Измена. Муж заказал мне любовь

Глава 1. Десять дней без мужа

Андрей Левинский, Анна Леви

Измена. Муж заказал мне любовь

Денис положил передо мной путёвку на отдых поверх заявления о разводе. Уголок белого листа остался торчать из-под фотографии соснового леса.

— Десять дней, Оль. Выспишься, походишь на массаж. Ты же сама говорила, что у тебя плечи каменные.

Он помнил про плечи. Шесть дней назад, когда я увидела в его телефоне сообщение «Ты хоть скучаешь по моей постели?», я ещё не знала, как много муж обо мне помнит. Мне казалось, он давно перестал слушать.

Теперь выяснилось, что он слышал всё, что можно было использовать для отправки меня в санаторий.

— Там есть лечение доверчивости? — спросила я.

Денис вытащил стул, сел напротив. С тех пор как я перебралась в Асину комнату, он перестал разговаривать со мной стоя. Присаживался даже ради вопроса, где лежат пакеты для мусора. Должно быть, так выглядело раскаяние в доступных ему пособиях.

— Это просто отель. Никакого лечения. Река, нормальная еда. Посмотри отзывы.

— Я уже посмотрела одну переписку. Пока впечатлений хватает.

Он провёл ладонью по затылку. Раньше я любила это движение: оно означало, что Денис устал, и можно подойти сзади, обнять его за шею. За последние шесть дней рука успевала подняться прежде, чем я вспоминала, почему больше его не обнимаю.

— Я виноват. Сколько раз мне это повторить?

— Один. Только без следующего предложения.

Он закрыл рот.

Я сдвинула буклет и дописала своё отчество. Заявление было пробным, распечатанным из какого-то образца: мне хотелось хотя бы увидеть на бумаге, как это будет выглядеть. Завтра я собиралась поговорить с юристом. Мы были женаты девятнадцать лет, у нас были квартира, машина, взрослая дочь и полки, которые муж обещал повесить ещё до её совершеннолетия. Разбираться предстояло долго.

— Ася знает? — спросил он.

— Что именно? Что ты полгода спишь с Кирой или что я хочу развестись?

— Не надо ей подробностей.

Я положила ручку.

— Тогда расскажи сам. Без того, что мама устала и ей нужно полечить нервы.

Денис постучал ногтем по краю буклета. На фотографии женщина в халате смотрела на реку так, будто в воде лежали ответы на все её вопросы.

— Ты сейчас любое слово выворачиваешь. Я хочу помочь.

— Помоги достать чемодан.

Он оживился раньше, чем я успела испугаться собственного решения.

Поехать мне действительно хотелось. В Асиной комнате от стены тянуло холодом, матрас был продавлен посередине, а над кроватью висела фотография нас троих на море. Я пробовала её снять, но дюбель вышел вместе с куском штукатурки. Получилось ещё хуже: мы втроём лежали лицами вниз на письменном столе, рядом зияла дырка.

Дочь жила в общежитии и на мои звонки отвечала между монтажом учебного фильма и поисками пропавших носков. Я ещё не рассказала ей. Каждый раз ждала момента, когда она будет сытая, выспавшаяся и без завтрашнего зачёта. За шесть дней такого момента не случилось.

— Поеду, — сказала я. — Но это ничего не меняет.

Денис кивнул с готовностью человека, который получил главное, а мелкий шрифт прочтёт потом.

Телефон зазвонил, пока Денис доставал чемодан с антресолей. Я услышала Асин голос ещё до того, как муж включил громкую связь. Дочь просила перевести ей деньги за какую-то деталь к камере. Он придерживал плечом дверцу шкафа, говорил: «Конечно, пришли ссылку», — и был таким обычным, что мне пришлось отвернуться.

— Мама рядом? — спросила Ася.

Денис посмотрел на меня. Я покачала головой.

— В душе, — сказал он без запинки.

На кухне я остановилась у раковины. Вчера я спрашивала, как он успевал врать нам обеим. Он отвечал, что старался не втягивать ребёнка. Сейчас втянул ради моей двухсекундной просьбы, и я позволила. Я хотела умыться, но так и не открыла кран: Денис мог услышать и прийти следом.

Когда он принёс чемодан, я сказала:

— В следующий раз говори, что я не могу подойти.

— Ты сама показала, что тебя нет.

— Что я не хочу говорить.

Он поставил чемодан к стене.

— Оль, я не понимаю этих тонкостей. Нужно было сунуть тебе телефон?

Спорить об этом было нелепо. Я вытерла руки, хотя так и не открыла воду, и пошла в Асину комнату. На полу лежали две стопки: вещи для поездки и вещи, которые нельзя было оставить здесь, если я не вернусь. Во второй лежал внешний диск с работой. Сверху — маленькая коробочка, где хранились Асин первый молочный зуб и бирка из роддома. Унести всю комнату не получалось.

Я взяла телефон и позвонила Тане.

— У тебя можно пожить, если что?

Она ответила не сразу. На заднем плане женщина спорила о том, что её кот не мог съесть резинку.

— Можно. Только он, зараза, действительно съел, на снимке видно.

— Кто?

— Это не тебе. Ты когда?

Я посмотрела на чемодан за дверью.

— Не знаю. Денис предлагает уехать на десять дней.

Таня отошла куда-то, шум стих.

— Ты хочешь ехать?

— Хочу, чтобы он не заходил в комнату за удлинителем. Не спрашивал, какую ставить стирку. Я вчера объясняла ему, как включить деликатный режим, и всё время думала: сейчас договорю и ударю инструкцией. Но там угол мягкий.

Таня вздохнула. Она знала об измене со второго дня и уже перестала предлагать действия, которые мы обе не собирались совершать.

— Приезжай ко мне хоть сегодня. Только учти: у меня диван, кот и утром будильник пять раз.

— Ты всё ещё ставишь пять?

— Шесть. Я развиваюсь.

Я села на кровать, впервые за день почти улыбнувшись.

— Если приеду, буду плакать.

— Тогда дам тебе полотенце. Салфеток мало, получку жду.

Она сказала это буднично, и мне стало легче от возможности не объяснять, каким именно способом я намерена разваливаться. Я записала её рабочие часы на обороте бланка. Таня велела брать ключи у консьержки, если приеду раньше неё, и пошла разговаривать с хозяйкой кота.

Денис заглянул через несколько минут.

— С кем говорила?

— С Таней.

— Она, наверное, меня уже похоронила.

Я подняла на него глаза. Муж стоял в дверях с удлинителем, за которым всё-таки пришёл. Он хотел, чтобы я сказала: «Да нет, она всё понимает», — и дала ему возможность остаться хорошим хотя бы для кого-то из нас.

— Ей сейчас некогда, — ответила я. — У неё кот.

Он не понял. Я не стала объяснять.

* * *

На следующий день я записывала для музея Виктора Ильича, бывшего киномеханика. Он

— Вы спрашивайте, — просил он. — Я отвечу. Сам-то что буду болтать?

Я подвинула диктофон ближе, но не включила.

— А какой фильм вы ставили, когда познакомились с женой?

Он обиделся за жену.

— Она ко мне не на фильм пришла. Она пришла ругаться. У нас гудело через стену, а у неё ребёнок не спал.

— Значит, знакомство было громкое.

— Нет. Я выключил. Ну а что делать, ребёнок.

Он вынул из коробки фотографию женщины у кассы. Она держала маленького мальчика, который старался запихнуть в рот весь кулак.

Я нажала кнопку записи.

Музей готовил небольшую выставку о нашем районе. Мне предложили собрать пробный звуковой выпуск: три голоса, пятнадцать минут, живые воспоминания вместо начитанной справки. Если понравится, закажут остальные. До этого я много лет редактировала чужие экскурсии — убирала из них «данный объект» и «следует отметить», подрезала лишнее, передвигала дыхание между фразами. Моего имени посетители обычно не видели.

Эту работу мне предложили прямо. С моим именем в титрах и вполне настоящей оплатой.

Виктор Ильич говорил о первой ссоре с будущей женой, смеялся, сбивался. Потом вдруг замолчал, держа фотографию двумя пальцами.

— Она в позапрошлом году умерла, — сказал он. — А я до сих пор телевизор делаю тише. Привык.

Я не стала задавать следующий вопрос.

По дороге домой я впервые за неделю плакала без злости. В трамвае, отвернувшись к стеклу. Хотелось рассказать Денису про эту историю. Я уже придумала, с чего начну, и только потом вспомнила, что вечером он спросит, взяла ли я купальник для бассейна.

* * *

Чемодан лежал раскрытым на нашей кровати. Денис достал его, протёр колёсики и даже положил внутрь дорожный фен. На короткое время от этого стало так больно, что я опустилась на край матраса.

В первые годы он встречал меня с работы на остановке. Ехать было две остановки, но он всё равно приходил: утверждал, что дома закончился хлеб. Хлеб потом плесневел, потому что мы оба покупали по батону.

Теперь он упаковал мне фен.

Я отвела взгляд от его подушки и пошла за зарядкой.

Семейный планшет стоял на кухне. На нём Денис смотрел ролики про ремонт, я читала рецепты, Ася, приезжая, искала кино. Он был старый, с треснувшим углом, и пароль мы не ставили. Муж однажды подключил к нему свой мессенджер, когда у телефона меняли экран. Подключение так и осталось.

Я хотела открыть бронь, чтобы сохранить адрес отеля. Вместо неё на экране была переписка с человеком по имени Роман Белов.

Последнее сообщение Дениса состояло из трёх строк:

«Заезд в понедельник, до четверга следующей недели. 180, половина сегодня. Сближение без грубости. Ей нужно почувствовать, что её выбрали».

Я сперва подумала, что это рабочее. Денис делал рекламу и мог обсуждать что угодно — от съёмки халатов до интонации голоса для ролика. Даже «сближение» я успела объяснить себе каким-то новым рекламным термином.

Потом увидела свою фотографию.

Он отправил снимок с Асиного выпускного. На мне было зелёное платье, которое я выбирала три недели. В кадре не осталось ни дочери, ни Дениса. Он обрезал нас так аккуратно, что моя рука лежала на чужом, удалённом плече.

Я прочитала выше.

«41. Работает с текстами и звуком. Про молодость и стройность не ври, она не дура. Лучше слушай. Цветы белые. Рыбу не ест».

Следом — ответ:

«Денис, я не занимаюсь такими историями».

«Ты ведущий, актёр. Поговорить с женщиной можешь? Без постели обойдёмся. Несколько встреч, флирт. Пусть сама напишет, что ей хорошо с другим. Потом я ей покажу: все живые люди, хватит суд устраивать».

Я дочитала до согласия. До цифр. До подтверждения перевода. Роман спросил только, точно ли женщина живёт отдельно.

«Почти. Считай, да».

Из прихожей донёсся звон ключей. Денис вернулся из магазина.

Я положила планшет на стол экраном вниз. Он вошёл с пакетом, достал йогурт, который я любила, и маленькую упаковку помидоров.

— Всё собрала?

Мне хотелось спросить, включён ли Роман в стоимость завтрака. Фраза уже стояла во рту. Я сжала зубы так сильно, что заныла челюсть.

— Ещё нет.

— Что-то забыла?

Я смотрела, как он раскладывает продукты. Дорогие помидоры он поставил ко мне поближе. Сам ел любые.

— Я рыбу ем, Денис.

Он поднял голову.

— Что?

— Рыбу. Не люблю только скумбрию. Тебе запах не нравился, и мы перестали покупать.

— Ну ешь. Кто тебе запрещает?

Он отвернулся к холодильнику. Я взяла планшет и ушла в Асину комнату.

Там я сфотографировала переписку своим телефоном. Руки дрожали, и два снимка пришлось переснять. Потом нашла страницу Романа Белова: мужчина с сединой у висков, чуть кривой улыбкой и тёмными глазами. На одном видео он стоял на сцене в смокинге, на другом читал рекламу дверей. Голос был низкий, спокойный. Таким голосом удобно объяснять, что всё будет хорошо.

Я досмотрела оба ролика.

Потом открыла Асину фотографию в контактах и позвонила.

— Мам, только быстро, у меня экспорт.

— Мы с папой расстаёмся, — сказала я. — У него другая женщина. Подробности я сейчас не могу. Но я в порядке и еду на десять дней за город.

На том конце стало тихо.

— Ты одна?

— Сейчас да.

— Я не про сейчас. Ты едешь одна?

Я посмотрела на остановленный ролик. Роман Белов улыбался поверх надписи о надёжных замках.

— Одна, — ответила я.

Я могла отменить поездку. Могла вынести планшет на кухню и наконец устроить Денису тот суд, которого он так боялся. Вечером я несколько раз доходила до двери с телефоном в руке.

Но всякий раз представляла, как незнакомый мужчина смотрит на мою обрезанную фотографию и соглашается.

Мне нужно было увидеть, как он посмотрит на меня живую.

Глава 2. До первого знакомства

Я закрыла дверь Асиной комнаты на ключ и тут же открыла. Денис мог заметить. От собственного движения стало тошно: в моём доме мне приходилось придумывать, как нормально повернуть ручку.

Он сидел на кухне с ноутбуком. На столе стояли два йогурта, один уже открытый. Я прошла в ванную, пустила воду и отправила Тане фотографии планшета. Пока они загружались, держала палец над кнопкой отмены. Про измену я рассказала ей сама, на своих словах, с паузами, в которых можно было передумать. Здесь она прочитает, что обо мне писали. Узнает, как мало, по мнению мужа, мне нужно.

Таня позвонила сразу.

— Ты где?

— Дома. Не кричи.

— Я ещё ничего не сказала.

— Я слышу, как

За дверью Денис прошёл в спальню. Скрипнула кровать. Я села на край ванны и прижала ступни к коврику, который сама купила месяц назад, потому что прежний ему казался скользким.

— Забирай вещи, — сказала Таня. — Я сейчас такси пришлю.

— Я завтра еду в отель.

Она переспросила. Пришлось повторить.

— Зачем?

Я подготовила ответ: хочу разобраться, хочу доказательств, не собираюсь ещё и терять оплаченный отдых. Все три звучали убедительно, пока Таня не начала ждать по-настоящему.

— Хочу посмотреть на него, — сказала я.

— На этого Романа?

— На человека, который решил, что со мной так можно.

Таня молчала дольше, чем мне нравилось.

— Оля, он уже решил. Что тебе даст его лицо?

Я провела ногтем по шву между плитками. Там засохла капля краски после прошлогоднего ремонта. Денис тогда уверял, что потом всё отмоет.

— Не знаю. Но дома мне сейчас хуже.

— Тогда езжай отдыхать. Не надо проводить там расследование.

— Ты думаешь, я совсем дура?

— Я думаю, тебе больно. И я не могу отсюда придумать фразу, после которой станет нормально. Только пришли адрес.

Я отправила бронь. Таня попросила ещё фамилию мужчины и номер автобуса, которым я поеду. Про автобус я спросила, не нужно ли заодно записать мой вес и группу крови.

— Вес мне не нужен, — ответила она. — Если что, погрузим.

Я засмеялась, а потом вдруг расплакалась так, что стало стыдно за звук собственного дыхания. Таня не торопила. В ванной пахло Денисовым гелем для бритья. Я поставила его в шкафчик под раковиной и закрыла дверцу коленом.

— Он написал, что я не дура, — выговорила я. — Представляешь? Среди указаний. Чтобы тот не соврал слишком грубо.

— Вижу.

— Он меня даже защищает в этом.

— Нет, Оль.

Таня не добавила объяснений. Я посидела, слушая, как у неё кто-то требует пульт, потом смогла встать. Мы договорились, что утром я напишу ей перед дорогой. Больше она не пыталась меня остановить.

В коридоре стоял Денис.

— Плохо?

Я кивнула. Он протянул руку к моему плечу. Отдёрнуться хотелось резко, так, чтобы он испугался, но я просто шагнула к стене. Ему хватило места пройти.

— Может, чаю?

— Сделай.

Пока он ставил чайник, я пошла за ноутбуком. Мне нужен был вид человека, который занят. На экране Роман Белов всё ещё рекламировал замки.

* * *

В его открытом профиле было много работы и мало жизни. Я просматривала его с неприятным старанием, словно выбирала недорогую вещь, которую нельзя вернуть. Реклама ковров, презентация стройматериалов, несколько фотографий из студии. В одном ролике он стоял в белой рубашке перед залом, где никто его не слушал. Мужчина в первом ряду продолжал разговаривать по телефону. Роман дождался, когда тот закончит, и объявил розыгрыш, не превратив чужую бестактность в номер.

Я перемотала назад. Он мог бы съязвить. Денис на его месте непременно сказал бы что-нибудь про особо важного гостя, и зал засмеялся бы по обязанности.

— Чай остынет, — позвал муж.

Я закрыла страницу.

На столе лежал лимон, нарезанный слишком толстыми кружками. Я всегда резала тоньше, и Денис любил объяснять, что так лимон не чувствуется. Сегодня я взяла самый толстый и уронила его в чашку. Чай плеснул на блюдце.

— Отвезу тебя завтра, — сказал Денис.

— Я на автобусе.

— Зачем? Там с сумкой через переход.

— У меня чемодан на колёсах.

— Оля, можно хоть одну вещь сделать без спора?

Он говорил устало, почти ласково. Ещё утром я приняла бы эту интонацию за попытку беречь остатки нашего брака. Теперь сидела и думала, предупредит ли он Белова, какой у меня чемодан.

— Можно. Не отвози.

Муж отломил кусок печенья. Восемнадцать лет назад мы договорились никогда не молчать из злости. Тогда ссорились из-за того, кто встаёт к Асе, а утром оба были настолько измучены, что не помнили начала разговора. Я считала ту договорённость признаком близости. Сейчас мне впервые захотелось иметь право ничего ему не рассказывать и не исправлять его настроение.

— Ты кому-нибудь говорила про нас? — спросил он.

— Тане. Асе.

Он перестал жевать.

— Что ты сказала Асе?

— Что у тебя другая женщина и мы расстаёмся.

— Оль, мы ещё ничего не решили.

Я поставила чашку. Чай стекал по стенке на блюдце, и рука оставила липкий след.

— Я решила.

Денис посмотрел на меня так, как смотрел на клиента, отказавшегося от уже нарисованного макета. Сдержался, потому что вложено время, а спором его не вернёшь.

— Давай после поездки.

Я ничего не ответила. Он принял молчание за согласие, и впервые мне это пригодилось.

* * *

Ася приехала через сорок минут. Я узнала её шаги на лестнице — быстрые, с остановкой перед дверью, где она всегда искала ключи. Денис встал из-за стола, но дочь уже открывала сама.

У неё были влажные волосы и красный след от лямки рюкзака на шее. Она стояла в прихожей в огромной футболке, которую унесла у меня три года назад, и смотрела то на отца, то на меня.

— Я ненадолго, — сказала она. — Завтра с утра сдавать.

— Зачем ты приехала? — спросила я и тут же пожалела.

Ася дёрнула плечом.

— Ну извините.

Я подошла, обняла её прямо с рюкзаком. Она уткнулась мне в шею, и я почувствовала запах дешёвого шампуня, мокрой ткани и улицы. Дочь оказалась взрослой только до тех пор, пока не обняла меня обеими руками.

Денис молча забрал у неё пакет. Внутри стукнулись друг о друга два контейнера.

— Это вам, — сказала Ася. — Мы лапшу заказывали. Осталась.

Мне хотелось смеяться и плакать. Наш единственный ребёнок ехал через полгорода с остатками лапши, потому что не знал, чем ещё помочь.

— Есть будешь? — спросил Денис.

— Уже ела.

Мы всё равно сели на кухне. Ася сняла крышку контейнера, понюхала и засомневалась, стоило ли его везти. Денис потянулся за тарелками. Я достала вилки. Движения были такие привычные, что минуту мы почти справлялись.

Потом дочь спросила:

— Это давно?

Денис оставил тарелку на столе.

— Ась, это между нами с мамой.

— Я не спрашиваю, что вы там делали. Давно?

Он посмотрел на меня. Я не помогла.

— Несколько месяцев, — ответил он.

Ася кивнула, как будто уточнила расписание. Подцепила вилкой пустой бумажный рукав от палочек и стала сгибать его пополам.

— На мой день рождения она приходила?

Муж закрыл глаза.

— Ася.

— Кира же приходила. Я с ней разговаривала. Она говорила, что у вас такая хорошая команда.

Я помнила, как дочь показывала Кире учебный ролик. Денис стоял рядом, положив мне ладонь на поясницу. В тот вечер я устала раньше всех и уехала домой;

— Не надо, — сказала я тихо.

Дочь подняла голову.

— Тебе не надо или мне?

Я посмотрела на её согнутую бумажку.

— Мне больно слушать. Но ты можешь спросить.

Она ещё раз кивнула, медленнее. Денис ответил, что Кира была на празднике, но это ничего не меняет в его отношении к дочери. Ася не стала спорить. Убрала контейнер в пакет и сказала, что поговорит с ним потом.

В комнате она увидела фотографию на столе и дырку в стене.

— Гвоздь не пошёл?

— Дюбель.

— Я папе три года говорила, что надо нормально закрепить.

Она повернула фотографию лицом вверх. Я ждала, что теперь последует просьба не разрушать семью, обвинение или обещание жить со мной. Ася села на кровать и потерла пятку: новые кроссовки натёрли.

— Я могу остаться на ночь. Только придётся монтировать.

— Оставайся.

— Папа не будет заходить?

— Скажу, чтобы не заходил.

Мы устроились рядом. Я освободила стол от фотографии, зубной коробочки и своих распечаток. Ася подключила диск, надела наушники, а я складывала в чемодан бельё и впервые за вечер могла не следить за лицом.

На экране её фильма девушка стояла у закрытой двери. Дочь раз пять проиграла одно и то же движение: рука поднимается к звонку, останавливается, опускается.

— Почему она не звонит? — спросила я.

Ася сдвинула один наушник.

— Потому что его там нет. Она знает. Всё равно пришла.

— Тогда зачем?

— Мам, я пока сама пытаюсь понять. Поэтому и режу.

Я застегнула внутренний карман чемодана. Хотелось рассказать ей о планшете. Она знала, как соединить чужие кусочки в понятную историю. Я даже открыла фотографии, но потом увидела её голую пятку на своей подушке и погасила экран.

— Хорошо, что приехала, — сказала я.

— Угу.

Через минуту она протянула мне вторую половину наушников.

— Тут звук плохой. Послушай, можно спасти?

Я придвинулась. Девушка в фильме вдохнула перед звонком. Из соседнего кадра наполз шорох машины. Я показала Асе, где обрезать переход, и мы минут двадцать обсуждали только это.

* * *

Утром дочь проводила меня до остановки. Денис остался у подъезда. Он всё-таки вынес чемодан, проверил, взяла ли я документы, и сказал, что позвонит вечером. Я ответила, что сама напишу, когда доеду.

На полпути Ася остановилась купить кофе. Взяла мне такой же, не спросив, какой я хочу, и тут же испугалась:

— Ты же теперь, наверное, без сахара?

— Почему теперь?

— Не знаю. Ты вчера всё время говорила, что многое меняется.

Я забрала стакан.

— Кофе пока остаётся.

Она улыбнулась. Мы стояли у киоска среди людей, у которых начинался понедельник, и никто не замечал, насколько сложное утро у нас обеих.

— Если захочешь домой раньше, — начала Ася, — то у меня в общаге нельзя, конечно. Но я могу к Тане приехать. Или мы куда-нибудь пойдём.

— Хорошо.

— Не надо говорить «у тебя учёба». Я сама знаю.

Я кивнула. Пришёл автобус. Дочь помогла поднять чемодан и осталась снаружи, дожидаясь, пока я сяду. Я махнула ей через стекло.

В телефоне лежали фотографии заказа и открытый профиль Белова. Ночью я нашла его номер в объявлении о работе и сохранила. Можно было сейчас написать: «Я всё знаю. Не подходите ко мне». Он не появился бы, отдых закончился бы отдыхом, и мне пришлось бы прожить десять дней без возможности наказывать хоть кого-нибудь.

Я открыла пустой чат, набрала его имя и стёрла.

Потом убрала телефон в сумку. Пока он ничего обо мне не знал, кроме того, что написал Денис. Я собиралась это исправить.

Глава 3. Не по правилам

В «Липы» я приехала в понедельник после обеда, с чемоданом, ноутбуком и подготовленной речью на две минуты. Речь начиналась словами «Вы, наверное, Роман» и заканчивалась предложением найти менее унизительный способ заработка. Между ними было довольно много того, чего я никогда прежде не говорила незнакомым мужчинам.

На стойке регистрации мне предложили воду с огурцом.

— Обычной нет? — спросила я.

Девушка посмотрела на кувшин с лёгким сожалением за его испорченную карьеру и принесла бутылку.

Роман возник у меня за спиной, когда я поднимала чемодан через порог бокового выхода. Колесо застряло в решётке, ручка сложилась, я едва не села на собственный багаж.

— Давайте помогу.

Он сказал это обыкновенным голосом. Без дверей, надёжности и тёплого баритона. Просто мужчина, которому мешали пройти.

Я отпустила ручку. Роман вытащил колесо, поставил чемодан рядом со мной и отступил.

Вблизи он был старше, чем на фотографии. Седина росла неровно, на подбородке белел тонкий шрам. На футболке у плеча темнело мокрое пятно: должно быть, он тоже оценил огуречный сервис.

— Благодарю, — сказала я так сухо, что сама себя не узнала.

— Пожалуйста.

Он ушёл.

Я осталась рядом с чемоданом и своей двухминутной речью.

* * *

Вечером он подсел ко мне на открытой веранде ресторана. Спросил, свободно ли, представился, дождался ответа. Я следила за каждым движением, уверенная, что теперь-то распознаю приём.

Роман повернул стул так, чтобы мне не пришлось смотреть против солнца.

Приём.

Заказал чай, не предложив сразу вино.

Тоже приём.

Смахнул с рукава крошку и не заметил, что она упала в чашку.

Этого, наверное, в плане не было.

— Вы здесь впервые? — спросил он.

— А вы?

— Впервые.

— Что привело?

Он посмотрел на реку. Пауза длилась достаточно, чтобы я успела полюбоваться своей жестокостью.

— Захотелось на несколько дней выключиться.

— У вас получается?

— Пока нет. Видите, уже разговариваю.

Я открыла меню.

— Здесь есть судак. Как думаете, стоит брать?

Он почти незаметно поднял брови.

— Если любите рыбу, почему нет?

— Люблю. Всю жизнь. Иногда люди удивляются.

Официант принёс свечу в стеклянном стакане. До темноты было ещё часа два, но у ресторана, очевидно, имелись обязательства перед романтикой. Я попросила унести свечу: пламя отражалось в экране ноутбука.

Роман спрятал улыбку в чашке. Крошка до него наконец доплыла. Он посмотрел на неё, потом на меня, и я не удержалась.

— Зато не огурец.

Он рассмеялся. Первый раз — коротко, будто подавился, потом уже как следует.

Мне стало неприятно от того, что я его рассмешила.

— Чем занимаетесь? — спросила я.

— Озвучиваю рекламу. Иногда веду мероприятия.

— Признайтесь, вы говорите «ваш звонок очень важен для нас»?

— Говорил. Но давно. Сейчас стараюсь быть честнее с населением.

Я опустила глаза в меню. Слово «честнее» стояло между нами, а он даже не заметил.

— А вы? — спросил

Я могла дать любую выдуманную профессию и посмотреть, как он будет выпутываться из мужниной инструкции. Но мне вдруг не захотелось прятать единственное, что в моей жизни сейчас получалось.

Я рассказала про музей.

Он не стал немедленно восторгаться. Спросил, сколько должно быть голосов, записаны ли остальные двое, будет ли посетитель слушать в наушниках. Я ответила и заметила, что уже несколько минут сижу подальше от спинки стула, подавшись к нему.

— Только не советуйте мне купить новый микрофон, — предупредила я. — У меня половина знакомых уверена, что хорошая история начинается с покупки техники.

— Если хотите, я посоветую дорогой. Чтобы страдание было оправданным.

— А подержанный можно?

— Тогда страдание тоже будет подержанное. Кто-то уже переживал, что его не слушают, а виноват микрофон.

В эту минуту я могла сказать: «Денис тоже так думает? Он заплатил вам за то, чтобы вы слушали?»

Я даже вдохнула перед репликой.

Роман подвинул ко мне хлебную корзину, потому что я дважды до неё не дотянулась. Не прервал, не закончил за меня мысль. Просто ждал.

Я рассказала про Виктора Ильича.

Он дослушал, затем спросил, можно ли будет прийти на выставку. Я объяснила, что пока никакой выставки в моём исполнении нет: есть один старик, два перенесённых интервью и вступление, за которое мне самой стыдно.

— Но прийти можно будет? — повторил Роман.

— Музей пускает всех. Даже озвучивающих двери.

— Тогда я постараюсь вести себя прилично.

Веранду начали готовить к вечерней игре. Девушка в поло расставляла на столах листы и карандаши, просила отдыхающих объединяться по четверо. Я собиралась уйти, но Роман задержался возле нашего стола, держа в руке счёт. Ему явно хотелось остаться.

— Любите викторины? — спросила я.

— Если в них нет вопросов о поп-музыке последних лет. После определённого возраста все новые исполнители для меня один очень несчастный юноша.

— Иногда девушка.

— Вот поэтому и не люблю.

К нам подсели супруги лет пятидесяти. Женщина представилась Ниной, мужчина — Андреем, и тут же стал выравнивать карандаши по краю бланка. Нина предупредила, что муж знает столицы, но не стоит верить ему в вопросах кино. Андрей сказал, что один раз перепутал, а она теперь рассказывает всем.

— Как назовёмся? — спросила Нина.

Роман предложил «После ужина». Андрей вычеркнул заголовок, который уже успел написать, и аккуратно вывел новое название. Я сидела рядом с человеком из оплаченной переписки и думала, что для двух незнакомых людей мы уже выглядели парой. Мне это не нравилось, хотя я не отодвинула стул.

На третьем вопросе я поняла, что Роман не умеет проигрывать. Он не повышал голос, но начинал говорить быстрее, стоило Андрею предложить другой ответ. Перебивал себя словами «секунду, я сейчас вспомню», наклонялся над листом, забыв, что с другой стороны сидит Нина. В нём стало гораздо меньше привлекательного мужчины и гораздо больше мальчишки, которому обещали приз.

— У нас ещё двадцать секунд, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда дайте Нине договорить.

Он поднял голову. Нина виновато улыбнулась, словно это она устроила заминку.

— Нет, я просто… Может, это вообще не тот фильм.

— Расскажите, — попросила я.

Она назвала актрису, потом вспомнила сцену с лодкой. Андрей сразу записал ответ. Роман не возразил, но сел обратно слишком резко, и я увидела, что его задело замечание. Мне стало приятно. На эту радость не хотелось смотреть внимательно.

После объявления результатов выяснилось, что Нина права. Она хлопнула мужа по плечу, Андрей зачеркнул свою запасную версию, а Роман повернулся к ней:

— Хорошо, что вы меня не послушали.

— Я замужем тридцать лет, — ответила она. — У меня практика.

Он засмеялся и подвинул бланк на середину стола.

Следующий вопрос был о книге, которую я редактировала в начале своей работы. Ответ я знала. Роман назвал другой вариант и посмотрел на меня, ожидая поддержки. Я видела правильное имя так ясно, словно оно было напечатано перед глазами, и всё равно сказала:

— Пожалуй.

Он записал. Мы потеряли балл. Вместо удовольствия я получила взгляд Нины, которой оставалось до приза два очка. Она ничего не сказала, только стала внимательнее слушать ведущую. Я испортила игру человеку, который ни в чём передо мной не был виноват.

Роман заметил моё выражение.

— Вы знали?

— Что?

— Ответ.

Я могла сослаться на догадку. Он смотрел спокойно, но уже без улыбки.

— Да.

— И не сказали?

— Вы так уверенно отвечали.

Он положил карандаш.

— Ольга, если я мешаю, скажите. Не надо из-за меня подставлять весь стол.

Щёки у меня вспыхнули. Лучше бы он обиделся, попытался очаровать ещё сильнее или вообще ушёл. Нина тем временем потянулась за водой, делая вид, что нас не слышит.

— Простите, — сказала я ей. — Это было глупо.

— Бывает. Давайте дальше.

Она ответила так быстро, что у меня не осталось возможности продолжать красивое раскаяние. Понадобилось просто играть. Я поймала себя на том, что теперь стараюсь ради неё: вспоминаю названия, рассматриваю размытые картинки на экране, спорю, когда действительно уверена.

Мы пришли вторыми. Призом был большой пакет местного печенья. Нина разделила его на четыре части, хотя Андрей уверял, что семье положена двойная порция без дополнительных пакетов. Мы смеялись, собирая крошки салфетками.

Когда они ушли, Роман помог девушке в поло собрать листы с нашего стола. Я ждала у выхода. Можно было подняться к себе, но тогда его последними словами ко мне осталось бы замечание, а мне хотелось исправить впечатление. Это желание бесило сильнее, чем сама ссора.

— Я не думала про остальных, — сказала я, когда он подошёл.

Роман остановился.

— Я понял.

— Иногда мне хочется сделать что-нибудь неприятное. Сегодня выбрала вас.

Он посмотрел через моё плечо на опустевшую веранду. Я почти сказала, что причина у меня есть, и он её знает. Приготовленная речь лежала совсем близко. Достаточно назвать мужа.

— Я тоже вёл себя так себе, — ответил он. — Вечно кажется, что если знаю ответ, обязан перекричать всех, кто его не знает.

— Вы не кричали.

— Хуже. Вежливо объяснял, что вы все мешаете.

Я улыбнулась. Роман не воспользовался этим, чтобы закрыть разговор.

— Только если вам что-то не нравится, говорите мне. Я не угадываю по проигранным баллам.

— Вы считаете, что со мной трудно?

— Мы только сегодня познакомились.

— И уже устали?

Он провёл ладонью по перилам, стряхнул с пальца прилипшую хвоинку.

— Сейчас вы опять хотите, чтобы я оправдывался. Зачем?

У меня не нашлось ответа, который можно было произнести. За его спиной горела дорожка к жилому корпусу, в окнах люди раздвигали шторы. Кто-то выходил с собакой. Для всех остальных это был обычный вечер.

— Плохая привычка, — сказала я

Роман кивнул. Мы пошли к корпусу, и он впервые не пытался поддержать разговор. Мне пришлось самой спросить, как он стал работать со звуком.

Он ответил не сразу. Потом рассказал про театр, в котором не хватало ставок, про знакомого, попросившего прочитать рекламу шин, про первую студию в комнате над автомойкой. Когда снизу включали оборудование, запись приходилось останавливать. Однажды рекламное агентство похвалило у него особенную хрипотцу, а он просто четыре часа пытался перекричать пылесос.

— Это давно было?

— Достаточно, чтобы я научился спрашивать, что находится за стеной, прежде чем соглашаться на аренду.

— Вы снимаете студию?

— Пока снимаю часы. Хотим с приятелем открыть свою.

Слово «хотим» он произнёс охотнее всего остального. Рассказал про комнату с высоким потолком, где раньше хранили театральные костюмы. Про окно во двор, которое придётся закрыть изнутри. На лестнице остановился, чтобы показать фотографию. В пустом помещении стоял один стул, на стене было светлое пятно от снятого шкафа.

— Вот здесь будет аппаратная, — сказал он, увеличивая снимок двумя пальцами.

Я представила девяносто тысяч, уже лежащие на его счёте. На них можно купить часть стены, стол, время другого человека. Неприятно было видеть, что у этих денег есть назначение, совсем не похожее на карточную игру или бутылку дорогого коньяка.

— Красиво, — сказала я.

— Пока нет. Но можно сделать.

Он убрал телефон. Мы дошли до моего коридора, и я поблагодарила за вечер. Слова прозвучали слишком официально после того, как мы вместе спорили о фильмах и ели печенье из одной салфетки.

— Спокойной ночи, Ольга.

Я уже приложила карту к замку, когда он добавил:

— Я правда не люблю, когда меня проверяют.

Я обернулась. Он стоял на расстоянии двух шагов и смотрел прямо на меня.

— Запомню, — ответила я.

В номере я достала фотографии планшета. На одной из них под сообщением Дениса светилось короткое согласие Романа. Я увеличила его, будто там могла появиться новая строчка, объясняющая, почему человек, согласившийся на такое, имеет право на собственную обиду.

Глава 4. Женщина из инструкции

Наутро возле моего места за завтраком стояла ваза с белыми цветами.

— Это вам, — сказал Роман, появившись с тарелкой. — Если не возражаете.

Цветы были хорошие. Свежие, без блёсток и проволочных бабочек. Я представила, как Денис одобряет фотографию: всё по техническому заданию.

— Возражаю.

Он остановился.

Я увидела, как напряглась его рука под тарелкой, и почувствовала почти детскую радость. Наконец получилось. Наконец он не знал, что делать.

— Я вас вчера встретила, — сказала я. — Сегодня цветы. Завтра что, совместная ипотека?

— Завтра могу просто поздороваться.

— Начните сегодня.

Он поставил тарелку на свободный стол, взял вазу и понёс к стойке. Без обиженной спины, без попытки объяснить, что нормальные женщины рады цветам. Поговорил с официанткой, вернулся с пустыми руками.

— Доброе утро, Ольга.

Я смотрела на него снизу вверх. Мне полагалось почувствовать удовлетворение. Вместо этого было неловко перед девушкой, которая теперь пристраивала дорогой букет возле кофемашины.

— Доброе, — ответила я. — Садитесь. Еда остынет.

Он сел за другой стол.

Я ела сырники и злилась. На Дениса, на Романа, на собственное желание позвать его ещё раз, уже нормально.

После завтрака я пошла к реке. На деревянном спуске сидел мальчик лет восьми и ловил сачком пластиковую крышку. Его отец лежал выше на шезлонге с книгой, периодически повторяя «не лезь». Мальчик не лез, поэтому крышка оставалась непойманной.

Я подцепила её длинной веткой. Он принял добычу и побежал к отцу так, будто мы спасли утопающего.

— Вам бы лодкой руководить, — сказал Роман позади меня.

Я повернулась. Он стоял на верхней ступеньке, держа куртку через руку.

