Хозяин Деревни

Глава 1

Рина Беж

Хозяин Деревни

* Эльза *

— Да чтоб тебе жена год не давала, кусок идиота! — рычу вслед водителю на грязно-серой тойоте, нагло подрезавшему меня на закрытом повороте, а теперь шустро уносящемуся вперед и весело, будто издеваясь, намаргивающему аварийками. — Извиняет он. У-у-у, паразит!

Из-за этого лихого опаздуна пришлось жаться к самой обочине, где несмотря на зиму и приличный объем снежного покрова, остались огромные ямы и провалы в асфальте, объехать которые представлялось возможным только по воздуху.

В общем, я не смогла, как не пыталась. Парочку поймала.

Кошмар!

На стиральной доске более гладко. Хотя и на ней третья скорость, до которой я скинула, была бы большой… На этом же участке «направления» (назвать дорогой убитое в хлам нечто — язык не поворачивается), и первая черепашья — перебор.

Тут пешком-то ходить опасно, ноги запросто переломаешь.

Вот и моя ласточка по ходу что-то сломала. Неспроста же задергалась уже метров через сто, и руль в сторону повело.

— Черт! Черт! Черт! Только мне может так фартить, — шиплю сквозь зубы и плавно выжимаю педаль тормоза.

Включаю “аварийку” и смещаюсь к обочине.

Дернул же меня бес рогатый соскочить с платки раньше времени. Нет бы спокойно доехала по М-11 до Твери и уже оттуда, по окружной, ушла в сторону родного города.

Какое там?! Решила, как самая умная, сократить.

Сократила. Съехала в Вышнем Волочке.

Через него прошла хорошо. Федералка, как никак. За ней дорожники следят. Даже успела порадоваться и кофе купить.

На этом всё прекрасное закончилось.

Стоило покинуть город и свернуть на региональную трассу, на ремонт которой у местных властей вечно не хватает денег… как резко осознала ошибку и тот самый дефицит бюджетных средств.

Дорога кончилась.

Сначала немного.

Еще километров через пять побольше.

На границе районов — совсем.

И ладно бы, признавая факт, что у меня не танк, на котором можно кататься везде, а обычный, не самый дорогой паркетник, предназначенный к эксплуатации в условиях города, я приняла поражение и вернулась назад в Волочек…

Нет же, чучундра наивная упорно стала пробираться дальше.

И скорее всего пробралась бы, медленно и аккуратно, попрощавшись лишь с подвеской, но Спиди-гонщик с местными номерами, наглый и куда-то сильно опаздывающий, но явно знающий «слабые зоны», не оставил мне шансов.

Спихнул в самую каку.

Спихнул и слинял. А мне теперь придется расхлебывать собственную глупость.

На то, чтобы остановиться окончательно, требуется не более пяти секунд. Чтобы выйти из машины — минуты две. Не меньше.

Сначала пытаюсь угомонить бешено стучащее сердце. Пару раз глубоко вдыхаю и выдыхаю, сомкнув ресницы. После тянусь к пассажирскому креслу за курткой и шапкой.

Изгибаясь, натягиваю первое. Не пытаясь найти «перед», нахлобучиваю на голову второе. Проскакивает мысль про варежки, но отмахиваюсь. Сначала выйду так, просто разведаю обстановку. Дальше посмотрим.

Хотя пятая точка уже заранее предчувствует свою коллегу по цеху… ту самую «задницу», которая вряд ли меня порадует.

Стоит распахнуть дверь, как в салон моментально врывается поток ужасно холодного воздуха.

Бр-р-р…

Зябко съежившись от побежавших по телу колких мурашек, еще раз «плюю» в спину придурка, который в отличие от меня спокойно себе мчится домой и в ус не дует, и выползаю на улицу.

Осматриваюсь.

Жутко.

Жутко красиво. И жутко неуютно одновременно.

Темная ночь, пусть и звездная. Хороший морозец. Минус пятнадцать точно. Пустая малоиспользуемая трасса, начинающаяся и теряющаяся во мраке.

А вокруг заснеженный лес. Темный и мрачный.

И тишина. Почти оглушающая, если бы не тихо урчащий мотор моей ласточки.

— Же-есть! Чем не начало остросюжетного триллера?

Передернув плечами, захлопываю дверь, чтобы окончательно не выстудить салон, обхожу машину по кругу и пытаюсь на глаз определить проблему.

С чего бы моя ласточка решила закапризничать?

Ответ нахожу быстро.

Заднее право колесо спущено практически под ноль.

Вряд ли такое событие пропустит хоть один водитель. Даже имея минимальный опыт вождения, как у меня.

— Да пи-пе-е-ец! — стону, растирая ладошками щеки и лоб.

И еще раз осматриваюсь, надеясь на чудо. А вдруг мой взгляд «прозреет» и выцепит среди непролазного леса не замеченный ранее автосервис?

Жаль, не выцепляет. Реальность оказывается жестока. Вокруг ни души.

Запрокидываю голову вверх и со стоном выдыхаю облачко пара.

Зашибись я попала.

«Ночь, улица, фонарь, аптека…» — стишок и в половину не навевает такую грусть, как собственная тупиковая ситуация.

Называется, сократила поездку на полчаса. Ага.

Теперь неизвестно, сколько тут простою… и как вообще разруливать буду.

А ведь так хорошо всё начиналось…

Разгребла текучку на работе, раньше положенного сдала финансовые отчеты, оформила неделю отпуска, чтобы до тридцать первого уже и носа не казать в офис, и рванула к родителям в Тверскую.

Без предупреждения.

Решила мамочке и папочке сюрприз на новый год устроить. Помимо тех подарков, которыми весь багажник завалила.

Эх, снегурочка фигова, хотела, как лучше, вышло, как всегда.

Осмотрев колесо и прикинув расстояние до поворота, где я словила ямы, прихожу к неутешительному выводу. Проблема совсем не в пойманном на обочине саморезе.

Ну не могла бы шина так быстро спустить из-за мелкого пореза. Не могла.

Значит, дело в чем-то более глобальном.

И это плохо. Очень.

Потому что единственное, что имеется в машине для ремонта, это компрессор. Даже жгутов для клейки нет.

И запаски нет.

И докатки нет.

И домкрата… тоже нет.

Впрочем, наличие последнего ситуацию вряд ли бы изменило. Где я и где домкрат? Смех.

Господи, как же быстро привыкаешь к хорошему, живя в городе-миллионнике, и не паришься по мелочам. Знаешь, случись неприятность на дороге, без проблем вызовешь спецпомощь. Они приедут в любое время дня и ночи и всё решат. Починят старое колесо, привезут новое, перебортируют, еще и счастливого пути пожелают.

А тут, посреди леса, что делать?

— Не падать духом, — подбадриваю саму себя вслух, раскачиваясь с пятки на носок.

Не в моей натуре сдаваться вот так сразу, не испробовав имеющиеся возможности… поэтому панику задвигаю подальше и действую.

А вдруг все же ошиблась и колесо накачается?

Вернувшись в салон, открываю с кнопки багажник и прихватываю с панели телефон. Без фонарика вряд ли получится отыскать компрессор среди сумок с подарками.

Активирую экран. И снова стону в голос.

Связь отсутствует.

Полностью. Не то чтобы хоть полпалочки мигало в шкале… мол, ищу-ищу, хозяйка… шиш там… стоит конкретный знак вопроса.

Намертво.

— А-а-а, ненавижу региональные

Подключаю, включаю, жду.

А через двадцать минут прихожу к печальному, но однозначному выводу — всё без толку. Воздух, который нагнетает прибор, уходит в никуда. Зато сам аппарат уже горячий до невозможности.

Замерзшая и уставшая, отключаю компрессор и с накатившим в момент отчаянием бью ботинком по резине. Только тогда замечаю огромный продольный порез, проходящий по кромке заметно вмятого диска.

— Ну ясно, почему тухло. С такой дырой без вариантов... — тяну, отлично понимая, что никакая заплатка уже не поможет. Колесо только на выброс.

Запрокидываю голову, прогоняя злые слезы, и резко замираю, улавливая вдалеке неясный шум.

Обернувшись, смотрю в сторону злосчастного поворота и через десяток секунд замечаю огоньки фар.

Легковушка проходит опасный участок строго по центру дороги и постепенно приближается.

Глава 2

* Эльза *

Не знаю, включается ли здравый смысл, сказывается обострившаяся чуйка, или моя пятая точка улавливает очередную порцию проблем, но, быстренько запихнув в багажник всё лишнее, я забираюсь назад в машину и блокирую двери.

Добрых людей кругом полно, но и отморозков достаточно. Так что шансы получить помощь или огрести очередной головняк — в общем-то равны.

Зачем лишний раз рисковать, дразня беззащитностью?

Уж лучше перебдеть, чем недо…

Да и действовать правильней, прояснив расклад, а не на авось.

Хорошо, если в той машине окажется женщина, еще лучше — с детьми. Тогда можно выдыхать и вести диалог.

А если мужчина… не уверена.

Еще есть вариант, что они проскочат мимо. И это будет не самой плохой альтернативой. Сразу куча вопросов и страхов отпадет.

Но пока остается только смотреть и ждать.

Чувствуя, как в тепле начинает покалывать подмерзшие на улице щеки и мочки ушей, снимаю варежки и тщательно растираю кожу. Одновременно через зеркало заднего вида внимательно отслеживаю приближение нового участника движения.

Поскольку радио перестало ловить станции еще несколько километров назад, я его отключила. В салоне стоит тишина, и звук орущей на всю округу музыки достигает ушей даже раньше, чем незнакомая тачка равняется с моей.

— Катитесь, пожалуйста, мимо! — негромко шепчу пожелание заранее не нравящимся мне людям и скисаю, наблюдая, как огромный черный внедорожник резко замедляется и, забирая вправо, тормозит.

Плохо.

Привыкший всё анализировать ум моментально вылавливает несколько минусов. Существенных.

Первый — детей в салоне точно нет. Ночью они обычно спят. И вряд ли под сумасшедший грохот тяжелого рока.

Второй — стекла полностью тонированные. Сказать точно, сколько человек сейчас находится внутри и кто именно — невозможно.

Третий — номер грязный. Не знаю почему, но это тоже кажется мне дурным знаком. И то, что я вижу цифры региона — один-девять-восемь, как у моей ласточки, положение не выправляет.

Пусть они тоже из Питера, это не делает их автоматически безопасными.

Четвертый — и самый, пожалуй, главный, то, что происходит дальше.

А дальше передние двери внедорожника синхронно распахиваются и с подножек спрыгивают и направляются в мою сторону двое молодых людей.

Слишком довольные, судя по лицам. И шибко развязные, судя по танцующей походке.

А еще горячие. Один в коротком пальто нараспашку и без шапки. Второй вообще в свитере.

У того, который вылезает с пассажирского, в руках плоская темно-коричневая бутылка и странно поблескивающие в свете фар глаза. Плюсом подозрительно громкий смех.

«Он же в стельку пьян», — делаю печальный вывод, замечая, как парень спотыкается на ровном месте и при этом ржет еще громче.

Хочется, как в детстве, закрыть глаза ладошками и представить, что я одна в целом мире, а сюр происходит не со мной. Но вместо этого переключаю внимание на второго.

У водителя взгляд не менее странный. Масляный.

Обкуренный? Под наркотой? Пил?

Не знаю и выяснять не хочу.

Нафиг!

Хочу, чтоб свалили. Оба.

Но кто б меня спрашивал?

— Песец подкрался незаметно, — стону, стараясь не шевелить губами.

Вынув телефон из кармана, опускаю его на колени и тыкаю по боковым кнопкам, запуская перезагрузку.

Вдруг случится предновогоднее чудо, и связь наладится?

Ну хотя бы экстренные-то вызовы должны как-нибудь пробиться?

Не может же мне так отчаянно не везти, чтобы по всем фронтам был затык.

— О-о-о, привет, красотка! Вот мы и встретились… снова, — растягивает лыбу «пассажир», вплотную подбираясь к моей ласточке и наклоняясь. Он опирается ладонями в стык крыши и двери, отчего бутылка с громким дзинь бьет по стеклу, и скабрёзно подмигивает. — Заскучала, сладкая? Решила нас подождать, чтобы развлекли?

Играет бровями.

Нахмурившись, обдумываю его слова. Смотрю на него внимательней, потом на второго, нависающего с другой стороны, на внедорожник… и еле проталкиваю вставший поперек горла сухой комок.

Черно-белая наклейка Джокера с окровавленным ртом.

Как я ее сразу не заметила?

Ну ка-а-ак???

Чёрт!

Понятно, что из-за налипшего снега, но разве бывают такие чудовищные совпадения?

Не верю!

Не верю!!!

Я. НЕ. ВЕРЮ!!!

Боже, где ж я так сильно накосячила, что теперь огребаю?!

С этими отмороженными я столкнулась часа четыре назад. На заправке платной трассы. Мажоры решили, что самые умные, а ожидание — для слабаков. Залив бензин, они с хохотом ввалились в помещение и в сразу наглую поперлись к кассе. Через очередь. Да так дерзко, что оттолкнули дедульку, собиравшегося уже расплачиваться.

И, главное, хоть бы кто им слово сказал. Мужики же одни стояли. Нет! Никто не влез! Побухтели тихо под нос и замерли, глядя, чем дело кончится.

Кончилось бы, естественно, победой наглости над возрастом… но меня такая дикая злоба взяла, что без раздумий рванула вперед, благо стояла прямо за дедом. Выхватила у кассирши карту «золотого мальчика» и вернула ему назад. А прифигевшей дамочке вручила две тысячные бумажки дедули, которые он ей уже давно протягивал, и потребовала сначала рассчитать пенсионера.

Она, конечно, наращенными ресницами похлопала, глазки позакатывала и губки понадувала, демонстрируя мажорчикам полную к ним лояльность и мою бесстыжесть, но спорить не рискнула. Не совсем силиконовая, к счастью.

Зато эти индюки, получившие по носу, на меня переключились. Думала придушу идиотов, начавших распускать руки и язык, но повезло. Мне.

Вернулась вторая сотрудница АЗС и открыла допкассу.

Рассчитывалась я — сама не помню, как. Трясущимися от злости руками точно. А когда уже выезжала из кармана, видела, как эти чокнутые, стоя у этой самой машины, с мордой Джокера, улыбались мне вслед и что-то показывали…

— Ладно, соска, хорош дурака валять. Дверь открывай! Шустро!

Водитель внедорожника прищуривается, сбрасывая маску весельчака, и дергает ручку двери, а когда понимает, что та заперта, бьет кулаком по капоту.

Забывая, как дышать,

Глава 3

* Эльза *

— Не зли нас, сладкая, — мурлыкает второй, посылая мне шальную улыбку. — Хуже будет.

Куда уж хуже? Гляжу в стеклянные глаза.

Его мнимая доброта пугает ничуть не меньше, чем агрессия водителя.

«Пассажир» в очередной раз присасывается к горлышку бутылки, делает несколько глотков коньяка без пауз, будто воду пьет, и не морщится.

Как? Без закуски?

Поймав мой ошарашенный взгляд, облизывает пухлые губы и выпускает облачко пара. Высовывает язык и, наклонившись ниже, проводит им влажную дорожку по стеклу. Слизывая намерзший лед.

Фу-у-у! Ж-ж-жуть!

Вжимаюсь в спинку кресла сильнее.

Если они решили поиграть в злого и доброго полицейского, то хреново у них выходит. Оба — психи! Полные отморозки.

— Я долго тебя уговаривать буду? — новый удар от «водителя» теперь достается моему стеклу. — Открыла дверь! Ну!

— Нет! — мотая головой, поворачиваюсь к нему и тычу телефоном. — Я вызываю полицию. Убирайтесь прочь!

— Значит, не хочешь по-хорошему? — делает вывод. — Окей.

Уходит к своей машине и распахивает заднюю дверь…

Боже! Боже! Боже!

Забивая на то, что телефон настойчиво убеждает: «Связи нет», судорожно тыкаю по сенсорной панели. Набираю 112 и жму на вызов.

— Ну пробивайся же ты, зар-р-раза! Пробивайся, черт тебя подери!!! — стону, наплевав, что меня слышит алкоголик.

Поднимаю взгляд к лобовому стеклу и закрываю рот ладошкой, чтобы не заорать. Ушедший парень возвращается назад.

Не один.

Совсем не один…

В его руках бита.

А за спиной… третий! Высокий тощий блондин.

Божечки! Как я могла забыть этот факт?! Явно из-за паники.

На заправку же они вваливались втроем. Точно! Просто двое вели себя очень нагло, перетягивая все внимание, а третий стоял тихонько в сторонке, якобы не при делах, и молча за всем наблюдал.

Типа, спокойный?

Может, и да. Вот только взгляд его, пустой и равнодушный, пугает значительно сильнее взглядов его дружков. А уж голос сиплый, флегматично приказывающий «водителю»:

— Разбивай заднее стекло.

… вообще парализует.

Честно. До последнего не верю, что идиот с битой решится ее использовать.

Ну нет же?!

Просто шутят, да?

Бах!

— Мамочка, спаси!

Прикрывая голову руками и съеживаясь в комок, стону в голос.

Чхать я хотела, что давно самостоятельная и мне уже двадцать семь. Сейчас я хочу к мамочке. Сильно-сильно.

Закрыть глаза, прижаться крепко-крепко под бочок, обнять ее, почувствовать теплые заботливые руки… и считать все происходящее сном. Дурным навеянным кошмаром, а не моей реальностью.

Бах!!!

Еще громче.

БАХ!!!

Треск. Хруст.

Вместе с холодом в салон прорывается веселый смех алкоголика и более громкий голос «тихони»:

— Доставай ссучку.

Нарастающий гул мотора вначале кажется игрой сходящего с ума воображения, но резко вскинутые головы отморозков и их взгляды, устремленные мне за спину, подтверждают, что нет. Кто-то едет...

Еще ни разу в жизни я так рьяно не радовалась проезжающей мимо машине и так сильно не мечтала, чтобы она затормозила.

Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

Дедушка Мороз, сделай мне к Новому году подарок! Клянусь, я была очень хорошей девочкой! А буду еще лучше!

Боясь, что фура (а по высоко задранным фарам определяю, что это именно она) проскочит мимо, не придумываю ничего лучше, чем привлечь ее внимание, нажав на клаксон.

Давлю на сигнал раз! И еще! А после просто не убираю руки с руля.

— Угомони дуру! — резко командует «тихоня», доказывая, что не такой уж он и флегматик.

— ПОМОГИТЕ!!!!!! — ору что есть мочи, одной ладонью продолжая сигналить, а второй пытаясь отбить попытку «водителя» добраться через выбитое заднее стекло до кнопки блокировки водительской двери.

Чего не ожидаю, так это того, что «водитель» обхватит меня сзади за шею и, резко толкнув вперед, приложит лицом об руль.

Хрясь!

И еще раз…

Хрясь!

Резкая боль прошивает лоб и переносицу. Голова взрывается звоном. Нос немеет. Уши закладывает. Реальность смазывается. А в следующее мгновение губы щекочет что-то теплое.

Кое-как выпрямляясь, провожу по ним пальцами, пытаясь избавиться от дискомфорта, смаргиваю пелену и замечаю кровь. Ярко-алая, она кажется чем-то сюрреалистичным.

Ну не может же подобное зверство происходить со мной?!

За что?

— Подруга перепила… буянит… нет, нормально, сами успокоим, езжай, друг, — доносится до меня сквозь гул голос «тихушника».

Боже, как я хочу опровергнуть его слова, позвать водителя, который не проскочил мимо, а остановился, желая помочь… но его от меня закрывает широкая спина в пальто, а безжалостная рука, что помогла лицу встретиться с рулем, вновь сжимает шею. Теперь уже придушивая.

— По-мо-ги-те…

Кричать не выходит. Лишь сипеть.

Но даже для меня мой голос звучит очень тихо. Почти беззвучно.

Безнадежно.

Водитель фуры явно не может его слышать… что и подтверждает его «Счастливо!», взревевший гул мотора и шум движения.

Нет!

Нет!!!

Пожалуйста…

Молю мысленно и не сдерживаю слез, когда стоп-сигналы единственной помощи гаснут, теряясь вдали.

— Вытаскивай ее, Жэк. Пора преподать ссучке урок послушания, — все тот же равнодушный голос третьего садиста пробирает ужасом до печенок.

— Чур я буду второй! — гогочет «пассажир».

Не знаю, когда он успевает переместиться, но теперь стоит прямо напротив меня. Скалится через лобовое стекло и посылает воздушный поцелуй.

В следующую секунду дверь распахивается, а безжалостная рука с легкостью, как кутенка, хватает меня за шкирку и вытягивает на улицу.

Глава 4

* Эльза *

— Нет! Нет!!! Не трогай меня, сволочь! — цепляюсь в запястье «водителя», безжалостно раздирая его ногтями.

Лучше бы, конечно, по роже. Но до мерзкой физиономии не дотянуться. Да и на ногах бы устоять, когда тебя задом из машины выволакивают.

— Рот заткни, шмара, — дергает за воротник псих, но так как вместе с ним прихватывает и волосы, выходит довольно чувствительно.

— Ай!

— Ай, тебе будет, когда по самые яйца засажу.

Ржет чудовище.

Ненавижу!

Как же я его ненавижу!

Силы много, а расходовать по уму родители не научили. Только гадости беззащитным людям делать.

И «пассажира» ненавижу с его нелепым громким смехом, который кажется бесконечным. Господи, и когда заткнется? Уверена, мне этот омерзительный гогот в кошмарах сниться будет… если доживу.

…доживу?

Да, доживу!

Обязана.

Я сильная.

Я очень сильная! И выносливая!

Пусть и выгляжу немощью.

Мамочка, как же страшно… кто бы знал…

— Нечего ее в нашу тачку волочь, на ее же колымаге раскладывай, — дает ценные указания «тихушник».

Он, по ходу, у них самый главный. Мозг, блин… атрофированный.

И его тоже ненавижу.

Высокий симпатичный блондин… и такая гниль внутри. Будто червями всё выжрано.

Фу! Как можно?

Садисты они все трое. Нелюди. Мрази.

— А полюбовно не стоит, да? — издеваюсь над «водилой», когда он толкает меня животом на капот моей ласточки. — Только когда из себя всесильное чмо строишь, немного стручок шевелится?

Психует гад. Из стороны в сторону за куртку дергает.

— Заткнись, сука! — сопит.

— А зачем? Разговорчивых не любишь? Или только тех, кто про тебя правду говорит?

Сама не понимаю, зачем его довожу, но делаю это с каким-то изощренным удовольствием. Потому что чувствую, что мудака это задевает и бесит до трясучки.

— Сейчас разложу, по-другому, гадина запоешь!

Наваливается на меня сверху, сдирает шапку, выпуская наружу копну ничем не сколотых вьющихся волос. Они спадают по обеим сторонам лица, почти полностью закрывая обзор.

Пусть так. Меньше ржущую рожу напротив буду видеть.

Пьяница стоит, облокотившись локтями на капот с другой стороны ласточки, хлещет своё крепкое пойло и лыбится, как блаженный. Вуайерист чертов.

— Смотри-ка, не пугливая. Зубастенькая. Люблю таких, — заявляет, похабно облизываясь.

Тоже мне, любитель выискался.

И сколько в него еще этого алкоголя влезет, чтобы он, наконец, отключился?! Ну не бездонная же глотка?!

— Да чё за херня у тебя тут надета? — злится «водила». — Где ремень?

Дергает за куртку, задирая ее вверх, шарит руками по бедрам, талии. Пытается лезть выше — ничего не находит и бесится сильнее.

Мысленно злорадствую.

Вместо брюк наткнулся на комбинезон и мозг сломал?

Так тебе и надо, тупень!

— Сука, где эти чертовы штаны начинаются? — рычит громче.

Толкает меня в спину, заставляя упираться ладонями в жутко холодный металл корпуса машины. Опять шарит по телу.

— А ты за фонариком сгоняй, — огрызаюсь, извиваясь и толкаясь, а еще проклиная тот момент, когда сняла варежки.

Вот зачем? Кожу рук, спасающих нос от столкновения с капотом, покалывает ледяными иголками. Пальцы постепенно немеют и теряют чувствительность.

— Долго ты еще там возиться будешь? Холодно, мля, — выдает скучающим тоном «умник», про которого я слегка успела подзабыть.

Зря.

Это урод, устав ждать, приближается совсем неслышно и, схватив меня за волосы, резко дергает назад.

Взвизгнув от неожиданности, выгибаюсь в спине и безуспешно пытаюсь отцепить безжалостную руку. Кажется, еще чуть-чуть, и он выдерет мне волосы вместе с кожей головы.

— Заткнись, тебе сказали, — произносит он негромко, заглядывая в глаза.

А в следующую секунду удар в живот заставляет согнуться пополам.

Ох!

Воздух покидает легкие и совершенно не хочет наполнять их вновь. Внутри все вспыхивает огненным валом боли. Слезы застилают глаза.

Господи, как больно. Больно. Больно. Больно.

Меня никто никогда не бил…

Никто…

Никогда…

И я не хочу повторения.

Скуля, падаю на колени и стараюсь отползти подальше. Благо подонок уже отпустил и теперь просто стоит, наблюдает.

Хладнокровно. Как змей.

Подняться на ноги даже не стараюсь. Кажется, я вообще больше никогда не смогу разогнуться.

— Ну же, Жека, вот она, смирившаяся. Давай, брателло, действуй дальше, — цыкает главарь отморозков, слегка растягивая узкие губы. Тянется к карману и вытаскивает пиликающий телефон. — Так, давайте-ка пока тут сами. У меня базар важный.

И развернувшись уходит к машине.

Распахивает водительскую дверь, вырубает орущую на всю округу музыку и, забравшись в салон, закрывается.

В первое мгновение тишина оглушает. Кажется неестественной. В ушах появляется звон. А в следующую секунду взгляды оставшихся нелюдей вновь прилипают ко мне.

— Развлечемся? — ухмыляется пьяница, салютуя нам бутылкой.

Оттолкнувшись от машины, у которой он все это время стоял и с блаженной улыбкой наблюдал за происходящим, выпрямляется и ставит тару на капот. Потирает руки. Переглядывается с «водителем».

— Давай, Жэк, я первый, — предлагает, поглаживая пятерней подбородок.

— В очередь, Тёмыч. Она — моя, — мотает головой стоящий рядом со мной поганец и в два шага сокращает расстояние.

Изогнувшись, широко расставляет ноги и нависает сверху. Тянется к горловине курки и, зажав ее в кулаках, дергает в разные стороны.

Треск разлетающихся звеньев молнии режет слух.

— Нет! Уйди, гад! Уйди, — падая на спину, пытаюсь отбить его руки.

Упираюсь пятками в рыхлый снег и подаюсь корпусом назад, желая отползти.

— Не ломайся, дура. Хуже будет!

— Отвали, псих!

Оплеуха обжигает щеку.

— Заткнись! Рот будешь открывать, когда скажу сосать и облизывать.

Новый рывок, и лямка комбинезона разрывается.

— Готовься орать, сучка.

Следующие минуты помню плохо.

Несмотря на приказ заткнуться и слушаться, продолжаю сопротивляться. И получаю за это. Еще несколько пощечин летит друг за другом.

Щеки горят. Губы трескаются и кровоточат. Во рту ощущается привкус железа и соленых слез.

От накрывающей сознание истерики трясет.

Перестаю чувствовать холод. Перестаю ориентироваться в пространстве. Лишь смутно понимаю, что меня вздергивают вверх и бросают спиной на злосчастный капот.

Взмахиваю рукой и сшибаю бутылку. Не специально. Но мне нравится, как матерится пьяница, на которого она опрокидывается.

— Стерва криворукая, теперь за новой идти, — негодует он, а затем, кажется поскальзывается.

То, что это мой единственный призрачный шанс, понимаю краем незамутненного дикой паникой сознания.

«Водитель» уже принимается стягивать с меня комбинезон, когда я бью пяткой ему между ног. А затем, не думая, попала или нет, вытаскиваю из кармана лак для волос и жму на клапан.

Боже, когда бросала маленький флакончик в сумку уже перед самым выходом из офиса, еще думала, пригодится или нет. Но то, что буду использовать его не по назначению, точно не помышляла.

— Тва-а-арь!!! — вопль придурка оглушает.

Он хватается руками за лицо, начинает растирать глаза.

Не медлю. Счет идет на секунды. Спрыгиваю с машины на землю. Делаю два шага и… врезаюсь в грудь чертова умника.

Господи, как он так быстро появился?!

— Как же ты меня достала, тварь, — произносят его губы.

А в следующую секунду его ладони, взлетая вверх, бьют по ушам. Одновременно.

Первую секунду еще не понимаю, что он сделал. Во вторую голова взрывается сумасшедшей болью.

Будто внутри моей черепной коробки детонирует граната, разом пробивая ушные перепонки.

Все звуки вмиг пропадают. Нарастает гул. Бесконечный, протяжный, не меняющий тональность. Словно я каким-то образом оказалась внутри колокола.

Мамочка, как же мне плохо.

Отчаяние топит.

Изо всех сил зажмуриваюсь и теряюсь. Зажимаю уши и падаю на корточки. Кажется, даже что-то шепчу… но себя не слышу.

Ничего. Не. Слышу.

Я в вакууме.

Они меня убьют. Теперь точно убьют.

Пробивается сквозь панику понимание.

А я так хочу жить…

Сделав вдох, распахиваю глаза и замечаю, что придурки пялятся куда-то мне за спину. Что-то орут друг другу…

Мне надо спастись. Спрятаться.

Надо. Выжить!

Срываюсь с места и бегу, не разбирая дороги. Вперед… или назад… не знаю… мне все равно. Главное, подальше от мерзавцев.

Заметив какую-то тропку, уводящую с трассы в лес, без раздумий скатываюсь на нее. Руки по локоть уходят в снег. Ноги вязнут.

Вытаскиваю их силой и делаю новый шаг. И еще шаг.

Остановлюсь — найдут — я умру. Значит, нельзя останавливаться.

Не оглядываясь, удаляюсь, пока не покидают силы. Приваливаюсь к какому-то дереву, дыша загнанной лошадью. Съезжаю по стволу вниз и, зажав в окоченевших руках связку ключей — единственную оставшуюся защиту, прикрываю глаза.

Передохну секундочку.

Просто отдышусь.

Глава 5

* Эльза *

Эля, внуча, вставай… вставай, родная… ты чего тут разлеглась, милая? Негоже… негоже на холоде спать…

— Я чуть-чуть, бабушка.

… Никаких чуть-чуть, Элюшка… вставай, моя хорошая… прямо сейчас…

— Да, да, бабуленька, уже встаю, — бормочу под нос, совершенно не желая разлеплять глаза. — Вот уже почти поднялась…

… Да как же поднялась, хитрая лисичка, ежели валяешься?! Давай, донюшка, поднимайся с земли… тебе еще детей рожать… поднимайся, не спи…

— Не сплю, я, угу, — отвечаю.

И хмурюсь.

Стоп!

Какая бабуля? Она же умерла почти десять лет назад.

Делаю вдох и распахиваю глаза. С трудом. Мешают слипшиеся ресницы. Приподнимаю голову и охаю. Шея затекла, жуть.

— М-м-м, черт, больно как…

Хочу потянуться рукой, размять мышцы, а пальцы почти не разгибаются. Замерзли сильно. И ног почти не чувствую. Вот тебе и ботинки на толстой рифленой подошве. А согреть толком не могут. Блин, и куртка распахнута… да нет же, разорвана…

Кем?

Боже! Точно! Три садиста. На дороге. Они меня не нашли? Не может быть…

Или может?

Прислушиваюсь, но ничего не слышу. Абсолютно.

Только звон в голове стоит.

Звон, который перекрывает всё. Мешает ужасно. И не прекращается, когда я тянусь к ушам, желая его прогнать. Трогаю их, немного тяну за мочки — не помогает. Зато ладони оказываются влажными.

Смотрю на них и вижу кровь.

— Мамочка…

Думала, самым страшным было — встретить тех уродов на дороге… но ошиблась. Лишиться слуха… зимой… в темноте… в лесу… — вот что истинно кошмарно.

Резко втягиваю носом морозный воздух и заставляю себя не реветь.

Нет! Нельзя отчаиваться!

С мерзавцами справилась и здесь должна суметь. И сумею. Я сильная. Да. ДА! ДА!!! И неважно, что окоченела так, что зуб на зуб не попадает.

Раз могу двигаться, значит, буду двигаться. Хоть ползком.

Движение — жизнь!

Если останусь тут — вариантов ноль. Замерзну и умру. Не зря бабуленька разбудила. Ох, не зря! Спасла родименькая.

Натягиваю повыше воротник, запахиваюсь. Одной рукой придерживаю разорванные полы куртки, а заодно живот, который ноет. Сильно этот белобрысый гаденыш меня ударил. Не жалея.

Другой рукой в качестве поддержки опираюсь на дерево, возле которого успела задремать. Потихоньку выпрямляюсь, не до конца, но как могу. Осматриваюсь.

Собственные следы на снегу нахожу почти сразу. Сложно не заметить две такие глубокие колеи. Прослеживаю их и не замечаю никого, кто мог бы по ним двигаться.

Почему?

Не захотели идти в лес и добивать, потому что в ботиночках по сугробам скакать не комильфо?

Бросили, надеясь, что заблужусь, и сама сдохну? Или волки сожрут?

А тут есть волки?

Тверская область, Эльза! Конечно, есть!

Боже, не буду о жутком! Какие еще варианты?

Сидят в машине в тепле и ждут, что сама выйду?

А вот это похоже на правду.

И что мне делать? Как понять, есть они на трассе или нет?

Ведь я их даже слышать теперь не могу. Чертов звон в голове перекрывает все. Становится моим миром. И я не знаю, как долго он им будет оставаться.

А если навсегда?

Так, Эльза, кыш истерику! Соберись, тряпка!

Глаза есть? Есть. Вот и будем ими пользоваться.

Труся как тот заяц, что волков поблизости чует, но и свои ограниченные возможности осознает, решаю не углубляться в лес дальше, рискуя заблудиться окончательно… или провалиться в какую-нибудь яму, от которых пока боженька оградил, а потихонечку, внимательно оглядываясь, попробовать вернуться к дороге.

Если замечу фары или хоть один огонек, сразу остановлюсь. И буду решать, исходя из ситуации. А если, о, чудо, нелюди по какой-то причине свалили прочь, выберусь и пойду по дороге вперед. Сколько смогу.

Нужно добраться до ближайшего жилья. Любого. До людей. А там станет проще.

Ну не могут же быть кругом одни твари, подобные тем, которые на меня набросились. Не могут. Иначе…

Что иначе — даже домыслить не пытаюсь.

Лишнее это. Да.

Просто иду вперед. Потихоньку. Еле переставляя ноги, которые вязнут и вязнут. А еще горят и подкашиваются. Так сильно их сводит от мороза, что пальцев почти не чувствую.

В какой-то момент кажется, что я не дойду… что заблудилась, сбившись с пути… что осталась одна-одинешенька в целом мире…

Очень хочется плакать. Безумно. Хочется, как маленькой девочке, плюхнуться на попу под ёлкой и зареветь. Громко. В голос.

Борюсь.

Борюсь с усталостью. Борюсь с паникой. Борюсь со слабостью… но позволяю себе хлюпнуть носом. И еще раз. Закашливаюсь не специально.

Простыла я, да. Слабенькая, знаю. Но самое ужасное даже не это, а то, что я собственного кашля не слышу. Только чертов звон.

И всё.

До дороги добираюсь на чистом энтузиазме. Практически не веря в успех. Замираю у ближайшего к трассе дерева и осматриваюсь.

Темно.

Везде темно. Передо мной. Слева. Справа.

Уехали?

Сразу выползать не решаюсь. Еще немного стою. Жду.

Вдруг где-то искорка вспыхнет?

Нет. Не вспыхивает. Пусто. Уехали.

И все равно жутко. Очень. Они — твари хитрые. И их трое. Я — одна. Ссыкуха. Ужасная. Но если не начну двигаться, рискую замерзнуть прямо тут, у этого дерева.

А я не хочу, преодолев уже так много, сдаться на простом. Нет. Не дождутся.

Выбираюсь на трассу и только в этот момент понимаю, что не только внедорожника извергов нет, моя ласточка тоже отсутствует.

Как? Неужто колесо поменяли?

Не верю. Где б они взяли ночью резину нужного размера?

А перебортировали чем? Языками?

Вряд ли.

Борясь с собой, смотрю назад, где еще совсем недавно стояла моя машина. Раздумываю — стоит ли вернуться и осмотреться, чтобы понять, куда дели четырехколесную прелесть, или же не терять время и идти вперед. В неизвестность.

Столько раз ездила по этой дороге, а сказать — будет деревня через километр или мне придется

Зато четко определяю, что силы тают на глазах. Боль в теле нарастает с каждой минутой. Стоять прямо давно перестала, сгибаюсь вбок, чтобы было легче.

При этом я замерзла… напрочь. Вся.

И спать очень хочется. Глаза так и норовят закрыться.

Не дойду, понимаю всю бедственность положения. Слабачка я. Но почему-то за это уже не стыдно.

Выдохлась. Выработался ресурс. Батарейки сели.

Когда вдали появляются огоньки, принимаю их за мираж. Разгулявшееся воображение. Да что угодно.

Отлично осознаю лишь одно — даже если это отморозки возвращаются, я не побегу. Куда там… шагу не сделаю прочь. Не осилю. Так и буду стоять вмерзшим в землю столбом.

И будь, что будет.

— Точно мираж, — усмехаюсь, когда огоньки начинают расплываться и из двух превращаются в шесть.

Мотаю головой и задираю ее вверх. Лучше смотреть на звезды. Они такие яркие. Такие нереально близкие. И холодные, как всё вокруг.

Мамочка, папочка, я вас очень-очень люблю.

Глава 6

* Альберт *

— Это чё, мля, за снегурка такая?

Голос водителя, обычно спокойный и флегматичный, а теперь удивленно недоуменный, заставляет оторвать взгляд от планшета и посмотреть вперед.

— Что там, Паш? — интересуюсь, не сразу успевая перестроить зрение.

После яркого экрана вглядываться в темень за стеклом получается не сразу.

— Деваха молодая.

— Только странная она какая-то, — а это уже Влад, сидящий на переднем пассажирском, голос подает.

Вижу, как его плечи напрягаются, а левая рука плавно уходит под полу всегда расстегнутого полупальто, где он носит кобуру.

— Однозначно, странная, — поддакивает водитель. — Откуда она тут взялась? До ближайшего поселения семь кэ-мэ по бездорожью или двенадцать по трассе.

— И машины нет, — снова Влад.

— И на плечевую не тянет, — оценивает Пашка.

Прищуриваюсь, наконец, умудряясь срисовать детали. Соглашаюсь.

Ночные птахи обычно одеваются довольно фривольно для ночи. Короткое пальто, не по погоде легкое. Высокие сапоги. На ногах чулки или лосины. На заднице юбка или шорты.

Неважно — что, главное, в облипку. И похер, что зима. Всё ж для клиента и ради…

А эта в джинсах. К тому же свободного кроя, нисколько не подчеркивающих нижние девяносто. Про ноги вообще молчу. Армейские ботинки, кажись. И куртка на плечах дурацкая. Огромная. Дутая. Делающая фигуру бесформенной.

Непривлекательное нечто. Но по погоде — самое оно.

— Не, явно не плечевая, — подтверждает мои мысли Влад. — К тому же место для съема совсем не хлебное. Дебри непролазные. Много ли заработает, если за ночь, дай бог, пара машин мимо проедет?

Логично.

Или ее сюда спецом определили? Пробили мою Деревеньку поблизости, вычислили, что из Москвы возвращаться буду, вот и подкинули чаечку?

Развиваю мысль, разглядывая странную девчулю внимательней.

А что?

Покружит. Почирикает. Попросится пустить погреться. Поластится. … глядишь, приглянется… Еще пара телодвижений и хоп! Вот уже засланный казачок под боком?!

Да ну. Вряд ли.

Слишком топорно и телодвижений много. А риски не оправданы.

Анализирую вводные.

Во-первых, время. Никто ж не знал, что я в ночь сорвусь, а не поутру буду возвращаться, как привык… Даже я сам. Ведь планировал остаться, пока с какого-то пса не засвербело, что не хочу ночевать в столице.

Во-вторых, погода. Зима. Морозы. И не для галочки, а приличные, минусовые. Такие, что порой до нутра пробирают.

И что? Нашлась экстремалка, готовая среди сугробов сутки пропрыгать, только бы клиента заловить?

Смех!

В-третьих, не факт, что я бы не рванул прямиком в Питер. Такая идея в голове тоже мелькала. В последний момент передумал. Тишины захотел.

Но ведь я мог и в гостевом доме тормознуть… или заранее «подружку для отдыха» прихватить… или, на худой конец, уснуть в дороге и ее не заметить…

В целом, вариантов тьма. Хоть жопой жуй!

Так что с подсадной уткой — полная туфта.

Не катит.

Девчонка точно не по мою душу.

— Сбавь скорость, Паш, — отдаю распоряжение и продолжаю наблюдать.

— Может, парней первыми пустим, — подает голос Влад, когда расстояние остается примерно метров сто пятьдесят.

— Реально думаешь, что из сугробов засада выскачет? — подкалывает начбеза Пашка, но сам через зеркало заднего вида на меня поглядывает.

Ждет ЦУ.

Дам знак, пропустит всех до единого. Хоть черта лысого. И слова не скажет.

Приказы начальства не обсуждаются. Это основа основ.

— Я думаю… — начинает Влад, но резко сам себя обрывает и головой вправо дергает. — Мля, вон машина ее... в кювете торчит.

Тычет пальцем и по рации сопровождение предупреждает.

Но я уже не смотрю. Точнее, смотрю… но не туда…

На девчонке подвисаю.

На черных развевающихся на ветру волосах. Длинных, блестящих. Охуенно красивых.

На сверкающих в свете фар глазах, когда она голову, задранную к небу, опускает… и в нашу сторону поворачивается.

На щеках красных от…

— Пашка, тормози, бля! Она же вся в крови, — рычу не своим голосом и, не слушая, что кричит начбез, снимаю блокировку с двери и, плюя на отсутствие верхней одежды, выскакиваю из машины.

Бегу вперед, потому что вижу, что взгляд брюнетки стекленеет, худенькая фигурка покачивается и начинает заваливаться, как подкошенная.

Не знаю, от чего так штырит. Беззащитность ее прошивает насквозь? Или ещё что-то?

Похер.

Адреналин в крови зашкаливает. Рассудительность уходит в астрал. Зато инстинкты вскипают.

Заплаканная… испуганная… раненная…

Но живая…

Живая же, мать ее ети?!

Кажется, первый нормальных вдох делаю, только когда, поднырнув почти плашмя, ловлю ее на себя у самой земли и, ссука, голову в паре сантиметров от обледенелого покрова перехватываю.

Успеваю.

В последнюю секунду успеваю. Страхую, не позволяя удариться. Прижимаю к себе накрепко, защищая от новых травм, и перекатываюсь, максимально смягчая жесткое приземление.

* * *

— Альберт, ты как?

— В норме.

— Точно?

— Да что со мной будет? — не сдерживаю легкого ворчания, отвечая вопросом на вопрос.

Ясно, что начбез беспокоится. Работа у него такая. Так и я — не кисейная барышня. С полпинка не развалюсь, чтоб вокруг меня танцы с бубнами устраивать.

А вот что касается барышни…

Чуть-чуть ослабляю захват. Убираю руку с тонкой талии и тянусь, скидывая с лица девчонки разметавшиеся из-за переката волосы. Вглядываюсь.

Хорошенькая снегурка. Даже вот такая… неестественно бледная, с посиневшими губами, испачканными в крови скулами и удивительно черными бровями и ресницами. Последние, к слову, даже не дрожат.

Без сознания?

Хреново.

Касаюсь губами лба. Холоднющий.

Очень хреново.

— Влад, помоги. Только аккуратно. Фиг знает, какие она травмы заработала, когда в кювет

— Да, конечно, давай, — присев на корточки, Томилин просовывает руки, как и я, одну под талию, второй фиксирует шею. — Готов, поднимаю.

— Медленно, — отслеживаю каждое его действие, попутно поднимаясь и стряхивая снег. — Паша, заднюю дверь открой. И печку вруби на полную. Влад, клади вдоль по сидению.

— А ты куда?

— Спереди поеду.

— Понял.

Отлично. На хрен лишние вопросы. Разобраться бы с теми, что уже в голове возникли.

— Альберт Янович, что с машиной делать? — а это уже парни из рассредоточившейся по периметру охраны подгребли.

— Что там? В хлам? — интересуюсь, не глядя.

Натягиваю пальто, которое Павел успел принести, и вытаскиваю телефон. Все внимание сосредотачиваю на поиске нужного номера в записной книжке.

Обычно время — деньги.

Но сегодня, по ходу дела, время — это жизнь. И медлить нельзя.

Ага. Вот и он.

Абонент «Щац И.С.»

