Хуже, чем развод

Пролог

Хуже, чем развод

Снег падает густо и беззвучно, как пух, застилая собой накопившуюся за день грязь московских улиц. Два часа ночи. Чёрный, видавший виды седан следователя Ушакова резко останавливается у шлагбаума, перекрывающего въезд во двор высотки на Котельнической набережной. Шлагбаум слегка раскачивается и поднимается. Впереди синие мигалки полицейских машин отбрасывают на легендарные стены судорожные, тревожные тени.

Ушаков выходит, похрустывая сухим снегом. Холод мгновенно пробивается сквозь тонкий пуховик, накинутый впопыхах на свитер. Он уже чувствует то специфическое онемение где-то в районе солнечного сплетения – верный признак вызова на смерть.

Место оцеплено. Сотрудники в светоотражающих куртках топчутся поближе к друг другу, пытаясь согреться, как олени в тундре. В центре импровизированного круга, между припорошёнными снегом припаркованными дорогущими китайскими автомобилями лежит тело.

Тело молодой женщины, раскинутое странно аккуратно, будто её уложили, и оно не летело из окна высотки. Она в пеньюаре. Шёлковом, цвета слоновой кости, с кружевами. Дорогом. Так не спят. Так ждут кого-то. Или принимают гостей особого характера. Одна атласная туфелька-лодочка осталась на ноге, вторая валяется в трёх метрах, у колеса иномарки. Снег вокруг тёмно-розовый, края уже подёрнуты ледком.

Ушаков медленно обходит тело, не присаживаясь. На лицо пристально не смотрит. При таком падении не остаётся лица. Остаётся месиво, не предназначенное для опознания родными. Он поднимает голову. Высоко-высоко, почти в чёрном небе, горит одинокий прямоугольник окна, распахнутый настежь. Из него льётся свет и, кажется, всё ещё несётся вниз невидимая струя отчаяния или решения.

«Женатый любовник, скандал, угрызения совести… классика», – мелькает в голове уставшая мысль. Слишком просто. Слишком чисто. Падение строго в узкий промежуток между машинами. Как причудливо! Ни одного разбитого окна, ни крика, ни свидетелей.

Санитары бережно, с профессиональной отстранённостью, укладывают тело на носилки, укрывают тёмным пластиком. Труп увозят. Остаётся только странная, почти геометричная вмятина в снегу и та единственная туфелька, которую криминалист аккуратно упаковывает в пакет.

Следователь Ушаков достаёт пачку сигарет, закуривает, делает пару затяжек, бросает сигарету в снег и идёт в главный подъезд дома, хорошо знакомый по старым советским фильмам.

ГЛАВА 1. Снег

Стою у окна и смотрю, как падает снег.

Я в вечернем платье от кутюр, на мне бриллиантовое колье и палантин из белоснежной норки. Волосы собраны в пучок, кроме чёлки, спадающей на правую щёку.

Туфли валяются на полу, отсвечивая красными подошвами.

Я в люксе отеля «Сирены» в центре Москвы. Час ночи.

Сколько я так стою, без понятия.

Только что мой мир рухнул. Именно так.

Мне некуда было больше бежать.

Я выбрала место «между».

Муж и партнёры праздновали пятилетие компании. Праздник, к которому все готовились.

Мы, жёны, сто раз перезванивались между собой, даже встречались один раз, чтобы обсудить ресторан, артистов, меню, дресс-код. Остановились на пятидесятых.

Когда подали десерт, я зачем-то вышла из зала и пошла на второй этаж. Не могу объяснить, зачем я туда пошла. Возможно, я искала Мирона, хотя, вряд ли. Не имею привычку следить за мужем. Или мне захотелось немного развеяться и посмотреть, что там на втором этаже, потому что мы находились в историческом здании, которое только что открыли после трёхлетней реставрации и ремонта. Там необыкновенные витражи. Но ночью не смотрят на витражи.

Я поднялась, прошла за колонну и увидела Мирона и Линду.

Он прислонил её к стене, впился губами в её губы, а его левая пятерня лежала у неё на правой груди. Они ничего и никого не видели. Это был настоящий страстный поцелуй любовников, который вот-вот перерастёт в нечто большее. Они искрили.

Я достала из клатча телефон и сфотографировала. Молча, чётко, быстро. Никто из них не заметил. У неё были закрыты глаза, а он стоял спиной. К тому же, играла музыка, и было шумно.

Развернулась и быстро спустилась на первый этаж. На шпильках, не чувствуя под собой пола.

Но как только я сошла с последней ступеньки лестницы, у меня началась дрожь, появилась слабость, тошнота, я еле стояла на ногах. и наконец пришло осознание того, что я только что увидела.

Как же стало тяжело…

Я не могла оставаться в ресторане в образе счастливой жены успешного мужа, и не могла себя заставить ехать домой и ждать его там, чтобы слушать разные «ты не так поняла», «это ничего не значит».

Поэтому я здесь.

Побег в отель – это не слабость, а самооборона.

Мне надо прийти в себя, подумать, принять холодное, ясное решение и постараться вырвать инициативу.

Я просто отошла на безопасную дистанцию, чтобы выбрать оружие и нанести удар.

Фото я отправила в облако и на вторую почту.

Стою у окна и смотрю, как снег застилает город, будто пытаясь стереть, скрыть, уничтожить…

Или я просто пропускаю всё, что вижу, через себя, а на самом деле, миру нет до меня никакого дела, и снег ни в чём не виноват, он просто сыплется, потому что зима.

Медленно обуваюсь и выхожу из номера. Спускаюсь в бар.

«Сирены» настолько элитный и дорогой отель, что здесь можно чувствовать себя в безопасности в любое время суток.

Бар почти полон.

Этот город никогда не спит. Красавчик.

Приятный полумрак. Звуки шагов тонут в коврах цвета тёмной сливы. Где-то тихо, почти шёпотом, льётся джазовая фортепианная музыка.

Вхожу и сразу ощущаю внимание. В своём вечернем наряде я выгляжу инородным телом, неким неожиданным артефактом из музея на горе, внезапно появившимся здесь среди ночи. Собранные волосы и чёлка, спадающая на щёку, добавляют образу театрального драматизма. Здесь умеют смотреть, не показывая, что смотрят. Я чувствую себя одновременно уязвимой и недосягаемой. Так себе ощущение.

Может быть, не стоит показываться в таком виде в месте, которое всё же не совсем подходит под мои бриллианты, но другой одежды у меня сейчас нет.

Выбираю кресло у стены, откуда могу видеть вход. Как будто это имеет смысл. Официант в безупречно отглаженной белой рубашке и чёрном жилете появляется мгновенно и беззвучно.

– «Личи-роза-мимоза», пожалуйста, – мой голос звучит ровно, спокойно, будто я заказываю здесь каждый вечер. Выбираю лёгкий коктейль на основе личи и шампанского. Название звучит, как пародия на моё состояние: экзотика, романтика, легкомысленная болтовня.

Официант кивает и исчезает.

Смотрю, как бармен, словно жрец, совершает ритуал у стойки, ловко орудуя шейкером.

Мне приносят коктейль, и я

Линда – вторая жена партнёра моего мужа Артёма Никольского. Первая жена Светлана разбилась насмерть за рулём пару лет назад, не справившись с управлением на скоростной трассе М-11, Москва – Санкт-Петербург. Ночью, под дождём. Артём с моим мужем Мироном были в Китае по делам.

Я помню, как зазвонил мобильный среди ночи, как Мирон переживал за Артёма и взволнованно мне говорил про Свету, как я сорвалась и поехала в больницу, куда её везли с трассы, и разговаривала с врачом Скорой. Но врачи не смогли её спасти.

Через год Артём женился на Линде, женщине, взявшейся из ниоткуда. Он встретил её в нашем огромном офисе в отделе маркетинга. Она представилась журналисткой известного издания, блогером и всем на свете. Стильная, дерзкая, с красными губами.

Возможно, ещё тогда она целилась на моего Мирона, потому что он CEO, он известнее и намного состоятельнее, чем Артём, но на пути попался Никольский, что для обычной журналистки, живущей на средний заработок, да и ещё без собственного жилья, было большой удачей.

Мы не очень пускали её в свой круг, так как блогер не принадлежит себе, а информации. Мы опасались утечек с её стороны и разной ненужной шумихи вокруг наших мужей, да и нас самих. Мы в своём-то кругу не особо доверяем друг другу, а тут какая-то журналистка с неизвестно какими намерениями и планами на свою карьеру.

После брака у Линды появились средства, и сейчас она разводит кипучую деятельность вокруг своего бренда. Открыла проект по сохранению и цифровизации исчезающих ремёсел и технологий.

Звучит благим намерением. Её команда разъезжает по стране. Вместе с последними носителями ремесленных традиций они создают цифровые двойники древних технологий, рецептов сплавов, приёмов мастерства.

Кто-то её надоумил из старой жизни, как оприходовать деньги мужа.

Она типа создаёт базу для современных дизайнеров, архитекторов и так далее, чтобы потом это всё как-то выгодно продать, не иначе. То у неё на повестке Вологодские кружева, то неглазурованная керамика Дагестана и Осетии, то «голосовые слепки» обрядовых причитаний Архангельской области. Её шатает и кидает, Артём же всё терпит вместе с её творческими командировками со старыми друзьями и оплачивает.

А командировки женщине её уровня совершенно небезопасны, потому как спокойно могут её выкрасть какие-нибудь оторванные мошенники и попросить за неё выкуп, если говорить совсем уж простым языком, но до неё не доходит. Наслаждается новым статусом и возвышается над старым миром.

Как Мирон попал в её сети? Обидно до жути. Помимо всего прочего, ещё и из-за такого дешёвого сюжета. Не мешало бы разобраться, что за всем этим стоит. Но это их дела. Хотя сейчас я уже так не думаю.

Незаметно озираюсь по сторонам. Смотрю на людей, немного отвлекаюсь от своих невесёлых мыслей.

Дверь из холла отеля мягко распахивается, и свет режет полумрак.

Я не очень верю своим глазам.

В проёме стоит Артём.

Он без пиджака, то есть держит смокинг в руке, галстук-бабочка висит развязанным на шее, в другой руке он сжимает телефон. Его лицо, обычно уверенное и насмешливое, сейчас бледное и искажённое какой-то лихорадочной мыслью. Он обводит взглядом зал, и его глаза, будто прицеливаются и находят меня. Взгляд не просто удивлённый, он растерянный, полный вопросов.

Не ожидал.

Как вообще такое могло случиться?

Артём застывает на месте, будто видит не меня, а голограмму.

Я смотрю на него, медленно поднимаю бокал и подношу его ко рту.

Артём не шевелится, ему надо время, чтобы понять, что это я. Идёт к моему столику. Идёт нерешительно и еле-еле.

Я не вижу в нём того самоуверенного Артёма, с которым я обменивалась светскими шутками за общим столом несколько часов назад.

– Можно? – его голос хриплый и тихий, будто он долго не говорил или только что кричал.

Я киваю на свободное кресло напротив.

ГЛАВА 2. Звонок

Никольский опускается в кресло, поставив телефон на стол экраном вниз. Он не знает, с чего начать. Его взгляд скользит по моему лицу, по колье, по голым плечам, по спустившемуся палантину, и я вижу в его глазах ту же самую мысль, что вертится у меня в голове: «Мы оба ничего не видели?»

– Ты знаешь, – наконец выдыхает он. Это не вопрос, а утверждение.

Я делаю маленький глоток. Сладковато-цветочный вкус личи смешивается с острой горечью слов.

– Я знаю. Но не более трёх часов. А ты?

– Я подозревал. И не хотел верить. А потом… – он проводит рукой по лицу, – я не нашёл её. И тебя. И его. И мне позвонил водитель Линды, спросил, забирать ли её с праздника, потому что она написала, что уезжает с тобой. А ты здесь.

Он говорит обрывками, и картина складывается довольно запутанная. Линда, видимо, пыталась состряпать алиби, неуклюже впутав меня в свою ложь. Как на это реагировал Мирон, непонятно, если вообще знал об этой переписке с водителем.

Или она написала водителю какую-то ерунду, чтобы он просто от неё отстал. А где они сейчас, Мирон и Линда? Мне Мирон не звонит. Совсем свихнулся.

– Я не поняла, вы приехали с Линдой в ресторан на разных машинах?

– Да, я был в Калуге на складах по делам и приехал не из дома.

– А как же смокинг?

– Вика, не спрашивай глупости. Ты как детектив какой-то. Мне привезли его в офис. Линда приехала в ресторан из дома, а я из офиса, чтобы сэкономить время. Мне до дома было далеко, я бы не успел. Снег ещё.

– Как скажешь, – пожимаю я плечами. – Ты хочешь что-то спросить?

Он смотрит на меня, и в его взгляде читается отчаянная надежда, что это всё какая-то ужасная ошибка.

Я достаю телефон, нахожу в облаке нужный файл и, не включая экран, кладу аппарат на стол.

– Ответ здесь. Хочешь посмотреть?

Его рука непроизвольно тянется к телефону, но замирает в сантиметре от него. Он смотрит на чёрный экран и не может его включить. Видеть – значит сжечь последний мост. Отрицать станет невозможно.

– Они сейчас вместе? – спрашивает он вместо этого, отводя глаза.

– Не знаю. Не думаю, что после моего ухода у них остался настрой. Но это лишь предположение.

Он кивает, сглотнув ком в горле.

Переживает.

Какая-то группа людей рядом взрывается смехом, звенят бокалы.

– Что ты будешь делать?

Это только кажется, что мужикам легче, и они сильнее, когда сталкиваются с изменой.

– Не знаю, – отвечаю честно, глядя на шумную компанию. – Сначала я хотела просто ударить. Жестоко и точно. Теперь я не уверена. Удар поразит и тебя. И многих других.

Он мрачно усмехается.

– Ты думаешь, я не поражён? Я уже на дне. Мы оба в одной канализации.

– Мы в баре «Сирен», Артём. Нам намного меньше девяноста пяти лет, и у нас есть планы на эту жизнь.

Подходит официант. Никольский заказывает виски.

– Я не буду просить тебя о молчании, – говорю, когда официант удаляется. – У меня есть доказательство, и я не собираюсь его сливать.

– Давай только не будем действовать сгоряча. Ради всего, что ещё не развалилось окончательно. Ради бизнеса, в конце концов. Ты же понимаешь, что если это выплеснется как скандал…

– Понимаю, – перебиваю я его. – Только не говори со мной о бизнесе в первую очередь. Я за справедливость.

Он замолкает, уставившись на мою шею.

– Справедливость для кого? – это последнее, о чём он мог подумать, я не сомневаюсь.

– Что значит, ради бизнеса? Что ты видишь в финале? Мелодраму с разбитой вазой? Вряд ли. Триллер с адвокатами? Или ты имеешь в виду столик дорогого ресторана, где мы все четверо встретимся завтра за бизнес-ланчем, будем есть тартар и обсуждать слияние активов?

Официант ставит перед Артёмом виски.

– Принесите ещё льда, пожалуйста, – просит Артём. – Вика, – он берёт стакан в руку, – мы не первопроходцы. Нам надо выплыть из этого говна здоровыми и богатыми.

Мы чокаемся.

– Ну, тогда думай, Тёма.

– И ты.

Музыка переходит на новый трек, как бы подталкивая нас к новым мыслям.

– Надо дать им понять, что мы всё знаем, и что ради компании и репутации, мы не будем делать их связь достоянием общественности, – он опять.

Мне это не очень понятно. Какой ещё репутации? Чьей? Мы частная компания, в конце концов. Хотя, конечно, репутация важна, потому что бизнес – это связи.

– Ты считаешь, что кроме нас с тобой никто не заметил, что Мирон и Линда куда-то пропали? – я уверена, что это заметили практически все.

– Плевать. В конце концов, пропали мы все четверо. Остальное домыслы. Я уехал, когда все ещё оставались.

– И что дальше? – я искренне не понимаю, что он имеет в виду, и мне уже противно, когда я представляю, что буду разговаривать с Мироном, как ни в чём не бывало. Ну, спать-то с ним я точно не собираюсь. Представляю опять его руку у Линды на груди, и хочется вцепиться ей в волосы.

– Ты остаёшься на ночь в отеле? – спрашивает Артём.

– Планирую остаться, да. Кстати, как так получилось, что ты меня нашёл?

– Я тебя не искал, я всего лишь думал, как бы было хорошо, если бы я тебя нашёл, и мы бы обсудили ситуацию.

– Как на работе? – подмигиваю я ему.

На самом деле, мы очень близки с Артёмом профессионально. Оба технари до мозга костей. И оба знаем, к чему всё идёт в компании. Просто мы об этом не говорим. Я помалкиваю, потому что стараюсь всегда быть на стороне мужа, что было логично до сегодняшнего дня, а он – потому что ещё недостаточно окреп, и ему рановато качать права.

Наш холдинг «Квантум Эко-Системы» набирает миллиардные обороты, он специализируется на создании и внедрении интеллектуальных эко систем для мегаполисов. Это не просто «зелёные» технологии, а сложный симбиоз оборудования и программного обеспечения.

У нас есть как частные инвесторы, так и солидная господдержка.

Понятное дело, что Мирон, как руководитель холдинга, обладает огромным авторитетом и связями, и понятное дело, что он дорожит своим местом изо всех сил.

Но есть одно «но».

Между харизматичным менеджером и добытчиком контрактов Мироном Ореховым и техническим директором Артёмом Никольским зреет конфликт.

Сила второго в глубинном, почти физическом понимании технологий.

Он не просто управляет инженерами, он сам придумывает ключевые алгоритмы и архитектурные решения. Он говорит на языке математики, кода и инженерии. Именно его идеи лежат в основе патентов компании. Без него «Квантум» – просто дорогая строительная фирма. Лояльность команды направлена на него, а не на Мирона. У Артёма скрытая власть. Осознаёт он это или ещё не до конца, не могу сказать.

А мой муж завидует ему и панически боится, что однажды инвесторы переметнутся в сторону Артёма, так как идеи рождаются именно в его голове. Или Артём вообще может уйти и создать что-то своё, забрав с собой лучшие кадры. А самый страшный страх у Мирона в том, что когда вдруг обнаружится техническая ошибка или просчёт, то отвечать публично за это придётся ему как СЕО, и он опозорится, потому что не сможет внятно объяснить суть проблемы.

Я давно это знаю, но делаю вид, что не знаю и не замечаю. И с Мироном мы никогда на эту тему не говорим. А надо было. Но я не сомневаюсь, что он убеждён – я в курсе. К тому же, у меня довольно серьёзная должность – директор по стратегическим технологическим партнёрствам.

– Я терялся в догадках: знаешь ты об их связи или нет, – продолжает Артём. – А приехал в «Сирены», потому что мне нравится отель, не более того. Домой ну, никак не тянет. Захожу в бар и вижу женщину в белых мехах. Я не поверил своим глазам.

– Провидение, – улыбаюсь я.

У Артёма звонит телефон.

Я быстро кидаю взгляд на экран, но не успеваю прочитать имя. Единственное, что я понимаю, что ему звонит женщина, потому что я слышу женский голос перед тем, как он встаёт и отходит к барной стойке.

ГЛАВА 3. Завтрак

Артём стоит у барной стойки в пол-оборота. Впервые, наверное, за все годы знакомства замечаю в нём мужика. И я знаю почему. Потому что всегда была на стороне Мирона, как заколдованная или зомбированная. Что больше подходит, трудно сказать.