— А вам бы предупреждать, когда подходите.

— Я шёл мимо. Если мешаю, уйду.

Слово «уйду» задело сильнее, чем цветы. Я приехала сюда ради встречи, но не предусмотрела, что он может перестать выполнять заказ раньше, чем я выскажусь.

— Не мешаете. С утра я была…

Я замолчала. Извиняться перед человеком, нанятым мужем, казалось нелепым. Но букет пришлось пристраивать официантке. И завтрак я испортила обоим.

— Я могла сказать спокойнее, — закончила я.

Роман спустился на две ступеньки и сел, оставив между нами место.

— Могли. А я мог сначала спросить, нравятся ли вам цветы.

— Нравятся. Но это не означает, что мне нужны любые цветы от любого мужчины.

— Понял.

Мне хотелось, чтобы он начал оправдываться. Так было бы проще произнести подготовленную речь. Он молчал и смотрел, как отец мальчика пытается объяснить, почему найденную крышку не обязательно везти домой.

— У вас дети есть? — спросила я.

— Нет.

— Женаты?

— Разведён. Четыре года.

— Почему?

Он перевёл на меня взгляд.

— Вы всегда так знакомитесь?

— Раньше я знакомилась плохо. Пытаюсь улучшить метод.

Он потёр щёку.

— Мы много времени проводили порознь. Потом поняли, что нам так удобнее. Если спросите у моей бывшей жены, подробностей будет больше и я ей вряд ли понравлюсь.

Это был хороший ответ. Достаточно несовершенный, чтобы поверили. Я занесла его в мысленный список вместе с положением стула.

— А вы? — спросил он.

Я сжала ремешок сумки.

— Собираюсь разводиться. Муж изменил.

Роман перестал тереть щёку. Впервые мне показалось, что неловкость на его лице не предназначена для меня.

— Мне жаль.

— Вы его даже не знаете, — сказала я и посмотрела прямо на него.

Он выдержал взгляд, но ответил не сразу:

— Мне вас жаль в этой ситуации.

— Меня не надо.

Мальчик наверху громко потребовал признать, что крышка принадлежит ему по праву находки. Я вдруг рассмеялась. Слишком резко, почти сердито.

Роман не улыбнулся за компанию.

— Хотите пройтись? — спросила я. — Только без цветов и ресторана. Там за отелем, говорят, есть старые дачи. Я хочу посмотреть.

— Сейчас?

— Через час. Мне нужно отправить рабочий файл.

Он кивнул. Мы обменялись номерами, чтобы предупредить друг друга, если планы изменятся.

Вернувшись с реки, я открыла ноутбук. В номере было душно, а из открытого окна тянуло табачным дымом. На соседнем балконе кто-то курил, прячась за полотенцем. Мне хотелось выйти и отчитать его, но сначала я села за ноутбук. Обещанный рабочий файл сам себя не отправит.

Ирина ответила почти сразу: можно созвониться? Я посмотрела на время до встречи с Романом. Сорок пять минут. Этого должно было хватить.

На экране кураторка сидела между двумя коробками. Одну придерживала коленом, потому что крышка всё время поднималась.

— Оля, у меня вопрос не к монтажу. Нам предлагают другое начало.

Она включила запись. Мужской голос уверенно объявил, что район славится уникальным наследием и бережно хранит память поколений. Я слышала, где диктор вдохнул, где ему

— Это кто сделал? — спросила я.

— Прислали как пример. Не готовый вариант. Директору кажется, что нужен узнаваемый голос, чтобы сразу было солидно.

— А Виктор Ильич недостаточно солидно познакомился с женой?

Ирина улыбнулась устало.

— Я на твоей стороне. Но мне надо показать, как это будет работать. Пока у нас человек долго открывает коробку, потом ищет фотографию, потом рассказывает. Директор слушал с телефона между двумя звонками. Не дошёл до истории.

Я уставилась на свой черновик. Там действительно были двадцать секунд шуршания: я оставила их, потому что помнила руки Виктора Ильича, его волнение и коробку. Человек, который ничего этого не видел, слышал только шум.

— Дай мне до вечера, — сказала я.

— Ты же уехала отдыхать.

— Я могу поработать.

Ирина подняла крышку коробки и сунула под неё папку.

— Мне не нужен подвиг. Пришли две минуты, которые можно включить сразу. Без объяснения, что дальше будет интересно.

— Хорошо.

— И ещё. Если хочешь читать связки сама, запиши сейчас. Не потом, когда найдём студию и перестанем бояться собственного голоса.

Я посмотрела на микрофон в чехле. Привезла его как оправдание для одиночества. Теперь он лежал передо мной совершенно настоящим обязательством.

— Попробую.

Мы закончили разговор. На часах оставалось двадцать минут до прогулки. Я вырезала начало записи, переставила вопрос, послушала. Без коробки Виктор Ильич внезапно стал бодрее, чем был в библиотеке. Я вернула короткую паузу. Ещё раз послушала. Получилось лучше.

Роман написал: «Я у выхода. Не торопитесь». Я ответила, что задержусь на четверть часа. Он прислал обычное «хорошо» без улыбки и вопроса, чем помочь.

Мне стало легче — и тут же обидно. Вчера мне хотелось, чтобы он перестал угадывать мои желания. Сегодня я сидела и ждала, что он всё-таки догадается.

Я закрыла ноутбук. Двухминутный фрагмент был готов, собственное вступление — нет. Я отправила первое и написала, что остальное будет вечером.

Я открыла чат с Таней, которой в воскресенье переслала фотографии переписки. От неё стояло семь сообщений, в основном непечатных, и последнее: «Ты ему сказала?»

Я ответила: «Пока нет. Хочу посмотреть, что он будет делать без инструкции».

Потом добавила: «Не волнуйся, я всё понимаю».

И долго смотрела на эту вторую фразу, прежде чем отправить.

* * *

У выхода Роман разговаривал по телефону. Увидев меня, поднял палец: минуту. Я остановилась возле стенда с прогулками. На фотографии была лодка с людьми, которые, судя по одежде, рассчитывали на другой климат.

— Жень, я видел смету, — говорил Роман. — Там ещё доставка. Нет, не включена. Внизу посмотри.

Я не собиралась подслушивать, но он стоял в трёх шагах, и отойти дальше означало бы демонстративно уйти на улицу.

— Не покупай пока. Я в четверг послушаю варианты. Да, понимаю, что уйдут. Пусть уйдут, если выбирать надо сейчас.

Он замолчал, слушая. На лице появилось такое же упрямство, как вчера во время игры. Я вдруг увидела, что он и с приятелем пытается выиграть разговор.

— Я деньги обещал, — сказал он. — Прошу день на решение. Это разные вещи.

Он убрал телефон и повернулся ко мне.

— Простите. Уже иду.

— Могу подождать, если нужно договорить.

— Мы договорили. Вернее, отложили до следующей ссоры.

— Из-за студии?

Он кивнул.

Мы вышли на дорожку. Я спросила, почему нельзя купить оборудование, если деньги уже есть. Он посмотрел на меня с удивлением, и я поняла, что сказала лишнее.

— Вы вчера говорили про аренду, — добавила я. — Я решила, раз уже помещение выбрали…

— На всё сразу не хватает. Женя хочет брать постепенно, я хотел быстрее. Теперь пытаюсь не потратить то, что обещал ему привезти.

— А вы обычно выполняете обещания?

Роман остановился у поворота. Рядом жужжала газонокосилка, и нам пришлось подождать, пока работник отойдёт дальше.

— Не все, — сказал он, когда стало тише. — Особенно те, которые даю, чтобы от меня на время отстали.

Я посмотрела на него. Он пожал плечом.

— Некрасиво. Зато без рассказа о том, какой я надёжный.

Я могла спросить про чужие обещания, про мужа, про деньги. Но он первым заговорил о моём звонке.

— С работой получилось?

— Половина. Нужно записать вступление своим голосом.

— А вы не хотите?

— Я не хочу услышать себя и понять, что все эти годы зря учила других говорить.

Он не засмеялся. Спросил, давно ли я сама записывалась. Я ответила, что в последний раз читала Асе сказку, когда уезжала на неделю к больной матери. Дочь тогда несколько раз включала одну страницу, потому что на ней скрипела моя кровать. Ей казалось, что я рядом.

— Запись осталась? — спросил Роман.

— Где-то на старом диске.

— Послушайте. Если выдержите собственное произношение, остальное уже проще.

— Вы сейчас советуете мне не стыдиться себя при помощи дополнительного стыда?

— Рабочий метод. Но за него лучше не платить.

Я отвернулась к реке. Он не мог знать, как попала эта фраза. Несколько секунд мы шли молча.

У поворота Роман заметил, что я держу телефон так крепко, что побелели костяшки.

— Плохие новости?

— Нет. Старые.

Он не стал уточнять. Я убрала телефон в сумку и спросила, далеко ли до дач. Роман достал карту и показал дорогу. Карту он повернул ко мне сразу, не заслонив экран плечом.

Я смотрела на синюю линию маршрута и думала, что от одной привычки Дениса теперь способна вздрагивать даже рядом с незнакомым мужчиной.

— Пойдёмте, — сказала я. — Пока я не придумала ещё одну работу.

Он дал мне выбрать поворот. Я выбрала тропинку, которой не было на карте.

Глава 5. Чужие страницы

До старых дач мы шли вдоль забора, за которым сердито лаяла собака. Роман держался со стороны дороги. Я велела себе перестать считать это достоинством: там просто было меньше грязи.

У калитки с облупившейся табличкой он остановился.

— Сюда нельзя. Частная территория.

— Я и не собиралась.

В эту секунду я как раз приподнимала щеколду.

Из сада выглянула женщина в огромных резиновых сапогах.

— Вы к кому?

— Мы гуляем, — сказал Роман.

— А я хочу спросить про наличники, — призналась я. — У вас на одном солнце, а на другом рыба. Так и было?

Женщина посмотрела на окна, словно видела их впервые.

— Это муж. Две доски были хорошие, две сгнили. Новые вырезал, потом надоело. Вы из охраны памятников?

— Нет, — поспешила я. — Мы просто смотрим.

— Тогда смотрите. Только яблоки не рвите. Они пока как картошка.

Она открыла калитку и вернулась к грядке.

Я разговорилась с хозяйкой. Дом достался ей от тётки, печь дымела, зато на веранде можно было спать до октября. Через десять минут она уже показывала нам старую летнюю кухню, а Роман придерживал дверцу шкафа, которая норовила ударить меня по затылку.

— Вы муж? — спросила хозяйка.

— Нет, — одновременно ответили мы.

Она смерила нас взглядом.

— Ну и ладно. Шкаф всё равно держите.

Я засмеялась, уткнувшись в рукав. Роман смотрел поверх дверцы и улыбался мне. В эту минуту я забыла о переписке так полно, что потом испугалась.

Хозяйку звали Лариса. Узнав про музей, она велела нам подождать и исчезла в доме. Роман всё ещё держал дверцу, хотя я уже отошла от шкафа.

— Можете отпустить, — сказала я.

— Она отваливается.

— Так отпустите осторожно.

Он попробовал. Дверца немедленно поехала ему на ногу. Пришлось поймать её за край и вернуться в прежнее положение. Я засмеялась раньше, чем успела помочь.

— Очень смешно, — сказал Роман. — Теперь вы знаете, почему я не женат.

Я взялась за другой край. Вместе мы сняли дверцу с нижней петли и прислонили к стене. Внутри шкафа стояли банки без крышек, пахло старой бумагой и сухой мятой. За банками лежала коробка с катушками плёнки.

— Это не трогайте, — сказала Лариса с порога.

Мы одновременно отступили. Она принесла альбом, но теперь смотрела на снятую дверцу.

— Всё-таки упала?

— Почти, — ответил Роман.

— Муж говорил, ещё постоит. Хорошо хоть никто не прибит.

Она поставила альбом на садовый стол, вытерла клеёнку рукавом и позвала нас. На первой фотографии молодой мужчина лежал на крыше летнего душа, а внизу две женщины держали лестницу. У одной на голове была кастрюля.

— Это от жары, — пояснила Лариса, увидев мой взгляд. — Шляпу забыли. Мать что нашла, то и надела.

Я спросила, можно ли сфотографировать для себя, чтобы позже обсудить с Ириной. Лариса разрешила, предупредив, что сам альбом не отдаст. Я достала телефон. Роман сел на край скамейки и перестал вмешиваться: разглядывал фотографии, иногда уточнял год.

Лариса рассказывала охотно. Дом построил её дед, летнюю кухню достраивали уже родители. Когда она была маленькой, здесь жили сразу три семьи. За стол садились по очереди, а детей мыли в корыте у груши. Она показывала пальцем на людей, называла имена, и я начала записывать короткие заметки.

— Вот эту не снимайте, — сказала она, перевернув страницу.

Я опустила телефон. На снимке стоял мужчина в плавках, обнимая двух женщин. Ничего особенного, обычная дачная фотография, но Лариса прикрыла её ладонью.

— Это мой первый муж. И она. Теперь она жена, конечно. Тогда у нас тут все дружили.

Роман посмотрел на меня и тут же отвёл глаза. Я ненавидела эту его осведомлённость, хотя сама только что рассказала про измену.

— Сыну оставила, — продолжала Лариса. — Он говорит, в детстве всё хорошо было. Пусть будет хорошо. Я же не буду у него половину людей из альбома выдирать.

— А вы можете смотреть? — спросила я.

Она пожала плечами.

— Иногда могу. Иногда вот так переворачиваю.

Лариса перелистнула дальше и показала снег по самые окна. Я всё ещё думала о женщине рядом с её мужем и почти не услышала, что зимовали они здесь однажды, когда в квартире меняли трубы. Роман повторил её вопрос: не слишком ли поздняя фотография для выставки? Я спохватилась и объяснила, что нам важны разные годы.

Со стороны калитки послышался голос. В сад вошёл мужчина с пакетом земли и остановился, увидев нас.

— Мам, ты опять экскурсию проводишь?

— Алексей, поставь у теплицы. Это из музея.

Я поправила, что пока просто собираю материал. Алексей опустил пакет, вытер ладони о джинсы и посмотрел на мой телефон.

— Вы записываете?

— Только заметки. И несколько снимков с разрешения вашей мамы.

Он попросил показать. Мне не понравился тон, но я повернула экран. Алексей пролистнул фотографии осторожно, не забирая телефон из моей руки. Остановился на крыше с кастрюлей.

— Эту зачем?

— Она живая. Видно, как здесь жили.

— Видно, как бабушка выглядит дурой.

Лариса фыркнула.

— Твоя бабушка сама всем её показывала.

— Всем знакомым, мам. Не в музей.

Она потянулась закрыть альбом. Я почувствовала, как пропадает история, которую ещё минуту назад уже мысленно поставила в начало выставки. Хотелось убедить сына, объяснить, что смешная фотография не унижает, что без таких деталей останутся только даты и фасады.

— Мы можем подписать… — начала я.

Роман слегка качнул головой. Не мне приказал, просто отреагировал, и от этого я рассердилась ещё сильнее.

— Что подписать? — спросил Алексей. — Что люди не знали, как правильно от солнца прятаться?

— Лёша, хватит, — сказала Лариса. — Это моя мать, и я могу…

Они заговорили одновременно. Я стояла с телефоном, из-за которого люди начали выяснять, кому принадлежит семейная память. Роман поднялся со скамейки.

— Мы можем уйти, а вы решите без нас, — сказал он. — Ольга оставит номер.

Алексей сразу согласился. Лариса обиделась, но тоже перестала спорить. Я достала визитку и положила на альбом. Потом при них удалила фотографию с кастрюлей. К остальным снимкам сказала, что пока не буду прикасаться.

— Вы только не думайте, что сын у меня… — начала Лариса, провожая нас.

— Я не думаю, — ответила я слишком быстро.

Она посмотрела внимательно.

— Думаете. Он нормальный. Просто здесь все его маленького знают, а он уже большой.

Я кивнула. Роман открыл калитку и подождал на дороге, пока мы попрощаемся.

* * *

Я пошла быстро. За спиной хлопнула калитка, и Роман догнал меня у канавы.

— Не нужно было за меня заканчивать, — сказала я.

Он убрал руку от ветки, которую придерживал.

— Вы хотели ещё поспорить?

— Я хотела поговорить.

— Они уже друг с другом спорили.

— И вы решили меня увести?

Роман остановился. Мне пришлось тоже остановиться, иначе последняя реплика осталась бы брошенной через плечо.

— Я решил предложить нам уйти. Вы могли сказать, что остаётесь.

— При них?

— Да, при них. Я бы подождал здесь.

Ответ был настолько простым, что меня разозлило отсутствие повода продолжать. Я пошевелила ремешок сумки на плече. Он натирал шею, но перенести на другую сторону означало бы заняться собой, а я пока предпочитала сердиться на Романа.

— У меня работа всё время так исчезает, — сказала я. — Сперва всем нравится, потом приходит человек, которому надо ещё с кем-то посоветоваться. И остаётся юбилейное вступление про трудовые достижения.

— Значит, эта история не ваша.

Я посмотрела на него резко.

Он выдохнул.

— Плохо сказал. Я имел в виду: они пока не готовы

Мы стояли у забора, за которым капала вода из неплотно закрытого крана. Я представила, как Лариса убирает альбом, как Алексей говорит ей, что нельзя пускать в дом всех подряд. Мне хотелось вернуться и закончить разговор как следует. Но тогда я снова заставила бы их иметь со мной дело.

— Мне понравилась фотография, — сказала я уже тише.

— Мне тоже.

— И что теперь?

Роман посмотрел на мой телефон.

— Есть другие страницы.

Я чуть не ответила ему грубостью. Потом поняла, что он говорит буквально. В альбоме были десятки снимков, мы не успели спросить даже про половину людей. Я выбрала самую эффектную фотографию и перестала слышать всё остальное.

— Ладно, — сказала я. — Но в следующий раз сначала посмотрите на меня.

— Попробую. Только вы тоже говорите, если хотите остаться.

Он пошёл рядом. Через минуту спросил, прислала ли кураторка ответ на мой фрагмент. Я проверила телефон. Ирина написала: «Вот это уже хочу слушать. Давай вступление».

Я показала ему экран и увидела, как он улыбнулся. От этой улыбки стало неприятно тепло. Он не имел отношения к моей работе, не платил мне, не мог одобрить или отменить заказ. Я зачем-то сама принесла ему эту новость.

— Поздравляю, — сказал Роман.

— Рано. Она хочет моё вступление.

— Тогда соболезную. Сами выберите, что приятнее.

Я засмеялась. Мы пошли обратно медленнее.

На обратном пути я споткнулась о корень. Он поймал меня за предплечье и сразу отпустил, когда я выровнялась. Через тонкую ткань остались тепло и ощущение его пальцев. Я всю дорогу зачем-то поправляла рукав.

— Вы хорошо разговариваете с людьми, — сказал он.

Я хотела ответить колкостью, но после разговора у дачи это было бы несправедливо. Поблагодарила и спросила, где сворачивать к корпусу.

* * *

Вечером я не пошла в ресторан. Я перечитала замечания музейной кураторки: вступление слишком официальное, хочется услышать в нём меня. Я открыла микрофон и заговорила голосом женщины, объявляющей эвакуацию в торговом центре.

«Этот дом хранит множество историй…»

Стереть.

«Мы редко задумываемся…»

Господи, я сама вырезала «мы редко задумываемся» из чужих текстов лет пятнадцать.

Я положила голову на скрещённые руки. В дверь постучали.

Роман стоял в коридоре с бумажным пакетом.

— Вы не пришли. Я подумал, может, работаете. Тут сыр и хлеб. Если вы уже ели, у меня будет странный поздний ужин.

Я не открыла дверь шире.

— А если я не хотела вас видеть?

— Тогда оставлю пакет у двери.

— Не надо у двери. Я не кот.

Он протянул пакет. На дне лежало яблоко, маленькое, с матовым боком.

— Надеюсь, это не с той дачи.

— Купил в магазине. Картошку вам приносить побоялся.

Я прижала пакет к груди.

— Спасибо.

Он ушёл, так и не предложив зайти. Я стояла в открытой двери ещё несколько секунд, потом закрыла её ногой.

После одиннадцати он написал: «Получилось с работой?»

У меня не получилось. Вместо ответа я наговорила ему сообщение — короткое, про то, как ненавижу собственный голос в записи. Он ответил, что к этому почти все привыкают, если перестают слушать себя как подсудимого.

Я хотела возразить. Нажала на микрофон и вдруг сказала совсем другое:

«Я сегодня поняла, что не знаю, как разговаривать, когда меня не перебивают. Начинаю торопиться. Всё время хочется успеть, пока человеку не надоело. Глупо, да? Мне сорок один год, а я радуюсь, что мне дали закончить предложение. Только не надо сейчас говорить, что я замечательная. Я не смогу это слушать».

Я отправила сообщение и сразу положила телефон экраном вниз.

До этого момента всё можно было считать опытом над нанятым актёром. Здесь никакого опыта не было. Я лежала в чужой кровати, ела сыр из пакета и ждала, что мне ответит мужчина, которому мой муж перевёл деньги.

Роман написал: «Не буду. Расскажете завтра про свой выпуск?»

Я ответила: «Да».

Глава 6. За свой счёт

Утром Денис прислал ссылку на квартиру. Я открыла её ещё в постели и несколько секунд не могла понять, что именно он предлагает. Сдать нашу? Купить новую? На фотографиях была спальня с огромным изголовьем и кухня, на которой всё блестело.

«Посмотри. Мы когда-то говорили про этот район. Можно начать заново».

Я перечитала сообщение. Разговор о переезде действительно был — три года назад, когда Ася только собиралась уезжать учиться. Тогда Денис сказал, что менять квартиру слишком хлопотно, а я согласилась. Теперь хлопоты почему-то стали допустимыми.

Я увеличила фотографию кухни. Там не было места для моего рабочего стола. Я знала, что муж ответил бы: ноутбук можно поставить где угодно. Раньше мне казалось, что он хвалит мою неприхотливость.

«Я не выбираю нам квартиру», — написала я.

Ответ пришёл быстро:

«Это предложение, Оль. Не обязательно сразу отказываться».

Я отложила телефон. Через минуту взяла снова и открыла чат с Романом. Накануне я рассказала ему то, чего не смогла бы произнести Денису без страха услышать возражение. Сейчас его короткое «Расскажете завтра?» выглядело слишком скромно рядом с блестящей кухней, но мне хотелось ответить именно на него.

До завтрака я записала два вступления. Оба звучали плохо, хотя по-разному. В первом я старалась быть умнее себя, во втором — уютнее. Когда поняла, что улыбаюсь микрофону, как ведущая детской передачи, выключила запись и пошла умываться.

Роман сидел за столом один. Цветов не было. Он поднял взгляд от телефона и спросил, можно ли составить мне компанию. Я ответила, что компания уже заняла стол.

— Тогда можете составить её мне, — предложил он.

Я села. На его тарелке лежал омлет, который он явно забыл съесть.

— Плохие новости из студии?

— Долгие. Иногда это хуже.

Он убрал телефон. Я предложила не убирать, если разговор важный. Он сказал, что важный, но сейчас ничего не изменится от того, что он будет смотреть на экран каждые десять секунд.

Я достала наушники.

— Послушаете? Только честно.

Он задержал на мне взгляд, и я поспешила добавить:

— Вступление. Не всё.

Роман надел один наушник. Я видела, как он слушает, и заранее приготовилась объяснять, что это проба, запись сделана в номере, а настоящая интонация будет потом. Он снял наушник до конца.

— Вы читаете для директора?

— Для посетителя.

— Тогда почему вы его отчитываете?

Я забрала наушник.

— Спасибо за честность.

— Вы спросили.

— Я думала, там другие недостатки.

Он улыбнулся уголком рта.

— Они тоже есть.

Я хотела обидеться, но не выдержала. Мы рассмеялись, и он попросил дать второй вариант. Этот дослушал целиком.

— Это обычное вступление.

— Вы же рассказываете, что сами услышали. «Я пришла в библиотеку, а он принёс коробку». Почему нельзя так?

— Потому что посетителю неинтересно, куда я пришла.

— Мне вчера было интересно.

Я опустила глаза. Он говорил о работе, а я услышала нечто совершенно другое. Стало страшно, что он заметит.

— Вы вежливый, — сказала я.

— Вчера вы говорили обратное.

Он придвинул мне солонку, которую я уже минуту искала рукой, глядя на экран. На этот раз я взяла её, не занося движение в список приёмов.

* * *

После завтрака мы вышли на берег. Я хотела попросить его послушать третью запись и понимала, что начинаю злоупотреблять случаем. Он первым спросил, какой у меня план на утро.

— Не работать хотя бы час.

— Звучит рискованно.

Мы остановились возле проката. Велосипеды стояли в ряд, слишком высокие на первый взгляд. Я вспомнила, как любила ездить одна по посёлку, когда Ася засыпала после обеда. У меня было сорок минут, иногда час. Денис оставался с дочерью, а я возвращалась с тёплым хлебом, который покупала только ради оправдания поездки.

— Давайте возьмём, — сказала я.

Роман посмотрел на меня, потом на велосипеды.

— Вы уверены?

— Вот эту фразу не надо.

Он поднял ладони.

— Хорошо. Я не уверен за себя. Последний раз катался, когда колени ещё не обсуждали со мной погоду.

Работник проката выдал нам шлемы. Я долго не могла застегнуть ремешок под подбородком. Роман сделал движение помочь, но остановился.

— Можно?

Я кивнула. Он встал ближе. Его пальцы коснулись кожи возле уха, и я перестала слышать объяснения работника про передачу скоростей. Роман подтянул ремешок, спросил, не давит ли. Я мотнула головой слишком резко и едва не ударила его шлемом.

— Теперь точно защищены, — сказал он, отступая.

Я поправила волосы. Мне захотелось снять шлем, проверить, как я выгляжу, потом стало смешно от этого желания. Мужчина видел, как я злюсь из-за цветов, проигрываю викторину и пытаюсь спорить с чужим сыном. Причёска вряд ли могла существенно ухудшить впечатление.

Мы вывели велосипеды на дорожку. Через пять минут выяснилось, что я почти разучилась ездить.

— Не смотрите на меня, — попросила я, объезжая клумбу в третий раз.

Роман опирался на руль своего велосипеда.

— Я бы рад, но вы занимаете весь доступный маршрут.

— Мне надо почувствовать равновесие.

— Клумба тоже начинает волноваться.

Я фыркнула и поехала прямо. Он догнал меня не сразу, позволил самой доехать до ворот. Дальше дорога стала пологой, колёса шуршали по пыли, и я вдруг вспомнила, как это приятно: двигаться быстрее собственного шага без машины и без спешки.

До реки мы добрались с остановкой у маленького магазина. Роман купил пластырь: ремешок шлема натёр ему кожу. Я ждала у велосипедов, наслаждаясь несправедливым преимуществом человека, которого заранее предупреждали об осторожности.

В магазине его узнали. Женщина за прилавком высунулась в дверь и спросила, правда ли он читал рекламу, которая крутилась у них по местному радио. Роман сказал, что не уверен, и она немедленно воспроизвела половину текста. Голос у неё был звонкий, уверенный, с такой торжественной концовкой, что я прыснула.

— Похоже, мой, — признал Роман.

— Скажите последнюю фразу! Дочке покажу.

Она уже подняла телефон. Он отступил от порога.

— Давайте без видео. Я сейчас не в рабочем виде.

— Да вы хорошо выглядите.

— Всё равно не хочу.

Женщина обиделась. Улыбка осталась, но глаза стали другими.

— Понятно. Звёзды.

Роман расплатился за пластырь и вышел. Я ожидала, что он пожалуется, а он молча прилепил полоску под челюстью и попросил проверить, не загнулась ли.

— Не загнулась, — сказала я. — Вы могли просто прочитать.

— Мог.

— Ей было бы приятно.

Он посмотрел на меня.

— А мне нет.

Я хотела сказать, что это всего десять секунд. Потом вспомнила Ларисин альбом и закрыла рот. За стеклом продавщица уже обслуживала следующего покупателя. Её жизнь вполне продолжалась без нашей маленькой услуги.

— Извините, — сказала я.

— За что?

— За то, что решила, будто десять секунд вашего времени мне можно выдать другому человеку.

Он перестал поправлять ремешок.

— Ольга, не нужно так серьёзно.

— Мне нужно. Иначе потом окажется, что я вообще не умею просить, только назначать.

Роман кивнул. Взялся за руль, но не сел сразу.

— Вы умеете. Только когда волнуетесь, начинаете командовать.

— Мы знакомы меньше двух суток. Вы уже составили характеристику?

— Короткую. На полстраницы.

Я посмотрела на него, и улыбка сползла с моего лица. Полстраницы было примерно столько, сколько Денис отправил на планшете.

Роман заметил перемену.

— Неудачно пошутил?

— Нет. Поедемте.

Он больше не стал спрашивать. Мне пришлось самой сдвинуться с места. Я нажала на педаль, не попала ногой и едва не завалилась на его велосипед. Роман поймал руль, придержал, дождался, когда я выровняюсь.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто я всё про вас понял, — сказал он. — Не понял.

Я смотрела на его руку на руле.

— Тогда не говорите за меня, что мне приятно.

— Хорошо.

Он отпустил. Я поехала первой, слишком быстро, и только у реки перестала сердиться. Ветер залезал под футболку, холодил спину. Я давно не чувствовала себя настолько неловкой и живой одновременно.

У реки мы остановились и сняли шлемы. У меня вспотела спина, выбилась прядь из заколки, на голени появилась полоска машинного масла. Роман достал воду. Я отпила из своей бутылки и увидела его улыбку.

— Что?

— У вас очень победоносный вид.

— Я проехала два километра и никого не убила. Это повод.

— Серьёзный.

Он стоял рядом, положив ладонь на седло моего велосипеда. Я смотрела на его руку и думала, что могла бы сейчас приблизиться. Никакая инструкция не запрещала мне хотеть его. От этой мысли стало жарче, чем от дороги.

Телефон зазвонил в корзинке.

Денис.

— Как отдыхаешь? — спросил он.

Я отошла к воде.

— Хорошо.

— Что делаешь?

— Катаюсь на велосипеде.

— Ты? Осторожнее. Помнишь, как ты на даче…

— Я помню, как ездила на даче. Двадцать лет назад.

— Просто спросил. Пришли фото. Хочу посмотреть, где ты.

Он говорил ласково, почти весело. Я вдруг представила, как он ждёт отчёта с другой стороны: получится ли, повелась ли, написала ли сама.

Мне стало мало просто молчать.

— Сейчас пришлю.

Я вернулась к Роману и попросила встать рядом для снимка.

— С велосипедом? — уточнил он.

— С собой.

Я включила переднюю камеру, шагнула к нему и положила ладонь ему на грудь. Через футболку почувствовала, как он вдохнул. Роман посмотрел на меня, а я — в экран. На фотографии вышло именно то, чего я

Я отправила снимок Денису.

«Спасибо за отдых. Мне здесь хорошо».

Потом подошла к воде снова. Ноги дрожали. Мне казалось, сейчас муж начнёт звонить, и я получу наконец право сказать всё, что носила в себе с вечера у планшета.

Он не позвонил.

Роман убрал телефон в карман и сказал, что пора возвращаться. Улыбки больше не было.

* * *

В отеле я увидела его у стойки регистрации. Он стоял боком ко мне и что-то уточнял у администратора. На стойке лежала банковская карта.

Я замедлила шаг возле витрины с местным мёдом.

— До четверга следующей недели, да, — сказала девушка. — Но у вас проживание уже оплачено до пятницы.

— С пятницы отдельно. И на моё имя. Остальное я решу сам.

Он заметил меня и убрал карту.

— Продлеваете? — спросила я.

— Да.

— Передумали выключаться?

— Похоже, не получилось.

Я хотела спросить, почему у него такой злой рот. Но телефон в его руке зазвонил, и он извинился, вышел через боковую дверь на узкую дорожку вдоль здания.

Мне следовало уйти в номер.

Я вышла следом.

За углом стояла хозяйственная тележка, дальше начиналась лестница к парковке. Роман был на площадке ниже. Я остановилась, едва увидев его плечо. Из телефона ничего не было слышно; только его собственный голос, без привычной мягкости.

— Не повышай на меня голос. Я тебя услышал.

Пауза.

— Фотографию она сама попросила. Я не отправлял её тебе.

Я вцепилась в ручку тележки.

— Денис, хватит. Деньги верну.

Потом он сказал тише, и мне пришлось наклониться, чтобы разобрать:

— Ты можешь отменить заказ. Уехать я тебе не обещал.

Он выслушал что-то ещё и ответил уже отчётливо:

— Нет. Я остаюсь с ней.

Глава 7. Тапочки из дома

Я вернулась в номер раньше, чем Роман поднялся с парковки. Села на кровать, не сняв обуви, и перечитала сообщение, которое сама отправила Денису.

На снимке мы с Романом выглядели близкими людьми. От этого было и приятно, и стыдно. Я намеренно положила на него руку, выбрала нужный ракурс и отослала мужу доказательство того, чего между нами ещё не было.

Роман говорил, что останется со мной. Но меня об этом не спрашивал.

Я могла сейчас написать ему: «Не надо. Я знаю, зачем вы здесь». Вместо этого проверила, прочитано ли моё сообщение Денисом.

Было прочитано.

Телефон зазвонил почти сразу.

— Ты специально? — спросил муж без приветствия.

Я выпрямилась.

— Что специально?

— Эту фотографию. Что ты мне доказываешь?

— Ты попросил прислать фото. Я прислала.

— С чужим мужиком?

За стеной включили воду. Шум был удивительно обыденным для разговора, которого я ждала с воскресенья.

— Я отдыхаю, Денис. Как ты и хотел.

— Ты с ним спишь?

Я закрыла глаза. Вот оно. Не забота, не плечи, не сосновый лес.

— Это не тот вопрос, который ты можешь мне задавать.

— Значит, спишь.

— Нет, — сказала я. — Но я не обязана оправдываться перед тобой.

Он выдохнул. Я услышала облегчение и разозлилась ещё сильнее.

— Я приеду за тобой.

— Не приезжай. Я не выйду.

— Оль, ты себя со стороны вообще видишь? Через неделю после ссоры уже…

— После измены, Денис. Мы не из-за полотенец поссорились.

Я отключила звонок раньше, чем он нашёл следующую формулировку.

Несколько минут я ходила по номеру. Потом набрала Тане голосовое сообщение. Говорила быстро и зло, стараясь вернуть себе то положение, в котором всё контролировала.

«Он ревнует, представляешь? Сам нанял мужика, теперь бесится. А тот решил остаться. Наверное, рассчитывает, что доплачу. За сто восемьдесят тысяч можно было хотя бы не приносить цветы из инструкции. Ну ничего. Доиграют оба — я покажу, как это выглядело. Пусть его мама тоже посмотрит на своего порядочного сына».

Таня ответила звонком.

— Оля, ты слышишь себя?

— Прекрасно. У меня профессиональные наушники.

— Ты смеёшься или плачешь?

Я посмотрела в зеркало. Лицо было сухим, красным, совершенно чужим.

— Не знаю.

— Приезжай ко мне. У меня диван раскладывается.

— И твой кот спит на голове.

— Зато бесплатно.

Я всё-таки засмеялась. Таня вздохнула.

— Я не шучу насчёт дивана. Если будет плохо, приезжай. И перестань уже проверять, кто из них хуже. Тебе от этого хорошо хоть минуту?

Я не ответила. По ту сторону балконной двери Роман шёл к реке, опустив голову. В руке у него был телефон.

Мне хотелось открыть дверь и позвать его по имени.

* * *

Я не позвала. Роман дошёл до поворота и скрылся за деревьями. Я стояла у стекла, пока не заболели ступни, потом сняла кроссовки и только тогда заметила, что до сих пор держу телефон.

Через час Денис написал, что находится у ворот. Я прочитала сообщение сидя на полу, где искала упавшую заколку. Некоторое время слова не складывались в привычное значение. Он ведь сказал, что приедет. Я отказалась, а он приехал.

Второе сообщение было про мою кофту. Якобы я забыла тёплую, и он решил привезти. Кофта лежала у меня на кровати. Другую, которую он мог взять, я не носила с позапрошлой осени.

Я позвонила на стойку и попросила не направлять ко мне посетителей. Девушка ответила, что без моего согласия никого и не собиралась направлять. Я поблагодарила с излишним жаром.

Денис позвонил.

— Я у входа. Выйди на пять минут.

— Я просила не приезжать.

— Уже приехал. Не будем же теперь спорить, что надо было сделать час назад.

Я подняла заколку. Один зубец сломался, и я зачем-то попыталась приложить его обратно.

— Ты можешь уехать.

— Серьёзно? Я тащился сюда полтора часа.

— Я тебя не звала.

Он молчал. Через несколько секунд голос изменился.

— Оль, пожалуйста. Я не буду скандалить. Просто посмотрю на тебя.

Я вспомнила, как три дня назад смотрела на экран планшета. На мою фотографию уже достаточно смотрели. С разных сторон, с нужными комментариями.

— Жди у ворот, — сказала я. — В корпус не заходи.

Я надела джинсы вместо шорт, потом сняла и снова надела шорты. Невозможно было угадать, что покажется ему вызывающим, а что — жалким. В конце концов я взяла только карту от номера и телефон.

У проходной Денис стоял с пакетом. Он увидел меня и улыбнулся раньше, чем успел рассмотреть. Раньше эта улыбка означала, что я пришла к своему человеку. Я остановилась в двух шагах.

— Загорела, — сказал он.

— За два дня?

— Вид свежий.

Он протянул пакет. Я заглянула. Там лежали старая кофта, мои домашние тапочки и банка кофе, которую он всегда покупал себе. Я

— Тапочки зачем?

— Ты босиком не любишь.

— Здесь дают.

Денис кивнул, словно это была новая информация об устройстве мира. Потом предложил пройти к машине: на солнце жарко. Я осталась в тени у проходной. Он не стал настаивать.

— Я погорячился по телефону, — сказал он. — Про фотографию.

— Да.

— Ты тоже понимаешь, как это выглядит.

Я повернула пакет так, чтобы ручки не резали пальцы.

