Измена. Финальный аккорд

Глава 1. Марк

Мари Соль

Измена. Финальный аккорд

Я открываю окно. Зимний ветер холодит полуголое тело. Обдавая снежинками. Такие же точно сегодня я видел у неё на лице. И она улыбалась! Впервые за долгое время. И улыбка её, как нектар для моей израненной души.

Невольно вспоминаю, как точно также, открыв окно и замерев в оконном проёме, стоял. Но только не здесь, а в высотке на Батальной. Я иногда езжу туда! Просто мой герой живёт в высотном доме. Мне необходимо воссоздать атмосферу книги, как бы на время стать им.

В ту ночь я писал. Очень долго. Бессонно. Опомнился ближе к утру. Было начало шестого утра, кажется. День занимался. Зимой так неспешно светлеет. Я просто хотел остудиться, остыть...

Помню, как глянул на небо. Там облако в форме пчелы. Подумал в тот миг: «Всюду эти проклятые пчёлы! И теперь никогда не избавиться от этого наваждения».

Господи, как же я корил себя за то, что сделал. За то, что заставил её пережить! Ведь если б не я... У меня, по крайней мере, есть та ночь, украденная, незабываемая, ни с чем не сравнимая ночь рядом с ней. А что есть у неё? Только ненависть. Боль. Наш ребёнок...

Я не могу винить её за то, что она сделала. Ведь даже сейчас мне так жалко её! Эта процедура... аборт. Ведь она же болезненна, верно? Я надеюсь, что это не скажется на способности Ули родить. Если я в придачу ко всем тем бедам, что причинил ей, стану ещё и причиной бесплодия. Господи! Тогда уж мне точно в пору броситься вниз головой.

Усмехаюсь. Зажав сигарету в зубах. Выдыхаю дым в прорезь окна, как ответ на вторжение ветра. В то недавнее утро, я как будто всецело почувствовал всё и сразу. Накатило! Да так сильно... Что, бросив взгляд вниз с высоты шестнадцатого этажа, я не испугался. Я замер. Представил, как долго лететь до асфальта? И больно ли это — умирать?

Я обратился к ней мысленно. Ведь что я ещё мог в тот момент? Я просто отправил ей мысленный зов. В который уж раз моля о прощении. Моля о пощаде. Но не для себя. Для ребёнка! И если тому компенсацией должна стать моя жизнь, я готов...

Я вскарабкался на подоконник... Наверное, тот, кто смотрел в этот час из окна, удивился такому? Странно, что никто не вызвал полицию. Хотя, вероятно, что людям сейчас наплевать на других.

Я бы не прыгнул, конечно. Ведь я не безумец! Но мысль зародилась. Мне стыдно от этой мысли, от этой слабости. Равносильной той, когда я не сдержал свой интимный порыв.

В тот момент зазвонил телефон. Я вцепился в оконный проём. Спрыгнул на пол. Ощутил, как меня в самом деле трясёт.

«Вот дурак!», — отругал себя тут же. Неровен час, поскользнулся бы! И в самом деле убился.

На смартфоне была фотография Ули. И я сперва не поверил глазам. Взял трубку, позвал её. Она, кажется, была растеряна? А, может, и правда, ошиблась, ткнув в меня вместо Артура.

— Извини, я случайно тебя набрала, — сказала Ульяна и бросила трубку.

Я прижал телефон к губам и прикрыл глаза. Случайно? Спасибо на том.

В то горячее утро я убил. Но не себя. А своего героя. Да, чёрт подери! Я убил его. Хотя изначально не планировал. Но этот порыв, наказать себя, был так нестерпим. Полегчало ли мне? Я не знаю. Вот только книга теперь обрела драматичный подтекст.

Докурив, закрываю окно. До рассвета ещё нужно выспаться. Закончить главу. Для кого я пишу? Для неё? Для себя? Я не знаю.

На столе фотография Ули в тонкой рамочке. И взгляд у неё здесь весёлый, озорной. Я давно не видел её такой! Эта жизнь поломала её, словно веточку. И всему виной я.

Сначала эти чёртовы фотографии! И ведь это — лишь часть от той массы, что наснимал в самом деле. Лишь малая часть, которую я рискнул ей продемонстрировать. Не считая поцелуев его с этой девкой. Их объятий и жарких прощаний у двери подъезда.

Я бы мог промолчать. Нет! Я должен был. Только жить с этим, видеть её каждый день, и хранить эту тайну, не смог. Как не смог устоять, когда Уля пришла ко мне после.

Уж не этого ли я добивался? И как убеждал себя в тот момент, что это — знак свыше. Как уговаривал себя, усыплял свою совесть тем, что она напилась. Тем, что она добровольно упала в мои «загребущие руки».

Закрываю глаза, крепко стискиваю зубы. Каждый раз, когда думаю об этом, невольной мыслью, самой первой, отодвигающей стыд:

«Это было чудесно».

Или:

«Вот бы вернуться назад, чтобы вновь пережить».

Больно было лишь раз, когда Уля шепнула:

— Артур.

Я закрыл ей рот ладонью, и продолжил любить. Целовал её грудь, и живот. Целовал её всюду. Дышал ею! Жил ею. Делал своей. Я так ошалел от этой немыслимой страсти, что даже забыл вовремя вынуть. И уже когда сперма пошла, то очнулся, откинулся, вышел из нежной её глубины...

Я не думал. Молился! Я не хотел, чтобы так...

Вот только судьба распорядилась иначе.

Я никогда не узнаю, кто у нас мог родиться. Мальчик, или девочка? Чьи глаза были бы у малыша? Улькины, тёмно-зелёные вечером, светло-зелёные днём. А волосы чьи? А черты?

Господи, это так больно! Думать о том, что не сбудется. Вечно жить тем, что тебе не дано. Немудрено, что мой роман выходит таким нездоровым. Но это как диалог с самим собой. Только бумаге я смею доверить все свои страхи и тайны. Облечь их в сюжетную форму и дать им выход. А иначе сгорю...

Рядом с Ульянкиным фото — пчела. Да, мультик вышел чудесный! Всё же какая она молодец. Я ведь знал! С самого первого дня разглядел в ней потенциал. И я так счастлив, так горд за неё. Вот только... Ревную к Кириллу.

Их совместное фото на сайте мультфильма наводит на мысль: «Уж не начал ли он ухаживать за ней?». Он холост. Он молод. Он теперь её босс. Они видятся с ней регулярно! И я могу лишь гадать, о чём думает эта довольная физиономия в очках. И вид у него, в отличие от меня, жизнерадостный...

Интересно, она съела халву?

Господи, как мне её не хватает! Хотя бы просто видеть регулярно. Теперь я даже этого лишён. Заслуженно лишён. Заслужил, ничего не попишешь.

Возвращаюсь к работе. Не знаю, решусь ли издать это «чудо»? Сперва, наверное, Борьке покажу. Мы с ним с юности знаем друг друга. Он скажет правду, не станет юлить, приукрашивать. Скажет, как есть! Если это — дерьмо, то не стоит его выдавать за конфетку.

Нет, работа сегодня не клеится. Я смотрю на часы. Ровно десять. Сев на диван, оживляю смартфон. Нашу переписку с Ульяной не стал удалять. Перечитываю её, как художественный роман.

От банального:

«Скоро буду».

До: «Ненавижу тебя. Ты испортил мне жизнь».

В последнее время переписка превратилась в какой-то спокойный, лишённый страстей, диалог. И это меня напрягает ещё сильнее.

«С Новым годом, Ульяна! Я хочу пожелать тебе счастья, успехов в работе. Прости ещё раз. Знай, что я рядом».

Это я поздравлял. А она отвечает:

«Спасибо. Я знаю».

И всё.

Я пишу ей:

«Как тортик?».

Стираю. Выглядит глупо. Печатаю:

«В камерном театре идёт «Холстомер». Ты не хочешь сходить?».

Она молчит. Ну, что ж? Моё дело предложить. И это, как и другие многочисленные предложения, будет отвергнуто.

Любопытно, она ещё ходит на концерты Липницкого? И что между ними вообще...

Вдруг смартфон оживает. Я хватаю его, позабыв обо всём.

«А когда?», — всего лишь короткая фраза. А у меня не хватает эмоций, чтобы выразить всё, что я чувствую прямо сейчас.

Когда? Когда! Чёрт, когда же оно...

Начинаю листать афишу.

«В эту субботу», — пишу, с замиранием сердца жду ответа.

«Я подумаю», — пишет она.

Что ж, подумаю, это уже не отказ! Это надежда.

Билетов у меня ещё нет. Но я намерен их раздобыть прямо сегодня. Заплачу любые деньги, лишь бы разжиться местами, самыми лучшими. С которых будет видно сцену. Знаю, что Улька любит такие спектакли. Там драма. Быть может, всплакнёт? Я утешу. Хотя бы платок протяну! Посижу рядом с ней. Утолю этот голод...

Вот, опять накатило. Каждый раз так, стоит вспомнить!

Я клялся себе удалить эти фото. Не смог. Ведь на них же — она! Я просто их запаролил. Ну, мало ли что? Мой смартфон всегда при мне. Но всё-таки, если...

В папке «ук» я храню то, что другим людям видеть не следует. Никому нельзя знать, что за фото хранит мой смартфон.

Почему УК? Потому, что Уголовный Кодекс. И я нарушил его! Интересно, подай она иск, то меня бы призвали к ответу?

Открываю её, эту папку. А там...

На фоне клетчатой ткани — кусочек груди. Нежный розовый выступ соска, зацелованный мною. Спущенный с плечика кружевной край белья. Матовый плоский животик с пупком, где бывал мой язык. Округлость бедра, и манящий пушком нежно-русых волос, треугольник...

Закрываю глаза, откинувшись на спинку дивана. Тяну воздух сквозь сжатые зубы. От одной мысли об этом меня бросает в жар. Тело как будто простреливает! Такой эрекции у меня даже в юности не было. Даже с Веркой, женой...

Опускаю штаны, воскрешаю в уме её образ. Ульяна. Смеющийся взгляд. Озорная улыбка. И запах. Цветочный и солнечный вкус её кожи. Моя. Ты моя...

«Извини», — смартфон на сидении сбоку жужжит.

Я хватаю его, словно Уля может увидеть, чем я тут занимаюсь.

«В субботу не смогу. Занята».

Настроения как не бывало! Возвращаю на место штаны.

«Жалко, хороший спектакль», — отвечаю.

«Как-нибудь в другой раз», — пишет она.

Я как пёс, наслаждаюсь подачкой. «В следующий раз» и «никогда в жизни» — это вроде как разные вещи? Незначительный, но всё же прогресс.

«Ромашки не успели замёрзнуть?», — пишу я на свой страх и риск.

Она отвечает не сразу. Вместо слов присылает мне фото ромашек, которые я подарил. Они мелкие, белые. Похожие на полевые. Вперемешку с какой-то красивой травой. Знаю, что Липницкий обычно дарил ей розы! А она как-то раз обмолвилась, что, мол, любит полевые, но стесняется мужу сказать...

На фото ромашки выглядят бодро.

«Спасибо», — отправляет вдогонку.

«Я рад, что тебе нравится», — отвечаю.

«Извини, Марк, я спать», — пишет Уля.

И маячок, горевший зелёным светом рядом с её именем, гаснет. Я хочу написать, но не решаюсь. И только шепчу в тишину:

— Доброй ночи, любимая.

Глава 2. Ульяна

Когда возвращаюсь на кухню, то мама уже подготовила мне «угощение». Я закатываю глаза и кошусь на стакан с содержимым зелёного цвета:

— Мам, ты опять со своими смузи?

Мама всерьёз озабочена тем, как я питаюсь, как сплю и как выгляжу. Кажется, она в детстве не так заботилась обо мне, как сейчас.

— Так, а ну пей! — гневно цокает, повернувшись ко мне от плиты.

Я сажусь и, отставив стакан в сторону, тянусь за тортом. Мой излюбленный Санчо! Уже порезан на кусочки. Один из которых беру.

Мама тут же его отбирает и возвращает обратно стакан:

— Торт после смузи!

Я с мучительным вздохом смотрю на неё:

— Ма, ну я ж не ребёнок?

— А кто ты? — вытирает она мои пальцы салфеткой. Те извазюканы в креме.

Тут же, оставив готовку, садится на стул и без зазрения совести ест мой кусочек торта. Мне назло!

— Вообще-то это для меня принесли, — напоминаю, берясь за стакан. Сперва нюхаю. Запах в целом съедобный…

— Ну, Марк же не знал, что ты в положении, — язвительно хмыкает мама, — А иначе бы принёс тебе что-то полезное. Орехи, к примеру! Изюм, курагу.

Я, отпив глоток смузи и покривившись для вида, продолжаю тянуть по глотку.

— Ой, да не морщись ты так! Там морковка, авокадо, да ещё и банан! Всё полезное, всё для ребёнка, — отвечает мамуля, поедая мой торт.

Я вздыхаю. Она между тем, «деликатно» возвращается к теме осведомлённости Марка:

— И когда ты собираешься ему сказать?

— О чём сказать? — тяну время.

— Ульян! — возмущается мама, плюнув на столик тортом.

Я смеюсь:

— Никогда.

— Ну, не дури! — злится она, — Всё равно же узнает.

— Чем позже, тем лучше, — отвечаю серьёзно.

Ромашки, которые он подарил, распушились, отогрелись, и выглядят так, будто бы только что с поля. Хотя на улице мокрая зима. Снег тычется белыми хлопьями в стёкла.

Январь на исходе. Животик уже слегка выпирает. Но в свободной одежде не видно пока. Вот я и ношу свободное, как минимум на размер больше, чем нужно. Благо, сейчас оверсайз в моде!

— Ну, ты же запишешь его отцом? — уточняет мамуля.

— Для себя, ну, понятно, — машет мама рукой, — Я имею ввиду, алименты? Не нужно тебе, о ребёнке подумай. Тисман — денежный мужик, щедрый. Не поскупится!

— Я же сказала, мам, — начинаю я злиться, — Мне от него ничего не нужно!

— Вот же упёртая! — цокает мама, доедая второй по счёту кусок.

— Папе оставь, — говорю.

— Чего папе оставить? — уточняет вошедший на кухню отец.

Лысина от света лампы сияет, на кончике носа очки.

— Тортик, папуль! — предлагаю ему.

Папа гладит животик. Тот у него, навскидку, тянет на шесть месяцев примерно. Скоро сравняемся!

— Это кто ж такой щедрый? — окинув взглядом «дары», уточняет папуля, — Артур, али Марк?

— У нас и ещё один кандидат имеется нынче, — мама с ехидцей косится, — Кириллом зовут. Новый Улькин начальник.

— Ох, сердцеедку вырастил, ты погляди! — шутливо журит меня папа.

Я по-детски краснею. Мы с мамой не стали ему говорить про нас с Марком. Он думает, я «отомстила» Артуру. Ни к чему папе знать! А то ещё удар хватит. Он и так тяжело перенёс обе новости. Одну — от расстройства. Другую — от радости. Что станет дедом, воспринял в слезах.

— Ну, а то! — подхватывает мама, — Замужем за одним, ребёночка ждёт от другого, а глазки третьему строит!

Я окончательно заливаюсь краской. Допив смузи, встаю:

— Да ну вас! — и, прихватив кусочек торта, ухожу в свою спальню.

Здесь всё как в детстве. В углу колыбельная. В ней плюшевый мишка, зайка с бантиком на ухе. Я сажаю пчелу, принесённую Марком. Машинально берусь за деревянный край и начинаю качать.

— Баю, баюшки, баю, не ложися на краю, — вырывается тихо.

Усмехаюсь самой себе. Как жить? Не представляю! Но знаю одно. Я рожу малыша. И я буду любить его сильно. У него будут чудесные дедушка с бабушкой. Двоюродный братик и дядя. А папа? Ну… Как повезёт.

Смартфон на тумбочке пиликает. Я беру его в руки. Вздыхаю.

Марк пишет:

«В камерном театре идёт «Холстомер». Ты не хочешь сходить?».

Знаю этот спектакль. Была на нём как-то с Артуром давным-давно. Плакала, помню. А он не смотрел! Слушал звуки. Сказал мне потом, что озвучка была бездарная.

«А когда?», — уточняю.

Хотя не пойду. Ведь знаю заранее! Так зачем тогда спрашиваю? Чтобы не отказывать сразу. Всё-таки, Марк озаботился. Тортик принёс.

«В эту субботу», — пишет он вскоре.

Я сажусь, прячу ступни под себя. Я так много раз думала, как расскажу ему правду. Конечно же он не оставит меня! Но хочу ли я этого?

«Я подумаю», — пишу.

Я скучаю по нам прежним. По «Тисман Паблишинг», в котором работала с юности. По нашему коллективу, где каждый старался как мог! По тому времени, когда могла войти в кабинет Марка. Шутить, улыбаться ему…

Злость улеглась, но обида осталась. «Питер Ко» не заменит мне этого! Слишком срослась я с издательством. До такой степени, что как-то раз увидав Веронику в бассейне, пустила слезу. Я же терпеть не могу Веронику Беляеву! А вот увидела и накатило.

«Извини, всубботу не смогу. Занята», — пишу Марку.

Концерт в филармонии тоже в субботу. Липницкий заявлен как «гвоздь». Думаю, может, сходить? Подарить ему каллы? Мы не виделись с ним с той встречи в кафе. Когда я ушла, объявив об аборте. Филармония, очевидно, не в курсе того, что маэстро с душком. Их кассирша звонила, сказала, что мне, как обычно, отложит билеты в партер.

«Жалко, хороший спектакль», — пишет Марк.

«Жалко у пчёлки», — хочу написать. Неужели, он думает, это в порядке вещей? Что можно загладить вину вот так, пригласив меня в театр?

«Как-нибудь в другой раз», — выбираю нейтральную форму.

То, что случилось, уже не стереть. Он прав, что малыш ни при чём! Ребёнок не виноват, что его отец поступил со мной так… отвратительно. И теперь каждый раз, видя Марка, я представляю себе во всех подробностях, как это было. Как он меня… Сколько раз? И в каких позах? И этот стыд, этот жуткий немыслимый стыд вынуждает меня избегать его взгляда.

«Ромашки не успели замёрзнуть?», — пишет, снабдив сообщение смайликом.

Ромашки. Я шумно дышу. Луна между шторок глядит на меня с укоризной. Устав сидеть, отправляюсь на кухню. Мамуля с отцом смотрят телик в гостиной. Оставленный мамой свет над газовой плитой превращает кухню в уютный кокон.

Я делаю фото ромашек. Красивые, правда! Невинные, нежные. Совсем не такие, как я.

«Спасибо», — пишу. Отправляю ему фотографию. Хочу написать, чтобы больше таких не дарил. И вообще! Не приходил. Мне не радостно видеть его. Слишком больно…

«Я рад, что тебе нравится», — пишет Марк.

Рад он! Подумайте только?

Я глажу живот. Спать не хочется. Мысли блуждают в моей голове, как шальные. Кирилл ведь тоже не в курсе, что я в положении. Это пока он любезен со мной. Даже кажется, слишком! А вот узнает, и тоже поставит крест на мне, как на женщине. Ну, кому охота воспитывать чужого ребёнка? Кому-кому? Липницкому! Сам предложил. Только я не хочу.

Так что, при всём богатстве выбора, мне суждено быть одной.

Пишу сообщение:

«Извини, Марк, я спать», — и выключаю звук.

Мелкие, яркие, буйные «солнышки» белых цветов смотрят в разные стороны. Я вытягиваю из букета самую ближнюю ромашку. Начинаю отрывать лепестки, про себя говоря: «Любит, не любит, любит, не любит…».

На третьей, когда лепестков на столе уже целая горка, в проёме кухонной двери появляется мать.

— Ты чего истребляешь цветы? — отбирает последний.

— Подожди! — возмущённо встаю, сосчитав лепестки.

Вот же чёрт! Опять выпало «любит».

— Как ребёнок, ей Богу! — вздыхает мамуля, бросив в урну три стебелька, — На кого хоть гадала? — уточняет, присев к столу.

Я машу рукой:

— Какая разница?

Мама же, вынув из вазы одну, принимается рвать лепестки.

Я смеюсь.

— Не мешай! — отзывается мама, шепча заклинание всего из двух слов.

— Любит! — произносит она, наконец, дойдя до финального лепесточка.

— Ну, а ты на кого? — вопрошаю.

— На отца твоего, на кого же ещё? — отвечает она. И мы обе смеёмся.

Глава 3. Артур

Белка лежит на боку. Её хрупкое плечико мерно вздымается. Дремлет, наверное? Кожа у неё такая белая, словно фарфор. Ещё и поэтому «Белка»! На фоне её тела, светлого, мраморного, почти безволосого, моё собственное кажется каким-то чумазым, первобытным что ли.

Первый наш раз состоялся уже так давно. Но я до сих пор помню! Ведь я же фактически взял её силой

Это был очередной наш урок. Я тогда уже учил, преподавал официально. Ко мне приходили в основном подростки. Она была самой старшей моей ученицей. Это она предложила уроки давать! И я никогда не брал с неё плату.

Бэла неизменно всегда оставляла мне деньги на тумбочке. А я на эти деньги покупал ей какие-то подарочки. И тоже их оставлял. И наблюдал, как она радуется, одновременно смущаясь и пытаясь выразить своё недовольство тем, как я расходую деньги.

Мы как-то играли в четыре руки. Её пальцы задели случайные клавиши. Вдруг меня точно громом ударило!

— Стой, — попросил, — Повтори.

— Ч-то повторить? — испугалась она.

Я на память воспроизвёл этот мелкий «дефект». Переход из е-минора в адажио.

— Ну-ка подыграй мне, — поставил её на «позицию».

Пальчики Бэлы давили на клавиши ровно и монотонно. А у меня в голове между тем проступала структура симфонии. Точно как у Ульянки на фотографиях, когда она их проявляла, проступали силуэты людей и домов. А у меня обозначилась музыка…

Я наиграл, записал, зачеркнул. Записал новый темп, новый ритм, шаг ускорил, замедлил. Приблизил к развязке. Это был ещё только набросок чего-то большого. Но главное я уловил! Даже взмок.

Бэла, к моменту, когда я закончил записывать, тихо, как мышка, сидела по правую руку.

Помню, как я повернул к ней лицо, улыбнулся, сказал:

— Ты — моя муза.

Глаза её вспыхнули, грудь поднялась и застыла. Так, словно она задержала дыхание.

Не помню, как стал целовать её в губы. Как Бэла сперва отвечала, затем её руки упёрлись мне в грудь.

— Артур Яковлевич, пожалуйста… нет, — прошептала она.

Только я уже был глух к этим её мольбам. И в каждом её «Нет» слышал отчетливое «Да, да, да».

Я не сумел расстегнуть и порвал её платье на вороте. Спустил ткань с нежных плеч. Принялся целовать…

— Пожалуйста… Что вы делаете? А… ртур Як-ковлевич, — прошептала она, когда моя рука пробралась к ней под юбку.

Я нащупал всё разом! И влагу, и дрожь, и мурашки на бёдрах… И совершенно утратил контроль над собой.

После этого Бэла лежала и плакала. Отвернувшись от меня спиной и завернувшись в простыню. Тогда ещё моя квартира была такой, «лысой».

— Что же теперь будет? Зачем же вы это…, - не прекращала она всхлипывать.

Я сидел у окна и курил. И смотрел на её вздрагивающие плечи. И думал: «Какого же хрена я только что сделал?».

— Всё хорошо будет, слышишь? — сказал ей, — Прости.

Она успокоилась и рассказала мне о своём первом опыте. О том, как её изнасиловал парень на свидании. И тоже, как я, на её «нет», не обратил никакого внимания. Вот тогда я действительно ощутил себя полным уродом!

— Прости, девочка, — принялся гладить её плечи, — Прости. Я не хотел, чтобы вышло вот так. Я же просто… Ты же просто… Ты вернула меня к жизни, понимаешь? Это ты! Это всё ты.

В этот раз она уже сама заключила моё колючее от щетины лицо в свои нежные ручки. Посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

— Я люблю вас, Артур Яковлевич! Я вас больше жизни люблю.

Ну… и у нас случилось всё во второй раз. И уже безо всяких там «нет». Только «да» звучало теперь из её приоткрытого ротика…

Это было давно. Я хотел соскочить. Не единожды! Даже не раз расставался с ней. Но, указав ей на дверь и порвав все связи, натыкался на эту «дыру». Она возникала всегда, когда Бэлы не было рядом. Насколько же сильно нуждался в ней. Настолько же сильно хотел оттолкнуть. Когда она рядом, гоню! А когда её нет, призываю.

Вот, как и сейчас. Оттолкнул. И призвал. Сам же первым набрал. Позвонил, попросил:

— Приходи.

И она не пришла. Прибежала! Ворвалась. Запыхавшись с улицы. Принеся с собой ветер зимы. Я, разгорячённый игрой, прижал её к себе и уже не сумел оторваться.

Белку нужно принимать как лекарство, дважды в неделю. И я принимал! Эти две жизни, как параллельные прямые, никогда не должны были пересечься. Белка никогда не претендовала на что-то большее. Уют навела, это да! Но я и не думал, что этот уют Ульяна воспримет вот так, очевидно.

Ну, шторы! Подумаешь, шторы? Что я сам не мог шторы повесить? Ну, каллы эти чёртовы в вазе. Уж сколько я раз порывался их выбросить. Только не смог. Это любимые цветы Белкиной мамы. А она до сих пор страдает по ней.

В общем, запутался я, потерялся. Не знал, как быть! Не мог отказаться от Ули. Ведь она — это всё. И от Бэлы не мог. Просто Бэла, она как цветочек. Который сорвал, и поставил в вазу. Не будешь менять ему воду, погибнет. У неё даже матери нет.

Улька всегда была в чём-то сильнее меня. Приземлённее, что ли? Хотя и она — не рабочий класс. Но до меня далеко! Рисунки и фотки — ведь это не музыка. В музыке чуткость важна. А в художке делов-то — стирай, да рисуй! Это Тисман её подтолкнул. Если б не он, то она бы так свадьбы и щёлкала.

Интересно, чего она из «Тисман Паблишинг» ушла-то? Неужто старина Марк вдруг решил приударить за Улей? Я ведь знал, что он к ней не ровно дышит. Оно видно за версту! А Улька, такая наивная, делала вид, или правда не знала.

Теперь она работает в каком-то «ПитерКо». Там же мультфильмы снимают. Мультфильм получился зачётный! Я, правда, весь не смотрел. Не сумел. В горле встал ком. Ведь мы же с ней вместе этих пчёл сочиняли! Я же ей сюжеты подбрасывал. Вот это, к примеру, где Уся и Буся вместе смотрят кино. Или на море летят, и у Буси от тяжести сумок испарина…

Сучка она, Севастьянова. Ведь я же готов был простить ей измену. Простил! И ребёнка готов был воспитывать. Чужого, на секундочку, ребёнка! От какого-то там мужика, который кончил в неё. Это нормально вообще?

Ведь я же нутром ощутил в то самое злосчастное утро, когда она заявилась домой, что с мужчиной была. С мужиком! Запах этот, и взгляд. Да всё разом! Но поверил ей. А она обманула. Обман ей простил. А вот это… аборт. Не прощу.

Белка делает вздох, и, откинувшись на спину, продолжает дышать, выставляя моему взору два упругих, увенчанных красными точками холмика.

Я усмехаюсь, провожу языком по губе. Осторожно касаюсь сосочка. Белка стонет тихонечко. И я чуть сильнее сжимаю его.

— Артур, — повернувшись ко мне, она

Она зовёт меня всегда только так, полным именем. Так как сокращения разные, на её взгляд, недостойны меня. Я — король. Я Артур. Я — Великий.

— Иди сюда, моя спящая красавица, — обнимаю её, зарываюсь носом в копну тёмных, как крыло ворона, волос. Белка тёплая, манкая, нежная…

Но почему-то я вижу совсем не её.

— Слишком поздно, Артур, — слышу я голос Ульяны. И перед мысленным взором её равнодушный, решительный взгляд.

Чёрт возьми! Да ведь этот ребёнок не мой. А чувство такое, что мой. Что она моего погубила. Убила. Лишь бы только не быть со мной рядом. Убрать меня из своей жизни подальше. Как ненужный элемент.

Стерва! Сука. Ненавижу её. И люблю… До сих пор люблю! И ненавижу.

— Дрянь, потаскуха, — шепчу, позабыв обо всём.

Руки Бэлы скованы моей ладонью у неё за спиной. Лицо её тонет в подушке. Она что-то стонет сквозь пух. Я уже не внимаю мольбам. Я вошёл! Я внутри. Я рычу и вторгаюсь…

— Вот так! Так! Так! Поняла? Поняла? Ты моя! Ты моя! Сука, дрянь! Ты моя! — я кончаю так бурно, упав, распластавшись. Впиваясь затылком в подушку. И видя, подёрнутый дымкой дурмана, лепной потолок.

Белка плачет, скрутившись в узелок на кровати.

«Господи, да что ж я за зверь?», — укоряю себя.

— Бельчонок, малыш, ну прости, — набросив на нас одеяло, я притягиваю её к себе. Она дрожит и всхлипывает, как маленький нежный зверёк. Напуганный страшным охотником.

— Что я не так сделала? В чём я виновата? — шепчет сквозь слёзы.

Я веду носом по шее, где только что кусал:

— В том, что ты сводишь меня с ума, превращаешь в животное, слышишь?

Притихнув, она жмётся спинкой ко мне.

— Пробуждаешь самые низменные инстинкты, — продолжаю в своё оправдание.

Бэла теперь усмехается:

— Правда?

— Конечно, — обнимаю её крепко-крепко.

— Я тебя люблю, — отвечает она, — Даже таким, ненасытным.

Теперь уже я усмехаюсь. Сказать, что я её тоже люблю? Это слово, «люблю». Я его ненавижу! Теперь никогда никому не скажу.

— Я тебя тоже, — роняю на выдохе.

Успокоенная этим, Белка опять принимается ровно дышать. Жаль, что я бесплоден! Говорят, от смешения разных кровей получаются очень красивые дети.

Глава 4. Ульяна

Сегодня решила затариться в супермаркете. Слиняла пораньше с работы, ходила к врачу. Врач сказал, что всё отлично у нас с малышом! Но я всё равно ощущаю какую-то свою вину перед ним. Читала, что дети в зародыше чувствуют, если их не хотят. И поэтому я каждую ночь, перед сном говорю с ним. О том, как сильно люблю! И прошу прощения за всё, чего делать не стала.

В отделе бытовой химии и косметики уже торчу где-то полчаса. Теперь у меня гонорары, а не только оклад. За мультфильм на мой счёт упало столько, что я запросто могу скупить все эти полки с косметикой, и не обеднею. Причём, Куликов говорит, что это — только начало. А что будет дальше? Представить боюсь!

Темнеет рано. И в панорамных окнах супермаркета уже виднеются огни фонарей. Сыплет мелкий снежок. Новый год был бесснежным. Может, хоть теперь зима компенсирует мне нехватку белого цвета?

— Крем от растяжек, — читаю инструкцию.

Пожалуй, это мне в скором времени пригодится. А ещё для упругости, от целлюлита, от жира, от сухости кожи. О, господи! Как подумаю, сколько всего нужно будет купить... Голова идёт кругом.

Выглянув из-за стенда, и убедившись, что на кассе очередь, я решаю использовать время во благо своей личной жизни. А именно, набираю Артура. Он так и не ответил на моё заявление о разводе! Молчит. Игнорит. А я, как бы, не против ускорить процесс. Не хватало ещё, чтобы малыш родился «в браке». В браке, которого нет! И Липницкий опять попытался присвоить себе моё чадо.

Он берёт трубку не сразу. Долго слушаю гудки. Только сильнее раздражаюсь. И когда отвечает, то мой голос совсем не приветливый.

— Улька, привет! — он натянуто рад.

— Здравствуй, Липницкий, — натужно улыбаюсь своему отражению в стекле.

— Соскучилась? — хмыкает он.

Я беру себя в руки, выдыхаю скопившийся в лёгких воздух. Не позволю ему себя вывести! Чтобы ни малейшей эмоции не проскользнуло.

— Я по делу, Артур, — говорю деловито.

— Ммм, — тянет он, — Звучит пугающе.

— Когда ты в последний раз был на Госуслугах? — интересуюсь.

Он задумчиво пыхтит:

— Госуслуги... Это типа, где всякие справки дают? А где это?

— В интернете, — всё с той же улыбкой давлю из себя, — Знаешь, где интернет? В браузере. Рассказать, где находится браузер?

— Ладно, ладно, — прерывает меня, — Я всё понял! Это сайт такой.

— Правильно, — хвалю его, — И?

— Ну... это... Уль, — его тон не предвещает ничего хорошего, — В общем, у меня там кабинет личный взломали. Я пока что работаю над этим. Ну, доступ к нему ограничен.

— Угу, — закрываю глаза, чтобы не закричать, — Чудненько!

— Правда! — взрывается он, — Хочешь, вышлю скриншот? Там прям так и на писано: «Нет доступа к личному кабинету».

— Ну, что же, тогда добро пожаловать в суд, — выношу я вердикт.

— В суд... Зачем? — недоумевает Липницкий.

— Для развода, Артур! Для развода, — не могу я сдержать в себе гнев, — Я надеялась, сделать всё дистанционно. У нас с тобой нет ничего! Ни детей, ни имущества.

— Ничего, кроме наших сердец, — вздыхает на том конце провода Артур.

— Но если не хочешь, — продолжаю, игнорируя его драматизм, — Тогда через суд!

— А ты прямо хочешь? — упирается он в это слово.

Я не знаю, чего я хочу! Но я знаю, чего не хочу. Не хочу оставаться женой музыканта Липницкого. Не хочу иметь штамп в паспорте, подтверждающий наше родство. Хочу покончить с этим, раз и навсегда. Пока живот незаметен под платьем.

— Да, я хочу, — отвечаю уверенно.

— А может быть, ты уже и замену мне подыскала? — язвительно хмыкает он, — Потому и торопишься.

— Моя личная жизнь тебя не касается, — говорю я ему, — Ты мне замену нашёл ещё в браке, и что?

— Ладно, Ульян, — он вздыхает так, как будто до этого нёс тяжкий груз, — Просто... Тут у меня ситуёвина. В общем! Маячит поездка в Дубай, в недалёком будущем. Но пока неточно! И мне сейчас ну никак разводиться нельзя.

— В смысле, нельзя? — хмурюсь я своему отражению в стекле, — Туда что, не берут разведённых?

— Туда берут разных. Но... Чёрт! Просто любая мелочь может сыграть сейчас против меня. Ведь это моя репутация! Ты ведь знаешь, как я долго этого ждал? Как давно меня никуда не звали! Ульян, ну войди в положение! — молит Артур.

Его тон мне

— Артур, это всё отговорки..., - начинаю устало, — Ты просто тянешь время. Я не знаю, зачем?

— Как зачем? Я только что тебе всё рассказал! Да я с первой с тобой поделился. Я никому, даже матери ещё ни словечко, а тебе почему-то решил рассказать, — он замолкает, затем произносит с усмешкой, — А тебе всё равно?

— Ты о чём? — говорю, ковыряя инструкцию на креме от растяжек.

— Ну, — произносит он в трубку, — О поездке в Дубай. Ты вообще не гордишься мною?

Я хмыкаю:

— Ты как ребёнок, Артур.

Хотя раньше... Наверно, гордилась бы. Да что там? Я бы до потолка прыгала от счастья, узнав о таком! Я бы тут же сбежала с работы, устроила вечер любви на двоих. И мы бы вместе, лёжа на постели, фантазировали, как будем гулять по Дубайским красотам, куда сходим сначала, а что оставим напоследок...

А сейчас... Пустота. Как будто всё, что раньше дышало во мне, отзывалось на его голос, слова, на его музыку. Взяло и окаменело.

— А ты..., - запинается он. Замолкает.

— Кто я? — уточняю, почти отковыряв этикетку от баночки ногтем.

— Стерва ты, Севастьянова, — бросает Артур и кладёт трубку раньше, чем я успеваю сказать, что он гад. И подонок! И сукин сын. Причём, в прямом смысле слова.

С таким настроением я, чуть не плача, бросаю чёртов тюбик с кремом в корзину, где итак уже негде «прилечь». Нет, ну это надо? Я же ещё и стерва! Он использует свой семейный статус, меня, как заложницу, чтобы что? Чтобы съездить в Дубай? Со своей вертихвосткой?

Вопросов больше, чем ответов. Но ровно сейчас мой мозг уже начал «монтировать» фильм о том, как они с Бэлой за ручку гуляют по эмирату. Ужинают в крутых ресторанах, лежат на берегу моря, делают фото в самых красивых местах. Сукин сын! Урод! Ненавижу его. Завтра же пойду в суд и подам заявление. И ещё у юриста спрошу, могут ли нас развести без его согласия. Пускай женится на своей каловой дурочке, и его репутация не пострадает...

— Ульяна? И вы здесь? — Кирилл стоит, у витрины со спиртным. Она оказалась прямо за косметической. И держит бутылку вина в руке. А в другой сжимает корзиночку.

Я застываю с полуоткрытым ртом. И лихорадочно думаю, что сказать, если спросит, чего я тут делаю? Вроде как и он в рабочее время не на работе совсем.

— Отпросился сам у себя, — словно прочтя мои мысли, заявляет Кирилл.

Он одет в пуховик, брюки серого цвета. Винный пуловер, который сегодня на нём, оттеняет лицо. Из кармана пуховика торчит свёрнутая вдвое вязаная шапочка. А волосы после неё так забавно торчат...

— А я вот... Тоже пораньше освободилась от врача, и решила немного закупиться, — взглянув на свою корзинку, я дико жалею, что сверху в ней лежит не шампунь, а именно крем от растяжек. Так хочется его подпихнуть, чтоб не позорил меня.

— А я на ужин к друзьям приглашён. Вот, решил заскочить перед этим, какое-то спиртное выбрать к ужину. Вы в вине не разбираетесь?

Он изучает бутылку.

А я пожимаю плечами:

— Неа.

Почему-то здесь, в неформальной обстановке, я ощущаю себя неловкой при нём. И хочется спрятаться, отгородиться! А главное, спрятать живот. Машинально поправляю свитер крупной вязки. Я теперь хожу одетая, как капуста. Платье трикотажное, поверх него свитер оверсайз. Типа такая вся модная, стильная. Одета по-молодёжному. И, кстати, в «ПитерКО» это всё очень к месту. Там все чуть помладше меня, если быть честной! Но я ощущаю себя абсолютно в своей тарелке.

— Кстати, хотел уточнить, — произносит Кирилл, продолжая смотреть на бутылку спиртного, — А чего-то вы в больницу зачастили? Всё в порядке?

— А... да! — говорю, глупо улыбаясь.

Он поправляет очки. Он всегда так делает, когда сомневается в чём-то. За эти короткие месяцы сотрудничества с ним, я уже слегка изучила повадки Куликова.

— Вы так много набрали, — кивает Кирилл на корзинку, — За вами приедет супруг?

Я машу отрицательно:

— Нет, я такси возьму. Тут недалеко мои родители живут.

— Мои друзья тоже поблизости, — Кирилл улыбается, — Позвольте мне вас подвезти в таком случае? Побыть вашим таксистом сегодня?

— Не хочу, чтобы вы утруждались, — улыбаюсь в ответ. Кирилл такой человек... Даже не знаю, как это сказать. Ему хочется улыбаться!

— Моей японочке это не трудно, — легкомысленно щурится он.

«Японочкой» он называет машину. Тойоту. Она белого цвета, как снег.

— Ну, хорошо, — пожимаю плечами, — Я не слишком тяжёлая, кажется?

— Зато ваш пакет обещает быть слишком тяжёлым для вас, — парирует Куликов.

И, не успеваю я возразить, как он наклоняется и берёт мою корзиночку с пола. А в ней чёртов крем от растяжек!

Я обречённо кусаю губу. Но Кирилл, кажется, даже не видит всего, что там наложено. Его взгляд устремлён на меня:

— А по дороге придумаем новую серию пчёл.

— И о чём она будет? — иду рядом с ним.

— О любви, — говорит Куликов, — Ну, о чём же ещё?

Мы на соседних кассах самообслуживания пробиваем свои товары. И, пока я укладываю всё в пакет, он, уже оплатив свой «набор джентльмена», вино и конфеты, разговаривает с кем-то по смартфону. Видимо, с другом.

Я слышу обрывки беседы:

— На полчасика опоздаю... Без меня начинайте! Не важно... Ну, что? … Я потом расскажу...

Мне становится стыдно, и я уточняю, когда он берёт мой пакет:

— Я не сильно вас отвлекаю, Кирилл? Ведь друзья уже ждут?

— Подождут, — отрезает он коротко.

И стыд моментально проходит. И мне так уютно идти рядом с ним...

В японочке очень тепло и комфортно. И пахнет приятно. Кирилл пахнет так.

Я невольно слежу за ним взглядом, пока выезжает с парковки. Его нельзя назвать красивым. Не Липницкий, конечно! Но обаятельным — да. Безусловно! Его красота вся внутри. В глазах, за стёклами толстых диоптрий. В улыбке, беззлобной, простой.

Его руки уверенно, но как-то бережно, мягко, сжимают ободок руля. Словно боятся причинить дискомфорт своей машине. «Если он так обращается с машиной», — закрадывается мысль, — «То как же должно быть, внимателен с женщиной». Я отвожу глаза от руля, от Кирилла...

Как давно у меня не было секса? Я имею ввиду, нормального секса! Тот, с Марком, не в счёт. Просто поцелуев, объятий и ласковых слов. Чтобы я отвечала взаимностью. Давно. Кажется, целую вечность. Вот почему, когда сегодня ко мне прижался бедром наш айтишник, Данил, то я чуть

И тот факт, что я скоро стану совершенно не сексуальной, угнетает меня ещё больше. Значит, нужно сейчас! Пока живот не вырос так сильно. Пока не опухла до нельзя. Пока не замучили боли в спине...

Кирилл усмехается:

— О чём задумались, Уль?

Я глубоко и протяжно вздыхаю:

— О жизни.

— Жизнь — это здорово! — произносит, следя за дорогой, — А особенно, новая жизнь. Вам, женщинам, это известно не понаслышке.

Меня пронзает насквозь от такой неожиданной реплики.

— В смысле? — издают нервный смех.

— Ну... я имею ввиду, — растерянно принимается он объяснять, — Вы же дарите жизнь. Вам это природой дано. Значит, и чувствовать можете тоньше, обширнее.

— Ааа, — неопределённо тяну.

— Вот сюда? — уточняет он, глядя на арку.

Киваю.

— Кирилл, я должна вам сказать, — говорю.

Он въезжает во двор и паркуется:

— Вы сильно спешите? — решаю спросить.

Но Кирилл отрицательно машет:

— Вообще не спешу!

— В любом случае, вы скоро узнаете. Этот факт, увы, не скроешь, — набираюсь я сил, — Я беременна.

Куликов, уложивший одну руку на руль, а второй подпирающий голову, ничуть не смущается новости:

— Я знаю, — кивает в ответ.

— В смысле? Как?! — ошарашено хмыкаю я.

— Птичка на хвосте принесла, — он опускает глаза и смеётся.

— А птичку не Лидочкой случайно зовут? — уточняю со злостью.

Тут же припомнив, как его секретарша однажды застала меня в туалете. Я засмотрелась на свой живот, обтянув его тканью, и представив на мгновение, как буду выглядеть месяца через три.

Я, конечно же, сразу одёрнула свитер и сделала вид, что «объелась». А Лидочка похвалила наряд. Типа, крупная вязка мне очень к лицу. Но по её многозначительным ухмылкам я всё поняла. Она в курсе! И зря я надеялась, станет молчать.

Не хочу, чтобы знали. Начнут поздравлять! А тут в пору сочувствовать. Хотела сначала оформить развод, а затем уж спокойно растить малыша в животе. Привыкать к новой роли. Матери одиночки. Разведёнки с прицепом. Или как там ещё называют таких, как я?

— Ну, в Лидочкином уме информация подолгу не задерживается, — произносит Кирилл, — Хотите, чтобы секрет стал достоянием общественности, поведайте Лиде.

— Да я случайно..., - машу я рукой, — А впрочем, оно и к лучшему.

Кирилл не сводит глаз с меня. И я начинаю ёрзать.

— Уль..., - он с шумом выдыхает, — Раз уж у нас с вами день откровений. Могу я спросить?

— Да, пожалуйста, — дёргаю плечом.

А сама уже смяла перчатки в кармане. И жду, что он спросит.

— Ходит слух, что вы с мужем разводитесь...

Я усмехаюсь:

— И всё-то вы знаете!

— Простите, Ульян, — произносит Кирилл, — Не хотел вас задеть.

Повернув лицо, вижу, что он и впрямь озадачен. Я бы даже сказала, напуган. И готов отступить. Мысленно я даю ему право идти до конца.

— Вы не задели, Кирилл. Эта тема уже ничуть меня не задевает, — вынув из кармана перчатки, я кладу их на колени и начинаю разглаживать, — Да, мы разводимся. Думаю, скоро я стану свободной.

Последняя фраза была явно лишней. Типа я намекаю ему. Но Кирилл понимает всё правильно. Он опускает глаза, выдыхает:

— Тогда я вынужден спросить и ещё кое-что?

— Да чего уж? Давайте! — смеюсь и кусаю губу, — Только учтите! Что я оставляю за собой право на ответный жест.

— Готов ответить на любые ваши вопросы, Ульяна, — поднимает ладони Кирилл. Поправляет очки, произносит, — А кто из вас, муж, или вы, стал инициатором развода?

Вопрос удивляет меня. Я отвечаю как есть:

— На развод подала я сама, — решая оставить за кадром причину.

— Ммм, — Кирилл как будто удовлетворён этим ответом, — Это хорошо.

— Почему? — удивляюсь его реакции.

— Ну, просто я думал..., - признаётся он, потирая пальцами переносицу под очками, — Думал, что мужчина, который бросает жену в таком положении... Он не просто подлец, он... Я не хочу выражаться в присутствии женщины! Просто я бы никогда так не сделал.

Куликов усмехается собственным домыслам.

— Чего не сделали бы? — я тяну эту ниточку. Так хочу, чтобы он продолжал говорить...

А Кирилл продолжает. Возвращает на место очки. И глядит на меня сквозь диоптрии. А мне почему-то так хочется снять их с него. Посмотреть ему прямо в глаза.

— Никогда не поступил бы так с вами, Ульяна, — завершает он мысль.

И мне кажется, что он говорит обо всём сразу. Об измене Артура. О Бэле, которую он подобрал. И даже о Марке, который меня отлюбил за двоих, сделав матерью. За всех мужчин, что когда-то меня обижали. И даже за того Юркиного приятеля, друга детства, который назвал «малолеткой», разбив моё детское сердце. За всех!

На глазах проступают слёзы. И мне так отчаянно жаль себя в этот момент. Куликов берёт с колен мою руку. Ослабевшую, вялую. Накрывает второй ладонью. И ей так тепло, так уютно. Как мне, в его белой «японочке».

— Всё будет хорошо, Ульян, — произносит он тихо.

Я, шмыгнув носом, киваю.

— Жаль, вам спиртное нельзя, — добавляет с улыбкой, — Но конфеты-то можно?

Вздохнув, говорю:

— Нежелательно. Я итак слишком много сладкого ем. А у ребёнка от этого может быть всякое. В общем..., - подумав, бросаю, — Давайте!

Кирилл помогает мне выйти. Доносит пакет до двери. Переложив коробочку с конфетами в мой.

— А как же вы, без угощения, в гости пойдёте? — уточняю.

— Да я сейчас по дороге, ещё в магазин заскочу, — машет он.

— Спасибо вам, — смущаюсь, смотрю себе под ноги.

— Ульян, — предлагает Кирилл, — А давайте на «ты»?

Я пожимаю плечами:

— Давайте... Давай!

— Вот и здорово! — подмигнув мне, Кирилл удаляется.

Я какое-то время смотрю на Тойоту. Затем, поставив пакет на лавку, ссыпаю содержимое конфетной коробочки в свой рюкзачок. Мама туда всё равно не полезет! А я спрячу добытые сладости в шкаф. Нужно же мне заедать чем-то её «бесподобное смузи»?

Глава 5. Бэла

Я сижу перед зеркалом и замазываю тональным кремом засосы, оставленные Артуром. Это его метки на мне. И я бы оставила. Пускай все смотрят! Но я не могу. На работе меня не поймут. Коллектив у нас взрослый, серьёзный. Я там недавно работаю. И платят неплохо. На мебельной фабрике, в составе группы дизайнеров, рисую эскизы кухонных шкафов.

Конечно, я хотела бы делать персональные дизайн-проекты. Для каких-нибудь элитных домов, например. Тогда я бы ездила на заказы, на собственной маленькой машине. Одевалась бы в брючный костюм и носила с собой планшет с заготовками. И, наверное, в этом случае подходила бы Артуру куда больше.

Хотя, только взглянув на

Я вспоминаю, как моя мама общалась с Идой Карловной. Она даже несколько раз приходила к нам в гости. Жаль, что сына с собой не брала! Мама рано ушла. А отец ещё раньше. Правда, кто мой настоящий отец, я так до сих пор и не знаю. Знаю от бабушки только, что мать изменила отцу, вот и всё. Но в глубине души верю, что папа, к примеру, был гением музыки. Какой-то заезжий скрипач, в которого мама влюбилась без памяти. Неспроста же я так музыкальна!

А вот Севастьянова в музыке, наверняка, совершенно не смыслит? Как может быть женою гения, гуру, маэстро, та, кто совершенно не знает аккордов?

Ну, так вот! К тому времени, как мама моя решилась на этот отчаянный шаг, у них с мужем была одна дочь. Моя сестра Евка. Бабушка говорила, что у родителей случился семейный кризис, что мать собиралась уйти от отца.

Они не расстались! Отец почему-то простил. Но, видимо, мама поэтому заболела раком в итоге. То ли чувство вины её гложило. То ли чувства к другому мужчине...

Отец не любил меня, мне так кажется. Ну, ещё бы! Какой любви я ждала? Я — ребёнок разврата, измены. Побочный продукт, так сказать. Но ведь я в детстве не знала об этом. Я тянулась к нему. И не могла понять, почему он ко мне равнодушен.

А вот отчим любил! Меня больше, чем Евку. Правда, Евка тогда была уже взрослая. И немного «отбилась от рук». Она потому и добилась того, чтобы он съехал отсюда, когда мать умерла. Просто выгнала отчима из квартиры. Говорит:

— А кто он нам с тобой?

Я говорю:

— Как кто? Он — отец.

А она отвечает:

— А мой отец умер.

А что с моим собственным, кстати, я понятия не имею. Мать перед смертью и то не сказала. Зачем? Я чужая ему, если он ещё жив. Всем чужая...

Евка подходит ко мне со спины. Отбирает тональник. Опять на свидание собралась. Ей уже 33, как супруге Артура. Но Евка красивая! Очень. Она вся в мать. Материнские волосы. Грудь. И глаза...

— Белок, чё кислая такая? — ворошит мои волосы.

Я возвращаю причёске ухоженный вид. Опрятный! Всё должно быть опрятным. Терпеть не могу не ухоженность. Вроде того, как у этой Ульяны. Торчит всё куда попало! Выравнивать нужно, укладывать, гелем мазать. А не ходить, как одуванчик на ветру...

И что он нашёл в ней? Вообще не пойму!

— Опять по своему мастеру сохнешь? — смеётся мне в зеркало Евка.

Ей хорошо. Она, как Анфиска из фильма «Девчата» — не влюблённая. Одни раз с её слов, Евка «вляпалась в брак», а теперь её бывший Игнат к нам всё ходит, и ходит. Детей у них нет. И, наверно, не будет уже. Я в курсе, что Евкин первый аборт был не самым удачным. Потому она теперь и живёт «для себя».

Мама делала ставку на меня. Что хоть я награжу её внуками. Но, увы! Господь лишил Артура возможности дать свои гены кому-то. Но сполна наградил несравнимым талантом. И внешностью...

Я помню своё состояние, когда я впервые увидела сына Иды Карловны. Мы тогда с мамой пришли на концерт. Я была ещё девочкой, подростком. А он уже солировал. Боже, как он солировал!

Сам Артур говорит, что музыку слушают сердцем. Что нужно закрыть глаза, чтобы зрение не отвлекало. Но я всегда слушаю его с открытыми. Я не могу не смотреть. На него! На его спину, на руки, на профиль. Он Бог для меня. Он для меня всё. И ради него я пожертвую жизнью...

— Нормально всё, — машу я сестре.

Та вздыхает, садится на пуфик сбоку от меня:

— Родила бы ты что ли?

Я удивлённо смотрю на неё:

— Ты же знаешь, Артур, он не может...

— Да не от Артура своего! А от кого-нибудь? — раздражается Евка. Она всегда раздражается, когда я говорю о любви. Ей не понять! Она ж не влюблённая.

— Зачем это? — удивляюсь я.

— А затем! Что жена не смогла, отказалась. А он ведь готов стать отцом? Ты роди! — глаза Евки горят. А глаза у неё, как у мамы, огромные. Господи, я бы полмира отдала за такие глаза, как у неё...

— От кого? — повторяю.

— Да от донора спермы, Белок! — изрекает она.

— В смысле? Искусственно? — хмурюсь.

— Ну, хочешь, естественно? — хмыкает Евка, — Просто используй мужчину, как донора. А потом предъяви — мол, ребёнок у нас с тобой будет.

— Но это ж измена? — шепчу я в ужасе.

— Нет, солнышко, это акт доброй воли! С твоей стороны, — говорит она с лёгкой издёвкой, — Ты скажи, что тебя изнасиловал кто-нибудь.

— Не поверит, — шепчу, — Говорила уже.

Евка хмурится:

— Когда это? В смысле? Тебя... Я не знала, Белок!

— Да, нет, — машу я рукой, — На ходу сочинила легенду, когда в первый раз переспали с ним. Всё на жалость давила. Боялась, прогонит.

— Ну, вот, не прогнал же? — сестра выдыхает.

— Не могу, — морщусь я. От одной мысли противно становится! Чтобы спать с кем-то ещё. После Артура любой мужчина, как суррогат.

— Не можешь естественным образом, тогда предложи ему сделать ЭКО, — поучает сестра, — Сейчас вон, в больнице такой выбор спермы. Как в магазине. Есть и музыканты, кстати! Пускай сам выберет.

Я с усмешкой машу головой. Сочиняет, как дышит! Евке всё запросто. Она бы и переспала с кем угодно. Знаю, что хочет ребёнка. Но вслух не скажет никогда. Только «живу для себя» и «в своё удовольствие». А что там в душе у неё, не поймёшь...

— Ребёнком привяжешь, уже не отмажется, — продолжает она вполголоса.

— Так не его же ребёнок будет? — пытаюсь примерить я этот вариант.

— Ну, он полюбит его! — с уверенностью заявляет Евка, — Один раз на руки возьмёт и полюбит.

Ну, да! Как меня отец полюбил. Полюбил ли? Скорее, смирился. Даже представить себе не могу, что он чувствовал, когда брал на руки ту, у которой такой разрез глаз. Это же как нужно любить женщину, чтобы такое простить? Хоть бы меня так любили...

— А если не полюбит? — шепчу, глядя в одну точку.

— Ой, вот любишь ты о плохом! — вздыхает сестра, — Позитивно нужно мыслить! Тогда и

— То-то тебя обошла, — усмехаюсь ей в зеркале.

Евка, приоткрыв алый рот, поправляет расчёской укладку. У неё волосы светлее, чем у меня. На пару тонов, наверное. И вьются слегка. Но красиво так вьются! Почти и не нужно укладывать. Правда, Евка всегда завидовала моим волосам, прямым и тёмным. А я хотела такие, как у неё.

— А что плохого у меня? Вон, квартира своя в центре города. Работа зачётная! Я уже не говорю о том, что природа внешностью не обделила.

— А любовь? — говорю я печально.

Евка морщится, как от лимона. Не любит она это слово. Любовь!

— От любви проблемы одни! Мужиков влюблять в себя нужно, а не влюбляться. Использовать их нужно, а не давать им использовать нас.

Евка у нас — феминистка. Немножечко. Это она со мной сыплет лозунгами. А рядом с мужчиной. К примеру, с Суреном, по кличке «сеньор- помидор», потому что владеет овощными и фруктовыми базами. Вот с ним Евка как шёлковая! Сюсюкает, слушать противно. А тут...

— Я не умею использовать, — бросаю в ответ.

— Ну, тогда будь готова, что использовать будут тебя, — тянет слова, словно песню.

И, мазнув по щекам кисточкой, быстро уходит. На прощание мне пожелав ещё раз обдумать идею с ребёнком.

— Не кисни, Белок! — говорит от двери.

А я и не кисну. Оставшись одна, достаю из ящика свою музыкальную шкатулку. Стоит открыть её, как комнату наполняет фортепианная пьеса «К Элизе». Артур её тоже играл, и не раз!

В шкатулке сокровища. Самые ценные! Я их прячу от сестры. А не то испортит, заляпает. Даже касаться к ним не даю никому. И сама не ношу. Только смотрю, и сердце замирает.

Вот стеклянная белочка. Это не просто стекло, а богемское. Её мне Артур подарил на нашу первую с ним годовщину. Вот эту подвеску из серебра с позолотой и камушком в центре, дарил на день рождения. Она в форме ноты! Но я не ношу. Я боюсь потерять. Словно бы, потеряв её, я потеряю и его любовь, и саму себя. Я так ему и сказала...

А вот это кольцо с гравировкой дарил совсем недавно, когда завершил симфонию, посвящённую мне. Само колечко простое, из золота, с маленьким фианитом по центру. На обороте есть надпись «Моей маленькой Музе». Я когда прочитала, так плакала...

Надеваю его. Но не на средний палец, куда оно и предназначено. А на безымянный. Сюда чуть большое! Поменьше бы чуть...

Отставив руку, смотрю на неё.

— Липницкая Бэла, супруга маэстро Липницкого. Это она вдохновила его писать музыку. Ведь за спиной у каждого великого мужчины стоит его женщина, которая любит и верит в него.

Глава 6. Марк

Идея с ремонтом пришла неожиданно. Я просто решил, что пора поменять что-то в жизни. Но с чего начать? Работу я никогда не поменяю. Как и стиль в одежде. Максимум, на что отважился, это шляпу надеть. Ульяна заметила! И это главное. Только этого мало. Решился сменить интерьер.

Коллеги восприняли новость с азартом. Бюджет небольшой, но достаточный. Ремонт будет не евро, косметический. Изменим цвет стен, полы обновим, кое-какую мебель подкупим. Начали сверху. На нашем этаже уже вынесли мебель из нескольких комнат. Стены шлифуют. Такой шум стоит. И запах, конечно…

Ну, а что делать? Красота требует жертв. Глядишь, и жизнь на лад пойдёт. И бизнес в гору.

Я выхожу, чтобы проверить, как ведутся работы. Бригада большая, но всё контролирую сам. А иначе, упустишь, своруют, сфилонят! И вместо красоты выйдет что зря.

Замечаю открытую дверь. Кабинетик Ульяны. И сердце сжимает в тиски! Её стол в коридоре, и стульчик, слегка примятый её попкой. Я вздыхаю. Эту комнату решил оборудовать под архив. Чтобы не простаивала. Но и отдать её кому-то из прочих ребят не могу. Просто не могу, и всё!

— Начальник! — кричит бригадир, — Тут какие-то рисунки. Чего с ними делать?

— Оставь! — отзываюсь. Спешу посмотреть.

В грязных руках он сжимает работы Ульяны. Её наброски обложные. Тут же и пчёлы. Совсем ещё ранние. Те, что она не показывала мне. Она мне много чего не показывала.

— Дайте это сюда, — говорю. Прижимаю бумаги в груди.

— Сейчас вынесем шкаф и начнём обрабатывать стены, — докладывает бригадир.

— Отлично! — бросаю ему, — Если найдёте ещё что-нибудь, вроде… этого. Секретарше оставьте, тёть Кате.

Они соглашаются. Я оставляю их делать свою работу. А сам иду делать свою. Пока ремонт, как лавина, докатится до моего кабинета, нужно многое успеть. Конечно, ремонт — это временно! Но я планирую на это время переселиться в «архив», а точнее, в её кабинет. Посидеть там немного, в тиши, и подумать…

Когда иду мимо секретарской, тёть Катя как раз красит губы. Она у нас «сдобная», мягкая, словно пирог. И всегда пахнет выпечкой. Точно, как мама!

— Ой, Маркуш! — подзывает. Как будто я не начальник ей вовсе, а так.

Но я, тем не менее, позволяю ей такое к себе обращение. Из женщин, не считая моей матери, только она знает обо мне слишком много. К примеру, какое печенье люблю! Овсяное, плоское, тёмное, и непременно с корицей. И две ложки сгущёнки в чашечку с кофе, а сахар не нужно уже…

— Смотри-ка! Пятно посадил! — укоряет тёть Катя и тычет туда, где только что были прижаты рисунки Ульяны. Теперь я держу их в руке.

Я прижимаю подбородок к груди и вижу… Действительно! Пятнышко. Рисунки-то сделаны тушью. Теперь на рубашке красуется клякса. И угораздило меня сегодня надеть эту светло-серую…

— А ну-ка снимай! — говорит тётя Катя. Не говорит, а приказывает, — Снимай, говорю!

— Да, ну, тёть Кать! Делать вам нечего, что ли? — вздыхаю.

— Ты давай ещё, поупрекай меня! — встаёт она в грозную позу. Правда, с её фигурой и внешностью, любая поза выглядит мило. Так и хочется подойти и прильнуть!

Я захожу в кабинет. На ходу расстёгиваю пуговки на рубашке. Майку тоже сменю. Благо, у меня в шкафчике всегда висит сменный комплект одежды, носков и нижнего белья.

Тёть Катя идёт за мной следом:

— Давай мне, Маркуш. Застираю! Прям щас под горячей водой. Глядишь, и спасу тебе вещь. Вещь-то хорошая, — щупает ткань, — Вон, натуральный хлопок!

— Ну, так! — смеюсь я, — Плохие не носим.

Она удаляется вместе с рубашкой, прикрыв за собой дверь. А я снимаю майку через голову. Остаюсь только в брюках, носках и туфлях. Открыв дверцу шкафа в углу, изучаю его содержимое. К этим брюкам какой цвет подойдёт? Светло-зелёный, или тёмно-коричневый?

Нательную майку ещё

— Прости, Марк! Я попозже зайду? — опомнившись, она опускает глаза, прикрывает ладонью. Как будто я голый совсем.

Я ныряю за дверцу. Натягиваю майку. Выхватываю рубашку из шкафа. Выбор падает на светло-зелёную. Кажется, этот цвет нравился Уле? Да и мне самому…

— Ничего! Заходи. Я рубашку испачкал. Вот, решил переодеться. Не ходить же с пятном? — начинаю оправдываться. И чувствую себя как-то неловко. Никогда ни она, ни другие, не наблюдали меня в таком виде. Я как будто броню потерял…

— А я, — лепечет Беляева, — Вот тут набросала небольшой дизайн-проект нашего нового кабинета. Решила проявить инициативу, так сказать, — суёт она лист.

У меня руки заняты. Пытаюсь попасть пуговицами в прорези. И почему у рубашек они такие маленькие? И пуговки скользкие! Или это мои пальцы так вспотели?

— Положи на стол. Я потом посмотрю, — отвечаю, кивая в сторону своего рабочего места.

Застегнув, наконец, рубашку, я поправляю манжеты. Вероника, взглянув на меня, улыбается. Её длинная чёлка спадает на лоб.

— Что? — хмурю брови

Она делает шаг мне навстречу. А я застываю, боясь отступить! И поддаться порыву. Выказать слабость. Я итак оробел, как мальчишка. Подумаешь, женщина увидела мой голый торс? Ну, и что с того? В бассейне вообще все так ходят. Вот только… Давно ли я посещал хоть один?

Вероника встаёт всего в паре шагов от меня. Облизнув губу, смотрит мне в центр сплетения нервных волокон.

— Застегнул вкривь вкось, — усмехается. А затем тянет руку к рубашке. А я успеваю её ухватить. И глаза наши резко встречаются! Словно ударом хлыста её взгляд опаляет таким первозданным желанием плотской любви, что я словно тону. Продолжаю сжимать её руку. Не сильно. Но крепко достаточно, чтобы она не коснулась меня сквозь одежду…

В таком вот странном слиянии нас и находит тёть Катя. Она вошла незаметно, как мышка. Хотя ей несвойственно.

— Маркушенька, — прячет глаза, — Я отстирала. Вот тут повешу, на плечики, ладно? Подсохнет пускай.

Мы с Вероникой, как по команде, одёргиваем руки и отступаем на шаг друг от друга. Как школьники, ей богу! Как будто не взрослые люди, а не пойми кто.

Проводив «деликатную» Катю, мы снова глядим друг на друга. И усмехаемся этому странному инциденту.

— Н-да, — говорю, — Теперь слухи пойдут.

— Ничего, — улыбается Ника, — Как пойдут, так и улягутся.

И я осуждаю себя за попытку пресечь её жест. А, может быть, мне показалось? Ну, это желание в Никином взгляде. Может быть, я просто сам постоянно… хочу?

Как давно я не был с женщиной? После Ули. Мечтаю и только. А ведь тело, оно не железное! Раньше я хоть иногда позволял себе встретить кого-то, пойти на сближение с кем-то. В поездках в другие города непременно заводил интрижки. Ничего не значащие, но приятные. Как мороженое, съеденное в жару. Именно в тот момент, когда оно особенно нужно.

А с одной девушкой мы даже несколько раз пересекались на конференции в Питере. И оба раза «играли в любовь»! Было приятно. И только. А теперь в моих мыслях она. Только смысл? Я не нужен ей.

Вот и сейчас, по наивности, выкупил всё-таки два билета на спектакль «Холостомер». Думал, вдруг Ульяна в последний момент согласится? Ведь спектакль уже завтра. Написал. Позвонил. Но она отказала. Чуда не случилось. Пора бы уже осознать.

Подойдя к столу, я беру схематичный набросок Беляевой.

— Я хочу, чтобы всё было в светло-серых тонах. И тогда можно акцентировать зоны. Добавить какие-то яркие пятна в дизайн. Например, тот же фикус! — она кивает на подоконник, где до сих пор «осязают друг друга» листвой Иммануил и Шарлотта.

Под папкой на своём рабочем столе, я вижу билеты в театр. Предлагал их Борису с женой. Но они не смогли…

— Слушай, Ник, — говорю неожиданно сам для себя, — А ты не хочешь сходить на премьеру спектакля?

Она застывает:

— Какого спектакля?

— Да тут, — говорю, выдыхая волнение, — Театр 3D. Экспериментальная постановка. «Холстомер» Льва Толстого, в новом прочтении. У меня два билета, а не с кем пойти.

Я потираю шею ладонью. Вспотела. Ну, надо же! А ведь только рубашку сменил.

Ника кусает губу. Щёки её заливает румянец. Наверное, не ожидала? Да я и сам в шоке от себя!

— Я с удовольствием, — произносит она.

— Ну, вот и отлично, — теперь мне охота пойти на попятную. Отдать ей оба билета. Пускай найдёт себе пару. Ведь у неё же есть пара? Хотя… Если бы была, то она бы не согласилась пойти в театр со мной?

О, боже ты мой! Я что, иду в театр с Беляевой?!

— Это завтра? — цепляет она ноготком один из билетиков.

— Д-ааа, — издаю странный стон. Лихорадочно думаю, что предпринять.

— А я как раз завтра свободна! — с энтузиазмом роняет она. И все мои мысли стирает своим выражением глаз. Таким радостным, что мне становится стыдно. И хочется что-то сказать.

— Только это… Ну, как бы не свидание. Просто поход в театр двух знакомых людей.

«Н-да, Тисман! Браво. Ты просто дамский угодник. Ничего не попишешь», — говорю сам себе.

Но Ника воспринимает мои слова совершенно спокойно.

Пожимает плечами:

— Да я поняла! Нет проблем. Я возьму? — и, присвоив себе один из билетов, уходит.

Вместо неё, спустя пару минут, появляется Катя. Вид у неё чрезмерно довольный! И взгляд как у лисицы, которая только что съела сыр. Она подходит к шкафу и трогает рубашку:

— Ну, что ты тут, высохла?

Хотя вовсе не рубашка — причина её появления здесь. Ох, не рубашка! И сплетни пойдут. Побегут. Причём, в разные стороны.

— Ох, ну и растрёпа вы, Марк Александрович, — подходит тёть Катя ко мне, и начинает расстёгивать пуговки.

Ей разрешаю. С усмешкой смотрю сверху вниз. А она напевает под нос:

— Отчего, отчего, отчего так хорошоооо? Оттого, что кто-то любит гармонистаааа…

Глава 7. Ульяна

Сегодня на мне нет никаких украшений. Вместо маленького чёрного платья в стиле Шанель, безразмерное худи и джинсы с заклёпками. Из волос сделан хвост. Я теперь не стригу их! Прочитала, что это — плохая примета. Потерплю. Отращу. Мне сейчас не до всех этих «норм красоты».

Будь я просто случайной прохожей, то наш сторож дядь Петя, наверняка бы меня тормознул. Пропустил бы, конечно. Ведь у меня на руках есть билет. Но сделал бы мне замечание! Сторожа и билетерши,

Я сегодня пришла не к началу концерта. К середине. Даже к последней трети его. В первой части, я знаю, будет хор, оперетта, солисты на струнных. А вот во второй… выступает Артур. Наверно, ещё и поэтому мне удаётся ни с кем не столкнуться? И то, слава Богу!

Минуя большой холл, я иду прямиком к той самой, тайной дверце. Она открывает проход на галёрку. К самым крайним рядам, «рядам для поцелуев». Так их зовут в кинотеатрах? Именно здесь, а не там, в близком к сцене партере, я намерена слушать игру.

В моих руках… Кто бы мог думать? Не розы! А каллы. Именно их я избрала для этого раза. Но не вручу! Я не знаю, зачем принесла. Наверное, чтобы не сорваться и не нырнуть с головой, когда ОН зазвучит. Не поддаться эмоциям! Помнить о том, что она, его Муза, сидит где-то тут. И, наверняка, тоже держит в своих тонких матовых ручках такие же точно цветы.

Мне везёт! Приставной стульчик не занят. Здесь обычно сидят билетерши. Но, видимо, им в этот раз довелось присоседиться к залу.

Все внимают. Вхожу, тихо-тихо, когда завершает свой сладостный зов несравненная прима. Никогда не любила оперу! Разве что, только мужскую…

Я сажусь. Замираю. Зал фактически полный. И отсюда, из тени нависших колонн, мне заметно, что место в партере пустует. Он знает, что я сижу там обычно. Любопытно, он станет искать меня взглядом? Смотреть…

Артур выходит на сцену, сопровождаемый аплодисментами зала. Ему свистят, хотя он ещё ничего не исполнил. Аккомпанировал только. Теперь будет соло. Где он будет главным, а прочие станут его оттенять.

Он одет в чёрный смокинг. Тот сидит как влитой. Не могу не отметить, как это красиво! И сердце отчаянно ёкает. Когда-то я так любовалась им с первых рядов. Так гордилась! Мой муж, мой любимый, мой гений. Липницкий Артур. И каждому, кто аплодировал мужу, хотела открыть эту правду…

Ладони вспотели, как будто это мне предстоит сейчас сесть и играть. Представляю, как он говорит самому себе мысленно: «С Богом». Я знаю, что он представляет отца. И желает, чтоб тот его слышал. Я же всегда говорила ему, что отец бы гордился! А он только хмыкал, просил «прекратить утешать».

Интересно, а кто же теперь вдохновляет его перед выходом? Кто прижимается лбом к его лбу? Кто усмиряет его самокритику? Бэла. Конечно! Ведь ей не впервой.

Боже мой, как же я ошибалась в тебе, мой Артур, мой любимый. Как тогда, в той самой комнате, когда ты впервые играл. Когда вырвал слезу из незрелого сердца. Я влюбилась без памяти! Я любила тебя эти годы. Всем сердцем любила. А ты изменил мне. За что? Почему?

Сколько раз задавала себе эти вопросы. И всякий раз обвиняю себя. Не смогла! Не спасла. Не сумела прочувствовать. Я пыталась, поверь!

Помнишь ли ты, как я уходила с работы пораньше? Как звонила тебе каждый час? Как наравне с твоей матерью, уговаривала тебя хоть немного покушать? Как пыталась увлечь тебя чем-то? Изгнать эту боль из души…

Я пыталась, Артур! Недостаточно? Чем же она умудрилась меня обойти? Просто тем, что «она — другая». Ты же сам так сказал! Она ближе к тебе, она чувствует музыку, знает нотную грамоту. Я — не она.

Стебельки цветов в моих ладонях уже влажные. Я расцепляю ладони, оставляю лежать на коленях. И руки, и каллы. Теперь закрываю глаза…

Первый аккорд и моё сердце бьётся сильнее.

Помнишь, как в первое время играл для меня? Когда мы только сняли её, ту квартиру. И перво-наперво притащили туда твой большой инструмент. Ты исполнил мне что-то… Не помню. Прости! Моя память короткая, видимо. Но я не могу помнить всё! Имена композиторов, номера их ноктюрнов, элегий, рапсодий, этюдов, прелюдий, и прочих классических форм. Но я могу напеть её прямо сейчас, если в душевоцарится молчание…

Ты играешь, как будто и сам растворяешься в музыке. И эта музыка твоя, она всегда поражала меня, заставляла страдать и смеяться, рыдать и мечтать. Разве мог в этом гении звука родиться такой лицемерный подлец?

Вспоминаю, как мы выбирали имена нашим детям. Ты предложил назвать сына Яковом, в честь своего отца. Я не спорила. Я вообще очень редко о чём-то спорила с тобой. Ты мужчина, ты главный! Я всегда так считала. Хотя, жили мы у твоей матери. И кормила нас она, а не ты. Моих денег в семейном бюджете, мне кажется, было побольше, чем «денег Липницкого». Но я никогда, слышишь меня? Никогда не попрекала тебя ни рублём, ни копейкой. Просто я в тебя верила! И тебе, и в тебя. А теперь только вера в себя мне даёт хоть какую-то надежду.

Я, сглотнув, продолжаю внимать этим нотам. Боюсь посмотреть на тебя, сидящего там, на сцене. Метущегося в поисках звука! Ты, то склоняешься ниже к клавишам, как будто силясь их рассмотреть. То, запрокинув голову, чуть ли не падаешь навзничь! Ты весь в этом ритме, в игре. В твоей жизни почти ничего не случилось.

А я, глупая, думала, будешь страдать. Как в тот раз, погрузившись в депрессию. Видимо, твой допинг — Бэла. Вот если бы ты потерял и её…

Я хочу открыть глаза, чтобы найти её взглядом. Интересно, смогу ли? Макушка её вряд ли сильно отлична от прочих, повёрнутых задом голов.

Но только сильнее смыкаю веки! И каллы на моих коленях вдруг становятся такими тяжёлыми.

Мне так больно, Артур! А тебе? Хоть немножечко больно? Моё сердце болит до сих пор. А твоё?

Когда вступает скрипка, а ты прерываешься, я с трудом держу внутри эту боль, не даю ей прорваться наружу.

Когда-то мы вместе мечтали, что объездим весь мир. Покорим его вместе! Теперь мы не вместе. Ты с ней. Ты не бросил её, хотя мне утверждаешь иное. Откуда я знаю? Я чувствую это. Считай, что моя интуиция обострилась. Ведь нас теперь двое. Я и ребёнок во мне. Он не твой. Только мой! Никому не отдам. Никому не позволю отнять у меня эту малость.

Я скребу ногтями по джинсам, впиваюсь пальцами в стул подо мной. И дышу и опять замираю, когда начинает играть фортепиано. Вот, затишье… И боль пробивает насквозь! Ты играешь

— Когда у нас родится сын, — слышу голос, — Мааааленький такой. То я буду каждый день ему ставить классику.

— Пластинки, имеешь ввиду?

— Их ещё мой отец собирал. Его дед!

— У твоей матери будет мигрень!

— Ничего, мы наушники купим. Большие и мягкие! И я буду прикладывать их к твоему животу…

Ты же знал, что этого никогда не случится? Ты же врал мне в лицо. Ты же соткан из лжи? Всё, что ты говорил мне — не правда.

— Я люблю тебя, лучик!

— Нет, это я тебя сильно люблю!

— Я сильнее, Усёныш.

— Ну, Бусь, отпусти! Не кусай.

— Покусаю, всю сразу, за сладкие булочки…

Ты играешь, как Бог. Эту чёртову симфонию форте. А из-под моих крепко сомкнутых век текут слёзы. Интересно, а скажешь ли ты, доиграв, кому посветил эту музыку? Так и вижу, как Муза твоя молниеносно взбегает на сцену. И тычет тебе эти каллы в лицо…

Да чтоб она рухнула прямо на лестнице! Чтобы сломала каблук. Нет, лучше чтоб ногу сломала! И никто, даже ты, не спешил поднимать…

Моё сердце безмолвно кричит. В горле ком. Я ведь знаю, что это — последняя встреча. Не с тобой, с твоим гением.

Также знаю, что буду скучать по тебе. Я тебя отпускаю! Лети. Возможно, права была Ида? Раз ты воспарил вместе с ней. Я тянула ко дну. Я — твой якорь. Я желаю тебе только лучшего, милый. Пускай у тебя всё получится… с ней.

Подумав об этом, вздохнув и сглотнув, я встаю. Тихо-тихо. Стараясь не скрипнуть. Не вскрикнуть! Уйти незаметно. Лишь только букет этих белых цветов, чуждых мне, оставляю лежать на истерзанном стуле. Надеюсь, что ты их получишь. Надеюсь, поймёшь, от кого.

Глава 8. Артур

В гримёрной так мало пространства. И я мечусь в ней, как зверь! И кода, финал, мною бездарно испорченный, до сих пор продолжает звучать в голове. Боже, да как же я мог так сыграть? Ведь всё шло по нотам. Я был на подъёме, и вдруг…

Как будто линейкой по пальцам ударил кто-то. Я словно почувствовал взгляд на себе. Да, это глупо! Ведь сколько пар глаз смотрело на меня в тот момент, не сосчитать. Но понял, чей взгляд не даёт мне покоя. Я видел — сидения пусты. Но я до сих пор ощущаю присутствие Ули…

Мать входит после короткого стука. Я взбешён, я взлохмачен. Я сам не свой!

— Мама, ты слышала? Я оплошал! Опозорился! Маа-мааа…, - вцепляюсь себе в волосы.

Она подходит ко мне и бережно так, отводит мои руки от лица. Я запрокидываю голову. Не хочу видеть жалость в глазах.

— Ты прекрасно играл, мой любимый, — шепчет мама и гладит меня, мои пальцы, ладони, запястья, — Ты был великолепен, как всегда. И зал аплодировал стоя!

Но я вырываюсь, рычу, словно зол на неё:

— Потому, что они все бездарные! Бездари! Они даже «си» от «ля» отличить не способны!

— Но тем лучше, Артур! — добивается мама, — Они ценят тебя, несмотря ни на что.

— Нет, — отрицаю я, — Нет! Это бред! Все эти цветы и крики их глупые… Бред! Я сложал. Я испортил концовку.

Завыв от бессилия, я опускаюсь на стул возле зеркала. Где в вазах ютятся охапки цветов. Меня задарили! А я, как всегда, отдал часть женщинам нашей сплочённой команды. Себе забрал три. Каллы Бэлы, естественно. Розы от супруги мэра города. И ещё один яркий букет от одной театральной актрисы.

Мать подходит, кладёт свои тонкие руки на плечи. Я ощущаю всю тяжесть колец.

— Мальчик мой, — говорит нараспев, — Ты слишком строг к себе. Нельзя быть таким непримиримым, стремиться к идеалу. Это вечное стремление погубит тебя. Как погубило отца твоего.

Её пальцы в моих волосах монотонно массируют голову:

— Он тоже всё вечно стремился куда-то, бежал от себя. Недовольство собой привело его к краху.

— Почему он был здесь? Почему не уехал? — шепчу, ощущая, как гнев опадает в груди, — Я ведь знаю, его звали в Германию.

Мама вздыхает:

— Твой папа безумно любил этот город. Меня и тебя. Он всегда говорил, что не сможет играть на чужбине так страстно и трепетно, как на родимой земле.

— Я не знал, что он был патриотом, — бросаю с усмешкой.

— Твой отец был уникальным человеком. Верность профессии, родине… Только не верность жене, — произносит мама.

Я, присмирев, поднимаю глаза на неё. Никогда ещё мама не говорила об отце и о верности… так. Откровенно.

— Всё это глупости, мам! То, что там про него говорили, писали. Это всё сплетни! Не верь. Люди злы.

Мать тяжело опускается рядом, на выступ танкетки, свободный от тряпок, бумаг и цветов:

— Я должна рассказать тебе, милый. Эту горькую правду, которую ты, несмотря ни на что, должен знать.

Я цепляюсь за мамин резко очерченный профиль. И пытаюсь понять, о чём речь.

Она делает вдох. Такой глубокий и медленный, что у меня замирает в груди. Я боюсь подтолкнуть её к краю. Ведь знаю, что прыгнет сама.

— У тебя есть сестра. И она рождена от другой. Нет, она не гениальна! Не всем так везёт, как тебе. Её мать была… даже не знаю, как это назвать? Официанткой. Прислугой. В одном из отелей, где жил твой отец. Он переспал с ней. Затем сам признался. Когда эта распутная дрянь предъявила права. Мы заплатили ей, щедро. Чтобы избежать скандала. Твой отец был на взлёте карьеры! Она родила. И пропала.

— К-как пропала? — шепчу я.

— Спилась, говорят, — задумчиво хмыкает мама, — Я как-то раз наводила о ней справки. Знаю только, что дочь у неё отобрали, лишили родительских прав.

Дальше следует вздох. Мать закрывает глаза, словно очень устала:

— Твой отец был брезглив. Но порой у него наступали моменты… Я не знаю, как это назвать! Он как будто спускался на самое дно. Он хотел извозиться в грязи, сделать что-то запретное. Полагаю, что ему надоедало смотреть на мир с высоты птичьего полёта, хотелось потрогать его, ощутить.

— Как её звали? — этот робкий вопрос вырывается с хрипом.

— Женщину эту? Амалия, кажется. Странное имя, — мать произносит слова без эмоций, как будто вся боль растворилась, ушла, с течением лет перешла в безразличие.

— А… девочку? — смотрю на усеянный нотами пол.

— Я не знаю, любимый, — произносит со вздохом и опять ворошит мои волосы нежной рукой.

Я не могу уложить в голове:

— И зачем ты мне это сказала?

— Отец попросил, — говорит

— В смысле? — смотрю ей в глаза.

В них спокойствие, гладь безмятежного серого моря:

— В последнее время он так часто снится мне. Стоит, наверно, на кладбище съездить? Но это весной, не сейчас.

Мать встаёт, поправляет одежду. На ней как всегда, платье в пол. Кружева охватывают тонкую шею. Волосы сколоты в сложный пучок. Ведь она была очень красивой! Как жаль. И чего не хватало отцу?

— Мам, а ты…, - порываюсь я встать вслед за ней, — А ты видела Улю?

Мама глядит на меня снисходительно:

— Милый, родной, прекрати изводить себя, слышишь? Она не придёт! И никто из их семейки больше не ходит на наши концерты. Пойми, им плевать на тебя!

Это больно, слышать подобное. Но мама тут же подходит и гладит меня по щеке:

— Тебе больно сейчас, я это знаю. Но пройдёт время, и ты поймёшь! Что ни делается, всё к лучшему. Есть люди, которые любят тебя безгранично. Те, кто готов отдавать, а не брать.

— Люди? — смеюсь я в ответ, — Ты имеешь ввиду тех, в зрительном зале?

— Нет, я о себе, мой родной! И о Бэле.

Я опускаю глаза. До сих пор ощущаю неловкость, когда мать о ней говорит. И почему-то в такие моменты стыжусь этой связи.

— Знаешь, что она сказала мне сегодня? — величественно улыбается мама.

— И что же? — смеясь, отвожу хмурый взгляд.

— Она сказала мне «спасибо»! И это спасибо звучало так искренне, так неприкрыто. И слёзы в её глазах убедили меня в том, что это — любовь.

Я машу головой:

— Мам, прекрати! Мне неловко, когда ты вот так… рассуждаешь о личном.

Но матери всё равно. И она продолжает:

— Я вижу себя в ней, Артур! Я знаю себя. Несмотря ни на что, сквозь любую молву и любые преграды, я несла любовь к твоему отцу. Я пронесла её через всю жизнь! И я никогда и ни с одним мужчиной не была. Только он! В моих мыслях. И в моей постели. До сих пор. До сих пор…

Глаза её наводняются влагой. И мне ничего не остаётся, как только обнять свою хрупкую маму. В последнее время она кажется мне особенно хрупкой. Кажется, сдави я чуть-чуть посильнее, и она поломается. Потому я обнимаю её бережно и осторожно. Вдыхаю её аромат.

— Мама, мамочка, я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже, мой милый.

Она вытирает слёзы кончиками пальцев. Проводит рукой по волосам. Отстраняется.

— Что ж, мне позвать сюда Бэлу? Я полагаю, она ждёт.

— Нет, я хочу немного побыть один, — улыбаюсь я матери. Трогаю нежные шапки цветов.

— Хорошо, твоё право.

Когда дверь закрывается, я отпускаю всю боль, что успел накопить. Всё напряжение, что недавно довлело надо мной, отступает. Надо же! У меня есть сестра. Где-то в мире. В огромном, бескрайнем мире. И найти её не представляется возможным. Но сам факт того, что она где-то есть, отчего-то сейчас согревает мою омертвевшую душу…

— Артур Яковлевич? — уборщица входит без стука. На лице выражение тупой растерянности. А в руках, вместо швабры, букет, — Тут оставил кто-то на стуле букетик, да и ушёл. Видно, хотел подарить, да постеснялся?

Я уже собираюсь спросить, почему она решила, что эти цветы предназначены именно мне. Но, взглянув на букет, моментально теряю дар речи.

В отличие от букета, подаренного Бэлой, в этом больше цветков. Белоснежные венчики жмутся друг к другу, выпуская наружу тычинки. А стебли их накрепко связаны лентой.

— Спасибо, Клавдия Матвеевна, — принимаю подарок.

— Я бы себе забрала, но куда мне, старой, такие цветы? Дед мой, поди, заревнует! — смеётся она.

Я тоже смеюсь, но уже через силу. Проводив её, тихо сажусь на оставленный стул.

Я же знал, что она была здесь. Я же чувствовал это! Я же слышал её сквозь слияние нот.

Порываюсь набрать её номер. Но вместо этого тупо сижу и смотрю на цветы. Я не думал, что Уля исчезнет когда-то. Был уверен, она навсегда! Как мама. Как Бэла. А она взяла и ушла. Просто так взяла вещи и вышла прочь из моей жизни. Как же я злился! И на этой злости даже сочинил кое-что драматичное. А теперь уже несколько долгих недель не пишу…

Я глажу бутоны. Их белые венчики льнут к моим пальцам, как будто отзываясь на ласку.

Чего в моей жизни уже никогда не будет. Так это её! Белка уйдёт и вернётся. А Ули, такой как была, не вернуть. Она разлюбила меня слишком быстро. Её холодный, расчётливый тон, о взгляде я даже молчу, есть — прямое тому доказательство.

Я бросаю цветы на танкетку. Без воды они высохнут. Пусть! Мать права. Мне не стоит страдать по Ульяне. Я уже не люблю. Я остыл. Излечился!

Но тогда почему, чёрт возьми, у меня на глазах всякий раз, когда слышу по радио эту мелодию, слёзы:

— Без тебя нет меня, ты волнуешься зря, — напеваю под нос, даже текст уже выучил, — Заблудись в моих снах, улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя, и для меня не секрет. Без меня тебя тоже нет.

Глава 9. Марк

Мы сидели по центру. Я взял места в амфитеатре. У самого края ряда, чтобы видимость была идеальной. Всё так и было! Почти идеально. Почти. Не считая того, что вместо Ульяны, со мной была Ника.

Она оделась красиво и элегантно. Как никогда не одевалась на работу. В платье чуть ниже колена и каблуки. Став почти ростом с меня. Я тоже не подкачал! Облачился в костюм. Хотя, в моём случае, чем-то выдающимся стало бы — надеть джинсы и свитер. Но мы гармонично смотрелись. И я сопроводил Нику, предложив ей свой локоть. И она деликатно нырнула ладонью в него.

В тот момент, когда Холстомер умирал, а его возлюбленная прощалась с ним, я увидел, что глаза Ники блестят. Она изо всех сил боролась с собой! Вероятно, не желала показывать слабость? Но я и сам чуть не плакал. Почему-то жалея себя самого.

Всё же одну слезинку она проронила. И я машинально накрыл её руку своей. Её ладонь не ускользнула. Напротив. Прижалась, слилась, и мы так просидели всего лишь пару последних секунд, перед тем, как руки понадобились нам для аплодисментов...

— Это было чудесно! — произносит она.

Мы собираемся выйти. Я уже забрал наши одежды из гардероба. А теперь помогаю ей накинуть пальто. Отороченное мехом, оно очень идёт к её платью.

Ника смеётся:

— Я редко ношу платья. В брюках удобнее! Впрочем, как только ты придёшь в джинсах, я обещаюсь надеть.

— О! — сокрушаюсь я вслух, — Никогда!

— Тисман и джинсы несовместимы? — ухмыляется Ника, — У тебя их вообще нет в гардеробе?

— Ну, — стараюсь припомнить, — Вроде парочка всё же была.

— Было бы интересно посмотреть на тебя в джинсах, толстовке, в кроссовках, — она продолжает смеяться.

— Ну, всё! Постарайся развеять этот созданный образ, — я наконец надеваю пальто. Шляпу, которую Уля одобрила. Шарф.

Мой Форд припаркован всего в двух шагах. Но, выйдя на улицу, мы попадаем в такой снегопад, что, дойдя до середины площади перед зданием театра, застываем, любуясь.

Ника поднимает лицо вверх и ловит им снежинки. Она улыбается. Но в этот момент совершенно другая улыбка мерещится мне перед мысленным взором. И чьи-то другие черты заслоняют её...

— Как красиво, — шепчет она, — Люблю зиму. А ты?

— Я люблю все сезоны, каждый по-своему, — поднимаю воротник пальто и, посильнее закутавшись в шарф, предлагаю ей чуть прогуляться.

Ника снова берёт меня под локоть. И мы мерно идём, оставляя следы на снегу.

— В лете мне нравится пение птиц, в весне — запахи. В осени — шелест листвы, а в зиме — тишина.

— Боже мой, Тисман, да ты стихоплёт! — удивляется Ника.

— Звучит, как ругательство, — говорю я с усмешкой.

— А ты не пробовал, кстати, стихи писать? — добавляет она.

Я пытаюсь не выдать себя:

— В целом пробовал в юности. Разное. Ну, там такое! Уже и не вспомнить сейчас.

— А ты попытайся, — её рука на моём локте сжимается крепче. Я чувствую это сквозь ткань.

— Там скорее зарисовки, четверостишия короткие, а не стихи, — пытаюсь я отболтаться.

Но Ника уже уцепилась за эту идею. В прямом и переносном смысле слова. Она крепко держит мой локоть. И смотрит в глаза, выжидая, пока я начну.

Я писал стихи в ранней юности. Много! Безалаберные, напичканные массой ненужных страданий. Потом был пробел. Очень долгий. Пока не влюбился опять. И вернулся к стихам. От невозможности изложить свои чувства иначе.

—Моё становится твоим,По капельке, частично.Не знает юный херувимСудьбы моей трагичной.Что искушенный твой расчётСтрелою не обманет.И никогда, наоборот -Твоё моим не станет, —завершаю я стих.

— Печально как-то, — произносит она, — Но очень красиво! Неразделённая любовь, наверное, лучшая почва для творчества, да?

— Разделённая тоже, — смотрю на неё.

— Прочитай ещё что-нибудь? — улыбается Ника. Снежинки застряли в её волосах.

— А тебе не холодно без шапки? — интересуюсь.

— Когда будет холодно, я дам тебе знать, — говорит.

Я, вздохнув, вспоминаю ещё один стих:

—Уютный вечер, чай горячий в чашке,И мысли то и дело о тебе...Ты вспоминай меня, пожалуйста, почаще,Наедине с самой собой, или в толпе.Пускай одних воспоминаний будет мало,Но большее останется мечтой.Меня всегда безумно вдохновлялаПростая невозможность быть с тобой.

Ника вздыхает отрывисто:

— Любовь, чёрт возьми, в каждом слове. Ещё! — добавляет, подумав.

— Хочется по улицам скитаться И ловить снежинки влажным ртом. Знать, что рядом ты И целоваться, Отложив плохое на потом. Различить звезду на небосклоне, Отыскать приют в седых снегах, И держать озябшие ладони В своих жарких трепетных руках, —договариваю, сам удивляясь тому, что помню их наизусть.

— О! А вот это уже позитивнее, — щурится Ника, — Кстати, мои ладони озябли!

Она снимает перчатку и дует на пальцы. Те в самом деле красные.

— Идём тогда в машину? — становлюсь, чтобы её осмотреть. У Вероники и уши уже покраснели от холода, — Не хочу, чтобы ты простудилась.

Ника вздыхает расстроено, цокает языком:

— Эх, Тисман! Умный ты вроде, а намёков не слышишь.

— Каких намёков? — хмурю я лоб, — Я надеялся, что распознал твой намёк.

— И держать озябшие ладони, в твоих жарких трепетных руках, — произносит она конец моего стихотворения. И, спрятав перчатки подмышкой, призывает меня осуществить этот фокус в реальности.

Я хмыкаю, сдёрнув свои. Мои-то потолще будут! И руки в самом деле горячие. Опасаясь, как будто боясь обжечься холодом этих сложенных вместе, жаждущих рук, я всё же решаюсь накрыть их своими. И дую на них влажным ртом. Согреваю дыханием.

Ника, кажется, дышит отрывисто. Слышу, как она шумно сглатывает.

— Скажи мне, а ты ещё любишь её?

— Кого? — поднимаю глаза от ладоней.

— Ну, ту, — отвечает она, — Которой ты эти стихи посвящал.

Я вспоминаю свою недоступную Музу. Люблю ли? Трудно сказать. Я пытаюсь избавить себя от этого чувства. Избавить от чувства вины. От любви. Любить больно! Почему-то в моей жизни любовь всегда причиняла мне боль. Хотя, должно быть наоборот. Ведь любовь исцеляет, разве не так?

— Если бы любил, — говорю, — То я бы, наверное, был с нею рядом сейчас, несмотря ни на что.

— Она живёт в другом городе? — Ника дрожит. Но, мне кажется, что не от холода. Волнение — причина тому? Как и с моей стороны. Волнение слышится в голосе:

— Она..., - изо рта вырывается облачко пара, — Просто я ей не нужен!

— Но кому-то ты, наверняка, очень нужен, — Ника, отогрев свои пальцы, суёт их обратно в перчатки.

— Согрелась немного? — перевожу я тему с себя на неё.

— Это всё, что тебе интересно узнать обо мне? — произносит с какой-то обидой.

— Нет, не всё, — отвечаю. Хотя, честно признаться, не слишком желаю вникать в перипетии её личной жизни. Наверняка, у неё тоже всё не так просто, как кажется? У всех есть свои предыстории, драмы и трудности. Мне бы со своими хоть как-нибудь разобраться, не то, что в чужие вникать. А придётся...

— Давай сядем в машину? А не то ты простудишься! — говорю я начальственным тоном.

Ника, хмыкнув кокетливо, соглашается сесть. Уже в тёплом салоне, слегка прогрев его и вытравив влагу, которая вынуждает стекло запотеть, я задаю свой вопрос:

— Сколько лет твоему сыну?

— В прошлом году 18 исполнилось. Я родила в 22, - не стесняется Ника.

Она разомлела, и даже пальто расстегнула. Ремень не стала пристёгивать. Хотя я аккуратно вожу.

— А сколько лет с мужем в разводе? — продолжаю невольный допрос. Ведь не о погоде же разговаривать. После моих собственных откровений...

Она отвечает с усмешкой:

— Семь лет.

Я задумчиво хмурюсь:

— Одиннадцать лет, трудный возраст у парня.

— Справлялась сама! — не без гордости делится Ника, — Наверно, поэтому стала такая.

— Какая? — бросаю я взгляд на неё, удивляясь тому, как сегодня она удивительным образом преобразилась.

— Как в пословице, Марк, — отвечает уже без улыбки, — Я и лошадь, я и бык, я и

— Нууу, — тяну я с усмешкой, — Это не про тебя! Для этой пословицы ты слишком женственна.

«Чёрт возьми», — осаждаю себя. Только поздно! Комплимент уже лёг, да так лёг, что щёки у Ники зарделись румянцем. А не слишком ли много я себе позволяю на первом свидании? Руки греть, комплименты транслировать? Делиться стихами и чувствами. Хотя... А свидание это? Ведь я же сам обозначил ещё накануне, что — нет. А теперь...

До её дома мы катим под музыку. На улице медленно падает снег. А по радио песня, как раз о любви...

—Я вижу небо — в нём тишина. Я поднимаюсь к небу, еле дыша, И вдруг понимаю — это во мне душа. Странное дело — это моя душа,

— поёт «Авторадио» голосом Александра Иванова.

Когда подвожу её к дому, то Ника не спешит выходить. Она откинулась на сидении, уже не жалея причёску. Фурор произведён, теперь можно и расслабиться! Я представляю, как она входит в дом, открывает квартиру. Сын, наверное, где-то гуляет. С девушкой? Может быть, спит.

Как снимает красивое платье. Затем макияж. Облачаясь во что-то домашнее. Ставит чайник на газ. А в голове продолжает играть эта тихая музыка. И наш вечер, наверное, будет разобран на кадры, и каждый из них досконально изучен придирчивым женским глазом. И что она скажет? Какой вердикт будет вынесен ею? Что он удался. Вот и всё.

— Поднимешься? — вдруг произносит она.

И рука, промелькнув между кресел, неожиданно приземляется прямо ко мне на колено.

— А... твой сын? — я теряюсь, начав не с того.

Она усмехается:

— Он сегодня ночует у друга.

«Подготовилась», — думаю я. И, как в театре, беру её за руку. Только затем, чтобы убрать...

— Ник, мы работаем вместе. Я твой начальник. Наверное, это неправильно.

Я не могу отказать ей, ответив конкретное «нет», и потому подбираю слова, отговорки. И выгляжу, верно, как полный дурак?

— Неправильно, это когда два свободных и взрослых человека проводят ночь в одиночестве, — заключает она, но ладонь убирает. Сама убирает. Надевает перчатки. С улыбкой. Печальной.

Мне стыдно! Сам не знаю, почему. Но, чувствую, что я обидел её этим верным отказом.

— Спасибо за вечер, — Ника смотрит на меня вопросительно.

Я улыбаюсь. «Не вздумай касаться губами», — велю себе мысленно.

— Мне тоже понравилось, — вырывается вместо пожалуйста. Как в извинение за то, что на большее я не гожусь.

Вероника уходит, осторожно хлопнув дверцей машины. А я ещё какое-то время сижу. Пока лобовое стекло не засыпало снегом. Затем лишь включаю дворники и отправляюсь домой.

(В тексте использованы стихотворения автора).

Глава 10. Ульяна

С вечера мне стало плохо. Обострилось всё разом. Токсикоз, головокружение и общая слабость такая, что встать не могла. Мама решила, что я подхватила простуду. Я ей соврала, что отправлюсь к коллеге домой, делать мультфильмы. Пришлось рассказать, где была...

— Ну, и что? Где мозги у тебя? — возмущалась она. Но недолго. Так как меня накрыл новый приступ тошноты.

Мы вызвали скорую. Она приехала быстро, так как я беременна. Вдруг «угроза потери плода»? Эта фраза горела в мозгах, словно красная лампочка. Я решила, что не прощу себе этого.

Но врач измерил давление, пульс, пощупал живот, осмотрел меня. Констатировал «нервное расстройство», взял мазок изо рта. А затем выговаривал мне, что бывает, когда нерадивые роженицы доводят себя до такого.

— Вы хотите, чтобы вас положили в больницу? Хотите лежать и не вставать? Чтобы все оставшиеся месяцы вы были, как туша, с привязанными кверху ногами?

— Почему, с ногами? — обиженно буркнула я, — В смысле, зачем их привязывать?

— Чтобы плод не вывалился! Вот зачем, — повысила голос строгая женщина-доктор. Будь это мужчина, вероятно он не был бы так строг со мной.

Но визуализация подействовала! И ночью мне снились кошмары. Как я пытаюсь развязать узлы на ногах, но никак не могу...

С утра мне значительно лучше. И мама добрее! И глаза у неё уже не такие испуганные, как были вчера. Я взяла на работе отгул. Позвонила Кириллу. Он велел мне не беспокоиться ни о чём, и соблюдать постельный режим.

Уже половина второго. А я проспала до двенадцати. Никогда так подолгу не сплю! Мы с мамой на кухне пьём чай, когда в дверь начинают звонить.

Судя по голосу, Юрка. Я выхожу в тёплых тапках с ушами и тёплой пижаме с махрой.

