Искры осени

От автора

Л. В. Риверс

Искры осени

Информация

⚠️ ВНИМАНИЕ. СЦЕНЫ 18+

Настоящий текст является неофициальным переводом и размещен исключительно в ознакомительных целях. Все права на оригинальные произведения принадлежат их авторам и правообладателям.

Читатель самостоятельно несет ответственность за скачивание, хранение, чтение и распространение данного материала. Использование перевода не освобождает от соблюдения законодательства Российской Федерации, включая нормы об авторском праве и ограничении доступа к материалам, содержащим элементы, предназначенные для лиц старше 18 лет.

Привет, мой дорогой читатель!

Спасибо, что выбрал «Искры осени». Это уютный роман о второй попытке любви в маленьком городке — с немалой долей страсти, так что считай это небольшим напоминанием: внутри есть откровенные сцены для взрослых.

История без лишней драмы — тёплая, добрая, полная осенних листьев, моментов «найденной семьи» и той самой любви, что подкрадывается незаметно, как первый холодный ветерок. Я понимаю, что эта книга вряд ли изменит твою жизнь, но очень надеюсь, что она заставит тебя улыбнуться, может быть — рассмеяться, и обязательно согреет сердце.

Так что укутайся в плед, налей себе чего-нибудь горячего и приготовься влюбиться в Эмбер, Дина, Лану и уютный городок Мейплвуд-Харбор.

С любовью,

Л. В. Риверс

Искры осени

Глава 1

Эмбер

Колокольчик над дверью звякнул, когда очередной посетитель вышел в прохладное октябрьское утро, оставив за собой тонкий шлейф корицы и запаха бумаги, будто впитавшейся в стены.

Я облокотилась на прилавок, на миг закрыв глаза и вдыхая этот аромат. Мой книжный магазин все еще казался чем-то нереальным, даже спустя год после открытия. Полки, аккуратно заполненные тщательно отобранными романами, свечи, мерцающие на маленьких столиках, и мягкое потрескивание старого проигрывателя в углу. Это была мечта, о которой я шептала себе когда-то, пока жизнь еще шла по плану.

А потом — перестала.

Я крепче обхватила ладонями кружку с чаем, позволяя теплу вернуть мне ощущение реальности. Если задержаться в мыслях о том хаосе, что оставила после себя моя прошлая любовь — о десяти потерянных годах и пустоте, которая пришла им на смену, — я утону. Так что я цепляюсь за это. За дом бабушки. За магазин внизу. За старую квартиру наверху, которая скрипит при каждом шаге, но обнимает теплом каждую ночь. Этот маленький городок спас меня — по кусочку, понемногу.

Мейплвуд-Харбор — это место, которое никогда не подгоняет. Он лежит на берегу широкого, сверкающего озера и будто живет в такт его дыханию — спокойный в один момент и неспокойный в следующий. На рассвете с поверхности воды поднимается бледный туман, стелется над потемневшими деревянными причалами, где рыбаки закидывают удочки в неторопливой тишине. Их голоса мягко перекатываются в утреннем воздухе, смешиваясь с криками чаек, круживших в небе в ожидании подачек.

Сердце города плавно поднимается от воды вверх к площади. Главная улица выстроена кирпичными домами, краску на которых солнце и дожди десятилетиями превращали в мягкий пастельный оттенок. Каждое здание хранит свою историю. Пекарня каждое утро наполняет улицу ароматом корицы и сахара. В забегаловке с поскрипывающими красными табуретами и запотевшими окнами наливают кофе такой крепости, что он поднимет даже самого сонного. Дверь хозяйственного магазина всегда распахнута, в любое время года, а дети с визгом вбегают и выбегают из лавки сладостей, что стоит на своем углу уже третье поколение.

Люди в Мейплвуд-Харборе — такая же часть этого места, как и булыжники под ногами. Они замечают все, говорят прямо и упрямы, как само озеро. Но при этом верны и щедры — на приветственный взмах рукой, на улыбку, на буханку хлеба, вложенную в ладони в тот момент, когда она нужнее всего. Это не гламурный городок, но он — надежный. Он собрал меня по частям и снова подарил чувство, что я на своем месте.

За окном листья горели золотом и янтарем, рассыпаясь по булыжной мостовой. Сегодня утром я развесила вокруг витрины крошечные белые огоньки, и теперь они уже мерцали на фоне серого неба, обещая тепло внутри. Люди замедляли шаги, проходя мимо: кто-то заходил за книгой, кто-то — просто за уютом. И мне этого было достаточно.

Колокольчик снова звякнул, резко нарушив тихий шелест переворачиваемых страниц.

Я подняла глаза, готовая улыбнуться и застыла.

Ей не могло быть больше двенадцати. Косичка, сбившаяся за спину, рюкзак, съехавший с одного плеча, и тот самый нетерпеливый блеск в глазах, который бывает только у настоящих любителей книг. Она вдохнула, будто переступила порог храма.

А потом вошел он.

Высокий. Широкоплечий. Темная куртка натянута на плечи, созданные, чтобы нести больше, чем положено. Волосы — каштановые, чуть длиннее, чем нужно, падали на лоб, как будто он уже десяток раз за день запускал в них руку. Его глаза глубокого, грозового оттенка серого скользнули по залу и остановились на мне.

Сердце сбилось с ритма, предательски ни с того ни с сего.

— Папа, — сказала девочка, потянув его за рукав. — Здесь пахнет… как печеньем, книгами и осенью.

В её голосе звучало благоговение. Его губы чуть тронула улыбка, будто он не смог сдержаться.

Я поспешно поставила кружку и вытерла руки о фартук.

— Добро пожаловать, — сказала я ровно, хотя внутри всё дрогнуло. — Вы у нас впервые?

Девочка нетерпеливо закивала. Он — нет. Просто продолжал изучать меня с тихим, пристальным вниманием, от которого одновременно хотелось пригладить волосы и спрятаться за стопкой романов.

— Лана хотела зайти, — наконец сказал он. Голос у него был низкий, теплый, с легкой хрипотцой — и я поймала себя на мысли, как бы он звучал в темноте.

Лана. Имя ей шло — яркое и любопытное.

— Что ж, Лана, — сказала я, чуть присев, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Исследуй сколько хочешь. Вон там у нас отдел для юных читателей. Фэнтези, приключения, немного классики.

Ее глаза расширились и она тут же умчалась, косички подпрыгивали за спиной, пока она исчезала между стеллажами.

А я осталась с ним.

Он задержался у прилавка, облокотившись о дерево ладонью с заметными шрамами, но твердой и уверенной. Его взгляд скользнул по полкам, а потом снова вернулся ко мне.

— Вы одна ведете это место?

— Да, — кивнула я. — Только я.

Он изучал меня чуть дольше, чем было удобно.

— Это смело.

Слово легло на душу тяжелее,

— Или упрямо, — поспешила я ответить с натянутой улыбкой. — Смотря кого спросить.

Его губы снова чуть изогнулись.

— Иногда это одно и то же.

Прежде чем я успела ответить, колокольчик снова зазвенел, впустив порыв холодного октябрьского ветра и женщину в красном шарфе. Она коротко улыбнулась мне и направилась к витрине у входа, проводя вязаной перчаткой по стопке новинок.

— Извините, — позвала она через минуту. — У вас есть новый детектив Элайзы Крейн?

Я вышла из-за прилавка, кардиган мягко коснулся колен.

— Да, он пришел вчера, — я сняла с полки свежий экземпляр и протянула ей. — Здесь она в своей лучшей форме — интрига до самой последней страницы.

Глаза женщины засветились.

— Отлично. Беру.

Я пробила покупку, положила книгу в бумажный пакет и передала ей. Она поблагодарила меня, и колокольчик снова звякнул, когда она исчезла в холодном утре.

Когда я обернулась, он все еще смотрел на меня. Не навязчиво — просто с той самой спокойной наблюдательностью.

— У вас это выходит легко, — сказал он.

— Что, продавать книги? — я подняла остывшую кружку, мечтая о свежем чае.

— Заставлять людей чувствовать, будто они здесь на своем месте.

Эти слова застали меня врасплох. Я прочистила горло, стараясь перевести разговор в более безопасное русло:

— Так… вы живете в городе?

Он помедлил, словно решая, чем поделиться.

— Да. Уже несколько лет. Работа держит в тонусе.

В его голосе было что-то осторожное — не закрытое, но взвешенное, как будто он не привык раздавать кусочки себя направо и налево.

Из глубины магазина донялся смех Ланы — звонкий, беззащитный. Глаза мужчины сразу смягчились, грозовая сосредоточенность сменилась теплом.

Что-то острое и неожиданное кольнуло меня в грудь. Я быстро отвела взгляд, пальцы сильнее сжали кружку, словно в ней все еще оставалось хоть немного тепла.

— Кофе? — выпалила я прежде, чем успела себя остановить. — У нас всегда стоит свежий для клиентов. Или чай, если хотите.

Он снова внимательно посмотрел на меня — глаза цвета грозового неба скользнули к кружке в моих руках, потом вернулись к лицу. И когда угол его губ чуть дрогнул вверх, это было похоже на первую искру, вспыхнувшую в сухих дровах.

— Кофе, — сказал он. — Черный.

Я налила ему кружку кофе из маленькой турки за прилавком. Аромат наполнил воздух — резкий, гуще запаха пряных свечей у окон. Он принял кружку, кивнув, и его рука на мгновение коснулась моей. Жар взметнулся вверх по руке, хотя его лицо не выдало ничего.

Прежде чем я успела что-то сказать, голос Ланы раздался снова:

— Мисс? Поможете мне?

Я пошла на звук и нашла её перед средней полкой — она стояла, скрестив руки, и выглядела так, будто собиралась вести серьезные переговоры.

— Конечно, — я присела рядом. — Что ты ищешь?

Она пожала плечами, но глаза сияли.

— Мне нравятся истории… большие. С приключениями. Или чтобы там была магия, но и обычные дети, которые вдруг оказываются в чем-то невероятном.

Я улыбнулась, потому что в её словах узнала себя в том возрасте.

— Когда я была такой же, я обожала «Таинственный сад». Там нет магии в привычном смысле — без палочек и заклинаний, — но то, как сад преображается, кажется волшебством само по себе.

Лана наклонила голову, вежливо, но без особого восторга.

— А еще — «Анну из Зеленых Мезонинов», — продолжила я, доставая с полки книгу и проводя пальцем по обложке. — Анна — мечтательница. Иногда людям кажется, что мечтательность — это слабость, но она доказывает, что это её величайшая сила.

Губы у неё дрогнули в улыбке, хотя взгляд метнулся к другой полке, уставленной глянцевыми обложками.

— Звучит здорово, но мне больше нравятся истории… масштабнее. Миры без границ. Как «Перси Джексон». Или «Хранители потерянных городов». Или те научно-фантастические приключения, где дети оказываются на космических станциях и сражаются с пришельцами.

— А, ты мечтательница галактического размаха. Логично. — Я присела ниже, осматривая полку вместе с ней. — Тогда читала «Амари и Ночные Братья»? Там тайные общества, магические штуки, всякие опасности. — Я вытянула книгу и протянула ей. — А если хочется ближе к научной фантастике — «Последняя куэнтиста». Это о том, как пронести истории в будущее, когда все остальное исчезает.

Это её зацепило. Глаза распахнулись, в глубине вспыхнула искра. Она прижала обе книги к груди, будто они уже выбрали её.

— Вот это по мне, — шепнула она.

За моей спиной тихо усмехнулся ее отец. Низкий, теплый звук прошел по мне вибрацией.

— Она раскусила тебя, да? — в его голосе смешались веселость и гордость.

Лана подняла на него глаза и улыбнулась, сильнее прижав книги.

— Ага. Она понимает.

Сердце дернулось — остро и неожиданно мягко.

Он шагнул ближе, заполняя собой пространство между стеллажами.

— Ты всегда так легко уговариваешь детей уносить половину ассортимента?

— Талант, — ответила я непринужденно, хотя пульс предательски сбился, когда его грозово-серые глаза встретились с моими и задержались.

Его взгляд скользнул в сторону — по полкам, по уютному уголку у окна, по проигрывателю в углу. Он отпил кофе и сказал:

— Должен спросить… книжный в собственности. В нашей экономике. Это вообще окупается?

Прямота могла бы задеть, не будь в тоне искреннего интереса — он не пытался меня уколоть, он пытался понять.

— Это… трудно, — призналась я. — К богатству не ведет. Но людям по-прежнему нужна связь. Некоторые любят запах бумаги, ощущение книги в руках. Любят, как такие места переносят в другой мир. А это? «Амазон» в коробку не положит.

Он медленно кивнул, но прежде чем ответил, вмешалась Лана:

— Папа не совсем неправ. Большинство теперь заказывает онлайн. Быстрее, дешевле. Я читала, что книжные — это как искусство, которое вымирает. — Она поставила на место «Тайну времени», и голос стал мягче: — Но некоторым все равно нравится приходить в такие места. Мне — нравится.

В горле у меня что-то перехватило. В её голосе было столько честности, будто для неё правда важно, чтобы магазин выжил.

Его глаза снова обвели пространство на этот раз медленнее. Когда он вернулся ко мне взглядом, в нем мелькнуло одобрение.

— По крайней мере, ты не платишь аренду, — сказал он. — Свой дом помогает.

Я кивнула и чуть улыбнулась.

— Да. Вот за это я благодарна особо.

Наши взгляды задержались на долю секунды дольше приличного. В его глазах было внимание, спокойствие и вспышка чего-то, чему я не находила имени. Потом Лана дернула его за рукав, вся светясь

— Пап, можно вот эту? — Она подняла «Амари и Ночных Братьев» так, словно откопала клад.

Строгость на лице исчезла мгновенно; пробилась мягкая улыбка.

— Можно, букашка.

У кассы Лана бережно положила книгу, разглаживая обложку, будто та могла помяться. И, не удержавшись, потянулась к витрине со свечами. К стопке добавились две банки: «Тыквенный чай» и «Осенний лес».

Я улыбнулась.

— Превосходный выбор. Это хиты.

Мужчина посмотрел на свечи с откровенным подозрением.

— Свечи. В книжном.

Я приподняла бровь, потянувшись за крафтовой бумагой и веревкой.

— Говорите так, будто собираетесь выписать мне штраф.

Он слегка напряг челюсть и посмотрел своим прямым, деловым взглядом.

— Знаете, как быстро одна такая превратит место вроде этого в огненную ловушку?

Я на секунду растерялась, потом наклонила голову и улыбнулась, дразня.

— Вы всегда так напряженно относитесь к ароматическим свечам, или сегодня особый случай?

Ни тени улыбки. Голос спокойный, но тяжелый и опытный.

— Я пожарный. Я видел, что бывает, когда люди думают, что свечи безобидны. Одна ошибка, одна искра — и все это, — его рука обвела полки, — исчезает за минуты.

Серьезность в его тоне не резала, но имела вес. Вес ночей, о которых он не рассказывает. И вдруг я отчетливо заметила тонкий шрам на внутренней стороне его запястья, силу в руках, тишину в глазах. Легко представить его, тянущего тяжелые рукава, выбивающего двери, вытаскивающего людей в безопасность.

Рядом Лана выдала протяжный, театральный вздох и посмотрела на меня огромными извиняющимися глазами:

— Простите. Мой папа иногда полный зануда.

Тепло поднялось в груди, и я не удержалась от смеха.

— Учту.

Он одарил её взглядом наполовину строгим, наполовину снисходительным.

— Зануда или нет, но в твоей комнате свечей зажигать не будешь.

— Пааап, — простонала она и закатила глаза, будто слышала эту речь тысячу раз.

Я пододвинула пакет по прилавку, и мои пальцы коснулись его, когда он взял покупку.

— Не волнуйтесь, — сказала я тихо, улыбка сама тянула губы. — Обещаю, здесь ни одной без присмотра. Честное слово.

На удар сердца он встретил мой взгляд. В нем мелькнуло нечто неразгаданное — интенсивность, защищенность, может быть, и любопытство. Потом он откашлялся, распрямился и мягко положил ладонь Лане на плечо.

— Спасибо за помощь.

— Всегда пожалуйста. — Голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала.

Лана оглянулась на прощание, блеснула улыбкой и потянула папу к двери. Дверь закрылась за ними, и тишина снова вернулась в магазин.

Я опустилась в старое кресло у витринного окна, натянула кардиган поплотнее. Снаружи листья шуршали по булыжникам — яркие, беспечные. Внутри слышалось только тихое потрескивание пластинки на проигрывателе.

И, как всегда, память накрыла волной.

Они приходили как приливы — эти внезапные налеты прошлого. Я видела Марка, стоящего на кухне нашей бывшей квартиры: рукава закатаны после работы, но руки глубоко в карманах, словно грязной посуды в раковине не существовало. Словно не существовала я.

Я только что вернулась после десяти часов в рекламном агентстве — тело ломит от сидения за столом, мозг выжжен клиентами и дедлайнами. И все равно я ставила сумку и начинала готовить, потому что иначе не приготовит никто.

Он валился на диван, включал телевизор и твердил, что «слишком устал» после своей смены.

— Ты же знаешь, я зарабатываю больше, чем ты, — говорил он, стоило мне пожаловаться. — Я добытчик, Эмбер. Тебе бы радоваться.

Радоваться. Радоваться, черт возьми?

От одного слова до сих пор сводило живот.

В пижаме я — неряха. С макияжем — «наверное, пытаюсь кого-то впечатлить». Если молчу — сердитая. Если говорю — занудная. Не дай бог, не тот день цикла.

Будто я жила под микроскопом, который увеличивает только недостатки.

И я подыгрывала. Улыбалась, когда он хотел идти «в люди», смеялась вовремя, кивала женам его коллег, когда они смотрели на меня так, будто мне повезло. А когда хотела выйти сама или предлагала отпуск — это всегда было «пустая трата денег».

Так я сжималась. Каждый год — еще на чуть-чуть. Пока в зеркале меня не осталось.

Хуже всего было даже не бесконечное зудящее недовольство, не усталость быть и партнером, и домработницей, пока он сидел самодовольный перед матчем. Хуже всего, как он заставил меня сомневаться в собственной ценности.

Как за десять лет я ему поверила.

А потом пришел последний удар.

Это не я скрытничала. Это он. Сначала я нашла сообщения — приторные, нелепые, от которых мутило. Потом — чеки. А потом — правду, которую он уже не мог спрятать.

Спустя год я все еще выковыривала стеклышки из той раны.

Я прижала ладони к глазам, удерживая слезы. Дело было не в любви — боже упаси. Но горечь предательства не выветривалась. Бесила трата жизни на человека, который меня не видел.

Вот это и было худшим: быть невидимой для того, кто обещал любить. Тишина в магазине была тяжелой, я откинулась в кресле и уставилась в потолочные балки. Ненавидела, как легко прошлое липнет, как паутина, которую никак не вымести из углов.

И тут… тот мужчина из утра.

Не впервые за этот год незнакомец цеплял мой взгляд, но в нем было что-то, что встряхнуло меня сильнее, чем хотелось бы признавать. Да, ширина плеч… но дело не только в этом. В том, как он смотрел на Лану, когда она говорила. В этой мягкости. В этой преданности.

От этого глубоко внутри заныло. Потому что я знала — такие мужчины есть; просто со мной был не такой.

Неважно. Такие, как он, всегда заняты. Скорее всего, женат — из тех, кто приносит жене цветы просто так, кто утром ставит кофе на кухонный стол с поцелуем в щеку. Из тех, кто раз в год бронирует столик на её день рождения — без излишеств, но так, чтобы она знала: её есть за что праздновать.

Голос Марка раскромсал фантазию, как битое стекло.Мы уже не в том возрасте, Эмбер. Что нам праздновать? Эмбер. Эмбер…

Его тон — острый, презрительный — скрутил меня изнутри узлом.

— Эмбер!

Я моргнула, вздрогнув; звук преобразился. Это был уже не презрительный окрик Марка, а теплый, певучий голос одной из моих любимых постоянных клиенток.

— Кэрол? — Я выпрямилась в кресле, дверь как раз закрылась за ней.

Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннет — полное имя, как целая генеалогическая роща и кусок социальной истории — семьдесят один, вдова и, пожалуй, одна из самых элегантных женщин, которых я видела. Серебристые волосы собраны в аккуратный пучок, на шее — шелковый платок, пальто в цвет небу за окном — хмурый осенний серый.

Но

— Я принесла тебе кое-что, — сказала она, улыбаясь мягко и уверенно, поднимая маленькую корзинку, укрытую клетчатой тканью.

Внутри, еще теплые, лежали мини-пирожки с черникой. Масляные корочки посыпаны сахаром, из надрезов выползали фиолетовые отпечатки начинки, будто сладость уже не вмещалась внутрь.

— Ох, Кэрол, — выдохнула я, поднимаясь, чтобы принять угощение. — Не стоило.

— Знаю, — подмигнула она. — Но захотелось. — Она достала один и протянула мне.

Я откусила кусочек — терпкость ягод смешалась с рассыпчатым тестом, и впервые за весь день по губам расползлась настоящая улыбка.

Но не дайте обмануть себя её бабушкиному образу. Кэрол может выглядеть как воплощение утонченной дамы в кардигане, которая по воскресеньям уютно устраивается с Остен или Бронте… но стоит мне отвернуться — и она уже в отделе эротики.

Я уверена, Кэрол прочла буквально всё. Средневековые романы с мрачными рыцарями, оборотней, которые принципиально не носят рубашек, а иногда и штанов, космических капитанов, соблазняющих весь галактический флот, и да… ту самую серию про инопланетное размножение, которую я однажды привезла ради шутки и сразу же пожалела. Кэрол проглотила её, как попкорн.

И самое поразительное — я ни разу не принесла ни одного гарема наоборот, который бы ей не понравился. Ни единого раза.

В прошлом месяце я едва не подавилась черничным пирожком, когда она наклонилась через прилавок, глаза сияют, и шепчет:

— Эта героиня крутит роман сразу с четырьмя мужчинами, Эмбер. С четырьмя. Не представляю, как она справляется, но если напишет инструкцию — я оформлю предзаказ.

В этом вся Кэрол. Снаружи — жемчуг, платки и черничная выпечка. Внутри — ходячая энциклопедия самых откровенных сюжетов и сомнительных тропов.

И если честно, она немного мой кумир. Потому что если в семьдесят я буду любить книги хоть вполовину так страстно, как она — неважно, будут ли это вечные классики или романы с обложками, похожими на рекламу массажного масла, — я сочту себя счастливой.

Когда она улыбалась, стряхивая сахар с кончиков пальцев, я вспомнила о важной вещи: жизнь не заканчивается только потому, что один мужчина заставил тебя почувствовать себя невидимой. Она может снова стать яркой. Сладкой. Абсурдной.

Кэрол вошла в свою привычную ритмику визита — часть шопинга, часть рассказов, часть часа сплетен. Я быстро поняла, что её визиты никогда не бывают короткими, и мне это нравилось.

— Дочка прислала мне такие милые фото, — сказала она, уже листая телефон со скоростью подростка. Повернула экран ко мне: — Смотри, разве он не прелесть? Три месяца, а уже сердцеед. И представляешь, невестка снова беременна? Мальчик. Срок на февраль. Я сказала ей, что пора менять машину на побольше.

Я наклонилась ближе, рассматривая пухлощёкого младенца с хохолком светлых волос.

— Он чудесный, Кэрол. И поздравляю — ещё один малыш на подходе.

Она засияла и убрала телефон в сумку, прежде чем взять с полки первую попавшуюся книгу в мягкой обложке.

— А теперь скажи, есть что-нибудь новенькое про оборотней? Хочется чего-то потемнее в этот раз. Не мягких и пушистых. С клыками.

От её формулировки я чуть не поперхнулась чаем, но спрятала реакцию за вежливым кивком и принялась раскладывать на прилавке сезонные наклейки.

— Посмотрю, что могу для вас найти.

Кэрол уплыла между стеллажами, её голос доносился до меня, пока она говорила сама с собой:

— Ах да, ты слышала про дочку мясника? Наконец-то обручилась, хотя не представляю, как она его терпит. А новый почтальон такой симпатичный. Всегда доставляет с улыбкой, хоть и выглядит усталым. Пожалуй, все сейчас выглядят усталыми. И не дай мне забыть купить муку по дороге домой.

Я улыбнулась, позволяя её словам течь фоном. В этом и была суть маленьких городков: новости аккуратно вплетались в список дел, соседствуя с просьбами о книгах, которые удивили бы любого другого.

Колокольчик над дверью снова звякнул, и внутрь вошла женщина, которую я смутно узнала — кажется, она работает в пекарне. Она огляделась с вежливым интересом, аккуратно держа ремешок сумки.

Не сбавляя темпа, голос Кэрол донёсся с задней части магазина:

— Эмбер, у тебя есть новые кулинарные книги? Мне бы не помешало вдохновение.

Я уловила озорной блеск в её глазах, когда она выглянула из-за полки, и улыбнулась, потому что прекрасно понимала. Кэрол могла быть одержима мрачными романами про оборотней и всей той страстью, что с ними идёт, но это оставалось между нами. Остальному городу об этом знать было ни к чему.

Это была часть негласного договора между книготорговцем и читателем. Конфиденциальность. Что куплено здесь — остаётся здесь.

Женщина из пекарни вежливо кивнула мне и направилась к полке с классикой, явно больше интересуясь Остен, чем сплетнями. Я тихо положила настоящую покупку Кэрол в бумажный пакет, аккуратно загнув верх, чтобы ни один любопытный глаз не заметил название.

Через несколько минут Кэрол снова появилась — счастливая и довольная, с салфеткой, испачканной черникой, выглядывающей из её сумки, как трофей. Она приняла пакет с заговорщицким подмигиванием, от которого я едва не расхохоталась.

Я смотрела, как она выходит на прохладный осенний воздух, её шарф развевается, а туман расступается ровно настолько, чтобы сквозь него пробился солнечный луч. Элегантная, озорная и чуть-чуть скандальная, Кэрол была именно той женщиной, которой я втайне надеялась стать в семьдесят — той, что любит свои книги, свою семью, свои сплетни и всё ещё носит в глазах ту самую искру радости.

Глава 2

Дин

У пожарной части был свой ритм. Своего рода ровный пульс — под звон металлических ворот, шипение шлангов и запах пота, дыма и вчерашнего кофе.

Я работал здесь почти пятнадцать лет, и это место ощущалось домом куда больше, чем дом, где я жил. Стены из шлакоблоков, выкрашенные в унылый бежевый, ряды обмундирования, стоящего, как солдаты в ожидании приказа, бесконечное трещание раций и редкий раскат смеха, гулко отдающийся от бетонного пола ангара — всё это было грубо, громко, неотшлифованно. Но стабильно. Надёжно.

Моя команда — такая же.

Майк, широкий как стена и вечно что-то жующий — жвачку, вяленое мясо, семечки — сидел за столом и лениво раскладывал карты для вялой партии в покер. Сантос откинулся на спинку стула, закинув ботинки на стол, и листал телефон — наверняка писал той девушке, с которой, по его словам, «всё несерьёзно». А Коннор, новичок, в третий раз за сегодня проверял машину, пытаясь казаться полезным, но только и делая, что спотыкался обо все чёртовы

— Парень отполирует этот грузовик до блеска, — пробормотал Майк, бросая карту на стол.

— Лучше, чем ты, старикан, — отозвался Сантос, не поднимая глаз.

Я не вмешивался. Подколки — это их язык, а мой чаще — молчание.

Я держался за свою кружку кофе, сидя на краю стола так, чтобы видеть ворота ангара и сверкающий кузов «Четырнадцатого». Не то чтобы я не ценил шум и шутки, просто теперь они не цепляли меня так, как раньше. Слишком много груза на плечах. Слишком много, что нужно защищать.

Перед глазами вспыхнуло лицо Ланы — её улыбка, когда она обнимала те книги, её глаза, горящие, когда она говорила о историях. Я давно не видел, чтобы она так светилась.

И женщина за прилавком. Эмбер. Она смотрела на Лану так, будто та действительно важна. Будто её видят. Чёрт возьми, она и на меня смотрела так, будто насквозь. Не уверен, что мне это понравилось.

Да это и неважно. Женщины вроде неё — светлые, мягкие, с надеждой в глазах — не для таких, как я.

Резкий сигнал тревоги прорезал мои мысли.

— Всем постам: возгорание на Оукридж-драйв. Частный дом. Возможны люди внутри.

Комната в одно мгновение ожила. Фишки покатились по полу. Сапоги гулко ударили по бетону. Коннор чуть не выронил шлем в спешке, а Майк выругался, сдёргивая куртку с крючка.

Я не терял ни секунды. Адреналин накрыл, как всегда — ледяная ясность, обостряющая каждую деталь. Куртка. Маска. Проверка рации. И привычный груз ответственности, падающий на плечи, как только натягиваешь шлем.

Через несколько секунд мы уже были в машине, сирена рассекала воздух, пока мы вырывались из части.

Нога Коннора нервно подёргивалась рядом. Майк хлопнул по приборной панели, как будто та задолжала ему денег. Сантос проверял баллон с воздухом, губы сжаты в тонкую линию.

Я закрыл глаза на секунду, вдыхая глубоко. Не совсем молитва, но близко к тому. Потом снова открыл их и мы уже сворачивали за угол, а дым вился в небе.

Когда мы добрались до Оукридж-драйв, густые чёрные клубы дыма уже вздымались над домом, резко контрастируя с бледным осенним небом. В нос ударил резкий запах гари, и челюсть невольно сжалась.

— Двухэтажка, жилой дом, — бросил я, осматривая обстановку, пока мы притормаживали. Крыша цела, но пламя уже лизало задние, окна, пробираясь сквозь обшивку. — Похоже, началось на кухне. Коннор, бери рукав. Сантос, проверь газовый вентиль. Майк, займись вентиляцией.

Они двинулись без промедления, сработала мышечная память. Коннор стянул шланг с машины, его плечи напряглись, когда по нему пошла вода. Сантос рванул к боковой стене, присел у счётчика. Майк вытащил вентилятор и уже прикидывал, где вскрыть крышу.

Соседи сбились кучкой на другой стороне улицы, их голоса сливались в хаотичный хор — вопросы, молитвы, всхлипы. Я прорезал этот шум взглядом, выискивая владельца дома.

— Все вышли? — спросил я, голос резкий, ровный.

Женщина лет сорока сжимала за руку подростка, глаза расширены, полны слёз.

— Кажется, да, кажется, да… но муж… он… он вернулся за собакой…

Чёрт.

Я не терял времени.

— Маски. — Голос оставался спокойным, но сердце рвануло вверх. К этому невозможно привыкнуть.

Я натянул маску, затянул ремни баллона и жестом показал Коннору следовать за мной со шлангом. Жар ударил в лицо, как только мы пробились через заднюю дверь, пламя рвалось вверх по кухонным шкафам, дым клубился, будто живое существо. Видимость — ноль. Только оранжевый отблеск и шипение воды, когда Коннор начал тушить.

— Держи низко! — крикнул я. — Короткими рывками — не заливай всё!

Я упал на колени, ползя, ладонью в перчатке ощупывая пол. Воздух, как в печи, каждый вдох рвётся через фильтр. Где-то за гулом пламени я услышал лай — резкий, отчаянный.

— Нашёл! — заорал я, двигаясь вперёд.

Мужчина сидел в углу, прижимая к груди золотистого ретривера. Его лицо было перепачкано сажей, дыхание рваное.

— Уходим! — Я подхватил его, закинув руку ему на плечо, пока Коннор держал напор воды, отвоёвывая нам секунды. Собака бежала рядом, царапая лапами линолеум.

Мы вывалились наружу, и холодный воздух обрушился на нас волной. Жена вскрикнула, бросаясь то к мужу, то к собаке. Толпа захлопала, закричала, взрыв облегчения прокатился по ней, как ударная волна.

Позади меня Майк крикнул:

— Вентиляция готова! Огонь под контролем! — Сантос ответил коротким свистом.

Я сорвал маску и жадно втянул прохладный октябрьский воздух, пот струился под курткой. Пульс всё ещё бился молотом, но уже было ясно: этот пожар не станет моим ночным кошмаром. Все живы. Все выбрались.

Я обернулся и посмотрел, как Коннор тащит последний отрезок рукава к машине, дым всё ещё клубился в небе. Новичок он или нет — он держался. Это было важно.

— Хорошая работа, — крикнул я, голос хриплый, но уверенный.

Он оглянулся, глаза за стеклом маски распахнуты, и энергично кивнул.

Когда мы вернулись в часть, адреналин уже почти ушёл, оставив после себя ноющую тяжесть в плечах и жжение дыма в горле. Новичок выглядел так, будто сейчас рухнет, Майк уже копался в очередной пачке вяленого мяса, а Сантос привалился к машине, словно она принадлежала ему. Всё как всегда.

Мы очистили снаряжение, убрали оборудование, заполнили журнал. Смена закончилась и мир за стенами части снова начал медленно просачиваться внутрь.

Я проехал через весь город, чувствуя, как груз дня спадает слой за слоем, пока не увидел неоновую вывеску пиццерии. Двойная пепперони — любимая Ланы. Жирная, сырная — такая, от которой она улыбается, даже если настроение ниже плинтуса.

Когда я поднялся по дорожке к нашему дому с коробкой в руках, солнце уже клонилось к закату, заливая черепицу оранжевым светом. Дом был самым обычным — скромная двухэтажка с кремовой обшивкой, которой не помешала бы новая краска, и ставнями, повидавшими лучшие годы. Но крыльцо было крепким, а свет в окне зажигался каждый раз, когда мы возвращались.

Это был дом.

Я скинул ботинки в узком коридоре и поставил коробку на кухонный стол. В доме пахло старым деревом и стиральным порошком.

— Лана? — позвал я.

Тишина. Как обычно.

Я нашёл её наверху, растянувшуюся на кровати с книгой в руках, в свете лампы, скользящем по её волосам. Всегда читающая. Всегда исчезающая в другом мире.

Я облокотился о дверной косяк, скрестив руки. По крайней мере, она не уткнулась в телефон, как большинство её сверстников. Но всё равно я иногда волновался. Книги — это безопасно, спокойно. Слишком спокойно. Мне хотелось, чтобы у неё были друзья, смех, жизнь, которая не казалась бы такой… одинокой.

Воспитывать двенадцатилетнюю девочку невозможно

Она подняла голову, заметила меня и её лицо озарилось улыбкой.

— Папа!

Эта улыбка — чёрт, она убивает меня каждый раз.

— Спускайся, — сказал я, поднимая коробку. — Принёс твою любимую.

Она вскочила с кровати, отбросив книгу, и почти слетела вниз по лестнице раньше меня. За столом она распахнула крышку коробки, как будто это было рождественское утро.

— Двойная пепперони. Да! — Она схватила кусок, и сыр потянулся тонкими нитями, а соус уже капал на тарелку.

Я сел напротив, взял себе кусок, и какое-то время единственными звуками в доме были чавканье и тихий скрип старых стен, оседающих вокруг нас.

А потом она заговорила — как всегда, бурным потоком, вываливая между укусами всю школьную хронику дня. Кто в кого влюбился, кто получил замечание за записки, как их учитель по математике пришёл в разных носках и как чей-то старший брат был отстранён от занятий за то, что ради шутки включил пожарную сигнализацию.

Её руки размахивали в воздухе, глаза блестели, голос бежал быстрее, чем мысли.

А я просто откинулся на спинку стула, слушал, кивал и делал вид, что каждое слово — самая важная новость на свете.

Потому что для неё это и правда так.

А для меня её смех — лучшее, что может быть вместо любой тишины.

— Пап, — сказала Лана, вытирая рот салфеткой, оставив на подбородке крошечное пятнышко соуса, — а как твой день? Что-нибудь… захватывающее?

Я замешкался, откинулся чуть дальше. «Захватывающее» — не то слово, которое я бы выбрал. Дым. Жар. Мужчина, прижавший к себе собаку, как ребёнка. Но это не те детали, что она должна носить в себе.

— Занятой, — сказал я вместо этого, ровным голосом. — Пару вызовов. Всё под контролем.

Её брови едва заметно сошлись — я знал, она пытается читать между строк. Она всегда так делает.

— Но ты в порядке? — спросила она уже тише.

Грудь сжало. Она потеряла мать, даже не успев понять, что значит её иметь. Да чёрта с два я позволю ей расти с ещё одним страхом — страхом потерять и меня.

— Да, букашка, — сказал я, протянув руку и легко коснулся кончика её носа. — Со мной всё хорошо. Всегда хорошо.

Она снова улыбнулась, но я заметил, как аккуратно убрала эту уверенность внутрь, словно пряча её про запас.

Когда тарелки опустели, а коробка превратилась в жирный картон, я встал, чтобы выбросить её. И тут заметил на кухонной стойке бумажный пакет. Рядом лежала сложенная листовка — оранжевая, с чёрным, с улыбающейся тыквой на обложке.

— Что это? — спросил я, подняв её.

— А… — Лана потянулась за стаканом, стараясь звучать небрежно. — Это было в пакете из книжного. Какое-то мероприятие для детей к Хэллоуину.

Я быстро пробежал глазами — конкурс костюмов, игры, сладости, книжные призы. Для детей до четырнадцати.

— Звучит весело, — сказал я, кладя листовку обратно на стойку. — Тебе стоит сходить.

Её глаза чуть сузились, подозрительно.

— Почему?

— Потому что, — ответил я как можно спокойнее, — будет полезно познакомиться с другими ребятами, которые тоже любят книги. В школе у тебя есть друзья, но это… это другое. Эти дети поймут тебя. Ну и… — я постучал пальцем по строчке внизу листовки. — Призы за лучшие костюмы. Ты могла бы всё выиграть подчистую.

Она рассмеялась и покачала головой.

— Ты такой папа.

— Виновен.

Я не стал озвучивать другую мысль — тихую, спрятанную глубоко. Что я бы совсем не возражал снова заглянуть в тот книжный.

Корица в воздухе. Полки. Тёплое, мягкое освещение.

И женщину за прилавком, которая смотрела на меня так, будто я — не просто ещё один мужчина, сожжённый жизнью дотла.

Глава 3

Эмбер

Мои воскресные утра всегда принадлежали фермерскому рынку.

Я натянула вязаную шапку пониже на уши — утренний туман лип к пальто сырой прохладой. Улицы были тихие, булыжники блестели от влаги, и на редкость мне не хотелось спешить. Одно из лучших преимуществ жизни здесь — мне больше не нужна машина.

В городе, с Марком, я ездила повсюду — в офис, за продуктами, по бесконечным делам, но, уезжая, продала машину. Каждая копейка ушла на открытие книжного. Моего нового начала. А здесь, в этом городке, я могла дойти пешком почти до всего, что имело значение. Когда не могла, или когда погода становилась совсем неласковой, всегда был маленький автобус, ходящий по кругу каждый час.

Рынок раскинулся на площади, как пестрое лоскутное одеяло из запахов и красок. Деревянные прилавки с тыквами и кабачками, пирамиды глянцевых яблок, банки меда, ловящие бледный утренний свет. В воздухе стоял густой аромат свежего хлеба и пряного сидра, голоса звали, смех плыл между рядами. Где-то в стороне играл скрипач — его футляр был открыт для монет, а быстрые ноты взлетали в утренний туман.

Я остановилась у прилавка с корнеплодами, выбрала пучок моркови, еще покрытой землей. В корзину отправился и круглый хлеб, и кусок выдержанного чеддера, и баночка лугового меда.

— Лучшие яблоки этого сезона! — крикнула мне женщина, подняв алое яблоко, словно драгоценность. — Эй, книжная девочка! Ну же, попробуй!

Я тихо рассмеялась, покачала головой и помахала ей рукой. «Книжная девочка». Пожалуй, подходяще.

С шапкой, натянутой на волосы, запотевшими от холода очками и ненакрашенным лицом я, наверное, выглядела моложе, чем была на самом деле. Почти как в те летние каникулы, что я проводила здесь ребенком, бегая по этим же улицам с коленями в травяных пятнах.

То время в доме бабушки — выпечка печенья на старой кухне, наблюдение за тем, как она готовила, не заглядывая в рецепты. В пятнадцать мне казалось, что это больше не «круто», что мир за пределами этого сонного городка предлагает куда больше.

Боже, как же я скучала по тем дням.

Мысль кольнула неожиданно остро, грудь сжалась. Сердце пропустило удар. Я скучала по ней.

Я остановилась у цветочного прилавка — ведра ломились от бархатцев, хризантем, астр. Провела пальцами по пышным золотистым хризантемам и положила их в корзину. По пути домой я загляну к её могиле. Оставлю цветы — просто чтобы сказать, что я всё ещё здесь. Всё ещё помню.

Когда я потянулась за кошельком, чей-то голос прорезал туман моих мыслей:

— Женщины не должны покупать себе цветы.

Я

Но стоило повернуться и сарказм застрял в горле.

Это был он. Тот самый мужчина из книжного.

Он стоял в нескольких шагах, был выше, чем я запомнила, в утреннем тумане, куртка застегнута до горла. Его взгляд нашёл мой сразу — спокойный, прямой, и на мгновение шум рынка будто растворился.

Пальцы крепче сжали хризантемы, их стебли были прохладные и влажные в ладони. Слова застряли, старая настороженность сжалась вокруг меня, как туман.

— Вы приходили с дочерью на днях, — наконец сказала я, стараясь держать голос ровным. — Простите, я так и не узнала вашего имени.

Я протянула руку.

— Эмбер.

Он пожал её крепко и уверенно.

— Дин.

Мы держались чуть дольше, чем было нужно, и на короткий миг тепло вытеснило утреннюю прохладу. Потом его взгляд скользнул к цветам в моей корзине.

— Позвольте мне заплатить за них.

Я быстро покачала головой, что-то острое кольнуло в груди.

— Нет. Это для моей бабушки… то есть, для её могилы. Было бы неправильно, если бы за них заплатил незнакомец.

В его взгляде промелькнуло понимание — тихое и уважительное. Он убрал кошелек обратно в куртку.

— Хорошо. Тогда, может, кофе? — его голос стал мягче, чуть шутливым. — Не поймите неправильно, тот, что вы приготовили в тот день, был хорош. Но я знаю место, где он лучше.

Пульс сбился с ритма. Я крепче прижала цветы к груди, будто они могли защитить меня.

— А у них есть тыквенно-пряный латте?

Эта улыбка. Настоящая и теплая, она прорезала мои оборонительные стены как нож.

— Да. Один из лучших в округе.

Я сглотнула.

— А… мама Ланы не будет против, если я к вам присоединюсь?

Вопрос сорвался прежде, чем я успела его остановить. Возможно, так было безопаснее, чем признаться, что мне хочется сказать «да».

Его губы изогнулись в ироничной улыбке, а взгляд встретился с моим с искоркой, которой я не ожидала:

— Это ты сейчас пытаешься узнать, свободен ли я? — Он позволил тишине повиснуть ровно настолько, чтобы мои щеки вспыхнули. Потом, спокойно и прямо, добавил: — Если так, то да. А если тебя волнует мама Ланы — не стоит. Её давно нет в нашей жизни.

Слова легли между нами твёрдо и определённо. И что-то во мне вдруг оттаяло. Не исчезло. Не зажило. Но оттаяло, словно дверь, которую я заперла на засов, вдруг осмелилась приоткрыться.

— Да, — услышала я свой голос. — Кофе звучит здорово.

Туман будто рассеялся чуть сильнее, пока мы шли, а за спиной оставался гул рынка — приятный, с перезвоном банок и голосами, а где-то сбоку всё так же звучала скрипка. Дин шёл с той лёгкостью, которая оставляла мне пространство и не заставляла отдаляться. Держался снаружи, ближе к проезжей части, рука рядом, чтобы подхватить, если я оступлюсь на скользком булыжнике, но не настолько, чтобы это казалось навязчивым. «Джентльмен» — слово, давно забытое и покрытое пылью, вдруг всплыло в памяти и удивило тем, как точно подошло.

Он привёл меня к узкой улице с кирпичными фасадами и потускневшими вывесками. Кафе стояло на углу, как тёплый карман света. Оконные стёкла запотели от жара внутри. Вокруг дверей висели гирлянды из сушёных апельсиновых долек и палочек корицы. На доске у входа аккуратным почерком было написано сезонное меню: латте с яблочным крамблом, капучино с кленовым орехом, горячий чай с кардамоном. От одного чтения я уже согрелась.

Дин открыл дверь и придержал её для меня. Зазвенел колокольчик. Сначала ударил запах — многослойный, тёплый: обжаренные зёрна, ванильный сироп, немного мускатного ореха. Из старого динамика у витрины с выпечкой доносился джаз. На стенах медные бра отбрасывали янтарный свет на полки с керамическими кружками и маленькими папоротниками в горшках. За дубовой стойкой, отполированной годами локтями и разговорами, кипела жизнь. Люди сидели в уютных уголках с газетами и наполовину съеденными круассанами, щёки розовые от холода, руки обхватывали горячие кружки, как обереги.

— Это место идеально, — вырвалось у меня раньше, чем успела включиться защита.

Он выглядел довольным, уголок губ приподнялся.

— Тыквенно-пряный латте, — сказал он, как обещание. — Найди столик. Я закажу.

Я колебалась — старые привычки не умирают быстро. Он, должно быть, прочитал это по моему лицу, потому что добавил:

— За мой счёт. Если только ты не хочешь иначе… — Он пожал плечами, не настаивая. Это была мелочь, но это уважительное «если хочешь» легло на мои нервы мягко, как тёплое одеяло.

— За твой, — сказала я. — Спасибо.

Я выбрала столик у окна, наполовину скрытый за витриной с тыквами, расписанными звёздными созвездиями. Стекло то покрывалось испариной, то прояснялось от тепла кофемашины. Я поставила рядом цветы — их золотые головки ярко выделялись на фоне столешницы. Снаружи туман редел до серебристой вуали, и площадь расплывалась в мягких очертаниях и движущихся пятнах цвета — вид, от которого чувствуешь себя защищённой и укрытой.

Дин вернулся с двумя кружками, пахнущими октябрём в чистом виде. Пена легла мягкими завитками, а корица осела сверху, как первый снег. Он поставил мою кружку передо мной осторожно, будто это было что-то ритуальное. Его руки были большие и в мелких шрамах, с тонкой белой линией, пересекающей внутреннюю сторону запястья. Мне захотелось спросить об этом, но я одёрнула себя — не стоит тянуться к тому, что тебе не предлагают.

— Один тыквенно-пряный латте, — сказал он. — И один чёрный кофе для меня. Иначе я стану слишком сладким, чтобы выполнять свою работу.

— Думаешь, сахар способен на то, с чем не справился огонь? — сказала я легко.

Он рассмеялся — низко, тепло, и этот звук раскрылся у меня в груди. Отодвинул мой стул чуть назад, чтобы я могла подвинуться ближе к столу, потом сел напротив. Это казалось старомодным и правильным.

Я подняла кружку. Первый глоток был как бархат: тыква и специи, молоко густо легло на язык, а эспрессо придал всему этому темную, успокаивающую глубину. Я невольно закрыла глаза. Из горла вырвался тихий звук — нечто среднее между вздохом и довольным мурлыканьем. Когда я снова их открыла, он смотрел на меня с мягкой, чуть насмешливой теплотой, от которой живот предательски сжался.

— Вкусно? — спросил он.

— Опасно вкусно, — ответила я. — Ты, возможно, только что создал проблему.

— С радостью стану твоим соучастником. В этом конкретном случае.

Мы посидели так минуту, позволяя теплу проникать в нас медленно, слой за слоем. Он снял куртку, и свет из окон скользнул по его предплечьям, где рукава рубашки были закатаны. В нем ощущалось

— Ну, — сказал он, — расскажи мне про свой магазин. И про дом. И почему ты так настаиваешь на том, чтобы окружать бумагу открытым пламенем.

Я застонала, улыбаясь несмотря ни на что.

— Ты никогда мне этого не забудешь.

— Скорее всего, нет.

— Ладно. — Я поставила кружку и легко оперлась подбородком о руку. Пар поднимался вверх и касался щеки, как поцелуй. — Дом принадлежал моей бабушке. Я проводила там летние каникулы, когда была маленькой. Там пахло лимонным маслом и сахаром, а по ночам половицы рассказывали истории, если прислушаться. Когда она умерла, он перешел мне. Я переехала сюда после… после того, как закончились очень долгие отношения. Превратила первый этаж в книжный магазин, а наверху осталась жить. Это как договор с той маленькой версией меня, которая всегда мечтала об этом.

Он слушал так, как некоторые молятся. Его взгляд не блуждал. Его тело не ёрзало. Он просто был здесь — полностью, и от этого тугой узел между ребрами чуть распустился.

— Мне жаль твою бабушку, — сказал он. — И я рад за тебя, что у тебя есть её дом.

— Я тоже. — Я коснулась цветов на стуле рядом. — Я несу их ей по дороге домой.

Он кивнул, потом чуть склонил голову.

— Ты упомянула конец длинных отношений. Только если хочешь, расскажи.

Я могла бы солгать. Сказать что-то нейтральное, ничего не значащее. Но воздух здесь был добрым. Кафе гудело, как безопасная комната. И я рассказала правду — обрезанную по краям, как рассказывают, когда хотят быть откровенными, но не ранить себя заново.

— Мы были вместе десять лет. Начали молодыми. Построили жизнь, которая на фотографиях выглядела прекрасно, а жить в ней было больно. Он критиковал мелочи, пока мелочами не стала я сама. Я работала. Приходила домой и снова работала. Он этого не видел. Или делал вид, что не видит. К концу я чувствовала себя предметом мебели, который ему не нравится, но который лень выбросить. А потом выяснилось, что он изменяет. Я собрала сумку и ушла. Продала машину, вложила деньги в книжный. И с тех пор учусь быть собой.

Его челюсть напряглась — это была злость, но не на меня, а за меня. Не показная, а глубокая. Потом он выдохнул медленно, как будто выпускает её наружу.

— Ты сделала трудный шаг, — сказал он. — Мне жаль, что тебе пришлось. Но я рад, что ты это сделала.

Глаза защипало — слезы подступили слишком быстро, горячо и неожиданно. Я моргнула и сделала еще глоток, благодарная за то, что латте дал мне что-то стабильное, за что можно было держаться.

— Я не привыкла рассказывать это без ощущения, что должна извиниться за то, как всё было грязно и запутанно.

— Тебе не нужно извиняться за то, что ты выжила, — сказал он.

И в том, как он это произнёс, что-то внутри меня сдвинулось. Не так, как если бы кто-то заново переписал карту. Скорее, как стрелка компаса, которая наконец-то повернулась к своему настоящему северу.

— А ты? — спросила я, решив, что хочу не только брать, но и делиться этим пространством. — Ты сказал, что мама Ланы не участвует в вашей жизни.

Он провёл большим пальцем по краю кружки.

— Она ушла, когда Лане было два. Я не часто об этом говорю. Не потому, что скрываю — просто это не та история, которую хочется пересказывать. Она старая, и с каждым повтором не становится лучше. — Он поднял взгляд. — Важно другое — Лана. Она замечательная девчонка. Читает всё подряд. Смеется так, будто это её каждый раз удивляет. У неё всё мое сердце, и я ни капли не жалею об этом.

— И не должен, — сказала я. — Она чудесная.

— Ты ей понравилась, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — А это значит больше, чем ты думаешь.

Я опустила голову и улыбнулась в кружку, вдруг почувствовав себя неловко.

— Ей понравились книги. Я второстепенный персонаж.

— Ты, книжная девочка, сильно себя недооцениваешь.

— Ты это слышал.

— Трудно пропустить, когда тебя приветствуют как местную знаменитость. Эй, книжная девочка. Я был уверен, что ты сейчас поклонишься.

— Это почти было моей реакцией, — сказала я, и он снова рассмеялся — тихо, с тем самым хриплым оттенком, который мне хотелось слышать больше, чем это было разумно.

Мы перешли на более лёгкий разговор. Он рассказал о пожарной части. Не о страшных подробностях — о жизни внутри. О новобранце, который полировал машину, как будто та исполняла желания. О ветеране, который делал вид, что вечно всем недоволен, но кормил бездомных кошек за станцией. О том, как воздух чувствуется в легких после дня, проведённого в дыму — густой, упрямый — и как кофе иногда не может пробить этот привкус. Я рассказала о том, как заказываю книги для людей, которые произносят свои просьбы шёпотом, словно исповедуются. О Кэрол — с жемчугом и с её скандальными литературными вкусами. Он откинул голову и рассмеялся — по-настоящему, до морщинок в уголках глаз.

— Кэрол — стихийное бедствие, — сказала я с теплотой. — Я её обожаю.

Мы разделили пирожное — просто потому, что это казалось правильным. Бариста подогрел кусок тыквенного кекса, и его края стали сладкими и липкими. Дин разломил его пополам и молча подвинул мне большую часть. Это выглядело как крошечный обет. Он делал такие мелкие, внимательные вещи, не выставляя их напоказ.

— Хочешь прийти на хэллоуинское мероприятие с Ланой? — спросила я, когда мы стряхнули крошки с пальцев. — У нас будут костюмы, викторина и квест среди полок. Призы. Будет хаос, но лучший из возможных.

— Я видел листовку, — сказал он. — Она делает вид, что относится к этому равнодушно. Что, как мне кажется, означает обратное.

— Скажи ей, что будет загадочная дым-машина и конфеты с названиями, похожими на зелье.

— Теперь она точно пойдет.

Мы замолчали. Не гнетущей тишиной, а слушающей, будто оба проверяли воздух на вкус следующего шага. Кафе заполнилось людьми. Маленькие компании разговаривали, кто-то вернул иглу проигрывателя к началу, и первая дорожка снова посыпалась нотами, как опавшие листья. Снаружи туман рассеялся настолько, что сквозь него показалось бледное солнце. Свет скользнул по столу и задел его скулу.

Я поняла, что сначала влюбляюсь в его мягкость. Она подкралась незаметно. В его внимательность. В то, как он не

Он потянулся и коснулся листа, застрявшего в петлях моей шапки.

— У тебя в волосах осень, — сказал он легко. — Не двигайся.

Он вынул его. Его пальцы скользнули по виску. Это было едва заметное прикосновение, но пульс взлетел так, будто я шагнула с пирса в ледяную воду. Он заметил. Не самодовольно, а как-то чутко. Его улыбка сменилась — стала мягче, теплее. Всё кафе, люди, музыка — всё отступило к краям, оставив нас двоих в центре.

Я могла бы сказать ему тогда, что не готова. Что всё ещё учусь быть одной и не чувствовать себя одинокой. Что моё доверие, как тонкий лёд. Вместо этого я сказала:

— Спасибо.

— За лист? — уголки его губ дрогнули.

— За кофе. За то, что спросил. За то, что не настаивал.

— Планка низкая, — сказал он, хотя под этим слышалась серьёзность. — Но всё равно — пожалуйста.

Мы допили напитки. Он не торопил меня. Я смотрела, как пена оседает в последнем глотке, и чувствовала в груди лёгкое притяжение — не сожаление, а скорее зов к следующему шагу. Похоже, он чувствовал то же самое, потому что встал и протянул руку за моим пальто, когда я отодвинула стул. Он держал его открытым. Я скользнула в рукава. Такой простой жест. И от него я почувствовала себя замеченной — осторожно и бережно.

Когда мы вышли на улицу, прохлада нашла те места, куда не добрался теплый латте. Облака рассеялись до тонких прядей. Площадь окончательно проснулась. Дети тянули взрослых за рукава. Собака лаяла на голубей. Продавец яблок выкрикивал финальную скидку, как глашатай.

Я подняла цветы, и он пошёл рядом, не спрашивая, хочу ли я, чтобы он составил мне компанию. Просто подстроился под мой шаг. Мы дошли до старого кладбища в конце улицы, где каменные плиты наклонялись друг к другу, словно двоюродные братья на встрече. Калитка заскрипела. Трава была достаточно мокрой, чтобы затемнить носки моих ботинок. Я остановилась там, где было высечено имя бабушки. Присела и поставила хризантемы у подножия, аккуратно уложив стебли, чтобы они не упали. Дыхание превращалось в пар и растворялось в воздухе. Я прошептала: спасибо. За дом. За рецепты, которые я так и не записала. За смелость, которая привела меня обратно.

Я не плакала. Не потому, что нечего было оплакивать — просто эмоции теперь жили иначе. Не как буря, а как прилив. Дин стоял чуть поодаль, руки в карманах, взгляд отведён, чтобы дать мне пространство. Когда я поднялась, он посмотрел на меня, и в его взгляде не было жалости — только понимание.

— Хочешь ещё немного пройтись или мне проводить тебя домой? — спросил он.

В его голосе не было давления — только предложение. Я подумала о тишине своего магазина, о свечах, которые ждут, чтобы их зажгли, о бухгалтерской книге с аккуратными колонками, о комнатах наверху, где половицы скрипят в привычном ритме. А потом о том, как сейчас чувствует себя моё сердце. Менее настороженным. Не оголённым. Просто живым.

— Проводи меня домой, — сказала я.

Мы пошли длинной дорогой. Мимо пекарни, из дверей которой вырывался тёплый воздух, как обещание. Мимо парикмахерской с лениво вращающимся полосатым столбом. Мимо школьного двора, где листья собирались кучами вдоль забора. Он рассказал о первой книге, которую Лана по-настоящему полюбила — зачитанном фэнтези, которое она так и не вернула в библиотеку, потому что оно стало ей другом. Я рассказала о первом дне, когда расставляла книги на полках подростком, и о том, как один аккуратно выровненный корешок мог заставить меня почувствовать, что я привела мир в порядок. Мы прикасались к своим историям, не превращая их в траншеи. Мы позволили дню сложиться из маленьких ярких кусочков и, как-то само собой, это открыло место для мысли о будущем, которая тихо устроилась внутри.

Когда мы подошли к моему магазину, свет в окнах горел мягко, отражаясь в стекле двойным отблеском. Колокольчик звякнет, когда я открою дверь, и внутри будет пахнуть бумагой и остатками корицы. На ступеньке лежал лист, который я всё собиралась смести, но так и не смела. Вид этого листа вызвал у меня улыбку. Дом. Слово, которое долгое время причиняло боль, теперь ощущалось как рука, за которую можно держаться.

Дин остановился на дорожке и посмотрел на фасад с полуулыбкой.

— Он тебе подходит, — сказал он.

— Спасибо, — ответила я. — За кофе. За прогулку. За то, что не напугал меня.

Он улыбнулся, а потом посерьезнел.

— Мне нравится с тобой разговаривать, Эмбер.

Моё имя в его голосе прозвучало так, что мне захотелось повторять его про себя снова и снова. Мысль была удивительно простой. Мне тоже нравилось с ним разговаривать. Мне нравилось, как он очертил круг вокруг этого утра, не пытаясь сделать его своим. Мне нравилось, как рядом с ним чувствовало себя моё тело — настороженным, но не в опасности. Мне нравилось, что он смотрел на меня так, будто я не невидимка.

Я глубоко вдохнула и набралась капельки смелости.

— Вы с Ланой не хотите заглянуть в магазин на неделе? Я могла бы отложить для неё пару книг. А дым-машина приедет в четверг — апогей литературной культуры, как-никак.

Его глаза засветились.

— Ей это понравится. И да. Мы зайдем.

Я кивнула, внезапно и смущённо, и уверенно одновременно. Воздух между нами был наэлектризован — так, что кожа чувствовала каждое прикосновение ветерка. Он шагнул чуть ближе. Я не отступила. Он не дотронулся. Просто искал на моём лице согласие, не высказанное словами. Я позволила ему найти его или не найти. Не переигрывала. Просто стояла и позволяла сердцу биться чаще — так, как это бывает, когда это правильно.

— Можно мне, — спросил он почти шепотом, — поцеловать тебя в щеку?

Этот вопрос растрогал меня больше, чем любой смелый шаг мог бы. Я наклонилась. Его губы были тёплыми и осторожными у края скулы, скорее мягкое прикосновение, чем поцелуй, достаточно, чтобы отметить этот момент и оставить во мне чувство устойчивости и света. Когда он отстранился, его улыбка снова была там — тихая и тёплая изнутри.

— Скоро

— Да, — сказала я. — Скоро.

Он свернул с тропинки. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не начал расплываться в бледном свете. Мой пульс перешёл на новый темп. Я прислушалась к нему на секунду, потом отперла дверь и вошла в магазин. Колокольчик коротко и радостно звякнул. Здесь пахло бумагой и возможностями. Я поставила овощи за прилавок, ровной рукой зажгла свечу и тихо, вслух сказала себе, что надеяться — можно.

Глава 4

Эмбер

Утро выдалось холодным — тем самым, что пробирается в кости старого дома и заставляет оконные стекла дрожать от дождя. Капли стекали по стеклу у моей кровати ленивыми струйками, размывая вид на улицу в мягкие серые и приглушенно-коричневые тона.

Был понедельник, и на короткий миг я позволила себе восхитительную мысль — перевернуться на другой бок и открыть магазин на час позже. В конце концов, в чем смысл быть самой себе хозяйкой, если нельзя позволить себе такую маленькую роскошь? Еще час под одеялом, натянутым до самого подбородка, слушая дождь, — звучало как чистое блаженство.

Но потом реальность напомнила о себе. Если я не работаю — магазин не приносит денег. Он не волшебный. Ему нужны мое присутствие, моя энергия, мои руки, расставляющие книги по полкам, и моя улыбка, превращающая нерешительных посетителей в покупателей. Жизнь несправедлива. Она никогда и не была справедливой.

Я вздохнула, потянулась и заставила себя встать. Деревянный пол холодил босые ступни, но знакомый скрип досок сопровождал меня по узкой лестнице на кухню.

Сначала — кофе. Всегда. Я засыпала молотые зерна в фильтр, и богатый аромат начал распускаться, когда горячая вода зашипела, проходя сквозь них. Запах наполнил маленькое пространство, такой уютный и заземляющий, точно так же пахло в доме моей бабушки.

Пока кофе заваривался, я разбила пару яиц в миску и взбила их до тех пор, пока желтки не превратились в золотые ленты. Бабушкин секрет — капля сливок и щепотка соли до того, как яйца попадут на сковороду. Я вылила их на разогретое масло, которое зашипело и растеклось по дну. Медленно помешивая деревянной ложкой, я складывала их друг на друга, пока они не стали мягкими и воздушными, почти как крем. В самый последний момент натерла сверху немного чеддера и дала ему расплавиться.

Я переложила яйца на тарелку и налила кофе в широкую кружку — пар поднимался над ней, словно приветствуя меня. Устроившись за маленьким кухонным столиком у запотевшего окна, я откусила первый кусочек. Вкус был точно таким же, как я помнила с детства: насыщенный, простой, чуть-чуть балующий. Объятие на тарелке.

И пока я потягивала кофе, мои мысли, предательские, как всегда, сразу же потянулись к моему свиданию с Дином.

Свиданию? Это вообще было свидание? Слово казалось одновременно слишком юным и слишком тяжелым. Люди вообще так еще говорят — «свидание»? Или язык изменился, пока я не смотрела? Когда я была подростком, свидание — это билет в кино, рожок мороженого, нервный поцелуй под светом фонаря на крыльце. А теперь? Что это? Кофе с мужчиной, рядом с которым мои стены начали рушиться так, как я не планировала?

Это было чем-то.

И все же мы даже не обменялись номерами. Ни одной цифры на салфетке, ни одной записанной в телефон. От этого осознания я тихо застонала в кружку. Ну надо же, какая я старомодная. Молодежь сейчас, наверное, сразу обменивается аккаунтами в соцсетях, ставит лайки, шлет эмодзи. Целые связи рождаются из смайликов. А я ушла, имея лишь воспоминание о его улыбке и эхо его голоса, произносящего мое имя.

И все равно, как бы это ни называлось: свидание, не-свидание, момент, ошибка, я поймала себя на том, что хочу поговорить с ним снова. Услышать его смех. Посмотреть, смягчаются ли его глаза так же, когда он говорит о Лане.

Я поставила кружку и позволила этой мысли задержаться. Дождь барабанил всё так же — ровно и неумолимо, словно решил составить мне компанию.

Когда я отперла дверь магазина, дождь уже хлестал стеной. Это был не приятный мелкий дождик, что тихо стучит по стеклу. Это был настоящий поток с неба, словно кто-то вылил ведро на весь город. Водостоки булькали от натиска, ручьи стекали по булыжной мостовой, и улица превращалась в мелкую реку.

Я остановилась прямо за дверью, наблюдая, как буря превращает мир за стеклом в акварель из серого и золотого. Капли так сильно били по окнам, что маленький колокольчик над рамой дрожал, и я пробормотала себе под нос:

— Надо было остаться в постели еще на час.

Мысль кольнула — наполовину раздражение, наполовину смирение. Что толку открываться раньше, если никто не осмелится пробираться сюда сквозь ливень?

И все же. Магазин был в моем распоряжении, и это чего-то да стоило.

Я поставила сумку за прилавок, поставила телефон на зарядку и включила музыку — мягкий осенний lo-fi(*Ло-фай — это стиль мягкой, уютной музыки с намеренно «шероховатым» звуком, создающей атмосферу спокойствия и уюта.)наполнил помещение. Легкое потрескивание, спокойный ритм, редкий шепот ветра вплетались в мелодию. Теперь ярость дождя за окном стала не угрозой, а просто фоном.

Засучив рукава кардигана, я повернулась к ближайшей полке. Книги почему-то любят менять местами, даже если их никто не трогает, а я любила возвращать их обратно. Это было как разглаживать морщины мира.

Я сняла стопку мягких обложек, протерла полку и начала расставлять их — корешками наружу, с балансом цветов, под нужным углом. На выставочном столе поставила в центр подсвечник в виде тыквы, вокруг разложила маленькие декоративные тыквочки, а у основания прислонила доску с надписью мелом: «Уютные книги для дождливых дней».

Снаружи буря свирепствовала сильнее, вода стекала по стеклам, словно мир пытался смыть с себя всё лишнее. Я поставила последнюю книгу на полку, отступила, чтобы полюбоваться порядком, и… оно накрыло меня. Нежеланная дрожь вдоль позвоночника, возвращающая к ночи, которую я так старалась забыть.

Два года назад. Дождливый вечер, погода почти как сегодня.

Звук был тем же — дребезжащие оконные рамы старой квартиры, город, утопающий в бесконечном сером. Я сидела на диване при тусклом свете лампы и смотрела, как стрелки часов проходят мимо десяти, одиннадцати, полуночи. Ужин остыл уже давно. Я смотрела на нетронутую пасту на столе и теребила подол своей рубашки до боли в пальцах.

Когда замок наконец щелкнул, сердце подпрыгнуло. Но это был не подъем. Это был страх. Тяжелый и безошибочный. Он вошел, стряхивая

— Где ты был? — мой голос прозвучал тихо, но острее, чем я собиралась.

Он швырнул ключи на стол — грохот заставил меня вздрогнуть.

— На работе.

— Уже за полночь, — сказала я. — Работа не длится так долго. Не твоя.

Его плечи напряглись. Он обернулся, лицо потемнело, глаза сузились, будто я обвинила его в преступлении.

— То есть теперь ты за мной следишь?

— Я волновалась, — я медленно поднялась. Горло сжалось, но слова всё равно вырывались. — Ты приходишь всё позже и позже. Не отвечаешь на звонки. Не объясняешь, где был.

Он рассмеялся — коротко, горько.

— Ты думаешь, я тебе изменяю, да?

Это слово повисло в воздухе, как лезвие. Я хотела забрать его обратно, вонзить себе в грудь, лишь бы не оставить его, между нами, но было уже поздно.

— Я просто… — глаза защипало. — Я просто хочу правды. Пожалуйста.

Он с силой ударил ладонью по столу. Звук заставил меня вздрогнуть.

— Боже, какая ты жалкая. Постоянно ноешь, постоянно подозреваешь. Ты вообще понимаешь, как это утомляет? Я работаю весь день, надрываюсь, а потом прихожу домой. И что? Вижу тебя, ревущую и обвиняющую меня в чем-то?

— Я не обвиняю…

— Обвиняешь. — Его голос взлетел до крика, острый, как нож. — Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь, когда я опаздываю? Будто ждешь, чтобы поймать меня на чем-то. Ты параноик. Ты неуверенная. Ты… — он взмахнул рукой, и на лице отразилось отвращение. — Ты жалкое недоразумение, Эмбер.

Слезы полились — горячие и неостановимые. Я прижала ладони к лицу, пытаясь их сдержать, но рыдания всё равно вырвались наружу. Такие, что трясут грудь и царапают горло. Безобразные.

Он не двинулся. Не смягчился. Просто стоял, глядя на меня так, будто моя боль была еще одним его раздражителем.

И сквозь собственные рыдания я вспомнила то, что однажды сказала бабушка. Мы пекли печенье — мука опылила её фартук, её руки были теплыми, пока она формировала тесто. Она сказала: «Мужчина, который видит твои слезы и чувствует только злость — это не тот, кто тебя любит. Такой мужчина любит только себя».

В ту ночь её слова вернулись так ясно, что я почти слышала её голос сквозь бурю за окном.

Я опустила руки, щеки горели, глаза опухли. Он всё так же смотрел на меня с холодной яростью, будто я — досадная помеха.

— Посмотри на себя, — процедил он. — Еще удивляешься, почему мне не хочется домой приходить? Вот почему. Ты превращаешь всё в сплошное страдание.

Я не могла дышать. Комната стала меньше, дождь — громче. Всё тело трясло. Где-то глубоко внутри я знала: он уже дал мне тот ответ, которого я боялась. Не признанием, но своей жестокостью. Если бы в нем оставалась любовь — он бы не оставил меня стоять там одну, с одним лишь призраком бабушки, утешающим меня.

Память так вцепилась в меня, что я не заметила, как сжимаю полку в магазине, пока не моргнула и настоящее не вернулось в фокус. Снаружи всё так же ревела буря, но теперь это была всего лишь вода по стеклу. Не саундтрек к разваливающейся жизни.

Я медленно отпустила полку — пальцы ныли. Грудь всё еще болела от привидения той ночи. От стыда, беспомощности, того, как я умоляла о крошках доброты.

Может, это и к лучшему, что я не попросила у Дина номер. К лучшему, что у меня нет способа связаться с ним. Потому что вдруг я снова позволю себе надеяться и всё закончится так же? Что, если я повторю ту же ошибку?

Я прижала руку к груди и сделала долгий, ровный вдох. В магазине пахло корицей и бумагой — безопасно и привычно. Но внутри я чувствовала себя женщиной, которая всё еще учится ходить босиком по битому стеклу.

Может, я еще не готова.

Может, я никогда не буду готова.

И всё же, даже когда я пыталась убедить себя в обратном, перед глазами вновь всплыло тёплое, чуть смущённое лицо Дина.

Дождь так грохотал по окнам, что на миг мне показалось — мир за стеклом исчез совсем. Я всё ещё опиралась о полку, стряхивая с себя воспоминание, вывернувшее меня наизнанку, когда над дверью звякнул колокольчик.

В магазин впорхнула женщина, увлекая за собой бурю.

Ей было около тридцати, высокая, с длинными темными волосами, прилипшими влажными волнами к пальто. Каблуки чётко цокали по деревянному полу, пока она спешно закрывала за собой дверь, прерывисто дыша, словно бежала сквозь ливень. Её аромат добрался до меня раньше, чем голос — дорогой, многослойный, с нотами жасмина и мускуса, достаточно насыщенный, чтобы пробиться сквозь запах дождя.

Макияж у неё был мягкий, но безупречно выверенный — такой бывает у тех, кто учился у лучших. Дождь слегка размазал подводку вокруг её ярко-зеленых глаз, но это только усилило впечатление: она выглядела как картина, размытая слезами. У тонкой шеи поблёскивало изящное ожерелье, а когда она убрала волосы за плечо, я заметила вспышку света на обручальном кольце. Её сумка — гладкая, кожаная, строгая — принадлежала к тем вещам, что шепчут о старых деньгах, не повышая голоса.

— Простите, — быстро произнесла она. Тон вежливый, но собранный, будто извиняться ей не приходилось вовсе. — Надеюсь, я не помешала. Мне просто нужно было укрыться от дождя хоть на минуту.

— Конечно, пожалуйста. — Я вышла из-за прилавка, машинально включая режим хозяйки. — Можете поставить вещи вот сюда. Сейчас принесу полотенце.

Я поспешила наверх и достала из шкафа одно из самых мягких. Когда вернулась, она стояла у прилавка, аккуратно водрузив сумку на высокий стул.

— Вот, — сказала я, протягивая полотенце.

Она взяла его с благодарной улыбкой.

— Спасибо. Глупо было думать, что я успею добежать домой, прежде чем начнется дождь. Я только что сделала маникюр, а посреди улицы ветер вырвал зонт из рук. А потом, как назло, сел телефон. Настоящий день из тех.

Голос у неё был гладкий, утончённый, с тем едва уловимым оттенком, который появляется у тех, кого с детства учили осанке и манерам. Она бережно промокала лицо и волосы, стараясь сохранить остатки макияжа после встречи со стихией.

— Сочувствую, что вас так накрыло, — сказала я. — Можете остаться сколько нужно. Хотите кофе? Он поможет согреться.

— Было бы чудесно. — Она выдохнула, в этом выдохе проскользнула едва заметная дрожь, а потом протянула мне руку: — Я Александра. Александра Фэйрчайлд.

— Я Эмбер, — представилась я, пожимая её руку, а потом вернулась за прилавок и включила кофемолку. Её ровное гудение заполнило паузу между нами.

Пока аромат свежемолотого кофе разливался по комнате, Александра аккуратно накинула полотенце на плечи и огляделась.

— Какое приятное место. Не могу поверить, что никогда сюда не заходила.

— Большинство людей ищут книгу именно в дождливые дни, — сказала я легко. — Так что, думаю, стоит поблагодарить погоду.

Она улыбнулась, но это была отрепетированная улыбка — из тех, что безупречны и всё же прячут настоящую женщину глубоко под собой.

Когда кофе был готов, я налила его в чистую кружку и пододвинула ей. Она обхватила её ухоженными пальцами и выдохнула тихий вздох облегчения.

— Хотите кому-нибудь позвонить? — мягко спросила я. — Я могу отключить зарядку от своего телефона.

Её зелёные глаза потеплели.

— Если это не слишком.

— Совсем нет.

Я выдернула шнур и протянула его через прилавок. Она наклонилась и подключила свой телефон. В магазине стало особенно тихо — только барабан дождя и тихий шелест страниц в уголке для чтения, где книги терпеливо ждали чьих-то любопытных рук.

Женщина поднесла телефон к уху, её голос был спокоен, но пронизан извинением. Слова доносились обрывками, вплетаясь в равномерное шипение дождя за окнами.Прости… да, я должна была всё лучше спланировать… нет, больше не повторится.Голос — низкий, выверенный, но в нём слышалась слабая боль, что-то такое, что тронуло меня. Она напоминала мне саму себя — ту прежнюю, что научилась говорить мягко, даже когда сердце разбивается прямо в груди.

Я занялась стопкой закладок у кассы, чтобы не выглядеть так, будто подслушиваю, хотя ритм её разговора ясно доносился сквозь тишину.

После короткой паузы она пробормотала что-то, чего я не расслышала, и закончила звонок таким тихим вздохом, что он едва сдвинул воздух. Положила телефон обратно на прилавок, оставив его заряжаться, и придвинула ближе кружку.

Александра обхватила её обеими руками и осторожно отпила. Её ресницы опустились, и впервые с тех пор, как она вошла в мой магазин, её осанка расслабилась, а лицо смягчилось — стало менее безупречным и более человеческим.

— Спасибо вам еще раз, — сказала она. — Правда. Я ненавижу быть обузой, а я уже и так отняла у вас слишком много времени.

— Вы не обуза, — заверила я её. — Это дождь — обуза. А я рада, что вы зашли.

На это она улыбнулась снова — улыбкой уже настоящей, менее безупречной. Её взгляд скользнул по полкам, по столику с тыквами и свечами, по доске с надписью.

— Здесь очень тепло. Не только температура. Всё пространство.

— Спасибо, — сказала я, убирая за ухо выбившуюся прядь. — Именно этого я и хотела.

Она кивнула, снова пригубила кофе, потом посмотрела на меня.

— Это редкость, знаете ли. Найти место, которое будто создано, чтобы приютить тебя, а не просто обслужить. Вы сделали что-то особенное.

Её слова задели глубже, чем я ожидала, и я почувствовала, как сжалось горло. Спрятала это за лёгким смешком.

— Вы очень добры.

Мы разговорились. Сначала — о мелочах. Она рассказала о маникюре, о том, как ветер вырвал зонт и понёс её через улицу, пока она не сдалась и не побежала. Я — о том, как магазин поскрипывает, когда дождь давит на стены, и как это напоминает мне детство в доме бабушки. На несколько минут буря за окном словно растворилась, а тишина между нами перестала быть расстоянием и превратилась в приятную паузу.

Низкое урчание мотора выдернуло меня из этой тишины. Сквозь дождевые потеки на окне я увидела, как к тротуару плавно подъехала черная машина. Даже в ливень она блестела — вылизанная, продуманная.

Александра мягко поставила кружку на прилавок, взяла сумку и поправила полотенце на плечах.

— Это ваш муж? — спросила я, прежде чем успела себя остановить.

Она улыбнулась — элегантно, идеально, но за этой улыбкой скользнуло что-то иное. Слабая, тихая грусть, как тень, скользнувшая по стеклу.

— Нет, — тихо ответила она. — Мой муж на работе. Семейный бизнес и город сами собой не управляются.

Вот почему имя Фэйрчайлд не давало мне покоя. Я не голосовала, но помнила предвыборные плакаты, развешанные по всему городу всего несколько месяцев назад. Фэйрчайлд. Мэр.

Она собрала свои вещи, осанка безупречна, несмотря на сырость. У двери обернулась — её зеленые глаза встретились с моими.

— Было приятно познакомиться, Эмбер. Надеюсь, дождь будет к тебе добрее, чем ко мне.

— И вам, — сказала я.

И она шагнула в бурю, а ожидавшая её машина проглотила её, как тайну.

Колокольчик над дверью звякнул один раз, оставив меня наедине с тишиной и шлейфом её аромата, всё ещё вьющимся в воздухе.

Глава 5

Дин

Дождь лил три дня без перерыва. Не тот мягкий, что ласкает улицы и оставляет в воздухе сладость, а неумолимые, тяжелые струи, что барабанят по крышам и превращают стоки в реки. К третьей ночи подвалы половины города заполнялись как ванны, а пожарная служба работала на износ.

Мы выезжали на машинах с самого рассвета, дворники тщетно пытались справиться с потоком воды. Вызовы сыпались один за другим. Семьи в резиновых сапогах указывали нам на лестницы с запахом сырости, коробки с испорченной одеждой плавали, словно забытые призраки. Мы таскали насосы туда-сюда, протаскивали шланги через грязь, выкачивали воду, пока не горели спины.

Внутри части воздух стоял тяжёлый — мокрое снаряжение, несвежий кофе. Сапоги оставляли лужи на бетонном полу, рации трещали новыми адресами, а в боксах гудели насосы. Работа была неблагодарная, изнуряющая, но вслух никто не жаловался. Почти никто.

Майк стоял, привалившись к боку машины рядом со мной, его лысина блестела под лампами. Двадцать лет службы и сарказма у него было с избытком. Как обычно, он что-то жевал и бросал на меня косые взгляды, пока я выжимал перчатки.

— Выглядишь хреново, — сказал он. — Хуже, чем обычно.

— Поддержка как она есть, — буркнул я, вешая перчатки на крючок.

Он ухмыльнулся.

— Что тебя гложет? Только не говори, что новичок опять облажался. Я же говорил, Коннор как лабрадор: хвалить надо за каждый принесённый шланг, иначе будет дуться днями.

— Дело не в Конноре, — ответил я, стараясь держать голос ровным.

Глаза Майка сузились.

— Тогда в чем? Ты тише обычного, а это уже о многом говорит. — Он легонько толкнул меня локтем. — Давай, выкладывай.

Я сделал вид, что занят ремнями на снаряжении,

— Я встретил кое-кого.

Он резко повернул голову.

— Да ну. — Улыбка расползлась по его лицу медленно и хищно. — Кто она? Где? Когда?

— В книжном, — сказал я. — В центре. Мы с Ланой заходили туда на днях.

Майк расхохотался, и смех его загремел, отражаясь от стальных бортов машины.

— Так вот почему ты терпел книжные заскоки Ланы. У тебя скрытые мотивы.

— Скрытые мотивы подразумевали бы наличие плана, — сухо заметил я.

Он скрестил руки.

— Ну и? Рассказывай про неё.

Я покачал головой, слова неохотно срывались с языка:

— Её зовут Эмбер. Она держит тот книжный. Мы пили кофе.

— Кофе, — протянул Майк, будто это слово значило больше, чем звучало. — И?

— И ничего. — Я пожал плечами. — Мы просто разговаривали. Она… другая.

— Другая — это как?

— Мягкая. Умная. Из тех, кто смотрит на тебя так, будто действительно видит. Не только форму. Не только работу.

Майк изучал меня секунду, его ухмылка сменилась чем-то более задумчивым.

— Звучит как нечто стоящее. Тогда в чем проблема?

Я натянул влажную куртку потуже, и в памяти вспыхнула Эмбер с её улыбкой.

— Я не взял её номер.

Майк застонал, запрокидывая голову.

— Боже, Дин. Тебе что, пятнадцать? Ты говоришь о ней так, будто пропал, а потом признаешься, что ушёл, не узнав, как с ней связаться?

— У неё книжный, — без выражения сказал я.

— Да, и? — Он развёл руками. — Будешь стоять снаружи, как маньяк, и ждать, пока она тебя заметит? Зайди туда. Купи, чёрт возьми, книгу, если надо.

— Всё не так просто.

— Всё как раз так просто. — Его ухмылка вернулась, хитрая и всё знающая. — Если только ты не струсил.

Я метнул в него взгляд, который любого другого заставил бы заткнуться, но Майка я знал давно — ему было плевать. Он наклонился ближе, понизив голос:

— Дин, ты тащишь на себе весь мир с тех пор, как жена ушла. Никто не просит тебя его сбросить, но, может, пора хотя бы разделить эту ношу с кем-то. Если она хоть наполовину такая, как ты описал, не дай ей ускользнуть.

Рация треснула, возвращая нас к делу. Ещё один затопленный подвал. Ещё один адрес. Майк хлопнул меня по плечу и направился к машине.

— Подумай об этом, — сказал он через плечо. — И в следующий раз возьми, чёрт возьми, номер.

Я взял каску, покачал головой, но его слова застряли внутри. Смех Эмбер звучал в памяти мягко и тепло, даже когда мы снова шагнули в шторм.

День тянулся бесконечно, один вызов сменял другой. Дождь превратил каждую низину в городе в водоём, и насосы ревели сразу в десятке подвалов. Мы бродили по воде по щиколотку, пахнущей плесенью и старой краской, переставляли коробки повыше, уговаривали перепуганных хозяев не паниковать. К концу смены все мы выглядели так, будто отработали заплыв в полной экипировке.

Внутри части бетонный пол гаража блестел от луж. Куртки капали с крючков, сапоги стояли в ровные, но промокшие ряды. Из сушилок, работавших без остановки, поднимался пар, их низкое гудение звучало как фоновая музыка. Воздух был насыщен запахом сырой шерсти, резины и легкой примеси дыма, который не вымывался, как ни терли.

— Черт, — пробормотал Майк, выжимая рубашку и бросая её в корзину. — Я быть сантехником не подписывался.

— Ты подписывался спасать жизни, — усмехнулся Сантос. — Иногда это значит спасать свадебные альбомы от плесени.

Новичок Коннор простонал, сидя на перевернутом ведре, его волосы прилипли ко лбу.

— Люди правда столько хлама в подвалах хранят?

— Парень, — сказал Майк, опускаясь на скамейку рядом, — половина нашей работы — вытаскивать этот «хлам» из неприятностей. Привыкай.

Несмотря на усталость, по группе прокатился смех. День выжал нас до капли, но усталость, которую разделяешь с командой, всегда легче той, что носишь один.

Позже, когда последний вызов был закрыт, а снаряжение убрано, мы уселись в угловую кабинку в «О'Малли», баре в квартале от станции. Пахло жареным и пивом, деревянные столы были исцарапаны инициалами десятилетий. Мы выглядели как стая утопленников, но бармен и бровью не повел — просто поставил на стол кувшины и стаканы.

— За очередной день гламурного геройства, — сказал Майк, поднимая бокал.

— Пусть завтра будет суше, — добавил Сантос.

Мы выпили, и горьковатая струя пива смыла часть усталости. Разговор пошел обычный — жалобы на новичка, шутки о том, кто громче всех храпит в спальне, вечные споры о лучшем бургере в городе. Я поддакивал, когда нужно, но в основном просто слушал их голоса — ровные, привычные.

Когда я вышел в сырую ночную прохладу, буря стихла до моросящего дождя. Я достал телефон и позвонил Лане.

Она ответила на второй гудок, её голос был звонким.

— Папа!

— Привет, букашка. Как ты?

— Отлично! Тетя Сара приготовила спагетти, а дядя Эндрю позволил мне помочь закрыть магазин. Было здорово.

— Хорошо, — сказал я, невольно улыбаясь. — Завтра заеду за тобой.

Когда она повесила трубку, на связи появилась Сара. В её голосе звучало тепло человека, который годами поддерживает тебя, не заставляя чувствовать себя обузой.

— Ты звучишь уставшим, — сказала она.

— Выдалась долгая неделя, — признался я. — Как у вас дела?

— Суетно, — ответила она. — Дождь загнал половину города за цветами. Видимо, люди думают, что бархатцы защитят от воды. — Она тихо рассмеялась. — Мы с Эндрю не жалуемся. Торговля идёт отлично.

— У тебя она всегда отлично шла, — сказал я искренне. Сара была для меня гораздо больше, чем сестра. Когда Лане было два, и её мать ушла, именно Сара пришла на помощь. Она сидела с дочкой, пока я работал смену за сменой, готовила ужины, когда у меня не было на это сил, шептала слова поддержки, когда я считал себя неудачником. Без неё я, возможно, не справился бы с первыми годами отцовства в одиночку.

— Слушай, — сказал я, и слова дались тяжелее, чем следовало. — Ты могла бы собрать букет для меня? Что-нибудь красивое. Элегантное.

Повисла пауза. Потом в голосе Сары прозвучала шутливая нотка.

— Дин Беннетт, ты хочешь сказать, что собираешься отправить женщине цветы?

— Может быть, — сказал я, не в силах удержать улыбку.

— Ты никогда никому не дарил цветы.

— Может, эта стоит того.

Линия замолчала на миг, потом голос Сары стал мягче:

— Я соберу самый лучший. Куда их доставить?

— В книжный, — сказал я. — В центре.

— Принято.

Я убрал телефон обратно в карман и вернулся внутрь. Там стало шумно, пятничное настроение набирало обороты. За нашим угловым столиком все еще сидела команда: стаканы снова полны, смех гремел,

Майк заметил меня и ухмыльнулся, откинувшись назад и раскинув руки по спинке скамьи.

— Ну-ну. Смотрите, кто это с отрешенным взглядом. Беннетт, не говори, что тебя накрыло.

Я скользнул на свое место, подхватил стакан, не давая ему удовольствия услышать прямой ответ.

— Просто устал.

— Конечно, — протянул он. — Устал от чего? От ведер или от мыслей о кое-какой владелице книжного?

Сантос усмехнулся, приподняв брови.

— Книжный? Вот это уже интересно.

Коннор, благослови его неопытную душу, подался вперед, как будто слушал неожиданный поворот сюжета.

— Спокойно, — сказал я, сделав долгий глоток пива. — Это был просто кофе. И всё.

Майк шлепнул ладонью по столу, едва не расплескав напиток.

— Слышали? Кофе! Универсальный код для свидания, которое вроде как не свидание, но на самом деле именно оно.

— Не всё в жизни — охота, — проворчал я.

— Может, для тебя, — парировал Майк с широкой ухмылкой. — А я ценю свободу. Ни одна женщина меня не привязала и не привяжет. Думаешь, я променяю ночной покер и свой диван на ароматические свечи и воскресные бранчи? — Он покачал головой с преувеличенной серьёзностью. — Только не я.

— Может, ты просто боишься, — поддел его Сантос.

Майк выпятил грудь.

— Бояться? Ну уж нет. Я просто умный. А это не одно и то же.

Стол взорвался смехом, и даже я не удержался от улыбки. Майк любил свою репутацию и носил её как броню. Он встречался с бесчисленным множеством женщин, но ни одна не задержалась, и он этим гордился.

— А знаешь, что я думаю? — продолжал он, указывая на меня бутылкой. — Думаю, наш Беннетт наконец-то дал трещину. Понадобилось красивое лицо и пара книг, но я это вижу — этот парень пропал.

Я покачал головой, но почувствовал, как жар поднимается к шее.

— Ты всё выдумываешь.

— Да ну? — Майк наклонился ближе, довольный собой. — Или это потому, что впервые за много лет ты выглядишь как человек, который думает не только о работе и о дочке?

Слова задели сильнее, чем я ожидал, потому что были правдой.

Я не ответил, только снова пригубил пиво. Пена липла к краю стакана, горечь оседала на языке, но мысль о смехе Эмбер была слаще любого напитка, что наливали в «О'Малли».

Парни продолжали гудеть, их голоса перекрывали музыку и гул бара, но для меня шум отступил. Половиной себя я был уже где-то далеко — снова стоял в уютном книжном, где осенний свет ложился на её волосы.

И я понял: Майк прав. Хоть вслух я бы этого никогда не признал.

Я действительно чуть-чуть пропал.

Глава 6

Эмбер

Будни выдались тяжелыми. Дождь обрушивался на город без остановки, превращая улицы в реки и оставляя магазин в странной, тревожной тишине. Я сидела за прилавком, слушая, как скрипит крыша и стонут водостоки, глядя, как вода за окном размывает мир в бесцветное серое марево. Почти никто не осмеливался выходить из дома, и каждый час, когда касса оставалась пустой, ложился на грудь свинцовой тяжестью.

Но утро субботы наконец принесло солнце.

Оно прорезало облака золотыми лезвиями света, согревая булыжную мостовую и возвращая миру краски. По радио, пока я заваривала кофе, сказали, что в некоторых частях города сильные наводнения — подвалы и склады затоплены. Я тихо поблагодарила судьбу за то, что мой маленький мир устроился на холме. Если бы вода добралась до магазина, я потеряла бы куда больше, чем товар. Книги носят в себе души, а души не переживут водяной гибели.

Прежде чем отпереть дверь, я вышла на улицу с кружкой в руках. Воздух пах свежестью — вымытый, острый, с нотами мокрой листвы. Яблоня через дорогу за одну ночь вспыхнула золотом и ржавчиной, но дождь и ветер уже проредили её крону, разбросав вдоль тротуара конфетти из листьев. Я поймала себя на улыбке. Осень вступила в полную силу — несовершенная, но прекрасная.

Внутри я включила мягкий, бодрый плейлист, поправила тыквы на витрине и перевернула табличку на «Открыто». Не прошло и получаса, как колокольчик зазвенел.

Вошла женщина, держа за руку маленького мальчика. Ему было, может быть, четыре — щеки еще хранили младенческую округлость, а глаза бегали повсюду сразу. Женщина в легком шарфе и с улыбкой, в которой читалось облегчение от того, что они выбрались из дома.

— Здравствуйте, — тепло сказала я. — Что ищем сегодня?

— Что-нибудь, чтобы занять его, — призналась она, убирая с лица растрепанные ветром волосы. — Вдруг решил, что стены — это холст. Думала, может, раскраски и книжку на ночь, чтобы не упрашивал включить мультики.

Мальчик потянул её за руку, а другой дотянулся до корзины с плюшевыми зверями у двери. Я присела, чтобы быть с ним на одном уровне:

— Привет. Ты любишь раскрашивать?

Он кивнул — застенчиво, но с энтузиазмом.

— Что ж, — сказала я, выпрямляясь, — ты пришёл по адресу.

Я повела их к низкой полке рядом с детским уголком. Яркие обложки с животными, машинами и лесами сплошной радугой лежали на ней. Я вытащила одну — с толстыми контурами джунглей, идеально подходящую для мелков, которые всё равно вылезут за линии.

— Эта весёлая, — сказала я, переворачивая страницу с тигром в моменте рыка. — Или вот эта, — добавила я, показывая ферму.

Его глаза расширились, руки потянулись вперёд. Мать рассмеялась и покачала головой.

— Похоже, берем обе.

— Отлично, — ответила я и пробежала пальцами по соседней полке, пока не наткнулась на любимую книжку-картинку. На обложке — медведь, свернувшийся клубком в пещере, в мягких голубых и серых тонах. «Медведь, который хотел спать».

— Это чудесная сказка на ночь, — сказала я, протягивая ей книгу. — О медведе, который ужасно устал, но лесные друзья всё время его будят. У неё очень мягкий ритм, почти как колыбельная. Отлично успокаивает перед сном.

Она открыла книгу и пролистала страницы. Улыбка стала мягче.

— Да. Прекрасно выглядит.

Мальчик прижал раскраски к груди, его маленькие пальцы сжали их так крепко, словно он держал сокровище.

Когда я пробивала покупку, солнечный свет косыми лучами падал из витрины, подхватывая в танце пылинки. Снаружи мир снова ожил — с улицы доносились голоса, где-то эхом прокатывался смех.

Это было то самое утро, ради которого я и открывала этот магазин. Не ради денег, хотя они мне, конечно, нужны. Ради таких вот моментов: соединить кого-то с историей, увидеть, как ребёнок обнимает книгу так, словно ему только что вручили ключ от другого мира.

— Мы проводим мероприятие на следующих выходных, — сказала я. — Костюмы, угощения, маленький квест среди полок. Ему может понравиться.

— Я хочу

Мама рассмеялась, взъерошив ему волосы.

— Посмотрим.

— Человек-паук будет в своей стихии, — сказала я. — Передай ему, что книги будут за него болеть.

Они помахали мне на прощание и вышли в прохладное утро, мальчик уже болтал без умолку о паутине и сладостях.

Колокольчик снова зазвенел почти сразу. В магазин вплыла Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннетт — шарф аккуратно уложен вокруг шеи, жемчуг блестит на солнце. Она одарила мать с ребёнком королевским кивком и зашагала дальше, словно магазин был открыт исключительно для неё.

— Доброе утро, дорогая, — сказала она, положив кожаные перчатки на прилавок и устремившись к полкам.

— Доброе утро, Кэрол.

Она скрылась между стеллажами, её голос донёсся оттуда, достаточно тихо, чтобы уходящие покупатели не услышали, но достаточно громко для меня:

— Ни одной новинки на этой неделе? Правда, Эмбер, ты моришь меня голодом.

Я улыбнулась и обошла прилавок.

— Поставка задержалась. Дожди спутали все графики. В понедельник точно будет.

Кэрол появилась снова, по-прежнему величественная и безупречная, несмотря на театральную гримасу.

— В понедельник мне это не поможет. Я уезжаю завтра к дочери и хотела взять что-то новое в дорогу.

— А как же твои электронные книги? — мягко поддела я. — Знаю ведь, что они у тебя есть — ты сама рассказывала.

Она изогнула бровь, голубые глаза сверкнули.

— Есть, конечно. Но зрение уже не то. А слова на бумаге стоят на месте. Те, что на экране, норовят пуститься в пляс, как только я устроюсь поудобнее.

Я с трудом сдержала смех.

— То есть виноват ридер?

— Абсолютно. — Она прижала ладонь к жемчугу, изображая оскорбленную невинность. — К тому же молодежь нынче не уважает вкусы старших. Ты должна обмахивать меня веером из свежих книг в твердом переплете, а не читать лекции о новомодных приспособлениях.

Я улыбнулась и пошла за ней к полкам.

— У меня есть несколько книг по вязанию. И шрифт там крупный, как раз для тебя.

Кэрол медленно повернула голову, глаза её сузились с преувеличенной суровостью.

— Эмбер, милая, единственные книги о «узлах», которые мне нравятся, — это те, где кого-то привязывают к кроватному столбику.

Смех вырвался прежде, чем я успела его удержать.

— Учту.

Несмотря на шутку, её осанка не дрогнула. Она стояла с той самой грацией женщины, которая пережила потери и бури, но все равно несет себя так, будто каждый зал обязан склониться перед её обаянием.

Кэрол скользила вдоль полок, кончиками пальцев касаясь корешков, словно королева, осматривающая свой двор:

— И правда, Эмбер, чем мне заняться в поезде без приличного развратного рыцаря или морально сомнительного пришельца в компании?

Я не успела ответить — колокольчик у двери зазвенел снова. Вошёл молодой человек с огромным букетом, завернутым в светло-коричневую бумагу. Цветы были восхитительны: розы цвета глинтвейна, оранжевые бархатцы, золотистые колосья, между ними — крошечные белые астры. Осенний букет, будто собранный самой природой.

— Для Эмбер — сказал курьер.

У меня пересохло в горле.

— Это я.

Он вручил букет с вежливым кивком, и когда я приняла его на руки, из-под цветов выглянула маленькая карточка. Мое имя, аккуратно выведенное печатными буквами. А под ним — всего несколько слов: «Для твоего магазина и для тебя». И внизу — номер телефона. Дина.

Я не успела перевести дух, как Кэрол оказалась рядом, глаза её сверкали.

— Охо-хо. Что это у нас тут?

— Цветы, — выдохнула я слабо.

— Вижу. От кого?

— От кого-то, — пробормотала я, чувствуя, как щеки вспыхнули.

Она восторженно ахнула.

— «Кто-то» с прекрасным вкусом. Посмотри на эти розы, на эту композицию. И колосья! Мужчина, который разбирается в символике. Ну же, расскажи, кто он?

— Кэрол, — сказала я, пряча лицо в букете. — Ты мне не мать.

— Конечно нет. Мои дети умеют себя вести.

Я закатила глаза.

— Ну да. Просто потому, что в древние времена, когда ты их растила, детей еще били дубинками и пугали динозаврами.

Она рассмеялась — смех её был величественным и заполнил весь магазин.

— Туше.

А потом наклонилась ближе, понизив голос.

— Так. Ты собираешься позвонить этому достойному господину?

Я замялась, пальцы сильнее сжали стебли.

— Не знаю. Мы однажды сходили на кофе, но…

Её взгляд стал мягче, шутливый тон исчез, сменившись чем-то по-настоящему искренним.

— Послушай, Эмбер. Один мужчина из твоего прошлого причинил тебе боль. Он научил тебя сомневаться в себе, ждать боли. Это его наследие, не твое. Ты не можешь позволить жестокости одного человека навсегда приковать тебя к недоверию. Каждый новый человек заслуживает шанс быть увиденным заново. Если всё время смотреть назад, вперед ты никогда не пойдешь. А жизнь коротка.

Её слова легли глубоко, как теплый свет в холодном месте. Я с трудом сглотнула.

— Тебе бы подкаст вести, — слабо сказала я, пытаясь скрыть ком в горле. — «Советы по свиданиям из девятнадцатого века».

— Если бы я это сделала, дорогая, ты была бы моей первой подписчицей.

Кэрол снова посмотрела на цветы, потом на меня и в её глазах игривые искорки сменились чем-то более тихим, мягким.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я не всегда была такой мудрой. И такой уверенной в себе. Когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе сейчас, был мужчина, за которого я думала, что выйду замуж. Он был красив, обаятелен, рядом с ним казалось, что мир гнется в нашу сторону. Но однажды летом он уехал работать за границу и письма перестали приходить. Через слухи я узнала, что он женился на другой. Без объяснений. Без прощания. Просто тишина.

Её пальцы скользнули по жемчужной нити на шее, и в голосе проскользнула едва заметная дрожь.

— Я думала, сердце больше никогда не залечится. Годы я носила это предательство, как тяжелое пальто. И слишком поздно поняла: иногда люди уходят не потому, что ты не стоишь того, чтобы остаться, а потому что они просто не умеют оставаться.

Я застыла, прижимая букет к груди, словно щит, но держали меня не цветы, а её слова. Я никогда не видела Кэрол такой — без её привычной брони остроумия и безупречности, пусть даже всего на миг.

— Я не знала этого о тебе, — прошептала я.

Её улыбка вернулась, снова хитрая, хотя в глазах все еще жила тень воспоминания.

— Откуда бы тебе знать? Мы знакомы всего четыре месяца, с тех пор как ты наконец начала завозить эротические романы. Не самое подходящее место для трагических признаний.

Смех вырвался из меня прежде, чем я успела его сдержать. Не вежливый смешок, а настоящий смех, рвущийся из самой глубины, такой яркий, что он меня саму удивил.

— Вот, так-то лучше. Снова

Кэрол выбрала небольшую книжку — на обложке лиса в шарфе, нарисованная теплыми осенними красками.

— Для внучки, — сказала она деловым тоном, пряча её под руку так, будто пару минут назад не обнажала кусочек собственной истории. — Что-нибудь приличное, на этот раз. Только никому ни слова, а то моя репутация рухнет.

Я пробила покупку, всё ещё улыбаясь после нашего смеха. Колокольчик звякнул, когда она ушла, а её аромат ещё долго витал в воздухе.

В магазине снова стало тихо, но цветы на прилавке не позволяли мне вернуться к привычной рутине. Каждый раз, проходя мимо, взгляд цеплялся за их краски — винно-красные розы, золотые бархатцы, колосья, словно только что сорванные на солнечном поле. И каждый раз мысли возвращались к маленькой карточке внутри. Его номер. Его рука, протянутая самым простым, самым честным способом.

Я вытирала полки, ровняла выкладки, пробивала покупки, но взгляд всё равно снова и снова возвращался к ним. Написать ему? Не покажусь ли я слишком нетерпеливой? А если не напишу — не будет ли это выглядеть неблагодарно? Мысли ходили по кругу, пока мне не захотелось встряхнуть саму себя.

К трём часам я перевернула табличку на «Закрыто». По субботам я всегда работала меньше — компромисс между делами и тем, чтобы дать себе передышку. Я надела пальто, взяла сумку и вышла в прохладный день.

В лавке на углу купила муку, сахар, масло и банку темной вишни в сиропе. Рецепт вишневого пирога моей бабушки был записан на пожелтевшей карточке, заляпанной годами использования. Это был тот самый рецепт, что пах домом, уютом и человеком, который всегда верил в меня без всяких «если».

Дома я поставила покупки на столешницу. Цветы всё ещё стояли там, сияя в лучах вечернего солнца, пробивавшихся сквозь окно. Я долго стояла, глядя на них, чувствуя, как сердце бьется чуть быстрее.

А потом, пока я не успела передумать, достала телефон. Пальцы зависли над экраном, нервы натянулись, но я быстро набрала:

Спасибо за цветы. Они прекрасные. Весь магазин теперь пахнет осенью.

Я нажала «отправить», прежде чем смогла себя остановить. Тихий звук уходящего сообщения прозвучал как камень, брошенный в гладкую воду.

Выдохнув, я отложила телефон и достала миску. Масло, мука, сахар и соль отправились туда первыми, мои руки месили тесто, пока оно не стало мягким и послушным. Пока основа охлаждалась, я помешивала на плите вишни — сироп густел и становился блестящим.

Скоро кухня наполнилась запахом теста и фруктов — тёплым, сладким, обволакивающим, словно плед.

Пирог только что отправился в духовку, когда телефон зажужжал на столешнице. Сердце дернулось, что было глупо, но я все равно потянулась к нему, руки в муке.

Дин:Твой магазин и так пахнет осенью. Наверное, из-за всех этих опасных свечей, которые ты упорно жжешь рядом с легко воспламеняющейся бумагой.

Улыбка скользнула по моим губам. Я вытерла руки о кухонное полотенце — белое, с узором из золотых листьев, и быстро напечатала ответ.

Эмбер:похоже, ты человек, травмированный магазином Bath & Body Works.

Ответ пришёл почти сразу.

Дин:Я человек, который узнает огонь, когда видит его. А на твоем прилавке я видел его немало.

Я фыркнула, прислонившись к столешнице, ощущая за спиной жар духовки.

Эмбер:Расслабься. Свечи потушены. Магазин закрыт. Теперь у меня дома пахнет пирогом, а не воском.

Пауза — короткая, но ощутимая.

Дин:Какой пирог?

Эмбер:Вишневый.

Дин:…Оставишь кусочек?

Щеки запеклись от жара. Я прижала телефон ближе, пальцы сами забегали по экрану, не дожидаясь, пока мозг начнёт возражать.

Эмбер:Не знаю, пожарный. У тебя есть допуск к сладкому? В прошлый раз ты сильно переживал по поводу опасностей.

Дин:О, с жаром я справляюсь. Вопрос в том, справишься ли ты с тем, что я приеду на десерт?

Эти слова ударили прямо в грудь — медленно, глубоко. Я перехватила дыхание.

Эмбер:Смело. Разве ты не должен быть выжат после трёх дней ливня?

Дин:Должен. Но правильная компания умеет меня взбодрить.

Пальцы застыли над клавиатурой. Комната вдруг стала меньше, теплее. Я посмотрела на духовку — тиканье таймера звучало особенно громко в тишине кухни.

Эмбер:Ты уж очень в себе уверен.

Дин:С работой приходит. Когда я чего-то хочу, я не трачу время, притворяясь, что это не так.

Я прикусила губу — крепко, до боли, — пока смысл его слов оседал внутри. Пальцы слегка дрожали, когда я набрала ответ:

Эмбер:И чего же ты хочешь сейчас?

Секунды растянулись. Потом снова — жужжание.

Дин:Кусочек вишневого пирога. И, может быть, увидеть тебя, пока я его ем.

Комната словно качнулась. Сердце билось так сильно, что, казалось, оставит синяк на ребрах.

Эмбер:Лана ведь с тобой, да?

Дин:Не сегодня. Она осталась у сестры. Ночевка с кузенами.

Смысл этих слов пронесся по венам горячей волной. Смотрела на экран, чувствуя, как пульс грохочет, а кожа покрывается мурашками от осознания того, что я собираюсь сделать.

Пальцы сами двинулись, прежде чем я успела передумать.

Эмбер:Ну… пирог я испекла. Если хочешь, захвати мороженое… через час.

Сообщение улетело. Сердце рухнуло вниз.

— Боже мой, — прошептала я в пустой кухне. — Я только что пригласила его к себе?

Я уставилась на телефон, будто он мог надо мной посмеяться. Сердце колотилось, ладони вспотели. Назад дороги уже не было. И где-то глубоко внутри, под паникой, шевельнулось нечто опасное и сладкое, дерзко подталкивая меня к надежде.

Глава 7

Дин

Я лежал на диване, вытянувшись и прикрыв глаза наполовину, наслаждаясь редкой тишиной после трехдневных ливней. Уже почти задремал, когда телефон завибрировал на журнальном столике — я почти решил не реагировать.

Сел так резко, что подо мной сдвинулся диванный валик. На экране светилось её сообщение — простое, почти непринужденное. Перекинулись парой фраз, и тут пришло то, от чего я задержал дыхание.

Ну… пирог я испекла. Если хочешь, захвати мороженое… через час.

— Черт, — выдохнул я.

Она всерьез? Она правда хочет, чтобы я пришел, или это из тех кокетливых сообщений, которые кидают, не вдумываясь? Но она назвала время. Час. Это не пустая болтовня. Это приглашение.

И мозг за это зацепился намертво.

Если ехать, какое мороженое брать? Ваниль — очевидный выбор: классика, к вишневому пирогу идеально. А вдруг она ненавидит ваниль? Шоколад. Шоколад любят все. Тоже безопасно. Если только у неё нет непереносимости лактозы. Или она веган. У меня в животе скрутило. А вдруг она веган?

— Да чтоб тебя, —

Я сорвался с дивана и метнулся в душ. Быстро ополоснулся, хватило, чтобы стряхнуть дрожь из вен. Свежие джинсы, чистая рубашка. Натянул ботинки и бросил взгляд в зеркало у двери. На челюсти — щетина, жесткая, неровная. Надо было, наверное, побриться. Но со всеми этими вызовами на неделе времени не было. Поздно уже.

Когда я сел за руль грузовика, пульс колотил в висках. Дворники отстукивали ритм по лобовому, пока я ехал по мороси прямо к супермаркету.

Внутри я схватил тележку и рванул к морозильникам. Ваниль улетела в корзину первой. Безопасно. Сразу следом — шоколад. Тоже безопасно. Я притормозил у «веганской» полки, скользнул взглядом по пачкам на миндальном и овсяном молоке, представил её лицо, если она откроет дверь, а я стою с одной из этих коробок.

И тут вспомнил её в кафе — пальцы обхватили тыквенно-пряный латте. Нет, какое там веганство. Я вернул пачку и взял соленую карамель. На всякий случай.

По дороге к кассе манила винная секция. Шаги замедлились. Это будет странно? Слишком? Мороженое — было условием. А вино… вино говорит уже о другом. Внимательно. С намерением. Я пробежал глазами по бутылкам и взял красное, вроде надежное. Не самое дешевое, не самое дорогое. Просто крепкий середнячок.

Балансируя пакетом на бедре, пока шел к машине, покачал головой.

— Да ну, — пробормотал я. — С огнем драться легче.

Потому что это — выбирать мороженое, думать, бриться ли, сомневаться насчет вина — казалось опаснее всего, что я делал за последние годы.

И все равно мне не терпелось постучать в её дверь.

Я припарковался у книжного. На лобовом стекле висели последние дождевые бусины. Вверху, за занавеской, горел теплый прямоугольник света. Сердце дернулось. Прежде чем выйти, я набрал номер.

Лана взяла на второй гудок — на фоне гул, кто-то орал про «босса», контроллер щелкал, как дятел по железу.

— Пап, мы прошли пятый уровень, — объявила она без приветствия. — Дядя Эндрю всё забывает уклоняться, а тетя Сара сказала, что нам запрещены слова, не одобренные церковью. И мы сделали попкорн, он теперь везде.

Я улыбнулся, и что-то внутри разжалось.

— Звучит как идеальный вечер. Ты в порядке?

— Да. Но я скучаю. — Голос стал мягче. — Завтра?

— Завтра, — сказал я. — Спокойной ночи, букашка.

Мы повесили трубки, я вдохнул поглубже. Взял пакет с вином и мороженым и вышел в сырой вечер. Витринный колокольчик внизу молчал за темным стеклом. Я поднялся по боковой лестнице в квартиру над магазином, вытер ладонь о джинсы и постучал.

Дверь открылась и она стояла передо мной. Босиком. Мягкий свитер, темные джинсы. Волосы свободно падали на плечи. Откуда-то потянуло сахаром, вишней и чем-то теплым. Она подняла глаза на меня, и во всем моем теле вдруг стало спокойно и уверенно.

— Привет, — сказала она, чуть запыхавшись.

— Привет, — ответил я, неожиданно благодарный каждому шагу, который привел меня к этой двери.

Она отступила, впуская меня. Квартира раскрывалась одним длинным пространством, одновременно продуманным, и живым. Слева маленькая кухня с открытыми полками и «фермерской» раковиной. Прямо зона с бархатным диваном цвета мха и низким столиком, заваленным книгами. Справа старый дубовый шкаф, как страж, рядом — раздвижная дверь, наверное, в спальню. Винтажные лампы лили на пол медовый свет. На стуле лежал сложенный плед в осенних тонах. Стены старые, углы чуть кривые, но линии, что она выбрала, — чистые. Современное там, где нужно, и уважение к старому там, где важно.

Она заметила мой взгляд и улыбнулась.

— Когда въехала, тут было две крохотные комнаты. Я снесла стену между гостиной и бывшей швейной, оставила балки, сама отшлифовала полы, а двоюродного брата позвала сделать проводку. Немного мебели от бабушки сохранила. Люблю такую смесь.

— Тебе подходит, — сказал я. И правда. Практично. Тепло. Без показухи. Место, которое само приглашает остаться.

В углах горели свечи — низкие, в банках. Инстинкт дернулся, но запах пирога смыл всё остальное. Духовка дышала жаром. Внутри что-то булькало.

Она протянула руку к пакету.

— Отдашь?

— Я взял ваниль, шоколад и карамель, — сказал я. — И бутылку красного. Если не против.

— Очень даже «за». — Она убрала мороженое в морозилку, вино поставила на столешницу. — Пирогу нужно минут десять.

Я машинально поднял взгляд — на потолке, у кухонного проема, приметил датчик дыма. Индикатор мигнул усталым красным, потом пауза, потом снова мигнул. Рука сама потянулась к карману. Лестницы не видно. Потолок высоковат — неудобно.

— Батарейку пора менять, — сказал я. — Сейчас начнет пикать.

Она наклонила голову, проследив мой взгляд.

— Знаю. Лестницы нет, а на стул — ни-ни. Я обещала себе не умереть из-за глупости.

— У меня в машине есть запасные. — Я двинулся, не договорив. — Две минуты.

— Не обязательно. Я справлюсь.

— Сейчас буду.

Сбежал к машине, вытащил пачку батареек из бардачка и вернулся, пока даже вытяжка не успела включиться. Подтащил стул под датчик, уперся прочно и открыл отсек. Корпус старенький, но чистый. Поменял батарейку, закрыл крышку, нажал «тест». Датчик пискнул один раз — мы оба поморщились.

— Жив, — сказал я, спускаясь. — Больше не мигает.

Она облегченно выдохнула и тихо рассмеялась.

— Тебя надо нанимать на мелкие работы. Кофе, техбезопасность и дегустация.

— Добавим книжные рекомендации и полный пакет.

Мы переместились ближе к кухне, не касаясь друг друга, но достаточно близко, чтобы тепло от духовки согревало пространство между нами. Она налила вино — аккуратно, ровно. Я смотрел на её руки. Она подвинула мне бокал и подняла свой.

— За то, чтобы не поджечь твою квартиру, — сказал я.

— За умение отличать атмосферу от поджога, — ответила она и чокнулась со мной. Звук вышел звонкий, тонкий. Она сделала глоток и на миг закрыла глаза. Я почувствовал это короткое движение как легкий рывок где-то под ребрами.

Тишина опустилась. Не пустая, предвкушающая. Она убрала прядь за ухо и смотрела куда угодно, только не на меня.

— Слушай… — слова посыпались стремительно, нервно, и я мог только смотреть на её губы. — Я в этом не очень. Что бы это ни было. Это свидание? Слишком официально звучит. «Не свидание» — звучит как ложь. Наверное, это пирог с человеком, на которого мне нравится смотреть, что глупо, потому что кто такое вслух говорит…

Я не смог сдержать улыбку. Боже, какая же она милая вот такая — взъерошенная, глаза бегают, губу прикусила, словно может удержать слова. И понятия не имеет, что со мной делает — в этом мягком свитере, с распущенными волосами

Я шагнул ближе. Один маленький шаг и я попал в её орбиту, достаточно близко, чтобы чувствовать жар её кожи.

— Давай узнаем, что это, — сказал я и поцеловал её.

В тот миг, как наши губы встретились, я понял — пропал. Она растаяла у меня на руках, тело легло в мое так, будто было создано для этого. Я взял её лицо в ладони, чуть наклонил, углубил поцелуй и она раскрылась навстречу. На вкус она была как вино и чуточку слаще — чем-то, что было только её.

Её пальцы скользнули в мои волосы, дернули ровно настолько, чтобы моя выдержка треснула. Я сдержанно застонал, и она прижалась крепче — грудь к груди, бедром скользнула по моей ноге. Мои руки опустились на талию и притянули её так близко, что между нами не осталось воздуха.

И тут мозг меня предал.

Потому что целовать её было мало. Совсем.

Мне хотелось чувствовать, как свитер поднимается под моими ладонями, её кожа — горячая, обнаженная — у меня под руками. Хотелось прижать её к столешнице, отодвинуть бокалы, услышать её вздохи, когда я буду целовать вниз по шее. Хотелось опустить руки ниже, сжать её бедра, поднять её, чтобы она обвила меня ногами, и войти так глубоко, чтобы она больше никогда, ни о ком, кроме меня, не думала.

Мысли накатывали остро, голодно, захлестывали так, что все тело ныло от этого жадного напряжения. И все же я удержался. Потому что она дрожала — не от страха, от нервов, — а это нельзя было торопить.

Я вложил все в поцелуй. В то, как мой язык скользил навстречу её, в давление ладони у нее на спине, в то, как я вдыхал её, словно кислород после пожара.

Эмбер отвечала все смелее, сильнее тянула меня за волосы, прижималась, выгибалась, и я чувствовал сладкую дугу её тела. Я потерялся в звуке, который вырвался у нее, когда я легко прикусил её губу, полустон, от которого меня едва не сорвало.

Я хотел сорвать с неё все и взять её прямо здесь, сейчас. Хотел попробовать на вкус каждый сантиметр. Хотел, чтобы её ноги дрожали у меня вокруг бедер, чтобы я стер из памяти любого, кто был до меня.

Вместо этого я только сильнее прижал её к себе и позволил фантазии гореть у меня в голове. Я целовал её как голодный человек, которому досталось единственное блюдо на всю жизнь, и остальное оставил там, где этому место. Пока.

Где-то пискнул таймер — резко, настойчиво. Она отстранилась, часто дыша, лбом упершись в мой. Её дыхание касалось моих губ, а я проглатывал собственный голод.

— Пирог, — прошептала она, голос дрогнул.

— Ага, — ответил я, хотя тело вопило вернуть её в этот поцелуй.

Она шагнула в сторону — щеки горят, губы распухшие, свитер съехал. Я заставил руки опуститься, разжал пальцы, представляя, как мог бы коснуться её, если бы она позволила.

Таймер пикнул еще раз. Она потянулась за прихватками, пальцы слегка дрожали, а я прислонился к столешнице, выравнивая дыхание.

Если бы нас не прервал пирог, я не был уверен, где бы мы остановились. И черт побери, больше всего на свете мне хотелось это узнать.

Эмбер занялась пирогом так, будто это требовало всей её собранности. Нож в руке, плечи напряжены, ни одного взгляда в мою сторону. Щеки все еще пылали, губы от поцелуя припухли, но она делала вид, что ничего не случилось.

Она переложила кусок на тарелку и поставила передо мной, потом открыла морозилку. Коробки с мороженым легли между нами на столешницу.

— Какое? — спросила она ровно, упрямо не встречаясь со мной глазами.

— Ванильное, — сказал я.

Она на миг запнулась. Совсем чуть-чуть. Её карие глаза осторожно поднялись и когда наконец встретились с моими, я увидел их: баррикады, которые она выстроила вокруг себя. Высокие, многослойные, плотные. Каждый раз, когда я сдвигал одну, на ее место вставало десять.

Я откинулся на спинку стула, глядя на неё, не притрагиваясь к вилке.

— Настолько больно, да?

Она резко вскинула голову.

— Что?

— Он ранил тебя так сильно, — тихо сказал я. — Так, что ты закопала себя так глубоко, что уже не помнишь, где верх.

Слова легли тяжелыми пластами. Она застыла, пальцы вцепились в крышку коробки.

Я поднял бокал, сделал медленный глоток.

— Мне не надо знать все подробности. Но я знаю, что это — когда грудь будто разорвана и нечем её зашить. Мое сердце разбилось давно. У меня были годы, чтобы рубцы затянулись. А твои… твои еще кровят. В глубине душа все еще кричит. Злится на то, что не может контролировать и изменить.

По её лицу метнулась тень — злость, горечь, сырая смесь, которую уже не спрячешь. Она опустилась на стул напротив, сжалась, будто единственное, что держит её целой, — это стол между нами.

И, глядя на неё, такую настороженную, я почувствовал, как низко в животе сворачивается что-то жесткое.

Я даже не знал того ублюдка, который это сделал. Но ненавидел его. Ненавидел мысль о его голосе, разрушающем её, о его руках, даривших только груз. Представление, как она стояла перед ним с этими самыми карими глазами, а он не видел очевидного, — Господи, у меня свело челюсть.

Мне хотелось вычистить из её жизни каждую его крошку. Сносить эти стены кирпич за кирпичом и заменить чем-то лучшим, безопасным. Вернуть ей землю под ногами, которую он у неё отнял.

Она думает, что сломана. Но нет. Она — огонь, прикрытый заслонкой. И, сидя напротив, я знал одно: ни один мужчина больше не подберется так близко, чтобы этот огонь погасить. Не при мне. Не пока у меня есть хоть какое-то слово.

Эмбер наконец посмотрела на меня по-настоящему, как будто взвешивала — оттолкнуть или пустить ближе.

И я понял — выстою против любой стены, какую она передо мной возведет.

Она сидела напротив, не притрагиваясь к вилке, пар от пирога вился между нами. Плечи немного расслабились, достаточно, чтобы я понял: сейчас что-то сорвется с языка.

— Ты прав, — прошептала она наконец, глядя на пирог, а не на меня. — Внутри я все еще злюсь… И, да, из-за этого я кажусь закрытой и холодной, но правда в том, что мне просто… — Она выдохнула, неровно. — Просто стыдно. За себя. За то, что я делала после разрыва.

Она вертела край салфетки, скручивая, пока та почти не порвалась.

— Через два месяца после переезда я завела фейковый аккаунт в инстаграме. — Она коротко,

Смех исчез, уступив место тишине. Я держал взгляд ровно, давая ей пространство.

— Я убеждала себя, что вычеркнула его, а в итоге листала её страницу. Его новой. Той, с которой он изменял. — Она моргнула, челюсть напряглась. — А через три месяца увидела фото из Греции. Он на одном колене. Делает ей предложение.

Голос дрогнул на последнем слове. Пальцы сжали салфетку еще сильнее.

— Со мной он так не делал. Десять лет вместе и у него даже мысли не было. А ей? Ей досталось внимание, поездка, кольцо, цветы. Дело не в том, что он ушел дальше — это естественно. Дело в том, что…

Она осеклась, будто слова не проходили через горло.

Я подался вперед и поймал её взгляд, голос стал низким.

— Дело в том, что ради тебя он никогда не старался. А ты этого заслуживала.

Её глаза метнулись ко мне — широко, влажно, будто я озвучил истину, в которую она не позволяла себе верить.

— Эмбер, — сказал я твердо, — это было не о тебе. Это было о нем. Ты могла бы отдать ему все и этого все равно было бы мало. Не потому что тебя «недостаточно». Потому что «недостаточно» — он.

У неё дрогнула губа и на миг я подумал, что она заплачет. Но вместо этого она снова коротко рассмеялась — маленьким, сломанным смешком:

— Боже, как же ненавижу, что все еще болит.

Я с трудом сглотнул, подавив желание потянуться через стол, обнять её. Стереть каждую память о нем — руками, губами, всем собой. Хотел дать ей такую преданность, которой она ни разу не знала. Доказать, что можно смотреть на неё и видеть только ценность.

Но пока я просто держал её взгляд. Пусть увидит, что я каждое слово говорю всерьез.

Эмбер едва-едва улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Мороженое уже успело растаять, сладкой светлой струйкой стекало по горячему пирогу. Может, стоило дать ему остыть, но я знал — она торопилась, пытаясь перелистнуть нашу близость у столешницы, тот момент, когда я держал её так, будто не отпущу.

Она отломила кусочек, поморщилась, начинка обожгла язык, и потянулась к бокалу. Долгий глоток, легкое вращение вина в стекле и когда она поставила его, взгляд стал острее, в нем появилось кое-что похожее на смелость.

— Твоя очередь, — сказала она.

На секунду мне захотелось соврать. Скольжением по поверхности, выдать отрепетированный, прилизанный вариант прошлого. Но она положила на стол свои рваные края. Меньшее я предложить не мог.

Я откинулся, обхватив бокал ладонью.

— Её звали Мелисса. Познакомились рано. Слишком рано. Я думал, она — все. Дикая, смешная, красивая той красотой, от которой чувствуешь себя счастливчиком просто потому, что стоишь рядом.

Эмбер слушала, положив подбородок на ладони, карие глаза не отрываются.

— Лана появилась быстро. Быстрее, чем мы ожидали. Я был на седьмом небе. До черта напуган, но готов сделать все. Она… не была. Она хотела стать актрисой. Говорила, что ребенок разрушил её шансы, её тайминг. Я думал — послеродовая депрессия, что если помочь, полегчает. Но помощи она не хотела. Хотела обратно свою прежнюю жизнь. И сколько бы я ни говорил, сколько бы ни брал на себя, она винила Лану во всем, что потеряла.

Я уставился в вино — в нем отражался янтарный свет ламп. Горло перехватило.

— Мы ссорились. Много. Из-за денег, из-за проб, на которые она хотела бегать, из-за ночей, когда она исчезала. Однажды привезла Лану к моей сестре. Сказала, что ей нужно пару часов для себя. И не вернулась.

Память ударила остро, хотя прошли годы. Я сглотнул, выдавливая продолжение:

— Спустя три года я увидел её на экране. Небольшая роль в популярном сериале. Она улыбалась так, словно выиграла мир. И я думал только об одном: скажи ты тогда, чего хочешь, я бы на следующий день ушел с работы. Собрал нас. Переехал через всю страну, лишь бы её поддержать. Она не дала мне шанса. Просто ушла. А худшее?

Голос осип, злость туго стянула его.

— Ушла не только от меня. Ушла от Ланы. От собственной дочери. Будто та одноразовая.

Эмбер втянула воздух, вилка мягко звякнула о тарелку. Глаза заблестели — в них отражалась боль, которую она знала слишком хорошо.

Я поставил бокал, уперся ладонями в край стола — выровнялся.

— Поэтому я редко об этом говорю. Потому что каждый раз вижу девочку на диване у сестры, которая спрашивает, когда мама вернется. А я не знаю, что ответить.

Я встретил взгляд Эмбер, дал ей увидеть все. Шрамы, ярость, правду.

— И с того дня я поклялся: никто больше её не ранит. Никто не решит, что она не стоит того, чтобы ради неё приходить. Пока я жив — никто.

Губы Эмбер приоткрылись, грудь вздрогнула на вдохе. И долгое-долгое мгновение в комнате слышно было только тихое тикание остывающей духовки.

Глава 8

Эмбер

Воскресное утро пришло мягко и тихо — такой тишиной, что она будто прилипала к стенам моей маленькой квартиры. Я сидела за кухонным столом с чашкой кофе, глядя, как пар вьется передо мной, и все равно рядом будто бы сидел призрак Дина.

О чем я только думала, приглашая его на пирог? Господи. Эта фраза звучала как «я одинока и мне хочется секса». Если бы он был хоть чуть менее воспитанным, я бы пожалела об этом в ту же секунду, как слова сорвались с языка.

Но он был джентльменом. Даже больше, чем джентльменом. И память о его губах на моих, о том, как он целовал меня, будто был голоден до этого, все еще жила на моей коже. В животе вспорхнули бабочки — те самые, которых я считала давно мертвыми после прошлых отношений.

Если бы духовка не издала свое предупреждающее «тик», возвращая нас обоих в реальность, я бы сдалась. Прямо там, на кухне. Спиной к столешнице, его руки — повсюду, а пирог забыт.

Улыбнувшись, я обхватила чашку обеими руками, цепляясь за ее тепло. Поцелуй был ярким, но еще больше меня потрясло то, что произошло потом. Его слова. То, чем он делился. Он мог бы отшутиться, вернуть разговор к легкости. Но вместо этого разложил передо мной части себя — со шрамами и без прикрас.

Это заставило меня подумать, что, может быть, он не из тех, кто исчезает после одной ночи страсти. И не из тех, кто остается ровно настолько, чтобы

Я подняла чашку к губам и закрыла глаза. Впервые за долгое время воспоминание о мужчине не оставило во мне пустоты. Оно подарило надежду.

Чашка все еще грела мне руки, когда телефон завибрировал на столе. Я вздрогнула и чуть не расплескала кофе на свитер. Экран загорелся его именем.

Дин:Доброе утро.

Всего два слова — простые, но от них по спине пробежала дрожь. Я поставила чашку, повиснув над экраном, прежде чем ответить.

Эмбер:Утро. Уже спасаешь от потопов и пожаров?

Ответ пришел почти мгновенно.

Дин:Сегодня выходной. Решил начать его правильно. С сообщения женщине, которая испекла лучший пирог в моей жизни.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.

Эмбер:Уверена, все дело было в мороженом. Ты его удачно выбрал.

Дин:Неправда. Все дело было в тебе.

Я смотрела на эти слова, чувствуя, как щеки наливаются жаром. Пальцы набирали ответ куда медленнее.

Эмбер:Осторожнее, пожарный. Комплиментами можно далеко зайти.

Дин:Далеко? Мне нравится, как это звучит.

В животе все перевернулось, бабочки и нервы столкнулись в одном месте.

Эмбер:Я имела в виду еще пирога.

Дин:А я — нет.

Я отложила телефон на секунду, глубоко вдохнула и снова взяла его в руки.

Эмбер:Ты — неприятность.

Дин:Ты и представить себе не можешь какая. Вчера я ушел, так и не сделав половины из того, что хотел.

Пульс участился.

Эмбер:Половины? Какое сильное самообладание.

Дин:Ты и представить себе не можешь. То, как ты выглядела, какая ты на вкус… Ты хоть представляешь, чего мне стоило не взять тебя прямо на той кухонной стойке?

Я ахнула — на кухне вдруг стало слишком жарко.

Эмбер:…Дин.

Дин:Что? Думаешь, я не заметил, как ты таяла в моих руках? Как тянула меня за волосы, будто хотела быть ближе?

Я уронила телефон на стол и прижала ладони к щекам. Господи. Все выходило из-под контроля. Но вибрация снова прокатилась по дереву.

Дин:Я не могу перестать думать о твоих губах. О том, какие они мягкие. О том, как бы они ощущались вокруг…

Я шлепнула телефон экраном вниз, сердце бешено колотилось. Все тело словно вспыхнуло — горячее, дрожащее, неспокойное. Я отодвинула стул и пошла к ванной, бормоча себе под нос:

Холодный душ. Мне срочно нужен ледяной душ.

Пар клубился над зеркалом, когда я, закутавшись в полотенце, вышла из душа. Кожа все еще покалывала от холодной воды. Голова прояснилась — но стоило мне взять телефон снова, как ясность испарилась мгновенно.

Меня ждали еще три сообщения.

Дин:Все думаю о том поцелуе. И о том, какой он будет, когда мне не придется останавливаться.

Дыхание сбилось, но последнее сообщение смягчило жар, охвативший меня.

Дин:Хочешь сегодня прогуляться со мной? Свежий воздух. Только мы.

Я не успела себя остановить — губы сами собой растянулись в улыбке. У этого мужчины каким-то чудом получалось сбить меня с толку. Из сводящей с ума страсти в простую нежность — за секунды.

Эмбер:Прогулка звучит здорово.

Он не заставил себя ждать.

Дин:Заеду за тобой через двадцать минут.

Я быстро оделась, выбрала что-то удобное, но приличное: мягкий свитер и джинсы, и спустилась вниз как раз в тот момент, когда его пикап подъехал. Вид его, выходящего из машины, заставил мое сердце споткнуться. Повседневная одежда, волосы еще влажные после душа, улыбка — теплая, как осеннее солнце.

— Готова? — спросил он, открывая для меня пассажирскую дверь.

Поездка прошла легко, с короткими паузами, которые не казались неловкими. Когда мы припарковались у входа в городской парк, листья над нами полыхали золотым и алым, медленно кружась в воздухе.

По дорожке выстроились торговцы, воздух наполнился запахами жареных орехов, сидра и сладостей. Желудок предательски заурчал от аромата теплого теста.

Дин услышал и усмехнулся.

— Крендель?

— Да, пожалуйста.

Мы взяли по одному: мой — с солью, его — с корицей и сахаром. Первый укус едва не заставил меня застонать. Мягкий, теплый, маслянистый — воплощение осени в хлебе.

— Боже, это рай, — пробормотала я с набитым ртом.

— Простые вещи самые лучшие, — сказал Дин, отламывая кусочек своего. — Я в детстве ходил сюда с сестрой. Каждую осень, одна и та же палатка, те же крендели. Она до сих пор уверена, что с корицей вкуснее.

Я засмеялась.

— И она права.

Улыбка его стала глубже, потом он слегка наклонил голову.

— А ты? Ты говорила, твоя бабушка жила здесь?

Я кивнула, стряхивая соль с пальцев.

— Каждое лето. Она водила меня в этот парк. Мы сидели на той старой скамейке у пруда и кормили уток. Тогда это казалось целым миром. А теперь, когда возвращаюсь, все выглядит… меньше, но при этом осталось прежним, если это имеет смысл.

— Конечно имеет, — сказал он, замедлив шаг и глядя куда-то вдаль, на пруд. — Места хранят части нас. Ты идешь по той же тропинке спустя годы и она все равно помнит тебя.

Что-то внутри меня растаяло от этих слов. Мы шли дальше, наши плечи порой касались друг друга, близость, естественная и опасная одновременно. Я позволила себе улыбнуться, позволила себе просто наслаждаться этим, простым действием: идти рядом с мужчиной, рядом с которым я чувствовала себя и замеченной, и защищенной.

Мы прошли мимо пруда, где вода блестела тонкой пленкой света. Пара уток резала гладь крошечными волнами, а со стороны детской площадки доносился звонкий смех ребенка. Мой крендель был наполовину съеден, пальцы Дина были в сахарной пыли, и я как раз думала о том, насколько легко и спокойно проходит это утро, когда его рука нашла мою.

Это произошло безо всякого повода. Секунду назад мои пальцы качались у бедра. А в следующую — его ладонь скользнула в мою: теплая, уверенная, пальцы переплелись с моими так, будто это было самым естественным решением на свете. Сердце сбилось с ритма. Мне вдруг стало шестнадцать — глупо и захватывающе от чего-то такого простого, как прикосновение. Я подняла взгляд, удивленная, и он улыбнулся той самой тихой улыбкой, из которой я поняла: он прекрасно знает, что со мной сделал.

— Замерзла? — спросил он, будто делая мне одолжение, согревая руку.

— Немного, — ответила я, хотя щеки уже пылали. — Это помогает.

Мы шли так, держась за руки, наши шаги нашли общий ритм. Листья кружились вокруг, цепляясь за его плечи и мои волосы. Мимо пробежала собака с палкой больше своей головы. Где-то позади уличный музыкант заиграл первые ноты мелодии, звучавшей так,

Дин сжал мою руку.

— Расскажи что-нибудь постыдное о себе.

Я фыркнула.

— Однажды я пришла на работу в двух разных туфлях и заметила это только в обед. Сойдет?

— Зависит от того, одного ли были они цвета — сказал он.

— Одна черная, другая коричневая. С разной высотой каблука. Я хромала на трех совещаниях и презентации для клиента.

Он рассмеялся низко и тепло.

— Смело. Даже легендарно.

— Твоя очередь, — сказала я, приободрившись.

— Однажды я застрял в рождественской елке, спасая кота.

