Есть такая вероятность

Эпилог

Юлия Устинова

Есть такая вероятность

1

Голова становится пустой и легкой, как барабан. Музыка бьет по ушам. В висках пульсирует.

Экран телефона снова вспыхивает и слегка вибрирует на барной стойке. Я жму боковую клавишу и продолжаю бездумно болтать в бокале шпажкой с нанизанными на нее оливками.

Сквозь грохот басов снова раздаются ликующие возгласы.

Оглядываюсь, чтобы посмотреть, как отрывается компания девушек неподалеку. Их не отличить друг от друга: молоденькие, стройные, длинноволосые.

Правда одна все же выделяется тем, что через ее плечо перекинута атласная белая лента с надписью “Именинница — 20”.

Дайте две…

Салютую себе полным бокалом и осушаю его наполовину, после чего делаю жест парню за стойкой.

— Шампанское, пожалуйста… — прошу его. — Вон за тот стол, — на веселящуюся компанию указываю. — Только не говорите, от кого.

Расторопный бармен лишних вопросов не задает и сразу подхватывает с зеркальной полки пару бутылок игристого. Вновь приблизившись, демонстрирует их и озвучивает цену.

Я одобрительно киваю, а по прошествии нескольких минут наблюдаю, как девушка-официант доставляет поднос с фужерами юной юбилярше и ее нескольким подругам.

Девчонки удивляются, заинтригованно озираются и переговариваются между собой, гадая, кто так расщедрился, и большей частью на мужчин постарше поглядывают.

Разумеется, им и в голову не придет, что шампанское заказала какая-то скучающая тетка на баре.

Чтобы скрыть улыбку, я почесываю кончик носа.

Желание угостить девчонок инкогнито — вовсе не спонтанный порыв, больше — внезапно-ностальгический.

Такое уже случалось, и я с очень странным ощущением в груди ловлю этот флешбэк.

В тот день, на мой двадцатый день рождения, нам с подругами тоже преподнесли выпивку от человека, который предпочел свою щедрость не афишировать.

Денег тогда было в обрез. Да и откуда им было взяться у студенток, живущих в общаге? Помню, как шмотками менялись, как ели черт-те что, как одалживали друг у друга косметику, собираясь в клуб вечером в пятницу или субботу.

Вход туда для девушек, как правило считался бесплатным, а вот цены на алкоголь, конечно, кусались. Мы с однокурсницами, в общем-то, и не употребляли, а, как и многие в нашем возрасте, ходили, чтобы просто потанцевать и оторваться.

Мы так и не узнали, кто нас тогда угостил. И, кажется, с того момента я об этой истории и не вспоминала.

Сегодня, спустя двадцать лет, я снова именинница. И теперь могу позволить себе любую выпивку в этом заведении. Правда подруг у меня больше нет, и я выпиваю в одиночестве в баре чужого города.

Впрочем, тому есть оправдание. Сорок лет же не празднуют, верно?

— Привет. — Ко мне слева подсаживается какой-то парень, и я невольно откидываюсь на своем высоком стуле и поднимаю глаза, чтобы оглядеть его. — Могу я тебя угостить?

Парень застал меня врасплох и, мне требуется немного времени, прежде чем я реагирую:

— Ну… привет.

Он молод… В смысле, очевидно, что моложе меня.

Короткая стрижка, легкая щетина на щеках и над губой, подчеркивающая рельеф скул и подбородка, голубые глаза — насколько я могу судить, учитывая освещение бара.

Он красивый. Ни больше, ни меньше.

Привычно, исключительно для порядка, опускаю взгляд на его правую руку. Обручального нет.

— Так что насчет выпивки? — голубоглазый кивает на мой полупустой бокал и улыбается.

Да так заразительно, что мои губы ответно растягиваются в улыбке.

— Не откажусь, — кокетничая, медленно обвожу шпажкой по ободку рифленого бокала.

— Я Дима, — он представляется и просит бармена повторить мне мартини, после чего спрашивает: — Тебя как зовут?

— Надя.

— Почему ты тут одна, Надя? — дает понять, что какое-то время уже наблюдал за мной.

— Не знаю… — пожимаю плечами. — Наверное, просто это мое обычное состояние.

— Ничего, если я сегодня это исправлю? — довольно резковато подкатывает.

Подавив вздох, переключаюсь на вновь вспыхнувший экран моего телефона.

Входящий: Никита.

Количество его попыток дозвониться до меня этим вечером уже перевалило за баснословное число. Мессенджеры я даже не открываю.

Поставить Панина в блок не могу по той причине, что он по-прежнему мой начальник, хоть теперь и не непосредственный руководитель, но все же в иерархии нашей компании занимает более высокую должность.

Боже… Я полстраны проехала, чтобы быть подальше от него.

“Иди в жопу, Никит”, — с особым наслаждением вспоминаю последнее, что бросила ему в лицо не как руководителю, конечно, а как человеку, на которого потратила без малого последние десять лет.

По долгу службы мне придется с ним контактировать на корпоративах и выездных мероприятиях для директоров и управляющих сети магазинов техники и электроники, но сегодня у меня нерабочий день, поэтому брать трубку я не обязана.

Никита настойчиво перезванивает.

И телефон, который он подарил мне на новый год, снова дребезжит на стойке.

Да иди ты в жопу!

С яростной вспышкой в сердце я хватаю мобильный и толкаю прямо в бокал с мартини. Часть напитка выплескивается мне на пальцы и на салфетку, однако бокал на хрупкой ножке каким-то чудом продолжает стоять.

— Оу… Какая красивая смерть для телефона, — Дима комментирует мою не самую умную выходку.

Телефон приходится достать. Опускаю его экраном вниз, наполовину мокрым и липким, и получаю стопку салфеток из рук моего нового знакомого.

— Спасибо, — вытираю пальцы и капли на стойке.

На помощь приходит бармен, в считанные секунды исправив устроенное мной безобразие, и ставит передо мной новый напиток.

— Может, сделать ему искусственное дыхание? — шутит Дима, поглядывая на мой телефон.

— Ты телефонный спасатель? — я снова жму на боковую клавишу непотопляемого гаджета, после чего выключаю его, что давно следовало сделать.

— В некотором роде. Однажды мне пришлось спасать телефон, — сообщает Дима. — Он упал на рельсы на станции метро.

— Достал?

— Да.

— Контактный рельс — не слышал? — пеняю на его беспечность.

— Слышал. Но это был телефон одной девушки, — объясняет, часто порхая своими длинными ресницами.

— Геройствовал, — подхватываю. — Оно хоть того стоило?

— Я уже не помню, — его взгляд задерживается на моих губах, после чего Дима встает со стула. — Надь, потанцуешь со мной?

Играет медленный трек. Дима смотрит на меня вопросительно, предлагая свою руку.

Я снова улыбаюсь ему и с удовольствием даю увести себя танцевать, а спустя часа полтора сажусь с ним в такси, и мы едем в какой-то отель.

2

В номере темно.

Дима помогает мне снять шубу, и пока он вешает ее на плечики и сам раздевается, я разбираюсь с выключателями, оставив гореть точечный

На каблуках сапог и подошве еще остался мокрый снег. Я сбиваю его на коврике и поправляю волосы, глядя в овальное зеркало, находящееся справа от двери. На полку под ним Дима кладет ключ-карту от номера.

В отличие от меня он разувается.

Я опускаю взгляд на его ступни в черных носках, и когда мужчина выпрямляется во весь рост, мне приходится поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Дима высокий. На нем темно-синяя облегающая рубашка, заправленная в джинсы. Талия, перетянутая ремнем, и ширина плеч чертовски идеально соотносятся.

Все же это красиво, когда у мужчины подтянутое тело, без малейшего намека на живот. Хотя я много лет даже не задумывалась об этом.

Впрочем, у Панина когда-то тоже никакого живота не наблюдалось, пока он не стал уплетать трижды в неделю кебабы в сочинской кафешке свой дорогой тещи.

Ой да господи ты боже мой!

Иди уже нахрен, Никит, из моей головы!

— Поцелую тебя? — спрашивает Дима, взяв меня за талию.

— Ну… не знаю.

— Давай узнаем? — улыбается.

Я делаю размеренный вдох, чтобы не пыхтеть. И дело вовсе не в количестве ступеней, ведущих на второй этаж довольно симпатичной гостиницы. Я немного нервничаю, ведь уже даже не помню, каково это — быть с кем-то, кроме Никиты.

В такси, когда Дима попытался меня поцеловать, я отстранилась. Я была не против, но в салоне мы были не одни. Сейчас же сильное тело, запах и объятия парня приятно будоражат кровь, как и Димина осторожная настойчивость.

— Ну… ладно. Если хочешь.

— Конечно я хочу, — он хрипловато посмеивается, шире расставляя ноги.

Напирая на меня, ощутимо вжимается в мой живот ширинкой. Ткань моего бордового кожаного платья поскрипывает, пока руки Димы курсируют по талии, а пальцы поглаживают поясницу.

Я не знаю, куда деть свои.

То есть, с чего бы мне обнимать малознакомого мужчину?

Целоваться с ним?

А спать с ним?

У меня нет внятного ответа ни на один из вопросов.

Зато уже на ресепшене, пока оформлялись, назрел другой — универсальный:

Нахрена?

Целуется Дима классно, умело, а я так — словно никогда раньше этого не делала. Неуклюжей, глупой себя чувствую, то носом врежусь в него, то слишком долго удерживаю его за губу, то отстраняюсь, уколовшись щетиной, а когда Дима целует меня с языком, и вовсе каменею.

— Надь? — он отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо.

Мои губы мокрые. Над губой ощущается легкое жжение.

— Ты колешься, — облизываю верхнюю. — Тебе говорили?

— Вроде, нет… Извини, — усмехнувшись, Дима громко дышит носом. Пощупав двумя пальцами короткие волоски надо ртом и вокруг, большим в сторону указывает. — Мне сходить побриться?

— В другой раз, — я улыбаюсь, вовсе не имея в виду какой-то конкретный раз.

— Заметано.

Дима берет меня за руку и ведет в комнату, по центру которой расположена большая кровать.

Я бегло осматриваю помещение и меняю освещение на более комфортное и приглушенное.

— Мне надо в ванную, — поворачиваюсь к единственной здесь двери.

Зайдя внутрь, запираюсь, включаю воду, мою руки.

Прийти откуда-то и не помыть руки — это не про меня. А еще я никогда не трогаюсь на желтый, не захожу в лифт с незнакомцами и перехожу дорогу только в положенном месте. И на фоне того факта, что я собираюсь переспать с первым встречным парнем из бара, моя чистоплотность и стремление к безопасности становятся чем-то очень странным и бестолковым, как рудиментарные органы или те же зубы мудрости.

Однако и здравым смыслом меня Боженька тоже не обделил. И прямо сейчас у меня есть возможность, чтобы проявить его, выйти и попросить Диму уйти. Но я, почему-то, так не поступаю при том, что уже трезвая как стеклышко, а на душе так паршиво, словно в нее все дерьмо мира свезли.

Когда выхожу из ванной, обнаруживаю Диму сидящим в изножье кровати. В его руке телефон, и он блокирует экран, увидев меня.

Пересекаю комнату и выглядываю в окно.

Я тут ровно сутки.

Неприветливый мрачный город заметает, и не будь у меня телефона, я бы понятия не имела, в каком районе нахожусь.

Это его южная часть. Из окна такси я видела лишь бесконечные новостройки и подсвеченные гирляндами вывески магазинов. Здесь так холодно. Кажется, что даже через стеклопакет мороз ощущаю. Не привыкла я к такой зиме.

А мама сказала, что дома сегодня дождь и плюс восемь. В то время, как тут все минус десять.

Заканчиваются новогодние, и завтра, будь то в родном Сочи или в Челябинской области, все выходят трудиться.

Я, кстати, тоже. И вместо того, чтобы сделать себе маску и как следует выспаться перед знакомством с новым коллективом, я торчу непонятно где непонятно с кем...

Сорок лет — седина в бороду, что ли?

— Часто так делаешь? — спрашиваю Диму, оглянувшись.

— Делаю… что?

— Снимаешь здесь номер на одну ночь.

— Нет. Здесь я в первый раз. А ты?

Наши взгляды сталкиваются. Я читаю провокацию в его глазах.

— И я.

Чтобы разуться, устраиваюсь рядом с Димой. Закинув ногу на ногу, дергаю замок и снимаю сапог-чулок, а, когда принимаюсь за второй, Дима отводит мои руки и сам расстегивает молнию.

Наблюдаю, как он медленно стягивает с меня сапог, после чего скользит ладонью в обратном направлении, забирается под подол и гладит меня по внутренней стороне бедра через капронки.

Наши лица так близко.

Второй поцелуй получается более слаженным, а еще затяжным и чувственным. Мне ужасно нравится, так приятно, что все тело обсыпает горячими искрами. Обвиваю Диму за шею, и мы лижемся до тех пора, пока у обоих не сбивается дыхание.

Раздеваемся каждый сам. Я вижу, как оставшись в трусах, Дима предусмотрительно выкладывает на край кровати квадратик из фольги.

Тело у него обалденное, конечно. И пока я на него облизываюсь, Дима забирается коленями на кровать.

— Можно? — пальцем подцепляет мою черную бретельку.

— Да, — меня на смех вдруг пробивает.

— Ты чего? — Дима даже теряется.

Я стараюсь вернуть лицу серьезное выражение.

— Долго рассказывать, — завожу руки за спину, сама расстегиваю крючки и убираю лифчик в сторону.

— Мы куда-то торопимся? — парень опускает горящий взгляд на мою обнаженную грудь.

Следом руки распускает, массируя меня и лаская.

— Да просто вспомнила. Знаешь, в фильмах часто показывают, что во время секса на девушке остается лифчик. И я каждый раз думаю… — не закончив мысль, опускаю веки.

— О чем? — Дима дразнит пальцем мой сосок.

— Почему он на ней? — мелко подрагиваю и улыбаюсь.

— И почему?

Отрываю глаза. Дима смотрит на меня с веселым прищуром.

— Ты здоров? Ты не извращенец?

Опешив от такого поворота, Дима садится задом на пятки.

— Да. Это ответ на первый вопрос, — размеренно проговаривает. — Может, однажды даже получу почетного донора.

— Серьезно?

Вытянув руку, он демонстрирует мне внутреннюю сторону сгиба локтя.

— Позавчера сдавал плазму и кровь. Тебе справку взять в следующий раз?

— Сдавал кровь в новогодние? — с сомнением бровь изгибаю.

— Срок хранения тромбоцитов пять дней, и их ничем не заменишь.

Звучит убедительно.

Я беру Диму за запястье, и меня снова поржать пробивает.

— Наверное, о таком тебя еще в постели не спрашивали?

— Да, — усмехается. — Ты у меня первая, Надь.

— А что насчет второго вопроса?

— О… Ну… Все зависит от того, какой ты смысл в него вкладываешь: положительный или отрицательный.

Довольно жестко взяв под поясницей, Дима рывком притягивает к себе, заглядывает в глаза, словно пытаясь что-то понять про меня, а затем жадно целует…

3

Дима

Восемь утра. Снег так и идет. Зато потеплело.

Всратый “Фрэнсис”, завалив полстраны, добрался и до Южного Урала.

Дворник не вышел, как я и ожидал. Подвел. Сука.

С другой стороны, за то, что мы ему платим, я бы тоже не вышел кидать три тонны снега.

Зато я делаю это бесплатно.

Площадку перед входом в салон и одну сторону лестницы уже кое-как расчистил. Но с парковкой дела обстоят совсем хреново. Проехавший грейдер завалил подъезд к магазину, и я уже понимаю, что сегодня никакой торговли не будет.

В первый рабочий день после длинных выходных о кассе и выполнении плана и так думать не приходится, а уж в такую погоду и подавно.

“Акман — Тукман”, — как дед говорит.

Кидаю за забор очередную лопату.

В одном ухе у меня играет радио, где как раз идет прогноз.

Нет, ну почему “Фрэнсис”?

Я достаю телефон и спрашиваю бота, почему, собственно, “Фрэнсис”-то.

Оказывается, что “Фрэнсис” — это не природное или научное обозначение, а результат платной регистрации имени в берлинской системе какого-то там университета.

То есть, любой может залогиниться и подать заявку на имя, заплатив что-то в районе пары сотен евро для циклона или триста — за антициклон. Имена выбираются по алфавиту. В четные годы циклоны получают женские имена, а антициклоны — мужские, и в нечетные годы — наоборот.

Непонятно теперь, почему антициклон ценится дороже?

Но выяснять такую ерунду времени нет. Надо распечатать новые ценники, глянуть планы, к собранию подготовиться, а еще хочется выпить кофе и позавтракать.

Все, на что хватило времени дома, так это побриться и переодеться.

Я толкаю телефон в карман куртки, снова берусь за лопату и угораю себе под нос.

Нет, нормально. Предприимчивые ребята там на западе сидят. Рубят реальные бабки на этом циклоне, а мне тут с ним разъ…

Сплевываю в снег.

И, вообще, это у них там он “Фрэнсис”. А у нас пусть будет “Федором”. По-русски. Так деда моего зовут.

Вспоминаю, что наступивший — четный год. Женское имя надо.

“Надежда” тогда.

Это не то, что первое на ум пришло. Это то, что с прошлого вечера оттуда не выходило.

Надя…

Ушла, даже не разбудила. А я кроме ее имени и того, что она предпочитает сверху, а сзади долго не кончает, и не знаю больше ничего.

Мы поспали от силы часа полтора. И когда я подорвался от трели будильника в семь, Нади в номере уже не было.

На ресепшн на смену заступил другой администратор, и на мою просьбу уточнить фамилию девушки, с которой я провел ночь, она лишь дежурно поулыбалась и сказала, что персональные данные гостей они не могут сообщать. Ну и посмотрела на меня, конечно, как на человека с говорящей фамилией.

Блядов.

Вообще-то, я Лядов. Но если бы мне платили всякий раз, когда кто-то добавляет к ней букву "Б" вначале, я бы давно стал миллионером. Судя по тому, что выдал ГетКонтакт, у многих в телефонах я так и записан.

Откидываю еще пару лопат.

Под курткой я уже мокрый. Рубашку хоть выжимай. Пар валит от лица. Зато вечером можно пропустить тренажерку и выспаться.

Очистив подход слева, огибаю бетонную лестницу, на облицовке которой замечаю свежий скол — еще одна декоративная плитка отвалилась. Распинываю снег ботинком и обнаруживаю ее, разбитую в хлам. У кого-то из прохожих часто ноги в этом месте сильно чешутся. Но это теперь не моя забота. После двух месяцев замещения я больше не И.О. директора салона. Вот пусть новая директриса приходит и со всем этим гемором сама разбирается.

Я тащу за собой лопату, направляюсь к правому крыльцу, а когда поднимаюсь, чтобы начать расчистку сверху, то вижу, как по противоположной стороне лестницы…

— Надя?

Я узнаю ее сразу несмотря на утренние сумерки.

Впрочем, сначала я ее шубу узнаю — она белая, в пол, с капюшоном.

— Дима? — откинув его, моя беглянка притормаживает на верхней ступени.

Ее лицо с заостренным подбородком и чуть вздернутым носом вытягивается от удивления, которое тут же сменяется оторопью.

Я и сам цепенею, пребывая в приятном потрясении.

Какова была вероятность того, что я встречу ее снова, вот так, запросто, без малейших усилий с моей стороны?

Ха… Есть такая вероятность.

— Ты откуда тут? — кинув лопату в снег, ближе подхожу и предлагаю девушке руку.

— Я… — Надя немного тормозит, прежде чем опирается на мои пальцы и поднимается на площадку перед входом в магазин. — Это ты что тут делаешь? — недоумевает она.

— Снег чищу, — широко улыбаюсь.

Больше не чувствую ни раздражения, ни других последствий недосыпа. Плевать на снежный апокалипсис.

Снег... Зима... Чудеса...

Завороженно любуюсь тем, как он падает на темные Надины локоны, как посыпает ее черные ресницы и тает на бордовых губах.

Она мигает очень медленно, блуждая по моему лицу совершенно чудным взглядом.

Красивая… Наишикарнейшая.

Я с полчаса на нее в баре залипал. Был уверен, что ждет кого-то, потому что такая женщина не может проводить вечер одна.

Надя забавно дергает кончиком носа, когда упавшие снежинки щекочут ее.

— Ты, что ли, дворник, Дима? — наконец оглядывает расчищенное мной крыльцо.

— В данный момент, как видишь. Наш дворник не вышел, а мне салон открывать. Куда деваться, — развожу руками. — Ты почему меня не разбудила, Надь? — тесню ее собой и обнимаю.

Узнаю запах духов, который витал в номере утром. Им же пахла подушка, на которой я спал. Мну через шубу ее бедра, которые…

— Так… стоп… — отпрянув, Надя резко снимает

Вавилова… кто?