Никольский симпатичный, спортивный, и очень стильный, ничего, что технарь. Всего на два года меня старше, а Мирон на семь. Чувствуется разница.

– Извини, знакомая звонила, – садится он за

– В два часа ночи? – удивляюсь я.

– Да, – он сразу глотает из стакана виски. Мне кажется, он уже жалеет, что вообще обмолвился. Вылетело, прежде чем подумал.

– Что-то случилось?

– Нет.

Так. Что-то скрывает. И явно не хочет говорить. Может, у него и правда есть любовница? И Линда неспроста вильнула налево? Тогда и сказочке конец. Два брака, треснувшие под тяжестью разгоревшихся страстей.

– Я, пожалуй, тоже возьму номер и останусь здесь на ночь, – произносит Артём, явно давая понять, что хотел бы удалиться.От меня. От этого разговора.

– Какие планы на утро? Ты поедешь в офис? – не отпускаю я его.

– Точно! Давай позавтракаем вместе. В девять тебя устроит? – он цепляется за идею, как утопающий за соломинку. Ему нужна передышка. И, возможно, союзник.

– У меня нет с собой другой одежды, а идти на завтрак в таком виде… – я делаю жест рукой от плеча до колена, обозначая блеск и неуместность вечернего платья. – Хотя… я куплю какие-нибудь треники здесь внизу в СПА. Да, давай в девять.

Я поднимаюсь в номер. Половина третьего.

Ложусь в постель в махровом халате отеля. Сон не идёт.

Что мы имеем, то есть я? Измену мужа с женой его коллеги и конкурента. Необузданная страсть?

– Вряд ли, Мирон! – начинаю я разговор с предателем. – Сто пудов, твоя цель – Артём. Ты хочешь его сломить, ослабить, изгадить его репутацию, хотя он не виноват, но это технический момент. Ты его боишься. Тут ясно. И завоевать жену того, кого боишься – старый способ доказать своё превосходство. В остальном ты проиграл.

Если бы он был сейчас напротив во плоти, пульнула бы в него что-нибудь тяжёлое.

Теперь Линда.

Она компрометирует и отвлекает Артёма, сообщает Мирону о его настроениях, подслушивает телефонные разговоры, и скорее всего, не всё прозрачно в её пресловутом фонде, что опять прилетит к Артёму.

Зачем ей это?

Вот ведь тварь. Ей нужныоба. Чтобы доить и шантажировать. У неё наверняка есть умный «советник» из прошлой жизни. И этот советник, сам того не ведая, теперь финансируется доверчивым Никольским через её фонд «культурного наследия». Идеальная схема отмывания и шантажа.

Так разводиться мне с Мироном или нет? Что-то я пока не знаю. А где любовь? Почему я не страдаю и не плачу? Обидно, да, но душу не рвёт. Неужели я его разлюбила, сама этого не понимая? Тогда и он меня разлюбил, получается?

Страшный холод безразличия и полная непредсказуемость завтрашнего дня не дают мне заснуть.

В восемь десять, стучит горничная и приносит два спортивных костюма на выбор вместе с кроссами и носками. Я выбираю голубой.

В половине девятого получаю СМС от Мирона:

«Улетаю в Екатеринбург. Буду в пятницу».

«Скатертью дорожка!» – отбиваю я ему в ответ.

Можно было спросить, берёт ли он с собой в помощницы Линду Никольскую, но я не стала проявлять излишнее любопытство. Ни «где ты», ни «как ты», ни тем более «прости». Мы стали совсем чужими.

Нашему браку одиннадцать неполных лет. Четыре года назад мы потеряли ребёнка – острый лимфобластный лейкоз. Петеньке было пять лет. Трагедия, которая нас сплотила на какое-то время, но и разъединила. Мы уже не можем быть друг для друга утешением, только напоминанием о боли.

Я больше не беременела, а Мирону нужен сын. Или он так говорит, когда мы ругаемся, чтобы сделать мне больно. И то и другое, скорее всего.

Я давно подозреваю, что он мне неверен, но раньше он старался меня этим не ранить и всегда подчищал следы. Сейчас с Линдой, возможно, тоже хотел об этом не распространяться, но так получилось, что я пошла смотреть на витражи.

Стоп. Возможно, они менявсе-таки видели . Линда могла заметить. Но не прервалась. Нарочно. Чтобы спровоцировать кризис. Чтобы ускорить какой-то свой план.

Мирон мне враг? Куда его поставить, в какую графу в моём сознании?

Линда метит на Мирона, на главного в огромном холдинге, солидного и крутого, она же не знает, что холдинг держится на её муже, дура. Да, Линда наметилась на Орехова. Но надо уточнить.

Спускаюсь на завтрак.

Артём уже сидит за столиком и приветливо машет мне рукой.

– Ты знаешь, чего я никогда не понимал? – намазывает он масло на булочку, – его паническую страсть к контролю над моими отчётами. Не к сути, а к тому, как их подать инвесторам. Как будто за красивой картинкой он прячет дыру, в которую сам же и может провалиться. Иногда доходило до смешного.

Этот разговор неизбежен. Он давно назревал. Сейчас самое время, но только насколько я могу ему доверять?

– Ты считаешь, что он тебя боится, потому что не понимает, что ты делаешь? Возможно. А я понимаю, – смотрю ему в глаза. – И именно поэтому наш план должен бить не по его самолюбию, а по той самой иллюзии контроля, которую он выстроил. По его уверенности, что он может управлять тем, чего не понимает.

– Наконец-то я услышал от тебя то, чего очень давно ждал, – Артём протягивает мне руку для рукопожатия.

– Значит, их измена была не случайность. Это был стратегический ход. Тогда и наш ответ должен быть не эмоциональной истерикой, а контрударом. А чего хочет Линда? Почему она пошла на это? – я хочу удостовериться в своих догадках.

В этот момент звонит его телефон, перебивая мой очень важный вопрос.

– Прости, надо ответить, я же на работе, – говорит Артём, поднося аппарат к уху. И через пару секунд его лицо становится абсолютно пустым, как из воска. Цвет уходит из щёк.

– Да, это я… Моя жена, верно… Что? Ночью?.. Я сейчас… Адрес морга пришлите, пожалуйста…

Он медленно опускает телефон. Его пальцы как будто не слушаются.

– Линда, – говорит он тихим, безжизненным голосом. – Бросилась из окна. Ночью. Нашли на улице в снегу. Мне звонили сейчас из полиции.

В глазах у него не горе. Шок. И животный, первобытный ужас. Ужас человека, который только что осознал, что игра ведётся не на жизнь, а на смерть. И что он снова, во второй раз, стоит над телом жены.

– Я поеду с тобой, – говорю я, вставая. Не могу оставить его одного в этом состоянии. Но мой мозг уже лихорадочно работает, выстраивая новую, чудовищную модель.

Самоубийство? После страстной ночи с любовником? В тот самый

Это не самоубийство.

Это первое убийство в этой войне.

ГЛАВА 4. Морг

Дорога в морг – это пятнадцать минут напряжённого молчания, нарушаемого только ровным гулом двигателя служебного мерседеса отеля. Артём сидит, уставившись в окно, его челюсть сжата так, что видно, как двигаются мышцы на скулах. Он не плачет. Он в ступоре. Во второй раз за свою жизнь он едет опознавать жену. Это сломало бы кого угодно.

Я молчу, давая ему время собраться. Мой собственный ум работает с холодной, почти пугающей ясностью. Смерть Линды – это не трагедия. Это событие. Переменная в уравнении, которое только что стало на порядок сложнее. Самоубийство? В ночь после триумфа, когда она, казалось бы, добилась своего – заполучила Мирона, спровоцировала кризис? Невероятно. Значит, не самоубийство.

Машина останавливается у неприметного административного серого здания с выложенной на стене красным кирпичом надписью над входом «Миру мир!». Не центральный морг, а какой-то патологоанатомический корпус при больнице. «Для ускорения процедуры», – как сказал дежурный по телефону, со слов Артёма. Ускорение. Странно.

Нас встречает уставший следователь в мятом пиджаке, с шарфом на шее. Шарф похож на замусоленную верёвку.

– Следователь Ушаков, – он выражает формальные соболезнования, говорит, что тело нашли в два часа ночи во дворе сталинской высотки на Котельнической набережной. Наверху было открыто окно её собственной квартиры, которую Артём купил ей полгода назад для «творческого уединения» и работы фонда.

Удивляюсь, как некоторые бабы могут манипулировать своими мужьями. О каком творческом уединении шла речь? Уже не важно.

– Падение с двадцать второго этажа, – монотонно бубнит следователь, ведя нас по длинному, пахнущему формалином и безнадёжностью коридору. – Свидетелей нет. Одна камера в коридоре перед лифтами работала очень плохо, с помехами. Вторая исправна. Изучаем. На балконе снег, она туда не выходила, она прыгнула из окна, не с балкона. Всё указывает на суицид. Она вам не оставила записки? – спрашивает он Артёма.

– Нет, – хрипит Артём.

– Женатый любовник, скандал, угрызения совести… бывает, – следователь пожимает плечами, открывая тяжелую серую дверь.

Как будто в наше время этого достаточно. Интересно, он сам-то в это верит?

Холод бьёт в лицо. Воздух густой, спёртый. В центре помещения на металлическом столе под простыней – силуэт. Медработник в зелёном халате ждёт у изголовья.

Следователь кивает. Медработник приподнимает простыню.

Я делаю шаг назад, давая Артёму подойти первому.

Лицо Линды. Его закрывают. Оно не подлежит показу, говорят нам. Черепно-мозговая травма. Артём кивает, не в силах вымолвить слово. Его взгляд скользит ниже, по телу. Оно удивительно цело, если не считать страшных, но локализованных повреждений от удара. Она в чём-то лёгком, шелковом, в пеньюаре. В том, в чём была дома. Или в том, в чем её оставили.

Артём смотрит, и вдруг его дыхание срывается. Не от ужаса, а от узнавания? Недопонимания? Он наклоняется ближе, будто не веря своим глазам. Его рука непроизвольно тянется, но останавливается в сантиметре от её кожи.

– Что это? – его голос – шёпот, полный какого-то леденящего недоумения.

Я подхожу, следую за его взглядом. На внутренней стороне её левого запястья, там, где обычно носят часы или тонкий браслет, – небольшой, аккуратный рисунок. Не татуировка. Он свежий, красноватый, чуть припухший, как будтовыжженный.

Я присматриваюсь. Это не случайная царапина. Это символ. Чёткий, геометричный.

Спираль, переходящая в квадрат с маленькой круглой точкой в центре квадрата.

– Я этого никогда не видела у неё, – тихо говорю я. – Это новое.

Артём качает головой.

– И я… никогда. Она не делала тату. Ненавидела их. Говорила, что это клеймо для быдла.

Медработник в халате пожимает плечами.

– Посттравматическое. Могло появиться при падении, от трения о что-то острое на балконе.

Он сумасшедший?

– Это не потертость, – безжалостно констатирую я. – Это намеренный знак. Клеймо. Его поставили недавно. За несколько часов до смерти, не больше. Смотри – воспаление кожи вокруг.

Артём отшатывается, будто от прикосновения раскалённого железа. В его глазах вспыхивает не просто боль, а ярость. Глухая, бессильная ярость. Кто-то пометил его жену. Как скот. Или как сообщника. Или как жертву.

– Господин Никольский, формальности… – начинает следователь.

– Я всё подпишу потом, – обрывает его Артём. Его взгляд прикован к странному знаку. – Можно сфотографировать? Для… для памяти.

Следователь колеблется, но кивает. Артём дрожащей рукой делает несколько снимков на телефон. Каждый щелчок затвора звучит как выстрел в гробовой тишине.

Мы выходим на холодный воздух. Он не приносит облегчения. Артём прислоняется к стене, закрывает лицо руками. Его плечи судорожно вздрагивают. Но когда он отнимает руки, на его лице не слезы, а та же каменная, сосредоточенная ярость.

– Её убили, – говорит он ровно, без интонации. Констатация факта.

– Да, – соглашаюсь я. – И поставили метку. Чтобы кто-то понял. Чтобыты понял.

Он смотрит на меня.

– Что я должен понять?

– Что игра идёт не по твоим правилам. И что твой противник не Мирон. По крайней мере, не только он. У Мирона нет ни фантазии, ни необходимости в таких театральных жестокостях. Это не его методы. Его методы – деньги, давление, манипуляции. А это… это сообщение. Ритуальное.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями. Все детали встают на свои места с пугающей чёткостью.

– Артём, Мирон сегодня утром улетел в Екатеринбург.

Он медленно поворачивает ко мне голову.

– Откуда ты знаешь?

– Он прислал СМС. Я не говорила тебе. Просто не успела. Странно, не правда ли? Его жена, то есть я, застаёт его с любовницей, а он спокойно, как ни в чём не бывало, улетает в командировку. Не пытается звонить, объяснять. Как будто знал, что объяснять будет нечего. Как будто есть более насущные дела, а это так, мелочь.

В глазах Артёма вспыхивает понимание, ещё более страшное, чем ярость.

– Он убрал её. Потому что она стала угрозой. Или потому что выполнила свою роль. И сбежал, чтобы было алиби.

Он не в себе и собирает околесицу. В здравом уме человек не будет раскидываться непроверенными обвинениями.

– Возможно, – говорю я осторожно. – Но зачем тогда этот знак? Мирон всегда был далёк от ритуалов. Это пахнет чем-то другим. Чем-т из её прошлого. Из того мира,

В этот момент в тишину двора морга врывается вибрация телефона Артёма. Он вздрагивает, смотрит на экран. И снова тот же самый шок, что и от звонка ночью в баре. Его лицо белеет.

– Извини, – бормочет он, отходя на несколько шагов. – Это по работе.

Как же. Хотелось бы верить.

Я прислушиваюсь, и ветер доносит до меня обрывки. Не слова, а интонацию. Высокий, истеричный женский голос. И имя, которое я ловлю совершенно отчётливо, когда Артём, запинаясь, говорит в трубку: «Алиса, не сейчас… Я не могу…»

Алиса.

Знакомая, которая звонит в два часа ночи и которая звонит сейчас, когда мы только что вышли из морга.

Артём резко обрывает разговор, почти швыряя телефон в карман. Он возвращается ко мне, пытаясь взять себя в руки, но самообладание нарушено, ему не удаётся взять себя в руки.

– Кто такая Алиса, Артём? – спрашиваю я прямо, без предисловий. Моё время церемоний закончилось. – Знакомая, которая звонит среди ночи и в момент, когда ты опознаёшь труп жены? Это как-то связано со всем этим? С этим знаком? С её смертью?

Он замирает. Борьба читается на его лице: сказать или солгать. Но ложь теперь бессмысленна. Мы в одной лодке, и эта лодка тонет.

– Алиса… – он сглатывает. – Это младшая сестра Светланы. Моей первой жены.

Информация ударяет с тихой, но сокрушительной силой. Пазл сдвигается, открывая новую, тёмную картину.

– Сестра твоей покойной жены звонит тебе с истерикой в день смерти твоей второй жены, Артём. Что здесь происходит? Что ты скрываешь?

Он молчит, и его молчание громче любого признания. В нём вина и страх. То есть мне так кажется.

– Ладно, – говорю я, принимая решение. – Не здесь. Мы не можем говорить здесь. И мы не можем делать вид, что это просто трагическое совпадение. Тебя только что отметили, как скот. На твоей жене. Мирон в Екатеринбурге. А какая-то Алиса, сестра твоей первой мёртвой жены, рвёт тебе нервы. Мы поедем ко мне в «Сирены». И ты расскажешь мне всё. Всё, что имеет отношение к Светлане, к Алисе, к Линде. Потому что иначе следующей меткой могут пометить тебя. Или меня. А я не собираюсь быть разменной монетой в чьей-то больной игре. Нет, не больной, а опасной и кровавой.

Мерседес отеля ждёт. Я заранее попросила водителя не уезжать. Тащу Артёма волоком. Он перестаёт сопротивляться и садится в машину.

Сильно его пришибло.

В его глазах пустота, в которую начинает просачиваться отчаяние. И, возможно, крошечная искра надежды на то, что он не останется с этим один. Я его понимаю. Откуда только это понимание?

В машине он выдавливает из себя:

– Линда приходила к Алисе вчера. Днём. Что-то показывала. Угрожала. Алиса мне позвонила ночью в панике, но я не стал слушать… Я…

Он замолкает, снова уставившись в окно.

Я не настаиваю. Пусть собирается с мыслями. У меня их и так уже слишком много. Две смерти жён Артёма. Сестра первой жены, впутанная в это. Странный знак. И Мирон, который слишком вовремя улетел.

Это не месть за измену.

Это раскопки старой могилы. И мы с Артёмом только что начали копать.

ГЛАВА 5. Грехи

Звоню горничной домой, чтобы она собрала мне чемодан с одеждой, а водитель подогнал мою машину. Пока останусь в отеле, оплатила ещё два дня. Ничего, Мирон не обеднеет. Корпоративная карточка у меня в порядке. У нас есть квартира в Сити, но я не помню, где от неё ключи. Звонить Мирону не хочется. В любом случае, он должен сделать первый шаг, хотя бы позвонить. Какие там шаги! Ловлю себя на мысли. Все шаги, вероятно, уже закончились.

Номер в «Сиренах» кажется теперь не убежищем, а оперативным штабом. Я заказываю кофе и печенье. Артём сидит в кресле, сгорбившись, его пальцы бесцельно перебирают край моего палантина из норки, валявшегося на спинке.

– Рассказывай, – говорю я, не давая ему уйти в себя. – Сначала про Алису. Всё. Кто она для тебя, кроме как сестра твоей покойной жены.

Он вздыхает, долго и тяжело. Ему не хочется рассказывать, он поворачивает голову и замирает, уставившись в одну точку. Проходит несколько минут.

Я хлопаю в ладоши.

– Артём!

– После смерти Светы, – медленно начинает он, – Алиса была в таком состоянии… Я был в таком состоянии… Мы были единственными людьми, кто понимал глубину потери. Она цеплялась за меня, как за последнюю связь со Светой. А я… я видел в ней её черты, глаза, улыбку. Это было не очень хорошо, греховно как-то. Я это знал.

– Вы стали любовниками, – констатирую я, не задавая вопроса.

По его лицу всё ясно – стыд, облегчение от того, что не надо произносить это вслух.

Он кивает, уставившись в пол.

А у парня есть совесть, думаю я. Похоже, что он раскаивается.

– Это продолжалось около года, пока я не встретил Линду. С Алисой я всё оборвал. Чисто, резко. Сказал, что это была ошибка, что мы губим память о Свете. Она не приняла этого. Были сцены, угрозы. Потом, вроде, успокоилась. Затихла. Я помогал ей деньгами, купил ей студию, правда далековато, почти на окраине, но она осталась довольна. Лично не виделся. Неизвестно, чем бы эти встречи могли закончиться. Только изредка она звонила, обычно в состоянии паники, говорила, что её преследуют, что она что-то вспомнила про ту ночь. Я считал это проявлением её нестабильности. Последствиями травмы. Отмахивался.

– И в браке с Линдой связь не возобновлялась? – спрашиваю я, глядя на него пристально, ловя малейшую дрожь век.

– Нет! – вырывается у него с такой силой, что становится ясно – мысль об этом приходила. – Клянусь. После Линды я пытался строить нормальную жизнь. Алиса была чёрной дырой, напоминанием обо всём плохом, горьком. Я боялся её. Боялся этой связи. Боялся себя рядом с ней.

Приносят кофе и вазочку фруктов – комплимент от отеля.

