Нин Горман

Когда небо обращается в пепел

Пролог – Эш – Первые игроки

Нин Горман, Матье Гибе

Эш и Скай. Когда небо обращается в пепел

Эшу и Скай, с благодарностью за все, чему вы нас научили

Серия «Popcorn books. Rebel»

ASHES FALLING FOR THE SKY

SKY BURNING DOWN TO ASHES

Nine Gorman, Mathieu Guibé

Перевела с французскогоЕкатерина Колябина

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026,

Soda Press

Предупреждение

Сообщаем нашим читателям и читательницам, что в книге затрагиваются сложные темы, в том числе физическое насилие, зависимости, горе, а также суицид. Чтение может причинить боль людям, столкнувшимся с этими травмами.

You came and made me who I am

I remember where it all began, so clearly[1].

Be Somebody, Thousand Foot Krutch

Я вижу небо. Оно исчезает.

Я вижу небо. И оно снова от меня ускользает.

Я вижу небо. И сразу после него – землю…

Цепочка качелей скрипит в такт моим движениям. Я говорю себе, что если раскачаюсь посильнее, то задену носками облака. Я наслаждаюсь упоительным мгновением невесомости в самой верхней точке, за долю секунды до того, как качели помчатся вниз, и тело словно парит, такое легкое… легкое. Я бы хотел улететь, нырнуть в небеса и найти там маму. Бабушка все повторяет, что она приглядывает за мной «сверху», но я вот уже пять лет пытаюсь привлечь ее внимание и начинаю сомневаться, что она когда-нибудь напомнит о себе. Быть может, однажды исчезнув из нашей жизни, люди уже не возвращаются. В конце концов, папа ведь так и не вернулся.

В этот час в парке никого, и хорошо, потому что я люблю тут болтаться. Я как могу оттягиваю момент, когда нужно будет идти на урок. Будь моя воля, я бы торчал тут весь день… Прошло уже две недели с тех пор, как я уговорил бабушку отпускать меня в школу одного, правда, я так и не сказал, почему больше не хочу, чтобы она меня провожала. Я был бы рад каждый день ходить с ней вместе, вот только задирам из школы это не нравилось. С самого первого дня учебы я был мишенью для их насмешек. Мой вес, то, что у меня нет родителей… Они пользовались любым предлогом, чтобы ко мне прицепиться. И то, что бабушка провожает меня до школы, стало еще одним поводом для унижения.

А без бабушки я волен плестись по дороге и приходить как можно позже. Я мог бы вообще не идти в школу… Мог бы исчезнуть, не оставив следов, как исчезают в небе облака, стирая память о маме, которой полагается среди них жить…

В животе сворачивается противный узел. Чем больше я думаю о тех мальчишках, тем слабее взмываю вверх. Качели замедляются. Я опускаю ноги на землю, поднимая облачка пыли. И когда я встаю, реальность бьет меня наотмашь. Страх перед возвращением в школу захлестывает с новой силой. Если я прогуляю, бабушка непременно обо всем узнает и упрекнет меня в том, что я обманул ее доверие. А если все-таки пойду… Я бросаю взгляд на часы. Если я поспешу, то еще успею к началу урока. Быть может, мне повезет и задиры уже уйдут в класс. Я подбираю сумку, которую бросил у столбика качелей, и бегу.

* * *

Ларри хватает меня за футболку и резко тянет вверх. Я слышу, как трещат швы, но мне удается вывернуться.

– Давай, раздевайся! Мы видели, как ты бежал сегодня утром. Уверен, ты вспотел, как поросенок. От нас не скроешься.

У Ларри тоже есть пара-тройка лишних килограммов, только не жира, а мышц, и он на добрых десять сантиметров выше меня.

– Не стесняйся, жиртрест, покажи девчонкам свои большие сиськи. Пусть завидуют!

Я пячусь, но меня окружают его приятели. Мне удается поймать взгляд мистера Коллинса, дежурного учителя, который должен следить за порядком, но он отводит глаза и отступает на другой конец школьного двора. Даже он меня бросил.

Ларри застает меня врасплох – начинает щекотать, тыча пальцами в ребра, и я рефлекторно отталкиваю его руки, чтобы он остановился. Ему это не нравится, и он бьет меня правой, так что я лечу на землю. Потираю щеку: зубы на месте, хотя на языке чувствуется вкус крови. К глазам подступают слезы. Мне стыдно. Стыдно за себя, за свой вес, стыдно за дряблый живот, который делает из меня посмешище.

– Фу, да он похож на большого слизняка. Меня от него тошнит. Его мамочка, наверное, застрелилась, потому что не вынесла его уродства!

Ларри хохочет. Громко. Так громко…

– И бабка твоя скоро сыграет в ящик, так что ты останешься один…

Я встаю и бодаю его в живот, только бы он заткнулся. Удар вышибает из Ларри дух, я обхватываю его за пояс, и мы оба валимся с ног. Я заношу кулак, но Ларри слишком быстр – он ловко откатывается в сторону и в следующий миг уже нависает надо мной. Он вдавливает меня в землю, и я понимаю, что сейчас жестоко поплачусь за свою дерзость.

– Ты покойник!

Ларри снова заносит кулак, как вдруг его останавливает футляр для гитары, который обрушивается прямо ему на голову. Я слышу треск инструмента внутри футляра – сила удара оказалась нешуточной. Ларри падает на землю рядом со мной, и я вижу незнакомого мальчишку, вроде моего ровесника. Его волосы, кажется, отчаянно бьются за свободу – темные пряди воинственно развеваются на ветру. Взгляд прищуренных – от улыбки – глаз задорный и невинный, словно ему нет дела до того, что пару секунд назад он кому-то хорошенько врезал.

Ларри в бешенстве вскакивает, готовый отомстить, но незнакомый мальчишка опять грозно замахивается футляром. Его дерзость заставляет моего мучителя замешкаться, и, пораскинув мозгами, он решает отступить. Ларри удаляется в сопровождении своей свиты, а мальчишка, которого я знать не знаю, подходит и протягивает мне руку. Когда я хватаюсь за нее, чтобы подняться с земли, меня почему-то переполняет уверенность, что он больше не позволит мне упасть. В это мгновение

– Как тебя зовут? – спрашивает мальчишка.

– Эш… А тебя?

– Зак.

Он все еще держит мою руку в своих теплых пальцах, и я чувствую, сколько в нем силы. Очень скоро я узнаю, что гитара, которой он пожертвовал ради меня, значила для него больше, чем что-либо в этом мире. Покраснев, я отпускаю его руку, чтобы отряхнуться. И, стараясь не встречаться с ним взглядом, выдавливаю из себя банальность:

– Должен буду.

Я говорю это совершенно искренне, но мои слова слишком напоминают реплику из кино, чтобы я осмелился произнести их, глядя ему в глаза.

– Тогда почему ты меня убил?

– Что?

Я удивленно вскидываю голову. Кровь течет по лбу Зака, заливая красным внезапно повзрослевшее лицо. Он подходит, хватает меня за воротник и яростно трясет:

– Почему ты убил меня, Эш?! ПОЧЕМУ?

– Эш – То, что нельзя забыть

But I just can't forget

Those crazy nights

And all the things that we did[2].

Out of My Head, Theory of a Deadman

Я резко просыпаюсь, и, хотя глаза у меня широко раскрыты, окровавленное лицо Зака так и стоит перед ними, словно отпечаталось на сетчатке. Судорожно хватаю ртом воздух, а сердце колотится так, что больно в груди. Я даже не сразу вспоминаю, где нахожусь. В квартире посреди Бронкса, вдали от Блумингтона, вдали от…

Из угла комнаты за мной наблюдает гитара. Гитара, которую я ему задолжал. Несколько лет копил деньги, чтобы купить этот инструмент и подарить ему на день рождения… вот только он успел умереть раньше.

Оглушительная сирена пожарной машины вырывает меня из мрачных дум. Город, который никогда не спит, старательно оправдывает свое прозвище. С тех пор как я сюда приехал, кошмары вернулись: Зак, его гибель, моя вина… Бессонница дает мне передышку: я лучше побуду в компании своих мыслей, чем встречусь лицом к лицу с подсознанием и демонами, которые обитают в его глубине.

Сибилл, Элиас и я перебрались в Нью-Йорк несколько недель назад. Несмотря на то что наша последняя попытка жить вместе обернулась полным провалом, вынудив Сибилл выставить меня за дверь, она без колебаний заявилась ко мне в самый последний момент и позвала с собой. Я пропустил ее прощальную вечеринку, полностью прекратил общение со Скай, перестал появляться в «Дели»… Все это заставило Сибилл насторожиться. Она догадалась, в каком я состоянии. Сибилл слишком хорошо меня знает, чтобы не понять, что я на самом дне. И она пустила в ход весь свой дар убеждения, потому что знала, что нельзя оставлять меня одного во мраке. В противном случае мы могли никогда больше не увидеться. А я согласился, ведь ничто больше не держало меня в Блумингтоне. Ничто и никто…

«Нельзя влюбиться в незнакомца. А ты для меня так и остался незнакомцем, Эш».

Я сажусь на диване, который выбрал своим пристанищем, и беру телефон с импровизированной прикроватной тумбочки. На часах три утра, цифры светятся на темном экране, заменившем фотографию Скай на заставке.

Я стараюсь поменьше думать о ней, но без этой проклятой фотографии легче не стало. Ее черты навсегда врезались мне в память – точно так же, как черты Зака… Зака и его лица, залитого кровью.

Палец завис над иконкой электронной почты. Я уже давно ему не писал. Почти три месяца – с самого отъезда из Блумингтона. Я убежден, что все эти годы именно разговоры с Заком помогали мне не сбиваться с пути – пусть я несколько раз и оступался. Он нужен мне… хотя бы для того, чтобы отправить ему дурацкое письмо, которое все равно останется без ответа. Впрочем, у меня больше нет права ему писать. Но как же это тяжело… Невыносимо хочется черкнуть хотя бы строчку. Я прожигаю взглядом проклятую иконку, шепчу: «Это в последний раз».

Нет. Я не могу. Невероятным – во всяком случае, таким оно мне кажется – усилием воли я бросаю телефон на диван и встаю. Прохожу мимо приоткрытой двери в комнату, где мирно спят Элиас с мамой. Мой приезд его успокоил: я стал для Элиаса опорой в огромном городе, который сильно пугал его, особенно когда Сибилл не было рядом – она приступила к учебе в магистратуре. Вот только знает ли этот малыш, что мне самому не на что опереться?

На кухне я наливаю себе стакан холодной воды и выпиваю одним глотком. Летом здесь ужасно душно. Асфальт нагревается на солнце, а по ночам испускает волны жара, отчего духота становится невыносимой, особенно если сломан кондиционер. Я открываю кран и плещу водой в лицо, пытаясь смыть горькие мысли. Потом подхожу к окну и распахиваю створки, чтобы уловить обрывки ночной жизни. Меня захлестывает поток разнообразных звуков, который, слава богу, быстро замусоривает мой разум.

Хотя я спал в боксерах, тело покрыто пленкой пота. Я вытираю его рукой, и, когда ладонь скользит по последней татуировке, я ничего не могу с собой поделать – она притягивает взгляд, как магнит.Ashes falling for the Sky.

Скай… Еще год назад никто бы не поверил, что я способен на подобные отношения с девушкой. Причем с какой девушкой… Когда мы ехали в Нью-Йорк, она звонила мне. Несколько раз. Застигнутый врасплох, я так и не взял трубку. А потом мне не хватило духу ей перезвонить. В любом случае она заслуживает кого-то получше, чем я, и мой звонок только бы все усложнил. Я сделал свой выбор: уехать, чтобы жить с семьей Зака. Нет. С семьей, которой у него никогда не было.

Ладонь сама сжимается в кулак, и я чувствую, как ногти впиваются в кожу. Требуется все мое самообладание, чтобы не впечатать кулак в стену в попытке ослабить душевную боль. Я не хочу разбудить Элиаса. Малыш и не подозревает, какой он везунчик, что может вот так спать и видеть сны. Я бы все отдал, чтобы позволить иллюзиям меня убаюкать. Но каждый день здесь я прохожу через ад. Потому чтоегонет рядом. Потому чтоихнет рядом. Потому что я ни на миг не забываю о том, что унегоотнял. И о том, что не смогейдать. Зак. Скай…

– Скай – Без прощаний

Now that you're gone

All I can think about is

You and me[3].

By the Way, Theory of a Deadman

Моя жизнь превратилась в сплошную рутину. Никаких неожиданностей, никаких волнений, один день сменяет другой, и так по кругу. С самого начала занятий я кручусь между лекциями, сменами в «Волшебном театре» и редкими вылазками с Вероникой и компанией. Пытаюсь жить как обычная студентка, вот только есть один нюанс: внутри меня растет маленький человек.

До середины июля я работала не покладая рук, борясь с приступами тошноты, чтобы накопить денег, пока моя соседка по комнате жила у Паркера в преддверии летнего расставания. А потом я поехала вместе с ней на каникулы к ее семье. Она не отходила от меня ни на шаг, утешала и придерживала волосы, когда меня выворачивало над унитазом. Вероника поддерживала меня, пыталась развеять грустные мысли и помогала представить возможное будущее – без Эша. Мой ребенок будет расти без отца… Совсем как он…

В тот день разговор на кладбище поставил точку в нашей истории. Вернее, в игре, которую Эш упрямо продолжал. И если сначала я хотела забыть о нем, чтобы немного приглушить боль, вызванную его отъездом и отсутствием, я быстро поняла, что у меня ничего не получится. В конце концов, разве не он советовал мне научиться жить с болью? Нельзя стереть часть своей жизни, как надпись мелом на доске. «Эш – это чернила татуировки, он въелся в мою кожу в прямом и переносном смысле», – думаю я, размышляя о буквах, начертанных у меня под грудью, кажется, целую вечность назад. Несмотря на все, что случилось, Эш заслуживает, чтобы о нем помнили. Мысли о нем причиняют мне боль, но лучше уж так, чем вообще ничего не чувствовать.

Все вокруг думают, что я могу рухнуть в любой момент, но они ошибаются. Я справляюсь. Во всяком случае, настолько, насколько это возможно. У меня за плечами своя собственная история, мои старые демоны, и появление малыша в моей жизни я воспринимаю как второй шанс, подаренный судьбой. Я сделала выбор – сохранить ребенка – и, следовательно, быть в первую очередь матерью, а не девчонкой, которая томится по призраку прошлого. Засучив рукава, я стараюсь как можно дальше продвинуться в учебе и откладываю, сколько могу, работая в «Волшебном театре». Я представляю, насколько появление ребенка усложнит мою жизнь, но деньги от родителей я больше никогда не приму.

Вероника помогает мне расслабиться, вытаскивая из дома. Она освобождает меня от студенческих вечеринок с выпивкой, зато я могу хорошо провести время в тесной компании друзей. Пусть даже без Эша, но жизнь продолжается. Это моя жизнь. Вернее,наша,думаю я, поглаживая живот, который уже слегка округлился.

Эш мне так и не перезвонил.

Ни сообщения, ни слова, ни одной попытки попрощаться. Если бы тогда я не бросила его на кладбище, интересно, он вел бы себя иначе?

Я ждала, ждала много дней в надежде увидеть в телефоне уведомление, но за все лето только родители попытались со мной связаться: они настаивали на том, чтобы на каникулы я вернулась домой. Про мою беременность они не знают, и я продолжу держать их в неведении.

Несколько раз я общалась с Сибилл в соцсетях, только тему Эша мы обе старательно обходили стороной. Она выкладывает фотографии с Элиасом из Нью-Йорка, но Эша – никогда. Я знаю, что она не подпустит меня к нему – для моего же блага. По той же причине она скрывает радость от того, что начала новую жизнь в новом городе – вдали от Блумингтона и всех плохих воспоминаний, которые с ним связаны. Я не сказала Сибилл о том, что жду ребенка, хотя ее советы по поводу беременности мне бы пригодились. И Веронику с Паркером я заставила поклясться, что они будут держать язык за зубами. Пока они единственные, кто знает.

Но очень скоро узнают все.

У меня начался второй триместр, и если пока я еще могу прятать живот под свободной одеждой, то через пару месяцев уже не получится: это лишь вопрос времени, когда люди начнут шептаться.

У Эша в Блумингтоне была определенная репутация. А я в ближайшем будущем обзаведусь своей.

Мы не выставляли наши чувства напоказ и разыгрывали партии вдали от чужих глаз – почти всегда. Но я проводила с ним много времени, работала с ним в одном кафе, и он исчез незадолго до того, как у меня начал расти живот. Нет, я, конечно, не питаю иллюзий, что у нас тут учатся сплошные гении, но самые проницательные быстро сложат два и два.

Я поднимаюсь к «Дели» и захожу внутрь. Перезвон колокольчика над дверью возвращает меня в те дни, когда возле плиты еще маячил силуэт Эша. Теперь, кажется, только его тень нависает над прилавком, на котором был зачат наш ребенок. После разговора на кладбище я сняла фартук официантки, но несколько дней назад мисс Паркс попросила ей помочь, и, хотя я до последнего не была уверена, что смогу переступить порог кафе, отказать Миранде я тоже не могла – не после всего, что она для меня сделала. К тому же я должна нести ответственность за свой выбор. Ресторанчик «Вилладж Дели» выжил без Эша, значит, и я смогу.

Когда я вхожу, мисс Паркс натирает пол шваброй с прытью, которую я бы в жизни не заподозрила у семидесятивосьмилетней старушки.

– Подождите! Давайте я сделаю. У вас что, нет подручных?

– Пф! Молодежь в наши дни… Приходят на смену за десять минут до открытия, как будто ресторан сам себя подготовит! К тому же за последний год я потеряла двух своих лучших сотрудников… Хорошо хоть ты вернулась, может, будешь заглядывать время от времени!

Мисс Паркс вручает мне швабру и опускается на скамейку. Ее спина как будто разом сгибается под грузом прожитых лет. Закашлявшись, она тянется за стаканом воды, чтобы промочить горло.

– Ты права, милая, в моем возрасте уже стоит поберечься.

Я стою, погрузившись в мысли о втором «лучшем» сотруднике – мисс Паркс явно говорила об Эше. Должно быть, на моем лице проступает отрешенное выражение, потому что она спешит меня отвлечь:

– Надеюсь, ты не из-за этого неблагодарного мальчишки так переживаешь? К своим семидесяти восьми годам я научилась думать о том времени, что мне осталось, а не о том, что ушло. Пусть воспоминания, связанные с ним, следуют за нами по пятам, это не значит, что нужно на них постоянно оглядываться.

Я начинаю молча

– Вы же на самом деле так не думаете… Ну, что он «неблагодарный мальчишка». Вы любили Эша как сына.

– И до сих пор люблю, но это не значит, что он не заслуживает хорошей порки.

Я улыбаюсь ее бесконечной искренности и несгибаемому характеру. Поднимаю глаза – и на лице мисс Паркс мелькает легкая усмешка. Ее радует моя реакция. А еще я улавливаю ту нежность, которую она испытывала к Эшу, но потом ее черты осеняет грусть… Впервые за долгое время кто-то откровенно говорит о нем. Не пытаясь щадить мои чувства или очернить Эша. После встречи на кладбище Эш исчез из моей жизни, был момент, когда я подумала, что он умер, – но он просто уехал. С тех пор мои друзья старались о нем не упоминать, чтобы лишний раз меня не тревожить. Но от этого я лишь острее ощущала его отсутствие. Как будто он действительно скончался в тот день, когда я застала его врасплох на могиле Зака. Или он уже был мертв, когда мы познакомились?

– Долгие годы я полагала, что это заведение будет моим единственным дитя. Мы с мужем не оставили наследников – и не потому, что не пытались!

– Мисс Паркс!

– Милочка, ты не в том положении, чтобы изображать из себя оскорбленную невинность. Мы с мужем не просили милостей у Бога, но делали все, что в наших силах. Хочешь верь, хочешь нет, этот прилавок стал свидетелем нескольких попыток. И я так понимаю, не только наших…

Я отвожу глаза и чувствую, что краснею.

– Глупое выражение лица, с которым мальчишка смотрел на эту стойку, то, как он ее натирал, – продолжает мисс Паркс, посылая мне лукавую улыбку. – Старую мартышку ни к чему учить новым трюкам, Скай. Короче говоря, я это все к чему: этот ресторанчик подарил мне семью. Эша, тебя и малыша…

К такому повороту я готова не была.

– Я…

– Твое поведение только подтверждает мои догадки. Скоро ты не сможешь скрывать, что в положении. Ни от окружающих, ни от отца ребенка.

– Почему вы решили, что он ничего не знает?

– Потому что его нет рядом с тобой, милая… Вы по-прежнему любите друг друга, может, даже сильнее с тех пор, как он уехал. Послушай совет старой перечницы: уж лучше снова начать общаться, сообщив хорошие новости, чем плохие.

В памяти всплывают откровения Эша у могилы Зака, его ложь, игра, моя реакция, надежды Сибилл, мои надежды. На всем поставил крест один-единственный разговор – разговор глухих. Мог ли он завершиться иначе?

– Эш – Игра в отца

Do you feel like a man when you push her around?

Do you feel better now as she falls to the ground?[4]

Face Down, The Red Jumpsuit Apparatus

Вместе с прочими родителями я терпеливо жду у белой калитки детского сада. Со всех сторон одноэтажное здание стискивают высотки, в этом квартале оно кажется чужеродным, равно как и я – у его калитки. Окружающие косятся на меня, разглядывают татуировки, одежду из кожи и черной ткани. Я исправно прихожу сюда вот уже три недели, но продолжаю быть объектом пристального внимания. Никто не воспринимает меня как отца, во всяком случае, как образцового. Эти люди, должно быть, задаются вопросом, чем я занимаюсь, раз у меня – с моим юношеским лицом и нестандартной внешностью – есть деньги, чтобы оплачивать обучениесына. Не удивлюсь, если они думают, что я вынюхиваю дорожки кокаина прямо на глазах у малыша…

Водить Элиаса в детский сад совсем не обязательно, но Сибилл с трех лет настаивала, чтобы он туда ходил. В Блумингтоне мест в садах хватало, да и цена была разумной. В Нью-Йорке же все наоборот: нужно платить шестьсот долларов в месяц, а лист ожидания длинный, как моя жизнь. Сибилл удалось получить стипендию, но она уходит на аренду нашей убогой квартиры. Оплату магистратуры почти целиком взяла на себя организация, которая помогает одиноким матерям. Я же плачу за сад Элиаса, стараюсь наполнить холодильник и разобраться со счетами за коммуналку.

Сам я к учебе не вернулся. Финансы не позволяют, да к тому же я слишком напортачил со своей жизнью, поэтому лучше вложусь в будущее Элиаса, чем в собственное.

Мама Сибилл помогает нам, чем может, время от времени отправляя деньги, но жизнь здесь такая дорогая, что я всерьез подумываю о том, чтобы подыскать вторую работу. За ту, что я нашел в забегаловке по соседству, платят жалкие гроши, но больше мне пока ничего не подвернулось. Меня даже не пускают к плите – я мою посуду, а когда посетителей слишком много, помогаю в зале. В начальниках у нас мерзкий старый хрен, и я каждый день с тоской вспоминаю мисс Паркс. Мне не хватает старушки и атмосферы «Дели», но больше всего я скучаю по кухне. Раньше я и не подозревал, что так люблю готовить. Жизнь в Блумингтоне казалась мне скучной и пресной, но как же я ошибался.

Пора. Воспитательница открывает калитку, и родители идут забирать детей. Завидев меня, Элиас срывается с места: за спиной рюкзачок с Человеком-пауком, на ногах – светящиеся кроссовки, огоньки в подошвах вспыхивают на каждом шагу. Я подхватываю его на руки, он гладит меня по лицу и расплывается в улыбке. В глазах Элиаса я вижу гордость. Его мало волнует, что за ним приходит странный тип в татуировках и кожаной куртке. У Элиаса наконец появился «папа», который каждый день ждет его у выхода из сада. Он сразу начинает рассказывать о том, сколько всего произошло за день, и о своих новых друзьях. Среди них он особенно выделяет Элио – забавно, как похожи их имена, словно это знак. Элиас очень общительный, я таким никогда не был. Я невольно вспоминаю Зака… Маленькие ладошки поворачивают мою голову к расстроенному личику: Элиас огорчен, что я отвлекся.

– Эш! – обиженно надувается он.

– Прости, дружище, задумался.

Я ставлю его на землю только через две улицы, и дальше мы идем к метро. Элиас снова принимается болтать – историй у него хватит на десятерых – и рассказывает мне о том, что деревья вырастают из крошечных семян. В детском саду они посадили такие в землю, и из семян уже проклюнулись листочки. Элиас описывает их с таким восторгом и интересом, словно это последние «Звездные войны». Вот только я слушаю его вполуха. Время от времени я

– А ты когда-нибудь снова начнешь улыбаться? – громко спрашивает Элиас, когда мы спускаемся в метро.

Каким-то чудом его вопрос прорывается в мой мозг. Я останавливаюсь, вынуждая Элиаса тоже остановиться, и вижу грусть в его глазах. Моя боль каждый день потихоньку отравляет его жизнь, но я слишком зациклился на себе, чтобы осознать это.

В тот день, когда Сибилл пришла ко мне, чтобы уговорить ехать с ними в Нью-Йорк, заплаканный Элиас сидел на заднем сиденье машины. Он не хотел уезжать без меня, а поскольку меня больше ничего в Блумингтоне не удерживало, я позволил Сибилл себя убедить. Я собрал вещи ради того, чтобы этот малыш был счастлив. Вот только я ни на миг не забываю, что занимаю чужое место. Мне становится тошно всякий раз, когда я думаю о Заке, и я больше не могу скрывать это от Элиаса.

– Я улыбаюсь, дружище. Смотри! – отвечаю я и растягиваю губы в подобии радостной улыбки.

– В Блумингтоне ты улыбался чаще.

Элиас идет вперед, и я иду за ним. Темные кудри у него порядком отросли, и Сибилл отказывается их подстригать. Волосы падают ему на глаза, и Элиасу приходится постоянно их убирать, чтобы лучше видеть. Но Сибилл права: с такой прической, матовой кожей и золотистыми глазами он настоящий красавец. Когда вырастет, разобьет немало сердец. Будем надеяться, что выбирать он будет с умом, в отличие от меня.

Элиас умолкает, когда мы садимся в поезд метро, который уносит нас в Нью-Йорк. Чтобы убить время, он играет с собакой другого пассажира, а я стою рядом, наблюдаю за ним и думаю о Заке и обо всем, что я у него отнял: его жизнь, его семью. За всеми этими повседневными делами я чувствую себя самозванцем.

Мы выходим на Сто шестнадцатой улице – оттуда рукой подать до Колумбийского университета. Чтобы преодолеть последний километр нашего нелегкого путешествия, я сажаю Элиаса к себе на плечи. Каждый раз, когда мы сюда заглядываем, у меня мелькают мысли о Блумингтоне. Он кажется таким далеким.

Затем мы терпеливо ждем на лужайке перед старинными зданиями университета. Осень в этом году выдалась жаркая, а я не успел привыкнуть к духоте мегаполиса. Легкий ветерок приносит прохладу, и я снимаю куртку, чтобы остаться в майке. Положив руки на колени, я скольжу взглядом по татуировке, посвященной Заку, и мысли тут же перескакивают на ту, что я набил в честь Скай. Эти двое нераздельно связаны в моей голове. Как бы я ни старался о них не думать, они притягивают мое внимание, как магниты, от которых я не могу избавиться.

– Смотри, Эш! Сейчас получится!

Элиас в который раз пытается сделать «колесо» на траве, но выходит у него какой-то жабий подскок, и в результате он опять приземляется на попу. Впрочем, падение приводит его в восторг, и ангельский смех мальчишки звенит над разговорами студентов, покинувших аудитории, чтобы насладиться мягким солнцем, которое ласкает макушки небоскребов. Невинный малыш притягивает умиленные взгляды студенток, а затем их внимание неизбежно привлекает его татуированный нянь, то есть я. Я прекрасно понимаю, какой эффект наш горько-сладкий дуэт оказывает на юных жительниц Нью-Йорка, и прежний Эш непременно воспользовался бы ситуацией. Но того, кем я стал, подобное не интересует. Я выгорел и потух еще в Блумингтоне, краю остывшего пепла, но все же откликался на то, что наполняло мою жизнь: часы, проведенные с Элиасом, пикировки с мисс Паркс, на девушек, сменявших друг друга в моей постели, на Скай…

Здесь же у меня не получается ни быть счастливым, ни наслаждаться новым равновесием, обретенным с Элиасом и Сибилл. Прежде, чтобы рассмешить малыша, я бы первым бросился кататься по траве. Его радость осушала слезы в моем сердце, но теперь я стыжусь того, кем я стал, равно как и того, кем я мог бы стать… Я несчастен, потому что ее нет рядом. Я несчастен, потому что я здесь, хотя не я должен веселиться с Элиасом на этой лужайке.

Лучи осеннего солнца очерчивают силуэт студента, который проходит позади Элиаса, и мне чудится, что это Зак идет к нему. На миг я представляю их вместе: Элиас затихает на руках отца, а в глазах Зака плещется любовь к сыну, обжигая мне кожу сильнее, чем солнце. Но образ улетучивается, оставляя привкус пепла на языке. Пепел – вот и все, что я есть.

– Привет, любовь моя.

Я подскакиваю, услышав голос Сибилл, и до меня не сразу доходит, что она обращается к Элиасу, который тут же бросается к маме. В Блумингтоне казалось, что она погребена под грузом работы, учебы и заботы об Элиасе. Но, переехав в Нью-Йорк, Сибилл словно выстроила разрозненные вагоны своего существования в ряд и прицепила к локомотиву жизни. Она отправилась в новое путешествие с маленьким пассажиром на борту. А я всего лишь безбилетник. Здесь Сибилл засияла, она больше не скрывает, что у нее есть сын, живет, ни от кого не таясь, и широкая улыбка не сходит с ее лица. В отличие от меня, рядом с Элиасом она не притворяется счастливой. Эти двое – все, что у меня осталось, и, когда я смотрю на них, мне легче дышать. Я понимаю, что если не совладаю со своими темными мыслями, то снова их потеряю, как в прошлый раз… Но тогда почему? Почему я не могу быть счастливым?

Бескрайнее синее небо – вот ответ на мой вопрос. Как Скай, оно кажется близким, только руку протяни. Но мне никогда его не достать…

– Не хотите взять мороженого по пути домой? – предлагает Сибилл.

– Возвращайтесь без меня, я хочу еще кое-что сделать перед работой.

Несколько секунд Сибилл с любопытством меня разглядывает.

– Хочу узнать про один курс на факультете, – добавляю я.

– Правда? – тут же радостно восклицает она. – Напоминаю, я всегда могу найти подработку, чтобы помочь тебе с оплатой учебы. Или узнать про специальную стипендию, о которой говорил Джексон…

– Сиб, притормози, – перебиваю я, не давая ей понастроить воздушных замков. – Я же не сказал, что пойду учиться. Просто хочу разведать.

Посверлив меня взглядом, Сибилл вздыхает. Потом подходит и целует в щеку:

– Но ты начал об этом задумываться – уже хорошо. Что за курс?

– Политология.

Она фыркает – понимает, что я шучу, лишь бы утолить ее любопытство. Потом они с Элиасом уходят, и у Сибилл даже мысли не мелькает, что я собираюсь погрузиться глубже во тьму. Впервые с тех пор, как я перебрался с ними в

Дойдя до нужного корпуса, я терпеливо жду снаружи, разглядывая выходящих из здания студентов. Хорошо одетые, стильные, элегантные, готовые покорить мир. Они скользят по мне презрительными взглядами, я игнорирую их в ответ. Мне на них плевать: я пришел сюда исключительно ради этого ублюдка Эдриана Кларкса.

Когда он наконец появляется, я делаю вид, что внимательно изучаю листовку, прилепленную скотчем к двери. Он со своей подружкой – обнимает ее за шею донельзя собственническим жестом. Когда они проходят у меня за спиной, я резко разворачиваюсь, так что врезаюсь в них.

– Смотри, куда идешь! – с недовольным видом рычу я.

– Приятель, по-моему, это ты не смотришь, куда идешь. Так бывает, когда вовремя не принял дозу, – снисходительно усмехается Кларкс.

Отлично, он заглотил наживку.

– Ты на что намекаешь?

– А ты себя видел? Если притащился сюда торговать наркотиками, надо было поскромнее одеться. Неужели думал, что сойдешь тут за своего?

Он упивается самодовольством. Ему нравится демонстрировать собственное превосходство. Потребность продемонстрировать, что он тут главный, сквозит в голосе Кларкса – ведь его подружка рядом, он не хочет потерять лицо. Прекрасно, на это я и рассчитывал.

– Наверное, стоит проверить, на месте ли бумажник…

Уничижительный тон обвинения дает мне отличный повод. Кларкс уверен, что у нас тут состязание ораторов и ему ничего не грозит. Но я с ним дискутировать не собирался. Так что бью левой точно в челюсть, чувствую, как от удара смещается кость, и смотрю, как мой противник летит на землю. Затем я опускаюсь на колени, хватаю его за воротник и слегка приподнимаю.

– Потом на всякий случай пересчитай зубы, придурок.

Я бью Кларкса снова, и снова, и снова. Его нос сворачивается набок, мой кулак покрыт горячей липкой кровью. Подружка Кларкса что-то вопит, но я не могу разобрать что, слишком наслаждаюсь процессом, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг. Единственное, что меня заботит, – чтобы это нападение никак не смогли связать со Скай. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы не объяснить этому уроду мотив своей мести. Ужасно хочется заставить его пожалеть о том, что он поднял руку на Скай, но я прекрасно понимаю, что у Кларксов есть немало возможностей превратить ее жизнь в ад. Я молчу и изображаю из себя обычного хулигана, сорвавшегося с цепи.

Я отдаю себе отчет, что напал на Кларкса не для того, чтобы защитить Скай. Она сильная и всегда сама прекрасно с этим справлялась. Нет, я делаю это ради себя. Чтобы простить себя за то, что тогда меня не было рядом с ней.

Я вспоминаю о мальчишках, которые издевались надо мной в школе, и вижу их лица на месте окровавленного лица Кларкса. Вспоминаю Зака, который спас меня – и которого я предал. Неужели я всегда был тем другом, на которого нельзя по-настоящему положиться?

Я останавливаю занесенный в очередной раз кулак, когда до меня доходит, что наказывать мне стоит только одного человека – себя самого. Отпускаю бывшего Скай, и он вытягивается на земле. Потом пытается подняться, сплевывая кровь. У меня трясутся руки, и, чтобы унять дрожь, я снова стискиваю кулаки. Представляю, кого видит перед собой подружка Эдриана: запыхавшегося монстра, забрызганного кровью ее парня. Перед глазами встает Скай с пустым взглядом – такой она приехала в Блумингтон после Дня благодарения со своей семьей. Я все еще вижу ее спину, покрытую следами ударов. Я был бы рад предупредить эту девушку, чтобы она избежала подобной судьбы.

Но если Эдриан меня услышит, то сразу сообразит, зачем я притащился сегодня в Колумбийский. Времени в обрез, скоро здесь будет охрана, поэтому за неимением лучшего варианта я подхожу к его подружке, заставляя ее вжаться в холодную кирпичную стену. Она не отводит взгляд, но напускным спокойствием меня не обманешь: я чувствую, что она боится. Есть ли хоть малейший шанс, что она прислушается к словам сомнительного типа, который только что отметелил ее парня? Вряд ли, но что мне остается? Я понижаю голос до шепота:

– Знаю, у тебя нет никаких причин мне верить, но монстрами не всегда оказываются те, кто ими кажется. Вот тебе мой совет: держись от него подальше, пока он не показал свое истинное лицо.

И я ухожу, пока до меня не добралась университетская охрана.

– Флэшбек – Ловить падающие звезды

If I weren't so cold

We could unfreeze this moment

And as the world grow old[5].

17 Crimes, AFI

Я сажусь на велосипед, когда небо колеблется на грани между днем и ночью. Тренировка с мистером Харрингтоном затянулась. Он хочет, чтобы я был идеально подготовлен к отбору в старшей школе. Я ему твердил, что первогодков все равно никогда не берут в основной состав, а он возражал, что с моей рукой я еще всех в бейсбольной команде удивлю.

Впервые я прикоснулся к мячу, когда мы гуляли с Заком: это он предложил покидать мяч на улице. Если у тебя нет ни отца, ни друзей, тяжело заниматься спортом, а лишние килограммы только все усложняли. Я жутко боялся упустить мяч и показать себя полным ничтожеством. Боялся, что Зак во мне разочаруется и я снова останусь один. Но я ничего ему не сказал, только улыбнулся и кивнул.

Первый бросок я принять не смог, хотя он был плавным и точным. Меня мгновенно прошиб испуг, к горлу подступила тошнота. Но Зак не стал надо мной смеяться, вместо этого он начал объяснять мне основы. Следующие несколько подач я тоже упустил, а потом у меня наконец получилось – благодаря его советам. Этот скромный успех я воспринял как большую победу. Что удивительно – Зак тоже. Он подскочил ко мне, обнял, улыбаясь так искренне и так сверкая глазами, словно я совершил какой-то невероятный подвиг или открыл лекарство от рака. Его радость была заразительной, и я почувствовал, что рядом с ним способен на все. Страх отступил.

Правда, мои броски все равно оставляли желать лучшего. К счастью, на помощь мне пришел отец Зака, тренер бейсбольной команды в школе Нью-Олбани-Хай. Мы играли, пока солнце не опустилось за горизонт, заливая небо оранжевым пламенем. Я весь взмок, тяжело дышал. Кажется, я в жизни столько не двигался. И все же мне было очень, очень хорошо.

Мне еще

– Послушай, это не просто мяч, это губка, которая впитает все чувства, которые ты вложишь в свой бросок, чтобы сделать его лучше. Бросай нутром, Эш, и сосредоточься на цели. Не своди с нее глаз.

Но что я мог вложить в бросок? Мой стыд из-за того, какое я ничтожество? Из-за того, что я жирдяй? Ярость, что меня бьют? Что надо мной издеваются? Грусть из-за того, что я один? Совсем один…

Зак поймал мой следующий бросок – мяч прилетел точно в перчатку, звонко впечатался в кожу. Зак выронил мяч и вытащил руку из перчатки – ему явно было больно. Я испугался, что он на меня разозлится. Посмотрел на него с опаской, но, увидев, что он снова улыбается, успокоился. Отец Зака одобрительно похлопал меня по плечу. Вроде бы простой жест, но до того отеческий, что сердце сжалось. В хорошем смысле.

С этого дня мистер Харрингтон взял меня под крыло и стал тренировать вместе с сыном. Я схватывал на лету. Потом Зак забросил спорт, чтобы посвятить себя музыке, и в итоге остались только мы с мистером Харрингтоном. Я вцепился в занятия спортом, как тигр: поддержка Зака и наставления его отца очертили контуры моей жизни, как тренировки сформировали тело. К старшей школе я потерял лишние килограммы, подрос и набрался уверенности. Теперь никто бы не признал во мне маленького толстяка, которого задирали одноклассники. Но в душе я остался тем же. Зак склеил кусочки моей сути, но некоторые вещи нельзя было починить.

Налегая на педали, я выруливаю на дорогу к жилым кварталам. До дома путь неблизкий, и лучше мне вернуться засветло, иначе не избежать головомойки от бабушки. Вспыхивают фонари, и моя тень ложится на асфальт. Солнце почти скрылось за горизонтом, сумерки наступают, обращая деревья в смутные силуэты. У машин уже горят фары, и грузовик, мимо которого я проезжаю, освещаетее. Она сидит на автобусной остановке совсем одна. Босоножки, легкая юбка, белая футболка – наряд, безусловно, стильный и подходящий для солнечного дня, но не для прохладного вечера. Сомневаюсь, что она планировала гулять допоздна в таком виде…

Я торможу в последний момент и резко выкручиваю руль – чтобы не грохнуться, а не для того, чтобы ее впечатлить. Но внимание все-таки привлекаю. Подхожу к автобусной остановке, прислоняю велосипед к столбу и сажусь на другой конец скамейки. Девушка чуть отодвигается, несомненно, жалея, что скамейка недостаточно длинная, и словно воздвигает между нами стену изо льда. Тут мне не в чем ее упрекнуть: придурок на велосипеде, рассевшийся на автобусной остановке, определенно не собирается ждать автобус.

– Прости, если напугал.

Идеальная фраза для маньяка, подкатывающего к девушке поздно вечером… В ответ я слышу лишь пение цикад. Девушка тайком бросает взгляд на часы – наверное, мысленно молится, чтобы автобус пришел поскорее.

– Дай угадаю: ты в нашем городе недавно.

– А ты, значит, ведешь список местных девушек?

Она произносит это достаточно сердито, чтобы у меня отпало всякое желание продолжать разговор.

– Нет, просто во время каникул автобус ходит только днем… До завтрашнего утра отсюда ни на чем не уехать.

– Шутишь?

– Тут расписание не слишком четкое, но про часы работы точно написано, можешь сама посмотреть, если не веришь.

– Да чтоб меня…

Она явно раздосадована тем, что застряла здесь, – или тем, что застряла здесь со мной.

– Ты где живешь?

Она прикусывает щеку изнутри, сомневаясь, стоит ли отвечать. Наверное, думает, что сообщать мне свой адрес – не лучшая идея. Я уже решаю, что она так и будет молчать, когда она все-таки говорит:

– На Кросс-Крик.

– Ничего себе, это на другом конце города. У тебя есть телефон, чтобы позвонить родителям?

– Он сел.

– Дерьмо.

Пару секунд она сверлит меня взглядом, потом осмеливается спросить:

– Можно с твоего позвонить?

– Моя бабушка даже не в курсе, что эти штуки существуют, не говоря о том, чтобы мне его купить… Я еще не накопил на мобильный.

– Бабушка?

Несмотря на беспокойство, она уловила в моих словах убийственную деталь. Постоянно забываю, что для меня упоминание о бабушке – нечто само собой разумеющееся. Но для других это прямое указание на то, что я расту без родителей. Девушке хватает такта не задавать лишних вопросов о том, о чем она и сама догадалась.

– Автобуса нет, телефона тоже, но есть мой велосипед. Если хочешь, могу тебя подвезти.

– Ты готов сделать крюк до Кросс-Крика?

– Да, а что?

На этот раз она мне улыбается, так что на щеке появляется ямочка.

– Спасибо.

– Без проблем. Кстати, меня зовут Эш. А тебя?

– Сибилл.

– Красивое имя, – невольно выпаливаю я.

– Эш тоже ничего. Это сокращенное от…

– Эшли, – говорю я, встаю и жестом показываю на багажник. – Карета подана.

Сибилл не выдерживает и смеется, потом подходит к велосипеду.

– Погоди.

Я снимаю куртку и набрасываю ей на плечи:

– А то замерзнешь, пока будем ехать. И так уже на скамейке сидела дрожала.

– Да это ты меня перепугал, явился из ниоткуда!

Я смеюсь, а она затягивает завязки на куртке, прежде чем снова сказать спасибо. Пристально смотрит на меня пару секунд – и все-таки садится боком на багажник. Мы трогаемся с места, ехать нам несколько километров. И сдаваться нельзя, пусть даже ноги у меня ватные после целого дня тренировок с отцом Зака.

Мы едем в тишине: видимо, моего надсадного пыхтения хватает, чтобы отбить у нее всякое желание разговаривать. Одной рукой она обнимает меня за пояс. Другую – вместе с головой – кладет на спину. Спрашивает, не мешает ли мне, но я не в состоянии ответить, поэтому она так и едет дальше. А я ничего не имею против небольшого контакта и даже чуть медленнее кручу педали, чтобы продлить этот момент.

Завидев знакомые дома, она просит меня притормозить у остановки. Слезает с багажника и выпрямляет ноги, которые, должно быть, затекли после неудобной поездки.

– Точно дальше сама?

Солнце давно село, и тусклый фонарь в паре метров от нас слабо освещает тротуар.

– Да, прости, но мой папа не обрадуется, если я приду так поздно, да еще и

– Понимаю.

– Спасибо, что подвез.

– Не за что.

Несколько секунд мы оба не произносим ни слова, и наконец она нарушает молчание:

– Я буду ходить в Нью-Олбани-Хай.

– Значит, еще увидимся.

На ее губах снова появляется улыбка, потом она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на небо:

– Обалдеть, сколько сегодня звезд.

– Ага, – отвечаю я, даже не потрудившись оторвать взгляд от ее лица.

Она продолжает любоваться звездами, а я продолжаю любоваться ею. Как будто целая Вселенная отражается в темной радужке ее глаз, а ее улыбка словно комета, которая утягивает меня за собой. Мне очень хочется ее поцеловать. Я собираюсь с духом, чтобы сделать первый шаг, но она уже опускает голову, чтобы попрощаться:

– Ладно, мне и правда уже пора. Спокойной ночи, Эш.

– Спокойной ночи, Сибилл.

И моя падающая звезда, сверкнув, исчезает.

* * *

Когда я возвращаюсь домой после поездки на другой конец города, комендантский час уже давно прошел. Но бабушка все равно ждет меня на качелях на крыльце… и глаза ее мечут молнии. Она ведь знает, что я всегда возвращаюсь, зачем же так волноваться?

– Эш, ты видел, сколько времени?

Мне жаль, что из-за меня бабушка до сих пор не спит. Она сидит, завернувшись в плед, который сама связала, и мне кажется, что, пока она меня ждала, у нее прибавилось морщин.

– Прости, пришлось сделать крюк, чтобы полюбоваться Вселенной.

– Что? Надеюсь, это не какое-нибудь молодежное словечко для наркотиков.

– Ха-ха, нет, бабуль. Но я все равно умираю с голоду.

– Ты что, хочешь, чтобы я сейчас вставала к плите, маленький чертенок?

– Бабушка, но я же расту! Неужели ты хочешь, чтобы я питался наркотиками?

– Эшли Уокер! Не заставляй меня ругаться в этом доме, – с притворной сердитостью отчитывает меня бабушка.

Она никогда не отказывалась приготовить мне маленький перекус, и сейчас я уверен, что еда – еще теплая – уже ждет меня на кухне. Но так уж у нас повелось, что сперва нам надо попрепираться, и я не променяю это ни на что на свете.

Бабушка хватает меня за воротник и впечатывает слюнявый поцелуй мне в щеку.

– Я волновалась за тебя, негодник.

– Прости, бабуль.

Я вспоминаю Сибилл. Нет, «любоваться Вселенной» – это не тайный шифр для «употреблять наркотики», но, если подумать, я вполне мог бы впасть в зависимость от этой девушки. Я уже собираюсь зайти в дом, когда бабушка берет меня за руку и легонько ее сжимает, даже не пытаясь скрыть улыбку:

– А теперь скажи-ка мне, как ее зовут, эту «Вселенную»?

– Скай – Сомнения

I'm not scared to be seen

I make no apologies, this is me[6].

This Is Me, Keala Settle & The Greatest Showman Ensemble

В коридорах университета не протолкнуться. Студенты сбиваются в группы, наслаждаются настоящим, ничуть не заботясь о завтрашнем дне. Они смеются, обсуждают последний матч «Хузерс»[7]. Единственное, что их волнует, – грядущая вечеринка.

Для них это просто обычный день в череде точно таких же.

Но не для меня.

После обеда мы с Вероникой идем на первое УЗИ. И все станет куда более реальным.

Хотела бы я отнестись к этому с непоколебимым спокойствием, но, честно говоря, на душе у меня совсем не спокойно.

Едва я узнала о беременности и справилась с первым потрясением, то увидела в зародившемся во мне крохотном создании шанс все исправить. Но бывают дни, когда я цепенею от страха при мысли о том, насколько хрупка растущая внутри меня жизнь. Я боюсь снова ее потерять. Не из-за аборта, а из-за того, что не готова стать матерью, – именно об этом без устали твердили в прошлый раз мои родители.

Я ужасно боюсь, что через несколько часов врач сообщит мне, что я что-то сделала не так и у ребенка проблемы со здоровьем. Боюсь, что я снова все испортила.

Я вспоминаю об алкоголе, выпитом на вечеринке в честь окончания первого курса, о пропущенных завтраках и обедах, о тоске, которая охватила меня после отъезда Эша: все эти излишества и безответственность могли повлиять на состояние ребенка, который уже был во мне… Знаю, мои страхи иррациональны, но, сколько бы я это ни повторяла, я не могу их унять. Бывает, что тревожные мысли не дают мне уснуть ночью – когда Вероника остается у Паркера, а я сплю одна.

Я спрашиваю себя, получится ли у меня обеспечить ребенку достойную жизнь, воспитать его, дать ему образование. Иногда мне кажется, что я и родить-то его не смогу. Мой образец для подражания – Сибилл, моя подруга и мать-одиночка, – уехала в Нью-Йорк. Склонная видеть все в черном свете, я мрачно думаю о том, что ей хотя бы помогает Эш… Он остался рядом с ней, а меня бросил. Или все-таки я бросила его первой?

Когда я представляю свою жизнь без Эша, то лишь острее ощущаю его отсутствие. А ведь через несколько месяцев я буду держать на руках его маленькую копию, которая будет все время о нем напоминать.

С головой, гудящей от невеселых мыслей, я иду к университетской парковке, где меня ждет Вероника.

– Что я вижу, для некоторых мисс Надень-Презерватив все-таки делает исключения!

Этот голос… Джош. Его слова возвращают меня в прошлое, и я снова вижу нас в той спальне… на вечеринке братства. Ночь, на которую он намекает, я бы предпочла забыть. Я даже пыталась делать вид, что ничего не было, чтобы не смотреть в глаза мерзкой правде, но Джошу доставляет удовольствие напоминать мне о случившемся.

Я не встречалась с ним с тех самых пор, как мисс Паркс поставила его на место в «Дели», куда он завалился с дружками. Он-то привык, что ему все сходит с рук. Не скрою, было приятно посмотреть на торжество справедливости. Какое у него было лицо!

Тот вечер, когда он пытался силой увезти меня на оргию, чтобы его приняли в братство… Скольким девушкам повезло меньше, чем мне? У скольких не было Эша, который бы за них вступился? Как им удается столько лет заставлять их молчать? Как они раз за разом выходят сухими из воды? Я знаю, остальные жертвы знают, но в глазах окружающих Джош – примерный спортсмен, который все лишь нечаянно толкнул старушку.

И вот он стоит передо мной, одетый в простую рубашку, часы у него на запястье стоят больше, чем моя трехмесячная зарплата, хотя ему куда больше подошла бы

– Но кажется, не перед тем она раздвинула ноги: дикий жеребец поспешил скрыться! – продолжает Джош, поворачиваясь к благодарной публике.

Его дружки глумливо гогочут, в собравшейся толпе тоже проскальзывают смешки. Что ж, пусть веселятся, мне до них дела нет.

– В одном я с тобой согласна, Джош: выбирать я не умею, – невозмутимо отвечаю я. – С другой стороны, он все-таки был лучше тебя во всех отношениях…

Удар достигает цели: уязвленный прямо в свое хрупкое мужское эго, Джош резко обрывает смех, словно тот стал ему поперек горла. Я меряю его взглядом – теперь меня тошнит при одной мысли о том, что я с ним спала.

Толпа встречает мою контратаку одобрительным хохотом. У Джоша вытягивается лицо: ему больше не весело. Узнаю это злобное выражение – насмотрелась на него в тот день, когда он заставлял меня сесть в машину. Эш подоспел как раз вовремя, но сегодня его здесь нет. Джош надвигается на меня с явно недобрыми намерениями. Я кручу на пальце кольцо, чтобы успокоиться и унять дрожь в руках – не хочу, чтобы другие видели мой страх. Не хочу, чтобы он его видел.

– Я дам тебе один совет, дорогая: в следующий раз отсоси своему парню и проглоти. С полным ртом сложно говорить глупости, да и с последствиями разбираться не придется. Никаких проблем, одни решения! А если постараешься, так еще и следующему парню сумеешь удовольствие доставить.

Он заканчивает фразу в двух шагах от меня – с видом надменным, торжествующим и презрительным. Я оставляю кольцо в покое, провернув камнем внутрь, и отвешиваю Джошу пощечину – со всей силы, так, чтобы вспороть камнем кожу. Он подносит пальцы к щеке – проверить, не течет ли кровь, и я вижу, как он закипает. Но я не дрожу и стою перед ним с высоко поднятой головой. Я могу стерпеть все, что он говорит про меня, все могу пропустить мимо ушей. Но «глупости», «проблемы»… Так говорили Эдриан, его отец, мои родители. И эти слова возвращают меня в прошлое, о котором я предпочла бы забыть.

– Сука!

Джош замахивается кулаком, зрители изумленно вскрикивают – и он замирает, понимая, что собрался ударить беременную на глазах у всех. И под «всеми» следует понимать весь мир, если учесть, сколько телефонов сейчас снимают происходящее.

Я замечаю Веронику, которая проталкивается сквозь ряды студентов. Она готова броситься на Джоша, вцепиться ему в глотку, как питбуль, но сдерживается – ситуация развернулась в мою пользу.

– Вокруг не всегда будут свидетели, – цедит Джош. – А твоего рыцаря в сверкающих доспехах больше нет рядом, Скай.

– Я и без него справлюсь, Джош. Тебя уже привлекали за нападение на пожилого человека, а только что ты публично угрожал беременной. Если со мной что-то случится, ты станешь первым подозреваемым. Так что настоятельно советую забыть обо мне… и пойти обработать щеку, а то еще загноится, и морду окончательно перекосит.

– Пойдем, Скай, – вмешивается Вероника.

Она берет меня за руку и тянет прочь, подальше от мобильных, направленных на нас с Джошем. Я позволяю себя увести, но последние слова Джоша неотступно следуют за мной, потому что это горькая правда: Эша действительно здесь больше нет.

Мы останавливаемся перед машиной, Вероника так и не отпустила мою руку. А я и не заметила, сколько мы прошли.

– Скай, нельзя подвергать себя такому стрессу. Ты должна поберечь себя и ребенка, – говорит Вероника, открывая свой «приус».

Я сажусь в машину. Едва я опускаюсь на сиденье, как у меня вырывается вздох облегчения. Я и не подозревала, как напряжена. Ноги ватные, без Вероники я бы ни за что сама не дошла до парковки. Тем временем она заводит «приус» и выезжает из кампуса через ворота Сэмпл-гейт.

Я чувствую, как по щеке бежит слеза, за ней вторая. Вытираю их рукавом, но поток уже не остановить. В этих слезах нет никакого смысла, просто накрыло эмоциями и гормональным коктейлем. Эти слезы – знак моей победы над Джошем, над расставанием с Эшем, над родителями, отказавшимися от меня. Это слезы радости от того, что у меня есть такая подруга, как Вероника. А еще это слезы грусти и страха перед новой жизнью, которая все отчетливее вырисовывается передо мной.

Вероника гладит меня по волосам, продолжая вести машину.

– Так и подмывает вернуться, чтобы заставить его съесть собственные яйца, – ворчит она.

От ее прямодушия губы сами растягиваются в улыбке.

– А ты давай, соберись, иначе мисс Паркс мне голову оторвет.

– Мисс Паркс?

Вероника притормаживает у кафе, где нас ждет моя начальница в бесформенном лавандовом жилете, который сама связала. И надо сказать, что с закусочной мисс Паркс управляется куда лучше, чем со спицами.

От удивления поток слез иссякает: я быстренько вытираю последние, как маленькая девочка, которой стыдно плакать.

– Вероника, ты что? У нас нет времени на молочные коктейли, надо в клинику ехать.

– Я всего лишь выполняю приказытвоейначальницы. Даже не моей, но ты уж прости меня, дорогая, как-то не хочется с ней спорить.

Мисс Паркс садится в машину и пристегивается, не тратя время на церемонии. Когда я оборачиваюсь, чтобы спросить, что она здесь делает, она резко обрывает меня, даже не поздоровавшись:

– Я так полагаю, глаза у тебя красные не от конъюнктивита. Только не говори, что плакала из-за этого дуралея, который умотал на другой конец страны?

– Э… Нет, мисс Паркс, я…

Она недовольно качает головой.

Что ж, сказать по правде, отчасти я действительно плакала из-за него.

– Поехали, Вероника, я не хочу, чтобы мы опоздали.

– Есть, мэм.

Вероника шутливо отдает честь и трогается с места.

* * *

Мы едем в тишине. Должно быть, мисс Паркс произвела на Веронику сильное впечатление – не в характере моей подруги молчать так долго. Мимо проносятся центральные магазины, и я рассеянно скольжу взглядом по витринам, погруженная в свои мысли. Наконец мы останавливаемся на парковке перед больницей.

Вероника идет к стойке регистратуры – сообщить, что мы пришли. А мы с мисс Паркс садимся ждать в приемной.

Наконец акушер-гинеколог приглашает нас в кабинет. Я ложусь на кушетку: белые стены, яркие лампы и запах дезинфицирующего средства живо

– Сейчас будет немножко холодно, – предупреждает он перед тем, как поднять мою блузку.

Я едва успеваю оценить его деликатность, как он плюхает мне на живот гель и начинает водить по нему аппаратом, словно снегоочистителем. Мозг сразу забывает о всех неприятных ощущениях: мое внимание целиком и полностью сосредоточено на экране. Даже без медицинского образования я в состоянии разглядеть своего ребенка. Чувствую, как рука мисс Паркс сжимает мое плечо, а Вероника не может удержаться от тихого восторженного писка. А я смотрю на экран и улыбаюсь. Ведь я знаю, что это крошечное существо внутри меня. Внутри меня…

Несколько минут врач проводит измерения, фиксирует результаты, но с тем же успехом он мог бы танцевать канкан – мы неотрывно смотрим на монитор. Вероника сыплет комментариями, как спортивный журналист на матче, а мисс Паркс облегченно вздыхает, что у малыша нет во рту сигареты.

– Малыш здоров, развивается в соответствии с нормой. Никаких отклонений и пороков развития я не вижу, – объявляет врач.

– А вот здесь что такое? Это нормально? – спрашивает мисс Паркс, тыча пальцем в экран.

– Все в порядке, это эффект глубины.

– Вы уверены?

– Абсолютно, мэм. С малышом все хорошо.

– Ну ладно, – бормочет мисс Паркс, откидываясь на спинку стула. – Хорошая работа, Скай, – хвалит она меня, словно я отработала субботнюю смену, не спутав ни одного заказа.

В ее глазах я вижу гордость. Меня ужасно трогает, что даже у мисс Паркс нет слов. Мы с врачом переглядываемся и улыбаемся украдкой, давая хозяйке «Дели» время справиться с охватившими ее чувствами. Но потом врач решает нас «добить»:

– Хотите послушать сердечко?

Кабинет тут же наполняется глухим ритмичным перестуком – маленькое сердце бьется так быстро. И на меня обрушивается реальность: теперь это не просто изображение на экране, это сердце маленького живого существа. Очень, очень живого.

* * *

Я привожу себя в порядок, одеваюсь, и мы идем в регистратуру, чтобы разобраться с оплатой. Девушка за стойкой встречает нас дежурной улыбкой, резко контрастирующей с искренней симпатией врача. Впрочем, ее задача сейчас – взять с нас деньги.

– Пожалуйста, вот эту сумму вы должны оплатить.

– Я в прошлый раз указывала номер страховки, обычно она все покрывает.

Девушка стучит по клавиатуре, потом чуть хмурится.

– Мне жаль, мисс, но ваша страховка больше не действует, – говорит она.

В животе мгновенно образуется холодный ком. Должно быть, произошла ошибка.

– Уверены? Насколько я помню, до истечения полиса еще есть время.

– Дело не в том, что полис истек. Страховку отменили владельцы семейного счета.

Иными словами, мои родители…

– Но как же так? Это невозможно, они бы не стали… Проверьте еще раз, пожалуйста.

– Уже проверила, смотрите…

Она поворачивает экран ко мне, и я понимаю, что никакой ошибки нет. Неужели родители так наказывают меня за то, что я не приехала их навестить? Чувствую себя полной дурой: нужно было в прошлом году самой оплатить страховку, раз уж решила больше не брать у них денег. Я все твержу, что хочу быть независимой, но кажется, я на это неспособна.

– Скай, что такое? – спрашивает мисс Паркс, подходя к регистратуре.

– Не волнуйтесь, все в…

Но девушка за стойкой не дает мне договорить:

– Страховка вашей внучки недействительна, мэм.

– Я не… – пытаюсь возразить я, но мисс Паркс легонько шлепает меня по руке, призывая замолчать.

– И сколько мы вам должны?

Девушка показывает счет: ей хватает такта не озвучивать цену за прием. Но я-то все равно знаю, сколько он стоил.

– Чеки принимаете?

– Да, мэм.

– Нет, мисс Паркс, я не могу на это пойти. Это всего лишь недоразумение, пожалуйста, не нужно за меня платить.

– Милочка, ты собралась указывать мне, что делать?