Брат, розовощёкий с улицы, держит в руках переноску.

— Возвращаю бродягу! — ставит на пол.

Моцарт внутри подозрительно зыркает.

— А что случилось? Что он натворил? — удивляюсь я, — Вы же жили с ним мирно?

Юрка вздыхает, и на лице проступает такая неподдельная грусть:

— У Нинель на котов аллергия.

Нинель, или Нина — это его новая девушка. Познакомились они на работе. Но долго не решались сделать шаг навстречу друг другу. И только на новогоднем корпоративе Юрка наконец предложил ей встречаться всерьёз. А теперь, очевидно, и съехаться скоро предложит?

— Она тоже сильно переживает, с Моцартом сблизилась. Таблетки пила разные, но всё равно, — Юрка машет рукой и вздыхает, — Прости, дружище! Я честно буду тебя навещать.

Я всегда осуждала людей, у которых на шерсть аллергия. Как будто они виноваты в этом! Но как можно жить без животных? Однако, живут же.

Сев на корточки, я открываю замок на сумке-переноске. Моцарт выходит не сразу. Когда мама подносит кусок колбасы.

— Давай! Давай же, Бетховен! Тебе тут понравится, — шепчет она.

Кот осторожно ступает на наш коридорный ковёр. Оглядывается, ведёт носом по ветру. А затем, увидев меня, издаёт тихий «Мявк».

Я улыбаюсь:

— Мой кот!

— Нет, это мой, — отрицает мамуля.

Ведь Моцарт, нюхнув колбасу, принимается есть.

— Он наш, — поправляет нас Юрка.

Теперь мы пьём чай вчетвером. Папа сегодня ушёл навестить «боевого товарища». По приходу его ждёт сюрприз!

Юрка делится вкратце всем сразу. Успехами Игоря, своей личной жизнью и планами на уикенд. Когда мама уходит, чтобы устроить для Моцарта «спаленку», брат произносит:

— Прикинь, прибегала Наташка?

— К тебе? — недоверчиво хмурюсь.

— Ну, да, — Юрка хмыкает, — Испекла свой пирог, мой любимый. И так странно вела себя. Словно хотела остаться. А я ж не могу! У меня же Нинок.

— А ты ещё любишь её? — шепчу я, глядя на брата.

— Кого? — уточняет он, — Нинку?

— Наташку!

— Да, ну! Я... не знаю. Она не чужая мне вроде. А вроде чужая. Сидим с ней, пьём чай и тем нет, только сын.

«Оно и к лучшему», — думаю я. Может, начнёт, наконец, новую жизнь с новой женщиной. Он

Юрка, допив чай, уходит. Моцарт устроился в лежбище. Спит. Ну, а я, помыв чашки, тоже решаю пойти и прилечь. Неожиданно в двери звонят...

— Улечка, открой пожалуйста! — кричит из ванны мама, — Эт наверно, отец!

Я простодушно иду открывать. Но на пороге не он. А... Кирилл. В куртке, шапке. В руках у него букетик белых хризантем и пакет, явно с фруктами.

— Уля, здравствуй! — он улыбается мне.

Я ойкаю, вспомнив, как выгляжу. В пижаме и тапках, с пучком на голове и совсем без косметики.

— Не ждала вас, Кирилл! — говорю, позабыв, что мы на «ты».

— Снова «выкаешь», — он усмехается, — Ладно! Держи. Тут цветы, а тут фрукты. Я не знал, какие ты любишь. И купил всего по чуть-чуть.

— Боже, — шепчу я, — И выкупил весь магазин?

Погружаю нос в ароматный букетик. Он небольшой, но очень свежий!

— Как ты? Тебе уже лучше? — Кирилл с беспокойством хмурится и поправляет очки.

— А..., - я слегка отступаю, — Так, может, зайдёшь?

«Познакомлю тебя с мамой», — добавляю уже про себя.

— Нет, я забежал буквально на десять минут, — он, отодвинув рукав своей куртки, глядит на часы на руке, — Просто проведать хотел! Убедиться, что ты в норме.

— Ну, — развожу я руками, — Как видишь, жива.

— Выглядишь супер! — Кирилл поднимает вверх большой палец.

— Да, ну! — я смеюсь. И, кажется, краснею.

— Ой, чуть не забыл! — он ныряет рукой в свой карман, и достаёт что-то небольшое, умещающееся у него в кулаке.

Протягивает мне. И на руке у него я вижу фигурку пчелы. Наподобие тех, что когда-то были в «Киндер-Сюрпризах». Бегемотики, там! Или пингвины. А у нас будут пчёлы. Только не в «Киндер Сюрпризах». А в сети магазинов «Корзиночка».

Дизайнеры разработали целую серию пчёл. И акция «Собери Усю и Бусю» принята и одобрена менеджерами торговой сети. А между тем, наш сериал скоро будет в кино!

— Ух ты, это Уся! — я подношу пчёлку к глазам. Уся стоит с цветочком в лапе. Она смущена. Точно как я сейчас.

— А вот и Буся, — Кирилл кладёт мне на ладонь ещё одну пчёлку. И пальцы его, холодные с улицы, так обжигают мои...

Буся, судя по его виду, что-то задумал. Наверное, снова мечтает о том, как бы съесть половину торта?

Я вдруг отчётливо вижу, что это же я и Кирилл! И чего я звала Бусей Липницкого? Он, ну никак не похож на пчелу. А вот Куликов, в самом деле, похож! Столь же милый и круглый. Да ещё и в очках.

— Я вот думаю, жаль, нет у Буси очков. А ему бы пошло, — выдаю.

Куликов усмехается и поправляет свои на носу:

— Намёк понял!

— Это комплимент, между прочим, — говорю я с притворной серьёзностью.

— Ладно, Уль, побежал, — говорит он отрывисто, — Ты давай, не хандри! Если что, я на связи.

Я машу, зажав пчёлок в руке. И смотрю, как Кирилл убегает по лестнице вниз, игнорируя лифт. Здоровый образ жизни? Не курит, не пьёт. И постоянно — борьба с лишним весом.

— Таааак, — слышу я мамино сзади, — Ну, и кто это был? Это он? Твой начальник?

Обернувшись, я вижу их с Моцартом. Тот сладко зевает. Не спится на новом месте? А мама стоит, щуря глаз. Подглядела, подслушала и уже всё решила за нас.

— Да, Куликов Кирилл Павлович, — называю его полным именем.

— Ну-ка, дай посмотрю, что принёс? — отбирает она мой пакет.

На кухонном столе появляются фрукты: яблоки, персики и виноград. А ещё сыр, хурма и какой-то мармелад, судя по надписи, без сахара.

— Вот, ещё и орехи! — вынимает она ассорти, — Какой молодец, ну надо же!

Я ставлю цветы в маленькую вазочку. Ещё недавно в ней стояли ромашки от Марка. Но они уже умерли. Интересно знать, а на хризантемах можно гадать на любовь? В любом случае, надо попробовать.

— Ну, и что у вас с ним? — интересуется мама из кухни.

— У нас с ним исключительно деловые отношения, — говорю я погромче.

Она появляется в дверях моей спальни с лукавым выражением на лице:

— Угу! Ты хочешь сказать, что он всем подчинённым таскает пакеты с продуктами?

«И букеты с цветами», — добавляю я, найдя вазочке место на тумбочке возле кровати.

— Да, Кирилл, он такой, — говорю.

Мама цокает:

— Ох, Санта Барбара!

Я усмехаюсь. И ставлю рядом с вазочкой две пчелиных фигурки. Вместе они образуют весёлую сценку. Уся, естественно, думает о любви, мечтает услышать признание в чувствах. А Буся опять на своей волне. Думает, как бы её соблазнить.

Есть ли в его отношении что-то такое... Или мне только кажется? Я ведь скоро рожу. Ну, зачем я ему? А с другой стороны, ведь и правда, не возит же он угощения всем, кто болеет? Со мной он особенно мил. Только я так боюсь ошибиться.

Глава 11. Артур

Я сижу и уже полчаса не свожу глаз с экрана. На Госуслугах мне, в самом деле, пришло уведомление о расторжении брака. Уля сама потрудилась, заполнила всё. Мне нужно только сверить данные и подписать. И у меня даже подпись имеется! Делал, когда мы с ней получали загран.

Пошлина в размере 650 рублей. Столько стоит остаться свободным? Я пока ещё муж. А она ещё моя жена. И теперь всё зависит от вот этой вот синенькой кнопочки, которую я, как честный человек, обязан нажать. Только мой курсор замер, застыл. Я боюсь! Не хочу. Не могу это сделать. По крайней мере, сейчас не могу. В этот конкретный момент своей жизни.

Встав из-за стола и пройдясь по квартире, я ложусь на постель. С тех пор, как её больше нет со мной в этой постели, я всё чаще ночую в той квартире, один. Бэла редко со мной остаётся. Она такая понимающая! Такая чуткая. Словно вечно следящий за мной глазок камеры. Реагирует на всё. Обижается редко. Приходит, уходит, когда попрошу.

И честно? Меня должно это радовать. Вот только… Порой не хватает какой-то детали. Словно красок в картине. Как будто наши с ней фотографии, мои с Бэлой, они сделаны в «сепии». В то время, как наши с Ульяной были цветными.

Я всё думаю, что это во мне пробуждается дух противоречия. Когда Ульяна была со мной, то меня раздражал её вечно весёлый настрой. То, как она бездарно и громко пела в душе. Хотя я просил: «Замолчи!». Как разбрасывала всюду свои «артефакты». Пока не устроил ей студию.

У Белки нет этого. Нет увлечений! Нет, она тоже рисует.

Я встаю, разминаюсь. Решаю проветриться. Заодно прикуплю кой-чего. С Белкой сегодня встречаемся вечером. Стабильный секс — это то, чего не отнять. Причём, то, чего Уля не делала, ну, или делала редко, Бэла с лихвой компенсирует мне.

Недавно сосала, пока я играл. Я импровизировал под запись. Мы с ней часто теперь практикуем такое. Называется «ода любви»…

На улице мёрзлый январь. Скоро кончится. Ответ по поездке в Дубай должны дать на этой неделе. Они формируют списки заранее. Чтобы составить программу выступления всех участников.

Сам фестиваль происходит в апреле. Весь апрель будут длиться концерты, один за другим. Всё это в гигантском формате. Дубайская Опера — это грандиозных размеров центр искусств, рассчитанный на 2000 мест. А впрочем, в Дубае всё грандиозное!

Невольно себе представляю, как мы бы смотрелись там с Улькой. В Париже, конечно, куда романтичнее. Чем в песчаных дюнах, на фоне бетона, стекла и сияющих брызг. И ещё вопрос… Если меня всё же включат в программу, то стоит ли брать с собой Бэлу?

С одной стороны, не хочу быть один. А с другой, я боюсь, мы наскучим друг другу! Так подолгу быть вместе могли только с Улькой. Гуляли, любили друг друга, и были как будто одни в этом городе вечной любви.

Да, в Париж, я наверно, уже никогда не вернусь. Ну, уж точно не с Бэлой. Там столько памятных мест. Там каждая улочка помнит нас, прежних. Тех нас уже нет! И не будет, я думаю.

В первый момент я хотел предложить Ульке поехать со мной. Ну, а что? Ведь мы же с ней пара, ещё пока муж и жена. Купим билеты, махнём в Эмираты. Но её тон… Это равнодушие, холодность. Этот её деловой настрой, разом смыли надежды в помойную яму. Ей нужно было со мной развестись. Что ж? Я готов! Вот сейчас я приду и нажму эту чёртову кнопку…

С такими мыслями я дохожу до торгового центра. Войдя, расстегиваю пуховик, снимаю капюшон с головы. Мой стиль в последнее время слегка изменился. Почему-то «форсить» не охота! Как Улька всегда говорила — «форсить». Пальто и плащи отложил, как и обувь модельную. Теперь в моих фаворитах кроссовки и пуховики.

В связи с этим решаю зайти в один модный бутик. Может, что прикупить накануне отъезда? Хотя, стоп! Тут важно баланс соблюсти. В конце концов, меня ещё не утвердили. Я только «на рассмотрении». Именно так мне сказала девица на линии. Так что, я просто зайду, приценюсь и пощупаю.

Спортивная обувь, одежда, с претензией и попроще, висит, лежит и красуется на манекенах. Я молча иду, зацепляя подошвами пол. Неожиданно вижу племянника.

Игорь стоит, изучая кроссовок. Я бы такой никогда не решился надеть! Молодёжь, что с них взять? Подошва размером в три пальца, украшена граффити, яркой цветной полосой.

Подхожу к нему:

— Эй, Игоряс!

Он молчит и чуть потрясывает головой. Понял! Музыку слушает.

Сдёрнув с его головы капюшон тёмно-серого худи, я вижу. Ну, точно! Наушник блютуз.

Игорь пугается, чуть не роняет кроссовок. Даже слегка приседает, как будто боится, что я нападу.

— Ой, эт ты, Артур! Блин! Офигеть, испугался! — вынимает наушник, кидает в карман.

— Как дела? Чё, присмотрел обувку новую? — киваю я на кроссовок в его руке.

— Ды не, дороговато, — тянет Игорь, но по лицу вижу, что обувь понравилась, — Может, на праздник какой у родителей выпрошу. Только теперь не скоро уже.

— Сколько тебе не хватает? Давай поделюсь? — предлагаю по старой памяти.

Всё же мы не чужие друг другу. Я, помню, любил Игорька. Он мне напоминал самого себя в юности. Такой же лоботряс!

— Ды…, - пыхтит Игорь, — Ну, в общем, тыщ двадцать.

— Рублей, я надеюсь? Не долларов? — глаза мои тут же косятся на ценник.

— Ды неее! Ты чего? Тут в рублях, — Игорь со вздохом ставит кроссовок на тумбочку.

Я мельком проверяю на карте баланс. Накопил чуток. Думал, истрачу в Дубае. Но кто его знает, поеду туда, или нет?

— Ну, давай, дашь на дашь? Ты мне инфу по тётке своей. А я тебе кроссы? Окей?

Я тяну парню руку. Он задумчиво жмёт.

— Только чё я могу рассказать? — пожимает плечами.

— Что знаешь, — бросаю, — Ведь знаешь же что-нибудь? Чем живёт, с кем общается? Выглядит как — хорошо, или не очень?

— Ну, — тянет Игорь резину, — Она как от папки съехала, так я с ней реже стал видеться. Она ж щас у бабушки с дедой живёт. Ну, так вот!

— А чего переехала, в курсе? — интересуюсь я у племянника.

И уже думаю, что зря я ему обещал эту сумму. Ничего он не знает! В конце концов, будь он девочкой, может быть, чаще бы виделся с тёткой. А так… Всё одно! Только деньги потрачу впустую.

— Ну, тип места мало у папки в однухе. Ей же летом рожать, — Игорян уже тянется к новым кроссовкам. Цена у которых ещё на десяточку выше.

А меня точно ушатом холодной воды окатили. Может быть, он не в курсе аборта? Типа мелкий ещё, не положено знать.

— Подожди, — говорю, — Так она что… беременна?

Игорь ставит кроссовок на место. Его рот приоткрыт, а глаза выражают такое смятение, будто вот-вот сбежит.

— Ну… Ээээ… В смысле… Я вообще-то не должен был… Блиииин! — наконец издаёт тяжкий стон и закрывает руками лицо, — Папка меня точно убьёт теперь!

— Подожди! — повторяю я, — Папка тебя не убьёт. Мы ему просто не скажем. Так Ульяна беременна?

— Да, — обречённо, теперь опустив плечи и глядя вниз, произносит племянник. Будто вину признаёт.

— То есть она…, - я хочу завершить эту фразу: «Не сделала этот аборт, как хотела?». Но почему-то осекаюсь. А вдруг Игорю про аборт ничего не известно? Как он потом будет думать про тётку? Ну, нет. Промолчу.

— Ты уверен? — сжимаю его за плечо.

Игорь хмыкает:

— Да уж! Не знаю, чего они с папкой и бабушкой это скрывают. Ведь ребёнок же твой?

Я усмехаюсь. Да, дружище, многого ты не знаешь! Но и это решаю оставить за кадром его интересов. Придёт время, узнает.

Вместо этого только киваю:

— Взрослые вещи, не всё объяснишь.

— Хрен поймёшь, — изрекает племяш.

— Ты давай, не ругайся! — толкаю, шутя.

Игорян окончательно сник. Опасается гнева отца, очевидно? Ощущает себя виноватым, что

— Ну, так что? Кроссы берём?

Игорян, тут же воспрянув, усмехается дерзким лицом:

— А чё, правда, купишь?

Киваю с достоинством. Ощущаю себя меценатом, как минимум.

Игорь, расплывшись в улыбке, идёт обниматься:

— Блин, дядь Артур, я реально скучал!

Я хлопаю его по спине. Ишь ты! Крепкий стал и подрос. Ощущаю с какой-то запоздалой, но такой резкой, туманящей болью в груди, что соскучился тоже. И по нему, и по Моцарту. И даже по матери с папой Ульянкиным. Они до всего относились ко мне хорошо. А теперь? Даже думать боюсь, как относятся…

А ещё по Юрасу. По нашим беседам, приколам в чате. По праздничным ужинам. И по голубцам Марии Петровны. И всё это разом, как мутной волной накрывает меня. Так что вот-вот заплачу!

И поэтому, быстро свернув на покупку, представив, с какой суммой придётся расстаться, и что я мог бы купить на эти деньги, привожу себя в чувство. Трезвею.

Оплатив кроссовки на кассе. И отдав их сияющему племяннику. Я предлагаю:

— Пойдём, поедим?

Мы отправляемся на фудкорт. Заказываем себе бургеры, колу и фри с сырным соусом.

— А я скачал курсы игры на гитаре в инете, — делится Игорь, жуя.

— И чё, как? Получается? — интересуюсь. Самому что-то в горло не лезет.

— Да! — поднимает он брови. Чёрт возьми, как же похож на отца…, - Уже простые аккорды беру. Даже играл… ну, там, в общем…

— Для девушки, что ли? — спешу уточнить.

Игорь хмыкает:

— Ну, не то, чтобы прям для неё! Просто так, для компании.

— Как зовут? — интересуюсь.

Он, усмехаясь, краснеет:

— Маринка!

— Ну, и как она восприняла твою игру? — подаюсь я вперёд и берусь за картошку.

— Ну, даже рот открыла! Не ожидала типа, что я так умею, — не без гордости заявляет племянник.

— Ну, поцелуй подарила хоть после? — подмигиваю я ему.

Игорь смеётся, кусочек гамбургера падает на поднос. Он прикрывает ладонью рот и трясётся от смеха.

— Ну, так чё, колись! Было? — толкаю его под столом. Вдруг и сам ощутив себя в этом прекрасном возрасте. Возрасте, когда всё впереди! Всё самое лучшее, вкусное, важное…

— Ну, целовались, ага, — наконец, покраснев окончательно и дожевав свой грандиозных размеров гамбургер, отвечает племянник.

Повезло же Юрке! Он может вновь пережить это всё, вместе с ним. А я не смогу. Никогда не смогу. Или…

Доев, поболтав и простившись, я покупаю продуты и не спеша отправляюсь домой.

Дома, включив ноутбук и увидев открытую вкладку «Расторжение брака», я нажимаю. Но только не на ту крупную синюю кнопочку в самом низу. А на крестик повыше!

Развода хотела, малышка? Зачем же ты так? Наврала, обдурила. Охота прямо сейчас позвонить ей и выяснить всё. Почему она так поступила со мной? Потому, что реальный отец согласился? И теперь возникает ещё один важный вопрос — кто отец? Чем он лучше меня? Вот об этом спрошу у неё. Только лично.

Глава 12. Бэла

Сегодня я отпросилась с работы пораньше. Очень хочу удивить моего короля. В меню будет салат из авокадо и креветок, а также индейка, запеченная с овощами. Ну, и вино! Которое выбрала, не без помощи консультанта. Так как сама в алкоголе не смыслю. Пью по чуть-чуть. Не то, что его Севастьянова. У неё какая-то болезнь. Врождённая непереносимость алкоголя. Прививка от пьянства с рождения.

Ключ от квартиры у меня есть давно. Могу приходить сюда в любое время дня и ночи. Но не злоупотребляю его доверием. Знаю, что любит остаться один! И я уважаю его желания. Он итак позволяет мне слишком много. Обустроила быт, навела чистоту. Вот теперь ещё и готовлю.

Креветки уже очищены, осталось только их отварить. Овощи чищу и режу. Готовлю брусничный соус для мяса. Слегка отбиваю филе. Кухня здесь очень тесная. Квартира-студия, где всё совмещено. Она не предусмотрена для полноценной жизни! Но, если Артур решит съехаться, надеюсь, мы снимем другую?

Хотя, я не против поехать к нему. Я точно найду общий язык с Идой Карловной. Не то, что его Севастьянова! Она просто из другого теста. И внешне, и внутренне. Просто другой человек!

Для украшения стола я купила массивные свечи. И салфетки в тон этим свечам. Сама я надену принесённый из дома халат. Лиф и рукава его украшены кружевом. Надеюсь, Артуру понравится! И он захочет его с меня снять…

В сексе он просто животное. О, сколько в нём страсти и чувств! Он буквально играет на мне, как на клавишах. И выбивает мелодию такую, какую захочет. Я могу стонать, кричать, умолять и шептать. С моим телом он делает всё, что угодно.

К слову, я до него была уже не девственницей. Но только с ним познала многое из того, чем мы занимаемся нынче. Это и оральный секс тоже. До него никому не хотела. А с ним захотела. Сама! Ведь стоять перед ним на коленях — это… О, это… Это такое ни с чем не сравнимое чувство! Что я готова так жизнь провести.

Артур появляется, когда у меня почти всё готово. Индейка доходит в духовке нашей маленькой скромной плиты. На столе уже красота. Салат и ещё несколько прочих тарелок. Только вот я не одета.

На мне из одежды лишь фартук и трусики с майкой. А волосы забраны в хвост.

— Ой, Артур! — вскрикнув, я мечусь по комнате и думаю, за что ухватиться. То ли свечи зажечь, то ли в ванну бежать. То ли газ на индейке убавить.

Выбираю последнее. Тем временем мой Король, сняв ботинки и куртку, подходит.

— Это что у нас тут? Неожиданно, — оглядывает он стол, так заботливо мною украшенный.

— Это ужин! Романтический! — смущённо кусаю губу.

— Ммм, — изрекает Артур, — В честь чего?

— В честь предстоящей поездки, — решаю сказать.

Но по его лицу понимаю, что прогадала. Неужели, не взяли? А ведь я уже мысленно пакую чемодан и разрабатываю маршруты наших вечерних прогулок.

— Ну, раньше времени — это плохая примета, — наконец говорит и у меня словно камень с души. Значит, решения нет, просто он суеверный, — Праздновать будем по факту, потом! Если будет, что праздновать.

Понимаю, что тему эту лучше оставить. Не самое лучшее время о ней говорить. Артур итак на взводе. Волнуется очень! Ведь это — событие года в искусстве. А уж какой резонанс, какой плюс к его музыкальной карьере…

— Тогда просто празднуем сегодняшний день! — выдумываю я

— А вот это мне нравится, — кивает Артур.

И я выдыхаю. Угодила! Ну, всё. Теперь можно расслабиться. До готовности птицы успею принять душ.

Из ванной выхожу уже в халате и с распущенными волосами. Даже слегка тронула губы бальзамом. Чего обычно не делаю. Я вообще не слишком люблю косметику. У меня от природы «всё есть». Как любит говорить сестра. Тёмные брови и ресницы смоляные. Губы тоже алые от природы. Стоит только слегка подчеркнуть. Как сейчас…

Артур заворожено смотрит, как я кружусь перед ним, точно в вальсе, в халате. Слегка развожу полы в стороны, давая ему созерцать, что под ним — ничего.

— Ох, женщина! Сейчас ты доиграешься, — тянет он воздух носом. Шумно, как бык.

Обожаю, когда он такой…

— Нет, нет, сперва ужин! — придаю себе деловитости. И принимаюсь хлопотать под его неусыпным взором. И это меня так заводит! Так манит. И жар по всему животу…

Когда индейка разложена порционно. И салат добавлен к основному блюду, на его тарелочку. Артур разливает вино.

— Ну, что Бельчонок, скажешь тост? Ты же зачинщица этого великолепия! — говорит, — Хотя, нет! — прерывает меня, — За тебя! За мою несравненную музу!

Мы чокаемся бокалами. И я улыбаюсь и пью.

Говорим с ним о разном. О том, что сегодня было в филармонии. У меня на работе. Что делал потом. Как себя чувствует мама и что нового в жизни моей старшей сестры. Артур знает всё обо мне! А мне всё время кажется, что я о нём мало что знаю. Он как будто часть своих мыслей таит от меня. Но, вдруг эти мысли касаются музыки?

— Артур, я хотела сказать кое-что, — начинаю. Наверно, вино придало мне решимости.

— Ммм? — он продолжает есть, этим самым льстя моим кулинарным способностям.

— Я подумала…, может быть сделать ЭКО?

Его челюсти медленно прекращают жевать. Кадык совершает глотательный импульс. Глаза смотрят пристально. Мне становится трудно дышать. Вот, наверное, зря я сболтнула?

— С чего бы ты это… подумала? — произносит он, наконец.

Я судорожно вдыхаю. Раз начала, значит, надо идти до конца. Пускай и конец этот будет бесславен!

— Ну, просто. Я думаю, что ребёнок, он будет не лишним, — несу я полную чушь. Словно диван предлагаю купить. Но ведь это ребёнок! Наш с ним.

— Не лишним? Сейчас? — повторяет Артур мои фразы.

— Понимаешь, я, — начинаю я лепетать быстро, чтобы он не успел вставить слово, — Я уже всё узнавала. Там можно выбрать из огромного множества доноров спермы. Я понимаю, что это искусственно. Просто! Я очень хочу подарить тебе сына, Артур! Мы вместе решим, вместе выберем. И будем растить его… вместе.

На последнем слове я осекаюсь, увидев глаза и лицо. Вся решимость моя тает. Так как во взгляде его отчётливо видится «нет».

— Сейчас не самое лучшее время, я думаю, — говорит он бесстрастно.

В моём горле ком. Мне даже больно дышать. И хочется прямо сейчас встать и выскочить прочь из этой квартиры. А ещё, дура, этот халат нацепила! А он… Он же просто не любит меня!

— От неё ты хотел, а мной брезгуешь, — говорю я сквозь слёзы.

Артур кладёт вилку на стол:

— Бэл, ну зачем ты? С чего этот вывод? Причём тут… она?

— Притом, — я тоже кладу приборы, а рядом салфетку. Встаю.

Но когда беру джинсы и свитер, желая уйти и укрыться от него в ванной комнате. Чтобы одеться! А после, уйти навсегда…

То Артур в два шага подбегает. Обняв меня сзади, сжимает так крепко, что я и дышать-то могу с превеликим трудом.

— Ну, что ты, Бельчонок? Глупыш мой, глупыш! — шепчет он в мои волосы, в уши. И мурашки по коже.

О, Боже! Я только что вправду подумала, чтобы уйти навсегда?

— Я просто хотела…, - пытаюсь сказать.

— Помолчи, — произносит Артур хриплым голосом.

И халатик на мне задирается сразу до пояса жестом горячей руки.

Он оглаживает мои ягодицы, ничем не прикрытые. Ребром ладони проводит у меня между ног. И я раздвигаю их шире, давая ему проникать между ними ещё и ещё…

И когда он, чуть-чуть поласкав, проникает в меня своим членом, то я уже жажду, хочу, истекаю, готовая встретить его и принять…

Чуть позже лежим на постели раздетые. Халат сброшен, его вещи валяются по полу. Голова моя мирно лежит у него на груди. А Артур гладит волосы, играет с ними лениво и нежно.

— Просто ты молодая совсем, — говорит неожиданно. Будто всё это время, и даже когда спал со мной, он думал об этом, — Я не могу! Это слишком жестоко.

Чуть повернув голову, я пытаюсь увидеть его. Но вижу только щетинистый подбородок и нос, а точнее сказать, его кончик.

— Ты о чём?

Он вздыхает:

— Я о том, что ты можешь родить. Ты ведь знаешь о том, что я неспособен. Это Ульяна не знала. У неё не было выбора. А у тебя выбор есть.

— Я его уже сделала, — говорю я с улыбкой.

Артур гладит меня по голове:

— Бельчонок, пойми, я не хочу, чтобы ты пожалела об этом.

— О чём? — удивляюсь.

— О том, что ты выбрала старого, избалованного, да ещё и бесплодного гения музыки, который и сочинил-то всего ничего, — тяжко вздыхает Артур.

Я смеюсь:

— Вы слишком строги к себе, Артур Яковлевич!

— Вот и мать говорит то же самое, — усмехается он.

— Твоя мать очень мудрая женщина, — я сплетаю наши пальцы. Подношу его руку к губам и целую каждый его пальчик в отдельности. Прикасаясь губами, шепчу «заклинание силы». Чтобы духи искусства услышали зов…

— Скажи это ещё раз? — просит Артур.

— Что? — отрываю от губ его палец, — Про маму?

— Нет, — отрицает, — Назови меня по имени-отчеству. Ты так давно не звала меня так.

— Если хочешь, я буду звать тебя так чаще, — говорю я, — Артур Яковлевич.

Артур хмыкает, как бы оценивая звучание этого. А я решаю продолжить:

— Артур Яковлевич, вам понравился ужин?

— Мммм, ещё как, — откатившись, он ловит меня и совсем не стыдясь, прижимается жаждущим телом, — Но больше всего мне понравилось то, что было потом…

И опять, овладев, выбивает из сердца искру. На сей раз мы лежим на боку, тесно-тесно прижавшись друг к другу. Время позднее. И мне бы нужно убрать со стола. Вот только Артур уже спит, как мне кажется. Так что я постараюсь быть тихой, насколько возможно. Помою посуду, оденусь, уйду, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Останься сегодня, — сонным голосом просит Артур.

— Ты имеешь ввиду до утра? — говорю я, не веря.

— Угу, — отвечает он также сонно.

Артур усмехается:

— Почистишь моей.

Он не видит, но я улыбаюсь! И охота заплакать от счастья. Но слёз сейчас нет. Я не скажу ему, что готова чистить зубы его щёткой до самой смерти. И это лучшее, что я слышала в своей жизни. Почти как предложение руки и сердца.

Ничего, подожду. Я просто поторопилась с ребёнком. Артур не готов! Нужно дать ему время. Оправиться после разрыва. Ещё и Дубай…

Вспоминаю отца. Как не вовремя! И его вечно звучащую фразу:

— Я занят, — в мой адрес.

Но ведь у них с моей мамой была совершенно другая ситуация? Далеко не ЭКО. А измена! Ребёнок соперника — это не то же самое, что и ребёнок, зачатый от донора спермы, с согласия мужа? Наш будет любим! И Артур будет ставить пластинки. Наушники купим, и будем прикладывать их к животу.

Глава 13. Марк

Ремонт идёт полным ходом. И мой кабинет уже в его эпицентре. Так что я, в коем-то веке, одет не в костюм. А в футболку, жилетку и джинсы.

Вероника смеётся. Вот и настал обозначенный ею момент! Даже сняла меня на фоне стены. Помимо всего, я ещё и в строительной каске. С потолка что-то сыплется. А я помогаю рабочим выносить мебель из своего кабинета. Перебазировался в прежний Ульянкин. Оставил там столик её, и её миниатюрное кресло.

Перво-наперво вынес из комнаты фикусы! Иммануил и Шарлота не любят строительной пыли. Ещё заболеют, питомцы мои…

Тёть Катя переехала в соседний отдел. Там уже навели «марафет», завершили отделку. Запахи краски витают повсюду. Ими пропитан весь наш этаж! Ну, ничего. Зато всё будет новое, чистое. И работа пойдёт поживее.

Я пригласил Борьку в качестве консультанта. Он же у нас антикризисный менеджер? Дал несколько дельных советов! Я нанял его официально. Теперь он работает на издательский дом в том числе. Не то, чтобы мы были в кризисе, но укрепить свои позиции на рынке никогда не поздно.

— Тук-тук-тук! — стучит в мою дверь Вероника.

Я как раз регулирую прорези жалюзи. Сторона здесь солнечная. А цветы не особенно любят прямые лучи.

Ника входит, после моих одобрительных вскриков.

— Марк Александрович, можно? — кокетливо держит она что-то за спиной.

Я улыбаюсь. Сегодня на ней трикотажное платье и каблуки. Тёть Катя уже прошептала на ушко с утра:

— Наша Ника влюбилась, наверное? Вон, какая нарядная ходит. Глаза так и блестят!

Я не стал говорить, что причина влюблённости — я. Хотя, если честно, хочу и боюсь! Понимаю, ответить взаимными чувствами, страстью, пока не готов. Да и буду готов ли когда-нибудь?

Но Вероника — хорошая женщина. Добрая, умная, очень красивая. Я рад, что она обратила свой взор на меня! Но мне в то же время и стыдно. Словно я незаконно занял чьё-то место. И другой, подходящий мужчина, возможно, влюблённый в неё, остался не у дел.

— Хотела преподнести его тебе, когда доделают твой кабинет. Но только я в этом совершенно не смыслю! Боюсь, погублю. И уже будет нечего дарить.

Ника наконец-то достаёт из-за спины пакетик. И ставит на стол. Я наклоняюсь, раздвинув концы упаковки, и вижу цветок.

— Ци-кла-мен! — изрекает она, — Говорят, что в уходе неприхотлив, да ещё и цветёт. В отличие от этих двоих, — кивает она на подоконник, где рядышком жмутся друг к другу подросшие фикусы.

— Вот это красота! — восхищаюсь, вынимая красавца на свет, — А цвет-то какой! Залюбуешься.

— Вот и любуйся, — расправляет она его листики, — Между прочим, цвет фуксии, очень популярный в этом году.

— О, так я ещё и на пике моды теперь? — бросаю я шутку.

Цветочек и правда, красивый. Такой миниатюрный, в классическом белом горшке. Но тем ярче кажутся его цветки на фоне этой белизны! Броские, формы такой необычной. Как бабочки, которые вот-вот взлетят…

Пока я любуюсь, Вероника подходит к окну.

— Давай сюда! — говорит она мне.

Обернувшись, я вижу, что фикусы ею раздвинуты в стороны. А между ними пустует местечко, как раз для цветка. В первый момент я хочу возмутиться! Мол, их нельзя разлучать. Иммануил и Шарлота должны быть вместе всегда.

Но, понимаю, как глупо звучит это даже в моей голове! Потому позволяю.

— Конечно, — даю ей горшочек с цветком.

Вероника, поставив его между двумя разлучёнными фикусами, любуется своим подарком. Трогает нежно листочки и лепестки.

— Поливают по мере необходимости, любит рассеянный свет, — загибает она пальцы, — Ну, и температуру такую, нормальную, в общем! Как видишь, — краснеет она, — Я в цветах совершенно не смыслю! Но решила, что ты разберёшься.

— Я не то, чтобы прям цветовод, — говорю, хмуря брови.

— У тебя энергетика, Марк! Благотворная. Ты и на людей благотворно влияешь, и на растения, — Ника медленно, словно удав, приближается…

— Ты мне льстишь, Вероник, — говорю.

Позади меня стол. Но я не собирался сбегать. Глупо бегать! Набегался. Может, стоит расслабиться? Дать ей себя соблазнить. Быть соблазнённым приятнее, чем соблазнителем.

— А футболка тебе так идёт, — подойдя, Вероника кладёт свои руки, горячие… не то, что там, на морозе, возле театра… мне на предплечья, — Такие мышцы, не видела даже! Потому, что ты прячешь себя.

Пальцы её так зазывно скользят по моим скромным бицепсам. Не то, чтобы я был особо накачан! Никогда не качался, а тут вдруг решил привнести разнообразие в скудный досуг. Наравне с постоянным писательством, стал иногда, перед сном отжиматься и планку держать. Получается! Даже поставил свой личный рекорд…

А пальцы её всё скользят и скользят. Всё выше и выше, уже на плечах и на шее. Обхватив мою шею ладонями, Ника слегка подаётся ко мне. Грудь её прижимается так! Так отчаянно жарко, томительно…

До поцелуя всего ничего. Я не пытаюсь ускориться, жду и смакую…

— Ой, ты ж господи! Простите! Опять я не вовремя, — слышится сзади.

Ника жмётся ко мне, подвернув ногу на каблуке. Я успеваю поймать её вовремя.

— Не ушиблась? — интересуюсь, сажая на стул. На Ульянкино кресло.

В дверях тётя Катя:

— Вы уж простите, ребята! Но мне теперь туда-сюда сложно ходить. Анжела отчёт принесла. Я вот тут оставлю его на тумбочке, с краю, посмотришь потом.

— Э… Тёть Кать! Задержись? — в порыве спонтанного страха, кричу.

Секретарша заходит. А я лихорадочно думаю, что бы спросить у неё. Я ведь только что едва ни дал волю страстям. Поцелуй бы открыл во мне «ящик Пандоры». Глядишь, и домой пригласил бы? Затем с сыном её познакомился. А потом бы уже всё издательство

— Я тут документы подписал по тиражу… Сейчас! Да где же они? — принимаюсь копаться в бумагах.

— Теперь тут повсюду бардак! — сокрушается тёть Катя.

Вероника встаёт:

— Ну, вы тут ищите. А мне на работу пора!

— Так, а мы на чём сейчас? — говорит секретарша.

Они смеются:

— Мы сейчас на стройплощадке, не иначе!

— Ничего-ничего, ещё спасибо скажите Тисману, что он облагородил вам рабочие места, — говорю, продолжая искать несуществующие бумаги. Точнее, они существуют, но я их уже передал.

Когда Вероника уходит, простучав каблучками по полу, тёть Катя, зевнув, различает цветок на окне.

— Ой, а это что за красота несусветная? — подходит она к подоконнику.

— Цикламен, — говорю, — Ну, это рабочее название, а имя пока не придумал.

— Ой, — произносит она, — А это Улькин? Я помню, дарила тебе на день рождения! Такой махонький был, смотри, как подрос.

Я усмехаюсь. Да! Пожалуй, сейчас переставлю обратно. Сдвину обратно фикусы. А цикламену найду место сбоку. Так будет лучше! Привычнее как-то. А то…

— Кстати, так и не пойму я, чего от нас Улька ушла? Чего ей там в этом рекламном агентстве, лучше, чем здесь? Ведь мы ж её все так любили! — вздыхает тёть Катя.

Я тоже вздыхаю:

— Что я ей мог предложить? Только должность свою, разве что? А там у неё перспективы. Опять же, мультфильм!

— Да, мультфильм, — секретарша смеётся, отчего на щеках появляются ямочки, — Любаня недавно видала её. Говорит, что беременна. Получилось у них, значит, с мужем всё. Дай-то бог!

Ящик с бумагами выскальзывает из моих рук и приземляется на пол. Отчего одна его сторона окончательно рвётся. И папки теперь остаются лежать под ногами.

Только я не обращаю внимания на это:

— В смысле… беременна? С чего Люба взяла?

— Ой, ну как? — приноравливается тёть Катя, чтобы собрать документы. С её телосложением сделать это непросто. В конце концов, плюнув, садится на стул, — Женщины это сразу видят! По лицу, по глазам, по животику. Там хоть он мал ещё… как я поняла месяц третий-четвёртый, но остальное не скроешь! От женских-то глаз!

— А… г-где она её видела? — сидя на корточках, я заикаюсь.

Хочу взять секретаршу за плечи и хорошенько встряхнуть. Нельзя так со мной! Я ведь не каменный. Я ж и поверить могу! Приму за чистую монету, а потом что?

— Так в консультации женской, — машет рукой Катерина, — Она на приёме была у врача, который беременных смотрит.

Лоб её хмурится, стыкуя факты. Так что же первично? Врач, или признаки? Я видел Ульяну, но не заметил каких-то там признаков. Ну, может быть, это потому, что я не женщина? А женщины видят!

Мне так хочется спросить у тёть Кати, какие такие признаки выдают в ней беременность? Может быть, Любе привиделось? Да и к врачам ведь все женщины ходят. С чего же Любаня взяла, что он только беременных смотрит?

Нет, всё это глупости! Бред. Ведь я же встречался с ней только недавно… Недавно то было, а может, давно? Сколько времени минуло? Месяц? А может, и больше. Я помню, пальто, в котором Улькина фигурка утопала, как в спальном мешке. А лицо и глаза… Ну, на них не написано!

— Подожди! А…, - пытаюсь спросить. Только, что?

— Маркуш, ты уж сам собери, а то у меня спину что-то прихватило, — сетует Катя и машет рукой.

А, поднявшись, бросает вполголоса:

— Я так рада за вас с Вероничкой. Вы, мальчик мой, очень красивая пара! А то сердце болело за то, что ты не устроен. Такой умный, красивый и статный мужчина, а по жизни один.

Я усмехаюсь, решив промолчать. Не до того мне сейчас! К тому же, боюсь сболтнуть лишнего.

Начинаю сгребать документы обратно. Но когда секретарша уходит, то бросаю всё к чёртовой матери, и просто тупо сижу на полу. Дышу так, как будто бежал по ступеням наверх. Голова идёт кругом! Ульяна беременна? Но это просто не может быть правдой. Выходит, она обманула меня? Значит, наш ребёнок… Наш с ней ребёнок! Выходит, он жив?

Во рту так сухо. Я и сам сейчас как погибающий от жажды цветок. Напиться бы! Только сперва убедиться, что всё это правда. Достаю из кармана смартфон.

«Уля», — написано в книжке. Хочу позвонить ей, но решаю нагрянуть внезапно. Сбежит ведь, опять! И теперь не одна сбежит от меня, а с ребёнком.

Боже ты мой, я же стану отцом! Я, Марк Тисман — отцом. Нашего с Улей ребёнка. Я беззвучно смеюсь, закрываю глаза. И внутри у меня распускается что-то. Какой-то невидимый глазу цветок. Он всё больше и больше. Он ростом с меня.

Поднимаюсь рывком. Подхожу к подоконнику. И, приподняв цикламен и отставив его ближе к свету, я сдвигаю обратно два фикуса. Иммануил и Шарлотта, как будто, дождавшись друг друга, сливаются пышной листвой, шелестят.

— Я стану отцом, остальное неважно, — прижимаюсь ладонью к стеклу. А в стекле мой охваченный радостью лик, там моё отражение. А ещё отражение фикусов.

Уленька, если б ты знала, как я мечтал, как молил, как молился ночами! И вымолил, выпросил, сделал, что мог. Целую подушечку пальца и прижимаю его к листику фикуса с розовым пятнышком.

Девочка там, или мальчик? Без разницы. Самое важное — ты сохранила его.

Глава 14. Ульяна

Даже после работы, я неустанно рисую. Почему-то похожесть Кирилла на Бусю так вдохновила меня. И столько новых мыслей появилось для сценок пчелиных. Вот, например! Уся знакомит Кирилла… Точнее, Бусю! Со своими родителями. Папа у Уси такой, большой и добродушный пчёл с густыми усищами. А мама, весёлая пчёлка, с чёлкой торчком.

Хихикаю и прорисовываю ту самую чёлку. Интересно, а какие родители у Буси? Точнее, у Кирилла. Наверное, он похож на отца? Представляю их тоже весёлыми, добрыми. Кто-то из них — непременно в очках. Может, оба!

Хмыкаю, подумав, а выпадет ли мне шанс с ними познакомиться? Так не хочу выдавать желаемое за действительное. Ведь я ещё не остыла от брака с Артуром. От предательства Тисмана. Не хочется ставить заплатки на прежние раны. Но Кирилл не заплатка! Он хороший. Он — друг. Пока друг! Но из дружбы вполне может вырасти что-то большое и очень приятное…

Мама на кухне готовит. А папа в зале смотрит телевизор. Его любимый канал про рыбалку. Моцарт в лежанке, наверное, спит.

В дверь звонят. Мама с кухни кричит:

— Уль, открой!

Отца всё равно не допросишься.

Я иду

На коврике возле двери стоит чей-то пакет. Сперва вижу его. Затем обувь. И по ней узнаю Марка Тисмана.

Меня как молнией пригвождает к полу. Ведь в коридоре коляска! А в комнате детские вещи, игрушки. Мама там вяжет пинетки. О, боже ты мой!

Сую руку в карман безразмерной пижамы. Авось, не заметит, что под ней проступает живот?

— Уля, — произносит он моё имя с какой-то вопросительной интонацией.

— Марк! — восклицаю, — А… Что-то случилось?

— Нет… Ээ, — тянет он время, — Точнее, да! Кое-что.

Я веду плечами. Прислушиваюсь, не метнётся ли мама сюда и решит пригласить его в гости. Но у неё сейчас руки в фарше котлетном, и это мне на руку.

— Прости, пригласить не могу. У нас папа болеет. Простыл! — да простит меня папа.

Марк с волнением хмурится:

— О, это плохо! А ты? Ты себя… бережёшь?

— Ну, — пожимаю плечами, — Как видишь.

Он обводит глазами меня сверху донизу. И, мне кажется? Или он взглядом «застрял» на моём животе?

— Тогда можно тебя… на полслова? — кивает себе за плечо, предлагая мне выйти к нему на площадку.

— Сейчас, подожди! Я куртку накину, — прикрыв дверь и дрожа, я хватаю пальто. Чем больше одежды на мне, тем меньше риск, что заметит.

Выхожу, закрыв двери. Чуть не споткнувшись об оставленный им на пороге пакет. Он подарочный. Что там? Очередная безделица? С целью унять своё чувство вины?

— Это мне? — уточняю зачем-то. Конечно! Кому же ещё?

Только Марк отвечает загадочно:

— Ну, не совсем.

В пакете коробка. Не слишком большая, но всё-таки. Достав её, вижу… Оленя?

— Это жираф, — уточняет Тисман, — Он интерактивный. Движется, хвостиком машет, ещё умеет говорить. Я пока не включал…

— Марк, кому это? — перебиваю его.

Он замолкает и смотрит пронзительно:

— Нашему ребёнку.

Я задыхаюсь. Возвращаю коробку обратно в пакет и сую ему:

— Ты… Ты издеваешься?

Может быть, он с ума сошёл? И решил подшутить надо мной таким образом.

Сглотнув, он мотает головой. Сегодня без шляпы. И чёлка спадает на лоб. Отрастил, растрепался. А, может быть, имидж сменил?

Только мне всё равно:

— Забери это, пожалуйста, и уходи! — говорю ему.

Марк шумно дышит:

— Ульян, а как долго ты планировала это скрывать от меня? Неужели, ты думала, я не узнаю?

Я пячусь от него, прижимаюсь к дверям своей квартиры. И сейчас даже они меня не спасут! Он ворвётся туда, он увидит всё разом. И коляску, и детские вещи…

Запахиваю пальто на себе. Как будто он станет меня раздевать, желая убедиться в своей правоте.

— О чём ты? — шепчу я.

Он смотрит всё также пронзительно. Прямо в глаза. И роняет:

— Не ври мне, Ульян.

Вдруг меня берёт злость. Он пришёл в мой дом! Я его не звала. А теперь он меня обвиняет во лжи, что-то требует…

— Знаешь что, — набираюсь я сил, — Я тебе ничего не должна. Это было моим решением, и только моим. Ты не имеешь никакого отношения к этому, понял?

— Имею, — стоит на своём.

Он значительно выше меня, особенно сейчас, когда я в домашних тапках. И как будто раздался в плечах. Или мне кажется? Просто его сейчас на этой площадке, так много. Что некуда спрятаться! Скрыться. Сбежать…

— И что же ты ждёшь от меня? — выпрямляюсь, уже не таясь. И, вздёрнув кверху подбородок, делаю шаг к нему навстречу.

Марк сглатывает, я слышу и вижу, как он не решается высказать вслух. Но всё равно произносит:

— Я буду участвовать в жизни ребёнка.

Этот уверенный тон вызывает усмешку:

— Не будешь!

— Ульяна, я…

— Марк! — осаждаю его, — Я рожаю его для себя! Вот и всё. Это мой, и только мой собственный выбор.

— Ты хочешь сказать, у ребёнка не будет отца? — он до сих пор держит руки в карманах. Интересно, сжимает ли их в кулаки?

— Почему же? — с язвительной миной, цежу, — Ты настолько во мне не уверен? А я вот уверена, что встречу достойного и честного мужчину. И он полюбит меня и моего малыша.

— Такого же честного, как твой бывший муж? — усмехается Тисман.

Мне становится гадко. И хочется с силой толкнуть его в грудь:

— Ты хочешь сказать, что я неразборчива в связях? О, да! Я неразборчива! Я доверилась одному человеку, пришла к нему домой, имела неосторожность глотнуть спиртного. А он только этого и ждал! И…

Осекаюсь, подумав, что соседям вовсе не обязательно знать обо всём.

— Знаешь, что Марк? Я надеялась, что ты отстал от меня, наконец.

— Отстал? — уточняет он, хмуря брови.

— Остыл, отстал, отлепился, — пожимаю плечами, — Все эти твои подарки, цветы, предложения встретиться. Всё это меня напрягало! И я отчаянно верила в то, что к моменту, когда ты узнаешь, я буду тебе безразлична. Так же, как ты мне сейчас!

Я вижу, что последняя фраза причиняет ему боль. Но мне удивительным образом хочется сделать больнее. Как будто, сказав ему это, сумею отвадить его навсегда.

— И если ты думаешь, что наличие ребёнка изменит что-либо, то ты глубоко заблуждаешься, Марк.

Он, наконец, вынимает ладони и трёт свой высокий, усеянный хмурыми складками, лоб:

— Я хочу помогать, я имею на это права.

— Ах, ты права предъявить заявился? — дышу глубоко, только пульс продолжает стучать, как взбешённый.

— Не предъявить, а напомнить. Я отец, Уль! Ты не можешь лишить меня этого.

Пожалуй, он прав! Для предъявителя прав он звучит слишком жалко, просительно. И я ощущаю себя «на коне».

— Моему ребёнку не нужен такой отец, — выделяю я слово «такой», — Будь уверен, я найду ему лучше.

— Ты жестока, Ульян! Ты опять говоришь от лица малыша. Пусть он выберет сам, когда вырастет, нужен ему такой отец, или нет. А уж я постараюсь его убедить, — губы Марка дрожат, он на взводе.

Кажется, не будь я беременна, он бы точно ударил меня. Ну, что ж! Воспользуемся своим положением. И «добьём» эту цель.

— Убедить? Ты серьёзно? — усмехаюсь в ответ и пускаю «контрольный», — Учти, если ты со своей стороны заявишь права на ребёнка, то и я заявлю. На тебя! Мне не составит труда доказать, что случилось. Ведь ты дорожишь репутацией, Марк?

На лице у него ничего не меняется. Губы сомкнуты в линию. Только глаза продолжают смотреть на меня так, что больно. Уже не ему! Больно мне…

— Хорошо, — говорит он.

Пожимаю плечами:

— Что именно?

— Я понял тебя, Ульяна, — хриплым голосом отвечает он.

Снова суёт руки в карманы. И уже собирается

— Забери, пожалуйста, своего оленя, — вкрадчиво говорю ему в спину.

— Это жираф, — спокойным, лишь только с виду, тоном, поясняет он.

— Мне от тебя ничего не нужно, — машу головой.

Он усмехается:

— И всё же.

Пакетик с игрушкой стоит на площадке. А Тисман решительно шагает вниз. Меня накрывает слезами не сразу. И я понимаю, что эту игрушку его не возьму ни за что! Что теперь всегда она будет напоминать мне об этом нашем разговоре. И о том, что он был в моей жизни.

Нет, конечно же, я не пойду ни в полицию, ни в прокуратуру. Я не безумная! Просто хотелось его наказать. Этот ребёнок ему, как подарок. С какой такой стати он вздумал его получить? Мне не за что его благодарить. И одаривать не за что.

В конце концов, не важно, кто отец. Отец — не тот, кто зачал, тот, кто вырастил! Может быть, моему малышу не повезло с первым. Но вот со вторым повезёт, я уверена в этом. Ведь должен же быть и на моей улице праздник? И я не про Хэллоуин, со страшными масками и скелетами в каждом углу. Я про нормальную жизнь, про любовь и про верность.

Вытерев слёзы со щёк рукавом, поднимаю лицо к потолку:

— Я прошу! Неужели, так много?

Глава 15. Артур

Я битый час хожу под дверями Ульяны. Вокруг её дома. Топчу грязный снег. В первый момент, когда я узнал о ребёнке. О том, что он есть. Мне было всё так очевидно, так ясно! Как божий день. Вот она. Вот я. Вот малыш. Мы — семья. А иначе быть просто не может.

А сейчас думаю: может, ещё как может! А вдруг она только поэтому так яростно хочет со мной развестись? Вдруг папашка готов стать не только отцом, но и мужем? Может быть, ей нужно вычеркнуть меня из своей жизни как можно скорее. А иначе, зачем соврала про аборт?

Я массирую пальцы. Всегда делаю так, когда нужно успокоиться. И повторяю, как мантру: «Это не твой цирк, и не твои обезьяны». Прочёл на просторах сети. То ли польская, то ли чешская пословица. Сейчас и не вспомню! Просто фраза понравилась. Вот только… Мой это цирк! И обезьяны в нём тоже мои.

Фуф, ладно! Мне в любом случае стоит сказать, что я знаю. И посмотреть ей в глаза. Что я увижу в них? Ненависть? Злость? Это лучше, чем холодность. Это значит, что есть шанс спасти нашу лодку, которая тонет. Заткнуть пробоину собой. Броситься на амбразуру! Я ведь даже готов отказаться от поездки в Дубай, если того потребуют обстоятельства. И сейчас, можно сказать, решается моя дальнейшая судьба…

Из подъезда Ульяны выходит Марк Тисман. Я застываю. Какого чёрта он делает здесь? Этот злобный упырь. Он пришёл по работе. Но, вечером? Да и она не работает в «Тисман Паблишинг». Или я чего-то не знаю?

Только сейчас понимаю, что всё это время ходил мимо его машины, и даже не замечал её. Был так сосредоточен в себе. И свою поставил практически рядом. Ну, надо же! Слеп, как тот самый истукан с острова Пасхи.

— Ну, здравствуй! — встаю рядом с тачкой Тисмана, преграждая ему дорогу.

Тротуар узкий, меня ему не обойти. Да он и не пытается. Усмехнувшись, бросает:

— Привет.

Наши глаза смотрят друг в друга, в упор. Что я вижу в его? Пустоту. Интересно, а что он видит в моих глазах?

— Позднее время для визитов, тебе не кажется? — интересуюсь.

— Не кажется, — поднимает он подбородок.

А мы с ним в чём-то похожи. Ну, надо же! Только сейчас замечаю. Оба любим пальто и плащи. Я, кстати, сегодня, слегка приоделся! Оба ходим без шапок и нараспашку. Даже машины похожие. Только вот он чуть постарше, и чуть пострашнее меня.

— Что ты здесь делаешь? — иду в наступление.

Марк усмехается:

— Разве я должен тебе объяснять что-нибудь?

— Дай угадаю, — развожу я руками в карманах, отчего и полы пальто разъезжаются в стороны. Марк тоже держит свои руки в карманах. Вот и ещё одно сходство! Да что это, чёрт подери?

— Ну, попытайся, — вздыхает, как бы делая мне одолжение.

— Решил приударить за Улей, пока меня нет? Так вот, зря стараешься! Мы не в разводе ещё, и развода не будет. А знаешь, почему?

Его брови взлетают на лоб:

— И почему же?

Я демонстрирую власть, гордо задрав кверху нос, говорю:

— У нас скоро будет ребёнок.

Марк сглатывает. Лицо его дёргается, словно от спазма.

— У вас? — говорит как-то жёстко, как будто сквозь зубы.

— Да, у нас! — отвечаю с усмешкой, — А что тебя удивляет? Я её муж, им и останусь. А теперь скоро стану отцом. Да, у нас были небольшие проблемы. Но у кого их не бывает, ведь правда же?

Марк опускает глаза, дышит так, будто вот-вот задохнётся. Чёрт! А что, если правда? Вдруг у него этот… инсульт, например? В каком там возрасте могут быть первые приступы этой болезни?

— Отношения с другой женщиной длиной в несколько лет ты называешь небольшими проблемами, — произносит он сдержано.

О, я ошибся! Надо же, как я ошибся. Марк Тисман игрок. И он в доле.

— Наслышан? Сама рассказала? Или уже слух пошёл? — говорю высокомерно. Да кто он такой, этот старый ворчун? И какое он право имеет?

— Ты не любишь её, — говорит, глядя в сторону, — Ты ничего не можешь ей дать. Даже ребёнка.

Дыхание обрывается, рот наполняется горечью, словно сейчас меня вытошнит.

— Что? — еле слышно шепчу.

— Я всё знаю, Артур. И не строй из себя, — произносит Марк Тисман.

Я, чуть не теряю равновесие. Сглатываю вязкую слюну, что скопилась во рту. Чёрт! Стоило сплюнуть под ноги. А лучше всего, ему прямо в лицо…

— Слышишь, ты, чёртов всезнайка, — приближаюсь вплотную, так, что слышу дыхание Тисмана, запах его сигарет, — Я не в курсе, откуда тебе известно всё это, но ты бы не лез в чужую жизнь и не топтался там в грязной обуви. Ты не у себя дома, ясно тебе? Это, — я тычу пальцем в тот дом, рядом с которым стоим, — Моя жена! И в ней мой ребёнок. И мне наплевать, что ты думаешь, но…

— Этот ребёнок не твой, — прерывает меня на полуслове.

«А чей?», — вопрошаю я мысленно. А он точно слышит меня. Говоря:

— Это мой.

И струна обрывается…

Мысли кружатся вихрем, и я вспоминаю всё разом. Всё разом, как паззл собирается в картину. Весьма

«Я тебе изменила, Артур», «Этот мужчина знакомый», «Вероятно, он любит меня», «Он надежный партнёр, я ему доверяю». Все сказанные ею фразы! Все, как одна, повествуют об этом. Вот, я дурааак!

Мне кажется, я упаду. Но держусь на ногах. Вместо этого только дышу и опять ощущаю проклятую горечь во рту. Да что же это? Да как же она… Нет! Она не просто сука. Она…

— Тварь, — шепчу я, уставившись в снег между нами, — Лживая грязная тварь!

Тисман хрипит где-то рядом:

— Заткнись.

— Неееет! — отрицаю сквозь смех, который больше похож на истерику, — Она же спала с тобой, да?! Вы сколько лет с ней встречались и трахались прямо там, в этом чёртовом теремочке? В твоём кабинете, ты драл её, как шалаву? Как часто?! Скажи!

Я поднимаю глаза, натыкаюсь на стену. Именно так сейчас выглядит Тисман! Точно кирпичная кладка. Стена. Непробиваемый взгляд. Столь холодный, что даже зима вокруг кажется мне чем-то более тёплым и чем-то живым, по сравнению с ним.

— Если ты сейчас не заткнёшься…, - шипит он.

— То чтоооо?! — восклицаю так громко, как только могу. Голос сел, но его предостаточно, чтобы какая-то бабка, живущая на первом этаже, прокричала с балкона в ответ своим хриплым и старческим голосом:

— Я сейчас милицию вызову! Алкашня!

— Тыыыы! — ору я в лицо Тисмана, — Ты долбанный ублюдок! Ты трахал её у меня за спиной!

Я просто не способен сейчас говорить тише. Из меня рвётся гнев. Мне так хочется дать ему в рожу. Потому и держу кулаки в карманах пальто. И уже порвал ими карманы…

— Ну же, скажи мне! Ответь! — плююсь ему в лицо. И его равнодушие в этот момент так меня раздражает.

Затем, чтобы справиться с этим, я делаю шаг от него. Пячусь назад. И смех опять раздирает на части.

— Нет! Ты всё врёшь! Это всё враньё! Я не верю тебе! Ты всё врёшь! Я не верю тебе! — повторяю я, как заведённый.

Он в ответ, равнодушно качнувшись, как будто от ветра, произносит:

— Спроси у неё.

А затем обходит меня. Ступая прямо по сугробу, который дворник устроил, когда чистил тротуар. Просто обходит меня, словно я столб! И идёт преспокойно к машине.

Я жмурюсь, силясь прогнать бесконечный поток живописных картин. На них Уля и Тисман. И все её «я задержусь», «Марк сказал», «Марк позвал», «не ругай Марка» — всё это лишь для отвода глаз. Она держала меня за идиота! Сколько лет это длилось? Их связь. Так вот почему, он не женится? Он просто ждал. Так может быть, Бэла — всего лишь удачный повод. Причина, которой Ульяна ждала, чтобы бросить меня.

Обернувшись, увидев, что Тисман никак не отыщет в кармане ключи. Я срываюсь с места. Бегу на него, точно зверь! И валю его на бок, в сугроб, тот, который он пару мгновений назад припечатал ботинком.

— Тварь, тварь, тварь! Говори! Как давно ты с ней спишь?! — вжимаю его головой в этот самый сугроб.

Зачерпнув рукой снег, он бросает мне прямо в лицо. Умудряется вырваться. Теперь уже я лежу на боку, прикасаясь щекой к ледяному покрытию. Мы цепляем друг друга за лацканы. Каждый из нас норовит оседлать. Ногой умудряюсь попасть ему ниже колена.

Взвыв от боли, Марк делает выпад. Коленом попав мне по яйцам. Но я, невзирая на боль, продолжаю держать. Навалившись всем телом поверх, прижимаю за шею. Он бьёт кулаком мне под дых. Это больно! И где научился?

— Я думал, ты не умеешь драться? — рычу срывающимся от напряжения голосом.

— Ты плохо знаешь меня, — отвечает в такой же манере.

— Жаль, что она передумала, — роняю я сдавленно, ощущая, как сводит от холода кисть.

— Ты о чём? — дышит мне в лицо Марк.

— Об…, - перевожу я дух, — Об аборте! Жаль, что не сделала. Стоило…

Не успеваю я договорить, как Тисман снова даёт мне под дых. Нет, ну это уже запредельная наглость! Я беру снег пригоршней в ладонь. И, невзирая на боль, буквально залепляю ему физиономию. Втираю, держу, жду, пока снег забьётся повсюду — и в рот, и в нос, и в уши. Прикопать бы его прямо тут…

Марк бьётся подо мной, кашляет. Я отпускаю! Скорее лишь потому, что мне жаль свою руку, сведённые пальцы, а не его самого.

Откатившись на спину, я тяжело дышу. Чувствую, как слабеют конечности. Если Тисман решится напасть, то я, вероятно, уже не смогу защититься. Так и буду лежать полуживой и подавленный.

Но он не решается. Жив ли? Плевать! Пускай хоть подохнет. Папаша…

— Это было всего один раз, — задыхаясь, с трудом, произносит он вдруг.

— Что? — вижу его, повернув голову на бок.

Тисман смотрит в небо. Дышит распахнутым ртом. На лице, в волосах у него, всюду снег.

— Эта ночь, между нами. Всего один раз. Она мстила тебе! За измену.

Я закрываю глаза, жмурюсь, мычу от бессилия что-либо изменить. Одна ночь! Ночь из мести.

— Я не верю тебе, — выдыхаю.

— Не верь, — говорит.

Неожиданно где-то поблизости слышно сирены. Вот они всё ближе, и ближе к нам. И уже виден свет от мигалок дежурных машин. Значит, бабка всё же вызвала их? Вот же ведьма!

Я неохотно сажусь, обнаружив себя посредине газона. Сугроб разметало. А Тисман лежит в эпицентре его.

Увидев машину, он тоже садится. Снимает с волос налипший снег. Вынимает свой шарф из сугроба. Я принимаюсь искать свой собственный шарф…

Между тем из машины выходит дежурный. Он упитан и очень ленив.

— Сержант Петраков! Документы предъявите, пожалуйста.

— Они в машине, — откашлявшись, делает Тисман попытку подняться.

— Прошу вас не двигаться с места. Что делаем здесь?

— Я по личным делам! — вставляю свои «пять копеек».

— Угу, — приглядевшись к нам, издаёт страж закона смешок, — Пили сегодня?

— Что? — удивляюсь я, — Нет! Я не пил. Может, он…, - я киваю на Тисмана.

— Прошу, проехать со мной в участок, — выдаёт офицер.

— В смысле? Зачем это? — недоумеваю я.

— Для выяснения личности и причин нарушения правопорядка, — бесстрастным тоном вещает сержант.

— Какого нарушения? Какого правопорядка? — наконец-то найдя свой шарф, я пытаюсь его отряхнуть и вернуть на место.

— На вас поступила жалоба от жильцов вот этого дома, под окнами которого вы учинили «пьяную драку и дебош», — тычет он в дом, где, как мне кажется, даже сейчас, из окна на первом этаже пялится злобная бабка.

— Это не я учинил, это он, — перевожу «стрелки» на Тисмана.

Тот всё равно молчит, как будто воды в рот набрал. Точнее, снега!

— Разберёмся! —

Я, наконец, поднимаюсь, пытаюсь придать себе полный достоинства вид. С растрёпанными волосами, в истерзанной одежде, сделать это непросто:

— Я — заслуженный артист России!

— Ничего страшного, — произносит служивый.

— Вы не имеете права! — продолжаю настаивать я.

— Не вынуждайте меня арестовывать вас! — повышает он голос и смотрит сурово.

Тисман встаёт. Обречённо вздыхает. Затем говорит:

— Я хочу сделать чистосердечное признание. Я совершил преступление и готов понести наказание за это.

Я удивлённо смотрю на него. А сержант равнодушно бросает:

— Разберёмся!

Мы садимся в машину, где кроме этого, есть и другой полицейский. Но он за рулём.

— Коль, в участок! — командует тот, что нас «взял».

Я усмехаюсь, глядя на Тисмана. Тот вроде как не расстроен совсем. Вид смиренный такой, будто и впрямь совершил преступление.

— Что, Марк, проворовался? А я так и знал! Отмывал небось деньги, а издательство только прикрытием было? Надеюсь, ты Ульку не впутывал это?

— Разговорчики! — рявкает мент.

Я ощущаю себя подростком. Вот что называется, назад в прошлое. Как-то раз точно также сидел в полицейской машине. Правда, тогда, милицейской! И думал, что скажу матери. Друзья-то мои оказались «с душком».

Мы трогаемся с места, и снег под колёсами бодро скрипит. Я массирую кисть. Не отморозил, надеюсь? Сую её внутрь, под пальто, ближе к сердцу. А сердце стучит так, что страшно становится. Выпрыгнет!

Ребёнок от Тисмана, значит? Хорошо, что Ульяна отвергла меня. Воспитывать отпрыска Марка. Хуже не придумаешь! Вот уж кого бы я точно не смог полюбить.

Глава 16. Ульяна

На следующий день меня вызывают в полицию. И сердце с утра не на месте. Причину они не назвали. Сказали, что, если не приду, то вызовут повесткой. Я родителям ничего говорить не стала. Отпросилась с работы. Опять! Куликов меня выгонит точно.

В отделении тихо. Меня пропускают, когда называю дежурному звание и фамилию человека, к которому иду. Никогда не доводилось бывать в таких заведениях! И очень надеялась, что не доведётся. Вот только… Кто здесь? Артур. Марк. Или, может быть, Юрка? Хотя, нет! Юрка бы сам позвонил. Если смартфон не забрали…

Ноги дрожат так, что страшно идти. Осторожно ступаю, держась ближе к стенке. Мимо проходят одетые в форму мужчины. И мне уже жутко! Коридор здесь тёмный, подсвеченный. По нему мне навстречу два полицейских кого-то ведут. Этот кто-то явно не в себе! И ему не впервой бывать здесь. Ворот рубашки разорван, лицо с перепоя. Меня обдаёт его вонью, когда я неистово жмусь к стене.

«О, господи», — молюсь про себя, — «Помоги. Пусть это будет не Юрка». Вспоминаю, как брат попал в аварию много лет назад. Правда, тогда мы его забирали не из тюрьмы, а из больницы. Он был весь переломан, побит. Это было так страшно…

Ну, вот, наконец! Эта дверь. «Старший следователь, Рогачёв Михаил Валентинович». Я прижимаю рюкзак к животу. Чувствую, как сильно вспотели ладони. Стучусь. Изнутри командным голосом слышу:

— Войдите!

Снова молюсь. Пребывая в какой-то прострации…

Внутри удивительно тихо. Светлые стены, растения в разных горшках. Здесь даже картина висит, на которой берёзы. Как будто я не в полиции, а в зазеркалье каком-то. И весь этот коридор, с его ужасом, страхом, таящимся в каждом углу, остался за дверью. А тут я в безопасности! И пускай безопасность эта лишь мнимая. Мне достаточно этого в данный момент.

— Проходите, — кивает мужчина на стул.

В кабинете он один. Но я вижу ещё один стол, напротив. Он пуст. На нём только бумаги, компьютер включён. Словно этот кто-то исчез, улетел, ненадолго.

Я сажусь на стул, ощущая облегчение. Ноги дрожат, я их прячу под стулом.

Следователь такой, как из фильма «Улицы разбитых фонарей». И чем-то напоминает мне Нилова. Я помню! Так как папа с Юркой вечно смотрели его, обсуждая убийства, улики и прочую муть.

— Севастьянова Ульяна Аркадьевна, верно? — говорит он, не глядя.

— Д-да, — отвечаю. Держу наготове свой паспорт. Хотя уже показывала его на проходной.

Он паспорт не просит. Суёт мне бумагу. Где от руки, почерком, явно знакомым, изложено что-то. Но что?

— Ознакомьтесь и подпишите, если всё так и было, — равнодушно бросает мужчина.

Я осторожно беру из его рук листок. В правом верхнем углу мелким почерком надпись: «Представителю следственного комитета РФ, Тисман М.А.».

Тисман? Марк? Что он хочет?

Рука дрожит, и я прекращаю держать на весу. Кладу лист на стол, точнее, на кончик стола, свободный от прочего. Склоняюсь над ним, нервно теребя в руках ручку от сумки, и начинаю читать…

«Я, Тисман Марк Александрович, 1979 г.р. гражданин РФ, добровольно, в трезвом уме и твёрдой памяти, хочу сообщить о совершенном мною преступлении против гражданки РФ, Севастьяновой Ульяны Аркадьевны. В ночь середины октября она пришла ко мне домой, находясь в состоянии стресса по причине развода. Она находилась в трезвом состоянии. Алкоголь, предположительно в количестве нескольких глотков, был принят ею позже. По причине физиологии, гражданка Севастьянова У.А. потеряла ориентацию после принятой дозы спиртного. Я обнаружил её на кухне, почти без сознания. Далее я отнёс её на кровать, переодел и…

Тут рука писавшего начинает дрожать, и почерк идёт совсем криво.

«… и совершил над ней действие сексуального характера без применения силы. Данный факт был сокрыт мною, но затем я признался гражданке Севастьяновой У.А. в содеянном. Узнав о том, что она ждёт ребёнка. Так как мною, во время совершения сексуального акта, не было применено мер защиты от нежелательной беременности, таких, как презерватив, я предполагаю, что отцом ребёнка являюсь я.

Прошу оформить, как явку с повинной. И привлечь меня к ответственности за совершённое преступление. А также наказать по всей строгости закона».

Далее следует подпись, число…

Я смотрю на бумагу, написанный текст плывёт перед глазами. Он только что опозорил меня перед всеми. Он что, обалдел?

— Это что? — машинально шепчу.

Следователь, отвлекшись от дел, поднимает глаза:

— Вы не видите? Это чистосердечное признание гражданина Тисмана М.А. Если всё изложенное им соответствует правде, то я прошу вас подписать. Дело против него будет начато незамедлительно.

Я сижу неподвижно. Смотрю на ручку, которая привязана к верёвочке у него на столе. Верёвочка грязная, очень! Сложно сказать, сколько рук, сколько пальцев брало её, трогало. И я сейчас брезгую к ней прикасаться. Вынимаю из сумки свою.

— А что с ним будет, если… если его признают виновным? — не узнаю собственный голос, он звучит так сдавленно, глухо. Как будто не я говорю.

— Статья 131 УК РФ, изнасилование. Наказываются лишением свободы

Я смеюсь, чем вызываю недоуменный взгляд в свою сторону.

— Н-но ведь это же… Это же не было насилием! В смысле… Он же! Он просто… Он…

Я не могу произнести то, что хочу. А что хочу, и сама не пойму? Сказать, что мне не было больно! Сказать, что я утром не помнила даже, как всё случилось. Что потом эти сны, где Марк был со мной, если всё было так, то совершённое им нельзя называть этим словом — «насилие».

— Насилие, это когда принуждают и бьют, разве нет? — наконец формулирую.

Следователь вздыхает, как будто я принуждаю его объяснять мне прописные истины, которые обязан знать каждый.

— Согласно всё той же статье 131 УК РФ, изнасилование — это половое сношение с применением насилия или с угрозой его применения к потерпевшей или к другим лицам либо с использованием беспомощного состояния потерпевшей, — он откладывает бумаги в сторонку и впервые за всё это время сосредотачивает свой взгляд на мне. Взгляд тяжёлый, от которого мне неуютно, — Вы, насколько я понимаю из этой бумаги, находились в беспомощном состоянии, не имели возможности противостоять сексуальным действиям гражданина Тисмана М.А. Верно?

Я машинально киваю. Как будто, не признайся я в этом сейчас, меня тоже посадят.

— Значит, подобные действия, совершённые гражданином Тисманом М.А. против вас, можно классифицировать как изнасилование. К тому же, у меня на руках его явка с повинной. И я не могу игнорировать этого!

Он отбирает листок.

— Вы ознакомились? — глядит на него.

Я снова киваю. Он вынимает ещё один лист. И даёт его мне:

— Внизу подпись и дата.

Этот лист написан уже не от руки, а печатными буквами. Здесь изложено то же, что там, но от третьего лица, а не от первого. Здесь написано, что Тисманом М.А., предположительно такого-то числа такого-то месяца было совершенно правонарушение, а именно действие сексуального характера, направленные против меня, Севастьяновой У.А….

Я тупо смотрю на листок.

— Девушка, если вы думаете, что я могу с каждым вот так сидеть, по часу, то вы глубоко заблуждаетесь, — произносит следователь, поторапливая меня.

— Но я… не могу, — пожимаю плечами.

— Чего вы не можете? — уточняет он.

— Подписать не могу, — мои губы дрожат.

— Почему? — он вздыхает.

Вместо ответа я вдруг начинаю рыдать. Физиология, чёрт побери! Ничего не могу с этим сделать. Просто плачу и жду, пока слёзы иссякнут.

Следователь между тем, возвращается к своим делам. И тоже, видимо, ждёт.

Отплакавшись и вытерев щёки, я говорю:

— Я не буду подписывать это. Всё, что он там написал… Это не правда!

— Что ж, — вздыхает мужчина и трёт лоб свободной рукой, — В таком случае ему грозит статья 307 УК РФ, ответственность за дачу заведомо ложных показаний. Или же эта статья грозит вам, если вы сейчас врёте.

Его взгляд, равнодушный, скользит по мне так, будто я не живая. Я хватаю ртом воздух:

— А-аа, что за ответственность по этой статье? — умудряюсь спросить.

— Штраф до 80 тысяч рублей, или арест на срок до трёх месяцев, — излагает он, как энциклопедия. И как это всё умещается в их голове? Столько фактов.

То есть Тисман нарвался! Он в любом случае получит по заслугам. Пускай платит штраф. Ведь тюрьмы я ему не желаю.

— Если бы вы, к примеру, обвинили гражданина Тисмана М.А. в совершении преступления, тем самым его оговорив, то вам бы грозил срок куда больше.

Меня дрожь пробирает. И хочется как можно скорее уйти. Я смотрю на мужчину, который живёт в этом мире преступлений и наказаний, как рыба в воде.

— Девушка, — следует вздох, — Идите.

— Как? — вырывается.

— Так, — отвечает он, — Ножками. Я не амурных дел мастер, я следопыт! И мне нет дела до ваших любовных драм. Это ясно?

Я пристыжено киваю, ощущая, как щёки мои заливает румянец. На неверных ногах поднимаюсь:

— А как же… он?

— А его сейчас выпустят! Мы возьмём с него подписку о невыезде с дальнейшим применением санкций относительно лжесвидетельствования и введения органов правопорядка в заблуждение.

Я кусаю губу. Как будто нужно спросить что-то ещё у этого человека, пока я здесь. Ведь больше сюда не приду. Я надеюсь…

— Скажите, а он просто пришёл сюда… сам?

Следователь уже собирается выгнать меня, набирает в грудь воздуха. Слишком любопытна, видимо! Но, рассмотрев под свитером мой уже явно заметный живот. Я надела, совсем не стесняясь теперь, облегающий верх. Произносит:

— Их привезли вчера вместе с ещё одним… Как там его? Липецкий…

— Липницкий? — шепчу ошарашено.

Брови следователя сдвигаются к переносице:

— Вы его знаете?

Я поражённо шепчу:

— Он мой муж.

Следопыт выдыхает с ухмылкой:

— Всё ясно. Идите!

И возвращается к папкам с делами других, куда более важных преступников, чем мой бывший начальник, «насильник» и папа сыночка, что беспокойно бьёт ножкой в моём животе.

Глава 17. Марк

— Н-да, уж, Марк! — издевательски хмыкает Борька, — Не зря говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся, да? И что же теперь?

Я сегодня «откинулся». Просидел ровно сутки. Хватило, чтобы понять, что тюрьма — не моё. А ведь я же хотел сесть надолго! Добровольно хотел. Помню, как вызвался к следователю. Дежурил какой-то. Ну, я изложил всё, как было. «В свободной форме», как он сказал. О себе абсолютно не думал! Только слова её в голове:

— Учти, если ты со своей стороны заявишь права на ребёнка, то и я заявлю. На тебя!

Словно красная тряпка. Вообще-то, глупый поступок с моей стороны. Хотел доказать ей, что мне наплевать на репутацию. Я не дорожу репутацией, свободой. Ничем не дорожу. Я готов променять всё это на гарантию быть с нею рядом. На возможность взять на руки нашего с ней малыша…

Нас посадили с Липницким в разные камеры, одиночки. Через одну. Между нами какой-то алкаш. Он иногда засыпал, а когда просыпался, то начинал горланить. В промежутках нам удавалось поговорить. Хотя, разговором это сложно назвать.

— Слышь, Тисман! Зачем тебе это? Ты что, мазохист?

— Ты о чём? — крикнул я, сидя на жёсткой скамье и опираясь локтями о бёдра.

— Об Ульяне! О чём же ещё? Она же не любит тебя? Ты же в курсе? — ответил Артур.

Он, судя по звукам, ходил. Неугомонный зверь в клетке. А я смирился всему. И в первую очередь участи. Без любви. Без свободы. Без женщины рядом.

— Она и тебя больше не любит,

Артур рассмеялся.

— А кого она любит, по-твоему? Должна же кого-то любить?

«Она ничего никому не должна», — подумал я в тот же момент, мысленно освободив её от всех пут, сковывавших по рукам и ногам.

— Куликова, наверное! Слыхал о таком? — отзеркалил в ответ.

Липницкий замолчал, зашаркал подошвами. Очевидно, что взялся за прутья решётки:

— Это тот хрен в очках, что мультфильмы снимает?

Я тоже встал, подошёл к холодным прутьям. Вжался в них, попытался увидеть его, скосив зрение на бок.

Руки Липницкого торчали, как ветви дерева, сквозь прутья решётки. Я тоже извлёк свои на свободу. Пускай не сам, так хоть руки почувствуют эту свободу, напоследок вкусят…

— Он самый! — ответил погромче.

Забавным стало то, как мы с ним вдруг оказались на одной «ступени» пищевой лестницы. А «очковая кобра», Кирилл, вдруг присвоил себе нашу Улю.

— И чего у неё с ним? Любовь? — чуть потише, со злостью, спросил оппонент.

— Я не знаю, — сказал, — Это только мои подозрения.

Тут проснулся алкаш, что сидел между нами. Он завопил:

— Аааа, нащальник! Век воли не видать, дай пожрать, а? Пожалуйста!

Я втолкнул себя обратно, внутрь камеры. Сел и задумался, как буду жить. В голове было пусто. Решил, будь, что будет.

А когда вчера утром следак меня вызвал, то я обречённо подумал: «Пора». Он заставил меня подписать документ о невыезде за пределы города. Хотя я никуда и не собирался.

— До уплаты штрафа вы обязаны быть здесь, — добавил, беря документы из рук.

— Штрафа? — нахмурился я.

Я полночи не спал. Так, вздремнул на лавчонке, свернувшись калачиком. Офицер прочитал мне нотацию о том, в чём состоит мой гражданский долг.

— Помогать органам правопорядка, а не вводить в заблуждение! Что же вы? — хмыкнул с досадой, — Взрослый мужчина, а поступаете, точно подросток какой-то!

Мне стало стыдно. Сам не знаю, за что. За честность, наверное? Как потом прояснилось, Ульяна вину не признала. Мою вину перед ней! Отрицала всё, убедила следователя в том, что я себя оговорил целенаправленно. Ну, в таком случае я и правда, полнейший дурак и незрелый подросток. Взрослые люди так себя не ведут.

— Но всё это правда, — настаивал я, — Всё, что я написал!

Следователь, уже явно уставший от всех, и раздражённый, посмотрел на меня мутным взором:

— В таком случае тяготы по уплате штрафа, а, возможно, и срок длиною в три месяца тюремного заключения, лягут на плечи Севастьяновой У.А.

— Как… Почему? — недоумевающее произнёс я.

— Потому! — строго выдавил он, — Если не вы, то она — лжесвидетель. Признание есть, осталось понять, кто из вас двоих врёт правосудию.

Я взялся за голову. Вот же дурак! Сам подставил себя и её.

— Я соврал, — тяжко выдохнул, — Я ни в чём не виновен.

А сердце стучало обратное. Идти против собственной воли непросто. Но я согласился на штраф. И заверил «свидетеля драмы», что больше такого не повторится…

— Штраф буду платить, — говорю я Борису.

Мы с ним сидим в баре, пьём по чуть-чуть. Я рассказал ему всё, без утайки. Про Улю, про то, что наделал. И про то, как пытался исправить последствия этих деяний. Не смог.

— Ну, штраф — не срок, заплатишь! — ободряет Борис.

Он слушал внимательно. Не перебивал. Я знаю, что Борька меня не осудит. Мы с ним с юности знаем друг друга. Примет как должное. Знает, какой у него странный друг.

— Ну, а что же зазноба твоя? Ты общался с ней после? — интересуется он.

Я смотрю на бутыль, в которой уже меньше трети. Общался ли я? Позвонил. Я по глупости сразу решил: раз Ульяна спасла меня, значит, я ей небезразличен. Ведь могла посадить! Вот, буквально, могла. Всё было в её руках. Судьба моя, свобода, карьера. А она предпочла взять вину на себя. Сказала, что этого не было. Блефовала, когда угрожала полицией?

Уля взяла трубку сразу же. Судя по звуку, она вышла на улицу. Время было рабочее. Вероятно, она в «Питер Ко».

— Уль, я приеду? Нам нужно с тобой обсудить…, - начал я.

— Нам нечего с тобой обсуждать, Тисман! — отрезала она так резко и жёстко, что я пошатнулся.

— Но ты…, - предпринял попытку продолжить.

Однако Ульяна взяла на себя:

— Я спасла твою задницу, Тисман лишь потому, что позор всего этого пришлось бы расхлёбывать мне и ребёнку. Но ты же не думал о нас! О себе, это да. Для кого был весь этот спектакль?

— Спектакль? Это ты называешь спектаклем? — усмехнулся я.

Ведь я же и правда готов был в тюрьму ради них.

— Да, спектакль! — подтвердила она, — Причём совершенно бездарный! Театр одного актёра. Драматический театр, чёрт возьми!

— Но ты же сама мне сказала…, - вступил.

Но она не дала даже фразу закончить:

— Ты что? Ты что, всерьёз думал, что я на такое способна? Это ты на такое способен! Не я! Вот и живи теперь с этим. И пускай тебя совесть грызёт. И отстань наконец-то от нас. Уясни наконец-то, что ты нам не нужен!

Она бросила трубку. Связь оборвалась. Не только телефонная связь. А просто, какая-то связь между нами. Мне было так больно, что словами не описать. Почему-то вспомнился тот жираф, которого я выбирал. Интересно, а что она сделала с ним? Отнесла в магазин, надеюсь? Там ведь и чек сохранился. Пусть с ним играет какой-то другой ребёнок. Не наш. Да и могу ли я звать его «нашим».

Изложив это Борьке, сижу и смотрю в одну точку. Друг натужно вздыхает:

— Ой, Тисман, ты Тисман. Вот вечно ты любишь не тех! И почему у тебя всё по Бродскому?

Мы пьём за поэзию. Я вспоминаю Иосифа. Как там у него?

«Я вас любил. Любовь еще (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Все разлетелось к черту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно».

— Отстань от неё, наконец, — говорит неожиданно Борька.

— В смысле, отстань? — удивляюсь такому.

— Ну, знаешь, — усмехается друг, — Как говорят: чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.

— Боюсь, в моём случае это уже не сработает, — машу головой.

— Нужна она тебе? — придвигается он, берёт в руки бутылку.

Я смотрю, как сосуд наполняется. В стопке глоток. А этих стопок во мне уже сколько… Без разницы!

— Нужна, — отвечаю уверенно.

— Ну, а если она не хочет быть нужной тебе? — формулирует он. И на этот вопрос у меня нет ответа.

Мы пьём за женщин, которые портят нам жизнь. Но они же её украшают! Вот, Вероника, к примеру. Пока

— Давай, лучше, о твоей рукописи поговорим? — обнимает Борис меня за плечо.

— А что о ней говорить? — хмыкаю я безразлично.

— Ты когда книгу закончишь?

— Уже, — отвечаю, — Почти. Осталось финал доработать.

— Ну, дорабатывай! И будем в печать отправлять, — хлопает он по плечу.

— Я тебя умоляю! — тяну, отведя глаза в сторону, — Кому это нужно?

— Тебе! — тычет пальцем в меня, — Да и… Работа хорошая, Марк! По крайней мере, то, что я уже имел удовольствие прочитать, мне очень понравилось.

— Ты не литературовед и не критик. Ты мой друг, и не можешь судить объективно, — машу я рукой.

— Вот именно! Давай выставим её на всеобщий суд, на общественный суд. Вот и станет понятно, чего она стоит. Чего стоишь ты сам, — он опять плещет в рюмку спиртного.

Усмехаюсь:

— За что?

— За успех! — предлагает он тост, — Раз тебе в любви не везёт, то в картах должно повезти, это точно.

Глава 18. Ульяна

Кирилл провожает ребят. Я сижу и смотрю на фигурки у нас на столе. Коллекция пчёлок, размером с половину мизинчика изображает Усю и Бусю во всех ипостасях. В каждой из них скрыта суть. Тут Уся-кокетка, с цветочком в руках, подаренным Бусей, конечно же! Здесь Уся в расстройствах. Либо опять набрала лишний вес, либо с Бусей поссорилась. Тут уже Буся пришёл извиняться, с цветком в правой лапке. А здесь он лежит на спине. Либо спит, либо снова напился нектара.

Эти фигурки нам безвозмездно вручили ребята из сети «Корзиночка». Их придумали мы, а идея внедрить их в продажу принадлежит им. Теперь акция «Собери Усю и Бусю» будет в каждом магазине сети. И это не только в нашем городе. Речь обо всей России! А это… с ума сойти, сколько «Корзиночек».

Я помню, как всё начиналось. Я просто однажды, болтая с Артуром среди рабочего дня в «Тисман Паблишинг», нарисовала на исписанном мною листке забавную пчёлку. Потом появилась ещё одна, уже мужского рода. Так как я решила, что той одиноко сидеть на листочке одной. А затем эти двое стали чудить и, что называется, жить своей жизнью.

Затем появилась история Уси и Буси в книжном варианте. Напечатал её «Тисман Паблишинг». Причём очень большим тиражом! А затем пчёлы ожили в мультике. Теперь же «пчелиная тема» расширилась так многократно, что страшно представить, куда это всё приведёт.

Прогнозы Кирилла сбылись. У нас появился тематический мерч. Рюкзаки с изображением пчёл для школьников, тетради с пчёлами, закладки, открытки и прочее. Пчёлы повсюду! На футболках, носках и трусах. На постерах, в мире эмоджи, в сети. Маркетолог «Корзиночки» обеспечил задел в плане развития бренда. Теперь Усю с Бусей «посадят» на этикетки продуктов торговой сети. На печенье, на мёд, на всевозможные сладости. Возможно, и халва с «Усей-Бусей» появится на прилавках…

Кирилл возвращается:

— Что, любуешься? — замечает, как я переставляю фигурки на столе.

— Ага, — говорю.

Он стоит, сунув руки в карманы. Сегодня на нём светло-бежевый свитер, тонкий с горлом. И брюки по цвету — графит.

— А у меня для тебя есть сюрприз.

— Да? — поднимаю глаза на него, — И какой же?

Он вынимает из ящичка белый конвертик. Мы в его кабинете. У него тут и стол, и компьютерный стул с подголовником. И вид из окна превосходный.

— Это мне? — удивляюсь.

И, заручившись кивком, открываю. Внутри пачка денег.

— Ого, — говорю еле слышно.

— И это ещё не всё, — произносит Кирилл, — Зайди в свой банковский кабинет. Вот прямо сейчас, со смартфона!

— Кирилл, ты пугаешь меня, — усмехаюсь, достав из кармана смартфон.

Захожу… Вижу сумму, от которой мой рот открывается:

— Что это?

Кирилл, опираясь о стол «пятой точкой», стоит и глядит на меня сверху вниз:

— Я решил, что одной суммой будет эффектнее.

— Ты ничего не перепутал? — уточняю, демонстрируя ему свой экран.

Он усмехается:

— Нет! Наш мульт во всех онлайн кинотеатрах стоит в первой десятке. Это деньги с подписок. Плюс мерч хорошо продаётся.

— Я никогда не вникала в продажи, — вздыхаю я, — Маркетинг это, увы, не моё!

— Тебе и не нужно вникать, — отвечает Кирилл, выдвигает стул и садится напротив, — Советую тебе открыть накопительный счёт, положить под проценты. А ещё лучше перевести деньги в доллары.

— Да ну! — усмехаюсь, — Куда я их дену потом?

Кирилл улыбается мне так, будто я сморозила глупость:

— Ты действительно далека от всего, кроме творчества, Уля. И это мне нравится в тебе!

Мне становится чуточку стыдно. Да уж, финансовой грамотностью я никогда не блистала. Артур, кстати, тоже! Да и нечем было распоряжаться. Заработки у нас были так себе. На деньги, которые он накопил с «путешествий» по странам, мы купили машину ему, его маму отправили в санаторий. А мне он обустроил мастерскую для фотографических экспериментов. Кстати, а как там она…

— Это не всё, — вдруг бросает Кирилл.

— Как? — поражённая, я смотрю на него во все глаза, — Сейчас с неба посыплется дождь из золотых монет. Угадала?

Он смеётся:

— Не совсем. Но, надеюсь, тебе это тоже понравится!

Из дальнего ящичка, где у него стоит чай, Кирилл вынимает… халву.

Как-то раз он застукал меня в гардеробе. Я, наверное, так громко чавкала, что не услышать такое было просто нельзя? Признаться, меня пугала перспектива делиться халвой с ребятами. А не делиться не принято! Когда такой большой коллектив. Но халва итак была маленькая. А надпись «Вкусняшка» на ней соответствует правде. Я эту халву обожаю! Я за неё могу душу продать. С тех пор Кирилл вечно меня подкалывал, вспоминая тот случай.

Он кладёт «Вкусняшку» на стол:

— Сейчас чайник поставлю, отметим.

Я чувствую, как мой рот наполняется вязкой слюной. Есть два «деликатеса», любовь к которым во мне пробудила беременность. Это, во-первых, халва. Причём, только такая! Простая, без примесей. А, во-вторых, это шпроты. Да, именно шпроты! Причём, не одни, а в компании чёрного хлебушка, маслица и огурца, обязательно кислого. И всё это вместе, в формате бутерброда, составляет такой удивительно дружный ансамбль, что я умудряюсь объесться ими до умопомрачения, если вовремя не отобрать баночку.

Вот и сейчас, я смотрю на халву, как лисица на сыр в той самой басне. Пленённая видом халвы и не могущая думать ни о чём другом.

Чай «поспевает» достаточно быстро. И вот, открытая Кириллом упаковка демонстрирует нам свою красоту. Он режет её и кладёт на большую

— Ну, же! Вперёд! — призывает, подвинув ко мне.

Я смотрю на него с нескрываемой жадностью.

— Отвернуться? — смеётся он, прикрывает ладонью глаза, — Я не смотрю!

Я беру первый маленький кусочек халвы и кладу его в рот. Наслаждение такое, что стон вырывается, будто я кончила…

— Ммммм!

Тут же внутри меня, словно проснувшись от долгого сна, бьётся ножкой, а может быть, ручкой малыш. Он в последнее время стал очень активен! Я ловлю эти всполохи жизни в себе, как нежданное чудо.

Берусь за живот.

— Что? — пугается Куликов, подаётся ко мне, — Тебе плохо?

— Нет, — улыбаюсь я тихо, как будто боюсь спугнуть шевеление, — Толкается.

— Да? — глаза Кирилла расширяются от удивления, он как мальчишка кусает губу, — Вот прямо сейчас?

Я прижимаю ладонь к животу, чувствуя новый толчок изнутри:

— Да.

— А… можно…, - Кирилл тянет воздух сквозь сжатые зубы, — Ну, просто я никогда… В смысле, можно потрогать?

— Живот? — уточняю, — Конечно! Скорее, иди сюда.

Он обходит небольшой стол, примыкающий к его рабочему столу. Созданный для небольших, но очень важных совещаний. И садится на стул прямо возле меня. Доверчиво тянет ладонь. Но прижимать не спешит. Вероятно, стесняется?

Тогда я беру его руку, широкую, тёплую, и прижимаю своей к животу:

— Сейчас, может, ещё толкнётся.

Мы ждём. Но малыш замирает. Как будто он тоже стесняется чьей-то руки.

— Ну же, маленький, — шепчу я ему, — Дай дяде Кириллу услышать тебя.

И он, отозвавшись на это, толкается снова. С удвоенной силой. Так что я издаю тихий писк.

Кирилл поражённо вздыхает:

— Пиздец! Ой…, - осекается тут же, — Прости, Уль! Ради бога! Я просто… такое впервые со мной! Это так… Так…

— Необыкновенно? — подбираю слова.

Он кивает с таким выражением, какое было и у меня самой, когда малыш толкнулся впервые.

— А у вас в роду были спортсмены? — уточняет Кирилл.

Его ладонь всё ещё прижата к моему животу. Поверх неё лежит моя собственная. Сквозь ткань ощущаю его теплоту и волнение.

— Нет, а что? — говорю.

— Ну, просто, — смеётся он, — Футболистом будет, не иначе.

Я улыбаюсь. Скорее, писателем. Или художником.

— Он может быть кем угодно, — говорю, — Я не стану его ограничивать в выборе жизненного пути.

Кирилл смотрит как-то загадочно:

— Что-что, а с мамой ему повезло, — произносит.

— Ну, да, — пожимаю плечами.

«А вот с папой не очень», — добавляю уже про себя.

Мы убираем ладони почти одновременно. Не дождавшись ответа с другой стороны. Но живот сохраняет тепло его сильной руки. И стоит заметить, что это приятно.

— Я тебя отвезу? — предлагает Кирилл.

Раньше бы я воспротивилась, но сейчас знаю, что он всё равно настоит. Так что спешу предупредить:

— Учти, что я могу задремать. Меня часто вот так вырубает.

— Устаёшь? — хмурит Кирилл свои тёмные брови, — Нагрузка большая? Скажи, я пересмотрю.

— Нет, что ты! Мне в радость! — спешу убедить, — Я даже боюсь момента, когда придётся уйти.

Он напряжённо вздыхает:

— Я тоже боюсь.

Меня прошибает испарина:

— А ты куда-то уходишь?

— Нееет, — тянет он, — Я про тебя, твой декрет…

— Ах, ну да! — понимаю.

В агентстве Кирилла мне очень уютно работать. Правда, мне и у Тисмана было уютно! Я, вероятно, такой человек. Нахожу общий язык со всеми и сразу. Без труда завожу новые знакомства. Правда, друзьями назвать не могу. Так, коллеги.

К слову, наш небольшой коллектив, ещё и очень заботливый! Все знают, Ульяна прожорлива. Все угощают меня чем-нибудь. Уступают мне стульчик, закрывают окно, если я захожу, чтобы «меня не продуло». Мы почти как семья! Хотя все очень разные. А Кирилл — просто уникум, умеющий нас зарядить, вдохновить и настроить.

«Японочка» ждёт нас у входа. Мы летим сквозь заснеженный мир. И наш «космолёт» так особенно светел и чист в этом мире машин. Как снежинка!

Надо же! А я, похоже, начинаю привыкать к этому. К тому, что Кирилл постоянно подвозит меня. На работе, при всех, мы — коллеги. А здесь, в его белой Тойоте, невольно становимся ближе, теснее друг к другу. Не только физически, но и душевно. Мне кажется так. А ему?

Я зеваю:

— Домчались. Спасибо, Кирилл.

Он делает звук радио тише. У Кирилла в машине обычно играет приятная музыка. Мне очень забавно смотреть, как он подпевает беззвучно. Когда думает, что я не смотрю! И постукивает пальцем по рулю, ведя свою «японочку» к цели.

— Ульян, — произносит он, прежде чем проститься, — У меня будет к тебе одна очень странная просьба.

— Да? И какая же? — я озадаченно хмурюсь.

— Ну… в общем, — пыхтит он, — А можно потрогать живот?

Я, сдержав смешок, молча киваю. Раздвигаю полы пальто, подставляя животик для «ласк».

Кирилл осторожно касается. И смотрит на мой обтянутый свитером живот как на святыню. Не иначе!

— Чувство такое, что я прикасаюсь к чему-то великому, — говорит он, когда его ладонь находит себе место у меня на животе, чуть повыше пупка.

Я ощущаю тепло. Но малыш в этот раз не шевелится. Видно, заснул?

— Эй, слышишь, Генчик? — бросаю ему, — Тебе уже льстят!

Наши взгляды с Кириллом встречаются. И улыбка сползает с лица. Он смотрит серьёзно! Подобный взгляд у него я вижу впервые. Словно хочет признаться мне в чём-то таком…

И ладонь его движется выше. Вторая ложится на мой живот рядом с ней. Теперь уже я сглатываю судорожно. И тяну в себя воздух. Молчать невозможно! В слиянии тел есть какой-то запрет. Мне бы прервать и убрать его руки. Но я в этот миг, со смешанным чувством азарта и детского трепета, ощущаю, что мне… хорошо. И вот так бы сидеть и сидеть! В его тёплой «японочке». И пусть его руки лежат у меня на животе. Что мне, жалко, что ли?

Тут мой телефон издаёт тихий плеск. Это пришла смска. Ладони Кирилла «пугаются» и ускользают. Я достаю из кармана свой гаджет.

Это Юрка:

«Тебя забрать? Я еду с работы».

«Я уже дома», — пишу брату.

— Так на чём мы закончили? — улыбаюсь Кириллу.

Он выдыхает сквозь зубы, поправив очки:

— Я собирался… тебя поцеловать.

Тут уже я сглатываю и мельтешу взглядом в сторону. По телу разрядом проходит желание близости с ним.

— Я боюсь, — говорю.

— Чего? — хмурит он брови.

— Я боюсь всё испортить, — говорю я, и слёзы опять подступают к глазам. Почему-то находясь тет-а-тет с ним, мне хочется плакать? Мне хочется быть беззащитной и слабой! Наверное, чтобы обнял?

Кирилл, словно чувствуя это, подаётся ко мне, приглашает:

— Иди сюда.

Я приникаю к его широкой и тёплой груди. Закрываю глаза, слышу биение сердца под мягким пуловером. Куртка

— Толкается? — шепчет Кирилл.

— Кто? — отвечаю я шепотом.

— Ну, — говорит он, — Вкусняшка в моём животе.

Я прыскаю со смеху! Прячу лицо у него на груди. Слёзы ещё продолжают стекать по щекам, но я громко смеюсь, вытирая их пальцами.

— Ну, вот, плакса-вакса, перепачкала мне новый свитер, — журит он шутливо, когда я, отодвинувшись, вижу пятно от своей чёрной туши.

— Ой, Кирюш, ну прости! — прижимаю я палец к губам, — Это тушь! Отстирается. Ну, а если нет, то я куплю тебе новый. У меня теперь столько деньжат, что могу замахнуться на брендовый. Какой хочешь? Дольче и Габбана, или Гуччи? Выбирай!

Он поправляет очки:

— Как ты меня назвала только что?

— Ой, — удивляюсь, — А как? Я не помню. Кириллом?

— Кирюшей, — смущается он, — Меня так только мама звала. Да и то ещё в детстве.

— Ну и зря, — говорю, — Тебе очень идёт!

Он убирает прилипший к щеке волосок, отчего я вздыхаю.

— Ульяша, — задумчиво шепчет.

И сердце стучит в унисон. Это глупо, наверное? Как-то по-детски. Гормоны и прочее. Можно и так. Но вот эта возникшая связь между нами. Я и хочу, и боюсь сделать шаг. Дружба сильнее любви! Потеряв и её, я утрачу надежду на большее.

— Пойду, а то мама обыщется.

Он отпускает меня неохотно:

— Иди.

Машу от подъезда. Зачем я ему? Да ещё и в придачу с ребёнком?

Девчонки в агентстве судачат, что в прошлом Кирилла — большая любовь. И не просто любовь, топ модель. Какая-то даже известная вроде. Он от неё бежал из Питера к нам в Калик? Почему? Не срослось? Изменил? Изменила?

Всё это пока не решаюсь спросить у него напрямую. Боюсь, что по взгляду увижу, прочту, что любовь не прошла. Отпустило на время. Как и меня, вероятно? Ведь сердце при мысли о муже, стучит до сих пор…

Дома, поддавшись соблазну, я гуглю. «Евгения Колина фотомодель». Не сразу, но мне удаётся найти в интернете статью про неё. Уроженка Санкт-Петербурга. Ей всего 25, почти что ровесница Бэлы! Окончила школу моделей, ещё и физкультурный ВУЗ какой-то. Танцевала, преподавала, играла в кино в эпизодах. В общем, за свою короткую жизнь эта крошка успела покуролесить.

Но даже не это ранит меня сильнее всего. А её фотографии, которые я нахожу на одном тематическом сайте, где модели, как шлюхи, за час предлагают себя. А точнее, своё тело в аренду. Для фоток там разных, реклам…

Нет, я злюсь, конечно! На самом деле тут всё цивильно. Никакой похабщины. Да и портфолио этой Евгении так впечатляет своей красотой. Я, как фотограф со стажем, могу оценить её внешность. Яркая. Стройная. Фотогеничная. Волосы ниже лопаток. И ноги от самых ушей.

Возникает вопрос. И что же такая гламурная фифа нашла в милом, добром, очкастом Кирилле, который на много лет старше и внешностью сильно скромнее её?

Ответ возникает мгновенно! И я сама отвечаю себе. То же самое, что и Артур в своё время нашёл в миловидной, но очень посредственной внешне Ульяне. Во мне.

Глава 19. Артур

От дубайцев пришёл официальный ответ. «Пианист, лауреат международных премий и конкурсов, а также артист России, Липницкий Артур Яковлевич с выступлением длиною в три композиции, будет добавлен в программу музыкального фестиваля».

Потрясающе! Разве я не об этом мечтал? Разве не должен я прыгать от счастья? Только вот что-то не хочется. Сам не пойму, почему.

Вот у Витьки сижу. Думал, он что подскажет! Друг, с которым мы знаем друг друга ещё с института, весьма переменчив. Когда вдохновение есть, Витька жив. Он общается, пьёт и ебёт всё, что движется. Но когда вдохновения нет, Витька в буквальном смысле умирает. Он может целыми днями не есть. Неделями не пить спиртного вообще. И не трахаться месяцами! Так, что всё уже мхом покрывается всюду. И в такие периоды лучше к нему не ходить.

Но мне повезло. У него благотворный момент. Витька творит, он живой. Даже слишком! Весь в краске, в штанах, тоже «красочных». По квартире разбросаны вещи, не только его, но и в том числе женские.

Как узнал про меня, тут же выгнал всех баб. И теперь распивает коньяк на двоих. Тут не много! Сегодня мать ждёт на ужин. Так что я вынужден пить по чуть-чуть.

А Витёк не стесняется. Он у себя дома! Ему не перед кем держать отчёт. Родители живут отдельно. Эту квартиру снимает. А женщины нет. В смысле, нет постоянной. Вот как раз об этом мы с ним и спорим сейчас.

— Как ты можешь без баб обходиться? — интересуюсь, ставя рюмку на стол.

— Почему же без баб? — смотрит Витька, — Я ж не импотент! Так, секса в моей жизни хватает.

— Ну, сексом единым сыт не будешь, — говорю, бросив в рот колбасу.

Вместо закуски Витёк берёт сигарету:

— А что ещё с них взять? Только трах-тебидох и приплод, если надо.

Такая его простота в отношении женщин коробит даже меня. Хотя я ведь мужик!

«Вжик-вжик», — как бы сказала Ульяна.

— Ну, любовь там, привязанность, — говорю.

Витька тычет в меня сигаретой. Табачный дым вынуждает меня закурить.

— Вот эта херня обычно всё портит, — эмоционально хрипит в мою сторону, — Как только привяжешься, знай, тебе кранты! Я избегаю привязанностей. Только чую, влюбляюсь в кого-то, сразу ищу в ней изъяны.

— И что, получается? — хмыкаю я удивлённо.

— Всегда! — издаёт он смешок, — Вот, к примеру. Недавно мутил с одной юной девой, моделью. Красооотка, каких поискать! Я её, рисовал, кстати, голой. Посмотришь потом. Ну, так вот! Пока трах-тебидох, все дела, я держался. Но как только она начала эти глупые вопросы транслировать. Ну, знаешь, мол: «Кто я тебе?», или «Куда движутся наши отношения?». Я понял: «Пора».

— Ну, и что же ты сделал? — мотаю на ус.

А Витёк продолжает делиться со мной простодушно своими «секретами»:

— В тубзик зашёл сразу после неё! Ну, как она по-большому сходила. Ты прикинь, модельки те ещё засранки? И воняет их дерьмо не Шанелью, а просто дерьмом. Как у нас!

Он смеётся.

— Ну, так себе способ, — бросаю.

Мы с Улькой когда жили, столько раз «догоняли» друг друга. И даже смеялись по этому поводу. Чёрт! Жалко вспомнить. Смеялись всё время, шутили друг над другом. И было так весело, так хорошо…

— Ну, или вот, например, — продолжает Витёк, — Недавно одна бизнес-леди была. Возрастная немного, но пылкая! Ну, меня поначалу она

Усмехаюсь:

— Только не говори, что ты спрятался в тубзике, чтобы застать весь процесс, так сказать?

— Фу! — морщится Витька, — Ты за кого меня держишь? Я ж не из этих! Ну, как их там… Вот! Я просто однажды лежал и смотрел ей на спину. А там, чёрт возьми, столько родинок. И даже не родинок, этих, ну как их зовут? Бородавок, наверное! А на одной из них волос такой, настоящий и жёсткий. Я дёрнул, а она как проснётся и как заорёт. В общем, снился мне долго потом этот волос. Бррр! — дёргает он плечами, как будто прямо сейчас его видит.

Я хмыкаю:

— В целом, неплохо. Но тоже не факт.

Вспоминаю Белкину спину и попку. Кожица белая и родинки редкие. Как-то однажды заметил одну на её ягодице. Сказал! Обещала провериться у дерматолога. Кстати, стоит спросить, не забыла ли…

Мы сидим ещё где-то полчасика. Витька в стельку. А я ничего, бодрячком!

— Ну, ладно, — треплю друга за спину.

— Ты это, давай, привези мне магнит! — напутствует он, — Сделай там всех, Мастроянни!

— Мастроянни актёром был, — напоминаю Витьку.

Он машет рукой:

— Один хрен, элита!

На улице свежо и немножечко сыро. Зима отступает. Но это ещё не конец. Интересно, как будет в Дубае? Там ведь круглый год лето, пески. Да, наверное, всё-таки, Белку возьму. Не хочу один ехать. Конечно, я не один, я с командой. Со своим скрипачом, дирижёром своим. С концертмейстером, даже с гримёром. В общем, почти как звезда!

На днях меня снимут для сайта и для газеты. Теперь я — гордость нашего города. Да что там города. Гордость страны! Как в старые добрые «предпандемийные годы». Мэр города выделил нашей команде бюджет на поездку. И с той стороны перепало. Так что своих много тратить не буду. Вот только Белке билеты куплю…

Мама встречает с порога. Мясные запахи вьются вокруг меня, зазывая на кухню. Я понимаю, что ел слишком мало. А выпил достаточно! Мать, тут же унюхав пары, укоряет меня:

— Артюшенька, пил?

— Ну, мы же с Витьком посидели немного, — разуваюсь.

— А мы уже ждём тебя с ужином, — вдохновляется мама.

— Мы? — замираю с одним наполовину снятым ботинкам. Второй падает на бок.

Неужели, Ульянка вернулась? Захотела со мною в Дубай? Передумала! Может быть, Тисман ей что-то сказал, или сделал, и чаша весов перевесила?

Тут из-за угла, за которым находится кухня, выходит смущённая Бэла. На ней тёмно-синее платье. Я, кажется, видел его.

— Бел…, - собираюсь назвать её Белкой, но при маме стесняюсь, — Бэл, что ты делаешь здесь?

Она улыбается, заправляет за ушки свои ровные волосы:

— Это Ида Карловна меня пригласила. Я помогала ей ужин готовить.

— Бэла чудесно готовит. Она молодец! — распинается мама.

И чего меня так раздражают её поощрения? Вот Ульяну она не любила. И это во мне вызывало протест. Мальчишеский, глупый протест! И хотелось быть с Улей. А с Белкой, при маме… Есть в этом какое-то противоречие. Странное чувство, что всё это как-то неправильно, криво, как будто навязано кем-то. Не я выбирал! За меня.

— Ну, что? За стол? — поторапливает мама.

— Да, — говорю, — Сейчас руки помою!

На столе всевозможные яства. Вино. Разносолы. Даже бутерброды с маслом и красной икрой.

— Ну, вы, девчонки, расстарались, конечно, — смеюсь я, садясь на тот стул, где обычно сижу.

А тот, где обычно сидела Ульяна, уже занят Бэлой. И мне почему-то от этого так неуютно и тиско. И хочется встать и уйти!

Я открываю вино, разливаю его по бокалам. Мама сегодня в ударе. Всё говорит и говорит. Сперва об отце. О том, как бы он мною гордился. Не уверен, признаться! Он никогда не хвалил, просто кивал в знак одобрения. Со мной он был сдержан. А я так нуждался в его похвале…

Белка краснеет. Ещё бы! Первый раз мы вот так, у меня.

— Мам, ну хватит меня нахваливать, как будто я лошадь!

— Ну, почему лошадь, милый? — тянется мама ко мне через стол.

Я беру её руку, сжимаю.

— Ну, почему я не могу похвалить своего сына? Порадоваться за него, наконец? Вот видишь, ты смог! Ты добился. И это — начало большого пути.

А мне это видится так, что я где-то в середине. Начало было там, с Улей. С ней же я пережил свои взлёты, падения. А теперь по прямой, сам не зная, куда эта линия выведет…

— А я была уверена, что так и будет, вот только сглазить боялась, — тихо делится Белка.

Я усмехаюсь:

— Ну не сглазила ведь?

— Потому, что молчала, — смотрит она на меня, — Счастье любит тишину.

— Поддержу! Очень верная фраза, — мать опять поднимает бокал.

— Мамуль, а может, тебе уже хватит? — считаю в уме, сколько выпила мама. Она же обычно не пьёт. Так, пригубит немного. А тут, осушила до дна! И уже не впервые.

— Артур, ты какой-то совсем не весёлый? — пытается Бэла отвлечь.

Коротко хмыкаю:

— Сам не пойму.

— А вот я понимаю! — тут же находится мама, — Как говорил Фридрих Ницше: «После опьянения победой возникает всегда чувство великой потери». А это победа, сынок!

Я киваю и пью. Ницше, пожалуй, был прав. Вот только чувство потери касается вовсе не музыки.

Когда завершается ужин, то я выхожу на балкон покурить. Белка помогает маме на кухне. Но та отправляет её, «посмотреть», как там я.

Она, кутаясь в куртку, становится рядом со мной. Кладёт на плечо невесомую руку:

— Ты как?

Пожимаю плечами, отчего её рука соскальзывает:

— Нормально. Устал.

— Ну, тогда я домой? — произносит она.

Я хмурюсь, едва не сболтнув: «Ну, естественно». Неужели, она думала, что я предложу ей остаться здесь на ночь? И спать на постели вдвоём, где мы спали с Ульяной. Только с Ульяной и больше ни с кем!

И теперь, Боже мой, только в этот конкретный момент, понимаю… Я никогда не смогу привести сюда Бэлу. И никого не смогу. Эта кровать, наше любовное ложе, оно как оставшийся памятник нашей любви.

— Да, бельчонок, езжай. Я тебе такси вызову. Я бы отвёз, просто выпил.

— Не волнуйся, любимый, я справлюсь, — она прижимается тёплой щекой к моей правой руке, — Поцелуй меня только сейчас, а то я при маме стесняюсь.

«Мама?», — опасливо думаю я. Она называет её просто «мама». Уже?

Подавляю в себе эту глупую ревность. Ведь у Белки нет мамы! Да как я могу?

— Воняю же, — морщусь я, чувствуя дым сигарет.

— Пахнешь, — Бэла тянется ближе, теснее, желая углубить поцелуй.

— Поедешь со мною в Дубай? — предлагаю, поддев её талию и понимая, что это желанное тело не хочется здесь оставлять.

— С тобой на край света, — шепчет она, трогая нежной ладошкой мою колючую щёку.

Глава 20. Марк

Сегодняшний день, пожалуй, стоит занести в анналы истории нашего дома. Ибо впервые за всю историю «Тисман Паблишинг» некто из нашей династии публикует свой собственный труд.

С лёгкой подачи Бориса и при поддержке коллег, я это сделал. Отправил в печать и размножил свою рукописную драму. Свой первый серьёзный роман! Нет, были и прочие. Возможно, издам их потом, в виде сборника новелл. Но этот конкретный плод моей долгой и кропотливой работы, он мне особенно дорог. Почему? Потому, что меня вдохновила ОНА.

Презентация книги проходит в одном из наших книжных магазинов. Двери открыты для всех! И здесь, кроме прессы, коллег и знакомых, есть просто случайные гости. Зашли на «чаёк». В центре стоит композиция. На столе пирамида из моих книг.

«Наедине», так я назвал свой роман. Потому, что писал его наедине с самим собой, все эти годы. Потому, что это, по сути, и есть — диалог с моим внутренним я.

В прессе меня уже окрестили «российской версией Бернарда Вербера». Я читал его книги. Французский философ, фантаст. Не отрицаю, во многом идеи созвучны. Но кто из творцов не заглядывал в жизнь после смерти, не пытался представить её на свой лад?

Убив своего героя, я вернул его к жизни. Конечно, это не та жизнь, какая была у него на земле. Но свою возлюбленную Дайану мой Маркус не покинул. Он вернулся к ней в образе ангела, и охранял до конца её дней.

Девочки делают чай. Продавщицы, а также Маринка и Ника. Тёть Катя суетится, предлагая всем свои фирменные пончики. Так что желающих хоть отбавляй! А я сижу за столом и ставлю автограф на книгах.

«Дорогому читателю! На долгую память. Марк Тисман», и подпись.

Один экземпляр, самый первый, мой «первенец». Я оставил его, подписал по-другому. Пустая от прочих заметок страница содержит всего одно слово: «Прочти».

Я так ждал, что она будет здесь! Я наивно решил, что захочет поздравить с дебютом. Хотел эту книгу вручить лично ей. Но придётся отправить курьером. Можно было решить, что Ульяна не в курсе. Но вряд ли такое возможно! Новости в прессе, во всех городских и культурных каналах и даже по местному радио. Борис постарался, чтобы реклама, как первый апрельский сквозняк, просочилась повсюду.

Я дал интервью, позволил заснять для журнала свою физиономию. Вероника уже купила журнал, показала! Мне кажется, я получился ужасно на фото. Как будто взрослее, чем есть. И серьёзнее. Хотя и пытался улыбаться, но глаза всё же грустные. Как говорила Ульяна: «Вся правда в глазах». И глаза выдают, несмотря на улыбку…

В дверях, между людских фигур вижу девушку. Пышные волосы, среднего роста, на ней балахон оверсайз, в каких сейчас часто встретишь на улицах даже худых представительниц женского пола.

Сглотнув, замираю, ручка скользит по листу, оставляя помарку. Дышу учащённо и даже слегка привстаю…

Незнакомка оборачивается, держа книгу в руках. И я понимаю, что это не Уля.

Ругаю себя: «Ну, может быть, хватит уже дурачиться? Хватить искать её взглядом. Она не придёт! Ты не нужен ей. А она… Как сказал твой товарищ и друг, она просто не хочет быть нужной».

На том и решили. Сажусь обратно, на «пост». Ведь ещё столько книг не подписано! А читатели всё пребывают. А папарацци всё щёлкают вспышками рядом со мной. Этот час, этот миг моей маленькой славы, я бы очень хотел разделить с той, кому посветил эту книгу. С моей Музой. Какой парадокс! Ведь она и не знает о важности роли, которую сыграла в моей судьбе.

После презентации, оказавшись на воздухе, и почти в одиночестве, не считая идущей рядом со мной Вероники, я выдыхаю. Свобода!

— И всё же, такие публичные сборища, это совсем не моё, — говорю.

— А я знаю, — вздыхает она, — Я так хорошо тебя знаю. А ещё я тобою горжусь.

Мы стоим под навесом парковки. Книжный закроют, коллеги пойдут по домам. После встречи мы выпили там, в магазинной подсобке. Как в старые добрые! Открыли бутылку шампанского. Борис произнёс:

— За тебя, мой друг! За того, кто скрывал свой талант так умело, что никто, даже я, не имел представления, как он велик.

Я смутился, и даже слегка покраснел:

— Да, ну! Брось! Ведь ещё неизвестно, что будет. Как воспримут читатели. Какие будут отзывы критиков.

— Это всё ерунда! — поддержал мой «помощник в вопросах торговли», — Главное, ты это сделал!

И все веселились, кричали:

— Ура! — и, - Да здравствует Тисман!

Я думал сбежать и вернуться домой. Укрыться в своей «раковине» от избытка чужого внимания. И наконец, поразмыслить над тем, для чего я живу? Для кого это всё? Эти книги, издательство? Кому я оставлю свой бизнес? Моя дочь за границей, она и не помнит отца. Я не стал им мешать, устранился.

Вера нашла своё женское счастья. А девочка наша была ещё слишком мала. Это больно! Но больно лишь мне. Разделить эту боль на двоих не посмел, не рискнул. Отстранился.

Вот и с Ульяной та же самая история. За исключением того, что наш с ней малыш не узнает меня никогда! С её слов, новый папа появится, станет родным. А я? Я уйду, я её отпущу. Ибо, любить — значит, желать счастья другому, даже если он его обретёт не с тобой. Не помню, чьи это слова. Но слова очень верные.

Я привожу Веронику к её дому. Проторенный маршрут. Уже начинаю привыкать! И это даже приятно. Люблю постоянство. А его в моей жизни в последнее время так не хватает.

Она берёт мою руку с руля, изучает ладонь. Наши пальцы сплетаются. А я не препятствую этому. То ли потому, что просто устал. Или устал сопротивляться.

— Поднимешься? — шепчет она, вопросительно глядя.

И я понимаю, что — да, поднимусь! Сегодня пора. Я готов изменить. Измениться. Стать кем-то другим. Выгнать из сердца её, и пускай место Ули займёт Вероника. Ведь, судя по всему, она очень хочет быть нужной мне? А я так отчаянно сильно нуждаюсь в её теплоте.

Просто молча киваю. И мы, оставив машину, идём сквозь весеннюю пустошь. От

Но я не замечаю этого запаха. Я вижу и слышу лишь только её. Шуршание ткани, шаги и дыхание.

В квартире уютно. И запах приятный, такой незнакомый, чужой. Но ведь это же временно? Всё происходит впервые. И уже много после становится чем-то родным.

— Твой сын…, - начинаю.

— Он у подруги ночует, — шепчет Ника, снимая ботинки. Я помогаю ей сбросить пальто.

Мы стоим в этом полутёмном коридоре, окружённые стенами. Я должен сам сделать шаг? Поцелуй. Или просто касание?

Вероника такая умная, смелая. Она берёт на себя инициативу, поняв, что я слишком тяну. Подходит, проводит рукой по плечу. Как тогда, добирается шеи. Обхватив её, жадно, безвыходно тянет к себе. В этот раз поцелуй наконец-то случается.

Он прекрасен. Он нежен. Я, почувствовав силу в себе, обнимаю руками упругое тело, губами сминаю податливый рот. Я обязан! Я должен пройти этот путь. С другой женщиной. С новой и любящей.

Подтянув Веронику к себе, я прижимаю её к коридорной стене и теперь доминирую. Руки мои у неё на груди. Жаркий выдох и стон проникает в мой рот. Я ловлю его, чувствую слабость. И пальцами путаюсь в ткани, в её волосах, накрывающих плечи…

— Подожди, — шепчет Ника, — Идём.

Она берёт меня за руку и ведёт вслед за собой. Мне остаётся только подчиниться этому зову. Мы оказываемся в спальне. Охота её рассмотреть. Только времени нет.

Вероника, не дав ни единой возможности, толкает меня на кровать. Я валюсь на матрас. Она у меня на глазах принимается быстро, но очень порочно снимать с себя вещи. Сначала платье, которое она стягивает через голову, подставляя себя, позволяя собой любоваться.

Затем чулки, которые я предпочёл бы оставить. Но я не решаюсь об этом сказать! Только жду, затаив дыхание. И мутным взором смотрю на прикрытые кружевом прелести. Как давно я не был с женщиной? С той самой проклятой ночи…

На Уле тогда было бельё нежно-розового цвета. Оно почти сливалось с её телом. И даже в нём она казалась мне беззащитной, обнажённой. Мне и не вспомнить теперь, был ли бантик на трусиках? Просто, я удалил эти фото. Всю папку «УК» удалил!

Между тем Вероника уже оторвала от тела бюстгальтер. Её грудь так призывно сочна… Я стонаю, увидев, тянусь к ней руками. Но Ника седлает меня, прижимая запястья к постели.

То, что она любит доминировать, я уже заметил. Но тем лучше! Лежу, ощущая, как Ника целует меня в приоткрытую шею. Затем, чуть подавшись наверх, подставляет сосок.

Я ловлю его ртом. И тяну в себя, словно ребёнок. Любопытно, а это и есть пресловутый инстинкт? Материнская грудь и желание к ней присосаться…

Я ласкаю сосок Вероники губами, зубами, языком. Он становится твёрдым, она надо мной тихо стонет. И я… Я, кажется, уже готов? И ей хочется большего.

Освободив мои руки, она медленно, томно сползает с меня. И берётся руками за край ремешка. Запрокинув голову, я нервно сглатываю. Как девочка-целочка, честное слово! Ну, чего я боюсь? Мы итак с ней зашли далеко. И обратно теперь хода нет. Я дойду до конца. Обязательно кончу сегодня…

— Милый, тебя поласкать? — слышу Никино.

— А…, - поднимаю я голову, — Что?

И с удивлением, сам не зная, как так вышло, наблюдаю внизу абсолютно инертный бесчувственный член. Как же так? Ведь я возбуждён! Я же чувствовал это. Я же думал, что он уже крепко стоит. А он просто лежит, как чужой, как пришитый.

— Странно, — смотрю я себе между ног. И Ника тоже смотрит. Мы вместе с ней смотрим на член. А тому хоть бы что!

— Эй, дружище? — толкаю его, — Ты что? Не пугай меня так!

— Давай лучше я? — предлагает она.

Конечно, так лучше. И я позволяю ей это. Даю себя в Никины руки. Которые тут же умело берутся меня пробуждать.

Это длится минуту. Вторую. Но я ощущаю, что лучше не стало. Он твёрже не стал!

Вероника берёт его в рот. Но брать в рот мягкий орган…

— О, господи! — резко встаю.

— Тебе больно? Зубами задела? — с тревогой щебечет она.

Я, ссутулившись в позе мыслителя, тру переносицу:

— Ничего не пойму! Ведь я же хочу тебя. Правда, хочу! Ты мне веришь?

— Марк, всё нормально, — она гладит мои плечи, успокаивая, — Мне не сложно. И мне приятно это. Ложись!

— Нет, — я машу головой, — В смысле… Не то, чтобы мне неприятно. Но просто… Со мною такое впервые. Ну… чтобы не встал.

Я опять осекаюсь, с мучительным стоном. Теперь это звучит ровно так, будто впервые и именно с ней.

— Вероник, я хочу тебя, честно! Ты поразительна, восхитительна, дико сексуальна. Но я не пойму, почему, — закрываю ладонями лицо и машу головой, — Бред какой-то!

— Знаешь что, — говорит Вероника, — Ты просто очень устал! Сегодня был тяжёлый день. Это такой сильный стресс для тебя. И я должна была это предвидеть. Не нужно было сегодня. Это всё я виновата! Не ты.

Мне хочется как-то загладить вину. И так жаль! И себя и её. Я ловлю Веронику в объятия. Полуголую, жаркую, нежную. Прижимаю к груди и целую в раскрытые губы.

— Давай просто полежим? — предлагает она.

Мы ложимся, теперь, как положено, вдоль, на подушки. Лицом друг к другу. Она прикрыла грудь пледом. А я натянул обратно трусы.

— Марк Тисман в моей постели, — шепчет Ника и щёки горят, — Сколько лет я об это мечтала!

— Ну вот, теперь мне совсем стыдно, — говорю, — Что мечта оказалась подделкой.

— Прекрати! — Вероника толкается.

Я усмехаюсь:

— Наверное, ты права. Просто стресс. Этот день… Я всё ещё до конца не верю, что позволил себя уболтать.

Ника касается моих пальцев, лежащих рядом с её.

— Твой дед бы тобою гордился, — задевает она что-то очень глубокое, важное в сердце.

— Я надеюсь, — шепчу, закрываю глаза, — Только не дай мне уснуть, хорошо? А иначе твой сын удивится.

— Ой, я тебя умоляю! — смеётся она, — Ты поспи. А я буду здесь, охранять твой сон.

— Ты мой ангел хранитель, — вздыхаю, и впрямь ощущая, как поволока дремоты берёт свою власть надо мной.

В голове рассыпаются тысячей мелких песчинок картины. Сегодняшний день, свежий хлеб и страницы моей первой книги. Мой же собственный почерк и взгляд чьих-то глаз. А вдруг она всё же была там? Стояла где-нибудь в уголке? Или смотрела на нас сквозь витрину? Хотя бы! Так проще,

—Баю, баю, баюшки,

Прибегали заюшки,

Убегайте заюшки,

Не мешайте баюшки,— слышу я ласковый женский напев.

Это Ника? А может быть, мамина песня проникла в мой сон. Говорят, материнский инстинкт — это сильное чувство. И я искренне рад, что Ульяне судьба подарила возможность его испытать.

Глава 21. Ульяна

Не так давно в моей жизни случилось событие. Я даже отметила его красным в календаре. Этот день я запомню надолго. Премьера мультфильма в кино!

Нет, само собой, мульт регулярно выходит, короткими сериями. Но ребята решили, «для славы и денег», как я привыкла шутить, сделать ещё и полнометражный мультфильм. И его показали в кино, у нас в городе. В смысле, не только у нас, а повсюду. Но у нас в кинотеатре был полный аншлаг!

Среди главных зрителей — дети. И я, как зачинщица этого, вместе с Кириллом, стояла на входе и раздавала всем флаеры. Что там было…

О, меня чуть не снесли!

Помню, какая-то девочка крикнула маме:

— Посмотри, посмотри! Мамочка! У тётеньки пчёлки родится пчелёнок!

Ребята с меня угорали. И очень жалели, что не купили заранее мне полосатый костюм и усы на пружинках. А я заявила, что только на пару с Кириллом готова позориться так.

Это было неделю назад, а как будто вчера. И впечатления, и радость от этого всё ещё заставляет меня улыбаться. Я делаю людям добро! И они отвечают взаимностью. Что может быть лучше? Ну, разве что только, родить малыша...

Сегодня Кирилл пригласил меня в гости. Нет, он давно приглашал. Только я не решалась зайти.

— У тебя уютно, — говорю, оглядевшись.

Квартира-студия с большим панорамным окном содержит в себе всё, что нужно для жизни. Большой современный диван с целой грудой подушек. Уютный торшер в стиле лофт. Телевизор. На кухне, что в целом и кухней назвать очень трудно, стоит небольшая плита. Я сажусь на один из вертящихся стульев, как в баре. Пока Куликов ставит чай.

— Я сейчас озадачился поиском ПМЖ.

— ПМЖ?

— Постоянного места жительства.

— А это не постоянное разве? — интересуюсь.

— Нет, это снимаю, — Кирилл вынимает халву из пакета, — Я же не был уверен, выгорит в Калике план, или нет.

— Ну, и как? Выгорел? — щурю я глаз.

— А то, как же! — бросает с улыбкой, — До сих пор подгорает.

Халва аппетитной кучкой лежит на тарелочке возле меня. Я беру ароматный кусочек и пробую.

Куликов смотрит так, словно кормит зверушку из рук.

— Вкусняшка, — произносит с улыбкой.

— Халва? — я жую.

— Ты вкусняшка, — он осторожно касается губ, где остался кусочек халвы. А затем лижет палец.

Я, чуть смущённая этим, собираю все крошки со рта.

Кирилл продолжает смотреть. У меня от его взгляда ноги слабеют. Да что там! Всё тело. Слабеет и просится ближе к нему.

— Меня тянет к тебе также сильно, как тебя к халве, — отбирает кусочек и, вместо того, что съесть самому, вынуждает меня откусить.

— Ну, — рассуждаю я, — Я полагаю, моя тяга к халве ослабеет, когда я рожу.

— А моя лишь окрепнет, — улыбается он.

Я снимаю его окуляры, кладу их на стол возле нашей тарелки. Кирилл наблюдает за мной. Он отводит назад мои волосы сильной рукой, когда я поддаюсь. И целует…

Он целует, давая понять, что пощады не будет! В голове одна мысль: «Боже мой!». Его пальцы скользят по груди, чуть сжимают.

— Потрогай меня, я прошу, — вынуждаю его отодвинуть хлопчатобумажную ткань в мелкий белый цветочек, проникнуть под лифчик из кружева и ощутить моё тело таким…

Кирилл сладко делает это. Так охотно и бережно! У меня от запретности этого действа голова идёт кругом, темнеет в глазах. Моя грудь, что когда-то легко умещалась в ладони Артура, теперь не вмещается в руку Кирилла. Хотя у него руки шире, мне кажется. Пальцы короче, но сильные очень и нежные тоже. Так ловко играют с соском!

— Мммм, — я стонаю, мычу, изгибаюсь. Подставляю ему всю себя. Мы идём на диван, так как тут неудобно.

Расстегнув боковую молнию на моём платье, он дарует свободу грудям. И теперь я лежу, напоказ, полуголая. Он приникает к одной из них ртом. Словно путник к святому источнику. Жадно и жарко.

— Боже, — шепчу, прижимая к груди его голову. И сосок затвердел, стал как каменный. А вторая томится и ждёт…

Ждёт недолго. Он делит свой пыл пополам! Обласкав их, понежив во рту, искусав затвердевшие дольки, он ласково гладит мой круглый животик.

Я раздвигаю колени, давая понять, что готова.

— Неа, — мотает Кирилл головой. Хотя его взгляд с поволокой даёт осознать, он желает того же.

Я тянусь к его паху:

— Хочешь, я поласкаю тебя?

— Не хочу, чтобы ваше знакомство с моим младшим братом состоялось вот так, — цедит он, плотоядно лаская глазами мою оголённую грудь.

— С твоим братиком? — я усмехаюсь, — Моя сестрёнка жаждет увидеть его.

— Мы познакомим их позже, — обещает.

Есть у Кирилла один явный минус! А может быть, фобия? Он очень боится, что секс навредит малышу. С тех пор, как я их познакомила… с Геной. В том смысле, что сам Куликов прикипел к моему животу. Мы целуемся в белой «японочке». Но пока не у всех на виду.

Целовать он меня не боится, но трогает бережно, и только вверху. Такая забота мне льстит. Только я хочу секса. Я сильно-пресильно хочу!

— Кирилл! Ну, Кирилл! — мои глаза вновь наполняются влагой. От обиды и горечи, что я не могу. Не могу получить желаемое.

— Лежи, — шепчет он, исчезая внизу.

За своим животом я не вижу, что он там намерился сделать. Но чувствую жар его пальцев под юбочкой.

«Боже ты мой, неужели решился?», — ликую внутри себя, — «Ну же! Трахни меня! Отымей. Насади. Натяни. Сделай всё, что захочешь».

Вместо этого он начинает ласкать меня там. Сперва пальцами, а после — губами…

— Что ты делаешь? Ты… Я… Кирилл! — я пытаюсь его образумить. Но он мягко шепчет:

— Лежи.

Я ложусь на подушки, дышу через раз. Ощущаю, как губы Кирилла ласкают мой клитор. Это просто не может быть правдой! Ведь так не бывает! Он там, у меня между ног. Он целует меня между ног. Он ласкает. Терзает. И трогает…

— Хорошо, или нет? — выглядывает из-за моего живота.

— Х-хорошо, — я стыдливо киваю, — Просто я… не подмылась. Вернее, подмылась, ещё перед работой.

— Ты пахнешь божественно, — трётся он кончиком носа о мой полуголый живот, — А на вкус… Ммм! Лучше всякой халвы.

Я не могу сдержать смех.

Я не вижу, как в этот момент он, беззвучно нащупав ширинку, ныряет рукой под резинку трусов. Там, где член его встал и настойчиво требует ласки. Как берёт его правой рукой и сжимает. Как затем начинает дрочить…

Мы кончаем синхронно. Но я, поражённая этим лихим откровением, слышу только себя, не его. А Кирилл приглушённо рычит, упирается лбом в мою ляжку. Я дрожу на диване, почти что рыдая от счастья! Ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, и кусочек апреля… Вот столько месяцев не было секса! Вот столько же бурных мгновений меня бьёт оргазм.

Кирилл уже метнулся на кухню и вытер бумажкой ладонь, перепачканный член. Он возвращается чистенький. Я продолжаю лежать, демонстрируя влажную, голую кису. Он садится в изножье дивана, нежно дует, пытаясь её остудить.

— Где мои трусики? — я беспокоюсь.

— Да вот они, здесь, — потрясает он ими, найдя. Помогает надеть, — Ну-ка, попку поднять!

Я смеюсь и краснею. Теперь мы действительно пара. Теперь Куликов видел всё…

— А я шёл на звук, — объясняет он, — Я же не вижу тебя, твоего лица из-за пузика. Думаю, чёрт его знает, всё ли делаю правильно. Может быть, ты там лежишь и боишься сказать, что не так.

— Да я чуть сознание не потеряла! — делюсь, — Я давно не кончала так… бурно.

— Значит, претензий по технике нет? — он возвращает на место очки, те до сих пор дожидались на тумбе.

— Могу я написать отзыв о вашей технике? — щурюсь со смехом.

— Да-да! Вот здесь, пожалуйста, — Куликов задирает рубашку, демонстрируя мне свой слегка волосатый живот.

— Может быть, я тебя тоже…, - кусаю губу, — Поласкаю?

— О, солнышко, я уже кончил!

— Когда?

— Да вот вместе с тобой одновременно.

— Я не знала, что мужчины кончают от куннилингуса, — сажусь, наконец.

— Я бы и от поцелуя в губы кончил, но было стыдно как-то, — смеётся Кирилл.

— Я действительно так возбуждаю тебя? Твоя слабость — пузатые женщины? — щурюсь.

— Моя слабость — Ульяна, которую я безуспешно хочу, с тех самых пор, как увидел впервые, — садится он так, чтобы я улеглась у него на груди.

— Я помню тебя и Денисова, как вы пришли, — говорю, — Он молчал. А ты целовал мою руку.

— Да, хотел прослыть джентльменом, — смеётся Кирилл, — Получилось?

— Ну, да, ещё как!

Он сидит, я лежу. Ощущение такое, что всё это так и должно быть. Я скоро рожу. Врачи ставят роды на лето. На самый его «эпицентр». Там будет жара, а пока можно жить, наслаждаясь теплом, и друг другом.

— Не хочу домой, — отзываюсь лениво.

Кирилл распустил мои волосы, гладит их, трогает, нежит в руках.

— Если хочешь, останься, — говорит.

Я улыбаюсь ему и пою:

— Если хооочешь остаться, останься просто так!

Кирилл, вспомнив песню, подхватывает:

— Пусть тебе присняяятся сны о тёплых берегах!

Я пою с ним дуэтом и думаю: «Что сказал бы на это Липницкий?». Он бы, естественно, возмутился и напомнил, что слух у меня так себе. А его «ювелирные уши» не могут терпеть это безобразие долго.

И, подумав об этом, пою ещё громче. Как будто сейчас он способен услышать меня.

Глава 22. Бэла

Время так летит. Вот уже и апрель. И наша с Артуром поездка. Билеты купили. Осталось собраться. А я никогда не была за границей. Впервые, ещё и с любимым мужчиной. О таком можно только мечтать.

— Блин, — сокрушается Евка, — Я тоже хочу в Эмираты!

— Попроси Суренчика, он свозит тебя, — говорю.

После маминой смерти мы с Евой собрались слетать куда-нибудь вместе, развеяться, выдохнуть. Даже паспорта сделали заграничные. Вот только она полетела, а я нет! Как раз в тот год Евка и встретила Сурена. Он впервые повёз её в Турцию. А я, как обычно, была не у дел.

Но и на моей улице обязан быть праздник. Я всегда это знала! Ждала. Дождалась, наконец. Мой Липницкий развёлся. Только в ЗАГС не успел забежать, чтобы сделали штамп о разводе. Но у него есть выписка из Госуслуг, если вдруг придерутся. Правда, не знаю, кто именно должен придраться к нему? Но сам факт того, что он больше не связан с Ульяной. Свободен! Кружит мою голову хлеще спиртного.

А вдруг там, в Дубае, он сделает мне предложение? Боже! Тогда нужно белое платье. И мы обвенчаемся там…

— О чём фантазируешь? — щурится Евка, заметив, как я мечтательно улыбаюсь, глядя на своё отражение в зеркале.

Я решаю признаться:

— Липницкий развёлся!

Сестра поражённо хватает ртом воздух:

— Белок, да ты чё?

Я киваю, а у самой в глазах слёзы. От счастья!

Евка хватает меня за рукав, вынуждая подняться. И мы с ней, как в детстве, кружимся по комнате в танце. Всё быстрее, и быстрее! Пока в глазах не начинает мелькать. А затем валимся на постель, чуть не стукнувшись лбами.

Я смеюсь, а она поёт свадебный вальс.

— Прекрати! У тебя слуха нет! — бью её по плечу. Тоже мне, певица нашлась.

— Слууушай, — повернувшись на живот, Евка смотрит на меня во все глаза, — Так он неспроста пригласил тебя с собой поехать!

— Почему? — удивляюсь.

— Вот ты балда! — тычет она меня в лоб, — Потому! Он же тебе предложение сделает там.

Я замираю:

— Ты, правда, так думаешь?

Евка кивает с азартом. Ну, вот! Значит, не только у меня одной такие фантазии. И не фантазии вовсе, а план. План Артура, который я раскусила. Но от этого он не утратил волшебности.

— Боже, я стану женой, — закрываю глаза, — Неужели?

— Приедешь и ткнёшь в нос этой, как там её…, - щурит Евка глаза. Но они у неё, щурь, не щурь, всё равно остаются большими и ясными.

— Севастьяновой, что ли? — в ответ усмехаюсь.

— Ну, да! Скажешь, вот тебе! Выкуси! — победно вещает сестра.

— Да мне кажется, ей всё равно, — говорю, — Артура она не любила.

Евка падает на бок, разметав свои волосы цвета гречишного мёда по мне:

— Белок, вот скажи мне, а что это значит, «любить»? Это как?

— Это больно, — шепчу я, — Но это приятная боль.

— Как во время секса что ли? — заманчиво хмыкает Евка, — Когда он уже глубоко, но ещё продолжает вторгаться.

— Господи, Ев! Ты можешь о чём-нибудь, кроме секса думать вообще? —

Иногда мне кажется, что у неё нет души, только тело. Красивое тело, но бездушное. Как мёртвое море, в котором никто не живёт.

— А в Эмиратах есть море? — интересуется Евка.

— Там Персидский залив, много пляжей. А сейчас как раз самый сезон! — говорю.

Я уже очень много читала. Создала целый список особенных мест, куда можно сходить. Среди них Бурдж-Халиф, небоскрёб. Колесо обозрения «Око Дубая». Горнолыжный курорт. И, конечно, мечеть! Мы там пробудем всего лишь три дня. Если быть точной, четыре неполных. И всего не успеть.

Интересно, а где же Артур сделает мне предложение? Представляю, как мы с ним сидим в колесе обозрения. Внутри одной из прозрачных кабинок. И он вынимает кольцо…

Хотя, мне всё равно, если честно! Пускай хоть на пляже, в отеле. А то и вообще, в самолёте, по дороге туда. Чтобы его выступление на всемирно известной сцене, я смотрела уже в статусе невесты, а не просто подруги и Музы.

— Тогда не забудь купальник взять! — напутствует Евка, — Там, в отеле, бассейн, небось, будет?

— Не знаю, — я пожимаю плечами.

Отель нам дали не самый люксовый, но по меркам арабским — не самый плохой. Всё же, мы — заграничные гости! И бассейн, и СПА зона, и вид из окна. Я надеюсь, всё это там будет.

— Ой, Белок, завидую тебе, — произносит Евка с грустью, — Это ж какой романтик, чёрт возьми! Романтичнее может быть только Париж.

— Ну, уж нет! — возражаю я тут же, — В Париж ни ногой. Он там был со своей Севастьяновой.

— Ммм, — издаёт Евка хмык, — Видишь, у него для каждой из вас свой город, своя атмосфера. Для неё — европейский Париж, для тебя — арабские ночи.

«Бог троицу любит», — мелькает в моей голове. Я гоню эти мысли.

— И что ты этим хочешь сказать? — донимаю сестру.

Она думает:

— А то, что от этих мужиков всего можно ждать! Ты особо губу не раскатывай. Пока замуж не предложит, веди себя сдержано, ясно? Права не качай!

— Да я и так не качаю! — обиженно хмурюсь, — Он сам пригласил.

Пригласил и развёлся. Что может быть более явственным поводом думать о браке? Ну, разве что только кольцо, которое я, как в плохой мелодраме, найду у него в рюкзаке. Но я не привыкла копаться в вещах. Так что плохой мелодрамы не будет. Будет хорошая! И только с хорошим концом.

— Жалко, родителей нет. И благословить тебя некому, — вздыхает сестра.

— Так ты и благослови! — предлагаю я ей.

— Ой, а как это? Я не умею, — садится она на постели.

— Ну, как, — пожимаю плечами, и беру с прикроватной тумбочки свой телефон.

«Как благословить на брак», — набираю запрос. Поисковик выдаёт результаты. Я пробегаю глазами по первым из них.

— Икона нужна, — говорю.

— У меня в кошельке есть, — сестра выбегает из спальни, возвращается обратно, держа в руках свой кошель.

В нём, под прозрачной прослойкой, икона. Затисканный пальцами лик пресвятых.

— Нужно меня перекрестить, вот так, — показываю я очерёдность касаний, — Ну и сказать, что даёшь разрешение на брак.

Евка делает всё с таким умным видом. Ну, попадья, не иначе! Хотя, «Отче наш» и то произносит с трудом. Я про себя говорю в этот самый момент, обращаясь к Всевышнему:

«Боже, дай мне любви! Дай мне любимой быть и желанной вовеки. Я очень хочу стать женой одного человека, и быть ею до конца своих дней».

— Ну, типа, аминь, что ли? — пожимает плечами сестра.

Я ощущаю, как на меня снизошло какое-то чувство спокойствия.

— Наверно, сработало, — тихо шепчу.

Сестра, с чувством выполненного долга, ложится обратно, ко мне на постель.

— Короче, привези мне восточные сладости, — загибает она один палец с наращенным ногтем, — Верблюда, бутылку в песке, и кальян!

— Бутылку в песке? — хмурю брови.

— Ой! — машет она рукой, — Песок в бутылке! Ну, там у них индустрия, рисунки песком. Я такую хочу!

— А кальян тебе зачем? — удивляюсь, — Ты же не куришь уже?

— Да это для Суренчика, — отвечает, смущаясь.

— Ты и ему рассказала? — осуждающе цокаю я на сестру.

— Ну, а что? — удивляется Евка, — Похвасталась! Моя младшая едет в Дубай, да ещё с композитором. Вот пускай теперь думает, как переплюнуть! И куда меня в следующий раз повезти.

Евка ложится со мной на подушку и тихо вздыхает. Мечтает, наверное? Как и я в этот самый момент. Думаю, что взять с собой? В придачу к тому, что уже отложила. У меня есть особое платье. Оно не совсем белоснежное, больше слоновая кость. Но для свадьбы сойдёт! Длинное, в стиле арабском. И плечи прикрыты. И туфельки есть под него.

— Почему ты развёлся с ней прямо сейчас, накануне поездки? — осторожно спросила Артура.

А он, глядя в сторону, хмыкнул:

— Решил, что пора. Начать новую жизнь. Нам обоим.

В душе моей, как во тьме ночной, забрезжил лучик надежды. И до сих пор продолжает гореть. Нет, сиять! Ну, какие ещё нужны доводы «за»? Прямым текстом сказать: «Выходи за меня»? И он скажет. А я отвечу ему: «Я подумаю». Вру! Ну, конечно, скажу ему твёрдое: «Да! Я согласна».

От автора

Смотрите, девочки, какой блог сделала в честь дня рождения Мари: https:// /shrt/9Ghk

Всё-таки, Моцарт у нас — главный козырь в истории)) Как считаете?

Глава 23. Артур

Арабскими авиалиниями я никогда не летал. Мы с Ульяной летали другими. Не помню названия. Помню только, что я изучал мультимедиа, возмущался качеством звука. И всё пытался приладить свои наушники к креслу. А Уля смотрела в окно.

То и дело она толкала меня, мешая наслаждаться музыкой, игравшей в ушах, и шептала:

— Смотри, смотри, какое облако, Бусь! Ну, скажи, на пчелу очень сильно похоже?

Я улыбался, но просто из вредности говорил:

— А мне кажется, больше на лося. Ну, смотри, это вылитый лось!

— Сам ты лось, — усмехалась Ульяна. А затем начинала тихонечко петь:

—А облакаааа,

Белогривые лошааадки,

А облакаааа,

Что вы мчитесь без огляяядки…

Меня хватало ненадолго. Очень скоро я, вынув наушник, который никак не мешал мне слышать её пение, возмущался:

— Ульян, прекрати!

А она прижималась ко мне и из вредности, коей в обоих нас было в избытке, продолжала, но только значительно тише:

—Не смотрите вы пожааалустаааа,

Свысокааааа!

А по небу прокатиииите наааас,

Облакаааа…

Выдыхаю всю боль! Последней каплей стал Тисман. Вот что подвигло меня подписать этот чёртов развод. Вспоминаю наш с ней телефонный разговор.

Я сказал напрямую:

— Я знаю про вас с Тисманом.

Она усмехнулась,

— И что?

«И что?!», — хотел закричать. Но сдержался. Это её равнодушие стало привычным. Одно успокоило. Тисман сказал, что Ульяна не любит его? Это значит, ему не обломится! Вот уж, наверное, больнее всего мне было бы знать, что он стал её избранным, парой? Сумевшим не только проникнуть в неё своим членом, но также и в сердце проникнуть, вытесняя оттуда меня.

Где она, с кем? Понятия не имею! Может быть, в этот самый момент её обнимает другой. Куликов его имя. Точнее, фамилия. Как зовут, я забыл! Не хочу ничего о нём знать. Я уверен, Ульяна с ним только из мести. Впрочем, как и с Марком, который стал инструментом в её изощрённых руках.

Она, как истинный художник, рисует свою жизнь. Используя разные краски. Кажется, вот же, шедевр удался! А ей всего мало. Меня мало, Марк не у дел. Теперь вот какой-то очкастый задрот появился…

В кино шла премьера. Хотел поначалу сходить, посмотреть. Не мультфильм. На неё посмотреть! С этим, новым… Не смог. Накануне поездки мне важно держать своё сердце в узде. Не растрачивать попусту силы. Особенно, на женщину, которой я больше не нужен. Все шансы прошли мимо нас. Всё закончилось, Уля. Прощай.

Белочка дремлет, склонив свою тёмную голову мне на плечо. От волос её пахнет шампунем. Привычно так, мягко и сладостно! Рука, что лежит на бедре, чуть дрожит. Видно, сон беспокойный? Средний палец с кольцом. Всё же надела его! Мне приятно. Я даже слегка улыбаюсь, припомнив восторг её детский, когда подарил.

Ульянке я тоже много чего дарил! Но она не любила «ненужных» подарков. Таким притязательным словом она называла всё то, что обычно так нравится женщинам. Украшения, духи и косметика. Всё это она покупала сама, исключительно с целью дополнить какой-нибудь образ.

А я дарил технику. Объективы, штативы, держатели. Ни черта в них не смыслю! Улька тыкала пальчиком, я покупал. Никогда не скупился. Готов был потратить последнее, лишь бы её впечатлить.

— Бусь, ну зачем? Давай вот этот возьмём, он дешевле, — возмущалась она.

— Девушка, дайте нам самый хороший, — просил продавца.

А потом собирал «по сусекам», чтобы бензина залить, или занимал у кого-нибудь, чтобы купить сигареты. Много ли нужно творцу? Перекус, перекур и постельная сцена…

Нет, я представить себе не могу Марка с Улей. Как они вместе в постели? Как он её… Боже, нет! Он как червяк, мерзкий подлый червяк, который сидел в своей норке и бдел, выжидал подходящий момент. И дождался!

Всё же как хорошо, что судьба не дала совершить этот шаг. Я не смог бы воспитывать Тисмана младшего. Зная, что этот ребёнок его, я уже потихоньку его ненавижу.

— Excuse me, — произносит у меня над головой стюардесса.

Я поднимаю глаза, вижу тележку с провизией. Время пришло. Сейчас будут кормить.

— Белочка, Белка, — шепчу, осторожно её тормоша.

— Ах, — пробуждается темноволосое чудо. Глядит сонно, — Мы прилетели?

— Пока ещё нет, — отвожу от лица её волос, — Кушать будешь?

Она смотрит мне за спину. Туда, где стюардессы раздают всем паёк.

— Я всё проспала, — сокрушается Белка, пытаясь увидеть сквозь тучи хоть что-нибудь.

Мы поднимались над городом ночью. И тысячи ярких огней составляли единый ансамбль. Как созвездие! Белка прилипла к стеклу, зачарованно глядя на это. Словно ребёнок. Потом всё исчезло за тучами, ночь поглотила весь мир, окружила железную птицу и понесла её прочь.

— Там и не на что было смотреть, — говорю, — Вот когда будем садиться, начнёт светать. Я, надеюсь, вид будет куда интереснее.

Белка жмётся ко мне:

— Я поверить не могу, что мы в воздухе. И скоро будем в Дубае, вдвоём!

