Когда не все дома

Часть I. Мама опаздывает

Мария Болдина

Когда не все дома

Та, у которой хватает времени и сил на работу и семью, достойна медали, но получает только хроническую усталость.

В эту пятницу была очередь Натальи забирать детей из детского сада, и она опять опаздывала — экран телефона высветил без пяти минут шесть. Всё… Стало очевидно, что сегодня придётся купить ещё одну пожарную машину и какую-нибудь игрушку для младшей. В детском саду вечером в половине шестого несчастных, не дождавшихся своих родителей, собирали в дежурную группу, и дети эти чувствовали себя навеки брошенными. А уж в пятницу вечером дежурный воспитатель смотрела на последышей с таким недобрым укором, что дети под этим взглядом ёжились и тосковали по дому. В этом состоянии примирить Наташиного сына с жестокой действительностью и принадлежностью к родителям, на редкость безалаберным и непутёвым, могла только машина, большая и красная. Дочь же её, хотя и не понимала ещё, в какие моменты следует потребовать от мамы компенсации причинённого морального вреда, но уйти от прилавка с игрушками с пустыми руками не могла.

Свою Лидочку в углу среди кубиков Наталья увидела сразу, сына, на первый взгляд, нигде видно не было. Воспитатель, сгорбившись над низким столиком, вырезала снежинки, рядом с нею двое чужих мальчишек вяло расшвыривали конструктор.

— Коля, — позвала Наталья с порога группы, пытаясь отыскать макушку сына глазами.

Дочка, заметив родного человека, радостно завопила и быстро поползла к двери, она пока ещё ползала быстрее, чем ходила. Наталья подхватила малышку на руки и вопросительно посмотрела на Апполинарию Васильевну (мудрёное имя-отчество вспомнилось с трудом). Воспитательница отложила ножницы и недоумённо улыбнулась в ответ. Наталье подумалось, что дежурная тоже с трудом припоминает имена и лица родителей чужой группы. Пришлось подсказать:

— За Колей Полтышевым.

— Я помню… — кивнули ей, — но вашего нет, забрали уже…

— Кто?

— А кто должен был? — вопросом на вопрос ответила воспитательница.

Наталья растерялась: муж сегодня ушёл на суточное дежурство, они созванивались с час назад, он был на работе один, в том смысле, что без сына. Да и не бывало такого, чтобы, забрав одного ребёнка из детского сада, второго муж оставил бы в казённом доме. Она, правда, про детей в телефонном разговоре не спрашивала, ничего не уточняла, но муж сказал бы, если что. Или не сказал бы? Наталья отогнала скакавшие бешеными белками нелепые сомнения и не очень уверенно ответила:

— Я должна была, больше некому.

— Сейчас узнаем.

И Апполинария Васильевна принялась кому-то названивать, продолжая при этом укоризненно улыбаться рассеянной матери, не знающей, кто сегодня в их семье отвечает за доставку ребёнка из детсада. В ходе телефонных переговоров выяснилось, что Колю сразу после обеда забрал дедушка.

Сначала Наталья слушала этот бред внимательно, потом в ушах у неё пронзительно и тонко зазвенело, она перестала различать голоса, зато отчётливо услышала, как отмерили секунду часы на стене раздевалки: «Тик-так…» — и в эту секунду ей стало понятно, что произошло что-то непоправимое. Сама она росла без отца, а свёкра схоронили три года назад. Горло перехватило от ужаса.

— Какой дедушка? У нас нет дедушек… — просипела она, отступая на шаг, плюхнулась на низенькую скамеечку между детскими шкафчиками и неловко соскользнула с неё на пол, пытаясь перехватить поудобнее и уберечь от ушибов радостную Лидочку. Оглушительно грохнула опрокинутая скамейка, Наташу пронзило болью от кобчика к голове. В раздевалку выбежали любопытные мальчишки. Апполинария всё с той же приклеенной джиокондовской улыбкой подскочила к Наталье, ухватила за плечо, попыталась поднять, не смогла, потом зачем-то стала отнимать ребёнка, и в этом тоже не преуспела, отступила, в несколько лёгких пассов руками загнала подопечных детей в группу и сама торопливо вышла из раздевалки, прикрыв за собой дверь. Было слышно, как она снова звонит кому-то, сбивчиво что-то спрашивает и объясняет.

Наталья сидела на полу, ждала, когда в голову вернутся последовательные и логичные мысли. Дочка лопотала что-то своё, никому непонятное. Часы на стене продолжали отмерять страшные, бесконечные секунды. Наконец она вялой рукой пошарила в сумке в поисках телефона.

Олег Полтышев планировал отдежурить без крупных происшествий. «Пусть самым серьёзным сегодня будет легко купируемый гипертонический криз», — загадал он и пошёл пить чай на кухоньку станции скорой помощи. Жена позвонила, когда он наливал в чашку кипяток. Родной голос дрожал, затихал и таял:

— Колю увёл из детского сада какой-то мужик… давно… ещё в обед…

— Какого …!!! — закричал он в телефон и чуть не вывернул горячий чайник на себя.

— Я… Я в детском саду… Полицию вызвала. Ты подъедешь?

Наташа продолжала говорить, каким-то абсолютно выцветшим голосом, и это бесило.

— Сейчас буду! — сказал как отрезал.

Машину скорой начмед отдал ему без лишних вопросов.

— Погнали, — водитель выжал газ и включил мигалку.

Парочку полицейских, пожилую женщину (по всем симптомам — воспитательницу), двоих чужих мальчишек и с трудом переставляющую ноги жену-Наталью с младшей дочкой на руках Олег нагнал на лестнице.

В группе на втором этаже они все столпились у письменного стола. Воспитательница схватила лежавшую с краю растрёпанную стопочку актуальных бумажек. Список несдавших деньги на пластилин, реклама заезжего цирка, новогодний сценарий, результаты анализов на яйца глист — перебрав дрожащими руками этот ворох, она отыскала, нужный листочек в клеточку, прочитала его и протянула полиции, неуверенно оправдываясь:

— Ваш Коля… Коля, наверное, уехал с чужим дедушкой. Только не переживайте, сейчас узнаем телефон Ястребовой…

Олег посмотрел на женщину в упор, наскоро планируя её убийство, выхватил у людей в форме тетрадный листок, прочёл вслух:

— Я, Ястребова Ольга, доверяю… ага… значит… Волжину Николаю Михайловичу …паспорт два-два-ноль… забирать моего сына Николая Волжина…

Невзирая на путаницу в николаях и фамилиях, стало понятно, что в бумажке названо имя и паспортные данные преступника.

— Это мама Оля писала, — довольно заметил один из мальчишек, которые с неуёмным любопытством грели уши на взрослых разговорах.

— Та-а-ак, вот с этого момента поподробнее, — произнёс оперативник хрестоматийную фразу и присел на корточки перед пацанёнком.

---------

Здравствуйте, мои любимые читатели. Публикую свою первую короткую повесть. Надеюсь, она станет началом цикла коротких современных любовных романов.

Конечно, жду комментариев, отзывов, лайков (отметок-звёздочек). Тем, кто укажет на ошибки и неточности, отдельное спасибо. Любые отклики — бальзам на тщеславное сердце автора)

Буду рада подписчикам.

График выкладки планирую: вторник, четверг, суббота.

Дедушка прибывает вовремя

Рано утром Ольга сидела в детсадовской раздевалке и среди

«Я, Ястребова Ольга, доверяю…»

Три года назад они с мужем разошлись. Сложно сказать, почему. Потому что в почему окончание на у. Сейчас модно подводить итоги, выделяя букву ключевого слова. Для Ольги такой буквой преткновения и стала У.

У — ушла любовь. Страстные ночи остались в медовом году, когда они засыпали на рассвете обнявшись, а едва открыв глаза, снова тянулись друг к другу. И ходили, окутанные жаркой бессонницей, счастливые и рассеянные.

У — устали. То горло, то уши. Громкий плач ребёнка и шёпотом процеженные сквозь зубы злые слова. Дешёвые понты и дорогие памперсы. Потянулись бесконечные ночи с тусклым ночником у детской кроватки и тоскливым недосыпом.

У — упрёки. Кто и что пообещал, но не сделал, кто и насколько изменился за прошедший год, причём изменился, конечно, не в лучшую сторону. И пусть тогда тот, кто изменился и идёт в ту самую нелучшую сторону, да, пусть уходит и не возвращается.

У — уходи. Так сказала она как-то вечером, и он ушёл.

Иногда от одиночества, безысходности и невозможности исправить прошлое хотелось выть:

— У-у-у…

Она рыдала ночами тихо, в подушку.

Три года она не пускала никого из Волжиных на порог, доказывая им и себе, что сильная, умная, независимая, справится сама. Справилась. А сестра говорит, что она, конечно, сильная и независимая, но всё-таки дурочка.

Ольга вздохнула. Да, сестра права, а также правы тётка-крёстная и соседка Анна Петровна: чем больше вокруг мальчишки любящей родни, тем лучше. В воспитании ребёнка должны участвовать все имеющиеся в наличии бабушки и дедушки. Они ей не чужие, они хотят только добра её сыночку. Надо успокоиться, надо налаживать отношения. И Ольга со вздохом дописала: «Волжину Николаю Михайловичу», — дальше реквезиты всех документов, число, подпись — всё.

— Николай, — она крепко обняла своё чадушко, всё-таки до понедельника прощалась, тревожно как-то, — ты помнишь, что сегодня тебя заберёт дедушка?

— Новый дедушка?

— Нет, не новый, но ты его давно не видел, наверное, не помнишь уже.

— Не новый… — Николай покивал со знанием дела, — Старый дедушка?

— Ну, он не очень старый, — уточнила Ольга. — Дедушка Коля приедет за тобой на машине, и вы на дачу поедете, там бабушка Катя пироги печёт.

— На какой машине? — задал её сын важный вопрос.

— Джип, по-моему, марку не помню, — начала она оправдываться.

Сын даже глаза зажмурил в предвкушении счастья. Что тут поделаешь — мальчишка, машина ему важнее и мамы, и бабушки с пирогами. Ольга поцеловала своего родного в нос, вздохнула и побежала в офис.

А в голове Кольки огромная блестящая машина гудела, жужжала, фыркала, разбрасывала колёсами грязь.

— Я сегодня спать не буду, меня дедушка заберёт. На джипе! — хвастался он друзьям, откручивая у пластмассового грузовика колесо, шестое и последнее.

— Тёвный? — заинтересовался Данька.

— Чего?

— Дзип тёвный?

— Совсем чёрный! — подтвердил Николай и задумался. Честно сказать, он не знал, какого цвета дедов джип, но надеялся на лучшее.

А день тянулся и казался бесконечным, сначала слушали дурацкую сказку про дурацкого зайца, потом что-то лепили из синего пластилина, потом всей группой искали Машкины шапку и варежки, потом гуляли. Он очень устал ждать, и карман неудобно топорщился от колёс и других важных гаек, которые должны были пригодиться, если у ненового и нестарого дедушки что-нибудь в машине сломается.

Николай Михайлович пришёл, как и обещал, ровно в полдень, заглянул в группу. Девочки уже укладывались на свои раскладушки, мальчишки стояли в очереди перед туалетом.

— Здравствуйте. Мне бы Колю, — громким шёпотом позвал дед в пространство.

Вынырнувшая из-за шкафа воспитательница суетливо кивнула и махнула рукой:

— Там подождите…

Там — это, разумеется, в раздевалке. Мужчина не спеша осмотрелся — давненько он не посещал подобных заведений. Здесь было по-казённому, но уютно: шкафчики в ряд, перчатки и варежки на батарее тоже в ряд, выставка поделок дружным строем по четыре, стенгазета, повествующая о детских страхах. Информация была незнакомой, написано интересно, сдобрено поучительными примерами — зачитаешься. Когда дверь из группы приоткрылась, тонко скрипнув, мужчина вздрогнул. В щель просочился белобрысый пацанёнок и деликатно спросил:

— Ты на машине?

Николай Михайлович осторожно, чтобы не разбудить детские страхи, о которых предостерегала местная газета, ответил:

— Да.

— Джип?

Тут робеющий перед малышом дед почувствовал устойчивую почву под ногами и сказал уже громче:

— Да!

— Чёрный?

— Абсолютно!

— Можно, ты меня покатаешь?

— Конечно! — заверил Николай Михайлович, радуясь, что контакт налажен и его авторитет в глазах подрастающего поколения взлетел до заоблачных высот.

Ехать было далеко, и это было здорово. Они весело болтали, как два старинных приятеля, о машинах, о замерзавших на посту гаишниках, о том, что блины со сгущёнкой вкуснее, чем с вареньем, и о том, что глупые женщины зря так беспокоятся о сквозняках, потому что спать лучше всего без одеяла, но в пижаме с тиграми. Потом включили радио, спели хором песню, и ещё одну, а потом Николай-младший как-то незаметно заснул, разморённый теплом, ровным гудением мотора и яркими впечатлениями. Ага, запоздавший тихий час, хмыкнул дед. Он почувствовал, как вновь наступило, казалось, забытое безмятежное время, когда ребёнок спит, а в душе плещется бездонным озером нежность. Так и прибыл на место, стараясь не тряхнуть, не разбудить, осторожно выруливая к воротам. Он не стал тормошить мальчишку, бережно извлёк из кресла, занёс в дом и уложил на диван в дальней комнате. Жена, давно поджидавшая их у окна, теперь суетилась вокруг на цыпочках, предупредительно распахивала двери, стягивала с любимого мальчишки одежду и обувь, поправляла подушку. Тишина и любовь затопили дом. И только на самом донышке сердца легла обида на невестку, так долго не позволявшую внуку вернуться в их жизнь.

Старшая сестра достаёт скелет из шкафа

Надо сказать, у Ольги имелись свои обиды, и в этот вечер ей хотелось всласть нажаловаться на обидчиков. Она получила эсэмэску от свекрови, что сын её жив-здоров, благополучно прибыл на дачу с отцом бывшего. Вот тут такая закавычка, что свекровь со свёкром бывшими не бывают, это с мужем можно расстаться и он будет бывшим-забывшим, но родители его бывшими стать вряд ли захотят — эти родственники навсегда настоящие и забыть о себе не позволят. По крайней мере, Ольге достались именно такие. Ольга отключила телефон, чтобы не дёргаться от желания позвонить, проконтролировать, а заодно высказать в очередной раз всё, что накипело. И всё-таки бурлить продолжало, как на огне в переполненной кастрюльке, чуть не срывая крышку. В такой ситуации хорошо, когда есть кому поплакаться.

Наверное, это очень горько —

Все свои горести младшая сестрёнка привыкла нести к Сашке на кухню, на ночные сестринские посиделки, когда дети уложены, муж у телевизора, бокалы на столе, на плите в кастрюльке кипит вода под домашние пельмени. Лампа над столом тёплым светом очерчивала круг, в который бедам хода не было.

Но вот сегодня Сашка вдруг стала сама на себя не похожа: какая-то невесть откуда взявшаяся тоска во взгляде и многозначительное тягучее молчание. С такой сестрой Ольга разговаривать не хотела, но понимала, что всё-таки придётся. Словно угадав Ольгины мысли сестра нерешительно протянула:

— Нам надо поговорить.

По опыту Ольга знала, что разговоры с таким началом всегда с подвохом: либо поселится в душе неизбывное чувство вины, от которого простым «извините» не отмахнёшься, либо придётся метаться бешеной тарашкой, чтобы починить и уладить то, что исправлению в принципе не поддаётся.

— Знаешь, за год до твоего рождения мама с папой хотели развестись, — начала Сашка откуда-то очень издалека, привычно накрывая на стол.

— Откуда ж мне знать такие подробности, ты ж не рассказывала, — несмело отмахнулась Ольга, всем своим видом давая понять, что и дальше с удовольствием осталась бы в неведении.

Рассказы о родителях в исполнении сестры всегда казались ей похожими на древнегреческие мифы: всё это было поучительно, возможно, даже интересно, но очень далеко от её реальной жизни.

— Во-о-от… Сегодня расскажу, — настойчиво продолжила сестра.

История оказалась банальной — обычный курортный роман. Мама в надежде избавиться от хронического бронхита съездила в санаторий. Съездила, вернулась и заявила мужу, что не только подлечилась, но ещё и влюбилась так сильно, что готова бросить всё: когда-то горячо любимого мужа, взрослую и уже вполне самостоятельную дочь-студентку, квартиру, работу, привычную до оскомины жизнь — и начать всё заново, с чистого листа. Виной всему стал доктор, с которым она познакомилась три недели как.

Ольга, нехотя слушавшая семейную сагу, удивилась тому, какой решительной женщиной, оказывается, была их с Сашкой мама. В один день влюблённая собралась, но помешала работа. Начальство отказалось отпускать сей же час и потребовало остаться на положенные по трудовому кодексу две недели. Две недели — короткий срок, что могут изменить в большой любви две недели? Однако три недели любви, две недели разлуки и их мама разобрала коробки, оставаясь в привычной жизни.

— Я, когда она намылилась к этому своему влюблённому доктору, очень на неё обиделась, дома перестала бывать, ушла в общагу. Поэтому не знаю, что сказал или сделал отец, как остановил этот — Сашка покрутила пальцем у виска, — хм… вихрь. Но как-то же остановил.

Сестра рассказывала об этом несостоявшемся побеге из семьи и шмыгала носом, и это было на неё, жизнерадостную Сашку, совсем непохоже.

— Когда мама умирала, я уже была старше, сама замуж собралась, наверное, поумнела, а может быть, наоборот, поглупела, раз полезла с дурацкими вопросами к уставшей больной женщине. Так вот, спрашиваю я у неё, не жалеет ли она, что осталась с нами. Отец ведь очень тяжело болел, и она за ним ухаживала, извелась вся и сама слегла после похорон. Знаешь, мама призналась, что не пожалела ни секунды, что только у постели инсультника поняла, что папа для неё значил.

Ольга не совсем понимала, зачем ей всё это рассказывают, почему именно сегодня, а не пять лет назад или двадцать лет спустя? Очень не хотелось обижать сестру, но вот эти «Любовь и голуби» на новый лад показались ей совершенно лишними, и остался на сердце неприятный осадок, этот осадок замутил, загрязнил светлую и спокойную, кристально прозрачную память о родителях. И она не удержалась, проворчала едко и обиженно:

— Зачем ты мне вот это всё? Лучше бы и не знать.

— А затем, что надо уметь прощать и беречь того, кто рядом.

Ольга с сомнением покачала головой:

— Я прощать не готова, — жёстко заявила она.

— Ничегошеньки ты не поняла! — вспылила Сашка. — Это ты! Ты должна попросить прощения.

— За что!? — возмутилась Ольга.

А в следующую секунду её озарило:

— Тебя Волжины попросили со мной поговорить? — Ольга презрительно сощурила глаза.

— Зря я начала этот разговор, всё без толку…

— Значит Волжины! Но мама-то тут при чём! — продолжала Ольга обличительным тоном.

Старшая сестра решительно поднялась, выплеснула в раковину вино из бокалов, убрала тарелки, зло бросила:

— Иди спать. Диван твой застелен, полотенце возьмёшь в шкафу, пижама на подушке.

Ольга молча прошла в комнату, которая в этом доме, сколько она себя помнила, числилась за ней и хлопнула дверью, не сильно, но так, чтобы Сашка прочувствовала всё, что думает сестра о сегодняшнем вечере.

После тревожного разговора не спалось.

Блудного сына и лже-внука возвращают в семью — 1

Волжины принимали дорогого гостя. Шаркала по окнам снежной крошкой первая в этом году метель, но в доме было тепло натоплено, тихо, празднично. Внук спал крепко и долго, а как проснулся, его решено было накормить.

На столе в нарядных тарелках дымилась жареная курица с картофельным пюре. В пюре Катерина всегда щедро добавляла масла, презирая все современные традиции обезжиривания. Поэтому сладкий сливочный аромат щекотал ноздри. А ещё пахло пирогами и вишнёвым компотом. И как только все уселись за стол, в дверь позвонили. Николай младший сидел на руках у Николая старшего, и Катя пошла открывать.

Двое в форме махнули перед ней корочками и сразу прошагали на кухню. Катерина испуганно охнула, схватилась рукой за сердце, потом за косяк, чтобы удержаться на ногах, потому что в этот момент в дом ввалились и чуть не сшибли её ещё двое в штатском, нет,

— Папочка приехал! — потом обернулся к молодой женщине с ребёнком и с укоризной заявил, — а ты говорила, что папа сегодня дежурит.

Онемевшая от потрясения Катерина отцепилась от дверного проёма, по стеночке дошла до стола и осторожно присела на табурет, накрытый пёстрым вязаным половичком.

Полицейские, убедившись, что никто оказывать сопротивление не намерен, тоже подсели к столу:

— Ну что ж, начнём допрос с пристрастием. Документики все присутствующие подготовьте, пожалуйста…

Следствие было проведено по горячим следам. Все обвиняемые сознались и готовы были понести наказание. Это было уголовное недоразумение, тянущее на серьёзную статью.

Дед видел внука больше двух лет назад, и был тогда не ноябрь, а жаркое дачное лето, Николай-младший — белобрысый карапуз двух лет от роду — гостил у дедушки с бабушкой и бегал по палисаду в одной панамке. От двух до пяти, согласно заверениям классика, может произойти много интересного, и дети за такой срок израстаются до неузнаваемости.

Николай Михайлович сидел понурившись, понимая, что кругом виноват. А вот восемь часов как лже-внук вины за собой вовсе не чувствовал.

Допрос пятилетнего правонарушителя проводил отец.

— Зачем! — выкрикнул он мальчишке в лицо, с трудом вдохнул, выдохнул и продолжил уже тише. — Зачем ты поехал с чужим дядей?

— Это не чужой дядя, это Колькин дед.

— Почему ты поехал с чужим дедом?

— Он на джипе. А у нас же нет джипа.

Олегу захотелось этого авантюриста выпороть. Поводов для наказания было предостаточно: за понты, за побег, за враньё, за нахальную уверенность в собственной правоте. Вот в кого он такой? Олег беспомощно посмотрел на жену, которая каким-то образом уместила двоих детей на руках и объятия размыкать не собиралась. Она зарылась в вихры на макушке своего драгоценного сыночка, дышала знакомым родным запахом, приходила в себя, молчала. Было очевидно, что наказывать ребёнка сегодня никто не будет.

— Ты же сестру бросил, — привёл последний аргумент Олег.

— Она бы сказала, что не хочет на джипе, а хочет с мамой, — отмахнулся от этого довода Колька.

От такой безграничной сыновьей наглости отец опешил. Действительно, младшенькая ещё не разговаривала, и единственным понятным окружающим словом в её лексиконе было «мама», поэтому предугадать ответ девочки на любые вопросы было несложно. У Олега снова зачесались руки: требовалось объяснить наследнику, как он неправ, если словами через уши в голову не дошло, то, возможно, дошло бы ремнём по… попе. Один из полицейских, очевидно, угадав по лицу Олега его преступные намерения, подошёл, похлопал его по плечу и сказал со смешком:

— Мы жестокое обращение с несовершеннолетними не одобряем. Остынь, доктор.

Пришлось остыть, тем более хозяйка расставила на всех тарелки с ужином, налила в высокие бокалы компота, осторожно поставила на край стола бутылку и рюмки. Но её остановили:

— На работе не употребляем, и подследственным не советуем, но перекусить перед обратной дорогой не откажемся, — и старший из полицейских с хищным прищуром обвёл взглядом собравшихся за столом.

Она послушно убрала водку и села, горестно подперев щёку рукой и рассматривая гостей. Представители правопорядка ели с аппетитом, так же, не смущаясь произошедшим, уплетал свою порцию пятилетний Коля. У всех остальных кусок, как говорится, в горло не лез. Катерину донимала зависть — вот счастливые дети растут не безотцовщиной, а в полной семье: есть отцовский авторитет, есть положительный пример перед глазами. «А наш-то…» — привычной обидой на невестку заскребло в душе, и тут же, словно током, пронзило: «Где наш Коля!?» Она робко тронула за рукав сидящего рядом с ней полицейского.

— Можно мне позвонить?

— Куда позвонить? — с профессиональной подозрительностью посмотрел на неё оперативник.

— Наш Коля, тот, что родной внук, где сейчас?

Полицейский отставил тарелку и задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Да, этот вопрос, пожалуй, мы не учли. Думаю, воспитатель решила проблему…

— Можно мне позвонить? — обречённо и устало повторила Катя, уже доставая телефон с холодильника.

— Звоните, — наконец-то дала добро полиция.

Катерина побежала в прихожую одеваться.

— Куда это вы собрались?

Пришлось наспех объяснять, что в этой глухомани телефон ловит только на пригорке за окраинной улицей, быстрым шагом — три минуты. Пока объясняла, Николай Михайлович тоже обулся и накинул куртку. Рванули в темноту ноябрьской ночи втроём — один из полицейских увязался за подозреваемыми в кинднеппинге.

Блудного сына и лже-внука возвращают в семью — 2

На холме завывал ветер, разгоняя снежную крупу. Пальцы застыли и не слушались, телефон пытался выскользнуть из рук. И тут возник вопрос: действительно, куда звонить? Невестке? Легче сразу лечь и и замёрзнуть прямо здесь, под недобрым колючим ноябрьским снегом.

По телефону детского сада ответил сторож и почти вежливо заверил заполошную бабушку какого-то Коли, что он, сторож, в детском саду совершенно один и ни о каком мальчике ничего не слышал. Телефон воспитателей своего внука ни бабушка, ни дед не знали. Вот тут и пригодился вездесущий полицейский, он сам позвонил Апполинарии Васильевне и быстро выяснил, что Коля Волжин по-прежнему с ней. Она забрала мальчика к себе «в гости», потому что так и не смогла дозвониться до его мамы, телефона Колиного отца у неё нет, а подозрительному дедушке, чей телефонный номер был указан в доверенности, она позвонить не решилась, потому что этот неблагонадёжный человек похитил у них из детского сада чужого ребёнка.

Следующим Катерина набрала номер сына.

— Сынок… — судорожно выдохнула она в трубку.

— Мам, что случилось? — тот мгновенно почувствовал беду в первом же услышанном слове.

— Андрей, поезжай за Колей, адрес я тебе сейчас эсэмэской сброшу!

— Мам, что случилось? — снова спросил сын. — Вы его не забрали? Что-то с отцом?

— Отец сейчас с милицией разбирается, — Катерина покосилась на оперативника, с профессиональным интересом слушающего семейные разборки.

— С полицией, — машинально поправил её Андрей, — что у вас случилось?

Да разве ж в двух словах и по телефону, да ещё на ветру и на нервах расскажешь такое!

— Сын! Твой отец забрал из детсада чужого мальчика и привёз его к нам!

— Зачем?

Логичный и в то же время совершенно глупый вопрос. В этот момент Катерина начала злиться не только на мужа, но и на взрослого, бестолкового сына, и на всех мужчин с их логичными вопросами и необъяснимыми поступками.

— Случайно, — правдиво и коротко ответила она, испепеляя взглядом мужа, виновато молчавшего рядом.

— Как это?

И тут Катя сорвалась и

— Андрей!!! Я тебя умоляю, поезжай скорее за сыном!!! Все пока живы и здоровы, но наш Коленька сейчас сидит где-то в чужом доме у чужих людей, а время уже к ночи! До Ольги не дозвониться, может, оно и к лучшему! Вся надежда на тебя, забери Колю! Я потом всё расскажу…

Сын пообещал забрать, разрулить и позвонить как только, так сразу. Но куда же он будет звонить, когда связь в деревеньке на редких островках и та прерывистая. Значит, через час опять придётся подниматься на взгорок. Хуже нет ждать и догонять. И Катерина поплелась домой, зло поглядывая на мужа и осторожно — на полицейского, право слово, словно под конвоем.

А дома их ждали вопросы, бумажки, расписки.

— Надо бы Вас забрать в отделение. Но уж простим — полицейский ехидно хмыкнул, — на первый раз.

Все взрослые, даже потерпевшие, согласно и устало выдохнули, поднялись, засобирались. Только Кольке очень хотелось попасть в отделение, он вообще не понимал, как от такого можно добровольно отказаться. Мальчишка во все глаза смотрел и во все уши слушал, как дедушку, который сегодня позвал его кататься на джипе, допрашивали, будто в настоящем кино. Дома из конструктора у Кольки был собран большой полицейский участок с дверями-решётками, вертолётной площадкой на крыше, с полицейскими в форме — серыми пластмассовыми человечками — и даже с преступниками — полосатыми пластмассовыми человечками. А сегодня он сидел рядом с настоящими полицейскими, реально: строгие дяденьки с дубинками, у одного есть специальная чёрная сумка для пистолета, на кнопочку застёгивается. С таким стоило подружиться. Но ведь сейчас все уедут: полицейские — в своё заманчивое отделение, а Коля с мамой, папой и Лидочкой — к себе домой, и они могут никогда-никогда больше не встретиться… Расставаться навсегда с такими крутыми людьми Коле не хотелось. Когда что-то важное и мечтаемое не случалось, папа всегда успокаивал его: «В другой раз». Коле оставалось надеяться, что другой раз наступит и новая встреча с полицией случится совсем скоро.

Но даже без поездки в отделение, день сегодня был классный. Сюда примчались на джипе, обратно они, похоже, поедут на скорой с папиной работы.

Когда разъехались гости, если можно так назвать тех, кто сегодня ужинал в доме Волжиных, супруги ещё раз сходили на горку, чтобы связаться с сыном, рассказать ему все детали происшествия и утешиться тем, что настоящий внук простился наконец-то с воспитательницей и теперь под присмотром родного отца. Обратно шли навстречу ветру, и Катерина так устала, что, несмотря на обиду, уцепилась за мужнин локоть. Николай Михайлович приободрился и решительно провозгласил:

— С детьми надо что-то решать. Дальше так продолжаться не может.

Жена охотно подхватила разговор о необходимости перемен:

— Правильно. Свали всё на детей. Сам-то ты хорош! Тридцать лет прошло, а ты ребёнка из детского сада привезти не можешь. Ни на санках, ни на машине…

— Ну ты вспомнила, — отмахнулся глава семьи.

— Такое забудешь!

Действительно, такие истории не изглаживаются из памяти, они бесконечно пересказываются каждый раз с разной интонацией и обрастают всё новыми подробностями, становясь семейными преданиями.

В те годы они жили в Норильске. Поехали туда всей молодой семьёй за длинным рублём. Рубль оказался не только длинным, но и холодным. На крайнем севере морозы злые, а снега такие глубокие, что утонешь вернее, чем в море. В детский сад за два квартала катались на такси. Но той весной тепло пришло рано. Ну, какое тепло — минус пять. Почти жара и повод. Николай, успев после работы забежать домой, захватил с собой санки, бутылку пива и рванул за сыном. Пока спускался с пятого этажа, откупорил и выпил. Он бодро и весело добежал до детского сада, а в тепле и уюте его развезло — скромная бутылка с устатку и на голодный желудок здорово шибанула по мозгам. Когда Андрюшка оделся-обулся, то обнаружил, что папа заснул, присев на стуле у дверей и привалившись к стене. Сынок отца растряс, они вышли на улицу. В сумерках мороз крепчал, надо было торопиться: малыш плюхнулся в санки, Николай схватился за верёвочку и: «И-го-го!» — резво порысил в сторону дома.

У подъезда он столкнулся с женой и скомандовал:

— Дверь придержи!

Когда Николай оглянулся на санки, то даже не сразу понял, что они пусты. Стоял и смотрел, смотрел, смотрел. Потом отбросил верёвку и побежал. Андрюху они с Катей, озверевшей от страха и злости на благоверного, встретили на полдороге к детскому саду, тот брёл по тротуару, поскальзывался в своих валенках с галошами и негромко выл.

С какой стороны ни глянь — главе семейства тогда повезло. Повезло, что выпавший из санок сын сумел выбраться из сугроба и знал дорогу к родной многоэтажке. Повезло, что Катя простила и не подала на развод. Всегда бы так везло, как в тот весенний день.

Да и сегодня тоже нельзя сказать, чтобы денёк выдался неудачным, всё как-то утряслось. Николай Михайлович был оптимистом.

Бывший муж является ночью — 1

Разговоры растеребили душу, и Ольге не спалось. Захотелось побродить по соцсетям, успокоить нервы. Она включила телефон, но ждать, когда аппарат очнётся и загрузится, не стала. Отвернулась к стене, зажмурила глаза, снова попыталась уснуть.

И тут раздался звонок в дверь. Щёлкнул замок, Макс, Сашкин муж, весь вечер претворявшийся, что его нет дома, чтобы не мешать сёстрам душевно общаться, впустил кого-то в дом. Ольга прислушалась к приглушённым мужским голосам, доносившимся из прихожей. Сердце подлетело к горлу и там замерло — знакомые тембр и интонации, вот уж действительно, до боли знакомые, до сердечной ноющей боли.

В её комнату постучались и тут же, не заморачиваясь излишним политесом, открыли дверь.

— К тебе пришли… — Макс говорил шёпотом, но и в приглушённом голосе были слышны смешинки.

Ольга уже секунд десять, как поняла, кто этот ночной гость, отыскавший её в квартире сестры, да ещё и так обрадовавший Макса. И вот уж от кого-кого, а от Макса она такой подставы не ожидала. Для него она была старшей дочерью, избалованной даже чуть больше, чем родные дети, потому что пять лет Оленька была единственным ребёнком в их молодой семье. Как-то Макс признался ей, что просто не решался закручивать гайки в воспитании девочки, доставшейся ему в приданое за красавицей-умницей женой. Мысль он тогда не развил, но, похоже, считал, что отсутствие строгостей испортило характер приёмной дочери. И вот сейчас Макс так запросто впустил в свой дом её бывшего мужа, даже не спросив её, Ольги,

Ольга нехотя спустила ноги с дивана, размышляя, отправиться в прихожую прямо так, в тёплой пижаме, или всё-таки одеться поприличнее, может быть, даже накраситься. Пока она так прикидывала и уже мысленно выстраивала короткий и неприятный разговор, Макс широко распахнул дверь в комнату. Ольга на секунду зажмурилась от яркого света, ворвавшегося в дверной проём, а когда открыла глаза и рот, чтобы начать протестовать, то осеклась, просто онемела от увиденного.

Андрей вошёл осторожно, и прежде всего её возмутило, что ему выдали личные домашние тапочки, те самые, в клеточку, совместно купленные пять лет назад. Захотелось выяснить, где их Сашка с Максом хранили так долго и зачем? Потом вновь вспыхнуло подозрение, что весь этот безумный вечер — спланированная акция, заговор! Но в следующий миг паранойя в мужниных домашних тапочках скромно отошла на второй план, а на первый выскочила паника. Ольга, отбросив одеяло, рванулась к Андрею, протягивая вперёд руки: бывший муж прижимал к себе сына, осторожно придерживая на своём плече вихрастую голову, а детская рука безвольно свисала. Что Ольга успела передумать за короткое мгновение, когда зацепилась испуганным взглядом за эту, словно бы тряпичную, руку, лучше и не перечислять.

— Оленька, ребёнок спит, просто спит, — чуть придержал её Макс.

— Оля, тихо, только не кричи, — прошептал бывший муж.

Она и сама уже поняла, что всё в порядке: на руках Андрея сын спал, целый, невредимый, но… Ольга возмущённо зашипела. Вот как жить с такими людьми? Ничего хорошего от них она давно уже не ждёт. Всего несколько часов назад свекровь написала ей, что Коля благополучно прибыл к ним на дачу. И вот, пожалуйста, среди ночи они внука возвращают! Не справились что ли?

Макс, строго глянув на приёмную дочь, негромко, но веско сказал:

— Вы тут, надеюсь, без меня разберётесь. Но на всякий случай напоминаю: наши дети спят, ваш сын тоже, Саша там нарыдалась в подушку… А это значит, вы ведёте себя тихо. Всё понятно?

Макс погрозил им пальцем, как маленьким, и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. В ночной тишине квартиры было слышно, как он заглянул в детскую, выключил свет в прихожей, прошёл к себе.

Андрей подождал, когда глаза привыкнут к темноте, потом бережно уложил Колю на застеленный диван и встал рядом. Ольга молча, но нервно подтащила к дивану мягкое кресло-мешок, устроилась в нём, убедилась, что её мальчик дышит спокойно и видит десятый сон, подоткнула одеяло, после чего резко махнула бывшему мужу рукой, дескать, иди-ка отсюда.

Бывший муж является ночью — 2

Но Андрей уходить не собирался. Он присел рядом прямо на пол и облокотился на занятое ею кресло, похожее на скомканное старое одеяло.

Свет далёких уличных фонарей едва просачивался сквозь шторы. Ольга вгляделась в того, кто нарушил её личное пространство: едва различимый силуэт, лицо в полумраке угадывалось, но не читалось. Андрей же видел достаточно хорошо, чтобы сгрести в охапку кресло, Ольга тут же рыбкой метнулась вверх. Но оказалось, что встать на ноги с «кресла для релаксации», как заманчиво значилось оно на ценнике в магазине, не так-то просто, Оля не учла силы притяжения, причём, было не до конца понятно, что именно притянуло её вниз: то ли земля со своим ускорением свободного падения, то ли не подвластное обидам жаркое желание, то ли судьба. Она нырнула в мужские объятия, возмущённо фыркнула, ещё раз попыталась вывернуться, но как-то так вышло, что рывком прижалась к тому, от кого собиралась сбежать. Андрей, не сомневаясь ни секунды, обнял её так крепко, что стало трудно дышать, но она всё же продолжала и дышать, и трепыхаться, пытаясь выпутаться. Но её крепко удерживала хитро сплетённая сеть из мужских рук.

— Нам надо поговорить, — сдавленно прошептала Ольга, и не к месту вспомнила, что именно с этих слов началась этим вечером неожиданная ссора с сестрой.

— Говори, — согласился Андрей, шёпот его был тёплым, родным, пахнущим кофе, — Вот расскажи, например, зачем ты выбрила полголовы? — продолжил он, что-то вычерчивая губами там, где прежде были длинные пряди, а теперь волосы едва отросли на несколько миллиметров.

Оля резко приподнялась на локте, коварное кресло просело под рукой и перекосилось, она снова не удержала равновесие: плюхнулась на широкое мужское плечо, ударилась лбом о какую-то кость, по всем примеркам выходило, что о ключицу. Она лежала, уткнувшись носом в распахнутый ворот мужской рубашки, но при этом постаралась добавить в шёпот как можно больше зловредности:

— Тебе не нравится?

— Нравится… Бархатная… — и Андрей снова поцеловал выбритые на виске узоры…

После этих слов помимо положенного пресловутого десятка бабочек в животе запылали уши и щёки. Ольга изо всех сил старалась насекомых игнорировать, но они всё равно работали крыльями, как вентиляторы, разлетаясь из живота по всему телу. Необходимо было сосредоточиться, собрать волю в кулак и этой волей вкупе с ершистым характером, как мухобойкой, разогнать лёгкое и пёстрое кружение в теле и в душе. Но вместо силы воли в руках оказалась скомканная мужская рубашка, которую пришлось отбросить, чтобы не мешала…

Ольга не смогла себе объяснить, как так случилось, что они снова вместе, снова в одной постели, вернее, в кресле?

Им было не то чтобы тесно, но очень непросто. Необходимо было не разбудить сына, спавшего на диване, и не выдать все подробности примирения родне. Нельзя было и на секунду забыть, что за стеной — детская, вернее, подростковая. Тинэйджеры, конечно, всю теорию уже знают, но Сашка будет против, если её девочки будут готовиться к практическим занятиям, прислушиваясь к подозрительным звукам из соседней комнаты, в которой осталась на ночь тётя Оля, которой «надо поговорить» с дядей Андреем.

В полумраке, шёпотом, лицом к лицу, нос к носу, губы к губам очень неудобно ругаться. А вот целоваться — пожалуйста, сколько угодно, всё в такой ситуации располагает.

И даже необходимость вести себя тихо и скромно добавила в эту ночь какую-то пронзительную ноту то ли чуть грустного воспоминания о первых свиданиях, то ли обещания будущих ночей, расцвеченных всеми красками, огнями и фейерверками.

Ольга всё-таки вырвалась из тесных объятий, скатилась с кресла и села на пол, обхватив колени руками, а потом вдруг неожиданно даже для себя спросила:

— А хочешь, я снова отращу косы? — и с тревогой посмотрела

У Андрея ёкнуло сердце от этого отчаянного вопроса и непривычной покорности. Раньше любимая — да, любимая, и бесполезно прятаться от очевидных фактов — редко спрашивала его мнения, а по поводу своей внешности — никогда. Она считала, что жену муж должен принять любой: блондинкой, брюнеткой, и, конечно же с волосами цвета зелёной тины, похожей на ведьму из сказки, о чём сообщать своей ненаглядной не рекомендовалось. Если Ольга пообещала косы, впереди у них ещё не одна ночь, и не один день. Пока ещё волосы отрастут.

Завдетсадом готовится принять меры — 1

Эту ночь Виктория Петровна — Вика старалась даже в мыслях саму себя называть по имени отчеству, чтобы не забывать, кто она такая, чтобы в имени и в осанке чувствовался статус, чтобы не выглядеть в глазах подчинённых слишком молодо — так вот, Виктория Петровна эту ночь не спала. Впрочем, как и две предыдущих.

Она считала себя умной и успешной, у неё были для этого все основания. Шутка ли, подняться по карьерной лестнице, прыгая, через ступеньку. К тому же Виктория Петровна всерьёз занималась научной работой: мечтала открыть в педагогике какой-нибудь новый подход, или метод, сразу и навсегда вразумляющий детский коллектив в целом и каждого ребёнка в отдельности, написать об этом книгу, объяснить всем тёмным и неразумным, как надо детей воспитывать. Всех научить, а самой прославиться — с этим жизненным планом она и готовилась поступать в аспирантуру. Профессор на кафедре дошкольного образования, солидная, статная дама с военной выправкой, напутствовала её: «Дерзайте!» Муж, старпом дальнего плавания, перед уходом в очередной рейс сказал: «Делай, как знаешь». Только мама, воспитатель с сорокалетним стажем, так сказать, основатель педагогической династии, ворчала: «Молодая ты ещё, глупая. И я тоже глупая — берегла тебя от бед, настоящей жизни не показывала. Нет никаких новых методов, всё старое. Новые только слова, а так всё по-прежнему, идёт как идёт, да и ладно».

Вика от такого ворчания отмахивалась, понятно же, что это у мамы возрастное, от усталости, эмоционального выгорания и тяжёлого характера. Свой характер Вика считала лёгким, так сказать, лайт: безалкогольным, низкокалорийным и с изрядной долей адреналинового упорства — именно такой характер и нужен для успешной карьеры.

Когда Вике, Виктории Петровне, предложили должность заведующей детским садом — подумать только, едва за тридцать, а уже заведующая, и, что важно, безо всякого блата, а исключительно по уму и заслугам — будущее светило отечественной педагогики согласилось сразу.

И снова мама отговаривала:

— Викуся, доченька, откажись. Такая ответственность, никаких денег не надо.

— Мама! Я же не из-за денег, — возмущалась дочь.

— Тем более откажись. Завдетсадом — это расстрельная должность, — продолжала причитать мама, вспоминая почему-то слова из сталинской эпохи. — Ведь случись что, кто виноват останется? Ты! Засудят…

Вика только отмахнулась, тогда эти мамины причитания казались безумием, теперь она видела в них пророчество: её образовательное учреждение попало в полицейские сводки, пятилетний мальчик был похищен средь бела дня. Преступление произошло в пятницу, тем же вечером ей отзвонились виноватые и любопытствующие. Виктория Петровна выслушала всех, отделываясь односложными ответами.

На два выходных дня она отправила дочку к маме под предлогом генеральной уборки и бумажной работы и слонялась из угла в угол пустой квартиры, ничего не делая. Не было сил ни отжимать тряпку, ни даже щёлкать мышкой. С воскресенья на понедельник необходимо было выспаться — не получилось.

Тревожная ночь переросла в нервное, дёрганое утро. В четыре часа ночи или утра, это смотря с какой стороны считать, Вика поднялась и отправилась на кухню — снимать стресс. Она достала из холодильника бутылку водки. Кто-то сбрасывает напряжение, отправляясь на пробежку, кто-то — раскуривая сигарету, кто-то — откупоривая бутылку. Вика щедро плеснула в бульонную чашку, потом достала небольшой венчик и стала сосредоточенно взбивать им прозрачную, пахнущую спиртом жидкость.

И дело было не в выпивке с утра и на голодный желудок, дело было в безе. Рецепт этих воздушных пирожных простой и капризный одновременно. Кондитеры знают, что пена из яичных белков с сахаром будет густой, если всю необходимую для приготовления посуду тщательно обезжирить.

Когда на душе было тяжело, Вика пекла сладости и рисовала. Причём она сумела удачно объединить два хобби — создавала кулинарные произведения искусства. Она отсчитывала ложки сахарной пудры, просеивала муку, растапливала шоколад, и запах шоколада, ванили, свежей выпечки плыл по квартире, вытесняя тревоги. Из тонких глянцево-шоколадных нитей выплетались цветы и травы на воздушных сахарных куполах, возлежащих на маленьких песочных коржиках. Через час хрупкое печенье было аккуратно уложено в коробку. Свой очередной сладкий эксперимент Вика решила взять с собой на работу, день обещал быть сложным и непредсказуемым — авось пригодится. К восьми утра её ждали в управлении.

В начальственном кабинете доставать выпечку Виктория Петровна не стала, всё равно бы не помогло.

В этот раз наслушалась она в свой адрес всякого.

Меры безопасности оказались недостаточными.

Будь они неладны, эти меры, захотелось взять в руки автомат и лично возглавить патрулирование вверенного объекта.

Кое-кто не осознаёт новых угроз и не способен им противостоять.

Вика с трудом представляла, как её воспитатели, многие из которых были вдвое её старше, должны противостоять террористам и киднепперам, слово-то какое, давно ли оно живёт в голове и в бумагах у начальства или его выучили сегодня, к случаю, так сказать.

Далее приказали конспектировать, руки дрожали, карандаш выскальзывал из пальцев, но сдаваться было нельзя. Виктория Петровна писала:

изыскать, укрепить, предпринять, проконтролировать, обозначить, разграничить, обеспечить, во избежание и в целях предотвращения!

Необходимо было срочно, да, да, ещё вчера, залатать все дыры, через которые ребёнок может просочиться из детского сада в окружающий мир.

Из управления пока ещё заведующая вернулась только к тихому часу, голодная и в растрёпанных чувствах. Первое, что ей было предписано — провести педсовет и по горячим следам разобраться, кто именно допустил преступную халатность.

Собрав народ в методкабинете, она попыталась пересказать всё, что загрузили в её пустую и гулкую от бессонных ночей голову. Вступительная речь у неё пламенной не получилась, никого из присутствующих не вдохновляла перспектива «отрабатывать алгоритм действий в чрезвычайных ситуациях» и отчитываться о «принятых мерах». По всему выходило, что лепить из пластилина и учить новогодние песни в ближайшие пару недель будет некогда: все силы уйдут на борьбу. Кроме того, на эту самую борьбу со злом

— Так что мы решили? — без надежды на ответ спросила заведующая.

Помощь пришла от Елены Васильевны, бабы Лены, как называли её за глаза и коллеги, и родители.

— Потому что подход к детям формальный, неиндивидуализированный, — неожиданно громко ввернула она.

А дальше посыпалось, словно из корзинки с премудростями.

— Что же делать, если их зовут одинаково?

— По фамилиям будем величать.

— Современные подходы в педагогике это не приветствуют…

— Клички дадим!

— А если они вам клички дадут, вам понравится?

— Они уже дали.

— Какие?

— Не переживайте, у вас не обидная — Апельсинна, даже ласково, я бы сказала.

— А у меня?

— Зайдите в родительский чат и посмотрите.

— Вот ещё, что я там не видела, в родительском чате.

— О-о-о! Вам почитать стоит.

Виктория своё прозвище знала — ВэВэПэ — по начальным буквам фамилии, имени и отчества: Вебер Виктория Петровна — то ли отсылка к власть предержащей аббревиатуре, то ли валовой внутренний продукт. Такое прозвище и настораживало, и немножечко льстило, она сама ещё не определилась, как к нему относиться.

— Вернёмся к вопросу, — она начальственно постучала карандашом по столу. — Какие меры примем для предотвращения?

И снова понеслось, и снова не в ту степь:

— А давайте мы их пронумеруем.

— Будем звать Николай первый, Николай второй!

— Ага, и Даниил десятый.

— Так и вижу себя на прогулке, стою и разбираюсь: ты почто Пётр Первый у Катерины Второй лопатку отобрал, и тою лопаткой ей в лоб заехал.

— Предлагаю по имени отчеству.

— Поддерживаю.

— А они будут отзываться на семёнпетровича?

— Если начать с яслей, привыкнут и никуда не денутся, отзовутся как миленькие.

— Сергеич и Иваныч? Солидно, чо…

— Ещё не лучше: суп доешь, Вадимовна.

— Точно! Все идут в туалет, первым пропустите не Вовочку, нет, а Владимира нашего Ильича!

И тут пожилые воспитательницы, ещё заставшие октябрятские звёздочки, дружно расхохотались, пошатнув тихий час.

Завдетсадом готовится принять меры — 2

Веселились все, и те, кому почтальонша уже разносила пенсию, и те, кто ещё вчера сидел за партой. И те, и другие понимали, что дело серьёзное, что не избежать увольнений, взысканий и выговоров, что проверки и комиссии свяжут из нервных волокон узоры макраме. «Не к добру смеёмся», — подумалось Виктории Петровне. Педсовет всё больше напоминал новогодний утренник в сумасшедшем доме. Себя она ощущала Дедом Морозом в накладной бороде и наполеоновской треуголке, внимательно выслушивающим и зачем-то пытающимся задокументировать тот бред, который несли помешанные в надежде заслужить долгожданный подарок. То, что, в конце концов, всем сёстрам раздадут по серьгам, сомнению не подлежало. Среди присутствующих вдруг обнаружились и буйные, некоторые из них порывались «вскочить на табуреточку» и громко, с выражением продекламировать всё, что накипело. Но большинство всё-таки шутило, иногда зло, и посмеивалось. Остановить это безумие у заведующей не получалось, оставался единственный выход — возглавить. И Вика засмеялась, сначала взахлеб засмеялась, а потом поняла, что уже не хохочет, а громко рыдает, сидя на своём начальственном месте во главе стола и старательно закрывая руками лицо. Слёзы текли, размывая тушь, сбегая с подбородка и оставляя чёрные кляксы на разложенных на столе документах. Когда Вика смогла унять рыдания, протокол педсовета был похож на далматинца. Воспитатели во главе с психологом к тому времени по-тихому сбежали из кабинета, справедливо полагая, что начальство проплачется без их помощи, свидетели в таком деле не нужны. Тем более, что детей пора было поднимать, одевать, передавать родителям и, крайне важно, никого при этом снова не перепутать.

В кабинете зачем-то осталась только баба Лена.

— Ты не переживай, Виктория Петровна, — неожиданно перейдя на ты, утешила баба Лена и протянула бумажные салфетки. — Вернее, переживай, но не сильно.

— Я не переживу, — ответила Вика, тем не менее доставая из стола зеркальце и пытаясь оттереть лицо от подтёков косметики.

— Обойдётся.

— К полднику ждём полицию, — пожаловалась ей Вика с какой-то детской обиженной интонацией.

— Ну и ладно. Напоим их чаем. Тоже, ведь, люди занятые, проголодались к вечеру на государевой службе. У нас сегодня плюшки на полдник и кисель, — баба Лена довольно улыбнулась. — Хорошо, что не селёдка, как вчера.

— А чем плоха для полиции селёдка? — заинтересовалась заплаканная заведующая.

— Под селёдочку ни чай, ни кисель не пойдут, нужно что-нибудь покрепче, а у нас такого не водится, — рассудительно заметила пожилая коллега.

— Да, в полиции, я думаю, кисель не употребляют, — согласилась Виктория Петровна.

— Это они зря, конечно. Отчего ж не выпить киселя в компании с хорошим человеком. Но уж от плюшек-то не откажутся.

Это было сказано таким непререкаемым тоном заслуженного педагога, что стало очевидным — полицейские от полдника не отвертятся. Вика улыбнулась:

— У меня, кстати, ещё пирожные, сама пекла — сообщила Вика, доставая коробку. — А не сочтут они наши плюшки за подкуп?

Вопрос этот баба Лена проигнорировала как риторический, её богатый жизненный опыт подсказывал: взятка сдобой — самая верная. И привлечь в этом случае не за что, и отказаться мало у кого хватит силы воли.

У Вики вдруг неприлично громко заурчало в животе.

— Я бы и сама перекусить не отказалась, — объяснила она рулады из желудка.

— Так я принесу, — подхватилась баба Лена, а ты пока чайничек поставь.

Через пятнадцать минут, когда полиция шагнула в дверь кабинета, Виктория уже была умыта, спокойна и нацелена двигаться в светлое будущее, как танк на параде, чайник вскипел по второму разу, праздничный сервиз был расставлен на белом полотенце, выпечка румянилась на тарелке, безе же, похожее на кружево, положили на розовую салфетку.

Капитан Половцов умел оценивать обстановку мгновенно и реагировать быстро. Едва войдя в помещение и увидев, как тонкая, слегка дрожащая женская рука раскладывает на столешнице какие-то совершенно фантастического вида пирожные, оперативник понял, что шансов у него нет, ни одного. «Дело закрыто. Заявление забрали. Искать виноватых в этих яслях и перетряхивать пелёнки с ползунками будут совсем другие люди. Это уже не моя зона ответственности. Мне нужны только парочка подписей», — уговаривал он себя. Однако уже понимал, что от этого «должностного лица, допустившего своим действием и бездействием похищение несовершеннолетнего», он не отступится. Кстати, лицо было необыкновенно красиво, печально и абсолютно лишено косметики. Эдакая прекрасная дама в беде. Оставалось надеть доспехи, вскочить на коня, отсалютовать копьём и броситься наперерез огнедышащему дракону. Половцов заглянул в свой блокнот и осведомился:

— Вебер Виктория Петровна? —

Хозяйка кабинета сдержанно кивнула, и они неловко замолчали, глядя друг другу в глаза. «Попал в детский сад, так его и разэдак», — иронизировал над собой капитан полиции, но не находил в себе сил преодолеть наваждение. Неожиданно тишину нарушил скрипучий старушечий голос:

— Да Вы проходите, молодой человек, присаживайтесь за стол. Вы чай или кофе предпочитаете в это время суток? А может быть, кисельку? У Танечки, повара нашего, отличный кисель получается.

Из кресла в углу поднялась милая старушка, семенящими шагами подобралась к полицейскому и, не чинясь, схватила его под локоток, подтолкнула к столу. Капитан мысленно отвесил себе подзатыльник за то, что позволил застать себя врасплох и не сразу заметил сидящую в засаде бабушку с хваткой бультерьера. Едва увидев Викторию Петровну, он рассчитывал допросить её без свидетелей — не получилось. Ну, значит, будет повод ещё раз заглянуть в детский сад на полдник. Или на завтрак явиться? Тогда были бы все шансы вспомнить давно забытый вкус манной каши, местный повар Танечка наверняка и манную кашу варит так, что ум отъешь. Ммм… От воспоминаний о размазанной по тарелке полужидкой субстанции по спине прошёл озноб — память детства, чтоб её. Половцов постарался быть честным с самим собой — ради гражданки Вебер В. П. он был согласен и не на такие жертвы. Что-то привиделось в её светлых глазах и чуть дрогнувших уголках губ, что-то такое, что позволило поверить — не предаст и примет всё как есть. Только бы не ошибиться.

Но к пятничному закрытому делу это отношения не имело.

Отношения ещё предстояло построить.

Второй медовый месяц неотвратимо наступает — 1

Любопытство — чувство непродуктивное, оно не только кошку сгубило, но и вдребезги разбило немало отношений, крепких, на первый взгляд, семейных уз.

После того как сестра поделилась семейными тайнами, Ольгу не отпускало любопытство. По приблизительным подсчётам выходило, что она, Оля, могла оказаться дочерью какого-то пока неизвестного ей доктора, работавшего двадцать пять лет назад в санатории на берегу Чёрного моря. Мама и папа, тот, что был записан в свидетельстве о рождении, давно умерли и спрашивать не у кого, а вопросы роились в голове растревоженными осами. Как сложилась бы жизнь Ольги, не откажись тогда мама от новой любви, от её возможного биологического отца? И кто её отец? Раньше она пренебрежительно относилась ко всяческим передачам с определением генетического кода и родства. Пустое это — генетика, не подкреплённая живым общением.

Теперь же остро мечталось о том, как приедет она в чужой город, отыщет родного папу и тот признает свою кровиночку, полюбит… Ага… И завещает домик у моря и счёт в швейцарском банке. Такие мысли отдавали фарсом и пресловутыми детьми лейтенанта Шмидта.

И всё же… И всё же… Она могла родиться и расти в южном приморском городе. Да, без Сашки, старшая сестричка не одобряла решение мамы сбежать из семьи. Интересно, признала бы она сводную сестру, живущую за много сотен километров? Сашка добрая, никуда бы не делась от родни, но не было бы между сёстрами той душевной теплоты и тесной связи, что переплела их после смерти родителей. Почему-то представлялось, что мама, начав жизнь с новым мужем, в новом месте, так сказать, с чистого листа, не умерла бы так рано. Эта ускользнувшая из реальности линия жизни манила своим призрачным возможным счастьем. Реальная жизнь не была из рук вон плохой, честно сказать, совсем недавно Оля считала её из рук вон хорошей. Но теперь в голове свербело непрерывно: всё было бы по-другому, всё… Глупо, конечно.

Поэтому сначала Ольга решилась ехать в Сочи тайно, чтобы не выглядеть дурочкой в глазах мужа, чтобы не обидеть сестру.

Но Андрей, муж, с которым она три года назад разошлась, а теперь, о! счастье, снова сошлась, просчитал её и чуть не подстрелил идею на взлёте. Он не поверил в слёт бухгалтеров по обмену опытом на морском побережье. Что поделать, он приземлённый инженер-химик, запудрить такому мозги сложно. Андрей поставил условие: либо она сообщает ему, что ей понадобилось в декабре в Сочи, либо он вместе с сыном летит, ну, допустим, в Париж на важную конференцию, предположительно, по органической химии. Он намекнул, что помимо полистирола и плексигласа во Франции есть Диснейленд, Монмартр и все дела. «Оцени перспективы», — мечтательно протянул Андрей. Ольга прикинула. Одинокий отец с ребёнком — лакомый кусочек для многих дам, мечтающих не о быстротечном романе, а о серьёзных отношениях. Да, да, мужчина, окружающий маленького сына заботой, ответственен, серьёзен и перспективен настолько, насколько это возможно себе представить и в скрупулёзных расчётах, и в самых смелых эротических снах. Ольга, отправляясь в Краснодарский край, отпускать Андрея с Коленькой во Францию отказалась. Пришлось рассказать правду. Муж правде отчего-то обрадовался.

— Вместе поедем, — решил он. — Колю оставим на бабушку-дедушку и рванём в Сочи. В отпуск…

— В отпуск в декабре? Твои родители поверят? — поинтересовалась Ольга.

Вопрос доверия и правдоподобных поводов почему-то беспокоил, хотя отчитываться перед свекровью, рассказывать ей сокровенное, она не собиралась.

— То есть шабаш бухгалтеров зимой возможен, и в это я должен был поверить, а в отпуск с женой только летом? Может быть, мы на лыжах кататься? — Андрей откровенно подсмеивался.

— Ты же только футбол уважаешь, да и то смотреть, а не бегать, — ехидно заметила Ольга, всё ещё надеясь отправиться на поиски отца одна.

— Пора… Пора заняться своей спортивной формой, в Париже начну бегать… — вздохнул Андрей, расправляя в общем-то широкие плечи, но без завидно-рельефной мускулатуры.

— Лучше бы спортивный тренажёр купил, — проворчала Ольга, уже понимая, что без сопровождения ей Сочи не светит, а Андрей своей положительностью и рассудительностью превратит приключение в рутину.

И они поехали вдвоём.

С сыном Колей остались старшая сестра Ольги и родители Андрея посменно. Они клятвенно пообещали тщательно согласовывать свои действия и такой… хм, скажем мягко, ерунды, какая случилась в прошлый раз, не допускать. Виноватых тогда так и не определили, вернее, никто себя виноватым не считал. Не считал, но чувствовал, поэтому возражений на зимний отпуск от старшего поколения не последовало. Сестра же всегда баловала свою младшую и племянника обожала.

— Зря ты Саше не сказала, — упрекнул муж, уважавший родню жены и чуть-чуть завидовавший Сашкиному мужу Максу.

Тихая, послушная жена, чтобы ни слова поперёк и в глаза влюблённо-вопросительно заглядывала — кто же о такой не мечтает. Не всякому, конечно, достаётся подобное сокровище, но не перевелись ещё, встречаются тишина, мир

Андрей вдруг понял, что снова счастлив, когда идиотская история с «похищением» чужого ребёнка снова свела их с Ольгой вместе. Заново привыкать друг к другу было сложно, и медовый месяц не помешало бы восстановить и перезагрузить. Поэтому Ольгины семейные заморочки были неплохим поводом слетать к Чёрному морю, пусть бы и зимой. С Парижем Андрей, конечно, блефовал, Европа — это было бы недёшево, хлопотно, да не очень-то и хотелось мотаться с маленьким ребёнком в чужих краях, смысла в такой поездке он не видел. А вот на юг с женой … Мечта, а не поездка. Но это он планировал отдохнуть и развеяться, всё же о планах, которые строила Ольга, забывать не стоило.

Второй медовый месяц неотвратимо наступает — 2

Пять лет назад Андрей женился на сироте. Тёщи у него не было, и многие друзья этому завидовали. И вдруг оказалось, что отец у жены, возможно, есть, только сам об этом ещё не знает. Андрей прикидывал, как бы он поступил на месте Ольги, доведись ему узнать такую семейную тайну. Брр… и ещё пара непечатных. Он пытался также поставить себя на место предполагаемого тестя. Выходило ещё страшнее: через три десятка лет после давно забытого курортного романа как снег на голову сваливается дочь. Дешёвые сериалы отдыхают.

Да и то, что тот незнакомый пока доктор является биологическим отцом его жены, предстояло ещё доказать. Одни домыслы, никакой ясности. И стоит ли доказывать, прояснять? Станет ли в прояснённом лучше — неизвестно.

Весь недолгий полёт Оля грызла свой маникюр. Андрей недовольно косился на это безобразие: невкусно и вредно, неизвестно ещё, что там за полимеры.

Из бухгалтера получился неплохой сыщик, или же ей везло в этом, на первый взгляд, безнадёжном предприятии. Санаторий стоял на прежнем месте и процветал. Доктор Кулешов по-прежнему там работал. Это она выяснила ещё дома — поисковик в телефоне справился. Сидя у иллюминатора самолёта, она в сотый раз пролистала «отцовскую» страничку в соцсетях: жена, дети. Всё как положено в современном мире: милые фото, лайки от родни и друзей. Найдётся ли ей место в этом кругу? Она решительно забронировала в санатории двухместный номер с питанием и, конечно, с лечением.

В санатории было уютно и по-зимнему пусто. При оформлении и заселении без проблем разрешили выбрать врача-куратора. Как-то слишком просто всё складывалось. Девушка на ресепшене, казалось, знала всё обо всех, о докторе Кулешове в том числе. Да, да, опытный врач, отзывы только положительные, работает в санатории давно, очень давно, раньше успевал ещё и заведовать терапевтическим отделением местной больницы, теперь — только здесь. По секрету им сообщили, что жена у доктора тоже врач, гинеколог, но так себе специалист, не рекомендуют. А вот тёща у Кулешова (администратор понизила голос до шёпота, хотя, по мнению Андрея, процент содержания секретных сведений в её словах стремился к нулю) — совладелица этой здравницы, а также полноправная хозяйка местного заводика по разливу минеральной воды и сети аптек. Андрей заинтересованно покивал головой, но перспектива породниться с тугими кошельками почему-то не обрадовала.

В номере было тепло, светло и аккуратно, минимум мебели, жемчужно-серые шторы, вид на горы в туманной дымке. Ольга оценила словом «мило» и отправилась принимать душ. Андрей сел в кресло у окна. Сегодня после обеда они идут на приём к доктору. Решать, конечно, Ольге, но что его жена, издёргавшаяся и импульсивная, в состоянии сейчас нарешать. Пойти ва-банк, сказать всё сразу же при первой встрече? Или сначала присмотреться и только потом определить, нужны ли им новые родственники?

Ольга вышла из ванной и сразу нырнула под одеяло:

— Твоя очередь, — сообщила она.

— А у нас очередь? — со смешком поддержал знакомую игру он.

— Да, и я всегда первая.

— Ну-ну, — Андрей пощекотал выглянувшую из-под одеяла пятку и пошёл смывать с себя дорожную пыль.

Неожиданно душевая кабина оказалась оборудована радио, ожидаемо из динамика послышался размеренный речитатив, не лишённый некоторой мелодичности — Ольга любила фолк-рок и уже настроила приёмник на нужную ей частоту:

За краем ясных, и ненастных, и напрасных зимних дней,

Когда без звука рвется синь, когда и ночь без сна бела

Мы не вернемся ни друг к другу, ни к себе

С обратной стороны зеркального стекла*

— Ну уж нет, — возразил певице Андрей, наскоро вытираясь полотенцем, — что значит «не вернёмся», так не пойдёт.

Бельё было белым и хрустящим от чистоты, Ольга закуталась в огромное одеяло, как в кокон, только подсыхающие русые пряди с лёгким фиолетовым отливом темнели на подушке. Андрей присел рядом, наклонился над свёртком, осторожно пропустил между пальцами пахнущий персиковым шампунем локон, спросил тихо-тихо:

— О-ля… Не спишь?

Она не спала, встрепенулась, высунула из одеяла свой чуть вздёрнутый нос, глаз не открыла, но потянулась к нему. Он поцеловал сначала кончик носа, потом глаза, почувствовав губами, как дрогнули густые ресницы. Чтобы поцеловать шею и ямочку между ключицами пришлось разворачивать одеяло. Настроение стало почти новогодним с той только разницей, что Андрей отлично знал, какой подарок кроется под белой обёрткой.

Они спустились к обеду в просторную и гулкую столовую. Ольгу вроде бы отпустил мандраж от предстоящей встречи с предполагаемым родителем, и она набрала себе полный поднос всего-всего, даже того, чего обычно не ела, но сегодня приготовленные для курортников блюда так аппетитно лежали в судках и на жаровнях, ароматно пахли южными специями, соблазняли забыть об умеренности и диетах.

— Фсёфефоня… — решительно сообщила она мужу с набитым ртом.

Он кивнул, соглашаясь, что откладывать назавтра откровенный разговор с незнакомым пока

________________________________

*Слова из песни «Прощай» группы «Мельница»

Доктор ведёт приём пациентов — 1

Стены во врачебном кабинете были лазоревыми, как и небо за окном, и медицинская шапочка на голове, и пронзительно-ясные глаза самого доктора. Ольга шагнула через порог и обернулась к мужу, ища поддержки. Андрей вздрогнул от того, какой подтверждающий их подозрения голубизной блеснул любимый взгляд.

— Проходите, присаживайтесь. Ольга Алексеевна Ястребова, если не ошибаюсь? — доктор заглянул в лежащую перед ним карточку и передал бумаги сидящей напротив медсестре.

Ольга прошла и села, Андрей остался стоять.

— А вы, молодой человек, подождите за дверью, — тон доктора возражений не допускал.

— Я муж, — сообщил Андрей пожилому доктору в небесно-синей шапочке и смутился. Формально они с Ольгой числились в разводе и фамилии носили абсолютно разные, объяснять сейчас все эти тонкости не хотелось, разговор и без того ожидался непростым.

На ярком головном уборе доктора были нарисованы какие-то неформальные жёлтые медведи с косыми глазами, негасимыми улыбками и ртутными термометрами в когтистых лапах. Чтобы носить подобное, нужно обладать непробиваемой уверенностью в себе и своём профессионализме, ну или, как вариант, — абсолютным пофигизмом. Андрей вдруг обнаружил, что нервничает ничуть не меньше, чем в тот день, когда он пришёл сообщить сестре Ольги о будущей свадьбе.

— Намерены присутствовать на приёме? — брови доктора наигранно-удивлённо уползли на лоб под упомянутую шапочку.

— Намерен, — коротко кивнул Андрей, захотелось также щёлкнуть каблуками и козырнуть, но он сдержался.

— Ольга Алексеевна беременна? — неожиданно спросил пожилой врач.

Андрей не нашёлся, что ответить, опешив от того, в какую сторону свернула беседа. Он зачем-то вопросительно посмотрел на Ольгу, та сидела порозовевшая, как варёная креветка.

— Я пока ещё не уверена, задержка всего дней пять — пролепетала она, — а как вы догадались?

Доктор довольно хмыкнул:

— Ну, не настолько я хороший диагност и взглядом-рентгеном не владею. Но жизненный опыт, знаете ли, и многолетняя врачебная практика. Как правило, мужья рвутся присутствовать на приёме, в двух случаях: либо это нездоровая ревность, либо пара ждёт ребёнка, — и Кулешов обратился к медсестре, — Пишем в карточке: беременность пять недель.

Андрей стоял столбом, переваривая информацию. Надо было бы подхватить Ольгу на руки и закружить, поцеловать и хорошенько отчитать за то, что молчала целых пять дней, но, с трудом преодолевая ступор, он только и смог, что положить руку жене на плечо. Они так и замерли, словно на старинной семейной фотографии: она сидела, чинно положив руки на колени, он стоял за ней с напряжённой спиной и застывшим взглядом. Доктор, между тем, спрашивал, заполнял документы, всё шло своим чередом и вопреки намеченному плану.

И всё-таки под конец приёма Ольга решилась:

— А можно мне поговорить с Вами наедине? — она покосилась на медсестру, та удивлённо вскинула голову и вопросительно посмотрела на своё начальство.

Доктор возражать пациентке не стал.

— Юленька, деточка, сходите-ка, попейте кофейку в буфете, — распорядился он.

Это «деточка» резануло по нервам. На взгляд Ольги, Юленьке было на вид около сорока, но, в принципе, она тоже могла бы быть дочерью доктора Кулешова. Медсестра под её пристальным взглядом засуетилась: сначала схватилась за свой телефон, потом вернула его на стол и принялась что-то судорожно искать в стоящей на подоконнике сумочке, в конце концов, подхватила свой ридикюль и с недовольным лицом вышла за дверь. Всё это время в кабинете висела многообещающая тишина.

— Мужа Вашего тоже попросим выйти? — уточнил доктор.

— Нет, он в курсе.

— Тогда рассказывайте, Ольга Алексеевна, что Вас беспокоит? — и доктор опёрся локтями на стол, сцепил пальцы в замок, чуть наклонился вперёд и приготовился слушать.

Доктор ведёт приём пациентов — 2

История о любви и смерти много времени не заняла, доктор слушал удивительно спокойно.

— Так, собственно, чего Вы ждёте от меня?

Ольга пожала плечами.

— Вы помните маму?

Кулешов тяжело вздохнул:

— Не такой уж я ловелас, чтобы подзабыть тех, с кем спал, и в маразм ещё не впал, — после церемонной вежливости предыдущей беседы прозвучало это вызывающе грубо, цинично.

Солидный пожилой мужчина с трудом расцепил побелевшие от напряжения пальцы, встал, подошёл к окну и принялся внимательно рассматривать небо и горы.

— Аня собиралась вернуться через четыре дня и не вернулась. Когда я позвонил к ней на работу, к телефону она подошла, а разговаривать не стала, буркнула что-то о своей ошибке и попросила больше не звонить. Я с ординатуры подрабатываю здесь, передо мною курортных романов прошли сотни, если не тысячи, мог бы уже не удивляться.

Биологический отец Ольги, в этом она уже была уверена процентов на семьдесят, вернулся к столу, сел, натянуто улыбнулся:

— Потребуете генетическую экспертизу?

— Попрошу, — уточнила Ольга, понимая, что сути её уточнение не меняет.

— Ну что ж, Ваше право, — согласился доктор Кулешов. — В городе несколько лабораторий, предоставляющих такие услуги, сообщите мне, когда выберете и запишетесь, я подъеду. А пока, извините, у меня приём и там ещё кто-то записан.

— Я к Вам записан, — вступил в разговор Андрей, — но, думаю, не стоит…

— Нет уж, молодой человек, — перебили его, — лечение Вы оплатили, значит, будем оформлять санаторно-курортную книжку. И должен же я знать, — доктор усмехнулся, — от кого ждёт ребёнка моя гипотетическая дочь.

Папа поможет — 1

«Процедура взятия биологического материала», как это действо значилось в прейскуранте лаборатории, много времени не заняла, результат пообещали через четыре-пять дней. Они вместе вышли из стеклянных дверей и приготовились распрощаться. Но оказалось, что Ольга с Андреем свою прокатную машину оставили на той же стоянке, что и доктор Кулешов. Ольга продолжала отстранённо называть возможного отца доктором и обращалась исключительно на Вы. Так было проще. Сложнее будет назвать незнакомого человека папой, если всё подтвердится, конечно, и если когда-нибудь захочется так называть этого невозмутимого, уверенного в себе мужчину. Да и он, опять же, позволит ли приблизиться к себе так близко? Может ведь и не снизойти… Ольгины сложные размышления об отцах и детях прервал возглас Андрея:

— …, ну ты посмотри, вот паршивцы!

И муж резко рванул вперёд к машине, у которой крутилась мелкая шпана. Оля тоже ускорила шаг. Мальчишки бросились врассыпную, а Андрей куда-то пропал, вдруг исчез из поля зрения. Ольга побежала.

Он лежал между стоящими в ряд машинами и пытался поднятья, цепляясь за колесо. Вокруг валялись какие-то гайки, расплывалась грязно-красная лужа.

— С ножом пошёл дворники и колпачки откручивать, вот и пырнул, куда достал, идиот малолетний! — ругался Андрей.

Ольга почувствовала, как сильные руки отодвинули её с прохода. Доктор

— В скорую звони! Быстро! — и тяжело упал на колени прямо в кровяную лужу. — А ну-ка ляг и не дёргайся! — рявкнул он теперь уже на Андрея.

В машину скорой Андрея, бледного, ругающегося сквозь зубы, загрузили на носилках. Кулешов, придержал Ольгу, когда она хотела напроситься в сопровождающие:

— Не надо, дочка, не мешай людям работать. С врачом я договорился и в приёмный покой сейчас тоже звякну. Всё будет хорошо, заштопают твоего Андрея, станет краше, чем был. Дай-ка я лучше в твои глазки посмотрю — и он наскоро вытер грязные ладони о куртку, аккуратно обхватил Ольгину голову, повернул к свету, вгляделся, затем крепко сжал её запястье, покивал головой и за руку повёл к своей машине.

— Полиция, гляди-ка, уже подъехала. Ну да с начальником их я знаком, попозже встретимся, поговорим. А мы с тобой сейчас прокатимся в одно хорошее место, покажу тебя знающим людям, что-то ты мне не нравишься.

Ольга и сама себе не нравилась, и доктор в испачканных кровью джинсах тоже не нравился, и то, что он внезапно признал отцовство ещё до получения результатов экспертизы и перешёл на ты, совершенно не нравилось. Кружилась голова. Тошнило. Токсикоз? Рановато вроде бы. Да прошлую беременность вообще никакого токсикоза и в помине не было! И куда повезли Андрея?! Почему она не с ним?!

В хорошем месте, как и обещал Кулешов, специалисты, действительно, оказались на редкость грамотными. Ольге гарантировали: «У нас лучше, чем в санатории, посмотрим, понаблюдаем, если всё в порядке, выпишем через недельку». Сил и смелости, чтобы сопротивляться, не было.

Доктор Кулешов привёз её вещи из номера санатория, поставил на прикроватную тумбочку пакет с виноградом и яблоками, уточнил:

— Всё мытое.

Критически осмотрел, как она устроилась на новом месте, покивал многозначительно:

— Неплохо, неплохо, но главное, твой лечащий врач — мой старинный приятель, золотые руки, а голова так вообще платиновая.

Оля поёжилась, в красках представив этого монстра, она вообще гинекологов побаивалась и старалась, по возможности, избегать.

В этот момент в кармане запел и задёргался сотовый. Звонила свекровь:

— Оля, я не знаю что делать! Из садика Коля его привёз в бинтах, в каком-то чужом свитере, футболка в пакете — вся в крови! И щека разодрана, ты бы видела! И ладно бы первый раз, но это уже система! Ты же мать, решай! Может, не водить его больше в этот садик?

— Как в крови? — перед глазами у Ольги вновь растеклась пугающая лужа на асфальте.

Заметив, как побледнела его подопечная, Кулешов бережно усадил её на кровать и отобрал телефон. Взглянул на экран, где крупными буквами значилось «Мама Андрея», приложил аппарат к уху.

Папа поможет — 2

— Здравствуйте, это доктор Кулешов Сергей Игоревич, лечащий врач Ольги Алексеевны. Ей сейчас нельзя волноваться. Нет, нет, ничего страшного, она здорова. Беременность это не болезнь, но состояние, которое требует бережного отношения. Так что у вас там случилось? Да. Я передам. Как я понял, угрозы для жизни и здоровья мальчика нет? Вот и славненько. Ну, раз вы решили это дело так не оставлять… Езжайте в больницу, зафиксируйте документально, потом, если пожелаете, в полицию. Да, это мой совет. Ольге Алексеевне всё передам. И сыну вашему тоже скажу, да, чтобы обязательно перезвонил. Всего хорошего, до свидания, — и доктор вернул телефон на тумбочку.

— Оленька, всё в порядке, у сына твоего какая-то царапина на щеке. Это пустяки, мальчишкам драться положено, уж поверь мне, я троих сыновей вырастил. А вот свекровь у тебя — паникёрша, я с Андреем поговорю, пусть он её немного усмирит. На что это похоже, звонить за тысячу километров и рассказывать о всякой ерунде в таком тоне, что и у здорового сердце разорвётся. Послушай, только между нами, а у неё, — доктор покрутил пальцем у виска, — все дома?

Ольга неожиданно даже для себя рассмеялась:

— Конечно, не все дома. Сын у неё в Сочи уехал вместе с женой, зато внука они ей оставили. Нервы…

— Понятно, — кивнули ей в ответ. — А нервы… Нервы лечить надо. Я сейчас для тебя капельницу организую, и ты поспишь, — назначил доктор и вышел.

Ольга прилегла на кровать, ткнула кулаком подушку. Чувствовать явно отцовскую заботу этого большого и сильного, как матёрый медведь, человека было непривычно и приятно. Она не терпела, чтобы решали за неё, чтобы приказывали, распоряжались её жизнью, в таких ситуациях Ольга ярилась и боролась за права и свободу. А тут — непререкаемый тон, и у неё не возникает желания ослушаться, в сердце лишь благодарность за заботу и осознание, что папа (конечно папа, а кто же ещё) волосу не позволит упасть с её головы, а всех обидчиков порвёт в клочья. Через три минуты прибежала медсестричка с капельницей.

А доктор Кулешов тем временем отправился в травматологию.

Андрей был в полном порядке: заштопан и определён в отдельную палату, всё, как договаривались с фельдшером скорой и врачом приёмного. Войдя в палату, Кулешов отметил, что в серой куртке больничной пижамы, после наркоза, жизнерадостный вид и лоск молодой человек подрастерял.

— Матери давно звонил? — без предисловий по-свойски спросил доктор.

— Утром, вроде, — неуверенно ответил Андрей.

— Позвони ещё разок. Я с ней полчаса назад пообщался, она Оле звонила. Там, в общем-то, всё в порядке, но женщины иногда из-за сущей ерунды паникуют. Дело твоё, конечно, но я бы родным про всю вот эту поножовщину не рассказывал, ни к чему. Значит, перезвонишь родителям, а часика через четыре — Ольге, чтобы не волновались, она пока спит. И ещё… — Сергей Игоревич на минуту задумался, Андрей уважительно молчал, — сейчас вроде бы не время и повода нет, но хуже будет, если повод появится, а ты не предупреждён. Так вот, чтобы никаких интрижек на стороне. И дело даже не во всей этой шелухе про морально-аморально. Тут имеет значение то, как это вредно для здоровья: твоего, твоей жены, ребёнка вашего будущего. А уж я как переживать буду, — доктор растёр ладони. — Мне в моём возрасте так переживать вредно. Всё понял?

Андрей кивнул и всё-таки не смог сдержать улыбку.

— Отлично. Значит, договорились. Выздоравливай, завтра зайду, — мирно улыбнулся в ответ Кулешов и вышел.

Андрею вдруг вспомнилась как-то виденная в витрине магазина футболка, с перечнем правил «для желающих встречаться с моей дочерью». Там точно было, что-то типа «ты мне не нравишься» и «соврёшь — узнаю». И он достал телефон, чтобы, как приказано, отзвониться домой.

Когда позвонил муж, Оля подробно отчиталась: ей

Все ждут не дождутся — 1

Бабушка — фармацевт, отец — терапевт, мама — гинеколог. Удивительно ли, что дети учатся в меде? Нет. Удивительно здесь другое: родители и бабушка живут у Чёрного моря, а детки отправились учиться к морю Белому, в Архангельск, подальше от родительской опеки, надо полагать. Елена Кулешова по детям очень скучала. Она надеялась увидеть своих мальчишек на Новогодние праздники, готовилась, подбирала подарки, украшала дом, составляла меню.

И тут как гром среди ясного неба! У мужа объявилась дочь от какого-то давнего скоротечного романа. Отчего-то более всего прочего пугала перспектива встречать Новый год в компании падчерицы и её мужа. И не отвертишься, потому что такой праздник — хороший повод познакомиться с новообретёнными родственниками. Конечно, результаты из лаборатории придут через пару дней, но «милая девочка», как охарактеризовал её муж, вдруг оказалась совсем рядом. Ольга Ястребова уже два дня лежала в перинатальном центре, Елена работала в этом же центре в соседнем отделении. Сначала Елена делала вид, что её это никоим образом не касается. Потом всё-таки отправилась посмотреть. Посмотрела и расстроилась ещё больше. Похожа на Сергея, ничего не скажешь: ямочки на щеках, серо-голубые глаза с прищуром. Красивая, беременная вторым. В голове не укладывалось: у мужа уже есть внук и скоро будет ещё один, через десять недель можно будет узнать пол будущего ребёнка. Елена с трудом доработала до конца рабочего дня и поехала в пустой дом, муж предупредил, что будет поздно — он теперь носил передачи в больницу к дочери, засиживался у неё вечерами. Зато к ужину в гости пришла мама. Постоянно что-то строя или разрушая, разруливая проблемы большого бизнеса, унывать её мама не умела:

— Какая тебе разница, что было четверть века назад? Он тебе изменил? Нет, ни разу! Помолчи, уж это я точно знаю, не такой Кулешов человек, чтобы на сторону от жены бегать. Да и мне бы доложили, город маленький. Он уходит от тебя? Нет!

— Мам, а вот откуда ты узнала? Почему ты всегда всё знаешь? — задала Елена каверзный вопрос.

Марина Крупенчук, деловая женщина, так и не сумевшая воспитать наследницу своему бизнесу, посмотрела на давно взрослую дочь с жалостью, как на маленькую и совершенно глупенькую девочку:

— Леночка, я же говорю, побережье маленькое, здесь каждый знает о соседе чуть больше, чем о себе.* Вот то, что тебе всё известно, вот это странно, до жены такие новости должны были дойти в последнюю очередь.

— Сергей сразу рассказал, в тот же день, — вздохнула Лена, вспоминая непростой разговор.

— Он у тебя вообще открытый, весь как на ладошке.

— Это хорошо или плохо?

— Как для мужа — прекрасное качество, но делового человека из него так и не получилось, — дала свою жёсткую оценку зятю бизнесвумен. — И я так и не поняла, чего ты киснешь? Муж с тобой, дети здоровы, ты — цветёшь и пахнешь французскими духами. Кстати, у тебя что-то новенькое? От Ричи? Вот видишь, я же чувствую. Прихорашиваться не забываешь, значит, ни о какой депрессии и речи нет. Всё у тебя хорошо, а будет ещё лучше. Посмотри мне в глаза! Ты веришь своей матери?

— Верю… — глядя на свою маму, как кролик на удава, согласилась Лена.

— Тогда вытри нос, оденься поприличнее и поехали.

— Куда?

— В жизни всегда есть место празднику!

Как с таким жизненным девизом её матери удалось построить успешный бизнес, Елена не понимала. Она вообще в бизнесе мало что понимала, не было у неё деловой жилки, такой, чтобы колесо крутилось, мука мололась, прибыль росла.

Когда-то в юности Марина Андреевна пыталась приобщить дочь к коммерции: заставляла работать с бухгалтерией, таскала с собой на деловые переговоры, даже пробовала отделить небольшой кусочек семейного дела и отправить Елену в самостоятельное плавание по бурному морю отечественного малого бизнеса. Так Елена стала владелицей небольшой, но прибыльной аптеки рядом с автовокзалом, она избегалась, под глазами залегли круги от недосыпа, но заведомо доходное дело на бойком месте пришло в упадок. Елена непременно разорилась бы, но мама, конечно, не позволила этому случиться, вовремя перехватив бразды правления из неуверенных рук. «А моя-то — простодыра…» сделала выводы Марина и отступилась.

Наследовать семейное дело предстояло внукам. Мальчики не возражали, но и вникать в управление делами не торопились. Ну и ладно, лишь бы были здоровы.

За здоровье и выпили в хорошем ресторане немного красного, поели, выпили ещё, заказали доставку впрок, чтобы не суетится у плиты ни сегодня, ни завтра.

А на завтра пришёл результат теста на отцовство.

______________________

*Шутка не моя, я прочла её в историях о габровцах, фольклор.

Все ждут не дождутся — 2

А на завтра пришёл результат теста на отцовство — отрицательный.

И снова у Елены появлялись колющие боли в области сердца при взгляде на мужа. Её Сергей (теперь уже точно её, больше никто пока не претендовал) ходил мрачный, он уже привык считать себя отцом взрослой дочери и дедом. Нелегко отменять то, во что уже поверил. Но в этом Елена мужу ничем помочь не могла. От своих-то мальчишек-студентов, наверное, ещё не скоро дождутся. Не торопить же их с этим.

А доктор Кулешов, и впрямь, не мог отделаться от чувства потери. Надо же было так привязаться к чужим, в сущности, людям. Он продолжал навещать Оленьку в больнице так часто, как только мог, зачитал её историю болезни до дыр. Заведующий отделением, однокашник и друг, тот самый, с золотыми руками и платиновой головой, прямо спросил:

— Сергей, почему ты курируешь эту больную?

— Это моя… хорошая знакомая, почти родня, — не стал вдаваться в подробности Сергей Игоревич.

— Жена-то знает?

— Жена знает всё и немного больше, как и положено врачу-гинекологу, — отшутился Кулешов.

— Ну ладно, дело твоё. И не переживай ты так, всё в рамках нормы у твоей хорошей знакомой, беременность протекает без осложнений, давно пора выписывать.

Это доктор Кулешов и так видел,

Перед Новым годом он поехал провожать Ольгу и Андрея в аэропорт: подвёз на своей машине, вручил подарок для несостоявшегося внука, обнял Оленьку, пожал руку Андрею, пригласил рожать в знакомый уже перинатальный центр к знакомому доктору и помахал рукой на прощание.

— Мировой мужик, даже жаль. Я бы от такого тестя не отказался, — посетовал Андрей, уже сидя в самолёте.

Оля молча кивнула, хотелось расплакаться, но прилюдно ронять слёзы было не в её характере.

Чаcть II. О капустном букете и яблочном пироге — 1

В среду вечером Вика ждала звонка, она набросала на листочке план разговора и носила его в кармане удобных домашних джинсов. Странно это, конечно, писать черновик беседы с мужем, но короткие и редкие их созвоны часто бывали рваными и, как следствие, пустыми. В этот раз муж дозвониться не смог, почему-то связь в Южной Атлантике, которую он бороздил, оказалась так себе: звонок с далёкого запада не пробился, но смогла долететь эсэмэска: «Позвоню в пятницу после пяти». В конце сообщения стояли нолик и крестик, что на их кодовом языке обозначало: «Обнимаю, целую». Ответ у Виктории завис неотправленным, и она мысленно запустила свой воздушный поцелуй сквозь туманные дали.

В четверг вечером сотовый напомнил: «Доставка мебели с 12.00 до 17.00». Это значило, что в пятницу во второй половине дня на работе ей предстояло пересчитывать ножки, столешницы и даже шурупы. О том, что бывает, когда не проконтролируешь лично, Виктория Петровна знала на личном опыте. Прошлый раз не досчитались одной столешницы — новый стол, который уже числился за детским садом, пришлось оплатить из своего кармана, мебель из прессованных опилок показалась тогда золотой. Теперь Вика внимательно читала накладные и лично проверяла комплектацию.

Утром в пятницу ей позвонили сразу два воспитателя — не придут, у одной радикулит, у другой что-то вирусное. Значит, самой придётся работать на группе.

День на разрыв — бывает.

Завхоз позвонила в три часа дня: мебель приехала.

— Не расписывайся нигде, жди меня, пристрою своих и сразу к тебе, — скомандовала она.

Перспективы замаячили радужные, по радуге понеслись единороги: до пяти можно было разгрести все дела и вечером спокойно поговорить с мужем. Она переплетала девочкам косички, растрепавшиеся после тихого часа, и ждала Елену Васильевну, согласившуюся забрать в музыкальный зал сразу две группы и устроить там клубные танцы. Руки привычно разбирали прядки, глаза пересчитывали подопечных, в мозгах крутилась мебель, сердце радостно подпрыгивало в ожидании разговора с любимым мужем. В группе всё было спокойно: за столом самые тихие играли в домино и куклы, несколько мальчишек катали машинки, рядом с ними крутилась маленькая девчоночка лет трёх, похожая на Снегурочку. Эту кроху определили к пятилеткам временно из-за карантина в младшей группе, к тому же здесь у неё обитал старший брат. Есть такие девочки, которые, несмотря на нежный взгляд и светлые локоны, предпочитают машинки куклам, эта малышка была, очевидно, именно из таких. Она тянула руки к грузовику, но крепкий и упрямый паренёк что-то высказал ей, поднялся с колен и спрятал машинку за спину, лицо у мальчишки было решительным и злым. Девочка же скривилась от подступивших рыданий. «Только бы не врезал ей машинкой», — вздрогнула Виктория Петровна и строго прикрикнула:

— Коля! Нельзя обижать маленьких!

Коля покосился на заведующую, а маленькая вдруг подпрыгнула, как пружинка, и вцепилась в лицо своего конкурента зубами.

Следующий час превратился в голове Вики в трейлер к фильму ужасов — только отдельные кадры: лица детей в крови; белая футболка несчастного Коли в бурых подтёках; истошный крик девочки, испугавшейся одного вида того, что она натворила; хирург в белом халате на фоне белого кафеля процедурного кабинета, хладнокровно заявивший: «Обычный укус, до свадьбы заживёт».

Примчавшийся в больницу уже знакомый всему детскому саду Колин дедушка подхватил на руки внука, оценил повязку на щеке и приготовился выслушать объяснения врача и заведующей.

Во время этого важного разговора и зазвонил телефон. Муж! Долгожданный… Ненаглядный… Да и как наглядеться на того, кто дома бывает от силы три месяца в году и то короткими урывками.

Она так много должна была рассказать ему… Черновик с нужными словами лежал в сумочке. Но пришлось нажать отбой. А когда появилась возможность перезвонить, телефон абонента уже был вне зоны доступа.

Из больницы Виктория снова вернулась на работу. Мебель уже приняли, не пересчитывая, но всё же. У дверей кабинета её ждали.

С конца осени жизнь Вике осложнял капитан Половцов, взявшийся ухаживать за замужней женщиной. Ничего не скажешь, ухаживал капитан полиции красиво: дарил цветы, конфеты и воздушные шарики, приглашал в кино. Подарки Вика не брала. Половцов пристраивал букеты в массивной вазе, которую сам же и приволок в детский сад, поставив в небольшом холле напротив центрального входа. Конфеты отдавал на кухню, и дорогой шоколад смаковали за чаем всем дружным коллективом. Шарики капитан выпускал на свободу на глазах у визжащих детсадовских детей, билеты в кино раздаривал окружающим: воспитателям, поварам и техничкам. В результате все коллеги были в курсе развернувшейся осады и от души сочувствовали полиции. Вот и сегодня её поклонник держал в руке странного вида букет. Виктория, как и было заведено, презент принимать не собиралась.

О капустном букете и яблочном пироге — 2

Виктория, как и было заведено, презент принимать не собиралась, но нечто в руках Половцова удивило настолько, что она не удержалась от вопроса:

— Что это?

— Капуста, помидоры, ну, и немного травы. У нас сегодня было небольшое происшествие в цветочном магазине. И мы там пробежались по горячим следам… Виновные понесут и так далее. Поэтому я попросил букет для особенной девушки с художественным вкусом. Флорист расстаралась.

— Очень… — Вика попыталась подобрать подходящее слово для того чуда, что ей преподнесли, — свежо, но я не возьму.

— Не берите, — согласился Половцов, хитро улыбаясь, — Но вам же понравился этот кучерявый веник?

И тут Вика почему-то изменила своим принципам и, ничего не говоря, забрала забавную капусту с помидорами из рук ухажёра.

Когда она приехала к маме за дочерью-первоклассницей, букет оставила в машине, и пока поднималась на третий этаж, по привычке пересчитывая ступеньки, корила себя за то, что не устояла перед овощным очарованием. Если она стесняется показать подарок чужого мужчины маме, значит это стыдно и непорядочно. Зачем принимать, поощрять, обнадёживать? А если муж перезвонит, сможет ли она рассказать ему о глянцевых мелких томатах среди нежно-зелёных и белых листьев?

— Что-то ты сегодня какая-то смурная, — заметила мама за традиционным вечерним чаем.

— Неприятности на работе, — отговорилась Вика.

Мама вздохнула. В этом вздохе были слышны все упрёки по поводу должности дочери, что уже тысячу раз были переговорены. И Вика засобиралась домой.

Дочери букет тоже понравился, всю дорогу она ехала с ним в обнимку, а потом сама понесла в квартиру. Едва переступив порог, Кристина восторженно прошептала:

— Его есть можно! — и широко открыла рот, чтобы откусить от гофрированного капустного листа.

— Стоп! — Вика повысила голос, — Вдруг эти овощи нитратами поливали.

— Это яд? — испуганным шёпотом осведомилась дочка.

— Да!

Такого однозначного и окончательного ответа Кристина не ожидала, лицо у неё сделалось серьёзным, почти трагическим.

— А кто тебе подарил ядовитые помидоры? — прозвучал роковой вопрос, который надо было как-то незаметно обойти.

— Знакомый, — ответ получился правдивым и обтекаемым.

Но любознательная девочка продолжила допрашивать маму:

— Он хотел тебя отравить?

Вывод был неожиданным и Виктория, отрицательно замотав головой, рассмеялась. Представить Половцова в роли коварного отравителя она не могла.

Дочь деловито прошла на кухню, Виктория — за ней и с умилением стала наблюдать, как маленькая хозяйка достаёт вазу, наполняет её водой, потом подрезает стебли и обстругивает кочерыжки. Кристина унаследовала от мамы умение ценить и создавать прекрасное. Расправляя листочки-веточки и явно любуясь композицией, дочь всё-таки недовольно заметила:

— Надо же, извините, подвиньтесь, ядовитая красота! Всё-таки не бери больше у него ничего! — в голосе слышались надрыв и сдерживаемые слёзы.

— Не возьму — пообещала Вика, решив, что сегодня устами первоклашки глаголет истина.

Вечер был тихим. Вика продолжала перебирать в уме все неприятности суматошного дня, Кристина ушла в себя и тоже что-то обдумывала, явно волновалась.

Телефон зазвонил поздно ночью, когда дочь уже спала в своей комнате. Взглянув на экран, Вика расстроенно поджала губы — не Он. Какой-то незнакомый номер.

— Здравствуйте, — голос был женским. — Вы Вика?

Вика задумалась над ответом: когда ей звонят по работе, то называют по имени отчеству, а чтобы вот так запросто по имени… Да таких родных и близких всего-навсего полтора десятка, и каждого из них она узнает по голосу.

Поэтому Вика ответила вопросом на вопрос:

— Простите, а с кем я разговариваю?

— Вика, это Дина. А вы Вадима Тимофеева хорошо знаете? Он вам кто? Тоже муж?

О капустном букете и яблочном пироге — 3

Вадима Виктория знала хорошо, называла его мужем, растила их общую дочь. И что это за слово знала!? Виктория ждала, скучала, любила, ценила на вес золота каждый день, проведённый с этим мужчиной под одной крышей, а ночи с ним в одной постели становились счастьем и праздником. Вот и надо было бы сбросить звонок, а номер поместить в чёрный список. Но Виктория не решилась нажать отбой, а выслушала сбивчивый рассказ до конца.

Дина была Вадиму второй женой. Или первой? Дочки у них оказались ровесницами. Дина давно что-то предчувствовала, всматривалась, примечала, ловила на оговорках и молчала. Полгода назад она подобрала пароль к телефону, посмотрела фото в папке с именем «Дина», вполне себе приличные фотографии самой Дины и их с Вадимом дочери. Вот только родная сестра папки «Дина» называлась «Вика», и в ней тоже были чудесные кадры милой женщины и хорошенькой девочки. И снова Дина никому ничего не стала говорить, думала, сопоставляла, во время редких свиданий с мужем тайком изучала его телефон в поисках компромата и гадала, под каким кодовым именем скрывается телефон Вики, второй жены их общего мужа. Или первой?

— И под каким? — спросила свою собеседницу Виктория.

— Что под каким?

— Под каким именем у Вадима записан мой номер?

Это был контрольный вопрос, Вика знала, как она обозначена в списке контактов Вадима.

— Ох, всего две буквы: «о» и «хэ», — отчитались ей. — А что это значит?

Это означало крах всех надежд, конец счастливой семейной жизни. Задачка сошлась с ответом. Нолик и крестик — их с Вадимом шифр. 0 — обнимаю, X — целую.

— А я — Динь! Как фея, тут такая интересная история… — с какой-то детской хвастливой наивностью поделилась Дина.

«Простота — хуже воровства», — зло подумала Вика и тут же одёрнула себя, там, в приморском городе, тоже обманулись в своём счастье.

Но не такой уж простодушной была Дина, какой хотела казаться. Вика слушала, удивлялась чужой подозрительности, въедливости и находчивости. Самой ей претило рыться в вещах и файлах любимого человека, подбирать пароли, подозревать, ревновать и готовить разоблачение.

Они с Вадимом не регистрировали отношения — сейчас многие не регистрируют. Как-то стыдным казалось просить визита в ЗАГС, печати в паспорте. Росли в одном дворе, знали друг друга с детства, мамы подругами не были, но здоровались. Когда Вадим поступил в областной университет на судовождение, Вика заканчивала школу. Прибыв домой на летние каникулы, Вадим вышел во двор в тельняшке и с гитарой. Для Виктории это была первая огромная настоящая любовь, а любовь подразумевает доверие, она верила ему во всём и всегда. Вадим был добрым, щедрым, весёлым. Хотя почему был, он и сейчас есть, и пусть дальше будет благополучен и здоров. А она сама — была дура доверчивая.

Наверное, это удобно — одна жена в портовом городе, другая — на родине. У них почти нет шанса встретиться.

— Что делать-то будем, Вик? — спросил женский голос из телефона.

— Не знаю, — бросила Вика, прервала разговор, заблокировала номер Дины, а заодно и номер Вадима. Всё, хватит, кончились крестики-нолики.

Она посидела немного и достала из шкафа пакет с мукой. На круглом поле пирога в самой сердцевине распустился шиповник, по краю разбежались резные листья и спящие бутоны. В жаркой духовке пирог должен был набрать пышность, зарумяниться.

Пока чистила яблоки, перебирала изюм, вымешивала тесто, закручивала пластичные его полоски жгутом и улитками, решение пришло само. Первое, что предстояло сделать, — купить новую симку. Как бы там ни было, но она не хочет больше обсуждать Вадима с неизвестной ей Диной. Даже если всё, что рассказала ей то ли первая, то ли вторая жена, правда, не о чем им говорить. А вот с Вадимом объясниться придётся, но не по телефону. Вика посчитала: муж (точно муж?) обещал приехать домой (интересно, он тоже про

— Что-то скрыть к тому времени будет уже сложно, — грустно сказала Вика самой себе и достала из духовки яблочный пирог, переложила его на блюдо, сбрызнула сиропом, накрыла полотенцем, постояла немного у кухонного окна, глядя в морозную ночь. Вьюга выла, словно плакал кто-то тоненько, со всхлипами. Удивительно, за хорошим пластиковым окном обычно не слышно ветра. Показалось? Нет, не показалось. В дальней комнате действительно рыдала дочка.

Вика тихонечко вошла к Кристине, включила ночник, подсела на кровать и обняла своё чадушко.

— Что такое, лапочка? Что случилось?

— Мама, я умру.

Что можно ответить на это неоспоримое утверждение взрослеющей девочки? Все мы когда-нибудь умрём, но разве это ответ.

— Всё будет хорошо, Кристина, солнышко! Мы будем жить долго-долго.

— Долго-долго я не смогу. Я, наверное, завтра умру… — возразила Кристина и созналась — Я оторвала и съела одну ядовитую помидорку, пока ехали.

— Ну, читали же про сливовую косточку*, — не удержалась от упрека Вика.

— Я умру! И в школу больше не пойду, зря только с бабушкой уроки делали! У-у-у!

Кристина снова завыла, обречённо готовясь к неизбежным последствиям необдуманного поступка. Виктория поспешила её успокоить:

— Нет, от одной маленькой помидорки, ничего не будет, — не удержалась и ехидно добавила, — в понедельник в школу.

Девочка облегченно вздохнула, вытерла лицо углом одеяла, повела носом и совсем другим тоном заметила:

— Пахнет вкусно. Ты пироги пекла?

— Пекла, — не стала отпираться Вика.

— Пойдём пить чай с пирогами.

Дочка не спрашивала, она утверждала. Да и какие могут быть вопросы в таком деле, как ночное чаепитие.

_________________________

*«Косточка» — рассказ Л. Н. Толстого о правде и лжи, мне он кажется сомнительным в плане воспитательной ценности для детей, но взрослым есть над чем подумать.

О семейном завтраке

Олег пришёл домой с дежурства в половине девятого утра. Была суббота, и он на законных основаниях рассчитывал, что семья всем составом встретит его весёлым визгом, горячим чаем и блинами, на худой конец, бутербродами с колбасой. Но его девочки открыли дверь тихо и встали перед ним насквозь виноватые с подозрительно покрасневшими глазами. Сын же держался чуть в стороне, был суров и собран, словно ему предстоял бой со смертельным врагом.

— Что? — без предисловий потребовал глава семьи.

Наташа хлюпнула носом:

— На нашу Лидочку заявление в полицию написали.

— Заявление? — с улыбкой переспросил Олег, повода для волнений и экстренных мер не наблюдалось: все целы, руки-ноги на месте, синяков и тех не видно. Ну что там может быть в заявлении на трёхлетнего ребёнка, так, ерунда какая-нибудь.

— Она опять кусалась! — сообщила Наташа тоном, каким обычно сознаются в убийстве.

Эта особенность характера любимой дочери не была для Олега новостью. Девочка с рождения была очень эмоциональной. Знакомый невропатолог объяснил Олегу, что «незначительные отклонения поведенческих реакций ребёнка» с возрастом пройдут. Коллеге хотелось верить. Поэтому Олег очередной раз отмахнулся:

— Ну, кусалась, с кем не бывает.

Но жена благодушного настроя не разделяла и продолжала сбивчиво рассказывать о том, что в семью пришла беда. Олегу история виделась смешной. Лидочка временно гостила в группе старшего брата. Вчера она поссорилась с каким-то мальчишкой. Неизвестно, что делал и говорил парень, но Лидочка прыгнула на него, как разозлённая кошка, и укусила за щёку. Воспитатели пресекли, утихомирили, в «травме» пострадавшего раскрасили зелёнкой. На этом, по мнению Олега, тему следовало закрыть. Но у мальчишки оказалась бабушка с синдромом наседки, подняла шум, сходила с ребёнком сначала к хирургу, обрабатывавшему укус, а потом, вытребовав справку, в полицию.

— Рано утром приходил полицейский, сказал: раз заявление написано, они должны прореагировать и поставить несовершеннолетнюю на учёт.

— Несовершеннолетняя это наша Лида что ли?

Наташа развела руками. Действительно, восемнадцати дочери ещё нет, следовательно, несовершеннолетняя.

— Всё! — пресёк дальнейшие разговоры Олег, — на голодный желудок я с такими новостями не справлюсь, пошли на кухню.

За завтраком пошло как-то проще, что ли. На неделе родителей правонарушительницы ждали в городском отделе по делам несовершеннолетних, а пока впереди были выходные и, по мнению Олега, все неприятные разговоры следовало отложить, ничего с пометкой Cito! на горизонте не маячило. Олег решил, что в понедельник он свободен и сам сходит и обследует всех сотрудников «отдела по делам», возможно, выпишет кое-кому галоперидола.

— Не паникуй, мы ещё внукам будем рассказывать, как их мать с трёх лет стояла на учёте в милиции.

— Я его побью, — вдруг заявил младший Полтышев.

— Кого? — не понял глава семьи.

— Ни в коем случае! — прикрикнула Наталья на сына, но тот не обратил внимания на слова мамы, а продолжил решительно, явно цитируя фразу из какого-то боевика:

— Этому Кольке давно пора как следует…!

— Заницу! — чётко и радостно повторила за братом последнее слово Лидочка. — За-ни-цу! — произнесла она ещё раз медленно, искренне радуясь тому, как вытягиваются лица мамы и папы.

— Прекрасно! — Олег рассмеялся. — Сын у меня — авантюрист и драчун, дочь — кусака-рецедевист, ругаются оба, как пираты Карибского моря. Думаю, что третий ребёнок должен быть просто золотым, папина гордость и мамина радость.

— НИ ЗА ЧТО! — чётко и громко проговорила каждое слово Наталья. — Все слышали меня? — она обвела тяжёлым тёмным взглядом собравшихся за столом. Семья притихла. — НИ ЗА ЧТО! — повторила жена и мама с пятилетним стажем, резко поднялась со своего места и вышла из кухни.

— Это мы ещё посмотрим, — бросил ей вслед сын Коля.

Олег легко щёлкнул мальчишку по носу:

— Тч! Не спорь с мамой.

И пошёл вслед за женой извиняться за несвоевременную шутку.

О субботней больнице — 1

Утром в субботу Вика сидела на кровати с ощущением, что держит в руках полную до краёв чашку с кипятком, она боялась двигаться и даже глубоко дышать. Кровь на белье… Немного, совсем чуть-чуть, но в её положении это может быть приговором.

Хорошо, что Кристина росла маминой помощницей, она и собрала сумку с бельём, зубной щёткой, электронной читалкой и прочими необходимостями. Виктория позвонила маме, чтобы приехала за внучкой, и вызвала скорую. Пока собирались и ждали, она рассказала Кристине всё как есть, и умница-дочка обрадовалась.

— Сестричка!

— Да. Но пока очень-очень маленькая, надо её поберечь. В общем — поеду в больницу. И подружкам не болтай пока. Никому не рассказывай!

— Не скажу.

Доверенную ей добрую и тревожную домашнюю тайну дочь согласилась беречь, но ей потребовались уточнения:

— А бабуле Лизе можно рассказать?

— Бабушке придётся рассказать, деваться некуда, тайком от неё в больницу не ляжешь.

— А бабуле Оксане расскажем?

— Не хотелось бы, но

Виктория понимала, что в их небольшом городе вряд ли удастся скрыть такие новости, а значит, матери Вадима придётся отчитаться. Разговаривать с отцом своих детей после того, что она услышала вчера вечером, не хотелось. Она уговаривала себя, что всё ещё может оказаться ложью, подстроенной гадостью, ошибкой, наконец. Но разбираться в этом сейчас не было сил, легче было не думать, не вспоминать, представить себя матерью-одиночкой.

У подъезда Вика в сопровождении фельдшера столкнулась с капитаном Половцовым, он был в форме и снова с букетом. Вику неприятно шаркнула по сердцу нелепость ситуации: вот уж кого не ждали в провожатые. Раньше домой к ней он не приходил, она было удивилась, как Половцов узнал её адрес, но тут же сообразила, что для сотрудника полиции это не проблема.

О субботней больнице — 2

Быстро окинув взглядом: Вику в накинутой на домашнее платье дублёнке, распахнутую дверцу скорой, пожилую женщину рука об руку с маленькой девочкой, очевидно провожающих в больницу свою маму и дочь, полицейский отступил.

— Я навещу Вас, — сообщил он Виктории через головы родни и медиков.

Она почти не обратила на него внимания, погружённая в свои мысли. Скорая выехала со двора, а он обернулся и встретился взглядом с женщиной, лет шестидесяти на вид, чем-то похожей на Викторию.

— Возьмите, пожалуйста, — он протянул букет.

— Бабулечка, не бери, они могут быть ядовитыми, — вдруг распорядилась стоящая рядом девочка.

— Это почему же? — опешил Половцов.

— Так мама сказала, — выдал «исчерпывающее» объяснение ребёнок.

— А вы часто дарите моей дочери цветы? — уловила самую суть Елизавета Павловна Вебер. Конечно, капитан полиции воспользовался служебным положением и заочно знал всех родных Виктории людей. А вот теперь довелось и лично познакомиться. Ситуация не располагала к тёплому общению, однако…

— Вас подвезти? — и Половцов указал рукой на свою машину, стоящую неподалёку.

— В машину к незнакомым людям садиться нельзя, — сообщила семилетняя Кристина заученную фразу непререкаемым тоном.

Половцов отметил, что такой педагогический тон явно передаётся в семье Вебер из поколения в поколение и, если он не намерен отступать, то с этим как-то придётся справляться. Помощь пришла откуда не ждал.

— Как я поняла, твоя мама с ним знакома, — одёрнула внучку бабушка и согласно кивнула обходительному мужчине с цветами и в форме, — подвезите, очень удачно, что Вы на машине.

— Ну, бабулечка Лизочка! Почему?! Ты же сама говорила! — возмутилось младшее поколение.

— Потому что автобуса утром в субботу можно час ждать и не дождаться, — объяснила Елизавета Павловна, — а ещё мне очень хочется побеседовать с молодым человеком, — добавила она, окинув упомянутого оценивающим взглядом.

Попасть в больницу в выходной — та ещё нервотрёпка. Врач один — дежурный. Его на всех не хватает, и хотя многие дамы, лежащие в отделении, тихонечко ушли на выходные домой, дел у гинеколога и медсестёр невпроворот. Вику осмотрели, что-то сразу вкололи, пообещали УЗИ в понедельник и велели лежать и отдыхать. Палата ей досталась двухместная, но соседняя койка пока пустовала. С одной стороны, хорошо — никто не мешает, с другой, — тошно и страшно наедине со своими путаными мыслями. Белое бельё с печатями, лампа кварцевания и кнопка вызова медсестры на стене уюта не добавляли. Но это больница, не курорт, лежи и сохраняй, то, что должна сохранить. Главное — не нервничать и отключить телефон.

Осторожность — не трусость. Беременные как правило очень осторожны. От того, как сложатся эти девять месяцев, зависит целая жизнь. Приходится бояться всего, на что раньше и внимания бы не обратила: лёгкого насморка, просроченной сметаны, компании подростков рассекающих по тротуару на самокатах.

Странно всё это. Странно и закономерно. Первый триместр. Три нелёгких, тревожных и всё-таки радостных месяца. Пока нет заметного живота, но есть животный страх. Ещё когда носила старшую дочку, Виктория часто вспоминала бабушкину сиамскую кошку. Эта кошка по имени Киша (сокращённый вариант от полного имени Валькирия) и так-то обладала характером злым и царапучим, а уж когда носила котят, грозно шипела, стоило Вике, гостившей у бабули, просто посмотреть в её сторону. Эта Киша, будучи в интересном положении (чем и кому оно интересно — непонятно) вообще старалась не вылезать при детях из-под дивана, опасалась, что её подхватят поперёк живота, затискают, помнут, навредят будущему потомству. И тогда, во время первой своей беременности, и теперь Вика чувствовала себя такой кошкой: забиться бы в дальний угол и шипеть на каждого, кто слишком близко подойдёт. Совсем как Киша, Вика ходила осторожно, с оглядкой, оберегая себя и бесценную младшую дочку, что уже жила внутри.

Почти весь день она проспала, спокойно и крепко, без сновидений. Вечером пришли мама с Кристиной, принесли два огромных пакета с вещами и домашней едой, сами разобрали их, не позволив ей встать с кровати. Кристина болтала без умолку, даже удивительно было, сколько новостей скопилось у ребёнка за полдня. А какие новости у школьницы и пенсионерки: уроки на понедельник давно сделаны, читали, вышивали крестиком, смотрели сериал, гуляли, в воскресенье вместе собрались в бассейн, вобщем — скучают очень, если лекарства нужны, они закажут в аптеке, любые, только бы у Вики и её не родившейся ещё девочки всё было хорошо.

— Розы твоего знакомого дяденьки стоят в вазе у бабушки на кухне, а помидорки с капустой дома остались, жалко только, что бабулечка сказала: в больницу с цветами нельзя, — добавила в конце своего отчёта Кристина.

— Вы взяли цветы, — укоризненно покачала головой Вика.

— Он нас подвёз, и мне неудобно было отказываться, — объяснила её пожилая и всегда правильно поступающая мама.

А Половцов, лёгок на помине, нарисовался в дверях, на этот раз не в полицейской форме, а в белом халате, накинутом поверх оранжевого абсолютно штатского пуловера.

О субботней больнице — 3

— Ну, Викуся, нам пора, до завтра, моя хорошая, береги себя, слушайся доктора, — быстро собралась Елизавета Павловна.

Виктория была поражена такому лояльному отношению своей мамы к вдруг появившемуся ухажёру. Зато Кристина надулась как мышь на крупу и встретила гостя взглядом нехорошим, но промолчала, покорно пошла вслед за бабушкой.

— Добрый вечер, — поприветствовал всех разом Половцов, придержал дверь для выходящих в коридор, плюхнул на соседнюю кровать ещё один пакет приношений, а сам присел на стул, не дожидаясь приглашения, беспардонный и просто излучающий благодушие. Если бы существовал дозиметр счастья, он в его присутствии зашкаливал бы. Вика решила не поддаваться.

— Как Вы прошли, там же пускают только указанных при поступлении родственников? — недовольно спросила она его.

— Корочки показал, —

Такому разве откажешь — Вика критически осмотрела мужчину — косая сажень в плечах, яркий джемпер, модно побритая голова, и мягкая улыбка во всю харизму. Энергичный, обаятельный, молодой, моложе её лет на пять.

— Что вы врачу сказали?

— Что вы — важный свидетель.

— Почему не соучастник? Или, того хуже, главный подозреваемый? — Виктория была зла на всё мужское население планеты и поддерживать лёгкий разговор, балансирующий где-то на грани флирта, не желала.

— Вы же знаете что это за отделение? — прямо спросила она.

Капитан, мгновенно став серьёзным, неопределённо повёл рукой, что можно было расшифровать, как «да, приблизительно знаю».

— Вас не смущает, что я беременна? — продолжила свой допрос Виктория.

Нахально и многозначительно молчащий полицейский в штатском протянул руку и осторожно погладил её кисть, лежащую поверх одеяла. «Просто маньяк какой-то», — сделала выводы Вика, мгновенно, словно от огня, отдёрнув руку. Половцов не обиделся и не смутился:

— Давай уже переходить на ты, — предложил он, — не первый день знакомы, на прошлом каверзном деле в твоём заведении пуд не пуд, но полкило соли вместе съели, а сколько твоих чудесных пирожных я при расследовании схомячил.

То ли это была глупая шутка, то ли случайная оговорка, но Вика решила одёрнуть собеседника:

— У нас учреждение, образовательное учреждение, а заведение — это… хм… у мадам Жозефины, — и тут же добавила, явно напрашиваясь на комплимент, — Вам понравилось безе?!

Он кивнул. Она разулыбалась. И напряжение из разговора неожиданно ушло. Вот что делает вовремя вплетённая в беседу лесть, впрочем, почему сразу лесть — есть достоверно доказанный факт: Вика прекрасно готовит, в этом Половцов убедился лично.

— Я плохо умею на ты, профдеформация, — объяснила Виктория.

— Любую деформацию можно выправить. И зови меня Алексеем, можно просто Лёшей.

Вика изумлённо распахнула глаза. Что он говорит? Что там собрался выправлять? Как, извините, его называть? Просто Лёша?

— Вам не подходит, — резко заявила она, смутилась, потом исправилась, — тебе не подходит, — и задумчиво добавила — Моего деда по отцу звали Алекс, он был из поволжских немцев.

— Мой дед, кубанский казак, говорит: хоть чёртом зови, только хлебом корми, — добродушно согласился на Алекса капитан. Он немного смягчил дедово присловье, вообще-то речь там шла о водке, которой следовало поить того, кто согласен назваться чёртом.

Половцов любовался хрупкой женщиной и согласен был на любое имя.

Её русые волосы сегодня были заплетены в косу и эта причёска делала Викторию похожей на гимназистку, именно на гимназистку, а не на школьницу. Было в её лице, в манере держать себя что-то из позапрошлого века, такая девушка была нарисована в учебнике литературы, когда проходили то ли Пушкина, то ли Лермонтова: прямой пробор над высоким лбом, настороженный и смущённый взгляд, тонкая шея, узкие запястья, длинные нежные пальцы.

На безымянном белел след от обручального кольца, а кольца не было. Он отлично помнил, что ещё вчера она носила его, хотя для капитана полиции не было секретом, что отношения со своим гражданским мужем Виктория не регистрировала. Что-то случилось вчера вечером или сегодня утром, что-то такое, что выбило Вику из колеи привычной жизни, бросило на больничную койку и заставило снять кольцо с безымянного пальца. Он узнает, на то и полиция, чтобы выяснять обстоятельства произошедшего. Но женщине, которая ждёт ребёнка, остаться без опоры, очень страшно. Не каждая выдержит. А эта держалась, не рыдала, не жаловалась и даже улыбалась.

О мандариново-лимонном настроении

Две недели, оставшиеся до Нового года Вика пролежала в больнице, каждый день её навещали мама с Кристиной и — тяжёлый вздох — Половцов. И если с кровной роднёй всё было ясно и понятно, то с — ещё один душераздирающий вздох — Алексом царила полная неразбериха. Вика постоянно сбивалась с ты на Вы и обратно, краснела, ругала себя за глупое смущение. А незваному гостю неровное и нервное общение, похоже, нравилось. И такому ли незваному-нежданому? Вика не прогоняла его, не просила дежурящую на вахте санитарку не пускать к ней Половцова, не жаловалась врачу. Себе врать не стоило: она ждала его, внимание этого мужчины ей было лестно, но непонятно совершенно. Не то чтобы у Виктории была заниженная самооценка. Нет. Она знала, что красива, умна, умеет держать себя. Может быть, она даже слишком высоко себя ставила. Но, по её мнению, бравого капитана полиции должны были бы интересовать юные, лёгкие, весёлые, не обременённые детьми и мужьями девушки. Она Половцову совершенно не подходила. И он ей, совершенно…

Но… хм… Алекс (когда же она, наконец, привыкнет, называть его по имени!) ухаживал так настойчиво, в то же время, не переходя тонкую черту «приличий», которую Виктория провела между ними. Он не лез с объятиями и поцелуями, даже не заговаривал о будущем, крайне редко позволял себе нарушать её личное пространство, держал дистанцию. Может быть, поэтому каждое его прикосновение обжигало.

К тому же совершенно не вписывалось в привычные рамки отношение строгой Елизаветы Павловны к творящемуся у неё на глазах безобразию. Взгляды на семейную жизнь у мамы Виктории были безнадёжно устаревшими и незыблемыми. Все сексуальные революции и провозглашённые свободы ничего в её правилах, восходящих, как казалось Виктории, ещё к «Домострою», изменить не смогли. Она с трудом смирилась с Вадимом и с тем, что у дочери нет штампа в паспорте, смягчилась только после рождения внучки. Теперь же, сталкиваясь с Половцовым в больничных коридорах, она мило отвечала на его приветствия, улыбалась и даже иногда останавливалась поболтать. Оборону держала только Кристина: сквозь зубы еле слышно шептала «здрасть», демонстративно отворачивалась, гордо вскидывая подбородок. Наверное, если бы Виктория взяла с неё пример, Алексей Половцов очень скоро бы отступился, не стал бы навязываться.

Тридцатого декабря ударили морозы и в этот же день в палату к Вике вопросительными шагами, делая остановку после каждого продвижения, вошла Оксана Михайловна.

— Здравствуй, Вика.

«Надо же, и эта тоже просочилась в больницу неизвестно как, минуя список посетителей», — в очередной раз удивилась Виктория и, как положено примерной невестке, поздоровалась и кое-как улыбнулась.

— Я тут к подруге зашла, потом к тебе решила заглянуть, — верно расшифровав немой вопрос в глазах хозяйки палаты, объяснила посетительница.

Правильно, пропускной пункт внизу, а между этажами сторожей не поставишь. Пришла в одно отделение — оказалась в другом.

— Викуся, как ты тут, умница наша.

Вика поёжилась, услышав, как чужая ей женщина называет её детским домашним именем. Раньше такого за Оксаной Михайловной не водилось.

— Вика, — вновь

— Ну, какие дела, Оксана Михайловна? Вот, — Виктория развела руками, — две недели уже лежу, стараюсь не вставать. А Вы проходите, присаживайтесь. Как у Вас дела?

Вежливость давалась легко, а особой теплоты между Викторией и матерью Вадима никогда и не было. Посетительница села на стул, порылась в своей объёмной сумке, вытащила оттуда пакет с мандаринами и коробку дорогих конфет, пристроила их пока у себя на коленях. Вика улыбнулась и поблагодарила, слова её звучали сухо и неискренне и, и, конечно, вовсе не потому, что крохотный холодильничек в палате ломился от оранжевых фруктов: мандаринов, апельсинов, хурмы.

Запрещённые врачом витаминно-аллергенные продукты посетители несли ей центнерами, если не тоннами. Виктория раздавала цитрусовые медсёстрам и санитаркам, загружала конфеты в рюкзачок дочке для друзей и подружек, всерьёз подумывала о том, чтобы собрать посылку гуманитарной помощи, но пока не определилась с адресатом. Однако фруктово-шоколадные запасы пополнялись быстрее, чем расходились.

— Что случилось, Вика? — Оксане Михайловне надоело ходить вокруг да около, — Вадим говорит, ты на его звонки не отвечаешь?

Вика по-прежнему не была готова к разговору ни с Вадимом, ни, тем более, с его родственниками. Но разговор сегодня сам пришёл к ней в изысканном кашемировом свитере, с руками, унизанными дорогими кольцами, демонстрируя все свои 3D-преимущества: достаток, довольство, доброжелательность. Тошнотворную горечь этот разговор надеялся сгладить её любимыми конфетами в золотистых фантиках. И как прикажете поступить? Сделать вид, что ничего не произошло и она, как верная Пенелопа, по-прежнему ждёт своего мореплавателя из дального путешествия, а все странности списать на капризы беременной женщины? Врать, что-то придумывая на ходу? Отмалчиваться? Устроить скандал и выплеснуть все подозрения, весь страх, скопившийся в душе за эти дни?

— Оксана Михайловна, милая, — Виктория тоже добавила сахара в голос, как это сделала недавно её собеседница, — может быть, Вы мне расскажете о Дине?

Чужое имя, на которое все эти зимние недели даже в мыслях было наложено табу, обожгло гортань. У Виктории перехватило горло, она закашлялась, но не отвела взгляда, пристально изучая выражение лица той, что сидела напротив. И Оксана Михайловна смутилась, лицо у неё пошло красными пятнами, а руки стали лихорадочно перебирать мандарины в пакете. В палате надолго повисла тишина, потому что, как казалось Виктории, говорить больше было не о чем. Но неожиданно у её собеседницы слова нашлись:

— И вот этот твой бурный роман и беременность неизвестно от кого — это твоя месть мужу, я правильно понимаю!? Ты хоть подумала, какой пример дочери подаёшь? Вот уж от кого-кого, а от тебя такого я не ожидала, ведёшь себя как …! — и Оксана Михайловна громко и чётко припечатала Викторию грязной базарной бранью.

Слова эти знают все, но каждый использует их на свой лад. Кто-то не употребляет их никогда, кто-то даже думает исключительно нецензурно, а отдельные личности ругаются редко, но метко. Оксана Михайловна была именно из последних, и слова её попали в цель. Сначала Вике показалось, что сердце у неё остановилось, потом оно понеслось диким галопом и стук его отдавался в горле, в висках и, самое страшное, в животе.

В этот момент дверь в палату распахнулась, порог стремительно переступила девушка с голубыми глазами и фиолетовыми волосами, за ней шла санитарка со стопкой белья, и замыкал шествие высокий худощавый парень с большой дорожной сумкой.

Видно было, что Оксана Михайловна хотела добавить что-то ещё, но, взглянув на вошедших, осеклась, поднялась со стула, небрежно бросила свой пакет с фруктами и конфетами в ноги Викиной кровати и с гордо поднятой головой неспешно вышла из палаты. Пакет раскрылся, мандарины покатились на пол, Вика внимательно смотрела, как шлёпаются на линолеум оранжевые шары.

— Ничего себе, с такими словами явилась, но мандарины подарить не забыла, — удивлённо сказала вслед Оксане Михайловне бойкая девушка и, обернувшись к замершей на своей кровати Вике, сочувственно спросила, — Что, Виктория Петровна, свекровь?

Вика на вопрос не ответила — не до того было, она сдавленным голосом попросила санитарку:

— Врача позовите, пожалуйста.

Потом зажала рот рукой, глубоко вдохнула, пытаясь унять тошноту, но не сдержалась, и её вывернуло на одеяло.

Всё утряслось достаточно быстро: Викторию осмотрела врач, успокоила и тут же распорядилась что-то вколоть, санитарочка перестелила постель, соседка по палате разложила вещи и устроилась на своей кровати, завернувшись в нарядный вязанный плед, как в мантию.

— Сегодня, так и быть, полежу, но завтра вечером я здесь не останусь. Сам сюда ложись, если тебе так нравится, — раздражённо выговаривала она мужу, сидевшему на подоконнике.

— Оля, Сергей Игоревич просил понаблюдаться и отдохнуть после дороги.

— Отдыхать я буду дома. И меня уже третью неделю наблюдают, достаточно. Чувствую себя белой лабораторной мышью. Кстати, сам ты у хирурга не был.

— Швы сняли, что мне там делать, я уже даже не хромаю.

— Но и стометровку не бегаешь.

— Я и раньше не бегал.

— Зря.

Вика слушала неторопливую семейную перепалку и умилялась, как на воркующих голубков, просто отдыхала душой.

Казалось бы, ей надо было огорчиться, что палата теперь перестала быть её личным пространством, но в четырёх окрашенных в бежевый цвет стенах всю прошедшую неделю было одиноко и даже чуть-чуть жутко. Она была знакома с Ольгой Ястребовой, родительницей одного из своих воспитанников, видела её на собраниях, здоровалась, случайно столкнувшись в коридорах детского сада. Ольга тоже узнала заведующую, назвала по имени и отчеству, но о сыне пока не заговаривала. А ведь именно его Виктория Петровна возила в травмпункт накануне того дня, как попала в больницу.

Половцов пришёл со своим традиционным визитом за час до ужина. Муж Ястребовой к тому времени уже ушёл, а сама Ольга, сидя на кровати, раскладывала какой-то хитрый пасьянс из распечаток, заполненных плотными столбиками цифр. Она деликатно делала вид, что не слушает и не слышит, да и разговор, как обычно, был ни о чём и обо всём на свете: от школьных воспоминаний до блюд китайской кухни, — и на упоминании о жареных шелкопрядах Вике снова стало нехорошо. Алексей спешно достал из тумбочки лимон, отрезал от него небольшую «горбушку», подал Вике, потом выдвинул из-под кровати тазик, предусмотрительно оставленный там санитаркой, сходил, намочил полотенце, повесил его рядышком на спинку стула, пояснил:

— На всякий случай…

Вика со смущением следила за этими манипуляциями. Рыцарь. Как и полагается, без страха и упрека. Осталось ему только встать на одно колено и склонить голову в поклоне. И тут Алексей, словно подслушав

— Что-то ещё? Помочь?

Вика крепко стиснула в зубах лимонную корку. Этот фрукт тоже был запрещён врачом к употреблению, но кислота, до крови разъедающая губы и дёсны, спасала от тошноты. С трудом сглотнув, Виктория пробормотала сквозь зубы и лимон:

— Алекс, уйди, а.

Половцову было её очень жалко, Вика лежала бледная, со страдальчески сведёнными бровями. Он легко поднялся, пододвинул стул с полотенцем поближе к кровати и вышел, пообещав на прощание сразу три вещи: прислать дежурную медсестру, позвонить перед отбоем и прийти завтра. Что делать с этим паладином, Вика не знала.

Когда дурнота прошла, а Ольга сложила свою бумажную работу на подоконнике аккуратной стопочкой, они решили поужинать вместе. Виктории, как лежачей больной, поднос принесли, а Ольга за своей порцией сходила к раздаче. Правильная и пресная больничная еда, сдобренная домашними вкусностями, в компании пошла гораздо веселее, чем все предыдущие дни, откуда-то появился аппетит. Когда дело дошло до компота, Вика ожила, на щеках появился румянец. Здесь тоже пришлось перейти на ты, глупо выкать друг другу, лёжа на сохранении и обсуждая традиционные заботы всех «сумчатых», как со смехом обозвала пациенток их отделения Оля.

Удивительный выверт человеческих взаимоотношений: чувства и мысли, которые скрываешь от тех, что роднее некуда, вдруг выложишь в купе поезда или в больничной палате и останешься перед чужаком, точно голый. Душа — без одежды, когда видно каждое её движение, каждый скрытый полезными привычками и правильным воспитанием дефект, и даже совсем неприглядные болячки окажутся на виду, протяни руку, если не брезгуешь, и дотронешься. И, бывает, случается чудо: откровенный разговор и прикосновение чужого слова, взгляда исцеляют душевные боли, раны перестают кровоточить, отшелушивается наросшая за годы скрытых страданий короста — тогда душа оживает и, встрепенувшись, белой птицей летит к счастью, к мечте, откуда только силы берутся.

И Виктория неожиданно открылась не маме и не штатному психологу больницы, периодически навещавшему пациенток, а этой новой подруге. Рассказала и про звонок феи Динь-Динь, и про беременность, о которой по нелепому стечению обстоятельств муж, наверное, уже узнал, и узнал не от неё, про свекровь, прознавшую о Половцове и о "скрываемой" от мужа беременности, сложившую два и два и явившуюсяся навестить Вику с кучей претензий и пакетом мандаринов.

— Как это? Ничего не поняла! То есть Алекс — это не муж? И не… — Ольга замялась, подбирая подходящее случаю слово. Любовник, сказанное в глаза новой подруге, бледно-серой тенью лежащей на больничной койке, показалось грубоватым и превращало жизнь в пошлый анекдот, от словечка возлюбленный веяло пафосом. Ну, и как назвать мужчину, пытающегося окружить беременную женщину трогательной заботой?

— Он просто знакомый, — с нажимом произнесла Вика.

Ольга, услышав выданную Половцову характеристику, состроила смешную мордашку.

— Просто знакомый, который делает вид, что влюблён, — в ответ на пантомиму уточнила Вика.

— Переигрывает, — вынесла Оля свой вердикт.

— Считаешь? Да… Тоже думаю, что для первой юношеской влюблённости он староват.

— Ну, у некоторых это безумие каждый раз как в первый. Знаешь, есть у нас в администрации завода один экземпляр…

Вика почти не вслушивалась в ворох чужих сплетен, своей неразберихи хватало.

— Значит, это не Алексова маман приходила к тебе ругаться матом? — вернула Ольга собеседницу из внутреннего мира в реал.

— Нет, — улыбнулась Виктория, в интерпретации Ольги ситуация уже не казалась страшной и болезненной, она стала смешной.

— Тогда мне он нравится.

— Кто? — не сразу сообразила Вика.

— Твой Алекс.

— Бери, — легко согласилась Виктория.

— У меня муж и я его люблю, — отказалась от щедрого предложения Ольга.

Виктории хотелось ответить, что у неё тоже муж, но пришлось остановиться. Муж-то у неё есть, но этот конкретный муж есть не только у неё. Сколько их, таких как она и докопавшаяся до правды Дина? В каждом порту? До этого дня Вика ещё сомневалась, корила себя за недоверие, за страх перед откровенным разговором с тем, с кем прожила больше десяти лет. Сегодня Оксана Михайловна сначала испуганным молчанием в ответ на незатейливый вопрос, потом дикими обвинениями и неприкрытой злостью подтвердила все подозрения, теперь можно твёрдо и уверенно сказать: мужа у неё нет, всё, точка.

А Половцов есть. Непонятно пока, зачем он ей. Неизвестно, что будет дальше. Но Виктория решила, что зря она так разбрасывается. Любовь, даже и чужая, она, как ягода-земляника: если рассыплешь, то обратно как было не соберёшь, больше половины перемнёшь и растеряешь.

О новогодье

На Новый год новой Викиной подруге удалось отпроситься домой. Ольга, действительно, чувствовала себя прекрасно, считала родных, сдувающих с неё пылинки, перестраховщиками и не боялась ни токсикоза, ни осложнений, ни далёких пока родов.

Саму Вику врачи постельный режим просили не нарушать и праздничную ночь провести подальше от шумных компаний, фейерверков и даже детских хороводов. Она без возражений и сожалений осталась в больнице. В этом году душа праздника не просила, душа просила покоя. Но покой, как писал поэт, нам только снится. Викторию, задремавшую после обеда, разбудили гости. В больничную палату торжественно вошла Кристина. В руках дочь несла ёлку, обмотанную бечёвкой, живую, душистую, небольшую, росточком ровнёхонько с саму Кристину, что называется, метр с кепкой.

— Сегодня постоит, а завтра заберём, чтобы не ругались, — объяснила девочка.

Елизавета Павловна вошла следом за внучкой с коробкой новогодних игрушек, сообщила:

— Салаты и пельмени я вручила твоему Половцову, обещал привезти. А ёлку ему твоя дочь не доверила. Он, кстати, просил передать, что сегодня дежурит, но на полчасика заглянет обязательно.

«Вот как! И тут Алекс числится за мной, и даже наравне с Кристиной. Дочь моя и Половцов тоже мой», — удивилась Вика, но спорить не стала, возражать в такой ситуации — верный способ погореть. Все только ещё больше уверятся в том, чего и в помине нет.

— А нам разрешили с тобой посидеть до утра, но при условии, что мы не будем пить и дебоширить, — продолжала рассказывать о своих планах Викина мама. — До утра мы, конечно, не просидим, не те люди, а устанем — приляжем. Кровать есть, плед и подушка у нас свои, соседка твоя, думаю, до завтрашнего обеда не покажется.

Виктория была рада своим и благодарна врачу, позволившему нарушение режима. Она вроде бы и привыкла к палате и больничным строгостям, но остаться сегодня вечером одной, лежать и смотреть в потолок или экран… Новый год всё-таки.

Вечер по всем прогнозам должен был стать тихим и

— Вот видишь, бабулечка Лизочка, этот винт будет держаться за ёлкину ногу.

— Уж вижу, и бедную ёлкину ногу особенно, — горестно покивала головой бабулечка Лизочка, — как ты на деда своего похожа, тот тоже за всё хватался, чего не умел…

Елизавета Павловна, вспомнив покойного мужа, горестно махнула рукой. Девочка, шестым чувством угадав, что её вовсе не похвалили, засопела над своей поделкой и каким-то хитрым образом закрепила её на стволе дерева.

Когда ель рухнула в третий раз, пол был уже усеян обломками веток и хвоей. Кристина безнадёжно испортила своё нарядное платье пятнами смолы, но хозяйственных рук не опустила.

— Может быть, дождёмся мужчину? — осторожно спросила девочку самая старшая и опытная из присутствующих женщин.

— Это ты про маминого полицейского? — подозрительно сощурилась Кристина.

«И дочь туда же, — сделала выводы Виктория, наблюдавшая за происходящим с кровати, — надо же! Мамин полицейский».

— Это моя ёлка! Я сама! — гордо провозгласила Кристина Вебер.

Виктория узнала в маленькой феминистке себя.

Когда живёшь с тем, кто большую часть года в море (или, как теперь выяснилось, в параллельной семье, с которой ты не пересекаешься) приучаешься надеяться только на свои силы. И о какой борьбе за свои права можно говорить, когда самостоятельности у тебя так много, что и хотелось бы отдать часть, переложить на кого-нибудь заботы, а не на кого. Вбить гвоздь в стену, починить капающий кран — твои проблемы. Поход в кино — с подругами. В ресторане побываешь только на выпускном у подготовишек, с родителями, детьми и аниматором в костюме свинки Пепы. В салоне красоты появишься для того, чтобы сногсшибательно выглядеть на утреннике в детском саду. Полная независимость. Кристина тоже примеряла на себя такую жизнь, росла деловой и самостоятельной.

Елочку так и не поставили, облезлая и измученная, окончательно охромевшая, она слегла. Её нарядили в лежачем состоянии. Заглянувший на огонёк Алексей Половцов, поняв, чьих рук это дело, оценил креатив высоко, похвалил дизайнера. Кристина на него даже не посмотрела, включила игнор, вместе с планшетом прилегла на соседнюю кровать и, отвернувшись к стене, под взрослые негромкие разговоры о погоде незаметно заснула. Защитник правопорядка предупредил присутствующих, что будить детей в новогодний вечер — преступление. Спорить с ним никто не стал.

Далее Алексей на полном серьёзе рассказал, как накануне они выезжали на кражу и при попытке проникновения в частный жилой дом был задержан с поличным Дед Мороз. Сейчас идёт следствие, дедушка в КПЗ, поэтому попросил его, Половцова, разместить несколько коробок под ёлкой семейства Вебер. Подарки ровной шеренгой по одному легли рядом с ёлкой. Но загоститься Половцову не позволила работа. Прочитав очередную эсэмэску, он посетовал на то, что преступный мир не дремлет и ему не велит, пожелал Елизавете Павловне и Виктории Петровне здоровья и счастливого Нового года, себе пожелал спокойной ночи и счастья в личной жизни, лихо опрокинул в себя чашку остывшего чая, закусил конфеткой и ушёл.

В палате, как в той загадке, остались две мамы, две дочки, бабушка и внучка.

Дочка-внучка, накрытая пледом, сладко спала, а две мамы, немного подумав, распаковывать подарки решили утром вместе с Кристиной, потому что разворачивать хрустящую обёртку и открывать коробки гораздо интереснее рядом с ребёнком, который ещё умеет визжать от восторга и звонко хлопать в ладоши от радости. Дети способны заражать окружающих искренней верой в чудеса.

А пока Елизавета Павловна расправила льняную салфетку с собственноручно вышитыми в уголках веточками омелы и начала накрывать праздничный подоконник.

— Молодец, Алексей, всё доставил, — она извлекла из пакета контейнеры и судочки.

— На еду даже смотреть не могу, — пожаловалась Вика.

— Тогда бери пример с дочери: отвернись к стеночке, ладошку — под щёчку и спи. Я и одна президента послушаю, а потом рядом с Кристиной пристроюсь. Выспимся как следует.

Вика сделала так, как ей советовала мама, сосчитала до тысячи, но сон не шёл.

— Маам? — потревожила она Елизавету Павловну, смотревшую какой-то советский фильм по внучкиному планшету.

— Что, моя лапочка?

— Почему ты не ругаешь меня за этот глупый роман? На тебя не похоже.

— Ну, во-первых, я пока романа не вижу, ни глупого, ни умного.

Виктории, так и лежавшей лицом к стене, было слышно, как её мама улыбается.

— А во-вторых? — она решила идти до конца и выяснить отношение своей строгой мамы к происходящему.

— Во вторых, много всего, — Вика услышала горестный вздох. — Почему-то сегодня со мною не поздоровалась Оксана Михайловна, посмотрела холодными глазами. С чего бы?

Вика не стала ничего объяснять, её мама не стала настаивать на откровенности. Они пару минут помолчали, а потом Елизавета Павловна продолжила размышлять вслух:

— Если всё у вас с Вадимом гладко, никуда ты от него не денешься. А мужское внимание… Мужу полезно знать, что жена у него — красавица и держаться за неё надо крепко. А тут… Какой матери понравится: он мурыжит, ведёт время, второй ребёнок в проекте, а о том, чтобы оформить отношения, даже речи нет. А этот Алексей прямо говорит — женюсь.

— Кому он такое говорит? — вскинулась Вика, привстала с кровати, обернулась, с укором посмотрела на маму.

Но Елизавету Павловну отработанные воспитательные взгляды не сбили с настроя, она сама педстаж имела солидный и потому говорила твёрдо, гнула свою линию:

— Мне. В первый же день, как познакомились, так и сказал. Вроде как благословения попросил.

— Глупость какая, мама! У меня за спиной! Как ты можешь?!

— Ну как же за спиной, вот, рассказываю. И не бойся, без твоего согласия не выдам.

Елизавету Павловну, очевидно, забавляла ситуация, она шутила, а Виктория, не найдя нужных аргументов, растерялась:

— Так же нельзя. Так не бывает, — пролепетала она.

— А как бывает? Я же видела, какая ты была в тот день, когда мы тебя в больницу провожали. На тебе лица не было. Ни сил, ни надежды. А вечером, как появился твой Половцов, ожила, перестала в пустоту смотреть. Я и решила: человек он вроде бы неплохой, пусть попытает счастья.

— Это ты меня счастьем считаешь?

— Тебя. Ты как раз та жена, что дороже жемчугов, и только такой идиот, как Вадим, этого не ценит. А мальчик этот простоват, конечно…

— Мам, ну какой мальчик, к тридцати, наверное. И простые академий не заканчивают и карьеру в полиции не строят, — зачем-то бросилась на защиту «мальчика» Вика.

— И хорошо, что не так прост, как кажется,

— С вами не соскучишься, — Виктория уже пожалела, что начала этот разговор, они с мамой никогда всерьёз не ссорились, но и сходились во мнениях тоже нечасто. Так и оставались каждая при своём. Обиднее всего бывало, когда мама оказывалась права.

Ночными новогодними разговорами, как это ни странно, Виктория нагуляла аппетит. Надо было пользоваться, пока организм разрешал. Вика села в кровати и попросила подать себе чего-нибудь эдакого.

Ох уж эти мамины новогодние пельмени. Лёгкой такую еду назвать нельзя, но как же вкусно. Получив в руки тарелку, Вика вспомнила дружные пельменные вечера. В их семье принято было пельмени и вареники лепить вручную, не используя формы, ускоряющие процесс. И никуда не денешься, такова семейная традиция — стоять локоть к локтю, смотреть, как проворно работают родные руки, и стараться не отставать. Мука лёгким облаком поднимается над столом, оседает на лицах, добавляет чуть сладковатый привкус добрым шуткам и сплетням. И каждая из стряпух лепит сообразно своим умениям и чувству прекрасного. Так тётушка Вики Маргарита Павловна создавала пельмени с толстым витым краем, крупные, продолговатые, похожие на лапти. Елизавета Павловна предпочитала нарезать тесто маленькими квадратами, заворачивая комочек фарша в "косыночку". И в этот раз тонкое тесто забавно топорщилось уголками, но ни один шовчик не разошёлся. Была у них и другая давняя традиция: начинить одну из пельмешек вместо фарша дроблёным орехом с мёдом, а вторую — горошинами чёрного перца. И что судьба преподнесёт за праздничным столом, того и следует ожидать в наступающем году. В этот раз сочная и нежная начинка ничуть не жгла нёбо: оберегая свою Викусю, Елизавета Павловна не положила специй, может быть, только в бульон была брошена горошина душистого перца. Вика ела и жмурилась от удовольствия.

— Чудесно. И надо же, до сих пор тёплые, — оценила она, подцепив на вилку пельмешку и отправив её в рот.

— Представляешь, в полиции есть кухня, — сообщила ей Елизавета Павловна.

— В смысле? — насторожилась Вика.

— Без всякого смысла, Викуся. Я отдала туда с полсотни пельменей, не голодать же им в новогоднюю ночь, и попросила Алексея, перед тем как ехать к нам, сварить и откинуть два десятка, а кастрюльку потеплее укутать. Он её в шапке-ушанке привёз. И она указала рукой на особенность сервировки, которую Виктория поначалу не заметила: эмалированая кастрюля с пельменями плотно стояла в перевёрнутой форменной шапке с кокардой.

— Это он варил?! — Виктория чуть не подавилась.

— Я же говорю: хороший мальчик, — подытожила Елизавета Павловна.

— Мама!

В свой возглас она вложила всё своё возмущение тем, что, охотно принимая чужую помощь, мама, по сути, выдаёт авансы от её, Виктории, имени. Но пельмени доела.

За пельменями и разговорами незаметно подошло время, привычно замерев, прослушать куранты, загадать желание и с надеждой на новое счастье лечь спать. Впервые за долгое время Вика заснула абсолютно сытой.

О подарках

Утром первой проснулась Кристина и бросилась к подаркам. Девочка как раз стояла на той ступеньке взросления, когда уже понятно, что в новогоднем представлении Дед Мороз ненастоящий, с накладной бородой и поддельной великовозрастной дурочкой-Снегурочкой, обман для мелких. Но подлинный волшебник всё-таки где-то как-то живёт весь год, зарабатывает сказочным образом немалые средства, а ближе к первому января умудряется одарить всех, кто в него верит. Жаль, не всегда он справляется со своей работой на все сто, иногда из вредности или по глупости ошибается с подарком, но всё же чаще радует, чем огорчает.

В этом году к подаркам Дед Мороз прикрепил карточки с именами, поэтому путаницы не возникло. "Подарок для Кристины" было написано на увесистой коробке, в коробке оказался горшочек, в горшочке — пакет с грунтом, семена голубой ели и инструкция по проращиванию, посадке, уходу. Взрослым было очевидно, что выбор подарка и неудача с установкой ёлки совпали случайно, но девочка восприняла такое "чудо" как обидный намёк от хитрого волшебника. Она сурово сжала губы и задвинула горшочек под кровать. Громко высказывать свои претензии Кристина побоялась: Дед Мороз мог подслушать, записать фамилию недовольного и подстроить на следующий год ещё какую-нибудь подлянку, с него станется. Но любимой бабушке она нашептала на ухо все обиды.

— Не страдай, — погладила внучку по голове Елизавета Павловна, — нас сегодня дома не было, Дед Мороз не мог не зайти, думаю, найдутся и там подарки.

Самой Елизавете Павловне под горизонтальную ёлку "дедушка" положил свёрток с тёплой шалью. Она накинула обновку на плечи, погладила мягкое полотно рукой и довольно сказала:

— Хорош полушалок. Тепло, как под летним солнышком.

Совсем крохотная коробочка досталась Виктории, в ней оказалось колечко из чернёного серебра с небольшим голубым камушком. Было бы золотое — следовало бы вернуть и отчитать дарителя, что нельзя и не пристало. А так — недорогая безделушка. Но кольцо, даже простенькое, — подарок со смыслом.

— Красиво, — с ноткой зависти вздохнула Кристина. — Я тоже хочу колечко от Деда Мороза.

Елизавета Павловна, услышав это заявление, закашлялась, чтобы не рассмеяться.

Виктория тоже улыбнулась. Хотела сразу убрать, но не удержалась, примерила, пришлось впору на безымянный. Она тут же сняла кольцо, убрала в коробочку, коробочку положила в тумбочку. Всё — с глаз долой. Однако думы и думки в голове так легко в выдвижной ящик не скинешь.

Поздним утром Елизавета Павловна с Кристиной ушли, а соседка по палате появилась.

Ольга сразу предупредила, что пришла не лежать, а показаться дежурному, поздравить, поболтать, похвастаться своими подарками, заценить подарки подруги. Она пробежалась по этажу, раздала сувениры и улыбки, а потом долго и придирчиво рассматривала серебряное кольцо.

— Не пойму, то ли он жадный, то ли умный, — поделилась она своими сомнениями.

— Предположим худшее: он умный, — легко рассмеялась в ответ Вика, — и романс слышал, а может, и Бродского читал.*

— Кого? — переспросила Оля.

И Вика рассказала, почему считает серебряное колечко с бирюзой непростым подарком, и даже клип показала. На маленьком экране телефона артист в образе что-то вдумчиво писал, артистка пела, печально перебирая гитарные струны. Много ли нужно беременной женщине, чтобы расплакаться вобщем-то беспричинно. Грустный романс растрогал обеих.

После слёз разговор стал ещё откровеннее.

— Почему ты не хочешь бороться за отца своих детей? Позвони ему, пусть всё бросает и приезжает. Ты в больнице, чем не повод. А всякие там феи пусть идут предвечным лесом, — заговорщицким тоном изложила свой план спасения чужой семьи Оля.

Вика отрицательно замотала головой. Ей сложно было сформулировать сумбурные пока чувства и мысли:

— Не хочу. Чтобы меня выбирали из общего ряда, не

— Все хотят быть единственными, — добавила Ольга свои пять копеек к теме.

— Да, все хотят. И Вадим тоже ревнивый.

— По себе, похоже, судит.

Виктория кивнула, соглашаясь с чужими выводами и продолжила:

— Он в рейс уходит и каждый раз внушает мне: "Только очень жди", — и далее по хрестоматии. А Оксана Михайловна, наверное, уже всё доложила, рассказала, что было и чего не было. Подставил меня Половцов со своими букетами. Мне бы злиться, а злости нет. Но какие слухи обо мне теперь ходят…

Вика опустила голову, закрыла лицо руками. Щёки горели.

— Не заморачивайся. Слухи, как вода весной, сегодня есть — завтра схлынут. А доказать, что этот ребёнок от мужа… А он точно от мужа? — Ольга наклонилась, пытаясь заглянуть в глаза соседке по палате.

— Оля! Хоть ты не добивай меня! — возмутилась Вика.

— Извини, ляпнула, не подумав, — пробормотала Ольга и продолжила, — так вот, отцовство Вадима ты всегда сможешь доказать. Всё-таки генетическая экспертиза — великое изобретение человечества, как люди раньше без неё жили…

И Ольга во второй раз поведала подруге историю о том, как она почти нашла отца и почти полюбила его почти как родного. Ольга умела рассказывать подробно, эмоционально, пересыпая речь забавными присловьями и ироничными замечаниями. Виктория умела терпеливо слушать, не перебивая. Если очень болит, лишний раз выслушать не помешает. Для того и нужны подруги, чтобы посочувствовать там, где нельзя помочь, и помочь там, где никто даже не посочувствует.

— Отец маму уговорил остаться, и я родилась… без всякой экспертизы… — закончила Ольга, не замечая, что сама себе противоречит.

— Нет, — открестилась Виктория, — это не мой вариант. Я Вадиму уже не верю. А уж если он потребует ДНК-тест ребёнка, я предъявлю, но тогда пусть живут со своей Динь-Динь и нас не трогают.

— То есть Половцова из списка не вычёркиваем? — дотошно осведомилась Ольга.

— Из какого списка?

— Дебет-кредит, чтобы всё сошлось, — по-бухгалтерски подытожила Оля.

— Да тут, как ни подгоняй, всё равно не сойдётся, — вздохнула Вика.

— У меня такого не бывает, у меня всегда всё красиво. Я и тебя научу, слушай…

Но в этот раз Виктория ничему хорошему, как, впрочем, и плохому научиться у Ольги не успела. Гинеколог позвала «девочек» на осмотр.

Ольга пошла первой и вернулась быстро, пританцовывая и напевая.

Вика в смотровом кабинете задержалась.

Стягивая перчатки и намывая руки, доктор плавно перешла от осмотра к нравоучительной беседе:

— Растём… Тонус мы сняли. Показатели в норме. Токсикоз через недельку-другую отступит, пора уже. Завтра сдадите анализы, если всё хорошо, я Вас выпишу.

Вика облегчённо выдохнула.

— И я порекомендовала бы вам сменить работу, — добавила ложку дёгтя к хорошим новостям врач.

Таких рекомендаций от своего гинеколога Виктория не ожидала, она присела на краешек кушетки, просительно заглянула в строгие врачебные очи.

— Почему?

— Вы имеете право требовать от работодателя, чтобы вас перевели на нетяжёлые условия труда. Но в Вашем случае я бы уволилась из детского сада.

Вика попыталась возразить:

— У меня хорошая работа, режим детский, питание детское и…

— Зарплата детская, — парировала гинеколог. — Так вы хотите сохранить работу или беременность? Понимаете, вот выдаю я справку о сложном протекании беременности проводнице — она мотается по поездам дальнего следования — и точно знаю, что её переведут работать в офис, и будет она там бумажки перекладывать. А у Вас условия труда якобы и так не слишком тяжелы. Только Вы весь день в детском коллективе, а это бактерии, вирусы, стрессовые ситуации. Кроме того, там у вас сейчас разборки с отделом по делам несовершеннолетних.

— Что? Какие разборки?! — Виктория недоумевала.

— Сама случайно узнала. Дочку одного из терапевтов на учёт поставили. Психиатр на корпоративе рассказывала, как слова подбирала и справочник наизнанку выворачивала, составляя для полиции характеристику о психическом здоровье трехгодовалого ребёнка и безвредности его для окружающих.

Виктория потрясённо слушала новости, которые благополучно прошли мимо неё. Она догадалась, о ком идёт речь, но не могла понять, почему её капитан полиции и Ольга Ястребова молчали все эти дни, как партизаны.

— В общем, мой Вам совет: ищите более спокойную работу, — повторила свои предписания доктор.

— Я постараюсь… — пообещала послушная пациентка.

— И Вам необходимы…

Виктория снова насторожилась.

— …ещё как минимум недели две полового покоя, а там посмотрим.

— Да, да, — Вика закивала, с этой стороны проблем она не видела.

— Мне с мужем Вашим на эту тему поговорить или не нужно, сами справитесь?

— Он в отъезде, до февраля его не будет, — объяснила Виктория.

— Да? Он уезжает? Мне он сегодня утром звонил, предупредил, что зайдёт узнать о Вашем самочувствии.

Вика просто не нашла, что ответить, она онемела. Пора было подняться и, поблагодарив, возвращаться в палату, но голова стала легче воздушного шарика, а попа наоборот отяжелела и словно приросла к кушетке.

По-своему расшифровав её растерянность, доктор спросила:

— Проблемы с работой? Тогда сделаем так: я Вас послезавтра выпишу, вы дома от больницы отдохнёте — только пообещайте мебель не двигать и полы не мыть — а в первый же рабочий день приходите ко мне на очередной приём, я вам снова оформляю больничный. И спокойно, без спешки свои вопросы решаете.

— Да, хорошо, — согласилась Вика, — не знаю, как Вас благодарить…

— Не за что. Елизавета Павловна моего сына к школе готовила.

— И как он? — вежливо поинтересовалась Виктория, размышляя о своём.

— Сейчас выпускник уже, отличник, но неслух. Значит, договорились, придёте ко мне восьмого, — и врач протянула выписанный талон. — С праздником Вас!

— Спасибо.

Виктория, наконец, смогла встать и выйти в унылый и гулкий больничный коридор. Она взглянула на клочок бумаги в руках: ей преподнесли драгоценный подарок — время, чтобы отдохнуть, подумать, направить свою жизнь в новое русло. С Новым годом, Виктория Петровна, с новым счастьем… Пусть всё плохое останется в старом году. Хорошее: образцово-крепкую семью и любимую работу — тоже придётся оставить где-то там, в прошлом. Чем жить, как жить? Бросить выпестованную карьеру? А кормиться они чем будут? Сядут маме-бабушке на шею? Мама, конечно, и слова не скажет. А станет ли помогать Вадим

_____________________

* Романс на стихотворение И. Бродского "Пролитую слезу…"

О планах и надеждах

Войдя в палату, Вика прошла к подоконнику, на котором, отправляясь на осмотр к врачу, оставила сотовый. Вика попыталась достать аппарат из чехла. Скользкий пластик не слушался, и она чуть не обломала ноготь.

— Дай-ка я, — Ольга, внимательно наблюдавшая за чужой нервной лихорадкой, забрала у подруги из рук телефон.

— Что ты хочешь сделать?

— Вернуть старую симку, чтобы поговорить с мужем. Расставим все точки над ё.

— Стоп. Сядь, успокойся. Так дела не делаются.

Виктория села на кровать, строго посмотрела на Ольгу:

— Мне и с тобой надо поговорить.

— Мы с самого утра болтаем без остановки.

— Оль, кто написал заявление в полицию?

Оля передёрнула плечами, и ответила короткими рублеными фразами, явно чувствуя вину:

— Свекровь моя. Забирать не будет. Переспорить я её не смогла. Меня и в городе-то не было, я в сочинской больнице лежала. Сын у свекрови живёт, пока я по больницам…

— А мне почему ничего не сказала? — Вика укоризненно прищурилась, ощутимо надавливая подруге на совесть.

Оля продолжала оправдываться:

— Когда? Позавчера? Сразу после выступления твоей свекрови? Ты была такая совершенно несчастная, несчастная в квадрате, даже в кубе. У меня язык не повернулся. Кроме того, у тебя на работе есть ИО, пусть и разбирается. А у Коли шрам на щеке остался. Такая зубастая девчонка оказалась.

— Мне рекомендовали уволиться с работы, — со вздохом сказала несчастная в третьей степени заведующая детским садом.

— Кто?! Из-за моего покусанного?!

— Нет, с этим я справилась бы. Нервы бы потрепали, но в полицию, в прокуратуру, министру, президенту сейчас многие пишут, я привыкла. Мне врач сегодня фактически приказала распрощаться с детским садом.

И Виктория пересказала подруге разговор с доктором. Едва дослушав невесёлую новость, Ольга воодушевлённо выпалила:

— Начинай своё дело!

На такие несуразные слова Вика фыркнула. У неё было дело, любимое, между прочим. Она в аспирантуру готовилась. Но Ольгу скептические междометия не смутили:

— О твоём торте на прошлый выпускной легенды среди родителей ходят. Фото вот этих пирогов — она ткнула пальцем в тарелку на подоконнике, — можно в музее выставлять.

— Это мамины, — отказалась от авторства Вика.

— Ты же сказала, что семейный рецепт, — продолжала расхваливать кулинарные таланты подруги Ольга. — Мама твоя, кстати, пельмени готовит — ум отъешь. Я всё тебе рассчитаю. И себестоимость и рентабельность. Сейчас регистрация простая. Но ты подожди сразу в налоговую сдаваться. По сарафанному радио и в мессенджере рекламу запустим. В соцсетях соберём группу. Я в бухгалтерию и администрацию завода твоё печиво принесу — и всё, от заказов отбоя не будет. У тебя полный телефон контактов мамочек. Вот они — потенциальные покупатели, эти тебя знают лично. Видно же, какая ты чистюля и аккуратистка. Так. Где мой блокнот? — и бухгалтер-экономист извлекла из сумки пухлую тетрадь на кольцах с разноцветными закладками. — Итак. Ассортимент: торты, пироги, пирожные, конфеты, зефир. Цену выставим за набор. Продукты, упаковка, газ, свет, бензин. Машину мы с тобой водим обе, на такси сэкономим. О! Можно посчитать стоимость комплекта блюд для морозильной камеры "Неделька" на семью из четырёх человек: пельмени, голубцы, вареники, котлеты, сырники. Уже шесть. Что ещё в меню?

Ольгу подхватило порывом бухгалтерского вдохновения и понесло: она фонтанировала высокодоходными идеями, тут же всё записывала и вдруг резко остановилась, прижала свою тетрадь к сердцу, спросила робко:

— Ты меня в долю возьмёшь?

Виктория смотрела на неё потрясённо, она ещё не включилась в составление бизнес-плана.

— Я давно мечтаю о своём деле, — объясняла Ольга.

— Свой свечной заводик?* — подколола её Вика.

Но Оля от насмешки отмахнулась, скромно заметила:

— Но я же ничего не умею, только считать.

Ничего не умеет, только просчитывает всё, прилично зарабатывает и излучает энергию, как маленький атомный реактор. Теперь хочет использовать эту энергию в мирных целях, на развитие кондитерского дела и кулинарии. Вика молчала, обдумывая такое внезапное предложение, на первый взгляд, выгодное. Подруга продолжала сыпать доводами:

— Мы же ничего не теряем, если попробуем… Такое дело можно начать раскручивать буквально с нуля, основной капитал — твои умелые руки.

— Я подумаю, — пообещала Виктория.

Ольга засияла, предвкушая интересную работу и небывалый успех предприятия. Её мысли и планы скакнули на десятилетие вперёд и вышли за пределы совместного бизнеса:

— А детей поженим. У тебя девочки, у меня старший — мальчик. Про второго скоро узнаем, но, думаю, тоже мальчик. Хоть какой-нибудь из моих твоим золотым девочкам должен подойти. Неужели я тоже буду свекровью и выклюю кому-то мозг?

Ольга почти всерьёз рассуждала о будущих браках детей, которым даже в сумме не было восемнадцати. Так далеко Виктория не загадывала. Она мечтала дотянуть до февраля, врач и интернет обещали, что уже скоро будет полегче, отступит изматывающая дурнота, появятся силы. В феврале приедет Вадим. И, вспомнив о муже, она снова взяла в руки телефон, с трудом ломая свою нерешительность.

И не так уж много неотвеченных звонков было в журнале вызовов. Дозвониться ей ни тридцатого, ни тридцать первого, ни первого Вадим не пытался. Она сменила номер, сожгла мосты, но почему-то надеялась, что муж будет настойчиво искать разговора с ней. А он, очевидно, прослушав пару-тройку раз, что аппарат выключен или находится вне зоны, поговорив со своей мамой, что-то для себя решил.

Виктория попросила Ольгу выйти.

— Ты уверена?

— Угу.

— Волнуешься?

Вика расправила плечи, села на кровати, вытянувшись в струнку, достала из кармана заранее заготовленные слова:

— Чувствую себя девочкой-снежинкой на новогоднем представлении.

— Только не растай, — предостерегла её подруга, показала крепко стиснутые кулаки, демонстрируя всем своим видом, что надо смело двигаться вперёд, и пошла гулять по коридору, не разжимая ладони, пытаясь таким древним

Вика нажала вызов. Недоступен. Ничего неожиданного.

«Позвони мне, пожалуйста, сегодня или завтра вечером, или напиши. Буду ждать», — набрала она тщательно обдуманную фразу и никаких обнимаю-целую в конце не добавила. Отправила. В этот раз её слова нашли адресата, сообщение не зависло с красным восклицательным знаком, как это иногда бывало. «Пусть читает, перезванивает, а мы послушаем, что скажет», — облегчённо выдохнула Вика, она решилась, полдела сделано. Теперь надо было срочно позвонить Половцову, этому нахальному типу, сумевшему втереться в доверие к её лечащему врачу.

_________

*Виктория цитирует роман И. Ильфа и Е. Петрова "Двенадцать стульев".

О погоде

Половцов никогда не ходил в баню с друзьями тридцать первого. Зато первого января совершенно один, без друзей, он вставал на лыжи и бежал наперегонки со стылым ветром. В этом январе первое число было солнечным. Но зимнее солнце даже в полдень не поднимается высоко. Оно зависло между снегом и небом, спряталось среди заиндевелых сосновых ветвей, бросило рваные, скупые пятна света на лыжню.

Мистики и эзотерики Алексей не признавал, но чувствовал, что, как пишут в заумных книжках, он черпает силу в общении с природой. Нет, на грядках с луком и картошкой третий глаз не открывался, тяги к земледелию Алексей не испытывал, хотя каждое лето своего детства проводил в степной станице и немало помахал в дедовом усаде тяпкой. Зимний лес дарил ему много больше летнего огорода.

Лес был опасен и в то же время предельно честен. Зазеваешься, оступишься, зацепишься за припорошенную снегом корягу и улетишь в сугроб. Не рассчитаешь сил, устанешь, остановишься — мороз зло вцепится в тебя. Это в детской сказке он добрый дедушка, а в заснеженном лесу — лютый зверь, идущий за тобой след в след. Убежать от него — единственная возможность спастись.

На бегу хорошо думалось, ещё лучше забывалось. Полезная привычка — считать шаги, дышать в ритм, собирать клочки мыслей в единую мозаику, выбрасывать в холодную пустоту ненужное, вредное, мешающее жить, работать, любить. С некоторых пор Половцов точно знал, чего ждёт от работы, от жизни, от любви.

Он не был жадным, как предположила этим утром Ольга, не полагал себя самым умным, хотя был бы рад, если бы узнал, какого мнения о нём придерживается Виктория Вебер. Многие из тех, кто служил с Половцовым, считали его хитрым, расчётливым, амбициозным. Служака, казачья кость. И отец, и дед, и прадед его были армейскими офицерами. Но Алексей не стал продолжать семейную традицию, чуть сместив вектор, пошёл в полицию. Отец не возражал, посмеявшись, что партия и Ленин — близнецы-братья.

Среди прочего в академии МВД их учили работать с людьми, взаимодействовать, располагать к себе, задавать вопросы, внушать доверие или страх. Наука эта давалась Алексею Половцову легко. Психологические приёмы и модели поведения, расписанные по пунктам, предполагающие заучивание и многократное проговаривание, проигрывание (а курсантов академии, словно артистов, заставляли давать небольшие представления) — всё это Половцов, как ему казалось, знал и умел всегда. Отец и дед с малых лет обучали всё примечать, впитывать информацию из воздуха, соображать на ходу, действовать по обстоятельствам.

Летним утром, вместе с внуком привязывая козу у ручья, дед говорил:

— Смотри-ка, Алёшка, куда это соседка наша баба Тоня, собралась? Погоди бежать да выпытывать. Кошёлку видишь? Платок газовый на голове? Значит, куда? Правильно, в магазин. Пойдёшь вместе с ней, сумку поможешь донести, домой ржаного хлеба возьмёшь.

Вернувшегося из похода мальчишку дед подробно расспрашивал, кто был ещё в магазине, какой товар брал, о чём говорил. Не забывал узнать, какие конфеты завезли, цветёт ли на подоконнике геранька, дежурит ли у дверей сельпо Барбос, ожидая подачки? Отец Алексея, изрядно хлебнув таких уроков в детстве, тоже играл с сыном в похожие игры. А тренер по спортивному ориентированию научил Лёшку Половцова понимать лес. В Сибири, где жила их семья, снег лежал по полгода, поэтому прогулки на лыжах стали для будущего полицейского и тренировками, и отдыхом, и временем для размышлений. В спортивном ориентировании главное не бежать быстрее, чем думает голова.

Получив такое своеобразное домашнее воспитание, в академии Половцов только шлифовал свои навыки и раскладывал в голове по полочкам, естественно, не без помощи книг и преподавателей.

А вот Бродского он не читал, и сериалы не смотрел, и гитара не приросла к рукам, и до кольца с бирюзой не сам додумался, перстенёк предложил ему знакомый по одному непростому делу ювелир, уверяя, что это лучший вариант недорогого подарка для умной девушки: неброское колечко не насторожит, ничем не обяжет, но заставит мечтать, примерять, строить планы. Половцов совет принял и всей душой надеялся, что не прогадал. От мыслей о Вике заболело где-то в районе солнечного сплетения и чуть сбилось дыхание. Алексей на секунду остановился, оглянулся на сизый лес, измерил взглядом убегающую к горизонту просеку и снова побежал, отмеряя шаги.

Два года назад, сразу после развода, он постановил себе жить не сердцем, а головой. Не вышло. И угораздило же его снова влюбиться в красавицу.

Стаж семейной жизни был у Алексея Половцова небольшой, трёх лет после свадьбы не прошло — они с женой разошлись. Развод перекрутил его, вывернул и чуть было не искорёжил. Алексей старался, чтобы не так сильно это было заметно со стороны. Но отец с матерью, когда он приехал к ним в отпуск, что-то почувствовали. Плакаться в родительском доме на свои беды он не стал. Посмотрел на брата, который в свои двенадцать со вдохновенным остервенением увлёкся хоккеем, на старшую сестру, нянчившую первенца, и от сердца немного отлегло. Годовалого племянника регулярно сдавали на побывку к бабушке и дедушке, парень обожал играть в догонялки, кататься на шее, летать по дому самолётиком. Среди этой весёлой возни Алексей наконец-то принял жизнь, как она есть и простил ей все её подлые выкрутасы.

Он вернулся в город, который стал называть своим, в небольшой дом на окраине, который достался ему в наследство от деда с бабушкой по материнской линии. И не сильно его задевало, что служить с бывшей женой они продолжали рядом. Пару раз она даже пыталась поговорить с ним по душам, объяснить, как неправильно, согласно её представлению о жизни, он себя ведёт. Но у Алексея доброго слова для неё не находилось, он не мог спокойно слушать этот бред, сворачивал разговор и понимал, что некого винить — сам когда-то выбрал.

И вот, пожалуйста, новая любовь, получите-распишитесь. Он бы и расписался, хоть завтра. Жаль,

В новогоднюю ночь, когда друзья-товарищи ели пельмени и нахваливали заботливую тёщу, Алексей Половцов прикидывал, что нужно сделать, чтобы уберечь эту женщину и этого ребёнка от бед и потрясений, чтобы обеспечить им необходимый достаток, чтобы удержать возле себя. Последнее допускало несколько вариантов развития событий. Влюбить? Это сложно, но выполнимо. Ещё надёжнее — стать необходимым.

Звонок Виктории застал его в конце обычного маршрута-десяточки, Алексей как раз рассуждал, не пойти ли на второй круг душевного спокойствия ради и хорошей физической формы для.

Свой телефон он продиктовал ей в самом начале знакомства, когда расследовал дело о киднеппинге, и сам иногда звонил, писал. Виктория же до сегодняшнего дня ни разу не набирала его номер. Это был первый звонок от любимой. Она требовала прекратить посещения, запретила подходить к её врачу, обращалась на Вы и была, судя по голосу, очень решительно настроена.

— Хорошо, — согласился Алексей, — но как же я узнаю о твоём здоровье?

— С моим здоровьем всё прекрасно. Послезавтра выпишут, — успокоила его Вика.

— Очень рад, — он улыбался в телефон, отлично зная и силу своей улыбки, и то, что настроение собеседника всегда слышно.

— Я тоже. Рада, — и он уловил по голосу, что Вика едва сдерживается, чтобы не улыбнуться в ответ и сохранить в голосе холодность. — И ещё раз повторю, навещать меня больше не нужно! До свидания.

— До свидания.

Алексей даже не стал добавлять «до скорого». Зачем дразнить решительную и непреклонную? И так было понятно, что свидание не заставит себя ждать. Скачок с ты на Вы не удивил его, за две недели качели их разговоров бросало не раз от задушевности к сухому официальному тону и обратно. Сегодня Вика запретила приходить к ней, но не оборвала разговор, отвечала на вопросы о здоровье и разговаривала, как с человеком своим, родным, которому имеет право выдавать распоряжения. Осталось узнать, когда она уладит все дела, соберётся, ну и встретить её на машине, чтобы благополучно доставить домой.

"Ещё круг", — решил Половцов и побежал по лыжне навстречу склоняющемуся к земле солнцу сквозь длинные хищные тени.

О ржаном хлебе, хрустале и нижнем белье

Ответное эсэмэс от мужа пришло ночью. Вика не проснулась, не услышала, как пиликнул телефон, а за утренней больничной суетой не сразу взяла сотовый в руки. И правильно, и ни к чему было торопиться, муж написал, что позвонит четвёртого вечером. Пугающе серьёзный разговор отодвинулся ещё на два дня. К этому времени она надеялась быть дома. Виктория ещё раз перечитала сообщение. Привычных, согревающих сердце крестиков-ноликов не было, Вадим тоже не стал ни обнимать, ни целовать в ответ на её выверенные холодные слова. Мосты жгли с двух сторон. Не удивительно, что остаток утра Виктория прогрустила, обед съела через нехочу. Однако съела, уже хорошо. А после обеда подоспели результаты утренних анализов и они оказались настолько приличными, что настроение расцвело пионом, и даже захотелось полдника. Ольга, убегавшая на тихий час домой, к чаю принесла маринованные огурцы, чёрный хлеб и рабочий ноутбук. Нож куда-то запропастился и они в четыре руки распотрошили душистую буханку ржаного и бухгалтерскую программу, прикидывая цену будущей кондитерской продукции. Открывашки, чтобы снять жестяную крышку с банки, тоже не нашлось, поэтому огурцы пошли вприглядку. Кусать от ломаного хлеба, наслаждаясь хрустящей корочкой и лёгкой кислинкой, запивать сладким чаем и подсчитывать грядущую прибыль было невероятно вкусно. Дежурный врач застал их, сидящих по-турецки на кровати перед экраном ноута, крошки хлеба на полу и на одеяле красноречиво свидетельствовали о преступлении (есть в палате строго настрого не рекомендовалось), невскрытая банка с огурцами, гордо подбоченясь, стояла на тумбочке.

— Тараканов приманиваете? — прозвучал риторический вопрос.

Пациентки дружно кивнули. Спорить с завотделением было бесполезно.

— Пойду вашему врачу позвоню, пусть готовит документы на выписку.

Им подарили ещё один цепкий взгляд сквозь бликующие стёкла очков и вышли. Вика и Ольга, замерев, несколько секунд слушали удаляющиеся шаги, а потом радостного крика в палате было, как от стаи чаек.

Третьего января Виктория получила бумаги от врача, и тут же пришло сообщение от дочки: "Мама мы ждём ванизу". Вика усмехнулась: ванизу они ждут. Над грамотностью предстояло поработать, но не это главное, главное — она здорова, её отпустили домой, девочки: и старшая, и младшенькая — в порядке! В начале декабря Виктория ездила в областной центр и сдала там кровь на рекомендованный ей врачом список анализов, среди прочего она узнала, что у неё будет девочка. Теперь Вика считала себя матерью двух дочерей и часто думала о них во множественном числе — мои лапочки, мои дети. Вот и теперь она предвкушала, как прекрасно они заживут дружным женским коллективом. Улыбаясь всему миру, Вика спускалась в холл.

Половцов встречал её и улыбался в ответ. Она притормозила на середине лестничного пролёта. Возникло детское желание развернуться и сбежать, чтобы отсидеться где-нибудь в укромном уголке, а потом выйти, когда все уйдут, и пробраться домой тайными тропами. Алекс, шагая через три ступеньки, поднялся к ней, протянул руку. Виктория отступила на ступеньку назад, но обошлось, обниматься встречающий её мужчина не полез, просто забрал сумку и подстраховал её на лестнице, придерживая за локоть. Вырываться она не стала. Все эти явно театральные мизансцены тяготили её, что-то было в них неправильное, вычурное, надуманное.

Дружной компанией внизу стояли Елизавета Павловна с внучкой и Ольга со своим Андреем. Кристина бросилась навстречу маме, стала радостно чирикать и кружить вокруг неё воробушком. Оля, вышедшая из отделения всего минут на пятнадцать раньше, уже успела изложить всем бизнес-план. Оказалось, что всё на свете повторяется и давным-давно Елизавета Павловна, сидя в декрете, пекла на заказ торты и эклеры, варила шоколадные конфеты. Это была эпоха тотального дефицита, многие продукты достать было сложно, с кондитерскими изделиями дела обстояли и того хуже. Поэтому старший повар-кондитер семьи Вебер не удивилась, не стала отговаривать, но поддержала авантюру, подтвердив Ольге, что та может на неё рассчитывать. Они уже обсудили пилотный проект — две коробки разноцветного печенья безе и три штуки весёлых снеговиков на палочках из того же материала. Ольга собиралась на день рождения к начальнице: одну коробку в подарок, другую — на праздничный стол, маленькие сувениры — внукам хозяйки. Вот она — первая рекламная акция. Ольга настояла, что оплачивает заказ из своего кармана, якобы, отправляясь на это мероприятие, всё равно купила бы, помимо подарка, гостинцы детям и коробку конфет имениннице, а теперь она соригинальничает. Андрей уверил собравшихся на импровизированное совещание, что если в бухгалтерии войдут во вкус, то начнётся цепная реакция и весь химзавод бросится покупать экосладости в оригинальном оформлении. Алексей Половцов со своей стороны предупредил, что не знает, будет ли в полиции спрос на зефир и прочее баловство, но заказы на пельмени и пироги он и его коллеги готовы оплатить на месяц вперёд.

Они бы ещё час стояли, обсуждая проект, но Кристина не выдержала, капризно объявив позабывшим о ней взрослым о том, что пора домой. Виктория хотела вызвать такси с детским сиденьем, но выяснилось, что специальное кресло уже стоит в машине Алекса, и до больницы Кристина добиралась именно в нём.

Дочь пока Половцову не доверяла, но уже общалась с ним, очень вежливо называя Алексеем Владимировичем. Кто-то провёл воспитательную работу — Вика с привычным укором посмотрела на свою маму.

В машине взрослые молчали, говорила за всех Кристина, перескакивая с одной темы на другую и захлёбываясь от радости — мама наконец-то возвращается домой.

Когда подъехали к дому, Елизавета Павловна предложила всем подняться и отобедать, Алексей деликатничать не стал и от приглашения не отказался.

В большой комнате их ждал стол, накрытый белой скатертью. Окно здесь смотрело на юго-запад, и предвечернее солнце заглянуло в гости. Кто сказал, что хрусталь — это прошлый век? Это изысканный винтаж, который превращает накрытый стол в произведение искусства. Елизавета Павловна поставила хрустальный салатник с оливье, в пару к нему небольшой кувшинчик со взбитой сметаной, и по стенам заплясали солнечные зайчики. В искристых гранях отразились ёлочная зелень, разноцветные шары, золотая мишура. А потом был борщ, наваристый, яркий, много ярче зимнего заката за окном. За борщом Елизавета Павловна вызнавала родословную Половцова. Он отвечал подробно, и у слушающих историю славного казачьего рода сложилось впечатление, что скрывать ему нечего.

Когда поздний обед закончился, Кристина под руководством Елизаветы Павловны начала убирать со стола. Алексей вызвался помочь.

— Сидите. Я сама. Вы же гость, — не согласилась с таким подмастерьем Кристина.

Но Алексей уверенно поднялся, подхватил пару тарелок:

— Пойдём, покажешь, куда поставить.

Было видно, что примерным и тихим гостем он быть не собирается.

Чтобы не смотреть на эту суету, Виктория прилегла в дальней комнате на дочкиной кушетке, в больнице в это время тихий час был в самом разгаре. Звон разбитой посуды и громкий плач разогнали дрёму моментально.

Все четверо столпились на маленькой кухне. Кристина ревела. Алекс собирал с кафельного пола в ладонь осколки, в которых Вика опознала любимую тарелку дочери.

Елизавета Павловна взирала на всё спокойно, сказывались опыт и немалое количество перебитой посуды.

— Как живая, сама спрыгнула, — пожаловался печальный Половцов. — Я склею.

Видеть его оправдывающимся было непривычно, но утешить следовало прежде всего Кристину. Вика обняла девочку.

— Всё собрали? — спросила Елизавета Павловна, — сложите вот сюда, — приказала она, протягивая Алексею пластмассовый лоток с крышкой, уже застеленный бумажной салфеткой. — Сумеете склеить?

— Обязательно.

Прозвучало, как клятва.

— Тогда нечего лить слёзы, — распорядилась Елизавета Павловна, — пойдёмте прогуляемся. Кристина, где твои тёплые штаны и ледянка? Викуся, врач прогулки разрешил? Одевайся теплее.

И они пошли гулять по городским улицам сквозь прозрачные сумерки с серебристо-синим отливом, сравнивая убранство витрин и тестируя ледяные горки во дворах. По тротуару шли парами: впереди Виктория с Кристиной, за ними Елизавета Павловна под руку с кавалером. И вот вроде бы и дорожка была почищена, и песком присыпана, но Вика вдруг поскользнулась, взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие, Алексей метнулся вперёд, притянул её к себе, и они мягко осели в ближайший сугроб.

— Зачем же… Я, может быть, и не упала бы, — заметила Вика, сидя на руках у Половцова.

— Может быть, — согласился Алекс.

Он плотно перехватил её поперёк груди, надёжно зафиксировав, так, чтобы при падении она приземлилась ровнёхонько на него. Теперь Алексей немного ослабил захват, а левая рука осторожно спустилась на её живот. Голос у него дрожал:

— Всё в порядке?

Вика обернулась к спасителю — неудобно, когда разговаривают с твоим затылком — и встретила взгляд полный тревоги и страха.

— Всё в норме, я даже испугаться не успела, — ответила она, пристально изучая лицо Алексея: исчезла его привычная открытая улыбка, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Если она чуть склонит голову, то коснётся виском его губ, и тогда они просидят в сугробе, обнявшись, ещё некоторое время.

— А я, честно говоря, очень испугалась, — сказала стоявшая рядом с ними Елизавета Павловна.

Виктория осторожно высвободилась из мужских объятий и встала на ноги. Кристина, наблюдая за взрослыми, удивлённо хлопала глазами. Раньше мама, случайно упав, не радовалась, конечно, но спокойно поднималась, отряхивалась и шла дальше. А для неё самой падения и валяния в снегу были игрой и поводом повеселиться. Она, гуляя с подружками после уроков в школьном дворе и пролетая по отшлифованным до зеркального блеска дорожкам-раскаточкам, иногда нарочно приземлялась на колени или на бок, звонко смеясь. О страхах беременной женщины перед падениями она пока не догадывалась.

— Прокатимся до больницы. Доктор твой сегодня так удачно дежурит. Дело получаса, а на сердце спокойнее, — решил поднявшийся из сугроба Алексей.

Вика позвонила своему гинекологу, и они всей компанией приехали в больницу. Виктория вошла в знакомые двери

Алексей Половцов, ожидая, когда Виктория вернётся от врача, чуть было не начал мерить шагами больничный холл, но вовремя остановился. В компании Елизаветы Павловны и Кристины стыдно было потерять лицо: каково испуганным женщинам смотреть на мужчину, который мечется, как тигр в клетке? Он встал перед ними, сидящими на обитой дерматином банкетке, увидел у Кристины в глазах слёзы — мама снова в больнице! Алексей хотел сказать что-нибудь ободряющее, но на ум не пришло ничего внятного.

Кристина вытерла нос и глаза варежкой и предложила:

— Мы с мамой, когда чего-нибудь сильно ждём играем в чепуху. Загадайте какое-нибудь слово…

Четверть часа заполнились спасительной чепухой.

Виктория вышла из отделения вместе с врачом. Алексей накинул Вике на плечи дублёнку и отвёл доктора в сторонку — поговорить. Глаза у любимой стали испуганными, но вмешиваться она не стала.

— Доктор, как она? Как ребёнок?

— Всё хорошо. Но будет ещё лучше, если начнёте по скользкой улице водить её за ручку. В ванную коврик купите противоскользящий. И вы видели, что на ней за бельё?! Пока она у меня лежала, такого безобразия не наблюдалось, только выписалась из больницы и вот, пожалуйста. Снимите этот кружевной ужас с тугими резинками! Свободные хлопковые трусы! Никаких стрингов! На прогулку тёплые панталоны или колготки, даже под джинсы! И откройте мне секрет, для кого она так нарядилась?! Я прописала половой покой до конца января. Она предупредила Вас об этом?

— Да! — мужественно солгал Половцов.

Когда они завершили разговор и доктор ушла к себе, Вика уже застегнулась, замотала шарф и натянула перчатки. На крыльце она сама взяла Алекса за руку.

— Разве можно так себя вести? — начала она его отчитывать, используя привычные формулировки.

Половцов был доволен собой: он успел — той самой соломкой подстелился — и падение прошло без последствий. Кроме того, Алексея насмешил вид и тон Вики. Понятно: что умеет, то и выдаёт. И он решил подыграть:

— Простите меня, пожалуйста, Виктория Петровна, я больше не буду, — на распев протянул великовозрастный мальчик Алёша.

"Хулиганит, дразнится и ему совершенно не стыдно", — определила Вика, заглянув в смеющиеся глаза, и сменила воспитательский тон на обычный, человеческий.

— О чём Вы говорили с моим врачом?

Алексей, пытаясь уйти от неудобного вопроса, пожал плечами, но Вика настаивала:

— Ты так внимательно слушал, только что не записывал.

Если Виктория волновалась, скачки с ты на Вы и обратно становились совершенно беспорядочными.

— Только о здоровье, — выдал Алексей абсолютную правду.

— Моём?

Глупый вопрос, Вика поняла это уже после того, как сказала. Ну чьё ещё здоровье они могли обсуждать?! Она хотела сказать о том, как это недопустимо с его стороны беспокоиться о её здоровье и не скрывать этого. Но она шла кегомашине, крепко уцепившись заеголокоть. Следовательно она сама позволила ему заботиться о ней, и тем самым дала право интересоваться её самочувствием. Однако всякие мелкие, но важные детали следовало разузнать, поэтому она продолжила:

— И что сказала врач?

— Неуставное бельё приказано сменить.

— Какое? — не сразу сообразила Вика.

— Кружева твои мне поручено сжечь, как лягушачью кожу, они пагубно влияют на психику окружающих.

Половцов всё-таки не сдержался и выдал пикантные подробности. Он при этом ещё и улыбался, а Викторию в жар бросило от смущения. Она мысленно обозвала себя дурой, которая зачем-то (а действительно, зачем?) надела на обычную зимнюю прогулку изысканное дорогое бельё. Алексей, успокаивая свою спутницу, погладил ладошку, лежащую на сгибе своего локтя:

— Всё хорошо… кроме наших истрёпанных нервов. Когда свободен, буду приходить и гулять с тобой. Страховать, чтобы не падала.

Вика молчала, а значит соглашалась. Алексей довёз их до дома, довёл до подъезда и распрощался. А она весь вечер вспоминала подхватившие её крепкие руки, осторожное прикосновение к животу. Через дублёнку, толстый свитер и трусы, пусть бы и без начёса. Что там можно было почувствовать?! И всё же… А испуганный взгляд его. Голос, дрожащий от волнения. Такое не сыграешь. Театральности, которая часто чудилась ей в поведении Алекса, сегодня не было и в помине.

И сама она. Что на неё нашло? Она же никогда не позволяла себе оказаться в такой двусмысленной ситуации! За секунду до поцелуя… А потом этот разговор чужого мужчины с её гинекологом…

Виктория Вебер не изменяла мужу даже мысленно! Ей и усилий не надо было прилагать, чтобы окружающие её мужчины держали уважительную дистанцию. Всё просто: серьёзный взгляд, юбка ниже колена, волосы убраны в пучок и кольцо на пальце. Да, кольцо.

Вика достала шкатулку из верхнего ящика комода, извлекла золотое колечко, подаренное Вадимом, гладкое, но высокой пробы, а потому мягкое, за десять лет покрывшееся мелкими вмятинами. Покрутила в руках и бросила обратно в шкатулку. Она невольно посмотрела на часы — муж должен был позвонить меньше чем через сутки. Но, как говорила одна стервозная и умная героиня, о завтрашних проблемах будем думать завтра.

Новогодний подарок Половцова Виктория, разбирая сумку, привезённую из больницы, задвинула за коробку с тесьмой, нитками и иголками. Час назад сама от себя спрятала, теперь с трудом вытащила. Слеза-бирюза в серебре, о чём она? Виктория осторожно погладила прохладный голубой камешек: а на пальце смотрится лучше, чем в коробочке. И спать она легла с серебряным перстенёчком на безымянном. Последней мыслью, перед тем как провалиться в сон, было: "Не забыть завтра купить тёплые зимние трусы и обязательно надеть их на следующий приём к врачу".

О тайнах, своих и чужих — 1

Четвёртый день нового года с утра не задался. Едва проснувшись, Кристина принялась повторно оплакивать свою любимую тарелку. Миксер гудел, взбивая белки, дочь причитала о невосстановимости утраченного. Виктория во время завтрака поставила её перед фактом: можно склеить разбитую посуду, но есть из неё будет нельзя. Поэтому, что бы там ни сложолось из осколков у Половцова, это будет только для полюбоваться. Вике, честно говоря, самой до слёз было жаль не столько разбитой вещицы, сколько связанных с ней драгоценных воспоминаний. Эту тарелочку дочери подарил дедушка, отец Вики. Он умер, когда Кристине было четыре года. А тарелка осталась. Там была нарисована девочка в старинном чепце и деревянных башмачках, и они вместе с дочкой сочиняли сказки, представляя, куда

Кристина горестно причитала, вспоминая выражение ежиной мордочки, цвет платья и фартука нарисованной девочки. А Виктория думала, что хорошо, что так: и кухонные хлопоты, и детские страдания, потому что времени на то, чтобы сидеть и накручивать себя перед разговором с мужем у неё не было, не так остро ощущалось, что и семейное счастье вряд ли склеить так, чтобы трещинки были не видны. Или всё же всерьёз вложиться в реставрацию семейных ценностей? На своей работе она видела немало кропотливым трудом сохранённых от разрушения семей. Мамочки, приводившие к ней в детский сад своих детей, часто делились своими историями. Иногда было очевидно, что время, силы и терпение потрачены с пользой и оно того стоило. Но бывало и такое — со стороны залюбуешься: завидный муж и дом полная чаша, а жить — душа изболится.

В обед зашла Ольга. Они доели вчерашний борщ, посплетничали. Подруга привезла коробки для упаковки сладких сувениров и забрала первую рекламную партию.

Едва уехала Оля, как в дверь позвонил Половцов, он звал на прогулку. Вика, не пустив гостя дальше прихожей, объявила, что никуда не пойдёт, потому что ждёт звонка. Наверное, Половцов что-то такое прочёл в её глазах, нахмурился, а потом взял Вику за руку, коснулся серебряного кольца на безымянном пальце, кивнул, соглашаясь со своими мыслями, и вдруг наклонился, обнял и поцеловал. Ну, как поцеловал: скользнул сухими губами по щеке, вдохнул аромат волос, несколько секунд постоял, обнимая за плечи, и ушёл. В голове у Виктории остался только вопрос: зачем? Зачем поцеловал? Зачем ушёл? Зачем он ей? Зачем она ему? И зачем встрепенулась пойманной птицей душа?

Когда позвонил Вадим, они с Кристиной смотрели "Снежную королеву" — историю о том, как самоотверженная любовь женщины побеждает измену, злобу, расстояние, нашедшее на мужскую голову затмение. Вика ушла с телефоном на кухню — любимое место в квартире — кастрюли, миски, поварёшки и особенно эмалированный дуршлаг всегда её понимали.

— Здравствуй.

— Привет, Виктория-Вика-ягода-клубника.

Это имя Вадим подарил ей, когда они оба были совсем юными, а вокруг цвело их первое лето. Сегодня вся эта "клубника" показалась пошлой и совершенно не к месту, как по сердцу ножом полоснуло. Он же знает, что она знает! Где-то там сейчас Дина, получившая имя мультяшной феи? Вадим, человек с большим сердцем, всем подобрал милые прозвища, одно прекраснее другого. Как только не путается в них в самые ответственные и интимные моменты? Вика мучительно скривилась, но попыталась отогнать от себя злые мысли. Можно ли забыть измену, разговаривать так, словно обида не грызёт сердце? Кто-то, наверное, умеет, у Виктории не получалось. В голове крутилось: вот бы так было, будто бы ничего не было! Но было же! А Вадим ласково обратился к ней, словно бы всё в порядке. И начинать болезненный разговор ей пришлось самой.

— Вадим, прости, я отключала телефон. Брала паузу на подумать. Я… — Виктория глубоко вздохнула, — разговаривала с Диной, — выпалила и замерла.

— Я так и понял. Вика, это не телефонный разговор, но Дина… Сейчас это чужая для меня женщина.

Вот было у Виктории практически стопроцентное предчувствие именно такого ответа, в правдивости которого она заранее сомневалась.

— Вика, ягода моя, спокойно дождись меня, мы всё решим, — в голосе мужа было море тепла, наверное, он черпал его из окружающего тропического океана.

За окном у Виктории стоял мороз:

— Дина, может быть, и чужая, а дочь у неё твоя?

— Да, есть такое, — согласился Вадим.

Что теперь говорить, о чём спрашивать, Вика не знала. Свой конспект с канвой разговора она нервно смяла в комок и катала перед собой по столу.

Есть такое? Средний род и полное пренебрежение? Стало почему-то очень обидно за чужую дочку. Ребёнок — не такое, не эдакое. Его надо любить. В идеале у него должны быть папа и мама. И быть они должны не просто строчкой в свидетельстве о рождении.

— Как её зовут? — спросила Вика.

— Зачем это тебе? — резко бросил Вадим и тут же продолжил совсем другим тоном, — Не делай глупостей.

— Пока ещё ни одной не сделала.

Виктория могла только предполагать, что имеет в виду Вадим, под словом глупости, но в том, что сама она умница-разумница была уверена.

— А что сделала? Что у вас новенького кроме Нового года?

Это был мучительный разговор со всеми полагающимися недоговорками и пустотами. Беседовали осторожно, обходя острые углы. Чтобы не молчать, Виктория поделилась планами на маленький бизнес.

— Должно получиться, — оценил Вадим, — а что с твоим детским садом? Будешь совмещать?

— Уволюсь, наверное. Мне рекомендовали поберечь нервную систему. А там чепэ одно за другим.

И она рассказала о паре "уголовных преступлений", в которых оказалась замешана, проделки чужих детей виделись нейтральной темой. Но не тут-то было.

— И ты теперь тесно сотрудничаешь с полицией? — неприятным голосом спросил Вадим.

Сердце у Виктории сжалось, на глазах выступили слёзы. О чём-то Вадим знает, что-то додумывает и наверняка осуждает её. А она так и не сказала ему о беременности. Ещё месяц назад Вика мечтала поделиться с мужем этой радостью. Теперь ей не хотелось смешивать выяснение отношений с рассказом о будущем ребёнке. Но он же знает, не может не знать!

Это не было незапланированной беременностью. Полгода назад, когда Вика заговорила с мужем о своих мечтах, Вадим ответил своей любимой присказкой в семейной жизни: «Делай, как знаешь». Он часто оставлял за женой решение важных вопросов. Теперь Вика подозревала равнодушие, тогда это казалось признаком доверия.

Вика задумалась на пару секунд, а вопрос о близком знакомстве с полицией повис в воздухе и из-за окружившего его молчания сделался многозначительным. Телефонное молчание имеет удивительную способность обрастать смыслами, мгновение тишины сгущается, темнеет, как предгрозовая туча, время растягивается, вибрирует от напряжения и, кажется, вот-вот со звоном оборвётся. Она так ничего и не ответила. Ещё немного помолчав, спросила:

— С Кристиной будешь разговаривать?

— Конечно!

И Виктория отнесла телефон дочери.

С кухни было слышно, как частит Кристина, обсуждая с папой свои немудрящие дела.

Через полчаса они наговорились и дочка вернула телефон. Вадим, перед тем как попрощаться, напомнил:

— Десятого деньги перечислю, всё как обычно. Не волнуйся.

О деньгах она и не волновалась, обычно. У неё же была зарплата. Но сейчас, в преддверии увольнения, наполнение семейного бюджета стало всерьёз тревожить. Прежде Вадим просто переводил ей приличную сумму, не предупреждая, это было рядовое событие среди многолетнего привычного течения жизни. Как же всё

Следующая зимняя неделя продолжила исподволь менять жизнь. Казалось бы, дни шли за днями, а ночи за ночами. Но вечера выбивались из этой однообразной череды. По вечерам обычно приходил Алексей и они шли гулять. Такие прогулки рука в руке стали ежевечерней традицией, и Вика перестала беспокоиться о том, что подумает общественность и как эту историю преподнесут Вадиму. Виктории не давало покоя воспоминание о поцелуе на пороге то ли в лоб, то ли в щёку. Этот мимолётный поцелуй будоражил воображение, но никак не повторялся, а Виктория между тем ждала и размышляла, над тем как ей ответить: кинуться с разбегу в омут преступной страсти или вежливо отстраниться. Но длинные новогодние выходные заканчивались, а окончательные решения так и не были приняты ни по одному из бередивших женскую душу вопросов. Свои сомнения Виктория чаще всего перебирала и сортировала на кухне. Там она, взбивая и вымешивая, поглядывала то в окно, то на круглое панно, недавно появившееся на стене. Это склеенная из осколков тарелка сменила статус: была посудой — превратилась в дизайнерское украшение интерьера. Половцов не стал маскировать трещинки, наоборот, подчеркнул их золотистой краской, блестящая паутинка ломаных линий расчертила знакомый сюжет. И снова Виктория подивилась, как вещи, принесённые, или — вот — отреставрированные Алексом удачно приживаются в её доме и в её жизни.

В первый рабочий день Вика сходила на приём к врачу. Доктор обрадовала её: всё идёт согласно графику, и беременной можно всё или почти всё, но в разумных пределах, конечно. Гинеколог ещё немного со вдохновением поговорила о границах разумного и неразумного и, как договаривались, открыла больничный, чтобы у её пациентки была временная фора в решении проблем на работе. Вернувшись домой, Виктория позвонила в детский сад и предупредила, чтобы скоро не ждали. Однако на работу очень хотелось. Она, как советовала народная мудрость, полежала немного — не помогло. Как там без неё? Разум подсказывал, что без начальства подчинённым дышится легче и всё идёт по накатанной. А душа звала на работу. Эх, как там у классика: любите ли вы свою работу, как люблю её я? Кажется, так или что-то около того.

Подпольная кондитерская уже дала приличный доход. Заказы пошли, как и предсказывала Ольга. Если бы дело было только в деньгах, можно было бы писать заявление об увольнении по собственному. Но как же хотелось малость поруководить. Кто там сегодня снимает пробу с горохового супа? Насколько отбилась от рук мышка на рабочем столе?

Вика всё же сорвалась: решила, что зайдёт сегодня на работу, поможет разобраться с документацией. И пусть её никто об этом не просил, но отказаться не посмеют.

Когда она явилась в детский сад, народ гулял. Пробежавшись по площадкам, искупалась в народной любви, услышав: "Здравствуйте, Виктория Петровна!" Подготовишки даже пригласили её поиграть в догонялки. Но Вика побоялась навернуться. Здесь у её красоты и обаяния было много поклонников, но всем этим замечательным молодым людям от роду было шесть- семь лет: даже если всем скопом кинутся на помощь — не спасут. Поэтому от горелок пришлось отказаться, ограничились хороводом.

Румяная от мороза и энтузиазма, числящаяся на больничном заведующая прошла к себе в кабинет. Апполинария Васильевна, замещавшая её с декабря, встретила начальство с кислой миной, но промолчала. Они перетрясли документы, электронные и бумажные, всё решили и распланировали чуть ли не до марта.

А в полдень в кабинет по-хозяйски вошла женщина в форменном пальто, поздоровалась, не спрашивая разрешения, сняла верхнюю одежду, повесила её в шкаф, села за стол. Апполинария Васильевна познакомила Викторию Петровну с инспектором по делам несовершеннолетних Екатериной Сергеевной.

— Я теперь здесь частый гость, — предупредила лейтенант полиции со внешностью фотомодели, — готовим отчёты о принятых мерах. И наконец-то я поговорю с совершеннолетним свидетелем тех событий, — Екатерина Сергеевна ангельски улыбнулась.

Это не было допросом, скорее, милая беседа двух профессионалов, во время которой Апполинария Васильевна незаметно вышла из кабинета. Екатерина Сергеевна после окончания академии МВД заочно получала второе высшее на факультете психологии в том же университете, в котором отучилась и где готовилась поступать в аспирантуру Виктория Петровна. Они могли бы подружиться, но ситуация и занимаемые должности не располагали. Быстро уточнив картину происшествия, набросали и распечатали свежий отчёт и план профилактики детской агрессии на перспективу — бумага всё стерпит.

Екатерина Сергеевна завизировала сама и протянула заполненные бумаги Вике:

— Подпишете?

Виктория склонилась над скреплёнными степлером листами, пробежала взглядом по документу, расписалась. Всё было как обычно, в привычных рамках и формулировках. Над её фамилией стояла петельчатая убористая подпись инспектора и расшифровка: «Половцова Е. С.»

Вика знала, что Половцов был женат и несколько лет назад развёлся. Но столкнуться с его бывшей женой вот так, на работе — маловероятную версию об однофамильцах Виктория отмела — было неприятно. Она ещё раз уже с новыми вводными оценила Екатерину Сергеевну.

Приличная грудь и тонкая талия — всё было на положенном месте.

Про… попу (работнику детского сада именно так положено называть то, что все остальные люди именуют другими словами) сложно было сказать что-то конкретное. Эта часть соперницы — неужели соперницы? до чего дело дошло… — терялась в складках плиссированной юбки, романтично разлетавшейся из-под приталенного кителя.

Симпатичные круглые колени были в тонких колготках, а может быть, даже и не в колготках, а в чулках на ажурных кружевных резинках. Виктория поморщилась, вспомнив, что на ней самой колготки неаппетитные, чёрные, махровые, что Алекс её в этом вопросе безжалостно контролирует и смущает не допускающими возражений просьбами прислать ему фотографию тепло одетых ножек; а бывшая его ходит, как хочет, соблазнительная и нарядная.

Тёмные волосы у Екатерины Сергеевны завитыми прядями лежали на плечах и груди.

Большие карие глаза сверкнули смешинкой в ответ на изучающий взгляд заведующей детским садом.

Да… Во вкусе Половцову не откажешь.

Как-то так получилось, что они вместе вышли из детского сада. Их машины стояли рядом, дверца к дверце. И, прощаясь, инспектор по делам несовершеннолетних вдруг спросила:

— Виктория Петровна, Вы, я так понимаю, живёте сейчас с моим бывшим?

Ну почему в жизни неприятные сюжеты так и норовят повториться?! Кажется, только вчера Виктория разговаривала с Диной, выясняя, кто из них любимая жена. И вот опять женские разборки сходятся на ней.

— Не поняла, о чём Вы, — попыталась Вика остановить чужую бесцеремонность.

— Что же тут непонятного? Вы не переживайте,

Виктория особой красоты не видела, но согласно кивнула. Они стояли каждая у своей водительской дверцы и разговаривали через крышу машины. Вике очень хотелось собрать ладонью налетевший снег, слепить комок и запульнуть в лицо самодовольной, уверенной в себе визави. Но рука бы не поднялась: воплощать в жизнь тайные желания она не умела.

— Позволите личный вопрос? — скороговоркой спросила Екатерина Сергеевна и тут же, не дожидаясь разрешения, выдала ещё один вопрос, как контрольный выстрел, — Он всё Вам о себе рассказал?

Болезненное любопытство кошкой заскреблось в душе. Вика приготовилась услышать страшную, роковую, возможно, кровавую историю. Но Екатерина Сергеевна не зря училась на психолога, интриговать она умела виртуозно:

— Алексей — скрытный человек, задавленный своими комплексами, инфантильный и эгоистичный. Это я вам и как практикующий психолог, и как бывшая жена говорю. Но вы его старше, умнее. Опять же, образование у Вас педагогическое. Справитесь, наверное.

Вике наконец-то надоело слушать чужое злоречие, она бросила короткое:

— Достаточно!

Открыла дверцу своей машины, села за руль и услышала вслед:

— Внимательнее надо быть, осторожнее!

Как поняла Виктория, предостережение это относилось вовсе не к соблюдению правил дорожного движения.

Своей цели бывшая жена Половцова добилась: посеяла в душе недоверие. Что же скрывает о себе Алексей? То ли громко храпит, то ли взятки берёт борзыми щенками, то ли антифриз пьёт. Удобно ли будет расспросить его напрямую о тайнах, на которые намекала его бывшая жена? Или поиграть в шпионов и аккуратно присмотреться к скрытному и эгоистичному, погибающему под грузом комплексов капитану полиции?

О тайнах, своих и чужих — 2

Много думать вредно и некогда — расписание второй половины дня было жёстким. Виктория забрала Кристину от бабушки и отвезла дочь в студию, где наставляли на путь истинный юных художников. Встретить её предстояло через два часа, за это время нужно было развезти по городу готовые заказы и придумать, чем накормить ребёнка на ужин. А Половцов обещал зайти часиков в восемь-девять, чтобы перед сном погулять на свежем воздухе. Вот к этому времени Виктории и следовало определиться, что сказать, а о чём промолчать. Но Половцов снова удивил и сам начал разговор о том, что не давало Вике покоя:

— Что? Сегодня моя бывшая жена мимо тебя спокойно пройти не смогла, захотела по душам поговорить?

Поздним вечером они петляли по заснеженному скверу, не упуская из виду Кристину, резвящуюся на детской площадке.

— Кто тебе рассказал? — поинтересовалась она.

— Работа такая — сплетни собирать. Но вообще-то Катя сама мне позвонила, она обожает контролировать и направлять чужую личную жизнь. Пси-хо-лух… "Ты должен рассказать своей невесте всю правду!"

Алексей очень похоже изобразил манеру и интонации Екатерины Сергеевны.

— Алекс, мне надоело, что все вокруг называют меня твоей невестой. Предложения я пока от тебя не слышала, — Виктория сама удивилась своей смелости, но, в конце концов, когда все вокруг от родной мамы до дворника во дворе — выдают тебя замуж, поневоле привыкнешь и потребуешь официального предложения.

— Боюсь спугнуть своё счастье, — объяснил Половцов, и непонятно было шутит он или всерьёз.

— А вот эта вот "вся правда" не спугнёт твоё счастье?

— Ну да. Когда и запугивать тебя, если не сейчас, — согласился Алексей.

Виктории не терпелось услышать откровенное признание от мужчины, который вот уже два месяца был рядом, помогая, поддерживая, предупреждая каждое её желание. Их отношения так и не стали огненно-страстными, но теплели не по дням, а по часам, с каждой встречей, с каждой прогулкой, с каждым словом и взглядом. Лестное мужское внимание, ожидание повторения поцелуя и тайна — хитрые крючки, на которые всё-таки попалось её сердце. Однако вывернуть чужую душу наизнанку на улице не получилось: из снежной крепости вернулся снежный боец. Уставшая, вывалянная в снегу Кристина уцепилась за мамин рукав и повисла. И тогда Виктория решилась:

— Зайдёте… то есть… зайдёшь к нам? Поужинаем все вместе.

Обычно Алексей после прогулки прощался с ними у порога, но сегодня женское любопытство заставило Вику позвать его в дом на ночь глядя, чтобы выслушать. Только выслушать! Всё, что может последовать после, Виктория категорически выбросила из собственной головы. И что такого может произойти ночью, если этого до сих пор не случилось днём? Приглашая Алекса, Вика убеждала себя, что ей хватит мудрости, а ему выдержки, и всё будет… хорошо.

Она укладывала дочь спать, читая вслух очередную главу из детской книжки, а на кухне ждал её мужчина и откровенный полночный разговор. Сказочные дороги, по которым бродит инкогнито сын короля, по уши влюблённый в эльфийскую принцессу остались в сказке. В реальности в чужих тайнах не было ничего чудесного, только боль и горечь.

Давным-давно, так давно, что иногда ему казалось, что всё это было не с ним, а с каким-то другим человеком, Алексей Половцов женился на прекрасной девушке. Ему казалось, что это любовь, он был уверен, что на всю жизнь. После двух лет семейной жизни счастливая чета Половцовых наконец-то решила, что пора обзавестись наследником. Тут и закончилась добрая сказка. Дальше пошла редкостная жесть. Когда через несколько месяцев беременность не наступила, они пошли по врачам. Один из них, круглый и благодушный, похожий на Айболита, сообщил Алексею результаты обследования. Наверное, таких бесед было у опытного доктора немерено, и, надо отдать ему должное, он умел раскладывать информацию по полочкам так, чтобы мужику не хотелось лезть в петлю. Циничными и скупыми словами без сантиментов врач достучался до своего пациента, внушил, что жизнь не потерпела крушение, просто дала резкий крен. Менять ли курс? Над этим стоит как следует поразмыслить, но штурвал выпускать из рук нельзя, его следует держать ровно. Но куда направить путь, когда смысл жизни ускользает, теряется? Карьера и вольная жизнь вдруг выцвели, стали не нужны. А что ещё нужно человеку для счастья? Конституцию и севрюжину с хреном Половцов отмёл сразу.

Алексею уже не верилось, что он когда-то называл случайную беременность залётом и всерьёз беспокоился, что его подружка объявит ему, юному и бесшабашному, что… Никто ничего ему не объявит, зря переживал и перестраховывался. Теперь он мечтал о полной семье. О ребёнке, которого возьмёт на руки, назовёт своим, вырастит. Он не боялся ответственности, он боялся никогда эту ответственность не получить, не принять на свои плечи.

От использования донорского материала тогда ещё жена отказалась сразу и категорически:

Они сидели за кухонным столом над остывающим в чашках чаем. Алексей рассказывал спокойно, местами шутил, улыбался. Но женское сердце переполнилось жалостью.

— Прости. Не хотел тебя грузить. Тебе сейчас ни о чём, кроме себя и детей и думать не положено, а тут эта… правдолюбка.

Было видно, что на языке у Алексея крутилось словечко покрепче, но он сдержался. Виктория вздохнула. Сильный, красивый, он не за жалостью к ней пришёл. Хотелось провести ладонью по коротким непослушным вихрам на макушке, и Вика потянулась вперёд через стол, чтобы обнять эту бедовую голову. Алексей, как всегда, сориентировался мгновенно: плавным и быстрым движением хищного тигра перетёк с табурета на пол и обнял её колени. И его уже не было жаль от слова наоборот. У Вики на задворках сознания мелькнула мысль, что надо бы бежать от соблазна, но Алекс был хитрый и жарко влюблённый… осторожный и ласковый… нежный и бережный…

Ночные тихие разговоры на полушёпоте, они ни о чём и обо всём.

— Вика, выходи за меня замуж.

— Вот так сразу?

— Хм, не сразу, можно завтра. Кольцо уже у тебя на пальце, осталось поставить печать в паспорте.

— Ты куда-то спешишь?

— Я хочу, чтобы этот ребёнок стал моим.

— Скажи, а ты бы ухаживал за мной, если бы я не была беременна?

— Вика, я решил жениться на тебе до того как узнал о ребёнке.

Она задумалась, вспоминая последовательность событий. Да, бесконечными цветами и конфетами он задаривал её с ноября, и только потом были капуста с томатами черри и ночной звонок Дины.

Алексей тоже вспомнил их конфетно-букетный период. Ему до безумия понравилась женщина, которая не была свободной, но и за мужем не была. Конечно, Алексей немного лукавил. Она запала ему в душу сразу, но окончательно он всё решил, когда узнал, что Виктория ждёт ребёнка, что она сняла кольцо, сменила номер телефона, легла в больницу. А муж не объявился ни через день, ни через неделю. Половцов постановил тогда сделать всё возможное, чтобы стать отцом этого малыша. Словно бы читая его мысли, Виктория прошептала:

— Как-то мне с самого начала не верится во всё это. Хочется искренности, а чудится какая-то игра.

— Почему ты думаешь, что одно исключает другое? Игра и искренность?

И Алексей посвятил её в свою занимательную теорию. Согласно его словам выходило, что любовь — это преданность, забота, но помимо всего прочего ещё и игра. Здорово, когда играешь честно, не жульничаешь. Если действительно ценишь того, с кем ты рядом, нужно продолжать играть: дарить подарки, писать любовные записки, придумывать небольшие приключения.

— Впрочем, с тобой и придумывать ничего не надо. Сплошные приключения, — тихо посмеиваясь, заключил Алексей.

— Хороший способ задурить девушке голову, но я предпочла бы знать правила с самого начала. И потом, какая игра? Детская или спортивная? На интерес или на деньги? В карты или в шахматы? — недовольно заметила в ответ Вика и сквозь зубы прошептала — В крестики нолики я уже играла…

Алексей успокаивающе погладил её по плечу, попросил:

— Расскажи.

Не стоило, конечно, жаловаться одному мужчине на другого, но сдержать кипящее недовольство не получилось. Она боялась нежных слов, они истёрлись от частого употребления, в них чудилась тошнотворная ложь, присыпанная сахарной пудрой.

— Я понял, признания, а тем более ласковые прозвища — всё мимо нас. А что взамен? Чего ты ждёшь?

— Верность, — пробурчала женщина, чья русая коса рассыпалась по его плечу.

— Можешь на меня рассчитывать, с гарантией, — тут же откликнулся он.

Виктория запрокинула голову и попыталась рассмотреть его лицо: в неверном свете, пробивавшемся из коридора сквозь щель под дверью, блеснули глаза цвета девичья погибель. Она провела указательным пальцем по бровям в разлёт.

— У тебя репутация, — призналась она в том, что тоже собирала о нём информацию.

— Какая?

Алекс, по мнению Вики, напрашивался на

— Дамского угодника.

Он знал об этой стороне своего реноме: допрашивать свидетельниц и подозреваемых женского пола часто выпадало именно ему — обаяние в кобуру не спрячешь. Опровергать выводы общественности и доказывать, что дамский угодник это не про него, что он как есть неугодник, Алексей не счёл нужным. Вместо уверений в моральной стойкости он предложил:

— Переезжайте ко мне.

Всё у него было просто, правильно и давно решено. Виктория же запуталась в чувствах обиды, вины, прежних негласных обязательствах и зарождающейся любви. Эту квартиру они снимали с Вадимом, аренда была оплачена до марта — мигренью в висок кольнула совесть.

Алекс перехватил её ладонь, вдруг сжавшуюся в кулак, поднёс к губам, дунул, и, словно по волшебству, судорожно стиснутые пальцы разжались. Он поцеловал раскрывшуюся ладонь, запечатав линии жизни и судьбы.

О кошке и синичках

Как-то очень стремительно в один день Вика с Кристиной освободили съёмную квартиру и переехали к Алексею в каменный дом, который по общей атмосфере напоминал добротный крестьянский пятистенок. Две комнаты располагались одна за другой; можно было бы сказать анфиладой, но из-за невысоких потолков и небольших, но многочисленных окон Ольга, вместе с мужем помогавшая подруге с переездом, дала планировке другое очень точное определение: трамваем. Дальняя комната была разгорожена лёгкими перегородками на небольшие и, в общем-то, уютные уголочки. Мужчины перетаскивали и двигали, Вика распоряжалась, осваиваясь в роли хозяйки, а Оля тем временем внимательно осмотрела крытый двор и гараж, маленький заснеженный сад, рябину у калитки. Она выпросила у Алексея валенки и по узенькой тропинке пошла к бане в дальнем конце сада. Кристина увязалась за ней, у девочки имелся к маминой подруге важный вопрос. Ступая след в след за Ольгой, она трепещущим от вежливости голосом позвала:

— Ольга Алексеевна…

Оля вздохнула, в очередной раз услышав, как называет её дочь подруги. Что поделаешь, она так и не сумела научить Кристину обращаться ко взрослому человеку запросто, по имени. От дядей-тётей Ольгу коробило, пришлось пойти на компромисс: разрешить обращение по имени и отчеству и каждый раз, слыша напевное ольгаалесеевна, вспоминать, что школьница за свою принимать её отказывается, а значит лет ей уже немало.

— А Ваш Колька сказал, — продолжила между тем девочка, — что вы ушли от дяди Андрея, а потом вернулись. Так ведь тоже бывает?

У Ольги полыхнуло в голове от возмущения. Ох уж эти дети… Задело не то, что сын всерьёз размышлял о взаимоотношениях мужчины и женщины и делился своими выводами с друзьями. Разумные люди понимают — обсуждали, обсуждают, и будут обсуждать, все и всех. Самые родные и любимые будут сверять свои впечатления всенепременно и в первую очередь, потому что их это непосредственно касается. А кто не сплетничает, тот не интересуется жизнью своих ближних.* Однако у Оли было несколько иное представление о ключевых событиях своей биографии: это она указала мужу на дверь, а потом решила дать своей первой любви второй шанс. С сыном предстояло поговорить потом, поправить в его голове приход и расход, но как обсуждать такие тонкости с чужой семилетней девочкой, у которой появился отчим? Положение спасла изысканная голубоглазая дама в светлой шубейке, сидевшая на приступке около баньки. Кристина, вдруг обнаружив, что среди присутствующих есть кошка, забыла о животрепещущих вопросах и бросилась к усатой с объятьями.

Это была удачная смесь сиамских кровей и дворовой-полосатой. Она была найдёнышем, потому и получила от Алексея нехитрое имя Найда. Несмотря на тайну происхождения, все люди и звери, лично знавшие её, не сомневались: она — потерянная принцесса царствующего кошачьего рода. Эта кошка обладала целым рядом умений, которые свидетельствовали о высоком происхождении и отменном воспитании. Она умела играть, не выпуская когтей. Умела одним взглядом выразить своё презрение к происходящему. Она никогда и никому не навязывала своё общество, но свита её подданных неуклонно множилась. Она снисходительно мурлыкала, когда её гладили. Она была чистюлей: старательно ухаживала за шёрсткой и не допускала в своём доме даже намёка на мышиное присутствие.

В этот раз кошка не стала убегать от людей, вторгшихся на её территорию, и позволила взять себя на руки. Алексей засиял, как фары дальнего света, увидев Кристину, заходящую в дом в обнимку с новой хвостатой знакомой. Он рассчитывал на помощь Найды в налаживании дружеских отношений с девочкой. Кошка со своей стороны обещала ему отнестись к его выбору без предубеждения, но безоговорочной любви к новым домочадцам от себя гарантировать не могла.

На ужине в честь новоселья кошка, сидя на подоконнике, внимательно приглядывалась к женщинам за столом, меньше всего ей понравилась энергичная Ольга. Найда искренне обрадовалась, когда упомянутая особа собралась уезжать. Кошка спрыгнула на пол, потёрлась ухом о хозяйские ноги.

Ольга, оценив по достоинству чужие хоромы — всё прекрасно, конечно, но неплохо бы иметь для уборки небольшой штат прислуги, скажем, горничную и дворника — стала прощаться с хозяевами.

— Может, ещё посидите? Завтра воскресенье, — уговаривала её Вика.

— Нет, — ответила Оля, — нас сын у бабушки ждёт, и вам тоже ещё постели стелить и скотину кормить.

Найда встопорщила усы, фыркнула и подумала, не пройтись ли когтем по рукам гостьи, смутившей хозяйку и обозвавшей её, благородную кошку, скотиной. Кристина, почувствовав кошачье недовольство, присела рядом на корточки, погладила пушистую спинку.

К вечеру стало очевидно, что до Кристины кошачья аристократка снизошла. Она грациозно играла с бантиком на верёвочке и с удовольствием скидывала на пол появившийся на одном из подоконников маленький мирок кукольной гостиной. Когда людям пришло время ложиться спать, Найда вдруг обнаружила, что подушка рядом с хозяином занята. Она сощурила глаза, многозначительно произнесла: «Мрям!» — и изогнула хвост вопросительным, а потом восклицательным знаком.

— Я её место заняла? — всполошилась Вика.

— Всем оставаться на своих местах, — скомандовал Алексей. — Сейчас я этой чересчур умной блондинке всё объясню.

Он взял кошку на руки и направился к выходу из комнаты.

— Ты ведь не бьёшь её? — всерьёз забеспокоилась Виктория.

— За кого ты меня принимаешь? — ответил Алекс, уважительно почёсывая свою Найду за ушами. — Мы просто поговорим…

Вика вздохнула, наблюдая, как за этой парочкой закрылась дверь, и, сетуя в душе на то, как недолго, в сущности, она знакома с Алексом, как мало его пока знает.

Чтобы поступить в аспирантуру, помимо всего прочего нужно было сдать экзамен по философии. Среди вороха умных мыслей одного из немецких философов Виктория вычитала, что оценить характер человека можно, понаблюдав за

Алексей с Найдой постучались в детскую, которая наконец-то появилась в их доме.

— К Вам гости, — провозгласил Половцов и, шепнув в бархатное кошачье ухо: «Не подведи, подруга», — аккуратно спустил кошку с рук на пороге комнаты. Найда на мгновение обернулась, и во взгляде её Алексей ясно прочёл: «Только ради тебя, хозяин, только ради тебя…» Потом она прыгнула к Кристине на постель.

— Спокойной ночи, — пожелал девочке Алексей и прикрыл дверь.

Кристина не ответила, заворожённо слушая кошачье мурлыканье.

Алексей сходил проверить калитку, дверь во двор и газовый котёл в подполье кухни. Когда он вернулся в спальню, Вика уже задремала. Он выключил свет, лёг и осторожно пристроил руку поверх одеяла, обнял, стараясь не разбудить, прислушиваясь, как тихо спят две жизни под его рукой.

Утром в воскресение Алексей уезжал на работу. Вика, проснувшись вместе с ним, сетовала за утренним чаем, что ничего не успела приготовить. Он обнял её у порога, счастливо улыбаясь.

Проводив Алексея, Виктория принялась неторопливо хозяйствовать. Готовить что-то грандиозное на непривычной пока кухне она не решилась.

Рецепт простой и древний: мучная болтушка шипела в масле на сковороде. Маленькое солнце рождалось, переворачивалось с боку на бок, пышело жаром, обещало сытное семейное застолье. Вместе с блином рождался и румянился за окном зимний день. Свернуть блинный круг, всё равно что скрутить неумолимое время тугой плотной скаткой, обмакнуть его край в густое вишнёвое варенье и откусить кусочек тёплого солнечного счастья, скорой весны и долгожданного лета.

Два десятка тонких блинчиков легли стопкой на тарелку. Завтра, когда вернётся Алекс, можно будет сочинить к ним начинку. Сонная Кристина и бодрая кошка заглянули в кухню. Виктория отправила дочку умываться, а сама села в кресло у окна, Найда пристроилась на подлокотнике. Им было видно рябину, затейливую кормушку на ней и птичью стайку. Две съёмных квартиры назад они жили на первом этаже, и Вика вешала на куст у окна раскроенную особым образом коробку из-под сока, каждый день подсыпала туда корм. Теперь выяснилось, что она соскучилась по птичьей суете. Вика с улыбкой наблюдала, как синички выхватывали друг у друга из-под носа семечки и, трепеща крыльями, отлетали. На фоне белейшего снега праздничным многоцветьем порхали нарядные желтогрудые птицы, краснела рябина, небо светилось бездонной голубизной. Алексей позвал её замуж, послепослезавтра…

За эти оставшиеся два дня ей необходимо поговорить с Вадимом и сознаться, во всём…

___________________

*Цитата из Дж. Б. Пристли

О письмах

Рано утром Алексей, вернувшись с работы, застал Вику в тихой панике. Конечно, невестам положено волноваться накануне свадьбы, а женихи в ответ на этот предсвадебный мандраж должны излучать спокойствие и эдакую покровительственную уверенность в себе и в перспективах. Алексей старался, чтобы спокойствием от него хотя бы слегка фонило. Получалось плохо, результат не впечатлял, напряжение росло.

Они вместе отвезли Кристину в школу. Алексей подумал, не сводить ли свою Викторию в кафе или в магазин дорогих платьев, но магазины и рестораны в восемь утра были ещё закрыты. Он подъехал к круглосуточному окошку фастфуда и вручил невесте какао, а себе взял кофе. Они сидели в машине в каком-то хрупком молчании, бумажный стаканчик в руках Вики мелко подрагивал. Когда вернулись домой, она схватила ярко-жёлтую тряпку. Алексей не помнил такой в своём хозяйстве и сделал вывод, что Вика привезла это с собой в качестве приданого. Его невеста прошлась вдоль подоконников, смахнула пыль, протёрла резные столбики и полочки старинной этажерки, стоявшей в красном углу со времён советской власти. Молчаливая демонстрация хозяйственности угнетала. Прозрачные скорбные глаза Вики смотрели в никуда. Туда же, в пустоту, она сообщила:

— Я вчера пробовала дозвониться Вадиму. Надо же его хоть как-то предупредить. Связи не было, ну, это часто… Эсэмэс от него пробилась. Пишет, что позвонит завтра. То есть сегодня. Вечером…

Алексей не мог спокойно смотреть, как мучается любимый человек. Послезавтра они идут в загс, в конце недели вместе отправляются на УЗИ, а Вика думает совершенно не о том, о чём положено думать беременной невесте накануне свадьбы, ходит по дому кругами и машет салфеткой тревожного жёлтого цвета.

— Хочешь, я с ним поговорю?

— Не надо, я должна сама ему сказать. Я виновата…

Виктория присела на краешек дивана.

— Не говори глупостей, Вика, в чём?

— Не дождалась мужа из рейса…

И тут Алексей не сдержался:

— Вика, он же не муж тебе, и не был им никогда! Так…

Капитан полиции хотел сказать сожитель. Именно этот термин используется в юридических документах и полицейских сводках, там всё конкретно, так сказать, в лоб. Такая правда колет не только глаза, но и сердце. Услышать "сожитель" о том, с кем делишь постель и стол, дышишь в унисон, кого, с некоторой долей вероятности, любишь, бывает больно. Поэтому Алексей не слишком часто употреблял это слово даже на службе в разговорах с чужими людьми — знал, что так собеседника к себе не расположить, только лишних врагов наживёшь. Случалось, конечно, Половцову и сознательно использовать словечки с двойным дном как эффективный метод воздействия. Так, вопросом: "И как долго вы сожительствуете с подозреваемым", — можно унизить, надавить и повернуть расследование в нужное русло, оставаясь при этом в правовых рамках. А вот сейчас для самого близкого человека чуть не сорвалось с языка.

Вика в ответ закрыла лицо руками. Была у неё такая привычка: когда становилось горько, страшно, невыносимо за себя стыдно, она складывала ладони лодочкой и ныряла в них, пряталась от действительности — я не вижу проблемы, может быть, и она не заметит меня, пройдёт мимо. Привычка вредная, а для женщины, занимающей солидную должность, недопустимая, но перевоспитать себя не получалось.

Алекс присел рядом на диван, отобрал и отложил в сторону пыльную тряпку, которой кое-кто уже успел вытереть глаза и нос, погладил Вику по голове:

— Прости, я — дурак!

Алексея не могло не раздражать присутствие кого-то другого в жизни будущей жены, даже если этот другой фигурировал в прошедшем времени. С этим другим Вика была знакома с детства. Они — снова обращаясь к юридической терминологии — «вели общее хозяйство» долгие десять лет. Эти сроки в голове не укладывались. Их же с Викторией истории было всего два месяца.

Но гражданин Тимофеев Вадим Алексеевич потерял Вику только потому, что

— Прости меня, радость моя, — повторил он, пересадил Вику к себе на колени. — Я люблю тебя. Очень.

За что он извиняется, Вика так и не поняла, но, услышав очередное признание в любви, в общем-то ожидаемое, успокоилась. Отняла ладони от лица, переложила их на мужские плечи и посмотрела на Алексея внимательно. Как он терпит её тонкую душевную организацию? Она щедро заливала слезами их едва начавшуюся семейную жизнь. Доктор ещё в больнице предупреждала, что для беременной перепады настроения и хроническая слезливость — это нормально, и советовала побольше отдыхать, настраиваться на позитив. Вика отдыхала, гуляла, писала пейзажи и портреты на шоколадных плитках (такие зарисовки в несколько сот килокалорий пользовались спросом в феврале и марте), но всё равно периодически плакала. Прошлая беременность далась ей легко, моложе была, наверное, беззаботнее, счастливее так уж точно. Плакать тогда было не для кого. Пока она носила Кристину, Вадима рядом с нею по большей части не было. Вадим уходил в рейс. Уходил, возвращался и снова уходил. И к Дине он уходил и возвращлся, как теперь выяснилось, вычислилось. А иначе, откуда у Кристины сестра-ровесница. И ещё подумалось вдруг: надо ли девочек знакомить? И это тоже стоило обсудить с Вадимом. В построении таких сложных, хитро переплетённых взаимоотношений опыта у Виктории не было. Захотелось спросить и мнение Алексея на этот счет, но она не стала этого делать, вовремя себя одёрнула, продолжила молча рассматривать без пяти минут мужа. Бледный, собранный, ни следа от привычной улыбки на лице. Любящий? Почти наверняка. Любимый? Он на неё не надышится, продолжает свою игру с подарками, ласковыми словами и прочими милыми благоглупостями. Когда-то и она так умела… Алекс прав: надо играть и подыгрывать, искренне и с самоотдачей. Хватит ли у неё на это сил? Вот уж самое время усомниться в себе. Не романтики, не бурь и страстей она ищет, а ждёт тишины и ровного течения жизни без повторения тех штормов и кораблекрушений, которые сейчас с трудом переживала.

— Пошли что ли чаю ещё раз выпьем с твоими блинами, — прервал её рефлексию Алексей.

Она отдохнула от тяжких раздумий за вторым завтраком. Или третьим? Какао считать? Вика в который раз пообещала себе следить за питанием и не слишком увлекаться, доела очередной блин и, наконец, приняла решение пойти проторенным путём: не знаешь, как сказать — набери эсэмэс. Вика ухватилась за эту мысль. Объяснялись же раньше в письмах. И ничего, у некоторых получалось много лучше, чем вслух. Теперь эту переписку издают и даже читают. Алекс серьёзно выслушал её небольшую лекцию о неоспорим преимуществе эпистолярного жанра перед устными импровизациями, покивал, как-то нехорошо при этом надломив бровь, но согласился, что написать для неё будет легче, чем рассказать, ещё раз предложил перевалить выяснение отношений на мужские плечи, спокойно выслушал отказ и отправился чистить снег во дворе. А Вика села за письмо. Процесс составления списков и конспектов её успокаивал. Здесь же ей нужно было выстроить в ряд всего несколько слов, и тем сложнее была задача. Кратко изложила факты: «Выхожу замуж за другого». Что-то ещё нужно было написать о чувствах, и она добавила: «Прости, зла не держи». Получилось скупо, сухо, но лучше так, чем никак.

Отправила.

Всё, камень свалился с души. Вика решила, когда Вадим позвонит, вообще ничего не говорить, только слушать.

Но Вадим слишком хорошо её знал, слишком, и молча выслушивать его упрёки не пришлось. Он отзеркалил, написав ответное эсэмэс в том же телеграфном стиле: «Дождись меня. Скоро приеду». Спустя час сотовый оператор доставил ещё одно мини-письмо: «Кристине привет». И крестиков-ноликов Вадим поставил в конце сообщений — не сосчитать. Звонка от него не было, и сама Виктория набирать его номер не стала. Как-то неуместно показалось названивать бывшему мужу накануне собственной свадьбы.

Алексей во дворе работал лопатой в ритме скоростного рэпа: резко подхватывал и далеко откидывал снег, пытаясь унять внутреннюю дрожь, которую рождала то ли злость, то ли тревога. Он заставил себя выйти из дома, не следить из-за плеча, не диктовать уверенным тоном, так чтобы слова прозвучали единственно возможным, безальтернативным вариантом, решавшим все вопросы в его, Алексея, пользу. Не пришлось бы даже ломать, только слегка согнуть чужую волю, направить в нужную сторону. Не об этом ли говорят, когда призывают бороться за любовь?

Существовал и ещё один заманчивый вариант… Была у него не всем доступная возможность, вызнав все секреты, незаметно влиять на другого. Особая наука, тонкая. Именно так Алексей шаг за шагом приближался к Виктории, при этом продумывая, просчитывая каждый шажок. Сейчас интуиция подсказывала, что он дошёл до черты, у которой следует остановиться.

Но как сложно удержаться от небольшого внутрисемейного расследования, собрать в единую картинку мелкие детали, из которых складываются чужие тайные мысли и чувства. Можно почитать переписку в телефоне и проверить соцсети, поставить для пользы дела следящие программы на гаджеты. И делать это сегодня, завтра, послезавтра… А через год превратиться в параноика. С признаками этого расстройства он был знаком не только по курсу судебной психиатрии, приходилось расследовать преступления, порождённые злобной патологической подозрительностью, и допрашивать скатившихся в кровавую бездну. Ему не давало упасть в эту яму болезненное мужское тщеславие, по которому уже изрядно потопталась бывшая жена. Он хотел доказать себе, что сумеет удержать рядом с собой женщину, без того чтобы следить за ней и нечестно манипулировать.

Многие знания — многие печали. Кто это сказал, Алексей не помнил, но в целом был согласен. У него появилась настоящая семья: жена и дети. Бесценный и хрупкий мир. Алексей не обманывал себя: это его накрыло, а чувства Виктории пока ещё слишком тонки, неопределённы. Любви нет,ещёнет. Привязанность? Не успела она к нему привязаться. Наверное, Вику бросила к нему в объятия надежда на будущее счастье. Тоже немало, для того кто понимает. И нет у него другого пути, кроме как не обмануть её надежд

Сейчас можно потерять всё из-за глупой ревности или просто естественного мужского желания всё контролировать в жизни тех, за кого несёшь ответственность. Пусть она пишет, прощается или встречается, выясняет отношения. Эту боль ему придётся молча перетерпеть. Стиснуть зубы покрепче и делать вид, что это безмятежная улыбка.

И всё же саднило в душе невыносимо. Он хотел, чтобы её дочь, которая появится на свет через несколько месяцев, стала его ребёнком. Помнит ли Виктория об этой его

Спина была мокрой от пота, двор вычищен до брусчатки, а горячечная лихорадка в душе не стихала.

О свадьбе

К свадьбе Алексей Половцов подготовился основательно.

Неделю назад, когда они подавали заявление, Виктория категорично заявила:

— Кринолина и ресторана не хочу!

Она была в этом вопросе неумолима и права. Алексей тоже не рвался в ресторан. В его жизни всё это уже было: невеста в белоснежном облаке платья, торт, тоже белый, гости и крики горько под крепкие напитки. Одного раза хватило, повторения не хотелось. Но Алексей держал в голове, что замужем Вика была, а вот свадьбы у неё не было. Что-то надо было придумать непременно. Не хочет она шума, пусть будет тишина.

А тишина в зимнем лесу стояла удивительная. Падал снег, и, казалось, постоишь ещё чуть-чуть среди белой круговерти и услышишь, что за слова так ласково шепчет снег, нежно обнимая землю. Вика и представить себе не могла, что жизнь в пригороде так сказочно тиха. Нет, не полное безмолвие — Вика обернулась на пригорок, услышав, как восторженно визжит Кристина, катаясь на «ватрушке».

Этот огромный тюбинг, два зимних комбинезона, две пары унтов, термобельё, шерстяные носки, модные шапки-ушанки ждали их дома, когда они вернулись после скромной, быстрой и потому идеальной регистрации.

Виктория ломала голову, когда Алексей успел достать из тайника и уложить перевязанные лиловыми лентами тюки и коробки внушительной пирамидой? Вместе же уходили утром…

Распаковали, восхитились нежным лавандовым цветом и тем, что женский и детский костюмы парные — почти точь-в-точь повторяют друг друга — поахали, приложили к себе и собирались убрать в шкаф. Но Алексей спросил:

— Вика, ты как? Не слишком устала? Сил на небольшую прогулку хватит?

— Вообще не устала, — откликнулась она.

— Тогда выходим через двадцать минут, форма одежды зимняя походная, термобельё и шерстяные носки обязательны.

Виктория послушно взяла свой комплект походной зимней и пошла переодеваться. Она сняла и повесила на плечики свадебное платье, длинное, пушистое, тёплого молочного оттенка, выбранное лично Кристиной. Сама Вика ни за что не купила бы белое платье. Ну какая белизна в тридцать с хвостиком и двумя детьми. Но её семилетняя дочь законы сказочного и кукольного миров считала непреложными. Вике пришлось подчиниться, уступая в малом. Кристина напряжённо, но без ожидаемой враждебности приняла уже случившийся переезд и предстоящие события. Такое самообладание, как подозревала Виктория, держалось на волшебном для любой девочки слове СВАДЬБА. И настоящая свадьба без традиционного платья, цветов, угощения и единорога в девчоночьих мечтах не укладывалась. После долгих уговоров из списка удалось вычеркнуть только единорога.

За вечер шоппинга они вымотали другу все нервы. Виктория уже была согласна на декольте и рюши, когда в витрине одного из бутиков мелькнул наряд, который, по мнению Вики, подошёл бы Снегурочке. А с другой стороны, в нём не было ничего особенного: практичный, с неброским сочетанием шерстяного трикотажа и кружев, после регистрации можно надеть и в пир, и в мир, и в добры люди. Когда Кристина увидела маму, выходящую из примерочной, она ахнула, подскочила с банкетки и закружилась в импровизированном танце снежинки. Пришлось купить белокружевные платья и себе, и дочери. А после они сидели в укромном уголке торгового центра, ели мороженое из фарфоровых креманок и разговаривали про любовь.

Над вопросами, связанными с настоящими чувствами и торжественным бракосочетанием Кристина размышляла не первый год. Бывая в гостях у подружек, видела свадебные фото чужих родителей. Спросив будто бы невзначай у мамы, где, собственно, хранится в их семье свадебный альбом, она узнала: альбома нет (очень обидно) и свадьбы у мамы с папой пока ещё не было (абсолютное недоумение, как такое возможно). Оставалась надежда, что всё впереди. И вот случилось — скоро свадьба… Ничего плохого про маминого жениха Кристина сказать не могла. Но папа же лучше! Ей нужно было хотя бы попытаться убедить в этом маму и, что гораздо труднее, бабушку. В числе множества достоинств и недостатков девочке в наследство достались: чувство такта, вдумчивость и умение тихой сапой двигаться в намеченном направлении.

— Вот я давно хочу спросить у тебя, — начала Кристина, и в задушевном вступлении Вика уловила хорошо знакомые интонации своей мамы, — так почему всё-таки у вас с папой свадьбы не было?

Прямой, спокойный вопрос предполагал честный ответ.

— Твой папа не позвал.

— А ты сама его позвать не могла?

В голосе дочери слышался упрёк. И это юная эмансипе ещё письма пушкинской Татьяны не читала. Виктория, как смогла, объяснила свою консервативную точку зрения:

— Женщина, обычно, ждёт, когда ей сделают предложение. А мужчина решает предлагать, не предлагать, нужна ему свадьба или не очень.

— Папе была не нужна?

Кристина продолжала задавать свои обоюдоострые вопросы. Виктория изо всех сил придерживалась правды, своей правды:

— Мне кажется, что нет.

— А ты папу любишь?

— Любила…

— А он тебя?

— Это, наверное, надо спрашивать у папы, — отговорилась Вика, но ответ, хотя и не был озвучен, лежал на поверхности: если Вадим и любил, то не так сильно, чтобы жениться.

— А Алексей Владимирович сильно тебя любит?

— Надеюсь…

— А ты его?

— Стараюсь…

Вика сказала и только потом подумала. Подсознание в задушевном разговоре сработало безотказно. А вот тормоза сбоили. Что за глупая откровенность, и зачем она ребёнку? К чему взваливать на дочь неуверенность в разумности своих поспешных решений? Но Кристина не обратила внимания на то, что мама смутилась и покраснела. Девочка в этот момент почти плакала от несправедливости жизни, невозможности счастья для всех и в то же время пыталась заглянуть в будущее и выторговать у судьбы несколько авансов:

— А когда я буду невестой, мы купим мне то первое платье, которое ты не стала мерить? — попросила она и всхлипнула.

— Обязательно!

Чтобы загадывать вперёд даже на день, смелость требуется немалая. Обещать же что-либо в далёкой перспективе легко. Поэтому Вика, моментально забыв о настоящих тревогах и планируя неблизкую свадьбу дочери, разулыбалась.

— И фату? — допытывалась Кристина, проглатывая подступившие слёзы.

— Любую, какую захочешь!

— А когда мне уже можно будет свадьбу? Сколько должно быть лет?

— Восемнадцать.

— Через десять лет и один месяц, — подсчитала дочка.

Вика не стала сообщать о причинах, по которым закон разрешает сдвинуть эти сроки, но нехорошие предчувствия, которые, наверное, знакомы всем родителям девочек, упали в

— Тебя что, уже замуж позвали? — старательно шутливо поинтересовалась Вика.

— Да.

Прозвучало обыденно, без хвастовства.

— Кто?

— Колька Ольалесевени…, ну, тётьолин.

— Ты согласилась? — осторожно спросила Вика свою дочь, немного притушив улыбку.

— Он же маленький ещё! — возмутилась девочка семи лет.

Вика на такой довод ответила мысленно: «Ты и сама не сказать, что большая».

— Но хороший, — продолжала рассуждать Кристина, — посмотрю ещё, нужно выбрать хорошего. Значит, через десять лет…

Виктории хотелось выдать что-то из серии: "Все они хорошие до поры", — но ответ и позиция дочери были взвешенными, не придерёшься.

— А платье хочется уже сегодня, — пожаловалась первоклассница.

Вика позавидовала дочке белой завистью. Сама она дожила до того, что о платье уже не мечталось, только ради Кристины его и приобрела. Ну и немного для Алекса. Чтобы сложилось пресловутое какулюдей.

— Но мы сегодня купили тебе платье, белое, — напомнила Виктория.

— Оно же не настоящее! — парировала дочь.

Со времени того предсвадебного разговора прошло пять дней, но Вику он не отпускал. Как много сказано… Хорошо, если всё при этом было правильно понято. Слишком уж тихо было в омуте под именем Кристина… Переодеваясь из тонкого кружева в тёплый комбинезон, Виктория снова задумалась, в чём отличие подлинного свадебного платья от фальшивого? Вот зимний костюм, подаренный мужем в качестве свадебного подарка, ощущался как самый настоящий. По плечам он лёг тютелька в тютельку, а в районе талии был некоторый запас на вырост.

Через полчаса отряд был экипирован и выдвинулся на заранее подготовленные позиции. Кошка посмотрела на них с крыльца, как на идиотов, только что когтем у виска не покрутила, и нырнула в специально для неё приоткрытую форточку — пошла греться на батарею.

По прочищенной среди сугробов тропинке они прошагали вдоль деревянного забора, ограждавшего сад, и вышли через неприметную калитку. Дом стоял на околице, сразу за забором начиналось поле, через которое в сосновый лес вели утоптанная тропинка и лыжня. Они шли друг за другом. Первой почти бежала в направлении сказочного леса Кристина. За ней, не спеша, пробуя на вкус воздух, пропитанный запахом смолы и свежего снега, шла Вика. Замыкал тройку командир похода с огромным рюкзаком на плечах и волочившимся позади тюбингом

На поляне среди сосен Алексей оперативно растянул большое одеяло, поверх одеяла легли туристические коврики и тёмная рогожа, которая должна была хотя бы чуть-чуть нагреться под зимним солнцем. Вика села, запрокинула лицо к небу и прислушалась: ветер в кронах, снежный шорох, мерный стук из глубины леса (Алексей объяснил несведущим горожанкам, что это дятел), треск горящих поленьев. На металлической сетке, закреплённой на каркасе, играло пламя. Алексей похвастался, что неплохо умеет готовить на костре, но демонстрировать свои таланты не стал, сказал: «Замёрзнете ждать». Несколько кусочков поджаренного на прутиках хлеба с сыром и сладкий чай из термоса заменили ресторанный обед. Кристина самостоятельно насадила на прутик и запекла над костром яблоко, съела его, измазавшись в саже и сладком соке, и заявила, что ничего вкуснее в жизни не пробовала.

Они вернулись домой через час — у зимнего костерка долго не просидишь. В прихожей их встретила Найда, фыркнула в усы: «Где можно гулять столько времени да ещё в такой мороз!» — и потёрлась щекой о протянутую Кристиной ладонь. «А котёнок у них устал, — подумала кошка, — глаза жмурит». Но, прежде чем укладывать женщин и детей спать, она стребовала с хозяина вечерний кусок курицы.

Об общем страхе и общей любви

Вика числилась на больничном и понемногу кондитерствовала в своё удовольствие. Суматошные дни с переездом и свадьбой оставили приятное послевкусие, но и утомили. Она запланировала себе в ближайшие несколько месяцев наслаждаться неторопливым течением жизни, прожить эту беременность, вглядываясь внутрь себя, прислушиваясь. В таком ритме ей удалось продержаться целый четверг. В пятницу нужно было идти на УЗИ. Алекс собирался сам отвезти её, но его ещё ночью сорвали на работу и к утру он не освободился. Позвонил, предупредил, что у него пожары и завалы, обещал приехать, как только потушит и разгребёт. Виктории ещё в детстве объяснили, что мужчина должен работать: арбайтен и ничего другого для самоуважения, семейного достатка и счастья не придумано. А роль женщины — это прежде всего вовремя накормленные, воспитанные дети, рачительность, здравомыслие, чистые полы и занавески на окнах, весь перечисленный набор положительных качеств разрешено совмещать с карьерой. Такая немецкая житейская мудрость неплохо прижилась на русской почве.

Вика в отсутствии мужской поддержки не терялась, а когда приходилось корректировать планы, делала это легко. Она поехала на УЗИ без Алекса, только за руль не села, вызвала такси, которое и отвезло Кристину в школу, а её к врачу.

За аппаратом сидела молоденькая девушка, она то суетилась, то зависала у экрана в задумчивости, тщательно диктовала параметры сидящей у стола медсестре. Вика уже практически искупалась в геле, когда врач встала со своего места и извиняющимся голосом объявила:

— Пойду, приглашу Галину Евгеньевну, — и поспешно вышла.

"Ну вот, и здесь Галю надо звать, без неё никак", — шутка о кассах в супермаркете отодвинула от сердца подступающий страх. Медицинская сестра подала пелёнку, чтобы укрыться. Вика накинула на живот мягкую фланель, закрыла глаза, постаралась убедить себя, что повода беспокоиться пока нет: молодой специалист решил посоветоваться с коллегой. Для пациента сплошная выгода: осмотр сразу у двух врачей, импровизированный консилиум.

Подошедшая на помощь Галина Евгеньевна сумела похвалить всех.

— Тоже вижу… Молодец, что позвала, — одобрила она девочку в белом халате, смотревшую на экран из-за её плеча.

Пролистав карточку и обнаружив результаты теста на десятой неделе, похвалила и Викторию за дотошность и внимательное к себе отношение.

Снова взялась за датчик, сосредоточилась на изображении.

— Значит, у нас здесь девочка… Аккуратненькая такая девочка… А направлю-ка я вас, девочки, в областной перинатальный… — заключила она после некоторого раздумья.

— Что не так? — потребовала Вика объяснений.

Ей в двух словах объяснили причину опасений. Впрочем, Галина Евгеньевна сразу же открестилась от точного заключения:

— Давайте, не будем заранее пугаться. Согласно вашему декабрьскому тестированию всё неплохо. Хм… Но вот некоторые параметры на нашей картинке внушают… Хотя аппарат здесь так себе. Не верю я ему…

И два врача уговорили Вику, что ехать в областной центр ей надо прямо сейчас, не откладывая важное дело на всегда нелёгкий понедельник. Выдали направления на анализы с пометкой "Cito!", расписали на два голоса все преимущества больничной жизни в большом городе: и аппаратура там новейшая, и лаборатория, и генетик в штате учреждения.

И снова пришлось вызывать такси. Водитель, забрав её от дверей одной больницы и услышав адрес, почтительно молчал всю дорогу. Когда позвонил Алекс, Виктории не захотелось ничего рассказывать при чужом человеке, она просто сообщила ему, куда едет.

Алексей приехал в областной перинатальный центр через полчаса, после того как она вошла в приёмный покой. Он куда-то сходил, с кем-то поговорил, проводил в палату. Вика шла и жила, словно под водой: окружающее пространство приобрело вязкость, двигаться сквозь него было тяжело. В палате Вика села на кровать и замерла, глядя в окно. Больничные корпуса стояли, окружённые небольшим парком: сосны, берёзы. Из окна третьего этажа были видны заиндевелые ветки, облака и северный ветер.

— Пусто как… — заметила Вика. — Привыкла я уже к нашим синичкам.

— Синички — дело наживное, — ответил ей Алексей, присев рядом.

— Они ничего не знают наверняка, но есть риск…

— Я понял.

— Зря ты со свадьбой торопился.

— Глупышная ты, — он обнял её за плечи, — глу-пыш-на-я. Я всё сделал вовремя, всё ладОм.

Они так и просидели до самых сумерек и много после их наступления, пока в тёмную палату не вошёл дежурный врач, не включил свет. Доктор недовольно посмотрел на сидящую плечом к плечу пару, на то, как они сощурились от хлынувшего на них с потолка света, распорядился:

— Даже то, что вы оплатили ВИП-палату, не даёт вам право нарушать больничный режим.

Половцов поднялся.

— Завтра придёте в часы, разрешённые для посещений.

— Да, конечно, — не стал спорить Алексей.

Потом снова присел рядом с женой, обнял, на несколько секунд задержал руку на её животе, прошептал:

— Я приду завтра…

Вика посмотрела сквозь него и даже не кивнула. Тогда Алексей, слегка применив силу, уложил её на подушку, осторожно снял тапочки и закинул ноги на кровать, достал лежавшее в шкафу второе одеяло и накрыл им Вику. Доктор не торопил его, но и не уходил, стоял в дверях, ждал. Мужчины вместе вышли из палаты.

— Сейчас медсестру к ней отправлю, пусть поспит спокойно.

— Это не вредно? — потребовал отчёта Алексей. Он уже беседовал с врачом, и этот человек, в общем-то, понравился ему своей прямолинейностью. Алексей сделал для себя вывод, что с гинекологом-мужчиной общаться ему удобнее.

— Сплошная польза, — пообещал медик.

— А для ребёнка?

Доктор приостановился, повернулся к своему собеседнику:

— Ему тоже будет полезно, если будущая мама выспится. Но… Женщин мы к такому разговору готовим осторожно. Вам, думаю, всё-таки лучше сразу сказать. Надо быть готовым к любому исходу. И не стоит сейчас… хм… привязываться. Именно поэтому в своей, так сказать, среде мы не рискуем говорить «ребёнок». Беременность или плод…

Алексей только крепко стиснул кулаки и, почти чеканя шаг, вышел из отделения.

Приехав домой поздно ночью, он сел к компьютеру…

Ему казалось, что в сердце давно всё выболело, что он научился спокойно принимать удары и после пережитого сдюжит, выстоит, не сломается в любой ситуации. Он прочел о «протоколе УЗИ» и «показателях хромосомных аномалий», сверяясь с фотографиями медицинских документов, которые сделал в больнице. Синдром Дауна… Синдром Эдвардса… Умственная отсталость… Пороки сердца… Челюстно-лицевые дефекты… Всё это как ужасающая вероятность нависло над Викой и их ребёнком. А вчера они спорили об имени для девочки…

Захотелось с размаху швырнуть ноут в стену и завыть волком от несправедливости всего происходящего, но он, вспоминая остановившийся взгляд жены, не разрешил себе маяться дурью. Алексей пообещал верность, опору, любовь в обмен на то, что Вика просто будет рядом. И подарит ему ребёнка. Подарит… Что он, Алексей Половцов, может сейчас сказать или сделать? Чем помочь ей… им? Он согласен был на всё, готов был сдохнуть, если такой ценой можно было бы оплатить жизнь и здоровье не родившегося ещё ребёнка. Но там, где раздавали жизнь, отмеряли и взвешивали, там не прикрепили ценников и, очевидно, ставили совсем другие условия.

Ни раскисать, ни пить, ни срывать злость было нельзя — назавтра снова предстояло ехать в больницу. Страх пробирал душу до донышка. О чём говорить с Викой? Какими словами? Любое его слово, любой совет — палка о двух концах. И что бы он ни предпринял, а решать всё равно женщине. В понедельник им обещали повторное УЗИ, придут результаты анализа крови, врачи просчитают вероятность нарушений. Ещё вчера Алексей мечтал о ребёнке. Теперь боялся мечтать. Оставалось не забегать вперёд, не загадывать, жить только здесь и сейчас.

О дорогах через ложь — 1

Утром в субботу Виктории позвонил Вадим. И опять она не сразу увидела его пропущенный вызов, закрутившись в больничной суете. Она продолжала жить словно бы под толщей мутной воды, с трудом различая цвета, запахи, звуки — речь окружающих потеряла чёткость, слова растворялись и уплывали, не касаясь сознания. Хуже не будет, решила Вика, и перезвонила бывшему мужу.

— Привет, я приехал. Где ты?

И она сказала Вадиму, где её искать. Рано или поздно, но им пришлось бы встретиться, и Вике представилось, что больничные стены смогут сгладить этот неприятный разговор.

Вадим принёс гостинцы — поставил на стол красивую корзинку. Сквозь серость дурных предчувствий ярко-оранжевый цвет ударил по глазам. Это снова были мандарины… Бывший муж подошёл, чтобы обнять её, столбом застывшую у окна. Вика отстранилась, сделала шаг в сторону. Вадим посмотрел на неё вопросительно, чуть нахмурил брови.

— Как себя чувствуешь?

Она не стала отвечать, пожала плечами. Не было сил делиться бедами. К тому же мешал суеверный страх. Казалось, чем чаще повторять угрожающие предположения, тем ближе они к реальности.

— У тебя тут мило… Подушечку свою вышитую привезла.

Вика удивлённо осмотрелась: на кресле у окна действительно лежала её любимая думка. Алекс привёз с собой вчера, а она даже не заметила. Она приехала сюда с маленькой сумочкой на плече, в которой были только документы, телефон и кошелёк. А сегодня утром надела уютный костюм. Со стула взяла? Из шкафа достала? Она не помнила таких подробностей. Но теперь выводы сделала: Алексей вчера успел заехать домой и собрать что-то из необходимого и что-то из случайно подвернувшегося под

— Что ж, рассказывай, дорогая, замуж-то вышла?

Вадим спрашивал сочувственно глядя Вике в глаза, он был спокоен и доброжелателен. Впрочем, Вика другого и не ожидала. И в том, что Вадим её не оскорбит и разборок чинить не будет, она была уверена. Она когда-то полюбила его не только за красивые глаза и романтическую профессию. И вдруг эти самые глаза Вадима удивлённо расширились, лицо, прожаренное солнцем и отшлифованное морским ветром, вытянулось.

— …*. Это что ещё за сухопутный баклан в зелёной чешуе, — выругался Вадим рассматривая нечто в окне за её спиной.

Она обернулась.

Напротив окна на ветке сосны балансировал Алекс. Он действительно был в болотного цвета камуфляже, с небольшим рюкзаком за спиной. Между окном и деревом зияла пропасть шириной метра четыре и глубиной в три этажа. Алексей тоже увидел свою жену и, конечно, не мог не заметить рядом с ней Вадима. Вика поспешила открыть створку:

— Что ты там делаешь?!

— В юннатов играю, — и Алекс улыбнулся Вике, махнул рукой. — Окно закрой, замёрзнешь, — мужчину рядом с ней он демонстративно не замечал.

— Это что ли твой? — спросил у неё за спиной Вадим.

— Мой, — со вздохом подтвердила Вика.

— И ребёнок от него?

Вопрос сорвался и ударил Вику в спину. Она головы не повернула, не дрогнула даже, ответила коротко и чётко:

— Да.

— Цирк с конями! — ёмко охарактеризовал Вадим происходящее.

Виктория зажала рот рукой, прикусив костяшку указательного пальца. Она солгала! Хотя твёрдо решила говорить правду, зная на примерах из жизни своих детсадовских подопечных, как опасна и непредсказуема ложь в таких щекотливых вопросах. Она собиралась объяснить свою позицию Алексу, и он бы понял, должен был понять. Но Вадим приехал неожиданно, на две недели раньше, чем обещал. И страх за ребёнка съедал силы. И этот… ну, цирк, конечно, цирк, Вадим был прав: по-другому представление под окном и не назовёшь. Вика с тревогой и невольной улыбкой смотрела, как, присев на ветку, Алекс достал из рюкзака шмат сала, обвязанный бечёвкой, и повесил его на сосну, словно новогодний шар на ёлку. Стало понятно, для чего понадобилось забираться так высоко.

В доме Алексея кормушка, подвешенная под окнами кухни, никогда не пустовала. Птичья суета придавала кухонным хлопотам почти сказочное очарование: трепещущие крылья в морозном воздухе, тонкое теньканье за окном, отмеряющее секунды счастья, — та самая синица в руках, что дороже любого несбыточного журавля. Словно китайские «цветы и птицы», мелкие птахи в заснеженном саду напоминали о красоте, быстротечной, хрупкой… и вечной. Накануне Вика, борясь с нахлынувшим отчаяньем, вспомнила о синичках, к которым успела привыкнуть. Алексей подхватил её случайно обронённое слово. Слово это не было ни просьбой, ни капризом, это была тоска по тем дням, когда в сердце уже заглянула и осмотрелась любовь, но ещё не поселился страх.

Закончив оформлять птичью столовую, муж ещё раз помахал ей рукой, крикнул:

— Закрой, наконец, окно, я сейчас приду! — и легко спустился вниз.

Когда Вика закрыла окно и обернулась, Вадима в палате уже не было.

***

Вадим спускался по лестнице и горько ухмылялся. Многолетняя ложь выскочила, как чёртик из табакерки и смеялась ему в ответ. Его Вика-клубника не простила измены, тут же нашла ему замену, спешно забеременела и выскочила замуж, похоже, из чувства мести. И за кого?! За какого-то мальчишку, прыгающего, как белка, по деревьям. Романтика!

Он почувствовал неладное за неделю до того, как Вика отключила телефон. На том же судне, где Вадим начальствовал, плавала ещё пара человек из родного города. «Твоя-то, пока тебя нет, под полицией…», — доложили ему. Он обещал особо осведомлённым и, так их и разэдак, безмерно сочувствующим со всем разобраться и дома, и уж тем более на судне, пригрозил дать особо рьяным фантазёрам в челюсть. "Докладчики" не смели больше подходить к нему с новостями, хотя за спиной, наверняка, говорили всякое. Можно было бы не принимать близко к сердцу, потому что в морских разговорах события, происходящие на берегу, часто искажены расстоянием, недоверием и трактуются в строну пошлых анекдотов. Но Вика замолчала, связаться с ней не получалось. И мама его на вопрос о жене и дочери ничего хорошего не сказала. Потом они с Викторией всё-таки переговорили пару раз спокойно, без нервов. Он знал, что в телефон за тысячу километров Вика кричать не будет. Да и в лицо не будет. Чтобы понять, что она надумала, приходилось ловить полутона и расшифровывать полуфразы, приспосабливаться к разговору. Ему казалось, что Вика успокоилась, а значит, дождётся, выслушает и в свою очередь сама расскажет, что там у неё происходит. И тут пришла эта чёртова эсэмэска…

Вадим рванул в родной город сразу, как только сошёл на берег. Бросил все дела, не стал оставаться ни на сдачу груза, ни на профилактический ремонт судна. И звонить домой Вадим не стал. Может же муж раз в десятилетие не просто вернуться из рейса, а вернуться внезапно. Приехал. Вошёл в квартиру. Понял по пустым крючкам и полкам, что его девочки, действительно, съехали. А ещё понял, что не сможет пробыть один и часа. И ночевать в этой квартире не сможет. Пустота давила. Он не умел жить один. Наверное, именно поэтому в его жизни и появилась Дина.

Вадим привык, что в портовом городе есть женщина, которая его ждёт, есть дом, где после скитаний можно отдохнуть душой и телом, есть, в конце концов, дочь, сообразительная и смешливая егоза. Сходя на берег, он отправлялся к Дине и все канцелярские, юридические и ремонтные дела решал, отдыхая вечерами в семейном кругу, а ночами в ласковых объятиях. Понятно было как дважды два, что рано или поздно всё откроется. Но, как говорил знакомый механик, лучше поздно, чем навсегда.

Как-то так выходило, что он любил обеих своих женщин и обеих дочек, содержал, заботился, оберегал от лишних тревог, в том числе и от сведений друг о друге. Мысль, что когда-нибудь неизбежно придётся объясняться, винить себя, выслушивать упрёки, вероятно, рвать по живому, бесила неимоверно.

Дина, конечно, знала про вторую семью, но без подробностей, понимала, что именно поэтому, уезжая в родной город, он никогда не звал её с собой. Знала, молчала и делала вид, что любит его так сильно, что и спрашивать ни о чём не будет, примет их семейную жизнь урывками как данность. И вот — здравствуйте, приплыли.

Всегда солнечная, весело щебечущая, Динь-Динь плакала, когда он в телефонном разговоре потребовал от неё разъяснений,

О дорогах через ложь — 2

С Елизаветой Павловной Вадим столкнулся у центрального входа медцентра. Матери Вики он отчего-то не особо нравился, но в этот раз она вдруг кинулась к нему, как к спасательному кругу:

— Вадим! Ты приехал?! Как хорошо, что я тебя встретила! Кристина ушла из дома, позвонила, сказала, что после школы — сразу к Оксане Михайловне, предупредила, что уходит навсегда. А как ещё? Семь лет… Конечно, навсегда. Я сначала решила: ничего страшного, вернусь вечером, зайду к твоим, поговорим. Даже если поживёт у другой бабушки, пока Викуся в больнице, тоже ничего. А соскучится — вернётся, благо идти не далеко. Но десяти минут не прошло, эта беглянка снова звонит мне. Я толком ничего не поняла, у девочки тихая истерика. Шепчет мне в трубку, чтобы я скорее приехала и забрала её. Вадим… Отвезёшь?

Вадим считал, что Кристинка растёт разумной, самостоятельной и себе на уме. Происходящее только подтверждало его мнение о старшей дочери. Мама вышла замуж не за папу — девочка подумала и ушла из дома в семью родного отца. И это хорошо, что ей было куда идти. Предварительно дочка позвонила, предупредила бабушку. Молодец! Понимает, что за неё будут волноваться и ведёт себя ответственно, не каждый взрослый в подобной ситуации будет так же разумен. Гордиться бы, жаль, что момент для гордости был неподходящим. Елизавета Павловна смотрела на него выжидающе тревожно:

— К Вике с такими новостями я не пойду… Так мы едем, или я такси вызываю?

Вадиму очень хотелось спросить, почему Елизавета Павловна не обратилась со своими вопросами к новому зятю, и прокомментировать, что чудику этому некогда вникать в семейные проблемы, которые к тому же возникли по его вине, у него удаль молодецкая взыграла, он на сосну полез. Но вести себя как базарная баба Вадим не стал: дочка там где-то рыдала, надо было ехать… И тут на горизонте снова показался этот, в камуфляже. Викин новый муж подошёл к ним с твердокаменным выражением на лице. Твердокаменность явно напрашивалась на то, чтобы получить в челюсть. Вадим мысленно примерился: да, хорошо бы…

— Елизавета Павловна, пойдёмте, поднимемся к Вике в палату, — обратился к тёще тот, кто только что слез с дерева.

«Тоже мамой не зовёт, исключительно уважительно на Вы и по имени отчеству», — сделал выводы Вадим, а вслух сказал:

— Шёл бы ты, древолаз, мимо, а то я не сдержусь…

Вадим угрожал, но злоба у него в сердце перекипела, остались душевная усталость и язвительность.

— Много чести, морду тебе бить, — пробормотал в ответ Алексей, как-то так поведя плечом и перехватив свой рюкзак за лямку, что стало понятно: драться он умеет. Елизавета Павловна поджала губы, перевела взгляд с одного мужчины на другого и обратно, пресекая не то что возможность, саму мысль о рукоприкладстве при входе в перинатальный центр на глазах у беременных женщин и медперсонала.

— Вы знакомы? — сухо удивилась она, а потом отбросила этот факт как несущественный в сложившихся обстоятельствах и ещё раз для вновь прибывшего обрисовала ситуацию с Кристиной. Выяснилось, что приехала в больницу она вместе с Алексеем, но, переговорив с внучкой по телефону, вернуться в родной город планирует с Вадимом:

— В общем, Алексей, иди, успокой Викусю. Про Кристину не рассказывай пока, мы с Вадимом всё уладим, — и разрывающаяся между дочерью в больнице и внучкой в бегах женщина вручила Алексею в свободную руку пакет с едой и вещами, по-свойски схватила Вадима под локоть и потянула к выходу. Вадим слегка опешил: вот уж этого Елизавета Павловна никогда ранее себе не позволяла.

Доехали они быстро. Дверь в квартиру к родителям Вадим не стал открывать своим ключом, позвонил. Открыл им Тимофеев-старший. По выражению лица и крепкому запаху табака Вадим понял, что тот на нервах, потому что смолить на балконе его отец позволял себе лишь в самом крайнем случае.

— Приехал! — отец обнял сына и похлопал по спине, — проходи, тут у нас…. — он раздосадованно махнул рукой. — И Вам здравствуйте, Елизавета Павловна, — посторонился мужчина, пропуская родственницу.

— Оксана, сын приехал! — сообщил он вглубь квартиры.

Но раньше хозяйки в прихожую вихрем вылетела кареглазая девочка с косичками и бросилась к Вадиму.

— Папа!

Вадим подхватил девочку на руки:

— Алина, ты откуда?

Можно было не спрашивать, и так понятно: Дина с дочерью приехали незваными гостями. Вадим встретился взглядом с усталыми и испуганными глазами своей матери, спешным шагом вышедшей в прихожую. Оксана Михайловна обняла сына поверх внучки, громко и тяжело вздохнув:

— Вадим! Что же ты! Даже не позвонил… И телефон не берёшь. Я считала, что ты ещё в море. И тут Дина приезжает, говорит, уже должен был вернуться. Я чего только не передумала…

Дина тоже вышла его встретить, и встала тихо в уголочке, не решаясь подойти.

Вадим их знакомил, свою Динь-Динь и маму. Оксана Михайловна однажды решила встретить его из рейса у трапа, сюрпризом. Виктория тогда нянчилась с новорожденной Кристиной и ехать со свекровью отказалась. Зато к причалу пришла Дина. Без сомнения, сюрприз получился на славу. Мать, увидев вторую невестку, счастливую и беременную на последних сроках, ничего не сказала, только головой покачала: сынок взрослый уже, сам в своих пассиях разберётся.

Вика при всём своём уме была слишком холодна и прямолинейна, приспосабливаться не умела, задушевных отношений с придирчивой свекровью не выстроила. Может быть, она и не стремилась к этому, предпочитая держать дистанцию. Дина же сразу стала называть Оксану Михайловну мамой, улыбалась, смущалась, терпеливо выслушивала советы. Вадим поражался, как Динь-Динь ласковой лисичкой вьётся вокруг едва знакомой женщины. И потом, в течение всех этих семи с лишним лет, мать нередко спрашивала его о второй семье, передавала гостинцы для младшей внучки. Но одно дело — знать, что где-то на морском берегу сына ждёт некая Кончита* двадцать первого века, и совсем другое — принимать её у себя. Всё-таки внезапное явление Дины стало для родителей

— А где Кристина?! — стало совсем неуютно.

Ответила, как ни странно, Алина:

— Там, на диване сидит, в шашки со мной играть не захотела…

— В другой раз поиграете, — пообещала девочке Елизавета Павловна и прошла в комнату. Все остальные потянулись за ней.

Кристина, обняв колени, сидела в уголке дивана. Вокруг были разбросаны чёрно-белые шашки, перевёрнутая деревянная доска валялась на полу.

— Бабулечка Лизочка… Как хорошо, что ты пришла. Мы домой? — прошептала Кристина.

— Конечно. Убери всё, что разбросала, одевайся и пойдём, — поторопила внучку Елизавета Павловна.

Никто не стал их останавливать, предлагать остаться на чай. Только Алина, золотой ребёнок, с опаской поглядывая на сестру, помогла аккуратно сложить шашки в коробочку. И Вадим уже у самой двери задержал Кристинку, притянул к себе, тихо спросил:

— Завтра в кино или в парк?

В ответ на такое заманчивое предложение дочка сначала мелко утвердительно закивала, потом шмыгнула носом, качнула головой: нет, нет. Уходила Кристинка, пряча глаза, словно чувствовала себя виноватой.

_______________

*Кончита — имя героини поэмы А. Вознесенского и рок-оперы "Юнона и Авось". Символ женской любви, верности и умения ждать.

Об умножении и прочей математике

Бабушка с внучкой молча прошагали из одного подъезда в другой. Обе никак не могли отойти от шока — новости придавили.

Дома у бабушки Кристина достала альбом, села на ковёр по-турецки. Когда Елизавета Павловна заглянула ей через плечо, то увидела кошачью морду и узнала кошку Алексея — больше всего Кристина любила рисовать кукол и кошек.

— Очень похожа, — похвалила бабушка.

— А у папы давно есть тётя Дина и другая дочка? — поинтересовалась Кристина, не отрываясь от рисунка.

Такого рода математика первоклашке была незнакома, она ещё не умела сопоставлять сроки и года, вычислять встречи и измены.

— Давно, — подтвердила бабушка, всё сосчитавшая в тот момент, когда незнакомая девочка назвала Вадима папой.

Кристина заплакала, отложив карандаш. Бабушка опустилась с ней рядом, принялась утешать.

Казалось бы, современных детей жизнь и так называемое информационное поле готовят к тому, что сводные братья и сёстры не делят родительскую любовь, а умножают её. И Вадим, несмотря на непростые обстоятельства и свою растерянность, в этот вечер успел и обнять, и парой слов дать понять, что Кристина остаётся по-прежнему драгоценной любимой дочкой. Но взрослеющей девочке казалось, что родительская любовь для неё не множится и даже не складывается, а беспросветно уходит в минусовые величины. Мама снова была далеко, потому что мамочка в больнице — это как на другой планете. А папа…

Кристина привыкла, что папа — праздник, редкий, долгожданный и длящийся непрерывно несколько красочных счастливых недель. Каждый миг с папой — приключение, его приезд — это бесконечные кино-кафе, качели-карусели. Папа тратит деньги легко, не считая. Это мама с бабушкой перед каждой покупкой разводят церемонии: «А нужно ли нам это? А нельзя ли найти подешевле?» Папе для дочери ничего не жалко, даже и просить не надо: желания предугадываются и подарки сыплются золотым дождём. И вдруг Кристина осознала: такой щедрый ливень не только над её головой. И с её стороны это была вовсе не жадность. Ревность. Детская ревность, которая бывает ядовитее ревности женской и жёстче мужской.

— Какая-то она глупая, эта Алина! Давай, говорит, вместе поиграем. Представляешь, папа и её научил играть в шашки. Ну ты представляешь! — жаловалась Кристина.

— Представляю, но драку начинать не стоило, — посочувствовала и тут же пожурила Елизавета Павловна.

— Я не дралась! — крик получился надрывным.

— Так это та, другая девочка, раскидала шашки по всей комнате?! Какая невоспитанная! — наигранно возмутилась бабушка. — И не побоялась хулиганка, что кому-нибудь в глаз попадёт…

— Бабушка… — перешла от крика к змеиному шёпоту девочка.

— Что, моя хорошая?

Елизавете Павловне выдержка не изменяла.

И снова Кристина горько плакала, чувствуя себя преданной.

— Он ей бу-у-усы подарил…

— Думаю, он и тебе что-то привёз, просто отдать не успел, — старалась быть объективной бабушка.

— А бабулечка Оксана сказала, что мы с Алиной должны подружи-и-иться, — тянула внучка.

— Тут только два варианта: или подружитесь, или нет. С одной стороны, сестра или хорошая подруга лишними не бывают. А с другой стороны, не обязательно вам дружить, главное — вежливо здороваться. И не драться, конечно.

— И завтра вместе с ней в кино идти-и-и?! — возмутилась Кристина.

— А ты хочешь завтра в кино? — уточнила бабушка. — С этой девочкой и с папой? А не со мной к маме в больницу?

— А с папой, но без этой Алины можно? — сквозь слёзы торговалась с судьбой Кристина. — Я её ненавижуууу…

— И за что ты её так ненавидишь?

— За всёооо… — не было конца и края горю.

В конце концов, решили, что в воскресный день они, бабушка и внучка, едут к маме в больницу.

— А потом ты позвонишь папе и договоришься, что в кино я согласна на послезавтра или во вторник? — попросила Кристина.

— Может быть, не я, а ты сама позвонишь своему папе, и договоришься обо всём? — попробовала повернуть по-своему Елизавета Павловна.

— У тебя лучше получится, — сообщила Кристина очевидную истину. — Или маму завтра попросим…

— Нет! — запретила такой вариант Елизавета Павловна. — Маму беспокоить не будем. Сами разберёмся. Если ты боишься, я позвоню. В конце концов, мне есть о чём поговорить с твоим отцом.

Вечером к ним заехал Алексей, чтобы лично удостовериться и удостоверить. Он в очередной раз убедился, что в этой квартире всегда все идёт согласно распорядку дня: портрет Найды примагничен к холодильнику, кровати разобраны, зубы почищены. Алексей диву давался, как Елизавете Павловне удаётся так незаметно всех построить в колонну по четыре. Выслушав краткий но содержательный доклад о происшествии у Тимофеевых, капитан Половцов порадовался, что он тоже молодец, всё решил и сделал как нельзя кстати, и хотя эта суббота выдалась беспокойной, но всё же лучше пятницы.

О феях

Стоя у стеночки в прихожей и наблюдая, как незнакомая, пожилая, но миловидная и донельзя аккуратная женщина уверенно распоряжается в чужой квартире, Дина боялась. И страх этот был привычным, въевшимся в кровь. Боялась она не свекрови со свёкром и не Вадима, она боялась всё потерять, каким-то звериным чутьём понимая, что дорожка, которую она выбрала, разветвляется и судьба её, Дины, определится в ближайший час.

Дина росла в крепкой деревенской семье. Отец по местным меркам считался добрым хозяином. Он, каждый день мотаясь в райцентр за несколько километров, зарабатывал прилично. Не пил, совсем не пил. И не

А жену — так, всего пару раз на памяти Дины. Ерунда. Если кому из деревенских пожаловаться, так и скажут, что нечего и вспоминать такое. Но Дина запомнила на всю жизнь, испугалась тоже на всю жизнь. Тогда, в первый раз, отец и бить-то не собирался, так — отмахнулся только от жены, как от надоедливой мухи. Но десятилетняя Дина, увидев, как наутро на лице у матери налился синяк, вдруг почувствовала, как у неё самой заныла скула, налилась свинцовой тяжестью голова и привкус крови осел на языке. Это была какая-то генетическая память, позволившая вспомнить бессчётное многовековое унижение и страх. И девочка из глухой деревни пообещала себе, что сбежит из дома и найдёт любовь, причём такую разнеземную любовь, чтобы действительно не бил, совсем-совсем чтобы не бил.

Дине было семнадцать, когда отец за какую-то незапланированную растрату семейных денег отходил мать свёрнутым в жгут полотенцем, и опять не то чтобы сильно, а слегонца, можно сказать, шутейно.

И тогда она сбежала, страх погнал её из родного дома. Впрочем, сбежала это громко сказано. Она хитро улизнула: напросилась к дальней родне, чтобы досматривать за престарелой внучатой тёткой. Ухаживать: убираться, готовить — она согласилась почти даром, небольшие деньги родственники должны были платить отцу, согласившемуся по такому случаю отпустить дочь в город.

К домашней работе Дина была привычной, и в городской квартире в отсутствии скотины и огорода хлопот было много меньше, чем в деревенском доме. И Дина на полставки устроилась в столовую неподалёку от нового места жительства. Тётушка поворчала на непоседу и вертихвостку, которой оказалось мало замкнутого мирка городской квартирки и общения со старым, мудрым человеком, но потом согласилась, что для приживалки, а по мнению пожилой женщины девчонка жила у неё из милости, деньги лишними не будут.

Через прилавок раздачи с половником в руке Дина осторожно смотрела на огромный мир, дивилась, привыкала. Во вполне приличную столовую по большей части приходили голодные мужчины, те, кому жёны не собирали на работу баночки и судочки, а таких в портовом городе было много. Их весёлые, солёные шутки смущали. От откровенного грубоватого заигрывания Дине было не по себе. Хищных взглядов она опасалась, сильных рук, даже ложку в общественной столовой державших по-хозяйски цепко, избегала. Под форменным халатиком семнадцатилетняя девчонка прятала бедные платьишки из полиэстера, густые волосы скрывала под косынкой, глаза — под опущенными ресницами.

Вадим рассказывал ей потом, что приметил её по этим глазам опущенным долу. Очень уж захотелось ему заглянуть в очи стеснительной молодой девушке, наливающей ему в тарелку щи. Что-то он ей сказал такое, что она засуетилась и, прежде чем заправить суп сметаной, поправила косынку на голове. Это и стало предопределением: в тарелке со щами Вадим обнаружил женскую серёжку. Он не поленился сходить к раковине, вымыть украшение, промакнуть салфеткой, дождаться и встретить Дину после смены. Возвращая серьгу, Вадим наконец-то заглянул в чёрные глаза и настоял на том, чтобы самому вдеть проволочную петельку в девичье ушко. Они шли по осенней улице, и серёжки-бубенчики слегка позвякивала в такт шагам, Вадим невольно прислушивался к этому едва слышному серебряному разговору. Дина молчала, привычно опасаясь мужского внимания, зато Вадим вещал без остановок, как радио. Так миниатюрная девушка в ярко-зелёном плащике стала феей Динь-Динь — Вадим, как сумел, пересказал сказку о мальчишке, который не хотел взрослеть. Дине в жизни никто не рассказывал сказок…

Сперва Вадиму казалось, что он просто подарит немного внимания осторожной юной фее. Он стал чаще заходить именно в эту столовую, вежливо улыбался знакомой девушке, интересовался здоровьем и настроением, а перед выходом в рейс взял у неё номер телефона.

Дина научилась ждать звонка и вести задушевные разговоры по телефону. А когда Вадим вернулся в город и встретил её у служебного входа столовой — бросилась ему на шею. Но окончательно всё решилось не в тот момент радостной встречи. Через несколько месяцев родственница, у которой жила Дина, умерла, девушке нужно было возвращаться в родную деревню. Что тут поделаешь? Вадиму прилетел из родного города по первому звонку, выслушал, отогнал все страхи, утешил, снял для Динь-Динь квартиру.

Дина поняла, что она не единственная не сразу и не вдруг, а кода это стало для неё очевидным, была беременна. Упрекать того, кто превратил её в сказочную фею, она не смела. Её мужчина и отец её ребёнка был жизнерадостным и добрым. Он не имел привычки бить женщину, да что там говорить, он голоса никогда на неё не повышал.

Вот и сейчас, когда Вадим, проводив Кристину, обернулся к ней, Дине, он не замахнулся и даже не прикрикнул. Сказал устало:

— Давай собирайся, поехали.

Дине с Алинкой и собираться не пришлось — налегке прибыли — они чинно попрощались с родителями Вадима, пообещав обязательно заехать «прямо завтра», и вышли вслед за Вадимом.

Вадим привёз их в полупустую пыльную квартиру, в которой, наверное, недели две никто не убирался. Дина тут же взялась наводить порядок. Вадим следил за ней, сидя за кухонным столом и отбивая пальцами рваный ритм. Дина пыталась оставаться феей, чувствуя на себе этот свербящий взгляд. Она понимала, что её сравнивают с той, другой, и ходила по квартире, робко потупив взгляд — чувствовала себя виноватой. Столько лет она была безоблачно счастлива, принимала и дарила, а молчаливое знание таилось где-то в сердце червоточинкой. Она должна была и дальше просто жить, словно бы не замечая ничего, не болея душой, не мечтая о несбыточном. Зачем она проверяла и перепроверяла чужой паспорт, запоминая адрес прописки и радуясь девственно чистой страничке о семейном положении? Зачем подслушивала разговоры, которые не предназначались для её ушей? И телефон… Зачем она полезла в него? Она долго носила с собой выписанный на тетрадный листок номер, перекладывала бумажку из сумочки в карман джинсов, из кармана — в шкатулку с бижутерией. Эти десять цифр мозолили глаза, разъедали, обесцвечивали жизнь, словно на красивый яркий подол платья плеснули нечаянно «белизной». Откуда пришла к ней решимость, чтобы взять и позвонить Вике? И опять, и снова: зачем?! Неужели у неё была какая-то глупая надежда на то, что после разговора с незнакомой женщиной, которая вдруг прозреет, узнает правду, почувствует похожую боль, ей самой станет легче? Так вот — легче не стало…

Внутри у Дины всё оборвалось, когда Вадим вернулся из рейса и заглянул только за тем, чтобы пять минут поболтать с Алинкой, а потом уйти, даже

Как выяснилось, Вадим был прописан у родителей. Приняли их с дочкой там хорошо, по-доброму. И на какое-то мгновение показалось, что всё обойдётся. Страх к Дине вернулся, когда к Тимофеевым пришла Кристина, заявив с порога, что она хочет остаться здесь навсегда.

Девочки… Сёстры по отцу… Они вроде бы и похожи не были: светлая до прозрачности Кристина и яркая кареглазая Алинка. Только если очень присмотреться, можно было отыскать что-то общее в овале лица, манере поджимать губы. И вроде бы Дине уже между делом рассказали, что Вика, не дожидаясь объяснений и сама ничего не объяснив, вышла замуж, тем самым уступив дорогу. Но… но разве возможно без трещин склеить то, что разбила своими руками? Дине так хотелось верить в благополучный исход, и в то же время она укоряла себя тем, что посмела пойти поперёк воли мужчины. Как в таком случае заслужить прощение? Чем оправдаться? Дина знала только один способ — нежность, любовь, покорность. Способ этот был древний, как сама жизнь, но оттого не потерявший своей извечной силы.

И она, не спрашивая ни о чём, последовала за Вадимом, когда он позвал за собой, потом хлопотала по дому, виновато склоняя голову, привычно потупив глаза. А Вадим вдруг поднялся и стал помогать ей: расстелил на полу лежавший у стены небольшой круглый ковёр, выдвинул ящик комода. Дина приняла у него из рук стопку пододеяльников и простыней, бельё было накрахмалено, отглажено, и ей захотелось выкинуть то, к чему прикасались руки другой женщины. Она пообещала себе, что сделает это, лишь бы только пережить уходящий день и надвигающуюся ночь.

— Я за продуктами, — объявил Вадим, обуваясь у двери в прихожей.

— Нет! — выкрикнула Дина и тут же стушевалась, залилась краской.

— Боишься, что не вернусь?

Динь кивнула, вымученно улыбаясь.

— Вот дурёха, — с лёгкой усмешкой упрекнул её Вадим. — Куда же я денусь…

Дина в немой мольбе прижала сцепленные ладони к груди.

— Одевайтесь, вместе съездим, — сдался Вадим.

Шопинг успокаивает, если, конечно, не экономить. Вадим тратил широко, явно любуясь, как Дина и Алинка суетятся у прилавков, выбирают продукты, а потом дома ещё раз всё перетряхивают и осматривают покупки, доставая из пакетов. Дина искоса бросала на Вадима тёмный взгляд, силясь поверить, что, действительно, этот мужчина никуда от неё не денется.

***

Рядом с Вадимом едва слышно вздохнула женщина, даже во сне судорожно цеплявшаяся за его ладонь. Ему всегда, с самого первого дня знакомства, было жаль её. Дина, когда к ней обращались мужчины, вбирала голову в плечи и выглядела забитым несчастным зверьком. Приручить такую, заставить её улыбнуться, довериться было непросто. Он сумел. Но всё равно иногда видел, как она ёжится и прячет глаза от безотчётного страха. Тем удивительнее было, как тихая и послушная Динь-Динь сумела прибрать всё к рукам. Впрочем, и Вика, неторопливая, рассудительная Вика, оказалась на редкость предприимчивой. Кто мог ожидать от Виктории таких скоропалительных решений? Просто-таки выскочила замуж, по-другому и не скажешь. Женщины… Они всё решили за него. Но Вадим не чувствовал обиды на судьбу, тоже, между прочим, женщину, и с непростым характером.

О просьбах, приказах и врачебных рекомендациях

Наверное, Виктория была латентным жаворонком: она снова легко переключилась на больничный режим, когда будят в шесть утра, а отбой в девять вечера. В понедельник Вика проснулась ещё до подъёма. Было слышно, как ходят по коридору медсёстры, подготавливая всё необходимое для утренних процедур. Вязкая полудрёма не отпускала, воспоминание об уикенде путались со сном. А снился Алекс. Когда просыпалась, была уверена, что он тут, рядом, только руку протянуть. Выпутавшись из сна, вспомнила, что уже четвёртый день и третью ночь как лежит в больнице.

Вика поднялась с кровати, но свет включать не стала. В темноте лучше вспоминалось. Волнительной выдалась минувшая суббота:

забор анализов и врачебный обход, который в областном перинатальном центре даже в выходной день проходил гораздо торжественнее, чем в их небольшой городской больнице;

завтрак и обед, ни по виду, ни по вкусу не отличавшиеся от привычного детсадовского меню;

путаный разговор с Вадимом, когда сказано слов десять, не больше, а передумано и решено на долгие годы вперёд;

Алексея — долгожданного гостя, который сначала заглянул в окно третьего этажа, немного испугал, удивил, спутал все планы и только потом вошёл через дверь.

Она собиралась отчитать мужа по всем статьям. Во-первых, за нервы, которые она потратила, переживая за эквилибристику без страховки. Во-вторых, за собственную ложь. И ведь предупреждали, что ей в мужья достался инфантильный эгоист в чистом виде. Для кого были устроены эти показательные выступления на виду у всей больницы? Что за желание покрасоваться?! Ведёт себя как подросток! Несерьёзный! Несолидный! А она, между прочим, почти против собственной воли назначила его отцом своей младшей дочери.

Но духу не хватило высказать всё это. Вика понимала, зачем было дано это представление: она должна была очнуться и как-то дожить до понедельника, до контрольного УЗИ, чтобы щемящей тревоге в сердце некогда было развернуться.

Когда Алексей наконец вошёл в палату, на лице у него читался вопрос. Ему, очевидно, важно было знать, о чём она говорила с Вадимом. Спросить об этом вслух Алекс так и не решился. Вика сама рассказала, что слово сказано, что Вадим уверен: Вика ждёт ребёнка не от него.

— Как-то так, само получилось… — развела она руками.

Ну и не настолько она была наивна и непрактична, чтобы не понимать: Алексей выворачивался наизнанку именно ради того, чтобы решение пришло к ней словно бы само собой. Игра, снова та самая самозабвенная и в то же время расчетливая игра, с чувствами и на нервах, в которой Алексей признался, когда делал предложение.

В воскресенье муж не приезжал, работал. И тихий день до обеда напоминал поставленный на паузу фильм. А потом прибыли Елизавета Павловна с Кристиной. Эти посетители явно не собирались нарушать неспешное течение выходного дня. Но дочь проболталась о своей встрече с сестрой Алиной, и Вика потребовала от своей мамы полный отчёт.

Как ни странно, выслушав факты и некоторые мудрые мамины выводы по ним, Вика почувствовала

И Вика всё послеобеденное воскресенье посвятила дочери.

А понедельник предстояло отдать другой дочке, той, что ещё ждала своего появления на свет. За окном по-зимнему медленно и лениво светало. Синички ещё не прознали про кусок сала, зато прилетели какие-то дымчато-серые птицы с тонкими клювами, умеющие забавно скакать по стволу дерева вниз головой.

УЗИ ей назначили на одиннадцать утра. Кабинет был царственно просторен, окна завешены плотными римскими шторами, кушетка со стоящей рядом с ней аппаратурой терялась в полумраке. Алексею разрешили присутствовать на процедуре, и он остался стоять около двери, так и не присев на предложенный стул.

Врач, проводившая исследование, выглядела очень умной и абсолютно невозмутимой. Взгляд её из-под очков, спущенных на кончик носа, пронизывал насквозь.

— Ничего нового я не скажу. Согласна с теми результатами, что Вы привезли из района. Я рекомендовала бы инвазивное исследование. Это…

— Я знаю, что это, — невежливо перебила врача Виктория, поднимаясь и поправляя одежду. — Нет. Извините, но инвазивный тест я делать не буду. И я сдавала анализы на десятой неделе, по ним — хромосомных нарушений нет.

— Надо учитывать все факторы. Вы знаете, что точность неинвазивного скрининга не стопроцентная? — доктор смотрела на пациентку, ожидая аргументации.

— Не хочу рисковать ребёнком, — ответила Вика.

— Смотря что считать риском, — заметила доктор и принялась записывать что-то в карточке. — Завтра во второй половине дня мы все вместе ещё раз побеседуем. Решать, конечно же, Вам, но, согласитесь, разумнее узнать точный диагноз до рождения ребёнка, а не после, — добавила она, не отрываясь от своих записей.

— Какой бы ни был диагноз, прерывать беременность я не буду. Тогда зачем? — Вика потуже запахнула халатик. — Мне можно идти?

Её отпустили, она нашла в себе силы сказать спасибо, поднялась и вышла из кабинета. Алексей тенью шёл за ней следом, сопровождая в пути по больничным коридорам. Виктория уже жалела, что легла в эту огромную продвинутую больницу. В глубине души она понимала, что так было необходимо: слушаться врачей, обследоваться, узнавать о возможных рисках, всё взвешивать, думать и решать. Но Виктории не хотелось, чтобы на неё давили, когда решение ею уже принято и оно окончательное: она будет донашивать, и она будет рожать. И исследование, которое может закончиться выкидышем, ей совершенно ни к чему, даже если точность такого прогноза будет почти сто процентов. Она вдоволь начиталась о том, что хромосомные нарушения в свою очередь могут провоцировать выкидыш, и, возможно, то, как тяжело даётся ей беременность в этот раз, как раз следствие — что-то пошло не так. Почему? За что? Бесполезные, непродуктивные вопросы, которые всё равно осаждали и терзали душу. Она приняла для себя: рисковать уже любимой младшей дочерью ради бесполезного для себя знания она не готова и пусть всё идёт, как идёт. А с Алексеем, совершенно, по её мнению, бестолковым в вопросах материнства и детства, Вика готовилась поговорить откровенно. В этих вопросах Вика имела опыт гораздо больший, чем любой офицер полиции, и совершенно справедливо полгала, что муж её той стороны жизни, о которой ему предстояло рассказать, не видел.

— Ты не знаешь, на что идёшь, — хладнокровно сообщила она Алексею, едва они вошли в палату и закрыли за собой дверь. — В случае, если… Если то, чем пугают врачи, окажется правдой, а такая вероятность есть… Мне там и проценты рассчитали…

— Нам, — перебил её монолог муж.

— Что?

— Нам проценты рассчитали, — ответил он, с нажимом на первом слове.

Вика упрямо покачала головой. Она подыскивала точные слова и никак не могла собрать их в понятные ясные предложения:

— Куда- то меня уносит в ненужные детали… — она собралась с мыслями и продолжила так же сбивчиво, как и начала. — Значит. Так. Слушай. Я работала с детьми с синдромом Дауна. Недолго, но всё-таки. Брала на руки, играла, учила держать ложку, пирамидку собирать… Это сложно. Очень. Многие не выдерживают, — Вика поморщилась, — родители не выдерживают. Особенно отцы… Хорошие отцы, абсолютно положительные, уходят из семьи.

— Вика. Стоп. Я не уйду. Прогонять будешь? — Алексей стоял перед нею сосредоточенный и категоричный.

— Ты понимаешь, что не до игр будет, — пыталась она донести всю боль и всю сложность.

— Хочешь испугать?

— Сама боюсь. И не верю в благородные порывы.

— Вика, это с твоей стороны сейчас возвышенные порывы: взвалить всё на свои плечики, а меня зачислить в непричастные. И чтобы жил я один, без вас, припеваючи? Вика… Я без тебя и детей взвою. В петлю, конечно, не полезу, но озверею точно и на людей начну бросаться. Так что с моей стороны — это чистый расчёт. Я приказать тебе не могу, и попросить боюсь, но… В общем, что бы там ни случилось, я не уйду… Если я тебе сейчас речь про большую любовь задвину, ты поверишь?

Вика с сомнением посмотрела на Алексея. Слова — это только слова. Пообещать можно и луну с неба. А жизнь измотает, лишит сил и человек пожалеет о сказанном когда-то, а то и вовсе забудет об обещанном. Нелепо требовать обещаний в такой день как сегодня. И верить опасно, и не верить нельзя. А впереди у них простиралось ещё полгода до родов, когда слова и дела перемелются и плотно спрессуются в железобетонную стену семейного быта, о который, как известно, разбилась любовная лодка.

На лице Виктории тенью лежали грядущие заботы. Алексей обнял жену и вытер её слёзы шершавой ладонью:

— Что мне сделать, чтобы ты не плакала?

— Гормоны, наверное. Каждый день, как из крана… Самой надоело.

— Тогда плачь… Я в гормонах мало понимаю, нас в обзорке по судебной медицине просто предупредили, что они есть, но в доказательную базу не входят.

— Ты… Ты… — Вика хлюпнула носом, — салфетки мне подай, юморист.

***

Алексей ненавидел собственную беспомощность. Время хитро завернуло на второй круг. Снова врачебные диагнозы били без промаха и корёжили жизнь. И если в первый раз Алексей выстоял после такого удара, то смотреть, как шатает от душевной боли и страха любимую женщину… И не было перед ними безболезненного решения. Оставалось молиться о чуде. Честно сказать, молиться Половцов не умел. Не то чтобы не верил, но просить у неба не получалось. Не было

Смиряться… Как? Противостоять… Чему? Ответов не было.

О дне рождения

Виктория категорически запретила мужу присутствовать при родах. Заявила, что справилась в прошлый раз и в этот раз как-то не рассчитывает на мужское внимание. Алексей пытался уверить жену: он видел и кровь, и боль, не спасует, поддержит, морально и физически. Вон, в сети, рассказов о том, как муж во время родов держал за руку и сопереживал, воз и маленькая тележка. Но Вика на эти доводы ответила, что тоже видела-слышала-читала, но не вдохновилась и демонстрировать свои кровь и боль не намерена. Пришлось мужчине уступить, и он маялся под окнами роддома. Конечно, можно было бы сидеть в больничном коридоре, но там ему становилось совсем невыносимо.

А на улице было лето и пыльный асфальт, который он мерил шагами: двадцать в одну сторону, разворот, двадцать в другую. Неожиданно кто-то пристроился рядом и пошёл в ногу. Половцов оглянулся. Андрей, муж Викиной подруги, отрапортовал:

— Ольга прислала узнать, как тут?

— Пока никак…

— Тебе в окно что ли махнут? — Андрей окинул взглядом четырёхэтажное здание.

— Акушерка обещала позвонить, — объяснил Алексей.

— Акушерок прикормил? Это хорошо. Свой человек в роддоме ещё пригодится. Нам же через месяц тоже сюда…

Алексей кивнул собрату по счастью.

И тут зазвонил телефон. Половцов выслушал отчёт и рванул ко входу, даже не попрощавшись.

В послеродовой палате у жены было подозрительно спокойно. Вика лежала, укрытая по пояс пышным одеялом в мелкий цветочек. Кроху пристроили рядом в специальной кроватке — прозрачном пластиковом поддоне, закреплённом на высокой тележке.

— Как ты? — Алексей пристально посмотрел в лицо жены, больше надеясь на "результаты первичного осмотра", чем на правдивый ответ. Если и есть какие-то разрывы и прочие неурядицы, о которых он тайком прочёл в интернете, то его Вика, так уж повелось, жаловаться не станет.

— Хорошо… Дай мне её… Ты умеешь?

Она улыбалась тихо и счастливо.

— Умею, — гордо сообщил Алексей. — У меня брат младше на двенадцать лет, я помогал его нянчить…

И он осторожно достал девочку из кроватки и передал на руки Вике. Малышка на пару секунд открыла глаза, сморщила носик-пуговку, но плакать не стала.

— Моя-то тихоня, — умилился молодой отец, — а братец орал…

— Услышим ещё, погоди, — пообещала ему Вика. — Просила рядышком прямо на кровать положить, но сказали, что я устала, могу заснуть с ребёнком под боком, опасно.

— Пока я здесь, не страшно, потом переложу её, — пообещал Алексей. Он присел на пол перед кроватью, чтобы видеть лица жены и дочки. Вика трепетно гладила белёсый пушок на голове у спящей малышки.

— Может быть, ты есть хочешь? — забеспокоился Алексей, — я там принёс…

— Нет, спать хочу.

— Тогда спи…

— Не могу глаза закрыть… Насмотреться не могу.

— Да, я тоже — согласился Алексей.

И всё-таки глаза у Вики слипались, что- то там во сне мережилось ей сладкое и она продолжала улыбаться. Алексей осторожно забрал дочку из рук жены, устроил в маленькой кроватке, потом поправил всем своим одеяла, ещё немного полюбовался на сонное царство и вышел.

Ему позарез нужен был детский доктор для самых маленьких — неонатолог, Алексей сверился с бумагой, на которой записал имя врача, и отправился на поиски. Доктор был занят, на посту предупредили, что поймать его можно будет только после смены, потому что день выдался щедрым на роды. Алексей терпеливо встал у кабинета и караулил так час, а может быть и дольше. Увидев доктора, открывающего кабинет своими ключами, он бросился к нему:

— Скажите, она здорова?

Половцов как-то забыл, что это у него долгожданный праздник и новорожденные тревоги, а у доктора — трудовые будни, и младенцев сегодня целая череда.

— Проходи в кабинет, — доктор устало посмотрел на очередного слегка сумасшего родителя и распахнул перед ним дверь. — Фамилия? — спросил он, включив чайник, стоявший на подоконнике, и доставая из шкафа посуду.

— Половцов.

Неонатолог наморщил лоб:

— Никто с такой фамилией сегодня не рожал…

Алексею казалось, что при его профессии и объёмах пережитого он давно отучился смущаться, но ситуация с фамилиями задевала за живое. Виктория, отправляясь замуж, не захотела менять свою немецкую фамилию на его родовое казацкое имя. Кристина оставалась Тимофеевой. Зато бывшая жена щеголяла фамилией Половцова, как медалью. В представлении Алексея об идеальном мироустройстве семья должна была жить под одной крышей и общей фамилией. Жизнь вносила в мечты и планы свои коррективы, но новорожденной дочке с согласия Вики Алексей твёрдо решил дать свою фамилию.

— Так кто у нас роженица? — уточнил доктор, раскладывая по чашкам растворимый кофе. — Тебе с сахаром?

— Виктория Вебер. Родилась девочка. Лиза. Половцова Елизавета Алексеевна. Без сахара, — ответил Половцов на все вопросы разом.

— Вебер? Девять баллов по шкале Апгар*.

Эта цифра ни о чём Алексею не говорила и он потребовал конкретики.

— Ваша Лиза — лучше всех, — похвалил детский доктор и поинтересовался, — Это вы написали отказ от инвазивной диагностики в областном?

— Мы, — признался Алексей.

— Тогда с коньяком, — доктор достал из ящика стола дорогую пузатую бутылку.

— Мне же ещё к жене, а завтра на работу, — попытался отказаться Алексей.

— И мне к жене и на работу, поэтому пить мы будем не коньяк, а кофе с коньяком, — серьёзно объяснил доктор, — в медицинских целях, — и щедро плеснул из бутылки в чайные чашки.

Алексей вернулся к жене довольным и почти трезвым. Встреча с неонатологом прошла на высшем уровне: у Лизы с Кристиной согласно достигнутым договорённостям был теперь свой педиатр, который разрешил вызывать его на дом в любое время дня и ночи. Вика уже проснулась и нежила на руках дочь.

— Явился… — беззлобно сказала она, — уже и пяточки обмыть с кем-то успел.

— О! Мы с таким человеком кофе пили…

Вика подозрительно принюхалась:

— Странный кофе… Явно не из дешёвых…

— Не обращай внимания на ерунду, лучше послушай…

И Алексей обстоятельно рассказал о новом удачном знакомстве, о хвалебной речи доктора, о девяти баллах, выставленных дочери.

— Представляешь, сразу закричала! Громко, как сирена, — пересказывал он ей добытые сведения, забывая, что жена, в некотором роде, участвовала в процессе, всё видела, слышала, остро чувствовала. — Сердечко, как часы, за палец своей ладошкой хватает — не отцепишь, головку поворачивает — абсолютно здоровый ребёнок**. Где мы ещё один бал недобрали до десяти, я так и не понял, —

— Я надеюсь, ты в таком виде не собираешься за руль садиться? — осторожно спросила Виктория, пытаясь спустить мужа с небес на землю, — и всё-таки результаты более-менее точного скрининга мне обещали через несколько дней.

— Мне доктор сказал, всё будет хорошо, а у него глаз намётан, — со счастливой улыбкой уверил Алексей, — и никуда я от вас сегодня не уеду.

Оплаченная семейная палата на этот случай оказалась к месту. Алексей постелил себе на угловом диванчике, но, несмотря на принятый в медицинских целях коньяк, заснуть этой ночью он не смог.

Вздрагивал от каждого шороха и вздоха, подолгу стоял, склонившись над Лизочкой Половцовой, поправлял жене сбившееся одеяло, проверял электронный термометр на стене, рапортующий о температуре и влажности в помещении, качал на руках ребёнка и передавал Вике, чтобы она приложила малышку к груди.

Это была самая счастливая ночь в его жизни, светлая, летняя, бессонная и бесконечная…

--------

*Шкала Апгар — система оценки состояния новорожденного в первые минуты жизни. 10 — это максимальный бал, свидетельствующий о том, что всё идеально. 9 — нашли один какой-то небольшой недочёт.

** Большинство лирических отступления под чертой почищу. Это — оставлю.

Мой роман основан на реальных событиях (перемешанных миксером, а потом расставленных в удобном мне порядке). Как говорится, все имена и события вымышлены, совпадения случайны.

Отказ от перинатального инвазивного тестирования (специальной иглой беременной делают прокол и берут на анализ околоплодные воды), на котором настаивали врачи, ссылаясь на данные ультразвукового исследования, и последующее рождение абсолютно здорового ребёнка — реальная история. Но описанные события — это не гарантия счастливого исхода в любом другом случае. Всё хорошо здесь и сейчас, на страницах моего любовного романа. Пообещать всем благополучия в реальной жизни, обнадёжить тех, кто ищет формулы любви, здоровья, счастья, я не могу. И советовать не рискну. В схожей ситуации каждому предстоит сделать выбор самому.

-----

КОНЕЦ

-----