Капкан Бешеного

Пролог

Капкан Бешеного

Мария Зайцева

Он входит в мою квартиру без стука.

Просто появляется на пороге, и я задыхаюсь от ужаса. Высокий. Такой высокий! Полностью заслоняет дверной проем!

С перепуга не сразу могу разглядеть его лицо, да, собственно, и не стремлюсь… Какая разница, как именно выглядит тот, кто будет меня убивать? Какое у него лицо. Какого цвета глаза.

Это ведь несущественно, да?

Главное, чтоб не долго.

И чтоб именно убил, а не… что-то другое.

Потому что этого другого… Я не выдержу.

Он переступает порог, осматривается, и кажется, что все различает в темноте: очертания мебели, декора, опрокинутую в спешке барную табуретку аккуратно обходит.

И бесшумно двигается, как хищник на тропе охоты.

От этих экономных плавных движений мне становится еще страшнее, потому что приходит осознание: он не простой исполнитель!

Он… Он что-то большее!

Неужели этот урод, который послал убийцу, решил, что я ему все-таки нужна? Зачем? Думает, не доломал? Доломал, урод! Одна оболочка осталась!

Я вжимаюсь в стенку рядом с барной стойкой — самое темное место в квартире, и едва-едва перебарываю желание закутаться трусливо в коричневую портьеру, словно в одеяло в детстве. И закрыть глаза.

Когда-то я так делала. И помогало… Верней, я думала, что помогает, оберегает меня плотная ткань одеяла от чудовищ. А на самом деле, это было не одеяло, а мои мама и папа, которые собой, своими спинами, закрывали от ужасов внешнего мира.

Мамы и папы давно уже нет.

И внешний мир больно бьет каждый раз, когда пытаюсь подняться.

И одеяло, увы, не помогает больше.

Я стараюсь дышать потише и пореже. И не поддаваться панике.

Тот, кто пришел за мной… Может, он решит, что я сбежала? Не найдет? И отправиться искать в другое место, дав мне, таким образом, время… Для чего?

Сколько можно бегать?

Я устала… Боже, кто бы знал, как я устала…

Нет уж.

Если в этот раз меня найдут, то… пусть уж сразу. Жаль немного моих поклонников, они очень ждут новую песню, в канале голосовалка набрала уже тысяч десять голосов… И Васю мою жаль. Будет искать, наверно… Хотя… У нее все хорошо. У нее сложившаяся личная жизнь, малышку родила недавно. Может, и не будет искать. В конце концов, это больше я от нее завишу, чем она от меня. На ее песнях я, по-сути, второй раз поднялась. Если бы не она, то…

Свет зажигается внезапно и настолько ярко, что я, не выдержав, тихо вскрикиваю и тут же зажимаю себе рот обеими ладонями.

Слепо моргаю, в глазах слезы и резь. И неожиданно яркий свет закрывается тенью.

Мой убийца прямо передо мной.

И, хоть тянет глупо закрыть глаза, руками защититься, закуклиться, перебарываю себя. Смотрю.

Взгляд упирается в дорогие кожаные ботинки, скользит выше, по строгим брюкам, обтягивающим длинные ноги. Снизу мне мой убийца кажется великаном.

Пряжка ремня, темная рубашка, куртка тоже темная…

А лица не видно. Только волосы. Светлые. Блондин, надо же… Терпеть не могу блондинов…

— Вот ты где… — бормочет он, и я отстраненно отмечаю, что голос у него приятный. С хрипотцой. Про такие голоса говорят, что и иногда лишь его достаточно, чтоб кончить. Какая несправедливость, что у убийцы настолько офигенный тембр… Зачем ему? Жертв своих убалтывать? — Вставай.

Приказ.

И, наверно, я бы ослушалась, все равно ноги не могу разогнуть… Сама. Он помогает.

Наклоняется, подхватывает, поднимает.

Мир резко перемещается перед глазами, и вот я уже вишу в жестких сильных руках.

Мой убийца реально очень высокий, не показалось мне с перепугу… И потому я не могу достать кончиками босых ступней до пола.

Запрокидываю голову, потрясенно смотрю в лицо. Суровое, серьезное.

Красивый.

Взрослый, очень мужественный, твердо сжатые губы. Глаза с прищуром. Синие. Надо же… Такой красивый. И убьет меня сейчас.

Наверно, это должно утешать, да? Меня убьет самый красивый мужик из всех, что я встречала в своей жизни. А я, учитывая мое прошлое и род занятий, много красивых мужиков встречала.

Заторможенно моргаю, не отводя взгляда от его лица.

И удивляясь, почему медлит? Или у него другое задание? Не хочу другое! Пусть сам! Пусть быстро!

Почему-то я думаю, что он не будет мучить.

Лицо суровое, но не маньяческое. Нет в нем жадного интереса к чужой боли, как у…

Словно в трансе поднимаю руку и веду пальцами по чуть колючей щеке.

— Пожалуйста… — шепот вырывается непроизвольно, даже не думаю, что именно говорю… Оно реально само. — Пожалуйста… Сделай это быстро.

Он молчит.

Держит.

И ладони на моей талии каменеют все больше.

Сильный.

При всем желании не вырваться… Только просить. Я не умею просить. Не умею прогибаться. От того и все беды мои.

Но его почему-то не тяжело просить. И я снова пробую:

— Пожалуйста, — шепот срывается, облизываю губы, и мой убийца смотрит на них, но затем опять переводит взгляд к глазам, полным слез. Из-за этой пелены я вижу его нечетко, но, мне кажется, он не сердится… — не мучай…

— Хорошо, — после паузы говорит он, и я снова непроизвольно наслаждаюсь тембром. Такой… цепляющий… — я не буду тебя… мучить.

— Спасибо… — выдыхаю я и закрываю глаза.

Теперь можно закрыть.

Теперь не страшно.

Он обещал, что не будет мучить.

Мир снова переворачивается, и я понимаю, что меня несут на руках. Куда-то. Прочь из временного моего жилья, сначала в подъезд, потом, судя по прохладе, обжегшей голые бедра и ступни — на улицу.

Осознание того, что меня, похоже, не собираются убивать, а куда-то везут, оглушает, но не выводит из ступора.

Я не спала два дня, ничего не ела, и сейчас словно в коме. Звуки воспринимаю, ощущаю тяжесть чужих властных рук на себе… Но ничего не могу поделать.

Значит, он послан, чтоб привезти меня… к этому демону.

Как же так?

Становится невероятно обидно!

А как же обещание не мучить?

Нельзя верить мужчинам. Тем более, таким красивым…

Слезы текут по щекам, я чувствую, как грубые жесткие пальцы вытирают их, не особенно аккуратно, задевают губы, вздыхаю с всхлипом, хочу открыть глаза и высказать этому человеку все. Уличить во лжи. Он обещал! Обещал!

А потом меня укладывают на что-то мягкое, укрывают чем-то невероятно пушистым и теплым…

И я засыпаю.

Последняя мысль, шало бродящая в голове перед отключкой: «Он обещал…»

И обида, совершенно детская и

Во сне.

Глава 1. Бешеный. Четкий план

Вот чего терпеть не могу, так это заниматься чужими проблемами. Тут бы свое разгрести, всегда дохера было и остается дел.

А еще и в чьи-то вопросы лезть… Жизнь быстро отучает от такой роскоши.

Но тут отказаться не мог.

Все же, невестка попросила выяснить, что там с внезапно потерявшейся подружкой, почему не отвечает. А невестке волноваться нельзя, она только родила, вся испуганная, глазищи на мокром месте. Генька по этому поводу в неадеквате, и, что гораздо хуже, отец невестки, Виталя Большой, не в настроении.

А когда Большой не в настроении, лучше держаться подальше от того места, где он находится. Примерно на пару километров. Идеально — на пару тысяч километров. Хорошо, что страна у нас большая, есть, куда умотать.

Так что у меня не то, чтоб прямо повод решать чужие проблемы… Скорее, возможность свалить.

Ну, а чего?

Внучку я посмотрел, убедился, что не наша, а второго мужика моей невестки… Блядь, до сих пор в голове не укладывается, как так… И как Генька на это подписался. И, главное, нравится же ему! Всем троим нравится.

А если нравится, то и хрен с ними.

Даже Большой, уж на что бирюк и ретроград, вынужден был под давлением обстоятельств все принять.

Что обо мне говорить?

Я всегда лояльностью отличался. Гибкий я.

Какое кому дело, кто и с кем живет? Им нравится, значит, нехер лезть.

Так я считаю.

А внучка, пусть и не моих кровей, все равно внучка. Алиска. Прикольная такая, мелкая-а-а…

На руки страшно взять.

Прямо дрожали руки-то.

И не верилось, что я теперь — дед. Пусть и не родной, но дед.

Что мы с Большим — дедушки.

Так странно это понимать.

Вроде как, совсем недавно, молодыми и голодными волчатами бегали по разрушенной и едва приходящей в себя стране, выгрызали кусок пожирнее для себя.

А потом, уже матерыми и сильными зверями, защищали от других зверей свое, честно добытое в тяжелых и кровавых боях.

И вот, только-только успокоились, решили, что все, теперь можно нормально жить, кайфовать… И на тебе.

Мой Генька подрос и устроил море проблем. Да таких, что еле вытащил его, придурка мелкого.

Сын моего корешка, Витьки Каменного, погибшего в далеких двухтысячных, Лешка, тоже попал под ту же раздачу.

А я Витьке обещал, что помогу. Присмотрю.

И не сдержал обещание, проебал.

Я проебал, а пострадали они, наши дети.

Хорошо, хоть не сломались, наша порода, жесткая, волчья. И мало того, что не сломались, любовь свою не забыли. Не предали.

Не то, что мы.

Мы, вот, не смогли удержать, через время пронести это.

Что я, что Каменный.

Что Большой.

И пусть у наших детей любовь оказалась необычная, главное, что это именно она. Не перепутаешь такое, хоть и сам не испытывал никогда.

Но смотришь на них троих, теперь уже четверых… И понимаешь, да… Это оно. Даже завидно становится.

У меня такого не было.

И не будет.

И вообще… Вроде как себя еще охуенным мужиком чувствуешь, и в спортзале фору молодым дашь, и в постели жалоб не было, разве что на слишком большой размер и слишком длительные марафоны.

А потом, в один момент, раз — и ты уже дед!

И у тебя внучка!

С темными глазами и мягкими волосиками!

И губки чмокают! И пальчики малюсенькие цепляют твой палец. Не отпускают. И такая нежность, такая няшность невероятная!

Короче, от внучки я в раздрае уезжал.

Дела в Москве были, но они могли подождать, если подумать.

А вот я не мог.

Надо было в себе разобраться, чуть-чуть прийти в нормальное состояние. Вернуть Бешеного Лиса. А то прямо де-е-едушка… Генька, засранец, протянул это словечко перед тем, как попрощаться. И морду скривил фамильную. Хитрую, лисью.

Ничего…

Внучка — это хорошо. Хоть и Каменева.

Второй внук будет наш. И пацан будет. Еще один Лисин. Или внучка. Лисичка. Да.

То, что мне надо будет по пути заехать и выяснить, что там с подружкой невестки моей, Василисы, почему это она на орбиту не выходит уже несколько дней, я вспоминаю лишь в Москве.

По пути из аэропорта.

Матерюсь, меняю маршрут, решив, что справлюсь без ребят охраны.

В конце концов, чего там может быть такого? Загуляла девочка, телефон потеряла или еще что… Выясню, маякну Василисе, чтоб не волновалась напрасно и не волновала мне внучку Алиску и всех остальных по цепочке, и поеду дальше делами заниматься.

И себе доказывать, что я еще орел.

Хоть и де-е-едушка уже.

Четкий план. Конкретный.

И где я проебался-то?

Глава 2. Бешеный. Анимешка

Мой водила очень сильно хочет пойти со мной, но я только отмахиваюсь раздраженно. Совсем меня за немощного старика держат, что ли?

Да и чего тут может быть опасного, в Жулебино? Кроме нарков и гопников? Да и те, наверно, вымерли уже.

По крайней мере, я ничего критичного не вижу. Обычный спальный район. Пустой, ну так оно и понятно: ночь. И апрель в Москве не располагает к прогулкам и посиделкам на лавочках.

Через пять минут, стоя перед приоткрытой дверью в квартиру, за которой — темнота, я уже немного сомневаюсь в правильности своих выводов.

Наверно, надо отойти в сторону и вызывать полицию… А вдруг я просто на воду дую?

Девка, которая тут должна жить, вроде как певичка, то есть, творческая, мать ее, интеллигенция. Может, она в запое? Творческом? Или обычном… И дверь тупо забыла закрыть.

Прислушиваюсь.

Тишина.

Медленно толкаю дверь, не спеша заходить, но и не прячась. Это лишь в боевиках всякие опытные копы с линии выстрела красиво валят, а мы, обычные русские мужики, предпочитаем, чтоб нас сразу рассмотрели. И превентивно уссались от страха.

Оно верней выходит.

Враг потом деморализованный, в мокрых штанах. Да и по запаху легко найти.

Но это я так, прикалываюсь, себя развлекаю. Понятно, если бы чуял опасность, так бы себя не вел.

Но я ничего не чувствую.

Тишина. Темнота.

Не полная, кстати, темнота, очертания предметов различаю.

Захожу, осматриваюсь.

Так… Табурет барный опрокинут. Но больше ничего такого не вижу критичного.

Может, спит хозяйка.

Будить?

Свет врубать?

Напугаю.

Проверить надо.

Хожу по комнате, как дурак, присматриваясь к окружающему пространству.

И как-то вот кожей всей ощущаю, что что-то не то.

Причем, опасности себе не чувствую, а у меня на это

Кто-то сидит, затаившись, судя по всему, в самом темном углу. И тихонько дышит. Верней, ему кажется, что тихонько, а на самом деле довольно шумно, с всхлипами. И веет страхом от этого спрятавшегося.

Хозяйка квартиры? Или вор, который убил хозяйку и теперь притаился?

Черт…

А ведь мог бы водилу с собой взять! Вдвоем-то однозначно веселее было бы!

Интересно, где прячется?

Пофиг.

Сейчас свет врублю и гляну! Явно никого не разбужу и не напугаю. Сильнее, чем уже есть.

Свет на мгновение ослепляет, но зато и прячущийся обнаруживается сразу. Прячущаяся.

Девчонка.

Сидит, скукожившись, у барной стойки, обнимает себя руками. И смотрит на меня снизу вверх.

Свет отражается в ее огромных раскосых глазах. На бледном лице — выражение такого ужаса, словно она привидение увидела. Или монстра.

— Вот ты где… — бормочу я зачем-то, тяну ее за руки. Девчонка упирается, но против меня, конечно, ничего не может сделать. — Вставай.

Перехватываю ее поудобней за плечи и поднимаю силой.

И, наверно, перебарщиваю все же, потому что девчонка оказывается очень легкой и буквально взлетает над полом, повисая беспомощно, словно кукла, в моих руках.

Это меня чуть-чуть удивляет. Чего это она? Настолько боится?

Хочу сказать ей, что я от ее подруги, успокоить, короче говоря, но почему-то молчу.

И держу ее, ощущая, какая она маленькая. Совсем, ведь, мелкая, надо же… И такая… Кукольная. Узкое личико, темные раскосые глаза, черные волосы в короткой асимметричной стрижке… Кореянка? Черт… Почему не знал? Не спросил, потому что, дурака кусок.

С другой стороны, какой смысл спрашивать? Какое мне дело, как выглядит девчонка, подружка моей невестки? Вообще без разницы же. Я ее, как женщину, и не планирую рассматривать, ни при каких вариантах, даже будь она Мерлин Монро тут.

Тем более, что она — вообще не Мерлин Монро.

Не мой формат совершенно.

Да и типаж не мой.

На таких девочек западают худые мальчики в свободных штанах и с сережками во всех местах. Рисуют их в разных пошлых видах, дрочат потом на эти рисовки… Как-то это называется даже…

Но мне не важно, как.

Все равно я не любитель.

Просто… Ну… Неожиданно как-то, да.

Она не пытается вырваться, висит покорной тряпочкой в моих руках. Приняла чего-то? Зрачки расширены, глаза кажутся черными-черными. И ужас в них потусторонний.

Надо что-то делать.

Я прикидываю, какими словами успокоить девчонку, и в этот момент она начинает шептать, испуганно и жалко:

— Пожалуйста… Пожалуйста… Сделай это быстро…

Чего?

Не понял сейчас…

Хочу уточнить, но девка снова принимается умолять:

— Пожалуйста… Не мучай…

И облизывает губы.

Они как-то сразу становятся розовыми и пухлыми, что на бледном лице смотрится… Ладно, пусть будет странно. Да. Странно.

— Не мучай…

— Хорошо, — говорю я, понимая, что девка явно под чем-то, и не надо ее волновать. Надо согласиться. — Я не буду тебя… мучить.

Она еще шире распахивает свои невероятные глаза, словно не веря, что я согласился, а затем выдыхает благодарно:

— Спасибо…

И обвисает в моих руках еще больше.

Да ебтвою…

Перехватываю ее поудобней и тащу вниз, к машине.

Не было у меня проблем, так нашел, надо же!

В машине я укладываю девчонку на заднее сиденье, укрываю пледом, который вытаскивает удивленный моим приобретением водитель, заботливо укутываю голые стройные ноги в высоких плотных чулках. Кроме них, заканчивающихся на середине бедер, на анимешке только свободная футболка, как раз до середины этих бедер и доходящая. От возни моей все это дело задирается, и я наблюдаю еще и черные трусики с каким-то принтом спереди, то ли кошка, то ли собачка. Блядь… Дебилизм и с боку бантик…

Трусы с рисунком…

Ловлю внимательный взгляд водителя на ногах и трусах девчонки, укутываю ее пледом поплотнее, неожиданно злясь на ситуацию.

А девчонка, не просыпаясь, начинает плакать. Да так горько, что мне не по себе становится. Терпеть не мог никогда женских слез, фальшивых насквозь. Но сейчас никто не играет.

Она реально чем-то до такой степени напугана, что не понимает даже, что плачет. Просто слезы льются по щекам из-под сомкнутых длиннющих ресниц.

И я вытираю их.

Вытираю, проклиная все на свете.

Задеваю пальцами распухшие от слез губы, бешусь еще больше, учитывая, что девчонка никак не может успокоиться.

Ей явно от моих утешалок еще хреновей!

А я терпеть не могу утешать хнычущих баб!

В конце концов, она устает рыдать и затихает.

Я сажусь рядом с ней, поправляю плед и командую водиле ехать домой.

По пути периодически посматриваю на мирно спящую девчонку, и в душе что-то такое… Странное.

Зачем мне это все, вообще?

Какого хера вляпался?

Глава 3. Где я?

— Ну? — глубокий мужской голос с властными жесткими нотками вытаскивает меня из мрака, — что с ней?

— Ничего серьезного не вижу, Демид Игнатьевич, — второй мужчина спокоен и дружелюбен. Так… Профессионально дружелюбен, отстраненно, — конечно, когда будут результаты анализов, смогу точнее сказать, но пока что, на первый взгляд, девушка просто устала. Похоже, нервный срыв. Истощение, обезвоживание, кстати… Ее прокапаем сейчас, глюкоза, витаминчики, станет легче.

— А не может такого быть, чтоб она приняла чего-то? — спрашивает первый мужчина, — а то глаза у нее были характерные.

— Нет, признаков никаких. Но, повторюсь, точнее после получения результатов…

— Ладно, — после паузы говорит первый мужчина, — и долго она?.. Так?.. А то мне уехать надо…

— Я могу прислать сиделку.

— Нет, не хочу чужих людей тут.

— Но у меня в клинике только профессионалы, я вас уверяю…

— Нет.

И так это «нет» сказано, что даже меня, все еще находящуюся в полусне и толком не различающую, где реальность, а где еще кошмар мой привычный, пробирает.

Когда этот мужчина говорит «нет», сто процентов все вокруг присаживаются и делают ритуальный реверанс...

— Я понял вас, Демид Игнатьевич, — смиренно отвечает врач, — тогда вам необходимо все же подождать, пока девушка очнется. Она… Ей может быть тяжело воспринимать реальность. Новая обстановка и прочее. Вы же ее доставили сюда в бессознательном состоянии, насколько я помню?

— Да.

— Ей нужны будут ориентиры. Лучше, если кто-то знакомый.

— Я ее не знаю.

— Но… Она вас видела же?

— Да.

— Ну, тогда…

— Но я не уверен, что она запомнила. Глаза у нее были странные. Говорила что-то непонятное. Потому и уточняю, нет ли чего в крови.

— Выясним. Пока пусть спит. И надо следить, чтоб капельницу не вырвала.

— Черт… И что мне, возле нее сидеть, что ли?

— Нет.

— Тогда…

— Ладно, разберусь. Спасибо.

— Был рад помочь. Как только результаты анализов будут готовы, я вам позвоню. И скину их расшифровку на почту. Или вашему помощнику лучше?

— Нет. Мне.

— Договорились. Если вдруг что-то… Мои контакты у вас есть. В любое время дня и ночи. И… У нас есть отличный стационар. Там тихо. И пациенты… Не могут покинуть его без присмотра…

— Понял. Учту.

Они еще о чем-то говорят, уже у порога, а я изо всех сил пытаюсь сохранить невозмутимое выражение лица. И естественное, спокойное дыхание. Притворяюсь спящей.

Это очень сложно, учитывая ситуацию и то, что я сейчас услышала.

Про стационар.

Откуда никто не выйдет просто так.

Тварь, из-за которой все полетело в задницу в моей жизни, тоже что-то такое говорил. Про больничку, где меня спрячут и никто никогда не найдет. И только он будет знать, что я живая. Будет навещать, когда ему захочется.

От воспоминаний перехватывает дыхание, а паника наваливается с новой силой.

Боже…

Слабовольная дура! Не смей реветь! Не поможет! Никогда не помогало!

Но сдержаться не получается, и я с ужасом понимаю, что слезы льются из уголков глаз.

Он увидит! Он вернется и увидит! И… Кто он?

Кто меня притащил сюда? Сюда — это куда?

И что делать будет со мной?

Явно не убивать. Когда хотят убить, не вызывают врача. А вот когда хотят убедиться, что игрушки надолго хватит, то да…

О-о-о…

— Это еще что? — раздраженный голос мужчины, которого врач называл Демидом Игнатьевичем, заставляет в ужасе распахнуть ресницы и попытаться спрятать лицо в ладонях.

Очень по-детски, но я себя вообще не контролирую в этот момент!

Правую руку пронзает тонкая боль, что-то мешает мне! И я пытаюсь убрать это мешающее, но жесткие горячие руки не позволяют этого сделать.

— Лежи! — грубо командует Демид Игнатьевич, силой припечатывая мои запястья к кровати и не позволяя двинуться.

Моргаю, фокусируясь на лице склонившегося ко мне мужчины. Все расплывается, картинка нечеткая, но узнаваемая.

Память услужливо дорисовывает то, чего не вижу сейчас толком: грубоватые правильные черты лица, яркие холодные глаза, жесткий прищур, сжатые сурово губы. Лицо викинга. Безжалостного воина. Красивого убийцы.

Ему ничего не стоит просто придушить меня, для этого даже напрягаться не придется.

Он и сейчас не напрягается, когда удерживает меня в нужном ему положении, не позволяя шевельнуться.

— Ну! Пришла в себя? — спрашивает он, — дергаться не будешь?

— Не… — пытаюсь ответить я, но губы сухие, и во рту — пустыня. Облизываю губы, пытаюсь снова, — не… т.

— Хорошо, — после небольшой паузы говорит он, — лежи тогда тихо. У тебя игла в руке, дернешься, будет больно. Придется обратно вставлять. А врача я уже отправил. Так что вставлять… буду я.

После этих слов он чуть усмехается, словно что-то забавное сейчас сказал.

Я моргаю снова, ничего не отвечая.

И покорно лежу.

Демид Игнатьевич, убедившись в моем послушании, аккуратно убирает свои горячие ладони с моих запястий и чуть-чуть отодвигается.

— Пить хочешь?

— Да…

Он встает, идет куда-то, наверно, за водой.

Я с пользой провожу время, пялясь в белый потолок с точечными светильниками и пытаясь понять, как себя вести дальше.

Этот викинг пришел за мной, забрал из квартиры и привез сюда. Зачем? Что ему, все же, надо от меня?

— Вот, пей. Погоди… Сесть сможешь?

Киваю.

Приподнимаюсь, чуть заваливаясь на бок, и меня тут же ловят, усаживают удобней на кровати, подносят к губам край тонкого стакана.

Перехватываю его.

В конце концов, я не больная, сама в состоянии пить.

Пью, медленно, наслаждаясь каждым глотком. Боже… Сколько я не пила? Не помню ведь. Последние два дня, после того, как мне позвонил этот… этот… Боже, да я даже слова не могу найти, чтоб определить его, что приличного, что неприличного!

Эти последние дни я провела в постоянном непрекращающемся кошмаре.

И с трудом могу теперь вспомнить, что же я делала, что ела, что пила, спала ли… Судя по дичайшей усталости, дрожащим рукам и разрывающейся от боли голове, ничего из перечисленного.

Стакан викингу приходится у меня силой отбирать.

— Потом еще дам, — говорит он.

Утешает? Надо же… Ледяной великан. И проявляет участие…

— Кто вы? — решаю не мудрить я, сразу же задавая основной вопрос, — зачем вы меня привезли сюда?

— Я… — тут викинг хмурится, — черт… Как это называется-то? Свекор? Свекор Василисы. Знаешь такую?

— Вася?

Вот правильно он у меня забрал стакан!

Иначе выронила бы, сто процентов!

— Знаешь, значит, — кивает он с удовлетворением, — уже хорошо. Ты не выходила на связь, она забеспокоилась. И попросила меня заехать посмотреть… Вот… Заехал.

— О-о-о… — я как-то теряюсь, даже толком не соображая, как реагировать.

Моя подруга Вася, милая девочка, с которой меня столкнула судьба в один из непростых моментов моей и ее жизни, живет в гражданском браке с двумя парнями. Последнее — отдельная тема для удивления, но я в своей жизни повидала много чего, потому не удивляюсь. Наоборот, завидую даже.

Вася, когда мы в последний раз общались по видеосвязи, выглядела невероятно счастливой, цветущей, залюбленной до предела. И я за нее радовалась очень, потому что, после ее первого замужества за этим ничтожеством Тошкой, новая глава ее жизни просто обязана была стать офигенной. Так оно и было, судя по широченной улыбке на ее милом личике, песням ее, откуда исчезла тоска и безысходность, и круглому большому животу. Она вот-вот должна была родить.

— Вася родила? — спрашиваю я первое, о чем думаю. И пытаюсь лихорадочно подсчитать, на какой срок меня выбило из реальности в этот раз. Вроде, не должна была еще…

— Да, — кивает Демид Игнатьевич, и улыбается. А я зависаю на этой улыбке, вообще не характерной для уже сложившегося в моей голове образа сурового жесткого викинга, и невероятно красящей сидящего передо мной мужчину.

Он мгновенно становится моложе лет на пятнадцать, и что-то такое бесшабашное, мальчишеское даже в его чертах мелькает. И теперь я понимаю, чей он отец. Кого из парней.

Вася не особенно делилась со мной биографиями своих мужчин, но Демид Игнатьевич очень похож на Игната, веселого улыбчивого Лиса, как зовет его Вася.

Только… Демид Игнатьевич круче.

Глава 4. Он круче

— Утром наберет ей сама, — Демид Игнатьевич заканчивает разговор с сыном, отключается и поворачивается ко мне.

Щурится, и я поспешно отвожу взгляд, палясь, словно глупая малолетка. Потому что все то время, что он общался с Лисом, я смотрела на широкую спину, обтянутую темной рубашкой.

Просто в комнате полумрак, а огни Москвы в панорамном окне так невероятно высвечивают высокую, крепкую фигуру отца Лиса, что невозможно не смотреть. Это же, практически, картина в рамке!

Графичная, с четко очерченными линиями, словно тушью нарисованная.

Как не изучать?

И я изучала, каюсь.

И голос его, хрипловатый, властный такой, слушала. И вспоминала, как услышала его сегодня вечером впервые. И подумала, что убийце такой голос просто противопоказан.

Боже… Вот я дурочка…

Но тут сказался стресс, конечно.

Конюховский позвонил, урода кусок, напугал. И тот маньяк, что преследует уже года три точно, прислал на мой адрес посылку. На мой реальный адрес.

Моя весенняя депрессия, таблетки кончились, мир стал серым.

Короче говоря, совпало все. Бывает.

Но теперь мне, конечно же, гораздо лучше.

Опять Вася выручила. Ангел-хранитель мой.

Моя золотая девочка.

Надо же, только ведь родила, а все равно обо мне вспомнила, забеспокоилась, прислала свекра посмотреть, проверить.

Ну вот чем я ей смогу отплатить за добро?

И ему? Демиду Игнатьевичу?

Он ведь мог отнестись по-другому.

Мог просто вызывать скорую, например, потому что я явно не в себе была.

А мог и оставить в том состоянии, в котором нашел. Ну, а чего? Живая, и ладно…

Он, насколько я помню из рассказов Васи, крайне занятой и крайне богатый человек. И тратить свое время на меня… Ну, это расточительство.

А он не только потратил, он меня еще и на руках принес сюда, в свою квартиру. Вызвал врача, я так понимаю, вообще не дешевого. Среди ночи вызвал. Могу себе только представить, сколько это стоит. Понятно, что для него — копейки, но я-то как расплачиваться буду?

Нельзя злоупотреблять, да.

— Василиса позвонит тебе утром, — информирует меня Демид Игнатьевич, — будет хорошо, если ты успокоишь ее. Скажешь что-то правильное.

— Что именно? — я все еще в легком дурмане, потому не догоняю. Хлопаю ресницами, фокусируясь на собеседнике. Пытаюсь присесть на кровати, но хозяин дома как-то очень быстро оказывается рядом и настойчиво укладывает обратно в постель. Его горячие руки на моих плечах — невероятно тяжелые. Словно не ладони, а раскаленные железные заготовки в кузне.

Послушно падаю обратно на спину, выдыхаю испуганно, смотрю в лицо склонившегося ко мне Демида Игнатьевича.

В его глазах, светлых, яростно синих, сейчас какое-то мрачное и странное выражение. Я не понимаю его, и потому пугаюсь еще больше.

Мозг знает, что этот мужчина не причинит вреда, не перейдет грань. Что это — безопасный мужчина.

А вот тело, да и все рецепторы мои орут буквально, что все наоборот! Что он — очень, просто очень опасен! И нельзя позволять ему быть так близко! И что, если что-то в голову ему придет, то я отбиться не смогу…

Последнее мелькает всполошенной птицей в голове и отдает уже таким параноидальным абсурдом, что я удивляюсь сама себе.

Надо же!

За секунду умудрилась испугаться до колик, все самые жуткие сценарии в мозгу провертеть… И по отношению к кому? К свекру моей подруги! Нет, таблетки все же не надо было прекращать пить…

— Что-то хорошее, — тихо и настойчиво говорит Демид Игнатьевич, — например, что ты просто увлеклась работой. Что у тебя телефон разрядился, потерялся, сломался… И ты именно по этой причине не смогла с ней связаться. Короче говоря, все, что угодно, чтоб успокоить женщину, кормящую мою внучку. Поняла меня?

— Д-да… — выдыхаю я, чуть вздрогнув.

Мне показалось, или в этом «поняла меня?» отчетливый приказ прозвучал сейчас?

И почему Демид Игнатьевич все еще держит меня за плечи? Прижимает к кровати и держит… Я явно не собираюсь сопротивляться и снова вставать.

И мне почудилось, или он как-то слишком сильно наклонился сейчас?

Ох… Паранойя моя любимая…

— Ну вот и хорошо, — после паузы говорит Демид Игнатьевич, убирает ладони и отстраняется. — Я рад, что мы достигли компромисса.

— Ага… — ошалело отвечаю я, переваривая это высказывание. Достигли компромисса. Как на переговорах.

Прямо так и представляю себе, как этот матерый волк перегрызает глотку очередному конкуренту, заставляя принять свои условия без каких-либо отступлений, а потом завершает встречу нейтральным: «Я рад, что мы достигли компромисса».

— Тебе понадобится помощь, когда закончится капельница? — спрашивает не подозревающий, что я на месте его лица уже оскаленную волчью морду пририсовала, хозяин дома.

— Нет, спасибо… Я справлюсь.

— В этой комнате есть туалет, вон та дверь. Напитки и легкая закуска вот тут, в баре. Врач рекомендовал не налегать на еду, ты два дня ничего не ела же?

— Эм-м-м… Не помню…

— В любом случае, если потребуется что-то, позови. Я буду в соседней комнате.

— Спасибо… Но я, наверно, утром, после звонка, пойду…

— Куда еще? — хмурится Демид Игнатьевич, — ты остаешься здесь до полного выздоровления.

— Но это неудобно…

И страшновато, если честно.

Но этого я не говорю, само собой.

— Неудобно прятаться в собственной квартире под столом и нести всякую чушь про смерть. — Обрубает грубовато он, — мне не надо, чтоб ты вышла на улицу и бросилась под колеса ближайшей машины. Мать моей внучки сейчас в очень уязвимом положении, ей не нужны лишние стрессы. Потому, пока ты не придешь в себя, останешься здесь.

— Но это же невозможно! — я до такой степени удивлена и растеряна, что снова пытаюсь приподняться, но, под внимательным жестким взглядом хозяина дома, поспешно ложусь обратно, — у меня… Дела… Работа…

— Твоя работа ждала, пока ты сидела под столешницей и умирала от обезвоживания. Подождет еще немного. Все. Спи. Или я тебя силой к кровати привяжу.

Он еще пару секунд смотрит на меня, словно ждет… чего-то.

А потом выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

А я оглушенно смотрю в окно, на мерцающие огни столицы.

И думаю о том, не бред ли то, что мне показалось, будто при словах о привязывании к кровати по лицу этого жесткого викинга скользнула предвкушающая улыбка?

Хотя… Да нет.

Бред.

Это же…

Это серьезный человек…

Отец Лиса.

Я для него — на уровне приблудного питомца. Неразумное животное, которое приходится спасать, лечить и прочее.

Почему-то это сравнение кажется мне очень обидным.

Почему-то не хочется быть для такого крутого мужчины просто… не знаю… хомячком бессмысленным.

А кем хочется, глупая ты дурочка Иринка?

Провожу в растерянности по лицу, со следами слез на щеках. Волосы… Боже, лучше не думать, как я выгляжу, реально…

И он меня такую видел… И нес на руках… Стыд. Гребаный стыд!

Мне становится себя ужасно жаль почему-то.

Странно, когда звонил урод Конюховский,

А вот сейчас… Мне жаль, что такой крутой мужчина увидел меня в такой неприглядной форме. Понятно, что у нас разные весовые, и он на меня даже в лучшем моем образе не посмотрел бы, но…

Черт…

Не надо было с таблетками завязывать, да…

С этой печальной мыслью я и засыпаю.

Вырубает, словно в обморок падаю.

А просыпаюсь от ярких солнечных лучей, заливающих комнату.

Щурюсь, поднимаю руки к лицу, инстинктивно закрываясь.

И прихожу в себя окончательно, в деталях вспомнив вчерашний вечер.

Свекор Васи, которого я приняла за убийцу.

Странный разговор в ночи.

Приказ оставаться в его доме.

Непонятный и волнующий взгляд…

Последнее — определенно плод моего воображения. Приснилось, сто процентов.

Рука немного болит на сгибе, и я вспоминаю про капельницу.

Сажусь, чувствуя легчайшее головокружение, осматриваюсь.

Иглы в руке нет. Капельница спокойно лежит на столике рядом с кроватью.

Получается…

Он пришел ночью и убрал ее?

От мысли, что Демид Игнатьевич смотрел на меня, спящую, как-то не по себе. Тревожно.

Волнительно.

Встаю и, чуть пошатываясь, иду в туалет.

После двух дней, проведенных в состоянии нестояния, мне просто необходим душ. А потом… Потом — все остальное.

Дверь в ванную оказывается чуть в стороне, приходится выйти из комнаты. На автомате толкаю ее и замираю на месте.

Потому что прямо напротив вижу хозяина дома.

Мокрого. Полуголого.

Невероятно… крутого…

О-о-о…

Глава 5. Бешеный. Анимешная ситуация

Мне скоро полтинник.

Это, блядь, возраст. Понятно, что я его нихера не чувствую, и, честно говоря, безмерно удивляюсь заполонившим интернет тупейшим роликам про то, что после двадцати пяти наступает старость. Типа, взрослые игрушки после тридцати с плюсом — это тонометр и колючий коврик для ступней.

То ли люди сейчас стали раньше стареть, то ли просто количество мудаков и слабаков на метр квадратный увеличилось, но я не помню таких проблем в свои тридцать. И уж тем более, в двадцать пять!

Я был, словно молодой конь, носился целыми днями, успевая все на свете! Потому что если остановишься — все, сожрут, блядь! Мир такой: или ты кого-то жрешь все время, или тебя…

Может, у травоядных другое, но я всю жизнь хищником прожил.

И по-другому не умею.

Темп жизни у меня чуть-чуть выровнялся только недавно, с выходом бизнеса из серых схем и переходом на новые рельсы.

Серое уже давно опасно и не актуально, а в белом состоянии можно и больше получить. Если знать, как. Если иметь связи.

У меня все это есть.

И в моем нынешнем положении мне вполне комфортно.

Особенно комфортно, что никаких нет всплесков диких, как в молодости, когда шарашило, конечно.

Сейчас все рутинно.

Я не бирюк, как Виталя Большой, в берлогу забираться не планирую, но и херней, типа иллюзии второй молодости, тоже не страдаю.

Я люблю свой возраст.

Свое окружение.

Свои привычки.

И когда что-то в моем обычном распорядке дня нарушается, то становится некомфортно.

От присутствия нового человека на моей территории мне некомфортно, да.

Странное ощущение.

Вроде как, сам ее принес, сам настоял, чтоб осталась… Врач предлагал же вполне нормальный выход: поместить явно слетевшую с катушек девку в стационар и держать на успокоительных, пока в себя не придет.

Главное, что если б я такое сделал, никто бы слова не сказал! Ни одной претензии не было бы ко мне ни у Большого, ни у его дочери!

Потому что это нормальная практика. Правильная.

Но я за каким-то хером поступил неправильно.

Приволок потерявшую сознание девку к себе домой.

Устроил в комнате.

Вызвал врача, чтоб проверил ее и привел в сознание.

И потом еще и и разъяснял испуганно таращащей на меня маслины раскосых глаз девчонке, почему она не может уйти из моего дома, когда проспится.

Учитывая, что я редко кому-то что-либо разъясняю, тут она прямо в привилегированном положении.

И вот зачем я так сделал?

Хрен его поймет.

Сделал и сделал.

Будем считать, что просто хочу держать руку на пульсе. А пульс у нее прямо отчетливо ведь виден был, надо же… Кожа на запястьях белая-белая… А венки голубые… И на виске тоже.

Она боится меня.

Правильно делает, конечно, значит, инстинкт самосохранения работает.

Но все равно как-то… обидно, что ли? Я не монстр. Ничего ей плохого не делал.

Спас, вытащил из-под стола, вызвал врача, капельницу, вон, отслеживаю, чтоб не вырвала случайно, не навредила сама себе.

А она…

Боится.

И смотрит, как на монстра какого-то.

А я…

Когда вечером сегодня наклонился к ней, белой хрупкой кукле с отчетливо анимешными тонкими чертами лица… Как-то подзавис даже.

Подумалось, что могу не тормозить.

Дотронуться.

Хотелось очень, чего скрывать. Неосознанно, на инстинктах.

Женщина подо мной. Необычная такая. Интересная.

Мелькнуло в голове, что это можно продолжить…

Но мелькнуло и пропало.

Не мой вариант. Глупости.

И сама ситуация какая-то… глупая. Анимешная.

Я не фанат, но и не дурак. Знаю, по каким девочкам сейчас многие загоняются.

Эта, кажется, певица? Если так, то образ выбран неслучайно. И очень даже в тему.

Если она еще и песенки таким же нежным мяукающим голоском поет, то народу должно заходить.

Хороший проект.

И странно, что этот проект так сильно напуган и под столом шкерится. Неправильно.

Ночью, дав задание своей неспящей службе безопасности найти все на эту Ирину, я еще раз захожу в ее комнату, аккуратно вынимаю из полупрозрачной нежной кожи иглу капельницы, убираю на столик рядом.

И снова зависаю, глядя на спящую девчонку.

Она жалобно хмурит во сне четко очерченные брови, приоткрывает губы, тонкие руки вскидываются к лицу, словно закрыться хочет от моего слишком настойчивого внимательного взгляда. Беспомощный такой жест. Детский.

Сколько лет ей?

Не узнал, надо же…

Васе двадцать пятый год, насколько я помню. А эта… Моложе выглядит. Вася тоже — девчонка словно, но как-то покрепче, что ли…

А эта — былинка.

Дунешь — улетит.

Волосы, иссиня черные, с какими-то прядями цветными, по подушке разметались.

И стонет.

Тихо и жалобно.

А я замираю, неотрывно глядя в ее неспокойное лицо.

Наклоняюсь.

Стонет опять. Больно ей?

— Не надо… — шепчет, и из-под сомкнутых ресниц слезы льются, — не надо… Пожалуйста…

Протягиваю руку к ней, словно под гипнозом… И убираю в последний момент!

Отступаю и ухожу.

В спальне своей злобно подхватываю сигареты и выхожу

Курю, вдыхая никотин с морозным апрельским воздухом, щурюсь на холодные огни столицы.

Я сейчас чуть было ошибку не совершил.

Давно такого не было со мной.

Пиздец, как давно.

Тушу сигарету, иду обратно в спальню, выпиваю сто грамм коньяка и заваливаюсь спать.

Завтра тяжелый день.

И надо… Надо все же убирать эту анимешку отсюда. А то так и до греха недалеко.

Именно об этом я думаю, когда утром, после душа, обмотав бедра полотенцем и распахнув дверь в ванную, сталкиваюсь нос к носу с Ириной.

Она в тонкой белой рубашке на голое тело. И острые соски отчетливо видны под тканью.

Волосы встрепаны, ресницы распахиваются в испуге.

Отшатывается, но неудачно, в проход, где как раз я стою.

Замирает, растерянно глядя на меня, прижимает ручки к груди, словно пытаясь прикрыться от моего голодного взгляда.

А я чувствую, как лечу.

Стремительно лечу вниз.

Она открывает рот.

Сука, если сейчас снова простонет: «Не надо», полет станет необратимым…

Глава 6. Не надо

У него невероятные глаза.

Серые, с синими всполохами. Сейчас — как темное небо. А я помню их совсем светлыми, словно морозными. Темное небо — красивей.

Завораживает.

Моргаю, пытаясь выбраться из морока, прижимаю руки к груди. А хочется — к нему прижать.

До того сильно это желание, что стискиваю пальцы судорожно, борясь с неуместным горячим импульсом.

Он близко так. И я, дурочка, очень хочу сократить еще это расстояние, окунуться в его терпкий, такой мужской запах, потереться о его грудь, словно кошка, помечая своего человека…

В голове возникает картинка, как я это делаю.

И серый взгляд, становящийся все более и более удивленным.

Боже…

Вот я больная, все же…

Стыд зажигает щеки, заставляет слезы опять выступить на глазах. Похоже, эмоции до предела расшатаны.

И я делаю единственное, что можно, в этой глупейшей ситуации.

Я говорю ему, наклонившемуся зачем-то слишком уж близко:

— Доброе… Утро…

Голос хрипит, сипит, словно я накануне много пела. Или болела.

Короче говоря, жуткий голос.

Наверно, именно поэтому Демид Игнатьевич ставит обе руки у моей головы, наклоняется еще ниже, изучает мое запрокинутое лицо требовательно и внимательно:

— Доброе… — наконец, задумчиво говорит он, — ты зачем встала?

— Я… — мне почему-то снова стыдно, хотя не девушка невинная, и никогда ничего подобного не стеснялась, — мне… в ванную…

— Тебе рано еще, — отвечает Демид Игнатьевич, — иди ложись.

— Нет, — упрямлюсь я, — мне надо!

Он чуть ближе наклоняется, словно пытается понять, не вру ли я, всматривается в мои глаза теперь.

— Хорошо, — после паузы говорит он, — иди. Если что-то будет надо… Помощь… Зови сразу.

— Да, конечно… — бормочу я, опускаю взгляд, замечаю свои судорожно сжатые на груди пальцы, — спасибо.

Снова жду, когда меня пропустят, потому что Демид Игнатьевич не торопится этого делать, все так же стоит, заперев меня в кольцо своих рук.

Наверно, что-то еще хочет сказать, предупредить, может, о чем-то…

Но я не могу больше ждать.

От него пышет таким огнем, что непонятно, как на коже остается влага. Должно же все испарится давным давно! А капли воды стекают по груди, путаются в светлых негустых волосах, ползут ниже, к твердому даже на вид животу…

Боже мой, да когда я это все изучить-то успела?

Ужас, а если он заметит? Нет-нет!

— Прошу вас… — шепчу я из последних сил, — позвольте мне… Пройти…

Мне хочется крикнуть: «Не надо так, не надо! Отпустите меня уже, пока я глупостей не наделала! Не проследила, например, дорогу одной из этих капелек языком…»

Но не получается ничего сказать, кроме этого глупого и невнятного бормотания.

Оно удивляет Демида Игнатьевича, и он убирает руку, позволяя мне скользнуть в ванную.

— Дверь не закрывай, — командует он, — вместо халата возьми рубашку мою, мои халаты для тебя, как плащ-палатки, да и весят, наверно, столько же, сколько и ты.

— Хорошо… — не знаю, слышно ли меня, мне кажется, что я вообще не говорю ничего, только панически рот открываю.

— Я принесу, повешу вот сюда, на крючок.

— Хорошо…

— И быстро давай. Тебе нельзя еще долго.

— Хорошо…

Меня заклинило, что ли?

Что он обо мне подумает?

Дура, нимфоманка еще, к тому же. Моего плотоядного взгляда только слепой не заметил бы.

Вот он удивляется сейчас, наверно…

Встаю под душ, пытаюсь отключиться от ситуации, только что произошедшей, но в голове все картинки калейдоскопом: его темные небесные глаза, грудь, мощная, каменная, опускается и поднимается, отчетливые вены на предплечье, напряженно сжатые губы, голос, тихий и спокойный. И что-то еще, чего не могу определить. Какой-то едва уловимый вайб… опасности.

Чего-то очень острого, по краю чего я сейчас прошла.

Последнее — вообще лишь мои догадки. Безосновательные.

И, сто процентов, ложные.

Он — опытный взрослый мужик. Богатый. Безумно интересный. С такой жесткой, грубоватой аурой матерого хищника.

Рядом с ним столько женщин перебывало! Он наверняка умеет их считывать мгновенно. Распознает уже по походке, по взгляду, какова она будет в постели, что будет говорить, как двигаться, все внутренние мотивы просчитывает сходу.

И меня просчитал.

Не удивлюсь, если просто отправит меня восвояси уже сегодня.

Передумает благородничать и оставлять здесь.

И тогда я… вернусь обратно к себе в квартиру. В мою разрушенную крепость. К телефону, на котором сохранились сообщения неизвестного анонима, в красках рассказывающего, что именно и как он со мной сделает. А в посылке, присланной им, наручники и полный комплект для анальных извращений. Я так понимаю, пособие для обучения. А еще там, в моей квартире, в телефоне — голосовые от очень даже известного Конюховского… Я не удаляла их. Последние, по крайней мере. Но использовать их — бессмысленно.

Конюховский не просто так нифига не боится и открыто шлет мне всякие гадости. Любой мой поход в полицию теперь, когда нет продюсерской стены между мной и многочисленными придурками, почему-то так сильно возбуждающимися на мою внешность анимешной тянки, будет издевательством. И лишним поводом прицепиться и поржать. Помучить.

Закрываю глаза, обессиленно прижимаюсь лбом к стене, позволяя воде забирать весь вновь возникший в моей голове ужас.

Потому что это проснувшись и изрядно испугавшись, я была готова ускакать куда угодно и там радостно забиться в нору.

А вот сейчас, чуть-чуть придя в себя и представив в красках свое возвращение, я понимаю, что не хочу туда! Не хочу!

Не хочу опять вздрагивать от каждого звонка, каждого звука шагов в подъезде. Не хочу!

Трусиха, да!

Пусть!

Я никогда особо сильной не была, всегда прогибалась под обстоятельства. Один-единственный

Поверила в себя!

Ох, зря…

Мне быстро показали, кто я есть на самом деле. Вернули на землю.

— Ирина, ты как? Все нормально?

Спокойный глубокий голос заставляет вздрогнуть и прийти в себя.

— Да… Спасибо.

— Выходи.

— Хорошо.

Выключаю воду и вытираюсь. Понимаю, что делаю это очень долго и тщательно… Черт. Не надышишься перед смертью.

На вешалке нахожу тонкую белую мужскую рубашку.

Накидываю на влажное тело, рассматриваю себя.

Вроде, не просвечивает… И вообще, здоровенная она какая! Представляю, какой халат тогда.

Свою туничку, в которой меня сюда принесли, вместе с бельем, закидываю в стиралку на быструю стирку.

И, выдохнув, выхожу из ванной.

Демида Игнатьевича не вижу, и это хорошо. Почему-то мне думалось, что он ждет меня прямо за дверью, чтоб поговорить.

Глупо радуюсь, что это не так!

Укладываюсь обратно в постель, и именно в этот момент открывается дверь.

На автомате испуганно поддергиваю одеяло выше, встречаюсь взглядом с серыми глазами Демида Игнатьевича.

В его руках — небольшой сервировочный столик, из тех, что ставят на кровать по утрам. С завтраком.

И это так… шокирует, что не могу и слова сказать.

Все так же, глупо прячась под одеялом, молча смотрю, как он проходит в комнату, наклоняется, ставит столик рядом со мной.

— Тебе надо поесть, — коротко говорит он.

Киваю.

— Чтоб все съела, поняла?

Опять киваю.

Новый уровень взаимодействия, блин. До этого хотя бы «хорошо» дурацкое из себя выдавливала…

— Потом позвони Васе, — рядом кладет телефон, — пока с моего. За твоим телефоном поехали уже к тебе…

Он смотрит на меня, ожидая реакции.

И что же я делаю?

Правильно, киваю.

Зачем менять стратегию, если работает, да?

Глава 7. Случайно подсмотренная жизнь

В окно наблюдаю чужую реальность.

Она, словно сказка, что в детстве смотрела,

И цвет то насыщенный, то черно-белый

То горе, то слезы, то чистая радость…

Вася на экране телефона выглядит уставшей, но невероятно счастливой.

— Ты меня напугала, — с укором говорит она мне, тревожно всматриваясь в мое лицо, и я уже жалею, что видео включила. Надо было коротко пообщаться и все. Демид Игнатьевич так и рекомендовал же…

Но Вася первой нажала видео, и я не смогла выключиться, не нашла нужных аргументов.

И вот теперь старательно изображаю, что все в полном порядке, и это просто я дурочка такая, заработалась, закрутилась, все на свете забыла. А телефон в унитазе утопила, да. Случается.

— Я больше не буду, — покаянно отвечаю я, — я просто как-то… Ну, ты сама понимаешь…

— Понимаю, — вздыхает она, — но больше так не делай. Я волнуюсь же.

— Нечего обо мне волноваться! — беспечно машу я рукой, — лучше расскажи, как ты там? Как малышка? Показывать пока не будешь?

— Почему? — искренне удивляется Вася.

— Ну… Приметы, все такое…

— Не знаю ничего ни про какие приметы, — отмахивается она, — вот, смотри.

Она переводит камеру чуть в сторону, и я едва не задыхаюсь от умиления. Крохотная девочка в розовом нежном чепчике. Уже чуть-чуть кругленькие щечки, сжатые кулачки, хмурые бровки. Спит.

У меня просто слезы на глазах.

— Ой… Не могу, какая хорошенькая! На тебя похожа!

— Правда? — радуется Вася, снова переводя камеру на себя, — на меня? И папа говорит, в нашу породу… А мои бесятся…

— Подрались опять, что ли? — хмурюсь я, — слушай, ну сколько можно, серьезные же мужики уже…

— Да нет… — вздыхает Вася, — они теперь против общего врага объединились… Папа, конечно, этой возни не замечает, гнет свою линию, на остальное ему плевать, а они… Волнуются.

— Ничего, им полезно.

Я совершенно искренне считаю, что мужчинам моей подруги Василисы полезно поволноваться, а то излишне самодовольные они и прямо все из себя самцы-самцы. Не люблю такой типаж…

Перед мысленным взором тут же утренняя сцена в душе.

Полуобнаженный Демид Игнатьевич… Вот уж где самец-самец. Хотя… Нет. Не самец он.

Он — просто высший хищник. Зверюга, ленивый и властный. Ему не надо ни перед кем прыгать, никому ничего доказывать. Достаточно взгляда.

Так что тут — другая категория.

А мужчины моей подруги сами виноваты. Не смогли ее поделить когда-то, а потом Вася не захотела выбирать.

Для меня до сих пор загадка, как они все уживаются, учитывая, что нрав что у одного ее парня, что у второго — прямо бешеный. Но уживаются как-то.

И, судя по счастливой улыбке моей подруги, по ее спокойному голосу и, особенно, по совершенно очаровательной девочке, спящей рядышком, вполне у них это хорошо получается.

Я, пока крутилась в мире шоубиза, чего только не повидала. И такого, в том числе. Так что никого осуждать и вообще лезть в чужую жизнь и чужую постель не собираюсь.

Мне главное, чтоб Вася, и без того настрадавшаяся от своего первого мужа, твари Тошки, получила свой кусочек счастья. Такого, какое ей нравится.

И она, похоже, получила его.