Осознание становится острым и болезненным. Серьезно. Мне так ощутимо стреляет кровью в висок, что я зажмуриваюсь.

Надежда. Сергеевна.

Та самая ушлая дамочка, которая подрезала меня с должностью — и есть Надя?

Я что… полночи протрахал свою новую начальницу?

Твою. Же. Мать.

4

Дима

Не знаю, как эта штука называется, профессионализм, наверное, но, войдя в салон через служебный вход, мы с Надей начинаем с сугубо рабочих моментов.

Она бегло осматривает торговый зал на первом этаже и заглядывает в хай-фай шоурум. Попутно я включаю все телевизоры и провожаю Надю в кабинет, где помогаю снять верхнюю одежду, как сделал бы это для любой другой коллеги.

Надя хоть и держится отстраненно, все же не падает на мороз, что помогает благополучно обойтись без нелепого, в нашем случае, выканья и отчеств.

Сам тоже куртку снимаю. Светлая рубашка липнет к телу. На спине и подмышками у меня огромные мокрые пятна, волосы влажные, лицо, как из бани.

— Извини, но я переоденусь, — предупреждаю, начав расстегивать пуговицы.

Другой рубашки у меня с собой нет. Но в шкафу лежат несколько новых фирменных оранжевых футболок с логотипом “МегаТех”, которые носят продавцы.

— Досталось тебе сегодня, — Надя проходит дальше к столу.

Сама начальница выглядит классно.

На ней строгий костюм — серый пиджак и широкие брюки. Каштановые волосы красиво уложены. На ее фоне я выгляжу потной загнанной лошадью, а пахну, как псина.

— Не против, если я тут, Надь? — стоя голый по пояс, достаю с полки шкафа свой дезодорант и показываю женщине, которая уже имела возможность познакомиться с запахом моего пота при более близком контакте.

— Нет, что ты. Конечно, приводи себя в порядок, — она сконфуженно улыбается.

Получив одобрение, щедро забрызгиваю себя дезодорантом. В дверь стучат.

— Одну минуту! — кричу.

Однако дверь открывается, и в кабинет заглядывает Тамара Андреевна — одна из наших уборщиц.

— Ой! Господи! — она разве что не крестится, увидев меня полуголого и Надю, стоящую у стола. — Здравствуйте…

— Доброе утро! — говорю, как можно громче.

— А я тут помыть хотела, — пожилая женщина растерянно переводит взгляд с меня на Надю.

— Давайте чуть позже?! Хорошо?! Новый директор наш, — Надю представляю. — Надежда Сергеевна!

— Здравствуйте! Поняла-поняла! — часто кивает пенсионерка, с подобострастным видом пятясь к порогу.

Дверь осторожно захлопывается, и я слышу тихий смех Нади.

— Нет, ну что это такое! Нарочно не придумаешь!

— Это точно, — улыбаюсь. Обсуждать минувшую ночь у меня язык, почему-то, не поворачивается пока. И надо ли? — Она просто плохо слышит, — объясняю причину несанкционированного вторжения.

— Но видит-то хорошо, — сокрушается Надя.

— Да забей. Кофе будешь?

— Спасибо. Кофе потом. Могу я? — Надя просит разрешения сесть в кресло.

— Конечно. Это же твое место, — отвечаю.

Получается как-то двусмысленно, и мы снова переглядываемся.

Заочно я свою новую начальницу уже на дух не переносил и даже заполнил несколько анкет, планируя в ближайшее время сменить место работы.

А теперь… Нет, теперь я увольняться точно не собираюсь.

Как минимум — повторить вчерашнюю ночь. Вот, что я собираюсь.

С этой грандиозной мыслью вытряхиваю из упаковки футболку и ныряю в нее. От долгой лежки на ткани заметны линии сгиба, но это лучше, чем ходить в мокрой рубашке.

— Я ценники пошел печатать. Какая-то помощь нужна? — предлагаю Наде.

— Нет пока. Я все вижу, — закусив краешек губы, она внимательно смотрит в монитор.

— Собрание в девять тридцать. Ты придешь?

— Разумеется.

И полчаса спустя я скомканно представляю коллективу директора нашего салона.

— Надежда Сергеевна. Прошу любить и жаловать…

— Доброе утро, коллеги. Ну… — выразительно сверкнув на меня своими огромными зелено-карими глазищами, Надя берет слово. — Любить меня не надо. А вот уважать и элементарно выполнять свои должностные обязанности — желательно. Если, конечно, вы хотите продолжить работу в нашей компании.

— Днище, а не работа… — злобно шепчет Валик, стоящий справа от меня.

Я откашливаюсь, строго зыркнув на него.

Так и тянет вступиться за Надю.

— Дмитрий, я график сейчас посмотрела, — Надя что-то рассматривает на экране своего айфона, который вчера топила в мартини. Вспомнив это, я с трудом давлю лыбу и, чтобы выглядеть максимально серьезным, свожу брови. — На собрании должны присутствовать еще двое сотрудников. В чем причина неявки на работу?

Ух ты.

В ее деловом тоне появляются властные нотки.

Это странным образом откликается во мне. Цепляет, хотя должно раздражать.

И ее серый костюм — заводит. Помню же детально, что под ним.

Наши взгляды встречаются. Надя бровь изгибает, с видом “ну же, скажи уже хоть что-то, парень”.

— Да-а. Я… — торможу и, проморгавшись, достаю свой телефон, — как раз… это выясняю.

Савельев и Юдин не вышли. Как обычно.

Набираю первому сообщение.

Я: Ты где бля?

Женек: Димас, можно пару выходных? Потом отработаю.

Я: Тут директриса новая! Чтобы через двадцать минут был на работе! Я тебя не отмажу!

Женек: С такой рожей прийти?

Савельев присылает мне фотку: лицо опухшее, вместо левого глаза фиолетовая фара. Далее следует объяснение.

Женек: С тестем подрался. Тут дома жесть, короче.

Я возвожу глаза к потолку, сдерживая маты.

Ведь “мат разрушает здоровье”. Надежда Сергеевна вчера так сказала, когда я в красках попытался откомментировать, как бурно с ней кончил.

Я: Пиши за свой счет. Скинь фото.

Надя долго не говорит. Все строго по делу. И по хлопающим глазам и вытянутым лицам продавцов и кассиров становится понятно, что новая директриса заставила их напрячься: планы, взыскания за невыполнение, трудовая дисциплина, бардак в салоне, несоответствие ценников прайсу.

С собрания все разбредаются по своим зонам ответственности в не самом радостном виде.

Один я, сука, довольный.

Ну а кто бы на моем месте чувствовал себя иначе, проведя ночь с такой женщиной?

Не амбициозно? Не амбициозно. Сам в шоке, но таком приятном.

Однако рабочая рутина сама себя не решит.

— Пацаны, на парковке надо снег откидать, — обойдя зал перед открытием, подхожу к продавцам.

— А нам это оплатят? — отзывается новенький.

— Андрей, да? — уточняю. — Ты зарабатывать сегодня планируешь или воздух попинать пришел?

— Ну, допустим, планирую, — встает в позу.

— Пока парковку не расчистим, хрен кто к нам подъедет. Связь какую-то прослеживаешь между этим фактом и твоими планами?

— Как обычно, короче… — бормочет другой продавец — Вова.

— Знаете, пацаны, я вот тоже с утра пришел и

Кидать снег никто особым желанием не горит, и я их понимаю. Однако, едва отхожу, парни на цу-е-фа выясняют, кому первому брать в руки лопату.

— Дим, откуда она взялась вообще? — у кассы меня перехватывает Олеся.

Следом еще несколько девушек подходят и обступают тесно.

— В Сочи директором салона была, — скупо делюсь информацией.

А ее у меня теперь гораздо больше, чем два часа назад.

Вавилова Надежда Сергеевна. Сорок лет. Не замужем. Детей нет. Прежнее место работы: “МегаТех”. Салон “18”, Краснодарский край, г. Сочи.

— Это, типа, ротация или что? — Альбина спрашивает.

— Без понятия.

— Мы все думали, что ты станешь диром, Дим, — недовольно цокает Вика.

Я усмехаюсь. И сам так думал. Мне и региональный управляющий заливал, что наверху все уже решено. А тут…

— Вот нафига нам новая метла? — Олеся возмущается.

— Стервоза такая, — зло шепчет Вика. — Мы и без нее нормально работали!

Я стискиваю зубы.

Мне неприятно за Надю.

Она профессионал — двадцать лет в торговле, в “МегаТех” пришла рядовым продавцом. Возможно, перфекционистка. И, возможно, я уже просто к ней необъективен, но мне тоже интересно, почему она тут.

И что-то мне подсказывает, что Надя не снимает парней в барах для разового перепиха. Либо это просто какой-то разрыв шаблона.

Загадочная… И это цепляет.

— Вот-вот! — подхватывают в один голос девушки. — Она временно или как?

— Или как.

Надеюсь.

Утолив любопытство, девушки оставляют меня в покое.

Холодное зимнее солнце поблескивает в витринах, где стоят телефоны. Это зона ответственности Савельева, вместо которого я меняю ценники. Там меня и находит мой дед.

— Здоров, Мить! — зычно приветствует, смахивая перчатками снег со своей дубленки. — Акман-Тукман какой, а?! Я еле дошел! Думал, эти, как их, снегоступы уже выписывать на валберисе придется.

— Привет, дед, — здороваюсь с ним за руку. — Ты немного не вовремя сегодня. У меня тут с утра уже жопа в мыле.

— А что стряслось? — тревожится дед. — Тебя, что… — на шепот переходит, — в продавцы разжаловали? — замечает, что на мне футболка продавца.

— А-а. Нет. Снег чистил, вспотел. Там еще кидать и кидать. Грейдер нам парковку завалил.

— Так давай лопату-то! Подсоблю! — высморкавшись в платок, предлагает дед.

Приношу ему лопату. Потому что знаю — спорить с ним бесполезно.

— Это наш дворник, да? — ко мне Надя подходит, заметив, как дед выходит через раздвижные двери. — Попроси, чтобы потом зашел ко мне.

— Нет, Надь, это не дворник. Это дед мой.

— Дед? — опешив, переспрашивает. — А почему твой дед чистит у нас снег?

— Помочь решил. Он тут рядом живет. Заходит иногда, — объясняю. Надя со смесью любопытства и загадочности меня разглядывает, и я по приколу спрашиваю: — А что нельзя?

— Нет. Все в порядке. В таком случае, когда он закончит, пожалуйста, ко мне его пригласи.

— Зачем? — на губах ее залипаю.

Таких… мягких, нежных.

Вспоминаю, как целовал их, и заново шалею. Волнение ту же ударяет под дых и распадается горячими искрами внизу живота.

— Предложу чай. Поблагодарю.

— Меня поблагодари, — даже не осознаю, как ближе шагаю и наклоняюсь. — Я передам.

— Дим, ты забываешься, — Надя меня одергивает.

— Да как такое забудешь? — закусываю щеку изнутри, чтобы не так широко улыбаться.

— Дим… — тоже пытаясь скрыть улыбку, тупит взгляд.

— Все. Извини, — перехожу на более нейтральный тон. — Хорошо. Передам. Зайдет.

— Мы тоже потом с тобой пообщаемся, ладно? — смотрит предупреждающе.

Я сразу сдуваюсь.

Понимаю, что за разговор у нас будет.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Да? — она с прищуром меня изучает.

— Догадываюсь, — киваю.

— Тем лучше.

— И для кого? — тоже не мигая смотрю на нее.

Кто бы мне два дня назад сказал, что не просто буду пускать слюни на свою конкурентку, но и всю свою эмпатию к ее ногам положу, я бы просто поржал и покрутил пальцем у виска.

Наваждение какое-то, но нравится она мне, как едва ли кто-то когда-то. И очень хочется узнать получше эту горячую, знойную, южную женщину.

— Сама не знаю, Дим, — шумно вздохнув, Надя головой качает. — Да, не так я себе этот день представляла, — глядит на меня смущенно, растерянно, беззащитно даже.

— Я тоже. Чему я очень рад, — взволнованно вывожу. — И это только между нами, само собой. Не переживай, — добавляю, понизив голос. — Пошли лучше кофе попьем, Надежда Сергеевна. Или ты уже позавтракала?

— Да когда бы? — возражает. — Издеваешься, что ли? Я еще никогда так быстро на работу не собиралась.

— А выглядишь шикарно, — позволяю себе облапать ее взглядом.

— Дим… — тихо шикает на меня.

— Извини… Выгляди-те, — исправляюсь, — шикарно.

5

Надя

— Ты получила мои цветы? — спрашивает Панин тем самым заискивающим тоном, который обычно появляется в его голосе, когда он проштрафится.

— Да, — бросаю взгляд на огромный букет, доставленный еще утром — пышную охапку малиновых роз, стоящих в ведре. — Не стоило так тратиться, Никита. Жене своей лучше бы подарил. В ее положении полезны положительные эмоции, — мой голос предательски срывается.

Ругаю себя, что про его благоверную заикнулась. Мне, разумеется, плевать на чувства женщины, которая увела у меня моего мужчину, но я не хочу, чтобы Панин думал, что меня это по-прежнему ранит.

— Надька… — громкий выдох в трубку. — Ты нафига уехала? Я не могу без тебя. Слышишь?

— А я без тебя — да, — как можно тверже вывожу.

— Я знаю, что я сволочь… — очень искренне кается. — Но… Мы с тобой бы тоже могли.

— Могли что?

— Родить ребенка. Ты же... хотела.

Я так крепко сжимаю телефон, что чехол трещит под пальцами.

Тварь...

Тварь!

— Решил заняться благотворительностью? — роняю без всякого ехидства, совершенно убито. — Спасибо. Не нуждаюсь. И ты прав, Никит, ты отменная сволочь. У тебя жена беременная, а ты мне такое предлагаешь.

— Ты все еще моя женщина!

— Ты такой бред несешь иногда, — глаза прикрываю и смеюсь в голос. Гос-по-ди! А ведь он всерьез... — Ну правда, Панин… Самому-то как, нормально?

— Надя…

— Никита Альбертович, если у вас нет ко мне рабочих вопросов, прошу меня не задерживать. Мне нужно принять дела.

— Да какие дела?! — психует. — Ты должна была занять мою должность!

— Где это решалось?

— Где надо! — бросает грубо. — А ты ерундой маешься! В Сибирь укатила! Дураком меня выставила просто!

— Не в Сибирь, а на Урал, — поправляю, задетая его пренебрежением к региону, где я сейчас нахожусь. Знаю, что он нарочно. Тому есть причины. Его бесит, что я уехала именно сюда. — Прости за хлопоты. Я не просила о повышении.

— Я приеду, поняла?! — угрожающе высекает.

— Я теперь работаю с

— Надя!

Сбрасываю и теснее кутаюсь в пиджак.

Я весь день мерзну. Подмышками так липко и влажно, что хочется в душ. А лучше — на горячую йогу.

Что я чувствую?

Холод, пустоту и одиночество.

Последнее вдали от дома ощущается острее.

И я не могу заплакать. Уже много лет не плачу. Ну почему я не могу?

От окна тянет, и я снова подумываю о том, чтобы переставить стол в этом скучном помещении и, как только улучшатся погодные условия, вызвать мастера по ремонту окон.

Это не кабинет руководителя, а вытрезвитель какой-то. И очевидно, что раньше тут только мужчины работали.

Здесь нет ни вазы для цветов, ни живых растений, постеров или каких-нибудь милых канцелярских штук. На стене справа над столом висит квартальный календарь от нашего совместно с китайцами бренда — да и тот прошлогодний. Хотя я точно знаю, что все салоны еще в декабре получили мерч.

Где новые ручки, блокноты? И ни одного заточенного карандаша.

В органайзере с канцелярией вековая пыль, в стойках с документами куча ненужного хлама, провода от моноблока, стационарного телефона и МФУ свисают со стола, как черные перепутанные спагетти.

Безобразие просто.

Я с тоской вспоминаю свой теплый уютный кабинет, где теперь хозяйничает другой директор. Мужчина, кстати.

Беру телефон и ищу магазины, где можно купить комнатные растения.

Интересуют те, где есть доставка. Кидаю в корзину фикус Бенджамина, Эластику и замиокулькас. Оформляю доставку на завтра. Съемную квартиру тоже бы не мешало озеленить, но с этим уже позже разберусь.

Магазин — мой дом. Так всегда было. И так и останется. Хотя я не карьеристка, нет, мне просто нравится моя работа.

Когда-то я мечтала возглавлять филиал, потом — стать управляющей на уровне региона, а сейчас...

Как же есть хочется... Мечтаю о стейке, а в квартире у самой шаром покати... С брусничным соусом.

Когда, предварительно постучав, ко мне Дима заходит, я как раз пытаюсь передвинуть стол.

— Перестановка?

— От окна страшно фонит. Поможешь?

— Дай я сам, — подойдя, просит меня посторониться. — Куда?

Объясняю, как нужно поставить, и мой зам двигает стол и тумбу в указанное место.

Вдвоем мы быстро устанавливаем моноблок и другое оборудование. Подкатив к столу кресло, я опираюсь на него, став позади.

— Спасибо, Дим.

— Да не за что.

— Все ушли?

— Все.

Дима достает из шкафа свою рубашку и убирает ее в наш фирменный пакет.

— Дим, а где календарь на этот год? — отодвинув кресло, привстаю, чтобы снять со стены просрочку.

— Да, точно, — Дима открывает верхний ящик шкафа. — Времени не было повесить.

Он достает коробку с мерчем и ставит на стол. До календаря на стене я не достаю. Дима снимает старый и вешает новый.

А до меня кое-что доходит.

— Сколько дней ты уже без выходных?

— Лучше спроси, сколько у меня их было? — усмехается.

— Так сколько?

— Один. Первого января.

— Бедняга, — жалеючи смотрю на его. — А куда подевался второй администратор?

— Ставку убрали. Иногда приходится просить открывать или закрывать магаз кладовщика.

— Странно. А у нас, то есть, — исправляюсь, — в моем бывшем филиале два зама.

— Вот им повезло, — Дима устало улыбается.

— Завтра высыпайся, я сама открою.

— Сама высыпайся, Надь.

— Спасибо за заботу. Но это моя работа тоже. Ты не обязан.

— Да, не обязан. Только работа тут ни при чем. Я предлагаю это тебе, как девушке, которая не выспалась по моей вине.

— Я тоже виновата, что ты не выспался.

— Я открою, — настаивает Дима, улыбаясь краешком губ. — Мне несложно.

— И мне, — упрямлюсь. И чтобы дальше не играть в пинг-понг тем, кто завтра придет на работу раньше, бескомпромиссно добавляю: — Всё, Дим, отсыпайся. Выходи, как сможешь. А лучше пару выходных возьми. Завтра составлю график. Или в отпуск сходи. Недели на две. Пойдешь?

— Хочешь от меня избавиться? — его словно задевает мое предложение.

— От такого трудолюбивого зама? — без всякого флирта, по факту отмечаю. — Ни за что.

— Что ты тут делаешь, Надя? — он смотрит на меня, как на неизученный объект непонятного происхождения.

— Начинаю новую жизнь, — говорю, как есть.

— А что не так со старой?

— Примерно… всё.

— Тогда… добро пожаловать.

Переглянувшись, мы обмениваемся улыбками. Мужчина, оказавший мне нереально горячий прием, смотрит на меня жадно, тягуче.

Мне по лбу бьют старые грабли, но это не больно. Это… приятно.

— Дим, мы не сможем продолжить, — считаю нужным обозначить.

— Ну вот, а ты так понравилась моему деду, — сообщает он с деланно-печальным вздохом.

— Федор Иванович — чудо.

— Я прямой потомок этого чуда, понимаешь, Надь? — дурачится Дима.

— Нет, — отрезаю.

— Ты не хочешь?

— Я не завожу романы на работе, — вру и не краснею.

— А если я уволюсь?

— С ума сошел? Зачем?

— Ну как… Чтобы ты завела со мной роман не на работе.

— Дима, — головой трясу, — ты…

— Только не говори, что я очень хороший, — обрывает меня. — Ты меня не знаешь. Я — не хороший.

— А какой ты?

— Я тот еще… — самодовольно усмехается. — Гони меня в шею. Уволь, если хочешь, — красуется и очаровывает.

Молодой, напористый, уверенный в себе. Хорош. Ой, как хорош.

Меня вчера повело…

Опускаю взгляд на губы мужчины.

— Ты мне понравилась. Очень, — шевелятся эти заколдованные, не иначе, губы. — И я не собираюсь делать вид, что ничего не было или что я не хочу продолжить. Я охренеть, как хочу, Надь. За пределами работы… Не будем афишировать, слышишь меня? Просто поближе познакомимся… — он упрямо ищет компромисс, я же мотаю головой, снова и снова, и Дима берет меня за локоть: — Давай мы сейчас просто поедем кое-куда, поужинаем, а потом я отвезу тебя домой. И завтра так и быть возьму выходной.