Мисс Паркс достает чековую книжку и выписывает чек, не слушая мои возражения. На самом деле я знаю, что другого выхода у меня нет.

Уладив вопрос с оплатой, моя начальница направляется к выходу, высоко держа голову.

– Я все верну, обещаю. Мне так неудобно! Простите, я не думала…

Мисс Паркс резко останавливается, так что я едва в нее не врезаюсь.

– Скай, хватит. Я не планирую забирать деньги с собой в могилу, так что позволь мне распоряжаться ими на свое усмотрение.

– Да, но… но… Вы не обязаны, я же…

Она берет меня пальцами за подбородок, вынуждая посмотреть ей в глаза. Этот жест застает меня врасплох, я не знаю, что сказать, а по щекам снова бегут слезы, которые я не осмеливаюсь вытереть. Мисс Паркс молча смотрит на меня – и так мы разглядываем друг друга несколько секунд.

– Верно, Скай, я не обязана.

Она ласково утирает мои слезы, но в ее глазах столько доброты, что я начинаю рыдать еще сильнее. Пытаюсь выговорить «спасибо», но ничего не получается. Мисс Паркс притягивает меня к себе и гладит по волосам. А я утыкаюсь в ее худое плечо и чувствую себя словно в материнских объятиях.

– Флэшбек – Две игры, один игрок

If there is someone that can make you feel perfect

Then who am I, who am I to stand in your way[8].

Who Am I to Stand in Your Way, Chester See

Я сбегаю по лестнице, перескакивая через несколько ступенек, в перемотанных скотчем наушниках гремят The Used. В гостиной целую бабушку в щеку, и она пользуется случаем, чтобы с недовольным видом выдернуть наушники у меня из ушей.

– Никакой музыки за столом.

Я смиренно улыбаюсь и откладываю старый МР3-плеер, прежде чем насыпать себе в тарелку хлопьев и залить их молоком. Потом сажусь перед бабушкой, которая дует на чашку с обжигающим кофе.

– Ты что, решил проверить, докуда они могут отрасти? – спрашивает она, пока я молниеносно поглощаю завтрак.

Под конец школьного года я перестал ходить в парикмахерскую – из соображений экономии. Деньги, которые бабушка дает мне на стрижку, я подкладываю в банку с долларами на кухне.

– Тебе не нравится?

– А тебе нравится?

Я пожимаю плечами.

– Главное, чтобы тебе нравилось, – не унимается бабушка.

– Отличный способ дать мне понять, что ты такую прическу не одобряешь.

– Вы только посмотрите, намеки он понимает, но, когда

– Ха-ха! Это музыка виновата, из-за наушников я пропускаю половину из того, что ты говоришь.

– Каков наглец! И что же ты слушал с утра пораньше?

– Последний альбом The Used, вышел на прошлой неделе.

– Еще одна группа, в которой дерут глотку вместо того, чтобы петь?

– Ага, – отвечаю я и не могу сдержать смешок.

Отставив пустую тарелку, я открываю холодильник и пью апельсиновый сок прямо из бутылки. Бабушка тут же начинает ругаться и бросает в меня кухонным полотенцем, от которого я изящно уклоняюсь.

– Прости, бабуль, опаздываю! – Я торопливо целую ее в щеку и хватаю плеер и сумку. – До вечера!

Свою дерзкую выходку я довершаю подмигиванием и глупой, но торжествующей ухмылкой. Уже иду к двери, когда в спину мне прилетает:

– Эшли Уокер, подтяни штаны!

Вскочив на велосипед, я принимаюсь энергично крутить педали. Зака я не видел целых две недели. Он уже три дня как вернулся после летних каникул, но бабушка не пустила меня к нему на выходных, велев сперва закончить с домашними делами, которые я старательно откладывал все лето.

Я с нетерпением ждал начала учебного года – и тренировок в бейсбольной команде старшей школы. Ждал встречи с лучшим другом, который послал мне альбом Artwork с Западного побережья, настаивая на том, чтобы я прослушал его раз сто, не меньше, перед тем как мы увидимся вновь.

Я проношусь по Рино-авеню, мимо парка Бикнелл. На Сильвер-стрит почти не обращаю внимания на сигнал светофора и проскакиваю на желтый.

Многое изменилось с тех пор, как я пошел в среднюю школу и познакомился с Заком. Он раскрасил мою жизнь в яркие цвета, и я каждый день задаюсь вопросом, какой бы она была, если бы четыре года назад семья Зака не переехала в Нью-Олбани. Рядом с ним я чувствую себя сильнее. Конечно, я окреп физически, но куда больше я развился морально. Зак разглядел что-то в том гадком утенке, каким я был при нашей первой встрече, и вселил в меня уверенность.

Может, ее даже хватит, чтобы я попытал счастья с Сибилл. Воодушевленный этой мыслью, я кручу педали в два раза быстрее. С той самой ночи, когда я подвез Сибилл до остановки, я безуспешно пытался отыскать ее на улицах Нью-Олбани. Но теперь это неважно, ведь сегодня начинаются занятия в школе и я точно увижу Сибилл в коридорах.

Подъехав, я прицепляю велосипед к специальной стойке, и Зак бежит ко мне – он уже заждался. Он напрыгивает на меня так, что чуть не роняет на землю. Потом отстраняется и смотрит до ужаса серьезно, не убирая руку с моего плеча и не обращая внимания на подозрительные взгляды, которые бросают на нас старшеклассники.

– Ну, что скажешь? Крышеснос?

Я улыбаюсь:

– Еще спрашиваешь! Конечно, крышеснос!

– А то!

Зак зарывается пальцами в свои непослушные волосы, крутится на месте и подпрыгивает, как ребенок, который не может сдержать бурлящее внутри волнение.

– Blood On My Hands[9] – это же просто… Представляю, как вживую они рвут зал. Эш, мы должны поехать на их концерт. В апреле они выступают в Цинциннати.

– Не далековато?

– Да туда ехать меньше двух часов! Мы не можем такое пропустить.

Его глаза так сверкают, что мне ничего не остается, кроме как согласиться. Естественно, сперва нужно будет придумать, как усыпить бдительность родителей Зака и моей бабушки, но нас это не остановит. Даже если понадобится ехать на другой конец страны, я без колебаний последую за ним.

– Конечно, такое нельзя пропустить, – киваю я.

Его лицо озаряется улыбкой, и он снова заключает меня в объятия. Музыка невероятно важна для Зака, хороший альбом производит на него куда большее впечатление, чем на меня, и, если он так радуется, когда слушает группу в записи, могу только представить, что с ним станется на их концерте. И да, я поеду в Цинциннати, чтобы вернуть ему хотя бы десятую часть того счастья, которое он принес в мою жизнь.

– Черт, Эш, вот мы и в старшей школе!

Его восторг заразителен. Он закидывает руку мне на плечо, и я замечаю, что Зак стал пониже меня ростом. Я вырос одним махом, за последний год в средней школе, и превратил в мышцы последние лишние килограммы.

* * *

На большой перемене, пока остальные спешат в столовую, мы устраиваемся на лестнице у заднего выхода, чтобы обсудить первый день в школе и покурить. Вот уже два года мы с Заком время от времени тайком выкуриваем по сигарете. Наверное, поначалу я делал это, потому что отчаянно хотел почувствовать себя крутым после того, как столько лет был ничтожеством. Зак надеялся, что голос станет более хриплым, но я подозреваю, он просто не хотел, чтобы я занимался этим дерьмом в одиночку. Всегда вместе, даже когда речь идет о вредных привычках! Заядлыми курильщиками нас не назовешь – если отец Зака или моя бабушка узнают, нам крышка, к тому же у нас нет денег, чтобы часто покупать сигареты. И тем не менее эти редкие моменты уже стали чем-то вроде ритуала.

Немного пошутив над директором и первым школьным собранием, мы проходимся по внешности наших основных учителей и начинаем подчеркивать в расписании, какие занятия у нас совпадают. А потом Зак вдруг резко меняет тему:

– Мне нравится одна девушка.

– Что?! Я не ослышался? Погоди-ка, ты о ком?

В средней школе Зака заботили только музыка и поиск неприятностей на свою пятую точку – естественно, в компании со мной. Девчонки пытались привлечь его внимание, но, кажется, тогда Зака это не слишком интересовало. Так что сейчас его признание производит эффект разорвавшейся бомбы.

Я в последний год средней школы встречался с Габриэллой, а еще с Дженни. Ничего особенного, так, легкий флирт, которому я поддавался по большей части ради того, чтобы окончательно порвать с прежним Эшем, вечным изгоем. Настоящих чувств я к ним не испытывал. Как и Зак, я прежде всего ценил время, проведенное с другом, и считал глупым тратить его на поддержание каких-то других отношений.

– А что такого? – Его лицо расплывается в улыбке.

– Ты говоришь мне: а что такого? Ты начал встречаться с девушкой на каникулах! Не мог рассказать своему лучшему другу? Нет, я, наверное, брежу. Чувак, мы рассказали друг другу о том, как в первый раз передернули. Уж о том, что у тебя появилась девушка, ты мне сразу должен был рассказать.

Брови

– Во-первых, я с ней не встречаюсь. Во-вторых, это случилось не на каникулах: я увидел ее сегодня утром в школе. И в-третьих, мы вроде договорились больше никогда не вспоминать про ту историю с дрочкой.

Я прыскаю со смеху и давлюсь дымом. Наверное, со стороны выгляжу как человек, который впервые взял в руки сигарету. Зака это очень веселит.

– Подумать только, Зак Харрингтон втрескался в девушку из Нью-Олбани. Давно пора, – подкалываю его я.

– Мне рассказывать или нет?

– Да! И во всех подробностях!

– Я пошел записываться в музыкальный класс, пока кое-кто, без сомнения, проверял, взяли его в команду по бейсболу или нет.

– Ага! У тренера, мистера Харрингтона, рожа как у быка.

– И не говори, он мне с самого рождения в затылок дышит! Так вот, я пошел записываться, а кабинет еще был закрыт. Я стою с Оли, жду – и появляется она. Спрашивает, тут ли записываются в музыкальный класс. Я говорю, что все верно, и сразу спрашиваю, на каком инструменте она играет.

Он замолкает, словно на этом история заканчивается.

– И? Так на чем она играет? На гитаре, как ты?

– Нет. Она ни на чем не играет.

– Вообще? Тогда зачем ей музыкальный класс?

– Я тоже ее об этом спросил, а она ответила: «Потому что со спортом у меня дела еще хуже».

Зак хохочет, его смех звенит, как хрустальный колокольчик, а на щеке проклевывается ямочка. А потом искрящиеся озорством глаза затуманиваются, и я понимаю, что он уже не здесь, не со мной, а с этой девчонкой. Он заново переживает их знакомство – и опять смеется.

– На самом деле она поет, – наконец объясняет он.

– А выглядит как?

– Сложно сказать…

– Да легче легкого! Брюнетка? Блондинка? Какая она?

– Особенная…

– В смысле?..

– В смысле, удивительная. Из тех, в кого можно влюбиться.

Зак глупо ухмыляется, словно понимает, насколько глупо это прозвучало, но, даже если он шутит, я-то вижу, что только отчасти. Он смеется над каменным выражением моего лица и легонько толкает в плечо, чтобы расшевелить. Я роняю окурок – скорее от удивления, чем от толчка. Никогда не видел Зака таким. То, как сияли его глаза, когда он рассказывал про The Used, – ничто по сравнению с тем, как они сверкают сейчас. Я ощущаю укол зависти, что мне пока не довелось встретить человека, который вызвал бы у меня подобные чувства, но тут перед моим мысленным взором встает лицо Сибилл.

– Что ж, откровенность за откровенность… Я тоже на каникулах встретил девушку, которая не оставила меня равнодушным.

– Что-о-о-о?! И ты ничего мне не сказал?

– Да мы с ней случайно столкнулись один раз – и больше я ее не видел.

В последнее время я вообще начал задаваться вопросом, увижу ли я ее когда-нибудь снова. За все утро я так и не сумел разглядеть ее в коридорах, хотя старшая школа у нас довольно маленькая. Я невольно прихожу к выводу, что она, наверное, ошиблась, когда сказала, что будет ходить в Нью-Олбани-Хай.

– Не волнуйся, Нью-Олбани не такой большой город. Я помогу тебе ее найти! – тут же заверяет меня Зак. – А пока, хочешь, познакомлю тебя с девушкой из музыкального класса?

– И когда ты собираешься это сделать?

– Мы договорились встретиться у столовой во время большой перемены. Раз ты докурил, можем идти.

– Ты договорился с девушкой о встрече?

– На самом деле это не так сложно!

Он широко мне улыбается, и мы встаем со ступенек. По дороге в столовую я вглядываюсь в лицо каждой встречной старшеклассницы в тщетной надежде столкнуться с Сибилл. А потом Зак, окрыленный энтузиазмом, вырывает меня из моих мыслей:

– Смотри, вот она!

Я машинально поворачиваю голову – и наконец вижу Сибилл. На миг я замираю, убеждая себя, что Зак, конечно же, привел меня знакомиться с другой девушкой. Но нет, рядом с Сибилл никого, а значит, это она вскружила голову моему другу. Зак уже подходит к ней, а мне требуется пара секунд, чтобы очнуться от оцепенения и присоединиться к нему.

– Позволь представить тебе Сибилл. Сибилл, познакомься, это мой брат, Э…

По глазам Сибилл я вижу, что она меня узнала и собирается сказать об этом Заку. Не задумываясь, я заговариваю первым, не давая ей вставить и слова.

– Эш. Рад знакомству. – Я протягиваю Сибилл руку.

Она смотрит на меня озадаченно, не понимая, почему я так поступаю. Потом недоумение сменяется разочарованием, но для меня все ясно как день: если Зак поймет, что я знаю Сибилл, то быстро обо всем догадается – и отойдет в сторону. Собственные чувства для него отступят на второй план, такой уж он, Зак. Но я видел, как озарилось его лицо, едва он заговорил об этой девушке, видел, как в глубине его карих глаз засияли звезды, – и я хочу, чтобы они продолжали сиять. Потому что никогда еще Зак не был так прекрасен.

– Эш – Счет воспоминаний

I try to take off my head sometimes,

Because I can't escape the memories[10].

Empty With You, The Used

Я открываю коробку, полную разнородных предметов, среди которых коллекция дисков. Все подарил мне Зак, и я с тех пор с ними не расставался… С удивлением ловлю себя на том, что мы переехали несколько недель назад, а я так и не разобрал до конца вещи.

И объясняется это вовсе не их количеством, но моим нежеланием мириться – с Нью-Йорком и новой жизнью.

Я всё откладываю и откладываю, как будто в надежде на вмешательство божественной силы, которая взмахом волшебной палочки решит все мои проблемы, а заодно и разберется с тремя несчастными коробками, что я притащил с собой в Нью-Йорк.

Я составляю список дисков, сопровождавших меня с подростковых лет, доставая один за другим, а потом натыкаюсь на Artwork группы The Used – и дергаюсь, как от удара током. Другие коробки с дисками выскальзывают из пальцев: я хочу держать только эту. Направляясь к стереосистеме, я пробегаю глазами список песен. Слушать их – не лучшая идея, но я профессионал в том, что касается плохого выбора.

Вставляю диск, нажимаю Play, и по квартире разносятся первые звуки «Крови на моих руках». Я так давно не слышал эту песню, но губы сами шепчут знакомые строки.

Я позволяю себе упасть на диван и вытягиваюсь на подушках. Наблюдаю за тем, как танцуют пылинки в

Стараниями Зака рождались чувственные акустические версии, и от его хрипловатого голоса я каждый раз покрывался мурашками. Даже сегодня на агрессивные риффы оригинального исполнения накладывается мягкость интерпретаций моего лучшего друга.

Он был невероятно талантлив, но мир никогда не сможет этим насладиться.

И мне ни в коем случае нельзя забывать, что только я в этом виноват.

Я сажусь, как раз когда Сибилл выходит из ванной. Одним полотенцем она обернула волосы, другим – прикрыла наготу. Заглядывая в комнату, Сибилл напевает Empty With You[11], которая как раз играет.

Она тоже не смогла забыть.

Я вспоминаю, как они выступали дуэтом в музыкальном клубе. Зак неоднократно предпринимал попытки научить меня петь, но у меня к этому душа не лежала. Музыка была его фишкой. Моей был бейсбол.

Но для Зака это не стало поводом отодвинуть меня на второй план. Пусть наши увлечения разнились, мы все равно все делали вместе. Я не пропускал ни одной репетиции его группы, ни одного концерта. Я всегда был рядом, что бы ни случилось. Пусть даже планы менялись в последнюю минуту, и мне, чтобы к нему присоединиться, приходилось бросать очередную девчонку, которую я обхаживал. И Зак поступал точно так же, когда речь заходила о бейсбольных матчах. Старшая школа могла заставить нас отдалиться, но вместо этого наша связь только укрепилась.

Для меня и для Зака всегда было так: сначала мы двое, а потом весь мир.

А потом я все испортил.

Оглядываясь назад, я понимаю, что Зак дал мне больше, чем кто-либо в моей жизни. Больше, чем я когда-либо мог дать ему взамен. Иногда мне кажется, что я вообще только брал и брал…

Сибилл обнимает меня со спины, и я подскакиваю от неожиданности, но она не хотела меня напугать, только утешить. По рукавам я вижу, что она уже оделась. Интересно, сколько я просидел вот так, потерявшись в своих мыслях? Я накрываю ее руки своими, а она продолжает подпевать, зарывается лицом в мои волосы и принимается покачивать меня в такт музыке. К счастью, играет Kissing You Goodbye[12], самая спокойная композиция в альбоме – в противном случае Сибилл, наверное, сломала бы мне шею. Эта песня всякий раз вынимает из меня душу: она играла на похоронах Зака. Когда смолкают последние ноты, Сибилл целует меня в щеку.

– Будешь кофе? – спрашивает она, направляясь в сторону кухни, до которой буквально два шага.

Эта квартира действительно крохотная.

– Да, пожалуйста.

Сибилл достает из шкафчика две чашки и включает кофемашину.

– Он без конца слушал этот альбом.

Я улыбаюсь в ответ. Она ставит исходящие паром чашки на низкий столик и садится рядом со мной, закинув ногу на ногу.

– Помнишь, как мы тайком улизнули из дома, чтобы попасть на их концерт в Цинциннати?

– Конечно, помню. А еще помню, что вы чуть не пропустили концерт, потому что он вздумал подраться с парнем из очереди! – говорит Сибилл.

Какой-то верзила отпустил расистскую шутку в сторону Сибилл, и Зак не раздумывая ему врезал. А я, разумеется, поддержал друга.

– Да, это я тоже помню.

Когда мы вернулись в Нью-Олбани, видок у нас был тот еще, так что затея с тихой вылазкой с треском провалилась. Но все равно мы провернули это вместе, и, по сути, только это имело значение.

– У тебя уже в те времена был настоящий талант ввязываться в драки. Зак по сравнению с тобой был тихоней.

Сибилл переносится в прошлое, совсем как я несколько минут назад. Она заново переживает ту сцену перед концертом. Потом улыбается, но глаза ее подозрительно блестят в свете солнца.

– Но он не отступал, даже если знал, что может все потерять. Ради нас он был готов на все. Душа рыцаря в теле поэта, – заключает она.

Как в тот день в средней школе, когда Зак ударил Ларри своей гитарой, чтобы меня защитить…

Я помню, что после концерта Сибилл посмотрела на Зака другими глазами. Она наконец увидела его таким, каким видел его я.

– Он хотел пригласить тебя на свидание с первого дня учебы, а ты никак не могла понять.

– Да все я понимала, не сказать чтобы он слишком тонко намекал, – фыркает Сибилл между двумя глотками кофе.

– А помнишь, как на Хеллоуин он был диджеем на вечеринке?

– И ставил только мои любимые песни?

– Да, но дело не только в этом: сет-лист был скрытым признанием в любви. До первого медленного танца. На нем он оставил микшер, чтобы пригласить тебя, но ты уже приняла приглашение Уилла.

В комнате повисает молчание, мы с Сибилл смотрим друг на друга. Из колонок по-прежнему льется музыка, и я почти ощущаю присутствие Зака.

– Если я правильно помню, тебе его сет-лист тоже пригодился: помог окончательно вскружить голову Джози.

Я ничего не говорю и думаю о нашей троице. С первого дня в старшей школе мы начали регулярно зависать вместе. С другой стороны, в течение всего первого года если мы не были втроем, то либо Зак проводил время с Сибилл, либо мы с ним тусили вдвоем. Но чтобы только Сибилл и я – никогда. По вполне понятным причинам я старался не оставаться с ней наедине. И все же, несмотря на то что я отошел в сторону, предоставив Заку пространство для маневра, между ними ничего не происходило. Даже после концерта в Цинциннати потребовалось еще три месяца, чтобы их отношения наконец сдвинулись с мертвой точки.

– А Зак тебе сразу понравился?

Сибилл делает глоток кофе, не сводя с меня пристального взгляда. Потом поджимает губы, грустно улыбается и ласково ерошит мои волосы – совсем как Элиасу, совсем как маленькому мальчику…

– Ты же прекрасно знаешь, что нет.

Съемную квартирку затапливают звуки Best of Me[13], и призрак Зака исчезает. Там, где был он, остается лишь пустота, еще более давящая, чем обычно.

– Скай – Перерыв

And if you're homesick, give me your hand and I'll hold it

People help the people

And nothing will drag you down[14].

People Help the People, Birdy

Я вытираю руки о фартук, который прилагается к форме официантки: она стала мне слегка тесна в

15:27.

Осталось полчаса, а потом мне нужно будет бежать на смену в «Волшебный театр».

Я стараюсь не сбавлять темп, хотя в последнее время это нелегко – ноги из-за беременности отекают, и меня постоянно бросает в жар.

– Ты должна была уйти еще час назад, – сообщает мне Вероника, принимая заказ у кассы.

Она работает в «Дели» уже десять дней. Не то чтобы Вероника нуждалась в деньгах: она принадлежит к числу студентов, которых полностью обеспечивают родители. Как я когда-то. Но мне кажется, что она влюбилась в мисс Паркс и просто не смогла сказать старушке «нет», когда та поинтересовалась, не хочет ли Вероника подработать в кафе – там как раз искали новую официантку. Не исключаю также, что моя подруга увидела в этом возможность за мной присмотреть.

– Скоро ухожу.

– Если мисс Паркс увидит, что ты еще здесь, легко ты не отделаешься.

– В смысле?

– Ты думаешь, она не заметила, сколько дополнительных часов ты набираешь? О, кстати, помяни черта!

Мисс Паркс выходит из подсобки с ящиком чистой посуды. Мне кажется, он довольно тяжелый, но взгляд, которым начальница меня награждает, отбивает всякое желание предлагать ей помощь. Я даже отступаю на шаг, когда она с грохотом ставит ящик и решительно идет прямиком ко мне.

– Удачи! – бросает Вероника, отправляясь к гостям с горячими блюдами.

– Мисс Пауэлл!

Когда мисс Паркс строит из себя начальницу, то изводит меня с тем же пылом, с каким утешает в нерабочие часы.

– Я уже ухожу, мисс Паркс! – отвечаю я, торопливо сдергивая с себя фартук.

Я спешу к вешалкам, чтобы забрать свои вещи, но куда мне состязаться в скорости с упрямой семидесятилетней женщиной? Мисс Паркс не отстает от меня ни на шаг.

– Я, может быть, и старше тебя, но на память, к счастью, пока не жалуюсь. И точно помню, что твоя смена заканчивается в 14:30.

– Да? А я и не заметила, как время пролетело! Но ничего страшного, мисс Паркс, не учитывайте эти часы, я…

– Избавь меня от своего вранья, я и так уже достаточно зла! А ты прекрасно знаешь, что с моим давлением мне нельзя злиться. Ну вот, придется пить кофе.

– Кофе с вашим давлением тоже не рекомендуется.

Мисс Паркс пронзает меня убийственным взглядом: можно подумать, ничего глупее она в жизни не слышала.

– Свари мне кофе, и, раз уж у тебя так много свободного времени, сделай две чашки. Если присоединишься ко мне во время перерыва, сможешь понаблюдать за моим состоянием.

Бесполезно объяснять мисс Паркс, что беременным кофе тоже пить не советуют. Зато чашка согреет руки…

Подхватив свой кофе, мы устраиваемся за столиком снаружи. Остальные не заняты, и мне как-то не по себе от того, что мы с мисс Паркс оказываемся фактически наедине. Внутри крепнет уверенность, что сейчас меня отчитают, как маленькую девочку.

Прежде, расположившись на террасе, мисс Паркс непременно закурила бы сигарету, но она этого не делает.

Беспокоится за ребенка.

Вместо этого она крутит в руках чашку кофе.

– Скай, не в твоем положении убиваться на работе. Я прекрасно понимаю, зачем ты берешь лишние часы, и хочу, чтобы ты прекратила.

– Но мисс Паркс…

– Я не собираюсь с тобой спорить, милая. Ты мне ничего не должна. Я оплачиваю твои медицинские счета, потому что хочу – и потому что могу. Но я точно не жду, что ты в благодарность будешь гробить свое здоровье. Не заставляй меня тебя выгонять.

После инцидента в клинике я хотела оформить новую страховку, но она не покрывала расходы на ведение уже случившейся беременности.

Я хлопнула дверью родительского дома, крича о том, что теперь буду сама по себе, и поклялась, что никогда больше не прикоснусь к этим грязным деньгам. Летом я взяла студенческий заем, чтобы оплатить второй год в колледже, но о том, сколько мне будет стоить беременность, я как-то не задумывалась.

А оказалось, что визиты к врачам и анализы обойдутся в ту же сумму, что и год обучения.

Мисс Паркс настояла на том, чтобы все оплатить. Она не отставала от меня, пока я не сдалась, и отработать побольше часов в «Дели» казалось мне меньшим, что я могла для нее сделать.

Потому что не представляю, как бы я выкручивалась без нее.

– Мисс Паркс, я никогда не смогу вас отблагодарить. Вы так добры ко мне… Не знаю, чем я это заслужила.

– Тебе не кажется, что это мне решать?

Я опускаю глаза, смотрю на свое отражение в чашке кофе и спрашиваю:

– С открытия «Дели» у вас были десятки сотрудников. Почему я?

– Ты так намекаешь на то, что я старая?

– Да ну нет же! Просто хочу понять…

– Скай… – Мисс Паркс тянется через стол и берет меня за руку. – Все дело в том, что тебе нужна была помощь, а я могла тебе помочь.

Несколько долгих секунд мы сидим, не произнося ни слова.

– Знаешь, мне тоже его не хватает. Его и этого его мальчишеского нахальства. Он, конечно, поступил как последний идиот, что уехал, да и тут он почти все время молчал, но уж когда открывал рот, то умел меня рассмешить. Наши споры меня отвлекали.

– Вы не звонили ему с тех пор, как он уехал?

– А ты сама-то звонила?

В ответ я молчу, и мисс Паркс пожимает мою руку. Я прекрасно знаю, что она не хотела меня задеть. Сейчас за этим столиком сидят две женщины, оставленные тем, кого они любили слишком сильно.

И до сих пор любят. Разговоры о нем причиняют нам столько же радости, сколько и боли.

– Иногда нужно позволить им совершать ошибки, чтобы они учились на собственном опыте. Он вернется, Скай, я уверена. Вы двое со своим молчанием только теряете время, я тебе это уже говорила и еще не раз повторю.

– Мисс Паркс, я бы очень хотела, чтобы вы оказались правы. Но у него в Нью-Йорке семья, он строит там новую жизнь с Элиасом и Сибилл. И для меня в ней нет места. Я не имею права вмешиваться.

– У этого беспутного мальчишки такое большое сердце, что там хватит места для еще одного человека. Даже для двух.

Она опускает взгляд на мой живот, и в глазах ее столько же нежности, сколько в голосе – убежденности в своей правоте. Мисс Паркс ласково хлопает меня по

– А родители твои до сих пор не в курсе, так?

Как обычно, она читает меня, словно раскрытую книгу.

– Мисс Паркс, знаете, у меня с ними сложные отношения. Не буду вдаваться в детали, но с мамой у меня все обернулось катастрофой и горой непонимания. Я никогда не чувствовала, что могу на нее опереться, и это очень больно. И сейчас я сомневаюсь, что сама смогу стать хорошей матерью… Даже с беременностью толком разобраться не могу.

– Скай, принять помощь не значит быть слабой. Наоборот, это признак силы.

Когда мисс Паркс произносит эти слова, я невольно думаю об Эше. О том, как в тот вечер на кладбище он отказался от помощи. Может, мне стоило проявить больше настойчивости? Мисс Паркс ведь не сдается.

– Не знаю, делает ли это меня сильной, но благодаря вам я верю, что все будет хорошо.

Подбирая слова, я ласково глажу большим пальцем ее морщинистую руку.

– Знаете, мисс Паркс, пусть у вас не было детей, для меня вы стали чудесной матерью.

– И ты станешь такой для своего малыша, моя чудесная Скай. Не сомневайся в этом.

Я слышу, как дрожит ее голос, и этого хватает, чтобы довести нас обеих до слез. Мы сидим, держимся друг за друга, смотрим на наши переплетенные пальцы. Тихие слезы мисс Паркс прячутся в ее морщинах – из скромности, я полагаю. Широкая улыбка полна искренности, и такой образ мисс Паркс – взволнованной матери – навсегда запечатлевается в моей памяти.

– Флэшбек – Моя кровь

You're facin' down a dark hall

I'll grab my light and go with you[15].

My Blood, Twenty One Pilots

Дождь и ветер хлещут меня по лицу, пока я как одержимый кручу педали. В ночи звенит смех Зака, и я оборачиваюсь посмотреть, не отстал ли он. Чтобы отпраздновать победу Нью-Олбани над Эвансвиллом в бейсбольном матче, мы пробрались на заброшенный кожевенный завод на Сильвер-стрит – покурить и выпить пива. И как всегда, время пролетело слишком быстро, так что бабушка точно меня убьет. Я уже представляю, как она по привычке сидит на качелях – своем вечернем посту – и подбирает выражения покрепче, чтобы потом припечатать меня, рассказывая, как неразумно я себя веду. Хотя на мой взгляд, нет ничего разумнее, чем провести вечер с лучшим другом. Мы обсуждаем, как изменим мир, я слушаю, как он играет, мы дурим и прикалываемся.

Зак уже девять месяцев встречается с Сибилл. Все началось прошлым летом, когда она пригласила нас на две недели к своей тете, которая жила за городом. Однажды утром Зак разбудил меня – потому что уже перевалило за полдень, а я все еще валялся в постели, – и мне хватило одного взгляда на друга, чтобы понять: это случилось. Он наконец решился ее поцеловать.

С тех пор мы трое стали неразлучны, но все-таки у нас с Заком случались моменты только для нас двоих.

Учитывая погоду, мы вполне могли бы посидеть в тепле – в моей берлоге или у него дома. Но вместо этого отправились искать приключения на свою голову.

Должен признать, что на этот раз мы действительно забыли о времени. Я ускоряюсь не только для того, чтобы обогнать Зака и выиграть гонку, но потому, что чувствую себя виноватым – опять я злоупотребил бабушкиным терпением. Если я гуляю, она не ложится спать, пока не убедится, что я вернулся целым и невредимым, – наверное, так и не смогла смириться с тем, что мой отец не вернулся после того, как я родился.

Когда я заворачиваю за угол и выезжаю на свою улицу, то вижу, как на стенах окрестных домов пляшут огни мигалок. Я не сразу начинаю волноваться – пока не понимаю, что это огни скорой помощи. Ноги сбиваются с ритма, велосипед замедляет ход, а я пытаюсь разглядеть, перед каким домом стоит скорая.

Ужасная правда обрушивается на меня всей своей тяжестью, и я снова ускоряюсь, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, едет за мной Зак или нет. Подлетаю к дому и спрыгиваю с велосипеда, не удосужившись притормозить, – быстрее, быстрее бежать к крыльцу.

Миссис Мерфи, наша соседка, перехватывает меня на полпути и не дает пройти дальше:

– Эш, не ходи туда, останься.

Я толкаю ее – пусти! – но миссис Мерфи упрямо хватает меня за рукав, повторяя, чтобы я остался с ней и подождал на улице.

Через несколько секунд к нам подходит Зак, встревоженный не меньше моего. Воспользовавшись тем, что миссис Мерфи отвлекается на него, я выскальзываю из ее хватки и бросаюсь к носилкам, на которых лежит моя бабушка.

– Бабушка! Бабушка!

– Пожалуйста, отойдите.

– Что с ней? Куда вы ее везете?

Миссис Мерфи снова пытается меня оттащить, чтобы я не мешал парамедикам работать, но я продолжаю засыпать их вопросами. Отвечать они не спешат, но один спрашивает меня:

– Ты член семьи?

– Это моя бабушка!

Парамедик смотрит на миссис Мерфи, та кивает, будто слова подростка для него – пустой звук.

– Хорошо, тогда можешь ехать с нами, но постарайся успокоиться, чтобы мы могли позаботиться о твоей бабушке.

Я трясу головой, не желая тратить время на разговоры, и залезаю в чертову карету скорой, чтобы сопровождать бабушку.

* * *

Вот уже два часа я меряю шагами коридор. Едва я уехал, Зак позвонил отцу, и тот привез его в больницу. Сейчас они тщетно пытаются меня успокоить. Мне невыносимо быть вдали от бабушки, невыносимо находиться в неведении о том, что с ней. Медики завалили меня вопросами о ней, но сами не ответили ни на один. Я понадеялся, что отец Зака сможет добиться от них информации, но ему они тоже ничего не сказали и отправились брать у бабушки анализы, даже не позволив нам с ней повидаться.

– Не хочешь поесть? – осторожно спрашивает меня Зак.

Хотя мой желудок стонет от голода, вряд ли я смогу что-нибудь проглотить. Зак знает об этом, он просто хочет как-то меня отвлечь. Я мысленно составляю список людей, которые на меня рассчитывают. Бабушка, разумеется, на первом месте. И я ее подвел.

– Дерьмо.

Я бью кулаком стену с такой силой, что на белой штукатурке остаются красные следы.

– Молодой человек! – возмущенно вопит кто-то на другом конце коридора.

– Все в порядке, я разберусь, – тут же вмешивается отец Зака.

Медсестра, наверное, много повидавшая за годы работы, быстро теряет ко мне интерес.

– Я больше не могу, Коул, я хочу ее увидеть.

– Знаю, Эш.

– Прошу прощения.

Мы одновременно оборачиваемся: к нам направляется неприятный на вид доктор. Судя по замкнутому лицу, новости у него нерадостные, и я готовлюсь к худшему.

– С ней все хорошо? – спрашиваю я.

– Мы ее стабилизировали. В результате падения она получила незначительные повреждения, которые заживут довольно быстро.

– Господи, спасибо… – невольно вырывается у меня.

По телу проходит волна облегчения, но выражение лица доктора снова пробуждает во мне тревогу. Он еще не все сказал.

– Мне очень жаль, но, к несчастью, я не знаю, как иначе сообщить об этом… У пациентки обнаружена глиобластома. Это агрессивная опухоль мозга.

– Но вы же можете ее вылечить?

Его молчание и то, как он отводит взгляд, говорит само за себя. Это худший из ответов.

– На данной стадии заболевания, с учетом почтенного возраста мисс Уокер, шансы на выздоровление крайне малы. Оперативное вмешательство не рекомендовано. Мы подержим ее под наблюдением, чтобы провести еще несколько анализов и узнать больше о ее состоянии.

– И сколько ей осталось?

– Сложно сказать…

Сказать тебе сложно? Это сложно услышать, придурок. Меня трясет от страха и гнева.

– СКОЛЬКО ЕЙ ОСТАЛОСЬ?

Я вижу, как губы врача медленно произносят слова приговора…

– В самом благоприятном случае десять месяцев.

Десять. Гребаных. Месяцев.

Такое чувство, будто небо рухнуло мне на голову. Горло сжимается, вокруг все плывет. Я не осмеливаюсь смотреть ни на мистера Харрингтона, ни на Зака. Стою, уткнувшись взглядом в пол, и судорожно пытаюсь вдохнуть.

– Поскольку, по твоим словам, у тебя нет других близких родственников, мы уведомили социальные службы… – Врач запинается и заглядывает в свои записи. – …Эшли. Не переживай, о тебе обязательно позаботятся.

Я вскидываюсь, потрясенный тем, что услышал.

– Даже не думайте, что я… – Я не помню себя от возмущения.

– О нем есть кому позаботиться. Сегодня он может остаться у нас, – вмешивается мистер Харрингтон, кладя руки мне на плечи.

– Такие вопросы вам нужно обсуждать не со мной. Сотрудник социальной службы скоро приедет. Мне очень жаль. Прошу меня извинить…

Я начинаю пятиться. Не может быть, чтобы все это было правдой. Я не хочу, чтобы сюда заявились социальные службы и увезли меня еще дальше от бабушки. Не хочу, чтобы она болела. Не хочу, чтобы она умерла… Не хочу… Шаг за шагом я отступаю, пока не натыкаюсь на пустую каталку, которая чуть не сбивает меня с ног. Металлический грохот звучит эхом того грохота, с которым рассыпается моя жизнь.

Все смотрят на меня, и грудь словно стискивает обруч. Я не могу дышать. Зак дергается ко мне, но я уже встаю.

Это все происходит на самом деле. Мне не сбежать.

И все же я разворачиваюсь и бегу сам не зная куда, едва не сшибая медсестру. Я не жду лифта и спускаюсь по лестнице. К первому этажу я уже обливаюсь потом. Я выскакиваю из больницы, хватая ртом воздух, и на улице на меня обрушиваются потоки воды.

Я кричу. Кричу как безумный, как будто мои крики могут что-то изменить.

Поднимаю голову, чтобы капли дождя жалили меня прямо в лицо и смешивались со слезами.

– Эш!

Зак побежал за мной – а как иначе, конечно, он побежал за мной.

Я промерз до костей, толстовка промокла насквозь, но здесь мне в тысячу раз лучше, чем внутри больницы. Я ничего не говорю, Зак тоже молчит. Какое-то время мы смотрим друг на друга. Его волосы, прилизанные дождем, прилипли ко лбу. Он делает шаг мне навстречу – и я тоже иду к нему, потому что мне очень нужно почувствовать его рядом. Он обнимает меня, и я сжимаю его так сильно, что боюсь раздавить, – но иначе сейчас никак.

Я плачу куда-то ему в шею, реву как ребенок, но мне все равно. С Заком я не боюсь показать свою слабость.

– Мне так жаль, Эш, это ужасно, просто ужасно… – шепчет он мне в ухо.

От его слов рыдания, застрявшие в горле, прорываются наружу.

– Зак, она умрет. Я не могу, я не смогу с этим справиться.

Заку нечего на это ответить, и потому он только сильнее сжимает меня в объятиях:

– Жизнь иногда такая сука, Эш, но вместе мы справимся, вот увидишь.

– Они отправят меня жить в другое место, я окажусь в приюте.

– Нет, ты поедешь к нам, ты слышал моего отца.

Я отстраняюсь и отталкиваю его. Скорая заезжает на больничную парковку, озаряя лицо Зака вспышками синего света. Несмотря на дождь, я вижу, что он тоже плачет.

– Как ты не понимаешь? Я несовершеннолетний, у меня нет права голоса. Отца нет, мать скончалась: они сразу отправят меня в какую-нибудь приемную семью, даже твой папа ничего не сможет сделать…

– Никуда ты не поедешь. Мы найдем решение, слышишь?

– Да открой ты глаза, Зак! Ничего не получится!

Я кричу, меня захлестывает отчаяние. Кажется, все в моей жизни вышло из-под контроля. Когда Зак снова подходит ко мне, я опять пытаюсь его оттолкнуть, но он кладет руку мне на затылок и прижимается лбом к моему лбу.

– Отлично, – говорит он. – Тогда…

Шум дождя смешивается с нашим дыханием и нашими рыданиями. Мы одни в целом мире.

– Тогда, если понадобится, мы убежим, Эш. Но я никогда тебя не брошу. Запомни: вместе навсегда.

– Эш – Контакт

There is a swelling storm

And I'm caught up in the middle of it all

And it takes control of the person that I thought I was[16].

Waves, Dean Lewis

Ненавижу это место.

Каждый день, приходя в «Ла Тоскану», я с грустью вспоминаю мисс Паркс. В «Вилладж Дели» царила чудесная атмосфера, притом что хозяйка держала нас в ежовых рукавицах. Но она уважала своих работников и от себя требовала не меньше. Сюда же люди приходят, чтобы потрудиться на парня, который видит в них безликую и легко заменяемую рабочую силу. Я никого из них не знаю и за смену перекидываюсь с другими сотрудниками едва ли парой слов – если того требует работа. Но по их потухшим глазам я вижу, что особого выбора у них нет. Как и мне, им нужно платить по счетам, а жизнь в Нью-Йорке стоит целое состояние.

В этом третьесортном ресторане к клиентам относятся не лучше, чем к персоналу: в них видят кошельки на ножках, которые

Меня сразу поставили мыть посуду. Да я и не уверен, что блистал бы у плиты, – мисс Паркс вечно распекала меня, когда я появлялся на кухне с кислой миной: «Готовить можно только в хорошем настроении!» Уж чем-чем, а этим я в Нью-Йорке похвастаться никак не мог. Только мисс Паркс заставляла меня проявлять свои лучшие качества. Потому что она напоминала мне бабушку, потому что она никогда не видела во мне сломленного человека, как все остальные – и я в первую очередь. Что мы имеем теперь? Я ненавижу мытье посуды, ненавижу эту работу, своего начальника, но о большем и не мечтаю. Я оттираю до блеска тарелку за тарелкой – и взамен вся эта грязь словно прилипает ко мне. Так что я считаю. Считаю, сколько секунд осталось до крошечного перерыва: десять минут – и ни минутой больше!

Из которых две уже прошли.

Я затягиваюсь сигаретой в надежде, что она примирит меня с действительностью и поможет продержаться еще три часа – и смена закончится. Потом я вернусь в Бронкс. Элиас с Сибилл уже будут спать, а я лягу на диван в гостиной, обреченный страдать от бессонницы и мыслей, которые она приводит с собой, – либо буду тщетно пытаться спастись от кошмаров. Отличный выбор, ничего не скажешь…

И главное, теперь ни письма Заку, ни случайные связи не помогут мне отвлечься. Поехав вместе с Сибилл в Нью-Йорк, я должен был отказаться от Эша из Блумингтона. Так что теперь я чувствую себя пустой раковиной, которая ненадолго наполняется, только когда я провожу время с Элиасом.

У меня осталось еще пять минут. Я смотрю на ночное небо, лишенное звезд: свет этого города затмевает их слабое сияние.

Телефон вибрирует, и я машинально вытаскиваю его из кармана. На экране меня ждет уведомление о новом письме.

Отправитель… Твою мать.

Сигарета выпадает из пальцев, и я не удосуживаюсь ее поднять – она так и остается тлеть на асфальте. Сердце бьется как сумасшедшее, полное страха и надежд.

Что ты хочешь мне сказать, Скай Пауэлл? Почему пишешь теперь, после нескольких месяцев молчания?

Кому: Эш <[email protected]>

От: Скай <[email protected]>

Число: 02 октября 2018, 21:37

Тема: <Без темы>

Эш,

надеюсь, у тебя все хорошо, и новая жизнь в Нью-Йорке полностью тебя устраивает. Не знаю, как написать об этом, так что прости, если слова меня подведут.

Но ты имеешь право знать, Эш. Ты должен знать.

Мисс Паркс недавно сказала, что если мне нужно будет снова с кем-то связаться, то пусть уж я сделаю это, чтобы сообщить хорошие новости, а не плохие. Как обычно, она была права.

Я слишком долго тянула.

И теперь, к несчастью, не могу последовать ее совету…

Мне очень жаль…

Мисс Паркс покинула нас, Эш.

Я думала, что она бессмертна, и совсем забыла, что иногда люди уходят вот так, без предупреждения. Пускай это и ужасно несправедливо.

Знаю, она была для тебя как мать. И она очень тебя ценила. Как сына, которого у нее никогда не было.

Я бы очень хотела написать тебе о том, как она поживает, как идут дела тут, в «Дели», о новом меню, рассказать, что теперь на кухне заправляет Мигель. Но жизнь рассудила иначе, и мы ничего не можем с этим поделать. Ты не можешь, Эш. Я тебя знаю: ты будешь казнить себя так, как никто другой. Но мисс Паркс не держала на тебя зла.

Наоборот.

Она оставила после себя пустоту – в ресторане и в наших раненых сердцах.

Похороны состоятся в воскресенье, после церемонии будут поминки в ресторане.

Она бы хотела, чтобы ты пришел.

Ей тебя очень не хватало, Эш. Больше, чем ты можешь представить.

Береги себя.

Скай

Я перечитываю письмо снова и снова. И с каждым разом оно ранит все сильнее. Нет, я не верю. Я сейчас проснусь на диване в гостиной, и мне останется только выбросить из головы этот кошмар… Нет. Нет.

Пальцы сжимают смартфон, я в шаге от того, чтобы расколотить его о стену. Мечусь по узкому тупику за рестораном, как тигр в клетке. Я не на улице, я в тюрьме, и она меня душит, я не могу дышать, не могу протолкнуть в легкие этот гнилой воздух, отравленный помоями и мочой.

Я вдруг кажусь себя таким же грязным, как этот тупик… Я ведь уехал из Блумингтона, даже не попрощавшись с ней. Сообщил об увольнении по телефону, как трус, постаравшись поскорее свернуть разговор, – знал же, что мисс Паркс сумеет найти слова, чтобы заставить меня сомневаться в своем решении.

А теперь ее больше нет.

Мысли беспорядочно роятся в голове, я уже не понимаю, что чувствую, что ощущаю. Мозг взрывается, жизнь сотрясается до основания, я дрожу… От ярости? От стыда? От страха?

Мисс Паркс. Она не была моей семьей, только хозяйкой ресторанчика, в котором я работал. Но она была рядом, когда я в ней нуждался.

«Знаю, что она была для тебя как мать».

Черт, Скай права: мисс Паркс действительно относилась ко мне как к сыну.

– Дерьмо!

Я пинаю урну, которая послушно опрокидывается. Гнев кипит и ищет выход.

– Эй, бестолочь! У тебя перерыв десять минут, а не пятнадцать. Хочешь, чтобы я удержал из твоей зарплаты, чтобы купить тебе часы?

Я поворачиваюсь к жалкому подобию начальника.

– Ты еще и глухой? Последний раз напоминаю! Шевели задницей, или пойдешь искать другую работу.

Дэнни стоит возле двери, давая мне пройти, и позой напоминает тюремного надзирателя, который нетерпеливо ждет, когда я добровольно вернусь в камеру. Но внутри меня все горит, и я прожигаю его взглядом, полным ненависти и презрения. Его задевает мое непослушание и то, что я подвергаю сомнению его авторитет. Он идет ко мне с твердым намерением вернуть меня в строй. Этому человеку прекрасно известно, что благодаря ему я могу оплачивать аренду. Но теперь мне на это наплевать.

– Слушай сюда, малец: ты, может, весь покрыт татуировками и расхаживаешь в кожаной куртке, но это ты притащился сюда в поисках работы. И сейчас ты пойдешь делать то, за что тебе платят. Я не знаю ни одного адекватного начальника, который стал бы терпеть такого выскочку. Постарайся вести себя так, чтобы мне не пришлось…

Я впечатываю ладонь Дэнни в лицо, и его угрозы превращаются в невнятное бульканье.

Я больше ни секунды не

Я толкаю его внутрь. Мы врываемся на кухню, он пытается от меня улизнуть, и мы опрокидываем несколько кастрюль. Шум привлекает внимание остальных работников, и они застывают при нашем приближении. Последний толчок бросает его на сервировочный столик с грязной посудой, и та обрушивается на него всей своей заляпанной массой. На рубашке начальника расплывается пятно от соуса маринара, и он наконец осознает, что все смотрят на него. Он не может позволить себе потерять лицо.

– Ты уволен! – орет он. – И я стрясу с тебя все до последнего доллара за химчистку! – Он тычет в меня пальцем, весь пунцовый от злости.

На кухне повисает тишина, нарушаемая только приглушенным бормотанием гостей в зале. Мои коллеги ждут следующего раунда, ликуя от того, что хоть кто-то решился поставить на место этого ублюдка.

Как бы я хотел высказать ему все, что думаю, затолкать ему в глотку перепачканную в соусе рубашку, чтобы он сполна ощутил отвратительный вкус здешней стряпни. Но что это изменит?

Мисс Паркс это точно не вернет.

Когда я начинаю двигаться, Дэнни непроизвольно отшатывается, вызывая смешки у подчиненных, к числу которых я больше не принадлежу. Эта работа оплачивала почти все наши счета, и я только что снова все испортил.

В тот вечер я теряю еще одного начальника, но о нем не жалею ни капли.

И я ухожу, ухожу, чтобы впредь сюда не возвращаться.

– Эш – Старая игра

Don't you know I'm no good for you?

I've learned to lose you can't afford to[17].

When the Party's Over, Billie Eilish

Выйдя из метро, я плетусь по улице к нашей многоэтажке, с трудом переставляя ноги. Не помню, сколько я бродил по Нью-Йорку, впечатывая подошвы в асфальт, но сейчас уже глубокая ночь.

Когда я оказываюсь на пороге квартиры, то – удивительное дело! – сразу попадаю ключом в замочную скважину. Открываю дверь как можно тише и неожиданно обнаруживаю, что внутри до сих пор горит свет. Дерьмо. Я-то думал, что все уже спят, но Сибилл сидит на кухне с чашкой кофе, склонившись над учебником. Она поднимает голову, чтобы сказать мне «привет», – и ее лицо тут же застывает. Сибилл сразу понимает: что-то не так.

– Эш, что случилось?

– Ничего не случилось, сиди занимайся.

Я порываюсь уйти в ванную, чтобы спрятаться от расспросов, но Сибилл успевает схватить меня за руку. В этой недоквартире невозможно побыть одному. Хочу сказать, что боюсь разбудить Элиаса, но спохватываюсь: мелкий сегодня ночует у своего лучшего друга, у того день рождения.

– Ты пьян?

Я не отвечаю – в этом нет нужды, Сибилл знает, на кого я становлюсь похож, когда выпью…

– Ну-ка сядь…

Я отнимаю у нее руку. Знаю, чего она ждет от этих посиделок на диване: что я расскажу ей, в чем причина моего состояния, но если я и пил, то именно потому, что хотел забыть об этих причинах – пусть даже они продолжают неотвязно крутиться у меня в голове.

– Да, Сибилл, я поскользнулся и упал ртом на бутылку, довольна?

Мне стыдно, что я заставляю ее вновь проходить через это, но мисс Паркс заслужила, чтобы я за нее выпил. Это все, что я сейчас могу для нее сделать. Впрочем, я не сомневаюсь, что мисс Паркс бы этого не одобрила…

И когда я окажусь на другой стороне, она не преминет хорошенько отчитать меня за недостойное поведение.

– Почему?

– Сибилл, если я тебе скажу, разве это что-то изменит?

– Я могу тебе помочь.

Я начинаю нервно смеяться. Как бы она ни старалась, что бы ни сделала, это не вернет мисс Паркс. Как не вернуло Зака. Никто не может меня спасти, потому что я уже очень давно не хочу, чтобы меня спасали, и потому что сейчас я вообще не верю, что это возможно…

– Давай замнем…

– Нет! – В этот раз она куда сильнее хватает меня за руку. Потом повторяет уже мягче: – Нет. Мы поговорим, и ты от меня так просто не уйдешь.

– А то ты не знаешь, что я от чего угодно могу уйти.

Как будто в подтверждение моих слов перед глазами встает лицо Зака. А потом – лицо Скай…

– Не поступай со мной так, Эш.

– Как, Сибилл? Ты делаешь вид, что все это для тебя неожиданно, но я всегда был ничтожеством, самым нестабильным из нас троих. С чего ты взяла, что это когда-нибудь изменится?

– Потому что ты не такой! Сейчас в тебе говорят горе и алкоголь, а на самом деле ты понятия не имеешь, какой ты. Но дай-ка я кое-что тебе скажу…

Она хватает меня за подбородок, вынуждая посмотреть на нее, словно провинившегося мальчишку. А я только и делаю, что избегаю ее взгляда.

Какой же я трус…

– Ты не тот, кем ты себя видишь. Я знаю, какой ты, Эш, и человек, который стоит передо мной, – это не ты.

Я опускаю голову, вынуждая Сибилл меня отпустить. Я не собираюсь признавать ее правоту.

– И ты точно не вот этот вот придурок! – не унимается Сибилл, демонстрируя мне фотографию на своем телефоне.

С экрана на меня смотрит объявление о поиске свидетелей, видевших, как избивали Эдриана Кларкса. Объявление проиллюстрировано фотороботом, который имеет со мной определенное сходство. Что ж, они могут сколько угодно искать меня в Колумбийском университете, ноги моей там больше не будет.

– Нос у них отвратительно получился.

Проигнорировав мою беспечную шутку, Сибилл продолжает:

– Университет на ушах стоит, Эш… Зачем? Ты поэтому недавно пришел встречать меня после лекций?

– Помимо прочего – да.

Сибилл раздраженно кивает и явно ждет, что на этом я не остановлюсь.

– О чем ты хочешь, чтобы я тебе еще рассказал?

– Например, зачем тебе понадобилось избивать бывшего Скай? Чтобы хоть на миг почувствовать, что в этом проклятом мире существует справедливость? Чтобы он на своей шкуре ощутил, каково это, когда тебя бьют безо всяких причин? Чтобы загладить вину перед Скай, ведь меня не было рядом, когда он осмелился поднять на нее руку?

– Чтобы ее защитить.

– Скай в Блумингтоне, Эш! Ее не нужно защищать от этого придурка.

– Что ты о нем знаешь?

Сибилл ищет подсказку в моих глазах. Скай не из тех, кто жалуется направо и налево. Получается, Сибилл ничего не знает и понятия не имеет, до какой степени Эдриан Кларкс заслужил то, что я с ним сделал. Хотя, честно

– Тебе достаточно просто объяснить мне, Эш, чтобы я поняла.

– Объяснить что, Сибилл? Он ублюдок, и для меня этого достаточно.

– А для меня – нет. Между ним и Скай тысяча километров. Не тебе ее защищать, не тебе его наказывать. Я знаю Скай, вряд ли бы она захотела, чтобы ты за нее мстил.

Мой пропитанный алкоголем мозг уже с трудом воспринимает упреки Сибилл. Единственное, что он способен уловить, – озвученное ею расстояние между Скай и этой тварью. Потому что ровно столько же километров отделяет ее от меня.

– Если тебя поймают, если этот парень, сын сенатора, отправит тебя за решетку, что нам тогда делать? Зака больше нет. Ты хочешь, чтобы Элиас общался с тобой только во время свиданий в тюрьме?

Может, так для него будет лучше: станет видеть меня реже, потом вообще прекратит со мной общаться и наконец забудет, кто я такой…

От алкоголя мысли разбегаются, но одну мне удается ухватить, потому что в ней кроется истина: Элиасу только на пользу пойдет мое отсутствие в его жизни. Равно как и Сибилл.

– Эш, ты не можешь больше отгораживаться от меня молчанием, мы должны поговорить, прошу тебя…

Я чувствую, как вокруг сжимаются стены.

– Разве мы не разговариваем?

У Сибилл вырывается горький смешок.

– То есть я могу тебя еще кое о чем спросить?

– Как будто у меня есть выбор.

Она предпочитает пропустить мимо ушей дерзость, достойную бунтующего подростка, и спрашивает:

– Ты жалеешь о том, что переехал с нами в Нью-Йорк?

– Жалеть о решении можно, только если у тебя были варианты…

Сибилл медленно качает головой, ее глаза наполняются слезами. Теперь уже она хочет уйти. Я снова зашел слишком далеко.

– Подожди, Сиб, – прошу я, хватая ее за запястье, чтобы она осталась.

– Уж прости, что решила не бросать тебя там в таком состоянии, Эш!

– Извини, я не должен был такое говорить…

Я беру ее за руки и прижимаю к своей груди. Большими пальцами рисую круги на ее коже, отчаянно подыскивая правильные слова – и не осмеливаясь встретиться с ней взглядом. Что еще я могу сказать? Пообещать, что на этот раз изо всех сил постараюсь удержаться на краю?

Когда я наконец собираюсь с духом и смотрю на Сибилл, в ее лице – ни капли злости. Она плачет, и я спешу стереть слезы с ее щек.

– Прости меня, Сибилл.

Смотрю в ее глаза, и мне снова кажется, что в глубине ее зрачков я вижу Вселенную… Даже сегодня, после стольких лет, я не могу забыть нашу первую встречу под звездами. И мне до сих пор не дает покоя один вопрос.

Если бы тогда я не отошел в сторону ради Зака, он был бы жив?

– Флэшбек – Последний танец

Her body close to me

Can't look in her eyes

She's out of my league[18].

She's Like the Wind, Patrick Swayze

Из-за непрестанного пиканья приборов и запаха дезинфицирующего средства мне начинает казаться, что я дышу смертью, стоит мне переступить порог больницы.

По радио играет негромкая музыка. Бабушка никогда не была поклонницей телевизора. Я устраиваюсь в кресле возле ее кровати. Вид у бабушки умиротворенный, сонный. Каждый раз, когда я сюда прихожу, я стараюсь не обращать внимания на кислородные трубки, подведенные к ее носу. Во всяком случае, я не подаю вида, что меня это беспокоит.

И что я ужасно боюсь.

Боюсь остаться один, без бабушки.

Иногда она вообще не просыпается во время моих визитов, и у меня не хватает духу ее будить. Я сижу возле нее час или два, тихо согреваясь тем, что она рядом, вдыхая ее запах, слушая музыку по радио – и напоминая себе, что, быть может, завтра всего этого не будет.

Бабушка в больнице уже четыре месяца.

Сегодня один из тех дней, когда она не спит, во всяком случае, тело ее бодрствует, но разум, находящийся под действием стольких препаратов, постоянно куда-то уплывает. Я всякий раз не знаю, чего ждать от этих мгновений ясности, и, только когда понимаю, что бабушка меня узнала, холодный узел в животе чуть расслабляется.

– Эш, мальчик мой… как ты?

Едва она находит меня взглядом, как на ее губах появляется слабая улыбка. Я тоже стараюсь улыбнуться, встаю и подхожу к ней.

На этот раз она помнит, как меня зовут.

– Бабуль… У меня все хорошо.

Я не спрашиваю, как она. Больше не спрашиваю. Слишком боюсь, что растеряюсь, когда услышу честный ответ. Это нелепо, ведь достаточно взглянуть на нее, чтобы все понять…

– Я тебе кое-что принес.

Я достаю из школьной сумки плитку шоколада. Врачи бы такое не одобрили, но как им сказать, что на этой стадии нам уже наплевать на их рекомендации?

– Спасибо, хороший мой. Как тебе живется у Харрингтонов?

– Хорошо.

– Хорошо?

Я пожимаю плечами, но бабушка не сводит с меня пристального взгляда – ждет, что я расскажу поподробнее. Желудок снова скручивается в узел: ненавижу врать бабушке. Но как признаться, что я не могу смириться с тем, что она больна, – и чтó со мной делает страх ее потерять.

В тот вечер, когда бабушку увезла скорая, за мной все-таки пришла сотрудница социальной службы. Отца Зака она и слушать не захотела. Только через три невыносимо долгих недели я смог подать заявление о признании дееспособным, которое бабушка подписала, когда врачи решили, что она находится в достаточно здравом уме.

Теперь я живу с Заком, и, пожалуй, только это удерживает меня на краю пропасти. Бабушкин дом пришлось выставить на продажу, чтобы оплатить счета за лечение. Бабушка могла бы воспользоваться своими накоплениями, но она отказалась наотрез. «Эшли, я хочу, чтобы эти деньги ты потратил на образование», – объяснила она. Я тогда ничего ей не сказал, но потерять дом, в котором я вырос, было все равно что потерять последнюю точку опоры. Я замкнулся в себе. Отец моего лучшего друга заставляет меня тренироваться на бейсбольном поле в два раза усерднее, чтобы я хоть немного отвлекся от своих бед, а Зак… ну, это же Зак. Он рядом, как и всегда.

И сейчас, пока я навещаю бабушку, он ждет меня у больницы. Я знаю, что увижу его, если выгляну в окно: он будет сидеть на траве и, вне всяких сомнений, сочинять новую песню. Он тоже в некотором смысле здесь.

Мы с

– Эшли, может, потанцуем? Давно мы не танцевали!

– Бабуль, не уверен, что у тебя хватит сил.

Моя бабушка всегда любила танцевать. Она научила меня всему, что я знаю, и когда-то мы с ней зажигали целыми вечерами. Если нужно было кем-то поклясться, бабуля клялась только своим кумиром – Патриком Суэйзи, а мне пришлось выучить каждое движение из Time of My Life[19]. В последние годы я предпочитал проводить время с Заком и Сибилл, а не с бабушкой, и теперь вспоминаю все упущенные моменты. Сколько раз мы бы с ней еще успели станцевать, не будь я таким эгоистом?