Маленькое такое, розовенькое, сморщенное еще…

Тоже хочется.

Может, когда-нибудь…

Девочку тоже хочу. Светленькую…

— Я тебе тут написала кое-что, — смущенно выдает Вася, — вот только мелодия все никак.

— Присылай, — говорю я, — я Пашика озадачу.

— Ага, уже, — кивает она, — только там ничего такого… Просто, знаешь, эмоции… Проснулась сегодня, переполняет, чувствую, надо что-то делать. Удивительно, вроде бы, устала так, что ни о чем думать не могу, а все равно что-то внутри пылает… Ну, ты понимаешь…

Еще как понимаю, подруга.

Очень понимаю.

Смотрю на тебя, на девочку твою маленькую, слышу умиротворенные счастливые нотки в твоем голосе. И понимаю.

А еще чуть-чуть завидую.

У тебя все хорошо.

Наконец-то.

Может, и у меня будет? Когда-нибудь?

— Ну все, отдыхай, — закругляю я разговор, — а то мелкая проснется, есть захочет. Кормишь же?

— Да, — стеснительно улыбается Вася, — молоко хорошо прибывает уже. Прямо практически сразу пошло. Она так ест смешно, Ира, ты не представляешь… Я смотрю, и внутри все замирает.

— Счастливая ты, подруга.

— Ты тоже будешь, Ир! — Вася неожиданно глубоко и серьезно смотрит на меня с экрана, — обязательно. Кто, если не ты?

— Спасибо тебе…

В горле сухость и ком, я торопливо прощаюсь, чтоб Вася не увидела мои слезы, а после, выключив телефон, смотрю в серое московское небо.

И мне эта радость по сердцу волнами,

А горе — отчаянно искрами бьется.

И хочется крикнуть, что все обойдется,

Что выгребем мы из любого цунами.

Чтоб, самое главное — вместе остались,

И волны выносят на теплый песочек…

Вот только реальность чужая не хочет,

Чтоб я лишний раз к ней душой прикасалась.

Слова рождаются сами собой.

Так иногда бывает, я прекрасно понимаю Васю в этом ее откровении. Просто появляется что-то, что не получается сдержать. И оно выплескивается на экран, на бумагу, просто наговаривается бессмысленным потоком текста в заметку… И остается там.

Я чувствую в себе эту бурлящую лаву эмоций, торопливо набираю в заметку на телефоне то, что пришло в голову.

И выдыхаю счастливо.

Настолько мне хорошо, настолько легко сейчас, что просто хочется отключиться от этого мира.

И я отключаюсь.

Прихожу в себя в легком уютном полумраке.

Сажусь на кровати, прислушиваюсь к звукам большой квартиры, но ничего не слышу. Наверно, Демид Игнатьевич еще не вернулся.

Конечно, какого фига он, бизнесмен и серьезный деловой человек, будет просиживать дни у моей постели?

Свою миссию выполнил, меня спас, пролечил, жить пустил, как медведь мышку-норушку. И на этом все.

Очень правильно.

Мне немного хочется есть.

Встаю, по пути прихватываю телефон, там сообщение от Васи.

Стих.

И такой он… Нежный, чувственный, что я торможу невольно, перечитывая, а затем… Затем развиваю бешеную деятельность.

Первым делом отсылаю стих Пашику Волоскову, нашему с Васей композитору, аранжировщику и на все руки мастеру.

Во-вторых, доползаю-таки до кухонной зоны, предварительно внимательно оглядевшись на предмет присутствия хозяина дома.

А то у меня из одежды только его рубашка и мои, не до конца просохшие трусики. Неудобно получится, если наткнусь на него. Точно решит, что провоцировала тогда. И сейчас продолжаю, дрянь такая.

Но хозяина дома реально нет, потому я принимаюсь готовить себе еду.

И, так как состояние мое прямо отличное после полноценного дня отдыха, то настроение приподнятое.

Хочется петь.

Возвращаюсь в гостиную, где я заметила большой музыкальный комплекс. И наушники там тоже были.

Мне хочется погрузиться в музыку — мое самое универсальное лекарство.

Самое лучшее.

Быстро разбираюсь в технике, она для меня не незнакомая, хотя, конечно, навороченная до предела.

Демид Игнатьевич меломан?

Иначе, зачем ему наушники за восемь лямов? Или это просто дань статусу?

В любом случае, попробовать качество звука очень хочется, и я себе не отказываю. В конце концов, вряд ли это прямо табу…

И даже если табу.

Я аккуратно.

Он и не узнает.

Подключаю плейлист хозяина на популярном стриминг-сервисе, и погружаюсь в неожиданно чувственный трек.

Оу…

Как интересно…

Мне нравится…

Невольно отвлекаюсь от готовки, тем более, что ничего особенного не собираюсь ваять, банальную яичницу… Или, вон, вообще банан почищу.

Музыка увлекает, и я увлекаюсь.

И даже не замечаю, как начинаю пританцовывать. Сначала с бананом в руках, словно с микрофоном, увлеченно выпевая знакомые слова, потом скользя по большой полупустой комнате, выполненной в серых строгих тонах и классическом мужском безликом интерьере.

Мне настолько комфортно и легко, что в другое время это насторожило бы: что мне такое по капельнице прилетело, что так кроет?

Но я точно знаю, что дело не в лекарстве.

Просто я не умею долго переживать, рефлексировать, мучиться, даже попав в безвыходное, казалось бы, положение.

Если бы я умела унывать, то давно уже в земле лежала бы, учитывая, через что пришлось в свое время пройти.

Но я выжила.

И сейчас живая.

Живая я!

Плевать на всяких маньяков, тварей, жаждущих моей крови, урода Конюховского… Они все — есть и никуда не делись, конечно же. Но я — живая!

Чуть выдохшись, усаживаюсь прямо посреди гостиной в позу лотоса.

Музыка меняется на что-то релаксирующее как раз, и мне это тоже в тему.

Вообще, во многих моих жизненных ситуациях именно музыка спасала. Я вот так же надевала наушники, закрывала глаза и начинала делать какие-то несложные упражнения на растяжку, или просто сидела в лотосе, отключаясь от реальности.

Перезагружаясь.

И возвращаясь в этот мир обновленной.

И вот сейчас я на автомате делаю привычные упражнения.

Мне хорошо.

Легко.

То, что произошло… Это просто перегруз нервной системы. Бывает у всех. У меня — редко. Ситуации обычно не располагали к длительному страданию. Много страдать — значит лечь под кого-то. Во всех смыслах.

Я этого не хотела, потому боролась, выкарабкиваясь, словно упрямая лягушка из крынки с молоком.

Обычно получалось.

И я, после того, как удалось вырваться из кабалы Конюховского, чуть-чуть выдохнула. Мир стал дружелюбным, заиграл новыми красками.

И долго ведь играл, очень долго…

А потом — раз! — и показал свой оскал звериный!

Да еще и навалилось одно на другое. Для кого-то — пустяк.

Для меня — стресс.

И хорошо, что появился Демид Игнатьевич, вытащил.

Спасибо ему.

Дальше я сама уже.

Мне уже легко.

И мягкий, сладкий голос, по испански поющий о любви, это подтверждает.

Время, которое наступит

Время, которое придет

Какую другую жизнь мне принесет?

Не знаю. Но она будет. И это уже хорошо.

Песня заканчивается, я открываю глаза. И сталкиваюсь с прямым внимательным взглядом хозяина дома.

Он стоит в дверях гостиной, совершенно шикарный в темной рубашке, полу расстегнутой до середины груди. И смотрит на меня с легким удивлением.

И не только с удивлением.

Как-то обновление системы у меня резковато случилось…

Глава 8. Бешеный. Шаг вперед

А в этом что-то есть…

Задумчиво наблюдаю за медленно, плавно перетекающей из одной позы в другую анимешкой, не спеша обнаруживать свое присутствие.

Не то, чтоб подсматриваю, никогда таким не страдал, просто… Стою.

И смотрю.

На Ирине наушники и, судя по спокойным, медитативным движениям, она погружена полностью в себя и процесс.

И сейчас, со спины, вообще не похожа на ту заморенную испуганную мышь, которую я принес в свой дом.

И на настороженную куклу, которую поймал сегодня с утра в дверях ванной, тоже.

Сейчас передо мной третья ипостась подружки Васи: ленивая, хищная кошка. Или роскошная хладнокровная змея.

Завораживает.

Она не гимнастикой занимается явно, а танцует.

Не торопясь, с полной отдачей, не удивлюсь, если глаза закрыты даже.

Она — в своем мире.

И настолько отключена от реальности, что не чувствует, что в комнате кто-то есть. Надо же… Еще утром от каждого моего не намеренного и намеренного движения вздрагивала, а сейчас… В безопасности себя почувствовала? Быстро осваивается на новом месте. Как… кошка, да.

Рубашка моя ей идет.

Я, кстати, не

Потом ее не наденешь, эту рубашку, все равно в стирку. Да и штукатуркой обычно воротничок уделают до такой степени, что потом только выбрасывать.

Еще бы выглядели привлекательно при этом, хрен бы с ними, с рубашками!

Но почему-то меня не вставляет такое.

Поправка: не вставляло.

Сейчас вот… очень даже вставляет.

Вероятно, дело не в самой рубашке, а в той, на ком она?

Ирина поднимает руки, в танце их соединяет, прогибается… Белья нет на ней? Ничего себе…

До такой степени чувствует себя в безопасности? Или?..

Да нет…

Это чушь все.

Какая тут может быть преднамеренность?

Она явно не пытается меня соблазнить.

Не настолько наивная девчонка, хоть и выглядит совсем крохой, но это особенность генотипа такая. Кореянки часто выглядят очень молодо.

Ирине Ким по паспорту двадцать восемь.

Она старше Васи на несколько лет. И опытнее на целую жизнь.

Досье мне сегодня прислали от службы безопасности, я поизучал.

Родом из небольшого поселка под Питером, родители — этнические корейцы, но граждане России в уже бог знает, в каком поколении. Умерли, когда Ирине было восемнадцать. Сначала отец, онкология. Затем, через полгода — мать. Инфаркт.

Жила одна в оставшейся от родителей малосемейке.

Квартира, дача и все накопления семьи ушли на лечение отца.

Работала в магазине продавцом и училась в музыкальном колледже по классу фортепиано.

Карьеру начала после того, как в сети завирусилось видео с ее участием. Пела под гитару.

Я видео, само собой, не смотрел, времени не было, но вполне предполагаю, что она попала, что называется, «в струю».

Ее заметили, нашли и предложили работу. Она, не будь дурой, ухватилась за такой шанс выбраться из своего рабочего поселка.

После заключения контракта с довольно известным продюсерским центром, переехала в Москву, оставила себе псевдоним Ирина Арно, с которым и появилась в сети когда-то.

Выступала, была довольно известной певицей. Конечно же, я не запомнил, в каком стиле она пела, но что-то явно очень молодежное. Вовсю эксплуатировался образ анимешной тянки. Я открывал клипы на ее песни, ничерта не понял. И не вставило, кстати.

Обычный подростковый треш.

Кислотные цвета, яркий макияж, нарочито простенькая одежда и наивно-порочный взгляд с экрана. Те, кто ей продумывал образ, явно знали, как привлечь публику.

Сильно сомневаюсь, что от изначальной девочки с гитарой, какой ее заметили когда-то, хоть что-то осталось.

Потом с Ириной случилось то, что обычно случается со всеми возомнившими много о себе звездульками. Она решила, что справится сама, потому как супер-пупер уже, ее знают и любят, у нее армия поклонников и все такое. И послала своих продюсеров в далекое эротическое.

И, само собой, буквально в следующие полгода поняла, что вся ее популярность держалась исключительно на грамотной пиар-стратегии и бабле.

К тому же, ушла она плохо, какой-то скандал там случился, я не стал вникать. Но Ирина потеряла право на псевдоним и попала на выплаты неустойки.

Потом она пропала с радаров.

И ее, естественно, мгновенно забыли поклонники и друзья.

А проявилась она снова примерно года два — три назад. С новым псевдом, новым, верней, старым, не раскрашенным под попугая лицом, новой манерой пения и новым репертуаром.

Теперь она стала Ириной Асси, и песни ее, дикая смесь из восточных, русских и азиатских мотивов, неожиданно зашли народу.

Она опять начала с интернет-площадок, опять удачно завирусила видео… И все пошло по-новой. Где-то через год после вполне успешного старта, она начала углублять формат, добавлять лирику, шансон, но не блатной, а в французском стиле. Я так понимаю, как раз именно в это время они начали сотрудничать с моей невесткой, как с автором песен.

Досье я просмотрел по диагонали, в перерывах между совещаниями и созвонами по бизнесу. Потому не особо понял, кто там кому больше помог: она Васе или Вася — ей.

Да это и не имеет значения.

Главное, что тандем получился хороший, Вася сейчас — очень востребованный автор песен, она продает их своей подружке и исполняет периодически что-то сама, не показываясь народу, что я считаю правильным, нечего мордашкой светить перед извратами всякими. Мой Генька, конечно, легкий и местами даже забавный, в отличие от своего приятеля Лешки Каменева, но не думаю, что ему бы понравилось, что на их с Камнем женщину дрочит половина мужского населения страны. А на Васю сто процентов дрочили бы. Потому что мелкая, красивая блонди с наивными глазками. Еще и поет. Комбо блядское.

Как и в случае с этой изгибающейся горячо анимешкой.

Она-то себя не прятала, кстати. Наверно, по контракту с продюсером должна мордашкой торговать.

Кстати, что-то я не помню, с кем она работает сейчас?

Хмурюсь, наблюдая, как Ирина снова поднимает руки вверх и устраивает одну ногу, развернув ее и уперев ступней во внутреннюю поверхность бедра другой ноги.

Закатное солнце проникает через панорамные окна, просвечивает легкую рубашку от одного из самых известных мастеров своего дела, тонкую и идеально облегающую точеные формы танцовщицы.

И я невольно расслабляю узел галстука, а после и вовсе снимаю его, расстегиваю пуговицы на груди.

Горячо, блядь!

Не мое, вообще ведь!

Не люблю такой типаж.

А… Заводит.

И ладно бы, чисто эстетически…

Так что там у нее за продюсер сейчас? И почему он не интересуется, где его подопечная? До такой степени похер?

Как же я упустил-то этот момент? Меня отвлекли, похоже… Точно. Как раз подсунули на подпись один сомнительный документ. В папке с другими. Наверно, думали, не заострю внимание… А я заостряю внимание на всем.

Да-да…

Вспоминаю бледную рожу одного из замов, сучонка, ставленника моего финансового директора, и в который раз убеждаюсь в правильности своей политики: никогда не мешать личное с рабочим.

Никакого кумовства. До добра не доводило и не доводит.

Придурка я, естественно, сдал СБ-шникам, чтоб пробили на заказуху и прочие веселости, которыми изобилует любой бизнес, но все равно плохо получилось. С финдиром теперь вопрос решать. Оставлять такое за спиной нельзя, а злобу затаит, это сто процентов…

Как она двигается… Охренеть…

Все же, зря я не послушал, как она сейчас поет.

Это должно быть интересно…

И надо того парнишку, что мне отчет по ней прислал, к себе пригласить. Интересный отчет сделал, подробный и грамотный. Явно парень знает толк в работе…

Когда Ирина поворачивается, я напрягаюсь, понимая, что она меня увидит сейчас. И сам себя ловлю на этом, юношеском каком-то, страхе быть пойманным за подглядыванием…

Но глаза у нее, как я и предполагал, закрыты. А вот рубашка расстегнута. И прилично так расстегнута. Наверно, в процессе получилось…

Я не могу не смотреть на этот вырез на груди. Верней, не вырез даже, а…

А у нее красивая грудь. Очень красивая.

Когда ее нес, когда укладывал в кровать, как-то не смотрел. Не до того было. Да и вообще, я не изврат, чтоб пялиться на титьки находящейся в отключке девчонки.

Потом, у двери ванной, я как-то больше на лицо ее смотрел, в глаза. Испуг и смятение в них ловил.

А вот сейчас…

Надо кашлянуть хотя бы, обозначить, что я здесь…

Белья на ней нет. Лифчика — точно.

Грудь довольно большая для такой крохи. И соски темные, словно вишни. Острые. Красивые. Мне отчетливо все видно под тонкой тканью рубашки.

Ирина делает плавное движение, не открывая глаз по-прежнему.

И садится в поперечный шпагат.

Легко так, играючи!

Я едва успеваю выдох сдержать!

Это было неожиданно! И красиво.

И как-то… Не пошло, но крайне горячо.

Сразу в голове картинки вполне однозначные: как бы она вот так красиво раздвигала ноги в сексе. Не поза, а прямо-таки эстетика, мать ее.

И как удобно ее можно было бы удерживать… на весу, например. Она легкая же, словно пушинка. А ее ноги, шикарные, длинные, кстати, особенно для ее роста, прекрасно гнулись бы так, как мне нравится. Может, уперлась бы розовыми пятками мне в плечи, да… Я бы ее трахал и смотрел в глаза. Огромные анимешные глаза, переполненные испугом, растерянностью, страхом… Ожиданием… Поволокой кайфа.

Я не сразу понимаю, что мои фантазии вышли из-под контроля в части взгляда как раз.

Потому что анимешка уже не на шпагате. Она сидит в позе лотоса и смотрит на меня.

Именно так, как в тех картинках, что только что горячо и развратно промелькнули в моей голове.

Сидит, смотрит и не делает попытки встать.

Прикрыться.

Хоть слово сказать.

Ощущение, что мы с ней оба сейчас не в реальности, а в моем сладком огненном мороке.

И в нем я делаю шаг вперед.

К ней.

***

Нас обволакивает морок,

Он дарит нежность и забвенье

И совершенное горенье —

Луча оконного осколок.

И мы в нем тонем всем на радость.

И проникаем через стену,

Ведь морок — это постепенно

Нас поглощающая сладость.

И в этой сладости звенящей

Нет ни ответов, ни вопросов.

В ней ты и я, и все так просто.

И поцелуй, с ума сводящий…

24. 11. 2025

Глава 9. Наше время

Мое время закончилось резко.

Это странно: казалось так долго…

Буду я самой лучшей невестой.

Будешь ты самым сказочным волком…

Я удивляюсь. Сильно.

Настолько, что вообще ничего не делаю. Не пытаюсь встать, отключить музыку в наушниках, там, кстати, словно саундтрек к происходящему, неожиданно врубается знакомый перелив гитарных струн.

И голос Васи, такой нежно-тревожный, заполняет сознание.

Мы летим над землей равнодушной

И в глазах наших — полночь так сладка.

Я хочу быть с тобою послушной,

А ты хочешь меня без остатка.

Завороженно смотрю, как заволакивает мраком холодные льдистые глаза. Он не может слышать слова Васи. Но сильные пальцы расстегивают пуговицы на темной рубашке, одну за одной. В такт музыке.

Это почти эротика.

И мне хочется смотреть.

Когда он подходит ко мне, наклоняется и легко поднимает с пола, да так, что сразу же теряю опору под ногами, беспомощно висну в его жестких горячих руках, музыка начинает отсчитывать последние секунды наши.

Секунды до…

Ты получишь меня, я согласна

Быть твоей и ловить отраженье

Свое в яростном взгляде. Опасность—

Это наше с тобою движенье.

Наша вера и наше безверье.

Только срок наш отмерен. С рассветом

Ты останешься яростным зверем.

Я останусь свободною… Где-то.

Я успеваю выдохнуть. Прямо в твердо сомкнутые губы. А потом он меня целует. Так сразу жестко, жестоко даже, бескомпромиссно напирая и захватывая территорию.

Ничего не могу сделать.

Как-то вот странно все.

Дико и тягуче.

Гитарные переливы в наушниках, мягкий голос Васи, повторяющей печально:

— Я останусь… Свободною… Где-то…

Я не свободна.

Я во власти сказочного белого волка. И он меня сожрет. Не пожалеет.

И я не пожалею.

Мы соприкасаемся кожей, и я даже не понимаю, что рубашка на мне расстегнута. Давно?

Важно ли это?

Нет…

А он полуголый. И такой твердый, боже… Такой горячий! Каменный жесткий великан.

Терзает меня, мучает своими губами, руками своими.

Никакой ласки.

Нет ее!

Только жадность в его движениях, только желание забрать себе, подчинить, присвоить.

И мне, глупой сломанной кукле, только и остается, что ловить его дыхание на своей коже, отчаянно пытаться найти хоть чуть-чуть того, что покажет: я не просто сиюминутное желание. Себя обмануть в этом.

Он целует.

Я обманываюсь.

На холодной каменной столешнице, куда он сажает меня, твердо и скользко.

Но это мало кого заботит.

Ему плевать на мои неудобства, тем более, что он их очень конкретно решает. Просто держит так, что я не могу ерзать.

И сопротивляться.

Не успеваю просто! Слишком быстро! Слишком резко! Слишком… Горячо.

В любой другой ситуации я бы…

Наверно, я бы что-то делала, да.

Но тут… Тут просто подчиняюсь.

Он сдергивает с меня рубашку, рвет белье, пряжку на своих брюках, молнию.

Зажмуриваюсь в этот момент. Сжимаюсь, страшась неминуемого. Следующего его движения. И понимания, что оно — неизбежно.

Он кусает нижнюю губу, мимолетно причиняя небольшую острую боль.

А затем дергает меня на себя, пользуясь тем, что столешница скользкая, и я по ней, словно на салазках, лечу к нему.

Быстро и жестко.

И врывается он в меня, словно на полной скорости поезд в тоннель въезжает! Вскрикиваю, вонзаю ногти в гладкие мускулистые плечи! И запрокидываю голову, ловя исчезнувший вдруг воздух опаленными искусанными губами.

А он…

Он не дает мне привыкнуть.

Просто небрежно и быстро подстраивает так, чтоб удобней было, и начинает двигаться, размашисто, грубо, жестко.

Заставляет меня смотреть себе в лицо.

И я смотрю.

Он такой… Северный викинг. Жестокий.

Наклоняется, кусает опять губы. Выходит и снова

Не больно. У меня там горячо все. И влажно.

Но… Это почти насилие.

Я не хочу думать. Не хочу даже пытаться осознавать происходящее. Мы в этом мороке, тумане душном, тонем оба.

Он, потому что захотел и не посчитал нужным себя сдерживать.

Я, потому что захотела и не посчитала возможным его сдерживать.

Наше время закончится быстро.

И друг друга мы больше не тронем.

Только в тающем мареве искры

Обожгут на прощанье ладони.

Наушников нет на моей летящей дурной голове, давно уже нет.

А вот голос Васи есть.

Печальные слова придают остроты и горечи в происходящее.

И примиряют с ним.

Я кончаю тоже остро, горько. Почти болезненно. Просто сжимаюсь на нем, большом и жестком, неумолимо двигающемся во мне, проезжаюсь ногтями по напряженной шее, помечая дубленую кожу красными бороздами, дрожь продирает от макушки до пяток, а в глазах — только морок. И взгляд его, льдистый и безжалостный.

Он на мгновение прикрывает веки, сжимает меня еще крепче, впечатывая в себя до боли…

Запрокидывает голову. И выдыхает.

Я не могу оторвать от него взгляда в этот момент. Такой… Красивый.

А затем он приходит в себя и смотрит на меня.

И я понимаю, что все это время ошибалась! Он не терял самообладание! Он был в себе! И сделал со мной это намеренно!

Слишком спокойный он, холодный. Понимающий.

Становится не по себе. Даже больше, чем до этого!

Он все еще во мне, но уже не со мной.

А был ли вообще со мной? Все это время?

Вопросы задать не могу, в голове они есть, конечно, но вот в слова не оформляются, панически дергаясь в мозгу, словно шизики в припадке.

А Демид Игнатьевич отпускает меня, чуть отстраняется, все еще придерживая, видимо, чтоб не упала со столешницы.

Потом просто подхватывает на руки и несет в комнату.

В кровать.

В моей голове шизики-мысли начинают судорожно бегать по мягким стенам.

Он… Что? Он хочет продолжения? Да? Да?

Или как?

Демид Игнатьевич кладет меня на кровать, разворачивается и молча уходит.

Или как.

***

Песня Васи

Мое время закончилось резко.

Это странно: казалось так долго…

Буду я самой лучшей невестой.

Будешь ты самым сказочным волком…

Мы летим над землей равнодушной

И в глазах наших — полночь так сладка.

Я хочу быть с тобою послушной,

А ты хочешь меня без остатка.

Ты получишь меня, я согласна

Быть твоей и ловить отраженье

Свое в яростном взгляде. Опасность —

Это наше с тобою движенье.

Наша вера и наше безверье.

Только срок наш отмерен. С рассветом

Ты останешься яростным зверем.

Я останусь свободною… Где-то.

Наше время закончится быстро.

И друг друга мы больше не тронем.

Только в тающем мареве искры

Обожгут на прощанье ладони.

27. 11. 2025

Глава 10. Бешеный. Потеря контроля

— Я не пойму, Демид, в какой момент ты перестал мне доверять?

Анатолий, мой уже много, просто очень много лет юрист, обидчиво поджимает губы, глядя, как я в пятый раз подряд перечитываю принесенные им на подпись документы.

Нет, то, что я всегда, в любом состоянии, читаю то, что подписываю, у него никаких вопросов никогда не вызывало и не вызовет. Привык уже и даже поощряет.

Но вот чтоб я по пятому кругу в текст вникал… Такое было только когда в документах ощущался на уровне подсознания даже, а не реалий, какой-то жесткий наеб.

В последний раз такая фигня была, когда мой засранец решил свалить с теплого местечка в разведке и снова влип в ту же девочку, что и за пять лет до этого. А предпоследний — как раз около шести лет тому…

Чуть морщусь, и Анатолий испуганно затыкается.

Черт, похоже, выбило меня из колеи происшествие сегодняшнее.

Лицо не могу сдержать.

— Чего? — все же не может проигнорировать мою гримасу Анатолий. Оно и понятно — это его шкурный интерес, как-никак. — Что-то реально не так? Демид, давай ты мне объяснишь, где ошибка, а я уже сам спокойно натяну всех виноватых. Не надо сразу… тяжелую артиллерию. Мне потом снова людей искать.

Ну все, сейчас в панику впадет тут. Только из-за того, что я не могу сосредоточиться на тексте!

— Толя, — поднимаю я на него взгляд, — давай ты ко мне с этим завтра подойдешь? Я сегодня… Немного занят.

— Точно вопросы не к тексту? — уточняет Анатолий.

— Нет.

— Хорошо. Завтра приду. Отменю самолет.

— Какой самолет еще?

У меня реально голова как-то не так работает. Не помню совершенно, куда у меня руководитель юридического департамента завтра сваливает.

— Так в Питер же, — говорит Анатолий с удивлением в голосе, — там встреча с юристом Зимнего.

Точно!

Мы же с Большим запускаем проект еще один! Все темы основные обговорены, вопросы по долям порешали, теперь это надо юридически закрепить.

И поскорее, кстати, чтоб не допустить опять всяких крыс. А то задолбался их вылавливать.

Нанятые мной внутренние аудиторы, братья Жнецы, основательно, конечно, помогли с дератизацией компании, но каждый раз их приглашать, никаких денег не хватит.

Даже у меня.

— А зачем отменять? — я что-то сегодня знатно туплю.

— Чтоб документы принести и обсудить изменения в них, — Толя сегодня на редкость терпелив. Но в глазах прямо легкая паника. Наверно, мое сегодняшнее поведение разительно отличается от обычного.

Так и тянет сказать ему, что он даже не представляет, насколько отличается… И что я сегодня умудрился сделать.

Но это я никому не скажу.

Никогда.

Потому что, если рот открою — это будет самым основным признаком того, что крыша потекла.

— Завтра пусть принесет кто-то из твоих.

— Демид, — вздыхает Толя и садится в кресло для посетителей, — я тебе говорю же, людей сложно искать.

— Я что, сожру тут твоего сотрудника, что ли? Ты не охуел, Толя? — я не повышаю голос, нет.

Наверняка, не повышаю.

Но это не точно.

— Вот знаешь… — он чуть подается назад, но немного совсем. Толя, все же, давно со мной работает, иммунитет и все прочее… — Это я привычный. А девочка моя посмотрит на тебя и в обморок свалится. А потом побежит от меня быстрей своего визга. И где мне новую толковую сотрудницу искать?

— Да с чего бы? — выхожу я из себя, безмерно

Нет, я нифига не ангел, конечно, но и не безбашенный утырок. Девяностые прошли и забылись!

Теперь все по-другому.

И я очень даже цивилизованный.

По крайней мере, куда цивилизованней того же Большого, например. Он не зря рожу свою разбойную из лесов карельских не кажет. Там на подлете голуби обсираются и дохнут.

А я…

Хотя, чего я?

Сегодня прямо обратное доказал, блядь…

И, самое главное, неожиданно же все!

Словно помрачение нашло!

Перед глазами — цветным горячим калейдоскопом — картинки того, что случилось на моей кухне пару часов назад.

Девочка-анимешечка на полу. Изящные движения, закрытые глаза, остренький подбородок, тонкий профиль. Волосы темные, с цветными прядями, в беспорядке. Белая рубашка на голое тело.

Грудь, полная, кстати, красивая. Острые темные соски.

Я ведь, как дурак, замер.

Не ожидал, реально.

Понятно, что я отдавал себе отчет и до этого, что девочка сексуальная. И привлекает меня, несмотря на то, что не мой типаж, и никогда мне такие не нравились.

Понятно, что я не собирался ничего с этим делать.

Годы, когда при виде сладкой самочки член из штанов сам выпрыгивал, остались в далеком прошлом. Я уже в двадцать был другим. И Генька, опять же, родился как раз тогда.

Да и вообще… Время было другое. Мы быстро взрослели. А кто не повзрослел, так молодым и остался. Навсегда.

Так что я никакой проблемы не видел в том, что внутри меня немного все напрягалось при виде раскосой подружки Василисы. Я, все же, живой.

А она, чего уж скрывать, красивая девка.

Все это реально шло фоном, потому что дел по горло вечно, голова занята другими вещами и думать еще и про Ирину, явно попавшую в сложную для нее ситуацию, я не планировал.

Планировал сделать все, что можно, чтоб помочь, и все.

Отправить на все четыре стороны.

Это нормальный подход, деловой.

И не потому, что я такой альтруист, вообще ни разу. Просто свой шкурный интерес.

Они с Васей связаны.

У Васи сейчас сложный период. Нужны позитивные эмоции. Откуда их взять, если подружка влетела в блудняк?

Вот-вот.

Значит, надо убрать блудняк, привести подружку в чувство.

Вот и привел, блядь…

Я не знаю, зачем я к ней шагнул сегодня. И не помню, чего хотел сказать.

Вероятней всего, ничего.

Вероятней всего, если бы она хоть как-то обозначила свой страх, свое несогласие… Да мать ее, хотя бы пискнула недовольно!

Я бы тормознул.

Наверно.

Даже наверняка.

Но она…

Она смотрела, как я подхожу, и в глазах ее, огромных, темных, не было страха! Только ожидание. И… И еще что-то, невероятно созвучное моему состоянию.

Мы с ней взглядами сцепились сразу и намертво.

Черт, да мы сексом занялись раньше, чем дотронулись друг до друга!

Я по-новому понял выражение: трахать глазами!

Я шагнул к ней, поднял с пола… Просто, чтоб ближе рассмотреть… Исключительно для этого, да!

А она… Рот приоткрыла. Приглашая.

И меня сорвало.

Впервые с юношеского спермотоксикозного возраста.

Это не делает мне чести, вообще. И никак не оправдывает. Да и не перед кем мне оправдываться.

Я сделал то, что сделал.

И жалеть не планирую.

Она, наверно, не ожидала, все же, такого.

Это я потом осознал, когда уже в офис ехал, тупо глядя в окно на пролетающую мимо Москву и рассеянно потирая царапины на шее.

Ноготки у нее жесткие, острые. Отомстила мне, мелкая хищница.

И зубы тоже острые. Губа до сих пор чувствуется.

Трогаю языком укус и получаю привет снизу, мгновенный, причем!

Моему телу очень понравилось такое взаимодействие. И такая жесткость.

Хочется еще.

Но… Тут вопрос, надо ли.

И ответ на поверхности: не надо.

Изначально не надо было, но тут уже ничего не поменяешь.

Я в нее… Блядь… Я в нее упал.

Вот просто рухнул, с головой. Как в колодец без дна. В омут бешеный.

И так надо было мне это в тот момент! Так необходимо! Смотреть, как глаза ее стекленеют от прихода, как выгибается, стараясь прижаться ко мне голой кожей, потереться острыми сосками, обнять крепче ногами. Да она чуть ли не пятками мне в бедра лупила! Чтоб сильнее, чтоб жестче!

Охуенная кошка.

Мне все понравилось.

Ей — тоже.

Но это все не отменяет основной проблемы, которую я себе своей несдержанностью нажил.

Эта девушка — не посторонняя, как ни крути.

И делать то, что я сделал, неправильно. Не с моральной точки зрения, а тоже чисто с практической.

Потому что развлекаться с подружкой своей невестки — это даже для меня чересчур. И, к тому же, мы-то поиграем пару раз… Ну ладно, пару десятков раз… А потом она своей дорогой пойдет.

И никаких гарантий, что не растреплет о том, что было, Васе.

А Вася, несмотря на то, что в личной жизни — крайне интересная девушка, судя по предпочтениям и вечно довольным масляным рожам моего сына и его приятеля, в остальном — ромашка ромашкой.

И переживать будет.

Вот мы и вернулись к тому, с чего начали.

Любое мое решение отразится на самочувствии Васи, а следом, по цепочке: внучка, мой сын, его приятель.

Нахуя мне это?

Но когда я шел к вкусной анимешечке… Когда трахал ее на кухонной стойке так, что чуть не снес эту стойку, к хуям…

Не думалось в тот момент от последствиях.

Потом, правда, сразу же подумалось. После первого секса в голове прояснилось.

Проблема в том, что ненадолго.

Посмотрел на нее, напряженную, в глаза эти, с восточной дьявольской поволокой… И чуть снова не улетел.

И тут опять ее решение было.

Как и в наш первый раз.

Сказала бы Ирина хоть что-то, хотя бы одно слово, просто потрогала бы меня, погладила, например…

И улетели бы мы опять с ней вдвоем. Только теперь уже до утра.

Но она ничего не сказала.

И ни одного движения в мою сторону не сделала.

Потому у меня хватило сил уложить ее в кровать и выйти за порог.

Но что будет, когда вернусь обратно?

Увижу опять ее?

А я вернусь. И увижу. И…

— Вот когда ты так смотришь, Демид, — доносится до меня голос Толи, — даже я ссусь.

— Потому что ссыкун ты старый, — бормочу я, отворачиваясь и пытаясь выдохнуть. Вспоминать произошедшее, пережевывать его бесконечно, смысла нет. Надо работу работать, раз уж я сюда вернулся, вместо того, чтоб дома кувыркаться с… Ай, блядь! — Сейчас еще раз прочитаю, угомонись.

Я действительно пытаюсь вчитаться

Начальник службы безопасности басит в трубку:

— Демид, тут девчонка, та, что у тебя была… Она, похоже, уходит.

Куда, блядь???

Глава 11. Влияние оргазмов на жизнь женщины

После того, как дверь за моим неожиданным любовником закрывается, я даже двинуться не могу.

Смотрю на красивую дверную ручку, потом — на потолок, бесстрастно белый.

Такой же бесстрастный, как мужчина, недавно жадно трахавший меня прямо на кухонной стойке.

Мысли так в нормальное состояние и не приходят, бедлам в голове полный. Из отрывков не сложить четкую картинку, не понять, как себя вести дальше.

Что делать.

Вот конкретно сейчас что делать?

Он же ни слова не сказал! Просто на кровать положил и ушел! И, похоже, вообще из квартиры свалил, потому что шума душа я не слышу, а вот короткий хлопок входной двери, вроде как, был.

То есть, меня просто оставили.

Поимели и оставили.

Мыться?

Приходить в себя?

Готовиться к приходу господина?

Или дали время, чтоб свалила с горизонта?

Ох, черт…

Лежу, изучаю потолок.

Любое мое действие будет неправильным. Наверно.

Потому что надо словами через рот говорить. И это не только его касается, но и меня. Могла бы хоть пискнуть что-то, пока он член еще не вставил!

Могла бы высказать какие-то свои опасения, мысли, блин… Если не «нет» сказать, то хотя бы вопросы задать…

Хорошо мне задним умом думается. Я вообще в нем крепка.

Блин, столько раз влетала в проблемы просто потому, что не задавала вовремя вопросы! Могла бы уже выводы сделать!

Хотя, мне казалось, что выводы я сделала… Ага, конечно.

Три раза сделала!

А если бы он меня три раза трахнул?

Ой…

Все внутри сокращается от внезапного прилива.

Мне не хватило, похоже, того кратковременного взрыва, что случился, практически, вынуждено и спонтанно. Или только сейчас афтершоки доходят, искрами по всему телу.

Не закрывая глаз, провожу руками по груди, потом ниже, по животу… И еще ниже.

Блядь.

Мокрая.

Он не пользовался защитой.

А я…

Да что я? Ой, все. Дура, она и есть дура.

Если будут последствия, то сама, дура, виновата.

Надо бы пойти вымыться, но что толку, если все, что надо, Демид Игнатьевич уже доставил, куда надо.

И тут только счастливый случай. Или несчастливый. Это с какой стороны просмотреть…

Потому лежу, задумчиво глажу себя, позволив себе эту минутку слабоволия, спокойствия. Слишком резким был переход от медитации в йоге к внезапному сексу на кухонной столешнице.

Словно жизнь моя, в очередной раз, перевернулась с ног на голову.

Так стремительно, что аж дух захватило!

Мокрые пальцы чертят круги по низу живота, и это похоже на медитацию тоже.

Если… Если это случилось, то там, внутри меня, прямо сейчас происходит что-то. Важное.

То, что в очередной раз перевернет меня.

Надо же… Такая странная жизнь, такая непредсказуемая.

И сейчас у меня в голове нет вопросов, почему Демид это со мной сделал. Ни одного. Сильные мира сего не терзаются глупыми сомнениями, не расшаркиваются по три раза прежде чем взять то, что им захотелось в данный момент.

Они просто берут.

Мы для них — расходный материал, куклы единоразовые для утех.

Правда, я думала, что Демид Игнатьевич, все же, не такой… Ошибалась.

Может, он решил, что я, сидя в позе лотоса на ковре в его доме, добиваюсь определенного внимания? Секса хочу?

Теперь уже не выяснить.

Он взял, что хотел, и ушел.

Пальцы скользят чуть ниже, трогают… Острые, сладковато-болезненные волны — как ответ на каждое прикосновение.

Меня недолюбили. Не додали нежности.

Смешно… Это может быть девизом моей жизни.

А еще смешнее, что я не чувствую себя использованной… Нет. Привыкла?

Обреченно закрываю глаза, и вижу его лицо.

Строгое лицо жестокого викинга, с яркими льдистыми глазами, суровой линией губ. Чувствую его руки на себе.

Неласковые.

Настойчивые.

Он не хочет сделать мне хорошо.

Он хочет сделать хорошо себе.

А я — инструмент.

Глупо думать об этом. И глупо возбуждаться на воспоминания, как тебя чуть ли не силой трахали прямо на кухонном столе. Употребляли в пищу.

Но пальцы скользят все сильнее, и я не могу этому противостоять.

Ритмом, жестким и давящим — кровь в ушах от напряжения, поясница прогибается так, что чуть ли на макушку не становлюсь, в полумост!

И кричу.

От наслаждения. От боли. От стыда. От дикой, невообразимой смеси эмоций, накрывших с головой сейчас.

Высоковольткой проходят по телу спазмы.

И невероятно сильно не хватает в это мгновение его рук. Его тела на себе. Я не ощущала никогда, но уверена, что мне бы понравилось.

А потом я обессиленно плачу.

Тоже от удовольствия. Боли. Стыда.

И понимания, насколько я жалкая, на самом деле.

Кажется, меня даже вырубает на какое-то время, выносит из этого мира. Наверно, бедный мой мозг перегревается и отключается, пытаясь сохранить хотя бы часть себя.

Картинки, которые приходят во время этого болезненного выпадения из реальности, в точности повторяют сценарий произошедшего.

Взгляд идущего ко мне молча Демида.

Резкий рывок вверх.

Жалящий грубый поцелуй.

Жар во всем теле.

Острый момент проникновения.

Тяжелые ритмичные движения.

Боль оргазма.

Пустота белой комнаты.

Кошмар наяву.

Будет меня теперь преследовать постоянно…

Прихожу в себя, вся мокрая, словно мышь. С трудом выдираюсь из влажных объятий постели, ползу в душ.

А потом долго смотрю на себя в зеркало.

И отворачиваюсь.

В очередной раз на меня оттуда незнакомка глядит. Бледное лицо, темные круги под глазами, худоба и общая измученность.

Следы грубых пальцев по всему телу.

Укус на шее, словно мною вампир пообедал. Недалеко от истины, кстати.

Накидываю халат, запахиваясь в него, словно в плащ-палатку, иду в комнату.

Голова после сна пустая, и это хорошо. Мысли-шизики попрятались по углам или, может, самоубились наконец-то.

Туда им и дорога.

Мне не надо паниковать, мне надо решить, как себя дальше вести.

В любом случае, надо дождаться Демида Игнатьевича и хотя бы в глаза ему взглянуть. Будь я чуток помоложе и понаивней, то, может, решила бы сбежать, просто, чтоб избежать и встречи этой, и необходимости разговаривать, как-то прояснять ситуацию. Напридумывала бы себе, сама бы с собой поспорила, потом обиделась, ну, и так далее, по плану.

Но мне, слава богу, не восемнадцать, а куда больше.

И психика не детская.

Так что никуда я с голым задом отсюда линять не планирую. Да у меня даже обуви нет!

Или в

Короче говоря, я привожу себя в порядок, насколько это реально, а потом даже занимаюсь делами: созваниваюсь с Пашиком, и мы с ним какое-то время общаемся по моему новому стихотворению, которое вполне можно превратить в песню.

— Черт, пиццу хочу… — вздыхаю я, ощутив резкий голод. В холодильнике у Демида Игнатьевича не особо много продуктов, и все, в основном, для здорового питания. А мне, после пережитого стресса, нездорового хочется.

— Закажи, — говорит Пашик.

— Не могу, — я делаю паузу, прикидывая, говорить ли приятелю о своих передрягах. Так-то, он не в курсе. И я не хочу, чтоб мои проблемы как-то его коснулись. Пашик — спокойный женатый парень, у него ребенку два года только-только исполнилось. Я и без того — сплошная ходячая неприятность… — Я не дома.

— О как! — удивляется Пашик, — а где?

— У… мужчины одного.

— Так туда закажи.

— Не могу. Денег нет у меня, с его телефона звоню. А его нет дома. Ой, ладно, не парься.

— Давай, я тебе закажу и все. Бабло потом закинешь, как появится.

Я прикидываю, что это хороший вариант, соглашаюсь, но потом, когда Пашик требует адрес, понимаю, что понятия не имею, где нахожусь!

И, если дом по геолокации я еще как-то нахожу, то вот с квартирой выходит облом: номера ее нет на двери.

И на соседней двери, кстати, тоже. А, учитывая, что их всего две на площадке, информацию получить больше неоткуда. Ну не в документах же мне копаться, в самом деле!

Делюсь своей бедой с Пашиком, он добродушно ржет, что на меня это вообще не похоже, и что пошла я по наклонной дорожке. Мы с ним какое-то время смеемся вместе, а потом Пашик вносит дельное предложение:

— Закажи на адрес дома и этаж. А я кину этот номер для связи, просто дверь откроешь курьеру и встретишь.

Я выглядываю в окно, быстренько прикидываю этаж, на котором нахожусь, диктую Пашику.

После этого мы договариваемся о созвоне по поводу музыки, когда готово будет, и прощаемся.

Я хожу по квартире, кутаясь в халат, и ощущаю себя странно.

С одной стороны все как-то… неправильно очень.

А с другой организму моему хорошо, он, похоже, полностью восстановился. Это что, получается, оргазмов ему качественных недостает?

Открытия, блин…

Глава 12. Этого больше не повторится

Меня тормозят, когда я бегу на шестой этаж.

В халате, одноразовых тапочках и с дикими глазами.

Потому что в очередной раз лоханулась и неверно посчитала этажи! Отправила бедолагу-курьера на шестой!

А сама-то — на восьмом, оказывается!

И это крупной такой цифрой написано недалеко от квартиры Демида! Прямо на стене, блин, как и положено в хороших дорогих домах.

Номера квартир — нет, не слышали. Номера этажей — метр на метр, да еще и красивой инкрустацией выложены.

Только такая слепошарая дурочка, как я, могла этого не заметить.

В свою защиту могу сказать, что вообще на стены не смотрела, как-то не до того было. Выглянула, номера квартир не увидела, психанула и дверь закрыла.

А, оказывается, то, что я приняла за красивое оформление подъезда, было номером этажа… Офигеть…

Как я вообще умудрилась неверно посчитать этажи, тоже потом как-нибудь попытаюсь выяснить. Наверно, проблема в том, что здесь первый этаж — высокий очень. И их занимают всякие бизнес-зоны. Может, даже первые два этажа. Попробуй разбери тут с наскоку!

Короче говоря, слава сотовой связи и расторопности курьера.

Он пришел на шестой этаж, поцеловал закрытую дверь и набрал клиенту.

Мне, то есть.

Я вышла на площадку, пооглядывалась, услышала голос курьера откуда-то снизу, идентифицировала по шикарным росписям на стене свой этаж… И понеслась вниз.

Хотя, как понеслась?

Пошла.

Медленно достаточно.

Потому что одноразовые тапки на мне, как лыжи, а халат — как плащ-палатка и королевская мантия одновременно. То есть, с плеч спадает, позади волочится, как ты его ни подхватывай.

Затруднительно в таком виде спускаться по ступенькам. А лифтом я ехать не рискнула почему-то, шла на голос курьера, словно опасаясь потерять путеводную нить.

И вот, в районе между седьмым и шестым этажами меня и отлавливают какие-то здоровенные мужики в строгих костюмах и с крайне серьезными лицами.

Они просто материализуются ниоткуда.

Буквально.

Моргаю — и вот они! Двое из ларца!

— Ирина, прошу вас вернуться в квартиру, — вежливо и холодно говорит один из них.

— Что? — мне до такой степени это удивительно сейчас, что даже кажется, будто ослышалась. Или они ошиблись. Явно не ко мне шли!

— Вернитесь в квартиру, Ирина, — настойчиво повторяет мужчина.

Ко мне шли, получается. Имя знают.

Значит, что?

Значит, это — охрана Демида Игнатьевича!

И у них приказ: меня не выпускать.

Последнее доходит вспышкой! И меня начинает трясти. Почему-то. Понимаю, что как-то неправильно реагирую, что надо собраться и объяснить, что я никуда не собираюсь, не дура же я, в халате и тапках убегать!

Крикнуть курьеру, наконец, чтоб поднимался и показал, что я всего лишь пиццу хочу!

Но вместо этого я сжимаю кулаки и, злобно глядя на высоченных мужиков снизу вверх, потому что, несмотря на то, что я на две ступеньки выше стою, все равно они существенно возвышаются, начинаю шипеть злобно:

— По какому праву вы командуете тут? Если я хочу уйти, я уйду! Я не в плену!

— Нет, конечно, — невозмутимо отзывается второй мужчина, — просто сейчас вам надо вернуться в квартиру.

— А если не пойду? — ох, сколько ярости во мне! Разрушительной! Кажется, подпрыгну сейчас и вцеплюсь ногтями в физиономию, полную уверенности в собственной праве командовать мной!

Краем сознания проплывает, что я веду себя, как полная неадекваша, но мозг как-то избирательно работает сейчас.

То есть, вообще никак.

Мне хочется указать этим придуркам, что я — свободна и могу уйти.

И что с места не сдвинусь!

Именно это взглядом и позой демонстрирую.

Правда, до охранников мои невербальные и вербальные посылы не доходят совершенно.

Они просто стоят, загораживая мне проход.

— У нас есть приказ от Демида Игнатьевича, доставить вас обратно.

— Что? Да что он о себе думает???

Я все же срываюсь на крик, а мужики, переглянувшись, действуют слаженно. Один молча подхватывает меня на руки, а второй обходит нас и топает впереди.

— Пустите! Немедленно! Я полицию!.. — я уже вовсю кричу, извиваюсь в жестких руках, пытаясь достучаться до этих дуболомов!

— Не стоит, — ровно отвечает мне тот гад, что тащит меня обратно в квартиру Демида Игнатьевича, причем, делает

В квартиру меня доставляют мгновенно.

Аккуратно ставят на ноги.

Отступают.

Я в бессилии подтягиваю ворот халата, позорно сползший с плеч, и смотрю на этих, двоих из ларца.

— И что мне помешает выйти, когда вы уйдете?

Они снова переглядываются, на лицах наконец-то проявляются легкие признаки эмоциональной активности: удивление.

— Мы помешаем, — коротко отвечает один из них.

А после, не дожидаясь, пока мой обескураженный мозг придумает, что отвечать, выходят за порог квартиры.

Я тут же бегу следом, открываю дверь и вижу их, почетным караулом расположившихся неподалеку.

Встретив полный холодного равнодушия взгляд одного из охранников, злобно хлопаю дверью.

И приваливаюсь к ней с обратной стороны, ощутив легкое головокружение.

Твари какие!

Я пиццу хочу!

И вообще… Какого черта?

Мне очень обидно и горько. И как-то… безвыходно, что ли? Я-то думала, что я тут по своей воле, и, в принципе, никуда уходить не собиралась!

Но понимать, что я реально никуда отсюда не уйду, пока хозяин не позволит…

Это дико.

Неправильно.

Когда ручка поворачивается, сигнализируя, что с той стороны кто-то желает зайти, я успеваю лишь отшатнуться в противоположную сторону, сбить по пути легкий кругленький пуфик и лампу с тумбы и отпрыгнуть по коридору дальше.

Демид Игнатьевич, появившийся на пороге, выглядит злым и собранным.

Он осматривает последовательно: накренившуюся тумбу, откатившийся в сторону гостевой ванной мягкий пуф, осколки лампы, потом — меня, в дикой позе замершую посреди коридора.

И задает самый дурацкий, самый банальный вопрос:

— Куда собралась?

Меня словно водой холодной в лицо — столько в его голосе жесткости и тщательно сдерживаемой ярости.

Куда? Куда???

А тебе какое дело???

Такая злоба на меня накатывает, опять, и даже куда более концентрированная, чем до этого, что едва слова выдавливаю.

Как меня задолбали мужики, считающие, что могут решать все за меня!

За-дол-ба-ли!

— Я хочу выйти отсюда! — шиплю я, — не хочу здесь находиться!

Демид пару секунд смотрит на меня, и его серые ледяные глаза становятся еще более пугающими. Пустыми такими.

— Почему? — спрашивает он и, прежде чем я успеваю ответить, добавляет, — если ты из-за… того, что произошло… То можешь не волноваться. Этого больше не повторится.

Че-го???

В смысле «не повторится»?

Глава 13. Бешеный. Маленькая неувязочка

Так быстро я еще до дома ни разу не доезжал.

Понятно, что тут сыграла роль и близость офиса, и то, что, на удивление, пробок не было, и мой бешеный рык в сторону водителя, из-за которого он как вдавил педаль газа, так до самого жк и не отпускал, мне кажется… Но все же, прямо очень быстро. Моргнул — и вот уже в подъезде.

Пока ехал, раздал указания охране, краткие, не позволяющие никаких истолкований.

Задержать.

Доставить в квартиру.

Охранять.

Препятствовать попыткам побега.

И вот теперь, изучая взъерошенную, невероятно злую анимешку в огромном белом халате, ворот которого сполз на спину, полностью открывая хрупкие изящные плечи и тонкую шею, думаю, помимо основной, не очень сейчас своевременной мысли, что надо было сначала выяснить все обстоятельства, а потом уже приказы отдавать.

И, вероятно, надо провести беседу с охраной, чтоб в следующий раз более четко ситуацию докладывали.

Например, информацию о том, что объект решила покинуть квартиру в халате и тапках, следовало сразу обозначивать.

Тогда у меня в голове, вероятно, что-то бы и сдвинулось в правильном направлении.

А так, пока доехал, на чистом психе, на нерве, пока в лифте поднимался, пока получил отчет от парней у двери квартиры, что Ирина оказала сопротивление, кусалась, царапалась, как дикая кошка, и настойчиво пыталась уйти, накрутил себя до крайней степени.

Учитывая, что я и без того не особенно был спокоен, то сейчас совсем пробки вышибает.

Но не до конца.

Способность соединять детали головоломки в одно целое, пока еще при мне.

В частности, понимаю, что выводы сделаны неверные по мотивам моей гостьи.

Смотрю на Ирину, охватывая взглядом все детали, на которые мои тугодумы внимания почему-то не стали обращать, и осознаю, что никуда она не планировала уходить.

Ну не больная же она, в конце концов, чтоб в халате и одноразовых тапках в апрельскую слякоть сквозануть!

Хотя, от женщин всего можно ожидать…

Вообще всего.

Вывод этот делаю, когда приходится уворачиваться от запущенной в голову дизайнерской побрякушки, которую Ирина прихватывает с тумбы и швыряет! В меня!

Странная хрень, которая мне никогда не нравилась и лишь недоумение постоянное вызывала своим диким и нелепым видом, рассыпается на мелкие осколки чуть в стороне от моей головы.

Охереть, меткая какая!

Правда, повторить свой демарш Ирина уже не может, потому что я успеваю первым.

Перехватываю ее, дурочку бешеную, поперек талии, прижимаю к себе.

— Сдурела? — встряхиваю ее так, что голова на тонкой шее мотается вперед и назад, а глаза, бешеные, яростные, наполняются слезами.

