Кривые зеркала

Пролог

Кривые зеркала

Жанна Даниленко

Октябрь 1988 года

Он подошёл к её дому, остановился, выкурил сигарету, немного подумал, развернулся и побрёл в сторону улицы. Опять остановился. "Нет! Я не могу уйти, не могу отказаться от неё!" — хотелось закричать ему. Но вместо этого он топтался на месте, не в силах решить, что же правильно. Хотя о чём это он! У них сразу всё пошло не так. Он — взрослый мужчина, давно и прочно женатый, и она — девочка, только познающая жизнь. Он должен был держать себя в руках, однако поддался чувствам, и в итоге она, поначалу захватив все его мысли, прочно поселилась в сердце. Если бы он был хоть чуточку умнее, если бы мог предвидеть, что их ждёт, то смог бы остановиться. Но, увы, он был простым человеком, подверженным слабостям и соблазнам…

Это ворованное счастье длилось почти пять лет, но, к сожалению, жизнь не сказка, пришло время ставить точку. Невозможно следовать только своим желаниям, и какой бы выбор он не сделал, кому-то из близких ему людей будет плохо. В конце концов пришлось выбирать, и он выбрал семью, отказываясь от самого дорогого ему человека.

Однако хватит ходить туда-сюда, протаптывая невидимую дорожку по асфальту и оттягивая неизбежное! Решил так решил. Надо сделать этот первый шаг, самый трудный, иначе он сломается и не сможет… Но он должен!

Вот только сейчас соберётся с силами, а потом войдёт в подъезд и позвонит в дверь. Она, конечно же удивится, почему он звонит, он же положит ключи от квартиры на полку и скажет, что между ними всё кончено.

За грудиной пекло, во рту было горько то ли от бессчётного количества выкуренных сигарет, то ли от происходящего.

"Какой же я мудак! Зачем?! Зачем я позволил всему этому произойти?! Господи, помоги, подай знак!" Но небеса молчали, жить или не жить нужно было решать самому.

Окурок очередной сигареты бросил под ноги и яростно раздавил его носком ботинка, вкладывая в это нехитрое действия все чувства, которые им владели сейчас. Ветер подхватил искалеченный бычок и покатил его по асфальту.

Погода была под стать внутреннему состоянию: хмуро и холодно.

Грустно и смешно… Познакомились они летом, а расстаются осенью, будто в слезливой мелодраме. Для полного сходства не хватало только дождя…

Нет, совсем не смешно. Противно. Противно от самого себя, от своих трусости и нерешительности. Мог бы — сам разорвал бы себя на кусочки!

Время шло, а он всё метался. Следующие полчаса провёл на детской площадке, сидя на качелях. А вот и дождь, как и заказывали, сначала одна капля, затем другая, третья, по лицу побежали ручейки воды, глаза защипало. Это слёзы? Да нет же! Он, взрослый мужик, не может плакать из-за того, что сегодня, в этот мерзкий осенний день, расстаётся с любовницей. Это дождь, точно дождь, вон и голова мокрая, с волос течёт.

Всё, тянуть больше нельзя! Он поднялся, подошёл к подъезду и ненадолго остановился на крыльце, собирая все силы в кулак. Мысленно ещё раз прогнал заранее приготовленную короткую речь, выдохнул и вошёл в дом. Отсчёт начался. Поднявшись на пять ступенек, как вкопанный встал перед дверью в квартиру, это последняя возможность передумать и отказаться от своего решения. Но времени на раздумья ему не дали: в замке щёлкнул ключ, и в проёме появилась она.

— Ты пешком? Вымок весь, — заметила улыбаясь.

Милая, домашняя, родная и такая молодая. Улыбнулся в ответ, хотя было ему совсем не весело. Вновь захотелось смалодушничать, промолчать, прижать её к себе, поцеловать. И она ответит, ведь ещё не знает, с чем он пришёл. Ждала его, приготовила ужин… Раньше они бы вместе поужинали. Она подкладывала бы ему кусочки повкуснее и побольше, а он бы нахваливал её кулинарный талант, игриво покусывая ей пальчики. Потом они вместе приняли бы душ и до утра любили друг друга. Раньше, но не сегодня… Да и никогда больше.

Очень хотелось оставить всё по-прежнему, но он достал из кармана ключи и демонстративно положил их на полку.

— Прости меня, если сможешь. Между нами всё кончено. — Он трусливо попытался переложить часть ответственности на неё. — Ты ведь должна была предполагать, что рано или поздно это случится. Ты же знаешь, что я женат…

Тошнило от звука собственного голоса и от того, что он говорил ей.

— Да, — только и ответила она, потом отвернулась, обняла себя за плечи, и только по их лёгкому вздрагиванию он понял, что она плачет. Хотелось обнять её, успокоить, и он уже сделал было шаг, но остановился. Он лишился этого права. Надо уходить, но ноги не слушались. Вот если бы она закатила истерику, начала бить посуду и обзывать его…

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — виновато спросил он, в душе надеясь, что скандал всё-таки будет. Тогда бы ему было проще… Чёрт, опять он о себе!

— О том, что ты женат, ты вспомнил только сейчас, а раньше у тебя был приступ склероза? — Она наконец повернулась к нему лицом, и он увидел родные заплаканные глаза. — Я тебя услышала. Иди, — кивком указала на дверь и вновь отвернулась.

Слишком быстрым вышло прощание… Сгорбившись, он вышел на улицу, чувствуя себя абсолютным подонком. Да что там! Он и есть подонок. Видимо, жена была права…

До самой ночи он бесцельно блуждал по городу. Домой идти не хотелось. Напиться бы, но, во-первых, магазины уже закрыты, а во-вторых, это не выход — счастье уже не вернёшь.

Совершенно опустошенный и разбитый, решил переночевать сегодня в больнице — там никто не будет приставать с расспросами, рассказывать о достижениях подруг и их мужей и высказывать претензии. Войдя через приёмный покой и стараясь быть максимально незаметным, поднялся на второй этаж и спрятался в своём кабинете, радуясь, что его никто сейчас не видит. Свет включать не стал, так и сидел в темноте, отрешённо глядя на стационарный телефон.

А в мыслях только она. Как она будет жить дальше? С кем? Он утешал себя тем, что она молодая, встретит кого-нибудь, полюбит, выйдет замуж и забудет о нём. Первая любовь всегда заканчивается разбитыми надеждами. Так что ничего, выживет его девочка.

А он? Как теперь без неё будет жить он? Может, завести любовницу, чтобы клин клином, как говорится? Только в этот раз без чувств, просто для расслабления. Хотя

Сняв трубку, на автомате набрал свой домашний номер. Ответила, конечно же, жена, сын уже давно спит.

— Добрый вечер. Я переночую на работе.

Жена молчала, и он знал, что она злится, но оправдываться не собирался и положил трубку. Если у неё есть сомнения, то может позвонить в приёмный, а там подтвердят, что он в больнице, персонал его видел. Или может перезвонить ему сюда и убедиться, что он не врёт. Разговаривать с ней не было никакого желания, потому что именно из-за неё ему сейчас так тошно. Из-за её угроз и шантажа. Их отношения с его девочкой не были пустой интрижкой, он любил её и будет любить ещё какое-то время, а может быть, и всю жизнь. Но и сына он любит, а жена поставила его перед выбором: отцовская любовь или просто любовь…

Выбор он сделал, обратной дороги нет, как бы ни было больно. Сейчас ляжет спать, а завтра уже будет решать как жить дальше. Утро вечера мудренее…

Часть 1

Год 1983

Перед глазами всё плыло, буквы сливались, слова казались кривыми, наезжая друг на друга. Юля зажмурилась, пытаясь прийти в себя, но это не помогло. Ей было физически плохо. Очень плохо. А послезавтра очень важный день — вступительный экзамен по химии. И если она его завалит, то подведёт всех: маму, положившую на неё жизнь, отца, потому что никогда не сможет стать врачом, как он, бабушку, которой будет стыдно в глаза подругам смотреть. Поэтому Юля должна готовиться — зубрить сегодня, завтра и всю ночь перед экзаменом. Груз ответственности невыносимо давил на её ещё детские плечи, и она очень боялась подвести семью. Однако дикая головная боль рушила все планы, и всё, чего сейчас хотелось Юле — пожаловаться маме, прижаться к ней, получив свою долю тепла и пусть скупую, но ласку, пожаловаться на недомогание и лечь в постель. Но это желание так и осталось невыполненным, потому что, во-первых, мама, скорее всего, скажет, что она притворяется, а во-вторых, открытый учебник химии, лежавший на столе и, казалось бы, уже выученный Юлей от корки до корки, как будто смотрел на неё с немым укором, мол, время идёт, а ты думаешь не о том, иди и зубри…

Юля решила, что надо освежиться. Под недовольный взгляд мамы прошла в ванную и там поплескала себе в лицо холодной водой. Вроде бы полегчало, но она знала, что это ненадолго. Сейчас приедет бабушка, и станет задавать бесконечные вопросы, заставит решать кучу задач и спрашивать, спрашивать, спрашивать. Бабушка — лучший преподаватель химии в городе, заслуженный учитель. И она не уставала повторять, как много труда вложила в единственную внучку и как должна ценить это. Юля и ценила, воспитание давало знать о себе: всю свою недолгую жизнь она почти каждый день слушала лекции о том, что должна быть благодарна маме и бабушке за всё то, что они для неё делают. С отцом было иначе, он её просто любил, гордился её успехами и считал, что здоровье дочери дороже всех её достижений. Но и тут Юля умудрилась разочаровать женскую часть семьи — со здоровьем у неё были проблемы. Болела она с самого рождения так часто, что бабушке пришлось сначала брать меньше часов в школе, а потом и вовсе уйти на пенсию, чтобы помочь дочери растить вечно нездорового ребёнка.

— Учишь? — строго спросила мама, заглядывая в комнату. — Юля, где тетрадь? Покажи, сколько за утро задач прорешала. Сейчас приедет бабуля, она договорилась через кого-то показать тебя доценту кафедры химии. Платье я подготовила. Возьми с собой все черновики. Это такой шанс! Вдруг тебя заметят, хотя доцент эта в меде уже не работает, но связи-то остались. — Мама закрывала дверь, когда Юля всё-таки решилась пожаловаться на плохое самочувствие. Но в ответ услышала лишь гневную отповедь. — Что значит тебе плохо? Продуло, что ли? Я говорила, окно не открывать, но ты ж разве послушаешь! Всё взрослую из себя корчишь.

Юля зажмурилась, схватив голову руками.

— Плохо мне, понимаешь, плохо! Я не вижу ничего, строчки одна на другую наезжают, и голова раскалывается. Я, наверное, не доживу до этого экзамена! И свежий воздух тут не при чём.

Мать принесла градусник и позвонила бабушке, обрисовав той ситуацию, попросила перенести встречу с доцентом на несколько часов, чтобы дочь в себя пришла.

Температура у Юли оказалась нормальной, а потому, покидая комнату, мама одарила Юлю таким взглядом, что девочка пожалела о том, что пожаловалась на своё дурное состояние.

Меж тем боль в голове усиливалась. Юля вышла на кухню и достала аптечку.

— Можно подумать, ты знаешь, что надо принять! — услышала голос матери, которая чистила картошку.

— Знаю, — ответила Юля достаточно резко, вкладывая в слова всю свою обиду. — Мама, за что ты меня ненавидишь?

— Глупости не говори, это же надо придумать такое! С чего ты взяла, что я тебя ненавижу? То есть я ради вас с отцом в лепёшку разбиваюсь, готовлю, стираю, убираю, чищу, шью, а в результате вынуждена терпеть капризы и упрямство собственной дочери! Видите ли, я её ненавижу. Совесть у тебя есть?

Юля пожалела, что задала этот вопрос. Сил на скандал не было, а мама завелась с пол-оборота. И она была права: последний год вся работа по дому свалилась на неё, Юлю оградили от всех её обычных обязанностей, чтобы она могла сосредоточиться на подготовке к экзаменам, сначала к выпускным, а теперь к вступительным. Юля, опять же, всё это ценила и была благодарна, но вот сейчас ей были нужны не упрёки и нотации, а элементарное сочувствие и помощь. Перед глазами мелькали мушки, пол под ногами качался, стены плыли, а потом резко стало темно…

Очнулась Юля на полу, мама водила перед её носом ваткой с нашатырём.

— Я скорую вызвала. Ты что, по-человечески сказать не могла, что тебе плохо? Я ж не подниму тебя, ты тяжёлая.

Юля отвела её руку с ваткой от себя и попыталась встать. Дойти до ванной комнаты, чтобы умыться, сил не было, поэтому она по стеночке доползла до кровати и рухнула на неё.

* * *

Из полузабытья Юлю вырвал дверной звонок, потом она услышала голоса: недовольный мамин и незнакомый женский. О чём они говорят, Юля при всё желании не поняла бы, всё сливалось в

Врач, та самая незнакомка, внимательно осмотрела Юлю, послушала, померила ей давление и вынесла вердикт, обращаясь к маме:

— Переутомление у вашей дочери. Простое переутомление. Сейчас мы сделаем укол, и пусть поспит хотя бы до утра.

— Но у неё же экзамен послезавтра! — возмутилась та.

— Так ведь послезавтра, а не сегодня, — с усмешкой посмотрела на маму докторша. Мама недовольно поджала губы, но промолчала. — Перед смертью не надышишься. Кстати, — спросила она, заполняя сигнальный лист, — Лапин Александр Васильевич вам не родственник, случайно?

— Муж это мой, — произнесла мама с ноткой презрения.

— Так Юля его дочь? — Женщина уже с интересом посмотрела на Юлю и ласково ей улыбнулась.

— Да, — махнула рукой мама, выражая этим жестом всю степень своего разочарования.

— Ну, тогда я Александру Васильевичу рекомендации и передам, — подмигнула Юле отцовская коллега и вновь обратилась к маме: — Она сейчас уснёт, а как проснётся — напоите сладким горячим чаем, а потом обязательно заставьте её поесть.

Укол Юля практически не почувствовала и моментально провалилась в сон — настолько был истощен организм.

Проснулась и не поняла, какое сейчас время суток — в комнате было темно. Юля подумала, что кто-то — мама или бабушка — задёрнул шторы, чтобы её ничего не беспокоило, но нет, взглянув на окно, она увидела, что оно не зашторено. Темно было и на улице, лишь свет фонарей разбивал ночную тьму. А ведь только август — всё ещё лето, темнеет поздно. Значит, она весь день проспала?! На душе стало муторно: столько времени прошло, а она не занималась и спать хочется по-прежнему.

Юля попыталась встать, но слабость с головокружением не отпускали, голову от подушки оторвать никак не получалось. Она прислушалась: на кухне говорили мама и отец. Голоса бабушки слышно не было, видимо, та ушла домой.

— И что ты собираешься делать? — тихо задал вопрос отец. — Да уж, проблем всё больше. — Он так тяжело вздохнул, что Юле стало не по себе.

— Ну, в данном случае вина лежит лишь на тебе, — возмущалась мать. — Саша, мне твой секс на дух не сдался, у меня на это безобразие сил никаких нет, а тут ещё и последствия. Спрашиваешь, что буду делать? На аборт пойду, как всегда. Мне одного ребёнка с головой, я свой долг выполнила — родила тебе дочь. Какие ко мне претензии?

— Роди себе сына, — отвечал отец.

— Ты смеёшься? А на что мы жить будем? На твои копейки? Юльку одевать надо, если поступит. Надо чтоб она выглядела не хуже других, ей замуж выходить.

— Зачем? Чтобы потом сообщить мужу, что от него никакого удовольствия, и на аборты бегать?

— Ты что, дурак? — Мама повысила голос и почти кричала, срываясь на визг. — Саша, она девочка, а девочка должна быть при муже, чтобы пальцами не тыкали и бракованной не считали. Ты посмотри на неё, ты же сам видишь, что если рожей она смазливая, то фигурой не удалась.

— Чем не удалась? Лично я не вижу никаких изъянов.

— Ну конечно! Ей семнадцать, а грудь ого-го — второго размера, да и бёдра как у рожавшей. Так это сейчас, а лет через пять её разнесёт, и кто на неё тогда посмотрит? Вот говорила я, чтоб она на техническую специальность шла. Там парней много, можно выбрать достойного, да и поступить в разы легче. А среди медиков мужчин мало.

— Тем более что некоторые на училках женаты, — папа откровенно ржал, а Юле стало обидно.

Не виновата же она, что, в отличие от других девочек, у неё и грудь большая, и попа с бёдрами не соответствуют маминым представлениям об идеальных параметрах. Стало совсем грустно, но думать о своих недостатках не хотелось, и Юля снова прислушалась к разговору родителей.

— Сегодня мама с Власовой договорилась, чтобы та Юльку по химии погоняла. Хоть понятно бы стало, есть ли шанс у ребёнка поступить, — причитала мама. — Ты знаешь, какой в мед конкурс! А ещё эта упрямица только на лечфак хочет. На педиатрии конкурс в два раза ниже, на фармакологии тоже.

— Фармакологи — химики, а наша дочь хочет лечить людей, — возразил отец.

— Так ведь не поступит! — В голосе мамы сквозило разочарование.

— Почему ты так думаешь? Я ж поступил в своё время, хотя, в отличие от Юльки, с золотой медалью школу не оканчивал. Я в неё верю.

— Лучше бы ты блат нашёл, договорился с кем-нибудь, чем просто верить.

Ответа Юля не услышала, но через несколько секунд она увидела отца на пороге своей комнаты.

— Спишь, доча? — спросил папа тихо.

— Нет, уже не сплю. Сил встать нет, — пожаловалась она.

Он подошёл и сел на кровать, погладил по голове, и стало вдруг так хорошо и спокойно, как будто все проблемы в момент исчезли.

— Голова болит?

— Уже нет, просто слабость.

— Мама суп сварила с тефтельками, как ты любишь, сейчас кушать пойдём. — Он был ласков, но Юля чувствовала, что чем-то сильно расстроен. — Ты не обращай внимания на то, что мама говорит, она просто переживает за тебя, любит ведь.

— Я знаю, пап, — взяла она отца за руку. — Ты хочешь, чтоб мама рожала?

— Услышала… — обречённо произнёс он. — Мало ли чего я хочу… Если бы был женщиной — родил бы. Но я мужчина.

— Давай вместе попробуем её убедить?

Отец расхохотался.

— Спасибо, что ты у нас есть, союзница моя дорогая.

— Я не буду делать аборты, никогда, — шепотом пообещала Юля отцу. — Надеюсь, ты меня поддержишь, если что.

— Кто же тебя ещё поддержит, если не я. Не будем загадывать, время всё покажет. — Отец вскочил на ноги, прерывая таким образом неприятный разговор, и нарочито бодро скомандовал: — Вставай, пойдём умываться и есть вкуснючий суп, а потом можешь спать дальше. Ни о какой учёбе сегодня и речи быть не может!

— Пап, а если я не поступлю? — обречённо спросила Юля.

— Как это не поступишь?! Куда ты денешься! — удивлённо посмотрел на неё отец. — Ты что, химию не сдашь? Столько готовилась, да с твоими способностями. А на мать внимания не обращай. Она просто переживает за тебя, да ещё и эта беременность… — сам себя оборвал он на полуслове.

Разве могла Юля разочаровать человека, который так верит в неё и любит просто за то, что она есть? Сразу появились силы, и она без труда поднялась с кровати, хотя пару минут назад казалось, что даже пальцем пошевелить невозможно. Обнявшись, они с

Часть 2

Этой новообретённой уверенности хватило ненадолго — перед экзаменом Юля не спала всю ночь. Нет, она не металась из угла в угол, повторяя раз за разом всё то, что столько времени зубрила. Просто лежала с закрытыми глазами и молилась. Молилась, как могла, и надеялась, что Господь её услышит, потому что помощи больше ждать было неоткуда. Сама она сделала всё, что от неё зависело, папа в жизни не пойдёт просить за кого бы то ни было, даже за любимую дочь, а про маму и говорить нечего — если Юля не поступит, спокойной жизни ей не видать. Поэтому только и оставалось уповать на Божью помощь. И хорошо, что она сейчас одна и её никто не слышит, иначе не избежать ей скандала, мол, как она, комсомолка, могла скатиться до такого позора, как молитва! И никого бы не интересовало, что молитвы-то не настоящие — Юля сама их только что придумала. А вдруг да получится!

Надо ещё за родителей попросить, подумала Юля, а то что-то совсем всё разладилось у них в семье. Несколько дней назад, ещё до того, как Юля свалилась от переутомления, случился страшный скандал. А началось всё как всегда — с приходом бабушки.

— Наташа, почему Юлия бездельничает?! — начала она прямо с порога.

— Я не бездельничаю, — огрызнулась Юля. — Мама обед готовит, не может от плиты отойти.

— И что у той плиты стоять! — продолжала высказывать недовольство бабушка, снимая обувь. — Пошла в универсам, купила полуфабрикатов и консервов — и никакой мороки.

— Папа любит домашнее, — сказала Юля и поняла, что зря.

— Ах, папа… Твой папа…

— Юля, иди занимайся, — в коридор вышла мама и спасла Юлю.

— Опять он из тебя кухарку делает! — переключилась бабушка на неё. — Наше государство заботится о том, чтобы освободить женщин…

Дальше Юля слушать не стала, сбежала к себе.

Скоро пришёл папа, мама позвала Юлю ужинать, но поесть спокойно ей не удалось. Бабушка за стол с ними не села, заявив, что на ночь в её возрасте есть вредно, ушла домой. Но своё чёрное дело она всё-таки сделала — накрутила маму. Расставляя на стол тарелки, та стала упрекать отца, что он никчёмный, неприспособленный и мог бы поступиться своей чёртовой гордостью ради ребёнка. Отец поначалу пытался успокоить маму, но потом не выдержал и ответил довольно резко. И понеслось!

Юля не помнила, чтобы они так кричали друг на друга, хотя ругались довольно часто, особенно после бабушкиных визитов. Но в этот раз превзошли себя, абсолютно не обращая внимания на дочь. В итоге отец, так толком и не поев, ушёл, громко хлопнув дверью.

Раньше такого не случалось, и Юля испугалась, что в этот раз мама таки довела отца и он уже не вернётся. И с ужасом и стыдом слушала, как та обзванивала всех подряд и в красках описывала благодарным слушателям историю своих семейных отношений, обзывая неблагодарного мужа самыми нелестными эпитетами. К вечеру градус её злости на отца пошёл на спад — или просто не осталось знакомых, которых она не посвятила в свои семейные перипетии, — и мама стала поглядывать на часы. Но отец не пришёл в обычное время, не появился и позже. И опять начались обзвоны — теперь поисковые. Мама даже в Москву дяде Серёже, папиному брату, позвонила, видимо, потеряв всякую надежду. Хорошо, хоть ему не стала жаловаться, а то Юля от стыда совсем сгорела бы. Остаток ночи мама тихо ревела в подушку. Утром, не сказав Юле ни слова, быстро привела себя в порядок, уделив особое внимание макияжу, и куда-то ушла, а вернувшись, долго возилась на кухне, даже пирог испекла.

Юля ни о чём маму не спрашивала, благоразумно решив, что та сама всё расскажет, ну или ответы появятся со временем сами собой. Так и случилось. Вечером отец пришёл домой как ни в чём не бывало, поцеловал маму, поинтересовался Юлиными делами, поужинал, нахваливая мамину стряпню… И ни слова о вчерашнем скандале, будто и не было его, будто всё Юле привиделось. Ну и хорошо! Меньше всего ей хотелось видеть, как рушится привычный мир. И неприятный вопрос по поводу блата больше не поднимался, и Юля надеялась, что даже в отсутствие отца мама не станет о нём вспоминать.

Но не всё было так плохо, скандал и Юлино недомогание сыграли свою роль, и в семье последние два дня царило спокойствие.

Юля взяла с прикроватной тумбочки свои часики и посмотрела на время — было уже хорошо за полночь. “Всё, спать! — приказала себе мысленно. — Утром рано вставать. Надо будет привести себя в порядок”. Закрыла глаза и улыбнулась, представив, как красиво она будет завтра выглядеть в мамином “выпускном” платье.

Та сама предложила его, сказав, что для такого важного дня у Юли совершенно ничего нет. Не в школьной же форме ей идти на экзамены. Увидев платье, Юля влюбилась в него! Нежно-розовое, с широким поясом, который завязывался бантом, и расклешённой юбкой. Бледные цветы сирени, набитые по ткани, делали его невероятно красивым. И Юля была счастлива, что мама не вспомнила про платье, которое шилось к Юлиному выпускному — вот его она искренне и всей душой ненавидела!

Но утром её ждало горькое разочарование. Увидев платье, висящее на плечиках на дверце шкафа, Юля разрыдалась.

— Что?! — возмутилась мама. — Что опять тебя не устраивает? — сердито спросила она.

— Наташа, можно не дёргать ребёнка перед экзаменом? — не зная в чём дело, вступился за дочь папа. — Юля, давай пить кофе и собираться, — поторопил он.

Но Юля не могла шевельнутся. Платье было то и не то одновременно, потому что мама его перешила.

— Зачем, зачем ты это сделала? — сквозь слёзы причитала Юля.

— Чтобы ты коровой в нём не смотрелась, — ответила мама. — Клёш я убрала — так бёдра не будут такими широкими. И сборку на груди тоже убрала, — деловито поясняла она, довольно рассматривая свою работу. Повернувшись к Юле и увидев, что та продолжает плакать, повысила голос. — Я три дня на него убила, а ты недовольна! И на вот поясок. Он тоненький, как раз для тебя.

— Мама, если ты не хотела давать мне

— Да что бы ты понимала! Я стараюсь, хочу как лучше, в конце концов я точно знаю, что и как тебе носить. А ты! Взяла манеру перечить матери. И у кого набралась только?!

— Девочки, не ссорьтесь! — вклинился папа. — Юля, у тебя сегодня другие цели и задачи, оставь разборки с платьем на потом. Найди, что наденешь, и пошли в институт. Главное, ручки возьми с одинаковыми чернилами, чтоб если в одной закончатся, в другой такие же были.

Бросив на маму обиженный взгляд, Юля отправилась в ванную приводить себя в порядок — не идти же ей заплаканной на экзамен. Надевать испорченное платье не хотелось, но пришлось — время действительно поджимало, некогда было искать что-то другое. Заплетя косу и прихватив пакет с пятью шариковыми ручками, она вместе с отцом вышла из квартиры. Мама даже не вышла их проводить.

У института было не протолкнуться. Почти все поступающие пришли в сопровождении своих родственников, и только Юля и ещё пара девочек одиноко топтались на крыльце. Утренняя обида разрасталась как снежный ком: даже папа не пошёл с ней, только чмокнул в щёку и пожелал удачи. И зачем её только рожали, если она никому не нужна!

Войдя в холл, Юля оглянулась и чуть не упала. За большим панорамным окном она увидела свою семью: и папу, и маму, и бабушку. Губы сами растянулись в улыбке, обида отступила, Юля помахала рукой родным и побежала в аудиторию.

* * *

Такого количество народа, сопровождающего абитуриентов, Александр Лапин не видел никогда. Казалось, полгорода столпилось у здания медицинского института, не было ни одного свободного пятачка. А ещё нещадно пекло солнце и, как назло, ни одного дерева рядом, лишь широкий гранитный бордюр, но и там места всем желающим присесть не оказалось. Толпа ожидающих гудела. Люди общались, делились друг с другом информацией об экзаменаторах и председателе комиссии, новом заведующем кафедрой общей химии. Говорили, что он строгий и ни на какой кривой козе к нему не подъедешь. А ещё обсуждали небывалый конкурс на лечфак в двенадцать человек на место.

— Сколько ждать придётся, а приткнуться некуда, — оглядываясь вокруг и разглядывая окружающих, произнесла тёща. — Саша, ты намерен тут стоять до последнего? Это же не один час, наверное.

— Вы, если хотите, идите с Наташей домой, а я буду ждать дочь, — ответил он.

— Никуда я не пойду, — произнесла Наташа. — Отойдём — пропустим Юльку. И так всё через одно место, ещё одной ссоры я просто не выдержу.

— Что у вас произошло? Поругались? — спросила тёща через какое-то время, обращаясь скорее к зятю, чем к дочери. — Почему Юлька как ошпаренная убежала и с нами вместе идти не захотела?

— Нет, мама, у нас всё хорошо. Юля нервничает, но это ведь объяснимо. — Наташа выразительно посмотрела на свою мать, будто убеждала её не начинать выяснение отношений в присутствии посторонних.

— Хорошо так хорошо, вот только счастливой парой вы с Сашей давно не выглядите. Не улыбаетесь, друг на друга чуть ли не волками глядите.

Александр растянул рот в фальшивой улыбке.

— Так лучше, Зинаида Константиновна?

— Не паясничай. Взрослый мужчина, врач, а ведёшь себя порой, как мальчишка.

Он пожал плечами и усмехнулся.

— Может быть, вы всё-таки домой пойдёте? Наташа, тебе на солнце сейчас находиться совсем не полезно.

— Мне и нервничать нельзя, а тут вон как.

— Заболела, что ли? — забеспокоилась тёща.

— Нет, не заболела, скорей — залетела, как это у молодёжи современной называется.

Тёща в ужасе схватилась за голову.

— И куда ты смотрел? О чём думал? — Её слова, обращённые к Александру, сочились гневом, а лицо аж перекосило.

— Вам в подробностях рассказать? — пожал он плечами. — Так я могу. Можно начинать? Была ночь, мы с вашей дочерью дождались, пока Юля уснула…

— Замолчи! — топнула ногой тёща. — Нет, я тут больше не выдержу. Наташа, ты домой идёшь?

Наташа ответить не успела, потому что к ним подошёл солидный, очень крупный мужчина и, поздоровавшись с Александром за руку, произнёс:

— А я всё смотрю, Лапин или не Лапин? Без халата видеть тебя не привык. Познакомишь с дамами?

— Конечно, Эдуард Борисович. Это Наташа — моя жена, и её мама — Зинаида Константиновна.

— Черников Эдуард, можно без отчества. Заведую кафедрой травматологии. А тут я, как все, на общих основаниях — дочка, Танечка, химию сдаёт. У вас ведь тоже дочь, насколько помню?

— Так точно, — улыбнулся Александр, глядя на ставшие мгновенно приветливыми лица своих женщин, — Юля.

— Слушай, конкурс в этом году сумасшедший, — удивлённо произнёс Черников, обращаясь только к Александру, игнорируя женщин и повернувшись к ним спиной. — Ничего, Саша, у нас с тобой девочки умные — сдадут.

— Надеюсь. Ты профессора Иванова знаешь? — спросил коллегу Лапин.

— Нового химика? Видел на учёном совете. Он представлялся, я хотел его в коридоре подловить, поговорить, — многозначительно произнёс тот, — но не вышло. По слухам, химик честный и принципиальный, так что всё зависит от наших детей, хотя каким ветром его из столицы к нам занесло, совершенно непонятно.

— Химиков много, а заведование предлагают не везде… — усмехнулся Александр. — А может, у него было от чего бежать, откуда мы знаем, — развёл он руками.

— Ну да, или к кому бежать. Поживём — увидим. Пойду я. Приятно было познакомиться, — Черников наконец проявил вежливость, повернувшись к Наташе и Зинаиде Константиновне, натянуто улыбнулся им и ушёл.

— Вот видишь, человек навёл мосты. Сразу видно, что у него всё схвачено и его Танечка наверняка поступит, — взялась попрекать мужа Наталья. — А ты что? Ну почему ты такой?! Сам знаешь, что под лежачий камень вода не течёт, и не шевелишься. Ты ж вроде бы Юльку любишь…

— Да никакого он кроме себя не любит, — вступила в разговор тёща и обречённо рукой махнула.

Александр смолчал и отошёл в сторону. Терпеть нападки жены и тёщи становилось всё труднее. Иногда думал, что больше не выдержит, что пора прекращать всё это. В конце концов, нужно просто развестись, снять квартиру и забрать с собой Юльку. Но его всё время что-то останавливало: или Юля заболевала, или Наташа становилась вполне терпимой, или тёща уезжала в санаторий по профсоюзной путёвке. В такие моменты менять что-либо уже не хотелось. Он верил, что если бы не подстрекательства тёщи, между ним и Наташей был бы мир.

Он огляделся в поисках тени. Солнце уходило за здание, и переносить жару становилось легче. Из дверей университета появились первые абитуриенты, сдавшие экзамен. Кто-то радовался,

— Саша, попробуй заглянуть, спросить, что там происходит, — попросила Наташа.

Александр прошёл вдоль здания, пытаясь подпрыгнуть и рассмотреть, что происходит в аудитории, но у него ничего не получилось и он вернулся ни с чем. Нервы были на пределе, а тут ещё и жена подлила масла в огонь.

— Может быть, ей плохо стало? — предположила она.

— Скорее всего, ждёт председателя комиссии. Выходят те, кто с ним не беседует. Так что Юлькино отсутствие — хороший знак.

— Много ты знаешь! — прошипела тёща.

— Идите и узнавайте сами, — предложил ей Александр.

Зинаида Константиновна уже открыла рот, чтобы ответить ему, но тут из дверей учебного корпуса выпорхнула Юлька и с разбегу повисла на шее у отца.

— Папочка, у меня всё получилось! Я студентка! Ты рад?!

Александр закружил её, целуя в обе щёки.

— Спрашиваешь! Умница моя!

— Нет, ты посмотри на неё! — В голосе тёщи сквозило разочарование. — Занималась с ней я, терпела все истерики мать, а радость ты, внученька, несёшь отцу?!

— А пойдёмте праздновать, — предложила Юля. — Пап, купим в хлебном «Сказку»? — посмотрела она на отца умоляющим взглядом.

— Давай попробуем, — подмигнул Александр дочери.

Юля помогла бабушке встать, обнялась с ней, затем взяла родителей за руки. Так они и шли, как когда-то в далёком детстве.

Часть 3

Утро заведующего отделением кардиологии Александра Васильевича Лапина началось с общебольничной планёрки. После того как главврач БСМП раздал всем заслуженных и незаслуженных пендалей, прочитал лекцию о морально-этическом облике советского врача, отметил благодарностями и выговорами некоторых особо отличившихся, медперсонал был отпущен на свои рабочие места.

В дверях Лапин столкнулся с недавно назначенным заведующим общей хирургией Иваном Дмитриевичем Соколовским, жена которого была ассистентом кафедры госпитальной терапии и на полставки трудилась у него в отделении.

— Как отдохнули, Иван Дмитриевич? — спросил его Лапин, радуясь, что сейчас, по возвращении в своё отделение, увидит Светлану.

— Хорошо отдохнул, море всем на пользу идёт. Сын так вообще в восторге, на негра похож, а волосы выцвели почти до блондинистого состояния. Кстати, вас, Александр Васильевич, говорят, поздравить можно с поступлением дочки?

— Можно, — расцвёл Александр. — В наших рядах прибыло.

— Это радует. Мой Артём тоже по нашим стопам идти собирается, хотя ему всего десять, так что мало ли какой ещё путь выберет. — Иван подмигнул Лапину, махнул рукой и произнёс: — Ладно, я побежал. А то мои сотрудники расслабились в моё отсутствие. Буду строить. Привет моей супруге передавайте, если она по мне соскучиться успела.

«Балагур!» — подумал Александр про Ивана, глядя в широкую спину удаляющегося коллеги, а потом и сам вышел из административного корпуса на улицу, быстрым шагом пересёк больничный двор и очутился в приёмном отделении родного кардиологического корпуса.

В такую жару с самого утра приёмный покой был полон. Сердечники не выдерживали духоты, таблетки не помогали, и люди шли за помощью к врачам.

— Александр Васильевич, я к вам в отделение троих подняла, двое мужчин в вашу палату направлены, — остановила его заведующая приёмным отделением. — Жара, многие нуждаются в госпитализации, а мест мало.

— Значит, положим в коридор или будем уплотнять палаты. Сейчас разберусь на месте. — Он улыбнулся и пожал плечами. Есть проблема — значит, будет решать, не впервой.

Коллега, несмотря на то, что была старше Александра лет на пятнадцать, кокетливо улыбнулась ему в ответ и произнесла:

— Вас, говорят, с поступлением дочки можно поздравить. Она тоже в кардиологи пойдёт?

— Нет, Юля мечтает о хирургии. Но кто его знает, как сложится. Время покажет. — Александр усмехнулся, вспоминая вчерашнее чаепитие дома и счастливое личико дочери. Какая же она всё-таки у него умница и красавица выросла.

Пока поднимался на лифте, ещё человек пять поздравили его с поступлением Юли, а старшая сестра прямо в дверях отделения торжественно вручила большой пакет, в котором аккуратно были сложены три новеньких женских белых халата и три белоснежных колпака. Лапин чуть не прослезился. Благодарность переполняла. Хороший у них коллектив, вот бы и Юле так с коллегами повезло.

* * *

Юля валялась в кровати почти до обеда. Какое счастье, что все её мучения закончились в один день! Даже не верилось, что ни мама, ни бабушка не ворвутся сейчас в комнату с криком, что она должна заниматься, а не пролёживать бока. Предэкзаменационная лихорадка наконец-то закончилась, ничегонеделание было непривычно, но очень приятно. Юля и не встала бы с постели до вечера, если б не жара. Потное тело требовало холодного душа, но выходить из своей комнаты так не хотелось.

Через стенку Юля слышала, как на кухне вполголоса разговаривали мама с бабушкой, и любопытство боролось с нежеланием общения с ними. Покой, пусть и в духоте, казался милее. Хорошо бы вот так долежать до прихода с работы отца. При нём они не станут её доставать, советовать, указывать, командовать. Юля, конечно же, их любила, жалела даже, но терпеть авторитаризм мамы и бабушки было с каждым разом всё труднее. Вроде бы добрые, но занудные и требовательные, слышащие только себя и настаивающие на том, что только их мнение правильное. Одним словом — учительницы. Но ведь далеко не все учителя такие. Например, мамины подруги ей казались другими, весёлыми и добрыми, и своих детей они расхваливали на все лады, в отличие от мамы, которая была вечно недовольна Юлей. Впрочем, как и бабушка мамой. Может, это семейное? Юля содрогнулась от этой мысли, вполне возможно, она сама с годами станет такой же, ведь генетику никто не отменял. Вот уж чего ей совсем не хотелось.

Бабушка на кухне повысила голос, и Юля вздрогнула, почувствовав внезапный холодок. Опять бабуля чем-то недовольна и высказывает своё недовольство маме. Надо всё-таки вставать и идти на помощь, вызвав огонь на себя. Был риск, что мама, которая сейчас выступала в роли жертвы, присоединится к бабушке, и тогда помощь понадобится уже самой Юле, но ей не привыкать. Конечно, это раздражало, хотелось, чтобы и мама, и бабушка наконец поняли, что она уже взрослая, и не лезли с нравоучениями, но произойдёт это нескоро, если вообще когда-нибудь произойдёт. Вон бабушка маму до сих пор поучает…

Внезапно Юлю осенило: а что это бабушка с самого утра делает в их квартире? Интересно, папа успел уйти на работу до её появления или нет? Временами ей казалось, что если бы

Юля решительно поднялась, сняла ночную рубашку, накинула лёгкий ситцевый халат, прихватив волосы заколкой, чтобы было не так жарко, и вышла из комнаты.

— Проснулась наконец! — недовольно встретила её мама, а бабушка лишь головой покачала.

— Чуть-чуть, внученька, до обеда не доспала, — ехидно заметила она и тут же возмутилась: — Юля, разве так можно!

— Что-то случилось? Мы куда-то опаздываем? — удивлённо спросила Юля. Бабушка махнула на неё рукой и отвернулась.

Мысленно возликовав — кажется, у неё получилось обойтись малой кровью! — Юля сбежала в ванную комнату. Немного постояв под прохладными струями душа, быстро помылась, сожалея, что удовольствие не может быть вечным. Нужно одеваться и выходить, чтобы опять не услышать очередную порцию упрёков.

Но как бы не торопилась Юля, пришлось повозиться, расчесать мокрые волосы — та ещё задачка. Можно, конечно, воспользоваться маминым феном, но лучше не надо. Был он приобретён мамой втридорога, назывался "Сюрприз" и действительно был полон сюрпризов: гудел, как самолёт, работал, когда и сколько хотел, а ещё запах от него шёл такой, что казалось, что он вот-вот загорится прямо в руках. Поэтому практической пользы от этого прибора было немного, роль у него была другая — декоративно-статусная. И не дай бог сломается — мама Юлю не простит.

В очередной раз дёрнув спутавшиеся волосы, она с раздражением подумала о том, что косы ей надоели, и решила, что как только начнутся занятия — обрежет их ко всем чертям. Родственницы, конечно, захотят её за это прибить, но мучаться с длинными волосами только потому, что им так нравится, она не будет. Обратно косы не приклеить, так что поворчат мама с бабушкой и успокоятся.

Пока она мылась, мама накрыла на стол. Юлю ждала глазунья из двух яиц и сосиска. В чашке остывал кофе с молоком.

— Спасибо, — она чмокнула маму в щёку и уселась завтракать.

— Что вы творите, через два часа обед, — ворчала бабушка.

— Есть мы будем, когда Саша с работы придёт, а сейчас сходим в ЦУМ — приглядеться, прицениться. Юлю к началу занятий одеть надо. Только вот что где взять… У меня никакого блата в торговле нет. — Мама обречённо махнула рукой.

— Ты у мужа спроси, у него кто только не лечится. Пусть позвонит, попросит. От просьбы никто не разваливался, — продолжала ворчать бабушка.

— В «Гангу» надо съездить, — предложила Юля, желая погасить назревающий скандал. — Девчонки из класса говорили, что там вещи классные.

— Туда ехать — день терять, — недовольно ответила мама. — Говорят, в очереди, чтобы только войти, часа два стоять придётся на такой жаре. А я сейчас не могу.

— Аборт сделаешь, легче будет, — нравоучительно заметила бабушка. — Тогда и поедешь, себе тоже что присмотришь, не только дочке. Пусть Сашка твой денег даст. Он и так тебе задолжал.

— Саша не хочет, чтоб я шла на аборт, — тяжело вздохнула мама. — Он сына хочет.

У Юли всё сжалось внутри. Мама беременна?

— А ты ему скажи, что я его детей растить больше не намерена. На чью голову он ребёнка планирует? Пусть вызывает своих родителей, чтоб нянчились, тогда и указывает, рожать тебе или аборт делать. Вечером я созвонюсь с кем надо, договорюсь. Почистят — не заметишь. А потом календарь веди. Знать надо, как предохраняться. И вообще, давай меньше — целей будешь, — менторским тоном учила маму бабушка, совершенно не обращая внимания на совсем не взрослую, по её же собственным словам, внучку.

Юле стало совсем не по себе и очень жалко отца.

— Может быть, тогда вам с папой лучше развестись? — тихо спросила она, сжав кулаки и не поднимая глаз.

Если бы кто знал, как внутри у неё всё бушевало. Хотелось рвать и метать, а ещё выгнать бабулю, забрать у неё ключи и не пускать никогда. Но сделать это ей не позволяло воспитание. Ей всю жизнь вбивали в голову, что она не имеет права осуждать старших, взрослые умные и всегда правы, в силу своего опыта. Вот только Юля убедилась в том, что жизненный опыт не всегда означает наличие трезвости ума и здравости суждений.

— Тебе слова никто не давал! — Бабуля хлопнула по столу ладонью, подтверждая её мысли.

— Если папа такой плохой, то зачем его терпеть? — упрямо возразила Юля, слегка повысив голос. — Меня он всем устраивает, могу уйти вместе с ним. — Слова вырвались сами собой, от обиды за отца на глаза набежали слёзы, и вдруг в голову пришла мысль: может, и ёе мама тоже не хотела рожать, поэтому и вечно недовольна…

— Не говори глупости, — устало произнесла мама. — Никто с твоим любимым папочкой разводиться не собирается, да и переезжать тоже никому никуда не нужно. Юль, если бы ты знала, сколько на тебя сейчас надо денег. А тут ещё эта беременность. Я не могу бросить работу, учеников. Не могу, потому что я должна зарабатывать. Отец тоже пашет на две ставки. Не к месту нам ребёнок. Да и старая я уже, сил выносить и родить у меня нет, на бессонные ночи тоже здоровье нужно. А кто мне поможет? Отец дежурит всю дорогу.

Юля почувствовала себя глубоко виноватой. Получается, чтобы её одеть и обуть, мама должна избавиться от малыша?

— Не надо мне ничего! — взмолилась Юля, наконец посмотрев маме в глаза. — Мамочка, жила же я как-то без обновок — и дальше проживу! И с малышом я помогу.

Мама заплакала, закрыв лицо руками.

— Пошла вон отсюда! — рявкнула на Юлю бабушка. — Не смей мать доводить.

Юля молча встала из-за стола. В этот момент она всем сердцем возненавидела бабушку, и ей казалось, что даже может её ударить. Так же молча она вышла из кухни.

По щекам бежали слёзы. Хотелось убежать, спрятаться и никогда не возвращаться. Уже не было к маме жалости, скорее — презрение, потому что та поступит так, как скажет ей бабушка.

Почему она не послушалась совета отца и не уехала поступать в Москву? Там жили его родители, она спокойно могла поселиться у них. Но мама и бабуля оказались против и давили, давили, давили на её совесть, на то, что мать бросать нельзя, что если Юля уедет, то уже никогда не вернётся, а они жизни на неё положили…

* * *

Юля сидела на лавочке в парке и смотрела на фонтан, на струи воды, под давлением взмывающие ввысь и рассыпающиеся на блестящие брызги, в каждой из которых отражалось солнце, безоблачное высокое синее небо и зелень листьев. Это

Постепенно мысли о маме, бабушке и малыше уходили на второй план. Позже они, конечно, вернутся, но будут уже не такими болезненными и острыми. Что она будет с ними делать, Юля не знала, но сегодня дала себе слово, что никогда не поступит, как мама. Как бы ни складывались обстоятельства, что бы ей ни говорили — она никогда не откажется от своего ребёнка, не убьёт его и не предаст. Но всё это будет когда-нибудь потом, через годы, а пока её ждёт новая жизнь, студенческая, полная всяческих приключений. Её ждёт свобода. Осознавать это оказалось приятно. Свобода манила отсутствием рамок и правил, а главное, возможностью стать независимой. И ещё любовью, которая обязательно встретится, ведь иначе быть просто не может!

Часть 4

После экзаменов прошло десять дней, приёмная комиссия завершила свою работу и вывесила списки поступивших. Юля несколько дней подряд бегала посмотреть, не исчезло ли её имя из этих списков, но никаких изменений не происходило, и она наконец-то успокоилась. Теперь перед Юлей стоял следующий вопрос: ехать на сельхозработы со всеми или остаться в городе и перекладывать в деканате бумажки с места на место. Естественно, Юля всей душой рвалась ехать со всеми. Это же такая возможность познакомиться, найти друзей и, чего уж скрывать, хоть на немного вырваться из-под контроля мамы и бабушки…

…но сделать это было не так просто. Конечно же дома случился скандал — мама с бабушкой категорически отказывались отпускать Юлю, мотивируя это её слабым здоровьем и рисками, которые ожидают вдали от дома. И опять у них был виноват папа, потому что не смог предотвратить это безобразие, не повлиял на дочь, не настоял на том, чтобы она отработала в деканате. У Юли создавалось впечатление, что отец им нужен, только лишь для того, чтобы сваливать на него все грехи. И самый большой грех был, что не занимал он должность министра здравоохранения, а работал простым заведующим отделением.

Юле было жаль отца, да и бесконечные скандалы в семье ей надоели, и пожалуй, это была самая главная причина, почему ей хотелось вырваться из-под крыши родительского дома. В конце концов Юля настояла на своём, правда, при этом ей в очередной раз пришлось выслушать речь о своей чёрной неблагодарности, о том, сколько нервов, а главное — денег, было потрачено на неё.

Это подтолкнуло её к мысли, что с началом учёбы нужно устроиться на работу, чтобы самой заработать на одежду и обувь, на хлеб насущный и родителям материально помочь. Тем более не было понятно, что будет с маминой беременностью. Разговоры о её прерывании в присутствии Юли больше не заводили. Через несколько дней у мамы заканчивался отпуск, и она уже начала готовиться к новому учебному году, не проявляя никаких признаков беспокойства по поводу своего здоровья. И Юля очень надеялась, что отцу удалось уговорить маму и скоро в их семье появится прибавление, так что деньги лишними не будут.

* * *

К хирургическому корпусу Юля подходила затаив дыхание. Когда-то она думала, что стать хирургом — это несбыточная мечта. Но вдруг оказалось, что путь к ней не так уж и далёк, и пусть она делает по нему лишь первые шаги, но зато твёрдые и уверенные. Правда, ноги при этом дрожали, но Юля решила, что это из-за босоножек на шпильке, ходить в которых было ужасно неудобно.

В здание она вошла через приёмное отделение, поднялась по лестнице на второй этаж и… растерялась. Хирургических отделений оказалось три. В гнойное ей не хотелось, плановое тоже не было ей интересно, а вот отделение экстренной хирургии прямо-таки звало и манило. Туда она и направилась.

Юля почти дошла до столика постовой сестры, как из палаты появилась высокая крепкая женщина в белом халате. От неё так и веяло уверенностью в себе.

— Что ищешь? — спросила она довольно грубо, схватив Юлю за руку и пройдясь по ней суровым взглядом.

— Мне бы к заведующему, — испуганно ответила Юля.

— Чья родственница? — доставая папиросу из пачки и ведя Юлю к выходу из отделения, поинтересовалась её неожиданная собеседница.

— Лапина Александра Васильевича, — пролепетала она. И сразу стала оправдываться: — Но папа не знает, что я сюда пришла.

Женщина остановилась и рассмеялась, глядя на перепуганную Юлю.

— Кардиолога, что ли? Так ты корпусом ошиблась, детка.

— Ничего я не ошиблась! — Юля неожиданно рассердилась, испуг и трепет прошли, им на смену пришло возмущение тем, что её назвали деткой и вообще относятся к ней совершенно несерьёзно. — Я студентка первого курса меда, — с гордостью сказала она.

— Наслышаны, — усмехнулась врач, взяла Юлю под локоток и вывела из отделения.

За дверями хирургии был круглый холл с огромными окнами, к одному из которых они и подошли. Не обращая ни на кого внимания — в холле прохаживалось несколько пациентов, видимо, уже шедших на поправку, — она достала из кармана пачку “Беломорканала” и вытащила папиросу.

— Куришь? — спросила, протянув Юле пачку. Та в ужасе замотала головой и даже попятилась, уперевшись в подоконник. — Понятно, — опять усмехнулась женщина и засунула папиросину обратно в пачку. — Рассказывай, первокурсница, с чем пожаловала в наше царство скальпеля и пинцета.

— Хочу на работу устроиться, — почти прошептала Юля.

— Так-так-так, — женщина сунула руку в карман, и Юля подумала, что сейчас она опять достанет папиросы и всё-таки закурит, но ошиблась. — Это тебе к заведующему отделением надо, но я бы от такой помощницы не отказалась — папа твой очень тобой гордится, его похвала дорогого стоит.

Юля покраснела от смущения и гордости за отца. И вдруг ей стало стыдно, она поняла, что не знает лично никого из папиных коллег. Мамины подруги, знакомые и просто коллеги бывали в их доме довольно часто, а вот папины — никогда.

— Так, говоришь, отец ничего не знает о твоём трудовом порыве? — переспросила возможная будущая наставница. Юля отрицательно помотала головой. — Ну и отлично, — радостно заключила она, подмигнув и улыбнувшись. — Сюрприз будет! — Это что за прогулки, — обратилась она к немногим пациентам, находящимся в холле — почему не в кроватях?!

И тех словно ветром сдуло, будто и не было их тут. Юля поёжилась, ей тоже захотелось куда-нибудь спрятаться, тем более строгая врач опять повернулась к ней.

— Жди, первокурсница, Ивана Дмитриевича. Когда он освободится, я не знаю, у него сейчас операция, — сказала она и, развернувшись, пошла назад в отделение.

Юля недоумённо смотрела ей вслед. Странная какая-то. И

Сколько она простояла у окна в холле, сама не знала, свои часики надеть с утра забыла, а на больших круглых часах, висевших над дверью в конференц-зал, стрелки не двигались. Но операция не может длиться вечно, и рано или поздно заведующий мимо неё пройдёт. Ещё бы понять, что он это он. В своих мыслях Юля представила седовласого лысеющего пожилого мужчину, далеко не худенького, с круглым животиком, невысокого роста, похожего на доктора Айболита. Но никто, подходящий под выдуманный ею образ, на глаза не попадался, хотя медперсонал всё время шнырял туда-сюда. Стоять становилось всё труднее, новые босоножки жали, ремешки впивались в кожу, да и к высоким каблукам ноги не привыкли, хотелось присесть куда-нибудь — хоть на подоконник, хоть на пол. Юля подумала немного и выбрала первое. Представив, как встречает своего будущего начальника сидя на полу, она едва сдержала рвущийся наружу смех и в результате оказалась совершенно не готова к появлению Ивана Дмитриевича. И опять чуть не расхохоталась, потому что тот совсем не походил на Айболита: молодой, гораздо моложе её отца, высокий и… очень красивый. Именно таким представляла Юля мужчину своей мечты.

— Ты у нас Лапина? — не поздоровавшись, спросил он.

— Я, — отвечала она, спрыгивая с подоконника.

— Пойдём поговорим.

Юля едва поспевала за его широким размашистым шагом и чуть не врезалась ему в спину, когда он остановился около входа в оперблок. Попросив подождать, Иван Дмитриевич о чём-то негромко переговорил с вышедшим из дверей врачом. Юля уже было подумала, что про неё забыли, но, закончив разговор, Иван Дмитриевич взял её за руку, и они продолжили путь почти до самого конца коридора. Достав ключ, он открыл кабинет, пропустил её вперёд и вошёл сам.

— Рассказывай, — произнёс, снимая шапочку, повёл плечами, разминая их, взял в руки кипятильник, налил воду в трёхлитровую банку и принялся готовить чай. — Печенье будешь? У меня зоологическое.

Юля смотрела на него затаив дыхание, она и слова вымолвить не могла. Этот человек действовал на неё магически, вводя в ступор. Такое с ней было впервые, и объяснить суть происходящего даже самой себе оказалось невозможно. Он же уселся в кресло, поставив локти на стол и подперев кулаками подбородок, и расплылся в улыбке, глядя на неё.

— Да не смущайся ты так, лучше печеньку ешь. Хочешь рыбку? — предложил Иван Дмитриевич, придвинув к ней тарелку с печеньем, и поинтересовался: — Лет-то тебе сколько, чудо малолетнее?

— Семнадцать, — смущённо ответила Юля и, чтобы скрыть неловкость, взяла предложенное печенье и отхлебнула горячего чая.

— Семнадцать, — усмехнулся он. — Так хочется из-под крылышка родителей выпорхнуть?

Юля покачала головой и пожала плечами. Назвать истинные мотивы она не могла, не подставив папу, а этот Иван Дмитриевич над ней явно насмехался. Не воспринимал он её взрослым самостоятельным человеком, а ведь Юле уже почти восемнадцать, всего каких-то четыре месяца осталось, и по закону она вообще имеет право работать с шестнадцати лет.

— Я хочу стать хирургом, — сказала, глядя Ивану Дмитриевичу прямо в глаза. — Вот и хочу узнать как можно больше об этой профессии.

Улыбка пропала с его лица, он выдержал паузу и удивлённо хмыкнул.

— Вот что я думаю, Юлия Александровна, — Иван Дмитриевич встал со своего места и подошёл к окну, — желание работать — похвально, и я понимаю, что ты хочешь приобщиться к профессии, потрогать её своими руками, так сказать. Это хорошо, Юля, очень хорошо, и санитарки нам нужны, но!

— Не возьмёте? — Она опустила голову и поставила на стол чашку с чаем.