По глазам бабушки я вижу, что она понимает: больше танцевать под Time of My Life ей не придется. Печаль затуманивает ее взгляд.

Как это вынести?..

– Погоди-ка.

Я обхожу кровать и переключаю проигрыватель в режим CD: я-то точно знаю, какой там диск. Выбираю нужную композицию и нажимаю «Проигрывать». Как только звучат первые ноты, я убираю покрывало, осторожно отсоединяю приборы, к которым подключена бабушка, и просовываю руки под ее исхудавшее тело.

Она такая легкая, что я даже удивляюсь, что она может обхватить меня за шею, когда я ее поднимаю. Патрик Суэйзи начинает петь She's Like the Wind[20], и название этой песни уместно как никогда. Бабушка кажется невесомой, как летний ветерок, как паутинка… Иронично, как порой подбираются слова. Бабушкина жизнь буквально висит на тонкой паутинке – и я боюсь неосторожным движением эту паутинку порвать.

Вряд ли это танец, о котором она мечтала, но я надеюсь, что он хоть немного поднимет ей настроение.

Я покачиваюсь на месте, бабушка прижимается к моей груди. Когда она поднимает на меня сияющие глаза, я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Она улыбается, и эта улыбка делает ее лет на десять моложе.

– Чувствую себя новобрачной, которую взяли на руки, чтобы внести в новый дом.

Я не отвечаю – если заговорю, как пить дать разревусь.

– Эшли, мне так повезло, что у меня есть ты. Невероятно повезло.

Бабушка кладет голову мне на плечо. Теперь она не видит слез, которые бегут по моим щекам. Музыка останавливается, но я продолжаю танцевать.

Потому что это наш последний танец.

Неделю спустя мы похороним бабушку. С того дня никто не назовет меня Эшли. Сам о том не подозревая, я стану Эшем, мальчиком, потерявшимся под дождем из пепла, который запятнает все мои будущие решения…

– Скай – Погасшая искра

Who cares if one more light goes out

In a sky of a million stars?

Well, I do[21].

One More Light, Linkin Park

Вероника рядом со мной давится слезами и промокает глаза, просовывая под солнечные очки обернутый вокруг пальцев платок.

На похоронах мы сидим в первом ряду – прямо перед гробом, в котором лежит мисс Паркс. На местах, которые обычно предназначаются для членов семьи, только сотрудники «Вилладж Дели». Ни одной дальней кузины, ни одного четырехъюродного внучатого племянника, чтобы завершить семейное древо, со смертью мисс Паркс утратившее корни…

Получается, она осталась одна, совсем как я… совсем как Эш. Эш, чье место до сих пор безнадежно пустует.

Почему ты не приехал?

Представляю, какие раны снова вскрылись в твоей душе после кончины мисс Паркс, но неужели ты так и думаешь убегать? Привязанность, которую ты к ней питал, не была игрой – не для нее. Вы узнавали друг друга на крутых поворотах ваших жизней, наших жизней.

Мисс Паркс была одна, но не была одинока, она ценила мгновения, проведенные за чашкой кофе и сигаретой, отрывистые разговоры. Ваши споры и пикировки.

Ты не приехал, и от этого мне сегодня еще больнее.

Мигель стоит за кафедрой и пытается произнести прощальную речь на английском – а ведь язык Шекспира так ему полностью и не покорился. Он выглядит элегантно в костюме, который, будучи человеком глубоко верующим, надевает только на мессу.

Я тоже достала из шкафа платье для воскресной службы – то самое, со шлейфом дурных воспоминаний. И решила, что этот день не войдет в их число. Я буду достойна своей старшей подруги, которая, несмотря на возраст, несмотря на одиночество, несмотря на все жизненные тяготы, стала для меня образцом непоколебимой силы.

Наш повар завершает речь молитвой на испанском языке, чья латинская звучность скрашивает печальную суть. Умываясь слезами, в конце он произносит: «Gracias»[22] – и возвращается на свое место.

Да, спасибо, мисс Паркс. Я мысленно перебираю все, что она для меня сделала. Взяла на работу, когда я в этом больше всего нуждалась. Защищала от Джоша, пока того не приструнили. Не дала мне пасть духом после отъезда Эша. Оплатила медицинские расходы. Я могла бы сейчас разрыдаться, вопрошая, что же я буду делать теперь, когда ее больше нет рядом, но из всех подарков, которые она мне преподнесла, из всех уроков, которые мисс Паркс мне дала, самым ценным был урок о том, что нужно держать голову высоко поднятой и смотреть жизни в лицо. Даже если будущее туманно, даже если оно пугает.

Шаг за шагом. Быть, не дожидаясь, пока я кем-то стану. Этот ценный совет дал мне тот, кого здесь нет.

Тот, кто, возможно, воспользовался шансом взять жизнь в свои руки и принять будущее, которое предлагали ему Элиас и Сибилл. Принять, не оглядываясь на прошлое.

Скрип механизмов, опускающих гроб в землю, возвращает меня в настоящее. Мы встаем, чтобы отдать мисс Паркс последнюю дань уважения, и я, заранее зная, что это бесполезно, все-таки окидываю взглядом кладбище – в надежде, что он пришел и наблюдает за церемонией издалека, потому что стесняется подойти. Но вокруг никого.

Он просто не приехал…

Я в последний раз читаю надпись на надгробии: «Миранда Паркс – 1940–2018», а потом мы с Вероникой возвращаемся в «Дели», где пройдут поминки. Паркер уже там, чтобы быть рядом с Вероникой и участливо держать ее за руку. Я невольно спрашиваю себя, кто же возьмет за руку меня, и чувствую, как подруга переплетает пальцы с моими. Я шепчу:

– Прощай, Миранда.

* * *

Во время поминок Вероника обслуживает гостей в зале, я стою за стойкой. Подаем холодные закуски, которые заранее приготовил Мигель. Сегодня двери открыты для всех, кто желает почтить память мисс Паркс,

Со всех сторон сыплются истории о бессменной хозяйке «Дели», вызывая улыбки, слезы и даже громкий смех. Но каждая лишь подчеркивает горькую правду: без мисс Паркс это место уже не будет прежним.

Ничто уже не будет прежним без нее.

Постепенно гости покидают кафе, благодаря меня за то, что все организовала. Мигель молча обнимает меня на прощание. Теперь нужно помочь Веронике с уборкой.

– Оставь, я сама все сделаю.

– Ты сегодня и так достаточно сделала. Ты не должна перенапрягаться, не в твоем положении… особенно с учетом обстоятельств.

– Да тут дел на пару минут, не беспокойся.

– Ты точно не хочешь, чтобы я сегодня осталась с тобой в общежитии?

– Нет, возвращайся к Паркеру. Все будет хорошо, Веро.

Мы обнимаемся, и она оставляет меня одну в пустом зале. Я знаю, что, когда поздно вечером я вернусь в нашу комнату, Вероника будет там, что бы я ей ни сказала. На меня накатывают воспоминания о мисс Паркс, и по щекам снова бегут тихие слезы. Я думаю о начале года, когда Эш еще работал здесь, и хорошее настроение в нашей команде было до того заразительным, что я улыбалась при одной мысли о том, что скоро пойду на смену. Кажется, что с тех пор прошла целая вечность.

Закончив вытирать столы, я гашу свет в главном зале и ухожу за стойку, чтобы домыть оставшуюся в раковине посуду.

Не знаю, сколько времени я там стою – погрузившись в свои мысли, я снова и снова перемываю одни и те же стаканы. Когда я наконец начинаю расставлять их на полке, звенит колокольчик над входной дверью.

– Простите, сегодня вечером мы закрыты, – говорю я, присаживаясь на корточки за стойкой.

И слышу голос, который уже и не чаяла услышать:

– Здравствуй, Скай…

– Эш – От игроков до чужаков

Where'd you go, all alone

I couldn't stay

Another fall, through the dark[23].

Part that's Holding On, Red

– Здравствуй, Скай…

Что еще я мог ей сказать? Я стою посреди «Вилладж Дели», ноги словно приросли к полу. Меня переполняют эмоции, и, кажется, я не в состоянии с ними справиться. Внешне я сама невозмутимость, но внутри все вышло из-под контроля. Пустой маленький ресторан, лишившийся своей души, окатывает меня волной воспоминаний. Звон колокольчика, запахи кухни, отсутствие мисс Паркс.

Осталась только Скай.

Она смотрит на меня из-за стойки – красивая, сияющая, несмотря на обстоятельства. Как ей удается делать светлее даже такой сумрачный день?

Будь мы героями романтической комедии, то непременно бросились бы в объятия друг друга. Но жизнь – это вам не кино, и мы оба слишком хорошо помним, чем закончилась наша история. Мы не будем обниматься, просить прощения и вместе оплакивать мисс Паркс.

Скай не сделала ни шага мне навстречу, я тоже стою неподвижно – не мне навязывать ей свое присутствие. В конце концов, это я оттолкнул ее, а потом сбежал из Блумингтона.

Но со всем этим внезапным возвращением я и предположить не мог, сколько боли причинит мне наша встреча.

– Эш, как ты мог?..

– Что?

Даже такой фразой она смогла меня задеть. Неужели Скай читает мои мысли?

– Как ты мог пропустить похороны? Лучше бы ты вообще не приезжал, тогда я бы решила, что ты не получил мое письмо, что ты не знал…

– Я застрял в аэропорту, в Нью-Йорке была гроза, и я…

Я запинаюсь и обрываю себя на полуслове.

Взгляд, которым награждает меня Скай, сбивает с толку. Еще несколько месяцев назад я гордился тем, что знаю все оттенки ее выражений. Но перед лицом этой Скай я чувствую себя совершенно беспомощным.

– Жаль, что так вышло.

Она ничего не добавляет, только продолжает разглядывать меня, лишая последних крох уверенности. Всего три месяца прошло с тех пор, как я уехал, но сейчас мне кажется, что мы стали еще более чужими друг другу, чем при нашей первой встрече, которая закончилась здесь, за столиком у окна.

Барная стойка стоит между нами неприступной стеной, а ведь когда-то мы использовали ее вовсе не по назначению.

Что Скай сказала мне тогда, на кладбище?

Нельзя влюбиться в незнакомца. А ты для меня так и остался незнакомцем, Эш.

Может, она права, и мы были всего лишь незнакомцами, которые недолго брели по одной дороге, прежде чем разойтись…

– Хорошо выглядишь, – говорю я.

Банально, но это правда. Хотя чего я ждал? Что она будет рыдать, и мне придется утешать ее? Нет, разумеется, но сейчас я чувствую в ней силу, о которой раньше и не догадывался. Она была прилежной ученицей мисс Паркс, а может, это я тянул ее на дно…

– Хотела бы я сказать тебе то же самое.

А Скай не церемонится. Я потираю заросший щетиной подбородок: наверное, из-за проблем со сном вид у меня как у ходячего мертвеца. К тому же я сильно похудел – постоянно забываю поесть.

– Но длинные волосы тебе идут.

Комплимент. Неужели хочет разрядить атмосферу? Возможно, мне только чудится обида в ее голосе, ведь я виню себя за то, что уехал.

– Спасибо, наверное. Тебе помочь?

– Нет, я уже закончила.

– Давай я тебя провожу? Ты ведь живешь все там же, в общежитии?

– Да, но я сама дойду. Держи. – Она бросает мне ключи от «Вилладж Дели». – Если хочешь еще тут посидеть. Закроешь, когда будешь уходить.

Я взвешиваю связку в руке. Знакомая тяжесть – и брелок с изображением ресторанчика мне тоже знаком. А при виде надписи, выведенной рукой мисс Паркс, сердце наливается свинцом.

– Красивая была церемония…

Я чувствую: у Скай есть что сказать – поэтому молчу.

– Ты знаешь, я рада, что ты сделал все возможное, чтобы приехать. Она бы хотела, чтобы ты был здесь… И вот ты здесь, и это главное. Не кори себя за то, что опоздал. Прости, что сорвалась на тебя.

Слова утешения явно даются ей нелегко – и все же она их произносит. А мне слишком стыдно, чтобы я мог хоть что-то сказать в ответ. Если бы Скай только знала…

– Ты знаешь о встрече с нотариусом?

– Да, он позвонил мне перед тем, как я сел в самолет.

– Ты придешь?

В ее вопросе мне слышится скрытая мольба.

– Конечно приду, хотя не

– С того, что ты много для нее значил.

Скай говорит о мисс Паркс в прошедшем времени, и душа словно рвется на части. Я ничего не отвечаю, только обвожу взглядом ресторанчик.

– Ладно, я пойду.

Скай наконец выходит из-за стойки, начинает снимать фартук, и я невольно обращаю внимание на ее движения. Сперва мне кажется, что зрение меня подводит, но, когда Скай берет со стула свое пальто, я уже не могу игнорировать то, как платье обтягивает ее округлившийся живот.

Разумеется, этому может быть много объяснений.

Но Скай просовывает руки в рукава, и я чувствую, что теперь уже она смотрит на меня. Я осторожно поднимаю глаза и понимаю: она заметила, как я ее разглядывал. Скай молчит, но выражение ее лица говорит само за себя.

Она беременна.

– Скай – Наследство

I will fail you

Of that I'm sure

I will fail you

To the core[24].

I Will Fail You, Demon Hunter

Я уже двадцать минут стою перед кабинетом нотариуса. Эша до сих пор нет. Интересно, он вообще приедет?

Вчера в «Вилладж Дели» он увидел мой живот, и по его взгляду я поняла, что он обо всем догадался.

Но мы так и не поговорили. Он не задал ни единого вопроса. Он не задал ГЛАВНЫЙ вопрос, а я даже не попыталась ничего объяснить. Мы попрощались в полной тишине – и я ушла.

Я ничего не ждала от Эша, но его безразличие ранит куда сильнее, чем возможные упреки в том, что я не сказала ему о беременности.

Наверное, мисс Паркс все же ошибалась. В сердце Эша нет места ни для меня, ни для ребенка. Внутри все сжимается.

Пока я гоняю по кругу невеселые мысли, секретарша в приемной кого-то приветствует. Я наклоняюсь, чтобы незаметно выглянуть в приоткрытую дверь. Отсюда мне толком ничего не видно, но потом я замечаю черный кожаный рукав – куртка Эша. Потом дверь резко открывается, и Эш с секретаршей застают меня в позе креветки, балансирующей на краю сиденья. Сразу понятно, чем я занималась.

– О, привет, Эш. Ты пришел…

– Я же сказал, что приду.

– Да, конечно.

Он садится рядом со мной и потирает татуировку на запястье. Такая же была у Зака.

– Давно ждешь? – спрашивает он.

– Нет, недавно. Мигель уже там.

Сегодня Эш чисто выбрит, под курткой – белая рубашка, волосы зачесаны назад и уложены гелем… Не помню его таким элегантным. Вы можете гордиться собой, мисс Паркс, все девчонки в универе обзавидовались бы, узнай они, как он был к вам привязан. Даже я вам сейчас завидую, потому что мне Эш даже в глаза не смотрит. Сидит, уставившись прямо перед собой, а я глаз от него оторвать не могу. Когда он рядом, я особенно остро чувствую, как сильно мне его не хватало. Но вот он здесь – и мне по-прежнему его не хватает.

– Что такое? – спрашивает он.

– Я…

Телефон Эша вдруг звонит, сбивая меня на полуслове. Я надеюсь, что он не станет брать трубку – нас же вот-вот вызовет к себе нотариус. Но нет.

– Прости, мне нужно ответить, – бросает он.

Отойдя в угол, Эш начинает тихо с кем-то разговаривать. Почти сразу же дверь кабинета открывается, и оттуда выходит Мигель с глазами, полными слез. Я встаю, чтобы его обнять.

– Мисс Паркс… Мисс Паркс оставила нам денег, чтобы оплатить учебу Камиллы вuniversidad[25].

– Это же прекрасно, Мигель. Ты так переживал, что не сможешь отправить ее в колледж.

– Es un angel, es un angel, Sky[26].

Пока Мигель, прерываясь на рыдания, возносит хвалу мисс Паркс, нотариус сообщает, что примет нас с Эшем через несколько минут. Наконец Мигель уходит, и я возвращаюсь на свое место. Эш все еще говорит по телефону.

– Мистер Уокер, мисс Пауэлл, прошу.

Эш вешает трубку и смотрит на меня удивленно: он явно не ожидал, что пригласят сразу обоих. Я удивлена не меньше. Его взгляд лишает меня спокойствия: я пытаюсь прочитать в нем что-то, чего там определенно нет.

С Мигелем нотариус общался один на один, но сейчас он настаивает, чтобы зашли вдвоем. Эш пропускает меня первой.

Обстановка в кабинете строгая, и нотариус ей под стать – в костюме с галстуком. Мы садимся за стол.

– Для начала благодарю вас за то, что нашли время. Вы последние, кого указала в своем завещании мисс Миранда Паркс.

Покопавшись в папке с документами, нотариус достает два конверта и откашливается, словно собирается прочесть стихотворение вслух.

– Это для вас, мистер Уокер. Личное письмо, оставленное покойной. Оно не имеет никакого отношения к нотариально оформленному завещанию.

Эш хватает протянутый конверт, его губы непроизвольно кривятся. Он быстро убирает письмо во внутренний карман, словно оно жжет ему пальцы.

– Хорошо. А теперь перейдем к той части завещания, которая непосредственно касается вас. «“Вилладж Дели” был делом всей жизни для меня и моего мужа, но мы всегда мечтали о детях. Наши старания не увенчались успехом, поэтому со временем ресторан стал нашим детищем. После смерти мужа кроме этого заведения в моей жизни не осталось ничего, чем бы я дорожила всей душой. По иронии судьбы, именно благодаря этому “дитя” я встретила вас двоих. Нас троих свело одиночество, и жизнь в последние годы преподнесла мне чудесный подарок. Я завещаю вам “Вилладж Дели” в равных долях. Вы станете совладельцами и будете управлять рестораном на свое усмотрение. Я вам доверяю и знаю, что вы сделаете как лучше».

Дочитав, нотариус замолкает, и в кабинете повисает тишина. Я не могу поверить в услышанное.

Мисс Паркс умерла от сердечного приступа во время вечерней смены.

Мигель нашел ее лежащей в кладовой. Когда приехала скорая, было уже поздно. Мисс Паркс ничем не болела, но явно обладала даром предвидения. Она заранее все подготовила, на случай, если ее жизнь оборвется вот так, внезапно.

Я искоса наблюдаю за реакцией Эша, но вижу лишь, как его пальцы впиваются в подлокотник кресла.

К глазам подступают слезы. Как же мисс Паркс в нас верила. Как же она нас любила, без оглядки, без условий. Своим завещанием она предлагает нам будущее. Мне – независимость. Эшу – возможность содержать свою семью в Нью-Йорке.

– Дальше там скучные формальности, в которых подробно описывается, что именно оставила вам мисс Паркс. Ее собственность включает не только ресторан, но еще

Все еще не оправившись от шока, я протягиваю дрожащую руку за своим экземпляром. Эш по-прежнему сидит неподвижно, словно окаменев.

– Я отказываюсь, я не могу.

– Прошу прощения? – удивленно моргает нотариус.

– Эш…

– Я не могу это принять. У меня нет никакого права ни на ее ресторан, ни на дом. Скай, ты можешь забрать все себе.

С этими словами он встает, а я только смотрю на него, не понимая, что он такое говорит. В отличие от нотариуса, который принимается объяснять:

– Все не так просто, мистер Уокер. Если вы откажетесь от наследства, в отсутствие других наследников ваша доля отойдет государству. Если вы хотите передать ее мисс Пауэлл, нам нужно обсудить это отдельно…

– Делайте то, что должны, – обрывает его Эш. – Мне ничего не нужно, пусть все достанется Скай.

Эш стремительно выходит из кабинета, оставляя меня переваривать случившееся.

Он вообще слышал, что сказала в своем письме Миранда? Или его демоны воют так громко, что заглушают голос разума?

– Эш – Отпусти меня

Deliver me into my fate

If I'm alone I cannot hate

I don't deserve to have you[27].

Snuff, Slipknot

В отличие от Скай, мне недостает ни силы, ни смелости. Наверное, поэтому она справляется с ситуацией куда лучше меня. И от того, что я уйду, хуже точно не станет.

Я твержу себе это снова и снова, стоя под душем; вода до того горячая, что кабинку заволокло паром, как мои мысли – туманом.

Я недостоин ни «Дели», ни дома этой великодушной женщины. А она заслуживала чего-то большего, чем несчастный взбалмошный повар, который исчез, даже толком с ней не попрощавшись.

Ресторан должна унаследовать Скай. Не я. С меня станется за месяц его разорить. Я порчу все, к чему ни прикоснусь.

И как же мне от этого тошно…

Я выхожу из душа, и в голове у меня роится еще больше сомнений и вопросов, чем было там, когда я зашел в кабинку.

Телефон, лежащий на прикроватной тумбочке, вспыхивает: пришло сообщение от Сибилл.

Сибилл – сегодня, 20:14

Надеюсь, встреча с нотариусом прошла хорошо. Знаю, ты до сих пор сомневаешься в том, стоило ли уезжать из Блумингтона, пусть даже пытаешься убедить меня в обратном. Ты и прощания… Но дай себе время, Эш. Однажды ты поймешь, что должен был это сделать. Чтобы двигаться вперед… Мы скучаем…

Когда я вспоминаю, какое облегчение было написано на лице Скай, когда она узнала, что меня задержала гроза… Если бы она только знала… Если бы она знала, что сначала я вообще не хотел ехать на похороны мисс Паркс.

Это Сибилл настояла. Не колеблясь ни секунды, она потратила наши последние сбережения на билет на самолет, хотя я только что потерял работу и сказал ей, что никуда не поеду.

Потому что Сибилл знает, как давит на меня мой внезапный отъезд из Блумингтона, потому что ей, как никому, известно, сколько боли мне причиняет потеря близкого человека…

И сейчас я, мучимый стыдом и чувством вины, готов написать Сибилл, что она ошиблась. Потому что мне невыносимо быть в этом городе, зная, что мисс Паркс тут больше нет. И потому, что Скай здесь, но ее я тоже в каком-то смысле потерял.

Я вспоминаю ее чуть округлившийся живот, и мне страшно принять эту правду.

Хотя какую именно правду? Что я стану отцом? Или что отец не я, а Скай уже перевернула страницу и начала жизнь с чистого листа с другим человеком? Или что после меня у Скай никого не было, но она не желает, чтобы такой депрессивный неудачник принимал участие в ее жизни или в жизни… этого ребенка?

Я вытягиваюсь на кровати, смотрю в потолок, изучая трещины на побелке…

Это невыносимо. Она даже не позвонила, чтобы сообщить о беременности, так зачем мне знать… Я больше не могу думать об этом здесь, в этой затхлой комнате, где я словно погребен под своими мыслями. Мне нужно поставить мозг на паузу, нужно притормозить.

Я встаю, одеваюсь, хватаю с тумбочки кошелек. Я собираюсь совершить подлый поступок. Если Сибилл узнает, она всего лишь снова разочаруется во мне, но я должен отключиться.

Дергаю на себя дверь – и вместо темноты внешнего коридора заштатного мотеля, в котором я остановился, меня встречает пронзительный взгляд синих глаз.

Скай…

Она застала меня врасплох, но, кажется, удивлена не меньше моего. Хотя сама же собиралась постучать. Стоило догадаться, что она сюда явится: в этом вся Скай, не будет мириться и терпеть, если что-то стоит у нее поперек горла.

Мы смотрим друг на друга, и я уже знаю, что сейчас услышу.

– Эш, ты не можешь отказаться.

Еще вчера я с трудом узнал Скай в девушке, стоявшей за барной стойкой, которая символизировала все, что сейчас нас разделяло. Но сегодня вечером я вижу перед собой Скай, которая не боится говорить то, что думает. Уверен, она еще долго сдерживалась, чтобы не прийти ко мне раньше. И если вчера, в «Вилладж Дели», меня ранила вежливая отстраненность, которая установилась между нами, то сегодня я был бы только рад, отнесись она ко мне как к незнакомцу.

Так было бы гораздо проще.

– И тебе добрый вечер, но уже поздно, и я, как видишь, выхожу…

– Не смей убегать, – велит она, толкая дверь, чтобы войти в комнату. – Удели мне пять минут.

Скай поворачивается ко мне. Я по-прежнему стою на пороге.

Нет, не сейчас, Скай.

– Я тебя не задержу. Потом можешь заняться… чем ты там собирался.

То есть вот к чему мы вернулись? В глазах Скай я снова лишь блумингтонский Казанова? И все?

Я отступаю, но, едва закрыв дверь, уже начинаю жалеть, что остался в одной комнате с ней. Потому что меня влечет к этой девушке, но в первую очередь потому, что я не хочу услышать, что она мне скажет.

Скай смотрит на меня прищурившись и поплотнее запахивает пальто. Со стороны и не скажешь, что она… что она беременна.

Интересно, она об этом хочет со мной поговорить?

От таких мыслей сердце начинает биться как сумасшедшее.

– Поверить не могу, что ты вот так наплевал на завещание мисс Паркс! После всего, что она для тебя сделала! Эш, ты не имеешь права.

На лице Скай проступает недоумение. Она по-прежнему сверлит меня взглядом, ожидая объяснений. Но что я тебе скажу, Скай? На какой ответ ты надеешься? Разве я уже не доказал тебе: я не стою того, чтобы за меня бороться?

– А вот ты заслужила это наследство. Возьми мою долю, Скай, уверен, ты правильно ею распорядишься. Как минимум ты больше не будешь зависеть от своей семьи.

– Мне кажется, или ты меня жалеешь?

– Нет, конечно нет.

Она собирается сказать что-то еще, но я останавливаю ее, потому что не хочу причинять ей боль. А именно это произойдет, если мы продолжим в том же духе.

– Послушай, Скай, мне не наплевать на завещание мисс Паркс. Я уважаю ее волю. И я был бы рад подписать бумаги, но я не могу.

– Бессмыслица какая-то. Прости, я пытаюсь понять, почему ты принял такое решение, но у меня не получается.

– Я не прошу тебя понимать. Просто прими мой выбор, хоть раз.

– Что принять, Эш? Тот факт, что для тебя все это было лишь игрой? Даже то, что было между вами? Для тебя все это ничего не значит?

Я хочу поцеловать ее, лишь бы она замолчала, потому что ее слова больно ранят – и потому что все мое существо рвется это сделать. Для меня все имело значение, и я говорю не только о мисс Паркс. Но сейчас все иначе. Слишком поздно, я не могу позволить себе переступить эту грань.

– У меня нет права на «Вилладж Дели», Скай.

– Есть! Не тебе решать! – Она срывается на крик.

– И все же я решил.

Не надо было ее пускать. И зря я не остановился в Индианаполисе, поближе к аэропорту и подальше… от всего этого.

– Хватит. Не нужно строить из себя бесчувственного истукана, Эш. Ты не такой. Ты же приехал, и я знаю, как она была для тебя важна. Зачем ты все портишь?..

Говорит так, будто я уже не испортил все четыре месяца назад.

– Я вернулся только ради похорон. Я не могу здесь остаться.

– Почему?

– Потому что теперь моя жизнь – в Нью-Йорке, Скай!

Слова сказаны. Суровая правда прозвучала. Резкая, бьющая в самое сердце. Взгляд Скай на миг затуманивается. По тому, как морщится ее лоб, я понимаю, что она едва сдерживается, чтобы не наброситься на меня с упреками. Или не заплакать.

Дерьмо. Как раз этого я хотел избежать! Но именно стойкость Скай всегда меня удивляла. Вот и теперь:

– И?..

– И забирай мою долю «Вилладж Дели»! Прекращай искать ответы там, где их нет!

Моя вспышка не стала для нее неожиданностью. Скай продолжает буравить меня взглядом, словно бросает мне вызов. О чем же ты думаешь, Скай?

– Вернее, там, где ты не хочешь их давать.

А ты, Скай? Почему ты ничего не сказала о ребенке, которого носишь? Но не эти слова произносят мои губы.

– Почему тебя так волнует, вступлю я в наследство или нет? Что это изменит для тебя, Скай?

По выражению ее лица я вижу, что мой вопрос сильно ее задел. И если изначально я действительно этого хотел, то сейчас я понимаю, что возлагаю слишком много надежд на ответ Скай.

– Она любила тебя до самого конца, и я не хочу, чтобы все это было напрасно. Ты думаешь, что у тебя нет выбора, но ты прекрасно можешь управлять рестораном на расстоянии. Я и не думала уговаривать тебя остаться в Блумингтоне, если ты этого боишься.

Потому что не хочешь, чтобы я остался? Я не могу произнести это вслух. Потому что боюсь услышать «да». Но прежде всего потому, что не имею права, – не после того, как четыре месяца назад отказался отвечать на ее вопросы.

Когда Скай понимает, что больше я ничего не скажу, она подходит и припечатывает документы к моей груди. Мне приходится взять их, чтобы они не разлетелись по комнате.

– Я все могла бы тебе простить, Эш, но это… – говорит она, тыча пальцем в документы. – Нет, это я тебе не прощу. У тебя нет ни единой веской причины не выполнить последнюю волю женщины, которая столько тебе дала.

Скай уходит, а в голове у меня бьется только одна мысль: а я ни за что не могу себя простить.

– Флэшбек – Помощь провидения

I'm scared to live but I'm scared to die

And if life is pain then I buried mine a long time ago

But it's still alive[28].

Paralyzed, NF

Прислонившись к уличному фонарю, я прикуриваю от зажигалки, ладонью прикрывая пламя. Поднимаю воротник куртки – сегодня утром дует сильный ветер. Кажется, он вот-вот сорвет меня с места и понесет по улице, как мусор. Отличное описание моей жизни. У ног приткнулась спортивная сумка, в которую Сибилл запихнула мои вещи.

Вчера вечером в больнице она выразилась предельно ясно. А потом мне сообщили, что утром меня выписывают.

Отныне мне нет места рядом с ней и Элиасом. По крайней мере, пока я не изменюсь.

И я не могу винить ее за это. Она терпела мои выходки и перепады настроения, и, даже когда я бывал слишком пьян, чтобы хоть как-то ей помочь, она держалась. Но эта попытка… стала последней каплей, упавшей в сосуд, который давным-давно заполнился до краев.

«Ты губишь себя и все вокруг, Эш. Прости, что бросаю тебя сейчас, когда ты, наверное, больше всего в нас нуждаешься, и я бы хотела поступить иначе, но должна думать об Элиасе. Дело не только во мне. Помоги себе, пожалуйста, вытащи себя – и возвращайся к нам».

Сибилл защищает себя – ради себя, ради Элиаса, ради того, чтобы не сорваться в пропасть вместе со мной. Ослепленный эгоизмом, я даже не думал о том, что увлекаю их за собой. Я ужасно их люблю, но себя ненавижу намного сильнее.

Вчера в больнице я не пытался с ней спорить. Хотя Сибилл, наверное, рассчитывала, что ультиматум приведет меня в чувство, заставит пообещать, что я изменюсь.

Это не в моей власти, так что я безропотно согласился с ее решением. Я приехал в Блумингтон, чтобы помочь Сибилл с малышом и вернуться к учебе, но капитально облажался. Я не смог взять себя в руки, не смог вынести отсутствие Зака

Вот почему сегодня утром я блуждаю по Кирквуду в поисках бара, чтобы напиться. Но на этой улице меня встречает только неоновая вывеска «Вилладж Дели». Местечко слишком теплое и яркое – обычно я предпочитаю мутные бары, в которых можно заказать алкоголь, не боясь, что у тебя спросят документы. Но сейчас и оно сгодится. Какая разница, где…

Я толкаю дверь, задевая старинный колокольчик. Приятно уйти с ветреных улиц Блумингтона. Я устраиваюсь со своей сумкой за свободным столиком – в столь ранний час мне есть из чего выбрать. Повар как раз занялся блинчиками, но плывущего по ресторану приятного запаха недостаточно, чтобы развязать тугой узел в моем желудке. За кассой стоит официантка, которой самое место в доме престарелых. Она не сводит с меня сурового взгляда. Потом смотрит на мою сумку. Если потребует сперва оплатить заказ, значит, приняла меня за бродягу.

– Что тебе принести, мой мальчик? – спрашивает она, наконец подойдя к моему столику.

– Кофе… и два пива, пожалуйста.

– Полагаю, я могу не проверять твои документы.

По ее глазам я вижу: что бы я ей ни сказал, она мне не поверит.

– А вы сомневаетесь в том, сколько мне лет?

– Татуировка и кожаная куртка не скрывают твое детское личико.

Тяжело вздохнув, я достаю из бумажника фальшивое удостоверение личности. Мы с Заком в старшей школе использовали его направо и налево.

– Вот возьмите.

Официантка не удосуживается даже взглянуть на протянутую карточку – только выгибает бровь и уходит.

Через несколько минут она возвращается с чашкой черного кофе и двумя бутылками пива, которые ставит на стол.

– Спасибо.

– Не спеши благодарить, я не уверена, что оказываю тебе услугу. Заказ твой я принесла, но только тебе решать, что с ним делать. Еще есть время спросить себя: неужели ты хочешь быть человеком, который начинает свой день с двух бутылок пива.

Она что мне, мораль читает? Что эта старуха о себе возомнила? У меня вырывается горький смешок.

– Увы, но я уже им стал.

– В твоем возрасте ты еще можешь стать кем хочешь, Эшли Уокер.

Звук собственного имени действует как холодный душ. После смерти бабушки никто не называл меня «Эшли». Никто не удивлял меня подобной проницательностью. Эта старая дама даже не взяла мое удостоверение в руки, но, несмотря на свои преклонные года, сумела разглядеть, что в нем написано.

Выдержав внушительную паузу, официантка все-таки оставляет меня наедине с моим отвратительным настроением. Я выстраиваю три напитка в ряд. Вот к чему свелась моя жизнь, вот мои возможные варианты: слева стоит кофе, который поможет мне проснуться и взять себя в руки. Справа – пиво, которое поможет забыться и сделает боль терпимой. Именно это мне и нужно…

На то, чтобы принять решение, у меня уходит несколько долгих минут. Наконец я иду к кассе:

– Сколько я вам должен?

– Ты не притронулся к пиву?

Я оборачиваюсь к столику, на котором стоят две бутылки. По-прежнему закрытые.

– Нет…

Это не мешает старушке включить их в счет.

– С тебя двенадцать сорок.

Я расплачиваюсь, и она что-то быстро карябает на чеке: «Возвращайся, если тебе нужна работа».

Я машинально убираю чек в бумажник и ухожу. Сегодня мне еще нужно найти крышу над головой.

И поскольку, отказавшись от алкоголя, я взял на себя ответственность за свою жизнь – невзирая на боль, которая никуда не делась, – через несколько дней я возвращаюсь в «Вилладж Дели», чтобы воспользоваться предложением мисс Паркс.

– Скай – Что скрывает молчание

You don't want to hurt me,

But see how deep the bullet lies[29].

Running Up that Hill, Placebo

Блумингтон…

Когда я приехала сюда в прошлом году, мне и в голову не могло прийти, что я останусь здесь после окончания учебы. Что я буду здесь жить.

И уж тем более я не думала, что стану владелицей ресторана, беременной от мужчины, который помог мне вновь ощутить вкус к жизни, научил дышать полной грудью, без оглядки, – мужчины, в которого я влюбилась и которого потеряла.

Мне не стоило искать с ним встречи и пытаться его переубедить. От этого стало только хуже. Но я не могла позволить ему отречься от мисс Паркс и ее наследства, это было выше моих сил.

Нет, конечно, я не ждала, что последняя воля владелицы «Дели» поможет нам сблизиться. И что «Вилладж Дели» станет причиной, которая побудит его остаться, обратиться к своим воспоминаниям – и к нашим общим.

Но, может, в глубине души, за маской, которую я заставляю себя носить, чтобы не сломаться, я все-таки надеялась, что он вернется?

Когда Эш напомнил, что теперь его жизнь не здесь, а в Нью-Йорке, я испытала такую боль… Теперь Сибилл и Элиас его семья. Но разве они не были ею всегда?

Хотя я много раз говорила об этом мисс Паркс, слова, произнесенные Эшем, обладали куда большей силой, чем те, что произносила я. Сегодня я чувствую себя одинокой и беспомощной: я сижу за столом моей покойной начальницы, передо мной лежат бухгалтерские книги, и я не понимаю ни слова, будто они написаны на незнакомом языке. К счастью, Вероника готова подставить мне плечо.

– Судя по всему, управлять рестораном – та еще задачка… Уверена, что не хочешь кого-нибудь нанять?

Ладно, Вероника совсем мне не помогает.

В кабинете мисс Паркс не повернуться, он забит документами, счетами и подшивками, содержание которых для меня – тайна, покрытая мраком. Про дизайн интерьера тут и не слышали, если не считать украшениями желтые пятна от табака и характерный запах, который недвусмысленно намекает, что мисс Паркс далеко не всегда утруждала себя тем, чтобы выходить на улицу, когда ей хотелось курить.

– Ты надеялась, что он объяснит свое решение?

– Эш? Он не горел желанием со мной общаться. Видела бы ты его вчера, он вообще не хотел обсуждать «Дели».

– А что насчет другого вопроса?

– Какого?

– Вы что, даже не поговорили о… об этом?! – восклицает Вероника, обводя рукой мой живот.

– Нет.

В глазах моей подруги – растерянность и ужас, и я снова утыкаюсь в документы, чтобы спрятаться от ее взгляда.

– Веро, не надо так на меня смотреть. Эш понял, что я беременна, но

– Ты не думала, что он просто в шоке? И боится говорить с тобой об этом, потому что ты за четыре месяца так и не поставила его в известность? Скай, его поведению есть тысяча объяснений… Господи, неужели я защищаю этого придурка?

– Эш не хочет, чтобы его что-то связывало с Блумингтоном. Он не счел нужным объяснить мне, почему он на самом деле отказался от ресторана. После этого мне не захотелось обсуждать с ним еще и беременность. У меня правда создалось впечатление, что у него не было ни малейшего желания говорить об этом. – Я в свою очередь указываю на живот.

– А у тебя-то было такое желание?

– Какое?

– Поговорить с ним о беременности. Ты же сама четыре месяца молчала!

– И ты прекрасно знаешь почему, Вероника! – обиженно смотрю я на подругу.

– Нет, Скай, не знаю. И подозреваю, что ты и сама не догадываешься.

Раздосадованно вздохнув, я возвращаюсь к изучению бухгалтерских книг, но не могу сосредоточиться на цифрах. К глазам подступают слезы.

Проблема в том, что Вероника права, и я не могу это отрицать. Я действительно не знаю, что помешало мне рассказать Эшу о ребенке, что заставило меня столько времени скрывать от него эту новость. Теперь, когда он приехал, все окончательно запуталось, и я чувствую себя потерянной. Стыд, вина, страх… Они сковывают меня и заставляют молчать.

– Вероника, я пошла за ним на кладбище – и он меня оттолкнул. В мотеле я практически умоляла его пересмотреть свое решение – и он снова меня оттолкнул. Прости, но в третий раз я этого не выдержу. Я не собираюсь больше бегать за ним и протягивать руку помощи, от которой он раз за разом отказывается. Если он хочет получить ответы, прежде чем вернуться к своей новой жизни, ему стоит для начала задать вопросы.

– И ты думаешь, он это сделает?

– Нет… Ты была права, Вероника. Эш нестабилен. Сегодня он возносит тебя на вершины, а завтра швыряет в пропасть. Так что мы в тупике.

Я знаю, что Эш не плохой человек, но больше не могу закрывать глаза на реальность. Сибилл уже убегала от него в прошлом, значит, есть в нем что-то, что невозможно исправить. От этой простой мысли сердце сжимается до боли. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать, и Вероника, видимо, чувствует это и берет меня за руку.

– Ты думаешь, что он будет плохим отцом и тебе без него будет лучше?

– Прежде всего я думаю, что он мне не нужен.

Вероника крепко обнимает меня, и я молча благодарю ее за то, что она понимает: все далеко не так просто, как должно быть.

Кто-то стучит в дверь и нажимает на ручку.

Мы одновременно поворачиваем голову и обнаруживаем, что на пороге стоит Эш. Смутившись, мы с Вероникой отстраняемся друг от друга.

– Не помешал? Мигель сказал, что ты здесь, разбираешься со счетами. Но, кажется, я не вовремя. Ты правда надеялась сосредоточиться на работе, находясь в одной комнате с Вероникой?

– Обхохочешься, Уокер. Что тебе нужно?

Вероника за словом в карман не лезет, а вот я от неожиданности утратила дар речи. Резко посерьезнев, Эш вдруг подходит к столу и кладет на него бумаги.

– Ты можешь управлять рестораном без меня, но ты права в том, что я не должен от него отказываться. Так что держи…

Я опускаю взгляд: передо мной лежат подписанные документы от нотариуса.

– Я, пожалуй, пойду, чтобы вы спокойно тут все обсудили, – вздыхает Вероника, выскальзывая из кабинета.

Я по-прежнему не знаю, что сказать. Еще вчера Эш решительно стоял на своем, а сегодня он уже готов принять наследство?..

Черты его лица заострились, под глазами залегли круги. Я никогда не видела его таким усталым, почти изможденным. Неужели провел ночь в мучительных раздумьях – или все-таки нашел себе девчонку после того, как я ушла? Впрочем, одно другому не мешает.

– Ты ведь не возражаешь, чтобы я управлял «Дели» из Нью-Йорка?

– Да, конечно, – запинаясь, выпаливаю я, все еще находясь под впечатлением от услышанного.

И все же он не упускает случая напомнить о своем неминуемом отъезде на Восточное побережье. Тем самым только подкрепляя мое желание молчать о беременности.

Мне кажется, что сейчас любое неосторожное слово может заставить его передумать. На всякий случай я даже дышать перестала. А Эш подвигает ко мне документы.

– Если ты согласна, я задержусь в городе на неделю и помогу тебе со всем разобраться.

Эта новость застает меня врасплох. На такое я не рассчитывала. Вчера вечером я об этом не подумала, но, скорее всего, у него есть обязательства в Нью-Йорке – перед Сибилл и Элиасом. А еще работа. Ослепленная обидой из-за его отказа, я шла к нему лишь с одной мыслью: он отшвырнул любовь мисс Паркс с той же легкостью, с какой тогда, на кладбище, отшвырнул мою.

И теперь мне стыдно.

– Эш, я просила тебя подписать бумаги не для того, чтобы изменить твою жизнь в Нью-Йорке. Если тебе нужно вернуться, мы можем все обсудить по телефону. Ты заслуживаешь того, чтобы стать совладельцем этого ресторана, я просто хотела… чтобы ты принял свою долю, я не хотела создавать тебе проблемы.

– Мне кажется, независимо от того, уеду я или нет, это я всегда создаю проблемы.

О чем он говорит? Намекает на мои вчерашние слова?

– Ладно, забудь, что я сказал. Скай, я останусь, объясню все, что тебе следует знать, а потом уеду. Что касается моей части ежегодной прибыли, упомянутой в завещании, я даже слышать о ней не хочу. Я открою накопительный счет на учебу Элиаса, переводи деньги туда. Договорились?

Он протягивает мне руку. Внутри все замирает при мысли о том, что мы сейчас прикоснемся друг к другу. Этого не случалось уже четыре месяца. Но я подаюсь вперед и вкладываю пальцы в его ладонь. Она теплая, но, вопреки ожиданиям, током меня не бьет.

– Договорились, – говорю я, вскидывая голову.

И натыкаюсь на его взгляд, пристальный, пронзительный, раненый. Он действует на меня сильнее, чем электрический разряд.

Вздрогнув, я отдергиваю руку, и, кажется, моя реакция задевает Эша.

Он опускает глаза, смотрит на свою опустевшую ладонь. Открывает рот, словно хочет что-то добавить, потом закрывает и трогает языком пирсинг на губе.

– Спасибо, Скай, что напомнила мне о том, кем я был…

Эта формула вежливости таит в себе глубокую печаль и капельку иронии, которую я не знаю, как

– Эш – Зависимый

I loved, and I loved and I lost you

And it hurts like hell[30].

Hurts Like Hell, Fleurie

– Давай, включай! Эй, Мигелито,la luz, por favor![31]

Стоя на стремянке, я вытираю пот со лба, а кладовую наконец заливает свет.

– Bueno?[32] – интересуется мой коллега, выглядывая из-за стеллажа.

– Si, gracias[33], Мигель.

Прощай, вечно мигающая лампочка. Сколько раз мисс Паркс просила ее поменять – и сколько раз я обещал, что завтра обязательно поменяю. Маленький неблагодарный засранец. Потерял бабушку – и ничему не научился.

Вечерняя смена недавно закончилась. Я провел в Блумингтоне уже три дня из запланированной недели. Чиню всякое по мелочи, днем помогаю Мигелю на кухне, а между сменами объясняю Скай тонкости управления рестораном – если она приходит. Только это и ничего более.

Скай выразилась предельно ясно, пусть и не знает, что я ее услышал: я ненадежен, я нестабилен, я с равным успехом могу вознести ее вверх и утянуть за собой вниз. Хуже всего то, что я даже не могу сказать, что она ошибается. Да, Скай, скорее всего, я тебе не нужен.

Зачем я только подписал эти проклятые бумаги… Я считаю дни до отъезда, потому что каждая секунда здесь превращается в пытку.

Когда я выхожу из кладовки, Скай стоит за стойкой и протирает посуду. Я встаю рядом, чтобы сполоснуть руки. Шлепаю мокрой ладонью по затылку, чтобы чуть ослабить напряжение в шее, потом вытираю руки о задние карманы джинсов.

– Ты чего? Надо было попросить у меня полотенце.

– Ничего страшного, мои штаны отлично справляются со своей задачей.

Скай больше ничего не говорит, только смотрит на меня пару секунд – и возвращается к своему занятию.

Она теперь все время так себя ведет.

Я молча начинаю протирать столешницу. Воспоминания, которые никогда меня не покидали, возвращаются с новой силой. В тот раз, на барной стойке… Мною двигало отчаяние, я чувствовал себя ужасно, словно окончательно потерялся в жизни. Я запретил себе откровенничать со Скай и рассказывать ей о своих демонах.

Она по-прежнему старательно возит полотенцем по стаканам, а я битый час протираю один угол. И разглядываю ее украдкой: маленькую ямочку в уголке губ, которая появляется, когда Скай раздражена, открытый затылок – она собрала волосы в небрежный пучок. Грудь у нее округлилась и выпирает из-под фартука, невольно пробуждая во мне желание.

– Эш, рот закрой, муха залетит! – кричит Вероника с другого конца зала.

Скай испуганно поворачивается ко мне, наши взгляды пересекаются. В ее глазах удивление, в моих – стыд.

– Ты-то сама никогда этим советом не пользовалась, – кричу я, желая уесть Веронику.

Та в ответ показывает мне средний палец.

Наша перебранка разряжает обстановку в ресторане. С Вероникой я могу не стесняться в выражениях, а вот со Скай… мы говорим только о «Дели». Слишком много между нами недомолвок, слишком много тем, которых следует избегать, слишком много правды, которая может причинить боль. Мне как будто зашили рот.

Вся эта напускная вежливость меня в могилу сведет. Я почти скучаю по тем временам, когда она чуть ли не шантажом заставляла готовить ей завтрак. Я знаю, что скоро уеду и не должен рассчитывать на большее. Мой мозг и не рассчитывает, только никак не может объяснить это моему сердцу и тому, что у меня между ног.

Мы закрываем ресторан, прощаемся, и Скай с Вероникой уходят в сторону университета. Я провожаю их взглядом, когда Мигель спускает меня с небес на землю:

– Подбросить тебя доtu casa?[34]

Я закуриваю и протягиваю пачку Мигелю, тот с благодарностью берет сигарету. Мимо «Вилладж Дели» проходит группа студентов, озабоченных поиском бара, в котором можно провести вечер. Я затягиваюсь, не зная, что ответить.

Мне не хочется возвращаться в свой безликий номер, чтобы гонять по кругу мрачные мысли, пока не усну, как было в предыдущие дни.

– Нет, спасибо, Мигель. Я лучше пройдусь.

Мы одновременно тушим сигареты, и Мигель уходит, бросив мне: «Buenas noches»[35], а я иду по Кирквуд-авеню.

Я останавливаюсь у «Волшебного театра» – Скай в начале недели подала заявление об увольнении – и смотрю в вестибюль сквозь стеклянные двери. Перед моим мысленным взором разворачиваются сцены из прошлого года: как наша компания стояла на тротуаре после показа фильма «Клуб “Завтрак”» и что-то обсуждала, вот только нам со Скай – в силу определенных причин – было совсем не до этого. Я вижу Сибилл и Скай в форме сотрудниц кинотеатра: вот они о чем-то весело болтают возле машины для попкорна, а Скай украдкой таскает сладости из остатков на витрине. Теперь Скай в «Дели», Сибилл в Нью-Йорке.

И я тоже…

В мой первый год в Блумингтоне я часто ходил от университета этой дорогой. Но не для того, чтобы посмотреть какой-нибудь старый фильм. В переулке между художественно-экспериментальным кинотеатром и соседним зданием мигает старая розово-синяя вывеска в форме стрелки с надписью «Лаунж-бар “Погреб” за углом». Чуть подальше возле черного решетчатого столика уже толпится народ. Они курят – вроде как ничего запрещенного – и передают по кругу единственную бутылку пива. Вообще-то выносить напитки из бара нельзя, но персонал не очень-то за этим следит, и я этим нередко пользовался.

Охранник кивает мне и пропускает внутрь. Я спускаюсь по лестнице в подвал. В баре гремит музыка. Тут темно – я едва различаю свои ноги. Зал освещают только неоновые вывески и гирлянды в духе «Очень странных дел»[36]. Не помню, сколько раз я разбивал себе лицо в этом баре, будучи слишком пьяным, чтобы подняться по ступенькам к выходу.

Иногда я и вовсе не пытался одолеть лестницу. Меня здесь знали, поэтому звонили Сибилл, и она приезжала за мной – к тому времени я оставался последним клиентом. Бывало, я уходил с какой-нибудь девчонкой, так что обзавелся соответствующей репутацией среди студентов еще до того, как сам приступил к учебе.

На крошечной сцене в глубине зала играет рок-группа, и я вспоминаю, почему так часто приходил сюда раньше. Не ради выпивки и не ради девушек.

Зак обожал этот бар. И в то время я не придумал ничего лучше, чем проворачивать нож в ране, надираясь до беспамятства без своего лучшего друга в месте, которое, скорее всего, стало бы «нашим» – если бы я его не убил.

Орудуя локтями, я проталкиваюсь к барной

– Боже, ты как будто с того света вернулся! – восклицает она, тряся шейкером.

– Да, я прямиком с кладбища.

– Мог и не уточнять, по тебе видно – даже в темноте.

Коллин показывает мне язык, я отвечаю ей тем же. Она протягивает стакан клиенту и тут же наливает еще. Этот стакан она ставит уже передо мной.

– Бурбон со льдом, как в старые добрые времена.

Поблагодарив Коллин, я встаю и спешу приткнуться в каком-нибудь углу подвала, куда не добирается даже слабый свет.

Я пью, слушаю музыку, а в голове вертятся воспоминания.

Блумингтон…

Год ты знал меня беспробудным пьяницей, еще два я был тенью самого себя, а потом на девять месяцев обрел счастье, чтобы безвозвратно его потерять. Наверное, ты порядком от меня устал, Блумингтон.

Я слишком быстро осушаю стакан и снова направляюсь к бару, чтобы заказать еще два.

Бурбон странно действует на время, и я уже не знаю, который час. Люди вокруг веселятся, общаются, танцуют, а я только и делаю, что спрашиваю себя, можно ли утопиться в стакане с виски.

– Пойдем покурим?

Я поднимаю голову. Коллин накинула короткую кожаную куртку и стоит передо мной с неизменной улыбкой на лице. В руке – сигарета, ждет, когда к ней поднесут зажигалку. Сидеть здесь или снаружи – разница невелика. К тому же курить хочется до одури. Я иду за Коллин. Выйдя на улицу, она прислоняется к стене и протягивает мне пачку, мол, угощайся.

– Ты куда пропал-то? – спрашивает она, выдыхая дым.

– Уехал в Нью-Йорк.

– Ты прикалываешься?!

– Если бы.

Она отрывисто смеется:

– Я смотрю, ты все такой же общительный.

– Ты меня курить звала или болтать?

– И дружелюбный, – добавляет она, ничуть не задетая моей грубостью.

Коллин стала одной из немногих девушек, с кем я был не против сыграть несколько раз, особенно в первый год в Блумингтоне. Потом мы отдалились – после того как Сибилл выставила меня за дверь, я стал редким гостем в подвальном баре.

– Ходят слухи, перед отъездом ты успел заделать кое-кому ребенка.

Значит, все в курсе? Коллин говорит с таким видом, будто сообщает о прогнозе погоды. Меня коробит беспечность в ее голосе, легкость, с которой она упоминает о беременности Скай, – ведь я заставляю себя молчать об этом.

В прошлом Коллин слишком часто приходилось подбирать меня с пола и вытирать за мной рвоту. Естественно, у нее сложилось обо мне определенное мнение: что я меняю девушек и прячусь от ответственности за стаканом. Так что образ парня, сбежавшего от беременной подружки, прекрасно вписывается в эту картину.

– Ай-ай-ай, Уокер, – с улыбкой добавляет она.

Я затягиваюсь так сильно, что сигарета обжигает пальцы, докуриваю практически до фильтра. Но без никотина не вынести ее идиотские подначки.

– А ты, я вижу, не кончала с тех пор, как я уехал.

Коллин прыскает со смеху и давится дымом.

– Я смотрю, кто-то на взводе.

На взводе? Нет, конечно, у меня же нет никаких причин быть на взводе. Это ведь не у меня в скором будущем родится ребенок, когда я буду на другом конце страны.

Коллин подходит ко мне, делает вид, что разглаживает несуществующую складку на куртке, а потом заглядывает мне прямо в глаза:

– Я заканчиваю через два часа. Дождешься?

Это даже не намек, а приглашение. Мне хочется поддаться искушению. Тело кричит, что это плохая идея, но возвращение в Блумингтон тоже не казалось хорошей идеей – и вот я здесь. От мысли о том, чтобы стать совладельцем «Дели», я тоже поначалу отказался – а потом подписал бумаги. И вот я уже каждый день вижусь со Скай, той самой Скай, которая явно решила не говорить мне о своей беременности. То есть ради треклятого наследства она готова весь Блумингтон поставить на уши, а когда речь заходит о том, чтобы признать меня отцом ребенка, у нее вдруг язык отнимается.

«Потому что ты ей не нужен», – зудит тоненький голосок в моей голове. А ведь я не могу ее забыть с тех пор, как уехал. Почему у меня не получается перестать о ней думать? Я сам оттолкнул ее, я радоваться должен и трахаться с кем захочу. Но нет, не могу. Я шарахался от девушек с тех пор, как уехал в Нью-Йорк. И ради кого? Ради той, которая меня стыдится.

Алкоголь, кажется, тоже был не лучшей идеей…

Коллин тянет меня за куртку, чтобы я на нее посмотрел. Она ждет ответа, а я, кажется, готов принять очередное плохое решение.

Роняю сигарету и притягиваю Коллин к себе, чтобы поцеловать. Зачем ждать два часа, чтобы добавить к моему списку еще одну ошибку, если можно сделать это прямо сейчас?

Студенты одобрительно свистят, но Коллин это ничуть не волнует. Ничуть не заботясь о том, что ее перерыв скоро закончится, она ведет меня в темный закоулок. Я двигаюсь на автомате, а ее торопливые пальцы уже расстегивают мою ширинку. Притиснув меня к стене, она впивается в меня голодным поцелуем. Я отвечаю на него скорее с отчаянием, чем со страстью. Происходящее мало отличается от того, чем я занимался, когда переехал в Блумингтон, потеряв Зака.

Я просто хочу, чтобы Скай не была последней девушкой, которая ко мне прикасалась. Потому что, черт возьми, очень сложно мучительно ждать чего-то, что никогда не повторится… Я закрываю глаза и представляю, что меня касаются не пальцы Коллин, а пальцы Скай. Пытаюсь убедить себя, вернуть прежние чувства, но ничего не выходит. Я узнал бы ее ласки даже в кромешной темноте. На что я рассчитывал, идиот? Я ничего не могу с собой поделать, не могу быть здесь, с Коллин. У меня даже не встает.

Я возвращаюсь в реальность и перехватываю ее руку, чтобы она остановилась.

Коллин поднимает голову и понимает, что лучше не настаивать. Я провожу рукой по волосам, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Ты ради нее вернулся? – мягко спрашивает она.

Ее вопрос ранит, потому что я не знаю ответа. Неужели она все прочитала на моем лице? Нет, я вернулся не ради Скай, но, черт возьми, я должен был вернуться ради нее. Коллин терпеливо ждет, а я отодвигаюсь и застегиваю штаны. Она никак не комментирует ни мое фиаско, ни мое молчание. Ни тот факт, что я собираюсь уйти.

Когда

– С этой девушкой игра зашла слишком далеко, да? – все-таки спрашивает Коллин.

– Так далеко, что перестала быть игрой.

И прежде чем она успевает что-нибудь сказать, я бегу из этого проклятого переулка.

– Эш – Последний шанс

I'll never change

And that's just fine,

I find solace in the pain[37].

Into the Fire. Asking Alexandria

Последний день в Блумингтоне.

Я курю сигарету за тем же столиком, что и все последние годы. За ним мы сидели вместе с мисс Паркс.

Всю эту неделю в «Вилладж Дели» мне приходилось напоминать себе, что ее больше нет. Я все ждал, что мисс Паркс возникнет из ниоткуда и примется распекать меня за то, что я опять напортачил. Вот и сейчас мне кажется, что она выйдет из ресторана и подсядет ко мне: в руке чашка кофе, на губах сигарета.

Я глубоко затягиваюсь и выдыхаю в надежде, что вместе с дымом в небо унесутся мои ярость и меланхолия.

Потом разблокирую телефон.

В галерее по-прежнему куча фотографий Скай, а еще Зака, Сибилл и Элиаса. Людей, которые стали для меня всем миром – и для которых я стал ядовитой отравой.

Пальцы невольно сжимаются на мобильном. Нервы сдают: из-за меня, из-за Скай, из-за всей этой дерьмовой ситуации.

Когда она в ресторане, я выхожу курить как можно чаще. Потому что это невыносимо, потому что я, как выразилась Коллин, «на взводе» и от этого становлюсь желчным и циничным.

Скай в долгу не остается. То ли это я на нее так повлиял, то ли гормоны из-за беременности, то ли она просто достойная преемница мисс Паркс.

Только что у нас случилась размолвка из-за какой-то мелочи в меню, но Скай уперлась и стояла на своем, пока я не взорвался:

– Делай что хочешь. Только напоминаю, я не горел желанием этим заниматься, ты сама ко мне пришла. Извини, что неделю спустя ты уже жалеешь об этом.

Я резко кладу телефон на стол и закуриваю вторую сигарету. Не могу я сейчас вернуться в ресторан. Я вел себя как полный придурок, и, боюсь, дальше будет только хуже.

– Телефон тоже перед тобой в чем-то провинился, мистер Я-в-еще-более-убийственном-настроении-чем-обычно?

Вероника…

Я поднимаю голову и пытаюсь прожечь ее взглядом. Она вскидывает бровь и усмехается уголком губ. В глазах – озорные искры.

Можно подумать, что Вероника мне не нравится, потому что вечно ищет повод ко мне прицепиться, но, как ни странно, это не так. Разумеется, иногда я молю небеса, чтобы она заткнулась, но по крайней мере в наших отношениях нет никакого притворства: она говорит то, что думает. Или дает понять – в своем стиле.

Сейчас она садится передо мной и пытается схватить мой телефон, чтобы посмотреть, что же меня так выбесило. Но я успеваю прижать ее руку своей.

– Тебе есть что скрывать, разбиватель сердец?

Я беру телефон со стола и прячу в карман.

– А тебе есть что сказать?

– Мне? Нет. А что?

– Хочешь сказать, что вышла морозить булки только для того, чтобы подышать дымом от моей сигареты?

На этом я замолкаю и принимаюсь изучать узоры на вытертой деревянной столешнице. Но Вероника, как и ожидалось, молчать не собирается:

– Последний день, значит? Завтра вернешься к своей тихой жизни с… Элиасом, правильно? Если честно, я так до конца и не поняла – это твой пацан?

– Если я отвечу «да», скажешь, что никогда не верила в то, что я способен стать хорошим отцом?

– Напротив, я думаю, из тебя получится неплохой отец.

Комплимент? Я сплю?

– Что ты делаешь здесь, Эш? Почему остался? – не унимается она, пользуясь тем, что я онемел.

– Чтобы помочь Скай перенять дела.