— Пусти! — Ирина не плачет, как ни странно. Выворачивается из моих рук верткой рыбкой, да так ловко, что умудряется все же ускользнуть, оставив мне в качестве трофея пояс от халата.

Моргаю на всего лишь на краткое мгновение появившееся и исчезнувшее в пушистых белых складках точеное тело, сжимаю губы.

Ведьма.

Совсем рехнулась.

Что устроила тут?

И, главное, что ей не так?

— Что тебе не так? — решаю не заморачиваться с подбором слов, выдаю то, что в голове.

Обычно я так не делаю, но тут слишком распален.

И мысль о том, что там, под этим халатом, она голенькая, покоя не дает.

Последнее — стыдно в моем возрасте.

Но смирить себя не получается.

Я ее только попробовал же, чуть-чуть совсем.

И сейчас она дразнит. Бесит. И манит фантазией о том, что может быть, если я наплюю на весь мир и тупо возьму ее снова. Силой.

Внутренний голос, который иногда такие парадоксальные вещи выдает, что я сам от себя охреневаю, подсказывает, что эта горячая кошка явно напрашивается. И надо ее усмирить, как усмиряют диких самок в дикой природе. Зубами в холку и жестким трахом во все предназначенные для этой цели места.

Искушение сладкое, но я невежливо затыкаю внутренний голос и подключаю внешний.

— Ты куда в таком виде собралась?

— Ты… Ты… — она задыхается от эмоций, опомнившись, сильнее запахивает полы халата, скрываясь полностью, чуть ли не до ушей, — ты меня тут…

— Охеренная новость, — едва сдерживаюсь я, — а что я должен был сделать? Сидеть возле тебя? Или ты думаешь, что у меня нет других забот?

— Нет! Я не про это! — она отфыркивает темную прядь с лица, обнимает себя, и этот жест, воинственный и беззащитный, почему-то трогает.

Я все еще злюсь.

И вообще в ярости, можно сказать.

Но в то же время понимаю, что налицо неувязка какая-то, недопонимание.

И надо бы это все увязать и допонять, но придется подходить ближе, а я… Я как-то не готов. Пока.

Она голая там, под халатом.

И я изо всех сил стараюсь об этом не думать. Получается откровенно херово.

Потому отвлекаем взбесившийся организм разговором.

— А про что? — как можно спокойней говорю я.

— Про то, что я не могу даже на лестничную клетку выйти! И вообще… Я — не пленница, понятно? Захочу уйти — и уйду!

Ох, как мы независимо подбородок задираем! И глазками сверкаем.

Умиление, мать ее.

— Прямо в халате? — со всей найденной в голосе лаской уточняю я.

— Хоть голая! Это мое право!

— Согласен, — киваю я, — прямо сейчас пойдешь? Голая?

— Пойду!

Дурочка.

Блядь, какая дурочка, все же.

А я думал, что она — взрослая. Где что взрослое у нее? И по виду, и по поведению — девчонка.

Идет к двери, надо же!

Кутается в халат этот. Наступает на полы, летит прямо мне в руки с тихим испуганным вскриком.

Ловлю, смотрю вниз, в отчаянные, полные слез глаза.

И еще ниже — в распахнувшийся халат.

Белая, ослепительно белая кожа. Жилка на шее. Острые пики сосков. Волнующийся мягкий животик.

Ни о чем не думая, словно загипнотизированный, тяну руку.

Веду пальцами от шеи, стремясь поймать эту жилку, потрогать ее через шелк кожи, ниже, по груди, сквозь тихий жадный вздох. Ниже. Моя ладонь живот полностью накрывает. Ниже.

Ирина тоже наблюдает, не шевелится. Даже не дышит уже, кажется.

Гладкая внизу.

Мокрая.

Вскидываю ошарашенный взгляд к лицу.

Нихера себе.

— Ты же сказал, что не повторится… — облизывает губы бешеная анимешка.

— Неувязочка. Маленькая.

Глава 14. Неувязочка. Маленькая

Я не понимаю, что со мной. Правда, не понимаю.

Мне всегда казалось, что я — очень разумный, очень приземленный человек, несмотря на то, что от творческих людей обычно ждут как раз перепадов настроения и тонкой душевной организации.

Не была она у меня тонкой.

Никогда.

И перепадами я не страдала.

До недавнего времени.

Конечно, ситуация с тварью Конюховским и неизвестным маньяком-извращенцем меня сильно выбила из колеи. Конечно, то, что произошло потом, с Демидом Игнатьевичем в этой квартире, не могло положительно сказаться на психике.

Но… Швырять в человека предметы?

Наяву?

Не в дурном водевиле?

Вообще не моя тема.

А, оказывается, ошибалась я. Моя.

Кинула и сама дико удивилась.

Демид Игнатьевич, судя по непередаваемому выражению холодной физиономии, тоже испытал легкий диссонанс. Или тяжелый. Тут не особо понятно по лицу.

Но явно что-то испытал, потому что больше мне швыряться в себя не позволил.

А я хотела, блин!

Когда запускала первую попавшуюся под руку статуэтку в голову этого ледяного тролля сотого уровня, испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение, клянусь! И теперь я явно по-другому буду смотреть мелодрамы с швырянием предметов друг в друга.

Раньше не понимала. А теперь как поняла!

И Демид, похоже, понял, что я поняла.

По его глазам вижу, что понял.

И по его лапанью моей голой тушки — тоже.

И сейчас я переживаю очередной приступ нелогичного удовольствия. Когда ледяной великан, не меняя привычного ледяного выражения на лице, плавит меня огненными прикосновениями.

Лаской тут по-прежнему не пахнет, Демид груб и прямолинеен. Но мне фантастически хорошо!

Тело, словно ждало этого прикосновения, жаждало его, сейчас отзывается так, что я едва дышать могу.

Не понимаю, как еще слова в голове складываются в фразы и даже озвучиваются через рот. Клянусь, я в этом не участвую!

— Ты сказал, что не повторится…

Боже, что я несу? Он же сейчас опомнится и прекратит!

Демид, не прекращая двигать пальцами в самом чувствительном месте, проводит второй ладонью по моим губам и хрипло выдает:

— Неувязочка. Маленькая.

А после что-то там, внизу, делает! Такое, отчего я, ахнув, обвисаю, успев лишь судорожно уцепиться за его широченные плечи.

— Маленькая, — шепчет Демид, прекращая меня мучительно сладко трогать и подхватывая на руки, — решим, да?

Киваю, потому что слова из головы исчезают.

Наконец-то.

В гостевом туалете душевая кабина невероятных размеров.

Демид ставит меня на поддон, сдергивает и отбрасывает в сторону халат, резкими, рваными движениями стягивает с себя рубашку и шагает ко мне.

Прижимает к стене кабинки и жадно впивается в губы.

И все это без слов.

Какие слова тут могут быть?

Все сказал уже.

Неувязочка. Маленькая.

Решаем.

Ох, как решаем!

Мне так остро-горячо, так упоительно от его напора и жадности, что сама не замечаю, как подаюсь к нему, обнимаю, судорожно глажу по груди, шее, и все тело мое вьется, словно веретено в опытных руках ткача. Мне хочется, чтоб Демид меня еще трогал, как можно больше, чтоб вертел меня, так, как ему хочется.

И вообще, закрыть глаза и отдаться полностью во власть сильных опытных рук. Ничего не контролируя. И забыв про весь мир.

Наш первый раз был сумбурным, острым и жестким.

Сейчас — все иначе.

Сейчас я горю не от неожиданности и страха, перемешанных с возбуждением, а от того, как Демид смотрит на меня, как трогает, от того, что я, наверно, сама этого дико хочу!

И, когда швыряла в него статуэтку в ответ на тупейшую фразу про «не повторится», тоже этого хотела!

Он никогда не узнает.

И никто не узнает.

Это — только мой внутренний треш.

Демид по-прежнему ни слова не говорит.

Жмет грудью к стене душевой кабины, дышит с тихим голодным рычанием, словно сдерживается изо всех сил. Чтоб не использовать свою силу по полной программе. Не сжать так, как ему хочется.

А я хочу, чтоб не сдерживался!

Сжимал!

Целовал!

Трахал!

Сама пытаюсь расстегнуть пуговицу на мокрых брюках, потому что мы — под душем! Я не заметила, когда он включился, автоматически, что ли? Да и не важно это.

Важно, что мне мало!

Больше хочу!

А он… Он все тянет…

Ловит мои неумелые пальцы, отстраняет, целует, целует так, что голова кружится.

Губам больно, шее больно, но это такая сладкая, такая нужная боль!

— Хочешь, да?

О-о-о… Теперь мы поговорить решили?

Кусаю в

А в следующее мгновение чувствую горячий член внизу и замираю от самого сладкого в мире предвкушения: грани, когда еще не во мне, но вот-вот… Вот-вот…

— Глаза открой, — рычание и жесткий перехват по горлу, послушно смотрю в серые, словно бушующее грозовое море, глаза. И вижу в черных зрачках свое отражение: безумную темноту во взгляде, шокировано распахивающиеся ресницы, когда Демид входит.

Медленно в этот раз, мучительно медленно, давая прочувствовать полностью все. Каждый сантиметр. Каждую венку.

Это… Это непередаваемо. Я не могу ничего выдавить из себя, кроме тихого судорожного вздоха.

Да и тот Демид ловит губами и не дает вырваться больше ничему.

Целует и одним движением насаживает меня до конца на себя.

Дышать не могу, да и пофиг с ним, с дыханием!

Все мои ощущения сейчас в тех местах, где он меня касается.

Губы, наши переплетенные языки, кожа под его ладонями, ожог от горячего члена во мне.

И все это пульсирует, сладко и порочно.

И я вся очень скоро начинаю пульсировать в такт его движениям. Четким, точным, длинным.

Это так хорошо, так долго, так невероятно, что я теряюсь полностью во времени и пространстве.

Единственный ориентир во всем этом — мой ледяной великан, мой жестокий жадный любовник.

И это — самая лучшая опора! Самая надежная!

И я сто процентов знаю, что он меня не отпустит. Не даст упасть. Не оставит.

Боже…

За что мне это счастье?

Меня разбивает на мелкие осколки так внезапно, долго и сладко, что не сразу понимаю, на каком я свете.

И не сразу понимаю, что мой любовник тоже кончил.

И сейчас стоит, задумчиво размазывая по моему животу белесую жидкость, словно гель для душа.

Поймав мой взгляд на этом движении и посчитав, что я уже достаточно пришла в себя, он подносит к моим губам пальцы.

— Оближи.

И я послушно облизываю, прикрывая глаза от неожиданной терпкости.

— Хорошо, — хрипло одобряет Демид, — понравилось?

Киваю.

Чего скрывать?

Понравилось — это очень слабо сказано.

— Тогда пошли.

Я не могу идти, ноги не слушаются, дрожат до сих пор. И надо бы ему об этом сказать…

Но я почему-то говорю совершенно другое:

— Куда?

Демид выходит из душевой кабины, обматывает меня полотенцем и поднимает на руки.

— В постель.

— Да?

Я все еще не верю, все еще в легком шоке.

Второй наш секс… И снова внезапный. И снова без разговоров…

Демид не отвечает на мой откровенно бессмысленный вопрос, просто несет меня в комнату. Свою.

И кладет на кровать, пахнущую им.

Наклоняется.

И я снова гипнотически тону в его глазах. Внимательных. Серьезных. Жадных.

— Неувязочки до конца надо… развязывать… — шепчет он, и я податливо открываю рот, чтоб согласиться. И чтоб поцеловал уже, наконец. Потому что мне опять хочется.

Но нас прерывает трель звонка.

Настойчивая.

Демид пару секунд смотрит на меня, словно прикидывая, надо ли отрываться от такого интересного занятия, но звонок не утихает, и мой любовник, выругавшись, стягивает с меня полотенце, обматывает им бедра и идет к двери.

А я, торопливо юркнув под одеяло, прислушиваюсь к происходящему.

— Демид Игнатьевич, — басит кто-то, — тут это… Курьер был. Пиццу принес. Сказал, что клиентка ошиблась этажом. Хотел отдать, но мы не пустили. Пиццу проверили. Все в порядке. Просто пицца.

— Долбоебы вы конченные, — рычит Демид.

А затем хлопает дверь, слышу тяжелые шаги и смотрю на появившегося на пороге спальни Демида Игнатьевича.

Офигенного, полуголого.

И с пиццей в руках.

Мое комбо на сегодня.

Глава 15. Бешеный. Комбо, мать его!

Я смотрю, как моя анимешка ест пиццу, и чувствую себя мудаком. Редкостным.

Это ощущение для меня не то, чтоб незнакомое, я думаю, многим мужикам в течение жизни случалось нечто похожее испытывать, но тут прямо активно все.

Вспоминаю, как летел сюда, какой был злой, как не думал, ведь, вообще! Только эмоции гнали вперед!

Она мне не подчинилась.

Она посмела захотеть свалить! И не просто захотеть, она, блядь, попыталась это сделать!

Как вообще такое возможно?

Короче говоря, сейчас, когда в голове моей чуть-чуть прояснилось, и красная пелена с глаз упала, я понимаю, что явно какое-то помешательство в мозгах присутствует.

Потому что такого у меня не было… Да никогда не было.

Ни с одной женщиной.

Нет, эмоции по отношению к тому, что кто-то не слушается, не делает так, как мне надо, были. И я их знаю.

Генька, засранец мелкий, давал огня еще с детского сада. Истинный Лисин. Весь в меня. Гордость и постоянный источник проблем.

И когда бизнес пытались отжать.

И когда Геньку моего пытались…

Короче, что такое бешенство, бурлящее в крови, и красное марево перед глазами, я хорошо знаю.

Бешеным меня не просто так прозвали, хотя уже много лет, как я прозвище не оправдываю… Надеюсь на это, по крайней мере.

Настолько не оправдываю, что даже забывать стал ощущения.

Потому и не узнал их сегодня, не понял.

Ирина ест пиццу, с жадностью, чуть ли не с урчанием.

Остывшую, невкусную, сто процентов, заказанную из какой-то говнодоставки. А я смотрю.

И прячу свой дикий пожирающий взгляд за клубами дыма.

Напротив нас — оконное стекло.

Оно, как и все остальные в этом доме, со специальной пленкой, чтоб снаружи никто не увидел, чем занимаются жители этого дома.

И потому сейчас чуть-чуть зеркалит.

Не в полную меру, но хватает, чтоб заценить картинку целиком и как бы со стороны.

Я вижу кровать, разворошенную, смятую.

Девушку, сидящую по-турецки, укутанную в одеяло так, что лишь голова видна и одно плечо с голой тонкой рукой.

Она держит кусок пиццы, наклоняется к коробке, чтоб не уронить ничего на постель, открывает рот, кусает жадно, чуть ли не рыча от наслаждения. Словно кошка, дорвавшаяся до вкусной рыбки.

Коробке на кровати не место, это вообще треш полный.

А есть надо за столом.

Я сам не всегда таким правильным был, особенно в годы юности.

Но уже очень много лет живу по-другому. И Генька приучен к манерам.

Пытаюсь, чисто умозрительно, представить на месте анимешки любую из своих женщин…

И усмехаюсь, понимая, что летели бы они так далеко, что даже визга бы своего не слышали.

Потому что не терплю такого.

Ни от кого.

А вот Ирина…

Закрывает глаза, когда откусывает, и какое-то время щурится в наслаждении. На щеке — кетчуп.

Волосы в дичайшем беспорядке.

И пальцы в крошках.

Охрененная.

Маленькая женщина на моей постели. Пахнет мной. Нашим сексом.

Мое личное комбо.

Я, кстати, в окне отражаюсь смутным пятном, большим и однозначно угрожающим. Словно зверь в засаде.

Приманил добычу и терпеливо ждет…

Интересное сравнение.

Мне нравится, несмотря на его очевидную дикость.

Я понимаю, что мне надо разговаривать с анимешкой, надо выяснять отношения, извиняться, в конце концов…

Но почему-то ничего не говорю, словно боюсь нарушить этот хрупкий момент тихого, практически домашнего, уютного счастья.

А я ведь реально счастлив сейчас…

Надо же…

— Оставь эту пиццу, я сейчас закажу свежую, — наконец, говорю я, повторяю то, что уже до этого сказал, когда отдавал коробку в дрожащие от жадности руки анимешки.

— Не надо, — оба облизывает губы, и они становятся еще более пухлыми и блестящими. — Эта вкусная.

— Да? — я неожиданно даже для самого себя, тянусь вперед, опираясь на кулаки, подаюсь к Ирине, — попробую? Дашь?

Она замирает, сглатывает чуть испуганно, глаза большие, с влажным блеском. И лицо бледное, кожа нежная. На виске — голубоватая жилка. Покоя мне не дает.

— Возьми… те… — в два приема выдает она и протягивает мне кусок пиццы.

Я беру, кладу его в коробку, а саму коробку спихиваю с кровати.

Еще подаюсь вперед, и Ирина с тихим выдохом падает на спину.

— Я не хочу так. Я хочу вот так. — Шепчу я и слизываю кетчуп с подрагивающих губ. В глазах темнеет от возбуждения. Вкусная девочка. Охуенная девочка.

— Демид Игн… — она пытается что-то сказать, пальцы ложатся на мои плечи. Не отталкивает. Просто цепляется. Дикость и легкая растерянность в раскосых глазах. И ожидание.

А ты совсем не простая, да, анимешка?

Знаешь, как завести мужчину.

— В постели ты можешь обращаться ко мне на «ты», — говорю я и кусаю в шею, туда, где кожа тонкая и чувствительная.

Она вздрагивает, ахает, ногтями царапает мне затылок.

И покорно обнимает ногами за талию.

Комбо, блядь. Мое личное комбо.

Надо же…

Глава 16. Бешеный. Определение дальнейших действий

— Так, я не сплю! — рявкаю я, но после сдержанно перехожу на тихое рычание. Все же, умеют некоторые люди выбесить. — Я не сплю, значит, и ты не спишь.

В трубке молчание.

Мой начальник СБ переваривает эту потрясающую новость, благоразумно не высказываясь.

— Дальше, — продолжаю я говорить, решив, что дал достаточно времени для осознания ситуации, — по Ирине Ким, что ты мне досье прислал. Оно неполное и неинформативное. Ты разучился работать?

— Эм-м-м… В каком направлении дополнительно копнуть? — безопасник, снова проявляя благоразумие, не комментирует мои слова, просто принимая их. Правильное решение.

— Сейчас, — прохожу по коридору в спальню, заглядываю в комнату и на пару секунд залипаю на тонкой голой ножке, выглядывающей из плотного скользкого шелка простыни.

Моя хрупкая любовница спит. Вымоталась, все же. Удивительно, сколько в ней дикой энергии.

Этой ночью показала себя очень даже достойным противником.

Вспоминаю, как она оседлала меня, уже под утро, как запрокидывала голову, глаза горели ярко, по-ведьмовски. Или даже нет… Словно она — служительница какого-нибудь древнего культа, шаманка. И я — ее законная добыча. Жертва ее богам. Прикольно ощущалось.

Мне зашло.

— Не слышу что-то, Демид… — приводит меня в чувство голос безопасника в трубке.

Торопливо прикрываю дверь, иду по направлению к гостиной, пересекаю ее и выхожу на балкон.

Здесь он огромный, скорее даже не балкон, а веранда.

Стараниями управляющей компании, тут полно цветов в здоровенных кадках, расположено большое кресло для созерцания рассветов и закатов.

Сажусь и принимаюсь созерцать.

— Я и не говорил ничего, — отвечаю безопаснику, — погоди.

Тянусь к сигаретам на столике рядом с креслом, прикуриваю, щурюсь на восходящее солнце.

Красиво, да.

Это ведь я первый раз тут, получается, рассвет встречаю.

За полтора года владения имуществом.

Надо же…

Столько упускал…

Выдыхаю дым, откидываюсь на спинку кресла, собираясь с мыслями.

— Полное досье, — выдаю я, наконец, — особый упор на отношения с продюсером, текущую ситуацию в работе и взаимоотношениях с теми, кто принимает решения по ее деятельности. Там, руководители студий записи, площадок, на которых она размещает песни, еще что-то, не знаю, не углублялся. А ты — углубись. Так, чтобы все стало ясным. На поверхности. Понял?

— Угу.

— И еще… — я медлю, прикидывая, надо ли дополнительно указывать на эту сторону жизни Ирины, но затем все же продолжаю, — всю информацию по личной жизни. Всех бывших с подробным досье… И… Всех текущих. Понятно?

— Понял.

— Доклад в течение дня мне.

— Понял.

— По Федоренко теперь.

Я начинаю надиктовывать приказы по моему финдиректору, чтоб не упустить ничего и превентивные меры принять. В любом случае, его менять. Черт. Ну надо же! Столько лет мне, столько в бизнесе, и все равно пролошился! Большой бы поржал, да.

— Кстати, уточни насчет кандидатуры у Зимнего, — приходит мне в голову хорошая мысль, — он в курсе.

— Понял. Эйчар-отделу ставить задачу?

— Пока нет. Ждем. Но к заму его присмотрись. И тоже досье на него мне на стол. И на второго зама так же.

— Понял.

Прощаюсь, отключаюсь.

И какое-то время сижу, наблюдая рассвет во всей его апрельской красе.

На улице мне не холодно, потому что одет практически полностью и готов ехать на работу.

Но почему-то не еду.

Думаю о том, что было этой ночью, но спокойно уже, отстранено даже.

В моей жизни случайно завелась женщина.

И, конечно, пока еще непонятно, на какой срок, но мне отпускать ее не хочется.

В постели она огонь, полностью меня устраивает и даже более. Я, пожалуй, и не припомню, когда в последний раз со мной такое было.

Так что отпускать ее не хочу.

И никого другого видеть рядом с собой тоже не хочу.

Значит, Энни надо отправлять подальше. Наши отношения, всегда строящиеся на товарно-денежном формате, это позволяют сделать в любое время.

Вот оно и пришло, похоже.

Набираю приказ секретарше купить в одном из нежно любимых Энни бутиков ГУМа прощальный подарок, отправить ей со словами «Сожалею, что так получилось». Ну, или самой придумать фразу поудачней. Оплатить квартиру на три месяца вперед. Этого времени с лихвой хватит, чтоб найти мне замену.

Сам же набираю Энни, потому что расставаться через секретаршу неправильно.

— Привет, милый, — голос у нее, несмотря на утро раннее, не сонный. Наверно, опять всю ночь в клубе, и еще не ложилась, — соскучился?

— Нет. Мы расстаемся, — я никогда не тяну кота за яйца, не в моем это стиле, — квартира оплачена на три месяца еще. Прощай.

— Но…

Я не дослушиваю, мне не интересно, что она скажет.

Телефон снова звонит, но я ставлю номер в блок.

Все.

Вопрос закрыт.

Теперь по определению дальнейших действий…

— Привет… — хрипловатый со сна, низкий и невероятно сексуальный голос у моей новой женщины. Заводит. И она, укутанная в одеяло и больше похожая на темный кокон, тоже заводит.

— Привет.

Смотрю на нее, переминающуюся с ноги на ногу. Пальцы маленькие такие, ногти накрашены темным цветом. Поджимает чуть-чуть ступни. Замерзла?

Конечно, не на голой плитке стоит, на ковре, но все равно тут прохладно.

— Замерзнешь.

— Нет.

Она смотрит на солнечный диск, поднявшийся над горизонтом уже на целую ладонь, глубоко вдыхает утренний воздух.

— Красиво как.

— Да, — киваю я. Изучаю ее тонкий породистый профиль, пухлые губы, яркие щеки, взлохмаченные темные волосы. Белые пальцы на сером шелке одеяла. — Красиво.

И приказываю:

— Иди сюда.

Глава 17. Как нужно правильно встречать рассвет

Москва с высоты смотрится строго и интересно. Мне не приходилось еще видеть ее с такого ракурса и вот так, в черно-белом, даже скорее, сером варианте.

Апрель в этом году холодный, снег везде лежит, и только голые черные ветки проглядывают.

И дома, дома, дома… Огни витрин, машины — тоже сплошным серо-грязным потоком.

Вроде бы, уныло, но когда над всем этим суетящимся движением встает солнце, уже не зимнее, а по-настоящему весеннее, чистое и яркое, мир раскрашивается в позитив.

Все это я успеваю охватить взглядом буквально за секунду, потому что затем мне уже не до столицы и ее вечного движения.

У меня есть поинтересней объект для изучения.

Демид Игнатьевич… А вот интересно, сейчас мы не в постели, мне его по имени отчеству называть? Или можно Демидом?

Впрочем, неважно.

Он сидит в кресле, уже полностью одетый, смотрит на меня. В одной руке сигарета, другая спокойно лежит на подлокотнике кресла.

И взгляд льдистых, обычно холодных до жути глаз, сейчас поразительно горяч.

Это настолько странное что-то: на лице практически нет эмоций. Все в глазах.

Они обжигают.

И приказ, словно плетью хлестнул, надо же…

Не задумываюсь даже. Иду.

Кутаюсь в темное покрывало, поджимаю пальцы на ногах, даже не от холода, от волнения.

И иду.

А он смотрит.

И ничего не говорит, вообще!

Мне это не странно, уже привыкла к тому, что он, на самом деле, совершенно немногословный.

Это так интересно: его сын — тот еще болтун, мы как-то весело пообщались по видеосвязи, еще до того даже, как у Васи появился животик.

И Игнат Лисин мне показался таким обаяшкой-говоруном. Любимцем и любителем женщин. Иногда мелькало в его глазах, конечно, что-то странное, что давало понять: этот парень далеко не так прост. Но затем Игнат моргал, улыбался широко и обаятельно, и ощущение пропадало.

А вот теперь, глядя на его отца, я могу легко представить, как бы выглядел Игнат, если бы жизнь его не была настолько легкой, как сейчас.

Если бы ему пришлось пробиваться с самых низов, как его отцу.

Про дорогу Демида Игнатьевича я не особенно в курсе, но пару фраз Вася обронила когда-то, и выводы, хотя бы первичные сделать я смогла.

И сейчас, глядя на моего внезапного любовника, в серый лед его глаз, понимаю, что Игнат никогда таким не станет.

Никто не сможет стать даже чуть-чуть похожим на этого жесткого, холодного, и в то же время, невероятно огненного мужчину.

Поначалу я сравнивала его со скандинавским богом, или викингом, упрямо и холодно забирающим то, что ему нравится.

А сейчас иду, послушная приказу, и понимаю: не викинг. Дракон. Холодный внешне дракон, готовый в любой момент взорваться, словно сверхновая. Все вокруг разрушить.

Как его прозвище? Вася же говорила… Почему я не запомнила? Подумала тогда, что такой дурацкий привет из девяностых, пережиток… Надо будет спросить, да. У Васи, само собой, не у Демида.

Подхожу и становлюсь между его расставленных коленей.

Демид смотрит снизу вверх, и выражение лица совершенно нечитаемое. Что он видит перед собой? Ему нравится то, что он видит? Думает ли он о нашем сексе?

Я — постоянно думаю.

И сейчас тоже.

Хочется, чтоб он думал.

Вспоминал, что делал со мной всю эту ночь.

И хотел повторить это снова.

Вот такое эгоистичное желание быть нужной этому ледяному дракону.

Опасное желание: драконы обычно не щадят своих жертв.

— Замерзла? — тихо спрашивает Демид. Буду звать его Демид. Хоть мы и не в постели сейчас.

Киваю зачем-то. Хотя вообще холода не чувствую.

— Садись.

Он тянет меня к себе на колени, сажает так, чтоб я оперлась спиной о его грудь. Опытные пальцы скользят под край покрывала, касаются голой кожи. И, чуть вздрогнув, словно он не ожидал, что я под покрывалом обнажена, двигаются дальше.

Выдыхаю взволнованно, откидывая затылок ему на плечо и позволяя ласкать себя так, как ему хочется, грубовато, жадно, настойчиво. У него чуть шершавые пальцы, и это тоже необычно: у мужчин его уровня чаще всего очень ухоженные руки, маникюр — одна из привычных процедур. А тут… Ощущение, что ему плевать на то, что о нем подумают его бизнес-партнеры, например… Хотя, наверно, это не ощущение. И ему реально пофиг.

— Смотри, какой рассвет, — шепот тоже горячий, он тревожит мое ухо, заставляя его загореться.

Послушно смотрю на рассвет.

И вся концентрируюсь на ощущениях его рук, безостановочно скользящих по телу. О-о-о…

Это волшебно…

Мне этого, наверно, не хватило ночью.

Слишком конкретен мой дракон. Слишком жаден.

А вот такой, сладкой, уверенной тактильности мне перепало не особенно много.

И теперь Демид явно додает мне кайфа.

Между ног горячо-горячо, и он это уже проверил.

Выругался тихо и теперь мягко приподнимает меня. Я знаю, зачем.

Я предвкушаю это.

Чувствую себя нимфоманкой, которая дорвалась до сладкого и теперь любое движение срывает крышу.

Солнце поднимается все выше и выше, и мне становится даже жарко. Или это не от солнца?

Сбрасываю с себя покрывало, распластываюсь на горячей твердой груди Демида, поворачиваюсь, потому что хочется, чтоб поцеловал.

И он целует, глубоко и жарко. Без ласки. Но его руки — ласковые. И это — сладкий контраст.

Его член — горячий и тоже ласковый. Проникает без боли, мягко скользит сразу до основания. Ох-х-х… Какой кайф… Прогибаюсь, обнимаю Демида и прикрываю глаза, позволяя ему вести. Как всегда.

Управлять мной.

Играть на мне, словно на

Это настолько красиво внутри меня, это настолько правильно… Идеально. Да.

Он такой вкусный. Не могу остановиться, целую его, целую, скольжу раскрытыми губами по колючей щеке, по шее, потом перехватываю его руку, целую ладонь.

Демид рычит тихо, но так заводяще!

И меня подбрасывает на нем все сильнее и резче. Идеальней. Да.

Да-да-да…

Солнечный диск разлетается на куски в моих глазах.

И-де-аль-но…

Я снова целую ладонь Демида, теперь уже мягко, игриво прикусывая.

И он отвечает мне тем же, чуть грубее прижав зубами за основание шеи. Предупреждая, что любит поиграть. Но знает предел игре.

— Горячая ты какая… — шепчет он, — прямо не хочется уходить.

— Не уходи, — неожиданно для самой себя говорю я.

И замолкаю, чуть напрягаясь.

Вдруг, переступила грань?

Но Демид только усмехается довольно:

— Работа, малыш. Но я постараюсь быстрее. Хочешь где-нибудь поужинать?

Я теряюсь от такого простого бытового вопроса. Словно мы — пара, и сейчас, после сладкого утреннего секса, мирно обсуждаем планы на вечер.

Это непривычно.

Пожимаю плечами, так и не придумав, что ответить, как среагировать.

— Хорошо, я сам выберу место.

Демид легко поправляет на себе одежду, затем встает со мной на руках. Тоже легко у него это получается. Грациозно.

И как-то чувствуется, что мое желание пойти своими ногами сейчас будет воспринято не особенно благосклонно.

Меня, как добычу, тащат в спальню хозяина и там кладут на кровать.

— Спи пока, набирайся сил.

Получаю сладкий долгий поцелуй, на который с растерянным удовольствием отвечаю.

— Но… Мне нечего надеть… — бормочу, вспомнив в последний момент о своем отсутствующем гардеробе.

Демид, стоя у зеркала и поправляя воротник рубашки, смотрит на меня через отражение и кивает:

— Тебе доставят одежду.

И, не успеваю я отказаться, выходит из комнаты.

Я слышу, как хлопает входная дверь и валюсь на спину.

Все тело в легкой истоме, сладкой и сытой.

А по лицу скользит луч апрельского рассветного солнца. Словно высказывает свое недовольство тем, что ему пришлось наблюдать.

— Ничего не говори, — выдыхаю я, — я знаю, что это неправильно… Но так круто.

Глава 18. Жить одним днем

Остаток дня я отсыпаюсь и ем. Веду растительный образ жизни по полной программе. Это приятно, это отвлекает.

Ощущение, что я в каком-то легком коматозе сейчас, сладком, приятном таком.

В капсуле безвременья, вот.

Заново переживаю случившееся в моей жизни событие. А внезапный секс, да еще и с таким мужчиной — это прямо событие, да.

У меня и до этого, не сказать, чтоб личная жизнь активная была.

Все же, я по натуре больше интроверт, а когда появилась возможность заниматься любимым делом, не выходя за пределы дома, я просто кайфовала.

И общения мне не требовалось, честно говоря.

Хватало того, что в сети, с моей фанбазой. Полная иллюзия, что живешь полноценной жизнью.

И эта иллюзия реальность полностью забивала.

Мужчины были, конечно, но так давно…

И я в свое время наелась этими отношениями до предела, больше не хотелось.

Потому сейчас…

Мне странно.

И не сказать, что хочется определенности.

Не мой формат, не мой вариант.

Я понимаю, что внезапный интерес такого человека, как Демид Игнатьевич, так же внезапно может и пропасть, испариться.

То, что сейчас происходит между нами, больше похоже на каприз взрослого, опытного мужчины, которому понравилась странная, а я — реально странная, чего уж там, женщина.

Просто по принципу: «Надо же, какая забавная зверушка. Не поиграть ли с ней?»

Все это понимание ситуации никак не отменяет моего временного, очень на это надеюсь, помешательства.

И такое тоже нормально: по кому в этом мире сходить с ума, как не по таким властным, лениво-вальяжным, знающим себе и окружающему миру цену самцам?

Он проявил инициативу…

Я не устояла.

Теперь самое главное: иллюзии засунуть подальше в задницу. И забыть про них вообще.

Но с этим никаких сложностей не предвидится: уж что-что, а заталкивать тупые, безнадежные иллюзии в самое темное место организма я умею.

Жизнь научила.

Если бы на моем пути Демид Игнатьевич возник, когда я только-только приехала в Москву! О-о-о…

Это была бы совсем другая история.

Потому что я была другой.

Я приехала в столицу из своего рабочего поселка под Питером на автобусе.

И до сих пор в деталях помню пейзажи за окном, лица людей, вывески магазинов. Как ярко светило солнце тем жарким летом!

Какая зеленая была трава!

Я выскочила из автобуса, подтянула свои широченные, все разрисованные яркими рисунками джинсы, поправила ультрамариновый чехол гитары за спиной, нацепила розовые солнечные очки, улыбнулась… И пошла, маленькая, яркая и счастливая, по залитому солнцем асфальту вперед. Твердо уверенная, что этот город упадет мне под ноги. Просто потому, что иначе и быть не может.

Если бы тогда ко мне подкатил мужчина, похожий на Демида, я бы… Я бы его просто не заметила, наверно.

Настолько была погружена в себя, настолько нацелена на победу.

Словно маленькая, но очень мощная пуля.

Удивительно сейчас вспоминать себя именно такой. И даже чуть-чуть жалеть, да… Себя.

Не сегодняшнюю, это бессмысленно.

А ту, идущую по столичной улице, радующуюся солнцу, небу и своему безоблачному будущему. И не знающую еще ничего.

Жаль той уверенности детской, того настроя непобедимого.

Теперь я другая.

Осторожней, пугливей, чего уж там.

И умней.

Та я, если бы Демид Игнатьевич все же сумел каким-то образом обратить на себя мое внимание, влюбилась бы без оглядки. Просто в картинку, в выстроенный за годы не самой простой жизни маскулинный жесткий образ, в манеру мало говорить и много делать… Боже, да я бы, как кошка, втрескалась, сходу! И на край света за ним, и растворилась бы в нем без остатка, и верила бы, верила, верила!

А сейчас…

Сейчас я просто глушу в себе все ненужные мысли.

И живу одним днем.

Это совсем неплохо, если подумать.

Когда живешь одним днем, то нет нужды строить планы и потом разочаровываться, если они не сбылись.

И нет ожиданий, а значит, и обиды, когда они обманываются снова и снова.

Это хорошее ощущение: верить, что у тебя есть только этот день.

И надо думать лишь в его рамках.

В рамках моего дня я кайфую.

И вспоминаю наш секс с Демидом, ночной и утренний. Трогаю себя там, где он был особенно неаккуратен и безумен, и получаю дополнительное, чуть мазохистское удовольствие от легкого саднящего ощущения по

Это — знак того, что я живая. И что меня хочет самый офигенный из встреченных в моей жизни мужиков.

Наверно, в рамках одного дня жизнь удалась?

Курьер приезжает ближе к вечеру уже.

Я оцениваю количество вносимых в квартиру коробок и пакетов и с каждым новым все больше удивляюсь.

Речь же про один ужин шла?

Или я что-то не так поняла?

— А… Это точно все сюда? — аккуратно уточняю я у курьера и добавляю, когда он вскидывает брови в недоумении, — ну, просто, может, вы ошиблись? Многовато как-то…

Курьер еще раз перепроверяет заказ, утверждает, что все верно, и уходит.

А я медлю, потому что реально гора пакетов и коробок всяких разных, причем, судя по логотипам, там, внутри, барахла на многие миллионы…

Странное что-то.

Позвонить?

Спросить?

Подумав, отметаю эту идею.

Демид Игнатьевич — человек занятой. И мои звонки про тряпки могут быть ему не в тему.

Ладно.

В конце концов, изучу это все.

Лишнее потом можно вернуть…

Через полчаса я понимаю, что ошиблась.

Вернуть из всего привезенного получится едва ли треть. Потому что нижнее белье и косметика, насколько я в курсе, возврату и обмену не подлежат.

Белье от известной марки, часть для домашнего ношения: нежнейшие шелковые маечки, шортики, полупрозрачные туники, халатики, брючки, совершенно невесомые и никак на теле не ощущающиеся. Все это — нейтральных оттенков, из тех, которые подходят всем.

Комплекты белья, лифы и трусики, от другого признанного лидера в этой сфере. Я такое даже в те годы, когда офигенно зарабатывала, не могла себе позволить. Провожу пальцами по синему кружеву. Изысканный цвет.

Потом разворачиваю новый пакет: что-то невесомое, серебристое. И белое тоже есть. Наверно, последнее — самое офигенное и развратное, несмотря на свой невинный цвет.

Ничего невинного в этих лоскутках нет.

Интересно, Демид Игнатьевич сам это подбирал?

Вот сильно сомневаюсь.

Чувствуется в подборе женская рука. Причем, очень заботливая и предусмотрительная. Подобраны не только комплекты на выход, яркие и роскошные, но и комплекты — невидимки, бесшовное белье, которое надевается под белое облегающее платье…

А вот и оно, кстати.

Боже.

Ценников нигде нет, но они и не требуются. Я знаю, сколько стоит платье от этого дизайнера.

Мне чуть ли не плохо становится, физически.

С ума он сошел, что ли?

Как можно так тратиться?

В других пакетах нахожу подобранный для платья комплект: туфли, сумочка. Бижутерия. Очень надеюсь, что бижутерия. Потому что, если нет… То у меня уже даже не вопросы, а вопросищи!

В другом пакете, с другим известным лого — еще платье. Уже другое. Темное, до колен, из изысканного кружева.

И к нему тоже находятся туфли, сумочка и украшения.

Официально: Демид Игнатьевич с ума сошел.

И я обязательно выясню причину помешательства, когда снова его увижу.

А пока… Не примерить ли мне эти платья?

В конце концов, когда еще придется?

Глава 19. Тепло его рук

Я все же решаю надеть белое платье. Не знаю, что мною движет, честно, просто… Ну вот как-то хочется мне чуть-чуть нежности.

Темное кружево — это круто, конечно, но… Это прямо призыв.

А я почему-то не хочу… призывать.

Я хочу расслабиться.

Белье-невидимка — как раз подходит под нежный белый шелк.

Вступаю в туфли, кручусь перед зеркалом в задумчивости, не понимая, просвечивает ткань или нет?

Какое-то странное ощущение: одновременно полностью закрытое тело и в тоже время… Словно и нет на нам ничего.

Ч-черт…

Я же не хотела провоцировать!

План провален.

С волосами и лицом ничего делать особо не надо. Короткая стрижка сама по себе лежит так, как требуется, спасибо моему мастеру. А использовать косметику с таким платьем… Нет, тогда это точно будет призыв.

Или все же…

Я еще обдумываю этот момент, слышу звук захлопывающейся двери и тяжелые шаги в коридоре.

Замираю перед зеркалом, непроизвольно вытянувшись в струнку.

Словно на экзамене, жду вердикта.

Волнительно и страшновато. Почему-то.

Хотя, с моим опытом выступлений перед публикой, никакого страха быть не может! Однако же, он есть.

Не поворачиваюсь, глядя в зеркало. Трусливо. На себя. Глаза огромные такие. Испуганные.

И чуть вздрагиваю, когда ловлю в отражении тяжелый взгляд молча наблюдающего за мной Демида Игнатьевича.

Он, во всем темном, едва просматривающийся из мрака коридора, выглядит резким контрастом мне, освещенной лампами, в белом, словно подсвеченном изнутри платье до пола.

Я отвечаю на взгляд Демида, такой же темный, как и окружающий его мрак, и чуть поднимаю подбородок в неясном даже мне вызове.

Ну что?

Как я тебе?

Нравлюсь?

Или…

— Ты… выглядишь… так… — Демид, наконец, выступает из темноты, идет ко мне, медленно, плавно. Неотвратимо. Надвигается, словно ураган с океана.

И мне кажется, что мир вокруг темнеет…

Мурашки по коже бегут, и, чтоб скрыть волнение, охватившее меня, я пытаюсь поддержать разговор:

— Как?

Голос чуть подхрипывает, и это полностью выдает мой внутренний мандраж.

И Демид его явно улавливает. Он подходит совсем близко, кладет тяжелые горячие руки на мои обнаженные плечи, наклоняется. И его тьма обволакивает меня.

Смотрю в зеркало, пытаясь понять, каким образом мое белое платье рядом с темнотой Демида становится еще белее? Словно высверкивает на его фоне, так ярко, так чисто.

И лицо мое, бледное, сейчас заливает нежнейший румянец. Никакой косметики не требуется…

— Так… Что мы сейчас никуда не пойдем… — шепот тоже темный. Как такое может быть? Звук же не может иметь цвета… А тут есть. Темный… Мурашечный. Взгляд в зеркало. Дыхание по коже. Искушение в чистом виде.

И мне очень хочется поддаться.

Опять.

Я уже знаю, каково это: поддаться его искушению… Позволить… Утонуть…

— Тогда… Мне надо… Переодеться? — я пытаюсь шутить, чтоб этот искуситель не понял, до какой степени я перед ним слаба…

— Не надо… — он задумчиво проводит огненными пальцами по плечам, на мгновение чуть сжимает, так, что ощущаю себя в кандалах, горячих и бархатистых, но кандалах. В плену.

А после меня отпускают.

— Пойдем. Это накинешь?

Я все еще переживаю свое практически падение в бездну, я еще трепещу всем телом, а Демид… Спокойно отворачивается и подхватывает белую пушистую шубку, которую я изучала тоже очень долго и в сомнениях отложила в сторону.

Апрель… Какая шубка?

А сейчас, растерянно позволив укутать себе плечи нежнейшим пушистым мехом, я смотрю в зеркало и понимаю: очень даже правильная шубка! Даже для апреля.

И я теперь во всем этом великолепии смотрюсь не привычной анимешной девочкой, а роскошной дамой высшего света, как минимум.

И

Боже…

Никогда меня не тянуло выглядеть, как принцесса, быть ею.

В детстве — вечно пацанка со сбитыми коленками. Подростком — бунтующая анимешка с цветными прядями и жестким мейком.

А потом — образ, который навязывали продюсеры, руководствуясь моим типажом и разрезом глаз.

Да и после, став свободной, как я думала, я тоже предпочитала что-то неформальное, с легкой дурнинкой, как говорила нежная и романтичная Вася.

И не представляла себя… Вот такой.

Роскошной.

Искрящейся.

Утонченно-дорогой.

Я смотрю на себя в зеркало, на Демида, молчаливым конвоем оттеняющего мою сногсшибательность. И понимаю, что мне нравится.

Вот сейчас — нравится.

— Пойдем, Ирина, — голос Демида груб, а выражение лица — жесткое.

Я что-то делаю не так?

Я хочу спросить его об этом, но не успеваю.

Мой любовник отступает в темноту коридора, а через мгновение там загорается свет…

Мы все же идем ужинать.

Интересно, при свечах?

Через полчаса, задумчиво изучая роскошный интерьер одного из самых популярных заведений столицы, я думаю о том, что свечи тут точно были бы лишними…

Вернее, вот только свечей тут и не хватает.

Демида узнают, радушно приветствуют, причем, похоже, непосредственно директор заведения выходит, чтоб проводить почетного гостя к самому лучшему столику.

Демид о чем-то разговаривает с нашим сопровождающим, а я, пользуясь моментом, осматриваюсь.

Большой зал, видно, что поработал отличный дизайнер. Вроде как и кич, но такой тонкий и правильный, что это выглядит искусством.

В глубине зала — сцена.

Сейчас там играет одинокий саксофонист, но, похоже, будут еще выступления.

Мы усаживаемся, мне подают меню.

На удивление, есть не хочется, хотя последний раз я обедала той самой злополучной пиццей, остатки которой до сих пор мерзнут в холодильнике.

Заказываю фирменный салат и десерт, Демид выбирает вино, тоже делает заказ. Мясо. Ожидаемо.

Хищник же.

За этой суетой мне как-то становится легче, наверно, осваиваюсь в роли принцессы, да?

Наконец, официант уходит, а мы с Демидом сидим и смотрим друг на друга.

И снова неловкость накатывает.

Мы чужие люди.

И, по большому счету, тем для разговора у нас немного.

В постели мы ладим отлично, и общий… х-м-м-м… язык тоже находим. А вот сейчас, лицом к лицу…

— Вася все еще в доме у отца? — решаю я начать разговор с самой безопасной, на мой взгляд, темы.

— Да.

Молчание.

— Надеюсь, там скоро все наладится…

Я помню про ураган, из-за которого моя подруга вынуждена была рожать в доме отца, а не в больнице. Надо же, ну вот какого черта ей позволили туда ехать на таком сроке?

Двое мужиков у нее, не считая отца! И ни один не возразил, что ли? Они не в курсе, что беременные не всегда могут правильно оценивать ситуацию?

Всего этого я, конечно, Демиду не говорю, и молчание наше становится все тяжелее. Для меня.

Демиду, судя по спокойному лицу и внимательному взгляду, вполне комфортно.

Боже, непрошибаемый…

— Расскажи, почему ты пряталась под столом.

А вот этой фразы я не ожидаю!

И растерянно моргаю, пытаясь сообразить, что сказать.

Самое главное, с чего вдруг вопрос?

То есть, за все это время, время нашего близкого, крайне близкого общения, он не интересовался такими вещами, а тут, в ресторане, в непринужденной беседе, вдруг вспомнил обстоятельства нашего знакомства!

Мне становится неприятно и как-то горько.

Словно волшебный мой образ, сказка моя оказалась фальшивкой. Хотя… Она реально фальшивка.

И я — во всем этом — тоже.

— У меня был нервный срыв, — холодно отвечаю я, — и сейчас я не хочу на эту тему говорить.

— Почему?

А ты не понимаешь?

— Потому что мне неприятно.

Я стараюсь не дрожать голосом, надеюсь, получается.

Почему-то не хочется разваливаться перед ним, этим ледяным монстром, на части.

— Ты мне должна все рассказать, даже если неприятно.

— Должна?

О-о-о… Я опять кому-то что-то должна!

Не прошло и года!

Мне смешно. До слез.

Но слезы — здесь лишние. А вот смех… Почему бы и нет?

Вижу по холоду в глазах Демида, что ему не нравится мое поведение. И смех мой его раздражает. Потому смеюсь громче.

Демид хмурится, явно хочет что-то сказать, прекратить мое шутовство, но тут нас прерывают.

— Простите… — рядом с нашим столиком останавливается невысокая девушка, она смотрит на меня с восторгом и недоверием, — вы — Ирина Асси, да?

Киваю растерянно.

Вот уж именно тут не ожидала встретить фанатов.

Мне казалось, что мои фаны в такие места не ходят.

— Боже, это реально вы! — девчонка подпрыгивает от восторга, — а я маме говорю-говорю… А она — не верит! Мама! Это — она! Она! — Кричит она через весь зал.

— Девушка, мы разговариваем, — холодно обрывает восторги Демид, и я едва справляюсь с внезапной яростью. Какое он имеет право отгонять моих фанов?

— Ничего страшного, — улыбаюсь я девушке, — все в порядке.

— Ой, извините, Ирина, извините! Но просто я в таком восторге от ваших песен! Особенно «Тепло твоих рук»... Боже, я ее миллион раз уже, наверно, прослушала! Спасибо вам за нее! Она меня к жизни вернула, верите?

— Спасибо… — говорю я, чуть теряясь.

Мне часто писали, что мои песни находят отклик в душах слушателей, но я все равно каждый раз в трепете и шоке.

А эта песня…

Это Васина песня.

Одна из первых, что она отдала мне, еще когда мы только-только начинали сотрудничать.

Я тогда поразилась, насколько она… правильная, что ли. Учитывая, что Вася в тот момент была в полном моральном ауте, то, что у нее получилось, просто чудо невероятное.

— А вы ее вживую поете? На концерте? Когда у вас будет ближайший? В сети вообще никакой информации…

— Нет, я пока не выступаю.

Я смотрю на Демида, с прищуром изучающего меня.

И непроизвольно опять приподнимаю подбородок.

Что такое? Не нравится что-то?

— Можно автограф, Ирина, пожалуйста…

Я подписываю девушке салфетку, отдаю.

И пару секунд смотрю ей вслед, как она, счастливо и так по-детски подпрыгивая, идет к своему столику.

А после поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с Демидом.

— Не стоило так говорить с ней.

Говорю, и сама шокируюсь.

Это реально я сказала? Да? Ему???

Боже, я больная. Сумасшедшая.

Он меня сейчас прямо тут выкинет из-за стола. Из ресторана. В туфлях. В апрельскую слякоть… Ну, а что?

Забрал-то из дома вообще босой.

Так что, даже в плюсе буду…

Когда Демид смеется, громко, никого не стесняясь, я даже не верю тому, что вижу и слышу.

Ему смешно?

Что именно?

Мои слова? Поведение? Тон?

Спрашивать не хочу, надеясь, что мне сейчас

И Демид не разочаровывает.

— Знаешь, мне так давно не делали замечаний по поведению… Особенно таким тоном. Это было… Забавно.

— Вот как? — у меня чуть сбивается голос, наверно, последствия шока и волнения.

И удивления. Собой, такой безбашенной.

Надо же, как могу!

— Да, — кивает Демид, — и прости меня. Это реально было грубо. А что за песня такая, что девчонка тут чуть ли не кончала от нее?

— Это тоже грубо, — и вот я снова дергаю тигра за усы! Необучаемая, блин…

— Но верно, — подмигивает Демид. И эта гримаса до ужаса напоминает его сына, Игната.

Я снова думаю, что, сто процентов, в молодости Демид был очень похож на своего сына. Такой же живой, смешливый и колкий на язык.

А потом заледенел… Жизнь заморозила.

— Ну, так что за песня?

— Спеть? — накатывает на меня что-то непонятное. Хулиганское.

— Давай, — кивает Демид.

И снова щурится по-лисьи.

Мне кажется, с ожиданием и усмешкой.

Меня цепляет эта усмешка. Вызов для меня.

Он думает, что не спою?

Спою.

Давно не выступала, но…

Машу рукой, подзывая к себе официанта.

— Скажите, могу я спеть у вас?

— Эм-м-м… — официант, к которому явно впервые обращаются с такой просьбой, удивленно смотрит на меня, затем переводит взгляд на моего спутника.

И тот кивает:

— Организуй.

Официант исчезает, чтоб появиться через минуту буквально:

— Что желаете исполнить?

— Сейчас… — вывожу на экран телефона запись минусовки с облака, — вот, передайте диджею.

— Пять минут.

С минуту мы смотрим с Демидом друг на друга. Не знаю, чего ждет он, а я просто шалею от собственной инициативы.

И ощущаю себя невероятно… живой. Да, правильное слово.

В последние пару дней я чувствую себя живой.

И мне нравится это ощущение.

Этот возврат к той Ирине, что когда-то приехала покорять большой город.

Может, покорю все-таки?

Когда меня объявляют, я просто встаю и, чуть улыбнувшись Демиду, иду к сцене. Через зал, под удивленными взглядами.

Здесь люди явно не ожидали такого перформанса.

На сцене неожиданно уютно.

Небольшая, невысокая, но комфортная.

Проверяю микрофон.

— Добрый день. Я хочу сегодня спеть для девушки Ангелины, она здесь в зале, — слышу неистовый визг и бурные аплодисменты от столика моей фанатки, — и еще для одного человека…

Включается трек. И я пою.

«Моя безумная история горчит на губах,

И оттого все сумасшествие в ней.

Я не умею забываться в бестолковых делах

И бесконечно только грежу о ней.

Когда в окно заглянет вечер или дождь постучит,

Не понимаю, удержать себя как?

Ты пробиваешь, не заметив, самый каменный щит

И засыпаешь у меня на руках…»

Я пою и смотрю на Демида. На выражение его лица.

Мне кажется, или оно меняется? Становится удивленным?

Не ожидал, мой ледяной любовник?

«Я молчалив и равнодушен ко всем бедам вокруг,

Я не боюсь ни смерти, ни божества,

Но стоит лишь тебе коснуться окровавленных рук,

Меня терзает первозданная мгла.»

Мне хочется спуститься сейчас со сцены и посмотреть ему в лицо. Понять, слышит ли он? Понимает ли, что для него пою?

И сейчас слова Васи — это мои слова. Мои эмоции? Моя тоска?

«Все страхи мира мне чужие, все потери — пустяк,

Но стоит мне тебя увидеть, и вдруг

К тебе тянусь я, забывая про свой собственный мрак,

Тебя хочу забрать в тепло своих рук.»

