, и я глубоко впиваюсь ногтями в кожу на его спине, оставляя на нем метки. Я знаю, этого недостаточно, чтобы залечить шрамы, которые покрывают его тело, но прямо сейчас он чувствует меня, а не тех злых людей, которые причинили ему боль много лет назад.

Я держусь за него так, не желая, чтобы это заканчивалось, когда он толкается еще раз, прежде чем излиться в меня, покрывая мои внутренние стенки своей спермой. Я сжимаюсь вокруг него, из его горла вырывается удовлетворенный, низкий стон, а затем он прижимается своим ртом к моему, и мы оба вместе погружаемся в волну эйфории.

Мы долго лежали в объятиях друг друга, уютно устроившись под одеялами, огонь в камине угасал, мы проигрывали битву холодному ночному воздуху. Усталые глаза Иезекииля смотрели в мои, и нас окружал тихий шум волн, разбивающихся о берег. Луна, сейчас наполовину скрытая облаками, освещает его приглушенным серебристым светом, подчеркивая контуры его лица.

— Эрли, я не знаю, благодарил ли я тебя когда-нибудь за то, что ты спасла меня. Не только в тот день, но и каждый последующий день, — говорит он, и от нахлынувших эмоций у него перехватывает горло. — Детка, я люблю тебя всем сердце.

Я прижимаю палец к его губам, потому что нам не нужны слова.

Путь от того места, откуда мы пришли, к тому, где мы сейчас находимся, был для нас обоих путешествием.

И несмотря на все это, мы спасли друг друга, и я никогда не отпущу его.

Тьма в нем взывает к тьме во мне, и вместе мы — одно целое. Между нами не будет разлуки, по крайней мере, на веки вечные.

Он — мое утешение.

Мое священное обещание.

Наши души связаны навечно.

Темное сердце и темная душа.

Призрак и Фантом.

Навеки запутавшиеся в тенях.

Конец.