— Я понимаю, как выглядит твоя переписка с Кирой. Хватит пока и этого.

Он оглянулся. Работник у ворот разговаривал с водителем доставки и на нас не смотрел.

— Не надо здесь.

— Тогда не начинай здесь.

Денис кивнул, провёл ладонью по шее. На рубашке у воротника выступил пот. Он действительно ехал сюда полтора часа, наверняка нервничал, наверняка представлял, что увидит меня рядом с Романом. Мне хотелось, чтобы увидел. Я посмотрела в сторону дорожки, прежде чем смогла себя остановить.

Муж заметил.

— Ждёшь кого-то?

— Нет.

— Он здесь живёт?

— В отеле живут люди, Денис.

— Ты знаешь, что я спрашиваю.

— Ты тоже знаешь, что я не хочу обсуждать это с тобой.

Он выдохнул. Стало видно, как трудно ему отступать от вопроса, ответ на который он, вероятно, получил бы за деньги ещё утром.

— Я всегда тебя слушал, — сказал он вдруг.

Я подняла голову.

— Что?

— Ты говоришь, будто я совсем тобой не интересовался. Это неправда. Я знаю, что тебе важно. Работа твоя, Ася, эти записи.

Я не помнила, чтобы говорила ему именно это сегодня. Но за последние дни мы наговорили столько, что я могла забыть. Я сжала ручки пакета и посмотрела на мужа внимательнее.

— Ты знаешь, как зовут человека, которого я записывала в воскресенье?

Он задержался с ответом.

— Ты много кого записываешь.

— Сейчас одного.

— Я не обязан помнить все имена.

— Не обязан, — согласилась я.

Денис отвернулся. За воротами грузчик уронил пустой ящик, тот громко ударился об асфальт. Мы оба вздрогнули, потом замолчали ещё сильнее.

— Давай поужинаем, — предложил он. — В городе. Без выяснений. Я отвезу обратно, если захочешь.

Я представила, как сажусь в машину. Привычная музыка, мой платок в бардачке, его рука на коробке передач. Он закажет то, что мы всегда заказывали, расскажет про работу, и на короткое время мне станет легче. Потом мы вернёмся в разговор, из которого я уехала.

— Нет.

— Ты даже попробовать не хочешь.

— Сейчас не хочу.

— А что мне делать?

Он спросил без раздражения. Я услышала растерянность, которую знала слишком хорошо: так он спрашивал, когда Ася болела и не засыпала, когда приходила неприятная бумага, когда его мать отказывалась идти к врачу. Я обычно начинала придумывать.

На этот раз я сказала:

— Не приезжать, если я прошу не приезжать.

Денис посмотрел на меня долго. Потом кивнул и потянулся забрать пакет.

— Кофту оставь, — сказала я. — Раз привёз.

Он отдал. Мы не обнялись. Я прошла через проходную и обернулась только у поворота. Муж всё ещё стоял возле машины, как будто я могла передумать на обратной дороге.

* * *

Роман был у автомата с кофе. Я заметила его уже изнутри холла, когда он поднял стаканчик. Притвориться, что не вижу, было поздно.

— Всё в порядке? — спросил он.

Я показала пакет.

— Доставка домашнего быта. Муж приезжал.

Роман поставил стаканчик обратно под носик автомата, хотя кофе уже налился.

— Вы с ним уезжаете?

— Нет.

Он кивнул. Я ждала ещё одного вопроса, какого-нибудь осторожного выяснения. Он вместо этого посмотрел на пакет, который я всё ещё держала на вытянутой руке.

— Тяжёлый?

— Нет. Просто дурацкий.

Мне хотелось рассказать ему про тапочки. Услышать, что я имела право не сесть в машину. Он стоял близко, в обычной футболке, с недопитым кофе, и выглядел тем человеком, которому сейчас можно было бы всё сказать.

Я вспомнила, кому именно он должен был передать мои слова, и сама не заметила, как прижала пакет к животу.

— Вы знали, что он приедет?

Роман поднял на меня глаза.

— Почему я должен был знать?

— Вы спросили, уезжаю ли я.

— Вы сказали, что муж приезжал.

Он ответил ровно. Я не могла поймать ни одной лишней паузы. Значит, умел, когда хотел.

— Да, — сказала я. — Глупый вопрос.

Я обошла его и пошла к лестнице. Роман не последовал. Это тоже можно было считать хорошим приёмом: дать женщине отойти, чтобы она вернулась сама.

В номере я вытряхнула пакет на кровать. Кофта пахла домом. Я прижала её к лицу, рассердившись на себя за это движение, потом всё-таки надела. Рукава были длинные, на локте маленькое пятно, которое я так и не вывела. За дверью кто-то катил чемодан. Мне захотелось собрать свой и уехать к Тане, не объясняя никому, почему.

Я открыла расписание автобусов. Ближайший уходил через двадцать минут, следующий — через два часа. Времени хватало. Вместо того чтобы складывать вещи, я достала ноутбук и переслушала два утренних варианта вступления. Они были плохие, но хотя бы принадлежали мне.

Ни один мужчина не мог закончить их вместо меня.

Я надела наушники и начала заново.

Глава 8. Оставить дыхание

В четверг шёл дождь. Ресторан пах кофе и мокрой одеждой, даже белые цветы возле кассы выглядели утомлёнными.

Роман сидел у окна. Я подошла сама.

— У меня к вам предложение. Рабочее.

Он отложил телефон.

— Слушаю.

— Мне нужен человек, который посидит напротив, пока я записываю вступление. Разговаривать с микрофоном я разучилась.

— В номере будет гулко.

— Вот. Я знала, что вы начнёте с оборудования.

— Вообще-то я собирался начать с комнаты.

Мы попросили у администратора тихое помещение на час. Нам открыли маленькую библиотеку за холлом: два шкафа с детективами, шахматный стол и диван, слишком короткий для взрослого человека. За окном под карнизом барабанила вода.

Роман послушал, как звучит мой диктофон, потом предложил сесть лицом к книжному шкафу. Ноутбук я поставила на журнальный стол. Он устроился чуть сбоку, чтобы я могла смотреть на него поверх микрофона.

— Вы только не делайте понимающее лицо, — попросила я.

— Какое делать?

— Обычное.

— Это оно и есть.

— Тогда смотрите в книгу.

Он открыл детектив на первой попавшейся странице.

Я прочла вступление. На словах «повседневная жизнь района» Роман поморщился.

— Что?

— Здесь человека утопили в бассейне. Я к вам не отношусь.

Я отняла у него книгу. Он улыбнулся и сразу посерьёзнел.

— Расскажите мне, зачем вы принесли эти записи. Без текста.

— Чтобы люди послушали.

— Почему им должно быть

— Потому что мы живём в этих домах и не знаем, кто в них жил. Думаем, до нас здесь были просто старые обои.

Он кивнул на микрофон. Я увидела красный огонёк.

— Вы включили?

— Вы сами включили. Перед чтением. Не выключали.

Я вспомнила. С облегчением — и с каким-то необъяснимым раздражением, будто он поймал меня за занятием, которое я не разрешала себе всерьёз.

Мы записали ещё два варианта. В одном я засмеялась, в другом запнулась на собственной фамилии. Лучшим оказался кусок, который начался с вопроса о старых обоях.

Потом я дала ему послушать Виктора Ильича. Роман надел наушники, опёрся локтями на колени. Пока он слушал, я смотрела на его профиль. У переносицы залегла складка, губы двигались едва заметно: он словно повторял чужие слова.

— Вот тут можно вырезать, — сказала я, остановив запись. — Пауза слишком длинная.

— Почему?

— Он ищет фотографию. Слушатель этого не видит.

— Зато слышит, что человек не знает, как дальше говорить.

— Ему просто нужно было достать снимок.

Роман вернул наушники.

— Ты была там. Тебе виднее.

Он впервые сказал мне «ты». Так естественно, что я заметила только после того, как сама ответила:

— Вот именно.

Я выделила паузу и убрала. Запись стала ровнее. Виктор Ильич сообщил о смерти жены почти деловито, сразу вслед за смешной историей о шуме через стену.

Роман помолчал.

— Теперь он звучит так, будто заранее готовил рассказ.

— А до этого он звучал как человек, который забыл, зачем пришёл.

— Ты всё время его поправляешь.

— Это моя работа.

— Убирать ему воздух?

Я резко закрыла ноутбук.

— Не нужно рассказывать мне мою работу через час после знакомства с материалом.

Роман выпрямился. По лицу было видно, что он тоже рассердился, и я с неприятным удовольствием ждала: сейчас выдаст что-нибудь настоящее.

— Тогда зачем ты спросила?

— Я спросила, как звучит. Не просила оценивать, имею ли я право монтировать.

— Звучит хуже. Так достаточно по делу?

Я посмотрела на закрытую крышку.

Дождь за окном усилился, где-то в холле уронили поднос. Мне хотелось встать и уйти, унести свою работу от человека, которого всего четыре дня назад я вообще не знала.

Вместо этого я открыла ноутбук и вернула паузу.

Мы прослушали отрывок ещё раз. В тишине между словами слышалось, как Виктор Ильич распрямляет фотографию пальцем. Потом он говорил о жене.

Я выдохнула.

— Так лучше.

Роман ничего не ответил.

— Но «убирать воздух» — гадкая формулировка, — добавила я.

— Да. Хотел, чтобы ты согласилась.

Я взглянула на него. Он сказал это без улыбки.

— Мог просто ещё раз предложить послушать.

— Мог.

Мне впервые за много дней стало спокойно рядом с мужчиной, который со мной не соглашался.

Мы вернули ключ от библиотеки и вышли в холл. Дождь закончился, но по стёклам ещё ползли крупные капли. Роман держал мой диктофон, пока я убирала ноутбук. Я протянула руку, он сразу отдал, не проверяя, надёжно ли застёгнут чехол.

— Спасибо, — сказала я.

— За спор или за запись?

— За то, что оба закончились.

Он улыбнулся. Мы уже собирались разойтись, когда из библиотеки выглянула Нина. Она держала в руках наши забытые наушники.

— Роман, это ваше?

Он показал на меня. Я поблагодарила, взяла провод и вдруг заметила, как Нина посмотрела на нас обоих. В понедельник мы были знакомыми за игровым столом. Сегодня она застала нас выходящими из тихой комнаты, где мы провели полтора часа, и у неё появилось совершенно понятное объяснение.

— Хорошо отдыхаете, — сказала она.

Я могла бы поправить. Рассказать про работу. Отделить себя от мужчины, которого знала по инструкции мужа. Вместо этого улыбнулась, и Роман ничего не добавил.

Мы дошли до лестницы молча. Я думала о том, что только что согласилась выглядеть его женщиной перед посторонним человеком. Без фотографии, которую можно отправить Денису. Никто не просил меня это делать.

— Оля, — позвал он.

Я остановилась, услышав, как он впервые назвал меня Олей. С перехода на «ты» прошло не больше часа, но уменьшение имени оказалось гораздо заметнее.

— Что?

— Ты забыла файл сохранить на второй диск.

Я рассмеялась — слишком громко для его замечания.

— Господи. Я уже приготовилась.

— К чему?

— К чему-нибудь совсем другому.

Он посмотрел на меня, и я пожалела, что сказала. На секунду лицо у него стало таким открытым, что захотелось шагнуть ближе. Потом он отвёл взгляд к лестнице.

— Сохрани, — сказал он. — Хорошо получилось.

* * *

После обеда Ася прислала видео из общежития: её соседка пыталась вытащить из пододеяльника учебный штатив. Следом пришло сообщение от Лидии Павловны. Она спрашивала, вернусь ли я к её юбилею и можно ли заказать тот же торт, что в прошлом году.

Я позвонила ей. Не хотела начинать разговор в общем семейном чате, где рядом с фотографиями котлет уже стояло Денисово «Оля отдыхает, всем привет».

Свекровь выслушала меня молча. Потом спросила:

— Совсем расходитесь?

— Я так решила.

— Он мне сказал, у вас трудный период.

— У него была другая женщина.

— Он говорит, закончил.

Я закрыла глаза.

— Для меня этого недостаточно.

Лидия Павловна долго дышала в трубку. Я знала, как она сейчас сидит: прямо, с рукой на колене, словно ждёт врача.

— Я тебя всё равно жду, — сказала она наконец. — Торт сама закажу. Только не пропадай.

После звонка я сидела на кровати, прижимая телефон ко лбу. Мне хотелось сохранить хотя бы её. Не превратить девятнадцать лет в комнату, из которой меня вычеркнули вместе с мебелью.

До вечера оставалось несколько часов. Я переоделась в купальник, который привезла почти случайно, и пошла в маленький гостиничный бассейн. В буклете он выглядел безлюдным и огромным. На деле помещались четыре человека, если все заранее согласились двигаться в одну сторону.

У бортика сидела Нина. Она узнала меня, помахала, но разговаривать сразу не стала. Я спустилась по лестнице и отплыла к противоположной стене. Вода оказалась тёплой, пахла хлоркой. На второй дорожке мужчина плавал так сосредоточенно, будто от количества кругов зависела его квартальная премия.

Я пропустила его, поплыла медленно. Через несколько минут плечи перестали быть поднятыми к ушам. В воде никто не мог позвонить, спросить, где я, прислать фотографию. Телефон лежал в шкафчике, и расстояние до него измерялось не силой воли, а мокрыми ступнями и ключом на резинке.

Я перевернулась на спину. Надо мной белел потолок с одной тёмной полосой у вентиляции. В детстве я любила так лежать, пока мать не начинала звать к берегу. Потом плавала только вместе с Асей: держала доску, поправляла очки, стояла там, где дочь могла

Мне стало обидно за все пропущенные бассейны. Не большая жизненная обида, которую можно предъявить за столом. Маленькая, смешная: я любила воду и годами забывала об этом между списком продуктов и чужими планами.

Нина подождала, пока я подплыву к бортику.

— Вы хорошо держитесь, — сказала она. — А я только так.

Она показала доску.

— Давно учитесь?

— Третий год. Андрей говорит, что пора уже. Я говорю: можешь начинать без меня.

Я улыбнулась.

Она попросила подержать доску, пока поправит шапочку. Я взяла. Нина отпустила бортик, не заметила этого сразу и несколько секунд простояла в воде, двигая ногами. Потом испугалась, схватилась обратно.

— Видели?

— Видела.

— Ему не говорите. Теперь весь отпуск будет заставлять.

Я вернула доску. Нина поплыла, осторожно толкая перед собой пенопласт. Я сделала ещё несколько кругов и вышла, когда руки начали приятно уставать.

В раздевалке две женщины обсуждали мужчину, который спорил в понедельник на викторине. Я поняла, что речь о Романе, по низкому голосу и шутке про неправильно угаданного актёра.

— Он женатый? — спросила одна.

— Не знаю. Видела с женщиной. Симпатичная, тёмненькая.

— Здесь все с женщинами. Даже мой.

Они засмеялись. Я стояла за открытой дверцей шкафчика, выжимала купальник и чувствовала себя одновременно польщённой и разоблачённой. Хотелось выйти, сказать что-нибудь так, чтобы они поняли: та самая женщина — я. Хотелось немедленно исчезнуть, пока не посмотрели и не решили, что ошиблись.

Я вытерлась, надела платье, прошла мимо. Женщины не обратили внимания. Одна искала крем, вторая пыталась вытряхнуть воду из уха. Их интерес давно переместился дальше, а я всё ещё несла на себе чужое «симпатичная», как украденную вещь.

* * *

В коридоре Роман разговаривал с администратором. Я увидела его раньше, чем он меня, и могла свернуть к лестнице. Вместо этого пошла прямо.

— Оля, — сказал он, оборачиваясь. — Ты откуда такая довольная?

Я едва не ответила, что вовсе не довольная.

— Из бассейна.

— А я там ни разу не был.

— Там мало места. Зато можно встретить человека, который считает себя торпедой.

Роман засмеялся. Администратор протянул ему бланк, он поблагодарил и сложил бумагу. Я успела увидеть слово «проживание» и вспомнила услышанный вчера разговор с Денисом. Он действительно остался. Но я не знала, какие условия они обсудили после тех слов.

— Продлеваешь? — спросила я.

— Уже продлил. Уточнял оплату.

— До какого числа?

— До четверга следующей недели.

Я кивнула. Меня должны были радовать дни, купленные уже не мужем. Вместо этого захотелось спросить, что именно он собирается успеть до четверга.

Роман заметил перемену лица.

— Что-то не так?

— Нет. Просто вспомнила про работу.

Он посмотрел на мокрую сумку у меня в руке.

— Помочь донести?

— Она лёгкая.

— Хорошо.

Мы пошли к лестнице. Он не взял сумку без разрешения, не предложил ещё раз. Такая мелочь, а я привыкла после отказа ещё несколько минут защищать его, объяснять, что действительно могу сама.

На площадке я остановилась перед зеркалом. Волосы высохли неровно, одна прядь торчала в сторону. Я пригладила её ладонью.

— Не помогает, — сказал Роман.

— Я вижу.

— Зато можно обвинить влажность.

Я посмотрела на него в отражении. Он стоял чуть позади, руки свободно опущены, рубашка смята на локтях. Ни цветка, ни подготовленной реплики. Мне захотелось, чтобы он подошёл ближе. Просто встал рядом, так, чтобы наши плечи оказались в одной узкой полосе зеркала.

Он шагнул. Не вплотную — чтобы пропустить мужчину, поднимавшегося по лестнице. Его ладонь на секунду коснулась моего локтя, и я почувствовала это даже через рукав.

— Ты замёрзла?

— Нет.

Я ответила слишком быстро. Роман убрал руку, но взгляд задержал. Я опустила глаза и увидела, что держу ручки сумки обеими руками, как школьница перед дверью кабинета.

В номере я долго не закрывала за собой дверь. Он уже ушёл по коридору, ничего больше не сказав. Я могла окликнуть, предложить чай, наконец произнести то, ради чего поехала сюда. Вместо этого закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Мне хотелось нравиться ему. Это желание было моим, даже если он получил подробную инструкцию, как его вызвать. От этого знание об обмане уже не защищало так хорошо, как в понедельник.

Я повесила купальник сушиться. Потом распустила волосы, пригладила их мокрыми пальцами и поставила телефон на стол экраном вверх.

* * *

Вечером мы встретились у бильярдного стола. Я сама предложила игру, когда Роман написал, свободна ли я после работы. Не хотелось опять сидеть напротив и ждать следующего вопроса. Хотелось делать что-то руками, двигаться, ошибаться в простых вещах, которые ничего обо мне не доказывали.

Он предупредил, что играет плохо. Я не поверила после викторины и напрасно: первый же шар улетел мимо, не задев ничего. Роман проводил его взглядом с таким обидчивым недоумением, что я засмеялась.

— Зато честно предупредил, — сказал он.

— Я буду хуже.

— Это не соревнование в обещаниях.

Мы играли почти час, путаясь в правилах и дважды заглядывая в инструкцию на стене. Я однажды забила шар и обрадовалась так, что ударилась локтем о стойку. Роман протянул руку, но я уже согнулась, прижимая локоть к животу.

— Больно?

— Нет, я так радуюсь.

Он рассмеялся и принёс из коридора бутылку холодной воды. Я приложила её к руке, сидя на высоком стуле. Роман присел рядом на подоконник. Из открытого окна тянуло влажной травой.

— Ты вчера уехала бы с мужем, если бы меня здесь не было? — спросил он.

Я перестала катать бутылку по локтю.

— Не знаю.

Он кивнул, будто ожидал другого, но счёл ответ допустимым.

— А ты хотел бы, чтобы я сказала «нет»?

— Хотел бы.

— Тогда нет.

Он не улыбнулся.

— Оля.

Я опустила бутылку.

— Я не собиралась возвращаться ещё до того, как приехала сюда. Это правда. Но вчера могла сесть в машину, потому что всё знакомо. Не потому, что передумала. Мне было бы легче до первого поворота, а дальше я снова сидела бы и молчала.

Роман посмотрел на свои руки.

— Понимаю.

— Ты после развода пытался вернуться?

Он ответил не сразу. Я услышала в соседнем помещении голоса, звон посуды, короткий смех. Отель жил вокруг нас, и это помогало не превращать разговор в исповедь.

— Один раз приехал забрать книги, — сказал Роман. — Остался чинить розетку. Потом мы поели. Я подумал, может, можно снова. А утром обнаружил, что всё так же злюсь из-за пустяков и жду, что она первая извинится за то, чего не делала.

— И уехал?

— Она попросила. Книги я

Я представила его на чужой кухне, с отвёрткой, которую удобно не убирать как можно дольше. В моей голове он до этого существовал либо за столиком ресторана, либо в чужой переписке. Было непривычно обнаружить прошлое, в котором меня совсем нет.

— Вы сейчас общаетесь?

— Поздравляем с днём рождения. Иногда по работе пересекаемся. Она фотографирует, я на тех же мероприятиях говорю лишнее в микрофон.

— Ты жалеешь?

Роман взглянул на меня.

— О разводе — нет. О том, как мы дошли до него, да.

Я кивнула. Он сказал это без попытки сделать бывшую жену виноватой, и мне стало одновременно легче и тревожнее. Хороший ответ ничего не доказывал. Но я уже устала искать доказательства в каждом слове.

— У меня смешная мысль, — сказала я. — Я всё время считаю, что девятнадцать лет пропали. Потом Ася звонит и спрашивает, какой порошок покупать. И я понимаю, что она никуда не пропала. Я тоже. Просто мне пока трудно представить себя без этой квартиры и Денисовой куртки в прихожей.

— Куртка наверняка очень важная, — сказал Роман тихо.

— Ужасная. Он таскает её лет семь. Я три раза собиралась выбросить.

Мы улыбнулись, и мне стало легче произнести следующее:

— А потом я злюсь, что мне жалко куртку. Понимаешь?

— Да.

Он не потянулся обнять меня. Я сама встала ближе к подоконнику, поставила бутылку между нами и оперлась ладонями о край. Наши плечи почти соприкасались. Я слышала, как он дышит, и не могла придумать ни одной фразы, которая не разрушила бы эту близость.

Роман повернул голову. Я подняла взгляд. Он был так близко, что я видела маленький след от вчерашнего пластыря под челюстью.

— Оля…

Я не знала, чего он собирался попросить. Только поняла, что не отступлю, если сейчас он наклонится.

Он отодвинул бутылку, встал и прошёл к столу за кием.

Я осталась у окна с горячим лицом. Самым обидным было то, что я даже не успела сделать движение, за которое можно упрекнуть себя. Просто стояла и ждала.

— Доиграем? — спросил он.

— Не хочу.

Роман обернулся.

— Я тебя обидел?

Я могла сказать «нет» так, чтобы ему пришлось ещё десять минут угадывать. Вместо этого взяла бутылку.

— Я подумала, ты хочешь меня поцеловать.

Кий замер у него в руке.

— Хочу.

— Но не будешь?

— Сейчас не буду.

Я смотрела на него, стараясь не отвести глаза первой.

— Потому что я замужем?

Он провёл большим пальцем по дереву.

— Не только.

Мне стало холодно у лопаток. Ещё секунду назад я была готова услышать про уважение, про время, про то, что он не торопит. Его ответ оказался гораздо хуже своей неполноты.

— Тогда скажи, в чём дело.

Роман поставил кий в стойку. В дверях появились Андрей и Нина, увидели нас и спросили, свободен ли стол. Роман сказал, что свободен. Я взяла свою сумку.

В коридоре он догнал меня.

— Я расскажу. Мне нужно разобраться с одной вещью.

— С женой ты уже развёлся, детей нет. Что ещё?

— Оля, я не хочу сейчас сказать половину и сделать вид, будто всё объяснил.

Я посмотрела ему в лицо. Он собирался признаться. Я вдруг поняла это настолько ясно, что испугалась сильнее, чем когда увидела его согласие на планшете. После признания придётся перестать играть. Ответить ему честно тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Только не надо превращать это в красивую тайну.

— Не превращу.

Я ушла к себе, а Роман остался в коридоре. В номере я долго не снимала сумку с плеча. Потом открыла папку с перепиской. Всё, что мне требовалось сказать ему, было там с воскресенья.

* * *

Позже Роман написал: «Как вступление?»

Я отправила новый вариант ему и музейной кураторке. Он ответил только: «Здесь ты есть».

Я открыла папку со снимками переписки Дениса и создала внутри ещё одну — для будущего разоблачения. Положила туда своё злое сообщение Тане. Представила, как всё это увидят за семейным столом и наконец перестанут говорить о трудном периоде.

Потом вернулась в чат с Романом.

«Завтра погуляем?» — написала я.

Он ответил почти сразу: «Да. Куда хочешь?»

Глава 9. Без чужого расписания

В пятницу я проснулась раньше будильника и долго выбирала, в чём выйти к завтраку. Потом разозлилась, надела первую попавшуюся футболку и через минуту сняла: на ней было пятно от персика.

В сорок один год можно знать об обмане всё и всё равно искать чистую одежду, в которой нравишься себе.

Роман ждал в холле. Без цветов, зато с двумя дождевиками, хотя за окнами сияло солнце.

— Прогноз, — объяснил он.

— Ты веришь прогнозу?

— Мне нужно хоть во что-нибудь верить после гостиничной яичницы.

За завтраком он попросил хорошо прожарить яйца. Повар выдал нечто, что пришлось отделять от тарелки ножом. Я доела свой омлет и отдала Роману тост, сказав, что он тоже достаточно прожарен и может продолжить борьбу.

Мы собирались доехать на местном автобусе до посёлка. Там по пятницам был рынок, а на карте я нашла маленький книжный. Мне хотелось купить что-нибудь бумажное, чтобы вечером не смотреть в телефон.

Роман предложил такси. Я отказалась: автобус останавливался у самых ворот. Он не стал уговаривать, только взял дождевики.

В салоне пахло тёплой резиной. Мы сели рядом над колесом, и на каждом повороте я касалась его плеча. Сначала отодвигалась. На третьем повороте перестала.

Он рассказывал про Женю, своего будущего партнёра по студии: они год искали помещение, потом полгода убеждали друг друга, что найденное им не подходит, и наконец поняли, что просто боятся начинать.

— А заказы вы вдвоём будете принимать? — спросила я.

— Я записываю голос, Женя работает со звуком. А дальше посмотрим, кто ещё присоединится.

— Во сколько обойдётся открытие?

— Дороже, чем мне хотелось бы.

Он посмотрел в окно, и я снова вспомнила цифру в переписке. Все мои спокойные минуты кончались одинаково.

На рынке я купила большой пучок мяты, хотя заваривать её в номере было не в чем, кроме стакана для зубных щёток. Роман держал пакет, пока я выбирала помидоры.

— Маленькие сладкие, — убеждала продавщица. — Для вас уступлю.

— Это потому, что вы видели, сколько я отдала за мяту?

— Это потому, что пятница. В субботу я злее.

Роман рассмеялся у меня над ухом. Я обернулась и оказалась так близко, что заметила светлую точку в его радужке. Он перестал улыбаться раньше меня.

Продавщица кашлянула.

— Пакет-то заберите, молодые люди.

Я взяла помидоры. От «молодых людей» почему-то хотелось смеяться ещё

Книжный оказался закрыт. На двери висел листок «Буду после двух», а ниже другим почерком было приписано: «Если автобус придёт». Мы устроились в кафе напротив, взяли кофе и стали смотреть, как возле магазина спорят два человека с лестницей.

Никто из нас не фотографировал происходящее. Я это заметила с запоздалым удивлением: целое утро мне не хотелось ничего доказывать Денису.

— Можно задать плохой вопрос? — спросил Роман.

— Ты сначала задай. Я оценю.

— Почему ты редактируешь чужие экскурсии, если хочешь делать свои?

Я завернула бумажную салфетку вокруг горячей чашки.

— Потому что чужие оплачивают. И это я умею.

— А своё?

— Своё могут не взять. Тогда будет ясно, что отказали именно мне.

Он подождал. Я сама услышала, как глупо это звучит, но дополнять объяснение не захотела.

— У меня на пробах бывает то же самое, — сказал он. — Когда дают читать роль, которую я никогда не получу. Обычно заранее знаю, но всё равно прихожу.

— Почему заранее знаешь?

— Нужен другой типаж. Другой возраст. Иногда уже нужен конкретный человек, а пробы идут для порядка. А иногда я просто плохо играю. Это тоже случается.

Он сказал последнее быстро и посмотрел на спор у магазина. Я могла ответить, что не верю. Похвалить голос, улыбку, его манеру держать чашку. Но он только что подарил мне возможность не быть лучшей на свете, и хотелось ответить тем же.

— У меня есть экскурсия, после которой я полгода не подходила к теме архитектуры, — сказала я. — Я написала «выступающий ризалит». Три раза. И получила за это деньги.

— Не знаю, что такое ризалит, но он явно заслужил, чтобы его выгнали.

Я расхохоталась. Мужчина за соседним столом неодобрительно поправил газету, и это рассмешило меня ещё сильнее.

К двум часам дверь книжного открылась. Хозяин вышел на крыльцо с пакетом продуктов, увидел нас и сказал, что автобус действительно опоздал. Объяснение предназначалось всему посёлку, но выслушали его только мы.

Внутри пахло картоном и пылью. Новые книги занимали одну стену, остальные лежали на столах, принесённые кем-то из дома. На коробке у кассы было написано: «Эти можно бесплатно, но не больше трёх». Роман заглянул туда раньше меня.

— Вот, — сказал он, показывая потрёпанный том. — Читал в школе и ничего не помню. Удобно: новая книга.

Я стала выбирать сборник рассказов. Мне хотелось коротких историй, которые заканчиваются до того, как успеешь почувствовать ответственность за всех участников. Роман нашёл руководство по ремонту старого автомобиля и принялся разглядывать схемы с серьёзностью, которой я от него не ожидала.

— У тебя такая машина?

— У отца была. Он разрешал мне подавать инструменты. Я путал ключи и очень обижался, когда он называл номер второй раз.

— Сейчас не путаешь?

— Сейчас отдаю машину людям, которые умеют.

Он закрыл книгу, но не положил обратно. Я заметила это только у кассы, когда он заплатил за неё вместе со своим романом. Ему была нужна вещь, которую не требовалось применять.

Хозяин спросил, не поможем ли мы переставить стол: с задней двери привезли коробки, проход загорожен. Роман взялся за один край, я за другой. Стол оказался гораздо тяжелее, чем выглядел. Под ним обнаружились три карандаша и детская варежка, которую я подняла машинально.

— С зимы ищу, — сказал хозяин. — Теперь летнюю обувь найду в декабре.

Я положила варежку на кассу. Роман придерживал стол, пока я освобождала ножку от коврика. Мы сдвинули его не туда, пришлось возвращать. На третий раз получилось. Я упёрлась ладонями в столешницу и рассмеялась от нелепости своей усталости: приехала отдыхать, второй день двигаю чужую мебель.

— Вы часто здесь бываете? — спросил хозяин Романа.

— Первый раз.

— А выглядите так, будто она вас всегда заставляет.

Я подняла голову.

— Он сам согласился.

— Вот и я так жене говорю.

Роман улыбнулся, но на меня не посмотрел. Я заметила, как легко чужие люди вписывают нас в привычную историю. Вчера это было приятно. Сегодня, после его «не только», захотелось хоть кому-нибудь сказать, что никто ничего про нас не знает.

Хозяин ушёл к коробкам. Я поставила выбранный сборник рядом с кассой и подошла к Роману.

— Ты хотел поговорить.

Он опустил книгу.

— Да.

— Про вчерашнее.

— Про нас.

У меня свело живот. Слово оказалось слишком большим для магазина, мяты в пакете и нескольких дней знакомства.

— Здесь?

Роман посмотрел на хозяина, который перекладывал книги через занавеску в подсобке.

— Лучше выйдем.

Я кивнула, но не двинулась. Хотелось одновременно услышать всё и выиграть ещё десять минут, в которых он просто выбирает книгу. Я потянулась за сборником и попросила продавца завернуть его в бумагу, хотя на улице было сухо.

Пока тот искал пакет, мне позвонила Ирина. Я ответила с облегчением, которое постаралась не показать.

— Оля, я посмотрела расписание, — сказала она. — Давай в понедельник устроим прослушивание. Ты сможешь подключиться из отеля?

— Смогу.

— Там будет директор. И ещё я позвала человека, который делает нам свет. Ему надо понять, как люди будут стоять у записей. Пришли, пожалуйста, не только отрывок. Сколько есть.

Я объяснила, что остальные интервью ещё предстоят. Ирина сказала, что это не страшно: важен принцип. Потом добавила:

— И назови цену за продолжение. Не «потом договоримся». Нам нужно заложить бюджет.

Я растерялась. За пилот мы уже договорились, а продолжение до этой минуты существовало как удачная возможность, о которой не следовало говорить слишком громко.

— Я посчитаю.

— Посчитай до воскресенья. И, Оль, туда должны входить выезды, согласования, переделки. Ты в прошлый раз написала сумму только за готовые минуты. Я потом не смогу объяснить, почему всё стало дороже.

Я поблагодарила. Хозяин книжного подал пакет, Роман взял наш общий мешок с помидорами. Мы вышли на улицу.

— Хорошее? — спросил он.

Я кивнула, ещё держа телефон у щеки.

— Может быть. Мне предлагают посчитать всю работу. Я внезапно не умею.

— Сколько времени займёт?

— Если бы я знала.

— Значит, начни с того, что знаешь.

Я раздражённо выдохнула. Он посмотрел на меня и сразу поднял руку.

— Ладно. Не буду сейчас давать бесплатную консультацию, которую не просили.

Мне стало стыдно. Я сама начала разговор о работе, а он должен был угадать, что мне пока нужно просто порадоваться.

— Я боюсь назвать много, — сказала я. — Они откажутся, и станет ясно, сколько я стою.

— Работа стоит. Не ты.

Я посмотрела на него. Он замолчал слишком резко, словно тоже услышал второе значение своих слов. Мы стояли у книжного, и в пакете между нами шуршала мята.

— Да, — ответила я. — Конечно.

Роман сжал ручки пакета. Я подумала, что сейчас он признается прямо

— Зачем?

— Сядем. Поговорим.

Я посмотрела на небо. С противоположной стороны площади наползала туча, продавцы начали привязывать навесы. Мне захотелось сослаться на погоду, на автобус, на работу. Я услышала себя со стороны раньше, чем сказала это вслух.

— Вечером, — попросила я. — Сейчас мне нужно подумать про музей.

Он ответил не сразу.

— Хорошо. Только вечером я всё-таки расскажу.

Я кивнула и первой пошла к остановке.

* * *

По дороге я набрала в заметках сумму. Стерла, уменьшила, снова стерла. Роман шёл рядом, не пытаясь заглянуть в экран. Я вдруг поняла, что всю жизнь жду чужой реакции даже тогда, когда её ещё физически не может быть.

— Сколько ты берёшь за запись? — спросила я.

Он назвал обычный диапазон и объяснил, от чего зависит цена. Без похвальбы и жалоб. Я представила, сколько таких заказов помещается в девяносто тысяч, и убрала телефон.

— Я что-то не то сказал? — спросил Роман.

— Нет. Я считаю.

Он не мешал. Я снова открыла заметки и вернула первую сумму. К ней добавила расходы на поездки. Цифра стала такой, что захотелось немедленно написать Ирине извинение за наглость.

Я написала иначе: «Пришлю расчёт по этапам в воскресенье».

Роман посмотрел на меня, когда я убрала телефон.

— Получилось?

— Пока получилось не извиниться.

Он улыбнулся. Я сама взяла его под руку, прежде чем успела придумать оправдание. На другой стороне площади гремели пустые ящики, продавцы спешили убрать товар. Мы шли быстрее, но он не стряхнул мою ладонь.

Глава 10. До семи

Дождь начался возле автобусной остановки. Сначала на асфальт упали редкие тяжёлые капли, потом продавцы разом стали натягивать плёнку на ящики, и через минуту нас уже загоняло под навес.

Роман молча протянул дождевик.

— Только не говори, — предупредила я.

— Даже не думал.

— У тебя лицо человека, который очень думал.

Он расправил тонкий пластик, придержал капюшон, пока я продевала руки. Пальцы коснулись моей шеи. Я замерла, глядя на мокрую пуговицу его рубашки.

— Волосы зацепились, — сказал он.

— Да.

Он освободил прядь и отступил.

На обратной дороге автобус был почти пустой. Я держала на коленях мяту, Роман — книгу, которую мы всё-таки успели купить. Дождь стучал по крыше. Я прислонилась к его плечу и перестала искать оправдание этому движению.

Он не обнял меня. Только повернулся чуть удобнее, чтобы я не упиралась щекой в шов.

До отеля оставалось двадцать минут. Мне хотелось, чтобы автобус поехал медленнее.

* * *

В номере я сняла промокшие кеды и открыла папку с перепиской. Посмотрела на неё почти с ненавистью. От фотографий экрана не убавилось ни одного слова.

Я знала, что у Романа мог быть заготовлен и дождевик, и рассказ о неудачных пробах. Могла быть рассчитана даже неловкость, с которой он освободил мои волосы.

Но утро на рынке выбрала я. Автобус выбрала я. Книгу — тоже. Мне было с ним хорошо в промежутках, которые никто не мог расписать заранее.

Я набрала Тане: «Я не хочу уезжать».

Она ответила: «Тогда хотя бы скажи ему, что знаешь».

Я положила телефон и пошла сушить кеды феном, который упаковал Денис.

Через десять минут позвонил Роман. Я не ответила: фен ревел. Он прислал голосовое.

«Я хотел договорить про пробы. В кафе не смог. Месяц назад я стоял в коридоре вместе с ребятами, которые годятся мне… Ну, не в сыновья, конечно, но разница уже заметная. Один спросил, я ли озвучивал страховку. Обрадовался, представляешь? Узнал. А я соврал, что нет. Мне стыдно стало перед двадцатилетним парнем за работу, которой я оплачиваю квартиру. Потом ехал домой и слушал свою рекламу по радио. Такая вот творческая биография. Не отвечай, что всё ещё будет. Просто хотел, чтобы ты знала, почему я сегодня так долго говорил про студию».

Я села на пол возле розетки. Фен продолжал дуть мне в голень, пока я не выключила его.

В этом сообщении он ни разу не пытался понравиться. По крайней мере, я не слышала, как это можно было сделать.

Я ответила голосом:

«Я бы обрадовалась, если бы меня узнали по работе. Даже по ризалиту. Но я понимаю, почему ты соврал. Я иногда не говорю знакомым, сколько получаю за тексты. Не потому, что мало. Потому что меньше, чем они думают».

Потом написала: «Ужин?»

Роман ответил, что придёт к семи. До семи оставалось почти два часа. Я успела высушить один кед, переделать расчёт для музея и трижды проверить, нет ли на полу вещей, которые нельзя показывать мужчине. Потом посмотрела на комнату: чужое покрывало, чашка, зарядка, мята в пакете. Показывать было почти нечего.

На телефоне появилось сообщение от Ларисы. Она сфотографировала ту самую крышу с кастрюлей и прислала без подписи. Следом написала: «С Лёшей поговорили. Эту пока не надо. Приедете ещё, другие покажу».

Я ответила, что с удовольствием приеду после отпуска. Попросила не фотографировать весь альбом: лучше сначала обсудить с кураторкой. Лариса прислала улыбающееся лицо, потом позвонила, потому что ей надоело попадать по буквам.

— Он не против музея, — сказала она вместо приветствия. — Он против, чтобы я всё подряд рассказывала. Думает, никто не должен знать, что мы дурили.

— Я понимаю.

— Не понимаете. Вы молодая ещё.

Мне стало смешно. Я сидела на полу с феном и вдруг снова оказалась молодой для кого-то, кому ничего не было нужно от моего согласия.

— Мне сорок один.

— Ну вот. Я в сорок один думала, что самое страшное уже случилось. Потом оказалось, самое смешное тоже ещё впереди.

Лариса не стала пояснять. Спросила, понравилось ли мне в посёлке, узнала про закрытый книжный и сказала, что его хозяин вечно так, зато читает всё, что продаёт. Потом вспомнила Романа.

— А ваш шкафный помощник с вами?

— Сейчас нет.

— Передайте ему: дверцу муж прикрутил. Сказал, всё равно бы сделал. Главное, посторонний мужчина должен сначала почти погибнуть.

Я засмеялась. После разговора записала её номер в рабочий список, отдельно от телефона Романа. Мне нравилось, что эта поездка оставила в моей жизни что-то, не зависящее от того, чем закончится сегодняшний вечер.

* * *

В половине шестого позвонила Ася. На видео у неё за спиной висела простыня, превращённая в экран. Дочь спросила, не занята ли я, и я сразу сказала, что свободна, хотя на кровати лежали две рубашки на выбор.

— Папа перевёл деньги за деталь, — сообщила она. — Я сказала спасибо.

— Хорошо.

Я села на край кровати.

— Ась, ты не должна отчитываться мне про каждый разговор с ним.

Она посмотрела в сторону. За кадром кто-то спрашивал, куда делся переходник. Дочь махнула рукой, не отрывая взгляда от экрана.

— Он спрашивал, как ты.

— Можешь сказать, чтобы спрашивал у меня.

— Я так и сказала. Он обиделся.

Мне захотелось спросить, что именно он ответил, но тогда я сама сделала бы из дочери переносчика чужих слов.

— Ты приехать когда собираешься? — спросила Ася.

Я назвала четверг. Слово прозвучало уверенно, хотя ещё вчера я смотрела ближайший автобус до города.

— У нас в среду показ. Если вдруг раньше… Я не прошу специально. Просто можно прийти.

— Пришли время.

Она прислала афишу, сделанную, кажется, за десять минут до звонка. Имя дочери стояло внизу мелко, рядом с монтажом. Я увеличила картинку и почувствовала знакомую гордость — без отношения к тому, кто из нас с Денисом оказался прав.

— Я постараюсь, — сказала я.

— Если не получится, потом покажу.

Мы поговорили про её фильм. Я спросила, решилась ли девушка у двери позвонить. Ася сказала, что они вообще убрали этот кадр: он красиво выглядел, но ничего не менял. Я представила, как дочь выбрасывает то, над чем сидела всю воскресную ночь, и подумала, что у неё больше храбрости, чем мне иногда кажется.

После звонка я положила рубашки обратно в шкаф. Надела платье, которое привезла на случай ужина в ресторане. Оно не было новым и никого не должно было обмануть. Я хорошо знала, как в нём сесть, чтобы ткань не натянулась на животе, и решила, что этого достаточно.

* * *

В шесть Денис прислал сообщение. На экране показалось только начало: «Он ещё не рассказал? Тогда послушай…» Я не открыла. За последние дни он много раз предлагал мне усомниться в собственных решениях, и сегодня я не хотела читать ещё один вариант.

Я выключила звук и положила телефон на стол экраном вниз. Это не удаляло сообщение. Я знала, что рано или поздно всё равно его открою. Пока хотелось дожить до ужина без мужа между нами.

Роман постучал без пяти семь. Я почему-то узнала его по паузе между двумя ударами. Открыла и сразу увидела, что он волнуется. Никакого торжественного лица, просто ворот рубашки застёгнут не так, как утром, и в руке пакет, который он перекладывает из ладони в ладонь.

— Я принёс хлеб. Ты не говорила, нужен ли.

— Нужен.

Я отступила. Он вошёл и остановился возле стола, словно мы встречались здесь впервые. Я предложила ему нож для помидоров, потому что сама уже не могла спокойно смотреть, как он стоит.

Роман вымыл руки, разрезал помидоры пополам и спросил, куда поставить пакет. Мы обсуждали тарелки, чайник, окно. Можно было прожить на этих вопросах весь вечер, не добравшись до главного.

— Ты хотел поговорить, — сказала я.

Он положил нож.

— Да.

Я посмотрела на помидоры. Одну дольку он разрезал мельче остальных, и мне захотелось поправить её, лишь бы не поднимать глаза.

— Давай сначала поедим, — попросила я. — Я с рынка ничего не ела.

— Хорошо.

Он не стал делать вид, что понял меня буквально. Просто взял тарелки и поставил на стол.

* * *

Я заварила мяту в одолженном у ресторана чайнике. Роман положил купленное руководство по машине возле батареи и сел за стол. Кеды стояли у батареи, которая летом не грела, и портили всю возможную романтику запахом мокрой ткани.

Роман открыл окно. На улице уже стихло, с карниза падали крупные капли.

Он не сел на кровать. Мы устроились по разные стороны маленького стола, и мне вдруг стало смешно: я с таким упорством разрушала каждую приличную обстановку для свидания, будто у моего желания не оставалось шансов без скатерти.

— О чём ты? — спросил он.

— Думаю, что мои кеды победили свечи.

Роман посмотрел на батарею.

— У свечей не было шансов.

Мы поели, потом он рассказал о первой работе ведущим: на открытии магазина его вывели к публике за пятнадцать минут до поставки товара. Я смеялась, представляя торжественное открытие пустых полок, пока он не признался, что директор магазина так и не заплатил полностью.

— А ты?

— Поругался. Потом согласился на половину. Хотел скорее уйти.

— Я бы тоже, — сказала я.

Это было правдой. Прежде мне казалось, что я после чужой подлости всегда немедленно уходила бы. Опыт оказался сложнее.

Когда он встал, чтобы убрать тарелки, я коснулась его запястья.

— Подожди.

Он остановился.

Я поднялась. Между нами было мало места, стол упирался мне в бедро. От него пахло дождём и мятой. Я смотрела на его рот, уже не пытаясь скрыть это.

Роман поставил тарелку обратно. Поднял руку к моему лицу, но не дотронулся.

— Оля, я очень хочу тебя поцеловать.

— Я заметила.

Голос у меня стал тише. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл, я испугалась выражения его лица.

— Сначала мне нужно тебе кое-что рассказать.

Глава 11. Сколько стоило внимание

Я убрала руку с его запястья. Роман отступил к окну, но створку не закрыл. Оттуда тянуло сыростью, остывшая мята пахла уже как трава.

— Сядь, пожалуйста, — сказал он.

— Говори так.

Я знала, что он собирается сказать. Всё равно сердце колотилось, словно сейчас решалось, впустят ли меня куда-то, где я очень хотела остаться.

— Я знаком с Денисом. Несколько лет работал на его заказах.

Он смотрел мне в лицо. Я заставила себя не кивнуть.

— В «Липы» я приехал по его просьбе. Он заплатил мне за то, чтобы я с тобой познакомился. Ухаживал. Добился твоего интереса.

Слова, которые я прежде читала на экране, прозвучали хуже. Их произносил мужчина, чьё плечо я ещё помнила щекой.

— Дальше, — сказала я.

Роман сглотнул.

— Он хотел, чтобы ты почувствовала себя виноватой. Чтобы у него был повод говорить, что вы оба… Что ты тоже так можешь. Я согласился.

— За сколько?

— Сто восемьдесят тысяч. Девяносто получил до поездки.

— И проживание.

Он нахмурился, но ответил:

— Да. До сегодняшнего дня.

Я села. Колени больше не хотели держать.

— Почему ты согласился?

Роман посмотрел на стул напротив меня. Я не предложила сесть.

— Деньги. Лёгкая работа, как мне показалось. Он сказал, что вы уже расстались, что тебе нужно отвлечься. Я понимал, что это не вся правда. Но дальше не спрашивал.

— У тебя кто-то болеет? Долги, из которых нельзя выбраться? Тебе угрожали?

Я почти просила его. Сейчас могла появиться причина, с которой я сумела

— Нет, — ответил он. — Я хотел быстрее открыть студию. И не брать ещё три месяца случайных заказов.

Я посмотрела на помидор, разрезанный пополам. Он лежал на его тарелке срезом вверх, на мякоти блестела соль. От этой оставшейся посреди разговора еды вдруг затошнило.

— В рекламе дверей платят хуже?

— За один ролик — да.

— Значит, я была удачным заказом.

Роман опустил голову. Я ждала, что он скажет «нет», начнёт объяснять, что всё было сложнее. Он молчал, и мне пришлось услышать собственную фразу полностью.

— Когда ты решил прекратить?

— В среду. После фотографии и разговора с ним.

— Потому что он приказал уехать?

Роман поднял глаза.

— Ты слышала?

— Да.

Мы смотрели друг на друга. Я увидела, как он пытается сопоставить мои слова с тем, что произошло за последние два дня. Библиотеку, автобус, ужин. Ему было страшно. Я узнала это выражение, потому что сама так смотрела на Дениса после первого сообщения Киры: человек на секунду перестаёт понимать, где находится.

— Я знала до приезда, — сказала я.

Роман медленно сел. Стул скрипнул под его весом.

— Всё?

— Переписку. Фотографию. Рыбу, цветы. Сто восемьдесят тысяч. Я увидела на нашем планшете.

Он открыл рот и закрыл. Потом провёл ладонью по лицу.

— Зачем ты приехала?

Я могла ответить красиво. Что хотела взглянуть в лицо предателю, заставить задуматься, отомстить за унижение. В начале это было правдой. К пятнице к ней добавилось слишком многое.

— Хотела сказать тебе, что ты дрянь. Подготовила речь. Потом решила сначала посмотреть, как ты работаешь.

Он отодвинул свою тарелку.

— Цветы…

— Да. И вопросы. Я знала, где соврать, чтобы ты растерялся. Хотела, чтобы у тебя ничего не получилось.

— Фотография тоже?

— Для Дениса. Хотела, чтобы его перекосило.

Роман смотрел на мои руки, лежавшие на коленях. Мне захотелось спрятать их под стол. На указательном пальце осталась красная полоска от ножа: я резала хлеб и надавила сильнее, чем нужно.

— А сегодня? — спросил он.

Я с трудом вдохнула.

— Сегодня я просто хотела провести с тобой день.

За окном кто-то прошёл по мокрому гравию. Роман повернул голову на звук, затем снова посмотрел на меня.

— Я тоже.

Я попросила его начать с самого начала. Не с того, что Денис сказал про меня, а с того дня, когда это вообще стало возможным.

Роман сел прямо. Между нами стоял чайник, из носика свисала капля. Я передвинула его к краю, чтобы видеть лицо мужчины целиком.

— Он позвал обсудить озвучку, — сказал Роман. — Мы уже работали вместе. Я не ждал ничего странного. Он сначала спросил про студию, потом рассказал, что разводится.

— Он не разводился. Я только узнала об измене.

— Теперь я понимаю.

— Ты и тогда понимал, что он говорит не всё.

Роман кивнул.

— Да.

Я ждала. Он посмотрел на свои ладони и продолжил. Денис говорил о моём состоянии как о задаче, которую надо решить: жена не спит, не ест, не хочет слышать, что отношения можно исправить. Сначала предлагал просто составить мне компанию в отеле. Роман отказался. Потом муж перевёл разговор на деньги, и отказ перестал быть окончательным.

— Он спросил, сколько стоит неделя моей работы. Я назвал. Он сказал, что здесь меньше недели и никаких съёмок. Просто разговоры.

— И тебе стало удобно.

— Мне стало выгодно.

Я посмотрела на него. Он не искал мягкого слова, и от этого было хуже: приходилось представлять настоящий разговор двух мужчин, которые ни разу не спросили меня.

— Он показывал другие фотографии?

— Несколько. Из вашего открытого профиля. Я не сохранял все.

Я вспомнила, как выкладывала снимок с Асиного выпускного. Выбирала тот, где у дочери не закрыты глаза, подрезала лишний фон, отвечала на поздравления. Тогда моё лицо было маленькой частью её праздника. Теперь я сидела и выясняла, сколько его рассмотрели перед согласованием цены.

— А что ты спросил? Кроме того, живём ли мы вместе.

— Сказал, что не буду добиваться постели. И что ничего не стану записывать скрытой камерой.

Я рассмеялась так резко, что он вздрогнул.

— Какой приличный человек.

Роман не ответил.

— Ты хочешь, чтобы я оценила, где ты провёл черту?

— Нет. Ты спросила, что я сказал.

Я прижала ладонь ко рту. Смеяться больше не получалось. Он мог перечислить всё, чего не собирался делать, и в этом списке всё равно не оказалось самого начала.

— Я думал, что если ты не захочешь общаться, на этом закончится, — сказал Роман. — Не буду навязываться. Деньги верну.

— Но я захотела.

Он кивнул.

Я вспомнила, как сама предложила идти к дачам. Как села за его стол после цветов. Как стояла у окна, ожидая поцелуя. Все эти движения теперь можно было предъявить в его защиту, и от этого хотелось вытолкнуть его из номера немедленно.

— Не надо говорить, что я захотела, — сказала я.

— Я не говорю это в оправдание.

— Ты уже подумал.

Роман опустил глаза. Я поняла, что угадала, и не испытала никакого удовлетворения.

— Думал, — сказал он. — Первые два дня. Что тебе приятно и я никому не делаю хуже. Потом перестало получаться.

— Когда?

— Когда ты прислала ночью сообщение.

Я повернула голову к телефону на столе. Он лежал экраном вниз. Я ещё не знала, что нужно спросить именно об этой ночи. Пока слышала только, что моя откровенность всё-таки повлияла на него, и цеплялась за это с жалкой благодарностью.

— А в среду уже предложил остаться за свой счёт.

— Да.

— Мне не предложил. Решил с Денисом.

Он резко поднял голову, затем снова опустил взгляд.

— Ты права.

— Хватит соглашаться со мной на всё.

— На что мне не соглашаться?

Я встала и отнесла чайник к подоконнику. Мне нужно было сделать несколько шагов. Роман остался сидеть, не следил за мной демонстративно, но я всё равно чувствовала его внимание кожей.

— Ты ведь не случайно вынул мой чемодан, — сказала я.

— Я увидел, что колесо застряло.

— Но знал, чей он.

— Знал.

Я кивнула. Даже эта мелочь имела два слоя, и ни один нельзя было просто выбросить. Колесо действительно застряло. Он действительно помог. И заранее знал моё лицо.

— А викторина?

— Хотел остаться. Дома почти никуда не хожу. Работаю на мероприятиях, потом ещё одно мероприятие уже кажется наказанием. А там просто играли.

— Ты сердился по-настоящему?

Он посмотрел на меня с усталостью.

— По-настоящему. У меня достаточно недостатков, чтобы их не придумывать.

Мне захотелось улыбнуться. Я испугалась этой улыбки сильнее, чем всего разговора. До чего же легко было отвлечь меня одной фразой, если я ждала её от нужного человека.

— Хорошо.

Я вернулась к столу. Села, положив ладони на колени, чтобы не тянуться к нему. Он смотрел на мои руки, и я знала, что тоже помнит, как они лежали у него на груди.

* * *

С улицы донёсся смех. Кто-то звал ребёнка, обещая последнюю прогулку перед сном. Я подумала об Асе, о том, как она принесла нам лапшу и спросила, давно ли отец ей врёт. Передо мной сидел ещё один мужчина, которому нужно было задавать те же вопросы, только я почему-то не могла заставить себя встать и закрыть дверь.

— Мне сорок один, — сказала я. — Я не думала, что буду вот так сидеть.

Роман молчал.

— Не надо сейчас говорить, что возраст ни при чём. Я знаю. Я просто считала, что хоть что-то уже понимаю в людях.

— Ты поняла. Ты знала до встречи.

— И приехала. Ещё лучше.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Я не считаю тебя дурой.

— Денис тоже. У вас это даже записано.

Роман выдохнул, словно я ударила его. Я вспомнила, как он просил не проверять его, и захотела спросить, не трудно ли было произнести это человеку с моими фотографиями в телефоне. Но вопрос имел только один ответ, который ничего бы не изменил.

— Что было бы в следующий четверг, после моего отъезда? — спросила я вместо этого. — Если бы всё получилось так, как вы хотели.

— Я перестал бы писать. Сказал бы, что много работы. Денису хватило бы того, что ты сама искала встречи.

Мне пришлось опереться локтями о стол. Я представляла это так ясно: вернулась домой, жду сообщения, оправдываю его занятость, перечитываю короткие ответы. А муж рядом делает вид, что ничего не знает, и терпеливо ждёт, когда мне станет стыдно.

— Вы бы ещё обсуждали, долго ли я продержусь?

— Не знаю, — сказал Роман. — Я не хочу придумывать сейчас более красивую версию себя. Возможно, он написал бы. Возможно, я ответил бы.

Я сидела молча. Человек передо мной только что отказался от последнего удобного объяснения. Мне не становилось легче от его честности. Но перестать слушать тоже не получалось.

— А если бы я влюбилась?

Он закрыл глаза. Я ждала ответа, чувствуя, как слёзы поднимаются к горлу.

— Оля…

— Ответь.

— Я не думал об этом как о чём-то настоящем. До встречи. Думал про флирт, про несколько сообщений. Так было проще согласиться.

Я кивнула и посмотрела в окно. В стекле отражался наш стол, две тарелки, мужчина, который наконец говорил без подготовки. Мне хотелось вернуться на час назад, когда я выбирала между рубашками и думала, как он посмотрит на платье.

Я отвернулась от окна: смотреть на наше отражение было невыносимо.

— Я не знаю, когда тебе можно верить.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Я пять дней знала про деньги. Мне казалось, этого достаточно. Как будто можно не обжечься, если заранее прочитать инструкцию к плите.

Я рассмеялась, но смех тут же оборвался. Слёзы выступили неожиданно. Я отвернулась к столу и стала собирать крошки ребром ладони.

Роман потянулся к салфеткам, остановился, оставил пачку между нами.

— Я должен был сказать тебе в первый вечер. Потом в среду. А я думал, сначала верну деньги, разберусь с Денисом, и рассказать будет легче. Мне будет легче.

— Вернул?

— Ещё не всё. Часть уже ушла на помещение. Я написал Жене. Завтра буду решать, как забрать свой взнос.

— Значит, пока даже этого нет.

Он кивнул.

Я вытерла лицо салфеткой. Та прилипла к щеке, и я оторвала её с такой злостью, словно она тоже была виновата.

Мне хотелось, чтобы он обнял меня. Это было самым унизительным. Мужчина сидел в двух шагах, объяснял, как продал мне пять дней внимания, а я всё ещё хотела прижаться к нему и перестать дрожать.

— Не подходи, — сказала я, хотя он не двигался.

— Хорошо.

Глава 12. То, что я не знала

Я встала, прошла в ванную и закрыла дверь. На раковине лежала резинка для волос. Я подняла её, собрала волосы, распустила снова. В зеркале было то же лицо, которое два часа назад показалось мне неплохим для ужина. Изменилось только выражение, и его нельзя было поправить пальцами.

За дверью Роман не двигался. Я слышала, как он однажды отодвинул стул, потом затих. Мне хотелось, чтобы он ушёл, пока я не вернулась. Одновременно я боялась увидеть пустую комнату.

Я умылась холодной водой. В шкафчике лежало маленькое полотенце с вышитым названием отеля. Ещё в понедельник оно показалось мне ненужной роскошью. Я вытерла им лицо, оставив на белой ткани след туши.

Когда вышла, Роман стоял возле окна с телефоном. Увидев меня, опустил руку.

— Жене написал, — сказал он. — Про деньги.

— Он знает, откуда они?

— Нет. Я сказал, что взял частный заказ.

— Он тоже узнает потом, когда уже ничего нельзя будет изменить?

Роман посмотрел на экран. Я не собиралась командовать его дружбой, но вопрос попал туда, куда нужно. Он набрал номер.

— Не при мне, — сказала я.

— Хорошо.

Он взялся за ручку двери, и я вдруг испугалась, что это опять будет разговор, после которого останутся только его слова.

— Подожди. Я не хочу слушать про ваши деньги. Но не говори, что заказчик передумал.

— Не скажу.

Он вышел в коридор, прикрыв дверь. Я осталась одна и сразу увидела его книгу возле батареи. Старое руководство по машине. Он положил её там, пока помогал накрывать на стол. Я не могла выбросить её из комнаты, не устроив сцену, и от этого маленькая вещь раздражала сильнее, чем должна была.

Я подняла книгу, чтобы убрать на стул. Из неё выпал чек. Два недорогих тома, сумма, за которую мы дома иногда покупали продукты на один завтрак. Я сложила чек обратно и поставила книгу ровно.

В коридоре заговорили громче. Слов было не разобрать, только ритм: Роман коротко отвечает, потом долго слушает. Я перестала ходить. Через несколько минут он постучал, хотя дверь оставалась приоткрытой.

— Можно?

Я кивнула.

Он выглядел хуже, чем перед звонком. Сел на стул у двери, оставив между нами почти всю комнату.

— Что сказал?

— Что если я возьму свой взнос сейчас, он не будет начинать со мной. Он уже договорился с мастерами. Часть своих заказов перенёс под открытие.

Я прижала ладони к коленям.

— Значит, ты не вернёшь?

— Верну. И ему тоже объясню, как буду закрывать то, что он уже потратил из-за меня. Только не сегодня за десять минут.

Мне хотелось сказать, что он

— Ты назвал ему меня?

Роман покачал головой.

— Сказал, что согласился ухаживать за женой заказчика. Без имени. Про тебя больше ничего.

— А он спросил, что ты за человек?

— Примерно так.

Я отвернулась. На секунду мне стало легче, что кто-то ещё услышал эту историю и не нашёл в ней ничего нормального. Потом пришёл стыд: я использовала чужую ссору как подтверждение собственной боли.

— Не надо рассказывать мне, сколько ты теперь потеряешь, — сказала я. — Я начну тебя жалеть. А мне сейчас не хочется.

— Хорошо.

Он поднял взгляд.

— Я рассказал, потому что ты спросила. Не прошу оставить деньги.

Я кивнула. Мы снова оказались в разговоре, где любое простое действие могло выглядеть приёмом. Я устала следить и за ним, и за собой.

* * *

Я открыла свою папку с фотографиями и повернула ноутбук. На первом снимке было сообщение про белые цветы. Роман посмотрел и опустил глаза.

— Я это читала перед первым ужином, — сказала я. — Потом ещё после. Пока ты показывал студию, я думала, какую часть стены можно купить за меня.

Он ничего не ответил.

— Мне хотелось, чтобы тебе стало так же неловко, как мне. Я искала, где ты соврёшь, путала тебя. И каждый раз, когда ты просто отвечал, было хуже.

Роман поднял голову.

— Почему?

— Потому что я начинала тебя слушать.

Я закрыла ноутбук, не дожидаясь ответа. Он смотрел на меня так, что хотелось отвернуться к окну. Я заставила себя остаться.

— После твоего ночного сообщения я всю среду ждала, когда мы поговорим о моём выпуске. Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Я знала, что тебе заплатили, и всё равно думала, хорошо ли ты спал.

Голос сорвался на последнем слове. Я попыталась засмеяться, но не получилось. Роман подался вперёд, остановился и положил ладони на край стула.

— Я не знал, что ты знаешь, — сказал он. — Думал, ты действительно хочешь со мной быть.

— Я действительно хотела!

Он замолчал. Я тоже испугалась того, как громко это прозвучало.

— В этом всё и дело, — добавила я тише. — Если бы не хотела, мне было бы проще.

Роман смотрел на меня, почти не моргая. Я вдруг поняла, что он тоже лишился того вечера, на который надеялся. Только он сам всё это устроил, и мне не нужно было делать его потерю своей работой.

— Не отвечай сейчас, — попросила я. — Что бы ты ни сказал, я начну разбирать, зачем.

Он кивнул.

Я достала воду из холодильника, налила себе в стакан. Потом во второй. Поставила перед ним, рассердившись на эту привычку заботиться. Он взял стакан, но пить не стал.

— Ты можешь сказать, что это не навсегда? — спросила я и сразу закрыла глаза. — Нет. Забудь. Я сама не знаю, чего прошу.

— Я не забуду, — ответил Роман. — Но обещать за тебя не могу.

Я посмотрела на него. Он сидел с сутулой спиной, в помятой за день рубашке, и мне всё ещё хотелось к нему. Это чувство не исчезало от перечисления фактов. Приходилось сидеть рядом с ним, злиться и терпеть собственное желание, которое не давало ни одного полезного ответа.

* * *

За окном стемнело. Я включила лампу на столе и закрыла штору, чтобы не видеть наше отражение. Роман сказал, что должен показать мне переписку целиком. Я велела сначала ответить на вопросы.

— Что ты ему рассказал про поездку к дачам?

— Что мы гуляли. Что ты работаешь над выставкой.

— Про Ларису?

— Нет.

— Про мою дочь?

— Ничего. Я её не знаю.

Я кивнула, хотя это не могло быть достаточной причиной: меня он тоже почти не знал, когда соглашался. Спросила про библиотеку, про рынок, про дождь. Роман отвечал, а я замечала, что каждый вопрос выбираю так, чтобы получить хоть один вечер обратно.

— После среды я ему ничего не рассказывал, — сказал он.

— А до среды?

Роман посмотрел на телефон. Я ещё могла потребовать, чтобы он открыл всё сразу. Вместо этого спросила, был ли сыр его собственной идеей. Мне очень хотелось услышать «да».

Он показал мне переписку на своём телефоне — сначала договорённость о заказе, потом разговор об отмене в среду. Между ними он перелистнул несколько экранов. Я запомнила короткие ответы: встретились, поговорили, она занята работой.

Я не сразу спросила об этом. Хотела сначала понять, сколько из того, что мне понравилось, было придумано заранее.

Роман сказал, что выбрал столик на веранде, попросил у администратора узнать, пришла ли я на ужин. Цветы заказал по дороге в отель. Сыр принёс сам. Про дождевики Денис ничего не знал.

— Это ничего не доказывает, — добавил он.

— Я знаю.

Он не приближал ко мне телефон с подчеркнутой открытостью. Положил на стол, разблокировал и оставил. Мне дали доступ, о котором я не просила, а я вдруг не захотела превращать оставшийся вечер в просмотр чужой жизни.

— Забери, — сказала я.

Роман убрал телефон, но со стула не встал.

— Я думала, скажу тебе всё в понедельник и сразу уеду, — призналась я. — А теперь пятница.

Он закрыл глаза.

— Оля…

— Не надо. Это я сделала. Я же знала.

Я поняла, что сейчас начинаю оправдывать его, и рассердилась на себя. Знание не делало его согласие меньше. Но и мои прикосновения у реки от этого не становились чужими.

— Уходи, пожалуйста, — сказала я. — Мне нужно побыть одной.

Он поднялся. Взял пустой пакет с подоконника, затем словно опомнился и положил обратно. Даже убрать за собой сейчас было неловко.

— Я буду в своём номере. Если захочешь спросить ещё…

— Я поняла.

У двери он остановился. Пальцы лежали на ручке, но он её не нажимал.

— Я ещё не всё сказал. Самое плохое.

Я смотрела ему в спину и вдруг вспомнила, как во вторник ночью ждала ответа на своё сообщение. Как утром первым делом открыла чат.

— Рома.

Он обернулся так быстро, что мне стало больно.

— Ты ему отправлял что-нибудь моё? Кроме того, что сам писал о встречах?

Он убрал руку с двери.

Я поднялась со стула. По его лицу уже всё было видно, но мне нужен был ответ.

— Что именно?

— Голосовое, — сказал он.

— Какое?

— Во вторник. Про то, что тебя перебивают. Про то, что тебе хочется успеть договорить.

Я стояла возле стола. Роман говорил ещё что-то: Денис потребовал подтверждение, он переслал до того, как решил отказаться, оправдывал себя тем, что там нет признания в любви. Я слышала слова по отдельности.

Я взяла со

Последнее сообщение он прислал ещё до ужина: «Он ещё не рассказал? Тогда послушай, как у вас началось».

Под ним было моё ночное голосовое. То самое, которое я отправила одному человеку.

Следом — короткий ответ Романа мужу:

«Контакт есть. Она раскрывается».

Глава 13. Не приезжай ко мне

— Удали, — сказала я.

Роман достал телефон.

— У себя удалю. У него я не могу…

— Я знаю, как работает телефон.

Он остановил палец над экраном.

Мне хотелось, чтобы исчезло всё: сообщение у Дениса, ответ «контакт есть», та я, которая ела сыр и ждала доброго слова. Роман мог удалить только свою копию. Даже это не имело теперь почти никакого значения.

— Что ещё ты ему отправил?

— Больше ничего из твоего. Два отчёта о встречах. Одно голосовое. Я пришлю тебе всю переписку, чтобы ты видела сама.

— Пришли. И уходи.

Он подчинился. В дверях не обернулся, не попросил выслушать, не напомнил про мой обман. Я была благодарна за это и ненавидела себя за благодарность.

Через несколько минут пришли снимки переписки. Я проверила дни, прочла от начала до конца. Голосовое он переслал во вторник в двадцать три сорок восемь. Через две минуты после моего сообщения. Его ответ мне появился ещё через минуту.

Я помнила эту минуту. Тогда перевернула телефон, потом не выдержала и взяла снова.

Я выключила экран и стала собирать чемодан.

Денис позвонил, пока я складывала зарядки. Я смотрела, как его имя светится над фотографией, сделанной ещё зимой. Он там держал чужую собаку, случайно забежавшую к нам во двор. Я сама снимала и сама потом поставила этот кадр на звонок.

Я ответила.

— Теперь понимаешь? — спросил он.

Я села на пол возле чемодана.

— Что именно я должна понять?

— Кто рядом с тобой.

— Человек, которому ты заплатил. Я прочитала вашу договорённость ещё в воскресенье. До поездки.

Он заговорил сразу, перебив конец фразы. Что я всё знала, что не была беспомощной, что сама поехала и сама прислала фотографию. Я услышала в его голосе прежнее оживление: он нашёл место, где можно спорить.

— Ты отправил мне моё сообщение, — сказала я. — Зачем?

— Чтобы ты увидела, как он к тебе относится.

— А ты как относишься?

Денис замолчал.

— Ты послушал, как мне больно, и сохранил это на подходящий случай. Приехал с тапочками. Говорил, что всегда меня слушал. Ты тогда уже всё слышал?

— Оля, я хотел приехать к жене.

— Ответь.

Он помолчал ещё немного.

— Да.

Я почувствовала, как пальцы отпускают провод. Зарядка упала мне на колено, но я не пошевелилась. У ворот он знал, что я говорила ночью. Стоял и ждал, помог ли новый мужчина сделать меня удобнее.

— И что ты подумал?

— Что тебе очень плохо. Что я виноват. Ты этого хочешь?

— Я хочу знать, что ты подумал тогда.

Он вздохнул раздражённо.

— Что ты рассказываешь постороннему человеку то, что могла сказать мне.

Я закрыла глаза. Вот это звучало правдой. Он ревновал даже к жалобе на него, которую наконец дослушали.

— Я говорила тебе, — сказала я. — Много раз. Ты отвечал, что опять начинаю.

— Мы сейчас будем всю жизнь вспоминать?

— Нет. Сейчас я положу трубку.

— Подожди. Я могу приехать.

Я посмотрела на чемодан. Вещи лежали неровно, рукав платья свисал на пол.

— Не приезжай. И удали голосовое.

— Оно у меня как доказательство.

— Чего?

Денис не ответил. Я дождалась, пока тишина станет достаточно длинной, и отключила звонок. Потом убрала с контакта фотографию с собакой. Имя осталось. Я не стала менять его на ругательство, хотя очень хотелось.

* * *

Ночью я почти не спала. Лежала в темноте и слушала, как в соседнем номере кто-то двигает стул. В обычную ночь это раздражало бы. Сейчас было легче знать, что за стеной человек занимается своей жизнью и не собирается ничего мне объяснять.

Около трёх я включила лампу. На полу стоял собранный чемодан, рядом — мокрые кеды. Я сунула в них бумагу из книжного пакета и поставила ближе к окну. Потом увидела на стуле Романово руководство по машине.

Он оставил его. Я взяла телефон, чтобы написать, и остановилась. Можно было оставить на стойке. Можно было попросить горничную передать. Вещь не требовала нового разговора, но мне очень хотелось сделать вид, что требует.

Я обернула книгу в пакет и написала на нём его имя. Подумала, что в первый раз пишу «Роман Белов» от руки. До этого имя только светилось на экране. Вывела номер его комнаты, который он назвал вечером, и положила возле чемодана.

В четыре я всё-таки заплакала. Тихо, уткнувшись лицом в полотенце, потому что не хотела слышать себя. Плакать о Денисе было понятнее. За нами оставалась целая жизнь. С Романом у меня были несколько дней, и я злилась на их непомерную цену.

Я вспомнила, как он у книжного спросил, можно ли выйти поговорить, а я схватилась за звонок Ирины. Если бы согласилась, услышала бы всё на несколько часов раньше. Всё равно поехала бы в том же автобусе? Села бы рядом? Я не знала. От этой неизвестности было хуже, чем от уверенного «нет».

Тане я написала только в половине шестого: «Можно приехать сегодня?» Она ответила через минуту. Ночная смена ещё не кончилась.

«Ключ у консьержки. Суп в холодильнике. Сама скоро буду».

Я несколько раз прочитала сообщение. Никто не спрашивал, почему я не послушала раньше. Для приезда не требовалось сначала признать свою глупость.

* * *

На стойке дежурил молодой мужчина, которого я раньше не видела. Он уточнил, всё ли в порядке с номером. Я сказала, что да, уезжаю по личным обстоятельствам. Он кивнул, не понизив голос сочувственно, и стал оформлять выезд.

— Оплата была за весь срок, — сказал он. — По возврату неиспользованных дней нужно написать заявление, коллеги рассмотрят по условиям брони.

Я попросила адрес для обращения. Не хотелось ни отказываться от денег в красивом жесте, ни спорить до автобуса. Бумажные вопросы могли подождать, пока я смогу читать целое предложение без остановки.

Книгу он принял и написал номер комнаты на служебном листке.

— Передать лично в руки?

— Как у вас принято.

Он убрал пакет за стойку. Я вдруг почувствовала, что после этого мне больше незачем возвращаться к разговору о книге.

В холле появилась Нина. Она несла пустой термос и удивилась моему чемодану.

— Уже уезжаете?

— Да. Раньше получилось.

Её взгляд скользнул к лестнице. Я поняла,

— Хорошо доехать, — сказала Нина после короткой паузы.

— Спасибо.

Она хотела добавить что-то ещё, но вместо этого спросила, не придержать ли дверь. Я согласилась. Нина подержала, пока я выкатывала чемодан, и отпустила только после того, как колесо прошло решётку.

На улице было холодно. Я надела старую кофту, привезённую Денисом, и рассердилась, что даже для тепла сейчас приходится брать что-то от него. Потом застегнула молнию до подбородка. Кофта была моей ещё до его поездки.

Такси подъехало через несколько минут.

Я уехала на нём до вокзала. Роману написала уже из машины: «Я уехала. Не приезжай ко мне. Если понадобятся сведения, спрошу сама».

Он ответил: «Хорошо».

* * *

Таня встретила меня у подъезда в медицинской куртке поверх джинсов. Смена закончилась час назад, но переодеться она не успела: по телефону ругалась с человеком, который привёз в клинику кошку в коробке из-под торта и теперь требовал вернуть коробку.

— Потому что торт туда больше нельзя, — объясняла Таня. — Нет, я не знаю, поместится ли другой торт. Всего доброго.

Она убрала телефон, взяла у меня сумку и обняла так крепко, что чемодан покатился к бордюру.

— Пойдём. Я суп сварила.

— Ты же не варишь суп.

— Вот и я думаю, что случилось что-то серьёзное.

На кухне у неё пахло укропом. Кот лежал на стуле, предусмотренном для меня, и не собирался обсуждать рассадку. Таня сдвинула его вместе с подушкой.

Я съела две ложки. Потом положила ложку на край тарелки и наконец разрыдалась.

Таня не говорила, что предупреждала. Поставила рядом рулон бумажных полотенец и села напротив. Я плакала долго, уже не понимая, о ком именно. Про Дениса, с которым выбирала имена ребёнку. Про мужчину в автобусе. Про то, что теперь не могла вспомнить приятную минуту без проверки даты и времени.

Когда я успокоилась, Таня подогрела суп.

— Теперь доешь. А дальше будем думать про адрес.

— Я могу вернуться домой.

— Можешь. Хочешь?

Я покачала головой.

— Тогда пока здесь. Только это мой кот. После развода его не делим.

Я улыбнулась в тарелку.

* * *

Таня ушла спать, велев не мыть посуду: посудомойка якобы оскорблялась, когда в неё складывали слишком чистое. Я осталась на кухне. Кот вернулся на освобождённый стул и смотрел на меня так, будто вопрос о разделе всё-таки оставался открытым.

Я достала из чемодана наушники, потом убрала обратно. Включить любую запись теперь означало услышать то сообщение, даже если там говорил другой человек. Я открыла рабочую папку, закрыла. Поставила чайник, забыла про него, поставила ещё раз.

В квартире было тихо. Я не умела сидеть у другого человека без дела. Вытащила посуду из машины, разложила по шкафам, потом заметила на столешнице пятно и начала оттирать. Пятно оказалось частью рисунка. Я успела заодно протереть плиту, переложить специи и собрать в пакет бумажки со стола.

Таня вышла через час, щурясь и пытаясь на ходу собрать волосы. Посмотрела на пустой стол.

— Где мой листок?

— Какой?

— В клетку. Здесь лежал.

Я показала пакет. Таня вытащила из него бумаги, перебрала. Лицо у неё стало неподвижным.

— Оля, зачем?

— Я думала, это мусор.

— Тут телефон мастера. Он только по субботам может. Я две недели его ловила.

Она разгладила мокрый край листка. Я вспомнила, что вытирала стол влажной салфеткой и бросила её в тот же пакет.

— Прости. Я хотела помочь.

— Ты могла спросить.

Сказано было устало, без злости. От этого я чуть не заплакала снова.

— Я всё порчу сегодня.

Таня подняла голову.

— Не начинай. Листок испортила. Не всё.

Я стояла с тряпкой в руках. Хотелось сказать, что мне лучше уйти, что не надо было приезжать. Хотелось, чтобы она немедленно возразила, обняла, пообещала, что я могу испортить весь её дом и всё равно останусь желанной гостьей.

Таня села, поднесла бумагу к окну.

— Кажется, восемь. Или три.

Я наклонилась рядом.

— Восемь. Тут нижний кружок.

Мы восстановили номер по продавленному следу ручки. Мастер ответил с первого раза и сказал, что может приехать через сорок минут, если кому-то удобно. Таня посмотрела на меня.

— Мне спать надо.

— Я открою. Что ему показать?

Она объяснила про текущий бачок, показала деньги на холодильнике. Я записала, что спросить, и убрала тряпку.

— Не надо у меня заслуживать диван, — сказала Таня уже у двери спальни. — Он всё равно продавлен. За такое не платят уборкой.

— Я знаю.

— Нет, пока не очень. Я тоже могу сердиться на листок, даже если тебе плохо.

Я кивнула. Она ушла, и я осталась ждать мастера, впервые за утро точно зная, какое дело мне поручили и где оно заканчивается.

Мастер оказался разговорчивым мужчиной с маленьким чемоданчиком. Починил бачок, открыл кран, послушал трубы и спросил, давно ли я здесь живу.

— Временно.

— Все мы временно, — сообщил он и полез за прокладкой.

Я едва не засмеялась. От человека под раковиной это прозвучало убедительнее, чем могло бы прозвучать от кого угодно ещё.

Когда он ушёл, я отправила Тане сообщение, чтобы не будить: «Сделал. Остаток денег на холодильнике. Листки больше не трогаю».

Она ответила из спальни сердитым котом. Я улыбнулась и легла на диван, не снимая носков.

* * *

Проснулась от собственного вздрагивания. Мне приснилось, что Роман стоит за дверью и я не могу повернуть ключ. Во сне я хотела впустить его. Это было самым неприятным после пробуждения.

Я потянулась к телефону. Новых сообщений не было. Открыла нашу переписку, дошла до нашего разговора об ужине. Простые слова: время, место, вопрос про помидоры. Я могла бы удалить всё одним нажатием. Тогда не пришлось бы снова видеть, как охотно отвечала.

Вместо этого убрала чат из общего списка, чтобы он не попадался первым. Переписка могла понадобиться. И, если честно, я ещё не была готова от неё избавиться.

Таня проснулась ближе к четырём, сварила кофе. Спросила, хочу ли я пройтись до магазина. Я не хотела ни магазина, ни улицы, но сидеть на диване с телефоном было хуже.

На улице оказалось тепло. У остановки продавали цветы, женщина выбирала два одинаковых букета и объясняла продавцу, что у неё близнецы, нельзя разного размера. Таня купила себе один подсолнух.

— Зачем? — спросила я.

— Хочу.

— В вазу не влезет.

— В ведро влезет.

Мы понесли его вдвоём, потому что стебель оказался длинным. Я чувствовала себя участницей нелепой церемонии, но прохожие смотрели доброжелательно. У дверей магазина Таня вручила мне цветок и пошла за молоком. Я осталась снаружи.

Через стекло

Телефон зазвонил. Лидия Павловна.

Я смотрела на имя дольше, чем следовало. Потом ответила.

— Оля, Денис сказал, ты вернулась. Вы дома?

— Я у Тани.

Свекровь помолчала.

— Понятно. Он опять что-нибудь наговорил?

Я держала подсолнух перед собой, как нелепый щит.

— Мы пока не будем жить вместе.

— Ну, ты не решай сразу. Дома хотя бы отдохни. У Танечки и так…

— У Тани я по приглашению.

Я сказала это резче, чем собиралась. За стеклом подруга махнула пакетом: показывала, что забыла хлеб. Я кивнула, хотя она, наверное, не могла понять зачем.

— Я не в упрёк, — сказала Лидия Павловна. — Просто ты всю неделю неизвестно где, я волнуюсь.

— Я была в гостинице. Денис знает в какой.

— Он сказал, ты встретила знакомого, закрутились какие-то дела. Работа у тебя эта…

Я прикрыла глаза. Муж уже начал рассказывать. Выбрал слова, в которых не было прямой лжи: знакомый, дела, работа. В них я выглядела женщиной, внезапно потерявшей голову от собственного свободного времени.

— Лидия Павловна, я не могу сейчас это обсуждать.

— Хорошо. Но ты хотя бы Асе позвони. Ей тоже нелегко.

— Позвоню.

Я закончила разговор раньше, чем она успела добавить что-нибудь про семью. Таня вышла с пакетом, посмотрела на меня.

— Кто?

— Его мама.

— Ясно. Цветок не задуши, он за нас.

Я разжала пальцы. На стебле осталась влажная полоска.

Мы пошли домой. Я несла молоко, Таня — подсолнух. У подъезда я остановилась и набрала Асю. Не приготовила речь, не стала сначала спрашивать, что ей сказал отец.

— Я вернулась, — сказала я. — Живу пока у Тани. Хочу тебя увидеть, если сегодня можешь.

Дочь ответила не сразу.

— Могу вечером.

— Я буду ждать.

Мне хотелось добавить десять объяснений, почему всё получилось именно так. Я удержалась только потому, что Таня открывала дверь и мне нужно было подхватить пакет.

Дома мы поставили подсолнух в ведро. Он выглядел вызывающе весёлым среди обуви в коридоре. Когда позвонила Ася и сказала, что уже подъезжает, я поймала себя на том, что поправляю цветок, будто именно от него зависело, сумеем ли мы поговорить.

Глава 14. Свой адрес

Ася приехала вечером. С порога бросила рюкзак, обняла меня, потом отстранилась и внимательно посмотрела на лицо.

— Ты похудела.

— Я неделю нормально не ела.

— Зачем ты так?

Она сказала это почти сердито, и я узнала собственную интонацию из всех её простуд.

Мы остались в комнате вдвоём. Таня ушла в магазин, хотя хлеба у неё было достаточно.

Я рассказала дочери про заказ. Без суммы, без содержания личного голосового. Ася сидела на раскладном диване, обхватив колени, и всё ниже опускала голову.

— Папа? — переспросила она.

— Да.

— Не верю.

Мне стало больно. Я полезла за телефоном.

— У меня есть переписка.

— Мам, я не про то, что ты врёшь. Я просто… Папа?

Я убрала телефон.

Ася встала, прошла до окна, вернулась. Подняла рюкзак, поставила на стул. Потом снова села.

— И этот мужчина согласился?

— Да.

— А ты знала?

Я кивнула.

— До поездки?

— Да.

Она посмотрела на меня так, как я когда-то смотрела на неё после сломанного школьного окна: с ужасом от чужой добровольной глупости.

— Зачем ты туда поехала?

— Хотела его увидеть. Думала, выскажу всё в лицо.

— И тогда, при встрече, высказала?

Я покачала головой. Ася отвернулась.

Мне захотелось объяснить всё точнее. Рассказать про цветы, про то, как легко было держаться сверху, пока я не увидела настоящего человека. Выровнять историю, чтобы она поняла.

— Я соберу переписку по порядку, — сказала я. — Если ты поможешь сделать короткое видео, бабушка увидит…

— Нет.

Ася сказала это громко. Я замолчала.

— Я не буду монтировать, как папа заказал тебе любовника.

— Он мне не любовник.

— Я не про слово!

Она вскочила. Я тоже поднялась, но дочь выставила ладонь.

— Пожалуйста, не надо сейчас. Он мне звонил. Говорил, что ты увлеклась кем-то на отдыхе. Я сказала, что не хочу слушать. Теперь ты предлагаешь мне делать доказательства. Я вообще-то ваша дочь.

У меня пересохло во рту.

— Прости. Я не подумала.

— Вот подумай.

Она взяла рюкзак. Я проводила её до двери, не пытаясь задержать. Уже на лестничной площадке Ася обернулась.

— Я тебе верю, мам. Мне не нужно видео.

Я стояла в дверях, пока не закрылся лифт.

* * *

После ухода дочери я вернулась в комнату и увидела, что она оставила зарядку. Подняла её, уже собираясь позвонить, потом остановилась. Зарядка могла подождать до завтра. Я положила её на полку и написала коротко: «Ты забыла провод. Сохраню».

Ответа не было. Я не дописала ни объяснений, ни просьбы не сердиться. Таня пришла с хлебом, посмотрела на моё лицо и поставила пакет на стул.

— Поссорились?

— Я попросила Асю сделать видео.

Подруга прикрыла глаза.

— Зачем?

— Чтобы всем стало понятно.

Таня сняла куртку. В отличие от меня, ей не понадобилось пять минут, чтобы решить, куда положить ключи.

— Всем никогда не станет понятно. Ася тебе что сказала?

Я повторила. На словах «ваша дочь» голос снова дрогнул. Таня села рядом, отодвинув кота, который тут же вернулся между нами.

— Она права, — сказала я раньше, чем подруга успела открыть рот.

— Я знаю. Ты что теперь будешь делать?

Мне хотелось спросить, почему она тоже задаёт вопросы, будто я на собеседовании. Вместо этого я посмотрела на зарядку.

— Не звонить ей десять раз.

— Уже хорошее дело.

Таня встала, чтобы убрать продукты. Я осталась сидеть. Через несколько минут пошла помогать, и она не стала отнимать у меня пакет. Мне было легче раскладывать хлеб, чем рассказывать ещё раз, как я всё испортила.

В воскресенье я записала по телефону ещё одну участницу, чей номер получила от Ирины до поездки. Она рассказала, как жильцы носили воду во время ремонта дома, а потом разрешила прислать отрывок в музей на предварительное прослушивание. После звонка я отправила Ирине расчёт. Перечитала три раза, но сумму не уменьшила. Потом закончила фрагмент и написала, что в понедельник приду лично: вернулась раньше. Ирина ответила, что будет ждать к одиннадцати.

Денис за выходные звонил шесть раз. Я один раз ответила сообщением: «Про вещи договоримся в понедельник». Он написал, что дом никуда не делся. Я посмотрела на Танину комнату, где мой чемодан мешал открыть шкаф, и чуть не набрала: «Поэтому я хочу

* * *

В музее я пришла на десять минут раньше. В комнате для прослушивания стояли четыре стула, проектор и коробка с удлинителями. Ирина перебирала провода, а мужчина в рабочей жилетке пробовал закрыть окно, которое держалось на перекошенной ручке.

— Можно не закрывать, — сказала я. — Будем в наушниках.

— Посетители не все будут в наушниках, — ответил он. — Нам ещё помещение слушать.

Его звали Павел, он занимался светом и размещением оборудования. Директор пришёл последним, извинился за опоздание и сразу попросил включать. Я открыла файл, который вчера казался почти готовым. Теперь перед тремя людьми он стал подозрительно коротким.

Виктор Ильич заговорил. Я сидела, вцепившись в край своего блокнота, и старалась не смотреть на лица. На второй минуте директор снял один наушник, чтобы ответить на сообщение. Мне захотелось остановить запись. Я не остановила.

Когда фрагмент закончился, первым заговорил Павел.

— А сколько таких точек будет?

Я назвала предполагаемое число и объяснила, что пока делаем пилот из трёх историй. Он спросил, будут ли люди слушать стоя. Я ответила, что не знаю, и почувствовала себя неподготовленной школьницей.

— Тогда давайте не больше пяти минут на одну, — сказал он. — У меня мать пять минут постоит, а потом уже неважно, насколько интересно. Сядет где сможет.

Ирина записала. Директор спросил про музыку. Я сказала, что могу предложить вариант без неё. Потом мы послушали часть второй записи, совсем сырой: женщина рассказывала, как ходила за водой, пока у них ремонтировали дом. Директор дослушал до конца и неожиданно засмеялся на фразе, которую я собиралась убрать как слишком бытовую.

— Это оставьте, — сказал он. — Только начало короче.

Я записала и впервые перестала ожидать, что меня сейчас разоблачат как человека, который взялся не за своё дело.

О цене заговорила Ирина. Назвала сумму из моего письма и спросила, правильно ли поняла этапы. Я подтвердила. Директор нахмурился, посмотрел в расчёт, и у меня сразу появились три способа сделать дешевле.

— А если меньше голосов? — спросил он.

Я начала отвечать, услышала себя и остановилась.

— Можно. Тогда меньше записей и поездок. Но подготовка, согласования и монтаж остаются.

Он поднял глаза.

— Я это понимаю. Мне нужно выбрать объём.

Я кивнула. Никто не собирался объявлять мою цену наглостью. Человек считал деньги. Я тоже могла считать, не извиняясь за каждую строку.

Мы договорились вернуться к расширению после готового пилота. Когда директор и Павел ушли, я наконец разжала пальцы. На блокноте остался загнутый угол.

Ирина села напротив.

— Ты нормально?

Я сказала, что да, потом покачала головой.

— Дома всё сложно. Но я закончу.

Она не стала спрашивать подробностей. Открыла календарь.

Я хотела попросить ещё неделю. Готовила объяснение про семейные обстоятельства, но вместо него сказала:

— Я сейчас не успеваю закончить хорошо. Мне нужно четыре дня.

Ирина посмотрела в календарь.

— До пятницы можешь. Только мне нужен весь пробный выпуск, не ещё одно вступление.

— Сделаю.

— И уберите музыку под киномехаником. Она заранее рассказывает мне, где плакать.

Я чуть не рассмеялась. Это было замечание по делу. Обыкновенное, рабочее. Меня не утешали, не уговаривали вернуться к мужу, не спрашивали, с кем я спала.

Дома у Тани я сняла музыку. Послушала Виктора Ильича и впервые за два дня не вспомнила Романа сразу. Сначала услышала человека, который убавлял телевизор.

Роман прислал письмо вечером. Не в мессенджер, где я могла бы открыть его по привычке, а на почту, адрес которой был на рабочем файле.

«Отправляю полную переписку в одном файле. Личное голосовое у себя удалил, но оно остаётся в копии, которую я уже передал тебе, и у Дениса. Он отказался удалить. Деньги пока возвращены частично. Когда закрою остаток, пришлю подтверждение. Больше без твоего запроса писать не буду».

Я сохранила письмо. Не ответила.

Потом набрала номер Дениса и договорилась забрать вещи во вторник вечером. Он начал говорить о Романе.

— Я звоню про одежду и рабочий стол, — перебила я. — Остальное сейчас обсуждать не буду.

— Ты хоть понимаешь, кто он такой?

— Лучше, чем в понедельник.

— И всё равно из-за него уходишь?

Я прижала ладонь к столешнице.

— Денис, я решила развестись до встречи с ним. Ты видел заявление под своим буклетом.

Он помолчал.

— Я думал, ты остынешь.

— Во вторник в семь, — сказала я. — Я приеду с Таней.

После звонка я открыла объявления о съёме квартир. До денег за большой музейный заказ было далеко, но за старые проекты мне ещё должны были заплатить. На маленькую комнату и месяц жизни хватало.

Я выбрала номер хозяйки, записала адрес на бумаге и позвонила.

Впервые за эту неделю мне предстояло встретиться с человеком, который хотел от меня только оплату жилья и обещание не курить на кухне.

Это казалось вполне посильным началом.

* * *

Хозяйка комнаты согласилась показать её в тот же вечер. Таня предложила поехать со мной, но я отказалась: она засыпала над кружкой после смены. Я взяла блокнот с вопросами и отправилась одна.

Квартира находилась в старом доме с широкими подоконниками. Женщина по имени Вера встретила меня у лифта и сразу предупредила, что курить нельзя даже в окно. Я сказала, что не курю. Она внимательно посмотрела на меня, будто это требовало проверки.

Комната была маленькой. Кровать, шкаф, стол, на который помещался ноутбук и ещё одна чашка. Я подошла к розетке, проверила, не шатается ли. Вера наблюдала с порога.

— Работаете дома?

— Иногда.

— Громко?

— Я монтирую звук. В наушниках.

Она заметно успокоилась.

— А записывать будете?

Я посмотрела на окно, выходившее во двор.

— Иногда голос. Недолго. Если будет мешать, договоримся по времени.

Вера кивнула. Показала полку в холодильнике, место в ванной, ключ, который надо было чуть приподнимать в замке. Я записывала, как будто собирала ещё одно интервью. В какой-то момент она спросила, откуда я переезжаю.

— От подруги. После расставания.

Женщина перестала показывать шкафчик.

— Муж приходить выяснять не будет?

— Я адрес ему не дам. Если понадобятся встречи, не здесь.

Она долго смотрела на меня. Я ждала, что сейчас начнётся разговор о том, как все мужья одинаковы, но Вера спросила про срок оплаты. Я ответила. Мы вернулись к комнате.

На подоконнике лежала старая подставка под цветочный горшок. Я попросила её убрать, чтобы поставить туда лампу. Вера сказала: можно убрать самой, только не выбрасывать.

Это было первое изменение, которое мне разрешили сделать без обсуждения всей моей жизни.

Я внесла оговорённую сумму, получила ключ и вышла на лестницу. Руку всё время тянуло

Я позвонила Тане.

— Там стол есть, — сказала я.

— Отлично. Значит, мой кот снова сможет лежать на твоём ноутбуке только в гостях.

Я рассмеялась. Потом стояла на лестнице и слушала, как она объясняет, что первый пакет вещей можно отвезти завтра, а остальные не сгорят за сутки. Мне впервые за выходные захотелось поесть до того, как она напомнит.

Глава 15. После показа

За вещами мы приехали на Таниной машине. Рабочий стол в неё не помещался, поэтому я решила пока забрать только лампу, кресло и коробки с записями. Денис открыл дверь ещё до звонка.

В квартире пахло моим средством для пола. На кухне стояли две чашки.

— Я думал, поговорим спокойно, — сказал он, увидев Таню.

— Я спокойно переношу коробки, — ответила она. — Показывайте.

Денис отступил.

Я прошла в спальню. Кровать была заправлена покрывалом, которое мы обычно доставали только к гостям. На моей тумбочке лежала раскрытая книга. Закладка торчала примерно в середине, хотя я точно помнила, что остановилась на первых пятидесяти страницах.

Я взяла книгу. Под ней оказался мой крем для рук.

Денис стоял в дверях и смотрел, как я складываю вещи в сумку.

— Я её не трогал, — сказал он.

— Ты её разложил.

Он помолчал.

— Хотел, чтобы ты вспомнила дом.

Я села на край кровати. На секунду всё качнулось: может быть, стоило остаться здесь хотя бы потому, что в этой комнате я знала, как найти выключатель в темноте. В съёмной комнате пахло чужими духами, а маленький стол упирался в кровать.

Потом я вспомнила, что Денис уже однажды подготовил для меня место, в котором я должна была почувствовать себя лучше.

Я убрала книгу в сумку.

— Я помню дом.

— Тогда зачем ты всё разрушаешь?

Я подняла на него глаза.

— Ты нанял мужчину, чтобы он за мной ухаживал.

По телефону он уже слышал это от меня. В лицо говорить оказалось труднее.

Денис прислонился плечом к косяку.

— Он тебе рассказал свою версию?

— Я прочитала вашу переписку ещё до отъезда.

Он выпрямился, оглянулся на кухню, где Таня заклеивала коробку.

— И всё равно поехала?

Я кивнула.

— Оля, ты сама понимаешь, как это выглядит?

— Я понимаю, что ты сейчас делаешь.

— Да ничего я не делаю! Ты знала, поехала, присылала мне снимки. А теперь я один виноват?

Я застегнула сумку. Молния зажевала рукав, и мне пришлось расстегнуть её снова. Денис шагнул вперёд, машинально потянулся помочь. Я отодвинула сумку.

— За снимок отвечаю я. За заказ — ты.

Он смотрел на мою руку так, будто я ударила его.

— Я хотел, чтобы ты перестала чувствовать себя единственным пострадавшим человеком на свете. Чтобы вспомнила, что у тебя тоже есть желания. Разве это плохо?

— Тогда зачем тебе было моё голосовое?

Он отвёл глаза.

В коридоре Таня уронила рулон скотча. Тот покатился к спальне, и она пошла следом.

— Коробки готовы, — сказала она мне. — Кресло последним.

Денис отошёл от двери.

Я вынесла свою сумку. Уже у лифта он догнал нас с пакетом.

— Фен забыла.

— Он в чемодане, — ответила я.

В пакете был второй, домашний. Мы посмотрели на него, потом друг на друга. Раньше я бы засмеялась и сказала, что один фен обязательно останется мужчине с тремя сантиметрами волос. Сейчас не смогла.

— Оставь, — сказала я. — Этот твой.

Кресло мы всё-таки увезли. Таня опустила заднее сиденье, я держала дверцу машины, пока она поворачивала его боком. Денис вышел помочь и сразу стал объяснять, как лучше поставить. Таня молча развернула кресло ещё на четверть, и оно поместилось.

— Вот так, — сказала она.

Он остался у подъезда. Я села рядом с подругой и пристегнулась. В зеркале было видно, как муж проверяет карман, ищет сигареты, которых давно не покупал. Я отвернулась до того, как он поднял голову.

На первом светофоре Таня спросила, куда ехать: к ней или сразу в новую комнату.

Я назвала новый адрес.

— Сегодня останешься?

— Да.

— Постель есть?

Я не знала. Вера показывала шкаф, кухню, ключ. Про постель я не спросила. Таня свернула к магазину, и мы купили самый простой комплект. Я долго держала в руках наволочку с нелепыми листьями, потому что выбирала бельё впервые за много лет без мысли, понравится ли оно мужу.

— Бери, — сказала Таня. — Если утром возненавидишь, листья переживут.

Мы отвезли вещи. Вера открыла нам, увидела кресло и спросила, куда я собираюсь поставить прежний стул. Я ответила, что могу убрать в угол. Она согласилась, но велела не царапать пол. Таня помогла расстелить бельё, прикрутила ослабший плафон лампы и собралась домой.

Я стояла в дверях, не желая выпускать её слишком быстро.

— Доедешь — напиши.

Она посмотрела на меня.

— Я живу в четырёх остановках.

— Всё равно.

Таня кивнула. Обняла меня одной рукой, потому что в другой держала инструменты.

— Если не понравится, приезжай. Только не сегодня в три ночи на такси из другого города. Предупреждай хотя бы за час, я кота переселю.

Я улыбнулась. Потом закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и послушала, как подруга разговаривает с Верой в коридоре. Наконец их голоса стихли. Я осталась в комнате, где ещё ни разу не плакала.

Не хотелось начинать.

Я включила лампу и открыла работу.

* * *

В среду перед показом Асиного фильма я всё-таки накрасилась. Не для Дениса, хотя знала, что он будет. Хотелось, чтобы дочь увидела меня и не начала сразу тревожиться.

В холле учебного корпуса стояли родители с пакетами цветов. Кто-то снимал афишу, кто-то спрашивал, где туалет. Я пришла одна и несколько минут не могла решить, можно ли уже проходить. Ася выбежала из коридора с катушкой провода в руке.

— Ты пришла!

Она улыбнулась так широко, что я сразу простила себе всё время перед зеркалом.

— Обещала же.

— Ты сказала «постараюсь».

— Постаралась.

Ася обняла меня осторожно, чтобы не ударить проводом. Потом увидела отца за моей спиной и замерла. Я не обернулась сразу. Сначала отпустила дочь.

— Иди, — сказала я. — У тебя провод.

Она благодарно кивнула и убежала. Денис подошёл с букетом, слишком большим для тесного зала. Я посмотрела на цветы и подумала, что Асе потом придётся везти их в общежитие, где нет вазы. Но говорить это сейчас означало бы придраться к единственной нормальной вещи, которую он сделал.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Как устроилась?

— Нормально.

Он не стал спрашивать адрес. Мы стояли рядом, как люди, которым

К нам подошла мать Асиной однокурсницы. Я видела её несколько раз на собраниях, но имени не помнила. Она спросила про поездку, и Денис ответил раньше меня:

— Оля решила вернуться пораньше. Без семьи скучно.

Я повернула голову.

Он улыбался женщине, будто сказал нечто совершенно безобидное. Я почувствовала, как снова становлюсь участницей его удобного рассказа.

— У меня закончились планы на поездку, — сказала я. — И захотелось прийти на показ.

Женщина кивнула, ничего не заметив. Спросила, будем ли мы снимать выступления. Денис поднял телефон.

В зал мы вошли вместе, но я села через проход. Он посмотрел на свободный стул рядом со мной, потом остался на другой стороне. Я видела его боковым зрением и первое время не могла сосредоточиться на фильмах. Злилась, что он мешает даже тогда, когда молчит.

Асин фильм шёл третьим. На экране молодая женщина собиралась уехать из квартиры, но раз за разом возвращалась за забытыми мелочами. В снятых кадрах я узнала ту дверь, у которой они убрали звонок. Теперь девушка открывала её сама, впускала свет, садилась на пол среди коробок и наконец позволяла подруге помочь.

Никакого отношения к нам фильм не имел. Его придумали задолго до моего звонка. Я повторила это себе несколько раз, потому что иначе начала бы искать послание в каждом кадре.

Когда зажёгся свет, Ася вышла вместе с группой. Она объясняла, почему они поменяли монтаж, и путалась в словах. Денис снимал. Я смотрела на неё и кивала, когда она находила меня глазами.

После показа преподаватель сделал несколько замечаний. Одно было довольно жёстким: середина затянута, две сцены повторяют одно и то же. Ася сначала хотела возразить, потом спросила, какие именно. Я почувствовала гордость сильнее, чем во время аплодисментов.

В коридоре Денис вручил цветы. Дочь прижала букет к груди, покраснела и поблагодарила. Я стояла рядом и старалась не смотреть так, будто решаю, заслужил ли он её улыбку.

— Давайте поедим где-нибудь, — предложил он. — Отметим.

Ася посмотрела на меня. Я увидела, как быстро радость сменилась расчётом: что ответить, чтобы никому не стало хуже.

— У тебя планы с ребятами? — спросила я.

— Мы хотели… Да. Но можно потом.

— Иди с ними. Мы тебя уже поздравили.

Денис открыл рот, но дочь неожиданно обняла его, потом меня и сказала, что позвонит завтра. Букет забрала однокурсница, заявив, что наконец будет с чем фотографироваться. Ася рассмеялась и ушла вместе с ней.

Мы остались вдвоём возле гардероба.

— Ты могла согласиться, — сказал Денис.

— Она хотела к друзьям.

— Один ужин семьёй ей бы не помешал.

Я посмотрела на закрытую дверь зала. Оттуда выносили стулья. Приходилось отступать, чтобы дать людям пройти.

— Ей не нужно сегодня рассаживать нас так, чтобы мы не поссорились.

— Я не собирался ссориться.

— Я тоже. Но она уже думала об этом.

Он помолчал. Потом сказал, что подвезёт. Я отказалась, на этот раз без злости. У меня был свой автобус и ключ в сумке. Мне не нужно было доказывать ему, насколько решительно я умею уйти.

На улице я открыла телефон. Ася прислала фотографию с букетом и четырьмя смеющимися лицами. Я написала: «Хорошо получилось». Потом добавила отдельно: «И фильм».

Она ответила смеющимся лицом. Я улыбнулась впервые за вечер без усилия.

* * *

Дома я достала зарядку, оставленную дочерью у Тани, и вспомнила, что забыла отдать её на показе. Рука сама потянулась написать об этом Роману: он бы понял нелепость поездки, для которой я выбирала платье, но забыла единственную полезную вещь.

Я открыла его чат. Последним оставалось его «Хорошо» в ответ на моё «Не приезжай ко мне».

Я закрыла чат, не написав ни слова, и положила зарядку в сумку, чтобы не забыть в следующий раз.

* * *

Киру я знала в лицо. Она вела одного из клиентов Денисовой фирмы, и мы дважды встречались на общих вечерах. Тогда она спрашивала, чем я занимаюсь, а я отвечала слишком кратко, потому что вокруг всё время обсуждали их работу.

Её номер был в старом чате подготовки одного такого вечера. Я написала: «Мне нужно задать один вопрос о Денисе. В переписке. Встречаться не предлагаю».

Она ответила на следующий день.

«Если про вас, он сказал, что вы давно живёте каждый своей жизнью».

Я посмотрела на сообщение. Хотелось отправить ей все семейные фотографии за последний год, вплоть до поездки за рассадой к его матери. Вместо этого спросила:

«Вы знали, что он оплатил мне знакомство с другим мужчиной?»

Кира позвонила.

Голос у неё был ниже, чем я помнила. Или она говорила тихо, потому что была не одна.

— Что значит оплатил?

Я объяснила. Отправила два снимка переписки, закрыв чужие номера. Она молчала так долго, что я проверила, не оборвался ли звонок.

— Он сказал, что отправил вас отдохнуть, пока оформляет развод, — произнесла она наконец.

— И потом?

— Что после вашего возвращения мы сможем перестать прятаться.

Я закрыла ноутбук.

— А мне он предложил вернуться домой.

Кира коротко выдохнула.

— Вчера он сказал, что вы нестабильны и он не может сейчас вас бросить. Попросил паузу.

За окном моей новой комнаты школьник безуспешно пытался запустить воздушного змея между гаражами. Я смотрела, как тот снова падает, и почему-то не могла отвести глаз.

— Он не собирался к вам уходить, — сказала я.

— Похоже.

Мне не стало её жалко сразу. Во мне было достаточно злости на женщину, которая знала о моём существовании и всё равно ждала удобного дня. Но победы тоже не получилось.

— Я знала, что он женат, — сказала Кира. — Не буду рассказывать, будто меня совсем ни при чём. Только про вас он говорил другое.

— Я поняла.

Она спросила, нужно ли переслать сообщения про обещанный развод. Я согласилась. Поблагодарила и попрощалась.

Через час пришли снимки. В одном Денис писал, что «с Олей всё решено», в другом — что «Оля не отпускает». Между этими двумя Олями было шесть дней. Обе делали то, чего я не делала.

Глава 16. Три фотографии

Я открыла присланные снимки на большом экране. На одном из них Кира спрашивала, сказал ли Денис дочери. Муж ответил: «После показа. Не хочу портить ей день». Я вспомнила, как он стоял у гардероба с букетом и предлагал поужинать семьёй.

Мне стало так зло, что я набрала Кире длинное сообщение. Про день рождения, на котором она смотрела Асин фильм. Про то, что я

Я отправила только вопрос:

«На Асином дне рождения вы уже были вместе?»

Она ответила через несколько минут:

«Да».

Никакого «но». Я села на кровать, держа телефон обеими руками.

Потом пришло ещё одно сообщение:

«Я не должна была туда приходить».

Я могла написать: «Не должна была спать с моим мужем». Это было правдой. Всё равно я не отправила. Не потому, что простила или стала выше. Просто не хотела продолжать разговор, в котором мне достанется ещё одна подробность, которую потом нельзя будет забыть.

«Мне нужны сообщения про его планы. Остальное не присылайте», — написала я.

Кира согласилась.

Через час она позвонила снова. Я чуть не сбросила, но ответила. Голос теперь звучал обычнее, без той осторожности, с которой она говорила утром.

— Можно я задам вопрос? — спросила она.

Я промолчала.

— Он и раньше так делал? Говорил одно, потом другое?

Я посмотрела на коробки у стены. В одной лежали наши квитанции, гарантийные талоны, инструкции к технике. В другой — фотографии Аси. Кира спрашивала о человеке, с которым я прожила почти половину взрослой жизни, как спрашивают у предыдущего владельца машины, где она обычно ломается.

— Я не буду вам объяснять, как с ним жить, — сказала я.

На том конце стало тихо.

— Простите. Глупо спросила.

— Да.

Она не стала просить ещё раз. Сказала, что отправила всё, что касается обещанного развода. Я поблагодарила за материалы, и мы попрощались.

После звонка мне пришлось долго сидеть неподвижно, чтобы не перезвонить и не спросить, была ли я для них смешной. Мне очень хотелось узнать и совершенно не нужен был ответ.

* * *

В четверг я записала третьего участника пилота. Он работал в районной мастерской и сначала говорил только о станках. На стол перед собой положил листок с датами, несколько раз поправил очки и попросил не задавать личного.

Я обещала. Мы начали с того, как он добирался на работу. Через десять минут он рассказывал про автобус, который зимой заводили всем двором, и смеялся над своим прежним начальником. Я не тянула его к семейной истории, хотя знала, что там наверняка найдётся что-нибудь сильное. Мне хватило того, что он сам хотел отдать.

После записи он спросил, не слишком ли долго. Я ответила, что выберу несколько минут и пришлю послушать. Он обрадовался возможности убрать собственное «ну», которого, по его мнению, было слишком много.

Дома я открыла монтаж. В наушниках люди говорили о воде, кино и работе. Никто не знал, что я перед каждым нажатием на воспроизведение стараюсь не вспомнить чужой ответ «Контакт есть». Я сидела за столом, пока Вера не постучала и не попросила выключить свет в коридоре, если больше не буду выходить.

— Я ещё чай сделаю, — сказала я.

— Тогда оставь. Только дверь не хлопай.

Она ушла. Я сняла наушники и вдруг услышала квартиру: холодильник, далёкий телевизор, воду в соседней комнате. Обычные звуки не требовали от меня решения.

Я заварила чай, вернулась к работе и закончила последний переход.

* * *

В пятницу музей принял пробный выпуск с двумя правками. Я прочла письмо стоя в очереди за хлебом и пропустила свою очередь.

— Женщина, вы будете? — спросили сзади.

— Буду, — сказала я. — Очень буду.

Дома я отправила Тане фотографию батона и скриншот письма. Она написала: «Поздравляю. Батон особенно удался».

Роману я не написала. Но открыла его чат и увидела последнее «Хорошо», отправленное из отеля. Он действительно молчал.

Под вечер пришло обещанное подтверждение возврата денег: два перевода, общая сумма девяносто тысяч, отдельный перевод за оплаченное ему проживание. В письме стояло: «Расчёт закончен».

Я ответила: «Получила».

Через минуту добавила: «Со студией что?»

Он написал не сразу.

«Первое помещение упустили. Часть взноса за подготовку не вернули. Женя предложил меньшую комнату. Пока считаем».

«Женя всё ещё не хочет работать вместе?»

«Теперь обсуждает условия».

Я долго смотрела на короткий ответ. Не знала, стоило ли спрашивать дальше, и всё-таки спросила:

«Какие?»

«Он будет вести деньги и сроки. В этот раз я соглашусь, если он вообще решит продолжать».

Я прочла сообщение ещё раз. Цена его поступка существовала где-то вне моей боли. Он не просил меня утешить.

«Спасибо, что прислал подтверждение», — ответила я.

На этом разговор закончился.

* * *

В субботу я отвезла Ларисе распечатки выбранных фотографий. Роман остался в городе, где бы он ни был, и дорога к дачам оказалась обычной дорогой: поворот у магазина, канава, собака за забором. Я поймала себя на том, что ищу корень, о который споткнулась. Найти не смогла.

Лариса встретила меня в тех же сапогах. На столе уже лежал альбом, рядом — две чашки. Я предупредила, что приехала ненадолго: только согласовать снимки, не записывать всё заново.

— А я и не собиралась заново, — сказала она. — У меня пирог сгорит, если долго.

Мы разложили фотографии. Алексей присоединился через несколько минут, сел с другой стороны и сразу спросил, будут ли подписи. Я показала черновик. Он долго читал, исправил год, потом неожиданно принёс снимок старого колодца.

— Вот это можно. Здесь бабушка нормальная.

Лариса фыркнула, но промолчала. Я взяла фотографию. Женщина стояла с двумя вёдрами и смеялась кому-то за кадром. Снимок был менее эффектным, чем кастрюля на голове, но в нём чувствовалось движение: одно ведро наклонилось, вода выплеснулась на траву.

— Кто снимал? — спросила я.

— Дед, — ответил Алексей. — Он всё время её смешил, чтобы не стояла как на паспорт.

Лариса отвернулась к дому.

— Вот видите, — сказала она. — Сам принёс. А в прошлый раз такую лекцию прочитал.

Сын улыбнулся, не оправдываясь. Мы выбрали три снимка. Я записала, какие имена можно указать, а где лучше оставить только место и год. Ничего торжественного не произошло. Мне просто дали материал, который я могла использовать без ощущения, что отняла его в споре.

За чаем Лариса спросила, где мой помощник. Я сказала, что мы сейчас не общаемся. Она кивнула и подвинула мне пирог. Ни вопроса «почему», ни совета немедленно помириться.

— Этот кусок с краю, там теста меньше, — пояснила она. — Я сама такие люблю.

Я поблагодарила и вдруг едва не заплакала. Пришлось сделать глоток чая, слишком горячего, чтобы пить сразу.

На остановке я достала телефон. У Романа не было ни одного нового сообщения. Я могла отправить фотографию дверцы, которую действительно

Роман был бы рад за меня. Я думала об этом всю дорогу и не знала, помогает мне эта мысль или мешает.