Мне хочется, как, наверно, каждой женщине в этом мире, хочется ощутить это тепло. Тепло рук любимого человека…

И я пою об этом.

Я хочу этого.

«И если все таки придется мне, ворвавшимся в бой,

Расстаться с жизнью, улететь в черноту,

Хочу я в памяти остаться лишь любимым тобой,

Хочу, чтоб помнила тепло моих рук.»

— Хочу, чтоб помнила тепло моих рук…

Я повторяю эти слова, я вкладываю в них новый смысл сейчас.

И молчание, секундное молчание, после того, как замолкает последний аккорд, словно подчеркивает это.

В зале аплодируют, где-то сбоку прыгает от радости и кайфа девочка Ангелина, а я смотрю только на Демида.

Он встает и идет ко мне.

Лицо его, как всегда, малочитаемо, но вот взгляд…

— Я хочу тепло твоих рук… — почему-то шепчу я, хотя точно знаю, что он не слышит еще.

И я вообще не уверена, что смогу повторить ему это потом. Признаться, как хочу тепла и защиты. Его тепла. Его защиты.

Не хочу льда, допросов, вытягивания информации холодной.

Хочу тепла и защиты.

Демид подходит ближе, пару секунд смотрит на меня, а после молча подхватывает на руки.

В зале свистят, кто-то все еще аплодирует.

А я смотрю в лицо своего ледяного великана, викинга холодного.

И наслаждаюсь теплом его рук.

Глава 20. Тепло

Мои концерты заканчивались обычно аплодисментами, бывало, что я выходила и на бис пела. Мне дарили подарки, цветы, за кулисами могли ждать поклонники. И я думала всегда, что это — самое правильное завершение моего концертного вечера.

Как же я ошибалась!

Самое правильное — вот это.

Когда тебя прямо со сцены забирает самый шикарный мужчина в мире, когда несет, легко, словно ты ничего не весишь, крепко прижимает к груди. А все смотрят. И аплодируют. Не мне даже — ему. Нам.

Потому что свой кусочек признания я уже получила, а сейчас, на его руках, я получаю все!

Вообще все.

Весь мир у меня под ногами.

В его руках — весь мой мир.

Я смотрю в спокойное, невозмутимое лицо, и только глаза выдают настроение, все, что внутри так тщательно прячется. Тот бешеный огонь, который не каждому получится пережить.

Я же в этом огне купаюсь.

Я кайфую от него!

Наверно, Демид что-то такое читает в моем взгляде, потому что, не тормозя, просто проходит мимо нашего столика: вниз по лестнице, через вестибюль.

Охрана накидывает ему на плечи пальто, моя шубка мягко укутывает меня, словно пушистое одеяло, защищая от холода апрельской ночи.

На заднем сиденье машины меня просто укладывают на спину, не позволяя подняться.

А я и не хочу.

Я, словно зачарованная, молча тяну ладони к лицу своего сурового завоевателя, глажу чуть колючие щеки, провожу пальцами по сжатым губам. Мне хочется их жесткости. Его жесткости.

Мне хочется — его.

— Мне с тобой тепло… — я не понимаю сама,

Но единственно верное.

Мне так тепло сейчас.

Я, оказывается, замерзала.

Ровно до того момента, пока он не пришел и не взял меня на руки. Не сейчас — пару дней назад. Со дна мерзлой полыньи достал. Отогрел своими руками, дыханием своим. От всего мира спрятал.

Сейчас, когда я пела, ощущая себя привычно — под прицелами множества глаз. И в то же время — совершенно по-другому.

Раньше я грелась от зрителей, от моих слушателей, от тех людей, что отдавали мне частичку себя, слушая, понимая, радуясь и переживая вместе со мной. И мне казалось, что большего и желать невозможно.

Оказывается, можно.

И даже нужно.

Теперь я знаю разницу.

И я пытаюсь объяснить свои чувства человеку, с которым мне тепло.

Поймет ли?

Демид смотрит так серьезно, внимательно. И в глазах, помимо привычно хищного, жадного желания обладать, что-то еще прячется. Невероятное. Теплое.

Мой хищник умеет так смотреть…

Правда?

— Мне тоже, — выдыхает он мне в губы, и делая мир вокруг не просто теплым — горячим! — Тепло. С тобой.

О-о-о, боже…

Наш поцелуй похож на соединение двух огней. Что-то до такой степени естественное и в то же время пожароопасное, что, кажется, салон машины сейчас воспламенится.

Задыхаясь, потому что воздух полностью выжигается из-за нас, я крепче прижимаю к себе своего теплого хищника, вцепляюсь ногтями в его затылок, обнимаю ногами, наплевав на предательски треснувшее платье.

Я не понимаю, где нахожусь, что вообще вокруг нас происходит!

Важно только то, что внутри. Между нами!

А между нами — тепло.

Такое, какого и в самом центре самой горячей звезды не бывает!

Я растворяюсь в этом тепле, как любой, даже самый сверхпрочный металл растворяется в сердцевине реактора. Я уже не осознаю себя — чем-то отдельным от Демида, самостоятельной боевой единицей.

Это поразительное, никогда ранее не испытываемое ощущение полной потери себя.

И мне не страшно.

Мне — правильно.

Потому что невозможно по-другому. Как я раньше не понимала? Как я могла считать влюбленностью то, что испытывала к мужчинам раньше?

Это же… Это словно тусклый свет фар и ослепительный взрыв сверхновой!

Это просто полярные ощущения!

Вроде одного порядка, но настолько разной тональности, что даже сравнивать их смешно.

Демид целует меня, дергает бретель платья, и оно опять протестующе трещит. А моему хищнику это нравится! Разрушать нравится!

И он разрушает. С наслаждением.

Я знаю, что в декадансе есть свое очарование. Свой безумный сладкий порочный флер.

И я сейчас сполна его ощущаю.

Мне тоже хочется разрушить все, что мешает. Что не дает мне почувствовать сполна тепло моего мужчины.

Потому рубашка его тоже трещит.

А я жадно кусаю обнажившееся под моим напором, невероятно привлекательное плечо. О-о-о, чудесно…

Демид тормозит и усмехается довольно.

Его оскал в полумраке машины — белый-белый.

— Хищная моя анимешка… — бормочет он, наклоняясь, чтоб куснуть меня за шею. Не больно — сладко.

И от этой сладости у меня по телу дрожь! Ахаю, сильней обхватываю его ногами, окончательно дорывая разрез на платье.

Хочу! Сейчас хочу! Боже, да возьми ты меня уже! Сделай мне тепло! Горячо! Горячо мне сделай!

Все забери! И отдай мне тоже все! Хочу!

— Демид Игнатьевич, приехали… — долетает откуда-то, чуть ли не с другого края вселенной, голос водителя. И, так как мы не реагируем, утопая друг в друге, нерешительно добавляет, — нам выйти?

Демид в этот момент словно в себя приходит на мгновение. Щурится, осматривает меня, расхристанную, в порванном платье, с безумным взглядом, кидает короткий взгляд на каменные затылки охранников, раздувает ноздри, потом рычит гневно:

— Вон!

И через мгновение:

— Двери откройте, идиоты!

После этого он неожиданно бережно и нежно даже укутывает меня шубкой и аккуратно вытаскивает из машины.

Мне становится невероятно стыдно: получается, мы с Демидом целовались и чуть было не занялись сексом в присутствии двух охранников! Боже… Ужас-то какой! Как мне теперь им в глаза смотреть?

А, учитывая, что я вообще лиц сопровождающих нас людей не запомнила, то не смогу понять, кто из них был с нами в машине сегодня! И буду бояться смотреть на всех абсолютно!

Демид прижимает меня за голову к груди, не позволяя никому увидеть за рассыпавшимися волосами красных от ужаса и стыда щек, быстро несет по ступеням вверх, к подъезду.

Его охрана молчаливо движется следом, но в лифт за нами не идет никто.

Оказавшись в зеркальной кабинке, я пытаюсь выбраться, нерешительно вожусь в руках Демида, но он только сильнее сжимает:

— Тихо, тихо, хищница моя… Сейчас приедем уже…

— Боже… — шепчу я жалобно, боясь смотреть в его лицо, — боже мой…

— Нет, малыш, — смеется тепло Демид, — здесь только я.

Раскрываются створки, и Демид несет меня в квартиру. Я понимаю, что дверь в нее открыта, и темные фигуры на периферии зрения заставляют вздрогнуть. Он же… Он же всех внизу оставил… Или нет?

— Свободны, — командует Демид, и охранники молча растворяются в пространстве.

А я оказываюсь на кровати.

И смотрю в лицо нависающего надо мной Демида.

В глазах его — темнота. И хищный голод.

— Так что ты там говорила про тепло, мелкая хищница? — улыбается он.

А я, вместо того, чтоб попытаться пошутить и как-то снизить безумный накал этого вечера, просто повторяю:

— Мне с тобой тепло.

Демид молчит пару мгновений, словно осмысливает услышанное. И думает, что говорить.

А я до жути боюсь, что он сейчас скажет… Что-то скажет, после чего все разрушится. И между нами больше не будет вот этого яростного, все расплавляющего ощущения бесконечного тепла.

Что в машине — это был лишь порыв.

У него — лишь порыв.

Короткий, как вспышка.

Боюсь, что именно так я буду это все вспоминать: коротко, ярко, горячо.

Больно.

И я уже потеряла все свое достоинство, первой сказав… Обозначив… Дав понять…

А он… Он, может, вообще не…

— Мне с тобой тоже тепло, малышка, — серьезно и твердо говорит Демид.

А затем, не успеваю я опомниться и осознать его слова, целует. Снова погружая в наше общее огненное безумие.

И в этот раз — без возможности остановиться и не сгореть.

Наверно, это неправильно, вот так, сразу…

Но что в нашей жизни правильно?

И кому оно, это правильно нужно?

***

Унеси меня к звездам. Пожаром

Пусть наш путь разгорается в небе,

Словно коркой горячей на хлебе,

Хрустким счастьем, внезапным ударом,

Вкусом солнца, тепла, травяными

И

И тебе не позволю упасть я

Ну а ты не оставишь отныне.

Будет наша дорога прозрачной

И открытой для ветра и солнца,

А вокруг все несётся, несётся…

Оставляя любовь и удачу

В нашем маленьком мире. Сплетаясь,

Мы руками, телами, сердцами

Будем верить, что все это с нами

Будем жить, бесконечно влюбляясь…

6.01.26

Глава 21. Бешеный. Утро

— Слушай, ну ты хоть предупреждай, когда так делаешь, пап…

Голос Геньки звучит слегка удивленно и в то же время иронично. Последнее — вообще лишнее в разговоре почтительного сына с отцом.

Но Генька никогда почтительностью не отличался, засранец мелкий. А я и не пытался давить, помня себя в его возрасте.

Скажи кто много лет назад двадцатилетнему дурному парню, который уже к тому времени свое погоняло вполне заслужил и оправдал неоднократно, что надо почтительно разговаривать со старшими, да еще и не ржать над ними по поводу и без повода, то… Да… Лучше даже не думать, чем я мог ответить. Многим. И это «многое» вообще бы никому не понравилось. И мало тоже никому бы не показалось.

А Генька весь в меня, так что ожидать от него слепого подчинения и отсутствия логического мышления смешно.

Потому терпеливо жду, когда младший проржется и выдаст хоть что-то удобоваримое.

Пока терплю, иду к выходу на террасу, опасаясь разбудить свою анимешку.

Конечно, я ее нехило укатал за ночь, и проснуться бы не должна, но мало ли…

Да и выглядит она слишком аппетитно, чтоб просто смотреть и одновременно с сыном говорить.

Неправильно это: говорить с сыном и представлять, как сейчас отброшу трубу подальше и нырну головой прямо между доверчиво и устало раскинутых ног моей корейской богини.

От одной только фантазии на эту тему все снова поднимается.

А Лисенок бубнит в ухо…

Нет, неправильно.

Лучше на рассвет посмотрю, покурю.

— Погоди балаболить, — торможу я поток мыслей Геньки, подхватываю халат, потому что апрель — это тебе не июль. И трахаться на террасе одетым — это круто, конечно, а вот выползать туда в одном полотенце, едва яйца прикрывающем — не айс.

Да и сигареты прихватить надо.

И попить чего.

Чувствую, разговор обстоятельным будет.

Устраиваюсь в кресле, отпиваю воду, закуриваю вкусную сигаретку… Ну вот, теперь я готов внимать претензиям мелкого.

— Начинай, — командую я, щурясь на рассвет.

Хорошее, все же, место я выбрал для жилья. Правильное.

В Москве с наблюдениями за рассветами туго.

Урвал я себе кусочек эксклюзива.

Во всех смыслах.

Моя девочка — тоже эксклюзив.

Такая была ночью… Блядь… Даже не передать. Уж на что я прошаренный и баб видел за свою жизнь… да даже не вспомнить теперь, сколько… И все равно словил вот это ощущение новизны. И того самого тепла, про которое она говорила.

«Мне с тобой тепло», — сказала она. И раскосые вишневые глаза в полумраке блестели так влажно, так завораживающе… Опасная, очень опасная женщина. В такую упасть легко. Выбраться — нереально.

Вот я и упал.

И даже не этой ночью.

Давно упал.

Давно на дне.

А она и не заметила. И не знает, что во мне будит, что делает со мной.

Охуеть, расклад, конечно.

— Видосы… — доносится до меня голос Геньки, возвращая в реальность.

— Видосы?

— Бля, пап, ты меня слушал вообще? Я говорю, видел их? Как вообще твои придурки пропустили-то? Я херею. То ты вычищаешь все, даже намеки. То прямо палишься!

— Ты о чем сейчас? — спокойно уточняю я, втягивая дым.

Видосы какие-то… Сын, похоже, совсем башкой двинулся в карельских лесах. Надо будет у Большого уточнить, не давал ли он им с Лехой чего жрать успокаивающего.

С одной стороны, мог и дать, потому что рождение первого ребенка, оно дает по нервам охуительно.

Тем более, в таких обстоятельствах…

А потому что нечего быть лохами и слушаться женщину.

Захотела Васька на девятом месяце папашу своего, бирюка-отшельника, навестить в его домишке в Карелии, это понятно как раз. Беременная баба мозгами не думает, у нее одни гормоны.

Но эти-то два долболоба? Не могли ее тормознуть? Вот и отхватили нервяка по полной, когда Вася прямо там, на гребанной карельской заимке, рожать принялась.

Если бы не Большой, была бы задница.

А так он, прошаренный медведище, отрыл где-то врачиху, и она спокойно роды приняла.

Да еще и командовала там всеми безумными придурками на пару с мамой Большого.

Прямо смех один. Прикидываю, как они там носились с выпученными глазами, пока тетя Валя и мелкая, но очень серьезная врачиха, роды принимали и место всем остальным указывали.

Но вообще, ситуация опасная, конечно, сложилась, да.

И ее можно было бы избежать, если бы два каблука нашли у себя тщательно спрятанные яйца и уговорили свою женщину не ехать к черту на рога, когда живот на нос уже полез.

Я, как узнал, прямо охерел, вот честно.

И даже сам чуть-чуть отходняка словил.

Но я-то уже к разбору полетов прибыл, внучку на руках подержал и свалил дела делать.

А они остались там, в берлоге Большого.

Может, мозги чуть-чуть и подвинулись у них… Или Большой сорвался-таки и настучал по пустым головам, пытаясь мозгов чуть-чуть вбить.

— Блядь… — ругается Генька, — ты не видел, что ли? Реально? Слушай, увольняй своих придурков. Они мышей не ловят! Я тебе отправил парочку видосов. Ты у нас звездой соцсетей заделался.

— Чего???

Телефон жужжит, я открываю ссылку, которую прислал сын.

И охуеваю.

А потом сжимаю телефон так, что он чуть ли не трещит.

Прав, ведь, Генька. Реально мои придурки мышей не ловят.

На видео, набравшем уже нехило так просмотров, поет моя анимешка. Охуенно поет. Ее голос, проникновенный, низкий и невероятно женственный, мурашит по коже, заставляя вслушиваться в каждое слово.

И я вслушиваюсь.

А потом песня прерывается, и певицу прямо со сцены на руках уносит высокий мужик с выраженьем на лице.

И, блядь, выражение это крупно очень показано!

Надо сказать, производит убойное впечатление.

Не знал бы, что это я, подумал бы, что мужик — непростой и надо с ним осторожно.

Генька присылает еще ссылки, и я наблюдаю со стороны, словно кино смотрю, как несу мою девочку к выходу, как она гладит меня по щеке, как тонкие пальчики зарываются в короткие волосы на затылке. Прямо прелюдия перед эро сценой, реально!

И, самое главное, везде моя рожа!

Везде!

И внизу комментарии, где

Может, я ее продюсер?

Или рабовладелец?

Она же пропала тут куда-то, не появлялась…

Может, муж?

И ниже уже ссылки на профиль моей компании! Век гребанного интернета! Как нашли-то?

Каким образом распознали по лицу, если я нигде не свечусь вообще?

И самый главный вопрос: где, к хуям, моя СБ?

— Это же Ирка, да, пап? А че происходит, вообще? — голос Геньки полон неподдельного интереса.

— Не твое дело. Спасибо, что позвонил.

Так, надо срочно решать вопрос, как эти видосы вынимать из сети. Это же пиздец, как я оскандалился! Чего партнеры скажут?

— Пап, надеюсь, ты ее не обидишь, — голос сына суровеет, — Вася расстроится.

— Сам разберусь, без сопливых, — раздражаюсь я, потому что Генька прав, я как-то упустил из виду этот момент. Слишком уж увлекся. И вообще забыл про вездесущие камеры и соцсети. Моя жизнь всегда вне этих плоскостей крутилась, потому то, что сейчас вижу, удивляет и напрягает.

— Пап… — не успокаивается Генька, но я перебиваю его.

— Алиса как?

— Все нормально, — тут же переключается сын, и в голосе его прямо умиление, — такая прикольная! Она меня за палец хватала! И узнает меня, прикинь?

Сильно в этом сомневаюсь, времени мало еще прошло, насколько я помню, недельные младенцы не особо кого-то узнают, кроме, разве что, своих матерей… Но спорить не собираюсь.

— Фото мне пришли потом. Все, пока.

— Пап…

— Пока.

Отключаюсь, тут же набираю начальника СБ и матом высказываю ему свое недовольство произошедшим. Судя по ошарашенному молчанию, он тоже слегка отвык от того, что мы внезапно можем стать публичными персонами. И что ролики могут собирать тысячи просмотров.

— Чтоб через час нигде ничего не было, ты понял?

— Да, Демид…

— И на будущее…

— Я понял, Демид, все решу.

Отключаюсь, пару минут смотрю на уже вполне вышедшее из-за горизонта солнце.

А после, выдохнув и докурив, иду обратно в комнату.

Потому что никакие незапланированные видосы не способны мне испортить планы провести сегодняшнее утро между ног у одной сонной, замученной, но такой сладкой анимешки.

Глава 22. Сладкое утро

Мне снится что-то такое неопределенно-волнующее, чувственное.

И, на фоне этих приятных ощущений, понимание, что кое-какие действия в реальности происходят.

Это вообще такое своеобразное, очень тонкое сочетание еще сна и уже яви.

Грань, на которой хочется балансировать, придавая происходящему еще большую остроту.

Пикантность…

Не открывая глаз, наощупь обнимаю своего неутомимого любовника, глажу его, покорно раскрываюсь, позволяя себя брать.

Выгибаюсь в ответ на плавный длинный толчок, кажется, до самого моего сердца достающий…

И выдыхаю в такт набирающим силу движениям.

Это красиво… Внутри меня.

Так искряще, так нежно и в то же время сильно и чуть-чуть жестковато.

Ночь, проведенная без сна, отражается на моем организме. И сейчас внизу все очень чувствительно. И, наверно, после мне будет дискомфортно.

Но сейчас…

Сейчас мне хорошо.

Так хорошо, как, наверно, никогда и не было за всю мою, не самую длинную, но наполненную множеством событий жизнь.

Мой горячий любовник двигается, целует меня, что-то шепчет хриплым, низким голосом, и у меня от его звучания — по коже дрожь.

Сладкая, такая сладкая…

Мне кажется, что я за эту ночь превратилась в нечто невероятно чувственное, такое, что дотронься — и искры побегут!

Они и бегут.

Тоже сладкие.

Такие, что хочется продлить это наслаждение, открытое и пронзительное.

Мне нравится то, что происходит. Так нравится!

И запах моего мужчины, и его вкус, и напор, такой… Истинно мужской.

Он не играет в героя-любовника, не стремится меня удивить чем-то, не применяет смешную постельную акробатику, когда поза только ради самой позы, ради галочки в послужном списке: так я тоже делал!

Нет…

Он настолько цельный, Демид Игнатьевич, Демид… Настолько уверенный в себе, что просто делает со мной то, что ему нравится.

И мне нравится то, что он со мной делает.

Настолько, что в голову не приходит остановить. Или попытаться руководить, рассказывать, как мне надо, как правильно, как я люблю.

Он и без того знает, как правильно.

И чувствует, как я люблю.

Он все чувствует.

Никогда у меня не было настолько тонко ощущающего любовника. И тут не понять, то ли это постельный опыт огромный, потому что даже представить невозможно, сколько женщин было у этого офигенного самца.

То ли просто чутье, опять же происходящее из опытности.

То ли…

То ли мы с ним до такой степени на одной волне, что даже думать про это страшновато. Ведь нельзя так понимать, так чувствовать… Словно без кожи перед ним остаться. Позволить заглянуть в себя до самого донышка.

Оторопь берет от осознания.

Когда Демид выходит и легко переворачивает меня, ставя на колени и парой экономных движений выстраивая в ту позу, которая ему нравится, я только ахаю сдавленно.

И прогибаюсь еще сильнее, чтоб сполна ощутить проникновение. Его силу. Его глубину.

Поза подчинения, животная, грубая. Но с ним — невероятно правильная опять же! Такая, какая и должна быть.

Мужчина берет.

Женщина принимает. И наоборот.

Взаимообмен.

О, да…

Поднимает меня, не переставая двигаться, целует в губы, повернув за подбородок к себе. Дыхание прерывается, в глазах темнеет.

И меня бьет сладкая дрожь освобождения.

Демид ловит эту дрожь, продляет ее своими движениями, усиливает.

И я кричу.

А потом лечу обратно на простынь, переживая сладкие афтешоки кайфа, пока мой безумный любовник догоняет меня в своем удовольствии.

И накрывает большим, горячим телом, вжимая в матрас.

И нет, мне не тяжело. Хотя весовые разные.

Мне правильно.

С ним все правильно.

Настолько, что из реальности вышибает, и я с облегчением закрываю глаза, исследуя расходящиеся круги перед внутренним взором.

Разноцветные, надо же… Как в калейдоскопе.

Интересно меня расколбасило…

Демид приходит в себя куда быстрее, чем я. Примерно, на третьем моем радужном круге.

— Пить хочешь? — шепчет он и целует меня в шею. А потом — ниже, по позвоночнику.

М-м-м… Щекотно и сладко, да…

— Хочу… — голос у меня сонный, хриплый и довольный.

Кошка, сметаны налакавшаяся. Стыдно? Неа…

— Воды? Кофе?

— Молока…

Я, вообще-то, шучу, просто ассоциативный ряд от кошки до молока легко доехал. Но Демид не выказывает удивления, встает и идет на кухню.

Там какое-то время возится, а я, сквозь приятный расслабон, прислушиваюсь. Неужели, реально молока принесет?

Разворачиваюсь и подтягиваюсь к мягкому изголовью кровати, не забывая задрапировать себя, скромно и романтично. По крайней мере, я на это надеюсь.

Демид появляется в

Боже…

Я же только что кончила!

Я в его запахе, в нем полностью!

А все равно что-то внутри дрожит. И тянет отбросить простынь и ноги раздвинуть. Безумие какое-то. Нимфомания.

Офигенное ощущение!

Демид, усмехаясь, словно понимает прекрасно мои эмоции, считывает мысли прямо из моего воспаленного безумного мозга, идет к кровати и ставит на простынь поднос.

С высоким стаканом молока и тарелочкой с разнообразым печеньем. Откуда взял? Я ничего не нашла накануне у него!

— Спасибо, — говорю я и беру стакан.

Теплый.

И молоко, словно взбитое… Когда успел?

— Я подумал, что холодного ты не захочешь. А взбитое… Почему бы и нет? Любишь такое?

Он говорит это все обыденным тоном, спокойно, с полуулыбкой. И точно знает, что люблю.

— Да, люблю.

Я отпиваю молоко, беру печенье, маленькое, усыпанное кунжутом.

И на мгновение закрываю глаза, ловя сладкий, словно родом из далекого детства, кайф.

— Я когда-то давно, — рассказывает Демид, садясь на кровать и ловя мою ступню в свои опытные руки, — еще до того, как квартиру тут прикупил, останавливался в одном и том же отеле постоянно. И пару раз случалось с Генькой, еще мелким, приезжать. Так в том отеле была услуга для детей, вечернее молоко с печеньем. Генька очень любил. Потом он перестал со мной ездить… А я сам для себя заказывал. Смешно…

— Не смешно, — шепчу я, пораженная откровением. И теми теплыми нотами, что звучали в голосе жесткого властного мужчины, когда он вспоминал прошлое. И своего маленького сына.

На мгновение представляю, какое было бы лицо у Демида, если бы он про нашего с ним ребенка говорил… Такое же мечтательное. Улыбчивое. Трогательное?

И становится чуть-чуть больно, что этого я никогда не узнаю.

Вряд ли Демид Лисин захочет от меня ребенка.

А просто так, без его ведома, я ничего не буду предпринимать. Это неправильно и нечестно.

Да и не надо мне. Какой ребенок, боже?

Тут бы с собственной жизнью разобраться…

Стоит об этом подумать, как жизнь напоминает о себе.

Телефонной вибрацией.

Моего аппарата.

Ставлю стакан на поднос, подхватываю телефон.

И чуть ли не отбрасываю его в сторону. В директе моего канала сообщение:

«Что, сучка, нового ебаря нашла?»

Глава 23. Бешеный. У всех есть прошлое

Глаза моей анимешки, буквально только-только подернутые поволокой недавнего кайфа, искрящиеся, удивленно распахнутые, короче говоря, именно такие, какие желает видеть любой нормальный мужик по направлению к себе, как-то моментально темнеют. И мертвеют.

Перемена настолько явная, что мне становится не по себе даже.

Я видел такие взгляды. И всегда это касалось чего-то такого, что уже не поправить. Не помочь.

Потому сейчас пару секунд молчу, перебарывая в себе вот этот неожиданный ступор. Его быть не должно, по идее, потому что я умею реагировать мгновенно, но, черт…

Я тоже человек!

Живой.

И переход от полного расслабона, от кайфа, да еще и подчеркнутый невольно ворвавшимся в мою память воспоминанием о наших с Генькой московских каникулах, к ощущению стремительно надвигающейся, хотя нет! Надвинувшейся! Уже навинувшейся задницы! Этот переход резкий и максимально жесткий.

Правда, прихожу я в себя быстро.

И реагирую тоже быстро.

Успеваю забрать телефон из дрогнувших пальчиков до того момента, пока экран еще ярок.

И прочесть присланное сообщение тоже успеваю.

Анимешка только ахает растерянно, затем стремительно дергается ко мне, забыв про поднос и печенье:

— Отдай!

Я отвожу руку с телефоном от ее ладошки, а затем и вовсе встаю, быстро перекидывая номер и сообщение сбшнику.

— Что ты?.. — Ирина на коленках ползет по кровати в мою сторону, путаясь в простыне, и в любое другое время я бы за этим понаблюдал с огромным удовольствием, а потом еще и участие принял в распаковывании увязшей в ткани девчонки, но сейчас у меня чуть-чуть другие задачи.

И голова забита другими вещами.

К тому же, приходится делать несколько дел одновременно. И не самое последнее из них — пытаться выловить из стремительно накрывающей мозги ярости хоть какие-то здравые мысли.

Давно меня не накрывало настолько жестко.

В последний раз, пожалуй, еще в юности, когда малолетками бились кроваво и бессмысленно, просто спуская свою природную ярость и дурость.

Всем мужикам знакомо, наверняка, это осознание мгновенного безумия, полностью отрубающего всякое мышление, и критическое и некритическое тоже. В таком вот состоянии и совершаются самые дикие вещи, в таком состоянии человек на многое способен.

Я — точно на многое.

— Пожалуйста… — анимешка тормозит на краю кровати, как была, на коленях, обхватывает себя руками, смотрит на меня с таким стыдом и мольбой во взгляде, что внутри все замораживается. — Отдай…

Щурюсь на нее, прикидывая, насколько будет правильным сейчас просто ее поднять на руки и носить, обхватив тоненькую фигурку, закрывая от всех бед собой эту испуганную маленькую девушку. Давая понять, что ей вообще нихрена не угрожает.

И уж тем более, какая-то тварь по телефону.

Но в этот момент мой звонок сбшнику достигает цели.

— Получил? — спрашиваю я на всякий случай.

— Угу.

— Пробей. Мне данные нужны через пятнадцать минут.

— Угу.

Отключаю звонок, поворачиваюсь к молча плачущей Ирине.

Блядь…

Снова накрывает, теперь уже яростью, перемешанной с нежностью какой-то, странной для меня.

Я не умею успокаивать женщин. Никогда не приходилось. Опыт с Ириной — первый.

В прошлый раз не особо хорошо получилось, как мне кажется.

В этот раз…

Я подхожу, поднимаю ее с кровати и подхватываю на руки. Прямо в простыне, укутываю в нее, словно в кокон. Ирина пытается вырываться, но как-то вяло, словно все силы разом оставляют.

По крайней мере, мне ничего не стоит сломить ее невнятное сопротивление, прижать голову к груди, обхватить так, чтоб не могла дернуться.

Осознав, что она в плену, Ирина прекращает плакать и начинает икать.

Черт…

Это самое милое, что я когда-либо слышал, клянусь.

Она вздрагивает всем телом, стыдливо прячет лицо у меня на груди, уже не пытаясь дергаться.

И икает.

А я ношу ее на руках, обнимаю, что-то шепчу в душистую макушку, что-то такое, чего даже сам не осознаю.

И не уверен, что она слышит, что понимает.

Я и сам не понимаю.

Но ношу до тех пор, пока она окончательно не успокаивается.

— Пойдем умываться? — спрашиваю я ее.

И Ирина кивает.

У ванной отпускаю ее, ставлю на ноги.

— Нет, — шепчет она, — я… Сейчас.

Судя по виду, она уже вполне пришла в себя, и это радует.

Вообще, эта девушка на редкость стойкая, выносливая в плане психики. И то, что было сейчас, это — не истерика. Это — минута слабости. Женщины могут быть слабыми. Должны быть слабыми. Сильными надо быть мужчинам.

Пока шумит вода в ванной, я иду к кровати, подхватываю брошенный туда телефон. Надеюсь, мои сбшники работают с опережением графика.

Иначе на кой хер я им столько плачу?

Информация в самом деле уже у меня, но она не радует.

Перенабираю.

— И какого хера ты мне прислал?

— Демид, это все, что можно найти к этой минуте, — оправдывается мой человек, — я зарядил айтишников, они все пробьют. Просто чуть больше времени…

— Сколько?

— Сейчас… — он щелкает по клаве, потом выдает, — пару часов. Надо кое-что проверить.

— Хорошо. Жду.

Отключаюсь, поворачиваюсь к двери и вижу Ирину, кутающуюся в простынь и молча смотрящую на меня.

— Зачем? — судя по сухому тону, она вполне уже пришла в себя. И даже готова к обороне. Глупая. Нашла от кого обороняться.

— Мне надо понимать, что за тварь пишет моей женщине сообщения.

— Тебе не кажется, что это мое дело?

— А это твое дело?

— Мое.

Ух ты, холод какой. А чего так?

— То есть, тебе не нужна информация про этого человека?

— Для чего? Наказать?

— Да.

— Демид… — она вздыхает и проходит мимо меня к кровати, садится на край, правда, теперь выглядит она так, словно на светском рауте: холодная, неприступная, рассудительная.

Ничего общего с тонко и беспомощно всхлипывающей девочкой, которую я только что на руках носил.

— Я — публичная персона, понимаешь? Моя жизнь под прицелом всегда. И хейтеры — это совершенно нормальное явление.

Она говорит эти правильные, в принципе, вещи, спокойно глядя мне в глаза.

И я бы поверил, реально поверил. Если бы не ее реакция пару минут назад.

Ирина — актриса. И умеет себя держать.

Вот только рядом со мной этого делать не нужно.

Я ее сам буду держать.

Поймав себя на этих, со всех сторон офигенных мыслях, и удивившись тому, что они у меня в голове завелись, я киваю только.

— Понимаю. А еще я понимаю, что из-за обычных хейтеров вот так не срывает.

У нее чуть подрагивают уголки губ.

И не слабость даже, а лишь тень ее мелькает в глубине темных вишневых глаз.

А вот подбородок вскидывает. Да упрямо так.

Ну что за женщина?

Другая бы воспользовалась случаем, она же в курсе, кто я и что могу.

А эта…

Силой не пробить броню.

Значит, надо логикой.

Сажусь рядом с ней на кровать, обнимаю. Острые плечики, прямая спина.

— Верни мне телефон, пожалуйста.

На экране моего всплывает сообщение:

«Конюховский Артур Вениаминович, 19.02.1979, адрес проживания… Адрес регистрации…»

И послужной список, довольно длинный, из которого следует, что этот самый Конюховский — продюсер, меценат и прочее, прочее, прочее.

И такой человек пишет смс моей женщине?

— Знаешь его? — поворачиваю экран к анимешке, и по тому, как вспыхивают ее щеки и чуть-чуть ломается линия бровей, понимаю: знает. Хорошо знает.

Отворачивается, не желая говорить.

А чего так?

Бывший мужик?

Трахал ее?

Эта мысль бьет в голову красным от крови кулаком, и я опять едва удерживаю себя.

Странное, дико странное сейчас происходит!

Мне всегда было похрен на прошлое моих женщин. Целками я не заморачивался, а все остальное… У всех есть прошлое. Главное тут, чтоб настоящее меня устраивало.

Но сейчас я с трудом сдерживаю себя, чтоб не набрать моему начальнику СБ и не приказать решить вопрос. Как раньше.

И виной тому — реакция моей анимешки. Неправильная реакция.

Все еще чувствует к нему что-то?

— Знаешь, — не спрашиваю. Все ясно же. — Кто? Прошлый?

— У всех есть прошлое… — говорит Ирина моими словами. Из моей головы взятыми.

И в этот момент я понимаю: похер на любое прошлое.

Настоящее — устраивает.

И я сделаю так, чтоб прошлое не отсвечивало.

Благо, ресурсы есть.

Глава 24. Ресурсы властного доминатора

Я отбрасываю в сторону возвращенный телефон, отворачиваюсь к окну.

И думаю.

Верней, нет. Не думаю даже.

Просто сижу, смотрю на улицу, на мокрые серые дома, такое же серое московское небо.

Демид больше не обнимает, просто сидит рядом.

Тяжелый и горячий.

И незнакомый.

Так смешно: считать незнакомым человека, с которым трахаешься. Но это реалии нашей жизни. Можно с удовольствием лечь с человеком в постель и кайфануть, отдавая себя. И все равно остаться незнакомкой для него.

Не пустить в душу.

В тело пускать куда проще, да…

Я не считаю, что делала что-то постыдное, о чем не стоит рассказывать постороннему человеку, каким, по сути, и является Демид.

Просто… Зачем?

Что он сделает?

Как поможет?

Вероятно, и поможет… Денег даст, например. Деньги всегда нужны.

Но я не приму.

От него — нет.

Шмотки, защиту, пусть и временную, телефон, вот… Это да. Это почему-то легко принимается. А вот деньги — нет.

Хотя для мужчин такого уровня именно финансовая помощь — самая логичная и правильная.

И, если он захочет предложить мне ее, то явно не из желания унизить, обидеть, указать мне мое место.

Последнего вообще не требуется. Я и без того прекрасно знаю свое место. Научили его держаться хорошие педагоги, которые встречались в моей жизни.

Конюховский, кстати — один из них.

Учил меня, учил… А я, неблагодарная, посмела кинуть.

Но это только между мной и им. Никто посторонний, наверно, не оценит.

И уж тем более, далекий от внутренней кухни шоубиза Демид.

Потому, наверно, не стоит вообще ему что-то рассказывать. Праздный интерес, как-никак. Да и… С моей точки зрения, я поступила правильно. А вот с его… Он, все же, в первую очередь, деловой человек. А я договоренности деловые похерила как раз.

И в то же время даже мысль о том, что Демид может подумать, что Конюховский — мой бывший и именно поэтому мы выясняем отношения, ненавистна.

— Давай я чай приготовлю…

Мне хочется встать, хочется быть подальше от Демида, с его невольным давящим присутствием, но моя попытка встать тут же оборачивается падением.

На спину.

Демид нависает надо мной, смотрит серьезно и чуть напряженно. Морщины у уголков глаз — острыми лучами. И сами глаза, яркие, серые с голубизной, сейчас крайне холодные.

— Знаешь… — говорит он тихо, — ты права. Прошлое есть у всех. Но я хочу знать твое. Полностью.

— Ты наверняка знаешь… — отвечаю я,

— Знаю, — кивает он, — но я хотел бы понимать нюансы… Что ему от тебя надо?

— Чтоб вернулась…

Демид каменеет скулами, взгляд становится совсем уж тяжелым.

— К нему?

— Да.

— Так любит?

— Нет… Боже… Нет!

Мне смешно это предположение. Конюховский — и любовь… В одном предложении! Надо в календаре отметить этот день.

— Тогда что?

Демид улавливает мою улыбку и непонимающе хмурится.

Как он красиво хмурится!

Ему идет.

Такая… Вертикальная морщинка между бровей, взгляд острый, губы твердо сомкнуты. Воин. Викинг.

— Это… Долго… — выдыхаю я, сдаваясь. Ну хочет услышать, пусть. Даже если он обо мне что-то не то подумает… Сейчас он тоже обо мне что-то не то думает. Так что…

— Время есть, — говорит Демид, затем наклоняется еще ниже и целует.

Ой… Переход от жесткого викинга к жесткому же любовнику внезапный и горячий.

Я раскрываю рот, позволяя себя целовать, глубоко, очень жадно, словно Демиду требуется лишний раз утвердить свое право собственности. Надо мной.

Это такой смешной самцовый рефлекс.

Но мне нравится почему-то, хотя всегда была свободолюбивой и не терпела доминирования.

И вот, на тебе…

У меня не любовник, а сплошной властный доминатор!

И вкусный какой!

Вкусный властный доминатор!

Обнимаю, с удовольствием царапая ногтями бритый затылок, прижимаюсь всем телом к своему горячему мужчине, ноги закидываю на бедра. И ловлю мягкие напористые волны внизу живота.

Между нами — ничего уже нет, кроме простыни моей.

И, похоже, дело опять идет к сексу. Несется буквально!

Мне нравится это направление, оно куда лучше предыдущего!

Лучше секс, чем разговоры. Неприятные такие разговоры! Не хочу про дурака Конюховского!

Плевать на него, его сталкерство и его злобу!

Он где-то там, завистью исходит. И пусть! А я тут буду сексом заниматься! Использовать самые лучшие ресурсы моего любовника! Это куда круче любых бабок!

Вот только простыню надо убрать, как-то слишком уж сильно я в нее замоталась!

Ерзаю, намекая Демиду, что можно бы уже и поактивней, но в этот момент он… Прекращает меня целовать!

Отжимается на руках, смотрит в лицо.

Учитывая, что я все еще цепляюсь за него руками и ногами, ощущения странные.

— Ну вот теперь, когда я привлек ваше внимание… — усмехается он, явно легко считывая мое все больше проявляющееся на лице замешательство, — вернемся к обсуждению предыдущего вопроса.

И садится.

Легко выпутываясь из моих объятий, поправляя полотенце и нехилый такой стояк под ним.

И, пока я только ресницами хлопаю, не в силах так вот мгновенно перейти от одного состояния к другому, тянет меня на себя и сажает на колени.

Очень аккуратно, привычно даже.

Устраивает, давая почувствовать, что под моей задницей все еще жестко, но, похоже, беспокоит это только меня.

Обнимает.

И приказывает:

— Рассказывай, анимешка.

И, блин…

Сколько у него в запасе ресурсов-то!

Опасный человек.

Очень опасный.

Глава 25. Мое прошлое

Рассказывай…

Легко сказать. Я задумчиво перебираю короткие волосы на затылке своего жесткого, но такого внимательного и даже чуткого, как оказывается, любовника, собираюсь с мыслями.

С чего начать-то?

С того, как мне вообще в голову пришла идея петь на камеру и выкладывать это в интернет?

Или с того, как меня заметил Конюховский и пригласил в Москву?

Или уже с конфликта?

Наверно, с него. Потому что все, что было до, Демид, скорее всего, знает. Досье-то на меня сто процентов собрал, но, судя по его вопросам, оно довольно-таки схематичное. Или однобокое.

Только факты: родилась, училась, потеряла родителей, пела песни собственного сочинения и каверы, неожиданно стала популярной. Дальше логично все тоже. Подписала контракт, приехала в Москву, работала. Разорвала контракт, все потеряла. Пропала. Потом появилась. И снова что-то стало получаться. Не так, как раньше, при поддержке Конюховского, его связей и его бабла, а по-своему. Но тоже интересно. И, самое главное, никто меня ничего не может заставить делать. Никто не может приказывать, навязывать… И прочее.

Свобода.

Редкий зверь в современном мире. И, особенно, в мире шоубиза.

Я ее выгрызла. И терять не собираюсь, кто бы и что на эту тему не планировал.

Но последнее — это мои эмоции. Их не поймет человек, далекий от моего мира.

А Демид — крайне далекий.

Я встречала людей, одного с ним уровня. Краем касалась. И радовалась потом, что лишь краем, до того их мир отличается от моего.

В моей вселенной другие законы, другие оттенки, очень часто искаженные, но постепенно привыкаешь к их кривизне. И понимаешь внутренние течения.

А вот то, что происходит в мире высших хищников… Упаси господь, узнать подробнее… Или вообще на своей шкуре испытать.

Судя по всему, Демид просто даже не понял, на что требовалось обратить внимание при чтении досье на меня.

Или выводы сделал неверные.

А я и не смогу его переубедить. Просто даже объяснить не смогу. Нет объяснения с точки зрения нормального человека. А эмоции к делу не пришьешь…

— Ну? — его голос спокойный, а выдох мне в шею — горячий. И руки на мне — тяжелые и горячие. Надежные. — Боишься ты чего?

— Боюсь? — я решаю поработать эхом. Просто, чтоб собраться с силами и нащупать правильную тональность для разговора.

— Да. В квартире. И потом. И сейчас. Конюховский… Это продюсер?

— Да… — выдыхаю я, цепляясь за точку отсчета, — он меня пригласил в Москву, когда ролик завирусился… Ну, ты наверняка знаешь же?

— Знаю, — кивает Демид, — пела-пела и допелась.

— Ну… Да. Конюховский предложил контракт, на пять лет. А я… Так обрадовалась, ты не представляешь! — Невольно повышаю голос, вспоминая то свое состояние невероятного воодушевления, счастья беспредельного. Энергия из меня прямо лилась! И песни писались, и музыка находилась такая классная! Я подготовила много песен, их бы запросто на альбом хватило. Я думала, что это будет кому-то интересно. Я ошибалась.

— И ты приехала в Москву, — помогает мне Демид.

— Да… — киваю я, машинально поглаживая его по шее и погружаясь в то время, когда еще была наивной и глупенькой. — Приехала. Петь. Знаешь… Для меня это было… Словно от дна оттолкнуться. К солнцу. И поначалу, пока не поняла ничего, так и было, наверно. Конюховский был… — тут я замолкаю, пытаясь подобрать слова в тем

Так как я снова замолкаю, погруженная в память, Демид тихо направляет:

— И когда все пошло не так?

— Да знаешь… Как-то и не сказать. Может, сразу. Но я не хотела тогда понимать этого. Понимаешь, очень сложно возражать человеку, которого считаешь мало того, что профессионалом своего дела, так еще и уважаешь безмерно. Он же старше, мудрее, экспертней. А ты… Ты — просто наивная, молодая. И хоть я к тому моменту уже не девочкой наивной была… Ну, так мне казалось… Но по мышлению, получается, именно ею. Потому что не возражала. Надо сменить имидж? Пожалуйста! Надо петь то, что предлагает Конюховский? Хорошо… Ему же видней! Тем более, что он реально меня продвигал. Я стала популярной за год, понимаешь?

Демид молчит, поглаживая меня по талии, и мне кажется, что не понимает!

— Это очень быстро! Особенно в то время! Моя популярность, как сетевой певицы, ни в какое сравнение не шла с тем, насколько я стала популярна, когда он за меня взялся! Там же не только деньги! Деньги — это важно, да… Но они не все решают. А все решают…

— Связи, — тихо говорит Демид, и я на секунду замолкаю, понимая, что он меня слышит. И слышит именно так, как мне надо.

— Да, — соглашаюсь я, — связи. Все решают связи. Конюховский пропихнул меня в несколько интернет проектов, типа «Фабрики звезд», помнишь, было такое шоу давным давно?

Кивает, но как-то неуверенно. Ну да, нафига человеку такого уровня все эти мелкие рыбки и разборки?

— Это такое шоу, где принимали участие молодые певцы и певицы, и там конкурс…

— Я понял из названия.

— Короче говоря, сейчас полно такого же плана проводится, но помельче масштабами. Конюховский проплатил мое участие. И мои победы. В этих вопросах важна насмотренность. Надо, чтоб мое лицо примелькалось… А я заметная. И примелькалась. Пошли концерты. Дуэты. Еще и еще конкурсы всякие. Ну, и я продолжала на свое странице выкладывать ролики, типа, из реальной жизни. Такое реалити на одного человека. Оно очень зашло. У меня просмотры были офигенные.

— Короче, по всем площадям били, — кивает Демид.

— Да.

— И что тебя не устроило?

Что не устроило?

И вот как тут рассказать?

Как рассказывать одному любовнику про предательство другого? Пусть и бывшего? Как объяснять?

Я не знаю.

И потому молчу.

Демид же, не дождавшись от меня дальнейшего рассказа, ссаживает с коленей, но не отпускает. Обнимает, внимательно смотрит в лицо.

— Если тяжело, я могу сам рассказать. А ты поправишь, что не так.

О, черт… Реально?

Что может быть еще стыднее?

Глава 26. Еще стыднее

— Не надо! — торопливо отвечаю я.

Блин, как в дурацком детективе, когда главный следователь говорит преступнику: «Я могу сам рассказать. А ты поправишь, если что не так».

Бр-р-р…

Нет уж!

Повожу плечами, показывая, что хочу свободы.

И Демид, помедлив, отпускает.

Подхватываю простыню, драпируюсь в нее, словно в индийское сари, отступаю к креслу.

Мне хочется пространства, расстояния между нами. Потому что, когда вот так, тесно, кожа к коже… Не получается. Есть что-то кощунственное в этом: рассказывать не самую красивую историю своего прошлого, обнимаясь с любовником. Это словно я жалуюсь и прошу защиты.

А я не жалуюсь.

И не прошу.

Не откажусь, это да. Сложно в моем положении отказываться от такой стены, как Демид. Пусть эта стена временная, но что в нашем мире постоянное?

Когда-то восторженная и наивная дурочка Иришка думала по-другому. Хорошо, что поумнела.

Плохо, что мозги пришли вместе с таким вот опытом.

Но, с другой стороны… Могло быть и хуже? И, глядя на кое-кого из тех моих коллег, что сейчас пляшут на сцене безвольными марионетками, понимаю, что гораздо хуже может быть. Что я еще отлично вывернулась, удача, да и только!

На столике возле кресла стоит графин с водой, наливаю, пью, собираясь с мыслями.

Все говорить? Или…

Потом кошусь на молча наблюдающего за моими движениями Демида…

Всё. Говорить надо всё.

Даже если он обо мне будет другого мнения после этого, если плохо подумает. Куда хуже, если он потом все узнает. А он узнает. Москва, на самом деле, маленький город. Особенно для таких, как он.

— Конюховский пригласил меня в Москву, — я сажусь в кресло, закидываю ногу на ногу, поправляю простынь. — Ты в курсе этого, я думаю. Как и многого другого. Но… Наверно, твои люди не особенно плотно работали с моей личностью именно в тот период… Да и правильно, смысла нет. И в целом, скандал замяли, верней… Конюховский просто проконтролировал, чтоб все выглядело так, как надо ему. А я в тот момент была слишком… тупа, наверно… Да, тупа и недальновидна, чтоб попытаться обелить свое имя. Да и смысла не видела. — Выдыхаю, щурюсь на Москву. Она отсюда красивая. И безопасная такая. Правильно-романтичная. Наверно, прикольно жить вот так всю жизнь, видя ее с такого ракурса. Я бы хотела…

— Тебе не нравились условия контракта? Я не смотрел его пристально. К сожалению.

Голос Демида отстраненный, спокойный.

Он не считает нужным изображать эмпатию, сочувствие. И правильно. Мне этого не требуется тоже.

— Сначала нравились…

Усмехаюсь, вспоминая свое тогдашнее состояние.

Эйфория, кайф, новые знакомства, новая деятельность, все новое! Черт, да я в настоящей студии звукозаписи не была никогда до того времени! Я понятия не имела, как может звучать мой голос, если обрабатывать его берется профессионал! Когда первый раз услышала себя, просто расплакалась. Настолько это было офигенно. Уже за одно это я была готова на все!

И Конюховский не растерялся. Все забрал, что могла дать.

Меня взяли в оборот, причем такой, что я едва дышать успевала. Мои дни тянулись бесконечно: с шести утра и до ночи. А иногда и ночи тоже захватывали. В сутках не хватало времени, реально!

Постоянно было ощущение, что меня на части раздирают, всем всё было надо, причем, сразу, одномоментно!

И я старалась. Успевала везде, никому не отказывала. Не капризничала. Мы готовили первую мою песню, которая должна была стать хитом.

Моя тихая авторская страничка в соцсети,

Сам Конюховский тогда был самым главным человеком в моей жизни. Он казался невероятно опытным, взрослым, понимающим. Короче говоря, самым лучшим.

Именно к нему я шла, когда сил хватало только на лечь и вырубиться, а нельзя было, потому что еще запись, еще встреча с кучей нужного народу, а после стилисты, хореограф, режиссер клипа и прочее, прочее, прочее!

Конюховский в меня вложился, конечно, и в тот момент это казалось безумно важным. Я не понимала, что для его агентства я, по сути, еще один проходной элемент, что таких, как я, у него несколько человек одновременно, это только новеньких, не считая тех, кого он уже крутанул, из кого сделал звезд. Я думала, что звезд. Эти люди мелькали на экранах, их песни стояли первыми в выдаче музыкальных агрегаторов, их крутили по радио, в различных ток-шоу. Их узнавали на улицах.

Я тоже так хотела.

И Конюховский уверял, что все именно так и будет.

Когда мы стали любовниками?

После я, как ни старалась, не могла вспомнить этот момент. До такой степени тогда все перемешалось в голове, до такой степени я прикипела к нему, только в нем видела своего человека, единственного, обожаемого наставника, блин…

Постель была естественным продолжением всего происходящего.

Что тут сказать?

Я была дурой.

Пусть и не восемнадцатилетней лохушкой, постарше, поопытней. Но лохушкой.

Я влюбилась.

Да так, что просто голову снесло от эмоций.

Когда все закончилось, я, как ни вспоминала, не могла отчетливо выделить ни одного дня этого безумия.

Все слилось в сплошной калейдоскоп дел, эмоций, цветов и музыки.

Днем я, словно бешеная белка, скакала по рабочим делам, отрабатывая вложенные в меня деньги, выкладываясь по полной программе.

И это было моё желание, моё, вот в чем глупость! Я искренне считала себя обязанной Конюховскому! Он же так верит в меня, он же так старается сделать из меня звезду! Как я могу не оправдать его доверия?

А по ночам, если не таскалась на съемки разных ток-шоу, которыми меня просто завалили менеджеры агентства в надежде, что моя мордашка примелькается слушателям, занималась сексом со своим кумиром. Кстати, не столько сексом, в прямом смысле этого слова, сколько извращенным его заменителем: сексом прямо в мозг.

Потому что Конюховский обожал говорить. О себе, любимом. И обожал, когда на него смотрели восхищенно, когда поддакивали, рассказывали, какой он великолепный и так далее.

Тут я его не разочаровывала.

Первый год — так точно.

А дальше…

С чего началось мое прозрение?

С Витьки?

— А потом? — прерывает мои воспоминания голос Демида, и я прихожу в себя, понимая, что увлеклась, задумалась слишком, и уже пару минут точно сижу и смотрю на огни Москвы в туманной дымке.

— А потом я поняла, что меня используют.

Глава 27. Бешеный. Использовать людей

Про использовать — это вполне логично и понятно. Все люди друг друга используют так или иначе.

И общие фразы, которые выдает Ирина, меня не впечатляют. И не устраивают, в общем-то.

Я это все и сам знаю, открытий тут нет.

Но хотелось бы более личного участия, что ли…

Несмотря на то, что знакомы мы всего ничего, Ирина не производит впечатления нервной дурочки, которая без особенных причин способна вот так разрушить вполне себе неплохую карьеру.

Понятно, что договор с Конюховским, наверняка, кабальный, но это сплошь и рядом. Кто будет вкладываться в артиста просто так? И отдавать ему львиную долю заработка? Да пусть не львиную, пусть половину? Без каких-либо гарантий?

Я максимально далек от этого бизнеса, но даже мне вполне понятно, что без гарантий работать никто не будет.

Получается, продюсеру требовалось отбить бабки, на 100 % — это как минимум. А максимум — нехило заработать на свеженькой мордашке и секси-образе.

И он все для этого делал.