— Возьму! Честное слово, возьму, но не сейчас. Вот после зимней сессии приходи с зачёткой. Чтобы я видел, как ты влилась в учёбу. — У Юли от обиды глаза наполнились слезами и подбородок предательски задрожал. А он подошёл сзади, положил руки ей на плечи, наклонился и прошептал на ухо: — Ты сама мне потом спасибо скажешь. Это сейчас тебе кажется, что ты сильная, горы свернуть можешь, и совмещать учёбу с работой будет легко, но нет, ты ошибаешься. Научись учиться для начала. Мединститут и школа — вещи разные, система получения знаний очень отличается, как и подготовка к занятиям. Поверь, я знаю, о чём говорю. Надеюсь, ты не обиделась на меня?

«Ещё как обиделась», — подумала Юля, но вслух сказала совсем другое.

— Думаете, я через полгода не приду? Считаете, что струшу? Зря!

Он обошёл стол и снова расположился на своём месте.

— Я очень надеюсь, что наша встреча не последняя и мы с тобой ещё поработаем.

Может, это была всего лишь дежурная фраза, но домой Юля бежала окрылённой, даже стёртые в кровь босоножками ступни ног не портили ей настроение. Она верила каждому слову и наивно считала, что обрела какую-то значимость для Ивана Дмитриевича.

* * *

Девушка ушла, а Иван так и сидел, в задумчивости глядя на дверь. Если бы ей было восемнадцать, он не задумываясь взял бы её на работу просто потому, что она ему понравилась, и ещё потому, что в отделение действительно была нужна санитарка. Но, увы… Во-первых, девочка совершенно не представляла, какие трудности ей предстоят, и Иван не удивится, если её желание работать в хирургическом отделении пропадёт в первые месяцы учёбы. Сам таким был когда-то. А во-вторых, Юля его зацепила, и он боялся не удержаться. Портить девочке жизнь он не имеет никакого права, тем более она дочь его коллеги. Но хороша…

Иван мотнул головой, отгоняя непрошенные и ненужные мысли. Совсем с ума сошёл! Это всё усталость и семейные неурядицы — последнее время всё идёт не так. Но это же не повод бросаться на практически ребёнка. В конце концов, у него есть с кем провести время и расслабиться без обязательств.

Думать на данную тему у Ивана долго не получилось: сначала его вызвали на консультацию, а потом пришлось оперировать. Домой он вернулся уставший, как собака, даже сил уделить внимание жене и сыну не осталось. Что уж там говорить о Юле — о ней он благополучно забыл.

Часть 5

Не успела

— Где тебя черти носят? — кричала бабушка в трубку, а у Юли от её голоса резко упало настроение и разболелась голова. — Вот ты мне объясни, как можно уйти из дома и не сообщить, куда и на сколько ты идёшь? У меня давление, скорая только что уехала, а ты… Да слов от возмущения у меня нет. Где ты была?!

Может быть, если бы Юля слышала всё это впервые, то отреагировала бы как-то иначе, но к истерикам бабушки она давно привыкла, и кроме раздражения никаких чувств стенания по телефону не вызывали.

— Я гуляла с подружкой, — ответила Юля. — И кстати, я звонила и домой, и тебе, автомат сожрал две копейки, пришлось десять закинуть, но никто не ответил — ни мама, ни ты. Тогда я позвонила папе на работу, так что разрешение на общение с Татьяной я получила.

— Много он понимает, твой отец, — начала свою песню бабушка, и Юля рассердилась окончательно.

— Прекрати, пожалуйста! Ба, мне надоело слышать гадости про папу в твоём исполнении. Чем он не угодил вам с мамой?

Юля готова была идти до конца. Выяснить, откуда взялся жуткий негатив по отношению к папе и добиться справедливости. По телефону это даже было проще сделать, потому что бабушка не сверлила её своим тяжёлым взглядом.

— Ой-ой, мне плохо, сердце. — Бабушкин голос сразу сделался больным и слабым. Но не надолго — через секунду в нём опять появились командирские нотки. — Всё, я пойду вызову следующую бригаду. А ты не доводи меня, Юля! Вот умру — на твоей совести моя смерть будет…

Бабушка замолчала, но трубку не повесила, видимо, ожидая Юлину реакцию.

— Вызывай, может, тебя в кардиологию положат. Папа тебя обязательно подлечит, так что настаивай на госпитализации.

Юля уже собиралась закончить разговор, как услышала ставший снова ровным голос бабушки.

— Мать В БСМП, в гинекологии, сходи забери её, помоги до дому добраться. Я не могу, у меня давление и сердце. Я тут и так испереживалась вся.

Наконец, не дождавшись от внучки желаемой реакции, она отключилась. А Юля никак не могла поверить её словам и стояла как громом поражённая. Получается, мама всё же избавилась от ребёнка? Вот так просто, никому ничего не сказав, никого не предупредив…Решила всё сама и сама же туда отправилась, а теперь иди и забирай её!

Промелькнула мысль позвонить отцу, он же там, рядом, в той же больнице, только в другом корпусе, но представив, что может из этого выйти, Юля предпочла оставить его в неведении.

Идти никуда не хотелось, даже видеть маму после того, что она сделала, было противно. Однако дочерний долг победил, и Юля, пусть и нехотя, отправилась в стационар.

Предчувствие неотвратимо приближающейся катастрофы мучило девушку всю дорогу до отделения экстренной гинекологии. Дошла она быстро, минут за пятнадцать, и почти столько же простояла у входа в отделение, всё никак не решаясь толкнуть дверь.

Сзади послышались быстрые и уверенные, явно мужские шаги, а потом чья-то ладонь опустилась на плечо. Юля подняла голову и столкнулась взглядом с Иваном Дмитриевичем.

— Что ты тут делаешь, Лапина? Или я тебя на работу не взял, так ты решила сюда устроиться?

Юля покачала головой, сил говорить или объяснять что-то просто не было, да и чувство стыда давило. Как она может сказать постороннему человеку, что пришла за мамой, которая избавилась от ребёнка? Это мерзко и очень стыдно. В горле встал комок, а на глаза навернулись слёзы.

— Юль, ну что ты, право? — Он улыбнулся, взял её за плечи и наклонился, глядя прямо в лицо. — Колись давай, что за горе у тебя такое, помогу чем смогу.

— Жарко просто. — Она зажмурилась, потому что врать, глядя Ивану Дмитриевичу в глаза, совесть не позволяла. — А вы тут какими судьбами?

— Я на консультацию. Сегодня день абортов, одна начинающая врач подозревает, что во время процедуры перфорировала стенку матки, и кюретка вошла в брюшную полость. Если это так — придётся оперировать, ушивать.

— Ужасно, — подавленно произнесла Юля.

— Так бывает, — спокойно ответил он. — Со временем и не с таким столкнёшься. Так что привело тебя сюда?

— Мне надо забрать маму домой. — Юля говорила опустив голову, ожидая справедливого осуждения с его стороны. Ей было так стыдно, что Юля хотела провалиться сквозь землю. Но Иван Дмитриевич или не замечал её смятения, или благородно делал вид, что ничего не видит, он просто открыл дверь в отделение, пропуская её вперёд. — Пойдём со мной, будет быстрее. У мамы фамилия Лапина?

— Да.

Он направился к постовой сестре, спросил её о чём-то, потом взял историю болезни и прошёл к одной из палат.

— Юля, нам сюда, не отставай, а то персоналу может не понравиться, что по отделению посторонние без халата ходят.

Иван снова открыл дверь, позволяя войти. Палата оказалась большой, просто огромной. Справа и слева от двери вдоль стен стояли восемь коек, и все были заняты. Но не это поразило Юлю, а тишина, гробовая тишина, периодически прерываемая тихими всхлипами.

— Кто тут Соколова и Лапина? — спросил Иван Дмитриевич, и на его голос обернулись две женщины: одна совсем молоденькая, почти девочка, а другая — мама.

Юля сразу бросилась к матери, присела на краешек кровати, рассматривая старую застиранную больничную сорочку, на которой даже рисунок нельзя было рассмотреть. Отметила и разорванную горловину, и невероятную бледность лица матери, и испарину, покрывшую лоб. И вдруг в Юле проснулась жалость. Убрав пальцами пряди влажных волос, вытерла мокрые дорожки слёз со щёк мамы и обняла её. Это было правильно, потому что иначе никак нельзя. А мама дрожащей рукой гладила её волосы, качала головой и плакала.

— Может, воды? — спросил Иван Дмитриевич.

— Нет, спасибо. Кто вы? — Мама переводила взгляд с дочери на мужчину в белом халате и явно недоумевала.

— Я заведующий экстренной хирургией Соколовский Иван Дмитриевич, меня на консультацию к Соколовой вызвали. Вашу дочь встретил случайно у входа в отделение. Если с вами всё хорошо, то переодевайтесь, пишите расписку, что претензий к персоналу не имеете, и идите домой, если будут какие-то осложнения — немедленно вызывайте скорую.

— Спасибо вам, Иван Дмитриевич, — поблагодарила Юля.

— Учись как следует, — ответил Иван и подмигнул ей. — Очень надеюсь, что до второго семестра тебя не увижу, а там жду, как договаривались.

Дальше он занялся своей пациенткой, и пока мама писала расписку и переодевалась, Юля старалась уловить то, о чём Иван Дмитриевич говорил с Соколовой.

Девушка плакала, убеждая, что у неё ничего не болит,

Юле так и не удалось узнать, чем закончилась эта история, потому что как только мама была готова, они ушли из отделения, поймали машину и уехали домой.

* * *

Пока мама разговаривала по телефону с бабушкой, Юля готовила ужин. Пока крутилась у плиты, всё думала о тех женщинах, которых ей довелось сегодня увидеть. Их было восемь, следовательно, и не родившихся детей тоже восемь. Сколько горя, боли и безысходности читалось на их лицах — страшно! Было жалко всех: и не родившихся малышей, и горе-матерей, убивших, хоть и чужими руками, собственных детей. И пусть каждая из них нашла для себя какое-то оправдание, будь то отсутствие жилья, пьющий муж, нехватка денег, наличие других детей и так далее — для Юли это оправданием не было. Хотя кто она такая, чтобы кого-то судить.

* * *

Отец задержался на работе совсем немного. Вернулся точно к ужину, поцеловал дочь и прошёл в комнату, где была жена.

— Зачем ты это сделала, Наташа? Чего тебе не хватает? Живёшь же не хуже других…

— Не надо, Саша, — со слезами в голосе произнесла мать, — без тебя тошно. И так душа криком исходит, горько мне, страшно, и только смерть рядом, моя ли, его — не пойму. Можешь мне не верить, но мне кажется, я любила его. — Она взвыла в голос, причитая, что не хотела, что сомневалась, а потом подумала, что учебный год начинается, а класс у неё выпускной, детей бросать жалко…

Юля подслушивала под дверью, размазывая слёзы по щекам, и очень боялась, что происходящее сейчас станет последней каплей, и отец уйдёт. Боялась, что родители разведутся и ей придётся разрываться между мамой и папой. Это было так страшно! Она, конечно же, уже совсем взрослая, и недалек тот момент, когда ей придётся покинуть родительский дом, но вот сейчас, в данный момент, Юля совершенно не представляла, как они смогут жить врозь.

— Дура ты, Наташка! — в сердцах произнёс отец. — Скажи мне, зачем я на тебя дуру жизнь положил, а ты моего ребёнка в жертву своему выпускному классу принесла? Те дети тебе дороже? Роднее? Нет, Ната, не в работе твоей проблема, ты матери своей «нет» сказать не смогла. Это ж она тебя убедила, что так правильно. Только исходила она из своих эгоистичных принципов, потому что всё твоё внимание должно быть направлено на неё и её капризы. Если ты мозги свои включишь, то поймёшь, что я прав. О каком ребёнке может идти речь, когда твоя маменька пупом земли быть перестанет, когда ты, я, Юлька будем вынуждены заботиться о ком-то, кроме неё?! Ты подумай на досуге, Наташа. А ещё взвесь, надо мне оно или нет. Твоя мама — твой крест, не мой.

Он вышел в коридор и наткнулся на дочь.

— А ты что тут стоишь ревёшь? Подслушиваешь? — Юля кивнула головой, а отец крепко прижал её к себе. — Всё будет хорошо, дочь! Вот увидишь, всё будет хорошо.

Юля привыкла верить отцу — поверила и в этот раз.

Часть 6

Время неслось неумолимо, месяц подходил к концу, через несколько дней сельхозработы закончатся и пора будет возвращаться в город. Юлю это, как ни странно, не радовало, хотя она всегда считала себя домашним ребёнком и скучала по родным. Но, кажется, она повзрослела. И, наверное, этому способствовали отсутствие комфорта и тяжёлый физический труд. И ещё месяц в компании сверстников, без морального гнёта семьи.

Юля с удивлением смотрела на своих сокурсников и понимала, как сильно отличается от них, насколько она зажата и зашорена. Как губка Юля впитывала в себя дух свободы и здорового безрассудства. С улыбкой вспомнила, как девчонки вытащили её на танцы в местный клуб. Случилось это через пару дней после их приезда, они даже обустроиться не успели, а девчата уже прихорашивались, полные решимости очаровывать всех вокруг. Юля с потаённой завистью наблюдала за ними, прикрывшись книгой.

— Юлька, — вдруг обратилась к ней одна из девочек, — а ты чего это в книгу уткнулась? А ну-ка бросай это гиблое дело, успеешь ещё начитаться! Одевайся, и вперёд — веселиться!

Юля попробовала отговориться, сказала, что устала, что у неё болит голова, но сокурсницы и слушать не хотели. И тогда, покраснев как помидор, она призналась:

— Девочки, мне надеть нечего, и танцевать я не умею, никогда на танцы не ходила…

Девчонки, услышав её слова, на миг замерли, глядя на Юлю, как на восьмое чудо света, а потом загалдели и полезли в свои сумки. Одна дала блузку, вторая — юбку, а Марина, та самая девочка, которая и начала это всё, всунула Юле в руки новые капроновые колготки.

— Зачем? Забери, вдруг порву, — пыталась отказаться Юля, но Маринка была неумолима.

— Порвёшь — выкинем! — заявила она. — Не переживай. У меня мамка в "Галантерее" работает, так что без проблем.

Девчонки опять радостно загалдели, услышав, что у их подруги есть доступ в вожделенному дефициту, и на время забыли о Юле. К сожалению — или к счастью — ненадолго. На танцы всё-таки пришлось идти. И оказалось, что ничего страшного там нет, бабушка, как и всегда, слишком преувеличивала, внушая внучке, что на подобные мероприятия ходят только отщепенцы и асоциальные личности. И сначала Юля скромно пряталась в самом тёмном углу, со страхом ожидая, что вот сейчас такая личность начнёт к ней приставать, но потом осмелела и влилась в круг танцующих. А после и вовсе забыла и про бабушку, и про её нравоучения, и просто веселилась вместе со всеми.

А сколько всего ещё было! И спокойные вечера у костра с пением под гитару, и весёлые конкурсы, которые организовывали неугомонные девчонки, и походы в кино с последующим бурным обсуждением…

Юля с удовольствием окунулась в водоворот новой жизни, у неё словно крылья выросли за спиной, и вот теперь нужно было возвращаться туда, где опять будет только чёрное и белое, правильное мамино и бабушкино и неправильное её. И опять бесконечное "мала ещё", "у тебя не может быть своего мнения, мы лучше знаем". А оно у Юли было! И если

Но при всей своей решимости что-то изменить, Юле было страшно, сказывалась годами вбитая привычка подчиняться. Месяц свободы от морального давления оказался тем самым глотком свежего воздуха, который заставил Юлю по-другому взглянуть на всё. Она уже была готова расправить крылья и вылететь из гнезда, но как объяснить это маме и бабушке, ведь это она изменилась, а вот они-то остались прежними и даже не догадывались, какой сюрприз их ожидает. Единственный, кто её поддержит, это папа, в этом Юля была совершенно уверена.

Конечно, рубить с плеча она не будет, но старшему поколению придётся привыкнуть к мысли, что понукать ею уже не получится. Юля даже не сомневалась, какой аргумент будет самым главным в давлении на неё — материальный. Но и это ненадолго. Через полгода Соколовский возьмёт её к себе в отделение, и тогда у Юли появятся свои деньги, а у мамы и особенно у бабушки пропадёт возможность попрекать её куском хлеба. Они — конечно же! — придумают что-нибудь другое, но задумываться об этом было рано. "Буду решать проблемы по мере их поступления", — решила Юля.

Юля вернулась домой окрылённая планами и тут столкнулась с реальностью. Квартира встретила тишиной, наглухо закрытыми окнами и пустым холодильником. Это было странно и очень непривычно. Мама и бабушка знали дату её возвращения, и даже если мама на работе, то бабуля обязательно должна была её встретить, хотя бы обед приготовить. Юля присела на табуретку в прихожей, взяла телефонный аппарат в руки и набрала бабушкин номер. В ответ шли длинные гудки, к телефону на том конце провода никто не подходил. Она ещё несколько раз перезванивала, но с тем же результатом. Чувство тревоги становилось больше с каждым щелчком телефонного диска и с каждым длинным гудком.

«Вот и получила свою свободу», — подумала Юля и разревелась от страха и неизвестности. Дозвониться отцу на работу тоже не получалось, там всё время было занято.

Сидеть сложа руки Юле казалось нерационально. Не владея информацией, она всё равно ничего не могла сделать. Нужно просто дождаться прихода кого-нибудь из членов семьи. А пока, чтобы в голове не роились ненужные мысли, надо занять себя чем-то полезным. Юля переоделась в домашнее и включила радио на кухне. К её удовольствию, как раз начиналась передача "Рабочий полдень", Юле она очень нравилась. Под хорошо поставленный голос ведущей, она занялась привычными делами: разобрала сумку с грязными вещами и закинула их в стирку; протерла пыль, обильно покрывающую все поверхности, влажным веником тщательно вычистила палас, свернула его и помыла полы.

Она развешивала бельё на площадке, когда услышала шаги за спиной, повернулась и увидела отца.

Юля бросила кофточку, что держала в руках, обратно в тазик и повисла на шее у родителя, а он нежно обнял её.

— Ну что, дочь, с возвращением! Прости, что задержался, больная тяжёлая поступила сначала к нам, потом пришлось в реанимацию переводить, а потом писанины… — Он виновато глянул ей в глаза. — Ай, как всегда! Я матери обещал тебя встретить, но обстоятельства… Простишь?

— Как я соскучилась, папа! Если б ты знал, как соскучилась, — призналась Юля. А потом прикусила губу и произнесла: — Я домой вошла, испугалась, чувство такое, что не живёт в квартире никто. Мама где? — И тут она подумала, что за этот месяц родители могли расстаться, ведь всё шло к такому исходу. — Пап, вы с мамой развелись?

Слёзы навернулись на глаза, и Юля даже всхлипнула.

— Да нет, не говори глупостей и не разводи сырость. С мамой всё в порядке, она уже неделю как находится при твоей бабушке в больнице.

— А с бабулей что? — забеспокоилась Юля.

— Упала, лежит в травме с переломом шейки бедра. Вот такие дела. Заканчивай развешивать, и давай к ним съездим, я там борщ принёс, фрукты, чтобы и нам с тобой поесть, и им отвезти.

— Откуда борщ, папа? И объясни мне подробно, что случилось с бабулей.

— Так я старшую сестру отделения попросил готовить, деньги ей на продукты даю и сверху немножко. Короче, пользуюсь своим служебным положением. Эту неделю так, а дальше, наверно, самим кашеварить придётся. Будем учиться. Не боги горшки обжигают. Переломы шейки бедра срастаются плохо и долго, если вообще срастаются. Так что история эта на полгода как минимум.

Юля покачала головой в раздумьях, повесила оставшееся бельё и пошла в дом. К её приходу папа успел нарезать хлеб, разлить борщ по тарелкам и приготовить авоську с передачей. Ели они быстро, не тратя время на разговоры, так как скоро закончится рабочий день и автобусы будут переполнены.

Пока шли к автобусной остановке, отец рассказал, что бабушка упала на улице — случайно нога подвернулась, видимо, в ямку наступила. Прохожие вызвали скорую, а они с мамой узнали обо всём только вечером, когда не смогли до бабули дозвониться и стали её искать по больницам, потому что поняли, что с ней что-то случилось.

— Вот такие дела у нас нехорошие, дочка, — продолжил отец. — Как мы будем жить дальше, я не представляю. Зинаида Константиновна нуждается и будет нуждаться в уходе, и речь идёт не о каком-то обозримом промежутке времени. Теперь её одну не оставишь. Придётся забрать её к нам и жить вместе. В общем, не знаю, будем решать с матерью.

— Вы с мамой-то помирились? — осторожно спросила Юля.

— С мамой… — Отец пожал плечами. — Если бы не ситуация с Зинаидой Константиновной, мы бы, скорее всего, развелись. А так я не оставлю Наташу наедине с проблемой. Она одна не вывезет, а я не предатель, так что, считай, помирились.

Юля почувствовала облегчение и даже некоторую благодарность бабуле. Конечно, то, что с ней случилось — плохо, и Юля ей очень сочувствует, но то, что папа не ушёл из семьи, всё компенсирует.

Юля даже была готова поделиться с бабушкой комнатой, она была уверена, что обязана помочь родителям в этот сложный момент и облегчить им жизнь. А потом бабуля поправится, сможет сама передвигаться и всё у них будет хорошо, главное, о разводе речь больше не идёт.

Пока добирались, рассматривала осенний город. Уезжала-то почти летом, а сейчас осень полноправная и листья летят…

Красиво, но неуютно, потому что на душе уж больно муторно — бабулю жалко, вот прям до слёз.

Сейчас они поднимутся в отделение травматологии, и Юля наконец сможет обнять маму и бабулю. Если б кто знал, как сильно, она по ним обеим соскучилась — и не хочется больше жить одной, и самостоятельности уже не надо.

Лифт ехал очень медленно, останавливаясь на каждом этаже, впуская и выпуская персонал и пациентов. Юля жалела, что они с отцом не пошли по лестнице, уже наверняка были бы на месте. Наконец они вошли в палату к бабушке. На Юлю с отцом уставились несколько пар любопытных глаз, а вот мама с бабушкой увидели её последними. Мама с радостным возгласом кинулась к ней и крепко обняла. И неожиданно для себя Юля разрыдалась в голос, напугав и маму, и отца, и бабушку, и остальных пациенток.

* * *

Домой вернулись поздно. Собрали на бельевой площадке высохшие вещи, занесли в дом и вместе закончили уборку.

— Я и представить себе не могла, что всё так плохо с бабулей, — призналась девушка, когда они с отцом пили чай.

— Плохо, да, но я сегодня связывался с Черниковым, он предлагает остеосинтез. Я объяснил всё матери, пока ты с бабушкой болтала. Она обещала обсудить этот вариант с Зинаидой Константиновной. Всё-таки шанс. Бабушка твоя не настолько старая, чтобы быть инвалидом. Необходимо сделать всё возможное, чтобы она смогла сама себя обслуживать, я уже не говорю о полноценной жизни.

— Ты прав, папа. Я завтра к ним поеду, попробую убедить бабулю. А ты сам с ней не говорил на эту тему?

Отец отрицательно покачал головой.

— К сожалению, она видит во мне врага. Чем я заслужил такое отношение — не знаю. Но факт остаётся фактом. Видимо, она другого зятя хотела.

Юле показалось смешным такое предположение.

— А что, были варианты?

— Не знаю, мне о них никто не докладывал. Может, и были. — Отец пожал плечами и улыбнулся. — Нас с твоей мамой познакомили родители, и она мне сразу понравилась, да и Зинаиду Константиновну я считал в то время просто золотой женщиной. Это уже потом, после свадьбы, когда отца перевели в Москву и они с мамой уехали, она решила показать характер. И если дочь ей слепо подчиняется, то я оказался твёрдым орешком. Недопонимание переросло в противостояние, а затем во взаимную непереносимость друг друга.

Юля хмыкнула.

— И ты собираешься жить с бабулей на одной территории при таких отношениях?

Ей это казалось абсурдным.

— Тут без вариантов. Сейчас она просто больной человек.

Юля понимала, что отец прав: характер у бабули не изменится, и им всем придётся привыкать жить с ней на одной территории. Ничего хорошего выйти из этого не могло, Юля знала это совершенно точно, а думать о плохом не хотелось — и так слишком много неприятных новостей свалилось на неё сегодня. Поэтому, убрав со стола, Юля просто пошла спать…

Часть 7

Настроение у Ивана Соколовского было на удивление хорошим. Всё у него в этот день ладилось. На работе порядок, в кои веки тяжёлых в отделении нет, штат укомплектован, даже санитарку новую взял. Долго ли она проработает, ему, конечно, неведомо, но на какое-то время вопрос закрыт. Да и вообще, сегодня он собирался забыть о работе и посвятить вечер семье. Как давно он этого не делал. После совместно проведённого с женой и сыном отпуска на море такой возможности у него не возникало. Вечно то одно, то другое, а тут удалось с работы выйти засветло.

День был погожий, по-осеннему тёплый. Начало октября, бабье лето. Казалось бы, ещё вчера зелено было, а тут такое буйство красок и солнце лучами зелень в желтизну раскрашивает прямо на глазах. Пряный запах осенней листвы действовал опьяняюще, кружил голову, так и хотелось сделать что-нибудь сумасбродное. Иван вдохнул полной грудью, поднял голову и посмотрел на верхушки деревьев. На фоне вечернего неба они выглядели, как сказочные персонажи. А под ногами стелился ковёр из опавших листьев — жёлтых, красных… И только трава на газоне всё ещё была сочно-зелёной, напоминая о прошедшем лете. Картина, написанная самым гениальным художником — природой, приводила к душевному равновесию и спокойствию, и только ради этого стоило прогуляться. Иван порадовался, что решил пойти пешком. И осенним городом полюбовался, и свежим воздухом подышал, и размялся немного.

У подземного перехода заметил пожилую женщину, продающую астры. Иван купил букет жене, выбрав тёмно-бордовые цветы. Давненько он ей ничего не дарил, пусть порадуется. Вроде пустяк, цветы, а какой-никакой знак внимания. Женщины странные существа, для них вот такие внешние проявления почему-то очень важны. Иван считал это баловством, но тут вдруг решил, что иногда можно пойти навстречу желаниям жены. А то и правда, совсем уж он оскотинился: сунет жене в праздники деньги, мол, она сама лучше знает, чего хочет, а та потом перед ним отчитывается, что купила. Он-то доволен был и даже не задумывался, как Светка себя при этом чувствует. Может, оттого и шло у них всё наперекосяк…

Иван посмотрел на букет, поднёс к лицу и принюхался. Запаха как такового не было, а вот цветы были хороши, элегантно-благородные — Свете точно понравятся.

Около дома зашёл в хлебный, взял булку хлеба и шесть булочек сердечками, уж больно аппетитно пахли. Если их пополам разрезать, да ещё маслом намазать, будет самое то, что нужно к чаю, почти пирожные.

Поздоровавшись с бабульками у подъезда, бегом поднялся на свой этаж и ключом открыл дверь.

— Света, я дома! — сообщил с порога, но ему никто не ответил.

Иван прошёл на кухню, положил на стол авоську с хлебом, затем заглянул в комнату сына. Артёма, как и жены, дома не было. Почувствовал разочарование: не так он собирался провести этот вечер. Подумалось, что Света пошла по магазинам и сына взяла с собой. Не страшно, скоро вернутся. О своём необычайно раннем возвращении домой он жену не предупреждал, а значит и поводов для беспокойства не было. Просто их планы не совпали.

Минут десять Иван искал вазу. Ведь точно знал, что она есть в доме, но где… Когда уже почти сдался и решил, что в банке цветы тоже будут выглядеть нарядно, она нашлась сама собой — стояла в стенке среди парадного набора праздничной посуды, насмешливо поблёскивая хрустальными боками. "Вот зараза!" — подумал Иван беззлобно.

Устроив цветы, Иван почувствовал, что просто зверски голоден, но, к своему удивлению, не нашёл ничего на плите. Заглянул в холодильник, но и он не порадовал,

Есть всухомятку не хотелось, и Иван решил устроить себе скромный мужской ужин. Макароны с колбасой чем не еда? А если туда ещё и сыр добавить — почти праздничное блюдо.

Пока готовил, думал об отношениях с женой, странные они какие-то в последнее время.

Со Светой они познакомились на первом курсе, так получилось, что попали в одну группу. Она была самой красивой девочкой на потоке, по крайней мере, ему тогда так казалось. Увлёкся он не на шутку, влюбился по уши, даже чуть из института не вылетел из-за своей любви. Вместо того чтобы заниматься, стихи писал, теперь даже думать об этом смешно, а тогда… И всё бы, наверно, плохо для него закончилось, но Светка пообещала с ним встречаться, если он возьмётся за ум. Счастливый Иван взял себя в руки, погрузился в учёбу, став одним из лучших студентов, а Света с тех пор была всегда при нём.

Вот только сегодня вечером её дома почему-то не оказалось и даже не предупредила его.

Иван выключил газ. С ужином он разобрался, всё готово, можно садиться и есть, только одному не хочется. И зачем торопился домой? Столько дел в отделении, а он спешил к семье, дурак. Хорошее настроение сменялось плохим, искать Светку по подружкам он не хотел, звонить родителям ни её, ни своим — тоже. Оставив ужин на плите, Иван перебрался в комнату, достал последний выпуск журнала «Хирургия» и погрузился в чтение, а там не заметил, как уснул.

То, что жена вернулась домой, скорее почувствовал, чем услышал. Она тихо, почти неслышно передвигалась в темноте, явно боясь его разбудить. Вот только спал он слишком чутко.

— Света, ты бы хоть свет включила. Ищешь что? — спросил, принимая вертикальное положение, журнал соскользнул на пол, шурша страницами.

— Да вазу ищу, вот тут на полке стояла. — Светлана показала на стенку. — Мне пациент цветы подарил, мои любимые розовые астры, я домой забрала, уж больно красивые.

Она всё-таки щёлкнула выключателем и обалдело уставилась на букет, стоявший на столе.

— Видимо, мы с твоим пациентом сегодня мыслили в одном направлении, — рассмеялся Иван. — Я, похоже, с цветом не угадал, раз ты розовые астры предпочитаешь. — Он подмигнул жене и продолжил: — И где ты была? Время-то сейчас сколько? Сын где?

— Почти одиннадцать вечера, а я в библиотеке сидела, — с заминкой произнесла она. — Мне ж тему утверждать, я диссертацию писать буду. Вот и занималась, а там время пролетело, очнулась, когда объявили, чтоб расходились все, библиотека закрывается. Тёмка сегодня у твоих ночует, от них и в школу пойдёт.

«Надо было всё же позвонить родителям, — запоздало подумал он. — Мог бы к ним смотаться, хоть вечер с сыном провёл бы». Но вслух сказал совсем другое.

— Устала? Давай быстро переодевайся, я ужин приготовил, голодная небось, весь день не ела. Пойдём на кухню, всё на плите, остыло, наверно, греть придётся.

Пока Светлана мыла руки и переодевалась, Иван разогрел свой кулинарный шедевр и поставил сковороду на стол. Потом подумал и всё же достал тарелки.

— А вино где? Забыл поставить? — спросила жена. — Романтик так романтик. — С этими словами она достала фужеры и початую бутылку кагора. И только когда они чокнулись и пригубили вино Света расслабилась и успокоилась. — Хорошо-то как! М-м-м… Ванька, ты гений сюрпризов! Спасибо за цветы и за ужин.

Она сама потянулась к нему, сама поцеловала, а потом они любили друг друга. Когда Света уснула, Иван встал с кровати и вышел на балкон покурить. Его не покидало ощущение фальши, что-то было не то, Света врала, но о чём и зачем, он не понимал. Выкурив вторую сигарету, решил, что дело совсем не в ней, а в нём самом. Он ожидал от вечера одно, а получил совсем другое. Вспомнил, про посуду, оставшуюся в раковине после ужина, и решил её помыть. В прихожей, на обувной полке обнаружил брошенный букет розовых астр. Удивился тому, что жена так и не поставила их в воду, забыла о цветах, которые забрала с работы сначала в библиотеку, а потом домой? Всё это было нелогично. Но цветы стало жалко, а потому он принёс их в кухню и поставил в трёхлитровую банку.

В результате ночного бдения и обдумывания насущных проблем, Иван лёг спать лишь под утро, а потом чуть не проспал. Света уже крутилась на кухне.

— Кофе будешь? — Спросила она, ставя на стол банку индийского растворимого.

— Буду, мне две ложки.

Светлана пододвинула к нему чашку и тарелку с кусочком хлеба покрытым тонким пластиком колбасы.

— Спасибо, что мои цветы от смерти спас, — сказала с загадочной улыбкой, глянув на букет в банке.

— Спасать жизни — моя профессия, — пожав плечами, произнёс Иван. — Свет, а ты мне не врёшь насчёт библиотеки?

— По себе не суди, — недовольно, почти зло ответила она. Судя по всему, хотела продолжить, но Иван не дал.

— Сегодня Тёмка снова у моих родителей ночует?

— Да, мне нужно заниматься. А что?

— Ничего, дежурю я завтра, так что после работы пойду к ним, по сыну соскучился.

— Ночевать хоть придёшь? — Она заметно нервничала, что не укрылось от его взгляда.

— Нет, у них и заночую. Сейчас смену белья да рубашку возьму. Если что для Тёмки надо, то собери, я отнесу. Света, мне не нравится нынешнее положение вещей.

И тут она взбеленилась.

— А что тебе, собственно говоря, не нравится? Что я занялась собой и своей карьерой, вместо того, чтобы готовить тебе, стирать твоё грязное бельё и терпеть сочувствующие взгляды, потому что у тебя роман с новой медсестрой? Ты это хотел услышать? Вот, я сказала.

Иван подумал, что без скандала у них всё же не получится.

— Света, я ночую дома, когда не работаю, я отдаю тебе всю зарплату, я люблю сына. Тебе мало?

— А меня? Меня ты любишь? — Она руками оперлась о стол и наклонилась в его сторону. В её глазах блестели слёзы. Кофе в горло больше не лез.

— Тебя я любил этой ночью, разве нет?

Она тяжело вздохнула и замолчала. Иван допил кофе и доел бутерброд. На душе было мерзко. Он не чувствовал себя виноватым перед женой. В конце концов он всегда возвращался к ней, да и, в принципе, не уходил от неё никогда. А то, что позволял себе расслабиться иногда без обязательств, так, то не преступление и не измена. Семья была, есть и будет для

Она мирилась с таким положением вещей и никогда не высказывала ему своего недовольства вплоть до сегодняшнего дня. Что-то неправильное происходило в их жизни, но Иван никак не мог понять что именно. Времени думать об этом уже не осталось — его ждали отделение и пациенты.

Часть 8

Прошло два с половиной месяца после того, как бабушке сделали операцию. Это было трудное время для всей семьи. Мама не могла уволиться, чтобы ухаживать за бабушкой, потому что жить на одну папину врачебную зарплату было невозможно. Да и выпускной класс, где она была классным руководителем, бросить никак не могла. Конечно, пришлось отказаться от частных уроков, сократить количество часов в школе и разрываться между домом и больницей. Отец тоже был весь на нервах. Он настаивал на том, чтобы забрать тёщу домой и не тратить время на ежедневную дорогу в другой конец города, обещал организовать консультации травматолога и помощь в уходе. А ещё он предложил обменять квартиры свою и тёщи на одну большую. Мама с ним была согласна, бабушка же долго сопротивлялась, рассчитывая со временем встать на ноги, вернуться в свою квартиру и не видеть зятя, которого на дух не переносила, но подумав, сдалась, понимая, что теперь без посторонней помощи, даже ненавистного зятя, ей вряд ли получится обойтись.

Начались поиски вариантов обмена, но всё было не то. Не устраивал район или этаж, или сама квартира. Все эти вопросы обсуждали и решали родители без Юлиного участия. Её главной задачей была учёба, и она училась, пропадая после пар в анатомке и библиотеке.

Приближалась первая сессия. Зачётная неделя начиналась прямо перед новогодними праздниками, а сразу после, четвёртого января, по расписанию был первый экзамен.

Вот и в этот зимний декабрьский день Юля с Татьяной собирались после пар в анатомку. Бежать домой обедать не хотелось, несмотря на то, что обе жили недалеко от здания кафедры. Девочки посчитали наличность в своих кошельках и отправились в институтскую столовую. Обедать сюда они ходили редко, хотя цены были достаточно демократичными, а их сокурсники, проживавшие в общежитии, утверждали, что готовят в столовой вкусно, почти как дома. Проблемой были очереди: чтобы попасть в помещение, надо было простоять на улице не меньше получаса. Девочки обычно перебивались стаканом сока с булочкой в кафетерии ближайшего магазина, но сегодня он был закрыт, и пришлось идти в институтскую столовую, благо денег на обед хватало.

В очереди на вход они стояли уже минут двадцать. Замёрзли так, что зубы стучали, но счастливчики, что уже оказались, внутри, ели очень медленно, не желая выходить на мороз, и их вовсе не волновало, как себя чувствуют те, кто с завистью смотрел на них через стекло.

— Может быть, ну его, этот обед, пойдём съедим по булочке, и заниматься? — спросила Юлю Татьяна, пританцовывая, чтобы не околеть окончательно.

— Ага, — отвечала Юля, — запьём углеводы холодным соком, и все такие бледные, холодные завалимся в анатомку, а там сокурсники перепутают наши синие лица с трупными, вскроют нас с тобой по ошибке неумелыми руками и накроется светлое врачебное будущее двух жутко перспективных студенток, комсомолок и вообще красавиц. Нам уже чуть-чуть помёрзнуть осталось, и ждёт нас впереди горячий суп и тефтелька с гречкой, а это почти что рай.

Девчонки рассмеялись и решили, что гречку с тефтелями на булочку они точно не променяют. Они даже песенку придумали про гречку с тефтелькой и горячий чай. Настроение девчонки подняли не только себе, но и другим, тем, кто стоял с ними в очереди.

Прошло ещё минут десять, до входа в столовую оставалось всего несколько человек, как Юля почувствовала на плече руку, и знакомый мужской голос произнёс:

— Видите, я успел! Лапина, надеюсь вы с подругой на меня очередь занимали?

Юля замерла, растерялась, даже не представляя, кто это может быть, увидела удивлённое лицо подруги и повернулась к мужчине. Да, она не ошиблась, перед ней действительно был Соколовский, в дублёнке и норковой шапке, улыбающийся своей неповторимой белозубой улыбкой.

— Юль, так вы на меня занимали? — повторил он свой вопрос.

— Конечно, Иван Дмитриевич, становитесь перед нами, — немного смущаясь произнесла Юля.

Татьяна же хихикала, прикрыв рот варежкой.

— Черникова, ты ли это? — не переставая улыбаться и подмигнув Татьяне, произнёс Соколовский. — Я тебя и не признал сразу, как выросла, однако, похорошела, хоть замуж отдавай.

Смущённая Татьяна ответила:

— Мы с вами, Иван Дмитриевич, лет пять не виделись.

А Юля вдруг почувствовала укол ревности, расстроилась, но быстро взяла себя в руки. Было бы странно если б они не были знакомы, всё-таки хирургия и травматология ходят рука об руку, и наверное Соколовский общался с отцом Татьяны не только на работе, да и пять лет назад Таня была совсем ребёнком, который ни о чём кроме кукол не думал. И хотя всё вот так просто объяснилось, однако легче Юле не стало, сердце продолжало бешено стучать в её груди. На самом деле она была рада встрече с Иваном Дмитриевичем. Где-то в глубине души она мечтала вот так случайно столкнуться с ним, так, чтобы он её обязательно заметил, заговорил… Наверняка, если бы он был моложе или их сокурсником, она позволила бы себе влюбиться в него, уж больно сильное впечатление он производил, но Юля не была идеалисткой и осознавала, что этот мужчина слишком взрослый для неё, к тому же женат, а это табу и для неё и, наверняка, для него. Она ведь не дура и понимает, что сегодня он просто увидел её в очереди и решил воспользоваться возможностью таким образом попасть в столовую, и больше ни-че-го… Ничего! Будь на её месте кто-то другой, знакомый ему, Соколовский точно так же подошёл бы и задал тот же самый вопрос. Но глупое сердце никак не успокаивалось, и Юля призналась себе, что счастлива оттого, что он обратился именно к ней.

Они сдали верхнюю одежду в гардероб, повесив её на один номер, затем прошли в зал. Юля с Таней переглядывались, не зная, как реагировать на присутствие рядом с ними взрослого мужчины, а Иван Дмитриевич совершенно спокойно вручил им по подносу и предупредил, что кассу берёт на себя.

— Таня, займи столик, вон, смотри, в конце зала освободился, — указал он направление. — Не беспокойся, голодной не останешься, мы тебе всё принесём.

Таня снова хихикнула и побежала к столику, а Юля с Иваном Дмитриевичем встали с подносами в очередь.

* * *

— Нет, я обедал сегодня в столовой, наелся так, что дышать на совещании в горздраве не мог, — рассмеялся он.

— В столовой? Ты серьёзно? — Светлана скептически посмотрела на мужа. — Если б тебя накормили в отделении, я бы ещё поняла… Но в столовой! Каким ветром тебя туда занесло?

Иван закрыл глаза и начал считать от десяти до одного, чтобы успокоиться. Любопытство жены отчего-то раздражало. Можно подумать, что он совершил что-то криминальное, плотно поев перед нудным совещанием.

— Что ты молчишь? — раздражённо спросила Светлана, не дождавшись от него ответа. Разговор выходил из мирного русла, назревал скандал на ровном месте.

— Я шёл на совещание, около столовой увидел знакомых девчонок, напросился с ними пообедать. Всё! Я рассказал тебе всё! — тоже повысил голос Иван.

Он встал с кресла, откинув в сторону газету, и хотел уйти в спальню, но жена перегородила дорогу.

— Опять девчонки? — взвизгнула она. — Кто на этот раз? И как, получилось их соблазнить? Повелись они на твою смазливую рожу?

— Нет, не повелись, — отмахнулся Иван, едва сдерживаясь, чтобы не наорать. — Девочки — первокурсницы. Они маленькие и смешные. Хочешь знать адреса, явки, пароли? Так я расскажу, одна из них дочь Черникова, а вторая — твоего любимого Лапина.

Услышав имя своего начальника, Светлана мгновенно покраснела, смутилась и пошла на попятную.

— Чужие дети растут быстро, — сказала она уже совершенно другим тоном. — Чай хоть со мной попьёшь?

Иван согласился, радуясь, что на этот раз удалось избежать скандала.

Их брак со Светой переживал самый глубокий кризис из всех за пятнадцать лет, и он не знал, стоит его сохранять или разрубить те оставшиеся нити, что их связывали, и расстаться окончательно.

Быт съел любовь, доверие, желание быть друг с другом. Начались претензии, обиды, ссоры. А может быть, быт не при чём, может, они сами постарались, начав жизнь со лжи? Только понял всё это Иван слишком поздно, а ведь любил свою Светку, сильно любил.

Он откусил печенье и запил чаем. Света что-то рассказывала, думая, что он ей внимает. Но слушать её трёп он начал только тогда, когда осознал, что она говорит о Лапине.

— Короче, Александр Васильевич нашёл обмен прямо в их доме, в соседнем подъезде, правда, на первом этаже, но ничего, окна там высокие, с решётками, так что воры не страшны. И квартиру он оформил на дочь, тёщу же к себе прописал. Теперь Юля богатая невеста с собственной жилплощадью, в девках долго не засидится.

Ивану не понравилось, что Света так пренебрежительно отзывалась о Юле.

— Думаешь, что юная Лапина без квартиры ничего собой не представляет? — спросил он.

— Нет, не думаю, — пожав плечами, ответила Светлана. — Саша говорит, что она толковая и очень усидчивая, но встречают по внешности и одёжке, а дочка у Лапина далеко не модель. Для девочки её возраста сорок шестой размер одежды — это перебор, да и ростом она не вышла.

— Зря ты так, Юля симпатичная девочка, которая интересна сама по себе, без приложения в виде квартиры. — Желание защитить девушку возрастало. — Да и откуда ты знаешь, какой размер одежды она носит?

— Лапин просил достать для неё что-нибудь импортное. У меня связи, блат — он знает. А его супруга дочь в чёрном теле держит. То нельзя, это недопустимо. В результате выросло начитанное, наивное недоразумение с высокими идеалами и толстой задницей, которому и надеть-то нечего.

Иван не стал спорить и переубеждать жену. Смысла в этом не было никакого, да и в то, что Света с Юлей знакомы, верилось с трудом, иначе жена не говорила бы о ней в таком тоне. Жалко, что он прослушал всю историю с тёщей Лапина. Ну да Бог с ним. Скоро Новый год, сессия, а в то, что, Юля не откажется от замысла устроиться в хирургию на работу, он был уверен. И никакая она не толстая, очень даже аппетитная девочка. Хорошо, что сегодня они встретились, осталось подождать какой-то месяц, и он увидит её снова. Эта мысль грела. Но не знал Соколовский, что жизнь переиначит все его планы и порушит надежды…

Часть 9

Юля оторвала очередной листок календаря. Двадцать девятое декабря. Может, это и смешно, но она всегда считала, что новый день начинается только после того, как старый календарный листок оказывается в мусорном ведре. Вот и этот, смятый её рукой, отправился вслед за предыдущим. Она даже не удосужилась прочитать, что было в нём написано, хотя всегда с удовольствием читала и даже коллекционировала рецепты приготовления различных блюд, напечатанных на обратной стороне листка. Юля была раздражена, просто невероятно злилась и сама себя осуждала за эту злость, но справиться с ней не могла. Больше всего на свете в последние девять дней она хотела спать, хотела спокойно заниматься и готовиться к экзаменам, да просто хотела остаться хоть на несколько минут наедине. Вот уже девять дней, как они забрали домой из больницы бабушку, и целых девять дней Юля находится с ней в одной комнате, и несмотря на то, что бабушку жалко, жить с ней просто невыносимо!

Сколько раз за прошедшие дни Юля убеждала себя, что нужно быть терпимой, что перед ней просто больной человек, нуждающийся в заботе, опеке и уходе, и у неё даже получалось, пока она находилась вне дома, но как только переступала порог, раздавался громовой голос бабули.

— Юлька, где тебя черти носят?! Налей мне воды и напои меня. Я хочу пить, у меня во рту всё пересохло, а тебя нет. Где шлялась после занятий?! Ты должна была вернуться десять минут назад! — с надрывом выговаривала та. — Я на тебя жизнь положила, а ты ходишь неизвестно где, лишь бы не домой. Когда я была здорова, так отношение ко мне было другое.

И так всё время: принеси, подай, убери, подними, пододвинь, дай судно, помой пол, потому что нечем дышать, потри спину, сделай массаж. И всё это на повышенных тонах, с агрессией, слезами, причитаниями о том, что когда требовался уход за маленькой Юлей, бабуля жертвовала своим временем, увлечениями и желаниями, а теперь внучка должна отплатить ей тем же.

Юля сочувствовала бабуле, но хотела услышать хоть одно ласковое слово вместо бесконечных упрёков. Почему нельзя сказать «спасибо» или «пожалуйста», почему нельзя улыбнуться при виде внучки? Это же поменяло бы всё. Но бабушка не способна была просить, она могла лишь требовать. Мама тоже стала вести

— Я так устала, Юля, если бы ты знала, — говорила она дочери. — Те месяцы, что я моталась в больницу, высосали из меня все силы. Хорошо, что есть ты и можешь помочь. В конце концов, благодаря бабуле ты выросла и в институт поступила. Болезнь же когда-нибудь отступит, мама поправится и опять будет жить у себя…

Юля слушала мать и не верила ни одному её слову. Надежды на восстановление бабушки не было, это ей Танькин отец сказал, а ещё посочувствовал, потому что его бывшая пациентка настолько «не подарок», что они всем отделением её выписку праздновали.

Но это всё лирика, а реальность такова, что надо готовить завтрак и накормить всех домашних.

Юля сварила кофе на троих, нарезала хлеб, сделала бутерброды с ветчинной колбасой и почувствовала тошноту. Да и желудок побаливал второй день, тяжесть с ночи не отпускала. Волновать родителей жалобами на плохое самочувствие не хотелось, и она, выпив горсть таблеток, решила ничего не говорить. Пока мама с папой завтракали, Юля помогла бабушке с утренними процедурами и, отметив, что её больше ничего не беспокоит, быстренько оделась и убежала на занятия.

Ко второй паре неприятные ощущения в животе возобновились, даже отпрашиваться в туалет пришлось. И это с зачёта! Но что поделаешь, когда тошнит. Опорожнив желудок, Юля разжевала две таблетки анальгина с четырьмя но-шпы. Во рту всё онемело, а отвратительный вкус вызвал новый приступ тошноты.

— Юль, тебе плохо? — участливо спросила непонятно откуда появившаяся в туалете Таня. Юле было так нехорошо, что она даже не заметила, как та вошла.

— Тошнит, живот болит, — ответила Юля, тяжело дыша. — Цикл сбился, наверно. Так не вовремя всё, так не вовремя, — посетовала она.

— Как говорит мой папа, происходит только то, что должно происходить. Все начинается вовремя. И заканчивается тоже.

Юля вымученно улыбнулась.

— Шутник твой папа, я надорвалась, наверное, бабушку таскать приходится, а она не пушинка.

— Давай после пар к врачу сходим, — предложила Таня. — Меня, кстати, препод тебе на помощь послал, считает, что зелёный оттенок щёк и тёмные естественные тени под глазами тебя не красят.

— Пошли на занятие, нам сдавать ещё, — обречённо махнула рукой Юля.

Она сдала зачёт, хотя и не так хорошо, как могла бы, но это было не важно, боль в животе не проходила, а наоборот — усиливалась. Ещё одну пару Юля просто не выдержала бы, а потому решила отпроситься.

Но преподаватель латинского языка отпустила Юлю только с условием предоставления справки из студенческой поликлиники.

— Я не доеду автобусом до этой чёртовой поликлиники, — сказала она подруге. — А денег на такси у меня нет, да и уезжать так далеко от дома совсем не хочется, как потом возвращаться? Мне ведь там не помогут, даже и пытаться не станут. Господи, что же делать? Послезавтра зачёт по латыни. Кто придумал ставить зачёт тридцать первого декабря?

— Ты права, если бы дело было только в справке… но нужна-то реальная помощь, на тебя смотреть страшно, — сочувственно произнесла Татьяна. — Юль, твой отец на работе?

— Конечно, он раньше шести-семи часов домой не возвращается.

— Ну вот и пойдём к нему.

— Тань, он кардиолог, а у меня живот, да и волновать его не хочется, и так проблем хватает. — В этот момент Юля чуть не согнулась пополам от боли.

Таня подхватила её, чтоб та не упала.

— Он может вызвать хирурга на себя… Хотя… — Таня стукнула себя ладонью по лбу. — С таким же успехом мы можем пойти в хирургию. Всё, Лапина, решено, тут рядом совсем, а отца твоего они сами пригласят, если нужно будет.

Кое-как Татьяна довела подругу до приёмного отделения хирургии и, попросив дородную тётку убрать сумку с вещами, усадила её на освободившееся место. Народа, ожидающего осмотра врача, была много, но тут был хоть какой-то шанс на помощь.

— Юлька, жди, я сейчас мигом всё организую.

С этими словами Татьяна скрылась за дверьми кабинета, несмотря на возмущения людей, сидящих и стоящих в очереди. Но вышла она оттуда так же быстро, как вошла, и показав Юльке жест, что всё под конторлем и в порядке, рванула в сторону отделений.

И вдруг случилось чудо. Боль прошла. Юля прислушалась к своим ощущениям — нет, больше ничего не болело и тошнота отступила. Захотелось встать и уйти домой. Сдержало от этого опрометчивого шага Юлю только то, что Танька её потеряет, а поступить так с подругой будет подло. Юля подумала, что надо бы пойти найти её, но хирургический корпус довольно большой, и где находится Татьяна — ей неведомо. Юля попыталась встать и не смогла, теперь болело не только в боку, а везде, и слабость зашкаливала. Ей стало себя так жалко, что она готова была расплакаться. Только это, увы, не поможет.

* * *

Соколовскому жутко хотелось крепкого чая. Кофе он, кажется, за прошедшую ночь перепил, даже вспоминать об этом растворимом пойле индийского производства из коричневой банки было противно. Он вошел в свой кабинет и развалился на стуле. Отдых в несколько минут ему был просто необходим, да и ноги после трёхчасовой операции гудели. До конца рабочего дня оставалось всего каких-то пару часов, а потом… Потом его ждёт нормальный ужин и тёплая родная постель. И никто не посмеет потревожить его до самого утра. Не жизнь, а малина.

Иван налил в литровую банку воды и включил кипятильник. Сейчас насыплет ложечку или две краснодарского красного чая, подаренного одним из пациентов, подождёт минут пять, и можно будет наслаждаться бодрящим ароматным напитком.

Вода забулькала и закипела, но насладиться процессом приготовления чая он не успел, так как дверь его кабинета распахнулась и в неё буквально влетела Татьяна Черникова.

— Иван Дмитриевич, срочно нужна ваша помощь, — пытаясь отдышаться, затараторила она. — Юльке плохо.

— Пальто на диван положи, пока старшая сестра его не увидела. И где сама Юля? — Он пальцем показал, где следует оставить верхнюю одежду, удивляясь, как Таню не тормознули в холле, ведь пальто с огромным воротником из чернобурки висело у неё на руке.

— В приёмном Лапина, у неё тошнота, рвота была и живот болит, короче, все признаки аппендицита, — безапелляционно изрекла Татьяна.

А Иван чуть не подпрыгнул от такой наглости.

— Или перфорация язвы желудка или двенадцатиперстной кишки, или панкреатит, или беременность маточная или внематочная, воспаление придатков или пищевое отравление, или, может быть, болезнь почек. Мала ты ещё, чтобы вот так сходу диагноз ставить, — зло произнёс Соколовский,

Таня за ним еле поспевала, но Иван Дмитриевич не обращал на это никакого внимания. Все мысли были о Юле. Он, конечно, надеялся увидеться с ней, только не в роли пациентки, а потому злился. Нельзя сказать, что скучал по ней. Нет. Просто, когда вспоминал её, на душе становилось теплее.

Юля поднялась с кушетки, как только завидела его. А он заметил нездоровый румянец, синяки под глазами и расширенные от боли зрачки.

— Совсем плохо, Юль? — спросил, и вдруг, подчиняясь неразумному порыву, обнял, прижал к себе, а она заплакала.

Соколовский чувствовал её страх, смешивающийся с отчаянием, болью, безысходностью и неизвестностью. Неправильным казалось то, что с девочкой из благополучной семьи рядом не было родителей. До Юлиного отца он так и не смог дозвониться: домашний телефон был занят, а рабочий взяла Светлана и сказала, что Лапин давно ушёл домой, там с тёщей что-то случилось.

Вот этого говорить Юле было никак нельзя. Наоборот, требовалось, чтобы она собралась, не раскисала и не жалела себя. Ей предстояла операция, избежать которую не представлялось возможным.

Часть 10

Соколовский всё сидел около койки Юли, смотрел на спящую девушку и думал. Хорошо, что всё прошло относительно благополучно: аппендикс он удалил, с перитонитом справился, из наркоза Юля вышла, а то, что теперь спит под действием препаратов, так это нормально — пройдёт ещё пара часов, и она проснётся, захочет пить, а ей даже губы смочить некому. Отец так и не появился, и дозвониться до него не получается. Вся надежда на Таню Черникову, девочка обещала сбегать к Лапиным домой и сообщить, что случилось с их дочкой. Но неужели им всё равно? О Александре Васильевиче он был гораздо лучшего мнения, получается же… Да белиберда какая-то получается.