Жму на вызов без лишних раздумий и бесполезных взглядов на часы. По барабану, день или ночь. Раз надо, значит, надо.

— В том-то и дело, что нет, Альберт Янович. Машина не... — начинает Сашка.

— Тс-с-с, — поднимаю палец, прося тишины.

Ухо как раз улавливает сигнал соединения и сонное…

— Алло.

— Иван Степаныч, доброй ночи. Гольдман беспокоит. Помощь нужна. Срочно, — без пауз перехожу к делу и бросаю взгляд на «гелик», будто сквозь железо могу видеть девчонку, уложенную на заднем диване.

— Да разве ж ночь добрая, Альберт Янович, коль за доктором посылаете? — укоризненно вопрошает Шац.

Отмахиваюсь, допуская улыбку в голос.

— В недобрую, мой дорогой друг, я вас точно не побеспокою. Как и никого другого. Буду занят… навечно.

— Тьфу на вас с вашими жуткими шутками, — ворчит мой собеседник для видимости… и через секунду переходит на деловой тон. — Через сколько машину ждать?

— Не машину, — поправляю, — вертолет. Я в Тверской.

— Вот как? Симптомы?

— Обморожение… авария… может, еще что... не знаю.

— Понял. Разберемся.

И всё. Никаких вопросов. Никаких возражений. Никаких предложений найти кого-то поближе.

— Спасибо. Сейчас Влад все согласует и перезвонит. Скажет через сколько будет готов борт.

Не прощаясь, сбрасываю вызов и поворачиваюсь к парням. Пересекаюсь взглядом с Томилиным. Приподнимаю бровь.

Кивает.

Отлично. Разговор слышал, значит, задачу понял, и повторять не нужно.

То, что сделает в лучшем виде, ежу понятно.

— Ведите, — это уже Сане кидаю приказ и первым шагаю в направлении, где у обочины столпились несколько человек.

Ну и что их там так в машине снегурки напрягло?

Модель? Цвет? Наклейка «туфельки» на заднем стекле?

Хм, нет… судя по лицу Влада, что-то более интересное, но он пока молчит и умозаключениями делиться не жаждет.

Ла-а-адно, я тоже не прочь по сугробам полазать и дедукцию прокачать. Давно не практиковался... в первом. Разомнусь. А что касается второго… реально, любопытство прогрессирует.

Но прежде:

— Паш, сядь в машину. Если, — кивок в сторону «гелика», — девочка в себя придет, сразу зови.

— Сделаю.

Всё. Теперь иду.

Парни расступаются, едва меня замечают. Саня протягивает фонарь. Молчит. Но по лицу вижу, соображениями поделиться жаждет.

Однако терпит. Ждет команды. А я не даю, потому что и сам легко догоняю, в чем прибабах нестыковки.

Подсвечиваю себе левую боковину кузова. Правую.

Следов нет.

Человеческих. Возле машины. Ни одного.

И как это возможно? Не по воздуху же моя снегурка выбиралась из кювета, когда в него с трассы слетела, сидя за рулем…

А машинка точно ее. Не левая.

Не знаю, как к этому прихожу, но ни грамма сомнений нет. Брюнеточка маленькая, темненькая. И купешечка ей под стать.

Да, ее тачка. Без «бэ».

— Херня какая-то выходит, Альберт Янович, — не сдерживается Саня, почесывая бритый затылок.

— Херня, — подтверждаю и, хотя уже понимаю, что буду прав, киваю, — морду машины проверьте.

— Не битая, — раздается через минуту.

Ну так и есть. Не удивлен.

— Сечешь, в чем суть? — поворачиваюсь к тихо подошедшему Владу.

— Нет, но разобраться интересно, — озвучивает он и мои мысли. Затем взмахивает телефоном и добавляет. — Вопрос с Шацом решил. Через два с половиной часа будет у нас.

— Отлично, — прищуриваюсь, осматривая дорогу, подсвеченную фарами трех внедорожников.

Тихо. Пусто. Холодно.

Что ж с тобой тут случилось, девочка?

Ладно. Выясним.

— Выдвигаемся в сторону дома, — отдаю команду и делаю шаг в сторону «гелика».

Нечего снежную кашу зазря месить. Нужно снегурку везти отогреваться.

— А с купешкой что? — кивает Влад в сторону кювета.

— Парней оставь. Пусть вытаскивают и в Деревню перегоняют.

И тут Саня, тоже спустившийся вниз вместе с Вовкой, голос подает:

— Альберт Янович, машина открыта. На полу мобильник, сзади сумка. Доставать?

— Естественно.

— Если найдем документы, сэкономим время, — вторит Томилин.

Переглядываемся.

Дураку ясно, что так просто уже этот вопрос не схлопнется и на тормозах не спустится, пока до сути не догребем. А мы догребем. Уж очень с начбезом головоломки решать любим…

Особенно те, что под самым носом кто-то проворачивает.

Глава 7

* Альберт *

До дома доезжаем за тридцать семь минут.

Сам не знаю, зачем засекаю время. Но засекаю. Как и не перестаю всю дорогу постоянно оглядываться.

Под конец пути шея не просто побаливает, а проклинает меня за упрямство и недоверие к собственному водителю. Кажется, что он то слишком гонит, то резко входит в поворот, то специально одни кочки и ямы выбирает, чтобы снегурка свалилась с сидения и сама себе навредила еще больше.

Бред.

Понимаю, что клинит… и не фигово так. Но тормоза будто не работают.

Когда сворачиваем на «свою» тропу, уводящую непосредственно к дому, стараюсь бесшумно выдохнуть. Всё. Бездорожье кончилось. Теперь гладко, как по стеклу. Осталось совсем чуток попетлять, и будем на месте.

Ворота оказываются распахнуты. Парни стоят на вытяжку. Ждут уже.

Ну ясно. Влад предупредил. Правильно.

Из машины выбираюсь, как только та тормозит.

— Пусть Серафима комнату приготовит и ванну наберет, — кидаю Павлу и иду к задней двери. Открываю и тут же ловлю тихий полувздох-полустон.

Девчонка.

Очнулась? Что-то болит? Где?

— Эй! Пришла в себя?

Просовываю голову в салон, стараюсь поймать ее взгляд.

Нет, бесполезно. Глаза закрыты. Только длинные ресницы подрагивают на чуть порозовевших щеках и с пухлых губ очередной глухой стон срывается.

Ага, и руки вместо того, чтобы не мешать, начинают меня отпихивать, когда тяну ее на себя, вызволяя с заднего сидения автомобиля.

— Тш-ш-ш, не буянь, злюка.

Прижимаю ее к себе теснее, чтобы нигде не застрять. Выбираться из «гелика» с девушкой, пусть и хрупкой, на руках — та еще задачка. Вместительный салон как по волшебству сужается до размеров спичечного коробка.

— Помощь нужна? — слышу голос Влада.

— Нет. Хотя, дверь придержи.

Придерживает.

Ореховые.

Не карие, а именно ореховые. Светлые. Особенно в обрамлении черных ресниц.

И п. здец какие испуганные.

В следующую секунду малышка начинает выгибать и биться в моих руках. Не для виду. Отчаянно. Агрессивно. Так, будто я — маньяк, а она свою жизнь защищает.

— Эй, тише! Тише! Мы не причиним тебе вреда, — пытаюсь ее успокоить и попутно не словить оплеуху по роже.

Привыкший выхватывать детали разом мозг, отмечает и полную дезориентацию, и расфокусированный взгляд. А еще дикий страх и какую-то обреченность, пробуждающую что-то у меня внутри.

— Хватит истерить! — а это уже Влад рыкает, решая помочь.

Он ловит тонкую кисть в непосредственно близости от моей щеки, прижимает ее к телу, фиксирует женский подбородок, обхватывая пальцами, и заставляет девочку посмотреть ему в лицо.

— Мы — не враги. Не дури!

Да фиг там!

Брюнетка будто не слышит, извивается сильнее. Еще и скулить начинает, как раненый зверек.

Кукуха на вынос. Потряхивает.

— Влад, не трогай, — велю начбезу, параллельно ставлю девушки на ноги.

Но не отпускаю, прижимаю к себе крепче, поддерживая, чувствуя, как ее ведет, но больше стараясь защитить… от собственного подчиненного.

Зашибись, инстинкты проснулись.

Обнимаю хрупкое тело обеими руками, поглаживаю по спине, волосам и охреневаю от того, какая же малявка сейчас находится в моих руках. Невысокая, тощая, но фигуристая. Даже через бесформенную куртку ощущаю ее пышную грудь.

К месту, ага!

Звездец, Гольдман, тебя кроет.

Что дальше?

А дальше обоняния касаются цветочные духи. Легкие, едва ощутимые. И ещё что-то манящее, дурманящее именно внутреннее чутьё, не рецепторы даже. И эти ощущения настолько непривычны и новы, что на доли секунды теряюсь, чтобы уже в следующую грязно выругаться.

— Тш-ш-ш, не дерись, — горячим дыханием касаюсь темноволосой макушки.

Снегурка вскидывает голову, смотрит дико, как загнанный в ловушку зверек… но не отталкивает больше. Жмется сильнее, будто тепло ищет.

Мля…

Зима, Берт! Мозги включай!

— В дом пойдем, — говорю негромко, стараясь не напугать, и ловлю непонимание и очередную волну страха.

Вглядываюсь в разводы крови по щекам, тянусь к волосам, убираю их за ухо…

— Ссука! Грёбаный городовой! Влад, она реально не слышит, — шиплю сквозь зубы.

Не хочу, чтобы девочка прочитала по губам и догадалась, какой я матерщинник.

А вот желание не просто разобраться, что на дороге произошло, но сделать это в максимально короткие сроки — прогрессирует.

— Найди всё что можно и нельзя по аварии, — рыкаю и тянусь к карману.

Вынимаю телефон и, попеременно то, благодаря, то проклиная Т9, набираю текст:

«Ты в безопасности. Это мой дом»

Сую снегурке под нос и, заметив, что прочитала, указываю в сторону крыльца.

— Пойдешь?

Вижу, как подрагивают влажные ресницы, как беспокойный взгляд мечется от моих людей во дворе в сторону входной двери, и легко считываю вздох облегчения на слегка порозовевших губах, когда та самая дверь распахивается, а на пороге возникает Серафима в своей любимой меховой жилетке поверх халата и валенках.

— Альберт Янович, доброй ночи. Я всё сделала, как велели. Кровать чистым бельем застелила, воду в ванну набрала. А вы чего ж тут мерзнете?

— Воздухом дышим, — не сдерживаю улыбки. Смотрю на гостью и киваю ей в сторону крыльца, — теперь идем?

— Да.

Вот только сказать у нее получается чуть лучше, чем сделать хоть шаг. Слаба. Слаба до невозможности.

Котенок трёхдневный, пожалуй, сильнее.

Не желая медлить и рисковать, что тонкие ноги откажут, подогнутся, а красивый носик встретится со ступенями, подхватываю брюнеточку на руки и в восемь шагов заношу ее в дом, затем в гостиную. Усаживаю на диван и отступаю на пару шагов, чтоб дать осмотреться:

— Добро пожаловать в мой дом.

Глава 8

* Альберт *

Короткий стук в дверь обрывает наш с Томилиным разговор.

— Можно?

На пороге кабинета переминается Шац.

— Иван Степаныч. Конечно, проходите, — делаю приглашающий жест рукой. — Выпьете?

Указываю на комод, где на подносе стоит початая бутылка Джека, ведерко со льдом, чистый фужер и тарелка с ломтиками лимона.

Доктор переводит взгляд с меня, сидящего в кресле за рабочим столом, на Влада, расположившегося на диване, кивает.

— Кхм, не откажусь.

Многообещающее начало.

Делаю небольшой глоток из своего стакана, ощущая, как теплая волна омывает гортань и дразнит рецепторы волшебным ароматом, а затем прокатывается по пищеводу вниз. Медленно выдыхаю.

Дожидаюсь, когда Шац, приготовив себе напиток, расположится на свободном месте, интересуюсь:

— Как она?

Вопрос на миллион долларов. Хотя последнему дураку понятно, что хорошо — вряд ли может быть.

— Не слышит.

Поджимаю губы. Это я и сам выяснил… еще час назад, когда мы со снегуркой недолго общались с помощью телефона.

Теперь же меня интересуют детали. Сильно интересуют. Потому что разбитую переносицу я тоже срисовал, как и синяки на запястьях.

А Серафима, помогавшая Эльзе принимать ванну, куда меня, естественно, не приглашали, поделилась, что у девчонки большая гематома на животе и отчетливые следы пальцев на шее сзади. И, судя по размерам отпечатков, вряд ли брюнеточку так крепко обнимала любимая подружка.

— Разрыв барабанных перепонок, Альберт Янович, вещь очень и очень неприятная. Это постоянные головные боли, головокружение, тошнота, рвота. Лекарства я выписал, но только время покажет, восстановится слух или нет. Частично или полностью.

— А может не восстановиться?

Представляю, что снегурка идет вдоль трассы и не слышит, как мимо в опасной близости проносятся и сигналят дико ревущие машины, и внутренне ежусь.

Хреновый расклад. Очень.

— Всё может быть.

Нет. Меня подобное не устраивает. Хочу конкретики.

— Как скоро станет ясно? — щурится Влад.

Да, мне тоже интересно.

— Все зависит от организма. Может, через несколько дней всё нормализуется, а может, через месяц придется делать новое обследование и прибегать к операции.

— Это же не авария, — говорю я то, что и так понятно.

Качает головой.

— Нет. Ее ударили одновременно по обоим ушам, поэтому такой результат. Хорошо то, что не случилось кровоизлияния в мозг.

Да уж, действительно хорошо.

— Другие повреждения?

Доктор делает глоток виски, морщиться. От чего?

От градусов напитка, от моего вопроса или от того, что собирается ответить.

— Гематомы не опасны, мазь я выписал и передал вместе с другими назначениями вашей помощнице.

Так-так-так.

— А что опасно? — ловлю на оговорке и сжимаю свой фужер так сильно, что костяшки пальцев белеют.

— Девушка долго пробыла на морозе. Обморожения пальцев она, к счастью, избежала, но организм ослаблен. И сильно. Простуда сейчас только начинает набирать обороты.

— Предотвратить?

Откидываюсь на спинку кресла, стараясь не сильно сжимать подлокотники.

— Я вколол ей антибиотики, не дожидаясь ухудшения. Но первые симптомы не радуют. Легкие забиты, дыхание тяжелое, температура идет вверх. Дальше явно проще не будет.

— И? Какие варианты?

— Забрать ее в клинику, — пожимает плечами Шац и тянется вперед, чтобы поставить пустой стакан на салфетку. — У нас там прекрасное оборудование и отличный персонал. Девушке будет обеспечен круглосуточный уход и…

— Нет!

Отталкиваюсь обеими руками от стола, сдвигая кресло назад, и поднимаюсь на ноги. Отхожу к окну и устремляю взгляд в пока еще темное небо, на котором постепенно начинают блекнуть звезды.

— Альберт, ты уверен? — легко различаю в голосе Влада недоумение. — Пусть девчонку подлечат, а потом ее можно будет забрать и выяснить всё…

— Нет. Эльза останется здесь, — оборачиваюсь и смотрю на собеседников по очереди. — Вы, Иван Степаныч, осмотрите ее еще раз утром, а потом уже мы решим, какая нам нужна медсестра и какое дополнительное оборудование. А ты, Влад, займешься расследованием. Я хочу знать всё, не дожидаясь того, сможет Эльза нам что-то объяснить или нет.

— Прошу прощения, Альберт Янович, — откашливается Шац, когда я отвожу взгляд от начбеза, дождавшись от того согласного кивка. — Она — ваша родственница? Близкая подруга? Просто вы раньше никогда не…

… никогда не вел себя подобным образом…

… никогда настолько ярко не проявлял эмоции…

… никогда так остро не реагировал на боль других…

Сам знаю.

Знаю. Прекрасно.

А еще помню, как недоумевал на слова хорошего друга, горевавшего над могилой девчонки, которую знал от силы пару месяцев.

Я тогда спросил его: «Неужто влюбился так сильно, зная ее всего-ничего?!»

А он ответил: «Да, Берт. С первого взгляда. Как увидел, понял, что моя. И поверь, влюбиться — не так страшно, как кажется. Страшно другое — проебать это чувство, потому что зассал, стал тянуть и раздумывать. У меня вышло именно так… и этого врагу не пожелаю… Не повторяй мою ошибку. Помни, что второго шанса может не быть. Не упускай первый и не откладывай на попозже… потому что порой попозже может не наступить, и вся жизнь станет пустой и ненужной…».

Глава 9

* Эльза *

Происходящее вокруг настолько выпадает из моей повседневной реальности, что в попытке спасти сознание, я решаю не сопротивляться и принимать всё, что подкидывает мне богатое воображение.

Незнакомцы, не спешащие меня обижать?

Пусть будут незнакомцы. Я же хотела увидеть посреди леса людей.

Удивительно красивый, будто с новогодней картинки терем из оцилиндрованного светлого дерева, окруженный высоким кованным забором?

Пусть будет и то, и другое. И терем, и забор. Ведь в доме я непременно согреюсь, а ограда защитит меня от трех подонков, желавших поиздеваться.

Незнакомая женщина, всячески старающаяся помочь? Ее добрые глаза, смотрящие с участием, и заботливые руки, аккуратно промывающие мне волосы и закутывающие в бесподобно теплый халат?

Да-да-да, согласна! Пусть она не уходит. Одна я боюсь не справиться… и вообще одна боюсь… теперь боюсь…

Красивая комната с резной мебелью? Невероятно большая кровать и воздушное пуховое одеяло?

Боже, кажется, я попала в рай.

Мужчина в возрасте с саквояжем, под завязку забитым лекарствами и стетоскопом на шее, обещающий меня вылечить?

Конечно, пусть лечит. Я совершенно не против.

Вовсе не против, потому что неважно себя чувствую.

Совсем неважно. Мне плохо и сильно больно. Порой катастрофически.

Я то дико мерзну и стучу зубами, то заживо сгораю в котле.

То уплываю сознанием в дали дальние, где свежо и прохладно, то возвращаюсь, чтобы страдать от жажды и чувствовать, как каждая клеточка пульсирует агонией.

То борюсь за каждый вдох, потому что закладывает нос, а легкие полыхают огнем, то скручиваюсь клубком от кашля, который в один момент душит, а в другой вызывает рвоту.

Я слаба, как котенок, для которого поднять веки — первый подвиг, сфокусировать взгляд — второй, самостоятельно удержать в руках чашку — третий, проглотить ложку бульона — четвертый, сказать пару слов осипшим горлом — пятый. И так до бесконечности.

Я будто эпицентр несчастий, боли и страданий, где детали перемешиваются, а очередность путается.

От этого сильно хочется плакать. Безудержно.

Хотя, конечно, не от этого. А от того, что я не слышу.

Ничего не слышу.

Лишь оглушающий звон. И собственный, бьющий набатом пульс. Словно молоток судьи, оглашающего приговор моей беспомощности.

Мне страшно.

Жутко страшно думать, что в двадцать семь лет я оглохла и, возможно, стала инвалидом. И слова врача… написанные на листке блокнота, чтобы я могла их понять… что рано терять надежду, что звон пройдет через несколько дней, мало утешают.

Очень и очень мало.

Несколько дней в аду, где непрекращающаяся мучительная боль подстегивает страх, а тот в свою очередь, нарастая, подогревает боль.

И так по кругу… боль и страх, страх и боль… бесконечно.

Моя жуткая реальность… в звенящей тишине.

А если она станет моей повседневностью?

Боже, только не это… Только не слух, который, оказывается, безмерно важная штука.

Говорят, по-настоящему мы начинаем ценить вещи, лишь их потеряв.

Каждый день, каждый час, каждую минуту личного апокалипсиса я на собственном примере убеждаюсь в правильности этих слов. Трогаю уши без остановки, ощупываю, надавливаю, а они… не работают.

Ни днем, ни ночью, ни новым днем.

И чем больше выздоравливает организм от простуды, тем сильнее накрывает беспомощность.

От нее очень хочется скрыться. Сбежать. Со всех ног…

Хотя бы в сон.

Но и там мне нет покоя. Постоянно мучаю кошмары. Одинаковые и от того более реальные. Трое подонков, не зная усталости, мчатся за мной по ночному лесу, загоняют как дичь, настигают и, дико хохоча, раз за разом бьют по ушам. Резко, больно.

Мгновенный громкий хлопок — и я кричу.

Кричу и реву.

Навзрыд.

И просыпаюсь. Но не от собственного голоса (я же его не слышу!), а от того, что начинаю задыхаться. От того, что меня колотит, сердце сходит с ума, а от соленой воды печет глаза и чешется кожа.

Какая же я жалкая, боже мой.

— Тшшш, иди ко мне, — нет эту фразу я не слышу, но считываю ее по губам.

Мужчина.

Высокий. Сильный. Серьезный. Он приходит ко мне каждый раз, когда я вижу повторяющийся из раза в раз ужасный сон.

Приходит и днем, и ночью, и медленно, четко выговаривает эту фразу...

Затем протягивает телефон, где напечатано сообщение, которое я давно запомнила наизусть:

«Эльза, всё хорошо. Ты в

А после не уходит.

Он забирается на мою кровать, садится в изголовье и обнимает. Просто обнимает. Столько, сколько мне требуется, чтобы успокоиться, прийти в себя и задремать. Уже без страха. Уже с пониманием, что он не пустит в мой сон ни одного дурного монстра.

* * *

Это жутко — ориентироваться только на зрение, осязание, и еще на совсем немного восстановившиеся обоняние и вкус.

Без звуков смотреть на людей, топающих, разговаривающих, хлопающих дверьми, смеющихся — дико. Они будто ненастоящие, из другой вселенной. Параллельной. Фальшивой. Не моей.

А в моей все тот же звон — нестерпимый, жуткий.

И удары сердца — тук, тук, тук… Гулкие. Пульсирующие. Как чеканные шаги, раздающие в огромном пустом зале.

Сложно себя контролировать.

Безумно сложно.

Ладно еще, когда сидишь в своей спальне. На кровати, упершись спиной в стену. Знаешь, что никто не сможет подкрасться сзади и навредить. Ведь всех вошедших непременно увидишь. Зацепишь хоть краем глаза.

Но стоит выйти из комнаты, покинуть безопасное убежище — и всё — одолевает паника. Кажется, за спиной точно кто-то ходит, топает громко и беззаботно, или крадется, переступая по слегка поскрипывающих половицам, чтобы… да неважно, что… важно, что я не слышу.

НЕ СЛЫШУ!

И не могу себя защитить.

Ни один реальный звук в моем мире больше не существует. А постоянное напряжение выматывает похуже болезни, которая пусть и нехотя, но отступает.

Спустя три дня мне уже не хочется беспробудно спать, и я впервые отваживаюсь подняться с кровати самостоятельно, подойти на подрагивающих ногах к окну и выглянуть наружу. Увидеть кованный забор, который оказывается не картинкой разгулявшегося воображения, а реальной защитой, окружающей огромную территорию; темнеющий вдали лес, укрытый сверкающим на солнце снегом, и бескрайнее голубое небо, от которого слезятся глаза.

Спустя четыре дня я, урвав свободное между капельницами и уколами время, отваживаюсь принять душ. На быструю руку, чтобы не отругали.

Ну не могу ходить с грязными волосами, хоть тресни. Они раздражают ужасно, пусть и заплетены в косу. Тело, покрытое тонкой противной пленкой пота, тоже нервирует. Хочется то чесаться, то рычать, то выть, потому что кажется — от меня воняет.

Сильно.

Или не кажется?

Господи, я не знаю! Не чувствую! Но влажных обтираний мне однозначно мало.

На пятый день отваживаюсь покинуть убежище.

Долго стою перед закрытой дверью, разглядывая белое матовое полотно из цельного дерева, такого же цвета откосы, тонкую щель у пола и черную металлическую ручку. На ней зависаю особенно. Но всё же решаюсь.

Несмело тянусь, касаюсь прохладной гладкой поверхности и легонько поворачиваю.

Переступаю порог с дико колотящимся сердцем. Кровь так яро бежит по сосудам, пульсирует с шумным… Вух! Вух! Вух!.. что, восстановись в эту секунду слух, я и тогда бы не услышала ни звука, клянусь.

Осматриваюсь.

Просторный холл. Справа еще одна дверь, похожая на мою. Вдоль торцевой стены угловой кожаный диван цвета топленого молока. В масть ему банкетки. Шахматный столик с фигурками из оникса. Чуть ближе ко мне резные перила лестницы, ведущей на первый этаж. И мансардное окно, добавляющее света.

Слева длинный коридор, заканчивающийся двустворчатым распашным французским окном. Еще несколько похожих дверей с обеих сторон. Везде картины. И никого.

Наверное…

Сглатываю страх и уверенно закрываю за собой дверь. Прятаться, конечно, хорошо, но вечно это продолжаться не может. Пора двигаться дальше.

Медленно ступая, приближаюсь к лестнице. Огибаю поворот и…

Блеснувший экран телефона привлекает внимание. Переворачиваю — мама пишет.

«Привет, дочь, ну как ты? Как горло? Лучше стало?» «Немного. Но говорить пока не могу, больно»

Легенду моим родителям придумали за меня.

Оказывается, пока была в беспамятстве, мамочка, словно чувствуя беду, постоянно названивала. Вот хозяин дома и предпринял меры, чтобы и ее успокоить, а заодно дать мне время прийти в себя.

Он сам ответил на вызов. Представился коллегой по работе и рассказал, что я простыла. Сильно. Так, что пришлось обратиться к врачам. Но главная проблема — из-за перенапряжения и переохлаждения пропал голос.

А чтобы быть более убедительным, отправил моё фото, спящей. Заретушированное, без синяков. Заодно пообещал, что с ней непременно свяжется мой лечащий врач и всё объяснит точнее.

Иван Степанович действительно ей позже позвонил и убедил, что я в надежных руках. Волноваться нет повода.

Мамуля успокоилась, но задалась целью ехать в Питер. Однако, не успела. Папа подцепил простуду. В легкой форме. Но спустя сутки стало ясно, что у него ковид.

И пусть по новым правилам карантин для контактных лиц отменили, мама решила не рисковать и не тащить заразу ко мне. Вот теперь переписываемся…

«Ничего, дочь, главное, что ты мне отвечаешь. Так я меньше волнуюсь»

Улыбаюсь. Мамочка в своем репертуаре. Любит паниковать по любому поводу.

Ладно… иногда четко попадая в цель.

«Элечка, не забывай про теплое молоко с медом и варенье малиновое. Обещаешь? Оно же у тебя еще осталось?»

— Осталось, — отвечаю, не слыша собственного голоса, и набираю ответ:

«Конечно, мамуль. Не волнуйся. Вы меня им на пару ближайших лет снабдили)))» «Вот и хорошо. Всё, не беспокою. Люблю тебя, родная!» «И я тебя, ма! Папуле привет и мои объятия!))))»

Всё ещё улыбаясь, нажимаю иконку «отправить», поднимаю голову, чтобы идти дальше, и нос к носу сталкиваюсь

Глава 10

* Эльза *

— О, Эльза… — единственное, что получается разобрать по движению губ Серафимы.

Остальное — темный лес. Точнее, динамичная картинка, не дающая никаких подсказок.

Стираю с лица улыбку и качаю головой.

Чего бы важного или не очень не пыталась сейчас поведать мне эта добрая женщина, всё остаётся тайной за семью печатями.

Никак иначе.

— Прости, не понимаю, — произношу вслух, надеясь лишь на то, что мой голос звучит не слишком громко и не слишком тихо.

Я даже этого сейчас не различаю.

Закусив губу, раздумываю — вернуться в спальню за блокнотом, чтобы она могла написать, что хотела сказать, или…

Точно.

Протягиваю ей телефон, предлагая напечатать.

Душа наполняется сомнениями: вдруг я что-то нарушаю, покинув выделенную мне комнату? Или выгляжу неподобающе? Или могу помешать кому-нибудь, кто сейчас находится неподалеку?

Кто ж знает, вдруг хозяин этого особняка отмечает внизу предновогодний банкет. Пригласил кучу важных людей в вечерних платьях и смокингах, организовал музыку, танцы, выступление артистов…

И вот они пьют, веселятся, произносят тосты… и тут спускаюсь я — чудо в перьях. Точнее, глухая бродяжка в халате поверх пижамы.

М-да, картинка в воображении создается

Нет, пижама у меня, конечно, красивая. Красная, клетчатая. Из теплой фланельки. Новенькая.

Я ее две недели назад через интернет заказывала. Себе в подарок на новый год.

И маме точно такую же.

Вот и везла к родителям. Хотела устроить шутливую фотосессию, где мы обе были бы одинаково одеты и, весело улыбаясь, обнимали возле ёлки папу.

Того, к слову, я тоже не обделила. Выбрала домашний костюм, похожий на наши, только темно-синего цвета и с ёлочками. Смешной, но ведь на то и был расчет.

Жаль, сюрприз не удался.

Всячески стараясь отогнать удручающие мысли, которые совершенно не помогают выздоровлению, наблюдаю за Серафимой.

Чуть хмурясь, она сводит брови вместе и медленно скользит взглядом по буквам. Едва заметно кивает, шевеля губами, и, прицелившись, тыкает в экран одним пальцем. Проверяет, всё ли нажала верно, и вновь повторяет «ритуал».

Переступив с ноги на ногу, оглядываюсь, убеждаясь, что за спиной никого нет, и плотнее заворачиваюсь в халат.

Вот он — не мой.

Мужской. Огромный. Но такой мягкий, теплый, приятный на ощупь, с длинным ворсом, что я ношу его практически не снимая. И даже то, что он при желании может обернуться вокруг меня дважды, совершенно не смущает. Наоборот, кажется, что так его защита проявляется надежнее.

Будто это делает сам хозяина дома, которому, без сомнений, он принадлежит.

Альберт Гольдман.

Отчества не назвал, как не просила.

Мужчина представился мне пару дней назад, когда моё сонное состояние немного разбавилось часами бодрствования.

Ну, как представился? Напечатал… в телефоне.

Точно так же, как делает сейчас Серафима, только, естественно, в разы быстрее и не выражая такого огромного спектра эмоций.

«Напекла пироги. Принести тебе в комнату или вниз спустишься?»

Читаю текст, набранный с ошибками и без знаков препинания, но вполне понятный. Женщина, вернув гаджет, смотрит на меня вопросительно.

Раздумываю.

В комнате безопаснее, но… постоянно прятаться в закрытом помещении глупо. Вряд ли я увижу здесь напавших на меня уродов. Если бы такое было возможно, они давно довели свое мерзкое дело до конца.

К тому же мне очень интересно осмотреться. Второй этаж, пусть я видела только холл, уже произвел впечатление. Особенно удобный на вид диван и шахматный столик. Внизу, наверное, еще красивее.

Но больше других меня манит иная цель, наиглавнейшая. Я до чесотки хочу кофе. Крепкого. С одной ложкой сахара. И без всякого молока.

Уж-жасно хочу.

А Серафима упорно приносит лишь травяные чаи и компоты. Полезные для организма, но не для души.

Поэтому…

— Я спускаюсь.

Помощница по хозяйству, довольная ответом, кивает и приглашает следовать за ней.

Иду.

Вы когда-нибудь задумывались, что глухота влечет за собой нарушение координации? Я — нет.

Но теперь… хорошо, что рядом оказываются перила.

Мой первый спуск с лестницы чудом не становится полетом, грозящим жестким приземлением. Хватаюсь за поручень в последний момент.

И ведь не зеваю, пока переставляю ногами. Смотрю в оба. Но без слуха координировать действия выходит очень сложно. Ты не слышишь звуков соприкосновения стопы со ступенькой, не ловишь интуитивно равные промежутки времени, в итоге запутываешься.

На пару секунд притормаживаю и прикрываю глаза. Делаю глубокий вдох-выдох, успокаиваюсь и возобновляю движение. Но уже медленнее. Приноравливаясь под свой собственный удобный темп. Не чужой.

Дальше становится легче.

Первый этаж.

Я предполагала, что он будет впечатляющим. Но не настолько.

Тут обалденно.

Наравне с интересным дизайном, натуральными материалами, используемыми в отделке, присутствует и роскошь, угадываемая в деталях, и гармоничность, и простота, и атмосферность.

Удивительное сочетание несочетаемого. Дорого-богато, но не вычурно, а по-домашнему уютно и комфортно.

Здесь тепло не физически, хотя в разожжённом камине, который я замечаю через двойные распахнутые двери гостиной, ярко пылает огонь. Здесь тепло душевно.

Нет желания куда-то спешить. Хочется задержаться. Всё рассмотреть внимательнее.

Прикоснуться к натуральному камню, которым облицована стена возле очага. Впитать пальцами тепло дерева, послужившего основой для создания явно дизайнерской мебели. Погладить шелковые подушки, с видимой небрежностью раскиданные на велюровом диване. Взять в руки вязаный цветастый плед, накинутый на спинку кресла. Вдохнуть запах мандаринов в большой вазе в виде ладьи, украшающей покрытый лаком резной комод.

— Эля, пойдем.

Считываю не столько движение губ Серафимы, сколько распознаю её приглашающий жест в сторону коридора.

— Конечно, — киваю и возобновляю движение, не переставая осматриваться.

А, подойдя к огромной, метров в тридцать, кухне, оснащенной всевозможной современной бытовой техникой, застываю в дверном проеме.

Помещение не пустует.

Возле холодильника стоит мужчина. Высокий, крепкий, бородатый. Этакий мачо, одетый в темные брюки и свитер.

Не Альберт.

Но с похожей сильной энергетикой.

Я сразу его узнаю. Это он хватал меня за руки и лицо и требовал угомониться, рассматривая, как забавную зверушку, когда я ненадолго приходила в себя, выплывая из мутного марева беспамятства в первый день кошмара.

Мужчина воспринимается однозначно. Как угроза. Как тот, от кого не стоит ждать ничего положительного.

Спокойствие, которое немного удалось достичь в гостиной, испаряется в небытие. Секунда, и его как не бывало.

И пусть мужчина усмехается. Моя выдержка дает трещину. Сердце ускоряет бег, гул в ушах нарастает.

Глава 11

* Эльза *

Прикосновение к спине пугает до чёртиков.

Вздрагиваю всем телом и резко отскакиваю в сторону, чудом не налетая на кухонный шкаф. Кажется, даже взвизгиваю.

Оборачиваюсь, ожидая увидеть кого-угодно. Начиная от молчуна, возглавлявшего шайку подонков, с ножом в руках, до самого деда Мороза собственной персоной, только без мешка с подарками, но с топором. Или дьявола из преисподней… С того и рогов с копытами будет достаточно, чтобы меня добить.

Фантазия шпарит через край.

Но всё оказывается более прозаичным.

Сморгнув дикий ужас, встречаюсь с темными глазами хозяина дома.

Альберт.

— Всё хорошо, Эля. Ты в безопасности, — медленно, чтобы я успела разобрать, произносит он волшебную фразу и протягивает ко мне руку.

Как дикий зверек, замерший перед яркими фарами мчащегося на большой скорости автомобиля, стою и просто наблюдаю, что он хочет сделать.

Страх, сковавший льдом тело, не шибко спешит отступать. Но Гольдман оказывается настойчивым.

Дотянувшись до меня, он перехватывает запястье и, не дергая, медленно, плавно опускает его вниз. Только тогда я понимаю, что обеими руками обхватывала шею, будто реально ожидала, что мне кто-то полоснет по горлу.

Жуть! Вот это на нервах плющит.

— Извини, — произношу одними губами, и сама опускаю вторую руку.

М-да, неловко вышло.

Гостья фигова. Закатила истерику на пустом месте, еще и тому, кто фактически спас от обморожения в лучшем случае и смерти в худшем, а заодно обеспечил высококлассной

Эльза, ты чушка! Без обид.

И если за это тебя попросят скрыться с глаз долой на втором этаже, стоит понять и свались. Даже не обижаясь. Честно.

Сама облажалась, винить некого.

Проклиная собственную слабость, прикусываю губу и смотрю на мужчину прямо. В его насыщенно-карие очи, в которых почти не видно зрачков.

Хотя какое прямо, если он больше чем на половину головы выше меня? Приходится задирать подбородок.

Впервые мы оказываемся друг перед другом на ногах… как бы странно это не звучало.

Ну да. Он же обычно приходил ко мне в комнату, когда я лежала в кровати. В крайнем случае сидела. Но не стояла.

А теперь мы стоим. И странным образом пялимся. Он на меня, будто я, сменив положение «лежа» на положение «стоя», сильно изменилась. Я на него.

Тут признаю. Мне, правда, интересно. Он… необычный.

То, что высокий, сильный и серьезный, отметила давно. Теперь же к портрету добавляются новые детали: широкий разворот плеч, мускулистые руки под тонким пуловером, узкая талия, плоский живот, крепкие ноги.

Альберт коренастый. Кажется, так говорят про его тип фигуры.

А его ладони крупные и теплые. Это я просто помню.

— Я п-пойду… к себе, — добавляю, когда молчание мужчины уже кажется невыносимым, а моя нервозность решает взять разгон на второй круг.

— Нет, — читаю ответ по движению узких губ и мотанию головы. — Ты за стол. Со мной.

В этот раз, когда Альберт протягивает мне руку, я не раздумываю. Вкладываю свою и даже не дергаюсь, когда второй он вновь дотрагивается до моей спины.

В какую-то секунду ловлю мимолетное удивление, как сразу не смогла распознать знакомое прикосновение, ведь он столько раз уже это делал. И я нисколько не боялась.

Почему же теперь?

Ответ нахожу, обернувшись. Натыкаюсь на широкую усмешку бородатого мачо и понимаю, что, подсознательно записав его в недруга, ожидала встретить еще кого-то на него похожего.

Незнакомец что-то быстро произносит, обращаясь к хозяину дома. Разобрать, о чем идет речь, не успеваю. Как и не слышу ответ, который он получает.

В голове стоит прежний звон и ничего более.

Зато через пару минут узнаю, кому имею честь быть официально представленной.

Отодвинув для меня стул и дождавшись, когда размещусь со всеми удобствами, Гольдман жестом просит одолжить ему мой телефон. Забирает, что-то печатает и попутно отдает распоряжения Серафиме.

Как понимаю?

Легко. Женщина довольно улыбается, поглядывая в мою сторону, а затем несколько раз кивает хозяину. После чего принимается носиться по кухне ураганом и выставлять на стол всё новые и новые тарелки.

Альберт же вновь привлекает моё внимание.

Касается кончиками пальцев тыльной части ладони и, дождавшись, что я на него взгляну, протягивает телефон.

«Это Влад Томилин. Мой начальник безопасности. Он не причинит тебе вреда. Даю слово»

Высвечивается на экране.

Пробегаю глазами по строчкам дважды, будто они волшебным образом превратятся в более подробный текст, после чего сглатываю и киваю. Даю понять, что верю его словам.

Затем перевожу взгляд на Томилина и произношу:

— Эльза Черных.

— Я знаю, — считываю ответ, в котором ни секунды не сомневаюсь.

Еще бы он не знал, учитывая, что мои вещи были досмотрены. А в сумочке помимо водительского удостоверения я всегда держу паспорт и СНИЛС.

* * *

Пирожки оказываются вкусными.

Напрягшаяся в присутствии сразу нескольких малознакомых лиц, рассчитываю, что кусок в горло не полезет, будут трястись руки, или нормально перекусить не позволит ощущение себя диковинной обезьянкой, представленной на потеху публике…

Ошибаюсь.

Мужчины с таким аппетитом налегают на холодец, салаты и жаренное с луком мясо, которое накладывают из огромной, выставленной прямо на стол сковороды, что только диву даюсь. Незаметно расслабляюсь и… соглашаюсь понемногу попробовать и того, и другого.

— Хрен? Горчица? Аджика? — показывая по очереди на батарею выставленных на столе баночек и тюбиков, перечисляет Гольдман, когда я придвигаю к себе студень.

— Горчица и майонез, — называю любимое сочетание и, уверенно выдавив их на край тарелки, перемешиваю.

— Правда, вкусно, — комментирует Альберт, попробовав мой вариант соуса.

Томилин просто поднимает вверх большой палец, поле чего вновь сосредотачивается на своей тарелке.

Стараюсь особо ни на кого не глазеть, но… получается не особо.

Бли-и-ин… оказывается, мужики столько едят… ёшкин кот!

Удивительно, как Серафима еще не воет от постоянной готовки. Я бы сдулась. А ведь еще недавно думала, что она перебарщивает, выставляя на стол такое огромное количество снеди. Не тут-то было, всё сметается практически подчистую.

«Мы просто с раннего утра ничего не ели. Уехали в пять и только вернулись»

Читаю текстовой сообщение, которое, снова на время одолжив мой телефон и вытерев пальцы салфеткой, набирает Гольдман.

— Я и не… ничего… не говорю…

Поднимаю ладошки вверх, будто сдаюсь, и всячески стараюсь не краснеть.

Вот же засада, заметил!

М-да, до жути неловко вышло.

Щеки опаляет жаром, когда по очереди смотрю на мужчин, прячущих от меня улыбки. Думаю, как бы еще извиниться. Не хочется выглядеть чопорной ханжой, развешивающей ярлыки направо и налево, но чёртов кашель сбивает планы.

В горле начинает першить и щекотать. Легкие сдавливает спазмом.

Свернувшись в клубок и закрыв рот обеими руками, сотрясаюсь всем телом, пытаясь побороть очередной приступ. Но не могу.

Кашляю и кашляю, пока внутри не начинает жечь.

— Простите, — сиплю, чуть отдышавшись.

Ни на кого не глядя, зажимаю пальцами край рукава, оттягиваю его и, стараясь не анализировать мысль, что кто-то может принять меня за свинку, вытираю с глаз слезы.

Да, вот так. Красиво болеть я не умею.

Да и разве может болезнь красить?

Нет, конечно. Она лишь доставляет страдания и заставляет мучиться. Кого-то от высокой температуры и головных болей, кого-то от дикой потливости и одышки, кого-то от невозможности спать из-за постоянной заложенности носа.

Моя проблема — кашель.

Я его ненавижу. Ненавижу, потому что когда он в меня вцепляется, то держит мертвой хваткой, не спеша отпускать. Какие бы лекарства не принимала — всё бесполезно. Стабильно дней пять мучает, доводя до слез и порой до рвоты.

— Всё хорошо, Эля. Держи, — Альберт протягивает мне стакан воды.

Когда успел наполнить, сказать не берусь. Не видела. Но благодарно киваю и, пока мужчины, делая вид, что ничего особенного не случилось, заканчивают прием пищи, я потихоньку стараюсь отдышаться и прийти в себя.

— Чай? Кофе? Молоко? Сок? — уточняет хозяин дома, спустя пять минут поднимаясь на ноги.

Он отходит в противоположную часть кухни и включает чайник.

Для того, кто имеет домработницу, собственного начальника безопасности и кучу людей в подчинении, если

Он знает, что и где находится в его доме и, не сомневаюсь, не считает зазорным сам себе приготовить поесть или попить.

— Кофе, — выдаю без раздумий и, поймав покачивание головой вернувшейся в этот момент на кухню домработницы, делаю просительное лицо.

— Пожалуйста.

Если откажут, точно заплачу.

Хоть что-то позитивное в моей жизни должно оставаться?

— Конечно, — Альберт оборачивается, чтобы я увидела его губы и смогла прочитать по ним ответ. — Будет тебе кофе.

Счастливо выдыхаю и безропотно принимаю горсть лекарств, которую кладет передо мной заботливая женщина.

— Спасибо, — киваю ей и подрываюсь с места, когда вижу, как она принимается собирать со стола тарелки. — Я помогу.

— Нет, — Томилин, в пару шагов оказавшийся рядом, накрывает мое предплечье ладонью и заставляет остаться на месте. — Мы сами. Отдыхай.

Спорить не берусь.

Киваю и вновь опускаюсь на сидение. Еще и на спинку стула откидываюсь, складывая руки на коленях, тем самым стремясь дистанцироваться от этого мужчины.

После совместной трапезы начальник безопасности не вызывает у меня прежнего страха, но и к друзьям, чьи прикосновения я всегда воспринимала легко, пока причислять его не спешу.

Кажется, случившееся на дороге активировало в моей голове пунктик под говорящим названием «Проблемы с доверием». Слишком переменчивой становится эта величина.

Чашку с кофе встречаю так, будто передо мной не обычный напиток ставят, а живую воду путнику, неделю бродившему по пустыне и наконец добравшемуся до оазиса, подают.

Вкушаю блаженство — это про меня.

Забыв обо всем и всех, обхватываю чашку обеими ладонями, прикрываю глаза и, не торопясь, пью. Кайфую от каждого глотка любимой горечи.

И в этот момент, здесь и сейчас, мне хорошо и спокойно.

Что бы не происходило в жизни, как бы не шваркала судьба и не прибивало невзгодами, нужно всегда иметь свой собственный незыблемый уголок отдохновения. Мой личный таится в кофе. И им я наслаждаюсь.

Закончив трапезу, мою чашку и собираюсь пойти к себе в комнату, но Альберт останавливает.

«Эльза, нам нужно поговорить. Пойдем в кабинет».

Новое сообщение почему-то вызывает тревогу.

Странно. Ведь фактически ничего не меняется, но по коже начинают бегать колкие противные мурашки. Ладошки потеют. Будто подсознание, заранее предчувствуя что-то нехорошее, стремится меня предупредить.

Стоит переступить порог кабинета, как я, не зная сама почему, не осматриваюсь в новом для себя помещении, а прикипаю взглядом к окну, а затем в шоке отшатываюсь и закрываю ладонями рот.

Черный грязный внедорожник.

Черно-белая наклейка Джокера с окровавленным ртом на задней части кузова.

Мамочка!!!!!

Нет. Нет! НЕТ!!!

Хочется кричать.

Хочется бежать и прятаться.

Хочется набросить на Гольдмана с кулаками, потому что обманул, и…

— Тш-ш-ш… Эльза, Эльза, смотри на меня, смотри, — Альберт обхватывает мои щеки ладонями, заставляет замереть и глядеть только на себя. — Дыши, девочка, дыши. Все хорошо. Ты чего паникуешь? Ты в безопасности. Ты со мной, помнишь?

Меня так трясет, что я не сразу соображаю. А между тем кое-что случается. Звон в ушах сменяется тихим шелестом волн, сквозь которые, словно через несколько слоев плотной ваты, одно ухо с трудом, но улавливает звуки.

— Не бойся. Они ничего тебе больше не сделают. А вот мы с ними сделаем всё, что ты захочешь.

Хозяин дома, воспринимая мой ступор за невозможность разобрать его речь, помогает присесть в кресло и, повернув ко мне экран ноутбука, который приносит Томилин, набирает свои последние слова на экране.

До побелевших костяшек стискиваю подлокотники, пока читаю, а затем, сжав волю в кулак, заставляю себя еще раз повернуться к жуткой машине.

Глава 12

* Эльза *

— Берт, не дури девчонку.

— Ты о чем, Влад?

— О том, что все равно поступишь по-своему.

— Поясни?

— Если она окажется сердобольной самаритянкой, ты не успокоишься и в любом случае не выпустишь молокососов на свободу просто так.

— Неужто я такой предсказуемый?

— Да, если это касается того, что тебе важно… или кого.

— Так заметно?

— Мне, начбезу? — хмык. — Да, Берт. Заметно. Не сомневайся.

…

— Берт… — повторяю вслед за Томилиным, чем сразу обращаю на себя внимание обоих мужчин. — Необычно.

— Эльза?

— Ты слышишь?

Подступают ближе.

Гольдман сокращает расстояние до шага и, присев на корточки, касается пальцами моей ладони, лежащей на подлокотнике.

Томилин притормаживает у него за спиной, сканируя мое лицо прищуренным взглядом. Начальник безопасности в своей естественной среде. Недоверчивый во всём и ко всем и непременно желающий докопаться до сути.

— Давно?

— Почему не сказала?

Ответить не успеваю. Вопросы сыплются один за другим. Впрочем, кое-кто успевает вносить собственные ремарки.

— Как себя чувствуешь?

— Явно лучше, чем когда была глухой.

— Влад, прекрати!

— Да я пока не начинал, но уже в предвкушении. Теперь-то понимать друг друга нам явно будет проще.

— Не знал, что у тебя есть корочки выпускника медакадемии, и ты на глаз умеешь ставить диагнозы.

— Думаешь, Шац запретит ей разговаривать? Шутишь, Берт? У нее были проблемы со слухом, а не с языком. И потом, не говори, что тебе самому не интересно дожать это дело, которое по сути мы и так уже щелкнули, как орешек.

— Несколько дней погоды не сделают…

— Да ладно? Учитывая, что это твоя…

— Тш-ш-шшш … — в конце концов подаю голос, морщась и вскидывая руки вверх, — не всё сразу. Не так быстро. И, будет лучше, если я все же смогу видеть ваши губы.

Слава богу, слушаются.

Замолкают и устремляют свои взгляды на меня.

— Что со слухом, Эля? — уточняет Альберт, медленно поглаживая кончиками пальцев тыльную сторону моей ладони. — Голова болит?

Прислушиваюсь к собственным ощущениям. Касаюсь ушей, надавливаю.

— Голова не болит, но в ней шумит море. И ваши голоса раздаются как издалека. Очень тихо и невнятно, будто с эхом. Странное состояние, — выдаю в итоге.

Параллельно стараюсь на зацикливаться на его прикосновении, рождающем под кожей теплые потоки, проскальзывающие от запястья вверх по предплечью и дальше по всему телу.

Это не мурашки. Что-то иное. Сильное и волнующее… да, однозначно, волнующее.

— Мы сможем говорить, не пользуясь набором текста на экране? — интересуется Томилин, складывая руки на груди.

— Да, если не будете частить со словами.

— Хорошо. Не буду.

Смотрим друг на друга. Он со своей раздражающей меня улыбочкой. Не то натянутой ради случая, не то наглой по жизни. Я без нее.

— Нравлюсь? — подмигивает.

Качаю головой.

— Нет. Вы мне не нравитесь, господин начальник безопасности, но я готова отвечать на ваши вопросы, — выдаю без запинок.

Хмык. Взгляд

— Берт, а она прикольная. Люблю смелых девочек.

Ждет, что застесняюсь, сдамся и опущу глаза? Поэтому провоцирует? Поэтому говорит обо мне в третьем лице?

Ну что ж, пусть пытается. Спорить не стану.

— С чего вы взяли, что я смелая? — решаю прояснить момент до конца.

Интересно?

Да, пожалуй.

— Мало, кто отваживается говорить мне подобные слова в глаза. Обычно за спиной шепчутся. Ты не побоялась. Я ценю.

Пожимаю плечом.

— Мне Альберт, который никак не хочет называть своего отчества, — перевожу взгляд на хозяина дома, — дал слово, что вы не причините мне вреда. Я ему верю.

— Громкое заявление, — очередной хмык.

— Уж какое есть, — сиплю и прикрываю рот ладонями, чтобы откашляться.

— Ладно. А мне? Мне ты веришь?

Начбез буквально атакует, когда я вновь возвращаю к нему внимание.

— Вопрос с подвохом. Но ответ дам. Скорее нет, чем да.

Жду любой реакции, но Томилин кивает:

— Принимается.

После чего отодвигает от стола один из стульев, поворачивает его так, чтобы я могла видеть его лицо, и садится.

Гольдман, пробурчав что-то слегка похожее на: «Еще не хватало ей меня по отчеству называть», повторяет его манипуляцию.

— Не бойся мудаков из этой машины, — произносит он, замечая, что я вновь кошусь на внедорожник, который магнитом притягивает взгляд. — Для тебя они совершенно неопасны. Ни один.

— А если…

— Никаких если. Неопасны, Эля. Просто. Это. Знай.

Сглатываю страх, живущий на подкорке. Делаю глубокий вдох, медленный выдох и согласно киваю.

— Я постараюсь.

Честно.

Это не отговорка.

Я действительно очень постараюсь не превратить случившееся в фобию. Не стану зацикливаться. Не позволю панике управлять собой и своими поступками.

Я верну себя прежнюю. Сильную. Смелую. Уверенную в себе.

Вновь стану свободной в мыслях и чувствах. Пусть не сразу, но я буду очень стараться. И когда-нибудь непременно преодолею внутреннего врага.

— О чём вы хотели поговорить? — интересуюсь, прокашлявшись.

— О ком, — поправляет меня Альберт. Он поворачивается к ноутбуку, щелкает по кнопкам, раскрывая какой-то файл, после чего придвигает тот ко мне ближе. — Узнаешь?

На экране красуются фотографии троих мерзавцев.

Хапнув губами воздух, обнимаю себя за плечи. Несмотря на то, что в кабинете, как и во всем доме тепло, мне в этот момент становится холодно. Будто вдоль позвоночника кубик льда прокатывается.

— Узнаю, — сиплю беззвучно.

Разглядываю снимок каждого гада и словно проваливаюсь в прошлое.

Жэка.

Евгений Прошкин. Двадцать три года. Студент железнодорожного колледжа.

Наркоман с мутными глазами в коротком пальто. Водитель чертова внедорожника. Именно он разбил стекло в моей машине. Он приложил меня лицом об руль. Он решил стать моим первым насильником.

Тёмыч.

Артём Суходольский. Двадцать пять лет. Безработный.

Алкоголик с бутылкой коньяка, выползший из машины в одном свитере. Псих, не перестававший ни на минуту ржать. Клоун, облизывавший стекло моей машины. И предлагавший разложить меня на капоте вне очереди.

Бес.

Игорь Беспалов. Двадцать пять лет. Менеджер в ООО «МВА».

Смазливый блондин с жуткими глазами. Заводила и лидер среди своих дружков-отбросов. Урод, избивший меня. Подстрекатель и садист.

До этой минуты я не знала клички последнего подонка. Приятели его никак не называли. Но сейчас, читая «Бес», без удивления признаю, кликуха твари очень подходит. Ему самое место в аду. Он тот, кого я ненавижу больше всех.

Но пугает меня не это, точнее, даже не пугает — не дает понимания одна вещь… его фамилия.

Она слишком знакомая.

Как и знакома фирма, сотрудником которой он числится. ООО «МВА».

Конечно, никто не будет отрицать, что встретить фирмы с аналогичными названиями проще простого. К примеру, «Орион». Да я сама не меньше пяти штук могу с ходу назвать. Но «МВА»… сомневаюсь.

— Заметила странности? — читает меня, как открытую книгу, Томилин.

Перевожу взгляд на него.

Смотрю прямо. Затем еще раз на текст под фотографией Беса.

— Отвечу, когда вы назовете мне ИНН фирмы, в которой работает Беспалов.

Начбез усмехается.

— Эля-Эля. И смелая, и умная, — цокает языком, потом отворачивается к Альберту. — Гольдман, ты сам-то понимаешь, как попал?

Не уверена, что он произносит именно это. Слишком тихо говорит. Как и не слышу ответа. Не зацикливаюсь. Концентрирую внимание на экране, где хозяин дома уже открывает реквизиты организации, которая меня заинтересовала.

Десять цифр.

Десять цифр всплывают в белом окне.

Те самые десять цифр, последовательность которых я могу назвать, даже если меня внезапно разбудят ночью. Те самые десять цифр, которые ежедневно, за исключением выходных, мелькали перед глазами последние пару месяцев.

— Я знаю это ООО, — произношу негромко, практически не слыша саму себя. — Генеральный директор общества — Матецкая Вероника Андреевна. Так?

— Бинго! — хлопает в ладоши Томилин. — А кем она приходится Беспалову Игорёше, тоже в курсе?

— Нет, — мотаю головой.

Откуда?

Я и Веронику-то эту поскольку-постольку представляю. Пару раз случайно пересекались. Мимоходом. Она для меня — всего лишь надпись на документах, которые я проверяла. Безликая единица. Одна из многих.

Но, кажется, я для нее являюсь кем-то большим… слишком уж довольно Влад руки потирает, а Альберт щурится…

Неизвестное заранее напрягает.

— О, уверен, ты впечатлишься.

Глава 13

* Эльза *

— Почему мне кажется, что происходящее вас забавляет? — обращаюсь к Томилину.

В отличие от серьезного Гольдмана он, как сумасшедший ученый, не перестает улыбаться. Чем напрягает. Основательно.

Как ни крути, мало приятного в том, чтобы быть подопытным кроликом плохо знакомого мужчины, еще и с предвкушающим блеском в глазах.

— Ты ошибаешься, Эльза, относя мою веселость на свой счет, — начбез Альберта качает головой и, отвернувшись к экрану, щелкает пальцем по фотографии Матецкой Вероники Андреевны. — Вот та особа, чьей жадностью, азартом и ревностью я действительно обескуражен.

— Её?

Не скрываю удивления.

— Именно. Уверен, когда ты увидишь между вами связь, тоже восхитишься изощренностью и извращенностью ее ума.

— Погодите!

В попытке переварить полученную информацию, вскидываю руку и смотрю на Альберта. Пусть большую часть разговора он молчит, но его присутствие (как бы глупо это не звучало) я воспринимаю некой поддержкой и в то же время гарантом разумности. Обещанием того, что происходящее — не фарс, раз. И со мной ничего плохого не случится, два.

— Погодите, — повторяю вновь.

Закрываю глаза и пытаюсь продышаться. И в этот раз причиной паузы является не острый кашель, отнюдь нет, а совершеннейшее непринятие информации.

— У меня нет связи с этой женщиной, — озвучиваю самый достоверный факт из имеющихся, распахивая ресницы, — а вы так уверенно акцентируете на ней внимание, будто именно Матецкая — главный монстр. Будто она та, кто организовала нападение этих отморозков… на меня, — смотрю на мужчин

— Почему?

— Мы не знакомы! — усмехаюсь, разводя руки в стороны. — И потерей памяти я точно не страдаю.

— Уверена? — подначивает Томилин.

— На счет памяти? На все сто.

— А на счет остального?

— Ладно, — хлопаю ладонями по подлокотникам и киваю самой себе, собираясь с мыслями. — Давайте начнем с того, что знаю я.

— Хорошо.

Откидываюсь на спинку кресла и приступаю:

— В конце октября в нашу аудиторскую контору обратился Евгений Коршунов, коммерческий директор ООО «Блок», с просьбой провести проверку. Их предприятие связано с оборонкой. Это, как известно, огромные финансовые средства. Он хотел убедиться, что расходование бюджета на переоснащение и модернизацию цехов идет в соответствии с документацией, а не оседает в промежуточных точках.

— И тебя назначили ответственной?

— Совершенно верно, — подтверждаю слова Томилина и с благодарностью принимаю стакан с вишневым соком из рук Гольдмана.

Прежде чем продолжить, делаю несколько маленьких глотков и отставляю фужер на салфетку. Сцепляю ладони в замок и устремляю взгляд на… фото Матецкой.

— Фирма Вероники всплыла практически сразу. Как основной подрядчик. Девяносто процентов всех договоров на выполнение работ оказались завязаны на эту строительную контору. Поэтому в параллель я стала проверять ООО «МВА».

— Что дала проверка? — прищуривается Альберт.

Качаю головой и смотрю ему в глаза.

— Серьезных нарушений не нашла. Отчеты бьются, проверки пройдены, условия соблюдены, КаэС-ки подписаны, даже у сотрудников оформлены все допуски. С виду все очень и очень привлекательно.

— Но… Ведь есть же «но», я правильно понимаю?

— Правильно. Прежде чем заключать договора любая организация, здравомыслящая, всегда запрашивает коммерческие предложения. И только после этого, сравнивая цены, сроки и условия, принимает решение, на ком остановиться. Думаю, факт общеизвестный.

— Естественно.

Мужчины кивают практически синхронно.

— И? — подгоняет меня Влад.

— Я подняла КП других подрядчиков, которые запрашивал «Блок». Фирма Матецкой ни разу не была лучшей по условиям. А уж стоимость их работ… всегда в полтора — два раза выше, чем у других производителей, — Томилин и Гольдман переглядываются, я же продолжаю. — Начав разбираться дальше, выяснила, что те фирмы, которые выставляли свои коммерческие предложения по нижней планке, в итоге и работали. Только не как генподрядчики, а субподрядчики, нанятые «МВА»… за их же «копейки». Зато контора Вероники, являясь прослойкой с красивыми циферками в отчетах, забирала разницу в цене вопроса.

— Сливки за перепродажу.

— Именно.

— Ты же отразила эту информацию в аудиторском заключении?

— Конечно.

И снова мужчины переглядываются.

— Что было дальше?

Пожимаю плечами и усмехаюсь.

— А ничего. Из командировки за две с половиной недели до нового года вернулся генеральный директор ООО «Блок» Игошин А.Н. и, — растягиваю губы в саркастической улыбке, припоминая день, когда меня фактически макнули носом в унитаз, — ссылаясь на мою личную заинтересованность, он потребовал сменить аудитора.

Томилин даже на кресле подпрыгивает, настолько его пробирает интерес. Будто не чужую контору обсуждаем, а его знакомых.

— И в чем он увидел твою личную заинтересованность?

— В Коршунове, — не считаю нужным скрывать чушь, в которой меня обвинили. — Андрей Николаевич посчитал, что я стала пристрастна. И мой интерес перешагнул за рамки деловых отношений в отношении коммерческого директора.

— А это так? Интерес перешагнул?

Начбез, как шут гороховый, играет бровями, будто своим слегка придурковатым состоянием может меня на что-то сподвигнуть.

— Нет, Влад, не перешагнул, — отвечаю ровно, совершенно не задетая подначкой. — Ничего сверх общения по вопросам аудита у нас не было. Я не смешиваю работу и личное.

— Хорошо, — кивает он мне, а затем поворачивается к Гольдману и подмигивает. — Услышал, Берт? Не смешивает.

— Услышал, — соглашается тот. Затем интересуется. — Эля, а новый аудитор брал твои данные для использования в работе?

— Нет.

— А Коршунов?

Задумываюсь лишь на секунду. Киваю.

— Да. Он просил. Уже после того, как я ушла на новый объект, он позвонил и предложил встретиться. Мы вместе пообедали, он уточнил, можно ли получить копию моего отчета. Так как он был инициатором проверки, я ему переслала документы. И вот на этом точно всё.

— Всё? — играет бровями Томилин, будто никак не может угомониться.

— Именно, — отвечаю резко и, разведя руки в стороны, добавляю. — Поэтому, дорогие господа-товарищи, я не вижу точек соприкосновения с Вероникой Матецкой. Никаких.

Влад хмыкает. Зато Альберт говорит тихо, но твердо. И именно этот тон, неторопливый, выдержанный, заставляет перестать мельтешить и прислушаться.

— Эля, знаешь в чем твоя ошибка?

— Судя по такой постановке ответа, похоже, что нет. Не знаю.

Беру в руки стакан с остатками сока и откидываюсь на спинку кресла. Делаю несколько глотков, чтобы сбить першение в горле от длительного разговора. Получается. Не выходит другое — подавить в голове нарастающий шум волн, отчетливо подсказывающий, что болезнь еще топчется рядом, как и быстрое утомление — ее преданный спутник.

— Ты опираешься лишь на собственное восприятие ситуации, а мы видим со стороны целостную картинку, — добавляет между тем Гольдман.

Звучит немного обидно, но хозяин дома не выглядит тем, кто будет задирать меня намеренно.

Только не он. Я… знаю.

— Тогда, Альберт, опиши мне эту картинку… — прошу, растирая пальцами левый висок, — потому что я действительно хочу разобраться.

Мужчина испытывает меня взглядом, будто желает просверлить насквозь, затем произносит:

— Я просто озвучу тебе родственные связи тех, о ком мы говорили, и тогда ты сама всё поймешь.

Киваю, без слов прося продолжения.

И получаю.

— Игошин Андрей Николаевич, генеральный директор ООО «Блок», — это родной отец Матецкой. Фамилия у Вероники осталась от первого мужа. Думаю, теперь понятно, почему девяносто процентов от всего объема работ уходили и уходят в ООО «МВА» независимо от цены вопроса.

Да уж. Разжевывать подробнее не стоит. «Папа» — «дочь» объясняет всё. А разные фамилии — хороший бонус, прячущий важное.

— Что касается Беса — Беспалова Игоря… он — единоутробный младший братишка Вероники. Ее мать второй раз вышла замуж. Детки, несмотря на разных отцов, дружат. Поэтому, когда Вероника пожаловалась Игорьку, что одна наглая особа не только роет под ее контору, но еще и любимого человека увести покушается, братишка решил вмешаться.

— Покушается увести наглая особа? — хмурюсь. — Это я что ли?

— Да, Эля, ты. Коршунов — давняя цель Веронички. Навязчивая идея с тех пор, когда она еще была замужем за старпёром, а он числился ее любовником. Теперь она стала свободна и возжелала перевести случайный секс с любимым в законные отношения… но твое появление, да еще возле Евгения, ее испугало, вызвало ревность и желание поквитаться с нечаянной соперницей.

— Бред, — качаю головой. — Ну бред же. Какой интерес? Не было у нас ничего с Коршуновым… и быть не могло.

— К сожалению,

— Но… — бросаю взгляд в окно, вновь невольно вздрагивая при виде маски Джокера. — Они же…

— Не волнуйся. Эти клоуны подождут.

Глава 14

* Эльза *

— Не представляю, как в столь сжатые сроки можно было выяснить так много информации. Вы — точно волшебники, — оборачиваюсь к Альберту, шагнув на первую ступень лестницы.

Даже в таком положении мне приходится слегка задирать голову, потому что он все равно выше.

— Их было пять, Эля. Пять дней твоей болезни и беспамятства, пять дней наших полностью развязанных рук, чтобы выяснить произошедшее. Разве ж это быстро? — не спешит принимать мою похвалу хозяин дома.

Мне это не нравится.

Он будто обесценивает свой труд. Хотя любому человеку прекрасно понятно, что никто бы и пальцем не пошевелил, не получи от него прямого указания.

Как бы он не скромничал, это его, Альберта, личная инициатива. Как хорошего человека, не бросившего пострадавшую в беде. Как руководителя, давшего задание подчиненным выяснить причину аварии и размотать преступный клубок насколько возможно. Как мужчины, взявшего на себя ответственность и заботу о женщине и обеспечившего ей максимально комфортные условия для проживания и выздоровления.

И пусть он не желает признавать собственные усилия. Поступать аналогично я не собираюсь. Ни за что.

— Знаешь, я бы и за год не разобралась, — откровенничаю, качая головой. — Такие причинно-следственные связи — дочери, сестры, любовницы — это нечто запредельное. Тем более, завязанные на, по сути, ничего незначащем человеке. Ну кто он мне, этот Коршунов? Один из десятков заказчиков, которого я знаю без году неделю. Сегодня — здороваемся, завтра — уже нет. А его любовница взяла и приревновала. Почему? Я не понимаю, — развожу руки в стороны. — Но самое страшное во всем произошедшем то, что на моем месте могла оказаться абсолютно любая девушка. И не факт, что уже не оказывалась… и… и с ней не поступали так же жутко...

Перед глазами вспышками мелькают кадры, как я беспомощно барахтаюсь среди слетевших с катушек парней, а они ржут и пинают меня, как бездомного котенка; как, не разбирая дороги, я несусь по сугробам в ночной лес, надеясь спасти жизнь; как жмусь к обледеневшим деревьям, пытаясь выяснить, с какой стороны стоит ждать опасности, а в это самое время мой организм ведет борьбу, стремясь сохранить последние крупицы тепла в околевшем теле…

Жуткая картинка. Омерзительная.

Вздрагиваю и, чтобы не показывать очередной приступ слабости Гольдману, отворачиваюсь от него и делаю шаг на новую ступень. От резкого поворота и сбившегося внутреннего навигатора, пульсация в голове усиливается, шум в ушах нарастает, а картинка перед глазами смазывается.

Состояние — еще секунда и упаду в обморок.

Чтобы не оступиться, цепляюсь за перила. Вовремя. На секунду свет перед глазами меркнет, а по позвоночнику вниз стекает волна жара. Бросает в пот.

— Эля, что случилось? — вопрос Альберта, который, похоже, он задает не в первый раз, разбираю, только увидев его лицо и губы.

Чуть позже ощущаю его руки, придерживающие меня за спину и поясницу.

— Я… кажется переоценила собственные силы, — дергаю губы в подобии улыбки, — но все уже в порядке. Сейчас пойду.

Попытка обмануть оказывается провальной. Ступени, как назло, танцуют и, утекая, уходят из-под ног. Реальность рассеивается и воспринимается с заметным опозданием.

Что за ерунда?

Жмурюсь.

— Давай-ка я тебе помогу, — Альберт, не дожидаясь просьбы о помощи, прижимает к себе плотнее и второй рукой подхватывает под ноги.

Секунда. И я взмываю вверх.

Успеваю ли сдержать вскрик испуга или это только моя фантазия — сказать не берусь. Зато другое могу утверждать точно — держаться за шею Гольдмана мне нравится хотя бы потому, что я верю в ее надежность.

Да, несомненно.

Вот уж что реально и несокрушимо.

Минуты, когда меня несут на руках по лестнице, а потом по коридору и дальше по комнате, хочется растянуть в бесконечность. Но все хорошее обычно быстро заканчивается.

Вот и мое перемещение тоже. Альберт усаживает меня на кровать и подкладывает под спину подушки.

— Так нормально? — интересуется, заглядывая в глаза.

— Прости меня, — произношу вместо ответа на вопрос.

Его лицо в этот момент находится так близко, всего в каких-то нескольких сантиметрах, что я без труда могу различить в насыщенно-карей глубине черные точки зрачков, которые раньше оставались практически незаметными.

Но не теперь. Сейчас я вижу их четко. И то, как они увеличиваются, и то, как пульсируют, и то, как заполоняют радужку, и…

— Тебе не за что извиняться, — мужчина тоже переходит на шепот.

Упирается ладонями в матрас с обеих сторон от моей головы и не спешит отдаляться.

Его пытливый взгляд касается ресниц, бровей, лба, задевает щеки, цепляет губы. На секунду спускается к шее, когда я непроизвольно сглатываю. И медленно возвращается назад, к глазам, где останавливается.

— Есть за что, — настаиваю на своем. — Я создаю тебе проблемы. Отбираю время, заставляю тратить ресурсы и…

— Еще скажи, что объедаешь, и из-за тебя мне придется ставить лишнюю стирку, ай-ай-ай, — насмешничает Альберт, слегка щурясь, отчего у внешних уголков глаз образуются небольшие мимические морщинки.

Переключаю на них внимание. Очень хочется дотронуться. Провести легонько пальцами, попытаться разгладить.

Интересно, а кожа теплая? Бархатистая на ощупь или шероховатая?

Эля, угомонись!

Сжимаю ладошки в кулаки и прячу в полах халата. Заодно упираюсь затылком в подушку и смыкаю ресницы, отдаляя себя от соблазна.

— Альберт, я постараюсь побыстрее поправиться и при первой же возможности займусь ремонтом машины, чтобы уехать… — сиплю, облизывая нижнюю губу. Горло перехватывает, но я все же договариваю. — Уверена, у тебя есть планы на новый год, и я не хочу их нарушать.

— Не нарушишь, — бросает непонятную фразу Гольдман.

Чувствую, как кровать проминается, когда он рывком отстраняется. А через пару мгновений тишины щеки касаются его пальцы.

— Держи. Выпей. Это обезболивающее.

Одной рукой он протягивает мне стакан с шипучкой, а другой убирает за ухо выбившийся из пучка локон.

Принимаю лекарство, благодаря улыбкой, и выпиваю всё до дна. Слегка съезжаю на кровати вниз, располагаясь удобнее, и позволяю прикрыть себя пледом.

— Отдохни, Эля. Мы слишком обрадовались улучшению твоего самочувствия и истратили сил больше, чем следовало. Не стоило мне тебя так сильно утомлять. Это была моя ошибка.

— Нет. Я сама…

— Тш-ш-шшш, — Альберт не позволяет договорить. Шершавая подушечка указательного пальца накрывает мои губы, заставляя замолчать. — Засыпай.

Взмахиваю ресницами, признавая его правоту, и через

А просыпаюсь посреди ночи. От вопля ужаса.

Дикого. Пробирающего болью до нутра.

Моего вопля.

Подскочив на кровати, поджимаю ноги к груди, обхватываю и озираюсь по сторонам.

Тени, отбрасываемые предметами, рисуют образы монстров, пришедших меня убивать. И из каждого угла в мою сторону скалится жуткая морда Джокера. Его пылающие злобой глаза и окровавленный рот доводят до истерики.

— Нет… нет… нет… это сон… всего лишь сон, — уговариваю себя, шумно заглатывая воздух, как скаковая лошадь, примчавшаяся к финишу первой. — Я в безопасности… я в безопасности… я в безопасности…

Твержу, как мантру, пока тело сотрясается в ознобе, а к вспотевшей коже спины неприятно липнет ткань пижамы.

— Я сильная. Я справлюсь, — стираю со щек слезы и лишь плотнее закутываюсь в халат, не желая снимать с себя ни лоскутка защиты.

— Конечно, сильная, Эля. И ты в безопасности, — Альберт бесшумно переступает порог комнаты и вглядывается в мое лицо. — Эй, всё в порядке? Или хочешь, я побуду с тобой?

Шумно и совсем некрасиво втягиваю через забитый нос воздух, заправляю взлохмаченные волосы за уши и нервно мотаю головой.

— Хочу, пожалуйста, останься. Я… — протягиваю к нему руку и не опускаю, пока не чувствую тепло его пальцев, — прости… я такая слабая… и мне так стыдно… — признаюсь, размазывая по щекам слезы.

— Тихо-тихо… все будет хорошо… это просто эмоции, дурные воспоминания, но они пройдут, затрутся и со временем исчезнут, — Альберт забирается на кровать и отводит в сторону руку, жестом предлагая свою грудь в качестве жилетки. — Иди сюда.

Не раздумываю ни секунды.

Ныряю к нему под бок, прижимаясь всем телом. Укладываю голову так, чтобы слышать гулкие удары сердца, обнимаю, накидывая на нас обоих плед, и с упоением втягиваю терпкий аромат мужского парфюма и чистой кожи.

— Я знаю, что это неправильно… и ты не обязан… — шепчу, пропуская через себя очередную волну дрожи, — но, кажется, без тебя я не справляюсь.

— Значит, будем справляться вместе. Спи, Эля, я никому не позволю тебя обидеть, — пробиваются в сознание тихие слова, в то время как крепкие руки бережно обнимают меня, заключая в кокон, а макушки касается теплое дыхание.

Засыпаю не сразу. Только когда холод, терзавший сердце, истаивает, позволяя наконец расслабиться.

Но и после этого еще пару раз подскакиваю, но, чувствуя горячую руку на пояснице и мерное дыхание под щекой, успокаиваюсь и вновь засыпаю.

Глава 15

* Альберт *

По привычке просыпаюсь рано, когда сумрак ночи постепенно растворяется в серой дымке наступающего утра, и уже вполне реально разглядеть окружающие тебя предметы.

Впрочем, не только предметы.

Эля. Ее дыхание почти не ощущается. Настолько тихонько дышит, примостив темноволосую макушку мне на плечо.

Аккуратно повернувшись, чтобы ее не разбудить, разглядываю слегка вздернутый нос, чуть приоткрытые пухлые губы, густые ресницы, отбрасывающие тени на щеки, ладошку, пристроенную у меня на груди, и ногу, согнутую в колене и закинутую мне на бедро.

Усмехаюсь.

Собственница. Даже если сама еще не подозревает.

Зато мой собственный организм воспринимает это с особым ликованием. Настойчиво намекая, что вот она, теплая, доверчивая, совсем рядом. Стоит только руку протянуть, и смогу коснуться бархатной кожи шеи, ключиц.

А если расстегну всего четыре пуговки чертовой пижамы, прячущей под собой шикарное и до боли в паху манящее тело, то доберусь и до груди, и до животика, и того, что ниже. До всего, чем так жаждет обладать мой перевозбужденный рядом с Элей мозг.

Хотя и не рядом с ней не могу думать о чем-то ином. С каждым днем она все прочнее обосновывается в мыслях. Без борьбы отвоевывает себе территорию, укореняется и обживается, не вызывая отторжения.

Будто там ее место. Будто это в порядке вещей. Будто так и есть правильно.

Ладно, хватит лирики. Пора подниматься. Даю команду телу.

Но прежде, качнувшись вперед, привычно касаюсь губами ее лба. Убеждаюсь, что температуры нет, и медленно выдыхаю. Поправляется.

Это хорошо. И можно бы вставать, но… нет, все равно сразу не отстраняюсь.

Замираю еще на пару мгновений, нагло воруя секунды близости рядом с ней. Пока она не знает и не догадывается, пока не боится и расслабленным котенком жмется ко мне в поисках тепла и заботы.

Выталкиваю из кровати себя насильно. Ухожу, не оглядываясь. На хрен рисковать.

У себя в комнате наскоро умываюсь, забираю с кухни бутылку воды и чешу в спортзал. Вот что прочистит мозг и вернет серое вещество в нужное русло.

Делаю разминку и сосредотачиваюсь на отработке ударов. С последними событиями, немного отошел от привычного графика, пропустил пару силовых тренировок, но это никак не сказывается на форме. Тем более, прошедшие дни ни в кресле просиживал.

Груша стонет. То, что надо. Размах и резкий удар. Плавно и быстро. На вытянутую руку. Точно в цель. И еще один. Следом серия повторов.

Все движения настолько привычны, что совершаются на автомате. Зато голова загружена предстоящими событиями.

Как не крути, а Влад прав. Какое бы решение не приняла Эльза в отношении безбашенных придурков и всех прочих косвенно и напрямую замешанных, на тормозах я это не спущу. Уже нет. А значит, придется выползать из тени и напоминать некоторым, особо запамятовавшим, кто в доме настоящий хозяин, а кому до поры до времени просто позволяли чувствовать свободу действий.

Стерев пот со лба, перехожу на боковые удары. Слегка сгибаю руки в локтях, зрительно на месте мишени рисую рожу Коршунова и помечаю цель, где расположена его явно лишняя печень, и с диким воодушевлением бью.

Удар. И снова удар.

Женя, Женечка, Женек. Чего ж ты, гаденыш, в конечном итоге хотел добиться, подставляя Эльзу? Действительно прижать Игошина и занять кресло гендира? Или заставить Вероничку так заревновать, чтоб сорвалась и предложила тебе долю в своем бизнесе? Понятно же, что брак с ней — не твоя цель. Тебе хочется оставаться свободным, но вместе с тем богатым. Очень богатым. Как там говорят: и рыбку съесть, и на хер сесть? Ничего, у меня есть мысли, как обеспечить тебя и тем, и другим. Так что, готовься.

Стерев пот краем футболки, перехожу на прогон скользящих ударов.

Матецкую представлять не вариант. Бить женщину — последнее дело. Даже если она не женщина, а слетевшая с катушек тварь. А вот папочку, да, можно. Не уследил Андрей Николаевич за своей избалованной принцессой, ой, не уследил. Значит, виновен. И придется отвечать. Замять не выйдет.

А он это сделает. Всегда. Родственнички же.

Что ж. Я тоже отступать не намерен. Вот и посмотрим, кто кого и как.

Сжимаю зубы и размахиваюсь. Бью со всей силы. Вкладывая в удар всю скопившуюся агрессию и ярость.

— Эй-эй-эй, полегче приятель. Мне эта малышка и самому пригодится, — подает голос Томилин. Как и я, в спортивных штанах и футболке, он скидывает обувь, забирается на маты и придерживает грушу, раскачивающуюся на цепи. — Чего такой агрессивный с утра?

— Нормальный, — отмахиваюсь. — Просто мысли разные в голове гонял. Увлекся.

— И сильно увлекся?

Усмехаюсь и мотаю головой.

— Нормально.

Отхожу к скамье, чтобы глотнуть воды и обтереть лицо от пота, а когда возвращаюсь, киваю Владу на перчатки:

— Составишь компанию.

— А у тебя еще силы остались? — подкалывает умник, зная мою любовь разминаться спозаранку.

— Вот и проверим, — не остаюсь в долгу. Дожидаюсь от него сигнала и сразу перехожу в нападение.

Спустя час потные и вонючие, как любит нас обласкивать Серафима, вываливаемся из спортзала. Мышцы гудят, в крови играет адреналин, настроение на позитиве.

— Ого, — слышу реплику Томилина, когда притормаживаем в холле, собираясь расходиться. Я на второй этаж к себе, чтобы принять душ и переодеться. Влад к себе в комнату на первом этаже под лестницей.

— Чего ты? — оборачиваюсь, прослеживая его взгляд, и зависаю.

Эля. Не в привычной пижаме и халате. А в водолазке, красиво подчеркивающей тонкую талию и высокую грудь, и джинсах, обтягивающих стройные ножки и округлую зад…

Крякаю, пропуская удар под ребра, прилетающий от Влада.

— Берт, слюни подбери.

Вот зар-р-раза!

— Хорош зубоскалить, — в отместку хлопаю его по плечу полотенцем и снова оборачиваюсь в сторону столовой.

Хочу еще раз взглянуть на девушку. И на ее улыбку. Открытую, беззаботную. Такую, которой до сего момента у нее ни разу не видел.

Она стоит боком и нас не замечает. Раскладывает на столе салфетки и приборы, что-то отвечает крутящейся рядом Серафиме и улыбается.

Не напряженно, вынужденно растягивая губы, а легко и непринужденно.

В следующую секунду будто чувствует на себе взгляд, резко поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Хочу верить, что на меня, а не на Томилина.

А я смотрю на нее. И жду, что будет.

Перестанет улыбаться или нет? Подарит мне тепло или закроется?

— Привет, Эля.

Расстояние в пять метров, а я вижу каждую ее деталь, каждую черточку. И как розовеют щеки, и как на секунду ресницы прячут ореховые глаза, и как тонкие пальцы принимаются комкать салфетку, которая так и осталась у нее в руках.

— Привет. А мы тут стол накрываем. Ты же спустишься… — делает паузу, осматривая меня всего, — когда переоденешься?

— А что у нас на завтрак? — интересуюсь, вместо того чтобы ответить на вопрос.

Хотя что-что, а еда меня мало заботит. Пусть хоть запечённые тараканы в яблоках будут, если она и дальше продолжит улыбаться.

Она продолжает. И я рад. Очень рад ее преображению.

Умница. Сильная, пусть и хрупкая. Не сдается и не сгибается, даже если ночью трясется от кошмаров.

Никогда б не подумал, что скажу подобное про девушку. Но про эту хочу и могу. Я горжусь ей. Горжусь этой малышкой. И её не сгибаемой силой воли.

— Я блинов напекла, — краснеет сильнее, — но Серафима говорит, что ты предпочитаешь яичницу с беконом.

— Это Серафима так говорит, потому что печь не любит, — выдаю на чистом глазу, замечая, как брови домработницы взлетают вверх, но при этом женщина не издает ни звука против.

Вот и правильно, вот и молодец. Премию выпишу.

— Тогда мы тебя ждем? — выдыхает Эля, продолжая мочалить бывшую салфетку.

— Конечно, я быстро, — киваю и буквально силой заставляю себя отвернуться и пойти к лестнице.

И не лыбиться… не лыбиться, как дебил, потому что Влад-то, оказывается, свалил. И все улыбки моей очаровательной гостьи были предназначены исключительно для меня.

Глава 16

* Эльза *

— Эля, ты точно себя хорошо чувствуешь?

Улыбаюсь.

— Альберт, ты уже трижды за последний час задавал мне этот вопрос.

— Разве? Не помню.

Разыгрывает удивление. Но очень правдоподобно. Захочешь — не прикопаешься.

Впрочем, я не стремлюсь. Меня всё устраивает.

Нет. Скажу больше. Мне нравится его забота. Нравятся его вопросы. Его внимание рождает внутри тепло. И я хочу, чтобы это продолжалось… и продолжалось.

Бесконечно?

Загадывать страшно. Пожалуй, и не буду.

Мне хорошо уже так, как есть.

— Ага, — киваю, чувствуя внутри себя легкость.

Будто сегодняшней ночью Альберт помог не только преодолеть очередной кошмар, а поделился силами, чтобы двигаться дальше.

… мы будем справляться вместе… я никому не позволю тебя обидеть.

В голове на повторе крутятся обещания, которые он шептал, прижимая меня к себе. Защищая. Оберегая. Охраняя.

Обещания, в которые я верю. Они не пустой звук.

… вместе… не позволю тебя обидеть…

Необыкновенные слова. Наполненные силой и смыслом. Заряжающие энергией. Такие важные и такие нужные.

Восхитительные.

— Подтверждаю, — поддакивает Влад, возвращая меня из грез в настоящее. — Первый раз был что-то типа… — щелкает пальцами. — «Эля, как ты себя чувствуешь? Выспалась?», — это ты спросил в начале завтрака, Берт. А дальше, когда Серафима принесла ей таблетки, ты уточнил: «Их три дня осталось принимать, верно? А слух сегодня как? Лучше? Голова не болит?», — Томилин очень похоже копирует интонации Гольдмана. Затем становится самим собой. — Так что да, дружище, сейчас был точно третий раз.

— Ой, всё, — отмахивается хозяин дома, закатывая глаза. — Я просто уточнял, чтобы знать, что говорить Шацу. Он же собирался приехать и провести плановый осмотр.

— Да-да-да, мы так и подумали. И я. И Эля, — серьезно кивает начбез, после чего ехидно добавляет. — Только странно, почему у нашего очень ответственного доктора каждый раз глаз дергается, когда он твой номер телефона видит?

— Не преувеличивай.

— Да я еще преуменьшаю.

Перевожу взгляд с одного мужчины на другого. Интересно, они всегда такие энергичные? Или тоже хорошее настроение поймали, как и я?

— Наверное, потому что я люблю, чтобы работу, которую доверяю, исполняли на все сто процентов… прикладывая максимум усилий, — оставляет за собой последнее слово Альберт, — а не лепили на отъе… тяп-ляп, — исправляется в последний момент, заметив мой взгляд.

После чего поворачивается к Томилину и прищуривается.

— Всё-всё, понял. Я сдаюсь, — вскидывает тот руки вверх.

Прикрываю рот ладошкой и, не сдерживаясь, смеюсь.

Великовозрастные мальчишки, ей-богу. Пусть и выглядят до ужаса серьезными дядьками в строгих костюмах.

Правда, оба сейчас в повседневной одежде. В джинсах и тонких пуловерах. Но от этого ни один из них не теряет своей

А уж взгляды порой какие жуткие кидают… какими грозными голосами с невидимыми собеседниками общаются — да проще под землю провалиться и там начать обживаться, чем им под горячую руку лезть.

— Альберт, я хорошо себя чувствую. Точно лучше, чем вчера, — отвечаю на вопрос, с которого началась беседа.

Мы вновь втроем сидим в кабинете. Но в этот раз перед каждым стоит чашка ароматного кофе. И, о чудо, я даже немного, самую малость, улавливаю его горьковатый запах.

Обхватываю обеими ладонями тонкие стенки фарфора, подношу к губам и делаю небольшой глоток. Жаль, весь спектр вкусов ощутить пока не получается, но и не «вату жую», что уже хорошо.

— Ладно, — соглашается мужчина, наклоняясь вперед и пододвигая ближе ко мне корзинку с булочками и вазочку с конфетами.

А я-то думала, кто сладкоежка? Оказывается, Берт просил Серафиму принести это для меня. Так мило.

Благодарю его улыбкой, тянусь за шоколадным батончиком и всё же уточняю:

— О чем вы хотели поговорить?

— Всё о том же, — кивает Гольдман в сторону окна, где и сегодня я замечаю жуткую машину.

Замечаю, но почему-то прежнего неконтролируемого страха уже не испытываю.

Неприятие. Отвращение. Гнев. Да.

Жуткий вымораживающий ужас, отключающий мозг, — нет.

… мы будем справляться вместе… я никому не позволю тебя обидеть.

Сглатываю кофейную горечь и посылаю мысленное спасибо Альберту.

Его слова, как подорожник, который, прикладываясь к ране… ее залечивает. Помогает не забыть, но пережить.

Сегодня я могу себя контролировать.

Уже могу.

— Эля, ты будешь писать на них заявление?

Вопрос удивляет. Но не скажу, что я об этом не размышляла, когда валялась в кровати трупиком, когда, ощущая свою полную беспомощность и слабость, по стеночке еле доползала до туалета.

Размышляла. И много.

Очень.

Чего только не было в моей голове. Я строила гневные отповеди и мысленно высказывала отморозкам все, что о них думаю, что наболело, накипело и рвется наружу. Я дралась, выцарапывала им глаза и пиналась. Я плевала в их мерзкие лица и называла ничтожествами. Я сажала их в тюрьму и отказывала родным, умоляющим меня дать им второй шанс.

Я была безжалостна и тверда, как гранит.

— Нет, Альберт. Не буду.

Мужчины переглядываются.

— Тогда что? — становясь серьезным, интересуется Томилин. — Неужели отпустишь?

Короткий взгляд на Гольдмана и вновь все внимание мне.

Интересно, как отреагируют? Будут в шоке или… поддержат?

— Бабуля всегда говорила: долг платежом красен, — произношу медленно и, не таясь, улыбаюсь.

Соображают быстро.

— Уверена?

Альберт совершенно не выглядит удивленным.

Удовлетворенным, да. Довольным, да.

Ловит мой взгляд и удерживает.

— Переживаете за мою совесть? — вместо ответа задаю свой вопрос.

Все-таки мнение неординарных людей мне интересно.

— А вдруг? — решает подколоть Томилин, но уже через секунду отмахивается. — Ой, нет, вы с Бертом точно — два сапога пара, оба левые. И чего я удивлялся?

Не совсем понимаю, к чему он это говорит, зато Гольдман явно в курсе.

Вижу, как в его глазах вспыхивают предвкушающие искры, а на губах растекается довольная улыбка.

Затем он уточняет:

— Эля, ты не против, если долги мы начнем раздавать уже сегодня?

Глава 17

* Эльза *

— Как на счет того, чтобы немного прогуляться? У нас красиво.

Неожиданное предложение Альберта находит внутри меня горячий отклик. Все-таки неделя без свежего воздуха — это много. И хоть чуть-чуть подышать, но хочется.

Да и обстановку сменить — дело замечательное. Четыре стены, конечно, уютные, есть и телевизор, и интернет… но «воля» манит.

А еще очень хочется осмотреться. Единственное, что понимаю: дом оборудован по последнему слову техники, есть буквально всё, но в то же время мы в глубинке Тверской области. Не в городе, но рядом с лесом. Его я из окна видела. Как и высокий надежный забор.

В общем, всё так необычно и загадочно, что…

— Да. Я очень хочу.

— Тогда пойдем одеваться, — протягивает мне руку, помогая подняться из кресла. — Твои вещи Серафима почистила, они в прихожей.

— Ой, я даже не подумала, — охаю, чувствуя вину. Из-за болезни, совершено упустила из виду многие детали. А их, оказывается, делали все это время за меня.

Вот тебе и самостоятельная. Как показывает реальность, не совсем.

— Не переживай, всё в порядке.

Гольдман перехватывает из моих рук поднос, куда я составляю пустые чашки, и кивает, чтобы шла первой и открывала дверь. Делаю, как просит.

— Я буду ждать вас на улице, — подает голос Томилин, отвлекаясь на входящий вызов. Он отступает к окну и почти сразу переходит с русского на немецкий.

Слов не разбираю, в школе и в университете учила английский… Но слушать интересно, абракадабра с порыкиванием звучит грозно. Правда, совсем скоро отвлекаюсь на иное. На того, кто следует позади меня и, как будто, смотрит мне в спину. Изучает, а может, любуется…

— Альберт, — резко оборачиваюсь, действительно ловя его на разглядывании, — скажи, — немного теряюсь под пристальным взглядом, — а почему у тебя нет ёлки? Новый год уже через несколько дней… Не любишь отмечать?

Дергает уголком рта, будто пытается скрыть улыбку. И, кажется, догадываюсь почему. Я краснею под его немигающим взглядом. И списывать это на температуру — верх глупости. Сама же несколько минут назад говорила, что почти здорова.

— Я не планировал оставаться здесь на праздники, Эля…

— Ох, понятно… — прикусываю губу, принимая ответ и понимая, кто нарушил его планы… — прости…

Черт! Как неудобно.

— Но теперь хочу это сделать, — продолжает, не давая мне возможность погрузиться в свою вину целиком. — А еще хочу, чтобы ты осталась вместе со мной.

— Я…

— Пожалуйста, — заканчивает мягко.

Ответить не успеваю. Мы заходим на кухню, где домработница намывает фрукты.

— Серафима, когда привезут ёлку и украшения? — обращается мужчина к помощнице по хозяйству будто между делом, хотя я голову готова дать на отсечение, что он надо мной подшучивает.

— Так часа через два, думаю, — отвечает женщина, бросая мимолетный взгляд на часы. После чего подхватывает полотенце и вытирает руки, — Семен где-то минут пятнадцать назад звонил. Уже в магазине. Закупается.

Замираю, не веря собственным ушам.

Неужели правда? Берт умеет читать мысли? Или, решив предложить мне встречать Новый год вместе, он озаботился тем, чтобы устроить все в лучшем виде?

Вот так просто? Потому что захотел… провести этот праздник со мной? И сделать его по настоящему волшебным?

Кожа покрывается мурашками, а сердце сбивается с ритма, ускоряя бег. Ведь действительно из-за меня. Других вариантов нет.

— Отлично, — произносит мужчина, поворачиваясь ко мне и подмигивая. — Эля, ёлка

Дарит улыбку.

Будто во сне, отзеркаливаю его мимику.

Обалдеть! Невероятно!

— Годится. Конечно, годится.

— Тогда ты — главная по украшениям, а я помогаю.

— Согласна.

Хочется ущипнуть себя за руку. Вдруг все еще болею, и мне просто снится сон? Просто слишком хороший и сладкий?

Нереальный. Как и главный его участник.

— Серафим, скажешь Сёме, как приедет, пусть устанавливает дерево в подставку, — дает распоряжение помощнице Альберт, все еще глядя на меня, потом добавляет. — Мы с Элей пока прогуляемся на улице.

— А не рано на улицу-то? — нарушает наши гляделки женщина, подступая ко мне и поглядывая с материнской заботой. — Эльзочка, ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Может, еще денек-два погодишь? Окрепнешь? А уж потом…

— Я хочу проветриться, — улыбаюсь уже ей. — И чувствую себя хорошо.

Касается моей руки, щеки. Кивает.

— Ну ладно, может, и неплохо. Воздух у нас чистый, свежий. И погода сегодня теплая. Всего минус три, — соглашается, а затем устремляется к выходу, приговаривая. — Так-так-так. Сейчас я тебе шарфик дам и варежки. Ах да, и носочки тёплые.

Не ожидая подобного, с удивлением смотрю ей вслед. Затем поворачиваюсь к Гольдману и вскидываю вверх брови, жаждая пояснений.

А он лишь хитро усмехается и поддакивает:

— Иди-иди, Эля, утепляйся. Серафима плохого не посоветует.

Хмыкаю и отправляюсь следом за домработницей. Раз надо, так надо. Тем более мне очень интересно, где это «у нас» находится, и что в себя включает.

А еще есть смутные предположения, что наша прогулка организована не просто так, а как-то связана с предложением Берта начать раздачу «долгов» уже сегодня.

Кстати, я ответила ему согласием. И не жалею. Принцип «обидели — дай сдачи» меня полностью устраивает.

Спустя десять минут удовлетворенная моим внешним видом Серафима перекрещивает меня, а затем легонько толкает в спину:

— Ну с богом, деточка.

Чем очень напоминает бабулю, точно также отправлявшую меня в детстве в школу и всегда смотревшую вслед в окошко, пока я не сворачивала за угол дома.

— Готова? — Альберт встречает на крыльце.

Высокий, стильный. Глаз не отвести.

В синих джинсах и черной водолазке под горло. Сверху в темно-серой куртке, отороченной по капюшону меховой опушкой. Без перчаток и без шапки, не то что я.

— Да, — соглашаюсь и, поддаваясь минутному порыву, раскидываю руки в стороны и делаю оборот вокруг своей оси, — вот, видишь, как меня утеплили? Точно не замерзну.

— Замечательно, — соглашается и протягивает мне ладонь, — давай помогу. Ступеньки могут быть скользкими.

С этим я бы поспорила. Очищено крыльцо идеально, да и прорезиненное покрытие не заметить сложно… но руку все равно подаю. Потому что сама не против, если он будет меня касаться. А я буду касаться его, пусть и через варежки.

Первое, что поражает, стоит нам спуститься, это снег. Много снега. Так много снега, белого, искристого на солнце, чистого, не тронутого ногами людей, что глаза слезятся. Он укрывает собой всё вокруг. Деревья, кустарники, огромную территорию, крыши построек, беседку, крытую парковочную зону, машины возле ворот.

Всё-всё-всё.

— Ого, так ярко, что глаза режет, — стараюсь проморгаться, неторопливо оглядываясь по сторонам. — Как будто сто лет на улице не была.

— Тогда давай немного постоим, чтобы привыкла, а потом пойдем я покажу тебе нашу деревню.

— Деревню? Мы в деревне? — оборачиваюсь к Альберту, не скрывая удивления. — Ничего себе. Здорово. А она большая? Много домов? А жителей. А я думала, мы тут одни. Из окна только лес видела. Вот и считала… что почти нет никого. Ну, кроме твоих людей… на машинах, — киваю на внедорожники и резко замолкаю, поняв, что болтаю без умолку. — Ой, извини…

Закрываю рот варежкой и замираю, впервые слыша, как Гольдман смеется… в голос.

— Мне нравится, когда ты забываешь о страхе и ведешь себя естественно, — произносит он, отвечая на мою вопросительную мимику. — Не стоит постоянно пытаться себя контролировать, Эля. Будь собой. Будь естественной.

— Сложно, — пожимаю плечами, чувствуя неловкость. — Я пока… не могу перестроиться.

— Пока? — ловит мою оговорку. А затем тянется согнутыми пальцами к щеке и ее поглаживает. — Значит, подождем, когда придет время, — после чего подмигивает и кивает в сторону ворот. — Готова осматриваться?

— Да, готова.

Обещание оказывается немного преждевременным.

Масштабов предстоящего я явно не ожидаю и даже спустя почти час имею лишь поверхностное представление о деревне Гольдмана.

Нет, не так. Правильно будет сказать: о Деревне.

Да, Деревне Гольдмана.

Именно с заглавной буквы, как о самом настоящем населенном пункте, где всё так по-современному круто, что глаза разбегаются.

— Я раньше такого никогда не видела, — качаю головой, поворачиваясь сначала к Альберту, а затем и Томилину, присоединившемуся к нам, когда мы покинули территорию усадьбы. — Значит, рыбная ферма. Обалдеть. Форель и… осетр.

— Точно, — соглашается Влад, — да и почему нет, если место позволяет, есть все возможности и производство чистое.

— Ну-у-у… необычно, — пожимаю плечами, бросая взгляд в сторону ангаров, выстроенных ровными рядами.

— Ты не права. Сейчас это очень прибыльный бизнес и все больше распространяется. Спрос и на свежую, и на копченую рыбу огромный, тем более, что территориально мы круто расположены. И Москва, и Питер под боком.

— А еще у вас кролики, птица и теплицы огроменные, — перечисляю то, что мне показывали, пока мы гуляли то там, то тут. — Честно, я в шоке от масштабов.

— С животиной это уже наши ребята придумали, чтобы не скучать, — отмахивается Альберт.

Мы идем по широкой расчищенной дороге, и он по-прежнему держит меня за руку.

А я рада. Мне комфортно.

— Значит, начали с рыбы, а остальное создалось по ходу дела?

Отрицательно качает головой.

— Землю я покупал, чтобы иметь свое укромное место. Уголок, куда можно сбежать, если всё достанет. Где можно отдохнуть и побыть вдали от цивилизации. Лес, озёра, чистый воздух. Красота. Позже Влад подбил на рыбную ферму. Впряглись. Понадобился персонал. Людей набрали, а они не только осели, но и построили дома, перетащили сюда родных. Так потихоньку за семь лет все и обустроилось.

— То есть, начали с малого, а выросло в о-го-го?

— Как-то так.

— Здорово! — смотрю на него. — И выходит, что в этом месте нет чужаков?

— Нет, Эля, все свои.

— Погоди… и все работают на… тебя?

— Да.

— Тогда получается… это фактически твоя Деревня?

— Ну… — пожимает плечами, отводя взгляд в сторону и прищуриваясь, — можно и так сказать.

— Ага, можно… и нужно, — поддакивает Влад и кивает в сторону, куда смотрит Альберт. — Кстати, товарищ хозяин Деревни, к проводам зимы уже все готово. Вы как, готовы? Эльза, ты еще не передумала долги возвращать?

— Ты о чем? — уточняю у начбеза, не

Но когда поворачиваюсь в том направлении, куда смотрят мужчины, понимаю смысл фразы Томилина.

Обалдеть! Нет, они реально это задумали?

— Мы будем жечь машину? — уточняю, стараясь не сильно греметь падающей челюстью, разглядывая внедорожник с жуткой мордой Джокера на бампере, обложенный сухостоем и соломой.

— Не просто машину, а ту мерзость, которая тебя пугает, снится в кошмарах и заставляет плакать, — бескомпромиссно уточняет Альберт.

— Ого, радикально, — сиплю, сглотнув, и потираю варежкой кончик носа. Но в итоге все равно чихаю. Звонко.

— Будь здорова, — произносят мои спутники практически в один голос, а затем, будто сговорившись, уточняют. — Ты против?

Смотрю на машину, на них… на машину…

Значит, будем изгонять мои страхи так, будто на масленице чучело сжигаем?

Интересная затея. Почему бы нет?

Мотаю головой.

— Нет, я не против. Но у вас же проблем из-за этого не будет?

— Не будет, не переживай, — хмыкает Томилин. — Проблемы будут у трех идиотов, которые решили тебя обидеть… и наивно полагали, что это им сойдет с рук. Но к их разочарованию, не сойдет… потому что уже сегодня к вечеру Альберт… — делает многообещающую паузу начбез и предвкушающе ухмыляется, — отпустит их домой.

Ничего не понимаю.

— Ты отпустишь их домой, — повторяю вслед за Владом, но гляжу при этом на Гольдмана. — А можно поподробнее?

Берт разворачивается ко мне. Серьезный. Сосредоточенный. В какую-то долю секунды я думаю, что он мне ничего не расскажет, промолчит. Отшутится на крайний случай.

Но нет.

Запрокинув голову вверх, он несколько секунд смотрит в небо, а затем переводит взгляд на меня. Глаза в глаза.

— Знаешь, Эля, — говорит медленно, — сначала я хотел сделать это при тебе, чтобы ты видела их наказание и понимала — они не опасны, они просто слабаки, умеющие нападать лишь скопом и то на слабых беззащитных девочек…

— А потом? — уточняю тихонько, когда Альберт замолкает, но по-прежнему не сводит с меня глаз.

— Потом передумал, — сам себе кивает мужчина, будто именно в этот момент принимает окончательное решение. — Нечего тебе смотреть на этих дятлов. Просто знай, что всё, через что они провели тебя, сегодня получат в многократном размере. И больше ты их никогда не увидишь. Даю слово.

Ого. Жестко. Даже предполагать боюсь, что значит в многократном размере, учитывая, что сама еле выкарабкалась.

Но заступаться за мерзавцев и не думаю.

Да, Альберт явно не добрый самаритянин и не гуманист. Он скорее чистильщик леса от падали, не страдающий слабохарактерностью и всепрощением.

Я, оказывается, и сама от него недалеко ушла.

А, впрочем, не судите, и не судимы будете.

— Я доверяю тебе, Альберт, — сжимаю его руку своей и киваю в сторону, где собрались его люди. — Идем сжигать кошмары.

— С удовольствием, Эля.

Глава 18

* Альберт *

— Держи, — протягиваю Эльзе чашку, возвращаясь с кухни.

Принимает, обхватывая обеими ладонями.

А я в очередной раз поражаюсь, какая у нее маленькая рука в сравнении с моей. Миниатюрная. Пальчики тонкие, длинные. Про такие говорят: музыкальные.

И ногти мне нравятся. Не длиннющие острые когти с агрессивно-яркой расцветкой и налепленными стразами, а аккуратные овальные пластины, нежно-розовые. Очень женственные.

Впрочем, снегурка и сама вся женственная. Невысокая, но округлая везде, где нужно.

Еще в первый день заметил, пока на руках держал и к себе прижимал. А уж за то время, что мы провели вместе в ее спальне, убедился в этом многократно.

Ладненькая, как куколка. И будто под меня сделанная.

И ведь даже не пробовал её еще, а уже отчетливо понимаю, что вместе нам будет ох. енно. До звезд.

Будет. Без вариантов.

Вот дам малеха ей оклематься и прийти в себя и начну завоевывать. Быстро — медленно, не суть.

Она будет моей.

Потому что уже моя.

С первого взгляда, как наши глаза встретились на ночной дороге посреди леса. Вот так вот.

Она. Моя.

Я. Ее. Себе. Присвоил.

В единоличное пользование.

И хрен кому отдам.

— Что это? — интересуется Эля, заглядывая в чашку и принюхиваясь. — Горячий шоколад?

— Верно. Самое то, чтобы согреться. А ты замерзла, — не спрашиваю. Констатирую. Для меня все ее эмоции как на ладони. Лицо такое живое, что всё, что думает, видно невооруженным глазом. — Пей, Эля. Он не горячий. Я остудил.

— Спасибо, — улыбается, стреляя ореховым взглядом из-под черных ресниц, доверчиво пригубляет. Делает за первым глотком второй, смакует, катая на языке, потом третий. — М-м-ммм, как вкусно.

Урчит, а у меня вдоль хребтины мурашки табуном несутся и резко вниз ухают. Жар прокатывается по телу и устремляется к тому органу, который временно находится на сухом пайке.

Да, дружок, терпи.

Сглатываю голодную слюну, жадно наблюдая, как розовый юркий язычок на секунду выныривает из манящей глубины пухлого рта и облизывает верхнюю губу.

Мля… порно на пустом месте.

А меня втыкает.

Охренеть. А ведь за все тридцать семь лет еще никогда не сносило крышу от любви. Я испытывал симпатию, увлекался. Порой накрывало жаждой присвоения и обладания. Но каждый раз я четко контролировал себя, свои потребности и потребности партнёрши.

Никто и ничто не отвлекало всерьез от главной цели — бизнеса.

Нет, про любовь я периодически думал. Особенно в те моменты, когда в очередной раз слышал пресловутые три слова. Ну, или четыре, если к ним прибавлялось моё имя.

«Я люблю тебя, Альберт».

Почти каждая любовница их произносила.

Кто-то из девочек признавался, желая по полной отработать гонорар и набрать очков для новой встречи, кто-то лелеял мечты заполучить меня в мужья, а попутно и мой безразмерный кошелек на все свои «хочу». Были и те, кто честно верил в то, что говорил.

И все они искренне надеялись, что услышат ответную откровенность.

А я искренне недоумевал, с какого фига голый секс и похоть они одевают в красивые одежки? Делать признания я не собирался. Ни себе, ни кому-либо еще.

Да и зачем, если каждый раз все определялось деньгами? И изначально оговаривалось?

А теперь каждый день как по минному полю. Потому что я, черт возьми, готов к признаниям, но снегурка явно нет.

Боится еще маленькая. Слава богу, не меня. Прошлое, ссука, ее держит. Вот и ходит моя девочка по дому, оглядывается.

И ведь несколько раз повторял, что чужих нет. Не может она иначе. Ну, ничего, сегодня опездолы получат своё. А время залечит ее раны. Я тоже постараюсь.

— Как тебе ёлка, Эль, годится? — интересуюсь, замечая, что снегурка опустошила чашку и теперь просто вертит ее в руках.

— Знаешь, — хмыкаю, опускаясь на подлокотник дивана, — а я уже верю.

— Во что?

Распахивает свои невозможные глаза и подается вперед.

— В существование снегурочки. Когда тебя впервые увидел, сразу в мыслях так назвал.

— Правда?

— Правда.

— А я тебя волшебником, — признается тихо.

— Добрым или злым? — подшучиваю.

Тащусь от того, как розовеют ее щеки. Вот и сейчас сидит в кресле, ножки поджала, свитер на пальчики натянула, обняла себя.

Не замерзла, нет. Просто вот такая она, как котенок. Свернулась в клубочек и урчит тихонько, действуя на меня как успокоительное и возбудительное одновременно.

— Добрым, конечно.

— Почему?

— Ты злых монстров, которые меня обижали, прогонял… с первого дня… точнее, ночи. И сейчас прогоняешь. Спасибо, тебе.

«Спасибо, тебе» — это совершенно не «Я люблю тебя, Альберт».

Совершенно.

Но сердце в груди ускоряется и по венам тепло вместе с эндорфинами запускает.

Киваю и протягиваю ей руку ладонью вверх.

— Пойдем, займемся украшением твоей елки.

— Моей? — транслирует удивление напополам с радостью.

Но сама не мешкает, опускает ноги на пол и, освободив от свитера пальчики, ко мне тянет. Помощь принимает без вопросов, не отгораживаясь и не упираясь в самостоятельность.

— Конечно, твоей. Ты ж у нас снегурка.

Не спорит. Улыбается. И коробки с шарами и прочей новогодней лабудой, которых Семен пять штук приволок, с таким возбуждением и восторгом распаковывает, будто там несметные сокровища лежат. Не меньше.

И ведь не притворяется. Ей реально это по кайфу. А мне хорошо, потому что хорошо ей.

Вот так и поверишь в чудеса под новый год.

— Ты будешь мне помогать? — оборачивается Эля, запрокидывая голову вверх.

— А ты хочешь?

Приподнимаю бровь.

Снова краснеет, но кивает уверенно.

— Хочу. Одна вряд ли справлюсь.

— Тогда помогу.

— И я готов поучаствовать. Только говорите, что и как, — вклинивается в разговор Влад, входя в гостиную.

Оборачиваюсь к нему, взглядом уточняя, как дела. Получаю еле заметный кивок и смотрю на часы, засекая время.

Отлично. Отсчет пошел. Скоро расписанные под хохлому утырки получат свободу. Главное, чтобы не захлебнулись на радостях.

Следующий час работаем в шесть рук. Слаженно, порой даже веселясь.

А я нахожу в характере Эли новые черты. Она не любит «тяп-ляп» и «так сойдет». Перфекционистка, оказывается. И неплохой руководитель. По крайней мере нас с Томилиным живо организовывает, давая задачи, с которыми сама бы имела сложности.

И эти черты мне в ней нравятся. Не чокнутая феминистка, рвущаяся в бой, а реально оценивающая свои возможности девушка.

— Устала? Может, отдохнешь? — интересуюсь у снегурки, когда Влад с третьей попытки умудряется надеть звезду на макушку ровно.

— А можно я здесь? — уточняет робко, кивая в сторону дивана. — Не хочу быть одна в комнате. Там уютно, но не празднично. А здесь можно верхний свет потушить и оставить только иллюминацию… если ты не против.

— Не против, конечно, — соглашаюсь, завороженный ее мягким голосом и блеском в глазах. — Могу тебе еще и камин разжечь. Надо?

— Надо. Очень-очень надо, — улыбается одобрительно, будто я ее тайное желание озвучил.

Хорошо, в ладоши не хлопает. Иначе точно себя волшебником воображу.

Звездец, от девчонки кроет. Кажется, за год столько не улыбался, сколько сегодня с ней за вечер.

— Тогда накидывай себе подушки, чтобы было удобно, накрывайся пледом, а я все остальное сделаю.

— А коробки? Их надо убрать, — рвется наводить чистоту.

— Мне Влад поможет. Отдыхай.

Слушается. Не спорит. Делает, как сказал. А по пути еще и мандарин из вазы стаскивает.

Усмехаюсь.

Чудо моё, не иначе. Никакая другая не заставила бы не то что елкой заниматься, а просто забивать на бизнес целую неделю.

А Эльзе даже ее красивыми музыкальными пальчиками щелкать не нужно. Достаточно заглянуть своими ореховыми глазками в мои и улыбнуться, чтобы я сам на все добровольно подписался.

Пока занимаюсь камином, замечаю, что снегурка задремала. Поправляю на ней слегка съехавший плед и киваю Владу в сторону выхода. Уходим, аккуратно притворяя за собой двери.

— Ну что, пора? — уточняет Томилин, когда заходим в кабинет.

— Да, — соглашаюсь, бросая взгляд на часы.

Сажусь в любимое кресло и выкладываю перед собой телефон. Прошу друга разлить по бокалам коньяк и набираю один из номеров в записной книжке.

— Алло, Альберт Янович, рад слышать! Добрый вечер! — приветствует меня бодрый голос на том конце провода спустя пару гудков.

— Не уверен, что добрый… для тебя, Андрей Николаевич, — произношу вкрадчиво, пропуская приветствие.

Ловлю заминку собеседника и с предвкушением охотничьей собаки, взявшей след, ожидаю следующего шага дичи.

— Э-э-э… простите, Альберт Янович… я не совсем понимаю, — бодрости в голосе Игошина заметно убавляется.

Правильно. Нехер радоваться, когда уже пора лыжи обувать и в путь собираться.

— Верю, Андрей Николаевич… верю, что не понимаешь. Поэтому и звоню предупредить… по старой дружбе, так сказать… иначе бы не стал.

— Что-то случилось?

Хм… молодец… соображает.

— Точно, — принимаю из рук Томилина бокал с коньяком, делаю глоток, катаю пару мгновений на языке, проглатываю и продолжаю. — Случилась твоя дочь… Вероника.

— Не понимаю…

— Ты повторяешься, — произношу уже жестче, взглядом отслеживая, как Влад отходит к окну, достает сигарету и прикуривает.

— Тогда буду просто слушать? — не скрывает вопросительных ноток Игошин.

— Правильное решение, — хвалю. Делаю очередной глоток янтарного напитка и перехожу к делу. — Я слышал, ты, Андрей Николаевич, со своей бывшей женой сошелся? Так?

— Д-да…

— Ну, тогда тебе точно будет чем заняться в ближайшие часы.

— Я не…

— Цыц! — обрываю надоевшую фразу. — Расклад такой. Твоя еб. нутая дочурка натравила своего младшего братца и его дружков-шавок на близкого мне человека… очень близкого… — добавляю вкрадчиво. — Этот человек пострадал… сильно. А я разозлился. Тоже сильно. Как понимаешь, без ответки не обойтись.

— Альберт Янович… — скулит, — он ж…

Ага, значит, в курсе, что чмошник белобрысый уже неделю, как пропал. Вот и отличненько. Пусть понервничают. Полезно.

Может, мозгов хватит урода перевоспитать… если спасти успеют.

— Жив, Андрюша, ваш Игорёк… пока жив… — приободряю Игошина. — Помят немного, но это ничего. Раз мама с папой в детстве не научили, что девочек обижать нельзя, его мои парни просветили.

— О боже…

— А вот бог тут не причем. Все вопросы к семье и окружению, — припечатываю. — Значит так. Сейчас скину точку, откуда сможете нерадивое чадо забрать. Но сразу предупреждаю: он со своими дружками в лесу гуляет, в районе Бологое. Идет, наверное, домой. Навигатора у них, правда, нет, но следы от протекторов, думаю, в темноте разберут. Ах да, и советую поторопиться. На улице все-таки зима,

— В смысле по-летнему?

— Ботинки и трусы оставили. Мы ж не звери.

— Альберт Янович, но это же Тверская область. Четыреста километров. Четыре часа езды, если гнать.

— Ага… я вот тоже думаю, что слишком милосердный. Как думаешь, может, еще пару часов выждать, прежде чем тебе точные координаты скидывать?

— Нет, умоляю, не надо. Пожалуйста.

— Меня умолять не надо, Игошин. Не поможет. И дочку советую не прятать. Ее я тоже достану. Как только в город вернусь.

— Альберт Янович… н-не н-надо…

— Не надо, Андрюша, глупости делать. А теперь пришло время собирать камни.

Глава 19

* Эльза *

Просыпаюсь от того, что что-то щелкает.

Стараясь разобраться, скашиваю глаза в сторону повторного звука и улыбаюсь. Никакой опасности нет. Просто в камине мирно потрескивает сухое дерево.

Ярко-оранжевые языки пламени весело лижут сложенные горкой поленья. То опадают вниз, то взмывают вверх, разлетаясь снопом искр. Всполохи освещают комнату, отбрасывая на стены загадочные тени.

Красиво. И так по-домашнему уютно. Будто в сказке.

Ничего похожего с искусственным камином, который купили родители. Здесь живое тепло, завораживающее и влекущее, там — всего лишь мертвая картинка. Симпатичная, но не более. Хотя, мама и ей рада. Естественно, разве ж в обычной квартире можно заиметь такое чудо?

Залюбовавшись игрой огня, с удовольствием втягиваю расплывающийся по комнате запах разогретой сосновой смолы.

М-м-мм, боже, как хорошо!

А ёлка! Красавица, глаз не отвести.

Какие ж мы молодцы! Нарядили и украсили. Стоит теперь пушистая прелесть, переливается сотнями разноцветных огоньков. Напоминает о скором приближении праздников.

Провалившись в окружающую красоту, только спустя некоторое время замечаю Альберта. Гостеприимный хозяин расположился в кресле у меня в ногах. Придвинул к себе низкий столик, разложил на нем бумаги, папки, ноутбук и занимается своими делами.

Стараюсь не наглеть и не смотреть не него слишком долго и пристально, чтобы не мешать. Однако «стараться не смотреть» и «не смотреть совсем», оказывается, разные значения. И мой взгляд все же нет-нет, да устремляется в ту часть комнаты, где расположился Гольдман.

Успешно делая вид, что все же огонь в камине — главное развлечение, позволяю себе рассмотреть мужчину.

Сложно сказать, красив ли он. У каждого свой вкус и цвет. Кто-то любит смазливых… кто-то диких и необузданных… кто-то мягкие черты лица… кто-то хищный прищур и резкость.

Для меня Альберт особенный сам по себе.

И уже спустя какое время, кажется, что он и не мог выглядеть иначе. Только так. Сурово и по-мужски грубовато-четко.

Острый взгляд, аристократический нос, тонкие губы, сексуальная небритость. Не косматость и запущенность, а та самая трёхдневка, до которой так и просятся дотронутся пальчики.

Волнительной неожиданностью становятся очки для чтения и работы за компьютером. Альберт выглядит в них до боли сексуально.

Но отдельным откровением, пусть уже и виденным ранее, остается одежда мужчины. Обыкновенные светло-серые брюки со шнурком и резинкой на поясе и белая хлопковая футболка стоят мне дополнительных нервов. В них он выглядит не матерым хищником, повелевающим своей Деревней, и еще, наверное, кучей больших объектов, не жутко-важным руководителем, в подчинении которого находятся сотни людей, а обычным человеком со своими слабостями и недостатками.

Неожиданно нос начинает сильно щекотать. Не сдержавшись, громко чихаю. Да так, что в ушах появляется гулкий звон, перекрывающий собой все до единого звуки.

И шум нарастает. Опять этот чертов шум моря.

Нет. Нет. Нет!

Только не слух!

Я не хочу опять становиться глухой. Боже мой, не хочу!

Паника накрывает. Но пытаюсь успокоиться. Лежу, глубоко дышу.

Давай же, Эльза! Давай! Слышь уже!

Уговариваю себя. Но из-за нервов сбиваюсь, не понимая шорох в голове или вокруг меня. Забывая обо всем, принимаюсь судорожно ощупывать уши, тереть за мочками.

— Снегурка… ты чего напугалась, маленькая?

Как Альберт оказывается надо мной — ответить затрудняюсь. Лишь в какой-то момент замечаю, как его лицо оказывается рядом, в опасной близости от моего. Теплое дыхание касается щеки. Руки опираются в спинку дивана над головой и сбоку сидения, заключая меня в своеобразный купол.

Замираю, глядя на него во все глаза.

— Думала, что опять ничего не слышу… — шепчу, часто моргая.

Только бы не разреветься. Вот же нелегкая. Нервы ни к черту, шалят и дергают. И мысли туда-сюда перескакивают. И сердце снова не на месте.

— А сейчас как? Слух вернулся? Или по губам читаешь?

Напрягаюсь. Мечусь взглядом от губ Альберта к его глазам. Потом обратно. Снова к губам.

— Д-да… вернулся… — выдыхаю сбивчиво.

— Точно?

— Да.

Неожиданно ловлю себя на мысли, что мне нравится видеть Альберта сверху. Когда он нависает, забирая на себя всё внимание. Его литые плечи как опора… Карие глаза кажутся бездонными. Немного нервно раздувающиеся ноздри подсказывают, что мужчина не так спокоен, как кажется на первый взгляд.

— Эль, может, Шацу позвонить? Проконсультироваться? Или пусть сегодня, а не завтра прилетает?

Медлю доли секунды.

— Нет, не надо. Завтра. Пусть завтра… как собирались, я в порядке, — киваю несколько раз.

Для убедительности еще и мужскую ладонь пальцами накрываю, словно таким способом собираюсь его удержать.

Глупо, но выходит само собой.

Да и Гольдман не вырывается. Зато наклоняется ниже. Будто в глубине моих глаз хочет увидеть, действительно ли я говорю то, что думаю.

Его губы приближаются к моим губам максимально близко. Я не только чувствую дыхание мужчины. Я его пью. Маленькими дозированными глотками.

Как и он моё…

Взгляд Альберта меняется, затягивается поволокой. Напряжение начинает искрить в воздухе.

А мое тело неожиданно откликается. Грудь напрягается, соски покалывает. Еще минуту назад мягкая удобная ткать начинает раздражать болезненно-чувствительную кожу. Внизу живота тянет. Под кожей простреливают разряды.

Замираю, боясь выдать свое состояние.

А Альберт склоняется ещё ниже и… прижимается к моему лбу губами.

Сама не понимаю, как успеваю, сдержать тихий жалобный стон. Лишь воздух заглатываю сквозь приоткрытые губы, а глаза, наоборот, поспешно закрываю.

Прячу. Прячу эмоции.

Если он прочитает то, что со мной происходит…

Ой, нет. Стыдно. Ужасно стыдно.

— Эль, — хриплый голос царапает нервные окончания, — ты как, снегурка? Температуры вроде нет.

Разве?

Мне кажется, я как огонь в камине пылаю. А может, еще жарче. Секунда и вспыхну.

— Хорошо я… хорошо, правда.

Медленно киваю, надеясь, что не выдаю себя с головой.

Меньше всего хочется столкнуться со снисходительностью Альберта. Если он догадается… Если хотя бы на мгновение нечто похожее на жалость или около того мелькнем в его взгляде, это будет крахом.

— Может еще поспишь? — Гольдман задает очередной вопрос, усаживаясь рядом, на край дивана. — Ты немного бледная.

Шутит?

Забота — это не плохо. Это не подачка. Иначе…

В груди странно ворочается и скребется. Вроде бы мужчина ничего сверхъестественного не говорит и не делает, а я отзываюсь. Новое для меня состояние, как у скрепки рядом с магнитом. Он двигается, и я за ним.

— Нет. Хватит спать, — отвечаю, стараясь не ерзать. — Иначе ночью придется звезды считать.

— А что? Интересное занятие, — подмигивает и следом интересуется. — Тебе что-нибудь принести?

А меня торкает повторно. На этот раз залипаю на его губах.

В памяти мелькает совсем недавнее событие, как Альберт склонился ко мне… коснулся губами лба… а если бы не лба? А если бы…

— Нет. Я сама. Кофе хочу.

Нахожу идеальное решение, чем себя занять.

Вот уж точно отвлекусь, пока варю. А после с Серафимой, может быть, поболтаю.

— Хочешь и тебе приготовлю? — смотрю, боясь моргнуть и услышать отказ.

Давай, Берт! Я ж с радостью сделаю.

— Буду благодарен, — мягко отвечает, улыбнувшись. — Ничего, если одна на кухне побудешь? Мне еще немного поработать надо.

— Ничего, конечно.

И прежде чем успеваю начать подниматься, слышу.

— Эль, Серафима отгул взяла, Влад по делам уехал.

Проглатываю вязкую слюну и киваю.

Только вдвоем остались… только вдвоем…

— А укол?

— Я сам чуть позже тебе сделаю.

Ну да… сам… о, боже!

Глава 20

* Эльза *

У меня скоро лицо ожогами покроется, настолько сильно пылает кожа.

А что я для этого делаю?

Ничего.

Всего лишь стою у окна в своей спальне и смотрю на небо. Два часа ночи. Я не сплю. Я гляжу на звезды. Гляжу… но не вижу.

Более волнующие картинки будоражат сознание. Перед мысленным взором то и дело вспыхивают кадры из недавнего прошлого. Из того, что происходило несколькими часами ранее в гостиной и в кухне… и я краснею, краснею, краснею.

Как там в «Семнадцати мгновениях весны»?

Еще никогда Штирлиц не был так близко к провалу…

Ага. Вот и я, находясь наедине с Гольдманом, ощущала себя похоже. Просчитывала не то что каждый шаг, каждый взгляд, каждый жест, каждый вздох, чтобы не показать своей от него зависимости.

Своей в нем потребности.

Своей к нему тяги.

Всего за неделю незнакомец превратился в мужчину, который стал мне чертовски важен и дорог. Его забота ценна, его мнение первостепенно, его присутствие желанно, его одобрение весомо, его улыбка драгоценна.

Сама не заметила, как настроила на него все свои радары. Начала ориентироваться в своих эмоциях, опираясь на его эмоции.

Синхронизировалась.

А какое иначе дать определение, если стоит ему улыбнуться, улыбаюсь и я? Если он говорит, что в доме безопасно, и я всячески гоню от себя страхи? Если просит расслабиться — и я расслабляюсь?

И в этой своей потребности быть такой, как он хочет, я не ломаю себя. Я заново перерождаюсь.

Я вижу смысл. Смысл жить дальше, а не загибаться в агонии и самокопании.

Не представляю, что было бы, останься в этот период одна. Ведь я практически сдалась. Столь долго преодолевавший невзгоды и тяготы жизни оловянный солдатик почти сломался. Почти.

Альберт протянул руку помощи. Окружил теплом и заботой.

Вдохнул в меня силы. Стал моим аккумулятором.

Тем, кто меня толкает просыпаться, жить, радоваться, чуть-чуть мечтать.

— Альберт… — произношу на грани слышимости, — Аль-берт…

Имя обжигает губы. И я их облизываю. А затем подаюсь ближе к стеклу, выдыхаю на него теплый воздух… и в запотевшем пятнышке рисую сердечко.

Маленькое. Неказистое, как я сама.

Господи, мне двадцать семь. Я давно не наивная девчонка. Взрослая самостоятельная тетка. Но разве это причина не мечтать? Причина не верить в сказку? В сказку, где я могу нравиться такому сильному, смелому и бесконечно заботливому человеку, как Гольдман.

Можно ли влюбиться за неделю?

А за пять дней?

А за три?

А разве есть норма? Утвержденные кем-то свыше стандарты?

Нет.

Каждый судит в меру своей испорченности… или в меру своего здравомыслия. Как говорится, кому что ближе.

Я руководствуюсь мерой своей сумасшедшинки.

Хмыкаю и мотаю головой.

Иногда мне кажется, что я не выжила в том лесу… не нашла дороги обратно… заплутала и погибла… или так и замерзла у того дерева, рядом с которым уснула… а бабушка приходила не чтобы меня разбудить, а чтобы позвать с собой… на небо…

Но потом Альберт касается меня, протягивает свою теплую руку, дарит светлую улыбку, обнимает, притягивая к себе под бок, когда я в очередной раз нарушаю тишину спящего дома воплями ужаса, разрывающего душу в клочья…

И я дышу. Осознаю, что живу. Живу по-настоящему. Я чувствую, как никогда прежде. С ним всё по-другому.

Так разве могла я в него не влюбиться? В того, кто сделал для меня столь много. Кто заменил собой всё важное, что было в жизни до него. Кто дал почувствовать собственную значимость и особенность.

— Аль-берт…

Смотрю, как постепенно истаивает теплый след моего дыхания на холодном стекле, а сердечко становится еле заметным, и усмехаюсь, прикрывая глаза.

Вспоминается вечер в гостиной и то, как Гольдман делал мне укол в ягодицу.

Это было жутко… жутко неловко. Это было жарко… жарко до вспотевших подмышек. Это было стыдно. Ведь он сказал мне оголиться и лечь.

Я выполнила.

Сказал не напрягать попу.

Закусила губу до жгучей боли, но сделала. Ослушаться? Нет… не его.

А он… он еще и коснулся, чтобы убедиться в моей готовности, и только после применил спиртовую салфетку.

Почувствовала ли я иголку, вошедшую под кожу? Нет.

Я ощутила лишь чуть шероховатые подушечки его пальцев, заботливо поглаживающие тело. Уловила улыбку в голосе, хрипло порадовавшем, что «уже всё!». И взвилась стрелой, когда ягодицу опалило жаром его дыхания, а через секунду теплые губы звонко чмокнули в то самое место.

В то самое. Место. Его. Губы.

Думала сгорю со стыда. Так щеки полыхали.

Но это было только начало. Эмоциональные качели сегодняшнего вечера лишь набирали обороты. Постепенно. Порой замедляясь и спадая до нуля, а потом вновь устремляясь вверх.

Так, пока пили кофе, Альберт рассказал, что к Серафиме сюрпризом нагрянули дети, решившие отмечать новый год не у себя в Пскове, а в Казани у друзей. Вот и заскочили к матери по пути. На сутки, чтобы подарки подарить да внуков показать.

— А Влад?

Честно, поинтересовалась по случаю. Просто все вдруг скопом пропали. Не то чтобы я возражала, но все же чуть-чуть стало любопытно. Обычно в доме всегда многолюдно. А тут только мы… и тишина.

— Я думала, ты — его дела.

— Так и есть. Он именно ими и занимается. Контролирует… кое-чье возвращение в лоно семьи… или не возвращение. Как пойдет.

— Понятно, — протянула, решив не углубляться.

Смутно догадалась, что это связано с теми чудовищами, которые очень желали сломать мне жизнь, а теперь выгребают за свои поступки.

Думала, что на этом тему закроем. Оказалось, нет.

— Хочешь узнать подробнее? — прищурившись, вкрадчиво продолжил разговор Альберт.

— Нет, — в ответе даже не сомневалась. — Не хочу ничего про них знать.

— А про Влада? — вопрос поставил в тупик, а уж продолжение… — Эльза, Томилин тебе нравится?

Даже сейчас, находясь в своей комнате, удивляюсь, с чего вдруг Гольдману вздумалось подобным интересоваться.

Я и Влад?

Глупости.

Он изначально меня пугал, а позже… позже не то чтобы перестал… просто я приняла за истину утверждение Альберта, что его начбез неопасен. Приняла и перестала ломать голову. Заодно и воспринимать его как мужчину.

И тут такой вопрос.

И напряженный взгляд при кажущейся расслабленности фигуры.

Ответила, как чувствовала, что друг из Томилина был бы хороший… и в этом качестве, наверное, мог бы нравиться… но так как с некоторых пор обладатели растительности на лице и члена между ног меня напрягают, и серьезно… спешить с какими-то выводами я не могу.

Прислоняюсь горячим лбом к холодному стеклу, прикрываю глаза и припоминаю лицо Альберта в тот момент.

Он улыбался. Смотрел на меня и улыбался. А у меня в экстренном порядке развивалась тахикардия. И ладошки потели. И еще много всего всякого происходило. Потому и сорвалась на кухню, решила что-нибудь приготовить.

«Что-нибудь» вылилось в гренки из ржаного хлеба, залитые яйцом. Посыпанные солью, сыром и чесноком.

Вот такая прелесть. Вкусная и ароматная. Даже Гольдман на «запах» пришел. А потом попросил дать попробовать.

И я угощала его… кормя из собственных рук… испытывая ни с чем несравнимое удовольствие быть к нему близко… касаться… смеяться над шутками по поводу чеснока… просто дышать одним воздухом… и время от времени зависать, проваливаясь в темный взгляд насыщенно карих глаз.

Не знаю, чем бы всё закончилось… или не закончилось, но Альберту позвонили. И, судя по вмиг изменившемуся лицу, это оказалось чем-то важным. Извинившись, он ушел к себе в кабинет, а я, подумав, сбежала к себе.

Побоялась дождаться и… наделать глупостей.

Наверное, поступила правильно, только почему-то до сих пор не могу уснуть. Маюсь в четырех стенах, не находя места, и все думаю, думаю, думаю…

Глава 21

* Эльза *

Устав переминаться у окна, подхожу к кровати и сажусь. В мягком свете ночника осматриваюсь.

В комнате красиво, уютно. Сама бы лучше не придумала.

Перевожу взгляд на разворошенную постель. Касаюсь пальцами одеяла. Подушки. Всё мягкое. Удобное.

Нос улавливает тонкий аромат морозной свежести. Улыбаюсь. Дома такую же отдушку использую. С «холодком», без резких ноток. Идеальная.

Боже, как же здорово, что я вновь могу улавливать запахи. Не так хорошо, как раньше… но ведь и лечение пока продолжается.

Теперь бы слух до конца восстановился… Временные провалы с плещущимся в голове морем беспокоят. Надеюсь, завтра Иван Степанович что-нибудь порекомендует.

Вариант «слышу — не слышу» меня пугает. А ну как кто-то за время моего «не слышу» сзади подойдет и…

Стоп!

Не время перед сном себя накручивать и раскисать. Иначе непременно накликаю кошмары. Хотя их и кликать не надо. Ходят, как по расписанию. Каждую ночь.

Активирую экран мобильного. Третий час. Может, спать?

А смысл? Только дальше буду ерзать да постельное сбивать.

Сна ни в одном глазу.

Что тогда?

А если кофе выпить? Это других он бодрит. А меня успокаивает.

Да, однозначно… хочу.

Киваю мыслям, но подниматься не спешу.

Идея-то хорошая… и в собственной квартире я бы даже не стала раздумывать. Встала и пошла готовить, раз захотела. Но тут чужая территория. Бродить привидением как-то… не комильфо.

Вдруг шумом кому-нибудь помешаю?

Хотя, кому? В доме только Альберт. Но он в своей спальне, на втором этаже, куда час назад поднялся. Тихонько, но я услышала. Сейчас, уверена, уже спит.

А больше никого. Внизу так точно. Значит, вряд ли кого-нибудь напрягу своей персоной, если прошмыгну по коридору мышкой.

Провожу пятерней по растрепавшимся волосам. Не помешало бы косу заплести. Но лень. Все мысли занимает предстоящая вылазка. Поэтому убираю мешающие пряди с лица, заправляю их за уши и, тяжело вздохнув, поднимаюсь.

Пару мгновений медитирую на закрытую, но незапертую дверь, тянусь к ручке и плавно ее поворачиваю.

«Я не делаю ничего предосудительного», — подбадриваю себя мысленно и переступаю порог спальни.

Делаю шаг, другой. Прислушиваюсь и с радостью убеждаюсь, что полы не скрипят, ступени лестницы тоже. Ох, спасибо рукастым мастерам и качественным материалам. И Серафиме, конечно, за подаренные теплые носочки. Именно в них я и иду, чтобы не топать обувью.

Вниз спускаюсь аккуратно и тихо.

На кухне радостно выдыхаю. Благодаря подсветке под шкафами, не темно, потому не приходится собирать углы. Хотя на такой большой площади подобное было бы сложновато… но я могу. Да.

Оглядываюсь кругом. Сейчас, когда никто за мной не наблюдает, позволяю себе вдоволь полюбоваться. Эта кухня — мечта любой домохозяйки. Комфортно, продуманно до мелочей, учтено всё, что возможно и невозможно.

Шик.

А уж сколько разных баночек с мелочами, приправами, специями и прочими соусами хранится в шкафах. Только кофе в зернах шесть разных пакетов стоит. А уж растворимого — еще больше.

М-м-мм. Завидую Серафиме белой завистью. Это же невероятно круто — иметь подобный арсенал под рукой.

Говорю, как женщина, обожающая готовить и лелеющая надежду, что однажды тоже будет жить в большом доме с очень комфортной и тщательно спланированной кухней.

Грустная улыбка касается губ. Мечтать не вредно… вот только к концу третьего десятка пора бы с мечтами быть осторожнее. И думать о том, что более реально.

Большой дом мне никак не светит. А вот ипотека в ближайшие пять лет точно. И это в лучшем случае, если с работой все будет в порядке, и я продолжу гасить кредит, опережая график. Иначе десятилетие — моё всё.

Кофе делаю быстро. Не забывая периодически оглядываться и прислушиваться. Но когда ароматный напиток оказывается в загребущих руках…

Подношу чашку к носу, прикрываю глаза, втягиваю горьковато-терпкий аромат.

М-м-мм, божественно.

Почти мурчу от наслаждения, делая первый глоток, и хвалю себя за смелость. Не зря рискнула и спустилась. Оно того стоило.

Вот только бы еще что-нибудь сладкое и вредное… хоть на один зубок.

Скольжу

Ага, угадала. Загвоздка остается в одном. Дотянуться.

В этом доме даже помощница Гольдмана по хозяйству обгоняет меня в росте почти на полголовы. Поэтому у нее проблем с высотой полок не возникает. А у меня — да.

И стоит бы отказаться от идеи. Но куда там. Душа, получившая заряд радости от напитка, требует продолжения кайфа.

Отставляю чашу на столешницу. Подхожу к мебели вплотную, поднимаюсь на носочки, тянусь… средний и указательный пальцы дотягиваются и задевают краешек коробки, но та вместо того чтобы придвинуться ко мне, отъезжает вглубь.

— Вредина какая, — шиплю в сердцах. Отталкиваюсь одной ногой, чтобы встать на подушечку большого пальца другой, и пробую дотянуться еще раз. — Ну иди же сюда…

Цепляю ноготком.

— Давай помогу.

Как не взвизгиваю и не шарахаюсь в сторону — вопрос.

Горячее крупное тело прижимается к моей спине. Одна рука обвивает талию, будто защищает от столкновения живота с острым углом столешницы, другая легко дотягивается до злополучных конфет и достает их… просто и непринужденно.

— Держи, — горячее дыхание касается макушки, спускается на шею мурашками.

Твою ж…

— Альберт, — сиплю, чувствуя дрожь по всему телу.

Какие к дьяволу конфеты, когда к моей попе прижимаются упругие бедра мужчины, к спине его твердый живот и грудь, а к пояснице то самое, что находится посередине. Так плотно прижимается, что я заставляю себя не дурить и не фантазировать на счет размера.

По ощущениям… там много. Очень много и очень твердо.

Фух, мурашки по коже и дрожь — уже фигня, у меня ноги подкашиваются. Во рту пересыхает.

Какой, к бесу, кофе? Кажется, я не пила жидкости уже неделю.

— Эй, Эля, маленькая, всё в порядке?

Широкая ладонь соскальзывает с талии на живот, слегка поглаживает, а затем тянет на себя, заставляя обернуться.

Не сопротивляюсь. И даже поддаюсь молчаливой просьбе поднять голову, когда согнутые пальцы поддевают подбородок.

— Напугал? — бархатный негромкий голос ласкает сознание, в то время как руки Альберта смыкаются на спине, а большие пальцы обеих ладоней, вдавливаясь в поясницу, принимаются рисовать замысловатые узоры.

— Напугал, — соглашаюсь, проваливаясь в глубину завораживающе черных глаз, и будто под гипнозом киваю, когда слышу.

— Наверное, мне надо извиниться?

— Н-надо…

Понимаю, что произношу последнее слово вслух… но всего на долю секунды. А дальше — полная контузия головного мозга.

Я не успеваю ни выставить руки вперёд, ни пикнуть. Альберт страстным штормом обрушивается на мои губы.

Накрывает ладонью мою щеку, убирая пряди волос. Давит собой, целуя всё настойчивее. Мой рот плавится от ласки этого мужчины.

Огоньки в венах вспыхивают от такой близости. Он целует напористо, пылко, а я…

Позволяю ему это. И отвечаю, проваливаясь в ощущения с головой. Задыхаюсь и надеюсь, что он поделится со мной своим кислородом.

Судорожно скольжу пальцами по его груди, цепляюсь за футболку, и ощущаю, как бугрятся его мышцы, как его жар перетекает ко мне через те участки кожи, которыми мы соприкасаемся.

Отталкивать?

Нет, не хочу. Зачем? Я сама тяну его к себе ближе. Жадно и неистово.

И хватаю ртом воздух, когда Альберт на секунду всё же отстраняется, но лишь для того, чтобы прижаться жадным ртом к моей шее.

— Черт! Эля, ну что ты творишь, девочка?! — хриплый шепот, как и его руки, которые не отпускают, а удерживают меня рядом, заставляют захлебнуться эмоциями, чувствами, ощущениями.

Гольдман царапает нежную кожу шеи бородой, опаляет жаром дыхания и следом успокаивает, поглаживая языком.

Мамочки. Теряюсь, не понимая, где есть суровая реальность, а где всего лишь сладкий сон. Все грани размываются, стираются.

Мой мозг коротит настолько, что я сама подаюсь ближе и потираюсь о большое и твердое тело, а в следующую минуту, испугавшись, дергаюсь, желая умчаться на край света.

— Нет! Не пущу! — рокочет Альберт.

Подхватывает меня и, как пушинку вскинув вверх, усаживает на столешницу. Надавливает на колени, раздвигая их в стороны. И без промедления обустраивается между ног, притягивая к себе.

Я впечатываюсь, врезаюсь в его тело. Лишь мимолетно отмечаю, что пижамные штаны спасают от неприличия. Была бы в юбке, та давно бы собралась на поясе, демонстрируя мое нижнее белье.

Впрочем, никакая одежда не мешает ощутить его возбуждение.

На этом связные мысли вновь отступают. Терпкий мускусный одеколон обволакивает. Сильный, дурманящий, он грузом давит на грудь, не позволяя отстраниться.

Наклоняюсь к Альберту ближе, опираюсь ладонями на твердую грудь и жадно втягиваю его аромат. Вдох, и словно в какую-то токсикоманку превращаюсь. Меня ведет от его запаха.

— Моя горячая девочка, — хмыкает он одобрительно, подушечками больших пальцев поглаживая мои бёдра.

Судорожно сглатываю. Даже сквозь дикий гул в ушах слышу грохот мужского сердца. Пронзительный взгляд его затянутых поволокой глаз плавит меня, а кровь заставляет дико и безумно мчаться по венам.

— Твоя? — шепчу тихо, позабыв обо всем.

Кожа покрывается предательскими мурашками. Всё внутри стягивает от напряжения.

Альберт подается вперед, смотрит не моргая, нависает. Он так близко, что ворует мое дыхание, а я нагло ворую его.

— Да, Эля.

Распахиваю губы, делаю судорожный вдох, зная, что произойдёт в следующую секунду.

Хлопок двери оказывается ушатом холодной воды, опрокинутой на голову и мгновенно отрезвляющей.

— Оо-ого, привет, ребята! — хмыкает Томилин, вырисовываясь в дверях кухни, принося с собой морозный запах зимы и смущение. — А вы чего тут? Неужели меня ждете?

Глава 22

* Эльза *

Что делать, когда тебе должно быть стыдно… и вроде даже стыдно… но, если копнуть глубже, то… не-а, ни фига?!

Вытягиваю из-под головы подушку, опрокидываю ее себе на лицо, прижимаю обеими руками и беззвучно кричу, выпуская эмоции.

Господи! Что мы с Альбертом этой ночью творили? Или вытворяли? Или… а-а-а… это было жутко жарко и очумительно волнительно… но мне понравилось!

Понравилось!

Уж себе-то на кой врать?

Однако, и последствий это не отменяет. Как смотреть в глаза Гольдману сегодня? Смотреть и не пытаться сгореть заживо?

От смущения.

Не от стыда!

Потому что, возвращаясь к началу самолинчевания, признаю повторно — мне не стыдно!

— Эльза, доброе утро, — неожиданное появление на пороге комнаты Серафимы пугает.

Дергаюсь, шумно выдыхая, и подскакиваю, принимая сидячее положение. Заправляю растрепанные волосы за уши и, обхватив подушку обеими руками, прижимаю к груди, где неистово долбит сердце.

Черт! Снова!

— Доброе, — бросаю на выдохе и, нахмурившись, поясняю. — Я не слышала твоего стука. Испугалась.

— О, прости, пожалуйста, — экономка выглядит по-настоящему расстроенной. — Я дважды стучала. И даже звала по имени.

— Наверное, слишком сильно углубилась в мысли, —

Признаваться в том, что у меня проблемы, не хочется. Кажется, если озвучу их вслух, они ко мне прилипнут намертво. Так что… нафиг-нафиг!

— Да, бывает, — кивает добрая женщина, складывая руки в замок у живота. — А я услышала шум, вот и решила тебя побеспокоить. Не думала, что напугаю.

— Ничего, нормально, — отмахиваюсь и спешу поменять тему, переводя внимание с себя на неё. — С возвращением? Как внуки? Выросли?

— Ага, спасибо, Эльзочка! — расплывается в блаженной улыбке счастливая бабушка. — Выросли. Еще как. Уже мне по плечо оба, хотя лишь в третий класс ходят. Погодки, но Мариночка решила, что нечего их разделять. Так что всегда вместе. И родителям спокойней, и им веселее.

— Это да. Почти как двойняшки. Здорово! — присоединяюсь к радости женщины, невольно примеряя на себя образ материнства.

Как же, наверное, прекрасно быть мамой. Прижимать к себе кровиночку, обнимать, целовать, получать ласку в ответ. Не захочешь, а позавидуешь.

Так, прекращай, Эля! Стоп!

Вот стоп и всё! Выдыхай. Не надо.

— Я думала, ты и сегодня с ними будешь, — сиплю, потянувшись к телефону.

Не столько чтобы проверить время, сколько чтобы скрыть повлажневшие глаза.

Эмоции… они, зараза, такие… не спрашивают, когда приходить…

Хотя время на телефоне удивляет. Ого, половина двенадцатого. Отлично я поспала. Минус полдня.

Правда, и уснула только около пяти. Раньше мысли не позволяли, затапливая меня вариантами, как могло бы быть, не появись вовремя Томилин.

Или не вовремя? У-у-у… да сколько можно?!

— Так дети еще в одиннадцать собрались и поехали дальше, — врывается в мысли голос Серафимы. — Посветлу безопаснее на дороге, вот и не стали медлить. Сейчас хотят быстрее добраться до друзей, а на обратном пути у меня уже на несколько дней задержатся. Вот тогда уж я у Альберта Яновича надолго отпрошусь.

— Уверена, он не откажет.

— И я тоже, — кивает экономка, а потом руками всплескивает. — Ох, Элечка, заболтала я тебя совсем. Умываться не отпускаю. Чего пришла-то. Я там пирог с рыбой испекла и сладкую творожную запеканку. Решила тебя позвать, пока все горячее. Давай-ка, приходи?

Посматриваю на Серафиму. На дверь, за которой обязательно встречу Альберта, на руки, комкающие угол подушки.

Не, ну не всю же жизнь мне теперь тут прятаться? Да и не выйдет… в гостях всё-таки.

— Э-э-э, х-хорошо. Спасибо. Сейчас приведу себя в порядок и спущусь, — принимаю сложное решение.

— Вот и замечательно, — довольно улыбается женщина. — А то наготовила, а есть некому. Все с утра пораньше разбежались.

— В смысле? — хмурю брови, не скрывая удивления.

— Так нет кроме нас с тобой никого. Улетели мальчики еще с утра. Что-то у них там на производстве стряслось. ЧП, кажется. Понеслись, как угорелые.

— О-о-о… ого, — выдаю маловразумительное. И черт меня дергает поинтересоваться, — а производство где? В Твери?

А что? Логично. Недалеко и…

— Да нет, в Питере. А ты не знаешь разве? Альберт Янович коренной петербуржец. Но так как у него бизнес раскидан и по Северной столице, и в Москве, домик он себе выбрал по центру. Удобно добираться.

Ну да, и чего сразу не сообразила. Подумаешь, плюс-минус тонна, как любят говорить экономисты. А тут всего-то семьсот км между столицами. А из Деревни только половина. Близко, чё!

Пипец, мысленно охреневаю.

И тут в голове щелкает.

— Улетели?

— Ну да. На вертолете. А через, — Серафима глядит на наручные часы, — час сорок прилетит твой доктор. Так что надо обязательно тебя перед встречей накормить.

— Прилетит, — повторяю попугаем, стараясь не сильно пучить глаза. Иначе точно из орбит повываливаются.

Хозяин Деревни, да? Так я говорила про Гольдмана. Считая его крутым бизнесменом.

Вот они с Томилиным, наверное, надо мной ржали. Судя по тому, что я слышу, он вполне может быть хозяином одного из районов Питера, как не половины.

Твою ж…

И я еще мысленно воображала, что у нас с ним может что-то получиться?

Ё-ё-ё… Эльза, закатывай губу, деточка. Не твоего птица полета.

Охренеть, какого не твоего.

Зато становится понятно, как он так быстро смог собрать обо мне и об аварии всю нужную информацию.

Небожители сверхуровня в нашей стране могут всё и еще чуть-чуть.

— Дай мне десять минут, и я спущусь, — стараюсь говорить ровно и не переходить на писк.

С облегчением наблюдаю, как Серафима кивает и, выходя, прикрывает за собой дверь. Прячу лицо в ладонях, растираю и через секунду слетаю с кровати, озираясь по сторонам.

Кажется, настало время «выписываться», чинить машину и говорить гостеприимному хозяину: «Большое спасибо за всё! Но мне пора». Иначе…

Ой, нет-нет-нет… глупостей с меня достаточно!

Переодеваюсь, умываюсь и заправляю кровать на автопилоте, не особо сознавая, что и как делаю. Вниз спускаюсь с четкой целью — найти кого-нибудь из мужчин и поинтересоваться ближайшим автосервисом.

И можно сказать, что спустя два часа удача мне улыбается, только слегка кривовато.

Шаца привозит Павел, водитель Альберта. И он же меня просвещает, что моя машина давно отремонтирована и убрана в гараж.

— А деньги? Я же должна…

— Вопрос не ко мне.

И моська плугом.

— Ну да, конечно. С-спасибо! — киваю мужчине, наблюдая, как он, переглянувшись с Серафимой, шустро ретируется, поставив саквояж Ивана Степановича на комод.

Врач осматривает меня долго, основательно. Позже уже я сама основательно пытаю его.

Единственное, что понимаю, временные провалы слуха связаны не с ушами как таковыми, а с психосоматикой. Стресс, страх погибнуть, сильнейшая простуда, кошмары, самовнушение — всего этого более чем достаточно, чтобы провоцировать мои «я не слышу».

— Пройдет, Эльза Анатольевна. Время лечит. Это не пустая фраза. Еще слишком свежи воспоминания. Когда же будет достаточно новых эмоций, на которые вы без оглядки на прошлое переключитесь, моменты «провалов» сойдут на нет. Сами не заметите, как они сократятся, а позже и растворятся окончательно.

Звучит неплохо.

— Хорошо бы.

Заставляю себя немного расслабиться. От напряжения даже шею клинит.

— Так и будет, не волнуйтесь, — сухая рука мужчины, похлопывает мои, стиснутые в замок. — Главное, побольше позитивных моментов, и всё наладится.

— А по лекарствам? Мне еще нужны инъекции? Таблетки?

— Да, давайте закончим курс. И параллельно я выпишу витамины. Привез с собой, — Шац достает из недр необъятного чемоданчика несколько упаковок. — И да… на новый год… понимаю, шампанское — дело святое, — подмигивает, — но прошу: не больше одного бокала. Давайте не станем мешать лекарствам вас долечивать.

— Хорошо, обещаю.

— Альберта Яновича я предупрежу.

Моргаю. Открываю рот, закрываю. Протестовать? Запрещать? А как?

Не зря ж говорят, кто девушку заказывает, тот ее и танцует.

С доктором в моем случае аналогично. Его мне организовал Гольдман, естественно,

— Д-да, конечно, — киваю, соглашаясь. А спустя час, провожая до дверей, интересуюсь. — Иван Степанович, а откуда вы ко мне прилетаете?

— Так из Санкт-Петербурга, Эльза Анатольевна. У меня там своя сеть клиник. Разве Альберт Янович не говорил? Я, если можно так заметить, его семейный доктор, — улыбается мужчина, приглаживая бородку.

Аха… семейный… с сетью собственных клиник по Питеру.

Ну чё, нормальный такой размах… обычный…

Господи, только бы глаз не задергался.

— Нет, не говорил, — признаюсь и, извиняясь, пожимаю плечами.

Но врач совершенно не расстраивается. Отмахивается, будто это в порядке вещей:

— Понимаю-понимаю, у Альберта Яновича слишком много дел. Удивительно занятой человек. Когда только отдыхать успевает?!

Да вот со мной… неделю…

Отвечаю мысленно и с облегчением выдыхаю, когда доктор выходит за дверь.

Глава 23

* Эльза *

— И куда это ты собралась от меня сбегать? — интересуется Альберт, едва переступая порог дома.

Позабыв снять в прихожей обувь и верхнюю одежду, мужчина направляется прямиком ко мне в гостиную и нависает коршуном. Сверкает своими невозможно темными глазищами и требует ответа.

Замираю, прерывая вдох на половине, и скашиваю глаза в сторону кухни.

Серафима! Я ж только ей говорила, что пора и честь знать. Загостилась не в меру… и всё такое прочее…

Ну ничего себе здесь радио работает!

— Привет! — выдаю самую безобидную фразу из имеющегося арсенала.

— Эля, я тебя чем-то обидел?

Ох, черт! Ничего себе у Альберта причинно-следственные связи мудреные. А еще говорят, что у женщин в голове винегрет.

Как бы не так. У мужчин тоже время от времени кавардак случается.

— Э-э-э… нет, конечно, — спешу с ответом.

Не очень уютно, когда тебя прожигают лазерами, собираясь сожрать… не то под соусом «я зол, что узнаю новость не от тебя!», не то под соусом «я опять хочу твой рот» …

Второе даже вернее. Слишком неотрывно и жадно он смотрит. Так, что в жилах кровь вскипает и губы горят, словно он их не взглядом касается, а пальцами поглаживает.

Пф-ф!

Какая зима? Какой мороз? Меня будто в бурлящий котел окунают.

— Тогда сама назови причину, — требует.

Ух, жесткий.

Страшно? Нет. Зато волнительно — безмерно.

Прочищаю горло, наскребаю смелость…

— Ну я же здорова.

— Уверена?

И столько ехидства в голосе, что попробуй я сказать «да», он моментально вернет Шаца и найдет у меня десятка два болячек, требующих постельного режима.

— Альберт…

— Ничего не желаю слышать, пока ты со мной не пообедаешь.

Вскидываю брови, открываю рот, закрываю, опять открываю.

Что?

Это шутка такая? Он уходит от темы потому что… что? Действительно настолько голоден или со мной соглашается?

— Аль… — начинаю и тут краем глаза цепляю движение. Поворачиваю голову и замечаю тихо ржущего Томилина.

— Что происходит? — теряюсь окончательно, прыгая взглядом по мужским лицам.

Гольдман молчит, зато его друг и правая рука нет.

— Берт думал, ты, не дождавшись его, из дома умотаешь, — сдает друга с потрохами. — Велел запереть ворота, выставить охрану по периметру и деревню закрыть на шлагбаум. А уж знала бы ты, как быстро мы все дела порешали, чтобы назад вернуться… м-м-мм… всегда бы так…

— Это шутка?

Интересуюсь в тот момент, когда Влад ловит предупреждение от шефа с единственным словом: «Уволю!»

Поворачиваюсь к окну, где давным-давно наступила темень. Естественно ничего не вижу, но не суть. Я в голове слова начбеза перемалываю и…

Альберт не желает меня отпускать? Несмотря на то, что я — никто?

— Нет, конечно, — все еще ухмыляется Томилин. — Где наш грозный руководитель и где шутки? Ты о чем, Эльза?

Подмигивает и, насвистывая какой-то веселенький мотивчик, вразвалочку покидает гостиную.

— Альберт? — вновь сосредотачиваюсь на молчаливом хозяине дома, как никогда осознавая, что мы находимся только вдвоем.

Вдвоем и…

— Ты обещала мне остаться здесь на новый год. Со мной.

Звучит, как обвинение. Как уличение в обмане. Как тяжелейшая обида и непонимание ситуации.

Или я слишком много думаю?

— Но… — начинаю и замолкаю.

В голове рипитом крутятся слова «улетели», «прилетели», «производства в Питере и Москве», «хозяин Деревни»…

— Эля, что изменилось? Я тебя ночью напугал напором? Словами? Или кто-то более важный для тебя пригласил встречать новый год с ним вместе? Мужчина? Точно не родители. Ведь твоя мама сегодня звонила и сказала, что тоже заболела коронавирусом.

— Ты вообще всё знаешь? — вжимаюсь в спинку дивана, обалдевая.

— Ты рассказала это Серафиме, Эля. Никто не подслушивал специально.

А-а-а… точно!

Ну, Серафима, ну, стенографистка хитрозадая! Разведчица, ёшкин кот!

И ведь не в чем ее винить. Мамуля действительно звонила, пока мы завтракали-обедали. И естественно, что, увидев мое расстроенное лицо, женщина поинтересовалась причинами, а я рассказала о болезни родных.

— Х-хорошо, понятно… — принимаю аргументы.

— И?

Давит авторитетом. Взглядом. Энергетикой. Мощью. Присутствием в непосредственной близости, когда только руку протяни… и вот он… теплый, уже знакомый, хороший… но не мой.

— Знаешь, Альберт, я тебе, конечно, отвечу… но знай, что…

— Что? — подталкивает продолжать, когда я замолкаю.

Набираю ртом воздух, медленно выдыхаю.

— Нет, ничего, — мотаю головой.

Еще не хватало опрокинуть на Гольдмана весь шквал эмоций, которые меня разрывают на части. От желания его придушить за самодеятельность с закрытыми воротами, до потребности броситься вперед, обнять и сделать уже то, что хочется с того момента, как он вошел в дом.

Поцеловать.

— Нет, ты меня не напугал, — произношу, сжав для смелости кулачки, — И никто кроме тебя не приглашал меня отмечать новый год. Ни женщина. Ни мужчина. Просто я вдруг подумала, что… загостилась. Я знаю, что у тебя много важных дел, и вон, проблемы большие, а тут я… и тебе приходится летать из-за меня туда-сюда… и доктор еще… и траты на лекарства… и расследование, и машину починил...

— И елку поставил, — подсказывает серьезно.

— Да, верно, — киваю, соглашаясь. Сглатываю и продолжаю тише. — Боже, Альберт, я тебе очень-очень-очень благодарна. Клянусь. От души. За всё. И вряд ли когда-нибудь смогу расплатиться…

— Ночью ты расплачивалась? — спрашивает грозно, темнея лицом.

А я краснею. Моментально. Да так, что щеки печет, а уши огнем полыхают.

Твою ж… как же жарко в доме! Хоть проси кондиционер включить.

— Нет, Альберт. Нет! Нет и нет! — мотаю головой, поражаясь его предположению. — Я лишь не хочу быть тебе обузой. И вдруг ты настолько культурный, что просто не можешь выставить меня за дверь и…

— Ясно, — резко обрывает мой лепет, предупреждающе сверкая глазами. — Выдрать бы тебя за дурость, Эля!

Рыкает и набрасывается на губы. Сминая и подчиняя, комкая и поглощая. Завоевывая и затирая собой всё прочее,

В первую секунду дергаюсь. Ахаю и подаюсь назад, шалея от напора.

Но куда там…

За спиной диван. Впереди — Гольдман. Нет, везде Гольдман. И его властные руки, обхватывающие щеки, несильно, но ощутимо. Не позволяющие увернуться, разорвать контакт, сопротивляться.

Только на кой мне это делать?

Не хочу. И не буду.

Сама тянусь ближе, приоткрываю губы и с готовностью откликаюсь.

— Давай поужинаем, а потом обо всем поговорим, — хрипло предлагает Альберт вечность спустя.

Угукаю и, проморгавшись, с удивлением отмечаю рокировку. На диване сидит он, а я сверху, на коленях, обнимая его за шею и не протестуя, что он жадно тискает загребущими ладонями мою попу.

Глава 24

* Эльза *

— Ешь, Эля. Тебе нужны силы.

Альберт указывает вилкой на мою тарелку с горкой салата и стейком лосося, зажаренным до золотистой корочки.

Все выглядит более чем аппетитно, аромат кружит голову. Но сложно наслаждаться вкусной едой, когда на тебя саму смотрят как на блюдо, которое хотят попробовать.

Или не хотят? А я невольно проецирую собственные мысли на Гольдмана?

Фух. Мозги кипят, сердце долбит по ребрам, ладони потеют.

Не знаю, что более верно. Но в любом случае чувствую себя глупой малолеткой перед все замечающим серьезным мужчиной. Не мужчиной даже — мечтой. Красивым, галантным, уверенным в себе, надежным и корректным, с которым тепло…

От переизбытка эмоций дрожат руки. Основательно. И никакие мысленные увещевания расслабиться и быть спокойней — не помогают.

— Я ем… ем, — киваю, утыкаясь носом в тарелку, и внутренне ликую, что кусок розового филе удается не подцепить, а наколоть на вилку. Теперь-то он точно не свалится, даже если рука в очередной раз дрогнет.

Слава богу, что мы не обедаем и передо мной не тарелка с супом. Иначе ни одной целой ложки до рта не донесла бы. Непременно пролила.

Боже, как же жарко. Комкаю в свободной ладони салфетку, превращая ее в труху.

— Или тебе не нравится рыба?

Рыба прекрасна. Мне не нравится собственная нервозность. Но говорить с ним об этом настолько открыто я не могу.

Или могу?

Как же легко было в детстве… в саду. Нравился мальчик, подходила, брала за руку и уведомляла: «Сегодня ты — мой жених!», и никаких тебе терзаний, раздумий. Всё просто. Все понятно и открыто.

А взрослые мы… всего боимся. Я так точно.

Ну чего спрашивается дрожу?

Я же даже не хочу этого. Но эмоции берут контроль над разумом и никак не хотят утихомириваться.

— Я люблю лосось, Альберт, — выдыхаю, аккуратно, слишком аккуратно, и медленно опуская вилку на край тарелки, чтобы не звякать. Секунду медитирую взглядом стакан с водой, решаюсь. — Просто я нервничаю.

— Из-за меня.

Естественно, он легко всё считывает. Даже его фраза не звучит вопросом.

— Прости.

— За что? — интересуется без промедления.

Сама не знаю… Может, за то, что своей придурью не позволяю ему насладиться ужином. Он же очень хотел есть, а я все порчу.

— Дай мне свои руки.

Альберт освобождает ладони и протягивает мне, ожидая, когда я вложу в них свои.

— Не могу, — мотаю головой, — они влажные.

Вот так, призналась.

— Давай.

Ну, правда же, не могу.

И смех, и грех. Кто посмотрит… взрослая же баба… а веду себя по-идиотски.

— Альберт…

Выходит просительно, но уж лучше так, чем…

— Я жду.

Непреклонно. И взгляд глубокий, не позволяющий отказаться.

Компромисс. Скашиваю глаза на салфетницу, ну не об штаны же вытирать. Хотя сейчас я уже и на это готово.

— Эльза.

Эльза, не Эля. Разница бьет по нервам, хотя интонация его голоса не меняется.

Да и черт с тобой. Выдыхаю и вкладываю в его открытые ладони свои.

Сопротивляться? Ему? Нет. Не выходит.

— Умница, — бархатные нотки, как теплый плед, который накидывают на озябшие плечи. И пусть мне до сих пор жарко, невыносимо жарко, на душе становится легче. — А теперь слушай меня.

Гольдман слегка подается вперед, чтобы поставить локти на стол. При этом рук так и не разъединяет. Держит аккуратно, но крепко. Захочу вырваться, не смогу.

— Я знаю, что тебе нравлюсь, — говорит негромко.

Обличительное начало.

Сбегаю от пронзительного взгляда и фокусируюсь на его губах. Красивых мужских губах… от вида которых мир переворачивается с ног на голову.

— А ты нравишься мне. Сильно нравишься, Эля, — произносит новую фразу ровно, без всякого смущения. И вдруг интересуется. — Ты же чувствуешь между нами химию?

Химию…

Какое четкое определение. Лучше и не скажешь.

Прикусываю щеку изнутри и усилием воли заставляю себе сидеть ровно, расслабиться и не ерзать.

Да куда там. Альберт, будто специально, не помогает. Проводит шершавой подушечкой пальца по тыльной стороне ладони, запуская мурашки, и все здравое в голове вмиг отключает.

Живот отзывается сладким спазмом, дыхание срывается.

‒ Чувствую.

Поздно играть в несознанку.

Да и смысл?

— Хорошо. Я рад, что этот момент мы прояснили, — улыбается. — Теперь, что касается твоего волнения.

Опять, словно фокусник, ловит мой взгляд и не отпускает. А я читаю в его глазах то самое выражение: мол, доверься мне, мы во всем разберемся.

И слова точь-в-точь.

— Эля, выскажи все, как есть. Просто начни говорить.

Просто начать говорить?

Сглатываю и осматриваю комнату, не зная, за что зацепиться.

Мы сидим в гостиной за небольшим круглым столом. Накрытым на двоих. Гольдман будто предчувствовал этот разговор, попросил Серафиму организовать нам ужин здесь, а им на растерзание с Томилиным оставил кухню.

И вот Альберт предлагает говорить, как есть… а я не могу. Не могу признаться ему в том, что в моей голове, некогда представлявшей из себя чистую, идеально убранную комнату, случился жуткий кавардак. И мне приходится барахтаться в нем, пытаясь преодолеть беспомощность и постоянную необузданную тягу к нему.

Как я должна об этом говорить?

‒ Я… не могу, — сознаюсь беспомощно.

Альберт смотрит тепло, но так, что четко понимаю: не отступит.

‒ Зато я могу. Знаешь, что с тобой происходит?

Лучше бы он этого не знал. Но разве танк, прущий напролом, остановишь?

‒ Ты меня хочешь. Но при этом боишься… — не успеваю ответить, как он сам продолжает. — Не меня. Нет, Эля. Боишься чего-то другого. Объясни мне, чего? Это из-за тех уродов? Неприятные ассоциации. Или что тебя на самом деле пугает?

Усмехаюсь. Прячу глаза за ресницами и мотаю головой. Предпринимаю новую попытку освободить руки… и на этот раз Альберт отпускает. Точно чувствует, что сейчас так правильно. Так нужно… мне.

Зарываюсь обеими пятернями в волосы, провожу по ним. Тяну за концы.

Играть в открытую… Так

Сомнения все еще гложут, но я мысленно пинаю их в сторону.

Может, так оно и правильно? Чтобы не надумывать себе лишнего. А лучше уж вслух, все что корежит, а там…

— Я переехала из родного города в Питер в двадцать три. Как получила диплом, так сразу и рванула, получив приглашение на собеседование, — рассказываю неторопливо. — И все эти годы я строила карьеру. Четко шла по жизни: дом-работа-дом. Скучно? — спрашиваю и тут же отвечаю. — Нет. Мне было нормально. Отношения… знаешь, я их пробовала, да, — киваю, усмехаясь. Пряча за улыбкой всё ненужное, горькое. — Давно, но было дело. И вынесла одно: чувства рождаются быстро, уходят неохотно. Болезненно. Поэтому лучше дом-карьера. Все четко. Все понятно.

— Сухо, скучно, — подсказывает Гольдман.

Но странное дело, меня его слова не задевают.

Есть ли смысл обижаться на правду? Нет. Не вижу.

— Да, именно… и безопасно, — дополняю его, а после перехожу к главному. — А потом случилась эта авария на дороге. Эти укуренные рожи, сумасшедшие взгляды, желание меня сломать. Все это пугает, ты прав, но лишь до той поры, пока тебя нет рядом...

— А когда я есть?

Беру в руки вилку и принимаюсь ее крутить, только бы хоть на что-то направить взгляд. Смотреть на Альберта не могу.

— А когда есть ты… — повторяю хрипло, — меня ломает от сексуального возбуждения. Разум будто в тумане, и напряжение затмевает все остальное, как полупрозрачная штора. Рядом с тобой я не могу ни на чем сосредоточиться, и вынырнуть из этого состояния тоже не могу.

Замолкаю.

Кажется, и так перестаралась с признаниями.

А Гольдман… смотрит, точно сам все прекрасно понимает. А уж его вывод…

— Нарвалась на чувства, от которых так долго бежала?

Стопроцентное попадание в цель. Лучше и не скажешь.

— Именно так.

Кивает. И шарашит вопросом. Одним. За ним вторым.

— И чем же я плох… для твоих чувств? Не устраиваю?

— Шутишь? — взмахиваю руками. Да так резко, что вилка лишь чудом не улетает через всю комнату.

— Нет.

Действительно не шутит. Во взгляде внимание. И даже где-то глубоко-глубоко мелькает напряжение.

— Альберт, я — не твой круг, — разжевываю очевидное. — И родилась давно, чтобы понимать избитую фразу: деньги к деньгам. У тебя вертолеты, этот дом, Деревня, еще много всего. А у меня ипотека и машина, которую ты же мне и чинил.

— Я б тебе ее вообще заменил, потому что она небезопасная! — выдает он совершенно не то, чего ожидаю.

— В смысле?

Туплю, хмуря брови.

— Неважно, — отмахивается.

— Ну да, — киваю.

Может, действительно неважно?

А затем заканчиваю мысль, раз уж так настаивал.

— Я знаю, что у нас ничего не получится. Так зачем начинать? Зачем травить душу? Чтобы потом страдать еще больше?

Когда я прорасту в тебя корнями.

Не говорю вслух. Не за чем. И так уже наболтала с лихвой.

— А если я докажу тебе обратное? — вдруг интересуется он. — Если ты не заметила, я тоже мальчик взрослый, а значит, умею принимать решения и отвечать за последствия.

— Не сомневаюсь.

Такой взрослый мальчик, что в голове одни пошлости роятся, когда он рядом находится.

Альберт усмехается, но как-то ласково что ли…

— Рад, что не сомневаешься, — подкалывает, скользя пальцами по небритой щеке и заставляя виснуть на этом жесте, словно кошку. — Не хотел до Нового года говорить про дела… но раз уж так складываются обстоятельства… Эля, мне понадобится твоя помощь.

Смысл фразы улавливаю не сразу, а когда, сморгнув наваждение, еще раз прокручиваю её в голове…

— Конечно, я тебе помогу, — киваю без промедлений.

Ему? Да всегда.

Сколько попросит.

— Поможешь, даже не уточняя, в чем это будет заключаться?

Щурит хитрые глаза.

Не верит?

— Да, — повторяю еще раз и таю под негромкий смех, проходящий пуховкой вдоль позвоночника. — Ладно, говори, чем могу?

— Мне потребуются аудиторские проверки в паре фирм. Справишься?

Удивительный мужчина. Еще минуту назад говорил про чувства, миг, и переключился на рабочие моменты. Неудивительно, что он шикарен.

Уметь так виртуозно лавировать между темами — дорогого стоит.

— Почему я? — спрашиваю тем не менее.

— Потому что я тебе доверяю. И да, я видел твое аудиторское заключение по «Блоку», — делает акцент на слове «твое». — Всё четко, грамотно, логично, без притянутых за уши идей. Мне нужен подобный формат.

— Спасибо.

Похвала за работу, от которой фактически меня отстранили, всё замяв?

Неожиданно и очень-очень приятно.

— Не за что, Эля. Но это еще не все. Второй момент — всё то время, что ты будешь помогать мне разгребать, как я предчувствую, хорошо заштукатуренные махинации внутри фирм, будешь жить со мной.

— С… тобой? Где?

— В моем доме в Питере.

— З-зачем? — без заикания вымолвить короткое слово не удается. — У меня же своя квартира есть.

Смотрит в глаза долго, глубоко, серьезно.

— В целях безопасности, раз. Ну а два, чтобы я доказал тебе одну простую истину, Эля. «Мы», такие жутко разные… богач с вертолетами и красивая девочка с ипотекой, — передразнивает меня, не скрывая ехидства, — тоже имеем право быть.

Краснею. Бледнею. Потею.

— Альберт…

Качает головой, заставляя молчать.

— Пожалуйста. Доверяй мне.

Просьба. Невероятно проникновенная.

Доверяй… смогу ли…

— А если не получится? — спрашиваю, хотя уже сама понимаю, что не откажу.

Ему — нет.

— А если не получится, — повторяет Гольдман вслед за мной, а затем хитро подмигивает, — то у тебя хотя бы не будет претензий на свой счет. Что когда-то могла рискнуть быть со мной, но побоялась.

И с чего вдруг эта фраза звучит как вызов?

Может, с того, что им и является?

Альберт — охрененный мужик. Это я признала давно. Теперь я вижу перед собой хитрого стратега и отменного манипулятора. Того, кто уже видит и понимает, что получил то, что хотел, что победил.

— Ну ты и… доминант, — выдаю возмущенно.

А он улыбается. Улыбается широко и довольно.

‒ Совсем чуть-чуть, — говорит очень примирительно.

‒ И невыносим, — добавляю, чувствуя клокочущее возмущение.

‒ Думаешь?

Сверкает дьявольскими звездочками в почти черных глазах.

— Именно.

— Но тебе же нравится, какой я.

Припечатывает правдой.

Киваю.

Да, Альберт — доминант. Но не тот, кто принуждает и ломает волю. А тот, кто одним лишь взглядом заставляет идти ему навстречу. Делать что-то самой для него и ради него.

— Х-хорошо. Я согласна.

Встречаюсь с ласковыми глазами, в которых буквально сквозит фраза: «Моя хорошая девочка», и тянусь за вилкой. Руки больше не дрожат.

Можно ужинать.

Глава 25

* Эльза *

— Жека, смотри, вон она. Слева. Давай вперед, а я сбоку зайду…

— Лады, Бес.

— Давно пора! Задолбала она уже кругами бегать…

Боже мой! Взгляд мечется по сторонам. Куда дальше?

Впереди огромный овраг, слева подозрительная пустота и хилые деревца, будто болота начинаются. Справа елки с размашистыми ветками, укрытые снегом.

Стараясь подавить шумные выдохи, вырывающиеся из легких облачками пара, выбираю последнее направление. Рвусь вперед, но ноги так и вязнут в снегу. Проваливаюсь. Выкарабкиваюсь и снова рвусь вперед.

Нельзя останавливаться. Ни на секунду.

Догонят. Изнасилуют или убьют.

Давай же, Эля! Беги!

Пальцы на руках, мокрые и замерзшие, давно горят. Щеки словно коркой покрыты. Ноги сырые, но, главное, я все еще на свободе.

Мне бы только через этот жуткий лес проскочить… а там я обязательно что-нибудь придумаю. Обязательно…

В сумерках предрассветного часа сил практически не остается. Кажется, я чувствую дыхание преследователей в спину.

Нет. Не сдамся.

Еще чуть-чуть…

Вон же он… просвет… там обязательно кто-нибудь будет…

Давай же, Эля! Давай!

Кидаюсь напрямик и, когда практически нутром чувствую спасение, ботинок цепляется за выпирающую из-под земли корягу, незаметную под снегом. Рывок, тело подается вперед, но нога остается на месте, и я с визгом лечу лицом в сугроб.

— А-а-ааа…

Не расшибаюсь чудом. Но нога…

Икру будто высоковольтным разрядом прошивает.

Мамочка, как же больно! До судорог!..

Подскакиваю на постели, держась за ту самую конечность, скулю. Лишь через секунду или две понимаю, что преследование было сном, но спазм оказался настоящим.

— Черт! Черт! Черт! — шиплю под нос, растирая «задеревеневшую» икру.

Массажирую, тяну носок стопы на себя руками и снова массажирую.

— Эля, что случилось? Опять кошмар?

Альберт беззвучно возникает на пороге комнаты. Или не беззвучно… просто я, занятая «делом», пропускаю его появление мимо ушей.

— Да, — жалуюсь, кивая, — ногу свело. Прости, что разбудила.

Движение головой, мол ерунда, и вот он уже закрывает дверь. Но не со стороны коридора, а оставаясь у меня в комнате.

— Ерунда, и поэтому слезы на щеках?

Слёзы?

Провожу пальцами под глазами. Действительно чувствую влагу. Всё-таки довели ироды до очередного срыва.

Чтоб им пусто было!

— Всё нормально, — выдыхаю, дергая уголки рта вверх.

Представляю, как достала его ночными побудками.

Самой стыдно.

— Альберт, может, меня куда-нибудь в дальнюю комнату переселить… чтобы я тебе не мешала?

— Чушь не городи, — осаживает строго. Подходит к кровати, присаживается на корточки, — давай-ка мне сюда ногу.

Хлопает себя по колену.

— Может, не надо? — бросаю робко и замолкаю, выполняя его распоряжение.

А как иначе, если смотрит так проникновенно?

Даже прикроватный ночник, создающий в комнате полумрак, не может скрыть его собранность и непреклонность.

Мужские руки уверенно подхватывают ногу под коленом, сгибают, заставляя упереться стопой в… упругий торс, и тщательно проминают, растирают и пощипывают мышцу. Медленно, разгоняя кровь, ползут вверх, более шустро, продавливая подушечками пальцев, спускаются вниз. И еще раз. И опять.

— С-с-с-ссс, — втягиваю через сжатые зубы воздух, сжимая края пижамы в кулаках.

— Совсем больно?

— Н-нет, нор-р-рмально, — выдыхаю, ощущая, как спазм постепенно начинает отпускать, а кожа под горячими пальцами не просто разогревается, огнем пылает.

— Давай-ка теперь иди сюда, — опускает мою ногу на пол и тянет за бедра ближе к краю. — Вставай.

Выполняю.

Сопротивляться? Возмущаться?

Нет, конечно.

— Поднимись на носочки… отлично… теперь опустись на пятки... держи меня за плечи… угу… еще разок… хорошо…

Какое там хорошо, когда одна его пятерня касается пострадавшей икры, а вторая лежит на бедре, распространяя жар не только вокруг, но и выше.

Но это еще ничего. Ужасно смущает лицо Альберта, находящееся напротив моего живота. Так близко, что кажется, моя промежность ощущает его дыхание.

— Всё, хватит, я в порядке, — заверяю сипло, когда все здравые мысли покидают голову.

Еще бы.

Ночь. Полумрак. Спальня. Красивый мужчина в одних пижамных штанах и футболке. Мужчина, которого я желаю, как похотливая мартовская кошка.

И возбуждение.

Мое возбуждение. Густое, тягучее, отключающее здравомыслие и стеснительность. Именно оно толкает меня опустить руку мужчине на плечо и попытаться его отстранить.

— Что такое?

Че-о-о-орт! Гольдман задирает голову, смотрит на меня снизу-вверх. Плавит своим колдовским взглядом, вгоняя в еще больший дурман. Ведет ладонями по задней части бедер, немного верх, почти, но не задевая указательными пальцами попу. Потом плавно вниз.

А-ар-р-рр…

Теряюсь, не зная, что делать.

Все это для меня слишком ново. И просто… слишком.

— Мне… нужно… в душ.

— Зачем?

Теплый, почти густой взгляд Гольдмана плавит мозг. Потому что я не могу назвать другой причины, почему произношу:

— Чтобы… снять… напряжение…

Начистоту так начистоту.

Как он любит.

‒ Я могу тебе… помочь.

Фух!

Я бы покраснела, клянусь… если бы уже и так вся не пылала… от возбуждения, стирающего границы и отодвигающего принципы далеко за угол.

Сил хватает лишь отрицательно мотнуть головой.

‒ Ты только усугубишь…

— Хорошо.

Он не спорит. Не давит.

Прикрываю глаза, стараясь дышать размеренно и не обзывать себя последними словами, когда за Альбертом почти беззвучно закрывается дверь.

Да. Так правильно. Не могу я сказать ему «помоги».

Не могу, и всё. Еще не все границы стерты, не все цепи порваны.

Глава 26

* Эльза *

Прогнала.

С каждой секундой, которая проходит, чувствую всё большую растерянность.

Возбуждение еще гуляет в крови. Тело потряхивает, грудь ноет, кожа горит. Особенно в тех местах, которых касались мужские руки. Низ живота тянет. Томление вызывает дискомфорт. И я могу, как планировала, идти в душ, чтобы сделать, что хотела…

Могу, но вместо этого продолжаю стоять на месте.

На том самом месте, где попросила Альберта меня оставить.

Раздрай набирает обороты.

Секунды текут, превращаются в минуты, а я не двигаюсь. Смотрю на закрытую дверь и пребываю в полной прострации, в чистейшем замешательстве.

Одиночество, которого так желала, не дарит облегчения. Наоборот, почему-то чувства смешиваются и деформируются. И я, как щепка в море, барахтаюсь и то всплываю, то тону в беспомощности и смятении.

Шумно выдохнув, усилием воли заставляю себя начать двигаться.

Медленно переставляя ноги, дохожу до двери в ванную и около нее замираю. Не касаясь ручки, упираюсь обеими руками в полотно. Опускаю голову и прикрываю глаза.

Идти дальше?

А есть ли смысл?

Погруженная в себя, не сразу слышу шорох. И реагирую только, когда раздается отчетливый сухой щелчок, знаменующий поворот ключа в двери.

Оборачиваюсь и моментально напарываюсь на темный взгляд Гольдмана.

Иной взгляд, нежели был до его ухода.

Прежний Альберт смотрел иначе. Он принимал мой выбор. Тот мужчина, что вошел сейчас, и прожигает меня черными провалами бездны, отступать не намерен.

Распознаю это сразу. Как и понимаю,

Четыре метра.

Он не говорит ни слова. Я тоже не пытаюсь. Лишь сглатываю вязкую слюну пересохшим горлом, плавясь под его обжигающим взглядом. И стараюсь не забывать, как правильно делать вдохи и выдохи.

Два метра.

Я знаю, что не скажу ему «нет», попросту не смогу. Он сделает всё, что захочет. А я позволю ему это — сделать со мной всё, что угодно.

Да, пожалуйста. Я хочу.

Метр.

Приоткрываю губы и судорожно втягиваю кислород. Сумрак ночи добавляет таинственности, делает мир менее реальным, а желания более выразительными.

Смотрю на Альберта, боясь моргнуть и как никогда понимаю: мне нужны его руки, его губы, его тепло. Нужен он сам. Любым способом, каким он захочет мне себя дать.

Когда мужчина еще ничего не сделал и не сказал, но его мужская энергетика прошивает тебя насквозь, затирая все желания кроме одно — подчиняться и отдавать ему себя, любая игра проиграна заранее.

Шаг.

Его взгляд серьезен, за бархатным сумраком таится раскаленный бетон.

Страшно ли мне?

Нет.

Я вдруг ощущаю, что хочу попробовать с ним всё. Не только физический контакт тел. Хочу ему доверять. Хочу открыть перед ним все двери.

И Альберт это чувствует. Секунду пожирает голодным взглядом, а затем вжимает меня в стену и целует. Без тормозов, по-мужски, по-настоящему, с дикой настойчивостью, от которой стираются тени последних сомнений, рушатся хрупкие заслоны.

Остается лишь «да». Моё молчаливое «да». Тысячекратное.

И его безоговорочная победа.

С гортанным стоном поддаюсь его натиску, уступаю, позволяя целовать откровеннее, глубже, слаще. Растворяюсь в моменте.

За бешеным поцелуем следует мягкий, успокаивающий.

Альберт не спешит. Но качели наслаждения не замедляются, а лишь набирают ход. И когда ко мне в трусики, не спрашивая согласия, скользит мужская рука, я не сопротивляюсь.

Расслабляюсь, позволяя пальцам хозяйничать, проводить по «губам», изучать всю скользкость ситуации, нащупывать набухший клитор, гладить его… осторожно, но правильно. Изумительно чувствуя, что нужно делать и как. Без лишнего давления, ласково, идеально.

Меня словно в жидкое пламя на миг окунают. Всхлипнув, выгибаюсь и подаюсь вперед. Висну на Альберте, растворяясь в ощущениях, теряя контроль.

Его рука творит невероятное, провоцирует моё тело на нереальную реакцию. На ту, которой в принципе не могло быть, но она есть.

Распахиваю губы в попытке сделать позабытый глоток воздуха, и мужчина тут же скользит языком в мой рот. Его губы впиваются жарким, влажным и очень требовательным поцелуем, и рука не отстает. Разгорячив до предела, его палец проникает внутрь меня, и я оцениваю его размер.

Хорошо, когда у мужчины правильные даже пальцы.

Тело вспыхивает в волне жара. Меня накрывает настолько сильно, что я даже не понимаю, что именно происходит. Кажется, я начинаю сходить с ума.

Мои вздохи и стоны Альберт ловит кожей. Вжимает меня в себя, и я ощущаю, как вздрагивают под руками его мышцы. На смену одному пальцу приходят два. Несколько аккуратных толчков. Внимание клитору.

‒ Смотри. Мне. В глаза.

Подчиняюсь.

Смотрю.

Он как торнадо. Он напористый, непредсказуемый и куда более хищный, чем кажется на первый взгляд. Он забирает себе мой контроль без сопротивления, не сомневаясь ни в себе, ни во мне.

Он ведет. Он доминирует. Он управляет. Он дарит ласку мне и властвует надо мной.

‒ Доверься мне, Эля… Давай, девочка… лети… я удержу…

И я лечу к разрядке так быстро, как несётся метеорит, загорающийся от трения о воздух и светящийся. Все ближе, все жарче. Мне хватает нескольких мгновений.

Это не похоже ни на что из ранее мною испытанного, это полностью выбивает из колеи, лишает возможности здраво мыслить, путает мысли…

Этому невозможно сопротивляться.

Так остро… так ослепительно… так болезненно сладко… что, кажется, я сейчас расколюсь на осколки… невидимые частицы…

Волна жара накрывает с головой, топя в оглушительном освобождении. Я больше не стою на своих ногах. Силюсь не падать, обхватываю стальные плечи, вжимаюсь в Альберта и стону, не имея возможности быть молчаливой.

А он держит надежно, не отстраняется, вбирает в себя мою энергию и касается моих губ своими. Выпивая меня всю. До капли.

— Все хорошо, я тут…

Навыворот, насквозь…

Не меньше минуты пытаюсь прийти в себя.

Целая минута тишины. Минута безмолвия.

— Тебе легче? — нарушает ее Альберт, возвращая мое нижнее белье на место и поправляя пижамные штаны.

‒ Да. Мне легче.

Голос звучит сипло.

‒ Хорошо, — наклоняется и снова жадно касается губами губ. — Тогда пойдем спать.

— А ты?

Даже усталость отступает.

— А я в следующий раз, — ухмыляется, хотя я прекрасно чувствую и его напряженное тело, и потребность в разрядке не меньше, чем требовалась мне…

— В следующий раз? — ошарашенно переспрашиваю, не веря своим ушам.

Он же хочет меня. Я знаю. Чувствую.

— Да, Эля. Сегодня даже не уговаривай, — отмахивается, полностью сбивая с толку, а затем подхватывает на руки и несет в кровать. — Но спать я буду только с тобой.

Глава 27

* Альберт *

Когда Эльза просыпается, короткий зимний день уже полностью вступает в свои права.

К этому времени я успеваю неплохо размяться в спортзале, принять душ в своей спальне, чтобы не мешать «сове» сладко посапывать, решить несколько срочных вопросов, из-за которых пришлось отлучаться в Питер, отдать пару распоряжений Серафиме и парням и, вернувшись, вдоволь полюбоваться своей девочкой.

Уже заметил, что она — любительница спать на животе, подтянув одну ногу к груди.

Вот и сейчас сопит в такой же позе, закуклившись в одеяло по самую макушку. Маленькая, хрупкая, нежная. Только левое плечико, с которого съехала тонкая лямка пижамы, немного выглядывает, маня меня бархатом кожи. Да черные волосы, мягкие и шелковистые, разметавшись по подушки, завиваются крупными кольцами.

Но вот Эля делает глубокий вдох, поворачивается в сторону окна и распахивает тёмные ресницы. Медленно моргая, смотрит прямо перед собой и, явно что-то вспоминая, приоткрывает и облизывает пухлые губы.

В паху простреливает.

Моментально. Остро. До сжатых зубов.

Звездануться, реакция на вполне безобидный жест. Но не зря ж мы зацикливаемся не на определенном действии, а именно на том, кто его совершает.

Меня так вставляет лишь от Черных.

Химия, твою мать.

Стараясь не ерзать, неподвижно замираю в кресле и наблюдаю за Элей. Жадно ловлю ее эмоции и тихо радуюсь, не ощущая грусти, паники или испуга, которые вполне могли проявиться после моего ночного напора.

Но их нет. Только что-то мечтательное и легкое.

Значит, не

Не желая ее пугать, с тихим щелчком выключаю планшет, в котором собирался смотреть документы, но так и не смог, залюбовавшись соней в кровати, и перекладываю его на стол. Этого хватает, чтобы Эля выскользнула из мыслей и вскинула голову.

— Ой, ты тут.

— Ага. Привет, сплюшка.

— Я — сплюшка? — выдает чудо, хлопая ресницами. — Тогда ты — шпион, Альберт. Затаился в засаде и подглядываешь. А если бы я петь начала? Или зевать во все горло?

Прищуриваюсь и широко улыбаюсь.

— Я бы любовался дольше, — признаюсь, покидая кресло, чтобы подобраться к своей добыче поближе.

Как охотник, отмечаю поведение девушки и мысленно ликую, считывая лишь расслабленность и радость. Ни зажатости, ни смущения.

— Доброе утро, — с нежностью произносит она, подставляя губы для поцелуя, когда я наклоняюсь.

Даже от ее голоса торкает.

— Доброе, — урчу, с удовольствием забирая все, что мне так щедро дарят.

Упираюсь кулаками в матрас, нависаю, чувствуя себя Кощеем, чахнущим над златом. Легко касаюсь губами сладкого рта, щек, лба. Провожу носом по виску, волосам, втягиваю легкий аромат геля для душа. Гранат и корица — именно так пахнет моя отзывчивая девочка.

Задеваю носом кромку уха, веду по нему вниз. Аккуратно прихватываю зубами мочку, оттягиваю, приглаживая языком. И мысленно стону, ощущая, как ярко на мою ласку откликается женское тело.

Оно выгибается дугой, требуя контакта. Трется. Соски напрягаются. Кожа покрывается мурашками.

Охрененно.

Захоти я сейчас пойти до конца, и ведь Эля не откажет. Не сможет.

Ведёт ее от нашей утренней игры. Ох, как круто ведет. Глаза осоловелые, губы приглашающе распахнутые. Шея открыта — только бери.

Мышцы напрягаются. Организм звенит от переизбытка энергии. Сжимаю зубы сильнее.

Еле сдерживаюсь, борясь с внутренними монстрами, желающими присвоить то, что уже по праву считают своим.

Но нет. Не сейчас. Не хочу спешить.

Хочу, чтобы сама пришла. Сама попросила. Добровольно. По собственному желанию.

И я знаю, что так будет. Скоро.

Мысленно засунув себя в ледяной душ, куда уже утром ходил, слегка распрямляю согнутые в локтях руки и увеличиваю между нами расстояние.

— Выспалась? — интересуюсь хрипло, любуясь поволокой в ореховых глазах.

— Угу.

Соглашается, немного подумав.

Давай, девочка, приходи в себя.

— Как себя чувствуешь?

Сам пытаюсь отвлечься разговорами.

— Хорошо.

— Голова не болит?

— Нет.

— Попу мне дашь?

Вспыхивает моментально. Глазищи распахивает.

Поймав яркую вспышку смущения, играю бровями и с широкой улыбкой подкалываю:

— Я про укол спрашиваю, Элечка, а ты… милая… про что сейчас подумала, а?

Ожидаю и удара в челюсть кулачком, и подушкой по макушке, и обиды, и возмущения. Красавица поступает иначе. Резко подается вперед и… прихватывает зубками мою нижнюю губу, оттягивает, а затем целует.

Сама.

Без страха. Без раздумий. Нежно и страстно.

И легко отдает мне лидерство, как только зарываюсь пальцами в ее густые волосы и перехватываю инициативу.

Завтракать спускаемся спустя полчаса. И все время, пока Серафима пытается откормить Элю, я не свожу с нее глаз. Любуюсь легким румянцем на щеках и ярко-алыми зацелованными губами и понимаю, что наступающий новый год действительно будет новым.

Новым во всем. Совершенно не таким, как предыдущие.

И это не пугает, а бодрит.

— Эль, как смотришь на то, чтобы побывать на озере? — спрашиваю, когда мы уже пьем кофе. Её любимый напиток, без которого ей становится грустно. И никакое какао или горячий шоколад ситуацию не выправляют.

— Положительно смотрю, — соглашается она, оживляясь. Глазки вспыхивают, подается корпусом вперед, — а далеко оно? Пешком пойдем? Или на машине?

— Нет, не так и не так, — качаю головой. — На снегоходах поедем. Каталась когда-нибудь?

— Н-нет.

Признается, закусывая губу.

— Ничего страшного, я научу. Там несложно, — подмигиваю.

— А если не получится?

Моя ж ты прелесть. Знаю, что получится.

У такой смышленой девочки, как она, непременно всё будет отлично.

— Мы попробуем по деревне. Если не выйдет или не понравится, поедем на одном, — успокаиваю трусишку, а затем веду ее в гостиную, где с утра дожидаются пакеты с обновками.

Семен утром мотался в город. Привез новый теплый зимний комбинезон, удобные высокие ботинки, а заодно перчатки и шапку. В общем, полный комплект, чтобы было и тепло, и удобно.

— Это мне?

Столько удивления и радости вспыхивает в глазах, будто я Эльзе шкатулку с сокровищами преподношу, а не обычную одежду.

— Тебе, конечно, переодевайся.

День пролетает, как один миг. А я в очередной раз убеждаюсь в собственной правоте. Если Эля за что-то берется, то непременно доводит до финала, не бросая на половине.

После пары не совсем удачных попыток, связанных с ее страхом «испортить технику», нежели криворукостью, как она сама на себя наговаривает, ехать у нее получается очень неплохо. Особенно в поле, где я, убедившись, в ее водительских навыках, показываю, чтобы обгоняла.

Успеваем и посмотреть округу, и погонять наперегонки без фанатизма, и отдохнуть у озера, гуляя неподалеку от катка, который для детей расчистили мужики, и, забравшись на один снегоход, насладиться прихваченным с собой в термосе горячим безалкогольным глинтвейном.

Возвращаемся, когда наступают сумерки.

— Сильно проголодалась? — интересуюсь у Эли.

Сбив с ботинок налипший снег, мы, уставшие, но довольные, заходим в дом.

— Слона бы съела, — признается раскрасневшаяся от свежего воздуха девушка. — А ты как? Присоединишься к опустошению холодильника?

— Обязательно, иначе съем тебя, — обнимаю ее со спины, притискиваю к себе и целую в макушку.

После чего помогаю снять крутку и скидываю свою.

Переглядываясь и улыбаясь, заходим в гостиную и только там замечаем, что у нашей милой беседы есть зрители.

— Здравствуй, Альберт, — грудным голосом произносит Алена, поднимаясь из кресла. — Я успела соскучиться.

Глава 28

* Эльза *

Красивая шатенка эффектно поднимается из кресла, неторопливо оглаживает на себе белое короткое платье крупной вязки, подчеркивающее идеальную фигуру модели, и грациозно, слегка покачивая бедрами, приближается к нам.

— Здравствуй, Алена.

Приветствие Альберта звучит ровно. Ни одной лишней эмоции, включая естественное в таких случаях удивление, в интонации не проскакивает.

При этом меня он не отпускает.

Обнимает за плечи мягко, аккуратно, так, как умеет делать только он. Окутывает своим теплом и вниманием, будто мягкий войлок фарфоровую статуэтку.

Успеваю поймать заминку незнакомки. Сюрприз со встречей готовила она, в итоге вышло наоборот. Девушка явно офигевает.

Однако, проходит секунда, и она берет себя в руки.

— Рада тебя видеть, дорогой! — на пухлых губах, покрытых ярко-красной помадой, расцветает безупречная улыбка.

— Взаимно.

Прикусываю щеку изнутри. Гольдман непробиваемостью может танк остановить. А холодом посоперничать с Антарктидой.

Шатенку вот тоже тормозит и остужает.

— И что, даже не обнимешь? — предпринимает она новую

Последнее слово буквально мурлыкает по слогам, слегка прищуривая раскосые глаза.

Замираю.

И?

— Я и с первого раза тебя услышал, — заверяет ее хозяин дома, напрочь игнорируя вопрос. Затем поворачивается ко мне, касается мимолетным поцелуем виска и, указывая на девушку, представляет. — Эля, знакомься. Это Алена Бабич. Младшая сестра моего партнера по бизнесу Юрия Бабича.

Выдерживает мини-паузу, за время которой, как мне кажется, шатенка ожидает еще каких-то дополнений к своему «статусу». Но мужчина уже переключается на меня.

— Алена, это моя девушка Эльза Черных.

Контраст, на котором Гольдман подает ту и другую информацию, не может прочувствовать лишь глухой. Но среди нас таких, слава богу, не оказывается.

— Добрый вечер, — здороваюсь негромко, прямо встречая вспыхнувший недоверием взгляд.

И не только недоверием.

Коктейль в светло-серых прищуренных глазах клубится знатный. Страшно раскладывать на ингредиенты. Впрочем, и не пытаюсь.

Всего лишь слегка облокачиваюсь на своего спутника, который не торопится меня отпускать, и открыто изучаю красотку в ответ.

Высокая. Под метр семьдесят пять или чуть выше. Старше меня, пусть и выглядит отменно. Стильная, грациозная, ухоженная, судя по «небрежной» прическе, на укладку которой в салоне тратят несколько часов минимум. И, конечно же, прекрасно знающая себе цену. Самоуверенный блеск в глазах это подчеркивает.

— Ве-е-ечер… — соглашается она в итоге, растягивая губы и гласные.

Пытается просверлить во мне дыру, но спасибо Альберту, он перетягивает на себя внимание.

— Решила на праздники вернуться на родину? — интересуется. — Юра не говорил, что тебя ждет.

— Решила вернуться насовсем, — многозначительно поправляет его Алена. Бросает в мою сторону мимолетный взгляд, добавляет. — Кстати, про твою пассию он тоже ни словом не обмолвился.

Ого. Смело.

— Моя личная жизнь — не тот предмет, который я обсуждаю с твоим братом.

… а с тобой уж тем более… читается продолжением.

Гольдман не повышает голоса, лишь немного меняет интонацию, но этого оказывается достаточно, чтобы в комнате стало на пару градусов холоднее, а Бабич поймала волну неудовольствия.

— К слову, про твоего брата, — оказывается, Альберт не заканчивает. — Где он?

— А-а-а… они…

— Мы тут, — густой баритон раздается из-за спины. — Решали с Владом один спорный вопросик.

Широкоплечий незнакомец лет сорока появляется в компании с Томилиным. Здоровается с Гольдманом за руку, затем сосредотачивается на мне.

— Познакомишь?

Тяжелый взгляд поверх очков в роговой оправе прожигает заинтересованностью.

Изучаю его в ответ. Холеный хищник, дорого и стильно одетый. Красивый. Семейное сходство с Аленой прослеживается моментально. А еще опасный.

Не знаю, откуда приходит понимание, но это чувствуется нутром. Одна порода с Альбертом и Владом.

Кстати, последний пребывает в своем излюбленном настроении. Тянет губы в усмешке, будто на концерте присутствует. Ловит мой взгляд, подмигивает.

Вот же… юморист.

Но улыбку зеркалю. Страх к начбезу остался в прошлом. Скажем так: совместное украшение елки пошло нам обоим на пользу и помогло установить ровные дружеские отношения.

— Знакомься, Юра. Эльза Черных. Моя девушка, — представляет меня Альберт своему компаньону.

— Девушка, — неторопливо повторяет Бабич, припечатывая прищуренным взглядом из-под бровей. Затем одаривает истинно мужской доминирующей ухмылкой и протягивает руку. — Очень… приятно познакомиться…

Возникает заминка. Рядом напрягается Альберт, однако я сразу беру себя в руки и выдавливаю мужчине официальную улыбку.

— Взаимно, — пожимаю его ладонь.

И будто в капкан попадаю. Пожатие выходит излишне продолжительным.

— Вот так-так, — выдает он, не спеша отпуская, — хотел я другу сюрприз сделать. Давно обещанную невесту, свою любимую сестренку, ему на праздник из самого Милана привез, а он, хитрец, взял и не дождался… девушку себе завел.

И вроде как шутит, скалясь во все тридцать два, но нет сомнений, что бьет прицельно. Ждет реакции.

Еще и словечко «завел» использует. Будто я корова какая-то.

Чувствую, как рука Берта напрягается, поглаживаю ее легонько, жестом прося молчать.

— Наверное, Юрий, вы очень долго ехали и часто в пробках стояли, — пожимаю плечами, не забывая улыбаться, — раз за это время мы успели познакомиться и захотеть быть вместе.

Где-то сбоку хмыкает Томилин.

— Ну да — ну да, — кивает Бабич.

Но Альберт обмен любезностями твердо прерывает.

— Мы с Элей идем наверх. Нужно переодеться после прогулки. Влад, скажи Серафиме, чтобы ужин через полчаса накрывала. Юр, вы с Аленой остаётесь или как?

Уезжайте, ну?!

Жаль, мечты не сбываются.

— Конечно, остаемся, Берт, — кивает компаньон Гольдмана, продолжая меня лениво разглядывать.

Как паук муху. И пусть сравнение опасное, но точное.

Стараясь абстрагироваться, вспоминаю нашу поездку на снегоходах, звонок с КПП, предупреждающий хозяина о пожаловавших в Деревню гостях, а также просьбу Альберта ничему не удивляться.

Глава 29

* Эльза *

— Альберт, можно у тебя кое-что спросить? — интересуюсь, когда мы поднимаемся наверх, и мужчина не останавливается в коридоре, а проходит следом за мной в спальню.

Оборачивается. Ловит мой взгляд. Медленно кивает.

— Тебе, Эля… можно… всё.

Под кожей вспыхивает жар. Не то от голода, который таится в темной глубине завораживающих глаз. Не то от интонации, с которой Гольдман отвечает. Паузы после каждого слова совершенно меняют фразу, наполняя ее значимостью и обещанием. Не то от того, как уверенно и планомерно он сокращает между нами расстояние.

Шаг.

И еще шаг.

Неспешно, но четко. Доподлинно зная, чего хочет.

И я, кажется, тоже догадываюсь. И вовсе не возражаю… вот только почему-то при каждой его попытке приблизиться отступаю назад.

Ага. Дразню. Как мышка хищного кота.

То-то он так хитро улыбается, сверкая дьявольскими очами, а в следующую секунду слитным движением пригвождает меня к опоре.

Раз, и попалась.

— Можно всё? — переспрашиваю.

Голос странно проседает.

Запрокидываю голову, намеренно глядя глаза в глаза. А он одной рукой упирается в стену над моим плечом, а второй обхватывает за талию, прижимая к себе ближе.

Впечатывает меня в себя. Вплавляет, щедро делясь жаром собственного тела.

— Абсолютно всё.

Его шумный выдох щекочет мне висок.

‒ Ты слишком щедр.

— Это ты меня таким делаешь.

Альберт склоняется ниже, намеренно ласково целует в щеку. После ‒ чуть ближе к уголку рта, и еще чуть ближе… а потом целует правильно.

И первым же касанием губ к губам отключает мне голову. Начисто.

Вопросы?

Ответы?

О чем речь?

Реальность смазывается. Есть только я. Податливая и размякшая. И он. Напористый, но очень по-мужски правильный.

Мужчина, от которого и внутренности, и колени, и логика превращаются в кисель. Мужчина, от чьих поступков становишься готовой на всё… и без прелюдий.

Альберт первым разрывает поцелуй и немного отстраняется…

Хлопаю ресницами, фокусируюсь на настоящем. И первая же более-менее связная мысль: а я что-то хотела?

Усмехается.

Заправляет мне за ухо непокорный локон. Смотрит ласково.

— Если про Алену, то никаких договоренностей у меня с ней не было. И отношений тоже.

— Совсем?

— Абсолютно.

— А Юрий?

— А Юрий спит и видит, как бы породниться.

— А ты?

— А я до недавнего времени был счастливо женат на работе.

Был…

А сейчас, значит, нет?

Но о таком не спрашиваю, хотя по хитрым искоркам в глубине понимаю, что подобного вопроса он ждет. Вместо этого киваю и тяну:

— М-м-мм…

— И что значит твое многозначительное: м-м-мм? — передразнивает.

Скользит взглядом по глазам, щекам, губам. Снова возвращается к глазам.

Сбиваюсь с дыхания. Только этот мужчина, не касаясь, умеет одаривать лаской. Да так, что в животе бабочки пробуждаются.

— Я вообще-то про твоего партнера спросить хотела, — ухожу от ответа, решая своё многозначительное «м-м-мм» оставить без разъяснений.

Желание Бабича не кажется мне таким уж неожиданным. Всё те же деньги к деньгам, бизнес внутри семьи, благосостояние нового уровня.

Цинично? Пусть.

Логично? Еще как.

Жизненно? Однозначно.

И даже то, что Альберт сказал про свою работу… вполне вписывается в концепцию слияния капиталов. В интересах бизнеса брак с сестрой Юрика ему может быть интересен.

— Что именно спросить, Эля? — уточняет мужчина, слегка прищуриваясь, будто успевает считать мысли… или же неправильно истолковывает мой интерес к Бабичу.

— Скажи, а какая у вас с ним созависимость?

Любой другой мог бы запросто послать меня за подобный вопрос лесом, велев не лезть в чужие дела, но Альберт так не поступает.

— Равнодолевое партнерство.

Ответ озвучивается без задержек.

— Угу, понятно.

Киваю, складывая паззлы в единую картинку. И, надо сказать, что складываются они весьма неплохо.

— Поделишься мыслями? — предлагает мужчина. Наклоняет голову вбок и разглядывает меня с какой-то новой заинтересованностью.

Пожимаю плечом и неторопливо перечисляю звенья одной, как мне кажется, цепи.

— У тебя возникли проблемы в фирме, и ты сорвался с Владом в Питер, чтобы их решить. Это раз. Дальше ты сказал, что тебе понадобятся мои услуги аудитора. Это два, — загибаю еще один палец. — А через день приезжает Юрий… сюрпризом. Да не один, а в компании с сестрой. Словно купцу товар привозит. Это уже три и четыре. Ничего не упустила?

Альберт хмыкает и многозначительно улыбается, будто я его сильно порадовала.

— Из того, что тебе известно, ничего.

Интересная оговорка выходит.

— А что мне не известно? — уточняю, хмуря брови.

Не зря ж он именно в таком контексте подает информацию.

— Не известен тебе, снегурка, один маленький, но важный нюанс. ООО «Блок» — одна из трех фирм, чьим владельцем является ООО «Интегра», в которой мы с Бабичем и имеем равные доли.

Ох ну ни-хо-хо себе.

На голову будто ушат ледяной воды опрокидывается. Не замечаю, как дергаюсь назад. И только ударившись головой о стену, немного прихожу в себя.

— То есть половина «Блока» фактически твоя?

— Верно.

— А Игошин?

— Генеральный директор по договору.

— Наемный сотрудник?

— Да.

— А ведет себя как царь и бог «Блока».

— Он — двоюродный брат Бабича, Эля, поэтому и чувствует свою безнаказанность.

— Подожди, а ты?

— А я просто вложил деньги в оборот и по сути самоустранился. Фирма работает? Работает. Прибыль получает? Получает. Проверки проходит? Проходит. Отчетность по итогам года сдает? Сдает. Всё отлично. Был бы это первостепенный бизнес, а не побочка, я бы вникал больше, а так… с виду всё в норме, ну и прекрасно…

Очешуеть.

— То есть, по твоим представлениям, всё было прекрасно, пока я, как снег на голову, не свалилась…

— Точно так, Эля. Вышла на дорогу из леса снегурка… и раскрыла мне глаза, что аудиторские заключения по одному из предприятий подавались «чистенькие» и «хорошенькие», правда, жутко кособокие.

— А львиная доля денег отмывалась и отмывается за счет конторы Матецкой, — добавляю очевидное, все еще пребывая в шоке от новостей.

Вот это я попала в переделку. Не зря говорят, пути господни неисповедимы. А еще, что судьба умеет шутить. А еще жизнь — непредсказуемая штука. И случайности не случайны…

Случайности… не случайны.

По спине прокатывается ледяная поземка.

— Альберт… ты же не знал, что я… что меня… они… те гады… — дальше язык не поворачивается.

Мысль дикая, пугающая. Но мне нужен ответ. Даже не на словах, просто его реакция, и я пойму. Считаю по лицу. Почувствую.

Он же не знал? Верно?

Один слитный рывок вперед. Захват за затылок. Не больно, но крепко, фиг вырвешься. Гольдман запрокидывает мне голову назад. Жестким блеском в глазах прожигает.

— Ты реально допускаешь такую мысль? — сиплый шелест-рык пробегает по коже волной мурашек.

Несочетаемое сочетание, но как есть.

От эмоций глаза печет. И опустошающее облегчение накатывает.

Не знаю, чего ожидает Альберт, но я дергаюсь в его руках. Только не назад, пытаясь отстраниться, а вперед, прижимаясь еще теснее. Обхватываю его руками за торс. Крепко-накрепко, чтобы захотел, а расцепить не смог.

— Нет… нет… прости… я… сложно всё…

— Тш-шш, все хорошо, успокойся.

Стискивает так, что попробуй я сделать вдох поглубже, ребра потрескаются. Впечатывает в себя. В волосы пальцами зарывается. Целует, целует, забирая себе все переживания, стирая страхи, наполняя уверенностью.

Отпускает, когда убеждается, что ни одной глупости в голове не осталось. И на раз-два меняет тему.

— Всё, Эля. Остальное после обсудим. А сейчас бегом в душ, и чтобы прогрелась хорошенько. Через пятнадцать минут приду, проверю, — командует нарочито строго.

И хлопком пятерни по попе ускорение придает.

Делаю по инерции шаг. Второй.

Резко торможу и оборачиваюсь.

‒ Я не люблю жестких мужчин… — произношу ворчливо, заодно губы поджимаю, — а ты снова включаешь доминанта.

Смотрит в ответ, как на восьмое чудо света.

— Ничего-ничего, — хмыкает, — ночью познакомишься с ним поближе… и уверяю, обязательно изменишь свое мнение.

Дерзкая усмешка пробивает насквозь.

Переступаю ногами, стараясь не выдать ему, куда утёк пожар, разбуженный воображением, не показать, насколько податливым стало тело.

Только чертики в карих глазах подсказывают, что он уже и сам догадался.

Выдыхаю, только когда он, разрывая зрительный контакт, первым покидает комнату. Но после, стоя под тугими струями горячей воды и одеваясь к ужину, никак не отпускаю мысль, что Альберт прав.

Он будет делать со мной все, что угодно, потому что я буду ему это позволять. И не потому, что я настолько податливая и ведомая. А потому, что он — это он, мужчина, обладающий способностью заставлять меня желать исполнять его прихоти.

Глава 30

Вниз мы спускаемся вместе с Альбертом. Но не через заявленных полчаса, а спустя сорок минут. Однако, оказываемся не самыми последними.

Проходит еще десять минут, когда, цокая каблуками, в гостиную вплывает Алена… в золотистом платье-футляре из латекса, обтягивающем идеальную фигуру, как перчатка.

Останавливается, перешагнув порог, и театральным жестом взмахивает ладонями, звеня десятком браслетов. Прикусывает жемчужными зубками нижнюю губу с ярко-красной помадой и прикладывает пальчики к груди.

— Ой, надеюсь, вы не слишком долго меня ждете? — вздыхает, очаровательно отыгрывая беспокойство.

Мысленно аплодирую.

Красотка, чего уж?! Десять баллов из десяти.

Моментально добивается именно того эффекта, к которому и стремилась.

Акцентирует внимание всех присутствующих на вызывающе торчащей части тела. Острые пики сосков не оставляют места для фантазии, громогласно заявляя, что бюстгальтер на девушке отсутствует.

— Альберт, я подумала и тоже решила переодеться, — журчит ее нежный голосок. — Все-таки ужин… в дорожной одежде некультурно.

Хлопая неестественно длинными ресницами, Бабич медленно проводит ноготком линию вдоль ключиц.

— Ты же не против? — мурлыкает.

Смотрит четко на хозяина дома, полностью меня игнорируя.

Ну, это логично. Зачем лишнее замечать?!

— Не против, — кивает Гольдман, отворачиваясь.

И, будто читая мои мысли, а может, мысли гостьи или свои собственные, кладет мне руку чуть пониже талии, притягивает к себе и касается губами виска.

— Пойдем, снегурка, будем тебя кормить.

И вроде нет в этом ничего такого… но мое сердце подпрыгивает в груди.

Вот они — поступки мужчины. Собственнические жесты вкупе с заботой и… на Алену ноль реакции. Заявляю это с уверенностью женщины, чьи губы до сих пор помнят жадные поцелуи, а уши будоражащую хрипотцу в голосе. Женщины, на которой помимо полного комплекта нижнего белья надеты обычные джинсы и футболка с длинным рукавом, но при этом она чувствует себя самой очаровательной и привлекательной для своего мужчины.

А ведь стоит признать, попытка красотки могла сработать. Даже Томилин ее оценил. Не зря ж, едко ухмыльнувшись, одними губами выдал Берту…

— Еба-а-ать…

Не то желание озвучил, не то общим впечатлением поделился.

Дальнейший ужин идет своим чередом, но назвать его спокойным язык не поворачивается.

Брат с сестрой меняют тактику и больше меня не игнорируют. Вопросы сыплются то от одного, то от другой.

— Эльза, а ты коренная петербурженка? — начинает Юрий.

— Нет, приезжая.

— М-да-а? Вот как… — недоумевает. — Наверное, после учебы в Северной столице осталась работать?

— Нет, ВУЗ я заканчивала в Твери.

— Хм.

— А это где? — влезает Алена.

— В ста сорока километрах отсюда, — подсказывает ей Томилин, успевая незаметно мне подмигнуть.

— В деревне что ли? — и ведь не прикалывается, судя по недоумению в ярко-подведенных карандашом глазах.

— Кроме Москвы и Санкт-Петербурга в России еще города есть.

Спасибо, Альберт, ты самый лучший! Мысленно дарю ему поцелуй.

— Ну да, конечно, Ал, — кивает Алена с сомнением и быстро меняет тему. — А заграницу ты любишь? Я вот обожаю Италию. Милан, Римини, Равенна, Флоренция. Фантастические места. Согласна?

— Не могу ответить. Нигде не была, — отвечаю, скрывая улыбку.

Уже не сомневаюсь, что по этому поводу тоже сейчас потопчутся.

Так и происходит.

— Да ты что? Бедненькая, — Бабич смотрит на меня, как на ущербную, и ладошкой рот прикрывает, будто я целую фразу на исконно-русском матерном выдала. — Совсем нигде? Даже в замшелой Турции или Египте?

Боже, еще немного, и она разрыдается. Из жалости.

Ага-ага, верю. Уже и в сторону салфеток поглядываю, вдруг подавать придется.

— Нет, Алена, абсолютно нигде, — подыгрываю концерту.

— Ах, как печально… — цокает языком, — знала бы, привезла тебе гостинцев. Настоящих заграничных. Хоть так немного порадовала.

Вот же стервозина.

— Прошутто, пармезан, панфорте, Бачи из Перуджи, — перечисляет шатенка, выгибая спинку, чтобы мальчики вновь любовались обтянутым пленкой бюстом, а то вдруг забыли, как ее соски выглядят, — Блё д'Овернь, Эмменталь с дырочками, макарон.

И русско-итальянский переводчик заодно. Пополняю список.

Кроме сыра из абракадабры больше ничего не понимаю, впрочем, не особо и стремлюсь. Но киваю с умным видом, которого оказывается вполне достаточно.

— И давно вы, Берт, с Эльзой познакомились? — вклинивается в монолог сестрицы Юрий.

Ледяной взгляд словно расщепляет меня на атомы, чтобы легче было изучить и найти слабые стороны. Зачем?

Кто ж знает. Может, он всех изначально ненавидит. Может, конкретно меня, как ту, что занимает место, выбранное для любимой родственницы.

— Девять дней назад, — отвечает ему Гольдман и склоняется над моим ухом. — Стейк очень сочный. Ты почему не ешь?

— Я ем, — киваю, неосознанным движением облизывая губы.

Глаза Гольдмана вспыхивают, как у голодного хищника. Моментально.

В который раз за вечер мое дыхание сбивается. Сердце замирает от сладкого ужаса. А он протягивает руку и переплетает наши пальцы…

Сглатываю, но руку не убираю.

— Мало ешь. Надо больше. И я тебе салат из красного лука положу. Хочешь?

— Хочу.

На секунду кажется, будто мы говорим совсем не о еде. Мои пальцы неосознанно сжимаются. Берт пожимает их в ответ и гладил мое запястье большим пальцем.

— Все в порядке? — интересуется с улыбкой, будто чувствует, как остро я на него реагирую.

— Да. В полном.

— Тогда кушай. Не хочу слышать рулады твоего живота, когда буду его целовать.

Нож, которым я ковыряю салат, выпадает из ладони и с легким звоном приземляется на тарелку, привлекая внимание всех до одного.

И пусть я точно знаю, что слов Гольдмана никто не слышал, говорил он очень тихо, но щеки вспыхивают заревом.

Пробормотав что-то о том, какая я неуклюжая, улыбаюсь по большей части Владу, поглядывающему на нас с веселым азартом, затем делаю вид, что ем… а когда решаюсь взглянуть на Альберта, понимаю, что он за мной наблюдает.

С теплотой и еще чем-то… странным, притаившимся на дне его глаз. И что меня удивляет больше всего, так это то, что он ничуть не стесняется.

Кажется, его вообще ничего, кроме меня, не заботит. Он даже не смотрит по сторонам. Только вот так… глаза в глаза.

— Реально девять дней? — слышу вопрос Бабича.

— Ну да. Чему ты так удивляешься, Юр? — уточняет у него Влад.

— Да просто, — ехидно хмыкает неприятный мужчина, чем притягивает к себе мое внимание, — я думал, что тут все серьезнее.

Встречается со мной взглядами… и осматривает по-новому. Более нагло и развязно, будто прикидывает мою стоимость или какую-то гадость замышляет.

Пальцы неосознанно сжимаются в кулак.

— Ты сейчас о чем? — на выпад гостя моментально реагирует Альберт.

Прищуривается. Голос проседает. По комнате словно порыв ледяного ветра проскальзывает, понижая градус настроения.

— Да так, глупости, не обращай внимание, — отмахивается Бабич и переглядывается с сестрой.

— Ой, Альберт, милый, я же тебя спросить хотела, — как по

— Личный у меня…

— Да ты что?! Какая прелесть! — Бабич наигранно хлопает в ладоши, но резко бледнеет, когда слышит продолжение фразы.

— А проблемы у нее, — припечатывает Гольдман.

— П-проблемы?

— Верно. Ваша молодая и глупая родственница отсутствием мозгов страдает. Хочу ее уму-разуму научить: куда стоит лезть, а куда лучше не надо.

— Берт, послушай, — Юрий отбрасывает всю веселость, даже про меня на время забывает, прекращая расчленять прищуренным взглядом. — У всех же промахи бывают, не пыли без разбору. Оставь мне это дело, я разрулю. Признаю, племяшка сглупила. К девке приревновала. Ну так молодая, норов горячий. Но я Нике внушение сделаю, обещаю. И телку ту найду, все с ней порешаю. Бабла дам. Ее ж не изнасиловали, в самом-то деле. Только припугнули.

Етить-колотить… какой молодец!

Припугнули… оглушив почти на неделю.

Зашибись, че!

— А как решать будете? — интересуюсь, откладывая вилку в сторону и откидываясь на спинку стула.

Внутри бомбит, но я прячу руки под стол и сжимаю кулаки.

— Извинюсь, — отмахивается Бабич, как от надоедливой мухи, не сводя глаз с Альберта.

Последний долгое время молчит. Взгляд пустой. Ни один мускул не выдает эмоций. Затем кивает.

— Ну, давай, Юр, извиняйся.

— Чего?

Незваный гость хмурится. Смотрит на Гольдмана, потом скашивает взгляд на меня. Снова на Гольдмана. Наконец понимает, в чем дело.

— Это из-за нее что ли всё? — выплевывает, кривя губы. А пренебрежения-то сколько? Будто его бедного обманули. — Из-за нее?

Только что пальцем не тыкает.

Ухмыляюсь и качаю головой, поражаясь наглости некоторых индивидов.

Из-за меня, значит. А племяшка так… мимо проходила.

Обалдеть.

Да уж, точно мастер разруливать и решать… с помощью наездов. Иначе не умеет.

До чего же противный мужик. Как изначально чувствовала.

— Эльза, ты… — откашливается Бабич, — ты не права… понимаешь?

Ох, как же его перекашивает.

Ведь уже второй раз за так и неоконченный ужин его представление о моей персоне изменяется. То в пустышку на пару недель записал, теперь вот вообще непонятно в кого, перед кем извиняться надо…

— Девочка, а ты в курсе, что из-за тебя Игорь в больнице лежит? Как и его друзья? В реанимации все трое, — чеканит каждую фразу. Давит словами. Давит взглядом. Давит пренебрежением. — С двусторонним воспалением и обморожением конечностей. Избитые все. Живого места на них нет.

Пристыдить пытается? Меня?

Ой, шутник.

— Ну как же нет? — прищуриваюсь, подаваясь вперед, и открыто гляжу в наглые, презирающие меня глаза. — Жопы-то у них целые. Не изнасиловали. Правильно? Правильно. Значит, есть живое место?!

Где-то сбоку громко охает Алена. Юрий скрипит зубами и сжимает кулаки, желая свернуть мне шею.

А я улыбаюсь.

Назло им обоим.

И пусть как натянутая струна, которая уже дрожит и, вот-вот распрямившись, пойдет в разнос, но все же держусь.

— Спасибо за ужин, Альберт, — поворачиваюсь к Гольдману, и сама тянусь к нему с поцелуем. Касаюсь уголка рта и поднимаюсь на ноги. — Ты не будешь против, если я вернусь к себе? Устала после… прогулки, сил нет.

— Конечно, иди, Эль, — кивает он, внимательно вглядываясь мне в глаза. — Я попрошу Серафиму принести тебе…

— Кофе, — подмигиваю.

— Договорились. Всё сделаю.

Глава 31

* Эльза *

В комнату возвращаюсь, чувствуя себя морально измочаленной и выжатой, как лимон. Но иду неторопливо, спину держу прямо и ни о чем не жалею. Ни об одном резком ответе, ни об одном дерзком взгляде.

Кем бы не мнили себя Бабичи, всесильными, крутыми, богоподобными, перетопчутся! Вот просто перетопчутся и всё!

Прогибаться и лебезить перед ними я не собираюсь. Спускать на тормозах и отговаривать Альберта от мести — тем более.

Заслужили их родственнички порку? Да, заслужили. Так пусть теперь разминают жопы и ждут ответки.

И она будет.

Нисколько не сомневаюсь в Гольдмане и его обещании разобраться с Матецкой и другими. Он сказал — он сделает. И никакие попытки Бабичей отговорить его, уговорить, умаслить и подкупить, чем, уверена, они в данную минуту и занимаются, не помогут.

Берт не передумает. Нет.

В спальне первым делом скидываю обувь и босиком иду в санкомнату. Выкручиваю вентили с горячей и холодной водой на полную мощность, присаживаюсь на керамический край джакузи и наблюдаю, как быстро оно наполняется.

Несмотря на недавно принятый душ, чувствую потребность смыть с себя липкие взгляды Юры и неискренние улыбки Алены. Да и просто хочется понежиться в тепле. Расслабиться, вспомнить, как прекрасно мы проводили этот день с Альбертом, пока не нагрянули нежданные гости.

Я как раз регулирую температуру, когда раздается негромкий продолжительный стук в дверь.

На пороге Серафима. Привычно воркуя и улыбаясь, она вносит не только кофе, а полностью заставленный снедью поднос. Бутерброды с рыбой, корзиночки с икрой, овощная и сырная нарезки, пирожные, конфеты, фрукты.

— Альберт Янович сказал, что за ужином ты совсем мало поела. Поэтому вот, не отказывайся, — объясняет она такой аппетитный набор блюд.

— Спасибо. Не буду, — обещаю женщине, чувствуя, как внутри разливается щекочущее лучиками заботы тепло.

Заметил. Конечно же, он заметил, как замечает всё вокруг.

Порой кажется, что Берт знает обо мне даже больше меня самой. Чувствует меня лучше, чем я могу себе объяснить.

А еще он мастерски заполняет зияющую пропасть в моей душе. Глядит своими невероятными, прожигающими до нутра глазами и заполняет пустоту чем-то живым и настоящим.

Он дарит комфорт и уют. Не материальный, душевный. Лишь рядом с ним я становлюсь сильнее, чувствую себя целой. Интересной. Красивой. Особенной.

Искренне поблагодарив экономку, вновь закрываю дверь на замок и, недолго думая, переношу поднос на комод к окну. Забираюсь на подоконник с ногами и, любуясь чернильным небом, усеянным мириадами серебряных звезд, горящих каким-то лихорадочным светом, пью обожаемый напиток и с удовольствием пробую каждого блюда по чуть-чуть.

Помня про уже набранную ванну, сильно не засиживаюсь. Скидываю одежду, запускаю на мобильном любимый плейлист и с тихим стоном погружаюсь в идеально-теплую воду. Включаю поддержание температуры и подводную светодиодную подсветку, выбираю режим аэромассажа. Опускаю голову на подголовник и прикрываю глаза.

Растворяюсь в музыке, в волшебных пузырьках, отлично снимающих стресс и напряжение и расслабляющих тело.

— Привет.

Первые несколько секунд, которые разглядываю стоящего надо мной Альберта, считаю его плодом своего воображения. А как иначе? Думала-думала о

Но когда мужчина протягивает руку и медленно ведет подушечками пальцев от запястья к изгибу локтя и выше, по плечу, ключице, шее… вызывает мурашки на коже, томление в животе и тахикардию в легких, признаю его реальность.

— Я же запирала дверь, — сиплю, облизывая вмиг пересохшие губы.

— Для меня не существует замков, моя хорошая, — подмигивает он, опускаясь на корточки. Наклоняется ниже. — А еще ты знала, что я приду…

Жаркий шепот опаляет щеку.

‒ Нет…

‒ Знала.

Поспорить не удается. Мой взгляд задерживается на очень красивых мужских губах, растягивающихся в улыбке. И этого с избытком хватает, чтобы мир перевернулся с ног на голову… а мозг окончательно поплыл.

Иначе с чего вдруг я становлюсь такой смелой, что предлагаю:

— Составишь мне компанию?

Я не уточняю в чем именно, а Альберт не переспрашивает. И вместе с тем мы оба понимаем, что ванна — это только начало.

— С удовольствием.

В крови вскипает адреналин. И пока я стараюсь хоть немного успокоиться, мужчина успевает раздеться.

Вот уж кто чувствует себя совершенно вольготно и не паникует, так это он. Я же… словно школьница, краснею, белею, потею… о, боже, и это сидя в воде… и уже не совсем понимаю, лопаются ли пузырьки только вокруг меня или и внутри от счастья тоже.

— Боишься меня?

Неожиданный вопрос заставляет оторвать внимание от мощного атлетического торса, поднять голову выше и зависнуть в темных провалах глаз, обладающих невероятным магнетизмом.

— Нет, — признаюсь хрипло, мотнув головой.

Страха действительно нет, есть волнение, но и с ним я спешу распрощаться. Поэтому, как только Альберт опускается в воду, я подаюсь вперед и забираюсь к нему на колени.

Сажусь сверху, лицом к лицу.

— Можно я тебя поцелую? Сама, — прошу.

Мои тормозные колодки срывает окончательно и бесповоротно. А пресловутая логика без предупреждения пишет заявление на увольнение и исчезает, помахав ручкой.

Да и разве может быть иначе, когда на тебя смотрит большой красивый мужчина?

Когда ты чувствуешь его мышцы под своими ногами и руками?

Когда ловишь ладонью гулкие удары его сердца и ощущаешь, что твое собственное стремится синхронизироваться?

Когда тонешь в его запахе?

Нет, не может. Точка восприятия смещается.

— Можно, Эля. Тебе всё можно.

Боже, опять эта фраза… а имя, он так нежно его произносит, будто катает на языке. Хочется закрыть глаза, застонать, раствориться в моменте.

Вместо этого я беру себя в руки и предупреждаю:

— Только один раз.

— Конечно.

Слава богу, он не насмехается.

А если даже… я уже не думаю, а спешу чувствовать. Подаюсь ему навстречу, касаюсь губ и понимаю, что сама себя одариваю счастьем. Невероятным и ослепительным. Берт как карамель, в которую хочется погружаться и погружаться, настолько он вкусный, сексуальный, умопомрачительный. Фейерверк ощущений. Лучших ощущений в моей жизни.

Забывая обо всем, льну к нему ближе, закутываюсь в объятия, которых он для меня не жалеет, и мечтаю лишь об одном: никогда их не прерывать. Наши дыхания сплетаются.

Альберт незаметно включается в игру, теперь уже он задает темп. Он ведет. Я подчиняюсь. Мое тело плавится в его умелых руках, жарких поцелуях, касаниях кожи к коже.

В ласковый плен я проваливаюсь совершенно добровольно. Нет больше колебаний. Только страсть. Почти животная потребность в нём. В том, что только он может мне дать.

Не знаю, когда и как мы выбираемся из ванны, лишь покадрово отмечаю, что Альберт помогает мне устоять на ногах, вытирает большим пушистым полотенцем, относит в комнату.

Падая спиной на матрас, я сама притягиваю его к себе. Зарываюсь пальцами в ежик коротких волос на затылке, впиваюсь в бугрящиеся мышцы плеч и выгибаюсь навстречу, чтобы быть ближе.

Отвечаю на поцелуи с почти безумным исступлением. Облизываю вкусные губы. Кусаю квадратный слегка колючий подбородок. Ласкаю ртом напряжённую шею.

Из груди так и рвется одно-единственное слово…

М-м-мой!

Тот самый момент «пора» Альберт улавливает первым.

— Защита?

— Не нужна.

Больше он не задает вопросов. Придвигается ближе, идеально вписываясь в бесстыдно раскинутые бедра. Перехватывает мои руки, заводит их над головой, сцепляет наши пальцы в замок и, удерживая своим взглядом мой, толкается внутрь.

Погружает себя в меня нежно, но настойчиво.

Аккуратно, но по-хозяйски.

Его язык такой же наглый, как и член. И оба невероятно вкусные, оба делают вещи, от которых превращаешься в желе, накачанное дурманом…

Спустя мгновение куда-то исчезает дискомфорт после длительного воздержания, и я выгибаюсь. Откидываю голову и с гортанным стоном судорожно хватаю ртом воздух.

Наши дыхания смешиваются. Гольдман задает неспешный темп, но лишь успеваю привыкнуть, как движения становятся напористее, накачивая мою кровь эйфорией вперемешку с восторгом.

Схожу с ума от этого жгучего скольжения, от того, как болезненно-сладко поддаётся моё тело его ласке. И все равно хочу его еще ‒ сильнее, глубже, целиком.

И он это чувствует. Припечатывает поцелуем и начинает двигаться так, когда жестко, но крышесносно, когда каждой клеточкой тела ощущаешь на себе и в себе своего мужчину, когда он подчистую сносит все твои заслоны, присваивает тебя себе окончательно. Безоговорочно.

Волна оргазма накрывает с головой. Меня больше нет для себя, для этого мира. Я растворяюсь в нигде и в нем. Обнаженная, наполненная и отдавшая.

Альберт делает еще несколько выпадов, вбиваясь очень глубоко, а затем с тихим рыком содрогается внутри меня. Напряжение мощных рук, груди, плеч, напряжение его всего в момент разрядки и то, как нежно он прижимается губами к моему виску, становится еще одним слоем эйфории.

Боже, разве так бывает? Знала ли я, что такое секс, до встречи с ним?

Бегают в голове заполошные мысли… а следом приходят ответы.

Получается, нет, не знала, потому что настолько безумного удовольствия и представить себе не могла.

Постепенно восстанавливая дыхание, мы смотрим друг на друга. Никаких усмешек, никаких сексуальных игр.

Проходит минута, две, не знаю.

Обняв, Альберт перекатывается, увлекая меня за собой. И вот уже он на кровати, а я на нем. Одна его рука лежит на талии, другая поднимается и аккуратно гладит меня по волосам — теплая ладонь, даже горячая. Такая же горячая, как и мужское сердце, если к нему пробиться.

Его губы касаются виска, а затем шепчут:

‒ Спи.

И я, послушная и до нельзя расслабленная, закрываю глаза. Ощущаю себя счастливой, защищенной и утвердившейся в мысли, что такого, как Альберт, многогранного, глубокого и сложного, на самом деле очень легко полюбить.

А после накрывает сон.

Глава 32

* Эльза *

Теперь я знаю точно:

— Доброе утро, — улыбается Гольдман, вырисовывая кончиками пальцев рисунки у меня на плече.

Я чувствую эту его улыбку кожей, слышу в интонациях.

— Доброе, — мурлычу, смаргивая остатки дремы.

Послушная сильным рукам, перекатываюсь с живота на спину и с радостью подставляюсь по жадные губы.

Альберт нависает, легко удерживая подтянутое тело на локтях, и, доводя меня до исступления, целует в шею, линию челюсти, скулу. Пока не добирается до рта в жарком властном поцелуе. И вот тут отрывается на полную. Клеймит губы, утверждая свои права.

Так сладко, так жарко и так хорошо.

Не скрывая потребности, с удовольствием его разглядываю при свете дня. Касаюсь мощной шеи, упругих бицепсов. Короткими ноготками черчу дорожку по спине, с радостью слушая приглушенный рык.

Когда мужчина красив внешне и внутренне — это восторг. В такой момент присутствует лишь одно желание — быть с ним, быть под ним, ощущать его в себе.

— Девочка моя красивая, — Альберт будто меня считывает.

Аккуратно стягивает покрывало, оставляя полностью оголенной и без спешки исследует. Гладит, ласкает, целует, разогревает, управляет всем этим с виртуозной нежностью. С хитрым прищуром ловит вздрагивания от своих прикосновений, любуется моей податливостью и отслеживает сбивающееся дыхание… а затем накрывает мое тело своим.

Именно тогда я четко ощущаю, что значит заниматься любовью.

В этот момент в голове не остается ни единой мысли, а тело плавится, прошиваемое разрядами счастья и правильности.

Каждый нежный поцелуй, каждый глубокий взгляд, каждое касание сливаются в невероятный чувственный океан эмоций, и ты паришь на гребне волны, отдаваясь, окунаясь, раскрываясь до самого основания.

Альберт занимает собой каждую частицу меня. Голову, тело, чувства, эмоции. Сильный мужчина, он никуда не торопится, он ни с кем не соревнуется, он действует уверенно и этой своей уверенностью затмевает весь мир.

Становится единственным и необходимым, как воздух.

Твердый и властный, он удивительно легко доказывает, что умеет быть нежным. Плавит лаской и в то же время подчиняет. Перевернув на живот, входит в меня сквозь стиснутые бедра. Скользит налитой до предела, невероятный и безумно страстный.

Упираюсь лбом в подушку и тихо стону, обалдевая от веса его крупного тела и от размашистых движений. А он доминирует, даже не пытаясь этого делать.

К разрядке вновь приближаюсь первой. Напрягаюсь так, что потряхивает. Альберт же и в этот раз потрясает выносливостью. Лишь отправив меня за грань, он переходит на жесткие толчки и вколачивается без остановки. Одновременно с последним шумно выдыхает, сжимает меня до больно-сладкой грани и изливается внутрь.

Чувствую себя тряпочкой. Вспотевшей, умученной до крайности, но при этом опустошенно-счастливой.

В себя прихожу, лежа щекой на его бицепсе.

‒ О чем ты думаешь?

Тихий вопрос, касание губами виска.

Запрокидываю голову, встречаюсь с Альбертом глазами и решаю ничего не скрывать.

— О тебе.

— Хм. И что именно?

‒ О том, что ты слишком хороший. Идеальный характер, идеальное тело, идеальные поцелуи, идеальный запах, — в доказательство утыкаюсь носом в ямку между плечом и шеей и делаю длинный шумный вдох.

Хмыкает. Пробегает костяшками пальцев вдоль позвоночника, заставляя зашипеть и выгнуться, кожа до сих пор остается безумно чувствительной.

— Твое «слишком», Эль, звучит как-то подозрительно. К тому же, снегурка, вряд ли кто из моих партнеров и подчиненных с тобой согласится. Я — не идеальный. Жесткий, упрямый, сложный — да. Совсем не мягкий и ни капли не сговорчивый.

Фыркаю.

— Мне неважно чужое мнение, Берт… и какой ты дляних. Ты же у меня про мое спросил. И я тебе ответила. Так что не старайся переубедить, — резко подаюсь вперед, прикусываю его нижнюю губу, ловлю вспыхнувшие искорки в сумрачном взгляде и также быстро, чмокнув, отступаю. — Ты галантный, терпеливый, внимательный, заботливый и ласковый.

Хитро прищуривается.

— Не боишься перехвалить?

В беззаботном порыве дергаю плечом и растягиваю широкую улыбку:

— Так я больше и не буду. Уверена, память у тебя тоже идеальная, поэтому ты и с первого раза запомнишь.

— Хулиганка, — рука Альберта зарывается в волосы, оттягивает голову назад, а в следующую секунду губы обжигает новый жаркий поцелуй. — Я в душ, после в тренажерный зал. А ты поспи. Рано еще вставать. Вернусь, сделаю укол.

Угукаю, соглашаясь, и, пока мужчина пропадает в ванной, реально успеваю задремать. Правда, ненадолго.

Злые выкрики и грохот двери, раздающиеся в коридоре, заставляют вынырнуть из сладкой неги и, накинув халат, выглянуть в коридор.

А там шоу.

Красная, как рак, Алена в комбинации и коротком шелковой халатике, едва прикрывающем тыл, потрясает кулаком перед носом Томилина и матерится, как сапожник. А Влад хохочет и что-то ей негромко выговаривает.

И все бы ничего, вот только стоит начбез в дверях спальни Альберта... практически голый. Хиленькое полотенце, обмотанное вокруг его бедер, держится всего лишь на «честном слове». И если он, не дай бог, чихнет…

— Влад, у вас всё в порядке? — интересуюсь, прочистив горло.

Парочка резко замолкает и оборачивается.

Мужчина с широкой улыбкой. Женщина, прожигая взглядом: чтоб ты провалилась в ад, смертная!

— Да, Эля, конечно, в порядке, — кивает Влад, нисколько не смущаясь собственного вида. Еще и культуру спешит проявить. — Доброе утро, кстати. И прости, что разбудили.

— Ничего, бывает, — пожимаю плечами, с интересом ожидая реакции шатенки.

Но та, решив считать меня пустым местом, просто отворачивается, еще раз тыкает во Влада пальцем и рявкает:

— Сволочь!

После чего разворачивается на пятках и бросается к лестнице, топая с такой силой, будто гвозди вбивает.

— Наверное, не с той ноги утром встала, — комментирую под нос, но начбез каким-то образом (может, по губам читает?) фразу распознает и вновь смеется.

— Просто она немного расстроилась, — объясняет поведение Алены.

Прищуриваюсь. Смотрю на Влада, на спальню Гольдмана.

— Наверное, тем, что ожидала увидеть в комнате Альберта… Альберта? — бросаю очевидное предположение.

— Ага, почти, — совершенно не смущается Томилин. — Она ожидала проснуться в постели Альберта с Альбертом, с которым… как думала, провела горячую ночку, заявившись после полуночи…

Замираю. Моргаю.

Осознаю.

Поднимаю с пола челюсть.

Ох ты ж ё-ё-ё-ёё… какой попадос.

Алёне, действительно, есть от чего печалиться.

Глава 33

* Эльза *

Восемь утра. Спать бы еще и спать, ведь день обещает быть длинным. В полночь куранты пробьют двенадцать раз, знаменуя не только начало нового дня, но и начало нового года…

Однако, сна ни в одном глазу.

Сцена в коридоре не выходит из головы. Вот же ушлые девахи нынче пошли. Забраться без спроса к мужику в койку, изнасиловать его до сытых искр в

Тихонько посмеиваясь, выбираю из своего небольшого гардероба спортивные штаны и футболку с коротким рукавом, переодеваюсь. Закалываю волосы в высокий хвост на макушке. Натягиваю теплые носки, подаренные Серафимой. Ходить в тапках не люблю совершенно. Спускаюсь вниз.

Хочу кофе. И жареного бекона. Чтобы прямо до золотистой корочки. И глазунью. Сварганенную на освободившейся после сальца сковороде.

Да. Именно так.

Кто-то предпочитает все ингредиенты миксовать, добавляя в омлет и томаты, и сыр, и зелень, а меня временами прикалывает «раздельное» приготовление.

Хмыкнув на личный закидон, вновь возвращаюсь мыслями к утреннему инциденту.

Нет, Томилин все-таки красавчик. Это ж надо было так лихо лапулю-Бабич просчитать.

Он, конечно, выдал мне версию, что у него вдруг ни с того, ни с сего перед сном горячая вода в душе закончилась. А мыться — жуть как хотелось. Вот и решил воспользоваться комнатой Берта. А потом, мол, так разморило, что лень было возвращаться назад к себе. Прилег в чужой спаленке… и даже окна плотными шторами занавесил, дабы свет луны и звезд не мешал сладким снам предаваться…

И разврату… заодно.

Вот уж жук!

Я, конечно, на его связно поданный рассказ покивала, зря что ль старался, сочинял. Но когда расходились по комнатам, между делом заметила, что пословица «Ночью все кошки серые» имеет прямое отношение и к котам.

Томилин только подмигнул и, насвистывая, вразвалочку пошел… к себе.

На кухне никого не обнаруживаю. А через мгновение вспоминаю, что Серафима, когда вчера вечером ко мне с ужином заходила, предупреждала: до обеда Альберт ее отпустил.

Одиночеству не расстраиваюсь. Оно привычно. Включив кофемашину, достаю продукты. Готовлю.

В мыслях единолично царит идеальный мужчина, в данный момент вколачивающий в спортзале кулаки в грушу. Стоит хоть на секунду прикрыть веки, как воочию вижу его сияющие искорками глаза, теплую улыбку, лучики мимических морщинок на смуглой коже.

Господи, вот уж точно твои пути неисповедимы. А как иначе объяснить то, что начавшееся как кошмар вдруг превратилось в сказку?

Впрочем, никакие объяснения мне нафиг не сдались. Я счастлива. Здесь и сейчас. Это главное.

Решаю по-быстренькому выпить кофе, позавтракать, а после заняться приготовлением еды для Альберта. Пусть он не просил, сама знаю, что завтракает он всегда плотно.

Тихонько посмеиваясь над зависимостью, образовавшейся удивительно скоро, но совершенно не напрягающей, потому что в отношениях с Гольдманом меня от и до все устраивает… чувствую одновременно три вещи.

Чужое дыхание касается затылка, вызывая неприятные мурашки по шее и плечам. Незнакомый тяжелый древесно-мускусный запах врывается с новым вдохом в легкие. Рука… крупная мужская рука касается моего тела. Не просто ложится чуть ниже талии, а нагло проскальзывает вперед, оглаживая низ живота.

Что за?

Резко подаюсь вперед, игнорируя возможность обжечься о плиту, главное ведь — избежать пугающего контакта. Быстро разворачиваюсь и ныряю в сторону, на этот раз с силой вжимаясь поясницей в столешницу.

— Что вы себе позволяете? — восклицаю гневно, стараясь за яростью спрятать страх.

Происходящее настолько выбивает из состояния нормальности, что я, не думая, перехожу на «вы», даже в разговоре стремясь дистанцироваться.

— Я? Себе? — ухмыляясь, переспрашивает Бабич. — Наверное, то, чего ты просишь, вертя передо мной своей аппетитной задницей.

От такого наглого заявления на пару мгновений дар речи пропадает.

— Я ничем перед вами не верчу, — сжимаю зубы, игнорируя липкий взгляд, которым Юра «облизывает» мое тело, явно стараясь задеть.

— Разве? — вскидывает он бровь. — А как тогда называется то, что я с тобой дважды поздоровался, а ты, не ответив, разулыбалась под нос и стала призывно выгибаться?

— Я не… — мотаю головой, отказываясь верить, что мой слух сыграл со мной дурацкую шутку, — я не слышала. Ни шагов, ни слов. Ничего не слышала.

— Да ты что? Надо же, как удобненько. С ней здороваются, она не слышит. Может, ты и видишь выборочно? — гогочет Бабич.

Он так и не отходит, лишь прислоняется бедром к столешнице в метре от меня. Давит разнузданным взглядом, ехидной усмешкой и близким расстоянием.

Кошмар, как неуютно.

По коже во всю ползут мурашки, будто в доме не просто выключили отопление, но и все двери-окна настежь распахнули.

— Это вы сейчас к чему? — уточняю, морща лоб. Хоть убей, не понимаю логики этого неприятного человека.

Лыбится, как чеширский кот.

— К тому, что эту ночь моя красавица-сестренка провела в соседней с тобой спальне. И не только спала, как несложно догадаться. А ты, святая простота, ничего не слышала, ничего не видела. И, наверное, теперь сделаешь вид, что не в курсе, как твой мужчина развлекался с другой?

— Мой мужчина?

— Ага. Альберт, — ухмыляется Бабич. — Аленка, как ушла к нему ночью, так до шести утра, когда я уезжал по делам, не вернулась.

— Вот как…

— Вот так, куколка. Не-е, тебя, конечно, можно понять. Строить из себя недотрогу и спать с мужиком отдельно — неплохой способ создать о себе хорошее впечатление. Вот только… в пролете ты, детка.

Детка?

Тоже мне… папик.

— Какой кошмар! — не могу не подыграть.

В голове же всё раскладывается по полочкам.

Юрик только-только вернулся и про то, что его предприимчивая сестренка попала не в «яблочко», а в «молоко», пока не в курсе. Что ж, и на старуху бывает проруха…

— И что мне теперь делать? — вопрошаю грустно.

— Ну… если мне не веришь, можешь пойти и убедиться сама, — предлагает советчик, складывая руки на груди и осматривая меня, как товар на полке в магазине, — а можешь Берту отомстить?

Ты ж мой продуман…

Интересно, долго думал, или прямо сходу осенило?

— С вами?

— Со мной.

Качаю головой, удивляясь не то беспросветной тупости, не то настолько раздутому самомнению, что ни в какие ворота…

— Нет, спасибо, Юрий. Вы не в моем вкусе.

Ух, как его задевает. Старается не показать, но по прокатившимся под щеками желвакам, легко догадываюсь, что зубы он сжал.

— Думаешь, у меня бабла меньше?

Кто о чем, а лысый о расческе…

— Думаю, — «признаюсь» со вздохом.

Давай, дядя, жги.

И он жжет.

— Не ссы, на тебя хватит. Могу хоть сейчас переводом на карту скинуть. Сколько? Пол-ляма? Лям? А еще обещаю, что ни Бес, ни его дружки не будут писать против тебя заявление в полицию. Сечешь, чем может дело кончиться, если тебя Берт кинет? Ты ж не вытянешь без его крыши… еще и сядешь, если я к разборкам подключусь и подкину нищему правосудию чуть-чуть на лапу?

Урод!

Какой же гнусный

Не подозревая о моих мыслях, в которых я его на атомы расщепляю, Бабич продолжает.

— Не отказывайся, Эльза. И раскинь мозгами, — произносит с таким видом, будто очень сомневается, что подобное есть у меня в наличии, — будешь ли ты так же интереснамоему другу послемоей сестренки? Он же явно тебя уже попробовал и оценил, а Аленка ему в новинку. Свежая, сочная. Не зря ж за ночь он ее прочь не отослал…

Понимаю, что каждое слово — ложь, но все равно сжимаю кулаки. Бесит придурок. Ух, как бесит.

Юра замечает, ухмыляется шире.

— Давай, — подначивает, — утри нос Альберту прямо в его доме. Отомсти.

Ой, болван скудоумный.

— К черту пошел, — произношу негромко, разделяя каждое слово для лучшего понимания.

Замирает. Лупает глазами.

— Чего?

— К черту, говорю, пошел.

Кхекает.

— Ты мне что, отказываешь?

— Именно. И свои предложения засунь себе… поглубже, чтобы даже случайно больше не вываливались.

— Да ты ох. ела? — взмахивает руками и делает шаг вперед. — Ты на кого рот открыла, ссучка!?

— На мерзавца, — озвучиваю чистую правду, стараясь не трусить, как заяц, когда между нами остается меньше полушага. — Отойди от меня.

— Указывать псине подзаборной будешь, — шипит, брызгая слюной, — а я тебя и без разрешения поимею. И еще вопрос, кому после этого Берт поверит. Шлюхе или…

Не договаривая, Бабич выкидывает руку вперед, явно намереваясь схватить меня за футболку на груди.

Действую на одних рефлексах. Не отшатываюсь, а подаюсь вперед. Почти с ним соприкасаюсь телами и, что есть силы, бью коленом промеж ног.

Бамс!

Как ладонь обхватывает рукоятку чугунной сковородки, стоящей на плите, и славно бьет в мерзкое ухо Юрика, сказать затрудняюсь. Но то, что делаю я именно это — факт.

Как и факт, что моя глазунья оказывается на полу, а Бабич визжит дурниной. Подогрев-то я не выключала.

…

— Берт, я тут приберусь и всё помою. Не сердись, пожалуйста, — уговариваю Гольдмана спустя десять минут.

— Я злюсь, потому что ты не позволила мне вмешаться сразу, — рычит мужчина, недовольно сверкая глазами. Пожалуй, отпусти я его сейчас, и точно пойдет снова вершить правосудие... кулаками. — Вот зачем тебе надо было слушать все его гадости?

— Чтобы убедиться, что я по-прежнему могу за себя постоять, — говорю примирительно и шумно выдыхаю, когда мой защитник подхватывает меня под попу и сажает на пустую столешницу.

— Убедилась, воительница?

Вклинивается, раздвигая мне ноги, и притягивает ближе к себе.

— Ага.

Улыбаюсь, довольная, как слон, и обнимаю его за шею.

Фыркает, прищуриваясь.

— Ну вот и запомни этот момент, потому что одна ты больше не останешься. Хрен я к тебе еще хоть одного дятла допущу или без охраны оставлю. Даже если будешь умолять.

Ты ж мой идеальный.

— Хорошо, не буду, — соглашаюсь без промедления, целуя строго поджатые губы. — Спасибо, что позволил мне самой разобраться.

Откуда-то приходит четкое понимание, что Альберту действительно было сложно просто стоять в сторонке и бездействовать. С его-то доминантскими закидонами.

— Не за что, — отмахивается. И, слава богу, ворчит заметно мягче. Остывает потихоньку. — Но то, что ты изначально Бабича не услышала, меня напрягает. Приедем в Питер, сразу наведаемся к Шацу. Пусть еще раз всё проверит.

— Хорошо, наведаемся.

Не спорю. Да и зачем?

Если ему так спокойнее, пусть. И про то, что я могла не услышать мудака, так как слишком глубоко проваливалась в мечты о кое-ком замечательном, тоже молчу.

Нечего часто лестью баловать.

Когда и как из дома исчезает Алена Бабич, сказать затрудняюсь. Наверное, в тот период, когда, накормив завтраком, Берт уводит меня в спальню, чтобы сделать последнюю в этом году инъекцию. Впрочем, даже если в иное время, мне абсолютно всё равно.

Глава 34

* Альберт *

Новый год — волшебный праздник.

Начиная со второй половины ноября, об этом трещат все, кому не лень, из каждого утюга. Телевидение, радио, сети, кучкующиеся в офисе дамы, заранее штудирующие тонны хлама, в попытке выяснить в платье какого цвета следует себя упаковать и что выставить на стол, чтобы жизнь удалась.

До знакомства с Элей я пропускал подобную чушь мимо ушей.

Как говорится, каждый сходит с ума по-своему… главное, чтобы не буйствовали.

Нет, я и сейчас не переобулся, не лезу в телефон, чтобы погуглить вышеупомянутые детали, и не раздумываю над идеей нацепить красные труселя, мечтая приманить удачу и богатство.

Но я впервые воспринимаю тридцать первое декабря не как последний день отчетного года, когда работать нужно по сокращенному графику, а все-таки как праздник.

И даже знаю, почему. Все потому, что теперь у меня есть своя снегурка. Хорошая девочка Эля, которая делает всё вокруг волшебным.

Поставив послушной пациентке укол, зацеловав ее до сбившегося дыхания и оставив, краснеющую, в спальне немного отдохнуть, благо по телевизору начался фильм «Девчата», который, оказывается, ее особо прикалывает, спускаюсь вниз.

Останавливаюсь у начала лестницы и через полминуты пересекаюсь взглядом с Томилиным. Начбез бесшумно выныривает из коридора, ведущего в его личные комнаты, и, кивком давая понять, о ком идет речь, интересуется.

— Все нормально?

— Да, на удивление.

— Я ж говорил, что она — молоток, — фыркает друг.

— Говорил-говорил, — поддакиваю, пряча улыбку.

— А еще говорил, что она тебе идеально подходит, — продолжает он с умным видом. — Это с виду девчонка хрупкая и ранимая, но внутри — стальной стержень.

Сжимает кулак, демонстрируя тот самый стержень.

— Еще какой стальной, — не удерживаюсь и хмыкаю в голос.

Перед внутренним взором моментально вспыхивает воспоминание: воинственный блеск в ореховых глазах и слегка выдвинутый вперед подбородок, когда Эля охаживала Бабича сковородкой.

Странно, что на одном разе остановилась… хотя, даже этим она показала силу и характер.

Впрочем, Юрику все равно хватило. Подвывал, как баба, а то и громче.

Но это лирика. По факту же я дико боялся, что Эля станет нервничать... пусть не в момент инцидента, так после. Ведь хрен разберешь эту непонятную вещь у женщин, называемую нервной системой.

Она ж, зараза эдакая, каждый раз срабатывает «сюрпризом». Не то истерикой на пустом месте, не то функцией боевого хомячка в момент опасности.

Вот и моя снегурка в Джеки Чана перевоплотилась, начав действовать хладнокровно, как не каждый обученный солдат сможет.

И много позже, в комнате, когда я между делом спросил, как она себя чувствует, просто улыбнулась и объяснила, что: «Хорошо. Отвела душу, поставив мудака на место».

На кухне с Владом разговор ненадолго сворачиваем.

Я набираю Павла, чтобы узнать, когда он вернется из торгового центра, куда отправил его пару часов назад, а Влад идет включить кофемашину.

— Нет. Вам и вдвоем будет весело, — ухмыляется друг.

— Куда рванешь?

— Да хрен знает, может, с мужиками в бильярдной потусуюсь, может, до города мотанусь. Посмотрим, — отмахивается, как от несущественного, и на мои сбитые костяшки указывает. — Ты ж понимаешь, что Бабич тебе своей рожи, разукрашенной под хохлому, не простит?

Откидываюсь на спинку стула, медленно провожу языком по верхним зубам. Отклоняю голову назад и разминаю шею.

От воспоминаний, как вправлял «компаньону» мозги и объяснял, что чужое трогать нельзя, под кожей разливается тепло. Было «вкусно».

Тем более, рожа — это еще не всё. Ребра, пожалуй, Юрику тоже нужно будет проверить на наличие трещин. А заодно руку, которую он к моей девочке протягивал… мудила.

— Понимаю, Влад. Но отыграй всё назад, и я снова поступил бы так же.

— Может, стоило его мне и парням отдать? — хмурится. — Мы б не хуже тебя справились.

Отрицательно мотаю головой и приступаю к дегустации приготовленного Томилиным напитка, намеренно меняя тему.

— Ты и так справился, — припечатываю. — С Аленой.

— Да брось.

— Ну-ну… брось, — повторяю. — Смотри, как бы тебя в родственники запихнуть не надумали за то, что девочку совратил.

— Я… девочку? — кхекает начбез, давясь первым же глотком кофе. — Мля, да я молочный ягненок по сравнению с этой ненасытной жрицей любви.

Перегибаюсь через стол, стучу ему по спине, а затем не сдерживаюсь.

— Значит, заценил… жрицу-то? — играю бровями.

Переглядываемся и ржем, охреневая от попыток Юрика спасти родственничков, так залихватски обкрадывающих меня и спонсирующих его. Даже сестренку не пожалел. Хотя, кто знает, может, она тоже давно и прочно в доле.

Вторую половину дня Эля с Серафимой на кухне занимаются готовкой, мы с Владом в кабинете изучаем последние отчеты по «Поиску», еще одной фирме, которая принадлежит «Интегре» и финансовые дела которой заставили совсем недавно срочно сорваться в Питер.

Ближе к вечеру, раздав пацанам премии к новому году и выставив пару ящиков «угощений», Томилин срывается в город, обещая появиться либо к утру третьего числа, когда будем собираться в дорогу, либо раньше, если случится форс-мажор.

— На хрен иди со своим форс-мажором. У меня отпуск, — беззлобно посылаю его куда подальше. — Если не всемирный потоп, меня ни для кого нет. Точка.

Тот не обижается, но привычно язвит.

— А если всё же всемирный, то спасжилеты голубиной почтой посылать?

Скалится. Скалюсь в ответ.

— Ага, желательно.

— Ладно, понял. Отдыхайте, — подмигивает. — К слову, я даже не помню, когда ты в последний раз этим благородным делом занимался. Смотри, не устань.

Отмахиваюсь.

Хотя реально и сам не помню. И никогда не вспоминал, потому что все устраивало.

А теперь — нет. Теперь к девочке моей тянет. И совершенно не ломает от бесполезно потраченного времени, когда ложусь к ней под бочок на диване, обнимаю и составляю компанию за просмотром очередной советской комедии.

В десять вечера вручаю Эле коробку. Не подарок, просто знак внимания, чтобы ее порадовать. Внутри серебристое платье с кружевными рукавами, белые матовые лодочки и такого же цвета клатч.

Почему-то, увидев этот образ в рекламе, выскочившей на планшете, сразу мысленно примерил его на снегурку и понял, чтоэто — точно её. Заказал без раздумий, а Пашка привез заказ.

И вот теперь любуюсь красой, медленно спускающейся ко мне по лестнице, и чувствую себя прыщавым юнцом в пубертатный период.

— Ты очень красивая, — выдыхаю, подавая ей руку, когда она достигает последней ступени.

Розовеет от смущения, а потом шпарит ответным признанием:

— Можно я тебе то же самое скажу?

Звездец!

Смотрю на нее и наглядеться не могу.

Моя. Вся.

От макушки до маленьких розовых пальчиков на ногах. Смущающаяся и дерзкая, прямолинейная и ранимая. Сочетающая в себе ум и красоту.

Это определённо зависимость. Никак иначе.

А я чертовски ненавижу зависимости. Всю жизнь пытался от них избавиться. А сейчас что-то ломается в моей системе координат. И Эля занимает в ней значимую часть. Жизненно важную часть. Без которой я уже буду не я, а блеклая оболочка.

Бой курантов встречаем звоном бокалов, улыбками и сообщениями, которыми ее закидывает мама. Эля быстро печатает ответы, а после сбегает наверх, чтобы вернуться вниз с подарком.

Для меня.

Оказывается, маленькая хитрая лиса успела сговориться с Серафимой и попросить ту его привезти из доставки.

Смущаясь, моя брюнеточка вручает мне бумажный пакет, в котором лежит новогодняя пижама, и, краснея, рассказывает, как собиралась устроить фотосессию с родными под елкой в виде пижамной вечеринки.

— Вот, — выдыхает, пожимая плечами, — теперь и у тебя будет такая же, как у нас всех.

Благодарю, чувствуя, как на секунду пропадает голос, и по спине прокатывается теплая волна. И как много значит этот подарок, если знать его подоплеку.

Мой сюрприз она тоже получит. Но позже, уже в городе. И я, как и она, очень постараюсь ей угодить.

В половине первого выходим на улицу, чтобы полюбоваться фейерверками, на которые не скупится местный народ. А некоторое время спустя устраиваем собственные фейерверки уже в постели.

И да, со своей девочкой я действительно их вижу. Яркие, мощные, продолжительные. От которых и небо в алмазах, и душа парит.

Засыпаем уже на рассвете, а встав первого под вечер… устраиваем ту самую фотосессию, о какой мечтала снегурка. И пусть на ней нас пока лишь двое… я совсем не против познакомиться с другими владельцами пижам.

Глава 35

* Эльза *

Проверяю последние цифры в отчете, убеждаюсь, что все вбито правильно, и никаких причин оттягивать завершение работы нет, нажимаю значок сохранения на флешку, а следом на «печать» в трех экземплярах. Один мне. Один Альберту. Еще один Матусевичу, финансовому аналитику из службы безопасности, подчиняющейся Томилину.

Убираю носитель информации в карман. Вытаскиваю листы из принтера, скалываю. Засовываю предварительные отчеты в папку, щелкаю резинками, чтобы ничего не вылетело. Вдеваю ноги в туфли, которые скинула, пока сидела за столом, и покидаю кабинет.

— Если что, я у руководства, — предупреждаю Светлану, заглянув в ее шестиметровый закуток, прилегающий к моей новой вотчине.

— Хорошо, Эльза Анатольевна.

Молодую женщину примерно тридцати пяти — тридцати семи лет мне в помощь выделил Влад. Откуда уж нашел, не знаю, не интересовалась, отдавая всё внимание работе, но то, что она оказалась очень толковой, мало болтающей, не любопытной и быстро схватывающей суть, несомненный плюс.

Оценила ее качества практически сразу, так как на раскачку Гольдман много времени не дал.

В Питер

Ох, а трудоголик он оказался еще тот. Не в укор будет сказано, сама такая же.

Просто мужчина, которого я все чаще называю «моим», и не только про себя, но парочку раз и ему в глаза, полумер не принимает и, если чему-то отдается, то только целиком и полностью. Это касается и работы, и занятий сексом, и заботе обо мне.

Тотальный подход.

Кто-то может считать его удушающим, кто-то чрезмерно наглым и деспотичным, но… не я. Меня не просто всё устраивает, я наслаждаюсь. Я напитываюсь эмоциями и впечатлениями. Как увядающий цветок в пустыне, радуется дождю, я радуюсь вниманию своего мужчины, впервые понимая, что значит выражение «Как за каменной стеной».

Моей стеной. Любимой. И необходимой.

Но это всё лирика, пусть и безмерно греющая сердце и душу. А за плечами три с небольшим недели проверок «Поиска».

И вот, наконец, мы закончили. Отчеты готовы. Я иду сдаваться.

Усмехаюсь и качаю головой.

Да нет, правильнее будет сказать: сдавать.

Сдавать всё тех же… хитрожопых. Потому как Юрий Бабич вновь отличился.

Точнее, нашел рычаг воздействия на директора уже второй организации. Иначе объяснить, как фирма Матецкой, направив коммерческие предложения с заоблачными суммами на свои услуги, стала генподрядчиком «Поиска» в трех самых финансово затратных договорах, я затрудняюсь.

Впрочем, мое дело маленькое — предоставить цифры, выкладки и документальное подтверждение «залётов» руководства «Поиска». И да, всё это у меня есть. А вопросом «С хуа?» и «На хуа?» с большим удовольствием займется Альберт вместе с Владом.

Не сомневаюсь в их умениях глубоко копать и вершить правосудие, так же как не завидую подкупному руководству проверяемой фирмы. Надеюсь, про вазелин они не забыли, затарились им вдоволь и заранее.

— Кстати, Светлан, а по «Бустеру» предоставили информацию, которую в среду запрашивали? — уточняю у помощницы, прежде чем закрыть дверь.

Чтобы не терять время, запросы в третью фирму, принадлежащую «Интегре», мы скинули еще в понедельник. И теперь меня дюже интересует, будет ли и там нас ожидать неприятный сюрприз с грязными длинными лапами Юрика. Или же фирма сможет несказанно порадовать чистой работой.

Понятно, что вот так с полушага ясно не станет, но, раскрутив схемы «Блока» и перетряхнув «Поиск», очень уж ручки чешутся двинуться дальше. И я прекрасно понимаю своего мужчину, работающего по выходным и желающего в сжатые сроки выявить и купировать всю гниль.

— Да, Эльза Анатольевна. В третьем часу курьер привез от них пакет, но я пока не смотрела, что в нем. Проверяю разноску выписок, присланную утром электронкой, и компоную учредительные документы. Хочу закончить с этой частью до выходных.

Здраво.

— Хорошо, — киваю, в очередной раз мысленно благодаря Томилина за сообразительную помощницу. — Отнесешь мне конверт на стол, если не пересечемся до конца рабочего дня. Я сама его гляну, когда вернусь.

— Конечно.

Обмениваемся краткими улыбками, после чего я оставляю Светлану и дальше терзать компьютер, а сама, прижав папку к груди, беру направление в сторону кабинета высшего руководства.

Попадающиеся навстречу сотрудники уже привычно одаривают меня внимательными взглядами: ну еще бы, взялась неизвестно откуда, подчиняется непосредственно генеральному, с которым приезжает и уезжает, водит дружбу с начбезом и… не ведется на заискивающие приглашения попить чайку и поболтать «о погоде» с очень желающими общения местными кумушками.

Я же привычно добродушно им киваю, мысленно стряхивая навязчивое внимание, и иду прямо. В голове мелькают мысли о быстротечности времени. Вроде как мы с Альбертом только вчера приехали в город и поселились в его двухуровневой квартире на Крестовском, а фактически со дня нашего знакомства мелькнул уже месяц и даже несколько более.

— Добрый день, Елена, — приветствую секретаря в приемной, девушку чуть за тридцать, раскладывающую документы в боксы на стеллаже, стоящем возле окна. — У себя?

Кивком головы обозначаю, о ком идет речь, и получаю в ответ… заминку.

Впервые за всё время, что работаю в компании Гольдмана. Впервые за три с лишним недели ежедневных сюда приходов… и неизменных «Да, конечно, проходите».

Но не сегодня.

— Э-э-э… добрый день, Эльза Анатольевна. Одну минуту, я сейчас уточню, — следует странный ответ, учитывая, что достаточно было бы сказать только «да» или только «нет». — Подождите, пожалуйста…

Фраза обрывается, на губах обозначается немного неуверенная улыбка, глаза уходят вниз и влево.

— Хорошо.

Отхожу в сторону кресел, переставая сканировать в чем-то неуверенную секретаршу, и окидываю взглядом просторную приемную.

Мне здесь нравится. Дорого, лаконично, но со вкусом. В отделке преобладают все оттенки серого, на фоне которого очень выигрышно смотрится стойка секретаря в глянцево-белом цвете и вся остальная мебель, включая диван и кресла для посетителей, в строгом черном.

— Он вас примет, — голос Елены раздается одновременно с тем, как щелчком распахивается дверь в святая святых.

Оборачиваюсь, пересекаюсь с насыщенно-карими глазами. Секунда. Сердце делает привычный скачок, разгоняя кровь по венам. Губы сами по себе растягиваются в улыбке. Внутри разливается тепло…

Не виделись всего-то несколько часов, а меня ведет…

— Эля, проходи, — мягко произносит Альберт, выходя в приемную, чтобы меня встретить.

И не успеваю я сделать к нему шаг, как голос моего мужчины изменяется, превращаясь в стужу. Колкий лед и угрозу.

— Алена, я тебя услышал. А теперь покинь мой кабинет, — поворачивает он голову назад.

Что?

Застываю в моменте.

— Нет, Берт, ты не меня не слышишь! — возмущенно восклицает Бабич.

Она возникает на пороге упакованная в очередной шедевр портняжного искусства. Белые кожаные штанишки подчеркивают нижние девяносто. Пудровая блузка, расстегнутая так, что видно кружево бюстгальтера, обрисовывает верхние. Широкий с выделкой пояс не оставляет сомнений в тонкости талии. Ах да, еще ходули, удлиняющие и так бесконечные ноги.

Образ идеален, чтобы сразить наповал любого мужика от тринадцати до ста, если он не слепой. Но, судя по возмущенному личику нимфы, тот, ради кого все это надевалось, не сразился.

— Альберт, ты же сам говорил, что тебе важны дети! Важнее всего! Ты сам моему брату это говорил. И я согласна тебе их родить! — патетично восклицает Алена, делая шаг ближе к Гольдману.

Всего один. Короткий. А дальше стоп. Будто на невидимую стену наталкивается. Или же на его немигающий взгляд, многих пугающий до заикания. Не безосновательно.

Пока определяюсь, шатенка меняет направление. Оборачивается и переключается на меня. Прожигает презрительным взглядом и

— Пустышка! — разрезает тишину очередной визгливый вопль. И уже не мне. — Альберт, спроси ее сам! Спроси! Пусть подтвердит, что больничные выписки, которые я тебе принесла, не липа.

В ушах нарастает звон. Моргаю раз. Другой. Стараюсь делать это медленно, в отличие от сердца, которое начинает усиленно пробивать грудную клетку, разгоняясь до ста ударов в минуту.

— Чего молчишь?! — рявкает шатенка, кривя алые губы, наступая на меня. — Скажи Берту правду, Эльза. Ты же бесплодная пустышка. Так?

— Пошла вон отсюда, пока я тебя не придушил.

Не будь я уже заледеневшей изнутри, непременно бы покрылась коркой инея. Настолько хриплый голос Гольдмана кажется жутким и замогильным.

— Что? Но… — заметно теряется Бабич, а затем отступает и захлопывает рот, однозначно понимая шаткость и опасность своих дальнейших слов.

— Елена, предупреди всю охрану: с этой минуты без предварительного согласования со мной ни одного члена семьи Бабич в здание не пропускать, — продолжает Альберт с угрозой в голосе. — И вызови сопровождение, — кивок в сторону Алены, — если через минуту это недоразумение все еще будет здесь, разрешаю применить силу.

Побелевшая Елена мелко кивает, шокированная Алена открывает и закрывает рот, но не издает ни звука, а мужчина уже игнорирует их обеих. Подходит ко мне и, положив руку на поясницу, уверенно подталкивает в распахнутую дверь своего кабинета.

— Пойдем, Эль.

И снова в голосе ласка.

Как он так переключается?

Хотя неважно.

Иду, не чувствуя ног, стараясь контролировать дрожь, которая не просто пробегает по телу, а уже во всю колотит. Кажется, зуб на зуб не попадает, а сердце долбит где-то под горлом, мешая делать полноценный вдох.

Мне плохо. Жутко плохо и обидно… потому что я без вины виноватая. И стыдно. Иррационально стыдно за свой неидеальный организм.

Детей.

Альберт хочет детей.

Это естественно и закономерно.

Я бы тоже хотела. Очень. Вот только…

— Эля…

— Она права, — выталкиваю непослушным языком два слова, выносящие мне приговор.

— Эля, посмотри на меня…

Не могу.

Стою, прижимаю к груди папку, будто она может закрыть меня от собственной неполноценности, и удивляюсь скоротечности сказки, в которой жила.

Гольдман сам сокращает расстояние. Одной рукой обнимает и втискивает меня в себя, заставляя почувствовать стальную упругость мощного тела, а второй поддевает подбородок, задирая его вверх.

— Прекрати нервничать, — требует, ловя карими бархатными рельефами мой взгляд и не отпуская.

— Берт, она права, — сиплю, судорожно втягивая в себя воздух. — Прости меня, я…

Слезы, как нежданные гости, уже возникают на пороге, но пролиться не успевают.

Гольдман убирает пальцы с подбородка, перемещая их на затылок, обхватывает его. Притягивает меня еще ближе и всасывает нижнюю губу, слегка кусая. Начинает с легкой нежности, будто подготавливает к своему напору… а потом действительно атакует. Набрасывается в жестком поцелуе, не позволяя шелохнуться.

Закрываю глаза, плыву по течению и даже не пытаюсь сопротивляться. А он имеет мой рот, слишком откровенно и грубо. Целует так, будто мы занимаемся сексом и вот-вот нас накроет экстазом.

Терпкий вкус моего мужчины забивает собой все рецепторы, твердые губы жгут мои, наша слюна смешивается, а его напряженный язык по-хозяйски укрощает мой, заставляя отвечать.

Альберт давит на затылок, не давая ни малейшего шанса увернуться. Хотя, зачем? Даже угроза атомного взрыва не заставит меня оторваться самой. Мне всё невероятно нравится, а по телу одна за другой прокатываются волны горячего возбуждения, ошпаривая низ живота кипятком.

Кажется, мы двигаемся.

Перемещаемся по кабинету волшебным образом. Потому что вот мы были возле двери, а потом я ощущаю себя сидящей на коленях Альберта. В его большом кожаном кресле, стоящем в другой части огромного помещения. Лицом к лицу.

— Берт, — возбужденно постанываю, когда мужчина отрывается от меня.

— Только не останавливай, Эль, — горячечный сип заставляет все волоски на теле встать дыбом.

Останавливать? Его? Сейчас?

Нет.

Ни за что.

Сама сгорю, если даже просто о таком подумаю.

— Сними, иначе порву.

Чернеющий взгляд прожигает насквозь, грозя спалить не только душу, но и одежду, которая раздражает моего мужчину.

Выполняю. Платье летит куда-то в сторону. Руки трясутся, когда стягиваю колготки, а за ними трусы. Но трясутся не от страха, от перевозбуждения и от картинки, потому что Альберт тоже не сидит, отщелкивает пряжку ремня, расстегивает молнию на брюках, стягивая их вместе с боксерами.

— А теперь сама.

Хрип звонко ударяет по оголенным нервам. Хоровод эмоций закручивает. Чувствую себя полностью ведомой. Ведомой Им. И кайфую от этого.

Какая Алена?

Какие нервы?

Какие слезы?

Всё к черту! Сейчас есть только Он.

Вновь забираюсь на мужские колени, ощущая пальцы, сжимающие ягодицы, и чувство нарастающей жажды. Смотрю в переполненные истомой глаза с дымкой обжигающего вожделения. И, кажется, конца и края нет тому, что наполняет вены, шумит кровью в ушах, сжимает легкие.

Прикусываю губу и слегка вздрагиваю, проваливаясь в безумие, когда, взяв упор ладонями на его грудь, насаживаюсь на него и в стонах шепчу только его имя.

Ритм сразу дикий, без реверансов. Грохот крови в ушах, ощущение его в себе, всё это доводит до помрачнения сознания. Подаюсь вперед, обнимаю, затрудняя движение, когда устаю. И тогда уже темп задает Альберт, стискивая крепче.

Жар его кожи уходит в мою кровь, растворяется в ней, путает мысли и сознание, наделяет ощущением слабости, когда вот так, жадно целуя и жестко двигаясь, он заставляет тонуть в своем запахе, вкусе, в нем самом. Теряться и никогда не находиться.

Всхлипываю, когда он, стиснув мои ягодицы, рывком бедер доводит единение до максимума. С каждым его движением на мгновение перехватывает дыхание. Под кожей струится ток, за ним онемение и ощущение падения в пропасть, упоение от этого чувства, срывающего с моих губ его имя вслед за стоном.

Карий бархат пьян сам и пьянит меня, и в этой дымке карей бездны я легко читаю, что у него тот же диагноз, что у меня — зависимость и невозможность разлюбить, когда так близки, когда так рядом.

Как могу стараюсь сдержаться и дождаться его пика. Не позволяет, втягивая в глубокий поцелуй… и отправляет за грань. Удовольствие накрывает, разбивает и затягивает в омут. А Альберт продлевает его еще, целуя в шею, прижимая к себе, ловя дрожь, проносящуюся по телу, а затем в пару жестких толчком доводит до финала себя и с тихим рыком, освобождаясь глубоко внутри меня, запускает очередную волну мурашек.

— Успокоилась? — хмыкает много позже, поддевая подбородок, чтобы смотрела прямо в глаза.

— Угу.

Мне настолько хорошо и лениво, что на стеснение не остается сил.

— Вот и отлично. Решишь еще понервничать, продолжим терапию.

Глава 36

* Эльза *

— Расскажи мне всё, — произносит Альберт, когда Елена, принесшая и расставившая на невысоком столике около окна в лаунж зоне чашки с кофе, сахарницу и корзинку с печеньем, покидает кабинет.

— Тут же все верно написано.

Поддеваю ногтем распечатку медицинской карты с моими личными данными, включая диагнозы, которые вообще-то считаются личной информацией и никак не подлежат разглашению. Но разве ж такая мелочь могла волновать Бабичей, нашедших мою слабую точку и тут же по ней ударивших?

Конечно, нет.

Какая защита информации и неприкосновенность частной жизни? Окститесь, родные. На кону миллионы и миллионы рубликов. А еще не пустые предъявы со стороны Гольдмана, которого есть возможность заманить на то, что его новая куколка, увы, не может дать.

Вот и сработали на опережение, хитровыделанные гиены.

И сработали хорошо. Четко.

Пробили в десяточку.

Одно интересно: сколько денег и кому именно они вывалили, чтобы добраться до заключения врача?

А еще интересно, кто ездил в мой город за этой информацией?

Ведь в Питере я с женскими болячками никуда ни разу не обращалась, а наблюдалась исключительно в одном месте — в женской консультации у себя на родине. И то с того времени больше трех лет миновало.

— А ты всё равно расскажи. Сама.

Улавливаю жесткие нотки в голосе Берта, но почему-то четко знаю, что его злость направлена не на меня, а на всю ситуацию в целом.

Гневается мой мужчина, пусть и старается оставаться в рамках.

— Хорошо, — киваю и дергаю губы в улыбке.

Обхватываю белый фарфор обеими ладонями, подношу к лицу, делаю глубокий вдох, впитывая в себя терпкий аромат жареных зерен, и только после этого неторопливо пригубляю.

Отставляю чашку назад на блюдце, стараясь не звякать, выдавая внутренний раздрай, который все равно имеет место быть, пусть и не такой режущий по нервам, как был вначале… рассказываю.

Рассказываю о себе, но в третьем лице, стараясь не налегать на эмоции, а описывать ситуацию так, будто вижу ее со стороны.

Во-первых, самой легче, и местами выходит даже самоиронично, во-вторых, таким образом я не проецирую свое видение на Альберта.

Было и было. Чего уж.

Пусть собственное умозаключение сделает.

— Жила-была девочка Эля. Умница, отличница. Обожающая учебу и родителей, веселые посиделки с подружками и книги. Ах да, еще мальчика Петю, сына тети Тани — маминой лучшей подруги и вдобавок ее крестной, — перехватываю ухмылку Берта и понимаю, что такая подача ему вполне заходит. Кажется, даже причины, почему я начинаю повествование именно так, а не иначе, он тоже понимает. — Летело время. Школа закончилась, начались студенческие будни... Эля взрослела… Росла и ее любовь к Пете. На других парней сколько не смотрела, все казались не теми, мечтала только о нем, — делаю паузу, чтобы глотком кофе смочить немного пересохшее горло, и снова продолжаю, — а Петя на Элю не смотрел. Точнее, общался как с младшей сестренкой, ведь семьи по сути дружили, да и Элька была младше на три года.

— Угу, — негромко комментирует мой мужчина.

Слегка подается вперед, заправляет мне за ухо локон, хотя не скажу, чтобы он мешал… скорее похоже на то, что Альберт желает меня коснуться.

А я и не против. Впитываю его незамысловатую, но такую приятную ласку, как губка. И даже на пару мгновений зависаю, проваливаясь в темный, жадно меня изучающий взгляд.

— И что было дальше?

Голос Берта звучит подбадривающе, и я делюсь:

— А дальше на новогодней вечеринке Эля, выпив для храбрости пару бокалов шампанского, призналась Пете в любви и попросила быть ее первым мужчиной.

— Ого, смело.

— И не говори.

— И сколько ж отважной Эле было лет?

Усмехаюсь на любопытство Альберта, но все же отвечаю. Раз уж взялась говорить, так чего теперь детали умалчивать.

— Двадцать три.

— Хм, удивительная девочка.

Прячу глаза за ресницами и тихонько смеюсь. Мой доминант нашел, что заценить.

— И как поступил Петр? — подгоняет он, заинтересовавшись продолжением. — Отказал?

— Напротив. Посчитал за честь и согласился.

— Даже так?

— Угу, — киваю, подтверждая свои слова. — Все у ребят вышло хорошо. Эля была на седьмом небе от счастья. Петя тоже изменился. Стал оказывать девушке знаки внимания. У ребят завязались отношения. Спустя месяц они уже переехали в квартиру, оставшуюся Эле от бабушки. Жили душа в душу, планировали свадьбу на конец лета…

— Но не сложилось… — подсказывает Берт, когда я на секунду прерываюсь, вспоминая минувшее.

— Не сложилось, — повторяю за ним, признавая правоту. — В мае Эля заболела. Простуда, вроде ничего критичного, но температура скакала жутко, и постоянно клонило в сон. Поэтому на свадьбу общих друзей, куда пригласили пару, Петя пошел один. А вернулся оттуда будто его подменили. Чужой, задумчивый… и холодный. Весь следующий месяц… и еще один… и еще… отношения напоминали американские горки. Петр то становился прежним, заботливым и внимательным парнем, то вдруг отступал. Пропадал, ссылаясь на командировки, или просто говорил, что устал и уходил в ночь, чтобы отдохнуть в чисто мужской компании.

— Когда случился нарыв?

Сама тянусь к Берт и обхватываю его ладонь обеими своими. Умеет он слушать и чувствовать. И даже фразы подбирает такие, что сама лучше не скажу.

— Нарыв случился в начале августа, — улыбка на губах становится циничной, но бороться с ней не получается.

Хотя в глаза мужчине смотрю прямо.

В рассказе про девочку Элю нет ничего такого, в чем можно было бы обвинить ее саму. Только если матушку-природу, даровавшую такой слабый организм.

— В начале августа Эля почему-то вдруг решила, что обычная задержка — это повод порадоваться — она беременна. Вечером поделилась счастливыми мыслями с задумчивым Петей, а тот в свою очередь с мамой, крестной Эли и по совместительству заведующей женской консультацией. Татьяна Семеновна новость выслушала, поохала от радости, и велела к обеду приехать к ней, чтобы сдать анализы и все хорошенько проверить. Эля так и собиралась сделать. Только забыла паспорт. Как в плохом кино вернулась внепланово домой…

— И застала любовницу? — теперь уже и Альберт улыбается не весело, а так, будто готов в любую секунду оскалиться, если увидит врагов.

— Нет, — качаю головой. — Всего лишь услышала разговор, но и его хватило, чтобы понять: у Пети на стороне есть другая девушка, к тому же беременная.

— Бля-я-яяя…

«Не то слово», — комментирую молча.

А вслух:

— Эля ничего не стала говорить. Ни ругаться, ни выяснять отношения, ни жаловаться родителям. Просто вышла из дома и поехала в консультацию, для начала решив узнать, что с малышом,

— Это мать Петра поставила диагноз бесплодия?

— Ну да, — киваю, соглашаясь. — Она и ее коллега. Уже позже, когда Эля проходила комплексное обследование повторно.

— А в других клиниках наша Эля проверялась?

Качаю головой.

— Нет. Зачем?

Неужто я почти родного человека променяю на чужаков и буду верить им больше? Нет, конечно.

— Ясно, — кивает Альберт и резко меняет направление. — А что с Петром?

Фыркаю.

Сейчас уже могу. Это тогда ломало неимоверно и на стену лезть хотелось. Теперь не задевает. Было и было. Главное, прошло. И быльем поросло.

— С ним Эля рассталась, когда он признался, что повстречал свою настоящую любовь. Просил не винить ни его, ни его девушку, которая была на третьем месяце беременности. Да и тетя Таня за них просила. Ребенок и все дела… мол, Эля, детка, ты должна понимать, что подобного мальчику никогда дать не сможешь, так зачем губить? Самое верное — отступить в сторону и не ломать парню жизнь, да и отношения между семьями портить — низко.

Берт сжимает кулак. Прячет его от меня, но я замечаю по напряжению руки. И при этом его голос звучит ровно.

— Отступила?

— Угу. Собрала вещи и спустя неделю, как только нашла вакансию, рванула в Питер. Прошла собеседование, устроилась. А еще четыре месяца спустя попросила маму продать бабушкину квартиру, чтобы внести первый взнос за собственное жилье.

Кривлю губы в ухмылке, вспоминая, как Петру это сильно не понравилось. Он мне даже звонил, на совесть давил. А то как же?!

После моего отъезда он так и жил в «нашей» квартире, причем, не один, а с новой, уже законной женой… и, главное, не парился совершенно.

А зачем напрягаться, если все — почти одна семья?

Встряхиваю волосами, прогоняя прошлое в прошлое, и усмехаюсь, когда Берт с непробиваемостью танка интересуется:

— А здесь, в Питере, у девочки Эли были отношения?

Прищуриваюсь и растягиваю губы шире, никак не могу удержаться. Слегка подаюсь вперед и доверительно шепчу:

— Только те, что есть сейчас.

Признание стоит того, чтобы увидеть лицо Гольдмана. Удивление, неверие, осознание, ошеломление.

— Да ну нах! — выдает неподражаемый в своей искренности хозяин Древни, а заодно и части Питера. — Три с половиной года простоя? Твою ж, а?

— Ой подумаешь, тоже мне нонсенс, — фыркаю в ответ.

И заливисто смеюсь, когда крепкие руки подхватывают меня и перетаскивают на колени, чтобы бережно обнять, а губы, чмокнув в макушку, с усмешкой сообщают:

— Чудо ты моё снегурчатое, я тебя обожаю!

Прижимаюсь теснее, чувствую обволакивающее тело и душу тепло.

Ни одного вопроса, почему я такая безалаберная и не лечусь. Ни одного требования — идти и срочно сдавать анализы. Ни капли понижения градусов между нами.

По-прежнему — глаза в глаза, рука в руке и одно дыхание на двоих.

Полагаю ли я наивно, что Берту это неинтересно и он просто решил отступить?

Нет. Не заблуждаюсь ни на секунду. Тотальный подход ко всему — это его всё. Поэтому просто принимаю паузу в этой теме, как необходимое, и переключаюсь на то, что он считает в данную минуту более важным.

Глава 37

* Альберт *

— Альберт Янович, побойтесь бога, — визгливо восклицает Игошин, вытаскивая из кармана белоснежный носовой платок, чтобы промокнуть покрытый бисеринками пота лоб. — Вероника и так сделала то, что вы приказали, хотя…

Прищуриваюсь, и мой собеседник мгновенно реагирует, убавляя децибелы.

— Хотя она совершенно не обязана была выходить замуж за этого махинатора, — добавляет значительно тише.

М-да, не обязана, как собственно и Коршунов не обязан был на ней жениться, но я — та еще злопамятная сволочь, жаждущая справедливости, которая умеет лишать права выбора.

Раз Евгеша втравил мою женщину в разборки с любовницей и намеренно подставил, потащив в ресторан, а Вероничка купилась, приревновала и дала своему братцу-неадеквату команду «Фас!», то… кто в этом виноват?

А сами виноваты.

И теперь надо отвечать.

А отвечать как?

Естественно, соразмерно.

Вот я и подумал: раз у обоих в одном месте свербит и спокойно не живется, окей, пойду им навстречу. И заставил жениться.

Но прежде похода в ЗАГС хитровыделанные голубки подписали брачный договор, подготовленный моими юристами. Хороший договор, основательный и четкий, обрезающий крылышки, в случае его нарушения. Так, если Малецкая или Коршунов решат разбежаться или разъехаться, то сильно пожалеют, потонув в финансовых проблемах. Оба. Поэтому, как говорится, с этого момента только вместе и до скончания веков… ну, или привет бомжам.

Внешне на всплеск негодования Игошина никак не реагирую, но мысленно усмехаюсь. Чья б корова мычала.

Уж кто бы обвинял других в махинациях, но только не хитрожопый подпевала Юрика. Как воровать у учредителя, так первый и могучий, как отвечать, так потливый и слезливый.

Не прокатит.

— И чем же тебе, Андрей Николаевич, новый зять не нравится? — уточняю, обозначая интерес. — Как никак Коршунов много лет проработал с тобой бок о бок. К тому же, женившись, — выдерживаю паузу, нагнетая у собеседника нервяк, — он сделал из твоей дочери честную женщину.

— Что?

Ухмыляюсь, когда его слегка подкидывает в кресле.

— А ты будто не знал, что коммерческий директор «Блока» много лет пялит по углам… генерального директора «МВА», — подкалываю, про себя потешаясь. — Ай-ай-ай… стыдно, дорогой мой, не интересоваться подробностями жизни подчиненных и контрагентов… которые с тобой связаны родственными связями. Стыдно…

Краснеет. Багровеет. Открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, но не издает ни звука.

Вот и правильно. Главное, мудро.

Открой Андрейка пасть, вывали мне претензию, что дочь — ангел, а я на нее клевещу, и ответка замучает… хотя… о чем я? Она и так замучает.

Если суслики решили, что моя месть сволочной ревнивой бабе и скунсу, которого не устраивало, как воровали в обход его, обойдется одной лишь свадьбой, то зря.

Не-е-е-е…. Я еще только начинаю разгонять карусели.

— Кстати, Андрей Николаевич, держи-ка подарок, — сообщаю с радостью в голосе и киваю Владу, сидящему по другую сторону стола от меня.

Томилин не медлит, отщелкивает кнопку портфеля и вынимает стопку билетов на самолет. Стукает гранями об стол, выравнивая, затем щелчком пальцев отправляет их по гладкой поверхности Игошину.

— И

— Что это?

Пытается скрыть страх, но сбитое дыхание его выдает.

— Свадебное путешествие в один конец. Молодоженам и ближайшим родственникам, — презентую «бесплатный сыр».

— Я н-не понимаю.

— А что непонятного? — уточняю, наблюдая, какпока-генеральный-директор трясущимися пальцами открывает распечатанные бланки и пытается вчитаться в суть. — Твоя дочь с мужем, жена и пасынок, который, к сожалению, ой, прошу прощения, к счастью, не сдох в лесу, переселяются на новое место жительства.

— Н-на Сахалин?

Ох ты боже мой, какое огорчение в глазах.

А как хотел? Чтобы я охреневшей дочурке путевку в Париж выписал?

Не-е-е… не выйдет. Пусть стерва радуется, что не в дурку едет. Я же при желании и там связи найду.

— Верно, Андрей Николаевич, — киваю. — Именно туда. Скажи, здорово я придумал. Одни плюсы. И место новое, еще не изученное, а значит, никто из местных не знает, какие продажные твари рядом заселяются. И от Питера далеко, — меняю тональность на угрожающую, — чтобы мне глаза не мозолить и не напоминать, как я зол дуростью поступков.

— Но… но там же морозы до минус сорока, А-альберт Ян-нович…

— Ничего страшного, — «успокаиваю», — ваша семейка столько бабла наворовала, уверен, на покупку шуб точно хватит. Как и на тулуп с валенками.

— Но у Вероники тут фирма!

Качаю головой.

— С собой заберет. Тем более, в европейской части России и всех крупных городах, поверь, она все равно больше работать не сможет.

— А… а я?

— И ты тоже, — даю обещание.

— Н-но… моя жена и пасы…

Прищуриваюсь, потирая колючий подбородок. Этого хватает, чтобы Андрейка сменил тему.

— Но тут, нет моего билета, — сипит, принимая поражение.

И правильно делает.

Пусть «Блок» фактически принадлежит не только мне, но и его братцу… я это так не оставлю. Скорее разорю «Интегру» и сотру в порошок Юрика, чем позволю им и дальше тереться рядом со мной.

Впрочем, последнего я так и так разотру, но сначала заставлю вернуть все обманом выведенные из оборота средства.

— А ты, Андрей Николаевич, пока будешь занят. Сначала передашь все дела моему начальнику безопасности, введешь его и его ребят в курс дела… ответить на все интересующие нас вопросы. А когда станешь не нужен… получишь вольную.

— А если Юрий Тимофеевич Бабич будет против? — бросает последний козырь, непонятно на что надеясь.

Цокаю языком, заставляя замолчать.

— Не уверен, что со своими проблемами он будет способен решать… еще и твои.

Опускает голову, вперивая невидящий взгляд в сцепленные в замок руки.

Кабинет Игошина покидаю в приподнятом настроении. И не потому что поставил на место зарвавшихся «божков», вообразивших о себе не весть что. А потому что еду домой.

Домой к своей девочке, которая, скорее всего, уже проснулась и собирается завтракать.

— Давай сначала на Рижский заскочим, — даю указание водителю, откидывая голову на подголовник, когда машина трогается и плавно вливается в плотный поток.

— В «Цех85»? — понятливо уточняет Павел.

Пересекаюсь с ним взглядом в зеркале заднего вида и киваю.

— Да, именно туда.

В пекарню. Хочу снегурку тортом с мятой и миндалем порадовать. Или фисташковый взять? Вроде в прошлый раз, когда я Эле черничные эклеры покупал, мне его нахваливали.

Да, впрочем, можно взять и то, и другое. Моя сладкоежка ни от чего не откажется. Как и я буду рад получить от нее жаркую благодарность чуть позже.

Глава 38

* Эльза *

Звонок от мамы застает как раз в тот момент, когда я счищаю деревянной лопаточкой со сковороды приготовленную пять минут назад яичницу.

Подозрительно неаппетитную.

Вроде, когда доставала яйца из холодильника, на вид они казались нормальными. Когда разбивала их и выливала на раскаленную антипригарную поверхность — тоже. Ничего не внушало опасений, и когда глазунья начала шкварчать, зажариваясь. Всё было окей… Но стоило отвлечься на две минуты, а потом приподнять крышку, чтобы переложить готовое блюдо на тарелку, как в нос ударил такой омерзительный запах тухлятины, что еле смогла сглотнуть вставший поперек горла ком.

Стараясь дышать через рот и шипя под нос, как все не вовремя навалилось, сгружаю грязную посуду в мойку, на скорую руку вытираю ладони полотенцем и тянусь к телефону, лежащему на каменной столешнице «островка».

Включаю громкую связь и попутно сдуваю со лба выпавший из гульки локон.

— Привет, мам, — здороваюсь первой и иду к окну, чтобы отрыть его на проветривание.

Аромат в квартире… просто «Фу!» и, кажется, даже въедается под кожу.

— Привет, солнышко, — родной голос заполняет кухню. — Я соскучилась.

На долю секунды замираю и смежаю веки, всеми фибрами души впитывая материнское тепло. Даже вонь как будто отступает, улетучиваясь в никуда.

— Я тоже, — отзываюсь, возвращая себе привычное самообладание, и спешу найти пульт от телевизора, чтобы убавить звук.

Новости, конечно, дело важное, но мама — всегда дороже.

— Тебя можно поздравить с первым выходным днём? — продолжает она жизнерадостно.

Киваю, угукая себе под нос. Потом понимаю, что меня не слышат, и говорю, повышая громкость:

— Верно, мамуль. Неужели ты запомнила?

На всю кухню раздается фырканье, будто я несусветную глупость спросила.

— Ну, конечно, Эль. Разве может быть иначе, когда любимый ребенок работает целый месяц без продыха?

А вот и забота подоспела. Приятно.

И неважно, что я уже давно выскользнула из-под родительского крылышка и живу самостоятельной жизнью. Опека близких в любом возрасте — эликсир радости, окутывающий нежностью и благодатью.

— Теперь будет легче, — сообщаю доверительно, чувствуя, как по телу разливается тепло.

— Неужели последнюю фирму уже успела проверить?

— Ага.

— Как-то быстро ты с ней.

— Потому что чистая.

Понимаем друг друга с полуслова. Еще бы, мама — сама главбух.

— Ой, раз чистая, так это ж замечательно, — радуется она, будто это конкретно моя заслуга. — Может, тогда к нам с отцом в гости хоть на три денька вырвитесь? — продолжает, не скрывая надежды в голосе. — Как там у твоего мужчины с делами? Альберт выгадает время?

Пару недель назад, когда мамуля позвонила, чтобы уговорить меня приехать домой на выходные — наконец-то, они с папой до конца поправились и не боятся меня заразить — я «созрела», чтобы поведать ей не только новости о важной работе, временно исключающей выходные дни, но и про того, с кем живу, кому помогаю и без кого абсолютно точно себя уже не вижу. Никак и никогда.

А главное, не хочу.

Естественно, про «приключения», ставшие причиной нашего не совсем ординарного знакомства с Гольдманом, умолчала. Не за

До последнего думала, что у мамы будет куча вопросов, вызванных переживаниями за меня. Ведь я впервые за четыре года не просто обозначила интерес к противоположному полу, а рассказала о совместном проживании с мужчиной и о том, как себя ощущаю в отношениях с ним. А услышала только один, но, наверное, самый важный для мамы вопрос:

— Ты с ним счастлива, дочка?

— Я им дышу.

Ответила, не раздумывая ни секунды.

Не сомневаясь ни в одном из трех коротких слов, слетевших с губ.

Потому что приняла этот факт еще там, в Деревне. Приняла и расслабилась, перестав мучить себя бесконечными вопросами «Разве бывает так быстро?», «Можно ли полюбить, не зная человека?», «Готова ли я доверять?».

Да, бывает. Да, можно. Да, я готова.

С Альбертом всегда «да».

Без всяких «но».

И маме этого оказалось достаточно. Единственное, она высказала надежду на скорое знакомство, но без оханий и причитаний приняла мое объяснение, что быстро ввиду некоторых вопросов будет невозможно.

— Мамуль, я думаю, Альберт точно выгадает время. Он сам желал с вами познакомиться. И не раз об этом говорил.

Озвучиваю чистую правду, потому что разговор о знакомстве с родителями Берт действительно поднимал. Сама я не столько стеснялась, сколько считала его поспешным.

— Замечательно. Тогда, как с датой определитесь, сообщишь, а заодно скажешь, что он у тебя любит покушать. Хочу вас обоих вкусненьким побаловать.

Смеюсь в голос, качая головой. Мама — это мама, она счастлива, когда счастлива я, и всячески старается продлить это состояние.

Четыре года назад, сбегая из родного города, я сделала всё, чтобы родители не узнали про предательство Петьки и мой диагноз. О первом уж очень сильно молила крестная, чуть ли не падая в ноги. Мол, все равно уезжаешь, так не порть нашу дружбу с твоими родителями. Мы ж все, как одна семья.

А про бесплодие молчала я сама. Не хотела, чтобы родители нервничали и угасали из-за диагноза-приговора, понимая, что не быть им бабушкой и дедом, не нянчить внуков, о которых всегда мечтали.

Но только гораздо позже до меня дошло, что оставаться убедительной до конца не получилось. Материнское сердечко заподозрило подвох, потому что спустя всего два месяца после моего отъезда в Питер, мама почему-то вдруг перестала хоть что-то рассказывать про Зайцевых, будто на разговоры о них было наложено негласное табу, и кроме того перестала зазывать меня вернуться домой.

Наоборот, первые пару лет они с папой сами постоянно катались ко мне. Возили гостинцы, выгуливали под предлогом посмотреть город и хвалили мой выбор места обитания и смелость.

Я же в свою очередь безмерно радовалась, что возврат в болезненное прошлое, где каждая улочка, каждый сквер и дворик хранят воспоминания, откладывается… и откладывается.

И только последние два года сама, без уговоров, возобновила поездки к маме и папе и… реагирую на прошлое уже безболезненно. Было и было. Подумаешь, первая любовь. Мало у кого она оказывается счастливой и единственной.

Зато я получила прекрасный опыт и закалку. А Петр… видела я его за все годы пару раз… и не умерла от разрыва сердца при встрече, да и после не плакала в подушку, вспоминая былое. Меня будто отключило на эмоции в сторону этого человека еще тогда, когда узнала о предательстве. И с тех пор все ощущается ровно.

Лишь Альберт своими внимательными, заглядывающими прямо в душу глазами, смог пробить ледяной панцирь равнодушия. Пробить прямиком в сердце, где и обосновался.

— Эль, представляешь, а у нас в городе ЧП, — переключается мамочка на новую тему, вытягивая из размышлений, непременно скатывающих к моему любимому мужчине. — Какая-то жутко важная комиссия из министерства здравоохранения области приехала. И прокуратура наша местная с ними там зависает.

— Зачем?

— Роддом проверяют. Чуть ли в не подпольных абортах обвиняют пару врачей. В общем, всю документацию за прошлые годы трясут, а беременных по возможности всех в Тверь перенаправляют.

— И давно проверяют? — уточняю без задней мысли, скорее, поддерживая разговор, нежели особо переживая.

— Нет, с понедельника, кажется.

С понедельника…

«Хм, интересное совпадение, — отмечаю мысленно, — в пятницу я рассказала Берту про крестную, подрабатывавшую в роддоме, а в понедельник туда нагрянула проверка…»

Впрочем, про аборт я ничего не говорила, а вот про собственное ошибочное мнение о беременности и задержку — да.

Ошибочное… мнение… о беременности…

Слова странно задевают и кружатся в голове на повторе, почему-то не желая ее покидать, будто я что-то упускаю.

Хмурюсь, не понимая, что меня настораживает. Взгляд сам собой скользит по экрану беззвучно работающего телевизора. Краем глаза цепляю дату в нижнем правом углу экрана.

Второе февраля.

Ошибочное… мнение… о беременности… и задержка…

Задержка.

В первую секунду тело словно обдает жаром, да так, что потеют ладони и подмышки, а затылок колет иголками. А во вторую начинает морозить. Пальцы коченеют, тело потряхивает в ознобе, взгляд стекленеет.

Не. Может. Быть.

Просто не может!

Конец декабря… январь… начало февраля…

Задержка.

Да ну нет!

Я же болела. Это обычный сбой в организме из-за лекарств и стресса. Нарушение цикла. Да, именно так.

Роддом проверяют… Чуть ли в не подпольных абортах обвиняют пару врачей…

Господи!

Не. Может. Быть.

… Эльза — ты бесплодна, сама же видишь заключение… Не порть моему сыну жизнь. Он же о детях мечтает…

Да. Я бесплодна. Крестная не могла меня обмануть. Мы же были почти родными.

Роддом проверяют… обвиняют пару врачей…

Были родными…

— М-ма-мочка, я тебе перезвоню… у меня… срочный вызов по второй линии, — выговариваю ложь не своим голосом и даже выдавливаю кривую улыбку, прощаясь.

А когда остаюсь одна, зарываюсь в телефон и, стараясь не паниковать и не вспоминать прошлое, делаю заказ из аптеки.

Закрываю глаза и как воочию вижу заключение, подписанное крестной и еще парой врачей. Я бесплодна. Диагноз однозначен.

Но…

Три теста на беременность. Тыкаю пальцем, отмечая свой выбор в соответствующих окнах интернет-аптеки.

Нет. Мало. Лучше пять. Добавляю еще галочек.

К черту. Пусть будут разные. Я просто должна убедиться, что это сбой. Просто убедиться… что это гормональный сбой.

Десять тестов ложатся «в корзину».

Теперь уж должно хватить.

Глава 39

* Эльза *

Что делают женщины, не верящие в возможность иметь детей, когда экспресс-тест выдает две яркие четкие полоски?

Как-то я читала один любовный роман, где героиня была бесплодна, как и я. Так там впечатлительная девушка, использовав пять тестов на беременность и получив пять положительных результатов, так расчувствовалась,

Ах да, еще не то от счастья, не то от шока попутно устроила слезливый потоп… И после так на полу и сидела, пока ее любимый мужчина не вернулся домой и не заверил ее, что он безмерно счастлив.

Сделав десять экспресс-тестов, использовав все, что доставил мне улыбчивый курьер пятнадцать минут назад (а чего собственно мелочиться?), я получаю десять четких подтверждений «Беременность есть».

Десять «да» на конкретный запрос … но все равно пребываю в сомнениях.

Можно ли уже радоваться?

Или стоит заказать еще штук десять тестов из другой аптеки на подстраховку? Ну а вдруг в этой был общий брак по товару? Или они отсырели… в вакуумной упаковке? Или глюканули разом? Нет? А если вдруг?

А еще у меня нет слез.

Ступор есть. Жуткий.

А слез нет.

И Альберта тоже нет. Хотя он обещал приехать… бросаю взгляд на часы… да, обещал приехать до обеда, а уже начало второго.

И его нет.

Странно подрагивающими руками нажимаю кнопку вызова абонента, записанного как «Мой мужчина», и слушаю протяжные гудки.

Один… второй… пятый…

Сбрасываю.

Делаю повтор.

Четвертый по счету вызов заканчивается все тем же роботизированным голосом, предлагающим оставить звуковое сообщение.

Нет. Упертая я молчу, не желая говорить с пустотой, и продолжаю дозваниваться, пока сухой взгляд не цепляет продолжающий безмолвно показывать лишь картинки телевизор.

А там… любительское видео с места событий.

Дергаюсь за пультом, не желая верить глазам. Прибавляю звук…

— … по словам очевидцев, автомобиль, с госномером… принадлежащий бизнесмену Юрию Бабичу, не снижая скорости, пересек двойную сплошную, и буквально протаранил гелендваген, принадлежащий бизнесмену Альберту Гольдману. Есть жертвы…

Дальше не слышу. В ушах разрастается звон. И будто в насмешку камера делает приближение и сначала показывает две разбитые в хлам машины, кровь на стекле и… тело, лежащее на асфальте, накрытое черным брезентом.

Ноги перестают держать. Картинка перед глазами плывет.

Не плачу.

Как в замедленной съемке опускаюсь на пол, прихватывая телефон, и вновь набираю Альберта.

Гудок… гудок… гудок…

— Абонент не успел ответить на ваш вызов, вы можете…

Нет. Мой мужчина жив.

Жив.

Сбрасываю.

Вновь нажимаю дозвон.

Гудок… гудок… гудок…

— Абонент не успел ответить на ваш вызов…

— Боже, там было столько крови… — истерично вопит какая-то девица, врываясь в мои мысли сквозь слои ваты.

Бездумно смотрю на экран телевизора. Теперь там показывают кареты скорой помощи, сотрудников в синих костюмах, мигалки, полицию, опрос очевидцев…

— В бездну вас всех! — шепчу пересохшими губами. — Мой мужчина жив. Жив!

Истерика нарастает, но какая-то безмолвная. Клокочущая внутри, но не выливающаяся наружу.

Хочется запустить пультом в экран. Разбить его к чертовой матери, чтобы больше не видеть жуть, которую там транслируют. Но поступаю иначе.

Настойчиво жму вызов на телефоне и вновь слушаю гудки.

Один… второй… пятый…

Нет.

Нет!

Не верю!

Мой. Мужчина. Жив!

Жив…

Еще раз на зеленую иконку…

Гудок… гудок…

— Снегурка, родная, а ты чего на полу делаешь?

Моргаю. Еще раз моргаю и медленно поворачиваюсь на голос.

Стоит, смотрит на меня своими невозможно карими глазами. Мой. Самый лучший. Самый теплый и нежный. Любимый.

— Тебе звоню, — отвечаю и сама не узнаю свой сип. Он блеклый и сухой, как шелест потрескавшихся осенних листьев.

— А я телефон в машине забыл, когда за пирожными для тебя в пекарню ходил, — Альберт дергает рукой, привлекая внимание к бумажному пакету.

Смотрю на него… на пакет… на экран телевизора, где очередной очевидец делится впечатлениями, вываливая эмоции напоказ… снова на Берта…

— Живой, — шепчу на грани слышимости, — живой… мой…

— Конечно, живой, Элечка. Пашка немного пострадал. Сотрясение. Его на день в больнице под наблюдением оставили. А я живой и невредимый. Не переживай. Никуда от тебя не денусь. Даже не надейся.

Тяну непослушные губы в улыбке. Втягиваю воздух открытым ртом. Получается как-то слишком громко и надрывно… и, кажется, именно в этот момент плотину отстраненности сносит к чертям.

Слезы застилают глаза, нервы сдают, истерика переливается через край… поэтому, когда и как Альберт оказывает рядом, подхватывает на руки, заставляя обнять себя руками и ногами, сказать не могу. Лишь чувствую его рядом.

Его крепкое тело.

Его горячее дыхание.

Его неповторимый аромат.

Его сердце, стучащее медленно и равномерно под моей ладонью.

Его объятия, согревающие и оберегающие от всего плохого на свете.

Его губы, целующие лоб, щеки, глаза, губы…

Его энергетику, обволакивающую теплом и заботой.

— Я тебя так сильно люблю, — признаюсь, глотая слезы, утыкаясь носом в крепкую шею и дыша, дыша им.

— Я тебя все равно больше.

Следует ответное признание. А губы уже зацеловывают, стараясь отвлечь и подарить ласку.

— Зато я, кажется, беременна.

— А мне уже не кажется, снегурка, — хмыкает со смешком. — Я в этом уверен.

Эпилог

— Эль, не жалеешь, что свадьбу играли в Деревне? — интересуется мама, подставляя мне очередную тарелку со стопкой блинов, которые я начиняю творожной массой, смешанной со свежими ягодами.

Рядом уже стоят готовые. Одни с начинкой из мелко нарубленной курицы и твердого сыра, другие с семгой и маскарпоне.

— Нет, мам, — качаю головой, с улыбкой вспоминая день всех влюбленных, в который мы узаконили наши с Бертом отношения.

Ага, меньше чем через две недели после того, как Бабич, упившись в хлам, сел за руль, желая не просто разбиться, но и утащить за собой на тот свет моего мужчину. Так он мстил за рухнувший бизнес и многомилионные долги, на которые попал после раскрытия его махинаций в нужных кругах.

— К тому же с нами были самые близкие и родные люди, — добавляю, пересекаясь взглядами с Серафимой. — А большего мне и не надо.

Альберт предлагал любой вариант. И отмечать в Питере в ресторане, какой пожелаю, и заграницей на песчаном пляже под жарким солнцем, и в родном городе, если потянет на ностальгию. То же касалось и численности приглашенных. Хоть лишь вдвоем, без свидетелей, хоть гулянье на пару тысяч гостей.

Главное, чтобы сказала «да».

И я сказала. Правда, очень сильно хотелось прокричать. Настолько меня переполняло счастьем и любовью.

Во время беременности эмоции вообще стали вести себя странно. То реву, то смеюсь, то сама себе напоминаю несмышленого ребенка, потому что хочется забраться к мужу на колени, обнять, положив голову ему на плечо, и просто сидеть. Сидеть и молчать, дыша одним на двоих с ним воздухом, напитываясь его силой и уверенностью, заряжаясь энергией, делясь любовью и нежностью.

В ЗАГСе мы расписались четырнадцатого февраля, где были

А гулянье устроили на выходных в Деревне. Берт пошутил, предложив ее между делом, когда я поделилась, что не хочу видеть чужаков в важный для себя день.

Он пошутил, а мне идея зашла на ура.

Да и родители оценили.

С моей стороны были только они и новая помощница Светлана, постепенно превращающаяся в подругу. Хорошая женщина, добрая и бескорыстная.

Крестную и Петра, естественно, не приглашали. Да им и не до нас точно. На Татьяну Семеновну завели уголовное дело за подделку медицинских документов и проведение подпольных абортов. Порой и без ведома самих пациенток.

Да, она оказалась виновной по нескольким статьям. А я четыре года назад была одной из ее жертв. Те лекарства, которыми она меня пичкала, пытаясь «лечить», на самом деле имели узконаправленное действие — медикаментозное прерывание беременности, что в общем-то по факту и произошло.

Странно так говорить, но сейчас я даже рада, что бог отвел меня от этой жуткой семейки «почти родственников», которая ради связей и достатка не гнушается ничем. Ни обманом, ни предательством, ни игрой жизнями и чувствами других.

Именно так они оба и делали, выбирая Петру пару повыгодней. Та девушка, с которой он мне изменил, как я узнала недавно, является дочерью начальницы налоговой и известного в городе адвоката. И последние теперь сами в шоке и жаждут порвать «дорогих родственничков» на лоскуточки.

Впрочем, мне на это давно наплевать. Но уверена, Берт держит руку на пульсе. И не факт, что он удовлетворится всего лишь заключением крестной под стражу. Петеньке тоже что-нибудь непременно прилетит.

Мой мужчина, мой муж, моя опора и поддержка, как никто умеет защищать тех, кто ему дорог. А спускать обиду на тормозах — нет. Каждому по заслугам, как любит говорить.

— О, а вот и наши рыбаки пожаловали, — улыбается мама, резво подскакивая на ноги, заприметив в окно возвращающихся с озера папу и Альберта с Владом. — Так, надо их срочно накормить. Но немного, чтобы в баньке париться было не тяжело. А уж к вечеру шашлыков нажарим и посидим подольше. Да, Эль? Ты как?

— Хорошо. Конечно, посидим, — поддакиваю ей с улыбкой и, откидываясь на спинку дивана, с непередаваемым блаженством поглаживаю довольно кругленький живот.

Июнь месяц на дворе. Нашему с Бертом пузожителю уже двадцать шестая неделя. Еще небольшой, но уже очень активный парень растет, давая о себе знать, то и дело пинаясь. Вот и сейчас явно бодрствует или чувствует приближение отца.

— Привет, снегурка, — муж первым входит на кухню, направляясь прямиком ко мне. Целует в губы и, присев на корточки, привычно укладывает свои большие теплые ладони на мой живот. — Ну и как тут наш Роман Альбертович себя ведет? Мамочку не обижает?

— Нет, — качаю головой, млея под теплым взглядом внимательных глаз. — Всего лишь немного активничает, чувствуя приближение папочки.

Переглядываемся с Бертом, тонем друг в друге, забывая про остальных. И так хорошо на душе становится, как может быть только рядом с ним. С любимым человеком.

Не знаю, как сложится наша жизнь дальше, и какими родителями мы будем, но уверена, что вместе у нас обязательно все получится.

С моим мужчиной иначе и быть не может.

♥♥♥КОНЕЦ♥♥♥

*******

ИСТОРИЯ ВЛАДА ТОМИЛИНА «ЧУЖОЙ ЖЕНИХ. НАМ НЕЛЬЗЯ»