– А что Линда привезла Алисе вчера? Ты сказал – угрожала. Чем?

Артём жмурится, как будто пытаясь стереть картинку.

– Алиса вчера ночью, в панике, выкрикивала в трубку обрывки. «Она пришла! У неё какие-то доказательства! Она говорит, что ты знал!». А сегодня, когда я ей перезвонил утром, – он делает паузу, его голос падает до беззвучного шёпота,

Я настораживаюсь.

– Какого брелока?

– Брелока от ключей в форме крошечного серебряногосоловья. Такого дурацкого, изысканного, купленного в антикварном магазине на Арбате. Я его подарил Алисе на день рождения за месяц до смерти Светы. Света его видела. Я купил его себе, это был мой брелок, и она его видела. Чёрт меня дёрнул подарить его Алисе. Я сказал, что потерял его.

В комнате висит ледяная тишина.

– И где этот брелок должен был быть? – медленно спрашиваю я.

– Алиса сказала, что… что потеряла его в моей машине. За неделю до гибели Светы. Мы встречались как-то в машине. Я потом обыскал весь салон и не нашёл. Решил, что он выпал на парковке.

Мозг, привыкший к анализу данных, начинает выстраивать цепочку с пугающей скоростью.

– Линда нашла этот брелок. Или ей его кто-то передал. И привезла Алисе. Сказала, что это доказательство твоей связи с Алисой на момент гибели жены. Что ты лгал. И, возможно, намекнула, что если уж ты лгал о таком пустяке, то мог солгать и о чём-то большем. Например, о том, что произошло в ту ночь. Это был намёк. Намёк на то, что ты, Артём, мог быть причастен к смерти жены. Или, как минимум, имел мотив – разбитый брак, новая любовь.

Лицо Артёма стало землистым.

– Но это же бред! Я любил Свету! Я не пошёл бы на убийство. О чём ты говоришь, Вика?! Перестань! Что за чушь! Не скатывайся до каких-то примитивных сюжетов.

– Ты изменял ей с её сестрой, – безжалостно обрываю я. – Для следователя, для любого постороннего – это готовый мотив. Преступлений на любовной почве огромное количество, особенно убийств. А если добавить сюда бизнес, страховку, контроль над активами. Линда не просто угрожала Алисе. Она готовила почву. Собирала компромат. На тебя.

Я встаю, подхожу к моему любимому панорамному окну. Город живёт своей жизнью, не подозревая, какие адские конструкции возводятся в его недрах.

– Вопрос в том, зачем? Чтобы шантажировать тебя? Но тогда зачем ей было умирать? Или… – я оборачиваюсь к нему, – или она собирала этот компромат для кого-то другого. И этот «кто-то» решил, что она зашла слишком далеко. Узнала слишком много. Или решила сыграть в свою игру.

– Мирон, – шипит Артём. – Это он. Он использовал её, чтобы собрать на меня всю грязь, а потом убрал, когда она стала рисковать или требовать слишком много. А знак… этот чёртов знак! Это его послание мне. «Смотри, что я могу».

Я качаю головой.

– Слишком вычурно для Мирона. Слишком символично. Нет. Этот знак из её мира. Возможно, это их метка. Метка предателя, который вышел из-под контроля. Или метка выполненного приговора.

Я подхожу к нему, заставляя встретиться взглядом.

– Артём, есть ещё одна возможность. Неудобная. Но её нельзя сбрасывать со счетов.

Он смотрит на меня с немым вопросом.

– Возможно, Линда привезла Алисе не просто брелок. Возможно, она привезла доказательства того, что смерть Светланы не была случайностью. И что эти доказательства указывают не только на тебя. Или не на тебя вообще. А Алиса, увидев это, испугалась не за тебя, а за себя. Потому что если убийство было, то следующей на очереди могла быть она, как сестра, которая слишком много знала или могла что-то вспомнить. А её панические звонки тебе – это не обвинения, а крик о помощи. «Она знает правду, и теперь её убьют».

Артём вскакивает, его стул с грохотом падает назад. Хорошо, что на полу ковёр.

– Ты думаешь, Линду убили из-за того, что она узнала правду о смерти Светы?

– Я думаю, что всё связано в один тугой узел, – говорю я холодно. – Измена Мирона, твоя связь с Алисой, смерть Светланы, смерть Линды, этот знак, её фонд. Всё это нити одной паутины. И мы с тобой оказались в самом её центре. Теперь выбор за нами: либо нас тоже съедят, либо мы найдём паука.

В кармане моего халата вибрирует телефон. Незнакомый номер. Я показываю экран Артёму. Он хмурится и вглядывается.

– Алло?

– Виктория Валерьевна? – мужской голос, нейтральный, профессиональный. – Говорит Марк Ковров. Мы не знакомы. Мне нужно встретиться с вами. Касательно дела, которое я вёл два года назад. И касательно новой ситуации. Думаю, вы понимаете, о чём я.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок.

– Подождите минуту, не отключайтесь, – прошу я и шепчу его имя Артёму.

Он таращит глаза. Ему это не нравится.

– Это следователь, который вёл дело Светланы, шепчет он мне на ухо.

Я киваю.

– Алло! Где и когда? – коротко спрашиваю я.

– Сегодня. Через два часа. Я пришлю адрес. И, Виктория Валерьевна… – в его голосе звучат какие-то другие, неофициальные нотки, – приходите без «друзей». И будьте осторожны. Некоторые могилы лучше не тревожить. Но, похоже, кто-то уже начал копать.

Могилы? Он, что, говорит моими словами? Что за ерунда? Я просто повторила это за каким-то героем в каком-то фильме, не более того.

Связи нет. Он отключился. Я опускаю телефон.

– Ковров. Он хочет встречи.

– Зачем? – в голосе Артёма снова звучит страх.

– Чтобы рассказать, какую именно могилу вскрыла Линда, – отвечаю я, уже набирая номер водителя. – И, возможно, чтобы показать нам, кто держит лопату.

ГЛАВА 6. Консультация

– Только вас одну, – отвечает мне Ковров. Я пытаюсь настоять на том, чтобы взять Артёма, но голос в трубке становится резким и жёстким. – Либо вы одна, либо мы не встречаемся. Это не для его ушей. Пока, во всяком случае.

Артём, выслушивает и только мрачно кивает.

– Иди. И будь осторожна, – он выглядит разбитым, но в его глазах горит тлеющий уголёк ярости. Он остаётся в номере, чтобы, как он сказал, «попробовать дозвониться до Алисы и понять, что за ад она нам всем приготовила».

Я бы лучше поехала с ним, но раз Ковров так категоричен, спорить не стану.

Адрес приходит по СМС: кафе на Нижней Сыромятнической, в глубине дизайн-квартала. Место, где днём кипит творческая жизнь, а поздно вечером пустынно и безлюдно. Идеально для разговоров, которые не должны быть услышаны.

Марк Ковров – мужчина лет пятидесяти, с лицом, на котором усталость борется с острым, проницательным взглядом. Он сидит в углу,

– Садитесь, Виктория Валерьевна. Благодарю, что приехали, – он не протягивает руку для приветствия, а лишь кивает на стул за его столиком. – Мне позвонил утром следователь Ушаков. Он вёл вчерашний вызов на Котельнической. Увидел в базе, что я два года назад вёл дело о смерти Светланы Никольской, и решил по-соседски проконсультироваться. Мол, нет ли пересечений. Формальность.

Он усмехается, и усмешка эта горькая и неприятная.

– Только вот беда – совпадения. Причём, такие, которые формальностями не назовёшь. Две жены одного человека. Обе умерли неестественной смертью с интервалом в два года. Обе красивые, молодые, с доступом к большим деньгам. И обе… – он делает паузу, пристально глядя на меня, – обе в последнее время интересовались одним и тем же.

– Фондом? Ремёслами? – спрашиваю я.

– Глубже, – он делает знак официанту. – Конкретными людьми. А если ещё точнее, конкретной сетью людей. Ваша покойная коллега, – он как-то не сразу произносит это слово, – Линда Никольская…

– С чего вы взяли, что она мне коллега? Она жена партнёра. В компании у неё нет официальной должности. Просто ей было позволено совать нос не в свои дела.

– Простите, жена партнёра, это часто очень близко до секретов, тем не менее. Ну, так вот, через свой фонд Линда вышла на нескольких мастеров. Не абы каких, а тех, кто десятилетиями был на карандаше у определённого круга ценителей. Круга закрытого. Я два года назад, расследуя ДТП Светланы Никольской, наткнулся на следы этого круга. И меня очень вежливо попросили свернуть активность.

– Кто? – спрашиваю я прямо.

– Не знаю, – честно отвечает Ковров. – Звонок был с самого верха. Не в смысле прокуратуры – выше. Мне сказали, что если я ценю свою карьеру и, главное, здоровье дочери-студентки, то данное дело – это просто несчастный случай, протокол написан идеально, и копать дальше нечего. Я попытался возразить. На следующее утро у меня в машине сожгли все рабочие копии материалов, а в личном деле появилась характеристика о «профессиональной некомпетентности». Я ушёл сам, чтобы не выгнали с волчьим билетом.

Он берёт в руки зажигалку и крутит её между пальцев.

– Воды с газом, – заказывает он подошедшему наконец официанту.

– Мне тоже, – вспоминаю я, что очень сильно хочу пить.

– Ваш муж, Мирон Сергеевич, – продолжает он, – был последним, кто видел Линду Никольскую живой. Согласно данным с камер в её доме, он заходил к ней в квартиру поздно вечером, точнее, уже ночью. Пробыл сорок минут. Ушёл. Камеры в подъезде зафиксировали, что он сел в свой автомобиль и уехал. А в четыре утра вылетел в Екатеринбург. Ушаков с ним уже связывался. Мирон Сергеевич подтвердил визит. Сказал, что они обсуждали дела фонда и ваш возможный развод. Он якобы пытался уговорить её сохранить семью, не рушить ваш брак. Очень благородно.

– Вы в это верите? – спрашиваю я, чувствуя, как начинает гореть лицо.

– Верю ли я, что успешный СЕО очень большой компании, застуканный женой с любовницей, лично едет к этой любовнице уговаривать её спасти его брак? – Ковров хмыкает. – Нет, не верю. Это плохая пьеса. Но для протокола сойдёт. У него алиби – он был в аэропорту и потом в самолёте в момент, определённый как время смерти. Технически он чист.

– А что не технически?

– Не технически… есть фонд или «Гнездо Феникса». То самое, в которое, как я подозреваю, Линда входила. И у них свои законы. И своё правосудие. Если она нарушила правила: предала, решила использовать общие знания в личных целях, попыталась шантажировать не тех людей, кто знает, что там, её могли устранить свои же. Акт выглядел бы как самоубийство. И ваш муж, и даже Артём Никольский были бы просто пешками на их доске. Удобными подозреваемыми, чтобы отвести глаза.

– Но зачем тогда этот знак? Метка на запястье. Это же, наоборот, привлекает внимание.

– Внимание – да, – соглашается Ковров. – Но чьё? Ваше. Артёма. Моё теперь. Это знак для посвящённых. Или для тех, кто полезет в это дело. Мол, смотрите, с кем имели дело. Это предупреждение: «Отойди, тут играют не по твоим правилам». Или… – он медлит, – или клеймо позора. Метка Иуды.

От этой мысли становится физически дурно.

– И при чём тут смерть Светланы? – спрашиваю я, возвращаясь к главному. – Почему Линда вдруг полезла в это дело?

– Вот это самый интересный вопрос, на который у меня нет ответа, – вздыхает Ковров. – Но у меня есть догадка. Светлана Никольская за месяц до смерти обращалась в один очень специфический архив – за материалами по истории северных монастырских ремёсел. Архив этот курируется людьми, близкими к «Гнезду». Она что-то искала. И, возможно, нашла. Что-то, что могло скомпрометировать кого-то из очень влиятельных людей. Линда, работая в той же тематике, могла наткнуться на следы поисков Светланы. И решила пойти по ним. Не из благородных побуждений, а чтобы получить рычаг влияния. Но, видимо, переоценила свои силы или недооценила опасность.

Он откидывается на спинку стула, его взгляд становится отстранённым.

– Я не могу сказать вам, кто убийца. Я могу сказать, что вокруг вас выстроен лабиринт, где стены – это деньги, власть и старые секреты. Ваш муж мог быть последним, кто видел её, но не последним, кто о ней думал. Артём Никольский мог иметь мотив для мести, но у него нет ни ресурсов, ни хладнокровия для такой театральной постановки. А фонд… фонд – это просто красивая вывеска. За ней – тёмная комната. И дверь в неё теперь приоткрыта. Вопрос – готовы ли вы в неё войти.

Образно. Такое чувство, что он себе на уме.

– Марк, вы не могли бы в двух словах описать суть этого фонда, а то я немного запуталась, то есть у меня есть соображения, но я в них не уверена.

– Ой, Виктория Валерьевна, спросили бы что-нибудь полегче, право.

– И всё же.

– Это общество «технократов от культуры», как я его вижу, – вздыхает Ковров. – Они считают, что истинная власть в XXI веке лежит не в политике или чистом капитале, а в контроле над нарративами, культурными кодами и уникальными технологиями. Особо и не поспоришь.

– Судя по тому, откуда мне был звонок закрыть дело, всё может быть. Их цель – находить, присваивать и монетизировать или выводить из оборота редкие знания, особенно те, что лежат на стыке ремесла, химии, материаловедения, психологии восприятия. Я же ими интересовался в своё время. Они не просто сохраняют ремёсла – они ищут в них уникальные структуры, забытые формулы, способы воздействия на сознание.

– А зачем, можно поинтересоваться? – иронизирую я.

– Чтобы использовать это для влияния на мир моды, дизайна, на предпочтения, вкус и, как следствие, на элиты. Иногда попадаются выгодные технологии для экономики.

– Так-так-так… Это я позже обдумаю. Раз уж мы с вами встречаемся лично, я хочу вас попросить рассказать мне всё, что вы знаете сначала о Линде, а потом о Светлане. Я очень хочу разобраться, Марк. Дело касается не только моего мужа, но и нашей компании, как мне кажется. Возможно, разобравшись, и я на что-нибудь сгожусь. Во всяком случае, постараюсь ответить на все ваши вопросы.

Ковров хитро щурится. Специально.

ГЛАВА 7. Светлана

Ковров опять зовёт официанта и просит ещё кофе. У него удивительно красивые руки, которые никак не вяжутся с его обликом – как будто природа захотела сделать ему маленький подарок за что-то. На безымянном пальце блестит тонкое обручальное кольцо.

– Я начну со Светланы, потому как я занимался её делом, этим ДТП, так сказать. Вы знаете, что она писала сценарии для документального кино, причём, довольно успешно. И собственно, работая над сценарием для фильма о северных ремёслах, вышла на след «Гнезда».

– А ей заказывали сценарии? Что за интерес такой к Северу?

– Понятия не имею. Скорее всего, сценарии заказывали. Я связывался с продюсерским центром, кто давал ей заказы, там мне сказали, что это была её инициатива о северных ремёслах, и они ничего не имели против. Но Светлану интересовал не технический, а этический аспект. Она обнаружила, что общество – это не просто клуб энтузиастов. Это система контроля и присвоения. Полное название: «Гнездо Феникса».

– Присвоения? – задумываюсь я.

– «Гнездо» десятилетиями планомерно скупало, а в случае сопротивления – изымало или уничтожало уникальные рецепты, технологии и даже целые мастерские. Не для сохранения, а для монополизации и выведения из оборота.

– Ничего себе. Почему они это делали?

– Ну, как почему, Виктория Валерьевна, что за вопрос. Чтобы создать искусственный дефицит, взвинтить цены на антикварном рынке, а главное, контролировать самих мастеров. Они превращали их в зависимых поставщиков эксклюзивных «продуктов» для сверхбогатых клиентов общества.

– Теневая мафия? – догадываюсь я.

– Да, под прикрытием благотворительности.

– Так что такого Светлана узнала, что всё закончилось так печально? Вы до этого докопались? – интересно, скажет или нет. Я уверена, что до чего-то важного он докопался, потому что его чуть самого не прикокошили.

– Я рискую, Виктория Валентиновна.

– Не бойтесь. Теперь нас станет двое, кто знает тайну, помимо убийцы.

– Да уж, успокоили. Я скажу, а вы подумайте, куда это всё ведёт. Вы же внутри, в бизнесе.

– Валяйте, Марк, – я готова, и я рискую также, как вы. Но я и без этих знаний под прицелом, потому что знаю слишком много о том, что происходит в компании и дружу с Артёмом Никольским.

– Она нашла формулу сверхстойкого и абсолютно экологичного антикоррозийного покрытия на основе смол северных хвойных пород. Как вам? Украдено из семьи мастеров из Карелии.

– Я что-то припоминаю, представьте себе. Мать честная! – вспоминаю я восклицание своей бабушки, – отдаю вам инфодолг: я теперь знаю, на основе какой формулы Артём разрабатывал один из ключевых продуктов компании – покрытие для труб и резервуаров. Он не знал о его происхождении, в отличие от Мирона. Получается, у Мирона был личный канал получения прорывных технологий прямо из «Гнезда»? И что самое ценное – он получал информацию в обход стандартных R&D-процессов, где главную роль играл Артём, – я выпиваю всю воду и зову официанта принести ещё.

– У Светланы были копии переписки, найденные в архивах одного монастыря в Карелии. Переписка велась между анонимным «Покровителем», а это был, скорее всего, ваш муж, и «Хранителем» из «Гнезда» об условиях передачи «артефакта».

Этого достаточно для ДТП. И Марк это понимает.

– Марк, я в глубочайшем потрясении, – что правда. – Я подозреваю всех. Мне очень тяжело. Вы знаете, кто убил Светлану?

– Точно сказать не могу. Не докопал. Но есть ещё одна деталь, – Ковров смотрит на часы в телефоне. – У них были проблемы в браке, у Никольских.

– Откуда вы знаете?

– Я вызывал на беседу её сестру, когда вёл расследование.

– Алису?

– Да. Вы с ней знакомы? – удивляется Ковров.

– Мы бывали у Никольских дома, я с ней там и познакомилась. Но довольно поверхностно. Она какой-то дизайнер, кажется.

– Она была любовницей Никольского, а это очень плохо, когда в семье происходят такие вещи. Измена изменой, но это другое. Тут как бы двойное предательство. Очень всё неоднозначно.

– Отвратительно, я бы сказала.

– Простите, Виктория Валерьевна, я не могу больше с вами находиться, меня срочно зовут по другим делам. Возьмите мою визитку. Я занимаюсь частным сыском. Всегда к вашим услугам, как говорится.

Я не настаиваю.

Выхожу на свежий воздух и долго стою перед машиной, не решаясь в неё сесть – так как через двадцать минут она доставит меня в отель к Артёму, и мне придётся с ним разговаривать. А я подозреваю всех, и что можно говорить, а что нет, надо подумать.

Артём не такой простой и мягкий, каким он был вчера. Вчера он был в шоке, а сегодня, думаю, вернётся в своё обычное состояние – помалкивать и принимать решения быстро и точно. С ним вряд ли я что-нибудь обсужу, да и не знаю уже, кому можно доверять. Только если есть настоящие общие интересы. А какие у нас с ним общие интересы? Свалить Мирона? А мне-то что от этого? Если только он захочет развестись. Да я, пожалуй, тоже. Не семья у нас уже.

Тут я вспоминаю, как сильно я его любила, да и он меня. Наши первые годы брака, рождение Петеньки, его головокружительные успехи в бизнесе, наши путешествия, новый дом от одного из самых известных архитекторов, гости, дни рождения. Безумные

Я не замечаю, как катятся слёзы, те самые, бабские слёзы личного горя и несчастья. Всё остальное вторично, потому что мёртвое лицо собственного ребёнка несравнимо ни с чем. Это моя точка отсчёта. Хуже уже не будет.

Достаю бумажную салфетку из сумки, вытираю лицо. И возвращаюсь в реальность.

Нет у меня опыта в таких расследованиях. Я очень эмоциональная. Почему я не спросила у Коврова, кого он подозревает в убийстве Светланы? Придётся к нему прийти в агентство. Если он занимается частным сыском, то он хочет денег, скорее всего, поэтому и придержал информацию. И про Линду ничего не сказал толком. Ничего, я больше пойму, когда сама до чего-нибудь додумаюсь.

– Вам оставили чемодан час назад, Госпожа Орехова, – говорит мне парень на ресепшене.

– Да, поднимите его в номер.

– Мы хотели, но там висит табличка «Не беспокоить».

– А машина?

– Машина на подземной парковке. Ключи у нас. Сразу предоставим к подъезду, как только она вам понадобится.

– Хорошо, я сейчас вам перезвоню из номера насчёт чемодана, – говорю и направляюсь к лифтам. Как-то тревожно. Не хватало ещё найти там труп Артёма. В голове чего только нет.

ГЛАВА 8. Авария

Между первым и вторым этажом есть маленькое лобби, где играет тихая музыка, стоят столики, и можно выпить кофе или чай. Каких сортов кофе там только нет, и его могут приготовить каким угодно способом. В меню есть и итальянский Ночолла с ореховой пастой, и йеменский Кишр с имбирём, и китайский Юяаньян, когда смешивают эспрессо и чёрный чай. Настоящая коллекция вкусов. Я все перепробовала, потому что часто захожу в этот отель. Но сейчас мне достаточно обычного американо из эфиопских зёрен.

Прежде, чем подняться в номер, мне хочется немного подумать ещё и расставить приоритеты – что за чем в моей шкале опасности. Или даже не опасности, а доверия. Толком не знаю, о чём я буду думать, но передохнуть мне точно надо, хотя бы минут десять. Такое чувство, что я никак не могу поймать за хвост ту самую птицу, которой есть, что мне сказать.

Выбираю столик подальше от прохода и заказываю американо. В сервисе отеля почти нет девушек, одни парни, и все как на подбор. Смотрится немного непривычно. В СПА есть парочка красоток, хотя бы та длинноножка, что приносила мне спортивный костюм, в котором я так и хожу пока, а так, одни мальчишки.

Официант ставит передо мной чашку кофе, и в этот момент звонит мобильный. Я медленно достаю его из сумки.

Мирон.

– Я – сволочь, но не конченная, – начинает он.

– Продолжай, – сглатываю я.

– Я её не убивал.

– Технически ты чист, – повторяю я слова Коврова.

– У нас авария тут случилась на складе с новым препаратом для покрытий. Я поэтому сорвался. Не до шуток. Это можно проверить в два счёта, Вик. Такое не придумаешь. Могу фотки прислать. Конкуренты, не иначе.

– И как?

– Ты же знаешь, как всё заканчивается, когда я берусь за дело. Практически всё спасли. Отопление повреждено, скоро починят. Горячая вода.

– Когда обратно?

– Пока не знаю.

– А что ты делал ночью у Линды в квартире целых сорок минут перед тем, как она бросилась из окна? – вопрос, конечно, жуткий, но тут всё такое сейчас.

– Я не могу тебе рассказать по телефону всё с самого начала, чтобы ты правильно поняла. Если я скажу, что просто разговаривал, ты не поверишь. Она не была моей любовницей, она этого добивалась, но этого не было.

– Ты же позволил ей тебя добиваться, я видела. Хочешь, пришлю фотку?

– Какую ещё фотку? – почти выкрикивает Мирон.

– Как вы целовались на втором этаже в ресторане, а ты держался за её сиську.

– Вика! Пожалуйста! Вот поэтому я и не могу тебе ничего объяснить по телефону. Дождись, я приеду.

– Перестань, Орехов!

– Почему ты не живёшь дома? – меняет он тему.

– Хочу и не живу. Где ключи от квартиры в Сити?

– Что ты ещё удумала, Вика! – в его голосе чувствуется волнение, ему не нравится моё настроение. Может, он чего-то боится? – Я скоро приеду. Точка. Я главное сказал, прятаться от полиции тоже не собираюсь. Голову включай и жди меня. Не знаю, чем ты там занимаешься, но тебе здорово могут замутить голову. Даже не пытайся в этом разбираться. Постараюсь побыстрее. Пока! – Мирон резко отключается, чтобы у меня в голове остались его последние слова.

Может быть, я непроходимая дура, но я ему верю. Не на сто процентов, но верю. Он сам её затаскивал в сети, чтобы чего-то добиться. Вот это на него похоже. Это его почерк. Не совсем порядочно работать такими методами, да ещё и с женой коллеги. Подло, если называть вещи своими именами, – но на Мирона похоже. Он всегда говорил, что она шлюха, так и говорил.

– Выбрал себе хитрую шлюху, которая косит под умную, – сказал как-то Мирон про Линду. – Типичная приспособленка без моральных обязательств. Наконец-то добралась до богатого мужика. Но поверь мне, это не главный её подвиг, мы ещё услышим о её способностях. Артём попал.

– Не переживай, Артём сам не промах, – ответила я тогда.

– Тут что-то нечисто с обеих сторон, вот что я тебе скажу.

Я не придала большого значения этим словам. Мы часто оцениваем людей, чтобы почесать языки, и часто ошибаемся. Люди тщательно маскируются, и то, что реально внутри семьи, догадаться очень непросто. Во всяком случае, далеко не сразу.

Допиваю кофе, он чудесный. Бариста смотрит в мою сторону, я посылаю ему поднятый вверх большой палец. Он улыбается. Красивый, спортивный, молодой парень с модной стрижкой и лёгкой щетинкой. Как поменялся мир! Раньше таких можно было встретить в универах, в офисах, но никак не за стойкой у кофемашины. Возможно, я не догоняю тех самых перемен, с которыми живёт молодёжь. Да я и сама ещё молодая, хотя, я уже женщина среднего возраста, если быть точнее.

Встаю и иду к лифту. Про звонок Мирона я, конечно, говорить Артёму не буду.

Открываю дверь.

Артём

– Привет, Вик! Заждался.

– Знаешь, где ты мне здорово поднаврал? – спрашиваю я без обиняков.

– Скажи, мне интересно, – на лице благое спокойствие.

– Вы были любовниками с Алисой до смерти Светланы. И она об этом знала. Меня-то ты обманул, но менты в курсе. Это известно ещё со старого дела. Это не просто измена. Я даже не могу подобрать слово, достаточно мерзкое и непристойное, чтобы оно подходило. Он теряет в моих глазах всё уважение, которое я испытывала к нему, как к умному коллеге и партнёру.

Артём замирает. Секунду, две, три. Он не отворачивается, не меняется в лице. Просто сидит, уставившись в пространство перед собой, будто проваливаясь куда-то.

ГЛАВА 9. Признание

Артём медленно выдыхает.

– Да. Я врал. Но не тебе. Себе. Каждый день, все эти годы.

Он встает, подходит к мини-бару, достает бутылку воды, отпивает. Действия медленные, будто дающие дополнительное время.

– Это началось за полгода до её гибели. Не оправдываюсь. Говорю факты. После того как Света стала заниматься каким-то сценарием о Севере, она отдалилась. Вся была в своём творчестве или открытиях. А я был на взлёте карьеры: проекты, стресс, достижения, премии, командировки. Алиса приходила помогать по дому, иногда готовила. Они были близки, как сёстры. Она была рядом. И однажды просто случилось. Мы даже не смотрели на друг друга. Делали всё молча, понимая, что переступили черту. Один раз. Потом второй. Потом это стало системой. Я ненавидел себя. Но остановиться не мог. Это было как наркотик, позорный, грязный, и от этого ещё более цепкий.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах нет ни просьбы о прощения, ни самооправдания. Только усталая, выжженная правда.

– Света узнала. За неделю до аварии. Увидела смс. Не от Алисы, я был осторожен. От цветочного магазина. Я заказывал Алисе цветы на день рождения. Света устроила сцену. Самую страшную в моей жизни. Не истерику. Холодную, тихую ярость. Она сказала, что подаст на развод, уедет к матери в Питер. И что она расскажет всё моему партнёру. То есть твоему Мирону. Про «Гнездо», про украденные формулы, про его каналы, про всё, до чего она докопалась. Я даже многого не знал, о чём она кричала, как сумасшедшая. Она кричала, что у неё есть доказательства, что она всё знает.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Сажусь на край кресла.

– В ту ночь, когда она погибла, мы с ней разговаривали по телефону. Я был в Китае. Она была за рулём. Мы снова говорили об этом. Она плакала. Говорила, что не может меня простить, что я разрушил всё. И сказала… – голос Артёма срывается. Он снова делает глоток воды, рука дрожит. – Сказала: «Может, мне тоже с тобой на пару изменить? Ты думаешь я на это неспособна? Ты ошибаешься. Проверить тормоза, как у тебя в новых алгоритмах?» Это была жестокая шутка. Отчаяние. Я не понял даже, что она имела в виду. Какая-то странная фраза. Я крикнул на неё, сказал, чтобы она немедленно остановилась и успокоилась. Она сказала: «Проверяю. Тормоза ещё работают». И бросила трубку. Больше я ей не дозвонился.

В комнате стоит гробовая тишина. Артём смотрит в пол.

– Я всегда считал, что это я её убил. Своим предательством, своей подлостью. Изменил бы с секретаршей, с кем угодно, но не с сестрой. Алиса немного странная девушка, если честно. Света тогда была не в себе, она отвлеклась, она плакала за рулём на мокрой дороге. Это была моя вина. И поэтому я никогда никого не искал. Принял наказание. Женился на Линде, потому что… она была полной противоположностью Свете. Холодная, расчётливая, бездушная. Я думал, так будет безопаснее. Не будет боли. Не будет предательства, потому что с ней нельзя было предать. У нас не было ничего, что можно было бы разрушить. И это был повод разорвать с Алисой.

Он поднимает на меня глаза.

– Теперь ты спрашиваешь, убил ли я Линду. Нет. Зачем? Она была моим щитом. Моим алиби перед самим собой. И… она что-то знала. Про Свету. Она копала. Искала то, что нашла Света. И, кажется, нашла. И кто-то её за это убил. Тот же, кто, возможно, помог «несчастному случаю» Светы случиться. Потому что Света была опасна не только мне. Она была опасна Мирону и его друзьям из «Гнезда». А Линда стала опасна вдвойне. Ещё эта её расчётливость и жадность. Она хотела заработать миллионы, она всегда мечтала о больших деньгах. У Светы такого не было.

Он нервно проводит рукой по волосам. Молчит какое-то время. Я тоже.

– Я рассказал тебе самую чёрную правду о себе. Теперь ты можешь сделать выбор. Доверять мне или нет. Но если ты хочешь понять, кто убил Линду, а может, и Свету, то нам нужно искать не в моей совести. Нам нужно искать в том, что они обе нашли. И в том, кому это угрожало. И я подозреваю, что это угрожало не только Мирону. Это угрожает всей нашей компании. Или, что более вероятно, это то, на чём наша компания и держится. И ты прекрасно понимаешь, что вторую такую нам уже не создать. А хорошо жить любим мы все. Очень хорошо, если быть точнее.

– Циник, – бросаю я ему. – У нас две смерти, не забывай. Складно говорить вы умеете на пару с Мироном. Я даже не знаю, кто из вас кого переговорит. Ты сказал, Света хотела позвонить Мирону…

– Она звонила ему иногда. Они разговаривали. Он тебе никогда об этом не говорил?

– А что говорить?

– Ну, мало ли. Ты бы у него спросила. Узнаешь какую-нибудь важную подробность. Она до чего-то там докопалась в своих исследованиях, когда писала сценарий.

– Нет, Мирон мне никогда такого не говорил. Откуда ты знаешь, что она ему звонила? Докажи!

– Доказать? Запросто. Я видел историю звонков на её телефоне, когда разбирал вещи после… У неё было несколько телефонов, – он делает паузу, проглатывая комок. – Она звонила ему несколько раз в последние две недели. Короткие звонки,

Он смотрит на меня, его взгляд становится пронзительным.

– Ты спросишь, почему она звонила ему, а не мне? Потому что она уже не считала меня своим. Я был предателем. А Мирон… Мирон был главным. Тем, от кого зависело всё. Она считала, что если он узнает, что его канал с «Гнездом» вот-вот станет достоянием общественности благодаря её расследованию, он образумится. Перестанет. Вернёт украденное. Она пыталась его шантажировать, по-хорошему. Мол «я всё знаю, давайте решим это цивилизованно, без скандалов».

Артём горько усмехается.

Меня трясёт. Я ещё не могу совершенно равнодушно слушать обвинения в адрес Мирона. Одно дело – муж, другое – коллега. Но я пытаюсь быть максимально объективной.

– Наивная. Она не понимала, с кем имеет дело. Мирон не из тех, кого шантажируют. Он из тех, кто устраняет угрозы. Или ставит на них клеймо, – он бросает взгляд на свой телефон, где в галерее фотография знака на запястье Линды.

– И о чём же они говорили, по-твоему? – тихо спрашиваю я.

– Думаю, она предъявляла ему факты. Говорила про украденную формулу, про переписку с «Хранителем». Возможно, даже называла сумму, которую он заплатил «Гнезду» за молчание и за технологию. А он наверняка пытался её успокоить. Говорил, что всё уладит, что это недоразумение, что он сам во всём разберётся. Классика. Выиграть время. Он мастер. А потом… Потом случилось то, что случилось. И я навсегда остался с мыслью, что это я виноват. А он остался чистым. И получил всё, что хотел. И формулу, и тишину. А теперь Линда, которая пошла по тому же пути. И получила своё клеймо.

У них, оказывается, серьёзные проблемы между собой, намного более серьёзные, чем конкуренция на работе.

А я ни сном ни духом.

ГЛАВА 10. На окраине

Мне надо успокоиться. Иначе я не смогу разобраться. А я должна это сделать.

– Не знаю, какие у тебя планы, но я в бассейн. Прости, что не могу составить тебе компанию сегодня вечером, – говорю я Артёму.

– Я, кстати, уже был в бассейне, пока тебя не было. А что интересного тебе сказал Ковров, если это не тайна.

– Ничего определённого. Он хотел со мной познакомиться и предупредил, что его заставили уйти и закончить дело так, как им было удобно.

– Им кому?

– Кто-то позвонил чуть ли не с самого верха, и ему ничего не оставалось делать. Ты особого интереса к делу не проявлял, как я поняла. Дай мне перерыв. Я устала.

– Понял, – Артём встаёт с дивана. – Я поеду домой. Звони в любое время.

Я наконец остаюсь одна. Даже разговаривать ни с кем не хочу.

Спускаюсь вниз в СПА и через двадцать минут погружаюсь в воду. Я люблю плавать, иногда до изнеможения, чтобы потом уснуть от усталости. Бассейн не море, конечно, но всё равно вода, находясь в которой целиком, я начинаю приходить в себя и расслабляться.

Завтра я должна найти Алису. Обязательно.

Это итог моего плавания. Я довольна. Чувствую, как гудят мышцы, и как я хочу скорее наверх в постель.

Я помню, что Алиса модельер, и её мастерская находится на Востоке города. Мы довольно часто бывали у Артёма, когда Света была жива. Алиса почти всегда была там, и разговоры вокруг чего только не крутились. Сёстры были очень близки между собой, это правда. Говорю и понимаю, что лучше, если бы они не были так близки. Иногда бывает и так.

Мастерская оказалась не в шикарном офисе, а в бывшем промышленном здании на окраине Москвы, переоборудованном под лофты.

С парковкой нет никаких проблем, так что я оставляю машину и вхожу в здание.

– Вы к кому? – спрашивает меня вахтёрша.

– Я ищу подругу Алису, она модельер.

– Есть такая. Паспорт давайте, – строго говорит вахтёрша.

Я ей явно не нравлюсь.

– Третий этаж из лифта налево до конца. На двери номера нет. Там.. нарисовано синее сердце. Почему синее? Кто ж его знает.

– Спасибо, – благодарю и быстро иду к лифту.

Иду через длинный коридор, пропахший краской, растворителями и пылью, мимо открытых дверей, откуда доносится музыка и голоса. Дверь с синим сердцем в студию Алисы закрыта. Стучусь.

Долгое молчание. Потом тихие шаги. Дверь приоткрывается на цепочке. В щели показывается бледное, исхудавшее лицо с огромными, лихорадочно блестящими глазами. Алиса выглядит намного старше той Алисы, которую я помню. Она в простом чёрном свитере, её волосы собраны в небрежный пучок.

– Вика? – её голос звучит приглушённо и хрипло, будто от долгого молчания или крика.

– Можно войти? На пять минут.

Алиса колеблется, потом кивает, снимает цепочку.

Мастерская представляет собой хаос: на стеллажах груды тканей, на манекенах наколотые лоскуты, на огромном столе эскизы, карандаши, мелки, чашки с остывшим чаем, открытая пачка печенья. В воздухе висит мелкая пыль, подсвеченная лучом света из высокого окна.

– Я не думала, что ты придёшь, – говорит Алиса, отодвигая со стула стопку журналов. – Присаживайся. Прости за беспорядок. Я почти не работаю. Это моя студия, и за аренду платить не надо. Прихожу и сижу.

– Я понимаю, – отвечаю, садясь. Стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы её не смущать. Ставлю сумку на стол рядом со стулом, на котором сижу. Никогда не застёгиваю сумки, и они всегда у меня полуоткрыты. Беспечность, но я не хожу по улицам. Замечаю, как она бросает взгляд на сумку. Да, дорогая. На мне всё дорогое. Иногда я даже не смотрю на ценник, когда мне что-то нравится.

Алиса стоит рядом со мной, упираясь задом о стол и скрестив руки на груди.

– Алиса, я не буду ходить вокруг да около. Мы с тобой оказались в центре одного и того же кошмара. Только с разных сторон.

Девушка сжимается и подёргивает плечами.

– Я ничего не знаю. И не хочу знать. Всё давно закончилось.

– Но ты знаешь. Иначе Линда не приходила бы к тебе. Она приходила за материалами Светланы. За тетрадями, записями, флешками. Верно?

Я,

Алиса резко поднимает на меня глаза. В них мелькает страх, а за ним – что-то твёрдое, почти враждебное.

– У меня ничего нет. Всё сгорело. Я сожгла.

– Не верю, – тихо, но чётко произношу я. – Ты бы не стала уничтожать последнее, что осталось от сестры. Особенно если понимала, что в этом ключ к её гибели. Ты их спрятала. Потому что боялась. Как и я сейчас.

Алиса отворачивается, её плечи дрожат.

– Она предлагала мне деньги. Очень много. Говорила, что это просто историческая ценность для её фонда. Но я видела её глаза. Это была не ценность. Это была охота. Я сказала ей «нет». А на следующий день… на следующий день её не стало.

Она замолкает, давясь слезами, которые, кажется, уже не могут течь, а лишь жгут изнутри.

– Алиса, послушай меня, – я наклоняюсь вперёд, стараясь поймать её взгляд. – Я не верю, что это сделал Артём. И всё меньше верю, что это Мирон. Они оба пешки. Исполнители или прикрытие. Настоящий враг – это система. «Гнездо». Тот самый круг, который украл формулу, который давил на следователя, который теперь убивает тех, кто встаёт у него на пути. Они убили Свету. Убили Линду. Они могут прийти и к тебе. Потому что ты – связующее звено. Ты хранишь то, что они хотят уничтожить.

– Я никому не отдам её записи! – вырывается у Алисы с внезапной силой. Она вскакивает и начинает метаться по комнате. Бедная девушка. У неё явные проблемы с психикой. – Это всё, что у меня осталось! Её мысли, её открытия… Это её голос! Они убили её, а теперь хотят стереть всё, что она узнала! Я не позволю!

Откуда нам знать, на что они способны. Но я ей этого не говорю.

– И я не позволю, – твёрдо вторю ей в ответ. – Но мы не справимся по отдельности. Я не прошу отдать мне материалы. Я прошу стать моей союзницей. Не для мести. Для понимания. Чтобы узнать, кто стоит за всем этим. Чтобы мы с тобой могли смотреть не в спину, ожидая удара, а в лицо нашему врагу. Чтобы знать, от кого защищаться.

Алиса останавливается, прислонившись к стеллажу. Она смотрит на меня, и в её взгляде борются отчаяние, недоверие и жажда, не справедливости, а просто покоя, прекращения этого кошмара.

– Я совершила страшное преступление перед ней, – шепчет она. – Я спала с её мужем. Я любила его. Мне нет прощения. Ни в этой жизни, ни в какой другой. Я порвала с ним. Это я ушла. Не он. После её похорон я сказала ему, что каждый раз, глядя на него, вижу её глаза, которые смотрят на меня из гроба. Он не спорил. Он просто исчез. Зачем ему нужны мои терзания. Потом появилась эта Линда. И я поняла, глядя на неё, что он искал новое наказание для себя. Он каялся.

– Его наказание – его дело, – безжалостно говорю я, чтобы вывести Алису из транса, который начинает ею овладевать. – А твоё дело – выжить. И сохранить то, за что отдала жизнь твоя сестра. Помоги мне!

Мы смотрим какое-то время на друг друга в пыльном солнечном луче. В мастерской тихо, только слышится тяжёлое дыхание Алисы.

– Я не могу отдать тебе оригиналы, – наконец говорит она, обретая странное, ледяное спокойствие. – Но я могу кое-что показать. Не здесь. Не сегодня. Дай мне время. Дай мне подготовиться.

Это не отказ. Это было начало.

Я киваю, вставая.

– Я жду твоего звонка. В любое время.

Мы обмениваемся телефонами.

Я уже выхожу, когда Алиса тихо, почти невнятно произносит мне вслед:

– Она боялась не только Мирона. Она писала в своих записях о человеке, которого называла «Хранитель молчания». Он был выше. Глубже в тени. Будь осторожна, Вика.

Дверь закрывается. Я остаюсь стоять в полутёмном коридоре, ощущая, как по спине пробегает тот самый холодок, который уже становится привычным спутником.

Война.

Опасность.

Но теперь у меня есть первый, самый хрупкий и самый важный союзник.

Алиса оказалась не просто истеричной девушкой на периферии драмы, как пытается её представить Артём, а хранительницей главной тайны, и её страх совершенно понятен и оправдан. Поэтому она ему и звонила, хитрецу Артёму, она пыталась понять, может ли он, связанный с ней одним грехом, стать её союзником в борьбе за выживание, но, по всей вероятности, она не получила ответа.

ГЛАВА 11. Пальто и ботинки

Сажусь в машину и возвращаюсь в «Сирены».

Звонок. Мирон.

– Викуля, я всё уладил. Вечером вылетаю. Ты ещё в отеле?

– Да, я в отеле. И пока остаюсь тут. Мне так удобнее.

– Что за дела? Я тебя не понимаю.

– Завтра утром можешь ко мне приехать. А лучше после обеда. Давай завтра к трём.

Разъединяюсь.

Мирон не любит, когда я решаю что-либо без того, чтобы с ним согласовать, но сейчас мне всё равно, что он там любит, а что нет. Наверняка остолбенел от моей прыти. Но не перезванивает. Он же виноват. Он во многом виноват. И прежде всего в том, что вёл двойную игру в бизнесе, заставляя меня видеть вещи не такими, какими они были на самом деле, и подвергая огромному риску. Ну, а во-вторых, история измены с Линдой так просто ему с рук не сойдёт. Спал он с ней или нет, уже не так важно. Как удобно! Она не может больше ни возразить, ни оправдаться, на неё можно смело валить весь негатив и все проблемы, чем он и собирается заняться.

Интересно, какие он строит планы относительно «Гнезда»? Оно же никуда не делось. Они же вместе зарабатывают миллионы, мой муж и «Гнездо», ещё и наверняка его крышуют. А то, что они грабят простых работяг, воруют технологии и наживаются обманом, это же бизнес. Он всё оправдывает. Вологодские кружева! Нашли прикрытие для легковерных идиотов.

За что же всё-таки убили Линду, если она послушно отрабатывала свою роль? Значит, не совсем послушно.

Достаю визитную карточку Коврова.

– Мы можем встретиться, Марк? – звоню я своему вчерашнему собеседнику, который многое мне так и не сказал.

– Конечно, Виктория Валерьевна, – у него

– Подъезжайте через два часа в отель «Сирены», если вам удобно.

– Хорошо. Буду.

Он мне ничего не откроет, пока я его не найму и не заплачу. Из Коврова надо выжать всё, что он знает. Про Линду он мне в прошлый раз ничего толком и не сказал. Спрошу заодно, как продвигается следствие.

Спускаюсь к назначенному времени в холл и вижу преображённого Коврова в прямом смысле этого слова. Он в дорогом пальто, в костюме, совсем не дешёвом, начищенные ботинки сияют. Точно пришёл заключать контракт.

– Линда была смотрящей от «Гнезда», думаю, вам это и самой уже стало понятно, – отвечает на мой вопрос Ковров. – Но скажу вам самую неприятную, возможно, для вас вещь, Виктория Валерьевна, – она влюбилась в вашего мужа. А влюблённые женщины самые ненадёжные агенты.

Это мне совсем не нравится. Мирон – говнюк и враль. Всё-таки он вскружил ей башку.

– Влюбилась? Вы-то откуда это знаете, простите? – удивляюсь я.

Ковров откидывается в кресле и достаёт ту же зажигалку, которую я видела во время нашей первой встречи. Кладёт её на стол рядом со стаканом воды.

– Виктория Валерьевна, в моей прошлой и нынешней работе важно не только знать факты, но и читать мотивы. У Линды был доступ к деньгам, покровительство мощной структуры. Зачем ей рисковать, заводя личные отношения с объектом контроля? Это первое. Второе: её переписка. Не с Мироном, – он ловит мой взгляд и немного улыбается, – а с её непосредственным куратором в «Гнезде». Там сквозила непрофессиональная ревность. Обеспокоенность, что Мирон слишком много времени проводит с семьёй. Это уже не отчёт агента, это жалобы женщины. Я видел фрагменты.

– Фрагменты, которые вам почему-то передали, – сказала я утвердительно, не задавая вопрос. – Или которые вы сами и добыли, будучи частью системы. Вы поддерживаете связь со следствием?

– Как вам сказать… Интересуюсь, связи остались довольно крепкие.

Я решаюсь перейти в наступление.

– Сколько стоит ваша информация, Марк? И всё, что у вас есть по «Гнезду», по Мирону, по смерти Линды, да и Светланы. Назовите сумму. Я не хочу контракт. Я хочу купить факты здесь и сейчас.

Он смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. В его глазах что-то промелькнуло – не жадность, а скорее расчёт. Он взвешивает, как поступить выгоднее.

– Десять тысяч рублей, – наконец сказал он тихо.

В холле отеля играет джаз, звенит посуда, а в моих ушах вдруг наступает полная тишина. Я не верю. Десять тысяч. Для человека в таком пальто, претендующего на эксклюзивную информацию об убийстве и криминальном синдикате – это цена ужина. Не цена информации. Это цена чего-то другого.

И тут меня осеняет. Это не гонорар. Это символическая плата за установление связи. Платя ему, пусть даже копейки, я формально становлюсь его клиентом. Устанавливаются контрактные отношения, конфиденциальность, обязанность делиться информацией. Это не он работает на меня. Это он привязывает меня к себе. Ему нужен канал, предлог для звонков, встреч, «отчётов». Он хочет быть в курсе всех моих шагов, имея на то законное основание – работу по моему запросу. Умник.

Он не продаёт мне информацию. Он продаёт себе доступ ко мне.

Я медленно достаю кошелёк, не спуская с него глаз. Вынимаю пять тысяч. Не торговаться же. Посмотрим.

– Пять – сейчас, как аванс, – говорю я, кладя купюры на столик. – Остальные, когда вы принесёте мне что-то действительно ценное. Не догадки о чувствах Линды, а имена. Имена тех, кто отдавал ей приказы. И имя того, кто отдал приказ закрыть дело о гибели Светланы. В оплате вы не будете разочарованы.

Ковров не трогает деньги. Он лишь кивает, и в его кивке я вижу странную, почти профессиональную удовлетворённость.

– «Хранитель молчания», – вдруг произносит он, следя за моей реакцией. – Слышали такое имя?

Холодок, знакомый и ненавистный, пробегает по спине. Я стараюсь не подавать виду, но он, опытный следователь, наверняка улавливает едва заметное напряжение в плечах, сужение зрачков.

– Нет, – лгу я. – Кто это?

– Миф. Призрак. Козёл отпущения, на которого можно списать любую подлость, – говорит Ковров, но его глаза говорят обратное. Он верит в его реальность. И проверяет, знаю ли я что-то. – Но если такой человек существует, то именно он конечная инстанция. Тот, кто хранит все тайны и обеспечивает безнаказанность. Линда могла наткнуться на его след. За что и поплатилась.

Он встаёт, оставив деньги лежать.

– Я свяжусь с вами, когда будет что-то конкретное, Виктория Валерьевна. Спасибо за аванс. – Он поворачивается, чтобы уйти, но на полпути оборачивается. – И будьте осторожнее с новыми знакомствами. Особенно с теми, кто хранит чужие архивы.

Это ещё что за намёк? В этот раз я вижу совершенно другого Коврова, хитрого и опасного. Скорее, себе на уме.

Уходит. Сижу, смотря на его спину, а затем на лежащие на столе пять тысяч рублей. Он знает об Алисе. Его последняя фраза была не предупреждением, а демонстрацией осведомлённости. Он показал, что следит за мной. И что Алиса в опасности? Или что?

Он их человек. Возможно, прямой агент «Хранителя». Завербованный после того, как прекратил дело и ушёл из полиции. И явно на хорошем жаловании, раз так разоделся. Ни ботинки, ни пальто не выглядят прямиком из магазина. И только что он официально втёрся в моё дело. Теперь у него есть законный повод меня контролировать.

Ну, это мы ещё посмотрим.

Союзник нашёлся, – хмыкаю я.

ГЛАВА 12. Блеф

Сразу после встречи с Ковровым поднимаюсь наверх в номер, переодеваюсь и бегу вниз плавать. Вода – единственное, что может смыть липкое ощущение этой беседы, как будто меня изваляли в опилках чуть ли не вины, что я лезу не в своё дело. Может быть, Ковров этого и хотел: я испугаюсь и отступлю.

Выныриваю после третьего круга и упираюсь в босые мужские ноги, которые стоят прямо перед моим носом. Я слишком хорошо их знаю, чтобы испугаться.

Мирон собственной персоной, в белом халате, смотрит на меня сверху вниз, руки в карманах. На его лице попытка прежней, лёгкой улыбки, но глаза напряжены.

– Я приехал, Викуля! Думал, ты в кровати отдыхаешь, а ты тут бассейны бороздишь, – его голос звучит неестественно бодро.

Я отплываю к лестнице, выхожу, беру полотенце. Вытираю лицо, не глядя на

– Я сказала: завтра к трём, – говорю спокойным безразличным тоном.

– Соскучился. И волнуюсь. Ты не в себе после всего. Мне нужно объясниться. Эта история с Линдой… Вика, это всё чушь. Она была психопаткой, одержимой. Вешалась на меня, я отбивался как мог. Правда.

Я наконец поднимаю на него взгляд. Глаза – голубые, ясные, честные. Как он этому учится? В каком театре?

– Отбивался? В её квартире? В её постели? – голос у меня ровный, ледяной. – Не ври, Мирон. Я не идиотка. У вас был роман. Деловой и постельный. Она была твоим агентом в «Гнезде». Или ты её агентом? Как там правильно?

Он моргает. Улыбка сползает.

– Кто тебе такое наговорил? Этот сыщик твой, Ковров? Он тебя водит за нос!

Откуда он про него знает? Но я не буду заострять внимание на его промахах.

– Ковров сказал мне меньше всех. Остальное я вижу сама. И знаю. Например, знаю, что «Гнездо» не просто инвестирует в вас. Оно вами владеет. Вы их подсадная утка для отмыва, для кражи идей, для дачи взяток под прикрытием «технологического стартапа». И Линда была вашей смотрительницей. Только она влюбилась. И стала опасна. Для них. А может, и для тебя.

Он шагает ко мне, опускает голос до шёпота, но жёсткого шёпота.

– Ты ничего не понимаешь! Это большой бизнес! Тут всё сложно! Да, у нас были… контакты. Деловые. Больше ничего!

Мне противно. Я отворачиваюсь, накидывая полотенце на плечи.

– Хорошо. Пусть будет так. «Деловые контакты». Тогда вот мой встречный «деловой» контакт. – Я поворачиваюсь к нему лицом. – Либо ты садишься и рассказываешь мне всё. Всю структуру «Гнезда», всех, кого знаешь, все их схемы, связанные с тобой. Всё, что знаешь про смерть Линды и про гибель Светланы. Либо завтра утром мой юрист подаёт на развод с доказательствами твоей финансовой махинации, измены и связей с организованной преступной группировкой. Я отправлю досье во все СМИ, которые ещё не куплены вашим «Хранителем молчания». И в налоговую. И в ту полицию, которая не в долях. Ты думаешь, он тебя спасёт? Он сбросит тебя, Мирон, как горящую картонку. Ты для них расходный материал.

Он бледнеет. Глаза бегают, вычисляя риски.

– Ты… ты не посмеешь. Ты сама в этой лодке. Ты моя жена! Твой капитал, твоя репутация…

– Мою репутацию я отстираю историей о том, как я боролась с коррумпированным мужем-предателем. А капитал… я готова его потерять, лишь бы смотреть, как ты тонешь. Ты недооценил меня. И переоценил свою незаменимость для них.

Я вижу, как в его голове щёлкает некий переключатель. Страх меняется на холодную ярость, а затем – странную, почти деловую усталость.

– Какие у тебя доказательства? – спрашивает он тихо.

Я улыбаюсь. Улыбкой, которой научилась у него.

– Дневник Светланы. Оригиналы. Не те папочки, которые ты мне подсунул. А настоящий, где она подробно описывает твои «вологодские кружева», встречи с людьми без лиц и свой страх не перед тобой, Мирон, а перед тем, кто стоит за тобой. Перед «Хранителем». Их уже изучают люди, которым ты не указ.

Это очень рискованный блеф. Но я уже не могу отступать. Меня несёт. Я не говорю, что архивы у Алисы, но даю понять, что они у меня в руках. Я ставлю на его параноидальный страх перед прошлым, которое может вернуться.

Он делает глубокий вдох. До него доходит. Онзнает о существовании этих записей. Возможно, искал их после смерти Линды.

– Где дневник? – выдыхает он.

– Не твоё дело. Твой выбор: говорить или тонуть. Я жду в номере до трёх завтра. –делаю шаг, чтобы пройти мимо.

– Подожди, – его рука хватает меня за локоть. Хватка крепкая, но не агрессивная. Словно он цепляется за последнюю соломинку. – Ладно. Я скажу. Но не здесь. И не всё сразу. Линду я не убивал. Ты права, она влюбилась. Стала названивать, требовать, чтобы я ушёл от тебя. Говорила, что у неё есть рычаги против «Гнезда», что она знает, куда идут настоящие деньги. Сейчас, в этой международной обстановке, когда это опаснее всего.

– Ты алчный придурок! – вырывается у меня. – Я не хочу иметь с этим ничего общего!

– Она сошла с ума, – продолжает он. – Я пытался её успокоить, отвлечь… Но кто-то узнал. На неё вышли. Я не знаю, кто именно. Возможно… – он мнётся, в его глазах мелькает подлинное недоумение, смешанное с подозрением, – возможно, Артём.

– Артём? – я не могу скрыть удивления. – При чём тут он? Он работал на тебя.

– Он работал на нас. И он был ближе всех к Светлане. А после её смерти… он слишком спокойно всё принял. Слишком быстро вошёл в курс новых дел. Он знал Линду. И он… он единственный, кроме меня, кто знал о её «запасе» на чёрный день. Я думал, он наш человек. А теперь не уверен. Может, оних человек с самого начала.

В его словах есть горькая логика. Но я вспоминаю глаза Артёма в мастерской, его растерянность, его попытку выгородить Алису. Непохоже. Или он гениальный актёр?

– Это лишь догадка, – холодно говорю я. – Мне нужны факты. Имена. Контакты. Всё, что у тебя есть по «Хранителю».

Мирон отпускает мою руку.

– Хорошо. До завтра. К трём. Только… Вика, – он смотрит на меня почти по-человечески, без привычной маски, – будь осторожна. Если ты правда всколыхнула это болото, они не пощадят. Им плевать на дневники, на разводы. Они просто стирают угрозы.

– Я уже в центре этого болота, Мирон. Благодаря тебе. – Я поворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

Поднимаясь в лифте, я чувствую, как дрожат колени. Не от страха. От адреналина. Я загнала в угол самого Мирона. И получила первое имя. Артём.

Если бы Петенька был жив, меня бы тут не было, а сейчас… сейчас мне нечего бояться, и меня не за что убивать.

Но правда ли это про Артёма? Или Мирон просто сводит счёты с бывшим помощником, подставляет его, чтобы отвести от себя подозрения и направить мой гнев в другую сторону?

Одно ясно: завтрашний разговор будет ещё опаснее. И я должна быть готова ко всему. Возможно, к тому, что мой номер уже прослушивает Ковров. Или тот самый «Хранитель», чьё молчание вот-вот может быть нарушено.

Я вдруг понимаю, что Мирон может опять меня предать. И мой

ГЛАВА 13. Можно сойти с ума

После ужина в номере умываюсь, чищу зубы, мажу лицо кремом и ложусь спать. Тревожно. Ловлю себя на мысли, что у меня пропал весь существовавший ещё до недавнего времени хоть какой-то романтизм по отношению к Мирону. Он больше не видится мне мужчиной, с которым я хотела бы жить свою жизнь под одной крышей.

Почему я должна его прощать и принимать его мерзкие поступки, да даже и осуждая? Потому что он мой муж? Я не хочу мириться с его изменами, а ещё и иметь что-то общее с мафией, с чёрными доходами, да ещё и с непонятными фразами, типа, Линда знала, куда идут деньги в свете международной обстановки. Приехали! Ещё немного, и меня втянут в такие дебри на правах жены и сотрудницы компании, что можно будет попасть чуть ли не в Лефортовский замок с красивой высокой оградой. Это меня-то, которой не надо лишний раз напоминать новейшую историю. Я всегда останусь со своим народом, потому что я и есть народ. У меня нет иллюзий, что деньги делают тебя элитой. Деньги – это мусор, когда речь заходит не о покупке двадцати домов и самолётов, а совсем о другом уровне, где работают другие ключи. А недвижимость и офшоры – уровень игрушек. Не нравится мне всё это.

Завтра же свяжусь с адвокатом.

Включаю в телефоне матрицу Гаряева и постепенно под успокаивающие волновые звуки улетаю в сон.

Меня будит телефонный звонок. Успеваю посмотреть, который час: четыре утра без пяти минут.

– Вика! – голос Артёма опять нервный и хриплый. – Алиса выпрыгнула из окна и разбилась насмерть. Можно сойти с ума… – он говорит что-то ещё, но я не слышу. Они пошли ещё на одну жертву, бедная Аля! Внутри у меня всё холодеет, у меня нет дневника Светланы, у меня выбили из рук спасительное оружие. – Вика! – слышу я опять голос Артёма, – можно я приеду?

– Да, конечно! Жду, – я отключаюсь и чувствую, как дрожу всем телом, меня колотит, как в малярийной лихорадке.

Он приезжает через минут сорок, бледный, небритый, в свитере, из-под которого торчит футболка, с красными глазами, но не от слёз – от бессонницы и дикого напряжения. Я впускаю его, не говоря ни слова, и мы стоим посреди номера, словно выброшенных штормом на берег два утопленника.

– Я не убивал её,, – выдыхает он первым. – Клянусь чем угодно. Я… я сам в шоке. У меня нет слов.

– Мирон считает иначе, – говорю я тихо, наблюдая за его реакцией. – Он сказал мне, что ты – их человек. Что ты мог знать про какой-то «запас» Линды. И что, возможно, это ты навёл на Алису.

Артём замирает, а потом медленно, с какой-то страшной усталостью, проводит руками по лицу. Я знаю этот его жест: ото лба к подбородку правой ладонью.

– Конечно. Конечно, он так сказал. Он всегда хотел быть самым умным, самым главным. А я был… что? Полезный помощник. Тень. Он играл в свою большую игру и водил меня за нос точно так же, как и тебя. Только моя роль была быть его преданным псом. И я был. Я верил в компанию. Я старался. До последнего времени.

Он говорит с такой горькой искренностью, что я не могу не верить. Я вспоминаю, как Мирон, бывало, с раздражением отзывался о «талантливом Артёме», как ревниво следил за нашими рабочими обсуждениями, не в состоянии вставить слово. Это была правда. Старая, мелкая, человеческая правда зависти.

– И «Гнездо»? – спрашиваю я. – Ты знал?

– Знать? Я подозревал! – разводит он руками. – Я видел странные проводки, слышал обрывки его разговоров с Линдой. Но когда я спрашивал, он отмахивался. Говорил: «Не твоего ума дело, просто выполняй». А потом начались угрозы. Сначала анонимные звонки. Потом намёки от него самого. Что если я хочу остаться здоровым и чтобы с моими родителями всё было хорошо, мне стоит быть послушнее. Я думал, он просто запугивает, чтобы я не лез. А это было «Гнездо». Через него.

Я киваю. Это сходится. Игра Мирона была в том, чтобы казаться главным.

– Я вчера была у Алисы, – признаюсь я. – Она сказала мне о дневнике Светланы. Что он у неё, и она никому его не отдаст. Она была в ужасе. И она не отдала его мне. Боялась кого-то, кого Светлана называла «Хранитель молчания».

Артём делает глотательное движение.

– И где теперь этот дневник?

– Не знаю. Может, она его спрятала. Может, уничтожила. А может… – я смотрю на него, – может, его у неё забрали. Или требовали отдать. И она предпочла выпрыгнуть, лишь бы не отдавать. Она выпрыгнула из своей квартиры?

– С пятого этажа, да. Полиция уже там, всё опечатали. Я приехал. Они нашли мой телефон. Ушаков ведёт дело. Тот же. – Он молчит, потом добавляет тихо: – Вика, они нас выследят.

Мы стоим в тишине, и эта тишина давит. У нас нет оружия. Только подозрения, страх и трупы за спиной.

– Надо сосредоточиться и подумать, что нам делать, хватит страдать и хлюпать носом, – Артём выпрямляется, и его слабость и отчаяние, с которыми он ко мне приехал, постепенно исчезают, он осознаёт, что мы в ловушке. И такой он мне нравится намного больше.

– Нам? – переспрашиваю я.

– Да. Нам. Или ты всё ещё считаешь, что я убийца? Они убьют нас поодиночке, как мух.

Он прав. Одиночество в этой войне – смертный приговор. Мирон предаст, Ковров ведёт свою игру, полиция куплена. Остался только он – скомпрометированный, но… настоящий. Как и я.

– Хорошо, – говорю я. – Союзники. Но с одним условием. Никаких тайн друг от друга. Всё, что узнаём – сразу обсуждаем и не делаем необдуманных шагов. Договорились?

В его глазах вспыхивает слабая, но искра – не надежды, а решимости.

– Договорились, – он протягивает руку. Я жму её. Его ладонь холодная и влажная, но зато я чувствую твёрдую хватку.

– Первое, что надо сделать, – произносит Артём, – это понять, где дневник. Если его не нашли в квартире Алисы, значит, он где-то есть. Она что-то предприняла. И второе… нам нужно поговорить с Мироном. Но не так,

– Он ждёт меня к трём. Он будет пытаться меня обмануть, сбить с толку, напугать. Но теперь у меня есть ты. Мы идём вместе. И мы слушаем. Всё, что он скажет, – это будет ложь, полуправда или намёк. Но из этого можно собрать пазл.

Артём медленно кивает.

– А если это ловушка?

– Тогда, – я вздыхаю, – нам обоим придётся из неё выбираться. Вместе.

За окном постепенно светает. Ночь ужасов кончается, но день не сулит ничего хорошего. Однако теперь у меня за спиной не просто союзник, а человек, которому Мирон перешёл дорогу так же, как и мне. И это самая прочная основа для союза – общая ненависть и общий страх.

Артём улёгся на диване.

Нам обоим надо поспать.

ГЛАВА 14. Всего несколько слов

Завтракаем в номере. Оба только что из бассейна. Я ещё успела сделать лёгкий массаж. Ем клубнику со сливками, а Артём – яичницу с беконом.

– Съезжу в офис, не хочу показывать Мирону, что я сломлен или что-то такое.

– Ты не сломлен, – поправляю я.

– В любом случае, лучше я буду на виду. А ты? Поедешь в офис?

– Я поддерживаю связь со своей помощницей, пока всё под контролем. Это кажется, что прошла уйма времени, потому что мы живём в чересчур насыщенной событиями жизни, да ещё какими, а когда всё течёт обычным чередом, какие-то два дня мало что меняют.

– Как хочешь, но мне надо там появиться.

– Не забывай, что у меня встреча с Мироном в три часа. Он сюда подъедет.

– А! Ну, да, – вытирает он рот салфеткой, – интересно, он в курсе, что случилось с Алисой или нет? Точнее, я хотел сказать, он скажет тебе что-нибудь об этом или будет ждать, пока ты ему расскажешь?

– Ты считаешь, что Ушаков ему сообщит? Она же не сотрудник компании. Мне вот никто не позвонил.

В это время я слышу звонок своего мобильного телефона.

– Виктория Валентиновна, есть информация, которая вас очень заинтересует, – Ковров, вежлив и учтив, как всегда.

– Вы имеете в виду Алису? – спрашиваю я напрямик.

– Ох, да, сожалею, что история так кроваво наворачивает обороты. Жалко девчонку.

– Да. Невероятно жалко.

– Я пытался вас предупредить, если помните, – вставляет он.

– Помню, конечно. Но что теперь об этом. То, что вы собираетесь мне сказать, относится к Алисе или нет?

– Опосредованно. То есть всё это один змеиный клубок. Но не касается непосредственно неё.

– Приезжайте, если вам удобно в отель прямо сейчас. Нам надо успеть до половины третьего. Я встречаюсь с Мироном. Или нет, давайте в другом месте. Не хотела бы, чтобы он нас видел вместе. Что скажете, если мы опять встретимся в том самом кафе?

– Понял вас, Виктория Валерьевна. Через час вас устроит?

– Вполне.

Артём вопросительно смотрит.

– Ковров говорит, что у него есть какая-то очень важная информация, касающаяся всего змеиного клубка, как он выразился. Еду. Будь на телефоне, – встаю из-за стола и иду в спальню одеваться.

– Сто пудов, хочет тебе что-то продать, чует моё сердце. Не разбрасывайся деньгами, Вика! Они ещё пригодятся.

– Они всегда пригодятся. После него у меня встреча с Мироном. Только бы выдержать накал.

– Хочешь, я поеду с тобой? – озабоченно спрашивает Артём.

– Нет, ты только его спугнёшь, и он начнёт строить свои домыслы, которые нам помешают.

Артём уходит из номера на пять минут раньше меня. Я звоню на ресепшен, чтобы мне пригнали машину к подъезду. Поеду сама.

Кафе встречает меня запахом кофе, как ему и положено, но сегодня он кажется приторным, почти удушающим. Как же всё-таки психика влияет на восприятие жизни! Не перестаю удивляться.

Ковров уже сидит за столиком в углу, лицо его непроницаемая маска делового спокойствия. Слишком непроницаемая. Нервничает. Перед ним стоит нетронутый эспрессо, а рядом всё та же зажигалка. Вечная его спутница. Может, у него там записывающее устройство, мелькает мысль. Но от этого не застрахуешься в наше время. Записывающее устройство при желании можно спрятать куда угодно, даже в дужку очков или перстень.

Я сажусь, не снимая пальто, отрезая возможность затянутой светской беседы.

– Я слушаю, Марк. И надеюсь, это стоит моего времени.

– Стоит, – он кивает, понизив голос. – Это стоит многого. Я рискую, делясь этим. Поэтому моя цена – три миллиона рублей.

Артём был прав. Как чуял.

Я не моргнув глазом смотрю на него в упор.

– Вы с ума сошли. Я даже не знаю, о чём речь. Один миллион. И только после того, как я услышу и получу неоспоримое доказательство. В противном случае я встаю и ухожу. И вы теряете даже этот шанс.

По его лицу пробегает едва заметная тень. Не жадность, а что-то другое – отчаянная необходимость. Он не может уйти ни с чем.

– Два, – говорит он, но в его голосе нет убедительности, просто он делает слабую попытку сохранить лицо.

– Один, – повторяю я железно, кладя руки на стол. – И вы прямо сейчас начинаете говорить. Последнее предложение.

Он замирает, его взгляд скользит по моему лицу, оценивая серьёзность намерений. Потом он резко выдыхает, проводит рукой по волосам, а его осанка слегка ссутуливается. Маска дельца трещит, обнажив усталого, загнанного в угол человека.

– Хорошо. Один. Но вы должны понять… для меня это не просто сделка. – Он тянется к кейсу, который стоит у его ног, достаёт простой коричневый конверт формата А4 и кладёт его на стол между нами. – Линда была на пятом месяце. После её смерти, по моему запросу, частному, неофициальному, был взят образец ткани плода для генетической экспертизы.

У меня холодеет в груди. Я уже понимаю, к чему он клонит.

– Вы сделали анализ? – тихо спрашиваю я, глядя на конверт, как на ядовитую змею.

– Да. С ДНК, полученной конфиденциально. – Он не уточняет, как именно – через вещи Мирона, через его волосы в машине, через окурок. Методы частного сыска грязны. – Заключение независимой аккредитованной лаборатории. Вероятность отцовства: 99,998%. Оригинал. Вот он.

Мне хочется задушить Мирона своими руками. Схватить за горло и сжать, как в фильмах про суперменов. Хочу, чтобы у него полезли глаза на лоб, чтобы он хрипел, чтобы изо

Ковров подталкивает конверт ко мне. Моя рука сама тянется и берёт его. Она не дрожит. Она странно тяжёлая и неживая, как у куклы или экзоскелета. Это моя рука? Это вообще моё тело? Линда была на пятом месяце… Всего несколько слов… После Петеньки я не могла больше забеременеть. Я думала о том, что… нет. Хватит!

ГЛАВА 15. Таран

Я медленно, будто разминируя бомбу, вынимаю из конверта несколько листов. Юридический бланк, печати, подписи экспертов. Сухие колонки цифр, графики генетических маркеров. И итоговый вывод, напечатанный жирным шрифтом: «Мужчина (образец №…), является биологическим отцом плода (образец №…), с вероятностью 99,998%».

В ушах звенит тишина, заглушая шум кафе. Я в замедленной съёмке. Вижу буквы, но мозг отказывается складывать их в осмысленную, чудовищную картину. Мирон. Отец. Ребёнок Линды. Та самая «любовь», в которую он предлагал не верить. Ложь, возведённая в абсолют. Когда это случается с тобой, а не в кино или с другими, реакция может быть любой. У меня она жуткая, мне невыносимо плохо. Ковров не может этого не видеть.

– Зачем? – хриплю я, поднимая на Коврова глаза. – Зачем вам это? Почему не к Мирону? Он бы заплатил больше, чтобы это похоронить.

Ковров ждёт. Не отвечает. Наверное, я не в адеквате.

На самом деле я ему благодарна, что он принёс мне такую весть. Лучше знать, чем оставаться обманутой дурой.

– Потому что Мирон – часть системы, – отвечает Ковров. – А эта система… она сломала мне жизнь. Когда я вёл дело о гибели Светланы, мне позвонили. Сказали, что если я не закрою его «как несчастный случай», моя дочь, которая тогда училась в университете, не вернётся домой. Они прислали мне её студенческий билет. – Его голос дрожит, и он на мгновение закрывает глаза и жмурится. – Я сломался. Я закрыл дело. Потом ушёл. Уволился, закончил с карьерой. Но я не забыл. И теперь, когда система дала трещину, когда вы начали копать, я вижу шанс. Не отомстить, это невозможно. Но хотя бы нанести удар. Вы мой таран, Виктория Валерьевна. Этот документ ваш рычаг. С ним вы можете сломать Мирона. А через него, возможно, добраться и до тех, кто выше.

А! Конечно, у него своё на уме, у меня своё. Я – таран. Понятно

Он говорит с такой ледяной, выжженной ненавистью, что в его словах нельзя усомниться. Это не спектакль. Это была исповедь, это его горькая правда.

Я аккуратно складываю бумаги обратно в конверт.

– Ваш миллион вы получите. Сегодня же. На карту. Пришлите реквизиты. Но если это фальшивка…

– Это не фальшивка, – прерывает он меня. – Вы можете перепроверить в любой лаборатории, имея образцы. Но у вас нет на это времени. У вас встреча через два часа.

– Почему вы думаете, что я не передам этот конверт сразу в полицию? Как доказательство его мотива для убийства Линды? – начинаю я приходить в себя.

– Потому что вы умнее. Полиция, которая будет рассматривать это дело, уже куплена. Документ исчезнет, а вас объявят истеричной женой, пытающейся оклеветать мужа. Нет. Это оружие для личного разговора. Чтобы выбить из него правду. Чтобы заставить его работать на вас. Заставьте его! Он боится скандала, огласки, краха репутации больше, чем уголовного дела, которое можно замять.

Он прав. Абсолютно, мерзко прав.

Как же я это осилю?

Я встаю, сую конверт в большой внутренний карман сумки.

– Реквизиты. В течение часа, – напоминаю я ему про деньги, – хотя, зачем ждать? Я же дала слово.

Ковров кладёт передо мной две банковые карточки разных банков.

– Можно по полмиллиона, разбить…

– Можно, – я пересылаю деньги.

– Спасибо, – в его голосе звучит странная смесь благодарности и стыда. Или остатки совести. Я его не виню. Мир такой.

Выхожу на улицу, и слепящее зимнее солнце ударяет в глаза. У меня внутри хаос: ярость, предательство, омерзение. Но поверх этого хаоса медленно, как броня, нарастает холодный, кристально-чёткий расчёт.

Два часа до встречи.

Сажусь в машину, но не завожу мотор. Достаю телефон.

«Срочно. У меня есть то, что сломает его. Вернись в номер. Жду. Никому ни слова», – пишу я Артёму.

Затем я нахожу в памяти номер своего адвоката, Сергея Михалыча. Он вёл все наши семейные дела и договоры. Можно ему доверять или нет, не переметнётся ли он на сторону Мирона? А чёрт его знает. Но искать нового времени нет. Мне надо срочно.

– Сергей, это Виктория. Мне нужна срочная консультация. Вопрос: если в процессе бракоразводного процесса всплывают неопровержимые доказательства супружеской неверности, отцовства ребёнка на стороне и его связей с криминальными структурами, на что я могу претендовать? … Да, я понимаю, что всё это нужно доказывать. Допустим, доказательства по первому и второму пункту у меня уже есть. … Максимально жёстко. Я хочу оставить его без гроша и без репутации. Подготовьте все варианты исков. Сегодня. Да, я готова оплачивать ваш сверхурочный труд. Не сомневайтесь. Выставляйте первый счёт прямо сейчас. Я вас нанимаю, не Мирон, – зачем-то уточняю я, что и так ему уже понятно.

В прошлом году я устроила его дочь на престижную работу, чуть ли не поручилась за неё.

Кладу трубку. Руки перестают дрожать. Еду.

По дороге план формируется сам собой, как будто я делаю его не для себя в этот раз, а просто работаю и решаю текущие задачи.

Первое, что я требую от пострадавшей – это вести себя без эмоций. Они никому не нужны. Всем на тебя наплевать, Вика! Ни криков, ни слёз, только холодные факты. Поняла? Да.

Второе: предъявить документ. Предъявить без предупреждения. Сразу в лоб, как я люблю, чтобы побольнее. Смотреть в глаза. Фиксировать реакцию. Давить гниду!

Третье: выдвинуть ультиматум. Не финансовый – он уже проиграл. А информационный. Он рассказывает мне всё: о «Гнезде», о «Хранителе», об убийстве Линды и Светланы. Всё, что знает. И становится моим информатором внутри структуры. Очень трудный пункт, но очень нужный.

В случает отказа, копии документа летят в ключевые СМИ, в руки его конкурентам по бизнесу, в налоговую и в те силовые структуры, которые ещё не совсем куплены. Его репутация, его доступ к деньгам, его статус – всё превратится в пыль. А для таких людей, как «Хранитель», он сразу станет обузой, которую нужно будет

Он выберет сотрудничество. Он трус. Он всегда думает только о себе.

Подъезжаю к отелю. Конверт лежит в сумке, словно кусок радиоактивного металла. Внутри кипит ненависть. Но теперь у этой ненависти есть имя, фамилия и генетический код.

Артём уже ждёт меня в номере, его лицо искажено беспокойством, брови нахмурены.

– Что случилось? Что у тебя?

Я молча вытаскиваю конверт и протягиваю ему.

Он читает. Его лицо белеет, затем краснеет от вспышки гнева.

– Ничего себе… – шипит он. – И он ещё пытался убедить, что ничего не было… Отец. Он отец её ребёнка.

– Это не просто измена, Артём, – перебиваю я его. – Это ключ. Сегодня мы вытрясем из него всю правду. Всю. Ты готов?

Я верю в это. Я должна в это верить. И ничего не бояться. Только так.

Он смотрит на меня, потом на документ, и кивает, сжимая кулаки.

– Да. Больше чем готов.

– Если ты мне понадобишься, спустишься к нам в лобби, я не хочу разговаривать в номере. Будь наготове.

– Иди предупреди на ресепшене, чтобы его не пускали наверх без твоего ведома, а то он прямиком пойдёт в номер.