* * *

В воскресенье я поехала за вещами, которые не уместились в первый раз. Денис обещал оставить коробку у консьержки, но утром написал, что та ушла, а соседям он отдавать не хочет. Я перечитала сообщение и позвонила сама.

— Ты дома?

— Да.

— Тогда поднимусь к тебе. Двадцать минут, я заберу и уеду.

— Оля, ты можешь не ставить таймер. Я на тебя не наброшусь.

Я не ответила на это. Сообщила, когда буду, и убрала телефон.

На нашем этаже пахло краской. Соседи наконец ремонтировали общий коридор, о котором мы спорили три года. Я нажала звонок и вспомнила, как сама запрещала Асе звонить, если у неё есть ключ: будила меня после ночной работы. Теперь ключ лежал в кармане, но пользоваться им не хотелось.

Денис открыл почти сразу. Был в домашней футболке, которую носил по выходным, с мокрыми после душа волосами. На секунду я увидела обычное воскресенье: сейчас пройду на кухню, спрошу, кто съел последний сыр, он скажет, что не видел. От этой короткой ясной картинки стало больнее, чем от любого его оправдания.

— Коробка в комнате, — сказал он. — Я не всё нашёл. Посмотри сама.

Я сняла обувь. Тапочки стояли на прежнем месте, но я прошла босиком. В спальне на кровати лежал мой тёплый халат. Денис принёс его из ванной, как будто это была забытая вещь, которую я непременно захочу забрать.

На самом деле халат я видела во время первого переезда и оставила специально. Он был тяжёлый, неудобный для маленькой комнаты, и мне не хотелось возить с собой ещё одну коробку. Сейчас рукав свисал с кровати так, словно кто-то ждал, пока я проснусь.

Я сложила его. Положила в пакет к полотенцам.

Денис стоял в дверях.

— Останешься на кофе?

— Нет.

— Ты можешь хотя бы сесть? Мне неприятно разговаривать с твоей спиной.

Я повернулась.

— Я приехала за вещами.

— Я понял. Ты это сказала уже четыре раза.

Он выглядел уставшим. Я не испытывала удовольствия от этой усталости. Хотела когда-то увидеть, как ему станет плохо без меня; теперь видела и всё равно не знала, куда деть свою боль.

— Мне Кира звонила, — сказала я.

Денис отвёл глаза всего на секунду. Этого хватило.

— Что ей нужно?

— Спросить, почему я мешаю вам развестись.

Он медленно выдохнул.

— Я так не говорил.

— Она прислала сообщения.

— Ты решила теперь с ней дружить?

— Нет.

— Тогда зачем слушаешь?

Я опустила пакет на пол. Вспомнила, как Кира спрашивала меня о привычках Дениса, как она не произнесла ни одного оправдания, когда я спросила о дне рождения.

— Потому что ты мне не отвечаешь.

— Я отвечал. Ты не принимаешь ответ.

Он прошёл в комнату, сел на край кровати. Я отступила к комоду: не хотела стоять между его коленями, даже случайно.

— Скажи мне одну вещь, — попросила я. — Когда ты купил мне поездку, что ты ей сказал?

— Какая разница?

— Для меня есть.

Денис потёр переносицу.

— Что тебе нужно время.

— Чтобы согласиться на развод?

Он кивнул не сразу.

Я смотрела на него и чувствовала, как из давно знакомого лица медленно уходит последнее объяснение, которое я берегла. Можно было считать, что он запутался после измены, испугался потери семьи, совершил чудовищную глупость. Но Кира жила в другой версии тех же дней. Там я всё ещё держала мужа за рукав, а он терпеливо ждал, пока перестану.

— А если бы у тебя получилось? — спросила я. — Я вернулась бы, сказала: ладно, оба виноваты. Что дальше с ней?

— Я бы разобрался.

— Как?

Он посмотрел на меня с раздражением.

— Оля, зачем тебе сценарий того, чего не случилось?

Я засмеялась без всякой радости.

— Потому что свой ты мне уже написал. Хочу узнать конец.

Денис встал. Я подумала, что он сейчас выйдет, хлопнет дверью, и почувствовала почти облегчение. Но он подошёл к комоду, вынул из верхнего ящика маленькую коробочку и поставил передо мной.

Внутри лежал браслет. Тонкий, золотой, с застёжкой, которую я вряд ли сумела бы закрыть без помощи. Я видела его месяц назад в витрине, сказала, что красивый, и пошла дальше.

— Купил ещё до поездки, — сказал Денис. — Хотел подарить, когда вернёшься.

Я не прикоснулась.

— Зачем показываешь сейчас?

— Потому что думал о тебе. Ты ведёшь себя так, будто я только и делал, что планировал, как тебя обидеть.

Я смотрела на тонкую цепочку. Он запомнил. Я столько раз хотела, чтобы запомнил хоть что-нибудь без напоминания. И вот передо мной лежало доказательство, что мог.

У меня задрожали губы.

Денис увидел и шагнул ближе. Я подняла руку, останавливая его.

— Не надо.

— Оль.

— Не надо меня трогать.

Он остановился. В комнате стало слышно, как соседи отрывают малярную ленту от стены.

Я закрыла коробочку, придвинула к нему.

— Я хотела этот браслет от мужа, с которым можно спокойно возвращаться домой. Теперь мне некуда его надеть.

— Это всё из-за Белова?

— Его здесь нет.

Денис посмотрел на коробочку. Впервые за разговор не нашёл ответа сразу. Я подняла пакет, проверила, не оставила ли телефон на комоде.

— Книги какие? — спросила я.

Он молча показал коробку у окна.

Мы вместе спустили её к машине такси. Денис держал снизу, я — с другого края. Коробка оказалась тяжёлой, пришлось остановиться у лифта. Мы по-прежнему умели двигаться вместе, не договариваясь: он разворачивал, я придерживала дверь. Я знала, как ему удобнее брать, где у него болит запястье. Всё это никуда не делось и совершенно не помогало остаться.

У машины он спросил, не нужен ли мне браслет всё-таки.

— Нет.

— Вернуть в магазин?

— Реши сам.

Я села на заднее сиденье. Денис закрыл дверцу, постоял рядом, пока водитель уточнял адрес. На ладони мужа осталась красная полоса от картонного края. Мне хотелось протянуть руку и потереть её, как делала раньше. Я повернулась к окну с другой стороны.

* * *

В комнате Веры я разобрала коробку прямо на полу. Между книгами лежала наша старая записная книжка с домашними расходами. На одной странице моим почерком: «Асе ботинки». Под ней Денисовым: «Оле новые, эти уже стыдно». Я помнила те ботинки: промокали, а я всё откладывала покупку.

Я закрыла книжку и положила к семейным фотографиям.

Вечером Таня пришла забрать контейнер. Я рассказала про браслет. Она присвистнула, потом спросила, красивый

— Очень.

— Жалко.

Я посмотрела на неё с удивлением.

— Чего?

— Что красивая вещь теперь тоже испорчена. Ты думала, я скажу, надо было взять и продать?

— Думала.

— Я бы, может, так и сделала. Но тебе же потом вспоминать каждый раз, на что деньги потратила.

Она села на кровать, заглянула в пакет с халатом.

— Этот зачем привезла? Ты же его ненавидишь, он весит как человек.

— Не знаю.

Таня вытащила халат, развернула. Мы рассматривали его с двух сторон, как сомнительную покупку.

— Постираю, — сказала я. — Отдам. Он хороший.

— Хороший, — согласилась она. — Просто тебе жарко.

Я вдруг заплакала. Совсем коротко, от этой нелепой точности. Таня подождала, потом попросила чай. Я пошла ставить чайник, а она сложила халат обратно.

Роману в тот вечер я не написала. Но достала купленный в поездке сборник рассказов и легла читать. На странице сохранилась загнутая полоска бумаги из книжного магазина. Я разгладила её и оставила закладкой. Не всё приятное хотелось выбросить вместе с поездкой, даже теперь.

Глава 17. Семейный альбом

В кабинете юриста стоял фикус, который занимал больше места, чем стол для посетителей. Я подвинула стул, чтобы не задевать листья, и выложила папку с документами. Сверху случайно оказалась распечатка переписки.

Елена спросила, с чего я хочу начать. Я почти начала с неё. С фотографии, которую муж обрезал, с суммы, с того, как потом предлагал новую квартиру. Вместо этого достала документы на жильё и сказала, что хочу понять порядок действий.

Она записывала, уточняла, возвращала разговор к тому, что мне предстоит решить. Ни разу не сказала, что я всё сделала правильно. Я обнаружила, что ждала именно этого, хотя пришла совсем за другим.

Когда мы закончили, я спросила:

— А если он всем рассказывает, что я ушла к другому?

Елена отложила ручку.

— Это отдельный разговор. Кому рассказывает, что именно и чего вы хотите добиться?

Я посмотрела на распечатку.

— Чтобы перестал.

Она кивнула и предложила сначала сохранить то, что уже есть, не отвечая на каждое сообщение немедленно. Дальше можно будет обсуждать конкретные действия. Мы не стали превращать оставшееся время в суд над всей моей семьёй.

На улице я остановилась возле киоска с водой. В папке лежали список документов, мои пометки и переписка, которая не помогла мне решить ни одного вопроса про шкаф, машину и следующую оплату комнаты. Мне стало обидно, что самый страшный поступок Дениса не упрощает ничего остального.

Я купила воду и позвонила мужу. Мы договорились встретиться через два дня, разобрать бумаги и составить список вещей. Он предложил ресторан. Я сказала, что дома, днём, и Таня будет знать, где я. Денис ответил, что не собирается меня похищать. Я не стала спорить с шуткой.

* * *

Он приготовил список сам. Напечатал на двух листах, оставил пустую графу для моих замечаний. Я села за кухонный стол и первым делом увидела, что моё кресло стоит в разделе «офисное оборудование» рядом с его принтером.

— Кресло я уже забрала, — сказала я.

— Просто чтобы ничего не забыть.

Я поставила галочку. Мы проходили по строкам медленно, иногда не могли вспомнить, кому принадлежала вещь до брака, иногда одновременно отказывались от неё. Сломанный увлажнитель Денис хотел оставить мне, потому что я выбирала. Я предложила оставить его тому, кто обещал починить. Муж впервые за весь разговор засмеялся.

— Вот умеешь ты.

Я не ответила улыбкой сразу. Он заметил и опустил глаза в лист.

В середине списка был фотоархив. Я сказала, что хочу копию целиком. Денис открыл ноутбук. На экране появились папки по годам, и мы оба замолчали.

Ася в тазу на даче. Ася без переднего зуба. Я сплю в машине, запрокинув голову, рот приоткрыт. Денис снял меня так, потому что считал смешным, а потом сам сказал, что фотография хорошая. Я велела не удалять.

— Ты это тоже заберёшь? — спросил он, задержавшись на последнем снимке.

— Да.

— Я думал, теперь всё противно.

Я посмотрела на него.

— Это было. Я не собираюсь делать вид, что не было.

Он кивнул. Подключил диск, начал копирование. Полоска двигалась медленно, будто нам специально оставили время на разговор, которого я не хотела.

— Кира звонила тебе? — спросил Денис.

Я положила ручку.

— Я написала ей сама.

— Зачем ты лезешь в её жизнь?

— Ты привёл её в нашу.

Он откинулся на спинку стула.

— Она теперь тоже решила, что я её обманул.

Я ждала следующей фразы. Муж посмотрел на полосу копирования, будто она могла подсказать более удачный ответ.

— Мне не с кем нормально поговорить, — сказал он.

— У тебя есть брат. Друзья.

— Они видят всё со своей стороны.

Я поняла, кого ему не хватает: меня, которая сначала выслушает до конца, потом поможет объяснить, почему остальные не правы. За девятнадцать лет я научилась делать это раньше, чем он просил.

— Я сейчас не могу быть этим человеком, — сказала я.

Денис резко выпрямился.

— А ты вообще можешь со мной разговаривать без этих заготовок?

Я посмотрела на свой лист, на кривые галочки, на его чашку возле моей.

— Могу. Мне больно, Денис. Я пришла забрать документы, а ты жалуешься мне на женщину, с которой спал. Что я должна ответить?

Он отвёл взгляд.

Мы досидели до конца копирования молча. На выходе я взяла коробку с Асиной детской одеждой, которую собиралась когда-нибудь разобрать. Денис придержал дверь и сказал, что поможет донести. Я позволила. Коробка была тяжёлой, и мне не хотелось доказывать развод спиной.

У подъехавшего такси он остановился.

— Давай до маминого дня рождения без всего этого. Я скажу, что виноват. Только не надо рассказывать ей про актёра.

Я прижала коробку к бедру.

— Что именно ты скажешь?

— Что у нас обоих накопилось. Что я совершил ошибку. Что ты имеешь право…

— Ты уже начал со слова «оба».

Денис закрыл рот. На парковке пахло горячим асфальтом, кто-то долго не мог выехать задним ходом. Я ждала, пока муж найдёт формулировку без моего участия в его поступках.

— Хорошо. Скажу, что это я испортил отношения. Тебе этого достаточно?

Мне очень хотелось согласиться. Не отправлять никому переписку, не слышать вопросов, не показывать, как я сама улыбалась Роману. Просто прийти к Лидии Павловне и остаться в её доме человеком, которого любили прежде.

— А про заказ?

Денис покачал головой.

— Зачем ей знать такую гадость? Ей семьдесят.

— Мне сорок один. Мне знать можно было?

Он посмотрел на меня с раздражением.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Да. Понимаю.

Я поставила коробку

Он хлопнул дверцей сильнее, чем требовалось.

* * *

Через неделю Лидия Павловна пригласила меня помочь выбрать фотографии для небольшого семейного альбома. Я сразу спросила, будет ли Денис. Она ответила, что нет: он приедет в выходные, а ей хочется закончить раньше.

Я поехала после работы. Свекровь встретила меня в прихожей и обняла так осторожно, словно у меня болело плечо. На кухне стояли чай и вазочка с конфетами, которые я любила. Мне пришлось проглотить ком в горле прежде, чем сесть.

Мы выбирали снимки её родителей, дачи, детей. Лидия Павловна подписывала годы карандашом на обратной стороне. На одном кадре молодой Денис держал меня за руку. Я была беременна Асей и старалась встать так, чтобы живота не было видно. Мы ещё не расписались.

— Эту оставим? — спросила она.

— Конечно.

Лидия Павловна перевернула фотографию, но не написала дату.

— Он сказал, что у тебя появился человек.

Я поставила чашку.

Она продолжила быстро:

— Я не осуждаю. Ты не думай. Просто мне трудно понять, как всё так быстро. Ещё месяц назад…

— Это началось после того, как я узнала про Киру.

— Я знаю. Он говорит, ты давно несчастлива была.

Я посмотрела на фотографию. Денис держал мою руку с той же уверенностью, с какой теперь говорил за меня матери. Я не хотела устраивать разговор здесь, среди её родителей и детских снимков. Но если промолчу, за меня останется его версия.

— Я не была все девятнадцать лет несчастлива. И ушла не потому, что нашла замену.

Лидия Павловна кивнула.

— Тогда, может, ещё…

— Нет.

Она отодвинула альбом. Я испугалась, что сейчас встанет, попросит уйти или начнёт плакать. Вместо этого она спросила, положить ли мне чай в термос: дорога долгая.

— Не надо. Я допью здесь, если можно.

— Можно, конечно.

Мы сидели молча. Потом я взяла фотографию с дачи и спросила, какого года подпись. Лидия Павловна ответила. Мы закончили страницу, не решив ничего про семью.

На обратном пути я достала телефон и открыла папку с перепиской. Больше всего мне хотелось, чтобы она сама услышала, что именно сделал сын. Чтобы я не подбирала слова и не доказывала, что имею право уйти, пока она смотрит на меня с надеждой.

Я знала, как сделать историю понятной. Это была моя работа.

* * *

За эти две недели моя жизнь проходила среди коробок, правок и коротких встреч с дочерью. Ася привезла мне настольную лампу, потому что старая мигала. Мы ели пиццу на подоконнике и обсуждали её учебный фильм. Про отца она не говорила. Я старалась не спрашивать, встречались ли они.

Денис присылал то гневные сообщения, то фотографии нашей кошки, которая умерла шесть лет назад. Я отключила уведомления и оставила только звонки: надо было договариваться об имуществе и документах. Заявление о разводе теперь действительно было подано, разговор с юристом состоялся. Никакой красивой лёгкости это не принесло. Просто стало меньше места для слова «передумала».

Лидия Павловна подтвердила дату юбилея. Небольшой семейный ужин дома: она, её сестра, брат Дениса с женой, мы с Асей. Я согласилась прийти и весь вечер представляла, как они будут на меня смотреть.

Папка с перепиской постепенно превратилась в короткий фильм. Даты, снимки, мой голос. Я делала его после музейной работы, иногда до двух ночи. Каждое совпадение времени давало острое удовлетворение. Здесь Денис заказал знакомство. Здесь сообщил Кире, что жена его не отпускает. Здесь Роман переслал голосовое. Никто больше не сможет сказать, что я всё придумала.

Для финала я взяла кусок Романова рассказа о пробах. Его голос был таким усталым, что сразу становилось ясно: передо мной живой человек, которого Денис решил использовать так же, как меня.

Я прослушала склейку. Получилось сильно.

Потом поняла, что Роман не давал мне этот рассказ для семейного просмотра.

Утром я написала ему: «Я готовлю объяснение для родственников. Там есть твой голос. Прежде чем показывать, хочу дать тебе посмотреть».

Он ответил: «Пришли».

Я отправила файл и поставила телефон на беззвучный режим, хотя и без того собиралась весь день ждать.

Глава 18. Без удачного монтажа

Роман позвонил через час.

— Я посмотрел. Переписку о заказе показывай. Всё, что я писал Денису, тоже. Запись про пробы убери, пожалуйста.

Я стояла у окна с чашкой кофе. На улице дворник поливал клумбу из шланга, и вода переливалась через бетонный край на асфальт.

— Там нет ничего плохого о тебе.

— Я не поэтому прошу.

— Я хотела показать, что ты живой человек. Что тебе тоже…

— Оля, это сообщение было тебе.

Я прижала чашку к подоконнику. Фраза была слишком знакомой по смыслу.

— Ты сам отправил моё Денису.

На другом конце стало тихо.

— Да, — сказал Роман. — И не имею права делать вид, что не понимаю. Но я всё равно прошу не включать это.

— Значит, своё личное ты защищаешь.

— Сейчас — да.

Я отвернулась от окна. Он мог бы промолчать, разрешить, принять это как наказание. Какая-то часть меня именно этого и ждала. Чтобы стало поровну.

— Хорошо, — сказала я. — Уберу.

— Спасибо.

— Не благодари пока. Я очень злюсь.

— Я слышу.

Мне захотелось бросить телефон. Вместо этого я спросила:

— А если я всё равно покажу?

Он ответил не сразу.

— Я не могу тебе помешать. Но это будет твоё решение, не моё согласие.

Я села на кровать. Подо мной хрустнул пакет с новыми полотенцами, который я так и не разобрала.

— Ты больше ничего не хочешь сказать о фильме?

— Хочу. Ты оставила там только те свои слова, где тебе больно. Я не прошу делать меня лучше. Просто… Ты ведь знала с самого начала.

Я положила ладонь на лоб.

— Я написала это в начале.

— Одной строкой. А дальше выглядит так, будто ты всё время ждала честного знакомства.

Я не ответила.

Роман тихо произнёс моё имя.

— Не надо, — сказала я. — Я услышала.

* * *

После разговора с Романом я не смогла сразу открыть монтаж. Встала, надела куртку и вышла на улицу без сумки. Ключ забыла, вернулась, разбудила Веру звонком. Она открыла с таким лицом, что пришлось извиниться дважды.

Во дворе пахло пылью после полива. Я села на скамейку у детской площадки и стала перечитывать сообщения. Роман разрешал показать всё о заказе. Не пытался стереть свою роль, не просил защитить его перед родственниками.

Я могла выполнить просьбу за минуту. Вместо этого сидела и злилась, потому что без его голоса мой фильм становился менее убедительным. С усталым признанием о пробах Роман был человеком, который оступился. Без него оставался мужчиной, взявшим деньги. Мне хотелось, чтобы семья увидела сразу оба лица, и только теперь я заметила, для кого стараюсь.

Я открыла чат Тани, набрала: «Он запретил использовать голосовое». Посмотрела на слово «запретил» и стерла. Он не запрещал мне весь фильм. Я сама хотела рассказать подруге так, чтобы она сначала рассердилась вместе со мной.

Телефон зазвонил. Ася спрашивала, могу ли завтра забрать её заказ из пункта выдачи: он рядом с моей старой квартирой, а сама она уезжала на съёмку.

— Могу, — сказала я.

— Если неудобно, я переоформлю.

— Удобно. Что там?

— Отражатель. Не пугайся, он как руль, только больше.

Я представила себя в автобусе с огромным кругом и засмеялась. Дочь тоже. Несколько минут мы обсуждали только её съёмку, потом Ася спросила, как моя выставка. Я рассказала про фотографии Ларисы. Про фильм для семьи не сказала ничего.

После звонка я пошла домой. Вера оставила дверь незапертой на нижний замок, чтобы я больше не звонила. Я повернула ключ, вошла тихо и села за ноутбук.

* * *

Наутро отражатель действительно оказался огромным. В сложенном виде он помещался в круглый чехол, но ремень был короткий, и нести приходилось под мышкой. Я стояла на остановке, когда рядом притормозила машина Дениса.

Он опустил стекло.

— Садись. Ася сказала, что ты забираешь.

Я посмотрела на чехол. Автобус должен был прийти через двенадцать минут.

— Мне в другую сторону, — ответила я.

— Отвезу, куда нужно.

Мне надоело отказываться от каждого простого предложения, будто согласие на поездку равнялось возвращению домой. Я открыла заднюю дверь, положила отражатель на сиденье и села рядом с ним. Денис посмотрел в зеркало, но ничего не сказал.

— К музею, — попросила я. — Дальше сама.

Он кивнул. В машине всё было знакомо, даже пустая обёртка возле рычага. Я держала ладони на коленях и ждала, когда станет больно. Стало, но не сразу: сначала я заметила, что он сменил ароматизатор.

— Мама просила помочь с альбомом? — спросил он.

— Да.

— Спасибо, что приехала.

Я посмотрела на его затылок. Раньше я бы ответила, что не за что, это же мама. Сейчас просто кивнула, хотя он мог не увидеть.

На светофоре Денис повернулся.

— Ты собираешься что-то показывать в воскресенье?

Я не стала спрашивать, кто ему сказал. Может быть, он догадался. Может быть, мать передала мой тон. Источник сейчас ничего не менял.

— Я собираюсь объяснить, что произошло.

— Ты уже объяснила всем, кто хотел слушать.

— Ты тоже.

Он повернулся обратно. Светофор сменился, машина за ним посигналила.

— Я не хочу, чтобы мама смотрела на меня так, — сказал он после поворота.

— Как?

— Как ты сейчас.

Я смотрела на дорогу сбоку, почти не видя домов. Он наконец сказал то, чего боялся. Не скандала, не испорченного ужина. Чужого взгляда, в котором привычные объяснения больше не помогают.

Мне стало его жалко, и я рассердилась на себя за это, но не стала превращать жалость в обещание.

— Я не буду приносить это за праздничный стол без предупреждения, — сказала я. — Но врать ради того, чтобы ей было легче, тоже не буду.

Денис сжал руль.

— Ты думаешь, после этого тебе станет лучше?

— Не знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрела в зеркало. Он ловил мой взгляд.

— Потому что ты продолжаешь говорить, что я ушла к другому.

Он ничего не ответил. У музея я забрала отражатель и поблагодарила за поездку. Асе написала, что верну его вечером. Денис не вышел из машины.

Мне было непривычно уйти после разговора, который не закончился ни примирением, ни взрывом. Я поставила чехол на ступеньку, поправила ремень и пошла внутрь.

* * *

Ирина попросила помочь разместить временные подписи. Я сняла куртку, взяла малярную ленту и почти час прикладывала бумажки к стенам вместе с Павлом. Он всё время опускал их ниже, чем мне хотелось.

— Мы не все такие высокие, — объяснял он. — И читать будут не с лестницы.

Я уступала, потом опять забывала и приклеивала следующую слишком высоко. Павел молча переставлял. Под конец мы оба смеялись. В этом споре не было ничего, что требовало бы доказывать мою ценность как человека.

На выходе я увидела своё имя на черновой табличке. Ирина вписала его обычным шрифтом под названием проекта. Ни большой фотографии, ни слова «авторская» в трёх местах. Просто имя.

Я сфотографировала табличку для себя. Подумала отправить Роману, но передумала. Сейчас любой такой жест стал бы просьбой подтвердить, что между нами ещё что-то возможно. Он ещё не видел моей собственной записи, и я уже пыталась получить от него тепло заранее.

Дома я открыла фильм. Нашла дорожку с его рассказом о пробах и остановила курсор в начале. За секунду до голоса было слышно, как он втягивает воздух, собираясь сказать неловкое.

Я сидела, не нажимая кнопку. Потом выделила весь фрагмент.

Я убрала его личное сообщение. Фильм стал короче на сорок секунд и заметно слабее. Без усталого голоса актёра получалась обыкновенная последовательность чужих мерзких решений.

Я смотрела на дорожки в редакторе и впервые не знала, должна ли работа стать сильнее.

Потом открыла собственное сообщение Тане. Там я смеялась, говорила про доплату и обещала показать обоих. Я помнила, как мне было плохо в тот день. В записи этого почти не слышалось. Зато прекрасно слышалось удовольствие от чужого унижения.

Я выделила начало, затем убрала выделение. Вырезать его было бы очень просто. Никто, кроме Тани, не знал, что оно существует.

Денис позвонил в обед.

— Мама просит тебя прийти пораньше. Поможешь накрыть?

Я закрыла редактор.

— Она сама просила?

— Я ей предложил. Ты же всегда помогала.

— Пусть позвонит, если ей нужна помощь.

— Оль, ну хватит. У человека семьдесят лет, она переживает. Давай хотя бы один вечер нормально.

— Я собиралась нормально.

— Тогда без историй про твоего актёра. Я уже поговорил с мамой.

Я перестала дышать на секунду.

— Что ты ей сказал?

— Что у нас обоих была возможность подумать. Что ты встретила человека, я тоже ошибся. Не надо делать из этого грязь.

— Ты рассказал про деньги?

— Маме незачем знать всё подряд.

Я открыла семейный чат. Между фотографией будущего торта и вопросом о складных стульях лежало Денисово сообщение.

«Родные, очень прошу в воскресенье не

Под сообщением стояло сердечко от его тёти.

Я прочла текст вслух. Денис молчал в трубке.

— Ты узнал о моём знакомстве раньше меня, — сказала я. — Когда переводил аванс.

— Ты знала, кто он, и всё равно поехала. Так что не надо теперь изображать случайную жертву. Если начнёшь, я расскажу это тоже.

На этот раз мне не захотелось спорить.

— Расскажи, — ответила я.

Он, кажется, не понял.

— Оль…

— Расскажи всё. Только не забудь начало.

Я отключила звонок.

* * *

В субботу Таня привезла мне оставшуюся коробку и маленькую сковороду. Хозяйка сдавала комнату с правом пользоваться кухней, но посуду держала за стеклом так, что я каждый раз чувствовала себя музейной воровкой.

— Теперь можешь жарить яйцо независимо от международной обстановки, — сказала Таня.

Я поставила сковороду на стол. Она была красная снаружи, дешёвая и новая. Я вдруг чуть не заплакала.

— Спасибо.

— Да перестань. Я себе такую же взяла, они по акции.

Мы поели бутерброды. Я рассказала про семейный чат и показала фильм.

Таня досмотрела молча. Потом отодвинула ноутбук.

— И чего ты хочешь после этого?

— Чтобы знали.

— А после того, как узнают?

— Не говорили, что я разрушила семью из-за курортного романа.

— А если всё равно скажут?

Я разгладила бумажную обёртку от масла.

— Значит, скажут.

— Ты сейчас не так думаешь.

Я бросила обёртку в пакет.

— А ты бы молчала?

— Нет. Я бы отправила переписку и написала, что произошло. Без кино.

— Я умею делать кино.

— Вот в этом и проблема.

Я подняла на неё глаза. Таня сидела усталая, в кофте с вытянутым воротом. У неё не было готового совета, как мне жить. Она просто не хотела ещё раз подогревать мне суп после чужой игры, в которую я теперь добавила собственные правила.

— Ты не против, если я покажу моё сообщение тебе? — спросила я.

— Кому?

— Тем же людям. Без твоих ответов.

— Оно твоё. Но зачем?

Я открыла запись.

Таня послушала начало и потянулась выключить.

— Я помню. Ты была в бешенстве.

— Это тоже была я.

Она посмотрела на меня, потом кивнула.

— Только Асю не заставляй всё это смотреть.

* * *

После её ухода я написала дочери. Предупредила, что отвечу в семейном чате, где отец уже изложил свою версию. Попросила не открывать вложение, если она не хочет. Не просила поддержать, переслать или объяснить бабушке.

Ася ответила: «Спасибо, что предупредила. Я пока выключу чат».

Я написала: «Хорошо» — и не добавила ничего.

Затем разобрала фильм. Убрала музыку, титры, переходы. Оставила снимки переписки отдельными файлами. Вместо закадрового текста набрала несколько абзацев: когда узнала об измене, когда решила развестись, когда увидела заказ. Без эпитетов и предположений о том, кто чего чувствовал.

На фразе «Я поехала, чтобы сказать Роману всё в лицо» остановилась.

Дописала: «Но не сказала. Стала проверять его, намеренно ставила в неловкое положение. Отправила Денису фотографию, чтобы вызвать ревность. Потом привязалась к Роману и продолжала скрывать, что знаю о деньгах».

Я перечитала. Теперь мне совсем не хотелось нажимать «отправить».

Можно было оставить только доказательства заказа. Их хватало, чтобы ответить Денису. Моё злое голосовое не меняло ни даты измены, ни суммы перевода. Никто не требовал от меня выворачивать себя до последней неприятной детали.

Но Роман оставался единственным участником этой истории, который ещё не знал, как я говорила о нём за спиной. Я собиралась требовать от него честности и одновременно сохранить себе красивую версию.

Я открыла его чат.

«Я убрала твою личную запись. Переписку о заказе отправлю родственникам. Есть ещё моё сообщение подруге. Я написала его в среду, уже после того, как услышала, что ты отказался уезжать. В нём я говорю о тебе гадости. Ты должен услышать от меня».

Я приложила голосовое и не стала объяснять его болью.

В семейном чате оставила текст, снимки и ту же запись, предварив её одной фразой: «Я тоже участвовала в игре, которую сейчас описываю».

Ладони вспотели. Я представила воскресный стол, Лидию Павловну, Асю, которая может вообще не приехать. Представила, как Роман услышит мой смех. Тогда, в пятницу у окна, я хотела, чтобы он поцеловал меня; здесь сама давала ему причину больше никогда не захотеть.

Я ещё могла удалить вложение.

Сначала отправила Роману.

Потом — семье.

Возле сообщения, отправленного Роману, почти сразу появилась отметка о прочтении. Я сидела, глядя в экран, и знала, какие слова он сейчас слышит:

«Наверное, рассчитывает, что доплачу».

Глава 19. Перед семейным столом

Первым позвонил Денис. Я сбросила. Потом ещё раз. На третий написала: «Отвечай в том же чате, где начал».

Он ответил там через семь минут.

«Я не собираюсь устраивать публичное выяснение отношений. Всё уже сказано. Очень жаль, что это пришлось на мамин праздник».

Сестра Лидии Павловны написала: «Оля, можно же было лично». Брат Дениса, Сергей, спросил только: «Ден, перевод твой?»

Ответа не было.

Я сидела на кровати, обняв колени, и ждала совсем другого чата.

Роман прочитал. Не написал ничего.

К десяти вечера у меня разболелась голова. Я убрала телефон под подушку, потом вытащила: боялась пропустить звонок, на который не знала, как отвечать.

Лидия Павловна позвонила сама.

— Я всё прочитала, — сказала она. — Послушала тоже. Не знаю пока, что тебе сказать.

— Не нужно сейчас.

— Нужно. Я хотела, чтобы вы помирились. Думала, он натворил глупостей, ты сердишься. Я не знала, что он…

Она не закончила. Я слышала, как тикают её кухонные часы: слишком громко, мы много раз собирались поменять механизм.

— Можно завтра прийти раньше? — спросила я. — Без всех. Если вы не хотите меня видеть, я пойму.

— Приходи к двум. Дениса я тоже позову. Мне нужно спросить его самой.

Мне стало холодно.

— Я не хочу ещё одного суда.

— Я тоже. Но сын мой, и вопросы у меня есть.

После звонка я написала Асе, что буду у бабушки днём, а она может приезжать к ужину. Дочь ответила: «Так лучше».

Роман написал в половине одиннадцатого.

«Я услышал. Мне больно это слушать. Сейчас не смогу говорить о нас. Но если Денис будет отрицать заказ перед родственниками, я подтвержу лично. Тебе не нужно защищать мою репутацию».

Я перечитала слово «нас» несколько раз, прежде чем разрешила себе ответить.

«Завтра в два у его матери. Я спрошу, согласна ли она.

Лидия Павловна после короткого молчания разрешила. Я отправила адрес. Роман написал: «Буду».

Больше в ту ночь я ничего не получила.

Я легла, не выключая лампу. На экране светилась карта с домом Лидии Павловны, которую я отправила Роману. Он мог отказаться. Мог написать утром, что передумал. Я перебирала эти возможности и ловила себя на том, что каждая страшнее самого разговора.

Около полуночи позвонила Ася. Я ответила сразу, приготовившись оправдываться. Дочь спросила, сплю ли я, и долго молчала после моего «нет».

— Я не стала слушать запись, — сказала она наконец.

— Хорошо.

— Текст прочитала. Хватило.

Я сидела на кровати, прижав одеяло к животу. В её голосе не было ни осуждения, ни попытки меня спасти, и я не знала, что с этим делать.

— Папа мне написал, что ты всё выложила, — продолжила Ася. — Я сказала, что видела предупреждение.

— Прости, что он опять…

— Мам, подожди. Я не про него. Ты завтра хочешь, чтобы я приехала раньше?

Я закрыла глаза. Хотела. Очень хотела, чтобы рядом был человек, который на моей стороне, даже когда сердится.

— Нет, — сказала я. — Тебе не надо это слушать ещё раз.

— Я могу просто рядом быть.

Мне пришлось стиснуть край одеяла, чтобы не согласиться сразу.

— Приезжай к бабушке на день рождения. Если захочешь. Про нас мы поговорим до ужина.

Ася тихо выдохнула.

— Ладно. Подарок я купила.

Мы обсудили подарок. Она выбрала лампу с крупным выключателем: бабушка жаловалась, что у прежней кнопку не найти. Я чуть не сказала, что можно было купить вместе, потом вспомнила, что дочь вполне умеет дарить подарки без моего участия.

После звонка я убрала телефон на стол. Заснула только под утро и проснулась от того, что Вера открывала шкаф в коридоре. Несколько секунд не помнила, почему мне так страшно.

* * *

Я приехала на полчаса раньше и села на скамейке в соседнем дворе. Не хотелось стоять у подъезда, будто ждала приглашения в дом, куда раньше входила со своим ключом.

В сумке лежал небольшой подарок Лидии Павловне и распечатка двух сообщений. Я достала бумаги, посмотрела на них и убрала обратно. Не собиралась махать ими у каждого лица, но без них чувствовала себя так, словно забыла паспорт перед важной поездкой.

Из окна второго этажа женщина звала мальчика обедать. Он торговался за пять минут, держась за перекладину турника. Я смотрела и вспоминала Дениса молодым. Он тоже умел давать Асе ещё пять минут, когда я уже сердилась. Не хотелось отдавать всю эту память человеку, который теперь будет спорить со мной у материнского стола.

Телефон дрогнул. Роман написал, что подошёл. Я посмотрела на время: без десяти два. Он не опоздал и не пришёл демонстративно заранее. Просто выполнил договорённость.

Я поднялась со скамейки и пошла к дому.

* * *

Он ждал у подъезда с безобразно маленьким букетом — три жёлтые розы, завёрнутые в бумагу. Я увидела их и почти рассмеялась от нервов.

— Имениннице, — пояснил он, заметив мой взгляд.

— Я поняла.

Мы стояли в тени дома. Я не видела его почти три недели. Он подстригся, лицо осунулось, на левой руке был пластырь возле большого пальца.

— Порезался? — спросила я.

— Собирали стол.

Я кивнула, словно это было важнейшим вопросом перед подъёмом.

— Ты не обязан идти, — сказала я.

— Знаю.

— Я не обещаю…

— Оля, я прочитал. И услышал. Давай сейчас просто поднимемся.

В лифте мы стояли порознь. Я помнила его тепло в автобусе, и от расстояния в полметра сводило горло.

Дверь открыла Лидия Павловна. Она посмотрела на Романа, приняла цветы, поблагодарила. На кухне уже сидели Денис и Сергей. Брат приехал помочь с тяжёлым столом и остался на разговор по просьбе матери.

Роман снял обувь. Для него не нашлось тапочек, и Лидия Павловна достала из шкафа старые Денисовы. Я успела увидеть, как у мужа дёрнулась щека.

— Не нужно, — сказал Роман. — Мне нормально так.

Он прошёл на кухню в носках и сел на край стула.

* * *

Лидия Павловна не предложила чай. На столе лежала её записная книжка с адресами врачей и рецептами. Она открыла чистую страницу, потом закрыла, словно поняла, что записывать здесь нечего.

— Денис, ты заплатил этому человеку?

Муж посмотрел на меня.

— Ты довольна?

— Я спросила, — сказала его мать.

Он откинулся на спинку стула.

— Да. Не так, как это представлено. Я хотел, чтобы Оля отвлеклась и перестала…

— От меня требовалось добиться её интереса и передать тебе подтверждение, — сказал Роман.

Денис повернулся к нему.

— Тебе вообще лучше молчать.

— Не лучше. Я согласился на это. Девяносто тысяч ты перевёл до поездки. Ещё столько же должен был заплатить после. Деньги я вернул, но это не меняет того, что сделал.

Сергей сидел с руками между коленями. Он смотрел на брата с таким недоумением, будто тот пришёл в гости с чужим паспортом.

— Ты чего хотел-то, Ден? — спросил он. — Чтобы она с ним закрутила, а потом что?

— Чтобы мы были в равном положении. Чтобы можно было начать заново, без постоянного обвинения.

Он произнёс это раздражённо, уверенный, что объясняет очевидное людям, которые нарочно не понимают.

Роман опустил глаза. Лидия Павловна побелела вокруг рта.

— А у неё ты спросил, хочет ли она заново? — спросила она.

— Мам, она на тот момент ничего не хотела слышать.

Я потёрла ладонью колено. Мне хотелось ответить сразу, жёстко, перечислить всё по дням. Я столько вечеров готовила этот разговор, что могла бы вести его одна за всех присутствующих.

Роман заговорил раньше:

— Я переслал Денису её личное сообщение. Она об этом не знала. В нём не было ни обещаний, ни согласия на отношения. Ольга рассказывала, что ей тяжело. Я использовал это как отчёт.

Он говорил без красивых пауз. На слове «использовал» голос сел, и ему пришлось откашляться. Никто не подвинул к нему воду. Я удержала руку на колене.

— А потом влюбился, да? — Денис улыбнулся ему. — Удобно.

Роман поднял голову.

— Мои чувства здесь ничего не оправдывают.

— Зато её послушай. Думаешь, она тебя уважает? «Может, доплачу». Она над тобой смеялась.

— Я слышал, — ответил Роман.

Денис повернулся ко мне, впервые за весь разговор с надеждой.

— Вот. Мы все хороши. Ты сама это признала. Может, хватит уже?

Я посмотрела на него. На знакомый лоб, на родинку возле уха. На рубашку, которую покупала ему в прошлом году. Мне казалось, в решающий момент я почувствую силу. Вместо этого было горько и очень жалко того, что

— Я наговорила гадостей, — сказала я. — И обманывала Романа, когда скрывала, что знаю. Я буду разбираться с этим с ним. Но к тебе я не вернусь.

— Из-за него?

— Даже если мы больше никогда не увидимся.

Роман не поднял глаз. Денис долго смотрел на меня, потом отвёл взгляд к окну.

* * *

Сергей поднялся и открыл форточку. В кухне было жарко, пахло приготовленным мясом и салатом. Этот запах всё время возвращал меня к тому, ради чего мы вообще собрались в доме, и я не могла решить, станет ли когда-нибудь возможен обычный семейный ужин после таких слов.

— Я не понимаю, — сказала Лидия Павловна, обращаясь к Роману. — Вы взрослый человек. Вы видели её. Как можно было потом приходить ещё раз?

Он смотрел на неё прямо.

— Я каждый раз находил объяснение. Что просто поговорим. Что ей хорошо. Что ещё успею сказать. Нормального ответа у меня нет.

— Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы Денис не мог сказать, что Ольга неправильно поняла договорённость.

Свекровь повернулась к сыну. Денис смотрел в окно, словно разговор шёл о чём-то постороннем.

— Ты бы сказал? — спросила она.

— Мам, не надо ставить меня перед ним…

— Я спрашиваю не перед ним. Я спрашиваю тебя.

Он помолчал. Потом сказал, что формулировки могли быть неудачными, но он хотел сохранить семью. Сергей закрыл форточку наполовину, потому что с улицы стало слишком шумно.

— Ты сейчас правда думаешь, что это ответ? — спросил он брата.

Денис повернулся к нему резко.

— У тебя с твоей женой всё идеально? Ты мне расскажи, как правильно.

— Не идеально. Но я не нанимаю ей мужиков.

Лидия Павловна подняла руку, останавливая обоих. Она впервые за весь разговор выглядела сердитой, и я узнала эту злость: много лет назад она так же останавливала Дениса, когда тот пытался обвинить маленькую Асю в собственной потерянной вещи.

— Хватит, — сказала она. — Я не хочу, чтобы вы сейчас дрались словами у меня на кухне.

Роман передвинул ноги под стулом. Я заметила, что один носок промок: у входа, видимо, стояла вода с обуви. Он сидел с этой мелкой неудобностью посреди разговора, который мог перечеркнуть всё хорошее, что я пыталась в нём увидеть. Мне захотелось подвинуть ему полотенце. Я не двинулась.

— Оля, — сказала свекровь, — ты почему раньше не рассказала?

Я посмотрела на её руки. Карандаш лежал рядом с записной книжкой, она всё время поворачивала его на столе.

— Стыдно было.

— Тебе?

— Да. Что со мной можно так. Что я знала и всё равно…

Я остановилась. Не хотела произносить за столом, чего мне хотелось от Романа. Не потому, что снова скрывала свою роль: я уже рассказала достаточно. Просто это оставалось моим.

Лидия Павловна кивнула и не потребовала закончить.

— Мне надо было спросить тебя, — сказала она. — Я всё ждала, что Денис объяснит.

Муж передвинул чашку, которая стояла перед ним пустой с самого начала.

— Я объяснял. Ты не хочешь слышать.

— Сегодня я услышала.

Она произнесла это без нажима, и Денис наконец замолчал.

* * *

Сергей спросил Романа, вернул ли он всё. Тот достал телефон, предложил показать подтверждения. Я сказала, что видела их. Мне не хотелось, чтобы этот разговор превратился в проверку банковских переводов, где завершённый расчёт будет выглядеть исправленным поступком.

— Значит, между вами больше ничего? — спросила Лидия Павловна.

Я не сразу поняла, кого она имеет в виду. Денис ответил раньше:

— Он всё вернул. Да. Можете успокоиться.

Роман убрал телефон.

— Я больше не буду брать у Дениса работу, — сказал он. — И не буду обсуждать с ним Ольгу.

— Да кому ты нужен, — бросил муж.

Я посмотрела на Романа. Он никак не отреагировал на оскорбление, но в скуле дёрнулась мышца. Мне хотелось, чтобы он ответил так, как умел за игровым столом. Оставил Дениса без последней фразы. Тогда я могла бы почувствовать, что кто-то защитил меня по-настоящему.

Роман не стал. Просто сказал, что готов подтвердить переписку тем родственникам, кому она уже отправлена, если возникнет вопрос о её подлинности. Не предлагал выступить перед всем миром. Не превращал признание в сцену, на которой снова будет лучше других.

Лидия Павловна спросила меня, хочу ли я что-нибудь добавить.

Я посмотрела на мужа. Он сидел, отвернувшись к плите. На этом месте я когда-то объясняла ему, как Ася ухитрилась засунуть горошину в нос. Мы смеялись потом, когда всё уже закончилось. Сейчас мне было больно помнить, что смешно было именно с ним.

— Я не прошу вас выбирать, кого приглашать домой, — сказала я. — Он ваш сын. Но не говорите мне больше, что нужно попробовать ради того, что было хорошего.

Свекровь кивнула.

Денис повернулся ко мне.

— А ты это хорошее вообще помнишь?

— Помню. Поэтому так долго сидела и ждала, что ты сам остановишься.

Он хотел возразить, но я подняла ладонь.

— Я не хочу ещё раз по кругу.

Лидия Павловна закрыла записную книжку. Я посмотрела на часы: скоро должны были приехать остальные.

Глава 20. Пустой стул

Сестра Лидии Павловны позвонила в дверь раньше условленного времени. Принесла салат и, увидев нас на кухне, сразу всё поняла по лицам.

— Ну что, разобрались? — спросила она, снимая крышку с контейнера. — Оля, ты тоже, конечно, хороша. Зачем ехать, если знала? Я этого не понимаю.

Я открыла рот.

На телефоне у меня была полная переписка. Можно было показать ещё. Объяснить, как меня унизило обрезанное фото, как я хотела вернуть себе право смеяться. Можно было добиться хотя бы от одного человека в этой комнате полного, безоговорочного согласия.

Я посмотрела на праздничные тарелки, сложенные на холодильнике. На жёлтые розы, которые Лидия Павловна всё ещё не поставила в воду.

— Я и сама не всем в этой поездке горжусь, — сказала я. — Но больше разбирать её за столом не буду.

— Мы же по-семейному…

— Я услышала ваше мнение.

Я поднялась и взяла со стола букет.

— Где у вас ваза?

Лидия Павловна указала на верхнюю полку. Я достала вазу, наполнила водой. Роман встал следом.

— Я пойду. С днём рождения, Лидия Павловна. Простите, что вам пришлось всё это выслушать.

Она кивнула. Не простила его, не назвала хорошим человеком, не предложила остаться к ужину.

Я вышла проводить.

У лифта Роман застегнул часы, которые снимал, чтобы поправить пластырь.

— Спасибо, что пришёл, — сказала я.

— Я должен был подтвердить.

— Про запись Тане… Мне стыдно. Я хотела сделать тебя смешным, чтобы самой не чувствовать себя жалкой. Это не оправдание.

Он посмотрел

— Я понимаю, почему ты злилась. Но услышать было тяжело.

— Знаю.

— Нет. Думаю, каждый из нас теперь знает только свою часть.

Я кивнула. Он не торопился нажимать кнопку лифта, и я почти попросила его остаться. Потом увидела, как он устал.

— Я не буду тебе писать какое-то время, — сказал он. — Не в наказание. Мне нужно перестать ждать от тебя решения каждый час.

— Хорошо.

Лифт приехал. Роман вошёл, обернулся, будто хотел ещё что-то сказать, но только кивнул.

Я вернулась на кухню. Лидия Павловна резала хлеб.

— Останешься? — спросила она.

— До Асиного приезда. А потом посмотрю.

Она подвинула мне доску с огурцами. Я взяла нож. Работать руками было легче, чем стоять посреди комнаты.

Когда приехала дочь, я вышла встретить её сама. Она обняла бабушку, отдала подарок, затем спросила меня шёпотом:

— Всё?

— Да, — ответила я. — Сегодня всё.

Денис сел рядом с братом, Ася — с бабушкой. За праздничным столом рядом со мной оставался пустой стул. Я не пересаживалась, чтобы скрыть его.

* * *

Ася незаметно подвинула ко мне хлеб. Я взяла кусок и только тогда поняла, что почти ничего не ела с утра. За столом говорили о ремонте у Сергея, о новом лифте, о том, что в магазине перестали продавать хороший творог. Лидия Павловна отвечала рассеянно, но постепенно включилась в разговор и даже поспорила с сестрой о рецепте пирога.

Я сидела и училась не ждать, что каждая пауза сейчас обернётся вопросом ко мне. Несколько раз Денис ловил мой взгляд. Я отводила глаза, когда не хотела говорить, и не объясняла почему.

Когда принесли торт, Ася помогла бабушке распаковать лампу. Денис нашёл розетку и включил. Свет лёг на стол ровно, без мерцания. Лидия Павловна улыбнулась внучке, потом мне, и я впервые за день увидела в её улыбке не тревогу.

— Спасибо, — сказала она. — Буду альбом разбирать.

Ася показала крупную кнопку. Свекровь нажала её несколько раз, проверяя, и засмеялась, когда свет погас посреди тоста Сергея. Все тоже засмеялись. Я поймала себя на том, что могу смеяться вместе с ними и всё равно не возвращаться к мужу.

Мы с дочерью уехали раньше остальных. Лидия Павловна проводила до лифта, сунула мне контейнер с тортом и обняла. Я держала его одной рукой, другой обнимала её, как десятки раз прежде, но не могла перестать плакать. Слёзы пришли тихо, без предупреждения.

— Оля, — сказала она, — я не знаю, как теперь.

— Я тоже.

Она погладила меня по спине и отпустила. Не сказала, что всё будет как раньше. За это я была ей благодарна сильнее, чем за торт.

* * *

На улице Ася спросила, поедем ли ко мне. Я согласилась. Мы зашли в магазин за молоком, потом в автобусе она уснула у меня на плече. Мне пришлось держать и контейнер, и её рюкзак, но я не стала будить.

Дома я заварила чай. Ася осмотрела комнату, заметила стул в углу и спросила, удобно ли работать. Я сказала, что терпимо. Она передвинула лампу и села на кровать, поджав ноги.

— Он ушёл до меня? — спросила она.

Я поняла, о ком речь.

— Да.

— Ты его ещё увидишь?

Я посмотрела в чашку.

— Не знаю.

Дочь молчала. Потом сказала:

— Я не могу сейчас хотеть, чтобы у вас получилось. Прости.

У меня сжалось горло.

— Не надо извиняться.

— Но я хочу, чтобы ты была нормальная. Ну, не… Ты понимаешь. Чтобы не сидела так всё время.

— Понимаю.

Я села рядом. Ася облокотилась на моё плечо, уже не засыпая, и мы несколько минут смотрели на шкаф, который занимал половину стены.

— Мне он не должен нравиться, да? — спросила она.

— Нет.

— А если тебе будет нравиться, я могу просто не участвовать?

Я кивнула, потом произнесла вслух:

— Можешь.

Она выдохнула. Я поняла, сколько времени она ждала ответа на вопрос, который я сама должна была услышать раньше.

Потом мы поели торт. Ася сказала, что крем в этом году лучше, и стала рассказывать о съёмке, на которую возила отражатель. Она возвращала мне свою обычную жизнь маленькими кусками, и я старалась не перебивать.

* * *

В понедельник Роман не написал. Во вторник тоже. Я знала, что он предупредил, и всё равно открывала телефон раньше, чем успевала вспомнить. Несколько раз набирала что-нибудь безобидное: про торт, про книгу, про выставку. Стирала. Мне было нужно не поделиться новостью, а проверить, ответит ли.

За эту неделю я записала ещё двух людей для музея и впервые получила отказ не по срокам, а по материалу: мужчина, рассказавший о своей первой работе, после прослушивания попросил не использовать ничего. Его жена считала, что он выглядит смешным. Я попробовала один раз предложить другой фрагмент. Он отказался. Я убрала запись и стала искать нового участника.

Работы стало больше, денег за уже потраченное время — нет. Ирина не пыталась объявить это полезным опытом. Мы пересчитали оставшиеся выезды и решили, что один голос заменим позже. Я пришла домой злая, легла на кровать в одежде и минут десять смотрела в потолок.

Мне захотелось позвонить Роману сильнее, чем в счастливый день. Он понял бы, почему меня бесит чужой отказ, даже если человек имеет на него полное право. Я взяла телефон и остановилась на его имени. Потом позвонила Тане.

— У меня всё сегодня отвратительно, — сказала я.

— У меня тоже. Рассказывай первой.

Мы по очереди жаловались. Таня рассказывала о начальнике, который поменял график без предупреждения. Я ругалась на сорванную запись. Она не превращала моего мужчину в объяснение всех неприятностей. Я не предлагала ей немедленно увольняться. После разговора мне стало легче встать и переодеться.

* * *

Через две недели Павел пригласил меня на открытие небольшой выставки в соседнем центре. Сказал, что там показывают старые фотографии улиц и мне будет интересно. Я согласилась, не сразу поняв, что он предлагает пойти вдвоём.

Вечер оказался хорошим. Павел знал несколько домов на снимках, рассказывал, как их перестраивали, и не пытался смотреть на меня так, будто сейчас должен произойти поцелуй. После выставки мы выпили кофе. Он спросил, можно ли встретиться ещё раз.

Я держала чашку и впервые за много недель понимала, чего от меня хочет мужчина, без переписки за спиной. Никакой тайной договорённости, никакой необходимости угадать цену внимания. Мне стало грустно от того, что простота не вызывала желания.

— Мне было хорошо сегодня, — сказала я. — Но я сейчас не готова знакомиться в таком смысле.

— Совсем или со мной?

Я покраснела. Он слегка улыбнулся.

— Извини. Можно не отвечать. Понял.

— Не хочу тебя водить за нос.

— Тогда спасибо, что сказала сейчас.

Мы допили кофе. На остановке он пожал мне руку нарочито деловито, и я рассмеялась. Он тоже. На следующей встрече в музее было немного неловко, но Павел заговорил о проводах, я о подписях, и постепенно неловкость перестала мешать.

Я не была обречена ждать Романа. От этого ожидание стало моим собственным решением, и больше не на кого было злиться за каждый вечер, в который я о нём думала.

* * *

В конце месяца мне перевели деньги за пилот и старый заказ. Я посмотрела на сумму, пересчитала расходы и впервые увидела, что могу снять маленькую квартиру. Не красивую, не надолго, но с дверью, за которой не придётся спрашивать, можно ли записывать голос.

Вера отнеслась к новости спокойно. Сказала предупредить о дате заранее и не забыть вернуть подставку на подоконник. Я обещала. Мы вместе осмотрели комнату, отметили пятно на стене, которое было до меня, и договорились о последних днях.

Я нашла квартиру с ванной у окна и кухней, где открывалась только половина рамы. Хозяйка извинилась за это. Я сказала, что вызову мастера, если она не против. Она согласилась, и я подписала бумаги, ещё не вполне веря, что никто не предложит сначала посоветоваться с мужем.

В первый вечер я сидела на полу рядом с коробками и открыла Романов профиль. Там появился новый рабочий ролик. Он читал инструкцию к садовому измельчителю с такой серьёзностью, что я засмеялась раньше, чем поняла слова.

Я дослушала до конца. Он не исчез, не стал красивой выдумкой о том, что могло бы быть. Работал, возвращался домой, с кем-то разговаривал, возможно, начинал забывать меня. Я не знала. Можно было продолжать гадать ещё месяц.

Я открыла его чат и долго смотрела на пустое поле для сообщения.

Глава 21. Встреча, о которой договорились

На следующий день после переезда я записывала женщину, которая сорок лет работала в районной парикмахерской. Она пришла с альбомом и первым делом попросила не называть её ветераном.

— Мне шестьдесят четыре, — сказала она. — Я ещё клиенток переживу. Вы пишите просто: Валентина.

Я записала.

Музей заказал продолжение. Теперь голосов было семь, и каждый требовал времени, которого я прежде тратила слишком много на проверку чужих сообщений. По вечерам у меня болела спина, заканчивались продукты, иногда хотелось всё бросить и вернуться к экскурсиям с готовым техническим заданием. Зато утром я обычно знала, зачем встаю.

В пятницу я написала Роману: «Хочу увидеться. Не для разговора с родственниками и не по работе. Если ты тоже хочешь, давай в воскресенье».

Ответ пришёл через час.

«Хочу. После трёх могу».

Я предложила кафе возле музея. Он согласился.

* * *

Роман пришёл в обычной рубашке, чуть помятой у локтей. Сел напротив, не пытаясь сразу сократить расстояние.

— Привет.

— Привет.

Мы улыбнулись друг другу, и я едва не расплакалась от того, как мало для этого требовалось.

— Ты подстриглась, — сказал он.

— Да. Мне не захотелось собирать волосы каждый день.

Он кивнул.

— Тебе идёт.

Я почувствовала, как внутри тут же поднялось знакомое подозрение. Он увидел, что я перестала улыбаться.

— Слишком похоже на комплимент? — спросил он.

— Это и есть комплимент.

— Да. Я сказал то, что подумал. Доказательств у меня нет.

Я посмотрела на него и медленно выдохнула.

— Придётся принять.

Мы заказали кофе. Я рассказала про Валентину и её условие. Он — про студию. Женя остался, но договорился вести деньги сам, пока они оба не привыкнут к новой работе. Помещение было крошечным, в полуподвале, зато сухим. Вместо дорогого дивана они поставили два стула, один качался.

— Уже есть заказы?

— Немного. Недавно записывали инструкцию к садовому измельчителю.

— Я видела ролик. Ты теперь умеешь?

— После четырёх часов записи я уверен, что сам кого угодно измельчу.

Я засмеялась. Он улыбнулся, не спеша продолжать.

Раньше я бы испугалась паузы и заполнила её следующей историей. Сейчас отпила кофе. Он тоже не торопился.

— Я думала о том голосовом, — сказала я наконец.

Роман поставил чашку.

— Я тоже.

— Иногда мне кажется, что я могла бы забыть заказ, если бы не оно.

— Не прошу забывать.

— А чего просишь?

Он посмотрел на свои руки.

— Пока — ещё одной встречи. Если сегодня тебе не станет хуже от того, что я здесь.

Я задумалась. В кафе было шумно, за стойкой мололи кофе, по проходу протискивалась женщина с коляской. Роман отодвинул стул, освобождая ей место, и снова повернулся ко мне.

Мне не становилось хуже. Было страшно — да. Но уходить не хотелось.

— Я не смогу проверять тебя всю жизнь, — сказала я.

— И я не хочу жить на проверке. Я виноват в том, что сделал. Но если мы попробуем, мне придётся иметь право сказать тебе что-то неприятное и не услышать в ответ про деньги.

Я опустила взгляд. Это было справедливо и совсем не похоже на удобное предложение.

— Не обещаю, что ни разу не сорвусь.

— Я тоже не обещаю всё делать правильно.

— Тогда что у нас есть?

Он посмотрел мне в лицо.

— Возможность говорить раньше, чем станет совсем плохо.

Я покрутила чашку за ручку. Слишком простое условие после всего, что мы натворили. И всё же выполнить его раньше не смог никто.

— В среду есть небольшой концерт, — сказала я. — Давай сходим?

Он согласился, и я пообещала прислать подробности.

* * *

После кофе мы вышли на улицу, и оказалось, что у нас нет следующего пункта. Я привыкла к Роману, который знал, куда идти: к реке, в библиотеку, за лучшими помидорами. Этот сунул руки в карманы и спросил:

— Тебе домой?

— Не обязательно.

— Тогда можно немного пройтись. Я здесь почти не бываю.

Мы повернули туда, где было меньше машин. На углу Роман остановился перед витриной хозяйственного магазина. За стеклом висела сковорода, обещавшая готовить без масла, воды и, судя по картинке, участия человека.

— У вас с измельчителем новая работа? — спросила я.

— Нет. Моя дома стала прилипать.

— Еда?

— Всё. Кажется, даже взгляд.

Он открыл дверь. Я последовала за ним, хотя ничего покупать не собиралась. Продавщица спросила, какая у нас плита. Мы ответили одновременно: «Газовая» и «Электрическая».

Она посмотрела с интересом.

— Мы пока по отдельности готовим, — пояснила я и тут же покраснела от этого «пока».

Роман изучал этикетку с таким вниманием,

Продавщица оказалась деликатной женщиной. Предложила две сковороды, не уточняя наши намерения.

— Мне одну, — сказал Роман. — Маленькую. На большую я опять нажарю на троих.

— А потом?

— Потом буду три дня есть. Ты картошку разогретую любишь?

— Нет.

— Вот и я. Но выбросить жалко.

Он расплатился. На улице пакет смешно торчал длинной ручкой, и я наконец перестала пытаться понять, состоялось ли свидание. Мы ходили по городу, покупали ненужную мне сковороду, спорили, куда ведёт короткий проход между домами. Роман ошибся. Пришлось возвращаться мимо дворника, который уже один раз объяснил нам, что там закрыто.

— Я говорил, — сообщил дворник без всякого удовольствия.

— Я видел калитку, — оправдался Роман.

— Я её и закрыл.

Я засмеялась. Роман тоже, но не сразу. Он не любил ошибаться даже в такой ерунде. Раньше это, наверное, показалось бы мне признаком силы. Теперь я смотрела, как он мнёт ручки пакета, и узнавала того человека, который на викторине никак не мог уступить чужому ответу.

— Ты сейчас сердишься на калитку или на меня?

— На себя. Ты сказала, что туда не надо.

— Я повторила за дворником. Не отнимай у него заслугу.

Он хмыкнул, подхватил пакет удобнее.

У сквера позвонил Денис.

Имя на экране было видно нам обоим. Я почувствовала, как сразу выпрямилась, будто меня застали за чем-то запретным. Роман отвернулся к афише. Я могла не отвечать, но утром мы договаривались обсудить оценку квартиры, а потом я сама не перезвонила.

— Мне нужно две минуты, — сказала я.

— Конечно.

Денис перечислил документы, которые нашёл, спросил, сохранилась ли у меня квитанция за замену окон. Я вспомнила синюю папку, сказала, где лежит. Он переспросил, в каком ящике, хотя знал наш комод лучше любого человека на свете.

— Денис, нижний, под скатертями.

— Я смотрел.

— Значит, переложили. Посмотрю у себя вечером.

— Ты не дома?

Роман стоял в нескольких шагах от меня, изучая афишу детского кукольного спектакля. Я подумала, как глупо сейчас делать вид, что мы с ним случайные прохожие.

— Нет. Я гуляю. Напишу, когда найду.

— С ним?

— До вечера.

Я закончила разговор. Роман повернулся, но по лицу я не могла понять, слышал ли он последний вопрос.

— Прости.

— За что?

— Звонок.

— Ты предупредила.

Он сказал это спокойно. Слишком спокойно, и мне захотелось выяснить, не скрывает ли он раздражение, чтобы ещё час побыть хорошим.

— Тебе правда всё равно?

Роман прищурился от солнца.

— Нет. Мне неприятно слышать его голос. Я узнал, хоть и не собирался слушать. Но у вас квартира, дочь, девятнадцать лет. Было бы странно, если бы вы решали всё через голубей.

— Он спросил, с тобой ли я.

— Я слышал.

— Я не ответила.

— Тоже слышал.

Мы помолчали. У меня начали болеть пальцы: я слишком крепко держала телефон.

— Ты хочешь, чтобы я ответила?

— Я хочу ещё погулять, — сказал Роман. — И не хочу звонить ему твоим голосом. Оля, я уже один раз влез туда, где меня быть не должно.

Я убрала телефон в сумку. Мы прошли мимо афиши, и только через несколько шагов он добавил:

— Но если ты спрашивала, ревную ли, — да. Не особенно красиво.

У меня потеплело лицо.

— Я не собиралась проверять.

— Хорошо. Потому что я собирался сказать, что вообще не ревную. И уже почти поверил.

В этот раз мы засмеялись одновременно.

В сквере свободной оказалась одна скамейка — перед детской площадкой, на которой мальчик настойчиво объяснял отцу, почему песок нельзя пересыпать взрослым совком. Мы сели. Между нами лежала сковорода, и я осторожно подвинула её к Роману, чтобы освободить место.

Он убрал пакет на землю.

Я смотрела на его руки. Мне хотелось взять одну, но после кафе это казалось слишком большим обещанием. Я знала, как он пахнет под дождём, помнила его ладонь у себя на талии, а теперь не решалась коснуться пальцев на деревянной скамейке.

— У тебя зажило, — сказала я, показывая на большой палец.

— Да.

Он протянул руку. Я повернула её, увидела узкую розовую полоску. Погладила рядом, очень легко. Роман перестал двигаться.

— Я тогда хотела принести тебе воды, — сказала я.

— Когда?

— У Лидии Павловны. Ты кашлял.

— Я помню.

— И не принесла. Боялась, что сразу начну тебя спасать перед всеми.

Он посмотрел на наши руки.

— Я сам мог попросить.

— Мог.

Мне стало жаль эту глупую воду, которой не было на столе. Всех нас, сидевших с сухими ртами и следивших, кто первый выдаст себя движением. Я положила ладонь на его пальцы, уже не делая вид, что осматриваю порез.

Роман накрыл её второй рукой.

Мы сидели так несколько минут. Мальчик с совком расплакался, отец сел прямо в песок, и вопрос вдруг решился. Я не смотрела на часы. Роман не предлагал сделать фотографию.

У метро он отпустил мою руку раньше, чем мне захотелось.

— У тебя какой вход?

— Этот.

— Тогда до среды? Если концерт ещё в силе.

Я ещё не купила билеты: хотела дождаться вечера, когда станет ясно, не передумает ли кто-нибудь из нас.

— В силе. Пришлю время.

Он наклонился и поцеловал меня в щёку. Я успела почувствовать дыхание у виска, и всё тело отозвалось с такой готовностью, что стало страшно. Хотелось повернуть лицо, задержать его за воротник. Вместо этого я сказала:

— Сковороду не потеряй.

Роман поднял пакет.

— Теперь особенно жалко будет.

В вагоне я стояла у двери и улыбалась своему отражению, пока не увидела рядом пожилую женщину, тоже улыбающуюся мне. Отвернулась, потом посмотрела снова. Она ничего не спросила.

* * *

Вечером приехала Ася. Привезла удлинитель, который я оставила у Тани, и пакет слив. На вопрос, откуда сливы, ответила, что соседка по квартире вернулась от родителей и теперь им нужно срочно накормить всех знакомых.

Мы мыли их над раковиной. Дочь рассказывала про монтаж, я слушала и пыталась не вставлять в каждый поворот истории собственную радостную новость. От этого, наверное, выглядела странно, потому что Ася в конце концов посмотрела на меня поверх сливы.

— Мам, что?

— Ничего.

— Ты уже третий раз вымыла эту.

Я положила фрукт в миску.

— Я сегодня встречалась с Романом.

Ася не спросила, каким. Вытерла руки, присела на край стула.

— И?

— Хорошо было.

Она кивнула. Я начала складывать полотенце, хотя оно было мокрым и складывать его не требовалось.

— Я не прошу тебя радоваться, — сказала я.

— А я ещё ничего не сказала.

— Прости.

Ася покрутила сливовую косточку между пальцами.

— Ты будешь говорить, если он здесь? Когда я собираюсь приехать.

— Не потому, что я не войду. Просто хочу знать заранее.

— Буду.

Она посмотрела на коробку у стены.

— А эту разберёшь? У тебя же тарелки там.

Мы вытащили тарелки, нашли мой старый заварник и две Асини школьные тетради, случайно попавшие ко мне при переезде. В одной на задней обложке было написано: «Мама сказала: потом. Потом уже кончилось».

— Это что? — спросила я.

Дочь заглянула через плечо и засмеялась.

— А, спектакль. Я просила в театр, ты всё была занята. Лет в тринадцать, наверное.

Я провела пальцем по детскому почерку.

— Мы сходили?

— Да. Не на тот. На тот билетов уже не было.

— Тебе понравилось?

— Мам, я не помню. Там кто-то в конце упал со стула.

Мы обе засмеялись. Ася забрала тетрадь, полистала, потом отложила в свою сумку. Я не стала спрашивать, была ли хорошей матерью. В тринадцать ей хотелось в театр. Сегодня — чтобы её предупреждали о мужчине в моей квартире. Это я хотя бы могла сделать.

Когда дочь ушла, я нашла квитанцию за окна. Сфотографировала, отправила Денису без пояснений. Роман написал почти одновременно: «Проверил. Сковорода работает. Я пока тоже».

Я ответила: «Хорошо. До среды ничего не измельчай».

Положила телефон на зарядку и пошла мыть тарелки. Потом вернулась, перечитала нашу переписку и разрешила себе ещё немного поулыбаться.

Глава 22. Неловко можно и здесь

Следующая встреча сорвалась.

Я освободила среду, закончила работу заранее и купила билеты на небольшой концерт. Роман позвонил за два часа до начала.

— Оля, я не приеду. Запись затянулась, я почти не спал. Хочу домой.

Я стояла перед зеркалом с одной надетой серьгой.

— Ты заболел?

— Нет. Просто вымотался. Я могу приехать, но буду сидеть и ждать, когда закончится.

— Очень заманчиво.

Он помолчал.

— Прости, что поздно сказал. За билет переведу.

Вот это было совсем зря. Я сняла серьгу, положила на комод и резко ответила:

— Конечно. Удобно, когда всё можно оплатить.

Тишина в трубке стала тяжёлой.

Я закрыла глаза.

— Подожди. Это было гадко. Я не должна была.

Роман выдохнул.

— Я предложил билет, потому что ты потратилась.

— Я поняла. Мне обидно. Я ждала весь день и теперь чувствую себя дурой с одной серьгой.

— Почему с одной?

— Вторую не успела надеть. Ты позвонил.

Он не засмеялся.

— Мне жаль. Я действительно хочу домой и спать. Не хочу придумывать тебе уважительную причину.

Я посмотрела на своё отражение. Можно было проверить, в студии ли он. Попросить фотографию. Написать Жене, с которым ещё даже не была знакома. В голове за секунду выстроилось столько способов унизить нас обоих, что я испугалась самой лёгкости.

— Хорошо, — сказала я. — Спи. Я позову Таню.

— Давай завтра я тебе позвоню?

— Давай. После семи. Раньше у меня запись.

Таня пришла на концерт с бутербродом в сумке. В антракте мы поделили его пополам, потому что очередь в буфет была длиннее первой части программы.

— Ну что твой? — спросила она.

— Спит.

— Разумный мужчина.

— Ты на чьей стороне?

— На стороне бутерброда. Ешь, сейчас звонок.

Роман позвонил на следующий день в семь десять. Спросил, как концерт, выслушал про солиста и бутерброд. Рассказал о записи. Не прислал справку о своём местонахождении, и я её не потребовала.

Мы договорились на субботу.

* * *

В субботу Роман предложил поехать к реке, но другой — на противоположном конце города, где он иногда бегал. Я согласилась и утром обнаружила, что стою перед шкафом в том же платье, которое брала в гостиницу.

Сняла. Надела джинсы. Потом рассердилась: я купила платье за два года до знакомства с ним и не собиралась отдавать его той поездке вместе со всеми остальными вещами.

Роман ждал у выхода из метро. Увидев меня, улыбнулся, но про платье ничего не сказал. Я почти сразу рассказала ему о своём утреннем переодевании. Он посмотрел на меня с удивлением.

— Я и не помнил, что ты была в нём там.

— Спасибо. Очень утешительно.

— Оля, я помню, как ты в автобусе положила руку мне на колено. А сколько у тебя было карманов — нет.

— Два, — сказала я. — Очень удобных.

Он рассмеялся. Мы пошли к набережной.

Вдоль воды проходила любительская велогонка, о которой Роман не знал. Музыка гремела из колонок, ограждения не давали подойти к реке. Мы долго шли вдоль ленты, прежде чем нашли проход. Он извинился, я пожала плечами. После гостиничной дороги мне даже нравилось, что он не предусмотрел всё заранее.

Потом начался дождь.

Мы постояли под козырьком закрытого киоска. На этот раз дождь не собирался красиво заканчиваться после разговора. Вода затекала в босоножки, музыка стала ещё громче, а с крыши мне за воротник упала капля размером с перепелиное яйцо.

— Поехали куда-нибудь, — сказала я.

— Здесь минут двадцать до кафе.

— До любого тёплого места.

Он замялся.

— Я живу через две остановки. Можно у меня обсохнуть. Но если тебе не хочется…

— Хочется обсохнуть.

— Я понял.

Автобус пришёл полный. Мы стояли у задней двери, и я держалась за Романово предплечье, потому что до поручня не могла дотянуться. На повороте он обнял меня за талию. Я не отодвинулась.

У его дома пахло мокрым асфальтом и жареным луком из открытого окна. Роман долго искал ключи. Потом достал их из того кармана, в который уже дважды заглядывал.

— Ты нервничаешь?

— У меня там не убрано.

— Я с тобой в лифте, а не с санитарной комиссией.

Он посмотрел на меня.

— Всё равно нервничаю.

Мне стало легче. Я тоже представляла, как войду к нему, увижу кровать и не смогу придумать, куда смотреть.

Кровать оказалась за закрытой дверью. Сначала я увидела пять пар обуви в коридоре, складную сушилку и картонную коробку с надписью «Провода хорошие». Роман убрал кроссовки ногой, сразу пожалел об этом и поставил руками.

— Плохие где? — спросила я.

— Тоже там. Я оптимист.

Он принёс полотенце и большую серую футболку. Я переоделась в ванной, повесила платье на плечики над ванной. В зеркале отразилась женщина с размытой тушью и мокрой чёлкой. Футболка доходила почти до колен, ноги казались совсем голыми.

Я долго мыла руки, хотя уже помыла их.

Когда вышла, Роман стоял на кухне у открытого холодильника. Увидел меня и забыл закрыть дверцу. Холодильник запищал, и мы оба вздрогнули.

— Он всегда так реагирует на гостей? — спросила я.

Роман закрыл дверцу.

— Только на некоторых.

Я засмеялась и села за стол. Между нами опять было то тёплое, опасное молчание, от которого хотелось двигаться ближе.

В холодильнике нашлись яйца, помидоры и сыр. На полке стояла новая сковорода.

— Наконец посмотрю в деле, — сказала я.

— Только без завышенных ожиданий. Ей всего неделя.

Роман поставил передо мной доску, я начала резать помидоры. Он встал рядом, включил плиту, случайно задел моё плечо своим. Никакой музыки не было. За стеной работала дрель, холодильник урчал, я резала слишком толстые ломтики, потому что следила за его рукой.

— Можно тоньше? — спросил он.

Я подняла голову.

Он сразу понял выражение моего лица и чуть отступил.

— Для яичницы. Не вообще по жизни.

— А я уже почти ушла с помидором.

— Не уходи. Можно и так.

Я дорезала тоньше, толкнула его локтем. Он улыбнулся, и напряжение вышло из меня вместе со смехом. Было непривычно понимать, что замечание о помидоре не обещает длинного списка моих недостатков.

Мы ели у окна. Роман рассказывал, как три года снимал квартиру с приятелем, который ставил будильник на пять сорок и ни разу не вставал раньше восьми. Я — как мы с Таней в молодости делили единственное приличное пальто на свидания и однажды обе договорились на вечер пятницы.

— Кто пошёл?

— Таня. Я сказала своему, что заболела.

— Почему уступила?

— Её мужчина обещал ужин, а мой — погулять. В феврале. Мы приняли хозяйственное решение.

Роман засмеялся так, что пришлось поставить чашку. Я смотрела на него и думала: вот этого Денис не писал ему в инструкции. Этой истории Денис и сам не знал. Она случилась до него, и я почему-то много лет считала, что всё интересное из той жизни уже рассказано.

На холодильнике висела фотография Романа с пожилым мужчиной. Они стояли возле машины с поднятым капотом. Я узнала машину по руководству, которое он купил в том посёлке.

— Это твой отец?

Роман кивнул.

— Здесь уже плохо себя чувствовал. Но всё равно велел открыть, посмотреть. Будто я без него мог три гайки перепутать.

— Мог?