Я моргнула.

— Ты это выдумал.

— Хотел бы. Елка на благотворительной ярмарке от пожарной части. Девять метров, вся в гирляндах. Кот юркнул внутрь, пока мы устанавливали ее. Я полез следом. Елка победила.

Я попыталась представить его, наполовину утонувшего в ветках, с широкими плечами, запутавшимися в гирляндах, и не смогла сдержать смешок.

— Кота ты спас?

Он поднял наши переплетенные руки в маленьком победном салюте.

— Разумеется. Репутацию надо держать.

Мы свернули на тропинку, засаженную кленами. Солнечные лучи пробивались сквозь их кроны, рассыпая на дорожке медь и золото. Моя ладонь перестала потеть и начала подстраиваться под его, как будто руки учатся узнавать друг друга. Это ощущалось как обещание, смысл которого я пока не могла до конца постичь.

Я украдкой взглянула на его профиль.

— Это тяжело? — спросила я. — Твоя работа. Не про таскание шлангов. Другая часть.

— Другая часть, — мягко повторил он, словно сразу понял, что я имею в виду. Помолчал, подбирая слова. — Это тяжело как откровения, из которых не получится хороших историй. Вызовы, которые ты не можешь исправить. Лицо, которое ты приносишь домой, даже если клянешься себе, что не станешь. Бессонные ночи, которые не можешь объяснить. Но в то же время все просто. Я иду туда, где нужен. Помогаю, как умею. А потом пытаюсь снова на следующий день.

— Тебе когда-нибудь хотелось выбрать что-то попроще?

Он задумался, потом покачал головой.

— Мне нравится быть полезным. Это не дает мне врать самому себе. — Он посмотрел на меня. — А ты? Хотелось ли тебе заняться чем-то, что приносило бы больше денег и меньше хлопот, чем книжный магазин?

— На бумаге да, — ответила я. — А телом нет. Это единственное дело, в котором я чувствую, что нахожусь там, где должна быть.

— Значит, ты выбрала правильно, — сказал он, и на миг мне пришлось отвернуться: уверенность в его голосе ощущалась, как солнечный свет прямо на коже.

Мы обошли пруд и нашли ту самую старую скамейку под кленом, пылавшим огнем. Сели, плечом к плечу, наблюдая, как стая гусей с шумной важностью занимает воду. Я могла бы позволить теплому и неторопливому утру просто плыть мимо, но внутри что-то тянуло наружу, требуя быть сказанным.

— Я немного боюсь двигаться дальше, — выпалила я и тут же поморщилась. С тонкостью у меня всегда были проблемы.

Он повернулся ко мне — бережно, его большой палец все еще покоился на моих костяшках.

— Я сделал что-то не так?

— Нет. — Я быстро покачала головой. — Дело не в тебе. Просто… у тебя есть дочь. — Слова запнулись, а потом хлынули разом. — Это меня не пугает. Совсем нет. Думаю, это как раз одна из тех вещей, которые мне в тебе нравятся больше всего. Я просто хочу быть уверена, что бы между нами ни было, оно не заставит Лану чувствовать себя несчастной. Или забытой. Или растерянной. Или… — я осеклась, дыхание сбилось, мысли грохотали внутри, будто натыкаясь на ребра.

Он положил крендель и повернулся ко мне всем корпусом. Подушечка его свободной ладони поднялась — легкая, как дыхание, — и коснулась моей щеки. Теплая ладонь, уверенные пальцы, мягкое касание кожи, которое чувствовалось как обещание.

— Эй, — сказал он. — Похоже, Лане ты понравилась в книжной лавке.

Я выдохнула смешок.

— Лане понравилась милая продавщица, которая подобрала ароматную свечу к книге, которую она выбрала. Совсем другое дело, чтобы ей понравилась женщина, с которой встречается ее отец.

Он обдумал это, потом кивнул, будто соглашаясь на честную сделку.

— Тогда приходи к нам на ужин.

Я моргнула.

— Что?

— На ужин, — повторил он спокойно, как ни в чем не бывало. — В среду после обеда я свободен. Приготовлю для нас троих. Ты и Лана сможете пообщаться. Мы все сядем за один стол и попробуем понять, что это такое. Или хотя бы с чего начать.

Мой рот открылся, закрылся, потом снова открылся.

— Ты слишком уверен в себе.

— Я уверен в том, что хочу сделать все правильно. — Он ждал. Без давления, без спешки. Просто предложение, положенное между нами, как тарелка, к которой мы оба можем потянуться.

Я почувствовала, как из глубины поднимается улыбка — настоящая.

— Это честно, если готовить будешь ты, — сказала я, обретая равновесие. — Вчера ведь я готовила.

— Договорились, — сказал он, уголки его глаз сморщились в улыбке. — Есть пожелания на ужин, кроме вишневого пирога?

— Удиви меня, — ответила я. Это было рискованное предложение, и я позволила ему остаться.

Мы посидели еще немного, все так же держась за руки, пока день разворачивался вокруг нас в ярком безмолвии. Ветерок подул, принося запах листвы и сахара и едва уловимый аромат его кожи. Грудь казалась невесомой и невозможной, словно что-то тугое внутри наконец начало раскручиваться.

Он придвинулся ближе, его плечо прижалось к моему крепче.

— Эмбер.

Я подняла взгляд. Над нами клен сбросил один-единственный лист, он закружился и упал мне в волосы. Дин потянулся, вынул его, но руку не убрал. Его пальцы скользнули по линии моей челюсти, по изгибу шеи, к точке, где кожа встречается с пульсом. Мир сузился до этого прикосновения и моего сбившегося дыхания.

— Можно, — тихо спросил он, — я тебя поцелую?

Этот вопрос прозвучал как подарок.

— Да, — сказала я и почувствовала это «да» каждой клеткой.

Он наклонился. Скамейка, пруд, торговцы, весь город отступили на второй план. Его губы встретили мои с терпением, в котором тлел жар, — медленный нажим, который углублялся на общем выдохе. Я потянулась к нему навстречу, моя свободная рука нашла его плечо, теплую ткань свитера под пальцами. Он целовал меня так, будто первый поцелуй был картой, а теперь он знал маршрут, будто понимал, где нужно задержаться, а где остановиться. Я почувствовала изгиб его улыбки у себя на губах и ответила своей.

Поцелуй раскрылся, от мягкого к уверенному, к тому, что вырывает воздух из легких и возвращает его богаче. Листья медленно опускались вокруг нас, цепляясь за волосы и за пальто. Где-то залаяла собака и тут же стихла. Скамейка скрипнула один раз и замолчала,

Когда мы наконец отстранились, он прижал лоб к моему. Наши руки так и не разъединились.

— В среду, — сказал он, его дыхание коснулось моих губ.

— В среду, — повторила я, и это слово ощущалось как обещание, произнесенное под пологом золота и багрянца.

Он поцеловал меня снова и этот поцелуй стал чем-то великим в своей малости, потому что он был только нашим. Парк продолжал дышать. День продолжал расцветать. А я, под этим кленом, с солью от кренделя еще на языке и его рукой, все еще обнимающей мою, позволила себе влюбиться еще чуть-чуть сильнее.

Глава 9

Эмбер

Вторник явился, как с открытки. Такое осеннее утро, когда небо отполировано до синевы, а деревья горят — и ничего не сгорает. На улице под моими окнами стояла мягкая суета. Люди шли с расстегнутыми куртками и лицами, повернутыми к солнцу, как подсолнухи. Настроение было такое, что уборка казалась языком любви. Я в третий раз выровняла стол с выкладкой и сложила маленькую пирамиду из мягких переплетов, как конфеты в облике книг.

Зазвенел колокольчик, и в магазин вплыла Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннет: шарф завязан как надо, жемчуг светится, духи дорогие и почти неуловимые.

— А вот и она, — пропела она, постукивая перчаткой по стойке. — Моя любимая продавщица добродетели и порока.

— Стараюсь держать полки в равновесии, — сказала я, поднимая приготовленный пакет. — Ваше дорожное чтение. Два скандала в маленьком городке, один морально неоднозначный герцог и тот самый «роман с чудовищем», который я, клянусь, заказала только потому, что вы просили.

Ее синие глаза сверкнули.

— Не кокетничай. Ты привезла его потому, что любишь меня.

Она облокотилась на стойку и выдала стремительный отчет о поездке. Дочь нагрузила ее лишними яблоками. Соседская собака съела тапок. На «континентальном завтраке» в отеле выдали круассан такой сухости, что его можно было использовать как растопку. Все это она произносила с той безупречной грацией, с какой умеют очаровывать зал и одновременно заполнять налоговую декларацию.

К половине одиннадцатого в лавке был приятный гул. Пара студентов бродила среди поэзии. Мужчина в свитере с аранами попросил детективы, а потом признался, что любит только те, где действие на лодках. Подросток купил рабочую тетрадь, набор гелевых ручек и книжку про вампиров, которую спрятал под тетрадью, будто я ее не вижу.

Кэрол задержалась у новинок — голова чуть набок, палец у подбородка, читает аннотации с такой серьезностью, что любой библиотекарь бы гордился.

— Пожалуй, потребуется еще одна, — сказала она, не поднимая глаз. — В этот раз с вампирами.

— Работаю над этим, — ответила я, улыбаясь.

Колокольчик звякнул снова и температура в комнате будто поднялась на градус.

Вошел Дин в полной форме пожарного. Темно-синяя ткань. Светоотражающие полосы. Тяжелые ботинки, стучащие, как пунктуация. Куртка сидела так, будто ее кроили по его плечам. В руках — поднос с кофе навынос, а следом за ним — плечистый лысый мужчина с ухмылкой и той легкой бравадой человека, который ни разу в жизни не извинялся за то, кто он есть.

У меня на секунду коротнуло в голове. Я видела Дина в джинсах и футболке. Видела его на моей кухне с влажными после душа волосами и мягким взглядом. Видела губы, от которых у меня ноги забывали про свою работу. Но вот так не видела. Эта форма что-то сделала с моей химией мозга. Что-то такое, от чего в голове вспыхнула невероятно непристойная мысль. Я бы хотела, чтобы меня спасли. Прямо сейчас.

— Привет, — сказал он, и низкое тепло его голоса скользнуло по мне, как прикосновение.

— Привет, — откликнулась я, надеясь, что на лице не написано, как отчаянно я уже обмахиваюсь веером у себя в воображении.

Он приподнял поднос.

— Латте с корицей. Со взбитыми сливками.

Я взяла стакан и постаралась не смотреть, как манжет его куртки ловит свет.

— Ты же знаешь, у меня кофейник весь день включен, — сказала я, хотя сливки уже касались крышечки и обещали счастье.

— Знаю, — в глазах у него плясала улыбка. — У нас была беседа по пожарной безопасности в школе через квартал. Решили заглянуть.

Второй мужчина оперся локтями о стойку и кивнул мне.

— Майк, — представился он. — Я более симпатичный друг вот этого.

— Неправда, — невозмутимо сказал Дин.

Я пожала Майку руку.

— Эмбер. Примите соболезнования.

Майк кивнул на дверь, будто школа стояла прямо там.

— Половина ребят уснула еще до слайда про опасные предметы на кухне. Другая половина хотела примерить шлем. Надо было раздавать кофе.

— Только не поите второклассников, — сказала я. — Умоляю.

Взгляд Майка скользнул мимо меня к стопке спортивных мемуаров на боковой стойке.

— У вас есть новая автобиография нападающего? Та, со скандалом, о которой весь ТикТок гудит.

— Сверху стопки, — сказала я. — Вон там.

Он ушел, уже листая, а мое внимание мигом вернулось к Дину. Он смотрел на меня так, будто ему нравилось хранить эту маленькую тайну. В груди глупо трепыхнулось и сахар тут был ни при чем.

Он кивнул на пакет на стойке.

— Большой заказ?

— Для Кэрол, — сказала я.

Услышав свое имя, Кэрол материализовалась у меня под локтем, как вызванная герцогиня.

— Тут, — сказала она. — И рада знакомству.

Дин протянул руку.

— Дин Беннет.

— Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннет, — ответила она, пожимая, как королева. — Одобряю ваши манеры и выбор напитка.

— Стараемся, — улыбнулся он. Потом посмотрел на меня и улыбка потеплела еще на пару градусов. — Я не могу дождаться завтрашнего вечера.

У меня загорелись уши. Я сделала бессмысленный глоток латте, чтобы спрятать лицо.

— Я тоже.

Он машинально потянулся к одной из твердых обложек, которые я сложила у кассы. Неброская цветочная обложка. Книга, отложенная для Кэрол. Он листнул большим пальцем, как делают, когда на самом деле не читаешь, и взгляд упал в середину страницы.

Брови поползли вверх.

Прежде чем я обогнула стойку, он прочистил горло и принялся читать.

— «Он навис над ней, тени лизали камень, рога склонились вперед, когда он прижал ее к стене когтистой ладонью. Скажи, что хочешь моих клыков, маленькая звезда». Это у вас такие книги продаются?

— Дин, — зашипела я, бросаясь к нему.

Он ловко увернулся, даже не глянув на меня, а значит, голос прозвучал по всей лавке идеально.

— «Она попыталась держаться смело. Я не боюсь чудовищ, — прошептала она. Он рассмеялся. Отлично. Потому что я буду пожирать тебя, пока ты не забудешь свое имя». Нравится мне ход его мыслей.

— Отдай, — сказала я, пытаясь не смеяться и проваливаясь со стыда. Я тянулась к книге. Он держал ее высоко. Я невысокая.

В рядах Майк поднял голову и заулыбался, будто Рождество пришло раньше.

Дин сделал два шага назад, глаза лукавые, и продолжил драматическим тоном, от которого у меня заболел живот.

— «Он пробовал ее страх на вкус, как сахар. Ее необходимость, как вино. Он сказал: откройся для меня, маленькая звезда, и она…»

— Дин Беннет, — выдохнула я, — если ты прочтешь следующую строчку в моей лавке, я тебя забаню пожизненно.

Он чуть откинул книгу от моей руки и все равно продолжил:

— «…И она раскрылась, как ночной цветок, готовая принять его огром…»

Я рефлекторно прижала ладонь к его рту. Он рассмеялся мне в руку, и, возможно, моя жизнь уменьшилась сразу на пару лет. Он выглядел слишком довольным собой. Форма не помогала. В глазах плясало мальчишеское озорство, которое следовало бы запретить законом.

— Простите, — раздался ровный, суховатый голос. — Молодой человек.

Мы оба замерли. Медленно Дин опустил книгу. Медленно повернулись.

Кэрол стояла, сложив руки на набалдашнике трости, которая ей не была нужна, но служила условностью. На лице — чистая светская матрона: вежливая и непреклонная. Ее синие глаза метнулись к книге, потом к лицу Дина.

— Это моя книга, — сказала она.

Челюсть Дина чуть приоткрылась. Взгляд метнулся от скромной цветочной обложки к элегантной женщине в жемчуге, потом обратно, потом снова к ней. Он выглядел как человек, у которого только что вывалилось из окна готовое представление о мире.

— Вы… это… ваше, — произнес он слабо.

— Разумеется, — сказала Кэрол. — Буду признательна, если вернете без заломов. Загнутые уголки я не терплю.

Майк хмыкнул за полкой спортивных мемуаров, а потом кашлянул, пытаясь замаскировать. Не вышло.

Дин подал книгу обеими руками, как дар.

— Мэм, — сказал он. — Простите за… художественное чтение.

— Художественное? — Кэрол задумалась. — Я бы назвала его восторженным. Если хотите пробоваться на аудиоверсию, советую меньше пауз. — Она ловко убрала книгу в сумку. Потом похлопала Дина по предплечью. — Форму вы носите прекрасно, дорогой. Старайтесь не пугать хозяйку лавки.

— Постараюсь, — сказал он, румянец тронул скулы.

Я смеялась так, что пришлось поставить стакан. Стерла слезы тыльной стороной ладони и попыталась взять себя в руки.

— Вы двое, — сказала я, указывая на Дина и Майка. — У нас книжная лавка, а не паб.

Майк подошел ближе, захлопнув свою покупку.

— Я ничего не сделал, — сказал он. — Вел себя образцово.

Дин облокотился бедром о стойку и посмотрел на меня поверх края моего стакана. Магазин расплылся по краям. У него был такой взгляд, который превращает людное помещение в маленькую комнату. Я почти физически ощущала, как Кэрол следит за нами взглядом взад-вперед, как за теннисным мячом.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он просто. — Счастливой.

— Латте помогает, — ответила я, пытаясь звучать непринужденно и промахиваясь мимо цели.

— Я знал, — сказал он. — Корица решает все.

Он скользнул взглядом к детскому отделу, где мама с малышом рассматривали книжку с окошками. Потом снова посмотрел на меня и понизил голос:

— Как проходит день?

— Людей много, — сказала я. — Книги улетают с полок, ни потопов, ни протечек. Пятеро просили рекомендации, и только один шепотом.

— Чего хотел шептун?

— Что-нибудь, что заставит забыть о телефоне, — сказала я. — Я отправила ее домой с трилогией и строгими инструкциями не спать.

Он усмехнулся.

— Жестко.

— Зато действенно, — сказала я.

Майк снова уплыл куда-то в поисках спортивной биографии. Кэрол изучала новый поэтический сборник с выражением лица, которое намекало: ее разочаровали уже на второй строке. Мама в глубине тихо рассмеялась, малыш нашел окошко с прячущимся котом. Вся лавка распустилась в яркий клубок маленьких радостей.

Дин постучал костяшкой по стойке.

Он потянулся к крышке стакана и плотнее защелкнул ее для меня — маленький, совершенно необязательный жест, от которого внутри что-то расправилось. Его пальцы едва коснулись моих — легкие, как дыхание. Этот контакт пробежал по руке и поселился где-то под ключицей.

— Мне пора возвращать его в часть, — сказал Дин, кивая на Майка, который уже читал главу вслух отвратительным акцентом никому и всем сразу. — Учения.

— Постарайтесь не устроить больше хаоса, — сказала я.

— Ничего не обещаю, — ответил он и на миг замялся, взгляд скользнул к моим губам, на долю секунды, и вернулся к глазам. — Напиши, если что-то понадобится. Могу заглянуть после обеда.

— Я в порядке, — сказала я. — Иди обучай город, что свечи под занавесками плохая идея.

Он рассмеялся.

— Лучше не шутить. Так уже делали.

— Верю, — сказала я.

Он отстранился от стойки. Майк вернулся к кассе, расплатился, выдал пару ужасных каламбуров про офсайд, и сам ими не гордился, а потом хлопнул Дина по плечу.

Когда они уже выходили, Кэрол поправила жемчуг и тем тоном, каким обсуждают погоду, сказала:

— Молодой человек, раз уж вам так хочется чтения с выражением, рекомендую начать с двенадцатой главы. Намного… энергичнее.

Дин застыл на месте. Уши у него действительно покраснели. Майк перекрестился и пробормотал что-то про травму на всю жизнь. Я прижала костяшки к губам, чтобы не расхохотаться и не распугать посетителей.

Дин откашлялся, голос стал хриплым.

— Да, мэм.

Кэрол с безупречной точностью взяла пакет с книгами, потом одарила меня мягкой улыбкой.

— Эмбер, у тебя найдется что-нибудь про пожарных к следующему разу? Исключительно для исследования, разумеется.

Я едва не выронила латте. Дин простонал. Майк сложился пополам, захлебываясь смехом.

Кэрол, ни капли не смущенная, уплыла к двери так, будто не спалила всю лавку одним-единственным замечанием.

Зазвенел колокольчик и дверь распахнулась. Дин задержался, держа ладонь на раме, оглянулся и позволил улыбке, той, что только для меня, дойти до глаз. Потом вышел: тяжелые ботинки глухо застучали по ступенькам, куртка поймала солнце.

Я стояла с латте в руках и смотрела, как свет покачивается по полу там, где он только что стоял. Целую минуту я не шевелилась. Лавка жужжала своей жизнью, и сердце потихоньку подстраивалось к этому жужжанию, возвращаясь к обычному ритму. Мама уговаривала малыша положить на место книжку, любительница поэзии гудела себе под нос, парочка студентов перешептывалась над мягкими обложками. Но мой пульс все еще бежал быстрее обычного, отбивая эхо последних слов Кэрол.

Есть что-нибудь про пожарных?

Разумеется, она пошутила, но когда в лавке снова стало тихо, мысль пустила корни в глубине головы. Я сама собой потянулась к полке с романами, скользя взглядом по корешкам с полуулыбкой, которую никак не получалось унять. И правда, между историей любви фельдшера и серией про пекарню в маленьком городке нашлось: роман про пожарного. Обложка скромнее, чем выбрала бы Кэрол — да, голый торс, но в том, как героиня держалась за героя,

Я вынула книгу, помедлила и положила на прилавок, будто пыталась провернуть что-то запретное.

К закрытию образ Дина в форме так и не отпустил. Боже, как же он в ней выглядел. Не просто красивым — внушающим доверие. Сильным. Будто может держать на плечах весь мир и при этом смотреть на меня мягко. Я покачала головой, пробормотав себе под нос, пока поднималась наверх с книгой.

Квартира светилась ламповым теплом. Я скинула туфли, разогрела суп и свернулась в постели с книгой. Первые главы были именно тем, что хотелось: героиня на пределе, пожарный — ровный и добрый, появляется там, где не появляется никто. Я добралась до сцены с подозрительно кстати сработавшей пожарной сигнализацией, когда на тумбочке завибрировал телефон.

Дин:Извини, пропал. Поступил вызов. Все в порядке.

Облегчение накрыло сразу, а следом — любопытство. Я быстро набрала ответ.

Эмбер:Тебе не за что извиняться, это работа. Рада, что все в порядке.

Дин:Все равно. Не понравилась мысль, что ты можешь переживать.

Я улыбнулась экрану, живот сделал кувырок.

Эмбер:Я не успела заскучать.

Дин:Что тебе сегодня составляет компанию?

Я прикусила губу, глядя на книгу на коленях. Сказать? Да ну, глупости. Но пальцы меня предали.

Эмбер:Книга.

Дин:Опасный ответ. Теперь-то я знаю, что ты продаешь.

Эмбер:Это… роман про пожарного.

Точки на экране вспыхнули мгновенно.

Дин:Да ну.

Эмбер:Чистое совпадение.

Дин:Совпадение, как же. Дай угадаю… он высокий, с широкими плечами, спасает котят с деревьев и женщин из горящих домов?

Эмбер:…котенка он, возможно, спас. И, может быть, пекарню.

Дин:Я хотя бы симпатичнее героя на обложке?

Я расхохоталась, уткнувшись лицом в подушку.

Эмбер:Сложно сказать. У модели на обложке явная слабость к маслу для блеска.

Дин:Считаю это «да».

Эмбер:Не зазнавайся.

Дин:Уже поздно. Вот теперь представляю тебя в постели: ты прикусываешь губу и читаешь про типа в подтяжках с шлангом на плече.

Щеки вспыхнули. Слишком уж точно он попал.

Эмбер:Подтяжки еще не появлялись.

Дин:«Еще» — вот слово, которое ты выбрала. Слишком тебе это нравится.

Эмбер:Может быть.

Дин:Я должен бы обижаться. Но, если честно? Мне нравится думать, что ты читаешь про меня.

Я на секунду отложила телефон, сердце колотилось. Боже, что он со мной делает? Поддразнивание было безобидным, но под ним пульсировало что-то теплое, электрическое.

Телефон снова завибрировал.

Дин:Только не влюбляйся в меня книжного раньше, чем я успею произвести впечатление вживую.

Я обняла подушку, улыбаясь как дурочка.

Эмбер:Поздно. Бумажный ты уже пообещал починить в крыше течь и принести пончики.

Дин:Не проблема. Я отлично пеку панкейки.

Я смеялась до слез.

Лежа в мягком свете лампы, нелепая книжка на коленях, а слова Дина вспыхивают на экране, и я вдруг поняла, как давно я себя так не чувствовала. Легко. Взволнованно. Будто возможно все.

И, Боже мой, как же не хотелось, чтобы это закончилось.

Телефон снова дрогнул в руке, освещая темную комнату.

Дин:Скажи, Эмбер. На каком ты месте?

Я посмотрела на обложку — пожарный на фоне огня — и снова на телефон. Сердце и так било в гонг. Я печатала медленно, почти дрожа.

Эмбер:…На сцене, где он прижимает ее к стене. Говорит, что она пахнет дымом и сахаром.

Пауза. Потом еще вибрация.

Дин:Господи. Ты меня прикончишь.

Дин:Я вижу это. Ты в постели, книга на коленях, волосы растрепаны, губу прикусываешь.

Я сглотнула, жар медленно собирался внизу живота.

Эмбер:Возможно.

Дин:Не дразни. Я уже весь завелся, просто представляя тебя. Ты намокаешь, когда думаешь обо мне в форме?

Слова обожгли, как удар волной тепла. Бедра свело, дыхание сбилось.

Эмбер:Дин… возможно.

Дин:Нет, не останавливайся на этом. Рука уже между ног?

Из груди вырвался удивленный вздох. Свободная ладонь сама скользнула ниже, раньше, чем я успела подумать. Черт, он попал. Одной картинки хватило, чтобы меня поджечь.

Эмбер:Еще нет.

Дин: Тогда сделай это. Отложи книгу и опусти руку. Хочу, чтобы ты намокла для меня.

Я тяжело сглотнула. Бедра сами сжались, жар распустился, тугая пружина завелась в животе. Пальцы зависли над клавиатурой.

Эмбер:Что еще ты хочешь, чтобы я для тебя сделала?

Дин:Делай. Проскользни этими красивыми пальцами вниз и почувствуй, как ты мокрая для меня.

Дыхание споткнулось. Я положила телефон рядом, слова все еще жгли экран. Рука медленно нырнула под плед, почти робко, пока пальцы не коснулись влажной ткани трусиков. От толчка я ахнула.

Дин:Вот так. Гладь себя для меня. Медленно. Представь, что это моя рука между твоих бедер.

Я послушалась, проскользнула под хлопок, нашла горячую скользкость. Тело выгнулось, и у меня перехватило дыхание от одного касания.

Ресницы затрепетали. Отвечать было невозможно. Оставалось двигать пальцами так, как он просил: медленные круги, вытягивающие из горла тихие звуки.

Дин:Хотел бы видеть тебя. Держу пари, щеки розовые. Соски торчат под топом.

Свободная ладонь скользнула по груди, я потянула край свитера и зажала между пальцами одну ноющую вершинку. От ощущения волна рванула вниз, и я застонала.

Телефон пискнул снова — резко, в тишине.

Дин:Три быстрее по кругу. Не останавливайся, пока не потечешь.

Я повиновалась: бедра сами прижались к ладони, натяжение росло с каждым жестким кругом. Тело было послушно одним его словам.

Дин:Тебе это нравится, правда? Когда тебе говорят, что делать.

Я застонала, прикусив подушку. Рука стала скользкой, каждый штрих — искра. Взгляд цеплялся за экран, ожидая новых приказов.

Дин:Черт, я бы развел твои бедра и ел тебя, пока ты не начала бы умолять. Не остановился бы, пока не закричишь мое имя.

Меня выгнуло, дыхание сорвалось на хрип. Телефон вибрировал снова, чаще, настойчивее.

Дин:Введи палец. Растяни себя. Представь, что это мой член.

Из горла вырвался беспомощный звук. Я вжала пальцы внутрь — плотное, горячее сжатие. Таз дернулся. Томление стало острым, сладким.

Дин:Добавь еще. Растяни себя для меня. Представь, как я заполняю тебя. Вот так. Глубже. Трахай себя и думай обо мне.

Телефон снова и снова вспыхивал — его грязный голос в тексте, каждое слово — огонь. Я застонала в подушку, ввела второй палец, влажность сделала все легким. Растяжение заставило меня вздрогнуть. Я уже не могла остановиться, не могла перестать тереться о собственную ладонь, каждый толчок — резче, влажнее.

Дин:Ты была бы такой

Комната поплыла, тело стало слишком натянутым, слишком близким к краю. Я смотрела на телефон сквозь прищур, его слова мигали, как искры.

Дин:Три по кругу клитор, пока трахаешь себя. Сильно. Хочу, чтобы ты закричала для меня.

Я послушалась, прижала большой палец к пульсирующей точке, быстрые, жесткие круги, пока пальцы внутри ходили глубже. Наслаждение накрыло, жестокое и горячее, тело свело, когда волна прорвалась. Я вцепилась зубами в подушку, чтобы не вскрикнуть, бедра дрожали, грудь вздымалась.

Телефон не унимался.

Дин:Вот так. Кончай для меня. Намочи простыни.

Дин:Жаль, что это не мой язык. Не мой член. Скоро это будет так.

Я рухнула на матрас — мокрая, дрожащая, с рваным дыханием, телефон выскользнул из руки на одеяло. Трусики липли между бедер. В теле звенело, будто меня ударило молнией насквозь.

Когда я наконец решилась взглянуть на экран, мигало последнее сообщение.

Дин:Сладких снов, Эмбер. В следующий раз я не ограничусь твоим воображением.

Я уткнулась лицом в подушку, сердце колотилось, тело все еще отдавало послевкусием. Боже, как теперь-то уснуть.

Глава 10

Дин

Блять.

Я не собирался заводить все так далеко. Беря вечером в руки телефон, я лишь хотел отправить ей короткое сообщение, извиниться, что с утра не выходил на связь. Планировал принять душ, смыть дым и пот, и сразу вырубиться.

А потом она сказала, что читает роман про пожарного. Из всех возможных, именно такой.

Картинка, как она свернулась в постели с книжкой, где на обложке какой-то голый красавчик — хуже того, фантазийная версия меня, — сделала со мной то, к чему я не был готов. Мозг разрисовал сцену до мелочей. Эмбер, распущенные волосы, прикушенная губа, голые ноги в спутанном пледе, книга в одной руке, другая скользит ниже.

Господи.

Когда я начал ее поддразнивать, у меня уже встал. А когда она призналась, что следует моим указаниям, трогает себя, пока я шепчу ей пошлости по телефону… Я сорвался. Я ее даже не видел, но от сознания, что она мне подчиняется, что дрожит, потому что я так сказал… меня просто накрыло.

Теперь я лежал на спине на кровати, телефон все еще светился на тумбочке, а тело натянулось так, что болело. Член болезненно упирался в передний край спортивных штанов, и каждый раз, когда я шевелился, представлял ее руку вместо своей. Ее мягкую, влажную теплоту, обхватывающую меня; ее голос, срывающийся, пока она умоляет не останавливаться.

Я провел ладонью по волосам и застонал. Соберись, Беннет. Только вот честно, собираться мне не хотелось. Мне хотелось ее. Хотелось, чтобы она раскинулась на моих простынях, выкрикивая мое имя, пока я буду трахать ее, пока из головы не выветрятся все ублюдки, из-за которых она хоть раз сомневалась, что стоит целого мира.

Черт.

Я скатился с кровати и начал раздеваться на ходу, оставляя за собой на полу дорожку из одежды. Душ зашипел, заполняя крошечную ванную паром, но я прекрасно понимал: дело уже не в том, чтобы смыть запах гари. Член ныл, тяжелый и горячий, а в голове была только Эмбер. Эмбер с карими глазами, затуманенными желанием; Эмбер, шепчущая «Дин», пока пальцы работают меж бедер; Эмбер, раскрывающая рот для меня, умоляющая о большем.

Я шагнул под струи, горячая вода колотила по плечам, и обхватил себя ладонью. Раз, другой и меня понесло: бедра били в такт, дыхание рвалось, я гнался за призраком ее прикосновения.

— Черт, Эмбер, — пробормотал я, уткнувшись лбом в плитку.

Фантазия утянула, яркая и безжалостная. Она на коленях передо мной, губы обхватили меня, она сладко давится, когда я иду глубже. Она подо мной, ногти царапают спину, пока я вбиваюсь в нее жестко и грубо, пока она не кричит в мое плечо. Она сверху, пот стекает по груди, волосы прилипают к раскрасневшейся коже, а я сжимаю ее бедра и вновь и вновь насаживаю ее на себя.

Рука заскользила быстрее, вода лилась сплошной стеной, нервы вспыхивали огнем. Я хотел этого слишком сильно. Слишком нуждался.

Разряд накрыл резко, вырвав из меня стон, пока тело пробивала дрожь. Жарко и яростно — на ладонь, и вода все смывала. Я еще долго стоял так, тяжело дыша, лбом к холодной плитке, пытаясь выдохнуть ее из себя.

Но она не уходила. Даже когда вода смыла все дочиста, она держалась — голос, смех, вкус ее губ на моих.

Слава Богу, прошлой ночью я валился с ног. Иначе к рассвету так бы и ворочался, весь на взводе, думая об Эмбер. А так как только голова коснулась подушки, и меня выключило.

Разумеется, она пришла во сне. Но вместо того, чего жаждало тело, сон оказался удивительно приличным. Мы в книжной лавке, Лана смеется с ней над какой-то смешной выкладкой, карие глаза Эмбер ловят мои, как всегда. Проснулся я чуть разочарованный, но и странно собранный, будто мозг напомнил: дело не только в жаре. Больше в ней самой.

Когда я доплелся до кухни, солнце уже низко и ярко стояло над холмом, а чертов кофейник тарахтел так, будто собирался в космос. Я все собирался купит новый, но каждый раз находил повод отложить.

На шум выползла Лана — растрепанные волосы торчат набок, лицо скривилось в недовольную гримасу.

— Пап, — сказала она, — он гудит как реактивный самолет.

— И тебе доброго утра, солнышко, — ответил я, наливая воду. — Омлет с ветчиной хочешь?

Она зевнула так, что показала все зубы, затем кивнула и плюхнулась на стул. Я разбил яйца в миску, взболтал вилкой и кинул в сковороду ломтики ветчины. Запах моментально развеял ворчание.

К тому моменту, как я подвинул ей тарелку, она уже достаточно проснулась, чтобы есть без нытья. Я сел со своей тарелкой, ковырял омлет, пока слова, которые нужно произнести, не собрались комом в горле.

— Слушай, — сказал я наконец. — Помнишь женщину из книжного? Эмбер.

— Ага. И что?

Я потер затылок, уставившись на пар от омлета.

— Я… эм… пригласил ее на ужин вечером. Если ты не против.

Ее глаза округлились, по лицу метнулась тень удивления. Она пару раз моргнула, медленно положила вилку.

— Подожди. Ты пригласил ее? Типа… на ужин? Сюда?

— Ага. Просто поужинаем. Ничего особенного.

— Пап, — сказала она, все еще ошарашенная, — ты же не встречаешься. Вообще. Никогда.

Слова ударили сильнее, чем она могла знать. Я откинулся, глубоко вдохнул

— Если тебе это не нравится, — осторожно сказал я, — я отменю.

Она изучала меня долго, взгляд у нее бывает слишком взрослым для двенадцати. Потом медленно улыбнулась.

— Нет. Не против. Просто… за все годы, что я тебя знаю, ты никого не приводил.

Я поковырял омлет, вдруг чувствуя себя шестнадцатилетним.

— Ну да.

Она встала, подошла к холодильнику, достала апельсиновый сок. Поставила пакет на стол с глухим стуком и налила себе стакан.

— Значит, она особенная.

Я не ответил вслух. Эмбер особенная. Больше, чем я ожидал. Я сполоснул наши тарелки и поставил в раковину, взял ключи, пока Лана надевала рюкзак. Она поплелась к пикапу, прижимая ко рту вторую половину омлета, завернутую в тост, будто я не замечу.

На дороге утреннее солнце позолотило весь город. Она прожевала, сглотнула, посмотрела на меня — опять этот острый интерес, слишком взрослый для ее возраста.

— Ну, — сказала она. — Что готовишь?

Я нахмурился.

— Что я… что?

— На свидание. — Сказала небрежно, но в глазах блеснула озорная искра.

— Это не совсем свидание, — ответил я, не сводя глаз с дороги. — Скорее ужин, чтобы поближе познакомиться.

Она оскалилась.

— Ага. Так что готовишь?

Я вздохнул, постукивая пальцами по рулю.

— Еще не думал.

— Запеканку из пасты с тунцом, — вынесла она приговор. — Твое коронное.

Я покосился.

— Ты предлагаешь приготовить для Эмбер запеканку с тунцом.

— Ага. Только не из банки. Возьми свежий. Она оценит.

— Я думал, моя визитная карточка панкейки.

Она моргнула бесстрастно.

— Пап. Панкейки — это завтрак. Нельзя подавать завтрак на ужин.

— Почему? Люди так делают. «Завтрак на ужин» — это вообще-то вещь.

— Не когда ты пытаешься произвести впечатление, — отрезала она, закатив глаза. — Хочешь, чтобы она решила, будто ты умеешь готовить три блюда?

— Я умею больше трех.

— Назови четыре.

Я крепче сжал руль, чтобы не рассмеяться.

— Стейк.

— Раз.

— Бургеры.

— Снова говядина.

— Чили.

— Опять говядина.

— Лазанью, — выдал я с торжеством.

Она скрестила руки.

— Это просто слоистая говядина с макаронами.

Я застонал и на секунду откинул голову на подголовник.

— Беспощадная ты.

— Кто-то же должен, — усмехнулась она. — А то накормил бы ее панкейками и счел дело сделанным.

— Панкейки вкусные, — буркнул я.

— Да. На завтрак, — поддела она и повернулась к окну.

Мы подъехали к школе, газон усыпан ребятней в слишком больших куртках, рюкзаки подпрыгивают, как парашюты. Она открыла дверь, повесила сумку на плечо, но замерла и оглянулась.

— Серьезно, пап. Запеканка с тунцом. Со свежим.

Я поднял руки, сдаваясь.

— Ладно-ладно. Свежий тунец. Запеканка. Ты победила.

— Я всегда побеждаю. — Она ухмыльнулась, спрыгнула с подножки и стрелой унеслась к своим. Я смотрел ей вслед, качая головой и никак не скрывая улыбки. Она права, конечно. Почти всегда права.

Оставив Лану у школы, я вырулил со стоянки и поехал через весь город. Стоило припарковаться у продуктового, как я достал телефон.

Дин:Доброе утро. Вопрос на засыпку — запеканка с пастой и тунцом подойдет для ужина?

Минуту спустя экран вспыхнул.

Эмбер:Ты спрашиваешь, нравится ли мне это или умею ли я готовить?

Я расхохотался прямо в водительском кресле, покачал головой.

Дин:Нет-нет. Готовить буду я. Просто хотел уточнить, прежде чем все покупать.

Ответ пришел быстро.

Эмбер:Мне нравится:)

Этот крошечный смайлик прошил меня насквозь. Смешно, что маленький значок способен сделать меня легче солнечного тепла на плечах.

Я сунул телефон обратно в карман, прокатил тележку по рядам и взял все, что нужно. Свежий тунец, пасту, сливки, сыр. Все по-настоящему хорошее. Кормить Эмбер чем-то спустя рукава я не собирался.

Дома выгрузил пакеты на столешницу и огляделся. Стены, пол, чертовы шторы — все вдруг потребовало внимания. Не успел передумать, закатал рукава и взялся за дело. Пропылесосил каждый угол. Протер полки, на которые месяцами не смотрел. Даже сменил в гостиной шторы на запасные из шкафа.

К тому времени, как я закончил, в доме пахло лимонной полиролью и стиральным порошком. Если б кто вошел в этот момент, решил бы, что вот-вот Рождество. Или внезапная инспекция от начальника части.

Правда была куда проще. Я просто хотел, чтобы Эмбер, переступив порог, почувствовала себя желанной. Как дома.

К обеду я забрал Лану из школы. Она влезла в пикап, щебеча про контрольную и проект в группе, а потом покосилась на меня, когда я свернул на парковку у цветочного.

— Цветы? — спросила она.

— Цветы, — подтвердил я.

Внутри пахло влажной землей и розами. В лавке моей сестры всегда было тепло, солнечные лучи разливались по ровным рядам букетов. Лана помогла выбрать что-то осеннее: теплые желтые, глубокие оранжевые и чуть-чуть красного.

— Тебе бы еще купить ей куклу Лабубу, — вдруг выдала Лана, косясь на стеллаж с игрушками у кассы.

Я застыл.

— Кого?

Она ухмыльнулась, поймав меня на незнании.

— Лабубу. Коллекционные куколки-монстрики. В интернете по ним все сходят с ума.

— Я покупаю цветы, а не одержимого гремлина.

Она рассмеялась, покачала головой.

— Вот почему тебе нужна я. Ты не знаешь важного.

— Уверен, цветы в список «важного» входят, — сказал я, расплачиваясь за букет. — И думаю, Эмбер оценит то, что не выглядит так, будто выползло из ночного кошмара.

— Ты бы удивился, — пробормотала Лана с усмешкой. — Тогда можно мне одну?

— Нет. От них у меня мурашки.

Я покачал головой, когда мы шли к пикапу — букет в руке, а тяжесть вечера опускалась глубже. Цветы, паста, дом, который не похож на раздевалку в пожарной части… Господи, надеюсь, этого хватит.

Глава 11

Эмбер

Мой шкаф выглядел так, будто через него прошелся ураган. Все вешалки пустые, каждая более-менее подходящая вещь сброшена на кровать в издевательскую кучу. Топы, юбки, платье, которое я не надевала со свадьбы двоюродной сестры, джинсы, кажущиеся чересчур повседневными. Ничего не подходило.

Я мерила комнату шагами, волосы, еще теплые после фена, мягко касались плеч. Я потратила кучу времени, чтобы помыть и уложить их именно так — гладко и блестяще, как любила говорить бабушка, «опрятно». Немного тонального крема, подводка, бежевый блеск для губ — достаточно, чтобы выглядеть бодро, но не так, будто я слишком старалась.

А вот с одеждой… Господи.

Это был не просто ужин. Это был ужин у Дина дома. С его дочерью. Одна эта мысль заставляла ладони потеть. Я хотела выглядеть привлекательно — да, потому что мое тело уже четко выразило свое мнение насчет Дина. Но мне также нужно было, чтобы Лана увидела во мне человека, которому можно доверять, а не чужую женщину, из кожи вон

Я натянула блузку пастельного оттенка, посмотрела на себя в зеркало и через две минуты сорвала ее. Слишком официально. Джинсы и кардиган — слишком просто. Другое платье — слишком глубокое декольте. Еще одно — слишком длинное.

Когда кровать стала похожа на место преступления, мне захотелось закричать.

Наконец взгляд упал на черное платье, к которому я не прикасалась с тех пор, как переехала сюда. Простое, чуть выше колена, облегающее ровно настолько, чтобы намекнуть на фигуру, но не кричать о ней. Я добавила шарф теплых янтарных тонов — он подчеркивал цвет моих волос, и ирония «моего цвета» не ускользнула от меня. Черные сапоги завершили образ. Чисто. Аккуратно. Немного стильно.

Я выдохнула. Вот оно.

Схватив осеннее пальто и сумку, я в последний раз посмотрела на себя в зеркало. Щеки уже пылали от нервов, но хотя бы выглядела я как человек, у которого все под контролем. Даже если внутри все скручивалось в тугой узел.

С улицы донесся тихий сигнал такси. Я поспешила вниз, заперла дверь книжной лавки и села на заднее сиденье.

Когда машина тронулась, я прижала руку к коленям, чтобы остановить дрожь. Ужин с Дином. Ужин с его дочерью. Боже, чем я вообще занимаюсь?

Такси замедлилось и остановилось перед небольшим аккуратным домом с просторной верандой и мягким светом из окон. Сердце забилось чаще, чем следовало бы. Я пригладила шарф, глубоко вдохнула и шагнула в прохладный вечерний воздух.

Дверь открылась, еще прежде чем я успела постучать. Дин стоял на пороге в темном свитере и джинсах — высокий, крепкий, с улыбкой, едва тронувшей губы. Один его вид снял с меня часть напряжения.

— Ты пришла, — сказал он теплым голосом.

— Пришла, — отозвалась я, стараясь не выдать, что дважды чуть не велела водителю разворачиваться.

Он наклонился и легко коснулся губами моей щеки. Просто вежливый поцелуй, но кожа загорелась там, где прошлись его губы.

Дом пах чудесно. Сливки, сыр, травы — густой, уютный аромат, сама атмосфера комфорта. Я пошла за ним внутрь, там была Лана за столом, сосредоточенно расставляющая три стакана с соком, как настоящая хозяйка.

— Привет, — сказала она без тени застенчивости.

— Привет, Лана. — Я достала из сумки небольшой пакет. — Я принесла тебе кое-что.

Ее глаза расширились, когда она заглянула внутрь. Три книги в мягкой обложке — детектив для ее возраста, фэнтези с отважной героиней и иллюстрированный роман, в котором слова и картинки переплетались так, как, казалось, ей могло понравиться.

— Мне? — спросила она, почти не веря.

— Тебе, — подтвердила я. — Подумала, может, потом обсудим их, если захочешь.

Ее улыбка вспыхнула мгновенно и ярко.

— Я уже несколько месяцев хотела прочитать вот эту, — сказала она, подняв фэнтези. — Спасибо!

— На здоровье, — ответила я, чувствуя, как грудь разжимается от облегчения.

Взгляд Дина встретился с моим на миг и в мягкой линии его губ читалась благодарность.

Ужин был… идеален. Запеканка из пасты — пузырящаяся и золотистая, тунец — нежный и насыщенный, соус — сливочный, с ровно таким количеством трав, чтобы вкус зазвучал. Лана заявила, что в этот раз получилось лучше, чем раньше, и Дин застонал, пробормотав что-то про то, что она ведет счет.

— Очень вкусно, — сказала я искренне, и уши Дина чуть покраснели, когда он положил мне добавку.

После ужина вечер не был молчаливым, Лана достала с полки настольную игру. С кубиками, картами и забавными фишками. Мы разложили ее на журнальном столике, смех приходил легко: Дин путался в правилах, Лана поправляла нас обоих с уверенностью чемпионки.

В какой-то момент Дин наклонился ближе, его плечо коснулось моего, когда он тянулся за картой. Это тепло осталось даже после того, как он откинулся обратно. Лана заметила мою улыбку и сама засияла еще шире, будто одобрила то, чего я даже не осознавала.

После последнего раунда Лана вскочила и потянула меня за руку.

— Пошли, я хочу тебе кое-что показать.

Я последовала за ней наверх, слыша мягкий скрип деревянных ступеней, пока она не распахнула дверь своей комнаты. Там было аккуратно, по-домашнему уютно: на стенах — постеры, на полках — книги. Не просто как попало, а с любовью расставленные: кое-где окрашенные обрезы, кое-где стопки, сложенные по радуге.

— Это моя библиотека, — сказала она с гордостью, раскинув руки, будто открывала сокровищницу.

Я подошла ближе, провела пальцами по корешкам.

— У тебя тут отличные издания, — заметила я, увидев твердый переплет с переливающимся окрашенным срезом. — Этот особенно красивый.

Ее улыбка стала еще шире.

— Папа не понимает, зачем это нужно, но ведь они такие классные. Некоторые даже лимитированные.

— Поверь, я прекрасно понимаю, — сказала я. — Особое издание — это как… драгоценность для книголюба.

Мы прошлись по ее любимым книгам, Лана оживленно доставала том за томом и рассказывала, что ей в них нравится. Это было словно смотреть на себя в детстве — та же увлеченность, тот же голод до историй.

— А на хэллоуинской вечеринке, — вдруг сказала она, плюхаясь на кровать, — ты правда будешь раздавать книги за костюмы?

— Конечно, — ответила я. — Я уже отложила стопку для победителей. Ты придумала, кем хочешь быть?

Ее лицо скривилось в недовольную гримасу.

— Хотела пойти как Руми из «Охотников на демонов K-Pop», но папа сказал нет.

— Почему нет? — мягко спросила я.

— Потому что он старый и сказал, что юбка слишком короткая, — закатила глаза она. — Я ему сказала, что это не юбка, а шорты. Шорты должны быть короткими! Она же охотница на демонов, а не библиотекарь.

— Возможно, он и не совсем не прав. В октябре все-таки холодно.

Она раздраженно выдохнула и повалилась на подушки.

— Теперь придется идти как кто-нибудь скучный.

— А как тебе Китнисс? — предложила я. — «Голодные игры». Сильная, смелая, все еще культовая.

В ее глазах мелькнул интерес.

— Китнисс была бы круто… но папа не умеет заплетать косы, а тетя Клэр работает допоздна в тот вечер.

— Это легко решается, — сказала я. — Приходи в книжный чуть раньше перед вечеринкой. Я заплету тебе косу.

Ее лицо осветилось радостью.

— Правда?

— Правда, — пообещала я.

Эта улыбка попала мне прямо в сердце. В такие моменты она была так похожа на Дина, когда улыбалась всей душой.

Краем глаза я уловила движение. Повернувшись, увидела Дина, прислонившегося к дверному косяку. Его выражение было мягким, почти непроницаемым, но в глазах — тепло, может, даже восхищение — и от этого в груди закололо легкое волнение.

Я сделала вид, что снова сосредоточилась на полке с книгами, но чувствовала его взгляд, лежащий на мне, как прикосновение —

Мягкий, но уверенный голос Дина нарушил тишину:

— Ладно, малышка. Пора спать. У тебя завтра школа.

Лана недовольно застонала, но не стала спорить, спрыгнула с кровати и прижала к груди фэнтези, которое я ей подарила.

— Ладно, — пробурчала она, хотя глаза сверкали озорством.

Дин бросил на меня виноватый взгляд, почесывая затылок.

— Извини, я не смогу отвезти тебя домой сегодня. Лана пугается, если я оставляю ее одну в доме после темноты.

Прежде чем я успела ответить, Лана вставила.

— Я не пугаюсь. Мне просто не нравятся скрипучие звуки.

— Все в порядке. Я прекрасно понимаю.

На лице Дина мелькнуло облегчение, едва заметное, но настоящее. Он проводил меня вниз, и дом начал погружаться в вечернюю тишину. Свет стал мягче, аромат ужина все еще витал в воздухе. В груди защемило от того, как естественно все это ощущалось, словно я возвращалась в ритм, по которому соскучилась.

Снаружи фары такси осветили подъездную дорожку. Дин открыл мне дверь, и прохладный ночной воздух окутал нас.

— Утром я свободен, — сказал он, голос стал ниже, словно на пробу. — Может, заеду в книжный за кофе.

Улыбка появилась сама собой.

— Я буду только рада.

На секунду мы оба замерли. На столике мой взгляд зацепился за цветы — теплые желтые и красные, они словно светились даже в полумраке. Дин взял их и протянул мне.

— Это тебе.

Горло сжалось. Я потянулась за ними, наши пальцы соприкоснулись, и, пока не потеряла решимость, я наклонилась и поцеловала его в щеку. Шершавое тепло его щетины коснулось моих губ, и я успела отпрянуть как раз вовремя, чтобы увидеть, как удивление в его глазах сменилось чем-то мягким.

— Спокойной ночи, Дин, — тихо сказала я.

— Спокойной ночи, Эмбер, — ответил он, все так же тепло и спокойно.

Я забралась в такси, прижимая цветы к груди, и их аромат окутал меня, словно обещание. Когда машина тронулась, я успела в последний раз увидеть его на веранде — руки в карманах, он стоял и смотрел мне вслед.

Сердце колотилось, губы горели, и там, на заднем сиденье такси, я мысленно благодарила судьбу за то, что он не упомянул нашу переписку той ночью. Потому что если бы упомянул, я не уверена, что румянец когда-нибудь сошел бы с моего лица.

Глава 12

Дин

Следующее утро выдалось серым и сырым — не ливень, а упорная осенняя морось, мягкая, но неотступная. Дворники скрипели по стеклу, пока я вел нас вниз по склону к школе.

Краем глаза я заметил, как Лана съежилась на сиденье, прячась глубже. Под глазами легли тени, лицо побледнело, и время от времени она терла глаза костяшками рук.

Я прищурился.

— Так, что происходит? Ты выглядишь усталой.

— Ничего, — быстро сказала она, уставившись в окно.

И тут же зевнула так широко, что у нее хрустнула челюсть.

Я вскинул бровь.

— Ага. Может, попробуешь еще раз?

Она виновато улыбнулась.

— Ладно. Я… может, легла чуть позже обычного.

— Насколько позже?

Она замялась, потом призналась.

— В два.

— В два? — голос у меня резко стал строже. — В два ночи?

Она скривилась, но при этом улыбнулась.

— Это не моя вина! Одна из книг, что подарила мне Эмбер, про карту сокровищ, была такой увлекательной! Я сказала себе: только первую главу. Потом еще одну. Потом еще. А потом там был крошечный клиффхэнгер, и я не смогла остановиться, и когда подняла глаза — уже четырнадцатая глава.

Я вздохнул, покачав головой.

— Лана, как бы я ни восхищался твоей страстью к чтению и тем, как ты поглощаешь книги, словно другие дети — мороженое, ты не можешь засиживаться так поздно в учебный день.

Она скрестила руки, явно готовясь к защите.

— Другие дети моего возраста обсуждают курение, пап. Гордись моими продвинутыми навыками чтения.

Я с трудом сдержал улыбку, сохраняя строгий тон.

— Я горжусь. Но я и о твоем здоровье забочусь. Если хочешь и дальше справляться с этими клиффхэнгерами, мозгу нужен сон.

Мы остановились у тротуара, дождь мягко барабанил по крыше. Я наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Переживи сегодняшний день и сегодня ложимся пораньше. Договорились?

— Договорились, — пробормотала она, хватая рюкзак.

Перед тем как выскочить из машины, я спросил:

— Ну и как тебе Эмбер?

Лана ухмыльнулась, уже поставив одну ногу на асфальт.

— Она классная. Если постарается, сможет найти кого-то получше тебя.

Я саркастично хохотнул.

— Ха-ха. Очень смешно. А теперь марш в класс.

Она улыбалась всю дорогу до дверей, плечи стали легче, несмотря на усталый взгляд. Я смотрел ей вслед, качая головой, но все равно улыбаясь. Вот чертенок.

Пока я доехал до пожарной части, морось перешла в устойчивый дождь. Мокрый бетон поблескивал, отражая красные ворота, словно в акварели. Внутри пахло старым кофе и влажной экипировкой, фоном гудели обогреватели, сушились вчерашние куртки.

Майк сидел за столом в офисе, одной рукой держа планшет, другой потертую термокружку. Его лысина блестела под лампой. Он поднял взгляд, когда я вошел, и уголки губ тут же скривились в ухмылке:

— Доброе утро, капитан Ответственность, — хрипло сказал он, не выспавшийся и выпивший слишком много кофе.

Я стряхнул капли с куртки.

— Утро. Что-то новое? Подтопления?

Он постучал коротким пальцем по планшету.

— У нас все спокойно. Сегодня только морось, может, к востоку пройдет гроза, но в наших подвалах сухо. Можешь расслабиться.

Плечи мои невольно опустились от облегчения. Я кивнул.

— Отлично.

Я почти дошел до двери, когда за спиной раздался его голос, слишком уж небрежный, но прицельный.

— Куда направляешься?

— В книжный, — сказал я, не задумываясь.

Пауза. А потом.

— Как прошел ужин вчера?

Я замер, обернулся.

— Что?

Майк откинулся на спинку стула, ухмылка расползлась медленно и самодовольно.

— Ужин. У тебя дома. С Эмбер.

У меня напряглась челюсть.

— Я тебе об этом не рассказывал.

Он пожал плечами, уже доставая телефон.

— Не нужно. Слава богу за технологии и за подростков, которые не могут удержаться от того, чтобы не выложить все в сеть.

Одним движением он повернул экран ко мне.

Вот оно. Фото, немного размытое, но теплое. На заднем плане мой кухонный стол, на краю кадра тарелка с пастой. Лана с поднятой в знак мира рукой, прижавшаяся к плечу Эмбер, глаза сверкают озорством. Эмбер улыбается мягко и чуть смущенно, шарф все еще завязан на шее. И я пойманный в моменте смеха, наклонившийся к ним обоим, будто мое место было именно там.

Что-то в груди

— Милый семейный портрет. Может, мне уже искать костюм? Галстук под цвет пожарной машины к свадьбе?

Я не моргнув показал ему средний палец.

— Иди к черту.

Он чуть не выронил кружку от смеха.

Но когда я снова повернулся к воротам бокса, свою ухмылку с лица стереть уже не смог. Потому что никакие подколки не могли перекрыть ту правду, что светилась на снимке.

Фото выложила Лана. Не я, не Эмбер — Лана.

Она захотела, чтобы мир увидел этот момент. Чтобы он остался. И это говорило громче любых слов.

К тому времени, как я подъехал к книжной лавке, морось превратила все вокруг в мокрое, серое полотно. Следы от моих ботинок тянулись по ступеням, колокольчик над дверью тихо звякнул.

Эмбер стояла за прилавком, словно поджидала меня, уже наливая кофе в кружку, как будто знала точную секунду моего прихода. На ней было клетчатое платье поверх черной рубашки, ноги обтянуты высокими сапогами. Грудь сжалась так, к чему я не был готов. Черт. Если бы библиотекари выглядели так, когда я был ребенком, я бы не вылезал из библиотек.

— Доброе утро, — сказала она, пододвигая мне кружку.

— Утро. Спасибо.

Дверь снова распахнулась, и вместе с порывом дождя вошел курьер. С его кепки капала вода, в руках он держал небольшую посылку.

— Посылка для вас, мисс. От миссис Фэйрчайлд.

Эмбер поблагодарила его, подписавшись на планшете. Я приподнял брови.

— Ты знакома с женой мэра?

Курьер тронул козырек и ушел, дождь заскрежетал по стеклу, когда дверь закрылась. Эмбер пожала плечами.

— Не особо. В прошлый раз, когда шел сильный дождь, она зашла сюда с разряженным телефоном. Я дала ей свой кабель для зарядки.

Она аккуратно вскрыла посылку. Внутри оказалась свеча в форме книги, аккуратная благодарственная записка витиеватым почерком и два билета на симфонический концерт в начале следующего месяца.

Я тихо присвистнул.

— Вот так. Книжная девушка производит впечатление на весь город.

Она наклонила голову, в ее карих глазах мелькнула озорная искра.

— Так что скажешь? Захочешь сопроводить книжную девушку на концерт классической музыки?

Я наклонился и поцеловал ее, наслаждаясь тем, как ее губы тут же смягчились под моими. Когда отстранился, пробормотал:

— Похоже, придется купить приличную рубашку, да?

Ее смех был мягким и светлым. Таким, что моросящий за окном дождь казался уже не таким серым. Эмбер спрятала билеты и свечу на полку за прилавком — осторожно, точно, и лишь потом распрямилась и разгладила платье.

— С таким дождем утром никто сюда не придет, — пробормотала она. — Тишина мертвая.

Я сделал глоток кофе, посмотрел, как капли собираются на стекле, а потом поставил кружку.

— Что ж, не будем искушать судьбу.

Ее брови сдвинулись, когда я направился к двери. Я перевернул табличку на «закрыто», задвинул засов и повернулся обратно.

— Что ты делаешь? — спросила она, наполовину удивленно, наполовину развеселившись.

Я медленно, намеренно шагнул к ней.

— Так вот… насчет того романа о пожарном, который ты читала той ночью, когда я написал тебе.

Щеки у нее вспыхнули мгновенно, жар поднялся до самых висков.

— О… — пробормотала она. — Он оказался куда более невинным, чем я думала.

Еще выверенный шаг. Напряжение между нами натянулось, сладкое и острое.

— Жаль, — сказал я, голос стал ниже. — Я бы с удовольствием воспроизвел некоторые сцены из этой книги с тобой.

Ее губы приоткрылись, карие глаза блеснули нервным ожиданием и чем-то темнее.

— Ты же не собираешься снова устроить драматическое чтение?

Я медленно покачал головой, сокращая расстояние между нами, пока не смог разглядеть каждое дрожание ее ресниц. Боже, какая же она красивая. Это платье, эти сапоги — черт, будто она сошла с моих фантазий прямо в эту маленькую лавку.

— Нет, — прошептал я. — Никаких чтений.

Я потянулся через прилавок, обхватил ее лицо и поцеловал. Она растаяла в этом поцелуе — губы мягкие, жадные, со вкусом кофе и чего-то сладкого. Мои руки скользнули к ее бедрам, я поднял ее и усадил на прилавок, от чего дерево под нами застонало.

— На этот раз, — сказал я ей в губы, дыхание сбивалось, — будет живое представление.

Ее смех сорвался на вздох, когда я поцеловал ее снова глубже, и мир за дождливыми окнами исчез. Ее спина выгнулась ко мне навстречу, губы раскрылись в жарком ответе. Прилавок скрипел под ней, но ей было все равно, как и мне. Мои руки скользнули вверх по ее бедрам, мягкая ткань платья собиралась под ладонями, когда я задирал его выше.

Эмбер задыхалась в моем поцелуе, вцепившись в мой свитер, будто это помогало ей дышать. Я отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее, карие глаза потемнели от желания, губы припухли, грудь быстро вздымалась под слоями черной рубашки и платья.

— Дин, — прошептала она — наполовину просьба, наполовину предупреждение.

— Да, милая, — выдохнул я, задирая подол ее платья еще выше, проводя большим пальцем по внутренней стороне ее колена. — Ты этого хочешь?

Она кивнула — резкое, отчаянное движение, щеки пылали.

— Скажи это.

— Я хочу этого, — выдохнула она, голос дрожал, но в нем хватило силы, чтобы мой член дернулся под швом джинсов.

Этого было достаточно.

Я принялся целовать ее ниже — по линии челюсти, по шее, стягивая шарф, пока он не упал смятым комком на стойку. Мои зубы скользнули по пульсу, и она сильно вздрогнула, ее ноги сами собой разошлись, впуская меня ближе.

— Господи, ты такая вкусная, — пробормотал я, скользя рукой выше, пока пальцы не наткнулись на тонкую преграду ее трусиков. Она была горячей, влажной, и стоило мне надавить, как она ахнула и подалась бедрами вперед.

— Дин…

Голос сорвался, и я поймал этот звук поцелуем, сдвинул влажную ткань в сторону. Пальцы нашли ее — скользкую, готовую, — и я повел ими медленно, нарочно, дразня. Она вцепилась в мои плечи, ногти впились сквозь вязаную ткань, дыхание стало рваным.

— Ты ведь думала об этом, да? — прорычал я ей в губы. — С тех самых сообщений. Трогала себя, представляя, что это я.

Она застонала — откровенно, сладко, и этот звук ударил прямо в пах.

— Дин, прошу…

— Прошу что? — дразняще выдохнул я, медленно вводя в нее палец и чуть подогнув его, пока из ее груди не сорвался тихий крик. — Скажи, чего ты хочешь, Эмбер.

Ее голова откинулась назад, волосы рассыпались по плечам, и она сдавленно выдохнула.

— Больше. Мне нужно больше.

Я дал ей то, о чем она умоляла — вошел глубже, добавил второй палец, большим рисуя тугие круги по ее клитору. Ее тело

— Черт, Эмбер, — хрипло сказал я. — Смотреть, как ты так разваливаешься… к этому можно привыкнуть.

Ее бедра двигались навстречу моей руке, ловя каждое движение, и я понял — она на грани. Я ускорился, сильнее надавил, вбивая пальцы в нее снова и снова, пока она не разлетелась с криком, дрожа бёдрами вокруг меня.

Я не переставал целовать ее, не переставал двигать пальцами, пока она не обмякла в моих руках — грудь вздымалась, пот увлажнил линию волос у лба.

Но мой член был каменным, болезненно упираясь в джинсы, и когда она подняла на меня затуманенный, разбитый взгляд, то потянулась вниз и дернула за пряжку ремня.

— Теперь твоя очередь, — хрипло прошептала она.

Я застонал, неуклюже возясь с пряжкой, пока джинсы не сползли достаточно низко, чтобы она могла обхватить меня рукой. Первый же скользящий, тугой штрих едва не добил меня — ее ладонь была горячей и идеальной, и я выругался ей в губы:

— Эмбер, черт…

Она направила меня к себе, ее трусики уже были сдвинуты в сторону, и ее влажность обволокла головку моего члена. Я вошел медленно, сантиметр за сантиметром, наблюдая, как ее губы размыкаются, как дрожат ресницы, как тело раскрывается, впуская меня.

— Иисус… — выдохнул я, уткнувшись лбом в ее лоб. — Ты как рай.

Ее руки сомкнулись у меня на шее, пока я погружался глубже, пока не утонул в ней весь, пульсируя внутри и сдерживая отчаянное желание сорваться прямо сейчас. Я замер на мгновение, тяжело дыша, давая ей привыкнуть и самому удержаться.

— Двигайся, — прошептала она, отчаянно.

Я послушался.

Стойка заходила ходуном, когда я начал входить в нее — сперва медленно, потом сильнее, когда ее стоны наполнили маленькую лавку. Каждый толчок вгонял меня глубже, скользкое тепло ее тела тянуло все ближе к краю.

Ее ногти царапали мне спину сквозь свитер, горячее дыхание обжигало ухо.

— Дин, боже… не останавливайся.

— Даже не собираюсь, — прорычал я, вбиваясь в нее все сильнее, все быстрее, пока звук наших тел не заглушил стук дождя за окнами.

Ее мышцы сжались вокруг меня, крики стали резче, выше.

— Дин… я…

— Кончи для меня снова, — приказал я, надавливая большим пальцем на ее клитор, пока вбивался глубоко. — Сейчас, Эмбер. Кончи на мой член.

Она разлетелась с криком, сжимаясь вокруг меня так туго, что я сам едва не сорвался. Я вогнал себя до конца и застонал ее имя, пока разряд не прорвал меня — жарко, яростно, заливая ее, пока дыхание не сбилось окончательно.

Мы еще долго держались друг за друга — вспотевшие, задыхавшиеся, ее бедра все еще дрожали, обвивая меня.

Дождь барабанил по стеклу ровным ритмом, а весь город даже не догадывался, что только что произошло на стойке книжной лавки.

Я поцеловал ее влажный висок, все еще оставаясь внутри, все еще ловя дыхание.

— Говорил же, — хрипло прошептал я. — Живое представление куда лучше драматического чтения.

Глава 13

Эмбер

Боже. Как же мне это было нужно.

Все тело еще дрожало, каждая клеточка гудела, каждый вдох словно спотыкался, будто легкие не успевали за мной. Дин был рядом — тяжелый, надежный, горячим лбом прижимаясь к моему виску, и я не удержалась, чтобы не поцеловать его снова. На этот раз медленно, мягко, с благодарностью, вплетенной в поцелуй.

— Дин, — прошептала я ему в губы, чувствуя на вкус его и себя одновременно. — Мне теперь нужен душ.

Он ответил поцелуем, и из его груди вырвалось низкое рычание.

— Не против, если я присоединюсь?

Я отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть блеск в его глазах и изгиб улыбки. Самоуверенный пожарный и под этой бравадой всегда тепло.

Я улыбнулась, запыхавшаяся, с горящими щеками.

— Я уж думала, ты не предложишь.

Он хмыкнул, поцеловал меня еще раз и помог спуститься с прилавка. Когда мои ботинки коснулись пола, ноги предательски дрогнули, и его руки тут же крепче сомкнулись на моей талии, удерживая. Сильные руки. Те самые, что могут в одну минуту сражаться с огнем, а в другую обернуть меня нежностью.

Я откинула с лица прядь, все еще дрожащая и раскрасневшаяся, и тихо рассмеялась.

— Обвиню тебя, если прилавок будет скрипеть каждый раз, когда я положу на него книгу.

Дин ухмыльнулся, склонившись ближе.

— Оно того стоило.

И когда он переплел свои пальцы с моими и повел меня к лестнице, ведущей в мою квартиру над магазином, я вдруг поняла, как все стало опасно, потому что уже не только тело, но и сердце начинало падать в эту бездну.

Узкая лестница скрипела под нашими шагами. Дин шел следом, его ладонь лежала на пояснице, теплая и уверенная. Дверь квартиры мягко щелкнула за нами, и тишина внутри вдруг показалась громче, чем стук мороси по стеклам. Я не дала себе времени думать. Мысли всегда тормозили меня, всегда возвращали к страху. А сейчас я хотела только чувствовать.

Я потянула его свитер, стянув его одним быстрым движением, и его смех прокатился по воздуху. Его грудь была твердой, горячей, еще влажной от пота после того, что произошло, и я прижала к ней ладони, жадно требуя большего.

— Командуешь, — дразняще произнес он, снова находя мои бедра.

— Привыкай, — парировала я, ведя его спиной к ванной.

Лампочка зажглась с мягким жужжанием, я включила горячую воду и пар мгновенно заполнил маленькое помещение. Потом повернулась к нему. На мгновение просто смотрела. На пожарного. На отца. На мужчину, который целовал меня так, будто я имела значение. И, Господи, как же я его хотела.

Я потянулась к его ремню, расстегнула без колебаний и стянула джинсы. Он зашипел, когда я коснулась его, уже твердого и готового снова. Мои губы дрогнули.

— Еще остались силы на меня?

Его челюсть напряглась.

— Проверь сама.

Я быстро стянула с себя платье и рубашку, ботинки и колготки полетели в сторону, и вот я стою перед ним в одном только лифчике и трусиках. Его взгляд потемнел, скользя по каждому сантиметру моего тела, но когда его руки потянулись помочь, я остановила его легким движением головы.

— Теперь моя очередь, — прошептала я, медленно спуская бретельки и наблюдая, как его дыхание учащается.

Лифчик упал на плитку, за ним трусики, и от взгляда, которым он смотрел на меня, у меня едва не подогнулись колени. Но первой в душ шагнула я, и горячие струи обрушились на кожу. Я протянула ему

— Идешь?

Он вошел через секунду, струя воды пригладила волосы к его лбу, вода стекала по твердым линиям его плеч. Он потянулся ко мне, но я прижала его к стене.

— Эмбер…

— Тсс, — прошипела я и поцеловала его жадно, руки раскинулись по его груди, пока вода лилась на нас обоих. Я поцеловала его шею, легко укусила, потом ниже, пока не опустилась на колени на скользкой плитке. Его стон эхом отразился от стен, когда я обхватила его рукой и начала двигаться медленно.

— Иисус… — пробормотал он, запрокидывая голову.

Я улыбнулась ему снизу и наклонилась вперед, взяв его в рот. Он выругался, его пальцы вплелись в мои мокрые волосы — не направляя, лишь держась. Темп я задавала сама — медленно, потом быстрее, пока его дыхание не стало прерывистым, а бедра не напряглись под моими руками. И когда я отстранилась, звук, сорвавшийся с его губ, заставил мое тело сжаться от желания.

Я поднялась медленно, вода стекала по нам обоим, его член твердо упирался между нами. Его грудь тяжело вздымалась, глаза пылали, но прежде чем он успел сказать хоть слово, я снова поцеловала его — глубоко, влажно, отчаянно. Его стон вибрировал на моих губах, когда я прижала его к плитке, полностью захватив контроль над поцелуем, пока его руки дрожали на моих бедрах.

— Еще нет, — прошептала я, слегка укусив его за челюсть. — Я еще не закончила.

Я развернулась, упершись ладонями в стену, вода стекала по моей спине, приглаживая волосы к коже. Я посмотрела через плечо, сбивчиво дыша, но уверенно:

— Возьми меня, Дин.

Ответом стало хриплое ругательство. Его руки вцепились в мои бедра так крепко, что наверняка останутся синяки, и одним плавным толчком он вошел в меня, заполнив так глубоко, что я вскрикнула, и звук отразился от мокрой плитки.

— Черт, Эмбер, — прорычал он, его грудь прижалась к моей спине, рот оказался у моего уха. — Такая тугая, такая мокрая. Я мог бы жить внутри тебя.

От этих слов меня пробрала дрожь, ладони вжались сильнее в стену, пока он снова и снова входил в меня. Ритм был беспощадным, вода брызгала, пар застилал все вокруг, и мир сузился до толчков его члена и жара, нарастающего во мне стремительно и остро.

Каждый раз, когда его бедра с силой ударялись о мои, я задыхалась — ритм был безжалостным и блаженным. Он потянулся вперед, его пальцы нашли мой клитор и начали двигаться быстро, четко, в унисон с толчками. Колени подогнулись, стоны вырвались безудержно, растворяясь в горячем воздухе.

— Нравится, детка? — прохрипел он. — Нравится, когда тебя трахают у стены?

— Да… да, Господи… не останавливайся, — выдохнула я, вся в огне, каждая клеточка тела вспыхивала под его прикосновениями.

Он укусил меня за плечо, его движения стали дикими, яростными, и с каждым толчком из моих губ вырывались все более громкие крики. Оргазм обрушился внезапно, как молния — яростно, разрушительно, мое тело сжалось вокруг него, увлекая за собой.

— Эмбер… черт… — его стон был хриплым, звериным, когда он вонзился до самого конца и кончил, его бедра дернулись, дыхание обожгло мою шею.

Душ гремел над нами, смывая все, кроме дрожи, прокатывающейся по моему телу. Я опустилась на стену, прижав лоб к плитке, Дин, тяжелый и горячий, навалился сзади, его грудь тяжело вздымалась в такт с моим дыханием.

Долгое время мы не двигались. Только звук воды, наши сбивчивые вздохи, сердца, бьющиеся в унисон. Потом Дин медленно отстранился, поток воды разделил нас, мои ноги дрогнули, но его руки уже были рядом — крепкие, поддерживающие, выводящие меня из-под душа. Он потянулся за полотенцем, бережно укутал меня, его ладони были осторожны на моих плечах и спине. Почти обезоруживающе, тот самый мужчина, что минуту назад шептал мне на ухо самые грязные слова, теперь вытирал меня с такой тихой нежностью.

Я улыбнулась ему, щеки все еще горели, влажные волосы прилипли к лицу. Он поцеловал мой висок и протянул еще одно полотенце — для волос.

— Спасибо, — прошептала я.

— Всегда, — просто ответил он, натягивая джинсы, пока я облачалась в чистое платье.

Застегивая пуговицы, я бросила взгляд в окно. Дождь закончился, хотя небо оставалось тяжелым и серым. Капли цеплялись за стекло, улавливая редкий свет, пробившийся сквозь облака.

— Мне надо вернуться вниз. Может, погода прояснится, и появятся покупатели. Еще один пустой день я не потяну.

Он облокотился о дверной косяк, скрестив руки, и смотрел на меня тем самым спокойным взглядом, от которого у меня внутри все переворачивалось.

— Ты сегодня вообще ела?

Я моргнула, растерявшись.

— Я даже кофе толком не выпила, — призналась я и с притворной строгостью добавила: — Пожалуюсь на это в пожарную часть.

Его губы дрогнули в улыбке.

— Так и надо. Пожарная часть очень серьезно относится к таким жалобам.

— Не сомневаюсь, — фыркнула я, смеясь, проходя мимо него.

Внизу в магазине еще пахло дождем и свежим деревом. Я перевернула табличку на «Открыто», и над дверью прозвенел привычный колокольчик. Дин шел следом, его присутствие наполняло тишину, возвращало мне почву под ногами.

— Схожу на соседнюю улицу, — сказал он, уже натягивая куртку. — Там пекарня. У них лучшие круассаны в городе. Принесу нам по паре.

Неожиданное и сильное тепло разлилось внутри. Что-то в этой простой заботе, в мысли о том, что он пройдет по мороси только ради того, чтобы принести мне выпечку, защемило грудь самым лучшим образом.

— Это… очень мило с твоей стороны, — сказала я тихо.

Он подмигнул, уже стоя у двери.

— Не благодари заранее. Подожди, пока попробуешь.

Он подмигнул еще раз и вышел, оставив меня с улыбкой, которую я не могла стереть. И впервые за долгое время магазин перестал казаться таким тихим.

Колокольчик снова звякнул, вошли две пожилые женщины в шарфах, стряхивая морось с

зонтов. Я встретила их теплой улыбкой и показала на новинки. С ними все было легко — спокойные, дружелюбные, они ушли бродить между стеллажей, негромко болтая.

Следующий покупатель, напротив, оказался мужчиной лет пятидесяти, который прекрасно знал, чего хочет, но почему-то считал, что я должна прочитать его мысли.

— У вас есть настоящие детективы? — спросил он, нахмурившись.

— Настоящие…? — переспросила я.

— Не эти уютные книжки с кошками и чайными лавками, — поморщился он. — Что-то с закалкой. С кровью. Чтобы не тратить мое время впустую.

Я сдержала вздох, достала несколько названий и одарила его самой профессиональной улыбкой.

— Это темные, классические детективы. Клянусь, ни одного кота.

Он хмурился на каждую предложенную книгу так, будто они лично

Колокольчик снова звякнул, и за его спиной я увидела, как вошел Дин, на плечах у него еще блестела морось, в руке коричневый бумажный пакет. Он подошел к прилавку, поставил его… и тут его взгляд поймал мой.

Я приподняла бровь с самым выразительным намеком.

Его глаза метнулись от пакета к прилавку, потом снова ко мне. Они сузились, а потом распахнулись и в них мелькнуло осознание. Между нами промелькнула короткая вспышка воспоминания — кожа о кожу, шепот грязных слов, скрип дерева — и его уши вспыхнули розовым. Не говоря ни слова, он быстро поднял пакет обратно и неловко прижал его к боку.

Я едва не расхохоталась и прикусила губу, чтобы сдержаться, повернувшись обратно к любителю «настоящих» детективов. В конце концов он выбрал одну из книг с ворчливым.

— Полагаю, сойдет.

И оставил после себя стойкое ощущение, будто я не прошла какой-то экзамен, на который меня никто не записывал.

Когда в магазине снова стало тихо, я повернулась к Дину. Тот уже ухмылялся.

— Ты ведь не подумал, — поддела я, — о том, куда ставишь этот пакет?

Он облокотился на прилавок, понизив голос.

— Еще как подумал. Просто на секунду забыл, что этот предмет мебели теперь… с историей.

Щеки вспыхнули жаром, но улыбку я удержать не смогла.

Мы устроились за маленьким столиком у окна, положив пакет между собой. Дин достал два золотистых, хрустящих круассана, а потом вынул булочку с корицей, завернутую в бумагу.

— И это тоже взял. Подумал, тебе захочется поделиться.

Мы разделили ее пополам, сахар и специи прилипли к пальцам. И вот наконец, я пила с ним кофе, и это тепло разливалось внутри не только от кружки.

Между глотками я спросила:

— Ты уже решил, в кого переоденешься на Хэллоуин?

Дин покачал головой.

— Понятия не имею. Я работаю накануне ночью, так что если выспаться не получится, просто намажу на себя зеленую краску и пойду Франкенштейном.

— Монстром Франкенштейна, — автоматически поправила я.

— Что?

— Франкенштейн был доктором. Само создание на самом деле имени не имеет.

Дин пару секунд просто смотрел на меня, а потом потянулся через стол и поцеловал меня с привкусом корицы и сахара.

— Обожаю, какая ты умная, книжная девочка.

Когда он наконец поднялся, чтобы уйти, морось почти сошла на нет, и из-за серых облаков робко пробивалось солнце. У прилавка он поцеловал меня еще раз — коротко, но так, что щеки оставались теплыми еще долго после того, как колокольчик над дверью известил о его уходе.

Оставшись одна в магазине, с еще сладким на языке кофе и ароматом корицы в воздухе, я прижала пальцы к губам и позволила себе улыбнуться. Тихо, по-секрету, только для себя. Такой улыбкой улыбаются, когда чувствуют: начинается что-то новое.

Глава 14

Дин

Пожарная часть никогда не бывает по-настоящему тихой, даже в час ночи. В воздухе всегда гудит это особое напряжение: радиопереговоры из дежурки, легкое жужжание вентиляторов, которые сушат экипировку, размеренный тик настенных часов. В спальнях пахнет порошком и потом, а на кухне — пригоревшим кофе, который снова забыли на плите.

Я вполглаза дремал на своей койке, ботинки аккуратно стояли на полу рядом, когда сигнал тревоги расколол ночную тишину. Колокол загремел — резко и беспощадно, а за ним в динамиках прорезался голос диспетчера:

— Пожар в здании. Заброшенный склад, восточный район. Возможен риск распространения.

Адреналин ударил, как рубильник. Я скинул ноги с кровати, сунул их в ботинки и схватил боевку. Вокруг все уже приходили в движение — Майк матерился себе под нос, натягивая куртку, Альварес проверял ремни на каске, Картер вывалился из спальни, все еще протискивая руки в рукава. В помещении вспыхнула какофония звуков: треск липучек, звон пряжек, громкое трещание раций.

Ворота отсека с гулом распахнулись, впуская ночной воздух — влажный, острый, пахнущий недавним дождем. Машины сверкали под люминесцентным светом — огромные красные звери, готовые к рывку. Я закинул на плечи дыхательный аппарат, знакомая тяжесть прижалась к спине, и натянул подшлемник. Перчатки болтались на поясе, дожидаясь своего часа.

— Пожар на складе, — буркнул Майк, пока мы бежали к машине. — Эта рухлядь вспыхнет, как спичка. Стоит пустая уже бог знает сколько.

— Именно поэтому мы туда и едем, — ответил я. — Не дадим ему разгореться.

Мы запрыгнули в кабину, двери с грохотом захлопнулись, и двигатель зарычал. Сирена завыла, отражаясь эхом от пустых улиц, пока мы мчались в ночь. Пульс бился ровно и сильно, как всегда на вызовах.

Такова работа. Ночь ли, дождь ли — неважно. Приехать, сражаться с тем, что нужно, защитить то, что можно. И любой ценой не дать огню победить.

Склад вынырнул из темноты, будто чудовище, светящееся изнутри: пламя вырывалось из разбитых окон, лизало крышу. Даже из кабины я чувствовал жар на коже. Сирены стихли, их сменил рев огня и шипение пара, где капли дождя еще цеплялись за металл.

— Вот черт, — выдохнул Майк, натягивая маску, когда мы спрыгнули на землю. — Все здание полыхает.

Команда действовала быстро и четко: каждый знал, что делать. Шланги разматывались, стволы проверялись, насос уже работал на панели. Первые струи воды зашипели на пламени, пар рванул вверх, но это едва задело чудовище — пожар был слишком силен.

— Майк, Альварес, бейте по окнам с востока! — крикнул я, перекрикивая рев. — Не дайте огню добраться до соседних крыш. Картер, со мной — мы на юге.

Вода грохотала из стволов, сверкая в темноте. Огонь отвечал рычанием, выбрасывая искры в небо, как кузнечный горн. Я тащил линию вперед, ботинки хрустели по мокрому гравию, глаза щурились от жара. Маска то запотевала, то снова очищалась, пока я старался удержать обзор.

Краем глаза я заметил, как струя Майка пробила разбитое стекло. Пламя отпрянуло на миг, а потом взвилось снова, еще ярче, еще злее. Он выругался в рацию:

— Спорим, это какие-то наркоманы. Они уже месяцами тут ошиваются.

Я стиснул зубы. Похоже на правду. Пара подростков, зажигалка и матрас, и теперь под угрозой половина района.

А потом я это увидел.

За обрушенной стеной, в двух участках дальше, темнел еще один склад. На мокрой от дождя вывеске над воротами значилось: Nolan & Sons Paint Supply. Меня будто обдало холодом.

— Диспетчер, — резко сказал я в рацию, стараясь держать голос ровным, хотя адреналин подскочил. — Нужен дополнительный расчет, повторяю, дополнительный расчет. С южной стороны очага,

Мгновение я слышал только собственное тяжелое дыхание в маске. Потом рация треснула ответом.

— Принято. Дополнительный расчет в пути. Ориентировочное время — двенадцать минут.

Двенадцать минут. Желудок скрутило в тугой узел.

Если огонь перекинется туда, если хоть одна искра попадет внутрь — пары краски, растворители, разбавители — это будет не просто складской пожар. Это будет взрыв, способный снести целый квартал.

— Живо, живо, живо! — заорал я, таща за собой Картера. — Все силы — на юг! Мне нужна чертова стена воды между этим местом и складом краски! Не дайте ни одной искре долететь!

Команда перестроилась, шланги развернулись, струи обрушились на ночь широкими дугами. Пожар ревел громче, алчный, искры поднимались все выше, и некоторые опасно тянулись к соседнему зданию. Горло пересохло от жара и пара, сердце грохотало в ушах.

Вся подготовка, каждый выезд до этого сжались в одну мысль — резкую и кристально ясную:

Мы должны остановить его здесь.

Потому что если не остановим к рассвету загорится полгорода.

Огонь ревел все сильнее, пожирая старые балки и рухлядь внутри склада. Мои ребята держали шланги, струи врезались в пламя, но чудовище только кричало громче, и каждую искру ветер мог превратить в фитиль.

— Держать линию! — крикнул я, продвигаясь вперед сквозь поток, жар прожигал слои экипировки. Пот заливал лицо под маской, но я крепче сжал рукоять и поднял ствол выше. — Оттесняем его от южной стены!

Майк был в нескольких метрах, согнувшись, расставив ноги, направляя воду прямо в разбитое окно. Он не сдавался, орал на огонь, будто тот мог его услышать. Альварес и Картер прикрывали его по бокам, их струя пересекалась с его. Три водяных потока шипели и клубились паром, превращая рев пожара в пронзительный визг.

На миг показалось, что мы начинаем побеждать.

А потом я услышал этот звук.

Сначала низкий, словно стон — дрожь в самом каркасе здания, а за ним треск, от которого волосы на затылке встали дыбом. Я поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как проседает крыша — пламя жадно облизывает края.

— Майк! — заорал я. — Назад, немедленно!

Он не услышал или услышал, но решил выстоять еще секунду. Балка треснула с отвратительным хрустом, и в следующий миг часть крыши рухнула, потянув за собой половину южной стены. Огонь и обломки обрушились наружу в водопаде искр и металла.

Майк рухнул на землю, шланг вырвался из его рук.

Адреналин взвился до ослепляющей ярости. Я бросил свой ствол и рванул в хаос. Жар обжигал, искры сыпались на каску, пока я хватал его за ремень и тянул изо всех сил.

— Держу тебя, — прохрипел я, таща его прочь от падающих обломков. Легкие горели, мышцы кричали от напряжения, но я не отпускал, пока мы оба не оказались за пределами опасной зоны, где нас подхватили другие руки.

Майк закашлялся, маска сбилась набок, глаза сквозь копоть — расширенные, стеклянные.

— Сука, — хрипло выдавил он. — Чуть не размазало.

— Все нормально, — отрезал я, хоть сердце до сих пор грохотало в груди. — Лежи. Пусть Альварес тебя осмотрит.

И в тот момент, когда я выкрикнул приказ, ночь прорезали новые сирены. Облегчение накрыло волной, когда еще один расчет подлетел к месту, огни отражались красно-белыми бликами в дыму. Ребята высыпали из машины, шланги размотались ловко и быстро. Струи ударили мощно, врезаясь в пламя до того, как еще больше искр успело улететь к складу с краской.

Переломный момент настал. Вода обрушивалась на огонь, безжалостно и беспрестанно, и чудовище все еще ревело, но теряло силу. Пар стелился густыми клубами, заслоняя обзор, но пламя больше не поднималось выше. Не на этот раз.

Я стоял, тяжело дыша, все еще удерживая руку на плече Майка.

Мы остановили его. Едва-едва.

Майка погрузили в карету скорой, несмотря на его протесты.

— Да это просто ушиб, — бурчал он, держась за бок, но взгляд фельдшера говорил об обратном. Скорее всего, трещина ребра, может, даже двух. Придется отлеживаться.

— Дай им тебя осмотреть, — приказал я твердо. — Лучше перестраховаться.

Он одарил меня взглядом, который мог бы прожечь сильнее огня, но спорить не стал, когда двери захлопнулись. Сирена взвыла и унеслась в сторону рассвета.

Когда мы вернулись в часть, небо уже бледнело серыми и розовыми полосами. Все еле держались на ногах — в саже, пропахшие дымом, но живые. Мы сбросили снаряжение, и звон касок и дыхательных аппаратов разнесся эхом по отсеку.

Я встал рядом с машиной, упершись руками в бедра. Команда собралась вокруг, ожидая. Я не любил длинных речей, но иногда им нужно было услышать это вслух.

— Хорошая работа сегодня, — сказал я хрипло, голос был севший от дыма. — Мы остановили его до того, как он перекинулся дальше. Мы сделали свою работу. И это все, что важно.

Ответом стали кивки — усталые, но гордые. Альварес пробормотал что-то про кофе, достаточно крепкий, чтобы прожечь сталь. Самый молодой из нас, Картер, ухмыльнулся.

— Или можно пива. Смена заканчивается через тридцать минут. Первый раунд за мной.

Я коротко рассмеялся, покачав головой.

— Шесть утра.

Картер не моргнув глазом парировал.

— Где-то сейчас пять вечера.

Парни засмеялись, и на мгновение напряжение спало. Я и сам почувствовал это тепло, но под ним пряталось нечто тяжелее. Я вспомнил свои двадцать с небольшим — времена, когда после такой ночи мы неизменно оказывались в каком-нибудь баре, с пивом в мокрых от конденсата бутылках, а адреналин еще слишком громко гудел в крови, чтобы позволить уснуть.

Теперь — нет. Не в тридцать семь. Что, если честно, всего лишь вежливый способ сказать: к сорока подбираюсь.

— Идите, — сказал я, кивая Картеру. — Я пас.

Я чувствовал их улыбки, когда они хлопали меня по плечу и один за другим выходили. Конечно, они пойдут, выпустят пар так, как когда-то делали все мы. А у меня не осталось ни желания, ни сил на дешевое пиво и громкие бары.

Я отметился в журнале — на экране загорелось ровно 07:00. Снаружи воздух был влажным, но свежим, морось исчезла, а улицы блестели в рассветном свете. Я достал телефон и задержал палец над экраном чуть дольше, чем следовало.

А потом набрал.

Дин:Доброе утро.

Слова выглядели слишком простыми, совсем не вмещающими всего, что я хотел сказать. Но я все равно нажал «отправить».

Глава 15

Эмбер

Первое, что я услышала, — это легкое жужжание на тумбочке. Я приоткрыла один глаз, моргнула от бледного света,

Дин:Доброе утро.