— Так и быть? — высмеиваю наглеж откровенный.

— Да. Просто ужин. И все, — он рисует пальцем нимб над своей головой.

— Просто ужин? — взыскательно уточняю.

— Вообще-то, не просто ужин. Вчера ты не сказала, что у тебя день рождения. Хочу это исправить.

— Наводил обо мне справки? — догадываюсь.

— Да. А ты обо мне?

Улыбается нагло.

Да чтоб тебя, Димка!

— Нет, некогда было, — опять обманываю.

Конечно же, наводила.

Дмитрий Анатольевич Лядов. Тридцать лет. Не женат. Детей нет… Зато у него есть очень классный дедушка.

— Хорошо. И ты возьмешь отпуск на две недели, — улыбаюсь, давая понять, что в эту игру можно играть вдвоем.

А Дима хмурится.

— Да, блин, так нечестно, — ворчит.

— Согласен?

— Да-да, ладно, — сдается и, бросив взгляд на розы в ведре, интересуется, — от кого цветы?

— От Деда Мороза, — тоном обозначаю,

Хотя в этом нет необходимости. Дима знает и отлично исполняет свои обязанности.

Он уже пять лет заместитель, а последние два месяца вообще в одиночку салоном руководил. Когда ему было календари вешать?

Уж мне ли не знать, какая собачья в нашей сфере у замов работа?

Ты, вроде бы, начальник, а в реале — и продавец, и кладовщик, и кассир, и кредитный менеджер, и дворник, а иногда даже нянька и воспитатель для отдельных нерадивых подчиненных.

— Да, я отправил, — ничуть не смутившись, Дима направляется к шкафу и снимает с плечиков мою шубу, раскрывая ее. — Одеваемся, Надь. Нам через весь город еще ехать.

— Зачем так далеко?

— Затем, что это лучший ресторан в городе. И мне еще нужна чистая рубашка. Быстро заскочим ко мне.

Выходит, Дима уже заранее распланировал мой вечер. И мне бы возмутиться, но эффект получается обратным.

Да черт, кого я обманываю? Мне нравится его прямота и настойчивость!

Я иду к Диме и пакуюсь в свою обновку.

Новая шуба. Новый город. Новый мужчина.

Неужели, правду говорят, что в сорок лет жизнь только начинается?

Глупости, конечно… Но попытка убедить меня в том, что, а, знаешь, все еще будет, довольно смелая.

6

Надя

— Вот и стоило так далеко забираться? — тоскливо вздыхает сестра.

— Стоило, Ань. Иначе он бы не оставил меня в покое.

— Сама виновата, столько лет позволяла о себя ноги вытирать. В шею гнать давно его надо было! И как ты могла отказаться от должности, Надька?! — бурчит в наушник

— Хватит с меня его протекций.

— Да какие протекции, дурочка?! Это твое место по праву уже! А ты — в бега! — отчитывает меня без всякой деликатности.

Только Аньке моей одной и позволено песочить меня и в хвост, и в гриву.

Мама у нас мягкая и чуткая, а вот с Анютой не забалуешь. Но я не обижаюсь. Кто, как не родная сестра, знает меня, как облупленную.

— Я тоже тебя люблю, Аньк. Не психуй. У меня тут все правда неплохо, — заверяю ее.

— Неплохо?

— Даже хорошо.

— Встретила кого-то? — в ее тоне появляются подозрительные нотки.

Ну я же сказала, ничего от нее скроешь.

— Ты меня прибьешь… — я тихонько смеюсь, покачиваясь в офисном кресле из стороны в сторону.

— Так. Погоди. Я сейчас на видео сделаю, — Аня переключает звонок в режим видеосвязи и придирчиво смотрит в камеру: — Прекрати шататься, — строго требует. — Он женатый?

— Нет.

— Что тогда?

— Он мой зам и ему тридцать.

Пауза, и Аня громко фыркает, сдувая щеки.

— Да хоть двадцать, Надь, главное, что он — не Панин! — аргументируя, одобряет мою связь с Димой. — Библиотеку куда?

Свою двухкомнатную квартиру я решила сдавать, потому что ипотека сама себя не оплатит. А мне еще порядка трех миллионов выплачивать. И такую роскошь, как простаивающую квартиру в Сочи, я, увы, позволить себе не могу.

— Упаковывай и к маме. Или возьми себе, если надо.

— Я же в электронке читаю или в аудио.

Аня снова ставит телефон в кресло так, чтобы я могла наблюдать за ее перемещениями, и начинает складывать в коробку книги.

Аня — моя младшая сестра. Ей тридцать шесть, но с годами мы как-то незаметно поменялись ролями. И мне все чаще кажется, что это я младшая. С ней и посоветоваться можно, да и просто поплакаться в жилетку. И даже, если сестре что-то очень не нравилось, Панин, к примеру, она всегда меня поддерживала. Вот и теперь я поступила совсем не по-взрослому, взвалив на нее свои проблемы — попросила подготовить квартиру перед сдачей в аренду. А у нее самой семья, муж, дети, работа.

— Прости, запрягла я тебя, систр, — виновато вывожу.

— Ты возвращаться совсем не собираешься, что ли? — снова вздыхает.

— Пока не собираюсь.

— Мы все тут переживаем за тебя. Дети скучают.

— Я тоже скучаю. Буду приезжать. Обязательно.

— У вас уже было? — неожиданно перескакивает с темы.

— Чего?

— С замом твоим молодым было, говорю, — беспардонно уточняет.

— Угу, — роняю скупо.

— Слава Богу!

И я смеюсь.

— Нет, ну что в мире делается! Родная сестра благословляет на блуд!

— Я просто желаю тебе счастья, — она начинает говорить в нос.

— Я знаю, Анют. Ну не реви, все же хорошо! Ты чего у меня расклеилась?!

— Хорошо, ага! — всхлипывает, утирая слезы. — Единственная сестра, и та уехала!

И я, конечно, все понимаю — внезапная разлука, большое расстояние между нами, — но Анька не из тех женщин, кто льет слезы напоказ. Она кремень у меня и всегда на позитиве. И мне в голову закрадывается подозрение.

— Ань?

— Что? — фартуком моим нос вытирает.

— А ты мне ничего сказать не хочешь?

— Как ты поняла? — Анька вскидывает голову.

— Правда?! У вас будет маленький?

— Вчера тест сделала. Пять недель, — улыбается сквозь слезы. — Мы не планировали, а теперь уже… что, — вздохнув, живот свой поглаживает. — Ты скоро снова станешь тетей, — и ее голос звучит немного натянуто.

Ане, вроде как, неудобно передо мной, что у них с мужем будет уже третий ребенок, а у меня…

— Сергей счастлив, да?

— Ой, он всегда счастлив! — бросает сестра, как нечто само собой разумеющееся. В реакции зятя я и сама не сомневалась. — Я еще даже маме не сказала. Ты первая узнала.

— Господи, Аньк! Новость-то какая! Тьфу-тьфу на вас! — искренне радуюсь за их семью, и меня осеняет: — Так ты беременная, а я тебя нагрузила!

— Ничего не нагрузила. Сережка вечером заедет, стаскает все в машину. Или хочешь, чтобы мама тут хозяйничала и нашла все твои вибраторы? У нее ж шок будет! Не откачаем! Она же до сих думает, что мы девочки у нее!

— Будешь теперь! — смеясь, ворчу. — Ты нашла всего один. И ему сто лет в обед!

— О, так он еще и антикварный!

Заболтавшись с сестрой, я опаздываю на десять минут.

Дима ждет меня на парковке у магазина. Как и обещал, не афиширует наши неформальные отношения, хотя, не считая той ночи, дальше флирта они не продвинулись.

Наш ужин в понедельник прошел замечательно, после чего Лядов отвез меня домой.

Поцелуй в щеку — не в счет. Мне несложно, ему приятно. Да что там… И мне приятно было тоже.

Им он и сегодня приветствует меня. Приобняв, целует, задевая мою кожу холодным носом.

— Замерз?

— Нет, меня любовь греет, — легкомысленно бросает, подставляя мне руку. — Нам туда, — указывает направление.

Я беру его под локоть. Уже знаю, что хоккейная

— Пешком пойдем? — все же удивляюсь.

Ведь Димина машина стоит тут же, через две от моей.

— Пешком быстрее, Надь.

Выйдя на тротуар, мы начинаем спуск к ледовому. Там, за ареной, стоит красивый храм, а за ним чертит не только город, но и делит весь наш континент на две части света река Урал.

— Как хорошо, — я выдыхаю, радуясь возможности прогуляться по улице и подышать свежим воздухом.

За те шесть дней, что живу здесь, я немного адаптировалась к нему, влажному и колючему, особенно здесь, вблизи незамерзающего даже в морозы заводского пруда.

— Ну как сказать, — Дима же скептически встречает мое заявление. — Когда толпа с хоккея выходит, они же через нас идут. Потом все урны завалены на утро.

— Об этом я не подумала.

— Да, место тут проходное. Плитку, видишь, постоянно отбивают какие-то уроды, — обращает мое внимание на то, что на облицовке крыльца отсутствует несколько плиток. И я мысленно ставлю себе галочку, чтобы заняться фасадом. — А еще я как-то летом прихожу, — рассказывает он, — захожу через служебный, потом иду на главный, роллеты поднимаю, а там прямо у входа мужик лежит. В трусах одних и босиком, а на крыльце, я дико извиняюсь, насрано, — сообщает.

— Фу, Дим! Обойдемся без туалетных тем! — я морщусь от услышанного.

— Это реальная тема. Можно подумать, в Сочи никто не гадит.

— Гадят. Еще как, — вынуждена согласиться, что маргиналов хватает везде. — Слушай, а у тебя есть контакты тех, кто крыльцо делал? Ну или кто-то на примете для ремонтных работ? — пока не забыла, спрашиваю.

— Найду, позвоню, — заверяет меня.

— Спасибо.

— Надь… Ты их реально уволишь? — спрашивает Дима несколько натянутым тоном.

И сразу становится ясно:

— Нажаловались?

Сегодня я попросила написать заявление по собственному двух сотрудников, не вышедших вчера на работу. Потому что раздолбаев и лодырей на дух не переношу.

— Да они нормальные парни, — вступается за них Дима.

— То, что они нормальные парни, я не спорю, но, как сотрудники, они ненадежные.

— Зато вдвоем половину общего плана вывозят, — приводит аргумент в их защиту.

— Я не буду обсуждать свое решение, Дим.

— А я бы обсудил, — настаивает.

— Вот, — делаю акцент, — вот поэтому служебные романы — это гиблое дело, понимаешь?

— Нет, это тут ни при чем, — упрямится Дима. — И все-таки послушай. У нас тут не юг, не Сочи, не курортный регион. У нас моногород. Хочешь зарабатывать — на завод, — рукой машет, указывая на чернеющие на фоне вечернего неба трубы комбината по ту стороны реки. — Возможностей без образования не так много. А у Савельева мать больная. У Юдина алименты. Нельзя просто взять и выпнуть их.

— Как раз их можно, Дим, — возражаю в свою очередь. — А вот того грузчика, как его там…

— Хисматуллина, — подсказывает.

— Где он?

— Без понятия. Он как перед новогодними срулил, с тех пор тишина. На связь не выходит.

— Мертвая душа, блин! — возмущаюсь. — Вот его по новому законодательству теперь просто так не уволишь. Надо в розыск подавать.

Бред такой! Работать некому! А мы взять нового человека не можем — потеряшка ставку занимает.

— Я займусь этим, а ты дай пацанам шанс, Надь, — не торгуется, не предлагает сделку, а будто даже советует, что ли.

— Ты же знаешь, такие, как они, не исправимы, — уж он со своим опытом должен понимать, кого выгораживает.

— Знаю. До первого косяка, — настойчиво просит за них.

— Они твои друзья?

— Да нет.

— Добрый ты, Дима. Надо построже быть и уметь дистанцироваться от чужих проблем, иначе… — язык прикусываю. Мы сейчас не на работе, чтобы я так с ним разговаривала. — Извини.

— Да ты правильно сказала, — он спокойно воспринимает мою критику. — Что есть, то есть.

— Другого бы я не стала слушать, но раз ты считаешь, что им нужно дать шанс, пусть напишут новые заявления. Без даты. До первого косяка, — предупреждаю, что терпеть безалаберное отношение к работе не собираюсь.

— Спасибо, Надь.

— Как будто тебе это больше, чем им, надо, — возникает ощущение.

— Ага. Типа того, — бросает он, и мы заходим в стылый и сумеречный переход.

— Как отдыхается? Чем занимался? — спрашиваю Диму.

— Сном, — сообщает он и доверительно добавляет: — На работу хочу. Сил нет, соскучился.

— Не выдумывай! — высмеиваю этот вздор. — Никто не скучает по нашей работе.

— По тебе соскучился, — уточняет.

И его слова не звучат неуважительно, с неприличным намеком или как-то неправильно.

Диме стоит отдать должное — мужчина он настойчивый и терпеливый.

Я отправила его в отпуск, быстро все согласовала, и мы почти неделю не виделись, за исключением среды, когда Лядов приходил сводить ревизию, но напор свой он ничуть не сбавил.

А сегодня позвал на хоккей. Играет сочинская команда. Ну как было не пойти?

— В честь чего тебе скучать по мне, Дим? — улыбаюсь.

И, да, да, я с ним кокетничаю.

— Не знаю… Влюбился.

— Даже так? — я чуть не спотыкаюсь на ровном месте.

— Не веришь? — он спереди меня приобнимает.

— Я же тебе сказала, Дим, это тупиковая ситуация, — отвожу его руку. — Давай лучше дружить.

— Я не умею дружить с девушками. Тем более такими красивыми. Все время хочется их тр… поцеловать, Надь.

Он было притормаживает, но я тяну его за локоть. Еще я в переходе не целовалась.

— Кстати, а почему у тебя девушки нет?

— Тебя ждал.

Уже знала, что он так ответит.

— Ну да, ну да.

— На выходной ничего не планируй, — предупреждает меня.

— Я планирую, Дим. Выспаться, сходить по магазинам, посмотреть фильм.

— Вместе посмотрим. А поспишь в другом месте. Тебе понравится. Ты же на лыжах катаешься, нашу уральскую Швейцарию тебе покажу.

Звучит заманчиво. Обожаю горные лыжи.

И, если бы не Дима, кто бы меня еще с городом и окрестностями познакомил? Я тут, кроме него и Федора Ивановича, и не знаю никого.

— Я подумаю, — уже знаю, что соглашусь. — Подожди, а магазин?

— Оставим Саню за главного. Я за него ручаюсь. Мужик надежный, мы с ним уже столько лет работаем. Да никуда салон не денется один день.

— Дим, я тебя точно уволю.

— За что?

— За харассмент и за то, что ты такой… — не договариваю, боясь сболтнуть лишнего.

— Какой? А? — он легонько толкает меня собой. — После хоккея к тебе или ко мне?

— Я к себе. Ты к себе.

— Хотя бы стоило попытаться, — вздыхает.

— Дим, кажется, за мной твой дед ухаживает, — сообщаю об очередном визите его дедушки.

— Опять заходил?

— Ага. Сегодня принес щучьи котлеты. Обалденно вкусные!

— Охренеть. Родной дед решил приударить за моей

— Я не твоя девушка, Дим, — все же со всей серьезностью замечаю.

— Хочешь замутить с моим дедом?

— Нет. Но будь он помоложе, кто знает, кто знает… — шучу.

— Со мной замути, Надь, — остановив, Дима вынуждает меня отступить к стене.

Он обнимает меня. Я опускаю ладони ему на предплечья. Лицу жарко становится.

Мимо люди идут, а мы зажимаемся посреди перехода, как два подростка.

— А я что, по-твоему, делаю? — выдыхаю изо рта облачко пара.

Димкины глаза темнеют и, он опускает взгляд на мои губы с очевидным намерением, говоря:

— Другое дело. А то я уже разочаровался в собственной неотразимости.

— С ней полный порядок, и ты это знаешь.

Дима улыбается.

— Да что-то как-то.

Зардевшись под мужским взглядом, отталкиваю его.

— Пошли уже, Дима!

— Я тебе соврал, Надь, — вдруг говорит он, совершенно очаровательно каясь.

— Соврал?

— Ага. Насчет деда. Я знал, что он заходил. И мне тоже хотелось приехать. Но я не нашел повода припереться на работу.

— Пришел бы без повода.

— А так можно было?

— Можно.

— Можно? — переспрашивает.

— Да.

Он все же делает это. Целует меня медленно и требовательно, чертовски сладко, так возбуждающе, что мои бедра охватывает пожар. В животе все сжимается, и все тело откликается мощной волной желания.

Да и гори оно все огнем... И будь что будет.

7

Дима

— Если что, я тебя не знаю, понял?! — отпрянув от меня на трибуне, испуганно сообщает Надя.

— Ну-ка иди сюда, — обнимаю девушку со спины. Вытянув ее руку и кончики пальцев наподобие гитарного грифа, со знанием дела бью кистью в районе Надиного живота по невидимым струнам и головой трясу в такт музыке: — Классная песня, да?

Играет припев “немерено” — лампабикт, Элли на маковом поле. И, да, я намеренно привлекаю к нам внимание.

— Дима! — смеясь, Надя отпихивает меня и с опаской, вжав голову в плечи, смотрит на подвесной видеокуб.

Идет кисскам-перерыв.

Ничего нового или необычного. Камера выхватывает на трибунах пару.

Болельщики сначала удивленно открывают рот, увидев себя на большом экране, целуются — кто как, затем камера вылавливает новую пару, которая удивляется и целуется, и так далее.

И когда перерыв заканчивается, я разочарованно выталкиваю:

— Ну вот. Мы в пролете.

Заметно расслабившись, Надя выдергивает мою руку из-за своей спины.

— Под монастырь меня подводишь, Дим, — ругается, а сама улыбается. — Всегда такой нахал?

И у нее даже щеки покраснели от волнения.

— Да где я нахал? Я предельно конкретный и откровенный парень, — снова беру Надю за руку. Склонившись, на ухо ей говорю: — Просто обнимаю тебя. Нельзя?

— Нас тут увидеть могут, — озирается. — Мне не нужны пересуды в новом коллективе.

— Тогда у меня для тебя плохая новость, — усмехаюсь.

— Что такое? — вкидывает на меня настороженный взгляд.

— Тебя уже с ног до головы обсудили.

— Да это понятно. Новая метла метет по-новому, — без особой досады произносит. — Я про то, что между нами.

Я толкаюсь носом Наде в висок.

Пахнет от нее роскошно. Рот слюной наполняется. В узлы всего скручивает, как хочется снова к ней прикоснуться.

— Ты про слишком много одежды? — какую-то примитивную базу выдаю.

В штанах восстание, в то время как мысленно я капитулирую всякий раз, стоит Наде хоть слово сказать.

И о каком нахальстве речь? Это мое обычное состояние.

Я хронический бабник. На меня с юношеских лет западают девушки и женщины самого разного возраста.

Если с ней есть, о чем поговорить, и она хороша собой, то почему бы и нет? Для общей пользы?

И это не про нечистоплотность и неразборчивость. Я не сплю со всем, что шевелится и у чего есть грудь. В определенной степени брезглив. Естественным запахам женского тела предпочитаю аромат хорошего парфюма, геля для душа, лосьона для тела, но чтобы от нее не пахло, как от пробника в яблочном магазине. И я вполне даже разборчив и всегда использую защиту.

Я забочусь о своем здоровье. Я на спорте. Я не бухаю и не курю. Я почти что почетный донор крови.

Но это, да, теперь, а по бурной молодости чего только не было: втроем, вчетвером, секс на корпоративе, в родном падике, даже в гостях под бой курантов с девушкой моего приятеля. Разные женщины, и у каждой свои предпочтения. Одной нравилось, когда ее связывали и пороли ремнем, но с ней я быстро закруглился. Я больше по классике и за взаимное удовольствие. Были и те, кто его со мной не получал. Я же не телепат и не Дед Мороз. Каких только не встречал, и едва ли получится вспомнить всех даже под дулом пистолета. Только это всегда была исключительно обоюдная симпатия и интерес к партнерше — такая необычайно яркая вспышка в мозгах с эффектом, как от самой забористой дури.

Я зависим от этого.

Но я не пикапер — лишь бы телку уложить. Укладываю тех, кто в моем вкусе. Трофейная рыбалка меня не интересует. Однако стоит остановиться на одной, испытать скачок эндорфинов, как уже хочется другую. И всё. Больше никаких мотивов.