– Заменив три лампочки и кое-что подкрасив, ты не починишь то, что на самом деле нужно чинить.

Я не знаю, что на это ответить, и, кажется, Веронику это злит.

– Надеюсь, ты хотя бы задержался не для того, чтобы вдоволь натрахаться перед отъездом. Или девушки в Нью-Йорке слишком требовательные? И ты не выдерживаешь конкуренции?

– О чем ты вообще?

– Не знаю, ты мне скажи.

Вот какое ей дело? Вероника сверлит меня взглядом, пытаясь докопаться до правды, которая ее не касается. Но поскольку я молчу, она решает наступить мне на больную мозоль:

– Хочешь знать, кто тебя заменил?

– Скай с кем-то встречается?

Вопрос вылетел сам собой с такой скоростью, что обжег мне горло. И ответ, который я могу услышать, заранее сводит меня с ума. А Вероника наблюдает за мной с улыбкой, довольная произведенным эффектом:

– Может быть. А что, тебе интересно?

Не знаю, что написано у меня на лице, но пальцы сжимают сигарету, как утопающий – соломинку, а глаза предательски жжет. Улыбка Вероники тем временем гаснет.

– Так я и думала: тебе наплевать на это, как пьянице на бутылку.

Я не успеваю послать Веронику куда подальше, попутно посоветовав, куда ей засунуть свой любопытный нос, потому что за дверью ресторана появляется Скай, тем самым положив конец нашему разговору.

Твою мать, почему все это сводит меня с ума?

Когда Скай подходит к нам, я тут же растираю сигарету подошвой ботинка.

– Ты сама предупредительность, – бросает Вероника, не сводя с меня пристального взгляда. На ее губах снова играет улыбка.

Скай не реагирует на замечание подруги. Она садится в кресло и смотрит сначала на Веронику, потом на меня:

– Не помешала?

– Ничуть, – говорит Вероника. – Мы болтали о работе.

Она заговорщически мне подмигивает, а у меня больше нет сигареты, чтобы затянуться в надежде, что это меня успокоит.

– Для человека, который собирался отказаться от своей доли, ты что-то слишком много о ней говоришь, – ворчит Скай. Выражение лица у нее недовольное, она явно еще не отошла от нашей последней стычки.

Вероника наконец перестает меня разглядывать, переключается на подругу… и внезапно выступает в мою защиту:

– А о чем еще нам говорить? Мы тут только ресторан и обсуждаем.

– Веро? – Скай вскидывает бровь одновременно вопросительно и властно.

– Ой, ладно, мы говорили не о работе, а о вечеринке. Что было бы круто пойти туда втроем. Хоть немного оттянуться перед тем, как этот мистер свалит… Да, Эш?

Что?!

Она пихает меня плечом, приглашая ей подыграть, а Скай искренне удивлена таким поворотом событий.

– В конце концов, иногда все не то, чем кажется, – добавляет Вероника, пристально глядя на подругу.

– Вечеринка, как в старые добрые времена! На этот раз хоть попрощаетесь толком, – добавляет Вероника, бросая на меня выразительный взгляд, потом снова поворачивается к подруге: – Тебе что, не нравится эта идея?

Меня Вероника загнала в ловушку, но, к счастью, последнее слово за Скай. Я бы многое отдал, чтобы узнать, о чем она думает, но не могу прочесть этого в ее глазах – она их отводит.

– Да нет, нормальная идея, – говорит она наконец. – Вечеринка будет прекрасным завершением твоего пребывания в Блумингтоне, Эш.

Нет, Скай, вместо вечеринки я предпочел бы узнать, что мы с тобой не просто два незнакомца, которые неделю вместе работали в ресторане. Вот это было бы прекрасным завершением.

Скай возвращается в зал, а Вероника остается со мной.

– Ты местная знаменитость, Уокер. Будь осторожен, новости распространяются очень быстро.

Она что-то набирает на своем телефоне, и мой тут же вибрирует в кармане. Вероника кивает мне – посмотри! – и я послушно снимаю блокировку. Она отправила мне фото – мы с Коллин в переулке за «Погребом» до того, как все пошло прахом.

Когда я поднимаю глаза на Веронику, на ее лице нет того снисходительного выражения, с которым она предпочитает доводить меня до белого каления. Нет, она выглядит обеспокоенной, серьезно обеспокоенной.

– У тебя остался последний шанс уехать в Нью-Йорк без сожалений и, возможно, с ответами, а не с вопросами. Не упусти его.

– Флэшбек – Похороны

So how do I say goodbye

To someone who's been with me

For my whole damn life?[38]

How Do I Say Goodbye, Dean Lewis

Врачи говорили, что у нас в запасе еще месяцев десять, но рак забрал бабушку в два раза быстрее. Мы похоронили ее сегодня на кладбище Нью-Олбани. Попрощаться с ней пришло не так много людей, только несколько друзей, Зак с родителями, Сибилл с семьей и… я. Мне все казалось, что я не здесь, слишком сильным было потрясение, слишком я был опустошен. Слушал слова священника, но толком не слышал, а когда церемония подошла к концу, попросил остаться там вместе с Заком. Все ушли, и я долго стоял у могилы. Не знаю, чего я ждал, может, пока установят надгробие, надпись на котором только с новой силой напомнила бы мне, что бабушки больше нет рядом – и никогда не будет. А может, я надеялся, что наконец очнусь от кошмара, потому что мне правда казалось, что моя жизнь превратилась в бесконечный кошмар, в котором я вязну все глубже и глубже. Ну не могла бабушка умереть. Неужели нет ни малейшей надежды, что все это лишь дурной сон?

Сидя на крыше старого заброшенного завода с бутылкой виски в руке, я все еще отказываюсь верить в случившееся. Это слишком тяжело. Не знаю, кто из нас рухнет первым: я или этот завод. Алкоголь должен был приглушить мучительную боль, но он только распахнул двери воспоминаниям, которые разрывают мне сердце.

Я вижу, как бабушка утешала меня после смерти матери. Вижу, как таскала меня на спине, когда мы играли в «лошадку», хотя была уже слишком старой для этого. Вижу, как учила меня готовить, ругала за то, что я разбил один из ее снежных шаров, как повторяла со мной движения из «Грязных танцев» после того, как заставила меня в тысячный раз посмотреть этот фильм. Бабушка часто напускала на себя суровый вид, зато ее улыбка была не просто еще одной морщинкой на изношенном временем лице, она была настоящим пластырем для моего сердца, который жизнь сорвала резко, без предупреждения.

Алкоголь притупил чувства, но я все равно ощущаю ядовитую тоску, которая разъедает меня изнутри, как кислота, и никто и ничто не может ей помешать. Что останется, когда она выест меня до конца?

Не уверен, что хочу знать.

Я опять прикладываюсь к бутылке, потом поворачиваюсь к Заку. Уходя с кладбища, я сказал, что хочу пойти сюда, и он согласился. По пути я зашел в супермаркет за виски – и он снова не сказал ни слова против. Я вижу, что Зак беспокоится, но он уважает мою боль и мое нежелание говорить. На его телефоне битый час играет одна и та же песня, но это не просто песня. Это Empty With You группы The Used. Это наша песня, и сегодня мне кажется, что она идеально описывает наше состояние.

Ты можешь быть пустым

И я могу быть пустым рядом с тобой.

(…)

Если хочешь попрощаться со всем миром,

Я могу тоже с ним попрощаться.

Я смотрю на Зака в черном костюме – на мне точно такой же – и невольно думаю, что ему очень идет. Как и я, он никогда не носил подобную одежду, что приводит меня к вопросу: мы наряжаемся на похороны, чтобы скрыть, что наша душа в лохмотьях? Потому что я под слоями ткани себя ощущаю именно так.

Ответ меня мало волнует, я не свожу глаз с лучшего друга и думаю, что он может спасти то, что от меня осталось. Может собрать воедино покореженные кусочки моей распадающейся души. Потому что Зак – лучик солнца. Но сейчас, под моим пристальным взглядом, мне кажется, что он меркнет, задавленный горем –моимгорем. Из-за меня гаснет свет моего лучшего друга, свет, который держал меня на плаву последние месяцы – и который будет держать впредь. Нет, этот свет не может потухнуть, не может. Он должен гореть.

– Улыбнись мне, Зак.

Он растягивает губы в улыбке, но это все не то, это ненастоящая улыбка. Может, я слишком о многом его прошу?

– Нет, это не улыбка.

– Давай ты мне улыбнешься.

У меня вырывается смешок, хотя ничего забавного тут нет, просто не выдерживают нервы.

– Зак, мне нужно, чтобы ты мне улыбался. Иначе у меня ничего не останется в этом мире.

Я поднимаюсь – быстрее, чем стоило бы в моем состоянии, – и крыша качается под ногами. Кажется, я сейчас упаду – либо на Зака, либо в пустоту. А может, так будет проще? Если я пролечу пятнадцать метров и разобьюсь… Больше не будет горя, больше не будет боли.

– Эш, пойдем-ка домой, пока ты еще на ногах держишься, – взывает Зак к голосу разума.

Домой. Я уже несколько месяцев

Ближе к дому Харрингтонов я начинаю смутно узнавать окрестности. Заходим, и Зак о чем-то говорит с родителями. Потом мы поднимаемся по ступенькам на второй этаж, но это мне, наверное, снится: немыслимо, чтобы Харрингтоны спокойно отнеслись к тому, в каком состоянии мы заявились.

Мы заходим в нашу комнату, и я тяжело опускаюсь на кровать. Сидя на краю, я зарываюсь лицом в ладони, но вскоре чувствую, как Зак осторожно снимает с меня ботинки. Я наблюдаю за ним, а когда он встает, не могу отвести от него глаз. При мысли о том, что он сейчас пойдет в душ, а я останусь тут один, меня охватывает страх.

– Ложись, – тихо говорит он, будто наконец разрешает мне выдохнуть, отпустить этот день.

– Только если ты полежишь со мной, – едва слышно отвечаю я, потому что не хочу, чтобы он ушел, стоит мне закрыть глаза.

Зак смотрит на меня несколько секунд, и в полумраке комнаты мне кажется, что он сейчас заплачет.

– Ладно, – соглашается он.

Я придвигаюсь к стене, Зак устраивается на кровати лицом ко мне. Его рука ложится мне на плечо. В ее тяжести – защита и утешение. Зак не представляет, что одним простым жестом он спасает мне жизнь.

Друг баюкает меня, поглаживая по волосам. Усталость накатывает мягкими волнами, и я тихо надеюсь, что эти волны все унесут за собой.

Что они унесут мое горе.

Мою боль.

Желание исчезнуть.

Все…

Все унесут, и останется только Зак.

Сам того не ожидая, я сжимаю его крепче, словно хочу убедиться: он здесь. Я ужасно боюсь его потерять.

– Эш – Легкая победа

Tracing futures lying in the dark […]

We say words, but we don't talk anymore[39].

Just Say When, Nothing More

Когда мы подъезжаем к дому, где проходит вечеринка, я понимаю, что перед нами та самая резиденция братства, где мы со Скай познакомились. Чертова ирония судьбы.

Мы пробираемся через комнаты, полные народу. Шум стоит такой, что можно оглохнуть. Вероника хватает Скай за руку, чтобы не потерять ее в толпе. Скай оборачивается ко мне, чтобы сделать то же самое, но в последний миг, засомневавшись, не решается. Тогда я сам довершаю начатое и сплетаю свои пальцы с ее. Я бы очень хотел сказать, что все это лишь ради того, чтобы не разлучиться с ними в этой толкотне, но тепло ее ладони заставляет что-то дрогнуть внутри.

Вероника что-то кричит, но за грохотом музыки я не могу разобрать ни слова. Впрочем, могу поспорить, что она ищет своего парня, которого нигде не видно. Мы пробиваемся на кухню, и там Вероника отпускает Скай, чтобы продолжить поиски без нас.

– Она найдет Паркера и вернется, – сообщает мне Скай. – А мы пока можем чего-нибудь выпить.

Все поверхности на кухне заставлены спиртным, раковина заполнена льдом. Скай тянется за соком – и вдруг обнаруживает, что все еще держит меня за руку.

Спохватившись, я тут же ее отпускаю.

Она распечатывает пакет сока, предварительно убедившись, что до нее его никто не открывал и ничего туда не подлил, потом наполняет стаканчик.

Мы оба не знаем, куда себя деть, стоим, приткнувшись у противоположных концов кухонного стола. И как начать разговор, ведь мы целую неделю только и делали, что избегали важных тем. Но все же Скай заговаривает первой:

– Знаешь, сейчас…

Она запинается, не решаясь посмотреть мне в глаза. А я осторожно приподнимаю пальцем ее подбородок – словно это абсолютно естественно, – призывая не молчать, потому что сам не знаю, что сказать. И куда только делся болтун, который так любил ее поддразнивать?

– Эш Уокер!

Красивая брюнетка подскакивает и заключает в объятия. Дерьмо, откуда она взялась?

– Я думала, ты уехал в Нью-Йорк!

Она улыбается мне так, словно искренне рада меня видеть, а я провожаю взглядом Скай, которая тихо выскальзывает из кухни.

Твою ж…

– Прости, но давай сделаем вид, что меня здесь нет.

Выкрутившись из рук брюнетки, я тут же врезаюсь в стайку студенток. Мне приходится их расталкивать, чтобы проложить себе дорогу, но Скай уже канула в этом человеческом море. Учитывая фото меня и Коллин, которое она, вероятно, видела, вряд ли ей доставляет удовольствие присутствие моей партнерши по игре. Но разве это должно ее волновать после того, что она сказала Веронике в кабинете мисс Паркс, когда я пришел с подписанными бумагами на «Дели»? Поскольку в ответе я не уверен, то без долгих размышлений пересекаю гостиную, чтобы ее найти. Я выбираюсь из дома через стеклянные двери, выходящие в сад. Здесь музыка не так гремит. В саду я первым делом натыкаюсь на Веронику, которая хватает меня за плечи:

– Где Скай?

– Я как раз ее ищу.

Она хмурится:

– Что ты еще натворил?

Я не успеваю ничего ответить, потому что рядом раздается голос, который я надеялся больше никогда не слышать:

– Ничего себе! Донор спермы вернулся! Дамочки, готовьте презики, если не хотите закончить как несчастная Скай Пауэлл…

Оборачиваюсь: так и есть, перед стеклянными дверями стоит этот мерзавец Джош. На губах – довольная усмешка. Он издевательски салютует мне стаканчиком и отхлебывает пиво.

– Забей, Уокер. Тебе не нужны неприятности, – предостерегает меня Вероника.

Неприятности? Я думаю только о проблемах, которые он может доставить Скай. Она ведь из Блумингтона никуда не уехала, а значит, могла стать легкой мишенью для таких придурков. Так что я не собираюсь «забивать».

– Этот урод приставал к ней после моего отъезда? – спрашиваю я у Вероники.

– Один раз прицепился.

Этого хватает, чтобы внутри меня взорвалась граната. Отодвинув Веронику, которая, конечно, совсем не этого добивалась, я иду к Джошу с явным намерением его убить.

– И что ты собираешься делать? – Ему не изменяет привычное высокомерие. – Неужели взял с собой свои мячики? Или оставил их у

У меня глаз дергается от того, что он в курсе таких деталей.

– Да тут все об этом знают. Заделать ребенка одной девушке, а потом свалить с другой – джентльмены так не поступают.

В колено джентльмены тоже не бьют, но разбитый вдребезги сустав напрочь отбивает у Джоша дальнейшее желание болтать. Я не сторонник предательских ударов, но сейчас я ужасно зол… на этого мудака и на себя – за то, что оставил Скай на растерзание шакалам вроде него.

Рухнув на одно колено, Джош пытается собрать остатки достоинства, а я понимаю, что он уже второй человек в Блумингтоне, который ткнул меня в мое отцовство. Сначала Коллин, теперь он… Скольких еще мне придется выслушать, прежде чем со мной решится заговорить главное заинтересованное лицо?

Все еще кипя от гнева, я хватаю ублюдка за ворот, чтобы врезать ему еще раз. Я злюсь на правду, которая разъедает меня изнутри – и которую я никак не могу принять. Сибилл не подпускала меня к Элиасу, потому что мои душевные раны были слишком глубоки. А Скай, узнав о них, видимо, решила, что проще будет самой воспитывать ребенка, чем с таким обломком человека, как я. И я даже не могу ее в этом упрекнуть. Если бы она знала всю правду, то вряд ли бы настаивала, чтобы я принял свою долю наследства.

Меня раздирают противоречия, я не знаю, что делать. Разве что впечатать проклятого футболиста в землю.

Вот только он уже воспользовался тем, что я отвлекся, вскочил и сшиб меня с ног. Что ж, в этом он мастер. Джош не теряет времени даром и бьет меня по лицу. Больно, конечно, но эта боль не сравнится с той, что меня пожирает. Наконец мне удается перехватить его руку и сбросить с себя, чтобы хоть как-то ответить. Увы, мне не дают отвести душу – трое (или четверо?) плечистых парней оттаскивают нас друг от друга. А в следующий миг я вижу, что ко мне бежит перепуганная Скай.

– И эта здесь! – ухмыляется Джош. – Сколько еще детишек он должен тебе заделать, чтобы ты поняла, что он считает тебя дурой?

Я поднимаюсь, готовый снова броситься на ублюдка, но Скай прижимается ко мне и просит остановиться:

– Забей на него.

Я хочу сказать ей, что не могу так просто дать ему уйти. Вытираю кровь, которая течет по моему лицу. Джош, видно, хорошо меня приложил – кровь никак не останавливается, – но сейчас меня не это волнует. Все, что меня волнует, это теплые руки Скай и ее глаза, которые умоляют меня успокоиться.

– Он того не стоит, – говорит она.

И я не стою, да, Скай?

Словно услышав мой невысказанный вопрос, она берет меня за руку, перепачканную кровью:

– Давай уйдем, пожалуйста.

Нежность в ее голосе, в ее взгляде… Этого достаточно, чтобы я уступил и пошел за ней.

– Скай – Признания

Show me how to make it new again […]

I'm nowhere if I'm here

Without you[40].

Without You, Ashes Remain

Эш прижимает руку к рассеченной брови, пытаясь остановить кровотечение. Я предложила отвезти его в отделение неотложной помощи, чтобы там ему зашили рану, но он отказался. Зато хотя бы согласился, чтобы я ее обработала. Мы ушли из резиденции братства ко мне в общежитие, и когда я достаю аптечку из тумбочки, то замечаю, как Эш оглядывает мою комнату.

– Уверен, что не хочешь ехать в больницу? – снова спрашиваю я.

– Да, не переживай. Все не так страшно, как выглядит.

Крови так много, что я боюсь, без швов все-таки не обойдется. У меня перед глазами до сих пор стоит искаженное яростью лицо Эша, когда он ударил Джоша… Но когда я попыталась привести его в чувство, то злость в его глазах уступила место кромешному отчаянию.

– Мне жаль, что так вышло. Кажется, из-за меня он никогда не оставит нас в покое… А ты ведь пытался предупредить меня на его счет.

– Прекрати, Скай. Ты не несешь ответственность за поступки этого придурка. И за мои тоже.

Эш смотрит на меня, по-прежнему прижимая руку ко лбу. На пальцах – потеки засохшей крови. С тех пор, как мы познакомились, это уже его третья стычка с Джошем. И каждый раз он лезет в драку, чтобы меня защитить.

– Ты ни в чем не виновата, поняла? – подтверждает Эш мои догадки голосом ласковым, но невеселым.

– Я не несу ответственность за безумие других людей, да?

Он кивает и отводит взгляд, словно мои слова заставили ожить воспоминания, которые он предпочел бы оставить в прошлом.

А я ведь всего лишь повторила то, что Эш сказал мне, когда Джош явил свое истинное лицо и попытался силой затащить меня на оргию братства… В тот вечер Эш не только спас меня от страшной участи, но и позволил плакать у него на плече, как безутешному ребенку. Прямо здесь, в этой комнате. Он тогда проводил меня, желая убедиться, что со мной все будет в порядке. И если бы Вероника нам не помешала…

Кажется, это случилось целую вечность назад… Но я все равно помню, как по телу пробежали мурашки, когда мои губы прижались к его губам.

Отгоняя непрошеные мысли, я указываю Эшу на кровать.

Он садится, а я копаюсь в аптечке. Потом осторожно убираю его руку от лица и вижу, что глаз у него целиком залит кровью.

– Да уж, хорошо он тебя приложил.

Складываю бинт вчетверо и кладу на рассеченную бровь.

– Можешь так подержать, пожалуйста?

Он послушно прижимает бинт, а я смачиваю другой перекисью и начинаю оттирать кровь у него с лица. Эш молча за мной наблюдает. Я стараюсь сохранять дистанцию между нами, но эта близость, пусть и вызванная необходимостью, заставляет мое сердце биться чаще.

Убираю волосы, прилипшие к ране. Ему правда идет такая прическа. Я не кривила душой, когда сказала об этом в тот вечер в «Дели», после похорон мисс Паркс. Даже с отросшей щетиной и кругами под глазами, которые расползлись чуть ли не на пол-лица, он все равно был красив. Он и сейчас красив – несмотря на кровь и заплывший глаз.

Я заново открываю для себя его черты и крохотные несовершенства, детали, которыми прежде любовалась, когда он спал. Тогда я думала, что лишь сыграю в игру, но потерпела поражение, едва начав. Еще до того, как мы переспали,

– Осторожно, будет щипать.

Я не даю Эшу подготовиться: беру его за запястье, отодвигаю руку и выливаю антисептик прямо на рассеченную бровь, потом позволяю снова прижать к ней бинт. Он морщится.

– Прости…

– Ничего, потерплю.

Эш терпел всю неделю: смерть мисс Паркс, новости о наследстве, мою беременность. Он был сплошным комком нервов, сдерживал себя изо всех сил и выпускал пар только в барах Блумингтона. И я его тоже не щадила. Я очень хотела его не осуждать, не накручивать себя из-за какой-то фотографии, но боль от осознания, что он проводит время с другими, взяла надо мной верх. Я держалась отстраненно, и мое ужасное настроение не давало нам сблизиться – до этого вечера.

Я смотрю на его ссадины… и невольно начинаю подсчитывать наши раны. Кого я пытаюсь исцелить? Его или нас? Боюсь, для нас бинта с антисептиком будет недостаточно.

Нам нужно наконец поговорить. По-настоящему, а не о ресторане и проклятом меню. За эту неделю Вероника и та чаще общалась с Эшем, а мы с ним умудрялись раз за разом обходить вопросы, которые волновали нас больше всего. По вечерам в общежитии, расстроенная всеми этими недомолвками, я попыталась вытянуть из подруги хоть какую-то информацию о его жизни в Нью-Йорке. Но Вероника упорно повторяла: «Вы видитесь каждый день, почему бы тебе не спросить у него?»

Она же предупредила меня, что сегодня мой последний шанс вскрыть нарыв молчания. Не припомню, чтобы она когда-то была так серьезна.

Так что сейчас я набираю полную грудь воздуха, словно собираюсь нырнуть в холодную воду. Шаг за шагом… Начнем с простого, с какого-нибудь вопроса, который я могла бы между делом задать ему в ресторане за последние семь дней.

– Ну и как тебе Нью-Йорк?

Он отвечает не сразу, возможно, удивленный не меньше моего, что я решила затронуть эту тему.

– Большой, грязный и шумный, – коротко описывает он свои впечатления.

– Тебе как будто нравится!

– До Нью-Йорка я не бывал в городе крупнее Луисвилла, поэтому я не был готов к такому бурному ритму жизни. Но ко всему рано или поздно привыкаешь…

Я думала, что привыкну к тому, что тебя нет рядом, но я ошибалась… А ты привык к тому, что меня нет?

– Ты вернулся к учебе?

– Нет, забил. Жизнь в Нью-Йорке очень дорогая, приходится много работать.

Я оставляю при себе все, что думаю на этот счет. Какой смысл его стыдить, если у него и выбора-то не было? К тому же, судя по всему, Эша мало волнует тот факт, что ему пришлось пожертвовать учебой.

– Но работа тебе хотя бы нравится?

– Скажем, она позволяла мне наполнить холодильник.

Я смотрю на него вопросительно, не понимая, почему он говорит о работе в прошедшем времени.

– Меня уволили. Знаешь ли, не все начальники похожи на мисс Паркс. Но, как вернусь, устроюсь еще куда-нибудь.

Получается, работы у Эша нет, но он все равно хотел отказаться от «Вилладж Дели». И от своей доли выручки отказался в пользу Элиаса. Да уж, с самоуважением у него дела обстоят еще хуже, чем раньше…

Я расспрашиваю Эша о жизни в Нью-Йорке, еще немного – и поинтересуюсь, какая там погода. Мы обмениваемся банальностями, чтобы ненароком не затронуть тему, которая могла бы нарушить установившееся между нами хрупкое равновесие.

Я была бы рада зайти дальше, но, когда цель так близко, меня сковывает страх. Я тысячу раз мысленно подбирала слова, вот только сейчас все они кажутся несуразными.

– У тебя губа еще кровит.

Я беру его за подбородок и разворачиваю к себе. Эш морщится.

– Прости, я сильно нажала?

Он мотает головой.

Я осторожно прикладываю свернутый бинт к уголку его губ и задеваю пирсинг.

– А тебя… сильно изводят из-за… из-за беременности?

Моя рука замирает. Эш сидит зажмурившись и ждет, что я отвечу. А я молчу. Потом медленно убираю руку, чувствуя, как рушатся тщательно возведенные барьеры. Я сглатываю комок в горле.

– Да нет… Знаешь… Ну, Джош – это Джош.

Он открывает глаза и смотрит на меня так, что внутри все переворачивается.

– А я – отец ребенка.

Я вздрагиваю. Ничего не могу с собой поделать – тело само реагирует на уверенность, которая звучит в его голосе. Несмотря на мое молчание, он все-таки принял реальность и не стал от нее убегать.

С тяжелым сердцем я киваю, а в его глазах закручивается вихрь противоречивых эмоций.

– И больше ты ничего не хочешь сказать?

Он ждет, что я объяснюсь, но я будто онемела. Тщетно повторяю про себя советы Вероники. Мне кажется, если я скажу хоть слово, все разлетится вдребезги. Слишком поздно…

– Если бы мисс Паркс не умерла и мне не пришлось возвращаться в Блумингтон, я бы так ничего и не узнал, правильно?

Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Я ничего не говорю, у меня отнялся язык. Я не задавалась этим вопросом, но теперь, когда его произнесли разбитые губы Эша, я уже не могу от него отмахнуться. Постепенно я осознаю масштаб случившегося, и правда, которую я старательно от себя скрывала, прорывается наружу, уничтожая меня вместе с угрызениями совести, которые она неизбежно несет за собой.

Когда меня спрашивали, почему я ничего не сказала Эшу, я прикрывалась благородством, мол, хочу, чтобы у него был выбор.

Так было проще. Но я врала всем – и себе в первую очередь.

Я открываю рот, собираясь что-то сказать, – и закрываю. Не могу я ответить на этот вопрос, во всяком случае вслух. А Эш, должно быть, догадывается, чего я стыжусь, потому что вдруг встает, вынуждая меня отодвинуться в сторону, чтобы дать ему пройти. Все происходит очень быстро: он сдергивает со стула куртку, и я понимаю, что, если сейчас он выйдет за дверь, я больше никогда его не увижу.

Недолго думая, я хватаю его за руку:

– Эш, постой.

Он вырывается и проводит ладонью по лицу. Неужели плачет?

– Зачем, Скай?! Я все понял, я давно уже все понял, не знаю только, зачем я пошел на эту проклятую вечеринку, мне здесь делать нечего.

– Нет, не говори так, я…

Язык опять меня подводит, слова отказываются выходить, и я мысленно проклинаю себя, борясь с правдой, которая причиняет мне боль.

Потому что Эш не ошибся, я действительно была готова молчать до конца.

Я закрывала глаза на реальность, чтобы не сорваться, потому что были дни, когда я сомневалась в своей способности привести этого

Потому что я так старалась быть сильной, забыть о своих страхах, но все равно не смогла стереть воспоминания о родителях, которые твердили, что я поступаю импульсивно, необдуманно, что мне не стать хорошей матерью…

Их ядовитые слова продолжали звучать в моей голове, и я вторила им, говоря, что не так уж они ошибались, ведь если бы не мисс Паркс, я бы даже больничные счета не смогла оплатить.

Я осознаю, что ужасно боялась… Боялась того, что Эш потребует, чтобы я сделала аборт. Как потребовала семья Эдриана, как потребовала моя семья… Боялась, что он не захочет этого ребенка, что он отнесется к моей беременности так же, как они.

Но в итоге именно я сделала то, в чем до сих пор виню своих родителей: лишила Эша выбора, на который он имел право. В точности как когда-то лишали меня.

Я понимаю, что под грузом собственных метаний не выдержала бы еще и его сомнений.

В ответ на мое молчание Эш качает головой, смиряясь с неизбежным, и преодолевает последние метры до двери. Я инстинктивно заступаю ему дорогу, хотя мой язык по-прежнему отказывается сформулировать простейшую фразу. Оказавшись между Эшем и дверью, я вдруг чувствую себя совсем маленькой. Он молчит, но его взгляд говорит громче всяких слов: он умоляет его отпустить. Но я не могу решиться.

Он ведь вернулся на похороны мисс Паркс, согласился стать совладельцем «Дели», хотя я в это не верила… Так, может?..

– Если бы я тебе сказала, ты бы вернулся?

Задав наконец этот вопрос, я не могу удержаться от слез. Эш замер, силится что-то прочесть в моих глазах, хмурится, словно пытается подавить эмоции. Потом проводит рукой по моей щеке, стирая слезинку. Он тоже онемел и не может ответить. Мне больно от этого, ведь я догадываюсь, о чем он думает.

Так мы и стоим, два израненных взрослых человека, неспособных нормально общаться друг с другом.

Хотела бы я вернуться на четыре месяца в прошлое и не бросать Эша там на кладбище, хотела бы я сказать ему, что в незнакомца влюбиться нельзя, но он для меня не незнакомец… Хотела бы я сказать, что люблю его и мне очень жаль. Не знаю, может ли он что-то разобрать сейчас, среди моих рыданий.

И словно в ответ на мои страхи он проводит пальцем по моей щеке, потом прикасается к губам, и я не отстраняюсь, а сердце готово выскочить из груди.

Мне кажется, что Эш тоже просит у меня прощения.

Перед лицом пожирающего нас обоих хаоса Эш действует единственным известным нам обоим способом.

Зарывается пальцами мне в волосы и преодолевает последние чертовы сантиметры, чтобы меня поцеловать.

– Эш – Обжигающая любовь

I'm burning alive

I can barely breathe

When you're here loving me[41].

Fire Meet Gasoline, Sia

Господи, Скай…

Мне совестно, что она кажется мне прекрасной, когда ей так тяжело, но она напоминает мне, что я не единственный, кого сломала жизнь, и что если я люблю ее – вместе с ее ранами, – то и она может полюбить меня вместе с моими.

И кто знает, вдруг только ей это под силу?

Я впиваюсь в ее губы так, словно они не дают мне утонуть. И плевать на физическую боль, потому что этот поцелуй лечит мое сердце и спасает от гибели.

Если бы Скай меня оттолкнула, для меня все было бы кончено.

Ее вопрос задел меня. Я отдаю себе отчет, что мало знать правду, куда важнее – что с ней делать. Вернулся бы я? Понятия не имею… И ненавижу себя за то, что не могу с уверенностью ответить «да».

И я хочу утопить свою обиду и сомнения в том, что может усмирить бурю в моей душе, – нашем с ней единении.

Я хочу сорвать со Скай одежду и затеряться в ней. Я мучительно нуждаюсь в этом. Но имею ли я на это право?

Завтра я уеду, и мне уже не хватает Скай. Так что я решаю больше не мешкать.

Я думал, что мне знакомы ее поцелуи, но совсем позабыл о том, как они на меня действуют. Мы ощущаем отсутствие человека, только когда его теряем, но возможно ли подготовиться к шквалу чувств, который обрушивается на нас, когда мы снова его находим? Скай, я проклинаю каждое мгновение, что провел вдали от тебя. Охваченный ненавистью к четырем месяцам разлуки, я не хочу терять ни секунды.

Самоконтроль летит ко всем чертям.

Мы целуемся так, словно пытаемся проглотить друг друга и боимся упустить хоть миг близости. В спешке опрокидываем аптечку, и Скай, не отрываясь от моих губ, расстегивает на мне ремень. У меня голова идет кругом. Я готов все отдать за то, чтобы она не останавливалась. Врезаюсь спиной в стену и слышу, как в комнате снова что-то падает, но ни мне, ни Скай нет до этого дела. Ее пальцы даже сквозь ткань джинсов чувствуют мою эрекцию.

Да. Уже. Неужели Скай до сих пор удивляет, какую власть она имеет надо мной?

Я выскальзываю из штанов и боксеров, а Скай уже возится с моей футболкой. Она помогает ее стянуть, и вскоре ее платье тоже падает на пол.

Несколько секунд я жадно разглядываю Скай – в нижнем белье, с округлившимся животом и нашей татуировкой под грудью. Чувствую, что ее охватывают страх и стеснение за свое изменившееся тело. Но она прекрасная, и я не хочу, чтобы она когда-либо в этом сомневалась. Приникаю к ней и шепчу на ухо, что она слишком красива, чтобы быть настоящей. Улыбка, которая расцветает на лице Скай… Черт. Я снова ее целую. Пальцы отправляются на поиски застежки лифчика, чтобы выпустить на волю грудь, которую я спешу покрыть поцелуями. Скай зарывается пальцами в мои волосы и тянет их в такт своим вздохам.

Мне кажется, что все происходит слишком быстро. Наше желание влечет нас к кровати, Скай падает, увлекая меня за собой. Я опираюсь на руки, чтобы ее не раздавить, а Скай тем временем освобождается от последнего предмета одежды, который нас разделяет.

И мне вдруг становится страшно. Страшно, что я снова все испорчу. Ведь сейчас это уже не игра, все, что между нами, давно перестало быть игрой.

Мы больше не целуемся, я ищу рай в глубине ее синих глаз. Последние сомнения исчезают, когда пальцы

Я снова целую Скай, скользя руками по изменившимся изгибам ее тела. Мне нужно заново его познать, чтобы доставить ей как можно больше удовольствия. Пальцы порхают по коже, прокладывая путь к внутренней поверхности бедра. Я поднимаюсь медленно, неотвратимо и наблюдаю, как с ее приоткрытых губ вот-вот сорвется вздох. Сама мысль о том, как она будет сжиматься от наслаждения вокруг моих пальцев, заставляет меня застонать в тот миг, когда Скай начинает быстрее двигать рукой.

А потом она вдруг обнимает меня за шею и смотрит почти умоляюще:

– Войди в меня…

Не помню, чтобы прежде Скай так торопилась, но, может, охваченные желанием скрепить наше воссоединение, мы слишком остро ощущаем хрупкость этого момента. Я натягиваю презерватив и, опираясь на руки, устраиваюсь между ее бедер. В моей памяти еще свежи подробности божественных мгновений, пережитых в прошлом году. Я помню, как Скай прикусывает губу, чтобы сдержать стон, когда я вхожу в нее. Как ее взгляд растерянно блуждает, пока не пересекается с моим, и тогда, словно примагниченный, уже его не отпускает. Как я нахожу седьмое небо в глубине ее зрачков.

Она скрещивает ноги у меня на бедрах, притягивает меня к себе, призывая ускориться. Она ненасытна. Очень скоро Скай начинает двигаться мне навстречу, чтобы усилить заданный мной темп. Мы словно впадаем в транс, выплескивая в движении чувства, которые накопились за прошедшие четыре месяца. Молчание, обиды, недомолвки, ярость, неспособность друг друга услышать. Нашим телам куда легче найти общий язык, и мирятся они куда лучше нас. В эти минуты ответы, которые нам все-таки придется дать, не имеют никакого значения. Ничто в мире не имеет значения, кроме упоительного чувства, что мы наконец снова обрели друг друга.

Волна наслаждения накрывает нас одновременно, я выскальзываю из Скай и падаю рядом. Я больше не смотрю в ее глаза – не хочу, чтобы она видела мои слезы. Взгляд невольно цепляется за татуировку у нее под грудью. Я вспоминаю нашу игру – но прежде всего нашу дружбу. Четыре месяца назад я все испортил, но я точно был не в себе, если решил, что смогу спрятаться от неба, утратить желание им любоваться и мечтать взлететь ввысь…

– Скай – Призраки утра

These nights never seem to go to plan

I don't want you to leave,

Will you hold my hand?[42]

Stay With Me, Sam Smith

Он ушел.

Солнечные лучи только начинают пробиваться сквозь занавески, я слышу в коридоре голоса пьяных девчонок, возвращающихся с вечеринки. Сажусь на кровати и подтягиваю к груди одеяло, чтобы прикрыть наготу, которая напоминает мне о том, что произошло этой ночью. Я оглядываю комнату в поисках записки, хоть чего-нибудь.

Смотрю в окно – вдруг он курит у входа в общежитие?

Нет, его нигде нет. К горлу подступает комок, кажется, я сейчас заплачу.

Вчера вечером словно какая-то сила толкнула нас в объятия друг друга, мы были как два наркомана, которые наконец получили дозу после долгого воздержания. С другой стороны, чего я хотела – с разговорами у нас никогда не складывалось. На ум приходят все вопросы, которые я так и не осмелилась задать. Сегодня они снова жгут мне губы. Я думала, что в тот день на кладбище узнала правду, но меня не покидает ощущение, что я увидела только макушку айсберга.

Авария, смерть Зака и то, как это навсегда изменило Эша…

Поворачивается дверная ручка, но я не обращаю внимания и вытягиваюсь на кровати, утыкаясь взглядом в потолок. Я не готова выслушивать проповедь Вероники, которая почти заставила меня пообещать, что я «поговорю» с Эшем, а не поддамся его физическому обаянию. Я еще не забыла ее неуклюжую попытку изобразить Скай, зачарованную «первым красавцем колледжа».

– Я не в настроении, Веро.

Подруга не отвечает, что на нее совсем не похоже. Ее молчание начинает меня беспокоить, поэтому я все-таки поворачиваю голову.

В дверях стоит не Вероника.

В дверях стоит парень с голым торсом, покрытым татуировками, которые плавно переползают на руки. Темные волосы еще мокрые после душа. Все-таки Джош вчера хорошо его отделал: синяки налились фиолетовым, правый глаз совсем заплыл. По выражению лица я догадываюсь, что у него все болит.

А мои губы тем временем сами собой растягиваются в глупейшей улыбке. Эш наблюдает за мной, вскинув бровь, со слегка растерянной ухмылкой.

Все это невольно переносит меня в прошлое, когда мне казалось, что мы лишь играем и у наших партий не будет никаких последствий. Эта иллюзия защищала нас от остального мира.

Я в жизни не чувствовала себя такой счастливой, как в те беззаботные месяцы рядом с Эшем.

– Ты почему так улыбаешься?

– Нипочему, – уклончиво отвечаю я.

У него вырывается глухой смешок, он запускает руку в волосы и отбрасывает их назад.

Потом подходит и садится на край кровати. Убирает пряди с моего лица, чтобы заглянуть мне в глаза. Вид у него вдруг становится измученный – недолгий миг умиротворения миновал.

Эш, о чем ты думаешь?

Он наклоняется, чтобы меня поцеловать. Раз, два, три. На третий раз он пускает в ход язык.

А когда наконец отстраняется, то задает вопрос, от которого у меня перехватывает дыхание:

– Думаешь, это было ошибкой?

– Ты хочешь, чтобы я так думала?

Эш продолжает смотреть на меня так, будто больше мы не увидимся. Мне не нравится, когда он так делает.

– Я просто хочу, чтобы ты не жалела об этом.

– Я жалею лишь о том, что мы потратили впустую целую неделю.

– Четыре месяца, – уточняет он, словно каждый день ложился ему на плечи непосильным грузом.

Я разглядываю его при свете дня. Осторожно провожу пальцами по синякам, потом переключаюсь на торс. Глажу слово «Лжец», вытатуированное у него на

Интересно, когда он это сделал? Письма, адресованные Заку, открыли мне глаза на чувства Эша, но я и подумать не могла, что он запечатлеет их на своем теле. Эш цепляет меня за подбородок, чтобы поймать мой взгляд, устремленный в прошлое. Он написал то, что чувствует: Ashes falling for the Sky («Пепел влюбляется в небо»). Но сейчас он молчит. Может, потому что с тех пор все изменилось.

Татуировка и письма не могут стереть фотографию из бара, где он в компании красотки. Не могут они стереть и четыре месяца, проведенные вдали друг от друга, о чем он только что любезно напомнил. Ведь ничто не мешало ему все это время, как раньше, утешаться в объятиях едва знакомых девушек.

– Эш, скажи, а ты играл…

– С тобой?

– Нет, с другими.

Он смотрит на меня, и я не могу прочесть то, что вижу в его глазах. А поскольку он молчит, я продолжаю:

– Я видела фотографию тебя с той девушкой возле бара…

Мне не по себе, я как будто лезу не в свое дело – даже хуже, чем в тот раз, когда я ломилась к нему в номер. Я ведь знаю, что этого достаточно, чтобы его спугнуть. Но между нами все не так, как прежде. Мы больше не два студента, которые пытаются отвлечься от жизненных проблем при помощи секса без обязательств.

– Она ничего не значит.

– Я не спрашиваю, что для тебя значит эта девушка, просто…

– А я не о девушке, я о фотографии. У нас ничего не было. И давай я кое-что проясню: после тебя у меня вообще никого не было.

Я перевариваю услышанное. Еще несколько часов назад я думала, что для нас с Эшем все кончено. Что боль и неспособность нормально поговорить снова нас разлучат. Теперь же пусть мы и не все друг другу сказали, но хотя бы сделали первый шаг. При этом я не могу игнорировать тот факт, что сегодня он уедет. Может, мы слишком долго колебались и для нас уже поздно?

– Во сколько у тебя самолет?

Он снова наклоняется ко мне, чтобы поцеловать, потом утыкается лбом в мой лоб.

– Мой самолет улетел три часа назад.

– Флэшбек – Братья

Oh brother, we go deeper than the ink

Beneath the skin of our tattoos

Though we don't share the same blood[43].

Brother, Kodaline

Несколько вступительных нот, сыгранных арпеджио[44], затем – аккорды, а вслед за ними – мелодия, одновременно мощная и меланхоличная.

– Очень красиво.

– Я сочинил ее для тебя. Рад, что тебе понравилось.

Я тронут его признанием, но меня тревожит пронизывающая музыку печаль.

– Я кажусь тебе таким несчастным?

Зак не отвечает, во всяком случае вслух. Его взгляд шепчет, что спрашивать бесполезно. Прошло много месяцев с тех пор, как мы похоронили бабушку и я утратил единственную опору в жизни. Когда меня признали дееспособным, я переехал к Заку – и так у него и живу. Увы, даже присутствие лучшего друга не помогает справиться с горем. Я пытаюсь скрыть это, тренируясь как проклятый под началом мистера Харрингтона и вовлекая Зака в бесконечные авантюры. Вот только я могу обмануть весь мир, но не его. Мне незачем говорить Заку, как у меня погано на душе и что я не знаю, как с этим справиться. Он и без того все понимает.

– Не волнуйся, я написал ее для тебя, но эта музыка непротебя.

– А про кого тогда?

– Про нас, – отвечает он с широкой улыбкой.

Мне нравится, как она освещает лицо Зака; его жизнерадостность стала настоящим маяком в бесконечной мгле моего траура. И все же вряд ли он не понимает, что в его музыке звучат лед и пламя. Она одновременно светлая и мрачная. Только он знает все тонкости композиции.

– Спасибо. А слова уже придумал?

– Нет, зачем? Что, хочешь спеть мне? – шутит Зак. Уж кому-кому, а ему хорошо известно, что я начисто лишен слуха, – на свою беду, он как-то пытался научить меня петь.

Я не настолько безумен, чтобы угробить его творение своим «шедевральным» исполнением. Тем более что это очень личное произведение.

– Нет, разумеется нет. Но я бы мог их написать… Ну или мы можем попробовать написать вдвоем.

Его лицо озаряется светом, и я понимаю, что он о таком и мечтать не смел. Зак кивает, выражая согласие сразу и улыбкой, и глазами.

– Только я не знаю, с какой стороны подступиться.

Он встает, идет к столу и выдвигает ящик.

– Достаточно бумаги, карандаша – и вложить свою душу. Больше ничего не надо.

– Правда, карандаш нужен? Как я не догадался!

Следующие полчаса мы сидим каждый над своим листом, сосредоточенно шурша грифелем по бумаге. Потом сравниваем, что у нас получилось. Мы быстро замечаем, что во многом наши мысли схожи. Мы оба писали о нашей дружбе, о наших мечтах и о том, как мы не представляем жизни друг без друга.

– Мы написали одно и то же, – замечает Зак с лукавой усмешкой, как будто ждал чего-то подобного.

– Да?

Я признаю, что по смыслу мы почти совпали, но вот по форме… У меня стихи вышли грубые и неловкие, у Зака – складные и мелодичные. Тем не менее он кладет наши листы рядом и на каждом обводит отдельные строфы.

– Сейчас кое-что подправим и переформулируем. Ты со мной?

– Ладно.

Он направляет меня, объясняя про рифму и слоги, почему так можно, а так нельзя. Мозги закипают. Мы молчим, словно не знаем, с чего начать. Потом я решаюсь…

– Мне кажется, я кое-что придумал. Только не смейся.

– Не буду, обещаю, – заверяет меня Зак. – Давай, говори.

– Дурак, что ли? Не буду я говорить. Подожди, сейчас запишу.

Я вывожу слова на бумаге, а Зак читает, глядя мне через плечо. Когда я заканчиваю куплет, он наклоняется, чтобы обнять меня одной рукой. Ткнувшись лбом мне в висок, он благодарно шепчет:

– Из этого получится отличный припев.

Я тронут, хотя мне самому не очень-то нравится написанное.

– Эш, все, что ты напишешь, будет прекрасно, потому что наша дружба

Я вроде как начинаю понимать, что нужно делать, и, следуя советам Зака, снова склоняюсь над листом. Спустя множество чашек кофе и исчерканных строк мы смотрим на песню, которую сами написали.

Куплет 1

Buddy we start to get old

Мой друг, мы становимся старше,

You and me against the world

Мы вдвоем против целого мира.

This feeling is gettin' odd

Все чувствуется иначе,

We're too cool for the ladies

Мы слишком круты для дамочек,

We always act like crazies

Мы всегда готовы к безумствам,

Our friendship expects more

И наша дружба предназначена для большего.

Припев

Two bodies, one soul,

Два тела, одна душа,

Just a pair of fools

Мы просто пара безумцев.

For now on and forever

Отныне и навсегда

Just wanna be your brother

Я лишь хочу быть твоим братом.

Куплет 2

How funny the day we met

Забавно, что в день нашей встречи

That time I was incomplete

Я чувствовал себя увечным.

I helped you, you saved me

Я помог тебе, ты спас меня

From my killing loneliness,

От сокрушительного одиночества.

Enlighted me in the darkness

Осветил мне путь сквозь темноту,

Saved me from my emptiness

Заполнил собой мою пустоту.

Припев

Two bodies, one soul,

Два тела, одна душа,

Just a pair of fools

Мы просто пара безумцев.

For now on and forever

Отныне и навсегда

Just wanna be your brother

Я лишь хочу быть твоим братом.

Куплет 3

If one day I lose my voice

Если однажды я потеряю голос,

You'd remain my only choice

Ты будешь говорить за меня,

Because in this fuckin' world

Потому что в этом чертовом мире

You know every single word

Только ты знаешь каждое слово,

You know every silly thought

Только ты знаешь каждую

That my strange mind has brought

глупую мысль,

forth

Которую способен породить Мой воспаленный разум.

Припев

Two bodies, one soul,

Два тела, одна душа,

Just a pair of fools

Мы просто пара безумцев.

For now on and forever

Отныне и навсегда

Just wanna be your brother

Я лишь хочу быть твоим братом.

Припев

Two bodies, one soul,

Два тела, одна душа,

Just a pair of fools

Мы просто пара безумцев.

For now on and forever

Отныне и навсегда

Just wanna be your brother

Я лишь хочу быть твоим братом.

And when the time has come for us to die,

И когда придет время

Let's start over

умирать,

in the sunny sky

Давай начнем все заново в солнечном небе.

Я вытягиваюсь на кровати совершенно без сил, словно только что отыграл бейсбольный матч, и слышу, как Зак берется за гитару. Он лежит, упершись ногами в стену, поет наши слова под музыку, которую сочинил, и они идеально сочетаются.

Вот он поворачивает ко мне голову и улыбается, и это тут же проявляется в звучании. Потом он переводит взгляд на потолок и закрывает глаза. Как же красиво его голос выводит наши строки.

Песня закончилась, и мы молчим, ждем, пока улягутся эмоции. Я знаю, что Зак плачет, потому что такой уж он – настоящий, отчаянный, и такие вещи трогают его до глубины души. Тем не менее он заговаривает первым.

– Если честно, я даже рад, что мы с тобой не родные по крови.

– Почему?

Он не спешит с ответом, и я уже начинаю думать, что он так ничего и не скажет. Но потом он поворачивается ко мне, смотрит прямо в глаза, и на губах его играет та самая улыбка, которая не раз помогала мне подняться.

– Потому что это делает нашу связь особенной… более крепкой.

– Эш – Потерянный в Блумингтоне

And so we stand inside this frame in time

We'll cease to be

It's more than memories[45].

Drown, Brian Dalton

Прошло десять дней с тех пор, как улетел мой самолет до Нью-Йорка, а у меня ни разу не возникло желания купить новый билет.

Не могу я снова все бросить.

Когда я сказал Сибилл, не вдаваясь в детали, что мне «еще кое-что нужно уладить в Блумингтоне», она проявила понимание. Элиасу объяснить, почему я задержусь, было куда сложнее. Я звоню ему чаще, чтобы хоть как-то компенсировать свое отсутствие. Но у меня словно груз с души упал, я чувствую себя лучше, и пока это положительно сказывается на наших разговорах.

Причем не только с Элиасом, но и со Скай. Дополнительное время, оказавшееся в нашем распоряжении, мы с удовольствием тратим на «примирительный секс», как назвала его Вероника, когда мы объявились в «Дели» на следующий день после вечеринки братства. Ну чтобы на сто процентов убедиться, что мы помирились.

А еще чтобы утолить значительно возросшие сексуальные аппетиты Скай – побочный эффект беременности, на который я ни в коем случае не жалуюсь. Я ведь тоже не могу ею насытиться. Если бы все зависело только от меня, мы бы сутками не выходили из комнаты, чтобы восполнить упущенные месяцы.

Не такие мысли должны занимать меня на работе; мисс Паркс бы мне голову оторвала, если бы увидела, что я витаю в облаках. И уж точно отвесила бы едкий комментарий по поводу моей личной жизни, в которую она так любила совать свой нос.

Гости «Вилладж Дели» украдкой разглядывают меня и в особенности мое лицо – на нем еще видны следы нашей стычки с Джошем. Не уверен, что они бы сюда вернулись, если бы узнали, что этот покрытый татуировками и не слишком законопослушный на вид парень, который стоит у плиты, – один из владельцев ресторана.

Тогда как на самом деле мы к этой теме еще не возвращались…

Пока Скай ходит от столика к столику, обслуживая клиентов, я едва не превращаю в угольки стейк, потому что представляю нас во все более и более неприличных позах. В отсутствие мисс Паркс Вероника взяла на себя обязанность грубо – и безо всяких экивоков – возвращать меня в реальность, если я отвлекаюсь от работы на разные непотребства.

– Мы уже поняли, что вы снова вместе, так что кончай пускать на нее слюни, пока я рядом. Мне и так уже в кошмарах видится, как вы оскверняете мою бедную кровать.

– Что ж поделать, если она скрипит не так сильно, как кровать Скай.

Глаза у Вероники распахиваются на пол-лица.

– Ты со мной так не шути, а то вернусь жить в общагу.

– Да я только рад буду, Вероника! Больше народу…

– Господи, Уокер, какой ты мерзкий. Ноги моей там не будет.

После закрытия ресторана мы со Скай возвращаемся в общежитие. Я замечаю, что она то и дело смотрит на свой телефон – там, кажется, скопилось немало уведомлений. Она удаляет скопом и неотвеченные звонки, и непрочитанные сообщения. Я цепляюсь взглядом за имя отправителя – «Мама».

– Ты с прошлого года так и не общаешься с семьей?

– Да. Так будет лучше.

Она прячет телефон в карман.

– Иногда мне кажется, что я жуткая эгоистка, раз продолжаю их избегать. Ведь есть люди, которые остались без семьи, например ты… Но я не знаю. Я просто не могу себя заставить.

Выражение ее лица, тон голоса, то, как она говорит о родителях, – все указывает на то, что тяжелые воспоминания продолжают ее угнетать. Возможно, из-за беременности, которая заставляет Скай заново возвращаться в то время, когда все близкие, без исключения, предали ее и принудили сделать аборт. Я злюсь на них, но не в такой поддержке нуждается Скай. Ей нужно отвлечься.

– Никакая ты не эгоистка, брось.

Я обнимаю ее за плечи, и она прижимается ко мне так, словно этого и ждала. Мы идем по территории университета, чувствуя, что вдвоем мы сильнее, чем поодиночке. Вокруг ни души, ночь опустилась на аллеи, и свет уличных фонарей теряется в кронах деревьев.

Когда я вижу, как Скай борется со своими демонами, мне не хочется уезжать. Наоборот, мне хочется остаться и сделать так, чтобы каждое утро, каждый день, каждый вечер у нее были причины улыбаться.

Отныне и навсегда.

– Флэшбек – Парные браслеты

I won't let you down, I won't let you down

I'll carry you

It's gonna be alright, let me be your hero

I can light the way, let me lift you from the shadows[46].

I'll Carry You, Stephen Stanley and Tommee Profitt

В конце лета я начал работать в «Маленьком Олбани» – небольшой чайной с пекарней. Я хотел накопить немного денег и собирался работать до возвращения в школу, но хозяин чайной оказался так мной доволен, что предложил продлить контракт. Сам того не ожидая, я стал трудиться там несколько раз в неделю после уроков.

Зак при любой возможности составляет мне компанию. Вот и сейчас он сидит за столиком в углу, разложив перед собой учебники. Час назад с ним была Сибилл, а еще Оли и Такер – ребята из его группы. Потом все ушли: Сибилл – в киноклуб, парни – в скейтпарк. Зак мог пойти с ними, но предпочел торчать здесь, дожидаясь конца моей смены.

Воспользовавшись передышкой между двумя клиентами, я украдкой наблюдаю за другом. Уткнувшись взглядом в тетради, он машинально теребит подвеску, которую я подарил ему на прошлый день рождения. Это черный медиатор, который я кастомизировал вручную, выгравировав на нем название его группы. Но не просто какой-то медиатор, а тот, что Зак использовал на своем первом концерте в маленьком баре в Нью-Олбани. Я тогда сразу забрал его себе. Зак не расстается с подвеской с тех пор, как я ему ее подарил, и я быстро заметил, что он завел привычку прикасаться к медиатору, когда волнуется.

Я знаю, что сейчас Зак переживает не из-за грядущей контрольной. Нет, его гнетет то, что нам сегодня уже в который раз повторили учителя о выборе колледжа. Кажется, это все, что их сейчас заботит. Они засыпают нас советами, информацией, рекомендациями. Намерения у них самые благородные, но мой друг слышит лишь одно: что в следующем году мы будем слоняться не по коридорам старшей школы Нью-Олбани-Хай, а по коридорам своих университетов. Зак всегда с опаской относился к перспективе взросления, поэтому разговоры о получении высшего образования, отъезде из Нью-Олбани и разлуки со всем, к чему мы привыкли, напоминают ему о том, что нельзя вечно оставаться подростком.

В результате с самого первого дня учебы настроение у него скачет, а природный энтузиазм проявляется все реже. Мне тяжело видеть его таким.

Принимая заказ у матери с двумя детьми, я мысленно прокручиваю в памяти свою жизнь с момента нашего с Заком знакомства. Этот парень действительно спас меня, когда никто не мог спасти, и я был бы рад вернуть ему хоть десятую часть того, что он для меня сделал. Сердце разрывается, когда я наблюдаю за его метаниями. Если бы я только знал, как избавить Зака от тревог. А ведь он столько раз избавлял меня…

Женщина с детьми забирает свой заказ и уходит, и я снова переключаю внимание на Зака. В эту секунду он поднимает голову и встречается со мной взглядом. Он улыбается, желая меня подбодрить, но медиатор из пальцев не выпускает. И тут меня осеняет.

Обслужив следующего клиента, я быстро ищу в интернете нужный адрес, потом проверяю часы работы, чтобы убедиться: успеем. Конечно, время до конца смены будет тянуться целую вечность, но ничего, я потерплю.

К моменту закрытия я уже на низком старте и доделываю все в два раза быстрее, чем обычно, чтобы поскорее присоединиться к Заку за столиком. Устраиваюсь напротив, а он

– Нарисуй-ка мне тут партитуру припева «Братьев», пожалуйста.

– Могу я спросить зачем?

– Нет, это будет сюрприз.

– Сюрприз? – удивленно переспрашивает он, уже начиная вычерчивать линии нотного стана.

Я стараюсь сдержать бурлящую внутри радость и молчу: пусть помаринуется. Зак понимает, что я не сдамся, пока не получу то, что мне нужно, поэтому старательно выводит ноту за нотой. Наконец я забираю у него лист и милостиво отвечаю:

– Вставай, нам нужно кое-куда сходить.

Зак не ждет дальнейших объяснений, он быстро хватает свои вещи и безо всяких церемоний запихивает в сумку, после чего с широкой улыбкой встает из-за стола. Он едва не подпрыгивает от нетерпения, словно ребенок, которого пообещали сводить в «Диснейленд», с той единственной разницей, что он понятия не имеет, куда я его веду. Его врожденный энтузиазм вернулся, и у меня на душе становится теплее.

Выйдя на улицу, мы несколько минут шагаем молча, но я чувствую, как Зак разве что не искрит от любопытства.

– Неужели ты не дашь мне даже ма-аленькую подсказку? – не выдерживает он.

– Не-а, – я подмигиваю ему. – Но обещаю, тебе понравится.

Я проверяю в телефоне, что мы движемся в правильном направлении. Четверть часа спустя мы подходим к тату-салону, я останавливаюсь, и Зак следует моему примеру. Смотрит на вывеску, потом на меня – и снова на вывеску, словно понимает, что я задумал, но не совсем. Когда он опять переводит взгляд на меня, я улыбаюсь, подтверждая его догадку.

– Правда, что ли? – спрашивает Зак, видимо до конца не веря. Он буквально светится от счастья.

– Ага, правда. Ну, что думаешь?

– Что я думаю?? Ты еще спрашиваешь?!

За долю секунды мой друг становится собой – тем Заком, который не может сдержать переполняющую его энергию и кипучую радость. Он хватает меня за руку и тащит в салон. От волнения и спешки в дверях он врезается в человека.

– Смотри, не сломай тут ничего, – подкалываю я Зака.

– Я сделаю татуировку, даже если переломаю себе все кости! – отвечает он, потирая ушибленное плечо.

Возможно, для Зака этот салон тоже своего рода «Диснейленд». Он завороженно оглядывается: из колонок грохочет тяжелый метал, стены покрыты бесконечными фотографиями татуировок. Из подсобки навстречу нам выходит татуировщик, я иду к стойке, пока Зак продолжает рассматривать рисунки на стенах. Я объясняю тату-мастеру, что мы хотим, он слушает не перебивая. Когда я заканчиваю, он спрашивает, достаточно ли нам лет, и я без колебаний отвечаю «да», то есть вру и не краснею.

– Зак, что думаешь насчет того, чтобы разделить партитуру вот здесь? – Мне все-таки приходится отвлечь Зака от созерцания чужих татуировок.

– Да, годится, – кивает он, глядя на листок.

– Тебе какая половина больше нравится: первая или вторая?

– Я бы взял вторую, если ты не против.

– Ага.

– Я сейчас перерисую начисто, чтобы рисунок нормально ложился на руку, – говорит татуировщик. – Это быстро, можете сесть подождать.

Я сажусь на маленький диванчик, а Зак продолжает взволнованно расхаживать по салону, словно ему только что сделали укол дофамина.

– Потрясающая идея, Эш… ПОТРЯСАЮЩАЯ! Лучше и придумать нельзя!

Мне нравится, когда он такой – весь брызжет эмоциями, буквально озаряя ими пространство вокруг.

Закончив, татуировщик возвращается к нам, и мы оцениваем, что у него получилось. Потом он просит нас подписать отказ от претензий, попутно пробегая глазами наши фальшивые удостоверения личности. К счастью, он особенно их не разглядывает и вскоре приглашает нас в заднюю часть салона.