— Ты домой идти собираешься? — В дверях палаты стояла Маргарита Павловна, дежурившая сегодня в ночь. Не дождавшись от него ответа, она вошла в палату, мазнула взглядом по Юлиной соседке и положила руку Соколовскому на плечо. — Так вот что я тебе скажу, дорогой мой начальник, возьми себя в руки, спрячь поглубже чувства и мысли, что роятся в твоей уставшей, а потому неразумной голове, и не ломай жизнь ни себе, ни этой девочке, которая в дочки тебе годится. Иди-ка ты домой, Иван Дмитриевич, от греха подальше, тем более что в ординаторской тебя ждёт Светлана, а ты двое суток на ногах и прошлую ночь провёл отнюдь не на диване, а за операционным столом.

— Что здесь Света делает? — удивился Иван.

— Волнуется, о тебе беспокоится, заботится и ревнует. Жена она тебе, и это неоспоримый факт. Всё, встал и пошёл. Не перечь старшим! А за девочкой я присмотрю. Мне-то доверяешь?

— А кому мне доверять, как не вам, Маргарита Павловна… — Иван устало потянулся, погладил Юлю по руке, а затем встал и вышел из палаты.

По его мнению, Маргарита Павловна была не права. Нет у него никаких чувств к Юле, кроме простого человеческого сочувствия, нет и быть не может. То, что она снилась ему ночами, чувством не назовёшь, да и справиться с таким чувством элементарно. Просто дочка коллеги неожиданно оказалась интересным для него человеком — лучиком света среди мрака будней. Будь на её месте Таня Черникова, он бы так же беспокоился и сидел около кровати и не ушёл бы никуда, если б не усталость, что с ног валит… и голод… Есть хочется невероятно! Кажется, слона бы съел, даже не прожаренного.

Войдя в ординаторскую, поприветствовал жену, перед которой стояла чашка с чаем, а на тарелочке красовался румяный пирожок. Это было несправедливо.

— И что привело тебя сюда, Света? — спросил, глотая слюну.

— Вань, можно посмотреть на Лапинскую дочку хоть одним глазком, ну пожалуйста!

Нетривиальное желание жены удивило, но мысли были заняты пирожком, рот слюной наполнился, но отбирать у Светы еду было не по-джентельменски.

— Кто пирожком угостил?

— Марго, кто ж ещё. Да ты никак есть хочешь? — Светлана рассмеялась. — Отдам пирожок за возможность глянуть на твою новую зазнобу.

Соколовский удивлённо хмыкнул.

— Если мне, не дай Бог, придётся оперировать жену Александра Васильевича, ты тоже придёшь на неё посмотреть? Что предложишь взамен? Конфетку? — Соколовский разозлился настолько, что аппетит пропал. — Чем вызван столь нездоровый интерес к Юле Александровне?

Светлана вздрогнула, однако тут же взяла себя в руки, пытаясь казаться безразличной. Но Иван слишком хорошо её знал, чтобы ничего не заметить.

— Просто вся больница гудит, что ты с ней обнимался в приёмном, — ответила она.

— Господи, лучше бы вся больница папашу её искала и привела сюда. У девочки целых два родителя наличествуют, а воды после операции подать некому. — Иван в сердцах стукнул кулаком по столу. — Ей двадцатого декабря, то есть девять дней назад, исполнилось восемнадцать. Ты знала? Она ребёнок для нас. Не находишь? Не пойму я никак, почему все вокруг, включая тебя, такие пошлые и испорченные?

— Не кричи на меня. Что ты бесишься? Не можешь держать себя в руках — выпей успокоительное. А вообще, переодевайся и пойдём домой, я после смены устала и голодная.

— Тебя пирожком угостили, вот и ешь. — Иван открыл шкаф, снял с вешалки брюки, рубашку и начал переодеваться. Света надкусила пирожок, демонстративно закинула ногу на ногу, призывно покачивая носком, склонила голову набок и улыбнулась. Её липкий, похотливый взгляд Ивана лишь раздражал, а откровенная попытка соблазнить не вызывала ни малейшего сексуального желания. Во-первых, он жутко устал, а во-вторых, он вообще не понимал в данный момент, как мог полюбить эту женщину. Или тогда, в молодости, она была другая, просто изменилась за годы совместной жизни? Да нет, не изменилась. Всё такая же яркая и красивая, только чувства к ней куда-то делись.

Домой они шли молча, ругаться не хотелось, а любое сказанное в сердцах слово привело бы к скандалу.

Около продуктового магазина Светлана остановилась и виновато сообщила, что продукты дома закончились. Предложила зайти, купить хотя бы спинки минтая. Они сытные, недорогие и готовятся быстро, а главное, наверняка есть в продаже.

— Бабушки ими кошек кормят. — Иван с насмешкой смотрел на жену, а она отводила глаза.

— Пожарю картошку с рыбкой… — неуверенно произнесла Света. — А хочешь, кильку откроем.

— С глазами вместо чёрной икры… — произнёс он раздражаясь. — Наедимся! Света, моя мама, когда растила меня, была уже очень востребованным гинекологом со званиями и регалиями, но жратва в холодильнике

Светлана промолчала, лишь виновато пожала плечами и носом зарылась в меховой воротник пальто.

Из магазина они выходили с авоськой, заполненной консервами и замороженными спинками минтая, столовыми пельменями в картонной коробке и пакетиками сухих супов, а ещё килограммом солёного сливочного масла по три пятьдесят, обычного сладкого попросту не было.

Глядя на всё это убожество и на слёзы в Светкиных глазах, Иван перестал злиться. Ему даже жалко стало жену. Она пашет почти столько же, сколько он, ещё студентов ведёт и материал для диссертации собирает. Как говорит его мать, ему пример с жены надо брать, потому что люди забудут хорошего хирурга, как только он перестанет оперировать, а научные труды останутся и принесут пользу не одному поколению.

Иногда он с ней соглашался, но потом будни засасывали, усталость накапливалась, и думать о статьях, конференциях, а главное, о стремлении подняться по служебной лестнице, не оставалось сил. Хотя статьи Иван иногда писал, и выходили они в серьёзных научных журналах. И на конференцию аж в саму Москву летал с докладом год назад. Вот после этого московского выступления его заведовать отделением и поставили. Отец с матерью им гордились и даже пилить по поводу науки перестали на какое-то время.

После этого жена из зависти перешла работать на кафедру и пропадает вечерами в библиотеке… а жрать дома нечего.

Войдя в квартиру, Иван, не разуваясь, прошёл на кухню и поставил авоську на стол. Выгрузил все продукты и решил принять душ, пока Светлана будет готовить ужин. После душа он развалился на диване перед модным цветным телевизором “Рубин”, который подарили родители на его тридцатилетие, и благополучно уснул под монотонную речь ведущих программы «Время».

Разбудил его звонок телефона. Выныривать из сна не хотелось, но Иван всегда отвечал на звонки, тем более что в столь позднее время могли звонить только с работы или родители. Удивился, что Света не подошла и не сняла трубку, но, проходя по коридору, увидел, что она закрыла кухонную дверь, видимо, чтобы запах жаренной рыбы не наполнил квартиру. Пока шёл — звонок прекратился, но как только Соколовский развернулся в сторону дивана, телефон зазвонил снова.

— Слушаю, — пробасил он сонным голосом и услышал в ответ Маргариту Павловну.

— Вань, я что, тебя разбудила? Вот дура я старая. Ой, точно, ты же отдыхаешь уже, прости, на время не посмотрела.

— Не извиняйтесь, вам не идёт, — прокашлявшись, ответил он, прекрасно понимая, что Маргоша никогда ни о чём не сожалеет и если позвонила, значит, того требуют обстоятельства. — Юля пришла в себя?

— Да с Юлей твоей всё в порядке, проснулась, пить просит. Отец её рядом с ней, мать тоже приходила, рыдала, рассказывая свою печальную историю. Я не юродствую, повесть их семьи действительно печальная, у бабки инсульт на почве сволочизма в добавок к перелому шейки бедра и пролежням. Так вот, пока они всем семейством бабулей занимались, дочь проглядели. Кардиолог, естественно, простить этого себе не может… Они Юльку-то потеряли и звонили по подружкам, милициям, в скорую, в морги… Без перерыва звонили, а у них ещё блокиратор с соседкой. Кардиолог чуть с ума не сошёл, хорошо, Черниковы к ним пришли и сообщили о случившемся. — Она помолчала, выдержав паузу, а потом Иван снова услышал знакомое: — Вань, я скажу Лапину, чтобы он тебе позвонил? Успокой человека, разжуй и вложи в его голову, что он не виноват. Ему работать с утра, у него больные — и не самые простые — будут, это ж кардиология, а он никакой, может ошибиться и дел натворить.

Иван свободной рукой схватился за голову. Да, в этом была вся Маргоша, для неё кроме больных ничего и никого не существовало. Её даже на пенсию, несмотря на преклонный возраст, отправить не было никакой возможности. Старая, одинокая, безумно красивая по молодости, пришедшейся на годы войны, Маргоша жила работой, вытаскивала самых тяжёлых и безнадёжных, была груба с виду и авторитарна, но обладала невероятно добрым сердцем, где для каждого находилось место. Вон Лапина пожалела, хотя кто он ей? Так, коллега из соседнего корпуса. Ивана же она любила всей душой, перенеся на него нерастраченное материнское чувство, и он ей платил тем же. Её уважали, с её мнением считались все, включая его родителей.

Как только Иван положил трубку, пришло решение: надо сейчас же, после ужина, вернуться на работу. Так будет правильно и по отношению к Юле, за которую он сильно переживал, и к её отцу. Будут меняться с Лапиным и спать по очереди, или вообще, отпустить Александра Васильевича домой к жене и тёще, в данной ситуации он там нужнее. Тёща-то лежачая, да ещё после инсульта.

Иван взглянул на закрытую дверь кухни и потёр подбородок. Если он сейчас скажет Светке, что уходит — скандала не избежать, поэтому надо его минимизировать. Он, конечно, будет, но потом. Иван быстро оделся, стараясь не шуметь, и только после этого заглянул на кухню.

— Свет, на работу вызывают, — сказал он, принимая максимально виноватый вид.

Жена отреагировала совершенно спокойно, даже отрешённо, чем несказанно его удивила и ошарашила. И это ошарашенное состояние не отпускало его до самой больницы.

Часть 11

Татьяна по-хозяйски вошла в палату и плюхнулась на стул, приставленный к Юлиной кровати. Бросив на пол дамскую сумочку, достала из пакета литровую стеклянную банку с бульоном, закрытую полиэтиленовой крышкой и завёрнутую в чистейшее белое вафельное полотенце с красными петушками.

— Пей, уже не горячий, мама специально для тебя сварила, отец сказал, что такой бульон только на пользу, так что пей. — Татьяна по-деловому налила в кружку немного красивого жёлтого прозрачного бульона и протянула подруге.

— Спасибо, Танюша. И маме спасибо передай, с наступающим поздравь. — Юля не собиралась хандрить, но слёзы навернулись на глаза сами собой. Перспектива встретить новый год в больнице совсем не радовала, но альтернативы не было. Ей только сегодня утром разрешили встать с кровати, и она первый раз за прошедшие дни дошла до нормального туалета, то есть не дошла, а кое-как доползла, и то не сама — в сопровождении Ивана Дмитриевича. Стыдоба невероятная, он её сам на унитаз посадил и стоял за дверью кабинки, пока она там дела свои делала.

— Что? Бульон невкусный? Быть такого не может! — произнесла Таня, глядя на

— Мне перед Иваном Дмитриевичем стыдно, — промолвила Юля. — Я такая беспомощная и слабая, а он возится со мной, как с дитём малым.

Танька хихикнула, прикрыв рот рукой.

— Значит мне не показалось, — сквозь смех произнесла она.

— Что не показалось? — удивилась Юля.

— Нравишься ты ему и совсем не как пациентка. Я же помню, как он в столовой тогда на тебя смотрел…

Юля тяжело вздохнула и не захотела продолжать этот разговор. И пусть от подруги у неё не было секретов, делиться своим отношением к Ивану Дмитриевичу она была не готова.

— Ты зачёт по латыни сдала? — спросила Юля, снова погружаясь в состояние меланхолии.

— Сдала, и ты сдала, — победоносно улыбалась Татьяна. — А что, пропусков у тебя нет, оценки практически все отличные, короче, поставили автомат. О твоём приключении с лопнувшим аппендицитом говорят все кому не лень, а если ещё учесть скандал, который Соколовский на кафедре анатомии устроил… Короче, мрак.

— Иван Дмитриевич устроил скандал? Из-за меня? — Юля была шокирована.

— Ну да, пришёл вчера к завкафедрой и обвинил нашу преподшу в безграмотности и неоказании медицинской помощи, припомнил, что диплом у неё точно такой же, как и у него, и специальность в нём прописана «Лечебное дело», а не «канцелярская крыса». А, потом заявил, что у всей кафедры мозги настолько формалином пропитались, а сердца так очерствели, что они мало того что банальный аппендицит пропустили, так ещё и не оказали никакую помощь, несмотря на то, что все клинические проявления были налицо, в результате чего возникли осложнения в виде перитонита. Орал, что они скорую элементарно не вызвали. Потом он спустил пар в деканате, и упомянул, что я таки диагноз поставила верно, хотя учусь меньше полугода. В общем, он настоял, чтобы всё, что возможно, тебе поставили автоматом, а он мог спокойно тебя лечить. Во-от! — победоносно протянула она последнее слово.

— Ничего себе! — Юля прикрыла лицо руками, ей казалось, что щёки пылают.

— Да! — Татьяна подняла указательный палец кверху. — Папа вечером вчера ржал, что Соколовский оправдывает свою фамилию. Твоя зачётка у меня, допуск к сессии я сегодня тебе поставила.

— Спасибо, Танюша! — засмущалась Юля. — Как мне теперь Ивана Дмитриевича, благодарить даже не представляю…

— Лучше бульон пей, крепчай, родная, — услышали они голос Соколовского, заглянувшего в палату. Они и не заметили, когда он вошёл. — Девочки, я на сегодня отработал, ухожу домой, вернее — к сыну, Новый год встречаю с ним, так что до утра точно не вернусь. Юля, медсестёр я предупредил, они к тебе заходить будут, и ты сама не стесняйся, зови, если что надо. Папа твой обещал прийти. Всё я побежал, с наступающим.

— С наступающим! — вместе произнесли Юля и Таня. Соколовский остановился в дверях палаты и помахал им рукой. — Не скучай, Юль! — Он подмигнул девушке, прикрыл за собой дверь, и его торопливые шаги постепенно стихли где-то в коридоре.

От его слов на душе было тепло. Оставалось перетерпеть пару дней, а потом Иван Дмитриевич придёт на работу и Юля его увидит. Правда, на работу он её теперь точно не возьмёт: ей противопоказаны физические нагрузки и подъём тяжестей.

— Юль, а что я тебе расскажу! Алё, ты тут? — Танька помахала перед лицом подруги растопыренной ладошкой. — Только не вздумай в него влюбляться! Соколовский звезда местного масштаба, в нашу сторону даже не посмотрит.

— Ты это хотела сказать? Про Ивана Дмитриевича? — Юля грустно улыбнулась. — Я всё понимаю, Тань. Не маленькая уже. Не моего романа он герой, что бы я не думала и о чём бы не мечтала. А значит, что? Живём дальше, в конце концов у нас с тобой жизнь только начинается. Не дал мне Иван Дмитриевич помереть, я ему за это благодарна. Вот и всё. Переходим к твоей проблеме.

Таня взяла Юлю за руку и крепко сжала.

— Вчера к папе ученик приходил, — Татьяна сделала многозначительную паузу в рассказе.

— Так! Это уже интересно, — произнесла Юля.

— Он в клинической ординатуре учится второй год. Папа говорит, что перспективный. Зовут Володя, фамилия Семёнов. — Подруга смущённо покраснела и продолжила, понизив голос: — Он на меня так смотрел, когда я им чай принесла, а потом пригласил встречать вместе Новый год.

— Где? У него дома? И ты согласилась?

— В травму, он дежурит сегодня в ночь. Юль, я бы согласилась, но папа ему отвесил подзатыльник и обещал сделать его своим пациентом, если он ещё раз с таким предложением ко мне подойдёт. Представляешь? А мне Володька так понравился…

Самое интересное, что Татьяна светилась от счастья и грусти из-за несостоявшегося свидания у неё не наблюдалось.

— Ты мне чего-то не договариваешь? — спросила Юля.

— Самую малость, — потупившись ответила Таня. — Я его на лестничную клеть провожать вышла, а он мне подмигнул, чмокнул в щёку и заявил, что впереди у нас вся жизнь.

Лицо у Тани раскраснелось, и она совсем засмущалась.

Болтали подружки ещё достаточно долго, но наступил вечер и Тане надо было идти домой.

Юля осталась одна. Её соседку выписали ещё вчера, и вторая кровать в палате стояла застеленная чистым бельём в ожидании нового пациента. Юля задумалась об этом. У всех праздник, самый настоящий, самый праздничный и самый волшебный. Праздник надежды, так Юля окрестила Новый год ещё будучи совсем ребёнком. А как иначе, если это был единственный день в году, когда можно было загадать желание и надеяться, что оно обязательно исполнится, ведь именно в новогоднюю ночь сверхъестественные силы вступают в свой волшебный союз, чтобы подарить людям радость или помочь начать жизнь сначала. В Новый год с новыми планами, стремлениями и мечтами. И ведь совершенно не важно, находишься ты рядом с наряженной ёлкой, сияющей множеством огней, отражающихся в красивых разноцветных шарах, или вот так, как она, на больничной койке, одна в двухместной палате, Новый год всё равно наступает, а мечты сбываются. Юля зажмурилась, пытаясь представить, чего же она больше всего хочет и какое желание загадает, но в голову лезла всякая глупость, не подчиняющаяся никакой логике. Юля даже рассердилась сама на себя. Ну как же так, правильно будет желать здоровья бабуле, мира и взаимопонимания родителям, а она…

Юля отмахнулась от этих мыслей, зачем мечтать о невозможном. Вот выпишут её, и не увидит она больше своего доктора до самого лета, а

Юля осторожно спустила ноги с кровати, накинула байковый халат поверх ночной рубашки и осторожно и медленно, держась за живот, пошла в сторону туалета.

Обратно в палату Юля не торопилась, остановилась около окна и любовалась предновогодней улицей. Темно уже, снег лежит свежий, пушистый такой, люди торопятся, спешат по своим делам или в гости, до Нового года считанные часы. Мужчина какой-то в тёмном пальто ёлку разлапистую тащит, а сзади девочка бежит вприпрыжку, счастливая…

Вспомнилось, как когда-то давно папа тоже принёс домой настоящую ёлку, как пахло от неё хвоей, как они вместе наряжали её и отец поднял Юлю, чтобы она надела звезду на макушку. И как та выскользнула и разбилась, тоже вспомнилось. Как же она плакала, горько так, а бабушка ругала и её, и папу, и ушла, громко хлопнув дверью. Мама плакала, убирая осколки, а отец водрузил на вершину перламутровую сосульку, повесил дождик, и потом они ушли на улицу и папа долго катал её на санках. Юля помнила, что, когда они вернулись домой их встречали мама с бабушкой. Мама уговорила бабулю вернуться, а они с отцом просили прощения и обещали беречь ёлочные игрушки. Тогда маленькой Юле казалось, что Новый год наступил именно потому, что все члены её семьи успели помириться.

На следующий день она слегла с ангиной, и снова был скандал. Юля помнила каждое слово, сказанное бабушкой отцу, потому что, по её мнению, виноват в болезни дочери оказался именно он. Ведь если бы он не потащил Юлю кататься на санках, она бы не переохладилась и не заболела.

Как давно это было и в то же время недавно. А теперь она встречает Новый год одна в палате. За три дня после операции мама ни разу её не навестила, а отец, хоть и заходит каждый день, ничего про маму и бабушку не рассказывает. Странно это. И на вопросы он не отвечает, мастерски переводя тему на что-то другое. Но ничего, попозже попросит дежурного врача открыть ординаторскую и позвонит домой. Поздравит своих и всё у мамы выяснит.

Юля уже собиралась идти в палату, как услышала голос медсестры:

— Лапина, вот ты где! А тебя в палате мама ждёт, минут пятнадцать как пришла.

Часть 12

Иван проснулся рано, удивился тишине в доме, да и с улицы не слышно было никаких звуков: ни шума общественного транспорта, ни людского гомона. И только потом вспомнил, что первого января все нормальные люди спят как минимум до обеда после праздничной ночи. Ему же не спалось — привычка, чтоб её. Голова жены покоилась на его плече, светлые волосы в беспорядке разметались по подушке, ресницы немного дрожали, и он невольно залюбовался. Какая же она у него красивая. Вот что ни говори, Светка была и есть та женщина, к которой он возвращался всегда, да и любил, наверное, только её. И всё бы у них было хорошо, если бы не было в их жизни того, что простить он ей никак не мог. Не простить, не отпустить, не забыть…

Вытащил руку из-под головы жены, но она даже не заметила, повернулась на другой бок и засопела. Иван встал и прошёл на кухню. Отец пил кофе.

— Будешь? Могу и тебе сварить, — предложил отец. Иван лишь кивнул, соглашаясь. — Какие планы на день?

— На горку с Тёмкой собирались, на санках кататься. — Ивану показалось, что, то важное, о чём он хотел сказать отцу, именно сейчас будет уместно проговорить, раз они оказались на кухне только вдвоём. Мама со Светой только смуту внесут, если присутствовать будут. — Пап, я забрать сына от вас с матерью хочу, десять лет пацану, что он у дедушки с бабушкой обитает при живых и здоровых родителях, ребёнок должен жить дома.

Отец рассердился. Старался не показать виду, но взгляд стал тяжёлым, да и желваки на лице заиграли. Дурной признак.

— Он тебе не игрушка, пусть живёт, где живёт. Приходи, когда можешь, да хоть совсем сюда со Светкой переезжайте, а Тёмку я тебе не отдам.

Не дав кофе убежать, отец подхватил турку с огня.

— Объяснять тебе, что Артём мой сын, а не твой, как я понимаю, бесполезно? — с вызовом проговорил Иван.

— Мы с матерью его с рождения растили, друзья его все в нашем дворе обитают, и школа от нашего дома в шаговой доступности, а ещё, в отличие от вас со Светланой, у нас с матерью есть время на внука. Я ясно выражаюсь? Доходчиво? — Отец взял чашку с полки и налил в неё кофе, пододвинул сыну вместе с сахарницей. — Сладость сам добавь, как ты любишь. И запомни, Ваня, это с бабьём ты поиграл и бросил, а сын — Человек. И условия ему нужны человеческие, и забота в сочетании с нормальным питанием — тоже. Вы ничего из этого со Светланой обеспечить ему не можете.

Иван хотел возразить. Даже не так — он собирался доказать отцу, что Артёму дома будет лучше, потому что воспитывать должны родители. Но затевать скандал в праздничный день не хотелось, да и не приведёт это ни к чему хорошему, а главное, Света его не поддержит, приняв сторону родителей. Придётся отложить этот разговор на некоторое время, но сдаваться Иван не собирался.

Кофе был вкусный, не чета тому растворимому индийскому дерьму, которое он пил ежедневно дома и на работе. У отца была возможность купить то, что среднестатистический человек позволить себе не мог.

Настроение испортилось, впрочем ничего нового Иван не услышал и другого ответа от отца он не ждал.

Пойти с сыном на горку так и не получилось. Когда мама, Света и Артём проснулись, был уже полдень, затем их с сыном никуда не отпустили без завтрака, плавно перетекшего в праздничный обед. Иван, в отличие от отца, налегающего на коньячок, пить не стал — первое января для экстренной медицинской службы день самый тяжёлый, и ближе к вечеру он собирался отправиться на работу для усиления дежурной бригады. И так позволил себе сутки провести в кругу семьи — роскошь, по его меркам.

Тёмка канючил, выпрашивая прогулку и в конце концов, обидевшись, ушёл в свою комнату, даже на ключ закрылся. А отец, изрядно захмелевший от выпитого, просто ржал, тыкая в Ивана

— И ты ещё смеешь заикаться о том, чтобы забрать ребёнка? Ты?! — пьяно и зло язвил отец. — Ванька, для тебя работа дороже сына. Вот если бы ты сейчас наплевал на СВОЁ отделение, если бы выпил вместе со мной и пошёл кататься с горки вместе с пацаном, я бы подумал, а не рискнуть ли, вдруг справишься с воспитанием. Но ты, сынок, не готов. А уж про Светку твою я вообще молчу, ей теперь совсем некогда, она ж диссертацией занимается, а ей в этом деле такой умудрённый жизнью товарищ помогает, — продолжил язвить отец, явно на что-то намекая. Налив в бокал очередную порцию коньяка, выпил залпом и с прищуром посмотрел сначала на Светлану, а потом на Ивана. — Собирать материал дело-то не шуточное, это тебе не людей резать да зашивать. Да? — Отец разошёлся не на шутку. Светлана отвела глаза в сторону, а Иван ещё больше удивился — о чём это он? — Думаешь, я о тебе ничего не знаю? — угрожающе спросил отец Свету, но тут же успокоился и махнув рукой, устало заметил: — Делайте что хотите, не моё это дело, только Тёмку оставьте в покое.

Иван не понял, что имел в виду отец, говоря о Светкиной диссертации, но переспрашивать не стал. Когда батя пил, его несло, он становился злой, властный и раздражённый.

Слушать нравоучения надоело. Иван прошёл в комнату к Тёмке, постучал, сын открыл, растирая по щекам слёзы.

— Артём, давай поговорим, как мужчина с мужчиной, — произнёс Иван.

Ребёнок отошёл в сторону, впуская отца.

— Не задалась у нас с тобой прогулка, прости. Хотя, если скажешь переиграть, то я переиграю. Я могу пойти с тобой на горку и не принять с десяток пострадавших во время празднования людей, могу не прооперировать какого-нибудь чудака или чудачку, которые по собственной глупости могут умереть, не дождавшись операции. Об их смерти я узнаю не сегодня, а завтра, когда приду на работу по своему графику, только вернуть их жизни будет уже невозможно, а сегодня я могу помочь дежурной бригаде, разгрузить врачей, и тогда те люди останутся живы.

Иван говорил всё это, сидя рядом с сыном на тахте и обнимая его за плечи.

— Пап, у меня каникулы и я так по тебе скучаю, ну хоть иногда приезжай после работы сюда, — со слезами на глазах попросил Артём.

— Ну что ты расплакался, как маленький, — улыбаясь, чтобы не показать, как ему тошно, вытирал Иван слёзы сыну. — Обещаю, что буду приезжать так часто, как смогу.

Уделить сыну много времени он не смог, но Артём счастлив был даже той малости, что провёл с ним — Иван это видел. Играя с сыном, Иван совсем забыл, что собирался на работу, но в дверях появилась Светлана и сообщила, что звонили с больницы, его уже ищут, у них аврал.

Попрощавшись с родителями и Светланой, он отправился на автобусную остановку и чуть не околел в ожидании автобуса, даже была мысль вернуться в тёплую родительскую квартиру. Но, к его счастью, минут через десять около него остановилась машина, и сидевший за рулём мужчина, спросив, куда ему надо, предложил подвезти, потому что тоже ехал в сторону центра. Иван с опаской устроился в салоне, принюхиваясь, однако случилось настоящее новогоднее чудо — трезвый водитель первого января.

Дальше по накатанной: добрался до больницы, переоделся, спустился в приёмный покой и вызвал дежурную сестру своего отделения, чтобы узнать, что в его вотчине делается.

Вот она и доложила Ивану что Юля проплакала всю новогоднюю ночь и в результате у неё поднялась температура. Он поспешил в палату к Юле, чтобы осмотреть её и понять причину ухудшения состояния, хотя уже догадывался в чём дело — та же медсестра сообщила, что вчера вечером к Юле приходила её мать, а значит, выложила абсолютно всё о состоянии бабушки. Он бы с радостью посидел рядом со своей юной пациенткой и попытался бы её успокоить, но, к сожалению, это было невозможно. Поэтому, поменяв в назначениях один антибиотик на другой и дождавшись, пока Юля уснёт, Ивану приступил к своим непосредственным обязанностям.

Занимаясь приёмом больных, толпящихся в коридоре приёмного покоя, он всё время думал о Юле. Хорошо, если Наталья Викторовна не додумалась вчера обвинить дочь в случившемся с бабушкой, а то с неё станется. Он помнил, как на утро после операции Юли она говорила, что мать парализовало исключительно потому, что Юля вовремя не вернулась домой, дескать у бабушки поднялось давление, из-за того, что, она за внучку волновалась. Он помнил, как хмыкнул на это Лапин. Но всё встало на свои места после того, как Иван побывал у Лапиных дома. Попал он туда по собственной инициативе, вызвался обработать пролежни Зинаиде Константиновне. Пришёл по адресу, написанному Лапиным на листочке из тетради. А как вошёл в квартиру, обалдел от увиденного. Ведь одно дело наблюдать за аналогичным в больнице, и совсем другое — дома у коллеги, дочка которого лежит после операции у тебя в палате.

Понятно, что уход за лежачей больной тяжёл и однообразен. Наталья с Александром старалась облегчить состояние Зинаиды Константиновны всеми возможными способами, но сил не хватало. Каждое утро её кормили, мыли, давали судно, опять мыли, делали массаж, обрабатывали пролежни, переворачивали. Вечером кормили, снова меняли ей положение и протирали. Пелёнки и постельное бельё ежедневно стирали. Бабушка выглядела чистенькой и аккуратной, но запах гноя и разложения в комнате всё равно стоял. После инсульта к нему естественно прибавились запахи мочи и кала, потому что она перестала себя контролировать.

И вот сюда должна вернуться Юля после выписки из стационара?! Это было немыслимо.

Соколовский сделал для Зинаиды Константиновны всё, что было в его компетенции, и не удержался от вопроса чете Лапиных, куда они собираются забрать дочь после выписки. Конечно, это было не его дело и выяснять это он не имел никакого права, но позволить девочке находиться в одной комнате с бабушкой он не мог.

Наталья Викторовна промолчала, а вот Александр Васильевич ответил, что думает над одним вариантом. Он не озвучил его, но Наталья тут же завелась, утверждая, что восемнадцатилетнюю девочку нельзя отпускать жить отдельно от родителей, потому что она ещё слишком мала и может случиться всё, что угодно.

Ивану это показалось глупым, он уж было раскрыл рот, чтобы озвучить свои мысли, но вместо него заговорил Александр Васильевич.

— Наташа, Юлькины ровесники и сокурсники преспокойно живут в общежитии и учатся не хуже местных, — пожав плечами, произнёс он. —

Иван не стал слушать, чем всё закончится, засобирался уходить, но Наталья Викторовна его не отпустила, пока не накормила. Кстати, готовила она замечательно, Иван даже добавки попросил, а она улыбалась, воспринимая это как высшую похвалу.

Вчера по дороге к родителям он думал именно о Наталье Лапиной. Ведь если дать ей возможность отдохнуть, прийти в себя, то она станет милой и очень приятной женщиной. И ведь у неё есть всё, что нужно человеку для счастья: очень положительный муж, красавица и умница дочь, а счастья нет, что невооружённым взглядом видно. Для неё счастье — это непозволительная роскошь, хотя вот оно, рядом — только руку протяни. Да даже не руку, просто позволь себе быть счастливой. Просто и сложно одновременно, потому что мешают комплексы, убеждения, правила, то что навязано извне, той же матерью, которая говорить не может, а всех окружающих прогнула под себя. Это ж надо такое придумать, что внучка, которая не пришла вовремя с учёбы, является причиной гипертонического криза, паралича и должна испытывать по этому поводу неподдельное всепоглощающее чувство вины. То есть права сходить в кино, библиотеку, на дискотеку, посидеть с подружкой в кафе и съесть мороженое у неё нет, потому что есть бабушка и её правила. И всё началось не сегодня и не вчера, и не с того момента, как Зинаида Константиновна сломала шейку бедра. Всё началось раньше — с того момента, как Юля произнесла первое слово. Ему почему-то показалось, что первым словом у Юли должно было быть “баба”, а никак не “мама”, иначе катастрофа. Но страшно другое — Юля испытывала это самое чувство вины.

Приняв пять лёгких пациентов и оформив одну желчнокаменную болезнь в стадии обострения в стационар, Иван собирался подняться к себе в отделение, сделать обход и взять Юлю на перевязку. Но его планы нарушила скорая, доставившая мужчину с ножевым ранением брюшной полости и массивной кровопотерей. Естественно, тот был в состоянии алкогольного опьянения. Это сегодня уже порядком поднадоело, Иван и сам уже чувствовал себя слегка нетрезвым, надышался. Но больных выбирать не приходится, и он пошёл готовиться к операции.

Часть 13

Настроение у Юли было хуже некуда, она прокручивала в голове ситуацию с бабушкой и винила себя во всём. Если бы она в тот день пожаловалась на плохое самочувствие с самого утра, то могла бы не пойти на лекции, и тогда вовремя померила бы давление бабуле, дала бы таблетку, позвонила бы папе. Логически всё так, но Юля прекрасно понимала, что жизнь не терпит сослагательного наклонения и все её «если» разбиваются о реальность. И даже если бы она не пошла в институт, то её аппендикс мог лопнуть дома, и никто бы не вызвал скорую и посчастливилось бы ей выжить — никому не известно. А ещё папа, услышав её жалобы, мог с самого утра отправить её в хирургию, и бабушке бы всё равно никто не помог…

Эти мысли крутились в голове до самого обеда, до тех самых пор, пока к ней не пришёл папа. Сегодня у него было совсем мало времени. Он чмокнул её в щёку, спросил как дела, а потом убежал, потому что дежурил. Часа через два папа вернулся и принёс бутылку «Боржоми». Пощупав Юле лоб, очень встревожился и спросил, как давно у неё поднялась температура. Юля пожала плечами, целый день ей было жарко и душно, про температуру она даже не подумала. Папа велел побольше пить, обещал переговорить с дежурным врачом и зайти попозже ещё раз.

Дежурный врач пришёл сразу после отца, сделал перевязку, сказал, что шов чистый, а температура поднялась, скорее всего, на нервной почве. Больше Юля его не видела. Она дремала до самого вечера, находясь то ли в полусне, то ли в полуобмороке. К вечеру ей стало немного лучше и она обнаружила, что у неё появилась соседка. Новенькая представилась Валей. Она всё время стонала от боли, держась за правый бок. Юле тоже было не до общения, но соседке она обрадовалась — всё не одна, уже не так страшно.

В палату вошла медсестра с капельницей и установила её рядом с кроватью Валентины.

— Лапина, последишь? — попросила она. Юля лишь головой кивнула, говорить сил не было.

Через какое-то время Валентина перестала стонать, видимо, лекарства подействовали, и обратилась к Юле.

— А ты с чем лежишь?

— С аппендицитом, — прошептала Юля, голос у неё куда-то пропал. Она прокашлялась и почувствовала боль в горле. Только этого не хватало. — Я давно тут, — теперь голос стал хриплым. — С двадцать девятого.

— Бедная, — пожалела её Валентина. — Ты и Новый год встречала в одиночестве? А я повеселилась, мы с мужем с друзьями встречали. Хорошо было, весело и вкусно, правда, результат оказался плачевный, сама видишь. Я ж всё на отравление грешила, пока не пожелтела.

— Оперировать будут? — спросила Юля.

— Да! Там такой врач, — мечтательно закатила она глаза. — Весь из себя красавец, на такого глянешь — и сразу выздороветь поскорее хочется. Так вот он сказал, что утром решат, а пока велел полежать.

— Понятно. А я думала, что меня скоро выпишут, а теперь даже не знаю… Не отпустят, скорей всего, а у меня четвёртого экзамен. — Юле стало так горько, что она расплакалась.

Валентина переполошилась, попыталась как-то успокоить, но Юля отвернулась, накрылась одеялом с головой и пролежала так до следующего прихода медсестры. Перед отбоем та зашла в палату с тележкой на которой были расставлены стаканчики с таблетками, бюкс со шприцами и лежали градусники. Пока она набирала шприц, сообщила о том, что Иван Дмитриевич поменял назначения и добавил антибиотик. Пожелав Юле и Валентине спокойной ночи, выключила свет и ушла.

Валентина уснула практически сразу, негромко похрапывая во сне, а вот Юле не спалось. Думалось о разном, но больше всего о бабуле и об экзамене. И Татьяна сегодня не приходила, странно. Но Юля понимала, что если Татьяна встречала Новый год с молодым человеком, то ей совсем не до визитов к подруге. Ещё она придумала план, как ей попасть на экзамен. Надо как-то договориться с Иваном Дмитриевичем, чтобы он отпустил её из больницы на полдня. Ей до кафедры идти меньше квартала. Она бы сдала и вернулась. Вполне реально. С этими мыслями Юля и погрузилась в сон.

Проснулась она оттого, что стало невыносимо жарко и сны мучали: дом какой-то снился

— Тихо, тихо, девочка, всё хорошо. Это был сон, — над ней склонился Иван Дмитриевич. — Моя бабушка говорила: «Ночь прошла и сон пройдёт». И ты скажи так. Ночь, если быть честным, ещё не прошла, но сон уже в прошлом. — Он провёл ладонью по её щеке, залитой слезами, а потом по лбу, покрытому испариной. — Я свет включу, тебе перестелить надо. И пойдём в перевязочную, шов посмотрю, лёгкие прослушаю, надо причину температуры найти.

Юля лишь головой кивнула.

— Хорошо, — прохрипела она.

— А вот и причина, — сказал Иван Дмитриевич и довольно потёр руки, как-будто Юлино карканье звучало для него музыкой.

Он вышел из палаты и позвал медсестру. В пустом коридоре голоса слышались очень чётко.

— Марина, Лапиной постель перестелить надо.

— А я при чём? Это санитарки дело, — услышала Юля раздражённый голос медсестры.

— Санитарка где? — В голосе Соколовского была сталь.

— А я знаю? Полы помыла и ушла. Иван Дмитриевич, в отделении тихо, спят все, неужели эта постель до утра не терпит?

— Ключи от санитарской у тебя?

— Есть и у меня.

— Неси свежую постель. Санитарку, как появится, отправь ко мне.

Он вернулся в палату.

— Юль, рубашку сними, она мокрая. У тебя запасная есть?

Юля отрицательно покачала головой, сгорая от стыда, хотя вроде бы Иван Дмитриевич и не предлагал раздеться при нём.

— На батарею повесь, она горячая, высохнет быстро. А сама подходи в перевязочную, я тебя там буду ждать.

Он ушёл, а Валентина, повернув голову к Юле, произнесла:

— Строгий какой! Он меня и принимал.

— Так это его палата, — запахивая халат, ответила Юля. — Вам повезло, Соколовский очень хороший врач.

— Он ко всем молоденьким девочкам неровно дышит, или только к тебе? — неожиданно спросила Валентина, хитро прищурившись.

Её слова задели Юлю, обсуждать Соколовского она ни с кем не собиралась, поэтому ответила немного резковато.

— У меня папа в этой больнице работает, они с Иваном Дмитриевичем приятельствуют.

— А-а-а-а… — понимающе отозвалась соседка.

Юля же повесила на батарею рубашку и отправилась в перевязочную.

* * *

Иван устал, операция затянулась. Пациент был тяжёлым, но кровотечение ему остановили и внутренние органы подлатали. Оставалось ждать. За пациента теперь отвечали реаниматологи.

Соколовский собирался лечь на пару часов в своём кабинете, но до этого решил проведать Юлю, и если она не спит, поговорить с ней о бабушке. Дурное настроение не способствует выздоровлению, одна температура чего стоит, а ведь не было никаких предпосылок.

Шов действительно оказался чистым, живот мягким, а кожа бархатной. Стало обидно, что на таком идеальном животике у девочки останется шрам. Поймал себя на мысли, что убирать руку совсем не хочется, да и реагирует он на девичье тело совершенно непрофессионально. Хоть бы она этого не заметила, неправильно это. Юля совсем девочка, ей нужно со сверстниками общаться, а не с побитыми жизнью циниками, такими, как он. Однако, как бы Иван не сопротивлялся своему влечению, Юля притягивала его всё больше, да и жизнь, словно издеваясь, сводит их раз за разом, испытывая его на прочность. А что он может предложить этой девочке? Иван был уверен, что лёгких отношений без обязательств она не поймёт и не примет. Так что нечего мечтать о несбыточном и пускать слюни.

Наложив повязку, Соколовский провёл девушку в свой кабинет, поговорить. Завтра на это времени у него не будет.

— Чаю хочешь? — спросил, опуская кипятильник в двухлитровую банку с водой.

Она кивнула.

— Пока закипит, прослушаю твои лёгкие и гляну горло.

После проведённого осмотра произнёс:

— Ангина у тебя, тёплое питьё в самый раз. — Он заварил чай прямо в банке, сыпанув целую жмень заварки, и, достав из шкафа две кружки, налил чай себе и Юле. — Погоди, пока остынет, потом пей, печенье бери, оно сухое, тебе можно.

Юля улыбнулась, глядя ему в глаза, но потом взгляд её упал на руку с широким обручальным кольцом на безымянном пальце, и улыбка пропала. Она отхлебнула из кружки чай и закашлялась.

— Горячий, — пожаловалась Юля.

— А я предупреждал! — попытавшись казаться строгим, сказал Иван. Но увидев расстроенное Юлино личико, тут же вернулся к прежнему заботливому тону. — Скучала в новогоднюю ночь? — спросил он и сам же ответил. — Скучала. Мы вот с женой у моих родителей встречали, там наш сын живёт. Тебя, как я понял, тоже бабушка вырастила?

Юля кивнула и всхлипнула.

— Был я у вас и бабушку твою видел. Тридцатого заходил, твой папа попросил помочь обработать пролежни. Я очень уважаю твоего отца, потому и пошёл.

— Она умирает? — прошептала Юля.

— Да, — произнёс он. — Никто в этом не виноват, но такова жизнь. Молодые могут умереть, а старые должны. Я не циник, хотя столько раз сталкивался со смертью, что не стать циником просто невозможно. Ты поймёшь, потом. Но к своим родным особое отношение. Ты же любишь бабушку?

— Люблю, — тяжело вздохнула Юля. — Правда, последнее время мне казалось, что я её ненавижу. Теперь сама себя за это казню. Я не желала ей смерти, и чтобы она так мучилась, я тоже не хотела.

— Даже не сомневаюсь. Зато результатом твоего самоедства стала ангина. — Он вздохнул, и в его глазах промелькнул озорной огонёк. — А теперь твои мама с папой скажут, что это я тебя лечил плохо и в моём отделении бардак и сквозняки.

Он знал, что этого никогда не произойдёт, но очень хотелось вывести Юлю на эмоции.

— Не скажут, — потупила глаза она.

— Меня тоже бабушка с дедом вырастили, любили, баловали, пытались дать всё то, чего не додали родной дочери, то есть моей маме. А потом разбились в аварии, дед умер на месте, а бабуля на столе у отца. — Он помолчал немного и продолжил. — Вот так бывает. Мне тринадцать лет было, жизни тогда без них не мыслил, переживал жутко. И в хирургию пошёл, чтобы доказать отцу, что я бы бабулю спас. Врал сам себе, отец мой очень хороший хирург, и он тогда сделал всё, что мог. — Иван подвинул к девушке печенье. — Ты ешь, в чае размачивай и ешь, тебе силы восстанавливать надо.

— Спасибо. — Юля надкусила печенье. — Даже не знаю, что сказать… Мне жаль, мне действительно жаль, — не поднимая головы произнесла Юля.

— Потом пришлось привыкать жить с родителями… —

Часть 14

Бабушка умерла в начале марта. «Отмучалась», — сказал отец. Сказал спокойно, с облегчением. А вот для Юли бабушкина смерть стала настоящим горем, потеря дорогого человека выбила из колеи. За последние два месяца Юля опять изменила своё отношение к бабуле. Негатив ушёл, теперь ей было безумно её жаль — раньше она вела полноценную жизнь, был грамотной, умной и на хорошем счету, а теперь только ела и спала, не узнавая никого из семьи. Повторный инсульт у Зинаиды Константиновна произошёл прямо перед выпиской Юли из больницы, поэтому она и не застала ни вспышек гнева, ни беспричинного плача, ни стонов и криков среди ночи — бабуля стала тихой. И умерла тоже тихо, во сне. Эта смерть стала первой потерей в Юлиной жизни, и как бы она не старалась не винить себя в том, что случилось, ничего не получалось. Если бы она послушалась маму и не поехала в колхоз, если бы не встала в позу отстаивая свои права, бабуля бы не оказалась в том месте, не подвернула бы ногу, не упала бы, не сломала бы шейку бедра, и много-много ещё всяких «бы».

Но теперь всё закончилось. И родного, близкого человека, растившего её с самых пелёнок, больше нет. Юля плакала горько, искренне, совершенно не обращая внимания на то, как выглядит со стороны. Мама же не проронила ни одной слезинки, заботясь лишь о том, чтобы организовать достойные похороны.

— Скорбь не бывает правильной или неправильной, она для каждого своя, — говорил Юле папа, обнимая и целуя дочь в макушку. — Для горя нет временных рамок, но оно отступит, вот увидишь.

Юля верила и очень удивлялась реакции матери, которая сама обзвонила подружек, попросила помочь обмыть тело, подготовить всё к похоронам и приготовить поминальный обед.

Когда обтирали мёртвое тело влажными тряпками, бабушка издала несколько звуков, похожих на выдох. Юля вздрогнула и бросилась к ним, думая, что бабуля жива, но её попросили отойти и не мешать — это остатки воздуха покидали легкие.

Мамины подруги тихо переговаривались и тоже были согласны с тем, что Зинаида Константиновна отмучалась. Юля хоть и плакала по бабушке, но понимала, что они правы. Мама же утверждала, что не почувствовала ничего, кроме облегчения.

— У меня даже слёз нет, — говорила она перед похоронами. — Я ужасная дочь, но я не могу плакать и сожалеть.

— Это придёт позже, горе всё равно выплачется, его невозможно держать внутри, — объяснял ей отец, обнимая за плечи. — Ты просто устала, Наташа. Ухаживать за больным недвижимым человеком сложно, у тебя есть свои потребности и желания, которые ты подавляла всё это время, потому и реакция такая. Да и для матери твоей это давно не жизнь, смерть для неё просто избавление от страданий.

Вот такая обстановка царила в доме. В квартире бабушки, где последние месяцы жила Юля, кипела работа: мамины подруги что-то варили, жарили, складывали готовое в тазики и радовались холодному марту, потому что всё приготовленное можно было поставить на подоконники, открыть окна — и ничего не испортится до похорон.

* * *

На прощание с Зинадой Константиновной народа пришло много. Мамины коллеги во главе с директором и с бабушкиной школы человек двадцать. Они тихо переговаривались, рассказывая какая замечательная была Зинаида Константиновна, сколько она сделала для города и для страны, выпустив столько учеников, многие из которых теперь занимают важные должности. И некоторые из них даже пришли проводить свою любимую учительницу в последний путь. Коллеги бабушки сожалели о том, что она пожертвовала работой ради внучки, а ведь могла бы выпустить ещё не один класс.

Только с папиной работы никого не было, вернее, на вынос тела заглянул Танин отец, выразил соболезнования и ушёл на лекцию. Таня же не отходила от Юли с самого утра, но на кладбище не поехала, осталась в квартире мыть полы.

Ровно в двенадцать пришли автобусы, заказанные заказанные городским отделом образования, и катафалк, в котором разместились ближайшие родственники рядом с гробом.

На кладбище звучали речи, потом наступил момент прощания. Мать подтолкнула Юлю к гробу, шипя в ухо, что бабулю надо поцеловать в лоб. Юля прикоснулась губами к ледяной коже и чуть не упала — так у неё закружилась голова. Хорошо, что рядом оказался отец, он и отвёл её в сторонку.

Наконец гроб был опущен в могилу. Все присутствующие потянулись бросить горсть земли на крышку, а копщики взялись за лопаты, нетерпеливо перетаптываясь чуть в стороне.

Мама сунула Юле в руки большую сумку и стала раздавать печенье и конфеты, а ещё неподрубленные носовые платочки — на память. Звучали слова соболезнования, но многие присутствующие, отойдя от могилы, говорили о чём-то своём, обсуждали расписание уроков, учеников бездельников, подготовку к майским праздникам и что-то явно весёлое, отчего смеялись, прикрываясь всё теми же платочками.

Под стук промёрзшей земли, падающей на крышку гроба, Юля недоумевала, зачем они все пришли, им же наплевать на бабушку. Но эти мысли недолго занимали её, потому что холодный мартовский воздух пробирал до костей. Юля почти не чувствовала рук, пальцы одеревенели.

— Выпей, — услышала она знакомый голос Соколовского. — Выпей, а то заболеешь.

Она поставила рядом с собой сумку, которую, оказывается, до сих пор держала в руках, и взяла протянутый ей гранённый стакан, на дне которого плескалась прозрачная жидкость.

— Что это? — спросила она.

— Водка. Пей не раздумывая, одним махом, — приказал Иван Дмитриевич.

Промелькнула шальная мысль, что из его рук Юля выпила бы даже яд. Жидкость обожгла пищевод, дыхание сбилось, но в желудке моментально образовалось тепло, постепенно распространяющееся по всему телу.

Копщики орудовали споро и вскоре поставили на поднявшемся холмике крест, а к нему проволокой прикрутили табличку с именем и датами рождения и смерти. Мама снова полезла в сумку, неодобрительно глянув на

Народ потянулся по центральной дорожке к автобусам. Юля шла в самом конце процессии на подгибающихся ногах. В голове стоял шум, и она почти не реагировала на то, что происходит вокруг, даже не заметила, когда вместо Соколовского рядом с ней оказался папа.

Но это состояние длилось не долго, к концу дня Юля не чувствовала ничего кроме усталости. Она сбилась со счёта, сколько раз они с мамой и Татьяной накрывали на стол, сколько посуды перемыли и перетёрли. Она перестала слушать поминальные тосты, повторяющие одни и те же слова, и всё удивлялась тому, что, оказывается, коллеги, ученики, соседи — все любили и почитали бабулю. Вот только за время болезни никто из этих людей не пришёл её проведать и никто не позвонил по телефону узнать, как она себя чувствует.

Когда на улице совсем стемнело, поток желающих помянуть бабушку кончился и за Татьяной пришёл отец. Юля с мамой на автомате домывали посуду, а отец расставлял по местам мебель. Как добралась до кровати, Юля уже не помнила, но утром проснулась, на удивление, бодрая и с ощущением, что в её жизни теперь всё поменяется. Конечно, бабулю безумно жаль, но, наверное, папа прав — она отмучилась. Они все отмучились…

Часть 15

Апрель принёс тепло, надежду, новые планы и веру в лучшее. Весна вступала в свои права, пробуждая землю после нудной и холодной зимы. Боль утраты вытеснила учёба, хотя тоска иногда и накатывала вечерами, но молодость и жизнелюбие брали своё. Всё шло своим чередом, настроение было приподнятым, и Юле очень хотелось стать лучше, чем она была, заодно меняя окружающий мир.

А как известно, перемены должны были начинаться с себя и своего жилища. Юля в этом была просто уверена. Каждый раз, возвращаясь из института домой, она представляла, как всё переделает, переиначит, и квартира станет милой и уютной. Этими мыслями она поделилась с подругой и с папой, уверив его, что новую жизнь надо начинать с чистого листа, забелив и закрасив светлыми тонами мрачность и тоску. Хотелось поменять всё: цвет стен, шторы, люстры, посуду, выкинуть бабушкино старое застиранное постельное бельё и купить или пошить новое, непременно цветное, яркое, чтобы не было в доме больничного белого, хотелось снять ковры со стен и убрать паласы. Вымыть, побелить, постирать, покрасить.

Татьяна предложила помочь сделать ремонт в квартире, а папа воспринял желание дочери как руководство к действию и пообещал посодействовать с приобретением обоев, помочь принести с базара известь, погасить её, купить краску для пола и панелей.

В течение пары недель, он приносил то кисти и щётки, то банки с краской, то ещё что-то.

А с обоями Юле просто повезло.

В тот день после занятий их с Татьяной встречал Володя Семёнов. Предложил прогуляться в парк, побаловаться мороженым в кафе или пирожными с натуральным свежезаваренным кофе по специальному рецепту. Девчонки, конечно, согласились. Юля прекрасно понимала, что она тут лишняя, но Таня предпочитала встречаться с Семёновым в присутствии подруги, так ей легче было отчитываться перед отцом.

Путь в парк лежал мимо Юлиного дома и магазина «Тысяча мелочей». Вот около магазина они и наткнулись на Юлину соседку.

— Юля, — та бросилась им навстречу. — Юленька, как хорошо, что я тебя встретила! Милая, дорогая моя, у тебя случайно трёшки не найдётся до вечера? Как мой Колька домой вернётся, так я сразу и отдам, у него сегодня получка должна быть. А мне сейчас надо, на обои не хватает. Я у подружки, у Михайловны, перезанять хотела, мы с ней вместе за этими обоями три дня и три ночи стояли, писались, на переклички бегали, вот их выкинули, а Михайловна с внуком сидит и не до обоев ей. И трёшку мне перехватить негде, и очередь её пропадает.

— Так, может, вы Юлю вместо Михайловны в очередь воткнёте? — не растерявшись, спросила Танька.

— Трёшку дадите — воткну! И тебя воткну, за Григорьича, он через три человека от нас с Михайловной стоял, а сегодня не пришёл, на работе завал.

— Три рубля я вам дам, — задумчиво произнёс Вовка. — Таня, тебе обои нужны?

Черникова отрицательно покачала головой.

— А тебе? — спросила его Таня.

— Да я бы взял. И деньги у меня есть, сегодня получка была.

Соседка радостно согласилась пристроить и Юлю, и Володю в очередь, заверив, что если возникнут проблемы, она решит всё сама. И в итоге Юля стала обладательницей двух коробок югославских бумажных обоев в полосочку с цветочками.

А дальше началось самое интересное: клеить обои Юле решила помочь вся группа. Ремонт — это тот же субботник, а если под хорошую музыку, то получается настоящий праздник.

На обед наварили картошки, Володя принёс из дома маринованные огурчики, которые прекрасно дополнили их скромный обеденный стол. Когда с едой было покончено, они под орущий на всю округу магнитофон принялись за дело.

Работа спорилась. Всю мебель заблаговременно переставили в другую комнату, потолок успели побелить аж на два раза, а пока он сох, сварили клейстер из муки и заклеили все стены газетами. Из “Панасоника” раздавался хрипловатый голос Высоцкого, народ подпевал словам песни «Утренняя гимнастика» и хрустел огурцами, а в дверь квартиры остервенело стучали.

Первой на стук отреагировала Татьяна.

— Юль, кажется, мы кого-то достали. Открывать будем?

— Сейчас в глазок посмотрю, — ответила Юля и побежала к двери. Открыть ей, конечно, пришлось, так как за порогом стояла разъярённая мама.

— Что здесь происходит?! — принялась кричать с самого порога она.

— Мама, прекрати, — попыталась успокоить её Юля. — Ко мне пришли одногруппники, мы делаем ремонт в квартире, а если у нас музыка играет слишком громко, то мы сейчас сделаем её тише, ты не нервничай.

Но это маму распалило лишь сильнее. Юля наблюдала, как в гневе у матери раздуваются крылья носа, напрягается верхняя губа и руки сжимаются в кулаки — ещё секунда, и кому-то непоздоровится.

— Это моя квартира, ты не имеешь к ней никакого отношения! Понятно?

— Да, понятно. — Юля пыталась говорить ровно, но слёзы были слишком близко и голос дрожал. — Извини, я не подумала, но давай мы поговорим позже.

— Говорить надо было на стадии планирования того бардака, который ты здесь устроила! А сейчас ты либо сама выпроводишь своих подельников из моего дома, либо я вымету их отсюда поганой метлой. Устраивать бордель в моей квартире я тебе не позволю. Ясно?!

Юля была готова провалиться сквозь землю. Ей было ужасно

Музыка больше не играла, а значит все, кто находился в квартире, слышали каждое слово матери. «Боже, какой позор!» — думала Юля, и в этот момент ей хотелось умереть, чтобы только не смотреть в глаза друзьям, не слышать их осуждения. Хуже быть не могло. Она опустила голову и ждала, сама не понимая чего.