А дальше случилась обычная история, про которую я уже догадывался. Ирина повзрослела, опомнилась, посчитала, сколько мимо нее уходит… И решила бунтовать.

Тут все понятно и логично.

Не логично ее поведение сейчас. И поведение Конюховского.

Я допускаю, что мужик может иметь к ней какие-то вопросы, допустим, смотав удочки, она его выставила на бабки. Но уверен, что он уже все сполна получил, потому что для таких вещей существуют страховки, передоговоренности, отчисление со старых треков, наконец! Они-то у продюсера остались в собственности, и он может их крутить бесконечно.

Нормальный мужик просто бы отрезал дурочке все возможности использовать свою, созданную искусственно, на его деньги, славу и имя, сделал бы так, чтоб она ни с одним продюсером из их тусовки больше не сработалась, и успокоился.

А этот прямо на говно исходит… Отчего так?

И, помимо всего, есть вопросы по тому вечеру, когда я нашел Ирину. Если она думает, что я забыл, то нихрена. Не забыл. И что-то сомневаюсь я сильно, что она от Конюховского пряталась там.

Он, конечно, может быть редкостным мудаком, но, раз вполне успешен в бизнесе, значит, с головой дружит. Это в идеале, конечно. А так-то он может быть и редким отморозком без тормозов. Хотя ебанутых тварей нигде не любят, ни в какой из сфер бизнеса. И думаю, что в шоу-бизнесе та же тема. Как работать с тем, кто не соблюдает договоренности, например?

Мир вокруг маленький, сарафан работает быстро…

— Если ты думаешь про условия договора, то… Я имела в виду не это, — Ирина сидит ровно в кресле, лицо напряженное, нарочито спокойное. Непроницаемое совершенно. В белой простыне она смотрится сейчас роскошно. Ледяная королева.

Ей вообще белый цвет идет.

Вчера, увидев ее в чем-то ослепительно белом и длинном, я даже на мгновение решил, что в параллельной реальности оказался.

Потому что невозможно, чтоб женщина была настолько красивой.

И, вот честно, огромных трудов стоило не забить на запланированный вечер, во время которого я, вообще-то, поговорить хотел, прояснить ситуацию, мнение Ирины услышать, наконец!

И она все мои благие намерения чуть не похерила одним своим видом!

Но я сдержался, за что себя прямо хвалю.

Мне почему-то адски сложно сдерживать себя.

С ней.

И ведь давно уже научился, давно уже не тот придурастый парень, которого совершенно за дело прозвали Бешеным Лисом! В молодости я отжигал. И погоняло мое даже не в половину отражало суть моей дикой натуры.

Мы втроем тогда, я, Виталик Большой и Витька Каменный, гремели

И годы понадобились, чтоб то, первое и самое незабываемое впечатление о себе стереть.

Не только в памяти людей, но и в своей.

Годы и беды.

Я думал, мне удалось.

Даже когда несколько лет назад на меня был жесткий наезд через моего сына, Геньку, я прежде всего думал. Конечно, внутри все бурлило и требовало немедленной реакции, той самой, в стиле раннего Бешеного Лиса. Всех разорвать и чтоб ошметки кровавые из реки вылавливали.

Но я понимал, что, если в тот момент себя отпущу, то только проблем добавлю. И что именно на такой расклад и рассчитывают твари, затеявшие со мной игру.

Я тогда выдохнул, разогнал усилием воли кровавые звезды в глазах… И показал всем, что значит — играть в игры с Бешеным Лисом.

Надолго запомнили. Те, кто в живых остался.

Так что я собой, наверно, гордиться могу, обуздал характер.

А вот сейчас, глядя на хрупкую ледяную королеву, прячущую за отстраненностью боль и обиду, понимаю, что нихрена.

Не обуздал, выходит.

Потому что готов покрошить в мелкий винегрет всех, кто ее обидел. Просто, чтоб никогда на этом фарфоровом личике не видеть острых до боли эмоций.

Она не понимает, что, пряча их так тщательно, себе хуже делает.

Женщины умеют прятаться. Делать вид, что им безразлично, что счастливы они даже. А потом режут себя изнутри. До крови.

Нам, мужчинам, в этом плане легче. Мы обычно все в мир выплескиваем, раскрашивая реальность в цвета нашей ярости.

Мне хочется подойти к анимешке моей, обнять ее, опять взять на руки, как совсем недавно брал и носил по квартире, успокаивая…

Но нельзя.

Иначе мы так ничего и не услышим сегодня. А мне надо.

Для того, чтоб избрать верную меру наказания.

Всех, кто ее обидел.

Самое интересное, что я глубоко внутри, очень глубоко, удивляюсь этой своей решимости. Ведь недавно совсем эта женщина была для меня… Да много кем!

Сначала — просто девкой в беде, подружкой Васи. Потом слабой, испуганной, но, в общем-то, совершенно посторонней помехой. Потом — интересной анимешкой, пусть и не в моем вкусе. Потом — желанной женщиной. Но в любом случае, ничего необычного же.

Учитывая количество женщин в моей жизни. Обычный рост интереса, основанный на секс-привлекательности. Удовлетворил — и прошло.

Когда я свихнулся? В какой момент? Да еще и так сильно?

Когда смотрел на нее, с закрытыми глазами перетекающую из одной странной позы в другую на полу в гостиной?

Когда в кровать утащил впервые? Или утром следующего дня? На балконе?

Когда летел сюда, словно в жопу укушенный, после сигнала охраны?

Когда уворачивался от брошенной в меня вазы?

Или когда увидел ее, стоящую здесь, в облегающем белом платье и с горящими взволнованно глазами?

Или когда она пела со сцены? Про тепло моих рук?

Или сейчас?

Сколько, оказывается, таких моментов случилось за нереально короткий срок нашего знакомства!

И в каждый из них я мог с ума сойти. Потому что было, от чего.

Пока все эти мысли проносятся в моей голове, Ирина выпрямляется, кажется, еще сильнее, буквально в струнку вытягивается, вскидывает подбородок. И говорит, отчетливо, спокойно:

— Дело в том, что он продал меня.

Чего???

Глава 28. Продавать людей

Это случилось на четвертый год нашего с Конюховским сотрудничества. Я уже считала себя очень опытной певицей, поездила по стране с различными праздничными чесами, в том числе даже гастрольный тур у меня был!

Не в составе сплоченной и спитой группы лиц, где приезжает в город сразу целая вязанка певцов и дает парочку-троечку сборных концертов, а мой! Личный! Где я выступала одна перед залом! И пела полтора часа без перерыва.

Боже, как вспомню этот веселый годик, так вздрогну. Это только кажется со стороны, что мы, артисты, в лучах славы купаемся, что работка у нас — легче легкого.

А на самом деле, это реально каторжный труд, каждодневный, причем.

Потому что мало составить программу, которая зацепит зрителя, а это тоже искусство! Надо еще ее прогнать несколько раз перед первым выступлением, и потом регулярно прогонять на новых местах. А ведь условия везде свои!

Я, наивная, думала, что буду петь везде живьем, я же не какие-то поющие трусы, я же умею! У меня голос хороший! А, в постоянных тренировках и обучениях, которыми я не пренебрегала никогда, еще и развился! Я, как говорят, распелась. И была, если честно, в лучшей своей форме, совершенно уверенная в себе, счастливая, несмотря на трудности, еще и влюбленная в своего покровителя, словно кошка… Короче, дурочка, вот.

В реале меня поджидала масса трудностей.

Начиная от того, что не в каждом городе было необходимое для концерта оборудование, да, блин, банально у них не было нужных нам мощностей!

Музыканты, с которыми я ездила, не могли подключать свои инструменты к той допотопной технике, что стояла в арендованных нами залах! И, если в самый первый раз я переживала и наотрез отказывалась петь под фонограмму, то потом смирилась и покорно открывала рот в нужных местах.

Потому что концертный звук — это тебе не караоке, тут техника лажанет, и все. Тебя зал не услышит! И никакой живой звук и твое умение красиво петь не помогут!

Кроме этого, были трудности чисто бытового плана.

Я — не суперстар, у которых райдер на пятнадцати страницах.

Я — обычная певица.

И моя реальность — не отели пять звезд, которых, кстати, иногда было и не найти в тех местах, куда меня загонял Конюховский, а обычные гостишки. С плесенью в душевых, тараканами в тумбочках и пятнами на ковролине.

Добавить отвратную еду, постоянную усталость и плохой сон, и будет прямо комбо.

Но, несмотря на это, тур мой имел успех, я выкладывалась на двести процентов, я так старалась!

Перед отъездом Конюховский сказал, что верит в меня, и что надеется, что я оправдаю его доверие. И еще что-то про качественный скачок… Он умеет говорить и вдохновлять, сука. И объяснять, почему мне надо поступить именно так, а не иначе. Очень доходчиво объяснил, да.

Но, как бы то ни было, у меня все получилось.

В Москву я вернулась уже вполне узнаваемой певицей.

Меня стали приглашать на разные передачи, потому что это рейтинг, стали платить за участие в них, блин! Раньше-то Конюховский доплачивал, что меня взяли хоть куда-то! А тут моя известность стала приносить бабло. Наконец-то.

Конюховский снял парочку вирусных клипов, потом еще специальные короткие ролики,

Меня стали приглашать не только на различные рейтинговые передачи, сборные концерты и прочее, но и на приват-вечеринки. Богатым людям захотелось, чтоб я спела на их торжестве, свадьбе, дне рождении…

Конюховский был доволен, говорил, что я — его золотая девочка, ласково обнимал, везде являлся со мной под мышкой, таким образом заявляя на весь мир, что я — его женщина.

И буквально пищала от восторга. И работала, работала, работала! Меня не смущало, что за все годы нашего творческого сотрудничества мне едва удалось накопить себе на однушку. В пределах МКАД, конечно, но далеко от центра.

Не смущало, что я не вижу своих доходов полностью, а только ежемесячно получаю на карту деньги от Конюховского. Каждый раз разные суммы, но примерно одного порядка.

Блин, мне даже не хотелось ни с кем обсуждать все эти вещи! Конюховский призывал быть аккуратным со знакомствами, и говорил, что шоубиз — это одна большая помойная яма. И нечего мне в ней ковыряться.

И я не ковырялась.

Да и некогда было, если честно.

Столько работы, столько дел!

Я рассказываю это все Демиду, стараясь не растекаться в слишком уж эмоциональные подробности, а сама себя словно со стороны слушаю и поражаюсь, насколько слепая была. В очередной раз поражаюсь.

Слепая, глупая. Влюбленная.

И хорошо, что он не перебивает, просто слушает. Мне, оказывается, так сильно это было нужно. Чтоб просто выслушали.

Я никому и никогда не рассказывала, и это давило. Сильно очень.

И вот теперь, несмотря на трешовость ситуации, отпускает.

— Витька… Это был один из парней, с которыми работал Конюховский. Ну, он, типа, певец и все такое… Но не такой успешный, как я. Я так думаю, что Конюховский работал со всеми новичками по одной схеме и потом просто смотрел, кто выстрелит, кто нет. Витька не выстрелил. Мы вместе ездили на гастроли, и он, в целом, такой… Прикольный был. Не злой, не подлый. А то есть же парни хуже женщин. Мелко пакостят, за спиной гадости говорят, а то еще и перед концертом что-нибудь вытворят, платье, там, порвут или сопрут из гримерки что-то необходимое. Витька до такого не опускался. Шутил всегда, развлекал всех. Шут такой вечный…

Я снова погружаюсь в те события.

И в груди привычно щемит. Я давно уже пересмотрела свое отношение к тому времени, пережила, успокоилась. Но физиологию никуда не деть. Она осталась со мной, к сожалению.

— Он перестал устраивать Конюховского, перестал приносить деньги. Да и, к тому же, загулял, влюбился и… При всех послал его, сказал, что все отработал, и чтоб Конюховский ему бабки возвращал, которые скрысил.

Ох, и лицо было в тот момент у Конюховского!

Я думала, что его удар хватит, вот серьезно!

— Витька сказал, что отдал свой экземпляр договора юристам, и там море всего нашли неправильного. И что он запросто отсудит у Конюховского не только свои деньги, но и моральный ущерб. — Я делаю паузу, чтоб собраться с силами и договорить, — на следующий день Витька попал под машину. Он несколько дней пролежал в коме в больнице и умер. Конюховский оплатил похороны. Речь произнес на них. А я… Знаешь, я смотрела на него и понимала: врет. Он все врет! Это так было явно, так читаемо, что я, помню, удивилась в тот момент, как другие-то не видят? У меня словно пелена спала с глаз. Я и не думала, что так бывает. Еще вчера я его… — тут я кошусь на непроницаемое холодное лицо Демида и торопливо меняю фразу, — я думала, что я к нему что-то испытываю… А буквально через сутки — всё. Я не знаю, что это было: наваждение, стресс или Витька с небес на меня слишком пристально посмотрел, но мозги прочистились.

В следующие несколько дней я занималась тем, что изучала свой договор. Верней, то, что нашла. А нашла я какие-то левые бумаги, общий перечень моих прав и очень подробный перечень моих обязанностей. Мои выплаты регулировались многочисленными Приложениями, на которые были ссылки в документе, но которых я в глаза не видела. Вероятно, они были, я их подписывала, но, дура наивная, просто не читала. Бегло что-то просмотрела, уяснила сумму, которую мне будут выплачивать… На тот момент она мне показалась огромной.

— Я была наивной, — усмехаюсь я, потом тянусь к бокалу с водой, отпиваю, понимая, что от долгого разговора пересохло в горле. — Я пошла к нему разбираться.

Демид только едва заметно дергает бровью в ответ на мое признание. Признает, что я — овечка наивная? Конечно, признает.

Черт, как не хочется быть овечкой в его глазах!

Особенно, после всего.

Но я сдерживаю в себе желание скрыть важные детали в угоду сохранения своего светлого образа, и продолжаю, стараясь уже быть краткой.

— Он меня высмеял. Он показал мне договор, где моей рукой все подписано. И по этому договору я должна была делать все, что будет необходимо для раскрутки меня, как бренда. И, в том случае, если я откажусь или хотя бы плохо сработаю, то меня оштрафуют. Суммы штрафов тоже указывались. И я… Я отступила. Я просто ушла. Договоры мне Конюховский отдал, копии, конечно, потому что мои экземпляры должны быть у меня, и не его вина, что я их потеряла. Я всю ночь не спала, пыталась разобраться… Тогда еще не было всяких ии, которые легко расшифровывают любой, даже самый сложный договор, и я ковырялась сама. И, в итоге, испугалась еще больше. По всему выходило, что я теперь в рабстве. — Я помолчала и добавила тихо, — тогда я еще не понимала, в каком…

Глава 29. В рабстве

— Некоторое время после случившегося, у меня еще какие-то иллюзии были, что все можно изменить… — я говорю спокойно, изо всех сил сдерживая эмоции. Блин, ну вот как так? Пережила же все, перемучилась, отпустила? Почему накатывает опять? Да еще и Демид так смотрит, что… Уф. Нет, надо пояснять. Надо. Чтоб без недомолвок. — Ну, что Конюховский, конечно, тварь, но все же мы с ним… — выдохнуть, — были близки. Как мужчина с женщиной…

Демид никак не реагирует на это мое пояснение. В принципе, это понятно, чего ему реагировать?

Я не девочка давно,

А история про то, что певица спит со своим продюсером, тоже не нова. И логична по-своему. Объяснять, что мои мотивы, когда я начала встречаться с Конюховским, были максимально далеки от меркантильных, тоже смысла нет.

— Я думала, когда он остынет, то мы еще раз поговорим… В конце концов, я приносила хорошие деньги! Боже, я до сих пор с трудом представляю тот порядок сумм, которые приходили Конюховскому за меня! Я же вкалывала, как каторжная. Ни от чего не отказывалась! Меня узнавали на улицах, в кафе и вообще в какие-то места общественные я уже не могла выйти без того, чтоб кто-то не узнал. У меня были расписаны все активности: с блогерами, с всякими медийными личностями, потом, я стала амбассадором одной косметической компании. И, наверняка, еще что-то предлагали, просто все шло через него же. Я даже доступ к своей странице, с которой все и началось, не имела, блин!

Качаю головой, снова и снова удивляясь, до какой степени была наивной тупой овечкой.

— Я думала, что ценна сама по себе. Как певица. И что мы с Конюховским сможем договориться, в итоге. Он же что-то ко мне испытывал, он так говорил, по крайней мере. Не может же он вот так, сразу… Оказалось, может. Вначале все шло, как раньше. Словно нашего разговора не было. Я работала, пела, выполняла все, что мне говорили. С Конюховским больше мы не разговаривали. Он как-то мгновенно испарился из моего пространства. Все приказы отдавала его заместитель, или он по переписке. Но не лично. Прошло несколько месяцев. И мне было тяжело. С каждым разом все тяжелее. Оказывается, очень сложно работать на износ, когда нет поддержки. Стимула. До этого я работала… Черт… Ради одобрения. Ради того, чтоб он сказал… — горло перехватывает, и я не выдерживаю, закрываю лицо ладонями. Стыдно! Так стыдно, черт…

А через мгновение ощущаю на себе теплые надежные руки.

Не сопротивляюсь, когда меня поднимают, легко, спокойно. И я — в коконе. В защите, настолько железобетонной, что ничем ее не пробить. Ни одним тараном не взять.

Оказывается, рассказывая про свое прошлое, я погрузилась в него слишком сильно. И теперь ощущаю себя не новой Ириной Асси, сильной, усмехающейся в ответ на все непристойности и гадости, которые льются из сети, умудряющейся подняться после любого удара, а той самой растерянной девочкой, которую впервые обманул близкий человек. Человек, которому она доверяла.

Эта девочка спряталась внутри сильной меня, окутала себя прочной скорлупой и съежилась там, боясь, что кто-то опять ей сделает больно.

Я и не знала до этой минуты, что она — там.

Демид гладит меня по голове, не меня, а ту девочку. Доверчивую дурочку, наивную, восторженную, так отчаянно желающую угодить своему сильному мужчине.

Надо же…

Пока не было в моей орбите сильного мужика, она и не пыталась вырваться. А тут, стоило появиться тому, кто может поддержать, кто реально может спасти, как сразу проявилась!

Но у сильных мужчин есть один огромный недостаток. Они сильные во всем.

В том числе, и в причинении боли.

Мне не надо, что мою девочку опять сначала приручили мнимой, да пусть даже и настоящей, лаской, а потом…

Это не значит, что я жду от Демида того же, что сделал Конюховский. Я все же чуть научилась разбираться в людях и понимаю, что он — вообще другого уровня хищник.

Но тоже хищник.

И этого никогда не следует забывать.

Потому, когда Демид пытается усадить меня на колени себе опять на кровать, я не позволяю ему это сделать.

Потом я обязательно приму его приглашение. И с огромной радостью займусь с ним сексом. Если он, конечно, еще этого захочет.

А пока…

— Все хорошо, спасибо, — я уже взяла себя в руки и говорю спокойно, — просто… Знаешь, тяжело даже вспоминать себя. Ту, наивную. Понимаю, все, что я сейчас рассказываю, звучит редкой тупостью для тебя…

— Нет. Это просто реальность, Ира. Обычный мир.

— Ужасный мир.

— Не без этого. Но никто не обещал вечного праздника.

Умеет он поддержать, да.

Но зато успокоил, реально.

— Просто сейчас, наверно, даже и представить себе невозможно, чтоб кто-то подписывал бумаги, не глядя… И так работал, даже не уточняя порядок оплаты…

— Ты не поверишь, но так делают сплошь и рядом, — усмехается Демид, устраивая меня в кресле, считывая мое желание дистанции. Сам садится обратно на кровать, правда, подхватывает со столика бутылку с коньяком и бокал. Наливает, пьет, тоже щурится на окно. — Люди всегда были наивными.

— Правда? Боже…

— Ну так что? Ты продолжила на него работать… — Демиду явно хочется узнать финал истории. Да и мне хочется уже договорить, потому подхватываю с готовностью:

— Да… Мне деваться было некуда. Ну, я так думала… Понимаешь, когда ты получаешь известность, когда привыкаешь даже, что тебя узнают, что пишут море комментариев, орут на концертах, что любят… Страшно без всего этого оказаться. В одиночестве. Привыкаешь, понимаешь? Мозг перестраивается. Я когда пела тебе в ресторане… Знаешь, я испытывала такие флешбеки, такое невероятное ощущение удовольствия… Я подзаряжалась этой энергетикой, словно вампир, глотала ее кусками целыми. Черт, сложно объяснить.

— Я понял тебя.

— Нет, не понял. Это… Это как постоянный источник дофаминов. На это подсаживаешься. И отказаться, просто даже подумать про такое — больно. Но я думала. И хотела. Потому что в какой-то момент поняла, что за всем этим — давно уже нет меня, Ирины Ким! Есть сделанный образ, полностью не мой! Не близкий мне даже. Я пела не свои песни, говорила заученные фразы… Ты знаешь, что перед ток-шоу участникам раздают тексты с их словами? В какой момент они должны смеяться, кого перебивать, что именно говорить? Я давно перестала быть собой. Но раньше меня спасало то, что я думала, что мы с Конюховским… Короче говоря, я думала, что просто ничего не понимаю, а ему лучше знать, и искренне пыталась добиться идеала. Для него. А потом, когда все закончилось, я поняла, что меня, как таковой, во всем этом и нет… Понимаешь, я не говорю, что я — такой непризнанный гений, что мои песни и стихи крутые, но там была я. И мне было легко и радостно, когда я пела их. А тут… Постепенно я поняла, что у меня все признаки депрессии: мало сплю, мало ем, ничего не хочу, работаю через силу, ни от чего не получаю удовольствия. И конца-края этому не видно. Я захотела уйти.

Улыбаюсь, вспоминая, как круто мы с ней пели тогда!

Какая она была нежная, восторженная, глаза ее эти огромные, такие глубокие, такие… Я сразу поняла, что она — невероятно чистый человечек. Она мне меня напомнила, ту, молоденькую и наивную.

Она светилась изнутри, когда пела. И я купалась в этом отраженном ею свете.

— Потом я вернулась в Москву. И Конюховский отправил меня на какую-то приватную вечеринку, типа, день рождения одного из его друзей. — После воспоминаний о Васе продолжать очень трудно, слишком контраст резкий. — Я поехала. Контракт же. Хотя устала, планировала хотя бы пару дней просто отоспаться. Но… Получилось так, как получилось. На вечеринке было мало знакомых лиц, только девочки-модели, парочка певиц, молоденьких совсем, девочек практически, еще тик-токерши, по-моему… Я их видела, лица знакомые, но имен не запоминала. И много мужчин. Я как-то сразу поняла, что это за вечеринка, хотела Конюховскому набрать, а он уже и сам явился. Я к нему подошла, сказала, что все спела и хочу уехать, но по условиям контракта я должна была находиться на мероприятии и после концерта. Общаться с зрителями. Я уточнила, только ли общаться, потому что… Ну, вокруг уже было… неприятно. И настораживающе. А Конюховский прошипел, что мне не за песни тут платят. И что, если я попробую выделываться, то меня прямо тут, в саду, и прикопают.

Я перевожу дыхание, боясь смотреть на Демида. И продолжаю:

— Я испугалась. Господи, я тогда в постоянном страхе и стрессе жила! Я же не боец, совершенно. Мы находились в частном доме, огромном, с охраной, собаками и прочими атрибутами. И уехать никуда без разрешения не могли. И меня в самом деле могли просто… Короче говоря, когда он познакомил меня со своим «другом»... Я не стала разводить панику. Хотя очень хотелось. Боже, да я едва себя сдерживала, чтоб не заорать дуром и не начать ломиться в закрытые двери! Я смотрела на окружающих меня девочек и понимала, что они не первый раз тут. Это я, овечка наивная, как-то избегала подобного, а, похоже, Конюховский на постоянной основе такое устраивал. И никто не отказывался… Какое-то время я еще обдумывала вариант побега, и плевать было мне на все угрозы Конюховского! Уехала бы к себе в город, забыла бы все, как страшный сон… Но реальность была такова, что меня вряд ли бы выпустили… И, может, в самом деле, прикопали бы в саду. Я хотела жить.

Интересно, сейчас бы я как поступила? Дралась бы до последнего, наверно. Потому что тогда я еще не понимала, что будет. На что я себя обрекаю.

— Утром я уехала. Конюховский дал мне двое суток отдыха. И все это время я тупо сидела в ванной. Мылась, мылась, мылась… Потом отдых закончилася. И жизнь продолжилась. Вот только зря я надеялась, что Конюховский остановится на одном разе.

— Как долго? — голос Демида сух и опасен.

Настолько, что я боюсь смотреть на него. Потому начинаю торопливо говорить:

— Мне повезло. Тем разом все и ограничилось. Но просто потому, что… Тот человек, тот мужчина, с которым я… Короче, он через несколько дней умер. Не криминальная смерть… То ли инсульт, то ли инфаркт… Я не помню даже. Но в тот же день меня позвал Конюховский… Он теперь опять мне лично отдавал распоряжения, явно получая удовольствие от моей беспомощности… И заявил, что вечером будет пати. И мне надо быть. Заявлено до утра. Новый формат, как он сказал. Со значением таким. И я поняла… Что он меня списал. Что решил просто в проститутку превратить. И что чем больше я буду соглашаться, тем больше у него будет власти надо мной. Не знаю, что на меня нашло, каким образом я вообще… Но вот как-то связались в голове узелки. И я пригрозила ему.

— Чем?

А вот сейчас в голосе Демида искреннее удивление. И в самом деле, чем я могла пригрозить такому человеку?

— Я… Я сказала, что тот его приятель, что я ему настолько понравилась, что он предложил мне жить с ним. И обещал, что будет платить лучше, чем Конюховский. А когда я усомнилась, что меня отпустят, то он сказал, что отпустят. Потому что у него есть файлы на Конюховского. И на его связи. Много всего, все в хранилище облачном. И что, когда он уснул, я зашла в его хранилище и перекачала все себе. И, если он хоть что-то попытается сделать, я просто все выгружу в сеть. И отдельным заряженным доком — в прокуратуру. Ну, и еще что-то говорила… Знаешь, я так никогда не врала. Никогда не блефовала. И понимала, что шанс у меня один. Что, если я ошиблась, и никаких файлов в природе нет и быть не может, и Конюховский в этом твердо уверен, то… Но он испугался. Представляешь? Испугался! Прямо в лице переменился. Начал орать, что я —

Фух. Ну вот и все. Договорила. Практически.

Демид не мешает мне выдыхать. Слышу только, как щелкает зажигалка. Мне хочется посмотреть, как он курит.

Мне нравится на него смотреть.

Но… Сейчас страшно.

Я не оправдываюсь, мне не в чем. Я хотела жить и выживала, как умела. Но я точно знаю, как относятся такие мужчины, как он, к таким, какой я стала… То есть, чуть не стала. Грязные истории никому не нравятся. И мужчины, даже если сами по уши запачканы, не терпят такое от своих женщин.

Но я — не его женщина.

В том-то и прелесть ситуации.

Глава 30. Демид. Прелесть ситуации

А ведь я знаю про эти сходняки. И про многие другие тоже. Я вообще много чего знаю. Возраст такой, дебилом незнающим быть стыдно.

Но как-то… Никогда не смотрел на происходящее с другой стороны.

Давно еще, когда только начались наши веселые пляски с законом, по молодости и куражу много чего было. В том числе и такое, о чем вспоминать стремно сейчас. Оправдывает только, что тогда время было такое. И мы, полностью отмороженные молодые дебилы, попробовавшие первого живого мяса, крови хлебнувшие, этому времени соответствовали.

Тогда как-то все было налегке… Наверно, потому что и наша жизнь копейки стоила.

Когда вспоминаю, сколько раз мог глупо погибнуть в бесчисленных тупейших стрелах, каждая из которых в любой момент могла превратиться в кровавое побоище. Просто так. Без повода. Или из-за совершенно левого повода, вообще выеденного яйца не стоящего…

Как только живой остался?

Живучесть моя выручала, да еще гибкость. И умение чуять опасность. Не всем так свезло, да…

Витька Каменный, братишка, так и лег на одной из таких стрелок… Чего делили мы тогда? Херню какую-то. То ли район, то ли ларек очередной… Не особо четко помнится.

Последний раз я это все вспоминал, когда Геньке и его другу, сыну, кстати, Витьки, невероятно, до спазма в сердце, похожему на своего батю, рассказывал и показывал архивные фотки наших гулянок. Тогда надо было по делу. А так не стал бы прошлое ворошить.

Но хорошо, что поворошил.

Благодаря этому ворошению, еще один мой друг юности, Виталик Большой, нашел свою дочку. Та еще Санта-Барбара, конечно, чего только в жизни не бывает…

Я закрыл тему моего прошлого, как далекого, так и не особо, и вот кто знал, что оно опять выплывет, чтоб меня долбануть?

Моя анимешечка, хрупкая тонкая девочка, сидит в кресле, ногу на ногу положила, сжалась вся, словно защищаясь от меня, закрываясь. И не понимает, что я ее читаю. Легко очень.

Она, все же, мелкая еще, чтоб со мной тягаться в вопросах интуиции и считывания собеседника. У меня волчье чутье.

И сейчас я вижу, что ей страшно. И стыдно. И тяжело это все вспоминать.

Она уверена, что я про нее как-то буду плохо думать.

Из-за чего, глупышка?

Из-за того, что ты выжить пыталась? И делала для этого все возможное? Я ведь в курсе, что не всегда такие вечерухи заканчивались хорошо.

И знаю, что среди людей, собирающихся там, много извратов, тварей, любителей унижать, живое мясо жрать, блядь!

Я это все знаю!

Потому и не ходок на такие развлечения. Хотя звали. И много раз.

Особенно, когда вернулся в большой бизнес с периферии, начал забирать обратно то, что принадлежало мне в Питере и Москве.

Конечно, сложно пришлось, времени-то прошло много, но меня помнили те, кому надо. И где надо. И меня поддержали те, кто мне должен. И кто просто меня знал еще с далеких времен бурной молодости.

Большой сильно помог тогда.

Его слово много значит. И не только там, в Карелии.

Так что я вернулся удачно.

И, само собой, меня приняли в местную тусовку. Попытались принять, вернее. Но я еще когда уяснил, что принимают у нас, да и не только у нас, везде, наверно, через привязку. Общим блудом, компроматом, если сдуру подставишься в незнакомом месте, делами сомнительными, кумовством. Или кровью.

Я эти схемы накрепко запомнил.

И считывал сразу же.

Потому никому ничего не обломилось.

Но я же не в вакууме существую, и некоторые из моих партнеров, моих многочисленных знакомых, люди, примерно одного уровня со мной, любили и до сих пор любят проводить время на всяких «типа» закрытых мероприятиях для избранных. И часто под коньячок делятся впечатлениями. Надуваясь от ощущения собственной значимости, не понимая, что все они уже на крючке. Что, стоит один раз в таком замазаться, и все, ты попадаешь в списки, мать его, эпштейна. И неизвестно, в какой момент это дерьмо рванет. Но сто процентов, это будет очень и очень не вовремя.

Так что ничего нового мне моя девочка не рассказала.

Я бы даже, наверно, удивился, если б она, после стольких лет в этой сфере, осталась безгрешной и чистой, как младенец. Я бы тогда сильно задумался. И зарядил СБ искать подвох.

Потому что в сказки не верю уже давно.

Нет, сейчас-то я тоже все проверю, но только на предмет возможного компромата на Ирину. Чтоб его убрать, к херам.

Но это будет потом.

Позже.

А сейчас я смотрю на напряженную, готовую ко всему девчонку и прикидываю, как дальше поступить.

Надо эту тему с ее продюсером закрывать, тут без вариантов.

Но для начала — вытащить анимешку из эмоционального ступора. И заодно хорошо бы понять, чего она хочет. Не конкретно сейчас, потому что сейчас-то понятно: утешения и безопасности. А вот дальше…

Что ей надо от этой жизни?

Вопрос сложный, но есть у меня ощущение, что Ирина на него даст ответ.

Она, внезапно, оказалась куда сложней, чем я изначально думал.

И мое отношение в ней тоже… Сложнее.

Настолько, что мне понадобится время, чтоб в нем разобраться.

И делать это я буду, однозначно, не сейчас.

А сейчас… Надо закрыть вопрос.

— После этого… Как скоро он появился снова?

— Наверно… — она задумывается, переключаясь, — когда я снова всплыла на горизонте… До этого ему на меня было пофиг. Хотя, наверно, следил по соцсетям… Не знаю… — вздыхает, тянется к брошенной на пол рубашке, мнется, словно хочет попросить меня отвернуться.

Офигеть, женщина!

Я тебя трахал!

Но решаю не давить, встаю, иду к бару, чтоб взять еще выпивки. Не то, чтоб мне надо, просто даю ей время на одевание.

Когда поворачиваюсь, Ирина стоит у окна.

В моей рубашке, слишком длинной для нее.

Она в ней такая хрупкая, словно невесомая. Ткань чуть просвечивает, и видны отчетливо все изгибы тела. Красиво. Эстетично.

И я на сто процентов уверен, что она не специально это делает, не рисуется. Если я что и понял про анимешку, так это то, что она искренна во всех проявлениях. Не играет, ведет себя настолько естественно, что даже удивительно: как сохранила себя после всего этого дерьма?

Ранимая, нежная, и в то же время с внутренним стержнем, гнется, но не ломается. Есть такие женщины, да. Их мало, но есть.

Мне повезло, что ли?

— Выпьешь, может, все же?

— Нет… — она касается пальцами стекла. Ведет легонько, словно боясь, что окно сейчас трещинами пойдет, — я… Не пью совсем.

Киваю, сажусь обратно на кровать, нарочно не торопя ее. Пусть придет в себя, вынырнет из этого душного мрачняка.

Я знаю, каково это, когда, вроде, все пережил, все в прошлом, а как накатит… И в душе все каменеет. Есть в моей жизни вещи, которые я не хотел бы вспоминать ни при каких обстоятельствах. В жизни любого человека, наверно, есть.

— Я тогда уехала к себе, в квартиру, — она говорит тихо, явно выдохшись уже от эмоций, — пролежала там… Не знаю, сколько. А потом меня нашел Пашик… Это парень, с которым мы общались в сети. Он прикольный, пишет классную музыку. Он мне звонил, звонил, звонил… И вызвонил. А потом приехал… Знаешь, я тогда поняла, что не все люди — твари.

Пашик еще какой-то…

Не забыть.

— Он помог мне сильно. Он, и его жена. Они меня буквально вытащили. А потом Пашик наиграл мне кое-что, из своего нового. А у меня стихи пошли. Такие… Неприятные, знаешь, каждое слово гортань царапало… И я хотела написать, вылить это все на бумагу и забыть. Но Пашик не дал. Сказал, что это огонь, и что он это запишет и выложит у себя в соцсети. Только тэгнуть меня надо. А я же уже не Ирина Арно! Конюховский запустил целую кампанию про то, что Ирина Арно — неблагодарная сука и прочее… Типа, кинула его на деньги, все контракты похерила и свалила. Знаешь, — анимешка ведет пальчиком по стеклу, — меня очень быстро забыли. Отряд не заметил потери бойца, короче говоря. А вся моя армия поклонников, оказывается, шла не на меня, как личность, а на картинку. А личности никакой и не было… Смешно. Я думала, что я что-то значу, а я была просто поющими трусами, очередными. Такое бывает, когда ты слишком зарываешься. И слишком много берешь на себя. Но я получила урок. Мы с Пашиком придумали мне новый псевд. Завели чистую страницу в соцсетях. И Пашик песню выложил, мою. Я пела. Сначала мне тяжко было, но с каждым разом все легче и легче. Он поставил тэг на меня. И народ пошел. Не особенно много, но… Мне уже было, для кого петь. Знаешь, мне, оказывается, это было надо. Отклик живых людей. Их комментарии, плохие, хорошие, любые. Их поддержка. Многие люди, комментирующие в сетях творчество певцов, поэтов, писателей, артистов, не понимают, насколько это чувствуется. Если ты реально вкладываешься в то, что делаешь, конечно. Если это просто коммерческий проект, то… Хотя, знаешь, люди это тоже чувствуют. Короче говоря, мне очень помогло в тот момент, что многие заинтересовались этой песней, спрашивали, есть ли еще, оставляли комментарии на моей странице… Я их читала, перечитывала по сто раз, наверно. И оживала. И вот… Ожила. А потом меня нашла Вася. И все закрутилось.

— А Конюховский? — мне не хочется возвращать ее на землю, тем более, что она явно пришла в себя, улыбается, вон, я же вижу в отражении окна. Но надо.

— Он… Ну, знаешь, он пишет… Гадости, типа тех, что ты читал. И я… Я каждый раз пугаюсь. Мне кажется, что он за мной следит. Хотя, нам делить нечего. Я популярна, но он тут ничего сделать не может. Меня поднимают слушатели. Их всех не подкупишь. И всем в уши гадости не вольешь. Они чувствуют, что я — живая, что я пою для них. И выбирают меня. Он не может запретить свободное хождение моих песен по интернету. Он может не пустить меня на сцену, может контролировать чарты и прочее. Радио. Телевидение. Основные сайты, где постоянно публикуются клипы и песни. Но не весь интернет. Свою долю популярности я имею. И он, наверно, просто бесится, что я второй раз смогла подняться. Хотя, я ведь не претендую…

— От него пряталась?

Она кивает. Но как-то неуверенно. И вздыхает.

Тихо, жалобно даже.

И я не могу больше.

Я встаю, подхожу к ней, такой маленькой в моей большой рубашке. И обнимаю. Кладу ладонь на грудь, Ирина тут же, словно ждала этого долго-долго, опирается о меня, запрокидывает голову, закрывает глаза.

Я глажу ее, опять качаю, только теперь уже стоя, целую в открытую шею, провожу пальцами по покрывающейся мурашками коже плеча, кладу ладонь на горло. Не для того, чтоб показать свою власть, а для того, чтоб согреть. Она — холодная. И жилка у основания шеи бьется сильно и пугливо.

— Тебе больше не надо бояться, анимешка, — шепчу я чистую правду, — веришь?

Кивает.

— Ну вот и хорошо.

Я снова подхватываю ее на руки и несу в кровать.

Не для того, чтоб сексом заняться, а для того, чтоб согреть.

В моей жизни появилась женщина, которую хочется согревать.

И в этом — своя прелесть ситуации.

***

Песня Ирины

Эти каменные стены давят, давят на меня.

Умираю постепенно, по кусочкам хороня.

Умираю без причины, ведь причина — ерунда.

Просто сердце, как лучина, раз — и гаснет навсегда.

Просто губы, как наждачка, раз — и сохнут без любви.

Просто радость и удача, раз — пропали, не лови.

Не поймаешь, не зацепишь,

Это просто: жизнь нелепа, жизнь — одна сплошная ложь.

Это просто: по кусочкам я себя похороню.

Это больно. Это жестко. Это все — в огонь. К огню.

17.02.2026

Глава 31. Бешеный. Особенности ведения бизнеса

Большой молчит.

И, хоть я не вижу его, но могу себе представить, как именно сейчас выглядит его бородатая физиономия.

Задумчиво.

Это поднимает мне настроение.

Большой своей медвежьей мимикой мне всегда настроение поднимал.

Бывало, смотришь: говно вокруг.

А потом на него оглянешься, а он задумчивый такой, стоит, изучает чего-нибудь. Или кого-нибудь. Словно косолапый мишка, выбравшийся из берлоги весной, поднимает морду и нюхает воздух, пытаясь разобрать его на оттенки.

И как-то сразу легче на душе.

— То есть, ты решил в Питер пока не ехать? — басит он задумчиво. И прямо ощущается, что в этой лобастой башке винтики крутятся. А они у него, несмотря на внешку тупого увальня, охуенно быстрые.

— Да. — Я краток. — Дела тут.

— А ты вообще помнишь, что у нас с тобой тоже дела?

— Помню. Мои юристы уже с твоими работают. Ты сам-то когда появишься?

— Я тут… — длительная пауза, — я занят тут пока.

Мне очень хочется спросить, не мелкая ли докторша, принимавшая роды у Васи, является сейчас его основным занятием, потому что уж больно выразительно он на нее пялился. Прямо в воздухе что-то такое ощущалось.

Но молчу.

Не надо злить медведя, вылезшего из берлоги. Сожрет.

— Вот и я занят, — ровно отвечаю я, — наши без нас справятся.

— Сам знаешь, не люблю пускать все на самотек… — начинает бубнить Большой, — все время какая-то лажа вылезет… Я, вон, не выползал из Карелии, а, оказалось, что зря… Если бы не Жнецы…

— Это наслоение просто ситуаций, так бывает.

— Нет… Это недосмотр, — гнет свое Большой, — надо за всем самим приглядывать. Я на тебя рассчитывал… А ты… Чего у тебя там за дело такое?

Вот нет у него меры. Не то, что у меня. Я спрашивать опасаюсь, а он — нихера. Рубит сходу в лицо.

Но, в принципе, может рассказать? Кратко.

Вдруг, поможет?

Как я уже неоднократно убедился, у Большого множество самых разнообразных связей в самых разнообразных кругах.

— Мне… Надо решить вопрос с одним человеком, — начинаю я, затем кошусь на спящую Ирину и выхожу на террасу. Плотно закрываю дверь. Сажусь в кресло, прикуриваю. Большой терпеливо ждет, не торопит. Сопит только в трубку. На заднем плане слышен писк. У меня губы прямо разъезжаются в улыбке, — Алиска пищит?

— Ага… — голос Большого становится непривычно теплым, — ее твой качает, а она пищит.

— А чего пищит?

— А кто ее знает? Может, мамку требует…

— А Василиса где?

— В ванной.

Мне очень сильно хочется попросить Большого, чтоб включил видео. Хочется посмотреть на внучку на руках у сына. Но связь не особо хорошая, боюсь, не потянет, да и времени мало. Надо успеть договориться с Большим. Мы хотим партнерство наше узаконить, часть активов слить, чтоб сделать фонд для внучки и будущих общих внуков еще. А это все требует времени и сил. И мне надо именно этим заниматься, но я не могу.

Вот просто не могу оставить в покое ситуацию с Ириной.

По опыту своему знаю, что такое надо решать сразу.

Обрубать, давать по морде твари, решившей, что можно издеваться над беспомощной девушкой. Конечно, я все десять раз проверю еще, но по сути…

Кто он такой, чтоб гнобить ее?

Она — певица, она — создатель песен, музыкант!

А он — просто мудак, примазавшийся к ее славе. Да еще и херню наворотивший.

Она бы и без него справилась.

Она и справилась, блядь! После него.

Короче говоря, мне очень хочется поступить с Конюховским правильно, так, как и надо поступать с тварями и подлецами, но я теперь тоже правильный. И понимаю, что таких, как он, только законом можно долбать. Забрать у него все, что нажил, благодаря Ирине и ее таланту.

И я, блядь, это сделаю.

Все вытрясу.

И он, паучара, пойдет на зону. А там я ему грев устрою. Руки, блядь, помнят, как держать рукоятку меча.

Ловлю себя на этом гневе, затягиваюсь судорожно сигаретой.

Блядь…

Нельзя так.

Ничего хорошего ярость моя не даст. Это я еще с юности понял, как раз, когда прозвище свое и заработал… Забудешься так, закрутишься, а потом оглянешься… А вокруг тебя — только мертвые с косами стоят. И тишина…

— Ну, чего пыхтишь? — возвращает меня к реальности бас Большого, — давай, колись уже. Алиску унесли, тем более.

— Большой… У тебя есть связи в шоу-бизнесе?

Пауза. А затем оглушительный смех.

— Блядь! Я так и думал! Я прямо чувствовал, что ты не просто так в Москве столько времени трешься! Девочку прибрал себе? Мам, я понял, понял… Ухожу уже…

Слышу на заднем фоне строгий голос Валентины Дмитриевны, мамы Большого, и сам рефлекторно сжимаюсь. Она не то, чтоб суровая, просто такая… Серьезная. Иногда как посмотрит, и сразу себя мелким пиздюком ощущаешь. А это — интересный опыт, учитывая мой бэкграунд.

— Короче, смотри, — Большой значительно понижает голос, и вообще чувствуется, что куда-то в угол забился, подальше от ушей и женщин, — у меня есть один человечек… Он не то, чтоб в этих делах, но близко…

— Кто такой?

— Блядь… Забыл должность… Короче надзирающий за распределением бабла на все их движухи музыкальные и киношные при администрации самого… Ты понял, да? От него зависит, кому какие гранты пойдут и на что, какие конкурсы будут у них, какие концерты и кто в этих концертах будет принимать участие.

— Это типа цензуры?

— Ты чего? — смеется Большой, — у нас цензуры нет!

— Само собой…

— Короче, я тебе контакты скину его, он мне должен сильно. И вообще… Охоту любит, приезжает раз в год регулярно. Мы с ним на кабана тут ходим. Он тебе все объяснит, и с девочкой твоей поможет.

— Спасибо, Большой.

— Да не за что, родня же теперь… Но, Бешеный… — голос Большого становится строгим и таким… густым. Тяжелым очень. — Не обижай девочку. Вася моя ее любит. Не надо Васю расстраивать.

— Да я кто, по-твоему? Скот? — искренне удивляюсь я. — Ты же меня знаешь!

— Вот потому и говорю, что знаю, — сурово обрубает Большой, — благотворительность — это одно. Девочка заслуживает. Я ее еще когда проверял, хорошая девочка. Правильная. А вот скотства — не заслуживает. А ты у нас любитель на бабах поиграть…

— Бред несешь.

— Мне тебе напомнить о

— Ой, завали. Сам, можно подумать, лучше. — Я злюсь, потому что слова Большого имеют под собой некоторое основание. И от злости кусаю в ответ, — сам-то как там с мелкой докторшей? Поиграл?

— А вот теперь ты завали, — голос Большого становится все больше похожим на рычание. Да, разбудил я все же медведя… — Не твое дело.

— Как и у тебя — не твоё. — Так же резко отвечаю я, — за контакт спасибо. По вопросу слияния мне сегодня-завтра уже доки пришлют. И мы с тобой все порешаем.

— Хорошо, — чувствуется, что Большой еще не успокоился, рокот такой в горле. Кого другого испугал бы, я просто напрягся. Но ничего, все будет нормально.

Большой — мужик отходчивый. Разорвет на части и успокоится. Подобреет.

А вот я — нихуя.

Я злой и память у меня хорошая.

Потому и надо сразу всяких тварей щемить, а то потом во вкус войду, излишне разозлившись… Беда будет.

Глава 32. Мы на одной волне

Вера Зотова смотрит на меня скептически, но без злости. Спокойно, словно вещь, которую надо купить и использовать как можно чаще, больше и выгодней, изучает с ног до головы.

Затем вздыхает, переводит взгляд на человека, сидящего рядом со мной.

— Витя, ты уверен?

— Вполне, Вер.

Витя Шамаев, известный в узких кругах человек, способный за деньги достать все и всех, поправляет очки в модной оправе, стоящие больше, чем весь его остальной прикид, кладет ногу на ногу.

Я сижу спокойно, и взгляд Веры тоже спокойно встречаю.

Мне Демид сказал, чтоб я не волновалась.

Я и не волнуюсь.

Даже если ничего не получится, и Вера меня не возьмет, то… И фиг с ней.

Мне это не особенно нужно.

Мне и без того хорошо.

Все, что сейчас происходит — инициатива Демида. И я на нее не рассчитывала, когда рассказывала ему про себя и Конюховского.

Я вообще ни на что не рассчитывала. Даже на понимание.

Просто… Мне казалось, что надо, чтоб Демид знал о моем прошлом. Не важно, как долго мы еще будем вместе, насколько мы останемся близки… Но ему я не захотела врать. И скрывать ничего не захотела.

Вот такая блажь вполне уже опытной, обжегшейся о жизнь женщины.

Помню, как после моих откровений, проснувшись на следующее утро в кровати Демида и не застав его рядом, я чуть было не заплакала.

Почему-то.

Это было странным, учитывая, что я ему наговорила, насколько искренней была. Он в моменте повел себя, как настоящий мужчина, каким он, собственно, и был. Утешил, успокоил, спать уложил.

И большего я не должна бы желать.

Не должна ждать, что он останется со мной, что захочет продолжить наши непонятные отношения…

Не должна.

Но ждала, оказывается.

И расстроилась, что его не было рядом. Это показалось мне плохим признаком.

Причин пустоты в постели могло быть миллион: Демид уехал на работу, завтракает, по телефону разговаривает… Решил, что наши отношения надо закончить. Что я слишком проблемная.

Мне сразу представились именно последние две, и стало горько.

Но плакать я не стала, так, носом хлюпнула, и все.

Закрыла лицо руками, прячась от солнечных лучей, не по-апрельски ярких.

В этой позе меня Демид и застал.

Я его увидела, только когда уже надо мной стоял, медленно стягивая с плеч тяжелый халат и изучая меня, погруженную в глубочайшую скорбь, внимательно и очень даже плотоядно.

— Люблю, когда женщина страдает, — сказал он, легко скользнув ко мне и навалившись всем своим весом, — это придает сексу оттенок аристократизма.

— Я не страдаю, — покривила я душой, не отрывая взгляда от его светлых острых глаз в лучиках морщинок. Эти морщинки придавали ему столько брутальности и огня, сколько никакие бицепсы и шикарные прессы не придадут никогда молодым парням. — Я просто… От солнца закрываюсь.

— Да? — Демид наклонился, провел носом по моему виску, шумно вдохнул, — а жаль… Я хотел поаристократить…

— А теперь? — он был горячий, несмотря на холодный кончик носа. Похоже, на улице сидел опять, на террасе. И табаком от него пахло, невероятно привлекательно. Захотелось лизнуть холодную кожу скулы. И я не стала отказывать себе в этом удовольствии.

— А тепер-рь… — его голос стал ниже, раскатистей, и я поняла, что мой маневр не прошел впустую. Понравилось ему. — Теперь придется просто грубо развратничать.

— Какой ужас… — я не сопротивлялась, когда он неожиданно откинул одеяло, полностью распаковывая меня из него, и сел на колени. Провел обеими ладонями по моей груди, накрыл полностью ее, потискал, грубовато, жестко даже, затем ниже, по животу… Нырнул под ягодицы пальцами, подтягивая меня ближе. Его член, очень даже не маленький, особенно на контрасте со мной, очень даже мелкой, выглядел… угрожающе. Прямо такая вот существенная угроза, да… Я не могла оторвать взгляд от него. Не моргала даже, кажется. И губы непроизвольно облизывала. Просто так, ни на что не намекая… Ну ладно, намекая. Хотелось. Так, что внутри все ломить начало. Удивительный мужчина. Ласкает, словно принуждает. А я завожусь дико.

— Вот я тоже думаю, ужас… — Демид задумчиво пожамкал меня за попу, подстраивая поудобней. Небрежно провел пальцами по всей длине члена, раз, другой… Я только смотрела завороженно. Самая офигенная прелюдия в моей жизни. И самая эффективная. — Никакой романтики, да?

С этими словами он приподнял меня и вошел. Не резко, но как-то очень… доминантно, да. Неотвратимо.

Я лишь ахнула, да в пояснице прогнулась сильней, чтоб получить тот, самый вкусный, самый острый угол проникновения, от которого искры из глаз!

— Смотри на меня, анимешка, — приказал Демид, все это время внимательно изучавший мою реакцию на свои действия, — смотри. Мне нравится, как ты ресницы распахиваешь. Удивленно… — он погрузился до упора, я вскрикнула, закинула руки за голову. Не специально, но ему понравилось, судя по прищуренному взгляду. Член внутри меня двинулся на выход. Ме-е-едленно… О-о-о, как медленно… Демид смотрел вниз, туда, где наши тела соединялись, и выражение лица его было бесстрастно внимательным, — так, словно ты не ожидала того, что дальше будет… — его голос начал чуть подхрипывать, тягуче, сексуально до мурашек. Чуть ли не секуальней, чем то, что он со мной делал…

Я смотрела на то, как сокращаются мышцы на каменном даже на вид животе, ощущала, как двигается член во мне, слушала, как мой любовник рассказывает своим невероятным голосом, что именно он видит, как его заводит мое лицо, мой взгляд, моя беспомощность… Идеальное комбо. Боже, идеальное…

Мне кажется, я кончила чуть ли не после третьего толчка.

И потом только

Учитывая, что мой любовник одной позой не удовлетворился, вдоволь поваляв меня, размякшую и нифига не соображающую, по кровати, то это был самый долгий оргазм в моей жизни, клянусь…

Я потом вырубилась, кажется, еще в процессе. Стыдно, но невероятно круто.

А когда проснулась, Демид в ультимативной форме уведомил меня, что договорился с «одним человеком», и тот меня посмотрит. Если мне понравится, то мне предложат варианты. Если нет, значит, другого человека найдем.

Я пыталась говорить, что мне это не надо.

И что я не хочу выходить из тени.

Что я боюсь, в конце концов!

Демид меня внимательно выслушал и сказал:

— Нельзя прятаться от тварей. Тогда они будут думать, что им все пройдет безнаказанно. И будут дальше гадить.

— Но я не хочу конфликта…

— А его и не будет, — Демид улыбнулся так, что у меня мурашки по коже побежали.

И подумалось, что, в самом деле, какой может быть конфликт? С ним? Самоубийц нет. А если есть, то… Ну, земля им, как говорится…

Каково же было мое удивление, когда этим «одним человеком» оказался Витя Шамаев!

Мы с ним были шапочно знакомы, пересекались в общих тусовках когда-то. И, насколько я была в курсе, он Конюховского терпеть не мог. Что-то они там не поделили в далекие годы становления современного шоу-биза.

Витя меня тоже не ожидал увидеть, страшно удивился, выкатив свои близорукие глаза.

— Ирина! Мать моя женщина! Ты?

Он полез обниматься, но под ледяным взглядом стоящего рядом Демида как-то стушевался, поправил очки, сел на место.