Сначала в кресло сажусь я, Зак устраивается на стуле неподалеку. Тату-мастер накладывает трансферную бумагу с эскизом мне на запястье. Сердце бьется так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди, но вовсе не от страха – в конце концов, это не первая наша татуировка.

Как-то раз на вечеринку, где мы все немного перебрали с алкоголем, один тип притащил недавно купленную машинку для татуировок. Нас с Заком даже уговаривать не пришлось, чтобы мы согласились стать подопытными кроликами. Изначально предполагалось, что это будет симпатичная ласточка, но в итоге получился умирающий голубь, словно нарисованный пятилетним ребенком. Вот только эта недоптица ничего не значила для нас с Заком, она так и осталась лишь напоминанием об очередном приключении, которое мы нашли на свою голову. А теперь речь идет о том, чтобы навсегда запечатлеть на своем теле нотынашейпесни. Ноты, за которыми скрываются слова о том, что мы чувствуем друг к другу.

Так что нет, мне не страшно, а сердце колотится от осознания важности момента – и того, что он значит для нас обоих.

Вот и все… Иголки тату-машинки впиваются в кожу, постепенно вычерчивая на ней линии партитуры. Не могу удержаться и поднимаю голову – посмотреть, что написано на лице у Зака. Он улыбается, заметив, что я за ним наблюдаю, и я, разумеется, улыбаюсь в ответ.

Когда приходит черед Зака садиться в кресло, он никак не может успокоиться и ерзает, как взбудораженный ребенок. Я знаю, что его тоже не пугают иголки. Просто моего друга переполняют чувства, которые он никак не может усмирить. К счастью для тату-мастера, едва машинка снова начинает жужжать, Зак затихает, и рука его лежит неподвижно.

Наконец мастер завершает работу над второй половиной партитуры, и Зак любуется результатом на запястье. Он до того расчувствовался, что вот-вот заплачет. Я смотрю на него и понимаю, что у меня тоже слезы подступают к глазам. Повинуясь внутреннему порыву, я подношу свою руку к его, чтобы части мелодии сложились вместе. Но мне кажется, что этого недостаточно, и тогда мы сплетаем пальцы.

– Спасибо, – едва слышно шепчет Зак.

– Тебе спасибо, что не даешь мне упасть, – без колебаний отвечаю я.

И, словно желая доказать, что так будет и впредь, Зак улыбается и заключает меня в объятия.

– Скай – Проблема семантики

I know where we've been

How'd we get so far?

What if, what if we start again?[47]

Start Again, Red

Мы так до сих пор и не поговорили о беременности, словно по умолчанию сочли это запретной темой, которой лучше не касаться, чтобы не разрушить наши едва восстановленные отношения.

Но порой, когда Эш думает, что я сплю, он осторожно гладит мой живот, словно хочет почувствовать, как шевелится ребенок. А я

И может, он все-таки останется с нами.

Каждый прожитый день я вижу счастливого Эша и позволяю себе оставить все сомнения и насладиться его присутствием.

Но бывает, я едва могу заставить себя пойти на занятия, потому что боюсь, что вечером вернусь, а его уже не будет. Меня не покидает ощущение, что наше с ним хрупкое счастье может рухнуть в один миг.

В сумке вибрирует телефон, возвращая меня в реальность. Я ловлю себя на том, что глупо улыбаюсь, подняв лицо вверх. Мне кажется, что, если я достану мобильный, вся аудитория обратит на меня внимание, поэтому я не лезу в сумку, чтобы сбросить звонок. Наконец телефон замолкает, и я осторожно смотрю, кому же я понадобилась. Оказывается, маме… Приближается День благодарения, и она становится еще более настойчивой, чем обычно. Ведь если для меня это годовщина жестокого избиения, то для моей семьи это важный праздник, который я никогда не пропускала. Но все когда-нибудь случается в первый раз.

Вслед за неотвеченным звонком прилетает эсэмэска, которую я удаляю не читая. Потом я, как обычно, отправлю сообщение, в котором заверю родителей, что у меня все хорошо, просто я слишком занята. Исключительно чтобы их успокоить, а то вдруг им взбредет в голову приехать?

Не понимаю, почему они никак не уймутся и по-прежнему хотят, чтобы я приехала. Неужели их мучает совесть? О таком даже думать смешно. Они могут исправно молиться Богу, но это не сделает их хорошими людьми. Нет, они звонят, потому что по-прежнему хотят меня контролировать. Представляю, как им этого не хватает.

Кровь кипит, я не могу сосредоточиться на занятии, хотя у меня с самого начала были с этим проблемы. Я нервно дергаю ногой к неудовольствию соседа спереди. Прости, но ты не знаешь моих родителей, иначе стресс был бы и твоим спутником по жизни.

Лекция заканчивается, студенты начинают собираться. А я только через пять минут понимаю, что можно покинуть аудиторию, настолько меня захлестнули эмоции.

Я выхожу из здания, в котором разместился факультет социологии. Листья с деревьев уже облетели, укрыв дорожки кампуса ржаво-охристым ковром. Среди студентов, которые спешат на занятия, запахнув пальто, стоит парень в черных джинсах и неизменной кожаной куртке. Прислонившись к дереву, он улыбается мне, тушит сигарету и бросает окурок в урну. А я иду к нему.

Значит, теперь он будет встречать меня после занятий?

Я не тянусь его поцеловать, потому что мы не проявляли чувства на публике до его отъезда – мы вообще не целовались при посторонних. Всегда были только мы двое – и больше никого.

Но, к моему удивлению, Эш вдруг сокращает дистанцию между нами и кладет руку мне на затылок, чтобы прижаться губами к моим губам.

– Привет, – выдыхает он между двумя поцелуями. – Не умерла там от скуки на своей социологии?

– Откуда ты знаешь мое расписание?

– Оно висит у тебя на шкафу.

Ладно, к этому я не была готова. Должно быть, на моем лице проступает удивление, потому что губы Эша изгибаются в озорной улыбке.

– Неужели Скай Пауэлл утратила дар речи?

Я пихаю его в плечо, а он только смеется.

– Мы спасены, она еще может двигаться!

– Отстань, ты просто застиг меня врасплох.

– Отставать от тебя не входит в мои сегодняшние планы.

Он снова меня целует, на этот раз – не торопясь, целиком отдаваясь процессу. Студенты, проходящие мимо, свистят, и я чувствую, что Эша это забавляет. Словно желая защитить меня, он кладет руку мне на плечи и уводит из университета в сторону Кирквуд-авеню.

Мы проходим мимо «Дели» не задерживаясь, потому что путь наш лежит к «Волшебному театру». Сегодня там показывают «Тельму и Луизу»[48], один из моих любимых фильмов. Правда, я упоминала об этом только раз, несколько месяцев назад. Эш покупает сладости, которые я раньше любила подъедать в конце смены, и мой желудок, мучимый беременным аппетитом, горячо одобряет этот знак внимания. Потом мы идем в зал, где уже погас свет.

Проходит час после начала сеанса, а мы все еще ведем себя прилично. Помню, как мы ходили в кино с нашей компанией, и тогда нам с Эшем толком посмотреть кино не удалось. Эш еще глупо ухмылялся на выходе, а Вероника устроила нам допрос со всей строгостью полицейского инспектора. Но сегодня Эш сама учтивость, он даже взял меня за руку. Он на себя не похож. Я почти не смотрю на экран, только любуюсь его лицом в полутьме и пытаюсь угадать, какие эмоции вызывает у него фильм – и почему он так себя ведет?

Когда Эш замечает, что я его разглядываю, то улыбается и наклоняется меня поцеловать.

– Что такое? Думаешь, я слишком увлекся кино? – шепотом спрашивает он.

– Ага, и ведешь себя слишком романтично. Боюсь, как бы ты не заболел.

– Боишься за меня или за мою репутацию?

– И то и другое, Казанова.

Он тихо смеется, а потом вскидывает бровь, словно бросая мне вызов. Я это так не оставлю, Эш Уокер. Он снова делает вид, что жутко заинтересован происходящим на экране, а когда я отвожу взгляд от его лица, то чувствую, как его рука медленно поднимается по моему бедру. Сердце пускается в галоп, на губах расцветает улыбка. Эш никуда не торопится, и его пальцы еще даже не успевают добраться до края моего белья, как по телу пробегает дрожь.

– Ты давно заставила меня отказаться от мысли, что я не романтик, Скай, – шепчет он мне на ухо. – Ты плохо на меня влияешь.

По-прежнему не отрывая глаз от экрана, он сдвигает мои трусики и начинает медленно гладить, в точности зная, что нужно делать, чтобы земля ушла у меня из-под ног. Когда он ускоряет свои ласки, я прикусываю губу, опасаясь, что не смогу сдержать стон. С Эшем все чувства стали сильнее, острее, особенно с тех пор, как он вернулся. Я поворачиваюсь к нему и вижу, что он уже забыл про фильм. Свет экрана отражается в его радужках, и то, как он смотрит мне в глаза, не переставая меня ласкать… Нет, это уже слишком.

– Я знаю, где лежат ключи от подсобки, – едва слышно выдыхаю я, приглашая его продолжить в другом месте.

– Я бы хотел сначала досмотреть кино… – с деланым равнодушием отвечает он, хотя выражение его лица буквально кричит об обратном.

Эш явно наслаждается своей маленькой игрой и тем, что я

– Показывай, куда идти, Скай Пауэлл. Я хочу заняться с тобой любовью.

– Эш – Ответный удар

Just a little insight won't make this right

It's too late to fight

It ends tonight[49].

It Ends Tonight, The All-American Rejects

Этот вечер был похож на свидание, а ведь мы со Скай никогда себе подобного не позволяли. Еще немного, и я войду во вкус.

Надеюсь, поход в кино и все, что за ним последовало, отвлечет Скай от тревог, которые причиняет ей семья. Учитывая ее состояние, не нужно ей с ними встречаться. Боюсь, это пробудит слишком много дурных воспоминаний.

Вернувшись в общежитие, Скай первым делом отправилась в душ. На губах ее играла довольная улыбка, которая меня успокоила.

Пока она моется, мне приходит запрос на видеозвонок от Сибилл. Наверное, Элиас взял мамин телефон, потому что не может уснуть.

– Привет, старик! Уже поздно, ты почему не спишь?

– Не получается.

– А мама где?

– В комнате, уже спит. А что с твоим глазом?

Черт, надо было отключить свою камеру.

– Ничего, малыш, просто синяк.

– Ты с кем-то подрался?

– Да, но драться нехорошо.

– Эш, сколько раз мне надо поспать, чтобы ты вернулся?

От этого вопроса у меня сжимается сердце, потому что я не знаю ответа и не хочу давать Элиасу обещание, которое не смогу сдержать.

– Не знаю, малыш, мне нужно еще побыть в Блумингтоне.

– Ты с той красивой девушкой из ресторана? Скай?

– Да.

– У нее все хорошо?

– Вроде да.

– Ты с ней целовался?

– Было пару раз.

– С языком?

Я хмыкаю. Парень за словом в карман не лезет.

– Да.

– Фу! Мы с Элио пробовали в садике, мерзость какая-то.

– Погоди-ка, разве не Мэдисон была твоей подружкой, когда я уезжал? А Элио… Он же твой лучший друг.

– Да, но Мэдисон поцеловала Виктора, так что Элио мне нравится больше и знаю, что он никогда меня не предаст.

Мальчишке хватило одной фразы, чтобы у меня сердце рухнуло вниз. Зак тоже думал, что я никогда его не предам, и все же… Надеюсь, что Элио будет для Элиаса лучшим другом, чем я для Зака.

– Эш, ты чего молчишь, обиделся?

– Нет, не обиделся, Элиас, но тебе пора спать, уже очень поздно.

– Ладно. Но я боюсь, что мне приснится кошмар. Можешь побыть со мной, пока я засыпаю? Потом отключишься…

– Договорились. Ложись и закрывай глаза.

Элиас послушно укладывается на диван в гостиной, а я следую его примеру и вытягиваюсь на кровати Скай. Держу глаза открытыми, чтобы смотреть, как он засыпает, и не упустить ни секунды.

– Эш…

– Чего?

– А не хочешь попросить Скай, чтобы она переехала в Нью-Йорк?

– Зачем? Ты по ней скучаешь?

– Да… Но еще мне кажется, что ты бы чаще улыбался, если бы она тоже жила здесь.

Мы с Элиасом болтаем еще несколько минут, потом я напоминаю ему, что пора спать. Я отключаюсь, когда Скай возвращается в комнату с мокрыми после душа волосами. Она подходит ко мне, и с кончиков прядей на меня срываются прохладные капли. Ее взгляд полон нежности. Она наклоняется меня поцеловать, и я с удовольствием отвечаю на поцелуй, но если обычно этого достаточно, чтобы отогнать мои черные мысли, то сейчас даже ее губы не помогают.

Звонок Элиаса все поставил с ног на голову.

Скай одевается, а я накидываю куртку и хватаю со стола пачку сигарет.

– Пойду покурю.

Я сбегаю по лестнице общежития и, едва оказавшись на улице, набрасываю на голову капюшон толстовки. Прикуриваю и затягиваюсь, словно наркоман, дорвавшийся до дозы. Когда я рядом со Скай, боль стихает и жизнь становится выносимой. Я остаюсь в Блумингтоне из чистого эгоизма, а на другой чаше весов – Элиас, который каждый вечер ждет меня, чтобы уснуть.

Я словно между двух огней – именно поэтому я не могу заставить себя заговорить о ребенке, которого Скай носит под сердцем. У меня есть семья в Нью-Йорке, которая рассчитывает на меня, а теперь есть семья еще и здесь, и за них я тоже отвечаю. Черт, я не хочу решать, не хочу делать выбор и сознательно тяну время. Говорю себе, что все хорошее когда-нибудь кончается… и Скай в итоге примет решение за меня.

Держись, Элиас, я обязательно вернусь.

Меряю шагами крыльцо общежития в тщетной попытке развеять мрачные мысли, потом закуриваю вторую сигарету.

Обычно в такие минуты я писал Заку. Но теперь не могу… У меня нет права. Мне ужасно не хватает лучшего друга, и по Элиасу я жутко скучаю, но сама идея о том, чтобы уехать, нагоняет на меня черную тоску – ведь без Скай мне тоже плохо.

– Эш?

Она спускается по ступенькам на заасфальтированный двор.

– Ты простудишься, лучше иди в комнату.

– Я сейчас поднимусь.

Я не подхожу к Скай, чтобы не травить ее сигаретным дымом. Она тоже стоит на месте и уходить не собирается: мои слова ее явно не убедили.

– Все в порядке?

Я бы предпочел, чтобы она не спрашивала. Ведь просто ответ ее не удовлетворит, она хочет знать о причинах моего состояния. Я отвожу взгляд и выплевываю облако дыма в ночь.

– Скажем так, просто еще один день без.

Бросаю окурок и растираю его подошвой по асфальту, а Скай подходит ко мне с жалостливым выражением лица. Она ничего не говорит, просто обнимает меня. Я утыкаюсь подбородком ей в макушку и тихо радуюсь тому, что она рядом. Скай перестала лезть мне в душу, как раньше, – то ли смирилась, то ли проявляет уважение, не знаю. Зато стала более открыта в том, что касается ее семьи и ее прошлого… в отличие от меня.

Ее рука находит мою, Скай целует меня и уводит обратно в общежитие.

За чашкой чая мы обмениваемся ничего не значащими фразами, потом Скай сообщает, что ей и ее кружке с единорогом нужно посидеть над домашним заданием. Я делаю вид, что скроллю ленту в телефоне, но на самом деле тайком фотографирую Скай, склонившуюся над книгой с крайне серьезным видом. Раньше я тоже так делал – она невероятно красива, когда с головой уходит в учебу.

Время тянется, как сироп, и я не замечаю, как начинаю дремать на кровати Вероники. Когда я открываю глаза, верхний свет в комнате выключен, но

– Ты спать не собираешься?

– Нет пока, нужно еще кое в чем разобраться.

Я перебираюсь к ней на кровать и через плечо заглядываю в учебник.

– О, методология. У меня был курс по ней в прошлом году, дай посмотреть.

Я пробегаю глазами заметки Скай, и что-то всплывает в памяти. Я принимаюсь объяснять понятия, смысл которых от нее ускользает. Чудо, что я их не забыл! Время бежит, и, хотя час уже поздний и я предпочел бы заниматься со Скай кое-чем куда более интересным, я продолжаю разбирать с ней материал.

Наконец она захлопывает тетрадь с конспектами и задает вопрос уже не по теме – зато личный. Вопрос в духе Скай:

– Не скучаешь по учебе?

– Да нет, не сказал бы. Я и в школе-то прилежным учеником не был, а в колледж решил пойти, потому что это как будто обязательный этап, – а еще моя бабушка хотела, чтобы я продолжал учиться.

– Но ты вроде разбираешься.

Я пожимаю плечами. Умственные способности никогда не мотивировали меня посещать лекции.

– Тебе же год осталось доучиться, ты разве не хочешь все-таки получить диплом? Знаю, ты сейчас скажешь, что у тебя нет на это денег, что ты хочешь отложить все, что заработаешь благодаря «Дели», на будущее Элиаса, но ресторан никуда не денется после того, как ты закончишь колледж, а Элиас еще в садик ходит.

Да, он ходит в сад, но в будущем перспектив у него больше, чем когда-либо было у меня.

– Ты, может, и права, но сейчас я не уверен, что мне это нужно…

– А чего тогда хмурый ходишь?

Я машинально глажу ноты на запястье, и этот жест не ускользает от внимания Скай. Она тут же жалеет, что спросила.

Хотя она-то ни в чем не виновата. Проблема во мне: с тех пор как умер Зак, я ни разу никому не смог до конца открыться. Даже с Сибилл у нас есть темы, которых мы не касаемся никогда, ни при каких обстоятельствах. Только с Заком я действительно мог говорить обо всем.

– Это… Зак считал, что я хорошо лажу с людьми и у меня получается им помогать. И поскольку других идей у меня не было, я решил, что психология мне подойдет. Оглядываясь назад, я понимаю, что он, скорее всего, был слишком высокого мнения обо мне.

– А я думаю, что не слишком.

– Да уж… У тебя, как и у Зака, имеется досадная склонность воображать, что во мне есть что-то хорошее.

Скай вытягивается рядом со мной, и я чуть отодвигаюсь, чтобы уступить ей место. Она утыкается головой мне в грудь.

– Эш, прости, что тогда, на кладбище, бросила тебя одного… Прости, что не поняла.

Я глажу ее пальцами по спине. Взгляд затуманивается, я ищу ответ в трещинках на потолке. Тот, что хранится в моем сердце, только кричит о моих слабостях, но, пожалуй, это единственный правдивый ответ, который я могу ей дать.

– В тот раз я сам себя оставил. Тебе не за что просить прощения.

Она обнимает меня крепче, словно боится, что я сломаюсь, если заговорю о своих ошибках. Нельзя отменить однажды принятые решения. Но мы все еще лежим рядом, в одной комнате, и ничего не изменилось, а я все еще чувствую себя разбитым внутри.

– Скай, как ты думаешь, все можно простить?

– Простить кому-то или простить себе?

Она гладит мои татуировки и обводит пальцем выведенное на коже слово «Лжец».

– Не знаю, просто иногда мне кажется, что, сломав слишком многое, начинаешь бояться хоть к чему-то прикоснуться. И чувствуешь себя слишком переломанным, чтобы двигаться дальше.

– Вот незадача: в прошлом году я встретила красавчика-брюнета, который сказал мне, что даже в самую темную ночь можно разглядеть проблеск надежды.

Я сказал это, потому что знал – ты сумеешь его отыскать. Но что важнее – ты захочешь его отыскать.

– А может, этот парень просто хотел залезть к тебе в постель?

– Ой, нет, у него не было никаких шансов… на тот момент.

Я привстаю на локте и наклоняюсь к Скай. Мои волосы щекочут ей лицо, и оно озаряется, пробуждая в моем сердце неописуемое чувство.

– А теперь?

– А теперь уже мне приходится обещать ему звезду с неба, чтобы заманить в постель.

Она нежно целует меня, смывая сомнения волной любви. И сейчас мне совершенно все равно, заслуживаю я этого или нет.

– Скай – Звонок-напоминание

Our time is running out

You can't push it underground[50].

Time Is Running Out, Muse

Я люблю этого человека, люблю так сильно, что иногда мне больно от этого. Я чувствую, что он колеблется, и боюсь даже надеяться, что он останется в Блумингтоне, – ведь этого не случится.

Но я принимаю эту боль с открытым сердцем. Когда в его глазах пляшут искорки, когда он смотрит на меня вот так, мне кажется, весь мир может рухнуть в пропасть – а я и не замечу.

– Ты же знаешь, что тебе необязательно так стараться, чтобы затащить меня в постель, – шепчет он перед тем, как накрыть мои губы поцелуем.

Эш уходит от разговора, но я вижу, что его тревога никуда не делась, и каждый звонок Элиаса только подстегивает его чувство вины. Он корит себя за то, что сейчас здесь, а не с малышом. И сегодня ему хуже, чем обычно.

Я не хочу, чтобы он выбирал между мной и жизнью в Нью-Йорке. Я очень хочу найти какое-нибудь простое решение, чтобы Эшу не пришлось рвать сердце напополам.

Кончиком пальца я черчу линии на его голом торсе, вспоминаю об особенно чувствительных местах и радуюсь, когда заставляю Эша покрываться мурашками от удовольствия. Перечитываю татуировки, которые рассказывают о его прошлом, и с удивлением ловлю себя на том, что молюсь – пусть у нас получится рассказать счастливую историю о нашем настоящем.

– Скай, как же мне с тобой хорошо…

Эти слова… вроде бы безобидные, ни к чему не обязывающие, но, когда их произносит Эш, это признание дорогого стоит. Раньше бы он так не сказал.

– Мне тоже с тобой хорошо.

Он садится и тянет меня, чтобы я села.

Часы на моем столе показывают два ночи, а мы сидим лицом друг к другу, скрестив ноги. Мой живот касается

Он впервые позволил себе прикоснуться к моему животу не тайком, пока я сплю. Горячая ладонь на моей коже будоражит, и ребенок, словно чувствуя мое волнение, толкается. Я никогда раньше подобного не чувствовала. Не уверена, что Эш заметил, настолько неуловимым было это движение. Он молчит, так что, скорее всего, нет. Эш не спешит убирать руку, и я потихоньку начинаю верить, что он не откажется от этого малыша. С моих губ срывается вопрос:

– Через две недели ты еще будешь здесь?

– Не знаю, возможно… А что?

Мне вдруг не хочется продолжать – Эш весь сжимается при упоминании об отъезде. Обычно он меняет тему, но не в этот раз. Сейчас он даже руку не убирает и наклоняется, чтобы меня поцеловать.

– Скажи, что такое.

– Через две недели я буду уже на пятом месяце… И я подумала, может, ты хочешь сходить со мной на УЗИ?

В его глазах отражаются самые разные эмоции. Кажется, в душе Эша разворачивается настоящая буря. На его лице проступают разом счастье и грусть, и я не знаю, как трактовать эти противоречивые чувства. А потом на прикроватном столике начинает звонить его телефон, он тянется за ним – и аккуратно опрокидывает меня на кровать.

Даже не взглянув на экран, Эш сбрасывает вызов. И все же внезапный звонок стал идеальным поводом уйти от разговора. Я говорю себе, что, возможно, Эш этому только рад. Тем более что сейчас он мучительно подбирает слова.

– Скай… Мне нужно кое-что тебе сказать.

Телефон снова вибрирует и застает нас обоих врасплох. Эш в раздражении хочет снова сбросить вызов, но потом любопытство берет верх – он смотрит, кто же все-таки пытается дозвониться до него в столь поздний час. На лице у него проступает озабоченное выражение.

– Прости, я должен ответить.

Он встает, нажимает «Принять вызов» и буквально через несколько секунд меняется в лице. Тревога перерастает в панику, и это не сулит ничего хорошего.

Эш понижает голос, но до меня все равно доносятся обрывки разговора, который становится все громче, хотя Эш едва заканчивает фразы. «Что?», «Как это случилось?!», «Успокойся…» – вот что я слышу. Речь явно не о хороших новостях. Вскоре Эш вешает трубку и бессильно опускает руки вдоль туловища. Только пальцы продолжают крепко сжимать телефон.

– Эш?

Он поднимает голову, и мука в его взгляде пробирает меня до глубины души. На его лице не осталось и следа от недавнего счастья. Мне вдруг становится страшно – я уже не уверена, что хочу знать, что случилось.

– Элиас пропал.

– Скай – Отъезд

I've got a hundred million reasons to walk away[51].

Million Reasons, Lady Gaga

Вот уже тридцать минут мы мчимся в сторону Индианаполиса на «приусе» Вероники, которую нам пришлось разбудить посреди ночи. Эш с каменным лицом не сводит глаз с дороги, руки стиснуты на руле. Я знаю, что, не будь меня в машине, он выжал бы из несчастного «приуса» все что мог, но сейчас заставляет себя соблюдать скоростной режим.

Пока мы едем, я ищу в телефоне рейсы до Нью-Йорка и озвучиваю Эшу варианты. На ближайший рейс билеты очень дорогие, и мы рискуем опоздать, но Эш все равно просит забронировать один.

Затем в машине воцаряется удушливое молчание, пропитанное злостью Эша на самого себя. Оно лишь подсвечивает все, что я хочу сказать, но не могу.

– Все будет хорошо, – наконец выдавливаю я.

Он на секунду поворачивается ко мне – и я жалею, что вообще открыла рот.

– Скай, Элиас сбежал.

Яд в его голосе адресован не мне, нет, он направлен на самого Эша. Он в каком-то смысле верит в карму. Он выбрал задержаться в Блумингтоне, а значит, в том, что Элиас пропал, по логике Эша виноват тоже он.

Я пытаюсь угадать, о чем он думает, но чем больше я стараюсь, тем сильнее мне хочется плакать. Как ни крути, я не вижу для нас благополучного исхода.

Он улетит и не вернется.

Потому что, отравленный чувством вины, Эш воспримет происходящее как знак, что он снова ошибся с выбором.

Я уже несколько дней морально готовилась к его отъезду, но даже представить не могла, что все произойдет вот так. В такие моменты мне хочется проклинать Бога, которому я молилась все детство. Как можно быть таким жестоким?

Приехав в аэропорт, мы идем в зону досмотра перед посадкой. Эш смотрит на рамки так, словно молниеносно перенесется в Нью-Йорк, едва пройдет через них. Я чувствую, что он сходит с ума от волнения, – по тому, как его пальцы невесомо держат меня за руку, как его встревоженный взгляд бегает по залу и снова и снова возвращается к табло. Я бы отпустила Эша прямо сейчас, если бы это помогло ему хоть немного успокоиться. Я бы пожертвовала этими последними минутами – все равно у него сейчас голова занята другими вещами. Но мои пальцы продолжают цепляться за пальцы Эша, словно мое тело знает, чтó ему предстоит потерять.

– Эш, ты ни в чем не виноват, ты не несешь ответственности за все, что происходит в мире. Ты сам мне это вечно повторяешь.

Он смотрит мне в глаза, и я понимаю, что сейчас мои слова для него пустой звук.

– Еще как несу, Скай.

– Я так не думаю.

– Ты многого не знаешь, в противном случае ты бы так не говорила.

Эш не дает мне времени ответить – он наклоняется, чтобы меня поцеловать. Наши губы едва соприкасаются, не поцелуй – прощание. Но я и на это не рассчитывала. Одно хрупкое мгновение спустя мы разъединяемся, его пальцы медленно выскальзывают из моих.

– До свидания, Скай, – с мукой в голосе произносит он.

– Береги себя. И держи в курсе, что там с Элиасом, хорошо?

Он кивает – и уходит.

Я не знаю, когда он вернется и вернется ли вообще. Мне не хватило сил спросить его об этом, потому что я никогда не хотела ставить его перед выбором: Нью-Йорк или Блумингтон, жизнь с Сибилл или со мной. Но он мне нужен.

Сомнения, страх, что мы видимся в последний раз, сжимают сердце так крепко, что я

Сотрудник службы безопасности что-то ему растолковывает, но Эш его уже не слушает. Он роняет на пол куртку, которую снял, чтобы пройти досмотр, и бросается ко мне, едва не сшибая по пути других пассажиров.

Я робко делаю шаг ему навстречу, не зная, чего ждать.

А он резко обнимает меня, и я больше не сдерживаю слезы, и они катятся с утроенной силой. Эш целует меня так, как никогда не целовал раньше, и прижимает к себе так крепко, что еще чуть-чуть – и кажется, я в нем растворюсь. Я помню, что однажды он уже обнимал меня с такой страстью – в тот вечер, когда был зачат наш ребенок. Тогда у его поцелуев был вкус отчаяния.

Наконец Эш отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Он гладит мое лицо пальцами, потом прижимается лбом к моему лбу.

– Скай, не нужно плакать из-за меня.

– Прости, это все гормоны, я стала слишком чувствительной.

– Я этого не стою, поняла?

– Еще как стоишь.

Он целует мои волосы и прижимает щекой к груди. Утыкается подбородком мне в макушку.

– Нет, не стою.

– Эш, ты не виноват, что Элиас сбежал. Прекрати себя за это казнить.

Он ничего не говорит и не отпускает меня, пока последних пассажиров не приглашают на посадку по громкой связи. Только тогда он отодвигается, снова утыкается лбом в мой лоб – перед тем как запечатлеть на нем поцелуй. И набирает полную грудь воздуха, словно перед прыжком в глубину.

– Послушай, Скай… На самом деле Элиас – мой сын, а не Зака.

– Флэшбек – Разными дорогами

I was so scared to face my fears […]

And I swear you moved overseas

That's what you said, when you left me[52].

When We Were Young, Andy Black & Juliet Simms

Зак сегодня странно себя ведет. Все утро был какой-то угрюмый и поникший. Но когда я попытался узнать, все ли в порядке, он только улыбнулся в ответ и сделал вид, что я зря беспокоюсь. А теперь еще в школьном туалете застрял и не выходит уже пятнадцать минут. Я не выдерживаю, захожу внутрь и направляюсь к кабинке, в которой он заперся.

– Ты там в толчок провалился, что ли? – спрашиваю я и хлопаю по двери, заставляя его подпрыгнуть.

– Посрать спокойно не дают, – шутливым тоном отвечает он, но я все равно слышу: что-то не так.

– Ну простите, я забыл, что у тебя такая нежная пищеварительная система. – Я пытаюсь подколоть друга, взбодрить его – и обычно Зак сразу нашел бы, что ответить, но сейчас он молчит. – У тебя там точно все в порядке?

– Да, просто день какой-то бесконечный, я задолбался.

Эту фразу я слышал от Зака, сколько себя помнил. Мой друг очень умный, он все схватывает на лету, ему даже к урокам готовиться не нужно, чтобы получать высокие баллы, – но школу он переносит с трудом. Он едва может высидеть в классе до конца урока – ему становится плохо, он начинает задыхаться.

– Хочешь, прогуляем? – предлагаю я как ни в чем не бывало.

– Давай. На Сильвер-Крик?

– Ладно. Выходи уже, надо свалить, пока звонок не прозвенел.

Я слышу, как он нажимает на смыв и запихивает что-то в сумку перед тем, как выйти.

Взяв на стоянке велосипеды, мы выкатываем на дорогу. Улицы Нью-Олбани проносятся мимо нас на полной скорости, и четверть часа спустя – а то и меньше, – взмокшие и запыхавшиеся, мы добираемся до старого железнодорожного моста через ручей.

Едва усевшись на проржавевшие рельсы, я зажигаю сигарету для нас с Заком. Мы передаем ее друг другу и болтаем о том о сем, вернее, я болтаю за двоих. Впервые за все время, что я знаю Зака, мне приходится самому поддерживать разговор. Мой лучший друг сидит с отсутствующим видом, погрузившись в явно невеселые мысли. Я уже собираюсь в который раз спросить, что происходит, когда он вдруг нарушает молчание:

– Эш, ты куда собираешься поступать в следующем году?

– Твою мать, ты что сейчас, серьезно? – Он застал меня врасплох.

– Да нет, просто мы никогда это не обсуждали.

И правда. Тревога Зака по поводу колледжа с каждым месяцем только нарастала, поэтому мы с Сибилл старались избегать этой темы, чтобы не заставлять его нервничать еще больше. Но если уж он сам спрашивает, то…

– Да потому что тут и говорить-то не о чем. Блумингтон предлагает мне стипендию, университет в старой доброй Индиане.

– А ты туда хочешь или просто других вариантов нет?

Зак протягивает мне сигарету, я подношу ее к губам, затягиваюсь, задерживаю дым в легких, а потом выдыхаю, ветер подхватывает его и уносит – вниз с моста, к мерно текущей реке.

– И то и другое. Зачем мне уезжать куда-то далеко? Крутые университеты не для меня. На жизнь в большом городе у меня денег нет, да и не нравятся они мне. Мы когда реку Огайо пересекаем, чтобы добраться до Луисвилля, это для меня уже испытание.

А еще дело в тебе и Сибилл, в том, что ты собираешься взять перерыв на год, чтобы подумать, где заниматься музыкой, а значит, останешься в Нью-Олбани. И я буду недалеко.

– На крутых университетах мир клином не сошелся, мы можем отправиться куда захотим, Эш.

Мне внезапно становится не по себе, я внимательно смотрю на Зака:

– Зачем ты мне это говоришь? Собираешься уехать?

Он отнимает у меня сигарету и держит перед собой, наблюдая, как завитки дыма поднимаются к небу.

– Наша жизнь как эта сигарета, Эш: пожирает сама себя, медленно сгорая. А ускользающий дым – мечты, от которых мы отказываемся.

Он затягивается и не спешит выдыхать.

– Я просто хочу насытиться ею, пусть даже это больно, пусть даже внутри все горит. Потому что иначе…

Зак впечатывает сигарету в землю, и от его метафоры остается только жалкий окурок.

– Спасибо, конечно, что наглядно объяснил, только я докурить хотел.

Зак подмигивает мне и грустно улыбается:

– Мне пришел ответ от Йеля, от их музыкальной школы.

Он говорит так, будто я давно в

– Это же на Восточном побережье, да?

– Ага, в Нью-Хейвене.

– И они тебя берут?

– Ага.

– Так это же здорово.

Я упираюсь локтями в колени и запрокидываю голову к небу. Нужно как-то заземлиться, чтобы подавить внезапно накатившее желание спрыгнуть с моста. Значит, Зак уезжает. Твою ж…

– И все? Будешь молчать?

– А ты хочешь, чтобы я умолял тебя остаться?

– Мог бы хоть слово сказать.

Он хочет, чтобы я сказал, как моя душа только что разорвалась надвое? Что единственный человек, который каждый день делает меня счастливым и заставляет чувствовать себя живым, скоро исчезнет из моей жизни? Что еще недавно мы говорили о том, чтобы сбежать вместе, – а теперь он собирается уехать, оставив меня позади?

Как такое сказать?

Я начинаю машинально поглаживать татуировку на запястье, мучительно подбирая слова, чтобы ему ответить.

– Я очень рад за тебя, Зак, – говорю я, стараясь не обращать внимание на боль, которая прожигает грудь. – Рад, что ты будешь учиться музыке и заниматься тем, что любишь… Ты думал, я психану, узнав, что ты уезжаешь? Есть немного, но я психану еще больше, если из-за меня ты останешься в этой вонючей дыре.

Я поворачиваюсь к Заку и вижу в его глазах, что не на такой ответ он рассчитывал. Кажется, мои слова сильно его задели. Черт, но ведь это он собрался меня бросить. И неужели он ждал, что я не поддержу его выбор? Разве лучший друг не должен быть всегда на твоей стороне? Его реакция меня обескураживает. Он как будто надеялся, что я начну его отговаривать.

– Но ты мог бы поехать со мной…

Он обрывает фразу на полуслове, над мостом повисает тишина. Я бы очень хотел сказать ему, что, конечно, я бы поехал с ним, что я больше всего на свете этого хочу. Но все не так просто. Жизнь вообще штука сложная.

– Зак, я не могу отправиться за тобой туда, где меня никто не ждет, – объясняю я. – Оценки у меня не очень, а мои спортивные достижения не привлекут серьезных рекрутеров. Я мог бы забить на учебу, но бабушка оставила мне небольшое наследство, чтобы я пошел в колледж. Там немного, но ради нее я должен это сделать.

Хотя в этот миг я почти готов забыть о данном бабушке обещании – только ради того, чтобы не потерять Зака. Наверное, она бы меня простила.

Зак коротко улыбается, но все его существо пронизано грустью.

– Я бы тоже разозлился, если бы ты потащился за мной, чтобы работать в какой-нибудь забегаловке, когда здесь тебя ждет большое будущее…

– Большое будущее? Ну это ты загнул. Я в основном рассчитываю на то, что ты станешь звездой, и кто-то должен будет удовлетворять твоих восторженных фанаток, раз у тебя есть Сибилл.

При упоминании о ней Зак опускает голову.

– Ты ей не сказал?

– Нет, ты первый, – признается он сдавленным голосом. – Я знаю, что в планах Сибилл тоже нет Восточного побережья. В любом случае я не знаю, сможем ли мы сохранить отношения на расстоянии. Я вообще не знаю, что может сохраниться на расстоянии.

Я слышу беспокойство в словах Зака, вижу страх в его глазах – и понимаю, что это отражение моего собственного страха. Я боюсь, что он уедет, но не могу отнять у друга его мечты, поэтому, задавив поднимающийся в груди ледяной ужас, говорю:

– Мы. Наша дружба. Не забывай, мы вместе навсегда.

– Эш – Найден и потерян

Yeah the haze is thick but it seems it's thinning

And I still can't see the sun[53].

Watch Me Burn, Silent Theory

«Эш, я видела, как ты ожил за последние недели. Прежде… ты не был готов, но тебе давно уже пора узнать правду. Я должна тебе кое в чем признаться… Элиас – твой сын».

Вот что Сибилл сказала мне почти четыре месяца назад. Вот какими словами убедила меня ехать с ними в Нью-Йорк.

Это было возможно после того, что случилось между нами. Но когда, убитая горем после гибели Зака, Сибилл сообщила мне о беременности и сказала, что Зак – отец ребенка, я не стал сомневаться и докапываться до правды. В то время я бы этого не вынес.

Элиасу мы пока так ничего и не сказали. Для него я остался дядей Эшем – мне не хватило духу признаться, потому что я сам не до конца освоился со своей новой ролью.

Я – отец?

Я и о себе-то едва могу позаботиться.

А теперь выяснилось, что Скай тоже ждет ребенка…

Едва самолет касается земли, я тут же включаю телефон: скорее проверить, нет ли новостей. Меня уже ждет сообщение от Сибилл: «Элиас нашелся, все в порядке, мы уже дома».

Хорошие новости не помогают мне успокоиться. И ярость в моей груди тоже не утихает.

Выйдя из аэропорта, я ловлю такси и диктую адрес. Движение плотное – в этот час весь Нью-Йорк едет на работу, – поэтому у меня остается время на подумать, как будто я недостаточно думал за два часа полета.

Два часа… и тысяча двести километров между Элиасом и Скай. Блумингтон. Нью-Йорк.

Что бы я ни делал, мне все равно приходится кого-то бросать, и это сводит меня с ума.

Такси останавливается перед обшарпанной многоэтажкой, в которой мы сейчас живем. Я бегу по лестнице, перескакивая через ступеньки, и наконец захожу в квартиру.

Внутри тихо. Я как раз направляюсь к комнате Элиаса, когда оттуда выходит Сибилл. Лицо у нее осунувшееся, вид донельзя усталый.

– Эш…

Она бросается ко мне, и я сгребаю ее в охапку. Судя по всему, она держалась из последних сил и теперь, уткнувшись в мое плечо, наконец разрешает себе выпустить накопившиеся эмоции. Плотины рушатся, слезы рвутся наружу. Я молча глажу Сибилл по спине, и ее рыдания понемногу стихают.

– Как он?

– Испугался, а так – нормально.

Но я помню, как она звонила мне, сколько страха было в ее голосе.

– Прости, Эш. Я, наверное, слишком остро среагировала по телефону, но когда я проснулась и увидела, что его нет, и не смогла его найти…

– Ты чего, Сибилл, все в порядке, это я должен просить прощения, что не был рядом.

Она обнимает меня крепче, словно боится, что я сейчас исчезну.

– Спасибо, что так быстро приехал.

– Можно я к нему загляну?

– Иди, я пойду сделаю кофе.

Обогнув Сибилл, я приоткрываю

Потом я осторожно опускаюсь на краешек кровати и глажу Элиаса по волосам.

– Эш? – бормочет он, сонно моргая.

– Да, это я. Прости, дружище, не хотел тебя будить.

– Ты вернулся? В самом деле?

– Да, я здесь. Не волнуйся.

Пустышка во рту мешает ему нормально говорить. Он прижимает к груди мягкую игрушку. Я смотрю на него и с трудом верю, что этот малыш мог убежать. Но трудно отрицать очевидное.

Элиас встает на кровати и прижимается ко мне, обхватывая руками изо всех своих малышовых сил. Пять лет… Скоро ему уже пять лет.

– Эй, ну ты чего, дружок? Спи давай, – говорю я, хотя знаю, что ни за что на свете его сейчас не отпущу.

– Можно я еще на тебя посмотрю? Ну пожалуйста, – невнятно бормочет он. – Чтобы точно знать.

Черт. Сколько же раз ему снилось, что я вернулся? Сердце сжимается до боли. То, что в Блумингтоне казалось естественным и само собой разумеющимся, приобретает оттенок неправильности в этой комнате, рядом с мальчуганом, которому меня так не хватало. И которого так не хватало мне. Он прижимает ладошки к моим щекам и внимательно разглядывает меня в свете крохотного ночника. Звездочки выхватывают из темноты следы недавней драки, и Элиас обводит их пальцем.

– Они останутся навсегда?

– Нет, скоро пройдут.

– А ты останешься?

Я кусаю губы, чтобы удержать рвущиеся наружу рыдания. Этот невинный малыш не заслужил того, на что я его обрекаю. И, словно желая окончательно себя добить, я задаю вопрос, ответ на который мне уже известен:

– Дружище, ты зачем сбежал из дома?

– Хотел пойти в Блумингтон, чтобы с тобой повидаться!

– Но мы теперь живем в Нью-Йорке. Ты же знаешь, что я уехал в Блумингтон на время.

– Тебя слишком долго не было.

Его личико кривится, и кажется, у меня сейчас разорвется сердце.

– Но теперь я здесь. Все будет хорошо. Давай, ложись спать. Я пойду поговорю с мамой.

– А я правда завтра не пойду в садик?

– Наверное, нет, вон сколько времени. Тебе надо отдохнуть.

Я целую Элиаса в лоб и не спешу отстраняться – пусть запомнит, что я рядом. Если бы я мог вытащить из его головы кошмары, которые ему из-за меня снятся, я бы с радостью это сделал. Еще несколько минут я сижу на кровати Элиаса, наблюдая, как он засыпает, а когда мне кажется, что он провалился в сон, я аккуратно встаю и иду к двери.

Но у порога меня настигает тихий голос, идущий как будто из страны снов:

– Ты был таким счастливым в Блуми… Я поэтому туда захотел. Чтобы мы были счастливыми вместе.

– Эш – Скрытая правда

I'm just a lost boy

Not ready to be found[54].

Lost Boy, Troye Sivan

С тех пор как я вернулся в Нью-Йорк, мы с Сибилл стараемся каждое утро найти время, чтобы поговорить. Она потихоньку вытягивает из меня подробности моего пребывания в Блумингтоне. Сначала я вскользь упоминаю о пропущенных похоронах. Потом – о завещании мисс Паркс и управлении рестораном. Наконец она не выдерживает и напрямую спрашивает о Скай, и тут я еще более уклончив, чем в остальных вопросах. Я не хочу врать Сибилл, но пока не могу ей во всем признаться, потому что сам до сих пор в растерянности.

Сибилл сдается и начинает делать апельсиновый сок для Элиаса, а меня просит пойти разбудить малыша. Я несколько дней как вернулся к роли отца-домохозяина, пусть даже официально им не являюсь. Я готовлю Элиасу завтрак, а он веселит меня историями, которые может рассказывать только ребенок. Потом одеваю его и отвожу в детский сад. Ловлю на себе косые взгляды других родителей – видимо, за время моего отсутствия тут по мне не очень-то соскучились.

А потом – уже третий день подряд – я иду в маленькое кафе, расположенное в стороне от улиц, кишащих туристами.

Поскольку я отказался управлять «Дели» непосредственно в Блумингтоне, мне нужно найти работу в Нью-Йорке. Так что я сижу с телефоном в руке и просматриваю сайты с вакансиями, растягивая чашку эспрессо. Одна работа хуже другой, и зарплата оставляет желать лучшего. Но я должен постараться и загладить вину перед Сибилл. Пусть она ни разу не упрекнула меня в том, что Элиас сбежал, я и без того каждый день казнил себя за это, – но я чувствовал, что в глубине души она считает, что ответственность лежит на мне. Интересно, она догадывается, что, если бы не случившееся с Элиасом, я бы до сих пор оставался в Блумингтоне? С учетом того, что я так и не рассказал ей про беременность Скай, сомневаюсь.

Внезапно мне звонят. Первая мысль – это Скай. С моего отъезда мы обменялись парой эсэмэсок, и все. Как она переживает новую разлуку? Я – плохо. Мне нужно строить планы в Нью-Йорке, в то время как мое сердце осталось в Блумингтоне. Меня разрывает напополам. Телефон все не унимается – но на экране высвечивается совсем не тот номер, который я ожидал увидеть.

– Алло?

– Мистер Уокер, это детский сад Бронксдейла, – раздается в трубке женский голос. – Нам нужно, чтобы вы приехали как можно скорее. Ваш сын подрался.

У меня рефлекторно возникает желание ее поправить, ведь мы пока еще никому не сказали о том, что я отец Элиаса. Но эта дама не ошиблась, пусть сама она об этом не знает.

– С ним все в порядке?

– В целом да, но для их возраста все зашло слишком далеко. Мы поговорим об этом, когда вы будете здесь. Как скоро вы сможете приехать?

– Буду через пять минут.

* * *

Пожимая руку директрисе, я читаю в ее глазах, что мой внешний вид многое объясняет о поведении Элиаса. Сам он сидит в коридоре с шишкой на лбу, фингалом и окровавленной ватой в носу. Я едва слышу, что говорит мне директриса, слишком занят этим малышом, которому еще даже пяти нет. И дело не только

Судя по всему, Элиас напрочь отказался объяснять, почему подрался, отгородившись молчанием. Учителя сочли это фактическим признанием вины, поэтому мисс Надменная Задница заканчивает свою речь предупреждением: несмотря на то, что мы платим за детский сад, насилие неприемлемо. Пока Элиаса исключат на три дня, а если такое повторится, то насовсем.

Неужели можно выгнать человека из детского сада? Мне, наверное, снится.

Мама Элиаса будет вне себя. Этот садик единственный, который мы можем себе позволить. Остальные либо стоят слишком дорого, либо у них бесконечный лист ожидания.

Когда я выхожу из кабинета директрисы, Элиас встречает меня улыбкой. Малыш берет меня за руку и закидывает рюкзак на плечо. Я предлагаю ему зайти в кафе, чтобы он выпил горячего шоколада и взбодрился.

Я прекрасно понимаю, что должен спросить его о случившемся, потребовать, чтобы он все объяснил. Но я в таком шоке, что даже не знаю, с какой стороны подступиться. Быть отцом – значит не только веселиться, иногда нужно тщательно подбирать слова. Но достаточно оглянуться на мою жизнь, чтобы понять: я последний человек, который может кому-то читать нотации из-за драк.

Официантка приносит нам напитки и ставит на стол чашечку с маленькими зефирками, чтобы Элиас насыпал их в шоколад.

– Спасибо, мисс! – восклицает он с широкой улыбкой, которая не очень вяжется с физиономией драчуна.

Элиас ведь такой милый, воспитанный мальчик. Что на него нашло?

– А мои синяки будут такие же, как у тебя?

– Да, но их так просто не сотрешь. Они останутся надолго.

– Но потом пройдут?

Я бы хотел сказать ему, что синяки и ссадины, конечно, исчезнут, но боль от ударов останется в душе. Вот только он еще слишком маленький для таких речей. Я убираю в сторону каштановые локоны, упавшие ему на лоб.

– Да, пройдут.

– Жаль.

– Почему?

– Потому что с синяками мы похожи. Как Элио с его папой.

Вот какой пример я ему подаю…

– Элиас, дружище, драться нехорошо.

– Знаю, Эш, только Майкл первый начал. Он говорил плохие слова, поэтому Элио сказал ему замолчать. И Майкл его ударил, тогда я прыгнул на Майкла, упал и ударился головой.

Мне бы напомнить Элиасу, что драться плохо независимо от причин, но любопытство сильнее меня.

– А что он сказал Элио?

Элиас дует на шоколад, и зефирки на поверхности начинают кружиться. Они все еще кружатся, когда он наконец говорит:

– Майкл сказал, что я ноль без палочки, потому что у меня нет настоящего папы. А ты не папа и я на тебя не похож.

Такое чувство, будто меня на полном ходу сбил поезд. Я бы сейчас с радостью утопился в этой чашке с шоколадом.

– Они все время говорят, что мы с тобой разного цвета. Но на этот раз Майкл ударил Элио!

До меня доходит, что Элиаса уже давно задирают другие дети – и он терпеливо это сносит. А сегодня он просто защищал своего друга… Если бы Элиас не был так явно расстроен, я бы им гордился. Но Сибилл вряд ли со мной согласится, и главное… это не отменяет грусти, которая звучит в голосе Элиаса, когда он говорит о нас с ним.

– Ты маме об этом рассказывал?

– Нет, она грустит, когда я говорю о папе.

– А ты грустишь?

– Когда ты рядом – нет. Я скучал по тебе, Эш. Я люблю, когда ты забираешь меня из садика. Пусть ты не мой папа.

Он хватает своей маленькой рукой мою руку и крепко сжимает. Я тихо радуюсь, что в кафе почти никого, потому что у меня к глазам подступают слезы.

– И мама тебя любит, даже когда на тебя кричит, – доверительно сообщает он. – Она и на меня иногда ругается.

– Я вас тоже люблю, Элиас. Но, боюсь, сегодня мама снова будет на меня кричать. – Я подмигиваю малышу, чтобы его повеселить.

Вот только мне совсем не весело. Я действительно чувствую себя виноватым.

Допив шоколад, мы возвращаемся к себе домой. Остаток дня мы проводим вместе, болтая обо всем на свете, и не замечаем, как летит время.

Когда приходит Сибилл, я прошу Элиаса поиграть в комнате. Сибилл в гостиной – снимает пальто и без сил падает на диван. Вид у нее измученный.

– Тяжелый день? – спрашиваю я, включая кофеварку.

– Да. И длинный. За последние две недели я отвыкла ходить на все лекции.

Потому что должна была вместо занятий забирать Элиаса из садика. Впрочем, об этом Сибилл молчит.

– А ты как, получилось найти работу?

Перед тем как ответить, я ставлю на низкий столик две чашки с дымящимся кофе.

– Нет, мне пришлось сегодня забрать Элиаса пораньше. Он подрался в саду.

– Он – что?!

Сибилл резко встает, она явно расстроена услышанным. Она отправляется прямиком в спальню, а когда возвращается, оценив ущерб, я уже сижу и жду ее на диване.

– Снова я виноват? – Я трезво оцениваю ситуацию и готов получить порцию заслуженных упреков.

Она опускается на колени рядом со мной и берет меня за руку. Глаза у нее блестят.

– Я знаю, ты станешь убеждать себя, что ты плохой отец. Но ты ошибаешься, Эш. Ты замечательно заботишься об Элиасе. Ты о себе не можешь позаботиться.

– Только не делай вид, что не подумала, будто он повторяет за мной и что я подаю мальчику отвратительный пример.

– Разумеется, подумала, но ты понимаешь, что это значит?

Какой смысл выяснять, если единственным решением проблемы мне видится исчезновение из жизни Элиаса?

Его слова звучат в моей голове и обжигают, как удары хлыста, всякий раз, когда я повторяю их про себя.

– Эш, он так сильно любит тебя и так хочет быть на тебя похожим. И это замечательно, потому что ты чудесно к нему относишься. Недавно… Когда ты был в Блумингтоне, Элиас спросил: если когда-нибудь ему можно будет называть кого-то папой, можно ли ему самому выбрать – кого. А потом поинтересовался, можно ли выбрать тебя.

Я не знаю, что сказать. Слова Сибилл только усиливают чувство вины, которое пробудил во мне сегодняшний разговор с Элиасом. Как давно малыш держит все в себе? Откуда у него столько сил? Он не должен так жить. Элиасу нужен отец. Такой, как Зак, – но его больше нет.

– Эш, что бы ты там себе ни надумал, меня пугают не твои травмы. Меня пугает то, что ты думаешь, будто, кроме них, у тебя ничего нет. А ты гораздо больше, чем они. Да, ты не идеален. А

– Но ты видела, в каком состоянии я был, когда ты пришла уговаривать меня ехать с вами в Нью-Йорк.

– А ты, в отличие от меня, не помнишь, в каком состоянии ты был весь год после гибели Зака. Сегодня ты способен на большее. Вот только тебе нужно принять себя таким, какой ты есть.

А какой я? Паршивый друг, плохой отец, трус, у которого беда с головой. Зачем Сибилл понадобилось в тот день открывать мне правду? С тех пор я не раз задавался вопросом, чем бы все кончилось, если бы она просто бросила меня в Блумингтоне. Но, сосредоточившись на своих проблемах, я проглядел, что мальчишке тоже приходится несладко… Нет, я не могу позволить, чтобы Элиас пошел по наклонной, как я. Ни сейчас, ни потом. Я не могу подвести его, как подвел Зака. Меня это, конечно, пугает, но мальчуган, которому еще и пяти нет, не испугался отправиться бродить по улицам Нью-Йорка, только чтобы меня найти. И не испугался, когда понадобилось защитить своего лучшего друга от задиры в детском саду.

– Послушай, Эш, – вновь заговаривает Сибилл, кладя руку мне на плечо. – Я должна тебе кое в чем признаться. Когда я сказала тебе, что ты отец Элиаса, я…

Я чувствую себя загнанным в угол. Меня пожирает стыд. И какая-то сила, которой я не могу сопротивляться, заставляет меня перебить Сибилл:

– Мы должны ему сказать.

– Элиасу?

– Да. Хватит уже «дядюшки» Эша. Пора все ему рассказать.

Ей требуется время, чтобы переварить мои слова. Она замирает с открытым ртом, явно лишившись дара речи. Но я догадываюсь, что Сибилл могла бы сказать. Я тоже в ужасе. Ведь если мы во всем признаемся Элиасу, то я сделаю то, чему сопротивлялся последние несколько месяцев: займу место Зака.

– Погоди, Эш, дай мне закончить. Я рассказала тебе обо всем перед отъездом в Нью-Йорк не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Или обязанным что-то делать. Я рассказала, потому что…

– Потому что тебе не приходило в голову, что такое ничтожество, как я, может быть его отцом. Ты молчала об этом четыре года и так и не смогла с этим смириться. Но не знала, как еще мне помочь, поэтому решила использовать эту новость как электрошок. Сибилл, я тебя ни в чем не упрекаю. Я знаю, что я за человек.

– Эш, нет, я не об этом…

– Все хорошо, не нужно оправдываться, ты поступила так, как должна была. Разговор окончен, вопрос закрыт. Мы приняли решение. Пойду куплю что-нибудь на ужин.

Мне нужно выйти на улицу – продышаться, проветрить голову. Покурить. Отсрочить момент признания. Побыть одному. Но прежде чем уйти, я шепчу так, чтобы Сибилл точно услышала:

– Я тоже уверен, что из Зака отец вышел бы лучше, чем из меня. Мне жаль, что все это свалилось на меня.

– Флэшбек – Предательство

It's the wrong kind of place

To be cheating on you

It's the wrong time[55].

9 Crimes, Damien Rice

Он уехал. Только вчера – и всего лишь на выходные, чтобы кое с чем разобраться перед поступлением в Йель, но я уже ощущаю всю тяжесть его отсутствия. Боюсь представить, что будет осенью, когда он уедет насовсем. Странно быть у Зака дома, с его семьей, но без него. Мистер и миссис Харрингтон, разумеется, само радушие, но, когда Зака нет рядом, я чувствую, что мне здесь как будто не место.

Вторую половину дня я провожу на тренировке по бейсболу, только проку от меня там чуть. Новость о том, что Зак уезжает, потрясла меня до такой степени, что теперь мне кажется, будто все потеряло смысл. Вечером я тащусь на вечеринку к Стэну, капитану команды. Родители у него клевые, а еще их часто не бывает дома. За последние два месяца у нас уже вошло в привычку надираться у него вместе с доброй половиной старшей школы.

Правда, на этот раз я собираюсь отключить здравый смысл и пить, пока не забуду, что меня ждет в конце лета.

Едва переступив порог, я заваливаюсь на диван с банкой пива в руке, не удосужившись ни с кем поздороваться. Обычно мы с Заком зажигаем под музыку, дергаясь, как два придурка, а Сибилл фотографирует нас на телефон. Потом Зак распечатывает снимки – даже самые кривые и смазанные – и складывает их в коробку под кроватью. Сегодня, разумеется, фотографий не будет. Я даже не знаю, придет Сибилл или нет.

Вскоре я ловлю себя на том, что сижу, зажатый с двух сторон. Слева от меня Майк, мой сокомандник, спрашивает, что я думаю по поводу будущей игры. Справа – Питер. Вид у него такой, будто его сейчас стошнит, но это не мешает ему жаловаться на девушку, которая его бросила. Я слушаю обоих вполуха, но в конце концов они спрашивают, где Зак, и я сразу начинаю жалеть о том, что пришел. Я хотел забыть о том, что он уехал, но им обязательно нужно было напомнить.

Я опрокидываю в себя банку за банкой, пока желание отлить не заставляет меня встать с дивана. Иду в туалет на первом этаже и едва успеваю расстегнуть пуговицу на джинсах, как в кармане вибрирует телефон.

Сибилл – Сегодня, 23:12

Ты где?

Я – Сегодня, 23:12

В туалете

Сибилл – Сегодня, 23:14

Один?

Я – Сегодня, 23:15

Да, один

Когда я выхожу, Сибилл уже ждет меня за дверью.

– Может, свалим? – умоляюще просит она. – Меня уже тошнит от этой вечеринки.

Я не знаю, как давно Сибилл пришла, но киваю и иду за ней.

Вскоре мы уже бредем по улицам Нью-Олбани. Сибилл прихватила с собой бутылку водки и теперь то и дело к ней прикладывается. Обычно она не пьет. Откровенно говоря, на таких вечеринках Сибилл по большей части приглядывает за мной и Заком – чтобы мы чего не натворили. Значит, сегодня ей ой как несладко.

Сибилл протягивает мне бутылку, и я, не колеблясь, беру. Нас поглощает тишина летней ночи, мы пьем на ходу, но алкоголь ничуть не притупляет чувство боли и одиночества.

– Он уезжает.

Сибилл наконец произносит вслух слова, которые прожигали

– Мы с ним даже ничего не обсуждали, и тут он вдруг объявляет, что отправляется в Йель.

– А ты почему с ним не едешь? У тебя отличные оценки, и время для подачи заявки вроде еще есть.

– Потому что он меня об этом не просил. И даже если у меня отличный аттестат, Йель никогда не примет кандидата, который подал документы в последнюю минуту. Знаешь, мне кажется, Зак молчал и ничего не говорил, чтобы не оставить мне ни единого шанса поехать с ним.

Я снова прокручиваю в голове наш разговор с Заком на заброшенных рельсах. Когда он сообщил мне, что его берут в Йель, то сразу предложил ехать с ним на Восточное побережье… Так почему он не предложил Сибилл?

Остаток пути до дома Харрингтонов мы молчим. Родители Зака уснули на диване перед телевизором за просмотром какого-то дурацкого шоу, и мы тихо поднимаемся на второй этаж.

Я вытягиваюсь на своей кровати, а Сибилл падает на кровать Зака и зарывается носом в подушку, чтобы вдохнуть его запах. В комнате повисает тишина, которую вскоре нарушают всхлипы Сибилл.

– Сиб…

Я пересаживаюсь на кровать Зака. Она поднимается и отпускает подушку, чтобы прижаться ко мне. Утыкается носом в плечо и плачет. Я глажу Сибилл по спине, понимая, как сильно ей нужно, чтобы сейчас ее кто-нибудь утешил.

– Эш, мне кажется, он меня больше не любит.

– Глупости, мы же говорим о Заке. Конечно, он тебя любит.

«В любом случае я не знаю, сможем ли мы сохранить отношения на расстоянии. Я вообще не знаю, что может сохраниться на расстоянии».

Что на него нашло? Он из кожи вон лез, чтобы начать с ней встречаться, но теперь мне кажется, что отношения с Сибилл уже не так важны для Зака.