— Наталья Викторовна, добрый день. — Из комнаты вышел Володя. Юля подняла на него глаза и удивилась его невозмутимости. — Вы меня не помните? Ну да ладно, дело не в этом. Мы действительно пришли помочь Юле с ремонтом, и нам совершенно всё равно, кому принадлежит эта квартира, вам или Юле. Давайте мы закончим то, что собирались сделать? Осталось-то только обои наклеить, их уже даже порезали. Мы не станем включать магнитофон и громко разговаривать. Сделаем дело и уйдём.

— Нет! — твёрдо сказала мама. — Вы покинете эту квартиру немедленно и никогда, запомните, никогда не переступите порог моего дома.

— Хорошо, как скажете. — Володя казался совершенно спокойным. — Ещё раз повторю, что ваша агрессия безосновательна. Когда я был лечащим врачом вашей мамы, вы казались мне намного добрее.

— Моя мама умерла! — с надрывом сказала она.

— Примите мои соболезнования, в некоторых случаях медицина бывает бессильна. Мы пойдём, извините.

Он скрылся за дверями кухни, и там снова послышались голоса.

— Хам! И этот хам твой парень? — прошипела мать.

— Нет, не мой, Танин. Он аспирант её отца, — ответила Юля. — У меня нет парня и твоими стараниями друзей тоже уже нет.

Мать развернулась к лестнице и, спускаясь по ступенькам произнесла:

— Я вернусь через полчаса, поговорим.

Постепенно народ расходился, некоторые пытались сказать Юле что-то ободряющее, мальчишки обещали прийти помочь в следующий раз, и только Тонька Крутикова на прощание обвинила Юлю в том, что она пыталась сэкономить на строителях, потому и позвала сокурсников.

Таня с Володей уходить не торопились.

— Юль, мне тут одна умная мысль пришла по поводу твоей матери, — произнёс Володя, протягивая Юле носовой платок. — Это как бы наблюдение и выводы. Ты же понимаешь, что за твоей бабушкой мне пришлось наблюдать не один день. Так вот, несмотря на своё совершенно невыигрышное положение, будучи полностью зависимой от постороннего ухода, твоя бабушка крепко держала в руках твою мать и руководила всеми её действиями и поступками. Это то, что я видел в больнице, а до этого, когда она твёрдо стояла на своих ногах, представляешь, какое воздействие она оказывала? — Он налил в Юлину чашку чай и поставил перед ней. — Попробуй посмотреть на всё происходящее со стороны. Конечно, сделать это трудно, потому что ты сама находилась под психологическим гнётом бабушки, но попробуй и тогда ты увидишь и поймёшь логику и действия своей мамы. Правда в том, что теперь никто не решает за неё. Она не защищена своей матерью, а больше защитить её некому. Она как будто голая среди толпы и не знает, что ей делать и как спрятаться. Помочь же ей никто не может. Не потому, что ты и твой отец не способны помочь, а потому что она неспособна принять вашу помощь, видя в вас врагов. Вы не ценили её мать, вы не преклонялись перед её умом, вы не считали её правой, а самое главное, вы продолжаете жить и твёрдо стоять на земле, в то время, как твоя мать потеряла опору. Я говорю и про глобальное и про мелочи. Она в магазин сходить купить продукты сейчас не способна. А тут мы с музыкой и ремонтом.

Юля внимательно слушала Володю и понимала, что он прав. Пусть не во всём, но во многом.

— Вов, но почему для того, чтобы поднять свой авторитет в своих же глазах, мама унижала меня в ваших?!

— Ты сама ответила на свой вопрос. Это была попытка самоутверждения. Всё, Юль, не кисни.

— Володечка, — Татьяна отвлеклась от мытья посуды и повернулась к ним, — и почему ты у меня такой умный?

— Учился в институте хорошо, чего и вам желаю. Психологию изучал. Кстати, наш завкафедрой, профессор Зицман, очень хорошо её даёт, а без знания психологии в нашем деле никуда, независимо от того, хирург ты или терапевт. Слово лечит. Вот так вот, молодёжь. — Вовка улыбнулся во все тридцать два зуба. — Юль, мы с Танюхой пойдём. Придётся тебе ещё недельку в разрухе пожить, а в следующую субботу наклеим обои, если мне дежурство не поставят, ну или в воскресение, в крайнем случае. Зато газеты намертво к стенам прилипнут.

Они ушли, а Юля осталась ждать маму, которая, вопреки своей угрозе, так и не появилась…

Часть 16

Мама не пришла и даже не позвонила. Юля, обычно ужинавшая у родителей, сегодня осталась дома. Во-первых, обиделась, а во-вторых, аппетита не было совсем. До вечера она лежала в кровати, глядя на нагромождение мебели в спальне, и думала, как жить дальше. Видеть маму после сегодняшнего не хотелось. Юле казалось, что она её уже никогда не простит. Можно же было сделать всё по-другому и не позорить её перед ребятами. Зачем было прилюдно унижать? На этот вопрос ответа не было. Хотя бабуля тоже всегда прибегала к таким методам воспитания, старалась сформировать комплекс вины, отчитывая внучку перед своими подружками или рассказывая им о её провинностях по телефону. И ведь никогда ни о чём хорошем не упоминала, всё было не так. Не внучка, а наказание господне.

А потом вспомнился случай, который произошёл с ней в младших классах. Тогда она дружила с девочкой, с которой сидела за одной партой. Анечка была из приличной семьи, к тому же отличница, и поэтому их дружбу родители одобряли. Теперь Юля их общение дружбой не назвала бы, а тогда она была счастлива иметь такую подружку. Анечка была выбрана эталоном класса с самого первого дня. Да, по мнению учительницы, Анечка лучше всех читала, писала и считала, умела рисовать и делала это тоже лучше всех. Она хорошо пела и танцевала красивее всех. А как она читала стихи… Весь класс должен был равняться на Анечку. Все девочки очень хотели с ней дружить, вот и Юля хотела. И её желание исполнилось: Аня одарила её своим вниманием и попросила учительницу посадить их вместе за одну парту. И всё было хорошо, но девочки могли общаться друг с дружкой только в школе, потому что

Анечка таскала Юлю всегда за собой и говорила всем, что это её самая-самая-самая лучшая подружка, но однажды у неё пропали пять копеек. Она обвинила Юлю, что та её монетку присвоила, сказав, что положила деньги на парту и вышла в туалет, а когда вернулась, то их уже не было. Юля лишь плечами пожала, ответив, что ничего не брала. Анечка расплакалась, учительница расстроилась, закрыла класс на ключ и пригрозила детям обыском. Начали с Юли, а у неё, как назло, в портфеле в кармашке лежала пятикопеечная монета, ей папа дал, потому что она решила копить деньги на подарок маме. Монету у Юли отобрали и отдали Анечке. А потом вызвали бабушку… Нет, она не кричала, она вообще никогда не повышала голос, просто умела говорить так, что возникало ощущение, будто тебе разрезали на живую живот и кишки вытаскивают медленно так. Юля ревела так сильно, что говорить толком не могла, всхлипывала, захлёбываясь рыданиями, и всё твердила, что не брала Анины деньги. Вот тогда бабушка поставила её к доске перед классом и попросила каждого ученика осудить Юлин поступок. И Юля слушала, какая она плохая. А потом её на месяц исключили из октябрят и объявили бойкот.

Деньги нашлись в тот же день. Вечером в класс пришла уборщица и, когда мыла полы, обнаружила под ножкой парты пропавшие пять копеек. Но Юля узнала об этом не сразу: она слегла с ангиной, которая осложнилась воспалением лёгких, и целый месяц ей пришлось пролежать в больнице. Деньги ей тоже не вернули, потому что за время отсутствия Юли в школе монетка пропала со стола учителя, и кто её взял, осталось тайной. Анечка предложила ей снова сидеть вместе, но Юля отказалась и демонстративно заняла последнюю парту. И больше не пыталась завести друзей в школьные годы — общалась со всеми ровно, но держала дистанцию. Она сделала выводы из той истории: не важно, как к тебе относятся другие, главное, чтобы самой не было стыдно за свои поступки.

Вечером позвонила Танька и они болтали по телефону почти целый час, пока сосед сверху, с которым у Юли был блокиратор, не постучал по батарее, требуя освободить телефон.

А потом Юля взялась за книжку и, погрузившись в мир чужих страданий и неприятностей, отвлеклась от своих. Утром встала, выпила чаю с куском хлеба и пошла в большую комнату посмотреть на результаты вчерашних трудов. Ей всё понравилось: потолок отливал голубизной из-за большого количества добавленной синьки, газеты на стенах держались крепко. Она налила в ведро воды и взялась за мытьё полов. Мама так и не появилась. Юле тоже не хотелось напоминать ей о своём существовании. В идеале надо было бы найти жильё, устроиться на работу и стать независимой от родителей. И если найти работу она могла запросто — в том, что Иван Дмитриевич возьмёт её санитаркой, сомнений не возникало, — то с жильём ситуация казалась тупиковой. Хотя живут же как-то люди. Вон одна её согруппница комнату снимает и вроде бы не дорого. Просто этим вопросом Юля никогда не занималась, да он никогда перед ней и не стоял до сегодняшнего утра.

Полы в квартире блестели чистотой, а мама всё не объявлялась. Юля уже даже беспокоится начала, не случилось ли с ней чего. Да и папа уже давно должен вернуться с дежурства, но не зашёл и не позвонил. Юля попыталась засесть за учебники, но заниматься не получалось — сосредоточиться, когда душа не на месте, очень трудно.

Юля отложила в сторону учебники и, наступив на собственную гордость, собралась идти к матери. Если с ней что-то случится, простить себя не получится.

Мама открыла сразу, как будто ждала появления дочери.

— Ты одна? — удивлённо спросила она.

— Конечно. А с кем мне быть? — ответила Юля вопросом на вопрос.

— Отец разве не у тебя? — Юля отметила, что лицо у мамы отёкшее, видимо, не только она не спала и ревела всю ночь.

— Нет, я думала, что он уже дома.

— Его дома нет, — мама схватилась за голову. — Его нет дома, — надрывно произнесла она. — Говорил, что дежурит, но время уже к обеду, а освободился он в девять. Он уйдёт от меня, чувствует моё сердце. Ты ушла, выросла и ушла, и он уйдёт, зачем я ему…

Она не успела развить свою мысль, потому что дверь открылась и на пороге появился отец. В руках он держал несколько коробок, перевязанных верёвками, которые еле удерживал.

— Привет, девчонки, — произнёс радостно. — А я тут с подарками, вот вроде и не тяжёлое всё, а еле дотащил. — Он внимательно посмотрел на застывших в удивлении жену и дочь. — А что у вас с лицами? Случилось что?

— Нет, Саша, что ты, — излишне ласково произнесла мама, пытаясь улыбнуться. — Юля вот зашла, вчера у неё ребята были, погром в квартире устроили.

— Обои наклеили? — обратился он к дочери.

— Не успели, потолок побелили, газеты прилепили, а до обоев руки не дошли. — Она выразительно посмотрела на мать.

— Ну, не успели так не успели, сейчас примерим обновки, пообедаем перед тяжёлой физической работой и всё сделаем. Наташа, есть безумно хочется, разогрей что-нибудь.

Мама побледнела.

— Я не готовила, Саша, я не успела, но сейчас быстренько что-нибудь соображу.

Она убежала на кухню, а отец тяжело вздохнул, провожая её взглядом.

— Поругались, что ли? — спросил он Юлю и, не дождавшись ответа, повысил голос, обращаясь к жене. — Ната, что у вас тут произошло? Судя по опухшим глазам, вы тут коллективные поревелки устроили. В чём причина-то?

Он оставил покупки в прихожей, а сам разулся, повесил плащ на вешалку и прошёл на кухню вслед за женой. Юля же предпочла остаться в прихожей, она села на обувную тумбу и затаилась. Пусть подслушивать нехорошо, и может быть, в другой обстановке она никогда не стала бы этого делать, но сейчас появилась возможность понять, что твориться между родителями.

— Я тебя внимательно слушаю, Наташа, — произнёс отец.

— Даже не знаю с чего начать… — мама всхлипнула. — Я долго думала обо всём этой ночью…

— Я вижу, — перебил её отец. — Наташа, в прихожей осталась дочь, и она всё слышит. Ты уверена, что хочешь

Юля не видела мимики матери, но услышала тихое:

— Хочу. Да, Саша, я хочу высказаться, потому что мне плохо и страшно. Я осталась одна со своими переживаниями, мыслями, со своими понятиями и чувствами. Вы живёте дальше, а я нет. У меня никого не осталось. Мамы больше нет, и всё. Мне слова сказать некому, и никто не хочет говорить со мной. У Юльки своя компания, вон ремонт в квартире затеяли, а меня не спросили. Но это квартира моей мамы, а она там будто хозяйка. Мне даже вещи родительские перебрать не дали, повспоминать, погоревать над моим прошлым, над жизнью моей прошедшей. Выкинули небось всё. Я так рассердилась, сорвалась, наорала… А она ужинать не пришла. Знаешь, как обидно. Я ждала её. Да я вас обоих жду всегда, готовлю, стол накрываю, а ты совсем далёким стал. Хочешь уйти? Скажи честно, хочешь?

В кухне повисла тишина, и Юля испугалась. Нет, она должна сделать всё, чтобы её родители остались вместе!

— Мы дочь вырастили, мы столько лет друг другу нервы треплем. Да мы проросли друг в друга, Саша, — услышала она голос матери. — Помнишь Экзюпери? «Мы в ответе за тех, кого приручили». Может быть, я не самая лучшая жена, но я люблю тебя. Да, как умею, так и люблю. Не бросай меня, даже если сам разлюбил. Я не выживу, не могу одна. Я и за мать цеплялась, потому что она была сильной, а я слабая. Я умру без тебя, Саша!

Отец снова молчал, а Юля кусала губы и беззвучно всхлипывала. Маму было безумно жалко. Хотелось ворваться к ним и заставить папу пообещать всегда быть с ними, чтобы мама не плакала и он был рядом, чтобы можно было всегда спросить у него совета, прижаться к его плечу, да просто быть маленькой любимой папиной дочкой. Но она сдержалась. Нельзя вмешиваться, нельзя давить, именно потому, что она безумно любит отца. Да и маму за вчерашнее она уже простила. А как же иначе, это ведь самый родной человек. Родители тоже люди и имеют право творить всякую дичь, тем более если они переживают не самые лучшие времена.

— С чего ты взяла, что я хочу от тебя уйти? Наташа, не накручивай себя, — спокойно и как-то излишне равнодушно ответил отец.

— Я всё знаю, Саша. Я чувствую, я женщина, жена, мне не обязательно видеть своими глазами, чтобы знать, что у тебя есть другая. Но я всё равно не хочу отпускать тебя.

— Да никуда я не ухожу, и не придумывай того, чего нет, — сказал отец. — Мы будем жить долго и счастливо и умрём в один день. — Юля услышала звуки шагов, а потом всхлипы матери. — Ну всё, не плачь, Ната, — ласково произнёс отец. — Пойдём мерить обновки, если что не подойдёт, я сбегаю обменяю.

Ему действительно пришлось бежать менять сапоги. Причём, те, что предназначались Юле, сели, как влитые, а вот мамины оказались большие, и он, схватив коробку, ушёл, пообещав быть минут через сорок.

Юля с мамой занялись приготовлением обеда. И вроде бы всё встало на свои места: родители вместе, и теперь о разводе речи не идёт. Но то, что говорила мама о другой женщине, не давало покоя.

— Мама, я уверена, что у папы никого нет, тебе показалось. Он не такой. — Юля попыталась успокоить её.

— Мала ты ещё на такие темы рассуждать. Есть у него «отдушина»! — швырнула та тряпку в раковину.

— Почему ты так решила? — спросила Юля, боясь услышать ответ, что её отца где-то с кем-то видели мамины подружки.

— Потому что у нас секса нет с августа прошлого года, — прокричала она раздражённо, совершенно не стесняясь говорить о таком дочери. — Сначала я думала, что он меня после аборта бережёт, потом — потому что мама болеет, а сейчас что? А ничего, я ж его потребности знаю, только вот с кем он их реализует, для меня загадка. Но я не хочу знать ответ на этот вопрос. Саша мой муж, а она никто, любовница, тень и, в отличие от меня, величина временная.

— Мама, ну как ты так можешь… — Юля хотела развить мысль, но мать её перебила.

— Могу! И ты сможешь, коли жизнь припрёт, — поучала она строго. — Одно дело, рассуждать о ком-то да советы давать, и совсем другое — в этом дерьме жить. Речь не о гордости, на неё можно наступить. Нет ничего страшней одиночества, ненужности, разочарования, потери себя и своих чувств. Я перетерплю, подожду и останусь для него единственной.

Юля не понимала, чего в маминых словах больше, мудрости или глупости. Её жизненный опыт был ещё совсем мизерный, и информацию о том, что может происходить между мужчиной и женщиной, она черпала из художественной литературы и кино, а там про такое не писали и не показывали. Герои всегда делились на положительных и отрицательных, и всегда было понятно на чьей стороне стоять. В Юлиной же ситуации было всё не так просто: герои её грустной пьесы были одинаково дороги, и она готова отдать всё на свете, чтобы они остались вместе и ей не пришлось бы выбирать между ними…

Часть 17

В середине мая отец по какому-то сверхъестественному блату приобрёл для Юли румынскую стенку из настоящего дерева и мягкую мебель в отремонтированную комнату. Деньги на эту роскошь прислали его родители в подарок внучке, а на что именно их потратить, решили мама с папой.

Юля летала на крыльях от счастья, она о такой красоте даже мечтать не могла. Теперь её гостиная напоминала музей.

«Дорого, — говорила мама, — зато на всю жизнь. Осталось только жениха хорошего найти, и считай, жизнь удалась».

Вот о женихах Юля не думала. Вернее, не так. Конечно, она хотела любить и быть любимой, только во всех её мечтах присутствовал один и тот же человек — Иван Дмитриевич Соколовский. И пусть она его не видела с похорон бабушки, из её мыслей он никуда не делся.

Об этом не знал никто, даже самая близкая и лучшая подруга.

Юля не раз представляла, как она случайно встретится с Иваном Дмитриевичем, как он ей что-нибудь скажет, а она ему ответит… Но это были лишь фантазии, потому что пусть они и ходили одними и теми же улицами, однако встретиться не получалось, будто сама судьба разводила их всё дальше и дальше друг от друга.

А в мае даже на фантазии времени не осталось: начались коллоквиумы и

В тот день она вернулась поздно: проторчала с Таней в анатомке, а потом готовились к зачёту по истории медицины в библиотеке. Юля устала и проголодалась. Зашла к родителям, с удивлением отметила, что мамы дома нет, достала кастрюлю с супом и поставила на плиту. Поев, вымыла посуду и отправилась к себе, мечтая раздеться и вытянуть ноги на новеньком мягком диване. Но, увы, мечтам сбыться не удалось, в её квартире хозяничала мама. Была она не одна, а с какой-то дородной посторонней женщиной и очень даже интересным внешне молодым человеком.

— Ну наконец-то! — поприветствовала её мама. — Познакомься. Эльвира Семёновна — двоюродная сестра моей подруги Эллочки, и её сын Дмитрий. А это как вы уже догадались, — переключилась мама на гостей, — моя дочь Юля.

Эльвира Семёновна улыбнулась, наклонив голову, и просканировала Юлю сначала с головы до ног, а потом в обратном порядке. Димочка, как про себя его окрестила Юля, никаких эмоций не проявлял.

На скромное Юлино «здрасьте» никто не отреагировал.

— Ну что ж, — произнесла гостья, — Юля нас вполне устраивает. Наташенька, я тут хотела поинтересоваться, вы кухню обставлять не намерены?

И тут Юля всё поняла: и кто эти гости, и зачем они в её дом явились. Она рассмеялась, прикрыв рот ладошкой, чтобы мама не рассердилась на её реакцию, но сдержаться всё равно не могла.

— Не понимаю, что смешного в моих словах! — возмутилась Эльвира Семёновна, оскорбившись. — У хорошей хозяйки кухня — главное место обитания. А у вас тут конь не валялся. Как вы, молодёжь, жить собираетесь? Мужа кормить надо!

— Предпочитаю столоваться у родителей, — внезапно разозлившись, ответила Юля. — У мамы и утварь вся имеется, и холодильник не пустой, а мужа у меня нет и в ближайшем будущем не предвидится. Мои преподаватели утверждают, что думать о замужестве можно только сдав биохимию, а её проходят на третьем курсе. Так далеко я не загадываю и собираюсь учиться, учиться и учиться.

В этот момент она заметила заинтересованный взгляд Дмитрия. Оказывается, чтобы заслужить его внимание, надо было проявить характер. То есть ему нравится, когда под дудку его матери не пляшут. Может быть, у него с ней натянутые отношения, а тут посторонняя девушка дала отпор… Зачем тогда пришёл? С такими внешними данными от отсутствия внимания противоположного пола он явно не страдает. Посмотреть на квартиру? Так и квартира обыкновенная сталинка в кирпичном доме. Версий могло быть много, но разбираться с ними Юля не собиралась. Этот принц, несмотря на внешность, был не из её сказки.

Вскоре гости ушли. Юля очень надеялась, что с концами и она больше о них не услышит, но, увы.

Сначала мама прожужжала ей все уши, рассказывая, какой Димочка умный и трудолюбивый и как много он зарабатывает. Потом к ним зашла мамина подруга Эллочка и за чаем поведала, что Юля очень понравилась её племяннику. Юле же казалось, что стенка с диваном произвели на потенциального жениха гораздо большее впечатление, чем она сама, и это было обидно.

Несмотря на то, что Дмитрий не вызывал у Юли особой симпатии, противен он ей тоже не был. В конце концов, составить мнение о человеке с первого взгляда трудно, тем более что они даже парой слов не перекинулись, просто присутствовали при разговоре своих мам.

Заинтересовал ли он её? Скорее нет, чем да, но если бы он пришёл или позвонил, ей наверняка бы было приятно. Да и разговоры мамы и её подруги вносили в мысли Юли сумятицу, и ей вроде как Дмитрий начинал нравиться. Однако сам он никаких попыток продолжить знакомство не предпринимал.

Постепенно разговоры сошли на нет, и Дмитрий исчез из Юлиных мыслей. Свободное время она проводила с Таней, иногда к ним присоединялся Володя, и ей было не до глупостей в виде мифического ухажера. Она даже сомневалась, что узнает его, если увидит. Семёнов водил их в кино, в кафе, покупал мороженое, помогал с учёбой, и Юле вполне хватало мужского внимания и без всяких там Дмитриев.

Но у того, видимо, были другие планы, и в самый разгар сессии он объявился. Юля в тот день английский сдала и отдыхала после экзамена. Пришёл он ближе к вечеру домой с шикарным букетом белых роз и пригласил Юлю в ресторан, отметить очередную пятёрку в зачётке. В таких заведениях она никогда не была, но мама настояла, чтобы Юля приняла приглашение, и ей пришлось согласиться.

Ресторан Юлю впечатлил. Дмитрий, заметив это, горделиво выпятил грудь. Вёл себя как настоящий джентльмен: отодвинул стул и пригласил Юлю сесть. А она раскрыв рот разглядывала всё вокруг: приборы, тканевую салфетку, которая была замысловато свернута в виде башенки, множество зеркал и мозаичные пано на стенах. Пока Юля глазела, Дмитрий сделал заказ. Им принесли салат, а вместо хлеба — теплые ржаные булочки. Потом был суп-солянка. Юля вылавливала оттуда маслины и откладывала на край тарелки, их вкус, в отличие от самого супа, ей совсем не понравился. Порции были большими, и Юля очень быстро наелась, пить спиртное она отказалась, хотя Дмитрий позволил себе пару рюмок.

Вскоре музыканты оркестра заняли свои места и по залу полилась музыка. Дмитрий пригласил Юлю танцевать, и она согласилась. Они кружили в медленном танце, а вокруг них разбегались в стороны цветные огоньки, отбрасываемые большим зеркальным шаром под потолком. После танца они снова сели за стол, заказали шампанское, и в этот раз Юля не отказалась.

Когда вышли на улицу, у Юли от выпитого немного кружилась голова. Всю дорогу домой Дима поддерживал её за талию, обнимал и даже пытался поцеловать, но Юля помнила наставления мамы, что на первом свидании девушка не должна позволять никаких нежностей. В квартиру она своего нового кавалера не пригласила, несмотря на то, что он очень даже напрашивался. А как только вошла домой, позвонила маме и отчиталась, что уже ложится спать.

На следующий день в перерывах между зубрёжкой Юля в лицах и красках рассказала подруге о прошлом вечере, и Татьяна её уверила, что Дмитрий обязательно сегодня позвонит или придёт. Девчонки уже строили планы о прогулках вчетвером по вечернему городу, о выездах на природу и всяком приятном времяпровождении, но Дима не пришёл ни в этот день, ни на следующий. И это показалось Юле очень обидным, ведь мог бы и позвонить, но и этого не сделал.

Она ждала примерно неделю, но от её нового кавалера не было ни слуху ни духу. Сначала

И всё, как отрезало, он перестал существовать даже в мыслях. Юля просто осознала, что они друг другу совершенно не подходят. Для чего он приходил к ней, что хотел — так и осталось загадкой, вот только разгадывать её она больше не стремилась. Ей было всё равно. Начиналась практика, первая в её жизни работа в настоящей больнице с настоящими больными, и пусть в качестве санитарки, но она становилась намного ближе к своей мечте. Вот это было важно.

И счастью её не было предела, когда она узнала что практику она будет проходить в БСМП, в хирургии. На следующий день Юля в компании Татьяны и ещё четверых студентов поднималась по лестнице в то самое отделение на втором этаже. Они долго ждали заведующего, как всегда застрявшего в приёмном покое на консилиуме по поводу сложного пациента.

Сердце колотилось в груди с невероятной скоростью в предчувствии встречи, а всё потому, что Юля не видела Соколовского почти полгода. Было жарко и страшно. А вдруг он не обрадуется, увидев её, а вдруг в своё отделение возьмёт кого-то другого, мальчишку, например?

— Юль, — обратилась к ней Татьяна, — не дёргайся ты так. Я понимаю твои чувства, но не надо, чтобы Иван Дмитриевич читал тебя, как открытую книгу.

— Да я не… — больше Юля сказать ничего не успела, потому что знакомый голос откуда-то сзади произнёс:

— Что ж вас так много?! Как ни отбивался я от студентов, всё равно получил полный комплект. — В его голосе были лишь раздражение и усталость. — Ребята, я с ночи, так что церемониться с вами мне не хочется. Пройдите в мой кабинет и приготовьте зачётки. Там решу, кто чем будет заниматься.

Мальчишек он распределил в приёмный покой и в гнойную хирургию. Татьяну оставил в своём отделении, а Юлю отправил в оперблок.

В этот день она только смотрела, кто, что и как делает. Ей рассказывали, что входит в её обязанности, и их оказалось удивительно много. Но Юля была рада этому — сбывалась её мечта.

Домой она вернулась уставшая, но счастливая. Рассказала о прошедшем дне родителям. Отец за неё искренне порадовался, мама вроде бы тоже. Вечер прошёл хорошо, они болтали о том о сём. Потом родители сообщили, что хотят поехать в отпуск, если, конечно, отца отпустят. Тётка папы, живущая в Крыму, пригласила их в гости. Мама счастливо улыбалась, а Юля радовалась. Последнее время родители не ссорились, а если ещё и отпуск проведут вместе у моря, то есть надежда, что у них всё наладится и они не разбегутся.

Придя в свою квартиру, Юля напилась чаю и решила немного почитать на ночь, но текст ей казался надуманным и скучным. Она снова и снова мысленно возвращалась в операционную, вспоминала работу бригады врачей и конкретно Ивана Дмитриевича.

Всё-таки Танька права: Юля влюблена в него по уши. И завтра она увидит его снова, и так каждый день, целый месяц, который продлится практика. А потом, если ей очень повезёт, он возьмёт её на работу.

Юля закрыла глаза и почти уснула, когда в коридоре зазвонил телефон. Пришлось встать и бежать к аппарату.

— Алло! — сняв трубку, произнесла она.

— Привет, Юль, — услышала голос Дмитрия. — Я к тебе с просьбой, вопрос жизни и смерти. Помоги мне, пожалуйста.

Часть 18

Иван пришёл на работу пораньше, проведал своих тяжёлых больных и засел за истории, заварив чай покрепче. Скоро начнётся рабочий день, второй день его персонального ада. Находиться весь день с Юлей и не выдать желаний, не показать чувств, быть просто начальником рядом с подчинённой, это сущая пытка. А ведь он делал всё, чтобы избежать встречи с ней. Ещё в январе, когда оформил выписку, специально отдал все бумаги на руки Александру Васильевичу, а не Юле, чтобы не столкнуться с ней. Вроде бы убедил себя, что так хорошо и правильно, что дать этой девочке он ничего не может, а роль любовницы не для неё. Он всё равно не разведётся со Светой до совершеннолетия сына, а столько лет морочить голову молодой девочке просто нельзя. Встречаться Юля должна с ровесниками, он же старый, элементарно старый для неё. Но когда пару месяцев назад увидел Юлю в компании Татьяны и Вовки Семёнова около института, еле сдержался, чтобы не встряхнуть этого молодчика и не объяснить, что к Юле тянуть руки нельзя. Иван пошёл вслед за ними, хотя ему было нужно совсем в другую сторону, следил издали, наблюдал и облегчённо вздохнул, поняв, что Вовка ухаживает вовсе не за Юлей. Хорошо, что они его не заметили.

Месяца полтора назад, чтобы как-то отвлечься, Иван закрутил с операционной сестрой. Уж больно у неё глаза были красивые, почти кукольные. Переспал раз, другой, третий, но от болезни по имени Юля это не помогало.

А тут ещё одна напасть нарисовалась — студенты. Иван даже к начальству ходил просить не присылать ему практикантов, но шеф лишь посмеялся.

— Кто будет учить и пример показывать, если не ты? Брось, Вань. Я хороших выбрал — двух девочек и четверых мальчиков, все отличники в учёбе, ответственные, старательные.

Пришлось согласиться и оставалось надеяться, что это не Юля с Таней — куда же одна без другой! — а две совершенно другие девочки. Но и тут он ошибся.

Иван прикрыл глаза. Что сейчас об этом думать. Да, он пытался справиться со своими чувствами, но от судьбы не уйдёшь. Зато какой кайф он испытал, когда вчера в операционной Юля завязывала тесёмки стерильного халата, потом пояс, нежно прикасаясь к спине своими тонкими красивыми пальчиками. Как она старалась внимать всему, чему её учили, и какое счастье, что просто была рядом.

Он отхлебнул чай и глянул на часы. Через десять минут начнётся рабочий день, и он увидит её, надо заканчивать оформлять документацию.

Только размечтался, как в дверь постучали.

— Войдите, — не поднимая головы от истории

— Иван Дмитриевич, вы меня очень извините. — Юля стояла перед ним, разглядывая носки своих туфель. — Я к вам с не совсем обычной просьбой, но мне не к кому кроме вас обратиться.

— А что стоишь? Проходи, садись, излагай, чем смогу — помогу. Заболела, что ли? Что случилось, Юль?

— Да нет, я здорова, речь не обо мне.

— Ну тогда тем более не стесняйся. Рассказывай. — Ивану было безумно приятно, что она обратилась именно к нему. Да он почти таял от блаженства.

Она глянула на него всё так же виновато, явно испытывая неловкость от того, что буквально на второй день практики вынуждена просить о помощи.

— Иван Дмитриевич, мне вчера позвонил мой приятель, сказал, что ему очень нужен врач, и поскольку я учусь в меде, то знакомый врач у меня обязательно есть.

Иван не поверил своим ушам.

— Юль, а я-то при чём? — спросил он.

— Так я других врачей не знаю, — развела руками она. — Я подумала, что если бы ему нужен был кардиолог, то он обратился бы через маму к папе. Но он позвонил мне… Дмитрий инженер, работает вахтовым методом, говорит, что его в поле прихватило, а лекарств и помощи не было, пролежал с температурой три дня и вернулся. Может быть, у него перитонит, или почки? Я не знаю. Вы сами говорили, что я могу всегда обратиться к вам…

Иван смотрел на растерянную Юлю и наполнялся яростью. Он старается лишний раз к ней не подходить, а у неё, оказывается, ухажёр появился. И судя по всему, достаточно взрослый. Господи, куда родители-то смотрели!

— И давно ты с этим знакомым приятельствуешь? — Он готов был рвать и метать. В нём говорили ревность и разочарование. Услышав симптомы, он мог примерно предположить, какой именно врач нужен Юлиному знакомому, а потому сердился на неё, на незнакомого мужика, испоганившего жизнь хорошей девочке, на себя, ведь отступился и не уберёг. Но она пришла к нему за помощью, и он не может ей отказать. — Ладно, как мне с ним связаться? — произнёс, взяв себя в руки.

— Он должен был к приёмному покою к восьми подойти.

— Пойдём познакомишь, и займись своими обязанностями, с тобой мы потом ещё раз поговорим.

* * *

В операционной была генеральная уборка. Юле достались окна, потому что она была самая молодая и шустрая. Вот она и скакала с одного подоконника на другой, моя рамы и натирая до блеска стёкла.

— Лапина, зайди ко мне! Срочно! — Юля никогда не видела Ивана Дмитриевича в гневе и поэтому испугалась.

Она отжала тряпку, которую держала в руках, и положила её рядом с ведёрком с надписью «Подоконники», затем, сполоснув под проточной водой ладони, побежала в кабинет Соколовского.

— Явилась, — еле скрывая ярость, произнёс он. — Теперь-то мне ясно, почему ты к папе по поводу своего «приятеля» не обратилась, — выплёвывал слова разъярённый Иван Дмитриевич.

— Я вас не понимаю… — Юля сжалась вся, даже плечи у неё опустились. Но он был так зол, что не обратил на это никакого внимания.

— «Врача» твоему хахалю я нашёл. И послал его прямиком… — Он почесал пальцами затылок и произнёс уже совсем другим тоном. — Послал, короче. А вот тебя к работе я не допущу, даже не надейся. Изображала мне тут девочку-припевочку, а сама! — Он помолчал несколько секунд, а Юля смотрела его сжатые в кулаки руки. — Ты пролечишься и принесёшь справку, что здорова, а там будем говорить о твоей практике.

— От чего я должна пролечиться? Иван Дмитриевич, объясните, что я сделала не так? — Она уже чуть не плакала. — У меня после той ангины в январе даже простудных не было. Не отстраняйте меня, пожалуйста. Я ж так мечтала попасть именно сюда, а вы…

— Ты что, совсем ничего не понимаешь? — вдруг перестав орать, спросил он.

— Нет. — Она всё-таки всхлипнула и утёрла слёзы тыльной стороной ладони.

— Твоему другу нужен венеролог, триппер у него — гонорея по-научному. Юль, он, конечно, мужик видный, но говно говном, зачем он тебе?

Она раскрыла рот от удивления и не мигая смотрела на Соколовского.

— Как гонорея?! Серьёзно?! Она что, и температуру даёт?! Боже мой, и что теперь делать? — Юле казалось, что земля уходит у неё из-под ног. — Иван Дмитриевич, я с ним в ресторан ходила две недели назад, мы танцевали, он меня за руки держал. Я могла заразиться?

— Последний секс когда у тебя с ним был? — холодно спросил Соколовский.

— Секс?! С ним?! Не было у меня ничего, вообще ни с кем ничего не было, да и как могло быть, когда я… — Она не договорила и заплакала, а Соколовский так обрадовался, что сгрёб её в охапку и стал целовать в мокрые от слёз щёки.

— Не плачь, Юля. Ну, не плачь. — Он гладил её по голове и прижимал к себе всё сильнее и сильнее. — Прости, что подумал про тебя. Да где ж ты с ним познакомилась?

— Так дома и познакомилась, моя мама ему и его матери мою квартиру показывала. Мы ж в ней ремонт сделали, побелили, полы покрасили, а мои дед и бабуля московские мне деньги на мебель подарили, а у какой-то папиной приятельницы в мебельном блат есть, вот она и поспособствовала за определённую сумму. Теперь у меня зал почти музей, я все хрустальные вазы бабулины за стекло поставила и салатницы, и фужеры. — Она всё смотрела, как по лицу Ивана Дмитриевича расплывается улыбка, а в глазах зажигаются смешливые огоньки.

— Так и на свидание с этим… тебя тоже мама отправила?

Юля кивнула. Соколовский же смеялся в голос. А ей стало так хорошо, так легко в его руках. Так не хотелось, чтобы он отпускал её, было страшно остаться без его тепла.

И тут она поняла, что влюбилась в Ивана Дмитриевича окончательно и бесповоротно. Пусть по-дурацки и не в того человека. Хотя почему не в того, чем Соколовский не тот? Наличием жены и ребёнка? Так любовь не выбирает. Она просто приходит, и ты живёшь с ней.

В этот момент дверная ручка повернулась и в кабинет без стука вошла Маргарита Павловна, скользнула взглядом по раскрасневшемуся лицу Юли, мгновенно отскочившей от Соколовского, но проигнорировала увиденное, пригласив его на консультацию в отделение токсикологии.

Юля же вернулась к мытью окон в операционной.

История с Димой казалась теперь далёкой и смешной, а главное, не важной. Счастье переполняло. И от этого солнце светило ярче, птицы пели красивее и жизнь была прекрасна. Закончив генералить операционную, Юля с остальным медперсоналом

— Юль, ты чего счастливая такая? — спросила подруга.

— Не счастливая, а весёлая. Расскажу после смены.

— Так нас Вовка встретить обещал, он билеты в кино взял на «Танцор диско», говорят, классный фильм. — На лице Татьяны расцвела улыбка.

Юля обрадовалась. Домой она не торопилась. Папа говорил, что сегодня дежурит, а слушать весь вечер нравоучения мамы не хотелось. К тому же фильм нашумевший, посмотреть и обсудить его с друзьями будет интересно.

Часть 19

Когда тебя никто не ждёт дома, идти туда не хочется. И даже если тебя будут уверять, что это не так, ты понимаешь, что тебе нагло врут. Именно об этом думал Иван по дороге домой. Светка наверняка снова проводит вечер в библиотеке, а он… А что он? Можно же тоже пойти в библиотеку, место уж точно найдётся! Иван свернул к остановке, заскочил в троллейбус и поехал. Вот Светка удивится, подумал он. Но ничего, скажет, что тоже решил писать диссер, и пусть её удар хватит. Слишком тщеславна и высокомерна стала Светка, словно они не семья, а чужие друг другу люди, просто проживающие на одной жилплощади. Иван уже и забыл, что такое домашние тепло и уют. Да что о нём говорить, если и сын Светлану не особо интересует — отправила к деду с бабушкой и довольна.

И эта грёбанная жизнь подсунула ему Юлю — чистую, светлую, хорошую девочку, которая совершенно не подходила для интрижки. На таких, как эта девочка, жениться надо, а у него Светка. Что за засада такая!

Только очень хочется, чтобы его дома ждали и любили, чтобы можно было душу излить, рассказать всё и про больных, и про операции, и про персонал, и про переживания, да и радостями чтобы можно было поделиться. Радости-то в мелочах, а Светке эти мелочи на дух не сдались, ей надо чтобы мир вокруг неё вертелся, Ивану же поговорить хочется, или чтобы пледом укрыли, если у телевизора уснул. И детей тоже хочется, чтобы гурьбой встречали мал мала меньше, ручонками за шею обнимали и целовали в колючие щёки. А у него что? Тёмка у родителей, а дом и не дом вовсе, а гостиница с двумя постояльцами. Хоть волком вой.

Пока рассуждал о печальной своей доле, чуть нужную остановку не проехал. Выскочил из троллейбуса в последнюю минуту. Вошёл в библиотеку, предъявил читательский и поднялся в зал, где выдавали медицинскую литературу, оглядел присутствующих аспирантов и рассмеялся — Светки здесь и в помине не было. Значит, и тут соврала. Неужели он такой лох, что она его снова и снова вокруг пальца обводит? Обидно, однако!

Он подошёл к библиотекарю, выдающему книги, и спросил, была ли сегодня его жена здесь, соврал что-то про потерянные ключи и про то, что домой попасть не может. Девочка-библиотекарь поискала по формулярам, и помочь не смогла. В этом месяце Света в библиотеке не была. Тогда он достал фото из портмоне, но и оно ситуацию не прояснило.

Вернувшись домой, Иван увидел, что и тут Светланы нет, и, судя по всему, она сюда после работы даже не забегала. Картина была как никогда ясной: Светлана завела любовника, а женщины, как всем известно, изменяют сердцем… Ему было неинтересно, на кого она его променяла. Обидно, конечно, что в принципе променяла, в конце концов, он не так плох. Пятнадцать лет жизни коту под хвост.

Он сварил кофе, съел бутерброд — нормальной еды в холодильнике всё равно не было — сел в кресло и задремал. Ему снилась Юля. Молодая, свежая, красивая и такая желанная. Проснувшись, Иван встряхнулся и подумал, что ждать жену он не будет. Не будет выяснять отношения и скандалить — ни к чему всё это. Он сходил в душ, привёл себя в порядок и стал перебирать рубашки в шкафу. В какой-то момент поймал себя на мысли, что наряжается, словно на свидание идёт. Хотя почему словно? На него и отправится сейчас — к Юле, хоть она ни о чём таком и не догадывается.

Проходя мимо магазина, Иван подумал, что негоже идти к девушке с пустыми руками, и зашёл в торговый зал, а на выходе с удивлением обнаружил в своих руках странный набор: булку хлеба, бутылку водки и килограмм конфет ассорти.

Юли дома не было, но это ничего, во дворе в палисаднике стояла лавочка и Иван устроился на ней ждать. Рано или поздно Юля вернётся домой, главное не уснуть и не пропустить её.

* * *

Всю дорогу до кинотеатра Юля в лицах, меняя голос, изображала, как Дима со своей мамой разглядывают её новую мебель, потом замечание его мамы про кухню и место там женщины, неожиданное приглашение в ресторан и в результате — просьба найти врача. Вовка с Татьяной не могли продохнуть от смеха, и Таня, время от времени останавливаясь и сгибаясь пополам, просила Юлю помолчать, чтобы хоть немножко успокоиться. Когда рассказ был окончен, она спросила:

— Юль, а зачем всё это? Ты ведь видная, красивая и умная, зачем тебе подсовывать женихов с подмоченной репутацией?

— Полностью согласен с Танюшей, — произнёс Вовка. — Этот троюродный знакомый твоей мамы оказался гонорейным, теперь что, сифилисного искать начнут? Ты бы поговорила с мамой. Или с отцом. Отец же, по твоим словам, мировой мужик. Должен же он порядок в собственном доме навести.

— Должен, — согласилась Юля.

До начала сеанса было почти полтора часа, и они зашли в кафе. Сделав заказ, продолжали веселиться, и вдруг у Юли по непонятной даже для неё самой причине испортилось настроение.

— Не понимаю, я что, старая дева за двадцать, что мне женихов искать надо? Иногда мне кажется, что меня кроме папы никто и не любит. Бабуля всегда говорила, что я её лицо, несла меня как флаг, вот мне и казалось, что это и есть любовь. Я подвести её боялась, опорочить её светлое имя. А мама… Даже не знаю. Она против бабули слова сказать не могла.

— А сейчас она поверила в свои силы и сразу начала мужа тебе искать? — сделала вывод Татьяна.

— Может быть, — задумчиво произнесла Юля.

— Знаете, девчонки, в каждой избушке свои погремушки. И в каждой семье свои проблемы. У меня родители лет пятнадцать как разведены. — Володя усмехнулся. — Мой отец замечательный человек, но пьющий периодами. Мама тоже потрясающая женщина, и отцовские выкрутасы ей нафиг не сдались. Да, в молодости была у них любовь, наверное, а потом молодость

— Любовь вообще сложная штука… — сказала Юля.

— И похоже, что величина она не постоянная, — Татьяна подняла кверху палец и изобразила строгую училку, вызвав очередной приступ смеха у друзей.

Чем ближе был сеанс, тем больше людей заходило в кафе. Посетители занимали столики, делали заказы, говорили о чём-то, ели мороженое, поглядывая на часы.

Столик, за которым расположились Юля с друзьями, находился в стороне, и тем, кто входил в кафе, ребят не было видно, они же могли спокойно разглядывать всех.

Эту пару Юля заметила сразу, как только мужчина открыл дверь, пропуская вперёд свою спутницу. Именно красивая молодая женщина с роскошными светлыми волосами привлекла внимание. Не заметить такую было невозможно. Юля скользнула взглядом по мужчине и застыла в шоке, замолчав на полуслове. Не узнать родного отца она попросту не могла. В первый момент Юле захотелось вскочить со своего места, подбежать к отцу и спросить его, что он тут делает и кто с ним. Она даже привстала, чтобы сделать это, но была остановлена Татьяной.

— Сядь и не отсвечивай, — твёрдо произнесла подруга. — Юля, это может быть всё, что угодно, в конце концов, они вместе работают. Ну пошёл Александр Васильевич с коллегой в кино. Что такого? Что ты побледнела, как будто приведение увидела?

— Вместе работают? То есть ты её знаешь?

— Жену Соколовского? — рассмеялся Володя. — Юль, можно подумать, ты о ней никогда не слышала. — Юля отрицательно мотнула головой, и Володя спросил удивлённо: — И не видела ни разу?

— Папа коллег домой не приглашает, — начала оправдываться Юля, но тут же вскинулась. — А на кой ей идти в кино или в кафе с моим папой, когда у неё для этого муж имеется?!

Люди, сидящие за соседними столиками, обернулись на голос, а Таня попросила Юлю умерить свой пыл и не кричать на всё кафе.

— Ты хочешь устроить разборки прямо здесь и сейчас? — спросила она подругу.

И тут Юля поняла, что нет, не хочет. И хотя она всё ещё находилась в шоке, теперь ей нужно выяснить, что связывает её отца и жену Ивана Дмитриевича, а в ушах звучал голос матери: «Твой отец мне изменяет. Я знаю, я чувствую». Сейчас Юля могла бы проследить и либо подтвердить, либо опровергнуть мамины подозрения. Она закрыла глаза, вдохнула глубоко, потом выдохнула, пытаясь взять себя в руки и действовать с холодной головой. Вот только ничего не получалось.

Фильм Юля почти не видела, она не смогла бы даже сказать, о чём он. Весь сеанс она смотрела на отца с его спутницей, а выйдя из кинотеатра, молча шла домой, опустив голову. Ведь по большому счёту отец предал не только маму, но и её. Друзья пытались расшевелить Юлю, отвлечь, но это было бесполезно. Около входа во двор она распрощалась с Таней и Володей, пообещав, что всё будет хорошо, что не станет делать глупости, рассказывать об увиденном матери и вообще с кем-либо обсуждать своего отца.

С горем надо переспать ночь, а что ей делать дальше, она подумает завтра, рассуждала Юля, подходя к своему подъезду. Сейчас необходимо побыть одной и всё осмыслить. Главное, своими руками не разрушить семью родителей. Её задача сохранить их брак.

— Юля! Юленька! — Она опешила: что Соколовский делает здесь, как и зачем он оказался возле их дома?! И словно отвечая на незаданные вопросы, Иван Дмитриевич произнёс: — Юля, ты не ругайся, я тут тебе конфетки принёс. Не гони меня, помоги встать, лавочка держит, приклеился я к ней.

Что-то странное было в его голосе. Юля присмотрелась и ахнула: да он же пьян! Иван Дмитриевич с трудом поднялся со скамейки, придерживаясь за спинку, и мотнул головой, едва устояв на ногах.

— Иван Дмитриевич, что вы тут делаете? — спросила Юля, оглядываясь по сторонам. Не дай Бог их с пьяным Соколовским кто-то из соседей увидит, донесут маме, потом не отмоешься.

— Так говорю же, тебя жду! Я от Светки ушёл, да-а-а! К тебе. — Он попытался взять пакет, так и стоявший на лавочке, задел рукой пустую бутылку, и та жалостно звякнула, упав на асфальт. Иван Дмитриевич удивлённо посмотрел на неё. — Пустая, — констатировал он. — Пока тебя ждал… Где ты так долго ходила? Юлька выходи за меня замуж, а! Я тебе не изменю никогда, на руках носить буду, потому что ты чистая, светлая ты, Юлька. Я ж в тебя, Юлька, с первого взгляда… Светка сука. Ты погляди на мою голову, рога видишь? Видишь, растут, ветвистые. За что она со мной так? Вот скажи мне, Юлька, за что?

Его было безумно жалко, уж кто-кто, а Соколовский не заслужил всего этого. Но Юля в данной ситуации была бессильна — Ивану Дмитриевичу она никто.

— Иван Дмитриевич, пойдёмте в дом.

— Нет у меня больше дома, Юля.

Она села на лавочку рядом с ним. Что делать в такой ситуации, Юля даже представить себе не могла. Пьяных людей она, конечно, видела, но только со стороны, и они всегда вызывали у неё чувство брезгливости. Отец не пил никогда, вернее, выпить мог, но никогда не напивался до потери человеческого состояния. К Ивану у неё отвращения не было, зато желание помочь и защитить — было.

— Иван Дмитриевич, помогите мне, пожалуйста, — тихо попросила она.

— Всегда, — послышалось в ответ.

— Тогда обопритесь на меня и пойдёмте в дом.

Юля кое-как дотащила его до спальни, уж больно тяжёлый он был, и уложила в кровать. Одежда его выглядела неопрятно, рубашка мятая, а на брюках виднелись пятна непонятного происхождения. Юля, смущаясь, стала раздевать Соколовского. Брюки поддались без труда, а вот рубашку Иван Дмитриевич снять не дал, обхватив себя руками и что-то недовольно бормоча сквозь сон. Юля решила, что пусть спит в рубашке. Соколовский перевернулся на бок, положил ладони под щёку и засопел.

Юля взяла брюки и понесла их в ванную, решив, что надо привести их в порядок. Замочила в тазике с порошком, и пока они отмокали, она позвонила маме.

— Мамулечка, я дома, — торопливо отчиталась Юля, не дав маме и слова сказать. — Фильм был классный, мы так довольны, что посмотрели, — нарочито

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Юля вздохнула с облегчением — кажется, мама ничего не заподозрила. Конечно, рассказывать о том, что видела отца с другой женщиной, Юля не собиралась, но и врать она не умела.

Положив трубку, она пошла в ванную, и, стирая брюки Соколовского, плакала, жалея и его, и себя, и маму, и даже отца, ненавидеть которого не получалось.

Когда Юля закончила со стиркой, время уже подходило к полуночи, и тут она поняла, что спать ей придётся в одной постели с Иваном Дмитриевичем. Можно, конечно же, лечь на диване, но без подушки и одеяла, по-спартански. А завтра нужно рано вставать и бежать на работу, практику никто не отменял, и будет она целый день ходить, как конёк-горбунок.

Юля надела ночнушку, сверху — домашний ситцевый халатик, крепко затянув поясок на нём, и осторожно пристроилась на краешке кровати. Иван Дмитриевич похрапывал рядом — такой домашний и родной в этот момент. Юля провела пальцем по его щеке, а потом, осмелев, легонько поцеловала в губы. Соколовский что-то пробормотал во сне, обнял Юлю и притянул к себе, и, согревшись в его руках, она уснула.

Часть 20

— Ёперный ты театр! — Иван открыл глаза и с ужасом понял, что сказал это вслух. Рядом с ним сладко спала Юля. Благо, голос у Ивана был хриплый и тихий, больше похожий на воронье карканье, поэтому Юля даже не пошевелилась. Он тихонько сполз с кровати, удивительным делом не потревожив девушку. Ноги держали его слабо, но мочевой пузырь настойчиво требовал найти туалет, хоть ползи. Проходя мимо встроенного шкафа с большим зеркалом во весь рост, он кинул взгляд на отражение и шарахнулся в сторону. Из зеркала на него смотрел лохматый небритый мужик с опухшим лицом, в помятой рубашке, заправленной в тёмно-синие семейные трусы, край её выбился и сиротливо свисал. И только когда упал стул, об который Иван споткнулся, мысли встали на место, и он понял, что в зеркале отражается он сам. Естественно, от грохота проснулась Юля.

— Иван Дмитриевич, вам плохо? — участливо спросила она, Он оглянулся. Юля сидела сонная, напуганная. Её тонкая ночнушка почти ничего не скрывала, и Иван явственно представил, как ласкает через неё девичью грудь. Ему показалось, что руки помнят эти ощущения, и он пришёл в ужас.

Иван не мог вспомнить, каким образом оказался в квартире у Юли и как попал к ней в постель. Что было ночью между ними, он тоже помнил урывками, но, судя по её заплаканному лицу, то, что произошло, не было обоюдно приятным.

Он тихо чертыхнулся и вышел из комнаты. Дверь в туалет, к счастью, оказалась прямо перед ним, долго искать не пришлось. Иван привычно потянул её на себя, но она не поддалась. Он дёрнул сильнее — результат тот же. С досады он легонько стукнул по ней кулаком, и о чудо — преграда сдалась, но тут уже опешил Иван. Подобную планировку он видел впервые, дверь в туалет открывалась вовнутрь! И если он займёт привычную позу, чтобы справить нужду, то процесс потеряет всю интимность, потому что чёртова дверь просто не закроется! Мало ему унижений с утра, теперь ещё и это…

— Юля, не выходи из комнаты, — попросил он, и услышал смех за спиной. Вот чёрт! Это что, она сейчас на его голую задницу смотрит?! И что у него там такого смешного? Задница как задница. Но смех радует, смех — это хорошо, значит, не всё потеряно, значит, не сильно злится. Ещё бы вспомнить, что было ночью…

Господи, что же между ними произошло? Она же девочка… была… А он — пьяная скотина, ничего не помнит. Нет, как пришёл к Юлиному дому, он помнил хорошо. Как думал про Светку, анализировал, злился — помнил. Как откупорил бутылку и решил сделать пару глотков из горла, как на небо в звёздах смотрел и ещё хлебнул, и ещё, он тоже помнил, а вот после…

И не спросишь ведь… А если он был груб, или, что ещё хуже, Юля не хотела их близости? Мама дорогая, это ведь сломанная жизнь девочки, плюс статья! Так, надо принять холодный душ, остудить мозги и постараться воскресить в голове события предыдущего вечера и ночи.

— Юля, а где мои штаны? — задал Иван очень важный вопрос, оглядевшись по сторонам и не обнаружив своих брюк, а одеться-то надо.

— Я их на улице повесила, высохли уже, наверно. Кофе будете? — Она робко улыбнулась, метнулась к шкафу. Достав свежее полотенце и протянув его ему в руки, произнесла: — Я сейчас их принесу, вчера застирать пришлось, вы их шоколадом испачкали и спереди, и сзади — видимо, на конфету сели. Ванная целиком в вашем распоряжении, а я пока поглажу, кофе сварю и бульон разогрею, Таня говорит, что с пьяни бульон само то.

— Юль, не выкай мне, а. После вчерашнего давай на ты, что ли?

Юля кивнула, отвернулась, но Иван успел заметить мелькнувшую на её губах улыбку.

— Идите в ванную, Иван Дмитриевич. Нам надо поторопиться, иначе на работу опоздаем, а я глажкой займусь.

Холодный душ отрезвил, мысли встали на место, только память никак не хотела возвращаться. Ему чудилось, что он помнит, какие мягкие у Юли волосы, какая упругая у неё грудь… Но было ли это на самом деле, или просто фантазия разыгралась — сказать не мог. Может, всё это ему просто приснилось?

Из ванной вышел в одних трусах. Пока мылся, Юля утащила рубашку. Интересно, зачем она ей понадобилась? По-хорошему, надо было бы домой зайти переодеться, но времени нет, да и со Светкой встречаться не хочется.