Мы встречались в одном из тихих, но очень дорогих заведений Москвы, куда зайти может не всякий. Я тут один раз была только, еще когда встречалась с Конюховским.

Витя явно желал со мной поболтать, история-то была громкая, а тут возможность получить информацию о своем недруге из первых рук, но морозящее присутствие Демида сделало свое дело. Витя быстро взял себя в руки и включил профессионала.

— Мне надо, чтоб она выступала. — Коротко обрисовал задачу Демид, — там, где она захочет. Там, где больше всего прибыли. Я знаю, что ты можешь это сделать.

— Могу, — кивнул Витя, — с кем-то другим.

— Поясни, — голос Демида стал холоднее на тон. И Витя поежился, но тем не менее был честен.

И обрисовал Демиду ситуацию так, как она выглядела в реале. Для меня в этом не было ничего нового, я просто масштабов не знала до конца.

А Витя знал.

— Понимаете, тут вопрос не в деньгах… — объяснил он, верно поняв основной плюс Демида и его готовность тратиться, — верней, не только в деньгах. Есть вещи, которые не решаются деньгами. Например, работа осветителей, операторов, звукачей… Режиссеров шоу. Сценаристов. Никто не будет противостоять напрямую. Но сделают все, чтоб Ирина выглядела… Не так, как могла бы. Звучала не так, как могла бы… И так далее. Все эти тонкости после складываются в единую картину, неприглядную. В этой сфере есть свои способы выживать неугодных… И никакие финансовые вложения тут не помогут. Было такое уже, и не раз. Вы же, наверняка, видели все этих девочек-однодневок… И мальчиков тоже. Сверкнут и погаснут.

Демид сжал губы, никак не прокомментировав.

Не факт, что он вообще все это когда-либо отслеживал. И теперь погружаться в откровенно неприятную и непонятную для него среду вряд ли хотел.

— Демид, — начала я, решив, что нечего даже пытаться. Ну что он придумал, в самом деле? Конюховский попрыгает и успокоится. Не совсем же он больной, в конце-то концов?

— Подожди, Ира, — скомандовал он, а затем прищурился на Витю, — варианты?

Тот вздохнул.

— Вот если бы это была не Ирина, я бы… Я бы взял ваши деньги, честно отработал, реально честно отработал бы их! Я немного наслышан о… вас… И понимаю, что обманывать и пытаться что-то изобразить глупо. И чревато. И результат был бы. Кратковременный. Нулевой. — Витя покосился на меня и добавил честно, — минусовой был бы результат. Вы бы потешили свое эго, показав партнерам, что ваша женщина — известная певица, я бы получил свой заслуженный гонорар, и на этом бы все заглохло. Но Ирина… — тут он посмотрел на меня прямо, — я следил за тобой. И, когда ты с Конюховским разошлась, думал серьезно над тем, чтоб предложить тебе контракт. Но в тот момент не сложилось, потом ты пропала. А потом Конюховский получил госконтракт… И ставить против него стало опасно. Мне.

— Кому не опасно? — верно вычленил нужные слова Демид.

— Вы меня правильно поняли, — кивнул Витя. — Зотова. Но предупреждаю, она не занимается с теми, кто ей не интересен. Ни за какие деньги. Уровень уже не тот у нее.

— Встречу устроишь?

— Возможно, — осторожно кивнул Витя, — хоть я для нее и мелковат, но она меня выделяла… Так что давайте я сначала сам с Ириной схожу к ней. Без… — он сделал паузу, подбирая слова, — тяжелой артиллерии.

Демид поднял бровь, и Витя заторопился с объяснением:

— Понимаете, Вера, она… Она терпеть не может тех, кто вылезает за счет… Богатого спонсора. Даже если есть задатки, даже если видит потенциал, чаще всего не берет. Может себе позволить, говорю же. У нее муж… Ну, это вы и сами можете узнать, не буду его тут, всуе… Так что она скорее благосклонно отнесется к Ирине, как к моей протеже, чем как к вашей женщине… Ничего личного, просто особенности бизнеса… Вас удивит, но, повторюсь, здесь далеко не все решают деньги.

— Не удивит, — коротко отрубил Демид, — решай на своем уровне. Я подключусь на своем.

Витя кивнул, чуть поморщившись и явно посчитав, что у Демида не тот уровень.

Я только вздохнула про себя.

Не знаю, у кого какой уровень, но то, что Демид — темная лошадка, даже мне, тугоумной, понятно было сразу.

В любом случае, я особых надежд не питала, запретила себе вообще на эту тему думать.

Как будет, так и будет.

И потому удивилась, когда на следующий день буквально позвонил Витя и сообщил, что встреча с Зотовой утверждена.

— Не вздумай одеться, как при Конюховском, — предупредил он, — у тебя другой имидж теперь.

Я, собственно, и не планировала, но на всякий случай угукнула.

И вот теперь мы сидим в кабинете Веры, смотрим друг на друга…

И я ловлю себя на ощущении полного спокойствия. Пофигизма даже.

От этой женщины зависит… Ой, да ладно… Что там от нее зависит?

Раньше я бы трепетала и переживала. А сейчас…

Сейчас я чувствую себя, как никогда, уверенной.

У меня есть уверенность в том, что я буду делать завтра. В том, что то, что я делаю, правильно. Я это от души делаю. Песни свои пишу от души. Пою — от души. И это главное.

А еще у меня есть мужчина. Которому пофиг на то, насколько я успешна, кто я. Ему не пофиг на мое мироощущение, и он каким-то непонятным образом уловил мое желание… Не реванша даже, нет.

Справедливости.

Простой, человеческой справедливости.

Потому что нельзя лгать, делать гадости и оставаться безнаказанным. Неправильно это.

Я смотрю в холодные глаза самой влиятельной женщины нашего шоу-бизнеса и, кажется, улавливаю в них отклик на свои эмоции.

Мы на одной волне.

Мне хочется в это верить.

Глава 33. Ты заблуждаешься, девочка

— Сначала я тебя посмотрю, — Зотова прикуривает, щурится на меня задумчиво, — и тот материал, что у тебя есть. Новый. С собой?

— Да, конечно, — я киваю Вите, и он передает Зотовой флешку.

Понятно, что сейчас можно все сделать быстрее, например, ссылку на канал дать, чтоб человек сам оценил… Можно, но нельзя.

Зотова не будет ничего открывать и выискивать самостоятельно у меня на канале. Это смешно.

А еще смешнее, что многие молодые дарования, уверенные в своей гениальности, этого почему-то не понимают. Представляю, сколько контента у нее в спам летит каждый день.

Зотова самостоятельно подгружает мой материал, какое-то время изучает. Я готовилась. Подбирала лучшее. То, что, на мой взгляд, делает меня мной. Сегодняшней.

И теперь момент истины.

Если это не подойдет, то… Ну, не судьба, значит.

Но мне, пристально наблюдающей за бесстрастным выражением лица Зотовой, дико, до замирания сердечного, хочется, чтоб ей понравилось.

Витя, судя по легкой испарине на лбу, тоже волнуется.

Я его понимаю.

Для него одобрение Зотовой — шаг вперед. Понятно, что она меня прямо под свое крыло не возьмет, мелкая я слишком фигура, но даже ее протекция и правильно замолвленное словечко чудеса сотворят.

Или закроют все двери. Не только передо мной, но и перед тем, кто меня привел.

Идя сюда со мной, Витя реально все на зеро поставил.

— Так, — Зотова не дослушивает даже первый трек, откладывает наушники, и мое сердце обрывается. Не понравилось… — Это не пойдет.

Ну…

Вот и все?

Я молчу, ожидая аргументации. Не факт, что Зотова снизойдет, но…

— Витя, ты же видел, что это не тот формат, — продолжает Вера, — какого хрена притащил?

— Вера, ты скажи, как надо, а мы сделаем, — тут же вскидывается Витя, — ну ты же видишь потенциал!

— Вижу.

О-о-ох… Выдох судорожный сдержать едва удается. Не все потеряно?

— Но формат не подходит. Здесь потребуется… М-м-м… — Зотова щурится снова на меня, — что-то более… Дорамное, да.

Дорамное? Это как? Опять тянкой наряжаться? Нет уж!

Зотова, кажется, что-то такое читает в моем лице, усмехается.

— С характером, ты посмотри… Конюх не укатал тебя, получается?

— Нет, — непроизвольно вскидываю подбородок, ощущая, как от лица кровь уходит. Вот вечно я так: чуть волнуюсь и бледная сразу становлюсь, как привидение.

Не зря же Демид во время нашей первой встречи решил, что я вообще не в себе…

— То, что ты вышла из-под его катка, хорошо, — продолжает Зотова, — характер — это правильно. Не дай себя уложить мужику, девочка. Это всегда плохо заканчивается.

Мне кажется, или она не Конюховского имеет в виду?

Но спросить, уточнить не решаюсь.

Просто киваю.

— Теперь к нашим баранам, — Зотова снова смотрит на Витю, — уже лет десять наблюдается повышение востребованности корейской субкультуры, но не в том формате, что сейчас есть. В том формате, что сейчас, фанатам и корейцев хватает. Но я давно прикидываю, как мы может это подхватить. Создать свой проект. Чтоб и нашим, и вашим, как говорится. То, что делал Конюховский… И сейчас делает… Не подходит. Слишком грязно, чересчур яркая сексуализация. Скоро такое не будет… приветствоваться. А вот вся эта дорамная тема, с уклоном в лирику, историчность, нежность даже… Такое можно попробовать раскрутить. Сейчас люди к истокам возвращаются, сами видите истерию по некоторым певцам с народным репертуарам. И, как показали исследования, самая платящая часть аудитории, средний возраст, легко подвержена влиянию. И, кстати, сейчас на арену выходят зумеры. У них свое видение, свои кумиры. И в то же время, невероятная открытость к модным трендам. И модным может стать вообще все, что угодно… Ты видел, что делается на концертах Карбышевой? Эффект интересный. И, безусловно, требующий того, чтоб им воспользовались. По крайней мере, попробовать можно. Сам проект такой будет недешев, но я готова вкладываться… В пределах разумного. Но надо новую программу, вводить аккуратно, работать с соцсетями, ии-контент обязательно, короче, Витя, ты сам все знаешь. По договору мне надо будет, чтоб мои юристы пообщались с юристами ее… спонсора.

Зотова говорит с Витей, демонстративно исключив меня из беседы, словно мое мнение тут ничего не значит.

Эффект дежавю прямо полный.

Конюховский тоже все решал за моей спиной.

И хорошего из этого ничего не вышло.

— Вера Васильевна, — когда я начинаю говорить, на меня поворачиваются и Зотова, и Витя. И у обоих выражение на лицах такое, словно они не ожидали вообще, что я говорящая. Будто в комнате с ними… ну, не знаю… хомячок сидел и внезапно раскрыл пасть и выдал что-то членораздельное. Мне от этого ощущения неприятно, но сдерживаюсь и продолжаю спокойно, — прежде, чем встречаться с моим… спонсором, я бы хотела обсудить ваше предложение. И ваше видение меня, как проекта. Потому что, если для меня что-то будет… простите… неприемлемо, то лучше я откажусь от участия совсем. Повторения истории мне не надо.

Вера молчит пару секунд, словно все еще не может поверить, что я — человек разумный, оказывается.

Витя судорожно выдыхает.

Но не говорит ничего.

Он меня знает плохо, а вот про Демида справки навел.

— То есть, ты хочешь, чтоб я с тобой обсудила детали проекта, я правильно понимаю? — наконец, нарушает тишину Зотова.

— Да, — киваю я, — конечно.

И, поняв, что меня еще не выкидывают за наглость из кабинета, наверно, в шоке потому что, продолжаю:

— Я поняла общее направление, и, в принципе, оно меня… не триггерит. Но хотелось бы более подробной информации. Понимаете, у меня уже устоявшийся стиль, и я не хотела бы его ломать полностью, как когда-то пришлось делать… В прошлый раз я не осознавала, что, пойдя

Витя что-то мычит рядом, но я упрямо продолжаю, глядя в глаза женщине, которая, как мне кажется, должна меня понять.

— Мне хочется, чтоб мои песни услышало больше народа, это да. Но жертвовать собой ради этого я не буду. Больше никогда.

— Ну что же… — Зотова откидывается на спинку кресла, гасит сигарету, — я тебя услышала, девочка. Ты же понимаешь, что неуправляемая пешка мне не нужна?

— Я не пешка, — отвечаю я ей, — я уже давно могу ходить в любом направлении.

— Смело.

— Нет, не смело, — говорю я, — это правда. Я за нее дорого заплатила.

— Ну… А если завтра твой спонсор найдет тебе замену? Что будешь говорить? — щурится азартно Зотова.

— Ничего, — пожимаю я плечами, — у нас свобода волеизъявления. Я свободна уйти. И свободна остаться.

— А вот тут ты заблуждаешься, девочка, — вздыхает Зотова, — мужчины иногда так расставляют капканы, что и не замечаешь. Пока не осознаешь, что выхода больше нет.

Глава 34. Бешеный. Продуктивно и на доброжелательной ноте

— Не особо хорош твой мальчик.

Я поднимаю бокал с коньяком, задумчиво изучаю его цвет и фактуру. Хороший Реми, выдержка тоже ничего.

— Вот как? — мои слова хозяину ресторана не нравятся, тон выдает прямо. Обиделся. Но ничего, он с Большим дружит уже долго и явно привык к тому, что не все в окружении жопу лижут. Тем более, те, кто по уровню не ниже. Это как минимум. Я — не ниже.

Просто сфера другая.

У меня, на самом деле, не так много знакомых именно в госаппарате. В бизнесе, в полиции, в военке — да. А вот от чиновников бог оберегал.

И потому в нашу первую встречу мы с Юрием друг к другу принюхивались, словно два зверя разных видов. Хищник, опасный зубами, когтями и натурой своей безумной и жестокой. И кто-то типа мощного зубра, или буйвола, к которому, в его убийственной неукротимой ярости, не всякий хищник решится подойти.

Разные, но одинаково опасные зверюги.

Мы нашли общий язык тогда, в нашу первую встречу.

Большой помог.

Его рекомендации, которым я верил. И Юрий, похоже, тоже верил.

Потому разговор получился.

Юрий при мне набрал своего знакомого, человека, про которого он сказал, что тот может вообще все.

Витю Шамаева.

И отдал меня с моей анимешкой в его руки.

И вот теперь, после первой встречи и последовавших за ней мероприятий, дающих кое-какую надежду на правильное развитие событий, Юрий меня пригласил к себе в гости. Не в дом, конечно, а в ресторан, один из самых пафосных в Москве. Официально он ему, само собой, не принадлежит, но по факту — его.

Меня принимают в приват-кабинете, угощают всем, чем положено угощать дорогого гостя, короче говоря, причин для паники и напряга я пока не наблюдаю. Но осознаю, что имеется проблема.

Раз Юрий сам инициировал встречу.

И проблема явно по моей проблеме.

А, вроде как, Ирина вчера была довольна. Делилась итогами разговора с этой их монстрой шоу-биза, Верой Зотовой. Такая простая русская фамилия. Полно однофамильцев по России.

Министр просвещения, например, у нас тоже Зотов…

Связать одно с другим? Не-не… Мы не до такой степени бесстрашные.

Но понятно, что, если Зотова даст добро, то девочка моя получит все, чего так сильно хотела.

А я получу небольшую отсрочку для формирования более-менее приемлемого плана мести.

Потому что просто убрать тварь, угрожавшую Ирине, легко. Для всех.

И для него, в том числе.

А я такого не люблю.

Зачем мне, чтоб тварям было легко? Не-е-ет… Твари должны получать сполна. Долго, с чувством, с толком, с расстановкой.

Чтоб до самого последнего нерва проняло. Чтоб каждую секунду своей жизни, превратившейся благодаря мне в ад на земле, вспоминали о том, чем это заслужили. И дико жалели, что когда-то посмели перейти мне дорогу.

На мой взгляд, такое отношение — и есть высшая справедливость. А все, кто мне расскажет про прощение и не уподобление своим врагам просто пойдут нахуй. Дружными лицемерными рядами.

Потому что про всепрощение и совесть легко говорить, глядя на ситуацию со стороны. А вот когда внутри…

Ну, короче, понятно, что прозвище мое — не только за бешеный нрав. А еще и за бешеную упертость в достижении своих целей.

Мои враги десять раз думают, прежде, чем вообще посмотреть в мою сторону.

Хотя, в последнее время я чуть-чуть расслабился… И сразу же появились желающие на этом поиграть.

Непуганные идиоты, во времена моей молодости, когда я на стрелки гонял и нарабатывал авторитет Бешеного Лиса, еще памперсы пачкали. А потом выросли, и все истории про прежние веселые годы воспринимали, как страшилки старых мудаков, которым пора на кладбище ползти… Ну что же, все имеют право ошибаться… И я тоже. Имею права на их ошибки.

Юрий про меня наверняка все знает. Мы примерно одного возраста, и у него тоже свое прошлое, проведенное в тяжелейших и не менее кровопролитных, чем мои, административных боях. На тех местах, докуда он добрался, случайных людей не бывает.

И потому мы разговариваем на равных.

И потому я могу ему высказать.

— Да, — киваю я, — Зотова, конечно, это хороший вариант, но я планировал без лишних прокладок.

— Зотова, значит… — Юрий задумчиво щурится на лежащую в пепельнице сигару. Да, мы, блядь, пьем коньяк и курим сигары. Как в кино. Цирк, да и только. — Ну, что же… Это было понятно. Я думаю, что она сделает все, что от нее будет зависеть, но тут проблема в другом…

Он делает паузу, но я не пользуюсь. Играть в вопросы ответы… Да ладно, давно уже прошли этот уровень.

Просто терпеливо жду, пока он раздуплится. Проблема есть. Сейчас узнаю, какая, и буду решать.

Ловлю себя в этот момент на такой странном ощущении… Моя анимешка сейчас словно на второй план отходит.

Нет, она, конечно, первична, и я желаю ей сделать приятное. И компенсировать тот треш, что происходил в ее жизни все эти годы.

В конце

И еще понимать, что иногда с этим ничего не стоит делать. Чем меньше твоя женщина знает, тем лучше, на самом деле.

Есть вещи, которые должны обходить ее стороной.

И сейчас — именно такая вещь.

Анимешка — это важно. Но наказание тварей — это первично стало. Никогда у меня не было такого, чтоб хата с краю. Не мое. Дерьмо оставлять за собой не приучился. Была пара ситуаций, когда, казалось, все прибрал, а не до конца. Оно потом вылезало и воняло.

Так что сейчас я не столько из-за анимешки, сколько ассенизатор, мать его.

— Понимаешь, тут момент длительный… — начинает Юрий, так и не дождавшись от меня инициативы в беседе, — потому что сейчас она ее вытащит. Сделает так, как надо тебе. И мне. Но, к сожалению, Конюховский совсем не так прост, как может показаться… за ним кое-кто стоит. Ты думаешь, мне он нравится? Но я одобрил ему уже несколько грантов. На национальные проекты. Не мог не одобрить… Сейчас два монстра в этой структуре: он и Зотова. Но, если у Зотовой крыша — сам знаешь, кто… — тут он многозначительно поднимает палец вверх, — то у Конюха… Там мерзкая тема, пойми. И он в ней вовсю.

— Русский Эппи? — догадываюсь я.

— В точку. С крышей в самых серьезных… Понял меня, да?

— И что? Не сдвинуть?

— А как ты его сдвинешь? Он сразу всех потянет… — вздыхает Юрий. — И проблема в том, что Зотова с ним бодаться просто не будет. Она выведет девочку, но она же не будет вечно ее крышевать… У нее полно таких. В итоге, Конюх дождется. Повторяю, если ты хочешь чисто ему нос утереть, то это можно. Девочка сверкнет, потом уйдет в тень. Но… Насколько я понял, Конюх на ней какого-то хера зациклился. Если делает то, что делает… Сам, причем. Со своего акка. То есть, потерял вообще чувство реальности, нихрена не боится.

— Значит, вопрос по-другому решим, — киваю я с сожалением. Блядь, так хотел помучить тварь… Но, если такой расклад, проще убрать.

— Нельзя, что кто-то… Понимал твою заинтересованность. А то, не помогут тебе ни армия твоя, ни друзья. Пойми, Демид, — Юрий наклоняется и говорит тихо-тихо, словно прослушки боится. А ведь у него тут точно чисто. Но пуганный воробей, да… — Там совсем другого уровня люди. И… Если ты… То они тебя раскатают. И меня. И… Всех. Конюх — не Эппи. Он должен быть чистым.

— Я понял тебя, — киваю я, — не волнуйся. Никто никого не будет трогать. Зачем мне это? Моя девочка проживет без славы. В конце концов, это — не основная ее деятельность…

— Понимаю, — улыбается Юрий, — такая девочка должна применяться в другом месте.

Мы чокаемся бокалами.

— Говорят, у Конюха отличная библиотека… — говорит в пространство Юрий, — все писатели есть… Хотелось бы посмотреть…

Вот как? Даже так?

— Для этого надо опытного библиотекаря. Вряд ли сам что-то поймешь… — отвечаю я.

— Я буду благодарен за кандидатуру…

— Не обещаю. Но сами книги…

— Тоже буду благодарен.

— На охоту когда собираешься?

— Да вот, летом планировал…

— До лета управимся.

— Ты — хороший человек, Демид, правильный.

— Спасибо. Надеюсь, твое мнение обо мне будет только укрепляться.

После этого мы снова пьем, Юрий предлагает расслабиться с приглашенными девушками, но я отказываюсь.

У меня моя анимешка дома.

Выхожу из ресторана, смотрю на телефон… И делаю дозвон Черному Жнецу.

Если к кому за библиотекарем и обращаться, то только к нему.

Смотрю на координаты, появившиеся в ответном сообщении, усмехаюсь, стираю их.

И выдыхаю.

Эти мне блядские паучьи тайны… Терпеть не могу высокую политику. Такая грязь, какой я, все прошедший, не видел никогда.

Но, в целом…

В целом разговор прошел продуктивно и на доброжелательной ноте.

Уже хорошо.

Глава 35. Глупая кошка

— Смотри, твоя очередь после Кати Морской, — говорит мне Витя перед тем, как открыть дверь машины. — Сегодня репетиция, будет режиссер шоу смотреть, если все норм, то ты будешь закрывать первое отделение!

Уважительно киваю.

Закрывать — это вообще круто. С Конюховским я до этого уровня не поднималась.

А вот Зотова меня прямо отлично толкнула.

Конечно, все не просто так, там бабки Демида роль свою сыграли, но Конюховский в меня тоже много вкладывал, однако же…

Вдыхаю-выдыхаю, пытаясь притормозить излишне сильно бьющееся сердце.

Сегодня, в конце концов, не концерт еще. А только репетиция. И она далеко не последняя.

Все же, событие серьезное, праздник нашей полиции, которая нас бережет. И мое возвращение на сцену именно в таком формате — это очень круто.

Конечно, раньше я больше по кей-попу и прочему веселому молодежному стилю была, но не по своему желанию.

А тут…

Зотова — молодец.

Послушала меня, прислушалась…

Или это Демид опять? Его влияние?

Боже, я с ним не расплачусь…

Прислушиваюсь к себе, пытаясь ощутить хотя бы отголоски того ужаса, который испытывала, когда думала о том же, но по отношению к Конюховскому. Но их нет, этих отголосков.

И ужаса этого тоже нет.

А есть такое вот железобетонное ощущение стены. И я за этой стеной. И мне ничего не страшно. Боже, как, оказывается, мало надо в жизни! Просто ощущение безопасности! И мужчины рядом, который тебе эту безопасность обеспечит.

Когда я встречалась с Конюховским, даже в те моменты, когда еще не знала о том, какой он скот, и была им очарована, все равно вот такой стены между мной и миром не было. Надежной настолько.

Конюховский любил мной прихвастнуть, потащить на мероприятие и потом свалить оттуда с друзьями, а меня отправить домой. Или просто оставить одну среди толпы. И потом вернуться, как ни в чем не бывало.

Такие вещи не замечаешь, когда любишь. Находишь оправдания всегда.

Но внутри все равно поселяется ощущение ненадежности.

С Демидом такого даже представить невозможно.

Самое интересное, что он меня не ограничивает в передвижениях, не следит за тем, что я говорю, что пишу, как общаюсь со своим агентом или ребятами, занимающимися мной, как брендом.

Но его постоянное незримое присутствие в моей жизни физически ощутимо.

Все знают, что

Все в курсе, чья я.

И ведут себя соответствующе.

И нет, мне не стыдно, что я вот так спряталась за мужика.

Тот, кто хоть раз испытал чувство полной потери контроля над своей жизнью, полной потери безопасности, меня поймет.

Я не могу сказать, что я влюблена в Демида. Нет. Мои эмоции… Они другие. Но по силе гораздо более яркие, чем та ослепляющая влюбленность в Конюховского.

Более глубокие.

На самом деле, я сама еще не понимаю, какие. Боюсь понимать.

И Демида боюсь.

Не как человека, не как мужчину, а как… явление в моей жизни.

Потому что я, на самом деле, вообще с другой планеты. И не должна быть ему особо интересна. В таком… Общем плане.

Не в сексе.

В сексе, наверно, интересна… Пока еще.

Раз он меня из кровати по ночам выпускает только водички попить… Голодный такой, словно до меня не было очень долго женщин в его жизни.

Но я-то знаю, что были, я же не дура! И не уверена, что сейчас этих женщин нет. Но права на ревность у меня тоже нет.

Он мне не обещал ничего, не клялся в верности.

И эта неопределенность между нами сводит с ума похлеще, чем готовящееся мое триумфальное возвращение.

Мне, на самом деле, пофиг на возвращение. Хоть оно и приятно греет самолюбие, конечно.

А вот на то, что у нас будет дальше с Демидом — вообще не пофиг.

Мы живем вместе.

Это случилось очень логично, как-то естественно, что ли?

Он ничем не показывает, что желает отпустить меня, а я… я боюсь заводить разговор о том, что хочу переехать.

Я не хочу.

А он?

Как спросить?

Мы мало видимся.

Он все время работает.

Боже, это что-то безумное… Я когда-то считала, что я — трудоголик! Но по сравнению с ним, я вообще — лентяйка!

Он уезжает утром, возвращается вечером… Мы ужинаем, он слушает мои рассказы про записи, песни, истории про поездки в студию, на радио, на парочку ток-шоу, которые выйдут сразу после концерта, где я блистательно вернусь на сцену…

Он задает вопросы, по теме, кстати! Показывая, что внимателен ко мне.

Он смотрит.

И в его глазах я вижу голодные горячие отблески пламени.

Иногда мы не заканчиваем ужин.

Потому что Демид встает, вытаскивает меня из-за стола и несет в кровать. Или на террасу. Или просто, к ближайшему дивану.

В такие моменты во мне что-то ломается, плавится, словно он, своими руками, меня под себя лепит, выстраивая так, как ему хочется. А я… Я дико счастлива в эти минуты.

Я все на свете забываю…

Кроме него.

Я — кошка. Глупая привязчивая кошка. Прибилась к его дому, его жизни…

Получается, я не могу без хозяина? Получается, мне нужен кто-то, кто будет меня держать, лепить под себя?

Ведь я только с ним бездумно счастлива…

Глупая Ира… Опять влетела…

— Эй, ты тут? — щелкает перед моими глазами пальцами Витя, — я говорю, смотри, кого принесло!

Я послушно смотрю в нужном направлении, и чувствую, как дыхание перехватывает.

По ступенькам концертного зала поднимается Конюховский… И не один…

— Блядь, что он тут забыл? — ворчит Витя, — не его формат же… И девка новая у него, глянь! Твоя копия!

— Нет… — отрицательно мотаю я головой, — она не кореянка. Узбечка, скорее всего. Или казашка.

— Да кто вас будет разбирать? — искренне удивляется Витя, — морду лица накрасят, как надо, будет кореянкой.

Я присматриваюсь к спутнице Конюховского.

Невысокая, худенькая, изящная даже. И движения такие плавные, словно змейка скользит.

Конюховский счастлив, придерживает ее за талию, направляет.

Как меня когда-то.

Интересно, спит с ней? Наверняка спит…

Мне почему-то искренне жаль эту девочку, такую счастливую, улыбчивую… И хочется ее предупредить, спасти.

Но что я могу сделать? Рассказать ей про то, кто такой Конюховский? Не поверит. Мне бы кто рассказал в начале моей карьеры такое, послала бы доброхота далеко и надолго.

А если и поверит…

Что дальше?

Она, скорее всего, контрактом связана уже, и Конюховский ее просто в рабство возьмет, как меня. Тем более, что он уже на моем горьком опыте ученый, не опростоволосится опять, будет тщательней следить…

На моих глазах девочка изящно прогибает спинку, словно стараясь, чтоб Конюховский ее не трогал. Интересно…

А, может, и не все так печально, как я думаю…

— Ну, чего сидим? Или не пойдешь? Надо тогда Вере позвонить…

— Не надо, — я решительно поправляю волосы, — пойдем.

В конце концов, я уже не беззащитная овечка, забившаяся в свой угол и сидящая там тихонько, в надежде, что про нее не вспомнят.

У меня есть планы.

И я хочу спеть песню со сцены. На всю страну. И только я буду знать, про кого эта песня…

Единственное, чем я могу показать свои чувства.

И я не упущу этот шанс.

Глава 36. Концерт не по заявкам

— Интересно, кому ты отсосала, чтоб поставили закрывать первую часть? — ехидный голос Паши Пасонова, выступающего с привычном сейчас стиле «читаю в нос, проглатываю половину слов», застает как раз в тот момент, когда я пытаюсь отрешиться от окружающего мира и поймать нужную для выступления волну.

Само собой, никто мне этого сделать не дает.

В гримерках привычных кавардак, толпы нужного и ненужного народу, вообще невозможно отследить, кто и что делает.

Меня это все неожиданно увлекает.

Оказывается, за время своей вынужденной изоляции я успела соскучиться по концертному тарараму!

Не по всем его особенностям, конечно.

В частности, по всяким придуркам, неожиданно начинающим шипеть за спиной гадости, вообще не скучала!

Разворачиваюсь, изучаю лощеную, подправленную филерами и хирургами физиономию.

— А ты, судя по тому, что во второй части после снежинок выступаешь, так нужный член и не нашел?

— Сучка… — шипит Паша, оглядываясь на всякий случай.

Это потому, что сливы из-за кулис периодически попадают во всякие интересные чаты и оттуда разлетаются веером по всей сети. А плохой пиар — не всегда хорошо, к сожалению.

У Паши образ романтичного героя, брутала с нежной душой.

И бабские разборки, учиненные типичным бабским тоном, намекающим, что Паша у нас — далеко не брутал, а, можно сказать, наоборот даже, ничего хорошего ему не принесут.

— Это ты — сучка, — улыбаюсь холодно я, — тявкаешь за спиной.

— Ой, ну все, — Паша, которому плюй в глаза — божья роса, резко меняет настрой и по-свойски подмигивает, — рассказывай, кому на член упала.

— Не твое дело, — фыркаю я, — тебе в любом случае не светит.

— Отвали.

Сдавать Демида я не собираюсь, хотя его личность — вопрос времени, конечно. Кое-кто, вон, уже в теме, запись с моим выступлением и куда более занимательным выступлением Демида, унесшего меня на руках, словно добычу, из ресторана, все, кому надо, давно увидели.

Это Паша, у которого из связей — только половые и однократные, по верхам сплетни собирает.

А более серьезные люди глупых вопросов не задают.

Посматривают, конечно, издалека, но пока не лезут.

Мой фавор — вопрос неустойчивый.

Зотова — это, конечно, Зотова, тут вопросов нет. Но она не бегает со своими подопечными под мышкой, не трясется над ними, пытаясь сунуть в каждую дыру, куда только можно. Она по площадям бьет.

И тут либо ты для площадей подходишь, либо сливаешься.

— Кстати, видела? У твоего бывшего новая лялька.

Паша, не получивший нужного градуса в кровь, все никак не уймется.

— Мне пофиг.

— Она твой репертуар поет. Это уже третья, кстати.

Молчу, сосредоточившись на будущей репетиции.

И Демид должен позвонить, мы договорились, что он меня заберет поужинать после.

А Паша все не уходит.

Вампир энергетический.

— До тебя, конечно, далеко…

Как мы быстро от «сучки» до «Иры — офигенной певицы» перепрыгнули. А все почему? А все потому, что связи лишними не бывают.

А то, что поздоровался плохо, так кто на это внимание обращает? Да?

Боже, я уже и забыла, насколько тут другие нравы…

Отличные от нормальных.

— Да и резкая слишком, — продолжает Паша, — я как-то подошел поздороваться, так она меня послала. Грубая.

Если он к ней так же здороваться подходил, как и ко мне сейчас, то не удивительно.

А у девочки Конюховского есть характер… Я бы, наверно, так не смогла послать, когда была еще неопытной и доверчивой дурочкой.

Да и после тоже не могла.

Это я уже потом, когда чуть-чуть пообтесалась, поездила по стране, повертелась в этих кругах, зубы обточнила чуть-чуть.

Да и то не до такой степени, чтоб прям посылать…

Боже, я таким восторженным цветочком была! В розовых очках…

Паша еще что-то говорит, но я уже не реагирую, старательно готовясь к выступлению.

В итоге, он, психанув и снова обозвав меня сучкой, сваливает. Я только усмехаюсь.

Непоследовательный он.

Потому и карьера не идет.

Выхожу из гримерки, все так же глядя в телефон, зависнув на переписке с Демидом.

У него дела еще на несколько часов.

Домой поеду, значит…

Подожду его в постели, как послушная домашняя кошечка. Может, ему понравится, как я буду мяукать при встрече?

Неожиданно наплывают воспоминания нашего с ним секса. И то, какой он требовательный, властный. Горячий.

Мой новый мужчина настолько отличается от всех остальных, что даже сравнивать их смешно. И внешне. И во всех остальных смыслах.

Улыбаюсь, поднимаю взгляд… И замерзаю.

Конюховский стоит неподалеку, сложив руки на груди, смотрит на меня.

И огромных, просто титанических усилий стоит мне не рвануть обратно в гримерку! Это первый раз за несколько лет, когда мы вот так, лицом к лицу, встречаемся.

И меня накрывает.

Что это?

Страх?

Синдром жертвы какой-то?

— Привет, Ирина, — улыбается Конюховский, — как дела? Смотрю, в гору пошли?

— А то ты не в курсе, — с огромным удивлением слышу свой голос со стороны. Спокойный. Надо же… — Упустил что-то в своей слежке? Никак я тебе покоя не даю?

— Да нужна ты мне! — кривится Конюховский, — у меня новые проекты. А ты — тварь неблагодарная.

— А если я твоему новому «проекту» расскажу, как именно ты поанируешь ее развивать?

— Ну, попробуй… — кивает Конюховский. — Но ты же понимаешь, что я не оставлю это?

— Я тебя давно не боюсь.

Боюсь. Боюсь, блин! Иррационально!

— А зря. Твоему новому ебарю нравится хоум-видео?

— Нет. Он нормальный человек. И насчет видео можешь не переживать. У меня от него секретов нет.

Конюховский чуть вздрагивает бровями. Наверно, для него это неожиданность: моя откровенность с любовником.

В его мире такого происходить не может.

Мне повезло, что я теперь в нормальном мире.

— Такая милота, — он берет себя в руки, скалится благодушно, — повезло тебе? А про проблемы с законом твои он тоже в курсе?

— О чем ты? — не понимаю я.

— Как о чем? Ты сколько налогов заплатила за то время, пока со мной была на контракте? М?

— Ты же платил налоги… — а вот тут я реально теряюсь. Вопрос с налогами не вставал никогда… Сейчас я — самозанятая, плачу исправно, а когда с Конюховским сотрудничала, он все на себя брал.

— Свою часть — да, — кивает он, — как твой агент. А вот платила ли ты что-то, я понятия не имею.

Я молчу, не зная, что ответить на это.

А Конюховский подходит ближе и шепчет, тихо-тихо, по-змеиному:

— У нас была договоренность, сучка, ты не лезешь в мои дела, я в твои. Я тебя отпустил. И то, что иногда покусывал… Ну, ты же понимаешь, старая любовь так быстро не проходит… И меня все устраивало, пока ты сидела в своей крысиной норе и никуда из нее не выползала. Но ты тут активность развела. Впрочем, мне тоже на это похуй. Твой ебарь, конечно, крут. Но он не из наших. А, значит, надолго его не хватит. Поиграется с тобой и кинет. И ты вернешься к тому корыту, из которого он тебя забрал. А вот если ты будешь пытаться гадить мне, то я просто стукану в налоговую… Они так или иначе до тебя доберутся, конечно, но если я посодействую… Ну а потом… Не только ты заряжена. У меня тоже много чего есть. И я этим всем бомбану, если мне уже похер будет на все. Так что держи себя в руках, сука, поняла? И не подходи ко мне. И к моим… «проектам».

Он уже давно ушел, а я все стою, гляжу перед собой в пространство и пытаюсь притормозить бешено летящее сердце.

В голове — миллион мыслей и ни одной нормальной.

Новое нападение, которого вообще не ждала, настолько шоковое, что я просто не знаю, как реагировать.

И не понимаю, что делать дальше.

Как объяснять Демиду еще и про налоговую? И надо ли вообще это делать? И… Срочно посмотреть в интернете… Вспомнить, что я подписывала… Документы дома. А я там не была с того дня, как меня Демид забрал.

Все на свете же забыла, глупая бабочка-однодневка!

Мне только мою технику оттуда привезли, для работы, да кое-какие вещи… И все!

И я

Боже, когда я уже научусь быть нормальной?

Когда летать перестану?

У меня же море проблем!

А я…

Да ни одному мужику такая проблемная дура не нужна! Всему предел есть…

— Вот, попей, — перед моим лицом появляется бутылочка с водой.

Тонкие пальчики с длинными разноцветными ногтями с хрустом скручивают пробку.

Поднимаю взгляд.

«Проект» Конюховского…

Глава 37. "Проект" Конюховского

Рассматриваю ее, не спеша брать бутылку.

Красивая.

И, кажется, моложе меня. Совсем девочка. А еще мне зря показалось, что она чистокровная азиатка. Теперь, когда она так близко, становится очевидным, что азии в ней не больше четверти. Глаза светлые очень, радужка прямо голубая. И овал лица тоже больше европейский. Не удивлюсь, если у нее и волосы светлые, а эта прическа — лишь имидж.

Она тоже меня изучает, внимательно так.

И вот, может, я дура полная, доверчивая овечка и прочее, но… Нет от нее негатива! Не чувствую совсем! А вот интерес, причем, доброжелательный такой интерес — явно ощутим.

Но бутылку, все же, не беру.

И она, усмехнувшись, кивает понимающе:

— Боишься? Правильно. Не такая дура, значит, как говорили…

И, пока я охреневаю от откровенности, продолжает:

— Но я ничего не хочу тебе сделать. Просто воды предлагаю. Она обычная, я ее вон оттуда взяла, — кивает на столик, где стоят бутылочки с водой и легкими закусками. — Иди сама возьми, если опасаешься.

— Спасибо, — я выдыхаю, осознав, что совершенно неожиданно для себя зашла в тихую истерику.

Проклятый Конюховский!

Он все же на меня воздействует!

Никак не получается быть спокойной, когда он рядом. Расшатывает на раз-два!

Это очень неприятная новость, потому что я была уверена, что давно уже имунна к этой твари.

Оказывается, нет!

Иду к столику, беру закрытую бутылочку с водой, пью.

«Проект» Конюховского идет следом, смотрит на меня внимательно, чуть щурится:

— Ты слишком близко все к сердцу принимаешь. Так нельзя.

— Мне не нужны советы, — сухо отвечаю я, отворачиваясь.

Мне неприятно, что она так легко меня считала. Получается, что я — вообще беззащитна.

Пока сидела себе, словно мышь в норе, никуда не лезла, а я ведь, по сути, никуда и не лезла, хотя даже того, что делала, казалось сверх уже. Очень смелой себя считала, самостоятельной такой…

А на деле, стоило выползти… И все.

Растерялась, распереживалась, испугалась.

И очень остро сейчас чувствую отсутствие Демида за спиной. Оказывается, уже привыкла к тому, что он рядом, молчаливый, спокойный. Железобетонный. Хищный зверь, оскаленной пастью отпугивающий всех падальщиков.

Если бы он был тут, со мной, Конюховский десятой дорогой обходил бы!

Это получается, я вообще ничто?

И никто?

Сначала за спиной Конюховского сидела, радовалась еще, дурочка, что все так хорошо, так офигенно даже получается!

Потом забилась в нору, каким-то чудом там не сдохла… Хотя попытки были, блин!

И ведь понимала, что не справляюсь! Не тяну это все, весь этот гребанный мир!

Если бы тянула, то не нашел бы меня Демид в таком состоянии!

Я бы просто в это все не свалилась!

И вот теперь он решает мои проблемы.

А я радостно ему это позволяю.

В очередной раз.

Напротив меня зеркало в полумраке коридора. И мое отражение — бледное, напряженное лицо, глаза, слишком темные в этом освещении.

А рядом — моя светлая радужная копия. Мое прошлое, легкое и лучистое.

Вот только взгляд у нее — не мой прежний, наивный и восторженный. У нового «проекта» Конюховского взгляд понимающий. Слишком даже.

Серьезный.

С небольшой долей иронии, словно она знает про меня что-то такое, чего я даже не знаю.

И… Это мой порыв, о котором я пожалею. Точно пожалею.

И хрен с ним!

Смотрю на нее, новый проект моего бывшего любовника, и говорю тихо:

— Уходи от него.

Она моргает удивленно, потом усмехается. Тоже понимающе.

И мне кажется, что она неправильно меня понимает, потому тороплюсь объяснить:

— Он… Он не такой, каким кажется! Он тебя обманет и продаст.

— Как тебя? — перебивает она меня совершенно спокойным тоном.

— Да… — теряюсь я, — да. Он… Ты подписывала что-то?

— Что-то, — кивает она.

— Черт… Попробуй свой экземпляр к юристам отнести, — взволнованно начинаю говорить я, — а вообще… Просто уходи от него! Уходи, пока не поздно!

— А если поздно? — с интересом спрашивает она, и на лице вообще нет тревоги. Она не воспринимает меня всерьез!

Совершенно!

Слишком молоденькая, чтоб поверить, что с ней что-то плохое случится!

— Ты… Ты… — я не могу выговорить, не могу вопрос задать.

И не сейчас это надо делать, блин! Не в такой обстановке говорить! Я вообще про такое не могу говорить, с Демидом это была мучительная акция!

— Ты не волнуйся, — она неожиданно кладет руку мне на плечо, — я все понимаю. Ты жалеешь о том, что он тебя бросил. Но так бывает. Не расстраивайся. Я слышала твои песни новые. Ты отлично выстрелишь, я думаю.

— Подожди, я не про это хочу…

Но она уже разворачивается и уходит.

Ее короткая пышная юбочка, сверкнув розовым, исчезает за поворотом.

А я так и остаюсь стоять с раскрытым ртом и полным пониманием того, что сейчас упустила единственный шанс хоть как-то помочь этой девочке.

Потому что овца косноязычная!

Я бегу следом, но в этот момент меня перехватывает менеджер проекта и тащит с ругательствами на сцену. Моя очередь выступать на репетиции.

И все время, пока я, чисто на автомате, открываю рот под фонограмму, в голове крутятся панические мысли о том, что я опять ничего не могу сделать. И никого не могу спасти.

Сама.

Сама не могу!

А Демид… Демид может!

Надо попросить!

Он приедет за мной, и я попрошу! И пофиг, как это будет выглядеть!

Глава 38. Попросить Демида

— Как репетиция? — Демид, отмахнувшись от водителя, сам открывает мне дверь и усаживает на заднее сиденье.

Пока обходит машину и садится, я пытаюсь сформулировать в голове хотя бы первые предложения своей речи. И вообще, прикидываю, с чего начать.

С разговора с Конюховским?

Или с его «проекта»?

С возможных моих проблем с налогами?

Боже, я — жалкая.

Человек весь день работал, приехал за мной, чтоб время вместе провести, а я… Сразу проблемами его гружу.

— Все хорошо, — улыбаюсь я, надеясь, что не чересчур уж нарочито радостно. Переигрываю всегда в процессе. — Как у тебя?

— Как обычно, — он чуть пожимает плечами, откидывается на сиденье, так, чтоб меня лучше видеть, осматривает, прищурившись. И после паузы

— Почему ты думаешь, что что-то случилось? — лепечу я, понимая, что нелепо спалилась.

— Говори, — приказывает он, не заостряя внимание на моем глупом лепете.

Вздыхаю.

Собираюсь с силами.

Демид щелкает по панели управления, ставя между водителем и нами непроницаемую защиту.

— Понимаешь… — начинаю бормотать я, осознавая, что дальше отмолчаться не выйдет, — я… Мне просто неудобно… Ты столько сделал… Уже… А я…

— А ты, — прерывает он меня, подавшись вперед и прихватывая за подбородок так, что не дернешься. Остается лишь в глаза ему смотреть… — Ты — моя женщина. И кончай нести хрень. Говори дело. Кто обидел опять?

— Никт… То есть, приходил Конюховский… И…

— Конюх, значит, — Демид мрачнеет, но меня не отпускает. Смотрит, касается большим пальцем губ, словно в задумчивости проводит подушечкой, стирая помаду, размазывая ее по щеке. Его ладонь — горячая. А взгляд — жесткий. Жестокий. И пугает. Немного.

Я в курсе, что Демид — вообще не ангел, и прошлое у него богатое. Но меня это не касалось… В сексе он, конечно, доминирует, словно выпуская на волю всех своих демонов. А в повседневной жизни обычно сдержан, холоден даже. И немногословен. Две ипостаси. Или больше?

Сейчас, вот, третья, похоже…

— Что говорил?

Он не отпускает меня, снова ведет по губам, похоже, получая своеобразное удовольствие от того, что портит мне макияж.

— Он… Он говорил, что ко мне будут вопросы из налоговой… — шепчу я, стыдясь самой себя. Своей дурости, легкомыслия, того, что так и не проверила за все эти годы, что у меня там с уплатой налогов было за то время, что я была с Конюховским. А еще больше сейчас стыжусь того, что мне горячо от его задумчивого жестокого взгляда. И властности, с которой он трогает меня. Это, наверно, ненормально, как и все, что со мной происходит. И не только в последнее время, но в последнее — особенно.

И я опять, словно бабочка-однодневка, живу минутой. Той, что сейчас. И старательно прячу все мысли о ситуации, в которой оказалась. О том, до какой степени она странная и тревожная.

Мне страшновато, нервно и одновременно невероятно трепетно сейчас, рядом с этим жестким непонятным мужчиной, реакцию которого я не могу предугадать.

— Налоговая, значит… — Демид усмехается, — ну-ну… Не переживай об этом, анимешка. Налоговая — это хорошо, кстати. Это надо подумать, прикинуть…

Последнее он выговаривает мне уже в губы.

Тянет к себе, лижет щеку, прямо там, где помаду размазал.

И у меня все внутри порхает, горит легким светлым огнем. Обожанием.

Он не злится!

Он даже улыбается!

Значит, мне с этой стороны ничего не грозит.

Боже, что за мужчина!

Люблю его!

Мысль эта залетает в мою голову тяжелым камнем и падает вниз, сминая нежный трепет и легкий огонь. И заменяет их чем-то тяжелым, душным, тем, что даже меня саму страшит.

Я старательно прячусь от нее, не собираясь даже обдумывать, да и некогда мне!

Демид, мягко куснув за нижнюю губу с размазанной помадой, тянет на себя, заставляя сесть на колени к нему.

Ахнув, цепляюсь за крепкие плечи, обтянутые классическим пиджаком.

И смотрю.

Мы сейчас на одном уровне получаемся, лицом к лицу.

— Ты такая крошечная… — шепчет он, завороженно гладя меня по лицу, убирая волосы за уши. — Словно азиатская куколка… Хрупкая. Нежная. Фарфоровая. Страшно тронуть. Вдруг разобью…

И, словно в противовес своим же словам, резко дергает меня на себя и целует. Жестко, не миндальничая, не жалея. Сразу с языком, заставляя задохнуться от мощного наплыва вкуса, такого огненного, что я, реально, как та куколка, загораюсь. Только не фарфоровая я, а бумажная. Из тонкой рисовой бумаги. Вспыхиваю и сгораю одномоментно.

Осыпаюсь пеплом к его коленям, безвольно позволяя все с собой делать, что захочет этот большой грубый мужчина с такими опытными властными руками.

Не управляю ничем, самозабвенно сгорая в его объятиях.

Это стихия, ее невозможно контролировать!

Демид рычит, проводит руками по моим бедрам, задирая юбку до пояса, чуть приподнимает, жестко расправляясь с тонким шелком белья, пару секунд возится со своей одеждой.

И все это время целует, так горячо и напористо, что я толком не замечаю даже его телодвижений, верней, замечаю, конечно, но не понимаю их сути.

И, когда он рывком заполняет меня, шокируюсь так, словно к этому не шло дело. Словно вообще у нас это все впервые. Выпрямляюсь на нем, машинально держась за плечи, чуть-чуть упираюсь головой в крышу машины.

Демид ловит мой шок, и в глазах его — кайф. Мрачный, тяжелый, хищный даже.

— Фарфоровая куколка… — шепчет он, — охуенно. Не вздумай кричать.

И, словно поняв, что в этот раз я его приказ не выполню, закрывает мне ладонью рот.

— Нравится тебе так? — продолжает он спрашивать, получая удовольствие от моей безответности, — нра-а-авится… Похотливая кукла… Сладкая такая… Сдохнуть можно от кайфа…

Он легко, без усилий совершенно, приподнимает и опускает меня на себе, жестко фиксируя, словно реально куклу для взрослых игр держит, контролирует. Управляет.

Я чувствую жар его рук, физически ощущаю огненный взгляд, сводящий с ума, и то, как его член скользит во мне вверх и вниз, большой такой и тоже раскаленный.

Меня сейчас, как в дурацкой дораме, трахает огненный демон. Полностью подчиняет, захватывает, завладевает моим глупым, покорным его силе телом.

И ничего не оставляет мне.

Я знаю, что он не пощадит, все заберет, все сожжет в огне своем. Знаю, что финал близок, что за финалом этим — гибель моя. И как это сладко-больно — такое разрушение-созидание. Как безумно это все!

Как правильно!

И правильно, что он мне рот закрыл.

Я кричу.

Выгибаюсь, одновременно стремясь уберечь хоть часть себя от невыносимого жара и быть еще ближе, еще теснее!

Демид полностью одет, я тоже, мы соединены только там, где огонь.

А кажется, что горим полностью.

Вместе.

— Ч-ч-ч… — он меня тянет, укладывает на себя, сжимает крепко, продлевая мое огненное удовольствие, а затем, когда я, умерев и воскреснув, уже не могу даже кричать, быстро и жестко догоняет, ловя уже только свой кайф. И выдыхает довольно мне в макушку, — с-с-сука… Охуенно…

Он редко матерится.

Только когда контроль теряет.

Я по-детски счастлива, что являюсь причиной потери его контроля.

Почему-то это меня словно реабилитирует в собственных глазах.

И настолько, что я, чуть подождав, когда спадет первая сладчайшая нега после оргазма, шепотом рассказываю своему огненному демону про «проект» Конюховского.

И прошу помочь.

Удивляюсь самой себе, что и слова-то находятся, да складные такие. Вот что секс животворящий с человеком делает…

Почему-то

Но Демид молчит, рассеянно гладя мои волосы, потом тихо спрашивает:

— А ты в детстве тоже всех сирых и убогих домой тащила с улицы?

— Что? — я удивленно хлопаю ресницами, садясь ровнее. Неожиданно с неудобством ощущаю, что он все еще во мне, и это… Пошло. Но Демид не торопится меня выпускать, не реагирует на мои ерзанья. Верней, реагирует, но не так, как мне хочется.

— Я к тому, что всем помочь невозможно, кукла.

— Но я же не прошу всем, — начинаю я, волнуясь и неожиданно понимая, что он не хочет помогать! — Просто она не в курсе, понимаешь? И она его любит, судя по всему…

— Она должна пройти свой путь сама.

— Но она же не знает!

— И что? Узнает. Скажи ей.

— Я пыталась, а она… Не верит!

Мне становится все неудобней сидеть на нем, но Демид держит. И пристально смотрит на меня.

— А ты бы поверила?

— Не знаю… Нет, наверно, — надо быть честной. Если бы ко мне кто-то подошел в самом начале карьеры и попробовал рассказать… Я знаю, как себя повела бы. И явно не разумность мной бы руководила.

— Ну вот и ответ.

— Демид, — я, поняв, что это отказ, все еще судорожно пытаюсь настоять на своем. Это становится для меня почему-то невероятно важно! — Пожалуйста, помоги ей.

— Нет, кукла, не буду.

От его ровного тона у меня мурашки по коже. И ярость!

— Но почему?

— Она мне никто.

— А ты помогаешь только тем, кто тебе… — я не договариваю слово «близок», просто не решаюсь.

Демид кивает.

— Я вообще никому не помогаю, Ира. Никому. Я за свои годы уяснил, что альтруизм — это заведомо проигрышная хрень. И помощь обычно оборачивается грандиозными проблемами.

— А почему мне тогда помог?

Я все же спрашиваю это.

— Потому что ты мне понравилась.

Я молчу, обескураженная этим заявлением. Понравилась? Но помогать он мне начал задолго до того, как мы стали спать вместе. И задолго до того, как я вообще поняла, что интересна ему, как женщина. И искренне была ведь уверена, что он меня вообще в этом ракурсе не рассматривает! А, оказывается, я ему понравилась? Да?

Демид, явно поняв мое немое изумление по-своему, усмехается:

— Я всегда все делаю только для себя, кукла. И для своих близких. Лишь так и можно выжить в этом мире. Здоровый эгоизм.