– Да, так и сделаю. И буду его поджидать внизу, чтобы сразу схватить и усадить здесь в лобби. Пойду сделаю копии документов на всякий.

До встречи остаётся полчаса.

ГЛАВА 16. Из двух зол

Лобби «Сирены» выглядит пустынным в этот послеобеденный час. Я занимаю кресло в углу, откуда видно и вход, и лифты, и лестницу. Обычно оно всегда занято, но в три часа затишье. Сумка с копиями теста лежит у меня на коленях, оригинал в сейфе. Я успела сделать копии. Артём дежурит у стойки администратора, делая вид, что изучает брошюру с экскурсиями. Он ловит мой взгляд и едва заметно кивает. Всё готово.

Ровно в три, без опозданий, в дверях появляется Мирон. В тёмном пальто, с привычной лёгкой улыбкой, которая должна демонстрировать контроль и, конечно, привычное превосходство. Барин. Он осматривает лобби, видит меня и направляется в мою сторону уверенной походкой.

– Викуля, вот и я. Что за секретность? Почему не в номере? – он садится напротив, не снимая пальто. Рассчитывает на двадцать минут быстрого разговора, где он ответит на все мои вопросы, утрёт мне нос и поедет дальше. По делам.

– Здесь уютнее. И нейтральнее, – отвечаю я ровным голосом. – Начнём.

– Начнём? – он притворно удивляется. – С чего? Я всё рассказал вчера. Линда была несчастной влюблённой, которая потеряла голову, бедняжка.

– Мне надоело слушать сказки, Мирон. У меня есть конкретные вопросы, и я хочу конкретные ответы. Начнём с самого простого. Ты сказал, у вас был один невинный поцелуй, который я увидела. Зачем ты тогда пошёл к ней после ресторана и провёл там сорок минут?

Он вздыхает, изображая усталое терпение.

– Вика, ну что за допрос. Я пошёл умолять её оставить нас в покое. Наш брак. Она была на грани истерики, я боялся, что она натворит чего. Успокаивал её.

– Успокаивал, – повторяю я без интонации. Затем медленно, не отрывая от него глаз, открываю сумку, достаю папку и кладу её перед ним на стол. – Интересный способ успокоения. Взгляни.

Он смотрит на папку с непониманием, потом открывает. Видит бланк, цифры, вывод. Его лицо меняется мгновенно. Сначала простое любопытство меняется на недоумение, потом он стискивает плотно губы, округляет глаза, и в них вспыхивает чистый, животный ужас. Как я рада! Он резко поднимает на меня взгляд.

– Это… это что такое? Откуда? Это подделка! – его голос срывается, и он кашляет.

– Оригинал лежит в надёжном месте, – говорю я тихо и чётко. – И его можно перепроверить в любой независимой лаборатории. Я так и сделаю, если понадобится для суда. Вероятность отцовства: 99,998%. Поздравляю, папа. Объясни это.

Когда я произношу слово «папа» я заглядываю ему в глаза. Он чувствует, что именно я имею в виду, мою непроходящую боль, и отводит взгляд. В этот момент моя ненависть на пике.

Он продолжает смотреть то на бумагу, то на меня. В его глазах бегает паническая мысль, ища выход. Он открывает рот, чтобы снова крикнуть о подделке, но видит в моём взгляде непоколебимую уверенность. Ложь бесполезна. Он облизывает пересохшие губы.

– Она… она не сказала, – оправдывается он. – Я не знал. До самого… до самого конца не был уверен. Она только намекала.

– Не говори ерунды, – холодно останавливаю я его. – Это не объясняет факта. Ты солгал. Ты изменял. И ты привёл в этот мир ребёнка от своей любовницы, которая работала на криминальный синдикат. Объяснений не требуется. Всё и так ясно.

Я закрываю папку и кладу на неё ладонь.

– Теперь слушай внимательно. Это не предложение. Это ультиматум, – в обычное время я не могла бы даже себе представить, что смогу разговаривать с Мироном таким тоном. Это было у нас непринято. В данную минуту, мне реально море по колено, и мне плевать, как он отреагирует, потому что я права, я предана и обманута, и справедливость, слово, о котором все благополучно забыли, на моей стороне. Я должна её восстановить.

– Ты расскажешь мне всё. Всё о «Гнезде». Как вы сотрудничаете, как зарабатываете, куда идут деньги. Кто твои контакты. Кто такой «Хранитель молчания». И кто убил трёх женщин: Светлану, Линду и Алису. Почему. Каждую деталь.

– Я не знаю, кто убил! – вырывается у него, но теперь в его голосе была не злоба, а паника.

Блаженство.

– Знаешь. Или догадываешься. Или знаешь, кто мог отдать приказ. Если откажешься говорить, или попытаешься снова соврать, копии этого документа, а у меня их уже много, полетят туда, куда ты боишься представить. В СМИ, которые тебя любили. Твоим инвесторам. В налоговую. Конкурентам. И в те правоохранительные органы, которые ещё не совсем на содержании у твоего «Хранителя». Твоя репутация, твой бизнес, твой доступ к деньгам превратятся в пыль за неделю. А для «Хранителя» ты моментально станешь токсичным активом. Уязвимым. Опасным. И ты знаешь, как он поступает с опасными активами. Тебе конец в любом случае. Но в одном варианте конец в одиночестве и позоре. В другом у тебя есть шанс. Маленький. Стать моим информатором. Помочь развалить эту систему изнутри. Может быть, тогда тебе удастся выплыть. Решай.

Я говорю то, что есть на самом деле, ничего не выдумывая, поэтому мне легко озвучивать свои мысли, наскакивающие в нетерпении одна на другую.

Он откидывается на спинку кресла, сжав виски пальцами. Дышит тяжело и шумно. На лбу испарина. Маска окончательно рухнула, обнажив затравленного, загнанного зверя.

– Они… они убьют меня, – чуть ли не стонет он.

– Они убьют тебя в любом случае, когда перестанешь быть полезным. А теперь ты полезен мне. Из двух зол…

Он долго молчит, глядя в пол. Потом поднимает голову. В его глазах было пусто.

– Хорошо.

Слышу я.

ГЛАВА 17. Исповедь

Он начинает говорить, глядя куда-то мимо меня, будто зачитывая давно заученный, ненавистный текст. Наверное, он тоже меня ненавидит, но деваться некуда. Дожили.

– «Гнездо» – это не банда. Это система. Инвестиционный фонд, венчурные проекты, экспортные контракты – всё это ширма. Настоящий бизнес: перекачка денег государственных тендеров, распилов бюджетов, откатов. Наши IT-стартапы идеальный способ: виртуальный продукт, огромная маржа, деньги можно гнать куда угодно под видом инвестиций в инновации. Плюс у нас есть реальные продукты высоких технологий. Картина маслом. Линда была связной. От «Гнезда» ко мне. Контролировала потоки, давала задания.

– А «Хранитель»?

Мирон сглатывает и делает знак официанту.

– Я никогда не видел его лица. Знаю, что он где-то очень высоко. В силовых или финансовых структурах. Возможно, не один человек, а группа. Его функция – обеспечение безнаказанности. Нужные решения в судах, закрытые дела, давление на конкурентов. Когда Светлана начала копать в сторону истинных бенефициаров, ей дали предупреждение. Но она не остановилась. Артём был не в курсе. Уж не знаю, что у них были за отношения. Чужая семья всегда тайна. Потом пришёл приказ. Не от меня, Вика, клянусь! От «Хранителя». Её нужно было убрать. Это сделали профессионалы. Инсценировка аварии. Я сначала в это даже не поверил, но пришлось поверить.

Подходит официант.

– Принеси бутылку холодной воды, – грубо, практически приказывает он парню.

Терпеть не могу такое отношение к персоналу, да Мирон тоже редко себе такое позволяет, сейчас ему явно не до манер.

Инсценировка аварии. Я думала, что такое только в кино. А на самом деле наоборот. В кино так, как в жизни.

Внутри всё бушует от волнения. Стараюсь не подавать виду. Трудно.

Я никогда не сталкивалась с таким кошмаром в своей жизни до этого. У меня было своё, не менее трагичное и тяжёлое. Да уж, жизнь нас треплет, как ей вздумается. Никто не застрахован.

– Дальше. Линда, – коротко направляю я его «исповедь».

– Линда…, – повторяет Мирон, – она влюбилась. Это правда. И стала опасной. Непредсказуемой. Она хотела меня заполучить, грозилась раскрыть всё, если я не уйду от тебя.

Как же хочется его ударить! Снять ботинок с ноги и дубасить по его смазливой роже! Она влюбилась, а он тут не при чём, тварь! Он минимум полгода с ней спал, целовал и обнимал, обещал какое-то своё враньё, как он умеет, а она взяла и сама по себе в него влюбилась. Какой же он толстокожий, эгоистичный и трусливый! А внешне – богатырь! Мерзость!

– Но главное, она стала копить компромат на саму систему. На «Хранителя», продолжает Мирон. – Она что-то нашла. Какие-то следы, документы. И решила, что это её страховка. Кто-то из «Гнезда» узнал. Возможно, через того же Артёма, он ведь всегда… – он встречается с моим жёстким взглядом и машет пренебрежительно рукой. – Неважно. На неё вышли.

Он пытается попутно опорочить Артёма. Запустить сомнение и подозрение в его адрес. Я невольно ухмыляюсь. Я не оправдываю Артёма. У него своя вина и свой грех, но Мирон явно на него наговаривает.

– Я пытался её предупредить в тот вечер, умолял бежать, отдать им всё… Но было поздно. Они пришли. Я не знаю, кто конкретно. У них есть свои «чистильщики». Она либо выпрыгнула сама от страха, либо… ей помогли. Я думаю, ей помогли. Чтобы выглядело как самоубийство влюблённой дурочки.

Мразь! Ты же им всё и рассказал!

– А Алиса? – спрашиваю я.

– Алиса… – он трёт переносицу. – Алиса была ошибкой Светланы. Она доверила ей свой дневник. Был ли дневник, точно неизвестно. Алиса сидела тихо, но они не могли рисковать. Архив Светланы – это единственное, что могло связать «Хранителя» с убийством. Его нужно было уничтожить или получить. Линда встречалась с Алисой, это было известно. Они пошли на Алису. Думаю, требовали дневник. Она, наверное, отказалась. Или не успела отдать… В общем, они устранили и её. Вскоре после Линды. По шаблону. «Самоубийство».

Он замолкает. Пьёт залпом стакан холодной воды. Он рассказал всё это монотонно, как отчет о проделанной работе. Без эмоций. Без раскаяния. Только холодный страх за свою шкуру.

– Имена, Мирон. Контакты. Номера счетов. Всё, что у тебя есть, – пользуюсь я его состоянием.

– Дам. Всё дам. Только… – он умоляюще смотрит на меня, – только не взрывай это сейчас. Они почуют. Дай мне время подготовиться. Связаться с тобой. У меня есть кое-что. Флешка. С частью документов. Она дома, в тайнике.

Моё оружие сработало. Но я не чувствую победы. Только бесконечную усталость и пустоту.

– Хорошо. Ты приносишь флешку. Завтра. Здесь же. В это же время. И начинаешь готовить полный пакет. Если попытаешься исчезнуть или предупредить их… – я кладу руку на папку с тестом ДНК. Или мне переехать на первый этаж?

– Перестань, Вика! Я понял, – быстро говорит он. – Я понял. Я принесу.

И вдруг его глаза застывают и чуть ли не наливаются кровью.

– Ты с ним? – шипит он.

Артём не выдержал и показался. Он не подходит к нам, он просто свидетельствует своё присутствие. Я понимаю, зачем он это делает. Он хочет дать понять Мирону, что я не одна.

– Я ни с кем. Ты имеешь дело со мной, – щурюсь я.

– Понял, не дурак.

Он встаёт и, не прощаясь идёт к выходу.

Я остаюсь сидеть, глядя на его спину. Артём подходит и молча садится рядом.

– Веришь ему? – тихо спрашивает он.

– В том, что он испуган до смерти и готов на всё, чтобы спастись, верю. В том, что он даст нам всё, что нужно… – я смотрю на дверь, в которую только что вышел Мирон. – Нет. Не верю.

– Где ты собираешься его искать?

– Сначала у себя в голове. Я должна вспомнить каждое слово, которое мне сказала Алиса тогда в мастерской. Я в бассейн.

Артём слегка улыбается.

ГЛАВА 18. Такси

Плыву. Ни о чём не думаю. Оставляю всё на подсознание. Оно вспомнит. Я дала ему задание. Но в голову ничего не приходит. Делаю ещё один круг – туда и обратно и выхожу. Чувствую усталость.

Наверху надеваю пижаму, халат, заказываю в номер ужин и сажусь вспоминать. Да нет, Алиса мне не собиралась отдавать дневник, даже не намекнула. Как не намекнула?

«Это всё, что у меня осталось! Её мысли, её открытия…» – вспоминаю я. Она была готова мне показать дневник, но он, наверное, был не в мастерской. Мы обе понимали, что могли больше не встретиться, но дневника не было при ней. Это была единственная причина, что я его так и не увидела. Алиса была готова, она понимала, что сама ничего с этими материалами не сделает.

Обычно, когда я не вижу выхода из ситуации, я её на время выбрасываю из головы. Проделываю это второй раз. В бассейне не сработало.

Жду ужин, смотрю телек. Ничего. Беру сумку, чтобы достать кошелёк и приготовить мелочь официанту. Рука попадает в карман, который обычно держу на молнии, но он открыт, закрываю его, потом открываю вновь и достаю сложенный лист, точнее, какой-то чек со штрихкодом. Что это? Я не заходила ни в какие магазины и ничего не оплачивала. Читаю: Ленинградский вокзал, ячейка №63.

Сердце начинает стучать, как ненормальное. Алиса! Она засунула мне в открытую сумку, которую я поставила на стол, чек из камеры хранения Ленинградского вокзала. Она чувствовала, что за ней придут, она боялась прослушки, поэтому говорила, что у неё нет с собой дневника.

Одеваюсь, даже не осознавая, что я делаю, выхожу из номера, спускаюсь вниз, прошу на ресепшене обычное такси, оно у подъезда через три минуты, сажусь и еду на Комсомольскую площадь.

Еду за дневником.

Машина выруливает на площадь, и гигантские, непохожие на друг друга, подсвеченные здания вокзалов встают передо мной как каменные стражи. Что только в голову не придёт? Я расплачиваюсь, выскакиваю из такси и почти бегом бросаюсь в здание. Запах вокзала проникает в ноздри, знакомый с детства.

Камеры хранения – ряды металлических ячеек, как клетки в гигантском улье. Моя шестьдесят третья. Рука дрожит, когда я подношу штрих-код к сканеру. Раздаётся резкий, сухой щелчок. Дверца отскакивает.

Внутри лежит невзрачная пластиковая синяя папка формата А4. Никаких опознавательных знаков. Я хватаю её, сую под куртку и, почти не осознавая своих движений, выхожу на улицу, озираясь. Сейчас не до чтения. Нужно быстрее попасть в безопасное место.

Быстро набираю в приложении адрес отеля, машина подъезжает через минуту, вокзал же. Едва такси трогается, я не выдерживаю. Руки сами открывают папку.

Внутри в кармане лежит тетрадь в твёрдом чёрном переплёте, исписанная ровным, знакомым почерком Светланы, и толстая стопка копий документов, скреплённых скрепками.

С первых же страниц дневника дыхание перехватывает. Это не были дневники в классическом смысле. Это былотчёт следователя . Хладнокровный, методичный, с датами, именами, суммами. Листаю.

«…Мирон отрицает, но переписка из его рабочего почтового ящика (доступ через бэкдор, внедрённый Артёмом по моей просьбе, он не в курсе истинной цели) показывает регулярные отчеты перед лицом, обозначенным как «Куратор». Еженедельные переводы на счет в Лихтенштейне. Суммы от 50 до 200 тыс. евро. Источник – оплата по контрактам с государственным учреждением «Техноимпорт», который мы якобы выиграли на конкурсной основе. Конкурс был фиктивный…»

«…Артём чист. Он искренне верит в технологическую миссию компании. Используется Мироном как талантливый исполнитель и «светлое лицо» для инвесторов. Виктория также в неведении. Её отдел – ширма, создающая видимость доходного бизнеса. Реальные деньги идут мимо неё…»

Я лихорадочно перелистываю. Имена. Названия фирм-прокладок. Номера счетов. Схемы обналичивания через фейковые IT-подряды.

«Быстро ко мне в отель. Ты где?» – мне всё равно, вежливо ли я пишу, и как Артём отреагирует на мой «приказ». Не дурак.

Опять листаю страницы, чувствуя, как мир качнулся. Это бомба. Полная, детальная, с доказательствами. У меня в руках.

В этот момент я инстинктивно бросаю взгляд в боковое зеркало заднего вида. Позади нас, в двух машинах, чётко держится тёмный, массивный джип с тонированными стёклами.

– Видите тот чёрный большой джип позади? – спрашиваю я водителя, стараясь говорить ясно и медленно, потому что всё внутри дрожит от страха, – отрываемся от него. Не нарушайте сильно ПДД, но теряйте его. Добавлю к оплате десятку.

Водитель, мужик лет пятидесяти, с интересом смотрит в зеркало и хмыкает.

– Понял, барышня. Пристегнись покрепче.

Он резко прибавляет газ и в последний момент перестраивается, протиснувшись между небольшим грузовиком и автобусом, сворачивает с Садового кольца в лабиринт узких переулков Замоскворечья. Джип, тяжелый и неповоротливый, отстаёт, но ненадолго. Он преследуетл нас с собачьим упорством.

– Они на рации, – бросает водитель. – Координируют. Держатся.

– Есть идея, – говорю я, вспомнив одну из старых уловок. – Район Павелецкого вокзала. Там всегда пробки. Резко останавливаетесь у выхода из метро «Павелецкая» радиальная. Я выскакиваю. Вы сразу едете дальше, не останавливаясь. Поняли?

– Рискованно. Могут заметить.

– Иначе не оторвёмся, – протягиваю ему деньги. – Учтите, они будут следить за вами. Как будто я в машине. Не подпускайте джип слишком близко по возможности, чтобы он не заметил, что меня нет внутри.

– Постараюсь, – довольно протягивает водитель.

Мы выныриваем на Большую Полянку и мчимся к вокзалу. Пробка, как всегда, жуткая. Джип упирается в багажник какого-то седана в трёх машинах сзади.

– Сейчас! – командует водитель.

Он резко перестроился в крайний правый ряд и буквально на полсекунды замирает у «зебры». Я вываливаюсь из машины и смешиваюсь с толпой людей, идущих потоком из метро. Не оборачиваясь, спускаюсь вниз, прохожу через вестибюль на другую сторону, к кольцевой станции, поднимаюсь и ищу в приложении свободную машину. Шесть минут ожидания, и я в пути.

Прижимаю к груди драгоценную папку.

На этот раз я непрестанно смотрю в зеркала. Никто не преследует.

В лобби отеля я чувствую, как подкашиваются ноги.

– Всё в порядке? Ты бледная как смерть.

– Только не про смерть, – отвечаю я, – меня преследовали. Но я оторвалась. – Я показываю ему папку. – Дневник. И не только. Полный компромат. Всё, о чём мы догадывались, и даже больше.

Поднимаемся в номер. Я с силой бросаю папку на стол. Нервы.

– Читай. Особенно про то, как Мирон использовал тебя в тёмную.