— Ну, не только вдвоём, — я вздыхаю.

Ознакомился с перечнем лиц, приглашённых на сцену. Среди них есть весьма знаменитые. Один скрипач из Чехии чего стоит! Виртуоз, хотя я и не очень люблю струнные. Слишком навязчивый звук. Но ему удаётся сыграть на своей скрипке так, что других инструментов не нужно.

А вот я не сумел взять с собой инструмент. Придётся использовать тот, что дадут. И это большой минус в плане игры! Фортепиано настраивать нужно, привыкнуть к нему, «прииграться». А времени будет впритык. Только сутки, и всё. И уж если слажаю на сцене Дубая, то всем моим планам конец.

Пообедав, я вынимаю смартфон из кармашка сидения. Обычно настрой мне давала знакомая музыка. Только на сей раз любая знакомая хрень раздражает меня.

Бельчонок нашла в мультимедиа фильм и залипла в экран. Я намедни скачал, сам не знаю, зачем, пару альбомов попсы девяностых. Ну, той, что нравилась Ульке. Которую я сам терпеть не могу! Вот сейчас открываю искомую папку. «Гости из будущего». И что есть у них, кроме той самой песни?

Все названия мой телефон конвертировал в символы. Так что я жму наугад…

Ульяна всегда утверждала, что тут важно слушать слова. Что ж, послушаем:

—Я в тебе свою мечту искала.

Крылья для тебя свои сломала.

Только слишком поздно я узнала,

Что в твою игру в любовь играла.

Улыбаясь, сердце губишь.

Лишь свою любовь ты любишь,

Я останусь с этой болью,

Со своею нелюбовью.Не любовь!— завершает куплет женский голос, и далее просто, как будто заело пластинку, повторяет это слово, — Нелюбовь! Нелюбовь! Нелюбовь! — нараспев, бесконечно.

«Чёрти что», — сокрушаюсь я мысленно. Белка, сняв с головы ободок с наушниками, и поставив на паузу фильм, смотрит игриво:

— Мне нужно в туалет.

— Серьёзно? — играю бровями.

Она усмехается:

— Да!

— Ну, и что ты мне предлагаешь? — я намеренно широко расставляю колени, давая понять, что вставать не хочу.

— Пропустить меня, — шепчет.

— А попросить? — я машу головой.

— Артур Яковлевич, не могли бы вы меня пропустить? — пряча улыбку, серьёзно вещает.

— Мог бы, — шепчу, — Но не стану. Если только за поцелуй?

Белку долго просить не приходится. Она, придавив меня тельцем к сидению, жмётся влажными губками, шепчет:

— Люблю.

В голове продолжает играть эта глупая песня. Вот ещё, почему ненавижу попсу! Она слишком навязчива. Ульянка всегда говорила, что любит её потому, что имеет возможность напеть. Не пойму, что роднило нас с ней? Мы как небо с землёй, мы настолько же разные. Ей охота напеть, мне сыграть, ей смотреть всегда нравилось больше, чем слушать. А мне созерцать окружающий мир ни к чему, мне мой собственный, внутренний, важен.

— Нелюбовь, нелюбовь, нелюбовь, — как теперь её вытравить? Глупое слово!

И, поддавшись влиянию этой потребности. И, ощутив лёгкий вайп между ног. Говорю в ушко Белки, взамен привычного «я тебя тоже», всего одно слово вдобавок:

Глава 24. Ульяна

— Подожди, пап, — говорю, отбирая инструкцию, — Тут где-то написано, что он ещё хвостиком должен махать.

— Да было бы чем! — восклицает папуля, трогая хвостик жирафа.

Он в пятнышко, с рожками. Наверно, поэтому я сперва приняла его за сохатого?

Не смогла отнести в магазин, так как чек потерялся. Вот теперь с папой вникаем. Чтобы к рождению Генчика знать.

— Дай-ка сюда, — просит папа и забирает у меня книжку, которая прилагалась к жирафу, — Ого, вот это талмуд! — он надевает очки, — А чьё производство хоть? Китайцы, небось?

— Я не знаю, наверное, — изучаю жирафа, подняв.

Он мягкий, как плюшевый. И стоит признаться, что очень забавный! В принципе, даже без всяких там песен и плясок. Но раз уж заявлено, нужно понять, что к чему!

— Интерактивная мягкая игрушка, жирафик с морковкой. А морковка-то где? — придирчиво щурится папа.

Я переворачиваю жирафика вниз головой и смотрю между лап:

— А что, должна быть морковка?

Папа вздыхает:

— Ты где её ищешь, Ульяш?

— А чего? — поднимаю глаза на отца. И только теперь понимаю всю глупость ситуации.

Папа хохочет и треплет меня, как щенка. А морковку мы всё же находим в коробке. Она, судя по виду, ещё и указка, и ластик и даже свисток.

Мама входит, когда мы с отцом изучили «талмуд» о жирафе, и в которой по счёту попытке его оживить, приступаем к разбору конструкции. Я изучаю, как крепится хвост. А отец собирает паяльник…

— Ой, ты ж прелесть какая! — всплеснув руками, вбегает мамуля к нам, в зал.

Подхватив под брюшко, она долго, с улыбкой его изучает. Затем, повернув кверху лапами, и отыскав у него под хвостом тайный лаз, говорит:

— Так тут батарейки нужны!

У папы из рук выпадает паяльник. Я поражённо смотрю на неё:

— Так их там нет, что ли?

— Нет, тут пусто! — демонстрирует мама местечко для них.

— Ну, точно, китайцы! — ругается папа, — Это ж надо! Забыть батарейки.

Тут я, потрясая коробкой, решаю его удивить:

— Они здесь!

Оказалось, в коробке для них есть специальная ниша. Вставляем. Втроём застываем и ждём. Даже Моцарт пришёл поглядеть, что за животное мы завели.

— Включаю? — я нажимаю на кнопку.

Жираф принимается петь. Затем, переставляя лапками, точно живой, идёт в направлении Моцарта. Замерев, машет хвостиком. И в этот момент нужно видеть кота…

Мывший лапы до этого, он застывает. Слегка склонив голову на бок, внимательно смотрит, как плюшевый зверь продолжает играть сам с собой.

— Ну, всё, у Бетховена шок! — ловит мама жирафа, — Как его выключать-то? Пускай отдохнёт. А то ещё до рождения внука устанет.

На кухне мы лепим пельмешки в четыре руки. Папа любит покушать. А мама всегда обожала готовить. Теперь вот и я помогаю кормить всю семью.

— Ульяш, ну а что же теперь, так и будете порознь? — произносит она.

— Так а мне что? Он улетел в свой Дубай вместе с Бэлой. Развод подписал. Мы теперь с ним не муж и жена, — говорю я, имея ввиду Липницкого.

Но мама совсем не о нём.

— Я о Марке, — кладёт к пельмешкам ещё один.

— А есть варианты, по-твоему? — удивлённо смотрю на неё.

Мама вздыхает. Мне кажется, ей его жалко. Вот только сказать не решается. Знает, уйду.

— Я думаю, он был бы хорошим отцом, — наконец произносит.

— И что? — уточняю.

— Ну, ты бы его допустила к ребёнку. Всё же кровь не вода.

— Так всё, мам! Закончили, — ставлю я точку. И ещё один криво слепленный мною пельмень примыкает на досточке к прочим.

В дверь звонят. Это может быть кто угодно! Юрка с работы решил заскочить. Или снова соседка с рецептом. А, быть может, Кирилл в выходной день придумал позвать меня за город?

Открывает отец, так как у нас с мамой руки в муке. И входит на кухню спустя пять минут, с какой-то коробкой.

— Курьер, — говорит.

Мы с мамой смотрим на картонный коробок небольшого размера. Примерно формата А5. По периметру лента от службы доставки. Ярлычок на коробке содержит штрихкод.

— Это твои рыболовные снасти? — интересуюсь у папы. Он частенько «сплавляет семейный бюджет», как любит мама говорить, на своё хобби.

— Тебе, Ульяш, — смотрит он на ярлык сквозь очки, — Вот, написано «Севастьяновой У.А.».

— От кого? — поднимаю глаза, наружной стороной ладони пытаясь почесать лоб. Не испачкаться не удаётся…

Отец пожимает плечами:

— Не знаю. Написано «Тисман Паблишинг». Может, какой документ по работе пришёл?

Я ловлю мамин взгляд.

— Ну, иди, погляди уже! Сколько можно тянуть? — восклицает она, — Я тут сама долеплю, без тебя. У тебя всё равно кособокие выходят.

Пока мою руки и вытираю их полотенцем, усиленно думаю, что мне прислал «Тисман Паблишинг». Возможно, там стопка моих фотографий? А, может, буклет?

Но в коробке находится книга. На обложке я вижу мужской силуэт. Он размытый, нечёткий. В ореоле заметны два белых крыла.

— Марк Тисман, — читает отец, — А он что же, книги пишет?

— Это что, книга Марка? — подскочив ко мне, мама восторженно смотрит.

— Наверное, — я пожимаю плечами. Закрываю коробку. Почему-то не хочется брать её в руки. И даже смотреть на неё…

— И что, не прочтёшь? — удивляется мама.

— Как-нибудь, может быть, — говорю, — Пап, поставь в моей комнате, ладно?

Папа покорно берёт коробок и выходит из кухни. А я, напевая под нос, возвращаюсь за стол.

Глава 25. Марк

Нужно было сделать алаверды, пригласить Веронику на ужин к себе. Я оплошал! Опозорился, можно сказать. Мне хотелось загладить вину, доказать и ей, и себе, что я в норме. К тому же, когда сам перед сном как-то раз после этого, с опаской и еле дыша, принялся фантазировать, то мой орган окреп. Дал понять, что дело не в нём. А в мозгах. Уж если мозги набекрень, то не спасёт никакая виагра.

Но случилось непредвиденное. Я заболел. Слёг с простудой! С утра встал разбитый, измученный. На работу идти не решился. И в коем-то веке её прогулял.

Вероника звонила мне, волновалась:

— Давай, я приеду? Бульон привезу?

Мне было приятно. Но я отказался:

— Ещё чего! Я же заразный. Сейчас самый опасный период и нужно его переждать.

— Ну, тогда ты лежи и лечись! У тебя есть лекарства?

— Да, всё есть, — кашлянул.

Горло сковало немыслимой болью. Я кое-как сползал в аптеку, затарился. Заказал продукты с доставкой. Коллеги писали, друг Борька звонил. А к вечеру стало совсем худо! Ещё и температура поднялась.

Укутанный, в тёплых носках, в одеяле,

Я три года писал тридцать глав. А потом, за каких-то три месяца создал ещё ровно столько же. Плохо ел, мало спал. Эти мысли душили меня! И только излив, смог дышать полной грудью.

Сперва я описывал чувства. Это было чем-то, вроде дневника. Свои чувства к Уле. И то, как себя ощущает мужчина, всем сердцем желающий женщину, но не могущий быть рядом с ней. Лишь только как друг, или брат.

Затем появился сюжет. Где сводные брат и сестра, живут с детства бок о бок. Он видит, он любит, он столько раз близок к тому, чтобы взять и признаться. Один раз они переспали, по пьяни. Это и стало началом конца! Она уезжает. А возвращается только, когда узнаёт, что он болен. Смертельно.

Роман получился большой, полновесный. По нему, при желании, можно снять фильм. Может, когда-то и снимут. Но я к тому времени буду уже очень стар…

Время позднее, я задремал, с книгой в руках. Но пробуждаюсь от звонка телефона. Его трель ненавязчивым звоном врывается в сон.

На экране она. Значит, я ещё сплю. Но взять трубочку всё-таки стоит. Кашлянув, я бросаю:

— Алло!

— Марк! — слышу в трубке. Её голос. Её.

Закрываю глаза, улыбаюсь. Какой чудесный сон! Пожалуй, я ещё посплю немного…

Но голос требует:

— Марк, ты спишь?

— Э…, - снова кашляю, — Нет!

— Ты болеешь? — терзает она.

— Есть немного, — хриплю.

— О, прости! Тогда я позвоню в другой раз, — торопливо щебечет.

Я резко кричу:

— Уль, постой! Не бросай…

Как забавно. Вот также она мне шептала тогда: «Не бросай». Я не бросил.

И она не бросает меня. Остаётся на линии:

— Да? — говорит вопросительно.

— Что-то случилось? — открутив термос, стоящий на тумбочке возле кровати, я плещу в кружку немного горячей воды, чтобы голос был не настолько сиплым.

Ульяна на том конце провода делает вдох. И я слышу волнение, дрожь в её голосе. Как будто она недавно плакала.

Беспокойство сковало меня, но я не поддаюсь. Жду, пока скажет сама.

— Как ты мог? — Уля шмыгает носом.

Замираю:

— О чём ты?

«О нас», — добавляю уже про себя. Не решаясь сказать это вслух. Боясь, что одно слово «мы» напугает её, отвратит.

Она снова шмыгает, дышит:

— Как ты мог, Марк? Ты убил его!

До меня не сразу доходит, о чём она говорит. Может быть, кто-то умер. Артур, например? Не дай Бог! Ведь я никогда не желал ему смерти…

— Кого? Господи! — уже не могу сдержать волнение.

— Маркуса, — шепчет она.

Невозможно сказать, что я чувствую в этот момент. Всё и сразу! И боль, и надежду, и счастье, и горе.

Она знает. Она прочитала роман.

— Ты прочитала его? — этот глупый вопрос вырывается первым.

Ну, конечно, она прочитала! Она назвала его имя. А значит, читала. О, господи! Значит, не зря я писал…

— Не весь, — робко делится Уля, — Всего две трети примерно. Вот как раз на моменте, когда… когда он уходит, — дальше следует всхлип, — Я не могу читать дальше! Теперь мне нужно прийти в себя.

Я подбираю слова:

— Мне очень жаль, что расстроил тебя.

Она усмехается:

— Жаль? Это мне жаль Дайану!

Моё сердце, как мёдом окутано. Ей жаль мою героиню! Ульяна прониклась, расплакалась. Это мои слова, моя книга вызвала в ней такой отклик. Она не просто прочла, она прожила её вместе с героями.

Да, сцена прощания была очень тяжёлой. Я и сам еле выдержал! Трудно было писать. Дайана узнала о смертельной болезни Маркуса. Она бросила всё и примчалась к нему. Он сбежал из больницы всего лишь на несколько дней, чтобы провести их с любимой. В последний раз обнять, слиться с ней воедино. И последний их секс, а по сути, второй, стал прощальным.

«Моя бедная девочка», — думаю я. И почему-то я заставляю тебя плакать. Всё время! Не смеяться, а плакать. И что со мною не так?

— Зато она поняла, что любила его, — говорю.

— И чтобы она поняла, он должен был жизнью пожертвовать? Какая она непонятливая! — хмыкает Уля.

— Ну, а что было делать? — вздыхаю, — Она уехала далеко. У них не было шансов начать всё с нуля.

— Но ведь ты не оставил им шанса! — взрывает мой мозг голосок.

У меня ещё жар, и голова до сих пор так болит. Но я не замечаю этой боли. А боль в горле глушу тёплым чаем из термоса.

— У них было тысячу шансов! — отвечаю, — Но кто виноват, что они не увидели их?

Уля цокает.

— Ну, а тогда, на семейном сборище, помнишь? Сейчас посмотрю, подожди, — начинает листать. Слышу, как шуршат странички моей книги в её руках.

Господи, подумать только! Моя книга в её руках… И она прочитала её. Я надеюсь, прочтёт до конца.

— Семнадцатая глава, юбилей её матери? — бросаю догадку.

— Да! Вот там! Она же, как раз в тот момент рассталась с этим придурошным, ну, который её не любил, — отвечает Ульяна, не зная, что прототипом этого мачо был её собственный муж, — И была одинока и очень подавлена. Чем не удачное время признаться?

Я мычу, выдыхая с сомнением:

— Она доверилась ему тогда.

— Да! И сказала, что ей ни с кем не было так хорошо, просто сидеть и разговаривать. Просто общаться! — смеётся Ульяна на том конце провода.

«Просто общаться», — с грустью думаю я. А ведь мы сейчас просто общаемся. И мне ни с кем не было так хорошо.

— Да, тёплая вышла глава, — подтверждаю со вздохом.

— Ну, так вот! Почему он тогда не признался ей в чувствах? — недоумевает она, — Не сказал, как давно её любит, как сильно? Почему?

«Моя маленькая глупая девочка», — с умилением думаю я. Была бы ты рядом, и я бы прижал тебя нежно к груди, уткнулся носом в твои волосы, и гладил бы их, и шептал тебе на ухо, как сильно, до боли, люблю…

— Она доверяла ему, а он боялся обмануть её доверие, — пытаюсь объяснить.

Ведь и я обманул! Я тебя предал. Причём, предал дважды. Сперва открыв глаза на измены твоего благоверного. А после, взяв то, что никогда и ни по какому праву

— Но ведь это…, - мечется Уля на том конце провода, её голос, то затухает, то становится громким, — Наоборот! Он бы только упрочил их связь.

— Не факт, совершенно не факт, — отрицаю я версию.

Она мучительно стонет:

— О, Господи, и к чему же так всё усложнять?

— А жизнь вообще сложная штука, — смеюсь.

И опять закашливаюсь. Приходится сделать манёвр, подливая чайку.

Ульяна опять возвращается к книге:

— Ну, а сцена, в лесу, это что-то! Я так сильно смеялась. Он такой: «Возьми мой мешок». А она: «Ты воняешь!». А сама не воняет? Благоухает, можно подумать? Они же вместе три ночи в лесу провели!

Моё горло болит, голова как в тумане. Но я готов говорить с ней всю ночь. Мне кажется, я умираю, как Маркус. И она скоро это поймёт, и приедет. Приедет проститься со мной и признаться в любви.

— Да, это из моих воспоминаний о детских походах с отцом, — признаюсь.

— А вы тоже видели медведя? — пугается Уля.

— Нет, но я слышал скрип веток и взобрался на дерево, — усмехаюсь своим детским воспоминаниям. Да, было такое! Чего только не было. Многое я изложил в этой книге. Эпизодами, кадрами, словно нарезка из фильма, где самые лучшие сцены — мои.

— Правда? О господи, Марк! Ты тогда был, наверное, лёгким и очень подвижным? — смеётся Ульяна.

Её смех такой тихий, такой мелодичный. Кто сказал, что у неё нет слуха? Ах, да! Её муж. Нет, это не правда. Ульяна сама как мелодия. Мелодия жизни. Которую не повторит ни один инструмент.

— Да, сейчас не смогу, — сокрушаюсь притворно, — Отяжелел и подрос.

— Но я так испугалась! Серьёзно! — она продолжает, — Когда кто-то ходил вокруг их палатки. Нельзя же так? Я же беременна, Марк! Мне нельзя волноваться!

Она шутит. Но это: «Марк, я беременна». Звучит так, словно она говорит это мне. «Я беременна, Марк. У нас будет ребёнок». Осталось немного, сказать, что он — наш…

Мы болтаем, а время течёт. Я слышу, как мама, войдя, очевидно на кухню, гонит дочь спать. Как Уля щебечет ей что-то в ответ, прогоняя. Я слышу только обрывки фраз:

— … серьёзный разговор!

— … серьёзные… ночью?

— …такие… иди!

Про себя улыбаюсь. Серьёзный. О, да! Наш разговор — серьёзнее некуда. Кажется, мы никогда не общались так долго по телефону? И я не хочу прерывать эту связь.

Но, в конце концов, Уля идёт в свою спальню. Мне так кажется, судя по звукам! И книгу берёт с собой, обещая, что дочитает её потом. И непременно поделится мнением об истории в целом.

— Маркус вернётся к Дайане, — говорю, чтобы как-то её мотивировать.

— Как? — шепчет Уля, скрипя кроватью.

Мне так и хочется спросить у неё, где она? А главное, в чём? Наверняка, в какой-то милой пижаме. Господи, я бы полжизни отдал, чтобы просто увидеть её…

— Дочитай и узнаешь, — шепчу.

— Марк, я надеюсь, что там не про зомби? — смеётся она.

Я тоже смеюсь:

— Я же не Стивен Кинг!

— Да кто тебя знает, — вздыхает Ульяна, она шелестит одеялом, — Ну, ладно! Я спать.

— Доброй ночи, — бросаю, а слово «любимая» в этот раз оставляю в себе.

— Доброй ночи, Марк, — говорит она тихо.

Я не могу нажать на отбой. Просто сижу и слушаю, как она дышит на том конце провода. Улька, наверное, тоже забыла нажать? И потому я могу это слышать. И шелест её простыней. И зевок, и сопение.

Кусаю губу, чтобы не рассмеяться. И ставлю наш вызов на громкую связь.

— Фррр, — монотонно сопит, словно котик-мурлыка.

Я кладу телефон на подушку рядом с собой. На соседнюю подушку, где той ночью лежала она.

— Уля? — шепчу тихо-тихо, — Ты спишь?

И опять это:

— Фрррр…

Улыбаюсь:

— Доброй ночи, любимая, — говорю, не стесняясь, — Доброй ночи, наш милый малыш.

Глава 26. Артур

В отеле, куда нас привёз заказной фешенебельный бас, открылось одно непредвиденное обстоятельство. Номер, где буду жить я, предназначен для пары. Но мы с Бэлой не пара! Согласно традициям и правовым нормам арабского мира, парой может считаться лишь только семья.

— But I informed the organizers that I would not be alone, but with a companion (Но я информировал организаторов, что буду не один, а со спутницей), — попытался я втолковать на ресепшене.

Только администрация отеля была непреклонна.

— I'm sorry, Mr. Lipnitsky, but according to our rules, only a married couple can share a room (Простите, мистер Липницкий, но согласно нашим правилам, только супружеская пара может жить в одном номере), — объяснил мне учтивый араб.

— Блядь! — не сдержал я эмоций.

— Что случилось? — забеспокоилась Бэла.

— Ничего, солнышко, — погладил её по руке, — Всё в порядке!

Сам отель был шикарный, огромный. И номер делюкс, обещал нам удобства, которые мне так хотелось вкусить.

— Okay, do you have a number similar to this one, next to mine? (Хорошо, есть ли у вас номер, аналогичный этому, рядом с моим?) — уточнил у портье.

Он порылся в компьютере. Я же молился, чтоб всё состыковалось. Ибо только сейчас не хватало мне этого!

— I'm sorry, Mr. Lipnitsky, but there are no more rooms like yours available. I can offer you another one, one level lower and on another floor (Простите, мистер Липницкий, но аналогичных вашему номеров больше нет в наличии. Я могу предложить вам другой, на уровень ниже, и на другом этаже).

От избытка эмоций я рассмеялся. Представить себе, что Бэла будет жить на другом этаже, я не мог. Но и ставить штамп в паспорте только затем, чтобы жить с нею вместе, не стал бы…

— Солнышко, — повернулся я к ней, и изложил всю ситуацию, как можно в более ярких тонах.

Бэла кивнула и сделала вид, что всё в норме. Хотя, по её реакции, по влажным глазам, я сразу же понял, что это не так.

— Давай сделаем так! Я перееду в тот номер, а ты будешь жить в моём, хорошо? — предложил.

Бэла нахмурилась:

— Нет! — возразила, когда до неё дошло, — Тебе нужно отдыхать и готовиться. Я могу пожить в любом номере. Лишь бы только тебе было хорошо!

Мы долго спорили. Пока рядом с нами не оказался мой иностранный коллега. Чешский скрипач, по имени Август Дворжек. Помимо умения играть на скрипке, он оказался ещё и полиглотом. Неплохо изъясняясь на русском языке, которым владела, насколько я помню, его русскоязычная мать.

— Артур, — обратился ко мне, — Я невольно услышать ваш разговор с милой барышней. Я хотеть вам помочь! Я

Я повернулся к нему. Высокий, белёсый, улыбчивый. Он чем-то напомнил актёра немого кино.

— Август, — вздохнул, — Я не могу принять твоё предложение. Это слишком!

«Слишком затратно», — добавил уже про себя. Представил, сколько же может стоить номер, который нам предоставили? Я и обычный-то в этом отеле мог потянуть с большим трудом! Не то, что делюкс.

— Это не предложение, это мой выбор, — произнёс он с улыбкой и обратился к арабу, который с виноватым лицом ждал, к какому решению мы придём.

Я пытался его отговорить. Но Август стоял на своём! Уже, когда номера закрепили за нами, и Бэле вручили ключи, я сказал ему вполголоса:

— Август, спасибо. Я всё оплачу!

— Нет, Артур. Даже не думай. Ти помнить, как там, в Париж, ти меня угощать?

Я усмехнулся. Ну, конечно, я помнил! Как же можно такое забыть? Ведь Париж — был моим дебютом. Именно парижская сцена, из мировых, приняла меня первой. Так что с Парижем слишком многое связано.

— Я думаю, водка в Иль-де-Франц стоила дешевле, чем номер в отеле Дубая, — попытался сравнить.

— Там биль не только водка, Артур. Там быль и закуска тоже! И я потеряль кошелёк, — припомнил Августо, и одной рукой приобнял меня.

Воспоминания нахлынули тут же, горячей волной. Я, ребята, с которыми мне довелось выступать, и Ульяна! Наш первый торжественный ужин. Наш первый вояж…

— Чудесное было время, — вздохнул с ностальгией.

Август, похоже, не меньше меня, ностальгировал.

— Да, это било прекрасно! Я бил молод и очень красив. А теперь, посмотреть на меня? Врэмя нещядно!

Я оглядел его с ног до головы. Н-да, слегка осунулся, сдал! Но он и постарше меня будет, лет на десять, по-моему.

— Не прибедняйся! — сказал, — Ты выглядишь очень достойно.

Дворжек махнул рукой. И приблизил лицо к моему уху:

— А это твой новий жена? — он указал взглядом на Бэлу, которая в этот момент возилась со своим чемоданом, ища что-то в нём.

Я хмыкнул:

— Ну, как… Это — спутница! В общем, подруга.

— А где же та милая барышня, с который ти биль в Париж? — поинтересовался любознательный скрипач.

Я попытался уйти от ответа:

— Многое с тех пор изменилось.

— Понятно, — похлопал меня по плечу Август Дворжек. И, прихватив чемодан, улизнул в свой бюджетный «стандарт».

Мы с Бэлой устроились. Номера в относительной близости друг от друга. Она, хоть и расстроилась слегка, что будем жить не вместе, но виду не подала. Вот за что я её уважаю, так это за сдержанность! Улька бы точно ударилась в плач.

А теперь, после сытного завтрака, нас везут прямиком, в центр Дубая. Ведь именно там стоит здание Оперы. Именно там мне предстоит выступить уже через каких-то два дня.

Белка восторженно вертит головой, изучая всё разом. Дубай превосходен! Но я не могу оценить его должным образом. Чем ближе мы к зданию Оперы, тем сильнее мандраж. Как будто я только сейчас осознал всю тяжесть взваленной ноши. Две тысячи зрителей, из разных уголков страны. Говорят, даже шейх удостоит вниманием это событие. Господи! Мне предстоит выступать перед шейхом Дубая. А что, если я оплошаю? Ведь я же — живой человек…

— О, Боже, Артур! Бурдж-Халиф! — ахает Бэла и тянет меня ближе к окну, оценить невиданные размеры небоскрёба.

— Да, самый большой в мире, — соглашаюсь я. Макушку не видно, как ни пригибайся.

Но нам удаётся её рассмотреть целиком, когда мы покидаем автобус. Ведь Опера находится здесь, по-соседству. Само здание концертного зала не такое большое, в сравнении с высотками, уходящими в небо над солнечной жаркой страной. Но не важно, какое оно. Важно то, что внутри! А внутри у него находится сцена, не сравнимая ни с одной сценой мира. Разве что только Нью-Йоркский Метрополитен-Опера может встать рядом по уровню звука и мест.

Сперва нам проводят экскурсию. Гид на английском вещает о том, как был задуман и воплощён проект здания. Я понимаю не всё, но большую часть. И перевожу Бэле на ушко. Она, зачарованно глядя, идёт рядом со мной по зеркальному полу. И смотрит на всё, чуть дыша.

— Здание имеет форму дау, традиционного арабского парусного судна. В носовой части его находится главная сцена, — шепчу, — Удлинённый корпус включает зал ожидания, и высадки пассажиров из такси на парковку. На крыше есть ресторан с видом на Бурдж-Халифу.

— Да ты что? — реагирует Бэла, — А мы с тобой сходим туда?

— Солнышко, делу время, а потехе час, — говорю я с усмешкой, — Сначала мне нужно увидеть, где я буду выступать. А уж после развлекательная программа. Окей?

Бэла смущённо кивает. Неужели, она думала, что мы будем гулять по злачным местам? Да я весь дрожу от предвкушения увидеть, наконец, эту сцену! Рояль, на котором придётся играть…

Далее нас разделяют. И каждому из музыкантов выделяют своего провожатого. Мне выпадает интеллигентного вида араб, хорошо говорящий на русском.

Он проводит меня за кулисы. И сцену мне удаётся оценить лишь мельком. Бэла осталась снаружи. И продолжает осматривать холл.

— Вот ваш инструмэнт, мистер Липницкий. Это флагманский премиальный рояль, выполнен по индивидуальному заказу. Полированная отдэлка и тонко обработанние дэтали. Моделирован Пиано Роялти Консепт, с аутэнтичним звучанием, и нэограниченном полифониа…

— Подождите, — я подхожу к инструменту.

Рояль превосходен. Он чёрный, сияет от бликов направленных на него софитов. Крышка приоткрыта, словно манит поиграть! Клавиши белые, точно их до меня никто не касался. Превосходный рояль! Но он…

— Цифровой? — уточняю, молясь, чтобы это было не так.

Но араб моментально кивает:

— Концэртная проэкционная звуковая система, улучшений обработка звук, премиум класс, и восемь динамик…

— Подождите! Стоп! — я выставляю ладонь, давая понять, что мне всё равно на его преимущества.

— Я могу играть только на акустике, я не могу играть на цифре, — сдерживаю дрожь в голосе. Хотя, даже ноги трясутся! Как будто сейчас упаду…

— Но ви не заметите разница! Это инструмэнт цэликом повторяет акустический ряд…

— Вы музыкант, простите? — я опять перебиваю его, — Вы сами играете?

Араб, замешкавшись, давит улыбку:

— Я? Нет, уви…

— Вот именно, нет! — говорю, распаляясь, — Цифра, какой бы она ни была, никогда не переплюнет акустику.

Я топчусь на месте, пытаясь себя успокоить:

— У вас есть другой? — наконец, говорю.

Мой спутник теряется, хмурит лоб и разводит руками:

— Уви, нет, мистер Липницкий! Но этот инструмент, он стоит…

— Мне всё равно, сколько он стоит! Я не буду играть на нём, слышите? — тычу

Я не против. Современные модели электронных роялей имеют широкий набор всевозможных «примочек». Тембра и настройки, позволяющие создать из любого говна музыкальный шедевр. Только я не говно! И мои произведения требуют тонкости. Которой ему, я уверен, не хватит. В акустическом струны и дека расположены горизонтально, а звучат они благодаря ударам войлочных молоточков по ним. И звучание там совершенно другое. Живое! Чувствительность выше в разы. Не говоря уже о диапазоне.

— Мистер Липницкий, мне жаль, но другой у нас нэт. Этот модель предназначен для данного зала. Данный рояль есть в один экземпляр, только здэсь.

Я массирую виски, в которых пульс стучит, словно метроном. И я понимаю, что это тупик! Я ни разу за всю свою жизнь не играл на подобных «фальшивках». Ведь электроника — это фальшивка! Для дилетантов, не знающих, что значит истинный звук…

Из-за кулис выбегаю, как будто ужаленный.

— Идём! — говорю я Бэле и беру её под руку.

— Что случилось, Артур? — пугается она, прижимаясь ко мне.

— Я не буду играть! Мой концерт отменяется! — говорю я решительно.

Она издаёт перепуганный ах. И пытается выяснить, что же случилось. Я объясняю, что дело в рояле.

— Но цифра… Артур, это спорный вопрос!

Я выдыхаю, уже выйдя на улицу. Достаю сигарету:

— И что ты имеешь ввиду?

Бэла, бледная, как балахоны у местных, активно жестикулируя, делится «опытом»:

— Современные модели во многом превосходят акустику, по мнению разных экспертов…

— Да что ты знаешь об этом? — табак возвращает в себя.

— Артур, — вдохновенно пылает она, — Может быть, наоборот? Оно даст иное звучание, добавит новых граней к твоей игре?

— Да мне теперь всё переписывать надо! — кричу, — Ты что, не понимаешь? У меня вся композиция прахом пойдёт!

— Не горячись, любимый, — гладит она мою руку, — Преимущества цифры над звуком акустических аудиосистем, я читала об этом…

— Заткнись, — говорю, — Я прошу!

Бэла никнет, отходит в сторонку. И в этот момент из здания Оперы к нам выбегает тот самый араб.

— Оу, мистер Липницкий, здэсь нельзя курить! Штраф за курэние в общественный место составлять 500 дирхамов.

— Не страна, а…, - хочу я ругнуться. Но решаю, а вдруг за оскорбление местных обычаев меня забьют палками, или камнями? Чем тут у них сейчас принято?

Я тушу сигарету, и не найдя мусорки, кладу бычок себе в карман.

— Я хотеть вам сказать, — произносит араб, — Если ви отказаться играть на сцена, то ви должен платить неустойка. Размер её будет… Мне нужно проконсультироваться. Я вам сообщить об этом завтра с утра.

В голове у меня до сих пор метроном отбивает темп речи. Темп путанных, замкнутых чувств. Всё сложилось не так, как должно! Я не удосужился заглянуть в оснащение зала. Ведь, если б увидел заранее, то адаптировал все композиции. Я бы готовил с нуля! А теперь…

Выхода два. Либо полнейший провал на глазах всего мира. Либо платить неустойку, размер которой, как я понимаю, во много раз превосходит мой месячный. Да что там месячный? Мой трёхгодичный доход!

— Подумайте, мистер Артур, — произносит араб, я забыл, как звучит его имя. И мне теперь стыдно за это. За свою реакцию стыдно! Ведь он ни при чём. Он всего лишь старался быть вежливым.

— Да, — говорю, — Я подумаю. Спасибо вам! И… простите меня.

Представитель арабского мира уходит. Оставив нас с Бэлой одних. Ветер, сухой и горячий, как фен, дует откуда-то с юга. Хотя, мы на юге! Куда уж южнее? Температура здесь днём, как в парилке. А ночью должна опуститься. Пустыня живёт на контрасте. Превращая живое в песок…

— Бельчонок, — иду ближе к Бэле, — Прости, ну прости!

Она, всхлипнув, жмётся ко мне. Я утыкаюсь носом в её макушку. От неё пахнет всем сразу! Домом, далёким сейчас. Пылью, которую волосы Бэлы впитали. А ещё отдалённо, каким-то цветком.

— Интересно, а тут продаются каллы? — шепчу.

Она поднимает лицо на меня:

— А зачем?

— Ну, — изрекаю я, — Что же ты будешь дарить мне после моего непревзойдённого фиаско?

Бэла с надеждой взирает на меня снизу вверх:

— Так ты всё же будешь играть?

Я смотрю вдаль, на шпиль Бурдж-Халифа. Огромный, как меч, устремлённый к божественным силам. Вот их бы сейчас в мой утративший веру мирок…

— Ну, — отвечаю со вздохом, — А что мне ещё остаётся?

Глава 27. Бэла

Сумасшедший день! Сумасшедшая ночь. Невероятный путь сюда. И потрясающий город. Дубай покорил меня с первого взгляда. Лишь увидев его из иллюминатора, я поняла, что влюбилась. Как в Артура. Однажды и навсегда!

Путь до гостиницы прошёл в неустанном слежении. Я непрерывно смотрела в окно. На бескрайние дали, на здания, равных которым нет во всём мире. Всё, что я видела только в кино, в интернете на фото, теперь оживало на моих глазах.

Как жаль, что мы не можем жить вместе. Это так жестоко! Но я не учла этого. Наверное, Артур тоже не знал? Наверное, если бы он знал, то сделал бы мне предложение ещё до отъезда? И эта поездка сюда, стала бы нашим медовым месяцем.

Мой Артур… Боже, как он напуган! И я разделяю его волнение. Я так хочу помочь ему! Сегодня весь день он проводит там, в здании Оперы. Он репетирует. Я так хотела быть рядом с ним, чтобы как-то его поддержать. Но устроители нам предложили ознакомительную экскурсию по городу. На автобусе. Артур не смог поехать. Так что я оценю этот город за нас двоих.

Экскурсионный автобус большой и комфортный. Здесь широкие кресла, не то, что в самолёте. Здесь можно было бы жить! Кондиционер работает на полную, так что я не зря прихватила с собой кардиган. Вообще, одеваться здесь нужно закрыто! И я удивляюсь тем женщинам, которые этого не понимают. Мы здесь в гостях. У них свои традиции. И нужно их чтить. И я чту.

Место рядом со мною пустует недолго. Неожиданно слышу вопрос:

— Ви позволите?

Поднимаю глаза. И вижу того скрипача. Кажется, он из Чехии? Артур мне немного рассказывал о нём. Он очень хорошо играет! И они с ним уже выступали на одной сцене, причём несколько раз.

Этот человек был очень добр к нам. Он уступил мне свой номер. Артур рассчитался с ним. Так и сказал:

— Мы в расчёте.

Так что я не должна ощущать себя чем-то обязанной. Но всё равно ощущаю.

— Конечно, — киваю.

Мужчина садится на кресло рядом со мной. Он высокий, слегка худощавый и светлый. Волосы русые, чёлка спадает на лоб.

— Ми с вами так и не познакомились. Я Август, — тянет он руку.

Рука у него чем-то похожа на Артурову. Пальцы длинные, но без волос.

Я протягиваю свою. И моя, по сравнению с его, кажется маленькой и совершенно кукольной. Он, вместо того, чтобы просто пожать, берёт мою руку и подносит к губам. Чуть касается. Отчего меня пронзает смущением.

— Бэла, — бросаю.

— Красивое имя! — вдохновенно говорит он.

— Спасибо, — киваю.

Август продолжает смотреть на меня. И у меня вырывается вполне резонный вопрос:

— А разве вы не должны репетировать?

Он усмехается:

— Должен. Но я считать, что много играть перед выступлением плохо. Я репетировал тысячу раз. И в тысяча первый всё будет аналогично.

— Вы хорошо говорите по-русски, — решаю я сделать ему комплимент.

— О, спасыбо! — коверкает он слова, — Моя мать била русской.

— Она умерла? — хмурю лоб.

— О, да! Это всё… короновайрус, — делится Август.

— Мне жаль, — говорю, — Моя мама тоже умерла не так давно, но только от рака.

— Ну, вот, у нас с вами уже что-то общее есть, — произносит он, делая акцент на букве «ч». Одним словом, чех!

Улыбаюсь:

— Не самое приятное совпадение.

— Что ж, жизнь такова, — говорит философски, а затем, устроившись в кресле и вытянув ноги, бросает, — А ви с Артуром Липницким друзъя?

Я, незаметно для него, спрятав пальцы в рукавах кардигана, перемещаю кольцо, подарок Артура, со среднего пальца на безымянный. И, без зазрения совести, выдаю желаемое за действительное:

— Мы супруги, — киваю.

— О! — удивляется он, — Тогда почему вас селить в разный номер?

О, чёрт! Вот об этом-то я и забыла. Лихорадочно ищу оправдание этому факту в своей голове:

— Ом… дело в том, что мы обручены, а не женаты. Он сделал мне предложение накануне поездки, и мы хотели расписаться с ним уже по возвращению в Калининград.

— Калининград, — задумчиво делится чех, — Чудный город!

— Вы были там?

— Нет, но хочу! — говорит он уверенно.

Я бросаю взгляд на его руку. Вот только, какую? На правой, или на левой в Чехии носят кольцо? Правда, обе пусты! Говорю, решая уравновесить нашу дискуссию:

— А вы женаты?

Август смотрит пристально:

— Нет, разведён.

— Это грустно, — шепчу.

— Нэмножечко, — соглашается он, — Моя жена не смогла терпеть мой характер. Ну, вам ли не знать, каким притязательным может быть человек, обращённый к искусству, а значит, в себъя?

— Да, уж, — смеюсь я, — Я знаю! Женою гения быть очень сложно. Не каждая сможет.

И тут же вспоминаю Севастьянову. Вот она не смогла! Где она сейчас? Наплевательски дома. А я вот здесь, рядом с ним. Я — его опора и поддержка. Я — его Муза. А вскоре — жена…

— Но та женщина, которая смогла ею стать, заслуживает поклонэнения не меньше, чем сам музыкант! — изрекает Август. И тут я с ним согласна.

Однако смущаюсь. Экскурсовод объявляет о начале экскурсии. Автобус трогается. И мы увлечённо следим за мелькающим в окнах городом. К сожалению, нам не дано посетить все его красоты. Но увидеть их из окна — это тоже дорого стоит!

Вот, та самая рамка, разделяющая Дубай на две части, отделяющая его старую часть от новой. Мне новая нравится больше! Ведь новая — это будущее города. А в старой части осталось всё то, что уже позади.

Я немного расстроена тем, что Артур ненавидит. А именно, цифру! Ведь я же всерьёз собиралась ему подарить фортепиано. Но только не акустическое, оно у него уже есть. А электронное! Деньги копила и думала, что это станет окном в новый мир. Оно сможет подвигнуть его написать что-то новое. Сделать свою музыку грандиозной, обогатить её с помощью новшеств, которые дарит музыканту компьютерный звук. Да, в чём-то он уступает аналогу. Но ведь нужно идти в ногу со временем, разве не так?

Та же Ванесса Мэй умудрилась играть на электронной скрипке не в ущерб композициям. Сделав классическую музыку достоянием масс. Я и не думала, что Артур у меня такой консерватор. Ну, ничего! Подарю ему что-то другое. Себя, например…

— Мечеть Джумейра — это самый большой в Дубае мечеть. Она вмещает в себъя более 1300 человек одновременно, — повествует Август, чуть склонившись ко мне.

— Так заметно, что я не владею английским? — смущаюсь опять.

Он улыбается, как мне кажется, чуть снисходительно:

— Владеть языком можно лышь только имея потрэбность. Я владэл русским благодаря матери. Английский знаю не так хорошо.

— Никогда не имела способностей к языкам, — пожимаю плечами.

— Мне кажется, ви иметь другую способность, — загадочно щурится он, — Ви играть на чём-нибудь?

— Я тоже пианистка, — решаю признаться, — Но до Артура мне ещё далеко. К слову, он был моим учителем музыки!

— О! — восклицает скрипач, — Представляю, какой должно бить романтичной был ваш история чувств?

Я смущаюсь.

— Поделитесь? — щурит он глаз.

— Боюсь, что для этого нужно чуть больше времени, чем пару часов, — вспоминаю я нашу историю. Не собираюсь делиться ею ни с кем! А особенно с кем-то настолько малознакомым.

— Когда ми быть в Париже с Артуром, я видеть его первый жина, — неожиданно произносит Август.

Я замираю и нервно тереблю рукав кардигана. Уж не собирается ли он рассказывать мне, какой чудесной парой были Артур и Ульяна?

— Её звать Яна, или Аня? — пытается он угадать.

— Ульяна, — поправляю его неохотно.

— Да, точно! Уляна, — кивает, — Мне кажется, что ви подходить для Артура намного точнее. Как скрипка подходит к рукам, например.

Лёгкая гордость от сказанных слов вызывает покалывание в кончиках пальцев. Ну, естественно, я подхожу ему лучше! Точнее. Как он говорит. Меня бросает в краску, и это не ускользает от взгляда Августа.

— Ви утончённый! — жестикулирует он, касаясь пальцами губ, как это делают итальянцы, когда говорят о еде.

— Прекратите смущать меня, — хмыкаю я. Но хочу, чтобы он продолжал.

— Ви так чудесно смущаетес! — смеётся Август.

По улицам ездят машины, почти все они белого цвета. Я видела в аэропорту настоящих арабов, со множеством жён. Удивительно, как они могут так жить? И мириться с наличием рядом соперницы.

Вот я представить себе не могу, если бы, Артур, к примеру, сказал мне, что я буду его второй женой, после Ульяны. Пусть даже любимой. Но всё равно, только второй. А она будет первой. Она всегда будет первой! Но это не умаляет того факта, что я подхожу ему больше. И мы с ним уже одно целое. После этой поездки, уверена, станем единым не только по факту, а ещё и по закону. И в следующий раз эти арабы, с

Экскурсионный проезд завершается быстро. Мы всё увидели, но как-то мельком. Хотелось бы мне прогуляться по этому городу. Неспешно, за ручку с Артуром. Я бы надела своё белое платье, в пол, с кружевным воротником. А Артур бы надел свои белые брюки. Я знаю, он взял! И мы бы шли с ним, вдыхая ароматы песчаного города, схожего с чем-то сказочным, невообразимым. И наслаждались друг другом и видом Дубая, с земли. Ведь, чтобы объять этот город, чтобы его оценить, нужно как минимум, стать птицей.

В отеле я тут же стучусь к нему в номер. Но его ещё нет! Очень жаль. Мне так хочется поделиться с ним увиденным. Показать ему фото, которые сделала. Наверняка, мой любимый ещё репетирует? Я должна отнестись с пониманием. Быть чуткой, внимательной, и не давить на него.

Отправляюсь в свой номер. Иного выбора нет. Не хочу никуда: ни в бассейн, ни в кафе, ни на террасу. Устала, наверное? Или стесняюсь. В любом случае, нужно принять душ, чтобы к ужину быть свежей. Вчера, с дороги, мы не касались друг друга. Но сегодня, уверена, он не отвергнет меня…

Раздеваюсь, снимаю костюм. На мне брюки и топ, все интимные части прикрыты. Да, я истинная леди! И на его выступлении буду блистать.

Когда приступаю к серёжкам. Снимаю их и кладу возле зеркала, рядом с мешочком… То чувствую смутный, ничем не объяснимый страх! Что это? Что… Чего не хватает?

Когда понимаю, чего, то меня накрывает безумством и паникой… Это кольцо с гравировкой! Подарок Артура. О, господи! Я потеряла его…

Я мечусь в тщетных попытках найти его где-то. Ещё втайне надеясь, что обронила его, когда снимала одежду. Но, нет. Его нигде нет! Наверняка, потеряла в автобусе? А что, если не в автобусе? Если на одной из остановок? Когда автобус вставал, раскрывая свои двери и позволяя нам снять ту, или иную достопримечательность не сквозь окно, а вживую.

Первая мысль — метнуться вниз на ресепшен. В этот автобус! Чтобы проверить там всё. Но ведь я же не знаю английского! Боже… Признаться Артуру в таком? Хуже некуда! Лучше уж просто свести счёты с жизнью.

Мне бы помог этот Август, с его говорливостью. Вот только… Какой у него номер? Я ведь не знаю даже, где он живёт. Чтобы узнать, нужно опять же, пойти на ресепшен. Да и как объяснить то, зачем мне к нему?

Я сползаю по стенке, закрываю руками лицо. И палец горит, как будто ожог получила. Ну, зачем я сняла? Ну, зачем переместила его на безымянный палец? Ну, кого я хотела удивить? Этого скрипача! Ведь ему наплевать. А теперь…

Как мне жить, зная это? Зная, что это кольцо одиноко лежит где-то там, на асфальте, возможно. Возможно, что кто-то уже подобрал и надел. Осквернил!

— Ну, прости! Ну, прости меняааа, — я рыдаю, зажавшись в угол. Закрыв ладонями глаза и пребывая в полнейшем неведении, что я могу. Только плакать. Просить прощения у него. У Артура. Пусть даже пока он не знает, за что.

Глава 28. Марк

Невесомый апрельский воздух ещё хранит в себе привкус недавней зимы. Но уже наполняется близостью первых весенних рассветов. Я жду весну, жду май с его первым цветением. Жду, как будто и сам так хочу пробудить в себе радости жизни.

Я всегда считал, что любить — это главное. Но сейчас сомневаюсь. Вдруг, нет? Любить безответно, ошибочно, в ущерб себе, жить с постоянным страданием в сердце. С меня хватит! Устал.

До того, как ушла Вера, я жил, представляя себе, что у нас всё отлично. Дом — полная чаша. Есть дочь, да и денег достаточно. Я никогда не скупился. Я очень хотел быть хорошим отцом.

Помню, мать говорила:

— Я вот сразу сердцем своим уловила, что не любит она тебя. Так, просто льстит ей внимание парня влюблённого по уши.

Может, и так. Верка была балериной. Господи, как я влюбился в неё, как боготворил! Наверное, как и Ульяна Липницкого? Ходил на все её выступления. С цветами ходил. А когда поженились, то не переставал ей дарить цветы. И восхищаться.

Вера рожать не хотела. Когда забеременела, сразу сказала, что сделает аборт, так как карьера важнее. Ну, а когда ей врачи сообщили, к чему приведёт этот первый аборт, да ещё и в таком позднем возрасте… Она родила. На несколько лет ушла из балета. А когда вернулась на сцену, то там уже были другие примы. Вот тут-то её и приметил один заезжий бизнесмен. Он спонсировал театр, от безделья.

Ничего не предвещало абсолютно. Только однажды она сообщила мне, что больше не может скрывать. Что влюбилась! Что Варик, Валера значит, ей предложил переехать в Москву. У него там «подвязки» в Большом. И там она будет примой, а не то, что здесь, в массовке. Ей так хотелось блистать! Я её понимал.

Она обещала мне, что будет привозить нашу дочь, что даже станет её оставлять у меня на «побывку». Но не заладилось как-то! Девочке нашей было всего лишь пять лет к тому времени. И Верка по телефону как-то раз сообщила:

— Она назвала его папой.

Его! Не меня. Я порывался приехать, забрать. Только мать отговорила. Сказала, что я «нарожаю», а ей не родить. Так нельзя. Я был зол. И на мать, и на Веру. На судьбу. Да на всех!

Но время прошло, я завёл пару романов потом. Правда, ни с кем не дошёл до момента сожительства. Не говоря уже о том, чтобы жениться повторно. Услышал, что Вера со своим бизнесменом уехала за границу. Он — от долгов, а она за деньгами и славой. Надеюсь, что теперь у неё и того, и другого, в избытке?

Так вот, любовь! Я всегда любил сам. И никогда не требовал ответной любви, полагая, что моего чувства хватит на двоих. Наверное, так не бывает? И Вера ушла, потому, что я скучный, и я слишком сильно любил. И Ульяна… Моей не была никогда. И не станет.

Последний наш с ней разговор убедил меня в том, что, возможно, я всё-таки стану отцом. Она сжалится, сделает скидку на то, что ребёнок похож на меня, и подпустит.

Недавно видел её с Куликовым. В кино. Как раз мы с Вероникой ходили на фильм, а они с Куликовым — на мультик. Её мультик, про пчёл! Я утащил

Я чертовски устал клянчить шанс у судьбы. И решил, что хочу быть любимым. Хотя бы попробовать! Вдруг, да и срастётся? И вырастет из моей симпатии к Веронике большое и крепкое чувство. Она совершенно другая, совсем не похожа на тех женщин, которых я выбирал. Она напоминает мне меня самого. Наверно поэтому тянет.

Мы гуляем по скверу. Апрельский сквозняк проникает под полы пальто. Вероника закутана в шарф, я в шляпе и тоже в шарфе. Мне уже чуть получше. Жар минул, горло прошло. Так что решил прогуляться. Но целовать ей себя не даю. Считаю, пока ещё рано! Заразный я. Вот.

— Люблю апрель, — говорит Вероника, — Подснежники.

— Где? — уточняю.

— Да вон! — тычет пальцем в небольшую клумбочку в центре.

— Ого, я и не видел, — смотрю на цветы.

— Эх, Тисман! Всё смотришь наверх, а иногда не лишне смотреть себе под ноги. На земле тоже много всего интересного можно найти, — произносит она и вынимает ладонь из кармана.

Я, поддавшись порыву, ловлю её руку в свою. Без перчаток, кожа к коже! И пытаюсь сплести наши пальцы. Её пальцы с кольцами, кольца холодные. Зябко. Но я не оставляю попыток сомкнуть вместе наши ладони.

Вероника, однако, противится. Ненавязчиво, мягко, высвобождает ладонь из моей.

— Марк, не мучай себя, — говорит.

Я замираю, уставившись на неё в недоумении:

— В смысле?

Она поправляет шарф, втянув шею в плечи. Как будто становится ниже чуть-чуть:

— Я же вижу, что ты заставляешь себя.

— Это не так! Да с чего ты взяла? — возражаю.

Но она усмехается:

— Да с того! Я же женщина. Вижу.

— Нет, всё не правда…, - машу головой.

Её ладонь ложится мне на щёку. Остывший металл холодит:

— Не унижай меня оправданиями, — говорит, глядя в глаза.

И я замолкаю, униженный сам. И разоблачённый. Ощущения, будто я мальчик и мне предстоит понести наказание. Виноват, значит, должен!

Но Ника не требует жертв. Наоборот, усмехается, погладив меня по лицу:

— Мы хорошо провели с тобой время, не правда ли?

— Ты хочешь бросить меня? — говорю.

Улыбка становится шире:

— Марк, я не брала тебя, чтобы бросать. У нас с тобой нет никаких отношений.

— А что же это, по-твоему? — развожу я руками.

— Что «это»? — вздыхает она.

— Ну, всё это… Наши прогулки, походы в кино и обеды в кафе, — хочу добавить про секс, который не состоялся. И, возможно, что дело как раз-таки в нём! Но она опережает меня.

— Мы даже не спали с тобой, — говорит Вероника.

— Если в этом всё дело, то я готов! Идём? Вот прямо сейчас? — бросаю ей вызов.

Она прикрывает ладонью рот, пряча усмешку за пальцами:

— А чего далеко ходить? Давай, прямо здесь?

Я застываю с разинутым ртом.

Вероника хохочет:

— Ой, Тисман! Ты ж умный мужик, а вот в жизни не смыслишь!

— Почему это? — я обижаюсь.

— Потому, что клин клином, это не про меня, — Вероника глядит осуждающе.

— Я вообще… Ты о чём? — нервно щупаю почву ногами.

У неё по лицу пробегает заметная дрожь:

— Я о том, что у тебя другая женщина, здесь, — тычет она пальцем в лоб, — Здесь, — говорит, приложив ладонь к сердцу, — И вот здесь тоже, — направляет мой взгляд ниже пояса.

Я тушуюсь и прячу за выдохом боль от того, что меня раскусили. Да так раскусили, что впору рыдать.

— То, что ты умная, я понял давно, — говорю.

— Горе от ума! — Вероника вздыхает.

— Ненавидишь меня? — поднимаю глаза.

— Ты дурак? — грозно щурится Ника.

— С начальниками так не разговаривают, — пытаюсь обидеться.

— А ты не начальник сейчас! Ты мой друг, — говорит.

И мне сейчас очень охота побыть просто другом. И эта новая роль облегчает меня.

— И что же теперь? — отвечаю, сглотнув.

— А теперь…, - говорит нараспев, — Я так думаю, нужно спуститься на землю с небес. Это я о себе, если что! Ты витай. Продолжай в том же духе.

— И что это значит? — не спускаю я глаз с Вероники.

Она, чуть подумав, бросает:

— Да есть у меня один человек на примете. Пару лет уже ходит. Один бизнесмен мелкий. Ну, не то, чтобы очень! Магазин у него возле нашего дома. С моим сыном знаком.

— Человек хороший? — кусаю губу, словно сватать её собираюсь.

Она пожимает плечами:

— Поживём, увидим.

Запрокинув лицо, позабыв, что я в шляпе, я роняю её на асфальт. Вероника, подняв, отдаёт.

— Теперь уволишься? Не захочешь работать под моим началом? — хмурю я брови.

Она удивляется:

— Если ты сам не уволишь меня?

— Я? — говорю удивлённо.

— Учти! — произносит, — Если вздумаешь, то у меня на тебя компромат.

— И какой же? — любопытствую я.

Вероника идёт не спеша по тропинке в кирпичиках плитки. Кое-где, там, где чаще всего светит солнце, уже начала пробиваться трава.

— Скажем так, пару фоток.

— Каких это фоток? — иду рядом с ней.

— Марк Тисман в трусах, например, — изрекает она.

— Удали! Я прошу.

А она отвечает кокетливо:

— Буду тебя шантажировать ими. Требовать, чтобы зарплату поднял!

— Я итак подниму, — убеждаю.

Вероника берёт меня под руку:

— Марк, может, ты голубой? Ну, признайся! Как в фильме «Что хочет женщина». И мне полегчает от этого, правда! Хотя, подожди… Там они переспали, мне помнится? Да? А у нас, слава богу, не вышло.

— Почему, слава богу? — пытаюсь понять.

— Ну, — усмехается Ника, — А вдруг бы ты в сексе был просто огонь? Как бы мне жить после этого?

Я краснею от этих фантазий. Смеюсь:

— Думай, что ты потеряла не много.

— Потеряла не я, а другая, которой ты эти свои мемуары писал!

— Это не мемуары! Это роман, — поправляю её.

— Ну, ведь он о тебе? Разве нет?

— Ну, отчасти.

— Ну, а кто же такая Дайана? Скажи! И зачем ты расправился с Маркусом?

«Боже», — думаю я обречённо. Теперь всяк его прочитавший сочтёт своим долгом ткнуть автора носом, спросив: «И зачем?». В сети уже есть первые отзывы, на электронную версию книги. От полных восторгов и признаний в любви до едких плевков в мою сторону.

«Слил героя», «списал», «слепил на коленях сюжет», — и тому подобные «лестные» вещи. Кроме того, меня уже называют женщиной. А Марк Тисман с их слов, лишь прикрытие женского образа в литературе.

В общем, чего только нет! Борис говорит, что реагировать на это не нужно. Чем контрастнее отзывы, тем скорее роман удался. «Пробуждает эмоции», «вынуждает

Время длится. Идя, мы болтаем, как будто друзья. Как будто и не было всех этих встреч, неоконченных тайных свиданий. Наверное, этого мне не хватало? Общения. Близости душ, а не тел. И сейчас, когда нет между нами натужных попыток стать парой, мне кажется, жизнь стала проще. И мир вокруг краше. И я молодей.

Глава 29. Ульяна

Время позднее. Юрка, накормленный мамой, ушёл. Отец смотрит что-то из коллекции «Мосфильма». А мама сажает рассаду, напевая под нос.

Моцарт устроился у меня на кровати. Он обжился! И уже откликается на Бетховена. Мне кажется, ему всё равно. Как говорят: «Хоть горшком назовите. Лишь бы не переставали кормить». Мама часто болтает с ним на кухне. Спрашивает его:

— Ну, как там твоя белобрысая ведьма? Небось, скучает? Не хочешь обратно?

Как будто Моцарт способен ответить. Он только зевает, глядит недоверчиво. И от имени Ида виляет хвостом. Но, если у собак — это признак доверия. То у котов — готовность напасть.

Мама видела Иду, как-то раз, в супермаркете. Та, говорит, прошла мимо, даже не поздоровалась. Хотя не могла не увидеть её. Неудивительно! Странно ещё, что не плюнула в сторону мамы. Хотя, и мама в долгу не осталась бы… Так и вижу, двух фурий, дерущихся возле витрины с кошачьим кормом, и кричащих друг другу проклятия.

Мне всё равно. Я готовлюсь стать мамой. А конкретно сегодня — ленюсь! На тумбочке рядом с кроватью — очищенный мамой банан, рядом сок из морковки. А в ящичке под… Есть халва! И я её ночью грызу, когда мама не слышит. А потом хожу пить и опять отекаю под утро, как маленький слоник, которому очень не хочется рано вставать.

Я сижу, подоткнув под спину подушку. Для уюта включила настенное бра. На обложке прочитанной книги следы жирных рук. А между страничек застряла шерсть Моцарта. Книгу затёрла до дыр. Что смешно! Ведь читать не хотела. А как начала, не смогла оторваться. Дошла до конца. Эта книга, как исповедь. Маркуса. Марка! И Марка в ней больше, чем Маркуса. И это немного пугает меня…

Я опять возвращаюсь к той сцене, их первой интимной. Пытаюсь понять, кто есть кто? Маркус приносит Дайану домой на руках. Она выпила лишнего на вечеринке. Они ещё юные! Студенты, приехавшие домой погостить. И он ощущает свою ответственность за неё перед родителями. Хотя и сам изрядно надрался, но хотя бы стоит на ногах.

«В такой поздний час родители спали. И я, чтобы не тревожить их, проник в заднюю дверь, шепотом поднялся на второй этаж и плечом открыл её спальню. Она так и не проснулась, только крепче прижалась ко мне, бормоча что-то. Мне захотелось вот так уснуть, с ней на руках!

Прогнав от себя подобные мысли, я уложил её на кровать. Сам сел на краешек, переводя дух. Хоть Дайана была легкой, но топать с ней на руках добрых двадцать минут — испытание не для слабаков!

В свете луны волосы ее казались рыжими. На лице запечатлелось беспокойное выражение, губы чуть подрагивали, пальцы, не находя покоя, тревожно шевелились. Я почувствовал, как злость, что кипела внутри, отпускает. И на смену ей приходит нежность! Поддаваясь неосознанному порыву, я провёл ладонью по спине девушки, повторяя изгибы стройной фигуры.

Не отдавая себе отчета, я вытянулся по струнке рядом с ней, сначала опасливо прикасаясь к спящему телу, а после — все теснее прижимаясь к ней, позволяя себе каждым мускулом ощутить заветную близость… Юбка чуть задралась, обнажая матовые бедра. И на смену нежности пришли совсем иные чувства...

Ощущая, как страсть захватывает меня с каждой секундой, я, сначала пальцем, а после — всей ладонью прикоснулся к горячей округлости, заскользил вверх, сминая невесомую преграду, чувствуя только гладкое манящее тепло ее кожи. Не помня себя, я ощутил под пальцами кромку трусиков, зарылся лицом в ароматные волосы и вдохнул полной грудью.

Она безмятежно спала! Беззащитная, нежная, доступная… «Вот сейчас», — подумал я, — «если я возьму её прямо сейчас, она, ведь даже не узнает?». Моя ладонь скользнула между упругих половинок, а палец коснулся горячей промежности. Сквозь тонкое кружево я погладил нежные бугорки… Она застонала, и согнула ногу в колене!

Я никогда не касался её там, и осознание чего-то запретного пьянило сильнее любого алкоголя. Мозг дал отбой, и мною целиком завладели инстинкты! Движения пальцев между ее ног стали настойчивыми.

Дайана тихонько мычала, чуть двигая бедрами в такт моим ласкам. Мне до одури, до безумия захотелось почувствовать на пальцах её влагу… Проникнуть в горячую глубину её тела! Это желание стало непреодолимым, когда я привлёк её к себе и сжал в ладони упругий холмик груди. «Вот сейчас», — думал я одурманенным страстью сознанием»…

«Боже», — закрываю я книгу. Да ведь он овладел ею также как Марк тогда мною! Да, по пьяни она приняла его за парня, с которым встречалась. А он? Он ведь тоже был пьян, хоть и самую малость.

Интересно, а Марк всё же выпил тогда? Ну, для храбрости. И он тоже… Вот так! Проникал, гладил, трогал… Везде?

В прошлый раз не вникала в детали интимных моментов. Было неловко! Как будто следить через щель за чужой личной жизнью. Пробежала глазами, и всё. А теперь. Мне охота забыть, перестать фантазировать, думать об этом. О нас рядом с Марком. О Марке… во мне.

Только мысли никак не уходят. Терзают и мучают. Всё, что я помню — обрывки, похожие больше на сон. Но так ли всё было взаправду? Помню ласки, как в книге... Помню, как думала — это Артур. Кажется, даже тянулась к нему добровольно, давала ему себя трогать, ласкать. В полусне. В забытьи. Это было приятно! И шепот, горячий и страстный. Объятия после, и плед.

Перед сном, пожелав родителям спокойной ночи, я долго лежу и никак не могу сомкнуть глаз. Так и хочется ему позвонить сейчас и спросить: «Эта книга про нас?». Ведь ты же писал её, зная и помня. Ведь ты же использовал всё, что дала тебе я...

Позвонить нет возможности. Боюсь, что просто не смогу озвучить того, что готова спросить. А потому, я просто пишу ему в мессенджер. Надеясь, что Марк ещё не спит? Хотя, час уже поздний!

«Привет, я дочитала твою книгу».

Он отвечает спустя пять минут:

«И? Что скажешь?».

Что скажу? Мне много чего есть сказать тебе, Марк. Но я формулирую так:

Марк молчит. Но маячок «в сети», даёт понять, что он всё ещё здесь.

«Дайана бы это ему не простила», — приходит ответ.

«Она и так не простила его!», — я ставлю в конце восклицательный знак. Не простила! А может... Не знаю. О, Господи! Не будь я беременна в данный момент, не носи в себе новую жизнь... Наверное, я бы его ненавидела! Но сейчас не могу. Просто потому, что частица его есть во мне. Он во мне. Как бы мне ни хотелось иного, но это так.

«Но так у неё хотя бы остался ребёнок», — пишет Марк. Господи! Он что, прочёл мои мысли?

Я оставляю смартфон на постели. Как будто — это передатчик, и через него Марк способен услышать всё, что я думаю. Но возвращаюсь к переписке уже спустя пару минут:

«То есть, ты пренебрёг защитой умышленно?».

Нет, пусть ответит! Он просто забыл, или...

«Я рисковал», — пишет Марк.

Ну, и что это значит? Рисковал он! Подумайте, только.

«Почему?», — отправляю, боясь, что он выйдет из сети.

Он в этот раз долго пишет. И я монотонно барабаню пальцем по экрану, не давая ему угасать. Хочу видеть ответ! Чтобы он не надумал его удалить до того, как успею прочесть.

«Я знал, что это не повторится. Я хотел ощутить тебя всю».

Смартфон снова тонет в складках пододеяльника. Фу, боже мой! Гадость какая. Он хотел ощутить меня всю. И зачем я спросила? Противно! Ужасно. Его член во мне...

«Ты жалеешь хотя бы?», — пишу.

Отвечает:

«Жалел, до того, как узнал о ребёнке», и дальше:

«Я так благодарен тебе, что ты его оставила».

Я шумно тяну в себя воздух. Недавно прочла, что закон «подложил мне свинью». Оказывается, что в течение 300 дней после расторжения брака, согласно какой-то статье: «Если ребенок родился от лиц, состоящих в браке между собой, а также в течение трехсот дней с момента расторжения брака, … отцом ребенка признается супруг (бывший супруг) матери, если не доказано иное».

Боже ты мой, даже здесь за меня всё решили. И выбор не так уж велик! Либо Марк, и признание отцовства за ним. Либо Артур, который вообще не имеет к нему отношения. Я много думала. Уж если так, лучше Марк! Он хотя бы его настоящий отец. И, возможно, права была мама, Марк будет хорошим отцом. Мне деньги его не нужны. Пускай просто будет...

Пишу ему:

«Марк, по поводу отцовства. Я подумала, и...».

Сообщение остаётся недописанным и зависает в черновиках, ведь на экране звонок. Не от Марка.

«Лёгок на помине», — смотрю на экран. И, поразмыслив, решаю принять этот поздний звонок от Артура.

Глава 30. Артур

Белка ушла. Мы занимались любовью. Но как-то отстранёно! Я не мог сосредоточиться даже на том, что чувствую. Я весь был обращён внутрь себя.

Потом лежали с ней, и она показывала мне фотографии, которые сделала во время экскурсии. Да, Дубай прекрасен! Но мне, если честно, плевать на него. Завтра день X. Выступление. Остаётся всего-ничего. До обеда ещё пару раз проиграть. И была, не была! Будь, что будет.

— Смотри, а вот мечеть! Она восхитительна! — листанул Белкин пальчик по экрану смартфона.

Только я увидел совсем не мечеть. Точнее, на фоне мечети фигуру Августа.

— А это Август Дворжек? — ткнул пальцем в экране.

Белка замешкалась:

— Да, это он! Представляешь, он тоже там был. На экскурсии.

Я стиснул зубы. Вот уж кому повезло. В том смысле, что «всё своё вожу с собой»! Скрипку взять проще, чем фортепиано. Я бы тоже своё притащил, но не мог. Чёрт, нужно было на скрипку идти в музыкалке! Хоть струнные я не люблю...

— Ну, и как он тебе? — уточнил я у Белки.

Просто хотелось понять, что она думает о нём.

— Обыкновенный, — пожала плечами, — Какой-то, совсем никакой. Я даже лица не запомнила!

— Правда? — я сжал её плечи, — Смотри! А то я заревную.

Белке польстило. Она улыбнулась, лизнула мой голый сосок.

— Моё сердце занято, в нём слишком много тебя.

Я полежал с ней в обнимку. Она как игрушка. Такая же тёплая, мягкая, нежная. Если бы ещё молчала, то цены бы ей не было!

Но Белка стала меня уговаривать, «вдохновлять», как она говорит. Убеждать, что у меня всё получится. Что главное — это не инструмент. А инструментом являются руки. А руки у меня, как волшебные палочки. Итого, десять палочек! Каждую из которых Белка целовала и гладила.

— Давай, сменим тему? — попросил я её.

Она опять начала мне рассказывать про то, как прекрасен Дубай. И планировать наш уик энд. Ведь после концерта у нас будут целые сутки на то, чтобы просто гулять, наслаждаться красотами города. И у Белки уже куча планов на этот один «важный» день.

«Он будет таким», — думал я, — «Если выступлю. А если слажаю, то грош мне цена! И тогда этот день превратится в день казни. Моей собственной казни себя самого». Не знаю пока, к какому способу прибегнуть. Может быть, в море нырнуть? Или прыгнуть вниз с Бурдж-Халифы? Вот это было бы очень красивым концом моей звёздной карьеры...

— Артур, ты меня слушаешь? — вставила Белка.

Мне надоела её болтовня. Пришлось заткнуть её рот чем-то более важным и ценным. Мы снова потрахались. И я её отпустил. А точнее, прогнал.

— Ты уверен? — спросила она на пороге моего номера.

— Да, солнышко, — выдохнул я, — Мне нужно попытаться поспать и как-то успокоиться. А пока ты рядом со мной, мне не до сна.

Она засмущалась, опять потянулась ко мне. Но я отступил:

— Всё! Только сон. Крепкий сон. И никаких дурных мыслей.

— Доброй ночи, любимый! — сказала она, — Если что, я здесь, рядом с тобой.

Оставшись один, я тут же пожалел о том, что сделал это. И чуть не поддался соблазну вернуть Белку в номер. Но это был бы плохой вариант! Она бы, почуяв моё настроение, опять начала убеждать в том, что у меня всё получится. А мне не нужно, чтобы меня убеждали! Мне нужно просто отвлечься. Сам не знаю, на что...

Походил по номеру. Включил телевизор. Думал, матери написать. Но она хуже Белки. Посмотрел их каналы. Даже российский нашёл. Ощутил себя взаперти. В этом красивом, делюксовом номере. Вышел на балкон, посмотрел с него вниз. Ощутил высоту и зарылся обратно.

Я не знал, чем заняться. Спать не хотелось! Слонялся по номеру. Хотел выпить виски из

Долго сидел со смартфоном в руке. И прикидывал, сколько там времени?

Скорее всего, она ещё не спит. Или уже собирается. Если помедлю ещё полчаса, точно будет! Решил позвонить. Нажал кнопку вызова и забарабанил ногой по ковролину.

Чуть не нажал на отбой, но Ульяна ответила. Правда, без видео:

— Слушаю!

Я улыбнулся:

— Привет! Ты не спишь?

Она зевнула:

— Вообще-то уже собираюсь. А что ты хотел?

— Я в Дубае! — помахал я рукой, демонстрируя номер.

Уля на том конце провода восхитилась увиденным:

— Красиво жить не запретишь, Липницкий! Я тебя поздравляю. Чем обязана в столь поздний час? Кстати, а сколько там сейчас времени?

— У нас всего два часа разницы.

— Всего? — усмехнулась она.

— Ну, прости! Я недолго, — замялся.

Ульяна снова зевнула.

— Включи экран, а? — попросил.

— У меня декорации гораздо скромнее, — ответила Уля.

Но видео всё же включила.

Я увидел её на постели. В пижаме. На фоне стены. Слегка сонную, хвост набекрень. Такая милашная! Чёрт...

Даже улыбку не смог скрыть. Правда, Уля её расценила по-своему:

— Что смеёшься? Я дома! Хожу, в чём хочу.

— Нет, классно выглядишь, правда! — поднял я вверх большой палец.

Она усмехнулась и закатила на это глаза:

— Говори, что хотел и отваливай!

— Грубо, — я хмыкнул, — А хочешь, я вид покажу с балкона?

— Ну, покажи! — согласилась она.

Я вышел, правда связь тут же зависла. И всё, что мне удалось показать, это свою искривлённую помехами физиономию.

— Блин, ладно! Я потом тебе фотки пришлю, — обещал.

— Ну, и как там Дубай? Он красивый? — спросила она.

Я пожалел, что не был на экскурсии.

— Да, я не знаю. Я в целом не выходил никуда из отеля. Только в оперу ездил на репетицию.

— Серьёзно? — спросила Ульяна, подозрительно глядя с экрана мне прямо в глаза, — Психуешь?

Я опустился на пол, возле кровати. Она моментально меня раскусила! С первого взгляда, можно сказать.

— Что, так заметно? — оскалился.

— Да у тебя даже глаз дёргается! — рассмеялась она, — Вон, правый, прижми его. Страшно смотреть!

Я заслонил глаз ладонью:

— Так лучше?

— Чего мандражируешь хоть? — уточнила она.

— Да там такое... В общем! Вместо акустического фортепиано у них электронное. А это иное звучание, понимаешь? У меня композиции две будут, целиком моего сочинения, вот они заточены под акустический звук...

— Ой, Артур, не грузи! — перебила она.

Но вместо того, чтобы злиться на неё, я расслабился. Правда! Чего это я? Привык с Белкой про музыку.

— Хорошо, я не буду! Ты как? — перевёл стрелки.

Уля пожала плечами:

— Нормально.

— Мульт смотрел! Высший класс! — похвалил.

— Да, у меня теперь пчёлы повсюду, — сказала она.

— Уль..., - озадачился я, — А можно вопрос? Точнее, даже два. Только честно ответь!

— Ну, тогда дашь на дашь? — предложила Ульяна.

— В смысле? — нахмурился.

— Ты два вопроса, и я тебе два.

— Хорошо, — согласился.

— Ты первый, — пожала плечами.

Я погрыз губу. Облизал её:

— Сколько раз ты спала с Марком Тисманом?

— О, боже, Липницкий! У тебя завтра выступление, а ты думаешь о всякой ерунде! — с укоризной пропела Ульяна.

— Ну, это не ерунда. Мне важно знать правду. У вас с ним были отношения?

— Это уже второй вопрос, — предостерегла она.

— А, прости! — прикрыл ладонью рот, — Ну, так что? Сколько раз?

Она погрустнела:

— Один.

— Показания сходятся, — хмыкнул.

— Показания? Это допрос?

— Сразу два вопроса подряд, — поймал я её, ткнув пальцем в экран.

— Не считается! — вскрикнула Уля.

— Ну, хорошо, теперь ты, — приготовился я отвечать.

— Как погода в Дубае? — улыбнулась она.

Я сдвинул брови:

— Серьёзно? Это всё, что тебя волнует? Больше ничего не хочешь спросить?

— Например? — уточнила она.

Я даже не знал, что ответить. Например... О любви. И о нас. О моих чувствах к Бэлле. Неужели, ей так безразлично всё это? Обидно как-то!

— Ты всё ещё любишь меня? — вырвалось.

Уля хмыкнула:

— Нет.

— Вот так просто? Нет? И всё, — не поверил.

— У меня созрел второй вопрос! Я на твоих два ответила, — не удостоила Уля моих заявлений.

Я сдался:

— Давай!

— Только ты помнишь? Не врать! — уточнила она.

— Да, конечно, я помню, — сказал опечалено. Не врать! Значит, она не врала, когда сказала мне, что не любит?

— Ты с Бэлой в Дубае? — спросила Ульяна.

И я растерялся. Первой мыслью было соврать и сказать, что один. Но она бы поймала меня на вранье! Слишком явно.

Кивнул.

— Всё понятно, — вздохнула Ульяна.

— Она живёт в другом номере, — почесал бакенбарды, — Я имею ввиду, мы здесь не как пара, а как компаньоны, друзья.

— Не нужно оправдываться, Артур, — осадила Ульяна, — Я всё понимаю! Ты теперь человек свободный и волен делать, что хочешь. Ведь мы же для этого и развелись?

Я сполз ниже, чтобы дотянуться к холодильнику. Он в номере маленький, и бутылочки тоже маленькие. На дверце стоят.

— Эй, ты что? Это что? — Ульяна приблизила камеру, отчего её рот стал большим и ложбинка над верхней губой стала ближе.

— Это виски, детка! Ред Лейбл! — продемонстрировал я мини бар, — Тут у меня целый выбор элитных напитков.

— Артур! — строго сказала она, — Поставь обратно.

— Чего? — недопонял.

— Я сказала, бутылку обратно поставь! — настояла Ульяна.

— Я заснуть не смогу, — я признался, — Волнуюсь!

— Ну, оно и понятно, — сказала она, — Только этим ты сделаешь хуже.

Я раскинул в стороны колени и поставил смартфон на полу, подпирая ногой:

— Я слажаю, Ульян! Всё накроется медным тазом. И моя карьера, и все мои планы на жизнь.

В груди защемило от боли. Она сейчас там, далеко-далеко, за тысячи километров отсюда. А я почему-то хочу оказаться там с ней, а не здесь...

— Успокойся, Артур! Ты же знаешь, что это не правда. Всё будет нормально. Представь, что ты в зале один.

— Один, ну да, — усмехнулся, — Там знаешь, какой залище? Парижский по сравнению с ним, как пипетка.

— А ты глаза закрой и представь... Я не знаю! — Ульяна задумалась, — Помнишь, квартиру, где мы познакомились? Ту, где стоял этот старый рояль?

— Где я Шопена играл, а ты плакала?

— Я не плакала! — воспротивилась Уля.

— Ты плакала, — выдавил я.

— Ну, немного всплакнула, подумаешь, — хмыкнула, — Помнишь?

— Конечно, я помню, — сглотнул подступивший комок.

— Ну, вот! Представь, что ты там. И вокруг никого. Ты один...

— Я с тобой, — перебил.

— Хорошо, если тебе так комфортнее! — согласилась она, — Вот закрой глаза прямо сейчас и представь.

Я закрыл глаза, сию же секунду представив себя за роялем в той комнате. Господи! Будто

— Представил? — спросила Ульяна.

Я молча кивнул. Не было сил говорить. Только мысли и образы. К чёрту Дубай! К чёрту всё. Вот бы вернуться туда, в это прошлое.

— Ну, вот, — прозвучал её голос сквозь дымку воспоминаний, — Теперь играй, как будто ты в этой комнате совсем один.

— Я с тобой, — повторил, — Я хочу, чтобы ты была рядом.

— Я рядом Артур, — отозвалась она, — Сыграй для меня? Завтра, ладно.

— А ты будешь смотреть? — улыбнулся я, не открывая глаз, не желая отпускать это видение, — Нас будут по Mezzo показывать. Прямая трансляция. Будешь?

— Ой, надо у папы спросить, у нас есть, или нет, — отозвалась Ульяна.

— Его можно включить в интернете, — ответил с надеждой, — Обещай мне, что будешь смотреть?

Ульяна вздохнула:

— Обещаю! Артур... всё, я спать.

— Подожди, — распахнул я глаза.

— Ну, чего ещё? — раздражённо ответила Уля.

— Я просто..., - увидев её, улыбнулся, — Хотел ещё раз на тебя посмотреть.

— Посмотрел? — уточнила.

Кивнул, наслаждаясь увиденным. Ульяна стянула резинку с волос. Они окружили лицо пышным облаком. Я сглотнул:

— Я люблю тебя, Уль.

— Ой, Артур, прекрати, — устало зевнула Ульяна, — Скажи это Бэлле своей, хорошо? Всё давай, ни пуха тебе, ни пера завтра вечером!

— К чёрту, — успел я ответить ещё до того, как она отключилась.

И теперь продолжаю сидеть, глядя в пол...

«Я люблю тебя, Уль», — повторяю уже сам себе. Я люблю тебя очень! Я такой долбаёб, что тебя потерял.

Глава 31. Бэла

Без Артура одной в этом номере пусто и грустно. Я выхожу на балкон и вдыхаю пропитанный жаром, Дубай. Он нуждается во мне, безусловно! Но сейчас ему нужно побыть одному. Я должна отнестись с пониманием. Я должна чувствовать его потребности и следовать им.

Евке звонить не охота. Она итак уже закидала меня сообщениями! В мессенджере ещё осталась переписка с дядь Сашей. Последнее, что мы писали друг другу, это поздравления с новым годом. Да и то, обменялись открытками только! Он предлагал мне увидеться, но я отказалась. Сама не знаю почему. Раньше думала, что из-за мамы. Боль мешает. А теперь понимаю, что стыд.

Просто он жил вместе с нами так долго. За мамой ухаживал, когда она болела. Они были с ней не расписаны. И Евка ему пригрозила судом, если он не уйдёт. Евка очень боялась, что отчим станет претендовать на долю в квартире. А он бы не стал, мне так кажется. Слишком честный.

Дядь Саша ушёл, безо всяких претензий. И теперь мне неведомо, с кем он живёт.

Я набираю его на свой страх и риск. Совершенно не надеясь, что он отзовётся. Но дядь Саша берёт трубку сразу. Он такой же, как был! Хотя с момента смерти мамы прошло уже несколько лет. Круглолицый, заросший. Дрожащей рукой поправляет очки.

— Бэла, — улыбка трогает пухлые губы.

— Здрасте, дядь Саш! — говорю, ощущая, как сильно скучала по этому человеку. Почему не звонила ему? И не виделась с ним? Потому, что боялась, сестра будет против.

— Вы не заняты? — робко бросаю. Столько времени... Мы с ним чужими друг другу не стали. Но и родными наверное, быть перестали. А кто мы друг другу теперь?

— Нет, что ты, девочка! Я для тебя найду время всегда, — отвечает он, глядя в экран.

— А вы где? — вопрошаю. И вижу на заднем плане окно, вроде как первый этаж.

— Я дома у себя, — отвечает он, обводя смартфоном убранство маленькой кухни, — Вот, мне друг за бесценок продал, частный дом у него. Много здесь нужно менять. Ну а чем мне ещё заниматься на старости лет?

— А как же ваша дочь с внуками? — хмурюсь я, вспомнив, куда он планировал съехать.

Дядь Саша уклончиво машет рукой:

— Да господь ей судья!

— Вы поссорились? — предполагаю я.

— Мы с ней и не мирились. Я же ушёл от них тогда к твоей матери, так дочка меня ненавидит с тех пор.

Он вытирает слезу, он всегда был таким, очень слабым...

Вспоминаю, как он уходил, заверяя меня, что всё будет хорошо! Как дарил мне подарки на праздники. И называл меня «белый Бим, чёрное ухо», по-отцовски трепля за ушком.

Боль настигает так резко. И я ощущаю, как слёзы туманят глаза:

— Вы простите меня, дядь Саш, — произношу я дрожащим голосом.

— Эй, ты что, девочка? Да за что мне прощать тебя, а? — восклицает он.

— За всё, — я шепчу, прикрывая глаза.

— Прекрати! Ты ни в чём не виновата передо мной, слышишь?

— Я должна была сделать хоть что-нибудь...

— Господи, что ты могла? — он вздыхает, — Я не серчаю на Еву, ей было так надо. А значит, так тому и быть. Да и нет худа без добра! Погляди, какой у меня здесь уют?

— Вы один там живёте? — рискую спросить.

— Я? Живу-то один, но приходит ко мне одна женщина. Знаешь, никто не сравнится с твоей матерью. Мать твою я любил! А теперь...

Мы говорим о нём, о его новой жизни за городом. О старости, которая подкралась незаметно. О пенсии, которую он получает исправно. А ещё о собаке, которую он недавно завёл.

— Дядь Саш, — совершаю попытку дознаться, — А мама никогда не говорила вам, кто мой отец?

Он вздыхает:

— Нет, девочка. Я и не спрашивал! Знал, что больно ей об этом говорить. Вероятно, любила его очень сильно. А я лихо будить не хотел.

— Жаль, — улыбаюсь с печалью.

— А ты-то как там? Ты где? — он надевает очки, приближает к экрану лицо.

Я говорю ему, где я. В Дубае. Делюсь новостями и чувствами. Дядь Саша кивает:

— Я рад за тебя! Вот только скажи мне, — взволнованно щурится он, — Этот скрипач твой...

— Он пианист, — поправляю.

— Ой, прости! Пианист. Так он любит тебя?

— Да, Артур очень любит меня, — улыбаюсь, — Мы скоро поженимся!

— Ну, это самое главное! — выдыхает дядь Саша, — Очень трудно жить с тем, кто не любит. Вот я хоть любил твою мать, но всегда ощущал, что в сердце у неё другой человек. И тяжело мне было от этого. И горько.

— Нет, Артур не такой! — возражаю, — Он искренний!

— Ну, хорошо, — отвечает дядь Саша, — Я очень хочу, чтобы ты была счастлива, девочка. Жизнь коротка, чтобы тратить её на того, кто тебя не достоин. Ты очень ранимая, добрая! Я... Я всегда это знал. И скучал по тебе!

Мои губы дрожат. И охота

— Я тоже скучаю по вам, — говорю.

— Когда вернёшься, в гости приходи! — зазывает с улыбкой, — Я тебя с Бимкой своим познакомлю! Эй, Бим? Спит, наверное.

— Белый Бим, чёрное ухо? — смеюсь.

Дядь Саша кивает:

— Хотел, чтобы рядом был кто-то родной.

Я вытираю слезу со щеки:

— Я приду, обязательно.

Мы прощаемся. Он говорит, что посмотрит трансляцию. Я напоминаю ему, что Артур — пианист.

— Доброй ночи, дочка! — произносит дядь Саша.

— Доброй ночи, пап, — вырывается то, что всегда не решалась сказать.

Вижу, как рот его плотно смыкается, губы дрожат. Он кивает с улыбкой, пытаясь скрыть слёзы. А я нажимаю «отбой».

Нужно будет непременно познакомить его с Артуром. И Еву с Артуром. И всех помирить! Пускай хоть на свадьбе моей не враждуют. И в счастливейший день в моей жизни побудут семьёй...

В дверь стучат. Я подрываюсь! Мечусь по номеру. Это Артур! Это он. А у меня так не убрано. Вещи валяются. Ещё со вчера, когда я исступлённо искала кольцо. Даже табличку на двери повесила, чтобы уборка в мой дом не пришла.

— Я сейчас! — кричу.

И открываю ему, чуть запыхавшись. Но улыбка сползает с лица. Это не он. Это Август. Тот самый скрипач из Чехии.

Я удивлённо смотрю на него, позабыв, что халат нараспашку. Он деликатно отводит глаза от кусочка пижамы, который торчит.

Запахиваюсь и крепко держу на груди махровые полы халата.

— Август? — вопрошаю.

— Добрий вечер, Бэла! — кивает учтиво, — Простить меня за столь поздний стук в дверь. Я забилъ! Я вчера обнаружить один важный вещь, на сидении после экскурсия. Вероятно, он ваш?

Август разжимает кулак. На ладони кольцо. Я смотрю на него и не верю:

— О, господи!

— Это же ваше кольцо? — уточняет.

Но вместо ответа я уже не могу сдержать слёз. Я не верила, что увижу его ещё раз. А оно вернулось ко мне! Вернулось...

— О, Бэла, не плачте, пожалуйста!

Я хочу его взять, только пальцы дрожат. Тогда Август сам, улыбаясь, берёт мою руку. И одевает кольцо, не на средний, куда оно в самый раз, а на безымянный палец, где оно чуть большое.

— Просторный слегка. Его нужно шуть-шуть подогнать по размеру! Самую малость. Чтобы не терялось больше, — улыбается Август и всё ещё держит в руке мои кончики пальцев. Те остро пульсируют. То ли от близости этой чужой, незнакомой руки. То ли он тяжести вновь обретённого счастья.

Глава 32. Артур

Как-то смотрел передачу. В Малайзии есть такой сад. Светлячков. Туда людей возят экскурсии. Трудно представить! Кромешная ночь, а на фоне почти непроглядной темноты зажигаются сотни огней. И мерцают...

Вот и зрительный зал театра Оперы сейчас очень сильно похож на него. На этот заповедник. Где вместо светлячков в темноте сидят люди. Я — третий по счёту артист на сегодняшний день. Дворжек уже «отмучился», выступил! Я слушал его, закрыв глаза. Пытался отвлечься. Не думать, как буду играть.

С этим роялем, который стоит там, на сцене, мы вроде нашли компромисс. Я простил ему сухость и сдержанный отзвук «компьютерных» нот. А он сделал вид, что не слышит ругательств, коими я покрывал его, когда что-нибудь не удавалось. Теперь поздно думать, как будет. Уже ничего не исправить! И буду играть, как решил.

Где-то там, на балконе, в ВИП зоне, невидимой для простых людей, сидит шейх Дубая. Он здесь, он пришёл! Наверно, с супругой. А, может, с супругами? Жаль, что в нашей религии нет многожёнства. А я бы завёл две жены. И тогда не пришлось бы ни с кем расставаться. И сердце делить пополам...

Бэла сказала перед тем, как оставить меня за кулисами:

— Я горжусь тобой, милый!

Её поцелуй был особенно страстен и сладок. Дворжек, глядя на нас, усмехнулся. Он-то без группы поддержки! Один.

Я стою и пытаюсь настроиться. Делаю разминку для пальцев: «Раз-два! Раз-два!». Безымянный на правой руке до сих пор сводит слегка, отморозил, наверное. Надо же! Когда с Тисманом дрались в сугробе.

Отгоняю все прочие мысли. Про Улю. Про Тисмана. Бэлу. Ребёнка. Отец! Я надеюсь, ты видишь меня? Никогда не просил ни о чём. А сейчас обращаюсь к тебе за поддержкой. Если ты там, помоги. Я прошу...

— Prize-winner of international competitions, Honored Artist of Russia, soloist of the Kaliningrad Regional Philharmonic named after Evgeny Svetlanov, Artur Lipnitsky! — повествует английская речь. Это всё обо мне. Это мой звёздный час. Он настал. И я, в свете ярких софитов, в наглаженном смокинге, бабочке, туфлях, что блестят ярче всех вместе взятых витрин, выхожу на огромную, светлую сцену...

Зал не видно. Лишь «сад светлячков». Он огромен! Я, выйдя в центр сцены, отвесив им долгий поклон, слышу сдержанный отзвук оваций. Ободрительный гул! Они ещё не знают, стою ли я большего, или нет. Но приветствуют артиста на сцене.

Каждый из нас волен что-то сказать. Либо в знак уважения. Либо...

Я набираю в грудь воздуха.

— I am happy to be performing on this great stage today! It's an honor for me. I would like to thank the organizers of the festival for this opportunity. Two symphonies will be performed for you. The composer is Arthur Lipnitsky (Я счастлив сегодня выступать на этой великой сцене! Для меня это честь. Выражаю благодарность устроителям фестиваля за эту возможность. Для вас прозвучит две симфонии. Композитор Артур Липницкий).

Первую часть своего выступления я играю топорно, слегка механически. Но затем, перестав концентрировать зрительный ряд, закрываю глаза. Я всё знаю! Я знаю наизусть эти ноты. Зачем мне смотреть на них?

Как там сказала Ульяна? Нужно представить, что я здесь один. Нет, не здесь! Я в той комнате, в юности. В прошлом. Просторная. Может, гостиная. Может, столовая? Чья-то квартира. В ней — пыльный рояль.

Как сейчас вспоминаю, как я вытирал его крышку. Как стряхивал с пальцев налипшую пыль. Как уселся за клавиши. Понял, что звук может быть не настроен. Но тот инструмент, он был тонок и чист. Наверно, поэтому Уле понравилось, как я играл? Наверно, поэтому до-диез минор Фредерика Шопена, получился таким пронзительным?

Я представляю её... В уголке, возле стенки. Не знаю, как я умудрился заметить её среди прочих? Но Уля стояла, как будто и впрямь была там одна. Все говорили о чём-то, шептались. Они обсуждали меня.

Тогда, играя Шопена, я твёрдо решил, что её разыщу. Даже если уйдёт, я спрошу у кого-нибудь, кто она? Девушка в брюках и кофточке. С пышным облаком русых волос, плотно забранных в хвостик. Девушка, чьи слёзы в тот раз вдохновили меня. Я играл не для них. Для неё. И сейчас я играю для Ули.

Всё, что было между нами. Вся боль и всё счастье. И каждый миг нашей жизни, каждое касание наших рук, наших губ, наших тел, наших взглядов. Каждый твой смех, каждый твой вздох, каждый взмах твоих ресниц и капелька слёз на щеке, и дрожь в голосе...

То, как ветер играет в твоих волосах, как ты смеёшься, глядя на небо. И солнце золотит веснушки на твоей светлой коже. Твоя рука в моей руке, и звук шагов по мостовой. Запах, которым пропитан весь воздух. Тот воздух, которым мы дышим с тобой на двоих! И дрожание плеч, в миг, когда я тебя обнимаю. И пульс, что стучит у меня в груди. Отзвуки первой весенней капели. А сколько их было, ты помнишь? Капель, жарких дней, наших лет, наших общих рассветов...

Тот Париж... Город НАШЕЙ любви. Он таким и останется. Ты знаешь, а я ведь скачал тот альбом. Ты любила её, эту группу. Ты пела всё время! А я, как дурак. Я всегда говорил: «Замолчи». Не молчи, Уль. Спой для меня, а? Сейчас так охота услышать твой голос.

Ведь я тут один, совершенно один в этом зале. В этом тёмном саду. Мне так страшно! Так странно. Так хочется, чтобы вон там, в уголке этой тёмной, заветренной ниши, увидеть фигурку. Твою. Эй, Ульяна, ты плачешь? Не плачь. Я прошу. Сколько же боли, немыслимой, я причинил тебе. Сможешь ли ты простить меня когда-нибудь?

Знаешь там, в одной из твоих песен, были такие слова. Я сделал всё, как ты сказала. Я слушал слова! Я услышал, Ульян. Я их понял. Я их даже запомнил, ты веришь? Особенно, эти. Я выучил их наизусть:

— Протяни навстречу руку, Не грусти об этом дне, Обещает нам разлуку Стайка листьев на окне. Улетаем друг от друга В яркий мир волшебных дней. Закружит цветная вьюга, Но я, сама, не зная, По тебе скучаю... Без тебя нет меня, Ты волнуешься зря, Заблудись в моих снах, Улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя И для меня не секрет, Без меня тебя тоже нет.Без тебя... Без тебя! Без тебя. Меня нет. Меня нет. Меня. Нет.

Мои пальцы уже доиграли. Я не знаю, сколько времени минуло. Час, или меньше. Но я непрерывно играл. Словно так хотел вывернуть сердце и вытряхнуть боль из души. Я продолжаю сидеть, глядя на клавиши. Пальцы мелко дрожат. Из-за слёз я не вижу ни нот, ни всего, что вокруг. Закрываю глаза. Только ты перед мысленным взором. Улыбка. Дыхание. Взгляд...

Уля, прости! Ну, прости, если сможешь. О, господи, больно! Так больно. Прости...

Аплодисменты, как всполохи света, как вспышки, рождаются издали. И вот их всё больше, и больше! И оглушительный шквал, как лавиной, терзает меня. Я вынуждаю себя подняться. Обратиться к ним. Они же мне хлопают. Ждут. Но слова эти душат меня. Я хочу им сказать. Я хочу их сказать всему миру. Тебе. Ведь ты смотришь? Ведь ты обещала смотреть...

Подойдя к микрофону, я жестом прошу их дать шанс. Овации медленно, но утихают. И когда в зале, в огромном, гигантском саду, воцаряется почти абсолютная тишина... Я говорю в микрофон:

— I dedicate my performance to the woman I lost. Forgive me if you can! (Я посвящаю своё выступление той женщине, которую я потерял. Прости меня, если сможешь!).

Сделав шаг назад, я кланяюсь зрителям. И зал снова, на сей раз, кажется, даже сильнее, кричит, аплодирует. На первых рядах, вижу, люди встают... Но мне нет дела до них! Я, махнув на прощание, торопливо иду за кулисы. И уже за кулисами, прислонившись к стене, впившись пальцами в ткань, я рыдаю. Рыдаю отчаянно, глухо. Как будто жизнь кончилась. А сердце осталось на сцене. Как будто внутри пустота.

Глава 33. Ульяна

Этим вечером у нас, как в детстве, все в сборе. Даже Юрка пришёл! Отец, щёлкая пультом, сидит на своём любимом кресле. Мама таскает закуски на стол. С моей стороны стоят фрукты и сок. А с Юркиной — всё самое вкусное. Солёный арахис, попкорн и сухарики.

— Пап, дай сюда! — Юрка берёт у него пульт.

— Сказала же, сто двадцать пятый канал! — встревает мамуля, — Я в интернете смотрела.

— Ну, мам, в интернете он сто двадцать пятый, а у вас в телевизоре тридцать шестой, — брат наконец-то находит.

Mezzo я помню. В доме Липницких он часто звучал. Представляю, как Ида сейчас нервно заламывает руки, в ожидании выступления её несравненного отпрыска. Я не заламываю, я просто жду. Обещала, значит увижу! Отец ещё ничего, стойко терпит. Хотя, я знаю, что по его любимому каналу сегодня идёт детективный сериал.

А мама противится:

— Ой! Неужели вот ничего другого нет по телевизору, а? Вон, на Мосфильме «Москва слезам не верит» уже началась!

— Мам, ты эту Москву свою ещё сто раз посмотришь. А это прямая трансляция, — говорю я.

— И что? Не будь там твоего Липницкого, ты бы её смотрела, эту трансляцию? Нет!

Она садится, скрестив на груди руки. Я же молчу про ночной разговор. Не хочу нарваться на косые взгляды родни. Узнай даже Юрка, что я — вдохновитель, точнее, психолог Артура, осудит. Ну, а что мне было делать? Трубку бросать? Человек перед важным событием. Ему тяжело. Не хватало ещё стать причиной провала.

Мы смотрим, не слушая. Обсуждаем Юркину новую пассию. И то, когда он её приведёт. Юрка говорит, что ещё слишком рано знакомить. Неясно, как сложится! Мать говорит, что им нужно скорей пожениться и родить ещё одного.

— Пускай вон Улька сначала родит! Куда тебе столько внуков? — Юрка хмыкает в мою сторону.

А я всё никак не могу найти позу удобную. Наконец-то вытягиваю ноги, кладу их на Юрку. Тот с радостью их принимает, щекочет и жмёт.

Когда в комнату входит Моцарт, манерно помахивая хвостом, и садится в наш дружный рядок, то по Меззо как раз объявляют Артура.

— Па, сделай погромче! — прошу.

— Ой, ну-ка, дай

Юрка хмыкает:

— Мажор, блин!

Расслабившись, я смотрю на Артура. Который выходит и кланяется зрительному залу. Да, сцена большая. Представляю себе, сколько там народу сейчас на него смотрит. Подумать только! Прямо сейчас он — в Дубае на сцене, во фраке. А я — на диване, в России, в пижаме с зайчатами. И всё это вместе ну никак не стыкуется в моей голове.

После его звонка ночного, после признаний в любви... Я с удивлением, и, наверное, с какой-то радостью даже, обнаружила внутри у себя... Не пустоту, нет! Какое-то странное чувство. Так бывает, когда возвращаешься в место, где ты был счастлив. Где прошли твои лучшие годы. И ходишь по улицам, видишь дома. Только те изменились неявно. И ты изменился. И тебя настигает какая-то тёплая грусть. Не холодная, именно тёплая! И ты вспоминаешь себя. И всё то, что было так важно в те годы.

Прошло ещё так мало времени. Но уже столько всего изменилось во мне. Я скоро стану мамой. Нашего с Марком ребёнка. Это невероятно и здорово! К слову, я так и не написала ему про отцовство. Ведь я же согласна. Пусть будет отцом...

Между тем Артур, усевшись, как он обычно это делал, заносит руки над клавишами и, на мгновение застыв, начинает играть. Я слушаю, как он играет. Поначалу расплывчато, словно ищет чего-то. Затем, отыскав, начинает вести.

Все застыли. И даже мама молчит. Юркины руки лежат на моих щиколотках, даруя тепло.

А я? Нет, не плачу. Хотя, сердце сжимается больно и горестно! Словно птица готовится взять высоту. Я грущу, улыбаюсь сквозь бурю нахлынувших чувств. Я любила тебя, мой непризнанный гений. Я любила тебя и люблю.

Когда Артур прекращает играть, то я уже знаю, овации будут звучать очень долго. Отец издаёт тяжкий вздох. Юрка хмыкает. А мама, на удивление всем нам, рыдает:

— Вот гад! Всю душу мне наизнанку вывернул!

Но это не всё. Я говорю ей:

— Тшшш! Он что-то хочет сказать?

Подойдя к микрофону, дождавшись пробела в овациях, он говорит по-английски.

— I dedicate my performance to the woman I lost. Forgive me if you can!

В отличие от родителей, мы с Юрцом знаем английский. Я так точно! Поездила вместе с Артуром. «Dedicate» — посвящать.

«To the woman I lost» — растерянно думаю я. И добавляю с усмешкой:

— Forgave, (Простила).

— Интересно, о ком это он? — хитро щурится Юрка.

Я пожимаю плечами:

— Да кто ж его знает? О ней, может быть, — хотя, знаю, что он обо мне.

Мама, вытерев слёзы, толкает Юрца:

— Что он сказал, а? Немедленно переведи мне, я должна знать!

А папа, зевнув, уточняет:

— Ну, так что? Теперь можно включать детектив?

Я тянусь к тумбочке:

— Юр, дай мне смартфон!

Получив свой гаджет в руки, включаю экран. В переписке с Артуром последний звонок. Я выбираю из смайликов аплодисменты и шлю ему их. Чтобы знал. Я была там! Я видела. Он был прекрасен. Играл, словно Бог на Олимпе. И пускай я уже не на этом Олимпе, меня потеснила другая «Богиня любви». Но я не жалею об этом. Желаю ему быть успешным. Найти свою ноту, и плыть.

Куликов присылает:

«Идём в кино послезавтра? Я взял места для поцелуев».

«А купишь попкорн?».

«Я куплю тебе всё, что захочешь», — обещает он.

«А что хоть за фильм?», — уточняю.

«А какая разница? Ты всё равно не увидишь, чем кончится», — он подмигивает мне, и шлёт поцелуй. Намекая, что нам будет с ним не до фильма.

Поцелуев мне мало! Если только таких... ниже пояса. Но не в кино же? Хотя... Почему бы и нет? Ох, когда я рожу? Ведь до секса ещё как до неба. Дождётся ли он? Или тоже сбежит?

Мне не хочется думать об этом. Все мысли в моей голове заместила одна. Я скоро рожу! Я буду держать на руках своего малыша. Он будет нуждаться во мне, будет так беззащитен. А я ему дам всю себя.

Глава 34. Бэла

Я сижу на скамье. В ресторан меня не пустили. Там пускают только участников фестиваля, а у меня даже бейджика нет! Артура тоже нет. Он куда-то исчез. Я обыскала всё, была всюду. Но он как будто сквозь землю провалился. Мне страшно! В гримёрке осталась его одежда. И я обнимала её.

А сейчас я сижу на террасе, на крыше. Думала, может, отсюда смогу различить его фигуру? Но там, внизу, так много людей. Они всё выходят, и выходят. Я, кажется, видела шейха! Он сел в лимузин. Какие-то звёзды, селебрити. Просто красиво одетые люди. И я в белом платье, в туфлях и с рубашкой Артура в руках. Как невеста, жених у которой сбежал.

Нет, конечно же я не надеялась услышать со сцены Дубайской оперы предложение руки и сердца. Я ведь не настолько наивна! Он что-то сказал в самом конце. Я не знаю английского. Может быть, он говорил про меня? Только где же он теперь? И почему меня бросил?

Шпиль Бурдж-Халифы сияет, как верхушка новогодней ёлочки. Помню, в детстве у нас была такая, с заострённым концом. В ресторан входят люди. Мужчина, который меня не впустил, равнодушный, как робот! Хотя, денег у меня всё равно нет. Наверное, даже на кофе не хватит?

Я вздыхаю, смотрю в небеса. Звёзд не видно. Словно город затмил их своей красотой и сиянием. Он играл… Боже, как он играл! Я внимала и плакала. И думала, что я не достойна его. Не достойна быть здесь вместе с ним. Даже в качестве Музы.

Вытираю слезу. Милый, родной, мой единственный, где же ты, а? Отзовись! Я прошу…

Сзади слышится голос, я резко вдыхаю. Артур? Нет… Всего лишь скрипач, Август Дворжек.

— Бэла, ви тут? — произносит.

— Вы не видели Артура? — бросаюсь к нему.

— Я думать, он с вами? — хмурит брови скрипач.

Я мотаю головой, прижимая к пылающим скулам ладони:

— Я не знаю, где он! Я всё обыскала. Он куда-то исчез! Но куда?

— Не волновайтесь, Бэла! Он вернуться. Он вероятно, испытивать стресс, — Дворжек становится рядом со мной. Вдохнув полной грудью, он улыбается так ободрительно, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.

К ночи тянет прохладой. И я решаю набросить рубашку Артура. Словно он обнимает меня! Отчего в глазах слёзы. И трудно скрыть то, что я чувствую в данный момент.

— Ви не хотеть

Я пожимаю плечами:

— Не знаю! А если вернётся Артур? Я думала, здесь караулить его. Сверху видно.

— Он сам найти вас, поверьте! Вам нужно немного расслабиться, Бэла. Доверьтесь, прошу вас! Идём? — предлагает свой локоть.

Мимо охранника я прохожу, косо глядя. Доля гордости есть в том, что я не одна. Внутри много людей. Миллионы акцентов! Немецкий, француский, английский, арабский, сливаются в трудный, космический гул. Я пугливо цепляюсь за локоть Дворжека. Словно он — единственная ниточка в этом мире, способная вывести прочь. Отпущу, потеряюсь, не выберусь…

— Вон там, вам нравиться? — указывает он рукой в сторону, где один маленький столик свободен. Как будто специально для нас.

Я киваю:

— Конечно.

Меня бьёт вполне ощутимая дрожь. И рубашка Артура сползает с плеча. Дворжек ловит её, помогает присесть.

— Я сейчас позову офицьянта!

— Подождите, — цепляю его за рукав, — Не бросайте меня, я прошу! Давайте пока посидим?

— Хорошо, Бэла, я здесь, не волнуйтес, — придвигает он стул, чтобы сесть ко мне ближе.

— Август, — обращаюсь к нему, — А вы слышали, что он сказал в самом конце?

— Артур? — уточняет скрипач.

Я киваю.

— Ммм, — он хмурится, словно пытаясь припомнить, — Кажеться, что-то было,— делает он ударение, — Я не слышать, уви! Бил за кулисой уже.

— Жаль, — опускаю я голову, прячусь в рубашку Артура, как будто ищу защиты в ней от окружающего мира. Это — чуждый мне мир! В нём нет никого, кроме Дворжека, кто хоть чем-то способен помочь…

Неожиданно он, словно что-то увидев внизу, на полу, нагибается. На широкой ладони увядший цветок. Это калла? Не верю глазам! Это калла.

Пальцы Августа скользят по цветку, словно пытаясь вернуть его к жизни. Он подносит ко мне «бездыханное тело». Как странно! Я думала здесь не бывает таких. А иначе бы точно купила Артуру букет и вручила. Хотя… Здесь не принято. Разве что, после? А после Липницкий исчез…

— Как жалъ, — говорит с ноткой горечи Дворжек, и держит несчастную каллу так бережно, словно живой организм.

— Да, — еле слышно шепчу, но боюсь прикоснуться. Как будто не калла, а я у него на ладони. Покинутый всеми засохший цветок.

Дворжек ведёт по цветку указательным пальцем. А мурашки по телу бегут у меня…

— Его уронили на землю, — констатирует он очевидную правду, — Как считаете, Бэла, его есчё можно спасти?

Глава 35. Артур

Я плохо помню, как вышел наружу из здания. И как шёл сюда. Только здесь хорошо. Тут спокойно! Нет этой безумной толпы. Нет машин. Есть бордюр, низкорослая пальма, и лавочка. Вот на ней и лежу, глядя вверх, в бесконечное тёмное небо.

Наверно, лежать мне не долго? Скоро приедет патруль. Здесь, в этом городе, много чего нельзя делать. Нельзя курить, например! Нельзя сквернословить. Нельзя вот так просто лечь и лежать, глядя вверх. Слоняться без дела нельзя. Здесь всё наказуемо. Так скорей бы отсюда свалить!

Это было… Не знаю. Как смерть! Словно я на мгновение умер. Теперь отпускает. И пальцы уже не дрожат. И в голове по чуть-чуть проясняется.

Рядом скользит чья-то тень.

«Вот и всё. Полежал», — разочарованно думаю я и готовлюсь платить штраф, в лучшем случае. Но это не полисмен. Или как их тут звать? Это… девушка. Лет двадцати, с виду. Волосы длинные, с прядями яркого цвета. Одежда, конечно… Атас! Рваные джинсы, дырки в которых стянуты крупными булавками. Кофта с такой бахромой, что та тянется следом по полу. И кроссовки на очень высокой подошве.

«Игоряхе бы точно понравилось», — думаю я, изучая её притязательным взглядом.

— Между прочим, за бомжевание штрафуют! — и голосок у неё подобающий внешности, дерзкий.

Я сажусь по-турецки на лавку:

— А с чего ты взяла, что я бомж?

Она изучает меня недоверчиво:

— Н-да! На бомжа не похож.

Свой пиджак я повесил на спинку. Рубашку расстегнул, рукава закатал до локтя. Бабочку снял. Как и туфли.

— А за вот такой стрёмный вид не штрафуют? — хмыкаю я, оглядев незнакомку.

— А чё это стрёмный? Нормальный видос! Между прочим, стиль панк. Ничего ты не рубишь! — она садится на лавку, задрав одну ногу. Из рюкзака, что стоит на земле, вынимает бутыль.

— Это пиво? — смеюсь.

— Ага, будешь? Это нулёвочка, если что! Просто пить охота, блин. Жара запарила! — делится девушка.

— Так, по-моему, штраф за распитие всяких напитков, — пытаюсь припомнить.

— Ага, и за жратву в неположенном месте, — кивает она.

— Как вы живёте тут, я не пойму? Это просто ужасно! — усмехаюсь.

— Да нормуль всё! Если бабло есть, жить можно, — машет девчонка.

— А у тебя оно есть? — щурюсь я.

— Ну, типа того! — отвечает, — Родаки спонсируют. Папка крутой бизнесмен! Мать и я у него на подсосе.

«Ну мать-то в прямом смысле слова», — замечаю уже про себя.

— Понятно! Живёшь тут? — бросаю.

— Ага! — говорит, отхлебнув, — Переехали вместе с приёмными.

— В смысле?

— Ну, — отвечает она, подобрав под себя и вторую ногу, — Я приёмная дочь, из детдома. Меня маленькой взяли, сюда привезли. Тут и выросла, в общем!

— Ну, ничего себе так, биография, — хмурюсь. И не знаю, сочувствовать ей, или нет.

— Ну, а ты чё тут делаешь? Турик? — интересуется девушка.

— А…, - я смотрю себе за спину, туда, где остался концертный, — Я тут выступаю. На фестивале классической музыки.

— Фу! — она кривится, — Так ты что, музыкант?

Я киваю с усмешкой:

— Странная реакция!

— Да мой отец музыкантом был тоже. Я не помню его, если честно, вообще!

— В смысле, реальный отец, настоящий? — пытаюсь я вникнуть.

— Ну, да! Какой настоящий? Настоящий — это тот, кто вырастил. А не тот, кто зачал и урыл!

— Бросил, что ли?

— Да он не бросал, если честно, — она достаёт бутерброд, предлагает мне, — Будешь?

— Неа, спасибо, не голоден, — хмыкаю я.

— Он, короче, женатиком был. А мамка моя молодая совсем! Она в него так влюбилась. Жила в другом городе, а он на гастроли к ним приезжал.

Я, нахмурившись, слушаю.

— Вооот, — тянет девушка, и, прожевав, продолжает, — Короче, когда родилась, он сначала с три короба ей обещаний насыпал. Хотел от жены к ней свинтить! Но чего-то обломалось у него. Наверно, жена ухватила за яйца? Короче, выбрал он ту семью.

— Ммм, — отвечаю, — Знакомо. А дальше?

Девушка смачно жуёт. И я уже жалею, что отказался от бутера.

— Дать? — замечает мой взгляд.

— Ну, дай куснуть один раз! — соглашаюсь.

Она отдаёт мне кусочек, в придачу с сосиской. Я закрываю глаза и жую. Это супер! Вот этого

Точно услышав меня, она тыкает пивом, в бутылке остался глоточек, как раз для меня.

— Ну, короче, потом мать стала пить. У неё вообще гены плохие! Я потому и пью безалкогольное только, — продолжает девчонка, — Меня у неё отобрали, лишили родительских прав.

— Ничего себе, — с грустью шепчу.

— Ага! — её волосы, длинные, ниже лопаток, касаются лавочки, где мы сидим, — Ну, а когда подросла, то нашла её.

Взгляд стекленеет:

— Точнее, то, что от неё осталось к тому времени.

— Умерла? — рискую я предположить.

— От цирроза, — кивает.

— А отца не пыталась искать?

Она усмехается:

— Нет! Я была очень зла на него. Мать ему письма писала. Я потом их нашла. Рассказала там всё, про любовь, про меня. А они возвращались обратно с пометкой «вернуть отправителю».

Я забываю о собственных бедах. О том, что каких-нибудь сорок минут назад выступал перед шумной толпой, стрессовал.

— Жаль её, — говорю, — И тебя.

— Меня жалеть не надо! У меня всё чики-бамбони! — отвечает девчонка.

Усмехаюсь на это:

— Заметно!

— Блин, тошнит только сильно! Пока второй месяц. Вот думаю, делать аборт, или нет, — продолжает она, как будто сама с собой.

— В смысле? Беременна что ли? — удивляюсь такому, — А отец-то кто?

— Да, гондольер один! — усмехается девушка, — Не в смысле, что он на гондоле, а в смысле, гандон!

— Ну, я понял, — киваю.

— А с другой стороны, — она гладит пока ещё плоский животик, что виден в прорехах её бахромы, — Родится дочка, в честь мамы назову.

— А как её звали? — роняю.

— Амалия, — делится девушка.

Я прирастаю к скамье:

— А… отца?

— Я не помню. Какой-то артист, дирижёр, говорю же! Липецкий, по-моему.

В голове вихрем кружатся мысли. Нет, я точно умер! Ведь этого просто не может быть. Я валюсь на скамью, как лежал всё время до этого. И дышу, словно кросс пробежал…

— Эй, ты чего? Тебе плохо? — толкает она.

— Хорошо, — я шепчу и смотрю в бесконечное тёмное небо.

«Что же, пап», — обращаюсь к отцу, почему-то уверенный в том, что он слышит меня, — «Ты конечно, чудил! Но и я не пример. Если это подарок, то я принимаю. Спасибо!».

Глава 36. Ульяна

В один из солнечных летних деньков, я, как всегда, собираюсь войти в кабинет Куликова без стука. Скоро время обеда! А он обещал, что пойдёт. Но в кабинете не он, а какая-то девушка. Очень красивая, стоит заметить! Волосы светлые, чуть волнистые, аккуратно заколоты вверх. Кожа белая, с лёгким налётом загара. Фигура точёная, что и сказать. Правда, в сравнении со мной нынешней, все фигуры смотрятся как будто с обложки.

— Кирюш…, - застываю в дверях. Видя особу, бросаю, — Простите!

На мне платье размера XL, балетки, в которых уже оторвалась подошва. На ней идеального вида костюм, босоножки такие, что кругом идёт голова.

— Здравствуйте! — произносит она и улыбается как-то дежурно, наиграно.

— Добрый день, — говорю, — Я могу вам помочь?

Окинув меня изучающим взглядом, особа бросает:

— Навряд ли! Мне нужен Кирилл.

— Что ж, могу предложить вам напитки, пока ожидаете, — стараюсь вести себя гостеприимно.

— А вы официантка? — её идеальные губы кривятся в усмешке.

— Э… нет, но могу принести, — говорю.

— Спасибо, не нужно! — с лёгкой ноткой брезгливости цедит она.

Я удаляюсь в каком-то дурном настроении. Бывают же суки! Зачем сразу хамить? Но выхода нет. Если это клиентка, то лучше вести себя сдержано.

По коридору мимо меня гордо шествует Лидочка. Наша «модистка». Так все мы называем её за глаза.

Я обращаюсь к ней:

— Лид! Это кто там сидит в кабинете Кирилла? Заказчица, что ли? Вот вредная, жутко! Не повезло.

Мы подходим с другой стороны, где полосочки жалюзи чуть приоткрыты и можно увидеть того, кто внутри.

— Ой, так это же Женя! Евгения Колина. Его бывшая девушка, — восторженно щурится Лида, — Костюм от Картье? Офигеть!

Лидочка и сама всегда одета по моде, не то, что я. Хотя раньше всегда обращала внимание, что я ношу. Но в последнее время единственным важным критерием стало одно: чтобы было удобно.

— Модель? — уточняю я шепотом.

— Ну, да, — отзывается Лида, — Она же известная, ну… в узких кругах.

Она так говорит, словно я в этот круг не вхожу. Вроде как мне неизвестны их «модные штучки».

— А что она делает здесь? — говорю.

— Наверное, из Милана вернулась, — выражение лица Лидочки даёт осознать, что подобные девушки служат примером.

— А что она делала там? — говорю машинально.

Лида глядит на меня, как на дурочку:

— Уль! Ну что модель может делать в Милане? Снималась, конечно!

«Снималась» звучит, как по мне, как-то уж очень двусмысленно. Но я промолчу.

В столовую я ухожу без него. Рассеяно сев за наш столик, с подносом еды, на котором лапша, гречка с курицей, булочка и кисель, я смотрю в одну точку. Вспоминаю его длинноногую Женю. Совсем не такую толстуху, как я! Да, я беременна. И этот факт, до сегодняшнего дня, ничуть не тревожил. Но, стоило мне сравнить себя с бывшей Кирилла, как всё изменилось. И я превратилась в ничто.

Неожиданно рядом за столик, садится какая-то девушка. Женя? Узнав по браслету, я поднимаю глаза на неё.

— Ну и жара у вас тут! — машет она на себя какой-то бумажкой, — Говорят, в этом году лето будет очень жарким!

— Правда? — рассеяно хмурюсь, — Не слышала.

— Да, представляете! — даже голос её звучит, словно горный ручей. А на вид она младше, чем кажется, — В Милане, когда я уехала, такая жара началась! Плюс тридцать семь. Я так рада, что смылась.

Я натужно улыбаюсь. Не знаю, что и ответить.

— Вы знаете, — продолжает она, — У нас с Киром свободные отношения.

— Это как? — наконец говорю.

— А вот так! — пожимает плечами, — Трудно блюсти верность партнёру, когда ты всё время в разъездах. Но я не всегда буду ездить по странам. Когда-нибудь остепенюсь.

— Ясно, — бросаю расплывчато.

— Это я к чему? — улыбается Женя и смотрит на меня с какой-то жалостью, — У Кира бывают романы. Но он никогда не увлекался никем.

— Зачем вы мне это говорите? — ожесточаюсь я.

— А затем, дорогуша, — меняется Женя в лице, — Если ребёнком ты хочешь его привязать…

— Это не его ребёнок! — решаю сказать, лишь бы она отвязалась.

Получается. Женя опять возвращает «лицо», и становится прежней. Приятной во всех смыслах слова.

— Ой, ну ладно! А то я уже испугалась, — смеётся, — Когда вы вошли и назвали его Кирюшей…

— Его все так зовут, — отвечаю упавшим голосом, — Его здесь все очень любят.

— Ну, здорово! —

Домой уезжаю в плохом настроении. Кирилл остаётся, так что на сей раз приходится вызвать такси. Нам сегодня в кино! Но кино отменяется, так ведь? Нет, мне совсем не обидно! Нет, я не сержусь…

Смска приходит уже ближе к вечеру. Это Кирилл:

«Уль, приеду? Мне очень нужно увидеть тебя».

Соглашаюсь. Мне тоже охота понять, что теперь? Он и бывшая… вместе?

Куликов уже ждёт, когда я спускаюсь. Он подавлен, расстроен. Очки зависают на лбу. Я сажусь с ним на лавочку рядом.

— Кирилл…, - начинаю.

— Ульян! Подожди, — он впивается пальцами в волосы. Те растрепались, как будто он делает так не впервые. Обычно он гладко причёсан и чист. А сейчас…

— Хорошо, — я внимаю.

— Ты уже видела Женю, да ведь? — бросает с усмешкой.

— Конечно! — смеюсь я, — Её не увидеть, это нужно быть только слепым.

Он тоже усмехается, но как-то болезненно, резко:

— Ульян, я не знаю, что делать, как быть.

— Ну, рассказывай! Может быть, что подскажу, посоветую?

— Понимаешь, — вздыхает, откинувшись, и глядит ровно перед собой, — Мы встречались с ней долго. Я влюбился в неё! До потери сознания, в общем. Что говорить? Я и уехал из Питера только, чтобы забыть. Понимаешь? Забыться.

— Почему вы расстались? — пытаюсь понять.

Он какое-то время молчит:

— Потому! Я не мог жить вот так. У неё вечно съёмки. Повсюду. По миру. А я не у дел! Я — живой человек, понимаешь, Ульян? Ревновал её жутко! Фотографы там всякие, спонсоры, дядьки крутые. Представлял себе разное. Тысячу раз говорил ей: «Прощай». А потом возвращался.

— А теперь? — уточняю чуть слышно.

— Теперь…, - Кирилл вновь подаётся вперёд, зависает, — Она залетела!

— Ого! — восхищаюсь проворством, — Дай-ка я угадаю, ребёнок не твой?

— Да, конечно! — взрывается криком, — От меня эта сука рожать не хотела.

Притихнув, смотрю на него. Куликов не в себе. Это точно! Чтобы он на кого-нибудь — сука…

— Говорила, карьера дороже. Фигуру испортить боялась. И вот! — он разводит руками.

— А теперь не боится? — я хмурюсь и глажу свой твёрдый животик.

— Теперь, — он опять опадает на лавку, — Ей врачи запретили, ну… Делать аборт. Говорят, если сделает, больше не сможет родить. Что-то там у неё… Я не понял, короче!

— И что она думает? Будет рожать?

Он глядит на носки мокасинов. Они у него в цвет штанов, светло-серые. Вообще, серый цвет у Куликова в фаворитах. Вместо пуловеров в летний сезон надевает футболки. Их у него, как пуловеров, много! Все разных цветов и фактур.

— Да, — отвечает он, — Будет.

— Ну, а ты тут причём? — говорю.

Хотя, ясно причём! Был бы он не причём, то не вёл бы себя, как сейчас. Так потерянно, нервно и глупо.

— Я ведь должен её ненавидеть, Ульян? — издаёт тихий, едкий смешок, — Почему, не могу?

— Потому, — говорю я уверенно, — Что ты до сих пор её любишь.

Куликов снова стонет, опять погружает ладонь во всклокоченный ёршик волос:

— Я не знаю, что делать. Прогнать её? Чёрт! Я не знаю.

— А она? Что она говорит? Ну, чего она хочет?

— Меня, — отвечает он коротко.

— Не боишься, — смеюсь, — Что опять убежит?

— Боюсь, Уль, боюсь, — произносит с опаской.

— Ну, и что же ты ждёшь от меня? — говорю.

Он вздыхает:

— Не знаю.

«Зато я знаю», — приходит внезапная мысль. Он пришёл ко мне только затем, чтобы я отпустила его. Чтобы сказала ему, что не злюсь. Между нами любовь? И не скажешь! Дружба? Наверное. Только и было, что пару интимных моментов. Целовались, ласкали друг друга? С надеждой на большее. Только ведь, я ожидала подобного. Знала, что он ускользнёт.

— Если теперь ты не сможешь работать со мной…, - говорю.

— Уль! — восклицает, покинув скамью и присев перед нею на корточки, — Уль, ну прости меня! Только не уходи, ладно? Только останься у нас, в «Питер Ко». Я не прощу себе, если…

— Останусь, — я приглаживаю его взъерошенные волосы. А глаза у Кирилла такие, как у побитой собаки, сейчас, — Я боюсь, что она уничтожит тебя. Эта Женя.

— Не знаю, — вздыхает, — Она, как наркотик. Я думал, остыл! Ну, прошло…

— Не прошло? — улыбаюсь.

— По-новой накрыло, — кивает, — Ведь знаю, что будет потом, всё равно не могу.

— Ну, тогда, лезь в петлю! Только после не жалуйся, — хмыкаю.

В сердце творится неладное. Даже не знаю, как это назвать? И обида, и горечь! Но одновременно с этим присутствует что-то ещё… Облегчение?

— Ненавидишь меня? — шепчет он.

— Почему?

— Я — урод, я — подлец, я — засранец! — бичует себя, как хлыстом.

— Знаешь, о чём я совсем не жалею? — смотрю на него сверху вниз.

А Кирилл поднимает лицо, хмуря брови:

— О чём?

Мне и грустно, и весело. Я вспоминаю наш первый с ним «секс». А точнее, его непревзойденное куни.

— О том, что твой младший брат не знаком с моей младшей сестрёнкой.

— О, господи, Уль! — утыкается лбом в мои бёдра, — Так стыдно! Мы и правда зашли так далеко?

— А могли ещё дальше, — киваю.

— Могли, — соглашается он.

— Ну, езжай! Женя ждёт, — отпускаю его и снимаю с себя его руки.

Куликов, как мальчишка, отпущенный мамой гулять, наполняется чем-то. Наверное, радостью? Нет, я-то знаю, что это — любовь у него в голове. И сейчас его разум затмили другие, совсем неразумные мысли.

Слежу в этот раз за «японочкой» с грустью. Теперь не меня ей катать, повозить…

Поднимаюсь на лифте назад. Дома мама готовит.

— Мамуль, тебе помощь нужна? — вопрошаю.

— Нет, дочь! Ты иди, полежи, — говорит.

Вместо того, чтобы следовать маминой просьбе, ныряю на кухню и, сев на большой табурет, говорю:

— Мы с Кириллом расстались.

Мама бросает готовку:

— Ты что? Вот же как? А чего? Ну-ка, дай угадаю! Он испугался ответственности и твоих скорых родов? Сбежал?

С мамой говорить всегда было проще простого. Главное — ей не мешать делать выводы.

Я только молча киваю. Она продолжает злорадствовать:

— Вот мужики, а? Нет, ну ты погляди! Да и зачем они нам, а? Ульяш! От мужиков одни беды!

На кухню заходит папуля. Пытаясь пролезть к холодильнику, хмуро роняет:

— Чего разглагольствуешь, а?

Мама, тут же направив весь гнев на него, произносит:

— Говорю, одни беды от вас!

— От кого это «нас»? — замирает отец.

— Мужиков! — грозно щурится мама.

Однако и папу непросто пронять. Эти двое за долгие годы привыкли друг к другу.

— Это что ж у тебя за беда? — говорит он с ухмылкой.

Оглядевшись, она принимается перечислять:

— Вон, посуда немыта! Одёжа не стирана! А мне

— Ну, давай, я сготовлю? А что? — предлагает отец.

Но мама сказала не всё:

— Вон, коридор завалил, не пройти! — продолжает отчитывать, — Летать мы что ли должны здесь, по воздуху?

— Ну, Маш, — подступает он к ней осторожно.

Я знаю, помирятся. Это ли ссора? Наверно, всю жизнь наблюдая за ними, я верю — любовь существует. Такая любовь, как у них! Но не всем суждено испытать. А как хочется…

Чтобы вот также стоять у плиты и ворчать. А потом всё прощать! Потому, что нельзя друг без друга.

Я оставляю их, нужно раздеться, помыться, поесть что-нибудь. В спальне, на тумбочке, вижу двух пчёл. Мы с Кириллом? Ну, нет! Убираю одну, прячу в стол. Может, Уся пока не нашла своё женское счастье?

Глава 37. Марк

Одним ремонтом в издательстве процесс «модернизации пространства» не ограничился. Я, впервые за долгое время, ушёл в отпуск. На работе, вместо меня, «дежурит» Борис. Он справится, знаю! А мне нужно просто чуть-чуть отдохнуть. Все советуют съездить на море. Только я не могу. Уле скоро рожать.

Посему я решил оборудовать детскую комнату дома. А вдруг? Может, она передумает? Разрешит иногда брать его, или её? Я не знал, какой цвет выбрать для детской. И выбрал зелёный. Такой жизнерадостный цвет! Вперемешку с жёлтым, он превратил мою прежнюю спальню в тропический сад. И пчёлам тут самое место.

Сажаю одну из них возле кроватки. Глупо, наверное? Я и есть настоящий глупец. Всё живу, и надеюсь на чудо. В дверь звонят. Я доставку заказывал. Не хочу выходить! Кое-что из еды, гигиены.

Вытерев руки о ткань. Я в рабочих штанах, без футболки. В квартире достаточно жарко! Выхожу открывать в коридор. Готовлюсь принять у доставщика пару пакетов. Но там не доставщик… ОНА.

Уля глядит удивлённо. Словно видит впервые. Ну, да! Я, конечно, не знал. А не то бы оделся прилично. Оделся! Хотя бы.

Сбросив оцепенение, я выдыхаю:

— У-ульяна? Я… Тут затеял ремонт. Извини, я не знал…

— Да, — отвечает, тушуясь, — Нужно было тебе позвонить.

Животик её под платьем летним в цветочек, такой большой и круглый. Я невольно задерживаю на нём взгляд, вынуждая её нервно выдохнуть.

— Проходи! — отступаю, — Только осторожно. Вот здесь, обои лежат! Тут побелкой напачкано. Я ещё не закончил. Остался один коридор.

— Ничего себе, — озирается Уля, и первой её вниманию предстаёт моя новая кухня. Точнее, не новая! Просто «облегчил» дизайн. Сделал светлой, и даже просторнее стало.

— Ну, — усмехаюсь я нервно, — Ну, как тебе?

— Неплохо, — кивает она удивлённо, — Ты сам?

— Ну, почти, — признаюсь, — Трубопровод монтировал мастер, сантехнику тоже. А ящики, стены и пол — это сам.

Обернувшись, она натыкается взглядом на мой голый торс. Да что это я? Совсем растерялся.

— Прости! — говорю, — Я сейчас.

Удаляюсь в гостиную. Там беру майку. Надев, выхожу. А она уже тут. Возле самой двери.

— Марк… Я пришла… Я хотела сказать. В общем…

— Чай будешь? — бросаю.

— Чай? — уточняет Ульяна, — Нууу, давай!

Я иду ставить чай. А она пока изучает гостиную. Спотыкаюсь, поняв, что оставил открытой дверь детской. Вот, чёрт! Ну, дурак! И бегу со всех ног. Только поздно. Ульяна стоит на пороге моей бывшей спальни. Почему моей бывшей? Ну, просто здесь явно светлее, уютнее. Я же могу и в тени.

— Это что? — говорит, обернувшись. Как в тот раз, когда я пришёл к ней с жирафом в пакете.

Я стыдливо дышу, опускаю глаза:

— Это…

— Марк! — произносит сквозь слёзы.

— Уль, — моё сердце сжимается в ритмах пульсации, я подхожу к ней, — Родная, не плачь? Если хочешь, я просто закрою сюда эту дверь, и…

Её рука ложится на моё запястье, когда я берусь за ручку двери, чтобы закрыть.

— Этот ребёнок, он твой. Я подумала, знаешь… Просто, когда я рожу, нужно будет сдать тест.

— Ну, конечно, я сдам, — говорю очень тихо и вкрадчиво. Так стараюсь сдержать эту радость внутри! Чтобы не спугнуть её этим.

Ульяна кивает:

— Потом, если хочешь, ты можешь участвовать в жизни ребёнка.

Я тихо дышу, закрываю глаза:

— Хорошо.

Её рука продолжает лежать у меня на запястье. Ульяна её отнимает:

— Ты, кажется, чай обещал?

Я стою близко-близко. И слышу, как нервно трепещут ресницы. И волосы Ули пушатся на лбу и щекочут лицо. О, господи, как я скучал по тебе! Как давно не касался, не видел. О, боже мой, как удержать эту жажду внутри?

— Д-да, — отвечаю отрывисто, — Там есть печенье овсяное.

— А халвы нет, случайно? — глядит вопросительно.

— Нет, — пожимаю плечами, — Хочешь, сбегаю? Тут магазин за углом.

Уля хмыкает:

— Нет, не нужно.

Мы пьём чай в тишине. Её взгляды в мой адрес исполнены противоречия. Кажется, ей интересно? Наверное, я изменился. Не слишком-то сильно! Постригся немного, слегка подкачался, не брился два дня…

— У меня будет мальчик… У нас, — исправляется тут же.

Я улыбаюсь. И радость не скрыть! Я смотрю на животик:

— О, боже!

— Да, в целом, всё в норме. Растём, развиваемся… Ой! — замирает она.

На лбу выступает испарина:

— Что?

Испуганное выражение у неё на лице сменяет улыбка:

— Шевелится, кажется.

Я сглатываю и пытаюсь поймать шевеление взглядом. Боюсь попросить…

— Хочешь? — она предлагает сама.

Поймав её взгляд, уточняю:

— А… можно?

Она, улыбнувшись, кивает:

— Конечно! Не факт, что толкнётся ещё раз. Он в последнее время так редко толкается. Знаешь, я даже волнуюсь слегка! Но, врачи говорят, потому, что ему места мало. В смысле, что он ведь большой и растёт…

Подхожу осторожно, как будто во сне, становлюсь на колени. Прекратив говорить, Уля ждёт. Я, зачарованно глядя на круглый животик, сперва прикасаюсь ладонями, словно к святыне. Затем, всей душой ощущая потребность обнять, прижимаюсь щекой. Ей приходится слегка развести бёдра в стороны, чтобы мне было удобнее.

Уля сидит, боясь шелохнуться. Мы ждём.

— Вот, наверно, и всё, — говорит, наконец.

Пальцы её неожиданно трогают волосы. Я замираю.

— Тисман, по-моему, ты лысеешь, — произносит.

— Нет! — моя ладонь мечется вверх, на макушку. И ловит проворные пальчики Ули.

— Шучу я, шучу! — отвечает сквозь смех.

Наши взгляды встречаются. Я подношу её пальцы к губам. И целую, сперва указательный, средний, затем безымянный. Пустой, без кольца.

— Ты мизинчик забыл, — говорит с лёгкой ноткой обиды.

Усмехаюсь, вернувшись к мизинчику. Тоненький, светлый и с маленьким ногтем, слегка перламутровым, он так прекрасен. Как и вся она! От кончиков пальцев до кончиков русых волос.

— Моя милая, солнце моё, — прикасаюсь губами. Она не противится. Я ощущаю, как тело моё отзывается тут же. И хочется

Что происходит потом? Всё это за гранью возможного! Только я продолжаю, готовясь услышать в любую секунду Улин ярый протест. Однако она не протестует! Покорная этому, Уля молчит, только дышит порывисто, жарко. И от этого плавится всё вокруг нас. Даже воздух дрожит.

— Скажи, если больно, пожалуйста, я не хочу навредить, — жадно, жарко, шепчу в её ухо.

Она поднялась, повернулась ко мне своей попкой. Сама подцепила подол, потянула наверх…

— Я скажу, — отвечает, — Скажу.

Я не могу оторвать глаз от этого зрелища. Со мной ли это? Или я так устал, что уснул и мне всё это снится? Бледность матовой кожи! И нежность изгибов. Её аккуратные впадинки, холмики круглых, тугих ягодиц. Боже, и это всё мне? Чем же я заслужил эту милость? И хочется встать на колени, и крикнуть: «Спасибо». Но член уже встал! И мой взгляд затуманен от страсти…

Она, устав ждать, смотрит за спину:

— Тисман! Ну, ты там уснул? Ты собираешься трахать меня, или как?

Я подхожу, прижимаюсь всем телом, давая ей в полной мере себя ощутить. Уля стонет тихонечко. Затылок ложится ко мне на плечо. А рукой она властно берёт мою руку и направляет её в распростёртый разрез. Я, нащупав горячую, сочную выпуклость, жадно ловлю её пальцами, трогаю выступ соска и шепчу:

— Нет, я не собираюсь трахать тебя, Севастьянова, — и, прежде, чем Уля успеет понять, что к чему, добавляю, — Я собираюсь тебя любить!

Наши пальцы сплетаются, Уля слегка прогибается, трусики спущены мною к коленям. Я боязливо веду рукой между её нежных складочек. Мокрая! Девочка, милая… Нежная плоть так и просится вставить скорее...

Я беру твёрдый член и макаю его в эту нежность.

— Ах, — отзывается Уля. Она моя, вся моя… Вся!

Я не могу сдержать стон, когда проникаю в её глубину. Как же хочется двигаться глубже и резче! Но боюсь навредить, потому не вхожу до конца. Но от этого томного, долгого, словно безумство, вторжения, только ещё горячее внизу.

— Так не больно? — шепчу ей на ушко.

— Нет, хорошо, хорошо, — исступлённо твердит.

Я на грани! Пытаюсь держаться подольше, не думать о ней...

Так! Отчётность налоги расходы... Мммм! Расходы… Как сладко и как горячо!

— Ещё, ещё, да, — выгибается Уля.

А я чуть не плачу! Я в ней. Наконец достигаю глубин, целиком ухожу в эту влажную бездну. И трусь и массирую нежную плоть изнутри.

В голове сладкий дым. Руки, ноги немеют. И кажется, пару движений, и я не смогу устоять на ногах. Словно пьяный! Как в коме. Ловлю её мочку, чуть-чуть пососав, приникаю к изгибу под ней.

— Оооох, — позволяет она целовать себя в шею. И сама, без усилий, скользит на моём «гарпуне».

Эта пытка не может быть вечной. И, как ни стараюсь, а жаркий конец наступает. И член начинает пульсировать.

— Я сейчас кончу… в тебя, — обхватив её шею, вхожу до конца, изливаюсь горячей, накопленной спермой… в неё.

Опираясь о стол, моя девочка дышит натужно и хрипло. Мой палец скользит вниз, запутавшись в складках её сарафана. Достигнув заветной ложбинки меж бёдер, неистово трёт её плоть.

— Аааа, Марк, ммм, — Уля вцепляется в руку. Коготки её больно «кусают» меня. Я терплю! И горячие спазмы оргазма её обнимают ещё не остывший конец. Выжимают последние капли заветного семени.

— Уф, — издаю тяжкий вздох. И она опадает на стол, подпирая ладонями голову.

— Ах… Боже! О… Салфетка есть? — шепчет.

— Да, да! Я сейчас, — выхожу из неё, отрываю кусочек бумажного полотенца. Присев, вытираю её между ног. Здесь так мокро, так мокро, так сладостно…

Но она не даёт нам остыть, начинает натягивать трусики. Я помогаю ей нехотя. Всё. Вот и всё. Это райский момент завершился.

Постояв, она резко бросает:

— Ну, всё! Мне пора.

— Как…, - я теряюсь, — Уже?

— Да! У меня много дел, разных дел… Моя сумочка? Вот она! — словно маленький шарик, исполненный дикой энергии, Ульяна снуёт по квартире.

Я настигаю её в коридоре:

— Ульяна! Ульян, подожди!

Не поднимая глаз на меня, Уля тычется ножкой в сандаль:

— Марк! Всё, что было сейчас… Всё вот это! Это ничего не меняет, понятно? Это просто… Это просто был секс! Да, у беременных женщин бывают потребности разного рода. Ничего там себе не придумывай, ясно тебе?

— Да, конечно, — сажусь я на корточки и принимаюсь её обувать.

Уля терпит. И пальчики ног у меня на ладони дрожат.

— Извини, что так вышло… Я вообще-то пришла не за этим! Я просто хотела сказать про отцовство, про то, что тебе нужно будет сдать тест…

— Да я понял уже, — отвечаю, поднявшись, — Если вдруг у тебя возникнут потребности разного рода, я хочу, чтобы ты непременно звонила мне. В любое время суток, я готов их удовлетворить.

Её щёки краснеют. Так мило! Мне так хочется просто обнять её, нежно прижать её голову, гладить и целовать взъерошенную макушку. И она ещё пахнет любовью. И я пахну ею. И дом мой наполнен теплом…

— Может быть, я подвезу тебя? Куда тебе нужно?

— Нет! — отрицает она, — За мной Юрка приедет.

— Хорошо, — я покорно киваю.

— Ну, всё, Марк. Пока.

Закрывается дверь. И я прижимаюсь к стене, обессиленный этим. И хочется плакать. И одновременно с этим, от счастья кричать. Сколько странных эмоций во мне пробуждает она, эта женщина! Сколько любви, нерастраченной, сколько тепла.

Стянув майку, я приникаю лицом. Она ещё пахнет Ульяной. Нежной свежестью лета, цветами и мёдом. Точь-в-точь, как пчела!

Я в этот момент понимаю отчётливо, главное. Я не сдамся теперь. Ни за что. Не отдам их другому. А ещё… Я готов отдать всё, чем владею. И жизнь за неё, если нужно, отдать.

Глава 38. Ульяна

Холл ресторана «Магнолия» шумный и гулкий. Но внутри, в зале, где много людей, там вообще не услышать. Потому стою здесь и пытаюсь узнать у мамулечки, как там наш сын.

— Не волнуйся, Ульяш! Отдыхай! Мы покушали, поиграли, попели.

— Попели? — бросаю.

— Да, пели песенки детские, сказки смотрели, — перечисляет она.

— Мам! — говорю в телефон, — Марк завтра утром его заберёт!

— А чего прям с утра? — недовольствует мама, — Давай, после обеда хоть? Вы ж натанцуетесь там, да напьётесь? Будете утром вонять перегаром! Так зачем оно ребёнку?

— Ты так говоришь, словно мы алкаши! — усмехаюсь её рассуждениям.

— Нет, ну на праздник-то можно! — позволяет она.

— Мамуль, поцелуй его! — прошу напоследок.

— Спит он уже, — отвечает она.

— А чего он так рано уснул? Днём не спал? — говорю

— Ой, Ульяш! Отдыхай! Поцелую потом! — шебуршит сквозь помехи.

— Чего? — восклицаю.

— Говорю, поцелую! Пока! — повторяет она и звонок обрывается.

Мама сегодня «дежурит». Они со сватами всё время «сражаются» за то, кому выпадет шанс посидеть с малышом. Он у нас не капризный! Послушный и умный. Весь в папу. Одно удовольствие им заниматься. И я бы сама… Но сегодня никак.

Ресторан относительно новый. Им владеет друг Тисмана. Вообще, у него очень много полезных друзей. Зал под завязку! Но столик у нас самый лучший и самый весёлый. У меня день рождения. Будем гулять до утра!

Перед тем, как войти, я смотрю на себя в большом зеркале возле гардеробной. Верчусь перед ним, поправляю подол. На мне сегодня яркое платье цвета фуксии. Теперь я стригусь под каре, выпрямляю волнистые волосы. Ноги в туфлях на удобной танкетке. А губы подкрашены яркой помадой.

«Как куколка», — так сказал Марк.

Стоит войти, как мне машут от столика. Все уже в сборе, почти. Только нет Куликовых. Обернувшись, я вижу! А вот и они.

Кирилл в коем-то веке в рубашке, чуть расстёгнутой сверху. А Женечка в платье, как я. Только в цвет его брюк. Ей что ни одень, всё к лицу! И беременность Женю ничуть не испортила. Даже наоборот, придала ей какой-то особенной женской изюминки что ли…

— Ульян! — раскрывает ладони Кирилл, и ловит меня в свои тёплые руки.

Я жмусь к нему весело, чмокаю в щёку.

Марк, подошедший к нам сзади, берёт из рук Жени букет.

— Мне кажется, ваши отношения с этим мужчиной, — слышу я голос Тисмана, — Вышли за грань дружеских?

Женя вторит ему:

— Вот и мне тоже так кажется!

Они оба стоят и следят, как мы с Киром милуемся! Марк не знает о том, что у нас с Куликовым был очень короткий, но жаркий роман. А узнает, убьёт! Это точно. Он итак постоянно ревнует меня. И боится, что я изменю.

А вот Женька совсем не ревнует Кирилла. Я знаю, он любит безумно. Как Тисман меня…

Огромный букет отправляется к прочим. А мы с Куликовой сбегаем в туалет. Там, быстро справив нужду, мы становится рядом, у зеркала. Я поправляю чулки, а Женюша подкрашивает губки.

— Сегодня с утра с курьером пришёл громадный букет белых роз, представляешь? — бросаю я Женьке.

Она улыбается в зеркале:

— Дай угадаю? Даритель — Артур?

Я киваю:

— Ага!

— Представляю, как Тисман бушевал?

Я в ответ на это смеюсь:

— Тисман не бушует, он хмурится. А в глазах бегущей строкой: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?».

— Ой, Отелло недоделанный! — смеётся Женюша, — И что? Где твой бывший сейчас? Со своей вертихвосткой?

— Ну, насколько я знаю, — поправляю я волосы, и ободок в них горит от сияния страз, — Сейчас они врозь! Он вместе с сестрой колесит по гастролям.

— А любовница? — хмыкает Женя.

— Бросила, выгнал, сбежала, — загибаю я пальцы, — Не знаю! Какой-то скрипач у неё появился…

— Девчонка не промах! — бросает подруга.

— А то!

Вымыв руки и закончив собой любоваться, мы собираемся выйти.

Бросаю:

— А Леночка с бабушкой? — имея ввиду её дочь. Правда, Кирилл стал отцом добровольно. Как однажды хотел и Артур…

— Да, — Женя машет рукой, — Маме в радость!

«Радость», — в предвкушении думаю я. И так хочется с кем-то свою разделить.

— А я жду ребёнка, — шепчу я на ушко Женюше.

Она удивлённо вздыхает:

— Да что ты? Ульяшенька, солнце! Так рада за вас! Тисман знает?

— Неа, — сияю, как страз.

Мы решаем ещё задержаться в туалете. И в зеркале наши фигурки стоят, одна краше другой.

— А я вот второго пока не решаюсь. Кирилл очень хочет, — доверчиво делится Женя, — Говорит, что своих переправит сюда.

— А чего ты боишься? — шепчу.

— Мне контракт предложили, — произносит она.

— Женюр! — восклицаю.

Она стыдливо кусает губу, «съедая» остатки помады:

— Я думаю, может, в последний раз съездить на съёмки? Скучаю без съёмок, Ульян!

— А как же Кирилл? — возражаю, — А Леночка как?

— Я туда и обратно! — поджимает Евгения губы. Нет, она неисправима! Ей съёмки дороже семьи. Куликов снова весь изойдёт на говно…

— Ну, и где же на сей раз? — вздыхаю.

— В Париже, — мечтательно щурится Женя, глядя вверх, на резной потолок.

— Ты сказала ему? — я киваю на дверь.

— Неа, жду письмо от агента, — Женька опять извлекает помаду из сумочки.

— Ох, Куликов, Куликов, — я машу головой, — Снова птичка твоя упорхнуть норовит!

На пороге уборной появляется Ниночка, девушка Юрки:

— Вот вы где? Меня к вам направили! Говорят, сейчас будет сюрприз!

— Да неужели? — смеюсь я.

Обещанный мужем сюрприз. Не представляю, какой? Букет он уже подарил. Ресторан заказал. И серёжки на мне из набора.

Выйдя втроём, мы заманчиво машем ребятам. Ресторан оснащён большой сценой. На ней гаснет свет. А затем, в пылу ярких софитов, как джин из бутылки, возникает какая-то женщина. Я с трудом узнаю. Но, когда узнаю…

— Ева Польна, — шепчу я Женюре, и прыгаю.

Она хмурит бровки. Конечно, ребёнок двухтысячных! Её поколение этих песен не знает. А мы с Нинкой знаем и машем, когда Ева Польна приветствует нас.

— Дорогие друзья! — говорит её голос, знакомый мне ещё с юности, — Сегодня в честь дня рождения обворожительной Ульяны, я выступаю для вас. И первая песня, которую муж посвящает тебе, его Музе! Если знаете, пойте со мной!

Едва звучат первые аккорды мелодии, я узнаю её. Громко визжу от восторга! Мы втроём остаёмся стоять на танцполе. И к нам потихоньку выходят другие посетители ресторана. Я чувствую сзади объятия Марка. Он здесь. Он со мной. В моём сердце, в моей голове и в моём животе. Он повсюду…

Знала ли я когда-нибудь, что этот мужчина, который сейчас обнимает меня и поёт. Так как выучил песню! Что он станет кем-то настолько родным?

Когда это чувство возникло? Не помню! Но точно не в тот давний день, когда я пришла обсудить факт отцовства, а в итоге ему отдалась. И не после! Когда приходила к нему «за оргазмом», мотивируя тем, что такое полезно и мне, и ему. И уж точно не в тот раз, когда очередной крышесносный оргазм спровоцировал роды. Тогда я ругала его, на чём свет! И винила. Опять, во всех смертных грехах. А он уязвлено молчал и смотрел на дорогу.

Возможно, однажды, увидев его с малышом на руках? Или слушая, как он поёт ему песенку? Нет! Мы расписались не сразу. Сначала я просто ходила к нему с нашим сыном. А один раз оставила Генчика на ночь. Но при этом

Марк сказал:

— Я люблю вас обоих, безумно. И я буду ждать.

А потом он уехал. Всего пару дней. В другой город. И я поняла, что скучаю! Мне было так плохо одной, без него. А когда он вернулся, я снова пришла. И осталась. И Марк сделал мне предложение. Я согласилась, не думая.

Просто ответила:

— Да!

—Где, лучшее из времён, кажется, что оно только не здесь, не рядом,

— поёт Ева Польна.

И этот куплет, что звучит в микрофон, так созвучен сейчас с моим внутренним голосом…

— Мне, лучшее из имён трудно произнести, трудно, но очень надо!

И! Я не могу принять эту свою судьбу, если она с твоей не схожа,

И! Я не хочу отнять сердце твоё у тех, кто без тебя уже не сможет…

— Марк, — прижимаюсь спиной, глажу руки, которые нежно меня обнимают.

— С днём рождения, любимая, — шепчет на ушко.

— Спасибо, — роняю слезу.

А теперь я уверена, если когда-нибудь снова его потеряю, то просто умру. Если когда-нибудь сердце его перестанет стучать в унисон, то и моё остановится.

—Я знаю только лучшее в тебе!

Мне от любви не страшно задохнуться.

Мы наяву живём, а не во сне,

А я всё не могу никак проснуться.

Скажу «люблю» и это навсегда.

Пускай смешно, пусть надо мной смеются!

Рассыпаны созвездия-города,

И наши самолёты в небе разминутся…

— продолжается песня. Одна из любимых! Артур не любил Еву Польну. И злился, когда я пою.

Как же я благодарна ему за измену. За то, что ушёл, что избавил меня от слепой и ненужной любви. Он открыл моё сердце для нового чувства. Он дал мне свободу! И я не жалею. Ничуть не жалею, пожертвовав ею во имя семьи.

От автора

Дорогие друзья! Наша история закончилась. Но у героев ещё всё впереди. И я радуюсь вместе с Ульяной, и пою вместе с ней песню Евы Польны. Мне кажется, она очень подходит к финалу. Как вам история? Я хочу сказать огромное спасибо всем, кто поддерживал, читал и был рядом со мной. Вы — лучшие! Люблю ВАС! Ваша Мари