Вот я и пытаюсь понять, что со мной произошло за эти… сколько их там дней?

Эндорфины взбесились.

При этом я почти неделю обходился тем, что посещал свою убитую душевую кабину, чтобы сбросить напряжение в мануальном режиме. В реале вариантов всегда хватает, а мне вот не горело.

Горело лишь с одной — с мадам Вавиловой, но я решил не давить на нее. Дал ей воздуха, пространство и время соскучиться.

В итоге сам истосковался, как последняя псина, которую закрыли и оставили дома — одинокую и голодную.

Может быть, карма меня догнала, потому что Надя постоянно в голове. Постоянно. И это не то, к чему я привык, общаясь с противоположным полом.

А вот, что у нее в голове — непонятно.

Мои разводки, они, вроде, и действуют, но как-то опосредованно. И, если честно, я свои коронные заходы чисто машинально уже с ней использую, на автопилоте.

И хочется, сука, и колется.

Ведь зарекался уже, что больше не буду заводить шашни на работе, но оправдываю себя тем, что с Надей все до работы началось.

— Ни черта хорошего из этого не выйдет, Дим, — она будто мои мысли читает.

— Уверена? — со своей фирменной улыбкой спрашиваю, будучи уверенным в ее правоте.

То есть, какое-то время, все будет прекрасно, а потом… Я

Никто за два дня такие вопросы ради рядового директора не решает.

К Наде претензий нет. Не ты, так тебя. Ебалом в нашей сфере щелкать не принято. И она, как руководитель, вне всяких сомнений на своем месте находится.

Остановлюсь ли я с ней?

О, нет.

Захочется ли мне снова кого-то еще?

Да стопудово.

— Да. И у меня сейчас такой период, Дим… — Надя пробует мне что-то растолковать, пока я пытаюсь нарисовать себе последствия нашего сближения. — Хотя у меня он вечно такой. — Она вдруг смеется, и я получаю тычок в бедро кулаком. — Господи, Дим! Как ты это делаешь?!

— Что? — глазами хлопаю.

— Располагаешь к себе. Я будто тысячу лет с тобой знакома, хотя в действительности толком про тебя ничего не знаю.

Надя не первая, кто мне говорит об этом — что со мной появляется потребность поделиться личным. Я слышал подобное, примерно, от всех своих женщин. Потом, конечно, мнение у некоторых менялось на негативное. Но не моя вина, что я не соответствую чьим-то там ожиданиям.

— Это можно исправить. Есть такая штука, — я сгребаю ладонью ее колени и прижимаю к своим ногам. — Называется общением, Надь. Общаться же можно?

— Общаться можно, — дает добро.

И вот опять. Когда казалось, что она уже не против продолжения, снова морозиться начинает.

Весь последний период меня мучает вопрос: “У нас отмена или что?”

Для команды южан матч становится разгромным. Наши их всухую порвали. Действующие чемпионы все-таки. В то время как у команды Сочи ни одной победы за сезон. Плей-офф им явно не светит. Но благодаря этим невезучим ребятам с клюшками у меня появился шикарный предлог, чтобы устроить свидание с Надей — без заморочек и танца с бубном.

— Мне стыдно за эту игру, Надь, — извиняюсь за свой клуб, пока идем по перекрытому дпсниками проспекту.

— С ума сошел! Ваши же победили! — смеется Надя.

— Девять — ноль. Кто так играет вообще? Хоть бы одну шайбу пропустили.

— Зачем?!

— Для тебя.

— Я не в обиде. Б-р-р! Мороз! — ее ладонь в моей ощутимо подрагивает.

— Надо срочно тебя согреть, — я ускоряю шаг.

Надя включает автозапуск своей “Тойоты”, едва мы дорогу переходим, давая понять, что продолжения вечера у нас не будет.

Тем интереснее.

— Спасибо, Дим. Я очень классно провела время, — говорит Надя, когда я провожаю ее до машины.

— А я-то как... Сказочно...

Собой Надю подталкиваю к водительской двери, загоняя в ловушку, и беру в ладони ее талию в длинном, как труба, черном пуховике.

— Я поеду, ладно, — позади себя нащупывает ручку. — Завтра рано вставать, — и отпирает дверь.

Без суеты, спокойно дает понять, мол, досвидос, парень.

И тогда становится еще интереснее.

— Конечно, — дверь одной ладонью блокирую.

— Пока? — Надя терпеливо ждет, что я отпущу ее и дам уехать.

— Ага, — медленно наклоняюсь.

И целую так, чтобы ей резко перехотелось ехать сейчас домой одной. Не целую — трахаю, исследую ее нежнейший горячий рот, ласкаю мягкие губы, заигрываю с ее податливым язычком, медленно вращаю головой, торможу, отстраняюсь и снова зализываю, пока Надя не начинает сладко постанывать на каждом моем движении и окончательно в моих руках не обмякает.

Вот оно — то самое чувство. Вспышка. Нет. Целый, блядь, фейерверк.

— К тебе поехали, — сиплю сквозь частые вздохи.

— А… твоя машина? — растерянно шепчет Надя.

Обоих шатает, мотает. Густой пар выдыхаем и снова ненадолго губами сливаемся.

— Утром меня подбросишь, — нахожу решение.

Приобняв, дверь девушке открываю.

— Хитрый Дмитрий… — усмехается. Меня же на полноценный ржач пробивает, до колик в животе и мокрых глаз. — Что?! Над чем ты так смеешься?! — не врубается.

— Продолжение поговорки знаешь? — головой качаю, утирая слезы.

— Нет. А что там?

— Не-а. Не скажу. Садись. Пойду свою с сигналки сниму.

— Ну-ка, говори быстро! — настаивает Надя.

— Нет. Это опять туалетная тема. Тебе не понравится.

— Дима! Скажи, что там дальше!

— Все нормально. Поехали.

Она все же садится в салон. Я закрываю дверь и направляюсь к своей машине, чтобы отключить сигнализацию. Тачка в любом случае остается под камерами магазина.

— Извини, Дим. Мне так стыдно! Я имела в виду Хитрого Митрия! А не это! — хохочет Надя, когда присоединяюсь к ней в относительно теплом и пахнущем ее духами салоне. — Ты так волшебно целуешься, что у меня мозги набекрень!

В руке Нади телефон. Видимо, она гуглила продолжение той самой поговорки.

— Это лучшее, что я слышал в своей жизни, Надь, — снова неосознанно захожу с козырных. — Я про мои поцелуи, а не про уголовный фольклор, — уточняю, ожидая вызвать ее смех.

И она смеется:

— Ох, Дима…

Я пристегиваюсь и уже предвкушаю, как она будет повторять это вскоре, когда снова оседлает меня.

8

Надя

Мне нравится его вкус. Нравится целоваться с ним. Я бы могла заниматься этим весь вечер. Да хоть ночь напролет. Но по настойчивым Диминым ласкам, от которых слабеют коленки, понимаю, что Лядову страсть как не терпится перейти к более активным действиям.

С влажным чмоком он отрывается, чтобы позвать меня:

— Надь…

— Молчи, — за затылок его хватаю, чтобы снова впиться в него губами.

Наши поцелуи, рваные, жаркие, невозможно громкие и лихорадочные, словно зажгли во всем теле искрящиеся фаеры.

Я вся горю и чувствую себя пьяной. Реально плыву. Такой дурман в голове, что, кажется, если бы мне сейчас дали дунуть в трубку, результат оказался бы впечатляющим.

Удерживая на весу мое бедро и сгорбившись, Дима давит твердым пахом мне в живот.

А я… Ох… Я настолько возбуждена, что могла бы сейчас испытать оргазм, если бы просто немного потерлась о мужское бедро. Что я и делаю. Бесстыже имею его ногу через несколько слоев одежды, как сучка во время течки. И Дима понимает, чего я хочу.

— Ты… просто… — трогая между ног, потрясенно шепчет он.

— Космос? Огонь? Ракета, бомба, петарда? — хрипло накидываю избитые варианты для продолжения.

— Ага… Кремлевский салют, — Дима не тушуется.

Нагло глядя мне в глаза, нащупывает и судорожно дергает молнию на моих брюках. Там еще сверху пуговица, про которую он забывает, и мы вдвоем, как два озабоченных психа, расстегиваем мои штаны.

— Ах… — я прикрываю глаза после нового контакта с его рукой.

Мужские пальцы обеспечивают нужное давление в моем самом чувствительном местечке. Я задаю правильный ритм, и Дима

Лядов снова лезет с поцелуями, царапает щетиной, становясь все разнузданнее и нетерпеливее. Это очень отвлекает от процесса, и я уворачиваюсь. Однако Дима снова ловит мои губы.

— М-м… — отрицательно хнычу я.

Стоя на одной ноге в бесстыжей позе, оголтело дергаю бедрами.

Вот так... Еще… И еще.

Мои ногти остервенело скребут коротко стриженный затылок Лядова, когда я кончаю.

Оргазм яркий, сильный, неотвратимый в своей неизбежности. Приняв и пропустив его через тело тремя жаркими волнами, я вся обмякаю и полностью висну на Диме.

Он осторожно извлекает ладонь из моих брюк и трусов и бережно опускает мою ногу.

А после делает вздох — глубокий и жадный, жизненно необходимый, словно всю последнюю минуту он совсем не дышал. Я громко пыхчу и слышу, как на его горле перекатывается кадык.

И Дима первым дает комментарий тому безобразию, что мы устроили в моей прихожей.

— Ну ты и кошка… — не без удивления смотрит на меня из-под отяжелевших век и свой затылок почесывает.

— Поцарапала, да? — беспокоюсь.

— Да я сам поцарапался, Надь, — звуча двусмысленно, пахом в меня вписывается.

— Сильно? — улыбаюсь.

— Просто трындец как, — воспалено глядит на меня.

— А ну да, ты же влюбился, — предъявляю то, что он намеренно или нет обронил сегодня.

— Сомневаешься?

— Не надо, Дим, не влюбляйся, — качаю головой. — И я в тебя не буду.

— Уверена? — с вызовом бросает.

Ну просто мальчишка!

— Ты покраснел, — замечаю, что у Димки действительно скулы порозовели.

— На себя посмотри.

Я прикладываю ладони к щекам. Лицо горит, вокруг рта жжет от продолжительного контакта с грубыми волосками его щетины, а по всему телу такая истома растекается, что еле держусь на ногах. Еще, кажется, мышцу в промежности потянула этой коридорной эквилибристикой.

Горячая йога… Мне срочно нужно возобновить занятия, пока я не начала разваливаться.

— Все, я устала, проваливай, — вздохнув, отталкиваю Диму и не без труда заставляю себя сделать несколько шагов в направлении ванной комнаты.

— Ты… серьезно?

— Не знаю, — оглянувшись в пороге, дразню его: — А должна? — По лицу Димы сходит тень. Он явно пребывает в замешательстве. — Да я пошутила! Я с работы. Душ приму. Или сначала хочешь помыть руки?

— Руки? — Димка ладони свои вверх разворачивает.

— Ты что? Руки не моешь, когда с улицы приходишь? — смеюсь.

— А… Ну конечно, само собой, — оторопело выводит.

Теснясь в проходе, я пропускаю Диму первым.

Раковины здесь нет, и, закатав рукава своего бордового джемпера, Дима открывает воду, согнувшись над ванной.

— Это не жидкое мыло, — наблюдаю, как он тянется к одному из дозаторов, стоящем на выступе. Крупными буквами на флаконе значится “Intimite”. — Вон тот, другой, слева возьми.

Усмехнувшись, Дима все же выбирает первый.

— А что это?

— Гель для интимной гигиены.

— То, что нужно, — без разрешения, он выжимает гель себе на ладонь. И демонстративно, со смешинкой на губах, особенно тщательно намыливает ладони. Еще и принюхивается, говоря: — Мне тоже такой надо.

— Попроси в новом году Тайного Санту, — вспоминаю о нашей ежегодной забаве на прежнем месте работы — дарить подарки тридцать первого декабря под самое закрытие. — Вы играете в Тайного Санту?

— Нет.

— А как вы поздравляете друг друга? — мне становится любопытно, есть ли какие-то традиции в новом коллективе.

— Да никак особо. По бокалу шипучки, кто не за рулем, и все по домам.

— А дни рождения?

— Скидываемся и отдаем конверт, — Дима смывает пену и, повернувшись, спрашивает: — Хочешь о работе поговорить?

— Нет, не хочу, — полотенце ему протягиваю.

Лядов неспешно вытирает руки, после чего наклоняется и мягко целует одними губами.

— А я хочу. Тебя, — требовательно и прямо обозначает свои желания. — Давай тут недолго, — распорядившись, еще и под ягодицей меня хватает, сжимая.

— С диваном пока разберись, — даю ему задание. — Постельное внутри.

И даю понять, что не оставлю без продолжения. В конце концов, Дима здесь именно для этого.

Его плечи, грудь, живот — все каменное. Не без удовольствия ощупываю. Он тоже шарит по мне ладонями и в расстегнутые брюки снова лезет.

— Нафига тебе душ, Надь? Давай потом... Вместе... Составлю тебе компанию, — пробует уболтать меня.

— Всё, Дим, — торможу его, схватив за запястье, и выдворяю. — Всё, иди… Я скоро.

9

Дима

В смысле она не будет в меня влюбляться?

Ни одна женщина мне такого прежде не заявляла, тем более после того, как я помог ей кончить.

Посткоитальная дисфория?

Нет, вряд ли.

Ни стыда, ни сожаления, ни разочарования с ее стороны я не уловил.

Наде со мной по кайфу, но та гребаная дистанция между нами, которую она собственноручно дозирует, начинает напрягать.

С одной стороны, я же не тупой, вижу, как Надя на меня смотрит, как реагирует, как раскрывается, считываю ее тягу и заинтересованность. С другой — периодически ощущаю, как она меня по носу, будто щенка, щелкает.

“С диваном пока разберись…”

Раскладываю еврокнижку, а у самого скулы сводит.

И я теперь даже не уверен, кто кого из нас снял в том баре.

То есть, да, это я первым подошел, инициировал знакомство и предложил продолжить его в более тихом и укромном месте, — тут без вариантов, однако все последующее Надино поведение сбивает с толку.

Разбег от согласной на все пушистой кошки до дикой пантеры, расцарапавшей мой затылок, впечатляет.

Потираю воспаленные ссадины на голове.

Может, Надя, как та, по жесткачу? Только в данном случае я принимающей стороной выступаю.

Вот и кроватку стелю для госпожи.

Нет. Мне это не подходит. На порку я не подписывался.

Хватает того, что на работе она главнее меня. Но это я в состоянии пережить. А вот, что касается койки, извините, я консерватор. Я старовер. Я зубр!

У меня на каждой хромосоме выгравировано, что женщину надо добиваться, завоевывать, овладевать ею. Иметь.

И, если окажется, что Надя — фанатка кляпов и плетей…

— Так-так…

Обойдя комнату, замечаю на стеллаже, разделяющем ее на две зоны, — гостиную и спальни, — упаковку свечей.

Свечи — это же романтическая атрибутика, верно?

А романтика и БДСМ — вещи взаимоисключающие.

Наверное. Во всяком случае, наручников и других девайсов для порки нигде не видно.

Черт… Ну пожалуйста, пусть Надя не тащится по всей этой латексной хрени!

— Ничего себе… — говорит Надя, выйдя из ванной.

Я зажигаю при помощи газовой зажигалки, которую нашел на кухне, последнюю свечу.

— Не против, что я тут у тебя похозяйничал? — на диван сажусь.

На Наде белый халат, похожий на те, что бывают в номерах гостиниц.

— Вообще-то, я думала, что ты уже лежишь голый с розой в зубах, — обращает внимание на то, что я все еще одет.

— Извини, я не нашел розы. А для чего тебе свечи, Надь?

— Они не мои. Наверное, от прежних жильцов тут остались.

— Понятно… Надь, слушай, у меня к тебе вопрос на миллион.

— У тебя есть миллион? — игриво подхватывает, приближаясь.

— Нет. Откуда? Я голодранец.

Я развожу колени, подпуская ее максимально близко, и подталкиваю за бедра, чтобы залезла сверху.

— Так что за вопрос? — она седлает мои колени и руки на шею забрасывает.

— Ты не извращенка, случайно? — во все зубы улыбаюсь ей в темноте.

— Что, прости? — Надя зависает.

— БДСМ тебе как? — массирую ее бедра.

Пахнет от нее потрясно. А еще после душа она такая горячая.

— Не знаю, не пробовала.

— И не тянет?

— Да, вроде, нет.

— Гора с плеч, — по приколу выдыхаю.

— А что такое, Дим?

— В рот возьмешь у меня?

— А в душ сходить? — обозначает условие.

— Сейчас схожу, — раздергиваю половинки ее халата. Оттуда пружинят и вываливаются два сокровища — Надины сиськи. Ближе к ореолам они гораздо объемнее, чем вначале. Мускатные тыквы напоминают. Тугие, сочные… Кайф. Зарываюсь в них лицом и уже предвкушаю, как позже оставлю на всей этой роскоши свое жемчужное ожерелье. — Пусти меня, — шлепнув по ноге, прошу Надю слезть.

С болезненной байдой между ног шагаю в ванную, на ходу распуская на джинсах ремень.

Надино замечание не остудило мой пыл. Ничуть. Это всего лишь говорит о том, что она уважает себя и заботится о своем комфорте.

А если кто-то из парней всерьез считает, что спонтанное лобызание его немытого члена обрадует партнершу, то он полный придурок.

Существуют даже гайды на эту темы.

Ведь уболтать девушку на минет не всегда легко. Не все мои женщины любили оральный секс так, как я его люблю. И не все умели делать это хорошо. Серьезно. Иной раз лучше бы было вообще без минета остаться.

Но… Не попробуешь — не узнаешь.

Обратно голым возвращаюсь, чтобы даром время не терять.

— А-а… Твою мать… — меня всего током прошибает, когда Надя обхватывает меня губами.

Она ласкает меня, сидя на диване. Но я каким-то чудом продолжаю стоять, даже когда мой мозг отключается.

Делая мне шикарный отсос, Надя и сама от этого дела заводится.

Подтверждение тому — ее частые вздохи, стоны и то, какая она мокрая.

Последнее я после выясняю эмпирическим путем, размазав между ее ножек скользкую влагу.

Она не доминатрикс. Все подозрения сняты. Гипотеза не подтвердилась.

И, да, она любит сверху.

Ее точеная шея, шикарные груди, персиковые соски, восхитительные изгибы, прелестный живот…

Ракурс идеальный.

Разбираюсь с резинкой. Усадив девушку на себя, вхожу плавным рывком и одновременно плотнее насаживаю ее, взяв за бедра.

Надя глухо стонет.

Ну и кто тут из нас папочка?

А позже, сделав с ней все, что хотел, проговариваю в состоянии абсолютного восхищения:

— Ты обалденная девушка, Надь.

Мы уже минуты три просто валяемся. Свечи почти догорели. В комнате пахнет сексом.

— Как ты сказал? — она на бок переворачивается и ведет ладонью по моей влажной коже на животе. — Девушка — кремлёвский салют? Это потому что я родом из СССР?

— Угораешь? — прыскаю. — Это потому что ты яркая, сногсшибательная и ослепительная, Надь.

— Ну допустим, — она остается довольной моим ответом.

— Тебя парит твой возраст?

— Да не то чтобы. В тридцать девять была истерика на день рождения, а сорок я вполне спокойно приняла. Но меня вот на днях женщиной назвали. Я чуть не разревелась прямо на кассе. Уже думала бросить этот тупой сельдерей и тунца и уйти с гордо поднятой головой.

— Да как они посмели? — я поворачиваюсь к ней лицом и трогаю ее за грудь. — Обозвать женщиной такую шикарную… милфу.

— Хрен редьки не слаще, Дим, — возражает она. — Милфа… Это ещё хуже. Это же, как мама Стифлера, понимаешь? А я не хочу быть мамой Стифлера. Я еще морально не созрела. В душе я всё ещё Хизер, — сообщает Надя.

Я, разумеется, понимаю, о чем речь, но мне хочется подурачиться.

— Какая Хизер? Чья мама? — изображаю непонимание.

— “Американский пирог” смотрел?

— Что-то знакомое, — задумчиво подбородок чешу.

— “Евротур”. “Факультет”?

— Нет, — это уже честно.

— Элен и ребята? — продолжает Надя.

Тоже что-то смутно знакомое, но я не уверен.

— Звучит, как групповушка.

— Зов джунглей?

— Это что-то про дикую природу? — сейчас вообще не врубаюсь.

— Вот видишь, — звонко вздыхает Надя, — между нами огромная культурная пропасть.

Шлепнув ладонью по бедру, сотрясаю ее.

— Между нами всё заебись, Надь.

— Я заканчивала школу, когда ты в неё только пошел. Что на это скажешь, а? — продолжает раскручивать тему разницы в возрасте, которая, как мне кажется, ее не сильно заботит.

Меня и подавно. Надя в свои сорок у меня не первая.

— Хочу вам полизать, мадемуазель, — спускаюсь на уровень ее бедер.

— Дима!

Надя не возражает.

Все проходит круто, а потом, когда я отхожу по малой нужде и возвращаюсь, мадемуазель Вавилова огорошивает меня довольно прохладным сообщением:

— Дим, я вызвала тебе такси. Семь минут пишет.

— Что ты сделала? — думаю, может, прикалывается.

— Такси тебе вызвала. Местом назначения указала салон. Ты же, наверное, захочешь забрать свою машину?

— Выгоняешь меня?

— Я хочу выспаться, — говорит в свое оправдание. — А для этого я должна спать одна в своей постели.

— Ясно.

Не подаю вида, что меня задела эта ситуация.

Ощущение такое, словно меня поимели.

Без суеты начинаю одеваться.

Что не так? Не понимаю.

Почему вдруг она включила бич-шилд? Что вообще происходит?

Вечер классно прошел.

Секс был на высоте.

Я где-то перегнул? Что-то не то сказал? Как-то не так себя повел? Неудачно пошутил? На чем я засыпался?

10

Дима

— Ну вот… Ты обиделся, — сокрушается Надя.

Я надеваю куртку и на морально-волевых тяну ободряющую улыбку.

— Нет. С чего? Это тебя кто-то обидел, да? — продавливаю ее взглядом.

Ну же… Давай, Наденька. Поведай мне, что с тобой произошло у Черного моря? За чей косяк я сейчас огребаю? Кто сидел в кабине того бульдозера, что проехался по тебе?

— Да никто меня не обижал, — прильнув к косяку, Надя встает на одну ногу и ступню на ступню ставит. Еще и руками себя обхватывает крестом поверх халата. Я не претендую на глубокие психологические познания, но поза однозначно говорящая. — Человека нельзя обидеть до тех пор, пока он сам не позволит этому случиться.

Обидел-обидел. И так обидел, что ты сорвалась с насиженного места посреди новогодних, а в свой день рождения сняла первого встречного.

— И ты позволила? — осторожно раскручиваю.

Надя смотрит в телефон.

— Две минуты, Дим.

Понял, не дурак. Пора отваливать.

Толкаю ступи в ботинки. Дергаю замки. Встаю во весь рост. Глубокий вдох.

— Завтра ужинаешь у меня, — перед фактом ее ставлю.

В голову резко кровь ударяет. Я судорожно адаптируюсь под новую стратегию. А она критически необходима, пока меня окончательно не слили.

Комплиментами ее не впечатлить. Надя и так знает, что хороша собой, и какое впечатление на мужиков производит.

Признаниями не очаровать. Не ведется.

Будем мою кралю удивлять иначе.

— Ты хорош в готовке? — и она удивляется.

— Я подписан на Ивлева, — куртку рывком застегиваю.

Я и не соврал, и заинтриговал. Правда я не на Ивлева, а на другого шефа подписан, но это уже нюансы. Просто Ивлева знают все.

— Чем будешь угощать?

Качнувшись, Надя встает на обе ноги. Руки на пояс кладет.

Я к двери было пячусь, и Надя подается вперед. Сменив направление, мягко толкаюсь в женское тело и обнимаю.

— Придешь — узнаешь. Что насчёт выходных решила?

Смотрю — напираю.

Доминирую весом, ростом, голосом, взглядом.

— Я ещё не решила, — без особой решимости произносит.

Сжимаю ее талию и еще отчаяннее понимаю, что не хочу уходить. И дело не в сексе. Это какая-то новая форма голода. Аномальная. Некомфортная.

После того, как дважды кончил, я не чувствую привычного удовлетворения.

— Да я так, для приличия спросил. Номер уже забронирован, — вру.

Ничего я еще не бронировал. Я горнолыжку-то больше для понта предложил. Типа, хочешь? Погнали, влегкую.

Но опять же… В моменте — брони нет, а вот в такси сяду и через минуту оформлю бронь. То есть, получается, это и не ложь вовсе, а такая пролонгированная правда.

— А я вот не поеду? — Надя меня дразнит.

Чем только больше раззадоривает.

— В “Абзаково” сам В.В.П. катался, Надь, — привожу неоспоримый аргумент. — Надо ехать. Тут и думать нечего.

— Нет, ну если сам В.В.П., — она опускает ладони мне на предплечья и проводит ими вверх.

Идеальный контакт для поцелуя.

Слегка боднув Надю в лоб, откидываю ее голову и зализываю до тех пор, пока у самого карусели не начинаются.

— Ладно, отдыхай, высыпайся, — тяжело дыша, под поясницей ее держу и пару раз потираюсь пахом. — До завтра.

К двери поворачиваюсь. Щелкаю замком.

— Я не сказала, что приду, — говорит Надя, придерживая дверь.

— Какую кухню предпочитаешь? — уже по ту сторону порога осведомляюсь.

— Кубанскую.

— Без проблем.

— Дима… — улыбается кокетливо-поверженно. — Наглый, как танк.

Принимаю это за знак пусть не безоговорочной капитуляции, но очевидного согласия провести со мной завтрашний вечер.

Маленькая победа — это тоже победа.

— Спокойной ночи, — напоследок в щеку ее целую. — Сладких снов. Спасибо за потрясающий вечер.

— Тебе спасибо, — зардевшись, плывет Надя.

Я прыгаю на заднее в такси и еду за тачкой.

По дороге выбираю самый лучший номер в одной из курортных гостиниц. Благо, что новогодние закончились, и спал ажиотаж.

Бронирую.

Пятьсот метров до подъемника. Спа. Ресторан. Фитнес-зал. Весь фарш, короче.

Цена — третья часть моей зарплаты.

И я еще боюсь продешевить.

Но то, что стоит денег — тупо стоит денег.

Что же касается ужина, который я пообещал приготовить…

Уже дома набираю деду сообщение.

Я: Дед, не спишь? Позвоню?

Он сам мне перезванивает.

— Здоров, Мить, — достаточно бодро звучит.

— Не разбудил? — уточняю.

— Так я не спал еще. С мошонниками общался. Все им моя пенсия и накопления покоя не дают. Опять, говорят, надо на безопасный счет перевести.

— С мошенниками, дед.

— Ебит твою мать! Не поправляй деда! — ворчит. — Мошна-то сам, знаешь, что такое?

— Ну и что это такое? — спрашиваю, уже предвкушая ликбез.

— Кошелек так на завязках в старину называли, — объясняет дед. — На мошонку похож. Оттуда и название. Мошенники — они же мошонники.

— Офигеть, как интересно, — зеваю. — Ну и что ты им там?

— Я-то? Да я сперва, как обычно, прикинулся, что я пиздрон глухой, — смеется хрипло и раскатисто. — Ась, говорю, ась, плохо вас слышу! — грохочет в динамик. — Тот сукин сын, ети-его-бога-в-душу-мать, орет в трубку — глотку рвет. А я потом и говорю, черти вы бесстыжие, бездельники позорные, яйца у вас еще не отросли, чтобы меня облапошить, и послал к едрени матери.

— А они? — снова зеваю и ежусь.

Пока от машины до подъезда дошел, замерз. Вся парковка забита, пришлось подальше ставить.

— Трубку бросили. Обиделись, наверное, — с самодовольством сообщает.

— Ты так доразвлекаешься. Встрянешь реально на бабки, дед, — предупреждаю. Лекции по цифровой гигиене и информационной безопасности мной уже неоднократно читаны. Но напомнить никогда не вредно. — Я тебе сколько раз говорил, не бери с незнакомых номеров.

— А если дама мне звонит?

— Записывай своих дам поименно.

— Да записаны, но это ж я пока записную книжку открою, пока очки найду.

Знаю-знаю. У деда есть блокнотик такой, старый, потрепанный, где он хранит номера своих пассий еще с брежневских времен.

— Надо всех дам внести в телефонную книгу на телефоне, дед, — советую.

— А памяти хватит?

Я глаза закатываю.

По-любому большая часть его дам уже на погосте давно, а туда не дозвонишься. Но вслух говорю более деликатное:

— Дед, половина твоих дам стопудово уже сами без памяти. Сделай ревизию, я не знаю, отфильтруй. Оставь тех, с кем общаешься.

Ну или, кто жив хотя бы!

— Не учи деда сношаться, — дает понять, что думает о моих советах. — Слушай, Мить, я ж сегодня видео записал. Уху варил с раками. Когда придешь монтировать?

— Приду. Но не завтра. А чего ты меня на раков не позвал? Я же дома был.

— Гостья ко мне приходила, — объясняет причину. — Ее угощал.

— Ясно.

— А что у тебя стряслось-то? Чего звонишь на ночь глядя? — настораживается.

— Да ничего такого. Ты что-то знаешь про кубанскую кухню?

— Зачем это?

— Надю завтра на ужин пригласил.

— Неужели домой позвал? — удивляется.

— Позвал.

— И согласилась? — сомневается.

— Да.

— Ты смотри! — поражается.

Ну, спасибо за веру в меня.

— Выручай. Ты же знаешь, я и яйца сам не сварю.

— Не дрейфь, Митька, все организуем по высшему разряду. И накормишь, и спать уложишь свою Надежду Сергеевну, — обещает.

— Меня больше первое сейчас интересует, — имею в виду гастрономическую составляющую.

— Никак оприходовал уже?! — шокированно восклицает.

— Дед…

— Я-то думал, она крепкий орешек! Такая элегантная дама! Когда успел?!

— Там была такая ситуация… Короче, неважно. И дело не в этом… — мямлю что попало.

Не хочу говорить, что подцепил эту

— Вот шустрый! Весь в меня! — хвалит дед.

— Да хорош, — стремаюсь.

— Орел! — гордится. — Ну и как она?

— Дед! — возмущаюсь.

— Не дедкай! Хороша Надя? Все там на месте, да? Колись давай! — настаивает на подробностях.

— Да. Просто вышка, — довольно скупо делюсь инфой.

— Ты сегодня у нее был, что ли? — догадывается.

— Да. Вот домой только зашел.

— То-то голос, чую, довольный.

— Дед, ты меня смущаешь, — снова тушуюсь.

Мой дед — фигура легендарная в нашем городе.

Он мой духовный наставник. Гуру. Сенсей. А еще он ходок. Ловелас восьмидесятого уровня. Мне до него с его харизмой и обаянием, как до Китая раком. Но мы как-то не привыкли друг с другом свои победы на любовном фронте обсуждать.

— Что естественно, то небезобразно, Мить! — мой деда несильно парится, что мы все-таки это обсуждаем. — Я сейчас с меню покумекаю. Во сколько приходить? — с готовностью берется помочь мне.

11

Дима

“Мне надо винду переустановить. Я серьезно)))”

Смахиваю очередное уведомление с сайта знакомств и переворачиваю тело экраном вниз, чтобы не отвлекаться от монтажа.

Снова икаю. Еще громче прежнего.

Уже и воду пил, и дыхание задерживал, и к Федоту с Яковом посылал — не подействовало.

Способ вслух перечислять имена знакомых, кто может меня так усердно вспоминать, — категорически не предлагать. Рискую просидеть так до глубокой ночи.

— И-ик!

Да что за блядство!

— На вот, пожуй, — дед протягивает мне насаженную на кончик ножа дольку лимона.

Толкаю между зубов, и всего аж передергивает. Однако вскоре помогает. Икоту как рукой снимает.

— Смотри, как такая превьюха? — разворачиваю ноут на столе.

На изображении дед в черной бандане и леопардовой рубашке, которую я ему из Турчаги привез, стоит, склонившись над столом, и улыбается во все свои тридцать два фарфоровых зуба. А в руках у него по вареному раку.

— Берем, — одобряет и возвращается к своему рабочему месту.

У нас сегодня с дедом не то коллаборация, не то бартер.

Пока я на аутсорсе монтирую видео для его канала, он взял на себя обязательства по кейтерингу и готовит ужин для моей гостьи у меня дома.

Дед сейчас одет скромнее, без шика: в джинсах, черной футболке и фартуке. Но с неизменным седым пучком на затылке, а вместо банданы сегодня — повязка для волос.

В магазин мы с ним вместе ездили. А еще на рынок. У деда есть свои проверенные поставщики, которые по старой памяти теперь сотрудничают с ним в индивидуальном розничном режиме.

Ножи в скрутке, органайзер со специями, фартук, термометр для мяса, ступку и пестик, аэрогриль — все принес с собой. И сейчас моя кухня, где я максимум, так это могу в микроволновке себе готовую пищу разогреть, напоминает студию какого-нибудь кулинарного шоу.

Все поверхности чем-то заняты. Что-то маринуется. Что-то “отдыхает”. Бисквит для десерта уже почти остыл.

Запахи в квартире витают соответствующие.

В меню сегодня:

Тартар.

Салат с карамелизированными баклажанами.

Индейка, тушеная со сливами.

Шоколадный торт.

Дед называет его “Простой шоколадный торт”.

Но я даже смотреть устал на то, сколько манипуляций потребовалось, прежде чем бисквит был отправлен в духовку.

Между прочим, вся эта коллаба вне встала в сумму ценника ужина в хорошем ресторане. Но я уверен, что игра стоит свеч.

Врать Наде, что сам все готовил, не буду. В конце вечера планирую признаться.

Зачем? Да потому что так интереснее.

— Ты не молчи, говори, что и как, — докапываюсь до деда, закончив с обработкой ролика. — Вдруг она меня спросит.

— У нее так рот будет занят, что не спросит, — заверяют меня.

— Лучше подстраховаться.

— А ты ей сказал, что готовить умеешь? — спрашивает дед.

— Я сказал, что подписан на Ивлева.

— Нашел мне тоже… — судя по паузе, он пару матов пропускает, — профсоюзного деятеля.

— Я же тебя имел в виду, дед, — пытаюсь его задобрить. — Ивлев — так, для прикрытия. Я больше никого не знаю.

— Ты, Митька, никак жениться у нас собрался? — делает он крайне неожиданное для меня предположение.

— С чего такой вывод? — я напряженно смотрю, как он моет баклажаны.

— Хех… А такой вывод, что я еще ни одну твою даму живьем не видал. Давай, давай… — ободряюще задвигает, потряхивая в руках баклажаны. — Правильно. Хватит дурью маяться.

Сказал тот, кто никогда не состоял в браке.

Я усмехаюсь.

— Думаешь?

— Ну а что ты, как дурак, без жены? Тридцатник. Уж не пацан. Вон и седые волосы полезли, — подойдя, он локтем мою шевелюру задевает.

Недавно мне в парикмахерской — знакомая одна — сказала, что у меня седина полезла. Я, блядь, чуть там от разрыва сердца не умер. Даже деду пожаловался. Спросил, когда он сединой обзавелся.

Как по мне, тридцатник — не причина, чтобы начать седеть.

Но дед меня успокоил, сказав, что сам глобально засеребрился только после полтинника.

— Да их там было два всего, — точно знаю, потому что собственноручно их выдернул. — Жениться из-за пары седых волос? Да ты что, дед? Кому я что плохого сделал?

— Я сейчас серьезно, Мить. Надежда — не просто смазливая фигуристая фифа, а женщина образованная, интеллигентная, умная. С такой век не соскучишься. Хватай и в ЗАГС, а то уведут, — он меня снова шокирует тем, что выходит за рамки своего уже десятилетиями устоявшегося менталитета одинокого волка. — Вот будь я помоложе, я бы ее у тебя отжал на одних только щучьих котлетах, понял?

Я фыркаю.

— Так бы я тебе и позволил.

— Да я б тебя и спрашивать не стал.

— А как же кодекс мужской дружбы?

— Ты мне не друг, ты мой внук.

— И что? Женился бы? — подначиваю его.

— Ну ты… это самое, — оглянувшись, дед изгибает дугой свои все еще черные брови. — Но ты с меня пример не бери. Я как Прометей, Мить. Жертвуя собой, обречен дарить огонь.

— О, как твоя печень, кстати? — вспоминаю, что он лечился и курсом что-то пил.

— Слушай, ну “Лив” и правда помог. Как почистил, уж и забыл, когда беспокоило. И вином могу побаловаться, и жареным. Красота. Надо, хорошо, что напомнил, медичку мою навестить. Там такой кадр, — сыто вздыхает. — Закачаешься.

— Сколько ей? — любопытствую.

— Пятьдесят три. Недавно вот бабушкой стала.

— Тебя за совращение малолетних не посадят? — угораю.

— Ты бы меня поменьше слушал. Я старый холостяк, Мить, мою натуру уже не переделаешь. Мне никак без санта-барбары уже. С ней и уйду, — как-то безрадостно он жизни меня учит.

— Куда собрался, дед? Ты чего?

— Шляться по юбкам до скольки планируешь? — осведомляется с

— Ну не знаю… До сорока, — первое, что в голову приходит, говорю. — Нормально?

— Стало быть, с правнуками меня прокидаешь, внучек? — еще и к совести взывает.

— Дед. Вот давай чисто на подумать. Такая, как она, за меня пойдет? — мне интересно мнение со стороны.

— Да за тебя любая пойдет, Мить. В “Лагуне” Надю выгуливал?

— Выгуливал. Да я там и других выгуливал.

— Смотри — влюбишься, — запугивает меня кармой дед.

— Я? Влюбиться? Пф…

Ну не знаю… Если мне одномоментно хочется вызывать у Нади и романтические вздохи, и похотливые стоны, это же не обязательно про любовь, верно?

— Пф… — передразнивает дед. — Такую бурную деятельность тогда ради чего развел, а?

— Слушай, дед, ты хуже матери стал. Давай прекращай меня обрабатывать. Нормально же общались. Ты давай лучше говори, что из чего сделано.

— Значит, так… — дед меня подробно инструктирует, после чего сообщает, что частично два блюда дает мне на откуп: — Баклажаны перед подачей обжаришь во фритюре. Объясню, как. Тартар тоже при ней уже сделаешь. Вроде как, не успел. Сечешь?

— Тартар — это сложно, — я сразу сдуваюсь.

— Тартар-то? С дуба упал? — дед переживает за мою голову. — Говядину порубишь мелко. Соль, перец. Каперсы. Перепелиное яйцо… Соус я заранее приготовлю.

— Каперсы, соус… — тяну без особого энтузиазма. — Я стопудово накосячу, дед. Давай лучше какие-нибудь бутеры с авокадо. Женщины же такое любят.

— Бутеры! Еще со шпротами скажи! — возмущается. — Тартар — это же концентрированный афродизиак! Соображать надо! Любишь кататься, люби и саночки возить, Мить!

— Ладно-ладно, — сдаюсь.

"Чё за лев этот тигр?!" — мой телефон на столе оживает и разражается громкой мелодией.

— Да, Макс?

— Димас, здоров. Ты не в курсе, где у нас ленты-антикражки? Тут начальница прошлась по салону, приебалась, что не везде антикражки есть, — меня сходу погружает в рабочие моменты.

И это не первый звонок от продавцов за сегодня.

— А… Да. На пиздобрейках должно лежать. Там внизу, в ящике посмотри, — объясняя, слышу, что дед комментирует мой диалог хриплым смехом. — Спокойно, дед. Это профессиональный термин.

— Твою ж Машу… — дальше ржет. — Пиздобрейки!

— Слушай, Димас, ты когда выйдешь уже? — жалуется Савельев по ту сторону динамика. — Тут воют все. Девчонки по собственному хотят писать. Вавилова эта жестит как не в себя. Каждое утро дрочилово. Сегодня сказала, штраф впаяет, если курить кто будет у входа.

— Скажи спасибо, что она вообще тебя на работе оставила, — напоминаю ему.

— Ну за это тебе респект.

— В понедельник следующий выхожу. Вы держитесь там.

— Ты бы ее того как-то, что ли, задобрил. Что она, как неродная? — сокрушается Савельев. — А ты ту помнишь? Как там ее…

— Макс, все давай, — обрываю его достаточно грубо, на грани раздражения. — Занят сейчас.

— Окей, понял. До скорого.

Мне очень неприятно за Надю. А еще задевает, что она всем сама там рулит. В том смысле, что я, вроде как, и не нужен на работе.

Видно, правду говорят, что незаменимых нигде нет.

Зато есть незабываемые.

И за четыре часа до окончания рабочего дня я пишу Наде сообщение.

Я: Как проходит твой день?

Надежда Сергеевна: Весело. С клиентами сейчас работала. Альбина вообще как на должность МПР попала?

Я: А что случилось?

Надежда Сергеевна: Пришли покупатели по возврату. Недовольные. Грубо говорили. Она в слезы. В туалете закрылась. Мне пришлось дорабатывать.

Зная Альбину — ничего удивительного. Поэтому особо геморных клиентов я всегда брал на себя.

Я: Хватит на сегодня работать, Надь

Отправляю, но мое сообщение виснет и не прогружается. Зато Надя со скоростью звука отбивает свое.

Надежда Сергеевна: Они ничего не хотят. Вялые. Немотивированные. Планы мы не тянем. Зато курить ходим друг за другом и чуть ли не на парапете. Первый раз такой раздолбайский коллектив вижу.

Я было думаю, что ответить, но мое предыдущее сообщение в этот момент подгружается.

Я: Хватит на сегодня работать, Надь

Надежда Сергеевна: Отличный совет, Дима.

И даже через экран улавливаю ее досадливую интонацию.

Стремительно строчу в свое оправдание:

Я: Я не об этом.

Надежда Сергеевна: Ладно. Занята. Сейчас зум начнется. Там еще слушать, какие мы лузеры.

Я: Хотел, уточнить, все ли в силе?

Надежда Сергеевна: Разумеется. Если я кого-нибудь сегодня не убью и меня не посадят.

Я: Ты держись там

Ну так себе пообщались, конечно. Лучше бы я вообще ей ничего не писал.

Чувство такое, словно я снова в школе, и мне двойку поставили.

— Ладно, дед, — беру себя в руки, — рассказывай, как там этот твой тартар из баклажанов делается…

*здобрейки — эпиляторы))

МПР — менеджер по работе с клиентами

12

Надя

— Как вкусно пахнет! Я еще в подъезде почуяла!

С удовольствием вдыхаю воздух, витающий в квартире Димы. На контрасте с морозным уличным особо ярко выделяется аромат свежих трав, чеснока и сливочного масла.

— У меня вытяжка недавно накрылась, — Дима подхватывает мою шубу, когда я выскальзываю из нее.

— Сапожник без сапог? — разуваюсь. — Давай уценим тебе новую вытяжку? Делов-то, — предлагаю воспользоваться нашим служебным положением и приобрести флагманскую технику по приемлемой цене.

— Я уже уценяю, Надь, — с лукавой улыбкой, намекающей, что и без сопливых солнце светит, мой заместитель признается в своих мутках. — Но спасибо за заботу.

— Слушай, Дим, я не знала, что купить. Ты сказал, десерт тоже будет, — подняв с пола, вручаю ему винный пакет. — Вот. Оно безалкогольное.

Удерживая за горлышко, Дима наполовину достает бутылку и одобрительно кивает.

— То, что нужно. — Моя шуба, соскользнув с плечиков, намеревается сползти на пол, и Дима ловит ее в последний момент, забавно говоря: — Куда побежала? — Он снова вешает белую норку на плечики и, убедившись, что та будет вести себя хорошо, осторожно убирает руки. — Как ты в этом чуме за рулем ездишь? — поражается. — Неудобно же?

— Отстань! — возмущаюсь. — Это моя первая полноценная шуба!

— Реально? Первая? А-а, ну да, на юге же шубы не актуальны, — предполагает.

— Ты ошибаешься. Еще как актуальны. Дома у меня была “автоледи”, но я решила ее не перевозить. А тут увидела эту, — глажу свою обновку, — и влюбилась. Мех — он будто живой. И на морозе ведет себя иначе, чем при нуле. Он даже пахнет по-другому, — вдыхаю аромат своих духов, стужи, снега и дорогого меха. — Я просто тащусь!

— Таксидермистские наклонности? — подкалывает Дима.

— Не замечала.

— А я заметил, — с кривой усмешкой он проводит ладонью по затылку, где я вчера попортила ему шкурку.

— Иди поцелую, где болит, — улыбаюсь.

— Сюда поцелуй, — он указывает пальцем на свой рот.

Еще и провокационно облизывается. Очень

Если честно — это то, чего мне весь день не хватало: крепких объятий, настойчивых губ, тепла, нежности. Здесь и сейчас я просто чувствую себя желанной женщиной. Ведь с Димой так легко забыться.

Я мою руки на кухне, где царит небольшой кулинарный беспорядок. Я бы даже сказала, профессиональный контролируемый хаос.

Mise en place.

Я люблю европейскую кухню и часто на досуге смотрю ролики одного ведущего шефа из Le Cordon Bleu. Умиротворяет меня наблюдение за готовкой. Так что я знаю, что говорю.

И это совсем не то, что ожидаешь увидеть на кухне тридцатилетнего холостяка, если он не является участником “Битвы шефов”, конечно.

— Я немного не успеваю, — склонившись над столом, Дима занят тем, что рубит ножом красное мясо. — Присаживайся пока.

— Тартар, да? — догадываюсь.

— Он самый.

— Я обожаю тартар! — не могу скрыть свой бурной радости. — Я готова есть его везде, куда ни приду!

— Да? В прошлый раз ты не заказывала, — Дима напоминает о нашем ужине в ресторане “Лагуна”.

— Ты проявил такой изысканный вкус при выборе блюд, что я даже про тартар забыла, — потянув носом воздух, оглядываюсь на плиту, где стоит мини-фритюрница из нержавейки. В горячем масле плавает не то нарезанный кубиками картофель, не то яблоки. — Помощь нужна?

— Если спасешь баклажаны, у нас еще будет теплый салат, — закрутившись по кухне, Дима указывает на плиту и бросает в меня прихваткой.

Ловко ловлю ее.

Ясно. Это не картофель и не яблоки. Это синенькие. Обожаю!

Скрутив газ, я осторожно вынимаю из ковша сетчатый фильтр, встряхиваю его и перекладываю обжаренные баклажаны на заранее подготовленную тарелку, застеленную бумажным полотенцем.

Еще несколько суетливых минут, и мы располагаемся за столом в зоне гостиной.

У Димы, как и у меня, однокомнатная. Только я снимаю в старом фонде, ближе к центру, а у Лядова небольшая студия в новостройке на шестнадцатом этаже. Аскетично, но довольно уютно для холостяцкого жилища, напичканного различной аппаратурой от компьютера и игровой консоли до хай-фай системы и огромного телика диагональю в полстены.

— Обалдеть! — окидываю взглядом разнообразие блюд после того, как Дима усаживает меня. — Это ты все сам приготовил?!

— Надеюсь, ты голодная, — он садится напротив.

— Я не ужинаю так поздно, но сегодня нет тот случай. Я буду все.

Во-первых, я пробую невероятно вкусный и едва ли не самый идеальный тартар в своей жизни.

Салат с синенькими — выше всяких похвал.

Индейка с алычой — просто отвал всего.

— Десерт? — предлагает Дима, когда на моей тарелке не остается ни крошки.

— Спасибо. Чуть позже, если можно, — откинувшись, не самым элегантным образом расстегиваю на брюках верхнюю пуговицу. — Вот как теперь домой ехать?

— Оставайся у меня.

— Спасибо, но…

— Тебе надо выспаться, — продолжает Дима.

— И переодеться.

— Я могу открыть магазин. Приедешь позже. Я уже наотдыхался.

— Заманчиво, но нет. Не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством.

— Злоупотребляй мной полностью, — Дима посылает мне многообещающий взгляд.

Пока не хочу его разочаровывать. За столом о женской физиологии говорить — такое. Я лишь спрашиваю:

— Я могу воспользоваться твоей ванной?

— Конечно.

Я допиваю вино и уединяюсь в ванной комнате.

Чтобы сменить тампон, приходится раздеться и воспользоваться душем. Но ждать до дома не могу. Полдня об этом мечтала!

В шкафчике над стиральной машиной обнаруживаю зубную нить.

И после посещения туалета чувствую себя все такой же объевшейся, но более свежей и опрятной.

— А ты не будешь десерт? — вижу, что Дима почти все убрал со стола.

Он спускается со ступенек, ведущих на кухню, и с зубочисткой в зубах медленно надвигается на меня.

— Ты у меня на десерт.

— Я пока не могу, Дим.

— Месячные? — делает предположение, облапав как следует мои бедра. — Или ты сегодня работаешь под девизом?

— Каким еще девизом?

— Ну как каким? Возбудим и не дадим, — Дима перекидывает зубочистку в другой уголок рта.

— Нет. У меня правда месячные.

— Понял, — он отпускает меня и, подхватив со стола тарелку, добавляет: — Но это не проблема… Иф ю ноу вот ай мин.

— О, нет, — отмахиваюсь от идеи заняться сексом в менструацию. — Но спасибо за предложение.

— Пожалуйста.

И меня осеняет:

— Слушай, Дим, ты первый мужчина в моей жизни, кто произнес это слово!

— Какое? Месячные? — он удивляется.

— Да!

— Месячные. Месячные. Месячные, — дурачится, повторяя, как заведенный.

— Дима, господи! — я смеюсь и тут замечаю стоящую в углу возле компьютерного стола гитару. — Неужели ты еще и на гитаре играешь? — ахаю.

Ну серьезно!

Дима — шикарный любовник, превосходный кулинар. Еще и музыкант?

Боже… Куда смотрят женщины этого города? Почему такой экземпляр все еще свободен?

У меня есть соображения на этот счет, но я предпочитаю не заморачиваться тем, что связалась с бабником.

Это, в любом случае, ненадолго.

— Ну так для себя немного, — отвечая, как мне кажется, Дима явно скромничает.

Или делает вид?

Поди его разбери.

— А для меня сыграешь?

— Если хочешь.

— Я хочу!

Выключив воду, Дима вытирает руки полотенцем, проходит через комнату, достает гитару и садится на диван.

Я опускаюсь с другого края. Дима берет несколько красивых аккордов. После чего присобачивает поверх струн на грифе какую-то штуку.

— Что это?

— Каподастр.

— Ты поешь?

— Пою я ужасно, Надь, — улыбается. — Даже не проси.

И его самокритика лишь добавляет баллов его обаянию и харизме.

Играет он Стинга. “Shape of my heart”. Гитарный кавер. Красиво и легко!

Я снова чувствую, что плыву. Дайте мне кто-то подзатыльник!

— Это… очень круто, Дим. Правда, — остаюсь в полном восторге от услышанного. — Учился где-то?

— Нет. Самоучка.

Он убирает гитару в сторону и подсаживается ближе. Взяв под коленями, закидывает мои ноги на себя. Я обвиваю Диму за шею, и мы целуемся. А когда я открываю глаза в следующий раз, светодиодная люстра гаснет и озаряет комнату слабым фиолетовым свечением.

Целуя меня, Дима умудрился нащупать пульт.

— Хочу тебя, Надь, — сообщает он, трогая между ног.

— Дим, я же сказала… — вяло, но протестую.

— Это сильно большое препятствие для тебя?

— Нет… Не знаю.

Вообще-то, да! Препятствие. Алло!

Я не занимаюсь сексом в критические дни. Но Димины поцелуи такие жаркие, а прикосновения настолько умелые, что я уже не уверена, чем занимаюсь, а чем не занимаюсь. К тому же либидо в эти дни такое сумасшедшее, что, кажется, смогу кончить даже от одних поцелуев.

Дима продолжает ласкать меня через брюки, и все происходит так внезапно и бурно, что оргазм становится для меня полной неожиданностью.

Охренеть!

Я едва успеваю в себя прийти, как где-то

Вставать лень. Но это может быть мама или сестра. Нужно хотя бы написать им, что я в порядке и позже наберу, чтобы они не бросились объявлять меня в розыск в чужом городе.

— Извини… Мне надо ответить, — нехотя выползаю из Диминых объятий.

Коленки подрагивают, а внизу живота плещется лава, пока плетусь за телефоном.

Звонит Антон Витальевич Сазонов. Управляющий.

— Привет, Антош, — здороваюсь с моим бывшим парнем и новым непосредственным руководителем.

— Привет, Надежда. Прости, что поздно. Не помешал?

— Что-то важное? По работе?

— Да нет, я так, больше по старой дружбе…

Mise en place — французский термин, «всё на своих местах».

13

Дима

— Привет, Антош… Что-то важное? По работе? М-м-м… Это входит в мои обязанности, я все понимаю. Да перестань! Нет, я не обиделась. Честно… Да… Да… Как отпуск? Везе-ет… — Надя хихикает в моей прихожей, явно стараясь говорить как можно тише. В моих руках пульт. Гоняя режимы люстры по кругу, вполне отчетливо слышу каждое ее слово. — Да. Все в порядке… — Теплый свет. — А в чем дело?.. — Холодный свет. — Что ж ты мне сразу не сказал?.. Ясно… Уверена, это не потребуется… — Фиолетовый. — Конечно, Антон. Буду очень рада… — Розовый. — Ну, пока… Да… Ага… Тоже… Давай. — Синий.

Сука. Последний — прямо в цвет подъехавшего настроения. А хотелось бы — фиолетовый.

Предполагал, разумеется, что Надя общается с другими мужчинами, но конкретно этот заставляет еще и напрячься.

Антон? По работе?

Уж не сам ли региональный ей звонит? Он на часы смотрел — нет? Пол одиннадцатого.

А сама-то? Антоша? Что за фамильярность, я не понял?

— Звонил мой… — осекшись, Надя медленно огибает выступ стены и просачивается обратно в комнату, — наш управляющий звонил.

Я же ее запинку квалифицирую как что-то по Фрейду.

Жму на кнопку.

Нейтральный свет.

— Антоша? — вылетает отнюдь не нейтрально, а по типу претензии даже, и я выдаю виноватую улыбку, поясняя: — Из-за планировки здесь слишком хорошая акустика.

Надя возвращается ко мне на диван.

— Сазонов — мой давний друг.

— А, — киваю. — Ясно.

С Сазоновым последние пару месяцев я постоянно был на связи: ежедневные отчеты, фотоотчеты, зумы и прочие рабочие моменты. Он добавил меня в чат для директоров. И все уже было решено. Мне даже полиграф не нужно было проходить, так как давно в конторе числюсь на хорошем счету. Требовалось лишь продержаться без косяков пару месяцев. Тянуть планы. Все так и было. Я только что не ночевал в магазе.

И тут, здрасьте, Надежда Сергеевна нарисовалась.

Сазонов — мужик жесткий. С подчиненными церемониться не привык. Мне написал, что, мол, Дмитрий, так и так, у нас форс мажор, встречайте нового руководителя.

Выходит, они друзья… Давние.

Чушь.

В дружбу между мужчиной и женщиной я верю, примерно, как в снежного человека — кто-то где-то такое видел, но лично я только слышал.

И то, как с ним Надя разговаривала, наводит на определенные мысли.

— Он приедет сказал. Через пару недель.

— Да сколько можно? — закатываю глаза, комментируя предстоящий визит управляющего. — Вот только перед новым годом КРУшники голову мне делали.

— А что случилось?

— Ну прежнего директора же пнули. Косяков там было много. Проверяли потом все до самой последней скрепки.

— Да? Я не знала, — виновато выводит.

— Так и не расскажешь, как тебя к нам занесло, Надь? — особо внимательно беру ее в прицел.

— Видишь ли, у меня возникла необходимость… — мнется. — Обстоятельства так сложились, что я задумалась о ротации. Антон оказал мне услугу… Антон Витальевич… Когда-то мы вместе первый филиал в Сочи открывали. Ну как "мы"? Я продавцом только устроилась. Он был админом тогда. Потом поехал открывающим директором в вашу область. В Миасс. Там и остался. А ещё через несколько лет его повысили до регионального.

— Так ты не залетная, выходит, Надь, — делаю вывод. — Ты у нас блатная?

— Ну да… — пожимает плечами.

— А что за обстоятельства, если не секрет? — уже в наглую пру.

— Это… не очень интересная история, — уходит от прямого ответа.

— А я бы послушал… — ерзая, двигаюсь к ней. В дверь звонят. Я вынужден пойти и выяснить, кого там принесло в обход домофона. — Извини, я сейчас.

Смотрю в глазок. На площадке Света — соседка.

Оглянувшись, открываю.

Надя не может видеть входную дверь, но сам же недавно выяснил, какая слышимость в этой хате.

— Привет, — здороваюсь с соседкой.

Одета она по-домашнему: короткие шорты, майка, кроксы. Светлые волосы собраны в небрежный пучок. Без лифчика, как обычно. Замерзла, пока ехала в лифте с третьего. Соски торчат.

Ей двадцать четыре. Фигура, личико — сасная девочка.

Правда Света как-то сразу меня раскусила, потому никаких иллюзий в моем отношении не питает. Но иногда мы с ней трахаемся. Чисто по-соседски.

— Привет. Не сильно отвлекаю? Чем у тебя так вкусно... — сообразив по тому, как я придерживаю дверь, девушка гасит голос, заканчивая почти шепотом.

— Я… Да… Ко мне тут… — большим пальцем себе за спину указываю, давая понять, что сейчас не самое удобное время для визита.

— Ты не один! Извини! — дальше шепчет. — Я тебе звонила.

— У меня на беззвучном. Что-то срочное?

— Ты с девушкой? — говорит одними губами.

— Да.

— Соль мне дай.

— Что?

— Соль тащи живо! В кружку отсыпь! Ну! — торопит.

— Чё за херня, Свет? — не врубаюсь, что вообще происходит.

— Не тупи! — шипит на меня. — Скажешь ей, — пальцем в мою квартиру тычет, — что соседка приходила за солью. Неси! Да давай уже!

Ощущая себя дебилом последним, шаркаю на кухню и отсыпаю в эмалированную кружку со схематическим изображением Эвереста соль.

Взяв телефон, вижу целую вереницу уведомлений. Света мне и голосовое скинула, и звонила. Заодно смахиваю пуш с “Пьюра”. Еще и SMS от какой-то Анастасии прилетел.

Серьезно? Кто в наше время пишет SMS? Разве что мой дед.

— Держи свою соль, — вручаю Свете кружку.

— Спасибо! — вежливо и в голос отбивает. — Еще раз извини, что приперлась без предупреждения, — снова шепотом.

— У тебя-то как дела? — усмехнувшись, спрашиваю. Все же некрасиво будет вот так ее домой отправить. — Давно не виделись.

— Да… Так… Долго рассказывать, — безрадостно тянет.

— Ладно. Как-нибудь пообщаемся, — закругляюсь с ней.

Света подмигивает, жестом показывая, будто держит телефон.

— Соседка за солью приходила, — сообщаю Наде, направляясь к дивану с осторожностью канатоходца.

Ведь не вру по факту, а, почему-то, стремно.

— В наше время кто-то еще ходит к соседям за солью? — удивляется Надя.

— Ты, как будто, не веришь мне?

— Да нет… Тебе показалось. За солью — так за солью, — равнодушно

А безразличие — это не то, что я хочу вызывать у этой женщины.

Жадно шарю по ней глазами.

Надежда Сергеевна — мой личный Эверест. Манящая. О, да. Коварная? Пожалуй. Без должности меня оставила. Труднодоступная? Есть и такое. Рассказывать о себе она не торопится.

Как же к ней подступиться?

В груди валит. И я снова сияю как начищенный чайник.

— На чем мы там остановились? — руку Наде за плечи закидываю.

Но та подныривает под ней, говоря:

— Дим, что мы делаем?

Я моргаю пустыми глазами, не оставляя попытки прикоснуться к ней. Обвиваю за бедра.

— А что мы делаем?

14

Дима

— Мне вот сейчас вообще не до того, — размеренно выдыхает Надя, игнорируя мою провокацию и прикосновения.

В ее голосе лишь усталость и рационализм. Ну хотя бы не сожаление.

Однако я чувствую, как с моего лица стекает улыбка. Вынужденно дергаю уголком рта, чтобы не сидеть перед Надей с опущенной миной.

— Не до того, чтобы мутить со мной? — стараюсь держаться прежнего чуть легкомысленного тона.

— Да, Дим.

— Но тебе же нравится, — констатирую.

Ведь это же очевидно.

И Надя, застенчиво закусив губу и медленно взмахнув ресницами, отвечает сначала улыбкой, а затем говорит:

— Есть такая вероятность.

— Тебе по кайфу. Мне по кайфу. И смысл загоняться? — массирую ее бок. — Или что? Тебя смущает, что я твой зам? — снова пытаюсь пробиться в ее мысли.

Мою способность располагать к себе женщин, побуждать их изливать душу, в своем отношении Надя будто осознанно нормирует, не позволяя себе быть со мной достаточно откровенной.

Мы говорим обо всем, но по факту — ни о чем.

— Нет.

— Значит классовый разрыв не парит? А что тогда?

— Ну даже не знаю, — улыбается. — Тебя растили в памперсах, меня — в колготках.

Вот. Она снова это делает — иронично съезжает с темы.

Вообще-то, это моя фишка — отвечать шуткой, когда не хочешь говорить правду или что-то обсуждать.

— С чего это?! — наигранно возмущаюсь, продолжая лапать ее бедра. — Я тоже колготки носил. Одна спереди. Две сзади. Как сейчас помню. А еще я ручкой отмечал в программе передач, что хочу посмотреть.

Взяв за талию, толкаюсь Наде в шею, зацеловываю и параллельно щекочу.

— А-а! — извивается и визжит. — Нет! Вот этого точно ты не делал! Не ври!

— Вообще-то, нет, — тут же признаюсь. — Но дед так до сих пор делает.

А еще помню, как он обводил в газетах объявления — бумажный аналог нынешних дейтинговых сервисов. Что-то типа: женщина 1962 г.р., обеспеченная, порядочная, чистоплотная, без в/п познакомится с мужчиной от 1955 г.р. для частых встреч.

Еще несколько минут мы жарко сосемся, пока Надя не отстраняется, намекая, что ей пора:

— Дим, уже поздно…

— В твоем родном городе на два часа меньше, — напоминаю ей про разницу во времени.

— Да, но утром это работает против меня, — замечает, подавив зевок. — Кажется, я окончательно добила свой режим. То не могу уснуть, то не могу проснуться. Держусь на кофе с валерьянкой, чтобы на кого-нибудь не накинуться на работе. Тебе больше не жаловались?

Я медленно моргаю.

Сказать, что жаловались?

Расстроится? Рассердится?

Да ну к черту.

Не хочу портить ей настроение.

— Нет, — коротко бросаю и, чтобы моя ложь выглядела более убедительной, шлифую ее дурацким вопросом: — Валериановый раф, реально?

— Кроме шуток, Дим. Пришлось купить комплекс-антистресс.

— Мое предложение дать тебе отдохнуть и выспаться в силе, Надь, — уже серьезно напоминаю.

— Знаю... Может быть… — она словно торгуется со своей совестью, — в среду или четверг выйдешь на полдня?

— Без проблем. Могу и в среду, и в четверг, — поднимаюсь. — Будем считать, что ты созрела для десерта.

— Мне вот такой кусочек, — двумя пальцами мизер показывает.

— Чай?

— Да. Спасибо. Черный. Без ничего.

Я ставлю чайник и отрезаю пару кусков. Когда мы снова располагаемся за столом, внимательно смотрю, как Надя пробует торт.

— Боже, как же это вкусно! — блаженно жмурится, соблазнительно проводит кончиком языка по губе, собирая бисквитную крошку, и облизывает вилку. — Нет, Дим, ты извини меня, конечно, но ты не мог это сам приготовить! — делает вывод.

Ерзая на стуле, я подаюсь вперед.

— Почему?

— Я не знаю… — она отламывает еще. — Будь ты хоть на сто Ивлевых подписанным, такой волшебный торт все равно не получится. Тут особый талант нужен! — подводит вилку к своим чувственным губам.

И, уже предвкушая ее реакцию, я виновато улыбаюсь.

Хочется, чтобы Надя решила, что сама вывела меня на чистую воду, а не потому что я плохо прикидывался шеф-поваром.

— Ну вот ты меня и раскусила.

— В смысле? — хмурится, перестав жевать.

— Ужин и торт готовил дед.

— Что?! — восклицает. — Твой дед?!

— Да, — покаянно киваю.

— Вот ты свисток, Дима! — смеется, обзывая меня. — Аферист! Бесстыжий! Я же до последнего верила!

— В свое оправдание хочу заметить, что не соврал тебе. Я не говорил, что умею готовить. Ты сама сделал такой вывод. И то, что торт — моих рук дело, тоже не утверждал.

Задумавшись, Надя качает головой. В ее глазах плещется веселье.

— А ведь точно! И не придерешься! Не говорил, — вынужденно признает. — Так и что? Твой дед — крутой повар, да?

— Да. В ресторанах работал. В “Лагуне” шефом двадцать лет оттарабанил. Он у нас местная знаменитость. Сейчас на пенсии уже. Но без дела не сидит. Лет пять назад я создал ему канал, и у него уже под лям подписчиков.

— Класс! Он у тебя в отличной форме. Сколько ему?

— Семьдесят три. Да, крепкий еще.

Надя продолжает уплетать торт, и ее снова на смех пробивает.

— Ну конечно! Мне стоило понять еще по тем котлетам, что твой дедушка профи! Там была такая подача! С ума сойти! Вот ты многоходовочку провернул! Жук! Но ужин обалденный! Выше всяких похвал! Бисквит изумительный! Я весь день мечтала о шоколадке, а тут целый торт! Я хочу поцеловать руки шефу!

— Я против, чтобы ты целовала что-либо другому мужчине, — мягко возражаю.

— Он в курсе, что ты и… я… Что…

С запинками Надя пытается как-то обозначить формат наших встреч.

— Что у нас свидание?

— Что я приду сегодня? Он знал?

— Конечно.

— Ты всем с ним делишься, да? — настораживается.

— Ничем таким я с ним не делился, Надь. Но мы с ним правда самые лучшие в мире друганы. Он, считай, меня и вырастил. Мама в рейсах постоянно была. Она проводницей работала.

— А отец? — спрашивает Надя, покручивая на столе чашку.

— Я рос без отца. Зато у меня был самый лучший в мире дед.

— Здорово, Дим. Это же дорогого стоит,

— Получилось хоть? — выразительно смотрю на нее.

— Получилось, — кокетливо отводит взгляд. — Вне всяких сомнений. И кулинарный талант Федора Ивановича тут ни при чем.

— Только ему не говори. А то расстроится.

— Я Федора Ивановича отдельно поблагодарю. Может, купить ему что-нибудь в знак признательности? — советуется.

— Если хочешь, чтобы он оскорбился, купи. Какой-нибудь чай для пенсов.

— Я тебя поняла. Буду с ним деликатна.

— Возьмешь с собой? Куда мне столько? — киваю на торт.

— С удовольствием.

Я упаковываю для Нади четверть в контейнер и провожаю до машины.

Прежде чем, открыть дверь и усадить, долго целую. Стараюсь закрепить впечатление от вечера и дать ей правильные ощущения — я не против продолжить сегодня, завтра и в любое время, если она готова.

И я уже чувствую, что должен взять паузу. На пару дней надо, кровь из носа, уйти в туман. Надеюсь, на этот раз все получится. И она соскучится первая.

Надя уезжает, а я, покачиваясь на пятках, задираю голову и смотрю в черное зимнее небо. Эндорфины зашкаливают. Выдыхаю густой пар. Вижу, что в окне на третьем мелькает телик.

Вернувшись в квартиру, убираю со стола. Бутылка вина, что купил для Нади, отправляется в шкаф. Гитару пакую в чехол и уношу в кладовку. Свою роль чеховского ружья она выполнила и в ближайшее время мне точно не понадобится. Первый акт закончен. Антракт.

Но я не хочу никаких антрактов и пауз! Мне уже хочется ее набрать! Или сорваться и ехать следом!

Херня какая-то!

Оставшись один, довольно быстро чувствую откат. Мое заебательское настроение улетучивается. Внутри снова пусто становится. Но что-то тянет в этой пустоте.

Я совсем не долго раздумываю, прежде чем позвонить Свете.

— Да, Дим? — она сразу отвечает.

— Не спишь еще?

— Нет.

— Работаешь завтра?

— Я в отпуске.

— Где ты в отпуске? — уточняю.

Света пашет на трех работах: хостес в “Лагуне”, куда я помог ей устроиться, администратором на детских квестах и еще она мастер по маникюру.

— Везде. Выкроила себе пару недель.

И теперь становится понятно, почему в “Лагуне” нас с Надей встречал другой администратор.

— О, да неужели! Главная трудоголичка города сидит без работы?

— Я это заслужила!

— Ты не поверишь, но я сейчас тоже в отпуске. Предлагаю отметить.

— Ты же не пьешь?

— Зато у меня есть бутылка вина. Если хочешь, приходи. Угощу тебя шоколадным тортом. Поплачешься в жилетку.

— А мы будем что-нибудь делать, Дим? — Света делает очень жирный намек.

Я же делаю вид, что не врубаюсь:

— Эм… Что, например?

— Ну как что? Мне ноги брить?

— Так… Ну… Ноги… Светик… Наверное… Сегодня… Да даже не знаю… — лепечу, опасаясь обидеть девушку отрицательным ответом.

— Ох, что я слышу! Ты отказываешься от секса без привязанностей и обязательств?! Влюбился, что ли, Дим? — делает она крайне забавное предположение.

— Ты на приколе, соседка? — давлю со смешком.

— Так-так… И кто же это у нас припарковал самого Блядова?

Чего?

И эта туда же.

С ума все посходили, что ли?

Никто меня не припарковывал.

Безусловно Надя мне нравится. Искреннюю заинтересованность Вавиловой не отрицаю. Мне по кайфу добиваться ее, общаться с ней, ржать. И у нас охренительный секс.

Но едва ли я влюбился. Да в честь чего? Вброс. Провокация.

Типа, сердцу не прикажешь?

Вопиющий бред! Всего лишь удобное оправдание, когда, прикрываясь чувствами, люди исполняют какую-нибудь дичь.

Я же спокоен. Я взвешен. Я заряжен… Эмоции под контролем.

Сердце — это же всего-навсего полый мышечный орган. Полый — пустой, значит. В наши дни его вообще можно заменить искусственными имплантами.

Мозг всем рулит.

Но даже он не может что-то приказать моему члену.

Вот уж кто истинный привереда.

При просмотре порно я могу пропустить десятки роликов в поиске именно таких сосков, которые заставят его подняться.

И мозг подкидывает мне превьюшку, где у Светки они крошечные, совсем пупырки, что их даже губами не обхватишь и не возьмешь между зубов…

Громко сглотнув, я сиплю в трубку:

— Светик?

— М? — отзывается она урчанием, явно заметив перемену в моем голосе.

— Мне, к твоему сведению, некритично, эпилирована ты будешь или нет. И я уже наблюдал твой красивый кустик.

— Красивый ку-устик? — игриво переспрашивает.

— Ага. Давно его не видел. Как он поживает?

— Одиноко, Дим, — прикольно жалуется.

— Ну… — тяну с придыханием. — Есть способ это исправить.

— Ты такой хороший, Дим, — сладко вздыхает Света. — Жаль, что непостоянный. Ну почему вечно, если мужик привлекательный, интересный и понимающий, и у него умелый язык, то он обязательно оказывается бабником?

— Протестую, — задвигаю уже на кураже. — Я свободный сексуально активный мужчина. Но за комплимент спасибо. Я про язык.

— Тебе спасибо.

— За что это?

— Что поднял мне настроение. Было так хреново.

— Велкам, Светик, — ободряюще проговариваю.

— Ну так и… Я тогда поднимаюсь или что? — уточняет она.

— Конечно… Давай.

15

Надя

Уже не раз убеждалась, как новый маникюр нереально поднимает настроение.

Я не знала, какие ногти хочу. И девочка, которая делала мне сегодня красоту, предложила в качестве стартового варианта “дофаминовый” дизайн, как у нее — яркие, разноцветные, как карамельки, ногти с узорами, лепниной и смелыми акцентами. Но, увы, такое мне и по статусу не прокатывает, да и в целом на мне конкретно будет смотреться как-то дешево. Дешево я не люблю. Я люблю элегантно. И вместо новогоднего нюда у меня теперь бордовый гель-лак.

Я просто тащусь!

Серьезно. Не могу насмотреться. Пока до работы ехала, на светофорах то и дело залипала на руки, а еще пела.

Ну как пела? Подвывала Добрынину на “Ретро FM”.

“Так вот какая ты,

Надежды и мечты

Ты подарила, и разбила ты…”

Да, я такая!

И ведь помню каждое слово.

Все же человеческая память — штука удивительная.

Мы можем годами о чем-то не думать, а потом — раз, в голове взрывается консервная банка какого-нибудь девяносто второго года изготовления, и ты уже едешь в машине и самозабвенно скулишь под Добрынина, а подспудно вспоминаешь события того времени, людей, атмосферу, звуки, даже запахи.

“Так вот какая ты!” была моей любимой песней с той пластинки, потому что в ней упоминалось слово “надежда”, и я всерьез считала, что поют там про меня.

У дяди Коли, с которым мы жили на соседей, был проигрыватель виниловых пластинок. И, приняв на грудь, он гонял именно Добрынина.

Пока мама ворчала на него в нашей тесной комнате, где мы жили

И вот я такая вся еду сегодня, пою Добрынина, разглядываю ногти на светофоре, а потом испытываю то самое чувство, когда понимаешь, что на тебя кто-то смотрит.

Я голову повернула и вижу, что из праворульной Тойоты в соседней полосе на меня классный мужик пялится. Прям классный! Взрослый, красивый, холеный, думаю, чуть постарше меня. Красный горел еще секунд двадцать. Мы поиграли в гляделки, немного поулыбались друг дружке, затем он налево повернул, а я прямо поехала, но этот небольшой инцидент тоже добавил ярких красок в холодный январский пасмурный день.

И в свой магазин я не захожу, а буквально впархиваю.

Все же прийти на работу сильно после обеда — кайф неимоверный! Тем более второй день подряд!

— Привет, — здороваюсь с Димой, зарулив в закуток под лестницей, где находится его рабочее место.

— Привет, — он чуть откатывается в своем кресле. — Ну и зачем ты пришла? Написал же, что доработаю.

— А я решила, что приду.

Кинув сумку и пакет на угол его стола, расстегиваю шубу.

— Ты откуда такая красивая? — сменив тон на более интимный, тихо спрашивает Дима.

Его взгляд темнеет, становится глубже. Он смотрит на меня, как тот самый мужик из Тойоты, только в сотню раз интенсивнее.

— А тебе скажи, — игриво веду плечом. — Кофе хочешь?

— Хочу.

— Пошли, — зову его в кабинет.

Сидит ведь тут под лестницей, как бедный родственник. Весь день проходной двор. Шум. Сквозняки.

Скажем прямо — условия для работы у Димы отвратительные. То ли дело — опенспейс в моем бывшем салоне, где с комфортом работали один или оба моих зама.

Мне снова становится совестно. Человек спокойно сидел в своем кабинете, вот-вот должен был возглавить филиал, а тут я…

Но я же не знала!

А теперь вот не знаю, как себя с учетом этой информации вести.

Ну не извиняться же перед ним, в самом деле? Или что?

— Пошли, — поднявшись, Дима берет папку с документами. — Заодно акты на утилизацию подпишешь. Я потом отсканирую, отправлю.

Мы пересекаем торговый зал, и все продавцы разбегаются по углам, завидев меня.

А это не то, к чему я привыкла. У меня с прежним коллективом были суперские отношения. Эти же — хмурые, недовольные, неулыбчивые. Здороваются сквозь зубы.

Полагаю, все ждали, что Дима станет их новым начальником. А тут я…

— Я не буду! — торможу Диму, заметив, что он мою кружку берет.

— А что так?

— Я уже пообедала. И вообще стараюсь ограничиваться одной чашкой в день.

Я поправляю волосы перед зеркалом, а Лядов тем временем возится с кофемашиной.

— Вот. Думаешь твоему дедушке понравится? — показываю ему мужской шейный платок — черный с крупным узором, который сегодня купила. Приблизившись, Дима протягивает руку, чтобы пощупать ткань. — Натуральный шелк.

— Крутой, — Дима одобряет мой выбор. — Дед такое любит.

Я так и думала.

Федор Иванович — тот еще модник.

Я уже с десяток его роликов пересмотрела. Чувство стиля у Лядова-старшего отменное.

Дима возвращается к столу, чтобы забрать свой кофе.

По сравнению с дедом одевается он довольно просто, что компенсируется шикарным ростом, сильной спиной, узкими бедрами и крепкой задницей, по виду которой я уже соскучилась. Ровно как и по ее обладателю.

Но Лядова словно подменили.

Позавчера мы не виделись. И даже не общались толком. Я лишь раз набрала его по рабочему вопросу, а вечером его даже в сети не было.

Вчера он тоже вел себя странно.

Дима открыл магазин, дав мне возможность выспаться и без спешки собраться на работу. Я приехала в полдень. И, едва мы перекинулись парой слов, как он отчалил, сославшись на какое-то важное дело.

Сегодня я тоже его не пойму.

Он будто бы меня динамит? Или обиделся на что-то? Или что?

Я требую пояснительную бригаду!

Не то, чтобы холодок с его стороны меня задевал…

Ой, да кого я обманываю!

Конечно меня это задевает!

То вил круги вокруг меня, про влюбленность что-то задвигал, понимаешь, то ведет себя как евнух в третьем поколении.

— У тебя все в порядке, Дим? — осторожно интересуюсь.

Все же мало ли что у человека может случиться. В семье, к примеру, могут быть неприятности.

— Да… — беззаботно задвигает он, с вопиющей безмятежностью развалившись на стуле: нога — на бедро, еще и верхнюю пуговку рубашки расстегнул. — А что?

— Да нет. Ничего, — я обхожу его и устраиваюсь в своем кресле. И раз так, хрен с тобой золотая голубоглазая рыбка. — Я тут подумала, Дим, а почему бы мне не попросить Сазонова добавить нам ставку второго админа, — к насущным вопросам перехожу.

— Я тебя чем-то не устраиваю? — с ленцой в голосе отзывается Дима.

— Нет. Просто это не дело, что ты торчишь тут с восьми до девяти. И я тогда смогу тоже уходить пораньше, когда ты на выходном. Понимаешь, о чем я? — даю понять, что больше забочусь о себе, нежели о нем.

— А что так можно было?

— Можно. Лично в моем трудовом договоре прописан восьмичасовой рабочий день. А так все тринадцать получается.

На что Лядов скептически хмыкает.

— Это, разве, кого-то колышет?

— Меня колышет, Дим. Я на йогу, например, буду ходить вечерами. За то, что мы тут торчим ненормированно, памятник никто не поставит.

— В курсе, Надь, — соглашается он.

— И нам нужно что-то решать с мотивацией. Мы одни из худших в рейтинге идем.

— Да, я видел уже, — подхватывает удрученно. — Такого никогда не было.

— Саботаж? — изгибаю бровь.

— Да перестань, Надь. Просто народ расслабился после новогодних, — успокаивает меня. — И вот еще. Я вчера ездил на адрес к грузчику. К Хисматуллину. Он дома, прикинь? Работает на базе где-то. Телефон потерял. И вот… — он тянется за своей папкой и извлекает из нее лист А4. — Держи, — опускает передо мной заявление по собственному, написанное корявым мелким почерком Хисматуллина.

— Ура! Мы теперь его можем спокойно уволить и взять нового, — я всерьез радуюсь этой бумажке. — Дим, ты такой молодец. Во всем помогаешь мне… А другой бы не стал, — вылетает у меня.

— Почему? Это моя работа.

— Да, конечно, — тороплюсь сказать. — Но я хочу и тебя разгрузить, и себя тоже. У тебя есть кто-то из продавцов на примете, кого можно было бы поставить вторым замом? Ну, пока на испытательном сроке, разумеется?

Спрашиваю его совета, потому что по опыту знаю,

— Может… Не знаю… Олеся? — предлагает Дима.

— Она сможет?

— Думаю, да. Поднатаскаю ее.

— Хорошо. Ты пока ей ничего не говори. Я к ней присмотрюсь.

— Да как скажешь, — Лядов пожимает плечами с самым беспечным видом.

Мол, ты босс, тебе решать.

Я же раздумываю над тем, а действительно ли это ему все так легко дается?

— Скажи, Альбина же раньше была кассиром? — касаюсь другого момента.

— Да.

— Как думаешь, получится ли убедить ее вернуться за кассу?

— Зачем?

— Она не справляется. Непонятно, как ее вообще взяли на место менеджера. С людьми общаться не умеет. Ни бэ, ни мэ. Реагирует остро. Корректно не может одно несчастное перемещение сделать. Из-за нее вчера пришлось гнать машину доставки в сервак. Она тупо перепутала пылесосы. Тот, что в утилизацию, отправила в сервис, и наоборот. Так дальше дело не пойдет.

Вздохнув, Дима отпивает свой кофе.

— Да там, короче, когда прежнего дира поперли, с ним прицепом и его родственница срулила. Вот. Надо было срочно кого-то ставить. Олеся отказалась. Она продавцом отлично колбасит. Пришлось Альбину просить. А теперь ты мне что, предлагаешь, дать заднюю?

— Нет. Ни в коем случае, Дим. Я с ней сама поговорю. А по поводу мотивации? Что у вас было? Прямые выплаты или сертификаты? Или, может, что-то из товара?

— Угораешь? — Дима давится кофе. — Нет, ну такое было, да, слышал. Но при царе Горохе. Я тут еще не работал даже. А так мы в выходные, обычно, делимся на команды, и у кого больше оборот, тот уходит домой раньше.

— Работать, чтобы пойти домой? — в шоке смотрю на него. — Абсолютно рабская мотивация. Есть же директорский фонд. Можно ведь людей как-то достойно стимулировать.

— Ты готова платить им из директорского фонда? — с недоверием произносит.