Пока он, бледнея, погружается в чтение, я наливаю себе коньяку из мини-бара и выпиваю залпом. Огонь разливается по жилам, немного вернув ощущение реальности.

– Боже правый… – шепчет Артём, отрываясь от страниц. – Они за всё это время ни разу не заплатили налогов по-настоящему? Все наши победы, контракты… всё было бутафорией?

– Да. А мы – прикрытием. И Светлана это раскопала.

– И её убили за это, – он сказал это не как вопрос, а как приговор. В его глазах горел новый огонь – уже не страх, а ярость. – И Алису. И Линду.

– Теперь они будут охотиться за этим, – я показываю глазами на папку. – И за нами. Мирон завтра принесёт свою флешку. Но теперь мы знаем, что это может быть ловушка. Или его отчаянная попытка сдать нам какую-то часть информации, чтобы спасти свою шкуру, пока «Гнездо» готовит ему тот же номер, что и всем остальным.

Артём подходит к окну, сдвигает штору, всматриваясь в ночную тьму.

– Надо заняться дневником.

– Согласна. Сначала сканируем каждую страницу. Рассылаем копии в три разных надёжных облачных хранилища. Оригинал прячем здесь, в сейфе, но это ненадолго. Завтра нужно найти место надёжнее. Банковская ячейка на твоё имя. А потом… – я пожимаю плечами, – потом мы играем ва-банк. Как вариант. У нас есть доказательства. Нужен адвокат, которому можно доверять, и план, как обрушить эту систему, не дав ей раздавить нас первой.

Он поворачивается ко мне. В его взгляде нет и тени сомнения.

– Я с тобой. До конца.

Папка лежит между нами, тихая и смертоносная. Я ещё раз беру в руки тетрадь и открываю её в самом конце, нахожу запись, которую Светлана оставила, пропустив несколько свободных страниц.

Мои глаза лезут на лоб в прямом смысле.

ГЛАВА 19. Стук

Я жмурюсь, строчки дневника плывут:

…Я ошиблась в главном. Совершила фатальную ошибку, из-за которой, возможно, не увижу завтрашнего солнца. Я искала «Хранителя молчания» наверху, среди чиновников и силовиков. Искала вовне. А он был всегда рядом. Так близко, что я даже не подумала проверить. Его настоящее имя – Пётр. Пётр Николаевич Лазарев. Для всех он умер семь лет назад в результате неудачной спецоперации в горячей точке. Погиб героем. Но тело так и не нашли. А он жив. Он не высокопоставленный чиновник. Он – архитектор всей системы. Тень, создавшая «Гнездо» не для денег, а для власти и мести. Мести за всё, что с ним случилось, за то, что его списали со счетов, за то, что жена тут же вышла замуж за другого и не показывает сына, за то, что вынужден жить под чужим именем, где аннулирован его диплом, и он не может заниматься легально тем, чем хотел бы. Он когда-то был хирургом. Он создал параллельную страну в стране. Сеть влияния, коррупции и молчания. Он – «Хранитель», потому что хранит величайшую тайну: своё существование. Мирон – его правая рука. Его сводный брат по матери, которого он когда-то вытащил из нищеты и сделал своим лицом в легальном бизнесе. Вся эта история с «технологическим стартапом» – его идея. Способ легализовать теневые деньги и создать легитимное прикрытие для сети агентов влияния. А теперь самое страшное. Я в него влюбилась. В Петра. Наверное, я дура и сумасшедшая самка. Но брак мне не давал такой полноты жизни. Я подсознательно всегда искала такого, как Пётр. Да, я знала, кто он. И он знал, что я копаю. Это была странная, извращённая игра. Он позволял мне приближаться к правде, наслаждаясь моим умом и азартом. А я верила, что смогу его изменить или хотя бы понять. Но я узнала слишком много. Узнала, что «Гнездо» готовит не просто финансовый передел. Они готовят масштабную провокацию с использованием технологий – кибератаку на ключевую инфраструктуру, чтобы списать её на внешнего врага и получить неограниченное финансирование и власть в период «чрезвычайного положения». И я поняла, что он никогда не изменится. Его месть и жажда власти съели в нём всё человеческое. Даже то, что, как мне казалось, он испытывал ко мне. Сегодня он пришёл ко мне последний раз. Сказал, что любит меня. И предложил выбор: исчезнуть с ним и начать новую жизнь где-то далеко, с новыми именами, продолжая его дело. Или… стать очередной «несчастной случайностью». От «Гнезда» он не отступится, я всегда буду на второстепенных ролях. Я сделала вид, что соглашаюсь. Попросила сутки на раздумья. Этого хватит, чтобы передать Алисе этот дневник. Если вы читаете это, значит, я уже мертва. И моя смерть не будет случайной. Это убийство. И мой убийца – человек, которого я любила. «Хранитель молчания». Пётр Николаевич Лазарев. Его настоящее имя знает только Мирон.

Вспоминаю, как Мирон настаивал, чтобы нашего сына назвали Пётр. Совпадение? Не думаю.

– Что ты там нашла? – спрашивает Артём.

– Хранителя, – кладу перед ним раскрытый дневник.

Жду, когда Артём прочитает. Слежу за его реакцией. Он поднимает на меня глаза, наводит на текст камеру телефона. Полетело.

– Он преследовал меня с вокзала, не сомневаюсь, что явится сюда, – произношу я и слышу стук в дверь, твёрдый, напористый, мужской На часах почти полночь.

Рука Артёма инстинктивно тянется к телефону. Я делаю ему знак молчать, приставив перпендикулярно указательный палец ко рту, и резко мотаю головой:не двигайся, молчи.

Шаги за дверью удаляются. Мы замираем, слушая. Минуту. Две. Тишина.

– Это он, – шепчет Артём. – Проверяет, одна ли ты.

– Или пытается запугать, – так же тихо отвечаю я, осторожно подходя к двери и смотря в глазок. Коридор пуст. Но напряжение в воздухе висит, как перед грозой.

Я поворачиваюсь к Артёму. Дневник Светланы лежит между нами. Настоящий обвинительный акт.

– Всё, что мы планировали, неважно, – говорю я, и голос мой обретает новую, стальную твёрдость.

Артём встаёт, его лицо сосредоточено.

– Не думаю, что надо идти в полицию, там его люди. Или люди «Хранителя». Нам нужен не следователь. Нам нужен хирург. Чтобы вырезать эту опухоль одним точным разрезом, – хмурится Атём.

Я подхожу к бару, наливаю себе воды, но не пью, просто смотрю на стакан.

– У нас есть три козыря. Первый: этот дневник. Имя Петра. Его мотив, его план кибератаки. Второй: финансовый компромат на «Гнездо», который теперь можно привязать к конкретному лицу. И третий… – я делаю паузу, – сам Мирон. Он наша пуповина, связывающая легальный мир с теневым. Он знает Петра как никто другой. И он в панике. Мы его сломали утром, а теперь, узнав, что мы читаем дневник, он сломан окончательно.

– Ты хочешь его завербовать против родного брата?

– Не против. Вместо. – ставлю стакан. – Петр предложил Светлане исчезнуть и продолжить его дело. Мирон – его правая рука, но всегда на вторых ролях. Что, если мы предложим Мирону то же самое? Стать главным? Получить всё: бизнес, деньги, свободу от страха? Только не в тени Петра, а в свете, после того как мы обрушим его империю. Мы дадим Мирону шанс возглавить легальные остатки компании, стать героем, который помог раскрыть заговор. А Петра… мы сдадим. Той самой системе, против которой он мстит, – годы в бизнесе для меня не могли пройти даром, а когда на кону собственная безопасность, тут, что хочешь, вспомнишь.

Артём смотрит на меня с возрастающим ужасом и восхищением.

– Это безумие. Он никогда не предаст брата.

– Он предаст кого угодно, чтобы спасти свою шкуру. Я его знаю. Мы уже видели его утром. Теперь у нас есть доказательство, что его брат – убийца Светланы. И что этот брат задумал не просто махинации, а наверняка теракты. Он, потерявший берега, фанатик. Мирон – не идеалист. Он трус и прагматик. Он выберет сторону, которая оставит его в живых и с деньгами.

– Мы вполне можем быть этой стороной, если предложим ему сделку, от которой он не сможет отказаться, – подхватывает мою мысль Артём.

– Это не он стучал в дверь сейчас, это была проверка, проплаченный манёвр устрашения. Мирон появится завтра к трём, как мы и договорились. Он уже меня упустил, и теперь знает, что я всё скопировала.

Я беру телефон.

– Ты звонишь ему? Сейчас?

– Нет. Мы его заманим более надёжным способом.

Я набираю номер Коврова. Он отвечает почти мгновенно.

– Марк, вам нужна большая игра? Та, которая покроет все ваши прошлые долги и страх?

На том конце провода повисает тишина, затем осторожное:

– Говорите.

– Завтра к половине третьего дня в «Сирену» приедет Мирон. Вам нужно обеспечить тишину вокруг. Никаких его людей. И полную запись всего, что будет сказано в номере 33. Звук и, если возможно, видео. Это будет ваша страховка и наш общий козырь. После этого вы получите имя «Хранителя молчания» и все доказательства. Вы сможете закрыть своё дело раз и навсегда.

– А что я должен сделать?

– Убедиться, что он приедет один. И что у него в кармане или в машине нет оружия и передатчиков. Вы же бывший следователь, вы знаете, как это проверить.

– Рискованно.

– Для вас это шанс выйти из игры победителем, а не сломленной пешкой. Решайте.

Я кладу трубку, не дожидаясь ответа. Ковров согласится. В его голосе была та же жажда конца, что и у нас.

– Знаешь, я, пожалуй спущусь в службу безопасности отеля, покажу им свою карту гостя, и скажу, что беспокоюсь за твою безопасность из-за странных звонков. Попрошу мониторить наш этаж на камерах и быть наготове. Не вмешиваться, просто наблюдать, если что-то пойдёт не так.

– Да, можно. А сейчас давай спать.

Артём кивает и направляется к дивану, а я в спальню. Мои физические силы за сегодняшний день просто на исходе.

ГЛАВА 20. Всё просто

Мы просыпаемся с Артёмом очень поздно, особенно я. Ещё час лежу в кровати, просто читая с телефона всякую всячину и размышляя о том, как я буду разговаривать с Мироном. Хочется многое ему высказать, наболевшего, что откладывала годами, но, если честно, даже не знаю, хочется или уже нет. Я настолько потеряла к нему интерес и уважение, что мне хочется поскорее всё закончить и начать развод.

– Как ты будешь с ним одна? – вдруг спрашивает Артём.

– Я не одна. Со мной будут призраки. Светлана, Алиса, Линда. И наш общий страх, который теперь стал нашим оружием.

В половине первого приходит человек от Коврова и быстро устанавливает аппаратуру. Я удивляюсь, насколько она стала незаметной, и как же быстро это всё устанавливается. Ещё раз убеждаюсь в том, что каждое слово, которое мы произносим, где-то фиксируется. Вспомнила, как в каком-то старом фильме, наши разведчики уезжали в лес, чтобы поговорить. Похоже.

Час перед визитом Мирона проходит в леденящем спокойствии. Я знаю, что я ему предложу, пусть это прозвучит слишком самонадеянно, но я должна его убедить. Он будет в таком психическом состоянии, что должен проглотить. Годы переговоров в бизнесе намуштровали не только его, но и меня. Я даже больше этому училась у разных дорогих коучей.

Сижу в кресле, дневник Светланы лежит у меня на коленях. Артём ушёл выполнять свою часть плана.

Ровно в назначенное время раздаётся стук. Три чётких удара.

– Входи, Мирон! – говорю я громко. – Открыто.

Дверь открывается. Он стоит передо мной, бледный, но собранный. В руках маленькая флешка. Он выглядит так, будто принёс свой собственный приговор. Я не помню его таким.

– Я принёс, – он кладёт флешку на стол. – Тут часть контрактов, переводы за последний год. Больше у меня нет.

– Садись, – указываю я на кресло напротив. – Мы не будем говорить о флешках.

Он садится, ведёт себя насторожённо.

– Тогда о чём?

– О Петре. О твоём брате. О том, как он убил Светлану, – это мой стиль: главное – сразу.

Мирон замирает. Лицо становится землисто-серым. Он пытается что-то сказать, но лишь беззвучно шевелит губами.

– Не пытайся отрицать, – я открываю дневник

Он пробегает глазами написанное, но я уверена, ничего не понимает. Напряжение слишком сильное. Он просто закрывает глаза, как человек, принимающий смертельный удар.

– Он убьёт меня, – выдавливает он шёпотом.

– Он убьёт тебя в любом случае. Когда ты станешь обузой. Как Светлану. Как Линду. Как Алису. Ты уже обуза, Мирон. Ты принёс мне эту флешку. Он это узнает. Или уже знает.

Он молчит, сжавшись в комок страха.

Он боится не меня, конечно, а Петра.

– Но у тебя есть выбор, – продолжаю я, и мой голос становится почти милосердным, что, в принципе, страшнее крика. – Ты можешь стать не жертвой, а союзником. Не его, а нашим.

– Чего вы хотите? – он поднимает на меня глаза, в которых плещется животный ужас.

– Всё просто. Ты помогаешь нам вывести Петра на свет. Ты даёшь показания против него и «Гнезда». Полные, исчерпывающие. Ты передаёшь все финансовые потоки, все контакты, все схемы. Ты становишься главным свидетелем обвинения.

Ничего ужаснее ему в голову прийти не может, я уверена, если только он не представляет себя на горящем костре.

– Он найдёт меня! Он убьёт меня раньше, чем я скажу первое слово в суде!

– Он этого не сделает. Потому что мы сдадим его не обычной полиции. Мы сдадим его тем, кто сильнее его. Тем, кого он боится.

– Вика, ты не даёшь себе отчёт в том, что ты заварила, – еле слышно говорит Мирон. Он подавлен.

– Я заварила? У нас есть план кибератаки на инфраструктуру. Это уже не коррупция, Мирон, и не единичные убийства женщин. Это терроризм. Им займутся по-настоящему. А ты, тварь, будешь под защитой. И после всего этого, когда пыль уляжется, ты получишь легальный бизнес. Очищенный от всей этой грязи. Ты станешь героем, который помог предотвратить катастрофу. Или… – я делаю театральную паузу, – или мы обнародуем дневник и все доказательства прямо сейчас. И Пётр узнает, что ты приходил ко мне с флешкой и разговаривал об этом час. Как ты думаешь, что он сделает? Дал бы он тебе сутки на раздумья, как Светлане?

Мирон весь в испарине. Он смотрит на меня, и в его глазах идёт борьба: братская связь, годы совместных преступлений против панического, всепоглощающего страха смерти.

– Он не оставит мне выбора, – тихо кивает Мирон сам себе.

– Ни тебе, ни мне, – киваю я в ответ. – Но я предлагаю тебе выход. Единственный.

Он долго сидит, склонив голову. Потом медленно поднимает её. В его взгляде не осталось ни хитрости, ни лжи. Только пустота и решимость загнанного зверя.

– Что мне нужно сделать?

Я улыбаюсь. Но это не улыбка победителя. Это улыбка хирурга, который делает первый разрез.

– Да, прежде, чем мы приступим, я хочу тебе сообщить, подаю на развод.

– Я понял, – ему эта новость, похоже, кажется соловьиным пением по сравнением с тем, о чём идёт разговор. Она не производит на него особого впечатления. О каком браке вообще может идти речь в подобной ситуации, но я решаю ему сказать именно сейчас. Никогда не думала, что финал наших отношений будет таким, ещё какую-то неделю назад я на что-то надеялась, была записана к гинекологу. Невообразимо.

– Для начала, – говорю я, – расскажи мне всё, что знаешь о завтрашнем дне Петра. Где он будет? С кем встречается? Каков его следующий шаг? А потом мы позвоним одному человеку. И начнём нашу операцию. Начинай, Мирон!

За окном сгущаются сумерки. Теперь у нас в руках не просто бомба, у нас в штате есть сапёр, который знает, как её обезвредить. И мы собираемся заставить его работать.

ЭПИЛОГ

Три недели спустя.

Из основных Российских СМИ:

*

«…В результате масштабной совместной операции ФСБ и Генпрокуратуры пресечена деятельность преступной группы, действовавшей под прикрытием ряда успешных IT-компаний. Вскрыты схемы отмывания средств, коррупционные связи с чиновниками среднего звена и подготовка к кибератакам на объекты инфраструктуры. По делу задержано несколько человек, ведутся следственные действия. Источники сообщают, что ключевую роль в раскрытии преступления сыграли свидетельские показания и предоставленные следствию документы…»

Пётр Николаевич Лазарев, он же «Хранитель молчания», так и не предстал перед судом. Его нашли в неприметном загородном доме в пятидесяти километрах от МКАД. Он сидел в кресле у камина, смотрел на угасающие угли и был уже мёртв. Рядом лежал использованный шприц с препаратом, не оставляющим следов. На столе белела единственная записка, написанная его рукой: «Я хранил молчание слишком долго. Теперь его хранить некому». Следователи закрыли дело о его личности, как не представляющее общественной опасности. Его похоронили под чужим именем на дальнем загородном кладбище. На похороны никто не пришёл.

Мирон использовал свой шанс по полной. Он дал полные свидетельские показания, прошёл по делу в качестве основного свидетеля и уехал из страны, дав Вике согласие на развод на её условиях. Сейчас живёт в Таиланде, а что он там делает, никого не интересует. Не пропадёт.

Марк Ковров получил официальную благодарность и восстановление в ведомстве «с учётом вновь открывшихся обстоятельств». Он не вернулся на службу. Он продолжил работать в частном сыске и спит спокойно. Его дочь заканчивает университет и собирается замуж.

Их триумф был тихим, элегантным и абсолютным.

Артём Никольский, новый Генеральный – лицо, мозг и стальной стержень компании. Его стиль можно охарактеризовать как прагматичный, стремительный, слегка харизматичный. Он реорганизовал все операционные процессы, внедрил сквозную аналитику и выстроил жёсткую, но справедливую вертикаль власти.

Виктория Орехова (она оставила фамилию Мирона из-за Петеньки), вице-президент по стратегическому развитию, занимается долгосрочным видением, ребрендингом устаревших активов, выводит компанию на новые, «благородные» рынки: устойчивое развитие, фандрейзинг, элитный сегмент услуг.

Они идеальный дуэт. На советах директоров они говорят наперебой, дополняя друг друга. Он приводит цифры, она – тренды. Он видит риски, она – возможности. Между ними существует почти телепатическое понимание, выработанное в горниле общей потери и общей мести. Они доверяют друг другу безгранично в делах.

И удивительно осторожны в чувствах.

Их связывает нечто большее, чем дружба, глубже, чем деловое партнёрство, тоньше и страшнее, чем страсть. Их связывает общая рана, общая тайна и тихая, непрекращающаяся благодарность за то, что в тот адский год у друг друга были

Возможно, первый шаг сделает он. Не громким признанием, а молчаливым жестом. Отменит все встречи в её день рождения и увезёт её туда, где нет телефонов, офисов и теней прошлого – просто в тишину, где наконец можно услышать биение собственного сердца, не заглушённое гулом бизнес-процессов.

А может, это сделает она. Во время одной из их вечерних «планёрок», прервав его бизнес выступление, вдруг спросит совсем не о деле. И вопрос этот, простой и человеческий, разобьёт последнюю уже хрупкую перегородку, что так долго и старательно возводилась между ними.

Но это будет позже. Завтра у них важные переговоры. И оба знают, что за столом переговоров они одна команда.

Нерушимая.

fin