– Есть разница между тем, что мы говорим, и тем, что чувствуем в глубине души, – фыркает Сибилл. – Я думаю… Эш, я думаю, у него есть другая.

Она так боится потерять Зака, что ей в голову лезет всякая ерунда. Я подцепляю пальцем ее подбородок и вытираю слезы на щеках.

– Не говори глупостей, никого у него нет.

– Мне бы твою уверенность.

– Сиб, он все мне рассказывает, так что я тебе клянусь: у него есть только ты, поняла?

– Эш, у каждого есть секреты.

Ее сомнения просачиваются сквозь кожу мне прямо в кровь и придавливают меня к земле. Сибилл продолжает делиться своими страхами, и они только усиливают мои. Алкоголь ни капли не помог, мне кажется, что я тону. Я эгоистично мечтаю о том, чтобы Сибилл замолчала.

Да, в последнее время Зак действительно вел себя странно. Он проводил за компьютером больше времени, чем обычно, а когда я спрашивал, чем он занят, уходил от ответа. Я старался не беспокоиться, но тревоги, от которых я отмахивался, только и ждали момента, чтобы наброситься на меня с новыми силами. Неужели Зак что-то от меня скрывает? Неужели он уже строит планы на жизнь, в которой нет места для меня? Неужели он предложил мне ехать с ним только для того, чтобы очистить совесть?

Твою ж мать.

Бабушка во всем себе отказывала, чтобы скопить денег мне на колледж. Заку было об этом прекрасно известно. Как и о том, что я не мог просто так отмахнуться от предложения Блумингтона – не мог нарушить слово, данное бабушке.

– Зак всегда был самым умным из нас троих. И у многих отношения заканчиваются с поступлением в колледж, – продолжает нагнетать Сибилл.

А я больше не могу это слушать, просто не могу… Она собирается еще что-то сказать, и я чувствую, что для меня это может стать последней каплей. Ни о чем не думая, я целую Сибилл. Я жду, что она оттолкнет меня, но она этого не делает. Напротив, она отвечает на поцелуй – сначала несмело, а потом все более яростно. У ее поцелуя вкус яда, он отравляет меня, медленно сжигая изнутри.

Какая разница, ведь Зак больше ее не любит, он уедет, он бросит нас.

И раз наша с Заком дружба обречена, зачем беречь все остальное? Пусть в этом богом забытом городе не останется ничего, что могло бы его удержать, – ни ничтожества, которое он называет своим другом, ни ничтожества, которое он называет своей девушкой. Мы уничтожим все, чтобы Заку не о чем было жалеть.

Если на долю секунды меня и одолевают сомнения, руки Сибилл тут же напоминают мне, что она здесь, а Зака здесь нет. Есть только мы двое. Мы одиноки, но есть друг у друга. Ее поцелуи становятся все более настойчивыми. Она стягивает с меня футболку и устраивается на мне.

Мои ладони опускаются на ее мягкие бедра, а Сибилл уже снимает платье, открывая моим глазам свою грудь – обнаженную, совершенную. Ее тело… Сколько я мечтал о нем в прошлом, даже когда не должен был. У меня ушло немало времени на то, чтобы задавить в себе фантазии о Сибилл. Но сегодня вечером я понимаю, что они никуда не делись – просто ждали своего часа в потаенном уголке моего сознания.

И все равно я чувствую себя странно. Происходящее причиняет мне столько же боли, сколько и наслаждения.

Мы целуемся, наши движения поспешны, небрежны – как у двух растерянных пьяных подростков, которые ищут утешения там, где его уже нет.

И когда я кончаю в Сибилл, в мое сердце будто вонзается нож. Возбуждение, страсть – все испаряется в мгновение ока, оставляя только горький вкус предательства. И я отключаюсь.

* * *

Звонок телефона заставляет меня очнуться. Стоит мне пошевелиться, как накатывает жуткое похмелье. Я вслепую шарю рукой, пытаясь вырубить невыносимо громкий звук, но натыкаюсь на стену. Непорядок. Я выпрямляюсь и открываю глаза. Кажется, что свет из окна сейчас выжжет мне сетчатку, но перед тем, как зажмуриться, я успеваю сообразить, что сижу на кровати Зака, а не на своей.

Черт, я так распереживался из-за его отъезда, что заснул в его постели, как какой-то несчастный тоскующий влюбленный.

Мозг до сих пор окутан парами алкоголя. Я кое-как вылезаю из кровати, и телефон снова звонит. Натянув трусы, я хватаю мобильный.

Пять пропущенных от Зака. Я уже собираюсь прослушать оставленное голосовое, когда в комнату входит Сибилл – волосы мокрые после душа. Против обыкновения, она не улыбается мне, только опускает голову, пряча глаза. Я разом вспоминаю все, что случилось накануне, а из динамика

«Чувак, я проехал сто пятьдесят километров, чтобы встретиться с главой приемной комиссии Блумингтона. Да, ты все верно расслышал: Блуминг-то-на, а не Йеля. Ты же не подумал, что я свалю учиться в колледж в тысяче километров от твоего? (Он смеется.) Не буду расписывать в подробностях, как все прошло, скажу только, что вытолкать меня из кабинета у них не получилось. Так что, надеюсь, ты уже отмечаешь мою победу в постели с какой-нибудь девчонкой. И да, друг мой, мы с тобой отправляемся в Блумингтон, ты от меня так просто не избавишься! Получилось, Эш: мы будем учиться вместе. Как братья, до самого конца».

* * *

Понятия не имею, сколько сейчас времени, но уже довольно поздно. Во всяком случае, в доме Харрингтонов свет не горит. Я стою на тротуаре перед крыльцом, повиснув на почтовом ящике, чтобы удержать равновесие, и пытаюсь понять, стошнит меня еще раз или нет.

Проторчав там минуту или все десять, я дожидаюсь, когда мир наконец чуть замедляет вращение, и медленно ставлю одну ногу перед другой. Так, шаг за шагом, я, покачиваясь, иду по подъездной дорожке к дому и поднимаюсь по ступенькам. А потом у меня уходит целая вечность на то, чтобы вспомнить, куда я запрятал ключи.

К счастью, замочную скважину я нахожу быстрее, но на этом испытания не заканчиваются. Переступив через порог, я едва не растягиваюсь на полу в прихожей. На лестнице я изо всех сил цепляюсь за перила, чтобы двигаться вперед и не полететь кубарем вниз.

Если родители Зака меня увидят, мне конец.

Я стараюсь об этом не думать, чтобы не отвлекаться, и до второго этажа добираюсь, все еще стоя на двух ногах. По коридору я плетусь с таким ощущением, будто я марафонец, которому осталось несколько метров до финиша, – хотя я бы сейчас и улитку вряд ли обогнал. Наконец я заваливаюсь внутрь – и застываю в дверях, пораженный светом, исходящим от кровати Зака. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять – мой лучший друг здесь, лежит прямо на покрывале с телефоном в руках.

Какого хрена он здесь делает? Разве Зак не должен быть в Йеле?

Я на мгновение прикрываю глаза, сбитый с толку, а потом память услужливо подкидывает мне сообщение, которое он отправил сегодня утром. Нет, Зак не был в Йеле, он ездил в Блумингтон. Он даже пытался несколько раз дозвониться до меня, но я не брал трубку. Почему? На меня это не похоже – вот так игнорировать его звонки.

– Не спишь? – спрашиваю я как ни в чем не бывало, стараясь ни словом, ни жестом не выдать, что в этот самый миг я судорожно пытаюсь соединить кусочки пазла в своей черепной коробке.

– Нет, можешь включить свет, если хочешь.

– Лучше не буду, – отвечаю я, до глубины души убежденный, что от яркого света у меня сейчас глаза начнут кровоточить.

– Ты пил? – спрашивает Зак.

Да, еще как пил. После полудня я остановился на Винсен-стрит, чтобы купить бутылку виски, и приговорил ее в гордом одиночестве, забившись в укромный уголок кладбища Фэрвью. Я мог бы пойти на ручей Сильвер-крик или на заброшенный завод, но не хотел, чтобы Зак меня нашел. Потому что мне было ужасно стыдно… Стыдно за то, что я сделал. Черт. Кусочки пазла наконец сложились, и к горлу снова подкатила тошнота. Зак не поехал в Йель, потому что поехал в Блумингтон, чтобы обеспечить нам возможность учиться вместе, в то время как я поставил крест на нашей дружбе, трахнув его девушку.

– Так, значит, Блумингтон, да?

Дрожь в голосе мне скрыть не удалось.

– Ага, Блумингтон. Ты хоть рад?

– Еще дурацкие вопросы будут? Конечно, рад.

И я ведь не вру: осознание, что каждый день в колледже Зак будет рядом, наполняет меня счастьем. Но чувство вины сжимает горло и сердце, заставляя меня задать себе вопрос: а имею ли я право на счастье после того, что сделал?

– Ты лучший из нас двоих, Зак. И всегда таким был. Я безумно рад, что мы будем учиться вместе, только…

– Только что?

– Я этого не заслуживаю.

– С какого перепугу? Что за дичь ты несешь?

Твою мать, Зак, это не «дичь», это правда – ужасная правда. Сегодня мне хотелось броситься под колеса, и сейчас я думаю, что зря этого не сделал. Но мой лучший друг сидит сейчас передо мной и искренне не понимает, что на меня нашло…

– Однажды утром ты проснешься и пожалеешь о своем выборе, – объясняю я, хотя голос снова меня подводит. – Ты проснешься и поймешь, что я не стою таких жертв. Помнишь, тогда, на мосту, ты придумал метафору, Зак. Так вот, если наши мечты – это сигаретный дым, улетающий в небо, то я – окурок, который бросают на землю. Бесполезный и отравляющий все вокруг.

Зак роняет мобильный на кровать и встает, чтобы подойти ко мне. Все происходит очень быстро – его реакция застает меня врасплох, и я опускаю голову. Но Зак хватает меня пальцами за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Эш, пожалуйста, прекрати пороть ерунду. Я никогда не пожалею о своем выборе. Я еду в Блумингтон не только ради тебя, но и ради себя тоже. Ты понимаешь, что нужен мне? Я бы не выжил в Йеле. Я бы не справился там без тебя. Я несколько недель задыхался при одной мысли о том, что мне придется уехать от своего лучшего друга.

Господи, замолчи. Прекрати быть собой. Прекрати быть Заком. У меня внутри все переворачивается от твоей доброты. Когда же до тебя дойдет, что я ее не заслуживаю. Я причиню тебе боль. Я уже ее причинил, только ты пока об этом не знаешь…

– Я не принесу в твою жизнь ничего хорошего… – выдыхаю я в тщетной попытке его предостеречь.

Зак кладет руку мне на затылок и утыкается лбом в мой лоб.

– Жизнь стала бы ужасно скучной, будь в ней только хорошее, Эш, – отвечает он, не колеблясь ни секунды. – Я надеюсь, что она приготовила для меня немало испытаний, и не сомневаюсь, что наши годы в колледже будут невероятными – как и те, что мы провели в школе. Ты знаешь почему?

Я мотаю головой, не понимая, к чему он клонит.

– Потому что мы будем вместе.

У меня вырывается судорожный всхлип. Я потерял всякое право рассчитывать на нашу дружбу, но я не решаюсь поставить точку: ведь без нее я погибну. Я

– Ты больше не уедешь? Никогда?

– Никогда.

Мы заключаем друг друга в объятия.

– Я бы тоже без тебя пропал, – шепчу я ему на ухо.

Но после того, что я сделал, имею ли я право не пропасть – с ним?

– Скай – Телефонный звонок

I wish you would dare to walk me home

So I wouldn't have to feel alone[56].

Heart, The Pretty Reckless

Отработав вечернюю смену в «Дели», я возвращаюсь в общежитие, и по дороге мысли мои улетают в Нью-Йорк. К Эшу. Я вспоминаю, сколько раз в прошлом семестре он провожал меня после работы, чтобы не оставлять одну. Он не поднимался в мою комнату, но делал крюк только для того, чтобы меня «побесить» – так он говорил. А я всегда знала, что он делает это из-за Джоша.

Я снова и снова прокручиваю в голове его последние слова: что он отец Элиаса. Это, разумеется, подразумевает, что однажды они с Сибилл были… близки. В то время, когда Зак еще был жив. Вот так одной короткой фразой Эш открыл мне причину своего отъезда в Нью-Йорк – и свою самую мрачную тайну.

И все же меня не покидает ощущение, что это далеко не последний скелет в его шкафу.

Его молчание в ответ на мой вопрос, вернется ли он, теперь обретает смысл, и я не знаю, что мне делать с этой информацией.

Как реагировать?

Я и не представляла, что наша ситуация может стать еще запутаннее, чем раньше.

Только между нами все наладилось – как тут же рухнуло.

После отъезда Эша мы обменялись парой сообщений, но ограничились общими фразами, словно новость о его отцовстве резко затормозила наше сближение. Из-за этого я чувствую себя ужасно беспомощной.

Телефонный звонок прерывает мои мысли. Я машинально смотрю на имя, высветившееся на экране, – и на миг забываю, как дышать.

Беру трубку:

– Эш?

На секунду мне кажется, что со связью проблемы, потому что на том конце тишина. Но потом сквозь нее пробиваются плеск воды, шум автомобилей и шелест его дыхания.

– Эш, скажи что-нибудь.

Я слышу, как он подносит к губам бутылку и пьет, по-прежнему ничего не говоря. Я зову Эша несколько раз в надежде, что он преодолеет приступ немоты, но он продолжает заливать в себя не знаю что, не подавая других признаков жизни.

– Ладно… Я вешаю трубку.

Я блефую, рассчитывая хоть на какую-то реакцию.

– Нет, пожалуйста… Не вешай.

Сердце подпрыгивает в груди. Я по голосу слышу, что он пьян.

– Я здесь.

– Нет, тебя здесь нет, я опять сбежал.

Этот тон… Я слишком хорошо его знаю. Именно так Эш говорил в тот день на кладбище.

– Ты не сбежал, ты уехал из-за Элиаса. Сделал то, что должен был.

Эш смеется, но в его смехе нет радости, только кромешная грусть. А потом я снова слышу, как он приникает к бутылке.

– Если я спрошу, что происходит, ты повесишь трубку?

– Ты и так знаешь, что происходит, Скай. Не мне рассказывать тебе, откуда берутся дети. Теперь ты в курсе, что Элиас мой сын, а значит, ты знаешь, что я сделал… И что ты теперь думаешь обо всех своих «ты ни в чем не виноват», «ты ничего не должен Заку»? Я перед ним в неоплатном долгу, потому что все у него отнял.

– Эш, мы все совершаем ошибки, такое случается, слышишь?

– Я убил Зака, а теперь я краду у него сына, которого он даже не успел узнать.

– Ты не…

– Скай, черт возьми, именно это я и сделал! Он все мне дал, ты не представляешь, как сильно он мне помог. А теперь его нет – и все из-за меня. Он стал моим другом, когда у меня не было никого в целом мире, он помог мне поверить в себя, благодаря ему я почувствовал, что чего-то стою, он пустил меня в свой дом, когда мне некуда было идти, а я… а я…

Он плачет. Никогда прежде я не видела – и не слышала – Эша в таком состоянии. Это разбивает мне сердце. За все недели без него я не испытывала такой боли. А ведь моя боль лишь отражение той, что испытывает Эш.

Он продолжает:

– Сибилл рассказала мне обо всем перед отъездом в Нью-Йорк, и я ненавижу себя, потому что… Знаешь что, Скай? Потому что я бы предпочел, чтобы она ничего мне не говорила! Видишь, какой я ужасный человек?..

– Нет, Эш, на тебя просто слишком много свалилось, кто угодно бы растерялся… Все не так просто. Но ты не плохой человек.

– Скай, я отнял у Зака сына. Элиас – все, что от него осталось. А я… Я так хочу, чтобы это оказалось ошибкой. Ты понимаешь? Я бы предпочел, чтобы у ребенка, которого я люблю всем сердцем, был мертвый отец, но не такой, как я. Хотя мне-то прекрасно известно, каково это – расти без отца. И я никому этого не пожелаю.

Я уже собираюсь ответить, как Эш перебивает меня на полуслове:

– Скай, мне очень жаль, что ты от меня забеременела. И ты, наверное, тоже жалеешь, что у твоего ребенка такой отец…

Кажется, сердце сейчас выскочит из груди. Меня охватывает дикий страх, что своими решениями и своим молчанием я внушила Эшу, будто не хочу, чтобы он присутствовал в моей жизни. Я чувствую, что он еще многое держит в себе, а я не могу сдержать даже слез.

– Нет, Эш, я об этом не жалею и уверена, что Сибилл тоже не жалеет…

– Она никогда в этом не признается, но если бы ты знала Зака, то не сомневалась бы…

– Да, я не знаю Зака, но мне удалось узнать тебя, Эш.

– И?

– И проблема не в Сибилл и не во мне. И даже не в Заке. Проблема в Элиасе и в тебе. Ты любил этого мальчика как собственного сына задолго до того, как обо всем узнал. Так скажи мне, что изменилось?

– Я люблю его не так, как должен любить. И я никогда не умел любить так, как надо…

– Эш, ты не умеешь выражать свои чувства. Говорить о них ты тоже не умеешь. Но ты точно умеешь любить. Я не могу сосчитать, сколько раз я смотрела на вас с Элиасом и завидовала твоей способности дарить ему любовь, которую я уже не могла подарить своему ребенку.

Кажется, мои слова ранят его, потому что я снова слышу в трубке рыдания. Но почему?

Какое-то время мы молчим. Я не тороплю Эша – пусть переварит услышанное. К бутылке он больше не прикладывается, уже хорошо.

– Эш… Ты где сейчас?

– Это неважно…

Мне вдруг становится очень страшно. Я боюсь, что он дошел до предела. И может сделать какую-нибудь глупость. Я слышу, как он шмыгает носом – и наконец заговаривает снова:

– Из-за того, что я не умею выражать свои чувства, мне и пришлось вытатуировать на коже мои чувства к тебе, Скай.

– Эш – Тайное письмо

If you want love, you gon' have to go through the pain

If you want love, you gon' have to learn how to change

If you want trust, you gon' have to give some away[57].

If You Want Love, NF

Ни разу в своей чертовой жизни я не признавался кому-то в любви. Но я уже испытывал острое желание сказать «я люблю тебя» и открыть свое сердце.

Как же я жалок.

Не знаю, поняла ли Скай, что кроется за моими словами, но дожидаться ответа я не стал и повесил трубку.

Опустевшая бутылка из-под «Джека Дэниелса», согревавшего меня на берегу реки Бронкс, выскальзывает из пальцев. Я брожу тут уже несколько часов, хотя обещал Сибилл, что только куплю что-нибудь к ужину. Но у меня не хватает духу вернуться. Я сделал маленький шаг вперед – решил все рассказать Элиасу – и запаниковал. Потому что в моей голове открыть Элиасу правду – все равно что убить Зака во второй раз. Ни больше, ни меньше.

В таком случае лучше уж броситься в реку и утонуть в этой мутной нью-йоркской жиже.

Но, может, Скай права: я пытаюсь смотреть на происходящее своими глазами, глазами Зака – но не ставлю себя на место Элиаса.

Твою мать, я окончательно запутался.

Интересно, ребенок Скай тоже захочет называть меня «папой»? Скажет ли ему Скай, кто я, или нет? Если скажет, я должен быть рядом, в зоне досягаемости, а я в Нью-Йорке, не могу позволить ребенку, которого воспитываю уже почти пять лет, назвать себя отцом. А ведь я именно что его отец.

Я роюсь в кармане куртки в поисках сигареты, вот только алкоголь сбивает меня с курса, и вместо левого кармана я лезу в правый. А там вместо пачки сигарет лежит письмо. То самое письмо, которое оставила мне мисс Паркс. Я его так и не открыл.

«Эшу.

Прочти, когда будешь готов».

Мисс Паркс, что вы еще придумали? Вы же прекрасно знаете, что я никогда не буду готов. Я сверлю взглядом письмо, зажав его между большим и указательным пальцем. Ветер сгибает конверт пополам – если чуть ослаблю хватку, вырвет из рук и унесет. Хотел бы я точно так же отпустить свою жизнь, чтобы она стала легкой, как перышко, и ветер унес меня в Блумингтон. Я тоже хочу взмыть в небо.

Но я прикован к земле, поэтому мне ничего не остается, кроме как вскрыть этот чертов конверт.

Это будет наш последний разговор на террасе, да, мисс Паркс?

Берег реки Бронкс ничуть не похож на тихие улочки Блумингтона, но и этот листок бумаги тоже не мисс Паркс. Дрожащими пальцами я разворачиваю письмо, и при виде знакомого почерка глаза наполняются слезами.

«Эш, мальчик мой,

если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не сомневаюсь, что прошло какое-то время, – я не жду, что ты вскроешь конверт сразу. Тебе нужно сперва успокоиться. Но если ты достаточно пришел в себя, чтобы снова выслушивать эгоистичные бредни старой ворчуньи, которой я больше не являюсь, надеюсь, тебе хватило ума помириться и с малышкой Скай. Раз это письмо у тебя в руках, значит, от нотариуса ты не сбежал. Хоть какая-то польза от моей смерти – вы двое наконец оказались в одной комнате, а то у вас, молодых, все мозгов не хватало это сделать. Нет, вам обязательно нужно, чтобы старушка пнула вас в правильном направлении, а ведь одному из вас достаточно тыкнуть два раза в этот ваш “амстаграм”, чтобы другой появился».

– Инстаграм[58], мисс Паркс, – тихо поправляю я с грустной усмешкой.

«Я хочу рассказать тебе одну историю. Все думают, что мой муж погиб на войне… Но это не совсем так. Он вернулся из Вьетнама живым, но был уже не тем человеком, за которого я выходила замуж. Из-за ранения он страдал от хронической боли, которая постепенно заполнила собой все его существование. Но главное – он был глубоко травмирован психологически. После его возвращения мне все время казалось, что рядом незнакомец. Депрессия, приступы психоза и черной ярости… Мы больше не знали, как нормально общаться друг с другом. Я могла бы бросить его и уехать к родителям. Но я осталась – не из чувства долга, но потому, что там, в глубине, все еще оставался человек, которого я любила. Я все сделала, чтобы его вернуть. Все. Только не думай, что я святая – непогрешимых нет, – у меня много раз опускались руки. Но несмотря ни на что, я не отступилась – и у нас получилось. А несколько недель спустя болезнь забрала его. Но благодаря тому, что мы наконец нашли друг друга, мой Генри умер с улыбкой на губах. Чудесной, безмятежной улыбкой, омытой слезами.

Мальчик мой, никто в мире не подскажет тебе рецепт счастья, но знай, что работающей головы, любящего сердца и стоящего члена для него порой недостаточно. Счастье – это нечто неуловимое, это цель, которой подчас мы достигаем, сами того не замечая. Но в одном я уверена: оно заслуживает того, чтобы за него бороться, бороться изо всех сил. Это нелегко, но жизнь вообще штука сложная.

Все мы иногда оступаемся и падаем, но главное – научиться подниматься. И сохранить в себе желание идти вперед.

Потому что главные преграды – у нас внутри. Мы – свой самый худший враг. Тебе иногда кажется, что ты заперт в клетке, но ключ-то у тебя в руках.

Так что выпусти уже себя на волю, мальчик мой, ты этого заслуживаешь. Когда есть любовь, всегда можно сделать выбор. Люби, что бы там ни диктовали тебе сердце, расстояние или сама жизнь.

А в день своей смерти, если тебе посчастливится умереть с улыбкой, ты поймешь

Миранда Паркс»

– Скай – Любимые шрамы

So you can drag me through hell

If it meant I could hold your hand

I will follow you 'cause I'm under your spell[59].

Follow You, Bring Me the Horizon

Я снимаю колпачок с фломастера и зачеркиваю очередное число в календаре. Последние три дня я только и думала об этом моменте – и вот он настал. От волнения я всю ночь не сомкнула глаз. У меня была куча времени, чтобы подготовиться, и теперь я поправляю прическу в ожидании Веро, которая должна приехать через пятнадцать минут.

Я стою перед зеркалом, задумчиво проводя расческой по волосам, а мысли мои снова об Эше. Воспоминания о его голосе и о том, в каком состоянии он звонил, не дают мне покоя. К счастью, потом он прислал мне эсэмэс, чтобы я зря не переживала. Наверное, догадался, что весь наш разговор прозвучал как крик о помощи. Это помогло: в противном случае я бы, наверное, запрыгнула в первый самолет до Нью-Йорка. И все же собственное бессилие меня убивает – я не знаю, что сделать, чтобы облегчить его боль.

Отложив расческу, я тянусь за телефоном, чтобы узнать, который час, – и на экране вспыхивает сообщение от Вероники.

Вероника – Сегодня, в 9:12

Можешь спускаться, я подъеду через две минуты!

Я хватаю сумку, чтобы проверить, вдруг я что-то забыла. От Вероники тем временем уже прилетает следующее сообщение: она подъехала.

Открываю дверь, на ходу набирая «Иду» – чтобы Веро не доставала меня, пока я не сяду в машину или, того хуже, не вздумала подняться, чтобы проверить – вдруг я валяюсь на полу без сознания. Честное слово, она опекает меня яростнее, чем львица – львенка.

– Скай?

При звуке этого голоса я замираю от неожиданности.

– Эш?

Он здесь, стоит в коридоре. Еще бы чуть-чуть, и я бы непременно в него врезалась. Я не могу поверить в то, что вижу: возможно, это все бессонная ночь виновата, и теперь у меня галлюцинации.

– Я могу войти?

– Я… Вероника ждет внизу…

– Знаю. Можно я поеду с вами?

– Ты знаешь, куда я?

– Скай, я поэтому и приехал.

Я удивленно смотрю на него. Значит, он не забыл тот разговор, что мы начали, но не смогли закончить. Я отступаю, чтобы пропустить его в комнату, и попутно отправляю Веронике сообщение, прося подождать.

Эш постригся и выбрил виски – такую же прическу он носил, когда мы познакомились. Это зрелище отбрасывает меня на несколько месяцев в прошлое.

– Я вроде даже точную дату тебе не сказала.

– Я увидел, что ты отметила ее на календаре, который висит у тебя на шкафу.

Я сглатываю, а Эш прикусывает губу, как будто внутри у него идет яростная битва. Он явно чувствует себя не в своей тарелке, все время сжимает и разжимает кулаки. А я слишком шокирована, чтобы понять, что происходит, – в чем причина его внезапного появления, что за буря бушует у него в душе? А Эш тем временем глубоко вздыхает, смотрит на меня – во взгляде его горит решимость – и наконец начинает говорить:

– Я знаю, что никому не нужна та груда обломков, которую я из себя представляю. И я не хочу навязываться. Я всего лишь парень, который продолжает общаться со своим мертвым другом, – и все, что из этого следует. Я иду в комплекте со своими ранами, но, если, несмотря ни на что, я тебе все еще нужен, я останусь. Как друг, как любовник, как отец этого ребенка, как просто знакомый, неважно, я с благодарностью приму любую роль, которую ты сочтешь нужным мне предложить.

– Я люблю твои раны.

Это вырвалось само собой, будто истина, не подлежащая обсуждению. Эш глядит на меня, словно растерянный мальчишка, который не понимает, что ему делать, – ситуация выходит за рамки его возможностей. И теперь уже моя очередь говорить:

– Я тоже сражаюсь со своими демонами, так что мне и в голову не придет когда-либо упрекнуть тебя в том, что у тебя есть твои. У меня тоже есть раны, которые никогда не заживут. Я тоже пытаюсь обрести хрупкое равновесие и знаю, что, если ветер подует чуть сильнее, все рухнет. Эш, мы с тобой просто живые люди…

Во тьме его зрачков я различаю свое отражение. Вытираю мокрые щеки – я только заметила, что по ним бегут слезы.

– Эш, я люблю твои раны. А ты можешь полюбить мои?

– Я уже люблю их, Скай.

И эти слова, произнесенные им, сильнее всяких «я тебя люблю».

– Скай – Биение сердца

I'll give you everything I have

I'll teach you everything I know

I promise I'll do better[60].

Light, Sleeping at Last

Мы зашли в отделение гинекологии всего тридцать секунд назад, а Эш с Вероникой уже заставляют меня краснеть. Бедная женщина в регистратуре пытается мне что-то объяснить, но все, что я слышу, – это как моя лучшая подруга издевается над несчастным Эшем.

– Очень надеюсь, что ты был нежен с малышкой Скай, общажный жеребец, а то все, что ты увидишь на экране, – это большая шишка.

– В смысле?

Вероника вместо ответа начинает шлепать его ладонью по лбу.

– «Тук-тук!» – «Кто там?» – «Это папа!»

Я прыскаю со смеху и тут же спохватываюсь – кажется, я заплевала регистраторшу. А она даже не пытается скрыть улыбку.

Больше всего меня веселит выражение лица Эша, который смотрит на меня в ужасе. Когда нас направляют к кабинету гинеколога, в его глазах читается немой вопрос: «Это возможно?!»

Но вот врач прикладывает датчик к моему животу – значительно округлившемуся с нашего прошлого визита, – и в кабинете воцаряется священная тишина. Я ценю, что Вероника и Эш хотя бы на время заключили перемирие. Не знаю, довелось ли Эшу сопровождать Сибилл во время походов на УЗИ. Все-таки у него был очень сложный период в жизни после гибели Зака…

Так что, может быть, для него это все в новинку. В любом случае речь идет о нашем ребенке, поэтому меня в равной степени интересует и то, что происходит на экране монитора, и лицо Эша. Малыш заметно подрос, так что врач показывает нам ножки, пальчики

– Хотите узнать про пол ребенка?

Я отрываю взгляд от Эша, чтобы посмотреть сначала на врача, потом на экран.

– Ну знаете, хотелось бы узнать про целого, а не про половину, – ворчит Вероника, которая, как обычно, за словом в карман не лезет.

– Я имею в виду, хотите ли вы узнать, мальчик это или девочка.

– Я смотрю, про выражение «разрядить обстановку» вам на лекциях не рассказывали. Просто, не знаю, как вы, а я сейчас расплачусь от избытка чувств! – восклицает Вероника, обмахиваясь журналом, который она прихватила в приемной.

– Я тоже, – поддакиваю я, шмыгая носом.

Поправочка: я уже плачу, да и моя подруга тоже.

А вот Эш сидит, стиснув зубы, и я не знаю, то ли он из последних сил сдерживает слезы, то ли растерян, то ли его просто бесит неугомонная Вероника.

– Так чего, Скай, да или нет? – спрашивает она. – У меня такое чувство, что я сделала тебе предложение, а ты медлишь с ответом! Нет, это издевательство какое-то, я не могу…

– Да, я хочу знать, а ты?

Я накрываю руку Эша своей рукой, чтобы привлечь внимание.

– Я? – переспрашивает он, словно очнувшись.

– Да. Ты хочешь знать, кто это – мальчик или девочка?

Все, что нам нужно сделать, – дать короткий ответ на простой ответ. Но для нас обоих это огромный шаг. Особенно для Эша. Еще неделю назад он был на дне, а сейчас…

Он читает в моих глазах, что я не буду его заставлять, и он волен принять любое решение. Эш молча соглашается. Я тоже читаю это в его глазах.

– Да, мы хотим знать, пожалуйста, – говорю я врачу.

А она смотрит на нас и торжественно объявляет:

– У вас будет девочка.

Переполненные радостью и удивлением, мы с Эшем переглядываемся.

Где-то глубоко внутри меня зарождается странная убежденность: эта маленькая девочка будет любима и мамой, и папой. И с этого дня все будет хорошо.

– Слава тебе, Господи! Нам не придется иметь дело с мини-версией Эша! – Вероника спешит разбавить всеобщее умиление. – Боюсь, детские садики Блумингтона к такому не готовы…

– Эш – До первой крови

Don't you let me go this time

Don't go baby, it's time for us you know[61].

Cold Night, You Me at Six

Вероника высаживает нас на парковке, и мы бредем по дорожкам кампуса к общежитию. Как обычно, в машине она и слова не дала никому сказать, так что у меня было время переварить последние события: встречу со Скай, знакомство с ребенком… с дочерью. Крохотным хрупким существом, за которым мы наблюдали на экране монитора. Еще несколько недель – даже несколько дней! – назад меня пожирало чувство вины за то, что я ее отец, что я не могу быть с ней. Но правда в том, что не любить ее я тоже не могу. Мисс Паркс была права: все преграды у меня внутри, и любовь, которую я чувствую к тем, кто мне дорог, способна их сокрушить.

В лифте моя рука находит руку Скай. Мы молча переплетаем пальцы. Когда двери открываются, я сразу иду вперед, но через несколько шагов чувствую, что меня тянут назад.

– Подожди, – просит Скай.

Она остановилась и теперь напряженно вглядывается куда-то в конец коридора.

– Что случилось?

– Те люди, вон там, возле моей комнаты, – мои родители.

Я смотрю на супружескую пару, которая резко выделяется на фоне молодых студентов. Эти двое выглядят до ужаса… нормальными. Как и большинство монстров в человеческом обличье, полагаю.

– Хочешь, уйдем и вернемся позже?

– Нет… Пожалуйста, можешь меня подождать?

– Уверена?

– Да.

Скай отпускает мою руку и идет навстречу своим демонам.

Она открывает дверь комнаты и приглашает родителей войти, даже не обняв их и не сказав: «Привет!» Я чувствую, что она вся на нервах – их появление ее не обрадовало. Я никогда не забуду, в каком состоянии она вернулась в прошлом году после Дня благодарения в кругу семьи. И это не говоря о следах ремня на ее спине.

Мне здесь делать нечего, а если останусь болтаться в коридоре, меня очень быстро отсюда выдворят. Но заставить себя уйти и подождать в другом месте я тоже не могу. В конце концов я подхожу к комнате, но не могу разобрать ни слова. Что ж, пока никто не кричит, наверное, это хороший знак. Чтобы убить время, я достаю телефон и проверяю, нет ли сообщений.

Сибилл написала: спрашивает, как дела и как прошел визит к доктору. Я вспоминаю чувства, охватившие меня, когда я увидел ребенка на экране, и пишу, что это девочка. Пальцы чуть заметно дрожат.

Я думаю о той ночи в Нью-Йорке, когда я наконец прочитал письмо мисс Паркс. Я вернулся домой под утро и все рассказал Сибилл: про беременность Скай, про то, что мы снова сошлись и я поэтому задержался в Блумингтоне. Мне не пришлось говорить о том, что у меня сердце рвется пополам, – Сибилл поняла все без слов. Я загнал себя в тупик, а Сибилл помогла найти выход: «Эш, ты не можешь бросить ее одну. Со мной были мама и ты, а у Скай никого нет, кроме лучшей подруги. Я не хочу, чтобы она проходила через это в одиночку. Если ты вернешься к ней, нас ты не потеряешь – ты ведь этого боишься? У тебя большое сердце, в нем хватит любви на всех, я уверена».

Больше всего я боялся признаться Элиасу, что мне придется снова уехать. После всего, что произошло – сначала побег, потом драка в детском саду, – я не горел желанием его оставлять. Но когда я рассказал ему правду, Элиас, совсем как его мать, отпустил меня не колеблясь: «Если у малыша Скай нет папы, ты должен быть с ней. Ты хорошо заменяешь пап, которых нет».

Я был до того тронут, что расплакался и крепко обнял его. А потом пообещал, что вернусь, как только смогу.

Так я снова

Мне кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как Скай закрылась в комнате с родителями. Внезапно голоса за дверью становятся громче. Теперь я без труда различаю ядовитые слова, которые изрыгает ее отец.

– Ты ведешь себя как избалованная девчонка, которая не получила подарок, о котором мечтала, и потому забеременела от первого встречного! Значит, такое будущее ты для себя выбрала, Скай?

– Это незапланированная беременность. Пусть тебе с твоей манией величия будет сложно в это поверить, но я забеременела не для того, чтобы вам насолить. И уж точно не потому, что мне так захотелось. Это просто случилось. Если бы вы в самом деле были хоть немного верующими, как вы старательно притворяетесь, то, как и я, сочли бы это благословением.

– Не смей использовать Бога для оправдания собственной глупости!

– Ну все, с меня хватит. Уходите! УХОДИТЕ!

Я дергаюсь вперед, готовый открыть дверь, но она уже распахивается, заставая меня врасплох.

– Мы уйдем, когда сами решим! Если оставим тебя одну, то гарантированно получим еще одно происшествие «в духе Скай».

Тут уже я не могу оставаться в стороне. Пришло время для происшествия «в духе Эша».

– Она не одна, она прекрасно обойдется без вас, так что я вам настоятельно рекомендую сделать так, как просит Скай.

Я захожу в комнату, всем своим существом ощущая, что родители Скай уже составили обо мне представление: в их глазах плещется коктейль из ненависти и презрения, порожденного предрассудками.

– Это еще кто? – спрашивает мистер Пауэлл, сознательно не обращаясь ко мне напрямую.

– Я? Тот самый первый встречный.

– Скай, только не говори, что это… – восклицает мисс Пауэлл, возмущенно взирая на меня.

Мы со Скай переглядываемся, и я киваю, давая ей понять, что я согласен: говори как есть, я готов. Тебе хватит сил заставить их замолчать.

– Да, мама, это отец ребенка.

Теперь они смотрят на меня с нескрываемым отвращением. Кажется, отца Скай происходящее задевает даже сильнее, чем ее мать. Я буквально чувствую, как его взгляд оценивает меня с ног до головы.

– Допрос окончен, я могу идти?

Я украдкой кошусь на Скай и замечаю, что она сдерживает улыбку. Что ж, это значительно все упрощает. Если ей нравится, что я провоцирую ее родителей, тогда я к ее услугам.

Мистер Пауэлл подходит к дочери и хватает за руку. Намек на веселье мгновенно исчезает с лица Скай. Теперь она пытается вырваться.

– Ты поедешь с нами. С самого начала нельзя было потакать твоим претензиям на самостоятельность.

– Аарон, отпусти ее, – робко встревает мать.

– Мистер Кларкс нас предупреждал: с детьми нужно быть строже.

– Я никуда с вами не поеду! – кричит Скай.

Отец продолжает тянуть ее за руку, а Скай заливается слезами. Я вижу в ее глазах страх, и этого достаточно, чтобы я снова вмешался. Я хватаю этого придурка за плечо.

– Убери руки! – рычит он.

– Честно говоря, я не считаю себя хорошим человеком, но не делайте из меня зятя, который дерется с будущим тестем в день их знакомства. Так что лучше послушайте свою жену и убирайтесь отсюда.

Мистер Пауэлл колеблется, злоба искажает его лицо. Как у этого жесткого человека могла родиться такая нежная девочка, как Скай? Я чуть сжимаю хватку, показывая, что не отступлюсь, и до него наконец доходит. Скай тут же отскакивает от отца, а он покидает комнату, печатая шаг.

– Ты пожалеешь о своем выборе, Скай, но будет слишком поздно!

Миссис Пауэлл стоит, оцепенев от ужаса. Она смотрит на нас с беспомощным выражением лица. Кажется, она ждет чего-то от дочери – то ли слова, то ли жеста, – не решаясь первой сделать шаг навстречу. Наконец она направляется к двери, подводя черту под случившейся катастрофой. И замирает у самого порога.

– Мне… мне очень жаль. Я говорила ему… что ты не желаешь нас видеть.

Я слышу боль в ее голосе, когда она произносит последние слова, но миссис Пауэлл уже спешит присоединиться к мужу.

Можно подумать, что в этой комнате только что произошла дуэль на пистолетах. Напряжение спадает медленно – слишком медленно. И я решаю чуть разрядить обстановку.

– Ну, кажется, я им понравился.

– Вот уж вряд ли, – хмыкает Скай. – Но это даже хорошо.

– Скай – Остывший пепел

'Cause there's always time for second guesses, I don't wanna know

If you're gonna be the death of me, that's how I wanna go[62].

Collar Full, Panic! At the disco

Прошло уже две недели с тех пор, как вернулся Эш. Человек, у которого никогда не было серьезных отношений, проявляет невероятную нежность и внимательность – и каждый раз это трогает меня до глубины души.

Судя по ощущениям, наша дочка учится танцам прямо у меня в животе, и Эш часто тянется его погладить – очевидно, чтобы составить ей компанию.

Еще он вернулся к работе в «Дели» и начал брать на себя управление, потому что рано или поздно мне придется взять отпуск по беременности и родам. В конце концов эти пятнадцать дней помогли нам снова обрести друг друга, полюбить сильнее, чем когда-либо, и приспособиться к новой реальности. Эш предложил нам перебраться в дом мисс Паркс – так будет удобнее. Я знаю, что он предпочел бы поселиться в другом месте, но с финансовой точки зрения это лучшее решение.

Сегодня вечером мы встречаемся с друзьями в ресторане. Эш редко общается с моими близкими, так что это нужно отметить. Я знаю, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы согласиться сопровождать меня. Вывеска «Мамы медведицы» уже светится впереди.

– Знаешь, еще не поздно отказаться и пойти домой, – предлагаю я в последний раз для очистки совести.

– Я не осмелюсь встать между беременной женщиной и едой. После тебя, – говорит он, открывая мне дверь.

Кэрри и Джордан, единственные, у кого в нашей компании нет пары, уже сидят за столиком, который мы забронировали. Мы здороваемся: мне странно видеть, как Эш кого-то обнимает, обычно он держит дистанцию и предпочитает, чтобы другие тоже ее соблюдали. Губы сами растягиваются в улыбке – в этот момент Эш напоминает кота, который осторожно трогает лапкой воду. Я ценю жертвы, на которые он идет ради меня, но просто ничего не могу с собой поделать. А Эш тем временем предупредительно отодвигает стул, чтобы я могла сесть. Потом наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Ну ты не очень-то надо мной смейся.

Он завершает фразу поцелуем

– Мои любимые люди уже собрались! О, Эш, и ты здесь!

Паркер заканчивает пожимать руки парням и поворачивается к своей девушке, которая нехотя протягивает ему купюру.

– Мы поспорили, что ты найдешь причину не приходить.

– Да ладно тебе, Веро, не кисни! Будет забавно, если с недовольной миной будешь сидеть ты, а не я, – говорит Эш с довольной улыбкой.

– Не волнуйся, Уокер, я уже дал ей успокоительное, – сообщает Паркер.

– Ох подожди у меня, пока мы вернемся, – в шутку дуется Вероника, устраиваясь поудобнее.

Остальные двигаются, чтобы освободить им место. Все болтают, не забывая, впрочем, изучать меню. Вскоре подходит официантка, чтобы принять у нас заказ. Как только она уходит, Кэрри поворачивается к Эшу.

– Ну как там в Нью-Йорке? – спрашивает она с самым невинным видом.

Я прячу смешок в бокале с водой, предвкушая уклончивый ответ Эша.

– О, там царит непрестанное движение отдельных микрокосмов, которые стремятся объединиться в единый мегаполис. У одних есть душа, у других нет…

Над столом повисает молчание, все взгляды устремляются на Эша, причем мой – первый.

– А разве вопрос был не об этом?

– Нет, – качает головой Кэрри.

– Полагаю, она ожидала услышать что-нибудь более легкомысленное, мистер великий философ, – шутит Веро.

– А… – Эш хмыкает и отвечает: – Ну, в Центральном парке осенью очень красиво.

Все взрываются смехом и успокаиваются далеко не сразу.

– На моей памяти ты первый парень, который предпочел Блумингтон Нью-Йорку! Здесь же нечего делать, – замечает Джордан.

Эш не торопится с ответом, пережевывая палочку моцареллы. Потом берет меня за руку и говорит:

– Тут небо совсем другое.

Ладно, он явно решил меня добить. Я благодарно сжимаю его пальцы, и вдруг Веро бьет Паркера по плечу.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– О, не переживай, он знает, что не так.

– Она считает, что я недостаточно «показываю ей свою любовь», – объясняет Паркер, потирая ушибленное плечо.

– Ну ты посмотри: даже Эш больше старается! Ты можешь в это поверить? Они собираются стать родителями…

– Ладно, восхищайтесь мной, а я пойду отравлю свои легкие дымом, пока пиццу не принесли.

Эш встает и целует меня в лоб.

– Можно с тобой? – неуверенно спрашивает Джордан.

– Да, конечно, – как ни в чем не бывало отвечает Эш.

Они выходят покурить перед рестораном, а разговор за столом тем временем продолжается.

– Если бы год назад мне кто-нибудь сказал, что Эш Уокер способен испытывать настоящие чувства, я бы в жизни не поверила, – смеется Кэрри. – Как и в то, что он может быть таким очаровательным.

– Если человек по большей части молчит, это еще не значит, что у него нет чувств, – спешит заметить Паркер, защищая то ли Эша, то ли себя.

Обычно Вероника тут же нашлась бы, как поддеть своего парня, но сейчас она молчит. И когда я поворачиваюсь к ней, она кивает в сторону двери ресторана.

Я вижу, что к Эшу и Джордану присоединилась симпатичная брюнетка. Попросив у них сигарету, она просит Эша прикурить, сопровождая это соблазнительной улыбкой. Она болтает без умолку, Эш, по своему обыкновению, слушает молча, а Джордан наблюдает за происходящим.

Наконец они возвращаются в ресторан. Эш идет в уборную, а Джордан садится на свое место – официант только что принес нам восхитительную пиццу.

– О, вы такое пропустили! – восклицает Джордан, с аппетитом потирая руки.

– Выступление жеребца Эша? – сухо спрашивает Вероника.

– Нет, скорее Эша – разбивателя сердец, – смеется тот. – Эта девчонка взялась его обрабатывать, как будто меня там вообще не было. Эш ее слушал, спокойно курил, потом потушил окурок и спросил у нее, не хочет ли она потом еще покурить. Она так радостно говорит: «Да». И тут он… протягивает ей пачку со словами: «Вот, держи, я пытаюсь бросить, моя женщина беременна».

В следующую секунду раздается крик Паркера – Вероника снова впечатала кулак ему в плечо.

– Эш – Новый дом

So here's one from the heart

My life right from the start

I need a Home sweet home to call my own[63].

Someone, Somewhere, Asking Alexandria

– Готов?

– Ага.

Я напускаю на себя решительный вид, хотя не уверен, что справлюсь. Но Скай рядом, и это придает мне сил. Она поворачивает ключ в замке и открывает дверь. Мы заходим в дом мисс Паркс – или, вернее, в пепельницу, так сильно тут пахнет табаком!

– Я открою окна, – сдавленно бормочет Скай.

– Давай, а я пока потренируюсь не дышать.

И это говорю я, курильщик со стажем! Скай поднимает жалюзи и распахивает окна, впуская в квартиру воздух, а вместе с ним и солнце. Оно освещает гостиную и жизнь Миранды – ту ее часть, о которой мы не знали. Это святилище, и, даже когда она была жива, я не осмеливался сюда ступить.

Хотя она и пыталась меня заманить.

Я улыбаюсь, вспоминая об этом.

– И что тебя так веселит?

Меня так и подмывает рассказать Скай, но я понимаю, что тогда мне придется затронуть тот период моей жизни, о котором я бы не хотел говорить вслух.

– Да так, ерунда.

Работа, которую предложила мне мисс Паркс, стала для меня вторым шансом, способом доказать Сибилл, что я смогу выбраться из той ямы, в которую себя загнал. Не знаю, кого я тогда пытался в этом убедить – себя или ее.

Точно так же я не знаю, что разглядела во мне мисс Паркс в тот день в ресторане. Я только что совершил попытку самоубийства, у меня были проблемы с алкоголем, и все же она не колеблясь предложила мне работу… а потом и место, чтобы переночевать.

Она заметила, что я постоянно приходил с сумкой, в которой лежали все мои вещи. Такую не станешь каждый день таскать с собой на работу. Но у меня не было выбора: я спал там, где мог. Часто оставался у девчонок на одну ночь, так что наутро должен был уйти. Я ждал первую зарплату, чтобы найти хоть какое-нибудь жилье.

Мисс Паркс быстро сообразила, что к чему.

Очень скоро она предложила пожить у нее в свободной комнате. Я отказался. В первую очередь из чувства гордости, но еще и потому, что я еще не разобрал, что она за человек. Ее доброта казалась мне подозрительной: я боялся, что попаду в когти хищницы, которой нравятся татуированные парни вроде меня.

И вот не за горами день, когда я все-таки к ней

– Странно.

– Что странно?

– Я ведь знала ее только по работе. В смысле, мы, конечно, разговаривали на личные темы, но…

– Да, старушке до всего было дело.

– Эш… – мягко упрекает меня Скай, потом продолжает: – Но мы почти ничего не знали о ее жизни за пределами ресторана, и все же, зайдя в ее дом, я как будто ощущаю ее присутствие.

– Это все запах табака.

– Вы посмотрите на него! Ты сегодня в ударе.

Она награждает меня поцелуем, будто я маленький озорник. Но все дело в том, что шутки отвлекают меня от ощущения, что мисс Паркс в любую минуту может выйти из соседней комнаты. Скай направляется к низкому столику, который стоит возле дивана. Он укрыт кружевной салфеткой с на редкость кривыми узорами – чувствуется рука мисс Паркс. На столике выстроилась коллекция рамок с фотографиями, рассказывающими историю ее жизни. Скай берет их одну за другой, чтобы рассмотреть повнимательнее.

– Гляди: тут она с мужем. Такие молодые.

Я не уверен, что хочу смотреть, но Скай сует фотографию мне под нос, поэтому я, помешкав, все-таки опускаю взгляд. Мисс Паркс – хотя странно называть так эту юную девушку… Миранда стоит рядом с мужем в военной форме, которая очень ему идет.

Я боялся, что мне будет мучительно здесь находиться, но рядом со Скай дышится легче, хотя я знаю, что ей тоже тяжело. Я мысленно благодарю ее за то, что она не пытается отмахнуться от прошлого и прогнать призрак мисс Паркс, быстро убрав с глаз долой трогательные напоминания о женщине, которая стала нам родной. Потому что наша хозяйка когда-то была молодой и счастливой, и лучший способ отдать ей должное – не упустить свою молодость и счастье. Но все же нам придется здесь убраться, если мы хотим переехать. Мы не можем превратить этот дом в музей памяти мисс Паркс.

– С чего начнем?

– С ужасных статуэток Элвиса. Ты знал, что она его фанатка? Неужели можно такое собирать?

– Моя бабушка собирала снежные шары, и, когда я плохо себя вел – то есть очень часто, – в наказание я должен был протирать их от пыли.

– Представляю, как они сияли, – шутит Скай.

– Да ослепнуть можно было!

– А сколько тебе было лет, когда ты стал жить с бабушкой?

Иными словами, когда умерла моя мать… Скай знает, что я осиротел еще в детстве, но точный возраст я ей не говорил. Я чувствую, что за этим вопросом кроется что-то еще, кроме желания уточнить даты. Она хочет поговорить о моем прошлом, хочет, чтобы я ей открылся, а уж какую тему мы затронем – не суть важно. Я сдаюсь, потому что этот вопрос не самый чувствительный для меня.

– Шесть.

Взгляд Скай затуманивается – как раз этого мне бы хотелось избежать.

– Мне так жаль.

– Не стоит, это давно было.

– А твоя бабушка, какой она была?

– Такой же потрясающей, как мисс Паркс. Строгой, но с большим сердцем. Она была на все готова, чтобы сделать человека из такого паразита, как я.

– По-моему, у нее хорошо получилось.

– Ага, – киваю я, не слишком веря словам Скай. Мы немного спорим, но это не помогает нам решить, что же делать с великолепной коллекцией мисс Паркс.

Наконец Скай понимает, что я достиг предела откровенности на сегодня, и отступает.

– Ладно, я этим займусь. И соберу фотографии, чтобы потом сложить в альбом. Идет?

– Да. Ты пока тут разбирайся, а я пройдусь по остальным комнатам.

Я быстро целую Скай в лоб, чтобы помочь пережить разлуку, и направляюсь в спальню мисс Паркс. Комната обставлена скромно: из мебели тут только кровать, шкаф, комод и прикроватная тумбочка с книгой, которую уже никогда не дочитают. Я раздвигаю шторы, чтобы проветрить. На комоде перед зеркалом стоит шкатулка с драгоценностями. Забавно: в «Дели» мисс Паркс кокеткой не была, хотя там она проводила бо́льшую часть своего времени. Непривычно осознавать, что у нее была жизнь за пределами ресторана. Я машинально открываю первый ящик комода, чтобы перебрать одежду и решить, что отдать на благотворительность. Но мне хватает одного взгляда, чтобы тут же задвинуть ящик обратно. Я возвращаюсь в гостиную и вижу, что Скай уже закончила с фотографиями.

– Смена плана: ты занимаешься спальней, я занимаюсь гостиной.

– Все хорошо? Ты как будто призрака увидел.

– Да лучше бы призрака. Я не буду копаться в ее нижнем белье.

– Ха-ха! Знаменитый соблазнитель испугался кружевных трусов. Ладно, пойду посмотрю, что там такого.

Похлопав меня по плечу, Скай направляется с коробкой в спальню. Судя по вскрику, полному смущения и удивления, к такому она точно не была готова. Меня испугало не белье, а игрушка, которая лежала вместе с ним. Мисс Паркс давно овдовела, но, очевидно, в удовольствии себе отказывать не собиралась. Я хихикаю, пытаясь представить лицо Скай, потом не выдерживаю и заглядываю в спальню, чтобы убедиться – в реальности все еще круче.

– Надо было взять с собой перчатки…

Мы оба прыскаем со смеху, после чего уже серьезно приступаем к уборке. Она занимает куда больше времени, чем мы рассчитывали, и к концу дня мы чувствуем себя вымотанными и физически, и морально. К тому времени мы успеваем накачаться на эмоциональных качелях, вдоволь попредававшись грустным и веселым воспоминаниям, испытав и радость, и смущение, и сожаление… Мисс Паркс всегда подстегивала меня, не позволяя расслабиться, – к худу или к добру, она до самого конца не давала мне покоя, и после ее смерти это не изменилось.

Уверен, что там, наверху, она веселится, наблюдая за нами, и, конечно, курит. А рядом – ее муж.

Окончательно выбившись из сил, мы заваливаемся на кровать. Какое-то время мы просто лежим, прислушиваясь к тишине, потом я начинаю скучать по близости Скай. Я целую ее, и этот поцелуй полон обещаний, которые я намерен сдержать. Как и всегда, когда я с ней, страсть разгорается с невероятной скоростью. Наши тела прижимаются к мягкому матрасу, и ласки, сперва робкие, становятся все более смелыми. То, что мы снова сошлись, не умерило наш сексуальный аппетит, и, хотя беременность иногда заставляет нас сдерживать пыл, мы пока не готовы делать это постоянно. К тому же новые места всегда пробуждали в нас желание, и было бы неплохо окрестить наш будущий дом.

Внезапно где-то в квартире скрипит дверь, вынуждая нас остановиться. Мы садимся и переглядываемся. Меня по-прежнему не покидает ощущение,

– Надо купить новую кровать, – предлагаю я.

– И поставить ее в другой комнате.

– Точно.

Мы одеваемся, не переставая хихикать как сумасшедшие. Этот дом наполнится радостью, мисс Паркс, я вам обещаю.

– Скай – Благословение

Oh, she's sweet but a psycho

A little bit psycho[64].

Sweet but Psycho, Ava Max

Затерявшись среди коробок, мы с Веро больше времени уделяем распаковке воспоминаний, чем упаковке моих вещей. Кто бы мог подумать, что в крохотную студенческую комнату может столько уместиться? Или мы просто слишком придирчиво осматриваем каждый предмет, который я собираюсь взять с собой.

Пока мы наслаждаемся последними «девчачьими» выходными в общежитии, Эш приводит в порядок дом мисс Паркс. Переезд назначен на следующую неделю. Я одновременно и жду этого, и боюсь.

– Могли бы и после праздников переехать. Вы пять месяцев не общались, к чему такая срочность?

– Ты преувеличиваешь, Веро. Эш вернулся почти три недели назад. Сама знаешь, что он не может вечно торчать в общежитии. Так что тут либо переезжать, либо снимать номер в гостинице.

– Я знаю только то, что он тебя у меня забирает. Я так полагаю, на Рождество тебя приглашать бесполезно.

– Мы поедем в Нью-Олбани к родителям Сибилл. Они с Элиасом тоже туда приедут.

Вероника молчит. Неужели решила подумать, прежде чем что-то сказать? На нее не похоже. Она заворачивает несколько безделушек в газету и только потом заговаривает:

– Я вот что пытаюсь понять… Только если это слишком личное, ты сразу мне скажи, чтобы я не лезла. Но ты всегда говоришь, что Сибилл и Элиас – семья Эша. В каком смысле – семья?

– В прямом смысле этого слова, – отвечаю я, не решаясь выдать секрет Эша.

– Но я никогда не слышала, чтобы мелкий звал его папой.

– Тут все сложно.

Вероника хмурится – мои слова ее явно не убедили. Она шумно втягивает через соломинку глоток содовой, потом, удостоверившись, что я не собираюсь посвящать ее в детали, смотрит мне прямо в глаза.

– А вот что просто: ты, Сибилл и ее бывший собираетесь встретить Рождество с ее семьей. На этом я умолкаю.

– Они никогда не были вместе, Вероника.

Она все еще держит в руке желтый пластиковый стаканчик – и даже не сжимает пальцы, чтобы его смять. Я знаю, что Вероника не пытается рассорить нас с Эшем. Вот только эта любопытная лисичка превращается в настоящую волчицу, когда дело доходит до защиты интересов ее друзей.

– Ладно, тогда я окончательно запуталась.

– Теперь ты поняла, как он чувствует себя каждый день.

Лицо Вероники принимает слишком серьезное выражение – такое на моей памяти случается крайне редко. Я прямо слышу, как искрят ее мозги, пока она пытается вычислить, что скрывается за моими словами. Наконец она отставляет стакан с содовой, чтобы вернуться к работе, и несколько минут мы молча складываем вещи в коробки.

– Я слышала, что у Эша нет родителей.

Мы переглядываемся, и я киваю.

– Он вырос в приюте?

– Нет, его воспитывала бабушка, а когда она умерла, его забрала семья лучшего друга.

– Только не говори, что друг тоже умер, иначе я решу, что этот парень проклят, – нервно хихикает Вероника.

Я молчу, и она сразу все понимает.

– Черт.

Вероника явно потрясена. У себя на курсе Эш был кем-то вроде призрака. Он переспал с бо́льшим количеством студенток, чем кто-либо, но при этом почти никто ничего о нем не знал. Когда я приехала в Блумингтон, мне рассказывали про него, что он местный казанова, да и вообще парень странный и неадекватный. Вот какое мнение о нем сложилось, и Эш не пытался переубедить окружающих. Ему было все равно, потому что плевать он хотел на то, кем был на самом деле.

«Знаешь, я не страдаю завышенной самооценкой. И не против стать твоим утешительным призом».

За словами, которые он произнес при нашей первой встрече, таилась сама суть Эша. То, как плохо ему было. В тот вечер я почувствовала в нем надлом – угадала по его манере держаться так, словно он одновременно и здесь, и словно его здесь нет, – но тогда мне бы и в голову не пришло, что жизнь настолько жестоко с ним обошлась.

Краем глаза я наблюдаю за Вероникой и вижу: то, что я рассказала ей об Эше, тронуло мою подругу до глубины души. Но вряд ли она догадывается об истинном масштабе катастрофы, точно так же, как я до сих пор имею слабое представление о его демонах. Она прячется от моего взгляда, зарываясь в коробку.

Впрочем, Вероника быстро приходит в себя – иначе она не была бы Вероникой – и переводит разговор на другую тему прежде, чем я успеваю опомниться.

– Да, я бы ему посочувствовала… Но все это не отменяет того, что он тебя у меня забирает! Не могу поверить, что ты съезжаешь. Что я буду делать одна?

Эта девушка – настоящий солнечный лучик, она не может долго прятаться за тучами. Ее чувство юмора – как раз то, что нужно мне сегодня, в наш последний вечер в этих четырех стенах. Так что я ничего не имею против ее шуток. К тому же я чувствую себя слегка виноватой из-за того, что упомянула о прошлом Эша, притом что ему было так сложно мне открыться.

– Господи, Вероника, ты просто королева драмы! Ты и так чуть ли не каждую ночь проводишь у Паркера.

– Не преувеличивай.

– Я же знаю, что ты оставалась здесь только потому, что я беременна. Спасибо тебе.

– Не в этом дело, просто Паркер не выдерживает меня больше трех ночей подряд.

– Ты слишком много болтаешь?

– Нет, слишком часто заставляю его заниматься сексом, – врет она с самым невинным видом.

Вероника абсолютно очаровательна, и в каком-то смысле она лучшее, что случилось со мной в Блумингтоне. Она стала первой костяшкой домино в цепочке событий, которая привела меня к знакомству с нашей компанией, Эшем, мисс Паркс… Она таскала меня за собой на вечеринки, приглашала к себе на каникулы, пришла работать в «Дели», хотя ей это было без надобности. В этом вся Вероника – преданная в дружбе, неугомонная по жизни.

– Хуже всего, что в эту комнату въедут две новые студентки. Эти стены видели такое, что у меня

– Верно подмечено, – прыскаю я.

Мы переглядываемся, как влюбленные, оказавшиеся на одной волне, и на нас накатывает приступ неконтролируемого смеха.

– Я буду по тебе скучать, – признаюсь я без всякой на то причины, ведь мы будем продолжать видеться.

– Ну-ну, не раскисай. Я все равно буду за тобой присматривать, пусть даже Эш вернулся. Наоборот, поскольку он вернулся, я, пожалуй, усилю наблюдение.

Вероника Миллер, мой личный ангел-хранитель. Чуткая, яркая, экстравагантная. Мне жаль, что наша жизнь на одной территории подходит к концу, но я рада, что ей больше не придется обо мне беспокоиться, – теперь она сможет проводить все свое время с Паркером. Этот парень предпочитает не привлекать к себе внимание, но одно нам точно известно – он очень любит Веронику. Хотя разве ее можно не любить?

– Да скажи уж прямо, что я ей не пара, – произносит мужской голос. – Вероника, ты бы поосторожнее, тебя слышно с другого конца коридора.

Эш – весь в пятнах краски, с растрепанными волосами – стоит на пороге.

– И ничего, нашим соседям полезно будет послушать что-нибудь, кроме стонов Скай. А то, что ты ей не пара, я повторяю с вашей первой встречи. Но разве она меня слушает? – ворчит Вероника.

– Вот и отлично! – смеется он, а потом подходит и целует меня.

Про что это он? Про мои стоны или про то, что я не слушала Веронику? Меня так и подмывает спросить его об этом, и я вижу, что Вероника разделяет мой порыв, но Эш не дает нам и слова сказать:

– Я заскочил только проверить, как у тебя дела. Сейчас переоденусь и побегу в «Дели», там проблема с холодильной камерой.

Эш вообще не должен был приходить. Он официально запретил мне помогать с ремонтом и сообщил, что спать будет тоже в доме мисс Паркс, чтобы я сполна насладилась последними выходными с Вероникой. Чтобы попасть в общежитие по дороге от мисс Паркс до «Дели», нужно сделать порядочный крюк, но все же он здесь.

– Что-то серьезное? Я бы и сама могла сходить, у тебя с ремонтом дел по горло, а мне отсюда ближе до ресторана.

– Да, но зато у меня была возможность тебя повидать.

Этот знак внимания – пусть в нем нет ничего особенного – заставляет меня чувствовать, что я важна, важна больше, чем была когда-либо для кого-либо в своей жизни до того, как приехала в Блумингтон.

– Блин, вы такие милые, что меня сейчас стошнит, – кривится Вероника.

Эш отступает, на губах у него озорная улыбка.

– Правда, не уверена, что ребенок от этого в восторге.

– Это почему же? – спрашивает Эш на свою беду. Я-то вижу, что Вероника заманивает его в очередную ловушку.

– Ну вы столько целуетесь… Еще утопите его в слюнях.

Я давлюсь травяным чаем, который только что отпила. Ушам своим не верю, неужели у нее язык повернулся такое сказать?

– Скай, совсем необязательно подтверждать мои слова делом. Мистер и так понял, что я шучу.

Я хохочу так, что проливаю на себя еще немного чая.

– Из-за ваших шуточек все решат, что я описалась. Пойду переоденусь.

Я иду в душевую, а когда возвращаюсь, то невольно подслушиваю их разговор – дверь осталась открытой.

– Спасибо. В смысле, за то, что позаботилась о ней.

– Я сделала это не ради тебя, но я принимаю твою благодарность. Я доверяю тебе, Уокер, но клянусь, если ты ее когда-нибудь обидишь, я сотру твои татуировки наждачной бумагой.

Ну вот, я же говорила.

Лучшая. Ангел-хранитель. На все времена.

– Эш – Синее небо

I want you I'll colour me blue

Anything it takes to make you stay[65].

Blue, Troye Sivan

Когда мы паркуемся возле нашего дома, я вижу, как Скай тянется взять коробку. Об этом и речи быть не может.

– Оставь, я потом заберу.

– Эш, я же не хрустальная. Ты не хотел, чтобы я помогала тебе грузить вещи, но Вероники тут нет, и с разгрузкой тебе никто не поможет.

– При чем тут Вероника? Коробки же не языком таскают, а это единственная мышца, которую она использовала, пока мы загружали машину.

– Ты преувеличиваешь!

– Едва ли.

Я протягиваю Скай руку, чтобы она шла за мной. На костяшках у меня до сих пор пятна краски – душ не помог их отмыть. Я впахивал как проклятый все выходные, чтобы закончить вовремя, и сегодня ночью не спал. Устал ужасно, но уверен: оно того стоило.

Я медленно опускаю ручку и открываю дверь. Жалюзи подняты, и солнечный свет заливает комнату, выкрашенную в белый цвет. Я оборачиваюсь к Скай – мне не терпится уловить малейшее выражение ее лица, когда она все это увидит.

Она молча проходит вперед. Окидывает комнату взглядом, чтобы ухватить общую картину, прежде чем приступить к разглядыванию всех деталей, которые я добавил специально для нее. Пальцы Скай скользят по афише «Грязных танцев», я позаимствовал ее в «Волшебном театре». Потом она поворачивается ко мне и ослепительно улыбается.

Если бы ты только знала, как я завидовал тому парню, с которым ты пела в караоке в тот вечер, Скай… Но если бы не он, я бы никогда не поднялся на сцену, чтобы спеть с тобой.

Ты еще не знаешь, но та песня для меня – про бесконечные танцы с бабушкой и про ее одержимость фильмом, в котором она звучала. Надеюсь, что когда-нибудь я открою тебе и эту часть себя.

На шкафу, освобожденном от коллекции мини-Элвисов, стоит, зажатый между двумя кусками прозрачного плексигласа, билет на «Клуб “Завтрак”». Удивление на лице Скай подсказывает, что она и не подозревала, что я хранил его все это время.

Она продолжает изучать гостиную. За диваном, на месте древнего мини-бара мисс Паркс, теперь красуется старомодный аппарат для приготовления попкорна.

– Кто бы мог подумать, что в кладовке кинотеатра пылится это винтажное чудо. Я предложил его выкупить, но твой бывший начальник отдал его даром. Сказал, что будет только рад избавиться от этого хлама, – объясняю я.

– Надо будет сказать мистеру Бенсону спасибо. То есть ты не боишься потворствовать моей зависимости от сладостей?

– Если ты согласна мириться с моей зависимостью.

– От чего же?..

Я подхожу к Скай, обнимаю ладонями ее лицо и целую.

– От тебя.

– Господи, мы и правда превратились в ту милую парочку, которая всех бесит! – со смехом восклицает она.

Я тоже смеюсь – совершенно искренне. Глаза Скай

– Вот и отлично, обожаю бесить окружающих.

Скай снова принимается осматривать комнату. Ее внимание привлекают фотографии возле нового дивана: это наши близкие. Она сразу узнает Сибилл и Элиаса, но вот следующая фотография заставляет ее озадаченно нахмуриться.

– Это моя бабушка, – говорю я.

– Ничего себе, у нее взгляд в точности как у тебя.

Зака она тоже узнаёт. Интересно, Скай помнит, что именно эту фотографию она нашла у меня в старой квартире? Наконец ее глаза распахиваются от удивления – Скай увидела мой сюрприз. Фотографий ее настоящей семьи у меня нет – да и вряд ли бы ей хотелось, чтобы они здесь висели, – но с тех пор, как она согласилась со мной съехаться, я стал ходить по ее друзьям и просил их сфотографироваться. Тут Вероника, Паркер и все остальные.

Мисс Паркс занимает почетное место на стене: старушка, которую мы знали, и молодая девушка – я взял ее снимок с мужем, который так приглянулся Скай. Ее глаза скользят по фотографиям и блестят все сильнее. Над диваном я повесил пробковую доску, на которой закрепил распечатанные фотографии Скай, наши пойманные на бегу мгновения и совместные селфи.

Я сам удивился, когда обнаружил, сколько их у меня в телефоне.

– Ты все сохранил?

– Зак перенял у Сибилл привычку распечатывать и хранить наши фото. Я никогда не удалял наши с тобой и решил, что наступил самый подходящий момент, чтобы последовать его примеру.

Я делюсь воспоминанием о Заке как ни в чем не бывало. Мне больше не сложно говорить о нем со Скай, пусть она и не все знает. Может, когда-нибудь…

– Нужно и твое фото повесить, чтобы все по справедливости.

– Ладно, но пока придется тебе наслаждаться оригиналом.

Мы неспешно целуемся, и эта неторопливость только разжигает во мне желание.

– А спальню можно посмотреть?

– Нашу или малышки?

– Детская тоже готова? – изумленно спрашивает Скай.

Я только ухмыляюсь в ответ. Знаю, мы говорили, что займемся комнатой дочери, когда переедем, чтобы у нас было больше времени, но я очень хотел сделать Скай сюрприз. Мы направляемся к старой спальне мисс Паркс, которую отвели под детскую.

– Закрой глаза, – прошу я, открывая дверь.

Скай послушно зажмуривается, и я вывожу ее на середину комнаты.

– Теперь открывай.

Мы стоим на белом ковре в окружении небесно-синих стен, на которых я нарисовал пушистые белые облака.

Скай медленно подходит к старинной колыбельке – я купил ее в антикварном магазине. Над кроваткой висит мобиль со звездами. Потом ее взгляд цепляется за резных деревянных птиц, которых я подвесил к потолку, и, проследив за ними, перемещается к противоположной стене – там я нарисовал сверкающее солнце. Свет, который Скай пролила на нашу жизнь, – я хочу, чтобы наша малышка видела его каждый день, едва открыв глаза. Скай пересекает комнату и дотрагивается до золотого рисунка. Я слышу, как она судорожно втягивает воздух, сдерживая слезы, но голос ее выдает:

– Чудесно. Просто идеально. Ты ничего не упустил.

– Да ладно, какой тут идеально, тут еще столько всего нужно доделать…

Я опускаю руки на ее живот, думая о девочке, которая скоро войдет в нашу жизнь.

* * *

Уютно устроившись на диване, мы смотрим кино и едим попкорн. Скай легла, положив голову мне на колени. Я осторожно глажу ее по волосам, не уставая поражаться ее аппетиту.

Меня убаюкивает спокойствие этих мгновений. Нет ничего проще, чем вот так сидеть с ней на диване, и все же я испытываю бесконечное счастье… которое прерывает телефонный звонок.

Я осторожно привстаю, чтобы взять мобильный, не побеспокоив Скай, но, увидев имя на экране, бормочу:

– Это Маргарет, мама Сибилл. Наверное, хочет уточнить что-то по поводу Рождества. Нужно ответить.

Скай садится, чтобы я мог нормально встать. Глаза ее неотрывно следят за происходящим на экране, но она все-таки успевает погладить меня перед тем, как я ухожу в комнату, чтобы ей не мешать.

– Алло, Мэгги? – говорю я, прикрывая за собой дверь.

– Эш, привет! Как дела?

– Все хорошо, а у вас?

– Тоже хорошо, даже замечательно, Сибилл с Элиасом вчера приехали. Ужасно, что Нью-Йорк так далеко. Одно радует – что Сибилл учиться всего два года. А ты когда приедешь?

– В канун Рождества.

– Вы ведь со Скай вместе приедете?

– Да.

– А я еще в прошлом году поняла, что она тебе нравится. Заметила, как ты на нее смотришь. Я так за тебя рада, Эш, ты не представляешь.

– Спасибо…

Следует неловкая пауза, и я понимаю, что сейчас Мэгги озвучит настоящую причину своего звонка. А я даже закурить не могу, чтобы отвлечься.

– Родители Зака спрашивали, вернетесь вы на праздники или нет, – наконец говорит она.

– Да?

Я знаю, к чему она клонит, и мне это совсем не нравится.

– Как обычно, они спрашивали, не хочешь ли ты зайти к ним на рождественский обед вместе с Сибилл и Элиасом.

– Маргарет, вы ведь прекрасно знаете ответ. Он не изменился ни с прошлого года, ни с позапрошлого.

– Понятно…

Годы идут, но ситуация не меняется. Да, благодаря Скай мои демоны поутихли, но я сомневаюсь, что чувство вины, которое терзает меня из-за случившегося с Заком, когда-нибудь окончательно уйдет. А после того, как я узнал, что Элиас – мой сын, оно многократно усилилось.

– К столу что-нибудь привезти?

– Им тебя не хватает, Эш.

Эти слова ранят, потому что я знаю: Маргарет говорит правду. Харрингтоны приняли меня, когда я остался один, они стали моей настоящей семьей. Отец Зака был для меня не только тренером.

– Мне тоже их не хватает, но я не могу. Просто не могу.

– Снова увидеться с ними? Или вернуться в их дом?

– И то и другое.

– Может, хотя бы попробуешь? Иногда достаточно сделать первый шаг.

Я чувствую, что глаза начинают гореть от подступающих слез, и сжимаю кулак до ломоты в костяшках.

– Простите, мне пора. Увидимся в понедельник.

– Эш, подожди.

– Доброй ночи, Маргарет.

– Эш – Призрак Индианы

Looking back on who I used to be then

I ran away from everything I've known[66].

Ghost of Ohio, Andy Black

Мы едем по улицам Нью-Олбани, украшенным к Рождеству. На Бехарелл-авеню я отвожу взгляд, когда мимо проплывает дом моей бабушки. Даже после стольких лет мне невыносимо видеть, что

В этом городке нет ничего особенного. Он похож на все остальные провинциальные городки Америки в это время года. Выстроившиеся в ряд дома обвешались гирляндами так, словно готовятся к конкурсу красоты. Здесь нет высоченных небоскребов, больших музеев, дорогих бутиков. Но для меня Нью-Олбани единственный на всем белом свете. Потому что это мой город.

Меня постоянно просят рассказать про Нью-Йорк: каково было жить в мегаполисе после тихого Блумингтона? Но правда в том, что когда меня спрашивают, откуда я, то первым делом мне в голову приходит уголок Индианы, где я вырос и где был счастлив, пока не утратил вкус к жизни. При виде этих праздничных улиц сложно представить, какие трагедии скрываются в тени разноцветных гирлянд.

В конце концов я сумел полюбить Блумингтон – потому что жить в Нью-Олбани без Зака уже не мог. Раз с этим городком меня больше ничего не связывало, я позволил реке жизни выбросить меня на берег Блумингтона.

Наконец машина подъезжает к дому матери Сибилл. Тому, возле которого я остановил велосипед летом накануне старшей школы. Отец тогда еще жил с ними – родители Сибилл развелись позже. Многие семьи не разбиваются вдребезги под ударами судьбы, но тихо рассыпаются под влиянием времени.

Я даже не успеваю припарковаться, как в окне гостиной появляется хитрая мордочка Элиаса. Он машет нам и широко улыбается.

Вылезая из машины, я прикладываю ко лбу два пальца – отдаю мелкому честь. Он тут же повторяет мой жест и исчезает. Открыть дверцу, чтобы помочь Скай выйти, я тоже не успеваю: Элиас пулей вылетает из дома, а Сибилл бежит за ним с пальто в руках – мальчишка не удосужился одеться.

Я распахиваю объятия, и Элиас бросается мне на шею. Я тут же подкидываю его в воздух, заставляя залиться серебряным смехом.

– Эш!!!

Он сразу начинает засыпать меня историями об их с Элио проделках в детском саду. Скай тем временем вылезает из машины. Заметив ее, Элиас тут же требует, чтобы я поставил его на землю.

Я послушно выполняю приказание, но прежде чем отпустить его – Элиас подпрыгивает от волнения, не в силах устоять на месте, – ласково предупреждаю:

– Только аккуратно, она не может взять тебя на руки.

Скай садится на корточки, а Элиас осторожно подходит к ней. Она треплет его по волосам, желая показать, что с ней все в порядке.

– Привет, Элиас! Как дела? Все хорошо?

Он кивает, отчего-то вдруг смутившись. Потом робко кладет руки ей на живот.

– Она там, внутри? – спрашивает он.

– Да, – отвечает Скай.

– Какая она маленькая, раз там поместилась!

– Она подрастет, совсем как ты.

От ласковости малыша у меня внутри все переворачивается. Драться, сбегать из дома – это не про него.

Сибилл наконец присоединяется к нам: быстро целует меня в щеку и сосредотачивает все внимание на Скай. По тому, как Сибилл на нее смотрит – прежде она не видела Скай беременной, – я понимаю, что слез не миновать.

О, я был прав, у нее уже глаза на мокром месте. И у Скай тоже. Они стискивают друг друга в объятиях и удаляются в дом, оставив нас с Элиасом возле машины. Все-таки девушкам после долгой разлуки воссоединиться гораздо проще – я даже завидую.

– А почему они плачут? – вдруг спрашивает Элиас.

– От счастья, – говорю я, снова беря его на руки.

Дома нас встречает мама Сибилл – она с порога начинает ворчать на Элиаса, что он выскочил без пальто. Но стоит Маргарет повернуться к Скай, как она уже сама любезность. Помню, во время беременности Сибилл Мэгги опекала дочь как курица-наседка, и ее чрезмерная забота была одновременно и милой, и раздражающей.

Я едва успеваю поставить чемоданы и отдышаться, как Маргарет уже требует меня на кухню. Я для нее повар, и отнекиваться смысла нет, то, что сейчас праздники, ее мало волнует. Но я искренне рад ей помочь, а Элиас тем временем начинает бродить туда-сюда, проверяя, вдруг Скай что-нибудь нужно. Сначала он предложил ей все содержимое шкафчика со сладостями, а потом до того расщедрился, что даже захотел поделиться своими любимыми конфетами. Этому ангелу через три дня исполняется пять лет. Да, Элиас решил появиться на свет раньше срока – 27 декабря. Я помню день родов так, будто это было вчера. Я еще не успел протрезветь после Сочельника, потому что не переставал пить – ни на Рождество, ни потом. Я не представлял, как вынесу первый Новый год без Зака. Каким же я был ничтожеством. Но сегодня все иначе.

– Кто придет к ужину? – спрашиваю я, разминая картошку, чтобы отвлечься от воспоминаний.

– Как и в прошлом году: мои родители и сестра с детьми, Трентом и Джессикой.

– Они разве не уехали в Париж?

– Должны были, но развод все перевернул с ног на голову. Младшая тяжело его переживает.

Маргарет объясняет мне, что муж бросил ее сестру ради молоденькой девицы, которая не горит желанием встречаться с его детьми. Трент-то уже вырос и давно съехал, ему по большому счету все равно, а вот девочке-подростку, которая жила с родителями и была очень близка с отцом, примириться с этим гораздо сложнее. Ее поведение изменилось до неузнаваемости. Чувствовать себя отвергнутой мужчиной, который был для тебя центром вселенной… Да уж, этот мужик – образцовый ублюдок, и я не могу себя с ним не сравнивать.

– Я слышала, что вы, мистер, теперь стали еще и владельцем ресторана? Того, где ты раньше работал. Сибилл мне рассказала.

– Ага. А вы? Вам скоро на пенсию?

Маргарет замахивается на меня кухонным полотенцем.

– Я не такая старая!

– Кто тут не старая? – интересуется тетя Сибилл, заглядывая на кухню.

– Нора! – восклицает Маргарет и заключает сестру в объятия. – Вы приехали!

После обмена приветствиями мы возвращаемся к готовке, не переставая болтать. Вскоре подходит время переодеваться. В этом доме к праздникам относятся серьезно, и мне еще ни разу не удалось отвертеться. Проходя через гостиную, чтобы подняться на второй этаж, я сталкиваюсь со Скай – она уже переоделась в темно-синее платье и накинула на плечи белую шерстяную шаль. Она восхитительно выглядит. Я целую ее и иду в комнату, чтобы сменить свою одежду на более благопристойный наряд.

На кровати Сибилл уже лежит мой особенный «рождественский костюм» – черные джинсы без единой дырки, белая рубашка и простой пиджак, который Сибилл достала из шкафа. Я оставляю его здесь каждый год, потому что других возможностей надеть этот пиджак в моей жизни не случается. Мне некомфортно в этой одежде

Завершая преображение, я прохожусь щеткой по волосам. С этой стрижкой я действительно выгляжу как парень, который пытается выдать себя за того, кем он не является. Трачу еще несколько минут на то, чтобы привести себя в божеский вид, потом надеваю черный пиджак.

Когда я спускаюсь в гостиную, то невольно притягиваю взгляды. И если семья Сибилл привыкла раз в год наблюдать такого Эша, то для Скай это в новинку. Мой образ явно не оставляет ее равнодушной. Если бы я знал, что могу рассчитывать на такую реакцию, то переодевался бы с куда большей охотой.

– Эш, ты такой элегантный, словно… словно…

– Золушка! Правда? – Сибилл даже присвистывает – ей определенно весело. – А мы каждый год наслаждаемся этим зрелищем – и каждый год удивляемся. Но не обольщайся: ровно в полночь он превратится в гнилую тыкву, которая носит черную куртку не снимая и вечно ходит с мрачной миной.

– Очень смешно, Сиб.

– Ты посмотри, с характером даже крестная фея ничего не смогла сделать.

Сибилл подмигивает мне, а потом мы рассаживаемся за большим столом, убранным к празднику. Даниэль, дедушка Сибилл, как и на каждое Рождество, принимается рассказывать мне о своей службе в армии. На его долю выпало немало опасностей и забавных ситуаций, но главное, что осталось у него после всех тех лет, – это чувство солидарности с другими солдатами из его полка. И друзья на всю жизнь. Я глубоко уважаю его взгляд на вещи и слушаю очень внимательно, пусть даже эти истории мне давно знакомы. Нора делится с матерью последними сплетнями. Когда с закусками покончено, Маргарет просит меня пойти посмотреть, как там поживает индейка в духовке. Я встаю и замечаю, что Джессика хмурится и вжимается в стул. В прошлые годы на этом месте сидел ее отец. Сколько крохотных деталей напоминает нам о чьем-то отсутствии. Например, запах табака всегда навевает мне мысли о Заке. Я иду на кухню, достаю птицу и немного колдую над ней, прежде чем принести в гостиную. Там все впиваются в главное блюдо голодными глазами.

– Эш, выглядит изумительно! – восторгается Маргарет. – Я думала, ты только в бургерах разбираешься.

– Он, знаете ли, немало индеек нафаршировал в свое время! – тут же находится старший сын Норы.

– Трент! – одергивает кузена Сибилл, шлепая его по бедру.

Над столом повисает тишина – все ждут, как я отреагирую. Но меня выручает Элиас:

– А мне можно будет фаршировать индейку, когда я вырасту?

Гостиная взрывается смехом, который вызывает у Элиаса еще больше вопросов, но никто не может на них ответить.

– Эш – Скоро станет легче

Mama said that the sun gonna shine,

But mama don't know what it's like to want to die,

I can't carry this anymore[67].

I Can't Carry This Anymore, Anson Seabra

Тарелки опустели – по крайней мере индейка удостоилась большей чести, чем повар.

– Кажется, я сейчас лопну, – с натугой выдыхает Трент. – Это все ведь еще до завтра надо переварить! Мам, ты что приготовила?

– Мясной рулет и черничный пирог.

– Сибилл, ты к нам не присоединишься? – продолжает он. – Как обычно, к Харрингтонам пойдешь?

– Да, с Элиасом.

– А ты, Эш, по-прежнему отклоняешь их приглашения?

Да уж, Трент явно вознамерился достать меня в этом году.

– Я не планировал идти к ним в гости, – четко проговариваю я, стараясь сохранять спокойствие.

– Понятно. Уверен, у тебя есть дела поважнее, – кивает он с заметной иронией.

– Трент, не лезь не в свое дело, – с нажимом цежу я.

– Но если я правильно понимаю…

– Трент, – обрывает кузена Сибилл. – Хватит.

В гостиной повисает неуютная тишина. Я бросаю взгляд на Скай и нахожу ее руку под столом. Улыбаюсь, чтобы ее подбодрить, но, судя по тому, как она улыбается в ответ, у меня это не очень-то получается.

– Джесси, положи телефон, – вдруг нервно одергивает дочь Нора. – Я тебе сколько раз говорила?

– Но мы все равно уже не едим!

– Какая разница! Мы сидим за столом всей семьей, и неважно, пустые у нас тарелки или нет.

– Всей семьей? Разве? И вообще, это Эш и Трент всем настроение испортили, не понимаю, почему огребаю я.

Джессика резко встает, опрокидывая стул, уворачивается от матери, которая пытается ее удержать, и уходит.

Разговоры потихоньку возобновляются. Скай болтает с бабушкой Сибилл, но я чувствую, что она сбита с толку и голова ее занята чем-то другим. Наверное, спрашивает себя, почему я так отреагировал на замечание про обед у Харрингтонов. А я, как обычно, не могу ответить на этот вопрос. У меня есть причины избегать встречи с семьей Зака, пусть они совсем не похожи на причины, по которым Скай сторонится своей семьи.

Как же меня бесят все эти недомолвки…

Воспользовавшись тем, что остальные решили сделать перерыв перед десертом, я выхожу на улицу проветрить голову. Гирлянды на фасаде дома освещают сад. Чуть подальше я вижу качели – они тоже пострадали от рождественского украшательского безумия. На них, свесив ноги, сидит Джессика. Во рту у нее сигарета.

Бросить курить оказалось непросто, но я не думал, что так быстро сломаюсь. Подхожу к Джессике нарочито медленно, но вместо того, чтобы торопливо потушить окурок, она продолжает как ни в чем не бывало.

Да уж, девчонка стала настоящей оторвой. Но сегодня вечером она единственная, у кого я могу одолжить сигарету, а желание курить сильнее меня.

– Поделишься?

Она смотрит на меня без улыбки и наконец протягивает пачку. Я достаю одну сигарету и закуриваю.

– Кажется, в прошлом году ты не курила.

– У тебя отличная память, Шерлок.

Мы молчим. Привалившись спиной к железной стойке качелей, я смотрю на небо. Звезд не видно – возможно, рождественская иллюминация им не по нраву. Я знаю, что Джессика сверлит меня взглядом. Так что затягиваюсь, выдыхаю дым и поворачиваюсь к ней.

– Как у тебя получилось? – спрашивает она ни с того ни с сего.

– Что получилось?

– Не застрелиться после всего дерьма, которое с тобой случилось.

Я снова затягиваюсь. А мелкая, должно быть, чувствует, что невольно ткнула пальцем в рану, которая так и не зажила.

– Я не хотела тебя обидеть, просто…

– Ты спрашиваешь себя, всегда ли тебе будет так хреново, как сейчас?

Кивнув, Джессика опускает голову.

– Вряд ли я самый подходящий человек, чтобы отвечать на такие вопросы. Я очень долго не хотел допускать даже мысли о том, что

– То есть когда-нибудь станет легче?

– Думаю, да.

– Тогда почему ты до сих пор отказываешься идти к Харрингтонам? Мне кажется, я уже пятый год слышу одно и то же. Ты как сломанная пластинка. Злишься на них за что-то? Они тебя били?

– Нет, конечно. Они хорошие люди.

– А ты что, плохой человек? Хотя, если послушать моего брата…

– Ну, в его словах есть доля правды.

– Они, должно быть, с этим не согласны, раз продолжают приглашать тебя вместе с Сибилл на каждое чертово Рождество.

– Они похожи на своего сына: прощают слишком быстро.

– А мне, знаешь… Мне сложно простить.

– Ты суровая девчонка?

– Ты даже не представляешь.

– Ты это из-за своего старика говоришь?

Джессика не отвечает. Когда я упомянул отца, до нее, должно быть, дошло, что теперь ее поведение – вторая по популярности тема для разговоров на семейных обедах. Меня охватывает злость: я слишком хорошо знаю, каково это – когда тебе хреново, все вокруг это замечают – и ставят тебе в вину. От этого становится только хуже. Она ведь об этом не просила. Не хотела, чтобы отец их бросил. Я принимаюсь осторожно ее расспрашивать и докапываюсь до сути: она даже не на отца злится. Девочка вбила себе в голову, что, если он пошел на поводу у новой жены и прекратил видеться с детьми, значит, это с ней, Джессикой, что-то не так. То есть она себя простить не может.

– Знаешь, это не поможет. В смысле, застрелиться.

– Черт, а ты пытался?

Я не отвечаю, все и без того понятно.

– Послушай, Джесс, ты ни в чем не виновата, это отец решил бросить семью. Ты отличная девчонка. И если ему хватает глупости отталкивать дочь, которая его любит, значит, у него большие проблемы.

– А разве с Харрингтонами ты не так поступаешь?

Ее слова бьют меня наотмашь. Я смотрю на девушку, которая едва справляется с обрушившимися на нее несчастиями, – то, как поступил с ней отец, уже оставило глубокий шрам на ее сердце. А я отталкиваю семью, которая у меня осталась. Настоящий отец отверг меня, и теперь я отвергаю единственного человека, который когда-либо пытался его заменить. Я корень проблемы. Все преграды у меня внутри.

– Если ты спрашиваешь себя, не дурак ли ты, что отказался идти к Харрингтонам, то ответ – «да».

– По-твоему, я дурак?

– Напомнить, как ты отшил меня в прошлом году?

Мы переглядываемся, и я угадываю намек на улыбку в ее лице – первую с тех пор, как она приехала. Сомневаюсь, что в последние месяцы Джессика много улыбалась. Пусть даже ее слова расстраивают меня больше, чем я готов признать, я с радостью пожертвую своей гордостью, чтобы она хоть немного повеселела.

– Твоя правда. А ты, смотрю, злопамятная. Но не переживай, найдешь кого-нибудь получше. Гораздо лучше.

– В этом-то я не сомневаюсь, – хохочет она, явно меня подначивая.

– Ой, вы только послушайте эту опытную девицу.

– Хочешь, чтобы тебе снова припомнили фаршированных индюшек? Тут все поражаются, как тебе удалось заполучить такую чудесную девушку, как Скай.

Я и сам знаю, как мне повезло ее встретить. Потому что в итоге она оказалась единственным, что заставляет меня цепляться за эту чертову жизнь.

Несколько минут мы ничего не говорим. Джессика предлагает мне еще сигарету, я с наслаждением закуриваю, и мы дышим свежим ночным воздухом.

– Ты не дурак, Эш. И ты мне нравишься, – наконец говорит она. – Ты вовсе не такой, каким тебя считает мой тупой старший брат.

Я развожу руки в сторону, приглашая ее обняться, но готовый к тому, что она откажется. А Джессика прижимается ко мне и, кажется, вытирает слезы о мою рубашку.

– Станет легче, вот увидишь.

– Ты ведь и себя пытаешься в этом убедить, да?

– Желание верить в это – первый шаг, Джесс.

– Скай – С открытым сердцем

And I found love where it wasn't supposed to be.

Right in front of me[68].

I Found, Amber Run

В душе еще шумит вода, когда я забираюсь под одеяло. Перед глазами стоит Эш, который стаскивает с себя костюм так резво, будто ему за шиворот опилок насыпали. Представляю, как он тщательно намыливается, чтобы избавиться от последних следов элегантности, оставленных этим нарядом.

В комнату он возвращается с мокрыми волосами и полотенцем, обернутым вокруг бедер. Забавная картина, если принять во внимание рождественские украшения на стенах, которые сопровождают его всю дорогу до комода.

– Не устал?

– Да я полон сил! – шутит он.

Эш ложится рядом со мной, мы оба переворачиваемся на бок и смотрим друг на друга в полумраке. Погладив мою нижнюю губу большим пальцем, он наклоняется меня поцеловать.

– Ты хорошо провела вечер?

– У меня был Сочельник как в кино! Я в полном восторге. Я всегда думала, что недолюбливаю Рождество, а оказалось, я просто ни разу не встречала его в хорошем месте с хорошими людьми. Эш, я хочу, чтобы у нашей девочки тоже такое было: чудесные воспоминания, семья возле елки.

Он берет мою руку и целует.

– Обещаю: все у нее будет.

Эш поворачивается так, чтобы я могла к нему прижаться. Я кладу голову ему на грудь и слышу, как бьется его сердце. Лучшая музыка для моих ушей. Он гладит меня пальцами по спине, и я уже чувствую, как Морфей открывает мне свои объятия, когда голос Эша вдруг возвращает меня на землю.

– Ты бы хотела познакомиться с родителями Зака?

Вопрос настолько неожиданный, что сперва я думаю, будто он мне приснился. Я сажусь на кровати, а Эш привстает на локтях, чтобы лучше меня видеть. Свет луны, просачивающийся сквозь занавески, отражается в его глазах. Они как-то влажно блестят. Нет, это не игра моего воображения, я все правильно расслышала. Ох, Эш…

– Я думала, ты не хочешь к ним идти.

– Я тоже так думал. Потому что я отнял у них Зака и не могу простить себя за это.

Каждый раз мы возвращаемся к смерти его друга, в которой Эш винит себя. Мне кажется, вся его жизнь крутится вокруг этого чувства.

– Эш, я тебе уже говорила: ты его не убивал. И если нужно, я буду повторять это снова и снова.

Мои слова звучат эхом тех, что я произнесла на кладбище. Мне остается лишь надеяться, что с того дня мы оба продвинулись вперед – и подошли

Эш смахивает слезу со щеки, смотрит на меня и признается:

– Нет, Скай. Может, я и не был за рулем, но управление он потерял из-за меня. Исключительно из-за меня.

– Эш, ты не желал ему смерти. Аварии случаются, и можно, конечно, зациклиться на причинах, которые к ним привели… Но чаще виной всему банальное стечение обстоятельств. Да, жестокое, да, несправедливое, но всего лишь стечение обстоятельств.

Он смотрит на меня, и на этот раз мне кажется, что он готов услышать такого рода вещи. Эш обнимает меня, заставляя к нему прижаться, и мы разделяем эту тихую передышку, в которой он так нуждается. Мое присутствие напоминает ему о том, что он больше никогда не будет один.

– И отвечая на твой вопрос: я буду рада познакомиться с родителями Зака, если ты чувствуешь, что готов с ними встретиться. Но если нет, ничего страшного. Я с удовольствием останусь здесь.

Он целует меня, и я чувствую соль на губах – от его слез, которые продолжают бежать.

– Скай, ты даже не представляешь, как мне страшно. Я пять лет убеждал себя, что мне нет места рядом с ними, но я устал их отталкивать. Мне каждый раз было так тяжело… Думаю, пришло время переступить через страх и вернуться. У меня получится, если ты будешь со мной.

– Если я могу как-нибудь тебе помочь, только скажи.

– Просто оставайся такой же чудесной, это все, что мне нужно. Они обязательно тебя полюбят.

– Эш – Скрытая ложь

It's like a dark paradise,

No one compares to you,

I'm scared that you won't be waiting on the other side[69].

Dark Paradise, Lana Del Rey

Снег, недавно выпавший на кладбище, еще не успели расчистить, так что на могилах и дорожках лежит белое покрывало. Редкие цепочки следов намекают: я не единственный, кто пришел сюда в праздники, чтобы поразмыслить о вечном. Все вокруг дышит покоем, я слышу только, как скрипит под кроссовками снег. Ему вторят мои мысли – в особенности теперь, когда я замечаю впереди могилу Зака.

Сегодня утром я встал рано. В доме все еще спали – лучшего момента и не придумаешь. Прежде чем уйти, ступая как можно тише, я шепнул Скай: «Люблю тебя» – и поцеловал в лоб и в живот. Она улыбнулась сквозь сон, и я тешу себя мыслью, что ее подсознание уловило мои слова.

Я смахиваю белые хлопья, приставшие к надгробию Зака, чтобы очистить надпись. Как только проступает его имя, я собираю снег с камня и леплю снежок. Отхожу на несколько шагов, замахиваюсь и швыряю его в самый центр.

– Попал!

Я почти слышу, как он мне отвечает – совсем как в прежние времена. И произношу слова за него:

– Нечестно! Ты питчер в бейсбольной команде!

Я улыбаюсь своей шалости, как ребенок.

– Привет, Зак. Прошла целая вечность с тех пор, как я был тут в последний раз. Вместе со Скай. К сожалению, ваша первая встреча прошла хреново… Ты, наверное, в могиле перевернулся, когда увидел, как я ее оттолкнул. Но, к счастью для меня, она упертая – прямо как ты. А я даже не мог спросить, что ты о ней думаешь, потому что, как последний засранец, перестал тебе писать. Если бы я сел за письмо, то мне пришлось бы написать тебе про Элиаса, а я не был готов. Ну и еще чувствовал себя ужасно виноватым. Так странно снова болтать с тобой после шести месяцев молчания. Я скучал. Прости, что вот так тебя бросил.

Вчера вечером у меня в голове что-то щелкнуло, когда я увидел, как Джессика страдает из-за того, что ее отверг человек, которого она любит. Сама того не сознавая, она подтолкнула меня к мысли, что, отгораживаясь от людей, я не защищаю их от своего несчастья, но, напротив, вовлекаю в него.

– Так и знала, что найду тебя здесь, – звучит за спиной приглушенный голос.

Я оборачиваюсь – ко мне идет Сибилл, разодетая так, будто собралась в экспедицию на Северный полюс, и закутанная в шарф чуть ли не по самые брови.

– Больше похоже, что ты Санта-Клауса искала.

– Дурачок.

Она встает рядом и кладет голову мне на плечо. Я обнимаю ее одной рукой, и мы вместе смотрим на могилу нашего друга.

– Как давно мы не собирались втроем! – восклицает Сибилл.

– И то правда.

Мне всегда больше нравилось приходить сюда одному.

– Прости за вчерашнее, мой кузен иногда ведет себя как придурок.

– Я привык.

– Он так и не смирился, что ты встречался с Зоуи. У него тогда были на нее виды.

Я давлюсь смехом. Какое-то время мы молчим.

– Они ведь на тебя не злятся. Ну, родители Зака. Знают, что тебе нужно время. Но с каждым годом им все сильнее кажется, что…

– Что?

– Что они вас обоих потеряли в той аварии. Но они продолжают надеяться и ждать. Они ни в чем тебя не винят – и никогда не винили. Я тоже. Моя мама, мой кузен, они не понимают, но это их и не касается.

Я чувствую себя глупо из-за того, что столько упрямился. Но год назад я бы не выдержал подобного разговора. Мне потребовалось все это время – и все люди, встреченные по пути, – чтобы выбраться из ямы и вернуться сюда. К Харрингтонам. К Заку.

– Я пойду к ним, Сибилл, – наконец говорю я.

– Что, прости?

– Сегодня я приду к ним на обед.

Она смотрит на меня потрясенно, словно перед ней совершенно новый человек. Хотя нет, как будто перед ней старый Эш, которого она знала в старшей школе. А потом Сибилл внезапно обнимает меня – так крепко, что я чуть не падаю навзничь. И обнимаю ее в ответ. Если мое решение приносит столько счастья окружающим, то неважно, какие страхи его сопровождают.

Мы ложимся на могилу и перебираем драгоценные воспоминания: наши первые вечера вместе, незабываемые каникулы в Лили Дейл, а также похмельные утра, когда мы завтракали втроем. Мы говорим о концертах Unlikely Perfect – группы Зака. Сибилл даже напевает несколько строк, а потом на кладбище снова воцаряется тишина.

– Знаешь, Эш, я должна сказать тебе кое-что, о чем я еще никому не говорила… – вдруг нарушает молчание Сибилл. – Накануне выпускного бала, прежде чем Зак

– Что предложил?

– Он со мной расстался. Знаю, он с тобой этим не делился, но Зак начал сомневаться в своих чувствах. Он хотел разобраться в них. И я отошла в сторону, чтобы дать ему выдохнуть, раз ему это было нужно. Конечно, я втайне надеялась, что он передумает, хотя и понимала: что-то происходит. Сейчас, оглядываясь назад, я четко вижу: он бы ко мне не вернулся. Только если ради Элиаса. Но это было бы нечестно по отношению к Заку, потому что его сердце больше мне не принадлежало.

Я сглатываю: признание Сибилл возвращает меня в тот день, когда Зак погиб в автокатастрофе. Я вспоминаю, что тогда произошло, какие слова были сказаны, – и тут свет фар и скрип колес выдергивают нас обратно в реальность. Мы встаем.

– Раз уж я тут разоткровенничалась… – Она протягивает мне конверт.

– Вроде подарки вчера вечером дарили.

Я забираю конверт у Сибилл, и она грустно улыбается, прежде чем спрятать руки в карманы.

– Я бы, конечно, предпочла отдать тебе его один на один… Но, пожалуй, лучше тут, рядом с Заком.

– Что это?

– Ответ.

Я смотрю на Сибилл и не понимаю, к чему она клонит. А потом взгляд цепляется за надпись на конверте: «Медицинская лаборатория».

– Это тест на отцовство. Для Элиаса, – объясняет она.

У меня вдруг возникает ощущение, что конверт жжет мне пальцы.

– Сибилл, я не понимаю, зачем ты мне это отдаешь?

– Если ты когда-нибудь захочешь узнать правду, она – здесь.

Конверт запечатан, то есть Сибилл сама его не открывала. Тогда откуда ей известно, что я отец Элиаса? Она читает этот вопрос на моем лице.

– Я пыталась тебе сказать в тот вечер, когда мы говорили, что Элиас хочет называть тебя папой. Но потом ты исчез, а когда вернулся, рассказал о беременности Скай и признался, что хочешь вернуться в Блумингтон. Я поняла, что момент не самый подходящий.

– То есть ты соврала мне. Ты не знаешь, кто отец?

– Да, я понятия не имею, кто отец Элиаса. Сперва я убедила себя, что это Зак. Кто же еще? Это нужно было окружающим – а еще мне самой, чтобы я могла смотреть на себя в зеркало.

– Сиб…

– Эш, не одному тебе есть за что себя винить.

Ее тоже мучила совесть, но я никогда не рассказывал Сибилл всю правду об аварии. Потому что не только вождение в нетрезвом виде стало причиной главной трагедии в нашей жизни.

А Сибилл продолжает:

– Я не хотела тебе врать, но уехать в Нью-Йорк, оставив тебя в таком состоянии, снова бросить тебя я тоже не могла. Эш, ты был полностью раздавлен, и я боялась, что, когда мы вернемся, тебя уже не будет, потому что…

Она обрывает себя на полуслове, но я знаю, о чем она говорит.

– Мне очень жаль, правда. Это было глупо с моей стороны, – заканчивает она.

– А когда ты сделала тест?

– Четыре года назад, сразу после твоей попытки… Когда я увидела, что ты подошел к самому краю, я поняла, что хочу знать правду. Я боялась, что, если Элиас твой сын, он…

– Потеряет настоящего отца.

Она кивает, а я пытаюсь переварить услышанное.

– Но ты так и не посмотрела результаты?

– Нет. После того как я выгнала тебя из дома, я засомневалась… А потом ты вернулся и так заботился об Элиасе, что эта информация показалась мне ненужной. Ведь все вдруг заработало как надо. Этот тест был моей реакцией на страх потерять тебя, реакцией на чувство, что я уже тебя потеряла…

– Но зачем тогда ты отдаешь мне его сейчас? Хочешь узнать правду?

– Нет, Эш. Мне плевать на правду. Меня не волнует, кто настоящий отец Элиаса. Я вижу, что он любит тебя, как сын любит отца, и только это важно. Но если ты хочешь остаться дядюшкой Эшем, потому что считаешь, что занимаешь место, которое тебе не принадлежит, ничего страшного, никто тебя не упрекнет.

– Скай что-то тебе рассказала?

– Нет, я сама поняла, что, желая помочь, едва снова не столкнула тебя в пропасть. Мне жаль, что я не подумала, прежде чем сказала тебе, что Элиас твой сын. У тебя есть все причины меня ненавидеть, это ведь не какая-то маленькая ложь… Я играла со своей семьей, но, клянусь, я всего лишь хотела помочь.

– Знаю, Сибилл.

Она берет меня за руку, и больше мы ничего не говорим. Вряд ли этот выбор дался ей легко – но все же она его сделала, чтобы я мог двигаться вперед. И чтобы поставить меня перед фактом, что связь отца с сыном зависит не от крови. Скай по телефону говорила то же самое.

Даже если в Элиасе течет кровь Зака, это не мешает мне быть ему отцом. Что ж, тайн в моей жизни стало меньше, количество ран не изменилось, и я чувствую, что готов идти дальше.

– Не будешь открывать? – наконец спрашивает Сибилл.

– Не знаю. Я люблю Элиаса как сына. Но если в конверте мое имя, это многое усложнит, ведь теперь это станет официальным. Слишком много людей видят в Элиасе все, что осталось от Зака. Но Элиас… Что бы ни случилось, я буду с ним – как дядя, как друг, как отец. И если однажды он назовет меня папой, я не стану прятать глаза. Я отвечу ему: «Да, сынок?»

Пока этот конверт остается запечатанным, Элиас будет в равной степени моим сыном и сыном Зака. С этим примириться проще. И думаю, Заку бы тоже понравилось. Ему нравилось все, что получалось у нас двоих. Так что ребенок… Он стал бы любить его еще сильнее.

– Скай – Семья

Every other season comes along

And I'm all right

But then I miss you[70].

Miss You Most, Sons of Serendip

Я не знала, чего ждать от дома, в котором прошли подростковые годы Эша. В голове у меня сложился чудовищный образ чего-то заброшенного, погруженного в траур, застрявшего в прошлом. Образ, вдохновленный Эшем. Но нет, меня встречает классический домик, за которым явно хорошо ухаживают. Небольшой, гостеприимный на вид, а главное – украшенный к Рождеству, как и все остальные.

Идя по садовой дорожке, я чувствую волнение Эша – он сжимает мою руку крепче, чем обычно, словно хочет удостовериться, что я здесь.

– Все будет хорошо, – подбадриваю я его, когда мы поднимаемся на

Он глубоко вздыхает и поворачивается ко мне. В его глазах читаются страх и нетерпение. Эш целует меня, выдыхает и нажимает на звонок.

Его палец нервно теребит пирсинг на губе, а в доме тем временем раздаются шаги. Наконец дверь открывается – и мы видим мистера Харрингтона, отца Зака. Они ужасно похожи. Боюсь представить, как это подействует на Эша. Ведь, по сути, он увидел Зака… если бы у того была возможность повзрослеть.

– Прости, что опоздали.

– Ничего страшного, мы вас ждали.

На лице мистера Харрингтона появляется улыбка – и Эш робко улыбается в ответ. Отец Зака отходит в сторону, чтобы пропустить нас в дом.

– Рад видеть тебя, сынок.

Он закрывает за нами дверь. Мой нос сразу улавливает запах еды. Эш помогает мне снять пальто, а я пользуюсь случаем, чтобы окинуть взглядом стены. Я смотрю на украшения и фотографии, чтобы получше запомнить место, где Эш когда-то нашел пристанище.

– А ты, я так понимаю, Скай? Если ждать, пока этот мистер нас представит, можно до Нового года тут простоять!

Я прячу улыбку: скрытного и сдержанного Эша я знаю, а вот Эша смущенного вижу чуть ли не впервые. В голосе мистера Харрингтона легко угадывается авторитетность отца семейства и мягкая манера говорить без обиняков. Но за всем этим я также вижу как глубоко его тронуло то, что Эш наконец пришел.

– Не волнуйся, можешь ему ответить, он не кусается, – говорит мне Эш, прежде чем повернуться к отцу Зака. – Хватит уже пугать ее своим грозным голосом, она не одна из твоих игроков в бейсбол.

– Когда это я пугал своих игроков? Впервые слышу!

Улыбнувшись, я все-таки отвечаю:

– Рада познакомиться с вами, мистер Харрингтон.

– Никаких «мистеров», зови меня Коул.

Мы идем в гостиную, где Сибилл и Элиас болтают с мамой Зака. При нашем появлении их лица озаряются искренней радостью.

– Эбби, – выдыхает Эш.

– Эш! – поднимается ему навстречу мама Зака.

Она сдерживаться явно не собирается – с глазами, блестящими от слез, она спешит заключить его в объятия. А потом шепчет Эшу на ухо что-то предназначенное только для него одного. И теперь у него тоже глаза на мокром месте.

Элиас не намерен ждать, пока взрослые наобнимаются: он подскакивает и просит Эша поиграть с ним в новые игрушки. Эш торопливо вытирает глаза тыльной стороной ладони, а потом опускается перед мальчиком на корточки. Харрингтоны с умилением наблюдают, как Элиас тянет Эша за руку, едва не роняя его на ковер.

– Элиас, душа моя, сначала мы сядем за стол. А потом вы поиграете, – говорит сыну Сибилл.

Там же, в гостиной, уже ждет накрытый стол. Эш вернулся с кладбища поздним утром. Я сразу догадалась, что посещение могилы Зака далось ему непросто, и была готова к тому, что он передумал насчет обеда у Харрингтонов. Может, он все никак не мог решиться и поэтому так задержался? Приставать к нему с расспросами я не стала, а потом Эш сказал, что мы все-таки пойдем, и я начала приводить себя в порядок. А Харрингтоны ждали нас и не садились за стол – вроде бы ничего такого, но это показывает, как сильно они надеялись, что в этом году Эш все-таки вернется. Мне так тепло от мысли, что их желание наконец сбылось и семья воссоединилась.

Мамины слова останавливают Элиаса. Нахмурившись, он переводит взгляд с Эша на Сибилл.

– Мы можем еще подождать, если хотите, – предлагает миссис Харрингтон, заметив недовольство малыша.

– Не волнуйся, Эбби, Эш обязательно поиграет с ним после еды, – заверяет ее Сибилл.

За столом все дают волю эмоциям. Эш без колебаний помогает родителям на кухне. Если поначалу Коул и Эбби стараются обходить некоторые темы, чтобы не спугнуть Эша, то постепенно он начинает открываться – и вот уже они спокойно вспоминают Зака.

– Я думала, меня инфаркт хватит, когда вы заявились домой с татуировками, – смеется Эбби.

– То есть они вас не предупредили? – спрашиваю я.

– Нет, конечно! Эти двое постоянно что-нибудь такое вытворяли.

– Если бы ты знала, сколько раз мне приходилось их покрывать… – притворно вздыхает Сибилл.

– Да и татуировка была просто кошмарная. Напомни, что там было?

– Птица, но, кажется, не совсем законченная, – смеется Эш.

– А вспомни, как вы вернулись из Цинциннати все в синяках! Никогда не забуду, как бабушка тебя ругала. В тот день Нью-Олбани содрогнулся.

– Так вы знали, что мы ездили в Цинциннати? – удивленно смотрит на нее Эш.

– Можно подумать, Эш, мы сами не были подростками. Разумеется, я знал, куда вы собрались! Сомневаюсь, что бабушка поверила в твою историю про падение с велосипеда, – ухмыляется мистер Харрингтон.

– Попомните мои слова: если подростки хотят, чтобы родители поменьше знали об их жизни, им стоит начать самим убираться в комнате и вести домашний бюджет, – говорит Эбби.

– Слышал, Элиас? Надо самому убираться в комнате, – наставительно произносит Эш, ловко меняя тему.

Все смеются, и Эш показывает мелкому язык.

Едва проглотив десерт, Элиас тут же тянет Эша играть. Мы устраиваемся вокруг них и обсуждаем Нью-Йорк, детский сад, учебу Сибилл в Колумбийском, ресторан, наш переезд и дочку… Эбби спрашивает, можно ли будет навестить меня в больнице после родов, и Эш бросает на меня взгляд украдкой. Он явно радуется тому, как меня принимает семья, которую он считает своей. Я тоже тронута их участием, ведь эти люди едва меня знают, но все равно проявляют ко мне больше интереса, чем моя собственная семья.

– Эш, лови! – вдруг кричит мистер Харрингтон.

Он бросает ему кожаную перчатку, и Эш ловит ее на лету – за секунду до того, как любопытный Элиас ее отбирает.

– Как насчет того, чтобы поотрабатывать подачу со своим старым тренером?

Эш задумчиво смотрит на перчатку в руках Элиаса, потом все-таки надевает ее.

Набросив пальто на плечи, мы выходим на застекленную веранду, которая смотрит в сад.

Мужчины, невзирая на зимний холод, выскакивают прямо на лужайку.

Отец Зака бросает мяч, Эш ловит его и несмело кидает обратно.

– Не знаю, кто учил тебя так бросать, но точно не я!

Мне, как новичку, кажется, что Эш нормально бросил, но мистеру Харрингтону, конечно, виднее.

Они снова обмениваются подачами – и Коул снова находит к чему придраться.

– Губка, Эш! Только тебе решать, какие чувства ты вкладываешь в бросок.

Эш смотрит на мяч. Потом сжимает пальцы и бросает его мистеру Харрингтону. Мяч рассекает воздух и впечатывается в перчатку.

– Вот, уже лучше. Давай!

С каждым броском я все отчетливее вижу чувства, которые Эш в них вкладывает: горе, ярость, вина. Он рычит всякий раз, когда

– Эш, твоя рука… Ты все равно мог получить стипендию.

– Но я все испортил!

Признание Эша ранит, но не удивляет. Потеряв Зака в той аварии, он не переставал мучиться угрызениями совести, бросил бейсбол и поставил крест на спортивной стипендии, соврав о состоянии руки. Это был лишь очередной способ наказать себя за смерть лучшего друга.

– Сынок…

Мистер Харрингтон роняет перчатку на землю и подходит к Эшу. Он кладет руку ему на плечо и говорит:

– Посмотри только, какая у тебя семья. Ты заботишься об Элиасе, как о собственном сыне. А Скай, эта прекрасная женщина, носит твоего ребенка. У тебя все получилось, ничего ты не испортил. И ты имеешь право быть счастливым.

Мистер Харрингтон по-отечески обнимает Эша, и я вижу, что слова Коула проникают ему в самую душу. Ведь отец Зака лучше, чем кто-либо, понимает, что такое семья, обретенная сердцем. Слишком заботясь о том, чтобы любить других, Эш забыл хоть сколько-нибудь полюбить себя…

– Эш – Ожившие воспоминания

And I try to hide the failures that I don't want you to see,

But you tell me, that you love me, more than I could understand,

And you still call me, to come as I am![71]

All of Me, Ashes Remain

Коул меня не щадил. Как и всегда, он заставил меня выложиться на полную. Я чувствую себя опустошенным – и в то же время освобожденным от всей грязи, которая во мне скопилась. Скай уже вернулась в гостиную вместе с Эбби, Сибилл и Элиасом. Стоя в саду, я вижу через окно, как они играют в карты.

– Пойду возьму чего-нибудь выпить. Тебе принести, Эш?

– Нет, спасибо.

Тренировки с Коулом и раньше так на меня действовали: они позволяли избавиться от горечи и обид. Но я пришел сюда не только для того, чтобы выпустить пар. Мне нужно было забрать кое-что важное.

– Вы сохранили вещи Зака?

– Да, лежат наверху.

– На чердаке?

– Нет, в его комнате.

– Вы ничего не выкинули?

– Иди за мной, – вместо ответа говорит мне Коул.

Мы возвращаемся в дом, и, пока мы идем к лестнице, я оглядываюсь. Сибилл и Эбби взволнованно наблюдают за мной, а Скай подбадривает улыбкой. Даже если она не имеет ни малейшего представления о том, куда я направляюсь, сам факт того, что она будет ждать меня здесь, помогает мне шаг за шагом преодолеть лестницу, следуя за отцом Зака.

Охваченный страхом, я замираю перед знакомой дверью, будучи не в силах ее толкнуть. Коул находит решение – он распахивает дверь и заходит первым.

– Как видишь, мы ничего здесь не трогали. Только убираемся иногда, в общем, заглядываем по мере необходимости.

Я закрываю за собой дверь, чтобы отрезать путь к отступлению. Все вещи действительно лежат на своих местах. Каждый квадратный сантиметр этой комнаты хранит тысячи воспоминаний о Заке.

– Мы не могли в одиночку решать, что убрать, а что оставить.

– Почему?

– Потому что это и твоя комната, Эш.

Коул похлопывает меня по плечу, будто сказал что-то само собой разумеющееся. Но я знаю, что это очевидно только ему, потому что он чудесный человек, который взял меня под крыло с нашей самой первой встречи.

– Я никогда не смогу отблагодарить вас с Эбби за все, что вы для меня сделали.

– О чем ты? Мы всего лишь дали тебе крышу над головой, когда ты в этом нуждался. И нам это было в радость.

– Ты прекрасно знаешь, что дело не только в крыше. Ты научил меня играть в бейсбол, вы ухаживали за бабушкой, когда она лежала в больнице. Но главное – вы позволили мне остаться с Заком.

– Он бы не пережил разлуку с тобой.

Я вспоминаю, как Зак предложил сбежать вдвоем в ту ночь, когда меня хотели отправить в приемную семью. Только ради того, чтобы мы остались вместе. Можно подумать, он сказал это лишь потому, что хотел меня утешить, но я-то знаю, что он говорил серьезно.

Заметив, что я погрузился в свои мысли, Коул ерошит мне волосы, совсем как когда-то в прошлом.

– Зак нуждался в тебе больше, чем в ком-либо. Больше, чем ты можешь себе представить. Потому я не стал с ним спорить, когда он решил променять Йель на Блумингтон.

– Он тоже был мне нужен. И сейчас нужен. Тогда я боялся ему сказать – не хотел, чтобы он жертвовал Йелем. Но мысль о том, что он уедет, меня убивала.

– Ты не хотел ему мешать, но ты никогда ему не мешал.

– Вот уж не уверен.

– Послушай, Зак был не таким, как все. Он всегда немного отличался. Знаю, он говорил с тобой о том, что на самом деле никогда не чувствовал себя в гармонии ни с кем из окружающих, ни с… жизнью в целом. Но с ним вы сразу были на одной волне. Ты даже не представляешь, как он изменился и расцвел после того, как вы познакомились. Уверяю тебя, Эш, ты понятия не имеешь, до какой степени ты его вдохновлял и мотивировал.

Я вспоминаю нашу песню, тот куплет, который Зак закончил словами:

I helped you, you saved me

Я помог тебе, ты спас меня

From my killing loneliness,

От сокрушительного одиночества.

Enlighted me in the darkness

Осветил мне путь сквозь темноту

Saved me from my emptiness

Заполнил собой мою пустоту.

Мистер Харрингтон обнимает меня и крепко прижимает к себе, а я не могу сдержать слез.

Время идет, а наша песня все звучит в моей голове. Я не знаю, что сказать, меня переполняет сожаление. Я сажусь на кровать и смотрю на вещи, хранящиеся в комнате.

А потом стук в дверь возвращает нас в реальность.

– Заходите, – говорит Коул.

– Это Скай.

Мы ждем, но дверь так и не открывается.

– Миссис Харрингтон достала торт-мороженое для Элиаса и спрашивает, может, вы тоже хотите.

Коул встает, чтобы открыть дверь: Скай так и стоит в коридоре, в шаге от порога.

– Ты чего не заходишь, милая?

– Не хотела вас беспокоить.

– Ты бы нас не побеспокоила. Заходи, Скай, – говорю я, по-прежнему сидя на кровати.

Заметно робея, она проходит в комнату. Я понимаю, что она чувствует себя не в своей тарелке. Это место слишком много значит для меня, и ей не хочется вторгаться сюда незваным гостем. Комната Зака – еще более личное

– Вы тут сидите, а я пойду посмотрю, может, Эбби нужна помощь. – Коул уходит, прикрыв за собой дверь.

Я поднимаюсь навстречу Скай и протягиваю ей руку, чтобы она встала со мной посреди комнаты. Ее тонкие пальцы проскальзывают в мою ладонь, губы изгибаются в улыбке. Я целую ее, прежде чем обнять.

– Я так горжусь тобой, Эш. И так за тебя счастлива, ты не представляешь, – шепчет она мне на ухо.

Я чуть отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза. Сколько раз я отмалчивался и отказывался отвечать на ее вопросы. Сегодня я хочу с этим покончить.

– Рассказать тебе про Зака?

Я не верил, что когда-нибудь смогу произнести эти слова. И, судя по изумленному выражению лица, Скай тоже не верила. Она даже не осмеливается что-то ответить. Ее взгляд блуждает по комнате. Я знаю, что она внимательно изучает все, что видит, но призраки, которые встают передо мной в этих четырех стенах, по-прежнему скрыты от ее взора.

– А ты хочешь о нем рассказать?

– Да. Я больше ничего не хочу от тебя скрывать. И сейчас лучший момент, чтобы начать.

Оставив ее на время, я опускаюсь на четвереньки перед кроватью, шарю рукой и вытаскиваю старую коробку из-под обуви.

– Помнишь, я говорил, что у Зака была привычка распечатывать наши фотографии?

– Да.

– Вот, смотри.

Я сажусь на кровать, Скай устраивается рядом, и вместе мы разбираем содержимое коробки, которая таит в себе несметное количество воспоминаний – о Заке, Сибилл и обо мне. С потускневшей фотобумаги на нас глядят трое счастливых подростков, чью историю я собираюсь ей рассказать.

– Как вы познакомились?

– Он разбил гитару о голову придурка, который меня донимал.

По лицу Скай я понимаю, что не такое она ожидала услышать.

– Да, до встречи с Заком я не был и близко похож на парня, по которому сохнут все девчонки в колледже. Скорее, наоборот.

– Это та самая гитара, которая стояла у тебя в квартире?

– Нет. Ту гитару я купил в подарок ему на день рождения. Я впахивал как проклятый, чтобы накопить денег, но… как ты знаешь, его не стало раньше. Он много лет мечтал именно о такой гитаре, и я не решился ее продать.

Скай протягивает мне фотографию, на которой мы с Заком стоим мокрые с головы до ног и грязные как не знаю кто.

– А тут что происходит? – спрашивает она, улыбаясь.

– О, это мы фотографировались под заброшенным железнодорожным мостом через Сильвер-Крик. Мы часто там зависали, курили… В общем, Зак уронил в ручей кроссовок, и мы прыгнули, чтобы его выловить.

– И как, выловили?

– Да, хотя пришлось постараться. И вода там ужасно грязная.

Так, воспоминание за воспоминанием, я рисую для Скай портрет Зака. И ловлю себя на том, что невозможно говорить о нем, не рассказывая об Эше, которого она не знала. Интересно, он понравился бы ей больше, чем тот, кем я стал? А я нашел бы в своем сердце место, чтобы полюбить ее?

– Эш – Контакт

It's a loud and dark world,

But I think I've found the light[72].

When They Call My Name, Black Veil Brides

Кому: Зак <[email protected]>

От: Эш <[email protected]>

Число: 15 января 2019, 23:12

Тема: <Без темы>

Зак,

ты прости, что я столько месяцев тебе не писал. Но, думаю, ты знаешь, почему я молчал, – тебе оттуда все видно. А я знаю, что не держишь на меня зла, ты ведь никогда на меня не злился, пусть даже я этого заслуживал.

Я потерял себя на пять лет, потому что не знал, что делать с жизнью, которая никогда не будет похожа на ту, о которой мы мечтали. Без тебя все стало другим, мир как будто потускнел. Честно говоря, он стал вообще бесцветным.

За это время я встречал людей, которые протягивали мне руку. Но только за одну я ухватился.

И с ней в мой мир вернулись краски.

Я говорю о Скай.

Почему, закрывшись от всего мира, именно ей я сделал шаг навстречу? Наверное, убедил себя в том, что эта девушка изменит мою жизнь. С ней я почувствовал то, что когда-то чувствовал с тобой.

Мне стало лучше. Странно писать такое, потому что недавно я и помыслить не мог, что это случится.

Но я тебя не забуду, Зак, никогда. В этом я убежден на тысячу процентов. Ты навсегда останешься в моем сердце и в моей голове, это не изменится. Помни: два тела, одна душа.

Скай сейчас лежит на диване, мы смотрим какой-то дурацкий сериал. Тебе бы он точно понравился. Ты бы и меня заставил его смотреть, не сомневаюсь. И я бы смотрел с искренним интересом, как сейчас.

Вы так похожи, что иногда я невольно задаюсь вопросом: быть может, ты мне ее послал?

Мне нравится думать, что да.

Серия только что закончилась. Скай смотрит на меня. Она знает, что я пишу тебе, поэтому молчит и просто улыбается. Жизнь с ней напоминает мне о временах, когда мы с тобой делили одну комнату. Возможность делать что хочешь, когда хочешь. Смотреть фильмы, болтать часами, просто быть рядом.

Мы с ней ведем друг друга по жизни, как когда-то, будучи подростками, мы с тобой вели друг друга. Она знает мои раны, мои самые страшные тайны, и мы выбрали любить друг друга целиком, со всеми изъянами. Я не победил своих демонов и вряд ли я когда-нибудь заставлю их замолчать, но я научился с ними разговаривать. Может, когда-нибудь они утихнут.

Неважно, сколько времени на это уйдет.

Я боюсь облажаться, но я готов наконец рискнуть.

Пожелай мне удачи, Зак.

Эш

– Эш – Дорога домой

No distance could ever tear us apart,

There's nothing that I wouldn't do,

I'll find my way back to you[73].

Find My Way Back,Eric Aries

Первое февраля.

Скоро будет год, как мы сыграли первую партию нашей игры. Год, как мы установили правила, чтобы защитить себя, еще не зная, что нарушим все – и обретем счастье.

А через месяц нас будет уже трое.

Это было непросто – жизнь вообще штука сложная, как напомнила мне мисс Паркс, – но оно того стоило.

Скай ужасно страдает от того, что не сможет работать в «Дели» в День

Я посопротивлялся для вида, но в конце концов со всем согласился.

Мне приходится много времени проводить в ресторане, разрываясь между управлением и кухней. Долгие рабочие часы без Скай кажутся вовсе бесконечными.

И как я выжил вдали от нее столько месяцев?

Каждый раз, выйдя из Дели, я бегу к машине, чтобы поскорее вернуться домой. Разумеется, бывают дни, когда мне приходится задержаться, эта пятница превзошла сама себя по загрузке.

– Эш… То есть, простите, señor Уокер.

– Мигель, я тебе уже сто раз говорил, что можешь звать меня Эшем, как раньше.

– Знаю. Я хотел сказать, что холодительная… то есть холодильная, – поправляется он, – камера опять…

– Снова сломалась?!

– Sí.

– Дерьмо.

Мы уже чинили ее в декабре после того, как нам пришлось выбросить килограммы испортившегося мяса. Сейчас почти полночь, до понедельника мастер по ремонту к нам вряд ли придет, но я не могу оставить продукты тухнуть два дня при комнатной температуре.

Мигель и так постоянно работает сверхурочно, чтобы помочь нам со всем разобраться после смерти мисс Паркс, поэтому я не разрешаю ему задерживаться: его ждет семья, в особенности малышка Камила. Я знаю, что он чудесный отец, и надеюсь, что когда-нибудь стану таким же для собственной дочери.

– Иди, Мигель, я со всем разберусь.

– Gracias, señor Уокер.

– Хорошо тебе провести вечер.

– Buenas noches.

Я отправляю Скай сообщение, предупреждая, что буду поздно.

Я – Сегодня, 23:45

Холодильная камера сломалась.

Обязательно надо починить, ложись, не жди меня.

Я тут надолго.

Скай – Сегодня, 23:47

Удачи. У нас все хорошо, твоя дочь устроила

дикие пляски у меня в животе.

Мы тебя ждем.

Люблю тебя

Я – Сегодня, 23:48

И я тебя люблю. Постараюсь побыстрее

Я откладываю телефон и отправляюсь на поиски ящика с инструментами. К счастью, в декабре я наблюдал за работой мастера, и, если поломка в том же месте, скорее всего, я смогу починить.

Следующие два часа я ковыряюсь в схемах, читаю инструкцию и пытаюсь вспомнить, что именно делал мастер. Упрямство побеждает, и камера наконец начинает работать. На самом деле она и не ломалась – просто из-за вибрации одна деталь отошла. Я рад, что спас продукты, но злюсь, что потерял столько времени. По сравнению с камерой в зале ресторана почти жарко. За окном темно, часы показывают час ночи, но больше всего меня удивляет бушующий на улице снегопад. Пока я ковырялся с ремонтом, шел снег, и дороги, наверное, замело. А прогноз обещал «несколько хлопьев».

Мысль о том, чтобы ехать через метель, не кажется мне соблазнительной, но у меня нет никакой возможности узнать, когда она утихнет. Взяв телефон, я обнаруживаю пятнадцать пропущенных вызовов и столько же сообщений.

Сердце едва не выскакивает из груди. Это Скай не могла до меня дозвониться. Дрожащими пальцами я нажимаю обратный вызов, и, когда она берет трубку, у меня вырывается вздох облегчения. Но я быстро понимаю, что я рано обрадовался – в ее голосе отчетливо слышится боль.

– Скай?!

– Эш! Наконец-то! Роды начались.

– Уже? Ты уверена?

– Думаю, да. Ой…

Прижимая мобильник к уху, я торопливо собираю вещи, выключаю свет в ресторане и закрываю дверь. Все это время я не перестаю с ней разговаривать.

– Ты где?

– Дома. Я не могла до тебя дозвониться.

– Я был в холодильной камере.

В этом железном ящике телефон не ловит сигнал, и я оставляю его снаружи, чтобы не пропустить звонок… вот только я ничего не слышал. Наверное, случайно поставил на беззвучный режим.

– Я позвонила в скорую, но у них завал из-за снегопада. На трассе 69 произошла большая авария, туда отправили все экипажи скорой из Блумингтона и окрестностей. Они не знают, когда смогут кого-нибудь прислать, сказали мне не волноваться, первые роды длятся много часов.

– А ты сказала им, что у тебя еще месяц до срока?

– Да… Эш, я не знаю, что делать. Вероника с Паркером уехали к ее родителям. И все равно по такому снегу никто ко мне не приедет.

– Я приеду. Жди меня, Скай.

– Хорошо. Только будь осторожен.

– Буду.

Очередная схватка заставляет ее стонать от боли сквозь стиснутые зубы. У меня сердце рвется от этого звука. Я должен добраться до нее как можно скорее.

Бегу к машине так быстро, как только позволяет снег. Ноги вязнут в скользкой снежной каше. Мои кроссовки не предназначены для такой погоды, но я делаю что могу. Забравшись в машину, я выкручиваю обогрев на полную и включаю дворники. Но снег слишком тяжелый, они тут же в нем застревают.

Я выхожу и рукавом очищаю сначала ветровое стекло, потом заднее. Окончательно промокнув и продрогнув, я возвращаюсь в машину и снова включаю дворники, чтобы снега опять не намело. Потом нажимаю педаль газа и выруливаю с парковки, осторожно набирая скорость. В центральной части города в этот час машин почти нет, но мы живем на окраине.

Еду дальше – на дороге пусто. Это немного успокаивает, но я продолжаю тревожиться за Скай. Я спас тридцать килограммов мяса – но ради чего? Ради того, чтобы она осталась одна во время родов, запертая снежной бурей, пока я ползу к ней сквозь метель? Придурок. Я бью по рулю, и тишину разрывает яростный сигнал клаксона. Почему в скорой решили, что она может подождать? Потому что из-за погоды с десяток машин перевернулось на трассе.

И я понимаю, как это вышло, когда мою машину начинает заносить. Я хочу поддать газу, но понимаю, что сделаю только хуже и окончательно потеряю управление. Я медленно выправляюсь и так же медленно газую, чтобы восстановить сцепление с дорогой.

– Эш, мать твою, соберись!

Но у меня плохо получается следовать собственному совету. Потому что Скай там одна, ей страшно, и я не могу плестись как черепаха, когда она меня ждет. Потому что я еду слишком быстро и мне страшно. Это страх из прошлого – он давит на барабанные перепонки, сводит судорогой руки. Я слишком напряжен.

Наконец я выезжаю на трассу. До дома остается всего несколько миль.

На встречке появляется машина, заставляя меня очнуться. Я стараюсь удержаться на своей полосе, чтобы с ней не столкнуться.

Дальше я слышу только скрежет металла, звон разбитого стекла, и, когда меня швыряет вперед, в голове бьется лишь одна мысль: во всей этой спешке я не забыл пристегнуться?

А потом все погружается в темноту.

– Флэшбек – Авария

One last moment

To ask you why you left me here behind.

You said you'd grow old with me[74].

You Said You'd Grow Old With Me, Michael Schulte

Прошло уже две недели с тех пор, как Зак вернулся из Блумингтона – не из Йеля. Две недели с тех пор, как мы с Сибилл его предали. И вот уже две недели я не могу себя простить.

В итоге я веду себя как трус, избегая лучшего друга. У меня не получается делать вид, будто ничего не случилось. Я пропадаю на тренировках, и батарея в телефоне у меня постоянно «разряжается». Я выдумываю девушек, с которыми мне непременно нужно встретиться, или ссылаюсь на накопившуюся усталость. Я стараюсь проводить с Заком как можно меньше времени, потому что стоит ему на меня посмотреть – и мне кажется, будто он обо всем догадался.

И я даже не знаю, кого защищаю, вот так скрывая правду. Его? Себя? Их с Сибилл пару?

Я сижу на берегу Сильвер-Крик с сигаретой во рту и смотрю на воду. Стремительный поток навевает мрачные мысли о том, что точно так же стремительно от меня уносится мое будущее. Звук уведомления возвращает меня в реальность.

Сибилл – Сегодня, 19:12

Ты не ответил на мое последнее сообщение

Я – Сегодня, 19:12

Мне ничего не приходило. Что случилось?

Сибилл – Сегодня, 19:16

Забудь. Я на выпускной.

Встретимся там?

Сегодня в Нью-Олбани-Хай выпускной бал. Зак уже там – он выступает на вечере со своей группой, им нужно заранее подготовиться. Когда он уходил днем, я не предложил составить ему компанию, хотя раньше обязательно пошел бы с ним. Для того чтобы помочь… или просто провести больше времени с другом. Вместо этого я сказал, что мне нужно «вернуть книгу в библиотеку» – в ту самую, куда я за все годы учебы ни разу не заглянул. Зак, наверное, ждет меня сейчас, а я сижу тут, под дурацким мостом. Мы обещали друг другу, что этот праздник станет грандиозным финалом наших школьных лет, а теперь я даже не собираюсь туда идти.

Докурив сигарету, я тут же достаю из пачки следующую. Потом еще одну. Если бы я мог так же быстро расправиться с угрызениями совести. Но нет, они не оставляют меня ни на минуту.

Солнце потихоньку клонится к горизонту, и вот уже на небе появляются первые звезды. Я не собирался пить сегодня, но… в конце концов, у меня выпускной. Я ищу мелочь по карманам куртки – хочу понять, хватит ли денег на выпивку. Когда понимаю, что хватит, встаю и иду прочь от ручья. Я уже подхожу к мини-маркету, когда в кармане снова вибрирует телефон. Я боюсь увидеть сообщение от Зака – но нет, это снова пишет Сибилл.

Сибилл – Сегодня, 21:54

Зак напился

Ему плохо, он все знает

Приходи скорее

Сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас взорвется. Что? Нет-нет-нет!

Я лихорадочно набираю ответ, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Я – Сегодня, 21:55

Откуда он узнал?

Ты ему сказала?

Сибилл – Сегодня, 22:01

Нет, он сказал, что увидел смс,

которое я отправила тебе утром

Я спрашивала, вдруг ты рассказал

ему о том, что мы сделали,

потому что он ведет себя странно.

Он весь вечер пьет.

Мне очень жаль, что так вышло.

Значит, все кончено. Я потерял лучшего друга. Не знаю, что теперь делать. Сибилл просит меня прийти, но захочет ли он меня видеть? Говорить со мной?

Мне больно от мысли, что Зак меня возненавидел, но еще больнее от мысли, что он уничтожен нашим предательством. Я бы хотел забрать его горе, а еще лучше – вернуться в прошлое и стереть то, что мы сделали. Вот только я не властен ни над временем, ни над его чувствами. Вот дерьмо. Мне нужно только… чтобы он перестал страдать.

В обычной ситуации я бы сбежал, как последний трус, но сейчас я мчусь к старшей школе. Я не знаю, что буду делать, когда найду Зака, вот только даже страх, что уже ничего нельзя исправить, меня не остановит. Запыхавшись, я врываюсь в спортзал и пролетаю под аркой из желтых и зеленых шаров. Праздничная атмосфера никак не соответствует тому, что творится у меня в душе.

Окидываю взглядом зал: Зак как раз спускается со сцены, чтобы направиться к буфету. Протолкавшись через толпу танцующих – плевать, что они недовольно смотрят мне вслед, – я иду к нему и замечаю, как он тайком подливает спиртное себе в стаканчик. Я замираю, боясь к нему приблизиться, а он поворачивается – и видит меня.

– Зак…

– Эш! Ты пришел! Выпить хочешь?

Голос у него мягкий, как бархат, и он как будто искренне мне рад. Не на такую встречу я рассчитывал. Не знаю, чего я ждал, но точно не этого. Я отклоняю его предложение выпить. Каждое движение Зака кричит о том, что и ему на сегодня хватит.

– Ты как? Как будто уже накидался.

– Да, прости, я не дождался тебя. Но ты же на меня не злишься?

Он поднимает стаканчик, как будто хочет чокнуться со мной, потом подносит его к губам и осушает одним глотком.

– А ты, наверное, на меня злишься.

– То есть это правда?

Я несмело киваю, и Зак опрокидывает в себя очередной стакан.

– У меня только один вопрос: ты в самом деле познакомился с Сибилл летом перед старшей школой? Это ее ты искал в первый учебный день?

– Да. Это была она.

– Хорошо.

Он спокоен, слишком спокоен, и я не знаю, как реагировать. Понятия не имею, что ему сказала Сибилл и можно ли найти оправдание нашему поступку, но оставить все как есть я тоже не могу.

– Мне очень жаль… Мы можем поговорить?

Зак поднимает руку, словно хочет что-то сказать, и я умолкаю.

– Зак, пора! – кричит Оли, ударник в его группе.

Мой лучший друг отдает мне честь двумя пальцами, как у нас с ним заведено, и поднимается на сцену с гитарой, пусть это и дается ему непросто.

Наконец он подходит к микрофону, и по залу разносятся первые аккорды нашей с ним песни. Зак никогда еще не играл ее вживую, перед публикой, и я задаюсь вопросом: быть может, он хотел сделать мне сюрприз? Мне становится совсем плохо, но я не бегу – у меня больше нет на это права. Сначала звучит только голос моего лучшего друга и перебор его гитары, но на припеве вступает остальная группа:

Two bodies, one soul,

Just a pair of fools

For now on and forever

Just wanna be your brother.

Я слышу, как дрожит его голос, будто ему больно петь нашу песню, будто слова его ранят, и это разрывает мне сердце.

Когда стихают последние ноты, Зак быстро вытирает лицо и поднимает руку, прощаясь с публикой. Потом он поворачивается к другим музыкантам из группы – те явно удивлены, что он решил вот так закончить концерт. Но Зак уже сбегает со сцены.

Я ищу его взглядом в толпе: он направляется к пожарному выходу. Не мешкая ни секунды, я бросаюсь за ним, чтобы его перехватить. Выскакиваю на парковку, не имея ни малейшего представления о том, где Зак мог оставить машину, и, отчаявшись, начинаю звать его:

– Зак!!!

Я оборачиваюсь и замечаю, что по дороге движутся фары. Бегу туда и выскакиваю прямо перед машиной Зака, вынуждая его остановиться. Я быстро подхожу к пассажирской двери, распахиваю ее и залезаю внутрь.

– Эш, выйди.

– Обязательно. Но только если ты сам выйдешь. Тебе нельзя садиться за руль.

– Уверен, что хочешь остаться?

– Да, я не позволю тебе одному вести машину в таком состоя…

Не дав мне даже закончить фразу, Зак резко выжимает газ и выезжает с парковки, едва не врезавшись в другую машину.

– Так, ты слишком много выпил. Будь добр, пусти меня за руль.

– Нет, Эш, все в порядке. Я могу вести с закрытыми глазами!

Он зажмуривается, чтобы доказать слова делом.

– Ладно, ладно! Хватит! Я тебе верю!

Зак открывает глаза и немного сбрасывает скорость.

Объехав два квартала, Зак оставляет позади жилые районы Нью-Олбани и выезжает на трассу Паоли-Пайк по направлению к Флойдс-Нобс. Не знаю, куда он собрался, но сейчас это волнует меня меньше всего.

– Зак. Мне очень жаль. Это было ошибкой, это случилось один раз, всего один, и это ничего не значит. Мы тогда ужасно напились. Нам было плохо, мы переживали из-за того, что ты уезжаешь в Йель, и… не знаю, мы запутались…

Он чуть сильнее давит на газ и судорожно сжимает руль. Это не предвещает ничего хорошего. Но когда Зак все-таки подает голос, в нем не слышно гнева и ярости. Скорее… сомнение? Возможно, алкоголь притупляет боль предательства?

– Я на вас не злюсь.

– Что? Не надо так со мной, Зак. Черт, я все испортил, я заслуживаю того, чтобы ты на меня злился.

– Но я не могу. И я скажу тебе почему. Знаешь, за последние недели я многое понял. Когда ты от меня отдалился, я подумал, что сделал что-то не так и оттолкнул тебя. Я понял, что не могу тебя потерять, я этого просто не вынесу.

– Зак, я чувствую то же самое. Я только не знаю, как заслужить твое прощение после того, что я сделал.

– Подожди, дай мне закончить. Черт, у меня в голове такой бардак. Не надо было столько пить.

– Может, все-таки я сяду за руль?

Я бы очень хотел, чтобы он остановился, прежде чем мы окончательно поссоримся, но Зак продолжает:

– Эш, я люблю Сибилл. Люблю, слышишь. Она мне сразу понравилась, и теперь я точно знаю почему. Потому что она из тех девушек, в кого ты мог бы влюбиться. Не затащить в постель, а именно влюбиться. Когда я был с ней, я неосознанно становился ближе к тебе. Видишь, я люблю Сибилл и знаю почему. Но любовь не нуждается в объяснениях. Для нее не нужно искать причин, любовь должна затягивать тебя, как водоворот, захлестывать с головой, как приливная волна, чтобы в голове не осталось ничего, кроме уверенности в том, что с этим человеком ты хочешь быть.

– Зак…

– Я всегда был уверен только в тебе, – продолжает он, смаргивая слезы. – Но сообщение Сибилл вернуло меня на землю. Я слепой дурак, который думал, что может прикоснуться к своей мечте хоть кончиками пальцев. Я не злюсь на вас за то, что вы переспали. Я злюсь, что вы способны испытывать такие чувства друг к другу.

– Зак, я ничего не чувствую к Сибилл, я…

– Эш, я знаю, что врать себе не так больно, как признавать свои чувства.

Сердце бьется в груди пойманной птицей, я сам на грани того, чтобы заплакать.

– Зак, я не уверен, что понимаю.

– Не заставляй меня произносить это вслух, Эш! – он внезапно срывается на крик.

«Есть разница между тем, что мы говорим, и тем, что чувствуем в глубине души», – как-то сказала Сибилл.

Я лишаюсь дара речи. Слова Зака разливаются внутри и освещают путь… путь, который уже был там и на который я старательно не обращал внимания.

– Я знаю, что мое чувство всегда будет безответным, и черт, это больно, – продолжает Зак, вытирая слезы, которые больше не может сдержать. – Я очень долго не понимал, что происходит. Вернее, не хотел понимать, но такие чувства, Эш, они разъедают тебя изнутри, если не дать им волю, от них ржавеет сердце. Но если хочешь, думай, что твой друг просто напился и несет спьяну всякую чушь, и завтра все будет как раньше. Мне просто нужно прийти в себя.

Если послушать Зака, так я проржавел до основания. Но мое сердце бьется, сопротивляясь ржавчине чувств. И оно хочет снова биться в полную силу. Все это время оно как будто ждало знака, чтобы сбросить с себя цепи. Цепи, в которые я сам себя заковал, чтобы сберечь. Эта правда вдруг пугает меня. Но я не должен молчать, я должен что-то сказать Заку, и неважно, что именно, я…

– Как раньше уже не будет, Зак, – бормочу я едва слышно.

– Я же сказал, что я

Он не понимает… Меня лихорадит от мысли, что я произнесу эти слова вслух в полный голос, хотя мне и про себя-то их сложно произнести. Когда это случится, прошлое будет уже не вернуть. Но желание выпустить правду наружу переполняет меня, смывая страх.

– Твое чувство не безответно.

Я это сделал. Сказал правду, как содрал пластырь. Только под ним нет раны – лишь растрепанные чувства семнадцатилетнего подростка. Зак больше не смотрит на дорогу – его взгляд прикован ко мне. В свете фар я вижу, как его глаза блестят от слез, на дрожащих губах зарождается робкая улыбка, словно он до сих пор не верит в то, что услышал. И тут громкий сигнал автомобиля заставляет меня подпрыгнуть. А потом меня ослепляет свет чужих фар.

Потрясенный моими словами, Зак выехал на встречную полосу. Он одновременно выкручивает руль и пытается затормозить. Машину подбрасывает в воздух, она переворачивается и вылетает на обочину.

Ни один из нас не удосужился пристегнуться.

– Скай – Снова вместе

And my heart's held high with this battle cry, I'll march on!

On the horizon, we will resurrect the sun[75].

Resurrect the Sun, Black Veil Brides

Накатывает очередная схватка, заставляя меня содрогнуться. Острая боль пронизывает все тело. Она стискивает легкие, а на занятиях по подготовке к родам нам много раз повторяли, как важно правильно дышать. Меня не покидает ощущение, что что-то идет не так, не должно быть так больно, а потом я понимаю, в чем проблема, – во всепоглощающем страхе, который не перестает реветь мне на ухо: «Ты одна!»

Несколько часов я мучилась в неведении – мне не отвечали ни скорая, ни Эш. Наконец он перезвонил из «Дели», и я все ему рассказала. Он обещал сразу выехать, но прошло уже много времени, а его до сих пор нет. Я понятия не имею, что там с раскрытием, знаю только, что воды еще не отошли. Меня до смерти пугает мысль о том, что мне придется рожать дома одной. Я не справлюсь, у меня не получится. Но больше страха меня изводит беспокойство. Я смотрю на бушующую за окном снежную круговерть, на крупные хлопья, летящие в свете уличных фонарей…

Где же ты, Эш? Когда я снова попыталась ему дозвониться, меня сразу перекинуло на автоответчик, что, конечно, только подхлестнуло мою тревогу. В голове проигрываются худшие сценарии. Я вспоминаю преподавательницу с курсов, которая советовала будущей маме оставаться расслабленной и умиротворенной, и мысленно посылаю ее куда подальше.

Новая схватка, еще сильнее, чем предыдущая. Я не должна быть здесь, я должна быть в больнице, под наблюдением врачей, с эпидуральной анестезией, и Эш должен стоять рядом и держать меня за руку. Я знаю, он делает все, чтобы до меня добраться, но дороги занесло…

Я смотрю на часы, и, хоть я и не решаюсь подсчитать, сколько времени прошло с его звонка, пора признать очевидное: по пути сюда что-то случилось. Я пытаюсь себя успокоить, говорю, что он попал в пробку. Ага, в половине третьего ночи… Повторяю, что все хорошо, но это не помогает, страх меня буквально парализует. Тело снова напоминает о себе. Я больше не могу ждать, что кто-нибудь придет мне на помощь, нужно что-то делать. Свернувшись на кровати, я хватаю мобильный и звоню Веронике. Пусть она далеко от Блумингтона, вдруг у нее получится мне помочь?

– Алло, милая? Так сильно соскучилась, что решила меня разбудить? – сонно бубнит Вероника в трубку.

Мне бы очень хотелось как-то помягче преподнести ей последние новости, но схватка накатывает в самое неподходящее время, и вместо приветствия Вероника слышит мой сдавленный крик.

– Веро… Веро, ребенок скоро родится! Твой отец рядом?

– Что? Уже?!

– Веро, где твой отец?

– Он здесь, что случилось?

– В Блумингтоне снежная буря, я застряла дома. Одна. Скорая не может ко мне приехать.

– Твою мать. Я сейчас его разбужу.

Я слышу, как она бежит по лестнице и стучит в комнату родителей как безумная.

– Папа, Скай звонит! У нее начались роды, она дома одна.

Дверь открывается, и Вероника быстро вводит отца в курс дела.

– Скай!

Голос, который зовет меня по имени, доносится не из трубки – нет, он звучит рядом.

Эш пришел – заляпанный снегом, промокший и дрожащий. Лоб у него перепачкан кровью, в глазах – страх. Он бросается к кровати и хватает меня за руки, пальцы у него ледяные. При виде Эша у меня от облегчения внутри будто плотину прорывает, и я заливаюсь горячими слезами.

– Я думала, ты не придешь! Откуда кровь?

– Попал в аварию. Пришлось съехать на обочину, чтобы не врезаться в машину, которая потеряла управление. Наша машина разбита, телефон сдох, так что пришлось бежать. Прости, что так задержался, я не мог тебе позвонить. И в больницу тоже теперь не смогу тебя отвезти. Но я могу пойти к соседям и одолжить машину у них.

– Они уехали в отпуск.

– Дерьмо.

– Может, кто-то еще сможет помочь? Ты звонил Мигелю?

– Он не отвечает, я оставил ему сообщение, когда телефон еще работал.

Эш мысленно перебирает варианты, но, даже если получится найти машину, перспектива ехать по заснеженным дорогам радует меня еще меньше, чем перспектива рожать дома.

– Эш, ты продрог. Переоденься.

– Потом.

– Я позвонила Веро, ее папа врач, он нам поможет. А ты заболеешь, если не переоденешься.

Я беру трубку и объясняю ситуацию мистеру Миллеру. Эш торопливо достает из комода футболку и переодевается, не потрудившись ни вытереться насухо, ни снять мокрые штаны. Пара секунд – и он снова возле меня.

– С тобой-то все в порядке? – взволнованно спрашиваю я, разглядывая рану у него на лбу.

– Просто царапина.

– Хорошо. Отец Веро хочет с тобой поговорить.

Эш забирает у меня телефон. Я никогда не видела его таким серьезным и сосредоточенным. Он молча кивает, потом выходит из комнаты, чтобы собрать все что нужно. Когда он возвращается через пять минут, я уже сама не своя от страха.

– Воды отошли.

До сих пор я еще тешила себя надеждой, что мы все-таки дождемся скорой, но сейчас я практически на сто процентов уверена, что рожу дома. Вместе с Эшем.

– Эш – Яркое солнце

It's just a blink of an eye,

Until the next time we meet.

I'll hold you to the end

God Went North, Nothing More

– Я вижу головку, Скай! Все хорошо, продолжай тужиться!

Потуги начались уже довольно давно, я потерял счет минутам. Каждую схватку я наблюдаю, какие неимоверные усилия прикладывает Скай, несмотря на боль, как напрягает каждую мышцу своего тела, чтобы протолкнуть нашего ребенка еще на сантиметр, на миллиметр… к жизни. Никогда прежде я не чувствовал себя настолько беспомощным, мне не приходилось быть свидетелем таких страданий – и не иметь возможности хоть что-то сделать, чтобы их облегчить. Единственное, что я могу, – это хвалить ее, подбадривать и быть рядом, хотя я ужасно напуган и растерян. И тем не менее я понимаю, что Скай знает, что делает, она четко видит перед собой цель, каждая ее мысль обращена к нашей дочери – и к ее первому ребенку, которому не суждено было появиться на свет. Только выйдя победительницей из этой битвы, она сможет простить себя за то, что когда-то уступила семье.

– Молодец, еще чуть-чуть…

Я не знаю, есть ли какой-нибудь толк от моих слов, может, никакого, но я продолжаю говорить. А Скай продолжает тужиться. Мистер Миллер не оставляет нас ни на секунду. И насколько долго и тяжело прорезывалась головка, настолько же легко – всего за одну, последнюю потугу – выскальзывает остальной ребенок.

Вот и все, малышка с нами.

Я беру нашу девочку на руки. Какая же она крохотная, какая хрупкая. До сих пор не верится, что она родилась, и ее первый крик застает нас – и меня, и Скай – врасплох. У нашей дочери невероятная воля к жизни. Я кладу малышку на грудь Скай, та умиленно улыбается, глаза ее полны слез. Это слезы счастья и облегчения. На лбу Скай блестят бисеринки пота, многочасовые схватки измучили ее, но она потихоньку приходит в себя, баюкая нашу девочку.

Они смотрят друг на друга, словно их связывает невидимая связь, словно они могут общаться вот так, без слов, и сейчас обещают что-то друг другу. Для меня это становится последней каплей – если до сих пор я еще мог сдерживать эмоции, то теперь и у меня глаза на мокром месте.

– Добро пожаловать, Санни Миранда Уокер, – шепчет Скай дочери и смотрит на меня, словно ища одобрения.

Но лучше имени не придумать. Санни – солнечная. Небесный свет. Оно идеально. И наша дочь идеальна, совсем как ее мать.

Я целую Скай, и наши слезы смешиваются, а из телефона, поставленного на громкую связь, звучат радостные вопли облегчения: это Вероника и ее семейство спешат нас поздравить.

– Господи, Скай, я так тобой горжусь! Я сейчас расплачусь! – кричит Вероника на том конце трубки.

Под руководством отца Вероники я перерезаю пуповину, потом заворачиваю дочку в чистую пеленку. Я держу ее на руках и баюкаю, не в силах отвести от нее взгляд.

– Мы сделали это, Эш, у нас получилось, – говорит Скай.

– Не мы, ты это сделала, – поправляю я.

– Я так люблю тебя, Эш. Я так счастлива, что голова кругом, – всхлипывает она.

Я пока тоже не в силах осознать, какое счастье на меня свалилось. Сегодня все шло наперекосяк – и вот я держу на руках нашу малышку.

– Знаешь, я всегда думал, что игра не дает мне что-то потерять в этой жизни. Но на самом деле она не давала мне выиграть, – говорю я, завороженный красотой дочери.

– Я так рада, что мы с тобой оба с треском проиграли. Это самый лучший провал в моей жизни, – отвечает Скай.

Пока я молча любуюсь дочерью, Вероника – не упускать же такую возможность! – начинает забрасывать меня вопросами. У малышки есть волосы? А какого цвета? А глаза? А сколько она весит? А татуировки есть? Я терпеливо отвечаю даже на самые дурацкие. Я до такой степени рад, что полностью разделяю ее энтузиазм.

– Эш… Кажется, у нас проблема.

Я тут же сосредотачиваю все внимание на Скай. Она еще бледнее, чем раньше. Охваченный дурным предчувствием, я приподнимаю одеяло и вижу, что Скай истекает кровью.

Я снова беру телефон, отключаю громкую связь и докладываю отцу Вероники, что происходит.

– Мне жаль, парень, но тут ты ничего не можешь сделать, придется ждать скорую. Говори с ней, чтобы она оставалась в сознании. Если отключится, снова звони мне.

Я кладу трубку, обрывая встревоженные крики Вероники.

За окном все еще сыплет снег, скорой не видно. Я не хочу пугать Скай. Впервые после смерти Зака мне придется солгать, потому что с правдой, которую пытался донести до меня мистер Миллер, я мириться не собираюсь.

– Ничего страшного, Скай, скорая уже в пути, все будет хорошо, – говорю я так спокойно, как только могу, хотя мысленно бьюсь в приступе паники.

– Точно? Я как-то странно себя чувствую…

– Посмотри на меня, Скай.

Она послушно смотрит. Я беру ее руку свободной рукой, другой по-прежнему прижимая к груди дочку.

– Расскажи, какой будет наша жизнь.

Чуть помешкав, Скай начинает:

– Она будет расти у нас на глазах, наше солнышко. Мы увидим ее первые шаги, услышим первые слова. Она пойдет в садик, и другие родители будут пялиться на тебя и твои татуировки, а ей будет все равно – она будет радоваться, что папа за ней пришел. Ты научишь ее… научишь…

– Танцевать? Или играть в бейсбол?

– Я хотела сказать: флиртовать с парнями, – шутит Скай.

Но я слышу, что ей становится тяжело говорить.

– Об этом не может быть и речи.

Она находит в себе силы рассмеяться, и Санни задирает подбородок, словно пытается понять, что это за звук.

– Она научится всему, чему захочет. Мы не станем ее ограничивать. И будет любить кого захочет…

– И ее будут любить такой, какая она есть.

– Я хочу, чтобы она знала: она может всего добиться. Никто не станет ее осуждать, никто не скажет, что она не…

– Не на своем месте.

– Да…

Мы расписываем жизнь, которая нас ждет, на протяжении… я не знаю скольких минут. Часть меня постоянно вслушивается в снежную тишину за окном в надежде расслышать звуки сирены или шелест шин подъезжающей машины. Но тщетно. Скай становится все сложнее говорить, она едва удерживает глаза открытыми. Санни начинает плакать: наверняка она чувствует мою тревогу и беспомощность, которая терзает меня изнутри.

– Эш…

– Да?

– Если со мной что-то случится, обещай, что я не стану грустным воспоминанием на твоей коже.

Ее слова бьют меня под дых. Я не хочу, чтобы она даже думала об этом. И сам об этом думать не хочу.

– Ничего с тобой не случится,

– Ты вроде не любишь врать.

– Я не вру. Доверься мне. Мы останемся вместе. Все трое.

Я сажусь на пол возле кровати, так, чтобы Скай могла видеть личико Санни на сгибе моего локтя. Глажу дочь пальцем по щечке, чтобы успокоить. Вроде бы работает. Потом вкладываю палец в ее ладошку, и она тут же сжимает вокруг него крохотные пальчики.

– Ты посмотри, посмотри, как она крепко держится.

– И я тоже держусь…

Внезапно кто-то стучит в дверь.

– Мисс Пауэлл, это скорая.

– Заходите, мы в комнате! – кричу я дрожащим голосом. – Ну вот, они приехали, все будет хорошо, все будет…

Я поворачиваюсь к Скай, когда врачи вбегают в комнату. Но она уже закрыла глаза.

Эпилог

– Эш – Солнечное небо

When you can say, and I can say,

We loved with every step we take,

I'll be ok[77].

I'll Be Ok, Nothing More

Кому: Скай <[email protected]>; Зак <[email protected]>

От: Эш <[email protected]>

Число: 2 февраля 2029, 16:23

Тема: <Без темы>

Зак, Скай,

сегодня Санни десять лет. Десять лет, как она появилась в моей жизни. Десять лет, как ты покинула меня, Скай. Эти годы так и не стерли из моей памяти твои последние минуты. Ты боролась изо всех сил в отделении неотложной помощи, а потом ушла – оставив меня с Санни и с ощущением, что я этого не переживу. Но наша дочь не зря носит свое имя: она осветила мою жизнь и заставила меня держаться.

А тебя, друг мой, нет рядом уже пятнадцать лет. Как будто целая жизнь прошла, а я все еще пишу тебе. Вернее, пишу вам обоим.

Каждый вечер я сообщаю вам новости об Элиасе и Санни, чтобы вы тоже могли наблюдать, как они растут. Чтобы вы гордились ими, как я горжусь тем, что стал их отцом. Решение усыновить Элиаса восемь лет назад – лучшее в моей жизни. Так мы четверо, вместе с Сибилл, наконец стали настоящей семьей.

Сегодня я смотрю, каким человеком я стал. То, что вас нет рядом, – моя ежедневная боль. Я давно понял, что некоторым ранам затянуться не суждено. «Со временем ты их забудешь», – говорили мне. Вранье. Я всегда думал, что ваши призраки приходят ко мне, чтобы заставить меня острее ощутить ваше отсутствие. Но за последние несколько лет я понял, что все наоборот: они позволяют мне почувствовать, что вы рядом. Они не запирают меня в прошлом – вы бы никогда так со мной не поступили и не хотели бы для меня такой жизни. Они ведут меня в новый день. Мы вместе, пусть и не так, как нам бы хотелось, но мы вместе, каждую минуту, каждую секунду.

Я ужасно любил вас обоих и до сих пор люблю. Иногда мне бывает так горько, что я узнал вас только для того, чтобы потерять. Но в мире полно людей, которым не довелось испытать подобные чувства. А я испытал их целых два раза. Вы так многому меня научили, столько привнесли в мою жизнь. После всех этих лет я наконец понял, что мне не нужно начинать с чистого листа, чтобы стало легче. Нужно продолжать писать нашу историю рука об руку с вами. Пусть эти страницы будут исчерканы, усыпаны помарками и ошибками, главное, что мы их испишем.

Одну за другой.

Зак, Скай, я люблю вас, но я ни разу не сказал вам спасибо за то, что вы подарили мне свою любовь.

Несмотря на все раны, несмотря на всех демонов, которых мне пришлось приручить, я думаю, что я справлюсь.

Справлюсь благодаря вам.

Эш

Я нажимаю «отправить», не колеблясь ни секунды. Вот уже десять лет, как этот ежедневный ритуал помогает мне двигаться вперед, не мучаясь ни стыдом, ни чувством вины. Мои призраки стали моей силой.

Я зажигаю свечи на торте: сверху на нем нарисованы перчатка и бейсбольная бита. Санни у нас чемпионка. Открываю дверь подсобки, и все в «Дели» начинают хором петь «С днем рождения тебя!».

Вся наша семья здесь. Элиас, который стал лучшим старшим братом для Санни. Вероника, эксцентричная крестная мать, которая вечно привозит ей подарки из своих бесконечных рабочих поездок. Паркер, который наконец сделал Веро предложение. Харрингтоны приехали с мамой Сибилл – Нью-Олбани не так далеко от Блумингтона, и они не упускают возможности повидать Элиаса. Мама Скай тоже здесь. Она связалась со мной после рождения Санни. С отцом Скай она развелась и посвятила жизнь исправлению ошибок, которые совершила, будучи матерью. Бабушка из нее вышла превосходная. Смогла ли она себя простить? Не знаю, но я ее понимаю и очень рад, что она так близка со своей внучкой.

Сибилл подходит ко мне, берет под руку и целует в щеку. Мы смотрим на свою разношерстную семью и друзей, которые стали ее частью. Бейсбольная команда Скай собирается вокруг торта, чтобы помочь ей задуть свечи. Я написал на нем мантру, которую всегда повторяю перед матчами. Для них она звучит как совет, как лучше держать биту. Но мне она спасла жизнь десять лет назад.

«Всегда смотри в небо».

[email protected]

Благодарности

Мы начали писать эту книгу с улыбкой, решив, что отлично повеселимся, работая в четыре руки над романом о плохом парне. Мы и предположить не могли, что будем дописывать его в слезах.

Эш, Скай, мы благодарим вас за все, что вы принесли в нашу жизнь, за уроки о нас самих, которые вы нам преподали, – о нашей способности делиться своими чувствами и чуть больше открываться миру. Мы писали вашу историю не в четыре руки, мы писали ее вчетвером. Нам будет ужасно вас не хватать. Вы навсегда останетесь в нашей памяти, мы будем думать о вас с замиранием сердца и слезами на глазах всякий раз, когда услышим вашу песню. Частичка вас навсегда останется с нами, делая нас сильнее. Работа над этой книгой не прошла для нас бесследно, и уже это не позволит вас забыть.

Но эти герои заняли столько места в нашей жизни благодаря вам, наши читатели и читательницы. Вы сделали их живыми. Спасибо тем, кто был с нами с самого первого дня, и тем, кто присоединился уже в процессе. Спасибо, что делились вашими мыслями, чувствами, а порой и секретами. Мы знаем, что обошлись с вами жестоко. Но такова наша

Спасибо Лили, Лейдж, Роман-и, Марин и Мод за то, что стали нашими бета-ридерами и убедили нас написать продолжение. Спасибо команде издательства Albin Michel за советы и наставления (особенно Эльзе) и всем заинтересованным лицам, которые приложили руку к изданию двух томов.

Спасибо сообществу, образовавшемуся вокруг наших книг. Вы лучшие и доказывали нам это при каждом удобном случае. Если мы когда-нибудь вам понадобимся – не сомневайтесь, пишите нам.

И не забывайте, что вы прекрасны, со всеми вашими ранами, травмами и несовершенствами. Прекрасны такие, какие вы есть.

Мы вас любим.

Нин и Матье

Почему песни?

Мы оба одержимы музыкой, она вдохновляет нас на творчество. Естественно, мы захотели вписать нашу общую любовь в роман «Когда пепел падает с небес». Мы решили сопроводить каждую главу песней, которая стала бы своеобразным лейтмотивом для тех, кто слушал бы ее во время чтения. Это ощущается особенно ярко, когда упомянутые песни были источником вдохновения для конкретной главы. Тексты перекликаются со словами и переживаниями персонажей, слушать эти песни – все равно что проживать историю заново.

В нашем романе три вида песен: во-первых, те, которые мы уже знали и которые изначально подтолкнули нас к написанию этой книги. Самый яркий пример – We Don't Have to Dance Энди Блэка, с которого мы, по сути, списали Эша. Во-вторых, это песни, которые мы специально подбирали по теме главы, и, в-третьих, те, на которые мы наткнулись случайно во время поисков – и которые теперь неотделимы от судьбы Эша и Скай. Без музыки эти двоих просто не было бы.

Нин и Матье

ПЛЕЙЛИСТ

Be Somebody – Thousand Foot Krutch

Альбом: The End Is Where We Begin

Автор песен и композитор: Thousand Foot Krutch

Out of My Head – Theory of a Deadman

Альбом: The Truth Is…

Автор песен и композитор: Brett James, Tyler Connolly

By the Way – Theory of a Deadman

Альбом: Scars & Souvenirs

Автор песен и композитор: Brian Craddock, Chris Daughtry, Dean Back, Tyler Connolly, David Brenner

Face Down – The Red Jumpsuit Apparatus

Альбом: Don't You Fake It

Автор песен и композитор: The Red Jumpsuit Apparatus

17 Crimes – AFI

Альбом: Burials

Автор песен и композитор: Jade Puget, David Marchand, Hunter Burgan, Adam Carson

This Is Me – Keala Settle & The Greatest Showman Ensemble

Альбом: The Greatest Showman (Original Motion Picture Soundtrack)

Автор песен и композитор: Benj Pasek, Justin Paul

Who Am I to Stand in Your Way – Chester See

Сингл: Who Am I to Stand in Your Way

Автор песен и композитор: Chester See

Empty With You – The Used

Альбом: Artwork

Автор песен и композитор: The Used

People Help the People – Birdy

Мини-альбом: People Help the People

Автор песен и композитор: Jasmine Van Den Bogaerde

My Blood – Twenty One Pilots

Альбом: Trench

Автор песен и композитор: Tyler Joseph

Waves – Dean Lewis

Альбом: A Place We Knew

Автор песен и композитор: Dean Lewis, Nick Atkinson, EDD HOLLOWAY

When the Party's Over – Billie Eilish

Альбом: When We All Fall Asleep, Where Do We Go?

Автор песен и композитор: Finneas O'Connell

She's Like the Wind – Patrick Swayze

Альбом: Dirty Dancing (Оригинальный саунтрек к фильму)

Автор песен и композитор: P. Swayze, S. Widelitz

One More Light – Linkin Park

Альбом: One More Light

Автор и композитор: Francis White, Mike Shinoda

Part That's Holding On – Red

Альбом: Of Beauty and Rage

Автор песен и композитор: Rob Graves, Anthony Armstrong, Randy Armstrong, Michael Barnes

I Will Fail You – Demon Hunter

Альбом: Extremist

Автор песен и композитор: Demon Hunter

Snuff – Slipknot

Альбом: All Hope Is Gone

Автор песен и композитор: Corey Taylor, Joey Jordison (Nathan Jordison), M. Shawn Crahan (Clown), Paul Gray

Paralyzed – NF

Альбом: Mansion

Автор песен и композитор: Nate Feurstein, Tommee Profitt

Running Up That Hill – Placebo

Альбом: A Place For Us To Dream

Автор песен и композитор: Kate Bush

Hurts Like Hell – Fleurie

Альбом: Love and War

Автор песен и композитор: Fleurie

Into the Fire – Asking Alexandria

Альбом: Asking Alexandria

Автор песен и композитор: Asking Alexandria

How Do I Say Goodbye – Dean Lewis

Альбом: The Hardest Love

Автор песен и композитор: Dean Lewis, Jon Hume, Ed Holloway, Nick Atkinson

Just Say When – Nothing More

Альбом: The Stories We Tell Ourselves

Автор песен и композитор: Will Hoffman, Frank «Paco» Estrada, Scott Stevens, Jonny Hawkins, Daniel Oliver, Mark Vollelunga, Ben Anderson

Without You – Ashes Remain

Альбом: What I've Become

Автор песен и композитор: Ashes Remain

Fire Meet Gasoline – Sia

Альбом: 1000 Forms of Fear

Автор песен и композитор:

Stay With Me – Sam Smith

Альбом: In the Lonely Hour

Автор песен и композитор: Sam Smith, James Nappier, William Phillips

Brother – Kodaline

Сингл: Brother

Автор песен и композитор: Stephen Garrigan, Mark Prendergast, Vincent May, Jason Boland, Corey Sanders, Jon Maguire, Alex Davies

Drown – Brian Dalton

Сингл: Drown

Автор песен и композитор: Brian Harrison Dalton

I'll Carry You – Tommee Profitt & Stephen Stanley

Альбом: I'll Carry You

Автор песен и композитор: Tommee Profitt & Stephen Stanley

Start Again – Red

Альбом: Innocence & Instinct

Автор песен и композитор: Jasen Rauch, Rob Graves, Jason McArthur

It Ends Tonight – The All-American Rejects

Альбом: Move Along

Автор песен и композитор: Nick Wheeler, Tyson Ritter

Time Is Running Out – Muse

Альбом: Absolution

Автор песен и композитор: Chris Wolstenholme, Dominic Howard, Matthew Bellamy

Million Reasons – Lady Gaga

Альбом: Joanne

Автор песен и композитор: Stefani Germanotta, Hillary Lindsey, Mark Ronson

When We Were Young – Andy Black & Juliet Simms

Альбом: Punk Goes Pop, Vol. 7

Автор песен и композитор: Adele Adkins & Tobias Jesso

Watch Me Burn – Silent Theory

Альбом: Delusions

Автор песен и композитор: Mitchell Alllen Swanger

Lost Boy – Troye Sivan

Альбом: Blue Neighbourhood

Автор песен и композитор: Troye Sivan Mellet, Bram Inscore, Brett McLaughlin, Alexandra Hughes

9 Crimes – Damien Rice

Альбом: 9 Crimes

Автор песен и композитор: Damien Rice

Heart – The Pretty Reckless

Автор песен и композитор: The Pretty Reckless

If You Want Love – NF

Альбом: Perception

Автор песен и композитор: Nate Feuerstein, Tommee Profitt

Follow You – Bring Me the Horizon

Альбом: That's the Spirit

Автор песен и композитор: Oliver Sykes, Matthew Stephen Nicholls, Jordan Fish, Matthew Kean, Lee David Malia

Light – Sleeping at Last

Альбом: Atlas: Year One

Автор песен и композитор: Sleeping at Last

Cold Night – You Me at Six

Альбом: Cavalier Youth

Автор песен и композитор: Matthew Barnes, Daniel Flint, Josh Franceschi, Max Heyler, Christopher Miller

Collar Full – Panic! At the Disco

Альбом: Too Weird To Live, Too Rare To Die!

Автор песен и композитор: Brendon Urie, Dallon Weekes, Spencer Smith

Someone, Somewhere – Asking Alexandria

Альбом: Reckless and Relentless

Автор песен и композитор: Asking Alexandria

Sweet but Psycho – Ava Max

Сингл: Sweet but Psycho

Автор песен и композитор: Amanda Ava Koci, Andreas Andersen Haukeland, Henry Walter, Madison Love, William Lobban-Bean

Blue – Troye Sivan

Альбом: Blue Neighbourhood

Автор песен и композитор: Alex Hope & Troye Sivan Mellet

Ghost of Ohio – Andy Black

Альбом: The Ghost of Ohio

Автор песен и композитор: John Feldmann, Matt Malpass, Andy Biersack, Nick Furlong

I Can't Carry This Anymore – Anson Seabra

Сингл: I Can't Carry This Anymore

Автор песен и композитор: Anson Seabra

I Found – Amber Run

Мини-альбом: Pilot EP

Автор песен и композитор: Joshua Keogh

Dark Paradise – Lana Del Rey

Альбом: Born to Die

Автор песен и композитор: Lana Del Rey, Rick Nowels

Miss You Most – Sons of Serendip

Альбом: Christmas: Beyond the Lights

Автор песен и композитор: Sons of Serendip

All of Me – Ashes Remain

Альбом: Let the Light In

Автор песен и композитор: Ashes Remain

When They Call My Name – Black Veil Brides

Альбом: Vale

Автор песен и композитор: John Feldmann, Andy Biersack, Jake Pitts, Jeremy Ferguson, Zakk Cervini, Matt Pauling

Find My Way Back – Eric Arjes

Сингл: Find My Way Back

Автор песен и композитор: Eric Arjes, Stephen Christian, Luke Foley

You Said You'd Grow Old With Me – Michael Schulte

Альбом: Dreamer

Автор песен и композитор: Michael Schulte, Emi Green

Resurect the Sun – Black Veil Brides

Альбом: Wretched and Divine – The Story of the Wild Ones

Автор песен и композитор: John Feldman, Andy Biersack, Jeremy Ferguson, Jake Pitts

God Went North – Nothing More

Альбом: Nothing More

Автор песен и композитор: Will Hoffman, Mark Vollelunga, Daniel Oliver,

Paco Estrada, Jonathan Taylor Hawkins

I'll Be Ok – Nothing More

Альбом: Nothing More

Автор песен и композитор: Will Hoffman, Mark Vollelunga, Daniel Oliver, Paco Estrada, Jonathan Taylor Hawkins

Примечания

«Ты пришел и сделал меня тем, кто я есть. / Я так отчетливо помню, как все начиналось»(англ.). Здесь и далее прим. перев.

«Но я не в силах забыть / Эти безумные ночи / И

«Теперь, когда тебя нет рядом, / Я могу думать / Лишь о нас с тобой»(англ.).

«Ты чувствуешь себя мужчиной, когда отталкиваешь ее? / Ты почувствовал себя лучше, когда она упала на землю?»(англ.)

«Если бы мне не было так холодно, / Мы могли бы разморозить это мгновение, / И пока вращается мир…»(англ.)

«Я не боюсь, что меня увидят, / И не собираюсь просить прощения. Это я»(англ.).

«Хузерс»(англ. Hoosiers)– прозвище баскетбольной команды Университета Индианы и неофициальное название жителей штата Индиана. Команда пользуется большой популярностью в США, особенно в родном штате.

«Если в мире есть кто-то, с кем ты чувствуешь себя совершенством, / То кто я такой, чтобы стоять у тебя на пути»(англ.).

«Кровь на моих руках»(англ.).

«Иногда мне хочется снять с себя голову, / Потому что я не могу убежать от воспоминаний»(англ.).

«Пуста тобой»(англ.).

«Поцелуй на прощание»(англ.).

«Лучшее во мне»(англ.).

«Если ты тоскуешь по дому, дай мне руку – и я за нее подержусь. / Люди помогают людям, / И ничто не утащит тебя на дно»(англ.).

«Ты стоишь перед темным коридором, / Я возьму свет и пойду с тобой»(англ.).

«Надвигается шторм, / И я в самой его середине, / Он завладевает человеком, которым я себя считал»(англ.).

«Разве ты не понимаешь, что я тебе не подхожу? / Я научилась проигрывать, а ты не можешь себе этого позволить»(англ.).

«Она совсем близко, / Но я не могу смотреть ей в глаза, / Я ее недостоин»(англ.).

Речь идет о финальном танце из кинофильма «Грязные танцы» 1987 года, который герои исполняли под эту песню.

«Она подобна ветру»(англ.).

«Кого волнует, если в небе / Погаснет одна из миллиона звезд? / Меня»(англ.).

«Спасибо»(исп.).

«Куда ты ушла? / В одиночку я не смог устоять / Перед новым падением в темноту»(англ.).

«Я разрушу тебя, / В этом никаких сомнений. / Я разрушу тебя / До основания»(англ.).

Университет(исп.).

Она ангел, она ангел, Скай(исп.).

«Предоставь меня моей судьбе, / Если я буду один, то не смогу ненавидеть, / Я не заслуживаю тебя»(англ.).

«Я боюсь жить, но я боюсь умереть, / И если жизнь – это боль, то свою я давно похоронил, / Но она еще жива»(англ.).

«Ты не хочешь ранить меня, / Но посмотри, как глубоко вошла пуля»(англ.).

«Я любил, любил и потерял тебя, / И теперь мне чертовски больно»(англ.).

«Свет, пожалуйста!»(исп.)

Здесь: «Горит?»(исп.)

«Да, спасибо»(исп.).

«Дома»(исп.).

«Доброй ночи»(исп.).

«Очень странные дела»(Stranger Things)– культовый сериал Netflix в жанре ретрохоррора, действие которого происходит в 80-х.

«Я никогда не изменюсь, / Но ничего страшного: / Я нахожу утешение в боли»(англ.).

«Как мне сказать “прощай” / Тому, кто был со мной / Всю мою чертову жизнь?»(англ.)

«Думая о будущем, ждущем в темноте […] / Мы произносим слова, но больше не говорим друг с другом»(англ.).

«Покажи мне, как начать все сначала […] / Я нигде, если я здесь / Без тебя»(англ.).

«Я сгораю заживо, / Я едва могу дышать, / Когда ты рядом и любишь меня»(англ.).

«Эти ночи всегда шли не по плану, / Я не хочу, чтобы ты уходил, / Ты будешь держать меня за руку?»(англ.)

«Брат, мы проникаем глубже, / Чем чернила татуировок проникают в кожу, / Пусть мы и не одной крови»(англ.).

Арпеджио – это когда ноты аккорда играются не вместе, а быстро одна за другой, создавая плавное, переливающееся звучание.

«И вот мы стоим внутри этого кадра, / Со временем мы прекратим существование, / Это больше чем воспоминания»(англ.).

«Я тебя не подведу, я тебя не подведу. / Я подхвачу тебя. / Все будет хорошо, позволь мне стать твоим героем. / Я освещу тебе путь, позволь мне вывести тебя из тени»(англ.).

«Я знаю, где мы были, / Как мы зашли так далеко? / А что, если мы начнем сначала?»(англ.)

«Тельма и Луиза» – американский фильм 1991 года, режиссер Ридли Скотт. История о двух подругах, которые отправляются в путешествие, но оно превращается в захватывающий и опасный побег. Фильм стал символом женской свободы и дружбы.

«Попытка понять ничего не изменит, / Слишком поздно бороться, / Все закончится сегодня ночью»(англ.).

«Наше время на исходе, / И ты не можешь закрыть на это глаза»(англ.).

«У меня сто миллионов причин уйти»(англ.).

«Густой туман, кажется, рассеивается, / Но я все равно не вижу солнца»(англ.).

«Я просто потерянный мальчик, / Который не готов, чтобы его нашли»(англ.).

«Это неподходящее место, / Чтобы изменять тебе, / И неподходящее время»(англ.).

«Я бы хотела, чтобы ты набрался смелости проводить меня домой, / Чтобы я не чувствовала себя одинокой»(англ.).

«Если хочешь любви, придется пройти сквозь боль, / Если хочешь любви, придется научиться меняться, / Если хочешь доверия, нужно доверять в ответ»(англ.).

Instagram – социальная сеть, принадлежащая Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории Российской Федерации.

«Ты можешь протащить меня через ад, / Если благодаря этому я смогу держать тебя за руку. / Я последую за тобой, потому что я под твоими чарами»(англ.).

«Я отдам тебе все, что у меня есть, / Научу тебя всему, что знаю, / Обещаю, я буду стараться»(англ.).

«Не отпускай меня в этот раз, / Не уходи, детка, ты знаешь: настало наше время»(англ.).

«Потому что всегда есть время для сомнений, и я не хочу знать. / Если ты принесешь мне смерть, что ж, именно так я хочу уйти»(англ.).

«Эта песня из самого сердца, / Моя жизнь с самого начала, / Мне нужен дом, который я назову своим»(англ.).

«Да, она милая, но психопатка, / Чуть-чуть психопатка»(англ.).

«Я хочу, чтобы ты покрасила меня в голубой. / Все, что угодно, лишь бы ты осталась»(англ.).

«Я оглядываюсь на человека, которым я был, / Который бежал от всего, что я знал»(англ.).

«Мама сказала, что солнце будет светить, / Но мама не знает, каково это – мечтать о смерти, / Я больше не могу терпеть»(англ.).

«И я нашел любовь там, где ее не должно было быть. / Прямо передо мной»(англ.).

«Это как темный рай, / Никто на свете не сравнится с тобой, / И я боюсь, что ты не будешь ждать меня на той стороне»(англ.).

«Времена года сменяют друг друга, / И у меня все хорошо, / Но я скучаю по тебе»(англ.).

«Я стараюсь спрятать изъяны, которые не хочу тебе показывать, / Но ты говоришь, что любишь меня сильнее, чем я могу себе представить, / И все еще звонишь мне – такому, какой я есть»(англ.).

«Этот мир громок и темен, / Но, кажется, я нашел свет»(англ.).

«Никакое расстояние не заставит нас разлучиться, / Я на все пойду, / Лишь бы найти дорогу к тебе»(англ.).

«Последняя возможность / Спросить, почему ты оставил меня. / Ты обещал, что состаришься со мной»(англ.).

«И с сердцем, бьющимся в груди, c победным криком я пойду вперед! / За горизонт, чтобы мы воскресили солнце»(англ.).

«Ты и глазом моргнуть не успеешь, / А мы уже встретимся снова. / Я буду держаться тебя до конца»(англ.).

«Когда ты сможешь сказать / И я смогу сказать, / Что мы любили каждый пройденный шаг, / Со мной будет все хорошо»(англ.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге