Игра в измену

Глава 1. Хороший пёсик

Мари Соль

Игра в измену

«Моя идеальная жизнь», — наверное, так бы я могла назвать книгу, которую писала бы от первого лица. Что ещё пожелать? У меня есть всё, о чём только может мечтать женщина в сорок лет.

Есть трое детей. Причём, вторые двое появились совершенно не запланировано. Мне было уже 33 года, и я собиралась родить одного. А получилось сразу двое! Иван да Марья. Такие хулиганы.

Не в пример им, наш старшенький, Макс, очень толковый и серьёзный парень. Иногда такое выдаст, что я себя ощущаю подростком!

Обожаемый муж. С которым мы вместе уже страшно сказать, сколько лет. Мне было 23, а ему 28, когда мы познакомились. Тогда ещё он был архитектором, а я только недавно окончила ВУЗ и работала в туристическом агентстве.

Теперь он — владелец строительной фирмы «Фундамент». Индивидуально-жилищное строительство, дома под ключ. Причём, не просто дома, а элитные! К слову, забавно, что наш собственный дом построил не он. Точнее, не его компания. Мы купили его уже готовым.

Это и к лучшему, если честно. Так, Димка может всё время восклицать, когда что-то ломается:

— Ну, кто так строит? Руки бы поотрывать!

Конечно, его занятость иногда просто бесит меня. Ну, а как иначе? У них проект за проектом. Курировать каждый — это непростая задача. И делегировать полномочия он не умеет. Лучше будет посыпать голову пеплом себе, чем кому бы то ни было.

Впрочем, с недавних пор и у меня есть свой маленький бизнес. Хотя, бизнесом трудно назвать то, чем я занимаюсь. Это скорее хобби, которое мне удалось монетизировать!

Всё началось с посещения Бали, путёвку на который Димка мне подарил в честь нашей первой годовщины. Там я и увлеклась медитативными практиками. Пронесла это увлечение через всю последующую жизнь. Немного отошла от него, когда родила. А потом опять вернулась к любимой йоге и медитации.

Организовала кружок по интересам с девчонками. Затем этот круг расширялся за счёт приглашения новеньких. И пришлось арендовать помещение. А теперь уже целая студия йоги «Поток» ждёт гостей.

Вот как раз по этому поводу я и возвращаюсь преждевременно. Хотя изначально поехала к маме на все выходные! Ребят отвезти и самой погостить. Сестру не видела с нового года! Но куда там…

У нас же сейчас ремонт. Открываем новый зал, модернизируем старый. Решили окна сделать во всю стену. Так как снаружи у нас небольшой садик. И там, в летнее время, можно отдохнуть после занятий. Вообще, я планирую открыть ещё что-то, вроде кафе полезных лакомств. Всякие коктейли, фруктовые десерты и йогурты. Найти бы поставщиков…

Ну, так вот! Звонит мне наш менеджер уже вчера вечером. И говорит, что окна по размеру не подходят, а витражи в них сделали ногами кверху. В общем, всё куда зря. Шкаф привезли, но в нём, вместо шкафчиков, полочки.

У меня просто голова идёт кругом! Теперь я понимаю Димку. Тут один зал чего стоит обустроить, а он строит дома…

Честно сказать, я рассчитываю ещё и на маленький бонус от мужа. Он-то один! Не смог поехать с нами к тёще. У него сдача проекта в понедельник. Знаю, что будет трудиться все выходные в своём кабинете. Так что спешу его порадовать и сделать сюрприз.

По дороге домой покупаю вино и закуски. Сыр, красную рыбу, мидии в соусе. Может он отвлечься на пару часов перед сном, чтобы побыть со мной наедине? В коем-то веке, одни дома!

Я мечтательно улыбаюсь, уже подъезжая к дому. Открываю ворота, высунув руку наружу и набрав код. Машина мужа стоит под навесом. Свет горит на первом этаже, в гостиной. Странно, что не в его кабинете. Решил устроить перерыв?

Вынимаю пакеты. Проследив, как щёлкнет воротная створка, иду в направлении дома. У нас тут небольшой цветник. Недавно разбила! Увлеклась фэн-шуем, заказала камни специальные, чтобы выкладывать ими дорожки. Ещё хочу пару таких увесистых валунов заказать, чтобы было как в настоящем японском садике…

Кто бы мне сказал, когда мы начали встречаться с Димкой, что я буду жить за городом, рассекать на авто, стану владелицей студии йоги, а ещё обзаведусь собственной домработницей.

Нет, Людмила не просто домработница! Она — мой клад. Моё сокровище. Я бы сказала, что она уже — член нашей семьи. Полноценный её член.

Ведь действительно. Когда я родила близнецов, то я просто с ума сходила! Димка как раз поднимал фирму, я одна. Сначала мы вызвали маму сюда. Но это был просто ад…

Эти вечные мамины слежки, её попытки переделать всё под себя.

— Аня, а ты знаешь, что твой муж каждый вечер пьёт? Ну, и что, что бокал! Да ведь это же пьянство!

— Аня, тебе не кажется, что Дима слишком много курит? Сколько он выкуривает в день сигарет?

Дело в том, что у мамы свой взгляд на мужской идеал. И, судя по всему, мой Димка далёк от этого иллюзорного идеала мужчины. Нет, они не ругались! Просто Димка её избегал, а мама обижалась. А я вечно ощущала себя виноватой между ними.

А когда появилась Людмила, то все вопросы решились сами собой. Выбирала её я сама. В том числе и по внешности. Я не хотела, чтобы домработница потом стала любовницей моего мужа. Как это обычно бывает в романах и фильмах.

Люда не красавица, и это ещё мягко сказано. Но она — человек широчайшей души! Причём, и в прямом, и в переносном смысле слова. Весит она раза в два больше, чем я. Правда, я похудела в последнее время…

Людочка старше. Ей сорок восемь. Как-то не сложилась у неё судьба. Тем горше за неё, и тем она ближе душой к нам. Всецело!

Если подумать, то просто с ума сойти можно. Да ведь Люда куда лучше знает детей, чем даже бабушка, и уж подавно — родная тётка. Близнецов она нянчила, кормила их из соски, вставала к ним по ночам, когда резались зубки. Ванюша с Маняшей души в ней не чают! Как и она в них.

Так что мне несказанно повезло! Сегодня, кстати, у неё выходной. Так что мы будем одни. Абсолютно…

Я толкаю бедром входную дверь. На пороге разуваюсь на ощупь. С пакетами в руках и сумочкой через плечо прохожу вглубь нашего дома. У нас три этажа. Первый

Хочу прокричать, что я дома. Но крик застревает в горле…

Я стою на пороге гостиной. От коридора её отделяет круглая арка из дерева. Внутри диван, большой кинотеатр и столик. Ковёр из искусственного меха вторит общему стилю.

Я — не сторонник ношения натуральных мехов. А точнее, категорически отрицаю это! Зачем? Если в наше время есть вполне доступная и красивая альтернатива — экомех.

Вот из него и сделан наш ковёр. Светло-коричневый. Такой же, как шерсть у джек-рассела, нашей собаки.

Вот только сейчас на ковре не пёс стоит на четвереньках. И держит во рту свою игровую палку…

Почти полностью голый, в одних боксерах, на четвереньках стоит посреди ковра мой Димка. В зубах он сжимает собачью резиновую кость… Нет, это точно она! Та самая, которую дети бросают Шустрику, а он бежит за ней вприпрыжку, чтобы найти и вернуть…

Ну, так вот! Он держит её и рычит, как собака. И всё бы ничего! Я бы даже сказала, что будь он один, я бы отвернулась. Мало ли кто как снимает стресс, накопленный долгой и тяжёлой неделей?

Но всё дело в том, что на нём, оседлав, сидит наша домработница, Люда. Она тоже полуголая. Ведь костюм горничной, который ей, безусловно, мал, вряд ли можно считать одеждой. Он так и впивается в её аппетитные бока. Груди так и подавно вываливаются наружу! Ляжки так плотно обхватили бока моего ненаглядного. А в левой руке она держит…

О, господи, что это? Кнут? Плётка? Ремень?

— А, ну! Пошёл! — покрикивает не своим голосом на моего мужа, и хлещет его этой плёткой по заднице.

Тот поскуливает. То ли притворно, то ли ему, правда, больно?

— Плохой пёсик! Плохой! Будешь наказан! Ты понял? Будешь наказан! — и ещё один удар предвещает новый скулёж, производимый стоящим на четвереньках Димой.

От всей этой сцены я никак не могу оторвать глаз. Хотя стоило бы! Наоборот, ещё внимательнее щурюсь и жалею, что не надела очки.

Наверняка, всё это имеет какое-то логическое объяснение? Иначе и быть не может!

— А ну-ка, ложись на спинку, гадкий пёсик! И покажи мамочке, как ты виноват! — пригвождает очередным ударом плётки Людмила моего… я не знаю, могу ли я так называть его? Мужа.

Тот, заскулив так жалобно и взаправдашне, и получив свободу от сжимающих пут, ложится на спину. И дрыгает… Э… Лапками? Или всё же ногами?

А Людмила между тем, встав над ним во весь рост, продолжает хлестать. А затем опускается на колени, опоясав ими тело дрожащего под ней, не то человека, не то пса…

— А ну-ка, покажи мне, как ты виноват! А ну, полижи! — приговаривает Люда, медленно двигаясь всё выше и выше к нему. Пока её… юбочка «горничной» не заслоняет лицо трепещущего под ней в нетерпении Дмитрия.

Я вижу летящую в сторону кость, которой игрался наш пёс Шустрик. Она катится по полу, и достигает места, где я стою.

Раздаётся характерный звук. Как будто кто-то с наслаждением чавкает…

Я всё смотрю на лежащую у моих ног собачью игрушку. Она из резины, кажется? По виду похожа.

Вспоминаю, как я покупала её для Шустрика, нашего пса. Он тогда был совсем ещё крохой, щенком. Такой забавный, игривый. И Машка с Иваном постоянно дрались за возможность потискать его…

— Оооо! — слышу женское, — Даааа! Хороший пёсик! Послушный пёсик! Мамочка очень довольна!

Хочу поднять глаза, чтобы узреть эту сцену. Но не могу! Понимаю, что увижу. Его, лежащего на спине. С лицом, скрытым под юбочкой горничной.

Её, в этом жутком и тесном костюме, с запрокинутой вверх головой, и раздвинутыми ляжками…

«Господи», — думаю я. И оседаю на пол. Пакеты шуршат. Я оставляю их на полу, а сама беру в руки кость. Брезгливо так…

«Надо будет Шустрику новую купить», — думаю в какой-то прострации. А ещё надо будет купить новый ковёр. И новый диван. Да и всё обновить в этой комнате.

Эти двое так увлеклись, что не видят меня, и не слышат. А я иду на кухню. Наливаю себе воды из графина. И жадно пью.

Глаза бы себе выцарапать! А ещё лучше, головой об стену. Чтобы забыть, всё, что только что увидела…

Спустя, наверное, минут двадцать, а может быть, и сорок. На кухню вбегает мой муж. Вид у него, мягко говоря «уставший». Но какой-то… Не знаю даже! Пресыщенный что ли?

Причёска всклокочена, как будто его таскали за волосы. Рот красный, а лоб влажный от пота. Не хочу думать, от чего ещё он может быть влажным…

Он так и остался в трусах. Кое-где на теле ещё виднеются красные отметины, оставленные плёткой.

Сначала он как будто не замечает меня. Я, наверное, слилась с интерьером в своём платье льняном?

— Как ты, любимый? — говорю, когда он, открыв холодильник, ищет, чем бы поживиться.

Медленно, как будто боясь убедиться в том, что я тут, он выглядывает из-за дверцы холодильника.

— Привет! — говорю, столкнувшись с ним взглядом, — Хороший пёсик! К ноге!

Произнеся это, я даже причмокиваю губами, как обычно делают, когда подзывают собак.

Димка сглатывает, и бутылочка пива, которую он достал, выпадает из пальцев на кухонный пол. А пол-то у нас на кухне плиточный! Так что она разбивается вдребезги. И пиво с шипением разливается лужей у его босых ног.

— Дмитрий Александрович, вы что-то разбили? — слышу голос Людмилы.

А вот и она сама, раскрасавица! Всё в том же наряде, который, странно, что не порвался по швам…

— Ой, — застывает она на пороге кухни и хватается за горло, — А-анна Аркадии-евна…

Я вздыхаю:

— Не знала, Людмил, что ты ещё и кинолог? Ну, и как? — я киваю на мужа, у которого явный стояк, — Поддаётся дрессуре?

А затем, насладившись безумством в глазах у обоих, полная достоинства встаю и выхожу в коридор.

Глава 2. Запах Люси

Я с трудом успеваю дойти до туалета и закрыться там. Меня рвёт! Буквально выворачивает наизнанку всем съеденным накануне у мамы.

«Ну, и ладно», — думаю я. Зато не потолстею. А то у мамы, как обычно: блинчики, печенье, жареная картошка со сметаной.

Рвёт меня долго и основательно. Я сижу на полу, возле унитаза. Отрываю клочок бумаги в розовый цветочек и вытираю рот.

Димка бьётся снаружи:

— Аня! Анюта! Открой! Я сейчас всё объясню!

«Скажи

И он говорит:

— Это не то, что ты думаешь!

Я смеюсь в голос. Кричу и смеюсь одновременно. А затем нажимаю на слив.

Когда дверь открывается, он ещё там. И всё в тех же трусах. Не удосужился даже одеться. Правда, стояк уже не такой очевидный. Интересно, не приди я сейчас, и что было бы дальше у них по сценарию? Секс классический? Или в позе «доги-стайл»? И кто кого, интересно…

— О, боже, — кривлюсь в его сторону.

Мой муж. Мой всегда щепетильный, придирчивый Димка. Который не то, что чужую п… Он даже есть чужой ложкой не станет!

Всегда одетый с иголочки, так, что и не придерешься. Никогда не позволявший в свой адрес даже слова дурного сказать. В их семье главным был свёкор. У Димки два брата. И все воспитаны именно так. С почтением к старшим, с уважением к женщинам и особенно сильным — к себе.

Но то, что я только что увидела… Это был другой человек! Мой Димка ни за что не позволил бы так с собой обращаться.

Мне даже как-то обидно, что ли? Будь у них обычный, нормальный секс, где он сверху. Ну, как обычно бывало у нас… Я бы, наверное, расстроилась тоже. Но мне было бы не так гадко, что ли? Я сама себя не пойму сейчас!

В нашу спальню он приходит уже одетый в домашние брюки и футболку. Привычный образ теперь так конфликтует с увиденным ранее.

— Ань! Дай я всё объясню? — произносит.

— Она ещё здесь? — говорю в сторону двери.

Димка чешет затылок:

— Ань… Люда, она… Она не виновата! Это всё я. Я её склонил к этому…

Я выставляю руки перед собой и вся трясусь:

— Я не хочу даже слышать, кто и кого, и к чему… Избавь меня от подробностей, умоляю! Я итак слишком много видела!

— Ань, — выдыхает болезненно, — Анечка, Анют…

— Не называй меня так, — отрицаю.

Думаю, с чего бы начать. В любом случае, нам нужно развестись. Это даже не обсуждается. А эту дрянь выгоню! Пусть ищет другую работу. И других мужей вынуждает… лизать.

«Господи», — меня опять передёргивает от отвращения. Наверное, я ещё долго не смогу это развидеть.

Димка, вопреки моему нежеланию слушать, закрывает дверь нашей спальни. Прислоняется к ней, закрывая собою замок. Он высокий и стройный. Не толстый, не худой. И всего в нём в меру. И роста, и веса. Красавцем я бы его не назвала. Но ведь не в красоте дело? К тому же, мужчинам простительно.

Высокий лоб — признак большого ума. Нос «ястребиный», чуть загнутый. Уши забавные, чуть оттопыренные. Такие же точно у Макса…

— Анют, ты пойми, что всё это игра, — он разводит руками.

Я замираю, перестав мерить спальню шагами:

— Игра? Ты о чём?

— Ну…, - он чешет висок, — Ань! Понимаешь… Вот это… Ну, то, что ты видела. Я как бы к этому тяготею.

Я отступаю:

— С каких это пор?

Димка выглядит смущённым. Он даже покраснел и глаза опустил. Ну, точно, как Макс, старший сын, когда я однажды застукала его за этим делом… Ну, когда он, скажем так, совершал подробное знакомство со своей анатомией.

— Давно, ещё… до тебя.

Я так молча и сажусь на край кровати. Сглатываю, даже не в силах ответить.

— Просто я…, - продолжает Димка, — Я не решался тебе об этом сказать. Ну, много раз пытался, понимаешь? Ну, как об этом расскажешь? Я боялся, стыдился… не знаю! Просто потом… я тебя полюбил. И мне стало всё равно, как это будет. Я люблю секс! С тобой. Всё, что мы делаем, Ань, всё это мне нравилось и возбуждало. Но вот это…, - он кивает себе за плечо.

Где-то там стоит Люда. Интересно, что она думает сейчас? Понимает ли она, что натворила?

— Я, — Димка опять осекается, смотрит в сторону, — Мне это нужно, пойми.

Я вспоминаю сериал «Отчаянные домохозяйки». Давно смотрела. Там была такая героиня, одна из подруг. Бри, кажется? Педантичная до невозможности. Она мне восковую куклу напоминала. А потом выяснилось, что её муж захаживал к местной проститутке и там осуществлял свои садо-мазо фантазии.

— Господи, — я закрываю глаза и сверху ладонями, чтобы не видеть его даже сквозь закрытые веки. Но вижу! Отчётливо вижу всё. И его. И её. И даже эту проклятую кость, им облизанную после Шустрика.

«Ведь я же не Бри», — с грустью думаю про себя. Я всегда насмехалась над этой героиней сериала. Думала — ну как от такой не загулять? Она же сексом, наверное, даже в этом накрахмаленном платье занимается?

Но ведь я не такая! Я же не Бри! Я всегда уступала во всём. Хочешь оральный секс? Пожалуйста! Анальный? Ради бога! Сбоку, спереди, сзади, по-всякому. Я готова на всё…

«А на всё ли?», — тут же парирует мозг. Нет! Вот на то, что я видела, я не готова.

Как будто услышав меня, Димка говорит:

— Ань, ты пойми, я ведь не мог тебя вот также… Я слишком тебя люблю и уважаю. Ты же мать моих детей! Я не мог! Так унижаться перед тобой.

Он усмехается собственной фразе.

— А перед прислугой запросто? — бросаю брезгливо.

Хотя никогда не позволяла себе называть Людмилу прислугой. Мне даже одно это слово казалось оскорбительным. А теперь?

— И как долго это у вас… с ней?

Он тянет воздух в себя:

— Ну… в общей сложности год.

«Год», — потрясённо думаю я. Сколько же раз они за год могли вот это проделывать? У меня под носом! Прямо в нашем доме. А где ещё? Возможно, на кухне? Или прямо здесь, в нашей постели?

Я опускаю лицо в ладони, но не плачу. Слёз нет. Есть только немое отупение. И абсолютное нежелание принять эту ситуацию. Как это называется в психологии? Когнитивный диссонанс. Раздвоение действительности. Одна часть которой просто не укладывается в рамки твоего мировоззрения. Ты пытаешься её туда впихнуть, а она — ни в какую.

— Анечка, — Димка подходит и опускается на колени возле меня.

Его руки, такие нежные, тёплые, обнимают мои щиколотки. Он прижимается лбом к моему:

— Анечка, Нюсь? Ну, прости! Я не мог, Ань. Я не мог, я боялся. Я не хотел, чтобы так, — шепчет Димка.

А я чувствую запах… Такой отчётливый запах! Запах Люси на нём.

Отстраняюсь с брезгливым выражением на лице, убираю ладони. Отпихиваю его. И ощущаю, что меня вот-вот снова вырвет.

— Что? — непонимающе смотрит он.

Я встаю:

— Ты

Завершить у меня не хватает сил. Я выхожу из нашей спальни. Может ли она теперь называться нашей? Не знаю! Я ничего не знаю. И знать не хочу.

Вот выйду сейчас, сяду в машину. И поеду, куда глаза глядят. И поминай, как звали…

Но зря я надеялась, что это конец моим злоключениям. Ведь в коридоре дежурит она… Моя домработница. Люда.

Глава 3. Это не измена

Я беру себя в руки. Надеваю на лицо выражение полнейшего безразличия. Хотя сердце так и скачет в груди.

Вспоминается разом всё! И то, как она кормила с ложечки Машеньку с Ваней. И то, как взяла на себя всю заботу о них, когда я простудилась. И то, как утешала меня, когда Ванька случайно дал мне пощёчину. Он не хотел. Просто так получилось…

— Расчёт ты получишь на карту! Вещи твои я сложу и отправлю курьером, — бросаю, идя мимо неё в гостиную.

Пакетов там нет. Люда уже, как это бывает обычно, отнесла их на кухню и расставила всё по местам.

Помню, как мы могли с ней часами болтать обо всём. О мужчинах, преимущественно! Она рассказывала мне, как ей не повезло с первым мужем. Он пил. Она сделала аборт от него, а потом не смогла родить.

Люда и в молодости была крупной девушкой. Такой, крестьянской наружности, я бы сказала. Она показывала мне свои фото. И моё сравнение её с Ноной Мордюковой очень ей польстило.

— Анна Аркадьевна, — тихо произносит она, — Аня?

У нас как-то сразу сложилось так, что она называет меня на «вы», а я её на «ты». Хотя и разница в возрасте. Но Люда сразу узаконила этот факт, как нечто обязательное. Мне поначалу было некомфортно это, а потом я привыкла.

— Я тебе всё сказала! — роняю холодно.

На ковре в гостиной до сих пор примят ворс в том месте, где они делали это. Я невольно опять вспоминаю эту сцену…

Люда! Тёплая, добрая, такая родная, своя.

Помню, как трудно мне давались первые наши попытки сотрудничать. Как я не решалась доверить ей своих детей. Самое дорогое, что у меня есть.

Но она своим опытом, своей безвозмездной любовью к моим близнецам, доказала обратное. Я однажды доверилась ей, впустила в свой дом, в свою жизнь. Напрасно!

— Аня? — стоит она в дверях. Уже джинсы надела. И рубашку свободную.

Но образ её в этом дурацком тесном переднике горничной, так и стоит перед мысленным взором. Теперь навсегда! Не стереть, ни словами, ни поступками…

— Как? Ты ещё здесь? — делаю притворно удивлённые глаза.

Люда, при всей своей крупногабаритности, никогда не проявляла жёсткость характера. Ни разу не кричала на детей! Умудряясь как-то иначе им внушить, что можно делать, а чего нельзя. Я по-хорошему, даже немного завидовала её умению. Я в то же время, сожалела, что ей судьба не дала своих.

А сейчас… Её массивный подбородок дрожит. Отчего и вся шея трясётся. Брови «домиком», нос покраснел.

— Умоляю, прости! — причитает она, — Я не знаю, как… что… Я не знаю! Я так виновата. Я не должна была, просто…

— Скажи, он тебя заставлял? — решаю я дать ей шанс оправдаться.

Пускай скажет, что он её вынудил к этому. Не знаю! Шантажировал чем-нибудь. Хотя, в подобное сложно поверить. Но Люда… Ведь это же Люда! Ведь не могла же она добровольно пойти на такое?

— Н-нет, — отрицает, — Просто я… Я помогала ему.

Я прекращаю дышать:

— Помогала? То есть вот это, — вожу я пальцем по очертаниям ковра, — Ты называешь помощью?

Слеза соскальзывает на щёку, и Люда её вытирает. При мне она редко плакала. Лишь однажды, когда Машенька нарисовала семью в своём детском альбоме. Там были я, Димка, Максим, Ванечка. Шустрик, само собой.

— А это кто? — указала я на фигуру.

— Это Люси, — проговорила Маняша и пожирнее обвела физиономию Люды на рисунке.

«Она ведь целовала моих детей, обнимала их, трогала», — в исступлении думаю я. И как она могла это делать, параллельно думая о том, что спит с их отцом? Уж не хотела ли она, как это случается в триллерах голливудских, занять моё место?

— Он любит вас, Анечка, — шепчет она, прикрывая ладонью скривившийся рот, — Он очень вас любит.

— Заметно, — киваю с усмешкой.

— Вы не понимаете! — порывисто ступает она ко мне навстречу. Но, увидев мой взгляд, остаётся стоять, — Он просто… Не мог…

— Ты повторяешь его же слова! — тычу в неё пальцем, — Вы два сапога пара! Вы пара, точно! Вот и живите вместе. Пожалуйста! Только не здесь, не в этом доме. В этом доме ноги твоей больше не будет, ты поняла меня?

Люда не рыдает, не умоляет меня. Но её скорбный вид… Как ножом по сердцу.

Ведь я же рассказывала ей свои тайны. Даже жаловалась на Димку, что он не воспринимает всерьёз моё увлечение йогой. И то, как я хочу ему доказать, что это хобби чего-то стоит.

И то, как мне его не хватает порой, когда он подолгу работает в офисе, или в своём кабинете. А хочется просто лечь на диван, как раньше. И уставиться в телевизор, в какой-нибудь тупой фильм, чтобы не думать ни о чём, а просто лежать и наслаждаться ничегонеделанием.

Я любила её! Боже мой. Как сестру. Как подругу. И я не знаю сейчас, кого из них двоих мне больнее терять. Его, или Люду.

— Если ты надеешься разжалобить меня своими слезами, то зря! — говорю.

Она шумно дышит:

— Я так виновата.

— Признание вины ничего не меняет, — бросаю.

— Только его… Вы простите его! — просит Люда.

— Ну, надо же! Какая забота, — смеюсь, — И как тебя в голове всё это умещается, а? Объясни мне! Ты, — надвигаюсь я на неё, — Глядя мне в глаза, врала, трахаясь здесь с моим мужем?!

И хотя я на голову ниже её, и меньше на несколько размеров. Но сейчас Люда кажется такой уязвимой и маленькой. Словно большой ребёнок, которого обидели и обозвали.

— Я не…, - пытается она, — Ему это было нужно. Я ведь даже не…

— Что?! — развожу я руками, — Ты мучилась? Не получала удовольствия? Ты знаешь, мне так не показалось!

Я снова тычу пальцем в ковёр. Как тычут кошкам, или собакам, указывая на место, которое метить нельзя. Это — мой ковёр! В этом доме всё моё. Конечно, и Димкино тоже. Но уж точно не Людино. Она в этом доме никто. С этого самого дня.

— Убирайся! — бросаю и вновь отхожу.

Не могу я

— Я не могла отказать ему, — шепчет она.

— Так он принуждал тебя? Он давил? Шантажировал? Он тебе угрожал? — напираю опять, — Говори!

Она машет головой отрицательно.

— Значит, ты могла ему отказать, — выношу я вердикт, — Ты просто не хотела.

— Я вас очень люблю, — переждав всхлип, произносит она, — И детей так люблю! И Дмитрия Александровича, как человека.

Последнее вызывает у меня усмешку.

— Как человека? Ты уверена в этом? Потому, что всё человеческое с него слетело, пока он лежал вот на этом ковре!

Я опять тычу пальцем в ковёр. Будь он живым, покраснел бы. Нет! Прямо сейчас сверну его и выброшу. Видеть его не могу!

— Лучше со мной, чем с другими, — произносит Людмила.

Я задерживаю дыхание и удивлённо смотрю на неё:

— С другими? Какими другими? Так были другие? Ты знаешь других?

Она опять отрицательно машет:

— Нет! В том-то и дело, что не было. А могли быть.

Я понимаю, к чему она клонит. То есть, если бы не она, то он бы нашёл с кем это сделать. Нашёл на стороне. А она вроде как выступила миссионером доброй воли, желая спасти нашу ячейку общества от полного распада. Пожертвовав собой и своими моральными устоями. Хотя, я теперь сомневаюсь, что они у неё есть.

— Как великодушно с твоей стороны, — говорю, — Подставить плечо… Ой, прости! Не плечо, а…

Я не договариваю. А перед глазами опять эта сцена. Димка навзничь. В трусах. Член его так и рвёт ткань.

А Люда сидит у него на лице и жарко стонет…

Я отступаю, тру лоб, растираю виски. Жутко болит голова! Опять мигрень накатила. Всегда так, когда нервничаю.

— Сейчас, — шепчет Люда и грузной тучей проносится мимо.

Она лезет в один из наших ящичков. Она знает тут всё! Я, поначалу такая опасливая в её адрес. Помню, постоянно проверяла её «на вшивость». То там оставлю какое-то украшение, то тут. И смотрю потом, тронет она его, или не тронет. И Люда не трогала. И я постепенно начала доверять ей. И вот так, в одночасье, она умудрилась всё разрушить. Всё, до основания!

— Бергамот, — подносит она мне флакончик эфирного масла.

Я беру его. В борьбе с моей мигренью Людмиле не было равных! Бергамотом натереть виски. Сесть и прижаться затылком к чему-то горячему. А ноги разместить вровень с туловищем. Не знаю, где она всего этого нахваталась, но это работало…

А сейчас меня буквально тошнит от этого запаха. Я ставлю флакончик обратно на тумбочку. Потребность разбить что-нибудь исчезает, как только подумаю, что убираться придётся самой. Не просить же её? Напоследок.

— Уходи, пожалуйста, — говорю уже совсем другим, умоляющим тоном, — Мне очень больно тебя видеть сейчас.

Люда стоит возле меня, всего в паре шагов. И мне кажется, ещё мгновение, и она бросится на колени и станет умолять. И что я тогда сделаю? Сдамся?

Но она, только покачнувшись, молча, идёт в коридор. Там обувается. Тихо берёт свою сумку. Дверь хлопает.

Муж выбегает:

— Довольна?

Я потрясённо смотрю на него:

— Что?

— Ты её выгнала! — констатирует Димка и тычет в сторону двери.

— Ты можешь идти следом за ней, — пожимаю плечами.

— Да причём здесь…, - он погружает пальцы в волосы, ставит их дрыком, — Ты вообще не поняла ничего, Ань! Это не любовь. Это просто игра. Это моё, понимаешь, моё отклонение! Да, я больной, если хочешь! Можешь считать это болезнью!

— А она твоё лекарство? — качаю головой.

— Ань, — он прислоняется к той самой арке, где всего минуты две назад стояла Люда. И, наверное, уже час назад, застывала и я…, - Ань! Ну, подумай! Дай время нам всем? Я понимаю, что это шок. Я не хотел, чтобы так…

— А как ты хотел? — уточняю, — Вернее, не так! Как долго ещё ты хотел это делать за моей спиной?

Он прислоняется спиной к боку арки и сползает по ней вниз. Садится на пол, вытянув одну ногу.

— Не знаю, Ань! Сколько угодно, лишь бы семью сохранить.

— Господи, — впиваюсь руками в голову, — Уму непостижимо! Как всё это понять? Семью сохранить, изменяя мне с домработницей?

— Это не измена! — настойчиво требует Димка.

— Ах, точно! — усмехаюсь я с горечью, — Я и забыла. Ведь это игра!

Глава 4. Пенный угол

Утром, в центр, я отправляюсь разбитая вдребезги. Не спала почти всю ночь напролёт. Слушала, как слоняется по квартире Зимин. Он ушёл спать в гостевую. Но, похоже, не спал, как и я.

— Ань, — предпринял очередную попытку поговорить поутру.

Я приготовила завтрак. Яйца, тосты и кофе.

— Дим, не надо, — попросила устало, и потёрла глаза.

Он ел нехотя, всё время смотрел на меня исподлобья. А я наоборот, уплетала свой завтрак как можно быстрее, стараясь избавить себя от этой необходимости быть рядом с ним.

Теперь жалею. Может быть, стоило выслушать? Хотя… Что ещё может сказать? Я всё видела своими глазами. Какие нужны подтверждения? Правда, боль из острой за ночь, превратилась в тупую, ноющую. Кадры увиденного уже потеряли свою остроту, но я всё равно не смогу их забыть. Никогда.

Наша студия йоги расположена в очень уютном местечке. Я долго искала это место! Перебрала уйму вариантов, прежде чем всё сошлось.

Здесь рядом парк, и одной своей частью здание повёрнуто к нему. С той же стороны и веранда, на которой я хочу заниматься в летнее время. Можно обустроить её на свой вкус. Говорят, что здесь собирались открыть какой-то большой ресторан, но затем передумали.

Подъезжаю и паркуюсь в стороне от главного входа. Так как возле него стоит какой-то «сундучок». Из него выгружают что-то большое и круглое. Я непонимающе кошусь в сторону грузовика. А ещё вижу надпись там, где её раньше не было.

Наша надпись «Поток» теперь не в гордом одиночестве. С другой стороны присоседилась другая. Написанная комичным шрифтом.

«Пенный угол», — читаю. Любопытно! И что это может быть? Пена… Для бритья? Это — барбершоп! Нет. Скорее всего, это монтажная пена. А значит, что-то строительное.

Далеко от нашей специфики. И меня тут же коробит мысль, что вот это помещение, которое до сих пор пустовало, я бы с радостью отдала какому-нибудь магазину правильного питания, фермерских продуктов, или кафе смузи, к примеру.

Но моё разочарование увиденным меркнет на фоне того, что я вижу сейчас…

Трое мужчин, один краше другого. С закатанными выше локтя рукавами рубашек, пропитанных потом. В грязных джинсах и не

Я сглатываю и ловлю взгляд одного из мужчин. Не знаю, сколько ему лет? Трудно понять возраст. Ему может быть тридцать, а может быть сорок, как мне. Такой здоровяк! Причём, не качок. А просто огромный, по сути.

Руки, как мои бёдра. А шея, наверное, как моя талия. Он слегка курчавый, и это совсем не вяжется с телосложением здоровяка.

Отбросив со лба прядь волос, он выдыхает с шумом:

— Всё, парни! Осталось чуть-чуть. Щас катим вот эти внутрь, и монтируем.

Я решаюсь спросить. Вероятно, он грузчик?

— А вы не знаете, что здесь открывается? — киваю на вывеску.

— О! — отвечает он, — Так пивбар! Пенный угол!

А затем грязными пальцами лезет в карман джинсов.

— Во, приходите в гости! Всегда свежее пивко, рыбка солёная. Можно внутри посидеть. Но мы хотим оборудовать веранду на летнее время.

Я брезгливо держу новёхонькую визитку пивбара. Где вобла перекрещивается с бутылкой пива. А из горлышка второй льётся та самая пена.

— Пивбар? — уточняю еле дыша.

— Ну! — радостно отвечает мужчина, и разводит руками, вдыхая глубоко, — Красота же, а? Парк! Природа! Пивасик!

Я совершаю пару дыхательных ритмов. Чтобы как-то успокоиться. Голова начинает кружиться.

— А вы пиво любите? — интересуется он, — Подруг приводите!

Он подмигивает мне. А я, ничего не ответив, иду в нашу студию йоги. Рабочие уже там. Но я игнорирую их, велю подождать. Выхожу на веранду и набираю Егора Денисова, хозяина здания.

— Да, Анечка! — отвечает он весело.

Я подавляю в себе потребность крикнуть во весь голос.

— Егор Валентинович, — говорю, улыбаясь натянуто, — Дорогой мой, многоуважаемый Егор Валентинович?

— Да, Анечка! Золотая моя и любимая, — слышу его позитив.

«Ах, ты ж сука!», — звучит в голове. Но я призываю на помощь все силы.

— Егор Валентинович? У меня тут проблема образовалась.

— Да что ты, Анюта? — с притворным сочувствием произносит наглец.

— Вы представляете! — сокрушённо смеюсь, — Помещение сбоку от нас арендует пивная?

— Да, Анечка, — с горечью соглашается он, — Я и сам в шоке! Как нынче расплодилось по городу этих пивных. Спасу нет от них! Всюду, буквально всюду открываются. Вот и мы пали жертвами трендов.

— Жертвами трендов? — держу свой гнев в узде, — Егор Валентинович, вы понимаете, что это значит?

— Да, конечно, моя дорогая Анюта! — парирует он, — Это значит, что я готов рассмотреть понижение арендной платы для твоей замечательной студии. Как говорится, навар делим поровну. Мы же с тобой компаньоны!

— Да, это точно, — вонзаюсь ногтями в ладонь, — Егор Валентинович! Наш «Поток» — это не просто студия йоги. Это фи-ло-со-фи-я! Понимаете? Философия здорового образа жизни. В котором нет место, ни пиву, ни вобле, ни потным мужикам-алкоголикам!

— Милая, Анечка, ну успокойся, — увещевает на том конце провода хозяин здания, а по совместительству, тот ещё жук, — Я же не мог отказать? Ты сама понимаешь. Это деньги! И немалые. Одно дело, если бы ты мне сказала: Егор Валентинович, я эту площадь забираю себе. Тогда, пожалуйста!

— Я забрала бы её, не сейчас…, - пытаюсь я объяснить, — Я как раз подыскивала вам новых арендаторов.

— Ну, вот они и сами нашлись! Избавили тебя от лишней суеты, как говорится, — радуется Егор Валентинович.

— Пожалуйста, Егор Валентинович, — я уже почти молю его, — Я вас очень прошу! Откажите им. Я сама арендую у вас эту площадь. Правда! Я арендую.

— Когда? — уточняет.

— Ну, не прямо сейчас…

— Ну, вот когда будешь готова, тогда и поговорим. Тогда может быть, и пивбара не будет. А пока Павел Андреевич внёс плату за полгода вперёд.

— А… кто такой Павел Андреевич? — уточняю.

— Хозяин пивного угла. Или как его там? Пенного…

Я прикрываю глаза, пытаясь придумать на ходу оправдание. Хоть какую-то зацепку! Нужно было ловить момент, брать быка за рога раньше. А я затеяла этот ремонт, так некстати! Лучше бы площадь взяла под крыло. А теперь… Всё пропало.

«Попросить у мужа», — думаю с горечью. Как бы ни так! Я лишь один раз занимала у него деньги, когда только затеяла эту студию. Но уже отдала всё, до копейки. Тем самым доказав, что моё увлечение стоит чего-то.

Я беру себя в руки и выхожу на веранду. Подумать только! Рядом с нами будет пивная. Там, где господствует дзен и фэншуй, будут пьяные крики и пена рекой…

Из соседней двери, которая всё это время была заперта, выходит наружу мужчина. Тот самый, с курчавым чубчиком. Физиономия у него, конечно… Вот что пиво с людьми творит!

— О, вы! — радостно восклицает, увидев меня, — А вы тут чего?

Он переводит взгляд на дверь, из которой я вышла:

— Это у вас тут чё? Типа магазин какой-то? Сантехника, что ли? Ну, здорово! У нас пиво, у вас — унитаз!

Я заставляю себя промолчать. И об уровне его интеллекта. И о дурацких сравнениях. И о том, что «Поток» — это не унитазы, как он, в силу скудного ума, мог подумать. Это энергия «инь» и «ян», которая проходит сквозь тело потоком. Энергия жизни, земли…

— Учёные доказали, что пиво вредит не только здоровью и фигуре, но также потенции! — выдаю безапелляционно.

— Да ладно? — хмурит брови он, — Всю жизнь пью, а проблем с потенцией не наблюдал!

И опять этот хохот. Совершенно тупой! Я уже ненавижу его.

— Зря! — говорю, — Когда они начнутся, проблемы, — уточняю, взглянув на него внимательно, для чего мне приходится вздёрнуть не только лицо, но и брови, — То будет уже поздно!

— А вы врач? — серьёзнеет он.

— Нет, я тренер по йоге, и специалист по эзотерическим и медитативным практикам, — складываю руки на груди. Хотя моя поза не даёт мне преимущества. В сравнении с этим бугаем, мне нужно умножиться надвое. Это как минимум!

— Йогиня, значит? — усмехается он и смотрит с прищуром, — Так это, выходит, не унитазы, а йога у тебя тут?

Он смеётся собственной недогадливости. Точнее, «прозорливости», с его точки зрения! А я, дождавшись, пока он умолкнет, произношу:

— Мы не «ты» не переходили!

— Так давай, перейдём? — он протягивает мне свою ладонь.

Та уже чистая. Ну, хоть руки помыл, и то ладно!

— Павел Андреич! Для друзей, просто Паша!

Я, сглотнув, долго решаю, давать ему руку, или нет. Что означает это рукопожатие? Что я как бы согласна с его появление здесь? Но ведь я не согласна. Но, тем не менее, руку даю…

— Анна Аркадьевна!

— А для своих? — щурится он.

Моя рука, как в тесте, утопает в его широкой, горячей ладони. Он не сжимает, а просто легонечко держит её. Очевидно, сожми он в

— Для своих Анна Аркадьевна, — стою на своём.

— О, так официально? — хмыкает он, отпуская, — Ну, ладно. Анна Аркадьевна, так Анна Аркадьевна. Как скажешь. И чего? У вас тут мужская йога есть, или нет? Я бы тоже не против… размяться.

Он принимается показывать, как собирается разминаться. Совершая взмахи руками и ногами. Что больше похоже на утреннюю зарядку. Я отхожу, не желая стать жертвой.

— У нас… Нет! Все группы уже укомплектованы, — говорю деловито.

Он сокрушённо вздыхает:

— Жалко! Ну, ладно. Я подгляжу сквозь окошки. И сам буду йогировать.

Он снова смеётся собственной шутке. А мне не смешно! Подглядит? В смысле, он собирается тереться у нас под окнами? Прекрасно! Может быть, ещё и друзей позовёт? Так как группы у нас исключительно женские.

— Извините, мне пора, — спешу удалиться. И думаю, что, вопреки моему первоначальному замыслу, эти чудесные панорамные окна придётся завесить.

Глава 5. С полуслова

Вечером я медитирую дома. Точнее, пытаюсь! В наушниках льётся приятная музыка. Обычно мне хватало всего семи дыхательных циклов, чтобы все мысли ушли. Но сегодня даже звук «ом» не помогает…

«Господи, что же делать?»,

«Пивбар — сумасшествие!»,

«Завтра детей забирать»,

«Что я маме скажу?»,

«А Машке с Иваном?»,

«Сказать, что Людмила сама отказалась работать у нас?»,

«Не поверят!»,

«Господи, им же в первый класс в сентябре»,

«Кто будет следить?»,

«Няню нанять новую»,

«Где найти?»,

«У девчонок на йоге спросить, точно!»,

«А что делать с Зиминым?»,

«Разводиться?».

«Развод, боже», — и новая порция мыслей лишает меня душевного равновесия. Хотя физическое ещё сохраняю. Но решаю, что это — бессмысленная трата времени и сил. Лучше вещи сложу. Вытащу из шкафа все Димкины, выброшу вон…

Я нажимаю на правый наушник, чтобы остановить поток музыки. Но из позы лотоса не выхожу.

В этот момент на веранде нашего дома появляется Димка. Он в домашних брюках и футболке. В руках у него пачка сигарет и пепельница.

Я лишь мельком смотрю на него. И всем своим видом даю осознать, что не рада.

Однако Димка садится на плетёный стул, ставит на столик пепельницу. Опирается локтем.

— Ань, — говорит.

Я всё слышу. Хоть я и в наушниках. Но те прикрыты волосами. Так что Димка не в курсе. И продолжает вещать.

— Ань, я хотел рассказать, как всё вышло. Я понимаю, что тебе это неприятно будет слышать. Но я должен, пойми! — он делает вдох. Я слышу, как чиркает зажигалка, как скворчит сигарета.

Вокруг тишина. Середина июня. Мы собирались поехать в июле к его младшему брату, на Чёрное море. Летом ездим туда, а зимой — к старшему брату, в Сургут. А теперь…

— В общем, — продолжает Зимин, — Я сначала просто читал об этом. Потом наткнулся на один сайт. Ну, там разные практики. Доминирование, и прочее… В общем! Думал, как-то тебя посветить в это всё. Ну, рассказать, что мне нравится. Я понимал, что ты сначала ужаснёшься. Ну, что сразу нельзя вот резко. Думал, как-то элементы внедрять. Ну, чтобы позы сначала, а потом уже манипуляции всякие, и атрибутика. Ну, и, в общем… Я так втянулся в эту тему. Стал переписку вести с одной женщиной. Она доминант, ну, что значит, верхняя. В общем…

Дальше слышится вздох. Я продолжаю сидеть в позе лотоса, еле дыша. И вся обращаюсь в слух. Даже порами слышу дыхание мужа.

— Я стал общаться, вникать. Это была просто переписка, не более! Но как-то раз, в момент… В общем, в самый пикантный момент, меня застала Людмила. В общем, я такую штуку купил… Ммм… Ну, как бы тебе объяснить? Это в целом довольно распространённая вещь, используется в сексуальной игре между партнёрами. Я хотел предложить тебе попробовать, но сначала попробовать сам. Короче, это такой зажим… Как кольцо! Он надевается на… Ну, в общем, ты поняла. И там ещё есть такой пультик, он подключён, в общем… Не суть важно!

Я ощущаю, как затекли ступни. Но продолжаю сидеть неподвижно, как струна. Как будто я статуя, а не живой человек.

Зимин продолжает:

— Людмила, она… Тоже в теме. Даже на этом же форуме сидит. Только в качестве верхней. Ну, слово за слово! Я ей признался во всём. Что стыжусь, что не решаюсь. Но очень хочу… Я понимаю, как это звучит, Ань! Но мне было так проще. Проще с ней, чем с тобой. Для неё всё это не ново. Она с полуслова меня поняла. И вот это всё… Всё то, чего я стыдился, всё, что прятал, смогла воплотить.

Я не двигаюсь. Только сглатываю слюну, которой накопилось во рту. Хорошо, что глаза закрыты, так проще сдержать волну слёз…

— Ань, — я слышу, как он скрипит стулом, подаваясь вперёд, — Я всегда представлял тебя вместо Люды. Всегда! Каждый раз. И каждый раз думал, что вот, завтра, признаюсь. Вот, завтра. Но потом я видел тебя, такую нежную, ранимую, мою родную девочку… Я даже не мог представить себе, как смогу попросить тебя… Не знаю! Сесть на лицо, обозвать меня гадко, унизить. Это же всё просто игры постельные, Ань? Настоящее — это мы с тобой, наша семья. Наши дети! Если бы я мог вычеркнуть всё это… Если бы я знал только…

В какой-то момент, излив в пустоту откровения, он понимает, что я никак не реагирую на это. Встаёт и подходит.

Чего мне только стоит при этом сохранять неподвижность и не открыть глаза! Я не вижу, но чувствую, как он опускается рядом со мной на корточки. Его тень загораживает уходящее солнце, которое вижу сквозь веки.

— Ань, ты меня слышала? — его ладонь отодвигает в сторону волосы с моей щеки. Он видит наушник и хмыкает, — Ясно!

Я делаю долгий-долгий выдох. Он, в самом деле, долгий, так как воздух, который скопился внутри, требует выхода.

— Ты что-то сказал? — открываю глаза. И делаю вид, что не слышала. Вынимаю наушники.

Димка сидит напротив меня и внимательно смотрит:

— Да так.

Он уходит, а у меня по спине сползает капелька пота. Я вспоминаю наш секс. Наш последний с ним секс. То, как долго он мог не кончать. Как закрывал глаза, приближаясь к оргазму. Вероятно, представлял себе в этот момент не меня, распластанную под ним на кровати, а… нечто совершенно другое. Ведь его возбуждала не я.

Слёзы бегут по щекам. Мне казалось, у нас всё в порядке. Да нет же! Я была в этом уверена на все сто процентов. Могла

Я долго сижу неподвижно на веранде. Как будто приросла к этому месту.

Затем поднимаюсь и, прихватив полотенце, иду внутрь. Проходя мимо гостиной, я слышу его бормотание по телефону. С кем он говорит?

Я прислоняюсь к стене и внимательно слушаю…

— Да! Нет… Нет, тебе лучше сейчас не предпринимать никаких действий. Я пытался! Я ещё раз попробую… Насчёт тебя пока не спрашивал… Люда, пойми, ей нужно время! У неё просто шок. Ты бы как повела себя на её месте? Мы облажались! Мы просто с тобой облажались.

Я ничем себя не выдаю. Ходить бесшумно — моя привилегия.

— Летаешь по воздуху, — так говорил Зимин.

Не в пример мне, Люда вечно топала, как бронтозавр. Как он там сказал? Доминировать? Да, уж! Из меня доминант никудышный. А вот из Людмилы…

— Нет… О разводе пока не говорила. Люд! Я перечислю на счёт… Не волнуйся. Нет, дети у бабушки… Завтра. Я передам! Поцелую обоих.

В какой-то момент у меня возникает довольно острое чувство, что я — лишняя в этом уравнении. Он говорит с ней, не со мной. Она просит его поцеловать наших детей. Моих детей! И мои дети привязаны к ней накрепко. Ещё неизвестно, как близнецы отреагируют на отсутствие дома Люси.

Слёзы опять застилают глаза. Мне охота исчезнуть. И я ненавижу её сейчас больше, чем мужа! У неё нет своих детей, так она решила присвоить моих. У неё нет мужа, и она решила забрать моего.

«Она с полуслова меня поняла», — вспоминаю отрывок из его пламенной речи. С полуслова! Его. И детей с полуслова. А я? Кто такая я в этом доме? И кому я нужна?

Ухожу наверх, закрываюсь в ванной. Включаю воду. И плачу. Развод. И пускай идёт к ней. Пусть живут вместе! Я добьюсь опеки над детьми. Заберу у него этот дом. Прокормлю себя. А на детей он будет платить алименты. Вот и всё. И сказочке конец. Мой принц оказался извращенцем. Остаётся надеяться, что эта дичь не передаётся по наследству.

Глава 6. Неси крепыша

На следующий день я вижу не только вывеску, но и шары. И не просто шары! А шары в форме стакана с пивом. Контингент соответствующий. Сплошь мужчины. Кто-то приехал на байках, которые припаркованы тут же. В честь чего я решаю оставить свой транспорт в стороне от этого безумия.

— Итак, девочки! Все в сборе? Начнём? — говорю, заходя в зал для йоги.

Сегодня моя группа. А вообще, у нас есть ещё два тренера. Работаем по переменке. Есть йога для беременных, а также для начинающих.

Мой курс йоги для знатоков. Здесь, в нашей маленькой группе, уже все свои. Мы вместе начинали, еще, будучи малознакомыми друг другу. А теперь дружим с некоторыми, довольно тесно.

— Анют, а что это за контора у нас по-соседству открылась сегодня? — интересуется Инга, моя ровесница.

— Она не сегодня открылась, — бросаю я коврик на пол, — Они уже все выходные гуляют! Девочки со вчерашней группы сказали, что просто невозможно сосредоточиться.

— Нет, ну надо с этим что-то делать! — возмущается Женя, которая чуть старше нас всех.

— Ну, а что ты сделаешь, Жень? Неотёсанные мужланы! Они даже не поймут, о чём речь, — говорю я.

Включаю музыку, делаю чуть громче обычного. Хотя за стенкой так орут, что даже этого мало. Сажусь на коврик и принимаю асану.

Хватает меня ненадолго. Сосредоточиться не получается, от слова совсем! Какая уж тут медитация, если они ещё и врубили какой-то тяжёлый рок?

— Нет, ну это уже, ни в какие ворота, — шепчу себе под нос, и, решительно встав, направляюсь к двери.

— Ты куда, Ань? — интересуются девочки.

Они тоже поднимаются, все, как одна.

— Пойду, попробую успокоить! — придаю себе решимости. Но колени дрожат. Сколько их там? И в каком они состоянии? Пьяные, небось?

— Может, лучше полицию вызвать? — щурится Ася, поправляя очки на носу.

— А толку-то? — отвечаю, — Время детское! Что они сделают им? Пальчиком погрозятся?

— Ага! — соглашается Тоня, — Ещё и полиции пива нальют с собой. Так те глаза закроют на все нарушения.

— Ань, мы с тобой! — в один голос щебечут они. И, сгрудившись кучкой, внушают надежду на лучшее.

Мы все вместе, пересекаем небольшой холл, разделяющий наши помещения. Дверь в подсобку находится сбоку. Я стучусь, как положено. Но за музыкой не слышно этого стука.

Открыв дверь, мы «втекаем» внутрь по одной. И вновь обретаем решимость лишь только все вместе.

Внутри воняет… Нет, я бы даже сказала, смердит! Наверное, так пахнет хмель? Я этот запах ощущаю повсюду с тех пор, как они появились здесь. Внутри стоят бочки, те самые, деревянные. Веники какие-то висят над головами, куча разных стаканов, бутылок, холодильники. Чего здесь только нет…

Из главного зала пивбара доносится смех. Он мужской! Ну, само собой.

Мы с девчонками смотрим друг на друга, ощущая себя амазонками, вступающими в неравный бой с гамадрилами.

Я беру на себя смелость первой выйти на свет. Мужские физиономии, которых здесь, наверное, штук десять, как минимум, тут же прекращают безумно ржать и оборачиваются ко мне.

— Опа! Девчонки!

Девочки дружно сочатся внутрь зала и располагаются с обеих сторон от меня.

— Значит так, — говорю, найдя взглядом их «главаря». Так сказать, вожака волчьей стаи, — Если вы ничего не знаете о культуре соседства, то я вас просвещу! Вы не одни в этом здании! Я плачу такие же точно деньги за аренду зала, как и вы. Но я хоть раз мешала вам? Я хотя бы разочек напоминала о себе? Нет! Но вы, будучи здесь всего каких-нибудь несколько дней, уже успели так осточёртить…

— Эй! Пахан, эт кто?

— Чё, в честь открытия девочек заказал?

— Вот так сюрприз! — тянут пьяные рожи.

— Ребят, спокойно! Коней осадили! — встаёт из-за стойки «Пахан». Это так они его называют? Павел? Паха — Пахан. А ему идёт!

— Это, — произносит он, подойдя и раздвинув собою девчонок, — Моя наидражайшая соседка по бизнесу, я не побоюсь этого слова, гуру медитации и фэншуя! Йогиня и практик, каких поискать! Великолепная и неповторимая Анна Аркадьевна! Прошу любить и жаловать!

Раздаются аплодисменты в мою честь. Я даже как-то теряюсь…

Все мужики, что только что отпускали сальные шуточки в адрес нашей девчачьей компании, принимают вид церемонный и почти интеллигентный.

— Прошу вас присоединиться к нашему скромному празднику, — приглашает хозяин, — Всех вас, дорогие и прекрасные женщины! У нас и пиво для вас есть специальное, женское.

Девчонки, польщённые этой заботой, теряют решимость, одна за

— Спасибо, но я пиво не пью! — говорю, когда он ставит передо мной стакан, доверху наполненный светлой жидкостью.

«На цвет, как моча», — думаю с отвращением. И даже склоняюсь понюхать. И пахнет почти также!

— Как? Совсем? — несётся откуда-то сбоку.

Парни явно расстроены и раздосадованы. Как будто я задела их за живое! Да у них тут кружок любителей пива, не иначе. Пиво их объединило. Ибо больше нечему.

— Вообще! — отрицаю.

Кто-то из девчонок уже дегустирует светлое пенное, безалкогольное. Кто-то начал с закуски, выбирая между кальмарами и крекерами. Я же с достоинством говорю:

— Я категорически не понимаю его вкус!

— Нуууу, так не интересно! — досадные крики мужской братии.

Я ничуть не смущена. Уже не впервые слышу подобное. Между прочим, Димка всегда называл мою нелюбовь к этому напитку признаком принадлежности к аристократии. Да, так и есть! С этим трудно поспорить.

— Ребят, а мож на веранду? — предлагает кто-то.

Моё сердце ёкает. Веранда! Моя верандочка. Моя мечта о спокойном и безмятежном отдыхе в компании единомышленниц. О беззаботной медитации и потоках энергии дзынь, которую дарит тишина леса и пение птиц… Растворяются в пивном угаре.

— Что приуныла, йогиня? — толкает дверь для меня и ждёт, пока я выйду наружу, Павел Андреевич. Он же «Пахан».

Я решаю озвучить.

— Веранда.

— Что веранда? — идёт он сбоку.

Мужская компания в джинсах и майках, теперь разбавленная женскими фигурками в лосинах и топиках, плавно движется навстречу свежему воздуху. Снаружи и правда, лучше! Свежее и чище. По крайней мере, этот навязчивый запах хмеля не давит.

— Ну, не получится нам с вами ужиться, Павел Андреевич! — говорю.

— Почему? — хмурится он.

— Потому! — я вздыхаю, — Вот это всё, — обвожу взглядом диваны, которые он тут поставил, — Не вяжется с моим представлением о комфорте.

— А какое у вас представление? — интересуется он.

Я отвожу глаза и хмыкаю. Ещё чего! Объяснять ему. Только время зря тратить…

Девчонки расселись, мужики то и дело бегают взад-вперёд, «оформляя закуску». Я вижу, как у некоторых щёки зарделись. Тоже мне, фифы! А меня просто так не сломить.

Павел Андреевич долго смотрит на меня сверху вниз, а затем произносит:

— Братва! Есть предложение!

Все замолкают:

— Какое?

Я тоже с интересом поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

— Короче! — поднимает он палец, — Предлагаю спор! Официальный, с разбивкой. На кону вот эта веранда, — он разводит руками, — Вот этот уголок спокойствия и благолепия!

— И чё? — выкрикивает кто-то из его друзей.

Девчонки уставились на меня в изумлении. А я вообще не понимаю, что происходит…

— Значит так, — изрекает хозяин пивбара, — У нас тут с йоги… с Анной Аркадьевной спор зашёл за эту веранду. Ну, так вот! Я, значит, что предлагаю? Она у нас дама непьющая. Так?

Я несмело киваю.

— Предлагаю на спор! Если выпьешь… выпьете кружку тёмного пива, залпом! То веранда твоя. То есть, ваша! Если закашляетесь, ну или просто не сможете, значит — моя.

Он протягивает руку:

— Добро?

Я сглатываю. Изучаю глазами стол, где стоят в разной степени наполненности, пивные кружки. Примеряю на себя такой объём нелюбимого мною напитка. Смогу ли?

И тут же…

Удобные пуфы и коврики, лес перед нами и пение птиц. Загородимся от этих вонючек! Можно ещё звукоизоляцию сделать…

Пожимаю плечами:

— Почему бы и нет?

— Ооооо! — доносится сбоку.

Ребята в восторге. А мои девчонки переглядываются с сомнением. Ведь знают меня! Сомневаются во мне. И их сомнение придаёт мне решимости.

Я крепко жму руку Павлу. А один его друг, подбежав, разбивает наше рукопожатие.

— Серый, неси «крепыша»! — командует Павел.

Когда на веранду выносят кружку тёмного, я теряю дар речи. Даже по весу она неподъёмная! Я ведь не думала, что они выберут самую большую из кружек…

— Итак, — потирает ладони «Пахан», — Приступай, когда будешь готова?

Он тоже слегка опьяневший. Все они захмелели. Даже девчонки, кажется! Все, кроме меня…

А у меня руки трясутся. То ли от тяжести кружки, полной холодного, вонючего пойла. То ли от страха! На что я подписалась? То у меня была хотя бы половина веранды. Можно было разграничить наши «зоны влияния» ширмой, или стеной из бамбука. А так…

Я просто продую всё разом! И придётся искать новый угол.

«Пенный угол, мать вашу», — думаю я. И смотрю неотрывно на пену, которая лезет из кружки мне на руку.

— Ну, слабо? — подначивает кто-то из его ребят.

Я вцепляюсь в холодное стекло. Делаю семь вдохов-выдохов. Закрываю глаза, прекращаю дышать и приникаю ртом к этой зловонной жидкости…

Пока пью, глохну, слепну и каменею! То ли от холода пива, то ли от невозможности сделать вдох между глотками. Знаю, что, если прервусь, то уже не смогу возобновить этот процесс. И потому пью залпом, как и было оговорено в правилах спора.

«Я сделаю это! Я должна! Я смогу!», — звучит в голове заклинанием.

Когда я делаю последний глоток, то не верю. Стакан опустел, и мне нужно открыть глаза, чтобы убедить воочию. Пена повсюду. У меня на руках, на лице, и даже на волосах. Я вся в пене! Я точно бочонок с пивом. Такая же круглая и доверху полная.

Отведя кружку от лица, я громко рыгаю. И, под всеобщие возгласы восторгов, стыдливо прикрываю рот ладонью.

— Ни хрена себе!

— Во даёт!

— Твою мать!

— Анька, мочи!

— слышу всё вперемешку.

Оно, кажется, было достаточно крепкое? Так как разум мгновенно слабеет. И ноги тоже слабеют.

Павел, отняв у меня пустую кружку, произносит, нагнувшись к самому уху:

— А говорила, не пьёшь? Обманула?

— Неа! — машу головой, отчего всё немного ползёт, — Ик!

Девчонки, повскакивав с мест, подбегают ко мне и поздравляют с победой.

— Анька, веранда наша!

— Ура!

— Ты молодец!

А мне хочется одновременно, и смеяться, и плакать. И кричать и молчать. И упасть, и кружиться…

Спустя пару часов, когда часть нашей дружной компании уже разошлась по домам. Кто-то один, а кто-то и парами, я сижу, свесив ноги с веранды. И держась руками за поручень.

Павел садится возле меня в позу лотоса. Ну, или почти…

— Не мутит? — уточняет, — С непривычки-то?

— Сколько тебе лет? — вырывается.

— О, так мы всё же на «ты»? — он подмигивает мне, — А сколько дашь?

Я пожимаю плечами:

— Ну, лет тридцать с хвостом?

— Не, — удивляется он, — Бери выше!

— Тридцать пять? Тридцать восемь?

— Сорокет, — шепчет он.

— Да ладн? — теперь уже я

А он в ответ, оглядев меня взглядом таким, что мне становится стыдно, уточняет:

— Ну, а тебе?

— Угадай!

— А ты ещё та плутовка! — грозит он мне пальцем, — Ну… лет тридцать пять, это максимум.

— Ой, не льсти! — машу я рукой, — Терпеть не могу, когда льстят!

— А я и не льстю… не льщу, — исправляется.

Мы смотрим друг на друга так пристально. Почти не моргая. У него глаза цвета жжёного миндаля. Шоколадного цвета. А волосы с проседью. Я это замечаю только сейчас, при близком рассмотрении.

В этот момент звонит мой смартфон. Я вынимаю. Дима.

На автомате нажимаю «принять». И только потом понимаю, что могла вообще проигнорировать его звонок.

— Ань, ты где? — интересуется муж.

Я опираюсь лбом о перилла:

— На рботе!

— Мм, — слышу в трубке, — А чего так поздно?

— Ды так, — обвожу взглядом пространство.

— А что с голосом? — выдаёт он новый вопрос.

— А што с ним? — интересуюсь с усмешкой.

В этот момент раздаётся смех позади. Это Сонечка с Серым остались. И… кажется, их дегустация переросла в нечто большее.

— Ты с кем там? — вопрошает Зимин.

— С девчонками, — отвечаю.

— Мм, а почему мужские голоса я слышу?

«Ух ты, пух ты», — злорадствую я.

— Тебе мерещица! — говорю.

— Ань, я приеду сейчас! Жди меня, — сказав это, он отключается.

Я равнодушно смотрю на экран. И сую обратно в карман.

— Ты замужем? — интересуется Павел.

А я и забыла, что он ещё здесь. А он сидел всё это время и слушал…

— Ага, — отвечаю со вздохом.

«Сказать ему, что у меня ещё и трое детей?», — думаю. Или пощадить крепыша?

— А почему крепыш? — вспоминаю.

— Потому, что креплёное, — говорит он. Он, кажется, совсем не пьяный. Пьяная я! О, господи! Да я же пьяная! Точно… А сейчас сюда заявится Зимин. И что он подумает? А, плевать мне!

— Ты красивая, — произносит хозяин пивбара, — Повезло твоему мужу.

«Я? Красивая?», — даже смущаюсь. Вот именно сейчас, безусловно! С красными щеками, искусанными губами и размазанной тушью. От смеха! Так смеялась, когда ребята травили анекдоты за столом.

Кто бы мог подумать, что я буду пить пиво в такой сомнительной компании, как эта? Где я? И где пиво?

— А ты серьёзно? — шепчу.

— Про то, что ты красивая? — Павел тоже облокотился лбом о перилла веранды.

— Ды нет! — отрицаю я, — Про веранду! Ну, про спор этот.

— Да, — он кивает без шуток.

— Ого! — закрываю глаза. Надо же!

Глава 7. Дождалась

Когда на веранду выходит Зимин, то мы продолжаем сидеть. Правда, Павел встаёт, заметив чужака в поле зрения. Он очень внимательный, Павел этот. Охотник, наверное? Или просто такой по жизни?

Вообще, интересно, кто он? Был ли женат?

«Почему был?», — настигает нелепая мысль. Может, он и сейчас… И от этого почему-то обидно…

— Аня? — Зимин удивлённо стоит посреди веранды и смотрит на меня.

В своих брюках, в рубашке, он вообще не вписывается в атмосферу нашей непринуждённой беседы. У нас тут не ходят так! У нас тут либо в джинсах и майке, либо в лосинах и топике.

Но сказать это вслух не могу. Так как язык слегка заплетается…

— Добрый день! — протягивает Павел ему руку.

Но Зимин игнорирует этот жест. Причём, намеренно и жёстко. Он наклоняется ко мне, как ребёнка, берёт за подмышки.

— Вставай! — говорит.

— А это Павел Андреевич, мой новый друг! — представляю я Пашу.

Тот уже не протягивает руку, а просто стоит, наблюдая за нами.

— Это вы напоили её? — вместо приветствия, жёстко обращается к нему мой муж.

Давненько я так не пила! Это точно. В последний раз ещё лет десять назад…

— Дим, прекрати! — осаждаю его. Ещё ввяжется в драку.

Но Паша и не собирается драться с ним. Даже не пререкается. Просто кивает:

— Простите, так вышло.

— Какого чёрта, Аня? — поворачивается ко мне Зимин.

Его глаза горят. Губы сомкнуты в плотную линию. Он взъерошен и трезв. А я еле держусь на ногах. И стою только благодаря перилам.

— Это пиво такое коварное, — пожимаю плечами со смехом, — Зато я выиграла веранду!

— Что? — хмурится Дима.

— Веранду! — я отрываю руку от перилл, чтобы обвести ею мои владения. Но тут же теряю равновесие, и падаю на руки мужу.

— Так, всё! Идём! — теряет он терпение. И берёт меня на руки.

— Ой, нееет! — кричу я, — Надо закрыть студию!

— Я закрою тут всё! — слышу Пашино.

И усмехаюсь. Возможно, мы с ним сработаемся…

В машине я делаю музыку громче. Что-то знакомое на «Ретро ФМ»:

— Что же ты ищешь, мальчик-бродяга,

В этой забытой богом стране?

Что же тебя снова манит куда-то,

Что ты так ясно видел во сне?

Я подпеваю и даже слегка пританцовываю. В Димкином джипе это возможно. И тут вспоминаю про свою одинокую Киа, припаркованную неподалёку. Вот, чёрт! Завтра придётся на такси…

Ой, завтра же за детьми нужно ехать? Нужно маме позвонить и сказать, пускай ещё погостюют.

Зимин садится за руль и убавляет звук радио.

— Ну, и что ты творишь?

Я удивлённо смотрю на него, словно вижу впервые. Да, уж! На фоне этих ребят мой муж — просто образец благопристойности. Вот бы знали они, чем он занимается, когда никто не видит…

— А што? — говорю с презрением, — Тебе не нравица?

— Нет, мне не нравится, — цедит он сквозь зубы.

— А што именно тебе не нравица? — уточняю.

— Всё, Аня! — повышает он голос, — То, что я нахожу тебя в тёмное время в компании каких-то сомнительных персонажей, да ещё и пьяную! Ты понимаешь вообще, что творишь?

— Абсолютно! Кристальная ясность сознания, — усмехаюсь я собственным словам.

— Ань, — выдыхает он гнев и голос становится тише, — Я понимаю, что тебе сейчас больно…

— Больно? — расслабляюсь я на сидении, — Нет, мне сейчас хорошо!

— Ань, — руки мужа сжимаются на руле, — Я думаю… Нет, я уверен! Что тебе стоит закругляться с этим проектом. С этой твоей студией…

— Что? — я опять сажусь и внимательно смотрю на него.

— Я понял, что ты молодец. Но я думал, ты здесь действительно йогой занимаешься! А у вас тут какой-то притон? — скрежещет он зубами.

— Это пивбар по-соседству, — бросаю, — Ребята хорошие! Мы просто праздновали открытие.

— Пивбар? Замечательно! Студия йоги и пивбар. Соседство примерно такое же, как салон красоты и бомжатник, — предвзято изрекает Зимин.

Я и сама думала также буквально с утра. А теперь…

— Ты не прав! — защищаю товарищей, — И с какой это стати ты вообще решил, что можешь мне указывать?

— Я твой муж, — говорит он просто.

Я даже усмехаюсь, услышав это. Демонстративно стягиваю с

— Мы разводимся, Дим, — говорю.

Он не трогается с места. Взглядом сверлит приборную панель. А фары джипа высвечивают пылинки, кружащие в воздухе.

— Никакого развода не будет, Ань! Ты просто остынешь, и всё. Нам обоим нужно остыть, — он как будто себя успокаивает.

— И всё будет как раньше? — облокачиваюсь я на сидение, — Ты правда так думаешь?

Он сглатывает и смотрит на меня. От боли и злобы глаза потемнели. Лоб напрягся, и чёрточка между бровей стала глубже. Я порываюсь разгладить её. Вспоминаю былое…

Я глаза наполняются влагой.

— Ань, — накрывает он руку своей.

Я одёргиваю:

— Не трогай меня! Мне противно.

Он заводится. Домой едем молча. Даже музыка не звучит. Гробовое молчание, нарушаемое шелестом шин.

Я засыпаю, борясь с тошнотой. Зря напилась! Но оно того стоило…

Стараюсь думать о хорошем. Например, о том, как обустрою свою веранду. Нет, надо сперва узаконить этот факт. Все свидетели! Я выиграла в честном споре. В «пивном поединке». Господи, я напилась пива! Стыд-то какой…

В кровати я не знаю, как оказываюсь. Но открываю глаза уже там! В привычной обстановке, среди подушек. На простыне, пахнущей кондиционером для белья. Недавно перестелила. Боялась спать на прошлой! Думала, вдруг они и здесь тоже…

Димки нет рядом. Я нахожу стакан с водой на тумбочке. Таблетку тут же. И даже тазик возле кровати стоит. На случай «тошнотиков».

Поднимаюсь с постели, иду к окну и отодвигаю гардину. На улице ночь. Только свет на веранде горит, привлекая насекомых. Он там. Я знаю это. Сидит в своём любимом плетёном кресле и курит, закинув ногу на ногу.

Интересно, о чём он думает прямо сейчас? О разводе? О Люде?

Я трогаю руку, где раньше носила кольцо. Вспоминаю, как мы обменивались этими кольцами. Давным-давно это было.

«В болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит нас». Глупая клятва! Разлучает не смерть. А измена. Когда любимый умирает, то любовь продолжает жить даже, если его уже нет. А когда он предаёт, то любовь умирает. И всё. И ничего уже не способно её воскресить. Никакие клятвы и заверения.

Я снова ложусь в кровать. И, укрывшись по самые уши, рыдаю взахлёб. Он был всем для меня! Моим любимым, моей опорой, моим наставником. Я уважала его, я ему верила, как самой себе. Я хотела прожить с ним до старости, выдать замуж детей, дождаться внуков.

Вспоминаю, как он на руках вносил меня в этот дом. Тогда Максимка был ещё маленький. Я ужаснулась:

— Дим, а зачем такой большой?

— Ну, у нас же будут ещё дети? — покружил он по комнате.

Я рассмеялась и зажмурилась:

— Дети? Во множественном числе?

— Двое, как минимум, — вспыхнул мой муж.

— Ну, конечно! — закатила я глаза, — А кто будет вот это всё убирать? Я, что ли?

Я запрокинула голову и посмотрела наверх, где потолок в лестничном пролёте был высотой почти с три этажа.

— Прислугу наймём, — произнёс Зимин.

— Ты серьёзно? — нахмурилась я.

— Ну, а что? Домработницу можем себе позволить.

Я тут же представила себе красотку в костюмчике горничной. И сделала из пальцев фигу, которую сунул под нос Зимину.

— Чтобы ты изменял мне? — сказала.

Димка поймал мой кулак:

— Не дождёшься!

Глава 8. Посмотрим

Следующим утром меня поднимает мамин звонок. Я отзываюсь вяло и сонно:

— Аллё?

— Аня! Ты что, заболела? Мне Дима сказал, что ты отравилась чем-то! Как ты себя чувствуешь? Тебя ещё рвёт?

Я тру лоб, пытаюсь проснуться. Голова не болит, даже странно. Я смотрю на тазик возле кровати. Он пустой.

— Нет, уже не рвёт. Чувствую себя… Нормально.

Но мама не унимается:

— Ты чем там питаешься? Чего ты наелась такого, а? И куда только смотрит Людмила?

«Ну, вот и ещё одно обстоятельство», — с грустью думаю я. Люда с мамой спелась! На почве заботы о внуках, любви к готовке и чистоте.

— Да всё нормально, мам! — пытаюсь отгородиться от гиперопеки.

— Димка ещё не приехал? — интересуется она.

— Откуда? — я умудряюсь себя усадить.

— Отсюда! Откуда же ещё? Он забрал детей, рассказал мне, что ты болеешь. Я предлагала, чтобы они ещё немного у меня побыли. Ну, мало ли! Вдруг, ты заразная?

— Нет, я не заразная, мам, — говорю.

Значит, забрал? Я так понимаю, устал выносить моё общество. Это напряжение между нами стало просто невыносимым. Хоть ножом режь.

Мама даёт наставления, что пить и как себя вести. А я, завершив разговор, направляюсь в ванную. Там привожу себя в порядок. Натягиваю пижаму и делаю на лицо кислородную маску.

Дети приезжают, и дом, все эти дни такой тихий, вдруг наводняется криками, топотом ног и лаем собаки. Надо же! За короткое время успеваешь привыкнуть к этому спокойствию. Их возвращение словно цунами…

Я выхожу и встречаю своих. Димка разувается, Макс уже разулся и, проходя мимо меня, чмокает в щёку.

Ванюша берёт шефство над псом. И только Маняша с разбегу бросается мне в объятия.

— Мамочка! — прижимается она.

Я склоняю голову и утыкаюсь ей в макушку. Пахнет приятно! Летом, немножечко пылью, и молоком.

— Не замёрзла? — трогаю руки дочери.

Она весело машет головой из стороны в сторону. Волосы у неё длинные. Перед школой хотели постричь немного. Я косички плести не умею. Это Людмила у нас — «специалист»!

— Мам, а где Люси? — словно услышав мои мысли, интересуется Машка.

Секунду я мешкаю, наблюдая, как дочь лезет в свой рюкзачок.

— Я сделала для неё шляпу из…

— Из говна и палок! — кричит сверху Макс.

— Сам ты говно! — возмущается Машка.

— Так, а ну прекратили! — шугает отец, проходя мимо нас.

Я ловлю его взгляд. И, моргнув, выражаю благодарность. Находиться с ним тет-а-тет ещё несколько дней подряд я бы тоже не смогла. Лучше так, чем вдвоём!

— Вот, тебе нравится? — Машка демонстрирует мне своё творение. Судя по всему, из папье-маше, с сухими цветами и листьями.

— А почему маме такую не сделала? — интересуется Димка из зала.

Машка, бережно расправлявшая ленты на шляпе, которые призваны держать её на голове, неожиданно осознав свою оплошность, ахает.

— Ой, мамочка! Извини! Я не подумала…

— Ничего, Маняш, — утешаю я дочку, — В следующий раз.

— А где Люси? — получив моё прощение, Машка опять возвращает себе торжествующий вид. Ей не терпится услышать похвалу от нянечки.

— Люси…, - я вздыхаю и смотрю на Димку, который возится с детскими сумками в зале, ищу у него помощи. Но он как будто не слышит вопроса, — А Люси уехала.

— Как? — плечи

— Ну…, - я опять тяну время, — Это как получится.

— Но она же вернётся? — округляет дочка глаза, и в них такой ужас, что я не могу ей ответить. Точнее, могу! Но только соврать. А сказать, что Люси не вернётся, это выше моих сил.

— Д-да, само собой, — заверяю.

И спешу поймать Ваньку, чтобы расцеловать его в румяные щёки. Они с сестрой абсолютные антиподы по характеру. Машка взбалмошная и очень капризная. Наверное, ещё потому, что девчонка?

А Ваня очень собранный и всегда чрезмерно спокойный. Но связь между ними такая, что диву даёшься. Так, к примеру, если один упадёт в одном конце дома, то другой, даже не слыша и не видя этого, мгновенно вскакивает и озабоченно вертит головой в поисках своей «половинки».

Шустрик, наш рассел-терьер, неугомонный и гиперактивный, и сейчас продолжает носиться из комнаты в комнату. В зубах у него вижу ту самую кость…

— А ну, отдай! — пытаюсь забрать, сев на корточки.

— Мам, ты зачем отбираешь? Это же его любимая! — протестует Ванька.

Да и Шустрик не спешит расставаться с игрушкой. Так впился зубами, что и не вырвешь. Как крокодил, честное слово!

Утратив надежду, я встаю в полный рост и замечаю взгляд Димки. Он смотрит на Шустрика, а затем на меня. Я поднимаю брови вопросительно. И усмехаюсь краешком рта. Муж опускает глаза, и кадык у него на шее нервно дёргается…

Когда мы остаёмся одни на кухне. Я строгаю салат и варю макароны. Проще простого заставить ребят есть овощи, смешав их с любимыми «бантиками» Машки и любимыми «ракушками» Ваньки. Пожарю котлеты, уже готовые. Как-нибудь продержимся, пока не найду новую домработницу.

— Спасибо, что съездил, — решаю сказать.

Димка стоит, опираясь о тумбочку:

— Ань, ты о разводе серьёзно?

Я поднимаю глаза на него, заправляю прядь за ухо:

— А у нас есть другие варианты?

Он смотрит пронзительно:

— Ну, варианты всегда есть, просто…

В этот момент входит сын. Старший. Максим — вылитый Димка в юности. Такой же длинноногий и худощавый, так же немного сутулится, и вечно не знает, куда деть руки. Сейчас они у него в карманах шортов. Не вынимая их, он садится за стол.

— Как Лиза? — спрашиваю я, — Уже вернулась?

Лиза — это его девушка. Нет, конечно, ничего такого! В смысле, они ещё не спят. Слишком мелкие. Но всё же любовь, поцелуи и болтовня перед сном… Всё это в избытке.

— Нет, — отзывается Макс, — Ещё зависает с матерью в Эмиратах.

Я вздыхаю. Мне бы тоже умчаться куда-нибудь! Будь у меня взрослая дочь и уйма свободного времени, так бы и сделала…

— А мы в этом году поедем к дядь Жоре на Чёрное? — интересуется сын. Имея ввиду своего дядю, младшего брата Димки.

Я перевожу взгляд на мужа. «Ну, скажи уже что-нибудь?», — просит мой взгляд.

Он, хмыкнув, произносит:

— Маловероятно, что в этом году получится. У меня два проекта как раз на июль, а у мамы твоей, — он делает паузу и смотрит на меня, — Ремонт в её студии.

Мне кажется, или слово «студия» он произносит снисходительно? И вообще, всегда, если речь заходит о моей работе, Димкин тон становится вот таким. Конечно! Ведь это же у него — серьёзное дело. Дома строить. А я просто ауру людям очищаю, помогаю им избавиться от тягостных мыслей. Мне бы самой кто помог…

— Ясно, — то ли с досадой, то ли с радостью, произносит Максим, — А можно я на следующий год с пацанами на море махну? Мы скинемся, снимем домик на пятерых?

Димка вздыхает:

— Посмотрим.

«На следующий год», — грустно думаю я. Что будет? Не известно. Будем ли мы ещё семьёй на следующий год? Или расстанемся.

Когда, повернувшись, ловлю Димкин взгляд, то читаю в нём те же вопросы. Про себя усмехаюсь: «Посмотрим» — хороший ответ. На все случаи жизни.

Глава 9. Я же мать

Мы не старались изолировать детей. И даже наличие нянечки не отменяло детсад. Правда, там наши Машка с Иваном проводили в общей сложности времени меньше, чем другие дети.

Но, на мой взгляд, им было важно социализироваться, войти в среду сверстников, получить навыки общения, особенно, перед школой.

Так что, последний год они посещали старшую группу детсада, с утра до полудня были там, а затем Людмила их забирала. Что они делали дальше, зависело от обстоятельств. Гуляли, лепили куличики, снежных баб, учились читать, писать и считать. За это спасибо!

Так что, ехать в детский сад для обоих не в новинку. Правда, оба удивлены, так как в мае у них был своеобразный выпускной. Репетиция «взрослой жизни». На выпускном фигурирует Люда. А вот папы там нет! Он, как обычно, был занят.

— Мам, ну зачем? — канючит Ванька с заднего сидения, — Почему нам нельзя просто посидеть дома?

— Потому, что нельзя! — говорю, — Дома никого не будет.

— А Максим? — докучает сын.

— Он не станет за вами присматривать. У него свои дела, — говорю.

Макс уехал с утра, чтобы сбежать от ответственности. Хотя, знаю, попроси я его, посидел бы! Но речь не об одном дне, и не о нескольких. Возможно, о месяце даже, или того больше.

— Ну, а зачем тогда папа нас у бабушки забрал? Тогда бы жили с бабушкой! — вынуждает сын искать всё новые оправдания. Умные не по годам! Им нужно сразу в пятый идти.

Машка спереди, пристёгнутая, с девичьим рюкзачком, на котором болтается кролик, как будто вообще не проявляет интереса к происходящему. Мне кажется, ей даже нравится эта идея! Отправиться в сад, посмотреть «свысока» на малышню, которой ещё далеко до неё.

Боковым зрением я вижу, как дочь достаёт из рюкзачка своё маленькое, блестящее зеркальце… Она у нас как сорока, обожает всё блестящее! А затем и ещё что-то маленькое.

Улучив момент на светофоре, я смотрю на неё. И вижу, что Машка увлечённо красит губы, глядя в зеркальце.

— Маша! — удивляюсь я дочери, — Это что такое?

— Это детская помада! — демонстрирует Машка перламутровый блеск на губах, — Одобрено единорогами!

— Ты где это взяла? Я не помню, чтобы я покупала тебе, — хмурю брови.

— Это Люси мне купила, — признаётся Машка.

Я вцепляюсь в руль, чтобы снизить градус нервозности. Значит, Люси?

— Дай сюда! — говорю и протягиваю дочери ладонь.

Она кладёт розовый тюбик с пони, думая, что я просто хочу посмотреть. А я прячу его в карман джинсов.

— Мам! — возмущается Машка.

— Тебе ещё рано краситься, — проявляю характер.

Машка тоже свой проявляет. А он у

— И ничего не рано! Это же детская косметика! Она не вредная!

— Кто тебе такое сказал? Любая косметика вредная! — спорю я с дочерью.

— Это Люся сказала, — сцепляет она ручонки на груди и недовольно смотрит перед собой.

Люся, значит? Всюду эта Люся! Куда ни плюнь. И всё-то она знает! И всему у неё есть объяснение.

Я опять ощущаю себя третьей лишней. Нет, это просто уму непостижимо! И как я могла допустить такое? Чтобы моё место в сердце младших детей, в постели мужа, заняла эта дрянь с толстой задницей?

— Не всему, что говорит Люся, стоит верить, — пытаюсь держать себя в руках.

Ненавижу её! Но ведь я сама виновата. Я так доверилась ей, так открылась. А она…

— Она хоть что-то говорит, а ты вообще ничего! — возмущается дочка, — С ней интересно всегда, а с тобой…

Я не трогаюсь с места, пока не сигналят. Подъехав к детсадику, где нас уже ожидает воспитательница, я вытаскиваю детей из машины. Ванька уходит, привычно чмокнув меня в щёку. А Машенька…

— Маш! — кричу ей вслед.

Но дочь лишь поправляет свой рюкзачок, демонстрируя полное безразличие.

«Мать — это я!», — повторяю как мантру, по пути на работу, — «Это мои дети, мои».

Да, уж! Душевного равновесия мне сейчас ой, как не хватает. И как же в таком состоянии я могу обучать людей медитации? Но всё-таки, как-то умудряюсь настроиться на позитив и провести две группы подряд.

Дальше меня сменяет другая тренер. А я отправляюсь в туалет. Стоит сказать, что туалет у нас общий. Точнее, раньше он был только наш! А теперь…

Когда выхожу, то сталкиваюсь нос к носу с Павлом. Он сегодня одет по-другому. Рубашка, джинсы без прорезей.

— Встречал инспектора, — комментирует свой прикид.

— И как? Всё в норме? — интересуюсь дежурно.

— А то! — он подмигивает мне, — Как самочувствие, кстати? Голова не болела с утра?

Я вспоминаю наши посиделки на веранде. И невольно улыбаюсь.

— Нет, всё отлично. Даже удивительно!

— Ну, так! — с гордостью выпятив грудь, произносит он, — Натурпродукт! Собственного производства, с соблюдением всех технологий.

— Павел, — интересуюсь я робко, — А вы всерьёз? Ну… насчёт веранды?

Он оживляется, проводит рукой по лбу, зацепив курчавый чубчик:

— Да, конечно! Мы с ребятами уже и освободили её для вас. Идём, покажу?

Не дожидаясь ответа, он уходит. И мне ничего не остаётся, кроме, как следовать за ним на веранду.

Мы выходим на деревянный настил. Здесь навес и перилла. Даже в дождь можно уютно устроиться.

— Вот, — обводит рукой.

— Что? — пожимаю плечами.

— Ничего, — констатирует он, — Всё убрали. И диваны и столик. Так что, стелите свои… что у вас там? Ковры, или подстилочки. И йогируйте на здоровье.

Я усмехаюсь этому слову. Йогировать.

— Я думаю, что…, - вырывается невольно, — Как-то узаконить этот факт? Ну… чтобы потом не было проблем.

Он смотрит на меня вопросительно. А затем ухмыляется:

— Не доверяешь?

И опять… Спадает налёт формальности, и какая-то связь между нами. Как в тот вечер, вот здесь. Когда мы сидели, свесив ноги наружу. И он смотрел на меня, пытаясь угадать мой возраст…

— Жизнь научила не доверять никому, — говорю.

— Ну, — произносит он задумчиво, не отводя от меня глаз, — Иногда нужно довериться. Но, если ты хочешь… Если тебе будет так спокойнее. Мы, конечно, всё узаконим. Подпишем. И оформим в лучшем виде.

— Спасибо вам, Паш! — говорю я.

— Тебе, — подмигивает он, опять вынуждая меня покраснеть.

— Тебе спасибо, — киваю.

Он ставит руки в бока и надувает грудь колесом, втягивая воздух в себя. Я тоже делаю так, закрываю глаза. Солнечный лучик скользит по мне, нежно трогает щёку.

— Муж сильно ругался? — слышу неожиданный вопрос.

Открываю глаза.

— Нет, не сильно.

Так охота рассказать о том, что у нас с мужем проблемы. Что он в принципе, не имел никакого права ругаться на меня! После того, что сделал сам…

Кстати, где-то там, на газоне, возле парковки, моё колечко. Стоит его поискать? Если никто не нашёл, и не присвоил себе.

Паша смотрит на часы. Те у него на запястье, такие огромные…

— Щас пожарник придёт! Пойду встречать.

— Удачи, — улыбаюсь, и наблюдаю, как он удаляется.

Глава 10. Это ты виновата

Когда приходит пора забирать близнецов, я затарилась разными вкусностями. Которые обычно не позволяю им есть просто так. К примеру, ведёрко с мороженым, ждёт обоих в багажнике! А ещё любимые Машкины крекеры. Знаю, что дочь непременно оттает…

От того, что заезжала в магазин и стояла в очереди, немного припозднилась. И, когда приезжаю к детсаду, то торопливо выхожу.

Садик новый, большой, двухэтажный. Здесь на территории есть уютные беседки, игровая зона с препятствиями, а ещё карусель для младшеньких.

Я уже собираюсь нырнуть в главный вход, как вдруг…

В одной из беседок вижу занятную картину! Мои близнецы, Машка с Ванькой, сидят под «зонтиком», разукрашенным, как мухомор. На столе между ними и женщиной в тёмной рубашке с толстенной косой, лежит какая-то игра. Или что это может быть?

Они поочерёдно бросают кубики. Когда выпадает очередь Машке бросать, она прыгает и кричит. Вероятно, выиграла?

Я наполняюсь гневом, как опустевший сосуд вином! И мчусь на всех парах туда, забыв обо всём…

Людмила, лишь увидев меня, бледнеет и прекращает смеяться. Очки у неё на носу предвосхищают моё появление в кадре.

Дети оборачиваются. Машка кричит радостно:

— Люся вернулась! Вернулась!

А Ванька, склонившись над настольной игрой, пытается вникнуть.

Я крепко сжимаю ручки сумочки. И, чеканя каждое слово, говорю:

— Людмила, можно тебя… на секундочку?

Облизнув губы, Люда встаёт. Я уже и забыла, какая она… Неподъёмная! Кое-как выбравшись из-за стола, она подходит ко мне. Я кошу глазами в сторону. Она опасливо смотрит на близнецов.

— Мы сейчас, малыши! Посидите здесь! — говорю, — Только никуда не уходите, поняли?

Оба кивают. Ванька возвращается к игре, а Машка подозрительно смотрит на нас, когда мы удаляемся.

Рядом с Людмилой я всегда ощущала себя букашкой. Что в её внешности есть красивого, так это глаза и волосы. Первые, тёмного цвета, огромные и очень выразительные. Так, что никакую эмоцию не спрячешь надолго!

А вторые настолько густые, что конская грива и то не сравнится.

Когда отходим на приличное расстояние. Но такое, чтобы дети были в поле зрения, я нападаю:

— Какого чёрта ты сюда пришла?

Люся кусает губу и отводит глаза:

— Простите, Анна Аркадьевна…

— Ты не имеешь права сюда приходить, поняла? — я дышу, словно загнанный зверь. И готова убить её прямо сейчас. Если бы Машка сюда не

— Я просто хотела…

— Что ты хотела? — рычу, — Ты добьёшься того, что я установлю судебный запрет для тебя! И ты на метр к детям моим не подойдёшь, уяснила?

Я вижу, какую боль причиняют ей мои слова. Но, кажется, этого мало…

— Или ты хочешь, чтобы я рассказала им правду? О вас с моим мужем?

Люся заметно бледнеет, подбородок опять начинает дрожать:

— К-какую правду?

— Какую? Обыкновенную! — напираю, хотя с моим ростом и телосложением трудно быть лидером в этой игре, — Расскажу им, что их обожаемая нянечка соблазнила отца. И теперь мама с папой разводятся.

От высказанной правды, у меня и самой мурашки бегут по коже. Что будет, если прямо вот так, слово в слово, сказать детям это? Ну, Макс ещё переварит. Он взрослый! А Ванька с Машутой? Особенно, Машка, конечно.

Уж, если она так нервно перенесла «отъезд» Люси, то предательство Люси, безо всяких кавычек, вообще не переживёт.

— Вы не станете…, - с ужасом в глазах шепчет домработница.

Я усмехаюсь и сцепляю руки на груди:

— Что? Страшно? Что дети узнают тебя настоящую?

— Им будет больно, не надо! — мучительно стонет она.

— А когда ты делала это с ним, на ковре, ты не думала о том, что им будет больно? — выплёскиваю я накопившийся гнев, — Ты не думала, что причиняешь им боль, когда занималась сексом с их отцом, в их же доме? Нет? Не думала? Зато теперь! Вы посмотрите, какая забота о детях!

Я всплёскиваю руками, и сумочка падает. Я подбираю, и, отряхнув, водружаю на плечо:

— Я даю тебе шанс самоустраниться, — тычу пальцем в неё, — Придумай любую легенду на свой вкус! Скажи, что ты уезжаешь далеко и навсегда. Или скажи, что ты больна смертельно и умираешь. Что угодно! А лучше всего, уезжай действительно. Чтобы духу твоего не было, ни в этом детском саду, ни поблизости нашего дома.

Она уже не сдерживает слёз. Те просто текут по мясистым щекам. Всегда румяные, сейчас они как восковые.

А мне вот плакать не хочется. У меня настоящий взрыв адреналина…

— И уясни для себя, что это ты всё разрушила! — добавляю, — Не я! Это только твоя вина, Люда! Ты меня предала. Ты их предала, — тычу в детей, — И ради чего? Ради секса? И ладно бы, ты мне сказала, что любишь его…

— Я люблю его, — глухо бросает она, — Как человека.

Я хватаюсь за висок. Закрываю глаза. Нет, я сейчас просто убью её!

— Всё! Мы уходим. Я надеюсь, ты поняла меня, да? Ещё раз увижу, и всё расскажу. А затем в суд подам на запрет.

— Но я же не делаю им ничего плохого, Ань? — кричит она в спину, когда я уже собираюсь уйти.

Застыв, я оборачиваюсь к ней.

— Всё, что могла, ты уже сделала!

И теперь ухожу, ощущая, как меня «отпускает». Как трясутся колени, и дрожит подбородок. Может быть, мне сейчас не стоит садиться за руль? Пережду.

Когда собираю детей, то Ванька покорно складывает свои вещи в рюкзачок. А вот с Машкой проблемы…

— Мам, а почему Люся там? Она разве с нами не поедет домой?

— Нет, не поедет, — говорю.

— Мам…

— Быстрее! Живее! — срываюсь на крик.

— Мам, — опять тянет шею дочка, чтобы у меня за спиной рассмотреть фигуру Людмилы. Та, сука, так и стоит, страдальчески глядя на нас, — Но ты же сказала, что она уехала? А она не уехала!

— Маш! Давай, собирайся! Нам пора! — я сама принимаюсь запихивать вещи в дочкин рюкзак, надеваю на неё вельветовую джинсовку.

Машка, как зомби, всё смотрит и смотрит туда…

Мне хочется обернуться и крикнуть ей, чтобы уходила. Да чтоб её прямо сейчас молния поразила на месте! Только туч нет.

Когда мне уже удаётся собрать обоих близнецов и взять их за руки, чтобы увести отсюда к машине… То Машка умудряется вырваться! И пока я соображаю, что к чему, она мчится со всех ног к Людмиле и прочь от меня.

Я вижу, как Люда садится на корточки. Как дочка, подбежав к ней, виснет на шее. Как они долго обнимаются. Словно это она — её мать.

Моё сердце дрожит от злости и обиды. И я так крепко сжимаю ладошку Ивана, что он вскрикивает:

— Ай, мам! Больно, ты чё?

— Прости, прости… Ванечка, — комкаю Машкину куртку в руке.

Дожидаюсь, пока эта душераздирающая сцена прощания подойдёт к концу, и дочка вернётся ко мне. И она возвращается. Только не та!

Машка плачет, как плакала Люся ещё пару минут назад, у меня на глазах. Я не пытаюсь узнать, почему. Так как Машка идёт упорно к машине, обгоняя нас с Ванькой.

Но уже у самой машины, прежде чем я открываю ей дверь, она оборачивается ко мне, и, шмыгая носом, кричит:

— Это ты виновата!

— В чём? — ошарашено смотрю я на дочь.

Машка вытирает слёзы ладонями, лезет в машину, садится и сама пристёгивается, хотя всегда любила, чтобы я её пристегнула.

— Во всём, — читаю я по губам.

Моя маленькая девочка. Моя дочь. Моя кнопка.

— Маш, — говорю, сев в машину, — Может быть, ты объяснишь маме? Что тебе сказала Люда?

Но Машка замкнулась в себе. Сцепила руки на груди. Задрала вверх подбородок. И даже слезам позволяет стекать вниз и капать на грудь.

Без надежды услышать что-либо, я завожусь.

Сзади слышится вздох:

— Ох, женщины!

Это Ивашка уселся, достал свой планшетник. И равнодушно уставился в него.

«Будь у меня два мальчика, было бы проще», — нервно думаю я. Хотя, с другой стороны. Могло быть и две девочки. Тогда бы я вообще чокнулась.

Глава 11. Навсегда-навсегда

Входная дверь хлопает. Машка влетает в прихожую и наспех сбрасывает обувь. И даже Шустрик, выскочивший её встречать, не прерывает этого бегства.

Она всю дорогу молчала. Сидела, надувшись, как маленький шарик. Она, безусловно, считает меня виноватой в том, что Люся ушла. Ну, конечно, это я виновата! Кто же ещё? Ведь это Люся у нас — жертва, а я — тиран. Это с ней интересно и весело, а с матерью скучно и грустно.

Я отправляю Ваньку мыть руки, а сама захожу в гостиную. Ковёр, тот самый, так и остался на полу. Правда, мне уже наплевать на ковёр! Какая разница, если жизнь рушится, то в каких декорациях это происходит?

— Что случилось? — интересуется муж.

Я беру горстку орехов из миски:

— А то ты не знаешь?

— Нет, — он смотрит внимательно и убавляет звук новостей.

Я упираюсь в него взглядом:

— Твоя… госпожа, —

Димка вздыхает:

— И что? Это вполне ожидаемо. Ты же не думала, что уход Людмилы пройдёт бесследно для нашей семьи.

Меня просто бесит его равнодушие.

— Для нашей семьи? Ты меня упрекаешь? А что я, по-твоему, должна была делать? Оставить всё, как есть? А, нет! Закрыть глаза и сделать вид, что я ничего не видела?

Он закрывает глаза на несколько секунд. Делает так всегда, когда нужно сбавить обороты. Ему помогает, а мне уже ничто не поможет. Ни медитация, ни даже таблетки, наверное.

— Ань, я не знаю, что делать. И как доказать тебе, что это ровным счётом ничего для меня не значило, — заводит он «шарманку».

Я закатываю глаза. Хотя очертания той сцены, увиденной мною в гостиной, размылись. Но не окончательно! И, глядя на него, я всё ещё вижу его же. Только лежащего на полу, с раскинутыми в стороны руками и ногами. А поверх него Люсю, в переднике…

— Я тоже не знаю, что делать, — пожимаю плечами, — Но я хочу, чтоб ты знал. Ты разрушил семью. Всё, что было хорошего между нами, и всё, что ещё могло быть. Всё это ты, а не я!

Я встаю, когда сил смотреть на него уже не остаётся. А только боль и немыслимый стыд!

По дороге наверх застаю Шустрика, сидящего у подножия лестницы. Обхватив лапами кость, он караулит её. Нет, ну надо же было Зимину в качестве атрибута своих пакостных развлечений, выбрать именно эту костяшку? Ведь он даже Шустрика лишил радости. Возможно, единственной главной, в его собачьей жизни.

Поддавшись порыву, я сажусь на корточки возле собаки. И, затмив его бдительность лаской, хватаю игрушку и прячу её за спиной.

Шустрик тут же вскакивает на четыре лапы. Озирается и поскуливает. Мне безумно жаль его! Но сил видеть в его зубах эту резинку у меня просто нет…

Я прячу игрушку в своей прикроватной тумбе. Закажу ему что-нибудь похожее, он и не заметит подмены.

Когда, вымыв голову Ваньке и подготовив его ко сну, я, в поисках дочери, спускаюсь на первый этаж…

Они сидят вдвоём с отцом в гостиной. Он на диване, а она — у него на коленях. Димка держит её, поглаживая по спине. А Машка хлюпает носиком и ковыряет дырочку у него на футболке.

— Лучше бы Люся была моей мамой, — слышу отчётливо. И опускаюсь на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж.

— Не говори так, малыш, — беззлобно отвечает Димка, — Мама у тебя только одна. И она — самая лучшая! И никто в мире не будет тебя любить сильнее, чем мама.

— Даже ты? — удивляется Машка.

— Ну…, - он смеётся тихо, — Разве что я.

— А Люся, — вздыхает дочка, — Она не вернётся? Папочка! Она так плакала, так плакала. Я никогда-никогда не видела Люсю такой грустной.

— Ну, — пытается выкрутиться Димка, — Бывает так, что люди ссорятся. Им нужно время, чтобы как-то наладить отношения, понять друг друга. Это сложно. Это взрослые проблемы, тебя они не должны волновать.

«Не должны! Как же?», — хмыкаю я. Вот именно, что по детям эти его «взрослые проблемы» ударили больнее всего. Переспи он хоть с кем! Хоть с проституткой. Хоть с кем-то с работы.

Да, мне было бы не менее больно узнать. Но хотя бы дети не так страдали бы из-за этого. И я бы с ним развелась без зазрения совести. А теперь… Что мне делать?

— Значит, мама с Люсей поссорились? — догадывается дочка, — Сильно-сильно?

— Можно и так сказать, — вздыхает мой муж.

Машка молчит, а затем произносит:

— Мы когда поссорились с Катькой, то нас помирила Вера Егоровна, наша воспитательница. Может быть, ей позвонить? И она их тоже помирит?

«Моя наивная маленькая девочка», — с нежностью думаю я. Если бы всё было так просто.

— Ну, думаю, Вера Егоровна тут бессильна. Хотя, она и молодец!

Машка вздыхает:

— Я не хочу вырастать и становиться взрослой тётенькой.

— А ты и не станешь, — слышу, с какой добротой и нежностью произносит Димка эту фразу, — Ты навсегда останешься моей маленькой девочкой.

— Навсегда-навсегда? — радостно фыркает Машка.

— Да-да! Навсегда-навсегда, — вторит ей в рифму отец.

Глава 12. Погрустит и забудет

Проходит два дня, когда младший сын, Ванька, обращает внимание на то, как изменился наш Шустрик. Я и сама неизменно вижу его лежащим на том самом месте, где он в последний раз обнимал свою кость.

Интересно, узнай он, в каком контексте использовали его любимую игрушку, простил бы хозяина? Знай он, как Димка буквально надругался над его костью, он бы его укусил. Я уверена в этом!

— Мам! — подбегает сынишка, — Наш Шустрик заболел. Нужно его к ветеринару!

— Почему ты так решил? — уточняю.

Я снова на кухне. Теперь это стало моим основным обиталищем в доме. Давненько я так много не готовила! Уже и забыла, каково это…

— Он не хочет играть, постоянно лежит, — перечисляет симптомы Ванюша.

— Ну, может быть, у него собачья хандра? — предполагаю.

— А это лечится? — сын испуганно смотрит на меня.

— Ну, конечно, малыш! Всё пройдёт, погрустит и забудет, — говорю, погладив сына по голове.

А проходя мимо Шустрика, тоскливо лежащего на том же месте, возле лестницы, я присаживаюсь на корточки возле него.

— Ну, что ты, малыш? Сдалась тебе эта костяшка? Я уже заказала тебе новую, — чешу его за ухом, — Она гораздо красивее той! Вот увидишь! — я усмехаюсь, — Надеюсь только, что твоему хозяину не придёт в голову брать её в рот.

Перед сном я корректирую планы занятий. Добавляю новый курс йоги на свежем воздухе. А также «воздушную йогу». На днях в зале должны смонтировать специальные гамаки на потолочных креплениях. Это такие устройства, на которых можно висеть, практикую асаны. Думаю, это новшество будет очень востребовано!

— Мам, занята? — скребётся старший.

— Нет, Максиш, заходи, — откладываю я в сторону дела.

Не так уж часто в последнее время уделяла внимание сыну. Правда, он его и не требует так много, как младшие.

Макс садится на кресло возле моего рабочего стола. Расслабляется в нём, вытянув ноги.

— Мам, а чё у вас с папой происходит?

Этот вопрос застаёт меня врасплох. Я бы и рада ответить, но не знаю, как именно.

— Ааа, что у нас происходит? — играю в непонимание.

— Ну, — Макс закидывает ногу на ногу, и трёт затылок рукой, как отец, — Вы же в разных спальнях ночуете? Я видел, как он

— Ну, — я пытаюсь звучать уверенно, хотя это очень сложно, — Просто решили немного отдохнуть друг от друга.

— Отдохнуть? — это слово не нравится Максу.

Он всегда был такой. Прозорливый, внимательный! Ничто не ускользало от его взгляда. Ему бы психологом быть, а он хочет по отцовским стопам, на архитектора учиться.

— Ну, просто у нас столько комнат, а мы спим в одной, — усмехаюсь я, — Разве не глупо?

— Не глупо, — отрицательно машет Максим, — Вы же муж и жена, эт нормально!

— Всё хорошо, Максиш, — пытаюсь я успокоить сына. Но с ним не так просто, как с Ванькой. Это того погладишь по голове и приголубишь, а он и рад. А Максиму нужны объяснения.

— Мам, — подаётся вперёд, — Ну я ж не ребёнок, я же вижу! Вы даже общаетесь, как… я не знаю. Как не родные.

Я судорожно втягиваю в себя воздух и задерживаю его внутри, перед тем, как выдохнуть. У нас с Максом особая связь. Наверное, потому, что я растила его с пелёнок, только сама, без чьей-либо помощи. И кормила грудью очень долго. А вот близнецы не хотели пить моё молоко. И приходилось их кормить смесями.

— Понимаешь, Максиш, — решаю я признаться сыну хоть в чём-то, — Отношения, они ведь тоже болеют, как люди. Бывает, что им нужно время, чтобы выздороветь.

Макс сглатывает и проводит рукой по лицу:

— Блин! Я могу чем-то помочь?

Кажется, я хотела его успокоить? А только сильнее напугала.

— Нет, родной. Просто будь рядом, — тяну к нему руки.

Он позволяет нашим пальцам сплестись и почувствовать близость друг друга. Тепло. И спокойствие. Которого мне так не хватает сейчас…

Я закрываю глаза. Макс встаёт и обнимает меня за голову. Я утыкаюсь лицом в его пахнущую порошком футболку.

— Я рядом, ма, — говорит он и гладит меня по волосам.

— Всё наладится, правда, — говорю ему. Хотя сама уже не верю в это.

Но вот первый этап и пройден. Сын в курсе, что у нас с Димкой кризис. Осталось донести эту мысль до младшеньких. Хотя, навряд ли они будут столь же отзывчивы. Особенно, Машка.

Глава 13. Я не плачу, это аллергия

Машка держит бойкот против матери. Против меня! Уже который день подряд длится её молчанка. Демонстративно она игнорирует все мои поползновения в её адрес. Ест, уныло ковыряя в тарелке. Ничего не говорит. А перед сном отворачивается спиной раньше, чем я захожу пожелать им спокойной ночи.

Ну, конечно! Мать плохая. Не на отца же ей сердиться? И уж тем более, не на Людмилу.

Кстати, я звонила этой змее. Всё пыталась выудить у неё подробности того, что она сказала моей дочери. Почему Машка после той сцены в детском саду так на меня ополчилась.

Но Люда ситуацию не прояснила. Слёзно уверяла меня, что кроме объятий и заверений в том, что она её любит, она ничего Машке не сказала. Хитрая стерва!

Ну, конечно! Кто же теперь скажет правду? Правда разрушительна. Как тайфун, который уносит с собой всё, нажитое непосильным трудом.

Мне кажется, что наш фундамент дал трещину. Но не именно сейчас. Он дал её давно. Просто я так увлеклась своей жизнью, своей свободой от детей и от быта. Я так хотела что-то из себя значить!

Парадоксально, но ведь это именно Люда посоветовала мне открыть свою студию йоги. Я помню, как учила её асанам. А она не могла понять, как у меня получается, сохранять равновесие, стоя на одной ноге и с закрытыми глазами.