Смех сам вырвался наружу, прежде чем я успела его сдержать, щеки уже вспыхнули теплом. Боже, я чувствовала себя подростком. Смешки до кофе — что вообще со мной происходит?

Эмбер:И тебе доброе, пожарный. Ночь пережил?

Три мигающих точки появились почти сразу.

Дин:Едва. Длинная вылазка. Пожар на складе. Пришлось вытаскивать упрямого Майка, пока его не придавило.

Я села, волосы растрепаны, и улыбалась в экран, как полная идиотка.

Эмбер:Да ты шутишь. Он в порядке?

Дин:Трещина в ребре, может быть. Жить будет. Уже ворчит слишком много для раненого человека.

Я фыркнула и, сбросив одеяло, пошла в ванную. Зубная щетка в одной руке, телефон в другой — высший пилотаж многозадачности.

Эмбер:Мне сегодня надо купить батарейки.

Дин:Батарейки? Не стоит. Я могу быть у тебя через 20 минут.

Я поперхнулась пеной от пасты и засмеялась так сильно, что пришлось опереться на раковину.

Эмбер:Не для этого, развратник. Для хэллоуинских свечей, которые я заказала. Они пришли без батареек.

Дин:…то есть теперь ты перешла на электрические свечи? После всех этих ароматических, от которых ты зависима?

Я прополоскала рот и улыбнулась своему отражению.

Эмбер:Ну да, оказывается, минус свиданий с пожарным в том, что он больше не позволяет мне зажигать настоящие свечи в книжной лавке.

Дин:Ты забыла про плюс. Я отлично умею выносить тебя из опасности на руках.

Эмбер:Ты не смешной.

Дин:Я чертовски смешной.

Я засмеялась и зажала телефон между ухом и плечом, расчесывая волосы. Каждое сообщение делало меня легче, чуть более взволнованной, словно прошлые годы не оставили на мне ни шрама.

Эмбер:Ты придешь сегодня вечером?

Ответ пришел после короткой паузы.

Дин:Да. Поваляюсь пару часов, потом заберу Лану из школы. Мы заедем к тебе около шести, когда начнется вечеринка.

Эмбер:17:45. Я пообещала Лане, что заплету ей косу. А теперь иди спать.

Я почти слышала его смех в том, как мигающие точки замерли и исчезли.

Дин:Командуешь. Мне это нравится.

Я улыбнулась и отложила телефон, натягивая ботинки.

К половине девятого утра я уже была на грани. Маленький магазинчик за углом не имел нужных батареек для моих новых хэллоуинских свечей. Продавец предложил мне жвачку, от чего мне захотелось укусить саму себя за язык. Пришлось ехать в супермаркет — конечно же, на другом конце города. Там я наконец нашла нужную упаковку, обшарив три прохода с запахом хлорки и апельсинов.

С батарейками в сумке я заехала в пекарню за хэллоуинскими капкейками, которые заказала заранее. Коробки шатко громоздились у меня в руках — призраки и тыквы с глазурью радостно сияли оранжевым и белым. Когда я наконец вернулась в книжную лавку, было уже 9:15, руки ныли, а терпение истончалось быстрее, чем тончайшая бумага.

И там стояла Кэрол. Строго выпрямленная у двери, с аккуратно сложенным зонтом и идеально уложенными жемчугами на шее.

— Ты опоздала, — заявила она, едва увидев меня. — Молодежь нынче ленится. В мои времена мы…

— …изобрели колесо? — перебила я, балансируя с коробками и шаря по сумке в поисках ключей. — Играли в «апорт» с мамонтами? Встречались с Тутанхамоном?

Глаза Кэрол сузились, но уголки губ дернулись, несмотря на все усилия. Она последовала за мной внутрь, пока я плечом открывала дверь и с облегчением опускала коробки на прилавок.

— Что ж, раз уж ты об этом заговорила, — произнесла она своим безупречно отточенным голосом, — у тебя есть что-нибудь про египетских богов?

Я бросила на нее выразительный взгляд, стягивая пальто.

— Почему? Ты встречалась с одним из них в свои времена и теперь хочешь предаться воспоминаниям?

Ее смех зазвенел — звонкий, легкий, такой, что я сама улыбнулась, даже не желая того. Она прошла за мной к полкам, словно владела этим местом, все еще ворча о том, что нынешняя молодежь не отличает Гора от Осириса.

К полудню я наконец достала из коробок все хэллоуинские украшения. Бумажные летучие мыши облепили стены, гирлянда из маленьких тыкв протянулась через витрину, а новые свечи, наконец-то с батарейками, весело мерцали на центральной витрине.

Кэрол устроилась в своем привычном кресле у прилавка, аккуратно сложив перчатки на коленях, и наблюдала, как я борюсь с последним упрямым набором декора. Ее острые голубые глаза не упускали ни одной мелочи.

— Ну так, — произнесла она своим обманчиво непринужденным тоном, — как идут дела с тем симпатичным пожарным, который заглядывал на прошлой неделе?

Я попыталась изобразить безразличие, поправляя пластикового скелета на полке.

— Отлично. Мы ужинали… и пили кофе вместе.

Ее протяжное «м-м» прозвучало многозначительно.

— Не мычите мне тут, — пробормотала я, возясь с защелкой на отсеке свечи, которая никак не поддавалась.

Кэрол слабо улыбнулась, жемчуг на ее шее поймал свет.

— Ты напоминаешь мне меня саму, когда я впервые встретила Гарольда.

— Это было до или после изобретения электричества? — уточнила я, морщась, когда наконец открыла крышку свечи.

Она закатила глаза с королевским достоинством, но уголки губ все же дрогнули.

— Очень смешно. Это был 1973 год, если тебя интересует. Мне было восемнадцать, я работала в городском кафе. Первая настоящая работа. И прежде чем ты скажешь что-нибудь еще про каменный век — да, у нас уже была вода и машины.

Я усмехнулась через плечо, но руки замедлили движение, пока она продолжала.

— Он приходил туда каждое утро перед своей сменой на почте. Заказывал черный кофе и вишневый пирог, даже когда было далеко не утро. Сначала я думала, что он просто странный клиент с необычным вкусом, но потом поняла… он всегда садился только за мою стойку. Ждал именно моего участка, даже если кафе было полупустым.

Ее взгляд стал мягче, уставившись куда-то в далекий угол памяти.

— Мне понадобился месяц, чтобы догадаться. Еще месяц, чтобы согласиться пойти с ним на танцы. А потом… все. Вся жизнь на табурете в кафе с крошками от пирога на его тарелке.

На мгновение комната словно замерла — ее голос наполнил воздух теплом, смешавшись с мягким светом искусственных свечей и тонким ароматом корицы, оставшимся от капкейков.

Я сглотнула, чувствуя, как что-то туго сжимается в груди.

— Это… романтично, Кэрол.

— Было, — просто ответила она, поправляя перчатки. — И именно поэтому, дорогая, когда находишь того, кто смотрит на тебя так, как Гарольд смотрел на меня, не стоит тратить время, притворяясь, что это ничего не значит.

Я сложила несколько книг на витрине, выровняла их корешки.

— Конечно, тянуть не стоит, — сказала я нарочито легко,

Слово «отношения» уже готово было сорваться с языка, но оно казалось слишком весомым, слишком преждевременным.

Кэрол склонила голову, разглядывая меня так, будто я была книгой, которую она могла прочесть от первой до последней страницы. Я отвела взгляд, сосредоточившись на том, чтобы поправить уголок бумажной летучей мыши.

— Ты придешь сегодня? — спросила я, сменив тему. — На хэллоуинскую вечеринку?

Кэрол поджала губы, забирая с колен перчатки.

— Нет, у меня дела поважнее.

— Отгонять соседских детей, когда они придут выпрашивать сладости? — поддела я.

Ее смех прозвучал богато и элегантно.

— Именно. Кто-то же должен следить, чтобы они были честными. — Она поднялась, пригладила пальто, и за ней потянулся легкий запах лаванды. — Пора мне идти. Но ты весело проведи вечер, дорогая. И пришли мне фотографии.

— Конечно, — сказала я, провожая Кэрол к двери.

Она вышла в серое утро, такая же безупречная и собранная, как и в тот момент, когда появилась. Колокольчик звякнул ей вслед, оставив магазин тише, но как будто наполненнее, с ее словами, все еще висящими в воздухе.

Я начала сомневаться в костюме Леи Органа, как только поймала свое отражение в зеркале книжного магазина. Платье — длинное, белое — сидело идеально: скромное, но подчеркивающее фигуру. А вот волосы… о, волосы. Я закручивала, закалывала, раскручивала и снова закалывала свои каштановые волны, пока руки не начали ныть. Через двадцать минут я выглядела не как принцесса-бунтарка, а как человек, приклеивший к голове два булочных изделия.

Но когда я вышла из ванной и увидела, как белая ткань мерцает на фоне оранжевых тыкв и черных летучих мышей, невольно улыбнулась. По крайней мере, я была предана идее до конца.

Колокольчик над дверью звякнул, и я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как входят Дин и Лана. На секунду дыхание сбилось. Дин был в коричневой кожаной куртке, с чуть помятым фетровым шляпой, сдвинутой набок, и кнутом, свернутым у бедра.

Индиана Джонс никогда еще не выглядел так хорошо.

Его взгляд скользнул по мне, расширился, а потом он расплылся в улыбке.

— Вот черт. Я чуть не пришел Джаббой Хаттом, но тогда это была бы совсем другая вечеринка.

Щеки загорелись жаром.

— Ты бы не прошел дальше порога, — парировала я, хотя уголки губ предательски дрогнули.

— Лана не разрешила мне прийти пожарным, — вздохнул он, закатывая глаза. — Говорит, это просто моя рабочая форма. Так что пришлось импровизировать. Шляпа завалялась дома, а кнут… не спрашивай почему… у Картера.

Я застыла на полпути, потянувшись за гребнем Ланы.

— Почему у Картера есть кнут?

Дин приподнял бровь, его улыбка дрогнула.

— Я очень стараюсь быть благодарным за костюм и не задавать этот вопрос.

Я рассмеялась и покачала головой, усаживая Лану на стул у прилавка. Она была одета как Китнисс Эвердин — с луком и колчаном через плечо и темными волосами, свободно падающими по спине.

— Ну что, Сойка-пересмешница, — сказала я, разбирая пряди. — Давай сделаем косу как положено.

Пока я заплетала косу, Дин облокотился на прилавок и наблюдал за нами с тем мягким, гордым взглядом, который неизменно трогал меня до глубины души.

К шести часам в магазине стоял гул. Дети вваливались с родителями, смех и визги отражались от полок. Миниатюрный Человек-паук тянул за маску, пока его друг в костюме Халка драматично позировал взрослым. Группа девочек порхала мимо в блестящих платьях, утверждая, что они — все диснеевские принцессы сразу.

А потом появились персонажи книг — Гермионы с растрепанными париками и волшебными палочками из палочек для еды, Шерлок Холмс с увеличительным стеклом и мальчик в костюме Перси Джексона с пластиковым мечом, обмотанным фольгой.

Магазин казался волшебным. Гирлянды из тыкв мерцали у окна, искусственные свечи мягко светились, а воздух был пропитан запахом сахара и корицы от капкейков. Я устроила в глубине зала стол для игр: метание мешочков в тыкву, угадай количество конфет в банке и даже квест по полкам с подсказками, ведущими к разным книгам.

Дина мгновенно втянули в игры. В какой-то момент я поймала его на корточках напротив двух маленьких супергероев — он с совершенно серьезным видом объяснял им «правильную стойку для метания тыквенных мешочков». Шляпа съехала ему на лоб, улыбка сияла, и дети его обожали.

Я не могла отвести взгляд.

Когда настало время костюмного конкурса, дети выстроились перед прилавком, подпрыгивая от сахара и нетерпения.

Первое место досталось мальчику в образе Дракулы — с гладко зачесанными волосами, бархатным плащом и гримом, будто он только что сошел с экрана старого фильма Hammer. Он оскалился, показав пластиковые клыки, и зашипел, вызвав визг восторга у малышей.

Лана заняла второе место — с аккуратной косой Китнисс и гордо поднятым луком. Она радостно взвизгнула и крепко обняла меня, когда Кэрол вручила ей пакетик с книгами и сладостями.

— Не могу поверить, что я что-то выиграла! — воскликнула она, сияя, глядя на Дина.

— Ты заслужила, — сказала я, улыбаясь и приглаживая косу.

Дин наклонился ближе, его дыхание коснулось моего уха.

— Ты же знаешь, она победила только потому, что я переспал с судьей.

Я наклонила голову, губы скривились в усмешке.

— Нет. Взятки не было. Но как насчет обеда в воскресенье в качестве утешительного приза?

Его улыбка стала хищной, взгляд впился в мой.

— А как насчет ужина в субботу? Лана будет у сестры.

Живот резко сжался, сердце ухнуло вниз, такое чувство я не испытывала уже много лет. Я сумела сохранить ровный голос, протягивая еще один капкейк девочке в костюме Чудо-женщины.

— Суббота так суббота.

Праздник тянулся с играми, призами и смехом. Родители болтали у полок, кто-то листал книги, пока дети демонстрировали костюмы. Я ловила себя на том, что смеюсь чаще, чем за последние годы, и это тепло окутывало меня, как мягкое одеяло.

И сквозь все это, каждый раз, когда я смотрела на прилавок, там был он. Шляпа съехала на лоб, глаза — на мне. Будто это маленькое книжное царство было именно тем местом, где он хотел быть.

Когда последний капкейк исчез, а последняя сумка с угощениями была вручена, магазин выглядел как после шторма: фантики от конфет, перекосившиеся бумажные летучие мыши и разбросанные под столом мешочки. Воздух был теплым, с запахом сахара и воска, а смех, словно отголосок, все еще висел в стенах, хотя дети уже давно ушли по домам.

Лана свернулась калачиком в одном из кресел

Мы с Дином убирали вместе — подбирали фантики, ставили стулья на место. Было тихо и спокойно — та самая тишина, которая не пугает пустотой, а наоборот, наполняет. Каждый раз, когда наши плечи касались друг друга, пробегал крошечный, но ощутимый разряд.

Когда я наклонилась, чтобы достать мешочек из-под полки, Дин уже был там — его рука коснулась моей, когда он потянулся за тем же. Я подняла глаза, и его лицо оказалось так близко, а шляпа сдвинута достаточно, чтобы я могла видеть тепло в его взгляде.

Мы не сказали ни слова. И не нужно было.

Украшения едва заметно покачивались под потолком, словно весь зал затаил дыхание. Пульс гулко бился в горле, губы сами чуть приоткрылись, когда его взгляд скользнул вниз к ним.

И он поцеловал меня.

Не так, как тогда — не горячо и головокружительно, а мягко, спокойно, с обещанием, спрятанным в каждом касании его губ. Я потянулась ближе, пальцы сжали ткань его куртки, а за окном тихо шуршал дождь.

Когда он отстранился, его лоб все еще покоился на моем.

— Ты сегодня отлично справилась, — прошептал он, голос хриплый, но нежный.

— И ты тоже, — ответила я, скользнув взглядом к Лане, спящей в кресле. — Она сегодня была на седьмом небе.

Он посмотрел на дочь, уголки губ смягчились, потом снова перевел взгляд на меня.

— Я тоже.

Эти слова повисли между нами, как тайна, к которой мы пока не готовы прикоснуться. Но стоя там, в мягком свете тыквенных гирлянд, среди бумажных мышей и фантиков от конфет, я поняла: я больше не боюсь. Не с ним.

Глава 16

Дин

Суббота началась рано — такое утро, которое обманывает, заставляя думать, будто мир мягче, чем есть на самом деле. Солнце светило ярко, но деликатно, прохлада щекотала ровно настолько, чтобы разбудить. Листья горели золотым и алым на фоне чистого неба, город еще блестел после недавних дождей.

Я прихватил кофе по дороге в больницу, два стакана в подстаканнике. Палата Майка была на втором этаже, в углу, где пахло антисептиком и переваренными овощами. Сам он полулежал на кровати, ворот больничной рубахи был распахнут, на лице — выражение человека, которому только что сообщили, что он проиграл спор.

— Два треснутых ребра, — проворчал он, когда я вошел, кивнув на монитор рядом. — Казалось бы, отпустили бы с повязкой и наказом «не чихать слишком сильно», но нет. Привязали, как старую клячу.

Я поставил его кофе на тумбочку и придвинул стул.

— Тебе повезло, что не хуже. Если бы балка упала выше, то могло бы шею задеть.

Он фыркнул, осторожно отпивая.

— Знаю-знаю. Не говори, что пришел читать мораль. Что на самом деле у тебя на уме?

Я откинулся на спинку стула, провел ладонью по челюсти. Правда тяжело сидела в груди, и я не хотел таскать ее один.

— Сегодня вечером вижусь с Эмбер. Только мы вдвоем.

Брови Майка взлетели, у губ дернулась улыбка.

— Вот как. Значит, все серьезно?

Я медленно выдохнул, уставившись в плитку на полу.

— В том-то и дело. Не знаю, нужно ли. Я… влюбляюсь, Майк. Сильнее, чем за многие годы. Но часть меня все время думает, а вдруг для нее это просто… отыграться, вспомнить, что значит быть желанной после десяти лет отношений, которые ее разнесли в клочья. Вдруг я для нее просто ошибка, о которой она пожалеет?

Майк молчал долго, потягивал кофе и смотрел на меня своими прищуренными глазами — теми, что видели со мной и пожары, и похороны.

— Ты не думал, — сказал он наконец, — что кости бросаешь не один ты? Ей тоже страшно, Дин. Из таких завалов люди без шрамов не выходят. Но, черт возьми, ты тоже не вышел без них.

Я сглотнул, чувствуя, как поднимается старая боль.

— Верно. Не одна Эмбер обожглась. Мать Ланы… — я осекся, втянул воздух. — Это была рана на всю жизнь. Смотреть, как она уходит, словно мы ничего не значили. Оставляет Лану. Я поклялся, что больше никого так близко не подпущу. И вот я, едва не готов… — я покачал головой. — Сам не знаю к чему.

Майк опустил стакан, голос стал мягче, чем я ожидал.

— Может, как раз знаешь. Просто боишься сказать вслух.

Тишина растянулась, заполненная мягким писком монитора.

— Я хочу позвать ее на День благодарения, — наконец признался я. Слова были тяжелыми, но настоящими. — Сестра устраивает ужин, отец приедет в город. Хочу, чтобы она была там. Хочу их познакомить. Но не знаю, как сказать, чтобы не спугнуть. Рано. Может, слишком рано.

Майк наклонил голову.

— И что? Ты же о ней заботишься, верно? Тогда зови. Не чтобы «привязать», не чтобы торопить. А потому что хочешь, чтобы она была рядом. Это же правда, так?

Я кивнул, и узел в груди чуть ослаб.

— Да. Это правда.

Он улыбнулся, поморщившись от боли в ребрах.

— Тогда доверься ей настолько, чтобы дать выбор. Удивишься, как далеко уходит простая честность.

Я откинулся, давая словам осесть. Может, он прав. Может, риск того стоит. Потому что, если честно, Эмбер уже заняла свое место в моей жизни. И, возможно, пора узнать, хочет ли она остаться.

Майк пошевелился, поморщился, пытаясь сесть ровнее.

— Ладно, хватит разговоров. По мне хоть соскучились или уже ищут замену?

Я усмехнулся.

— Мы разыгрываем твой шкафчик в лотерею. Картер надеется выиграть.

Майк коротко расхохотался, тут же застонал и прижал бок.

— Мальцу бы свое снаряжение научиться таскать, куда ему мое наследие. Скажи, если сопрет шкафчик — буду брать с него аренду.

— Скажу, что ты завещал его ему.

Он прищурился и ткнул в меня пальцем.

— Остряк.

Мы обменялись еще парой колкостей, потом вошла медсестра проверить показатели, и я понял, что пора уходить. Он поворчал, но помахал мне вслед, уже потянувшись за кофе.

До дома сестры было рукой подать. В воздухе стояло чистое, морозное солнце, лучи пробивались сквозь золотую листву. Ее цветочная лавка была внизу, закрыта на выходные, а наверху — жилье. Я поднялся по знакомым ступеням, запах роз и эвкалипа доносился даже за дверью.

Сара открыла прежде, чем я успел постучать: фартук в земле, брови удивленно приподняты.

— Дин? Что тебя принесло среди дня?

— Нужен рецепт, — сказал я, входя.

Она моргнула.

— С каких пор тебе нужен рецепт? Ты же

Я почесал затылок.

— Думаю о жарком. О чем-то стоящем.

Губы дернулись в улыбку, наполовину уже насмешка.

— Жаркое? Амбициозно. По какому поводу?

Не успел ответить — затопали шаги. На лестнице показалась Лана: волосы рассыпаны, щеки горят после игр с кузенами. Она застыла, глядя то на меня, то на тетю.

— У него сегодня свидание, — выстрелила она, сияя, будто раскрыла государственную тайну.

Глаза Сары вспыхнули интересом.

— Ну вот теперь все сходится.

Я застонал.

— Идеальная подача, Лана.

Она пожала плечами с ангельским видом, хотя искры в глазах выдали ее с головой.

— А что? Так и есть.

Сара скрестила руки, слишком уж довольная.

— Ладно. Значит, жаркое. Сделаем так, чтобы ты не спугнул ее подгоревшей картошкой.

Я покачал головой, но улыбка все равно прорвалась. Сестра со своей все понимающей полуулыбкой, и дочь с подначками — ясно дали понять: тайной сегодняшний вечер не останется.

Дома я закатал рукава и уставился на добычу, с которой отправила меня Сара: картошка, морковь, пучок трав, аккуратно перевязанный шпагатом, и кусок говядины, дороже всего, что я обычно покупаю. Инструкции — пошаговые, с особыми предупреждениями насчет «не пережарь».

Кухня, впрочем, не превратилась в съемочную площадку кулинарного шоу. Кастрюли гремели, пар шипел, а в какой-то момент мне показалось, что картошка готовит бунт. Я проверил температуру в духовке три раза, наставил на телефоне таймеров и бормотал себе под нос, будто так все удержу в узде.

Зато запах потихоньку делал свое дело. Чеснок, розмарин, печеное мясо — дом наполнялся теплым, уютным ароматом. Пахло домом.

Когда раздался стук в дверь, стол уже был накрыт, свечи — не настоящие, рисковать я не стал — горели, а ужин дожидался на столешнице, словно понимал: мне нужна любая поддержка.

Я вытер руки о полотенце и вдруг отчетливо ощутил, как колотится сердце.

Открыл дверь и заготовленные слова застряли в горле.

Эмбер стояла в платье цвета густого вина: длинные рукава обтягивали руки, подол закрывал колени. Каштановые волосы спадали свободно, под маленькой фетровой шляпкой, сдвинутой набок — старомодное очарование, будто она вышла со страниц повести. Щеки порозовели от холода, глаза сияли и я просто… смотрел.

— Вау, — выдавил я хрипловато. — Ты…

— Как будто заблудилась по дороге в джаз-клуб сороковых? — поддела она, поправляя шляпку.

— Как будто заставишь меня забыть, что я готовил ужин, — честно сказал я.

Она мягко рассмеялась и звук улегся у меня в груди чем-то, чего мне, оказывается, не хватало. Из дома потянуло ужином, она наклонила голову.

— Это… что? Пахнет восхитительно.

Я отступил, распахивая дверь.

— Это я пытаюсь не опозориться.

Она вошла, легкий цокот каблуков, и в доме стало теплее только от ее присутствия.

Жаркое получилось лучше, чем я смел надеяться. Сочное, нежное, ни намека на подгорелое. Эмбер издала такой довольный звук, от которого весь мой стресс тут же ушел. Я попытался держаться спокойно, хотя внутри развернулась буря. Мы ели не спеша, свечи мерцали, и разговор тек легко.

Я рассказал о дне. Она — о капризном покупателе, который двадцать минут взвешивал Агату Кристи против современной криминальной прозы. Я — о визите к Майку и о том, как ему тяжко под присмотром медсестер. Ее смех согрел воздух, и на миг показалось, будто мы всегда так делали.

Когда она спросила про мою ночную смену, я дал сокращенную версию. Пожар, длинная ночь, Майк в больнице. Я не стал говорить, насколько близки мы были к тому, чтобы огонь перекинулся, и как у меня провалилось сердце, когда стену повело. Ей не нужно было тащить это сегодня.

Где-то между последним кусочком картошки и первым глотком вина я почувствовал, как слова подступают к горлу — тяжелые, настойчивые. Пальцы крепче сжали бокал.

— Эмбер, — сказал я, голос прозвучал чуть более хрипло, чем хотелось.

Ее карие глаза поднялись на меня.

— М-м?

Я вдохнул глубоко, как будто сделал шаг в пустоту.

— Я хотел спросить… пойдешь ли ты со мной на День благодарения. С моей семьей.

Ее глаза расширились, губы чуть приоткрылись. На лице мелькнуло удивление, острое, как нож, и от этого у меня скрутило живот. Одно мучительное мгновение, или, черт возьми, сотню, она не говорила ни слова.

И в этой тишине через голову пронеслись миллионы мыслей. Слишком рано. Она не готова. Ты ее спугнул. Она уйдет, как уходили другие.

Я заставил себя не отводить взгляд, каждая мышца натянулась, как струна.

А потом она улыбнулась. Мягко, искренне, щеки окрасились нежным румянцем.

— Я с радостью.

Облегчение накрыло так сильно, что я едва не расхохотался. Вместо этого откинулся на спинку стула и разжал кулак, о котором даже не подозревал.

— Отлично, — сказал я, и улыбка сама растянулась шире, чем я мог удержать. — Очень отлично.

Она чуть наклонила голову, в глазах загорелось любопытство.

— Кто там будет?

— Сестра, ее муж, дети, — перечислил я. — И отец. Он прилетает на неделю.

— Чем он занимается? — спросила она, пригубив вино.

— Раньше был биржевым брокером, — объяснил я. — Сейчас на пенсии, живет во Флориде. Больше всего времени проводит на гольф-поле.

Эмбер улыбнулась, взгляд стал мягче.

— Похоже, он это заслужил.

— Возможно, — хмыкнул я. — Зато удар у него до сих пор будь здоров. Увидишь сама.

Слова слетали легко, естественно, будто само собой разумеется, что она там будет.

Что-то изменилось между нами после ее «да». Не напряжение и не неловкость — просто… заряд. Словно в воздухе между нами, в свете свечей, повисло что-то невысказанное, и стоило лишь протянуть руку.

Эмбер поставила бокал, пальцы еще секунду держали его за ножку. Ее карие глаза снова встретились с моими — мягкие, любопытные, но настороженные, как всегда, когда она не уверена, можно ли желать.

— Дин, — тихо сказала она, — тебе не обязательно было звать меня. День благодарения — это…

— Именно там, где я хочу тебя видеть, — перебил я, голос сел. Я подался вперед, опершись локтями о стол. — Рядом со мной. Познакомить с семьей. Чтобы ты была частью моей жизни.

Ее дыхание сбилось — едва заметно, но я увидел. Та стена, которую она держала в глазах, треснула еще чуть-чуть. И мне до боли захотелось разбить ее до основания.

— Кроме того, — добавил я, усмехнувшись, — я ведь не зря провел весь день, делая вид, что умею готовить жаркое. За одно «спасибо» я не согласен. Хочу большего.

Она засмеялась, покачала головой и смех был нервный, но сладкий.

— Ты ужасен.

Я громко отодвинул стул и обошел стол. Когда подошел, облокотился руками о подлокотники ее

— Нет, — прошептал я, скользнув губами по ее щеке. — Я голоден.

Ее глаза дрогнули и закрылись, губы чуть разомкнулись и я поцеловал ее. Глубоко, жадно — все самообладание, что держал в себе с тех пор, как она вошла в этом чертовом платье и шляпке, разлетелось в прах. Она ахнула, и я проглотил этот звук, пробуя на вкус и вино, и ее саму.

Когда ей наконец понадобился воздух, я поймал зубами ее нижнюю губу, потянул и из ее горла вырвался тихий всхлип.

— Черт, Эмбер, — выдохнул я, прижимая лоб к ее лбу. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Ее руки скользнули под мою рубашку, пальцы вцепились в ткань и потянули вниз, пока она снова не потянулась ко мне — на этот раз целуя сильнее. Я позволил ей вести, позволил выплеснуть все, что она сдерживала, пока стул не заскрипел так, что мы оба едва не рассмеялись.

— Кровать? — прошептала она, голос дрожал, но был полон желания.

— Думал, ты не спросишь.

Я поднял ее на руки без колебаний, ее ноги обвились вокруг моей талии, смех утонул в поцелуе. Каждый шаг до спальни жег кожу, член упирался в джинсы болезненно сильно.

Когда я уложил ее на кровать, шляпка упала на пол, и я хрипло рассмеялся.

— Миленько, — пробормотал я, целуя кожу у ее шеи и легко прикусывая. — Но это платье я сейчас испорчу.

Она вздрогнула, прикусив губу.

— Дин…

Я приподнялся, чтобы встретиться с ней взглядом, и мой голос стал низким и грязным:

— Скажи мне, детка. Хочешь, чтобы я трахал тебя медленно, нежно… или чтобы нагнул и выебал так, что ты забудешь, как тебя зовут?

Ее губы дрогнули, голос сорвался на едва слышный шепот:

— Заставь меня забыть.

Господи. Вот она та фраза, что порвала последние остатки моего самообладания.

— Ты даже не представляешь, о чем только что попросила, — прорычал я, спускаясь по ее телу и задирая юбку вверх по бедрам. — Но сейчас узнаешь.

Ее кожа была горячей под моими ладонями — гладкой, дрожащей. Я закинул ее ноги себе на плечи и коснулся губами внутренней стороны колена — медленно, дразняще, — потом прикусил чуть сильнее ее бедро. Она вскрикнула, пальцы вцепились в простыню.

— Дин…

— Тсс, — прошептал я, поднимая губы выше. — Я же сказал, что умираю с голоду. И не остановлюсь, пока ты не будешь дрожать так, что не сможешь даже произнести мое имя.

Я зарывался лицом между ее бедер.

Ее вкус обрушился на меня, как грех и спасение одновременно. Сначала я лизал медленно, смакуя каждый сантиметр, потом взял ее клитор в рот и пососал так, что она вскрикнула. Ее бедра дернулись, но я удержал ее, стонал в нее, будто мог жить, питаясь только этим.

— Вот так, — прохрипел я между движениями, язык был неумолим. — Такая, блядь, сладкая. Ты идеальна, Эмбер. Слышишь? Идеальна.

Она застонала, руки вцепились в мои волосы, дергали, толкали, не зная, выталкивать ли меня или удержать навсегда. Я ввел два пальца внутрь и согнул их как надо, и ее стон прорезал воздух, как музыка.

— Вот так, да, — зарычал я, губы скользили по ее коже. — Сжимай меня так. Черт, ты такая тугая. Эта киска создана для меня.

Ее спина выгнулась дугой, бедра дрожали на моих плечах, и я только усилил натиск — язык двигался быстрее, пальцы уходили глубже. Звуки, что вырывались из ее горла — прерывистые, отчаянные, ломающиеся, — толкали меня к самому краю безумия.

— Кончи для меня, Эмбер, — приказал я, отстранившись ровно настолько, чтобы мои слова пробрались до самого нутра. — Кончи мне прямо в рот. Испачкай меня всего к черту.

Ее крик прокатился по комнате, тело судорожно сжалось, пульсируя вокруг моих пальцев, бедра дрожали у моего лица. Я застонал, не переставая лизать ее сквозь каждую волну, пробуя каждую каплю, будто это единственное, что мне когда-либо будет нужно.

Когда она наконец обмякла на кровати — запыхавшаяся, дрожащая, волосы растрепанным ореолом вокруг раскрасневшегося лица, — я вытер рот тыльной стороной ладони и заполз по ее телу выше, впечатывая в губы поцелуй, давая ей почувствовать собственный вкус на моих губах.

— Ты, — прошептал я у самого ее рта, член болезненно напрягался, упираясь в нее, — никогда это не забудешь.

И по тому, как она смотрела на меня — затуманенным, голодным взглядом, уже притягивая ближе, — я знал, что не забудет.

Ее тело все еще дрожало подо мной, грудь вздымалась и опадала в бешеном ритме, когда я отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть ее. Губы распухли от моих поцелуев, глаза блестели от удовольствия — она уже выглядела разбитой. Разбитой и совершенной.

Но она сама попросила заставить ее забыть. А я еще даже не начинал.

— Перевернись, — приказал я, голос низкий и хриплый.

Ее глаза расширились, но она подчинилась, перекатилась на живот, потом поднялась на руки и колени, когда я мягко развел ее бедра. Юбка платья сбилась к талии, обнажая ее зад, и я застонал, член пульсировал почти болезненно, когда я освободил его, провел по нему рукой раз, другой, чтобы не кончить слишком быстро.

— Посмотри на себя, — прорычал я, ведя ладонью по ее спине и вцепляясь в бедро так крепко, что наверняка останутся следы. — Такая, блядь, готовая для меня. Ты хочешь именно так, детка? Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока ты все забудешь?

— Да, — выдохнула она, голос дрогнул и сорвался. — Дин, пожалуйста…

Больше мне ничего не нужно было. Я вошел в нее одним мощным толчком, до самого конца. Она вскрикнула, руки вцепились в простыню, а из моей груди вырвался громкий стон.

— Черт, Эмбер. Такая тугая. Эта киска — моя.

Я задал беспощадный ритм, бедра с глухими хлопками врезались в ее зад, звук ударов кожи о кожу заполнил комнату. Каждый толчок продвигал ее вперед по матрасу, но я поймал ее косу и дернул назад, заставив снова насаживаться на меня и принимать до последнего миллиметра.

— Чувствуешь? — зарычал я ей в ухо, наклоняясь и скользя зубами по ее плечу. — Каждый раз, когда я трахаю тебя вот так, я напоминаю тебе — теперь ты моя. Больше никаких мыслей о нем. Больше никакой боли. Только я, заполняющий тебя до краев, заставляющий забыть все на свете, кроме того, как хорошо тебе со мной.

Ее стоны были сорваны, пронзительны, тело сжималось вокруг меня с каждым движением. Я скользнул рукой вниз, нашел ее клитор и стал

— Боже, да, — всхлипнула она. — Не останавливайся… прошу, не останавливайся.

Я низко, грязно рассмеялся у нее на шее.

— Думаешь, я смогу остановиться? Когда ты сжимаешь меня вот так? Ты уже, блядь, зависима от меня, правда ведь?

— Да… Дин, о боже…

Ее мышцы сжались, все тело выгнулось и застыло, когда оргазм снова накрыл ее волной — крик сорвался так громко, что я впервые обрадовался, что нас никто не слышит. Я продолжал двигаться, неумолимо, добивая до конца, пока не настигал собственную грань.

Вид ее — на четвереньках, дрожащей, стекающей по моему члену — добил меня окончательно. С тихим проклятием я вонзился в нее напоследок и кончил резко, глубоко, наполняя ее, шепча ее имя в спутанные волосы, пока сам не начал дрожать.

Долгое время единственным звуком было наше рваное дыхание и тихий скрип кровати под нами. Я обнял ее крепче, все еще оставаясь внутри, целуя влажную от пота кожу ее плеча.

— Эмбер, — хрипло прошептал я, — я же говорил. Ты это никогда не забудешь.

Она повернула голову, чтобы встретиться со мной взглядом — раскрасневшаяся, с легкой улыбкой, сквозь туман.

— И хорошо, — прошептала она. — Потому что я и не хочу.

Эмбер пошевелилась подо мной, дыхание все еще было тяжелым, кожа блестела от пота. Я почувствовал, как ее тело напряглось, будто она собиралась встать, может, одеться и уйти.

Эта мысль ударила в грудь, как кулак.

Прежде чем она успела сделать шаг, я взял ее лицо в ладони и поцеловал. На этот раз не грубо, не требовательно — мягко. Медленно. Поцелуй, который просил, а не требовал.

Она растаяла в нем, губы дрожали, руки скользнули к моей груди.

Когда я отстранился, я оставил лоб прижатым к ее лбу, голос сорвался низко и хрипло:

— Останься на ночь, Эмбер. Прошу тебя, останься.

Ее глаза расширились — карие, с прожилками того, чему я не мог дать имени. Страх, может быть. Сомнение. Инстинкт сбежать, пока все не стало слишком настоящим. Но под всем этим я увидел то же, что чувствовал сам — притяжение, которому мы больше не могли сопротивляться.

Она колебалась, дыхание сбилось, и на мгновение я решил, что она все равно уйдет. Но потом медленно выдохнула и кивнула.

— Хорошо.

Облегчение накрыло меня так резко, что я снова поцеловал ее, на этот раз глубже, вкладывая в этот поцелуй все. Я прижал ее ближе, пальцы скользнули в ее волосы, и ее тихий вздох дрожал на моих губах.

Когда мы наконец отстранились, я накрыл ее одеялом и притянул к себе. Сердце все еще бешено колотилось, но не от секса. Не теперь. От того, что она лежала в моих объятиях. От простого факта: она осталась.

Эмбер. В моей постели. Выбравшая остаться.

Я поцеловал ее в висок, крепче обнял.

— Вот и хорошо, — прошептал я. — Потому что я не хочу просыпаться без тебя.

И впервые за много лет я заснул, чувствуя в костях не усталость, а нечто большее.

Глава 17

Эмбер

Солнечные лучи тянулись по спальне золотыми полосами, пробираясь сквозь занавески и ложась на стены. Я пошевелилась под одеялом — тело ныло приятно и устало, как после долгожданного облегчения. Каждая мышца отзывалась слабостью, но я спала крепче, чем за последние месяцы. Может, даже годы.

Тяжелая, теплая рука Дина лежала у меня на талии, его грудь размеренно поднималась у меня за спиной. Я лежала неподвижно, вдыхая его легкий запах мыла и дыма, впитавшийся в кожу, и позволяла себе раствориться в этом странном, непривычном чувстве покоя.

Но потом мысли подкрались.

Он мне нравился. Боже, даже больше, чем нравился. Он был внимателен, романтичен без наигранности, умел защищать, не душа этим. Ему было не все равно. Он показывал это не только громкими поступками, но и мелочами — приносил мне кофе, менял чертову батарейку в дымовой сигнализации, помнил, какое вино я люблю.

И все же.

Когда-то таким же был Марк.

Воспоминание ворвалось без спроса — острое, как осколок стекла. Марк тоже был заботливым. Очаровательным, чутким. Он смешил меня, обнимал, когда я плакала, обещал весь мир. А потом пришли упреки, холодные молчания и жестокие слова. А потом я узнала, что всю свою нежность он дарит другой.

Желудок скрутило. Я закрыла глаза, плотно сжав губы, ненавидя то, что прошлое по-прежнему сочится в этот момент. Что я не могу просто… позволить себе быть счастливой.

Потому что я ведь счастлива, правда?

Тепло его руки, тихое касание его дыхания на моей шее, ломота в теле — напоминание о том, как сильно я его хотела… и как сильно хочу до сих пор. Где-то глубоко во мне жило странное удовлетворение — не только физическое, а гораздо большее. Будто часть меня вспомнила, каково это — быть желанной. Быть выбранной.

Но страх все равно грыз. Что, если я снова ошибаюсь? Что, если это еще одна история, начинающаяся с нежности и заканчивающаяся шрамами?

Я открыла глаза и уставилась на солнечные полосы, прорезающие комнату, пытаясь дышать сквозь тугой узел в груди.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я выбралась из-под одеяла, задерживая дыхание, будто даже шорох воздуха мог его разбудить. Дин один раз пошевелился, его рука сжалась крепче, но тут же расслабилась. Облегчение перемешалось с чувством вины, когда я тихо выбралась из постели, собрала с кресла платье и подняла с пола шарф. Сапоги казались невыносимо громкими, пока я несла их в руке, крадучись к двери, как воровка.

В доме стояла тишина — та, что давит на барабанные перепонки. Я прошла на кухню, оглядывая столешницы в поисках шляпы. Пусто. Сердце колотилось так, будто каждая секунда имела значение, будто если я уйду незамеченной, то смогу убежать и от бури, все еще бушующей внутри.

И тогда я ее увидела.

Фотография, прикрепленная к холодильнику дешевым магнитом. Дин и Лана — его рука обнимает ее за плечи, ее улыбка сияет, обнажая щербинку между зубами. Судя по размеру девочки, снимку два, может, три года.

Рамка была ярко-розовой, украшенной сердечками и блестками, а внизу крупными буквами, будто напечатанными или отредактированными на компьютере, красовались слова: «Я люблю маму».

Горло сжалось. Подарок ко Дню матери. Фотография для той, кто так и не пришел ее забрать.

Я осторожно сняла снимок, пальцы дрожали.

А когда перевернула его, сердце раскололось надвое.

Вся оборотная сторона была исписана детской неровной рукой — буквы плясали, некоторые

«Для того, кто никогда меня не оставлял. Я люблю тебя, папа».

Я сжала губы, слова расплылись, глаза защипало. Грудь сжала резкая и тяжелая боль, к которой я не была готова. Эта девочка, покинутая матерью, цепляющаяся за единственного родителя, который остался. Дин, несущий все это на своих плечах, старающийся быть ей всем, когда кто-то другой выбрал уйти.

Это разбило меня.

Потому что при всем моем страхе снова быть раненой — я не была единственной, кто жил со шрамами.

И вдруг, уйти без слова уже не казалось спасением.

«Никогда не оставлял».

Эти слова жгли меня, снова и снова, будто выжженные на внутренней стороне черепа. Пальцы крепче сжали фотографию, детские каракули расплывались сквозь пелену слез.

А был ли Дин тем самым человеком? Тем, кто остается. Тем, кто несет тяжесть, делит боль и не выходит за дверь, даже когда становится невыносимо тяжело.

Сделал бы он это и для меня?

Эта мысль принесла с собой другой страх — холоднее прежнего. Потому что если я уйду сейчас, если уйду, пока он спит в другой комнате, я так и не узнаю ответ. Не узнаю, может ли человек, которого его дочь называет «тем, кто никогда не ушел», стать тем, кто исцелит во мне то, что я считала навсегда сломанным.

Грудь сжалась, в горле встал ком такой плотный, что было больно дышать. Я вернула фотографию на место, пригладила ее под магнитом, будто так могла стереть боль, которую она оставила. Шляпа лежала на столешнице рядом — ждала, но я не протянула к ней руку. Нет.

Вместо этого я открыла холодильник и достала коробку с яйцами. Руки действовали раньше мыслей. Бекон, хлеб для тостов, сковорода уже греется на плите. Простая ритмика разбивания скорлупы, шипение жира в сковороде — это было чем-то, что я могла контролировать, когда мысли плясали без всякого порядка.

Запах бекона наполнил кухню, теплый, насыщенный, обволакивающий, будто приглашение. И тогда я почувствовала чей-то взгляд. Я обернулась, и он стоял там.

Дин прислонился к дверному косяку, обнаженный по пояс, на бедрах темные брюки, спущенные низко. Его волосы взъерошены после сна, руки скрещены на груди, а взгляд прикован ко мне — такой, что у меня перевернулся живот. Сколько времени он стоял там?

Я споткнулась на ровном месте, чуть не выронив лопатку.

— Я… подумала, ты, может, голоден, — выпалила я, голос прозвучал слишком легкомысленно, неловко.

Он не ответил сразу. Только улыбнулся — медленно, понимая. Но его взгляд скользнул в сторону: к моим сапогам у столешницы, к шляпе рядом. Его челюсть едва заметно напряглась. Он знал. Знал, что я собиралась уйти.

И все же не сказал ни слова.

Вместо этого пересек комнату в несколько легких шагов, тепло исходило от него, когда он подошел сзади. Его руки легли на мою талию — крепко, уверенно, притягивая ближе к себе.

Прежде чем я успела что-то сказать, объясниться или начать лепетать оправдания, его губы накрыли мои. Поцелуй не имел ничего общего с вчерашней жадностью. Он был ровным, спокойным, нежным и этим разрушал меня куда сильнее, чем любые грязные слова. Его губы требовали мои с тихой настойчивостью, как обет без звука. Я растаяла в нем, забыв о лопатке, о сковороде, шипящей за спиной, и поцелуй становился только глубже.

И в тот момент я поняла — он не спрашивает, почему я почти ушла. Он не держит это против меня. Он просто говорит — так, как умеет, — что я все еще нужна здесь.

Бекон жарился слишком долго, и я бы совсем о нем забыла, если бы Дин не снял полоски со сковороды на тарелку с удивительной ловкостью для человека, который привык иметь дело с пожарными рукавами, а не с кухонной утварью. Мы сели за его маленький кухонный стол, солнечный свет лился сквозь занавески — теплый, золотой.

На миг мне показалось, будто я оказалась в чужой жизни — той, где просыпаются со спокойным сердцем, а не сжавшимся от страха.

Дин налил мне кофе, прежде чем положить себе еду, поставив кружку передо мной с той своей легкой улыбкой. Такой простой жест, но он ударил сильнее, чем я ожидала. Ни один мужчина раньше так не делал — никто не давал мне почувствовать, что мое место за этим столом — то, к чему стоит подготовиться. Что я принадлежу ему.

Я размешала в кружке немного сахара, сдерживая жгучие слезы. Когда я подняла взгляд, он снова мягко смотрел на меня, словно видел все мои мысли и хотел освободить их от тяжести.

— Знаешь, — сказал он, подцепив тост, — ты немного навязчивая.

Я моргнула.

— Прошу прощения?

Он ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула.

— Я звал тебя только на ужин, Эмбер. А не на завтрак.

Я несколько секунд просто смотрела на него, а потом из меня вырвался смех — полный, искренний, заполнивший собой всю комнату. Я прижала ладонь к губам, но не смогла остановиться, качая головой, пока смех не прокатился по каждой клеточке кухни.

Я собиралась улизнуть, как вор, а он стоял здесь, дразнил меня, заставляя смеяться так, что болели ребра. Превращал страх во что-то легкое, доброе.

Когда я наконец перевела дух, снова встретилась с его взглядом. Он больше не ухмылялся, просто улыбался, тепло и спокойно, словно радовался, что я осталась.

— Ты смешной, — сказала я, щеки горели.

— Может быть, — ответил он, протягивая руку и большим пальцем проводя по моим костяшкам. — Но мне нравится видеть, как ты смеешься по утрам.

Я обхватила его пальцы своими и впервые за долгие годы мысль о том, чтобы остаться, больше не пугала меня вовсе.

Глава 18

Эмбер

Колокольчик над дверью звякнул, пока я раскладывала на витрине стопку новинок, но я почти не подняла головы. Все утро мысли не находили покоя, кружили по одному и тому же кругу, в котором я застряла с той ночи у Дина.

И с того утра, когда я чуть не ушла.

Я до сих пор не знала, что меня тогда остановило. Страх? Вина? Или, может, глубоко внутри — крошечная, хрупкая надежда, что в этот раз все будет иначе. Но эта мысль пугала больше всего, потому что что, если я ошибалась?

Дин не был Марком. Он не имел с ним ничего общего. Дин был надежным. Нежным, когда мне это было нужно, и резким, когда я этого жаждала. Тем, кто появляется рядом, даже если его не

К чему все это идет? Что, если я не достаточно сильна, чтобы дать ему то, чего он заслуживает? Что, если теперь уже я окажусь той, кто разобьет кому-то сердце?

Я отогнала эти мысли, когда колокольчик снова зазвенел, и в лавке раздались голоса.

— Эмбер?

Я подняла глаза и моргнула. В дверях стояла Лана, длинные волосы влажные от моросящего дождя, на плече сумка. И не одна: за ней толпились двое девочек, перешептываясь и хихикая, и трое мальчишек следом — выше, шумнее, все примерно ее возраста.

— Привет! — весело сказала Лана, уже направляясь к полкам. — Я сказала им, что это лучшее место в городе, чтобы найти что-нибудь для нашего проекта.

Тепло разлилось внутри раньше, чем я успела его остановить. Я улыбнулась, откладывая книги в сторону.

— Ну тогда вы точно пришли по адресу. Что за проект?

— История, — ответил один из мальчишек, голос слегка ломался. — Нужно сделать что-то про традиции осени. Типа про урожайные фестивали и все такое.

— О, с этим я могу помочь, — сказала я и направилась к разделу нон-фикшн. — Фольклор, обычаи, даже мифология — если хотите, чтобы работа выделялась.

Компания рассыпалась по рядам, их голоса наполнили обычно тихую лавку. Лана осталась рядом со мной, ее пальцы скользили по корешкам книг, пока мы шли.

— У тебя снова появились тыквенные свечи, — заметила она, кивая на маленькую витрину у кассы.

— Вчера только привезли, — ответила я. — И с ароматом. Тыква с корицей и тыква с яблоком.

Она улыбнулась.

— Придется купить одну. Папа скажет, что это пожароопасно, но… ну, это его проблема.

Я рассмеялась — звук даже меня саму удивил.

— Ты своего отца хорошо знаешь.

Она бросила на меня лукавый взгляд, в эти секунды в ней было столько Дина, что у меня сжалось сердце.

Девочки вернулись первыми, руки полны книг о старинных обрядах и сезонной еде. Мальчишки задержались — застряли у раздела фэнтези, споря, какая обложка круче. Лана выбрала тонкий томик о мифах урожая и, как и обещала, одну из тыквенных свечей.

Когда они собрались у кассы, болтая и подшучивая друг над другом, я завернула книги в бумажные пакеты и пробила покупку. Лана задержалась напоследок, поправляя ремень сумки на плече.

— Спасибо, Эмбер, — сказала она тихо, почти застенчиво. — Мне нравится сюда приходить. Здесь… не знаю. По-другому.

— В хорошем смысле по-другому, я надеюсь? — уточнила я.

Она улыбнулась, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

— Да. В хорошем.

Остальные ребята разбрелись по магазину, листая книги и дразня друг друга, кто понесет самую тяжелую стопку. Я занялась тем, что поправляла полку, но заметила — то, как Лана задержалась возле одного из мальчиков. Он был высоким для своего возраста, темные взъерошенные волосы падали на глаза, а его неуклюжая поза с руками в карманах была на сто процентов подростковой.

И Лана смотрела на него. Не просто смотрела — наблюдала. Осторожно, тихо, будто надеялась, что никто не заметит.

Я знала этот взгляд.

Бабочки. Те самые сладкие, головокружительные бабочки, что бьются в животе, когда ты еще юна и наивна, и все кажется возможным.

Я вспомнила себя в тринадцать, как сердце начинало колотиться, стоило Майклу посмотреть в мою сторону. Светлые волосы, голубые глаза, улыбка, будто предназначенная только мне. Конечно, ничего так и не случилось — у меня не хватило смелости даже на то, чтобы выйти за пределы своих грез о случайных встречах. Позже, в старших классах, я узнала, что он гей, и смеялась над тем, сколько часов провела, выводя его имя на полях тетрадей. Но бабочки были настоящими.

Я понимала, через что проходит Лана.

Наконец, дети выбрали книги — смесь истории и мифологии — и толпой подошли к кассе. Я рассчитала их, упаковала все в пакеты и слушала их болтовню о том, кто какую часть проекта будет писать.

Они высыпали в моросящий дождь, смех их еще звенел за дверью, но Лана задержалась у выхода — с сумкой на плече и тыквенной свечкой внутри.

— Ну что… — мягко сказала я, встречаясь с ней взглядом. — Как его зовут?

Ее щеки моментально вспыхнули розовым, как цветы на бледной коже.

— Что? Я… нет, это не…

— Мне тоже было тринадцать. Я знаю этот взгляд, Лана.

Она опустила голову, закусив губу.

— Итан.

— Итан, — повторила я, давая имени повиснуть между нами. — Похоже, он милый.

Ее глаза метнулись ко мне, неуверенные, но я лишь улыбнулась — спокойно, тепло.

— Бабочки могут пугать. Но они еще и чудесные, правда ведь?

— Да. Правда.

Румянец на ее щеках стал еще ярче, но губы дрогнули в маленькой, тайной улыбке. Она стояла на месте, поправляя ремень сумки, кусая губу, будто хотела сказать что-то еще. И наконец, это вырвалось потоком:

— Не то чтобы это имело значение. Он смотрит только на красивых девочек, не на умных.

Голос был таким тихим, что я едва расслышала его сквозь стук дождя о стекло. Сердце сжалось.

— Лана, — сказала я мягко, выходя из-за прилавка, чтобы подойти ближе. — Красота проходит. Ум — нет. И кстати, ты и то, и другое.

Она посмотрела на меня с сомнением, но в глазах промелькнула надежда — хрупкая, как язычок свечи.

— Поверь мне, — продолжила я, понизив голос, будто делилась секретом. — Правильные люди замечают умных девочек. Смешных. Добрых. Вот это внимание — оно остается.

— Может быть.

— Обязательно, — сказала я, улыбаясь. — К тому же, у тебя впереди еще куча времени. Бабочки — это не экзамен, а удовольствие.

Она просто смотрела на меня, и в ее зеленых глазах было так много от ее отца, что у меня перехватило горло. Потом медленно кивнула.

— Только… не говори папе, ладно? — прошептала она. — Он из этого трагедию устроит. Или, что хуже, начнет давать советы.

Я тихо рассмеялась, прикрывая рот ладонью.

— Твоя тайна со мной в безопасности. Честное слово.

На ее губах появилась маленькая улыбка, черты лица разгладились от облегчения. Она повернулась к двери, но замерла.

— Слушай… ты скоро снова придешь на наш киновечер? — спросила она почти застенчиво. — Прошлый был классный. Даже несмотря на то, что папа жульничает в «битвах попкорна».

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло распускается в груди.

— Ни за что не пропущу.

Похоже, этого ей хватило. Она махнула мне рукой и побежала догонять друзей под моросящий дождь, оставив лавку снова тихой.

И я еще долго стояла на

Колокольчик снова зазвенел, и я подняла взгляд от прилавка, улыбаясь автоматически и тут же эта улыбка чуть дрогнула.

Вошла женщина — высокая, грациозная, в кремовом пальто, которое выглядело так, будто его место на обложке журнала о моде. Ткань струилась ровными, элегантными линиями, каблуки мягко постукивали по деревянному полу. Темные волосы ниспадали блестящими волнами, несколько прядей небрежно выбились, макияж был сдержанным, но безупречным — и я вдруг остро ощутила пятнышко чернил на своем запястье.

Александра Фэйрчайлд.

Я узнала ее сразу, хотя она и несла себя так, будто забыть ее было невозможно.

— Доброе утро, — сказала она тепло, голос низкий и спокойный. — Надеюсь, я не мешаю. Я была неподалеку и подумала, что пора наконец заглянуть. У меня не было возможности поблагодарить вас как следует за вашу доброту на прошлой неделе. — Ее зеленые глаза скользнули по мне — острые и мягкие одновременно. — И я хотела убедиться, что вы получили маленький пакет, который я отправила.

Я выпрямилась, пригладила шарф, все еще немного смущенная ее появлением.

— Билеты? Да, получила. Это было… очень щедро с вашей стороны. Спасибо.

Ее губы тронула легкая улыбка.

— Я рада. Надеюсь, вам понравится спектакль.

Она на секунду замолчала, оглядывая полки и уютный беспорядок лавки. Почему-то мне захотелось оправдаться — рассказать, что из-за дождя задержали поставки, что я так и не нашла подходящие занавески на окна наверху, — но она не выглядела критичной. Скорее заинтересованной.

— Хотите, я предложу вам что-нибудь? — быстро спросила я, выходя из-за прилавка. — Кофе? Или чай, если предпочитаете?

Ее улыбка смягчилась, в уголках глаз легли лучики.

— Случайно не найдется зеленого чая? Или матча?

Я запнулась, стараясь не поморщиться.

— Матчи нет, но есть отличный зеленый. Рассыпной.

— Прекрасно, — кивнула она и изящно сняла перчатки.

Я повела ее к небольшому уголку у окна, где стояли кресла, уже тянулась к чайнику. С ее появлением пространство как будто наполнилось — тихо, но ощутимо, словно это она здесь хозяйка, а я — гостья.

И пока вода нагревалась, я поймала себя на мысли: что, собственно, делает такая женщина, как Александра Фэйрчайлд, в моей маленькой книжной лавке, попивая зеленый чай в серое утро Мейплвуда?

Александра обхватила ладонями чашку, которую я поставила перед ней, — сидела безупречно прямо, даже в моем разномастном кресле выглядела безупречно. Она снова оглядела полки, губы едва заметно изогнулись.

— Должна признаться, — сказала она, — пока в тот дождливый день я случайно не забрела сюда, даже не догадывалась, что на этой улице прячется книжный. Какая очаровательная находка.

Я тихо рассмеялась, разглаживая ладонями юбку.

— Не удивительно. Я открылась всего около года назад. Иногда все еще кажется, что стены только учатся вспоминать, как это — держать истории.

В ее взгляде потеплело, на секунду мелькнула легкая тоска.

— Год, значит? Восхищаюсь. Не могу сказать, что в последнее время много читаю. Слишком много обязанностей. Но вот в подростковом возрасте… — она запнулась, улыбка стала девичьей, чуть мечтательной. — Я глотала любовные романы пачками. Мама ругала, а мне было все равно.

В ее голосе что-то смягчилось и на миг я увидела за безупречным образом жены мэра совсем другую — живую, настоящую.

— Что ж, — сказала я, подходя к полке с романами, — думаю, у меня как раз есть кое-что для вас.

Я выбрала чистую, осеннюю историю — про нежность и медленное, бережное сближение, от которой вспоминаются прохладные утра и корица в воздухе. Аккуратно завернула в крафт-бумагу, перевязала шпагатом и скользнула свертком по прилавку.

— Похоже на глоток свежего воздуха, — сказала я.

Она улыбнулась, на этот раз по-настоящему, зеленые глаза едва заметно засветились.

— Спасибо, Эмбер. Очень приятно.

Она уже собиралась уходить, когда над дверью снова звякнул колокольчик и влетела Кэрол, пальто застегнуто под горло, за ней шлейфом тянулся благоуханный, уверенный аромат. Заметив Александру, она остановилась и едва приподняла брови.

— Что ж, миссис Фэйрчайлд, — произнесла Кэрол безупречно вежливо, но с тем напором, на который способна только опытная женщина. — Раз уж вы здесь… Я еще недели назад отправила в городской совет заявку на яму на моей улице. А она все еще там. Дарквуд-драйв, между домами сорок три и сорок пять.

Я прикусила губу, скрыв смешок под кашлем.

Александра и глазом не моргнула. Лишь улыбнулась — элегантно, собранно, будто с такими выпадами встречается каждый день.

— Я лично этим займусь, — пообещала она.

Кэрол кивнула.

— Пожалуйста. В конце концов, я голосовала за вашего мужа.

Повисла тишина — острая, как нож. Я тут же уткнулась взглядом в прилавок, делая вид, что раскладываю закладки, а улыбка Александры оставалась безупречной, хоть в глазах и мелькнула тень напряжения.

— Разумеется, — мягко ответила она. — Благодарю за поддержку.

Александра попрощалась с той же спокойной выдержкой, натянула перчатки — будто неловкого момента и не было.

— Спасибо за чай и за книгу, Эмбер. Загляну как-нибудь еще, когда будет больше свободного времени.

Каблуки негромко простучали по полу, колокольчик звякнул и ее как не бывало.

Я уже раскрыла рот, чтобы пожурить Кэрол, ну право же, устраивать засаду на жену мэра из-за ямы на дороге, не верх светского этикета, но не успела. Кэрол поправила шарф, глаза сверкнули озорством.

— Знаешь, — начала она доверительным тоном, — поговаривают, у них брак трещит по швам. Александра чуть было не подала на развод, Дэниел, так его зовут, Дэниел Фэйрчайлд, но в последний момент передумала. Не рискнула перед его кампанией. Такой скандал стоил бы ему не только голосов. Как человек будет управлять городом, если не справляется с собственной семьей?

Я вскинула бровь, сдерживая улыбку.

— Говорит женщина, которая любит напоминать, что не сплетничает.

Кэрол фыркнула, ничуть не смутившись.

— Ну да, он, конечно, здорово наладил семейный бизнес, но людей не переубедишь. Они будут говорить.

— Особенно ты, — пробормотала я, захлопывая кассовый ящик.

Она изобразила театральную обиду.

— В мои годы…

— Ты играла в шахматы со Сталиным? Охотилась с Наполеоном? Видела падение Римской империи?

Кэрол прищурилась, уголки губ дернулись, хотелось пожурить меня, но улыбка пробивалась.

— Нет. В мои годы сплетничать было общественным событием. А не вашими… как это у вас называется, миллениальное? Группы и синие пальчики.

Я расхохоталась, покачав головой.

— Ты про лайки?

— Да, про них. Если хотелось знать чужие новости, не нужно было шпионить в экране. Шел по улице и спрашивал у миссис Эванс в булочной. Куда эффективнее — она знала про всех и все. Царствие ей небесное.

— Конечно, — протянула я суховато, — нет ничего

— И все же, разве жизнь была не интереснее?

Я вздохнула — без злости, скорее с улыбкой. В этом вся Кэрол: пополам мудрость и озорство — и всегда живее, чем положено тихому утру.

— Ладно, — сказала я, закатив глаза, но уголок губ предательски дрогнул. — Сдадимся великому протоколу светской беседы. Колись, каким бизнесом занимается мистер Фэйрчайлд?

Глаза Кэрол загорелись — острые, как у кошки, заметившей птицу. Она наклонилась чуть ближе, понижая голос, будто собиралась выдать государственную тайну.

— Ну… раз уж ты спрашиваешь, — она сделала драматическую паузу, смакуя слова. — Знаешь мебельную фабрику по дороге к трассе? С выцветшей красной вывеской «Роджер и сыновья»?

— Угу, проезжала десятки раз.

— Так вот, Дэниел — один из этих «сыновей». Взял дело после ранней смерти отца… лет десять, может, двенадцать назад? Фабрика была на грани закрытия, но Дэниел ее вытащил. Осовременил, урезал расходы, снова вывел в прибыль.

— Звучит не так уж плохо, — осторожно заметила я.

Кэрол наклонила голову, жемчужные серьги блеснули. И тот самый взгляд — значит, я сама угодила в ловушку.

— Не плохо, верно. Если не смотреть как он этого добился. За год уволил половину штата. Людей, которые работали там дольше, чем он живет. Большую часть производства перенес за океан. Прибыль — взлетела. А вот доброе имя? В трубу.

— Ай, — поморщилась я.

Кэрол решительно кивнула, довольная моей реакцией.

— И это я еще не начинаю про то, что теперь он делает с фабрикой. По мне, одно название. Вывеска — домашняя, семейная, «локальная», а половина мебели — импорт, здесь лишь собирают для этикетки. Очень хитро, но очень пусто. Ты понимаешь типаж.

Я не удержалась, облокотилась на прилавок.

— А я-то думала, услышу милую историю о том, как он где-то в мастерской шлифует ножки для стульев.

— Ха, — фыркнула Кэрол. — Единственное, что Дэниел Фэйрчайлд шлифует — свои публичные углы перед выборами. Вся его кампания строилась на том, чтобы сохранить «аутентичность» Мейплвуд-Харбора. Скажи, насколько «аутентичен» обеденный стол, который облетает полмира, прежде чем попасть в твою гостиную?

Я не удержалась от смеха — ее возмущение звучало слишком звонко.

— Ты хорошо обдумала тему.

— Я же говорила, — важно ответила она, доставая из сумочки завернутую мятную конфетку, — сплетничать — это общественная работа. Город держится. Куда полезнее любого заседания совета.

— Конечно, Кэрол, — поддела я, — ты и сама уже городской институт.

Ее губы тронула улыбка и впервые она не стала спорить.

Глава 19

Дин

Две недели пролетели как в тумане, и как-то так вышло, что Эмбер вплелась в каждый мой день. Утро начиналось с моего сообщения —доброе утро, книжная девочка, — а заканчивалось ее именем, светящимся на экране, прежде чем я закрывал глаза. Если я был не на смене, мне хотелось, чтобы она была рядом. Дважды она приходила на киноночь с Ланой; во второй раз все обернулось битвой попкорна, диван выглядел как кормушка для птиц, а Эмбер смеялась так, что едва не свалилась с подушек. Лана объявила, что это был лучший вечер на свете. Я спорить не стал.

Сейчас я снова был на станции, натягивал экипировку, пока где-то вдалеке звякали колокола. Здесь пахло дымом, смазкой и тем вечным привкусом кофе, который не выветривался, сколько ни драй помещение. Шкафчики стояли ровными рядами, а красная машина ждала в своем боксе, будто только и делала, что прислушивалась, когда ее позовут по имени.

Майк вернулся.

Он стоял у углового стола — не в боевке, а в чистом поло с эмблемой департамента, ребра все еще перемотаны под рубашкой. На лице что-то среднее между гордостью и раздражением, в его лучшем проявлении он именно такой.

— Канцелярия, — проворчал он, когда я подошел. — Как приговор. Мне бы с вами на выезд.

— Лучше, чем в гроб, — отозвался Картер с другого конца, шнуруя берцы.

Майк метнул в него взгляд:

— Осторожнее, салага. Еще слово и месяц будешь считать рулоны туалетной бумаги.

Комната взорвалась смехом.

Я хлопнул его по плечу, стараясь не задеть слишком сильно.

— Рад, что ты снова здесь, даже если бурчишь. Нам тебя не хватало.

— Это ты за всех не говори, — крикнул Картер, ухмыляясь. — Мне понравилось две недели не слышать его голос.

Майк закатил глаза, но в уголке губ дернулась улыбка.

— Еще соскучишься, когда поймешь, что я единственный, кто не дает тебе влететь в огонь без штанов.

— Один раз, — простонал Картер. — Это был один раз.

— Дважды, — поправил я, не удержавшись от смеха. — И во второй раз Майка рядом не было.

Бокс наполнился смешками и охами, такие подколки держат нас в здравом уме между серьезными выездами. Майк откинулся на край стола, покачал головой.

— Господи помилуй, — пробормотал он. — Ради этого я и возвращался.

И при всем ворчании я видел по его глазам — рад вернуться. Мы все были рады.

Бокс жил своим шумом: лязг снаряжения, глухие шаги по бетону, голоса, будто тишины у нас никогда и не было. Майк, устроившись с кофе, облокотился на стол — трон, которого не хотел, но который ему достался.

— Ну, — сказал он, наклонив голову, — что я пропустил? Кроме того, как у Картера едва не сгорели брови.

— То был контролируемый огонь, — буркнул Картер.

— То было, как ты перепутал, куда льется жидкость для розжига, — парировал я, криво усмехнувшись. Комната хмыкнула в ответ.

— Как тебя до сих пор не уволили? — ухмыльнулся Майк. — Ладно, Беннет, выкладывай.

Я вкратце рассказал — два мелких вызова, пара затопленных подвалов, складской пожар, о котором он и так знал. К концу его лицо смягчилось, хоть он и не признался бы, что скучал.

Потом он прищурился.

— А что насчет той Эмбер, с которой ты все встречался?

На секунду в боксе стало слишком тихо — достаточно, чтобы понять: попал.

Конечно, Картер тут же навострил уши, будто гончая.

— О-о-о, девочка из книжного. Вот это уже интересно.

— Вот почему я ее сюда не привожу, — сказал я, показывая на обоих. — Ни капли манер.

Бригада прыснула, как стая акул. Майк сделал глоток кофе и самодовольно посмотрел на меня.

— Не беспокойся, — влез Картер, — она все равно для тебя слишком хороша.

— Благодарю за поддержку, — проворчал я, качнув головой.

Но Картер не отставал.

— Кстати, слышал, как ты на днях по телефону говорил. Что-то про какой-то чересчур культурный концерт завтра?

Смех прокатился по боксу волной. Майк чуть не расплескал кофе.

— Концерт? Ты? Это что, AC/DC?

— Классика, — ухмыльнулся

Все головы повернулись ко мне. Я провел ладонью по лицу, но улыбку сдержать не смог.

— Спасибо, что напомнил, — сухо сказал я. — Надо где-нибудь нормальный костюм взять.

Ржач усилился. У Майка даже ребра заноют от смеха. И да, они мне это не забудут, но черт побери, как же хорошо, что мы снова в полном составе, пусть Майк и прикован к столу.

— Значит, все серьезно, да?

Я запнулся, потом пожал плечами.

— Да. Похоже… к тому идет.

Это вызвало свист и подначки со всех сторон. Картер пробурчал, что я «раскис», кто-то крикнул, чтобы я не смел приходить на смену в запонках. Я метнул на них тяжелый взгляд — от этого они заржали еще громче.

А Майк только смотрел — улыбка тоньше, но понимающая. Он слишком много лет со мной, чтобы не видеть, когда я недоговариваю.

И да — недоговаривал.

Потому что правда, которой я не делился — ни с Майком, ни с бригадой, да что там, может, и с собой до этого момента, — была в том, что я уже сорвался. По-настоящему.

Эмбер — это не просто девушка, которой я пишу «спокойной ночи». Это не только ужины, кофе и спокойствие от того, что рядом свой человек. Между битвой попкорном с Ланой и ее смехом, звеневшим утром на моей кухне, она успела залезть под кожу. Я думал о ней, когда должен был втыкать в отчеты, когда вставал с кровати, да что там — даже когда натягивал боевку.

Пугало, как быстро это случилось. Но это было. И отрицать уже нельзя.

Я влюбился. По-настоящему, без оговорок.

И если честно, больше признания пугала только мысль, что она может не чувствовать того же.

Я на автомате подхватил ветошь и ведро, начал протирать борт «Энджин-3». Хром блестел в дневном свете, мое отражение изгибалось в полированной стали. Это успокаивало — ритм, запах мыла, редкая тишина, когда никто не орет.

Наконец я сел на бампер перевести дух и вытащил телефон. На экране мигнуло сообщение от Эмбер.

Эмбер:Угадай, кто только что заходил в книжный?

Я усмехнулся, пальцы сами забегали.

Дин:Если скажешь Лана — надеюсь, ничего слишком странного не покупала. Я видел, какие книги ты продаешь.

Ответ прилетел быстро — будто она ждала.

Эмбер:Она и пара друзей. Взяли книги для группового проекта. И тыквенные свечи.

Я фыркнул, покачав головой.

Дин:Продаешь пожароопасные штуки дочери пожарного? Испытываешь меня, книжная девочка?

Три точки появились, пропали, снова появились.

Эмбер:Спокойно, Шеф. Они в стеклянных банках. Абсолютно безопасно.

Дин:Так все говорят перед тем как все спалить.

Эмбер:Забавно. Не помню, чтобы ты жаловался на свечи той ночью, когда ты…

Она остановилась, повисла многоточием, и у меня дернулся пульс.

Дин:Когда я что? Ну-ка, договаривай.

Эмбер:Нет. Лучше посмотрю, как ты извиваешься.

Я покачал головой, чувствуя, как само собой расползается улыбка.

Дин:Жестокая. Очень жестокая.

Эмбер:Может быть. Но тебе это нравится.

Не поспоришь. Сердце билось чаще, в голове вспыхивали картинки — как она выглядела на моей кровати, как ее голос срывался, просил не останавливаться.

Дин:Тебе повезло, что я сейчас не могу уйти.

Эмбер:Повезло? Или я просто умная?

Я усмехнулся себе под нос, и пустой бокс отозвался эхом.

Дин:Продолжай в том же духе, и завтра я тебя из кровати не выпущу, чтобы успеть на концерт.

Ее печатание замерло, потом вернулось одной короткой репликой:

Эмбер:Обещаешь?

Черт. Я сунул телефон в карман, пока не наделал глупостей вроде той, чтобы смотаться со смены пораньше.

Глава 20

Эмбер

После полудня в лавке будто гудело от моих нервов. Каждый раз, как звенел колокольчик над дверью, я бросала взгляд на часы, отсчитывая минуты до закрытия. Мысль о вечере порхала внутри, как беспокойные крылья, которые никак не удается усмирить.

Ровно в четыре, на час раньше обычного, я перевернула табличку на «Закрыто» и опустила шторы. Руки едва заметно дрожали, когда я запирала дверь. Но теперь это была не дрожь страха. Это было ожидание.

Наверху я разложила платье, которое берегла для чего-то особенного. Глубокий изумруд, крой скользит по фигуре, не прилипая; ткань мягкая, текучая, как вода. Когда я надела его, оно прошептало по коже; вырез скромный, но открытая спина — смело, до участившегося пульса.

Из бархатной коробочки на комоде я достала серьги, которые принадлежали моей бабушке. Тонкие золотые капельки, в каждой — крошечная жемчужина. Я помнила, как по воскресеньям она застегивала их перед зеркалом — тихая, благородная точность движений — и вдруг ощутила, будто она со мной в отражении, удерживает мои руки от дрожи.

Я собрала каштановые волосы в мягкий пучок у основания шеи, оставив несколько прядей, чтобы они касались ключиц. Макияж — легкий: тонкая стрелка, капля румян, розовый блеск, от которого лицо оживает без лишних усилий.

Когда я наконец отступила от зеркала, дыхание перехватило. Женщина в отражении казалась почти незнакомой — элегантной, собранной, но с искрой в глазах, которой не было много лет. Надежда, наверное. Волнение.

Я надела черные туфли на каблуке, взяла под мышку маленький клатч и остановилась наверху лестницы. Внизу книжная была темна и тиха; в воздухе еще держался слабый запах старых страниц и коричных свечей.

Я накинула пальто и подтянула пояс потуже. Сердце билось громче с каждым шагом — та самая нервная дробь, от которой чувствуешь себя шестнадцатилетней, собирающейся улизнуть на первое свидание.

Дин ждал прямо у двери лавки, небрежно опершись о свой пикап. И на миг я забыла, как дышать.

Сегодня он был не в форме. На нем был графитовый костюм по фигуре — оттого плечи казались еще шире, а мысли рассыпчатыми. Хрустящая белая рубашка, расстегнутая у горла, открывала намек загорелой кожи; начищенные черные ботинки блестели в свете фонаря. Темные волосы уложены аккуратно, хотя один упрямый локон все равно падал на лоб.

Господи, помоги, таким он был убийственно красив. Форма — это горячо, конечно. Но это… это раз в одиннадцать горячее. Это был Дин, созданный для мира за пределами пожарных машин и дыма, и я не знала, что с этим делать.

Его взгляд сразу нашел меня, и губы тронула та самая улыбка, от которой у меня каждый раз немного ноет в груди. Он шагнул ближе, коснулся моих губ мягким поцелуем — без спешки, ровно настолько, чтобы колени ослабли.

— Ты прекрасна, — прошептал он

Его естественная галантность каждый раз заставала меня врасплох.

Когда он сел за руль и мотор мягко загудел, он бросил на меня смущенную улыбку.

— Надеюсь, не выставлю себя дураком. На такие концерты я еще не ходил.

Я улыбнулась, расслабившись от его честности.

— Я тоже. В городе несколько раз ходила в театр, но не на такое. Будем надеяться, что разница небольшая.

— В театр, значит? — он вывернул на главную. — Выходит, сегодня ты у нас культурная. Поможешь, если я начну аплодировать не вовремя.

Я рассмеялась, и нервная дрожь в животе растаяла в тепле.

— По рукам. Но только если пообещаешь не храпеть, когда музыка затянется.

Улыбка у него стала шире, фары резали дорогу впереди.

— Ничего не обещаю, книжная девочка.

Когда Дин свернул на парковку, фары скользнули по двум потемневшим от времени каменным статуям у парадного входа. Ангелы, лица сгладил дождь, крылья тянутся к небу. Сам зал не такой уж огромный, как городские театры, но для Мейплвуд-Харбора — захватывающе красивый.

Я проходила мимо пару раз, неизменно замедляясь, чтобы полюбоваться арочными окнами и резьбой по карнизам. Но сейчас, переступая высокие деревянные двери под руку с Дином, я увидела внутреннее убранство.

И просто потеряла дар речи.

Фойе взмывало ввысь; люстры рассыпали хрустальный свет на мраморный пол, блестевший, как вода. По бокам — стройные колонны, балконы опоясывали пространство, лепнина обрамляла проемы, тяжелые бархатные густо-алые портьеры. Пахло полированным деревом и старым камнем, вперемешку с чем-то цветочным, будто в воздухе задержался чей-то дорогой аромат.

Рука Дина легко коснулась моей, пока мы шли; от его тепла я вернулась на землю, а глаза продолжали пить эту красоту. Я снова чувствовала себя ребенком — с широко раскрытыми глазами перед чем-то слишком величественным, чтобы дотрагиваться.

— Вы пришли?

Голос был знаком. Я обернулась и увидела ее.

Александра Фэйрчайлд.

Она была еще прекраснее, чем в тот дождливый день в моей лавке. Темные волосы гладкими волнами спадали на плечи, макияж мягкий, безупречный, подчеркивающий выразительную зелень глаз. На ней было платье до пола из темно-синего сапфира, которое переливалось при каждом движении, а на шее сверкало изящное ожерелье.

Рядом стоял ее муж — мэр. Его присутствие заполняло пространство не хуже мраморных колонн. Высокий, широкоплечий, костюм сидел как влитой. Он улыбнулся вежливо, хотя до глаз эта улыбка не дотянулась.

— Эмбер, — тепло сказала Александра, шагнув ближе и коснувшись моей руки. — Так рада, что вы смогли.

Я не успела ответить: ее муж перевел взгляд на Дина, чуть сощурился.

— Мы не встречались раньше?

Дин выпрямился — вежливо, но твердо.

— Два месяца назад, когда нам поставили новый пожарный автомобиль. Вы приезжали на станцию с прессой.

В глазах мэра вспыхнуло узнавание.

— Ах да, верно. Рад снова видеть.

Они обменялись репликами — про показ техники, про логистику — а Александра наклонилась ко мне чуть ближе. В воздухе между нами держался ее аромат — дорогой, цветочный.

— Хотела поблагодарить, — сказала я, улыбаясь. — За билеты. Это был такой добрый сюрприз.

Она легко взмахнула рукой.

— Пустяки. Мне показалось, вам понравится.

— Очень, — ответила я, оглядывая великолепие зала. — Заглядывайте как-нибудь еще в книжный. На кофе. Лучше в сухую погоду.

Она едва слышно рассмеялась; улыбка в уголках губ нежная и теплая. И все-таки в ней пряталось что-то. Спокойная, безупречная осанка оттенялась легкой грустью, словно тенью, которую она всегда носит за идеальной внешностью.

Дин глянул на меня — взгляд теплый, будто проверял, в порядке ли я. И там, в блеске и величии фойе, я поняла, что — да.

К нам подошел распорядитель в безукоризненной форме, с легким поклоном.

— Мистер и миссис Фэйрчайлд, прошу.

Александра взглянула на меня извиняюще.

— Боюсь, рядом с нами мест не достать. Но… — она понизила голос, как будто делилась секретом. — У вас с вашим кавалером собственная ложа в конце зала. Надеюсь, вы не против.

Мы с Дином переглянулись, пополам удивление и веселая уступка, и пошли за другим швейцаром через фойе. Зал раскрылся перед нами широкой волной: портьеры отдернуты, главный амфитеатр весь, как на ладони. Потолок уходил ввысь, росписи — ангелы и звезды, хоть и выцветшие, все еще хранили небесный размах; по стенам мерцали позолоченные бра. Ряды бархатных, алых кресел заполнялись людьми в лучших костюмах и вечерних платьях.

Наш проводник провел нас по узкой лестнице, мимо ряда отполированных дверей, в частную ложу за тяжелой гардиной. Пара кресел — мягкие, темное дерево, резьба — выходили на сцену внизу. Между ними столик, на серебряном подносе два высоких фужера шампанского.

Дин коротко присвистнул.

— Недурно, книжная девочка.

Я улыбнулась, разгладила платье и опустилась в кресло. Внизу развертывалась картинка из сна: оркестр собирался, музыканты настраивали инструменты, тонкая дрожь струн и дыхание деревянных инструментов переплетались с гулом зрительного зала.

Дин сел рядом, достаточно близко, чтобы от него исходило тепло, пробирая даже сквозь прохладу его костюма. Он поднял бокал, улыбка — чуть набок, моя любимая.

— За новые впечатления.

Я чокнулась бокалом о его, тонкий звон растворился в нарастающем гуле со сцены.

— За новые впечатления, — повторила я и сделала глоток. Пузырьки заиграли на языке ярко, искристо, как идеальное вступление к тому, что вот-вот начнется.

Люстры медленно погасли, окутав зал теплой тишиной. Гул голосов стих, превратившись в выжидательное молчание, и дирижер вышел на сцену, слегка поклонившись.

Первые ноты поднялись из глубины — сочные, полные, тянущиеся из виолончелей, к ним присоединились скрипки, наплыв за наплывом. Музыка заполнила воздух, как вода, пролившаяся по каждому углу зала, обволакивая, поднимая каждую волосинку на моих руках. Дин чуть подался вперед, глаза широко раскрыты, и хоть он никогда не бывал в таких местах, выглядел он так же завороженно, как и я.

Это было не просто звучание — это была история. История, разворачивавшаяся в богатых аккордах и щемящих мелодиях, уносящая нас далеко за пределы маленького городка — туда, где все было больше, более вечная, чем слова.

Я бросила взгляд на Дина, и он посмотрел на меня в ту же секунду. Его губы изогнулись в тихой улыбке, от которой у меня защемило грудь.

Музыка взлетала, скрипки уносили будто на крыльях, но внимание мое снова и снова возвращалось к мужчине рядом. Дин откинулся в кресле, бокал шампанского покоился в его ладони, костюм натягивался на широких плечах так, словно был сшит по нему. Он выглядел здесь чужим — слишком грубым, слишком земным для всего

Его теплая, уверенная рука нашла мою, пальцы переплелись с моими, будто так и должно быть. Я слабо улыбнулась и вернулась взглядом к сцене, но сердце пропустило удар, когда его большой палец начал чертить на моей коже медленные круги.

А потом, без единого слова, он пошевелился. Его ладонь скользнула с моей, опустившись мне на колено.

Я напряглась и бросила на него быстрый взгляд. Он не смотрел на меня — глаза по-прежнему были прикованы к дирижеру внизу, но губы дрогнули в едва заметной, чертовски раздражающей улыбке.

Оркестр набрал силу, и вместе с ним участился мой пульс.

Рука Дина двигалась выше, сантиметр за сантиметром, пока его ладонь не легла на шелк моего платья чуть выше подола. Большой палец коснулся внутренней стороны бедра — неторопливо, намеренно, и стол скрывал его движение от всех глаз.

Я прикусила губу, жар мгновенно вспыхнул под кожей — меня разрывало между желанием отстранить его руку и желанием прижаться к ней сильнее.

— Дин, — прошептала я, едва шевельнув губами.

Он наклонился ближе, его дыхание обожгло мое ухо, голос прозвучал низко, рыком, который я почувствовала телом сильнее, чем услышала.

— Расслабься, детка. Никто не смотрит. Все смотрят на сцену.

Мои бедра сами собой сжались вокруг его руки. Он тихо рассмеялся, вибрация прошлась по нервам, и надавил чуть сильнее, пальцы поднялись выше, дразня, но не даря достаточно.

Музыка кружила вокруг нас, торжественная и полновесная, но я слышала лишь грохот собственного сердца в ушах. Чувствовала только его — его руку, его тепло, его тихое владение мной — в то время как мир за пределами ложи жил своей жизнью, ничего не замечая.

Это было безрассудно. Опасно. Совершенно неприлично.

И я хотела большего.

Струны взмывали все выше, музыка нарастала — сильнее, стремительнее, — но я почти не слышала ее. Все мое внимание сосредоточилось на медленном, неумолимом движении его руки по моей ноге.

Сначала это была просто игра — его большой палец рисовал ленивые круги на коже. А потом он скользнул выше, ладонь нырнула под шелк платья, горячая и уверенная. У меня перехватило дыхание, и я повернула голову к нему.

— Дин, — прошептала я, паника и желание спутались в голосе. — Мы не можем…

Он даже не посмотрел. Его взгляд все еще был на сцене, челюсть — твердая, а на губах та самая дерзкая улыбка.

— Можем, — прошептал он так тихо, что слова я скорее почувствовала кожей.

Бедра снова сомкнулись, ловя его руку. Он усмехнулся — темно и низко, и развел их снова лишь легким движением пальцев. От силы в этом простом жесте у меня сбилось дыхание.

И его рука пошла выше.

Я прикусила губу сильнее, все тело горело, когда его пальцы коснулись края моих трусиков. Он не спешил, не торопил — просто задержался там, проводя кончиками по тонкой ткани и наблюдая, как я теряю голову, пока никто в зале ничего не подозревал.

— Дин, — прошипела я снова, и это было больше мольбой, чем протестом.

Он наконец повернул голову, и его глаза встретились с моими. Жар в них был расплавленным металлом, прожигающим меня насквозь.

— Тебе нравится, — прошептал он мягко, почти благоговейно. — Не притворяйся, что нет.

И, боже, я не могла. Бедра сами собой подались вперед, навстречу его руке.

Я прикусила губу так, что стало больно, лишь бы не вырвался стон.

— Уже мокрая, — пробормотал он, грязно и благоговейно одновременно. — Черт, Эмбер. Сидишь здесь как богиня и течешь для меня.

Он наградил меня медленным движением по влажной ткани, настолько дразняще нежным, что я едва не заплакала от напряжения. Он наклонился ближе, его губы задели раковину моего уха.

— Дай мне довести тебя до оргазма прямо здесь, книжная девочка, — прошептал он, грязно и ласково в одном. — Пока они там хлопают скрипкам, ты кончишь у меня на пальцах.

Из моего горла вырвался приглушенный звук, растворившийся в нарастающем оркестровом крещендо. Его пальцы скользнули под ткань, нашли меня горячей и готовой, и начали двигаться — медленно, но настойчиво.

— Вот так, — шептал он, и грязные слова лились, не зная границ даже здесь. — Прими это, детка. Позволь мне растянуть тебя. Жаль, что это не мой член, но пока и так сойдет.

Мое тело дрожало, каждая клетка была настроена только на него. Он согнул палец как надо, задевая ту самую точку, от которой в глазах взрывались искры, и я едва не вскрикнула, уткнувшись лицом в его плечо.

Он добавил второй палец, большим надавил на мой клитор — и мир расплылся. Я вцепилась в подлокотник так сильно, что побелели костяшки пальцев, тело выгнулось, несмотря на вопли разума остановиться.

— Черт, как же я хочу согнуть тебя через этот поручень, — прорычал он, двигая пальцами глубже.

Музыка нарастала — все быстрее, все стремительнее — и его ритм тоже. Каждое движение струн сливалось с каждым рывком его пальцев, с нажимом большого пальца на моем клиторе, пока все не превратилось в одно невыносимое целое. Дыхание стало быстрым, прерывистым, отчаянным — а он все не останавливался.

— Кончи для меня, — прохрипел он, зубами задевая мою шею. — Будь моей грязной маленькой тайной в этой красивой ложе.

И я разлетелась.

Оргазм прорвался сквозь меня белым жаром, бедра задрожали, я прикусила губу до боли, чтобы не закричать. В тот же миг оркестр достиг пика, зал взорвался звуком, заглушив мой приглушенный стон, пока наслаждение рвало меня на части.

Дин держал меня, пока я дрожала, его рука оставалась твердой, вычерпывая из меня каждую дрожь, прежде чем наконец отступить.

Он вынул пальцы и небрежно поднес их к губам, облизывая, издав низкий, довольный стон. Потом посмотрел на меня — глаза горели, на губах играла улыбка.

— Лучший концерт в моей жизни.

И все, что я могла — это кивнуть, задыхаясь, все еще не придя в себя и молясь, чтобы никто внизу не заметил симфонию, которая только что разыгралась в нашей ложе.

Глава 21

Дин

Я не мог перестать улыбаться. Ни во время оставшейся части концерта, ни когда мы вернулись через зал с бархатными портьерами, ни даже в машине по дороге домой, когда в окно врывался прохладный ночной воздух. Эмбер сидела рядом в изумрудном платье, щеки пылали, губы были припухшими, и каждый раз, когда я бросал на нее взгляд, перед глазами вставало только одно, как она теряла над собой контроль под

Господи, я окончательно испортил себя для всех остальных.

Она все время ерзала, теребила серьгу, разглаживала платье и избегала моего взгляда, задерживаясь на нем не больше чем на секунду. Но по тому, как она сжимала бедра, по тому, как перехватывало дыхание, когда наши руки случайно касались друг друга на подлокотнике, я знал — она так же разбита, как и я.

Когда мы остановились у ее книжного магазина, моя выдержка держалась на последнем издыхании. Я заглушил двигатель, и, не сказав ни слова, мы уже были снаружи, ключи звенели в ее руке, пока мы почти бегом поднимались по лестнице.

Мы едва успели войти внутрь.

Дверь щелкнула за спиной, и я развернул ее, прижав к стене узкой лестничной клетки. Мои губы накрыли ее — жадно, неистово, вся выдержка, которую я демонстрировал на концерте, рассыпалась в одну секунду.

Она застонала, вцепившись в мой пиджак, притягивая ближе, еще ближе. Я схватил ее за бедра, прижимая к стене, вжимаясь в нее, как человек, доведенный до голода.

— Черт, Эмбер, — выдохнул я ей в губы, целуя так, словно тонул, а она была единственным, что удерживает меня на плаву. — Я не мог выкинуть это из головы. Смотреть, как ты теряешься, когда в двадцати шагах сидит полный зал людей… — я прикусил ее губу, втягивая ее между своих до тех пор, пока она не ахнула. — Ты сводишь меня с ума.

Ее ногти вонзились в мои плечи, ноги двигались, будто она хотела взобраться на меня, взять меня прямо здесь, у стены.

И бог мне свидетель, я хотел того же.

Эмбер поцеловала меня так жадно, что у меня перехватило дыхание, а потом оттолкнула меня от себя. На мгновение я подумал, что она хочет остановить меня, заставить сбавить темп, но вместо этого она опустилась на колени прямо здесь, на лестнице.

Господи.

Вид ее — изумрудное платье, распластавшееся вокруг бедер, волосы, выбившиеся из тщательно уложенной прически, серьги, ловящие тусклый свет, пока она смотрит на меня снизу вверх, — едва не подкосил мне ноги. Она выглядела как богиня, решившая преклониться передо мной, и мозг закипел.

— Эмбер… — мой голос сорвался, превращаясь наполовину в стон, наполовину в мольбу. Я уперся руками в стену за ее спиной, будто только это удерживало меня на ногах, потому что единственная мысль билась в голове:только не кончи от одного этого вида.

Она не дала мне времени думать. Ее пальцы медленно, намеренно расстегнули ремень, и все это время ее взгляд был прикован к моему. Одного этого взгляда хватило, чтобы кровь закипела, а член рванулся навстречу молнии, которую она медленно потянула вниз.

Когда она освободила меня, я выругался сквозь зубы, откинув голову к стене. Ее мягкая ладонь обхватила меня, провела один раз, второй — и я был кончен, полностью растворившись в этом первобытном желании и мысли о том, что ничего прекраснее Эмбер на коленях я не видел.

— Ты убиваешь меня, — выдохнул я, глядя вниз на нее, на эти идеальные губы, которые разомкнулись, наклоняясь ближе. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, милая.

Она только сладко и дьявольски улыбнулась, прежде чем взять меня в рот.

Я громко застонал, пальцы вплелись в ее волосы не для того, чтобы направлять, а чтобы удержать себя, убедиться, что все это происходит на самом деле. Вокруг стало жарко, ее язык двигался медленно, дразняще, и я не удержался — бедра сами дернулись вперед.

— Черт, Эмбер, — выдавил я, наблюдая за ней, абсолютно бессильный. — Посмотри на себя… богиня на коленях, уничтожающая меня.

Она тихо зажужжала вокруг меня, и вибрация пронзила позвоночник, как ток. Все грязные слова, что я когда-то говорил, все мысли, что когда-то прятал, блекли рядом с реальностью — с ней, с этим. Я вытаскивал людей из огня, стоял лицом к лицу с тем, что должно было меня сломать. Но ничто из этого не шло в сравнение с тем, как эта женщина заставляла меня дрожать и терять голову, просто решив взять все в свои руки.

И я мог думать только о том, как сильно хочу ее. Как не хочу никогда отпускать.

Я едва не сорвался прямо там. Каждый ее звук, каждый легкий взмах языка заставляли меня вцепляться в стену, будто это единственное, что удерживало на месте.

Но как раз в тот момент, когда я был на грани, она отстранилась, губы блестели, глаза сверкали жаром и озорством. Провела большим пальцем по уголку рта и плавно поднялась на ноги, поправляя изумрудный шелк на бедрах.

— Не здесь, — прошептала она, поцеловав меня — коротко, дразняще. — Наверху.

Я застонал — наполовину с облегчением, наполовину от отчаяния — и пошел за ней, пока она вела меня за руку дальше по лестнице. Дверь ее квартиры распахнулась, в нос ударил легкий запах книг и свечей, и я едва успел закрыть ее за собой, как она толкнула меня к ней спиной и снова поцеловала с дикой жаждой.

— Эмбер… — прохрипел я ей в губы, грудь тяжело вздымалась.

— Заткнись, Дин, — прошептала она, стаскивая с меня пиджак, снимая одежду по частям. — Сегодня я хочу попробовать кое-что… другое.

Другое. Слово ударило, как разряд. Она чуть не уничтожила меня этажом ниже, что же она собиралась сделать теперь?

Но она вела меня к спальне — уверенно, с горящим взглядом. Толкнула меня на край кровати, и впервые с того момента, как началась вся эта опасная, прекрасная история, я понял: она не собирается отдавать мне роль ведущего.

Ее руки легли на мои плечи — твердо, удерживая меня на месте. Потом она сбросила туфли, и изумрудное платье скользнуло выше по бедрам, пока она медленно, нарочно садилась на меня сверху, не сводя с меня глаз.

— Эмбер… — голос предательски дрогнул, руки задрожали, зависнув у ее талии. — Что ты…

Ее губы скользнули к моему уху, слова обожгли кожу.

— Сегодня я хочу быть той, кто управляет. Хочу брать то, что хочу. Так, как хочу.

И, черт возьми, я никогда еще не был так возбуждён.

Я позволил ей всё — каждая клетка тела желала перевернуть ее под себя, но я не сделал этого. Я остался там, где она хотела меня видеть, грудь ходила ходуном, пока она двигала бедрами, создавая между нами трение, от которого мы оба застонали.

Она не просто впускала меня, она заявляла права. И мысль о том, что я отдаю себя ей вот так, позволяю ей задавать темп,

Ее губы мягко коснулись моих, как вздох, потом она отстранилась и стянула с меня пиджак до конца. Я потянулся к ней, но она перехватила мои запястья, взгляд стал дерзким.

— Ложись.

Приказ прозвучал тихо, но ударил сильнее любого окрика в пожарной части. Тело подчинилось раньше, чем мозг успел осознать, и я откинулся на подушки, пока она сидела на моих бедрах.

Она потянулась к ремню, вытаскивая его с медленной, намеренной точностью. Кожа зашипела, скользя через петли, а сердце застучало еще сильнее.

— Эмбер… — выдохнул я, почти умоляя, уже наполовину сломленный.

Она лишь улыбнулась, обернула ремень вокруг моих запястий, связав их и закрепив на изголовье. Не грубо — просто достаточно, чтобы я не мог пошевелиться без ее позволения.

Черт.

Она откинулась назад, проводя руками по изумрудному платью спереди, все еще прижимая меня бедрами к кровати. Потом медленно, дразняще начала раздеваться. Бретели сползли с плеч, обнажая тонкую линию ключиц. Шелк опустился ниже, сантиметр за сантиметром, пока ее грудь не выскользнула наружу — бледная, идеальная в мягком свете лампы.

Мой член напрягся под брюками, пульсируя с каждой секундой, пока она тянула время.

— Ты убиваешь меня, — простонал я, дернувшись в ремне, беспомощный.

— В этом и смысл, — прошептала она, глаза потемнели от жара. Она стянула платье с бедер, ткань стекала, как вода, оставляя на ней только кружево и отблески света. Она позволила мне смотреть, только смотреть, пока стояла передо мной, вся, от начала до конца, богиня, к которой мне запрещено прикасаться.

Я выругался сквозь зубы, сдерживая желание умолять. Она наклонила голову, чуть улыбнувшись, и медленно стянула трусики, позволяя им упасть на пол.

Когда она снова забралась на кровать и оседлала меня, ее голая кожа обожгла мои брюки, и я едва не потерял контроль.

И все, о чем я мог думать, глядя на нее, улыбавшуюся мне сверху своей дьявольской улыбкой, что никогда в жизни я не был так чертовски благодарен за то, что отдал контроль.

Ее кожа прижалась к моей — горячая, влажная, бедра сжали меня, пока она медленно двигалась, заставляя нас обоих стонать. Ремень врезался в запястья, когда я пытался дотянуться до нее, дергаясь беспомощно, а она только улыбалась — как королева, наблюдающая за тем, как ее пленник извивается.

— Терпение, — прошептала она, двигая бедрами поверх мучительного давления в моих брюках. — Ты получишь то, что хочешь, когда я буду готова.

— Эмбер, — прохрипел я, запрокидывая голову на подушку. — Ты мучаешь меня.

Она наклонилась, губы скользнули по линии моей челюсти, грудь коснулась груди, когда она шепнула прямо в ухо:

— Отлично.

Потом она снова медленно, нарочно отстранилась, и провела ладонями по собственному телу, кончиками пальцев очерчивая каждый изгиб, будто показывая мне то, чего я не мог коснуться.

Мой член пульсировал болезненно, и когда она наконец расстегнула мою рубашку, я шумно втянул воздух. Ее губы скользнули вниз по груди — горячие, влажные, дразнящие каждый мускул, пока не остановились прямо над поясом. Она подняла глаза из-под ресниц, взгляд полон озорства, и с мучительной медлительностью потянула молнию вниз.

— Черт, — простонал я, когда она освободила меня, я был твердым и пульсирующим в ее руке. Она провела один раз — медленно, томно, большим пальцем скользнула по головке, и бедра дернулись сами собой.

— Не двигайся, — прошептала она, сжав меня крепче. — А то, может, я так и оставлю тебя на всю ночь.

Я натянул ремень на запястьях, кожа жалобно заскрипела, но я не сопротивлялся. Не мог. Я был ее.

Когда она опустилась на меня, двигаясь вниз сантиметр за сантиметром, из груди вырвался стон — хриплый, рваный, звериный. Ее тело — тугое, влажное, идеальное — заставило меня стиснуть зубы, чтобы не сорваться сразу.

Эмбер двигалась сначала медленно, растягивая каждую секунду, ногтями оставляя дорожки на моей груди. Я не мог отвести взгляда: покачивание ее груди, волосы, рассыпавшиеся по плечам, румянец, заливающий кожу. Она выглядела как воплощение греха в шелке и ничего прекраснее я не видел.

— Сегодня ты мой, — выдохнула она, голос дрожал, но в нем звенела твердость, и она опустилась сильнее, заставив меня вскрикнуть. — Ты слышишь, Дин?

— Да, — застонал я, тело дергалось под ней, бессильное. — Боже, да, родная. Я твой.

Ее движения стали быстрее — жестче, глубже. Хлопки кожи о кожу и ее стоны наполнили комнату. Я не мог остановить грязные слова, срывавшиеся с губ, каждое звучало как молитва и проклятие одновременно:

— Блять, Эмбер… такая тугая… такая чертовски идеальная… двигайся, детка, не останавливайся…

Она наклонилась вперед, упершись ладонями мне в грудь, ее волосы щекотали лицо, пока она двигалась все быстрее, ее тело сжималось вокруг меня. Перед глазами поплыло, мир сузился до влажного жара ее тела, до того, как она брала меня, владела мной.

— Кончи со мной, — прохрипела она, голос сорвался, когда ее тело задрожало.

И этого было достаточно. Я рванулся в оковах, ревя ее имя, пока разряд не разорвал меня на части — горячий, яростный. Она упала вместе со мной, содрогаясь, ее крик утонул у меня на плече, пока она сжимала меня, выжимая все до последней капли.

Когда дрожь наконец утихла, она рухнула на меня сверху, оба мы тяжело дышали, насквозь покрытые потом. Запястья ныли под ремнем, но мне было все равно. Я никогда не чувствовал себя таким разбитым. Таким живым.

И когда я прижался губами к ее волосам, захлебываясь дыханием, сквозь туман в голове пробилась одна ясная мысль.

Эта прекрасная, дикая, недосягаемая женщина связала меня, лишила воли и заставила умолять о большем, и я позволил бы ей сделать это тысячу раз снова.

Тело Эмбер дрожало, когда она расстегнула ремень. Запястья освободились, кожа вспыхнула красными следами, но я их даже не чувствовал. Я чувствовал только ее. Я притянул ее обратно в свои объятия и поцеловал так, словно боялся, что она исчезнет, стоит мне дать ей хоть секунду пространства.

Слова вырвались сами — хриплые, без защиты:

— Мне это чертовски понравилось, детка. И я чертовски люблю тебя, Эмбер.

Черт, я идиот.

В ту же секунду, как они сорвались с губ, я увидел это.

Все ее тело застыло. Глаза распахнулись, полные страха, дыхание перехватило, словно ее загнали в угол.

— Я не могу, — выдохнула она, качая головой, голос дрожал от паники. — Дин, я не могу… Я уже говорила это раньше, я уже отдала эти слова, и они меня сломали.

Ее голос сорвался, и сердце во мне раскололось надвое.

Я обхватил ее лицо ладонями — крепко, но бережно, держал так, будто это самое хрупкое, к чему я когда-либо прикасался.

— Эмбер, — сказал я хрипло. — Тогда не говори. Не говори их. Если эти слова причиняют тебе такую боль — не отдавай их мне. Никогда. Если так тебе будет спокойнее, если это поможет тебе дышать — не произноси их. Ни через месяц, ни через год, ни через пятьдесят лет.

Слезы потекли по ее щекам, горячие, обжигающие, пропитывая мои пальцы, но я продолжал, горло сжималось от собственных слов:

— Просто останься рядом, — прошептал я с отчаянной силой. — Останься на каждое утро и на каждую ночь, в каждую бурю и каждое тихое воскресенье. Останься, когда мы ссоримся, и когда смеемся. Останься, когда мы станем старыми и морщинистыми и совсем не такими, как сейчас. Останься, Эмбер. И ни разу не произноси этих слов, если не можешь их вынести. Потому что мне не нужно их слышать. Не от тебя. Мне нужна ты.

Ее губы дрожали, тело прижалось к моему крепче, руки вцепились в мои плечи, будто она боялась, что я исчезну.

— Мне нужны не слова, — продолжил я, голос предательски ломался. — Мне нужен твой смех, разносящийся по моей кухне. Мне нужны твои книги, разбросанные по всему дому. Мне нужно, чтобы Лана возвращалась из школы и рассказывала о новом романе, который ты ей дала. Мне нужно спорить с тобой о свечах и пожарной безопасности, пока мы оба не поседели. Мне нужны тихие вечера, громкие ссоры, обычные моменты, которых никто не видит. Мне нужна ты. Вся. Настоящая. На столько, на сколько ты позволишь.

Слезы побежали быстрее, и я поцеловал их — мягко, нежно, касаясь губами ее кожи.

— Никогда не говори, что любишь меня, если это причиняет тебе боль, — прошептал я. — Просто останься. Этого будет достаточно. Этого всегда будет достаточно.

Долгое мгновение я слышал только ее неровное дыхание, чувствовал, как она дрожит в моих объятиях. А потом ее губы коснулись моего уха, и голос, такой тихий, что он почти разорвал меня пополам, прошептал:

— Не отпускай меня.

Эти слова разбились о мою грудь — обнаженные, дрожащие, и разорвали меня изнутри.

Я притянул ее ближе, сжал так крепко, словно мог сплавить нас воедино, словно если буду держать достаточно крепко, сама вселенная не осмелится отнять ее у меня. Мои губы коснулись ее виска, ее слезы были горячими на моей коже.

— Никогда, — прошептал я, твердо и уверенно, с той силой, с какой мужчина произносит клятву лишь раз в жизни и хранит ее до последнего вздоха.

Глава 22

Эмбер

Я нервничала с самого утра — переодевалась три раза, прежде чем остановилась на мягком трикотажном платье и паре сапог. Уютно, но не слишком по-домашнему. Оптимально, но без излишней вычурности. Сегодня День благодарения, а не гала-вечер, и все же сердце колотилось, пока я шла по дорожке к дому Сары и Эндрю.

Это был красивый дом — тот самый, который с порога дышит семейным теплом. По всему фасаду тянулось широкое крыльцо, украшенное гирляндами из осенних листьев, обвивавших перила. На ступенях стояли тыквы — и настоящие, и раскрашенные, — а на двери висел венок из сухих кукурузных листьев и ягод клюквы. Сквозь окна лился золотой свет, и я успела заметить накрытый к ужину стол — полированные серебряные приборы, свечи, готовые вспыхнуть.

Я не успела даже постучать, как дверь распахнулась.

— Эмбер! — голос Ланы звенел от радости, и эта искренняя, яркая радость тут же развеяла часть моих переживаний. Она схватила меня за руку и потянула внутрь с неожиданной силой. — Ты пришла! Пошли, я хочу познакомить тебя со своими кузенами.

Я едва успела вытереть сапоги о коврик, как меня уже представили высокой темноволосой девочке примерно возраста Ланы, которая вежливо улыбнулась, и мальчику лет восьми, подпрыгивавшему на месте с той неугомонной энергией, что появляется от слишком большого количества тыквенного пирога до ужина.

— Это Софи, — сказала Лана, указывая на девочку. — А это Джейкоб.

— Привет, Эмбер, — щебетнул Джейкоб и тут же умчался в гостиную, откуда доносился приглушенный рев футбольного матча по телевизору.

— Прости его, — вздохнула Софи, закатывая глаза. — Он всегда такой.

Я улыбнулась.

— В книжных я встречала и похлеще ураганы. Тебе стоило бы увидеть детей, наевшихся горячего шоколада.

Это вызвало улыбку даже у Софи.

Тут появилась Сара, вытирая руки о веселый фартук с оранжевыми индейками. Она была очень мила: те же темные волосы, что и у Дина, только мягче черты, а глаза сразу излучали тепло. Следом за ней вышел Эндрю — выше Дина, с широкой улыбкой и той легкостью в манерах, которая бывает у людей, прирожденных хозяевах.

— Так вот ты какая, Эмбер, — сказала Сара с теплотой, шагнув вперед и обняв меня так, словно мы были знакомы гораздо дольше нескольких секунд. — Дин много о тебе говорил.

Щеки запылали, хотя я постаралась сохранить улыбку.

— Надеюсь, только хорошее?

Улыбка Сары стала еще шире.

— Только хорошее.

Эндрю крепко пожал мне руку, потом развернулся на голос Джейкоба, что-то ворчавшего про судей, и ушел в гостиную. Сара чуть наклонилась ко мне, понизив голос:

— Дина пока нет. Самолет отца задержали на час. Они с ним уже выехали из аэропорта.

— Понятно, — я попыталась скрыть облегчение. Почему-то сама мысль войти в этот дом, полный незнакомых людей, без него стягивала мне желудок в узел, хотя все уже оказались гораздо дружелюбнее, чем я ожидала.

— Пойдем, — сказала Сара, махнув рукой в сторону кухни. — Составишь мне компанию, пока мы заканчиваем приготовления.

На кухне пахло волшебно — жареная индейка, шалфей, сливочное масло, корица и едва уловимый аромат теста, готового к запеканию. Просторное, обжитое помещение: на столешницах стояли миски с наполовину готовыми блюдами, на подоконнике остывал пирог, а к шкафам были приклеены сделанные детскими руками праздничные украшения. Через всю кухню тянулась гирлянда из бумажных листьев, на каждом — что-то, за что дети благодарны:моя собака, макароны с сыром, PS5, семья.

Сара без лишних слов протянула мне бокал вина, и я с благодарностью его приняла, первый глоток чуть успокоил нервы. Она

— Выглядит потрясающе, — сказала я искренне.

— Спасибо. Здесь хаос, но мы его любим, — она откинула волосы с лица, оставив на щеке белую полоску муки. — Цветочная лавка на этой неделе сплошное безумие. День благодарения, свадьбы, люди, которые спешат к Рождеству. Я встала в пять утра, чтобы собирать композиции.

— Похоже, ты была занята куда больше меня, — призналась я, ставя бокал, чтобы помочь чистить картошку на столешнице. — У меня с утра было несколько покупателей в последний момент, но в основном все старались купить книги до дождя. Даже не представляю, как ты справляешься и с цветочной лавкой, и с этим.

Сара улыбнулась, хоть в улыбке и проскользнула усталость.

— Помогает то, что все участвуют. Эндрю — молодец, а дети… — она пожала плечами с нежной усмешкой. — Ну, они стараются.

Мы засмеялись — тем тихим, легким смехом, с которого незаметно начинается дружба. Я расслабилась, втянулась в ритм рубки и чистки, звона посуды и гомона голосов на фоне.

— Дин говорил, ты печешь пироги, — заметила Сара спустя минуту, бросив на меня лукавый взгляд. — Вишневый, кажется? Сказал, что это лучший пирог, который он пробовал.

Щеки снова вспыхнули.

— Это он преувеличивает. Он был… нормальный. Чуть кисловатый.

Сара тихо рассмеялась и покачала головой.

— Ты плохо знаешь моего брата. Он не разбрасывается комплиментами. Если сказал, что лучший — значит, так и есть.

В ее тоне звучало нечто — и защита, и одобрение, — от чего я невольно улыбнулась, хотя сердце забилось чуть чаще. Я оглядела оживленную кухню, украшения, праздничные запахи. Все это так отличалось от тишины и одиночества моего дома, и в то же время не казалось чужим. В этом уютном хаосе было что-то такое, к чему я могла бы привыкнуть.

Входная дверь распахнулась, впуская порыв прохладного дневного воздуха, и с крыльца в дом ворвались голоса. Я вытерла руки о полотенце как раз в тот момент, когда в прихожую вошел Дин с высоким, элегантным мужчиной рядом. Семейное сходство читалось сразу — в линии рта, в осанке, только волосы у старшего были благородно седыми и аккуратно подстриженными, а глаза сверкали быстрым умом человека, который ничего не упускает.

— Прости за опоздание, — сказал Дин, пересек комнату в три легких шага. Он поцеловал меня — мягко, со вкусом холодного воздуха и кофе из аэропорта, и положил руку мне на поясницу. — Рейс задержали на час, а багаж пришлось ждать вечность.

Лицо Сары озарилось облегчением.

— Как поездка, папа?

— Бесконечная, — отозвался он с той сухой иронией, которая делает даже жалобы обаятельными. — Джентльмен рядом со мной считал подлокотник своей собственностью, а авиакомпания считает, что кофе — это слух, а не напиток. Но каждая минута была того стоила. — Он раскрыл объятия, и Сара сразу шагнула к нему.

Эндрю подошел пожать руку.

— Слышал, вы останетесь у нас до Рождества?

— Такой план, — ответил он, одобрительно сжав его ладонь. — Рождество во Флориде — это солнце, гольф-поло и надувные снеговики, которые сипят. Я предпочитаю настоящую ель и настоящую зиму.

Потом он повернулся ко мне, и взгляд его потеплел.

— А вы, должно быть, Эмбер. — Он произнес мое имя мягко, будто заранее его репетировал. — Очень рад познакомиться с женщиной, которая заставила моего сына купить костюм. — Его улыбка стала шире, когда я рассмеялась. — Говорят, вы держите книжный магазин. Постараюсь не утомить вас разговорами о детективах, которые я обожал в молодости.

— Переживу, — сказала я, чувствуя, как в груди растекается тепло. — И у меня уже готова стопка, чтобы соблазнить вас после ужина.

— Опасно, — сказал он, глаза засмеялись. — Вы мне уже нравитесь.

Прежде чем кто-то успел сказать еще хоть слово, вбежала Лана — за ней Джейкоб и Софи, и втроем они образовали радостный полукруг вокруг дедушки. Он поставил на скамью у двери небольшую кожаную сумку, с торжественностью расстегнул молнию и достал три свертка в папиросной бумаге.

— Для читательницы, — сказал он, вручая Лане тонкий пакет. Внутри оказалась красивая кожаная закладка с крошечным луком и стрелой, окрашенная в глубокий зеленый цвет. Лицо Ланы смягчилось от неожиданности. — Для инженера, — сказал он Джейкобу, который тут же разорвал бумагу и нашел внутри набор металлических головоломок в жестяной коробке. — И для художницы, — сказал он Софи, передавая ей дорожный набор акварели и блокнот из плотной бумаги, перевязанный веревкой.

— Дедушка, — выдохнула Софи. — Это идеально.

— Дедушка, — эхом повторил Джейкоб, уже пытаясь разобраться с головоломкой.

Лана подняла взгляд и встретилась глазами с дедушкой, и между ними проскользнуло что-то тихое и трепетное.

— Спасибо, — сказала она и спрятала закладку в карман, как маленький секрет.

— Ладно, — позвала Сара, хлопнув в ладоши. — Всем мыть руки. Мы готовы садиться.

Столовая сияла, как на открытке. По центру стола тянулась дорожка из мешковины и кружева, на ней — свечи и миниатюрные стеклянные тыквы из магазина Сары, каждая с веточкой эвкалипта и крошечными хризантемами. Возле полированных вилок ждали карточки с именами в форме листьев, а блюда представляли собой настоящий осенний парад: индейка с румяной корочкой и чудесным ароматом, соус, блестящий, как атлас, миски с воздушным картофельным пюре и морковью в кленовой глазури, зеленая фасоль с миндалем, сладкий картофель с маршмеллоу и клюквенный соус, дрожащий рубиновыми гранями в хрустальной вазе.

Мы расселись с тем хаосом, который бывает только в большой семье: скрип стульев, разворачивающиеся салфетки, кто-то просит соль, кто-то вспоминает, что масло осталось на кухне. Эндрю разлил вино. Лана попыталась стащить булочку до молитвы, и Софи шлепнула ее ложкой. Джейкоб спросил, будет ли молитва долгой.

Отец Дина поднялся во главе стола, положив кончики пальцев на спинку стула.

— У меня нет речи, — сказал он, что, конечно же, означало, что речь есть, — но я хочу сказать, что в этом непростом году я благодарен за то, что нахожусь за этим столом, который заставляет слово «дом» звучать как нечто реальное. Благодарен своей дочери и зятю за то, что распахнули двери, моему сыну, за то, что всегда там, где нужен, своим внукам, за то, что напоминают, как проста радость, и Эмбер — за то, что напомнила нам: всегда есть новые люди, за которых стоит быть благодарными. — Его взгляд нашел мой, и тепло разлилось под ребрами. — Аминь.

Мы хором ответили «аминь», и смех вспыхнул, пока ложки и половники отправлялись в путь. Тарелки наполнялись. Масло таяло на булочках. Первые вздохи удовольствия от вкусной еды взмывали в воздух, как благословение.

Я заранее предостерегла себя.

— Осторожно, — предупредила Сара, грозя

— Половину? — Дин приподнял бровь. — Никогда половину. Это была очень разумная треть. Спроси маму. Она вела учет.

Лана хихикнула и пододвинула миску с картофельным пюре к Дину.

— Хочешь моего, пап? Чтобы тетя Сара перестала тебя позорить перед твоей девушкой?

Дин сделал вид, что задумался.

— Нет, я просто потерплю позор. Это закаляет характер.

Джейкоб уставился на свою тарелку, потом на тарелку Софи.

— Почему у нее индейки больше, чем у меня?

— У нее столько же, — не поднимая глаз, ответила Софи.

— Нет.

— Джейкоб, — предупредила Сара, — не начинай за столом сравнительную науку о птицах. Если останешься голодным — возьмешь добавку.

Он просиял.

— Значит, сладкого картофеля можно сейчас?

— Индейка сейчас, — сказал Эндрю. — Сладкий картофель потом.

— Переговоры продолжаются, — проворчал Джейкоб, и за столом раздался смех.

Через лен и низкие цветы Дин поймал мой взгляд. Свет свечей золотил его скулы, смягчал шрам на брови, который я уже знала на ощупь. Он выглядел каким-то особенно спокойным — плечи расслаблены, рот тронут мягкой линией, человек, уверенно стоящий на своем домашнем пятачке. Он едва заметно наклонил голову. Жар поднялся к горлу, и я опустила глаза на тарелку, улыбаясь в бокал, как подросток.

— Ну что, Эмбер, — сказал отец Дина, когда первый наплыв раздачи блюд улегся, — твой книжный. Как прошел год в этом городке, который пахнет листьями и печеными сладостями?

— Лучше, чем я ожидала, — ответила я. — И труднее в тех местах, где не ждала. Дождь украл у меня покупателей на неделю. Хэллоуинская вечеринка спасла месяц. Людям нравится место, куда можно прийти и поговорить об историях. А мне нравится быть той, кто слушает.

— Малый бизнес — честная работа, — сказал он. — В конце дня можно посмотреть ему в глаза. Если когда-нибудь захочешь очень скучную беседу про таблицы и налоговые вычеты — я твой человек.

— Не испугай ее, — рассмеялась Сара. — Дай сперва доесть индейку.

— Я не пугаюсь, — сказала я, встретив его взгляд. — Помощь мне пригодится. Единственное, что страшнее пустого вторника, — это электронная таблица с формулой, которую писала не я.

— Значит, мы союзники, — произнес он и чуть приподнял бокал.

Разговор разошелся и переплелся, как это бывает за хорошими столами. Эндрю рассказывал, как из-за путаницы с доставкой у цветочного магазина оказался тротуар, заваленный эвкалиптом по щиколотку. Сара подтрунивала над Дином про ту историю, когда он пытался заплести Лане косы к школьной фотографии, и в итоге получилось три каната, борющихся за территорию. Дин возражал, что ребенок не сидел спокойно, а волосы отказывались сотрудничать. Лана объявила, что все будущие косы будет делать тетя Сара, а папе лучше оставаться при блинчиках. Джейкоб спросил, спасают ли пожарные когда-нибудь индеек. Софи пояснила, что индейки так не работают. Отец Дина вспомнил, как Дин пытался научить очень старую семейную собаку приносить определенные садовые инструменты, и та в знак протеста ушла на пенсию под обеденный стол.

Я смотрела на них с ощущением чуда, будто меня пригласили в историю, начавшуюся задолго до меня. Звон приборов, гул перепутанных голосов, легкий ритм людей, которые знают острые углы друг друга и все равно выбирают быть вместе. Каждые пару минут я искала глазами Дина и всякий раз находила, что он уже смотрит на меня. Это было похоже на тайный сигнал через стол, видимый только нам двоим.

Когда блюда почти опустели и из соусника выскребли последние следы подливки, Сара появилась с кофе и пирогами. Тыквенный, яблочный и один с пеканом — блестел, как темное стекло. Она шлепнула на кусок Джейкоба такую шапку взбитых сливок, что у того глаза стали круглыми, а потом выровняла облака на остальных тарелках, чтобы никто не мог заявить о несправедливости.

— Помните, как Дин попытался испечь пирог с пеканом и трижды включил пожарную сигнализацию, — сказала Сара, усаживаясь рядом со мной со своей порцией.

— В мое оправдание пеканы горят. Конструктивный просчет.

— В твое оправдание, — ответила Сара, — ты просто забыл, что в духовке стоит пирог, пока ремонтировал мусоропровод, который сломал тем же днем.

Отец Дина пригубил кофе, глаза лукаво блеснули.

— Зато мусоропровод заработал. Мы наградили его покупным пирогом и лекцией.

— Которую я до сих пор помню, — сказал Дин. — Никогда не оставляй без присмотра то, что любишь.

Тогда отец взглянул на меня — мягко, бережно. Моя вилка замерла на полпути ко рту. Я снова ощутила жар в горле и занялась взбитыми сливками, делая вид, что не понимаю.

После десерта дети потянулись в гостиную — их звали игра и тихое обещание пледов. Разговор стих, кофе остывал, свечи догорели ниже. Сара привалилась к плечу Эндрю с удовлетворенным вздохом. Отец Дина рассказал мне о первой книге, в которую влюбился: затертой детективной повести, принадлежавшей его отцу, — страницы смягчены временем и пальцами. Я рассказала ему о кухне моей бабушки и о том, что истории поднимаются от плиты так же верно, как пар.

Рука Дина нашла мое колено под столом. Его большой палец чертил спокойный круг по ткани платья. Тихо, ровно, уверенно. Я положила ладонь поверх его руки, не глядя, и почувствовала, как последний узел в душе развязался.

Дом и правда казался реальным местом. Он пах шалфеем, сахаром и кофе. Звучал детским смехом, добродушным возмущением сестры и папиными плохими шутками. Выглядел как мужчина напротив, у которого, казалось, никогда не заканчиваются способы выбирать меня.

Когда мы поднялись помогать с уборкой, Сара задержала меня за рукав. Ее улыбка была мягкой, усталой и… благодарной.

— Спасибо, что пришла, — сказала она просто, и у меня защипало глаза. — Он счастлив. Я вижу.

— Я тоже, — ответила я и поняла, что это правда.

На кухне мы складывали тарелки, пускали теплую воду, передавали друг другу посуду. Из дверного проема я видела Дина на ковре с Джейкобом — он показывал, как освободить металлическое кольцо из невозможной головоломки, смеялся легко, запрокинув голову. Лана сидела, свернувшись клубочком рядом с дедом; из книги, которую она настояла взять с собой, выглядывала новая закладка. Софи уже вывела на первой странице блокнота всплеск цвета — абстрактное буйство осени.

Я задержалась, сжав в руках полотенце, и позволила моменту осесть во мне. Он был не острым и не мимолетным, а медленным и ровным, как тепло, просачивающееся в кости. В комнате пахло корицей и мылом — тем запахом, который кажется домом, даже если ты годами его искала. За окнами уже стемнело, стекла ловили наши отражения и держали их, как память,

Когда Дин поднял голову, его взгляд нашел меня, будто ждал все это время. Он улыбнулся — неторопливо, устойчиво, уверенно. И когда я улыбнулась в ответ, по краям этой улыбки не дергалась больше тревога, не шептала паника. Была только тихая, теплая правда принадлежности.

Глава 23

Дин

Первый снег в этом сезоне выпал за ночь — совсем немного, тонкой пылью, что прилипла к крышам и сделала воздух острее. К полудню на тротуарах уже каша, но на кровлях по-прежнему лежала белая присыпка, будто город натянул на себя зимнее одеяло.

Главная улица была опоясана гирляндами и огнями. На фонарях висели венки, витрины сверкали еловыми ветками, алыми бантами и картонными Санта-Клаусами, которым, казалось, лет двадцать не меняют прописку. Люди в пальто и шарфах брели с пакетами, дыхание клубилось в холоде.

Рядом шел отец — руки в кожаных перчатках, шерстяное пальто застегнуто под горло. Для семидесяти он выглядел отлично: прямая спина, быстрый шаг, внимательные глаза. Человек, который всю жизнь принимал решения мгновенно и до сих пор держится так, будто мир ждет от него решительности. Он скользил взглядом по витринам.

— Ты в последнее время много улыбаешься, — сказал он тепло, но с прицелом, как будто передвинул по доске шахматную фигуру, чтобы посмотреть, как я отвечу. — Даже по утрам. Не помню, когда ты выглядел настолько счастливым.

Я пожал плечами, хотя улыбка все равно дернула уголок губ.

— Видимо, жизнь удалась.

— Жизнь или женщина?

Он знал. Конечно, знал.

Прежде чем я ответил, миссис Эванс из пекарни крикнула на ходу, прижимая к груди упакованные булки хлеба.

— Добрый день, Дин! Забегай потом — свежий имбирный пряник!

— Обязательно, — откликнулся я, подняв руку. Брови отца чуть взлетели с тихим развлечением. Маленький город: каждый разговор — общее достояние.

Мы дошли до угла, где рядом с красным котлом звенел колоколом «санта» из благотворительного фонда. Звук был веселый, настойчивый, отскакивал от кирпичных стен. Отец без промедления полез в карман, вынул свежую двадцатку и опустил ее внутрь, коротко кивнув.

— Всегда отдавай, когда можешь, — пробормотал он. — Жить легче, когда умеешь делиться.

Я посмотрел на него, горло перехватило, и мы пошли дальше.

Правда была в том, что я больше не мог держать это в себе.

— Ты прав, — признался я тихо. — Женщина. Эмбер.

Губы отца дрогнули.

— Продавщица книг.

— Ага. Продавщица книг. Женщина, из-за которой я забываю про копоть в легких и про шрамы, счет которым потерял много лет назад. Я был влюблен раньше или думал, что был, но это… Пап, это другое. Я без ума от нее. Это в костях — как будто, потеряй я ее, и больше никогда не согреюсь.

Он остановился прямо посреди улицы, где снежная пыль плавала в свете фонаря. В перчатке рука легла мне на плечо.

— Дин, я не видел тебя таким с тех пор, как родилась Лана. Счастливее, чем много лет, — его глаза смягчились, почти увлажнились. — Держись за это. Не дай страху отговорить тебя от того, что с самого начала кажется правильным.

Я сглотнул, чувствуя, как правда его слов ударяет вглубь. Снежинки таяли на коже, и я думал только о смехе Эмбер, о ее улыбке, когда она уверена, что на нее не смотрят, о том, как естественно она легла в семейную картину на День благодарения, будто всегда была в ней.

— Да, — хрипло сказал я. — Это я не отпущу.

Ювелирный магазин был теплым, тихим и сияющим, другой мир по сравнению с уличной суетой. У стекол чуть запотели углы — от контраста холода и ламп под потолком. В воздухе смешивались легкий металлический привкус начищенного серебра и сладкая нота мастики для дерева. Вдоль тянулись стеклянные прилавки, на бархатных подложках рядами лежали сокровища: браслеты, мерцавшие, как пойманный лунный свет, ожерелья, ловившие и разбрызгивавшие блики, кольца, скромно поблескивающие в ровных рядах.

Отец двигался целеустремленно, подошел к боковой витрине. Перчаткой легко постучал по стеклу, взгляд упал на лоток с тонкими браслетами.

— Что берешь? — спросил я, оглядываясь.

— Софи и Лане, — тихо ответил он. — Они уже девушки, но еще не взрослые. Что-то нежное, но не чрезмерное.

Ювелир с быстрыми руками и отточенной улыбкой выложила поднос. Среди выбора выделялись два серебряных браслета: тонкие, легкие, с крошечными подвесками-бабочками, не больше ногтя. Один покрыт бледно-голубой эмалью, другой — мягкой лавандовой.

Отец посмотрел на них и кивнул.

— Да. Эти подойдут.

Я представил улыбку Ланы, как она попытается держаться ровно и не выдержит, и Софи, как проведет ладонью по волосам, делая вид, что ей все равно, хотя ей очень даже не все равно. Отец прав. Идеально.

Пока он договаривался об упаковке, меня потянуло к другой витрине. Здесь висели простые, изящные вещи — цепочки, как из пряжи света, подвески в форме сердечек, звезд, кругов. Глаза зацепились за один и не отлипали: цепочка из белого золота со снежинкой — нежной и острой одновременно, с крохотными искрами по краям.

Мысль была только об одной женщине: об Эмбер.

Я уже видел, как она лежит у нее на коже, как пальцы машинально касаются подвески, пока она читает. Она, наверное, смутится, развернув коробочку, тихо засмеется, скажет, что это слишком. Но будет носить. Год за годом — будет носить. И я буду знать, что часть меня с ней.

— Можно посмотреть? — спросил я.

Ювелир положила подвеску на мою ладонь. Она была прохладной и яркой, рассыпала свет, как иней на стекле. Чувствовалось — мое. Вживую еще красивее.

— Беру, — сказал я.

Отец обернулся от стойки, где браслеты уже заворачивали в белую бумагу и перевязывали веревкой. Приподнял бровь.

— Никогда не думал, что ты так беззаботно относишься к деньгам, сын.

Я улыбнулся, вытаскивая карту.

— Помнишь, когда мама была жива, ты купил ей тот безумно дорогой аксессуар? Я сказал тебе то же самое.

Он тоже улыбнулся и коротко рассмеялся, голос стал мягче.

— Помню.

Я встретил его взгляд, сжал пальцы вокруг маленькой бархатной коробочки, которую протянул ювелир.

— Хорошо, потому что я помню твой ответ, как вчера. Ты сказал: никогда не жалей денег на женщину, которая приносит тебе радость.

На миг блеск серебра и камней вокруг нас расплылся. Остались только мы с отцом и тяжесть чувства, четко и остро лежащего в груди.

— Значит, эта твоя Эмбер, — произнес отец с тихой гордостью, — действительно особенная.

— Да, — признался я, и горло снова сжало. — Больше, чем я могу сказать.

И когда я убрал

Мы вышли обратно в холод, и отец сунул маленькую бархатную коробочку в карман пальто. Снова закружились ленивые, медленные снежинки, цепляясь за темную ткань его рукава. Воздух щипал остро и чисто, так только в декабре бывает.

— Раз уж об Эмбер, — сказал он, натягивая перчатки, — не навестить ли ее? Вдруг захочет позавтракать с нами в городе?

Я фыркнул, наблюдая, как пар изо рта растворяется в морозе.

— Можно, но вряд ли у нее найдется время. Эта неделя у нее сумасшедшая. Рождественские покупатели наваливаются. Знаешь, как это — к праздникам все вдруг вспоминают, что близкие у них читают.

Он усмехнулся.

— Тем интереснее проверить.

Окна книжного светились теплым светом на фоне серой улицы, стекла изнутри подернулись легким туманом. Внутри все кипело. У каждого угла — люди: пальто с пылью снега, руки с книгами и сувенирами. Украшения превращали магазин не просто в лавку, а в кусочек самого Рождества.

Эмбер разошлась не на шутку. Вход и полки обрамляли гирлянды из сосны и остролиста, между веток подмигивали крошечные золотые огоньки. Над выкладками висели снежинки на нитях, покачиваясь, пока покупатели проходили мимо. У дальней стены царила елка — высокая, пышная, в красных и золотых лентах, со стеклянными шарами, ловящими свет. Я знал эту елку. Я установил ее для нее на прошлой неделе, сражаясь с этой чертовой подставкой, пока она дразнила меня тем, что я похож на Кларка Гризволда. Теперь елка стояла гордо, как на открытке.

И вот она за стойкой, щеки розовые от тепла, волосы выбились, пока она пробивала очередную покупку. Светилась в круговерти клиентов, с той самой улыбкой, от которой у меня с первого дня перехватывало дыхание.

— Уютная маленькая империя у нее, — одобрительно пробормотал отец рядом.

Я не успел ответить, как в кадр влетела Кэрол, нагруженная книгами. Ну конечно, она здесь. У этой женщины радар на свежие поставки.

— Мэттью Беннетт, — воскликнула она, ее голос прорезал шум, как гудок. — Да чтоб меня — не знала, что ты еще жив.

Отец моргнул, потом рассмеялся так, что на нас обернулась половина зала.

— Кэрол Уитмор. Жив, здоров и, по-видимому, достаточно удачлив, чтобы пережить трех твоих мужей.

Глаза у нее сузились, но губы подрагивали, сдерживая улыбку.

— Двух, благодарю. И один не считается — это было в Вегасе.

— Снимаю шляпу.

Я провел ладонью по лицу. Боже.

— И что тебя сюда привело? — прищурилась Кэрол, идеально подведенная бровь взлетела.

— Хожу по магазинам с сыном, — безупречно ответил отец. — И подумываю о завтраке. Присоединишься?

Я едва не поперхнулся.

— Что?

По ту сторону стойки Эмбер застыла на полуслове — посылка в руках, глаза округлились и метнулись ко мне. По лицу было видно — ее ошарашило не меньше моего.

Кэрол не моргнула.

— Какой ты прямолинейный, Мэтт. Завтрак, говоришь? Ты угощаешь или мне прихватить кошелек?

Отец слегка наклонил голову, невозмутимо.

— И в голову бы не пришло заставить даму платить. Даже ту, что терроризирует каждого продавца в этом городе.

Эмбер сдавленно рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

Кэрол ухмыльнулась так, словно только что выиграла приз.

— Ну ладно. Но только потому, что я пропустила тост утром. — Она с неожиданной скоростью собрала книги и обернулась к Эмбер: — Запиши это на мой счет, милая. Я оплачу позже.

— Никаких «позже», — сказал отец, уже вытаскивая кошелек. — Это мой подарок тебе. Слишком много лет прошло, старая подруга.

— Э-э-э, пап?

Я стоял и смотрел им вслед, пока они вместе направлялись к двери. Эмбер подошла ко мне поближе, уголки ее губ подрагивали.

— Твой отец только что пригласил Кэрол на завтрак? — прошептала она.

— Похоже, да.

— И она согласилась?

— Похоже, да.

Эмбер прыснула и покачала головой, глаза смеялись.

— О, Дин. Это либо начало дружбы… либо апокалипсис.

— Я склоняюсь к апокалипсису, — пробормотал я, но не смог удержать улыбку, рвущуюся на губы.

Мы стояли рядом, глядя, как за стеклянной дверью кружится снег, пока наши старики, Боже, помилуй нас обоих, уходили куда-то вдаль по улице.

И впервые за долгое время я не знал, что делать — смеяться, молиться или паниковать.

Я покачал головой, все еще уставившись на дверь, будто она вот-вот распахнется и отец одумается.

— Не могу поверить, что мой собственный отец бросил меня ради какой-то женщины, — пробормотал я.

Эмбер тихо засмеялась — тот самый низкий, мелодичный смех, который с первого дня сводил меня с ума. Она приподнялась на носки, коснулась губами моих губ, и прежде чем я успел поймать этот поцелуй, водрузила мне на голову нелепую красную шапку Санты.

— Все в порядке, — поддразнила она, поправляя шапку так, чтобы белый помпон повис ровно между моими глазами. — Можешь остаться здесь и помочь мне сегодня.

Я приподнял бровь.

— А что я получу взамен?

Ее глаза блеснули, она наклонилась ближе, губы едва коснулись моего уха, и голос стал шепотом только для меня.

— Под этим платьем на мне то самое красное белье, которое ты так любишь… и перерыв у меня через час.

Жар вспыхнул внутри, как первый рывок пламени, когда загорается спичка. Я ухмыльнулся, притянул ее обратно к себе и поцеловал так, чтобы на вкус почувствовать обещание, спрятанное в ее словах.

Суета книжного магазина растворилась на заднем плане, огни на елке мерцали вокруг нас, как искры, и впервые за долгие годы мне не хотелось ничего большего.

Эмбер. Рождество. Дом.

Этого было достаточно.

✨ Конец ✨

Перевод выполнил ТГ — @Risha_Book