— Четыре. Там четыре было.

Он посмотрел на фотографию. Я не стала спрашивать, как отец умер. Роман сам заговорил после паузы: как приехал к нему с пакетом фруктов, как отец рассердился на виноград с косточками, как они вместо серьёзного разговора весь вечер смотрели передачу про ремонт дорог.

— Я потом всё вспоминал: надо было сказать что-нибудь. Спросить. А мы ругали дорожников.

Он усмехнулся, не глядя на меня.

— Он ругал?

— Ещё как.

— Значит, вечер был неплохой.

Роман провёл большим пальцем по ручке чашки.

— Наверное.

У меня сжалось сердце от знакомого движения: он снова трогал чашку, как в кафе, когда выбирал трудные слова. Я могла сказать, что мы непременно запишем его рассказ, сохраним память, придумаем что-то правильное. Вместо этого спросила, остался ли виноград.

— Что?

— Вы его съели?

— Съели. Он косточки в блюдце складывал, считал. Доказывал, что я купил самые дорогие отходы.

Мы оба засмеялись. Роман встал, убрал тарелки. Я хотела помочь, он сказал, что справится, и включил воду. Я сидела у него на кухне в его футболке, поджав согревшиеся ноги, и вдруг поняла, что мне не хочется проверять время. Совсем.

Пока он мыл посуду, я прошла в комнату за телефоном. На столе лежали распечатки, карандаш, раскрытая тетрадь. Я прочитала верхнюю строку прежде, чем сообразила, что это чужое: «Если вас мучают…» Дальше шла реклама средства для суставов.

Под листом торчал сложенный пополам договор. Мне хватило бы одного движения, чтобы посмотреть заказчика.

Я отступила от стола.

— Ты можешь брать книги, — сказал Роман из дверей.

Я вздрогнула.

— Я не книги смотрела.

Он перевёл взгляд на стол. Потом на меня.

— Я знаю, как это выглядит, — сказала я слишком быстро. — Просто увидела бумагу и подумала…

— Что это очередной заказ на кого-то?

Я не ответила. Роман прислонился к косяку.

— Оля, я могу сейчас показать все бумаги. Но завтра будет ящик, послезавтра телефон.

Мне стало жарко, хотя волосы ещё были мокрыми.

— Я не открыла.

— Вижу.

Он подошёл, положил на договор рекламный лист и убрал оба в папку. Спокойно, без вызова. Я смотрела на его руки и чувствовала злость — на него, на себя, на то, что хороший день всё равно упёрся в эту бумагу.

— Мне нужно время.

— Я даю. Но стол будет здесь. И бумаги тоже.

Он вышел на кухню. Я осталась посреди комнаты, кутаясь в футболку. Хотелось немедленно одеться и уйти, наказать его тем, что мне стало стыдно. Вместо этого я прошла в ванную, потрогала подол платья. Он был почти сухим.

Я переоделась, вынесла футболку аккуратно сложенной. Роман сидел за столом.

— Уходишь?

— Да. Но не из-за папки. Уже вечер.

Он кивнул, не поверив до конца, и это было видно.

— Мне было хорошо, — добавила я. — И сейчас тоже. Просто неловко.

Он поднял голову.

— Останься ещё на чай. Неловко можно и здесь.

Я поставила сумку на пол.

Во второй раз мы пили чай с сухими печеньями, найденными в шкафу. Роман разломил одно, понюхал и отложил.

— Нет. Это, кажется, для гостей, которых больше не зовут.

— Тогда мне два. Я сегодня отличилась.

Он покачал головой, выбросил пачку. Достал мёд. Мы поссорились совсем немного, не успев стать врагами, и теперь сидели за тем же столом, собирая ложками засахаренный мёд. Я не знала, считать ли это удачным свиданием. Но когда Роман проводил меня до остановки, я сама прижалась щекой к его груди на прощание.

Он обнял меня за плечи. Не поцеловал. Я чувствовала, как ему хочется, и от этого хотелось ещё сильнее.

— До вторника? — спросил он.

— До вторника.

Я поехала домой с его зонтом. Он остался стоять под козырьком, и я видела его ещё несколько секунд через мокрое стекло.

* * *

За три недели у нас появилось несколько простых привычек. Он спрашивал, удобно ли звонить. Я говорила, если была занята, вместо того чтобы разговаривать сквозь раздражение. Мы ели в кафе, ходили по городу, однажды вместе выбирали мне рабочий стул и не сошлись во мнениях. Я купила тот, который нравился мне. Роман помог донести коробку и не напомнил потом, что предупреждал, когда у меня затекла спина.

Я впервые приехала к нему в студию в конце рабочего дня. Женя оказался худым человеком в очках, который посмотрел на меня внимательно, но не стал изображать многолетнего знакомого.

— Ольга? Здравствуйте. Рома в аппаратной. Только осторожно, у нас порог.

Я осторожно перешагнула.

В комнате пахло деревом и свежей тканью. На стене висел лист

— Пять минут?

— Конечно.

Я устроилась на стуле. Он качнулся.

— Не тот, — предупредил Женя из соседней комнаты. — Этот у нас для оптимистов.

Я пересела.

Роман закончил, выключил оборудование и отдал Жене ключ. Никакого подаренного мне спектакля: человек доработал свою работу и вышел вместе со мной на улицу.

Мы шли до остановки пешком. Начинался ранний осенний вечер, в окнах уже горел свет. Возле дома с цветочным магазином я остановилась.

— Что? — спросил Роман.

— Ничего. Просто подожди.

Я взяла его за руку. Он посмотрел на наши пальцы, потом на меня.

— Я всё ещё боюсь, — сказала я.

— Я тоже.

Я шагнула ближе. Он коснулся моей щеки, осторожно, но не так, будто я могла сломаться. Ладонь была тёплая, у большого пальца осталась тонкая полоска от пореза.

Я подняла лицо сама.

Первый поцелуй вышел неловким: я улыбнулась раньше, чем он приблизился, мы задели друг друга носами. Роман тихо рассмеялся, и напряжение отпустило настолько, что во второй раз я уже не думала, как выгляжу со стороны.

Он обнял меня, я держалась за его рубашку. Мимо прошли люди, хлопнула дверь магазина, кто-то попросил пропустить к подъезду. Мы отступили, не разжимая рук.

— Пойдём ко мне? — спросила я.

Роман посмотрел мне в глаза.

— Ты уверена?

— В том, что хочу, — да.

Он кивнул и поцеловал меня ещё раз, коротко, прежде чем мы пошли к остановке.

Дома я сразу сказала, что ужасно нервничаю. Он признался, что тоже, и это помогло больше, чем любые уверенные слова. Мы долго сидели на кухне, пили воду, потом я взяла его за руку и увела из-за стола.

Утром Роман проснулся раньше. Я услышала, как на кухне щёлкнул чайник, но не встала сразу. Лежала под одеялом, трогала кончиками пальцев его подушку и прислушивалась к собственному состоянию.

Ничего не стало забытым. И всё же мне было хорошо.

Из кухни донеслось:

— Оля, у тебя яйца намертво прилипают к сковороде. Это особенность или я что-то делаю не так?

Я засмеялась в подушку, потом встала и пошла смотреть.

Глава 23. Десять дней

Когда развод был оформлен, я не почувствовала ничего торжественного. Вышла на улицу, проверила, на месте ли телефон, и вспомнила, что дома закончился стиральный порошок.

Денис шёл рядом. Мы ещё должны были завершить несколько договорённостей по квартире, но главное больше не зависело от того, кто кого убедит.

У пешеходного перехода он остановился.

— Подвезти?

— Я на автобусе.

Он кивнул. Под глазами у него лежали тени. Я знала, что Кира ушла: он сам сообщил это в одном из разговоров о вещах, словно новость могла повлиять на список книг, которые я забирала.

— Ты с ним? — спросил Денис.

Я посмотрела на светофор. До зелёного оставалось двадцать секунд.

— Да. Мы встречаемся.

— После всего?

— Да.

Он засунул руки в карманы.

— Получается, я сам вас познакомил.

Я повернулась к нему. В его голосе было знакомое желание хотя бы напоследок найти себе место в хорошем результате.

— Ты пытался сделать мне больно, чтобы я осталась. Я это помню.

Денис опустил глаза.

Загорелся зелёный. Люди пошли мимо нас, огибая неподвижную пару.

— Оля, мне правда жаль, — сказал он. — Я тогда…

Он остановился. Не стал договаривать про трудный период или мои обвинения.

Я кивнула.

— Мне тоже.

Мы перешли дорогу и разошлись у остановки. Я смотрела ему вслед несколько секунд. Потом подъехал автобус, и пришлось торопиться, чтобы успеть.

* * *

Через несколько дней Роману предложили десять дней выездной работы. Он рассказал об этом вечером, когда мы сидели у меня на кухне, а я пыталась вынуть из формы яблочный пирог. Пирог держался за дно с отчаянием, которого я от него не ожидала.

— В середине месяца, — сказал Роман. — Два города. Записи для выставочного проекта, потом монтаж здесь.

— Хороший заказ?

— Очень. Женя считает, что мы сможем рассчитаться за оборудование раньше зимы.

Я поставила форму на мокрое полотенце.

— Так соглашайся.

Роман не ответил сразу. Я посмотрела на него и поняла, что он ждал чего-то другого.

— А ты как?

— У меня выставка. Я всё равно буду занята.

— Я не спрашивал, найдёшь ли занятие.

Это было сказано мягко, но я уже успела рассердиться. На себя: я хотела услышать, что он не поедет, и при этом не собиралась просить. Очень удобная позиция — стоять с пирогом и ждать, пока человек угадает, чем доказать серьёзность намерений.

— Мне будет тебя не хватать, — сказала я. — Не знаю, этого ты хотел?

— Этого. И тебе меня тоже будет не хватать. То есть мне тебя.

Он запутался, махнул рукой. Я засмеялась. Пирог наконец вышел из формы, правда, отдельно от одного края.

— Отлично, — сказала я. — Уже порезан.

Роман взял ложку и собрал крошки. Мы ели ещё горячий пирог, обсуждали даты. Он возвращался за два дня до открытия, если не задержат запись. Я сказала, что хочу видеть его в зале. Он сказал, что тоже хочет прийти.

— Только не обещай, если это зависит не от тебя.

— Я могу обещать не соглашаться на дополнительные дни, пока не поговорю с тобой. Самолёт, к сожалению, мне не подчиняется.

— Ты пробовал уверенным голосом?

— На поезд действовало плохо.

Мы договорились созваниваться по вечерам, когда получится. Я не спросила, кто ещё едет. Потом спросила. Роман перечислил звукорежиссёра из другого города, двух музейных сотрудников и координатора Аллу. Я запомнила женское имя раньше остальных и сразу возненавидела себя за это.

Он увидел.

— Ты можешь спросить, — сказал он.

— Я знаю. Пока не хочу превращать человека в подозреваемую только за имя.

— Алле шестьдесят, и она вчера назвала меня мальчиком.

— Это не оправдание. Я тебя тоже могу.

Он наклонился, поцеловал меня, и я вцепилась пальцами в его плечо слишком крепко. Он не отстранился. Пирог остывал между нами на столе, я закрыла глаза, стараясь не думать о пустых вечерах, которые ещё даже не начались.

* * *

За два дня до его отъезда позвонил Денис.

Мы обсуждали последнюю коробку книг, оставшуюся в квартире. Часть была Асиной, и я не понимала, почему нельзя отдать ей напрямую. Денис сказал, что она не отвечает. Я сказала, что дочь на съёмке, перезвонит вечером.

— Ну, не хочет — пусть лежит, — ответил он. — Мне не мешает.

Я уже собиралась попрощаться, когда он спросил:

— Белов в командировку едет?

Рядом с ноутбуком лежала вилка от вчерашнего ужина. Я

— Откуда ты знаешь?

— У нас вообще-то одна сфера. Мне переслали заявку на голос, я увидел, кого выбрали. Не всё вокруг тебя, Оля.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Просто. Хороший проект. Через наше агентство тоже мог бы пройти. Зря он так категорично от меня отказывается.

Я отодвинула вилку.

— Вы это между собой решайте.

— Мы уже решили. Я предложил — он написал, что работать со мной не будет. Очень принципиальный стал. Интересно, надолго ли.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы не спросить дату, сумму и точную формулировку. Денис ждал. Я почти слышала, как он приготовился к продолжению.

— Про книги напиши Асе, — сказала я.

— Ты ему веришь?

— Пока.

Слово выскочило раньше, чем я успела выбрать достойное. Денис тихо усмехнулся.

— Вот именно.

Я закончила разговор и долго сидела, не закрывая ноутбук. «Пока» означало, что я не умею знать наперёд. Но в его исполнении превратилось в признание моей глупости.

Вечером Роман пришёл с продуктами. Я увидела пакет, сразу вспомнила гостиничные помидоры и рассердилась уже на собственную память. Он поставил всё на стол, вытащил яблоки.

— Ты просила кислые. Эти продавщица защищала лично.

— Денис предлагал тебе работу?

Роман замер с яблоком в руке. Положил его обратно.

— Да. На прошлой неделе.

— Почему не сказал?

— Потому что отказался.

Я засмеялась коротко и неприятно. Роман смотрел на меня, уже понимая, что дело не в яблоках.

— Ты решил, что мне не надо знать.

— Я решил, что не хочу приносить тебе каждый его звонок.

— А он принёс.

Роман выдохнул. Отодвинул стул, но не сел.

— Что он сказал?

Я пересказала. Включая своё «пока», о котором меньше всего хотелось говорить. Роман слушал, придерживая спинку стула, и я вдруг увидела, что ему тоже страшно. Не заметила бы, если бы он начал оправдываться громче.

— Я не скрывал от тебя переговоры, — сказал он. — Их не было. Он написал, я отказался. Потом заблокировал рабочий номер, с которого он писал.

— А с другого напишет?

— Тогда с другого откажусь.

— И не скажешь.

— Теперь скажу.

Мне не понравилось это «теперь», похожее на уступку сердитой женщине. Я стояла посреди кухни, которую сама снимала, и чувствовала себя у того же стола, где Денис говорил, что я слишком остро реагирую.

— Ты опять выбираешь, что мне знать.

Роман отпустил спинку стула.

— Да, — сказал он. — Я выбираю, что рассказывать про свой день. И буду выбирать. Но про Дениса стоило сказать. Я не подумал, что он позвонит тебе и подаст это как нашу тайну.

— Это и была тайна.

— Нет. Женя знал. Я не просил его молчать. Я просто не хотел снова проводить вечер втроём.

Он посмотрел на пустой стул рядом с моим, и я поняла, кого он имел в виду. От этого стало ещё больнее: Денис действительно вошёл к нам раньше Романа и уже час сидел за столом.

Я села. Положила ладони на колени, чтобы не начать убирать яблоки с ненужным грохотом.

— Я не хочу читать твою рабочую переписку, — сказала я. — Но если он появляется, мне надо знать до его звонка. Иначе я опять стою последняя в очереди за собственной жизнью.

Роман сел напротив.

— Хорошо. Про него — сразу.

— И если согласишься когда-нибудь…

— Я не собираюсь.

— Дай договорить. Если согласишься, скажи до того, как возьмёшь деньги. Чтобы я могла решить, хочу ли быть рядом.

Он помолчал.

— Я понимаю.

Я смотрела на яблоки. На одном был след от ногтя, наверное, продавщица проверяла плотность.

— Мне очень хочется потребовать телефон, — призналась я.

Роман достал его из кармана, положил на стол, но не придвинул ко мне.

— А мне хочется отдать и закончить этот разговор. Чтобы мы поели, легли спать, всё было нормально.

Я подняла глаза.

— Но завтра ты снова захочешь проверить, — сказал он. — Я тебе рассказал. Давай ещё поговорим, если нужно. Только без досмотра.

У меня защипало глаза. Я не хотела сидеть. Хотела за тридцать секунд увидеть переписку, облегчённо выдохнуть, обнять его, получить ещё один вечер. Я знала, как дорого потом обойдётся этот быстрый способ.

— Убери, — сказала я.

Он убрал телефон.

Мы долго молчали. Потом я спросила, сколько давал Денис. Роман ответил, что не уточнял, отказал до сметы. Я поверила не сразу. Сначала услышала, потом несколько раз повторила про себя, представляя все варианты, в которых он мог лгать. Устала. Сказала:

— Я хочу ужинать. И я всё ещё злюсь.

— Я тоже голоден. Злость в холодильник не уберём, испортится.

Я посмотрела на него и неожиданно рассмеялась сквозь слёзы. Он придвинул салфетки, не делая из этого примирения.

Мы приготовили макароны. Оба пересолили воду: я не заметила, что он уже посолил. Пришлось промывать, Роман ругался на дуршлаг, я держала кастрюлю и отвечала, что хороший дуршлаг, просто дырки не там. После ужина он спросил, остаться ли. Я сказала — да. Ночью мы долго лежали, не касаясь друг друга, потом я нашла под одеялом его руку.

* * *

В аэропорт я не поехала: у меня была запись в девять. Роман прислал фотографию стакана кофе и сухого бутерброда. Написал, что отъезд сразу оправдал себя кулинарно.

В первые дни мы созванивались по десять минут. Я рассказывала, как мы пробовали включить вступление через колонку и из соседнего зала сразу попросили сделать тише. Роман — как мужчина, которого они записывали, полчаса молчал перед микрофоном, а потом рассказал всё нужное, пока оборудование уже убирали.

На четвёртый день он не позвонил в условленное время.

Я смотрела на экран и чувствовала, как знакомая холодная волна поднимается от живота к горлу. В семь сорок отправила: «Всё нормально?» В восемь открыла его профиль. Последний раз был в сети в шесть двенадцать.

Я могла смотреть на эту цифру весь вечер.

В восемь десять позвонила Таня. Предлагала встретиться завтра, и я вдруг поняла, что разговариваю с ней вполуха, следя за верхней строкой экрана.

— Ты со мной? — спросила она.

— Не совсем. Роман не отвечает.

— Давно?

— Полтора часа.

Таня помолчала.

— Давай я не буду сейчас говорить, что это немного.

— Спасибо.

— Но и вместе сидеть у телефона не буду. Мне надо знать про завтра: у меня свободный вечер, потом три смены.

Я открыла календарь. На завтра стоял монтаж, который можно было закончить утром.

— В семь. Где хочешь?

Мы выбрали недорогую лапшичную. Пока обсуждали, Роман написал: «Прости. Застряли на площадке, телефон в сумке. Через двадцать минут наберу».

Я не бросила Таню на полуслове.

Роман позвонил через двадцать пять минут. Я сказала, что испугалась. Он извинился, не стал рассказывать, что взрослые люди не обязаны отчитываться. Я не стала спрашивать, что именно они делали последние два часа. Он рассказал сам: лифт не работал, пришлось спускать оборудование по лестнице, потом потеряли пропуск, все искали в одном кармане, пока не нашли в другом.

— Плохо предупреждаю, — сказал он. — Буду ставить напоминание, если увязнем.

— А я постараюсь не хоронить наши отношения до ужина.

— И меня заодно.

Я закрыла глаза, слушая его усталое дыхание. В гостиничном номере у него гудел кондиционер, кто-то постучал, спросил про завтрак. Он ответил, что подойдёт в восемь. Я не стала выяснять, кто стучал. Когда мы попрощались, убрала телефон в другую комнату и впервые за вечер услышала, что стиральная машина давно закончила.

* * *

Роман вернулся в среду. Я встретила его у метро с пакетом горячих пирожков: после выставочного монтажа у меня не осталось сил готовить. Он вышел с рюкзаком на одном плече, увидел меня и сначала удивился, потом так улыбнулся, что я пошла быстрее.

Мы обнялись прямо у лестницы. Рюкзак ударил меня по бедру, пакет оказался между нами. Я поцеловала его первой, не спрашивая, успел ли он соскучиться.

— Ты же говорила, работаешь до девяти, — сказал он.

— Работала до восьми. Потом поняла, что буква в подписи может подождать до утра.

— Чья буква?

— Моя. Ирина проследит, чтобы не убежала.

Он забрал у меня пакет. Мы пошли к остановке, рассказывая одновременно и перебивая друг друга. Я знала, что завтра снова буду уставшей, он снова может забыть предупредить, а мне ещё не раз захочется заглянуть туда, где лежит его телефон. Но сейчас рядом шёл человек, которого я ждала десять дней. Он тоже торопился договорить, чтобы услышать меня.

Глава 24. Голоса дома

Выставка открывалась в последнюю пятницу сентября. К этому времени я возненавидела семь звуковых дорожек, потом снова их полюбила, потом перестала отличать удачную паузу от случайной тишины и отправила файлы Ирине, пока ещё могла нажать кнопку.

Накануне мы расставляли таблички. На одной мою фамилию напечатали через «а». Я заметила ошибку раньше всех и попросила заменить.

— Завтра поправим, — сказал помощник, уже в куртке.

Раньше я ответила бы, что ничего страшного. Теперь достала из сумки распечатанный список.

— Давайте сегодня. Завтра вы будете заняты посетителями.

Он вздохнул, снял куртку и пошёл к принтеру. Я осталась рядом ждать, чтобы новая табличка не затерялась под другими бумагами.

Ася пришла помочь с экранами. Проверила, как запускается видео, отрегулировала яркость и заставила меня поесть принесённый сэндвич.

— У тебя лицо, как перед родительским собранием, — сказала она.

— Спасибо. Я именно такого эффекта добивалась.

Мы сидели на низком подоконнике в служебном коридоре. Дочь сняла кеды и пошевелила пальцами в носках.

— Роман придёт?

Я кивнула.

— Я его пригласила. Но тебе не нужно с ним разговаривать, если не хочешь.

— Я могу поздороваться, мам. Мне двадцать лет, я не укушу.

— Знаю.

Ася посмотрела на меня.

— Ты всё время теперь спрашиваешь, как бы меня не обидеть. Я не рассыплюсь. Просто не делай меня судьёй, ладно?

— Ладно.

Она доела свою половину сэндвича, скомкала бумагу.

— Папа мне вчера шкаф собирал. В комнате. Мы купили с девочками.

Я почувствовала короткий укол. Не ревность даже — боль от того, что жизнь, в которой мы делали такие вещи вместе, продолжалась без меня.

— Собрал?

— Одну дверцу перевесил вверх ногами. Но потом исправил.

Я улыбнулась.

— Хорошо.

Ася легко толкнула меня плечом. Мы посидели ещё немного, затем она обулась и пошла проверять экран.

* * *

В пятницу утром мне позвонила Валентина и сказала, что не придёт.

Я стояла перед зеркалом, пытаясь застегнуть платье на спине. Молния застряла на полпути, телефон лежал на подоконнике, до открытия оставалось несколько часов.

— Что случилось?

— Да ничего. Я послушала ещё раз. Что-то я там больно весёлая. Люди серьёзное рассказывают, а я про бигуди.

Я отпустила молнию. Ткань съехала с плеча.

— Вы хотите убрать запись?

Валентина помолчала.

— Нет. Я же согласилась. Только сама не пойду. Мне неловко стоять, когда люди слушают.

Я села на кровать. Могла убеждать, что она замечательная, что без неё всё потеряет смысл. Но уже знала: иногда человек не хочет становиться главным событием в комнате только потому, что удачно рассказал историю.

— Приходите после речи директора, — предложила я. — Когда начнут ходить по залу. Я не буду вас представлять. Если захотите, скажете сами.

— А где сесть?

— Поставлю стул у окна.

— Не тот низкий. Я с него не встану.

— Высокий. Со спинкой.

Она согласилась подумать. Я закончила звонок и обнаружила, что сижу уже десять минут в наполовину надетом платье. Позвонила Тане, которая обещала зайти по пути.

— Ты ещё не вышла?

— Выхожу.

— Мне надо помочь с молнией.

— Надо было это в приглашении написать. «Дорогие друзья, ждём вас на открытии застёжки».

Я рассмеялась и впервые за утро смогла вдохнуть полной грудью.

Таня приехала с маленьким пакетом. Сказала, что подарок даст после, сначала разберётся, почему я купила одежду, в которой нельзя жить одной. Вытащила из молнии нитку, застегнула.

— Всё. Теперь можно выходить замуж за кого угодно, включая саму себя.

— Давай без свадеб.

— С удовольствием. Я только туфли удобные разносила.

В пакете оказалась маленькая металлическая коробка для запасных карт памяти. Я открыла её, провела пальцем по мягким отделениям.

— Ты откуда знала?

— Ты три раза жаловалась, что носишь их в кармане и боишься постирать. Я иногда слушаю между котами.

Я обняла её. Она похлопала меня по спине и предупредила, что раздавлю коробку, а возвращать вещь в магазине ей лень.

* * *

В музее всё оказалось почти готово. Именно «почти» и заняло следующие три часа.

На столе перепутали карточки участников. В наушниках у второго стенда кто-то оставил слишком высокую громкость. У окна, куда я поставила стул для Валентины, сложили упаковочный картон. Павел вынес его, вытер подоконник и спросил, не принести ли ещё стульев.

— Два. Вдруг кто-то устанет.

— Все устанут. Это выставка, а не отдых.

Он улыбнулся, я тоже. После нашего кофе неловкость ещё иногда возвращалась, особенно когда мы оставались вдвоём. Но сегодня у каждого в руках был конец кабеля, и выяснять, кто что мог бы почувствовать, было некогда.

Ирина позвала меня посмотреть последние подписи.

Я вдруг захотела позвонить им и попросить прийти. Приглашение отправляла неделю назад, Лариса ответила, что постарается. Наверное, этого было достаточно. Люди могли дать мне фотографии и не посвящать весь день тому, как я их развесила.

Я убрала телефон. Через минуту он зазвонил сам.

— У вас парковка где? — спросила Лариса. — Алексей второй круг делает. Я ему говорю, высади меня, дальше катайся один.

Я объяснила, куда повернуть, выбежала к двери. Она вошла в хорошем пальто, с причёской, которую я раньше не видела, и сразу спросила, есть ли зеркало. Ветер растрепал волосы.

— Вы очень хорошо выглядите, — сказала я.

— Сейчас посмотрю, верить ли вам.

Алексей принёс пакет с яблоками. Я взяла, не зная, куда поставить. Лариса посмотрела на мои руки и забрала обратно.

— Потом заберёшь. Иди уже, тебя зовут.

Я отвела их к стенду. Лариса остановилась перед фотографией матери и вдруг перестала поправлять волосы.

— Здесь она молодая, — сказала тихо.

На снимке женщине было под шестьдесят. Алексей кивнул, не уточняя. Я отошла, оставив их рядом, и услышала, как Лариса стала рассказывать сыну про тот летний день — уже без диктофона и без меня.

* * *

Перед речью директора я забыла, куда положила свой текст. В нём было пять предложений. Я повторяла их утром по дороге, пока Таня застёгивала куртку в прихожей, пока включался компьютер. Теперь не помнила даже первого.

Ирина нашла листок под списком оборудования.

— На. И дыши.

— Я дышу.

— Тогда иногда выдыхай, а то подозрительно.

В зале собирались люди. Я заметила Асю у экрана, Ларису у окна, Павла возле двери. Валентина пока не пришла. Романа тоже не было.

Я проверила время. Он предупреждал, что запись может закончиться позже, придёт к началу свободного просмотра. Всё было ровно так, как мы договорились. Я всё равно искала его между чужими плечами и злилась на себя за то, что моя собственная выставка на несколько секунд стала залом ожидания.

Директор начал говорить. Я выпрямилась, убрала телефон в сумку. Слушала про память района, про людей, которые помогли собрать материалы. Услышав своё имя, не сразу поняла, что пора выходить.

Мне подвинули микрофон. Я взяла его, увидела Асю: она чуть подняла подбородок, показывая, что меня хорошо слышно.

— Когда мы начали собирать эти записи, я думала, что самое трудное — найти хорошие истории, — сказала я.

Дальше в тексте шло про выбор материала, но я уже смотрела на Ларису, которая держала пакет яблок на коленях, и не хотела читать канцелярское предложение.

— Оказалось, ещё труднее вовремя перестать задавать вопросы. Здесь люди говорят так, как им хотелось рассказать. Что-то мы не включили, хотя мне очень нравилось. За то, что мне разрешили оставить остальное, я благодарна каждому.

Я замолчала. В зале никто не торопил. Можно было добавить ещё красивую фразу, но пять предложений давно закончились, а я впервые не стыдилась того, как прозвучала.

— Спасибо. Теперь можно слушать.

Я вернула микрофон. Ася улыбнулась мне из-за экрана, не поднимая камеру. Она сегодня помогала с техникой, а не снимала моё доказательство счастливой жизни.

Когда люди пошли к стендам, я увидела Валентину. Она стояла у входа в тёмно-синем платье и разглядывала зал с видом женщины, которая пришла проверять уборку.

Я показала ей стул у окна. Валентина села, поставила сумку на колени. Через несколько минут к её записи подошли две незнакомые женщины. Надели наушники, послушали, одна засмеялась.

Валентина напряглась. Я стояла рядом и чувствовала, как хочется немедленно пояснить, что смеются в нужном месте. Потом вторая женщина сняла наушники и сказала подруге:

— У моей мамы точно такие сушилки были. Я под ними пряталась, когда за ней в парикмахерскую приходила.

Валентина подняла голову.

— Под какими, круглыми? — спросила она.

Женщина повернулась. Через минуту они уже обсуждали парикмахерскую на углу и мастера, которая стригла всех слишком коротко. Валентина сама встала со стула, подошла к фотографии, ткнула пальцем в край.

Я ушла, пока не заметили, что я улыбаюсь слишком широко.

* * *

Роман пришёл на открытие после работы. Без букета: я попросила ничего не приносить, потому что мне предстояло носиться по залу. Он привёл Женю, который сразу обнаружил, что штекер одних наушников вставлен не до конца, и молча поправил разъём.

— Только не переделывайте мне выставку, — предупредила я.

— Уже поздно, — ответил Женя. — Я спас один левый канал.

Роман улыбнулся. Посмотрел на меня в новом платье и ничего не сказал, потому что рядом Ирина звала меня к стойке. Просто коснулся локтя, отпустил, дал уйти.

Виктор Ильич приехал со взрослым сыном. Тем самым мальчиком с фотографии, который когда-то пытался съесть кулак. Теперь он был выше отца и держал в руках его куртку.

— Только не делайте громко, — попросил Виктор Ильич, надевая наушники. — Я свой голос не очень люблю.

— Я тоже, — призналась я.

Он посмотрел на меня с облегчением.

Мы включили запись. Он слушал, чуть наклонив голову. Я отошла, чтобы не стоять над ним. Сын устроился у соседней пары наушников.

В зале кто-то смеялся над рассказом Валентины, кто-то рассматривал старые квитанции за квартиру. Одна девочка никак не могла понять, почему по телефону с диском нельзя выбрать фотографию.

Я смотрела на людей и впервые за несколько дней перестала следить за длительностью дорожек.

Виктор Ильич снял наушники. Подозвал сына и показал ему что-то на стенде, потом обернулся ко мне.

— Вы ничего не пригладили, — сказал он.

Я сначала испугалась.

— Вам не понравилось?

— Понравилось. Я там как дома говорю.

Он пожал мне руку. Ладонь была сухая, жёсткая. Я почувствовала, что сейчас расплачусь прямо у стенда, и только кивнула.

* * *

Лидия Павловна пришла ближе к концу. Позвонила заранее, спросила, не поздно ли. Принесла в сумке контейнер с яблочными пирогами — такими, которые можно брать руками, не пачкая пальцы.

Мы давно переписывались отдельно от семейного чата. Пока редко. Она спрашивала про работу, я — про здоровье, обе осторожно обходили те места, где привыкли говорить «мы с Денисом».

— Я на пятнадцать минут, — сказала она. — Хотела увидеть.

Я повела её по залу. Она слушала внимательно, читала даже мелкие подписи. Возле фотографии старой парикмахерской задержалась.

— Здесь мне химическую завивку делали. Ужасную. Денис маленький был, плакал, когда увидел.

Я рассмеялась. Лидия Павловна улыбнулась тоже, потом лицо её стало серьёзным.

— Я тебя не сразу

Я посмотрела на неё.

— Мне хотелось, чтобы всё осталось как раньше. Я думала, если вы помиритесь, мне не придётся…

Она поправила ремень сумки.

— В общем, прости.

— Спасибо, что сказали. Я рада, что вы пришли.

Этого мне хватило на сегодня.

Роман подошёл попрощаться с Женей. Увидев Лидию Павловну, поздоровался. Она ответила, затем повернулась к стенду. Я не пыталась продолжить их разговор.

Через несколько минут Ася отвела бабушку к выходу. Роман остался рядом со мной.

— Ты устала? — спросил он.

— Ужасно. И хочу, чтобы никто не уходил.

Он посмотрел на людей у наушников.

— Понимаю.

Я взяла его за руку. В зале, где были мои знакомые, дочь, его товарищ. Мне не нужно было больше фотографировать это движение, чтобы отправить кому-то ещё.

* * *

Мы вышли последними вместе с Ириной. Она закрыла дверь и сказала, что завтра напишет мне про следующий проект: пока только идея, без сроков и обещаний. Я попросила написать в понедельник.

— Завтра я хочу ничего не слушать, — объяснила я.

— Профессиональная мечта, — согласилась она и пошла к своей машине.

Роман нёс мою сумку с ноутбуком, я — контейнер, в котором осталось два пирога. На улице пахло мокрыми листьями. Я сняла туфли на низком каблуке и переобулась в кеды прямо на скамейке, не обращая внимания на прохожих.

— Поедем ко мне? — спросил он. — У меня есть еда. Нормальная, не для праздничного отчёта.

— Завтра утром тебе в студию?

— К двенадцати.

Я покачала головой.

— Тогда лучше ко мне. Я хочу утром долго лежать, а не собираться, пока ты ищешь чистую рубашку.

Он подумал.

— Хорошо. Только у тебя нет моего зарядного.

— Купим по дороге. Или ты заберёшь из дома.

Мы решали самую обыкновенную задачу на свете. Я вдруг засмеялась, и Роман посмотрел на меня с вопросом.

— Что?

Я поднялась со скамейки.

— Люблю тебя, — сказала я.

Он замер. Сумка с ноутбуком съехала у него с плеча, он поправил её и только потом шагнул ко мне.

— Оля.

Я испугалась на секунду. Хотела пошутить, сказать, что это от усталости и пирогов, но удержалась.

Роман поставил сумку на скамейку и обнял меня.

— Я тебя тоже люблю, — сказал он возле самого уха. — Давно уже. Только всё время казалось, что этими словами я опять пытаюсь чего-то добиться.

Я прижалась к нему. Пироги между нами чуть не превратились в один большой, пришлось отодвинуть контейнер.

— Осторожно, — предупредила я. — Они ещё ни в чём не виноваты.

Он рассмеялся и поцеловал меня.

Потом мы пошли к остановке. Роман спросил, хочу ли я когда-нибудь жить вместе. Я ответила, что хочу, но сначала хочу пожить так — встречаться, оставаться друг у друга, узнавать, как мы сердимся и миримся, когда ни один не собирается уходить навсегда.

— Давай, — сказал он. — Я не тороплю.

У остановки я заметила автобус нашего маршрута и ускорила шаг. Роман подхватил сумку поудобнее, мы побежали, смеясь, а водитель подождал, пока я поднимусь по ступенькам с пирогами.

Мы сели рядом. Я положила голову Роману на плечо.

Домой ещё было ехать минут двадцать.

Эпилог. Без огурца

Через полгода мы собирались на четыре дня к морю. Роман освобождал время в студии, я сдавала последние правки, поэтому к вечеру перед поездкой чемодан стоял пустой, а на столе лежали два списка вещей, в которых совпадала только зарядка.

— Ты берёшь микрофон? — спросил он.

— Маленький.

— Он не становится отпускным от размера.

Я прижала диктофон к груди.

— А вдруг услышу интересный разговор?

— Тогда поговоришь. Ртом. Без сохранения проекта.

Я погрозила ему диктофоном и положила в ящик.

Мы теперь жили вместе, в квартире чуть больше моей прежней. Решение приняли после трёх месяцев встреч, двух неприятных споров о деньгах и одного особенно глупого — о том, можно ли сушить полотенца на дверце шкафа. Шкаф в итоге пострадал, Роман признал поражение, купили сушилку.

Студия не сделала его богатым. Иногда он приходил домой поздно, иногда я работала в выходные. Мы оба могли быть раздражительными, неуместно шутить и забывать купить хлеб. Однажды мы почти целый выходной не разговаривали после ссоры. Вечером оба вышли на кухню за чаем и наконец договорили то, что утром предпочли прокричать.

Сегодня он складывал футболки, а я пыталась выбрать книгу, которую успею дочитать до конца поездки.

Ася заехала за запасными ключами: обещала полить цветы. Увидела раскрытый чемодан и покачала головой.

— Мам, у вас самолёт завтра или в следующем месяце?

— Мы в процессе.

— Вижу. Процесс лежит на всех стульях.

Она обняла меня, взяла ключи с полки и попросила привезти из поездки местных сладостей. С Романом они обсудили её новый учебный фильм. К нему она привыкала медленно; он не пытался ускорять.

Когда дочь ушла, я открыла чат с Таней и отправила фотографию пустого чемодана. В ответ получила снимок кота, занявшего её дорожную сумку.

«У меня хотя бы пассажир готов», — написала она.

Роман принёс с кухни две бутылки воды и положил возле багажа.

— Обычная? — спросила я.

Он посмотрел на этикетку.

— Вроде да.

— Без огурца?

Роман поднял голову. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.

Я не забыла, как началось наше знакомство. Иногда боль возвращалась — от чужой похожей фразы, от внезапного воспоминания. Но рядом с теми пятью днями появилось столько других, что они больше не занимали всё место.

Роман сел на край дивана и протянул мне руку.

— Иди сюда на минуту.

— Нам собираться.

— Знаю.

Я подошла, села рядом. Он обнял меня за плечи, я устроилась удобнее, убрав из-под бедра его носок.

— Я рад, что мы едем, — сказал он.

— Я тоже.

Мы помолчали. Из открытого окна тянуло прохладой, на столе мигал мой ноутбук. Я встала, закрыла его и вернулась.

Чемодан подождал ещё немного.