В кухне на столе его ждала тарелка с куском мяса и нарезанным хлебом, а в чашке обнаружился бульон. И тут Иван почувствовал, как сильно он голоден. Но сесть за стол просто так в чужом доме он не мог, заглянул в спальню с мыслью, что Юля составит ему компанию за завтраком. Юля гладила его вещи, расстелив на письменном столе байковое одеяло, сложенное в несколько раз. Она отвлеклась на минутку, будто почувствовав его за своей спиной, повернулась и произнесла:

— Вы кушайте, Иван Дмитриевич, я пока рубашку утюгом подсушу, а то нехорошо на работу в мятой.

Иван сел за стол и принялся за еду. Было вкусно и очень непривычно, такой заботы он ни от кого

К концу завтрака он почти ощущал себя человеком, но не совсем. А на работу идти всё-таки придётся. Конечно, оперировать до обеда он сегодня точно не сможет, а вот после — как получится. Хорошо, что плановых у него сегодня нет, а экстренные… Хоть бы пронесло! В этот момент он зарёкся, твёрдо решив, что пить больше не будет никогда.

Из дома они вышли вместе. Иван видел, что Юля смущена, но молчал, не зная, что должен сказать. По правде говоря, он и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Когда они проходили мимо подъезда, в котором жили Лапины-старшие, Юля замешкалась. Иван заметил, как она поежилась, и взглянул на окна. В одном из них стояла Наталья Викторовна и, скрестив руки на груди, с осуждением смотрела на них.

— Мама ругаться будет, — то ли спросил, то ли констатировал Иван.

— Наверняка, — ответила Юля. — Но я совершеннолетняя, имею право сама решать свою судьбу. Выдержу как-нибудь.

— Ух ты, самостоятельная какая, — покачал он головой. — Подвёл я тебя под монастырь, к сожалению. Когда шёл к тебе — об этом не думал. Простишь?

— Если пообещаете больше не пить — прощу.

— Юль, мы ж договаривались на «ты», а ты мне выкаешь да по имени-отчеству называешь.

— Соблюдаю субординацию, — пожав плечами, ответила она. — Нет, Иван Дмитриевич, пусть пока всё остаётся как есть, а там… не знаю. Время всё расставит по местам, — она подняла на него глаза, полные грусти. — Так моя бабушка говорила.

Иван промолчал, задумавшись. Время, конечно, всё и всех рассудит, да и острые углы сгладит, права в этом Юля. Вот только не всегда это просто.

Он улыбнулся Юле, хотел что-то сказать, чтоб подбодрить, но не нашёл нужных слов. Так и шли молча до самой больницы.

— Опаздываешь, Ваня, — постучав по часам на левом запястье, произнесла Маргарита Павловна, как только он появился в ординаторской.

— И? Меня кто-то искал? — спросил он немного раздражённо.

— Света заходила, — развела Маргарита руками. — Теперь каждая собака знает, что ты не ночевал дома.

— Ну да, лучшая защита — это нападение! — в сердцах произнёс он.

— Лиса твоя Света, лисой родилась, лисой помрёт, но крови тебе попьёт знатно. Ладно, я на обход, планёрку я за тебя провела, всем сказала, что ты у начальства, не уточняя, у какого.

— Спасибо, Пална! — Иван чмокнул её в щёку.

— Иди, паршивец, и не косячь хотя бы сегодня, — махнула она на него рукой.

Не успел он сесть за свой стол, как в двери нарисовалась буфетчица Петровна.

— Иван Дмитриевич, я тебе кашки оставила с завтрака, ещё тёпленькая, рисовая с маслицем, как ты любишь. Принесть?

Он кивнул, задумчиво глядя Петровне вслед. Почему пожилые женщины такие добрые и понятливые, умеют заботиться, не задавая лишних вопросов, его же ровесницы мозг вынесут, а покормить забудут. А вот Юля не такая, с улыбкой поправил он сам себя, нежная, заботливая, милая, хозяйственная…

Поев кашки и выпив хорошую кружку кофе, Иван отправился на обход, потом сделал перевязки своим больным, а вернувшись, у кабинета обнаружил доктора Лапина.

Иван ждал этого визита и понимал, что им предстоит тяжёлый разговор, но надеялся, что случится это не так быстро. Он пока ещё не был готов, да и не факт, что когда-то будет, однако за свои поступки надо нести ответственность, и пусть это случится сейчас. Правильно говорят: ожидание смерти хуже самой смерти…

Иван прошёл к своему месту, бросил на стол стопку историй болезней и сел в кресло. Лапин зашёл за ним, плотно закрыв за собой дверь, и сел за стол.

— Что вы хотите знать, Александр Васильевич? — спросил Соколовский.

— Вань, неужели больше не нашлось кандидаток? Почему ты выбрал Юлю? — Лапин не повышал голос, но Иван чувствовал, как ему больно. — Она же ещё ребёнок. Ваня, ты ж поиграешь и бросишь. Не она первая, не она последняя у тебя. Она, дурочка, влюбилась, но ты же нет. Оставь её, будь человеком. — Александр помолчал немного, внимательно глядя на Соколовского. — Или ты мне за Светлану мстишь?

Ивану показалось, что его облили холодной водой. Так вот с кем ему Светка изменяет! Ну ладно она, но Лапин-то должен понимать, что она с ним не просто так! Сейчас она из него матчасть к диссеру вытрясет, а потом выбросит, как ненужную вещь. По сути он ей и не нужен, никаких далёких планов на его счёт не строит, знает ведь, стерва, что он от жены не уйдёт, а потому она ничем не рискует.

По идее, Иван должен был ненавидеть Лапина, но этого не было, была жалость к ещё одному несчастному мужику, у которого куда ни глянь — везде засада.

— Выходит, мы с вами почти родственники, у нас одна баба на двоих, — рассмеялся Иван. — Вот мы встряли, Александр Васильевич!

— Так ты не знал… — Лапин растерялся.

— Нет! Что в «библиотеку» Светка не просто так ходит, я догадывался, но кто у неё источник знаний, понятия не имел. Но вы ко мне пришли не ради Светки, пусть ваши грехи остаются на вашей совести, меня они не касаются. Я поставил точку в отношениях с женой, так что она вольна время проводить с кем хочет и как хочет. Вы же понимаете, что по большому счёту она не любит ни меня, ни вас. Использует — да, но не любит. Ей нужна карьера, власть и положение в обществе. Что касается Юли, то я люблю её. Вот так всё просто и сложно одновременно.

— Когда ты её, Ванька, полюбить успел? Вику, медсестру из оперблока, тоже любишь? А кто там у тебя был до Вики? — Лапин злился.

— Не надо шуметь, Александр Васильевич. Вика — это так, проходящее, и не любил я никогда ни её, ни тех, кого вы имеете в виду. Я вашу дочь знаю год. С того самого момента, когда она ко мне устраиваться на работу пришла, чтобы материально помочь семье, вам то есть. Она брата или сестру хотела. Думала, если поможет деньгами, то у вас всё сложится. Вы знали? Вот тогда я влюбился, только понял это гораздо позже. — Иван наблюдал, как смутился Юлин отец, как отрицательно покачал головой, но продолжил. — Я боролся с собой, как мог, я старался не пересекаться с ней, но судьба

— Какого сифилитика, Ваня? — Лапин выглядел совсем убитым, а потом будто понял что-то и, вскочив со своего места, стал ходить по кабинету, судорожно сжимая кулаки.

— Ну, может, и не сифилитика, хотя кровь на RW я у него не брал, сразу отправил к венерологу — Мишке Лившицу, вы его знаете. Но острая гонорея у недожениха точно была. — Иван позволил Александру Васильевичу переварить информацию и продолжил. — Я не обижу Юлю. Приложу все силы к тому, чтобы она была счастлива.

— Не такой доли я для дочери хотел. Благословлять вас я не стану, сам понимаешь, и на ваш союз тоже никогда не соглашусь. Не для тебя я дочь растил. Но я не могу вмешаться в ваши отношения, Юля меня не поймёт, и я могу потерять дочь. Так что позволю ей набивать шишки, и руки подставлю, если что. — Иван кивнул в ответ, но глаза не отвёл. — Если она хоть раз из-за тебя заплачет, ты её больше не увидишь. Я позабочусь, чтобы так и было.

С этими словами Лапин покинул кабинет Соколовского, громко хлопнув дверью.

Не успел Иван осмыслить происходящее, как его вызвали в приёмный покой.

В отделение экстренной помощи прямо из спортивного комплекса по скорой поступил молодой человек двадцати одного года с болью в животе и многократной рвотой. Пациент штангу тягал профессионально, к соревнованиям готовился. Проходил медкомиссию и не одну. Как спортивные медики просмотрели проблему? И пришлось теперь Ивану проводить опрос, осмотр, сделать рентген, а затем собирать консилиум по поводу наличия дефекта в левом куполе диафрагмы, через который в левую половину грудной клетки из брюшной полости мигрировал почти весь сальник и часть поперечной ободочной кишки с признаками ущемления и толстокишечной непроходимостью.

Тут промедление было смерти подобно. Оперировал Иван вместе с Маргаритой Павловной. Это был тот редкий случай, когда они могли себе позволить работать вместе, уж больно тяжёлый пациент.

Во время операции убедившись в том, что ущемлённая часть кишки жизнеспособна, выполнили пластику диафрагмы. Порассуждали, что о тяжёлой атлетике этому дурню придётся на время забыть.

— Раздышался твой болезный, — сообщил Ивану анестезиолог. — Лёгкое больше ничего не сдавливает.

— Да уж, жить будет, сейчас закончим, — ответил Иван, а сам посматривал в сторону Юли. Она казалась ему излишне бледной. Конечно, дело могло быть в освещении, или в том, что она не выспалась, но он всё равно беспокоился.

Уже снимая халат и кидая его в корзину с грязным бельём, спросил:

— Юль, ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, нормально. А что?

Ответ ему показался неискренним, и он попросил её зайти к нему в кабинет, как только она закончит все дела по работе. Вернувшись к себе, сделал кофе, раскрыл историю, чтобы записать протокол операции, и задумался, вспоминая прошедшую ночь. Надо бы всё же девочку гинекологу показать. Мысль показалась ему своевременной и здравой. Он по внутреннему набрал нужное отделение и попросил коллегу принять Юлю. Заручившись согласием, принялся заполнять историю болезни.

Она пришла минут через сорок.

— Вы что-то хотели, Иван Дмитриевич? — Она не стала проходить, остановившись у раскрытой двери.

— Проходи, садись. — Он стянул с головы накрахмаленный колпак и положил его на стол, дождался пока Юля расположилась напротив него. — Чай налить? Я только что заварил.

— Нет, спасибо. Иван Дмитриевич, я тороплюсь домой. Там…

— Там тебя ждут разборки с родителями по поводу наших с тобой отношений. Я в курсе, — перебил он её. — И насколько ты хочешь поскорей там оказаться, тоже себе хорошо представляю. Но для начала давай мы с тобой поговорим.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Юль, я ещё раз приношу тебе свои извинения. Всё должно было произойти не так. Я был пьян, груб и даже не представляю, что с тобой сделал. Прости меня, гада! Юль, я правда не хотел вот так грубо воспользоваться тобой. Но я не могу ничего изменить. Мне нет оправдания. Поверь, я могу быть нежным и… — Он встал, подошёл и сел рядом, взяв её за руку. — Юль, давай сходим к гинекологу, пусть она посмотрит.

— Кого и зачем? — спросила смущённая Юля.

— Как кого?! Тебя. Я был не сдержан и не всё помню, ты в свой первый раз не должна была перенести такое.

— Иван Дмитриевич, между нами ничего не было. Мы просто спали, — Юля покраснела, закрыв лицо руками. А потом прошептала: — Я хотела почувствовать, как это спать рядом с вами, так что это я должна просить у вас прощения. Прилегла, а вы меня обняли и назвали по имени, не просыпаясь. Значит, ни с кем не перепутали. Вот и всё.

Он целовал её лицо, губы, прижимал к себе, а она не сопротивлялась.

Иван распалялся всё больше и больше, наслаждался её вкусом и запахом и между поцелуями шептал:

— У нас с тобой всё будет, обязательно будет. Ты не пожалеешь, Юля. Моя Юля, только моя…

Часть 21

Идти домой Юле было страшно. Что папа зол как чёрт, она уже знала, он к ней на работе заглядывал. Встреча с мамой тоже ничего хорошего не предвещала. Но деваться некуда, ночевать на лавочке в парке она не станет хотя бы потому, что это только отсрочит скандал, придав ему дополнительный накал. Так что хочешь не хочешь, а домой идти придётся.

Юля переоделась, оставив свой халат на вешалке в шкафу в раздевалке, посмотрела на себя в зеркало, провела указательным пальцем по чуть опухшим от поцелуев губам и, подмигнув себе для храбрости, покинула помещение. Выпорхнув из хирургического корпуса, она нарвалась на поджидавшую её подругу.

— В парке посидеть не хочешь? — спросила Татьяна.

— И Володя с нами? — поинтересовалась Юля.

— Нет, он дежурит, — отмахнулась подруга.

— Ну тогда пошли. — Несмотря на то, что с Володей у них сложились хорошие дружеские отношения, при нём поговорить о том, что волнует не получится, поэтому Юля обрадовалась.

Они купили по стаканчику мороженого и расположились на лавочке подальше от фонтанов и многочисленных мамаш, гуляющих с беспокойными чадами.

— Рассказывай, — Татьяна внимательно смотрела на подругу. — Чем я могу тебе помочь?

— Помочь ты мне не можешь. Поздно! — И, закрыв глаза, Юля выпалила: — Мы с Иваном Дмитриевичем провели ночь.

Татьяна хихикнула. Потом с удивлением посмотрела на подругу.

— Он меня у дома ждал. Нет, между нами ничего такого не было, ты не подумай, просто он ночевал у меня, а утром мама видела в окно, как мы вместе на работу шли.

— И ты ещё жива? — спросила Татьяна.

— Пока да, только домой идти не хочется, — тяжело вздохнула Юля.

— Ситуация! Но за своё счастье надо бороться. Мы с Володей тоже уже ни один скандал выдержали, — пожаловалась Таня. — Папа даже ему пообещал, что он у него никогда не защитится.

— За что он так? — Юля не ожидала, что у подруги есть проблемы такого характера.

— Папа ревнует, даже не представляешь насколько.

— А ты что думаешь по этому поводу?

— Замуж я пока не собираюсь. В отличие от некоторых, Семёнов у меня не ночует, по крайней мере, пока, — развела руками подруга.

— И всё же тебе проще, — Юля взяла Татьяну за руку, — Володька не женат, и семью он хочет с тобой. А Соколовский… Ты сама знаешь.

— Знаю! Тебе с ним ничего хорошего не светит, Юль, пойми ты это. С кем бы Иван Дмитриевич ни гулял, он всегда возвращается к жене, и она его принимает. Нет, они давно живут как кошка с собакой, но до развода у них не дойдёт, потому что красавица Светлана жуткая карьеристка, а папа Ивана — большая шишка в горздраве. Пока Светлана не добьётся своих целей, она будет Соколовской по закону, а ещё она может надавить на родителей Ивана, пригрозив, забрать их внука, в котором они души не чают. Ты подумай над этим. — Она немного помолчала, давая Юле возможность осмыслить сказанное, и добавила: — Хочешь, я Вовку попрошу, и мы познакомим тебя с кем-нибудь приличным?

— Нет, Тань, не надо меня ни с кем знакомить. Я люблю Ивана Дмитриевича, вот и всё.

Таня пыталась ещё что-то сказать, но прекратила все разговоры на эту тему, чувствуя их бесполезность.

Они вместе дошли до Юлиного дома и разошлись. Юля же решила сразу зайти к родителям, оттягивать неизбежный разговор смысла не было.

Дверь открыл папа.

— Мы ужинать садимся, пошли с нами, только руки помой, — произнёс он, пропуская её в квартиру.

Мама накрывала на стол, глянула в сторону дочери убийственным взглядом и даже не ответила на приветствие.

— Тебе помочь? — спросила Юля.

Мама хмыкнула и снова не ответила, демонстративно поставив на стол всего две тарелки и положив к ним два столовых прибора. Находиться в кухне больше не имело смысла. Юля чувствовала, как на глаза навернулись слёзы, а в горле встал ком. Воспользовавшись отсутствием рядом отца, она выскочила в коридор, сунула ноги в босоножки и, схватив сумочку, вышла из родительской квартиры. Вот и поговорили. И скандала не было, а состояние хоть в петлю лезь.

Войдя в свою квартиру, Юля всё-таки разрыдалась. Она не могла понять, почему её нельзя любить просто так? Почему она всегда должна соответствовать представлениям матери? А если нет? Если она оступится, то уже и не дочь вовсе? А пока за Юлей никакой вины и нет. А если хочется поделиться радостью или получить поддержку, да не от кого-то чужого, а от самого близкого и родного человека? Почему можно говорить с Таней или с Иваном Дмитриевичем и получать адекватную реакцию, но нельзя с мамой? Почему мама не хочет ни выслушать, ни понять? Почему смотрит на Юлю, как на кусок дерьма, в то время как дочь нуждается в поддержке и совете, да просто в материнских объятиях. Юля решила, что никогда не поступит так со своим ребёнком, если он у неё будет. Про папу она в этот момент не думала, потому что не могла ему простить связь с женой Соколовского.

Наревевшись вдоволь, Юля умылась холодной водой, немного пришла в себя и озадачилась вопросом — как ей жить дальше. До этого вечера всё было понятно. Свою стипендию она отдавала маме и ела у родителей. В её холодильнике были продукты предназначенные для всей семьи. Жили-то рядом, что стоит кастрюлю из одной квартиры в другую перенести. Но сейчас, открыв холодильник, Юля обнаружила что из него все продукты исчезли. В кухонном шкафчике оставалась лишь бабушкина старая алюминиевая посуда, казан, сковорода да открытая банка кофе.

* * *

Александр вошёл в кухню, глянул на стол, накрытый на двоих, и спросил:

— А где Юля?

— Ушла, — со злостью ответила жена.

— Не понял. Почему наша дочь ушла, не поужинав? — пытаясь сохранить спокойствие, спросил Александр, чувствуя, что без скандала сегодня у них не обойдётся.

— Пусть её кормит тот, с кем она ночи проводит! — Наталья демонстративно села за стол и взяла в руки ложку. — Ты ужинать будешь? Остывает всё.

— Да мне кусок в горло не лезет, пока дочь голодная.

Наталья пожала плечами и принялась за еду.

— Саша, сядь за стол и ешь, не надо подпирать дверной косяк и пытаться испепелить меня взглядом. — Она проглотила борщ, поморщилась, видимо, обожглась, и продолжила. — У меня больше нет дочери. Гулящая девка, в которую превратилась Юлька, моей дочерью быть не может.

— Ты серьёзно? — Александр не мог поверить в то, что слышал, но решил, что это всего лишь эмоции, что жене надо дать время остыть и включить голову. — Ната, я надеюсь, ты шутишь? Даже если Юля связалась не с тем человеком, она не перестаёт быть нашей дочерью. — Ответом ему был лишь тяжёлый взгляд и ядовитая ухмылка. Но он всё равно пытался достучаться до жены. — Ты родила её, растила, любила, как ты можешь от неё отказаться?

— Она меня предала своим поступком. Я желала ей добра, нашла хорошего мальчика из хорошей семьи, он готов был на Юльке жениться, в ресторан её водил, всё честь по чести, а она выбрала женатого кобеля. Зачем я для неё старалась? Вот ответь мне! — Наталья бросила ложку на стол и брызги борща растеклись по его поверхности. — Как я теперь подруге в глаза посмотрю. Что она обо мне подумает? А слухи пойдут… Думаешь, судачить про неё не станут? Ещё как станут! Кости не только ей, но и нам перемоют. Это позор, Саша, это такой позор для нас!

— С чего ты взяла, что тот парень, с которым ты Юльку познакомила, хороший?

— Он инженер, и это Эллочкин племянник, она его для Юльки и рекомендовала. — Наталья в отчаянии сцепила руки. И тут же накинулась на Александра. — Ты есть будешь? Для кого я готовила?

— Буду, как

— Как говорят хирурги, надо резать, убирая больное и лишнее. Я отрезала. Пусть теперь сама барахтается. Вот увидишь, приползёт, как миленькая. Прощенья попросит, раскается — прощу, главное, чтобы в подоле не принесла. Я всё сказала. Что ты на меня так смотришь, Саша?

— Вспоминаю ту чистую, красивую девушку, в которую был влюблён когда-то. Помнишь, мы клялись друг другу быть вместе и в горе, и в радости? — Он грустно улыбнулся. — И я ведь до сих пор с тобой, хотя радость у меня за всю жизнь была лишь одна — рождение дочери. А может быть, ты тоже полюбила не того человека? Твоя мать именно так и считала, я с какой стороны ни глянь, для неё был плох. Но ты осталась со мной. А я с тобой, несмотря ни на что.

Он не стал ждать ответа от жены. Понимал, что ничего хорошего не услышит. Знал, что упрямству Натальи можно позавидовать. Даже если она чувствует свою неправоту, всё равно никогда не признает этого. Ладно, пусть думает, может быть, прозреет. Сейчас же он был нужен дочери. Вот к ней Александр и отправился.

Открыла Юля сразу, впустив отца в дом.

— Кофе без сахара будешь? — спросила она, когда Александр расположился в кресле.

— А ты? — ответил он вопросом на вопрос.

— Я без вариантов, сейчас чайник поставлю, если он есть. — Она прошла на кухню и, не обнаружив чайник, налила воду в кастрюлю, включив под ней газ. Александр молча следовал за ней. — Я не стану просить прощения, тем более что мне не за что, — произнесла Юля, садясь за стол напротив отца. — Если ты пришёл за этим, то зря.

— Юля, я пришёл как отец, друг. Ты же понимаешь, что ваша ссора с матерью…

— Не было никакой ссоры, — перебила она его. — Не было ссоры, папа! Мне просто показали на моё место. И знаешь, я с ним согласна. Я очень благодарна вам за всё, что вы с мамой для меня сделали, но я взрослый человек и дальше я сама. Я не оправдала ваших надежд, а вы моих. Всё!

Он удивился Юлиной реакции, не ожидал такого отпора.

— И чем мы с матерью перед тобой провинились?

— Ничем, — она пожала плечами. — Папа, вы считаете, что я полюбила не того мужчину, и в этом моё преступление, а сами? Вы святые? Я не буду говорить про маму, мне её просто жалко в данной ситуации. А ты ни в чём перед ней не виноват? Ты имеешь право судить меня?

— Юля, давай поговорим конструктивно. Что бы ни произошло, я всегда буду твоим отцом, а ты моей дочерью. Язык людям дан именно для того, чтобы они могли договариваться.

Вести беседы на голодный желудок было неправильно. Можно было бы принести еду из дома, но ещё раз выслушивать негатив от жены тоже не очень-то хотелось. Александр глянул на часы. До закрытия продуктового оставалось минут двадцать, он как раз успеет сбегать. Попросив у Юли авоську, он направился к магазину. Вернулся с тем, что успел урвать.

В результате ужин у них с дочкой состоял из кофе, кильки в томате, вчерашнего хлеба и дорогущих конфет ассорти, нашедшихся на кухне у Юли. Разговор не клеился, да и, наверно, сегодня он был лишним, потому что на него не осталось сил. Нужно было уходить, но возвращаться к Наталье не хотелось.

Дочь помыла чашки, убрала со стола. Они так и сидели в кухне напротив друг друга. Молчание прервала Юля.

— Я видела тебя вчера с ней в кафе, а потом в кинотеатре. — Юля не назвала его спутницу по имени, но Александр понял, что дочь знает, с кем он был.

— То есть твоя связь с Иваном — это месть? — Он не мог не задать этот вопрос.

— Нет, — Юля отрицательно покачала головой. — Я тебе ещё утром сказала, что люблю его. Просто до вчерашнего дня я боролась со своим чувством, а потом увидела вас и перестала бороться. Я имею право любить и быть любимой, а вот ты изменять жене права не имеешь.

— Не всё так просто…

Александр не знал, как объяснить дочери то, что происходило с ним. Оправдываться было глупо. То, что его связь со Светой рано или поздно вылезет наружу, он никогда не думал, он вообще серьёзно о ней не думал, а уж о том, что ему придётся держать ответ перед Юлей, в его голову не приходило совсем. Они работали вместе со Светой не один год, делили кабинет, помогали друг другу, если была нужда. Всё началось после того, как Светлана перешла на кафедру мединститута и осталось в отделении всего на полставки. А Александр привык к тому, что она всегда рядом. Он начал скучать, как-то неожиданно осознав, что ему не хватает общения, причём профессионального общения. Он признался Светлане и выяснил, что она тоже по нему очень скучает… А дальше они стали любовниками, всё как-то само собой получилось. При этом рушить семью не собирался ни он, ни она. Но не рассказывать же всё это дочери.

— Я надеюсь, ты не собираешься уходить от мамы? — спросила Юля, избавив его от необходимости оправдываться.

— Нет, семья — это семья, и менять что-либо в отношениях с твоей матерью я не буду.

— Ясно, — криво усмехнулась дочь. — Вот и поговорили.

Александр чувствовал, что доверие восстановить будет трудно, но необходимо.

— Что дальше, Юль?

— Устроюсь на работу, стипендию получу в сентябре. Я выживу, папа. Ты за меня не волнуйся.

— Так не бывает. Невозможно разлюбить своего ребёнка, невозможно не беспокоиться, тем более всё у нас как-то не по-людски. Одно дело, когда дочь замуж отдаёшь, в надёжные руки, и другое — вот так.

— У Ивана ненадёжные руки? Ты сейчас серьёзно? — рассмеялась она.

— Да нет, в профессиональном плане надёжней не бывает, — улыбнулся он

— Я тебя услышала, папа, — тихо произнесла Юля. — Сделай так, чтобы тебя перед мамой прикрывать не пришлось.

Он встал и прошёл к двери.

— Какие бы грехи мы ни совершали, я всегда буду твоим отцом. И я люблю тебя, Юля. — Он обнял её и вложил в её руку деньги. — На первое время, потом дам ещё.

С тем и ушёл.

Часть 22

Иван предполагал, что ему предстоит тяжёлый разговор ещё и с женой, как будто Лапина ему было мало. Но Светлана, видимо, решила не выяснять отношения прямо сейчас, отложить их. А пока ходила по дому с демонстративно обиженным видом и так же демонстративно молчала. Он слишком устал и единственно, чего хотел, — просто выспаться, а уж потом с ясной головой принимать какие-либо решения и строить жизненные планы. Проснулся утром и обнаружил, что спал один. Светлана ночевала на диване. Выглядела она невыспавшейся и разбитой. Ну и бог с ней, подумал Иван, не проявляя никакого сочувствия. Она спокойно могла лечь в комнате сына и нормально выспаться. Он не стал предлагать ей кофе, сварив живительный напиток лишь себе одному, сделал бутерброд и с удовольствием его съел. Свету это сильно задело.

— Мог хотя бы чуть-чуть побыть джентльменом, дома не ночевал ты, а ведёшь себя, будто это я тебе изменяю! — Её возмущению, казалось, не было предела. Актриса, однако!

— Тебе не надоело? — с усмешкой спросил он. — Свет, ты меня ведь еле терпишь, я всё делаю не так, и вообще, я тебя не достоин, к тому же ты считаешь меня изменником и гулякой, так давай прекратим всё. Я хочу развестись.

— А что, это неправда? — с вызовом отвечала она. — У тебя сегодня одна, а завтра другая. Сколько можно? Совести нет совсем! — Она плюхнулась на табуретку, заломив руки, белокурые кудри в беспорядке рассыпались по её плечам, а на лице застыла обида. Страдалица, да и только. А ведь ещё вчера он ей верил…

— Вот и я говорю, совести у меня нет. — Он встал из-за стола, долил из джезвы в свою чашку остатки кофе, выпил одним глотком и произнёс: — Ну так что, ты согласна?

— Глупости не говори! — Светлана делала вид, что фразу о разводе не услышала, и продолжала стыдить и обвинять. — Так где ты был вчера вечером? Ночевал у кого?

— Вечером, не поверишь, в библиотеке. Я ж с тобой рядышком за столом сидел, изучая медицинскую литературу. — Иван начинал злиться, а потому хотел поскорее закончить этот бессмысленный разговор, который ни к чему не приведёт.

— Не ври, а! — пафосно произнесла она.

— Вот и ты не ври. В отличие от тебя, я в библиотеке был.

Светлана побледнела и испугалась, но быстро взяла себя в руки.

— Я могу объяснить… — попыталась оправдаться она, но Иван её перебил.

— Не надо ничего объяснять, мне всё равно.

— Тогда зачем устроил разборки?

— Я? — изумился он.

— Ну не я же! — возмутилась она.

Продолжать перепалку не имело смысла, он обулся и уже собирался выйти из квартиры, но Светлана остановила его.

— Куда ты бежишь?! Подожди пять минут, я себя в порядок приведу, в конце концов, нам в одну сторону.

Он шумно выдохнул и потёр переносицу, надо было взять себя в руки, впереди рабочий день. Договориться же со Светланой не представляло возможности. Ладно, он сделает это позже, времени на выяснение отношений сейчас нет. До работы шли молча, и только у самой больницы Света спросила:

— Ты вечером к Артёму или домой?

— Вообще-то, я дежурю, — ответил он, удивляясь её забывчивости. Хотя зачем помнить такие мелочи о человеке, к которому нет чувств… Это задевало. Наверное, именно своим безразличием она и держала его рядом все эти годы. Он, как и в начале их отношений, пытается доказать, что достоин её любви, а она, как и тогда, крутит носом. Кажется, он снова ведётся на её манипуляции, загоняясь по глупости. Как же надоели ему эти американские горки в отношениях.

В своё отделение Иван вошёл злой. Раздражало буквально всё, а главное, было тошно от самого себя. Пятнадцать лет он потратил на Светку, целых пятнадцать лет, а она им просто пренебрегала, вечно выражала недовольство по поводу и без. Да он ведь с другими трахался, только чтобы доказать себе, что он нормальный востребованный мужик, посторонние бабы его интересным считали, а она…

Так, всё! Мысли о Светке пора оставить, она для него прошлое. Конечно, развод лёгким не будет, но в этих дурацких отношениях пора ставить точку.

Войдя в свой кабинет, быстренько переоделся и отправился в ординаторскую на планёрку, затем на обход. Тяжёлых больных в отделении не было, что радовало, хотя отвлечься от собственных проблем на проблемы пациентов было бы неплохо. И как только грешная мысль возникла в голове, его вызвали в приёмный покой.

— Что тут у нас? — спросил, войдя в смотровую.

— Попытка суицида, — отвечал дежурный врач. — Я только никак не пойму, куда нож вошёл — в грудную клетку или в брюшную полость.

Иван подошёл к каталке с пациентом, действительно, определить, куда вошёл нож, было трудно, но, если учесть, что пациент правша и держал лезвие правой рукой, целясь себе в сердце, то нож должен быть в грудной полости. Удивительно было то, что, несмотря на пьяные слёзы и причитания, давление у мужика было нормальное, да и дыхание тоже. Оставлять его в приёмном не имело смысла, и Иван решил сразу поднять пострадавшего в операционную, произвести первичную хирургическую обработку раны, а там видно будет.

Минут через семь поднялся по лестнице на второй этаж и вошёл в операционную. Юля с ещё одной санитаркой пытались переложить пациента с каталки на стол. Иван просто в ужас пришёл. Мужик килограмм под сто сорок, куда двум девчонкам его тягать! Глянул на Юлю — бледная, грустная, убитая какая-то. Так жалко ему её стало. Сам помог пациенту перелезть на

Ивану же захотелось специально для неё проговорить свои действия, объяснить, на что надо обращать внимание. Подумалось, что отец назвал бы его порыв выпендрежем, но заработать дополнительные очки в глазах Лапиной очень хотелось, особенно на фоне анестезиолога. Да и отвлечь её от грустных мыслей не мешало, ещё бы узнать с чем они связаны. Но этим он займётся позже, а сейчас у него пациент на столе.

— Смотри, Юля, что мы имеем: живот симметричной формы, равномерно участвует в акте дыхания, ран на животе нет, повреждения кожных покровов тоже отсутствуют. Колото-резаная рана размерами два на два с половиной сантиметра зияет на два сантиметра выше мечевидного отростка грудины. Раневой канал идёт справа налево и спереди назад, так как нож пациент держал правой рукой. Гемодинамика в норме, по всей видимости, серьёзных повреждений внутренних органов нет… А их вообще нет, так как дном раны является грудина, — радостно сообщил он. — Вот и всё, рану мы ушьём, а суицидника отправим под наблюдение в палату. — Юля слушала внимательно, наблюдая за его руками. — Я тебя швы накладывать научу, — пообещал он ей. — Тебе пригодится, вот прямо сегодня и начнём учиться.

Когда покидал операционную, отметил, что настроение Юли заметно улучшилось. Конечно, надо бы с ней поговорить, но в данный момент столько дел, что не до разговоров.

Как только сел заполнять историю болезни, пришла старшая сестра с заявками на медикаменты и материалы. Глянул, подписал.

— Тут ещё заявление Лапиной на работу. — Старшая положила перед ним листок, исписанный аккуратным, пока ещё разборчивым почерком. — Девочка исполнительная, работает хорошо. Подпишите?

— На ставку? — Он удивился, этого они с Юлей не обговаривали, да и вообще о работе не говорили. Сестра же утвердительно кивнула. — Подпишу. Но как занятия начнутся, ни о какой ставке речи и быть не может. Ей учиться надо.

— Это уж вы сами решайте, — ответила старшая сестра. — У меня на три месяца санитарка есть, а там видно будет. Ночные ей ставить?

— Да, соответственно моему расписанию. — Он подписал заявление и остался доволен собой: следующие три месяца Юля будет при нём.

А дальше навалилось столько работы, что даже присесть было некогда. Освободился Иван около пяти и решил найти Юлю сам. Заглянул в операционную, потом в сестринскую, но нигде её не обнаружил. В сестринской только Татьяна переодевалась, собираясь уходить. Естественно, он спросил у неё, где Юля, но та ничего внятного ответить не смогла. Иван расстроился, он надеялся остаться с Юлей наедине пораньше, а она будто сквозь землю провалилась. Странно, напросилась с ним на дежурство, а сама куда-то ушла.

Он вернулся в свой кабинет и заварил чай. В этот момент чашка крепкого чая казалась блаженством, но сбыться этому счастью не удалось, потому что зазвонил внутренний телефон, и как только Иван снял трубку, он услышал взволнованный голос Юли.

— Иван Дмитриевич, тут такое! Спуститесь, пожалуйста, в приёмный! Кровь хлещет, а я не знаю, что с этим делать, и как назло никого нет! — В её голосе сквозила паника.

— У кого кровь, Юля? — Ивану казалось, что душа ушла в пятки, а сердце готово выскочить из груди, но она говорила, значит, всё не так страшно.

— Он не представился, а я не спросила… — взволнованно ответила она и обратилась уже явно не к нему. — Скажите, как я могу к вам обращаться?

Иван уже не слушал, что там ей ответят, он торопился в приёмный покой.

В смотровой на кушетке лежал прилично одетый мужчина интеллигентного вида с очень бледным лицом. Руками он зажимал живот слева, в районе желудка, а по его рукам текла кровь темно-вишневого цвета, да и около кушетки формировалась кровавая лужица. Юлька стояла рядом около стены, тоже ужасно бледная с широко раскрытыми от страха глазами.

Иван выглянул в коридор и гаркнул так, что медперсонал чуть ли не мгновенно появился.

— Чем тебя? — спросил пострадавшего.

— Ножом, наверно, — ответил тот. — Я не разглядел.

Иван расстегнул окровавленную рубашку и осмотрел раны, одна из которых точно проникала в брюшную полость. Вокруг суетились медсёстры и дежурный врач.

Несчастному поставили систему, подняли в операционную. Сделали всю необходимую подготовку. Уже стоя у операционного стола и выполняя средне-срединную лапаротомию с ревизией органов брюшной полости, Иван спросил Юлю:

— Где ты его нашла? Он ведь тебе теперь по гроб жизни обязан.

— Около кардиологического корпуса, — ответила Юля. — Я к папе ходила предупредить, что на дежурство останусь. Там в приёмном этого мужчину увидела. Он помощи просил, а его какая-то врач в хирургию послала. Я и помогла ему дойти, под конец тащила на себе просто.

— Что значит послала? Человека с распоротым животом «послала»? — Он акцентировал интонацию на этом слове. — «Послала» пешком пройти метров двести в неизвестном направлении?!

— Я не знаю, Иван Дмитриевич, — ответила Юля. — Я вслед за ним вышла и увидела кровь, только когда мы поравнялись, вот и сделала, что могла. Я испугалась очень.

— Ещё бы наша Юлечка не испугалась! Девочка же ещё совсем, — ласково произнёс анестезиолог, а потом добавил уже жёстко: — Дмитриевич, это просто так оставлять нельзя.

— Я тоже так думаю, — вторил ему второй хирург. — Завтра на планёрке вопрос поднимем, да и рапорт главному написать надо.

— Поднимем и напишем, — задумчиво произнёс Иван. — Сушить дай, — обратился он к операционной сестре. — И ещё сушить, а теперь зажим.

Операция шла долго. Но всё имеет свойство заканчиваться. Оставив ассистента шить кожу, он вышел из операционной. Теперь предстояло поговорить со следователем, который уже ждал в холле, потом заполнить историю, описать ход операции и обязательно написать рапорт главному.

Пока занимался всеми этими делами, привезли пациентку с острым калькулёзным холециститом, и он снова оперировал, затем писал, потом пошёл на обход… И только войдя в свой кабинет и увидев на столе кастрюльку с больничным ужином, вспомнил про Юлю.

Нашёл её в предоперационной.

— Зайди ко мне, — произнёс строго и вышел, не дожидаясь, что она последует за ним.

Юля появилась спустя несколько минут.

— Ты ела сегодня?

— Да, завтракала, — ответила она.

— Садись, ложку держи, тут нам с тобой буфетчица

— Вам оставила, вот вы и ешьте, — упрямилась девочка, глядя на кастрюльку голодными глазами.

— Давай ты не будешь спорить! — Иван протянул ей ложку и сел рядом. — Посуду мыть не хочу, поэтому сервировки не будет. Есть будем по-походному. Ты не думай, мы пациентов не объедаем. Во-первых, буфетчица берёт еду на всех, включая персонал, во-вторых, часть больных отказывается от столовской еды, им из дома приносят, так что ешь и ни о чём плохом не думай.

Юля принялась за еду. И когда они на пару опустошили кастрюльку, побежала её мыть. Иван же готовил чай.

— Твоё заявление я подписал, — между делом сообщил он.

— Спасибо! — ответила она, а он показал пальцем на свою щёку, требуя поцелуя, и просто расцвёл, когда её губы прикоснулись к указанному месту. Конечно, он её сгрёб и поцеловал правильно, так как целуют любимую женщину. Хотелось большего, но не здесь, не на этом диване, где он пользовал других, имена которых забылись, а лица стёрлись из памяти. Юля для него другая. К её ногам хочется положить весь мир, вот только сам он скован по рукам и ногам пока.

Иван всё же разобрал диван, застелил свежую простынь, больничное одеяло вдел в больничный пододеяльник с надписями «Минздрав» и штампом отделения. Юля уснула почти мгновенно, устала же, а он долго смотрел на неё спящую, а потом спустился в приёмное отделение. Работа продолжалась.

Часть 23

Не успел начаться рабочий день, а в БСМП уже разразился скандал. И дело было не в том, что истекающему кровью пациенту не оказали помощь. Сам факт того, что на территории больницы в дневное время один человек другого пырнул ножом, вызывал возмущение и ужас. Отделения раскиданы по корпусам, территория большая, и сотрудники ходят через двор по мере надобности, не обращая внимания на время. Ни у кого никогда не было страха и персонал спокойно перемещался по территории больничного городка. И вот тебе пожалуйста.

По этому поводу главврача вызвали в Горздрав на беседу, а про Юлю, спасшую раненого пациента, не говорил только ленивый. Расхваливали первокурсницу-практикантку на все лады, за один день она стала почти звездой. Сразу после планёрки к ней подошёл папа, обнял крепко и сказал, что очень ею гордится. Это было приятно и, наверное, ещё пару дней назад Юля была бы просто счастлива от происходящего. Но всё изменилось. И пусть папа оставался папой, того безусловного обожания к нему она больше не испытывала. Он предал маму, предал их семью и предал её саму, позволив себе отношения на стороне. Да ещё с кем — с женой её любимого мужчины! А Ивана Дмитриевича предавать нельзя. Он лучший!

Да! Самый лучший человек на свете. И этот человек уложил вчера её на свой диван, позволил выспаться после стресса, хотя сам всю ночь провёл неизвестно где и смог ли хоть на пятнадцать минут уснуть — неизвестно, а утром принёс ей манную кашу с кусочком хлеба.

А как он оперирует! И пусть Юля пока ещё ничего не понимала в действиях врачей, но была уверена, что Иван Дмитриевич оперирует лучше всех остальных, и могла бы смотреть на то, что он делает в операционной, бесконечно, если бы не работа.

К концу рабочего дня эйфория у Юли поубавилась: во-первых, она устала, а во-вторых, Иван Дмитриевич, снимая халат в предоперационной, сообщил ей, что сегодня вечером едет к сыну. И от этого Юле стало так горько, так обидно! И она вдруг осознала всю неправильность происходящего. И даже не потому, что её любимый мужчина предпочёл провести свободное время не с ней, а со своим ребёнком, а в том, что этот ребёнок наверняка, как и она сама, любил своих родителей и ни в коем случае не хотел, чтобы они расстались. Озарение пришло внезапно и вызвало такую сумятицу и неразбериху в её душе, что на какой-то миг Юля подумала, что её любовь к Соколовскому неправильная. Но потом она решила, что он сам первый пришёл к ней, следовательно, со своим чувством бороться не стоит.

По дороге домой она купила две пачки магазинных пельменей, на всякий случай. К родителям не зашла, раз мама готова обойтись без неё, то и она сможет прожить сама. С первой же зарплаты вернёт отцу деньги, которые он ей дал, а там научится обходиться тем, что имеет.

В один миг она стала самостоятельной и жутко одинокой.

Придя домой, Юля проверила свои финансы. С тех денег, что дал отец, большую часть отложила, чтобы хватила на два месяца заплатить за квартиру. Кто знает, что дальше будет, а копить долги за коммуналку Юля не хотела. Остальное распределила так, чтобы дотянуть до зарплаты. В субботу же решила сходить на рынок, закупить продукты.

* * *

Сегодня Иван хотел пораньше уйти, но как назло у него ничего не получилось. Уже в дверях его поймала коллега и попросила проконсультировать её мужа. Отказать ей Иван не смог. Пока поговорили, пока он осмотрел и пропальпировал пациента, пока обсудили план операции, прошло почти два часа, и в итоге пришлось Ивану ехать в самый разгар часа пик. Сначала он долго стоял на остановке, потому что автобусы были переполнены. Кое-как ему удалось влезть в третий или в четвёртый по счёту автобус, и выйдя из него, уже по дороге к дому родителей Иван заметил, что в толчее переполненного автобуса потерял пару пуговиц на рубашке. Настроение, и так поганое из-за предстоящего объяснения с отцом и матерью, скатилось совсем в минус. Подходя к родительскому дому, он почти продумал свою речь, но произнести её не смог, потому что мама, открыв ему двери, произнесла:

— Ну наконец-то, Ваня! Заждались уже. Остывает всё, а мы со Светочкой такой ужин приготовили, пальчики оближешь!

Он по привычке поцеловал мать, разулся, надев приготовленные для него тапочки, и прошёл к столу. Артём вскочил со своего места и повис у него на шее, кончиками пальцев ног касаясь пола.

— Ещё чуть-чуть, и можно будет на цыпочки не вставать, вот вытянулся то, — подколол внука дед.

— Я тебя так ждал, папа! — произнёс сын. — Мама давно пришла, а тебя нет и нет.

— Работал я, Тёмыч. Я ж не терапевт, — пошутил он, увидев, как передёрнуло Светлану.

— Ваня, садись, после ужина с Тёмкой пообщаетесь, — погладила его по спине мать, подталкивая к столу.

Он сел за стол рядом с сыном и принялся за еду. Мама любила накормить до отвала,

Когда мать подавала чай, отец спросил:

— Что у вас приключилось-то вчера в больнице, драка средь бела дня? У нас чего только не говорят. Случай исключительный.

— Нет, пап, — отвечал Иван, — никакой драки не было. Мой пациент, тогда ещё будущий, шёл в кардиологию проведать мать, ему навстречу попались парень и заплаканная девушка. Подвыпивший кавалер что-то выпытывал у девушки, и она то ли отмахнулась от него, то ли на что-то показала. К несчастью, её жест пришёлся в сторону мужчины, и в результате он получил три ножевых в живот, одно из них проникающее. Если бы не Юлька Лапина, упал бы во дворе, и нашли б мы поутру его хладный труп. Он, как из наркоза вышел, дал показания, да и своего обидчика опознал.

— Детектив прям целый под стенами нашего корпуса, — усмехнулась Светлана. — И твоя Юля — герой дня.

— Тут с тобой не поспоришь. Молодец девочка, не прошла мимо, хорошим врачом будет. А ты что, сегодня в библиотеке не сидишь? — спросил с издёвкой.

Светлана преобразилась на глазах, приняв стойку разъярённой тигрицы.

— О какой библиотеке ты говоришь, когда у меня брак рушится? Ты сам мне давеча разводом угрожал, и всё потому, что тебе молодого тела захотелось.

Иван глянул на сына, в глазах которого застыл ужас.

— Света, тебе не кажется, что при ребёнке… — Но она не дала ему договорить.

— А как иначе? Кто у меня есть, кроме моего мальчика? Ты спрашивал, что я здесь делаю? Ищу защиты и понимания. Кто меня пожалеет, кроме сына родного?

— Не устраивай концерт! — Соколовский старший стукнул ладонью по столу. — Ванька прав, нечего мальцу нервы трепать. А ты, Тёма, родителей не слушай, глупые они у тебя. Не станут они разводиться, побузят и успокоятся. — Он подмигнул внуку. — Давай иди почитай, что там тебе на лето задали. Потом мы с отцом к тебе придём, обсудим, проверим. Папку твоего мы читать не заставляли, сам книги глотал.

Тёмка вышел из-за стола и понурив голову отправился в свою комнату.

Иван подождал, когда сын закроет дверь в своей комнате, и спросил:

— Света, что ты конкретно хочешь? Ты говори прямо, без театральщины. То, что ты мне изменяешь, я знаю, и с кем — тоже осведомлён. Если честно, мне его жаль, потому что человек он хороший. И для чего ты его соблазнила — тоже понятно, так что изображать оскорблённую невинность не стоит.

— Да плевать, — ответила Светлана, в миг теряя налёт интеллигентности. — В мои планы развод не входит. Твоё увлечение Юлей — не аргумент. Ты до неё имел кого хотел, и после неё ничего в твоей жизни не изменится, а мне важен статус.

— И фамилия? — с усмешкой спросил Соколовский-старший. — А также всё, что к ней прилагается?! Тебе самой-то, Светлана, не смешно? А если Ванька не согласится жить с тобой?

— Значит, я буду судиться, — пожала она плечами. — Получу всё, что мне полагается: квартиру, деньги, которые на книжке лежат. Кстати, ребёнок после развода остаётся с матерью, то есть со мной. И ведь я могу вдруг посчитать, что вы все на него плохо влияете, а потому ваше общество ему противопоказано.

— Ну и стерва же ты, Светка! — в сердцах произнёс Иван.

— Не отрицаю, — отвечала она. — Мне, в отличие от тебя, никто торную дорогу по жизни не прокладывал, тёплое место не выбивал и трёшку в центре не предоставлял. Почему ради твоей так называемой любви я должна в чём-то себя ограничить и потесниться? У меня другие планы. Мне нужно карьеру делать. Я пятнадцать лет жизни на неё положила, а тут ты с любовью к какой-то девчонке. Нет, товарищи Соколовские, кинуть меня у вас не выйдет!

На последних словах её голос дрогнул, и она выскочила из комнаты, на ходу смахивая слёзы со щёк.

— Самое интересное, что она по-своему права, — задумчиво произнёс Соколовский-старший.

— Права, — развела руками мать. — Мы с тобой, Дима, ко всему этому безобразию руку приложили, нам и отвечать перед ней. И компромисс искать тоже нам придётся.

Иван с изумлением и интересом переводил взгляд с отца на мать, а потом снова на отца.

— Есть что-то такое, чего я не знаю? — спросил он.

— Есть. Теперь ты сам родитель и должен нас понять. То, что мы с матерью делали, делалось ради твоего блага. Пойдём на улицу, в беседку, там поговорим.

— Может быть, не надо, Дима? — жалобно попросила мама отца.

— Надо. Хотели ведь как лучше…

Иван был готов выслушать родителей, но чуть позже, а сейчас его тянуло к сыну. Подойдя к двери его комнаты, он услышал рыдания жены. И хотя её страдания его не впечатляли, он чувствовал, что не прав в своём стремлении всё вот так мгновенно разрушить. Их с женой многое связывало, сын в первую очередь, а потом быт, работа, квартира, сытая жизнь и удовлетворение всех, по большей части Светкиных, хотелок и амбиций. В конце концов, она красивая и умная баба, а он украл у неё пятнадцать лет жизни. Даже не так, он просто не дал ей жить без себя целых пятнадцать лет. Почувствовал укол совести, потому что больше не любит её, а ведь ещё полгода назад казалось… Неужели её измена всему виной? Или то, что он считал любовью, было чем-то другим? Решил, что подумает об этом позже, а сейчас для него важен только сын — в своих чувствах к нему Иван не сомневался.

Войдя, застал очень неприятную картину: Артём сидел в кресле, поджав под себя ноги, вытирал ладошками катившиеся из глаз слёзы, а Светлана доставала вещи из его шкафа и, рыдая и не забывая костерить Ивана всякими не очень цензурными словами, складывала их в чемодан.

— Что ты делаешь, Света? — Он еле сдерживал себя, боясь сорваться, схватить её и встряхнуть как следует.

— Я забираю Тёму домой. Через неделю у меня начнётся отпуск, я отвезу его к своим родителям, в школу местную переведу, у твоих он нажился, теперь у моих поживёт.

— Я бы понял, если бы ты сказала, что жить он будет с нами…

— Мы разводимся! Ты сам принял такое решение! — чуть ли не

— То есть ты мне сейчас просто мстишь?! — Он тоже повысил голос. — Света, приди в себя! Ты что творишь?! Тёмку-то не обижай. В своём стремлении насолить мне, ты вредишь сыну. Ты у него спросила, где и с кем он жить думает? Он же ребёнок твой, а не вещь, которую хочешь — в один шкаф кладёшь, а не хочешь — так в другой. Остановись, Света!

— Господи, Иван, как ты не понимаешь, что из-за твоих шашней на стороне я остаюсь с ребёнком на улице. Да и вообще ни с чем!

— Что за глупости? Никто тебя на улицу не выгоняет, тем более с Тёмкой. — Он подошёл к сыну, вытер ему слёзы и присел на подлокотник. — Тёмыч, мы с мамой просто немного повздорили, если ты предпочитаешь жить здесь, просто скажи, если хочешь к бабушке и деду в район — тоже скажи, или живи с нами.

Тёмка уткнулся ему в бок лицом.

— Хочу, чтоб вы всегда были вместе! Неужели непонятно? Я же думал, что вы с мамой самые лучшие, а вы…

Светлана перестала перекладывать вещи сына.

— Вот видишь, что ты наделал? — уперев руки в бока, произнесла она. — Теперь доволен? Всё ещё хочешь разводиться?

Так поступать было нельзя, она манипулировала им и ребёнком, загоняла в угол, заставляла сдаться и вернуться к прежним отношениям. Это было ужасно, и самое главное — страх, что Света действительно увезёт сына, превалировал над всем остальным. Иван не мог допустить этого.

— Всё, Света! Прекращай бузить, утро вечера мудренее. Иди спать ложись, я тебе валерианы накапаю, — произнёс он. — А мы тут пока с сыном порядок наведём. Помнишь, где что лежало, Тёма?

— Конечно, пап.

Артём подошёл к кровати и стал распихивать свои вещи по полкам.

— Аккуратности тебя бабушка не учила? — сделала замечание Светлана. Но сын не ответил, только посмотрел на неё с укоризной. — Вот так всегда, заварил кашу отец, а виноватой делают меня.

Иван хотел ответить, но это вызвало бы новые препирательства, и он смолчал. Ночевать Светлана не осталась, Иван с сыном проводили её, посадили в такси и отправили домой. Потом пошли гулять до речки и обратно. О разводе больше не вспоминали. У них и других тем хватало, всё же уж несколько дней не виделись.

Тёмка уснул быстро, сразу после душа нырнул в постель, укрылся махровой простынёю и засопел. Иван же прошёл на кухню.

— Чай хочешь? — спросила мать. — Я сейчас в беседке во дворе накрою. Там и поговорим.

Валерианку он всё же накапал, но уже себе. Предчувствовал, что разговор будет тяжёлым, но то, что его ждало, превзошло все ожидания. Мать сидела опустив голову, а отец начал свой рассказ.

— То, о чём мы тебе расскажем, произошло, когда тебе и восемнадцати ещё не было. — Отец налил себе и Ивану по стопочке беленькой. — Ты поступил в институт и влюбился. Это ты и сам знаешь. Причём, влюбился так, что готов был всю свою жизнь пустить под откос. Естественно, нас с матерью такой расклад не устраивал. Вот я и решил узнать по своим каналам, что представляет собой твоя избранница: поговорил с преподавателями, посмотрел на неё со стороны, расспросил коменданта в общежитии, девочка-то приезжая. Из всего того, что я узнал, вывод напрашивался сам собой: Светлана знает, чего хочет в жизни, и готова получить это любой ценой. — Он опрокинул рюмку, закусил пирогом и налил себе ещё. — Ты её не устраивал по одной единственной причине — слишком молод, а потому дать ей ничего не можешь. Кстати, к тому времени она состояла в отношениях с человеком много старше себя, счастливо женатым и воспитывающим детей подросткового возраста. Кто это был, я говорить не стану, дело прошлое. Так вот, подумал я, подумал и решил объясниться с девочкой Светочкой, комсомолкой и активисткой. Пригласил я её в ресторан и спросил прямо, нравишься ты ей или нет. Оказалось, что если бы не некоторые «но», она бы позволила тебе быть рядом с ней. Мы обговорили нюансы, и Светлана ответила тебе взаимностью.

— Ещё скажи, что мать ей сделала аборт и гименопластику, — произнёс Иван, покачав головой.

— Так ты знаешь? — удивилась мама.

— Догадался, мне ж жена девочкой досталась. То есть то, что она перевязала трубы после рождения Артёма, это один из пунктов ваших обязательств перед ней? Что ещё?

— Она должна защититься, — пожал плечами отец. — И потом мы думали, что не влюбиться в такого парня как ты просто невозможно и рано или поздно это с ней обязательно произойдёт. Мы много лет считали, что у вас всё хорошо. Ну, погуливаете друг от друга, так от этого семья только крепче становится…

Услышанное не укладывалось у Ивана в голове. Осчастливили так осчастливили.

— Мы не допустим развод, Ваня, — прикрыв лицо руками, прошептала мама. — Мы не сможем жить без Тёмки. Погуляй ты со своей «новой любовью», может быть, любовь-то и пройдёт?

— Или встречайся, обещай жениться лет через пять, а там Артём подрастёт и Светкины угрозы будут не опасны. Ты сам-то о ребёнке думаешь?

— Думаю, папа, думаю. — Иван не стал пить водку, да и чашку с чаем отодвинул. Встал и пошёл в свою комнату. Хотя бежать хотелось из родительского дома, но пришлось остаться, потому что он обещал сыну вместе с ним позавтракать, они даже будильник завели. А обещания нужно выполнять.