— Это… Печально… — только и могу выговорить я. И делаю попытку, очередную, слезть с него, но Демид даже не замечает этого.

Плотнее меня сажает на себе, и я с удивлением понимаю, что он опять очень даже готов!

— Но… — пытаюсь возразить я, с перепугу не придумав никаких аргументов против.

— Не торопись, анимешка, — говорит Демид, — я с тобой еще не закончил.

С этими словами он переворачивает меня и укладывает спиной на сиденье.

Я только вскрикнуть успеваю, да упереться ладонями в дверцу над головой, а ногой — в крышу машины.

Демид, нависнув надо мной, закрывает весь мир, становится этим миром сейчас.

— Ты мне близка, анимешка, — говорит он, пристально глядя в мои глаза, и снова плавным толчком входит, заставляет слабо ахнуть, — я с тобой ожил. Ты мне радость даришь. И я любого порву. За тебя — да. За кого-то еще — нахуй.

Это такое признание… В чем? В любви? В желании обладать? Себе забрать?

Да пофиг…

Мне опять горячо, опять плавит всю, от кончиков пальцев до кончиков ушей, опять мой демон огненный меня берет себе, полностью, без остатка сжигая собой.

И выжигая из глупой моей головы все ненужные мысли, кроме одной: я ему близка. О-о-о…

За это можно все отдать…

Глава 39. Бешеный. Фарфоровая кукла

Моя кукла лежит у меня на коленях, разнеженная, словно кошечка, налакавшаяся сливок.

Ведет тонким пальчиком по моей голой груди, видной в распахнутой рубашке, чуть царапает коготками. Мелкая хищница.

Шею мне неплохо так пометила.

Саднит.

А завтра у меня переговоры важные, наконец-то все решаем с Большим по слиянию.

Он приедет, у него там еще дела какие-то.

Ну, и по нашему вопросу тоже.

Сто процентов, увидит полосы на шее, он все, что надо, всегда замечает. И будет ржать.

Перехватываю ладошку Ирины, целую.

— Ты такой… — она завороженно ведет пальчиком по моей челюсти, глаза в полумраке салона машины блестят загадочно, словно не женщина она, а мифическое существо из азиатских сказок, женщина-лиса, умело заманивающая мужчин в свои сети. — Такой…

— Какой? — усмехаюсь я.

— Красивый… Красивый очень…

Вот много мне всего женщины говорили. И более замысловато. Но только ей почему-то верю.

Она не похожа на других.

Она — чистая. Прозрачная. Фарфоровая статуэтка из драгоценных азиатских коллекций. Такой материал использовали древние мастера, знавшие секрет живого фарфора.

Она — произведение искусства.

Я понимаю это, но никогда вслух не скажу. Просто мысли не оформляются в слова. Непривычны для меня эти слова. Не умею их использовать.

Мой язык — это язык грубый: команды, указания, мат, рычание угрожающее и прочие веселые атрибуты мужского мира.

А она — из какой-то иной реальности.

Хрупкая, нежная, слабая.

Хочется ее, как произведение искусства, в шкатулку, обитую драгоценным бархатом, спрятать и закрыть на сто замков.

И, честно, я бы так и сделал.

Но каким-то десятым чутьем понимаю, что ее нельзя за сто замков. Она погаснет. Перестанет светиться изнутри.

Потому терплю. Смиряю в себе зверя.

Помню историю Большого, да и свой горький опыт тоже имеется.

Мать моего Геньки не всегда была той, кем она стала, в итоге. Конечно, мир тогда был другим, жестче гораздо, грубее. И мне не стоило тащить в этот мир тех, кто не может ему противостоять. Особенно, если я не в состоянии защитить…

Но я был молодой активный дурак, долбоеб, искренне считающий, что весь мир у моих ног. Что я могу управлять судьбой.

Фатальная ошибка, лишившая Геньку матери.

Больше я такого не допущу.

Моя фарфоровая статуэтка будет делать то, что ей нравится. А я буду кайфовать от ее света. Эгоистично, потому что делаю это я только для своего кайфа, чтоб ее сохранить лично для себя.

Но Ирина никогда этого не узнает.

— Когда там твой концерт?

— Через неделю.

— Сколько еще репетиций?

— Как минимум, три. И финальный прогон в тот же день, когда и концерт.

Окей…

Как раз в самое

Ну, ничего, надеюсь, Большой любит попсу. А если не любит, то… Кто его спрашивать будет?

Составит компанию на концерте, посмотрит, как поет моя азиатская кукла.

Опять же, дочери расскажет, что ее подружка рядом со мной цветет и пахнет.

А то Генька на последнем нашем созвоне намекнул, что Вася напрягается, боится, что Ирина ее будет несчастливая. Типа, не пара я ей, блядь.

Вообще, это бесит.

Когда анимешка от страха под столом пряталась и троллинг сетевой терпела, никто чего-то не волновался о ее самочувствии. Понятно, что она сама — та еще звезда, молчала, как партизанка, сильная моя кошечка.

И наверняка, Васе рассказывала, что у нее все заебись. Рассказывала ровно до того момента, пока не проебала сроки приема таблеток от депрессии, которые ей прописали, свалилась в паранойю и не перестала вывозить ситуацию чисто психологически. Кстати, мой врач утверждает, что ей никаких таблеток не надо. Предпосылок не было. Типа, зря вообще ее на них посадили. И этот вопрос мы тоже будем выяснять.

— Расскажи мне про этого хейтера.

— Какого? — хмурится она, но не напрягается. Секс расслабил, настроение мирное, она себя чувствует в безопасности.

А я умею ловить момент, когда оппонент расслабляется. Навык многолетний, отточенным тысячами переговоров, встреч, стрелок, блядь!

— Того, который тебе прислал посылочку с интересными девайсами.

— О-о-о… — она закатывает глаза, цокает с досадой, — откуда ты узнал?

Молчу.

Этот вопрос не требует ответа.

Ирина вздыхает, движения ее пальчиков по моей коже становятся слегка рассеянными.

— Я его не знаю, — наконец говорит она, — я думала сначала, что это Конюховский… Но потом поняла, что нет.

— Как поняла?

— Просто прикинула… — она задумывается, словно слова подыскивает, — знаешь… Конюховский не стал бы заморачиваться с посылками… Он писал и звонил со своего номера, не считал нужным скрываться, уверенный, что я никуда не денусь и ничего не предприму. В конце концов, он меня хорошо знает… Если меня довести до точки, заставить защищаться, то я могу и выкинуть какой-то неожиданный финт ушами. Как с этими записями, например. Я же до сих пор себе поражаюсь, что такое придумала и еще и выдала ему на полном серьезе. Смогла убедить. Ну, или заставить испугаться. Он меня отпустил, но не полностью. В его стиле покусывать, доводить, мучить… Да и он бы обязательно поинтересовался, как мне посылка, если бы отправил. Ему важны мои эмоции. А тут даже не спрашивал же. Так что это кто-то еще.

— А кто? Как думаешь?

Она рассуждает вполне логично и здраво.

И верно.

Тот, кто присылал ей посылки, не Конюховский.

А вот кто…

— Да кто его знает? — пожимает она плечами.

— С кем у тебя были конфликты? Есть такие?

— М-м-м…

Я зарываю ладонь в ее волосы на затылке, делаю легкий расслабляющий массаж. И Ирина, легко позволяя мне это, мурлыкает, прикрывая глаза, словно ласковая кошечка.

Давай, детка, поделись со мной информацией.

А то всех готова спасать, даже тех, кто в этом вообще не нуждается.

Всех, кроме себя.

Ну, ничего, эту опцию я на себя возьму.

Глава 40. Конфликты

Конфликты… Конечно, у меня были конфликты. У кого их нет? Особенно, в моей среде. Но, пока я была с Конюховским, все как-то мимо летело. Наверно, меня покусывали, так же, как сегодня Паша, но мозг это не воспринимал, как нечто серьезное. И не запоминал. Да и отгавкиваться я научилась легко. И точно так же легко все заглаживалось.

Минуту назад лаемся до мата и обещаний скорой смерти, а после спокойно выходим на сцену. И потом спокойно болтаем. Некоторая напряженность имеется, но она быстро проходит.

Люди такие, импульсивные, слишком эмоциональные. Помесь холериков с истериками. В нашей среде мало спокойных интровертов, это не их тема. Тут наоборот, все напоказ, нарочито.

Потому и не воспринимались тогда конфликты, как нечто серьезное. Понятно, что подвоха ждешь постоянно, ушки на макушке держишь… Но подвох чаще всего идет от тех, кто мило улыбается при встрече, а не от тех, кто орет на тебя матерно.

Вот такая сломанная логика.

А после, когда ушла в свободное плавание…

Конфликты были только сетевыми.

А это тоже не воспринималось, как что-то серьезное. Пожалуй, я и на сталкера моего долго внимания не обращала: ну пишет что-то, да фиг с ним, пусть пишет. Заблокировала — и живу дальше.

Тревога появилась, когда он мне начал посылочки слать… Таким образом показывая, что знает, где живу.

Я из дома не часто выходила, но распереживалась, помню, боялась к двери подходить лишний раз, в каждом курьере маньяка видела, и все посылки просила оставлять возле двери.

Потом утихло как-то все.

А перед тем, как я в депрессию провалилась, снова посылка пришла. Со всякими приблудами для извратов.

Она-то меня и добила, похоже…

Но объяснять это все Демиду как-то глупо. Он точно знает уже все, что происходило в моей жизни непосредственно до его появления.

И трепаться о несущественных вещах…

— Это все игрушки, Демид, — вздыхаю я.

Веду пальцами по его голой груди.

Боже, он невероятно шикарен! Нет, он всегда шикарен, мне на него даже смотреть иногда больно. И постоянно удивительно, что он меня выбрал. Что я ему нравлюсь. Такой мужик, мама моя… Да любая прыгнет, только помани… А он — меня…

Вспоминаются его слова, сказанные сейчас в порыве страсти: «Ты мне близка… Я с тобой ожил… Я за тебя любого порву…»

Ох…

Это меня гладит так мощно где-то в районе исключительно женского, такого, что у каждой девочки в любом возрасте имеется. Хочется, очень хочется, чтоб пришел мужик, сказал эти слова… И все. И дальше у тебя лапки. Конечно, в наш век сильных баб вряд ли кто признается в подобных потаенных желаниях. Но я больше чем уверена, что та же Зотова, несмотря на яйца побольше, чем у многих мужиков, не была бы против, если б кто-то… вот так… Не надо постоянно! Но хоть иногда…

Я не ждала такого, не думала даже.

Но вот случилось.

Перевернулся на моей улице грузовик с сумочками биркин. И не простыми, а лимитированными.

Надо пользоваться!

Демид не из тех, кто будет с женщины потом долг взыскивать за хлопоты. Тем более, что я ни о чем не прошу. Сам все дает. Как у Булгакова.

И так дает, что у меня дыхание перехватывает, настолько он… Ох, какой…

Темная, расстегнутая на груди рубашка. Смуглая кожа. Светлые волосы. Викинг, да. Именно так я подумала,

И так сладко в его плену. В его капкане.

Говорить не хочется, вспоминать весь бред этот не хочется, но… Вдруг я чего-то не понимаю? Не вижу? А он со стороны и поймет…

— Понимаешь, как объяснить-то…

— Словами. Просто говори. Я уточню все, что мне надо.

— Да если бы я понимала, что именно говорить…

— Про конфликты. Про угрозы. Посылки.

— Ну вот ты сам все знаешь же!

— Не все.

— Ой… — фыркаю я, — ну ладно… Пока у Конюховского была, особых конфликтов не было. Сам понимаешь…

Он кивает, губы чуть резче сжимаются, и носогубные складки проявляются отчетливей. Эй-эй-эй! Мой викинг! Не надо думать про это!

Перескакиваю торопливо на другую тему.

— После того, как все более-менее устаканилось, и я начала снова петь и выкладывать песни, народ ко мне пошел. Многие меня узнали, кто-то, оказывается, ждал меня прежнюю, прикинь? — качаю головой, изумляясь в очередной раз людям, — они мне сделали буст… И песни пошли. Сам понимаешь, народ у меня на канале разный был, писали отзывы, восхищались, ругали, короче, радовали эмоциями. Я кайфовала от того, что эти эмоции мои песни пробуждают. Это, знаешь, особый вид кайфа… Но ладно, не об этом. Потом, года через два, когда я уже вполне раскрутилась, меня стали слушать, рекомендовать, пошли деньги первые рекламные и отчисления, короче, финансовая свобода полная. Тут появилась Вася на горизонте. Я ей помогла, и она меня вытащила на новый уровень. Потому что у меня просто музыка, песни, а у нее… Ну, ты сам знаешь.

Демид чуть морщится, и у меня складывается ощущение, что нифига он не знает. Не интересовался творчеством своей невестки. Блин, бесчувственный какой! Вася — это уникум, а он… Но ладно, потом я с ним это обсужу. Васе будет приятно, если отец ее парня проявит хоть зачаточный интерес к ее творчеству.

— И в этот момент у меня на канале появились новые слушатели… — я разворачиваюсь. поудобней ложась на коленях у Демида, смотрю в потолок машины. Мы тихо едем, и меня едва заметно покачивает. Так уютно сейчас, так спокойно! И тема, от которой меня тогда трясло несколько месяцев, кажется глупостью. Даже смешно рассказывать. — Понимаешь, мне все время что-то дарили… ну, слушатели. Не материальное, нет. Например, одна девочка постоянно писала стихи-ответки на мои песни. Или, например, я пишу песню от лица девушки, а она мне тут же в комментариях — от лица ее парня. Выходило прикольно. Это называется «фан творчество». Оно не продается, само собой, потому что основано на моих песнях, моих героях. Но интересно, и подписчики вовлечены. И так же с картинками. Раньше мне дарили нарисованные от руки, сделанные в фотошоп, клипы делали на мои песни, с нарезками из фильмов, целые мини-фильмы получались, так интересно было! Это все потом расшаривалось, народ ко мне приходил. И была девочка, она делала картинки тоже по моим песням. ИИ-картинки. Как раз же ии вовсю юзать стали. Такие, классные, мне нравилось. Мы с ней общались, все хорошо было. И она прямо много делала картинок! А потом…

Я морщусь, вспоминая, что случилось потом.

И Демид уточняет спокойно:

— Бабок захотела?

— Да нет… — все у него к бабкам… Мир мужчин… — я ей и так платила… Ей нельзя было напрямую, там проблемы были какие-то с оформлением, я не вдавалась даже. И я ей оплачивала курсы разные, программы, в которых она работала… Такое, тоже нематериальное, но денег стоит. По сумме вышло, в итоге, прилично очень, кстати…

— И чего тогда?

— Ой… Там что-то странное… Она обиделась, что мне другая девочка начала делать картинки. Боже, сейчас говорю тебе, реально, словно детство… Нет, это не она, Демид! Ну ей нафига?

— Как ее зовут? Хотя… Данные мне на нее скинь. Проверю.

— Да зачем? Я уже все забыла…

— Это ты. А есть люди, которые все помнят.

— Да я с ней просто общаться перестала! — я сажусь на сиденье, поправляю одежду, смотрю на своего властного викинга, — она там начала всякую фигню говорить, типа, что я ей должна платить за картинки, что она все придумывала, что она на меня бесплатно ишачила и только за счет нее я поднялась… Ну, бред всякий! И все это — не в лицо, а за спиной. Но в одном инфопространстве. Нашлись среди моих подписчиков ее последователи, не знаю уж, каким образом она им умудрилась мозг засрать… Но я быстро со всеми разобралась. В интернет это легко же сделать. Заблочила всех, и дело с концами! Это не оттуда вообще ветер дует!

— Вот и проверю.

Непрошибаемый, блин!

И зачем я сболтнула?

— Знаешь, я вот думаю, может, это кто-то из тех, с кем я работала раньше? — переключаю его на другую тему.

— Подробней.

— Ну, я вот сейчас только подумала… Когда с Конюховским все плохо было уже, меня пытались… Ну… Типа, под опеку взять другие агентства… Как падальщики, почувствовали, что он ко мне остыл, и кинулись. А я ускользнула. И вот мне кажется, что кому-то что-то обломала… А, может, он меня пообещал кому. Тупо слил. А я свалила… Ох… Демид… Я что-то вспомнила сейчас… И не хочу уже в этот гадюшник. Ну вот честно… Столько дерьма.

— Везде полно дерьма. Везде, где деньги и люди. Так что, тут либо дома сидеть, либо уметь кусаться.

— Я не умею…

— Я за тебя всех покусаю. И сожру.

И, не дав мне сполна оценить сказанное, приказал:

— Иди сюда.

Глава 41. Бешеный. Большой переполох

Большой непривычно хмурый.

Нет, вообще-то привычно, конечно, потому что его морда бородатая редко выглядит по-другому. Даже если настроение нормальное, то брови, вечно собранные на переносице, и жесткий взгляд не позволяют оценить степень его благодушия.

Но сегодня что-то прямо перебор.

На охрану рычит так, что те бледные ходят.

И не отсвечивают.

Юристы его тоже лишний раз стараются не попадаться на глаза.

Мой Анатолий покрепче, конечно, но атмосферу ловит. Потому и так долго со мной проработал. Чутье у человека звериное на проблемы и настрой возможных партнеров по сделке.

Потому на самой встрече тишина, нарушаемая лишь по необходимости: вопросы по формулировкам, замечания, уточнения и прочее.

Анатолий рулит.

Я просто сижу необходимым приложением с финальным правом подписи.

Изучаю переданные мне документы.

Большой просто сидит, бездумно смотрит на дождь за окном.

И взгляд у него… Странный.

Надо поговорить после заключения сделки.

А то до не получилось, я был занят, а

Еще один наш будущий компаньон, спецом под сделку прилетевший из Италии, Сурен, тоже ловит эту напряженную атмосферу и воспринимает ее по-своему. Становясь острым и хищным, словно зверь, ощущающий, что ему ловушку готовят. Я уже словил несколько вполне говорящих взглядов его на своего ближайшего корешка, правую руку, Серегу Рыжего, который нарочито расслабленно дует виски в мягкой зоне переговорной и кажется вообще неопасным придурком. Но это впечатление дико обманчиво, как и весь образ Сереги, мастерски умеющего строить из себя недалекого мудака, которому на все похрен. Вот только рассказать об обманчивости образа одного из лучших спецов по решению вопросов любой сложности может очень небольшое количество народа на этом шарике. Живых, имеется в виду. А мертвецы молчат, как правило.

Большой, которого так же, как и меня, периодами дергают юристы, в очередной раз поворачивается, пугая диким взглядом неподготовленных людей, и я решаю немного снять напряг.

— Так, перерыв. Все свободны.

Анатолий понятливо кивает, пинает своих помощников, те скоренько собираются и, прихватив юристов Большого, выметаются из помещения.

А нам тут же приносят чай и закуски.

Выпивка будет потом, по окончании сделки.

В кабинете остаемся мы вчетвером.

Сурен щурится на Серегу, кивает, и тот тоже понятливо исчезает, прихватив по пути печенье со столика.

А я разворачиваюсь сначала к Сурену, вздыхаю:

— Не к тебе вопросы, Сурен.

— Да? — Сурен чуть вздрагивает бровями, — это… успокаивает.

— Большой, че происходит?

Мы не виделись и не перезванивались примерно неделю, я был занят сильно со своей анимешкой и проебал все звонки. А так как мои люди не имеют привычки рассказывать другим о том, где я нахожусь и что делаю, понятно, что Большой чуток сел на измену.

И сегодня с утра его появление в городе было сюрпризом.

Но не бывает худа без добра.

Сурен пригнал в Москву пару дней назад, и мы, в принципе, все вопросы уже решили. И Большого планировали как раз приглашать для финальной сделки. Все же, сумма серьезная, Сурен, хоть и продавал нам основную часть своего бизнеса в стране, но планировал оставаться партнером, да и на будущее тоже свои дела имелись.

Дочь у него тут, замужем за серьезным человеком, сыном еще одного, крайне серьезного человека… Хорошо Сурен подсуетился, слил капиталы и дочку отлично пристроил. Симоновы — это нефть, газ, золотодобыча. У Сурена, конечно, тоже много всего… Было.

А потом случился кризис, и пришлось продавать, замораживать активы и валить срочно из страны.

Хорошо, что он — из старой гвардии, нашей, и все продумал заранее. Дочку пристроил, бизнес скинул, бабло вывел вовремя.

И вот теперь, когда кризис миновал, и все, кто хотел его крови, получили сполна то, что он им позволил взять, и еще чуть-чуть сверху, чтоб мало не показалось никому, Сурен решил довести дела до логического финала.

Столицы он не любит, ни одну, ни вторую, бизнес ему тут нахрен не упал, а, когда дело без присмотра, то всякие проблемы возникают.

Потому здесь активы от продает нам с Большим, а сам прикупает кое-что ближе к семье. Дочь ему внука родила, да и зять там конкретный очень, так что есть, ради кого стараться.

А вообще, удивительно…

Смотрю на нас троих и поражаюсь: давно ли молодыми голодными волками были? Давно ли бегали на воле, свободные и злые?

Как-то незаметно случилось все.

Незаметно опять обросли семьями, людьми, ради которых имеет смысл жить…

Даже Сурен!

Я вообще не знал, что у него дочь имеется! Но с ним-то понятно: тот еще конспиратор. Возможно, и правильно…

Мой Генька от моей деятельности ничего, кроме нервов и загубленного в хлам детства, не получил.

Симонов, Сим-Сим, вообще из своего старшего редкостного зверя вырастил… Это тоже не особо хорошо, деформация налицо. Выдержать только дочь такого человека, как Сурен, способна, да…

Большой… Тут вообще печаль. Его девчонка с секте росла. А он и знать не знал. Повезло, что хорошая девочка выросла, светлая, чистая. Отличная мать у моей внучки, да. Но это, скорее, исключение, чем правило.

И тем ценнее то, что имеем.

Хотя и нет прежней легкости, и есть теперь, что терять… Но я все сделаю, чтоб не было больше выбора такого. Сейчас мы как раз над этим всем работаем совместно с мужиками.

Вот только надо вопрос с Большим выяснить, какого хрена он людей пугает и будущего партнера напрягает? Сурен — мужик излишне тревожный и нервный. Может и сам в ответ серьезно напугать…

— Ничего! — рявкает неожиданно Большой, — ни-че-го! Какого хуя ты пропадаешь? Какого хуя вне зоны доступа? Почему я должен информацию о том, что ты в порядке, но занят не пойми чем, выцеплять через десятые каналы?

Он встает, отпихивая от себя кресло на эмоциях, оно летит в стену, бьется с такой силой, что картина, висящая довольно высоко, падает на пол.

Мы с Суреном с легким изумлением наблюдаем за бешеным Большим, а в дверях переговорной появляется Серега, а следом — охрана.

Морды у всех сложные.

Серега первым просекает, что все нормально, скалится:

— Драться начнете, маякните, чтоб не мешал никто.

Дверь закрывается, мы с Суреном снова переглядываемся.

Большой, будто вообще не заметивший переполоха, созданного им, курит, глядя в окно.

— Большой… — аккуратно начинаю я, — случилось чего? С Васей? Или… Блядь, Большой…

А вот теперь уже я нервничать начинаю…

— Да сплюнь, придурок, — уже более миролюбиво выдыхает дым в оконное стекло Большой, — нормально все у них. Сам мог бы поинтересоваться, блядь… А то пропал, там тоже на измене все.

— Да у меня просто вопросы решались… Личные.

— В курсе уже, — кивает Большой, — Робин Гуд херов. Хорошая лялька?

— Слова выбирай, — морщусь я.

— Жениться, что ли, решил, Бешеный? — заинтересованно спрашивает Сурен, — нихуя себе…

— Да пока только помогаю… — мне не хочется даже в мыслях пока обозначать статус Ирины для других. Мне вообще не хочется, чтоб про нее знали. Знали про ее роль в моей реальности. Хотя от людей, находящихся сейчас здесь, в этой комнате, опасности никакой быть не может. Мы на одной стороне. А с Большим так еще и родня. Но… Вот так. Пока рано что-то говорить.

— Ага, помогальник, блядь… — фыркает Большой, — весь этот гребанный петушатник переворошил, всех поставил раком, а кого не раком — того другим местом, и рассказывает нам тут занимательные истории из жизни насекомых…

— Кто-то

— Да это еще до меня случилось, — нехотя выдаю я, — восстанавливаю просто справедливость.

— Это правильно, — солидно кивает Сурен, — справедливость надо всегда восстанавливать. Чтоб потом не осталось невосстановленных…

Мы с Большим одновременно усмехаемся. Сурен знает, что говорит. Он в этом вопросе мастер. Так восстановил в свое время справедливость, что теперь там только мертвые с косами. И тишина…

— Ты только по этому поводу так кипишевал, что ли? — решаю я вернуться к нашим баранам.

— Да, — нехотя кивает Большой, — и вообще… Я ненадолго. Сегодня улетаю обратно. Дела у меня там. Серьезные.

У меня закрадываются подозрения насчет этих «дел», верней, одного «дела», касающегося маленькой, но очень серьезной врачихи, которую в прошлый мой приезд Большой чуть ли не жрал взглядом, но озвучивать не спешу.

И за приятеля радуюсь.

Должно же ему повезти?

— Жаль, я хотел вас пригласить сегодня на концерт…

— Нет, Бешеный, я не могу, серьезно. Сурена зови. Он — большой любитель музыки.

— Я? — невероятно изумляется Сурен.

— И Серегу обязательно, — не успокаивается Большой, — а то как же Рыжий — и без музыки…

— Договорились, — киваю я, — ты в следующий раз приходи. Спецом организую тур в Петрозаводск.

Мы еще немного ржем, подкалывая друг друга и Сурена, который не особо в теме, но не отказывается.

Разряжаем обстановку.

И только после этого приглашаем юристов.

Надо же финалить этот проект, наконец.

— Ты к своим потом? — после подписания и проводов Большого, который даже на дружескую пьянку не остался, так сильно обратно в свою Карелию спешил, спрашиваю у Сурена.

— Да, — кивает он, — завтра. Дела у меня там.

— Привет передавай Сим-Симу.

— Обязательно, если увижу. Он не в городе, вроде как. Проблемы.

— Помощь нужна?

— Сим-Симу? — улыбается Сурен, и мы ржем. Шутка смешная, да.

Свояк Сурена, Сим-Сим, сам кому угодно помощь окажет. Потом догонит и еще раз окажет… Он тот еще спасатель.

— Не, я к дочери. Она опять беременная.

Сурен говорит это с гордостью.

И я понимающе киваю.

Я тоже своими горжусь.

Новая реальность нашей жизни. Одна из самых офигенных.

Теперь надо только все вопросы с анимешкой решить, окончательно замести хвосты. Но над этим я уже работаю.

Что… Как там Сурен сказал?

Не осталось невосстановленных… Да.

Это правильная стратегия.

Всегда работает.

Но это с завтрашнего дня.

А сегодня — концерт.

Глава 42. Концерт

— Ты чего тут?

«Проект» Конюховского сегодня выглядит чуть иначе, чем в прошлый раз, но тоже провокационно.

Особенно провокационно, учитывая ее позу.

Она сидит на корточках, забившись в самый угол курилки, прислонилась к стене затылком, глаза прикрыты, в тонких пальцах с длиннющими разноцветными ногтями — сигарета. Судя по виду, крепкая, мужская, одна из недорогих марок.

Непривычный выбор для такой девочки.

Как и то, что меня заметила.

Вообще, тут, за кулисами одного из самых популярных концертных залов страны, мест, где можно спрятаться, много. И не все о них знают.

Например, про этот угол в курилке в курсе только избранные.

Мне его когда-то Витька показал, тот еще проныра был…

И я сюда попала сейчас чисто случайно. Не знаю, что вело. Наверно, интуиция.

Вела-вела… и вывела.

Заметив яркую пышную юбочку и такой же яркий парик, я замираю на месте, присматриваясь повнимательней. И узнаю девушку, конечно же. Сразу.

Пару секунд прикидываю, не развернуться ли мне и не свалить ли, пока не заметила.

Помочь ей я все равно не смогу никак.

Демид наотрез отказался даже разговаривать на эту тему. И мне не удалось за время, оставшееся до концерта, хоть как-то его с мертвой точки сдвинуть.

Да и самого этого времени тоже было немного.

У моего властного викинга дел всегда по горло, а тут еще и какая-то крупнейшая сделка по бизнесу, приезд партнеров, с которыми он на телефоне висел бесконечно.

Мы и виделись-то ночью… А там не поговоришь.

Ночь — это время для других занятий.

И теперь я испытываю почему-то муки совести, хотя ничего этой девушке не обещала. Но одно то, что я знаю, какая опасность над ней нависла, и не могу изменить ситуацию, невероятно тревожит.

Уйти я не успеваю, она, хоть и сидит с закрытыми глазами, но меня замечает.

Вопрос задает.

И мне теперь надо на него ответить… Да?

— Просто…

Очень информативно.

— Куришь? — она открывает глаза, отлипает от стены, поворачивается ко мне. В полумраке глаза у нее — светлые до невозможности. Это еще и мейком подчеркивается…

— М-м-м… Нет.

Она кивает.

— А зачем пришла? Скоро выступление твое?

— Да… А ты что тут? Ты же не выступаешь…

— Нет, — усмехается она криво, — еще не заслужила. Конюховский тут с другим своим «проектом», а я так… Чисто рядом потусить. И на афте-пати потом.

Афте-пати…

Меня дрожью продирает.

— А куда?

— В Сосновку куда-то.

Черт… Это та самая локация! Та самая!

Я не могу молчать, просто не могу!

Подхожу к девушке и начинаю шептать жарко и торопливо:

— Слушай… Не езди. Откажись! Там… Не надо тебе туда!

Она слушает меня, затем поднимается, отбрасывает сигарету, щурится с интересом:

— А чего так? Он говорит, интересные люди будут…

— Ты первый раз, да?

— Да.

— Блин… — я все сильнее завожусь, давлю тоном, — не езди! Он тебя продаст!

— В смысле? — моргает она наклеенными цветными ресницами, еще больше становясь похожей на куклу.

Наивную куклу.

Я такая же была! Такая же!

— В прямом! Тебя как зовут? По настоящему, я имею в виду?

— Люба…

— Люба, я прошу тебя, откажись! Я от него поэтому ушла! Мне повезло! Но больше он не отпустит никого так просто, понимаешь?

— Да ладно тебе, не гони, — улыбается она неуверенно, — я же не в рабстве.

— Будешь в рабстве!

— Ира! — в курилку влетает администратор, — обалдела? Я тебя везде ищу! Пошли немедленно!

— Подожди! Люба, — я поворачиваюсь к Любе, смотрю в глаза ей, стараясь быть как можно более убедительной, — пожалуйста! Он — вообще не тот…

— Ты мне завидуешь просто, — решительно вскидывает подбородок Люба, — и все врешь.

— Ирина! — администратор, решив не ждать, просто хватает меня за руку и тащит прочь, — господи, больные все тут! Так задолбало, честное слово!

Я не успеваю больше ничего сказать Любе, меня волокут прочь.

По пути встречаю охранника, которого приставил ко мне Демид, он с удивлением наблюдает, как хрупкая администратор волочет меня по коридору к гримерке.

Зрелище, наверно, непонятное для него.

— Ирина, помощь нужна? — Наконец, спрашивает он, пытаясь внести ясность в ситуацию.

— Да! —

— Не надо, спасибо, — я перестаю сопротивляться и покорно иду за ругающейся девушкой.

В конце концов, она просто работу свою делает.

Но до гримерки дойти не успеваю.

В коридоре появляется Демид.

Причем, не один, а в компании какого-то очень серьезного мужчины. За ними следуют не менее серьезные охранники.

Внушительная процессия.

И у всех лица такие, что ни у кого из присутствующих не возникает даже желания спросить, насколько уместны они тут.

Я замираю на мгновение, а затем, вырвавшись, все же, от админки, бегу к Демиду.

С разбегу ныряю в его объятия.

— Боже, ты тут!

— Ну конечно, я тут, анимешка, — немного удивленно отвечает он, с готовностью обнимая меня и подсаживая на руках так, чтоб наши лица оказались на одном уровне.

Смотрю в его глаза, серьезные очень. И только легкие лучики морщинок в углах говорит о том, что он чуть-чуть веселится и очень доволен.

Ему понравилось, как я к нему подбежала на глазах у всех.

— Зашел пожелать удачи.

— Пожелай… — шепчу я, завороженно гладя его по щеке.

— Желаю, — говорит он. И целует. Коротко, но жарко. Нисколько не стесняясь ни окружающих, ни своего очень серьезного спутника.

Сжимает меня сильно и, чуть помедлив, отпускает на пол.

— Беги. Потом, после концерта, поедем отпразднуем.

— Хорошо…

Он отпускает меня прямо в руки чуть растерянной админке, и та, опомнившись, тащит меня к гримерке.

Там мне экстренно поправляют мейк, ругают за смазанную помаду и общий ненормальный видок, но я не слышу.

Все внутри переплетается в дикий коктейль эмоций, которые не получается контролировать.

Тут и осадок от общения с Любой, и страх за нее почему-то, хотя она совершенно посторонний мне человек! И я ее не знаю совершенно! Но я всегда, наверно, была слишком эмпатичной… И пыталась всем помочь.

Понятия «моя хата с краю» никогда не было. К сожалению…

Или к счастью.

Была бы хата с краю, не сложилась бы моя дружба с Васей. И, возможно, у Васи бы не получилось все так, как получилось.

И мой друг, Пашик, был бы совсем другим человеком. И я была бы другой…

Сейчас, с Любой, меня не отпускает.

Должно отпустить, она мне не верит, и Демид прав, каждый в ответе за себя сам.

Всем не поможешь.

Но, если бы я принимала решения, только исходя из этой доктрины, то жизнь моя была бы другой. И не факт, что эта жизнь мне бы нравилась.

А то, как я жила и живу, мне, несмотря ни на что, нравится. Потому что я не изменяю себе. И перед собой я чиста.

На все эти шальные, хаотичные рассуждения накладывается чистая, прозрачная эйфория от того, что Демид приехал ко мне.

Он, невероятно занятой, нереально серьезный мужчина, нашел время, чтоб приехать и поддержать.

Это наполняет меня таким светом, таким вдохновением, что не могу на месте усидеть. Хочется кружиться по гримерке, ловить ощущение кайфа, пусть и чуть подточенное ситуацией с Любой.

Но я сейчас почему-то уверена, что сумею с ней встретиться перед отъездом и убедить не ехать.

Я смогу! Иначе и быть не может! Не должно быть иначе!

***

Мое выступление завершает первое отделение.

Выхожу на сцену под аплодисменты.

И встаю там, где нужно.

Все отрепетировано, каждый шаг выверен.

Это только кажется со стороны, что артист движется по сцене в произвольном порядке, а на деле все подчинено сценарию. Каждый поворот головы, каждый шаг, каждое движение рукой. Каждый взгляд.

Это важно, потому что идет прямой эфир, и надо понимать, в какую камеру смотреть, чтоб зритель с экрана видел не твой затылок или неудачный ракурс, а то, что будет наиболее выгодным для тебя.

В таком жестком режиме остается очень мало места для вдохновения, для удовольствия от того, что делаешь.

Но я люблю это.

Многозадачность, умение на автомате правильно работать.

И в то же время отключаться и петь.

Наслаждаясь тем, что делаю.

Сейчас мне кажется, что Демид где-то очень-очень близко.

Возможно, он в первых рядах в зале. Я не вижу лиц, я вообще со сцены ничего не вижу, но чувствую.

Он смотрит на меня так горячо, так внимательно…

И я пою.

Для него только.

Все для него.

… Свеча горит в углу, дрожа пугливой мышью,

И холод по губам, и сердце невпопад…

Из памяти сотру остатки глупых мыслей,

Все ценное отдам лишь за один твой взгляд.

Я писала это стихотворение давно. Еще, наверно, до того, как познакомилась с Конюховским, до всех этих жестких событий в моей жизни.

И сейчас даже не помню, что послужило толчком для такого текста.

Так бывает.

Просто садишься и пишешь, оно само льется, без участия головы…

Мне кажется, что я тогда уже знала адресата. Того, кому эти стихи посвящены.

… Я знаю, ты со мной играешь, словно хищник,

На мягких лапах кот, а в лапах — сталь когтей,

Но мне на все плевать, и пусть я буду лишней

Потом, ну а сейчас — возьми меня скорей.

Я смотрю туда, где, как мне кажется, сидит Демид. Чувствую его всем телом, каждым сантиметром кожи.

И это невероятное ощущение. Самое сильное в моей жизни.

Для него все.

Для него.

… С тобой я обрету себя и потеряю,

С тобой могу мечтать и к звездам улетать.

Прости меня за то, что глупая такая,

Что без тебя совсем не хочется дышать.

Ты смотришь на меня, и сердце, словно свечка

Дрожит, и на ветру колышется, стуча.

А я хочу сгореть дотла на каждой встрече,

Хочу забыть, что было до тебя.

Я не хочу помнить о том, что было до него. Я хочу это из памяти все стереть…

Но вся суть в том, что без прошлого я тоже словно не настоящая.

Наверно, я неправильно поступаю, что переживаю за человека, вообще мне чужого, наверно, я должна радоваться выпавшему мне шансу, благодарить судьбу за то, что на моем пути появился Демид. Он меня спас.

Я люблю его.

И он… Он сказал, что порвет за меня. Он пришел сюда. Он меня собой закрыл от всего мира.

Я чувствую себя в безопасности и

… Я без тебя жила, и словно выцветала,

Как старый гобелен на замковой стене.

Возьми меня сейчас, возьми меня, мне мало…

Так мало… Просто помни обо мне…

13.04.2026

Глава 43. Афте-пати

— О, глянь, тут даже Виктор Петрович! — Паша Пасонов чуть ли не подпрыгивает на месте, возбужденный сверх меры. Не просто так, я думаю, глаза-то дурные выдают. И движения дерганные, расторможенные. Но мне это на руку.

Был бы в себе, меня бы здесь не было.

Конечно, Пасонов и в нормальном состоянии критическое мышление давно продолбал, но все равно… Мог бы упереться рогом, не согласиться… А так, просто расплылся в улыбке, проквакал что-то типа: «Решила спонсора покруче поискать?». И великодушно согласился докинуть до места афте-пати.

И вот теперь, после того, как мы прошли внутрь, опять же, благодаря его примелькавшейся в подобных местах роже, мне невыносимо хочется кинуть своего спутника и скрыться в толпе.

У меня тут дело серьезное. И надо его завершить до того, как Демид спохватится и решит меня набрать.

Очень сильно рассчитываю, что он досмотрит концерт до конца. Там на второе отделение заложено полтора часа. А потом еще и выход артистов на финальную песню и аплодисменты, всякие мероприятия… Короче, я ему крайне убедительно плела по телефону про свою не менее, чем двухчасовую занятость после выступления.

Демиду это не понравилось, но, судя по всему, у него были серьезные дела с этим серьезным мужиком, который его сегодня сопровождал, потому он не сильно сопротивлялся.

Сухо предупредил, чтоб не шарахалась одна, и что охрана будет ждать, чтоб отвезти домой потом, если не захочу присоединиться к ним за ужином, и отключился.

А я выдохнула.

План мой, белыми нитками на коленке шитый, похоже, мог вполне стать реальным.

И стал, как ни удивительно!

Охрана у Демида, конечно, серьезная, но за кулисами такое творится, что любой неподготовленный человек растеряется.

Мне удалось уйти незамеченной и оставить иллюзию того, что я еще в гримерке.

Боже, надеюсь, мне хватит времени!

Я просто девчонку глупую заберу отсюда и все!

Знаю, это тупость, со стороны — так вообще. Но все во мне кричит, что надо что-то делать! Я не знаю, по какой причине я так яростно свихнулась на происходящем, есть ощущение, что это какой-то психический сдвиг, сродни заболеванию. Или незакрытый гештальт.

Ведь, как ни крути, а справедливость не восторжествовала. Конюховский ничего не получил за свои преступления. Кроме профита, конечно.

Витя в земле, а этот гад на коне.

Я же долго сидела в самой темной дыре, которую смогла найти, боясь лишний раз высунуть нос… И то он меня дергал, доставал!

Демид ведь пробил все истории, которые я ему рассказала! И ту тему с ненормальной девочкой-фанаткой тоже! Оказалось, Конюховского девочка! И сейчас ему делает арты для соцсетей, ведет там что-то, короче, не случайный человек! И не просто так она тогда у меня в канале нарисовалась! Наверно, меня хотели зацепить чем-то незаконным, но не успели. Или не до конца смогли спрогнозировать человеческую натуру. Ведь, если бы не добрые люди, которые и принесли мне самые яркие скрины от той девочки, я бы не в курсе была! И верила бы, и, возможно, во что-то бы вписалась… Игра в долгую была, я только потом это поняла. Но желание перемыть мне косточки за моей спиной подвело, да… Молчали бы, может, что и получилось…

Посылки тоже отследили.

Боже, у Демида просто сумасшедшие связи!

Никто и никогда не укроется!

Мне просто страшно делалось, когда он походя все рассказал.

Посылки, правда, не дело рук Конюховского, как я и предполагала. Просто сумасшедший фанат еще со времен, когда я была девочкой-анимешечкой. Зациклился на мне, стал следить. А, учитывая, что он, оказывается, хакер со стажем, то все мои переписки, все адреса, как на ладони были.

Демид сказал, что насчет этого придурка можно вообще не волноваться, с ним разберутся свои.

Кто такие эти «свои» и откуда они у Демида, мне, само собой, никто не пояснил.

Да я и не уточняла.

Отпустила.

Успокоилась.

В целом, я себя чувствовала очень защищенной. За каменной стеной просто!

И эта защищенность, похоже, не совсем во благо пошла… Потому что я, прежняя, мне кажется, вряд ли бы сделала то, что я делаю. И что собираюсь делать.

Я, прежняя, переживала бы, мучилась, страдала и сходила с ума от бессилия… Но с места бы не тронулась.

Потому что страх перед Конюховским долгое время все пересиливал!

Как и страх перед местами, подобными этому.

Это — мой отдельный кошмар.

Потому что, вроде, ничего особенного, и лица даже есть знакомые, но само понимание, что происходит за кулисами этого внешне вполне благопристойного мира, вызывает тошноту.

Меня сейчас буквально погружает в то состояние, из которого я когда-то еле-еле, при помощи специалистов и лечения, выбралась.

Когда говорят, что время лечит, врут.

Не лечит.

Притупляет память, дает возможность мозгу переключиться на новые реалии. Но стоит вернуться к тому, что когда-то травмировало…

И все начинается заново.

Мне страшно.

Я снова та девочка, испуганная и зажатая. Я уже знаю, что происходит, но еще не приняла это. Растерялась до такой степени, что мозг отключился. Мой любимый человек оказался чудовищем. Его слова — ложью. Его защита и поддержка — обманом. Что может быть хуже?

Я уже знаю, что.

Я понимаю, что в ловушке, из которой не выбраться.

Условия контракта не позволят.

Я в таком состоянии жила какое-то время после того, как глаза на Конюховского открылись.

И думала, что я — в плену.

Не подозревая, что настоящего плена еще не видела…

Я не хочу такой судьбы ни для кого! И сделаю все, что возможно, чтоб хотя бы одного человека из этого вытащить.

Постараюсь.

Если не получится, если Люба и дальше будет упорствовать, то…

Сейчас она уже, наверняка, знает, что ее ждет. Со мной Конюховский не церемонился… Сразу сообщил, чтоб глупостей не наделала перед серьезными людьми.

Так что, Люба уже должна быть в курсе.

И, значит, я просто предложу ей помощь.

Мы выберемся отсюда вдвоем.

Это раньше я, глупая такая, думала, что такое нереально! А сейчас я знаю: все реально. Если мы захотим, никто не остановит.

В прошлый раз я была одна, напуганная словами Конюховского, что, если не соглашусь, то меня тут и закопают.

Конюховский, несмотря на то, что маньяк, отличный психолог. Он умеет ломать ментально. Физика — не требуется.

У него и со мной, на самом деле, получилось… Просто мне случай помог. И мое состояние аффекта, не иначе. Потому что сделать то, что я тогда сделала… Так блефовать… Боже, я — ненормальная.

Сейчас я это отчетливо понимаю.

Аж мурашки по коже… Ведь Конюховскому тогда достаточно было просто не поверить. Или вызвать людей, чтоб меня сломали и выбили правду про компромат.

А он, похоже, тоже растерялся и отпустил меня.

А после — поздно было.

Может, потому и третировал все это время. Пугал. Злился, что я умудрилась выпрыгнуть из его ловушки. Маньяки, они такие… Непредсказуемые.

— О-о-о-о, кого я вижу… — вздрагиваю, повернувшись к говорящему. Один из сильных мира сего, известный певец, который всегда заходит в правильные двери, — Ирина! Рад, очень рад, что решила посетить нас… Петь будешь?

— Нет, спасибо… — черт, я хотела незаметно… Он же Конюховскому сейчас скажет… — уже напелась.

— Жаль… Мне понравился твой новый стиль…

Ага, понравился… Новую кровь ищет. Старый, как жопа мамонта, весь переделанный, усиленно косящий под мужчину в самом расцвете сил, он давно уже не блещет репертуаром. Выезжает на старых хитах, эпатаже и дуэтах с новыми модными звездочками.

— Ты у кого сейчас? Зотова? Как это она до нас, смертных, снизошла и отпустила тебя… сюда?

Пауза тоже говорящая.

Мы оба понимаем, о чем он.

Он тут завсегдатай…

— Я ненадолго… Прошу прощения, мне надо…

Я замираю, потому что вижу Конюховского.

И он меня видит.

Глава 44. Бешеный. Не завидую

— Знаешь, я тебе даже завидую…

Сурен задумчиво щурится на свой бокал с вискарем, выражение обычно бесстрастной физиономии чуть мечтательное. Хотя, это сто процентов игра теней.

Потому что где мечтательность и где Сурен?

Сколько лет его знаю, не замечал за ним подобной хрени.

Потому и всматриваюсь внимательней. Есть ощущение, что не только глаза меня обманывают сейчас, но и уши.

Сурен завидует?

Это язвительный утырок, который вообще ни о ком никогда, кроме себя, не думает? Ну, еще немного о дочке, да.

Сам, наверно, охерел, когда отцовский инстинкт у себя отрыл…

И сейчас он мне рассказывает, что завидует.

Охренеть, картина, как сказал бы мой Генька.

Интересно, чему это мне мой давний корешок позавидовал?

— На меня бабы никогда так не смотрели… — продолжает Сурен, усмехаясь. От этой усмешки по лицу разбегаются блики огня, делая похожим моего приятеля на мифическое чудовище. Или жреца какого-нибудь ацтекского божества. Еще мазки крови добавить, и сходство будет полным.

Задумавшись, не сразу понимаю, о чем он.

А потом догоняю.

И улыбаюсь, даже не скрывая, что мне приятно вспоминать этот момент.

Как она смотрела на меня… Перед выступлением, в коридоре. Кинулась мне в объятия.

Маленькая, вся хрупкая, словно экзотический цветок. Или фея, которая в нем живет. Точно! Мульт такой ведь есть, я его еще в детстве смотрел, кажется… До того как стал тем, кем я стал! Там маленькие разноцветные девчонки-феи порхали с цветка на цветок. Нежные, настолько красивые и настолько прозрачно-стеклянные, что невозможно было представить, как до такой можно дотронуться…

А моя фея анимешная сама ко мне в руки шла. Доверчиво. Не боясь, что могу обидеть. Не зная даже, до какой степени я зверь.

А я ведь ее не жалел… Ну, верней, жалел, конечно, осторожничал… Особенно, в самом начале. А потом-то нет.

И в постели от души играл с ней.

А вот в коридоре том отчего-то боялся сильнее ладони сжать. Вдруг больно сделаю? Сломаю?

На этих эмоциях и смотрел потом на нее, когда пела.

Для меня пела.

Я знаю, что для меня.

Чувствую.

И потому никак не комментирую слова Сурена.

— Я вообще думал, что такого не бывает… — продолжает он, задумчиво покачивая бокал и глядя на него в просвет, словно пытаясь что-то рассмотреть через темный колор виски, — бабы — это твари.

— У тебя дочь, вообще-то, — напоминаю я.

— Дочь — не баба, — тут же вскидывается Сурен, хищно дрогнув ноздрями.

Ого, задело!

— Че? Мужик неужели? — стебусь я, пытаясь снизить градус. А то эти разговоры о высоком… Как-то даже перед собой неудобно.

Словно в личное заглянул. Туда, куда сам никогда не посмотришь.

И постороннего не пустишь.

Есть вещи, которые прячешь ото всех.

И от себя, в том числе.

— Иди нахер, — от души отправил меня Сурен, успокаиваясь так же резко, как и завелся. В этом он весь: умеет брать себя в руки мгновенно. Внезапный, как гюрза. Он, кстати, рассказывал как-то, что руками их умеет ловить. Научили во время второго срока, что ли… Или третьего?

— Ну вот и не болтай фигни, — лениво поддерживаю я тему, — разные люди есть. И бабы тоже разные.

— Философ ты стал, — усмехается Сурен, — на старости лет. Может, и женишься еще?

— Все может быть…

— Ого… — Сурен садится ровнее, выпивает до дна одним глотком виски, ставит стакан на стол, подается ко мне, желая заглянуть в глаза и понять, правду я говорю или прикалываюсь над ним, — все так серьезно?

— Ну… Сам видишь… — я опять ухожу от прямого ответа. Не знаю, почему. Для себя-то все уже решил, но вот вслух сказать… Словно запустить процесс. А я пока что думаю.

— А девочка твоя в курсе?

Молчу.

Нихрена она не в курсе. Хотя, я ей все говорил. Я ей вообще такое говорил, чего даже жене своей, матери Геньки, не выдавал.

Хотя, тогда, в молодости, все было по-другому совсем. Проще как-то, отчетливей. И сам еще щенок, пороха не нюхавший, зато считавший, что весь мир под ногами. Вспомнить смешно, какие мы были глупые тогда. Я, друзья мои близкие, Виталик Большой и Витька Каменный. Глупые, борзые, нахальные.

И девчонки в нашей жизни были лишь отражением нас самих. Детей делали, не задумываясь про их будущее. Сами еще дети потому что были.

И как мы все просчитались, получили по мордам слюнявым. Причем, так, что до сих пор флешбеки ловим.

Сурен — из другой категории. Он в девяностые не в Питере начинал, у него иная реальность. Наверно, покруче нашей… Хотя, кто будет меряться?

Главное, что мы здесь, в этой точке, на равных.

Не так давно у него были проблемы,

Сейчас все наладилось, кстати, не в последнюю очередь из-за дочери. Она у него удачно замуж выскочила. Вот уж реально династический брак.

Тесть Сурена и вернул его в реал из подполья.

Хорошая история у них была, прямо в стиле индийского боевика, когда в итоге всем сестрам по серьгам, а всех врагов — на кладбище.

— А то она, может, только про сцену и думает… Они вообще, знаешь, люди искусства… Ебанутенькие слегка.

— Моя не такая, — говорю я, но не чувствую твердости в голосе.

Нет, до этого момента она никаких хреновин не делала, то, что в прошлом было… Ну, у всех есть прошлое. К тому же, она себя достойно вела очень, разрулила ситуацию с Конюхом на пять. Учитывая, какая она была тогда, в каком состоянии, то вообще умение покерфейс держать охуенное.

Но меня вот эта просьба насчет помощи незнакомой вообще девке чуток насторожила.

Понятно, что Ирина сама по себе такая, сострадательная. Василисе она помогла, несмотря на собственный страх оказаться на виду, сумела ее настроить и поддержать так, чтоб девчонка нашла в себе силы противостоять хитроумной гниде, манипулятору сотого уровня. Для слабой девочки, находящейся под постоянным давлением, это очень круто.

И моя Ирина в ситуации сыграла ключевую роль. Не пожелай она помочь Васе, та бы не выбралась. И не вернулась бы в город, не встретилась с Генькой и младшим Камешком. И не было бы у меня внучки Алиски.

Получается, я Ирине пиздец, как обязан.

И доверять ей могу.

Врач мой подтвердил, что с головой у нее все в порядке, а те таблетки, что она пила, ей от депрессухи выписывали, самая легкая поддержка.

А то, в каком состоянии я ее нашел… Ну так у всех срывы бывают. Чудо еще, что продержалась так долго. Одна, испуганная, с этими сетевыми троллями и тварью Конюхом, постоянно ее дергавшим.

Ох, блядь, как я повеселюсь, когда сыграет моя карта! Наслаждаться кровью буду, как римские патриции на трибунах кайфовали от гладиаторской крови на арене!

Всем сестрам по серьгам, да… Сурен меня бы понял.

Хотя, он более прямой, конечно. Не стал бы играть. Тупо башни бы посносил.

Да и я в прежние времена не стал бы.

Но сейчас все иначе. И играть надо по закону…

— Это хорошо, если не такая, — вздыхает Сурен, — повезло тебе, значит… Хотя, бабы… Они внезапные могут быть…

Телефон у меня вибрирует как раз после этих слов.

Беру трубку, выслушиваю информацию, что моя Ирина пропала из гримерки. И что ее уже отследили, и определили местонахождение.

Адрес мне говорят…

А еще про то, что там блокируется сигнал. И выяснить, что конкретно делают с моей женщиной на закрытой вечеринке, о которых знает лишь узкий круг ограниченных людей, невозможно.

Я сжимаю телефон, убираю его от уха, не дослушивая сбивчивый голос проебавшегося и потому страшно деятельного начальника охраны.

И встречаю внимательный острый взгляд Сурена, прекрасно слышавшего каждое слово из разговора.

Он смотрит на меня пристально, а затем кивает:

— Знаешь… Нет. Не завидую я тебе, Бешеный. Нихуя не завидую.

Глава 45. Решать вопрос самостоятельно

— Ну конечно, дорогая, — голос звезды, всегда заходящей в нужные двери, доносится фоном, никак не затрагивающим мозг, — иди, погуляй… Зотовой привет.

Я, не отвечая, торопливо отворачиваясь от него и от сверлящего меня взглядом из толпы Конюховского и скрываюсь за спинами гостей.

Сердце колотится, в глазах — блики от обилия цвета и света.

Зря я сюда пришла, очень-очень зря!

Дура!

Решила душу невинную спасти? Овца-проповедница! Самой не стремно? Не смешно?

Смотрю на телефон, но там нет вообще сигнала. Конечно, нет! Здесь все глушат. Это я еще в прошлый раз поняла, когда, испуганная и дерганная, пыталась найти выход из ситуации.

Тогда я его не нашла.

И постаралась просто принять все, что мне придется сделать. По сути, для тела же ничего травматичного не было… А мозги… Мозги чуть-чуть повернулись, похоже. Иначе бы не было всего этого.

Меня еще кто-то окликает, кто-то узнает, но я не реагирую.

Выйти я отсюда смогу, в конце концов, меня никто не продавал, так что никакой ответственности не несет за то, что я вдруг исчезну и не выполню условия сделки. Нет сделки.

Но идею просто смыться я отметаю тут же. Она правильная, конечно. Но так отдает гадостью, что на губах горько становится.

Нет уж, дура я, да.

Но буду пытаться сделать то, ради чего сюда пришла.

В конце концов, для меня реально опасности нет. Люди, здесь собравшиеся, просто обычные селебры, типа, перемешанные с полукриминальными личностями. Теперь я их не боюсь.

Раньше да, боялась, потому что сама была слабой и наивной местами.

А теперь…

Да пофиг.

Откуда во мне эта бесшабашная смелость, пришедшая на место испугу, казалось, намертво застрявшему в памяти, не хочу даже обдумывать. И без того понятно.

Мой жесткий властный викинг случился в жизни не просто так.

Он меня, пожалуй, заразил своей уверенностью, силой своей. Пусть все было очень шатко, пусть я до конца не верила, что мы с ним — длительная история, несмотря на поступки его и слова. Сложно верить мужчинам.

Даже тем, которых любишь.

Особенно тем, которых любишь.

Но я просто с ним другая стала. За короткий период наших отношений он словно каждую клетку моего организма собой напитал.

И теперь я от страха не буду прятаться под стол.

Он внутри не позволит так сделать.

Я буду бить в ответ.

Яркую разноцветную прическу Любы я замечаю в толпе чисто случайно.

Торможу на полном ходу, присматриваюсь.

Стоит, смотрит на экран телефона, хмурится. Лицо напряженное и растерянное одновременно.

Конюховский обозначил уже цель сегодняшнего мероприятия?

Подхожу.

Она вскидывает на меня взгляд, на мгновение глаза расширяются, словно в испуге.

А потом она оглядывается в легкой панике, цепляет меня за локоть, тащит в сторону:

— Ты какого черта тут? Больная?

Ого…

— Я за тобой, — коротко отвечаю я, киваю на телефон, — сети нет. И не будет. Конюховский тебе все объяснил? Теперь ты мне веришь?

— Боже, долбанутая… — она чуть закатывает глаза, — ни минуты покоя… И чего с тобой делать теперь?

Я немного не врубаюсь в этот странный посыл и решаю начать действовать.

— Есть возможность уйти отсюда, — говорю я, — прямо сейчас.

Показываю ключи от тачки Пасонова, которые я у него сперла из кармана джинсов, пока он меня, по-свойски обнимая за

— Пошли быстрее, пока тут еще все лайтово.

Я говорю это все, периодически посматривая по сторонам, потому что есть ощущение опасности.

Оно не отпускало все то время, что я здесь, усилилось, когда Конюховского увидела, да так и осталось сидеть внутри.

Люба матерится, тихо, но прочувствованно, тоже оглядывается.

— Так, давай я тебя выведу, — говорит она, — пошли.

— Как это: выведу? — поворачиваюсь я к ней в удивлении, — вместе уйдем. Люба!

— Я останусь, — отвечает она спокойно.

— Ты… — мне на мгновение кажется, что она не поняла меня, а потом доходит: она не в курсе еще ничего! Она думает, что это — обычная вечеринка! — Люба, ты не поняла еще, что тут происходит?

— Все я поняла, — с досадой отвечает она, — все нормально.

— Нормально? — повторяю я за ней глупо, — то есть… Ты согласна?

— А почему нет? — на ее лице появляется циничная улыбка, сразу делающая ее старше лет на десять, не меньше! — Это нормально. Как еще пробиваться?

— Люба…

— Это ты, чистюля, не захотела. А я хочу, поняла? Так что пошли, я тебя выведу, в машину посажу, и вали отсюда, поняла?

Последние слова она буквально рычит мне в лицо.

Берет за руку и тащит в сторону, на выход через коридор для обслуги.

И я иду, покорно переставляю ноги, в остром шоке от услышанного. И от того, насколько я, все же, непроходимая благостная дура.

Спасать решила…

Люба — не Вася. Ее, похоже, спасать не нужно, у нее все отлично. Она из породы зверей, готовых горло перегрызть кому угодно за свой кусок.

А у меня — вечно розовые пони, блюющие радугой, в голове…

Как я до своих лет дожила, блаженная такая?

— Блядь… — матерится Люба, резко сворачивая на половине пути куда-то в сторону, — рот закрой и делай вид, что ты — дура. Хотя, тебе не надо ничего делать. И без того дура конченая.

Я едва ли слышу ее, погруженная в свое отчаяние. Вокруг все вертится, кто-то громко смеется, кто-то поет, звенят бокалы, слышатся пьяные разгульные голоса. Тусовочка набирает обороты.

Я словно в аду.

Прихожу в себя, когда вижу главного дьявола.

Конюховский стоит на нашем с Любой пути, усмехается довольно:

— Далеко собрались, девочки?

— Да ей плохо, — тоненьким нежным голоском отвечает ему Люба, и столько в нем заботы и наивности, что я разворачиваюсь и неверяще смотрю в ее лицо, поглупевшее и помолодевшее опять до невозможности. Глазки блестят, губки жалобно кривятся, ручки трогательно сжимаются, — я ее сейчас на воздух выведу и вернусь.

Конюховский смотрит на меня, и в глазах его — удовлетворение.

— Не надо ее на улицу, сейчас приведем в чувство. Хорошо, что ты приехала, Ирочка.

— Ты ее знаешь? — удивленно восклицает Люба. Тоже очень искренне. Если бы я не слышала ее только что, то ни за что бы не подумала, что это все — игра.

— Блядь, ну до чего же ты тупая дура, — вздыхает Конюховский, чуть закатывая глаза, — я же тебе ее показывал…

— Ой… Да? — хлопает Люба цветными ресничками, — но она же не похожа! Она вообще… Старая!

— Ебануться… — бормочет про себя Конюховский, — не поймешь, что лучше… Но ладно, пошли.

— Куда? — прихожу я в себя, резко дергаю ладонь из пальчиков Любы, пытаюсь отойти в сторону, — я никуда с тобой не пойду!

— Ой, блядь, да куда ты денешься? — снова закатывает глаза Конюховский, — твоего папика тут нет и не будет, а ты, овца, зря пришла.

Он подхватывает меня за локоть и тащит к выходу в приват-комнаты.

— Милый, но зачем она тебе? — плаксиво стонет позади нас Люба, — а как же я?

— Заткнись, — рычит Конюховский, — и за мной. А ты… — тут он встряхивает меня, все это время молчаливо сопротивляющуюся, — не дергайся. Тут камер нет, никому до тебя, дуры, дела нет, поняла?

— Это же тебе не пройдет просто так, урод, — я стараюсь быть адекватной, хотя близость этой твари меня сводит с ума. Мне плохо до головокружения. — Демид тебя похоронит!

— Если найдет, — смеется Конюховский, и я еще больше пугаюсь безумию, явно слышимому в его голосе, — знаешь, овца ты педальная, твой ебарь слишком активный. И я решил чуть-чуть пожить в другом месте. Сегодня — последняя гастроль.

— Котик, а я? — Люба спешит за нами, выходит в коридор следом, — а я как же? Ты обещал клип!

— Блядь, ебанашка на мою голову! Заткнись, я сказал! Сейчас сдам вас клиенту, с ним про клип говори! Ему две азиаточки зайдут даже больше, чем одна… Ай, сука!

Я успеваю его долбануть каблуком по ступне, но Конюховский, вместо того, чтоб остановиться, только рычит злобно, отвешивает мне жесткую пощечину, от которой все в голове звенит, и тянет дальше под причитания Любы.

Она пищит что-то, но не отстает.

А я, дезориентированная, только и могу, что пятками тормозить по скользкому паркету. Туфли уже потеряла, в голове — гул.

И не верится, что это со мной! Не верится!

Конюховский затаскивает меня в комнату, швыряет на диван.

Больно бьюсь скулой о подлокотник, добавляя себе звона в голову.

— Я не понял… — еще один голос, мужской, слышится, как сквозь вату, — это че такое?

— Это — бонус, Ахмед, — отвечает Конюховский, — ты хотел одну азиаточку, а я тебе сразу двоих дарю. Забирай.

— Двоих? Это интересно…

— Котик, но как же так…

— Рот закрой. И делай то, что скажет этот человек.

— Но…

Пытаюсь сесть, но руки разъезжаются. Похоже, я сильней ударилась, чем думала…

Подбородок перехватывают жесткие пальцы. Фиксируют, заставляя поднять голову выше. Моргаю, не в силах сфокусироваться.

Понимаю только, что мужчина передо мной, восточный какой-то.

Смотрит, ощупывает пальцами горло… Словно сжать хочет.

На заднем плане неразборчиво ругаются Люба и Конюховский.

— Хороший подгон, — говорит, наконец, мужчина. — Ты свободен. Коридор тебе открыт до утра.

— А бабки? Да отвали ты, овца!

Конюховский, похоже, толкает Любу на тот же диван, ко мне.

И она с тихим писком приземляется рядом.

— Бабки на счету будут через час.

— Ахмед, сейчас.

— Сейчас? — этот мужик спокоен, задумчив, отпускает меня, отступает на шаг, изучает теперь уже нас с Любой. — Хорошо. Значит, сейчас. Расплатись.

А это он уже не нам говорит…

Моргаю на тень, неожиданно мелькнувшую перед глазами.

И зажимаю ладонью рот, чтоб не закричать, когда вижу, как Конюховский оседает на пол.

Из горла его хлещет кровь.

— Блядь… — матерится тихо сидящая рядом Люба. Вскидывает резко руку, и в следующее мгновение Ахмед падает на пол рядом с Конюховским.

А через секунду — еще один мужчина, тот самый, что убил моего

Я не могу даже моргать, настолько в ужасе.

И только перевожу взгляд с тихо сучащего ногами Конюховского на неподвижно лежащего Ахмеда… На затихающего охранника-убийцу…

И торможу, наконец, на Любе.

Злой, взъерошенной Любе.

Она вынимает руку из своей мягкой тканевой сумочки, пристегнутой ремешком к запястью, встает с дивана, оглядывается. Вздыхает.

— Блядь… Ненавижу импровизации…

Глава 46. Импровизации

У меня в жизни были ситуации, когда появлялось ощущение нереальности происходящего. Как правило, ничего хорошего в эти мгновения не происходило, и мозг просто защищался, чуть отстраняя меня от управления этим миром.

Словно кино смотришь, очень-очень правдоподобное и страшное.

И в то же время уверяешь себя, что в безопасности, что это на экране происходит, а не в реальности.

Очень мне это в свое время помогло.

И сейчас я наблюдаю за деловито исследующей тела Любой с тем же самым ощущением взгляда со стороны.

Реалистично, да.

Но меня не касается.

Люба ловко, со знанием дела, проверяет лежащих людей, я так понимаю, на предмет их статуса: живые или нет.

Что-то незаметно сует себе в декольте.

Ее сумочка, мягкая, невинная, детская практически, привлекает мое внимание. В ней прострелено дно. И, похоже, лежит оружие. Пистолет… Она же из пистолета стреляла?

Явно небольшого и тихого. Выстрелы едва были слышны.

Я сижу, сжавшись, на диване, наблюдаю за ней.

Рядом со мной — мужчина. Он уже не двигается и не хрипит.

Конюховский как-то странно подергивается.

Люба не обращает на это никакого внимания. Встает, отряхивается, поправляет юбочку.

Ловит мой остановившийся взгляд.

И, чуть склонившись, щелкает пальцами у меня перед лицом:

— Прием! Ты как?

Моргаю.

— О, есть реакция! — радуется Люба. — Валим.

— Но… — я не могу двинуться, ощущение, что все мышцы в организме онемели.

— Ой, блядь! — закатывает глаза Люба и тянет меня за руку с дивана, — поднимайся, давай, жертва вечная! Терпеть таких не могу!

Мне становится почему-то невероятно обидно.

И пренебрежение, явно сквозящее в ее тоне, и слова. И вообще, вся ситуация.

Люба, поймав в фокус мои подрагивающие губы, тормозит, шлепает по щеке легко, но чувствительно:

— Эй! А где адекват? Куда подевала? Все, приходи в себя, нам еще отсюда выбираться надо. Живыми. В кровь не наступи.

Это очень ценное предупреждение и своевременное, потому что я вспоминаю, что босая, и тут же принимаюсь смотреть вниз.

И сосредотачиваюсь на том, чтоб переступать по чистому месту.

Мы выходим из кабинета, Люба аккуратно закрывает дверь, мельком осматривает коридор, кивает:

— Туда.

И тащит меня по направлению к главному залу!

Я только моргать и успеваю.

Произошедшее еще в голове толком не уложилось, ноги ватные, в ушах гул нарастает.

Но голос Любы, тихий и собранный, я слышу:

— Выходим, улыбаемся, поняла? Ну-ка, улыбнулась! Нет, блядь! Не сморщилась, а улыбнулась! Я знаю, ты умеешь. Во-о-от… Умница. Если тормознут, моргай и делай вид, что тебе очень хорошо. Ясно? Настолько, что говорить не можешь. Я сама все скажу. Блядь… Не вовремя как все!

Она тащит меня по коридору, но не бежит, просто поддерживает, прижимается интимно, и со стороны это смотрится… Скандально.

Мне, правда, в этот момент глубоко пофиг, как оно смотрится, мне просто хочется отсюда подальше. Или поглубже. На дно. Невероятное искушение, невозможное.

Мир вокруг становится гулким и далеким, словно я уже погрузилась в воду.

И единственный якорь, который удерживает на поверхности, это хрупкая девушка с железной хваткой и жестким голосом.

— Тут поддержки нет, наших никого не пустят, слишком жесткая охрана. И нам надо свалить до того, как найдут Конюха…

— А полицию… — у меня губы словно неживые, как еще удается слова говорить?

— Дура, — шипит Люба раздосадованно, — какая полиция? Кто сюда сунется? Только бешеный долбанавт, которому на все похер. И у которого армия своя есть. Ты таких знаешь?

Знаю.

И от того еще страшнее.

Он, конечно, еще не выяснил, где я… Но если уже выяснил… А если сунется? Опасно же…

— Нет, самим выбираться. У меня поддержки нет. Кто ж знал, блядь? Кто знал?

В ее голосе столько досады, что мне даже не по себе становится. Стыдно. Я явно какие-то планы ее нарушила. Какие? Кто она?

Очень своевременные вопросы…

Задать их не успеваю, мы вываливаемся в полный народа зал.

Люба мертво держит меня, хихикает глупо, шепчет мне в ухо, прижимаясь всем телом:

— Улыбайся, блядь…

И я старательно улыбаюсь.

— А что это вы здесь делаете, совсем одни? — тормозит нас какой-то мужик, его игривый тон совсем не совпадает с настороженным выражением глаз, — а где ваш папочка, девочки?

— Ой, — закатывает глаза Люба, — там какие-то дядьки суровые к нему пришли, они нас выгнали, разговоры, переговоры… Сказали через полчаса приходить. Да, Ир?

Я ничего не говорю. Все равно не смогу.

Но старательно улыбаюсь.

— Вот как? — хмурится мужик, — ничего не говорили…

— Да там что-то внезапное у них, — вздыхает Люба, — злые были.

Мужик смотрит на нее, внимательно так, но Люба таращит глазки. Глупые-глупые.

Он переводит подозрительный взгляд на меня.

Я моргаю.

И улыбаюсь.

Интересно, губы треснули уже, или нет?

— Ладно… Идите, девочки, посидите у бара. Вас проводят.

— Ой, да ладно, мы сами… — легкомысленно машет лапкой Люба.

— Нет. Мне специальное указание дали. Насчет нее.

И на меня кивает.

— А чего такое? — таращится на меня Люба, — мне котик ничего не говорил…

И обиженно кривит губки.

— Это тебя не касается, — отрубает мужик, — а ты, — он теперь на меня смотрит, — в бар. И не вздумай свалить. Все равно не выйдет. Насчет тебя особые указания.

Он уходит, а Люба, грязно выматерившись, что с ее кукляшной внешностью крайне диссонирует, буксирует меня к бару, поглядывая по сторонам.

— Принесло тебя… — шипит она, — как теперь вытаскивать?

— Но… Я не хотела… — разлепляются неожиданно мои губы.

— Не хотела, — передразнивает она меня злобно, — вас, совестливых идиотов, надо на цепь сажать! Чтоб работать не мешали!

— Машина во дворе, — беру я себя в руки наконец-то, — нам только дойти… Выпустят…

— Уй, дура, — вздыхает Люба, и теперь в голосе ее жалость, — ты не слышала этого урода? Тебя не выпустят. Подставилась ты. Конюх, похоже, сразу, как тебя увидел, предупредил хозяев.

Не хочу такую реальность… Опять все повторяется? Опять?

В прошлый раз мне Конюховский то же самое говорил! Что меня не выпустят!

— Ч-черт… — скалится злобно Люба, подхватывает с бара стопку, одним махом пьет, — три человека тут… Я всех не возьму.

Я не понимаю, о чем она, оглядываюсь. Тут явно

— Головой не крути, дура, — она одергивает меня, — когда все начнется, беги к выходу, прыгай в тачку и вали. Я их отвлеку.

А вот теперь понимаю, о чем она. И волосы на голове шевелиться начинают.

— С ума сошла? Нет!

— Ебанутая овца, — ругается она, — я не спросила тебя! Я тебе приказала! Еще пять минут, и они найдут тела! Тогда будет кипиш. Под шумок свалим. Я отвлеку, а ты газуй. И не смотри на меня так, дура! Я не Матросов, грудью на амбразуру не кинусь. Отвлеку и свалю. Не первый раз мне… Отвернись. Выпей. Улыбайся.

— Я тебе помогу…

— Помогла уже, дура. Мне теперь только масштабная военная операция поможет. ЧВК сюда подогнать какую-нибудь… У тебя есть ЧВК, может? А? Чтоб штурмом взяли?

— Нет…

— И у меня нет. Так что будем нашими слабыми женскими ручками, да? — она неожиданно подмигивает, — не бойся. Все будет хорошо. Судьба таких дурочек любит. О… Не вынесла душа поэта… Готовься.

Она щурится на вход в коридор, ведущий к тому кабинету, где мы оставили тела Конюховского и его партнеров, чуть напрягается, словно кошка перед броском.

А в следующее мгновение что-то происходит снаружи.

Грохот, крики, выстрелы даже!

Причем, как-то это очень громко происходит, сходу перекрывая музыку и голоса в зале.

Сразу несколько человек устремляются к выходу, у одного из них я вижу пистолет. И он совсем его не скрывает от людей, так и бежит с ним через толпу недоумевающего народа.

— Это еще чего за хрень? — бормочет Люба, предусмотрительно утаскивая меня за стойку бара.

А я, оглянувшись, замечаю на входе высокого светловолосого мужчину в черном.

За его спиной — люди с оружием, в форме.

Они быстро и профессионально рассредотачиваются по залу.

А он стоит, всматриваясь в толпу.

— Не поняла… — Люба толкает меня на пол, — вообще не поняла. Это еще кто такие?

— ЧВК… — тихо отвечаю я.

— Кто?

— Это за мной, похоже.

Глава 47. Бешеный. На руках

Меня накрывает обраточкой не сразу.

Когда выясняю, куда именно отправилась моя бешеная анимешка, просто охуеваю. Это не стресс.

Это реально то самое слово. Другого не подобрать.

Пока еду туда, старательно гася в себе того самого Бешеного Лиса, который скребется внутри дико и с кровью в глазах обещает сделать все четко, чисто и окончательно, просто пытаюсь взять себя в руки.

И не представлять ничего.

Вообще ничего.

У меня воображения нет, я просто слишком хорошо знаю, как оно может быть в реале. Куда там воображению! Самому больному даже!

Рядом со мной тихо.

Как на кладбище.

За каким-то хером увязавшийся следом Сурен молчит и периодами кидает на меня косые взгляды. Словно проверяет: я еще в себе или уже все? Улетела кукуха?

Он знаком со мной давно, но все наши общие дела начались уже после моего выхода из тюряги.

Я в то время остыл, пришел в себя чуток, пережил смерть жены, отпустил это все немного, опять же, Генька мелкий на руках… Так что был в адеквате, насколько это вообще реально.

И Сурен не застал ту веселую грань моего характера, за которую я получил свое милое прозвище.

Наверно, если бы рядом был Большой, то ему больше было бы понятно. Мы с ним одной крови. Одних демонов в мозгах привечаем.

А Сурен из другой категории. Чуть постарше, чуть пожестче, поосновательней. Они, ребята, заставшие развал великой страны, видели другое совсем. И жили в другое время.

В начале двухтысячных именно такие, как он, приезжали на стрелки от деловых людей. Они разводили нас, молодых и бешеных, упившихся кровью врагов, не считавшихся ни с чем, по разным углам, решали наши вопросы по праву старших.

У них было чуть-чуть иначе все.

И вот теперь он тоже все иначе воспринимает.

Понимая, что я основательно не в себе, поехал, явно, чтоб контроль удержать. У него на первом месте бизнес. Нахуя ему сошедший с ума деловой партнер?

И я понимаю глубинные мотивы его контроля.

Не препятствую.

В любом случае, помощь его людей не будет лишней.

Конечно, я стянул к этому гребанному нарыву на живой земле, поместью, где оказалась моя женщина, всех, кого мог.

Никакой осторожности, оглядки на то, как я потом буду разруливать с людьми возникшие вопросы и недопонимания! Похуй, потом все!

Разрулю, решу, отплачу!

А сейчас мою анимешку мне верните! Пока я еще думать могу!

В машине нас трое, на считая водилы.

Серега Рыжий, Сурен и я.

Серега на переднем сиденье тупит в телефон, морда равнодушная ко всему на свете.

Сурен посматривает то в окно, то на меня.

А я…

Я нихера не вижу.

И не думаю.

Ни одной лишней мысли, которая может сейчас сбить с настроя, заставить что-то чувствовать. Нельзя мне чувствовать.

Потом буду.

Если останется, чем.

Перед воротами особняка тихо. Слышна музыка из дома, но довольно далеко.

Тормозим вне видимости охраны особняка.

— Какого хера танцы? — спрашиваю я у подскочившего к машине начальника охраны.

— Тихо не получится, Бешеный, — говорит он, — тут спецура сидит, мы на их канале. Высший уровень.

— Мне не надо тихо, — блядь, спокойствия мне и побольше! — Мне надо, чтоб эту гребанную табакерку вскрыли.

— Бешеный… — начохр мнется, — у них крыша… Глянь.

Я бегло просматриваю все, что успели накопать и на дом, и на охрану, и на тех, кто сейчас в этом домике.

Да… Уровень серьезный.

Сильные мира сего, блядские пресыщенные твари… Не знают уже, чем развлечься еще, что их может торкнуть в этой гребанной реальности, что может красок в жизнь привнести. Список Эппи по-русски во всей красе. Интересно, развлекухи те же?

— Мне похуй, — я откидываю список на сиденье, смотрю на своего человека, — штурмуйте.

— Шумно будет. Очень шумно будет.

Я все понимаю. Как и то, что после этого штурма я вряд ли останусь в городе. И вряд ли буду вести бизнес легально. А, при самом хуевом раскладе, могу и не только чистый бизнес потерять… Но в этот момент мне плевать.

Мне есть, что терять.

Есть то, чего я не могу ни при каких обстоятельствах лишиться. Больше никогда!

— Погоди, — влезает Сурен, с интересом изучая распечатку, а потом передает ее Рыжему на переднее сиденье, — Сереж, глянь, знакомые все лица.

Тот смотрит, улыбается.

— Удача пришла, откуда не ждали… Я пойду.

И в самом деле уходит. Да так шустро, что толком не отследить его!

— Подождите, — приходит

— Бешеный, угомони мальчика, — говорит Сурен, — Серега сейчас все решит. Тихо зайдем. Вежливо. А в здании погуляем… Оно же удачно, когда столько пауков, да в одной банке… Блядь, как в анекдоте, да? Про бога, который много лет собирал блядей на одном корабле… Так вот и поверишь… О, все! Пошли, Бешеный.

Мой начальник охраны смотрит на открывающиеся ворота.

За ними — ни одного человека. Вообще никого.

Рыжего, кстати, тоже нет.

Видно, пошел дальше гулять.

Мы идем через парк, освещенный фонарями-прожекторами, на виду у всех, как мишени.

Меня все время пытаются запихать за спину какого-нибудь из парней, но я лишь рычу гневно, не собираясь прятаться.

Сурен идет следом, успевая по пути прикурить и философски махнуть напряженно поглядывающему по сторонам начальнику охраны:

— Не кипишуй. Сережа вырубил все, наверняка. После него обычно выжженная земля…

— А он кто вообще? — спрашивает мой начохр, серьезный, жесткий мужик с боевым офицерским и спецурским прошлым.

— Он? Никто, — отвечаю я чистую правду.

Больше никаких вопросов мне не задают.

В дверях дома нас все же замечают.

И пытаются остановить.

Но тут уж мои ребята срабатывают правильно. Заходим в помещение, оглядываемся.

Судя по всему, Рыжий тут не гулял, нам оставил повеселиться.

Я так подозреваю, что у Сурена, по слухам, имеющего подробнейшую картотеку на многих сильных мира сего, сегодня прибавится материала.

Рыжий не просто так пошел гулять по дому.

Отдавая на откуп моим людям решение вопросов с местной оставшейся охраной, я бесконечно скольжу взглядом по испуганным лицам гостей гребанного шалмана.

Мне надо только одно лицо.

Делаю несколько шагов вперед, пристальнее вглядываясь, и все внутри холодеет. Если ее тут нет, значит, в одной из комнат.

И, если так, то Сурен обломится со своим компроматом. Не на кого будет его составлять. Я тут просто все кровью залью.

— Демид! Боже…

Моя девочка появляется из-за барной стойки, испуганная, взлохмаченная, глазищи на пол лица, бледная, словно покойница из «Вия».

И идет ко мне.

Меня шарашит током от этого зрелища.

Словно в замедленной съемке, она движется по яркой, полной людей комнате. И не видит никого. И я никого не вижу. Только ее.

Живую.

Целую.

Мою.

Я, в полном трансе, делаю несколько шагов навстречу и подхватываю ее на руки.

И только в это мгновение обрушиваются на нас, кажется, все звуки мира!

Музыка, так и не прекратившая звучать, голоса людей, чей-то плач, чей-то крик…

Грохот крови в ушах, забивающий это все.

И шепот моей женщины:

— Пришел… Ты пришел…

— Конечно, пришел, анимешка, — отвечаю я, — а ты сомневалась?

И бальзамом, сладким нектаром, ударом в сердце:

— Нет.

Я разворачиваюсь и выхожу на улицу.

Несу свою женщину на руках, и почему-то вспоминаю нашу с ней первую встречу, как я тоже на руках ее нес, маленькую, хрупкую, испуганно сжавшуюся. Тогда меня поразила странная правильность происходящего. Словно ей, этой испуганной девочке, самое место было — на моих руках.

Я, помнится, усмехнулся той откровенной розовой глупости, пришедшей в голову. И откинул ее.

А сейчас несу самое ценное, что у меня есть, самое важное, самое дорогое… И думаю, насколько же наш мир квантовый. Насколько он предопределяющий. Главное, понимать его знаки. Слушать себя.

И делать то, что должен.

Сейчас я должен нести свою женщину на руках.

И ни за что не отпускать.

Когда-то я совершил ошибку и поплатился за это жизнью близких мне людей.

А всего-то надо было не отпускать свою женщину с рук.

Это же так просто, на самом деле.

Это — главное.

Эпилог 1. Любушка-голубушка

Когда моя случайная напарница встала из-за барной стойки и медленно пошла навстречу высоченному широкоплечему блондину с серьезной мордой мудака, способного легко устроить проблемы самого высокого уровня сложности, я только взглядом ее провожаю.

Красиво идет, блин. Надо было заснять и музычку какую-нибудь романтишную до охренения наложить. Ролик бы точно весь интернет порвал.

Даже жаль просранного контента.

Но мне на руку, что не только я на них залипаю.

Смотрю по сторонам, пропаливая ситуацию в зале. Норм.

Можно дела завершать.

А то я как-то с импровизацией переборщила.

Тихонько выползаю из-за стойки и чуть ли не на четвереньках двигаюсь в сторону випчика, где оставила следы своего присутствия. Если я правильно все рассчитала, то минут пять у меня есть.

Пока в зале все налюбуются на эпическую встречу спасителя и спасаемой, пока народ приведут в относительно приличное состояние, купируя всякие нервные истерики и прочее, я как раз все и успею.

А потом спокойно выйду вместе со всеми жертвами сегодняшнего беспредела. Участники этого самого беспредела, я так чувствую, отдельно поедут. Возможно, даже разобранные на составные части.

И мне их нихрена не жаль.

Единственное, чего жаль, так это урода Конюха. Мне за него живого больше бы заплатили… Но ничего. Сейчас наскребу по сусекам…

В випе тихо, как в мертвецкой.

Трупы на полу тоже эту тему отлично поддерживают.

Лежат так же, как мы их оставили, это отдельно радует. Значит, не дошел туда конюховский помощничек, тварь и моральный урод Васенька. И прямо жаль, что его тут не застала. Его бы я с особой радостью обезвредила. За все хорошее. Сколько крови мне попил, урода кусок!

Из-за него на треть тяжелее работать было!

Но Васенька, похоже, лежит где-то в зале, придавленный теми шустрыми мальчиками, что пришли вместе с Иринкиным спасителем.

ЧВК, блин… Надо же…

Моя недоработка, не выяснила, кто теперь бывшую звезду Конюха, из-за которой у него крыша потекла основательно, трахает. Решила, что просто папика какого-то нашла девочка, раскрутила его. А тут у нас не папик. Тут у нас зверюга жесткий, я таких сходу вычисляю.

Одной мы крови потому что.

Мой папаша таким вот был, зверем.

Тихий-тихий, а глаза выдавали.

У них у всех порода одна…

И рядом с ними нельзя находиться, слишком жесткие. Если не по их что-то, то не терпят. Давят до талого.

И, если чего в голове держат, то не меняют…

Пока привычно катаю в голове различные варианты увиденного и выстраиваю дальнейшую схему работы, руки не отстают.

Дело свое я знаю хорошо, где искать нужное мне, тоже представляю. Удобно, что телефоны сейчас все по отпечаткам пальцев. Отличный новый мир. А то раньше пока код узнаешь, пока введешь его… А если клиент уже не может говорить? Короче, расстройство одно.

Теперь проще все.

И работать приятней.

Конюх, как и

Такой взять и хочется, и страшно.

С одной стороны — это та-а-акой способ давления… О-о-о… Я прикидываю, как сладко об этом мечталось моему генералу!

А с другой… Страшна! До жути! Потому что есть фигуры, которые никаким компроматиком не свалишь. А вот информация, что у тебя этот компроматик есть, будет последней инфой про тебя. Живого.

Я думаю, мой генерал это все привычно просчитывает.

И, раз я здесь и работаю, то выбор сделан.

Ну, это его дело.

А мое дело маленькое: выполнить задание, по возможности, без импровизаций, потому что генерал их не любит и жестко потом дерет менталочку мою, если играю не по плану.

Ох, чувствую получу в этот раз… Но какой выбор был? Ну никакого же!

Иришку эту блаженненькую мне приказали оберегать.

А как ее, дуру дикую, обережешь, когда она сама в паучью нору сунулась? Спасать меня решила… Боже… Это даже не смешно настолько, что смешно!

Вот и пришлось… Импровизировать…

О! Нашла! Отлично!

Спешно качаю данные с телефонов Конюха и Ахмеда на отдельные носители, не разбираясь с паролями отдельных папок. Потом распаролят, кому надо будет.

Блин, все же как удобно работать стало! Вся информация в одном месте! Бери, не хочу! Понятно, что защита стоит, не совсем дураки же, но и мы не бестолочи.

Так… Теперь в лифчик все убрать, и…

Когда меня мягонько, но неотвратимо перехватывают за талию поднимают в воздух и ловко обездвиживают, я только и успеваю, что расслабиться и пискнуть что-то типа: «Ой, мамочки!»

А еще ногами подрожать и ручками всплеснуть.

Короче говоря, отыгрываю невинную жертву, чисто случайно оказавшуюся не в том месте, не в то время.

Это, вкупе с моей совершенно безобидной внешкой, отлично работает.

Обычно.

Но не теперь.

Тот, кто меня прихватил, не ведется на спектакль.

Ласково пережимает так, что двинуться не могу. Профессионал, блин!

— Маленькая девочка… — шепот на ухо заставляет замереть. Да ла-а-адна-а-а… — Что ты делаешь в этом страшном лесу?

— Я заблудилась, дяденька… — пищу я, все еще не веря. Ну не может такого быть! Он не в стране, и давно уже! — Отпусти сиротку…

— Да как же я тебя отпущу? — хриплый тихий смех, и руки чуть-чуть двигаются по талии. Ой… Даю себе пару секунд слабости. Прикрываю глаза, прижимаюсь сама спиной и задницей к нему, наслаждаясь давно уже забытым ощущением безопасности. Счастья. Так хорошо, как с ним, мне не было никогда. И не будет уже.

— Ты же потеряешься… — голос еще ниже, дыхание тяжелее.

— Ну ты же меня найдешь?

— Обязательно.

Это говорится крайне серьезным тоном, который я уже не могу выдержать.

Выворачиваюсь из теплых объятий, и мне это позволяют сделать.

Смотрю в лицо поймавшему меня.

И да.

Это он.

Он.

Суше стал, загар появился. И морщины у уголков глаз отчетливей. Словно в прицел смотрит. Бьет насквозь.

— Привет, Любушка-голубушка.

Боже… Только он меня этим дебильным именем зовет!

— И тебе привет, дядь Сережа.

Он чуть морщится, и я усмехаюсь. А нечего меня подъебывать. Я тоже умею. И помню, что тебе не нравится. И что нравится. Я все помню.

— Работаешь, смотрю? — кивает он на трупы.

— Да и ты не отдыхаешь… — красноречиво моргаю на пистолет в его руке.

— Это так… На всякий случай… — чуть смущается он.

Улыбаюсь.

Ну да, ему оружие не особо нужно. Он и без него вполне себе смертоубийственен.

— Как дела, Любушка?

Ой, ну прямо дяденька добренький!

— Лучше всех. — Делаю паузу, смотрю на него пристально, с ожиданием. Ну, дядь Сереж, скажи хоть что-то! Скажи! Но он молчит. Он никогда не проявляет инициативу. Сам. Никогда. И я договариваю, — отпустишь?

— Иди, Любушка. Я подчищу.

— Спасибо.

Поправляю парик, иду мимо, даже на расстоянии метра остро ощущая его рядом. Боже, было время, когда я в одной комнате с ним не могла находиться! Бледнела, краснела, с ума сходила! Как хорошо, что эти времена все в прошлом! Да?

— Любушка… — тихий голос тормозит меня уже в дверях. Останавливаюсь, но не поворачиваюсь. — Мой номер остался прежним.

Я ничего не отвечаю.

Просто выскальзываю за дверь.

На мгновение прижимаюсь к ней, прикрываю глаза, переживая случившееся.

Он здесь.

Выдыхаю, снова поправляю парик, размазываю макияж, чтоб выглядеть максимально испуганной, и бегу в главный зал.

В голове нет ни одной мысли, все на автомате делаю.

Он здесь.

Здесь.

На улице, в толпе таких же, как я, бедолаг, которых сейчас активно сортирует приехавшая полиция, вижу Сурена. Ну конечно, стал бы дядя Сережа один приезжать! Или ради меня.

Ради меня он пальцем не пошевелит, не того я уровня человек.

Мужчина, которого я в шутку звала дядя Сережа, всегда умел быть верным. Другом.

Он не умеет предавать. Он очень цельный, очень правильный, по-своему правильный. И терпеть не может выходить из тени.

Вечный помощник, спутник сильных мира сего.

Идеально выполняющий поручения любой сложности.

Когда-то я, злясь, обозвала его цепным псом. А он лишь рассмеялся.

И вот теперь мне самой смешно.

Потому что я тоже — цепной пес.

Вот только цепь мою держат руки на другом берегу реки.

И нам с дядей Сережей никогда не пересечься на одной стороне. Это и к лучшему.

Проблем меньше.

Я ищу взглядом мою подопечную, больную на голову девочку Иришку, но ее не вижу. Скорее всего, ее властный монстр утащил уже свою малышку подальше от хищников, чтоб спокойно сожрать в одиночестве.

И это правильно.

Сурен, стоя в стороне от суеты, пристально осматривает толпу. Ищет кого-то? Сережу, наверно.

Я вижу, как Сережа возникает позади Сурена, что-то тихо говорит. И находит среди других людей меня взглядом. Цепляет, словно на крючок.

Подмигивает неожиданно.

Отворачиваюсь.

Послушно сажусь в автобус полиции.

И там, прислонившись к стеклу, выдыхаю.

Вот и все. Моя работа завершена.

Компромат найден, скачан и уничтожен на всех остальных носителях, кроме тех, что у меня в лифчике.

Девочка Ириночка в надежных лапах своего зверюги. Не пострадала.

Генерал будет доволен.

Я думаю, ему этот Ириночкин хищник хорошо заплатит за старания.

И мне что-то с этих щедрот перепадет…

А то трат много, Степашку в первый класс же…

А эти первоклассники столько бабла требуют, никакие деньги лишними не будут…

Я закрываю глаза, ежусь. Все-таки, память тела… Она такая…

Обнял всего лишь, а я…

А глаза у него не изменились. Светлые, острые, пронзительные.

У Степашки такие же…

Эпилог 2.

— Большой, ты не прав. От нервов еще никому легче не стало…

Мой приятель вскидывает на меня взгляд, и морда его, и без того не сильно дружелюбная, становится настолько дикой, что я непроизвольно в сторону чуть отстраняюсь. Не то, чтоб боюсь, что кинется, но все же… Лучше перед бронепоездом не отсвечивать. Здоровее будешь.

Всовываю ему сигарету, даю прикурить.

У Большого едва заметно подрагивают пальцы.

И я ничего по этому поводу не говорю.

Потому что…

Ну а что тут скажешь?

Сам на его месте был, причем, совсем недавно, когда мою анимешечку потерял. И едва успел спасти из того гребанного шалмана, от которого теперь даже стен не осталось.

Это я постарался.

Все с землей сравнял, к хуям.

И не только шалман.

Когда первая оторопь прошла, когда выяснил, что с моей девочкой все в порядке, не трогали ее там, не пострадала она, то сперва, конечно, примерно наказал за отсутствие мозгов и присутствие шила в жопе, да так, что она на эту жопу сесть не могла еще пару дней!

И нет, нихуя не жалко было!

Потому что думать надо, вот что я скажу.

И не делать нервы взрослому человеку.

Иринка, конечно, куксилась и пыталась объяснить ситуацию, но безуспешно. С членом во рту особо не поговоришь, я думаю.

Я разозлился тогда.

Сначала выдохнул, а потом разозлился.

И оттянулся с ней по полной программе.

Сурен, вынужденный из-за моих воспитательных мер задержаться еще в Москве на неделю, только ржал во время телефонных наших разговоров.

И терпеливо ждал.

Тем более, у него, как я понял, были свои причины задерживаться.

А потом я выдохнул настолько, что смог думать о чем-то ином, кроме анимешки, смог завершить дела с Суреном.

Он свалил, оставив в городе Серегу Рыжего в качестве наблюдателя и доверенного лица.

Серега мне, кстати, и помогал разобраться с теми, кто посмел обидеть мою женщину, основательно.

Правда, Конюх и его партнер сумели меня обмануть и уйти от возмездия. Сдохли, твари.

И за это отдельное спасибо той козе, которую всунул к Конюху Черный Жнец. Верней, наверно, даже не он, наверно, кое-кто повыше… Я всех раскладов не знаю, да и не стремлюсь.

Одно только понимаю: плохой она библиотекарь. Непрофессиональный… Или, наоборот, профессиональный. Слишком.

Юрию я обещал библиотеку Конюха.

И самого Конюха в говорящем состоянии.

С Конюхом — провал.

А вот с библиотекой…

Черный Жнец при личной встрече, случившейся как раз после прихода меня в вменяемое состояние, поржал и заявил, что все нормально с библиотекой. И она там, где надо.

В тот же день пришло сообщение от Юрия с благодарностью за приятное сотрудничество.

Короче говоря, все решили за моей спиной, и я выдохнул снова.

Юрий — не тот человек, которого можно оставлять неудовлетворенным. А Жнецы — не те люди, которые не выполняют взятые на себя обязательства.

Так что все закончилось хорошо.

Единственное, девка-библиотекарь перестаралась. И Иришку мою напугала. А еще заинтересовала ее очень, и мне пришлось делать лицо кирпичом в ответ вопросы о судьбе подопечной Конюха.

И отвлекать мою женщину всеми способами, которые только можно вообразить.

А то она у меня — дама инициативная, может опять неожиданно начать добро причинять.

Нет, этот момент надо жестко контролировать…

Женщины…

Это постоянная головная боль.

Большой, вот, не даст соврать.

Его врачиха, та самая, мелкая и жутко смешная в своей серьезности, когда строила Геньку с Камешком и самого Большого, строго выговаривая за тупое поведение во время родов Васи, куда-то пропала.

Верней, не пропала.

Увезли.

Да так, что даже Большой не мог найти!

До Питера довели связи, а дальше все!

Мне позвонил Генька, сказал, что тесть на измене, прислал к ним в дом отряд вооруженных до зубов головорезов.

Я одобрил и отправил еще своих людей туда же, к внучке.

А то мало ли…

Тревожно, когда просто так, среди бела дня, люди пропадают…

Женщину Большого увезли на вертолете, это просто пиздец, как неожиданно.

Генька волновался, что Большой съедет с катушек.

И я бросил все и поехал в Питер.

Все, кроме анимешки, с которой теперь пожизненно глаз не спущу.

Сейчас Иринка сидела в нашей питерской квартире, дулась на меня, что нихера не объясняю, переживала за Васю, с которой они уже успели созвониться и обменяться ничегонепониманием, и писала новую песню. Наверно, про властного мужика-мудака, не уважающего свою женщину. Хит очередной, сто процентов.

А я пытался предотвратить катастрофу. Если Большой сорвется, если с его женщиной что-то случится… Блядь, я даже не знаю… Серьезно.

Жнецы появились вовремя.

Они всегда вовремя появляются.

Серьезные до усрачки, жесткие зверюги, отличные профессионалы в решении любых вопросов и поиске любой информации.

Иногда мне хотелось даже, чтоб такие звери на меня работали… Но это было временное помутнение рассудка, само собой.

Потому что Жнецами управлять нельзя.

Можно лишь сотрудничать.

И в этом качестве они идеальны. Настолько, что я, слушая в легкой оторопи результаты расследования по женщине Большого, думаю всерьез о том, что надо их нанять для более плотного аудита моих компаний. Потому что, если уж у Большого, дотошного до жути придурка, такие лакуны в системе безопасности, то мне тем более необходимо все лишний раз прошерстить. А то у меня Ирина же… С ней никогда нельзя быть спокойным.

Но мне это нравится даже.

После того, как мы до конца выясняем, что с женщиной Большого ничего особенного, кроме дурости и попадания по этой самой дурости в систему не произошло, и скоро ее можно будет забирать и прятать, куда он там ее будет прятать, я еду домой.

Я знаю, что с Ириной все хорошо, у меня камеры, охрана и постоянный доступ к системе видеонаблюдения.

Но все равно тревожно.

Наверно, хапнул от Большого нервяка.

Захожу в дом, иду по коридору.

И замираю в дверях гостиной, ловя мощное дежавю.

Ирина моя сидит в позе лотоса. В одном лишь белье. И с наушниками на голове.

Глаза закрыты, лицо чуть запрокинуто.

Нежные губы, длинные тени от ресниц на щеках.

Охуенная кукла.

И моя.

Вся моя.

Делаю шаг вперед, распахивая рубашку и не сводя взгляда с медитирующей анимешки.

И в тот момент, когда она открывает глаза, я подхватываю ее с пола на руки.

Ахнув, она испуганно цепляется в мои плечи, неловко закидывает голову, наушники падают с гладких шелковых волос.

— Что ты… — успевает выдохнуть она, прежде чем я запечатываю ее губы жадным поцелуем.

В нем

И жаждой лишний раз призвать эту маленькую дурочку к порядку, дать ей понять, что она — моя. Всегда моя!

И чтоб не смела больше так! Не смела!

Я знаю, что веду себя дико, что причиняю ей боль своим поцелуем, слишком сильно сжимаю. Но не могу себя контролировать сейчас.

Большой, со своей беспомощной яростью, отчаянием, сквозившим в каждом движении, пока не получил информацию про свою женщину, меня просто вывел из себя. Заставил вновь пережить тот страх, когда я ехал в гребанный особняк и старательно не думал, что там, в данную минуту, делают с моей анимешкой.

И накладывалось это все на тот мой древний дичайший ужас, когда узнал о смерти жены, матери Геньки. Когда не знал, что с сыном моим.

Я больше никогда таких ошибок не повторю.

Ни за что!

— Демид… Ой… Ну что ты… — она что-то шепчет бессвязно, но не сопротивляется моей грубости, позволяет мне делать с собой все, что мне надо в это мгновение. А мне надо! Черт, мне так надо!

Я ее даже до стола донести не могу, подхватываю выше, рву, словно варвар, белые трикотажные шортики, провожу пальцами внизу, между губок. Горячо! Обжигает! Моя женщина, несмотря на мою бесцеремонность и насилие, хочет меня!

Давлю на плечи, ставя на пол, чтоб на колени опустилась.

Мне сейчас так хочется. Самая подчиненная поза.

Идеально, чтоб показать, что моя она. Полностью. Везде.

Ирина сама расстегивает ширинку, сама послушно открывает рот, принимает меня. Полностью, до слез и нервного сглатывания. Хочет отстраниться, я не пускаю.

Держу, неистово двигаясь в горячей волшебной влажности и не сводя взгляда с ее бледного, чуть испуганного лица.

Она умудряется выглядеть невинно, даже с членом во рту.

Это, блядь, особое умение.

Слезы текут по щекам, но Ирина послушна. И не сопротивляется, позволяя мне делать с ней все, что хочется.

А после так же послушно ложится на ковре на спину, приглашающе раскидывая белые гладкие ноги.

И я беру ее, как пьяный матрос, только что вернувшийся после долгого плавания. Грубо и не жалея вообще.

Ее выгибает от оргазма, голова запрокидывается, талия, тонкая, ломкая, словно тростинка. Страшно тронуть.

А трахать хочется безжалостно.

И я себя не торможу больше. Ловлю ее сладкие спазмы, продляю их, наваливаюсь, вбиваясь уже совсем бешено и глубоко.

И выдыхаю, ловя свой долгожданный кайф.

Мы лежим на ковре, дыша друг другом и не имея даже сил на разговоры.

Наверно, мне надо что-то сказать, как-то объяснить ситуацию, почему я так себя вел…

Но Ирина не спрашивает. Обнимает меня, гладит по спине. Утешает.

Идеальная.

— Замуж за меня пойдешь, — говорю я.

Руки замирают на спине. Опираюсь на локоть, приподнимаюсь, чтоб увидеть ее лицо. Испуганно распахнутые глаза.

— Но…

Закрываю ей рот пальцами.

— Без «но». Вернемся в Москву, распишемся.

— Демид, но это не обязательно… — мычит она сквозь мою ладонь.

— Обязательно, блядь, — говорю я и заменяю пальцы губами.

Чувствую, как она растерянно отвечает и с удовлетворением настраиваю мою анимешку на второй раунд.

В груди все успокаивается.

Значит, решение правильное.

Все, как надо.

А то, пока тянешь, можно опять куда-то встрять.

Большой со своим переполохом мне прямо глаза открыл на ситуацию.

Свое надо сразу брать, без сомнений и вопросов.

Тогда все будет хорошо.

Эпилог 3. Всегда на руках

Я смотрю на маленькое сморщенное красное личико и не верю, что все позади. Это так больно, боже мой… Так больно!

И тем удивительней, что все мгновенно забывается, стоит на руки получить свое чудо.

Странная двойственность: меня еще шьют, потому что Матвей Демидович сильно торопился увидеться с нами и едва не выпрыгнул на руки акушерке, а я уже ничего, кроме эйфории, не чувствую.

Маленький.

Такой кроха!

Сказали, что четыре сто весит. Но где эти четыре сто? Боже, его сжать чуть посильнее страшно!

— Да… Да… — голос мужа доносится словно откуда-то издалека, служит успокаивающим фоном, — да вообще… На тебя похож, мелкого. Такой же был красный и наглый. Видос запишу, конечно. Вы когда приедете? Ага. Всех берите, само собой! Мои внуки должны познакомиться со своим дядей! Нет, она устала. Передам. От Васи тоже.

Демид отключает телефон, прячет в карман, подходит ко мне.

— Ну, как вы?

— Нормально, — я смотрю только на Матвея, взгляд не могу оторвать. — Маленький… — выдыхаю тихонько, — такой маленький…

— Нормальный, ты чего? — Демид хмурится чуть-чуть, — самое оно. Я вот не помню, сколько Генька был, когда родился. Но этот, мне кажется, побольше будет…

— А ты не присутствовал?

— Ты чего? — усмехается грустно Демид, гладя меня по голове, — тогда это не принято было… Да и некогда мне было. Как раз все… напряженно, короче, было. Я к роддому пригнал тачки, увешанные шарами разноцветными, и кран. Типа подъемника. На нем поднялся с цветами к окну, уже когда перевели жену с Генькой в палату. И кольцо подарил… Понта больше, чем пользы. Дурак был.

— Кольцо — это романтично… — вздыхаю я с грустью. Я знаю давно уже историю Демида, и не ревную к его умершей жене. Просто очень грустно.

— Не вопрос, — тут же реагирует Демид.

— Ох, да я же не про это!

— А я про это!

— Боже… Ты такой… Прямолинейный…

И я не могу удержать слез, всхлипываю.

— Ты чего? Анимешка, ты чего? — тут же пугается Демид, — плохо? Больно? Что?

— Нет… Просто… Жалко…

Удивительно, что сейчас он понимает.

Потому что, когда надо, мой муж — крайне проницательный.

— Не думай об этом, анимешка, — шепчет он тихо, — у нас все будет хорошо. Я больше одного раза ошибок не делаю. Смотри, какой парень! Матвей Демидович…

Мы смотрим на личико сына.

И молчим.

Демид гладит меня по голове, и пальцы его ласковые.

И я чувствую, как уплываю в легкое, спокойное состояние, какое бывает после концерта, например, когда полностью выкладываешься. А потом — откат.

Ох, не скоро я теперь вернусь к концертам… Но почему-то пофиг.

Сейчас мне даже думать на эту тему лениво.

Концерты — это вообще просто для фана. Они приносят мало. Гораздо больше выхлопа у меня с соцсетей и агрегаторов.

Интернет — это новая реальность.

Идеальная для таких, как я.

И пусть Демид делал усилия, чтоб вернуть меня на сцену, потому что думал, что мне этого

Сейчас в нашей сфере натуральная революция, и на волне ее те, кто успел принять новые правила игры.

Я успела.

Вася тоже.

Мы хороши в своей нише.

И получаем огромный кайф от того, что делаем.

Вот только Демиду моему это объяснить сложно.

Хотя… Я все же пытаюсь.

Мой малыш, к которому я еще толком не успела привыкнуть, но которого люблю уже девять месяцев, чмокает губками. А глаза у него мутноватые, синие. Это нормально, я читала.

И хочется, чтоб потом его глаза посветлели. Хочется, чтоб он был похож на своего отца.

Был таким же высоченным, красивым, светлоглазым. Интересно, какой он будет?

Я зажмуриваюсь и изо всех сил желаю, чтоб он был счастливым.

Самым счастливым на свете.

А остальное… Разве это важно?

— Я хочу его взять на руки… — говорит Демид.

И я послушно размыкаю пальцы, позволяя ему взять сына.

Аккуратно очень.

— Я… Разучился… — растерянно бормочет Демид, не сводя взгляда с сына, — прикинь? Разучился…

— Ты же брал внучку и внука на руки, — напоминаю я ему.

— Ага… А тут чего-то боюсь…

— Не бойся, — говорю я, — ты удержишь.

Меня же удержал.

И держишь.

***

Держи меня, пожалуйста, покрепче

Чтоб мир вокруг не рушился от слез

Чтобы не гасли у иконы свечи

И чтобы я не плакала всерьез

Бывают слезы сладкие, как нежность

С которой молча на руки берешь

И ветер, что приносит с моря свежесть

Ласкаясь, смотрит, как со мной идешь

И волнами качает нас по жизни

И крепче твоих рук нет ничего

Держи меня, пожалуйста, держи же!

Мне хватит лишь дыханья твоего!

11. 05. 2026

Конец