— Я всегда так делала. Директорский фонд полностью уходил на дела филиала.

— Да ты святая женщина, Надь.

— Нет, я не святая. Я просто не привыкла быть в лузерах, — достаточно резко отрезаю. — И вот, где все обедают? Это же какая-то подсобка. Надо там порядок навести. Покрасить стены хотя бы. Цветы живые поставить.

— Надь, да кому это надо?

— Да в смысле?! — возмущаюсь. — Самим же будет приятно!

— Ты как будто с другой планеты.

— Вот. Смотри, — взяв телефон, я нахожу в галерее фотки и демонстрирую их Диме. — Это мой прежний салон. Раздевалка, — листаю. — Обеденная зона. Рабочее место заместителей. Это не постановочное фото для генерального, Дим. Там так каждый день. И тут… Чуть ли не газете едят. Ну как так можно?

— Да, это не магаз, — изумившись, Дима качает головой. — Это какой-то лухари салон.

— Издеваешься? — блокирую экран.

Полагаю, говорить, что специально для женщин я озаботилась установкой биде в отдельной кабинке, даже не стоит.

Мужчинам многого не понять.

Я же за двадцать лет работы в огромном магазине всякое видела. А когда-то сама и в голодный обморок падала, и протекала во время месячных, и тоже работала по тринадцать часов.

Сложив руки полочкой, как первоклашка, опускаю на них грудь.

Куда Дима тут же роняет свой взгляд.

— Нет… Давай… Сделаем ремонт... Конечно... Давно… пора… — нагло пялится в вырез моей блузки. Я пальцами тарабаню по предплечьям, мол, алло, парень, просыпаемся. И Дима отвлекается на мои ногти. — Огонь, — потянувшись, он берет меня за запястье и накрывает своей ладонью. — Скучал по твоим коготкам, — гладит подушечками гель-лак.

— Да неужели? — цепко смотрю на него.

Что-то не похоже.

— Ага… — Дима же продолжает меня наглаживать. — Сегодня делала?

— Да. Я когда у тебя была, в лифте увидела объявление. Ладно сфоткала. Вчера так неудачно ноготь сломала. Пишу мастеру, мол, спасайте ради бога, мне хотя бы ноготок, ну или другого посоветуйте. Она меня так выручила. Пожертвовала отпуском. Еще и на дом приехала, — сообразив, что заболталась, осекаюсь. — Блин, извини… Кому интересно слушать про мои ногти.

— Да нет почему… — хрипло тянет Дима, как вдруг хмурится. — Ам… Ты сказала в моем лифте? — уточняет зачем-то. — Объявление?

— Да. Ее Света зовут. Хорошо делает. Буду к ней теперь ходить. Очень милая девочка.

16

Надя

— А еще медленнее можно? — я сдуваю со лба влажные пряди.

Растягивая собственное удовольствие, Дима неспешно, мучительно медленно и, по ощущениям, бесконечно долго берет меня в доги.

Я знаю, чувствую, как он смотрит туда, разглядывает, наслаждается видом. Крепкая хватка на бедрах, плавные толчки на всю длину, пока его большой палец дразнит и массирует другую мою дырочку.

Это все невозможно приятно. Я взлохмаченная, отшлепанная, мокрая. Я возбуждена. Но весь мой сексуальный опыт не раз доказывал, что дальше приятностей дело таким макаром не пойдет. Не знаю, каким чудом Дима довел меня до пика в нашу первую ночь. Наверное, получилось из-за того, что на тот момент у меня больше месяца не было мужчины. И моя вагина просто растерялась от внезапного вторжения и капитулировала, отреагировав не самым типичным образом.

Но сейчас это уже не прокатит!

Я знакома с членом Лядова. Я знаю свое тело. И я знаю, чего хочу.

— Вот так, да? — хрипло выводит Дима, продолжая двигать бедрами еще медленнее.

— Это был сарказм, Дим! Мне надо кончить! Желательно сегодня! — уже в открытую говорю.

За что получаю шлепок. Справа у меня ощутимо горит задница.

— Кайфоломка, — покинув мое тело, со смехом выводит Лядов. — Давай тогда на верхнюю полку.

Он ложится на спину и тащит меня на себя.

Двери закрываются.

Следующая станция — Оргазм.

После месячных он бурный, яркий, умопомрачительный. Меня волна за волной накрывает, так сильно, мощно, остро, дико, что едва не сносит с Диминого члена. Уплыть он мне не дает, вонзает пальцы в талию и в несколько жестких толчков сам отстреливается. После чего, рухнув на широкую грудь, я в беспамятстве шепчу:

— Обожаю…

— Уоу, — с урчанием тянет Лядов.

Вся кровь, едва отхлынув от кожи, с удвоенной силой обратно к щекам приливает.

Что. Я. Несу.

— Я про секс, — задыхаясь, спешу уточнить.

— Да как скажешь, — он все равно остается довольным от услышанного.

Обессилев, откатываемся по сторонам кровати уютного номера в прованском стиле.

Я лежу с закрытыми глазами. Сил больше ни на что не осталось.

Проведя день на горном склоне и вдоволь накатавшись, мы с Димой заселились в шале. У нас есть свой отдельный вход на втором этаже. Днем, должно быть, вид из окон потрясающий. И я с тоской вспоминаю о том, как каждый сезон проводила на “Волчьей скале” в Розе Хутор, и виню себя за малодушие. Мне не следовало все

Дима вошкается на кровати, и я слышу, как он снимает резинку.

Шуршание одеяла.

Шипение шампанского.

— Надь?

До меня долетают сладкие нотки напитка. Открыв глаза, вижу, что Дима предлагает мне бокал. Я сажусь, облокотившись на изголовье.

— Спасибо.

Это мой третий бокал. Салютую сама себе. Лядов-то у нас, оказывается, трезвенник. Пригубляю, а потом чуть не давлюсь шампанским.

— Надь, а почему ты до сих пор не замужем? — интересуется Дима.

Думает, раз напоил, то у меня язык развяжется?

Каков нахал.

— Ну… — громко облизнувшись, я делаю еще один глоток. — Видишь ли… — шумно вздыхаю. — Мужчина, за которого я собиралась замуж, он… — снова пригубляю. — Он всю свою жизнь живет в Калифорнии. Женат на актрисе. У них трое детей.

— Американец? Реально? — изумляется Дима.

Уже предвкушая его реакцию, с трудом сохраняю серьезность. А так заржать хочется!

— Да. Его зовут Ник Картер.

— И... кто он такой? — Лядов растерянно уточняет.

— Как кто? — выкатываю на него глаза. — Блондин из «Backstreet Boys».

Закинув голову, Дима громко хохочет, пока я разглядываю его обнаженного.

Шикарное тело. Красивый. Остроумный. Не бухает. Эффектно ухаживает.

Ну как его не окольцевали до сих пор? Такой стойкий иммунитет к женитьбе?

— Блондин, значит, — повторяет с тем самым смешанным выражением на лице, когда человек попадает впросак.

— Купился, — горжусь собой, что оболванила парня. — Но, по правде сказать, в пятнадцать я действительно хотела выйти за него.

— А если серьезно? Почему ты одна?

Он на бок ложится, ладонь под голову и так преданно смотрит, что мой язык все же развязывается.

— Да, в общем-то, все как я и сказала. И это правда неинтересная история, Дим, — морщу нос и толкаю его в бокал с шипучкой.

— Значит не расскажешь, почему ты тут?

— Тут я потому, что ты меня пригласил.

Даю понять, что тема закрыта.

Ни про свой тупиковый роман длиной в десять лет с Паниным, полтора из которых я была его любовницей, ни про бесконечный бег по кругу и мою не самую умную попытку вырваться из него, трепаться не хочу.

Это так пошло. Так унизительно. И мне все еще больно, обидно, так жалко себя, свое время…

В носу щипать начинает.

— И то верно, — Дима благополучно съезжает с темы и тянется за бутылкой, чтобы обновить мне напиток.

— Дим, а ты прям совсем-совсем не выпиваешь?

— Не-а. Уже четыре года. Три месяца. И сколько-то там дней.

— Ты что считаешь? — напрягаюсь.

Его ответ наводит на определенные мысли.

— Нет. Просто у меня приложение на телефоне стоит. И оно мне периодически присылает уведомления и напоминает, какой я у себя умница.

— Ты, что ли, подшитый, Дим? — вокруг да около не хожу.

— Нет, — с улыбкой встречает мой настороженный взгляд. — Я не закодированный. А что? Не стала бы мутить со мной, будь я алкоголиком?

— Ну как тебе сказать? — ухожу от ответа.

Потому что сто процентов бы не стала.

Даже срать бы на одном гектаре не села.

Мой отец, не Царство ему небесное, был лютым запойным алкоголиком. Маму бил, нас с сестрой пугал, дрался с собутыльниками, пропивал все до последней копейки, из дома вещи тащил, цирроз заработал в тридцать восемь. В общем, полный олл инклюзив. Мама ушла от него, когда мне было семь, а Аньке — три. Она ушла в никуда, с горем пополам нашла ту комнату на соседей, куда мы тайком переехали, и это событие является едва ли не самым счастливым в моей жизни и по сей день.

Если вы понимаете о чем я.

— Скажи, как есть, — говорит Дима.

— Нет.

— Согласен, — кивает он, ничуть не смутившись от моих слов. — Алкашка — зло. Я накидывался редко, но метко. И мне так крышу сносило, что потом приходилось разгребать последствия. И в какой-то момент я решил, что без бухла вполне можно обойтись. А еще я же кровь сдаю. Нужно быть чистым. Меня даже вызванивают уже, типа, Дмитрий Анатольевич, что-то вы давно у нас не были.

— Серьезно?

— Да, у меня редкая группа. Четвертая отрицательная.

— А как ты вообще донором решил стать? — мне становится любопытно.

— Тебе сказать, как есть, или скормить более одухотворенную версию? — интригует.

— Как есть, говори.

— Ну… Короче… Я раньше тусоваться любил, прям чтобы в пятницу в клуб, потом под утро за город сорваться и до воскресенья где-нибудь зависнуть. А у нас же только по будням выходные. Поэтому я мог и на работу не выйти. И мне как-то знакомый фишку подкинул, что, если сдавать кровь, потом можно отгулы вымутить.

— Ты сдавал кровь, чтобы тупо тусить, когда хочешь? Да ты просто эталон осознанного донорства, Дим!

— Прикинь? — усмехается.

— Ух-ты. У тебя, видимо, была очень бурная молодость, — делаю вывод.

— Да я, вроде, еще не старик.

Он тянется ко мне, чтобы поласкать грудь. И я ему не мешаю.

— Нет, не старик… Ну а теперь зачем сдаешь?

— Да уже привык. Не знаю. Мне несложно, а для кого-то жизненно важно. Не то чтобы я считал себя каким-то спасателем жизней… — скромничает.

— Нет, ты молодец, Дим. Кроме шуток. Ты действительно делаешь важное дело, — считаю нужным сказать. И тут меня осеняет: — Слушай, раз ты не пьешь, что ты тогда делал в том баре?

— Тебя искал, — столь банальную фразу сопровождает сексуальной улыбкой.

— Бла-бла-бла, — не ведусь.

И тогда он довольно рьяно начинает оправдываться:

— Я два месяца на тот момент с одним выходным отпахал, Надь, пошел, чтобы проветриться, развеяться, на людей посмотреть…

— Себя показать? — перебиваю.

А сама думаю, нафига спросила. Ведь понятно, что он искал в том баре. И ведь нашел.

— А ты там что делала?

— Тебя ждала, — отражаю насмешливо.

— Подъебнула-подъебнула, — дипломатично проговаривает. — Повторим? — его ладонь опускается мне на лобок.

— Я никуда не тороплюсь, — сжимаю бедра. — И, вообще, я сюда не трахаться приехала. Иди сними себе кого-нибудь на ночь. Я спать хочу, — дразню Димку.

— Ах так! — встав на колени, он берет мои лодыжки. — Ну все, держись!

Проливаю на себя шампанское, оно холодное, и я взвизгиваю именем Лядова:

— Дима!

Растолкав мои ноги, он втискивается между них своими бедрами и начинает слизывать с моей груди капли и потеки.

— Ты же в завязке! — извиваюсь под его жаркими губами.

— Считай, что я развязался…

Уже после секса, когда Дима уходит в туалет, я слышу, как на прикроватной тумбе вибрирует его телефон.

Я его не трогаю, но в нарушении границ приватности все же заглядываю, чтобы посмотреть, кто ему там пишет.

“К тебе или ко мне?”

Это пуш-уведомления с “Пьюра”.

Я стараюсь не

У нас просто классный секс и комфортное общение.

Но я вот все равно чего-то загоняюсь. Наверно, иначе я просто не могу.

17

Дима

— Ну что там по обороту, Дим. Саша ответил? — Надя распускает на голове полотенце.

— А… Да… Прислал. Сегодня будет повышающий. Стопудово, — потягиваюсь на кровати.

После сауны такой расслабон словил, но только не Вавилова.

Даже, находясь на выходном, она держит руку на пульсе и блюдет планы и наше место в рейтинге федеральной сети.

Новости с мест событий радуют. Мы уже в два часа девяносто процентов сделали.

— Скинь мне, — просит Надя. Я пересылаю ей скрины, и она, явно находясь под впечатлением, садится на кровать. — Ведь могут, когда захотят. Они мне назло, что ли, Дим? — опять свою пластинку про саботаж заводит.

— Конечно нет. Просто сегодня суббота — колбасный день, — казалось бы, такие очевидные вещи ей разъясняю.

— А в прошлую был какой? Сырный? — Надя ставит на колени небольшую сумку с косметикой и шебуршит в ней. — Как в том мультике про земляничный дождик, блин, — ворчит себе под нос.

— Надь, ты определись уже, чего хочешь. Не делают план — плохо. Делают — опять плохо, — шучу, разумеется.

— Да неплохо. Конечно неплохо, Дим, — сидя ко мне спиной, она отщелкивает крышку какого-то тюбика.

Я перекатываюсь на бок и тянусь к ней.

— Да не психуй ты. И не принимай на свой счет. — Стягиваю с ее загорелого плеча халат, откидываю влажные волосы и нащупываю шейные. У нее там все зажато. — Просто в выходной и проходимость больше. И народ вошел в колею после праздников. Стал более платежеспособным. На комбинате зарплаты пошли. Я ж тебе говорю — моногород у нас. Полмесяца тухляк, а потом как зарядит.

— Как хорошо, — шумно дышит Надя, пока я разминаю ей шею. — Да ты прям аналитик, Дим… Это не сарказм. Я спад продаж после новогодних, конечно, учитывала, но про влияние градообразующего предприятия как-то не подумала.

— Вот и все. Не парься. Ты сюда отдыхать приехала или планы контролировать?

— Спасибо, что привез. Я реально расслабилась, Дим. Теперь та-а-ак не хочется никуда ехать, — она вся обмякла под моими руками.

— Сейчас пообедаем и продлим номер. Какие проблемы?

— Нет, — головой качает. — Нет-нет.

— Но ты же хочешь?

— У меня рабочий день завтра. Мало ли чего я хочу.

— Возьми отгул. Саня на хозяйстве, подстрахует, — уговариваю.

— Нет, Дим, это неудобно. Поотдыхала и хватит.

Она выпрямляется, натягивает халат обратно и начинает наносить крем, глядя в небольшое зеркало.

— Ты такой трудоголик?

Пытаюсь ее понять — она не хочет остаться со мной из-за работы или есть еще какие-то причины.

— Уже нет. Но было время. А ты, разве, нет?

— В душе я тот еще проебщик.

И, пока Надя делает макияж, я набираю Олесе, чтобы похвалить. У нее сегодня самый большой оборот.

Я: Привет. Вы что там колбасите как не в себя?)

Олеся Трофимова: Привет. Да))) Работаем, Дим)) Без Надежды Вазелиновны даже дышится легче)))

Я: Вазелиновны?

Олеся Трофимова: Парни так говорят))) Типа, Надя идет, доставай смазку))

Прочитав сообщение, с опаской на Надю смотрю.

Все же она права. Настрой на работе в ее отношении не самый дружелюбный.

Еще и погремуху придумали. Дебилы.

Даже могу сказать кто: Савельев и Юдин.

Олеся тоже хороша.

Я: Как вам не стыдно?

Олеся Трофимова: Ахах! Мы такие!

Я, вообще-то, не по приколу написал. Но получилось, будто тоже стебусь над начальницей.

Опять бомбить начинает.

И вот этим вот она собралась мотивацию поднимать? Стимулировать премиями? Ремонты им делать?

Злюсь не потому, что сплю с Надей. Она адекватный руководитель. Не то, что прежний похуист, который в шесть часов уже с работы сваливал. Какие премии из директорского фонда? Вы о чем? И то ему никто погонял не придумывал.

— А я считаю, ты очень ответственный и знающий свое дело сотрудник, Дим. Если так подумать, я тебе и не нужна, — говорит Надя.

Я убираю телефон.

— Как это ты мне не нужна? — снова домогаюсь до Нади. Толкаю указательный в петлю, в которую пояс халата вдет, и тяну на себя. — Нужна. Даже очень.

— Дим! — она отцепляется и строго приговаривает: — Не мешай. Я о том, что на работе ты без моего участия прекрасно обходился и обходишься.

— Так и ты без меня тоже, — отражаю в свою очередь. — Мы взаимозаменяемые. Просто у тебя зарплата больше, — подкалываю.

— Есть такой момент, — соглашается Надя и, оглянувшись через плечо, добавляет: — Кстати, я бы хотела разделить с тобой оплату за номер и за… В общем, за все.

— Я же тебя пригласил, — оторопело вывожу.

То же мне пополамщица.

Нет, я понимаю: западный тренд, феминизм, мохнатые красоты. Но мне казалось, это все не про Надю.

— Я посмотрела прайс. Тут все дорого. Обоснованно, но дорого, как и на любом курорте, — говорит она.

— Надь, не надо. Я уже все оплатил!

— Компенсирую тебе половину, — настаивает.

— Нет, — бескомпромиссно отрезаю.

— Да что такого? — резко оглядывается.

— Что такого?! — психую. — Серьезно? Ты меня за кого держишь вообще?!

Я ерзаю задом по кровати и поднимаюсь. Беру свои джинсы.

— Дим, только не обижайся, — сев полубоком, Надя смотрит на меня, как ребенка, который вот-вот должен расплакаться.

— Я? Обиделся?! — еще сильнее завожусь от ее тона и взгляда. — Я… Я тебе мальчик, что ли, Надь? Щенок карманный? Нахрена так делать?!

Начинаю паковаться в джинсы. Надя подрывается.

— Как делать?! — с претензией руками разводит. — Что я такого сказала?!

— Ну ты подумай, — дергаю замок на ширинке.

— Ерунда какая-то! Я взрослый человек! Я имею право за себя платить когда хочу и где хочу! — ее тоже несет.

Такая вся независимая, гордая, самодостаточная. Деловая, блядь!

— Натурой расплатишься, — бросаю сквозь зубы.

— Да? — отражает с гонором. — А почему бы тебе со мной не расплатиться натурой? А, Дим?

Мы сталкиваемся взглядами. Нас разделяет кровать, где мы полночи прокувыркались.

Все было шикарно, волшебно, сказочно.

А теперь Вавиловой вдруг приспичило поставить меня на место? Или что? Чего она добивается?!

Я дергаю крыльями носа, с трудом удерживая себя от… От чего?

Чего я так, блядь, психую?!

Пытаюсь игнорировать злость, но в солнечном сплетении все полыхает. В венах кровь бурлит люто. Жилы сводит. В таком я бешенстве.

Надя же смотрит прямо, с достоинством, чуть вздернув подбородок. Чем еще больше меня заводит.

Я тру пальцем лоб. Вавилова упрямо ждет, что отвечу.

— А

— Да? — Надя недоверчиво хмурится.

— Да. Без проблем вообще. Скидывай на карту. Я все отработаю. Тариф согласуем. Буду твоей проституткой, Надежда Сергеевна.

Понимаю, что реально звучу, как разобиженный мальчик.

Ну а хрен ли она?!

— Дим… — Надя первой дает заднюю, сбавив тон.

— Что “Дим”? — огрызаюсь, потому что ничего сбавлять не собираюсь. — Тебе по приколу меня строить, да? — достаточно грубо режу.

— Я тебя не строю.

— Слушай, на работе, я все понимаю, и для меня не проблема, что ты мой босс. Субординация, все дела. Серьезно, — довожу до ее сведения, активно жестикулируя. — Но когда ты со мной, — пальцем в ее сторону тычу и резко на себя, — не знаю, Надь, попробуй как-то осадить свои директорские замашки. Ок? Мне это не нравится.

— Конечно же не нравится… — она виновато кивает. — Извини.

— