Измена. Не умирают от любви

ГЛАВА 1. Необъяснимый поцелуй иуды.

Измена. Не умирают от любви

2024 год. Октябрь .

Община ведьм — главный орган колдовского сообщества — была неумолима: мой статус ведьмы был приостановлен до тех пор, пока я, женщина тридцати восьми лет от роду, не получу свидетельство об окончании школы молодых ведьм и колдунов. Беда в том, что ведьмой я стала полгода назад, получив колдовской дар от старой одинокой ведьмы. Принятие дара (перерождение своего рода) прошло болезненно: сравнить могу только с перенесенным ковидом. Спасибо свекрови: она выхлопотала, чтобы меня навещала дома врач с магическими способностями.

Я никак не могла заставить себя пойти в эту самую школу молодых ведьм, потому что там учились дети. Всё как в обычной школе: от шести лет до восемнадцати. И тут я такая: «Здравствуйте, одноклассники!» Когда в Общине ведьм я призналась в этом, Старшая ведьма посмотрела на меня как на умственно отсталую: «Полина Анатольевна, а неужели договориться с преподавательским составом нельзя? Вам могут разные варианты обучения предложить!»

Не догадалась я потому, что наша жизнь с мужем сосредоточена на сыне-выпускнике. А тут еще мама учиться пойдет!

Как оказалось, это было только полбеды. Судьба меня не щадила.

Никакое событие в жизни, печальное ли, радостное ли, не приходит, стучась в дверь: «Откройте, пожалуйста». В круговороте дней нельзя заказать себе или пожелать деликатного подхода: «Ах, перед тем, как мой брак загремит в тартарары, будьте любезны, дайте мне время на размышление». Или другое, из области фантастики: «Я не хочу проживать этот день (час, минуту — тут уж не угадать), перелистните, проявите милосердие». Измена бьет наотмашь. Для меня это стало почти физически ощутимо. Говорят же: ком в горле. А я просто ухватилась за грудь, будто пыталась унять боль, которую ощутила, — колкую, горячую, как кипяток.

Вадим, мой муж, стоял у «Палермо», элитного по меркам нашего провинциального городка магазина одежды, и целовался с рыжекудрой дамой в пальто изумрудного оттенка. Поцелуй в губы он закончил легким чмоком в нос. Точно так же он поцеловал меня перед уходом на работу. Поистине, необъяснимый поцелуй Иуды[1] .

Рыжая девушка, прощаясь с ним, счастливо улыбалась, наверное, ожидая скорую встречу. Я знаю ее — Вера Антонова, дочь приятелей моих свекров. И это знание ничем не поможет, потому что мне больно от самого факта измены.

Предохранитель — это же что-то из механики? Теперь я с уверенностью скажу вам, что у человека он тоже есть: когда у тебя разрываются мысли, а ноги и тело тяжелеют и, вообще, кажется, что сейчас ты рухнешь замертво, то непременно срабатывают какие-то неведомые ранее элементы защиты. Другого объяснения, что я, спрятавшись за углом соседнего дома, выжидала, пока мой муж и его любовница разъедутся, чтобы зайти в соседнее кафе «Капучинка» и рухнуть за первый свободный столик, найти не смогу.

Ко мне услужливо подбежала официантка, и я на автомате заказала раф. Какой? Господи, да любой! У меня жизнь рушится, и вариации кофейного напитка не имеют значения.

Мне была нужна передышка. Я не притронулась к кофе: просто крутила стаканчик на витиеватой ножке с соломинкой и смотрела в окно. Скорей бы уже зима, а там Новый год — как рубеж между всем, что случилось сейчас, и случится потом. Потом… Юрке поступать в Университет прокуратуры в Питере. А в ноябре у нас с мужем годовщина — фарфоровая свадьба. Двадцать лет вместе. Но сначала развод.

Эх, статус ведьмы ведь приостановлен! Сейчас бы я разгулялась. Так и вижу перед собой картину: бегут по осенним улицам голые и вопящие от ужаса муж и рыжая гадина Вера. А потом — ветром да в поля за город. «Пущай полетают!» Придется расправиться с ними имеющимися в доступе средствами.

Именно в этот момент я поняла, что жалость к себе, слезы — навзрыд и с причитаниями — мне придется отложить. Но так уже было. Я вспомнила, как после смерти отца подруга мне сказала: «Перетерпи три дня, нужно сделать много дел, связанных с прощанием, а после навоешься от души». И я терпела, хлопотала по всем ритуальным делам, поддерживала маму, а через три дня слезы не пришли ко мне. Я оплакала отца появившейся сединой и потухшим взглядом.

На улице моя рука потянулась к телефону. Был вопрос, который требовал незамедлительного разрешения.

— Полюшка! — раздался голос свекрови. — Привет, дорогая! А я собиралась с тобой вечером созвониться. Просто так. Приготовления к юбилею меня просто измотали. Кто говорит, что это приятные хлопоты, — бессовестный лгун! Это последнее слово! Сегодня, слава Богу, платье забрала у портнихи.

Кстати, о платье.

– Галина Николаевна, конечно, вечером жду вашего звонка. Надо было вам хоть что-то поручить мне и Вадиму, разве бы мы не помогли?

– Ой, ну что там поручать? – начала кокетничать свекровь. – Неужели мне тяжело сделать заказ в ресторане? И, слава Богу, как рассадить гостей и украсить зал, я как-нибудь могу еще решить самостоятельно.

– Можно было привлечь ваших друзей – Антоновых, Решетниковых… Они же приглашены?

– Конечно, семьями.

– Ну вот и потрудились бы, – брякнула я. Антоновы приглашены семьей. Значит, Верочка будет тоже на юбилейном вечере свекрови.

– У тебя ничего срочного, Полюшка? – поспешила свекровь закончить разговор. – А то мне нужно пару звонков еще сделать.

– Нет-нет, я рада, что у вас приятные хлопоты. Собственно, я позвонила просто так.

Она пообещала позвонить вечером, передавала поцелуй Юрочке и Вадиму. Ну, Вадим-то поцелуй уже получил, а я могу ему передать только веревку, которая у меня в багажнике валяется, и мыло, которое купила в магазине. Дома у нас отличная табуретка в прихожей. Полный набор.

Бросив телефон в сумку, я направилась в «Палермо». Едва я открыла дверь, как ко мне выплыли с двух сторон с заранее заготовленной улыбкой две девы. Они поздоровались и осведомили, что рады меня видеть и готовы мне помочь.

– Мне нужно красивое «вдовье» платье с вот таким декольте, – я показала в область пупка, – а сзади, чтобы был неприличный разрез.

Девы едва не упали. Остались только улыбки: как у Чеширского кота, способные оставаться на память при исчезновении тела.

– Я шучу, девочки, – объяснила я, подойдя к столику кассы. – Но разговор и предложение к вам у меня серьезные.

Я выложила из кошелька одну красную купюру. Как говорила моя бабушка: «Била на все!»

Одна из девиц, более шустрая, быстренько убрала купюру под какую-то брошюру и сказала:

– Вот это горчичное платье с пряжкой на поясе. У девушки хороший вкус. Она выбрала его на торжество своей приятельницы на завтрашний вечер.

Да, отменный. Не абы какого мужика в любовники отхватила – статусного адвоката, красивого, притягивающего внимание, обеспеченного. Один только «минус» – женатый. А, нет – еще отрыжка и мохнатая, как у хоббита, верхняя часть стопы.

– Мне нужно такое же, – ответно улыбнулась я девушкам.

— Да, но у вас… сорок шестой, наверное, — растерянно ответила та, которую я окрестила «шустрой». — Если вы снимете ваше пальто, станет понятней. Но платье у нас еще имеется, только размер сорок второй.

— Не имеет значения, — заверила я. — В любом случае я его беру. А еще меня интересуют туфли.

— Она туфли не покупала.

— Нет-нет. Туфли нужны исключительно под мой размер. У них другое предназначение.

Девы посмотрели на меня с изумлением. «Шустрая» как будто что-то поняла, она повела меня к имевшейся в небольшом ассортименте обуви, но я увидела то, что мне нужно, сразу — удобные, на платформе, закрытые черные туфли. Примеряя, я поняла, что «нога спит». Беру, однозначно.

— Мне они тоже понравились, — заверила меня продавщица. — Я даже думаю, что если бы они были со шнуровкой спереди — вообще было бы классно.

Я повертела ногой и поняла, что шнуровка — превосходная идея. Просто мне еще нужны два галстука. Завертевшись в незапланированных покупках, на которые меня сподвиг мой муж и его любовница, я забыла про время и, взглянув на часы, поняла, что на работу уже сегодня не вернусь. Быстро сбросив заведующему нашей консультацией СМС: «Встреча с клиентом», я направилась по сложившемуся в голове маршруту: мужской магазин и обувная мастерская.

Сейчас я понимаю, что в тот момент вся увлеченность процессом покупок и их дальнейшего применения была самым обыкновенным способом выжить в условиях обнаруженного предательства, о масштабах которого еще не знала, а вовсе не местью. Моя кипучая деятельность всегда просыпается, когда есть все предпосылки покориться обстоятельствам.

Через час, забежав в обувную мастерскую, давней клиенткой которой являюсь, я сказала:

— Стасик, умоляю, это нужно сделать к завтрашнему вечеру, то есть за срочность плачу.

Бедный Стас, рассчитывавший на починку каблука, был удивлен той задаче, которую я обозначила:

— Туфли нужно обить вот этой тканью, а пряжки расколоть напополам и половинки прикрепить к носу туфель, и спереди нужно сделать шнуровку, — я выложила перед ним галстук. — Из галстука.

— Да вы что, Полина! Да клей даже не успеет высохнуть, и шнурки здесь не предусмотрены. Нет-нет, мы не успеем и даже не станем пытаться…

Я снова выложила купюру. Стас был непримирим. На мое счастье из подсобки вышел помощник Стаса, его сын, симпатичный парень лет двадцати, немного заикающийся и оттого стеснительный.

— Я с-с-с-с-делаю, — он назвал мне сумму. Я оставила купюру, сказав, что сдачи не нужно.

— Н-н-нет, — застенчиво улыбнулся он. — Я в-в-в-вам дам сдачи. Вы п-п-п-постоянный клиент.

Стас покрутил сыну пальцем у виска, а я не взяла сдачу, которую предусмотрительный Стас тут же спрятал в стол.

Оглядываясь назад, я понимаю, что не просто готовила «туфли мести», не опиралась на опыт несчастной Дианы, вышедшей в свет после известных всем событий в знаменитом «платье мести». Все, как многое важное в моей жизни, вышло совершенно спонтанно. Эти туфли были моим вызовом, моим способом остаться на плаву, а не зарыться в одеяло и подушку, роняя слезы. Жестокость момента я смягчала действием, активным сопротивлением предательству.

[1] Ю. Друнина «Во все века».

Глава 2. Не будет ни слез, ни вопросов, ни даже упреков.

Я смотрю на Вадима и думаю: может ли настигшая его влюбленность в возрасте сорока пяти лет в девчонку, старше его сына всего-то на три года, стать оправданием измены? Наверное, если жене под сорок. Я сижу и пью чай, делая вид, что слушаю, как он сегодня сумел оспорить в суде действия следователя. Откровенно говоря, я далека от его уголовной специализации, потому что давно и успешно работаю исключительно по гражданским делам: имущественным и наследственным, семейным и жилищным спорам. У меня есть устоявшаяся клиентская база, хорошая репутация, и я давно уже в том положении, когда могу позволить себе не браться за каждое дело, а выбирать. Вадим же работает только по уголовным делам, он чрезвычайно популярен — если это слово можно применить к юридической практике. Я работаю во второй юридической консультации, у Вадима уже десять лет как свой кабинет.

Я улыбалась, когда слышала, что Ахтырский «любое дело может развалить». В молодости — от гордости, повзрослев, став опытным юристом, — от правильного понимания, потому что «развалить» — напыщенная реклама, создаваемая его консультацией и некоторыми недалекими клиентами. Оправдательных приговоров у Вадима не было никогда, но деньги клиента он отрабатывает честно: с бессмысленными ходатайствами, отводами судье и другой процессуальной мишурой, никак не влияющей на суть.

— Трудный день? — склонился муж надо мной и поцеловал в щеку. — Ты совсем не слушаешь меня…

Ну, как тебе сказать, милый? Если я сейчас тресну тебя сковородкой пару раз от души по голове? Какие последствия будут? Какой тяжести вред здоровью я причиню? От этого зависит квалификация… И почему измену не признают противоправным поведением потерпевшего (мужа)? Именно на законодательном уровне? Ох, что у меня в голове…

— Да… Очень, — ответила я, не отклоняясь от его губ.

А ведь эти «звоночки» были давно: СМС вечером — «клиенты обнаглели», новый парфюм — «старый приелся», интим — я искренне считала, что возраст сказывается. Ошибалась: он «добирал» на стороне.

В восемь часов пришел Юрка от своего репетитора. Не стану даже рассуждать, потому что для меня аксиома: ЕГЭ — происки врагов государства, не меньше. Объяснить природу этого понимания легко: истребление финансового благополучия семьи (кто знает, что такое репетиторство, поймет) и никаких гарантий, что проклятый тест и есть тот самый, обещанный создателями ЕГЭ, «социальный лифт».

— Привет, родители! — сказал он и прошел на

— Только не суп, — скривился Юрка, и я засмеялась. Ему в следующем году восемнадцать лет, но разве для меня это имеет значение? Будь его воля, он бы питался только любимыми пельменями.

В нем рост и притягательность отца; повзрослев, он станет его почти точной копией. Обаятельный парень станет красивым мужчиной. Но гибкий характер, умение быстро собраться и не унывать по пустякам — от меня. Я даже помню, что в детстве он всегда меня спрашивал: «Мама, а если упал больно — это пустяки? Мама, а если Лешка меня обманул — это пустяки?» И я никогда не убегала от вопроса, и мы со всей серьезностью обсуждали, что стоит отнести к пустякам.

Сын очень привязан ко мне, и мне интересно, чью сторону он примет, когда мы объявим ему о разводе. Это неминуемо, как дата оплаты кредита. Мне отчаянно хочется увидеть в нем союзника, не только сына, а того, кто подставит мне плечо. У Юрки дефицит общения с отцом, даже если Вадим не признает этого. Он всегда отмахивался занятостью в полиции, Следственном комитете, сложным процессом, напоминал, что наши «хотелки» и поступление Юрки в университет стоят приличных денег. Я и не спорила: действительно, основной доход семьи — заслуга Вадима. Но я точно знаю, что и без него мы не пропадем. Просто раньше я считала проявлением мудрости молчаливое согласие с его превосходством.

Вадим, услышав от Юрки, что «все в порядке», ушел работать в кабинет. Теперь я уже сомневаюсь: работать ли, переписываться ли в телефоне с Верой или предаваться воспоминаниям о проведенном с ней времени? Господи, мне нужно расстаться с ним хотя бы из-за того, что я сойду с ума от мыслей, свойственных любой обманутой женщине в моей ситуации: «Где он? С кем?»

— Мам, а что там с Общиной ведьм? — встрепенулся Юра. — Ты вчера так волновалась. Как все прошло?

А муж даже не поинтересовался. Раньше меня это не тяготило, а теперь так и хотелось поколдовать: «Пройдись, скалка, по горбу! Накажи от меня за гульбу. Да еще бы, к счастью, чтоб серпом по…» Низ-з-з-зя-я-я! Вместо приостановления еще и статуса ведьмы лишат и статью «пришьют».

— Твою маму на старости лет отправили учиться, сынок! Статус ведьмы мне приостановили, сведения внесли в Реестр магических лиц. Даже не знаю, как время найти для учебы в школе ведьм.

Юрка поперхнулся, а потом улыбка расцвела на его лице:

— Вот это да! Моя мама не только ведьма, но еще и ученица школы ведьм. Мама, только, пожалуйста, без «двоек» и плохого поведения. Мы с отцом за тебя краснеть не собираемся!

Как тут не рассмеяться? Он дал мне ответ моими же словами, которые я говорю каждое первое сентября.

Сын быстро поел, пролистывая в телефоне сообщения, иногда одобрительно хмыкая, иногда хмурясь. Поев, он клюнул меня в щеку и ушел отдыхать. А я загрузила посудомойку и отвесила на завтра свое платье, а также костюмы сына и мужа на торжественный вечер по случаю юбилея Галины Николаевны.

Ох, я не выложила из пакета галстук. Я поспешила его вытащить и продемонстрировать Вадиму.

Муж и вправду работал за ноутбуком, справа от него лежала папка с печатью на судейском приговоре. Но телефон лежал прямо на документах. Такая незначительная деталь, еще вчера не вызывавшая подозрений, сейчас болью нахлынула на меня.

— Я купила тебе галстук к рубашке и костюму на завтра.

— Так у меня вроде есть подходящий, — не отрываясь от клавиатуры, сказал Вадим.

— Тебе трудно меня послушать? — выгнула я бровь. Вадим отвлекся и помотал головой, мол, нетрудно.

— Этот подойдет лучше и будет отлично гармонировать с моими новыми туфлями.

— И как давно галстуки подбирают к туфлям жены? — засмеялся муж.

— О, с тех пор как жены понимают, что предыдущий хуже последующего.

— Не понял, — перестал он смеяться.

— Я про вкус, Вадим! Вкус тоже может меняться. Ну, предыдущий, настоящий, последующий.

Муж задумался, пытаясь нащупать какое-то иное толкование, но тщетно: «бульк» СМС был важнее, он потянулся к телефону.

– Другой галстук так другой, – пожал он плечами. Он всегда доверял моему вкусу или предпочтениям. По негласному правилу, отправляясь на важную встречу, он всегда показывался мне, и я одобряла или отвергала его выбор одежды.

В ванной я дала себе волю. Сев на коврик, я прислонилась к стене и закрыла глаза. Я уткнулась головой в колени и предалась страданиям. Только без слез. Не будет ни слез, ни вопросов, ни даже упреков[1] . Муж изменяет... Мне изменяет муж... Ну кто сказал, что чем больше отдаешь любви, тем больше ее становится?

Может, надо было задуматься, когда Вадим сказал мне как-то: «Моя старушка»? Может, стоило придать значение, когда, посмотрев на мое новое платье, он сказал: «Декольте тебе противопоказано, грудь ужасная»? Да, я тут же отшила его фразой: «Ты лучше на себя посмотри, козлик! Брюшко-то все равно подвисает!» Но, как в анекдоте, осадочек-то остался.

А я-то всегда считала, что я — крепкий тыл для Вадима. Вспомнилось, как его отец отказал ему в помощи, когда он открыл свой адвокатский кабинет. «Сам ремонтируй», — сказал он Вадиму.

И я, оставив домашние дела, вместе с Вадимом оклеила его офис обоями, мы на пару красили, мыли, отчищали. А теперь я ненужная женщина, «старушка». Но почему он не уходит, не разводится?

Удобно. Уходить в неизвестность не хочется. Вадим любит стабильность. Он любит себя.

Ну так и я себя люблю, и в этой череде унижений я тоже поставлю точку. Но всё-таки, как же так, Вадим? Как ты мог?

— Мам! — услышала я голос Юры. — Мне бы руки помыть.

— Выхожу! — откликнулась я. Сполоснула лицо и подмигнула себе. Безжалостное зеркало, однако, явило мне страдальческую морщинку между бровей. Ну-ка, брысь! Не нужна ты мне.

Я, как всегда, легла раньше Вадима. Когда постель прогнулась с его стороны и я услышала характерное покряхтывание, когда он устраивался поудобнее, на меня вновь нахлынуло желание схватить сковородку и решить все очень просто: бамц — по голове, бамц — по спине, — и ему больно, и мне приятно. Так хочется поорать, поплакать, напомнить ему, скольким он мне обязан: от своевременно сделанной операции по удалению желчного пузыря до репутации примерного семьянина. Никто не знает, что, в общем-то, все подаренные мне букеты предварительно согласованы им со мной

Следующий день пролетел так быстро, что я едва не проворонила время, когда было нужно забрать мои «туфли мести». Сын Стаса показал мне результат своей работы: мои туфли были обтянуты материей горчичного цвета, и полумесяцем на носках блестели половинки пряжки, тонкими шнурочками было исполнено переплетение из вчерашнего галстука.

— Вы стали бы отличным дизайнером, — засмеялась я.

— М-м-м-меня з-з-зовут К-костя, — снова смутился парень.

— Константин, значит, постоянный, — вспомнила я «Покровские ворота».

— Для вас — да, — неожиданно твердо и уверенно сказал Костя.

Я еще раз поблагодарила его и поехала домой. Мне нужно было привести себя в порядок. Мне кажется, что и Золушка так не готовилась к своему знаменитому на весь мир балу, как я — к юбилею свекрови. Так ведь и ситуации разные: юная Золушка спешила навстречу своему счастью, я, немолодая, но решительная, — к громкому разводу с предателем.

Глава 3. Мы танцевали. И подножку я вдруг подставила ему.

Галина Николаевна не хотела отмечать юбилей, на празднике — в банкетном зале ресторана, с участием местного квартета молодых музыкантов — настаивал свекор. Николай Сергеевич, солидный человек, предприниматель, очень властный и к сантиментам не склонный, сказал супруге: «Шестьдесят пять мы отметим как надо, у нас сейчас каждый год дорог, и считай это моим подарком тебе». Свекор занимался всем: ритуальные услуги, магазин запчастей, даже магазин штор; когда один магазин закрывался, он открывал новый, его было невозможно сломить. Это человек-бульдозер, человек, не признающий запретов и отрицания. Он гордился, что может «делать деньги», и других достоинств не признавал. Свекор демонстрировал свою вежливость и готовность идти навстречу, но, честно говоря, только к тем, кто занимал какое-то значимое место в обществе.

Возможно, поэтому у него не очень хорошие отношения с Юркой, который вырос деликатным и с четким ощущением чужих границ. Свои он, кстати, отстаивал со сверстниками ревностно.

В детстве маленький Юра никогда не брал ничего без спроса, притом что я не вдалбливала ему эту мысль, но сумела внушить, что чужое можно взять в руки только после позволения, особенно если это касается старших.

— Можно я возьму эту шкатулочку? — спросил он в гостях у Николая Сергеевича, показывая на его пепельницу.

— А если я скажу «нельзя», неужели не возьмешь? — заинтересовался тот.

— Не возьму.

— Ну и слабак, — громко и твердо сказал свёкор. — Так ничего в жизни и не добьешься.

Вот так в пятилетнем возрасте мой сын получил от деда кличку «стесняшка Полькин»; впрочем, интереса к Юре он больше не проявлял, считая, что «ахтырской жилки» в нем нет совсем. Это прозвучало как диагноз, и даже Юркино умение за себя постоять в споре, иногда и с кулаками, он воспринимал насмешливо. Другого внука я ему не подарила, оттого и не снискала его любви. Меня он терпел. А вот свекровь меня любила, конечно, в тех пределах, в каких только может любить женщина, отдавшая своего сына в руки другой женщины.

Еще утром Галина Николаевна позвонила мне, взволнованная, и спросила, не станем ли мы задерживаться, напоминая, что торжество назначено на шесть часов вечера. Я уверила ее, что еще три месяца назад дата ее дня рождения ни у меня, ни у мужа никак не была занята.

Юра и Вадим были уже одеты и ждали только меня. Муж благосклонно принял другой галстук, он даже подмигнул, когда я подправляла его на шее, и шутил с сыном, что мама добивается идеальности от папы, который давным-давно превратился в эталон. Сын лишь улыбнулся в ответ, не произнеся ни слова, но в его глазах читалось понимание.

Я вышла к ним в черном платье по фигуре и с капельками-серьгами в ушах, которые выгодно подчеркивали мою шею. На моих коротких волосах укладка довольно простая, поэтому я выглядела привычно – привычно элегантно. На мне были черные туфли на шпильке.

— Ты прелестна, но мрачновата, — сказал Вадим и поцеловал меня в губы.

Юра с букетом из бордовых роз стоял рядом, но деликатно отвернулся.

— Подарок у меня в кармане, можем ехать.

Я накинула пальто-кейп, и мы вышли из квартиры.

Свекрови мы подарим сертификат в ювелирный салон — беспроигрышный вариант, ведь она обожает украшения. Мы поехали на такси, нас вез знакомый Вадима, он же и обещал нас забрать.

Мероприятие должно было пройти с размахом. Вадим в машине сказал, что помимо струнного квартета, свёкор пригласил и танцевальную группу. Вести торжество должен был известный в городе конферансье. Вадим галантно помог мне выйти из машины.

Я волновалась, сердце колотилось неистово, хотя улыбка не сходила с моего лица. Вадим и Юра хотели дождаться, пока я «попудрю носик», чтобы вместе подойти к имениннице, но я отправила их раньше.

— Но подарок мы вручим вместе, — строго сказал Вадим.

— Разумеется, дорогой, — дотронулась я до его плеча.

Я вернулась в гардероб, где мы оставили вещи. В машине муж взглянул на мой пакет с легкой усмешкой, как бы намекая, что я могла бы сразу обуться правильно.

В зеркале в туалетной комнате, когда я уже была готова выйти в зал, на меня смотрела зрелая, красивая женщина. Спокойная и улыбающаяся. Но болезненный блеск в глазах и какая-то печать решимости выдавали внутреннее беспокойство последних суток. Я ощущала какую-то обреченность, хотя еще вчера я шла, ведомая возмездием.

В банкетном зале они стояли удивительно гармоничной группой: свекры, Юра, под руку которого держала Галина Николаевна, и родители Антоновы. Вера каким-то образом оказалась рядом с моим мужем. На ней было то самое горчичное платье с пряжкой. Как мало гармонии в жизни, ее так легко разбить!

Я подошла к ним и поздоровалась. Все улыбались, Вадим отошел от Веры, обнял меня и подвел к имениннице. Галина Николаевна просто сияла. На ней было потрясающее серебристое платье, которое красиво переливалось в вечернем свете, ее каре было уложено просто идеально — волосок к волоску. И самое главное — она светилась от счастья, как и положено королеве вечера.

Мне стало совестно, что именно на ее юбилей я собираюсь свести счеты с

Вера чирикнула «здравствуйте», с улыбкой скользнула по мне взглядом с долей надменности, характерной для любовницы по отношению к жене любовника. Взор спустился вниз. Да-да, погляди на мои ножки. Она подняла на меня глаза. О, этот взгляд! Затравленный, какой бывает у женщины, которая переживает мгновение гнусного унижения, мгновения, которые она никогда не забудет. Вера от волнения провела руками по своему горчичному платью, задержавшись на пряжке. В зеленых глазах блеснули слезы.

— О Боже, — услышала я голос свекрови. — Вот что значит провинция — никуда не уйти от бессмысленного сходства. Платье, туфли… Но ничего страшного, вы можете даже и не пересекаться сегодня…

— О да, хотелось бы не пересекаться, — ядовито заметила я.

— Такое совпадение: туфли Полины и платье Веры одного цвета, из такого же материала, такие же пряжки, — ошарашенно произнесла мать Веры, — а ремешки на туфлях — тон в тон галстуку Вадима.

— Я старалась! — ядовито протянула я. — У мужа на шее, а у меня в ногах! По-моему, превосходный дизайн.

Пальцы мужа просто впились в мой локоть. Нам обоим было понятно, что мы перешли рубеж, после которого со всей очевидностью наступает крах. Для меня начиналась новая жизнь — без мужа, без видимости приличий в отношении к нему, потому что он не знает полумер. Вадим здесь и сейчас принимает бой от жены. В бою жалость неведома.

— Мы еще увидимся, — сказал Вадим гостям. — Нам нужно уточнить…

Он даже не потрудился закончить фразу, а, нажав большим пальцем чуть выше локтя и намеренно причиняя мне боль, повел меня в коридор.

— Что ты творишь? — прошипел он, пригвоздив меня к колонне где-то в углу коридора.

— А что я творю? Жду, когда мы вручим подарок Галине Николаевне, а ты, как «старичок-паучок», меня, как «муху», в уголок уволок, по Чуковскому. Как-то некрасиво: именинница ждет подарок от семьи сына. Мы с тобой еще должны потанцевать вместе, а у тебя такой вид, будто я тебе уже подножку подставила, не дожидаясь страстного танго. Как там, в стихах: "Мы танцевали. И подножку я вдруг подставила ему".[1]

— Ты решила превратить этот праздник в бабскую разборку с Верой, — он просто выплевывал эти слова. Вот и признание! Горькое и жестокое. Муж даже не пытался как-то оправдаться.

— А разве нам есть что делить?

— Сними эти чертовы туфли. Когда мы приехали в ресторан, на тебе были другие.

— Не-а, — улыбнулась я. — Я намерена в них щеголять, танцевать…

— Я тебе сейчас шею сверну! — Вадим никогда раньше не угрожал мне. Трендовое слово «абьюзер», насилие, принуждение никогда не были спутниками наших отношений.

В этот момент Вадим будто сбросил маску, и я увидела его настоящее, неприкрытое лицо. В глазах было что-то новое, опасное.

— А может, лучше галстук снять? — с легкой иронией предложила я. — И Вере на шею повесить. Вот это будет настоящий фурор! Кольцо ты ей, конечно, обручальное сейчас не подаришь, но зато, преклонив колени, протянешь ей свой галстук.

— Заткнись! Я тебе шею сверну! — его голос сорвался на угрозу, повторив сказанное ранее, но теперь с куда большей злобой.

— Попробуй! — повысила я голос. — Я закричу.

И он схватил меня за шею. Раздался мой дикий визг, и от входной двери прибежали двое охранников. Я оттолкнула Вадима. Конечно, мне нельзя использовать магию — мой статус приостановлен. Но… Гореть так гореть! Я улыбнулась и звонко произнесла:

— По-ведьминому велению,

По женскому хотению,

Завернись в скатерть

Да отправляйся на паперть!

К ужасу Вадима, моему несказанному злорадству и изумлению охранников и некоторых гостей, вышедших на перекур, в фойе влетела скатерть и обмоталась вокруг Вадима, словно туника. Муж повалился на колени, протянул руку к охранникам и жалостливым голоском произнес: «Помогите, кто чем может! На краюшку хлеба бы наскрести!»

Надолго моего колдовства не хватит, держусь исключительно на ведьминской интуиции, переданной с даром. Одарив обалдевшую публику улыбкой, я быстрым шагом направилась в банкетный зал.

ГЛАВА 4. Только подлости не прощай и предательства не прощай.

В зале уже было битком людей. В соседнем зале уже стояли столы, накрытые и нарядные. Все ждали отмашки хозяйки праздника: подарки были вручены, и уже пора бы перейти к торжеству.

Свекровь не заламывала руки, она кому-то кивала, с кем-то переговаривалась, проходя среди гостей, и было нетрудно догадаться, кого она ищет.

Мы поначалу шли навстречу друг другу, а потом я остановилась. Вероятно, она считает, что у меня случился заскок и я решила испортить вечер ее юбилея. Возможно, она не знает о наличии у ее сына любовницы и не покрывает его. Но может быть и по-другому: Галина Николаевна стремительным шагом идет ко мне, чтобы объявить от имени семьи Ахтырских о признании меня «персоной нон грата».

Свекровь подхватила меня под руку со словами: «Достаточно, Полюшка. Повеселилась — и хватит. Сейчас только выдержка. Всё — завтра, всё — потом. Здесь так много людей, разных — любопытных и жадных до скандала. Нам нужно выдержать один вечер».

А мне уже не было дела до ее гостей: у меня горела рука от жестоких прикосновений мужа, стонала душа от умершей любви, шумело в ушах от угроз «свернуть шею». А Галина Николаевна предлагает мне отбыть каторгу, отбарабанить несколько часов рядом с мужем-предателем, всем улыбаться и быть счастливой напоказ. «Только подлости не прощай и предательства не прощай»[1] .

— А что вы сказали Антоновым? — спросила я. — Что вы сказали Вере? Она ушла?

И тут я увидела Верочку, шедшую под руку с отцом, бледную и взволнованную. Она уже не улыбалась, а, увидев меня, поспешила увести отца подальше от нас. Но Антонов уже увидел меня и, не скрывая своего бешенства, что-то прошептал. Вряд ли назвал хорошей девочкой, если только с…кой, и это еще неплохо.

Как объяснить Галине Николаевне, что уже сутки я пребываю в аду, что я сгораю в пламени ревности, потому что по щелчку пальцев не разлюбить человека, что меня не жалят ядовитые мысли о моем возрасте, о том, что предательство ломает меня, и вся моя внешняя бравада и «туфли мести» — просто способ выжить.

—

Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Туалетная комната стала для меня сегодня даже важнее, чем банкет. Дверь открылась, и вошла Вера.

— Поговорим? — сказала она.

— Только при свидетелях, — пресекла я ее попытку диалога. — Тебе не удастся устроить провокацию. Кстати, в моей сумке диктофон. Ты же знаешь, что я юрист?

Вера последовала за мной. Похоже, она была взбудоражена не меньше, чем я, только на моей стороне были вернувшееся чувство контроля ситуации и жизненный опыт. Девчонка же обезумела.

— Я люблю Вадима, а он любит меня! — тряхнула она своими рыжими локонами.

— Только не спешил со мной развестись, — парировала я, хотя и понятия не имела о том, сколько длится этот роман. — Видимо, твое место в его жизни было чем-то вроде этой туалетной комнаты — скрытное, постыдное, как естественная нужда.

— После сегодняшнего цирка, который вы устроили, он будет моим.

— Да ради Бога! — махнула я рукой. — Пойми, ты забираешь вещь, которая уже была в моем пользовании, то, что навсегда останется в памяти наших общих знакомых как «бывший муж Полины». И девяносто процентов присутствующих здесь людей всегда будут на моей стороне. Знаешь, почему? Потому что со мной этот паршивец стал успешным Вадимом Николаевичем. И каждый из них будет ждать, что с тобой он станет неудачником. В конце концов, ты даже платье не смогла подобрать себе на этот вечер. Ты пришла в том, во что я для удобства упаковала свои ноги. А сейчас я уйду, переобуюсь и выставлю эти туфли, обитые тем же материалом, из которого скроено твое платье, в коробке прямо на улице. Они не пропадут, отнюдь. Какой-нибудь бездомный подберет их и подарит такой же, как и он, несчастной, немытой, возможно, нетрезвой женщине. Эти туфли — твое олицетворение, и, побывав на званом вечере, погрев мои чудесные ножки, туфли будут трогать чужие грязные руки какого-нибудь люмпена. Вот красная цена твоему платью. Считай, что сегодня я прошлась по тебе.

Я смотрела на туфли, подняла ножку и носком дотронулась до ее платья. Цвет туфель и платья сливался.

А дальше я не помню, что произошло с Верой. Как только я опустила ногу, то поняла, что меня откинуло к стене. И как ни странно, какой-то восторг, веселый азарт, как в детстве, когда ты отстаиваешь свое право быть таким, каким хочешь, овладел мной с ног до головы. Я с удовольствием оттолкнула от себя Веру. Она вытянула руки, чтобы ухватиться за меня, и снова я оттолкнула Веру, задев перстнем ее лицо. Тогда она ударила меня ногой по коленке, я скривилась от боли и согнула ногу, а Вера начала бить меня по ногам.

— Вера, Вера, детка, — услышала я голос Вадима. — Детка, не надо, не надо.

Он перехватил ее за талию и нежно шептал ласковые слова. Ее рыжие кудри разметались; она вырывалась, рычала, не говоря ни слова. Пока я, прихрамывая, шла, иногда останавливаясь и потирая ушибленную коленку, а Вадим судорожно пытался успокоить свою разбушевавшуюся любовницу, у дверей женского туалета образовалась настоящая толпа. Безусловно, зрелище женской драки оказалось не менее захватывающим, чем сам юбилей, ради которого мы все здесь собрались.

— Ведьма проклятая! — захныкала Вера. Значит, и об этом ей успел поведать Вадим. — Чтоб ты провалилась!

— Я-то худые слова с себя снимаю, а тебе повелеваю: узлом завязаться и до рассвета не развязаться, — зло сказала я. Надоела мне эта мармулетка!

Платье немедленно собралось вокруг ног Веры, подол на глазах завязался узлом. Поясок с пряжкой обвился вокруг рук наподобие наручников.

Вадим приобнял свою рыдающую любовницу и поковылял с ней в гардероб.

Ко мне подбежал Юрка. Его галстук выбился, оказался почему-то поверх пиджака, а костяшки пальцев — стесаны, как будто он дрался.

— Сынок, что случилось? — немедленно отозвалась я.

— У меня ничего не случилось, я искал тебя. Бабушке я сказал, что мы уезжаем домой, — мой скромный и тактичный мальчик бросил брезгливый взгляд на Вадима и его любовницу. — Он все понял, все знает, — огорчилась я.

Сегодня я вышла за все запреты – человеческие и магические, отбросила в сторону, как старый хлам, условности и уступила своей уязвленной гордости и растоптанной любви, которые требовали справедливости, кары, возмездия. Многое, чему я уделяла раньше столько времени – строгий макияж, воспитание и манеры, сдержанность и интеллигентность – растаяло и исчезло, как дым. В такси я жалась к сыну, водила носом по его плечу и знала, что сегодня и у него тоже был непростой вечер.

Наверное, сегодня мой мальчик делал тот самый выбор, о котором я думала вчера: мать или отец, «золотая» середина, нейтралитет в виде «люблю обоих» или чья-то сторона. Он выбрал меня. У меня не было желания спрашивать: «Почему?» Юрка видел предательство отца, не уклонился от удара и впервые дал отпор значимому в своей жизни человеку, авторитетному и любимому. Отпор взрослый и осмысленный.

— Мам, тебе нужно, наверное, какое-то успокоительное? — сказал он дома, уже переодевшись в домашние брюки и футболку.

— Нет, — улыбнулась я. В отличие от сына, я не переоделась: сидела в торжественном платье и пальто-кейпе, которые почему-то отказалась снять, когда мы вошли в квартиру. Чертовы горчичные туфли я выкинула в контейнер около дома.

— Я яичницу пожарил, — продолжил мой мудрый сын.

— На двоих?

— Он вряд ли придет сегодня, — услышала я серьезный ответ. — А завтра, наверное, вернется, чтобы забрать вещи и ударить меня…

— Вы подрались? — охнула я. — Вот почему у тебя костяшки разбиты! Сынок, тебе больно? Он что, посмел тебя ударить?

— Не успел, — ухмыльнулся Юрка. — Дед прибежал и оттащил его от меня. Дед сказал мне: «Стесняшка пытается стать мужчиной?» Его я просто послал… Не знаю, мам, если только бабушка поддержит нас.

Он ни слова не сказал о том, что причиной сегодняшнего краха стала измена его отца. Юра щадил меня.

— Двое — это уже сила, ведь даже один в поле воин, — обняла я своего мальчика и горько заплакала.

[1] Э. Асадов «Доброта». *** От автора: дорогие читатели! Спасибо за терпение. Поломка ноутбука оказалась более

ГЛАВА 5. Вчера еще в глаза глядел, а нынче — все косится в сторону.

ГЛАВА 5. Вчера еще в глаза глядел, а нынче — все косится в сторону.

Это была первая ночь, которую Вадим не провел дома. Его командировки – не больше чем два дня – я в счет не беру. Возможно, после открывшегося его романа с Верой мне стоит задуматься, был ли он в этих командировках один, но стоит ли? Теперь уже этот вопрос перешел в категорию риторических. Страховкой от измены я считала нашу любовь. И потом, в наших отношениях не было абсолютной зависимости: каждый из нас с первого дня заявлял себя как личность. Даже в первые годы брака, если на Вадима и находила волна домостроя, то я всегда умела дать отпор: «Я еще студентка, и у меня курсовая, а ты уже работаешь, вот и вари суп».

Вообще, у нас никогда не стоял вопрос о ревности. Правда. Мы поженились, когда я еще училась в институте, а Вадим уже работал в прокуратуре помощником прокурора. Мы познакомились, когда я проходила практику. Красивый парень стоял на порожках прокуратуры и кого-то высматривал.

– А к кому такие красивые девочки приходят? – спросил он, и это прозвучало совершенно естественно, без всякого намека на подкат. Просто вырвалось, как будто он и сам не заметил, что сказал. Но в глазах Вадима, несмотря на всю эту непринужденность, что-то все же мелькнуло. Что-то, что выдавало его интерес ко мне, что-то, что говорило: «Я тебя заметил».

Мы провели в свиданиях все лето и осень, а под Новый год Вадим сделал мне предложение. Наши родители не пребывали в восторге от того, что на следующее лето мы наметили свадьбу. Мои родители боялись, что я не окончу институт, хотя никаких предпосылок к этому не было. Мои будущие свекры видели для Вадима более выгодную партию, а мы были влюблены, и никакого дела до их сомнений у нас не было.

Я была влюблена в него долгие годы, потом моя влюбленность наполнялась новыми оттенками и нюансами, взрослела и я, и, как яблоко к осени, созревала моя любовь. Даже в плане интимных отношений полнота ощущений достигла пика уже к двадцати пяти годам. Тогда я воспринимала эту сторону супружества как дар любимому человеку. Таким же даром для двоих я считала и беременность.

В браке постепенно все вошло в свою колею: я, возможно, не так скоро, как хотел бы новоиспеченный муж, но обрела бытовую самостоятельность и в кулинарии, и в других хлопотах, не забывая раздавать задания и Вадиму. Постепенно обозначились «мужские» и «женские» дела, но Вадим мог съездить и за покупками, и забрать сына с тренировки, и пропылесосить.

Когда родился Юрка, мне очень помогала свекровь. Именно она сказала мне тогда: «До трех лет не сиди. Как Юрочке будет два года, помаленьку приучай к садику. Но и я всегда на подхвате буду». Моя мама была с этим категорически не согласна, но и помочь мне не могла — она всегда была занята преподаванием в школе. А свекровь никогда не работала, поскольку материальной необходимости в этом не было, но говорила о том, что образование женщины и карьера — ее главная опора. Галина Николаевна никогда не делилась тем, раздавались ли упреки от мужа, но мне внушала мысль о том, что женщина должна быть самостоятельной. Как она, оказывается, была права!

Свекровь и вправду очень помогала мне и в раннем детстве Юры, и после того, как он пошел в школу. Они были очень привязаны друг к другу, но она сумела не нарушить бабушкиной любовью тонкую грань «мать-дитя», и сын никогда не выходил из-под моего влияния.

А наши отношения с мужем были стабильными, очень предсказуемыми и в глазах приятелей и родственников «золотыми»: мы отдыхали всегда вместе, имели общих друзей и одинаково любили театр. На зависть многим мы не ссорились по пустякам, бурные обсуждения касались только того, что казалось принципиальным для нашей семьи.

Это было как кольцо, у которого, как известно, нет ни начала, ни конца. Но тут вмешалась в нашу жизнь нежданная-незваная магия.

В своем любовании выстроенной мною схемой семьи, которой можно гордиться, я пропустила те самые пресловутые «звоночки», о которых задумалась на днях.

Свалившийся на меня как снег на голову колдовской дар отнимал поначалу все силы. Он многое переменил в семье. Представьте ужас сына, когда я, схватив швабру, перекидывала ногу и подходила к окну. Инстинкты колдуньи бурлили во мне, как гормоны у подростка в период пубертата. Только летать я еще не умею. Как в школу юных ведьм поступлю, там меня и научат на летном поле.

Бушевавшая колдовская сила великовозрастной ведьмы, необученной никаким магическим премудростям, иногда раздражала Вадима. Кому понравится, когда жена подает ему чашку не в руках, а по воздуху? Летит чашка с блюдцем хорошо, красиво, но приземляется — обязательно немного расплескается. Муж старался быть терпеливым, а я чувствовала себя виноватой в тех неудобствах, которые от меня и не зависели.

Утро после ночи, проведенной в коротких обрывках сна, стало беспощадно откровенным. В девять часов утра вошел Вадим. Впервые от его прихода я почувствовала огорчение. Утро было окрашено моим неторопливым и серьезным разговором с сыном о том, что мы сможем все перенести стойко, а теперь пришел человек, который внезапно стал восприниматься чужим и неприятным. Слово «развод» я озвучила сыну не без труда.

Мы услышали звук открываемой ключом двери, но даже не шелохнулись. Потом раздался шум. На пороге кухни стоял мой муж. В верхней одежде, как будто только что с улицы, и с таким выражением лица, что хотелось спрятаться. «Вчера еще в глаза глядел, а нынче — все косится в сторону»[1] . А мы тут при чем? Я и Юра продолжили пить кофе.

– Наверное, бессмысленно здороваться, - сказал муж. Я только пожала плечами. - Я соберу свои вещи, сегодня же ухожу. Не имеет смысла говорить кому. Вера сейчас в удручающем состоянии: тот скандал, который ты вчера устроила, сильно ее подкосил. Она просто изводится от того, что о ней подумают все гости. Люди пришли на торжество, а получили безобразную сцену выяснения отношений. Но тебе же мало было унизить Веру этими

Он взял паузу, видимо, предоставляя слово мне. При нашей с ним профессии мы за словом в карман никогда не лезем.

— Знаешь, как бы унизительно это ни звучало для меня, но я вынуждена признать, что в этой ситуации пострадала именно я. Сначала я узнала о твоей измене. Затем твоя любовница меня избила. А потом ты, под влиянием каких-то непонятных мне чувств, ударил моего сына. И вот я не знаю, стоит ли мне вообще расстраиваться из-за всего этого, учитывая, что мы прожили вместе в браке двадцать лет?

— А как ты узнала о Вере?

— А вы не особенно-то и прятались, — хмыкнула я, подцепляя ложечкой ягодку в джеме. Я знала, что мое спокойствие раздражает Вадима, и оттого еще больше распалялась сама.

— И все-таки?

— В «Палермо», где ты оплатил ей платьишко, — пропищала я, подражая Вере.

— А ты выслеживала меня, что ли?

— Вадим, – вздохнула я, глядя на него. – Неужели за столько лет ты так и не понял, что слежка за мужем — это совершенно не мой стиль? Я всего лишь возвращалась с деловой встречи после беседы в Общине ведьм. Потом клиент не смог подъехать ко мне в офис юридической консультации.

Я посмотрела на сына. Он сидел молча, поглощая джем и запивая его кофе.

— Сынок, быть может, ты пойдешь к себе? — спросила я.

— Но это же семейное дело, мам. Я тут не третий лишний, — сказал Юрка, прихлебнув кофе.

Муж хмыкнул и насмешливо бросил: «Типа, он взрослый». Чужой, незнакомый, омерзительный, хотя еще вчера он одаривал меня поцелуями. Нет, отравлял, а я и не подозревала.

Необъяснимо, что к еще любимому мной человеку я уже испытываю брезгливость и презрение. У него было все: устроенный быт и жена, уважающая его, признающая его авторитет, но равная во всем; счастливый и правильный, не по нынешним временам, сын, которым он так пренебрегает сейчас. А чего не хватило? Молодого тела, поклонения, новизны, пикантности? Не в моем характере спрашивать, ведь это не изменит итога — Вадим уходит от меня.

— А я уже не знаю, что ожидать от тебя, — он прошел на кухню, достал кружку, налил воды и залпом осушил ее. — Ты же могла просто подождать до сегодняшнего дня. Я знаю, что могла, потому что твое терпение — это то, что всегда тебя отличало. Все остальные мечутся, паникуют, а ты никогда не сдвинешься с места, пока не разберешься в ситуации. Но ты выбрала другой путь. Ударить больно и безжалостно. Тебе хотелось зрелищности, достойной если не театральной постановки, то хотя бы циркового представления. Но, Полина, ты вела неравный бой. Во-первых, ты использовала колдовство против людей, не являющихся магическими лицами. Во-вторых, ты воевала с двадцатилетней девчонкой, которая никак не могла тебе достойно ответить. И ты проиграла ей. И знаешь почему?

Я приблизительно представляла, что он сейчас скажет. Мой муж, Вадим Ахтырский, являл мне незнакомое второе «я» — жестокое и беспощадное.

— Потому что ты старуха, ты престарелая ведьма, — тихо и четко сказал Вадим, а Юрка вскочил. Резко, так, что чашка с недопитым кофе свалилась под стол и разбилась. Как наша жизнь.

[1] М. Цветаева «Вчера еще в глаза глядел».

ГЛАВА 6. Хомут тебе на шею!

— Потому что ты старуха, ты престарелая ведьма, — тихо и четко сказал Вадим, а Юрка вскочил. Резко, так, что чашка с недопитым кофе свалилась под стол и разбилась. Как наша жизнь.

— Она не старуха! Она моя мама! — раздался звонкий, как в детстве, голос Юрки.

В моей размеренной жизни не было скандалов, драк, потасовок. С детства я уяснила, а моя профессиональная деятельность подтвердила, что это удел либо очень темпераментных, несдержанных людей, либо маргиналов. Другого я не знала. За последние сутки это была уже вторая драка, и теперь уже не с моим участием, а между сыном и мужем.

Юрка кинулся к Вадиму. На моих глазах он как будто присел, подхватил отца и лихо опрокинул его на пол. К моему ужасу, рука сына легла на шею поверженного и тем ошарашенного Вадима.

— Вчера я пощадил тебя, — свирепо сказал сын, его плечи взволнованно вздымались. — Но вчера я еще стеснялся оказаться сильнее отца, а сегодня я узнал, что ты конченый мудак. А с мудаками у меня разговор короткий.

— На отца, — похрипел Вадим, — на отца замахнулся…

— Ты оскорбил маму! Ты не имеешь права…

Как ошпаренная, я подскочила со стула и подбежала к сыну, призывая оставить отца. На фоне двух сражавшихся мужиков я была как цыпленок между двумя бойцовыми петухами.

— А ты вчера пытался обидеть Веру… Ты пытался приставать к ней.

Час от часу не легче. Эта девица развалила мой брак, но она же может стать причиной раздора между отцом и сыном. Нет, этих отголосков «Первой любви» Тургенева я в своей жизни не потерплю так же, как и измены! Я знала, что у моего сына есть личная жизнь, что там есть девушки. Но Вера… Нет, это невозможно… Только не это!

В фильмах о любви женщины часто не хотят отпускать мужей, умоляют вернуться, а я четко поняла: пусть уходит сейчас и навсегда. «Да ведь боль еще и болью не была, так… любовь ножом по горлу провела». Пусть пройдет между мною и ним эта черта отчуждения, когда неуместными становятся вопросы и неловкими — ответы. Пусть поскорее я пройду через путь женских мытарств: рыданий (по-моему, они неизбежны), которые я отложила, ночных жалоб подруге и просьб к высшим силам о свалившихся на голову изменника всех кар египетских. Я эгоистично и слишком легкомысленно хотела перескочить этот этап. Напрасно. Я встречу достойно все испытания брошенной и преданной женщины, только не страдания сына.

— Мам! Мам! Мама! Это всё чушь! — услышала я, как Юрка, всё ещё прижимая отца к полу, кричал мне. Потом он снова повернулся к Вадиму: — Ну, ты, отец, и дурак! Она такую хрень сморозила, а ты поверил… Да эта прошмандовка сама ко мне подкатила, когда я к

Сын встал, повел плечами и брезгливо посмотрел на лежащего Вадима.

— Хоть бы ты ушел уже, а не трепал матери нервы.

— А ты подумал, сынок, как ты с мамкой-то жить будешь? — оживился муж, поднявшись с пола. Он широко развел руки, показывая на обстановку вокруг. — Здесь все мною заработано. И твои репетиторы, и мамкины украшения, и небедная обстановочка. Это всегда было моей заботой и обязанностью. А уйду — уйдет и это все. Как ты на это посмотришь, сынок?

— А посмотрю и скажу, что ты, отец, не мужик. Сына несовершеннолетнего и жену упрекать — последнее дело. И я снова повторю две вещи. Во-первых, ты мудак. А во-вторых — отвали от нас. Живут как-то сыновья без отцов и женщины без мужей, никто не умер и не пропал.

— Ну-ну, — ответил Вадим. — Или вы надеетесь, что она, освоив колдовство, порчу за деньги станет наводить? Участвовать в шоу, картишки раскидывать?

— Нет, конечно, — глубоко вздохнула я. — На мое магическое будущее рассчитывать пока рано. Будем рассчитывать на наследство… после тебя.

— Нда-а-а-а, смерти ты никогда мне не желала.

— Я просто про наследство к слову сказала, — похлопала я глазами.

— С…ка! — бросил он.

Как только сын и муж отошли друг от друга и стали просто огрызаться, я, вздохнув с облегчением, что острая фаза конфликта сегодня прошла, сказала Вадиму, что он может собрать свои вещи.

— Ты же для этого пришел, — напомнила я. В нашей трехкомнатной квартире, которую мы купили десять лет назад, мы специально обустроили одно помещение под гардеробную. Там у нас хранится вся одежда, белье, там же стоят гладильная доска, утюг, пылесос. Сегодня у мужа день самообслуживания, пусть сам собирает свою одежду.

Сына я усадила за стол и решила не спускать с него глаз, пока муж не уйдет из квартиры.

— Мама, вот увидишь, он что-нибудь стащит, — сказал мне Юра.

— Ну и пусть, — вздохнула я. — Мне кажется, он так разъярен и в таком раздрае, что заберет все наши сумки. Но одежды у него, в самом деле, навалом. Ему хоть бы за один раз все вынести.

— Надо замки сменить.

— Эта квартира в долевой собственности, он имеет на нее такое же право, как и мы. Если мы сменим замки, твой отец тут же напишет заявление в полицию. Сынок, — я взяла его за руку и посмотрела в глаза, — как бы ни сложились в будущем наши с отцом отношения, это никак не должно отражаться на тебе. Юрочка, сейчас он себя совсем не контролирует, но это пройдет. Сойдет пелена влюбленности, и с тобой он точно захочет сохранить прежнее общение. Ты уже взрослый парень, хочешь стать юристом, и впереди у тебя много испытаний. Так что воспринимай это как первый взрослый урок: твой отец полюбил другую женщину. Его единственная ошибка — что он почему-то не сказал об этом мне. Наверное, и я была не права, когда обличила его глупый обман на публике, да еще на празднике бабушки…

— Мам, — улыбнулся Юрка, — ну с туфлями ты круто придумала. Я слышал, как женщины на юбилее шептались. Они прямо-таки восхищались.

И тут я как-то задумалась... Какой же пример я вообще показываю сыну? Что, в семье нужно вот так, на публику, без зазрения совести выяснять отношения? А он ведь еще и считает, что это нормально! Вот вам и «правильное» воспитание, пожалуйста. Не я ли твердила, что сор из избы не выносят?

— Давай пока оставим этот вопрос. Мне кажется, сейчас мы оба слишком возбуждены, чтобы спокойно его обсудить. Давай вернемся к нему, когда немного успокоимся.

Сказав о том, что нам нужно успокоиться, я, безусловно, была права. И я была обязана внушить это нашему сыну. Только я понимала и другое: все только начинается. Вадим не простит, что я выставила его отношения с любовницей на всеобщее обозрение. А методы, увы, не меняются: раздел имущества с желанием не отдать жене ничего из того, на что она будет претендовать. А я совершила те же ошибки, что и мои клиентки, которые приходят к адвокату за помощью. Мне предстоит и другое – защитить свое достоинство, право не быть униженной и обманутой.

Еще неделю назад я представить себе не могла, что все мои жизненные планы не просто нарушатся, а вся конструкция под названием «семейная жизнь» рухнет под нашими с мужем ногами, как дом после природного катаклизма.

Вадим вынес две сумки, потом снова вернулся в гардеробную и вышел с большими пакетами.

— Я ведь даже знаю, о чем ты думаешь, Полина, — усмехнулся он. – Мысленно ты уже составила проект раздела нашего с тобой имущества. Только это и можешь, дорогая. Ты всю жизнь копошилась в алиментах и чужом имуществе. А я брался за то, что тебе и не под силу было никогда. Полина, меня знают не только в судах, мое имя знают в полиции, следственном комитете, прокуратуре, во властных структурах. За мной сила, дорогая жена. В борьбе за справедливость ты сточишь зубки и поломаешь ножки. Ты хотела войну – ты ее и получишь.

Для наглядности он покрутил ладонями, будто скручивая меня, а потом отряхнул руки от воображаемой ноши и потоптался, с пренебрежением бросив мне: «Растопчу!» Вадим поднял свое «барахло» и уже собирался уйти.

Тут меня и накрыло. Какая разница, как с ним бороться, если он подаст на меня жалобу в Общину ведьм?

— Топать-то и мерин может. Ты все думаешь, что ты жеребец? Что ты все еще «ого-го»? Не-е-ет, ты давно уже, конёк-горбунок мой, всего лишь «иго-го». Убирайся, хомут тебе на шею!

Откуда ни возьмись, сверху на шею Ахтырского упал добротный такой хомут.

— А-а-а! — заорал он.

— Вон пошел! Ну! — крикнула я. Дверь открылась, и супруг поскакал под мое цоканье из квартиры, как конь. Ведьма я или нет, в конце концов?

ГЛАВА 7. Теперь не умирают от любви.

Выходные я заняла домашними делами, но, как ни старалась, от многочисленных дум меня это не спасло. Перебрав шкафы, приготовив обед, помыв полы, я предалась душевным терзаниям. В юности меня

На улице шел дождь, и я, не склонная к сантиментам, неожиданно подумала, что он оплакивает мою жизнь вместо меня. «И каждая капля — о ком-то слеза», — вспомнила я старую песню Батырхана Шукенова.

— В понедельник приезжает бабушка, — напомнил Юрка про мою маму. — Мамуль, может, мне у нее пожить недельку?

— С чего это? — удивилась я.

— Ты прямо какая-то как… как курага из магазина: сухая, жесткая.

— Интересное у тебя сравнение, не зря ходишь в театралку. А лучше быть сладкой и мягкой курагой, как в «Восточных сладостях», — съязвила я.

— Если я на недельку уеду к бабушке, то ты поплачешь, покричишь без оглядки на мое присутствие. Я только волнуюсь, что отец начнет свои набеги на нашу территорию, а в доме должен быть мужчина.

И после этих слов я все-таки прослезилась. Чуткости и отзывчивости моему мальчику не мог простить отец Вадима; сам муж видел в нем только «наследника» и свое продолжение в профессии. А я принимала в нем мягкость, зная его настоящую решительность и силу характера; однако видела в нем и способность быть терпеливым и внимательным к чужим ошибкам, строгим к непорядочности и жестокости. В конце концов, именно я научила его отличать пустяки от того, что по-настоящему имеет значение.

— Спасибо, — шепнула я ему в плечо. Мой мальчик давно перерос свою маму. — Но отец тебе не враг. Между нами просто случился развод. Не мне тебе объяснять, что отец не может стать бывшим, как муж.

— У тебя впереди борьба.

— Ну какая борьба? — я, наконец, успокоилась, вытерла слезы и заглянула в нахмуренное лицо Юрки. — Просто юридические формальности.

— Единственное, что меня радует, — в апреле мне будет восемнадцать лет, и вопроса о месте моего жительства отец не заявит. Помню, у Вовки Нагорнова был трэш, когда его родители «делили»…

И вот, проводив сына, который предупредил, что вернется только к вечеру, потому что после занятий в театральной студии он с другом идет по каким-то своим делам, я, вместо того чтобы проронить слезу, выдыхаю сигаретный дым и слушаю шелест дождя. В полной тишине. Шум начнется с понедельника, когда свекры придут в себя после скандального юбилея, наговорятся с сыном от души (в кои-то веки!) и придут либо как парламентеры, либо как судьи, вынесшие мне приговор. Конечно, мне будет нужно выслушать причитания мамы и ее указания «не будь категоричной». А предсказать позицию моей подруги Марины я и не пытаюсь. Марина во втором браке, и первый брак она никогда не называла неудачным и даже осталась с бывшим мужем в приятельских отношениях. Может, оттого, что им было по двадцать шесть лет и прожитые вместе годы не успели стать «этапом», а остались для каждого деталью в биографии.

Потом я подумала о Вадиме. Думать о нем я разучусь не сразу. Как было бы здорово прийти к какому-нибудь чудодею-целителю, чтобы он после манипуляций «шурум-бурум» поставил бы мне запрет на мысли и воспоминания о Вадиме. Придумать кодировку для брошенных и разведенных женщин — чем не идея? Есть только один недостаток: по аналогии с кодировкой алкоголиков — срывы. И снова кодироваться… Как обогатился бы такой человек!

Для себя я неожиданно нашла один положительный момент: отныне долой сдержанность и великодушие! Я буду называть мужа козлом, мерзавцем, уродом, тварью… Во всеуслышание буду заявлять обо всех его недостатках: высокомерии, снобизме, почти равнодушии к сыну, потому что его воспитание было моей, по его мнению, обязанностью.

Ну и, конечно, завтра нужно поднять все документы — от свидетельства о заключении брака до выписки из Росреестра на квартиру, счетов, открытых на мое имя. Мне предстоит сложный развод с разделом имущества.

А еще нужно незамедлительно пройти обучение в школе молодых ведьм. Во-первых, приостановленный статус — мера принуждения достаточно эффективная. Во-вторых, энергия колдовства мной едва сдерживается. Хомут на шее Вадима — яркое тому подтверждение. Так и по ветру пущу, чего уж там...

Домофон известил меня о непрошеных гостях. «Свои! — услышала я голос свекрови. — Открывай дверь, девочка!» Я бы на ее месте такими словами не разбрасывалась: «своих» теперь определит объявленная мне Вадимом война. Незримая, но явная граница теперь между мной и родственниками мужа.

— Ну и погода, — вместо «здравствуй» объявила она. — Таксист еще попался такой невнимательный: подвез не к вашему подъезду, а к следующему. Бессовестный мальчишка, а еще тариф «комфорт» называется!

Из этой душещипательной ситуации я отметила одно: свёкра не будет, и нам предстоит женский разговор. Мы прошли на кухню, и я приоткрыла окно, чтобы немного выветрить запах сигарет. Галина Николаевна бегло осмотрела кухню и, по-моему, скрыла улыбку, заметив сигареты и кофе. На стол она выставила коробку с пирожными.

— О! — добродушно сказала свекровь. — Кофе из турки… Я так давно не пила настоящий кофе, привыкла к кофемашине, а турка — все-таки ритуал, таинство между человеком и напитком.

Пока я творила «таинство» на плите, Галина Николаевна с моего молчаливого согласия убрала сигареты и пепельницу и сполоснула мою чашку.

— Хорошая обжарка, — сказала она после, отпив кофе. — Ну а теперь к делу, моя хорошая. Конечно, юбилей состоялся. Впечатление у гостей осталось незабываемым. Идея с туфлями была оценена всеми женщинами, только по-разному. Инга Оленина сказала, что большего цинизма представить трудно, ее поддержала Ольга Наместникова. Так я и поняла, что они чьи-то там любовницы. Ну а все замужние дамы тебя поддержали полностью. Только никто из них никогда бы не осмелился нанести такой удар по репутации мужа. Независимость и гордость не всем по карману: многие тут же оценили свои риски и издержки в случае развода. Ну, конечно, теперь все узнали, что ты

— Галина Николаевна, вы меня простите за испорченный юбилей…

— Он удался, я тебе уже сказала. Галина Николаевна дала мне понять, что эта тема закрыта. — Как ты узнала про Веру и Вадима?

— А вы-то сами знали? — я пристально смотрела на нее.

Свекровь молчала, но глаз не отвела. Знала! Я вспомнила, как некоторое время назад, когда мы с Вадимом были у нее в гостях, она что-то негромко и зло выговаривала ему. Тогда я подумала, что это связано или с Николаем Сергеевичем, или с чем-то другим, личным между матерью и сыном.

— Я не поддерживала его, — спокойно сказала Галина Николаевна. — Но это длится недолго.

— «Недолго» — очень расплывчатое понятие.

— Полгода, может быть, чуть больше. Вера проходила у него практику.

А сыну Вадим говорил про консультацию Веры. Оказывается, Антонова была на практике. У него много кто проходил практику, и никогда в молодой практикантке или стажерке я не усматривала опасность. Я могла прийти к нему на работу в любой момент, позвонить — когда угодно. И, если он не отвечал сразу, я знала причину: он с клиентом или в суде, прокуратуре, полиции… Полгода… Недолго… Небольшой срок подлости и предательства, по мнению Галины Николаевны.

— Развод будет, — ответила я ей. — Жаль, конечно, что вы играли на две стороны. Но я понимаю, что сын, в отличие от невестки, дан на всю жизнь. Сама будущая свекровь. А узнала — случайно, увидела их в городе. Видимо, они перестали скрываться.

— Если Вадим захочет вернуться? Если он опомнится, осознает? — она через стол протянула руку и накрыла мою ладонь. Она погладила ее, задержавшись на обручальном кольце. В ее глазах читалась надежда, но я видела и страх.

— Он не вернется, — твердо сказала я. — Вера — это не только про последнюю любовь или его личный кризис, это про то, что Вадим расставил приоритеты. В тот вечер Вадим оставил синяки, сжимая мне руки, называл старухой. Но важно и другое: ни я, ни Юра его не ждем. И я не настраивала сына против Вадима, скажу вам сразу. Он взрослый человек и все выводы делает самостоятельно. У меня остается надежда, что Вадим придет в себя и проявит благоразумие. Сейчас очень легко разрушить отношения с сыном. Вадим виноват перед ним и должен первым пойти на контакт, как бы трудно ни было.

— Помогу тебе всем, чем могу. Я только прошу тебя, — в глазах свекрови блеснули слезы. — Не разрывай отношения со мной. Мы никогда не сможем перечеркнуть эти годы. Я люблю тебя, и я знаю, что ты уважаешь и ценишь меня.

Мне показалось, что она была честна.

— Я всегда готова вам помогать…

Наш откровенный разговор, наверное, предполагал мои слезы и взаимные уверения в добром отношении, в благодарности за ее поддержку, за нейтралитет в наших с мужем отношениях, за то, что в раннем детстве Юрка знал только одну бабушку — ту, которая занималась им, позволив невестке получить образование, а сыну — строить карьеру. Только я уже одной ногой стояла там, в споре между супругами: я уже начала отстаивать не только свое достоинство и позицию, а интересы сына.

— Так помогите. Квартиру в Геленджике, «южную», что Вадим зарегистрировал на вас, подарите Юрке.

Я выпалила эту фразу, ошарашив не только Галину Николаевну, но и себя своей смелостью и быстрым переходом от сентиментальной беседы к практичному разговору.

«Что скажете, дорогая свекровь?» — подумала я.

[1] Ю. Друнина «Теперь не умирают от любви».

ГЛАВА 8. Измена изменой, а жизнь никто не отменял.

Вопрос, который я задала свекрови, повис в воздухе. Она вполне резонно отметила, что этот вопрос нужно обсудить вместе с Николаем Сергеевичем. Я не стала заверять ее в том, что между нами останется все как прежде, поскольку изменилось все: брак перешел в фазу неминуемого развода, отношения Вадима и Юры расстроились до глубокого презрения со стороны сына и обернулись враждой у мужа. Семьи нет, и каждая из противоборствующих сторон, раньше именуемых супругами, будет искать своих союзников.

В моей адвокатской деятельности я давно заметила, что в расставание двух людей всегда вовлекаются семьи, друзья, сочувствующие коллеги. Раздор становится расколом, разбивающим не только сердца некогда любящих людей, но и событием, опустошающим не только кошельки, но и души, и навсегда разводит людей по две разные стороны. Иногда бывают исключения, но все чаще это не от порядочности и желания расстаться друзьями, а от рациональности, понимания, что человеческие и финансовые ресурсы будут израсходованы и невосполнимы. Была у меня пара состоятельных клиентов, которая осознала, что, в общем-то, любовь давно растеряна, дети уже взрослые, и «бодаться» не стоит, когда все давным-давно сложилось у каждого, не затрагивая чувства и интересы другого.

Я пришла на работу к десяти часам утра, потому что сегодня только к одиннадцати ко мне должны были прийти новые клиенты, а после обеда мне нужно было заглянуть к эксперту по делу о дорожно-транспортном происшествии. Не так уж и много дел и в остальные дни: несколько заседаний в суде, пара исков готовится к подаче в суд. Пора бы переходить от щадящего режима к работе в полную силу, ведь у меня остается Юрка, которого еще учить в университете. Да и все вилами по воде писано: ЕГЭ, поступление, его самостоятельная жизнь в Питере. А если не поступит? И сын не рассматривает других вариантов, настроен только на один вуз. Рассчитывать я должна только на себя.

Сегодня же я поставила себе задачу присмотреть адвоката: у меня не было никакого желания самой заниматься судебным разбирательством с мужем. Я предоставлю моему адвокату все документы, а дальше — дело экспертиз по оценке имущества, расчетов и оценки суда. А суд, с учетом всех инстанций, предстоит долгий. Может, к этому времени и Юрка уже поступит…

— Привет! — раздался голос заведующего нашей коллегией. — Мы с тобой сегодня всю первую половину дня вдвоем: с утра кто в суде, кто в прокуратуре, кто в Следственном комитете. А у меня на выходных, Полина Анатольевна, новый жилец появился!

— Кота завели или собаку? — спросила я.

— Неа! — довольно сказал он и хитро посмотрел на меня, ожидая еще варианты.

— Попугай?

Он засмеялся, довольный моей недогадливостью.

— Виктор Ильич, если вы сейчас скажете, что у вас ягуар или тигр в квартире, то скажу сразу: на мою помощь, когда вас привлекут к ответственности, не рассчитывайте.

— Так и знал, что ни за что не догадаешься. У меня теперь племянник живет. Сестра-то у меня замуж вышла, и мальчишка никак с отчимом не ладит, а я его друг с детских лет. Вот так-то!

— А лет ему сколько?

— Пятнадцать!

— Ой-ой-ой! У вас самый расцвет сознания своей значимости как личности и поиска своего места в этой взрослой жизни. Тяжело придется.

— Да, — он потер руки, — но только тебе и скажу, Полина, что вроде как и смысл какой-то появился. Вот теперь надо думать, что ему на ужин готовить… Как-то быт на двоих обустраивать.

— Дайте ему какую-нибудь работу. Пусть посуду моет, пылесосит.

— Так он ещё в школе учится! — растерялся заведующий. — И на борьбу ходит… Да и у меня посудомойка, робот-пылесос.

— Если у него появится свободное время, поверьте, он найдет ему применение, и вам это может не понравиться. Раз он пришел к вам жить по собственному желанию, то пусть осознает, что это не отдых от матери, а такая же жизнь с обязанностями и трудностями. Просто без мамы.

Виктор Ильич ушел в свой кабинет, несколько призадумавшись над моими словами.

Воспользовавшись тем, что я осталась одна, я позвонила в Общину ведьм и попросила соединить меня со Старшей ведьмой.

— Ну что, Полина Анатольевна, — раздался властный, но впрочем, добродушный при этом голос Старшей ведьмы. — Осознали, что ученье — свет, а неученье — тьма?

— Я всегда именно так и думала, — смиренно произнесла я. — Вот хотела бы у вас попросить телефоны преподавателей, которые согласились бы со мной заниматься в частном порядке.

— Разумеется, я тебе помогу. Настраивайся серьезно, у тебя много чего интересного: основы бытового колдовства, культура магического сообщества, теория тестов на определение доминирующих колдовских способностей, зельеварение, теория загово́ров и их разновидностей. А начать рекомендую с основ бытового колдовства, потому что выдержки магической у тебя нет совсем. Если всем мужикам хомуты на шею кидать — Община и Шабаш будут 90 процентов времени на жалобы растрачивать.

— Неужели уже заявление на меня написал? – удивилась я.

— Требует привлечь тебя к ответственности. Вот отвечаю ему, что привлечь не можем, потому что статус приостановили, и доказательств у нас, что ты применяешь бытовое колдовство во вред лицам, не обладающим магическими способностями, не имеется.

— Спасибо! — обрадовалась я.

— Телефоны преподавателей я тебе сброшу в Telegram. Учись! И словами Пушкина напомню: «Учитесь властвовать собою; не всякий вас, как я, поймет».

Через час, как она и обещала, мне сбросили список телефонов преподавателей.

Оставшийся день прошел рутинно: я сообщила заведующему, что отправляюсь к эксперту и оттуда поеду домой.

Эксперта Александра Евгеньевича Туринова я знала давно не только по работе, но и еще раньше — как хорошего друга моих свекров. Его любили в судах за высокую компетентность, и в нашем городе чаще всего экспертизу назначали именно ему. Вот я и шла к нему «закинуть удочку» по этому поводу и для обсуждения вопросов по делу клиентов. Я очень надеялась на его порядочность, которая не позволит ему касаться болезненной темы юбилейного вечера в прошлую пятницу.

Он был старше меня и Вадима, ему было около пятидесяти пяти лет, и, соответственно, он был моложе четы Ахтырских-старших, но для их крепкой дружбы это не было помехой. Особенно ему благоволила свекровь, иногда охая, что он после давнего развода так и не женился.

Туринов ждал меня на небольшом диванчике для посетителей в своем офисе. Увидев меня, он встал, улыбнулся, предложил снять пальто и повел к себе в кабинет. Я выложила ему протокол и схему дорожно-транспортного происшествия, заключение другого эксперта и материалы из полиции. Он полистал, одобрил мои вопросы и, как обычно, сказал: «Ну, если суд мне назначит, тогда и посмотрим».

Туринов не обещал мне, что дело выигрышное, а как-то быстро и ловко вышел на разговор о жизни.

— Как поживает Галина Николаевна? Как прошел юбилей?

— А вас разве не было? – растерялась я. Намного проще было бы сказать: «Вы и сами знаете, а потому я не хочу ничего обсуждать». Теперь и не знаю, как быть.

— Нет, я был в отъезде, от меня просто подарок и букет передали. По телефону поздравил, а лично не удалось.

— Мы виделись после праздника, она казалась довольной, насколько это возможно.

— А вы как? Как супруг? — его интерес был без подтекста, как у старого знакомого, с которым давно не виделся. И у меня был шанс ответить нейтрально, но отчего-то я выдала ему как есть:

— Не знаю, теперь об этом надо спросить Веру Антонову: мой муж живет с ней.

Туринов выглядел настолько удивленным, что у него из рук выпала ручка, которой он играл. Он посмотрел в окно, как будто мог там увидеть что-то такое, что могло исправить ситуацию. Выражение его лица резко изменилось, и, по-моему, он уже выглядел удивленно-радостным.

— Я бы выразил вам свои сожаления, — сказал Туринов, — но вы не смотритесь растерянной или переживающей самое большое разочарование своей жизни.

— Это больно и горько, но не смертельно. И потом, у меня много обязательств, так что терять время на «охи» совсем нет.

— Так у вас новая жизнь начинается! — воскликнул он.

— Я бы сказала, что мне придется подстраиваться под новые обстоятельства, но приоритеты остаются прежними. Муж всегда был главным добытчиком, и я привыкла считать его опорой, теперь я рассчитываю только на себя.

— Да вы боец, — с уважением сказал Туринов.

Мои бойцовские качества Вадим решил проверить в первый же день.

— Мама, — сказал мне сын по телефону, когда я уже подъехала к дому. — Отец поменял замки. Я не могу зайти домой.

ГЛАВА 9. А вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя – дешевая.

Вот так одно событие влечет за собой множество открытий. Пару дней назад мысль о замене замка высказал Юрка, и я сочла эту идею абсурдной. На моей практике такие ситуации бывали и заканчивались обращением в полицию, а значит — большим разрывом между бывшими супругами. Такой акт я всегда находила бессмысленным; его и местью-то не назовешь, потому что он имеет обратный эффект — ненужные разбирательства с полицией. И вот теперь, вызвав полицию, мы с Юркой сидим под дверью собственного дома. Сын пыхтит, как паровоз, и бросает иногда красноречивый взгляд: «Ну что я говорил, мама?»

Мне нечего было сказать. Старшая ведьма дала мне ясно понять, что раскидываться колдовской силой в конфликте с мужем, который никакими магическими способностями не обладает, нельзя. Единственное, что я могу сделать, так это провести ритуал от злых помыслов да колдовских загово́ров и пришептов.

После полиции, зафиксировавшей факт замены замка в двери, к нам приехала бригада слесарей и вскрыла дверь. В квартиру мы с сыном вошли без десяти девять вечера.

— Вот паскуда! — Юрка с силой бросил сумку на пол. — Блин, мне же еще уроки делать. Гореть козлу в аду!

Пару лет назад, когда сына настиг пик пубертатного развития, мы с мужем узнали весь словарный запас подростка-бунтаря. Произошло это случайно: после драки в школе наш парень не только не раскаялся, считая, что поступил правильно («дав в морду уроду»), но и в нашем с Вадимом присутствии охарактеризовал своего противника такими отборными матерными словами, что мы, взрослые люди, повидавшие многое, даже оторопели. Юрка, конечно, был прав, ведь тот мальчик давно нарывался, поддразнивая нашего сына по поводу его увлечения театральной студией, и намек на неправильную ориентацию был воспринят однозначно. Просто в той драке сын оказался жесток, после чего я долго беседовала с ним, «на пальцах» разъясняя последствия, в том числе и юридические.

Едва я немного пришла в себя, меня снова бросило в «пучину» предстоящей борьбы с Вадимом. Шкаф в прихожей с обувью был немного поцарапан внизу. Я наклонилась, чтобы рассмотреть лучше, открыла дверцу и обнаружила, что моей обуви нет. Вадим забрал все: от босоножек до зимних сапог. Он начал истерить вовсе не из-за оскорбленных чувств его любовницы, все намного проще: я категорично с ним распрощалась. Вадим надеялся дождаться от меня разговора, немного слез, немного выяснений отношений, а потом — примирение и возвращение всего «на круги своя». Уверена, что разводиться он и не думал, а Верочке он мог наплести что угодно.

Моя мстительная выходка на празднике стала для него вызовом, потому что женщина, умевшая всегда и все расставлять по своим местам, не скрывавшая эмоций, но в то же время сдерживавшая порывы, ударила неожиданно, четко и не испытывала сожалений. Для себя Вадим наверняка посчитал мою проделку с туфлями личным оскорблением, чувства Веры были вторичны.

Его мелочные выходки не должны меня выбить из колеи. Ну что же, пора предать мое решение о разводе огласке. «Я развожусь», — бросила в СМС Марине.

И через пять минут мой телефон надрывался от звонка. Даже сообщение о том, что мне нужна ее помощь, увы, такой моментальной реакции не вызвало.

— Вы там с Вадимом с ума сошли! — начала она почему-то кричать. — Ладно, я могу что-нибудь отчебучить, но вы? Что у тебя происходит?

Я не коротко, не подбирая слов, а обстоятельно и с прорвавшимися слезами рассказала ей все: от случайно увиденной встречи в «Палермо» до сегодняшних наших с Юркой злоключений.

— Вот ты молодец-то! — восхитилась подруга, услышав, как я «растоптала» своими туфлями платье любовницы мужа. — Я бы и не додумалась!

— Вадим не оценил — руки в синяках по локоть, так сжимал от ненависти, что сдержаться не мог.

— Ох, и уро-о-од! — выдохнула Марина. — Послушай, а как маскировался-то под порядочного все это время!

— Вадим и сейчас считает себя порядочным человеком, потому что честно меня предупредил: будет война.

— Как хорошо, что ты адвокат, ты сможешь сама себя отстаивать, это уже хорошо.

— Нет, Марина, — вздохнула я, — я найму адвоката, потому что у нас с ним отягощенный развод — с разделом имущества и глубокой неприязнью друг к другу.

— А может, подумаешь еще? — снизив голос до шепота, спросила подруга. — А если он придет и скажет, что ошибся, что раскаивается? А?

Разговор становился повторением вопросов и ответов, которые были выяснены еще со свекровью. Я понимала, что подруге интересны все подробности моего экспромта с «туфлями мести», скатертью, хомутом на шее и детали личных переживаний. Только как бы красочно я ни описывала ситуацию, а в строчке «итог» оставалась одна запись — женщина в разводе. Меня это не угнетало, но все-таки после двадцати лет замужества такая формулировка режет слух и острым жалом колет в сердце.

— Какая помощь тебе нужна? — после настигших меня всхлипываний спросила Марина. Я тем временем прикрыла дверь, чтобы мой плач не услышал сын. — Не только высказаться, Вадима поругать, а что-то по-настоящему действенное? Деньгами? Ты же сама всегда говоришь, что развод — дело затратное. Может, я тебе поколдовать помогу? Или какими-то знакомствами?

— Мать, ну ты даешь! — сквозь слезы я засмеялась. — Я еще не развелась, чтобы знакомства заводить.

— Вообще-то, Полюш, я про знакомства в разных сферах бюрократического аппарата говорю, а не про знакомства с мужчинами. Но мне нравится ход твоих мыслей! Значит, ты не погрязнешь в самобичевании и не утонешь в плаче Ярославны! Так что разведемся и заживем пуще прежнего.

На этом воодушевляющем пожелании мы с ней распрощались.

А мы с Юркой решили выпить чаю на ночь глядя.

— Мам, ты, конечно, извини, но я вот что тебе скажу, — сказал сын, откусывая печенье, — если вдруг у нас и вправду начнутся проблемы… ну... с деньгами, я могу подрабатывать.

Я постаралась сохранить спокойствие, а внутри все бушевало. Напрасно я думала, что развод с Вадимом — моя головная боль, а остальное — формальности. Мое личное фиаско в браке затрагивало неизбежно и Юру, и все риски его влияния на сына-выпускника я должна минимизировать. Любая небрежность, допущенная по отношению к нему, обернется против меня. Предательство отца — не огорчение вроде проигрыша любимой футбольной

— Твоя задача сейчас только одна: оставить проблему развода на меня и твоего отца, а сам продолжай учиться и готовиться к ЕГЭ. На этом точка. Твой отец зарабатывал всегда больше меня, но я обычно воспринимала это очень спокойно, потому что он никогда не упрекал, а, напротив, считал, что это в порядке вещей. Он много чего наговорил на днях: в гневе на мою неуступчивость, в обиде на то, что ты заступился за меня, даже от отчаяния, что никак не может повлиять на нас с тобой! Только, видишь ли, твой отец никогда не поставит тебя в такую ситуацию, чтобы ты нуждался... Вадим оказался предателем по отношению ко мне, а для тебя он останется отцом. Любящим.

Не была я уверена в том, что говорю, потому что идиотизм Вадима — смена замков, не говоря уже о том, что он забрал мою обувь, — стал для меня неожиданностью. Но пока я еще могу, сдерживая собственную злость на мужа, я буду выстраивать в глазах сына образ любящего отца, пусть и запутавшегося в измене и глупости.

Не могла определиться и в том, позвонить ли мужу и потребовать вернуть мою обувь, а также сообщить, что адвоката Ахтырского ожидает проверка в полиции в связи с тем, что он сменил замки в квартире, которая принадлежит еще и его жене и несовершеннолетнему сыну. Мне было страшно разговаривать с ним даже по телефону: а вдруг я услышу щебетание Веры, которая рядом с ним? Боже мой, да я боялась даже услышать его сбившееся дыхание, потому что могла подумать только одно… Он спал с нами обеими. Пропади он пропадом! От брезгливости я даже зажмурилась.

Я и впрямь вздрогнула от звонка. Мои страхи были напрасны, я очень спокойно ответила Вадиму:

— Слушаю!

— А ты начала с главного, как я понимаю! Пытаешься настроить против меня мою же мать? Так вот, Полина, квартиру в Геленджике ты не получишь! Не пытайся прикрываться сыном, сын через год упорхнет в самостоятельную жизнь, так что ему эта квартира и не нужна! Эта квартира моих родителей! Ро-ди-те-лей!

— Когда мы ее покупали, твой друг Лемешев проходил по делу о мошенничестве, и ты опасался, что он потянет за собой и тебя. У нас была договоренность, что покупателями квартиры выступят твои родители. Я прошу сейчас восстановить справедливость: а по справедливости половина квартиры — моя. Но мне она не нужна, просто отдай ее сыну.

— Не впутывай моих родителей!

— Тогда я оспорю сделку! — выпалила я, осознавая, что ничего не добьюсь в суде.

— Попробуй, а я посмотрю на это.

— Я хочу, чтобы у Юрки была недвижимость, тогда купи ему другую квартиру.

— Он на отца будет бросаться с кулаками, а я ему — квартиру на блюдечке? В нашем с тобой имущественном споре будет только двое — ты и я. Только ты не жди пощады, Полина!

— А-а-а, — ответила я. — Значит, забрать мою обувь и поменять в квартире замки — это твой способ мести жене?

— Это только начало, детка.

Вот это Вадим… «А вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя – дешевая».[1]

Какие «красные» линии мне обозначить, если Вадим четко определил: мы в состоянии войны? Мне нужно вывести из-под удара сына, пока муж не придет в себя. Свекровь мне не помощник: мою просьбу позаботиться о будущем Юрки она восприняла как посягательство на имущество сына. Она и Николай Сергеевич никогда не останавливались в этой квартире, но подарить ее Юрке, в их понимании, значит подарить мне. Квартирный вопрос никогда еще никого не сдружил.

[1] Б. Ахмадулина «Я думала, что ты мой враг».

ГЛАВА 10. Мама будет против.

Утром я созвонилась с педагогом по основам бытового колдовства.

— Старшая ведьма меня предупредила, — сказал Евгений Юрьевич. — Она сказала, что имеются некоторые проблемы с самоконтролем колдовской силы. Ничего страшного, тут дело, скорее всего, в том, что получение магической силы произошло, скажем так, в позднем возрасте.

— Я не знаю, является ли это проблемой, если я применяла колдовство по своему желанию.

— А состояние гнева испытывали?

— Немного, — призналась я.

— Если женщина говорит «немного», значит, смело можно сказать, что она преуменьшает раз в пять. А если женщина-ведьма — тем более, — засмеялся он. — Жду вас в понедельник в пять часов вечера в школе. Для первого занятия возьмите с собой ваш дар.

Время меня устраивало, но дела магические не отвлекали меня от дел земных.

Адвокат, которому я доверила свое дело о разводе и разделе имущества, работал не в моей коллегии. У меня на работе еще никто не был в курсе дела, я решила придержать эту новость до тех пор, пока суд не примет мой иск. Конечно, мне хотелось сделать это раньше, чем аналогично поступит мой, пока еще, муж.

Супонева Валентина Владимировна выслушала меня внимательно, насколько это было возможно перед заседанием. Она оказалась настолько занята, что мы решили встретиться в суде. Валентина была немного постарше, специализировалась, как и я, по гражданским делам, иногда бралась за уголовные, но это были редчайшие случаи.

— Как это и бывает у юристов: вроде и дело рядовое, а в суде как обрастет «мясцом», так сразу и становится особенным. Может, миром закончим? — спросила она.

— Я тебя отлично понимаю: составить проект мирового соглашения куда легче и проще, если дело касается двух твоих знакомых. Но сейчас это невозможно. Мне нужно свести к минимуму размер взаимных компенсаций. Мою машину хочу оставить себе, а он пусть забирает две остальные — я ими не пользовалась. Дача нам не нужна. В квартире мы сразу при покупке определили доли.

— Ясно. Страсти кипят, гормоны бушуют, и нет никому покоя. Конечно, я буду вести твое дело, скидывай мне на электронную почту документы, а как они понадобятся в бумажном варианте, я с тобой свяжусь. Тянуть не стану, на следующей неделе и подадим иск.

Заявление мировому судье о расторжении брака я подала сама. Тут никаких неожиданностей быть не должно.

Даже мой опыт работы, жизненный опыт и долгое супружество с Вадимом оказались бессильны перед мелочностью мужа и его упертостью «наказать» меня, поскольку я совершенно не представляла, до какой нелепости он может дойти.

Оставшись практически разутой благодаря тупой выходке Ахтырского с моей обувью, я остановилась у магазина «Ваш комфорт». Как обычно, все парковочные места были заняты, и я, включив «аварийку», поставила машину немного вдалеке от парковки. Пока я примеряла обувь, расплачивалась и с большим удовольствием получала пакет с покупкой, около моего «Пежо» меня ожидал сотрудник ГАИ.

Я поставила машину за пределами парковки, где стоянка запрещена, и включенная мною «аварийка» только вопила мигающими огнями о моей беспредельной наглости. Все это я знала. Замечательный сотрудник ГАИ составил протокол, и я не стала сопротивляться. Он как-то разочарованно посмотрел на меня, и даже оплаченный мною на месте штраф его настроение не улучшил. На фоне всех моих текущих неприятностей этому штрафу я значения не придала.

Уже дома, рассказывая Юрке о том, что его мать — та еще нарушительница Правил дорожного движения, меня осенило: не проделки ли это моего коварного изменника-мужа?

— Саня, здравствуй! — позвонила я своему знакомому, бывшему клиенту. — Ты все еще в ГАИ?

— А куда я денусь! — откликнулся бодрый голос Сани. — А что ты звонишь-то? Случилось чего?

— Вот ты сразу по существу! — засмеялась я. — Сань, у меня такая ситуация случилась: вроде и рядовая, но нетипичная! Мне интересно, это случайность или могла быть запланированная акция.

Как только я рассказала Сане о сегодняшней ситуации со штрафом, я сразу и спросила:

— Дело совсем не в штрафе. Дело в другом: меня «пасут» или это случайность?

— Да вряд ли «пасут», — сказал он мне. — Понимаешь, ну какой к тебе может быть интерес? Ты не депутат, не чиновник регионального или федерального масштаба, никакого резонанса это не даст. Да и вообще, если бывает «команда», то она дается сверху, мне не достать. Но ты мне протокол сфотографируй и сбрось, а я посмотрю.

И через полчаса озадаченный Санька мне сообщил:

— Слушай, ну не «пасут» и не случайность. Твой Ахтырский проезжал мимо, увидел, что ты припарковалась неправильно, сообщил кое-куда, и этот «кое-куда» направил туда нашего парня. Так что с мужем разбирайся.

Санька не стал уточнять, что происходит в моей жизни, но и так было понятно, что добрые отношения между супругами не предполагают составление протокола об административном правонарушении по наводке.

Когда я перестала замечать, что Вадим перестал обо мне заботиться? Ведь когда-то ему хотелось меня опекать. Я делала вид, что сержусь на его вопросы: тепло ли одета, успела ли пообедать. Потом я стала досадовать, что муж предпочитает не пойти со мной в театр, а остаться дома. У нас были ссоры, недолгие и сладкие примирения, а теперь мы оба шли на открытый конфликт; иначе почему я явилась на день рождения в невозможных туфлях собственного дизайна? Я отчаянно хотела не только отомстить, но и сказать: «Мне не обязательно кричать о твоей измене, я могу унизить тебя и твою любовницу по-другому!»

Себя корю в том, что не смогла спаять моих мужчин — сына и Вадима — крепкой связью; мне и в голову не приходило, что они могут войти в открытое противостояние. Мне было отрадно, что сын стал моим союзником в этом споре, но совсем не хотелось, чтобы он испытывал ненависть к Вадиму. Надежда на то, что ребенок дороже его новой любви и нашего с ним семейного спора, все еще теплилась во мне.

То, что Галина Николаевна сказала мужу и сыну о моем предложении отдать так называемую в нашей семье «южную» квартиру Юре, было ожидаемо и правильно. Собственниками квартиры являлись оба Ахтырских-старших, и решить этот вопрос без согласия свекра невозможно. Думаю, что он-то и сказал свое твердое «нет». Не исключаю, что Николай Сергеевич тепло отнесся к Вере как будущей избраннице сына и надеется, что у него появятся другие внуки — любимые, с «ахтырским» стержнем. За все годы замужества я так и не поняла, в чем заключается этот самый «ахтырский» стержень.

Пришедшее от мамы сообщение тоже не шокировало. Мама, как обычно, занята и позвонит мне вечером. «Ты разводишься, и об этом я узнаю от твоей свекрови. Спасибо, дочь!» Через час она написала: «Разрушить намного легче, чем сохранить. Включи голову, оставь свои эмоции. У тебя еще сын не определен в жизни». У моей мамы полное убеждение в том, что я работаю в свое удовольствие, а все материальное обеспечение — заслуга моего мужа.

И весь свой нерастраченный педагогический потенциал мама направит сейчас на попытку образумить меня и Вадима. Меньше всего меня должно волновать сейчас мнение о том, что у меня «заскок», именно так мама обозначила мою позицию.

— А ты думаешь, что другие не изменяют? Такая наивность в таком возрасте и с приличным жизненным багажом! Удивительно, как ты работаешь в такой сложной сфере с таким подходом. У Вадима была интрижка, ты ее обнаружила, так и надо было сразу поговорить с ним. По-го-во-рить! — мама разжевала мне по слогам, как в школе. — А ты? Как истеричная девчонка, устроила этот дикий перформанс на глазах свекров и других людей. У тебя сейчас в голове каша, и это естественно: стресс, боль от ошибки Вадима, я все понимаю. Но какой развод, Полина? Я успела поговорить с Галиной, она готова приложить все усилия для того, чтобы вы помирились. Прояви мудрость и снисхождение! Вадим чувствует себя виноватым, сказала мне Галина. Ну, не мне тебе объяснять, как полезен виноватый муж в хозяйстве.

Мама говорила такие привычные и такие избитые слова, что мне стало тошно. Я хотела сочувствия — женского, жалости — материнской, добрых и обнадеживающих слов — теплых и дружеских. Но мама предпочла тон преподавателя и классного руководителя и суровый материнский диктат, как будто я маленькая девочка. Обидно, что она не на моей стороне.

— Ты придешь к нам? — перебила я ее неприятный монолог. — Юрка вообще хотел к тебе прийти пожить, чтобы дать мне вдоволь настрадаться: выплакаться и побыть одной. Я отказала, так что приходи к нам.

— Правильно, что отказалась, — мама растерялась. — Это лишнее, сын должен быть рядом с родителями. И в первую очередь это сейчас зависит от тебя. Ладно,

ГЛАВА 11. Дневные угрозы и вечернее колдовство.

На работе я ни с кем не общалась, кроме как по необходимости. Откровенно говоря, до меня и дела никому не было: все остальные коллеги бегали по судам и правоохранительным органам, все торопились закончить дела поскорее перед грядущим Новым годом. Заведующий иногда бросал на меня задумчивый взгляд, но ни о чем не спрашивал и ничего не говорил сам. Некоторая личная обособленность меня сейчас устраивала, потому что время объективного взгляда на все происходящее не наступило, а я неожиданно стала скучать по вечерам, когда ждала мужа с работы и обостренно ощущала свое одиночество. Сын не мог восполнить тоску по Вадиму. Иногда на меня накатывала такая ярость от того, что он сейчас со своей любимой Верой, а я сижу в кресле, делаю вид, что необыкновенно занята по работе, только бы не беспокоить Юру, — что кулаки сжимались сами собой.

Так пролетела неделя. Сын не то чтобы успокоился, но перестал говорить об отце с нарочитой грубостью и пренебрежением, из чего я сделала вывод, что Юра помаленьку принимает ситуацию.

Супонева подготовила иски о расторжении брака и разделе имущества, направила их мужу, а я оплатила госпошлину — немаленькую, с учетом нашего совместно нажитого имущества: квартиры, трех машин (две из них были в пользовании мужа), дачи и денежных вкладов. На квартиру в Геленджике я не рассчитывала и, обсудив с Валентиной все нюансы, решила не оспаривать право собственности свекров на нее — дело абсолютно проигрышное. Я была накануне битвы с Вадимом. По квартире, где мы сейчас с сыном жили вдвоем, все было понятно: мы сразу при покупке определили каждому по одной трети.

Вадим иногда приходил домой. Об этом свидетельствовали следы грязной обуви, которую мы с сыном обнаруживали в комнатах. Уровень его мстительности был так низок, что я не могла это назвать даже «детским садом». Я даже не досадовала, не раздражалась: кроме презрения, не было ничего. Не сдержавшись, я написала ему сообщение: «Мерзость во всём!» Ответ был краток: «Ничего, помоешь. Мое унижение тебе так просто не сойдет». Вот вам и разговор двух взрослых людей.

Мама всё еще читала мне нотации по телефону, не пытаясь встретиться со мной или внуком. От Галины Николаевны тоже не было ничего. Многое напоминало мне затишье перед бурей, как будто стихия готовится, сдерживает свои силу и волю, чтобы обрушить на своем пути всё.

Удар по мне был нанесен совсем не с той стороны, откуда я ждала. Мне позвонили из школы и сказали, что мать одного из одноклассников сына обратилась к директору и в отдел опеки и попечительства. «Я даже не знаю, что и сказать, — по телефону объяснила классная руководительница. — Юра никогда и не ссорился с этим парнем. А оказывается, они поспорили из-за какой-то ерунды, и Юра его обозвал. Не бил, не толкал, только назвал его… мужчиной нетрадиционной сексуальной ориентации».

Я пообещала прийти к директору и зайти в отдел опеки и попечительства. Я допускала, что Юра может поспорить, поругаться с кем-то, выругаться, но была уверена, что до того уровня ругательств он мог опуститься только в крайнем случае. А другой мальчишка пожаловался своей матери — в семнадцать лет? Они уже позиционируют себя мужчинами, предпочитая решать дела сами — кулаками, руганью, но не вовлекая родителей, считая это уделом детского возраста. Еще несколько недель назад я бы позвонила Вадиму, уверенная, что он найдет выход из этой ситуации. Но моя интуиция подсказывала, что именно Вадиму звонить и не стоит. В крайнем случае я решила поговорить с мамой, как с опытным педагогом, конечно, после беседы с Юрой. Вечером и дома.

Однако даже вечера мне не пришлось дожидаться. На мой телефон кто-то постоянно звонит: клиенты — будущие или те, с кем я работаю в настоящее время. Обычно после обеда я обзваниваю всех тех, кому не смогла ответить.

Сегодня мне настойчиво звонили с одного и того же номера.

— Здравствуйте! — сказала я. — Вы мне звонили сегодня?

— Да, Полина Анатольевна, это был я, — ответил мне мужчина. — Вам ведь уже звонили из школы по поводу вашего Юры?

— А как вы с этим связаны? — насторожилась я. — Кто вы вообще?

— Антонов Василий Алексеевич, отец Веры.

— Я вообще не понимаю, о чем речь, и с вами разговаривать не желаю, — резко сказала я, сбрасывая вызов.

Однако Антонов снова позвонил мне. Снова, снова и снова. Возмутительная настойчивость: его дочь живет с моим мужем, так он еще и отслеживает мою жизнь. Откуда вообще он узнал об этом? И я ответила на очередной звонок.

— Не выдержали, Полина Анатольевна? За сыночка переживаете?

— Думаю, не меньше, чем вы за свою дочь. Только теперь за Веру еще и мой муж переживает, а о нашем сыне беспокоюсь только я. Больше некому. Так что вы хотели мне сказать?

— Тот вечер, Полина Анатольевна, стал вашим звездным часом. Что уж тут скрывать, вспоминают ни музыкальный коллектив, ни тамаду, ни юбиляршу, а эти чертовы туфли. Только ваш звездный час превратился в позор моей дочери. И, конечно, ее слезы и переживания для любящего сердца отца — это очень и очень скорбно. Но это повлекло еще большие неприятности: у меня сорвалась сделка. Партнер отказался от сделки, очень щепетильным оказался, сука. Это крайне неприятно, но ваш муж, который так же причастен к печали моей Верочки, компенсирует мне мои издержки, в том числе и квартирой в Геленджике. Вы хотите обеспечить своего сына, но сделаете скромный подарок Верочке. Остальное я великодушно взыщу с вашего мужа. А что же делать с честным именем? И тут уж, Полина Анатольевна, око за око.

— Ваше высокопарное выступление — всего лишь попытка сказать мне о том, что за заявлением некоей матери одноклассника моего сына стоите вы?

— Да, я прямо вам говорю.

— Наш с вами разговор я записала, — уверенным тоном сообщила я.

— Во-первых, вы лжете. Во-вторых, ну и пусть. Еще попробуйте доказать хоть что-нибудь, если мною проделана работа не на уровне директора, а выше.

— Зачем же вы мне мстите через мальчика? Да еще и сына вашего будущего зятя?

— Вы ударили меня по больному, а я наношу удар еще

— Это все? — спросила я.

— Наверное, вы хотите назначить личную встречу мне, — просочился ядом его голос.

— Не вижу смысла. Только еще раз будьте откровенны: Вадим Ахтырский знает о вашем подленьком дельце против его сына?

— Вадим Николаевич Ахтырский точно так же кипит от негодования, ведь вы и его на посмешище выставили. А девочку его, любимую, обидели. Когда у мужчины новая молодая любовь, ему не до старой жены и общих с ней детей. Разве вы не знаете истину: мужчине нужны дети, пока он любит женщину?

Я сбросила вызов. Слова о старой жене, о ненужном ребенке прозвучали как проклятие: они полоснули меня по сердцу не меньше, чем предательство Вадима. Наверное, выслушать насмешку от чужого человека, который к тому же с садистским наслаждением мстит матери через ее ребенка, было нужно для того, чтобы я себе сказала: «Назад возврата нет. Ахтырский предал сына».

Дома я поговорила с сыном. Юрка отрицал все: ссору с парнем Антоном, вообще любое общение с ним, кроме как «привет» и «пока».

— Да он же подставщик, мам! Да с ним никто и за руку не здоровается, все брезгуют. Врет он все. Сейчас все на телефон снимают: от дурацкого розыгрыша до буллинга. Мама, ну это обязательно было бы, как ты любишь выражаться, зафиксировано.

Конечно, Юра был абсолютно прав. Перед тем как пойти к директору и в опеку города, я позвонила свекрови.

— Полиночка! — защебетала она. — Я так рада, что ты позвонила. Ей-богу, я решила: жду еще два дня и сама тебе позвоню. С Юрочкой поговорила вчера, он, конечно, переживает, хоть и не признается в этом. Взрослый парень, но такой еще мальчик!

— Галина Николаевна, мне нужно с вами поговорить и как можно скорее. К вам я не пойду; хотите — мы с вами встретимся у меня дома или где-то в более комфортном для вас месте.

— Да, конечно, — ответила она. — А что случилось?

— Наш с вами Юра в опасности, — я намеренно придала значительности и страдания своему голосу. Галина Николаевна любила Юрку настолько сильно, что только она и могла помочь мне сейчас. Идти по пути закона было можно, но через давление на Антонова — намного проще.

Мою нелюбовь к непростым решениям понял и Евгений Юрьевич. Когда я вошла в школу молодых ведьм, там меня встретила старушка-сторож в огромных очках и цветастом платочке на голове, вязавшая полосатые носки, и кот при ней — черный с белым «фартучком». Кот спустился с табуретки и обнюхал меня.

— Это ведьма Ахтырская! — сказала бабуля, не отрываясь от своего занятия, коту. — Проводи ее к Видееву в тринадцатую.

Кот кивнул и повел меня в аудиторию. В коридоре было темно, но чем дальше мы продвигались, тем светлее становилось: свечи зажигались сами собой. Я обернулась — сзади уже погас свет.

— Экономия! — услышала я голос преподавателя. — Колдовские свечи стоят дорого, и Управление по вопросам магии, когда проводит тендер, на качество не смотрит вообще. Сами понимаете, их интересует только цена.

В аудитории не было колдовских свечей, а уже использовалось обычное электричество. Это было обычное место, полностью подготовленное для учеников: парты, доска, шкафы. В шкафах стояли маленькие ступки, корзинки с орехами и почему-то мухоморами. Едва я повесила на вешалку свое пальто, как из угла аудитории вышел дед ростом ниже колена. Я в ужасе отскочила.

— Иван Иванович, не пугай новую ученицу! Наш казённик, офисный домовой. Познакомься, это Полина Анатольевна, молодая ведьма. Кстати, дар-то вы принесли?

Я вытащила из сумки старинную облезлую монетку.

— Ага! — обрадовался Видеев. — Отличная старинная вещица. Давайте-ка попробуем с вами самое простенькое заклинание.

— Да я и не особенно умею, — смутилась я. — У меня как-то само собой получается: слова складываются, энергия откуда-то берется.

— Так это и есть колдовство! Вот попробуйте сейчас сдвинуть с моего стола зеленую папку.

— Может быть, синенькую, верхнюю?

— Ага, узнаю ученическую хитрость. Нет, именно зеленую, то, что в самом низу.

Я надувала щеки, вращала глазами, черпала из воздуха энергию — напрасно.

— Попробуйте разозлиться, — тихо сказал Евгений Юрьевич.

Безо всякого труда и помощи со стороны я рассердилась: на Вадима, из-за которого сжигала свою нервную систему, на Антонова, посмевшего угрожать моему сыну, на этот колдовской дар, после принятия которого я стала молодой ведьмой.

— Осторожно! — крикнул преподаватель. Папки закружились по аудитории, из них вылетали документы, а Иван Иванович бегал, подхватывая их.

Когда на столе снова были разложены папки, а я, как примерная ученица, сидела за партой, Видеев сказал:

— Неплохо! Будем учиться терпению и самоконтролю. А теперь, Полина Анатольевна, скажите мне, с домовым контакт наладили? Или вы его вообще не видели?

Такого кошмара я не ожидала и просто закрыла руками лицо. Какой контакт? Я же не со всеми людьми могу нормально общаться.

— Вот и отличненько! — потер руки преподаватель. — Открываем тетрадочку и записываем.

— Извините, а можно мне листочек? — стало стыдно, что я даже не подумала блокнот захватить.

— Нет! — рассмеялся Евгений Юрьевич. — Вон из того шкафа возьмем себе тетрадочку.

Я встала, чтобы открыть шкаф, но услышала:

— Садимся за парту и колдовским способом открываем шкаф, выбираем себе тетрадь и приступаем к работе!

Вздохнув, я с ненавистью посмотрела на шкаф и тетради. Чем я так провинилась в этой жизни?

ГЛАВА 12. Пустота разочарования.

Юрка смотрел, как я расставляла на разделочном столе, около чайника и на подоконнике, чашки с молоком и блюдца с печеньем.

— Мам! А ты не думала, что домовой ушел вместе с папой?

— С чего бы? – удивилась я.

— По старым обычаям старший мужчина в доме – глава семейства. Может, домовой и ушел вместе с ним.

— Видеев сказал, что домовой подчиняется ведьме. От меня просто требуется его обнаружить. Сейчас. Второе, что мне как ведьме нужно, – начать общение с ним и подружиться. Пока я ему расставляю угощение, это называется «прикорм».

Юрка затрясся от смеха.

— Ничего смешного! – обиделась я. – Параллельно я должна завести дома помощника: кота, собаку, крысу… Нет! Никаких грызунов!

— Собаку надо выгуливать, мама! – ехидно сказал Юрка, напомнив мне наш с ним разговор, состоявшийся когда-то. – А времени ни

— Значит, кот, – сказала я, сев на диван. – Маленький послушный котик.

— Давай шотландского возьмем! – воодушевился Юрка.

Я отправила его к себе, а сама стала выжидать домового. Час прошел, два пролетели, к позднему времени я уже прикрикнула:

— Да покажись уже, зараза колдовская!

Моментально показалась маленькая фигурка у холодильника со словами:

— Побольше вежливости, ведьма!

Обрадовавшись, я просила домового показаться еще немного. Я напевала колыбельную, скребла по дивану ногтями, увещевала обещаниями купить сладости – никакого шороха, никакого шума. Домовой меня игнорировал. И я подумала о том, где взять кота.

Никого брать мне не пришлось. Он нашелся сам. Но об этом позднее.

Галина Николаевна назначила мне встречу не в модной кофейне, а в маленькой пекарне «Каравай» на три столика у окна. Она была в черном пальто, черном платье и темных очках. Свекровь была в образе роковой женщины, особо впечатлила меня яркая красная помада. Но яркую помаду она никогда не любила. И сколько я знакома с Галиной Николаевной, она всегда предпочитала популярные, знаковые места. В целом ее облик был сегодня малоузнаваемым. Я была настолько на взводе, что безо всяких церемоний спросила ее:

— Вы не хотите, чтобы кто-то видел, что мы с вами встретились?

Она сняла очки и посмотрела очень сурово:

— Ну ты, Полина, совсем ерунду говоришь! Ты сама задала тон нашей встрече, сказала, что наш мальчик в опасности, что только я и могу помочь. Раз так все серьезно, я и оделась под стать нашему обсуждению.

Значит, она не придала значения моей просьбе. Ее «маскарад» — прямое подтверждение тому. Возможно, свекровь полагает, что мой настрой далек от объективности. Но Антонов очень четко дал мне понять, что его месть распространяется на моего сына, ведь я обидела его дочь. Я не находила себе места, нервно реагировала сегодня на звонки и отвела себе сутки на то, чтобы переломить ситуацию. Конфликт с мужем не должен втягивать в него моего сына. Антонов определил моего сына как способ поквитаться со мной, забыв, что его дочь — непосредственная, активная участница моей семейной драмы.

Галина Николаевна сняла очки, достала влажные салфетки, протерла руки и царственно кивнула. Дескать, я тебя внимательно слушаю.

И я рассказала ей все как есть: про беседу с классной руководительницей, про разговор с сыном, который все отрицал, и, конечно, об угрозах Антонова-старшего. Галина Николаевна была спокойна, пока я говорила; она сделала заказ для нас обеих.

— Я могу пойти в Следственный комитет, потому что записала наш разговор, — я отчаянно блефовала, но накал страстей мне казался в моем положении естественным и самым сильным аргументом. — Но не хочу огласки, и, в конце концов, это же ваши друзья, с которыми вы можете пообщаться и заступиться за Юру. Пусть эта подставная дама заберет заявление из органов опеки и попечительства, мне ничего больше не нужно. Бить по мне через сына — несовершеннолетнего мальчика — подло и мерзко.

— Когда ты пришла ко мне на юбилей, то не задумывалась о последствиях устроенного скандала? — неожиданно сказала свекровь. Интонация была достаточно грубой и циничной. — Нет, ты не побеспокоилась ни о том, что обижаешь меня, пренебрегаешь нашими гостями, унижаешь родителей Веры! Ты упивалась своей мнимой местью за счет моего праздника. Ты поступила, как и всегда, прямо и жестоко. И вот Антонов теперь поступает так же!

А вот и она — моя расплата за то, что обратилась за помощью. Стоило пойти другим путем: отстоять правду у директора и в органах опеки, приложить усилия, но сделать все самостоятельно. Тяжело мне обходится помощь любящей бабушки, однако. Решимость и уверенность у меня не отнять, пора поставить точку. Не исключаю, что Николай Сергеевич объяснил супруге, что ее обещания сохранить со мной теплые отношения были скоропалительны. Галина Николаевна в соответствии с рекомендациями мужа сейчас вносит коррективы, обрисовывая контуры нашего будущего общения. Свекор может быть чрезвычайно настойчивым, мне ли не знать. Жаль, Галина Николаевна, но и это не смертельно.

Нам принесли чай и пирожные, и я дождалась ухода официанта.

— Недолго продлилось ваше желание помогать мне! – покачала я головой. – Еще на выходных, сидя на моей кухне, вы просили не перечеркивать связывающие нас годы общения, говорили, что любите меня! И там же вы дали понять, что произошедшее на юбилее не ставите мне в укор, а считаете праздник удавшимся.

— Я пожалела тебя, а сейчас всего лишь объясняю тебе, что Антонов защищает своего ребенка, - она размешала сахар в чае.

— Вашу будущую невестку по совместительству, — добавила я.

— Возможно, — произнесла свекровь, не отрывая взгляда от чашки. – Но тебя это не должно касаться.

— Мне все понятно, - сказала я, вытаскивая из сумки кошелек. – Вы четко расставили приоритеты: будущая невестка, дочь ваших друзей, важнее, чем внук, сын вашего сына, плоть от его плоти. В конце концов, у вас могут быть еще внуки.

Я бросила на стол деньги и поднялась.

— Мне придется говорить с мужем, - сказала она мне вслед. – Это не так просто, потому что Николай считает тебя виновной и в испорченном торжестве, и в разводе, и в диком упрямстве. Его и Антонова связывают не только годы дружбы, но и сотрудничество.

— Вашего внука оболгали, его явно хотят провести по линии комиссии по делам несовершеннолетних накануне окончания школы и поступления в Университет прокуратуры! – я склонилась над Галиной Николаевной и смотрела в ее безмятежное лицо. Я, наверное, напрасно искала объяснения смене риторики: я вычеркнута из семьи Ахтырских вместе с сыном. – Пусть ваш будущий родственник мстит мне, как злой и страшной тетке, оскорбившей его дочку, но оставит моего сына в покое.

— Я поговорю с Николаем.

— Не стоит! Неужели вы думаете, что я не смогу доказать как адвокат бредовость и абсурдность заявления на Юрку? Я же дала вам шанс показать внуку, что вы рядом с ним в любой ситуации, вне зависимости от того, что происходит между родителями. Это нужно не мне, - я стукнула себя в грудь. – Вам! Вы были так важны для него в детстве и так легко отказываетесь сейчас…

Галина Николаевна закрыла лицо руками, она расплакалась.

— Мы справимся без вас, — закончила я, не обращая внимания на свекровь. – Достаньте ваши темные очки, за ними не будет видно потекшей туши.

Я

Я долго ехала до дома, кружа по вечерним улицам, слушая любимое радио и настраиваясь на возвращение домой. Моя обида на жизнь из-за пакости мужа, из-за ненадежности близких и родных, по большому счету, — пустяки. У меня есть сын — главное мое достижение и ценность, есть работа, подруга, мама — ворчащая и не признающая за мной право на развод, но любимая и любящая. Никто не умер и не погиб, все происходящее — не трагедия.

И вот так, пересчитав все «не», я приехала домой к сыну, улыбающаяся и немного замерзшая, потому что недолго покурила за углом дома, подставляя лицо ветру.

Сын делал уроки, но вышел встретить мать и обнять ее за плечи.

— Только я тебе ничего разогревать не буду, — сказал он мне в макушку.

— Да и не надо, я не голодная, — улыбнулась я.

— Бабушка звонила, — оповестил он меня, пока я разувалась.

— Которая? — спросила я, хотя была уверена, что это была моя мама.

— Бабушка Галя. Она просила тебе передать, что Антонов заберет какое-то заявление, и что она очень меня любит. Бабушка плакала: сильно, навзрыд. Знаешь, по-моему, она выплакала все слезы, положенные тебе, как женщине, пострадавшей от мужа-негодяя.

— А еще что-нибудь она сказала?

— Да, — он неловко потоптался на месте. — Что никакой другой невестки она никогда не хотела, а потом бросила трубку.

Галина Николаевна — самый печальный персонаж в этой истории. Вечером, лежа в своей постели, по привычке все еще на своей половине, я подумала, что она, в сущности, правильно сделала сегодня, четко определив мое положение в жизни Ахтырских — бывшая невестка, эгоистично испортившая юбилей и опозорившая их сына, выставив на радость сплетникам его связь с любовницей. Последнее, что мелькнуло в мыслях перед сном, — сожаление, что Галина Николаевна отныне чужой человек. Хорошо, что у меня есть мама.

ГЛАВА 13. И ты, мама?

Я никогда не умела легко прощаться. В детстве, возвращаясь от бабушки и дедушки домой в город, я рыдала, так что мама недоумевала и говорила, что я веду себя некрасиво. «Про тебя обязательно скажут: невоспитанная девочка!», — укоризненно качала головой она. Хотя меня можно было назвать и егозой, и бойкой девчонкой, но никак не невежей. В пространство других людей я без разрешения не входила, так же воспитала и сына.

И сейчас, слушая мамин голос с ее безапелляционной и иногда даже диктаторской интонацией, я просто ждала, когда она возьмет паузу в своем выступлении. Но мама была настроена решительно, и на кухне, мне казалось, не хватало указки и классной доски, потому что она вошла в характерный учительский раж. В последнее время кухня стала местом серьезных разговоров.

Помимо разочарования от грядущего развода, мама была раздражена и на котенка — обычного шпротного окраса, шныряющего между ногами. Я нашла его у подъезда и принесла домой. Ведьма будет воспитывать себе помощника.

— Представление с туфлями недостойно женщины на четвертом десятке лет, а потом еще и выяснение отношений с этой девчонкой в туалете! Чем ты лучше ее? — всплеснула руками мама.

— Может быть, тем, что не вступала в связь с женатым мужчиной? — я удивилась такой постановке вопроса. Я протерла яблоко салфеткой и откусила кусочек.

— Прекрати есть, когда разговариваешь со мной, — возмутилась родительница.

— А ты перестань меня воспитывать, — я перехватила возмущенный взгляд. — Мне сейчас не нужны советы, не нужен анализ моих действий, и я сама мастак раскладывать все по полочкам. Мне кажется, что сейчас у меня в самом разгаре период поддержки. И ее я готова получить, особенно от матери.

— Ну, если ты хочешь жалости, то ты ее и получишь, когда наступит развод, — усмехнулась мама.

— Пусть так. Для кого-то я буду жалкой разведенкой, для кого-то неудачницей, а кто-то скажет, что я поступила правильно. Такова жизнь: сколько людей, столько и мнений.

— Ты даже не попыталась поговорить с мужем, выяснить, почему он изменил. А, может быть, вам стоило пойти к семейному психологу и во всем разобраться?

— Вадим в присутствии сына предельно четко назвал причину измены — я старуха.

Котенок громко и возмущенно мяукнул, пытаясь забраться ко мне, топчась лапками по ногам. Мне показалось, что слово «старуха» ему совсем не понравилось.

Мама не нашлась сразу, что ответить, но педагогическая выучка — это вам не фунт изюму, и, собравшись, она вновь стала меня поучать:

— Значит, стоит посмотреть на себя со стороны, уделять себе больше внимания, прислушаться к мнению мужа…

— Достаточно, — я прервала ее. — Мама, я сказала «прощай» своему браку. В том, что мы расстаемся, нет моей вины, есть лишь неудобная правда, которую мой муж озвучил мне прямо и презрительно: я стала старой для него. Вадим нашел счастье с молодой девушкой. Ты пытаешься мне доказать, что быть разведенной стыдно? Это мировоззрение прошлых лет, мама. Мне стыдно, что эти слова Вадим сказал при сыне, мне неприятно думать о себе как о жертве, потому что я не привыкла к этому. Мне всегда казалось, что быть жертвой непозволительно, позорно. Но еще хуже и страшнее, если я сейчас забуду о своем достоинстве и приду с предложением помириться, «начать все сначала» к человеку, который пренебрег мной и не сумел сказать, что разлюбил. Вадим жил удобно и сытно, делясь своим телом и страстью с двумя женщинами. Он взбешен, потому что я сломала удобный для него

Мама поднялась со стула и, как актриса на сцене, гордо вскинула подбородок. В этот момент она напомнила Юрку — может быть, его увлечение театральной студией от мамы? Такая интересная схожесть.

— С матерью так не разговаривают. Я спишу твое хамство на тяжелый период.

— Точно так же я буду считать, что твой неуместный тон сегодня связан с чрезмерными переживаниями за меня и Юрку.

Мама смотрела на меня снисходительно, как будто знала какую-то тайну, которую нужно было сохранить от меня. Ее порицающий взгляд прошелся по мне, и напоследок она сказала:

— Вадим просил меня выступить в суде в качестве свидетеля. Я не смогла ему отказать.

— Что ты должна опровергнуть или подтвердить? — спросила я, подавив удивление.

— На покупку этой квартиры большая часть денежных средств была предоставлена родителями Вадима. Мне Николай и Галина так и говорили тогда, что отдают деньги, чтобы у сына было хорошее жилое помещение.

Я засмеялась, потому что ничего нового Вадим придумать не мог: он хотел уменьшить мою долю в праве собственности. Свидетельские показания — такая ерунда, но объяснять это маме не желала. Где письменные доказательства? Ключевым моментом было другое: мама была готова выступить в суде против меня и Юрки.

— Как думаешь, что бы ответил папа, будь он жив, на такое предложение Вадима? — спросила я. От потрясения я схватилась за кружку, но она почему-то взлетела вверх, будто бросилась наутек, опустившись у мойки.

Впервые моё бытовое колдовство проявилось в присутствии мамы. Она покосилась на меня, но не стушевалась. Мама всё ещё продолжала учить меня и даже, откликнувшись на просьбу моего мужа, считала это чем-то вроде открытого урока для меня. Отчего в её глазах я всегда представала неразумной и заносчивой, даже представить не могу. Хотя с чего я взяла, что дело во мне, а не в мамином властном характере?

— Не спекулируй памятью отца. Я делаю это для тебя и Юры, может быть, поймешь, что нужно сделать первый шаг к примирению.

— Через шантаж и унижение? Невозможно. До свидания, мама. Когда у меня появится важная для тебя информация, я позвоню.

— Выгоняешь… Ну что же, до свидания. До свидания, Юра! — громко объявила мама для внука.

Но Юрка не вышел из комнаты. Он слышал наш разговор и всё понял — нас снова предали. Эта квартира — наш дом, и я объясняла ему, что доли в ней определены давно, но теперь этот вопрос поставлен под сомнение.

— Твой кот надудолил в мои сапоги! — услышала я возмущенный голос мамы.

— Не забудь рассказать об этом в суде! — ответила я.

Мама громко хлопнула дверью.

— Справимся! — громко сказала я, проходя мимо комнаты сына.

— Стопудово! — услышала я его голос как ответ на призыв.

Когда сын лёг спать, я села на кухонный диван, нагло подняла ноги и положила их на стол. Слева от меня лежали сигареты и пепельница, а справа — чашка с апельсиновым соком. Кофе я не сварила, опасаясь, что не усну.

Мамин визит меня невероятно огорчил. Казалось бы, с моей свекровью у меня были отличные отношения, Юрка был её любимым внуком, а от мамы я получала крохи внимания, оставшиеся после её учеников и педагогического коллектива. Но эта родственная связь казалась нерушимой и надежной, понятной и закономерной. Ещё недавно я думала: «Хорошо, что у меня есть мама». Мама как олицетворение безоглядной любви и поддержки. Я списывала её вечную занятость на то, что она одинока после смерти отца, и работа помогает ощущать себя необходимой, что для педагога как вода для жаждущего. «Она не стала помогать мне с Юрой, потому что много работала, в отличие от свекрови, у которой не было столько обязательств, сколько у мамы», — уверяла я себя.

Галина Николаевна, убедившая Антонова забрать заявление и отдалившаяся от меня, была просто чужой мамой. Но моя мама сегодня почти в лицо мне сказала: «На меня не рассчитывай. Твои проблемы — только твоя ноша». Так чем она отличается от Галины Николаевны?

Пора начинать самостоятельную жизнь в уютном для меня женском возрасте: не рассчитывать на родственников, брать больше клиентов, потому что мне ещё учить Юрку, пополнять заначку, о которой не знал и не знает муж. Долю в той квартире мне придется выкупить у него, потому что из упрямства он откажется её подарить сыну.

Быть уверенной в завтрашнем дне — хороший девиз, но, увы, сейчас он не относится ко мне. Я должна выстоять: вот и все.

ГЛАВА 14. А это и мой дом!

Директор школы приняла меня настороженно. Она сказала, что конфликт исчерпан и заявление на моего сына отозвано. Мама одноклассника Юры пришла и сообщила, что никаких претензий нет и произошло недоразумение, которое они решили в семейном кругу.

— Это недоразумение могло повлечь серьезные последствия, — заметила я.

Почувствовав, что я настроена нейтрально, директор школы тоже расслабилась и сказала, что была просто поражена, когда ей сообщили, что Юра мог вступить в конфликт совершенно беспричинно.

— Отреагировать школа была обязана, но все очень скоро и благополучно для всех разрешилось. Знаете, сейчас такое время, люди стали очень нервными, и с каждым годом это напряжение только растет, – заметила директор. – А тут еще и подготовка к ЕГЭ, которая сама по себе изрядно всех выматывает. Что-то мальчик недопонял, вспылил, маму накрутил.

— Он оболгал Юру, — откинув корректность, произнесла я. – Никакой ссоры между ними не было. А что это за семья?

— Обычная семья, — пожала плечами женщина. – Ничего примечательного, средняя… Понимаете, когда она пришла ко мне и сказала, что после разговора со своим сыном во всем разобрались, она была очень взволнована. Она едва не плакала, когда просила заявление отдать. Может быть, вы не станете с ней встречаться и выяснять отношения? Откровенно говоря, я не поверила заявлению. Юра – не тот парень, что станет обзываться и такие слова в лицо бросать. У него другое воспитание: подумать и только потом выводы делать. Не знаю, что повлияло на эту

Я невольно сравнила эту женщину, мою ровесницу, и маму - педагога с огромным стажем. Мама всегда говорила резко, рублено со всеми, говорила, что это ее тактика: «Учитель должен быть конкретным, никаких расплывчатых формулировок». Интересно, как бы она поступила? Она даже с Юрой вчера попрощалась, не заходя в его комнату. А Галина Николаевна, упрекнув меня в испорченном юбилее, помогла внуку.

Тем временем Вадим получил иск о разделе имущества и немедля отреагировал.

— Спешишь разделить имущество? А что же ты такой небольшой список составила?

— Узнав тебя, Вадим, за последний месяц намного лучше, чем за двадцать лет брака, уверена, что такие мелочи, как рабочий инструмент, газонокосилку, мангал и тому подобное, заявишь ты! — не осталась я в долгу.

— Сегодня я приду домой! Поэтому имей в виду, что хозяйкой дома ты не являешься, я так же имею право приходить в нашу квартиру.

— А как же Вера? Она не обидится, что ты покидаешь ее и будешь делить кров с твоей семьей? Или она тебя выгнала?

— А Вера придет со мной. В гости. Можешь, кстати, нам в гостиной постелить.

Я отключила телефон. Он не приведет Веру, потому что разрыв с Юркой станет окончательным. Наверное, и Вера не согласилась бы прийти к нам. Делать мою жизнь невыносимой — заманчивая идея, но не через скандал, где будет замешан еще и сын любовника. Роль неуравновешенной истерички определена после случившегося на дне рождения свекрови за мной. Я даже слышу, как раздаются голоса: «Так она еще и ведьма!» Вера — жертва. Красивая, молодая, влюбленная, противостоявшая козням жестокой старой жены. Такая картина устраивает и Вадима, и Веру. Ахтырскому-старшему такая идея тоже по душе, так легче и приятнее говорить: «Ну, вы понимаете, что сын был вынужден развестись. Кто может осуждать, что он влюбился в нежную и добрую девушку?»

Когда я открыла дверь, Юры не было дома. У меня совсем вылетело из головы, что сегодня он у репетитора. Я написала ему смс: «Отец может прийти домой». Так у него будет время подготовиться. У сына всякий раз вскипает благородный гнев при упоминании об отце.

Ко мне тут же подбежал котенок.

— Ты все еще без имени, — вспомнила я. — Если, к примеру, тебя назвать Барсик? Очень распространенное и ласковое имя.

— Ой-ой-ой-ой! — услышала я возмущенный голос домового. — Ведьмину коту такое имя выбрать! Не отзовется он. Давай другое имя выбирай.

Он стоял передо мной хмурый, но расположенный вполне дружелюбно.

— Крош.

— С уважением нужно к коту, а ты — Крош. Лучше подумай.

— Пересвет. Светик.

— Годится, — согласился он.

— А с чего ты мне, кстати, на глаза показался, да еще и ласковый такой?

— Поговорил я со Старшим нашенским домовым, он мне говорит: ведьму воспитывать надо.

С ума можно сойти: в школе ведьм обучают, а домовой — воспитывает. Дожила… Он сурово посмотрел на меня и исчез.

После я сразу стала хлопотать на кухне. Вечерний ужин был готов. В мультиварке томились котлеты, размороженные еще с утра. Гарнир был тоже прост: в чашке были макароны, щедро посыпанные сыром, и я разогрела вчерашний суп. Все было как всегда, когда я ждала своих мужчин. Юрка вечно нос воротил от супа, а Вадим, муж, наоборот, с аппетитом уплетал все, что я ставила на стол.

У нас была такая традиция — собираться всей семьей за ужином при любой возможности. Вадим всегда радовался этим моментам, а я просто наслаждалась счастьем — простым и не всегда доступным из-за вечной нашей занятости.

Но сегодня все будет иначе. Мы не сядем все вместе. Юрка, к моему удивлению, не засядет в своей комнате, а составит мне компанию. А вот как поведет себя Вадим… тут я терялась в догадках.

Первым, как обычно, пришел Юра. Раздевшись, он тут же спросил:

– Его еще нет?

– Нет. Скорее всего, и не придет. Он может и не прийти. Просто сказал, чтобы проверить мою реакцию и испортить мне настроение. Как у тебя дела?

– Нормально. По физике пятерка, к ЕГЭ готовлюсь так, будто это решающая битва.

– Молодец!

– Мам, медаль я по баллам смогу подтвердить. По крайней мере, надеюсь, а ЕГЭ постараюсь сдать на максимум. Я понимаю, что мне кровь из носу нужно поступить на бюджет. Я и раньше так думал, но отца считал своей страховкой. А теперь я должен оправдать и твои надежды, и свои.

– В кого ты такой ответственный?

– Ну уж точно не в него, — фыркнул Юра, бросив выразительный взгляд в сторону двери, как будто там стоял Вадим, и отправился мыть руки.

Шло время: восемь часов, девять часов, десять часов вечера. Вадим не пришел. Юрка еще сидел за книгой и одновременно слушал какого-то гундосящего певца. Господи, я не разбираю ни слова! И эти люди еще фыркают на Киркорова, у того я хоть слова понимаю. Н-да, вот она, старость… Когда-то мои родители фырчали на Земфиру, называя ее песни бессмыслицей, а теперь и я удивляюсь вкусу Юры.

Я еще не спала, когда услышала, как открылась дверь в квартиру. Я взяла телефон на тумбочке — час ночи. В коридоре послышался женский смех и голос Вадима: «Давай-давай, проходи».

Голос Веры я узнала сразу:

— А нам не станут мешать, Вадим? Забери, что ты хотел, и поехали к нам, хорошо?

Муж осмелился привести в наш дом любовницу. Вадим не потерял запал и ни капли не утомился, наоборот, он наращивает темп противостояния и готов сражаться со мной до конца. Он привел Веру в дом, где живет его сын, наш с ним сын. Падение вниз продолжается.

Я вовремя выскочила из постели, успев накинуть халат и включить свет. Муж зашел прямо в спальню. Он был в осеннем полупальто, ботинки так и не снял. Никак не обращаясь ко мне, Вадим прошел в комнату и открыл шкаф.

— Тут оставался мой пиджак.

— Ты забрал все свои вещи. Хочу тебе напомнить, что ты ничего здесь не оставил. Гардеробная полностью очищена от твоего барахла. И не мог бы ты вести себя тише? Юра уже спит.

— Кто хочет спать, тот спит в любом случае, не обращая внимания на шум. Мы ненадолго.

—

Вадим ухмыльнулся и был готов что-то ответить, но раздался крик Веры:

— Вадим! Вадим! Он меня толкнул! Он меня толкнул!

Понятно, эта коза зашла в спальню сына, а Юра не стал церемониться.

ГЛАВА 15. Был муж, теперь – вредитель.

В коридоре я включила свет, подхватила Светика на руки, потому что он начал выгибать спину и метаться от испуга. Дверь в комнату сына была закрыта, а Вера стояла у двери и потирала плечо. Ни она, ни Вадим не разулись, на полу проступали грязные следы от обуви. Через две недели у нас с мужем юбилей — двадцать лет вместе, и вот сейчас он с таким пренебрежением к нам с сыном ходит по квартире со своей любовницей. Какая пропасть между тем человеком, с которым я столько лет жила в браке, которого любила и уважала, и этим холеным мужиком с полуухмылкой на лице!

Муж был пьян. Как несправедливо устроено женское мышление: в моей голове беспокойно мелькнуло: «Надеюсь, он не за рулем?» Какое это имеет значение сейчас, когда он унизительно топчется не только в доме, но и плюет нам в душу? Долой глупости и неуместную тревогу!

— Вадим, я не включала свет, чтобы никого не разбудить, и случайно вошла в комнату твоего сына. Он вытолкал меня, бил в плечо. Больно так! — плаксиво жаловалась Вера. — Но я ведь не специально, я не хотела…

— Я поговорю с ним как следует, — прорычал Вадим.

— Поговоришь, — спокойно заметила я. — Но только днем и только когда будешь трезв. А сейчас ты уйдешь.

— Я заберу свой пиджак! — прикрикнул Вадим. — Это мой дом! Я здесь прописан и могу остаться! Вместе с Верой!

Вера улыбалась и наслаждалась моим унижением. Из комнаты вышел Юра, одетый в домашние брюки и футболку.

— Ну и что же ты, папа, пришел так поздно? И зачем с какой-то неизвестной нам женщиной? — заулыбался Юрка, сложив руки на груди.

Вадим обернулся к нему, а я быстро забежала в гардеробную, где лежали в пакете вытащенные из корзины для белья трусы, полотенца и футболки Вадима. Вытряхнув их на пол, я разорвала его банный халат, затолкала в него оставшиеся вещи и перетянула поясом. Пусть получает свою котомку.

— Ты никто еще, — пьяно размахивал руками Вадим, читая нотации сыну. — А если в университет не поступишь, то куда ты пойдешь? А с матерью твоей ты вообще ничего не добьешься.

Я бросила связанный из одежды узел в Веру. У девушки неплохая реакция: она его схватила и брезгливо осмотрела.

— Это его приданое, — объявила я. — Забирай его вместе с приданым. Правда, поношенным и непостиранным, но тебе, Вера, не привыкать. Ах да, чтобы дважды не приходить, я кое-что еще отдам.

На кухне я вытащила шприцы, упаковку уколов от подагры и лекарства от повышенного давления и изжоги и бросила в небольшой пакет.

Неожиданно появившийся домовой бросил мне в руки какую-то странную щепку.

— Брось в пакет ему, — ворчливо подсказал он. — Пусть опилками путь стелется.

— Что это значит? — спросила я.

— Потом сама узнаешь, — улыбнулся он, показав щербинку между зубами. А я, как послушная начинающая ведьма, направилась к горе-мужу.

— Забирай! – пакет я отдала в руки Вадима. – Если тебя скрючит от подагры, я буду только рада, но зачем эти лекарства в нашем с Юркой доме! И сгиньте уже оба!

— Хочешь выставить меня немощным стариком? – выпучил глаза Вадим. – У меня силы как у быка!

Раздался писк котенка, словно в насмешку. Вадим брезгливо посмотрел на него.

Я догадывалась, что спьяну Вадим может рассказать не только о своей физической форме, но и о мужской силе в присутствии сына, а Юрка и так держался из последних сил. Молодая любовница прибавила наглости в общении с женой и сыном; его прежняя интеллигентность и семейные приличия как будто угасали под влиянием Веры. Похоже, он считал, что такое пьяное, грубое поведение – это и есть проявление настоящей мужественности. Скорее всего, это просто пустая бравада, рассчитанная на то, чтобы произвести впечатление на свою любовницу. Но что мне до этого? Это меня уже не касалось.

Я изо всех сил внушала Юрке, что он должен сохранить хорошие отношения с отцом, а Вадим будто не желал этого, включив режим разрушения во всем, что касалось его семьи.

— Он на женщину – любимую женщину отца – руку поднимает! – не унимался Вадим. – Я его в бараний рог сверну.

Юрка напрягся и весь стал как пружина. Он зло и выжидательно посмотрел на отца. Не хватало мне их еще раз разнимать: пьяного дурака и парня, у которого еще коктейль из гормонов не утих.

— Юра, сынок, – обратилась я к нему. – Иди к себе в комнату, отец сейчас уйдет вместе с Верой.

— Это не пустяки, – ответил он мне. Взгляд Юрки был полон напряжения и скрытой угрозы, словно он готов был взорваться в любую секунду.

— Да, не пустяки, сынок. Но я очень тебя прошу уйти. Ты взрослый человек, ты правильно рассуждаешь, но я очень прошу тебя быть выдержанным.

— Ты никому не нужна! – сказал мне на прощание муж. – Ты старая брошенная тетка! Поймала кураж на публике с этими дебильными туфлями, и что? Думала, что моя мать тебя поддержит после такого? Да даже твоя мать тебя за три копейки продала! Потому что твоя реальная цена такая! Три копейки!

— Если он сейчас не уйдет, я позвоню соседке и скажу, что меня пытаются убить, – обратилась я к Вере. – Тебе нужен скандал? Вернее, твоему отцу он нужен? Я ведь соседке назову ваши фамилии и отчества и скажу, что твой отец – известный предприниматель. Если ты и в самом деле собралась жить с Вадимом, то разве не пора подумать о его репутации? Известный в городе адвокат воюет с почти бывшей женой и своим сыном?

В глазах Веры я увидела понимание.

— Вадим, уже очень поздно. Мне завтра в институт надо на первую пару обязательно попасть, – она потянула его за рукав.

Я улыбнулась: еще пару месяцев назад я бы и представить себе не могла, что Вадим будет

Вадим наконец ушел. Он по-хозяйски обхватил Веру, поцеловал ее в губы, забрал пакет с лекарствами и сверток своей одежды и вышел. На прощание он показал мне средний палец.

— Вот урод! — воскликнул сын Юра, явно шокированный. — Мам, что же он такое бабушке предложил? Деньги? За три копейки... Значит, не такие уж это и деньги теперь.

— Бог с ней, Юра! Живем дальше, а сейчас — спать, — сказала я, стараясь звучать спокойно.

Но Вадим… Он ударил меня по самому больному. Он знал, что мама меня не поддержала, и его слова про «три копейки» были прямым намеком на ее предательство. Я почувствовала себя абсолютно раздавленной.

Удивительно, но я провалилась в сон почти мгновенно, хотя накануне была уверена, что предстоящая ночь будет полна тревожных мыслей и беспокойного сна, который придет лишь под утро. А утро началось с бодрого Юры, который поцеловал меня в щеку и помчался в школу.

Я же, не спеша, отправилась на работу. Сегодня меня ждал новый клиент, которого мне передала коллега, срочно уезжавшая в командировку на неделю. Причины ее отъезда в другой город остались для меня загадкой, потому что недельный процесс — редкость.

Подойдя к машине, я обнаружила, что боковые зеркала сложены. Я сразу поняла, что это дело рук Вадима. В нашем тихом дворе такое поведение — настоящая дикость. Похоже, этот пьяный идиот решил мне таким подлым образом насолить.

Дальше все пошло по накатанной: я позвонила в полицию, где мне пообещали приехать в течение часа (пришлось, правда, поторопить их через знакомого). Я успела переговорить с соседкой, которая подтвердила, что вчера ко мне приезжал Вадим. «Как же он шумел в коридоре!» — возмущалась она.

Все эти хлопоты заняли у меня несколько часов, но клиент меня дождался. Это был Туринов Александр Евгеньевич.***Дорогие друзья, с наступающими выходными! Пусть они пройдут так, как Вы планируете. И, конечно, с наступающим праздником! Мира и благополучия!

ГЛАВА 16. Вы женщина в обличье ведьмы.

Туринов сидел в общем коридоре, закинув ногу за ногу, и смотрел в телефон. Его замшевая куртка была расстегнута, открывая красивый кашемировый свитер блекло-голубого цвета. Я никогда не видела его в костюмах: даже в суд он приходил одетым достойно и подходяще для публичного места, но никогда не был полупридушен галстуком. Абсолютная аккуратность и уместность, но в вольной трактовке: «Я всех уважаю, но увольте от официоза и скуки». Естественно, я сравнила его с Вадимом — единственным мужчиной в моей жизни. Муж любил костюмы: дорогие, классические, подчеркивающие его стать, серьезность и статус. Таким его образ увидела я, когда после ряда успешных дел он заговорил о собственном адвокатском кабинете.

— Полина Анатольевна, — он встал и широко улыбнулся. — Вот пришел к вам за помощью.

— Вы, наверное, давно ждете, — сказала я. — Я могу быть или в суде, или на встрече с клиентом; наверное, удобнее было бы для вас созвониться. Но я всегда рада помочь, так что проходите.

— А может, не так официально? — сказал Туринов. — Если мы с вами побеседуем не здесь, а где-нибудь в другом месте?

— В коридоре совершенно неудобно, — растерялась я. — К тому же в некоторых нюансах мне гораздо легче разбираться, когда ноутбук рядом, и я могу посмотреть практику. Просто это может занять больше времени, чем кажется, и я могу вам предоставить минимум всего, что вас интересует.

— Думаю, что вы мне сходу скажете много полезного, — махнул он рукой, — поэтому давайте поговорим не здесь. Или у вас такое строгое начальство?

— Вы же знаете: адвоката, как и волка, ноги кормят. Мой кабинет — условное рабочее место. Наш заведующий редко видит весь коллектив вместе; таких дней в году с десяток, если наберется, то уже хорошо.

Мы вышли из консультации, и Туринов предложил поехать в его машине — большой и чистой, отчего я испытала некоторое огорчение, потому что свою машину я так и не отвезла на мойку, хотя собиралась это сделать еще два дня назад. Вот до чего «разборки» с мужьями доводят, хорошо, что себя помню.

— А не совместить ли нам приятную беседу и обед? — сказал уже в машине Александр Евгеньевич.

— Разве может быть разговор об участии юриста в каком-то деле приятным? — не сдержала я улыбки.

— Еще как! — ответил он. — Дело там и вправду пустяковое, но оно касается моего племянника, и я хотел, чтобы его сопровождал хороший и порядочный юрист. Так почему нельзя поговорить о деле с таким человеком за обедом? Вы доверяете мне в выборе места?

— Конечно!

— Ну и отлично, — подмигнул мне Туринов. — Мой приятель когда-то давно работал на государевой службе — небольшой вельможа, но человек был значимый. Жил неплохо, но как-то без размаха, а жене хотелось большего. И вот она ушла от него, а дочку-подростка оставила. Никто из его родни и знакомых не ожидал, что казавшийся крепким брак может так плохо закончиться. Но Андрей не стал унывать: работал, воспитывал дочь, не без сложностей, но справился со всем достойно. А потом встретил прекрасную женщину, повара по профессии. И, знаете, он полностью изменил свою жизнь, женился, оставил госслужбу и открыл с Катериной ресторан. «Галерею» знаете?

— Знаю, — кивнула я. — Но там никогда не была. Муж предпочитал «Боярский двор» и «Пиканто», а мне было безразлично, где провести время.

— Понимаю. Главное — с кем: с семьей и близким человеком, — откликнулся Туринов. — Попробуем с вами создать новое впечатление, может быть, «Галерея» вам придется по вкусу, и я окажусь тем человеком, кто открыл для вас что-то приятное. Кухня там разнообразная, обстановка — уютная. А в конце нашей беседы вы скажете: совпали ваши ожидания с моей рекомендацией?

Досадно, что я произвожу впечатление человека, которому нужно рассказывать историю развода и дальнейшего процветания своего знакомого. Общий посыл мне понятен: «Жизнь с разводом не заканчивается». Нет, конечно, кто бы спорил. У меня сын, который в июне станет выпускником школы и абитуриентом. Рассыпаться на части от сожаления и горя времени нет.

«Галерея» не была похожа на место с художественными или музейными ценностями;

Туринова здесь знали: к нему тут же подошла администратор и с улыбкой сказала, что столик у окна ожидает нас.

Когда я открыла меню, Туринов тут же предупредил, что никаких «феминистских» замашек не потерпит. «Я пригласил вас, можно сказать, вырвал из лап других клиентов, нуждающихся в адвокате, так что даже не заикайтесь о том, что оплатите свой обед», — заявил он.

— Ну тогда сами и делайте заказ, — ответила я, попросив принести сразу воды.

По-моему, он обрадовался и сразу же заказал суп-пюре с гренками, рыбу под соусом и кофе. Я возразила только против десерта, но Туринов и тут сделал по-своему, сказав, что с десертом мы определимся позже.

Перед нами поставили два стакана и бутылку воды.

Я согласилась, отказаться было неудобно. Все бы ничего, можно было бы встретиться и… Только моя ведьминская сущность, обучаемая, но все еще не обученная, оказалась той еще помехой. Моим домашним заданием было применение магических сил вне бытовых условий. Я собиралась поколдовать на работе: перебрать бумаги, сделать маркерами пометки, не прибегая к рукам.

А что, скажите, пожалуйста, я буду делать в ресторане? Как можно использовать колдовство в заведении общепита? Я вздохнула и достала конфетку из кармана. Шоколад вкусно растекся во рту. Придумала! А почему бы и нет? Вполне себе безобидное колдовство.

Перед нами поставили два стакана и бутылку воды. Туринов открыл бутылку и налил воды нам. Я напряглась и посмотрела на дно стакана: там появились ломтики лимона.

Рука Туринова застыла.

– Ваши проделки? – кивнул он на стаканы.

Я улыбнулась, а потом подняла руку над своим стаканом и по-хулигански щелкнула пальцами. На стакане появился рисунок – огненный лепесток, пылавший как живой.

– Надеюсь, нас не выгонят, – пробормотал Туринов.

– Так что произошло с вашим племянником? – напоминая о настоящей цели нашего обеда, произнесла я.

– А вы прямо сразу к делу? – засмеялся мужчина. Он, по-моему, пребывал в каком-то чрезвычайно приподнятом настроении, и я заразилась от него этой жизнерадостностью. В последнее время у меня было очень мало поводов улыбаться.

– В общем-то, дело несложное. Олег выпил и сел за руль, его остановили сотрудники ГАИ. В общем, протокол поступил в суд, и он может пойти в суд сам, но его родители настаивают на защитнике.

– Так и он один справится, – заметила я разочарованно, потому что дело выеденного яйца не стоило. – Лишение прав и штраф ему гарантированы, мировые судьи на этой категории «собаку съели». Для них это обычное, рутинное дело, они их десятками в день рассматривают.

– Да-да, понимаю, для вас интереса никакого, – Туринов активно закивал, – но его родители очень волнуются, а я не могу их подвести. Пожалуйста, возьмитесь за это дело.

– Возьмусь, но я должна буду провести это через коллегию, выписать ордер, взять гонорар. Нужны ли вашим родственникам такие расходы? Пусть эти деньги потратят на штраф. От вашего племянника нужно только одно: признать свою вину, не препираться с судьей и не искать причины для отложения заседания. Здесь только один принцип: чем быстрее сдаст права, тем быстрее их получит. Мне ли вам объяснять, специалисту в области Правил дорожного движения?

– Да понимаю я все, – склонился Туринов поближе к столу, – и все-таки очень прошу помочь. Понимаете, мои родственники тогда найдут кого-нибудь сами, того, кто как раз будет биться насмерть с ветряными мельницами и будет обещать оставить Олега с правами.

– Ну, бред же! – отвернулась я от него.

– Да, и они ему поверят, и на меня обидятся. А сейчас я им посоветую отличного специалиста, и вам хорошее дело сделаю.

– Это какое же? – дернулась я. Он думает, что у меня клиентов, что ли, мало?

– Вот сейчас вы ерунду подумали! – он поднял указательный палец вверх, будто прочел мои мысли. – У вас в кои-то веки появится незатруднительное дело.

Нам принесли заказ, и мы, пожелав друг другу хорошего аппетита, стали обедать. Пока мы молчали, я тайком рассматривала моего собеседника. Туринова не назовешь красавцем, но он высокий, очень собранный, организованный, оттого производит впечатление сильного человека, и, безусловно, обаятельный. У него густая седая шевелюра и добрая усмешка в карих глазах.

— Вы мне тоже симпатичны, — заявил он.

Неужели я так откровенно его разглядывала? Мне кажется, что к моим щекам прилила кровь; меня давно не подлавливали на подглядывании.

— Даже не понимаю, о чем вы! — сказала я, склонившись над тарелкой.

— Я рад, что развод с Ахтырским-младшим не сделал из вас тень себя настоящей. Он не убил вас в браке, не убьет в разводе.

Вот это заявление. Одновременно с этим я услышала:

— Дорогие гости! Это не наша посуда, — перед нами стояли официантка и администратор. — Или вы немедленно возвращаете нашу посуду, или мы вызываем полицию. Это не наши стаканы.

— А лимон ваш? — поинтересовалась я.

— Не ваш, — «заговорилась» официантка. — В смысле не наш. Чужой лимон не в наших стаканах.

И я снова щелчком пальцев вернула их любимые стаканы.

Девушки, перешептываясь, удалились.

— Вы не женщина, ведьма в обличии женщины. Может, поэтому Ахтырский и не потянул вас? Надорвался?

ГЛАВА 17. Я пью за разоренный дом.

Туринов смотрел на меня, постукивая пальцами по столу. Мой вывод был однозначен: мужчина открыто заявляет о своем интересе ко мне. Мне должно быть и приятно, и лестно, но… Вадима я помнила не только как изменника и подлеца, но и как человека, любимого и любящего. Что лукавить? Иногда думаю: может, если бы я не продемонстрировала ему и Вере тогда, что знаю об их связи, а поговорила с ним по душам, ничего бы и не случилось? Не знаю, раскаялся бы он или нет, но почему-то мне кажется, что муж остался бы в семье. Вот только я бы навсегда осталась с недоверием и подозрением.

— Вадим никогда и не «убивал» меня, — заметила я. — Мы жили очень хорошо, не идеально, но в понимании и уважении. Мне так казалось, по крайней мере. Поэтому моя

— Безжалостной, — закончил Туринов.

— Тогда мне казалось, что я иду единственно верным путем. Я была под действием ревности, гнева и… жалости к себе. Только это не повод для вашего зубоскальства или мнимого сочувствия мне.

— А с чего вы решили, что я вам сочувствую?

— Значит, я не так поняла, — вздохнула я. — Я же забыла, что вы и Ахтырские — старинные приятели.

— Неправильно вы все поняли. Николай и Галина — мои приятели, это так. Но с вашим супругом я никогда не дружил. Мы всегда были в нейтральных отношениях, иногда даже я не соглашался ему помогать в работе, когда не находил понимания, скажем так, в линии его защиты. А вот к вам всегда присматривался. Подойти к женщине, замужней и влюбленной в своего мужа, я никогда бы не посмел — не потому, что это бесчестно, а потому что вы считали бы меня подонком.

— А теперь осмелели?

— Теперь я знаю, что вы не вернетесь к мужу, и никаких препятствий от вас самой я не вижу. Буду за вами ухаживать.

Это можно назвать: «Хорошо, что сижу». Туринов почти открыто мне сообщил, что готов уложить меня в постель, и никаких преград с моей стороны не признает. И как ведь сказал — без тонкостей, реверансов и прочей мишуры: в лоб, твердо, самоуверенно.

— А то, что я ведьма, вас не смущает? Может быть, именно поэтому в моей жизни и наступил крах. Как только в мои руки перешел колдовской дар — маленькая потертая монетка — все изменилось.

— Не смущает. Ваш милый фокус со стаканами даже понравился.

— Это не фокус, так, — я застенчиво прошлась по чуть отросшим волосам у шеи, — баловство начального уровня.

— Не скромничайте, — улыбнулся Туринов. — Скатерть в ресторане и попрошайничество мужа я могу отметить как блистательное выступление.

Ну что скромничать? Я довольно кивнула.

— Ухаживание — крайне приятный период, — сказал Туринов.

— Такое недвусмысленное предложение требует такого же прямого ответа. Я, Александр Евгеньевич, еще не в разводе, все еще испытываю потрясение от случившегося со мной и по-прежнему придерживаюсь той точки зрения, что нельзя пытаться утешить свое пострадавшее самолюбие с первым же мужчиной, обхаживающим меня.

— Ну нет, — засмеялся он. — Что же вы так торопитесь-то! Ну, не в постель я вас сразу после обеда собираюсь уложить. Да, я воспользовался ситуацией с Олегом и, после того как его родители просили помочь, сразу понял, что обращусь к вам.

До десерта мы так и не дошли, потому что я и так была сыта.

— Вы можете дать мой телефон своему племяннику, я буду ждать его звонка после пяти часов вечера сегодня. Отвезите меня, пожалуйста, в консультацию.

Мы ехали молча. Потом Туринов открыл форточку и показал мне пачку сигарет, я помотала головой.

— Я и так много курю в последнее время. Не хочу привыкать. А вы курите.

— Даже если сегодня и поторопился, то ничего страшного в этом не вижу, — сказал Туринов, выпуская дым в окно. — Я, Полина Анатольевна, прямо вам скажу еще раз — буду за вами ухаживать. Сегодня я окончательно убедился, что к мужу вы не вернетесь, даже если Вадим Николаевич вдруг поймет, что надурил от души. Нет в вас малодушия, нет. Не простите.

— А мне казалось, что малодушие — это невозможность простить, — возразила я.

— Не всегда; иногда человек от малодушия не в силах отказать подлости, серости и жестокости. Отказать, рассуждает человек, — значит обидеть, лишить шанса начать сначала. И вот тут-то он и ошибается.

— А я и не знаю, как правильно, — тихо отозвалась я. — Моя жизнь не разрушена, но сильно меня пошатнула. Я сбилась с ног и едва-едва нашла опору. Это сын. Набедокурила я, наверное, на юбилее Галины Николаевны, но это очень помогло не сорваться в истерику и бесполезные слезы. Вы не поймете, наверное, как больно осознавать, что перед моими глазами сейчас не образ Вадима-предателя, а человека, с которым я делила свою жизнь. А она у нас была разной: у Вадима случились неприятности, когда он работал в прокуратуре, не все гладко начиналось и в адвокатуре, было и так, что мы опасались уголовного дела в отношении Вадима. Только у меня и мысли не было, что я могу отказаться от жизни с ним. Быть рядом, стоять всегда за плечом мужчины — тоже не так уж просто. В моих мыслях я все еще думаю о Вадиме как о муже, я забываюсь, когда сервирую стол, оставляя на столе приборы для него, я сплю только на своей половине, прислушиваясь к дыханию, которого рядом нет, я покупаю его любимый бородинский хлеб… Да передо мной каждый день копия Вадима ходит — мой сын, Юрка. А вы говорите мне про ухаживания…

Мы уже приехали, и я закончила говорить, когда увидела, как из консультации выходит наш заведующий. Если и зайду на работу, то только для того, чтобы забрать некоторые документы и посмотреть их дома.

— Я не тороплю вас, — тихо сказал Туринов. — Я просто поставил вас в известность. Только я попрошу вас: если понадобится помощь — позвоните.

— Мне уже предлагали помощь, — заметила я, выходя из машины. — Даже помогли, а потом дали понять, что это разовая акция.

Так мы и расстались. А мне пришло сообщение из школы молодых ведьм: «В субботу в десять часов на летном поле состоится занятие по колдовскому полету. Одеться тепло. В случае объявления атаки БПЛА занятие не состоится. Будьте внимательны, следите за сообщениями РСЧС».

Все сложилось удачно. Занятие состоялось. На мне были теплая куртка, шапка, зимние штаны, в которых я бывала только на даче у Маринки зимой.

Преподаватель Нина Андреевна одобрила мою подготовку и повела в школьную кладовку.

— Выбирай ступу, — сказала она, указав на ряд, где стояли ступы, подходящие мне по размеру. По пояс.

— А без нее никак? — смутилась я.

— Сначала в ступе и с метлой, а потом хоть на кочерге. Это значения не имеет. Полетишь за мной. В помощницы тебе дам Клео. Но ты должна называть ее полным именем — Клеопатра, иначе она обидится.

Я произнесла: «С ведьмой в дорогу!» и ступа, приподнявшись в воздухе немного, сантиметров на десять, поплыла

Нина Андреевна громко сказала: «Клеопатра, будьте так любезны, окажите помощь начинающей ведьме». Я осмотрелась по сторонам и увидела, как открылось в школьной двери круглое окошко, и оттуда вылетела крупная ворона.

Что было в этом полете? Мой страх, невесть откуда взявшиеся плавные движения метлой, которой я орудовала как веслом, строгий голос Клеопатры: «Чего тебя налево-то тянет? Хоть бы одна направо летела! Всех налево тянет… Андреевна впереди тебя летит, придерживайся курса за ней!»

Все это напомнило мне мои курсы по вождению автомобиля. Тогда я тоже с первого занятия с инструктором пришла мокрой до белья.

— А как ты хотела? — сказала мне потом Нина Андреевна. — Тяжело в ученье. Стыдно в таком возрасте и так бояться.

— У меня сын несовершеннолетний, — заплакала я. — Если со мной что случится, сиротой останется. Муж, сволочь, ушел к стерве двадцатилетней. Мне с метлы падать нельзя-я-я-я…

— Не дури! — на прощание щелкнула меня клювом по плечу Клео. — У ведьмы инстинкт, он не подведет.

А время неумолимо мчалось: час за часом, день за днем. У мирового судьи, которому мы с Ахтырским заявили, что примирение невозможно, нас развели, и я ждала, когда решение вступит в законную силу. Спор по имуществу продолжался, решался вопрос о назначении товароведческой экспертизы, чтобы оценить наше с Вадимом имущество. Юрка с отцом не общался, и я знала, что сын очень переживает. Он знал, что я взыскала с Вадима алименты, но тот и тут повел себя мелко: простую процедуру взыскания через судебный приказ он отменил, и я снова обратилась в суд. А до восемнадцати Юрке оставалось несколько месяцев.

В моих глазах муж падал все ниже и ниже. Когда-то близкий и любимый человек изменился до неузнаваемости. Я знала, что деньги «от Вадима» нам передавала свекровь. Эти деньги она отдавала Юрке, а Юрка — мне со словами: «Это твои деньги, мама. Ты все равно на меня потратишь». Я не отказывалась, потому что деньги не были лишними. У меня было много дел в судах, и мы в нужду бы не впали ни при каких обстоятельствах. Только как объяснить такую нечистоплотность? И что стало катализатором таких изменений? Неужели новая любовь?

Болезненно я пережила нашу с Вадимом годовщину, 28 ноября. Юрка пришел домой и, увидев меня и Марину с бутылкой шампанского, спросил:

— Мама, ты на самом деле считаешь, что сегодня праздник?

— Если бы я не встретила Вадима, не вышла за него замуж, у нас с ним никогда не было бы такого замечательного сына. Мне есть за что выпить, — сказала я. — Я пью за разоренный дом, за злую жизнь мою, за одиночество вдвоем, и за тебя я пью…

А Маринка почему-то заплакала после тоста. Потом заплакала и я. Мы обе выпили за то, что «мир жесток и груб, за то, что Бог не спас[1] ».

[1] А. Ахматова «Последний тост»

ГЛАВА 18. Козлы останутся козлами.

Через пару дней мне снова пришлось обращаться в полицию. Домой я возвращалась поздно, потому что заседание в суде затянулось: судья торопился в отпуск, был взвинчен и поклялся, что, пока мы не опросим всех свидетелей и не исследуем материалы дела, он никого не выпустит из здания. Нормальный, в общем-то, человек перед уходом в законный отпуск превратился в чудовище и только что огнем не плевался на участников процесса. Я заявила, что мне нужно домой, потому что дома ребенок один. Косматые брови судьи сошлись на переносице: сколько лет Юрке, ему было известно — город маленький, семью Ахтырских много кто знает.

— Напомните, сколько ему лет? — громыхнул он басом.

— Семнадцать, — вздохнула я.

— Моему десять, — сообщил он, — и он знает, что нужно делать, когда родители задерживаются. Мы продолжаем процесс!

Крыть мне было нечем, потому что жена судьи работала в другом городском суде, и их десятилетний ребенок, как говорили наши общие знакомые, рос как трава в лесу. Моя ситуация в этом ракурсе выглядела намного привлекательнее.

Я сбросила Юрке СМС, что задерживаюсь, и, получив в ответ «ОК», окунулась в дебри большого семейного спора.

Подъехав к дому, я с наслаждением думала о том, что наконец-то попаду в обитель покоя и тишины после шума и бестолковых препирательств в суде. Заданий и занятий в школе молодых ведьм сегодня не было. Сердце мое пело. Я оставила машину на свободном месте у одного из подъездов и тут же услышала какую-то странную возню и возмущенный голос девушки: «Отстаньте от меня!»

Я стала осматриваться и заметила на углу дома нескольких ребят и девчонку, которую один из них держал за руки. Мысли метались в голове. Может, пьяные? Наркоманы? Сразу позвонить в полицию или попробовать воздействовать призывом к порядку? Голоса были совсем молодые.

— Вы что там делаете? — крикнула я. Как назло, во дворе не было никого. Хоть бы какой-нибудь собачник выгуливал своего питомца, лишь бы не так пусто было. Но тут я услышала чьи-то шаги: сзади меня шел парень в синей куртке с накинутым на голову капюшоном. Лицо его не было знакомым, но в темноте и не разглядеть.

— Там девушка кричала, — обратилась я к нему. — Хочу подойти, вдруг помощь нужна.

Парень кивнул мне, и я, обрадовавшись, что уже не одна, поспешила к странной компании. Ребята все как один были в балаклавах. Девушка, увидев меня, взвизгнула и убежала бодрой козочкой.

Когда я прошла мимо странных подростков в балаклавах, меня опередил тот самый парень в синей куртке, видимо куда-то торопившийся. Неожиданно он обернулся, подмигнул мне и резко толкнул назад. Чьи-то руки меня подхватили, но только для того, чтобы снова откинуть в сторону, уже к другому человеку.

Это были совсем не подростки, а парни лет двадцати. Мне бы закричать, но я почему-то издала какой-то хрип, вызвавший дикий хохот пополам с ругательствами у моих мучителей. Я попыталась найти в сумке баллончик, но ее вырвали из моих рук для того, чтобы несколько раз ударить ею же по голове. Опасаясь, что они ударят меня сильнее, я бухнулась на колени и закрыла голову руками.

— Че, старушка, не нравится? –

И тут я, прокряхтев и освободив голос от напавшей непонятной немоты, заорала изо всех сил:

— Вырастайте понемногу у каждого по козлиному рогу! Один – сперва, а через день как положено – будет два!

Трясущимися руками я выбросила ведьминскую силу прямо в них. Не так мне было больно, сколько обидно. Я надеялась, что сила и ярость, что вложила в заклятье, станут лучшей местью.

— Она ведьма, мать вашу! Ведьма, нахрен! – раздался возмущенный голос одного из негодяев.

Напавшие на меня парни напоследок еще раз обложили меня матом, снова я получила от кого-то болезненный удар по голове, после чего они побежали из двора прочь. Ничего, рога будут расти, на стенку полезут, козлы!

Как так получается, что в такие моменты дворы, подъезды, улицы оказываются пустыми? Наверное, исключительно для того, чтобы потерпевший в полиции мог услышать такое:

— Не надо, Полина Анатольевна, поздно вечером домой возвращаться!

— Ой, не надо мне говорить ерунду! – сказала я лейтенанту Лучкову. Его я знала шапочно, впервые встретившись полтора года назад. Тогда это был скромный парень, как говорится, «подающий надежды», а теперь передо мной был суровый, заматеревший мужчина. Не пощадила Лучкова система, вошел он в нее по самую маковку.

— Вадим Николаевич мог бы и встретить жену поздно вечером! – бубнил он, читая мое заявление. Хоть кто-то не в курсе нашего развода. Я ничего не ответила ему. Но каково было удивление Лучкова, когда он получил ответ на вопрос, есть ли у меня подозреваемые на примете, с учетом моей работы адвокатом:

— Конечно! Во-первых, мой бывший муж Ахтырский Вадим Николаевич. Во-вторых, Антонова Вера Васильевна, его нынешняя сожительница. Ну, и я не исключаю, что они нашли этих подростков, которые и напали на меня. Очень красиво разыгранная ситуация: меня «поймали» на крик девушки, а когда я поспешила на помощь, как Чип и Дейл, меня и потрепали немного.

Лучков отложил ручку, развернулся от компьютера и уточнил:

— Так вы в разводе?

— Да. Надо было у меня сразу уточнить, когда личность устанавливали.

— Надо, – согласился он. – Но мы все так привыкли к паре Ахтырских, я и предположить не мог, извините. И вы думаете, что они вдвоем могли выступить заказчиками нападения на вас?

— Почему бы и нет. У нас непростой развод, и мы с Ахтырским сейчас в конфликтных отношениях, поэтому мотив налицо.

Лучков почесал затылок, поерзал в кресле и сказал:

— Тут, конечно, торопиться нельзя, подумать надо над мотивом. А вам я выдам сейчас направление к эксперту, пусть посмотрит, есть ли повреждения, нужно зафиксировать.

— Кстати, будете искать нападавших, - напоследок сказала я. – Посмотрите на их лбы: нет ли там рогов?

— Не понял…

— Буквально надо понимать, буквально.

Думать о себе как о потерпевшей было невыносимо. Даже не могу объяснить, почему в моей голове отложилась мысль, что это чуть ли не стыдно. Возможно, дело в моей профессии, когда ты привык всегда кого-то защищать, а вдруг сам оказываешься в позиции того, кто нуждается в помощи. Возможно, с детства мама приучала меня не быть нытиком, уметь объясниться, постоять за себя.

И вот, когда Юра смотрел на мое грязное пальто, разодранные на коленях колготки и поцарапанную от удара сумкой щеку, мне действительно было стыдно. Сын схватился за голову и слишком уверенно произнес:

— Хрен бы с ним, с этим университетом! Я сначала «урою» отца, а потом уже на актерский поступать буду.

В этой фразе меня шокировало все: и готовность отомстить отцу, и заявление о том, что он может оставить поступление в университет. И я не могу сказать с уверенностью, что из этих двух заявлений меня удручало больше. Актерский факультет! Господи! Кем он оттуда выйдет? Парнем, произносящим «кушать подано»? Или каким-нибудь чудаком из постановок, где по сцене бегают в набедренных повязках? Или в фольге и на роликах? Я так ярко представила себе эту картину, что в голове загудело.

— Мама! Мама! – Юра подхватил меня. – Мам! Сейчас! Ты такая маленькая и худенькая…

На диване я кое-как собралась с мыслями, выпила воды из кружки, которую держал сын. Я вытерла губы, обхватила его голову руками и категорическим тоном произнесла:

— В актеры – ни за что!

А Юра громко засмеялся, своими ладонями ухватился за мои руки и сказал:

— Мамуль, ну что ты на пустяки так реагируешь! Может, я не хуже Кологривого буду!

ГЛАВА 19. Быть ведьмой – уметь исцелять.

Ничего серьезного у меня не было: царапины и синяки на лице, содранные коленки. Головушка моя, по которой меня приложили, не пострадала. «Крепкая скорлупушка», — сказала мне Маринка, когда я ей рассказала о странном нападении на меня. Конечно, похвалила за козлиные рога.

После проведенной экспертизы я снова зашла к Лучкову, который уже вызвал к себе Веру и Ахтырского.

— А все-таки, почему вы так уверенно сказали, что к нападению причастны ваш бывший муж и его… женщина? — поинтересовался Лучков. — Я допускаю, что имеется связь с вашей работой: обиженные клиенты или, наоборот, проигравшие дело вашим клиентам лица. Всякое бывает, мне коллеги рассказали, что когда-то адвокату машину взрывали…

— Это была особая ситуация, — поспешила я его увести от мыслей, тянувших в страшные дебри. — Вам коллеги не сказали, что после этого так называемого подрыва его ценник в прейскуранте взлетел значительно?

— Так у адвокатов прейскурант в регионе общий.

— Да, — улыбнулась я. — Но, как известно, в любом деле есть свои тонкости. Мне немного неловко это говорить, но в подобных ситуациях, будь то суд или полиция, важно быть предельно откровенной. Так вот, нападавшие произнесли две фразы, которые, на мой взгляд, однозначно указывают на моего бывшего мужа и его сожительницу. Только бывший муж использует слово «старуха» по отношению ко мне, а фраза о том, что я «обидела девочку», — это явный намек на недавнюю неприятную ситуацию с Верой Антоновой. Понимаю, что это не является прямым доказательством, но, возможно, это поможет вам в поиске мотивов.

Озадачив Лучкова, я отправилась в суд, чтобы подать иск моего нового клиента. Там все гудело от громогласных людей, строгих приставов, постоянного движения. Именно это в суде не

Он смотрел на меня в упор, без ненависти в глазах, без брезгливой улыбки, как это было, когда он собирал в квартире вещи. Единственное, что я отметила для себя, — чужой, неприятный мне человек. Он колебался: подойти ко мне или пройти мимо.

— Что за заявление ты подала в полицию? — была его первая фраза, обращенная ко мне. — Устроила какой-то цирк: нападение во дворе дома, свидетелей нет, а меня и Веру приплела. Это какая-то новая тактика ведения спора по разделу имущества? Или такой тупой акт мести?

— Ты скоро со всем ознакомишься в полиции. Я не собираюсь тебе пересказывать.

— Нападение! — он намеренно громко произнес слово. — Ну и какие повреждения? А-а-а! Царапина на щеке. Так, может, ты в дверь не вписалась от расстройства чувств? Или выпила с горя после расставания, с кем-нибудь подралась, а теперь пытаешься на меня вину свалить?

— Какой же бред! — фыркнула я, не скрывая раздражения. — Ты бы себя со стороны послушал, Вадим. Я даже не знаю, что у тебя в голове творится: то ли от большой любви к Вере мозги отшибло, то ли возрастные изменения дают о себе знать. Хотя последнее, пожалуй, более вероятно. Знаешь, что действительно поможет тебе прийти в себя? Общение с сыном. Очень полезное мероприятие, рекомендую. Позвони ему. И еще одно: каждый твой выпад в мою сторону я не оставлю без ответа.

— Вадим Николаевич, — услышали мы голос секретаря. — Копию приговора получите!

И к моему большому облегчению он оставил меня в покое.

Сев в машину, я снова задумалась о том, каким чужим и омерзительным может стать для тебя человек, которого, казалось, знаешь досконально. Будто перед тобой не тот, кого ты любила или уважала, а какая-то его жуткая копия или вообще кто-то другой, кто просто носит его лицо. Вадим по-прежнему ухожен, хорошо одет, но что-то другое появилось в нем, не связанное с Верой, с нашим расставанием, но изменившее его жизнь навсегда.

В машине, откинув козырек с зеркальцем, я разглядела на щеке небольшую царапину. Она была чуть ниже морщинок, которые уже начали появляться вокруг глаз. «Ненужная старуха», — промелькнула мысль. Но это не Вадим так меня называл. Он, конечно, может быть ироничным, метко подмечать мои слабости, но я помню, как он однажды назвал меня «моя старушка». И тогда мне показалось, что это не его слова, а эхо чьих-то более злых замечаний. Может, Верочки? А потом я предпочла забыть, простить.

Мысли о Вадиме не давали покоя. Во мне теплилась надежда, что он не причастен к нападению, что это Вера, а он просто не в курсе. Но его ледяное равнодушие к собственному сыну разрывало сердце. Когда я попросила его позвонить Юре, он просто промолчал. Отвернулся, предал, как когда-то меня.

Недавно он больно уколол меня, сказав, что мать продала меня за гроши. А не пытался ли он сам купить сына? Юра остался со мной, и Вадим, кажется, не может этого простить.

Говорят, чтобы по-настоящему узнать человека, нужно не только прожить с ним в браке, но и пройти через развод. Именно в этот момент обнажается истинная сущность.

В памяти всплыл один эпизод. Я сильно заболела, похудела до такой степени, что едва могла ходить. Вадим поднял меня с постели, злую и плачущую, поставил мои ноги на свои ступни и водил меня по квартире, как большую куклу. «Шаг за шагом, шаг за шагом», — шептал он.

Будет ли он так же нежен с Верой? Или, может быть, с ней он будет еще нежнее? Ведь говорят, что возрастная любовь крепче первой.

Вот такая расстроенная и усталая я пришла в школу молодых ведьм.

Увидев царапину на моем лице, преподаватель по бытовому колдовству сказал:

— Так-так! Это никуда не годится.

— «Тональник» размазался, — смутилась я.

— Не в этом дело, — пробормотал он. — Бытовое колдовство подождет, займемся сегодня зельеварением. Изготовление целебной мази — лучшее практическое занятие сегодня.

Он провел меня по лестнице вниз, ниже первого этажа, в просторный кабинет без окон.

— Окон нет, потому что наши юные гении так стараются, что стекла вылетают. Хорошо, хоть стены не пострадали, — предвосхитил мой вопрос Евгений Юрьевич.

В кабинете прямо на партах стояли котелки, книги «Пособие зельеваров. Методика бабы Кати».

— Почему методика бабы Кати? — удивилась я.

— О! — выразительно поднял брови мужчина. — Личность известная среди колдовского сообщества. Ее методика среди кандидатов магических наук докторов — признана выдающейся. Ну, к делу! Он открыл мне учебник на конкретной странице — «Мазь мгновенно исцеляющая».

Первым делом он сказал, что котелок, стоящий передо мной, нужно приподнять над партой на безопасное расстояние — сантиметров пятьдесят от пола, а потом — поджечь.

Перенесла котелок с парты я довольно легко, за что удостоилась похвалы от уважаемого человека. А вот выбрать подходящий режим огня, который я высекла пальцами, — было очень трудно.

Евгений Юрьевич схватил в углу огнетушитель и сказал:

— Ну, жги!

От страха я смогла костер уменьшить до небольшого огня, среднего. Хозяйки меня поймут.

Евгений Юрьевич подал мне необходимые травы, жир кабаний, сметану. Он подал мне большой черпак и объяснил, что я могу им пользоваться: «Но без рук». Так, я научилась помешивать силой заклятья и колдовского взгляда.

В маленькой баночке у меня была на руках собственноручно изготовленная мазь.

— Вечером нанесите, — сказал преподаватель. — Утром и следа не будет от ваших царапин и синяков.

Приободрившись от школьных успехов, прогревая машину, неожиданно для себя, я набрала мамин номер.

— Слушаю! — раздался в трубке ее голос.

— Как ты, мам? Давно не общались.

— Мне казалось, что ты не горишь желанием со мной разговаривать. После того как я высказала тебе правду о твоей ситуации, Полина, ты мне на дверь указала. Неужели ты думала, что я после такого свинства тебе позвоню?

Мама, как всегда, была непоколебима в своей правоте. Признавать ошибки — это

— Но ты и с Юркой перестала общаться.

— Он уже взрослый парень, должен был сам понять, что ты поступаешь неправильно. Именно он мог стать тем связующим звеном между тобой и мужем.

— Бывшим мужем, мам.

— Ты сама разрушила свой брак, не удосужилась ни поговорить с Вадимом, ни задуматься над своим поведением.

— Я поговорила с ним, — усмехнулась я. — И он сказал, что купил тебя за тридцать копеек. А сколько он на самом деле тебе предложил за лжесвидетельство?

— С тобой я ничего обсуждать не стану. Ты забываешь одно: мать никогда не сделает ничего во вред.

— Даже предаст во благо?

— Ты ничего не поняла и намеренно ищешь конфликта со мной, — мама бросила трубку.

Мама ждет моей капитуляции и все еще видит нелепую картинку воссоединения семьи Ахтырских. А я вижу свое спокойное будущее без Вадима, жестокого, несправедливого и подлого. Ведь того Вадима, которого я знала и любила, больше нет.

ГЛАВА 20. Целебная мазь и юный поклонник.

Изготовленная мною мазь оказалась, прямо скажу, отличной. Царапина не сразу, а в течение дня исчезла. Я отправила Евгению Юрьевичу сообщение о том, что все получилось. Ответ был краткий и для ученицы Полины Ахтырской приятный: «Пять за практическое занятие по зельеварению».

Сын оценил мою успеваемость высоко:

— Мам, ты «ващще» крутая! Ты бы еще вопросы по ЕГЭ наколдовала.

Кто о чем! Но на достигнутом я не остановилась. У Светика немного подтекал глаз, и я решила испытать мазь и на нем.

Не ожидал мой котик такого отношения. Я подняла его на руки, погладила и осторожно нанесла мазь. Он взвизгнул, выпустил когти, выгнул спину и спрыгнул с моих колен. Не это поразило меня, а вполне себе человеческий тонкий голосок:

— Ведьма! Предупреждать надо! Я домовому пожалуюсь.

Конечно, пожаловался. Появившийся словно ниоткуда домовой строго мне сказал:

— С ведьминым помощником разговаривать надо, не «сю-сю-сю», а объяснять. А вот так — бац, помазала! — его не воспитаешь.

— Ну что мне теперь делать? — запричитала я. — Светик, ну извини меня. Я хотела, чтобы у тебя глазик не болел.

С Пересветом мы помирились, а домовой пробурчал, что тяжело учить и молодую ведьму, и кота ведьмина воспитывать. Так что колдовская жизнь моя бурлила.

На следующий день я устроила себе поход в любимый магазин — «Книги и канцтовары».

В канцелярском отделе книжного магазина я задержалась, погруженная в выбор идеального спутника на грядущий год — ежедневника. Мой взгляд скользил по рядам, останавливаясь то на практичных органайзерах, то на календарях, украшенных символом наступающего года. Особое внимание привлекли изображения с пушистыми котиками всех мастей, живописные натюрморты и, конечно же, пейзажи Томаса Кинкейда.

Конечно, я читала, что его картины считаются символом мещанства. Только я не искусствовед и не берусь судить о его творчестве. Но в этих, как их иногда называют, «пряничных» и красочных полотнах есть что-то особенное, что-то, что приносит покой и дарит мимолетное ощущение умиротворения и, главное, надежды.

С ежедневником, снабженным фиксированными датами и удобной закладкой, и календарем, выбранным скорее для души, я направилась к выходу. И тут, у самой двери, я увидела сына обувного мастера — Костю.

— З-з-з-зд-дравствуйте! — улыбнулся парень.

— Здравствуйте, Константин! — ответно улыбнулась я. — Неужели за книгой? Или все-таки заглянули что-то взять из канцтоваров?

— И з-з-з-за т-т-т-тем, и з-з-за д-другим.

— Ну, удачи вам! Найдите в том изобилии именно то, что вам нужно, а мне пора, — он придержал мне дверь, и я выскользнула на улицу.

Вечерняя прохлада уже окутала город, и тусклые фонари на аллее создавали легкую иллюзию потусторонности. Я неторопливо шла к стоянке, наслаждаясь одиночеством, пока сын был на занятиях в театральной студии.

— Можно я составлю вам компанию? — раздался рядом жизнерадостный голос Кости. Он шагал вместе со мной, такой беззаботный, как и положено молодому человеку, еще только познающему жизнь.

— Конечно! — ответила я. — Но только ненадолго, я иду к машине. Уже довольно поздно и прохладно. Кстати, могу подвезти, если вы не на машине.

— Нет, сегодня я на автобусе. Даже не знаю, удобно ли вас обременять.

— Ничего страшного, — сказала я, заметив, как он обрадовался. – Тем более, я хочу еще раз вас отблагодарить за работу с моими туфлями.

— Вам понравилось? Вы их еще носите?

Было как-то неловко сказать, что я давно их выкинула, поэтому я коротко ответила:

— Конечно же! Ну а пока пройдемся. Покупки вас порадовали, кстати?

— Д-д-да. В-в-в-зял книгу и ручки с к-к-карандашами.

— Где вы учитесь, Костя? – поинтересовалась я. Когда бы я ни пришла в мастерскую Стаса, парень был там всегда.

— В Среднерусском институте, факультет м-м-м-менеджмента. П-п-п-папа считает, что я должен п-п-п-получить высшее образование.

— И он прав, Костя, — сказала я. — Вы можете не всегда помогать отцу в мастерской. Мастерская навсегда останется у вас как у продолжателя дела отца, тем более что вы со Стасом занимаетесь и ремонтом сумок, и кожаных изделий. Но ведь вы можете заниматься и чем-то еще, правда? И вот тут-то менеджмент вам, Костя, просто необходим. Представьте: вы сможете управлять и мастерской, и каким-то другим своим делом. Для предпринимателя это же просто идеальное образование! Отличный выбор, Костя.

— Наверное. А п-п-почему вы так п-п-поздно одна?

Не знаю, почему я вдруг стала такой разговорчивой. Возможно, вечер, как и обычно, располагает к откровенности. Хотя весь разговор был непринужденный и довольно дружелюбный. Вопрос был чуть-чуть бестактный, но для молодого парня это простительно и, в целом, характерно.

— Сын сегодня занят, он занимается, помимо учебы, еще и творческой деятельностью. С мужем мы сейчас в состоянии развода, уже и дело в суде. Оставаться дома как-то одна еще не привыкла. Пока хорошая погода, нужно использовать даже вечернее время.

Взгляд Кости был настолько внимательным, что я даже смутилась.

— П-п-п-почему вы разводитесь?

— Жизнь очень непредсказуема, — я подбирала слова. – Когда вступаешь в брак, питаешь какие-то надежды, потом строишь планы, ставишь цели и добиваешься их. Конечно, без любви брак невозможен, и она только укрепляет двух людей, когда они вместе шаг за шагом идут по жизненному пути, создают свою историю. И каждая история, увы, имеет завершение. Кстати, мы подошли к машине.

Отключив

Я включила радио, мы немного посидели молча, пока я прогревала машину. Костино присутствие было мне совсем не в тягость.

— Куда вас подвезти, Костя?

— Д-д-до остановки.

— Это как-то нехорошо, я же сказала, что подвезу вас.

— Если т-т-только п-п-п-по пути, а так – не надо.

— Мы же договорились с вами, что я подвезу, — удивилась я такой скромности.

— Д-д-договора не был п-п-письменного, — засмеялся он.

— Это называется по умолчанию, — пресекла я дальнейшие отговорки. – Не спорьте со старшими.

Я шутливо нахмурилась, но, кажется, парень не понял моей иронии. Он слегка растерялся и отвернулся к окну, чтобы не было видно его смущения. Зато, когда я спросила адрес во второй раз, он моментально его назвал. И я поняла, что зря он боялся создать мне неудобства - оказалось, это совсем близко к моему дому.

Через пару минут Костя вздохнул, словно собирался с духом, и сказал:

- В-в-вот вы сказали, что нужно слушать с-с-старших, а я и не считаю, что вы намного старше меня. Мне двадцать один год.

— Да это я так, - примирительно сказала я, — к слову. Когда нет достаточных аргументов, чтобы убедить, приходится выдавать клише. Не принимайте близко к сердцу, само собой, вы взрослый человек. И в мыслях не было относиться к вам как к ребенку, хоть вы и немного старше моего сына.

— В-в-ваш муж обидел вас? – неожиданный вопрос Кости меня даже неприятно кольнул.

— С чего вы взяли? – резко ответила я. – Вам, Костя, зачем это?

— П-п-потому что вы п-п-переживаете, а кольцо обручальное на п-п-пальце носите. В-в-вам тяжело его снять. М-м-мне не хочется, чтобы вы расстраивались.

Хороший парень, зря я так резко отреагировала. На самом деле, он просто мне сочувствует. Ведь сама же я ему рассказала про развод, слишком откровенно поделилась своими чувствами и переживаниями. Наверное, он просто не подумал, что, спрашивая о муже, уходит за пределы деликатности.

— Скажем так, наше расставание болезненно, не без претензий с моей стороны к мужу.

Я покосилась на парня, он, кажется, был не в обиде, но чрезвычайно сосредоточен. По-детски хмурое и озадаченное, и я подумала, что он уж слишком близко к сердцу принял мой сегодняшний рассказ. Тем временем мы подъехали по названному Костей адресу.

Попрощались мы тепло, и я с спокойной душой поехала домой. Я поняла, что проголодалась, и с аппетитом думала о голубцах, которые лежали в холодильнике. Трудности дня отступили, и стало понятно, что все мои мысли сейчас сосредоточены на требованиях желудка: голубцы, сметана и горячий чай с вареньем потом. Все мои заготовки остались еще с тех времен, когда я и помыслить не могла о разводе.

«Все это и есть жизнь, — вздохнула я. – Она не обязана со мной считаться».***С наступающими выходными, дорогие друзья! Пусть они ничем не будут омрачены. И берегите себя и друг друга.

ГЛАВА 21. Раны разочарований.

Все точки над «i» в отношениях с семьей мужа оказались расставлены окончательно через пару дней. Есть визиты, которые всегда неожиданны, потому что кажутся противоестественными. Я, заехав во двор, увидела знакомую мне фигуру Ахтырского-старшего. Николай Сергеевич стоял у подъезда.

— Поздно возвращаешься домой. Я уже и ждать устал.

— А вы меня не предупреждали, что придете. Могли бы и к внуку подняться, вместе бы с Юрой меня подождали.

Свекор хмыкнул. Он окинул меня снисходительным взглядом. Никакой симпатии почему-то я у него не вызывала никогда. Его сегодняшняя неприязнь как раз объяснима и историей с туфлями, и моим требованием отдать Юре «южную» квартиру.

Николай Сергеевич был в удлиненном пальто, руки он вложил в карманы. Элегантный мужчина элегантного возраста некрасиво дернул носом, потом развернулся ко мне спиной и смачно высморкнулся на асфальт. Он сделал это намеренно, чтобы еще раз подчеркнуть, как относится ко мне и моей жизни. Остаться в долгу, не ответив на хамство? Нет, не в эти дни, когда я иду по тропе отчаянного сопротивления.

Я улыбнулась. До чего же противно: с волками жить — по-волчьи выть. А потом провела носком ботинка по асфальту, а затем, будто невзначай, поставила каблук на ногу Ахтырскому-старшему.

Свекор отдернул ногу, немного пошатнувшись. Мое нападение было неожиданным, но нисколько не удивившим его.

— Ну, раз у нас состоялся обмен любезностями, давай-ка отойдем в сторонку. Потолковать нам нужно.

— Какой интерес мне с вами беседовать? — я уже была готова направиться в подъезд, но рука свекра придержала меня за локоть.

— Я так думаю, что это наш с тобой первый и последний разговор, Полина. Потому как мне давно понятно, что твои пути с Вадимом скоро разойдутся. Это Галина в первые дни бегала как ужаленная с мыслью, что ты и наш сын должны непременно помириться. Пришлось объяснить ей, что ни к чему хорошему ее активность не приведет.

Меня уже вот как несколько недель ничего не связывает с семьей Ахтырских, с чего бы мне быть послушной невесткой? Может быть, стоит указать свекру дорогу в места не столь отдаленные? «Юрка, — отрезвила меня мысль о сыне. — Юрка — их внук. Со мной им и вправду не о чем разговаривать. Но, как говорится, есть нюанс».

Иного объяснения, как «во избежание», подобрать не могу, почему я отправилась вслед за Николаем Сергеевичем пройтись по нашему двору. Было уже прохладно, и он поднял воротник. Мы остановились у детских качелей. Свекор рукой мне показал на них и вопросительно посмотрел. Я покачала головой, что на качели не сяду.

— Ну что же, начнем, — как-то звонко и легко, не по-старчески, сказал Николай Сергеевич. — Столько лет в одной семье, а толком ни разу даже не поговорили.

— Не поздновато? — подколола я. — Скоро у нас развод с Вадимом.

— Поздно-не поздно, кто знает? Только другого времени может и не быть, — пожал плечами свекор. — Знаешь, когда наш Вадим привел тебя как невесту, мне было как-то все равно. Сын вправе сам был распоряжаться своей жизнью: влюбляться, совершать ошибки. А вот Галя видела своей невесткой другую девушку, дочку подруги, и была очень разочарована. А потом все изменилось: жена прониклась твоей смелостью в общении с нами, раскованностью, не выходящей за рамки воспитания, а я увидел в тебе то, что станет когда-нибудь

Как только у меня появилась финансовая стабильность, я велел ей уйти с работы и заниматься домом и сыном. Я видел в этом престиж и собственное удовлетворение оттого, что сын простого работяги может обеспечить семью не просто всем необходимым, но и приблизиться к тому, что может считаться в нашем городе роскошью. Понимаешь, даже в моей мягкой и очень неконфликтной жене зажгла огонек гордости за неповиновение. Знаю, что она мечтала о карьере, но самостоятельная женщина — большое неудобство в семье. Женщину, которая зависима от тебя как от хозяина, намного проще убедить в важных для тебя вещах.

— Держать в повиновении?

— Разве я держал в повиновении Галину? Совсем нет. Я всегда направлял, рекомендовал, убеждал: безо всяких затруднений. На тебя мое влияние никак не распространялось. Поначалу Вадим как мог уводил тебя от моих советов, притом что и ты аккуратно и деликатно дала понять, что в моем участии в воспитании внука не нуждаешься.

— Ну да, в нем нет «ахтырского» стержня, — хмыкнула я. — А в чем он, кстати, заключается?

— Твердость, способность идти вопреки.

— Так ведь и у Юры есть эти качества, — мне стало обидно, что за моим мальчиком не признают очевидные достоинства.

— Есть, — кивнул свекор, — но ничего не поправить, мое отношение к нему всегда будет … с оглядкой, подозрением, что ли.

— Может, все дело в том, что он мой сын? Ребенок от нежеланной невестки?

— Да он твой во всем! Однажды я съязвил по твоему поводу, назвав «мадам юристкой» по незначительным спорам. А мальчишка мне сказал: «Ты обижаешь маму. Мама — грамотный юрист, я не раз об этом слышал, но она никогда не рассказывает об этом. А вот папа хвастливый!» Десятилетний ребенок не признавал меня как главного человека в семье.

— Самой собой, главные люди для ребенка — родители, бабушка и дедушка очень важны, но для ребенка они — мама и папа его родителей. Господи, маленький мальчик заступился за маму, о которой вы говорили с пренебрежением, и вы сразу определили его в нелюбимые внуки!

— Ты сама заметила, Полина, что, прежде всего, он твой сын – вот в чем вся неприятность!

— Такой бред, такой снобизм, что слушать невозможно! – возмутилась я. – Зря на этот разговор согласилась. Думаю, нам обоим пора домой. К себе и к нелюбимому внуку не приглашаю.

— Я и не собирался! – зло ухмыльнулся он. – Поэтому напрасно ты пыталась через мою жену «отжать» себе «южную» квартиру. С тебя достаточно и того, что ты получишь по решению суда. Ничего лишнего: остальное заработаешь как грамотный юрист. А уж после того, как ты унизила всех нас на юбилее Галины, к которой очень привязана, так на что можно вообще рассчитывать?

— Про измену сыночка знали, естественно?

— Молодая кровь будоражит! – зубоскалил он. – Галина тоже знала. И потом, девочка скромная, очень гибкая, как глина в руках моего опытного сына. Но жена осуждала, а я делал вид, что не вмешиваюсь в дела Вадима. У Веры Антоновой нет твоей деликатности и хитрости, но есть большое почтение перед родителями Вадима.

Наступила пора избавиться от нравоучительного тона, еще более отвратительного, чем наставительный тон моей матери. На мне и Юрке этот псевдопатриарх семейства Ахтырских поставил крест, образно говоря. Долой дипломатичность!

— Хотела бы пожелать хорошего вечера и сказать вам до свидания, но желания такого нет!

Я развернулась, чтобы пойти домой, но вслед мне был брошен такой вызов, на который я не могла не ответить.

— Кстати, матери своей передай, что даже то, что она выступит на стороне моего сына в суде, никак не поможет снова стать моей любовницей! Старовата уже для таких игр.

Я даже пошевелиться не могла: остановилась, как каменная статуя. Какую мерзость еще он способен выдумать?

— Твоя мать своей карьерой во многом обязана мне. Не быть ей завучем, если бы не моя помощь. Она-то, конечно, видела себя директором. Только я устал от нашей короткой, иногда даже приятной связи.

Мерзавец смеялся мне в спину. Горько, очень горько. Но я поверила ему. Необъяснимо, почему, однако, поверила.

— Поэтому она так легко согласилась подыграть моему сыну в разводе с тобой.

Вот и вылетела еще одна парфянская стрела мне в спину от Ахтырского-старшего.

«Нет уж, пусть убивает в лоб, а не в затылок, — подумала я. — Истина бывает намного опаснее, чем можешь себе представить». Я развернулась и посмотрела свекру в глаза.

— Даже если и так, моя мать всего лишь ошиблась, приняв вас за порядочного человека. Только с вами этот вопрос я обсуждать не стану. Надеюсь, с вами больше не увидимся.

— И не обращайся к Галине, она не пойдет против семьи: никакой квартиры в Геленджике или еще каких-то поблажек не будет!

Я обернулась и прочертила рукой в воздухе знак молнии:

— Разрази тебя гром!

Почти сразу в небе появилась молния, и чуть позже послышался раскат грома. Ахтырский старший вздрогнул и с ненавистью посмотрел на меня.

Молния снова сверкнула, она спустилась ниже третьего этажа. Гром беспощадно громыхнул почти рядом. Николай Сергеевич не отрывал от меня взгляда:

— Ну, убей меня, — тихо сказал он. — А кому Юрка будет нужен?

В третий раз молния пролетела стрелой мимо него.

— Исчезни! — велела я ей. — Теперь вы понимаете, что живете по моему разрешению?

Свекор выдержал паузу и на прощание ядовито заметил:

— Недооценил я ведьму.

С мыслями я собралась только дома: не помня, как поздоровалась с Юркой, как разулась и надела домашнее платье. Мать ответила сразу:

— Слушаю!

— Это ты послушай! — прикрикнула я. — Твой любовник Николай Ахтырский только что смеялся надо мной, как над дурочкой, верящей в сказку о счастливом браке родителей. И мне жутко интересно, что скажешь ты?

— Это не твое дело, — не стала отрицать мама. Тот же ледяной тон, та же интонация человека, стоящего за учительским столом.

— Отец знал? — мой голос дрогнул.

ГЛАВА 22. Доля женская и колдовская: всё сама.

Самое большое жизненное поражение пришлось на осень, и я ждала зимы, как будто она способна заворошить, замести, заморозить его. Декабрь вступил в права, но не торопился принести колющий щеки воздух, проникающий под шапку или капюшон ветер. Он намекнул городу на скорый приход зимы только серым небом и хмурыми тучами, да быстрым наступлением темноты.

Через неделю решение о разводе вступало в законную силу, и я могла получить свидетельство в ЗАГСе, подтверждающее смерть моего брака. Я сняла с пальца обручальное кольцо и положила его в тумбочку. Наши совместные фотографии с Вадимом постепенно исчезли в зале и нашей комнате, его тапки и зубная щетка, которые он оставил в доме, давно были выброшены, а его любимую кружку я оставила у контейнера. — Разбей её, — говорила мне Марина, а я почему-то не осмелилась. Наверное, из-за смешного ослика, улыбающегося и тянущего мордочку к ручке. Кто-нибудь да подберет.

Моя вечерняя жизнь была неразрывно связана со школой молодых ведьм. Успеваемость была вполне приличная, «четыре» и «пять». У меня был даже дневник, не электронный, а самый обычный, то есть колдовской. В нем проявлялись записи только после того, как я брала его в руки.

Сына и домового это приводило в восторг. Я научилась заклинанию, позволяющему делать моего домового видимым для Юрки, и он, познакомившись с ним, в отличие от меня, ведьмы, спросил его имя.

— Гордей я, — с достоинством сказал он. — А ведьма и имени не спросила.

— Так, ведьма и не знала, что у домовых имена есть, — попыталась я оправдаться.

— Всякая благородная нечисть имя имеет, — сказал домовой. — Воспитания тебе не хватает.

Нд-а, придется как-то реабилитироваться.

— Ой, хотела тебе спасибо сказать, — очень кстати вспомнила я недавнее происшествие у Вадима. — Твои опилки превратились в тараканов, до меня дошли слухи от коллег, что он вынужден был в санэпидемстанцию обращаться. В его квартире, где он со своей козой драной живет, тараканы строем ходят.

— Вообще-то, — важно сказал Гордей, пройдясь ладонью по бороде, — они не только строем ходить должны, но и в атаку, да и оборону держать в случае чего. Так мной велено было, видать, не доработал.

Посмеявшись над колдовскими премудростями, я тем же заклинанием отпустила Гордея, сделав снова невидимым.

Новый сезон и позорная расправа Вадима над моей обувью привели меня сначала в магазин за сапогами, а потом к Стасу, потому что я успела сбить набойку.

Стаса не было, и меня встретил Константин.

— З-з-зд-здравствуйте! — сказал он, вытирая руки о салфетку. — Д-д-давно вас не видели.

— Никак не могла найти повод, чтобы зайти. А Стас решил вас оставить за старшего? — улыбнулась я.

— Д-д-да, есть у него к-к-кое-какие дела. А вы без п-п-повода приходите.

— На чай? — развеселилась я. Парень-то у Стаса отличный, умеет к себе расположить.

— И на к-к-кофе, — он живо откликнулся на мою шутку. — Хотите, я кофеварку поставлю?

- Это было бы слишком нахально с моей стороны, а вот набойку вас попрошу мне поставить.

Я вытащила из пакета сапоги, показала Косте набойку, и пока я объясняла ему, что да как, его пальцы, теплые и чуть шершавые, соприкоснулись с моими. Женская интуиция моя обострилась.

— У вас к-к-кольца нет обручального, — тихо заметил парень.

Вот тебе, Полина, и пожалуйста! Этот взгляд — заинтересованный, настойчивый, исключающий сомнения, это прикосновение — не мимолетное, а тяжелое, подтверждающее намерения, совсем мужское — меня не могли обмануть. Костя ко мне неравнодушен, молоденький парень увлекся взрослой женщиной. Бывает, проходит, и мне стоит найти для мальчика правильные слова и найти тактичное, но не подразумевающее двусмысленностей объяснение, почему «нет» и «невозможно». Ишь ты, кольца у меня нет обручального! Глазастый, влюбленный и слишком молодой.

— Да, кольца у меня нет, — я вытянула свою ладонь, дотронулась рукой до своей сумки, и посмотрела Косте прямо в глаза. — Но жизнь очень непредсказуема, сегодня у меня нет кольца, потому что я могла не надеть, оставив дома, могла потерять, могла отдать ювелиру, чтобы обновить дизайн. Так много вариантов, Костя. Только свободный безымянный палец не гарантирует свободного сердца, оно у меня всегда занято.

Костя не проронил ни слова. Он отвернулся, схватив мой сапог. Я видела, как нервно он дышал, как его плечи тяжело поднимались. «Мужчина, — подумала я. — Для какой-то хорошей девочки. А для меня — мальчик».

— К-к-как срочно вам нужно сделать, Полина? — спросил он, обернувшись ко мне. Голос совершенно замученный, но держится стойко и уверенно. Молодец какой.

— Если через пару дней загляну? — поддержала я его деловой настрой.

— В четверг после двенадцати приходите, — он кивнул, прощаясь со мной.

Машинку мою, пока я разговаривала с Костей, кто-то поцарапал: дверцу с водительской стороны. Я покрутилась вокруг машины и побегала вокруг местности в поисках камеры. Вадим думает, что я это спущу ему или его любовнице это? Козлина, блин… Опять расходы непредвиденные, как сказал бы Матроскин.

В полиции уже глаза закатывают, когда видят заявление от меня. Вот до чего меня довел Вадим.

Заявление я напишу сегодня же, и с машиной нужно решить проблему сегодня же. У меня нет времени откладывать все в долгий ящик. С этой царапиной обращаться на станцию, где я обычно прохожу сервисный осмотр – дорого, мне нужен специалист, который сделает быстро и хоть немного, но дешевле.

Ну что же, не пора ли мне позвонить Туринову? Каждую неделю он присылает мне цветы на работу, интригуя коллег-мужчин и раздражая женщин. О моем разводе не судачит только ленивый: кто-то с сочувствием и удивлением, ведь нашу пару считали стабильной и привычной, той, что приходит вместе к золотой свадьбе; кто-то со злорадством, вспоминая собственные истории несчастливого супружества, а кто-то равнодушно, сосредотачиваясь только на себе. И эти букеты от Туринова оживляют профессиональное пространство вокруг меня, вовлекая в обсуждение даже тех, кто занят работой под завязку.

— Букеты – это красиво, но очень просто. Повысим господину Туринову

— Полина, здравствуйте! – раздался его довольный голос. – Что за чудо или, не дай Бог, беда заставили вас позвонить мне?

— Беда, — почему-то захихикала я. Беспричинно, и, если он подумает, что это признак дурачины, так даже лучше. Но больше не будет цветов и пересудов о моем тайном любовнике, которые как бальзам ложатся на мое израненное сердце. А я так привыкла к ним.

— Где вы? – вдруг строго спросил Туринов. – Сбросьте мне геолокацию. А-а-а, черт! Интернет не работает опять. Глушат, блин. Ладно, просто скажите мне адрес.

— Зачем? – дурачилась я.

— Я приеду к вам и отвезу домой. Мне не нравится ни ваш голос, ни интонация. Что случилось?

— Если голос не нравится, то зачем вы цветы мне присылаете?

Я услышала его сопение и шорох сминаемой бумаги. Как я поняла? Да я сама, когда волнуюсь, комкаю бумагу.

— Полина, вы выпили. Я понял. Вы только за руль в таком состоянии не садитесь. И, черт возьми, назовите уже адрес!

— Ну и глупости вы говорите! – наконец, я перешла к серьезному разговору. - Я трезвая и собираюсь ехать на работу. Просто мне поцарапали машину, и я хотела узнать, может ли кто-то быстро и недорого устранить это.

Я ожидала услышать от Туринова краткий экскурс о том, сколько времени займет ремонт и почему именно конкретный срок, а также полный расклад стоимости. Он же эксперт.

— Поезжайте на работу, занимайтесь спокойно вашими делами. Вечером я приеду к вашему дому, и мы все оговорим. Думаю, что я смогу помочь. Не переживайте ни о чем, – услышала я голос Туринова, слегка насмехающийся.

Неужели за последние несколько месяцев кто-то займется моими проблемами? Золотыми словами я стала считать «я помогу» и «не переживайте».

Он не приехал вечером, а я не стала перезванивать. И я тут же устыдилась своего телефонного кокетства. Наверное, только напряжение последнего времени привело к тому, что я позвонила малознакомому человеку и пыталась переложить на него бремя своей ответственности.

Лежа в кровати, уже почти засыпая, я дала себе твердое слово: больше никого и ни о чем не просить. «Сама, сама, сама», – крутилось у меня в голове. Я только-только учусь жить по-новому, самостоятельно, без мужчины. И не стоит питать никаких иллюзий, надеяться на что-то другое. Я сама. Только я.

ГЛАВА 23. А что ты ремонтируешь – хоть знаешь?

– Полинка! – услышала я голос заведующего, прервавшего мой разговор с клиентом, с которым мы сидели в коридоре суда. – Возле твоей машины «трется» Туринов, и с ним мужик какой-то. Они ее как будто бы осматривают. Вот присели около водительской двери, и пальцем Туринов на нее показывает.

Жизнь моя превратилась в непрекращающееся приключенческое действо. Едва я утром решила, что придется ехать на станцию техобслуживания, как Туринов, не предупреждая, примчался прямо к моей машине.

Извинившись перед клиентом, я отбежала к окну и набрала номер Туринова.

– Полина Анатольевна! Приветствую вас! – раздался его чрезвычайно довольный голос. – Я тут с одним отличным парнем вашу царапину, то есть царапину на вашей машинке, изучаю. Не стал вас отвлекать, сейчас еще пару минут, и я к вам в контору зайду.

Конторой нашу адвокатскую коллегию еще никто не называл.

– Я вас вчера ждала, - выпалила я, не подумав, какую пищу для размышлений тут же предоставила ему. Туринов хмыкнул и продолжил:

– Значит, ждали… Нехорошо вышло. Я должен был позвонить, что не могу приехать, но не сделал этого. Придется реабилитироваться. Но, черт возьми, Полина Анатольевна, как же приятно слышать: «я вас ждала».

– Так что там с машиной? – немного грубовато перебила я.

– Влад сказал, что ничего страшного, и он готов принять машинку на ремонт. Поэтому вам стоит ее отвезти к нему на станцию, и все будет отлично. Если хотите, я ее поставлю сам в ремонт.

– Спасибо, – смилостивилась я, – но мне еще домой надо сегодня вечером приехать. Давайте я вам вечером перезвоню, сейчас мне неудобно разговаривать. Я в суде с моим клиентом.

– Э, нет! – не согласился Туринов. – Не позвоните. Уверен, что вы уже и сами нашли место для ремонта, поэтому и не свяжетесь со мной. Но я настаиваю, Полина Анатольевна, на своей реабилитации, поэтому вечером с вами и встречусь. Часов в семь подъеду к вашему дому?

Мой клиент уже показался мне и показал на часы, мол, скоро судебное заседание начнется, и я согласилась, потому что времени препираться не было.

Вспомнились строки: «А что ты ремонтируешь – хоть знаешь?»[1]

В заседании эмоции били через край: и у меня, и у моего клиента, и у его брата, выступающего по другую сторону судебных баррикад, и у адвоката брата – взахлеб. Ни о каком мировом соглашении тут и речи не было, в наследственном споре каждый хотел отхватить кусочек пожирнее. А ведь при жизни отца жили себе братья в согласии и любви, а как появилось завещание только на моего клиента, то пошли в ход кулаки и оскорбления у двух интеллигентных людей. Откуда и что берется? Впрочем, не мне говорить, ведь у нас с Вадимом немногим лучше…

Пока братья переругивались, а судья, насупившись, ждал, пока они не наорутся, я ради развлечения взглядом приподняла судейский молоток над столом и ударила им по подставке.

– Ой, уважаемый суд! – подскочил адвокат другой стороны. – Как вы напугали-то всех!

– Не я это, – вздохнул судья. – Есть тут у нас ведьмы, наслышан. Зато ор прекратился. Давно надо было…

Вернувшись в консультацию, я столкнулась с любопытными вопросами коллег, которые уже и сами мою машину осмотрели.

– Слушай, мы так поняли, что ты после ремонта ее продавать собираешься? — спросил Иванов.

– Ты с чего взял? — удивилась я.

– Ну, раз Туринов осматривал, значит, ты его попросила сделать «оценку» для продажи после ремонта. Он же приехал с лучшим в городе ремонтником, Владом Кольцовым. А продай ее мне, а? Я бы жене машину купил. Свою жалко ей давать, да и неудобно уже одну на двоих машину иметь. У тебя машина — самый лучший вариант для женщин.

– Нет, я не продаю, — сразу пресекла я дальнейшие

Иванов сдался и начал рассказывать про свой спор со следователем из Следственного комитета, как обычно, с обилием веселой матерщинки и активной жестикуляцией. Заведующий и двое других коллег покатывались со смеху.

Туринов приехал вечером, он позвонил мне и сказал, что готов забрать мою машину.

– Ничего страшного не находите в том, что вы не вписаны в страховку? — спросила я.

– Нет. Видите ли, я дружу с нашими правоохранительными органами, как и любой эксперт-автотехник, и, думаю, они простят меня. Предлагаю поехать со мной.

Конечно, это было бы правильно — поехать с ним, но тогда было бы понятно, что Туринову я не доверяю. Вокруг меня было столько неприятных людей, много лжи и совсем мало надежности, и вот Туринову мне очень хотелось верить.

– Вы же понимаете, что у меня тоже есть знакомые, которые не позволят вам ни продать мою машину, ни пустить ее на детали? — вручая ему ключи, сообщила я.

– Полина, — начал он, но осекся после моего строгого взгляда, — Полина Анатольевна, тогда разрешите мне хотя бы подвозить вас на работу и с работы?

– Разрешаю, — царственно сказала я, и тут мы оба засмеялись.

Я не влюблялась в Туринова, да и он был далек от влюбленности. Было понятно, что он симпатизировал мне, о чем сказал еще давно в «Галерее», и мне это нравилось. Мы не перешли к флирту, предвестнику любовных свиданий — совместных прогулок, посещений кино и кафе и долгих вечерних телефонных разговоров, — нам обоим это было пока не нужно. Мой брак больше не довлел надо мной, тень Вадима давно отступила, но время для другого мужчины в моей жизни еще не настало. Жить в постоянной печали невозможно, беспечной мне не стать, но и траур по утраченному счастью считаю бессмысленным.

Следующая неделя показалась мне сумасшествием, но моей вины в том нет. Туринов приезжал за мной с утра, вручал мне в руки то коробку конфет, то пакет с печеньем, и под разговоры о планах на день мы добирались до моей коллегии. Один раз он вручил бутылку молока, а потом, спохватившись, отдал банку кофе. Вечером Туринов ждал меня у работы и привозил домой. Как само собой разумеющееся. Однажды нас увидел Юра, возвращавшийся от репетитора; я представила его Туринову. На мое удивление, сын просто поздоровался с ним, кивнул, соглашаясь, что добираться мне до работы привычнее на машине, чем на общественном транспорте. Он ни капли не стеснялся Туринова, но на нас обоих смотрел как-то снисходительно. Дома он мне сказал, что помнит его, потому что Туринов часто приходил к Ахтырским-старшим. «Странно все, как кино смотрю, и финал совсем непонятен», — сказал Юрка.

Вечером меня снова ждал Туринов, и мы, как обычно, возвращались домой. Едва мы свернули во двор, как я заметила знакомый силуэт – Вадим. Его машина уже стояла на привычном месте.

– Ахтырский здесь, – словно прочитав мои мысли, произнес Туринов.

– Да, – не опровергать же очевидное.

– Значит, до него дошли слухи, что мы с вами уже почти неделю вместе ездим. Как говорится в «Чародеях», да здравствуют слухи! – воскликнул он.

– Не понимаю вашего веселья, – вздохнула я, чувствуя, как нарастает раздражение. – Вадим в последнее время ничего разумного мне не сказал и ведет себя как вредитель, как безусловный враг нашей, теперь уже бывшей, семьи. Хотя я все еще надеюсь, что наш сын никогда не останется для него бывшим. Ваши отношения с дочерью для меня являются хорошим примером. Юра не должен потерять отца.

– О, взрослый парень. Сейчас уже роль отца для него значит меньше, – небрежно бросил Туринов.

– Много вы понимаете! – вспылила я, не в силах сдержать эмоций. – Если отец жив и здоров, если он вырастил маленького мальчика и до сих пор любим им, то потеря близости во взрослом состоянии обоих ужасна. Я хочу, чтобы Юра всегда мог рассчитывать на отца, вне зависимости от нашего с Вадимом расставания. Ладно, неважно.

Я вышла из машины и посмотрела на Вадима. Он стоял у подъезда, ожидая меня. Он был, как и всегда, отлично одет, может, выглядел немного уставшим, но при его работе и при молодой любовнице это объяснимо.

– Значит, ты с Туриновым спишь? – сходу сказал Ахтырский. – Недолго страдала. Ну что? Настало время поговорить по душам?

[1] В. Вишневский.

ГЛАВА 24. Декабрь старое горе кончает.

Мы с Туриновым переглянулись. Ждать, пока Вадим успокоится, не приходилось. Вряд ли это ревность: ревнуют близких сердцу людей. У бывшего мужа иной интерес, ему отчаянно хочется сказать мне: «Сама такая! Ты чем лучше меня? Может, ты и в браке погуливала?» Но я и раньше особенно не переживала о том, что подумают обо мне чужие люди. Менять подход к жизни после развода было бы глупо.

— Когда необходимо поговорить с кем-то для того, чтобы выяснить что-то, нужно сначала позвонить, — ответила я. — Ты мне не звонил, я тебе встречу не назначала, но готова оговорить удобное для нас обоих время.

Я покосилась на своего спутника. Туринов молчал и смотрел на Вадима. Эта поза — со сложенными на груди руками и абсолютно отрешенный взгляд — ему чрезвычайно шла.

— А я-то думал, что мать имеет в виду, когда говорит, что ты одна не останешься. С первого дня, как я от тебя ушел, мама как заведенная говорит: «Наша невестка одна не останется».

— Так я и не одна, со мной сын. Вроде и ты не один. То, что происходит в суде, пусть там и останется. У каждого сложилось все очень даже неплохо. Или мне почудился упрек в твоем голосе оттого, что мы с сыном не пропали?

— Да-да, — усмехнулся Вадим. — Хватаешься за любое дело, а раньше относилась к этому избирательно. Над тобой уже открыто смеются: жизнь за попку ущипнула, пришлось узнать, как деньги зарабатываются.

Мне было ужасно неловко, что Туринов стал свидетелем такой неприятной сцены между бывшими супругами. Но он не торопился уходить, значит, было нужно прекратить эту перепалку именно мне.

— Я готова с тобой поговорить, мне будет удобно, если ты подъедешь ко мне в консультацию завтра. У меня свободный день, там и поговорим.

— Да не хочу я с тобой ничего выяснять. Просто убедился, что ты нисколько не растерялась, а быстренько подсуетилась, нашла себе старичка под стать своему возрасту. А что-то тебя, Туринов, давно у родителей не видно? М?

— Мое общение с Галиной и Николаем — не твоя печаль, — спокойно ответил Туринов. — А вот если в моем присутствии ты еще раз оскорбишь Полину, я на наши хорошие отношения не посмотрю.

— Чтобы я себя забыл настолько, чтобы во дворе своего дома с престарелым мужиком драку устраивать? — Вадим засмеялся. — Ну уж нет. Мне моя репутация дорога.

Он развернулся и направился к своей машине. Я от души плюнула ему вслед.

— Чтоб тебе из грязи не вылезать! — сказала я. По теории бытового колдовства, ведьмин плевок с таким «пожеланием» ему месиво грязи на дороге обеспечит, да и дома, куда он ни ступит, — чистоты не видать. Сутки «грязной» жизни. Неплохо. Если и пожалуется в Общину ведьм, отделаюсь устным замечанием.

— Я всегда знал, что его напыщенности намного больше, чем настоящего человеческого достоинства, — заметил Туринов. — Он не поверил матери и приехал убедиться. Галина Николаевна знает, что я ухаживаю за вами.

— Галина Николаевна знает, что вы помогаете мне с машиной? — подправила я его формулировку, но на самом деле была крайне удивлена тем, что бывшая свекровь с неожиданным вниманием относится к моей жизни.

— Видите ли, она по-женски улавливала, что я к вам неравнодушен. Вот поэтому она так и переживала, что я после развода не женился вновь. У вашего бывшего мужа всегда был конкурент. В последнем нашем разговоре с Галиной я и не скрывал, что стану добиваться вас.

— Может, вы еще и благословения у моих свекров попросили? — возмутилась я.

— Это уж было бы слишком. По-моему, это смехотворное предположение. Давайте-ка уже мы с вами на сегодня закончим, а вот на выходных встретимся и пообщаемся на эту тему, хотя было бы лучше поговорить о чем-то более приятном.

— При условии, что я приеду на своей машине, — парировала я. — Ее еще не разобрали на части?

— На выходных я поставлю ее под ваши окна. Но на свидание мы поедем на моей машине.

За неделю я не могла, конечно, привыкнуть к обществу Туринова, родственности душ не ощущала, ничего такого, о чем пишут в книгах. Мне было комфортно, что меня доставляют к месту работы и как по часам забирают с нее. Хоть Туринов и сказал, что ухаживает за мной, но, по сути, он присматривался: прогоню — не прогоню, нравится — не нравится. Я была без меры благодарна, что все заботы по «переобуванию» моей машины, замене масла и всему тому, чем не занималась в браке, он взял на себя. Я предлагала деньги, но в Туринове жила рыцарская жилка, и он игнорировал такие намеки.

— Ничем другим я расплачиваться не стану, — однажды заявила я.

Он оскорбился, сказав, что влияние бывшего мужа все-таки негативно на мне сказалось.

Ему хватало деликатности не выходить со мной за рамки обращения на «вы», не навязываться моему сыну, с которым он говорил пару раз. Весь окружающий меня мир иногда казался призрачным, где все зыбко и неустойчиво: от развода до последней встречи с Вадимом. Но, открывая по утрам глаза, я понимала — реальность неизменна: я в разводе и обременена множеством проблем.

— Это все от усталости, — сказала мне Марина. — Тебе нужен отпуск. Тебя вымотал Вадим с его выходками, постоянная тревога за Юру, а впереди у тебя еще тяжелый год с окончательным разделом имущества и поступлением Юрки. На новогодние праздники устрой себе настоящие каникулы, поезжай вместе с сыном в путешествие. Да хоть и в Москву! Ведь главное — сменить обстановку.

По слухам, я знала, что Вадим вместе с Верой собирался в Турцию на новогодние праздники, и поговаривали об их грядущей свадьбе следующим летом. Он еще ни разу не встретился с Юрой, а свекровь — бывшая, естественно, — по-прежнему передавала внуку деньги, которые он отдавал мне. Я взыскала с него алименты, довольно приличные, но из чистого упрямства решение суда он обжаловал. Зато купил дом за городом, опять же по слухам.

Так незаметно мы подошли к декабрю. В отношениях с мамой ничего не менялось. Ее звонки сводились к одному: жалобам на то, что внук, Юрка, ее игнорирует. Тему ее двойного предательства, длящегося годы, я не поднимала, опасаясь, что общение наше прекратится. Мы обе делали вид, что ничего не произошло.

— Ты не смогла привить ему уважение ко мне, — сетовала она. — Я привыкла, что он всегда с Галиной общался охотнее, со мной его отношения были похожи на обязательства, а теперь он и вовсе мной пренебрегает. Недавно он мне заявил: «Бабушка, тебе стоит поговорить с папой. У вас с ним столько общего, вы хотите отобрать у нас с мамой квартиру». Это ты его науськала!

— Мама, ты же педагог, — отрезала я. — Вот и налаживай отношения с внуком сама!

Ее замыслы, связанные с Вадимом, казались мне совершенно непонятными, а в моей собственной жизни она участия не принимала. Слова про «три копейки» до сих пор звенели в моих ушах.

Впрочем, бывший муж больше не переступал порог этой квартиры. Его попытки сменить замки остались в прошлом, и, кажется, он наконец обрел свое счастье с Верой. Я же постепенно привыкала к новой реальности: к тому, что стол сервируется только для меня и сына, что больше не нужно гладить рубашки до идеального состояния и что вторая половина постели теперь принадлежит только мне.

Юрка целыми днями был занят: школа, репетиторы и театральная студия. Совсем немного времени у него оставалось на друзей и на обычный молодежный отдых. Я знала, что он встречался с девочкой, но выяснилось, что с ней он расстался. Он совсем не печалился об этом, и я с улыбкой наблюдала за прекрасными мгновениями юности моего сына.

Новый год мы встретили в компании Марины и ее семьи, и я загадала под куранты только одно: «Пусть все будет хорошо».

ГЛАВА 25. И снова удар в

Когда вечером после новогодних праздников Юрка сказал, что все его репетиторы сегодня после обеда прислали ему СМС с отказом от дальнейших занятий, я, честно говоря, растерялась. Я тут же, не глядя на часы, стала звонить, но никто не взял трубку. И снова, как будто по кругу, меня накрыло горькое разочарование. Стало ясно, что без Вадима или его будущих родственников тут не обошлось.

Сын тоже был взволнован, хоть и бодро говорил, что найти репетитора не проблема. «Кто же заработать не хочет!» — резонно заметил он. Но я видела, как он выключил ноутбук и в тишине, для него совсем несвойственной, сидел в комнате и смотрел в окно, а в раскрытой книге ни разу не перелистнул страницу.

«Что он там высматривает? — думала я. — В небе только нелепая желтая луна, как и сошедшее на нас отчаяние. Но ни я, ни Юрка в этом не признаемся. Только и остается смотреть в окно, только бы не завыть».

А утром я уже была на связи с мамой.

— У нас с Юрой возникла проблема: со вчерашнего вечера мы остались без репетиторов.

После небольшой заминки мама спросила:

— От вас отказались все сразу?

— Да. Я и сама удивлена, хотя тут не надо обладать феноменальной логикой, чтобы понять, что это дело рук Вадима.

— Юра — его сын, — резко оборвала меня мама. — Даже думать глупо, что он станет так мелко отыгрываться на своем ребенке.

— А пытаться увеличить долю в квартире, где живет его сын, не нелепо? — не выдержала я. — Ну, ты должна знать, раз давала показания в суде.

— Вадим не бросит Юру, он будет обеспечен жильем, — ответила моя непробиваемая мама, невесть откуда решившая, что Вадим все еще сохраняет остатки порядочности. — А от меня ты что хочешь?

— Педагогической помощи, нам нужны репетиторы. ЕГЭ через несколько месяцев.

— Я работаю в другой школе, как ты себе представляешь, что я воспользуюсь служебным положением и начну искать репетиторов среди своих учителей? Это исключено.

— Я давала тебе шанс остаться рядом со мной и Юрой, — возмущенно заговорила я. — Тебе и пальцем не надо шевелить, чтобы назвать фамилии тех людей, которые согласятся заниматься с Юрой, но ты и тут показала себя как истинный враг дочери и собственного внука. Я не знаю, что тебе там наговорил Вадим, какие фантазии о жилье для сына преподнес, только это все ложь. Я больше тебя не потревожу.

— Обратись за помощью к мужу! — напоследок заявила мама.

— Не смей даже заикаться о нем, и нас с Юркой, пожалуйста, не беспокой. Мы отвечаем тебе абсолютной взаимностью.

Наш разговор состоялся в машине, потому что я сознавала, что простым он не окажется, и была готова к накалу страстей. Я вспылила, нахамила и дала понять, что не хочу больше с мамой общаться. Не сомневаюсь, что после моих слов ее стальной взгляд не изменился, а она только укрепилась во мнении, что Вадим жил с женщиной неуступчивой, взбалмошной и истеричной. Особой вины за то, что она изменяла отцу, она за собой не чувствовала.

Надеюсь, что произошедшее не станет точкой невозврата. Мы давно открыто не противоборствовали, пожалуй, только когда она отказалась мне помочь в воспитании маленького Юрки, и я во всем положилась на свекровь. Железный характер мамы был нипочем только отцу, который совсем не обращал внимания на ее волевые приказы и со смехом отвечал: «Я тебя не слушаю, мой генерал». Как отец мирился с ее «загулом» со сватом? В душе начинает все бурлить от негодования.

Неприятности этого дня, кажется, отстали, не в силах угнаться за моим темпом. Мне повезло, потому что судебное заседание было отложено, и мы с одним из моих клиентов расстались на две недели. В этом споре у меня образовалась передышка, хотя сложным он не был, а относился к категории формальных.

И после обеда я уже была в кабинете заведующей отделом образования нашего района. Заведующая когда-то обращалась ко мне с просьбой помочь ее дочери в трудовом споре с нерадивым работодателем, и мы успешно оспорили ее выговор. Правда, я ей посоветовала потом найти другую работу, потому что конфликт уже состоялся. «Начните сначала», — убедила я девушку.

Заведующая встретила меня очень радушно. Полноватая, старше меня лет на семь, очень шустрая для своей комплекции, она приняла меня сразу, хотя у нее в кабинете уже кто-то был. Любезно попрощавшись с посетителем, она сняла очки с крупного носа, отложила в сторону какую-то папку и прямо спросила:

— Полина Анатольевна, вы, наверное, с какой-то просьбой?

— Да, — было понятно, что заведующая торопится, но и хочет быть полезной.

Очень коротко я поведала о своей проблеме, сказав, что связана она может быть с моим трудным разводом.

— Да, семейные дела — всегда непростые, — вздохнула она. — Жаль, когда дети страдают. Я в разводе много-много лет, и Танюшку поднимала одна. Бывший муж помогал на копейку, а доносил до всех, что мы с дочкой и живем на его алименты. Не думайте, что жалуюсь, но положение ваше хорошо понимаю.

— Вы поможете нам?

— Ну, конечно. Вы мне в сообщении скиньте, какие предметы вас интересуют по репетиторству. Я подберу кандидатуры, и они сами с вами свяжутся.

— Только, пожалуйста, пусть это будут не учителя нашей школы, — попросила я. — В остальном я полагаюсь только на ваше понимание ситуации.

— Конечно, неплохо бы разобраться, в чем там причина, — запыхтела заведующая. — Очень уж преподаватели легко отказались от работы с выпускником. Какое такое давление могло быть оказано?

— Пожалуйста, не надо. Сомневаюсь, что это повторится вновь. Кто бы ни был причастен, это для меня сейчас второстепенно, это моя зона ответственности.

Я горячо ее поблагодарила, заведующая выразила надежду, что оказалась полезной, и на этом разговор просто «приятной дамы с дамой, приятной во всех отношениях» был окончен.

Мы снова с Юркой справились. Только мысли мои возвращались к одному: когда Вадим сумел категорию личной мести жене поставить выше благополучия своего сына? Я знала, что совесть при характере его некоторых дел уходила куда-то на задворки и больше не мельтешила перед глазами. Но никогда принципы своей работы он не переносил на меня или сына. Значит, это влияние Веры. Нет, мысли о том, что со мной бывший муж был лучше и порядочнее, я сразу

Но обида на Вадима, которую я не демонстрировала, как мелкая заноза отвлекала и требовала вытащить ее из укромного местечка. А чтоб тебя, Вадим! Я набрала его номер.

— Зачем ты ему звонишь? — услышала я верещание Веры.

— Передай трубку Вадиму, тебя это точно не касается.

К моему удивлению, она послушно отдала телефон Ахтырскому.

— Что тебе? — без предисловий спросил он. — Мы только-только от тваренышей тараканов избавились и грязь твою извели. Распроклятая ты ведьма! Что тебе надо?

— Если ты, подонок, еще раз попытаешься навредить моему сыну, я тебе устрою головомойку, какая тебе и не снилась! По-ведьмински мстить не стану, а по-людски — уничтожу.

— Что ты несешь? — заревел он.

— Ахтырский, говорю тебе и твоим новым родственникам: если вы не оставите мелкие пакости в отношении Юрки, то дело по мошенничеству, из которого ты так удачно выполз когда-то, покажется тебе мелочью!

Я прекратила разговор и больше не поднимала трубку от Вадима, предоставив ему возможность слушать короткие гудки.***С пятницей, дорогие друзья! Желаю всем хороших выходных. И, конечно, в наше тревожное время берегите себя и друг друга.

ГЛАВА 26. Один день, когда весна в душе.

2025 год. Март.

Будни — суматошные, удачные, а порой и не очень, усталые и злые — закончились тюльпанным сумасшествием восьмого марта. Забитое судебными процессами, встречами с клиентами, домашними хлопотами время изрядно меня утомило. Подходил к завершению и наш процесс по разделу имущества, и я настраивалась на продолжение битвы в следующей инстанции, потому что решение могло не устроить меня. Юрка был занят учебой, репетиторами и своей отдушиной — театральной студией.

Моя учеба, как ведьмы, еще не была завершена. Почти ежедневные занятия в школе молодых ведьм и домашние задания не вернули меня в школьную пору, но стали откровенной борьбой с желанием не читать магические учебники. Как говорил сын, в доме у нас два выпускника. С домовым и Светиком я была в постоянном контакте.

Гордей, считавший себя моим наставником и старшим товарищем, не уставал давать советы:

— Заклятье защитное на квартиру нужно применить. Это первое. Метлу уже надо присмотреть себе. Весна скоро в силу пойдет. Не вздумай напрокат брать: с них спросу никакого — могут и сбросить. У таких мётел хозяйки нет, они норовистые и проказливые. Это второе. Ну, а в-третьих, готовься, хозяйка, на выходных в доме обереги делать.

Он ловко вытащил из шкафа «Пособие по изготовлению оберегов». Спорить с ним бесполезно. Я зевнула от усталости, а наставник мне сказал: «Всякому по калачу, а зевакам по зевку».

Поэтому я окончания школы молодых ведьм ждала не меньше, чем мой сын своего выпускного.

Семья Ахтырских-старших отлучила меня, но свекровь, не чаявшая души в Юрке, общалась с ним. Еще полгода назад мне казалось немыслимым, что я окажусь в опале еще у собственной мамы. Наш развод с Вадимом и имущественный спор оброс сплетнями: говорили о том, что я устала закрывать глаза на его романы, и о том, что Ахтырский был несчастен со мной, скучной и заносчивой теткой, от которой и трех слов не услышишь — «вся из себя». Это не ново для меня, сдержанность часто принимают за заносчивость.

Но все это отходило на второй план, потому что я наполнялась тревогой о нашем будущем. Заначек от мужа я никогда не делала, о чем теперь сожалела. Финансовая нестабильность давно ушла из моей жизни, и когда я говорила, что мы с сыном «не пропадем», в целом, совершенно не преувеличивала. Все бытовые потребности, включая важные расходы на образование сына, я закрывала легко, не отказывала сыну в молодежных развлечениях. Деньги, которые нам передавала свекровь, я откладывала. Гордость я заглушила убежденностью в том, что для Юрки деньги в Питере, если он поступит, лишними не будут. Но я понимала, что после нашего с Вадимом раздела имущества мне придется выкупать у него долю квартиры. Совсем не хотелось жить в подвешенном состоянии: придет ли он или не придет в квартиру, в компании или один, вспоминая его совместный визит с Верой. Я страшилась и того, что в случае рождения у него с Верой ребенка он пропишет его в нашей квартире. Конечно, оставался вариант с продажей квартиры и нашим переездом с Юркой в другое жилье, против чего мы и не возражали, но и тут Вадим из дичайшего упрямства мог усложнить нам жизнь.

Я не исключала, что придется взять кредит, но была абсолютно уверена в своей способности его «потянуть». Иного выхода у меня не было. Некоторую стесненность, если она все же появится, можно будет и пережить.

Перспективу подобного развития событий мы обсуждали с Валентиной и решили, что будем думать по мере возникновения проблем. «Он совсем не настроен ни на какие уступки!» — вздыхала она.

Личные мои планы я безжалостно отставила в самый темный угол своей жизни. Туринов в какой-то момент понял, что его напор мне досаждал, и даже помощь я не была готова принять, зная, что за ней стоит его влечение ко мне. К новой любви я не оказалась готова, а принимать мою симпатию из благодарности не желал сам Туринов. Он вернул мою машину не только без царапины, но и без некоторых гремящих звуков; за этот неожиданный ремонт он отказался взять денег.

- Очень надеюсь, что если у вас, Полина Анатольевна, возникнут затруднения, я буду первым человеком, к которому вы обратитесь.

Окунуться сразу, едва расставшись с Вадимом, в новые отношения я не могла. Меня все еще тревожили воспоминания; я стала кропотливо перебирать все приятные моменты нашей с Вадимом жизни: от рождения Юры, первого успеха мужа как адвоката, нашей первой покупки машины до отдыха в Геленджике, Крыму, Италии, путешествий по нашей стране. Вадим — отчаянный грибник, и я вместе с ним, не выспавшаяся, знавшая из всех видов грибов только шампиньоны в магазине, была счастлива бродить с ним след в след и хвалиться найденной поганкой, отчего он хохотал в голос.

Теперь семейное счастье казалось мимолетным, далеким, как пролетающие птицы. Я не следила за жизнью бывшего мужа, но мы жили в одном городе, и для меня

— Люблю расслабляться! — откинувшись на диванчик, сказала Марина. — У тебя, конечно, железная воля, но иногда нужно и побаловаться. А завтра — восьмое марта! Я его даже больше Нового года люблю. Цветы от коллег, мужа, поклонников. Между прочим, я загадала: если твой Туринов тебя поздравит с праздником лично — быть тебе за ним замужем!

— А если не поздравит?

— Если он просто пришлет букет и привет с курьером, то у тебя будет увлекательная любовная связь. Вот так-то: в любом случае ты не останешься в накладе, – расцвела подруга от своей изобретательности.

Мы отдыхали в небольшом кафе накануне праздника. Маринка заказала нам столик, и под бутылку шампанского мы говорили о том о сём. Аудитория была ожидаемо женской: лучшая половина человечества, оставив сильную половину за кормой бушующего в стране праздника, веселилась от души. Дамы пришли с цветами, и официанты ставили их не только в вазы, но и в пузатые банки.

— А вот я ничего не загадываю. Цветы от помнящих меня клиентов и коллег я оставила на работе, а себе домой захватила только ветку мимозы. Ее, кстати, нужно ставить в воду? Я слышала, что не обязательно.

— Все любят воду, - весомо заметила Марина. – Цветы тем более, они же, как женщины: если сухо – то это плохо.

Подругу понесло, она глупо захихикала. Мы выпили-то всего ничего, а моя красавица уже весела и полна куража.

— Надо было пойти в ресторан, — вздохнула она. – Тут же мужиков почти нет. Какое это веселье! Давай-ка сменим место дислокации.

— Сейчас все уже забито. Надо было бронировать столик заранее. Успокойся уже, давай-ка мы закажем еще десерт и по домам.

Но за сладким мы снова заказали шампанское, потом мы захотели соленой рыбки, потом снова десерта. Остановить требовавшую праздника душу было невозможно. За соседним столиком дамы, несколько старше нас, затянули подзабытую песню «Твои глаза», к ним подбежали молодые девчонки и предложили все-таки всем вместе спеть «Лучшую подругу» Люси Чеботиной.

Никто из персонала никак не останавливал женские порывы, захлестывающие темпераментом, и официанты просто выполняли свою работу.

Было так душевно, так весело, так хорошо. Конечно, очень хотелось танцевать, но мы с Маринкой стали уже такие «тепленькие», что она выхватила мой телефон и позвонила Туринову.

И мне понравилось, что Маринка прочла в браваде веселья, в жестах самостоятельности мой позорный страх женщины, никогда не остававшейся в первый весенний праздник одинокой. Сейчас я осознаю, что с момента ухода Вадима от меня сквозило унынием брошенной женщины, я будто носила отпечаток недавнего расставания. Я горевала не по Вадиму, как конкретному мужчине, а по жизни замужней женщины. Моя гордость рухнула сегодня, как ширма, за которой я тщательно прятала боязнь остаться одинокой. У Юрки начнется своя самостоятельная жизнь, и я не вправе привязывать ее к себе. Мать должна уметь отпускать, но что делать мне? Господи, да с ума сойду даже от вида одной тарелки, одной вилки на столе, от тишины в доме, от поиска предлога задержаться на работе. Разве не это имела в виду свекровь, сказав Вадиму, что я не останусь одна?

И вот такую, растрепанную от песенно-десертного веселья, сломанную необходимостью всегда казаться неунывающей, разомлевшую от шампанского, она вручила меня Туринову.

— Ей очень плохо, — сама рыдая от переполнявших ее чувств, сказала Марина. Она обнимала меня, а я позволяла себе нежиться в ласковом обещании, что все будет хорошо. — Ей нельзя быть одной. Позаботьтесь о Полинке, а я предупрежу Юру.

— А ты, Марина? — встрепенулась я.

— За мной едет муж, — ответила подруга. — Вон его машина на въезде видна уже.

Хлюпая носом, вдыхая запах кофейного ароматизатора в машине Туринова, с мимозой в руке, которую мне вручил официант, я ехала домой. И все казалось очень странным. Но именно в этот момент, посреди всей этой странности, я вдруг почувствовала: вот оно. Мое прощание. Такое нелепое, но окончательное прощание с прошлой жизнью.

ГЛАВА 27. Ведь сердце в марте снова оживает.

Ведь сердце в марте снова оживает.[1]

Сквозь утреннюю дрему пробивался мужской говор из кухни. Я узнала в нем голоса Туринова и Юры. Телефон показал десять утра. Чувствовала себя обновленной, словно вчерашнее шампанское в уютном кафе подарило мне заряд бодрости и покоя, хотя еще вчера мне показалось, что пара бокалов была лишней.

Утро Восьмого марта всегда начиналось одинаково. Одинаково приятно: ко мне в комнату всегда сначала заходил Вадим с кофе на подносе, а через час была доставка бордовых роз. Юрка всегда поздравлял меня отдельно; не знаю, почему они так с Вадимом решили, но Юрка заходил ко мне с тремя большими хризантемами.

Мы завтракали, а потом ехали с визитами: поздравлять маму и свекровь, у которой собирались за большим праздничным столом.

Сегодня на моей кухне я снова слышу мужской разговор: сына и мужчины, которого я знаю только по работе и в машине которого вчера чувствовала себя защищенной и удивительно умиротворенной.

Ни секунды промедления! Я быстро приняла душ, надела свое домашнее платье — оно было довольно нарядным, как раз для такого случая. И вот я уже почти вышла, чтобы явить себя мужчинам. Но вдруг, совершенно неожиданно, я замешкалась. Застыла прямо у кухонной двери, не в силах двинуться дальше.

— Ишь, уши-то растопырила, — раздался голос домового.

— Да помолчи ты! — цыкнула я. — Там серьезный разговор, мне надо быть в курсе.

— Не по-ведьмински, — забубнил Гордей. — У настоящей ведьмы такими делами кот занимается.

— Он маленький еще.

— Ведьма кота сызмальства приучает. Он и про соседей знать должен, и разговоры подслушивать соседские, да с котами хотя бы на этаже отношения поддерживать. Пересвет к порядку должен приучаться.

— Зачем ему соседские разговоры?

— Темная ты женщина! А ежели другие ведьмы против тебя что замыслят?

— Хватит, — зашипела я. — У темной женщины сегодня, между прочим, праздник. Мог бы и поздравить.

— Так я и поздравляю, — прошуршал Гордей,

— Люди и зимой учатся на машине ездить. Если есть желание улучшить навыки, есть у меня знакомый, который занимается обучением экстремальному вождению, но у него своя методика зимнего вождения. Рекомендую, — сказал Туринов.

— Спасибо. Вот как с поступлением все закончится, так сразу и на курсы экстремалов, — раздался смех Юры.

— А куда собираешься поступать, если не секрет?

— В Университет прокуратуры в Питере. Давно определился, и родители, то есть мама, довольны.

— Ну, то, что мама довольна, — это, конечно, хорошо. А сам-то хочешь?

— Да, — с некоторой долей сомнения сказал Юрка.

— По стопам родителей, в общем-то.

— В прокуратуре отец работал, это он потом в адвокаты подался. По другую сторону баррикад, я даже удивлялся всегда, — фыркнул мой сын.

— Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Тут никого осуждать нельзя. Я, например, долгое время в экспертно-криминалистическом центре работал экспертом-автотехником, а потом стал работать на себя. Во-первых, работа стала более разнообразной, и во-вторых, появилась финансовая стабильность. Служба мне этого дать не могла. Так что можно начать с одного направления, а потом жизнь подскажет. Твои родители правы в том, что нужно получить хорошее образование, а жизнь остальное подскажет.

— А вы сразу с профессией определились?

—Ну да, сомнений не было. Может, где-то отец подсказал, он у меня в милиции работал.

— Мой немного подсказывал, сказал, что будет династия семьи Ахтырских, ну а теперь решил слиться.

— Всякое бывает, — отозвался Туринов. — А как мама пережила уход Вадима?

— Как стойкий оловянный солдатик. Даже плакала так, чтобы я, не дай Бог, не увидел. Она молодец! Только и твердит: «Мы справимся». Бабушка немного помогает и тоже плачет.

— Галина Николаевна?

— Да. Интересно, мама скоро встанет? Она вчера такая смешная была: расслабленная, чуть-чуть даже веселая. А почему вы ее привезли? Она вам позвонила? Или вы вместе отдыхали?

— Ее подруга Марина позвонила мне с ее телефона, я приехал, и она попросила ее отвезти домой. А я вручил ее сыну.

— Хм. Спасибо.

Юрка явно ломал голову над тем, что же связывает меня с Туриновым. Он уже взрослый и, конечно, понимал, что между двумя свободными людьми могут быть отношения. Возможно, его мучило любопытство, а может, и ревность. Но спросить он стеснялся. «Только этого мне не хватало!» — подумала я и, чтобы разрядить обстановку, зашла на кухню.

— Здравствуйте, мужчины! — произнесла я, стараясь придать голосу непринужденность. — А вы, Александр Евгеньевич, с утра к нам решили приехать?

Туринов даже глазом не моргнул. Он лишь коротко переглянулся с моим сыном и начал:

— Вчера я пообщался с вашим сыном, и он великодушно согласился, что я могу присоединиться к поздравлению с Международным женским днем. И вот мы с Юрием хотели...

Не успел он договорить, как Юрка прошмыгнул к кухонному шкафу и достал оттуда целое ведро ромашек. А из-под стола Туринов вытащил пять разноцветных шариков.

— Мама! С праздником! — радостно крикнул Юрка, его голос звенел от счастья. — Желаю тебе здоровья и счастья!

Туринов, стоявший рядом, не мог не улыбнуться.

— Спасибо, мой дорогой, — ответила я, обняв его и потрепав по голове. Он так послушно склонил голову, чтобы я могла дотянуться, что я вдруг осознала: вот она я, его мама, такая взрослая, и рядом с ним — такая крошечная.

Я приняла шарики от Туринова и получила от него порцию поздравлений:

— Желаю счастья во всех делах: и на работе, и в личной жизни, и как маме, и как женщине.

Все шло так чудесно и приятно, что мне сейчас совсем не хотелось заниматься готовкой.

— Придется вам немного подождать, — сказала я, намекая на то, что стол еще не накрыт.

— Ничего подобного, — возразил Туринов.

— Мама, нас приглашают на шашлык, — пояснил Юрка.

— Ну вы даете, ребята! Прямо как в фильме «Москва слезам не верит», — рассмеялась я.

— Мама, ну ты как скажешь... — поморщился Юрка.

— Сегодня такая прекрасная весенняя погода, — продолжил Туринов. — У меня на даче мы с Юрием можем пожарить шашлыки, а вы, дама, можете просто отдыхать и наслаждаться природой.

— Это замечательная идея! — с улыбкой ответила я. — Но ведь Юре нужно поздравить бабушек.

— Я уже позвонил обеим, — сказал сын, отвернувшись. — Этого достаточно.

— Но я же купила им подарки! — возразила я.

— Мам, — тихо произнес Юрка. — Бабушка Таня сегодня уехала на экскурсию, а бабушка Галя... в общем, мам, они все сегодня у Антоновых.

Меня словно обдало холодом. Семья Ахтырских поставила на нас с Юркой точку. Мы остались в прошлом.

— Ну и отлично! — улыбнулась я. — Почему бы нам тогда не отведать шашлыков?

[1] М. Беркович. «Ей имя – женщина»

ГЛАВА 28. Вот тебе и напасть.

Ну как, как всё прошло? - промурлыкала Марина в трубку, явно ожидая чего-то особенного.

— Да ничего особенного, если честно. Он нас с Юркой на дачу в Череночки свозил, шашлыками угостил, время провели.

— А гитара была? Он пел? - Марина явно по сценарию пошла.

Я вздохнула. Ну почему все так зациклены на этих клише из фильмов?

— Поёт он ужасно, Марина. И на гитаре он не играет. Вообще ни на каком инструменте Туринов не умеет.

Подруга обиделась, потому что ничем из того, что было на даче Туринова, я не хотела делиться. Когда Туринов нахально мне заявил, что ухаживает за мной, когда он почти две недели возил меня с работы и на работу, занимался ремонтом моей машины, когда он получил моё категоричное «нет», я спокойно рассказывала ей об этом. Но теперь всё менялось незримо и ожидаемо: время года, люди, окружавшие меня, ощущения и вкусы. Весна принесла мне ожидание свиданий с человеком, к которому я присматривалась, которому хотела доверять, надежду на очищение от отравы прошлых предательств. Я, получив свой «мильон терзаний», снова хотела счастья - женского, выстраданного, обещающего не звёзд с небес, а радость встреч и покой в крепких объятиях.

Туринов не спешил, не торопил меня.

Я не хотела говорить Марине, что, войдя в дом Туринова, увидела мягкость падающего на деревянный пол света, согрелась от огня камина, разомлела от приготовленного на моих глазах глинтвейна, глупо хихикала, когда он надевал мне на ноги связанные его мамой мохнатые носки. Впервые за долгое время я видела что-то похожее на радость в глазах моего сына, который вместе с Туриновым готовил шашлыки и, как мальчишка, дразнил его толстого вальяжного кота-шотландца. Туринов сказал, что кот никак не соглашался остаться в квартире и буквально заставил взять с собой.

С какой-то жадностью этот день я впитала в себя и перебирала воспоминания, не желая ими делиться ни с кем.

Меня не огорчило, что мама так и не ответила на мое поздравление, и очень обрадовало сообщение свекрови: «Будь счастлива». Не берусь судить, была ли она заложницей деспотизма свекра или сама не захотела общаться со мной, только на нее обиды не было. Я сочувствовала ей и своему отцу, которые пережили предательство. Не сомневалась и в том, что Галина Николаевна знала о связи между своим мужем и моей мамой, но сумела не перенести эту боль на отношение ко мне. В коротком пожелании счастья я видела материнское благословение от чужой, теперь уже, женщины.

— Ну что ж, на даче мы были, в гостях я у тебя был, на работе твоей со всеми познакомился, — как-то сказал Туринов, — пора бы и в кино сходить.

Он и правда, как-то вошел в консультацию, и именно в тот момент, когда почти все были на своих местах, со словами: «Хочу украсть у вас Полину Анатольевну. Надеюсь, что мне мешать никто не станет и в полицию не обратится». И как-то так, с юмором и простотой, стал частым гостем у нас. Конечно, все знали эксперта Туринова и, с оглядкой на мой прошлый брак, были немного смущены и заинтригованы. А потом для всех он стал просто «Евгеньевич».

— Еще бы свои заключения делал бесплатно, — сказал как-то заведующий, — цены бы тебе не было.

— Даже скидки не сделаю, — ответил мой Евгеньевич, — но компенсирую пирожными и кофе.

Саша и Юрка нашли общий язык удивительно быстро. Их отношения, еще не переросшие в крепкую дружбу, были наполнены легкостью и взаимным уважением. Со стороны Юрки не было ни тени ревности или отторжения, что говорило о его открытости. Саша же, Туринов, проявлял искреннюю теплоту и заботу.

Его визиты на ужины стали привычным делом. Я снова доставала третий столовый прибор, а по выходным «хвасталась» своей выпечкой. И вот однажды я услышала от сына вопрос, который растопил мое сердце: «Дядя Саня на выходные придет?»

Похоже, Юрке очень не хватало мужского общения, что, в общем-то, неудивительно. Отцовского внимания ему всегда недоставало, но Вадим, его отец, не видел в этом проблемы. Для него было важнее, чтобы сын шел по его стопам и не доставлял хлопот. Однажды он даже поинтересовался, есть ли у Юрки девушка, но получил в ответ: «Па, а тебе-то зачем? На учебе это никак не скажется».

Я знаю своего сына. Он так и не простил Вадиму предательства и того, что тот поверил лживым словам Веры о Юркином «мужском интересе» к ней. Очевидно, новая любовь полностью ослепила Вадима.

Я часто слышала одно и то же о своем бывшем муже: он готовится к свадьбе с Антоновой Верой. В нашей консультации даже мужчины-коллеги не скрывали завистливых ноток — мол, молодая, красивая невеста. Женщины же, напротив, начали говорить о нем как о человеке потрепанном жизнью, несвежем и не совсем здоровом, словно чувствуя несправедливость в этих восхищенных словах о Вере. А я слушала все это спокойно — пик боли уже прошел. Я не начинала жизнь заново, я просто продолжила жить в тех обстоятельствах, которые она предлагала.

Зима, наконец, сдалась, уступив место весенним лужам и слякоти. И тут снег, словно решив наверстать упущенное, порадовал нас не в привычные декабрь и январь, а в конце марта, прихватив с собой и гололед. Но даже это не портило общего настроения: все вокруг обновлялось, вселяло надежду и улучшало настроение. Я наслаждалась этим ощущением легкости и предвкушения чего-то нового.

И вот, когда я полностью погрузилась в это приятное расслабление, грянул гром «небесный». Раздался звонок от Стаса. Его голос был полон отчаяния:

— Полина, Костю моего в полицию забрали. Он разбил машину твоего мужа. Полина, ну почему ты не сказала мне, что парень мой с тобой общается!

Я опешила.

— Как общается? Мы с ним один раз в городе встретились и пару раз в твое отсутствие поговорили.

— Он сказал, что отомстил твоему мужу за твое унижение! — простонал Стас. — Что мне-то делать?

Бросив все свои дела, я помчалась в полицию. Там я забежала к своему знакомому и попросила разобраться во всем. Пока я сидела в его кабинете, он звонил кому-то и разговаривал, хмыкал, что-то записывал в блокноте.

— В общем, дела такие, — сказал он мне, когда положил трубку рабочего телефона. — Мужу твоему ночью разбили машину. Парень в капюшоне орудовал битой, попал на камеры. Его установили быстро, как понимаешь. Твой муж, естественно, сказал, что это ты его наняла. Но парень сказал, что как-то поговорил с тобой, якобы рассказала, что разводишься, что муж обидел тебя и была очень грустной. И этот «защитничек» вооружился битой и пошел мстить. Его спросили: «Ты зачем это сделал?» А он сказал: «Эту женщину я люблю».

Мой знакомый посмотрел на меня с любопытством: «Ничего себе ты поклонника завела!»

А я понимала, что несчастному, глупому Костику нужен адвокат, и позвонила моему заведующему Виктору Ильичу.

ГЛАВА 29. Мальчик – не повод для ревности.

Я сознательно не заходила к Константину, несмотря на то, что находилась в полиции. Мое появление в его кабинете неизбежно породило бы новые, совершенно абсурдные слухи. Все ключевые вопросы – касательно адвоката, стратегии поведения в полиции и взаимодействия с потерпевшим, моим бывшим мужем, – я решала исключительно

– Его никто под арест не отправит! – уверяла я Стаса. – Это не то преступление, за которое отправят под стражу. Если мне не веришь – поверь Виктору Ильичу. Он отличный специалист и хороший человек.

– Может, ты поговоришь со своим мужем? – уныло спросил Стас.

– С бывшим мужем разговаривать – самое худшее, что я вообще могу сейчас сделать. Это только навредит Косте. Тем более что меня также будут допрашивать, потому что вся ситуация завязана вокруг меня.

Вообще-то, я внутренне вся бушевала. Как найти придурков, которые напали на меня, — у них «проверка идет». Тем более что я поиск упростила: «особые» приметы в виде рогов обеспечила. А вот как Костика «закрыть», так, пожалуйста!

Усталость навалилась так, что я еле доплелась до квартиры. Но на пороге меня ждал Юрка, сияющий и довольный. Тут же из кухни вышел заспанный Пересвет. Он сладко зевнул и мяукнул.

– Привет, мам! – он обнял меня и чмокнул в макушку. Привыкну ли я когда-нибудь к тому, что я теперь мать взрослого сына? – Дядя Саня к нам приедет с пиццей! Я попросил.

– Отлично! А суп?

– Мам, ну какой суп? – сын развел руками. – Но рис с мясом и салатом я съел.

– Ну и то матери радость – ребенок не голодный. Как дела в школе?

– Да норм все. Только… Ма, а можно я на выпускной не пойду?

– Что? – я сняла пальто и уже собиралась пройти в комнату, но от неожиданности остановилась. – Твой выпускной – большой праздник и для тебя, и для меня… Для отца. А с чего такие мысли?

– Да не хочу я, – уклончиво ответил сын. – А если не наберу нужные баллы, вообще ничего не захочу.

– Так старайся! – возмутилась я. – И не отчаивайся. Классный руководитель тобой довольна, репетиторы тоже. Ну а то, что ЕГЭ – еще и удача, так тут же ничего не поделать: так со всеми экзаменами, дружочек мой.

Сказать-то сказала, а душа болит: сын что-то недоговаривает.

В голове тем временем проносились совсем другие мысли. Я представила, как семейство Ахтырских будет перемывать мне косточки: как давно у нее отношения с этим парнем, и, несомненно, они будут «поражены» разницей в возрасте. Просто развратница. Вадим обязательно вспомнит про Туринова и покачает головой: «Совсем старуха сбрендила, таскается по мужикам напропалую».

Но это все второстепенные моменты. Главное сейчас – Юрка.

А потом появился Туринов с той самой пиццей, которую обещал Юрке. Сын, не раздумывая, подхватил угощение и юркнул на кухню. А я тут же почувствовала, как Сашка притянул меня к себе и коротко, но так тепло поцеловал.

– Как день прошел? – прошептал он мне на ухо, а потом нежно поцеловал в макушку. Я даже улыбнулась про себя, думая: это просто такая привилегия у невысоких женщин?

– Есть что рассказать, – вздохнула я, чувствуя, как усталость накатывает. – Кажется, на старости лет я себе новую проблему завела.

– Какая старость? – возмутился Сашка, обнимая меня крепче. – Ты же молодая, при этом опытная и такая соблазнительная!

Последние слова он произнес так тихо, с такой нежностью, и подмигнул так, что я почувствовала, как мое сердце забилось чуть быстрее.

Мы собрались на кухне, заварили чай. Атмосфера была очень уютной, почти семейной. Мы болтали, ели пиццу и дружно смеялись над шутками Туринова. Я забралась на диван с ногами и расслабилась после сегодняшнего дня.

Туринов дождался, пока Юрка скроется в своей комнате, и тут же обратился ко мне:

— Ну а теперь скажи-ка мне, Полинушка, что случилось?

Я ответила, стараясь придать голосу как можно больше безразличия:

— Просто устала.

Саша протяжно вздохнул.

— Понятно-о-о. Не хочешь говорить, выходит. Ну а как я тогда помогу, если ты не хочешь ничего говорить?

Я посмотрела на него, слегка приподняв бровь.

— А я разве похожа на женщину в беде?

Он улыбнулся, и в его глазах заплясали озорные огоньки.

— Ты похожа на упрямую женщину, которой хочет помочь любящий и, надеюсь, в будущем любимый мужчина. Знаешь, я так воспитан, что мужчина нужен женщине не только для приятного времяпрепровождения, но еще и для защиты и помощи. Если у тебя другой взгляд, то давай мы с тобой это обсудим: выставь мне рамки дозволенного.

Я не удержалась и поддалась на его провокацию.

— А ты послушаешься?

Саша рассмеялся.

— Нет, конечно, но я готов создавать видимость. Только тут ведь вопрос доверия. Спать будем вместе, жить будем вместе, а трудности — порознь? Как же ты двадцать лет жила замужем? Ой-ой-ой! — Он покачал головой, изображая крайнее удивление.

Я вздохнула.

— Не всегда мы жили плохо. Я бы сказала, что до октября прошлого года я вообще жила очень хорошо: не очень счастливая, но привыкшая к этому состоянию, и обманутая. Может, так и жила бы еще двадцать лет.

Я изложила Туринову всю ситуацию как есть. Он выслушал меня внимательно и вдумчиво.

— Похоже, он меня не так понял, как я думала. Теперь наш заведующий им занимается, я попросила его помочь, — сказала я. — Чувствую себя виноватой и перед мальчишкой, и перед Стасом.

— Он понял тебя ровно так, как ему хотелось. Ответь мне только на один вопрос: он тебе симпатичен? Ты... испытываешь к нему чувства?

— Ты с ума сошел? — я вскочила с дивана. — Что за чушь ты несешь? Я не знаю, как мне успокоиться, а тут ты еще…

Мой возмущенный крик привлек Юрку, который вышел из комнаты.

— Мам! Что случилось? — спросил он с улыбкой. — Еще пиццу хочешь?

Вот уж шутник нашелся!

— Это она так намекает, что в следующий раз мы поедем ко мне на дачу все вместе, — пояснил Туринов.

— Нет, — серьезно ответил Юрка. — Я не могу, времени нет совсем. У меня ЕГЭ на носу, и девушка не одобрит…

— Девушка? — час от часу не легче. А мне и не сказал ничего, партизан.

— Мам, ты спросила так, будто я собрался жениться, — заметил он.

Видимо, я действительно потеряла самообладание, потому что тем же тоном переспросила:

— Жениться?

Наше веселье прервалось внезапно.

Звонок в дверь

— Отец, — услышала я его голос, и сердце екнуло. — Открывать не стану.

Но тут в дверь начали колотить с такой силой, что казалось, она вот-вот распахнется. Скорее всего, ногой.

— Мам! Он там просто надрывается! — донесся до меня крик сына.

— Открывай, — сказала я, пытаясь сохранить спокойствие. — Черт с ним. А то соседи услышат и вызовут полицию.

ГЛАВА 30. Иль че забыл, сказать пришел?

Вадим был трезв, немного взбудоражен и как-то уж потрепан, в том смысле, когда человек находится в состоянии хронической усталости. Возможно, для чужого глаза он и выглядел, как всегда, достойно: костюм, меховая куртка, аккуратная стрижка и прочие атрибуты внешнего лоска. Но для меня, как для женщины, обхаживающей его в течение двадцати лет, было понятно, что Вадим очень вмотан. Что делать! Молодая жена, судебные тяжбы с бывшей женой, а здоровье-то уже не то.

Бывший муж пришел не поговорить, а высказаться, не обсудить, а осудить, не проведать сына, а обличить в его глазах меня и как мать, и как женщину. Мог бы прихватить и «свет в оконце» - Веру, но решил не портить своей девочке нервы. Она молодая, свежая, а вот «старухе» - самое время всыпать.

«Это откудова это к нам такого красивого дяденьку замело? Иль че забыл, сказать пришел?» – вспомнились мне слова Надюхи. «Нет, не годится. С ним исключительно деловой подход», - пришла я к выводу.

- Только, пожалуйста, очень коротко, - сказала я. – Скоро уже спать пора ложиться, и на визиты третьих лиц как-то никто не рассчитывал.

- Спать она собралась! – осклабился Вадим. – А одеяло твое, смотрю, рядом ошивается. А чего ты, Александр Евгеньевич, не в домашнем? А-а-а, понимаю, понимаю, я же все свои вещи забрал, а так бы тоже донашивал, небрезгливый же…

Туринов, стоявший рядом со мной, вздохнул, пробормотал: «Ну, не хотел я так», и быстрым движением прижал Ахтырского к стене. Они оба высокого роста, поджарые и сильные. Вадим закряхтел и так же двумя руками вцепился в Туринова.

- Мам! – услышала я голос Юры. – Ну чего отцу у себя не сидится?

Сын тут же подбежал к обоим мужчинам и стал оттаскивать Туринова от отца. Юра еще не вошел в полную мужскую силу, но занимался борьбой, и с заметным усилием, но все же ловко, и со словами «хватит, ребята» развел Ахтырского и Туринова в стороны.

- Пап, - сказал рассвирепевшему Вадиму сын, - ты иди уже к себе, а сюда забудь дорогу. Ты же по-хорошему ни разу не пришел, а только и делаешь, что грязь в дом несешь в буквальном смысле, и маму оскорбляешь. Зачем хоть?

- Я ее не оскорбляю, факты констатирую. Ты бы лучше у мамы спросил, как она додумалась своего малолетнего любовника подговорить мне машину разбить?

Юрка отшатнулся, встряхнул головой, как будто скидывал с себя грязь, и руками развел:

- Блин, ты же вроде не пьяный, а такую чухню несешь!

Я молчала: пусть Вадим выльет ушат грязи, а потом я, как и всегда, начну за ним «подчищать».

- Мою машину некий Константин Поляков битой измолотил среди белого дня. Когда его нашли, а другого и быть не могло, он так заявил: «Я отомстил за Полину. Ее муж – негодяй, он заслуживал это!» А мамочка твоя этому недоноску адвоката предоставила, в полицию прибегала.

Непостижимо, как быстро человек становится не только чужим, а к тому же и неприятным, до омерзения. Как за маской интеллигентного и образованного человека прячется чудовище, не щадящее тех, кто вчера еще были его семьей.

- Ничего страшного, Юра, - сказала я, взяв сына за руку. – Не пустяки, конечно, но и страшного ничего. Парень влюбился в меня. Так случается, когда юность находится в плену мечтаний. Он заговорил со мной о своих чувствах, но я пресекла все мысли о взаимности, сказав, что мой развод – совсем не его дело. Наверное, я не нашла нужных слов, а значения этому не придала. Костя запутался, захлебнулся своими эмоциями и зачем-то разбил машину Вадиму. Я знаю его отца, и поскольку чувствую свою невольную вину, помогла найти адвоката.

- Да приворожила ты его! - ухмыльнулся Вадим. - Ты и этого… деда своего приворожила. Как в песне: «Я тебя давно опоила колдовскою водой». Ты ж ведьма теперь! Только никак школу не закончишь. Некогда: любовь замучила.

Туринов снова напрягся.

- Ну, ты даешь жизни, мам! – произнес Юра. Он был ошарашен, всматривался в меня, пытаясь что-то там, ему только известное, разглядеть.

- Да я не специально, сынок, - улыбнулась я. – И сама не рада, что так получилось. Жаль, что пострадали все: я, парень, твой отец. Теперь только принять ситуацию и исправлять последствия.

- Может, еще за него ущерб заплатишь? – прошипел Вадим. – Если ты выступаешь за то, чтобы все последствия устранить?

- Вадим, все вопросы через адвоката парня. Как у нас с тобой – всё через наших представителей. Тебе было не обязательно приходить, для твоего сольного выступления было достаточно просто позвонить.

- Чтобы не мешать тебе с любовником в нашей квартире обживаться? А ты, Туринов, не промах! Что же к себе даму сердца не приведешь, в свой дом?

- Вадим! – повысила я голос. – Уходи, уходи! Давай-ка мы с тобой поговорим позже. Не дома, а где-то в другом месте и во время, которое будет удобно обоим. У нас с тобой, действительно, назрел разговор.

- Мне разговор с тобой не нужен! Мне нужно мое имущество и ущерб, который ты и твой подельник мне причинили. Заметь, Полина, что с момента чертова юбилея от тебя только и идет агрессия и желание захапать больше и больше. Ты знаешь, сыночек, что она требовала отдать ей «южную» квартиру?

- Не мне, - возразила я. – Отдай нашу квартиру и «южную» Юре, поверь, я без жилья не останусь. Вадим, ты опустился ниже некуда, ты даже размер алиментов оспаривал. Просто позор, нескончаемый позор. Пора бы выйти из этого затяжного озлобления и истерики.

- Ты опозорила меня и Веру! Ты не поговорила со мной, ты сама не захотела решить все мирно и тихо. Не я начал первым.

Нет, он все еще в истерике. Увы, почти

- Уходи, Вадим, - еще раз твердо повторила я. – Уходи к Вере, к родителям, к кому хочешь! Просто уходи.

Его взгляд скользнул по мне, затем остановился на Туринове, который, хоть и стоял чуть поодаль, был явно насторожен. На лице его появилась гримаса, полная явного пренебрежения. Высокомерие всегда было его отличительной чертой, но сейчас, казалось, оно достигло какого-то пика, проявляясь во всей своей неприятной сути.

Он ушел, молча, брезгливо сжимая губы, чтобы напоследок не произнести еще что-то, что накопилось. А потом ушел и Туринов, которого я еле убедила в том, что никакой опасности визит Ахтырского не несет. Юрка же отчего-то развеселился: «Ну, мам, ты еще огонь! Только смотри, не сильно увлекайся!»

А мне же было все ясно.

Вадим был в смятении, мне ли не знать бывшего мужа. Поначалу после нашего расставания он пребывал в немалом удивлении от того, что я не объявила бесценными наши прожитые годы и не умоляла бросить Веру и вернуться в семью. Его гордость пострадала и от того, что я не пребывала в унынии, игра на публику, что наш с ним сын не занял нейтральную позицию.

Вадиму не удалось убедить наших с ним знакомых в том, что без него я и сын пострадаем финансово, его насмешка над тем, что я взяла много дополнительных клиентов со сложными спорами, прошла незамеченной. Ну, на то я и адвокат, чтобы в судах работать.

Не мог он смириться и с тем, что я довольно скоро – чего уж там – стала встречаться с мужчиной. «Старуха» не осталась у своего корыта, а просто жила дальше. Ему не удалось самоутвердиться за счет ее несостоятельности, в которой он почему-то себя уверил. Обидным было то, что я всегда считала, что Вадим меня ценит, но любви едва хватило на три копейки. Бывший муж не сумел меня обесценить, и считал это личным поражением.***С пятницей и хороших выходных! Пусть они пройдут так, как Вы запланировали, и ничто их не омрачит.

ГЛАВА 31. Мильон терзаний.

Весна окончательно и бесповоротно закрепила свои молодые права только к десятым числам апреля. «Чичер» начала месяца, не отпускавший город, бесславно исчез. Зима не унесла мои бытовые беспокойства с собой, зато весна принесла легким дуновением ветра ощущение их скоротечности. Постепенно даже наш с Ахтырским судебный спор подходил к завершению, вернее, мы с ним готовились к апелляции. Судебное решение меня удовлетворило: квартира оставалась в прежних долях, моя машина оставалась за мной, две машины, как я и предполагала, передавались бывшему мужу, ему же оставалась дача, а счета поделились пополам. За превышение установленной судом супружеской доли он был должен мне неплохую компенсацию, которую вместе с деньгами на счетах я собиралась предложить ему за выкуп его части в нашей квартире.

Пыталась я «провернуть» и еще одно важное дело: добыть квоту для Юрки, но претерпела фиаско перед прокурорскими работниками, справедливо имевшими преимущество для своих детей при поступлении в Университет прокуратуры.

В какой-то момент я решила: «Пусть все идет, как идет». Мы с сыном договорились, что, исходя из полученных им баллов, посмотрим и другой вуз. Как мать я ничего не имела против, если бы он остановился на юрфаке нашего Университета. Конечно, для меня это было прежде всего доступно по финансам и успокаивало материнское сердце тем, что он останется в нашем городе. Хотя и не сомневалась, что через некоторое время он скажет: «Мама, я буду снимать квартиру». Такой вариант был бы компромиссным и для меня, и для него, вступающего в самостоятельную жизнь.

А мы с Туриновым по-прежнему «встречались». Как ни старался Саша расписать мне прелести совместного с ним проживания в его доме за городом, куда он собирался забрать и Юрку, как ни крепки были его объятия и ни сладки обещания, я говорила твердое и бескомпромиссное: «Нет». Мы и так с ним шли ускоренными темпами, на что обратила внимание даже Маринка.

— К счастью, ты не окуклилась в своем разводе и была открыта миру, хотя я и боялась, что мне придется тебя «вытаскивать» из пропасти страданий разведенки.

— Ты просто меня недооценивала, — расстроилась я. Странно, что все вокруг считали, что я должна «отстрадать» какое-то время. — Предательство Вадима далось мне нелегко, но я всегда понимала, что будущее отменить невозможно и нужно просто жить. А все мои цели были ясны, как день.

— Наверное. Так почему ты мурыжишь своего Туринова, если он зовет вас с Юркой к себе?

— Я не ставлю знак равенства между двумя понятиями: «не убиваться по отжившему себя браку» и «вступить в новые отношения». Для того чтобы мы стали жить вместе, нужно кое-что очень важное.

— Только не говори мне, что хочешь любви! — громко сказала Марина.

— Хочу, — уверенно сказала я. — Почему я не должна любить и быть любимой? История с Вадимом завершена. Он строит свою жизнь, не оглядываясь на меня и сына, наверное, счастлив. Всех благ ему! Мое время любить еще не пришло, но мне нет еще и сорока лет, все впереди.

— Или «спереди», — ехидно подхватила Маринка.

Не люблю спорить, на том мы и разошлись.

У Костика все складывалось очень неплохо: Вадим был готов дать согласие на прекращение дела на стадии следствия, потому что Стас не поскупился, возмещая ущерб за разбитую сыном машину. Да и Вадим, слава Богу, не стал отыгрываться на парне и «крови не искал».

Хулиганов, которые напали на меня, так и не смогли найти. «А что вы хотите? — сказали мне в полиции. — Камер вокруг нет, свидетелей нет, а только по вашим показаниям их установить невозможно!» В общем-то, ничего удивительного в этом я не находила, но все-таки было обидно.

Найти молодых людей с рогами на лбу они не могли. И тут я обратилась к своему незабвенному преподавателю Евгению Юрьевичу. Узнав, что я едва не сделала напавших на меня негодяев «козлами», он обрадовался, что я смогла совершить такое трудное колдовское дело.

— То, что их не нашли, легко объяснимо: они обратились к какой-то другой колдунье, несомненно, с большой магической практикой за плечами, и она ваше заклятье и сняла. Главное в этой ситуации, что вы справились как ведьма, ну и не прокляли их. Это, знаете, победа вашего самоконтроля!

Ну, хоть опытный колдун похвалил.

А Туринов, кажется, принял мою осторожность. Иногда я замечала в его глазах немой вопрос: «Как долго это будет продолжаться?» Я же не спешила, объясняя себе это тем, что еще не испытываю глубоких чувств. Впрочем, и он, казалось, не был влюблен. Он проявлял заботу, нежность, иронию, мог быть настойчив в разговоре со мной, спокойным или раздражительным после тяжелого дня — но не влюбленным.

К тому же было еще слишком рано для серьезных разговоров о чувствах. Оба мы были людьми с опытом, пережившими долгие браки, не озлобившимися, но наученными горьким опытом нечестности. Туринов, например, был в разводе уже пятнадцать лет, но никогда не оставался один. Мой же опыт был куда скромнее — всего несколько месяцев после развода. Поэтому я решила продлить это приятное время общения, встреч и даже поцелуев.

С другой стороны, если бы Саша вдруг исчез из моей жизни, я бы очень расстроилась. Я привыкла к его звонкам, к его ворчанию за рулем, когда я сижу рядом, к его ужасному, но искреннему пению, когда он бреется. Он нравится моему сыну Юрке, и я уверена, что сын понимает, что дядя Саша ухаживает за его мамой.

Я также вспомнила слова свекрови, переданные мне Ахтырским: «Полина одна не останется». Зная Галину Николаевну, она произнесла это в отчаянии, надеясь, что мой брак с Ахтырским не распадется, а потом и вовсе прекратила общение со мной.

Слова сына, сказанные им как бы между прочим, застали меня врасплох.

— Отец женится в июне, — произнес он, и я, сама удивляясь своей невозмутимости, спросила:

— Откуда ты знаешь?

— Бабушка Галя сказала, — ответил Юра, — и еще, что Вера беременна. Можешь меня поздравить, мам, я стану братом.

— И кого же они ждут? — спросила я, пытаясь скрыть волнение. Представив Веру беременной, а Вадима, обнимающего ее, я все-таки расстроилась.

— Не знаю, она не сказала. А мне все равно, мам, — глухо ответил сын.

— Ты пойдешь на свадьбу? — осторожно уточнила я.

— Меня никто не приглашал. Мне, мама, с момента вашего развода дед даже ни разу не позвонил, — сказал Юра. — Про отца вообще молчу.

— Позвони ты, — вздохнула я. — Может, он ждет твоего звонка.

— Ой, скажешь тоже, — усмехнулся сын. — Дед теперь вне себя от радости, что у него еще внук или внучка будут. Он меня отменил, причем очень давно. Неужели ты думала, что я не понимаю?

Я промолчала. Что я могла ему сказать? Ахтырский-старший не любит своего внука из-за меня, его бывшей невестки. Все дело во мне, но признаться в этом сыну я не могла.

— Когда-то я сказала тебе: «Справимся». Ты согласился со мной. Я могу снова сказать то же самое, — произнесла я, глядя на сына.

— Конечно, я их тоже в следующем году на свадьбу не приглашу.

Что? Что такое? Я не ослышалась? Недавно он говорил о том, что у него девушка, и это хорошо. Но жениться? В восемнадцать лет? А институт? А потом карьера?

— Какая свадьба? — запричитала я. — Юрий, о какой свадьбе ты говоришь? Ты что, собираешься жениться? Ты сделал девочке предложение?

— Мам! — захохотал он. — Ты бы видела свое лицо, ты чуть не позеленела. Расслабься, мам! Я просто хотел тебя переключить с мыслей о свадьбе отца.

Привстав на носочки, я отвесила ему подзатыльник. Шутник какой нашелся!

— Я недавно прочитал, что нужно уметь в беседе с другим человеком менять приоритеты и ориентиры, вот я на практике и попробовал. Моя гипотетическая свадьба в восемнадцать лет тебя страшит больше, чем свадьба отца и его любовницы.

А вечером я снова села на кухонный диван, положив справа от себя пепельницу и пачку сигарет. Такие новости нужно хорошенько «откурить», чтобы легче стало.

ГЛАВА 32. Женская обида.

В среду меня вдруг осенило: с субботы мы с Туриновым ни разу не виделись и даже не созванивались. Это было странно, учитывая наши обычные отношения. Я вышла в коридор и остановилась у окна, размышляя, что бы это могло значить.

Когда наступил перерыв, я решила набрать его, чтобы узнать, как у него дела. Я хотела быть легкой и непринужденной, поэтому начала с игривых интонаций:

— Алло-алло! Господин эксперт? Надеюсь, не сильно отвлекаю?

Но в ответ услышала нечто совершенно неожиданное. Туринов грубо и громко выпалил:

— Полина, а что, собственно, случилось? Тебя нужно куда-то отвезти?

Я была озадачена.

— Зачем? — удивилась я. — Я на машине.

— Может быть, нужно помочь с ремонтом машины? — продолжил он, и в его голосе прозвучала какая-то необычная холодность, злость и жуткая язвительность.

Меня всю обдало холодом. Его намек на то, что он когда-то помог мне с ремонтом, был бесчестным и несправедливым. Ведь он сам отказался от оплаты, и теперь использовать это против меня было просто подло.

— Нет, мне не нужна помощь, — четко проговорила я, стараясь сохранить спокойствие. — Я хотела узнать, как дела у тебя?

— Просто отлично, — хмыкнул он. — Вот, работаю над новым заключением. Как понимаешь, времени не так много, чтобы им разбрасываться. Если у тебя ничего срочного, то потом созвонимся… как-нибудь.

Я совсем ничего не понимала. Его слова задели меня до глубины души, и ощущение дежавю возникло моментально. Я была готова ответить на его «как-нибудь», что видела его «где-нибудь» давно и далеко, но в этот момент мимо прошел заведующий. Я сдержалась. Мне не хотелось, чтобы он стал свидетелем моей слабости. Туринов был сегодня омерзительно груб, и его поведение оставило во мне неприятный осадок.

Но сосредотачиваться на своих бедах времени не было, и я помчалась в суд. А после я снова набрала номер Туринова. Идя по улице, я решила: если он ответит, я тут же выясню причину его резкости. Если же нет — значит, увидела его не с лучшей стороны.

— Слушаю, — прозвучал в трубке его сухой голос.

— Я дам тебе еще один шанс, хоть ты его и не заслуживаешь. Я просто хотела понять, что происходит? Почему ты со мной так разговаривал? — спросила я.

— Полина, я был занят. И так получилось, что был резок, — ответил он.

На душе стало легче.

— Просто, Саш, ты

Он вздохнул:

— Полин, ну я, конечно, неправ, хватил через край. Тут и вправду навалилось все… И звонок был не вовремя. И вообще! Я приревновал тебя к этому твоему бывшему мужу!

— К Вадиму? Ты идиот, Туринов! — закричала я посреди улицы. — Ты с ума сошел?

— Едва ты узнала, что Ахтырский собирается жениться, ты тут же на все выходные ушла в себя. Только не говори, что у тебя работы много! Ты просидела дома эти дни и «прокурила» их на кухне. В первый раз, когда мой напор тебя напугал, я отступил, дал тебе время. Но что сейчас-то?

— В моем доме кто-то очень молодой да ранний тебе поставляет слишком много лишней информации, — покачала я головой. — Значит, Юрка — твой информатор. Знаешь, Туринов, если рассудить, с момента моего развода прошло времени — кот наплакал, и все еще свежо в моей памяти. Я с Вадимом знакома больше половины своей жизни, и как бы я хорохорилась, но стереть это из памяти не получится. Я не люблю Вадима, — выдохнула я. — Но я еще не пережила до конца то, что у нас было. Его измена — это мое личное поражение, и ее последствия будут еще долго меня преследовать. Жаль, что ты решил выяснять все это по телефону. Но я не та женщина, которую можно ставить перед выбором или наказывать за ее переживания.

Пусть думает. Надеюсь, что мой звонок его встревожил. И от всего сердца желаю ему «запороть» сегодняшнее заключение.

Признаюсь, мне немного льстит, что Туринов так сильно ревнует. Но, честно говоря, всему есть границы. Его постоянное «слушаю» — это уже слишком. Пожалуй, ему стоит дать понять, что так со мной нельзя, что он не имеет права меня обижать. Эта резкая смена его поведения, от спокойного и терпеливого до откровенно вредного и грубого ревнивца, стала для меня полной неожиданностью.

На работе я с тоской смотрела на кипу бумаг, которую мне принес новый клиент: это и нужные мне документы, и неважные, да еще в нескольких копиях. Работы было много, что в моем положении было только на руку. Но сегодня сил не было, как говорит Маринка: «Никаких у меня сил нет!»

Я вышла в коридор и посмотрела в окно. Весна пасмурная, небо серое, как по зиме, настроение мрачное, обстановка в коллегии до противности рабочая. Да еще и телефонный звонок с Туриновым — склочно-жесткий.

Вот это его «как-нибудь» и «слушаю» меня совершенно выбили из колеи, расстроили. Но в уныние я бросаться не стану, ведь Туринов мне еще никто, и никаких отношений между нами нет. Почти. Так, намек на возможное будущее.

На этих размышлениях мне пришло сообщение: «Я приеду вечером». А я и не жду! Приезжай, когда меня дома не будет.

Была у меня хулиганская мысль задержаться на работе допоздна, но ее абсурдность стала ясна, как только я вспомнила, что у меня сын, и, да, сама я вошла в категорию «молодая была немолода».

После работы я не поехала сразу домой. Отъехав подальше, в один из парков, я припарковалась.

В машине я перебрала сумку и нашла заначку — пачку семечек для занятий в школе молодых ведьм по предмету «Основы бытового колдовства». Они были самые обычные, сухие, необработанные, но найти их было для меня нелегко, потому что в основном продавались только обжаренные. Не сразу удалось пакет открыть, и как только кончик пакетика оторвался, немного семечек высыпалось прямо на брюки. Пришлось вывернуться, чтобы подобрать все до единой. В бардачке у меня лежало круглое зеркало, которое тоже мне пригодится.

Больше всего времени понадобилось для того, чтобы установить камеру телефона таким образом, чтобы заснять весь процесс. Я решила, что это можно использовать и как заговОр от нечисти, и как домашнюю работу для школы молодых ведьм.

Ну что же, начнем.

— От злых взглядов, нечистых мыслей и зависти черной, оставлю вас на пороге дома: заберите, впитайте, прорасти в моем доме не дайте.

Я вытащила чистый носовой платок и высыпала семечки, потом его завязала. Осталось только положить дома у порога как-то незаметно.

— Мама, я пельменей наварил! — радостно объявил Юрка, едва я переступила порог дома. Я быстро скинула обувь, незаметно под коврик положила платок с заговорёнными семечками и направилась в ванную, а сын последовал за мной.

— А что, курица с булгуром, как выражается молодежь, не «зашли»? — спросила я, вытирая руки.

— Нет, мам, все было супер! Просто захотелось пельменей, — ответил он.

— Ну, как знаешь, — махнула я рукой.

— Кстати, дядя Саша к нам едет, — добавил Юрка.

— Правда? А откуда ты знаешь? — удивилась я.

— Мне кажется, он что-то натворил и едет к тебе мириться, — предположил сын.

Ну вот, только этого не хватало! «Неужели он с Юркой обсуждает наши отношения?» — промелькнула тревожная мысль.

— Юра, что за ерунду ты говоришь? — спросила я, выходя из комнаты. — Приедет и приедет! Какие у него могут быть ко мне претензии?

— Не знаю, в чем он там провинился? — подмигнул мне сын, аппетитно хрустя яблоком.

— Когда разговариваешь с матерью, не надо это делать с набитым ртом! — тут же вырвалось у меня, и я с улыбкой узнала в своих словах интонации собственной мамы. Да уж, от осинки не родятся апельсинки.

Долго ждать не пришлось. Буквально через полчаса в дверь позвонили, и на пороге появился Туринов с шикарным букетом ярко-красных роз. Он с Юркой обменялись крепким рукопожатием, кивнули друг другу с каким-то непонятным мне намеком и, пока я с удовольствием искала подходящую вазу, уже скрылись в зале.

Когда я предложила ужин, Туринов явно оживился. Юрка, как всегда полный энергии, тут же предложил излюбленных пельменей. Но гость отказался, узнав, что они покупные, и заявил:

— Если выбирать между пельменями и домашней едой твоей мамы, то пельмени, конечно, проигрывают. Но вообще, Юр, я хотел бы сказать тебе кое-что прямо сейчас. Как ты относишься к тому, что я ухаживаю за твоей мамой?

Юрка лишь усмехнулся в ответ:

— Да я уже давно понял. Дело молодое, чего уж там!

Я же была возмущена:

— Вы совсем с ума сошли! Что за обсуждения Саша, ты и так сегодня в обед со мной разговаривал в неподобающем тоне, а

Туринов, ничуть не смутившись, ответил:

— Думаю, назрел серьезный разговор.

А хитрый Юрка тем временем уже успел скрыться в своей спальне.

ГЛАВА 33. Прощение.

Мы остались вдвоем. Я сидела на кухонном диване, отвернувшись к окну, закинув ногу за ногу. Так ведут себя актрисы в театре – тщательно подобранная поза, выверенные жесты. Я знала, что у меня очень красивый профиль, и слегка приподняла голову, глядя в окно. Руки я сложила так, что ложбинка была слегка видна в вырезе туники. Мысленно мне очень понравился мой образ, хотелось бы, чтобы его оценил и присутствующий здесь Туринов.

А он присел передо мной на корточки, положил руку на мою ладонь и хрипло, даже как-то чрезмерно, сказал:

— Я оценил, ты выглядишь эффектно.

Само собой, я едва не свалилась после этих слов, сразу же выдернула свою руку из его пальцев и бросила на него гневный взгляд.

— Кажется, мне понятно, откуда у Юры увлечение театральной студией, — хмыкнул Саша.

— Я жду извинений до того, как состоится, как ты обозначил, серьезный разговор, — я снова явила свой красивый профиль.

— Если я скажу, что такой профиль непременно должен быть отчеканен на монете, это будет засчитано в мои искренние и глубокие извинения? А еще твой профиль украсит броши… такие специальные…

— Камеи.

— Наверное. Верю безусловно, ты в этом разбираешься лучше. Я виноват, что был груб, что хотел обидеть тебя и был в этом успешен. Прости меня, — он поднес мою руку к губам. — Я приревновал тебя к Вадиму, и к этому… черт бы его побрал… мальчишке, что разбил Вадиму машину. Это не оправдание для тебя, но только такое объяснение могу тебе дать. Без громких слов – я отчаянно хочу быть с тобой. По-моему, это очевидно и для нас с тобой, и для твоего сына. Пусть ты еще сомневаешься, пусть тень твоего бывшего мужа все еще ощущается, мы сумеем с этим справиться.

— Все как-то быстро, — вздохнула я. — Я никогда не была легкомысленной, а тут… Жизнь не закончилась на разводе, я и живу в полный вдох, в легкий шаг, в улыбку даже через силу. Давай постепенно сближаться, в том темпе, который мне понятен и удобен. И не смей меня обижать!

— Мы пойдем тем черепашьим шагом, какой ты выбрала, — смиренно сказал Туринов, соприкоснувшись губами с моими пальцами. — Но в перспективе я вижу так: мы живем вместе у меня в доме за городом. Юра может остаться здесь, может поехать с нами – как он решит. Мы с ним договоримся.

— По-моему, ты преуменьшаешь: вы не просто договорились, вы с ним спелись. Лишь бы на пользу.

— На пользу нам: тебе, мне, Юрке. Ответь мне: ты готова идти со мной?

— Куда? — всплеснула я руками.

— В будущее. Пойдем простым и логическим путем, — сказал Саша словами героя из «Иронии судьбы».

— Пойдем вместе, — улыбнулась я. Это прозвучало как ответ на пароль.

Осознавала ли я, чего хочет Туринов? Конечно. Свою женщину он желал видеть у себя в доме, быть с ней вместе во всех смыслах: личном, интимном, от утреннего пробуждения до вечернего поцелуя.

— Вы там договорились? – раздался голос сына.

— Да! – хором ответили мы с Туриновым.

— Ну хорошо, — зашел Юрка на кухню.

Туринов поднялся, улыбнулся мне и сказал:

— Мне уже пора домой, а на выходных мы с Полиной идем в театр.

— О-о-о-о! – воздел руки Юрка. – Я хоть отдохну! Вообще-то в субботу у меня свои планы, и я спокойно ими займусь.

— Какие планы? – оживилась я. - С кем? А с девочкой познакомишь?

— Ма-а-ам! У Илюхи день рождения – вот и все планы. Как только у меня появится сто́ящая девочка, сразу и познакомлю.

Я искала того, кто подарит мне чувство защищенности и уверенности, того, кто станет моей опорой. Мне хотелось ощутить, что я не одинока в этом мире, что рядом есть Он – надежный, добрый, внимательный и преданный. С Туриновым я видела эту возможность. С ним было легко и спокойно, даже в тишине. А когда меня охватывала волна разговоров, он не отмахивался, а умело поддерживал беседу, добавляя свои мысли.

В его компании я могла позволить себе быть беззаботной, смеяться, как юная девушка, не чувствуя неловкости или стеснения. Его слова о «тени прошлого» были напрасны. Вадим, сделав свой выбор и причинив мне боль, остался позади. Он ни разу не выразил желания вернуться, и я благодарна за это. Если бы он попытался, я бы его не простила. Верность – это не то, что можно требовать, это основа брака и любви. Все остальное – от лукавого, как говорят юристы, «девиантное поведение».

Уйти в себя, погрязнуть в самосожалении – это не мой путь, никогда им не был. Семья Ахтырских отказалась от нас с сыном, пусть это останется на их совести. Мы выстояли. И хотя я все еще чувствую себя настороженной, во мне живет эта недоверчивость, это не помешает мне дать шанс новым отношениям с Туриновым.

Провожая его, я коротко поцеловала у двери. Он тут же попытался придать поцелую более глубокий, интимный характер.

— Эй! — сказала я. — Ты прощен, но пока еще находишься в условиях применения профилактических мер. Не спеши.

Вдруг мне пришла СМС от преподавателя: «Ай-ай-ай! Делать такое важное колдовское дело в машине! Ведьмы из Общины попадали бы в обморок от такого неуважения к древним магическим ритуалам. Впредь: только дома, процесс должен быть тайным и ответственным. А в целом – неплохо. Посмотрим на результаты. За несоблюдение ритуала по всем правилам больше «тройки» поставить не могу».

Подумаешь, «три». У меня, у разведенной женщины, и другие дела и поводы для раздумий есть.

Я часто размышляла над поведением Вадима, пытаясь найти ему объяснение. Казалось, он нашел свое счастье в другой женщине, и я понимала, что чувствам не прикажешь. Он перестал быть счастливым со мной, но обрел его с ней. Однако меня мучил вопрос: почему он не сказал мне прямо, что его чувства угасли? Он продолжал жить двойной жизнью, деля свою близость между мной и Верой, принимая мою любовь и одновременно черпая силы из ее молодости. Неужели так сложно было просто признаться, что он хочет уйти?

Его свадьба с ней показалась мне не столько праздником любви, сколько дерзким вызовом всему, что было раньше. Как будто он объяснял, что все ненапрасно: измена, скандал, оставленная многолетняя семейная история. Как оправдание перед самим собой и реверанс перед влиятельным Василием Алексеевичем Антоновым.

Когда Вадим громко хлопнул дверью, оставляя меня и Юрку, в нашу жизнь почти бесшумно вошел Туринов.

Меня больше не удручало, что Вадим прекратил общение с сыном, хотя я так старательно отделяла наш личный разрыв от связи «отец-сын». Юра сделал свои выводы, резкие, правдивые и неумолимые. Когда-нибудь Вадим захочет увидеть сына, но только право выбора будет не у него. Так странно, что взрослый и серьезный мужчина своим упрямством, равнодушием и мнимой гордостью разрушил уважение сына и убил его любовь.

Жизнь бывшего мужа принимала новые очертания, куда не вписывался ребенок от первого брака. Не знаю, что говорила теперь обо мне Галина Николаевна, хотя втайне я надеялась на ее благоразумное молчание, и мне было достаточно, что она встречается с Юрой, которого она по-настоящему любит. Для коллег тему развода я предложила оставить закрытой, а что говорилось за спиной – именно сейчас меня уже мало интересовало.

Пошлая история измены не обошла меня стороной, но я сумела сохраниться.

ГЛАВА 34. Свекровь может быть бывшей?

Новость о том, что Галина Николаевна находится в отделении неврологии вот уже несколько дней, застала меня по пути в суд. СМС я получила от Юры, который, в свою очередь, всё узнал от одноклассницы, соседки Ахтырских-старших.

Неделю назад они с Юрой встречались в кино, и он рассказал мне о том, что бабуля сделала новую стрижку («Почти как у тебя, мам!») и щебетала, щебетала, щебетала. В тот момент я даже улыбнулась, представив, как свекровь выдает Юре поток новостей и одновременно расспрашивает о его жизни. А вот с моей мамой у нас никакого контакта не было: она не интересовалась нашей жизнью, а мы и не напрашивались.

Мы жили с мамой и не в ссоре, и не в мире, и не как родные, и не как чужие. И вот, после визита в неврологию, пообещала себе, что сразу же позвоню маме: гордость и обида — ничто, а вот жизнь так коротка и непредсказуема.

Инсульт никак не ассоциировался с цветущей, улыбчивой, деятельной натурой Галины Николаевны. Мне вспомнился ее смех, ласковое обращение «дорогая», уверенность в том, что все и у всех обязательно должно быть хорошо.

Без ее настойчивости в моей молодости я не закончила бы институт, не состоялась бы в карьере. «Ты должна быть самостоятельной!» — как девиз объявила она мне. Наш разрыв был вынужденным, она не могла пойти против мужа. Так было всегда: она следовала за Николаем Ахтырским как нитка за иголкой. Без жалоб и слез, только с любовью и женской снисходительностью к любимому человеку.

Едва найдя место на стоянке, я почти бегом направилась ко второму корпусу нашей больницы. Бахилы затерялись на дне сумки, и я почти переворошила все находившиеся там мелочи, прежде чем нашла их.

— Мне бы навестить Ахтырскую, — сказала я постовой медсестре.

— Так она еще в реанимации, — сказала она устало. — А вы ей кто?

— Невестка, — я не стала уточнять статус словом «бывшая».

— Она в реанимации, состояние стабильное. Я даже скажу, что для нашего отделения она не «тяжелая».

— А почему в реанимации?

— После инсульта все сначала в реанимации. Так что вас никто к ней не пустит, мы только мужа пару раз к ней отводили.

Напрасно я так спешила, мне никто и ничего не скажет. Присев в фойе, я позвонила Туринову.- Почему ты ничего мне не сказал, что Галина Николаевна лежит в больнице?

— Я не знал, – растерянно ответил Саша. – А что с Галей?

— Инсульт, мы с Юрой узнали совершенно случайно. Я подумала, что тебе что-то известно.

— Я отлучен от семьи прежних друзей, – вздохнул Туринов. – Я не в претензии, но Галя… Жаль, очень жаль. Как она? Тебе никто не сказал?

— В больнице ответили, что состояние стабильное. Неужели ее так наш с Вадимом развод расстроил?

— Вряд ли, – голос Туринова стал сухим и колючим. – У нее и без твоего развода, думаю, проблем хватало. С одним Николаем нервы растеряешь, как зубы в старости.

— Саша, ну ты же с ним в общей компании всегда был. Может, узнаешь что-нибудь?

— Ну, конечно, – согласился он. – Вечером отзвонюсь тебе. Не переживай, слышишь?

— Ага.

Бахилы никак не снимались, и я уже по-простецки выругалась тихонько, чтобы не смущать других навещающих лиц. Выдохнув на улице больничный воздух, я шла мимо корпусов, редких лавочек на улице и, подойдя к часовне на территории больницы, толкнула тяжелую дверь.

В церковной лавке я встретилась со сгорбившимся и осунувшимся Николаем Сергеевичем. Я остановилась, собираясь уже выйти, но он негромко меня окликнул.

— Полина, – услышала я. – Я подожду тебя на улице, чтобы не мешать.

Чуткая и бодрая бабуля, каких я встречала исключительно в церквушках, приняла у меня записку с именами и заказ сорокоуста за здравие. Со свечкой я подошла к иконе Богородицы и долго всматривалась. С детства я пыталась увидеть в святом лике сострадание и понимание – то самое, что мы зовем чудом. Всегда безмятежное лицо Богоматери было обращено ко мне, к кому-то, кто пришел в часовню вслед за мной, и, как мне казалось, куда-то за пределы часовни. Здесь, рядом с иконой, я не стыдилась слез, размазывающих тушь и тени, и только шептала: «Помоги ей, помоги ей».

Николай Сергеевич ждал меня у входа в аллею. Он, заложив руки за спину, ходил по кругу, что у меня вызвало горькую улыбку. Специфика профессии – совершенно неправильные ассоциации. Он ждал минут пятнадцать, что при его характере и отношении ко мне – проявление удивительного терпения.

— Ты к Галочке приходила? – спросил он.

Я никогда раньше не слышала, чтобы он называл Галину Николаевну Галочкой: очень ласково и очень лично, как если бы он назвал ее «зайкой» или «котиком».

— Да, – кивнула я. – Мы с Юрой узнали

— Да. Только меня и пускают к ней. Это случилось неожиданно. Мне позвонила помощница по хозяйству, когда я был в офисе. Сказала, что вызвала Галочке «скорую», потому что она не может надеть даже тапки, не чувствует ног. Помощница Лида – человек бывалый, – взяла в руки иголку и прошлась по ноге Галочки, а она ничего не ощущает. Оказалось, ей с утра было плохо, и она молчала! – он развел руками в стороны. – Она молчала! Представляешь? И мы потеряли эти чертовы «три золотые часа»… Все было бы намного легче, если бы Галя сказала хоть немного раньше.

— Господи! Она ходит?

- Она лежит, – свекор смотрел куда-то мимо меня. – Галя разговаривает, поднимает левую руку и левую ногу. У нее правосторонняя парализация.

— Как же так случилось? Давление подскочило?

— Давление близких нам людей зависит напрямую от нас. Ваш развод она очень тяжело перенесла, да и я надавил на нее, сказал, что теперь есть две семьи, и одна уже не наша.

— Не ваша – это мы с Юркой?

Он ничего не ответил. Просто глядел на меня. Я зажмурилась. Чудовищно! Вычеркнуть внука из своей жизни из-за нелюбимой невестки! Надеюсь, детям Веры и Вадима повезет больше.

— По крайней мере, вы не скажете, что я или мой сын причастны к ее болезни, – выдохнула я.

— Спасибо, что приехала, она будет рада. А вот Вадим еще никак не вернется из поездки, он с Верой в Турции. Зато за день до несчастья к Галочке приходила Ирина.

— Мама? – удивилась я. – С ней вы не запретили общаться Галине Николаевне? Она в категорию «исключенных» не вошла, получается. Не потому ли, что вас с ней связывают более тесные отношения, чем уместно для сватов? Нет-нет! Только не говорите, что ее не отлучили от семьи Ахтырских, потому что она давала лжепоказания в суде, выступив на стороне Вадима?

— Она была полезна на тот момент, — ответил он и снова вернулся к разговору о жене. — Я прямо спросил Галю, могла ли Ирина ее расстроить чем-то? Она отрицает. Но я знаю, что Галочка обманывает: за столько лет жизни она не научилась лгать.

— Если мама намекнула ей о том, что между вами был роман, для Галины Николаевны это могло стать ударом. Пожалуйста, хотя бы через Юру сообщите, когда ее можно навестить. Раньше, чем ее переведут в обычную палату, мне в больнице делать нечего. Мы с Юрой обязательно придем к ней.

— Я сам позвоню тебе, — услышала я удивительный для меня ответ. Видя, что я собираюсь уйти, Николай Сергеевич продолжил меня изумлять. — Ты на машине или подвезти?

Так мы с ним пошли вместе к стоянке, молча, каждый думая о своем. А около его машины стояла моя мама.

— О, как! — воскликнула я. — День неожиданных встреч! Где бы я еще маму увидела?

— Черт бы ее побрал, — пробурчал свекор.

— А вы тут соловьем заливались — «Галочка»! — передразнила я. — Всего доброго!

Уже выезжая со стоянки, я видела, как мама эмоционально жестикулировала, а Николай Сергеевич отталкивал ее от машины. «Какая мелодрама!» — усмехнулась я.

ГЛАВА 35. Не чужие друг другу люди.

Саша стал нашим ежедневным вечерним гостем. Мы ужинали вместе, некоторое время он травил со мной свои многочисленные байки, потом я провожала его до дверей, и мы с ним оговаривали, как проведем выходные.

– У моих друзей на выходных важное событие – десятилетний юбилей знакомства.

– Свадьбы? – уточнила я.

– Нет-нет! Именно знакомства, а женаты они всего-то три года.

– А сколько им лет?

– Пятьдесят с хвостиком. В этой нашей компании я самый старый.

– Да ну! – его слова мне показались обидными. – Самым опытным – вот лучшая характеристика.

– О, да! – он сладко меня поцеловал. – Я еще ого-го!

Я прыснула от смеха. Ирония Туринова всегда была уместной и очень добродушной. Вадим тоже любил пошутить, но его шутки имели оттенок превосходства, иногда злого замечания. А я всегда старалась сгладить это впечатление, улыбалась и ответно шутила над мужем, чтобы хоть немного смягчить осадок.

Мне было в удовольствие разговаривать с Туриновым: по телефону ли, при личных встречах. Тот случай с приступом ревности не забылся, но постепенно отдалился и вызывал у Сашки неловкость, а у меня понимание, даже настороженность: он может быть и таким. Мы больше не называли это периодом ухаживания или «присматриванием»; мы плотно подошли к тому, что рано или поздно должно случиться между двумя взрослыми людьми, испытывающими обычное влечение, более чем симпатизирующими друг другу.

Жизнь шла своим чередом, и мы все ждали хороших известий о Галине Николаевне. Она все еще была в реанимации, но зато теперь мы все узнавали из первых рук – Николай Сергеевич ежедневно звонил мне.

– Она в правой руке не держит лист бумаги, – вздыхал он. – Впереди длительная реабилитация. Полина, этот самый лист бумаги просто выпадает у нее из правой руки… Галочка передает тебе и Юре привет. Как только ее переведут в отдельную палату, я скажу вам.

– Дед вспомнил обо мне, когда бабушке стало плохо, – мрачно заметил сын. – Надеюсь, у отца все хорошо, потому что, если он начнет общаться со мной, то боюсь, случится еще что-то более страшное.

– Оптимист! – поцеловала я его в щеку. – Ну, конечно, Вадим опомнится и с тобой-то станет общаться. Думаю, скоро выветрится дурман последней любви, а может, и не последней, и он вернется к обычной жизни.

Я старалась говорить уверенно, но в глубине души понимала, что все не так просто. Вадим все еще был на отдыхе со своей Верой и о состоянии матери узнавал по телефону. Помочь ей он ничем не мог, но, будь мы все еще в браке, он бы давным-давно был уже дома.

Иногда я думаю: что это? Последствия любовного дурмана? Выпущенные наружу после развода злость и лава мелких и больших подлостей били по нам с Юркой существенно. Я так долго была замужем за Вадимом, что не могу поверить в его жестокость, почему-то мне кажется, что

– Почему ты думаешь, что его влюбленность в Веру – дело несерьезное? – как-то спросила Маринка. – Неужели ты думаешь, что он захочет вернуться?

– Не вернется. У Вадима всегда была такая черта характера – завершать и ставить точку. Он будто заканчивал какое-то дело и сдавал его в архив.

– Ну, мать, ты сравнила! Дело в архиве и собственную семью!

– Сравнила, потому что никакого иного объяснения не могу найти. Мы жили как все – размеренно, без сумасшедшего влечения, но с уверенностью в завтрашнем дне. За прожитыми вместе годами я видела стабильность, а отсутствие «омута страстей» считала естественным ходом жизни. Неужели я проглядела его «великое чувство» к другой женщине? Он в день этого злосчастного юбилея – не в обиду моей свекрови сказано – целовал меня и был отзывчивым и нежным супругом! Он не собирался разводиться, Марина. Он ушел, потому что считал, что я опозорила его, чем поставила в положение «невозвращенца». А вот если бы я со слезами и стенаниями дома истерику закатила, поверь мне, он бы утешал меня, прощения просил… Только с Верой бы не расстался.

– А если бы с Верой не расстался, то ты бы все равно поставила его перед фактом – развод, - резюмировала Маринка. - Получается, что брак ваш был обречен.

Чтобы увидеть то, что было скрыто от моего человеческого взгляда, как ведьма, я могла бы теперь провести какой-нибудь ритуал: на зеркале, на колодезной воде, на свечах-самокрутках. Но мне не хотелось: ушел муж, так ушел. Теперь стоило работать над будущим. В конце концов, как ведьма, я состоялась уже без его участия в моей жизни.

Обреченность наших с бывшим мужем отношений подтвердилась скорыми событиями. Чем дальше мы были от нашего развода, тем эта обреченность становилась более очевидной. Каждый день, словно ступенька в бесконечной лестнице, вел нас в общее «завтра», но теперь это «завтра» казалось разным для каждого из нас.

Я с нетерпением ждала выходных, предвкушая ночевку у друзей Туринова. Его образ все чаще всплывал в моей памяти: добродушно-насмешливое лицо, властные прикосновения во время поцелуев. Мы медленно, но верно двигались навстречу друг другу: я – не торопясь, он же – с нетерпеливым ожиданием чего-то большего.

Моя жизнь преображалась. Для счастья теперь было достаточно одной улыбки, одного подмигивания мужчины, без которого я уже не представляла свой день. Чувство вины за предательство исчезло, уступив место пониманию, что это лишь на совести тех, кто предал.

При мысли о возвращении «блудного» Вадима мне становилось и противно, и смешно. Что он может сказать? Примерно вот что: «Здравствуй, милая моя! Я был неправ, и теперь, вдохнув молодости и счастья, готов быть с тобой. До следующего загула». Конечно, нет. Вадим не был настолько упорным и самонадеянным, а я была уже достаточно грубой и злой, чтобы не удержаться и направить бывшего мужа на «хутор бабочек ловить». Все наше с ним возможное примирение выглядело бы как карикатура на нас прежних и стало бы крайне неприятным воспоминанием, потому что, вкусив другой жизни, назад к старому мы не вернулись бы.

Я почти не отвлекалась ни на что, кроме Юры, работы и Туринова. Даже к Галине Николаевне, когда, наконец, нам разрешили ее навестить, мы направились втроем.

Она была похудевшей, растрепанной, как воробей с этой ее короткой стрижкой, похожей на мою, растерянной от своей беспомощности и очень слезливой, как это случается у людей, тяжело болеющих. Правая рука Галины Николаевны висела плетью. Ей помог сесть Николай Сергеевич. Он деликатно ушел, чтобы мы побыли вчетвером. Отдельная палата была небольшой и по-больничному унылой: кровать, телевизор, умывальник, холодильник и стол с чайником.

– Юрочка! – воскликнула она, расцеловывая внука в обе щеки, которые он со смущением ей предоставил в полное пользование. – Ну зачем вы мне принесли столько всего! С собой заберите. Слышишь меня, Полюшка?

Я расставляла йогурты, соки, фрукты в холодильнике, слушая ее возмущенное щебетание. «Полюшка!» – я едва не расплакалась от этой знакомой родной интонации.

Она неохотно сказала, что ей было очень плохо. Зато с радостью поведала, что уже может вставать, правда, с помощью мужа. Естественно, на вопрос, как же все случилось, она не ответила, отделавшись общей фразой: «Ах, это коварное давление!» Я хотела поймать ее взгляд, но она отвела глаза, и я с еще большей уверенностью подумала, что к этому причастна мама.

Галина Николаевна пожурила Туринова за то, что от него пахнет сигаретами, и отправила его и Юрку в коридор, сказав, что устала, а меня попросила попоить ее водой.

Когда я подошла к ней со стаканом, левой рукой она ухватилась за мою ладонь и сказала:

– Я так и сказала Вадиму: «Полина не останется одна». Ну и пусть так. Туринов на тебя давно глаз положил, негодник. Но хоть свой, в хорошие руки тебя отдаем, – а потом, вздохнув, продолжила: – Ты ведь простишь меня?

– Я уже не помню, за что? – смахнула я слезы.

– Вот мы бабы-дуры, – произнесла свекровь. – От горя плачем, от счастья плачем. Спасибо тебе, детка: за внука, за прощение, за все.

А через пару дней Николай Сергеевич попросил меня зайти к нотариусу, где я и Юрка ознакомились с договором дарения на имя Юры той самой «южной» квартиры. Но идиллии не случилось.

Произошло нечто совершенно неожиданное и непредсказуемое. Стоящий передо мной на коленях Вадим – это я не забуду никогда.***С пятницей, дорогие читатели! Хороших выходных!

ГЛАВА 36. Автоледи.

На столе у нотариуса был педантичный порядок. Рядом с ним сидел Николай Сергеевич, а мы с Юркой расположились на стульях у стены. Нотариус, развернувшись к монитору компьютера, бубнил про себя, проговаривая пункты договора, а свекор терпеливо подавал ему документы, когда тот задавал вопросы.

– Ну что же, теперь мы можем вывести все на печать, и вы ознакомитесь. Подписание мы можем с вами провести и в больнице…

– Нет! – в один голос сказали я и Юрка.

– Юра хочет дождаться, пока бабушка выйдет из больницы, – улыбнулся свекор.

– Резонно, - заметил нотариус. – Она как сособственник может еще и передумать. Есть время все хорошенько обсудить.

– Галина Николаевна не передумает, - раздался резкий ответ Николая Сергеевича. – Это было

Юрка кашлянул, и я подумала, что прямолинейность свекра не всегда к месту. Сын, конечно же, понял, что дед был против такого подарка внуку.

– Я отказываюсь принимать подарок, – засопел Юра. – «Южная» квартира мне не нужна. Я и море-то не люблю.

Совсем детская отговорка и по-настоящему взрослая обида. Свекор поднялся и заявил, что ему нужно поговорить с внуком. Я хотела выйти вслед за ними, но рука Николая Сергеевича легла на мое плечо: «Это разговор двух мужчин. Один из которых давно напрашивался на то, чтобы услышать правдивые слова от внука».

Их не было минут пять, не больше. Когда они вернулись, глаза свекра сияли. И я поняла, что этот странный пожилой человек, никогда не испытывавший ко мне симпатии, очень рад, что между ним и внуком протянулась незримая ниточка понимания.

– У вас, молодой человек, будет время, чтобы все обдумать, - сказал нотариус, вручая нам проект договора дарения.

– Мы все уже решили, внук примет наш подарок.

Я не чувствовала никакой радости, кроме недоумения, но считала неверным вставать в позу: «Подавитесь «южной» квартирой!» Николай Сергеевич же сиял, как начищенный пятак. Возможно, для него это стало намного важнее, чем для меня и Юрки.

– Да, - тихо сказал сын. – Только я прошу дождаться бабушки Гали.

Выйдя от нотариуса, мы остановились. После крохотной паузы я спросила:

– А как же Вадим отнесся к такому подарку?

– Его никто не станет спрашивать, – пожал плечами свекор. – Он сейчас чрезвычайно занят собственными делами, я просто поставил его в известность. Приходит к Гале, проводит у нее время, но, кажется, он больше ее утомляет, чем радует. А нам сейчас нужны только положительные эмоции.

– И как у него дела? – спросила я. Сын при упоминании отца демонстративно фыркал носом.

– Вернулся из очередных «каникул любви», вместе с Антоновыми готовится к свадьбе.

– Какой молодец, - пробубнил Юра. – Хоть бы только нам приглашения не прислал. А то хватит ума!

– Не хватит, - с пониманием отозвался свекор, еще раз меня удивив. - Но все будет под моим контролем.

Мы приехали к нотариусу с Туриновым. Он и Николай Сергеевич поздоровались очень сдержанно, но без неприязни.

– И как все прошло? – спросил нас Саша.

– Нормально, - сказал Юрка. – Бабушкина болезнь на него благотворно повлияла. Он стал, как теперь говорят, толерантнее. Хотя лучше бы бабушка была здорова, а дед так и остался гремучим змеем.

И все засмеялись. Конечно, положительные изменения у Николая Сергеевича в отношении к нам ничего не стоили в сравнении с болезнью Галины Николаевны. Но у жизни странный и не совпадающий с нашими ожиданиями подход.

Юрка, как обычно, залип в телефоне на заднем сиденье. Вдруг он воскликнул:

– Ого!

– Что там? - спросила я.

– ДТП с двумя трупами на объездной, с участием автоледи.

Туринов тут же возмутился:

– Меня просто поражает это название — «автоледи»! Два трупа, а они — «автоледи»! Во-первых, погибли люди, а тут такое легкомысленное название. Каково родственникам? Кто-нибудь об этом подумал? Во-вторых, для самой этой «автоледи» разве это не трагедия?

– Журналисты, похоже, вообще не задумываются, - согласилась я.

– А надо бы, - вставил свои пять копеек сын.

– Наверное, на обгоне поспешила, – предположила я.

– Скорее всего, – кивнул Туринов. – Или выезжала с прилегающей на главную. Вариантов много.

– Полюшка, ну что ты за вопросы задаешь! Я же не ушел из профессии, просто теперь работаю на себя. Все те же экспертизы, те же дела, те же происшествия. Только вот, - он поднял палец вверх, - деньги совсем другие! Пришло время работать и зарабатывать, у каждого мужчины наступает такой момент. Да и потом, я же уступил место другому молодому эксперту, который теперь нарабатывает свой опыт.

– Да я и не спорю, - отозвалась я. - Ну, а часто ошибаются эксперты в Лаборатории судебных экспертиз?

– Нет. От ошибок, конечно, никто не застрахован, но их очень мало. И потом, ты же сама знаешь, как адвокат, всегда можно назначить повторную экспертизу. Ну и откровенность на откровенность: были случаи, когда ты сомневалась в моих экспертизах?

– Никогда, дорогой! – бодро ответила я. – Кстати, ребята, у меня очень хорошие новости!

– Даже гадать не стану, – пожал плечами Туринов, – я все равно не угадаю.

– В мае у меня экзамены, я оканчиваю школу молодых ведьм, и мой статус ведьмы будет восстановлен. Я получу свидетельство, свое первое колдовское свидетельство!

– Какой жуткий год, – передернул плечами Юрка. – В доме два выпускника.

Приехали домой, и я сразу же бросилась на кухню, чтобы на скорую руку накрыть на стол. Нужно было срочно накормить Юрку, Туринова и, само собой, себя.

Пока мужчины вели беседу, Юрка с энтузиазмом делился впечатлениями о своих друзьях из театральной студии.

– Мама всегда опасалась, что я попаду в плохую компанию, – с улыбкой говорил Юрка. – Поэтому я и выбрал «театралку». Там все сплошь творческие натуры, некоторые из наших актеров даже стихи и песни пишут. Все они очень достойные ребята. Впрочем, и когда я занимался борьбой, там тоже были отличные пацаны.

– Необычное сочетание увлечений, – отозвался Туринов. – А в юриспруденцию ты идешь по стопам родителей?

– Да, пожалуй, – с некоторой нерешительностью ответил мой сын. – Так сложилось. Да я и не против.

– Юра, Саша! – позвала я их, расставляя приборы. – Идемте ужинать! Пока все горячее.

Но горячим был не только ужин, но и новости.

Сыну пришла СМС-ка, и он тут же потянулся к телефону.

– Юра, ну можно хотя бы за столом обойтись без телефона! – я придала голосу строгости. – Могут твои друзья и подождать.

– Тут другое, мам, – растерянно сказал сын. – Вера Антонова убила двоих человек. Это она та самая автоледи…

Нас эта новость не касалась напрямую, но я отложила прибор, потому что она привнесла какую-то нервозность.

– Ужасно, - сказала я. – Просто ужасно. А для Вадима, должно быть, это просто удар.

ГЛАВА 37. Подлость без конца.

Он позвонил мне через несколько дней, когда пожар слухов полыхал в городе,

— Как он постарел! — сокрушалась моя коллега. — Осунулся, похудел. Носится то в Следственный комитет, то домой к невесте. Говорят, что ее родители отстранились, никак не могут отойти от шока, и буквально все хлопоты на Вадиме.

— Только все хлопоты пустые! — услышала я голос нашего заведующего. — Невесте его все равно сидеть. Он может сейчас наизнанку вывернуться, а результат один — лишение свободы.

— А если она беременна?

— В местах не столь отдаленных тоже рожают, — припечатал Виктор Ильич. — Да и хватит уже об этом!

Пока я работала над новым иском клиентки, то часто отвлекалась: смотрела в окно, заглядывала в телефон, перечитывая сообщения Туринова, переставляла на столе папки. Тревога от новостей о бывшем муже не давала покоя. Не было никаких предпосылок, но я почему-то была уверена, что Вадим непременно постарается привязать нас с сыном к этой истории.

В тот день от него было около двадцати пропущенных звонков, я не поднимала трубку. Разговор состоялся только после просьбы Николая Сергеевича: «Полина, пожалуйста, поговори с ним, у нас с Галочкой другие проблемы». Представив, как Ахтырский обрывает телефон родителей, которые сейчас бьются с последствиями инсульта Галины Николаевны, я сама перезвонила ему.

— Полина, — начал он разговор по телефону. — Это очень срочно, нам нужно переговорить с тобой.

— Приезжай на работу, — ответила я. — Я сегодня могу задержаться.

— Я не хочу сейчас «светиться» в консультации. А дома мы не можем встретиться?

— У нас с Юрой? — поразилась я такой наглости.

— Это и моя квартира. Да, у нас, — подчеркнул он. — Или ты уже привела туда своего Туринова? Хотя, пусть даже он и будет там...

— Поверь мне, Саша не тот мужчина, который переедет к женщине. Улавливаешь мой намек?

— Полина, мне сейчас не до ссор, понимаешь?

— А разве что-то случилось?

— Полина, я могу с тобой встретиться у ТЕБЯ дома? — сквозь зубы спросил Вадим.

— Да, кстати, там еще будет Юра, наш с тобой сын. Он тебе не помешает?

— В восемь вечера будет удобно?

— Мы с Юрой будем дома, — закончила я этот бесполезный разговор.

В этот момент я снова отчетливо ощутила, что мы с сыном давно, возможно, еще до предательства Вадима, объединились в одну команду. Как ни странно, но сейчас мы были с ним словно победителями, а Вадим ушел в тень.

Мой жизненный опыт подсказывал, что напряжение и неприятие друг друга не исчезнут, а трансформируются в показное равнодушие. Природу этих предчувствий объяснять не берусь, но мне казалось, что это наилучший для всех исход.

Туринов сегодня действительно был очень занят. Он заехал ко мне на работу, сказал, что день и вечер у него предстоят напряженные. «Кому-то срочно нужна экспертиза, — замялся он. — Я обещал посмотреть документы». Я отделалась расхожей формулировкой, что работа прежде всего, скрывая разочарование.

— К нам приедет отец! — сообщила я сыну с порога.

— Может, все-таки ревизор? — выгнул бровь Юрка.

— Нет. Но я и сама удивлена.

Но сын был настроен очень иронично и, выгнувшись вперед, изображая большой живот, раздувая щеки, прогундосил:

— «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор!»

Отсмеявшись, я похвалила его артистизм и сказала, что три года театральной студии не прошли даром. Я быстро переоделась, поужинала, перенесла фруктовую вазу и салфетницу со стола на разделочный стол, спрятала сахарницу в шкаф, не оставив ничего, что могло бы — не дай Бог — вызвать у Вадима ощущение, что его ждали или готовы радушно угостить.

Я же смыла косметику, надела обычный домашний костюм, не желая ни понравиться ему, ни вызвать какое-то прежнее воспоминание о нашей совместной жизни. Во мне не было даже капли старания и чувства, так характерного для влюбленной в мужчину женщины, — быть привлекательной. Вадим остался в прошлом, его визит создавал мне неудобство, неловкость и, откровенно говоря, портил настроение.

Раздался звонок.

— Я ему дверь открывать не буду. Без обид, мама! — услышала я голос сына.

Вадим был хмур. Мой кот зашипел на него и выгнул спину. «Зло не пройдет! Семечки на посту!» — передала я коту по нашей колдовской связи. Пересвет встал на задние лапы, пристально посмотрел на Вадима и очень четко сказал: «Посмотр-р-р-рим!»

Бывший муж, однако, был настолько погружен в себя, что просто кивнул ему.

Я бегло оглядела Вадима и с удовлетворением отметила, что он, как говорят в народе, «сдал». Аристократичный нос некрасиво выделялся на осунувшемся лице, глубокие морщины на лбу смотрелись как окопы в поле. От него жутко пахло куревом.

— Придется разуться, — сказала я. — За полгода ты привык топтаться в обуви, но у нас с сыном иной взгляд на такую простоту.

Он ничего не ответил, молча разулся, повесил пальто и вопросительно уставился на меня. В руках бывшего мужа была какая-то папка с документами.

— Ты можешь ее оставить на тумбочке, мы с Юркой макулатуру не собираем. Твоя папка не пропадет здесь.

— Она касается тебя, меня и Юрки, — пояснил Вадим, а потом громко поприветствовал сына, который сидел в своей комнате. — Юра, здравствуй!

Сын не ответил. Я пожала плечами и провела его в зал.

— Может, на кухню? — спросил Вадим. — Там как-то привычнее. Мы вообще все важные вопросы обсуждали там.

— Это когда было, — вздохнула я. — Теперь важные вопросы у каждого из нас разные. Но мне все равно, пойдем на кухню.

Вадим вошел, а я успела удобно устроиться на диване, прежде чем он деловито начал доставать документы из своей папки.

Он вынул из папки или кармана стопку

— Пожалуйста, почитай. Не спорь, просто прочти.

Это было соглашение о разделе супружеского имущества. Я бегло осмотрела: он оставлял нам квартиру, мою машину, дачу, деньги на двух счетах. В принципе, это был именно тот вариант, который мы с Валентиной предлагали с самого начала.

— У нас с тобой еще апелляция не прошла, — заметила я. — С чего такая щедрость, Вадим?

— Я отзову апелляционную жалобу, апелляционная инстанция прекратит производство по делу.

— На каких условиях? — усмехнулась я.

— Ты должна попросить Туринова сделать заключение, в соответствии с которым в дорожно-транспортном происшествии, в которое попала Вера, виноват водитель другой машины. Он погиб.

Мне казалось, что мы прошли с бывшим мужем так много, что удивить меня уже сложно. В прошлом остался брак, предательство, его неумное желание вредить мне и сыну, но настоящее оказалось еще более трудным. Вадим молниеносно разбил нашу жизнь, а я по крупицам, с большой осторожностью, собирала то, что в дальнейшем должно стать крепкой основой моей жизни. Ничего не изменилось, он снова пришел разрушать.

ГЛАВА 38. И безумию нет конца.

Вадим очень спокойно и как-то даже деловито говорил о том, что он готов совершить преступление: просил втянуть в это мерзкое дело дорогого для меня человека. Я уже не говорю о репутации, о человеческой чести, о достоинстве в профессии. Вот сейчас я уже точно понимаю: прошлое должно остаться в прошлом, оно напомнило о себе одновременно с приходом бывшего мужа и его безумным предложением. Пути назад нет, имеет смысл только юная жизнь моего сына и мое будущее с Туриновым. К сожалению, череду предательств не перечеркнуть и не вымарать из памяти. Но есть будущее — за него и стоит держаться.

Все, что осталось за чертой прошлого, помогает мне взглянуть на сегодняшний день по-новому. Вадим Ахтырский, влюбленный в другую женщину, отрезал себе путь ко мне давно. Это сделал он, а не я. У меня не было другого пути, кроме как расстаться с ним.

— А если бы это произошло с нашим сыном? — Вадим встал. Он по-хозяйски открыл шкаф, взял кружку и налил воды.

— Ты в своем уме? — зашипела я.

«Господи! И на что он еще способен? — подумала тут же. — Он открыто мне говорит, что судьба нашего сына равнозначна судьбе его любовницы. Мерзость, одна мерзость».

Он выпил воды залпом, а потом так неаккуратно поставил кружку на стол, что она чудом не упала.

— Если бы с нашим сыном произошло такое? А у тебя был бы шанс спасти его? Разве бы ты не пошла на подлог? Ты же мать, ты первая, кто должен землю грызть, камни ломать, спасая сына?

— Чтоб ты провалился с такими сравнениями! — взорвалась я. — Господи, как только язык повернулся проецировать эту ситуацию на сына! Только я бы сказала Юрке так: «Сынок, как мне ни горько, но, кроме как понести наказание, тебе ничего не остается. Но весь этот путь я пройду с тобой, поддерживая и помогая, как только мать может помочь». Никогда бы я не бегала по городу, чтобы найти эксперта, который может подделать заключение. Мне интересно, что думают ее родители по поводу твоей самодеятельности? Она не сирота, наверняка они тоже пытаются ей помочь.

— Они наняли ей адвоката, но с его подходом итог стандартный: признавать вину, возмещать моральный вред и так далее.

— Это самый правильный и честный подход…

Он подошел ко мне, присел на корточки и совершенно одержимо заговорил:

— А ты хоть когда-нибудь любила до сумасшествия? Даже не меня, а кого-то другого?

— Мы с тобой двадцать лет бок о бок прожили, и кого я должна была любить в браке? Только, извини, Вадим, понятие «сумасшествие» мне не было знакомо. Я любила тебя не одержимо, а зная все твои недостатки и достоинства, подстраиваясь под тебя, будучи уверенной, что и ты отвечаешь взаимностью.

— То есть ты Туринова ни о чем просить не станешь?

— А почему ты не обратился к нему напрямую?

— Потому что он отказал мне.

Вадим ходил по кухне, нервно проводил рукой по волосам. Мое сравнение его состояния с одержимостью было самым подходящим.

— Понятно, и это совершенно предсказуемо. Никто не станет связываться с таким предложением. И какой смысл тебе от ложного заключения? Ведь следствие и суд станут опираться только на экспертизу, проведенную в рамках следствия.

— А ты поучи меня уголовному процессу, — огрызнулся бывший муж. — Я отлично все понимаю, но иное заключение, представленное в суд, может вызвать у суда недоверие к экспертизе предварительного следствия. Тогда суд назначит еще одну экспертизу, и у нас появится шанс развернуть все в свою сторону.

— Ты точно не в себе! Не при таких обстоятельствах суд не пойдет на поводу у защиты, когда водитель совершает такое лютое нарушение!

— Она беременна, — сказал Вадим.

— Поздравляю! То есть вы хотите получить отсрочку до достижения ребенком четырнадцати лет?

— Я хочу, чтобы ее признали невиновной!

— Вадим, ты несешь чушь. Ты отличный адвокат по уголовным делам. Приди в себя: она виновна в совершении дорожно-транспортного происшествия. На ее совести два трупа! Ей ничего, кроме лишения свободы, не светит при таких обстоятельствах. Все, что сейчас вы можете, — это возмещать ущерб потерпевшим, раскаиваться и надеяться, что суд все это учтет. Само собой, ее беременность вам в помощь.

— Моя квалификация по такой категории дел получше твоих знаний уровня начинающего специалиста. Не тебе меня учить. Ты все сказала — ты отказываешься мне помочь.

— Когда-то твой дружок Лемешев едва не утянул тебя за собой, когда пытался подкупить следователя. Пожалуйста, вспомни об этом. Тогда у тебя хватило мозгов отказаться в последний момент.

— Разговор окончен! — глухо произнес Ахтырский. — Ты могла получить эту квартиру и имущество без судебных дрязг, но теперь ты сама напросилась! Надо бы сыну сказать, что при такой матери он запросто останется без штанов.

— Вадим, — усмехнулась я. — Мы с Юркой давно поняли, что на тебя рассчитывать совсем не приходится.

Ахтырский схватил документы и направился в комнату Юрки.

— Я только что предложил твоей матери получить и эту квартиру, и машину, и дачу, и приличные деньги на счетах! Но она отказывается,

Юрка смотрел на отца равнодушно.

— Значит, так надо, — тихо ответил он.

— Что? — переспросил Вадим, словно не верил услышанному.

— Значит, так надо. Мама не стала бы поступать во вред мне или себе. Ты же знаешь, папа. Она по-другому не станет поступать.

— А если так? — он упал на колени ровно в тот момент, когда я вошла. Мы с Юркой потрясенно смотрели на него. — Я тебя умоляю, заклинаю. Я умоляю тебя. Умоляю!

Я отрицательно помотала головой.

— Вставай, пап. Мама не согласится.

— Да будь она проклята! — взревел Ахтырский. — Я прошу ее помочь мне спасти любимого человека.

— Ты просишь меня помочь тебе совершить преступление. Ты просишь меня поступить нечестно и подло. Ты растоптал свои отцовские чувства и хочешь во второй раз предать сына. Вадим, у тебя нет никаких шансов жить хорошо, если ты не поставишь точку в истории с Верой. Именно сейчас нужно остановиться, оставаться с ней рядом, оказывая поддержку и профессиональную помощь. У вас будет ребенок, может быть, это и есть то, ради чего нужно остановиться вовремя.

— Да пошла ты! — сказал Вадим мне на прощание.

— Только не говори, что ты ничего не слышал, — обратилась я к Юрке.

— Слышал. Папа, конечно, обезумел. Но это уже не удивляет, мам. Про него и бабушку Иру мне уже все понятно.

Я отмалчивалась, пока сын говорил мне, что жизнь без отца не стала лучше, но и жалеть особо не о чем. Мой сын стоял на пороге нового мира, он освоился в новых, необычных для него обстоятельствах. Он понял, наверное, раньше меня, что между старой и новой жизнью — бездна.

А вот до конца эту пропасть я познала, когда через неделю в консультации мне сказали:

— Ахтырский задержан. Он пытался дать взятку следователю, который ведет дело Веры Антоновой.

ГЛАВА 39. Всё к лучшему.

Всё в жизни бывает, и всё может быть,Из нас только пленник в ней каждый.И главное — просто кого-то любить,А всё остальное не важно.[1]

Когда-то, в наше первое свидание с Туриновым, мы поспорили о том, что такое малодушие, и Туринов сказал, что оно мне не присуще, потому что я не оставлю бывшему мужу ни шанса на возвращение в семью. Саша уверял меня в том, что малодушие и есть способность прощать то, что прощать нельзя. Тогда я металась между остатками привязанности к Вадиму, презрением к нему и удивлением, что мало знала его как злого и мстительного человека. Его душевное двуличие меня возмущало еще и оттого, что я сама перед собой представала полной дурой: за столько лет совместной жизни не распознать в нем такой очевидной омерзительности.

Теперь я его ненавидела. Судимость Ахтырского была так же реальна, как и то, что я ведьма. Его судимость ломала жизнь моему ребенку: после получения высшего образования служба в правоохранительных органах была невозможна. Этого идиота я даже не могу лишить родительских прав, просто не успею – Юрке скоро восемнадцать лет. И сын никогда бы не понял такого отчаянного шага с моей стороны. Как при его квалификации он мог решиться на то, чтобы дать взятку следователю? Ну, совершенно же очевидно, что никто бы не решился прекратить производство по делу по такому резонансному делу с двумя трупами! Даже в местных новостях мелькала фамилия Антонова-предпринимателя, чья дочь находится под домашним арестом. Общественность бурлила, требуя справедливого и честного расследования и, конечно, взятия ее под стражу. Домашний арест народ считал однозначным подтверждением нечистоплотности органов следствия.

— Марина, я ненавижу его! – кричала я в трубку подруге. – Он еще раз предал Юрку, Вадим получит реальный срок. Мы можем поступить в Университет прокуратуры, в Академию правосудия, на худой конец, на наш юридический факультет. Но дорога в госучреждения закрыта… Господи, ну что я себя утешаю? При написании автобиографии ему посоветуют отозвать документы.

— Прекрати себя накручивать, - уговаривала меня Маринка. – Пока что еще действует презумпция невиновности!

— Марина, – я едва не зарыдала. – Ты говоришь такую ерунду. Мне, юристу с почти двадцатилетним стажем работы, не рассказывай об этом, пожалуйста. Приговор будет, и он будет обвинительным.

А вечером мой однокурсник мне написал: «При подаче документов в Питер вам посоветуют не терять времени». Что же, он может работать юристом в другой сфере, весьма успешно.

Мои материнские страдания могла бы оценить Галина Николаевна, но я не решалась поговорить с ней в этом ключе. Она медленно восстанавливалась. Бывший свекор не скрыл от нее, что сын находится под стражей и скоро дело будет рассмотрено в суде.

— Как одна ошибка порою может всю жизнь переломать, – сказала Галина Николаевна мне по телефону. – Он отмахивался от моих слов, что ты не останешься одна, был чрезмерно тщеславен и спесив. Вадим посмеивался над твоей новой ведьминской сущностью, все больше и больше увлекаясь новой жизнью, а получил полное уничтожение. Я его мать, Полюша, эту боль мне нести до конца. Но как же страшно смотреть, как твой ребенок убил себя!

Выслушав ее, я положила трубку. Спокойствие в моей жизни исчезло давно, но отчего-то сейчас возникло ощущение, что я на пути к завершению длительного и трудного пути. Не это ли чувствует марафонец, приближаясь к финишу? Я познавала жизнь в ее многообразии лишь в это время: через получение магического дара, его болезненное принятие, через измену мужа и его вероломство потом, через познание любви другого человека, волнения за сына. Я приняла и предательство матери, в душе надеясь, что мы еще сможем найти дорогу друг к другу. Калейдоскоп событий менял картинку, и в его изменениях, переходах, нюансах я все еще не потерялась.

Мама не брала трубку, но отвечала на сообщения. «На разговор я не готова, мне нужно время», — написала она. Ни слова о том, что она сожалеет, хочет извиниться — будто не она встала на сторону Вадима или пыталась разбить семью Ахтырских-старших. Ей нужно время — пожалуйста. Могу и подождать, я же мастер терпения.

А в целом, я узнала цену счастья, научилась принимать то, что жизнь с лихвой отмеряет всем, — душевные терзания. А от принятия к смирению —

— Мам, — сказал Юрка, когда мы ужинали. — Хочу кое в чем признаться. В общем, ты не сильно заморачивайся насчет юридического факультета и в целом насчет питерского университета, потому что я поступаю на факультет театральной режиссуры и актерского мастерства. Так что впереди у меня: литература, русский язык, собеседование и творческое испытание.

Мой вечный страх за стремительно взрослеющего сына закончился в эту минуту. Перед мной стоял парень, который ни о чем не просил, не ныл, как подросток, а ставил в известность. Смирись, мама.

— А оставить увлечение театральной студией как хобби нельзя? Окончив институт культуры, ты кем будешь? Чем ты будешь заниматься? — не сдавалась я.

— Буду играть на сцене.

К этому времени пришел Туринов.

— Я открою, мама.

— Нет! — я встала из-за стола. — Я сама открою.

Туринов пришел с моими любимыми пирожными, запахом сигарет и отличным настроением, в противоположность моему.

Уклонившись от его поцелуя, я сказала:

— Юра поступает в наш институт культуры на актерский факультет. Вот теперь и не знаю, что сказать.

Туринов подошел к зеркалу, пригладил волосы и спросил:

— Да? Ну и молодец! А что с юридическим факультетом?

— Дядя Саша, ну Питер отпадает сам собой, дай Бог здоровья отцу! А в целом, ну душа не лежит у меня. Я со своим мастером давно уже все оговорил, готовимся вовсю к экзаменам.

Туринов переводил взгляд с Юры на меня и обратно.

— А причина только в том, что ты не можешь поступать в Питер? — уточнил Туринов. — То есть во всем виноват отец, или это твое осознанное решение?

— Мое осознанное решение, — ответил Юрка.

— Господи! — я всплеснула руками. — Я носилась в поисках репетитора, с ума схожу из-за судимости бывшего мужа, которая как пятно на поступлении, а он станет актером! Уму непостижимо!

— Зато он никуда не уедет, — обнял меня Туринов. — Парень останется рядом с мамой.

— Вообще-то я хотел летом подработать, чтобы квартиру снять. С девушкой.

Я не успевала усваивать всю информацию: актерский факультет, подработка, съемная квартира и девушка.

— Чем ты будешь заниматься на актерском факультете? Стихи читать? Сценки из «Ревизора» разыгрывать?

— Представляешь, мама, на творческом задании могут дать самое необычное задание. Например, я буду изображать табуретку. Только это все потом, сначала я познакомлю тебя с девушкой.

Мое образное мышление не выдержало сравнения с табуреткой, я ухватилась за сердце.

— А после института — куда? Только не думай, что тебя ждут в МХТ, «Табакерке» или «Современнике». Там своих гениальных актеров хватает.

— Ну, если все пойдет удачно, если я приглянусь нашим мастерам, останусь в нашем городе. Наш Театр юного зрителя — отличный театр, там сильная труппа.

Когда он стал мыслить такими категориями — «мастера», «сильная труппа»? И я еще упрекала бывшего мужа в том, что отдалился от сына!

Есть люди, которым приходится украшать свою жизнь путешествиями в поисках впечатлений, заполнять ее светскими и не очень мероприятиями, развлечениями, ссорами, бурными примирениями — у меня в этом нет никакой необходимости. Так было и со мной, а я теперь только и мечтаю о спокойной жизни.

Последние полгода это счастье мне недоступно. Только счастье ли это?

[1] Л. Рубальская *** Дорогие друзья, в понедельник нас ждёт эпилог и новая история. Желаю всем успешной пятницы и отличных выходных!

ЭПИЛОГ.

— Я принесла тебе вещи, Вадим.

Короткая стрижка сделала его каким-то стариком. Совсем седой, угрюмый, усталый и похудевший. Где же твоя осанка, Вадим? Откуда эта сутулость? Неужели СИЗО так сломало тебя?

— Спасибо. Мама собрала?

— Да. От меня тоже кое-что есть.

— Да я вроде же все вещи забрал, — усмехнулся беззлобно Ахтырский. — Неужели наколдовала?

— Купила. Колдовать в быту, вроде, моветон.

— Да-да. В ресторане, помнится, когда ты на меня скатерть нахлобучила, а я милостыню выпрашивал — тебя это совсем не беспокоило, — снова улыбнулся бывший муж. — Спасибо большое. За вещи. За то, что пришла.

— Галина Николаевна еще не может прийти к тебе, но обязательно это сделает, как только наберется сил.

— Как она?

— Ходит, но сильно подволакивает правую ногу. Правая рука не работает. Но Николай Сергеевич нанял массажиста, физиотерапевта, с ней много занимаются. Поверь, Вадим, она поправится. Конечно, как прежде уже ничего не будет, но и постельный режим — это уже давно не ее вариант. Не переживай.

— Пусть ко мне не спешит с визитом.

— Я ей передам, Вадим, но материнское сердце беспокоится, и никакие просьбы ему не указ. Скажи мне, что тебе принести в следующий раз?

— Ты еще раз придешь? — Вадим очень удивился.

— К тебе придет Юра.

Ахтырский отвел глаза, склонил голову и помотал ею, будто не верил.

— Я же ему жизнь испортил…

— Я поначалу так же думала, — Вадим внимательно на меня посмотрел. — Твоя будущая судимость перекрывает ему двери во многие структуры, но никак не сказывается на его выборе, на жизни в целом... Юрка у нас с тобой — будущий актер. Вот так вот. Девушка у него появилась постоянная. Хорошая, бойкая, но не наглая. Собираются вместе жить после поступления, подрабатывать хотят.

— Молодец, Юрка! Живет так, как велит ему молодость и сердце. Я же в его возрасте предпочитал идти по проторенной дорожке.

— Когда он сказал, что хочет поступать в институт культуры, мне чуть крышу не сорвало.

— Представляю! — засмеялся Вадим. — Но это увлечение ему от тебя перешло. Я театр терпеть не мог, только из-за тебя ходил и билеты покупал.

Мы замолчали. И я, и Вадим прощались, а я прощала. Его было трудно простить: за измену, за двуличие и предательство, за пренебрежение Юркой. Но сейчас все завершалось.

— Мне жаль, — вырвалось у меня. — Мне жаль, что Вера не выносила ребенка.

— Она и не хотела его. После аварии смирилась, потому что беременность — смягчающее обстоятельство. Рождение ребенка она воспринимала только как отсрочку наказания, — вздохнул Вадим. — Если она и сожалеет, то только о преимуществах, которых лишилась.

— Когда-нибудь она осознает…

— Не хочу о ней говорить, — прервал меня Ахтырский. — Знаешь,

Снова возникшая пауза была очень кстати.

— Мне пора, Вадим.

— Да, конечно. Только еще один момент, — он замялся. — Мой адвокат Алексей Коротков с тобой свяжется. Я отказался от жалобы в апелляции, Полина. Я мог бы заключить с тобой мировое соглашение в суде, но не хочу. Пусть это будет дарение. Нотариус подскажет. Тебе останется все, что мы делили. Я не останусь под забором, у меня есть квартира, она оформлена на родителей: студия в ЖК «Лесной». Мне на мой век хватит, а машину я и у отца возьму, когда освобожусь.

— Зачем? — воскликнула я. — Поверь, нам с Юркой столько не нужно. Зачем нам твои машины? Да и дача, честно говоря, мне не нужна. Я включала в раздел как можно больше, чтобы «отбить» твою долю в квартире. Я согласна на соглашение, но давай-ка сохраним разумный подход. Мне вот это вот «все» не нужно. А почему я про квартиру не знала? К разводу готовился?

— Нет. Но почему-то хотел что-то иметь совсем свое. Вот такой я «урод».

— Понятно, — я вытащила из кармана маленькую деревянную фигурку в виде птицы. — Этот сокол — мной заговоренный оберег. Возьми, пожалуйста, от меня: и как от бывшей жены, и как от ведьмы. Не бойся, его у тебя никто не заберет, потому что видеть его будешь только ты.

Я вложила оберег в ладонь Вадима и закрыла ее. Он притянул меня и крепко обнял.

— Прощай! — тихо сказал он.

— Не «прощай», Вадим! Мы увидимся после того, как ты освободишься. Я желаю тебе быть достойным, честным и сильным.

Май наливался солнцем, сверкал зеленью, увлекал юностью и манил теплом. Около СИЗО у машины стоял мой Туринов. Он вел себя нетерпеливо: не докурив сигарету, быстрым шагом направился ко мне.

— Ты слишком долго, — забубнил он. — Я уж подумал, что Ахтырский позвал тебя снова замуж…

— Ерунда! — отмахнулась я. — Он всего лишь хочет реабилитироваться тем, что передаст мне и Юрке большую часть имущества. Его адвокат встретится с нами на днях. Вадим откажется от апелляционной жалобы, и мы сможем заключить соглашение у нотариуса.

— Значит, ты пойдешь к нему еще? — у Туринова округлились глаза и брови поползли чуть ли не на лоб.

— Нет! — засмеялась я. — И, между прочим, роль Отелло тебе совсем не идет. Не будь криминальным мавром!

— Почему криминальным?

— Так тебя только это и смущает? — я веселилась вовсю. — Насчет мавра ты согласен?

— Господи, да зови меня, как хочешь! — сказал Саша, открывая передо мною дверь.

Я села по всем правилам: сначала аккуратно опустилась на сиденье, а потом только перенесла в салон ноги. Конечно же, красиво смотревшиеся в юбке чуть выше колена ноги Туринов оценил. На то я и рассчитывала, зная, что после визита к бывшему мужу он будет немного раздражен.

— А теперь куда? — поинтересовался он, проходясь ладонью по моим коленкам.

— В школу молодых ведьм. У меня сегодня зачет по мастерству заклинаний.

— А ты хоть что-нибудь учила? – как-то расстроился мой кавалер.

— Кое-что читала. Видишь ли, вместе с переходом дара мне были переданы и древние знания. Все загово́ры и пришепты я знаю в силу природных способностей колдуньи. На зачете проверят мое умение применять их в различных условиях, ну и умение отказаться от их применения. Самоконтроль для ведьмы – самое главное, - важно сказала я.

— Убедила, — выдал Туринов какой-то несолидный смешок. – Главное, двойки домой не приноси.

— Ну уж нет, — помотала я головой. – Домой мы с тобой будем приносить только счастье.

Солили душу, перцем посыпали…

Но есть противоядия секрет…

Любите, даже если предавали

Другие безоглядно много лет…

Любите!!! Это мощная вакцина,

Что злобе закрывает в сердце путь…

Любовь – она и повод, и причина,

И счастья проводник, и жизни суть…[1]