Часть 24

Есть хотелось неимоверно, вот только готового ничего не было. Юля поставила вариться мясо для супа, но оно будет готово не раньше, чем через два часа. Она каждые пятнадцать минут поднимала крышку на кастрюле и тыкала в мясо вилкой в надежде, что случится чудо и оно сварилось.

Юля в очередной раз заглянула в кастрюлю, вздохнула и решила время ожидания потратить более результативно — настряпать пирожков. Завела тесто и снова села ждать, теперь уже когда оно подойдёт, совершенно забыв про начинку.

С некоторых пор вся её жизнь превратилась в одно сплошное ожидание… Сначала она ждала результата вступительных экзаменов, потом ждала начала взрослой самостоятельной жизни, теперь ждёт когда сварится мясо, поднимется тесто и придёт Соколовский.

Вот только Иван Дмитриевич что-то не торопится. Хотя Юле казалось, что после их поцелуя он должен был прийти в тот же день. Но, видимо, у заведующего хирургией было другое мнение по этому поводу. А она тогда чего ждёт?

С

Ивана Дмитриевича она в отделении, конечно, видела и не раз, и халат ему в операционной завязывала, но говорил он о чём угодно, но о личном ни слова. К себе в кабинет он её больше не приглашал, чаем не поил и кашей с ложечки тоже не кормил. Словно сбегал от неё, как сейчас сбежит тесто!

Юля вспомнила, что так и не приготовила начинку и быстро кинулась исправлять эту ошибку. И опять мыслями вернулась к Соколовскому.

А она ждала. И когда дневник практики он подписывал тоже ждала, а потом поняла, что всё зря. Вот только ждать не перестала. Даже сейчас, сидя на кухне и готовя свой ужин, она продолжала ждать его. Представляла, как всё это произойдёт, и плакала, понимая, что реальность очень далека от мечты.

Так, переживая и мучаясь неопределённостью, Юля и не заметила, как сварила суп и испекла пирожки. Они получились красивые, ровненькие и румяные.

Пока пирожки остывали, Юля решила сходить в родительскую квартиру, цветы полить — папа просил перед отъездом. Они с мамой уехали в отпуск на море, как и собирались. Мама с ней так и не разговаривала, держалась холодно, как будто они были чужими друг другу, но Юля была рада за неё. Может, там, на море, у неё с папой всё наладится.

Юля даже переодеваться не стала — идти-то в соседний подъезд. Не выключив свет, вышла из квартиры, быстро спустилась по ступенькам и почти добежала до квартиры родителей. Почему так торопилась, сама не понимала, ведь ни у родителей, ни в своей квартире её никто не ждал.

Юля полила цветы и зачем-то протёрла подоконники, видимо, борьба за чистоту уже вошла в привычку. Она тихонько засмеялась, положила тряпку на место, осмотрела квартиру, которая без жильцов выглядела сиротливо, проверила на всякий случай все краны и закрыла дверь. Спускаясь вниз, поймала себя на мысли, что родная в недавнем прошлом квартира теперь кажется совсем чужой, в ней совсем не хочется оставаться дольше, чем необходимо. Но в данный момент и к себе идти не хотелось, там тоже давило одиночество, и Юля решила посидеть в полисаднике и подышать свежим воздухом. Устроилась на той самой лавочке, на которой две недели назад ждал её Соколовский, и прикрыла глаза.

Во дворе было безлюдно: мамаши увели своих чад готовиться ко сну, бабульки расползлись по квартирам смотреть новости, чтобы завтра было что обсудить, даже подростки не спешили выходить на прогулку. Юля наслаждалась спокойствием и одиночеством — почему-то здесь оно ощущалось совсем по-другому, не давило, а умиротворяло, — и не хотела уходить.

Только сейчас Юля поняла, что стала ужасной домоседкой, даже с Татьяной и Володей перестала куда-либо ходить. Они зовут, а ей не хочется. Даже не так, она не хочет им мешать. Пусть хоть кто-то будет счастлив и любим. А своим самым близким друзьям она кроме счастья ничего не желает. Да и настроение не то, зачем своей грустной физиономией портить свидания подруге и её любимому человеку.

Юля совсем загрустила, размышляя о своей жизни, и так жалко ей себя стало, что она чуть снова не расплакалась.

— А я звоню-звоню в дверь — никто не открывает, и свет в квартире горит. Чего только я не передумал…

Юлька подняла глаза и упёрлась взглядом в Ивана.

— Добрый вечер, Иван Дмитриевич.

Она чуть на шею ему не бросилась от счастья — дождалась же! — но всё ж сдержалась, а он ворчливо произнёс:

— Виделись мы с тобой сегодня. И мы не на работе, чтобы ты ко мне по имени-отчеству обращалась. Всё поняла?

— Угу! — Юля кивнула головой и вскочила с лавочки. Радость переполняла. Он пришёл! И ведь не уйдёт больше, по крайней мере, из жизни её он больше не уйдёт. В этом она не сомневалась. — Пойдёмте в дом, Иван Дмитриевич. Вы с работы, или?..

— Да с работы, откуда же ещё. Ты, малая, запомни, у меня нет нормированного рабочего дня, я работаю столько, сколько нужно. И ты так работать будешь, когда выучишься. — Он взял Юлю за руку, а потом притянул к себе и обнял за талию. — У тебя пожрать есть что-нибудь? Я голодный как волк.

— Есть. Конечно есть! — радостно воскликнула она. — Я суп варила и пирожки с капустой.

— Варила пирожки? — смеясь, спросил Иван, а потом резко сменил тему. — Юлька, где ты раньше была, когда я глупости в своей жизни делал? — Она пожала плечами, а он продолжил. — Знаю, ходила в детский сад, потом в школу.

Юля открыла дверь в квартиру и впустила Соколовского.

— Нет, в детском саду я не была, я всё больше с бабушкой время проводила.

— И воспитала бабушка очень правильную внучку. — Он нежно поцеловал её в губы. — И что я, старый дурак, теперь делаю? — спросил он сам себя. — Правильно! Совращаю домашнего ребёнка, который даже в детский сад не ходил.

— Я не ребёнок, — обиженно произнесла Юля, притянув Соколовского за шею, поцеловала его сама, пусть неумело, но это было не важно, потому что он её понял правильно, углубив поцелуй.

Юля таяла от счастья — она любила и была любима. Состояние эйфории не покидало её, пока она накрывала на стол, смотрела как Иван жадно ест, пока вместе пили чай и даже когда она стелила постель. А потом ей стало страшно: ведь ночь пролетит незаметно, настанет утро, и Соколовский уйдёт. И что потом? Снова ждать, надеяться на его возвращение?

Он подошёл сзади, обнял, а она застыла с ещё не расправленной простыней в руках. Почувствовала его губы на своей шее и услышала тихий шёпот:

— Что случилось, Юль? Ты ж чуть не плачешь.

— Боюсь я, Иван Дмитриевич.

Он развернул её лицом к себе, забрал простынь и кинул на кровать.

— Юль, что ты там себе надумала? Расскажешь? — спросил, глядя в глаза. — И вообще, нет никакого Ивана Дмитриевича, он на работе остался. — Он легонько щёлкнул Юлю пальцем по носу. — А я, как видишь, тут, с тобой, и зовут меня Ваня. Запомнила? Для тебя просто Ваня или Иван. — Он снова поцеловал её,

— Даже не знаю, как говорить о таком, — засмущалась она, думая о том, что полностью растеряна и дезориентирована, что будущее её размыто, а она привыкла к конкретике. И пусть Иван Дмитриевич сегодня здесь, с ней, но что её ждёт завтра — неизвестно, ведь он женат. Про то, что где-то там существует его ребёнок, Юля вообще старалась не думать, понимая, что по отношению к его сыну она поступает неправильно, а как сделать правильно, чтобы и мальчику этому было хорошо, и ей одновременно, она не знает… Да и отношения с мамой… Отец хоть позвонил с отдыха один раз, как только они добрались до пункта назначения, а мама с ней так и не разговаривает. И всё это очень портит жизнь.

Иван же воспринял её переживания иначе.

— Ты о сексе, что ли? Так ничего не будет, пока сама не захочешь, я ж не насильник. Приласкаю, конечно, а там, как пожелаешь. Установишь границы, двигаться будем постепенно. И помни — я люблю тебя, Юля. Давай все проблемы обсудим потом, а сейчас в душ и спать. Устал я очень.

Иван Дмитриевич не стесняясь разделся и в одних трусах отправился в душ. А Юля размышляла над его словами, не сразу сообразив, что ей только что признались в любви. Когда же до неё это дошло, она застыла, прислушиваясь к собственным ощущениям. Почувствовала и салют в голове, и бабочек в животе. Лицо обдало жаром, и Юля прижала руки к щекам, пытаясь таким образом остудить пожар внутри.

— Ждёшь меня, Юлька? — услышала совсем рядом, а ведь даже не заметила, как он подошёл.

— Конечно жду! — ответила слишком эмоционально, прикусила губу от смущения, а он сел рядом на застеленную свежим бельём постель.

— Знаешь, как это здорово, Юля, когда приходишь домой, еле передвигая ноги от усталости, а по повороту ключа в замке твои домашние знают, в каком ты настроении. И тебя встречает любимая женщина, кормит поздним ужином, не пилит, не ругает, не вспоминает, что ты чего-то не сделал или что-то не купил, о чём-то забыл… Короче, принимает тебя таким, какой ты есть, со всеми недостатками и тараканами в голове, и ей можно рассказать всё: и про работу, и про козла-главного, и она поймёт и не осудит. Раньше я об этом мог только мечтать, а теперь… — он поцеловал её в висок, — …теперь у меня есть ты.

Юля выслушала его и подумала, что сейчас непросто не только ей, но и Ивану, потому что он ломает привычный ход жизни. И ведь он точно так же, как и она, не знает, сложится у них или нет. Потому что одной любви мало, нужно что-то ещё. А вот что, Юля не знала, у неё не было никакого опыта в этих вопросах. Но кое в чём Юля была уверена.

— Иван Дмитриевич, — прошептала она, — я вас всегда ждать буду, даже если покажется иначе, знайте — я жду.

Он закрыл глаза и покачал головой.

— Мы опять на «вы», хорошая ты моя? Неужели я такой старый? Мне всего тридцать три, да и то совсем недавно стукнуло.

— Нет, не в этом дело, — Юля погладила его по руке. — Вы же заведующий.

— И сейчас, когда на мне кроме трусов ничего нет? — рассмеялся он.

— Всегда, — произнесла Юля. — А теперь ты меня подожди, ладно? Я в душ быстро…

Сказала и убежала, а когда вернулась, увидела, что Соколовский спит. Легла рядом, притулилась и забыла о всех своих сомнениях.

Часть 25

На улице смеркалось, последние алые всполохи окрашивали горизонт. Волшебное зрелище. Юля подошла к окну операционной, чтобы не пропустить эту красоту. Ещё немного, пару минут, и на город опустится темнота.

— Лапина, видимо, тебе делать совсем нечего, раз в окно пялишься, — окрикнула её операционная сестра Тамара, дама средних лет и тяжёлой комплекции, как охарактеризовал её Соколовский. Под тяжёлой комплекцией он подразумевал характер, но формы у Тамары были тоже внушительные. Юля вспомнила их вчерашний разговор и улыбнулась.

— Да я на минуточку. Закат такой, хоть рисуй, — мечтательно произнесла она, но в ответ услышала:

— Шарики крутить надо и салфетки складывать. Некогда на закаты любоваться. Эх, молодёжь! — Тамара махнула рукой, мельком взглянула в окно на догорающее солнце и занялась инструментами.

Юля устроилась на кушетке и принялась сворачивать маленькие треугольнички из марли, называемые шариками. А что ещё делать, когда делать больше нечего. Операций нет, и поступления больных тоже.

— Юль, чай в сестринской поставь, — попросила операционная сестра Вика, заглянув в оперблок.

Юля встала со своего места, убрала марлю и бинты, готовые шарики сложила в бикс для стерилизации и отправилась в сестринскую. Кипятильником вскипятила воду в банке и засыпала заварку. Теперь это тоже входило в её обязанности. Не успела разлить готовый чай по чашкам, как в комнату вошли Тамара и Вика.

— И что, он просто попросил тебя уйти, и всё? — спрашивала Тамара.

— Да, сказал, что ему некогда, и вообще… — Вика кивнула в сторону Юли. — Уши здесь лишние.

— Я могу выйти, разговаривайте, — спокойно сказала Юля и поднялась со своего места.

— Ну и куда она пойдёт? Мы в оперблоке кварц включили. А станет шастать по коридору — привлечёт лишнее внимание. Юля у нас девка ленивая, но не трепливая. — Тамара рассмеялась своей шутке. — Про ленивую я пошутила, не бери в голову, — обратилась она к Юле.

Вика всё это время рассматривала Юлю, как какую-то диковинную вещь.

— А в принципе, мне всё равно, пусть болтает, о наших отношениях с Соколовским и так все знают. Просто обидно, что он вдруг охладел, — скривила рот Вика. — Я ж думала, что у нас серьёзно…

— Серьёзно?! Да ты шутишь! С кем и когда у него серьёзно-то было? Трахнуть кого для разрядки он может, а на «серьёзно» у него жена имеется. Знаешь, сколько дур из-за него рыдало?

— Сколько? И куда они все делись? — шмыгнула носом Вика. — Завидуешь ты мне просто, Томка.

— Чему тут завидовать? Я для Соколовского ни рожей, ни фигурой не вышла. Он ходок по красивым и молодым, а я этих достоинств не имею. Зато у меня стабильная работа, а дома крепкая семья. Ты б, Викуся, на кого попроще посмотрела и без штампа в паспорте, если о серьёзном мечтаешь.

— Я думала, он разведётся… Мы с ним, знаешь, как подходим друг другу.

— Где подходите? В постели? Прям как в той песне: «Вчера я танцевала с одним нахалом в отдельном кабинете

— Секс не последняя вещь в жизни. Гармония в этом деле ой как важна, — парировала Вика.

— Да я не отрицаю, но ты его жену со счетов не списывай. Она за Ванечку крепко держится.

Юля слушала их разговор и не верила ни одному слову. Словно они говорили о каком-то другом Соколовском, потому что тот, которого она знала и любила, был совершенно не таким. Но и уйти она уже не могла: это вызвало бы подозрение, да и дослушать очень хотелось.

— Я к жене его ходила, — с ядовитой усмешкой произнесла Вика. — Думала, поговорю, расскажу о нас с ним, и она уйдёт, потому что гордая.

— И что? — всплеснула руками Тамара.

— А ничего. Светлана Леонидовна меня выслушала, пожалела даже искренне и сообщила, что её мужу нравятся нежные, ранимые, восторженные дурочки, что будут слушать его трёп раскрыв рот. А потому и я, и она в данном случае в пролёте.

Тамара с Викой переглянулись, пожали плечами и замолчали.

— Она, наверно, про Настю говорила, — через несколько минут сделала вывод Тамара.

— А Настя у нас кто? — оживилась Вика. — Что-то я ни о какой Насте не слышала.

— Так новенькую сестричку он взял, вчера приказ подписали, я сама в отделе кадров слышала. Ну, ты сама подумай, штат у нас укомплектован, для чего нам ещё одна медсестра? Явно Соколовский для себя присмотрел!

И тут Юля не выдержала, оставаться и слушать всё это было выше её сил, и она, быстренько сполоснув свою чашку и поставив её на место, выскочила из сестринской. Неужели это всё правда? Не может такого быть. Что за Настя там появилась, да и с Викой… Как он мог?! Душа болела!

Она быстрым шагом дошла до оперблока и остановилась. Там не спрячешься, кварц включён, а куда деваться — вопрос из вопросов. Торчать посреди коридора совсем не дело. Ужин давно прошёл, и народ занимал себя кто чем мог: одни больные стояли у процедурной вдоль стеночки в ожидании вечерних уколов, другие прогуливались по коридору, держась за животы, хромая, но продолжая оживлённо беседовать и закидывать медперсонал вопросами. Здесь была своя жизнь, подчинённая общему распорядку, и каждый был занят своим делом. Юля же мечтала поплакать в одиночестве, а потом подумать над тем, что услышала, причём именно в таком порядке: сначала выпустить эмоции, а уж затем включить мозги. Но уйти куда-то для осуществления своих планов она тоже не могла, в любой момент могут привезти пациента, и тогда она будет нужна в операционной.

Была бы рядом Таня — Юля всплакнула бы у неё на плече, и подруга помогла бы разобраться, где правда, а где нет. Но, к сожалению, Татьяна уехала отдыхать, строго-настрого приказав Юле не страдать и не маяться дурью. Как же Юле её сейчас не хватало!

— Вот ты где! — раздалось за спиной. Соколовский подошёл незаметно и напугал до чёртиков. Юля постаралась незаметно смахнуть слёзы, и вроде бы у неё это получилось, потому что Иван Дмитриевич ничего по поводу её расстроенного вида не сказал, а завёл речь совсем о другом. — А я ищу тебя по всему отделению. Пойдём быстро ко мне, дам задание, пока тихо, — сказал он.

Они вошли в кабинет, и Иван тут же включил свет. Она надеялась, что обнимет и поцелует, но он не стал этого делать, только глянул на неё хитро, как будто мысли прочитал.

— Дома, Юль, всё дома. Я хотел тебя попросить… — Он замолчал на секунду, щёлкнул пальцами, вспомнив что-то важное, и спросил: — Ты ужинала?

Юля кивнула в ответ, а он улыбнулся, удовлетворённый её ответом.

— Иван Дмитриевич, можно вопрос?

— Конечно. Только давай я тебе сначала объясню, по какому принципу истории разобрать надо.

Он долго и дотошно говорил, что и как надо сделать. Потом посадил Юлю за большой стол, поднял откуда-то с пола перевязанные по годам стопки историй болезни за пять лет, положил перед ней чистые листы бумаги и ручки с карандашами.

— Так что ты хотела спросить, Юленька?

Юля смутилась. Ей доверили серьёзное дело, неужели же она вместо этого будет выяснять отношения?

— Я лучше делом займусь, а вопросы оставлю на потом, — произнесла она.

— Да нет, говори, а то там в коридоре глаза у тебя на мокром месте были. — Юлю эти слова и обрадовали — всё-таки увидел! — и расстроили, не умеет она свои эмоции скрывать. — Думаешь, я не заметил? Кто мою девочку обидел? — наигранно строго спросил Соколовский.

— Просто узнать хотела, кто такая Настя? — не поддержала его игру Юля.

— Настя? Понятия не имею, — пожал плечами Иван. — Она из какой палаты?

Соколовский так искренне удивился, что нетрудно было поверить, что никакую Настю он знать не знает, но ведь Юля своими ушами слышала слова Тамары!

— Ты её вчера на работу взял.

— Я? Куда и зачем? У меня штат укомплектован. — Юле показалось, что он сердится.

— В оперблок сестрой. — Юля уже ни в чём не была уверена.

Иван стянул колпак, бросил его на стол и взлохматил волосы.

— Юль, ты меня прости, но дела отделения я с тобой обсуждать не буду. Если что захочу рассказать — расскажу. А вот кадровые вопросы — не твоего ума дело, и не обижайся. И ещё, коллектив у нас не маленький, но и не большой, и все всё друг про друга знают, а что не знают — то додумывают. Надеюсь, ты меня поняла. Если ты хочешь спросить что-либо про меня, то спрашивай у меня. Я отвечу честно.

После его слов снова стало муторно. Не будет она ничего спрашивать. Да и надо ли оно ей? Не далее как вчера Соколовский принёс свои вещи, и она их на полку в свой шкаф положила. Разве это не говорит о серьёзности отношениях? И пусть немного вещей этих, но всё-таки. Вике-то он ничего не приносил, да и дома у неё он наверняка не был. Тамара только о сексе в кабинете говорила. Юля перевела взгляд на диван и представила Соколовского с Викой. И тут всё внутри у неё перевернулось. Делить Ивана с кем-либо она категорически не согласна!

— Юль, с тобой всё нормально? — между тем спросил он.

— Да, Иван Дмитриевич. Я лучше историями займусь.

— Занимайся. А Иван Дмитриевич, — он интонацией подчеркнул своё имя и отчество, — пойдёт на обход.

Надел колпак, убрал выбившиеся из-под него волосы и вышел, а Юля, тяжело вздохнув, принялась читать истории и раскладывать их в стопки по назначению. Работа была не тяжёлой,

— Юль, прости, я должен был догадаться, что Виктория молчать не будет, а поскольку про нас она не знает, то опишет всё слишком художественно. У меня с ней давно ничего нет, я ж обещал тебе — есть только ты, и всё. Не ревнуй, ладно? Хотя сказать проще, чем сделать. Я когда Семёнова около тебя увидел, думал ноги ему повыдергаю и спички вставлю. Вовке крупно повезло, что я вовремя разобрался, за кем он ухаживает, а то был бы уже инвалидом.

После слов Ивана у Юли мигом поднялось настроение.

— Бедный Вовка, пострадал бы ни за что, — развеселилась она.

— Ну, как-то так, — ответил Соколовский. — Юль, завтра после дежурства поедем на рынок, надо продукты купить. Ты подумай, что твоим родителям надо. К их приезду неплохо бы холодильник заполнить.

— Я подумаю, — ответила Юля, не пытаясь скрыть счастливой улыбки.

Какой же всё-таки он у неё хороший. Даже о родителях подумал, хотя они к нему так плохо относятся. Не права мама, совсем не права. Но она убедится со временем, что Юля сделала правильный выбор.

Часть 26

К приезду родителей Юля готовилась с особой тщательностью. Они с Иваном действительно накупили для них продуктов, Юля приготовила жаркое и испекла пирог. Квартиру выдраила, прямо как операционную, и шторы с тюлем постирала, погладила и повесила, окна вымыла так, что стёкла блестели.

* * *

В день приезда родителей Юля была дома одна. Иван уехал к сыну. Долго извинялся, что не сможет поддержать, но объяснил свой отъезд тем, что не хочет своим присутствием ещё больше накалять обстановку. И Юля с ним была согласна.

Родители приехали ближе к вечеру. Юля вся извелась, без конца выглядывая в окно. Наконец раздался звонок в дверь, на пороге стоял отец. Потеснив Юлю, он занёс в квартиру огромную, явно очень тяжёлую картонную коробку. Юля испуганно посмотрела на него.

— Что это, папа?

— Подарок от меня и от матери, она, правда всё ещё сердится, но выбирала она и для тебя, и себе тоже. Я эти кастрюли еле допёр. Думал, надорвусь.

— Кастрюли? Из Крыма кастрюли? Ты серьёзно, папа? — Юле было смешно и радостно одновременно. Вот это подарок, хотелось поскорее влезть в коробку и рассмотреть.

— А чем не подарок? Мать на седьмом небе от счастья была, определиться не могла, и одни хотела, и другие, и третьи. Да если б не так далеко, все бы забрала, только я б упал и умер по дороге. — Он сам рассмеялся своей шутке. — А ты тут как, дочь?

Раньше она б давно прыгала от радости и уже висела у отца на шее, соскучилась же жутко, а сейчас нет. Стояла, на коробку эту смотрела, и не знала, куда руки деть и что вообще делать.

— Я нормально, папа. Работаю, у меня хорошо всё. — ответила Юля, затаскивая коробку в зал. — Ты проходи, я чайник поставлю, попьём чай с печеньем, я пекла вчера. И маме отнесёшь потом.

— Поговорить с ней не хочешь?

— А что изменилось? Она меня простила? Снова дочерью считает?

— Упрямые вы обе, — в сердцах сказал отец. — Ставь чайник.

Он прошёл на кухню, сел за стол и посмотрел на два комплекта тарелок в сушке, и на чашки, тоже две. — Вы с Иваном уже…

Юля не дала ему договорить.

— Да, папа, мы с Иваном вместе, со всеми вытекающими.

— Он ведь не разведётся…

— Пока нет. Я знаю. У него сын. — Она достала из шкафчика чашку с блюдцем и налила отцу чай. — А вы с мамой помирились?

— Да, конечно. Коней на переправе не меняют, а мы уже не в том возрасте, чтобы искать, где слаще. Наташа старается быть хорошей женой, а я пытаюсь соответствовать.

— Я за вас рада, — Юля была так довольна, что всё же бросилась отцу на шею.

— Девочка моя… — Он не смог сдержать слёз, да и она отпустила себя полностью.

— Я так боялась, что ты уйдёшь от нас, папа.

— Куда я с подводной лодки…

Они ещё долго говорили, отец рассказывал про море, про отдых, про корабли, про яхту, на которой они с матерью катались. Про родственницу, которая работает на Керченском металлургическом заводе. Оказывается, она эти дефицитные кастрюли и достала. А потом отец рассказал об одном учёном-медике, который занимался исследованием софоры и влиянием препаратов из этого растения на скорость заживления ран.

Юля слушала его голос, не особо вникая в смысл слов. Главное было в другом: родители смогли сохранить семью. Её мечта сбылась. А затем пришла мысль о том, что мама была права, когда говорила, что на гордость можно наступить, нужно перетерпеть, пережить предательство мужа, переждать и остаться для него единственной. Мама смогла и выиграла. А если и Светлана думает так же, если сама Юля лишь прихоть для Ивана? Сколько женщин у него было? И хоть он говорит, что любит её одну, а всех тех лишь пользовал, осадок в душе всё равно остаётся. Непросто быть любовницей, ох как не просто.

— Ну да ладно, пойду я домой, — услышала она голос отца. — А то утомил я тебя, ты то ли спишь, то ли витаешь неизвестно где. — Отец обувался у дверей, когда вдруг вспомнил о чём-то и виновато произнёс. — Юля, мама просила ключи от нашей квартиры вернуть. Ты мне дай, я передам.

— Я не воровка, — только и смогла ответить она. Полезла в свою сумочку и вытащила два ключа на металлическом кольце. — Держи, папа. Всё иди.

— Юля, я… — Он не договорил, махнул рукой в сердцах и ушёл. А Юля закрыла за ним дверь и расплакалась.

Юля больше не радовалась подарку, да и в то, что мать выбирала его для неё, совсем не верила. Мама её ненавидит, презирает за распутство. Или за любовь? Почему так? Подружки осудят? Так неужели мнение посторонних людей важнее собственной дочери? Это было так горько и обидно, она так старалась сделать приятное родителям к их приезду…

Юля легла на кровать, свернулась клубочком и тихо обливалась слезами. И так жалко ей себя было, и всё думалось, вспоминалось: и как она росла, и как бабушка её любила и папа.

Телефон зазвонил около одиннадцати вечера. Юля ни от кого звонка не ждала, но трубку сняла.

— Алло, — произнесла тихо. — Я слушаю.

— А что

— Вань, ты откуда звонишь? — растеряно спросила она.

— От родителей. Тёмку спать уложил, он уже дрыхнет. Дай, думаю, тебе позвоню, хоть голос твой услышу. Соскучился я, между прочим, а ты грустная. Родители приехали?

— Да, папа заходил… — Она помолчала минутку, пытаясь подавить рыдания, но не выдержала и взвыла. — Вань, они у меня ключи от их квартиры забрали.

В ответ услышала тихую нецензурную брань, а потом он произнёс уже в трубку.

— Ну и хрен с ними, с ключами. Не реви, я сейчас приеду.

— Вань, как же?.. Поздно уже.

— Ты спишь, глаза разлепить не можешь, что ли?

— Да не сплю я.

— Вот и жди меня. Скоро буду. Или ты не соскучилась?

— Ещё как соскучилась, — ответила Юля и, осознав, что он сейчас действительно приедет и она сможет уткнуться лицом в его широкую грудь, покрытую тёмно-русыми кудрявыми волосами, вдохнуть его запах и почувствовать, что не одна в этом мире. Жизнь перестала быть такой беспросветной, как несколько минут назад.

— Главное, ты не плакай! — шутливо произнёс он. — Нет ничего на свете, что бы стоило твоих слёз. Всё не так, как кажется. Жди!

И она села ждать, пристроившись на стульчике у входной двери, а потом почувствовала, что воздуха ей не хватает, и выскочила на улицу, а там палисадник и лавочка, та самая, с которой всё началось.

Юля устроилась на ней и схватилась за голову руками. Поначалу она не обращала внимания ни на что вокруг, но постепенно в её сознание начали проникать звуки и запахи ночи. Через несколько минут Юля с удовольствием подставляла лицо под дуновения лёгкого летнего ветерка и вдыхала усиленный густым вечерним воздухом аромат цветов с клумбы. Мир вокруг жил своей никому не подвластной жизнью, и она жила. Юля не следила за временем и не знала, сколько его утекло, когда где-то недалеко остановилась машина, хлопнула дверь и послышались шаги. Вот и всё, ОН приехал. Она больше не одна.

— Какая же ты красивая, моя личная фея ночи, — произнёс Иван и сел рядом. Юля прислонилась к его плечу, а он взял её за руку.

— Ты ел? — заботливо спросила она.

— Конечно, я ж был у родителей. Пойдём в дом.

Но как только они вошли в квартиру, стало не до разговоров. Он буквально набросился на неё, целовал лицо, шею, глаза, слизывал солёные слезинки. Второпях, закрыв дверь на замок, подхватил её на руки и всё шептал, как соскучился, как она ему необходима и как он её любит.

Иван донёс Юлю до спальни, уложил на уже разобранную кровать.

— Можно мне?.. — тихо спросил он, нежно глядя Юле в глаза.

Она только кивнула в ответ, боясь что слова всё испортят, даже короткое “Да”.

Куда-то в сторону полетел её лёгкий халатик, его рубашка, и Юля чуть не сломала ноготь, расстёгивая ремень на брюках, но Иван остановил её, сказав, что снимет их сам, потому что только травмированных пальцев ей не хватало. Он накрыл её собой, присваивая, забирая у всех и вся, заполняя, растягивая, наполняя, целуя, лаская везде, вознося до небес в неповторимом акте единения. Мир перестал существовать на какое-то время для них обоих.

А после её голова покоилась на его плече, она рисовала пальцами на его груди узоры, ерошила мягкие волосы и слушала его мерное спокойное дыхание. Оперевшись на локоть, Юля приподнялась, чтобы рассмотреть правильные, красивые черты любимого лица, прошептала слова любви, снова опустилась щекой на плечо и заснула.

Утром за завтраком она пересказала Ивану историю с ключами, озвучивая вывод, что не мать выбирала для неё кастрюли, коробку с которыми она так и не открыла, а отец пытался всеми силами как-то сгладить то, что родная мать её ненавидит.

— Нет, Юль, ты не права. Она любит тебя по-своему, — ответил Иван. — Но ты не соответствуешь её ожиданиям. Вот и всё. Она хочет тебя перелепить, а ты не перелепливаешься. Больше того, ты всё больше и больше становишься самостоятельной, а Наталью Викторовну это злит. И ещё. Она учитель с большим стажем и соответствующей профессиональной деформацией. Есть её мнение и её слово, единственно правильные, а ты не хочешь подчиняться. Юль, ты её разочаровываешь, она не может предъявить тебя своим подругам, как своё достижение. Она на тебя жизнь положила, а похвастать нечем. Попробуй её понять и перестань обижаться. Родителей не выбирают.

Юле не оставалось ничего иного, как признать правоту Ивана. После его слов ей действительно стало легче примириться с действительностью. Ну что же, раз мама не хочет принимать её такой, какая она есть, придётся дальше строить свою жизнь самой. И это даже лучше, решила Юля, теперь не нужно оглядываться на каждом шагу и думать о том, не разочарует ли она родителей. Путы родительской любви, оказывается, очень тяжелы. Надо не забыть об этом, когда у неё будут свои дети. На этой мысли Юля улыбнулась, а потом испуганно прижала руки к животу: а вдруг в ней уже пустила росточек новая жизнь? Но тут же успокоилась, решив, что рано паниковать. Но всё же надо будет поговорить с Иваном на этот счёт…

Часть 27

— Привет! Я вернулась! Юлька, как же я по тебе скучала! — Юля чуть ли не прыгала от радости, услышав в трубке Танин голос.

— И я рада, очень-очень, — вторила ей она.

— Завтра что делаешь? — спрашивала Таня.

— Работаю. Но я до пяти вечера всего. Могу сразу заскочить к тебе, как освобожусь. Идёт?

— Юлька! Я такая счастливая, завтра делиться счастьем буду, — звенел голос подруги.

— Договорились! У меня тоже есть новости.

Она положила трубку и посмотрела на улыбающегося Ивана, подпирающего стенку в паре метров от неё.

— Ты всё слышал?

— Вы так радовались, что соседи через стенку тоже наверняка всё слышали. — Он подошёл и приобнял её. — Юль, ты завтра проведёшь вечер с Таней, вам есть о чём поговорить, а я поеду к Тёмке. Отпустишь?

— Зачем ты спрашиваешь? Я не имею никакого права забирать у тебя время, предназначенное для сына, и не хочу, чтобы наши отношения как-то негативно на нём отражались.

— Ты святая, Юленька. Хотя святых с таким именем не встречал. — Иван чмокнул её в щёку.

— А ты знаешь всех святых? Странно… — Юля запустила пальцы ему в волосы, взъерошила их, и собственически притянула его к себе.

Они начали целоваться в коридоре, медленно перемещаясь в спальню, а там Иван любил Юлю, вознося её на небеса.

* * *

Утро начиналось как

Войдя в отделение и, к своей радости, никого не встретив, Юля сразу направилась в сестринскую переодеваться. Как ни странно пусто было и там, и теперь это Юлю насторожило, но отмахнулась от нехороших предчувствий.

Она спокойно подготовилась к работе, прошла в операционную, посмотрела, всё ли там в порядке, и решила зайти к заведующему, чтобы получить распоряжения на день и, может быть, поцелуй. Уже подходя к кабинету, услышала разговор, который подействовал на неё, как ведро ледяной воды. Судя по голосу, Ивана посетила жена, а судя по интонации и громкости — была она явно недовольна.

— Я не оставлю это просто так! — почти кричала Светлана. — Ты обнаглел настолько, что практически месяц не появляешься дома! Иван, так не пойдёт. Мы с тобой договорились насчёт развода. — Она говорила раздражённо и зло. — Если ты не возмёшься за ум, я пойду в партком, местком, в товарищеский суд в конце концов! Гулять гуляй, но про семью не забывай. У нас с тобой ребёнок о котором ты не вспоминаешь, променяв его на эту малолетнюю шлюху.

— Нет, Света, — так же раздражённо отвечал ей Иван, — о ребёнке не вспоминаешь именно ты. Я бываю у родителей не меньше двух раз в неделю и ещё один выходной провожу с сыном, а вот тебя я там ни разу не застал. Так что Тёмкой спекулировать не надо. А идти жаловаться ты можешь куда хочешь, мне плевать.

— Надо же, какой ты смелый, — в голосе Светланы слышалась усмешка, — ничего-то ты не боишься. И сыну ЦЕЛЫХ, — выделила она интонацией, — два дня в неделю уделяешь. А остальные — ей?

Юля застыла и слушала чужой разговор, не в силах сдвинуться с места, а за спиной у неё послышались шепотки. Несмотря на страх и стыд, она коротко оглянулась — семейные разборки слушал практически весь персонал отделения. Иван меж тем продолжал:

— Света, ты чуть-чуть забыла, что я работаю и ночами тоже. У врачей есть такое понятие — суточные дежурства, у тебя они тоже были, пока ты на кафедру не ушла. — Он начинал выходить из себя.

Скандал набирал обороты, и, по-хорошему, надо бы было уйти, но ноги не слушались, и Юля стояла на месте, как приклеенная. Шёпот за спиной уже перерос в ропот, и от стыда хотелось или убежать, или умереть. Но сил не было ни на то, ни на то.

Помощь пришла, когда Юля потеряла на неё надежду. К ней подошла Маргарита Павловна, взяла её за руку и повела прочь от кабинета заведующего отделением, прикрывая своим мощным телом от осуждающих взглядов. Ещё и рыкнула на любопытствующих, и их словно ветром сдуло — коридор вновь опустел.

— Не плачь, ребёнок, — произнесла Маргарита Павловна, усаживая Юлю на скамейку на улице. Обняв за плечи, по-матерински ласково продолжила: — Не плачь, тебе слёзы ещё пригодятся, а сейчас-то что? Повода нет. Скандал в святом семействе? Так это мелочи, им ещё не один скандал светит. Или ты считала, что Светка любить тебя будет? Нет, она твой враг, и Ваньку просто так не отдаст. У тебя ж есть два варианта: если его любишь на самом деле — станешь терпеть, пока оно само как-то не разрешится. А если сомневаешься в своих чувствах, то бросай это подлое дело, пока не полюбила его по-настоящему. — Маргарита грустно улыбнулась Юле. — Я знаю, о чём говорю. Всю жизнь любила женатого. А теперь на старости лет у меня кроме Ваньки и нет никого. Так что я за него горой, да и за тебя тоже, потому что… Да сама знаешь почему.

— Она ему угрожала… — срывающимся от нехватки воздуха голосом сказала Юля.

— Пусть попробует, — нехорошо усмехнулась Маргарита Павловна, — у меня авторитета побольше будет, да и фактики кое-какие имеются — Светлана то у нас тоже не святая.

И тут Юле стало по-настоящему страшно: эти “фактики” могли разрушить жизнь и её отца.

— Ладно, ребёнок, пойду я работать. А ты не смей вешать нос — прорвёмся! — Маргарита сунула Юле в руки марлевую салфетку, поднялась с лавочки и ушла, оставив её одну.

Юля закрыла глаза, позволяя жарким солнечным лучам сушить её горькие слёзы, потом смачно высморкалась, выкинула в урну салфетку и рванула в отделение. Работу никто не отменял.

Протирая специальным моюще-дезинфицирующим раствором поверхности в операционной, Юля слышала, как её и Соколовского обсуждают медсёстры. Вывод напрашивался сам собой: утренний скандал слышали все…

Теперь все в отделении, да и во всей больнице знали, кто является новой любовницей Соколовского. К такой популярности Юля готова не была.

Очень хотелось поговорить с Иваном, понять, как себя вести, как жить дальше. А самое главное, очень нужно было знать, что он решил про них. Ей лично он ничего не обещал, никакого светлого будущего не анонсировал, всё что у неё было, это её любовь к нему и слабая надежда, что, может быть, со временем всё изменится. Ведь ей ещё учиться и учиться, а как известно, мединститут самый сложный и устраивать личную жизнь рекомендуют только после третьего курса, то есть если сдашь биохимию, то можно и о замужестве подумать. Опять-таки, могла сложиться ситуация, что ради сына Иван вернётся к жене. А как же тогда она?! В общем, сплошные вопросы, на которые нет ответов. Да ещё день сегодня операционный, плановые одна за одной.

Тамара, накрывая стерильной пелёнкой приготовленные на столике инструменты, всё же высказала Юле, что разбивать семью очень плохо, тем более что там есть ребёнок. А после добавила, что от кого от кого, но от Юли она такого безобразия не ожидала. Такой приличный у неё папа и такая она сама непорядочная.

В обед в сестринской рыдала Вика.

— Тома, ну как же так? Что он нашёл в этой серой мыши? Ни фигуры, ни рожи. И вообще, с санитарками он раньше ни-ни.

— Начнём с того, что санитарки у нас всегда были возрастные, — устало отвечала Тамара, по всей видимости, ей все эти Викины рыдания порядком поднадоели. — А Юлька и не санитарка вовсе, а студентка второго курса. Через пять лет она ему станет равной,

— Не буду я ей ничего подавать, — насупилась Вика.

— Значит, и работать здесь не будешь. Хотя как знать, кто с кем и где будет работать через пять лет…

* * *

Дурной день подходил к концу. Операционная сестра Вика показательно не разговаривала с Юлей даже по работе, просила что-нибудь сделать, принести, унести или убрать через Тамару. Та кипела и шипела, убеждая Вику, что она ведёт себя неправильно. Но, увы, Виктория встала на тропу войны. Пораскинув мозгами, как можно насолить Юле, она состряпала жалобу и прошлась по медперсоналу отделения с просьбой подписать. Многие подписывали, Вику знали, она работала не первый год, а санитарка из студенток была человеком новым, временным, к тому же в семью уважаемых людей вон влезла, значит, порядочностью не отличается, выгонят с работы — и поделом ей.

Обо всём этом Юля узнала из уст Тамары, которая рассказала о внезапно возникших подводных камнях якобы из жалости и сострадания. Что ею двигало на самом деле, Юля не поняла. Это потом Иван объяснит ей, но сейчас он не в курсе всей этой мышиной возни, а значит и защитить Юлю не может.

Перед уходом с работы Юля попыталась заглянуть к Соколовскому, но её ждал облом. Его кабинет был закрыт на ключ, и в ординаторской его тоже не оказалось.

— Ушёл Иван Дмитриевич, — сообщил ей новенький молодой хирург. — Сказал, торопится к сыну.

Точно, он же к Артёму собирался, вспомнила Юля. Вернее, она и не забывала этого, просто рассчитывала застать Ивана.

Настроение было ниже плинтуса, и хвастаться им перед подругой вовсе не хотелось. Но она обещала после работы заглянуть к Татьяне, так что придётся выполнять обещанное. Да и соскучилась она по ней.

Чтобы немного прийти в себя, зашла в обувной магазин. Глаза разбежались. Хотелось всё, но, увы, стоили туфли столько, что надо месяц не пить и не есть, а там можно и прикупить пару, если не сдохнешь раньше. Посмеялась над своими выводами, примерила три модели, повздыхала и решила копить деньги. Вот на этой высокой ноте с резко улучшившимся настроением Юля отправилась к подруге.

Ей были рады. И отец Тани, и мать, ну а про саму Татьяну и говорить не приходилось. Хорошо у них, всё такое домашнее, и люди приветливые, искренние. Вот бы ей таких родителей. Глядя на то, как Черниковы-старшие относятся к дочери, Юля умирала от зависти, хотя раньше никогда никому не завидовала. Но это была хорошая зависть, если это чувство вообще может быть хорошим, она помогла понять Юле, как должно относится к своим детям. Пока Танина мама накрывала на стол, подруга делилась новостями. Рассказывала про Москву и Ленинград, про все места, которые они с мамой успели посетить. Потом перескочила на Вовку, похваставшись, что тот, едва успев сдать экзамены в аспирантуру, взял отпуск и рванул к ним. Посетовала, что придётся подождать, пока будут готовы фотографии — а их будет много, потому Вовка на свой старенький “Зенит” снимал каждый Татьянин шаг, и плёнок получилось несколько, времени чтобы, проявить и распечатать, понадобится немало.

Юля видела, что Татьяна сказала ей далеко не всё, и оказалась права. Та щебетала обо всём и ни о чём, перескакивая с темы на тему, а потом замолчала на мгновение и смущённо протянула руку, показывая Юле палец, на котором красовалось простенькое, но не новое кольцо с бесцветным камнем, ярко переливающемся при искусственном освещении. Татьяна, покраснев до корней волос, сообщила, что Вовка сделал ей предложение и у них скоро свадьба, а кольцо это — его бабушки. Юля обняла подругу и искренне порадовалась, что у той всё хорошо.

Они ещё долго болтали, не замечая как быстро пролетает время, и Юля ужаснулась, увидев, что за окном уже совсем темно, и стала быстро собираться. И Таня, и её родители настаивали, чтобы Юля осталась у них. Она отказалась. Да, уходить не хотелось, но и оставаться не могла: наблюдать за чужим счастьем, пусть и лучшей подруги, в момент, когда собственная жизнь летит в пропасть, не было никаких сил.

До дома было всего два квартала, и Юля их почти пробежала. Страх за их отношения с Иваном поменялся просто на страх темноты и притаившейся в ней опасности. За каждым кустом ей мерещились то хулиганы, то бандиты, то чудовища из детских фантазий.

Поэтому, когда у подъезда Юля услышала голос за спиной, едва не лишилась чувств.

— Ну наконец-то! Я уже извёлся весь. — Юля выдохнула с облегчением, увидев Ивана, а он, внимательно посмотрев на неё, с тревогой спросил: — Юль, что-то случилось?

— Ой, — Юля спрятала горящее лицо в ладонях, охлаждая щёки. — Не обращай внимания, торопилась просто, — издала она смущённый смешок — ну в самом-то деле, не рассказывать же Ивану про чудовищ, живущих в кустах. — Я не думала, что ты приедешь, — перевела она разговор на другую тему.

— Я соскучился. С Тёмкой пообщался, погуляли, поиграли, поели, спать его уложил, что ещё у родителей делать? Взял и приехал, — отчитался Иван.

Юля была рада, хотя совсем недавно ей очень хотелось побыть в одиночестве. Но это же её Ваня! А ночью ей снилась свадьба, только вовсе не Танина…

Часть 28

В отпуск в этом году Иван не ходил, не до того было. Сначала семейные разборки, потом комиссия с горздрава, затем написание статьи и подготовка к докладу к ежегодной союзной конференции «Актуальные вопросы неотложной хирургии», при этом обязанности заведующего отделением никто не отменял. Короче, сентябрь пролетел мгновенно — в трудах и заботах. Наступил октябрь — мерзкий, противный и дождливый с первого дня. Погода действовала ему на нервы. Хотя до следующего лета все месяцы будут такими, и от погоды за окном это не зависит. У Юли начались занятия в институте, ни о какой работе на ставку и речи быть не могло. Иван набрал себе дополнительных дежурств и соответственно им скорректировал Юлин график.

Вот и сегодня с утра было две плановых операции. Юля в институте, и халат завязывала новенькая санитарка, «неумеха» обозвал он её про себя. Иван даже голос на неё повысил, так она его взбесила. Потом, правда, извинился: человек только работать начал, а он с претензиями. Утешало лишь то, что пройдёт ещё несколько часов и придёт Юля. И ведь понимал умом, что это сумасшествие какое-то, но ему необходимо, чтобы она всё время была на глазах, а если нет,

Иван выпил чаю и решил подышать свежим воздухом, пока есть время. Спустился в приёмное отделение, но на улицу так и не попал.

В коридоре приёмного в глаза бросались две женщины. Иван обратил на них внимание, потому что одна, которая стояла, очень громко разговаривала, вторая же сидела на кушетке скрючившись, полубоком и терпеливо ждала. Они и внешним видом выделялись среди остальных ожидающих. Обе в светлых, очень консервативных блузках, тёмных юбках, со строгими причёсками и почти без макияжа. Здесь же на кушетке лежали светлые плащи и стояли тёмные кожаные портфели, раздутые от содержимого. Глядя на них, Иван почувствовал давно забытое ощущение, когда хочется стать как можно меньше, чтобы тебя не вызвали к доске.

— Что здесь за обслуживание! Мы ждём уже больше получаса, а по нормативам… — возмущалась та, что стояла, демонстративно посмотрев на часы.

— Эллочка, ты же сама видела, какого тяжёлого пациента привезли. Врачи заняты. — Вторая женщина согнулась ещё больше, а потом её вырвало.

— Ну вот, есть тут кто убирать будет? — возмущённо проговорила первая, и тут она увидела Ивана, направляющегося к ним. — Вы что, не видите, что человеку плохо? — Она чуть ли не топнула ногой. — Можно поспешить, а не идти вразвалочку? Да и убрать всё надо! Сколько нам ждать?!

Иван старался не обращать внимания на слова скандалистки, но когда подошёл к кушетке, чтобы выяснить, что происходит, в сидящей пациентке узнал Наталью Лапину.

— Здравствуйте, Наталья Викторовна, — удивлённо произнёс он. — Что с вами произошло? Давайте пройдём в кабинет и там поговорим. Вы по скорой приехали?

— Нет, мы на такси, — еле терпя боль произнесла она. — Живот сильно болит и тошнит. Мне плохо стало после уроков, автобусом бы я не смогла, а скорую в школу вызывать не хотелось.

— Пойдёмте. — Он помог ей подняться и провёл в смотровую. Вездесущая подруга пошла вместе с ними.

Он уложил Наталью на кушетку в смотровой, расстегнул юбку, приспустил её немного. Живот вздут, дотронуться она до него не даёт, и дело тут не в боли, скорей — в страхе, по лицу видно.

— Ната, вы что, знакомы? — полюбопытствовала подруга Лапиной.

Наталья лишь кивнула.

— Ему доверять-то можно? — с пренебрежением спросила та, разглядывая Ивана, словно неведомую зверюшку.

— Смотря в чём, — пожала плечами Наталья.

— Я вам не мешаю? — раздражённо поинтересовался Иван, эта Эллочка-людоедка действовала ему на нервы. — Наталья Викторовна, если вы хотите иметь дело с другим врачом, я пойму.

— Я хочу, чтобы у меня ничего не болело и меня не тошнило, я устала от всего этого, тем более что сегодня это совсем невыносимо. Я уроки вести не могла. Всё утро провела в обнимку с унитазом. И рези в животе такие, что сил нет. А потом там что-то порвалось.

Иван задумчиво смотрел на Юлину мать. Нет у неё никакой хирургической патологии. А вот увеличенный живот кое о чём говорит.

— Наталья Викторовна, дайте мне вас осмотреть, я сделаю это предельно аккуратно. Я понимаю, что вы устали, но я должен понимать, с чем имею дело.

Иван лукавил. Ему и так всё стало понятно очень быстро, хотя это совершенно не относилось к хирургии и его помощь тут не пригодится.

И она сдалась, он очень нежно прощупал живот, потом сам взял у неё из вены кровь в несколько пробирок. Она же чуть не вырвала прямо на него. Засмущалась, опустила голову.

— Извините…

— За что? Всё нормально. Наталья Викторовна, ваш муж в курсе вашего положения. Вы у гинеколога были? На учёт встали? Или вы не хотите рожать?

— Хочу, очень хочу! Но на учёт я ещё не становилась. Саша знает. — Она пожала плечами. — Конечно знает! Этот ребёнок очень важен для меня, для нас… После того, что произошло с Юлей, мне нужна отдушина.

Иван ненавидел её в этот момент, хотелось спросить, что же такого криминального произошло с Юлей. Жива, здорова, учится, работает. Хорошая девочка, которой гордиться надо, а тут… И вдруг он понял, что Юлю Наталья родила вовсе не потому, что хотела ребёнка, а чтобы привязать к себе Лапина, крепко так привязать, прикрутить болтами, и плевать на то, что ему это не по нраву. Стерпится — слюбится. И ведь так и получилось. А теперь, после серии абортов, когда припёрло, можно зачать другого ребёнка и снова затянуть болты, связывающие её с мужем. Она ведь знает о наличии любовницы и делает всё, чтобы остаться при муже. Вот и решила рожать, Юля-то уже взрослая, ею мужа не удержишь. Да и отказалась она от неё, от дома отлучила. Не такая дочь получилась, как бы Наталье хотелось. Может быть, хоть этот ребёнок оправдает её надежды? Дай-то Бог. И может, тогда она примет Юлю такой, какая она есть.

Он не озвучил ни одну из пришедших ему мыслей, не судья он Наталье, со своими бы проблемами разобраться. Он врач, вот и будет заниматься своим делом, хотя почему Наталья пришла в хирургию, зная о своём деликатном положении, Иван так и не понял.

— А доктор-то ничего, впечатляет, — вывел Ивана из задумчивости голос подруги Натальи.

— Это Юлькин хахаль, — устало произнесла Лапина, и взгляд Эллочки поменялся, Иван даже вздрогнул — ну точно людоедка.

И тут ему всё стало ясно: Наталья пришла к Юле. Как ей ещё было помириться с дочерью, если не вот так, сообщив о своей беременности. Какой ход! Сразу видно математика. Да и Светлане тут же доложат «добрые люди», что жена её любовника в интересном положении. Ай да Наталья, одним махом всех к стенке поставить решила!

Ну что ж, Иван ей подыграет.

— Вы хотите узнать, как Юля? Так она будет здесь меньше чем через час, — невозмутимо произнёс он. На Эллочку же глянул так, что желание комментировать ситуацию у той пропало. — Давайте сделаем так. Мы поднимемся в мой кабинет. В госпитализации в хирургическое отделение вы не нуждаетесь, но результатов анализов мы дождёмся и посильную помощь вам окажем. Тошноту снимем. Ещё я вызову вашего мужа, пусть побудет с вами, и гинеколога я на консультацию тоже вызову, его рекомендации вам не помешают. Согласны?

Наталью снова тошнило. Иван подставил

Оставив Лапину на попечение медсестры, Иван направился в кардиологию.

В кабинет Лапина он постучал и вошёл. Кроме Александра Васильевича там была Света, но Иван её проигнорировал. Она же улыбнулась при его появлении, только улыбка вышла фальшивая, и произнесла с ехидством:

— Какие люди снизошли до бедных кардиологов! Случилось что? Я было подумала, что ты зашёл за мной, чтоб домой вместе идти, успела обрадоваться, но, насколько помню, ты сегодня дежуришь.

Иван на неё глянул сверху вниз, усмехнулся и обратился к Лапину.

— Александр Васильевич, я к вам по делу. — Он взял стул, поставил его посреди кабинета и сел, вытянув ноги. — В приёмный покой хирургии обратилась ваша жена. — Он наблюдал, как в глазах Лапина поселилась тревога. Тот даже привстал в порыве бежать в хирургию, но Иван его успокоил. — С ней, относительно, всё в порядке, то есть ни в какой госпитализации она не нуждается, обострение хронического гастрита есть, но, думаю, что для вас это не новость. Тошнота и рвота характерны для её положения, но всё хорошо в меру, а она сейчас ослаблена. Её бы прокапать. Есть несколько вариантов: у нас, у вас или в гинекологии. Кровь на всё, что только возможно, я взял, это не помешает, ей всё равно анализы сдавать, а так в очереди стоять не будет. Я ей церукал назначил.

Иван по взгляду собеседника увидел, что тот его понял.

— Спасибо, Иван Дмитриевич. Думаю, что прокапать Наташу действительно не помешает, и раз она уже у вас, то менять отделение не стоит. Если вы к себе, то я с вами.

Он встал из-за стола, накинул куртку и сообщил Светлане, что сегодня уже не вернётся.

* * *

В институтской столовой всегда было много народа, даже после занятий, перед самым закрытием. Ассортимент блюд уже так себе, но гречка с котлеткой были всегда. Юля взяла три порции: и себе поужинать, и Ваню накормить. Делала она так не первый раз, у неё для этого даже специальная ёмкость была с крышечкой.

— Работаешь, что ли? — спросила буфетчица.

— Ага, дежурю в БСМП, — ответила Юля, сложила контейнер в пакет и отправилась на дежурство.

Переоделась в сестринской и пошла в кабинет заведующего отнести еду. Дверь оказалась приоткрытой, потому Юля стучать не стала и сразу вошла. Вошла и обомлела: на диване лежала мама под капельницей, рядом на стуле сидел отец, держа её за руку, а у него за спиной стояла мамина подруга, та самая Эллочка, тётя несостоявшегося Юлиного жениха.

Бросив пакет на пол, Юля кинулась к матери.

— Мама, мамочка, что с тобой? Господи, ну скажите же, что случилось? Папа, её будут оперировать?

Она упала на колени у дивана, ткнулась головой в материнский бок и замерла.

— Нет, никто меня оперировать не будет, — сухо ответила мама. — Мне после уроков плохо стало, вот Эллочка меня сюда и привезла.

Юля подняла глаза на подругу матери, собираясь её поблагодарить, но та её огорошила.

— Готова к братику или сестричке, а, Юлька? — спросила она с ухмылкой и подмигнула. Юля вопросительно посмотрела на отца, но он лишь головой покачал, не подтверждая слова Эллы Григорьевны и не отрицая их.

— Это правда? — Юля переводила взгляд с отца на мать и обратно.

— Неужели расстроилась? — холодно произнесла мама, но Юля уже не обращала внимания на её тон.

— Да нет, я рада, правда-правда! — И тут Юля осознала, что если всё у мамы на словах хорошо, то капельница говорит об обратном. — А как вы в хирургию попали? Мам, что беспокоит-то? А Ваня что говорит?

Мать поморщилась — то ли от того, что дочь даже не пытается скрыть свои отношения, то ли от того, что её что-то беспокоило.

— Иван Дмитриевич говорит, что моё состояние связано с беременностью, и его патологии нет. Был гинеколог, назначил вот… — Она свободной рукой показала на капельницу. — Тяжело мне. Тошнит, рвёт, готовить твоему отцу не могу, яичницей перебиваемся. — Мама усмехнулась. — Готовить твой папочка за годы брака не научился. Вот результат — обострение гастрита.

— Так это не проблема, я могу готовить, — с энтузиазмом сообщила Юля.

— Благодарны будем, — ответила мама, словно сделала одолжение.

Юля была счастлива. Это же надо, как всё хорошо складывается: теперь, когда родители ждут малыша, ни о каком разводе и речи быть точно не может! И папа наконец бросит свою любовницу, эту противную Светлану, чтобы маму не волновать. А главное — помирились Юля с мамой, и Ваню, видимо, её родители приняли, раз всё в его кабинете происходит. Да она не только готовить родителям будет, но помогать во всём по дому согласна и с ребёночком тоже, это ж в радость. Дети даются только в радость и очень хорошим людям.

Вскоре пришла сестра и убрала систему. Мама села на диван, отец примостился рядом с ней. А ещё через некоторое время вернулся Иван. Оказывается, в реанимации его пациенту стало хуже, пришлось принимать меры, но всё обошлось.

Родители засобирались домой, Эллочка, естественно, с ними. Юля пошла проводить их до выхода.

— Красивого мужика ты подхватила, Юлька, — с издёвкой произнесла Элла Григорьевна, прощаясь. — Обзавидоваться можно. Только теперь тебе его возле себя удержать надо постараться. А вот мой племянник тебя бы сам на руках носил.

Юля едва сдержала смех, не надо ей таких носильщиков, у неё Соколовский есть, что бы там Эллочка не говорила, и он её ждёт. Махнув всем рукой, Юля поспешила в отделение.

Часть 29

В какой-то момент жизнь Ивана превратилась в театр абсурда. Он даже не успел осознать, когда всё это началось. Своё будущее он распланировал, решив, что у него всё получится. Не может он пока развестись со Светкой и не надо. Время терпит, всё равно его Юля только на втором курсе, ей ещё учиться и учиться. Вот к окончанию её учёбы он и оформит развод. Светка к тому времени защитится и статус замужней женщины ей больше не понадобится. Сын подрастёт и обязательно поймёт отца, познакомится с его избранницей и примет её. Нет, не в роли мачехи, но подружиться они смогут, иначе просто быть не может, это же его сын! В том, что его родители полюбят Юлю, Иван был уверен на все сто процентов. А как не любить женщину, которая, в отличие от Светки, искренне к нему относится, заботится о нём, готовит для него и делает всё от

Но, увы! Проблемы начались с того самого дня, как он узнал о беременности потенциальной тёщи. И если он искренне радовался за чету Лапиных, то его пока ещё супруга эту радость не разделяла, потому что Александр Васильевич её бросил. Нет, он честно поделился с ней первичными материалами и своими наработками, продолжал писать за неё статьи и делать статистику, даже не пытаясь стать соавтором печатных работ, но из любовников он переквалифицировался в просто друга и оставил Светку без сладенького. Иван же, хоть и оставался формально мужем, практически не появлялся дома и игнорировал супругу на работе. Светка бесилась. Самое ужасное, что она вдруг воспылала к нему любовью и вспомнила о ребёнке, который уже давно переселился к деду с бабушкой.

Вот и сегодня, приехав после работы к Артёму, первой он встретил Светлану. На звонок нажать не успел, а она уже дверь дома открыла и на крыльцо выпорхнула, как будто сидела у окошка и ждала, а как только увидела подходившего к калитке Ивана, губки накрасила, носик припудрила, духами на себя пшикнула, платье расправила, на каблуки встала и пошла соблазнять.

Иван не понимал, зачем всё это. Светлана же красивая, умная баба, без пяти минут кандидат наук, а ведёт себя… Неужели она не видит, что показуха и притворство не прокатят? Или она решила, что он поверит в её прозрение и возникновение искреннего чувства? Так ведь не поверит, и даже если чувство искреннее, то поздно. Он остыл, ему не нужны её признания, да и любовь её уже не нужна.

— Ванечка, а мы тебя ждём, за стол не садимся, я корзиночки в кулинарии купила на всех к чаю и пирожные картошка, как ты любишь, — ворковала она. — Давай руки мой, и к столу.

Захотелось развернуться и уйти, но в прихожую выскочил Тёма и предсказуемо повис у Ивана на шее. Злость утихла, потому что в те моменты, когда он был с сыном, отрицательным эмоциям в его душе места не было. Эх, была б его воля, он бы с Артёмом не расставался никогда. Отец не далее как на прошлой неделе говорил, что патологически крепко любить своего ребёнка вредно, что нужно дистанцироваться, тогда видны все косяки в воспитании. Ивану трудно было ему возразить, но и согласиться с этим утверждением он тоже не мог, потому что с Артёмом был разлучён принудительно, и дело не только в круглосуточном графике, а ещё в том, что жил сын с дедом и бабушкой, а их дом слишком далеко от работы, пытку же общественным транспортом Иван выдержать не мог. В неравной схватке с дорогой из родительского дома на работу и обратно погибла не одна рубашка. И пусть мать пришивала оторванные пуговицы, ворча, что сами могли бы, в доме находятся два хирурга, умеющие узлы вязать одной рукой, а пуговицы кроме неё пришить некому. О том, что акушер-гинеколог тоже хирург, она не вспоминала, потому что дома была только женой, матерью и бабушкой.

За столом говорили о всяком, и о работе тоже. Отец пил водку. Он не ограничился одной или двумя рюмками, а выпил полбутылки, пока мать не забрала оставшееся. Ивана такое положение вещей насторожило. Раньше он вредных привычек за отцом не замечал. Решил поговорить с ним об этом в другой обстановке, не при Артёме же поднимать эту неприятную тему, и уж тем более не при Светке — она же обязательно использует её в своих интересах.

Мать подкладывала добавки и преимущественно молчала. Света ныла. Теперь её не устраивал заведующий кардиологией. Всё в нём не так: и авторитета у него в коллективе нет, и методы работы устаревшие, и на усовершенствования он не ездит, и за литературой не следит, и подкаблучник редкостный. Каким образом столько лет должность занимает — неизвестно.

— А что, у тебя есть другой кандидат в начальники? — ехидно спросил отец. — Так ты говори прямо, кого протолкнуть хочешь и за какие заслуги. Ещё недавно Лапин тебя по всем параметрам устраивал, а тут вдруг устарел. Сколько лет-то ему? До пенсии далеко?

— Сорок четыре, — ответила Света. — Просто всё познаётся в сравнении. Я вот недавно Куликовского на конференции встретила, так их же не сравнить. Вот кого бы переманить к нам из кардиологического центра. Он кандидат наук, между прочим.

— Светочка, я хирургию курирую, к терапевтам отношения не имею, и это первое. А второе, снимать Лапина только за то, что он перестал тебя удовлетворять, никто не будет! — Отец повысил голос, давая понять, что сильно сердится. — Мне всё равно, что ты о нём думаешь, Лапин будет работать. Не нравится тебе — переходи в кардиологический центр сама. Там тоже можно защититься, да и занятия со студентами проводить не надо. Думай, решай, а я с заведующим кафедрой поговорю, почему фамилии Лапина нет в опубликованных тобой статьях. Ему тоже публикации нужны, чтоб с заведования не слететь.

Иван не вмешивался в этот разговор, удивляясь лишь тому, насколько беспринципная сука его жена. А ведь это для него открытие. Или она пытается показать, что может сделать с теми, кто не идёт у неё на поводу? Было противно. Интересно, зачем она в медицинский шла, если людей ненавидит? Пытаться самоутвердиться за счёт больных не самая лучшая идея, да и за счёт коллег — тоже. Почему он не видел, не замечал, не обращал внимания? Где его глаза были? Ведь были же звоночки, а он, получается, просто не смотрел, занимался собой и сыном. А потом подумал, что если бы не сын, то его ноги здесь больше не было бы.

— Ваня, тебе салат положить? — услышал голос матери. Глянул на неё, и стало стыдно. Как бы то ни было, она его мать. И она любит его. Подставил свою тарелку, а потом молча жевал салат и мечтал, чтобы эти семейные посиделки наконец закончились.

После ужина ушёл в комнату к сыну. Слава богу Светка к ним не присоединилась, осталась что-то обсуждать с отцом. А они разговаривали, играли в шашки и в шахматы. Перед сном Иван проверил, как Тёмка сделал уроки, и расписался у него в дневнике. Потом просто сидел ждал, пока сын почистит зубы и ляжет в постель. Смешно, но Артём до сих пор иногда просил рассказать ему сказку, хотя ему уже шёл одиннадцатый год. Раньше маленькому сыну Иван просто читал книжки. Истории про Колобка или Бабу Ягу Тёмке заходили на ура, потом, когда сынишка подрос, они

Тёмка давно уже спал, а Иван всё сидел рядом. Он уже подумывал устроиться здесь же на полу, но дверь приоткрылась и его позвала мама.

Иван вышел к ней, плотно прикрыв за собой дверь.

— Сынок, я вам постелила, Света уже легла, а я полотенце тебе принесла, сходи в душ.

— Я не останусь на ночь, — Иван старался говорить спокойно. — Мама, неужели вы с отцом не понимаете? Для чего всё это?

— Мы должны сохранить вашу семью хотя бы ради Артёма. Ваня, ты прожил с ней пятнадцать лет, тебе так трудно… — Она говорила через силу, осознавая неправильность сказанного.

— Что мне трудно? Договаривай, мам! — Иван вышел из себя и повторил: — Что мне трудно?! Ты хочешь, чтобы я по вашей с отцом указке трахал Светку? Чтобы вам спокойно было? Так оно не работает, не стоит, трахать нечем.

— Ваня, не надо так грубо, — почти прошептала мать.

— Я на ночь не останусь. Если вам с отцом надо, то вы сами Светку удовлетворяйте. Не я её покупал, не мне и отвечать. Я бы переболел тогда, пятнадцать лет назад, перебесился бы, в крайнем случае пропустил бы год учёбы, в армии бы отслужил в конце концов, но я всё равно стал бы хирургом, только без колодок на ногах.

Он вышел в прихожую, надел куртку и ботинки и под причитания матери покинул родительский дом. По пути к остановке размышлял о том, что добром вся эта ситуация не кончится.

Можно было поехать домой, Светка всё равно ночевала у родителей, но оставаться одному не хотелось, правда, будить Юлю тоже не было никакого желания. Хотя он с недавних пор являлся обладателем ключей от Юлиной квартиры, а значит, можно отправиться к ней, тихонечко открыть двери и, не потревожив её сон, оказаться рядом с ней. Он улыбнулся от такой заманчивой перспективы, поймал машину, доехал до её дома, тихонечко прокрался мимо окон её родителей и подошёл к её двери. Через щель около пола пробивался свет, значит, она не спит. Иван снова улыбнулся, предвкушая встречу, и нажал на дверной звонок.

Юля открыла сразу, даже не спросив кто.

— Как же я тебя ждала, — произнесла она, повиснув у него на шее.

Ему стало невероятно хорошо от Юлиного присутствия рядом, от запаха её волос, от тепла, исходящего от её тела. Слова им были не нужны, хватало поцелуев, прикосновений, шёпота, сладкого до головокружения.

Его ладони прошлись по спине, подхватили под попу. И когда она обвила его ногами, Иван сказал что-то невероятно нежное и понес в спальню.

Как же ему хорошо с ней, эта девочка как будто создана для него.

Он долго не мог уснуть, всё думал, ища выход из создавшейся ситуации, и не находил его. Юля же тихонечко спала на его плече, уткнувшись носом в подмышку. Хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно, чтобы не наступало утро с его реалиями и проблемами, а оставалось вот так: тихо, тепло и Юля рядом.

Часть 30

Осень пролетела, и декабрь наступил как-то неожиданно, хотя Юля ждала его с нетерпением. В декабре её день рождения — первый, который она отметит с Иваном. Юля волновалась, Иван обещал, что в этот день он будет рядом, но ведь всё могло случиться: или на работу вызовут, или с Артёмом что-нибудь произойдёт, или Светлана устроит какую-нибудь гадость, с неё станется… Но, к большому Юлиному счастью, все её страхи оказались пустыми. Утром она проснулась в прекрасном настроении, а крепкие объятья, из которых Иван не выпускал её даже во сне, сделали его просто отличным.

За праздничным столом не было родителей. Отец позвонил с утра, поздравил Юлю и долго извинялся, что не сможет прийти — дежурство, но пообещал, что завтра забежит и не с пустыми руками. Когда Юля спросила про маму, отец замешкался, сказал, что она плохо себя чувствует, и попросил не обижаться на неё. Юля и не обиделась. И даже, как ни странно, не расстроилась, а наоборот — испытала облегчение. Мамина беременность никак не сказалась на их отношениях, мама всё так же по большей части игнорировала Юлю, а когда снисходила до общения, не баловала дочь добрыми словами. Юля не обижалась, понимала, что маме сейчас нелегко, беременность была тяжёлая, сказывался возраст. Оставалось надеяться, что после того, как мама родит, всё придёт в норму, хотя верилось в это слабо. Но, как бы эгоистично это не звучало, Юля была рада, что её мамины проблемы почти не касаются, основной груз лёг на отцовские плечи. И то, что мама не пришла и даже не позвонила, было хорошо. А так или пришлось бы Юле вместо поздравлений выслушивать упрёки, или смотреть на недовольную родительницу за столом — оба варианта так себе.

Зато сейчас они сидели маленькой, но тёплой компанией, в которой все чувствовали себя свободно и уютно. Танюшка с Володей абсолютно не стеснялись Ивана, да и он вёл себя раскованно, смеялся и шутил. И обнимал Юлю, не переживая, что об этом могут подумать. А Юля льнула к нему и мечтала, чтобы этот день не заканчивался.

В самый разгар веселья Иван поднялся и постучал вилкой по рюмке, привлекая внимание. Юля, Таня

— Друзья, — торжественно произнёс он. — Давайте выпьем, ещё раз, — хихикнул Иван, нарушая пафосность момента, — за мою любимую именинницу. Юлечка, — с нежностью посмотрел он на Юлю, — люблю тебя!

Покраснела не только Юля, но и Татьяна, Володя закашлялся, и только Соколовский не испытывал никакого смущения.

— Я так рад, что встретил тебя, — продолжил он, глядя Юле прямо в глаза, — и никогда никому тебя не отдам! Что ты всё кашляешь? — сердито посмотрел он на Володю, который в очередной раз поперхнулся. — Выпей микстуру! Юля, есть у тебя что-нибудь от кашля? — Юля с Татьяной не могли сдержать смех. — Да ну вас! — махнул рукой Соколовский и сел на место, опять притянув к себе Юлю. — Вот вы смеётесь, а я абсолютно серьёзно говорил. Вы даже не представляете, как я её ревновал, когда думал, что ты, Семёнов, за ней ухлёстываешь!

Они смеялись уже не таясь, хватались за животы, представляя в лицах, как взрослый солидный мужик следит за молодёжью и умирает от ревности.

— Какие у вас планы на жизнь? — отсмеявшись, спросил Володя. — Ты со своей супругой-то разобрался? Мы вчера с Танюшкой приглашения на свадьбу подписывали, вам с женой общее, вы ведь всё ещё в браке. — Он поморщился, как от зубной боли. — А Юля рядышком будет, но не с тобой, а с невестой, — не удержался Вовка от ехидства и, опять приняв серьёзный вид, спросил у Ивана: — Так когда думаешь разводиться?

— Я не могу развестись, ни сейчас, ни через год. Только когда сын вырастет, — виновато посмотрел Иван на Юлю, хотя отвечал Володе.

— Ты знала? — Татьяна обняла подругу за плечи, Юля кивнула в ответ.

— Знала, — она пожала плечами. — Но что говорить о несбыточном. Перетерплю один день и вида не покажу, что что-то не так.

Таня ещё крепче прижала подругу к себе. Мужчины тем временем встали из-за стола и вышли на улицу покурить.

— И что дальше, Юля? — воспользовавшись возможностью посекретничать, спросила Таня.

— Да ничего. Ждать буду. Ваня обещал, что к моему шестому курсу точно разведётся. — Татьяна только головой качала, пытаясь осознать степень паршивости происходящего, а Юля оправдывалась. — Не могу я давить на него, там ребёнок, ребёнку семья нужна. Да не расстраивайся ты. Хотя я, знаешь, как ревела, никак принять такой расклад не могла. А потом представила, что его у меня нет и не придёт он ни сегодня, ни завтра… Никогда. Вот и поняла, что лучше синица в руке. Я не смогу без него, просто не смогу жить. — Она протянула хлюпающей носом Тане салфетку. — Не расстраивайся и не плачь, я выдюжу, тем более что у меня есть такие замечательные друзья и любимый мужчина.

— Что он подарил тебе, Юль? — всё ещё утирая слёзы, но пытаясь улыбнуться, спросила подруга.

— А вот. — Юля положила на стол руку, на безымянном пальце блестело тоненькое колечко с двумя камушками светло-голубым и почти синим, которые переливались в свете лампы.

— Какое восхитительное! — пришла в восторг Татьяна.

— Да, очень… — задумчиво подтвердила Юля.

Дальше им посекретничать не удалось — вернулись Иван с Володей, и веселье продолжилось.

Проводив гостей, Юля хотела убрать со стола остатки нехитрого пиршества, но Иван не дал ей этого сделать, потянув её в спальню.

— Ты очень красивая, знаешь об этом? — спросил он, опрокидывая Юлю на кровать. Она в ответ лишь улыбнулась. — Нежная, доверчивая, милая, отзывчивая, — перечислял Иван, держа Юлю в своих руках и осыпая поцелуями.

Они занимались любовью долго, и Юле казалось, что во всем мире не осталось никого кроме них, а эта теплая уютная постель, в не до конца обустроенной квартире — центр их личной вселенной. И в этот момент исчезли все проблемы, только он и она, вместе. Как жаль, что это не может длиться вечно.

* * *

Через пару дней после дня рождения наступили новогодние праздники, и были они уже не такие весёлые. Юлю ничего не радовало, хотя елка сверкала разноцветными огоньками, в мерцании которых переливались стеклянные шары. Рядом не было Ивана, наступающий год она встречала в одиночестве. Прослушав поздравление, которое с экрана телевизора для всех советских граждан прочитал главный диктор страны Игорь Кириллов, и посчитав удары курантов, Юля загадала желание и выпила налитое в бокал шампанское. Усевшись на диван и завернувшись в тёплый плед, она подтянула поближе журнальный столик, на котором скромно стояли две салатницы с праздничными салатами и бутылка шампанского. Официальные поздравления закончились и продолжился новогодний «Голубой огонёк». Смотреть его одной было грустно, и Юля подслащивала настроение, поедая одну за другой свои любимые с недавних пор конфеты ассорти.

Но долго грустить ей не дали. Сначала позвонил папа, и они обменялись поздравлениями и пожеланиями. Потом её поздравили Танюшка с Володей. Они настойчиво звали её гулять, но Юля отказывалась, оправдываясь тем, что на улице холодно. Будущие молодожёны не стали настаивать, и Юля поняла, что приглашали её скорее из вежливости, но обиды не было. Даже самой себе юля не хотела признаваться, что с удовольствием пошла бы с друзьями, если бы не одно “но” — она ждала самый главный звонок. А он всё не раздавался. И когда она уже потеряла надежду и собралась идти спать, телефон зазвонил.

— С Новым годом, моя Снегурочка, — раздался в трубке голос Ивана. — Прости, прийти не могу, на работе аврал. Иду мыться и оперировать, встретимся утром. Целую.

Юля расстроилась. Если бы не шампанское, могла бы тоже пойти на работу, лишние руки не помешали бы. Но хоть она и не чувствует себя пьяной, бутылка шампанского, к удивлению, оказалась пустой, и в таком состоянии Юле совершенно точно нельзя показываться в отделении — и так о ней судачат все кому не лень. Не хватало ещё, чтобы её в алкоголички записали. Надо просто потерпеть до утра, и тогда они с Иваном встретятся — на очередном дежурстве. А сейчас спать.

* * *

Как бы Ивану ни не хотелось, но нужно было поговорить со Светланой насчёт свадьбы. — время поджимало. Он и так слишком долго откладывал этот разговор. Дом встретил тишиной и пустотой. Но Ивана это не трогало. Он прошёл в спальню, открыл шкаф и достал костюм. Подумал, что давно пора было бы купить другой, этому-то лет десять, но и он сойдёт. А вот с Юлиным нарядом было гораздо сложнее. В её скромном гардеробе просто-напросто не было подходящего платья, и его нужно было покупать. У Юли, естественно, лишних денег не было, попросить у родителей она тоже

Пока размышлял, услышал, как открывается входная дверь.

— Света, ты? — спросил, не выходя из комнаты.

— А я думаю, почему дверь на один замок закрыта, — вместо приветствия произнесла жена. — И каким ветром тебя домой занесло?

— Костюм мерил, — с усмешкой ответил он.

— И как, подошёл? А мне новое всё пришлось покупать, поизносилась, — пожаловалась Светлана и тут же возмутилась. — Вот ты мне скажи, какого чёрта они вздумали играть свадьбу в январе?! Она что, в положении?

— Вроде нет. Я не интересовался.

Света прошла на кухню и поставила на плиту чайник.

— За стол не приглашаю, есть у нас нечего, — сказала она. — В магазин я не ходила, да и для себя одной готовить мне лень. Ночевать останешься?

— Нет, пойду туда, где кормят, — подколол он её.

— А приходил зачем?

— Я уже отвечал на этот вопрос. Костюм мерил. Покажешь, что купила?

— А ты мне денег подкинешь? Я на платье с туфлями поистратилась, сам понимаешь, в магазине ничего не найдёшь, а в комиссионке всё дорого.

Посмотрев Светкины обновки и договорившись о подарке, он дал ей немного денег и пошёл к Юле. В кошельке оставалось только на проезд, но у Ивана была небольшая заначка, да и дополнительные дежурства можно будет взять. А там, глядишь, и ещё какую подработку найдёт. Жить и работать в таком темпе конечно же тяжело, но для своей любимой девочки он был готов на всё. Будет Юля на свадьбе самой красивой!

* * *

До свадьбы оставалось всего несколько дней. Юля успокаивала подругу, которая нервничала и впадала в истерику чуть ли не каждую минуту. Особенно её напрягало, что Володька увидит свадебное платье до церемонии. Юля не понимала, как это может случиться, если наряд невесты находится в спальне её родителей, о чём каждый раз и напоминала Татьяне.

— Я просто не представляю, что должно произойти, чтобы Вовка туда вошёл, — говорила она. Таня кивала, соглашалась, а через пять минут всё начиналось по новой. Как хорошо, что Юле ничего не нужно было прятать — платье и туфли для неё они покупали с Иваном вместе.

Свадьба была шумная и пышная — такая, о которой можно только мечтать. Красавица невеста, под стать ей жених, да и свидетели не уступали.

Танина мама плакала во время регистрации, а Юля смотрела и удивлялась: молодые же будут жить с ними, и для Черниковых практически ничего не изменится. Вовка замечательный, от него проблем точно ждать не стоит.

А ещё Юля немножко завидовала подруге. Ей тоже очень хотелось замуж…

* * *

Видеть Юлю рядом с каким-то хмырём, другом со стороны жениха, Ивану было просто невыносимо. А тот ухаживал за ней, то ли по протоколу мероприятия, то ли потому что девочка ему понравилась. Они даже танцевали. Вышли на танцпол вслед за женихом и невестой, и этот хмырь прикасался к Юле, прижимал к себе в танце, что-то шептал на ухо, а она улыбалась…

Сегодня она казалась Ивану особенно красивой. А её улыбка вообще была бесподобной. Его любимая дарила улыбку всем, кроме него. Но когда Юля взглянула в его сторону, Иван увидел, что её глаза полны грусти.

И в этот момент он готов был выполнить любое её желание. Эх, поскорее бы скинуть оковы, чтобы иметь возможность быть рядом с любимой женщиной на законных основаниях.

Часть 31

Юля только что прибежала на работу после занятий, не забыв заглянуть в столовую, где милая буфетчица оставила ей пять порций пюре с котлетами. Переступив порог отделения, в первую очередь направилась в кабинет заведующего — кормить. Ивана на месте не оказалось. Юля поставила контейнер с едой на стол и заметила сложенную газету. Это оказался последний номер «Правды», которую она читала раз в неделю только для политинформации. Но сейчас от нечего делать Юля взяла газету в руки, развернула и ахнула: прямо на первой странице была фотография Соколовского. Естественно, статью о нём она не могла оставить без внимания.

«Самое сложное — когда хочешь помочь человеку, а не можешь. Бывают травмы, заболевания, состояния несовместимые с жизнью. Пытаешься что-то сделать, но, к сожалению, не всё в наших силах. Это и есть самое сложное — пережить момент, когда ты сделал всё, но не спас, не помог… Это миф, что врачи ничего не чувствуют. К смерти нельзя быть равнодушным. Душа врача не черствеет, она просто изначально либо есть, либо её нет. Наверное, это самое тяжёлое в нашей профессии — осознание, что не всегда можно человека спасти. Вот представьте: поступает по скорой тяжёлый пациент, ты борешься за его жизнь, иногда по нескольку часов, но все твои попытки помочь не дают результата, и ты прокручиваешь в голове всё снова и снова, ищешь ошибки, недочёты и думаешь, что упустил. А когда человек выживает, выздоравливает — это удовлетворение, радость…»

Юля держала в руках газету и перечитывала статью об Иване снова и снова. Как же хорошо и правильно он сказал. Она испытывала ни с чем не сравнимую гордость, потому что этот человек — её человек. Самый лучший, самый любимый, и вообще, во всём самый-самый!

Юля решила, что ей нужно срочно купить этот номер газеты, а то и не один. Пусть лежат дома, чтобы и самой время от времени перечитывать, а позже детям показывать — на фото Иван был таким красивым… Мысль о детях её не напрягла и не испугала, хотя с Иваном они ещё об этом не говорили.

Юля аккуратно положила газету на стол фотографией кверху, а сама побежала в соседний корпус в киоск “Союзпечати”.

* * *

Иван вышел из операционной. Хотелось сесть, вытянуть ноги и закрыть глаза хоть на несколько минут. День сегодня какой-то сумасшедший. Четыре операции подряд и все тяжёлые, особенно вот эта. Тяжёлая и бесполезная, потому что брюшную полость вскрыли, вычерпали вязкую, невероятно зловонную желеобразную субстанцию, продуцируемую разлагающейся опухолью, оценили степень поражения кишечника, печени, поджелудочной железы и брюшины, промыли раствором сулемы и зашили. Всё. Сколько проживёт его пациентка и что он скажет родственникам — вот в чём вопрос. А ведь у неё ребёнок маленький совсем, да и женщина молодая, сорока ещё нет.

Голова гудела, поясницу он просто не чувствовал, и этот ужасный запах пропитал его, кажется, насквозь. Надо срочно принять

— Зря мы её вскрыли, — произнёс он.

— Зря… — ответил Иван. — Но кто ж знал, мы на холецистит шли.

— Ага, но ты решил делать срединную лапаротомию, как чувствовал.

Иван не ответил. Вытерся больничным полотенцем, оделся и пошёл к себе. Дверь в кабинет оказалась открыта. Он удивился, но вспомнить, запирал ли её на ключ, не смог. Возможно, что сам забыл второпях.

Войдя в свой собственный кабинет, Иван остолбенел, ему даже показалось, что он перепутал отделения и вошёл не в свой кабинет. Но нет, кабинет был совершенно точно его: в стеллаже стояли именно его книги по хирургии, и продавленный диван с царапиной на подлокотнике ни с каким другим перепутать невозможно. И стол его, но за ним почему-то сидела Светлана, а перед ней стоял открытый контейнер, в котором Юля приносила ему еду. И почему-то Светлана за обе щёки уплетала его котлеты!

— Что ты здесь делаешь? — возмутился Иван, позабыв про удивление.

— Ем, — совершенно спокойно произнесла она. — Кстати, очень неплохо, хоть и из столовой. Котлеты вообще супер, а вот в пюрешку можно было масла добавить.

— Ты, случайно, не приборзела? — поинтересовался он совершенно спокойно, а на её лице расцвела ехидная улыбка.

— А что, нельзя? Ванечка, я не к чужому человеку в гости зашла, а к собственному мужу. А тут такая роскошь и явно твоя. Так почему я не могу взять то, что принадлежит тебе? Я голодная после работы, а ты глава семьи, который обещал меня холить и лелеять, но, вот беда, обещания не сдержал. И всё, что я могу от тебя взять, это пара котлеток. Не беспокойся, любимый, я тебе две оставила. Знаешь, в твоём возрасте много есть вредно, можно форму потерять. — Света промокнула рот салфеткой и демонстративно положила её запачканной стороной прямо на портрет Ивана в газете.

— Ну ты и стерва, — произнёс он.

— Так ты меня за мою стервозность и любил, именно за то, что ниц перед твоей смазливой мордой не падала. А теперь ты меня любить будешь за то, что позволяю общаться с сыном. Думаешь, он в восторге от твоих похождений?

— А от твоих?

— А я раскаялась и исправилась. Раскаявшийся грешник — почти святой. — Она усмехнулась. — В общем, Ванечка, кончай бузить и возвращайся в лоно семьи, а я сама тебе котлетки покупать стану, правда, не в таком количестве, лишних денег на откорм борова у меня нет, но парочку на ужин, так и быть, получишь. — Она встала из-за стола и поглядев на испорченную газету, сделала вид, что раскаялась. — Прости, я тут твою рожу слегка испортила.

С этими словами она подхватила сумочку и направилась к двери. Проходя мимо Ивана, она чмокнула его в щёку. Он непроизвольно потёр рукой то место к которому прикоснулись губы Светланы, и на пальцах остался жирный алый след.

— Добрый вечер, Юленька, — услышал он за спиной голос жены. — Спасибо за ужин.

Иван выскочил в коридор и наткнулся на ошарашенную Юлю. Схватил её за плечи и, глядя в глаза, произнёс:

— Это не то, что ты думаешь.

Она не отвела взгляд, только повела плечами, скидывая его руки.

— Иван Дмитриевич, у вас помада на щеке, сотрите, а то неудобно как-то, а я пойду работать, мне пора. И ещё. Статья мне очень понравилась, я даже себе газеты купила.

С этими словами Юля ушла, а Иван устало прислонился к стене. Надо бы побежать, догнать её, объяснить всё, но сил совершенно не было. Потом, всё потом… Но дежурство выдалось редкостно тяжёлым. Иван видел Юлю в операционной ещё трижды, даже провёл с ней в одном помещении несколько часов, но от этого легче не становилось. Поговорить им не пришлось, а под утро он просто вырубился, едва присев на диван, а когда проснулся — уже начинался рабочий день и Юля убежала на занятия.

* * *

Юля с Таней шли из одного корпуса в другой. Времени до следующей пары было предостаточно, поэтому Юля забежала в столовую и отменила свой заказ на завтра, решив, что больше не станет таскать Ивану еду. Справлялся же он как-то до того, как она придумала такой способ его поддерживать. Хотя зачем врать, ей самой нравилось то время, когда они садились и ужинали вместе перед ночным дежурством. Ел Иван много, особенно когда было что есть. И это не удивительно, он крупный мужчина в самом расцвете сил и с очень тяжёлой работой. Но вчера её унизили, и пережить этого она не могла, как ни старалась.

— Что у тебя случилось? — спросила Таня, понимая, что подруга чем-то очень расстроена.

— Я тону… — ответила Юля.

— А если конкретней? — настаивала Татьяна.

И Юля рассказала ей о произошедшем накануне. Татьяна задумалась и не торопилась с ответом.

— Я знаю, о чём ты молчишь, — грустно сказала Юля. — Думаешь, что мне пора послать его куда подальше и встречаться с кем-нибудь другим, хотя бы для того, чтобы понять себя.

— Правильно мыслишь. Юля, не дело это. Соколовские объявили тебе войну. Я говорю не только о Светлане. Есть ещё родители Ивана, его отец большая шишка в Горздраве. Подумай сама, ты против них выстоишь?

Юля покачала головой.

— Нет, наверно, нет.

— Так что ты творишь?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что я должна быть гордой или такой, как моя мама. Но я не такая. Знаешь, чего я больше всего боюсь? Я боюсь, что он однажды придёт и скажет, что всё, это последняя встреча, что он сломался, не выдержал давления. Я представляю, как это произойдёт: что он скажет мне и что я ему отвечу.

— А что ты ему ответишь? — спросила Таня. — Если такое произойдёт, конечно.

— Ничего не отвечу, отпущу, хотя он ведь не мой. Это я его, а он их: сына, матери, отца, Светланы… Да чей угодно, только не мой. И для меня проблема не в его семье, а в нём самом, в его чувствах ко мне… Даже не так. Проблема в моих чувствах к нему. Я люблю его. Люблю каждой клеточкой моего организма. Я живу своей любовью, не его, а своей. Я не смогу жить, если у меня отнимут мою любовь. И потому я тону. Это дорога в одну сторону, обратного пути нет.

— Кто тебе утонуть-то даст? Мы ж на врачей учимся, чтобы всяких там утопленников спасать. — Таня обняла подругу. — А если обратного пути нет, то можно найти тропинку и идти вперёд, даже если кажется, что стоит

— Да-а-а, — в глазах Юли блеснул огонёк, — с такой подругой захочешь утопиться, а она за волосы и на берег.

— Конечно, я ж в реаниматологи пойду, — невозмутимо произнесла Таня.

— А я в хирурги.

— Из-за него, что ли?

— Нет, я с таким настроем в институт поступала.

И тут Юля была совершенно честной: к выбору специализации Соколовский не имел никакого отношения, это было её — и только её! — решение. И сейчас она всё будет решать сама, стоит ли продолжать отношения с Иваном, или послушать совет подруги и обратить внимание на кого-то другого. Но об этом она подумает завтра, а сейчас её ждали занятия.

Часть 32

Иван сидел за столом в кухне, а Юля стояла у плиты, задумчиво поглядывая в кастрюлю.

— Вань, а как ты думаешь, у женщин после сорока действительно рождаются гениальные дети? — спросила она, накладывая в тарелку только что сваренные домашние пельмени.

Вопрос у Юли был отнюдь не праздный, эту мысль ей изо всех сил внушала мать. Она читала какую-то литературу, делая свои, только ей известные выводы, не обращала внимания на советы врачей, игнорируя их, не ограничивала себя в приёме пищи и не считала количество выпитой за день воды. К тому же она не принимала назначенные врачом таблетки. Юля беспокоилась, но со своими советами не лезла, предчувствуя негативную реакцию, в то время как отец безуспешно скандалил, что, в принципе, ему было совсем не свойственно.

— Мысль интересная, но из области фантастики, — отвечал Иван, поливая пельмени сметаной. — Хотя, если гениальность рассматривать как отклонение от нормы, то почему бы и нет. После сорока увеличивается риск генетического сбоя из-за старения яйцеклеток. Яйцеклетки закладываются внутриутробно, и с возрастом они лишь расходуются и стареют. Поэтому риск отклонений при поздней беременности достаточно велик.

— То есть у меня будет гениальный брат? И вероятность этого высока?

— Возможно, если всякая другая патология у него отсутствует. — Иван взял в руки чёрный перец. — Юль, вот ты мне скажи, твои родители раньше родить второго ребёнка не могли?

Юля пожала плечами.

— Не знаю, возможно, не было стимула.

— А теперь появился? — Соколовский улыбнулся, но как-то неестественно, наигранно. Юля знала, что он не одобрял решение родителей рожать второго ребёнка после сорока лет. Он, прагматик до мозга костей, думал лишь о том, что если что-то пойдёт не так, все проблемы достанутся Юле.

— Нет, теперь появился стимул в виде твоей жены, — пытаясь казаться циничной, в тон ему произнесла она. — И следовательно, маме стало необходимо задействовать по отношению к отцу различные механизмы сдерживания и угнетения. Беременность очень хороша, как один из них. В случае успеха, ребёнок будет держать отца у её юбки лет восемнадцать. А дальше папа постареет и вряд ли кого-то кроме мамы заинтересует как мужчина. Зато сейчас у них есть возможность родить гениального ребёнка.

— Или дауна. Хотя говорить об этом поздно, и принимали решения о поздней беременности совсем не мы с тобой.

Он замолчал, переключившись на еду. Юля наблюдала. Ей нравилось то ощущение блаженства, когда он ел приготовленное ею.

— А ты хотел второго ребёнка? — поинтересовалась она.

— Да, очень, года через полтора после рождения Тёмки. — Иван ответил честно, но Юле стало как-то не по себе. Обидно и неприятно.

— И что тебя остановило? — ревниво спросила она, но Иван не заметил ревности, думая о своём.

— О! Это очень забавная история, — он усмехнулся. — У нас с женой не получалось забеременеть, мы даже прошли обследование через год безуспешных попыток. Я оказался полностью здоров, Света вроде бы тоже. А ещё через полгода моя тёща сообщила, что моей жене, по её просьбе, во время кесарева сечения перевязали трубы. Представляешь, как они смеялись надо мной всё это время. Я не простил! Не стерилизации, ни вранья. Во-первых, она должна была согласовать этот шаг со мной. И даже если не сделала этого, могла рассказать обо всём сразу, а не смотреть коровьими глазами и изображать печаль от того, что ничего не получается.

Юля молчала. Сейчас она сочувствовала Ивану. Наверно, очень тяжело пережить обман и не разувериться в человеке. Он разочаровался, это закономерно, а потом встретил её, Юлю, и полюбил. Всё логично и нет никакого повода ревновать его к жене. Всё-таки Светлана сама виновата, что Иван её разлюбил. Но Юля ревновала и ненавидела её.

— Она что-то сказала в своё оправдание? — спросила Юля.

— Да, — ответил Соколовский. — Сказала, что никому ничего не должна. И все мои умозаключения — это мои проблемы.

— Как можно жить в семье и так рассуждать? Я не понимаю! — возмутилась Юля. — Человек много что должен: должен вырастить своих детей, быть опорой супругу или супруге, должен помогать родителям, друзьям, должен строить отношения с коллегами на работе. А если думаешь, что никому ничего не должен, значит, ты настолько одинок, что тебе голову приклонить некуда, и если сдохнешь, то путь один — в бассейн с формалином, а затем в анатомку, студентам для практики, чтобы хотя бы после смерти от тебя была какая-то польза. Потому что если ты никому не должен, то никому и не нужен. Такого человека даже похоронить некому, ведь ему не должны.

Иван смотрел на Юлю с улыбкой, и его глаза излучали тепло.

— Чудо ты моё, — ласково произнёс он.

Она встретилась с ним взглядом и счастливо улыбнулась в ответ. Телефон зазвонил, когда они из кухни перебрались в комнату. Юля нехотя поднялась с дивана и направилась в прихожую к телефонному аппарату.

— Твой хахаль у тебя? — сходу спросила мать. — Что-то со мной не то, голова болит и кружится, сил нет, да и ребёнка я с обеда не чувствую.

— Ты дверь открыть сможешь? Мы сейчас придём, — взволнованно отвечала Юля. — У меня ключей от твоей квартиры нет, дверь отопри, пожалуйста. — Повторила она. Положив трубку, произнесла, обращаясь к Ивану: — Ваня, маме плохо.

— Да понял уже, пошли, — обречённо произнёс он.

Пока Юля запирала свою квартиру, Иван уже разговаривал с её мамой. Та сильно поправилась за беременность и теперь походила на шарик. А ещё её мучал поздний токсикоз, отёки на ногах и боли в пояснице. Чувствовала она себя последнее время скверно, но старалась дочери этого не показывать, мужу же выносила мозг по полной программе. А он, как обычно, спасение находил в работе. И чем больше лютовала мама, тем позже возвращался домой отец. Раньше бы Юлю такое положение дел задело, и она

Иван спокойно померил маме давление и велел Юле срочно вызывать скорую. Она вызвала, удивляясь своему равнодушию. Никаких скверных предчувствий не было, а матери действительно будет лучше в стационаре, хоть отец от неё отдохнёт.

— Вот ты мне скажи, как у кардиолога в доме могут отсутствовать гипотензивные препараты? — возмущался Иван, перебирая аптечку.

— Выбросила я всё, — хватаясь за голову, рыдала мама. — От таблеток вред один. Если бы маму меньше лечили, она была бы жива до сих пор.

Иван с Юлей лишь переглянулись.

Скорая приехала быстро, маме сделали укол и повезли в роддом. Иван поехал с ними. А там прошёл к заведующей и обо всём договорился. И сразу и медикаменты дефицитные нашлись, и анализы без очереди взяли, и кесарево сечение по экстренным показаниям сделали — хорошо, срок позволял.

Отец застал их у роддома. Иван сказал, что дозвонился ему в отделение и просил передать информацию. Юля не стала выяснять, кого просил и до кого дозвонился, это всё стало не важно. Главное, что у неё родился брат, самый настоящий, самый-самый родной. И это было здорово! Казалось, что теперь всё в их семье изменится к лучшему. Юля ещё не представляла, насколько ошибалась в своих прогнозах, но сейчас она чувствовала себя невероятно счастливой.

— Ну и напугал ты меня, Ваня! — воскликнул отец, приблизившись к ним. — Я в реанимации с пациенткой был, когда Светлана прибежала с известием.

— Да я уж понял, — улыбнулся Иван. — С сыном вас, Александр Васильевич! Мальчик хороший, три двести, семь-восемь по Апгар, что, учитывая состояние матери, вполне себе ничего. Назовёте-то как?

— Наташа хотела Евгением, так что Женечка у нас, — бодро ответил отец.

Юле же стало обидно, никто с ней этот вопрос не обсуждал и даже разговора об имени будущего ребёнка родители в её присутствии не вели. Ну да ладно, лишь бы мама была в порядке, да брат здоровеньким рос.

Папа попытался прорваться в отделение, очень уж на сына хотелось ему взглянуть хоть одним глазом, но в реанимацию его, естественно, не пустили, вообще не пустили дальше справочной, сообщив минимум сведений о состоянии жены. Оказалось, что у Соколовского была более подробная информация, и узнав, что завтра можно будет передать бульон и минералку, отец вместе с Юлей и Иваном отправился домой отмечать рождение Женечки. Но по дороге он о чём-то вспомнил, погрустнел и стыдливо сообщил, что спиртного у него дома нет, потому что Наташа всё раздала подружкам.

Иван рассмеялся.

— А я свои запасы у Юли храню. Так что в роддом врачам ничего не покупайте, у нас всё есть — и шампанское, и коньяк, и конфеты. Короче, стандартный набор от благодарных пациентов.

Отец Ваню поблагодарил, смущённо улыбаясь.

Таким папу Юля никогда не видела, он был взволнован, возбуждён и одновременно рассеян и озадачен. Конечно, у него родился сын, мечта любого мужчины! И её отца тоже. Теперь у него был наследник, ребёнок, который всю жизнь будет носить его фамилию, продолжатель рода. А кто тогда она? Дочь, не оправдывающая надежд? Позор семьи? Ну и пусть! Всё равно она станет любить своего брата и приложит все силы, чтобы помочь уже не очень молодым родителям в воспитании и уходе за малышом.

Когда добрались до дома, отец вдруг засобирался к себе, но Юля позвала его на ужин. Он извинялся, виновато поглядывая на Ивана, боясь помешать, говорил, что ему надо ещё курицу разморозить да бульон сварить. Юля, глядя на его метания, закатила глаза, а финальную точку поставил Иван, сказав, что не обмыть пяточки — противоестественно. Отец согласился, и они втроём устроились на кухне.

Юля снова варила пельмени. Как же всё-таки хорошо, что она потратила позапрошлый вечер на их приготовление. Иван уехал к сыну, а она коротала время в одиночестве, занимаясь учёбой и готовкой. Ничто так не успокаивает нервы, как однообразная монотонная работа. Зато теперь ей было, чем кормить своих мужчин… под водочку. А размороженная курица ждала своего часа.

Часть 33

Прошёл год. Всякое произошло за это время, и радостное, и не очень, но в общем год был относительно спокойным. Главным же для Ивана оставалась то, что Юля была по-прежнему с ним. Она заканчивала третий курс, продолжала подрабатывать, да и дома на её плечи взвалили большую часть забот. Юля уставала, и это сказывалось на учёбе, но она не сдавалась. Иван старался поддерживать её, быть рядом, заботиться, но он чувствовал, что не справляется. Всё дело было в Наталье Викторовне. Стоило Юле появиться дома, как та сразу же вручала ей в руки Женечку, жалуясь на усталость, возраст и ещё множество вещей, о которых должна была думать раньше.

Ивану всё это категорически не нравилось. Во-первых, он видел, как тяжело Юле, она не успевала отдохнуть, в учёбе скатилась, хотя и не критично, но всё же. Отказать матери она не могла, а та пользовалась безотказностью дочери на полную катушку. Во-вторых, и это вытекало из во-первых, Наталья Викторовна взрослая женщина, должна была понимать всё, когда решила рожать: и про возраст, и про усталость, и про здоровье. Но нет, ей нужен был ребёнок, чтобы удержать неверного мужа, который и так никуда не делся бы…

Да что говорить и думать про то, как могло быть, если Женечка уже есть. Милый, чудный, замечательный мальчик. Может быть, со временем станет хорошим братом для Юли. Хотя в этом Иван сильно сомневался: при такой-то матери, никаких тёплых отношений между Юлей и Женечкой не будет.

Между тем Артём тоже стал старше на год. Он заметно вырос, перегнав в росте бабушку и мать, ещё немного — и станет выше Ивана. Но кроме роста и размера обуви у Тёмки менялся характер. Жизнерадостный искренний сын куда-то пропал, и его место занял категоричный, высокомерный, периодически угрюмый всезнайка, имеющий своё экспертное мнение и отстаивающий его с завидным упрямством.

"Весь в тебя", — говорила мать, хотя Иван внутренне с ней не соглашался, считая, что он таким не был. Но, наверное, маме со стороны виднее, ведь именно в

* * *

На защите Светы они сидели рядом — Иван и Александр Васильевич Лапин. Ради такого события Соколовский как ни странно костюм надел и обручальное кольцо, а вот цветы не купил. Даже не вспомнил об этом и теперь смотрел на Лапина с букетом и думал, что, наверное, не прав. Всё-таки не чужая она ему, столько лет вместе.

Её доклад ему не понравился, показался слишком сжатым и недоработанным, жалко, что она ему этот доклад раньше не показала, он бы подправил. Работа, по его мнению, откровенно слабая, но какая разница, если через пару месяцев о её содержании никто и не вспомнит, а вот кандидатом медицинских наук Светлана станет однозначно. Только кому нужны такие «кандидаты»?..

Эти вопросы мучали Ивана последнее время очень сильно, потому что материал на свою собственную кандидатскую он набрал. Не заимствовал, как Светка, у своего начальника, а всё сделал сам: и оригинальный метод разработал, и порядка тридцати операций по нему сделал, и статистику посчитал, и сравнительный анализ провёл, и морфологию ему описали. Морфологию — не сам, не его это специальность, но результаты впечатляли. Оставалось сесть и написать работу, но времени не хватало. Хотя, если честно, просто желания не было, он ведь не Светлана. Да он бы и заниматься всем этим не стал, опубликовал бы пару статей, описал бы своё изобретение, и всё. На крайний случай, запатентовал бы. Но до диссертации дело бы точно не дошло. Вот только его заело: почему Светка может, а он нет?! Да и сын в результате станет гордиться матерью, а не отцом. Вот где засада. Иван подумал о том, что всё же ему стоит взять себя в руки, согласиться пойти на кафедру госпитальной хирургии почасовиком со следующего учебного года, а летом, этим летом, засесть за написание работы.

В общем, во время заседания диссертационного совета в его голове крутились мысли не о диссертации жены, а обо всём, что происходило в его жизни в последнее время. Размышления о своей неопределённости так утомили Ивана, что он искренне обрадовался, когда заседание закончилось, но не за Светлану, утопающую в цветах и принимающую поздравления, а за себя, что не придётся дальше прокручивать этот бред в своей голове.

Поставив перед собой цели и задачи глобального характера, он приступил к реализации бытового и насущного — поговорить с Лапиным о безобразном отношении его жены к Юле. Даже рот раскрыл, но тут всех пригласили на банкет.

— Вань, а ты сам-то кандидатский минимум сдал? — ни с того ни с сего спросил его Александр Васильевич. В банкетном зале они тоже расположились рядом, подальше от виновницы торжества.

— Да, в марте спецпредмет, а прошлой осенью диалектический материализм с английским, — честно ответил Иван. — Лучше объясните мне, зачем вы свои наработки отдали Светлане?

— Мне казалось, что мне с ней уютно, что она мне сочувствует и мы на одной волне, — пожал плечами Лапин, а потом посмотрел Ивану в глаза. — Я ответил на твой вопрос?

Тот кивнул.

— Она красивая, да и вообще… Пыль в глаза пускать умеет. Я вас понимаю как никто. Сам на этот крючок попал когда-то. — Иван пустился в объяснения и сам себя тормознул: зачем он говорит всё это, ведь даже ревности к Лапину никогда не испытывал. Или всё же ревнует?

— А ты-то сам её любишь, или?.. — поинтересовался Лапин.

— Я Юлю люблю. А Светка моё прошлое, в чём-то горькое, в чём-то сладкое, но прошедшее.

Лапин покачал головой, не веря.

— Рассказывай, зачем ты рядом со мной уселся, когда место твоё рядом с триумфаторшей? Ты всё же её законный супруг. И за тем столом пироги однозначно вкуснее.

— Поговорить я с вами хотел про Юлю, — ответил Соколовский.

— Говори, только оливье мне положи в тарелку. Внуком меня порадовать решил?

— Нет, такую информацию я бы сообщил с радостью, но пока нет, Юле учиться надо, — улыбнулся Иван. — Я хочу поговорить о том, что меня беспокоит. Можно здесь, а можно выйти покурить.

— Тост в честь жены произносить не будешь? — поинтересовался Лапин.

— Ну как же без тоста? Обязательно скажу, а потом пойдём курить. Уговор?

И действительно буквально через несколько минут ему предложили произнести речь.

Он и сказал, насочиняв о Светланиных заслугах, о её целеустремлённости — тут он не соврал — и работоспособности, поблагодарил её научных руководителей, потом вспомнил о бесценной помощи заведующего отделением, а закончил одой всем пациентам, которые доверились врачу и согласились на экспериментальное лечение. Говорить Соколовский умел не хуже, чем оперировать, а потому сорвал бурные аплодисменты присутствующих и поцелуй супруги.

— Ну ты и жук! — искренне восторгался Иваном Лапин.

— Обстановка обязывает, — ответил Иван. — Ну что, вы поели? Пошли покурим?

Они вышли из ресторана и устроились на лавочке под дубом.

— Я надеюсь, ты не куришь? — спросил Лапин.

— Редко. Обещал Юле бросить. Давайте перейдём к сути, и говорить мы будем о материальном, хотя я прекрасно понимаю, что права на это не имею, — криво усмехнулся Иван. — Надеюсь, разговор останется между нами.

— Естественно, — кивнул Александр Васильевич.

— Заметил я с неделю назад некую странность в Юлином поведении, — начал своё повествование Иван. — То есть с одной стороны всё было как всегда, она вернулась домой раньше меня, забрала к себе вашего сына, чтобы Наталья Викторовна отдохнула и поспала, и принялась за готовку. Готовит она для нас и для вас с женой отдельно, и продуктовые корзины у неё для нас с вами разные — надеюсь, что вы в курсе. Я ей на питание деньги даю. Так вот, когда я пришёл, Юля усадила меня ужинать, а сама не стала, только чай попила, сказала, что поела раньше — не дождалась. Я тогда этому значения не придал. — Иван наблюдал, как заинтересованно его слушает Лапин. — Мы погуляли, Женечка хорошо поспал на улице, мы по мороженому съели, вернулись домой. На следующий день мы дежурили, а через день всё повторилось. Позавчера Юля чуть не упала в обморок в операционной. Сказать честно, я решил, что она заболела, напоил её сладким чаем с печеньем, кровь заставил сдать, вроде бы обошлось, а вчера я понял, что она просто голодная. — Иван развёл руками. — А понял я это так: мы давеча вместе шли домой, у неё последней парой хирургия была, а я закончил пораньше, зашли в магазин, и она вдруг попросила занять ей денег до зарплаты, потому что мама

— Погоди, я правильно понял, что Наташа даёт Юле поручения купить то или другое, а деньги ей не возвращает? — У Лапина глаза чуть из орбит не вылезли.

— Именно так. Я посчитал правильным поставить вас в известность. Голодать Юля не будет, это то, что я вам обещаю со своей стороны. А остальное уже дело ваше.

Лапин выглядел шокированным, качал головой, поднимал и опускал руки, ведя беззвучный диалог с самим собой. В итоге попросил у Ивана сигарету, и они вместе закурили.

— Вань, я разберусь! — Он схватился за голову. — Наташа как будто с ума сошла, после смерти матери её как подменили. Или, может быть, повлияло то, как я налажал. И если Юлька видела всё своими глазами, то Наташа догадывалась.

— Сделанного не воротишь, — произнёс Соколовский. — Пойдёмте в зал, нам надо как-то пережить этот вечер.

Лапин ушёл пораньше, сослался на наличие маленького ребёнка в доме, а Ивану пришлось отсидеть до конца. И по завершении этого фарса вызывать такси и везти захмелевшую жену с цветами домой, там ставить всё это богатство по вазам и выслушивать Светкины речи и похвалы себе любимой. Светлана настойчиво тянула его в супружескую постель, но Иван, с трудом уложив её спать, ушёл в комнату сына.

* * *

Александр Васильевич прямо из ресторана направился к Юле. Дочь только искупала брата, открыла отцу с завёрнутым в махровое полотенце Женечкой. Малыш, увидев отца, протянул ручки, раскапризничался, расплакался, требуя отцово внимание и повторяя бессчётное количество раз слово «папа». Александр разулся, вымыл руки, снял пиджак и галстук и взял на руки сына.

— Кушать хочешь, Евгений Александрович? Пойдём глянем, что нам тут Юленька приготовила.

Прошествовав на кухню, увидел бутылочки с кашей и компотом. Сын ел с аппетитом, казалось, что если ему дать вторую бутылку с кашей, то он и её съест.

— Проглот! — резюмировал Александр.

— Да, поесть он любит, — отвечала Юля, — но Танина мама утверждает, что в этом возрасте красота ребёнка определяется толщиной щёк.

— Так что, наш увалень самый красивый? — рассмеялся Лапин.

— Ага, — забирая у него братишку, согласилась Юля. И обратилась уже к малышу: — А теперь на горшок и спать.

С планами сестры Женечка был категорически не согласен. Он хотел играть. Конечно, это являлось нарушением режима, и Наталья уложила бы его, хочет он того или нет, но Александр позволил малышу заняться игрушками. Они с Юлей усадили его на палас в зале и дали пирамидку с машинкой, а сами устроились рядом. Ребёнок был счастлив, ползал от отца к сестре и обратно, разбрасывал кольца пирамидки, грыз машинку, а потом схватил Александра за ворот рубашки, поднялся на ножки, развернулся и с победным кличем протянул ручки в сторону сестры, сделав шаг, затем ещё один, покачнулся и сел на попу с громким хохотом. Этот опыт он повторил ещё раза три и был жутко доволен собой, но сделать больше пары шагов у него не получалось. Зато он устал, и когда последний раз плюхнулся на попу, сладко зевнул, улёгся на бок и мгновенно уснул.

Юля подняла братишку на руки и унесла в спальню, а Лапин тем временем принялся собирать разбросанные игрушки.

— Я заберу Женьку домой, — поставил он дочь перед фактом, а потом уже гораздо мягче добавил: — Давай поговорим, а то последнее время почти не общаемся.

— Давай, — ответила Юля, а потом спросила с явным беспокойством: — Что-то случилось?

— Нет, ничего, просто соскучился. Я что, не могу с родной дочерью пообщаться, тем более, что ты сегодня одна?! — шутливо возмутился Александр.

— Как прошла защита? — поинтересовалась Юля.

— Средне, работа слабая. Да и бог с ней. Я о другом хотел поговорить.

— О моих хвостах? Я всё сдам, пап. — Юля пожала плечами. — Так получилось.

— Ты туфли-то купила? — игнорируя информацию о "хвостах", спросил Александр, внимательно следя за реакцией дочери.

— Нет, я все деньги спустила сама не знаю на что, — рассмеялась Юля, но Лапин видел что смех этот неискренний.

— Завтра пойдём и купим, — заявил он. — И вообще, я обязан тебя содержать до окончания учёбы. Ты потратилась и молчишь. А я как должен узнать, что ты на мели?

— Ванька нажаловался? Зря он…

— Не зря! — Александр не стал отрицать очевидное. — И с Женей ты сидеть не обязана. Чем сегодня мать наша занята?

— Они там с Эллочкой… Папа, я не хочу ссор, я хочу тишины и покоя и чтоб тебе хорошо было. Мне не трудно помочь.

— Вот именно — помочь, а не взваливать на себя чужие обязанности в ущерб учёбе, — Лапин чувствовал, как начинает злиться. Что они с Натальей творят… Разве можно так потребительски по отношению к собственной дочери, а вслух он произнёс: — Завтра идём покупать туфли. А с остальным решим потом. И ещё, если мать не отдаёт тебе деньги за покупки — будь добра, скажи мне.

В тот вечер они говорили о разном, как когда-то давно, не скрывая ничего друг от друга, не таясь. Александр был рад этому. Ведь больше всего ему хотелось объяснить дочери, что папа явление не временное, что папа — это навсегда.

Часть 34

Наступило лето, а с ним и сессия. Юле она давалась непросто, возможно, из-за жары, установившейся с самых первых дней июня. А возможно, Юля просто переутомилась и в результате сдала экзамены не так, как хотела, по фармакологии вообще тройку схлопотала. О повышенной стипендии речь, естественно, больше не шла, и Юля надеялась, что ей дадут хотя бы обычную, потому что иначе жить ей будет вообще не на что, а просить деньги у Ивана, даже на самое необходимое, ей не позволит гордость. Хорошо что на ближайший месяц финансовый вопрос не стоит так остро, потому что с первого июля Юля выходит на практику и будет работать уже не санитаркой, а медсестрой, соответственно и зарплата будет выше. Жаль только, что практика будет проходить не в БСМП.

Работа медсестры конечно же отличалась от работы санитарки. Работая в отделении, Юля уже самостоятельно выполняла многие манипуляции, а не наблюдала за ними со стороны. Но ей не хватало операционной, и она согласна была вернуться туда даже в качестве санитарки. Там было гораздо интересней, но из санитарок она выросла, а работу операционной сестрой ей никто не предложил, оно и понятно: она человек временный. Ну да ничего, ещё несколько лет, и её деятельность опять изменится,

Дома тоже всё было неизменно. С мамой отношения не складывались, Юля охарактеризовала бы их как стабильно напряжённые, но она привыкла и не ждала больше от матери ни любви, ни понимания. А отца простила, просто простила, и всё. Она даже день запомнила, когда это случилось. Проснулась утром, в окно глянула, а там солнце, и на душе радостно, тепло, и настроение хорошее, такое, что весь мир обнять хочется. И подумалось тогда, что по сути отец ни в чём не виноват, потому что жить с мамой трудно, и ему в какой-то момент показалось, что есть выход, свет в конце туннеля. А потом он осознал, что то не свет вовсе, а бенгальские огни. Ошибся человек, это вообще свойственно людям — ошибаться, но позже понял всё, раскаялся, и не ей его судить. Сама не без греха, однако.

* * *

Центром её вселенной всё так же оставался Иван. Ночи с ним были такими же сладкими, но что-то в их отношениях изменилось. В своих чувствах к нему она была абсолютно уверена, но где-то в глубине души поселилась тревога. Соколовский был вроде бы такой же, как всегда, и в то же время другой. И складка на лбу появилась, и морщинки-лучики у глаз. Юля всё порывалась спросить, что с ним происходит, но боялась лезть не в своё дело, Иван этого не любил. Приходилось терпеть и ждать либо когда он сам всё расскажет, либо когда причина изменений в его поведении станет очевидной. Иного варианта её статус любовницы не предполагал. Юля пыталась смириться с таким положением вещей, но получалось плохо. В конце концов она сама согласилась на роль второй, так чего теперь ждать? Что он откажется от сына? Никогда. Что сын примет Юлю и полюбит её? Так ведь Иван даже попыток не делает их познакомить. И встаёт вопрос — почему? А ответ на поверхности: каждый ребёнок любит маму и папу, и самое страшное для него это развод родителей. Любовница же есть разлучница, и понять её чувства ребёнку не дано. Юля всё это на своей шкуре испытала.

Логично было бы порвать с Соколовским первой, хоть лицо бы сохранила, но она не могла. Иван был её жизнью, её воздухом, её всем. Как отказаться? От жизни отказываются только самоубийцы, а это такой грех, что её моральное падение, по сравнению с ним, мелочь. И она снова решила ждать, он ведь обещал решить все вопросы к шестому курсу, а впереди только четвёртый, всего два года подождать осталось. Он ведь не бросает её, не уходит, он её любит. По крайней мере, она в это верит. Поэтому и ждёт, и ждать дальше будет — и два года, и три, и пять, да хоть всю жизнь! И колечко, что он ей подарил, никогда не снимет.

А пока Юля стирала и гладила его рубашки, готовила ужины, смотрела, как её любимый ест, и радовалась каждой похвале, как и любому знаку внимания с его стороны.

* * *

Иван устал. А как может не устать хирург, отработавший больше суток на ногах, да ещё тянущий на своих плечах должность заведующего отделением и нервотрёпки с персоналом?! Еле ноги переставлял, пока шёл до Юлиного дома, а потом просто упал на кровать и уснул. Да так крепко, хоть из пушки стреляй — не разбудишь.

Сначала даже не понял, где он находится и какое сейчас время суток. Всё-таки на три дома жить сложно, почти невозможно. И тут Иван понял, что это Юлина квартира, и удивился, что он в постели один. Жутко хотелось есть, только встать и пойти на кухню не было никаких сил. Иван лежал в постели, и в голову лезли всякие глупости, например, что надо бы сделать на работе душ со шторкой прямо в кабинете, перенести туда же кровать и не покидать рабочее место совсем. Рассмеялся своему рационализаторству и, всё же взяв себя в руки, сел. Вот теперь стало понятно, где он. А вот где Юля? Вопрос вопросов. Иван прошёл в ванную комнату, умылся, глянул на себя в зеркало. То, что там увидел, ему совсем не понравилось — выглядел он не очень. Перекусить бы чего да чаю горячего. Интересно, где Юлю носит?

Пропажа нашлась в большой комнате на диване. Юля сидела поджав под себя ноги и проливала в темноте горькие слёзы. По характерному шмыганью Иван её и обнаружил.

* * *

Юле было жутко обидно! Как он мог?! Прийти и сразу завалиться в спальню, даже не сняв уличную одежду. А Юля только застелила свежее бельё. Да что там бельё! Он даже на неё никакого внимания не обратил. Ну как так можно? Ей стало горько. Не заслужила она такого отношения. Не заслужила! В результате она почти два часа проревела, сидя на диване. А он в это время спал, уткнувшись лицом в подушку. Даже не отреагировал, когда она его пледом накрыла, поцеловала в колючую щёку…

В комнате загорелся свет. От неожиданности Юля зажмурила глаза, а когда открыла, увидела Ивана.

Он казался растерянным и удивлённым.

— Юль, у тебя что-то случилось? — обеспокоенно спросил он.

— Случилось? Ты случился! — Юля чувствовала, что лучше смолчать, что она сильно пожалеет, если вывалит сейчас все свои мысли, но и терпеть, копить в себе и не озвучивать то, что ело её изнутри, она тоже больше не могла.

— Ничего не понимаю… — На его лице читалось неподдельное недоумение. — Ты плачешь из-за меня? Юль, да что я такого сделал, что вызвал потоки слёз?

— В том-то и дело, что ты ничего не сделал…

— Ты можешь объясняться понятно? Что я не сделал? — В его голосе появились нотки раздражения. — Почему все от меня чего-то ждут, хотят, требуют? Ну ладно все, но ты-то? Я думал, ты меня чувствуешь, понимаешь…

— А ты меня чувствуешь? — парировала Юля. — Ты отругал меня за трояк по фарме, ты был недоволен моими успехами, а почему так получилось — ты не знаешь? Я что, с занятий сбегала? Я в кафешке пропадала? Или я на танцах вечера провожу? Хотя лучше бы я на дискотеки бегала, чем жить так, как я живу.

— Это намёк на то, что я даю тебе мало денег?

— Нет, Ваня, это намёк на то, что мы с тобой живём, как две загнанные лошади, только жизнь наша

— Юля, чего ты хочешь? — устало произнёс он.

— Жить хочу, — всхлипнула она. — Жить, понимаешь? Мне двадцать! Ещё пару лет назад я считала, что после двадцати наступает старость, а старость — это одиночество, потому что следующий этап это смерть, небытие, так сказать. Моя старость пришла вместе с твоим появлением в моей жизни. Досрочная такая старость. У меня ничего впереди нет, кроме вечного ожидания. Знаешь, это страшно, каждый божий день торопиться домой, чтобы приготовить ужин, а потом бегать от окна к окну и ждать, гадать, придёшь ты сегодня или нет. Потому что, в отличие от меня, у тебя есть то, ради чего ты живёшь: есть сын, которого ты обязан воспитать и вырастить, есть родители, которым ты просто обязан, и есть Светлана, с которой ты, по твоим словам, не разводишься ради сына, чтобы не травмировать его. У тебя всё это есть, и ты живёшь, а я жду. Но я ничего не дождусь, кроме того, что ты придёшь однажды и скажешь, что дальше ты так не можешь, что я лишняя в твоей жизни, и уйдёшь к своей семье… А я останусь, всеми осуждаемая и никому не нужная.

— Юля, ты не права, — попытался возразить он.

— Ты уж дослушай, если я тебе сказать решилась. Ты просто не заметил, как я выросла, как начала понимать то, что лежало всегда на поверхности. Ты не станешь знакомить меня со своим сыном, потому что он меня ненавидит как разлучницу, причину потенциального развала твоей семьи. А твои родители меня никогда не примут, для них я просто твоя очередная шлюха.

— Юля!

— Ваня, не надо возражать, я сама слышала, как твой отец это Черникову сказал. Я после занятий к Танюшке забежала лекцию переписать, а твой отец её отцу и говорит: «Как ты можешь, Эдик, принимать у себя в доме эту шлюшку?»

— И что ему Эдуард Борисович ответил?

— Да неважно, что он ответил! — Юля вскочила с дивана, подняв перед собой руки с растопыренными пальцами, в которых была её правда, она даже протянула их в сторону Ивана, чтобы он увидел то, что не доходит через слух. — Не важно, что он ответил! — повторила она. — Я ведь и есть шлюха, я в семью влезла, ребёнка пытаюсь без отца оставить. Я всегда буду шлюхой в людских глазах. — Она горько улыбнулась. — Именно так, и никому нет дела, что я принадлежу только одному мужчине.

— Высказалась? — зло спросил он. — Юля, мне дома скандалов хватает, я не хочу ещё и от тебя их выслушивать. Твои слёзы совершенно излишни, я обещал тебе решить все вопросы к твоему шестому курсу — ты перешла на четвёртый, какие ко мне претензии? Я уделяю тебе времени столько, сколько могу. У меня сын бузить начал, переходный возраст у него, ты-то знаешь, что это такое. У тебя всё это гормональное брожение должно остаться в прошлом, но, судя по твоему сегодняшнему выступлению, это не так. Сейчас я точно не могу ничего изменить в своей жизни. Из всей твоей гневной речи я понял, что ты хочешь гулять и ходить на дискотеки, так гуляй и ходи куда хочешь, просто предупреди, чтобы я смог планировать своё время. Вот и всё, и не надо никаких слёз.

Юля не верила своим ушам. Оказывается, нет у них никаких сложностей, и она всё себе навыдумывала. А что проще — пришёл, поел, потрахался, и мозг никто не выносит. Она же любовница, у неё нет прав на желания и требования. И самое смешное во всей этой дурацкой ситуации, что он действительно так думает и считает себя правым. У Юли больше не было слов. И слёз тоже не было. Только недоумение и осознание того, что нет у него к ней никаких чувств, а его любовь ей лишь померещилась.

Она молча прошла в ванную, умылась холодной водой, пытаясь привести лицо в порядок, потом достала из холодильника приготовленную еду и накрыла на стол. Настроение упало окончательно, аппетита не было, и Юля поставила тарелку только для Ивана.

Иван смотрел телевизор в комнате и, судя по выражению его лица, мало что понимал в происходящем на экране.

— Ваня, кушать пойдём, — голос дрогнул. Всё-таки она очень боялась, что он сейчас уйдёт. И не просто уйдёт, а совсем исчезнет из её жизни. Зря она завела этот разговор…

Он несколько минут молчал, потом встал и прошёл к столу.

— Я один есть не буду, ставь тарелку себе тоже.

— Я не хочу. — Юля опустила голову.

Соколовский выразительно посмотрел на неё.

— Мозг нуждается в глюкозе, на голодный желудок в голову ничего не полезет, а тебе ещё фармакологию зубрить. В сентябре пересдашь, я договорюсь в деканате. Так что ешь и учи, диплом должен быть без троек. — Не дожидаясь от неё каких-то действий, Иван встал со своего места и поставил перед Юлей тарелку, затем разделил свою порцию пополам. — Надеюсь, с ложки тебя кормить не придётся. Ты ешь, вкусно очень. — Он улыбнулся, и Юля начала оттаивать.

Ночь была бессонной для обоих. Им было о чём подумать, чтобы знать, как вести себя друг с другом.

Он не ушёл, и это было важно. Видимо, что-то она для него значит. Иван всё-таки соизволил объяснить Юле, что с ним происходит, и она испытала чувство вины, а обида испарилась. В действительности всё было на поверхности, Юля просто не поняла и не прочувствовала степень усталости Ивана. Их ссора случилась из-за её глупости и несдержанности, из-за неспособности в тот момент контролировать слова и мысли. И хорошо, что всё закончилось хорошо, ведь она почти готова была разорвать отношения. Хорошо, что Ивану хватило ума и он смог её успокоить…

Под утро она сделала для себя очень важный вывод: не надо пытаться определить степень его любви к ней. Разве ей недостаточно своих чувств? А он… Он ведь не бросает её, заботится — вон, с фармакологией обещал помочь, — да и приходит он к ней, а не возвращается к Светлане, которая имеет на него все права. Ревновать его к сыну или родителям — глупо, а она ведь умная девочка. Жалко вечер, потраченный на истерику и скандал. Ну да ладно, сделанного не изменишь.

Юля повернулась к Ивану лицом и мягко поцеловала в упрямо поджатые губы. На поясницу легла его рука, а поцелуй перестал быть мягким, становясь жёстким, требовательным и собственническим.

Утром Юле казалось, что она чувствует каждую клеточку своего тела

Часть 35

25 августа 1987 года

Звонок телефона раздался прямо во время консилиума. Иван снял трубку и, услышав голос матери, почувствовал, как внутри зарождается паника. Она никогда не звонила ему во время рабочего дня, прежде всего потому, что специфику работы знала, как никто, проведя всю свою жизнь в роддоме и отнюдь не в статусе пациентки. Сейчас Ивану очень не нравился её голос, создавалось впечатление, что мама напугана и изо всех сил пытается не выдать своего страха.

— Ванечка, ты, главное не волнуйся, — дрожащим голосом произнесла она, что, естественно, напрягло Ивана. — У нас проблемы.

Иван испугался, начало разговора уже вызывало тревогу, но он взял себя в руки и спросил:

— Что-то с отцом? Или с Тёмой? — Господи, только бы ни с кем не случилось несчастья, мысленно взмолился он.

— Отец в командировке. — Мамин голос стал более уверенным. — Он звонил из Москвы, у него всё в порядке. Но я ему ничего не сказала, ничего! — Она замолчала на несколько секунд, и когда продолжила, в голосе опять появились нотки паники.

— Ваня, я не знаю, что делать! Может, вызвать милицию?

— Да что у тебя случилось? — почти кричал Иван. — И где Тёма?

— Не знаю, я пришла пораньше, у меня был криз, давление сбили, но отправили домой. В таком состоянии я плохой работник, как ты понимаешь. Тёмы нет дома, но он, наверно, с друзьями. Они бегают где-то целыми днями. Да и вообще, не в Тёме дело. — Мама тяжело вздохнула. — Ваня, у нас угнали машину. — Последнюю фразу она прошептала и заплакала. — Отец меня убьёт.

— Мама, речь о только что купленной отцом “Волге”? — Иван никак не мог взять в толк то, что говорила мать. Отец в командировке, Тёма в порядке, а машина… Да у него тут консилиум, о человеке речь, какая к чёрту машина! О машине можно подумать и попозже.

— Да, Ваня, да!

— Но она стояла в закрытом гараже…

— Самое удивительное, что он таки до сих пор закрыт. Я яблок в саду набрала, думала компот сварить, зашла в гараж за большой кастрюлей, а “Волги” нет. — Мать явно глотала слёзы.

— Мама, я сейчас на работе неотложные дела закончу и приеду, у меня больной тяжёлый, сама понимаешь, что бросить его не могу. Ты, главное, в панику не впадай. За час всё равно ничего не изменится. Так что жди. — Положил трубку на аппарат и схватился за голову. Где-то внутри возникло давящее чувство опасности. Конечно, надо было бросить всё и ехать к маме, но пациент ждать не мог.

Освободился Иван только через пару часов. К дому родителей добрался на такси, дорого, но быстрее, чем автобусом. По дороге думал о том, что даже не представляет, кто и как угнал машину, да и угнал ли? Вполне возможно, что отец сам её куда-то поставил, к какому-нибудь мастеру, например, а жене не сообщил — не женское это дело, всё, что с машиной связано. Знать о том, что случилось, может только Тёмка — первый дедов друг. Его дед даже водить учил и позволял гонять за городом, не самому, конечно, сам сидел рядом на соседнем сидении. Правда, устраивали они эти мини гонки ещё на старой отцовской машине, с новой отец сам пока не наигрался.

Подумалось, что номер старой машины Иван помнит, а новой — нет. Знал только модель «Волги» ГАЗ-24-10, белого цвета и всё. Покупку отцом нового автомобиля он воспринял достаточно равнодушно, по его мнению, брать «Волгу» за шестнадцать тысяч было глупо, можно было довольствоваться “Жигулями”. Но кто б его мнением интересовался, отец точно нет.

Водить автомобиль Иван умел, да и права у него имелись, а вот машины не было. Не нужна она ему, и всё тут. По его высокому экспертному мнению, хоть машиной, хоть такси, хоть общественным транспортом времени на дорогу уходит одинаково много. Да и ездить куда? На речку рыбачить — так он не любитель, а дом и Юлина квартира расположены близко к работе. Так что потребность в автомобиле Иван никогда не испытывал. Вот Тёмка интересовался. Ему все эти амортизаторы и коробки передач как елей по сердцу. Да и винтики, шурупчики, гаечки там всякие сын покрутить любил, и руки у него из того места росли. Иван шутил, что сын травматологом будет, в травматологии все эти умения по сбору целого из запчастей просто необходимы. Ладно, сейчас доедет до матери, найдёт сына и у него про дедову Волгу расспросит. Может, и не нужны никакие менты.

Мама себя очень плохо чувствовала, давление снова поднялось. Исчезнувшая «Волга» здоровья не прибавляла. Иван вколол ей гипотензивное и успокоительное и сидел рядом, пока не стало лучше. Только убедившись в том, что ей ничего не грозит, оставил маму одну и отправился к другу сына Андрюшке. Всю дорогу до его дома пытался вспомнить имена его родителей, но трудно воскресить в памяти то, что и не знал никогда. В нужном дворе женщина развешивала бельё, и пока Иван думал, как к ней обратиться, она сама подошла к забору и спросила:

— Здравствуйте, а вы уже вернулись да? И как там на речке? Дети ещё у вас?

Иван ничего не понял.

— На какой речке? И кто вернулся? — Он даже забыл поздороваться.

Женщина как-то странно улыбнулась.

— Вы же отец Артёма, так?

— Так, — подтвердил Иван, начиная догадываться что к чему.

— Ничего не понимаю… — Женщина изменилась в лице. — Утром пришёл Тёмка и позвал моего сына на речку купаться, сказал, что едут с вами на дедовой машине.

И вот тут всё встало на свои места, пазл, как говорится, сложился. У Ивана в душе поднимались злость и страх. И ещё чувство вины.

— И где их теперь искать?! — Соколовский в сердцах стукнул кулаком по забору. — У меня мать с давлением — машина у них, видите ли, пропала. А тут не машина, тут внук неизвестно где!

Женщина схватилась за сердце и жутко побледнела.

— Это они одни на речке, что ли? — обречённо спросила она.

— Не знаю, кого они ещё с собой прихватили, а вот то, что они по трассе гоняют без прав… — Больше он ничего сказать не успел, потому как мама Андрюшки пошатнулась

Иван плечом выбил калитку, подхватил отнюдь не хрупкую женщину и внёс в дом. Уже оттуда, предварительно устроив мать Андрея на диване и не обнаружив ни тонометра, ни аптечки, вызвал скорую. И только после отъезда коллег и нормализации состояния предложил ей пройти в дом родителей — вместе ждать как-то сподручней.

Теперь, когда всё прояснилось, о вызове милиции речи и быть не могло. Тут надо опасаться, чтобы доблестные стражи порядка по собственной инициативе не нагрянули. А вот как найти угонщиков дедовского авто, Иван думал. Он понятия не имел, куда детишки могли поехать. Постепенно злость начала преобладать над остальными чувствами — не ждал он такой подляны от сына.

— Ванечка, что ты от окна не отходишь? — спросила мама, наливая чай матери Андрея. — Садись с нами, всё равно ты ничего нового не высмотришь. Тёма хорошо водит, Дима его лет с пяти учил. Помню, бывало посадит его к себе на колени, и Тёмочка рулит, а Дима на педали жмёт. Счастливы были оба. А лет в семь Тёмка снял с ручника старую «Волгу» и поехал в забор, хорошо, что скорость небольшая была. Вот тогда он напугался…

В голосе матери звучала гордость, но Иван её оптимизма не разделял.

— Знаешь, мама, слушаю я тебя и диву даюсь, как я мог думать, что у вас Артёму будет безопасней, чем дома с родителями? Как я вам доверил своего единственного ребёнка? Если б я его воспитывал, то в первую очередь учил его ответственности.

— Хочешь сказать, что мы его разбаловали? Не отрицаю, есть немного, — развела руками мать. — Но у нас ребёнок накормлен и ухожен, а ты дома-то бываешь, чтобы судить, чему бы ты его в первую очередь учил? Ты ж или на работе, или у шлюхи своей. Когда тебе ребёнком заниматься?

Иван заметил осуждающий взгляд родительницы Андрея.

— Мама, — твёрдо произнёс он, — давай ты больше не станешь в таком тоне говорить о человеке, которого в глаза не видела. Самую порядочную на всём белом свете Светочку вы мне уже подогнали, теперь не избавиться.

Мать Андрея сидела за столом тихо-тихо, будто в рот воды набрала. Быть свидетелем скандала в благородном семействе Соколовских ей, по всей видимости, совершенно не хотелось. А Иван злился на то, что мать при постороннем человеке оскорбляет его женщину. А если они с отцом и Тёмку против Юли настраивают? Почему он не подумал об этом раньше, почему ему казалось, что его родители примут Юлю? Теперь становилось понятно, что не примут. А ещё, что его счастье их совершенно не волнует. Важен только фасад, картинка, за которой спрятаны грязь и экскременты. Забирать надо Тёмку. Пока не поздно — забирать!

Мать ещё что-то говорила, но он не слушал. Вышел на крыльцо, вдохнул раскалённый августовский воздух и присел на ступеньку. Всё шло не так, как он задумал. Светка истерила при каждой встрече. Оказывается, она ему молодость и любовь свою отдала, а он, неблагодарная скотина, всю жизнь ходил налево и не оценил ни её жертвы, ни её любви. Успокаивалась она, только когда он подкидывал ей денег. Ладно, от неё хоть откупиться можно было. А с родителями всё серьёзней. Он любил их, несмотря ни на что. Злился, взбрыкивал, ругался, но на следующий день звонил матери узнать о самочувствии. Что бы ни случилось между ними, для него они оставались родителями, а он был их сыном, единственным, и должен благодарить их хотя бы за то, что они подарили ему жизнь. Это не уменьшало количество проблем, скорее — наоборот, потому что забрать Артёма через слёзы матери и стенания отца он не мог. Вот только мальчик вырос и начал выходить из-под контроля. По-хорошему, надо было звонить Светке, вызывать её сюда, и уже вместе разговаривать с сыном, а потом брать такси, забирать его вещи и жить вместе семьёй. Сейчас грузить его разводом или отсутствием отношений между родителями — это вызывать дополнительный негатив и протест со стороны сына. Не лучший способ воспитания.

Иван закрыл глаза и попытался отключиться и успокоиться. Адреналин плохой советчик. Он привалился к перилам и задремал.

Разбудил его шум мотора подъехавшей «Волги», а ещё через пару минут они с сыном стояли друг против друга.

Где-то рядом причитала мать Андрюшки, периодически рукоприкладствуя. А они с Тёмой молчали, ведя вербальный диалог. Первым молчание прервал Артём, он отвёл взгляд и тихо, глядя себе под ноги, произнёс:

— Прости, пап.

Иван взял его за руку и утянул в беседку.

— Ванечка, ты только не лютуй сильно! — Мать повисла у него на плече. — Артёмка не со зла, просто по глупости. Он уже всё понял и раскаивается.

— Мам, зачем ты меня с работы выдернула? Чтобы я понял и простил? Или нашлась твоя «Волга», и проблема решилась? — У Ивана всё же сорвало тормоза. — Ты уже забыла, как вы с Ольгой рыдали в комнате? Как я давление вам обеим сбивал? Ты посчитай, сколько седых волос у тебя прибавилось, пока мы ждали, да и у меня тоже. Я сам чуть богу душу не отдал, ведь в голову лезет не радость малолетних безответственных придурков, а всё то, что может случиться негативное, всё что видел не раз и не два. А теперь ты боишься, что я подзатыльник твоему внуку дам? Так мне руки жалко, потому что завтра мне работать — жизни спасать вот таким глупцам, которым приключений хочется. — Он посмотрел на притихшую мать, а затем на сына. — Знаешь, Тёмыч, человек становится взрослым не тогда, когда женилка выросла, а когда понимаешь, сколько боли ты можешь принести своими поступками тем, кто тебя действительно любит.

Ночевать в этот день Иван остался в родительском доме. Они долго говорили с сыном обо всём. Конечно, Иван настаивал на переезде Артёма. Но тот не согласился, попросил год, чтобы закончить восьмой класс, а уж потом пообещал переехать к родителям и сменить школу, поступив в класс с углублённым изучением физики и математики.

Ивану пришлось согласиться, предварительно взяв с сына слово, что тот больше ничего подобного сегодняшнему вытворять не будет. Артём радостно пообещал и скоро уже сладко посапывал, уткнувшись носом в подушку. А вот к Ивану сон не шёл, мысли перескакивали с одного на другое, не давая покоя. А ведь если честно посмотреть на всё, источником всех проблем был он сам, и как это исправить, Соколовский не имел ни малейшего представления.

Часть 36

11 мая 1988 года

Юля накрывала на стол. Это был то ли поздний обед, то ли ранний ужин. Иван же расположился рядом и получал удовольствие, наблюдая за своей девочкой. Еда пахла умопомрачительно, аппетит разыгрался не на шутку, и в животе тихонечко урчало. «Хорошо, что удалось освободиться пораньше, — думал Иван, — главное, чтобы не дёрнули”. Хотелось тишины, покоя и любви. Они уже сели за стол и собирались приступить к еде, когда их намерения подло разрушил противный звонок телефона. Иван сам пошёл к аппарату, решив, что это, скорей всего, с работы — там знали, где его можно найти, если случится что-то экстренное. Каково же было его удивление, когда, сняв трубку, он услышал голос матери.

— Ваня, немедленно приезжай, — захлёбываясь слезами шептала она. — Тёмка избил деда и ушёл из дома, у нас тут милиция, твой отец рвёт и мечет.

Иван почувствовал, как волосы зашевелились у него на затылке.

— Да, мама, сейчас буду.

Он объяснил Юле проблему, пообещал позвонить, когда всё узнает, оделся, вызвал такси и выскочил на улицу. На его счастье, машина прибыла довольно быстро.

Пока ехал, думал о том, все его планы на жизнь рушатся на глазах. Он будто попал в водоворот, который затягивает всё глубже и глубже, и спасения ждать неоткуда. Отношения с Юлей портились день ото дня, Светлана же просто не давала прохода, она приходила к нему в кабинет на каждое его дежурство и просто сидела на диване, убеждая всех, что жутко скучает, пока муж работает на износ. А Юля же верила всему, о чём шептались между собой медсёстры, пересказывая друг другу Светкины байки, и отдалялась.

Сын заканчивал восьмой класс, оставалось буквально пару недель, а там и экзамены. Учился Артём хорошо, а вот поведение… Парень загулял. И не потому, что влюбился, а так просто, чтобы друзья исходили от зависти. Быть королём класса и любимцем всех девчонок сыну очень нравилось. За год он сильно возмужал, перерос отца, да и внешними данными его природа не обделила. В четырнадцать лет он уже был красавчиком, на него даже взрослые женщины заглядывались. Ещё ума бы у него побольше было… Но это вопрос риторический, и ещё есть надежда, что с годами он поумнеет.

Как сын мог избить деда, Иван себе не представлял. Тёмка никогда не был агрессивным, а тут драка, милиция… Кстати, о состоянии отца мама не сказала ни слова, а Иван так распереживался за сына, что ничего об этом не спросил.

Такси затормозило у родительского дома, и Иван вышел, расплатившись с водителем. Стражей порядка нигде не было видно.

— Уехали, — констатировала мать, как только он вошёл в дом.

Отец храпел на диване, и перегаром от него несло нешуточно.

— Так где Артём? — задал Иван вопрос, который его больше всего волновал.

— А я знаю?! — ответила мать. — Сбежал.

— Мама, расскажи, пожалуйста, всё, как было. — Ивану казалось, что он сейчас выслушает мать и поймёт, где искать сына.

— Я сегодня отгул взяла, думала, по дому пошуршать, пока Дима на работе. А он вернулся внепланово к обеду, да ещё и пьяный в дым. — Она брезгливо поморщилась. — Пришёл, в кресло упал и расшумелся: то ему не то, это не это. Впрочем, как обычно всё. — Мать тяжело вздохнула, покачав головой. — Я на стол накрыть собралась, а он сказал, что ел уже, чтоб не напрягалась. Тут Артём со школы вернулся. На деда зыркнул, да и бросил ему в лицо, что тот пьянь, от подзаборной не отличишь. Дима с кресла поднялся, да как залепит Тёмке пощёчину, а тот на деда и кинулся. Нос ему разбил, очки сломал, с пьяным справиться-то легко. Только от самого Тёмки и табаком сильно пахло и перегаром тоже. Или мне показалось, про перегар, но табаком точно. — Мать уронила голову на руки. — Не знаю, что на них нашло. Ванечка, я же просто хотела одной побыть, отдохнуть от всех, а они драку затеяли.

— Кто в милицию позвонил? — спросил Иван.

— Дима, — отвечала она. — Позвонил, сказал, что его внук избил. Они быстро приехали. Тёма сам им двери открыл, указал, как пройти в комнату к деду, и исчез. Ни куртки тёплой с собой не взял, ни смены белья.

— Какая куртка, какое бельё? О чём ты, мам? Если всплывёт факт с милицией или Тёмку на учёт поставят — об институте можно забыть. Да и вообще, часто у вас такие разборки?

Она закрыла лицо руками:

— До драк никогда не доходило, но последнее время дед выпивать стал.

— Почему ты молчала, мама? — Ивану стало холодно до мурашек по телу, а ещё страшно. Потому что его отец не пил без меры, а если и выпивал, то всегда себя контролировал. Он был сильным, иногда грубым, но всегда справедливым. Для него семья это не просто слова, это крепость, оплот. Отец всегда знал, как правильно, и с ним безоговорочно соглашались.

Иван корил себя за то, что не заметил того, что происходит в семье, за то, что пошёл на поводу и позволил Тёме жить со своими родителями.

— Пойду, схожу к Андрею, может быть, Артём у них.

С этими словами Иван вышел из дома.

У друга сына не оказалось. Ольга, мать Андрюшки, сказала, что Артём забежал буквально на минутку, съел пару пирожков на ходу, а куда делся потом — она не в курсе.

Вместе с Андрюшкой они прошлись по всем друзьям, одноклассникам, даже к девочкам заглянули, но Тёмку не нашли.

В дом родителей Иван вернулся ни с чем. В беседке рядом с матерью сидела Света. Конечно, она устроила скандал, да такой, что соседям ещё пару лет будет о чём посудачить. Орала, что это Иван во всём виноват: разбаловал сына и воспитывал не так, как положено, и потворствовал всем хотелкам, а надо было быть жёстче. Вот если бы его воспитывала она, то Тёмка такие фокусы не выкидывал бы. Но, услышав, что после экзаменов сын намеревался переселиться к родителям, сникла.

— И как давно вы всё это решили? — спросила она.

— Ещё в начале учебного года, — устало отвечал Иван. — Он собирался переводиться в пятьдесят первую школу, в класс с углублённым изучением физики и математики.

— Зачем? — удивилась Светлана. — Он же в медицинский поступать будет.

— А что, в медицине логика и математический склад ума не нужны?

— Ай,

А Иван думал о её лицемерии. Ещё пару дней назад она у него в кабинете утверждала, что её мечтой всегда было приходить в дом, где муж и сын, ужин готовить и чтоб её кулинарные таланты хвалили. Ну вот, мечта сбывается, только Светка ей не рада.

Сын к ночи не вернулся, зато проснулся отец. Распереживался чуть ли не до сердечного приступа. Всё никак не мог взять в толк, что первым ударил внука. Очень натурально страдал и раскаивался. Ночь всей семьёй просидели в беседке в ожидании Артёма. Не дождались.

Утром Иван отправился к школе, простоял у входа до звонка на первый урок, а потом ещё минут двадцать, но, так и не встретив сына, поехал на работу. Оперировать в этот день он не мог, а за опоздание выговор от начальства получил.

День тянулся как никогда. Мысли были далеко. Где его мальчик, как найти его? Иван был уверен, что сын растерян, дезориентирован и жутко расстроен. Как же это всё неправильно!

Он в очередной раз прокручивал в голове произошедшее накануне. Выводы были неутешительные, потому что профукал всё именно он: не разглядел алкоголизм отца, не заметил протеста Тёмки, оставил своего ребёнка в опасности, не вмешался вовремя в ситуацию и допустил такое развитие событий. Где его глаза были?! Смотрел не в ту сторону? Так, по-хорошему, ему зрение как у паука иметь нужно, чтобы успевать всё замечать одновременно.

Иван подумывал взять отпуск, чтобы искать и ждать Тёмку, но опять не срасталось. Конец учебного года, а у него занятия, их не отменишь, второй год ведь почасовиком на кафедре госпитальной хирургии работает. И дежурства тоже не пропустишь, деньги-то нужны. От всех дум захотелось выпить, чтобы хоть чуть-чуть расслабиться. Но Иван отогнал эти мысли прочь. Одного алкоголика на семью вполне достаточно. Такой способ не для него, а вот покурить можно. Взяв с собой пачку “Беломора” и коробок спичек, Иван вышел на улицу.

— Иван Дмитриевич, а я вас ищу, — услышал он знакомый голос, повернулся и увидел Тёмкиного друга, Андрея.

— Тебе что-то известно о моём сыне?

— И да, и нет. Я тут функцию посла выполняю, — взлохматил пятернёй волосы парень. — Артём жив и здоров. Просил передать, чтобы вы не волновались. Именно вы, а не дед с бабушкой, он так сказал. В школу он ходит, просил у входа его больше не караулить, вернётся, когда посчитает нужным, но я думаю, что перед экзаменами, ему ж рубашка белая нужна. Я всё сказал и я пошёл.

Андрей протянул руку Ивану, тот ответил на рукопожатие.

— Погоди, я деньги в кабинете возьму, передашь.

— Нет, Тёмыч ни в чём не нуждается, он скопил. Где обитает — не спрашивайте, я не знаю. А знал бы — всё равно не сказал бы.

— Я буду ждать его у деда. Спасибо тебе, — произнёс Иван на прощание.

— Да не за что, — ответил парень, пожал плечами и, засунув руки в карманы, пошёл прочь.

Иван вернулся к себе в кабинет. Легче не стало. Да, сын жив и здоров, это хорошо, но где он, с кем? И что остаётся ему самому? Ждать? Чего? Когда сын одумается? Можно попытаться ещё раз поговорить с Андреем, но что это даст? Вопросы, одни вопросы. Он не знал, сколько просидел один. За окном была жизнь, приезжали скорые, поступали пациенты, его коллеги оказывали им помощь, только для него всё это вдруг перестало иметь значение. Все мысли были с сыном. А в голове стучала мысль, почему Артём не пришёл к нему, а нашёл какого-то чужого утешителя?

Он уронил голову на руки и сам не заметил, как задремал. Очнулся, когда ему на плечо легла рука Юли.

— Который час? — спросил, накрыв её руку своей.

— Вечер уже, я тут тебе поесть принесла. — Она запустила пальцы в его волосы, а он прижался головой к её животу.

— Даже думать о еде не могу.

— Надо, это я как будущий врач тебе говорю и как женщина, которая тебя любит. — Она поцеловала его в макушку. — Вань, всё образуется, вот увидишь. Главное — все живы. Так?

Он кивнул.

— Чай, кофе?

— Чай, и покрепче.

Юля отошла, и сразу стало холодно.

— Почему Тёмка не пришёл со своими проблемами ко мне? Ты ж молодая, ты лучше должна понимать.

— Он обратится к тебе, когда поймёт, что кругом миражи и только ты настоящий, — задумчиво произнесла Юля.

— И что, остаётся просто ждать? Знаешь, как это тяжело? Вот когда у тебя будут свои дети, ты поймёшь.

Юля молчала, заварила чай в банке, налила в кружку и поставила перед ним тарелку с беляшами.

— Когда у меня будут мои дети, — она интонацией подчеркнула слово «мои», — я буду всегда рядом, я буду мамой, другом, всем для них. Я очень хорошо знаю, какой я буду матерью, и точно знаю, какой не буду. Кушай, Ваня, я сама беляши стряпала для тебя. — С этими словами она вышла из кабинета, а он думал, что опять он сделал не так. Что сказал, чем обидел? И не находил ничего криминального в своём поведении. В конце концов он попросту разозлился и, вымыв посуду, спустился в приёмный покой. Работа лечила лучше любого мозгоправа, а две аппендэктомии подряд оказали просто невероятный терапевтический эффект. Юля права, все живы и здоровы, и его сын тоже жив и здоров, и поэтому надо просто подождать, пока Артём созреет для разговора. Он позвонил родителям и попросил не ходить в школу и не искать встреч с Тёмкой, пообещал приехать завтра после работы. Вскипятил воду и сделал себе кофе. Всё, часть невероятно срочных и необходимых дел выполнена. Теперь настало время мириться с Юлей. Чем он её обидел, ему было невдомёк, но какое это имеет значение. Наладить отношения с ней для него важнейшая задача, может, в процессе примирения он поймёт, где налажал.

Застал он Юлю в процедурной, подошёл, поцеловал, крепко прижав её к себе.

— Юль, прости дурака, я не хотел.

Она смотрела ему в глаза довольно долго, но оттолкнуть или высвободиться из объятий не пыталась, и это уже радовало.

— Проехали, — произнесла тихо.

— Мир, — то ли спросил, то ли констатировал он, целуя в губы. — Я, пока с Артёмом не разрешится, у родителей поживу. Ты ждать меня будешь?

— Точно дурак, — улыбнулась Юля. — Куда я от тебя, дурака, денусь! Ты только звони мне, ладно?

— Конечно, — ответил он.

* * *

Сын вернулся через неделю.

Просто вошёл во двор, как обычно,

Иван остановился в дверях. Они смотрели друг на друга, выжидая, и как только Иван распахнул руки, Артём тут же кинулся к отцу. Соколовский украдкой смахнул так некстати появившиеся слезы. Он крепко обнял сына, а потом слегка отстранил его за плечи, чтобы посмотреть в глаза. Нелегко далась ему эта неделя, много седых волос прибавилось. Но теперь всё позади. По крайней мере, именно на это рассчитывал Соколовский.

В тот момент он не думал, что ему снова придётся менять ставший привычным за последние годы уклад жизни. Артём переехал и занял свою комнату, а Иван был вынужден вернуться в супружескую спальню. Они усиленно делали вид, что всё вернулось на круги своя: Иван изображал из себя примерного отца и мужа, а Светка — любящую мать и примерную хранительницу домашнего очага. Она действительно готовила ужины, казалась ласковой и домашней. О разводе речь больше не шла, они со Светланой должны были заново строить семью, хотя бы ради сына.

С Юлей рвать отношения Иван не собирался, но сообщить ей, что развод отменяется был просто обязан. Но не завтра или послезавтра, он сделает это позже.

Часть 37

Октябрь 1988 года

Он подошёл к её дому, остановился, выкурил сигарету, немного подумал, развернулся и побрёл в сторону улицы. Опять остановился. "Нет! Я не могу уйти, не могу отказаться от неё!" — хотелось закричать ему. Но вместо этого он топтался на месте, не в силах решить, что же правильно. Хотя о чём это он! У них сразу всё пошло не так. Он — взрослый мужчина, давно и прочно женатый, и она — девочка, только познающая жизнь. Он должен был держать себя в руках, однако поддался чувствам, и в итоге она, поначалу захватив все его мысли, прочно поселилась в сердце. Если бы он был хоть чуточку умнее, если бы мог предвидеть, что их ждёт, то смог бы остановиться. Но, увы, он был простым человеком, подверженным слабостям и соблазнам…

Это ворованное счастье длилось почти пять лет, но, к сожалению, жизнь не сказка, пришло время ставить точку. Невозможно следовать только своим желаниям, и какой бы выбор он не сделал, кому-то из близких ему людей будет плохо. В конце концов пришлось выбирать, и он выбрал семью, отказываясь от самого дорогого ему человека. Вынужден был выбрать, потому что его поставили перед выбором без выбора.

Однако хватит ходить туда-сюда, протаптывая невидимую дорожку по асфальту и оттягивая неизбежное! Решил так решил. Надо сделать этот первый шаг, самый трудный, иначе он сломается и не сможет… Но он должен!

Вот только сейчас соберётся с силами, а потом войдёт в подъезд и позвонит в дверь. Она, конечно же удивится, почему он звонит, он же положит ключи от квартиры на полку и скажет, что между ними всё кончено.

За грудиной пекло, во рту было горько то ли от бессчётного количества выкуренных сигарет, то ли от происходящего.

"Какой же я мудак! Зачем?! Зачем я позволил всему этому произойти?! Господи, помоги, подай знак!" Но небеса молчали, жить или не жить нужно было решать самому.

Окурок очередной сигареты бросил под ноги и яростно раздавил его носком ботинка, вкладывая в это нехитрое действия все чувства, которые им владели сейчас. Ветер подхватил искалеченный бычок и покатил его по асфальту.

Погода была под стать внутреннему состоянию: хмуро и холодно.

Грустно и смешно… Познакомились они летом, а расстаются осенью, будто в слезливой мелодраме. Для полного сходства не хватало только дождя…

Нет, совсем не смешно. Противно. Противно от самого себя, от своих трусости и нерешительности. Мог бы — сам разорвал бы себя на кусочки!

Время шло, а он всё метался. Следующие полчаса провёл на детской площадке, сидя на качелях. А вот и дождь, как и заказывали, сначала одна капля, затем другая, третья, по лицу побежали ручейки воды, глаза защипало. Это слёзы? Да нет же! Он, взрослый мужик, не может плакать из-за того, что сегодня, в этот мерзкий осенний день, расстаётся с любовницей. Это дождь, точно дождь, вон и голова мокрая, с волос течёт.

Всё, тянуть больше нельзя! Он поднялся, подошёл к подъезду и ненадолго остановился на крыльце, собирая все силы в кулак. Мысленно ещё раз прогнал заранее приготовленную короткую речь, выдохнул и вошёл в дом. Отсчёт начался. Поднявшись на пять ступенек, как вкопанный встал перед дверью в квартиру, это последняя возможность передумать и отказаться от своего решения. Но времени на раздумья ему не дали: в замке щёлкнул ключ, и в проёме появилась она.

— Ты пешком? Вымок весь, — заметила улыбаясь.

Милая, домашняя, родная и такая молодая. Улыбнулся в ответ, хотя было ему совсем не весело. Вновь захотелось смалодушничать, промолчать, прижать её к себе, поцеловать. И она ответит, ведь ещё не знает, с чем он пришёл. Ждала его, приготовила ужин… Раньше они бы вместе поужинали. Она подкладывала бы ему кусочки повкуснее и побольше, а он бы нахваливал её кулинарный талант, игриво покусывая ей пальчики. Потом они вместе приняли бы душ и до утра любили друг друга. Раньше, но не сегодня… Да и никогда больше.

Очень хотелось оставить всё по-прежнему, но он достал из кармана ключи и демонстративно положил их на полку.

— Прости меня, если сможешь. Между нами всё кончено. — Он трусливо попытался переложить часть ответственности на неё. — Ты ведь должна была предполагать, что рано или поздно это случится. Ты же знаешь, что я женат…

Тошнило от звука собственного голоса и от того, что он говорил ей.

— Да, — только и ответила она, потом отвернулась, обняла себя за плечи, и только по их лёгкому вздрагиванию он понял, что она плачет. Хотелось обнять её, успокоить, и он уже сделал было шаг, но остановился. Он лишился этого права. Надо уходить, но ноги не слушались. Вот если бы она закатила истерику, начала бить посуду и обзывать его…

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — виновато спросил он, в душе надеясь, что скандал всё-таки будет. Тогда бы ему было проще… Чёрт, опять он о себе!

— О том, что ты женат, ты вспомнил только сейчас, а раньше у тебя был приступ

Слишком быстрым вышло прощание… Сгорбившись, он вышел на улицу, чувствуя себя абсолютным подонком. Да что там! Он и есть подонок. Видимо, жена была права…

До самой ночи он бесцельно блуждал по городу. Домой идти не хотелось. Напиться бы, но, во-первых, магазины уже закрыты, а во-вторых, это не выход — счастье уже не вернёшь.

Совершенно опустошенный и разбитый, решил переночевать сегодня в больнице — там никто не будет приставать с расспросами, рассказывать о достижениях подруг и их мужей и высказывать претензии. Войдя через приёмный покой и стараясь быть максимально незаметным, поднялся на второй этаж и спрятался в своём кабинете, радуясь, что его никто сейчас не видит. Свет включать не стал, так и сидел в темноте, отрешённо глядя на стационарный телефон.

А в мыслях только она. Как она будет жить дальше? С кем? Он утешал себя тем, что она молодая, встретит кого-нибудь, полюбит, выйдет замуж и забудет о нём. Первая любовь всегда заканчивается разбитыми надеждами. Так что ничего, выживет его девочка.

А он? Как теперь без неё будет жить он? Может, завести любовницу, чтобы клин клином, как говорится? Только в этот раз без чувств, просто для расслабления. Хотя без чувств у него уже есть. Кстати, надо позвонить, иначе будет скандал, которого он так жаждал, но сейчас сил на выяснение отношений нет совсем.

Сняв трубку, на автомате набрал свой домашний номер. Ответила, конечно же, жена, сын уже давно спит.

— Добрый вечер. Я переночую на работе.

Жена молчала, и он знал, что она злится, но оправдываться не собирался и положил трубку. Если у неё есть сомнения, то может позвонить в приёмный, а там подтвердят, что он в больнице, персонал его видел. Или может перезвонить ему сюда и убедиться, что он не врёт. Разговаривать с ней не было никакого желания, потому что именно из-за неё ему сейчас так тошно. Из-за её угроз и шантажа. Их отношения с его девочкой не были пустой интрижкой, он любил её и будет любить ещё какое-то время, а может быть, и всю жизнь. Но и сына он любит, а жена поставила его перед выбором: отцовская любовь или просто любовь…

Выбор он сделал, обратной дороги нет, как бы ни было больно. Сейчас ляжет спать, а завтра уже будет решать как жить дальше. Утро вечера мудренее…

Утром легче не стало, наоборот, в душе поселилась уверенность, что поступил он неправильно. Не там он порвал отношения! Не там! Надо было расставаться со Светой, наконец подать на развод и объясниться с сыном. Мальчик почти взрослый, пятнадцать лет, однако. Подруг меняет как перчатки, должен понять и простить. В конце концов, от него он никогда не откажется, а мучиться с его матерью и дальше просто нет сил.

На душе стало легче, вот придёт вечером Юля на дежурство, и они поговорят. Она любит его, а любящее сердце умеет прощать. Иван сделал обход, потом дал сотрудникам два часа на приведение историй болезней в идеальное состояние и пообещал их выборочно проверить. День шёл своим чередом. Ивану даже показалось, что жизнь начала налаживаться. Но этот самообман длился недолго.

— Иван Дмитриевич, у нас перестановки в расписании и нам нужна ещё одна постовая, — сообщила старшая медсестра, как всегда без стука входя в его кабинет.

— Ещё вчера было всё укомплектовано, — возразил он, потирая виски из-за внезапно накатившей головной боли.

— Лапина уволилась.

Сердце сжалось в нехорошем предчувствии.

— Я не подписывал заявление… — растерянно произнёс он.

— Главный подписал. Так что ищите замену. — Старшая вышла так же быстро, как и вошла, а он сидел, уронив голову на руки.

План объясниться с Юлей во время дежурства провалился, но он может позвонить ей домой, или встретить её завтра после занятий. Поменяв один вариант действий на другой, Иван с головой ушёл в работу.

Вечером несколько раз пытался дозвониться до Юли, но она не брала трубку, и Ивану оставалось только ждать. На следующий день он попытался поймать её после занятий — не вышло, её одногрупники сказали, что Юля сегодня отсутствовала.

Зато Светка встретила накрытым столом в кои то веки. Вот только еда в горло не лезла, но Иван старался сделать вид, что всё хорошо, ведь рядом с ним сидел сын. После ужина поблагодарил жену и, устроившись на диване, уставился в телевизор, не видя, что там показывают. В голове доминировала лишь одна мысль, что он должен найти Юлю, вернуть её во что бы то ни стало, извиниться, да просто вымолить её прощение при необходимости.

— А я теперь исполняю обязанности заведующего, представляешь, — произнесла Светлана, устраиваясь у него под боком.

— Что?! — вынырнул он из своих дум. — А как же Лапин?

— В отпуске. Сумасшедший этот Лапин, взял отпуск ни с того ни с сего, да ещё за свой счёт, текущий-то он летом использовал, жену с сыном на море возил.

— Когда он взял отпуск? — Иван начинал догадываться, что это как-то связанно с Юлей.

— Вчера, по приходу на работу, заглянул в отделение, сделал кое-какие распоряжения, потом отправился к главному и уже не вернулся. Меня через два часа вызвали и сообщили о назначении.

Надо было срочно увидеть Юлю.

Иван оделся и выскочил из дома. Косой крупный дождь бил в лицо, а порывы ветра пробирались за шиворот плаща. Холод пронизывал насквозь. Но он боялся не успеть, как будто от него ещё что-то зависело.

Дверь, ожидаемо, никто не открыл. Он обошёл дом, вглядываясь в тёмные окна. Можно было позвонить в квартиру её родителей, поговорить с Александром Васильевичем, но он не стал — Наталья Викторовна его терпеть не может, так зачем нарываться.

Он решил пойти к Татьяне и разузнать всё у неё, у Юли от неё никогда не было секретов и она точно знает, где прячется подруга. По крайней мере, он на это надеялся.

Удивился, увидев её большой живот. Он даже не подозревал о том, что Татьяна может быть беременной.

— Тань, ты не знаешь, где Юля?

— Нет, — она покачала головой. — Да и зачем тебе? Ваня, даже если бы я что-то знала, ты был бы последним человеком, с кем я этой информацией поделилась. Хочешь совет? Не мешай ей жить.

Ему ничего не оставалось, как распрощаться и уйти, приняв своё поражение.

* * *

Прошло ещё две недели. Душа болела

В тот день Иван пришёл с работы, открыл дверь своим ключом.

— Есть кто дома? — спросил, наверняка зная, что и Света, и сын вернулись гораздо раньше него.

— Припёрся наконец-то, — ответила жена, продолжая заниматься своими делами.

— Привет, пап! — раздался из-за закрытой двери бас Артёма.

Они ему просто лгали, не нужен он ни ей, ни Тёмке, а вся их театральщина была направлена только на то, чтобы из его жизни исчезла Юля. Иван не выдержал и впечатал кулаком в зеркало. Посыпались стёкла, руку пронзила боль, кровь тонкой струйкой потекла на пол. Но ему было всё равно. По сравнению с тем, как кричала и разрывалась его душа, это было такой мелочью. Зато на шум прибежали оба.

— Папа, ты чего? — испуганно спросил Артём.

— Как ты оперировать теперь собираешься? — пожала плечами Светлана. — Возьми в ванной комнате полотенце, замотай руку и дай осколки убрать. Нельзя так, Ваня.

Он вошёл в ванную, хотелось громить всё подряд, разнести к чёрту, чтобы хоть как-то выплеснуть то, что разрывало его изнутри. Но вместо этого подставил руку под холодную воду и смотрел, как в канализацию уходит окрашенная в розовый вода.

— Ваня, хватит там сидеть, ужинать пошли, — раздался голос жены.

Он достал бинт и замотал руку. Потом переоделся и пошёл есть.

— Какой ты пример подаёшь сыну, агрессию надо держать при себе! — сделала ему замечание Светлана.

— Зачем я вам? — спросил, глядя ей в глаза. — Ответьте мне, зачем я вам? Вы сделали всё, чтобы я не ушёл, чтобы не бросил, я поверил в ваши сказки, и что в результате? Да вам плевать, пришёл я или нет. Живой или… Главное, что опасность устранена, нет больше причины устраивать истерики, беситься, угрожать. Теперь у вас всё нормально, и вам на меня плевать. Хоть бы встретить кто из вас вышел, как у меня дела спросил. Но нет. Теперь я никуда не денусь, а потому можно не обращать на меня никакого внимания. За что вы так со мной? За что?!

Он не стал есть, встал из-за стола и снова прошёл в спальню, достал из шкафа чистое бельё и ещё запасное, переоделся вышел в прихожую, где столкнулся с Артёмом.

— Папа, ты куда? — спросил сын.

— На работе переночую. А ты слушайся маму. Мама плохого не посоветует, мама знает, как правильно! — едко заметил Иван, специально повысив голос.

Артём выскочил за ним на лестничную площадку.

— Папа, не уходи! Прости меня, папа.

Иван не ответил, боялся сорваться на сына. И уже спускаясь по лестнице, услышал голос жены:

— Артём, зайди в квартиру, простудишься. А отец перебесится и вернётся, никуда он от нас не денется!

Вот и ответ на его вопрос! Иван в бешенстве выскочил из подъезда и со всей дури хлопнул дверью, вымещая на ней свою злость, обиду и боль. И так захотелось больше никогда в неё не входить! Но, увы, теперь его дальнейшая жизнь связана именно с этой дверью, её он будет открывать, возвращаясь в свой личный Ад…

Конец первой части