Я так хотела быть кем-то. Словно роли жены и матери было недостаточно. Это — естественные роли в жизни каждой женщины. Мне же хотелось добиться чего-то самой!

И Люда сказала:

— Открой свою студию йоги. Это будет здорово! Настоящий проект.

Помню, как хвасталась мужу своими успехами. А он снисходительно кивал и улыбался. Точно как я, когда кто-то из малышей демонстрирует мне свои поделки и рисунки. Разве что по голове не похлопал в целях поощрения.

Интересно, а с Людой они общались помимо их совокупления? Говорили они о чём-нибудь, кроме этих своих отклонений? Например, обо мне. О детях. Обсуждали, какая я посредственная мать. Смеялись над моей студией йоги?

Мне становится больно каждый раз, когда я думаю об этом. Так больно, что хочется умереть. И я до сих пор не пойму, боль от потери кого из них больше. Ведь я потеряла обоих. Её — навсегда. А его…

Утром Димка опять предпринял попытку поговорить. Но прав был Максим, мы с ним как чужие. И ведь это случилось не прямо сейчас! Я уже и не помню времени, когда мы просто могли валяться на кровати, и болтать перед сном. А потом засыпали в обнимку.

Как давно мы перестали интересоваться жизнями друг друга? И наша семейная жизнь превратилась в шаблон. Да, всего в достатке. Да, у нас дом — полная чаша. Но ведь никто не задумывался, чем эта чаша наполнена…

Я вытираю слёзы. Тщетно пытаюсь медитировать. Помедитируешь тут! Как же? Хотя на веранде уютно и тихо. Особенно, в эти предзакатные часы.

Я сижу, настолько погружённая в себя, что даже не замечаю, как из дверей пивбара на веранду выходит Павел. Он отдал мне веранду. Но дверь оставил открытой. Я великодушно позволила ему пользоваться верандой, исключительно с целью устроить себе передышку.

Он тихо подходит, садится возле меня. И копирует мою позу лотоса. Тоже пытается сомкнуть пальцы в джиан мудра…

Когда ощущаю его присутствие и открываю глаза, то дыхание сбивается.

— Извини, напугал? — улыбается он.

Солнце светит ему на макушку, имитируя нимб. Мне становится даже смешно. Тронув лицо, я понимаю, что щёки мокрые. Наверное, и глаза тоже? Потому как Павел хмурится неодобрительно:

— Плачешь? Обидел кто?

— Я не плачу, — машу головой, — Это аллергия!

— Ммм, — кажется, он не верит мне, — А то, если что, говори. Может, там, какие-то проблемы? Ну, мало ли…

Он пожимает плечами, конфузится. Я усмехаюсь. И вдруг отвечаю:

— Мы с мужем разводимся. Вот и все проблемы.

Он, кажется, не ожидал такого? Да и я сама не ожидала, что из меня это вылетит, как пробка из шампанского.

— Ну, тут я тебя понимаю. Сам через это прошёл, — его ответ для меня такой же неожиданный.

— Правда? — поднимаю глаза на него.

Паша кивает, глядя вперёд, на согретые солнышком кроны деревьев.

— Да, уже давно это было. Но всё равно, ощущения не из приятных.

— А почему развелись? — интересуюсь. Банальный

Он хмыкает с горечью:

— Ты знаешь, вот хрен его знает. До сих пор не пойму. Вроде всё нормально было. Потом она родила, отдалилась. Ну, я как раз занимался… Ну, то одним, то другим. Это сейчас я уже как бы стабилизировался немного. А тогда был точно, как говно в проруби.

Я усмехаюсь. И слушаю…

— Мы сняли с приятелем площадь. Сначала там замутили магаз, не пошло. Потом оптику открыли, тоже как-то не в тему. Потом эти, ну как их? Кровати массажные! Сначала это всё было в новинку, к нам попёр народ с искривлёнными спинами. Но потом все поняли, что этой хренью спину не выровняешь, кости не вправишь. Короче! Туфта это всё.

— Значит, деньги? — предполагаю.

— Наверно, — он пожимает плечом, — Как говорится, были бы деньги, а остальное приложится. Ну, я мало времени им уделял. Ну, им с сыном! Ну, Ленка меня ревновала. Решила проверить. Тупо, конечно! Подружку свою заслала.

— Это как? — недоумевающее хмурюсь.

Паша смеётся:

— А так! Сидим как-то раз с приятелем в баре. Ну, зашли, чисто расслабиться после работы. Пивка попить. Ну, так вот! Подкатывают к нам девчонки. Одна прям так и липнет ко мне. Ну, а у нас с Ленкой секса уже хрен знает, сколько не было нормального.

Я слушаю внимательно, а Паша немного краснея, уточняет:

— Нет, ну, в целом секс был. Но такой, знаешь? На отвяжись. Мне всегда приходилось выпрашивать. Как милостыню, блин! Ну, я держался, нормально. Всё понимал. Сам уставал, не до этого. А тут как бы выпили оба, ну и эта девчонка лезет ко мне, недвусмысленно так намекает на серьёзные обстоятельства. Ну, я и подумал… А что? Типа, разок на стороне. Переспали и разбежались. Даже имя её не запомнил.

— Переспали?! — вылупляю глаза на него.

Пашка стыдливо поджимает губу. И, глядя в пол, кивает отрывисто.

Я выдыхаю шумно, как будто всё это время держала воздух в себе.

— Ну, а чего она лезет? Чуть ли не прямым текстом мне предлагает по-быстрому! — тут же начинает он оправдываться, как будто я обвиняю.

— И она, естественно, рассказала об этом жене? Ну, в смысле, подруге своей?

— Да, конечно! — усмехается Павел, — Правда, подругами они быть перестали. Ну, она не сказала, что прям переспали. Просто намекнула, что я как бы готов был на сто процентов. Мало того! Она так всё обставила, как будто я сам к ней полез. Ты прикинь?

Я смотрю на него, закусив губу.

— Ну, я жене и ляпнул, что типа твоя подруга та ещё шлюха! В общем, сам сознался.

— Из-за этого развелись? — болезненно хмурюсь.

— Да, это было уже, наверное, последней каплей, — бросает Паша.

— А ты с этой подругой общался потом? — интересуюсь.

Он усмехается, прячет глаза:

— Спал пару раз. Ну, а что? Хотя бы какая-то компенсация.

Я не могу сдержать смех.

— Мужчины!

— Нет, ну а что? Я ж не насиловал! — объясняется Паша.

Ну, вот. Я снова забыла о своих проблемах. Под действием его рассказов мои мысли сбиваются в кучу и прячутся в угол, до лучших времён.

Мы сидим, развернувшись друг к другу. Я на коврике, а он просто на полу, подогнув одну ногу, а вторую вытянув.

На перилла веранды садится бабочка. Махаон, наверное? Я любуюсь ею. И не замечаю, как Пашка внимательно смотрит на меня. Ощутив его взгляд, вздрагиваю.

Он отводит глаза:

— Хорошо, — и шумно втягивает в себя воздух.

— Спасибо тебе за рассказ, — улыбаюсь, — Мне полегчало.

— О чужих проблемах слушать всегда интересно, — простодушно говорит он, — А ты, если захочешь, расскажешь потом о своих. Я с удовольствием послушаю!

Он подмигивает мне, и я снова улыбаюсь. Странно, что в этом человеке, при первой нашей встрече, я не обнаружила ничего интересного. А сейчас вижу.

Поднимаюсь и собираю вещи с веранды. Если дождь пойдёт, чтобы не намокли.

Паша тоже встаёт, разминает мышцы.

— Ты это…, - говорит он, — Кольца кальмаров солёные любишь?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю, а что?

— Да у меня там остались, просрочка. Не, ты не волнуйся! Там буквально пару недель. Они же сушёные, что им сделается? Просто продавать уже не могу, а выбрасывать жалко.

— Ну, если жалко, давай, — улыбаюсь.

Он выносит мне пакетик с закуской.

— Жалко, пиво не любишь, а то они хорошо под пивко!

Я качаю головой:

— Спасибо, боюсь растолстеть!

— От пива? Не смеши меня! — щурится Пашка, и, окинув взглядом себя, произносит, — Ты на меня не смотри, я такой от рождения.

Глава 14. Спокойной ночи

Как-то вечером, когда я уже собираюсь ложиться, в спальню заходит Димка. Я удивлённо смотрю на него. И на подушку в его руках.

— Разговор есть, — говорит он.

— А подушка тебе зачем? — уточняю.

Он смотрит на место сбоку от меня, которое пустует вот уже вторую неделю.

— Ну… думал, а вдруг?

Я машу головой и демонстративно взбиваю свою подушку, уложив её аккурат посередине.

Димка подходит и садится на край кровати:

— Слушай, Ань! Я в общем… Короче, я записался к сексологу. Ну, это такой врач, который занимается расстройствами сексуального поведения. И всякими там проблемами интимной сферы.

Я одобряю:

— Молодец, так держать!

Но это не то, о чём он хотел рассказать, очевидно.

Димка, глядя на пододеяльник, где в стиле жаккард вышиты розы, добавляет немного стыдливо:

— А ты не могла бы пойти со мной?

Я усмехаюсь:

— Ты боишься один?

Он, сдерживая раздражение, закрывает глаза. Кадык ходит по шее вверх-вниз.

— Не бойся, Димочка, это не больно, — продолжаю стебаться, — Дядя доктор просто оценит твоё состояние по пятибалльной шкале. Где «один» — абсолютно нормальный, а «пять» — абсолютный извращенец. Интересно, каким будет твой результат?

Я задумчиво поднимаю глаза к потолку.

Слышу, как муж выдыхает:

— Ань! Прекрати.

Я опускаю глаза на него. Он взбешён. Но мучительно держит в себе это бешенство.

— Там просто нужно вдвоём с партнёром прийти, чтобы результат был достоверным, и лечение действенным.

— Да что ты? — удивляюсь притворно, — Ну, тогда позвони Людмиле. Она же твой партнёр, а не я.

Я принимаюсь разглаживать простынь и готовить себе лежбище. Всячески давая понять ему, что разговор закончен. Но это для меня он закончен. А для Димки нет…

— Я хотя бы что-то делаю, а что делаешь ты? — слышу.

И замираю:

— В смысле, что я делаю?

— В прямом, — цедит он, — Я хочу сохранить семью, сохранить наш брак. И я над этим работаю!

— Так усердно, — вздыхаю, всплеснув руками, — Уже целый год. Не

Он сглатывает и вновь закрывает глаза. Хоть бы разок выплеснул свой гнев. Даже любопытно, увидеть мужа в гневе.

— Ты только издеваешься, и даже не пытаешься понять, — произносит с нажимом, — Ты разрушаешь всё своими руками, Аня!

— Я?! — недоумённо смотрю на него, — Это я разрушаю?

— А что ты, по-твоему, делаешь, если не разрушаешь? — входит он в раж, — Ты ссоришься с детьми, ты увольняешь Людмилу, ты напиваешься с каким-то отрепьем…

— Они не отрепье! Они нормальные люди! Не то, что ты, с лицом интеллигента, а в душе с гнильцой! — прерываю его на полуслове.

Почему-то обидно за Пашу и его друзей. Да, возможно, они не ездят на крутых джипах, и у них нет таких шикарных домов. Но это не делает их плохими людьми, недостойными, как минимум, уважения.

— Ты всё назло мне делаешь, — цедит Димка сквозь зубы, — Всё! Мне! Назло!

— Да кто ты такой, чтобы я на тебя злилась? — говорю я и злюсь.

— Я твой муж! — вырывается криком.

— Муж! — усмехаюсь, — Который спит с домработницей! И прикрывает свою измену длиной в целый год каким-то там расстройством…

Я не замечаю… Мы оба не замечаем, как переходим на крик. Позабыв обо всём. В том числе, и о детях. А дети здесь, на втором этаже. И если малыши уже спят, то старший сын обычно так рано не засыпает…

— Максим? — шепчу я одними губами. Прочитав по губам, Димка тоже поворачивает лицо к двери.

Там Макс, застывший в проёме. В свободных домашних штанах и без майки. Он, приоткрыв рот, смотрит, то на меня, то на папу.

— А ты… по-чему не спишь? — глупо хмыкаю я, в тщетной попытке стереть всё, что было озвучено.

Максим сглатывает и проводит рукой по животу, как будто у него там спазм какой-то:

— Зашёл пожелать спокойной ночи.

Я смотрю на мужа. Мой взгляд умоляет: «Скажи что-нибудь».

— Макс, — произносит он, — Всё, что ты слышал сейчас…

— Я ничего не слышал, — настойчиво говорит Максим.

Но ведь слышал! Он, наверняка, слышал всё? По глазам вижу…

— Максиш, — начинаю, пытаюсь подняться с кровати. Запуталась в пододеяльнике.

Макс хмыкает и опускает глаза:

— Спокойной ночи, — бросает он и уходит.

Я опускаю лицо в ладони.

— Довольна? — слышу Димкино.

— Что? — шепчу еле слышно.

И, когда поднимаю глаза, то он уже встал и, в обнимку с подушкой, выходит в открытые двери.

Глава 15. Хорошо, я попробую

Чёрт знает, во что превратилась наша семейная жизнь! Машка в контрах со мной. Максим в контрах с папой. А Ванька, в силу детской наивности, не замечая ничего вокруг, пытается вернуть Шустрику радость жизни.

Тот, в свою очередь, впал в глубочайшее уныние. Кость, которую я заказала, на замену той, ему не понравилась. Он понюхал её, тяжко вздохнул, и опять впал в задумчивость.

Я и не знала, что собаки настолько избирательны.

— Ну, что тебе, свет клином сошёлся на ней? — раздражённо бурчала, подсовывая Шустрику под нос новую игрушку.

Наверное, на фоне всего этого я и согласилась поехать к сексологу вместе с Димкой. Ну, а что? Хуже не будет! Исходя из того, что хуже просто некуда.

К тому же, мною движет банальное любопытство. Что он может мне сказать такого, что изменит моё отношение к произошедшему? Даже представить не могу…

Врач солидный. Именно так я представляла себе Зигмунда Фрейда. С бородкой, в костюме и очках с тонкой оправой. Он то и дело, снимает их, чтобы вытереть. Навязчивый жест. И на «старуху бывает проруха».

— Что ж, Анна, рад видеть вас в своём кабинете, — приветствует меня.

Я деликатно киваю, поджимая ноги под стулом. Оглядываюсь, заметив грамоты, фикус в углу и большую библиотеку за спиной у врача.

Димка остался снаружи, в коридоре. Врач сказал, что хочет поговорить со мною лично. Мне даже польстило такое внимание. И теперь я с нетерпением жду, что он скажет…

— Что ж, Анна, — повторяет он, водрузив очки обратно на широкую переносицу и посмотрев на меня сквозь идеально чистые линзы, — Я изучил проблематику вашего мужа. Могу сказать, что расстройства сексуального предпочтения, называемое в научной среде парафилия, имеет место едва ли не в каждой семье.

— Да что вы? — не верю я.

— Да, да, — кивает доктор, — Более того! Буквально каждый человек имеет склонности, отличные от нормальных. Дело лишь в степени отклонения, а также в том, что считать нормой. Слышали такую фразу: «Абсолютно нормальных людей не бывает?».

Я усмехаюсь вместо ответа. Ну, понятно, к чему он клонит. Станет оправдывать Димку. Якобы, все больные, только диагнозы разные…

— В общемировой классификации девиантных расстройств, парафилия относится к психическим лишь в том случае, если человек испытывает сильнейший стресс, к которому не может приспособиться, а также если он причиняет вред другим людям.

Я склоняю голову на бок и внимательно слушаю доктора.

— Как то, если один из партнёров намеренно унижает другого без предварительного согласия и против воли. Позже он может испытывать чувство вины за такое поведение, но, увы, не может обходиться без этого.

Я думаю, знает ли он все детали нашей «специфической проблемы»? Например, что унижается Димка, а не наоборот? Или то, что его унижала не я, а наша домработница. В этом-то вся и загвоздка…

— Причин развития парафилии может быть множество, как физиологических, так и психосоматических. Мы не будем останавливаться на этом подробно. Также много и вариаций на данную тему. Так называемым фетишем может стать что угодно. К примеру, одежда, обувь, отдельные части тела мужского и женского, запахи, выделения, вещи, ситуации. Это так называемый импульс, побуждающий организм вырабатывать гормоны возбуждения, вызывающий бурную ответную реакцию, как на физическом, так и на психологическом уровне.

Я начинаю скучать от всей этой теории. И доктор, словно почувствовав это, произносит:

— Могу вас заверить, Анна, в пределах своей практики длиной в сорок лет, я повидал множество различных проблематик. И данная, которая свойственна вашей паре — не редкость. Более того! Расстройство по типу садомазохизма встречается наиболее часто. Это подчинение, унижение, причинение боли партнёру. Нередко пары совпадают по типу влечения и в этом случае практикуют совместные игры подобного рода. Но я так понимаю, что в вашем случае единогласие отсутствует.

Я усмехаюсь и наконец-то даю себе возможность высказаться:

— Я понятия не имела об этих его предпочтениях. Если бы он только поговорил со мной об этом…

Доктор перебивает меня довольно мягко:

— То вы бы согласились попробовать?

Я сглатываю, припомнив ту сцену в гостиной. И представив себя на месте Людмилы…

— Я не

— Ваш муж испытывает глубочайшее чувство вины и стыда за то, что его возбуждают подобные вещи. Именно этот стыд и вызывал нежелание делиться с вами своими фантазиями.

Я уже собираюсь ответить. Спросить, знает ли он об измене…

Но доктор продолжает, подавшись вперёд:

— Скажите, а каков Дмитрий в жизни? Он мягкий, жёсткий? Напористый, решительный? Или наоборот, нерешительный? Кто в вашей семье играет роль лидера? Вы, или он?

Я задумываюсь, но ненадолго. Хотела бы я сказать, что я! Но это будет не правдой. Ведь Димка всегда принимал все важные решения сам. А я полагалась на него во всём. И это было приятно.

— Наверно, он, — отвечаю, — Он — глава семьи, и на работе он тоже главный. У него своя фирма строительная. Я бы не назвала его жёстким и напористым. Он скорее спокойный, такой… безмятежный, наверное. Наверное, это меня и привлекало в нём. Без экстрима, без каких-то скандалов. Он никогда не давил, но всегда и без лишних слов брал ответственность.

Говоря это вслух, я понимаю, насколько безмятежной и спокойной с Димкой была моя жизнь все эти годы. Насколько я благодарна ему за это! И настолько же ненавижу его сейчас за то, что он лишил меня всего этого.

— Вот, — соглашается доктор, как будто услышав от меня то, что хотел, — Этот контраст его роли в жизни и в постели, лишь усиливал стыд и отторжение себя самое. Будь он, к примеру, доминантом, в рамках любовной игры, вероятно, его желание разделить с вами эти фантазии, было бы более сильным.

Я вспоминаю Димкину фразу, сказанную ещё в тот, первый вечер: «Ань, ты пойми, я ведь не мог тебя вот также… Я слишком тебя люблю и уважаю. Ты же мать моих детей! Я не мог! Так унижаться перед тобой».

— Он не мог унижаться передо мной, потому, что меня уважает, — повторяю её вслух.

Доктор, услышав, кивает:

— Всё верно.

— И поэтому он предпочёл унизиться перед другой женщиной? Которую не уважает? — решаю спросить. Хотя я не знаю, уважает ли он Людмилу? А она его? Можно ли уважать друг друга после этого…

Доктор вздыхает:

— Понимаете, здесь речь не о чувствах. Я имею ввиду, не о любви и уважении. Это потребность. Такая же, как и справить нужду. Понимаете, Анна? Удовлетворение в этом случае пациент получает, лишь только выполняя определённые действия, например, унижая партнёра, или унижаясь самому. Обычный секс в этом случае приносит удовольствие, но не способствует полной разрядке. Скорее даже, наоборот, оставляет осадок, который провоцирует новые приступы парафилии. Как правило, во время обычного секса люди с такими расстройствами, фантазируют о том, что их возбуждает больше всего, чтобы кончить. Это процесс неподконтрольный.

— Чудесно, — шепчу себе под нос.

То есть, занимаясь сексом со мной, он фантазировал о Людмиле?

Память снова подкидывает мне одну из сказанных Димкой в порыве откровения фраз: «Я всегда представлял тебя вместо Люды. Всегда! Каждый раз. И каждый раз думал, что вот, завтра, признаюсь».

Меня? Он представлял меня? Сомнительно как-то…

Доктор продолжает, опять сняв очки и протирая их мягкой салфеточкой:

— Поймите, Анна, что люди, имеющие столь острую сексуальную зависимость от некого фетиша, как правило, в рамках любовной игры испытывают ощущение некой дисперсонализации. Это означает, что они воспринимают себя не самими собой, а кем-то другим. Ну, например, жертвой! Или мучителем. Совратителем, маньяком, кем угодно. Вплоть до полной утери самоощущения и восприятия себя как животного.

Меня пронзает, как иглой.

«Хороший пёсик», — звучит в голове. И по спине бежит капелька пота.

— Как правило, данное состояние у человека наблюдается только в моменты сексуального возбуждения. И редко выходит за рамки его. А уж если выходит, то требует немедленного вмешательства и терапии! Так и рождаются всевозможные девиантные расстройства. К примеру, когда человек мастурбирует на публике, или же трогает женщин за тело в общественном транспорте. Или, — доктор вытягивает лицо, как бы извиняясь за столь интимные детали своей практики, — Интересуется животными в большей степени, чем это необходимо.

Я морщусь. Отвращение берёт верх.

— В общем и целом, состояние вашего мужа удовлетворительное, — говорит сексолог, — Об этом свидетельствует ряд проведённых мною психологических тестов. Однако шкала депрессии в его случае вынуждает меня озадачиться происходящим. Если так и дальше пойдёт, то ему будет необходима медикаментозная терапия.

— Нам обоим, — спешу сообщить.

— К слову, да, Анна! Я бы хотел протестировать вас. Вы не против? Таким образом, нам удастся выявить вашу склонность к той, или иной девиации в рамках любовной игры и найти путь к компромиссу. Если, конечно, вы тоже заинтересованы в этом, как и ваш супруг.

Я вздыхаю. Не знаю, заинтересована я, или нет. Но узнать о себе чуть больше охота.

— А… Дима, он… вы ему не скажите о результатах моего теста? — спрашиваю врача.

— Нет, что вы! Только если вы сами меня об этом попросите, — уверяет он.

— Что ж, тогда ладно, — я откладываю сумочку в сторону и нервно кусаю губу. Как на экзамене, честное слово…

Я отвечаю на различные вопросы. Некоторые не вызывают сомнений. К примеру: «Как вы относитесь к измене?», или «сексу втроём?».

Некоторые заставляют задуматься. Например, существует ли секс без любви для меня? Я не знаю, так как без любви никогда и ни с кем не спала. По крайней мере, мне так кажется…

Результат мне зачитывает доктор:

— Что ж, Анна! Вполне ожидаемо. У вас традиционные сексуальные предпочтения и привычный взгляд на сексуальность. Вы довольно сдержаны и даже застенчивы, в том числе с постоянным партнёром. Уровень вашей раскрепощённости можно оценивать как «ниже среднего», то есть какие-то яркие эксперименты, выходящие за рамки привычного, даются вам не легко. Однако для вас имеют огромное значение любовь и верность партнёра. Соответственно, на условиях полной взаимности. Это прекрасно! — произносит он в финале, как похвалу.

Я горделиво ёрзаю на стуле и поправляю волосы. Да, я такая! Я верная и никаких отклонений, или как он их там называл… парафилий… у меня не наблюдается.

— Однако же, Анна, — склоняется доктор, — Вам стоит немного поработать над своей сексуальностью, стать более открытой и восприимчивой. Быть честной в первую очередь с самой собой.

— Я честная! — даже слегка оскорбляюсь.

Но доктор с прищуром смотрит, и по взгляду его я вижу, что он мне не верит:

— Возможно, и так. Но на данном этапе вы излишне закрепощены. Это настроение ситуативно, и обусловлено произошедшими в вашей жизни переменами. Отторжение всего, что может быть связано с сексом,

Я ничуть не удивлена:

— Спасибо любимому мужу.

Сексолог вздыхает:

— Анна, скажите мне честно. Вы хотите сохранить семью, или вы уже твёрдо решили развестись с ним?

Я пожимаю плечами:

— Ничего я не решила. Не будь у нас детей, особенно, младших… Это всё очень трудно и больно!

— Понимаю, — кивает он, — Но если решения о разводе не принято, то вы можете как минимум, попытаться спасти ваш брак. Для этого вам нужно сделать шаг навстречу друг другу. С Дмитрием я обсудил ситуацию. Вам же я порекомендую узнать и признать предпочтения вашего мужа. Откровенный разговор с наглядной демонстрацией, сперва в рамках теории только, возможно, станет первым шагом к исцелению отношений.

Я усмехаюсь:

— Предлагаете мне стать его госпожой?

— Я предлагаю вам просто понять и узнать, что именно его возбуждает. Поделиться также и тем, что возбуждает, или категорически не возбуждает вас саму. Будьте откровенными друг с другом, но в первую очередь с самими собой, — его палец, чуть искривлённый и слегка узловатый, вводит меня в наркотический транс.

Так и вижу, как Димка в полной самоотдачей, демонстрирует мне, чему его научила Люся. А я? Должна «понять и простить»? Бред какой-то…

Но не хочу спорить с врачом. Он потратил на меня время, протестировал меня, столько всего рассказал. Хотя бы за это спасибо.

Киваю:

— Хорошо, я попробую.

— Вот и чудесно, Анна! Я прочу вашей семье большое совместное будущее.

Он встаёт и пожимает мне руку.

В коридоре мой муж, с беспокойным лицом. «Как прошло?», — он отваживается спросить только в машине.

— Нормально, — говорю.

— Что думаешь? — задаёт он ещё один пространный вопрос.

Я усмехаюсь:

— Думаю, надо купить овсянки на завтрак, и собачьего корма, — говорю.

Димка усмехается и вопросов больше не задаёт.

Глава 16. Извращенцы поганые

У Димки не хватило решимости поговорить напрямую. И, слава богу! Мне бы тоже не хватило решимости выслушивать о его парафильных наклонностях и жажде подчинения.

Сошлись на том, что он накидал мне всевозможных ссылок, ведущих на сайты, где и описано то, что его привлекает.

Здесь много теории. Статьи на тему «Отношения доминант-сабмиссив», «Госпожой сможет быть абсолютно любая», «БДСМ для чайников». Последняя меня даже слегка обидела. Я — не чайник! Я — нормальный человек. Это они — извращенцы поганые…

Но читать всё-таки стала. Иначе, зачем затевала этот «обмен любезностями».

«Властвующий партнёр является доминантом, а подчиняющийся — сабмиссивом…».

«Верхний контролирует игру, отдаёт команды подчинённому, связывает, или другим способом ограничивает его свободу…».

«Верхний может не только бить и унижать своего нижнего. В зависимости от правил игры, он может приказать ему совершить какое-то действие, или половой акт…».

«Как только начинается игра, сабмиссив утрачивает все права и полностью отдаётся во власть доминанты…».

В этой довольно обширной классификации ролей, я натыкаюсь на нечто знакомое…

«Питомец», — читаю. И сглатываю скопившуюся во рту слюну.

«Сабмиссивы-питомцы играют роль домашнего животного. Обычно это собака, или кот. Питомец должен полностью вжиться в роль. Издавать соответствующие звуки, бегать на четвереньках, носить ошейник и намордник, есть из миски, и пользоваться лотком. Хозяин по своему усмотрению, может запрещать своему питомцу сидеть на диване, может приучать «к порядку», используя стек, брызгалку и голосовые команды. В общем, обращаться с ним, как с настоящим питомцем…».

Я кривлюсь так, что челюсть сводит. И, прекратив читать, ещё долго не могу развидеть эту живописную картину.

Значит, вот кем был мой муж? Он был питомцем, а она — его хозяйкой. Как мило! Интересно, когда меня и детей не было дома, он и нужду справлял во дворе? И Людмила его выводила гулять на поводке, чтобы «хороший пёсик» порезвился на травке…

— Фу! — выдыхаю вслух, и моё тело трясётся от омерзения.

Нет! Я никогда не смогу с этим смириться. Может быть, правильно он сделал, что утаил от меня эту часть своей натуры? Узнай я о таких его наклонностях, перестала бы его уважать.

Однако, на форум любителей БДСМ, я всё же решаю зайти. «Прогуляться», из чистого любопытства.

И чего тут только нет! Подчинение в разных форматах. Рабство, публичная порка, оргии, игры с приспособлениями и переодевания в кого угодно…

«Извращенцы поганые», — с омерзением думаю я. Но продолжаю листать. Нахожу то, что нравится мужу. Стоит увидеть лишь пару картинок того, как мужчина стоит на коленях и прислуживает госпоже…

Целует ножку, или изображает раба. На меня опять накатывает омерзение! Вплоть до тошноты.

Я ухожу из раздела. Листаю наверх. Вижу занятное слово «шибари». Этот термин довольно красивый, и никак не вяжется в моей голове со всем этим безобразием.

Это и побуждает меня заглянуть в одноимённый раздел. Где я зависаю надолго…

Это и правда, красиво! И речь не об извращениях, порке, или сексе как таковом. Речь о связывании. Насколько я могу судить по картинкам, которые вижу.

Здесь есть и связанные мужчины. Причём, степень их связанности самая разная. От просто руки-ноги, до абсолютного, где уже и тела не видно за верёвкой.

Я миную «мужской» раздел, и ныряю в женский. Женский мне нравится больше! Ну, во-первых, женское тело красивое само по себе. А во-вторых…

Я не знаю, как это объяснить, но меня будоражит то, что я вижу в этом разделе. Здесь женщины, в основном стройные и красивые, связаны верёвками на разный манер. И верёвки тоже разные, как и женщины.

Кто-то лежит на полу, кто-то стоит на коленях, кто-то вообще — болтается в воздухе. Удивительно! Ведь им должно быть больно? Всё-таки речь о принуждении. Верёвки, лишение свободы, неудобные позы, в которых они застыли, как мухи, попавшиеся в паутину.

Но, судя по выражениям лиц этих женщин, им не больно. Им хорошо…

Я начинаю ёрзать на постели, и даже дышу напряжённо. Вдруг представляю себе такой эпизод.

Как двое мужчин, высоких и сильных. Похищают меня, набросив на голову мешок. Связывают мне сначала руки и ноги. А затем… Избавляют меня от одежды! И уже голую, опоясывают верёвками.

Вот так, как на этой картинке, где у девушки груди торчат…

И подвершивают в воздух. Отчего мои ноги раздвинуты, и все, кто приблизится сзади, может не только потрогать мои гениталии. Любой может мною овладеть…

Я выдыхаю медленно и терпеливо. Чего это я? С ума сошла?

Вот до чего доводит вся эта кутерьма. Даже голова закружилась. Но образ этот никак не желает из неё выходить. Голая женщина,

— Привет! — слышу внезапное, и выпускаю смартфон из рук. Тот падает на постель и теряется в простынях.

В дверях вижу старшего сына.

— Мам, ты чего? — усмехается.

— Напугал просто, — нервно смеюсь. Как будто у меня на лице отражается то, что я только что себе так живо представила.

— Лиза приехала, — говорит он, — Я съезжу?

Я возвращаюсь «на землю». Смотрю на него, склонив голову на бок.

— Сядь? — похлопываю по кровати рядом с собой.

Макс улыбается и нехотя садится. Он уже одет для прогулки. Сейчас оседлает свой велик, и покатит на встречу с любимой. Она тут, неподалёку живёт…

— Максиш, — начинаю.

— Если ты про папу, то не надо, — отрицает он тут же. И становится твёрдым, как камень. И холодным таким же.

— Макс, — говорю, тоже чуть холодея, — Ты пойми, что мне хуже от этого! Ты хочешь, чтобы мы развелись? Хочешь, чтобы я его выгнала?

Макс молчит. Только хмыкает.

— Мне больно видеть, как вы друг с другом не разговариваете, как вы даже за один стол сесть не можете. Он пытался с тобой объясниться?

— Пытался, — злобно хмыкает сын.

Представляю, что из этого вышло. Но уточнять не стану…

— Максиш, — глажу его по спине, — Ты знаешь, ведь он тебя любит. И Ваньку с Машутой тоже любит.

— А тебя? — взгляд у сына такой, что я осекаюсь.

И хочется сказать с полной уверенностью, что и меня тоже. Но я не могу быть уверена в этом. Потому пожимаю плечами:

— Надеюсь.

— Когда любят, так не поступают, — отрицает он, опираясь локтями в колени.

— Я понимаю, как всё это выглядит со стороны. Но у него на то были причины…, - говорю, вспоминая слова доктора.

— Ты его оправдываешь? — кривится сын. И меньше всего я хочу, чтобы он презирал меня за это.

— Нет! — спешу заверить, — Просто… Мне жалко всех нас.

— А мне его не жалко, — сквозь зубы цедит Максим, — Как он мог переспать с тётей Люсей? Ведь это же мерзко, мам!

Я киваю. Ну, что тут скажешь ещё? Это мерзко. Знал бы он подробности этого…

«Господи», — думаю. Нет, я даже подумать боюсь!

— Знаешь что, — говорю, — Время лечит. А ещё знаешь, что лечит?

Макс вздыхает:

— Ну, и что же?

— Любовь, — улыбаюсь, — Так что, вперёд, Ромео! Езжай, навести свою Джульетту. Передавай от меня привет тёте Марине. И не задерживайся, хорошо?

Он улыбается, напряжение отпускает, даже плечи расслабляются. Я целую его. Макс уходит.

Посидев немного в задумчивости, я возвращаюсь к смартфону. Теперь, после разговора с сыном, как-то неловко продолжать изучение. Так что решаю отложить эту тему до лучших времён.

Глава 17. Попалась

Конечно, с этими лентами задумка просто потрясающая. Ещё бы понять, как их использовать…

Приноровиться достаточно сложно. Но я пытаюсь! В целом, можно нанять тренера, который обучит меня и других девчонок управляться с этим «аксессуаром». Но мне охота самой.

Так что я, как обычно, немного задерживаюсь в студии. Когда все расходятся, мотивируя это необходимостью всё тщательно проверить, сложить и закрыть.

А сама уединяюсь в том зале, где теперь, кроме матов, мячей и прочей атрибутики, висят ленты для воздушной гимнастики. Их можно убирать наверх, чтобы не мешали заниматься другим группам.

Одну из таких лент я опускаю, дёрнув за верёвочку. И моему вниманию предстаёт конструкция из синей ткани, закреплённой с обеих сторон.

Я развожу кусочки ткани в стороны. Итак, с чего бы начать?

Первые асаны, подсмотренные мною в интернете, даются легко. Я принимаю классический лотос. В парящем состоянии ощущения очень необычные. Затем совершаю растяжку спины. Одна из поз мне особенно сильно понравилась! Там девушка висела вниз головой, разведя ноги в стороны.

И даже это у меня получается, хотя и не без труда. Но хочется добиться полной невесомости. В этом случае нужно закрепить себя вверх ногами.

Я умудряюсь опоясать одну ногу лентой так, чтобы не ёрзала. Вторая не поддаётся… Пока сую её в импровизированный мягкий «капкан», та часть, что служила поддержкой для рук, непроизвольно выскальзывает. И я повисаю вниз головой. Впрочем, как и хотела!

До пола остаётся где-то примерно полметра. Я смотрю наверх, с грустью понимая, что ноги плотно обёрнуты лентой.

«Что же делать?», — судорожно пытаюсь найти ответ на этот вопрос. Хватаю висящую сбоку вторую часть бандажа и умудряюсь зацепиться рукой. Таким образом, принимаю ещё более противоестественную своему организму позу.

В боку начинает колоть.

«Господи, только этого мне не хватало сейчас! Чтобы мой аппендикс проснулся».

Я замираю и стараюсь не шевелиться. Дышать трудно, и с каждой минутой становится всё труднее. А между тем, локоть тоже увяз…

Висеть бы мне тут до скончания века. До утра, точнее!

Как вдруг слышу скрип входной двери. Неужели? Кто-то из девчонок вернулся?

— Эй! Кто-нибудь! Помогите! — кричу.

Шаги затихают. А затем слышатся снова, уже чуть ближе к месту моей дислокации.

Я радостно даю понять пришедшему, где я.

— Эй! Я здесь! В зале! Сюда!

Дверь скрипит, и я вижу… Но не кого-то из девочек. А Павла. Своего соседа по бизнесу.

«Только не это», — стонаю про себя. Но он уже здесь!

Вниз головой он кажется мне ещё более крупным и высоким. Я вишу так, что могу видеть огромные кеды, штанины джинсов. И ладони, которые он вытирает о штаны.

— Ну, ничего себе! — говорит.

— Паш, — пытаюсь я улыбнуться, — Ты не поможешь? Как-то я немного не рассчитала силы, и…

— Попалась? — смеётся он весело.

И, как мне кажется, совершенно не торопится мне на помощь. А просто стоит в стороне и любуется тем, как я вишу вниз головой, опутанная по рукам и ногам этими лентами.

— Что-то мне это напоминает, — постукивает он пальцем о подбородок. И обходит меня по кругу.

— Паш! — кричу я, и теперь уже теряю его из поля зрения.

Становится неуютно, когда он оказывается сзади меня. Но в то же время… Не знаю! Волнительно, что ли?

— Красиво, — произносит он из-за спины. Точнее, из-за моей кверху поднятой задницы. Теперь она как раз почти на уровне его глаз.

— Паш! Ты издеваешься? — начинаю я злиться.

— Ну, дай мне запомнить! — не теряет он оптимизма, — Нечасто такое увидишь.

— У меня уже всё затекло, — говорю.

— Это потому, что ты неправильно делаешь. Давить надо на определённые точки. И не под этим углом, — его кеды вновь появляются в области зрения.

— Ты что, знаешь, как надо?

— Ну… не в этом контексте, — отвечает он, — В смысле, не вот с этой ерундой.

— Это не ерунда! Это ленты для воздушной гимнастики! — ругаюсь.

— Есть такая наука, шибари, не слышала? — произносит он, вынуждая меня замереть.

— Н-нет, — отвечаю, — А что это?

— Ну, это наука такая, я бы даже сказал, искусство, ограничения подвижности при помощи верёвок. Так вот там тоже подвешивают к потолку, но там именно смысл, чтобы связывать правильно, — продолжает он говорить о том, о чём я пока только читала. Да и то, мельком!

Но откуда он знает? Он что тоже… из этих?

— А можно связывать правильно и неправильно? — хмыкаю я недоверчиво.

— Ну, конечно! — удивляется Паша, — Можно так связать, что потом отметины по всему телу останутся, а можно так, что даже не будет больно.

— Ты пугаешь меня, — усмехаюсь я нервно.

— Да нет! Эт я так, — сменяет он тон, — Я же просто любитель! Не профи. У меня дед был моряком, я поэтому знаком со всякими там узлами морскими. Наверное, поэтому и увлёкся подобным.

— Знал бы твой дедушка, чем ты увлёкся! — пытаюсь я ухватить его за штанину джинсов.

— Всё, всё, сейчас сниму! — решает он сжалиться.

Процедура моего спасения оказывается не такой уж простой, как я полагала. Паша долго приноравливается, чтобы распутать мои ноги. Но он боится, что в этом случае я упаду и ударюсь.

В итоге мы решаем, что он будет меня поддерживать за талию, вверх головой. А я уже сама, не без его помощи, дотянусь до ступней, что опутала лента…

И всё бы ничего! Да только этот телесный контакт между нами впервые. Тело Паши горячее, крепкое. Чуть пахнет хмелем, древесной смолой. Отчего этот запах поначалу казался мне таким уж неприятным?

— Выше? — интересуется он.

Его руки с лёгкостью держат меня. Сначала он держит подмышками, где я употела, пока пыталась высвободиться. А затем, оперев на бедро, он перехватывает меня значительно ниже, за бёдра…

В другое время я бы запротестовала и потребовала его убрать ладони с моих бёдер и ягодиц. Горячие и широкие ладони, в которых мои ягодицы умещаются почти целиком…

Но сейчас я не в том положении, чтобы спорить. Так что терплю!

— Уже почти, — говорю сдавленно, когда вторая нога, освобождённая мною, виснет в воздухе, — Фууф!

Мои конечности наконец-то свободны, но пока ещё плохо управляемы, так как, немного затекли. Павел чувствует это и продолжает держать на весу. Теперь обнимая за талию. Спиной я прижата к нему, а дыхание его у меня на затылке.

— Ну, что? Ставлю на ноги? — шепчет он.

— Ставь, — отвечаю я также, шепотом.

Когда он ставит, то я расправляю гамак и сажусь в него.

— Ой! — тру лодыжку.

— Вывихнула что ли? — озабоченно интересуется Паша и садится на корточки возле меня.

— Да нет, просто затекла, — я растираю конечность.

А Паша, без спроса, берёт обеими ладонями вторую мою ногу и тоже принимается разминать её.

Я аж сглатываю от неожиданности! Я не просила об этом. Но препятствовать ему не решаюсь. Более того, даже как-то млею немного и ещё больше слабею. По коже мурашки от этой спонтанной близости.

— Ты больше не практикуй вот это, а то убьёшься ещё, — напутствует он.

Я смеюсь, понимая, что именно так и могло случиться. Или мне пришлось бы висеть вниз головой до утра. Не знаю…

— Спасибо, — шепчу. Его взгляд исподлобья, лукавый, слегка озорной.

— Это тебе спасибо, — говорит он и отпускает мою разомлевшую ногу.

Глава 18. Банальное любопытство

«Шибари, или сибари, а также кимбаку — японские искусства ограничения подвижности тела человека при помощи верёвок, которое определено техническими и эстетическими принципами. Практика требует соблюдения техники безопасности, мастерства от риггера (человека, который связывает), и доверия, умения расслабляться от модели. Помимо технического аспекта сибари обладает чувственной, эстетической и эротической составляющими. Обычный инструмент для связывания — натуральная либо синтетическая верёвка. Практика не имеет половых ограничений», — гласит Википедия.

Как много я не знаю, оказывается!

Ещё там написано, что истоками шибари уходит к далёким и древним наукам боевых искусств в Японии. Якобы тогда похищали детей и жён известных и богатых господ. Их нужно было связать, не навредив. И так зародилась эта наука «безопасного связывания».

Тут же я выясняю, что есть между йогой и БДСМ нечто общее. Это шибари! Вот как раз связывание используют в йоге, как часть ритуала расслабления, а также в качестве имитации принуждения в БДСМ.

«Японское искусство эротического бондажа Шибари», — гласит статья.

От слова «эротический» меня прошибает испарина. Почему-то мыслям я улетаю обратно, в студию, где Паша завёл этот разговор. Неужели, он связывал кого-то? И почему, интересно знать, размышляя об этом, я ощущаю укол ревности?

«Новый чувственный опыт», — читаю я. Ну, да! Японцы — извращенцы поганые. Вот уж точно…

И ведь всё обосновано:

«Истоки осмысления шибари восходят к синтоизму, где верёвка символизирует связь между божественным и земным», — написано в статье.

У них в Японии есть целый театр, где процесс сложнейшей обвязки модели сочетается с характерной японской игрой. Кабуки, называется!

«По словам эксперта, Шибари», — читаю я дальше, — «Это отличный способ вернуть доверие к миру. Несмотря на то, что связанный человек находится во власти того, кто его связывает, при соблюдении этических правил сам процесс дает ощущение безопасности».

Я вспоминаю, ощущала ли я себя в безопасности, когда висела вниз головой на глазах у Паши? Я ощущала себя пойманной. Как он и сказал! И… целиком в его власти.

Чтобы читать дальше, мне приходится выдохнуть. Так как мысли опять возвращают туда, в этот мимолётный эпизод. В то, как потом он держал меня. Как растирал мою ногу. Так бережно и осторожно…

«Мой учитель любил повторять, что это похоже на танец паука и бабочки, попавшейся в сети», — делится с нами признанный мастер Шибари, Егор, — «Попала ли она в неё по неосторожности? Или по доброй воле? Но, так, или иначе, теперь её судьба полностью во власти хозяина паутины».

«Хозяина», — бьёт по глазам. Но в данном контексте это слово совсем не коробит меня.

Далее я изучаю картинки. О, боже…

А их в интернете великое множество! Особенно меня впечатляет бондаж груди почему-то. И чем больше грудь, тем более впечатляет.

Я с неодобрением смотрю на свою почти плоскую. Да, уж! На моём теле все эти узлы и узоры не будут смотреться так эффектно. Но тем не менее…

Есть обвязка нижних конечностей, или ограничение подвижности всего тела

Вдруг на смартфон приходит послание. Мы с Пашей обменялись телефонами ещё тогда, после того «пивного спора». Ну, мало ли что! Всё-таки, мы соседствуем. Вдруг, протечка какая-то? У него, или у меня.

Но он просто так никогда не писал. А так как причин писать не было, то не писал ни разу за всё это время. И вдруг…

«Вот, примерно так выглядит», — читаю. А дальше вижу картинки. Судя по всему, из сети. По крайней мере, я надеюсь, что эти фото не из его личного архива.

Девушки на них в нижнем белье. Одна просто сидит, опустив голову. Снято со спины, так что лица не видно. Но видно, как красиво, красной верёвкой, от плеч и до самых запястий, сплетены вместе её руки.

Другая стоит передом, акцент в этот раз ниже пояса. И я вижу, как верёвкой опоясаны её бёдра, а один из витков пропущен… прямо там, в том самом месте, где находится клитор! И хотя на ней трусики, но я буквально вижу, как эта верёвка… То, как она разделяет, как касается и как нажимает на самое нежное место на женском теле.

На третьем фото — шибари груди. Это выглядит очень чувственно! Грудь, в бюстгальтере, пропущена между верёвок, слегка напряжена и сдавлена, но в меру. Как и плечи девушки, которая смотрит в сторону. На всех трёх фотографиях не видно лиц, зато видно гораздо большее…

«Красиво», — пишу короткое.

«Просто хотел, чтобы ты представляла, о чём речь», — пишет Паша.

Я кусаю губу и сама не замечаю, как начинаю дышать интенсивнее. Пульс ускоряется, я меняю позу, чтобы расслабиться.

«Теперь представляю», — пишу. Представляю себя! Но об этом ему знать не обязательно.

«Если хочешь, могу показать наглядно?», — пишет он.

От неожиданности и непристойности этого предложения у меня начинается головокружение. Кончики пальцев покалывает, когда набираю:

«В смысле?», — и смущённую рожицу.

Он тут же посылает мне в ответ смешок.

«Не бойся! Больно не будет. И раздеваться до белья тоже не потребуется. Ну, если только сама не захочешь…».

Это многоточие… Чтоб его!

Я закусываю нижнюю губу и пишу ему:

«Не захочу! В смысле… Раздеваться! А вообще, было бы интересно».

О, господи! На что я подписалась? Может быть, зря? Ещё поймёт меня превратно. Подумает, что я намекаю на что-то? Хотя, намекает в этом случае он. А я просто соглашаюсь.

«Ну, тогда захвачу с собой реквизит, а ты будешь моделью, окей?», — пишет Паша.

«Моделью я ещё ни разу не была», — улыбаюсь ему смайликом.

Мимо из кухни наверх идёт Димка. В руке у него чашка чая. Тот дымится. Очевидно, в кабинет пойдёт? Или сразу в спальню?

— Ань! — окликает меня.

Я так увлеклась перепиской, что не сразу слышу его обращение.

— А? — поднимаю глаза.

— Всё нормально? — хмурится он.

— Да, — отвечаю поспешно, — А что?

— Да… ничего, — пожимает плечом, — Доброй ночи!

— И тебе тоже, — бросаю и возвращаюсь к картинкам, которые теперь так меня увлекли. Похоже, скоро мне удастся примерить на себя роль этих девушек? Он вот также свяжет меня? Прямо в точности? А иначе, зачем присылал…

Глава 19. Давай разведёмся

В один прекрасный день, занимаясь уборкой в детской, я нахожу Машкин планшет. Она не слишком-то прячет его!

Естественно, любопытство берёт верх, и я включаю, чтобы увидеть, чем сейчас интересуется мой ребёнок. Ведь гаджет — это как иллюстрация мыслей. Взять хотя мой собственный…

В браузере ничего интересного. Мультики, ролики, игры. А вот в мессенджере, который установлен, в том числе на планшете, я нахожу кое-что.

Это их переписка с Людмилой. Дочь даже не потрудилась назвать её как-то иначе. К примеру, если бы я увидела её переписку с той же Настей, или Дашкой, то не стала бы читать. Всё-таки, личное!

Но тут, естественно, я не могу устоять. Тем более что последнее сообщение датировано буквально вчерашним днём.

Сначала идут Машкины хвастушки успехами. Она даже сделала фотографию той самой шляпы, из папье-маше. Люда хвалит её, восхищается…

А затем, наверное, после той самой их встречи в детском саду, дочь приступает к допросу.

«Люся, а это правда, что вы с мамой поругались?».

«С чего ты взяла?».

«Так папа сказал».

«Ну, папа врать не станет», — пишет Людмила.

Ну, надо же! Видимо, ей он не врал? А семье можно и соврать, от семьи не убудет.

«Вы сильно поссорились с мамой?», — докучает вопросами дочь.

Людмила пытается выйти сухой из воды:

«Не волнуйся, малыш! Всё наладится».

Но Машку волнует не это. Дочь спрашивает:

«Это из-за меня?», — отчего у меня самой сжимается сердце…

Людмила тут же берётся её разуверять в этом. Что сделала бы и я сама!

«Нет, что ты, солнышко! Ты у нас самая лучшая девочка, самая послушная и красивая в мире. Даже не думай так!».

Я, признаться, даже немного благодарна ей за эту попытку сгладить углы. Но боль от того, что дочь думает так, не проходит…

«А из-за кого тогда?», — не перестаёт она мучить вопросами нянечку.

И тут Людмила могла бы сказать, что всё это случилось по её собственной вине. Могла бы взять на себя смелость признаться! Но нет. Эта дрянь предпочла умолчать.

«Ты пока не поймёшь, солнышко. Эти вещи касаются взрослых».

«Значит, когда я стану взрослой, ты мне расскажешь?», — тут же находится дочь.

«Ну, конечно!», — отвечает ей Люда.

Она всерьёз надеется общаться с моей дочкой ещё много лет? Или это попытка затмить её бдительность?

Я нажимаю три точки, затем «очистить чат». Но вовремя себя останавливаю. Если Машка увидит, то она поймёт, что «здесь была мама». Не на Ваньку же думать! А навлекать на себя лишнюю порцию гнева Машкиного, я не хочу.

Так что, решаю оставить их переписку в целости. Но, тем не менее, нахожу контакт Людмилы в её записной книжке. И отправляю её в чёрный список.

Так и Машка не узнает, решив, что Люда просто решила ей не отвечать.

А той в свою очередь придёт уведомление, что её добавили в чёрный список. Надеюсь, подействует?

И, тем не менее, я бесконечно зла на неё. Сначала хочу позвонить! Но боюсь, что сейчас просто не сдержусь. И этот разговор превратится в сплошные проклятия с моей стороны.

Я набираю в поисковой строке:

Поиск выдаёт мне инструкцию. Сначала нужно собрать доказательства. Показания свидетелей, мнения знакомых, соседей и свидетельства врачей о том, что у няни существуют проблемы с психикой.

Если есть доказательства того, что она обращалась плохо с ребёнком, также показания свидетелей, или самих детей, это будет веским поводом для обращения в суд. Далее необходимо составить исковое заявление…

Ну, вот! Я «спотыкаюсь» уже на первой ступени. Люда ничем не больна, насколько я знаю. А если спросят моих детей о том, относилась ли она к ним плохо, обижала ли? Понятно, что они скажут! Скорее скажут, что это я их обижала, ругала и ставила в угол. Но никак не она.

В таком состоянии, полного разлада с ситуацией и невозможности что-либо сделать, меня и находит Зимин. Он, кажется, тоже расстроен. Но мне плевать, чем!

— Что-то случилось? — интересуется.

Я перевожу на него взгляд, полный презрения:

— Случилось! Мой муж извращенец, вот что случилось!

Я сейчас готова его задушить. Или выпороть. Лови момент, называется…

Димка вздыхает, закрыв на секунду глаза:

— Ань! Ну, ты же сама попросила прислать тебе эти ссылки?

— Какие ссылки? — хмурюсь я.

— Ну, те самые, — отвечает он расплывчато. И я понимаю, о чём он, — Я бы мог не присылать. Но ты попросила. Я думал, тебе действительно интересно. А если ты так реагируешь, то зачем тогда нужно было вникать в тему.

— Тоже мне, тему нашёл! — хмыкаю в ответ.

— Темой называют всевозможные практики данного рода. А людей, которые экспериментируют в рамках Темы, называют «тематики», — вводит меня в курс дела Димка.

— Вы только подумайте! — удивляюсь я, — Это чтобы не называть вещи своими именами, вы придумали такую солидную альтернативу. Мы не извращенцы, мы тематики! — произношу я с апломбом.

Вижу, как он меняется в лице. Как тут же черты обретают суровость:

— Ань, ну хватит! Я понял. Больше ни слова об этом.

— А ты в курсе, что твоя хозяйка… Ой, извини! Твоя партнёрша по теме, написывает твоей дочери? — не выдерживаю я, поднимаясь с дивана.

— Я не могу запретить ей этого делать, — спокойно произносит он.

Как же меня бесит это его спокойствие. Раньше оно меня успокаивало, а сейчас бесит…

— Не можешь, или не хочешь? — парирую я.

Он выдыхает, трёт лоб:

— Ни то, ни другое. Да и зачем, Ань? Что она плохого может ей написать?

— Плохого? — машу головой, — Ты серьёзно? А вдруг эта стерва начнёт ей пропихивать свои принципы? Те-ма-ти-чес-кие!

— Ань, — цедит Димка сквозь зубы, — Ты либо специально надо мной издеваешься, либо…

— Либо что? — развожу я руками.

— Либо ты сходишь с ума, — заключает он.

Я только собираюсь ответить ему что-то резкое, злобное. Как он вдруг бросает:

— Давай разведёмся. Если хочешь? Просто… Жить с человеком, которого ты ненавидишь, исключительно ради детей. Я не знаю, — он снова трёт лоб, — Наверное, это мучение.

Я сглатываю и оседаю на диван. Хотя я ждала от него этой фразы. Но мне так обидно услышать её. Ведь только недавно он сам убеждал, что намерен бороться, спасать наш брак, нашу семью. А теперь передумал? Лишь потому, что я усомнилась в Людмиле?

Он не ждёт, пока я отвечу что-то, а уходит наверх. Оставив меня наедине со своим предложением. Лишь два предложения существует в жизни каждой женщины. Одно она мечтает услышать. Это предложение руки и сердца. А второе… Надеется не услышать никогда! Предложение развестись от недавно любимого мужа.

Глава 20. Назад в прошлое

Проснувшись в выходной день, я ощущаю запах чего-то съестного. Надо же! Так обычно пахло у нас дома, когда Люда была здесь.

Меня поражает, как стрелой, мысль о том, что Димка пригласил её обратно. Он ведь решил развестись со мной? Значит, теперь можно!

Он отсудит у меня близнецов, и они с Людой будут жить, и практиковать свои уродские темы…

Даже не умывшись спросонья, а лишь накинув халат поверх пижамы, я спешу на кухню. Дети ещё спят, час слишком ранний. Близнецов вообще не добудишься, а Макс вечно зависает допоздна в ноутбуке.

Спустившись на кухню, я застываю в дверях. И ныряю за угол, чтобы себя не обнаружить.

Димка, голый по пояс, в одних домашних штанах, колдует у плиты. В последний раз я видела его стоящим у плиты и готовящим что-то… Уже и не помню, когда! Ещё на заре отношений.

Он, кстати, неплохо готовит. И до сих пор жарит шашлык только сам. Начиная выбором мяса, заканчивая подачей к столу. Всё сам. Остальное было на мне, и на Люде.

А тут… Не могу поверить глазам! Стоит ко мне спиной, а на плите сковорода. Возле сковороды, на столешнице стоит большое плоское блюдо, полное пухлых блинов. Дети обожают эти блинчики! Да и у меня уже слюнки текут.

Он вдруг обращается к кому-то. И я думаю, что меня раскусили. И уже собираюсь ответить, как вдруг понимаю, что он обращается не ко мне, а к тому, кто у него в телефоне. Он разговаривает с кем-то по блютуз гарнитуре. Продолжая готовить…

— Да… Нет! Скажи алтушевским, что их кирпич никуда не годится. Да, так и скажи… А будут залупаться, скажи, что мы всю партию им вернём вместе с претензией. Да, Артём! Возьми на себя… Нет! Нет, я не могу. Ну, с таких… Да, теперь в выходные я дома. Ну, потому, что так надо… Нет, всё в порядке! Всё в норме. Просто Димас-фантомас решил, что он очень нужен семье.

Я прижимаюсь спиной к стене, разделяющей кухню и коридор. Димка меня не увидит. А я сейчас поднимусь наверх и умоюсь.

— Всё, давай… Пока, говорю! У меня блины подгорают. Да, блин! Блины! Нет, ты не ослышался… Да, я на все руки мастер. Вот так вот…

Под его мерное бормотание и шкворчание сковороды, я поднимаюсь наверх. Чищу зубы, расчёсываюсь. И вниз спускаюсь уже, разбудив ребятню.

— Ого! — делаю удивлённое лицо, как будто не знала.

Завтрак уже на столе. Димка всё оформил. На выбор мёд, конфитюры, варенья. Даже сметаной затарился! Тут же чашечки с напитками. Детям сок, нам — кофе.

— Что будешь? — интересуется у меня.

— Кофе, плиииз, — говорю с улыбкой.

Он тоже улыбается кончиком рта. Ему идёт это. Вот всё это! Домашнее.

— Как будто назад в прошлое вернулась, — решаю сказать.

Димка ставит передо мной чашечку:

— Добро пожаловать!

Вниз сползают ребята. Макс сонный, тоже в один штанах. Близнецы в пижамах. Машута с любимым слоником, а Ванька

— Мам, а Шустрику блинчик можно?

Я пожимаю плечами:

— Наверное.

— Шустрик, ты с чем будешь? С мёдом, или со сгущёнкой? — интересуется он у собаки.

— От сгущёнки у Шустрика слипнется, — говорю я.

— Семья! — произносит Димка, — У меня предложение.

Все поднимают глаза на него. Только Максим продолжает пить кофе.

— Завтра воскресенье. Предлагаю всем вместе отправиться в аквапарк. Как вам такое?

Младшие в восторге. Тут же начинают прыгать и кидаться едой через стол, провоцируя мои гневные возгласы.

А Максим машет головой:

— Я не могу. У меня другие планы на завтра, — тем самым нарушая веселье.

Димка, проглотив это, бросает:

— Ну, условие таково, либо все, либо никто.

Он с сожалением смотрит на малышню. И те принимаются в две дуды убеждать старшего брата поехать. Клянчат, умоляют, дают обещания, которые, конечно, забудут потом…

Максим, посмотрев на меня, сдаётся.

— Блин, ладно! — трёт он свою нечесаную с утра шевелюру.

Дети счастливы! Даже Шустрик, почувствовав атмосферу, радуется вместе со всеми. Димка терзает свой блинчик. А я, посмотрев на сына, бросаю беззвучно:

— Спасибо.

Глава 21. Я заслужил

День в аквапарке — это год жизни вне его стен. На самом деле, в этой среде забываются все обиды. И даже Макс с отцом вроде как находят общий язык. В шутку топят малышню, когда те настигают их с водяными пистолетиками.

Я предпочитаю не участвовать в этих «мокрых забавах». А отсиживаюсь в плавучем баре с экзотическим коктейлем в руках. Какой-то мужчина, видно решивший, что я одна, присаживается рядом. Точнее, подплывает на своём круге и опрокидывается прямо в воду возле меня.

— Ой, мужчина! Вы меня обрызгали! — возмущаюсь.

Он посмеивается:

— Странно слышать «обрызгал» в аквапарке! Тут вообще-то повсюду вода.

Я игнорирую его намёки. Тоже мне, «капитан-очевидность»! Но на этом его нарушение социальной дистанции не заканчивается. Он седлает стул, утопленный в воде, и заглядывает мне в стакан.

— Секс на пляже? — поигрывает бровями.

Этакий экземпляр, из русских комедий, которому чувство такта вообще неведомо.

Я уже собираюсь продемонстрировать обручальное кольцо. Как делала обычно в таких случаях. Что позволяло мне обойтись без комментариев. Но тут понимаю, что оно-то лежит в траве. Я в целом так и не нашла его! Хотя усердно искала…

— Я замужем, — бросаю и отворачиваюсь.

— Что-то непохоже, — посмеивается он, — Я бы такую жену далеко от себя не отпускал.

У меня по спине бегут мурашки, вслед за его взглядом. Я сегодня в закрытом купальнике, с лёгким «животным» принтом. Вырез на спине — это максимальная зона «открытости», которую я себе позволяю. Но, видимо эта моя замкнутость его и заводит?

— Что вы хотите? — интересуюсь напрямую.

— Как, что? Познакомиться, — заявляет он.

— Кровавая Мери! — представляюсь с улыбочкой.

— Хм, — усмехается он и прищуривает глаз, — А почему кровавая?

В моём стакане совсем не она, но я продолжаю безмятежно:

— По ночам кровь пью!

Он вздыхает:

— Не хочешь, значит, знакомиться? Так бы и сказала.

Тут появляется Зимин, наплескавшись с детьми. Он весь мокрый. В плавках и с голым торсом. А торс у него весьма и весьма…

— Эм… Ань? — смотрит то на меня, то на незнакомца.

Тот сразу поняв, что я не шутила, шумно тянет воздух губами:

— Что ж, прощаюсь!

— Угу, и вам того же, — бросаю.

Зимин прислоняется к барной стойке:

— Приставал?

— Да, представь себе.

Он скользит взглядом ко мне в декольте:

— Представляю.

Я дёргаю купальник наверх. Хотя моё декольте весьма скромное.

Сползаю со стула:

— Пойду, проверю, как там дети.

Зимин хватает меня за руку:

— Ань…

Его лицо так близко! Ноздри раздуваются, на лбу сгрудились морщинки:

— Спасибо тебе.

— За что? — спрашиваю.

— За то, что ты всё ещё замужем, — на его лице появляется улыбка, он опускает глаза.

Слышал, значит? Шпионил?

— Всё ещё, — вздыхаю я.

Домой едем в молчании. Макс в наушниках. Близнецы уже кемарят на заднем. Слишком устали от прыготни и шуточных сражений! А нам с Димкой говорить не о чем.

Однако, перед сном он приходит в спальню. Без подушки, но с каким-то пакетиком в руках.

— Ань… я хотел тут кое-что тебе показать, — вид у него какой-то виноватый. Как будто в пакетике у него какая-то засада.

Но любопытство перебарывает во мне желание остаться одной и выгнать его. Я пожимаю плечами равнодушно, продолжая намазывать кремом руки.

Зимин присаживается на край постели. Приоткрывает пакет. Но, прежде чем достать то, что там внутри, произносит:

— Я тут кое-что для тебя купил. Я не настаиваю! Просто… мне кажется, тебе это очень пойдёт.

Я ожидаю увидеть внутри какое-нибудь платье. Хотя это нонсенс! Муж никогда не дарил мне, как фильмах, одежду. Даже самую изысканную и дорогую, я всегда выбираю сама. Ведь нужно примерить! Столько нюансов, которые нельзя предугадать.

Нет, скорее всего, это бельё. Даже если он не знает размера бюстгальтера, мог подглядеть в моих вещах. Что ж! Такой подарок я приму, но исключительно безвозмездно. Если он рассчитывает на секс в этом «подарке», то нет уж!

На мой вопросительный взгляд, Зимин извлекает на свет нечто совершенно иное…

Мне кажется, что это кожа. Искусственная, чёрная. Но на ощупь это оказывается чёрным текстилем. Даже с какой-то фактурой бархатистой.

«Имитация шерсти», — думаю на автомате, когда вижу появившуюся следом за этим чудом, такого же цвета шапочку с кошачьими ушками.

— Это костюм женщины-кошки, — говорит он, — Как у Холи Бери в тот фильме, помнишь? Ну, почти! Имитация, конечно. Там был латекс, наверное? Но я решил, что этот будет удобнее и приятнее к коже.

Я поражённо смотрю на него:

— Ты серьёзно?

Прошли те времена, когда подарками были украшения, духи и цветы. Теперь будут плётки, кляпы и ролевые костюмы.

— Ну…, - задерживает дыхание Зимин, а затем продолжает, — Врач сказал, что даже маленький шаг навстречу — это уже достижение. Мы с тобой прошли фазу теории. Я решил, что можно немного попрактиковаться.

Последняя фраза звучит скорее как вопрос. Я закрываю глаза на мгновение. Врач! Если представить нашу пару, как организм, то этот организм заболел. Мы повели его к врачу, который дал рекомендации. Лучше бы лекарства выписал. Чтобы сделать укольчик, и всё рассосалось!

— Нет, если ты не готова…, - пихает обратно в пакет он всё это великолепие.

Я выхватываю у него из рук костюм. В целом это просто комбинезон, предполагается, что он обтягивает тело, как вторая кожа. Я щупаю ткань, оценивая её качество.

— Он очень качественный! Производитель сертифицирован. Я проверял, долго выбирал, — говорит Димка. Как будто оправдывается.

— Спасибо, что

Он тут же хмурится, точно от боли. Опускает глаза и теряет запал.

— Ой! — встаю с постели. Забираю пакет с содержимым и иду к дверям.

— Ты куда? — испуганно смотрит Димка.

Наверное, думает, что я собираюсь избавиться от его подарка? Могла бы! Но не стану. Самой охота поглядеть на себя в этом комбезе!

— Жди, — говорю коротко. Как будто уже вжилась в роль госпожи.

В ванной я снимаю пижаму и натягиваю на себя комбинезон. Тот садится, как влитой! Как будто на самом деле был сшит для меня. По всей его длине идёт молния. Причём ещё одна, дополнительная, есть внизу. Прямо в том самом месте. Видимо, для быстрого доступа.

Надеваю маску, которая закрывает голову сверху и верхнюю часть лица. Не могу увидеть себя в полный рост, а хочется.

Максим гуляет с Лизой, как всегда допоздна! Близнецы уже дрыхнут. Еле-еле дотерпели до отбоя. Так что смогу прошмыгнуть незамеченной. Но всё равно накину халат…

Но, это не всё! В пакете есть и ещё кое-что. Я достаю оттуда нечто металлическое, странной формы. С одной стороны заострённое. А с другой к нему прикреплён как бы это сказать… Кошачий хвостик! Надеюсь, искусственный?

Я уже примерно поняла, куда это нужно вставить. Но, ни за что не сделаю этого!

С пакетом и в халате, я прошмыгиваю обратно в спальню. Там уже ждёт Зимин. Он тоже переоделся! На нём трусы из такой же точно ткани, видимо? И тоже маска, но только на лице. Так что, не знай я, кто передо мной, то и не догадалась бы.

— Я надеюсь, это не те же трусы, в которых ты был со своей госпожой? — спрашиваю.

Он отрицательно машет. И вытаскивает руку из-за спины. В ней плётка. Уж этот атрибут я точно узнаю!

— Я купил всё новое, а то выбросил, Ань.

Мгновение я смотрю на него. А ещё на себя в зеркале шкафа у него за спиной. Комбинезон и правда, шикарный! И я в нём шикарна. Чего уж говорить?

Вдруг меня наполняют эмоции. Я как бы немного вникла в «тему», начиналась, как должна вести себя госпожа. Хочешь поиграть? Давай поиграем!

— Какая я тебе Аня? — цежу сквозь зубы, — На колени, раб!

Димка замирает, затем я вижу, как он судорожно вздыхает и медленно и покорно опускается сначала на одно колено, затем на другое. Опускает голову вниз и протягивает мне эту плётку не глядя.

Я беру, взвешиваю в руке. Тяжёленькая! Пробую ударить себя по ладони. Ой! Неприятно. И как это может нравиться?

— Ты хочешь, чтобы я тебя отхлестала? — уточняю.

— Я жажду этого… моя госпожа, — запускает реакцию Зимин.

Эта фраза влечёт за собой необратимую цепочку химических взрывов внутри меня. Сначала я наполняюсь ощущением собственной власти. Затем чувствую силу и злость.

Замахиваюсь, и наношу первый удар. Плётка касается его спины. Зимин вздрагивает.

— Нравится? — спрашиваю.

— Очень, моя госпожа, — голос его стал каким-то неестественно низким, он говорит с придыханием.

Я представляю себе… Как точно также он вёл себя с Людой. Говорил с ней, сидел на коленях. Как она его… Плёткой!

— А вот так? — на этот раз я сильнее бью. И хвостики плётки оставляют у него на спине заметные красные полосы.

— Спасибо, моя госпожа, — шепчет Зимин, как мне кажется, в исступлении.

Я сглатываю. Чувствую боль внутри. Как будто это меня сейчас стегают плёткой. Почему? За что ты так со мной? Почему ты вынуждаешь меня это делать?

Между тем рука снова и снова наносит удары. Так спокойно и уверенно, как будто я всю жизнь только этим и занималась.

— Ммм, — приглушённо стонет Зимин.

— Что ты сказал? — склоняюсь к нему.

— Ничего, моя госпожа, — сдавленно произносит он, не глядя мне в глаза.

В интернете писали, что я могу делать с ним всё, допустимое в рамках игры. Но он не объяснял мне её правил! Конкретно вот этой игры. Во что мы играем? В «преступление и наказание»? В «отомсти за измену»? В «кому из нас больнее»?

Я чувствую, как глаза наполняются слезами. И продолжаю его лупцевать! Зажмуриваюсь и взмахиваю плёткой. Слышно как кожаные плети рассекают воздух и как ударяются о его плоть.

Я делаю так, пока хватает сил. Плачу и бью! Бью и плачу! Затем, когда силы кончаются, открываю глаза.

Зимин сидит всё в той же позе. Его спина… Нет, конечно, эта плеть — не то же самое, что настоящая, призванная для наказаний! Это лишь симуляция, мягкая и не могущая причинить сильную боль.

Но его спина вся, словно холст, в красных полосах. Кажется, на ней нет «живого места»!

Всхлипнув, я бросаюсь на постель, сдёргиваю с себя эту шапку с ушами. И рыдаю взахлёб…

Спустя какое-то время, чувствую руку мужа у себя на плече:

— Ань, ты чего?

— Я избила тебя! — говорю между всхлипами.

Он усмехается:

— Я заслужил.

Я поднимаю голову от подушки, которую промочила слезами:

— Тебе понравилось? — мой голос скорее ошарашенный, чем радостный.

Но Зимин пожимает плечами:

— Угу. Правда, я не думал, что ты так… увлечёшься. Ну, мы проработаем правила. У тебя потенциал.

Он прижимает ладонь к моей влажной щеке, вытирает слёзы пальцами.

Я дышу учащённо. Губы кривятся. То, что сейчас случилось… Мне это совершенно не нравится! Совершенно! И если это и есть то самое их «садо-мазо», то гори оно всё…

Хотя, на самом деле, меня терзает тот факт, что нанесённые мною побои — не часть наказания. Наказание — это когда обидчику плохо. А когда обидчику хорошо, а плохо тому, кто наказывает, какое же это наказание?

Перекатившись на край, я вскакиваю с кровати. Лихорадочно расстёгиваю этот чёртов комбинезон.

— Снимайся же! — шепчу. Кажется, вся злость должна была покинуть меня? Но почему-то от этой «терапии», стало только хуже.

Скомкав, я бросаю всю эту атрибутику в пакет. А пакет в шкаф, в самую глубь.

Зимин тоже снимает трусы. Натягивает штаны, домашнюю футболку. Я вижу, как он слегка морщится, когда поднимает руки, чтобы натянуть её. Больно? Всё-таки больно? Но… как? Хорошо одновременно!

«Больной! Да ты просто больной», — в отчаянии думаю я.

Надеваю пижаму.

— Ань, ты куда? — бросает он.

— Пойду, проверю, как там дети, — шиплю. Эту фразу я теперь применяю всегда, когда очень нужно сбежать от его виноватого взгляда.

Глава 22. От греха подальше

— Дорогая, ты с нами? — возникает в дверях раздевалки Инга.

Я, так и оставшись сидеть на полу в окружении смет и счетов, поднимаю на

— А вы куда?

Инга, уже в повседневной одежде, расслабленно опирается о дверной косяк:

— Да хотим в ресторанчик с девчонками зарулить, немножко расслабиться после тяжёлой недели. Ну, знаешь там, винчик, салатики…

Она небрежно закидывает спортивную сумку на плечо.

Я вздыхаю:

— В этот раз без меня, девчонки. Дел по горло! — я обвожу взглядом бумаги, — Нужно ещё смету расходов проверить. Кажется, превышает, но где…

— Это по ремонту, что ли? — догадывается Инга, — Ну, так это же всегда так! Планируешь одно, а по итогу тратишь в десять раз больше.

— Да уж, — поджимаю губу, а ведь и правда, потратилась. Пришлось в личные сбережения влезть.

Раньше бы, конечно, без зазрения совести, спросила у Димки. Конечно, с последующей отдачей! Я не люблю быть должницей, даже собственному мужу. Ведь это же мой бизнес!

Но не сейчас…

— Ну, если что, — подмигивает Инга, — Ты знаешь, где нас найти!

Я выдавливаю улыбку и киваю, прощаясь. Девчонки, машут мне, и одна за другой, покидают нашу студию. Я откладываю в сторону бумаги и потираю переносицу. В самом деле, ремонт есть ремонт! Зато уж действительно, красоту навела. Вон, одни панорамные окна чего стоят. Не говоря уже о новой душевой…

Решаю немного размяться. Тянусь в горизонтальном положении к кончикам ног. Тут слышу негромкое:

— Тук-тук!

В дверях возвышается Паша. Он именно возвышается, загромождая собой весь дверной проём. И мне хочется встать с пола. В его присутствии я и так кажусь себе мелкой.

— Чем занята? — улыбается он.

Я поднимаюсь, сгребаю с пола раскиданные бумаги:

— Да вот, дебет с кредитом свожу. Ремонт обошёлся в копеечку! — в моём голосе слышится самоуничижительная досада.

— Правда? — хмыкает он, как будто удивляясь такому, — А мы с пацанами сбросились. Мне мой почти ничего не стоил!

— Везёт тебе, — говорю, находя местечко для документов в шкафчике на стене.

Пашка продолжает с лёгкой долей сарказма:

— Ты бы тоже своих привлекла. Пускай копилки расчехляют! А то, как йогировать, так первые, а как деньги платить, не заставишь.

— Так они же за деньги…, - осекаюсь я, прежде, чем произнести это слово, придуманное им самим же, — Йогируют!

— Да? — на лице у Павла отражается целая гамма эмоций, от недоумения, до прозрения, — Аааа! Ну, да. Я теперь понял, в чём разница. Мои-то пьют в долг!

Мы смеёмся этой правде. И я вспоминаю, что первое время, я тоже стеснялась брать деньги с людей. Считая, что они просто составляют мне компанию по интересам. А потом научилась! И, наверное, во многом поэтому, не зову к себе в студию давних подруг.

— Слушай, так ты занята? — возвращается он к тому, с чего начал, — А то я тут принёс кой-чего.

Тут я вижу, что он всё это время держал за спиной. В широкой ладони верёвка вишнёвого цвета, собранная в изящный моток.

Я так и замираю в неловкой позе, не отрывая глаз от неё…

— Это для шибари, — конкретизирует Паша, — Ну, я ж обещал показать. А я человек слова!

Его голос всё ещё излучает жизнерадостный позитив. Но меня почему-то пробирает озноб. Наверное, я внутренне полагала, что он шутит? И уж никак не думала, что он и в самом деле притащит сюда атрибут.

Перед глазами тотчас встают те фотографии, которые до сих пор у меня на смартфоне. Присланные им. Где девушки, с витиеватыми узлами на теле. И та гамма эмоций, что накрыла меня при виде их, тоже неумолимо даёт о себе знать…

— Ну… Ты хочешь это… Прямо здесь? — глупо и нервно смеюсь, вынуждая себя перевести взгляд с верёвки на его лицо.

Пашка растерянно пожимает плечами:

— Нет, если ты не хочешь, я не настаиваю.

— Я хочу, — вырывается тихо, прежде, чем я успеваю прикусить язык. Словно это не я, а моё подсознание, дало ответ.

— Правда? — Пашино лицо проясняется, и он тут же начинает объяснять мне нюансы, — Ты только не волнуйся! Это совершенно не больно. Просто расслабься, и я всё сделаю сам.

Я наблюдаю, как он подходит к дверям моей студии, осторожно закрывает их. Как разворачивает моток багровой, в цвет крови, верёвки. Та образует змеевидный силуэт на полу, возле его ног.

— Короче, я вчера весь вечер практиковался. Ну, подзабыл! Оно и ясно, столько времени не делал этого.

— А… на ком? — решаюсь спросить.

Пашка чешет в затылке:

— Так… на этой… ну, на кукле!

Я уже не решаюсь продолжать свой «невинный» допрос. Кукла? У него есть какая-то кукла. Для сексуальных утех, или как?

— Вот, — тем временем продолжает Пашка, — Короче, тут главное, что? Если вдруг станет больно, или почувствуешь дискомфорт. Ну, чисто психологически. То сразу говори, поняла? В шибари больно быть не должно. Наоборот! Тут должно быть по кайфу.

Я ощущаю, как меня слегка потряхивает от нервного напряжения. Раздирает на части от желания сбежать и остаться. От страха и любопытства! И чувство такое, что я шагаю за грань чего-то неведомого. Шагнув туда, уже не смогу вернуться обратно…

— Верёвка чистый хлопок, мягкая, не бойся. Кожу не натирает. Я на себе испытал! — демонстрирует Пашка свои мощные запястья, и тут же смотрит на мои, — Хотя… твоя кожа в сравнении с моей, понежнее будет.

Я нервно смеюсь, потирая руки:

— А… Ты будешь меня… целиком?

Не могу назвать вещи своими именами. «Ты свяжешь меня», — звучит странно. Ну, кто, в самом деле, в здравом рассудке и трезвом уме позволит себя обездвижить?

— Это простейший узор, «пентаграмма», — деловито объясняет Пашка, — Но он же и самый красивый! Хотя, — он искоса смотрит на меня, — На красивом теле любое шибари выглядит красиво.

Уж не знаю, можно ли назвать моё тело красивым? Но изящным точно. После йоги я так и осталась в велосипедках и топе. Между поясом и топом чуть виднеется верх живота.

— А… одежда подходящая? — обвожу себя взглядом.

Пашка смотрит:

— Ну, мы же пока чисто так, не на камеру, — подмигивает он мне.

«На камеру?», — мои глаза расширяются, я прячу испуганный взгляд под ресницами. Ещё чего! Я не позволю себя снимать. Надеюсь, что без моего разрешения, он этого делать не станет.

Пашка, словно услышав меня, произносит:

— Тут важно согласие мастера и модели. Задача модели полностью расслабиться и отдать себя во власть риггера. А задача мастера в свою очередь не причинить дискомфорт, а причинить удовольствие.

Его глаза смеются, губы сдерживают улыбку. И я тоже расслабляюсь в ответ на его эмоции.

— Ну, йогиня? Ныряй! — за всеми этими разговорами я и не заметила, как он ловко свернул петельку из верёвки.

Подхожу, замираю,

— Эту схему, — звучит его голос теперь гораздо ближе, — Модель может сделать сама. Если хочешь, я тебе пришлю инструкцию пошаговую.

Открыв глаза, я вижу, как он навязал узелков. Держа два конца верёвки в ладонях, он говорит:

— Расставь чуть-чуть ноги? Вот так, — в ответ на моё неловкое телодвижение, Пашка пропускает верёвку между моих ног. И теперь он находится сзади, у меня за спиной. И колдует незримо…

Я ощущаю, как верёвка между ног натягивается, когда Пашка, судя по всему, пропускает её концы в петельку на шее. Он чуть подёргивает ими:

— Вот так нормально? Не давит? — его голос у самого уха.

А верёвка… Она не давит, нет! Она причиняет… как он это сказал? Удовольствие.

«Господи», — думаю я, закрыв глаза и надеясь только, что он не распознает в моём состоянии истинных чувств.

Стоять вот так, уже само по себе странно, запретно и так… возбуждающе. А тут ещё эта верёвка! На самом чувствительном месте. Которое от неё отделяет лишь пара очень тонких слоёв ткани.

— Н-нормально, — отвечаю, запинаясь.

Пашка снова оказывается спереди, вместе с концами верёвки.

— Теперь пропускаем подмышками… Чуть подними, — касается он моих рук.

Я покорно развожу руки в стороны. Я вообще тем покорнее, чем больше слоёв верёвки оказывается на моём теле. Как будто эта верёвка заколдована им…

— Отлично, — с азартом шепчет Пашка мне на ухо, — Ещё немного!

Опять оказавшись позади меня, он чуть натягивает обвязку, и я чувствую, как над грудью верёвка становится туже.

— Не больно? — шепчет он из-за спины. И его шёпот вызывает внутри у меня странное волнение.

— Неа, — отвечаю и сглатываю.

— Ну, вот, — снова обходит он меня спереди, — А теперь фиксируем края и готово.

Завершающий этап позволяет мне выдохнуть. Я ощущаю верёвку повсюду. Под грудь, над грудью, на животе, и… между ног. Боюсь двинуться, ожидая, что она причинит дискомфорт.

Но Пашка сам берёт меня за плечи, разворачивая к зеркалу.

Я невольно поворачиваюсь и смотрю на себя.

На фоне тёмно-синего костюма особенно ярко видны эти полосы. Подобие «корсета», которое верёвка образует на моём теле, формируя узор, повторяя изгибы.

— Красиво, — шепчу, зачарованно глядя на своё отражение в зеркале.

— Ну, и, — произносит Паша, — Завершающий штрих!

Он осторожно берёт мои руки, заводит их за спину. Один край верёвки он намеренно оставил подлиннее. И теперь, похоже на то, связывает им мои запястья?

«А вот это уже лишнее», — думаю я, лихорадочно представляя себе, что сейчас окажусь беззащитна.

Но мне отчего-то не страшно! И когда он завершает свои манипуляции, я чувствую, что связаны не только запястья, но даже предплечья. Отчего мои плечи расходятся в стороны, а грудь как будто специально подаётся вперёд. И нажим верёвочного корсета на теле мгновенно становится туже.

— Не больно? — интересуется Пашка.

Я вожу плечами, пытаясь ощутить себя в новой роли. Прочувствовать каждый узелок чужеродной верёвки, которая как будто с каждой секундой становится частью меня.

— Н-нет, — говорю удивлённо, — Непривычно скорее.

— Оно и понятно, — усмехается Паша, — Повернись-ка спиной?

Он разворачивает меня спиной к зеркалу и лицом к себе, проверяя узлы на спине. Или делая вид, что проверяет.

— Ну, вот, — шепчет он, опуская глаза на меня, — Как-то так.

Я сглатываю, ощущая близость его тела теперь как-то совершенно иначе. Острее! Понимая умом, что нахожусь связанной по рукам рядом с этим высоким и крепким мужчиной. И что, пожелай он меня прямо здесь и сейчас, и ему не составит труда осуществить своё желание.

Думает ли он о том же, о чём и я? Видит ли он, как под мягким гнётом верёвки напряглись мои груди, как там, внизу, где верёвка касается мест, столь сокровенных, незримых, сквозь ткань, горячо…

Прядь волос, что упала мне на лицо, щекочет щёку. Я пытаюсь её сдуть, сложив губы.

Пашка усмехается и поддевает её пальцем. Его пальцы горячие и мягкие! Я чувствую это, когда он заправляет прядь волос мне за ухо.

Подняв глаза, вижу, как он судорожно сглатывает. Слышу, как шумно вдыхает. И провожу языком по губам. Машинально! Как будто жду поцелуя…

Ещё один выдох с его стороны.

— Пожалуй… Мне лучше тебя развязать, — шепчет он с нервной усмешкой, — От греха подальше.

Последнюю фразу я слышу в своей голове. Это он сказал? Или это мой собственный разум добавил?

Развязывает он меня также ловко. Производя манипуляции теперь с точностью до наоборот. И, чем меньше верёвки становится на моём теле, тем более странно я себя чувствую. Должно быть свободнее, комфортнее. Но мне как будто не хватает её…

— Скажи, — произношу, чтобы отвлечь его внимание от своих затвердевших сосков, — А вот эти девушки, фото которых ты мне прислал… Это ты с ними так?

Пашка встаёт в полный рост, наматывая верёвку себе на кулак:

— Ну, исключительно в качестве эксперимента.

— Ммм, — изрекаю я, покусываю внутреннюю поверхность щеки, — Ну, и как же наш… эксперимент? Удался?

Он ловко опоясывает моток верёвки свободным концом, возвращая компактность:

— Ну, скажем так, начало положено.

Меня пронзает от этих слов. И, что удивительно, радостью! Какой-то детской, и совершенно необъяснимой.

Тем не менее, мне удаётся не выдать себя:

— О, звучит угрожающе! — говорю шутливо.

Паша смеётся. Сунув руку в карман, вдруг меняется в лице.

— Ох, чуть не забыл! — он достаёт из кармана ладонь и добавляет, — Вот, нашёл недавно, в траве лежало. Я, уж извини, прочёл там, на обороте. И сразу подумал о тебе.

У него на ладони кольцо. Обручальное. Моё. То, которое я же сама и зашвырнула в сердцах в наш газон. Надеясь, что оно ко мне уже никогда не вернётся. А оно вернулось…

Я беру его:

— Спасибо, — улыбаюсь кончиком рта.

Паша вздыхает:

— Ну, ты домой, или как?

— Да, сейчас, — говорю, — Закончу тут и поеду.

— Ну, до завтра тогда? — улыбается он.

Наверное, понимая по моему лицу и взгляду, зависшему на кольце, что мне сейчас лучше побыть в одиночестве.

Я отпускаю его. Оставшись одна, подхожу к панорамному окну, из которого внутрь студии льётся мягкий закатный свет. Изнутри на кольце гравировка: «Анна, моя половинка». Это у меня.

У Димки такое же, только внутри написано: «Дмитрий, моя половинка». И если соединить наши руки, то получится одно целое. Так было раньше!

Я пытаюсь надеть кольцо на безымянный палец. Вернуть его на место. Вернуть всё на круги своя. Но это невозможно! И моё тело как будто сопротивляется этому.

В итоге я кладу

Глава 23. Рекомендации

Дома я оказываюсь в этот раз позже Андрея. Он забрал малышей и уже накормил их ужином. Нужно было случиться кризису в нашей семье, чтобы работе он стал предпочитать общение с детьми!

Младшие пребывают в счастливом неведении, а вот Максим то и дело возвращается домой затемно, уже сытый. Лишь бы только не сидеть за одним столом с отцом.

Я поднимаюсь наверх, чтобы увидеть детей и обнять их. Но, проходя мимо кабинета Зимина, слышу приглушённый разговор с кем-то по телефону.

В дверной щели видно, что он стоит, глядя в окно, прижав к уху смартфон. И не может меня видеть. Я застываю, стараясь быть бесшумной…

— Да… Ну, что я могу сделать? Нет… Ты, в самом деле, думаешь, что она способна понять? Нет, Людмила, она никогда не простит! Ни тебя, ни меня. Я не знаю, что делать…

Закрываю глаза, сглотнув и прикусив губу, чтобы ни издать, ни звука. Он разговаривает с ней. Прямо сейчас. У меня за спиной. Впрочем, разве это должно удивлять меня? Возможно, они даже встречаются тайно.

— Тебе проще, — слышу его усмешку, — Ну потому, Люд! Просто живи дальше и всё. Я помогу, чем смогу. А вот мне каково…

Он вздыхает:

— Нет… Прекрати… Я сказал, прекрати! Ты ни в чём не виновата. Если кто виноват, так это я. Да, именно так!

Очевидно, Людмила, в присущей ей манере, стала бичевать себя, обвиняя во всём? А наш «рыцарь в жемчужных доспехах», естественно, готов взять вину на себя.

— Я постараюсь… попробую. Не обещаю, нет! Может быть, если удастся вырваться куда-то втроём, без Анны.

«Втроём, без Анны», — лихорадочно перевариваю его слова. Он имеет ввиду себя и близнецов, так? Чтобы что? Чтобы увидеться с ней? Ну, конечно! Она наверняка умоляет о встрече.

Вот, дрянь! Грязная, лживая дрянь.

Кулаки так сжимаются, что ногти оставляют отметины на внутренней стороне ладоней. Я зажмуриваюсь, пытаясь погасить в себе ярость.

— Всё, до созвона, — вздыхает Зимин и кладёт трубку.

Я вхожу в кабинет мужа без стука. И устремляю на него уничижительный взгляд:

— С кем говорил?

Он растеряно замирает:

— Аня? А… ты уже дома? Я не слышал, как ты вошла.

— Да, ты был занят, — констатирую, — Ты разговаривал со своей любовницей. Ну, и как она там?

Прохожусь по кабинету до его стола, игриво дёргаю листочек из принтера:

— Привет мне не передавала?

Зимин не удостаивает вниманием мои колкости. Молча проглатывает их. Молчит, сцепив руки на груди.

— И чем же ты ей… помогаешь? Могу я узнать? — я повторяю его позу, тоже сцепив руки на груди.

Дима вздыхает:

— Деньгами! И только.

— Ах, вот как? — притворно вздыхаю, — Деньгами? Ты же наш благодетель! От семьи отрывает, чтобы любовнице помочь.

Зимин шумно дышит:

— Ты знаешь прекрасно, что её никуда не берут на работу. И всё благодаря тебе! Благодаря твоим… рекомендациям.

Да, действительно! Мне недавно звонила новая нанимательница Людмилы, её потенциальный работодатель. Конечно, она не смогла утаить телефон. Ведь в узком кругу все знают, где работала няня до этого.

Ну, я рассказала всю правду. Точнее, не всю! Я не стала позорить себя, говоря о том, что моя гувернантка спала с моим мужем. Я выдумала иную причину для расставания с Людой.

— Да что вы? — вздохнула на том конце провода женщина.

— Да, представляете! Все годы жила как родная, а тут начала воровать. То одно пропало, то другое. А потом наш пёс нашёл у неё под кроватью тайник, — на ходу сочинила историю, достойную кинематографа.

— Какой ужас! Спасибо вам, Анна, что сообщили всю правду, — поблагодарила меня женщина.

— Да, правду лучше знать, — согласилась я, — Она хоть и болезненная, но всё-таки лучше обмана.

Я хмыкаю. Едва ли не гордясь собой. Выходит, наша Людмила сидит без работы? Какая жалость! А как она думала? Расплата, она такая! А за свои грехи нужно платить.

— А ты ей плати! — предлагаю Зимину, — За… сеансы дрессуры.

Вижу, как желваки у него на щеках набухают, как темнеют от злости глаза.

— Замолчи, — шепчет он.

— А то что? — пожимаю плечами, — Накричишь на меня? Давай! Вперёд! А я расскажу близнецам всю правду о папе. Хочешь? Хочешь, я расскажу им, почему ушла их любимая няня? И что папа делал с ней?

Меня несёт, и я брызжу слюной, тычу пальцем в него. На какую-то долю секунды и правда, будучи в твёрдой уверенности, что сделаю это.

— Ты не посмеешь, — дёргается глаз у Зимина. И на лице у него, кроме злости, отражается страх. Страх разоблачения. Страх предстать перед своими детьми в этом позоре. Страх перестать был для них тем, кто он есть…

— Вы б хоть дверь закрывали! — слышу сзади.

В коридоре стоит Максим. Хмуро смотрит на нас.

— Сын! — меняется Димка в лице, — Зайди на минуту? Я хотел с тобой обсудить кое-что.

Лицо Макса искривляет усмешка:

— Ага, щас! Мне больше делать нечего.

Не дождавшись ответа, он уходит в свою комнату. Он прежде никогда не говорил так с отцом. Но раньше и отец для него был примером…

Я бросаю взгляд на Зимина. И на мгновение жалость к нему подавляет все прочие чувства. Что же он натворил с нашей жизнью? В какую яму закопал сам себя.

Решаю уйти, чтобы оставить его наедине со своими чувствами. Пускай позвонит своей любовнице, она его утешит!

Ужинаю в гордом одиночестве. Детвора уже поела. Максим, как в последнее время всегда, тоже поел у Лизы. А ужинал ли Зимин старший, меня не волнует! И то, что он предпочёл остаться наверху, мне только на руку.

Вечером, когда детвора наигралась, набегалась. И даже Шустрик устав, занял место в любимой лежанке. Я говорю:

— Так! А ну-ка быстренько наверх! Спать пора!

— Мам, а пускай папа нам сказку почитает! — кричат малые в один голос.

— Я могу почитать, — говорю, ощутив укол ревности.

— Не, пусть папа! — настаивают они.

Я усмиряю эмоции:

— Ну, папа, так папа.

Веду их наверх. Слежу, чтобы умылись и почистили зубы. Пока младшие облачаются в пижамы, я решаюсь зайти к Максиму.

— Не спишь? — стучусь в приоткрытую дверь.

Макс на кровати. Лежит, закинув ногу на ногу. На голове массивные «уши», в них играет что-то так громко, что я слышу даже от двери.

Увидев меня, он сдвигает

— Чё?

— Хотела спокойной ночи тебе пожелать, — произношу неловко.

Мы не говорили с ним толком, после того, как ему на голову, словно ушат холодной воды, опрокинулась эта ненужная правда.

— Ага, тебе тоже, — бросает Максим, и снова надвигает наушники.

— Макс, — прохожу я, вынуждая его обратить на себя внимание, — Я хотела с тобой поговорить.

У него на лице видно, что он не разделяет этого желания. Его разговоры не интересуют. Ему куда интереснее там, на планшете, в наушниках. Как будто он сбегает туда от реального мира. От жизни, в которой живёт.

— Ма, да не надо, — кривится Максим, — Всё я понял. Ты правильно сделала, что её выгнала. Я б за такое вообще…

Его лицо напрягается, и в этот момент отцовские черты проступают сильнее. Как же они похожи с Димкой! И тем больнее тот факт, что теперь даже эта похожесть уже ничего не спасёт.

— Мне очень жаль, что ты узнал об этом вот так, — не нахожу я слов.

— Вы когда разведётесь? — неожиданный вопрос сына ставит меня в тупик.

— Что? — поднимаю глаза на него.

— Ну, ты ж разведёшься с ним, да? Ты же его не простишь? — его взгляд упрекает. Как будто он просит меня согласиться. Как будто, если я откажусь и прощу, то уроню себя в глазах сына. Навсегда уроню…

Я сглатываю, пытаясь уйти от ответа:

— Всё сложно, Максим. Но, скорее всего, так и будет.

Он, отчасти удовлетворённый таким моим ответом, хмыкает и подёргивает ногой в такт музыке, что играет в его наушниках.

— Ладно, ма. Я всё понял. Считай, что поговорили, — подводит сын итог нашей «беседы».

Я вздыхаю тяжело и закрываю дверь, оставив его в одиночестве. Пускай, хотя бы меня он пока не ненавидит. И на том спасибо! А Димка. Наверное, он заслужил его ненависть?

Проходя мимо спальни близнецов, я слышу, как муж читает им сказку. Что-то про принцессу и дракона. Причём, он не просто читает. А произносит текст по ролям! То, превращаясь в злобного рычащего дракона. То, сделав голос писклявым и тоненьким, притворяясь принцессой.

Невольная улыбка пробегает по лицу. Я заглядываю внутрь сквозь щель и вижу голые пяточки Вани. И Машкину голову у папы на плече. Он сидит между ними на постели, держа в ладонях огромную книгу с картинками:

— Принцесса чуть улыбнулась: «А почему у тебя глаза такие грустные?». Дракон вздохнул, выпустил из ноздрей тоненькую струйку дыма и признался: «Все меня боятся. Никто не хочет дружить со мной. А мне так хочется узнать, что там за горами»…

Горло сжимается от боли и подступающих слёз. Как я могу разлучить их с отцом? Но и отдать их ему не могу! Что мне делать?

Иду спать, надеясь, что Дима, как водится, заснёт в кабинете. У него там расстелен диван, есть подушка и всё необходимое.

Но он появляется в спальне как раз в тот момент, когда я уже собираюсь погасить свет настольной лампы.

— Заснули, — на лице у него такое умиротворение, что на секунду я даже забываю обо всём. Как будто снова ныряю в ту прежнюю жизнь, где мы — счастливые родители троих прекрасных детей, и впереди у нас только хорошее.

— Хорошо, — киваю.

Но, вместо того, чтобы уйти, он входит в спальню, прикрыв неплотно дверь. Подходит к постели и садится на край. Не глядя на меня, вздыхает. Локтями опирается о колени. И сквозь футболку проступают округлые мышцы спины.

— Ань, я…, - произносит он сдавленным голосом.

Замираю и жду. Очередные извинения? Но разве этим исправишь то, что он сделал? Здесь даже время бессильно. И слова Максима: «Ты же его не простишь?», — до сих пор нарывают в груди.

— Что бы ты там ни думала, Люда, она ничего для меня не значит, — выдавливает он, наконец, — Прошу тебя, не забирай у меня близнецов! Макса я итак, похоже, лишился.

Он прячет лицо в раскрытых ладонях, потирая ими щёки так, точно желает стереть эту боль.

— Ну, а как ты хотел? — усмехаюсь, — Чтобы он спасибо тебе сказал за это?

— Я не знаю, — произносит в усталом отчаянии, — Не знаю, что делать! Что мне делать теперь?

Странно, что он спрашивает это у меня. У той, кто и сама понятия не имеет, что делать. Разводиться! Похоже на то. Но только развод этот ударит больнее всего не по Зимину, как мне хотелось бы, а по Машке с Иваном. Которые только-только оправились от ухода Людмилы.

— Спать, Дим, — говорю я, укладываясь поудобнее, — На данный момент только спать.

Он ещё пару мгновений сидит неподвижно. Затем рывком поднимается. И, не сказав мне ни слова, выходит из спальни, прикрыв за собой дверь.

Я выключаю настольную лампу. Лежу на боку и смотрю в глухую стену, на которой отражается оконный проём. Большим пальцем правой руки поглаживаю безымянный. На нём уже нет борозды от кольца. Как будто и не было.

Из глаз катятся слёзы. Я беззвучно глотаю их. Закрываю глаза, прерывая поток. Не хочу спать на мокрой подушке.

Глава 24. Потрогай меня

После нашего первого «эксперимента» шибари, Паша как будто забыл обо всём. По крайней мере, намёков на продолжение с его стороны не поступало. Хотя я, сама не зная, зачем, регулярно задерживалась в студии.

Вот и в этот раз задержалась! И теперь уже Ася отчитала меня за излишнюю «трудоспособность».

— Отдыхать надо, Ань! Ты же так себя угробишь? И никакие мантры не помогут.

— Нормально всё, — улыбнулась я, — Просто такой период. Его нужно пережить.

Спровадив девчонок, я ещё немного времени отдаю на то, чтобы прибраться в зале. Отчётливо слышу, что в пивбаре кто-то есть. Сквозь стену шуршат и чертыхаются.

Я решаюсь на крайние меры. В конце концов, мы же соседи? Стучусь в «Пенный угол» со стороны подсобки. Паша открывает не сразу и предстаёт передо мной топлес, чем вводит в смущение.

Его тело не блещет обилием мышц. Он просто сам по себе очень крупный.

— Привет, — говорю, — Отвлекла?

— А! — машет он за спину, — Я тут приход разбираю. Входи!

И отступает, приглашая меня так по-свойски, как будто ждал, что я приду сама.

Вижу коробки. Половина из которых уже пусты.

— Мне тут новинка пришла, солёный лосось. Ела когда-нибудь?

— Ну, — я пожимаю плечами, — Кто не ел лосося?

— А такого не ела! Я тебе говорю! — Паша ныряет в коробку рукой и достаёт упаковочку, — Только его под пивко надо.

— Ты же знаешь, я пиво не пью? — напоминаю.

— Знаю, знаю! — подмигивает

— Квас? — удивлённо поднимаю брови, — Квас я люблю.

— Ну! — самодовольно ухмыляется Пашка, — Иди сюда, я тебя угощаю!

Мы пьём. Он — безалкогольное, а я квас. И дегустируем всё, что ему пришло сегодня. Солёные крекеры, сыр и того самого лосося.

— Скажи, вкусно? — интересуется он.

— Очень! — одобряю, жуя.

— На, вот, — суёт Пашка мне целых три упаковки закусок, — Детвору свою угостишь.

— Ой, так не честно! — упрекаю шутливо.

— Почему?

— Ну, а мне тебя нечем угостить, — говорю.

— Ну, — почёсывает он вспотевший затылок, — Есть у меня одна мыслишка, — поигрывает бровями.

И, хотя он накинул футболку, но мозг мой всё равно запечатлел его торс во всей первозданной красе.

— Ты как, кстати, после верёвок? Синяков не осталось в тот раз? — хмурится он.

— А…, - я теряюсь от того, как резко он сменил тему, — Нет! Всё отлично.

— Ну, и хорошо, — кивает Пашка, исчезнув за прилавком, — А то я тут задумал такое…

— Что? — пугливо кошусь на него, когда он «выныривает» обратно.

— Нет, только если ты не против. Если против, скажи, не юли! Всё должно быть с согласия.

В его руках снова вижу верёвку. Теперь уже целых два мотка, один знакомый мне, красный, и чёрный, как будто потолще.

Сглатываю и ощущаю, как по телу пробегает волна незнакомого страха. Томления! Слабость и что-то ещё… Чему я пока не могу дать объяснение.

— Я думал продолжить? — смущённо комментирует Пашка, — Ну, типа, усложнить схему.

Я опускаю глаза:

— Снова на кукле практиковался?

Пашка смеётся:

— Как догадалась?

Мы смеёмся, скрывая смущение. Он, кажется, смущён не меньше моего! Но в глазах у него полыхает надежда. И что-то внутри у меня отзывается, с такой охотой. Как будто все эти дни я ждала…

— Ну, и что это будет? — интересуюсь.

— Подвесное шибари, — загорается Пашка, — Вот эти крюки у тебя на потолке вполне подойдут для такого.

— Это…, - вращаю я пальцами в воздухе, — Когда подвешивают за верёвки?

— Да, — он придвигается ко мне через стойку, сдвинув в сторону опустошённые нами упаковки от крекеров, — Я тут пару вариантов скачал, погляди! Какой тебе больше понравится, тот и сделаем.

На своём смартфоне он открывает папку с фотографиями. На них не девушки, а просто куклы, манекены, точнее сказать. Но красивые! Все, как одна, висят на верёвках. Таких же точно, как эта, которую он держит в руках. Только связаны они все по-разному.

Одна, точно балерина, застыла с вытянутой ногой. Ноги другой опоясаны и согнуты в коленях. Третья вообще на боку. А четвёртая вниз головой.

— Ооох, — вырывается у меня.

— Нет, ты не бойся! — комментирует Паша, — Это не больно. Мне вот эта понравилась, — увеличивает он ту, что на боку, — Вниз головой, наверное, будет не очень удобно?

Я внимательно разглядываю девушку, висящую на верёвках, как бабочка на паутине. Её руки связаны за спиной, грудь и плечи обвязаны, между ног нет верёвки. Но есть на коленях, на бёдрах, на щиколотках. Одна нога её чуть согнута в колене, другая прямая.

— Это как бы вариант минимум. С него можно начать, ну а дальше уже…, - Пашка осекается, поняв, что забегает вперёд, — Как пойдёт!

Я отпускаю смартфон.

— Ну, что скажешь? — неловко интересуется он, погасив экран своего гаджета.

Вот сейчас самое время отказаться. Образумиться и отказаться! Сказать, что это — слишком, для меня. Что стоит ограничиться тем, что мы уже сделали.

Но я знаю, что не скажу так. Ведь все эти дни, перед сном, я только и думала, что об этом проклятом шибари. О том, как стояла перед ним со связанными за спиной руками. О том, как он дышал, как смотрел на меня.

Наверное, это сумасшествие? Наверное, я потом пожалею об этом? Но это будет потом, а сейчас…

— Я готова, — киваю.

Пашка выдыхает, как будто с облегчением.

— Ну, ладненько! Тогда я сейчас, минут пять, — он обводит глазами пространство, — Быстренько всё приберу. А ты иди пока, готовься. Модель!

Он подмигивает мне так озорно. Словно это игра? Да, игра! Вот именно.

Я возвращаюсь в студию и прижимаюсь спиной к двери. Дыхание учащается от предвкушения чего-то неведомого, нового, до жути запретного.

Хорошо, что я уже приняла душ после рабочего дня. Наспех снимаю тренировочный костюм для йоги. И облачаюсь в кое-что другое. Это кое-что я ношу с собой уже который день подряд. И ведь не зря, получается!

Пашка стучится спустя минут десять. На нём та же футболка и брюки. Вот только он как будто причёсан и даже волосы влажные. Неужели, душ принимал?

— Готова? — выглядывает он из-за двери.

Я предстаю в новом образе. Боди-водолазка, с длинным рукавом и воротником-стойкой, телесного цвета, облегает тело, словно вторая кожа. Под ним на мне только бюстгальтер без косточек. Трусиков нет. Так что…

На сей раз эксперимент будет куда более глубоким, чем прежде.

Пашка зависает в дверях и роняет верёвку:

— Уоу! — издаёт странный звук, глядя на меня, — Я впечатлён!

— Ну, я же модель, — говорю.

— Ты не просто модель, — подтверждает Паша, — Ты самая красивая модель из всех, что у меня были.

Его слова вызывают подобие ревности:

— Когда ты так говоришь, — признаюсь, — Я ощущаю себя всего лишь одной из многих.

Паша подходит, прикрыв входную дверь. Становится в центре зала, не сводя с меня взгляда, и принимается разматывать верёвки:

— Это не так! Ты особенная.

Я сейчас больше похожа на балерину, чем на преподавателя йоги. Недостаёт только пачки! Разминаюсь, поглядывая на Пашу:

— А я не упаду?

Он качает головой, так внимательно глядя:

— Я не дам тебе упасть.

Прикусываю губу и улыбаюсь. Позволяю ему оценить перспективы. Он встаёт на стул, отцепляет гамак от кронштейна для йоги. И делает крюк для верёвки, той, что потолще. На ней, судя по всему, я и буду висеть?

Всё это выглядит странно и загадочно. То, как он прикидывает, оценивает и выравнивает. То, отходя дальше, то подходя ближе. То, как сам измеряет «выносливость» созданной им конструкции, повиснув на руках.

— Ну, готово! — говорит, наконец.

— И… куда мне? — пожимаю плечами.

— Сначала сюда, — подтягивает Пашка один из матов ровно под своды своей верёвочной конструкции, — Я сделаю базу, а затем подниму тебя в воздух.

Я ничего не поняла, но подчиняюсь.

— Ложись, — указывает он на мат.

— На спину? — робко бросаю я.

— На бок, — говорит Пашка, а сам наматывает на кулак багрового цвета верёвку.

Ощущая, как ноги дрожат, я ложусь. Закрываю глаза и говорю себе, что это всего лишь игра. Всего лишь эксперимент. В

Пашка долго возится со мной в этот раз. Ворочает меня, словно курочку на вертеле. То на живот, то на спину, то снова на бок. В итоге я оказываюсь связанной по рукам и ногам. В буквальном смысле слова.

Грудь снова между верёвок, запястья сведены за спиной, одна нога согнута, как на картинке.

— Не больно? — интересуется Пашка.

Я, чуть поводя плечами, качаю головой:

— Нет.

— Отлично, — он даже запыхался от напряжения.

Отходит, чтобы изучить меня, лежащую на мате. А я пока могу лишь представлять себе, как выгляжу. Зеркало осталось позади.

— А ты развернёшь меня лицом к зеркалу? — предлагаю.

— А! Да, запросто, — Пашка склоняется, берёт меня на руки. Так легко, вообще без усилий, и переворачивает ногами в другую сторону.

— Ой, — я смотрю на себя и смеюсь, — Ну просто жертва похищения!

Пашка тоже смеётся:

— Подожди! Самое интересное ещё впереди.

Он крепит верёвки, что свисают с потолка. Как-то умело «плетёт паутину», пропускает их между узлов и сцеплений той, красной, которая целиком ушла на обвязку меня.

— Готова? — интересуется он.

— К чему? — не понимаю я.

И вдруг…

Он упирается ногами в пол и тянет конец той толстой верёвки. И моё тело начинает подниматься от земли. Неспешно, рывками.

Я делаю вдох, отчего напрягается всё. И верёвки становятся туже и туже…

«Если он сейчас уронит меня, то будет больно», — думаю, закрывая глаза.

Но он не роняет. Подняв меня примерно на метр с небольшим от пола, Паша крепит верёвку.

— Ну, вот, стрекоза! Ты и попалась! — пляшет он, и кажется, сам доволен произведённым эффектом.

Я смотрю на себя в большом зеркале. Точь-в-точь как на картинке. Красиво! И странно. И страшно. И… так возбуждающе.

— Не больно? — присев на корточки со стороны лица, интересуется Паша.

— Что удивительно, нет, — говорю.

— Тут главное, — поднимает он вверх указательный палец, — Правильно распределить нагрузку. Я долго думал, как это сделать. И всё рассчитал!

— Да ты архитектор, — смеюсь.

— Смейся, смейся! — встаёт в полный рост, отчего на уровне моего лица теперь оказывается его пах.

Паша ещё раз проверяет верёвки.

— Идеально! — хвалит он сам себя, — Даже распутывать жалко.

— А ты не распутывай, — предлагаю я.

— Оставить тебя до утра? — усмехается он.

Поправляя одну из верёвок, он чуть задевает мою грудь рукой. Ладонь его как будто случайно касается моего бедра.

Что-то происходит с моим телом. Что-то необъяснимое! Какая-то безумная жажда зарождается внутри него. Требуя немедленного утоления…

Я едва ли могу двинуться. Моё тело больше не принадлежит мне. Всё, что я могу, это сказать, с хрипотцой и дрожью в голосе:

— Потрогай меня.

Паша замирает и молчит. Я зажмуриваюсь, представив, что он может теперь подумать обо мне? Он решит, что я какая-то шлюха?

— Ты… серьёзно? — в его голосе нет, ни усмешки, ни осуждения. В нём звучит надежда. Надежда на большее.

— Да, — говорю.

Слышу, как он выдыхает. И боюсь посмотреть в зеркало, где увижу его лицо.

— Если я… только начну, — произносит он низко, — То… уже не смогу остановиться.

Это звучит, как предупреждение. Как контрольный вопрос. Ответ на который положит начало чему-то другому. Чему-то гораздо более глубокому, чем есть между нами теперь.

— Так и не останавливайся, — говорю, давая ему разрешение делать со мной неприличные вещи.

Дыхание его учащается. Как в тот раз, когда он стоял близко-близко. Рука ложится на моё бедро чуть более уверенно. Я издаю тихий вздох, и ладонь его медленно движется выше. Туда, где от нежной и жаждущей плоти его отделяет лишь тонкая грань…

Я закрываю глаза. В невесомости все мои чувства как будто обостряются разом. Я слышу своё дыхание, и его. Чувствую запах собственного желания. И притягательный, жаркий позыв его плоти.

Он тоже хочет меня. Безусловно! Для этого он и затеял игру. Опасную игру. В которую вовлёк меня. Из которой не выбраться.

Эта беззащитность, эта обездвиженность сводит с ума. Я чувствую пальцы его поверх ткани. Мои бёдра разведены, но не сильно. Достаточно, чтобы он мог прикоснуться ко мне…

Я ощущаю, как тёплые пальцы ложатся на плоть поверх ткани и нежно, пульсирующими движениями, принимаются надавливать на неё. Я чувствую, как возбуждаюсь, всё сильнее и сильнее. С каждым мягким давлением пальцев. Как под ними начинает пульсировать в такт.

Я бы с радостью вторила этому, но не могу. Я неподвижна! Я заключена в паутину. Я поймана им, как ночной мотылёк. Я жертва, рабыня! А он — мой палач, мой хозяин. И волен делать со мной, что угодно…

От этой мысли. От этой волнующей близости. От его прикосновений. От собственных фантазий, которые распаляют меня ещё больше… Я быстро кончаю! И содрогаюсь от сладостных судорог, чувствуя скованность, и от этого млея ещё сильнее…

— О, боже мой, — выдыхаю, с трудом открыв глаза. Те как будто слиплись.

Мир вокруг чуть размытый. И какой-то неестественный.

— Давай я тебя опущу? — хрипло произносит Паша.

Он развязывает крепкий узел, и неспешно опускает моё тело на мат. Я оказываюсь на боку, лицом к зеркалу.

До сих пор находясь в этой позе, с чуть согнутой в колене ногой. Я вижу, что боди промокло. Моё телесное боди! На нём пятно. Причём, достаточно явное, прямо в том месте, где только что были Пашины пальцы.

Он ловит мой взгляд, и замечает, как густо я краснею.

— Кажется, наше судно дало течь? — говорит, чем вызывает у меня приступ дикого смеха. И сам смеётся, бросив распутывать узлы, и закрыв ладонью лицо.

Я бы тоже закрыла, но не могу. Мои руки связаны! Поэтому прячу его, уткнувшись носом в мат.

Когда Паша всё-таки развязывает меня, то на бёдрах и руках обнаруживаются довольно явные отметины.

— Ух, ты! Долго для первого раза висела. Ведь знал, что так будет! — сокрушается он, принимаясь растирать мои бёдра в тех местах, где видны следы от верёвок.

— Да ничего страшного, — успокаиваю его, — Мне совсем не больно. Это пройдёт. Ведь не синяки же?

— Что скажет твой муж? — виновато кусает он губы.

— Да мы с ним не спим, — равнодушно бросаю.

Ловлю Пашин взгляд.

— Извини, — говорит он.

— Ничего, — я смотрю за окно, где опять вечереет, — Я, наверное, поэтому и… кончила тут, при тебе.

Сказав это, снова краснею, как девчонка, у которой только что случился первый в жизни секс. Хотя, это и сексом назвать нельзя! Он ведь даже не касался меня напрямую? Только сквозь ткань.

Тем невероятнее кажется всё произошедшее.

— Ты очень красиво кончаешь, — улыбается он.

Я с удивлением смотрю на него:

— А что, разве можно кончать некрасиво?

— Ну, — задумчиво изрекает он, продолжая растирать мои конечности, которые и впрямь немного затекли, — Кончать можно по-разному.

— И много ты видел… кончающих женщин? — усмехаюсь собственной формулировке.

— Ды…, - тянет он воздух сквозь зубы, — Давненько уже не видал!

— Ммм, — я киваю. Как же, как же? Так я тебе и поверила! Небось, и свои эксперименты накануне проводил не на кукле какой-то там, а на самой что ни на есть живой модели.

И почему меня это вынуждает ревновать? Глупость какая-то! Мы ведь друг другу никто. Просто соседи по бизнесу.

Прядь снова падает мне на лоб. И Паша тянется к ней, убирает волосы за ухо. И пальцы его, такие горячие и нежные. Какой рукой он ласкал меня только что?

Я дышу учащённо. И опять как будто намеренно облизываю губы, готовясь к поцелую…

Тут, разрушая волшебство момента, звонит мой смартфон. Это, кажется, мама?

— Ну, ладно, — произносит Паша и собирается встать, — Пойду собирать реквизит!

Я хватаю его за руку, подаюсь вперёд и… целую. Но только в щёку. Чуть коснувшись губами уголка его рта. Паша замирает, как будто бабочка села ему на ладонь.

— Спасибо… тебе, — шепчу я ему и встаю с пола первой.

Глава 25. Неизлечимы

Зигмунд Фрейд, доживи он до наших дней, наверное, выглядел бы именно так. Худощавый, с бородкой, с буравящим взглядом, в котором таится какой-то секрет. Как будто он знает о тебе гораздо больше, чем может сказать.

Его привычка то и дело вытирать очки, уже не так раздражает меня. А кажется даже забавной.

Мы снова порознь. Точнее, уже порознь. Сперва доктор побеседовал с нами совместно. Задал несколько вопросов касательно нашей сексуальной жизни. Ничего не узнал. А узнавать-то и нечего!

Затем он снова попросил Димку выйти, дав мне, как даме, первую очередь на беседу с ним тет-а-тет.

— Что ж, Анна, — говорит, водрузив очки на переносицу, — Готовы ли вы пройти тест? Я имею ввиду повторный тест на девиации? Прошло немало времени с тех пор. Я так понял, что вы с мужем практиковали некие способы близости?

Я шумно втягиваю воздух. Надеюсь, он не заставит меня излагать, как именно это было? Вспоминать противно! Этот латексный костюм. Эту плётку. И то, как я вышла из себя, и буквально избила его…

— Да, давайте пройдём тест, — соглашаюсь, лишь бы только избежать разговоров.

Я долго и тщательно отвечаю на вопросы. В этот раз куда более ответственно подойдя к этому процессу. Некоторые вопросы заставляют меня задуматься. К примеру: «Как вы относитесь к изменам?». Раньше я бы ответила однозначно негативно. А теперь…

Является ли моё общение с Пашей изменой? Навряд ли. Но всё же! Ведь для меня это нечто гораздо большее, чем просто игра.

«Что для вас значит «секстинг», (переписка интимного характера)?». Раньше на этот вопрос я бы тоже ответила — глупость, не иначе! А сейчас? Когда наше общение с Пашей стало обыденным. Его сообщения порой так и пылают жаром…

Вспомнив одно из таких: «Ты уже постирала её?», — я улыбаюсь.

Я спросила: «Что именно?».

«Эту вещицу, в которую кончила. Я бы хотел её заполучить. Предлагаю в обмен коробку крекеров», — он снабдил сообщение рожицей.

«Ещё не стирала. Но собираюсь», — написала я.

«Удваиваю цену! Плюс сыр-косичка, ещё короб. И пять литров кваса».

«Меня таким не соблазнишь», — стала заигрывать я.

Совершенно незаметно наше общение перешло в совершенно иную плоскость. Притом, что на людях, в обычное время, мы ведём себя обыденно, как хорошие знакомые. И никто вокруг не догадывается о том, что между нами…

Последние вопросы теста касаются непосредственно темы, из-за которой мы все здесь собрались. А именно, склонности Зимина! И, вероятно, призваны выявить у меня соответствия?

Я отвечаю честно. «Какая практика возбуждает вас больше всего?». Среди вариантов ответа я немедленно нахожу «связывание» и отмечаю.

«Какую ролевую игру вы бы хотели попробовать?». Здесь тоже ответ очевиден! «Похититель и жертва».

Среди предлагаемых «атрибутов для секса», я выбираю кляп. Ибо пояс верности и зажимы для сосков несовместимы в моём представлении с тем, как я выгляжу связанной.

Затруднение вызывает лишь последний вопрос: «Разделяет ли партнёр ваши увлечения?». Тут я отвечаю, что затрудняюсь ответить.

«Доктор Фрейд» долго анализирует результаты моих откровений. Возможно, делай он это на компьютере, было бы в разы быстрее? Но у него всё по-старинке, на бумаге! И все эти бумаги он хранит.

Было бы мне любопытно взглянуть, как ответил Зимин? Нет! Ведь я знаю заранее, что наши с ним результаты будут несовместимы.

Доктор хмыкает. Снимает очки, протирает их долго и тщательно.

— Что ж, Анна! Вы меня удивили. На сей раз действительно.

— Чем же? — с волнением интересуюсь я.

— Ну, во-первых, — откидывается он на кресле и водружает очки обратно, — Стоит признать, что уровень вашей сексуальной раскрепощённости значительно повысился с момента нашей последней встречи. Он теперь выше среднего. Это раз! Во-вторых, — подаётся он вперёд, — Ваша склонность к экспериментам в постели сейчас очевидна. Чего никак нельзя было сказать ранее. Что изменилось, позвольте узнать?

В какой-то момент я думаю рассказать ему всё. Но вовремя прикусываю язык. Не стоит! Это слишком личное. Такое личное, что даже самой себе я не готова признаться в том, как жажду вручить себя Паше, почувствовать его нежную власть над собой…

— Могу я быть с вами откровенной? — решаю выдавать правду дозировано.

— Да, безусловно! — заинтересованно смотрит на меня доктор.

Я вздыхаю:

— Понимаете, когда Дима стал делиться со мной всевозможными ссылками, ну… касательно своих предпочтений.

— Так, — поддакивает сексолог.

— Один из разделов заинтересовал меня особенно сильно, — говорю ему.

— И что же это был за раздел? — щурится он сквозь очки.

— Связывание партнёра, — признаюсь я.

— Угу, — отвечает он, — Могу я узнать, какое именно связывание возбудило вас сильнее, партнёра, или партнёрши?

Я чувствую, как щёки покрывает румянец. Вспоминаю свои ощущения, когда впервые увидела череду фотографий связанных женщин. Вспоминаю ту самую, что возбудила меня сильнее других. Где женщина… почти как я перед Пашей, была подвешена на верёвках и обездвижена ими. А вокруг неё было сразу несколько полуодетых мужчин…

— Меня возбуждает, когда женщина связана, а мужчина её связывает, — признаюсь.

— Угу, — отзывается врач, — И вы фантазировали на эту тему? Представляли себя?

— Да, конечно! — выпаливаю, — Представляла…

— Представляли себя с

Я тяжко вздыхаю. Если бы! Представить себе Димку, который меня связывает… Просто невозможно! Ведь в таком положении я не смогу быть его «госпожой».

— Нет, — отвечаю.

— Что ж, — вздыхает доктор, — А вы делились с мужем своими фантазиями?

— А зачем? — говорю.

— Ну, как минимум, в обмен на его откровения, — произносит он.

— Вы знаете, я понятия не имею, зачем мы ходим сюда, — признаюсь.

— Затем, что вы, насколько я понял, хотите спасти ваш с Дмитрием брак. Или уже не хотите? — доктор снова снимает очки. Кажется, я запутала его.

Я вздыхаю и опрокидываюсь на спинку дивана:

— Если ради спасения брака мне нужно спать с ним, то нет.

— Что ж, — произносит сексолог, — Есть пары, которые добровольно, или в силу разных обстоятельств, живут без секса, и обоих это вполне устраивает. Однако же вы оба молоды и сексуально активны. И ставить крест на сексуальной жизни — это не лучший выход в вашей ситуации.

— Значит, мы в тупике, — пожимаю плечами.

— Анна, скажите мне честно, вы хотите своего мужа? — вдруг задаёт он вопрос.

Мне не составляет труда вспомнить Димкино тело. То, каким близким и родным оно было для меня все эти годы. То, как я, как мне казалось, знала его! И всегда ставила себе в заслугу то, что он кончает и хочет меня.

Я считала нас идеальной парой. Двумя половинками целого.

Но теперь этот образ развеян по ветру. Хочу ли я его? Я хочу другого Диму. Того Диму, которым он был для меня. Но которым, увы, не являлся по факту! И уже никогда не станет. А значит, и хотеть мне некого больше.

— Подумайте над этим, — предлагает доктор, — Это очень важно. Скажу вам, хоть это и против правил, — он снова снимает очки, чтобы их протереть, — Ваш супруг дал однозначный ответ на этот вопрос. Когда я спросил его, хочет ли он свою жену? Он ответил да.

Я хмыкаю. Ну, а что он ещё может ответить? Интересно знать!

Тут мне приходит совершенно бредовая мысль. Увидь он меня тогда, в студии йоги. Связанной, в этом боди. Застигни врасплох прямо в момент, когда Паша ласкал меня пальцами… Он бы как прежде, хотел? Или всё это напрочь убило бы его желание?

Выйдя в коридор, я натыкаюсь на Зимина, который, стоя спиной к кабинету, изучает многочисленные постеры с рекомендациями парам, пребывающим в кризисе.

— Я поеду, пожалуй, — говорю ему, — Надо к сестре заскочить.

Старшая замужем. Она у нас знатная фермерша! У них с мужем в области частное хозяйство. Яблоневый сад, плоды которого они выращивают уже в промышленных масштабах.

Сейчас в городе ярмарка, и они, как всегда, привезли свою продукцию. Остановились в гостинице, чтобы никого не стеснять. Вот таких разных дочерей вырастили наши родители.

Зимин, бросив взгляд на меня, произносит:

— Передавай от меня привет.

— Передам, — киваю, и уже собираясь уходить, добавляю, — Дим, может, хватит?

— Что? — хмурит он лоб.

— Ну, вот это всё, — обвожу глазами холл, — Кого мы обманываем?

— Я думал, что это наш шанс.

— Шанс на что? — усмехаюсь я с горечью, — Наша пара неизлечима, и пора это признать.

Он не перечит, но и не торопится согласиться со мной. Ухмыляется криво, опускает глаза.

— А, может быть, дело в том, что ты не хочешь лечиться? — бросает мне в спину.

Я оборачиваюсь:

— Я бы хотела жить нормальной жизнью, со своим мужем и детьми. Мы сможем вернуться к нормальной жизни? Вот это вернёт нас к нормальной жизни? — у меня на глазах выступают слёзы.

А он… Хоть бы эмоцию выдал какую.

— А чего ты хочешь, я не знаю. Наверное, сразу всего? И рыбку съесть и не запачкаться. Да только так не бывает, Зимин! Не бывает!

Бросив ему это, я ухожу. Почти выбегаю на улицу. Не хочу… Да, я не хочу! Я не хочу лечить болезнь, которая во мне зародилась. Знал бы он только, до чего довёл меня своей изменой.

Глава 26. Мери Попинс, до свидания

В моей жизни остались только две радости. Это дети, конечно! Хотя, они же — источник всех моих переживаний. А ещё наше общение с Пашей. Которое никак не перейдёт на новый уровень.

После того эпизода, когда я висела над полом, мы больше не практиковали шибари. Наверное, он ждёт инициативы от меня? Мне вообще кажется, что дай я отмашку, как тогда… Попроси! И он сделает всё, что позволю.

Вот только я боюсь, что, как он сам сказал, начав, уже не смогу остановиться. Ведь это пока не измена, а только игра? И моя совесть чиста. Вот когда разведусь… Если. Когда! Или всё-таки, если…

Не дойдя до машины совсем чуть-чуть, я натыкаюсь на кого-то, перегородившего мне путь. Уже собираюсь возмутиться, как минимум. Но вижу её…

Люда изменилась. Она остригла свои длинные волосы. И теперь у неё каре. Также имидж сменила. Даже стала чуть более выразительно краситься! Уж не с подачи ли Зимина все эти перемены? Готовит «почву». Возможно. А мне говорил, что Люда для него ничего не значит.

— Что ты делаешь здесь? — поднимаю на неё глаза.

Хорошо, хоть домой не додумалась явиться! Она прекрасно знает адрес моей студии йоги. Я и сама несколько раз звала её попробовать. Но свои отказы заниматься этим в группе она объясняла стеснительностью.

Стеснительная ты наша! В тихом омуте, вот уж точно…

Людмила вздыхает, опускает глаза:

— Я пришла вам сказать… Я уезжаю.

— Ммм, — мычу равнодушно, — Надолго?

— Наверное, навсегда, — говорит она. И я скрываю удивление. Держу в себе вопросы. Замешан ли здесь Зимин? Куда именно она собирается? И с чего бы ей в голову вообще пришла эта мысль?

— Что ж, — вздыхаю, — Пожалуй, это лучшее, что ты можешь сделать в данной ситуации.

Она согласно кивает.

— Ну, удачи тебе на новом месте, — желаю. Хотя мой голос звучит недоброжелательно. Так и хочется добавить: «Уж постарайся не соблазнить чужого мужа».

Собираюсь её обойти. Но Люда окликает:

— Анна Аркадьевна!

Я поднимаю на неё глаза. Взгляд у Людмилы полон мольбы. Я понимаю, чего она хочет. Ну, конечно! Увидеться с близнецами. Сейчас начнёт клянчить встречу. Хорошо, что не стала мелькать у них перед глазами за моей спиной, а явилась сюда.

Но я всё равно не позволю. Не позволю тревожить их психику понапрасну! Машка только недавно перестала спрашивать у меня «про Люсю». Я не хочу начинать всё с

Но Людмила неожиданно раскрывает пакет, который я сразу и не заметила. Достаёт из него что-то. Что-то яркое и плюшевое.

— Это для Маши и Ванечки. Могли бы вы им передать?

В ещё одном пакетике жмутся друг к другу два попугая. У одного на голове приколот бант. Другой с бабочкой под клювом.

— Это техника валяния из шерсти. У меня знакомая занимается. Я заказала ей, — принимается она объяснять, — Они в единственном экземпляре, других таких нет. Попугаи-неразлучники.

Я хмыкаю. Действительно! Машка с Ваней точно как два неразлучника. Я даже волнуюсь, смогут ли они жить друг без друга. Ведь однажды придётся. Или всю жизнь будут идти рука об руку?

— Это лишнее, Люда, — ворчу.

Но она уже сунула мне пакет с попугаями. И достаёт ещё что-то из большого, бумажного.

— А вот это для Максимки, здесь ёж…

Ёж забавный. И в самом деле, похож на Макса. Такой же колючий, но милый.

Я качаю головой:

— Максим не примет подарок от тебя.

Лицо её искажается непониманием:

— Почему?

Я усмехаюсь с иронией:

— Потому, что он знает.

— О… чём? — шепчет Людмила.

— Обо всём, — парирую ей.

Замечаю, как она бледнеет, даже под искусственным румянцем. И кто научил её краситься? В таком виде ей надо идти на панель, а не в горничные! Хотя, с её послужным на панели не примут.

— Как же…, - сглатывает Людмила, и руки её опускаются.

Ёж так и повисает, держась одной лапой за её пальцы.

— А вот так! — говорю.

— Это вы ему рассказали? — вылупляет Людмила глаза, — Но зачем?

Ну, давай! Ещё поупрекай меня. Скажи, что это я виновата в том, что моя семья разбита вдребезги!

Мне так хочется вмазать ей этой игрушкой. Этими попугаями! Размазать эти румяна по её широким скулам. Пускай забирает всё это и катится к чёрту.

Но я беру себя в руки. Как минимум затем, что вокруг люди. И моя студия неподалёку. А там ещё идут занятия, и часть окон направлена именно сюда.

— Так вышло, Людмила. Он случайно услышал наш с Димой разговор, — отвечаю сдержано. И сама горжусь собой.

Ладонь её прижимается ко рту.

— Господи, — шепчет Люда, — Он должно быть меня ненавидит?

— Что ты, — не могу удержаться от колкости, — Он крайне признателен тебе за то, что ты испортила ему жизнь и лишила его отца.

— Вы…, - губы Люды дрожат, — Вы с Дмитрием Александровичем разводитесь?

Я хмыкаю:

— А если и так, то ты не уедешь?

Может быть, именно этого она с нетерпением ждёт? Ждёт, пока мы разведёмся. Официально. Ну, а что? Максим почти взрослый мальчик. Скоро «вылетит из гнезда». А близнецы любят её.

Так и вижу их вместе с Зиминым. Чем не семья?

— Уеду, — сглатывает Люся.

— Вот и уезжай, — вздыхаю, — Всё, что связано с нашей семьёй, тебя больше не касается.

Я отнимаю у неё этого ежа, бросаю его в бумажный пакет, что стоит у неё в ногах. Туда же отправляю и попугаев. Дарительница! Фея на полставки. Хочет, чтобы Машка рыдала с попугаем в обнимку? Чтобы опять кляла меня, на чём свет?

— Прощай, — говорю. И иду к машине.

— Аня! — слышу в спину.

Шумно тяну воздух в себя.

— Ну, что ещё? — оборачиваюсь к ней.

Люда с виноватым лицом и пустыми руками как большая статуя, которую забыли посреди тротуара.

— Простите… меня.

Я качаю головой. Ну, конечно! Теперь я ещё и грехи должна тебе отпустить. Чтобы ты с чистой совестью начала новую жизнь. Тебе проще! Куда проще это сделать. У тебя ни детей, ни семьи. Ты просто остригла волосы и уже изменилась.

А мне? Что сделать мне? Может, побриться на лысо? Может, прыгнуть вниз головой с моста? Или головой о стену разбиться? И тогда амнезия создаст мне иллюзию счастья.

Что мне делать со своей жизнью? Жизнью, которую ты растоптала!

— Бог простит, — усмехаюсь. Хотя фраза и банальная, но подходит как нельзя лучше, — А, может, и не простит, — пожимаю плечами.

Молюсь, чтобы она только ушла. Чтобы, когда я сяду в машину, то не увидела её неподвижно стоящую на том же месте.

Даю ей время уйти. Для чего открываю багажник. Долго роюсь в нём, освобождая место для пакета. Сворачиваю его, чтобы не раскрылся и не разбросал своё содержимое по багажнику.

Не хочу, чтобы дети увидели раньше, чем я решу, что делать с этими… дарами. Да, я плохая! Да, я злая! Но мне позволено быть такой. И, да, меня радует факт, что она навсегда уезжает. Хотя, это уже не спасёт наш с Зиминым брак, но хотя бы избавит меня от неё.

Когда закрываю багажник и сажусь на водительское сидение, то её уже нет. Я ищу глазами крупную женскую фигуру. И вижу её, вяло бредущей по дорожке в сторону, противоположную моей студии йоги.

«Вот и бреди», — мысленно подталкиваю её в спину. Уверена, что не пройдёт и полгода, как она найдёт себе нового «пёсика». И угораздило же тебя, Зимин, пакостить в собственном доме!

Нет бы, проститутку снял! Или наведался в какой-нибудь клуб для извращенцев. Но ты же настолько ленив, что предпочёл не отходить далеко от кормушки. А теперь, что бы я ни сделала, всегда и всюду, будет она.

На семейных фотографиях, вместе с детьми. В рассказах Машки и Вани о детстве. Когда-нибудь, может быть, спустя много лет, образ Люси в их памяти размоют другие воспоминания. Им будет казаться, что это неправда. Что она была вымышленным персонажем. Как Мери Попинс из сказки! Вот только Мери Попинс была изящная барышня с хорошими манерами. У неё и в мыслях не было потакать грязным фантазиям отца семейства.

И, тем не менее, я злобно шепчу, всё ещё глядя ей в спину:

— Мери Попинс, до свидания, — и нажимаю на газ.

Глава 27. До пяти

Веранда, где проходят летние практики йоги, а именно, специальный курс «Кислородная йога», в это время свободна. Я люблю посидеть тут на закате! Хотя, солнце отсюда и не видно. Но зато видно, как оно окрашивает макушки деревьев густого парка отдыха.

Сижу не одна. А в компании двух попугаев и одного ежа. В итоге я решила привезти их сюда, в нашу студию. У близнецов есть уникальная способность. Они могут залезть куда угодно! И непременно нашли бы эти игрушки. Это было делом времени.

А видеть их у детей в руках я бы просто не смогла. Пришлось бы выдумывать, что я сама их купила им. Но

Интересно, если бы я могла представить животным себя, кем бы я была? Кошкой? Потому, что гибкая и ленивая?

На ум приходит этот латексный костюм женщины-кошки, с шапочкой и ушками. А ещё хвостик, который надлежит вставить в…

Господи!

Как он умудрился всё опошлить? Всё абсолютно! Всю нашу жизнь. И я сейчас не имею ввиду половую. Просто жизнь. Ведь теперь даже, сидя за одним столом по утрам, мы всё время делаем вид, притворяемся.

Я уже так поднаторела в этом, что даже способна пойти вместе с ним на корпоратив его фирмы. Или встретиться с общими друзьями. И никто не догадается, что на самом деле происходит между нами!

Если бы не Макс. То я бы не стала с ним разводиться.

Если бы не близнецы. То развелась бы сию же секунду.

Я покачиваю ногой, думая, что слишком уж часто стала задерживаться по вечерам. А ему хоть бы что! Он ведь даже не ревнует меня больше. Переспи я с Пашкой, и он пальцем не пошевелит.

Потому, что ему всё равно. Как, впрочем, и мне! Равнодушие — это наш козырь.

Дверь соседняя с «Потоком», скрепит. На веранде появляется Паша. Стоило вспомнить! А ведь я была уверена, что он сегодня ушёл домой вовремя.

— Уоу! — произносит, увидев мою «весёлую» компанию, — Не помешаю вам, ребята?

Я усмехаюсь. Стоило ему появиться, как туман над моей головой стал рассеиваться. И как ему это удаётся?

— Нет, садись, — говорю.

Пашка садится со стороны ежа. Хмыкает, а затем пожимает его шерстяную лапку:

— Павел! Оч приятно.

Я тихо смеюсь.

— Как говоришь, тебя зовут?

— Его зовут Макс, — вырывается у меня. Просто, глядя на ёжика, я представляю себе старшего сына.

— Круто! — кивает Паша.

— А это Иван да Марья, — представляю попугаев.

— Сладкая парочка, — дёргает он одного из них за хохолок.

Я грустнею. Он замечает это:

— Чего случилось? Грустим-с?

Вздыхаю тяжко вместо ответа.

Паша, наверное, понимает, что к чему. Ведь я уже не раз говорила, пускай и не напрямую, что у нас с мужем нелады. Да и кольца на мне нет.

— Если что, то мои уши на сегодня свободны, — добавляет он тихо.

Я усмехаюсь. Ведь никто не в курсе, даже родители. Даже сестра! Никто из подруг и друзей. Хотя, не знаю, возможно, своим друзьям он и поведал что-то?

— Муж изменил мне с нашей домработницей, — говорю.

— У вас есть домработница? — удивляется Паша.

Я перевожу взгляд на него:

— Ты вообще меня слышал?

— Ну, да! Немудрено. Какая-то баба, в костюмчике, как из порно, мелькает у мужа перед глазами, пока тебя нет.

Я порываюсь подняться.

— Ань, стой! — хватает он за руку, — Я дурак! Я не должен был… так. Просто хотел быть с тобой честным.

Я опускаюсь обратно на коврик для йоги.

— В таком случае, тебе стоит знать, что наша домработница далека от твоих представлений. Она некрасивая, толстая, глупая! — начинаю я перечислять.

Хотя, Людмила не глупая. Далеко не глупая. Да и некрасивой её вряд ли можно назвать. Для кого-то она, вполне вероятно, является очень красивой. Ведь у каждого свои представления о красоте.

— А ещё они с моим мужем практикую садо-мазо, он играет роль пёсика, а она его хозяйки! Как тебе такое, а? А я, не будь дурой, зашла в самый разгар их… дрессуры! — я чуть не срываюсь на крик.

Кажется, даже птицы с ближайших веток спорхнули.

Пашка сидит, ошарашено глядя в пространство.

— Вот это да, — говорит он тихо.

Я сглатываю. Как будто даже полегчало немного.

— Мы с ним ходим к сексологу. Сексолог сказал, что у него девиация, расстройство. Он склонен к мазохизму. Чего по нему совершенно не скажешь! О чём я не имела понятия, как его жена.

Пашка молчит. Наверное, зря я вывалила на него всё это? Потом будет стыдно. Но это потом! А сейчас мне просто необходимо выговориться.

— Нет, я бы развелась с ним прямо завтра! Но у нас двое близнецов. Им в школу идти. Они обожают отца. А ещё… свою нянечку Люсю. И я боюсь… Я боюсь… Что мои дети меня возненавидят, если я разведусь с их отцом!

Мой голос предательски дрожит. Но я продолжаю:

— А старший сын в курсе! Он просто подслушал однажды, когда мы с мужем ругались. И всё узнал. И он настаивает на разводе! И он станет меня презирать, как уже презирает отца, если я не разведусь с ним.

Слёзы уже текут по щекам, я закрываю ладонями лицо, но продолжаю говорить сквозь ладони:

— А я ещё я потратила все сбережения на этот чёртов ремонт! И теперь мне кажется, что всё напрасно. Что ничего не окупится! Потому, что мне всё это больше не нужно! Ни этот релакс, ни эта йога. Как я могу преподавать людям йогу, если сама потеряла равновесие?

Подвинув игрушки, Паша придвигается вплотную ко мне. Обхватывает одной рукой, предлагая мне устроиться у него на груди и поплакать. Что я и делаю!

— Он говорил, что не мог признаться мне в своих наклонностях, — всхлипываю я, — А ей мог! И признался! И поэтому делал всё это с ней!

Пашка гладит мою голову, дышит шумно и глубоко. Его дыхание действует на меня умиротворяюще. И я постепенно успокаиваюсь. Перестаю всхлипывать и возвращаюсь на землю.

Выпрямляюсь, прерывая объятия.

— Извини, — вытираю глаза.

Пашка качает головой:

— Всё нормально. Я даже сам кое-что сейчас понял для себя самого.

— Да? — гнусавым от слёз голосом удивлённо говорю, — И что же?

Он опирается ладонями сзади и смотрит на кроны деревьев:

— Я просто жене предлагал кое-что. Ну, ещё когда были женаты.

— Шибари? — шепчу.

— Ну, да! — хмыкает Пашка, — Элементы. Хотел просто поэкспериментировать. Ну, знаешь там, добавить остроты ощущениям?

— А она? — интересуюсь.

Пашка вздыхает:

— А она… обозвала меня извращенцем! Сказала, что связывать женщину во время секса — это голимый садизм, и она не позволит так с собой обращаться.

Я хмыкаю:

— Может быть, ты не так предложил? Ну… я имею ввиду, резко, не вовремя?

— Да я по-разному пробовал, — качает он головой, — И всякий раз облом!

— Значит, вы просто с ней разные по темпераменту, — заключаю я, — Как и мы с Димкой. То, что нужно тебе, совершенно не нужно другому.

— Я поэтому отчасти могу понять то, что твой муж… ну, что он не хотел признаваться. Никогда не знаешь, как баба… в смысле, женщина, воспримет твои пунктики. Какими словами обзовёт. А потом вообще может

— Конкретно ты не извращенец! — поворачиваюсь к нему.

Пашка смеётся.

— Нет, правда! — настаиваю я, — Для меня это был очень чувственный опыт. Я никогда раньше такого не испытывала!

С каждым произнесённым мной словом его выражение лица меняется. Становится серьёзнее. Глаза как будто темнеют.

Я вижу, как он судорожно сглатывает. Слышу, как шумно вдыхает. И машинально провожу языком по губам…

Он подаётся ко мне. Поддевает прядь, упавшую мне на лицо и смотрит мне в глаза вопросительно:

— Если так, то… может быть, мы продолжим?

Я чувствую, как наливаются тяжестью ноги. Как в голове начинает сгущаться туман. Но это совсем не тот же туман, который был у меня до его прихода. Тот был мутный, тугой и тёмный! А этот воздушный и белый, как вата…

— А если я соглашусь? — говорю игриво.

Его палец блуждает от мочки до кончика рта. Я ощущаю это не только лицом, но всем телом…

— То станешь послушной, и будешь делать всё, что я захочу, — говорит он вещи, от которых по моему телу бегут мурашки.

— А разве нам не нужно придумать стоп-слово? — шепчу. Я читала об этом, в интернете. Что для подобных практик непременно нужно стоп-слово. На случай, если «нижний», коим, судя по всему, буду я, не готов к происходящему.

Пашка усмехается. От него пахнет хмелем и чуть горьковатым парфюмом. Поистине дикая смесь! Наравне с хрипотцой, которой пронизан сейчас его голос…

— Да, ты правильно мыслишь, — водит он пальцем по нижней губе, отчего та чуть подрагивает, — Какое стоп-слово мы выберем?

Мы обсуждаем условия? Как, уже? Но ведь я не дала согласия! Не сказала, что хочу этого. Но ведь и не отвергла?

— Крепыш, — говорю, припомнив сорт тёмного пива, с которого всё началось.

Его губы растягиваются в улыбке:

— Хорошее слово, мне нравится.

Ещё немного, и он меня поцелует… Ещё чуть-чуть, и я сама поцелую его!

— Я должен спросить, прежде, чем взять тебя, — произносит он низким голосом, — Как далеко ты готова зайти? По шкале от одного до пяти.

Наши глаза близко-близко. И я вижу янтарные искры на его радужке. Я вижу решимость в его глазах. Я вижу желание. Оно буквально витает вокруг нас! Оно такое густое, что своей пеленой скрывает нас от целого мира.

Я подаюсь вперёд, чтобы стать ещё ближе к нему. Наши губы почти прикасаются. Я даже чувствую, как щетинки над его губой покалывают мою распалённую кожу.

Что меня ждёт, если я соглашусь?

«Прежде, чем взять тебя… Господи!», — повторяю в уме его фразу. Сейчас у меня будет секс с этим мужчиной. И не просто секс, а нечто доселе запретное.

Я вспоминаю… То, как он трогал меня там, в студии йоги. То, как довёл до оргазма одними прикосновениями сквозь трусики боди. Тело требует новых эмоций, новых касаний. Тело хочет! Безумно желает его…

— До пяти, — говорю и целую.

Точнее, пытаюсь поцеловать. Но, будучи прихваченной им за шею, замираю. Паша отстраняется. Смотрит, как зверь на добычу! Как будто намерен не заняться со мной сексом, а съесть.

— Никогда не целуй меня первой, — рычит, чуть скосив рот и сощурив глаза, — Повтори.

— Никогда не целую тебя первой, — повторяю, словно в бреду.

— Если хочешь, чтобы я сделал с тобой что-то, просишь об этом, — диктует он новое правило.

Я облизываю пересохшие от волнения губы. Его ладонь у меня на шее держит нежно, но крепко.

— Поцелуй меня, — говорю я.

— Как ты хочешь, чтобы я тебя целовал? — приближается он.

— Глубоко, — говорю.

— Ещё?

— Страстно, — говорю.

— Ещё?

— С языком, — добавляю.

Оказавшись у самого рта, его рот выдыхает:

— Хорошая девочка, — и под занавес этого дня я даю ему право владеть своим телом.

Глава 28. Великодушная

Малыши с утра у мамы, Зимин на работе, а Макс, как обычно, гуляет где-то. А я дома. Отдала все свои сегодняшние группы другим тренерам. И всё ради того, чтобы встретиться с ней…

На самом деле я не планировала. Эта идея пришла внезапно! Раз уж она уезжает навсегда, то пускай сама заберёт остатки своих вещей из той спальни, где ночевала.

А ещё пусть расскажет мне, где что лежит. А то я в своём доме, как в лесу! Я даже порошок для детской стирки найти не могу. Не говоря уже о таблетках от выпадения шерсти для Шустрика.

Да, я виновата сама! Я слишком большую власть дала ей над собственной жизнью. Как говорится, пусти козу в огород…

Да ещё и благодарна была за то, что Людочка так умело распоряжается всем в моём доме. А у меня остаётся время на студию.

Я не могу устраивать генеральные уборки и шерстить каждый ящик, от ванной комнаты до прихожей. У меня просто нет на это времени! Да и сил нет, если честно.

Поэтому я решила пригласить её сегодня, на пару часов. Пускай устроит мне быстрый ликбез, я всё отмечу. И катится восвояси!

Раздаётся звонок. Я, быстро глянув в глазок, открываю калитку. Из окна в прихожей наблюдаю, как Людмила несмело шагает по тропинке к дому. Ей навстречу из-за розовых кустов, выбегает резвившийся в саду Шустрик.

— Ой, мой хороший! Привет, мой малыш! — присев на корточки, гладит она нашего пса.

«Да уж», — злобно думаю я, — «С пёсиками у тебя ладится».

Подавляю злость, что так и норовит разгореться в груди! Делаю пару дыхательных циклов. И открываю входную дверь.

Людмила, увидев меня на пороге, оставляет Шустрика и встаёт в полный рост.

— Здравствуй! Входи, — говорю.

Она преодолевает остаток пути и оказывается внутри. В руках у неё сложенная в несколько раз хозяйственная сумка. Что-то, вроде баула. Да, уж! Вещей у неё тут немало скопилось. Я небрежно сбросила их все в ту спальню, где она оставалась ночевать, и фактически жила.

У меня нет желания копаться в её одежде, трогать её вещи руками не хочется. После всего, что она сделала, я даже смотреть на неё не могу…

— Давай сначала по дому пройдёмся, — предлагаю, — Ты мне быстренько расскажешь, что и где найти. А затем уже складывайся.

— Хорошо, — безропотно кивает она, заправив за ухо волосы. Те без укладки пушатся и торчат во все стороны, делая её голову вдвое больше, чем есть.

Я бегло окидываю взглядом её фигуру и отмечаю, что она похудела. Примерно кило пять сбросила, если судить на глаз. Видно, на нервной почве? Жаль! Выходит, что даже этот стресс пошёл ей на пользу. В отличие от меня.

Мы

— Вот здесь, сзади, — раздвигает она баночки с крупами, — Машкин любимый кисель, ягодный. А вот тут, — указывает на другую баночку, — Ванечкин с яблочком.

— Господи! — восклицаю я, — Сроду бы не нашла! И зачем их туда запихивать? Такие вещи должны стоять на видном месте.

— Потому, что Дмитрий Александрович как-то раз использовал их вместо муки.

Я закатываю глаза. Эта женщина знает слишком много! Будь мы в детективном сериале, мне бы надлежало расправиться с ней, а тело закопать в саду.

Но есть пару весомых «но». Во-первых, я не убийца! И убить Люду — это ещё та задачка. Скорее уж она меня…

Во-вторых, закопать её тело? Серьёзно? Да я надорвусь, прежде чем вытащу её в сад.

Ну, а в-третьих, если уж быть честной. То Шустрик мигом её раскопает. Недавно он сделал подкоп к соседям! Для него это — обычные собачьи будни. И меня посадили бы в тюрьму.

— Вот здесь лекарства, — продолжает она, открывая другой, нижний ящик, — Вот это ваши, Анна Аркадьевна, — достаёт из коробочки побольше другую, чуть более мелкую, — Тут ваши таблетки для нормализации цикла, а ещё от мигрени наклейки на виски.

— Ну, вот же! А я их ищу! — выдыхаю с раздражением и качаю головой, фиксируя всё в блокноте.

Казалось бы, вести хозяйство для любой женщины — это плёвое дело. При наличии средств всё на свете можно купить. Но вот незадача! Любая мелочь, если её нет под рукой в нужный момент, вызывает приступ отчаяния.

Так, даже пакетики и упаковки мне приходилось защипывать заколками для волос. В то время, как специальные кухонные прищепки лежали в выдвижном ящичке, в пакете, в углу.

Таким макаром мы проходим с ней весь дом по часовой стрелке. На всё, про всё, уходит примерно час. Так что у неё есть время для сборов. Детей мама обещалась привезти только к вечеру.

Но я, тем не менее, поторапливаю её, чтобы не думала, что может копаться весь день.

Люда громко шумит и шуршит наверху, прежде, чем появляется с сумкой на лестнице.

— Я готова, — произносит и спускается вниз, поскрипывая деревянными ступенями.

— Что ж, — сцепляю я пальцы, — В таком случае… Спасибо, что пришла. И всего тебе доброго, — расщедриваюсь я, довольная тем, что она наконец-то уходит.

Из моего дома. Из моей жизни. Отовсюду.

В этот момент снаружи начинает громко лаять Шустрик. Я, метнувшись к окну, вижу, как открывается калитка. И не могу поверить глазам!

Мама, с сумкой наперевес, появляется в ней и весело гонит собаку прочь.

— Что…, - шепчу одними губами. Если мама здесь, то и…

Дети, которых я уже слышу, где-то позади неё громко о чём-то спорят. Я же сказала ей привезти их не раньше пяти часов вечера! А сейчас только два часа дня! И о чём она думала?

Мой взгляд мечется к Людмиле, стоящей в изножье лестницы.

Господи, что же делать? Глупая мысль — заточить её в шкаф, покидает меня. На первом этаже нет таких больших шкафов! А подняться наверх она просто не успеет.

В дверь звонят. Я беру себя в руки. Один только запах духов берёт верх. Людмила всегда пахла ими. Чем-то сладким, уютным, как булочка! Наверное, поэтому дети так любили с ней обниматься?

Встречаю маму без улыбки:

— Что случилось? Почему без звонка?

Та, поставив тяжёлую сумку в прихожей, говорит:

— Так, а по чём мне звонить? Телефон-то мой старый накрылся! Я его и так, и сяк, а он ни в какую.

— Мама! Есть же смартфоны у детей! — настаиваю я на очевидном.

— Ой! — машет она рукой, — Я этим их новомодным финтифлюшкам ума ладу дать не могу. А ты говоришь, позвонить! Говорила я, надо было не отказываться от стационарного. А вы всё с сестрой: «Пережитки прошлого, пережитки прошлого!». Я вон тебе кабачков привезла и тыковку.

Моему возмущению нет предела:

— Какие кабачки? Какая тыковка? Мам! Ты почему раньше времени здесь?

— Ой, да почему, почему? Потому! — принимается она наводить марафет у зеркала, слюнявя торчащую в стороны чёлку, — Мне из больницы звонили. Говорят, окошко у нас по узи! А я ж свою ногу хотела заснять. Вот и поехала в город! Ну, а что? Малышне тоже весело, и познавательно. Их медсестра развлекла, так они теперь дружно решили врачами быть!

Крики Машки и Ваньки слышны со двора. Они играются с Шустриком. А это значит, что у меня есть ещё пару минут, пока они не увидят Людмилу.

— Ой, Людочка! — восклицает мама, — Ты здесь? А мне дети сказали, что ты уехала?

— Да я как раз собираюсь, — робко роняет Людмила, — Вот пришла… за вещами.

Мама, недолго думая, приоткрывает входную и кричит детворе:

— А-ну, гляньте, кто у нас тут? А ну-ка сюда, басурмане!

Когда в коридоре появляются Машка с Иваном, атмосфера становится и вовсе невыносимой. Машка с криком бросается к няне:

— Люся вернулась!

Та приседает на корточки, как тогда, в детском саду. Ванечка, чуть повременив. Ведь он — мужчина! А мужчине не должно демонстрировать свои эмоции открыто. Аналогично сестре, прижимается к Люсе с другой стороны. Она обнимает их обеими руками.

Я стою, не в силах что-либо сделать. Опять всё вышло из-под контроля! Как будто где-то наверху против меня строит козни кто-то очень могущественный.

Спустя пять минут, Людмила и мама уже по-свойски пьют чай на кухне. Люда делится планами своего отъезда. А дети наперебой обсуждают, кто первый будет хвастаться успехами и достижениями перед возникшей из ниоткуда няней.

— Доченька, а ты чего с нами не посидишь? — удивляется мама, когда я в очередной раз сную мимо кухни.

— Да некогда мне! — бросаю угрюмо.

Взглядом демонстрирую Людмиле, чтобы как-то ускорила этот процесс. Она всячески даёт моей маме понять, что торопится. Дети приносят поделки и рисунки, и превращают кухонный стол в выставку детского творчества.

Люда с удовольствием всё изучает, находя для каждого из них похвалу.

Я ненавижу её! За вот это умение ладить с детьми. За то, что она даже маму мою сумела очаровать. Не говоря уже о муже…

В итоге, плюнув на всё, я пускаю ситуацию на самотёк. Раз уж она здесь, то пускай! Не могу же я её выгнать взашей прямо на глазах у детей? Не могу! Хотя и мечтаю об этом.

Пока я занимаюсь йогой в саду, пытаясь наладить дыхание, домой возвращается Макс.

Я иду за ним в дом,

— У нас гости? — щурится он в мою сторону.

Я виновато прикусываю губу:

— Люда пришла за вещами.

— Что?! — меняется сын в лице.

Вот уж кто, наверное, смог бы выгнать её, так это он! Неужели, выгонит?

Максим застывает в дверях кухни, глядя на идиллию, которая там образовалась. Я оказываюсь у него за спиной, и вижу, как Люда вскинула голову.

— Макс! Макс! Люся вернулась!

Людмила сглатывает и выпрямляется. Порывается встать, но мой сын резко отталкивается от двери и взбегает наверх по ступеням. Он предпочёл не вмешиваться. Он — молодец! А вот мне бы стоило вмешаться…

— Всё, малыши! Люсе пора собираться, — говорю я, решительно сгребая рисунки со стола, — Скоро папа придёт, надо ужин готовить.

— Ну, мааааа! — кричат они хором.

И я вновь чувствую себя злодейкой в собственной семье. Той, кто отнимает у детей их любимую игрушку.

Люда встаёт, соглашаясь со мной:

— Да, мои хорошие, мне на самом деле пора.

Стойко выдержав слёзы и сопли детей, я позволяю ей выбрать рисунок на память. Она берёт принцессу, которую нарисовала Машка. И дракона, которого изобразил Ванюша.

— А ты будешь к нам приезжать, Люся?

— А ты будешь нам писать?

— А ты будешь звонить нам? Хотя бы иногда!

— Люся, а когда ты вернёшься?

— шквал вопросов бьётся, как волны о борт корабля. А Люда, подобно «Титанику», выплывает из нашего дома.

Дети, стоя в дверях и утешая друг друга, провожают её. Даже Шустрик притих и сел на пороге. И только я мысленно ликую, глядя, как Людмила смахивает слезу со щеки, исчезая в калитке! Дверца за ней закрывается.

Занавес.

Вечером, когда возвращается Зимин, близнецы, естественно, рассказывают ему о визите Людмилы. И о том, что она «обещала звонить и справляться о каждом их прожитом дне». Ну-ну! Было бы сказано.

Димка, поужинав, возникает в дверях моей спальни. Теперь эта спальня — моя. А его — кабинет. И в пределах дома у нас, у каждого, свои жизни.

— Ань, — произносит он, — Я хотел сказать…

Я мажу руки питательным кремом. С тех пор, как мне пришлось заменить гувернантку, я стала пренебрегать лаком для ногтей. Ибо постоянное мытьё посуды за детьми, уборка за Шустриком и прочее, делает мой маникюр непригодным для носки.

И как только женщины умудряются сами справлять со всем этим? Нет, пожалуй, стоит послушать его, и нанять новую гувернантку. Старую, страшную, жирную, и желательно с бородавкой на носу, из которой будет торчать чёрный волос…

— Что? — говорю, поднимая на мужа глаза.

— Я хотел сказать, — повторяет он, — Ты молодец! Это… очень великодушно с твоей стороны, что ты позволила Люде проститься с детьми.

Секунду я смотрю на него, полагая, что это — издёвка. Но, кажется, нет! Он вполне серьёзен.

— Да, я такая, — с ухмылкой вздыхаю, — Ве-ли-ко-душ-ная!

Он как будто собирается ещё что-то сказать, но я делаю вид, что ищу что-то очень важное в прикроватной тумбочке, и он удаляется в свой кабинет.

Глава 29. Хорошая киса

— Боюсь, что когда я разведусь, ты бросишь меня, — утыкаюсь я Пашке в грудь.

Мы лежим на разбросанных матах, в моей студии. Его запах, ставший уже привычным, пьянит и волнует.

После того, нашего первого секса, прошло не так много времени. Но с каждым разом я как будто узнаю саму себя лучше, открываюсь ему. А он — мне.

— С чего ты взяла? — он, вальяжно разлёгшись, и подложив под голову валик из кофты, лениво ласкает мою спину рукой.

— Трое детей, Паш! — напоминаю я, — Зачем тебе этот геморрой?

Называть так своих любимых деток — это, конечно, плохо. Но я — реалистка! И лучше уж так, чем питать иллюзии на свой счёт.

— Ну, а может быть, из меня получится неплохой отчим? — усмехается он, — Отцом я нормальным не стал, — добавляет он с горечью.

— Почему? — говорю, — Ты же видишься с ней? — имею ввиду его дочь.

Пашка машет свободной рукой:

— Разве это общение? Она уже папой его называет, а я так, папа номер два.

Я глажу его затерянные в волосках полукружия сосков. Хочется как-то утешить! Но всё, что я могу, это быть рядом с ним. Надеясь, что этого достаточно.

— Есть у меня ещё один детёныш, — неожиданно говорит он.

Я поднимаю лицо от груди:

— Что? Как…? Но ты не рассказывал.

— Да как-то… не было повода, — сетует Паша.

— А… как это вышло? Кто она? — стараюсь, чтобы в моём голосе не звучала ревность.

Ревновать его глупо! Он — свободный человек. В отличие от меня. Хотя, вот в эти моменты, в эти наши вечера, я тоже чувствую себя с ним совершенно свободной…

— Была одна, ещё после развода. Как-то с ней, то сошлись, то расстались, то снова сошлись, — начинает он вяло рассказывать, — А потом она такая, хоп! Я беременна. Ну, может, рассчитывала, что я замуж позову? А я был не готов как бы. Но и на аборт не погнал! Просто сказал, что никаких, мол, от меня попыток не жди. Я, мол, не просил тебя об этом! А она такая говорит: «Я для себя, я ни на что и не рассчитываю. Просто хочу, чтоб ты знал».

Подперев подбородок кулачком, я наблюдаю за ним. За щетинистым подбородком, мягким ртом и выступающим носом. Пашка вздыхает, отчего я приподнимаюсь на нём.

— А потом что?

— Да потом…, - хмыкает он, — Ничего. Так и жили. Она себе, а я себе. Вижу их иногда, с детёнышем вместе. Как-то странно это, знать, что я его папа. Уж лучше б не знал!

Мысль о том, что, если малыш ещё маленький, он ещё может стать папой взаправду, так и остаётся внутри меня. Я боюсь, что эта мысль засядет в нём, оживёт, превратится в реальность.

Это эгоистично с моей стороны, но я не могу отпустить его к другой. Ведь он мой! Я берегу его для себя. И пускай пока точно не знаю, сумеем ли мы… Но сама мысль об этой возможности греет.

— А кто там… мальчик, или девочка?

— Пацан, пять лет вроде должно быть, — вздыхает Пашка.

Ну, что ж. Всё по-честному! У него бывшая жена. У меня почти бывший супруг. У него оказывается двое разнополых детей. У меня целых трое.

Максим вырастет, Машка с Иваном чуть-чуть повзрослеют, и я смогу сказать им о том, что отныне у нас с их папой разные жизни.

— Женишься на ком-то другом, — сочувствую вслух самой себе, — Не дождёшься

— Хых! — выдыхает Пашка, — А если и так, ты будешь сильно страдать по мне?

Я решаю не тешить его мужское эго.

— Подумаешь! — усмехаюсь, — Найду себе другого риггера.

— Ах, так вот я кто для тебя? Всего лишь риггер? — стискивает он меня в крепких лапищах.

Я смеюсь и позволяю ему укусить себя в шею.

«Всего лишь… Всего лишь? Да ты для меня — смысл жизни», — в порыве желания думаю я, — «Лишь ради тебя я встаю по утрам! Не считая детей…».

За всё это время мы испробовали многое. Паша нежен со мной. Он жесток, но одновременно нежен! Как это возможно? Не знаю! Но, ни разу за всё это время слово «крепыш» не прозвучало из моих уст. Хотя, пару раз я почти произнесла его…

— А у меня для тебя есть сюрпризик, — шепчу ему в губы.

— Ммм? — вопросительно поднимает он бровь.

— Да! — сползаю по нему, щекоча голой грудь упругий живот.

Пашка судорожно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Хотя мы только что трахались, он, кажется, снова готов? Неутомимый мой! Зверь в человечьем обличии.

Тем лучше! Ведь мой подарочек призван его возбудить.

Я ныряю в шкафчик, загораживаясь от Паши дверцей. Стягиваю трусики, что успела надеть. Слышу его подбадривающий окрик.

В шкафу у меня тот самый костюм. Как будто из латекса. Но я не хочу надевать его весь! А надеваю только шапочку с ушками. Кошачьими. Беру в руки хвостик, который прикреплён к изящно изогнутой пробочке.

Ещё ни разу я не примеряла её. Наверное, время пришло?

Господи, знал бы Зимин, в каком контексте я использую его подарок. Наверное, точно сошёл бы с ума «от восторга»? А с другой стороны, зачем добру пропадать?

Абсолютно голая, в одной лишь шапочке, я выхожу из-за дверцы. И помахиваю хвостиком, который пока ещё держу в руке.

— Уоу! — садится Пашка, взглядом внимательно меня изучая, — Это что за кошечка?

— Мрррр! — подыгрываю ему.

— А где у кошечки должен быть хвостик? — хищно щурится он, — А ну-ка иди сюда!

Я послушно опускаюсь рядом с ним на мат. Встаю на колени, как Паша просит. Вижу, как он согревает в ладони вещицу, которой намерен воспользоваться.

Закрываю глаза и дышу учащённо.

— Вот так-то мне больше нравится! — вставляет он это в меня.

Я ойкаю и прикусываю губу.

«Нет, не больно. Непривычно просто», — отвечаю на не озвученный им вопрос. Он перестал задавать его, каждый раз проверяя ту грань возможного, за которую я не готова зайти.

Вижу верёвку у него в руках. Без неё не обходится почти ни одна наша игра.

— Давай сюда лапки, — его глаза уже подёрнулись поволокой, от мыслей о том, что он со мной сделает, — Передние! — добавляет, видя, что я в замешательстве.

Он связывает мне запястья спереди. Ставит на четвереньки, лицом к зеркалу, и встаёт позади меня на колени.

— Кошечка любит хозяина? — гладит меня по ягодице широкой ладонью, прежде, чем звонко шлёпнуть по ней.

— Мяу! — отзываюсь я возгласом.

— Покажет, как любит? — ещё один жаркий шлепок.

Я прогибаюсь, давая ему овладеть собой сзади. И чувствуя смесь удовольствия, боли, безумства и желания, чтобы эта сладкая пытка не кончалась никогда…

За пылким занятием мы не слышим, как входная дверь нашего здания открывается. И в студию йоги стучат. Сначала один раз! Затем ещё…

Пашка вошёл в раж. Я вообще потеряла контроль над собой. Прижимаясь щекой к узлам на запястье, прикусив один из них, я учащённо дышу и стонаю.

— Кто твой хозяин? — рычит позади.

— Ты, — издаю тихий стон, — Ты мой хозяин!

За что получаю шлепок и череду жарких фрикций.

— Мрррр! — выгибаюсь навстречу.

— Хорошая киса! — ласково гладит меня по спине.

Рядом слышится шорох. Я поднимаю глаза, ловлю себя и его в большом зеркале. Нашу позу, застывшую в этом соитии! Скольжу взглядом дальше, к двери…

И в ужасе вижу Зимина, который застыл там, как будто увидел Медузу-Горгону и окаменел.

В одной руке у него пышный букет, который теперь подтирает бутонами пол моей студии. Другой ладонью он держится за дверь, словно боится упасть.

Паша выходит из меня, я, ахнув, ищу, чем прикрыться.

— Какого…, - роняет Зимин. Букет падает на пол. А он, с перекошенным злобой лицом, налетает на голого Пашу.

Глава 30. Я счастлива

Секунду я лишь смотрю на всё это. На то, как он пытается ударить Пашу. И как Паша пытается уйти от удара и не ударить его. Паша всё понял! Он сразу понял, кто это. А Зимин, кажется, не понял ничего…

— Хватит! Прекратите! — кричу, закрывая свою наготу футболкой Пашки.

Всё, на что меня хватило, это стащить с головы эту шапочку. Хвостик я вынуть, увы, не могу. Так как руки связаны спереди.

Зимин, со сцепленными зубами и растрёпанный, застывает, переводя взгляд с меня на Павла, и обратно.

— Я… сейчас всё объясню, — говорю самое наиглупейшее, что можно сказать в данной ситуации.

Димка пятится к двери, с диким взглядом, качая головой так, как будто всё это — лишь его галлюцинация. Он жмурится и выдаёт, то ли стон, то ли сдавленный вой. Затем, наткнувшись на букет, отшвыривает его ногой в угол. И, распахнув дверь «Потока», вырывается прочь…

— Ты что… Ты что… не закрыл дверь? — трепещу я, и сую Паше под нос свои связанные запястья, — Развяжи, ну же! Скорее!

— Я… Ань… Я же закрывал? — чешет он в затылке.

Он тоже нервничает, так что развязать не получается. Тогда он достаёт из кармана джинсов складной ножик и просто разрезает верёвки им.

Я, наконец, избавляюсь от «хвостика». Наспех натягиваю одежду. Плевать, что наизнанку!

Мечусь к двери, оставленной нараспашку…

Тут, вспомнив про Пашку, шепчу ему:

— Только не уходи, Паш! Дождись меня, ладно?

Он только молча кивает. И я выбегаю из студии следом за Зиминым.

Не ожидаю найти его снаружи. Честно сказать, была уверена, что он уже уехал! Но к своему удивлению, вижу его джип, припаркованный неподалёку. И его, нервно курящего рядом.

Приближаюсь несмело. Как будто боюсь…

Он усмехается, увидев меня, и сплёвывает на землю. Он сейчас совсем не похож на самого себя! Какой-то одичавший, растрёпанный, злой.

— Дим…

— Кто это? — тычет он в направлении здания зажжённой сигаретой.

— Это…, - я сглатываю. Скажи я, что это — хозяин пив-бара, ему от этого станет легче?

— И долго ты с ним? — говорит он и смотрит на меня с таким уничижительным презрением, что во мне просыпается гордость.

— Не тебе меня упрекать в измене! — говорю.

— Аааа! То

— Не назло! — усмехаюсь, — Я вообще не думала о тебе, когда делала это, ясно?

— Ну, конечно! Я видел! Твой мозг отключился напрочь! Где уж тут мыслям взяться? — втягивает он сразу половину сигареты в себя.

— Аааа! — догадываюсь я, — А ты хотел, чтобы я, как ты, да? Сказала тебе, что представляла тебя на его месте? Как ты вместо Люды? Ну, извини, милый! В моём случае это не так!

— А как же это в твоём случае, а? Как это, Аня?! — кричит он на меня.

Сложив руки на груди, в основном, чтобы они не дрожали, я обхожу капот его машины:

— Хочешь знать, как? Тебе рассказать? Во всех подробностях?

— Как ты могла… ты…, - он оглядывается вокруг себя, словно ищет что-то на асфальте, — Смешать себя с грязью! Вот это всё… Что это было? Хорошая киса? Он кто?!

— Он, — вздёргиваю я подбородок, — Мой хозяин! Мой господин! Человек, который…

Договорить я не успеваю. Зимин бьёт меня по щеке. Не сильно, но вполне ощутимо. Я замолкаю и часто дышу.

— Чёрт! — закрыв лицо руками, он стонет, — Прости. Я не…

— Не приближайся ко мне, — отступаю на шаг.

— Ань, прости! Я не хотел! Это вырвалось! — машет он руками и смотрит на них, словно не верит.

— По крайней мере, теперь ты всё знаешь, — судорожно вздыхаю я.

Он опирается ладонью о капот, второй рукой потирая глаза.

— Теперь ты расстанешься с ним? — произносит сдавленно.

Пожимаю плечами:

— С чего бы?

Убрав ладонь, Зимин смотрит на меня удивлённо:

— Потому, что Людмила ушла.

— Ах, вот почему! Равновесие! — запрокинув голову, я смеюсь во весь голос.

— Ань, — шепчет он, — Поигралась и хватит. Я понял! Я принял! Я… тебя простил.

Не убирая улыбки с лица, я смотрю на него:

— Ты простил? Ну, спасибо! Только мне не нужно твоё прощение, ясно?

— А что тебе нужно? — пронзительно смотрит он на меня.

— Развод, — говорю.

Зимин отрицательно машет:

— Нет, никакого развода не будет.

— Что ж, — развожу я руками, — В таком случае, тебе остаётся смириться с тем, что я счастлива, ясно тебе? Я счастлива, но не с тобой! Как ты будешь с этим жить, мне плевать. Но я никогда в постели с тобой не испытывала того, что испытываю с этим человеком!

Его лицо бледнеет, желваки набухают, глаза стекленеют. Кажется, он сейчас кинется на меня и придушит. Пускай! Если так, то я буду кричать. И Паша придёт мне на помощь.

Уверена, что он и сейчас наблюдает за нами из окна, но не решается вмешиваться. Просто он очень тактичный!

Но Зимин на удивление не предпринимает никаких действий. Он как будто усилием воли берёт себя в руки. Отводит глаза от меня, сглатывает. И, покачнувшись, идёт к водительской дверце.

— И всё? — пожимаю плечами.

Минуту он стоит, затем открывает её. И, прежде чем сесть, произносит:

— Ты бы шла внутрь, замёрзнешь.

Я наблюдаю, как он медленно выезжает с парковки. Зимин, в отличие от многих мужчин, за рулём всегда сохраняет спокойствие. Он никогда не сигналит никому и не ругается. Так и сейчас, даже скорость не превышает. И мне совершенно не страшно его отпускать!

«Может быть, потому, что я больше его не люблю?», — думаю я. На самом деле ощущая, что замёрзла.

Не спеша возвращаюсь обратно. Пашка уже оделся и прибрал всё за нами. Увидев меня, он застывает и смотрит, ожидая вердикта.

Я подхожу, утыкаюсь лицом в его грудь.

— Обними меня, пожалуйста, — шепчу.

И он обнимает.

Глава 31. Тревожный звонок

Я отчётливо помню тот день. Он был самый обычный! Я, как всегда, провела пару занятий. Для «кислородной йоги» приходилось одеваться теплее, чем для йоги в помещении.

Пашка в этот день принимал гостей. Кто-то решил отметить мальчишник у него в баре. Я с сожалением поняла, что наш «вечерний сеанс» отменяется. Он написал:

«Мне так жаль. Буду ждать свою кошечку завтра».

Игра в «хозяина и питомца» оказалась весьма увлекательной. И была любимой среди всех наших игр!

Я решила отдохнуть на веранде с ромашковым чаем. И тут мне на смартфон позвонили. Номер был рабочий, Зимина. Я удивилась, что он звонит с рабочего. Но взяла трубку.

— Анна Аркадьевна? — спросил женский голос.

Помню, как промелькнула мысль: «Совсем он, что ли обнаглел? Подсылает ко мне своих любовниц?». Мы совсем отдалились друг от друга. Он даже перестал желать мне добрых снов.

— Да! — сказала строго.

— Я секретарша Дмитрия Александровича, — сообщила девица, — Его увезли только что…

Голос у неё был взволнованный. Я сначала не сообразила даже, о чём она говорит.

— Куда увезли?

— На скорой, — прослезилась она, — У него… инфаркт.

Помню, как помутнела жидкость в чашке. Ещё помню, как стало нечем дышать, хотя воздух в этот день был кристальным.

А вот как ехала до больницы, почему-то не помню. В каком-то забытьи, в прострации. Только думала, лишь бы успеть…

— Он в реанимации, — сообщила медсестра, — Врачи делают всё возможное.

Мне передали его вещи. Ветровку и сумку, в которой я обнаружила севший смартфон, пачку сигарет, почти выкуренных, зажигалку, кошелёк.

Помню, как вышла на улицу с сигаретой. Как впервые за долгое время закурила. И почти не почувствовала вкуса табака.

В прозрачном окошке его кошелька было фото. Где мы впятером. Он целует меня в щёку, я смеюсь! Ванька с Машкой дерутся. А Макс, наклонившись над нами, и раскинув руки, как будто обнимает всех и сразу. Даже хвост Шустрика попал на фото! Хотя он в тот момент был ещё маленький…

Помню, как прижала это фото к груди, осознав, впервые отчётливо, что могу больше его никогда не увидеть. Живым, вот таким.

А я ведь даже не попрощалась с ним! Даже не сказала ему что-то очень важное. Помню, что очень переживала об этом. А что именно собиралась ему сказать, не помню…

Прошёл целый месяц. Димка ещё здесь. Врачи ежедневно следят за его состоянием. На восстановление сердечной функции уйдёт немало времени. Инфаркт был обширный, так что и последствия серьёзные.

Врачи объясняют мне что-то. А у меня всегда лишь один вопрос:

— Он будет жить?

И когда они отвечают, что будет, то я успокаиваюсь.

Скорее всего, ему потребуется операция по установке кардио-дефибриллятора. Но это станет известно позднее, когда его состояние окончательно стабилизируется.

А пока что врачи мониторят, ежедневно проводят ряд тестов, медикаментозную терапию. К нам приходит инструктор-реабилитолог, который учит меня, и его, как нужно двигаться. Сначала ему можно было только дышать, да и

Конечно, Димка упрямый! И во многом благодаря этому, уже вовсю встаёт и ходит по палате. Но я чётко слежу за каждым его передвижением, за тем, что он ест. И главное, за тем, что он чувствует.

— Прости меня, птичка, — сказал он, как только впервые увидел меня.

Я прижалась ладонью к его лицу, и, совсем не стесняясь врачей, заревела.

— Ну-ну! Будет, — погладил меня по плечу его лечащий доктор, — Ведь жив наш боец! Мы ещё повоюем!

Он подмигнул Димке и вышел, оставив нас побыть наедине.

Врач хороший, пожилой, но очень умный. Первое, что он спросил у меня, какие стрессы в жизни Димки могли спровоцировать этот инфаркт. Оказалось, что у него наследственная предрасположенность к этому. А я и не знала!

Я смотрю, как он спит. Скоро обед, а значит, придётся будить. А пока я могу прогуляться.

Меня сменяет Максим. Сын очень часто приходит, ночует вместе с нами. Кажется, что все наши беды забылись. На фоне одной, общей беды.

Малышня на попечении родителей. Те по-очереди берут над ними шефство. Тяжело! Но мы справимся. У нас просто нет другого выбора.

Я выхожу в коридор. Выдыхаю. Сама похудела, осунулась! Так мама говорит, и всё норовит подкормить.

Я иду по коридору в направлении выхода. Нужно успеть покурить и зажевать, пока Димка не проснулся. Учует запах табачного дыма, ругаться начнёт…

Я поднимаю глаза, машинально убирая за ухо прядь волос. И вижу…

Её.

Люда молча стоит в стороне, в коридорной нише. Как будто считает, что я не замечу! Поняв, что я её вижу, она делает шаг от стены.

Я останавливаюсь напротив неё. Её волосы чуть отросли, ни грамма макияжа на лице. Очки в толстой оправе. Глаза смотрят так неопределённо! То ли с жалостью, то ли с надеждой? Я никогда не могла разобрать её взгляд…

— Я вернулась, как только узнала, — произносит она.

Я сглатываю. Судорожно втягиваю воздух. Прячу пачку сигарет в карман куртки. А на глазах, помимо желания, слёзы…

Я зло вытираю их рукавом.

Люда, без спроса, подходит вплотную. Осторожно, как будто боится, что я могу ударить её, привлекает к себе.

— Это я виновата, — шепчу.

— Нет, не правда, — с такой уверенностью произносит она и гладит меня по плечу.

— Ты просто не знаешь всего, — говорю. Ведь она же не знает!

Но Люда ничего не отвечает. Она просто гладит меня по плечу. Размеренно и спокойно. И это её спокойствие передаётся и мне. Я прекращаю дрожать и сжиматься в комок. Расслабляюсь. Успокоено кладу голову ей на плечо.

Нужно что-то сказать? Но я не знаю, что именно! Просто чувствую облегчение от того, что Людмила вернулась.

Конец.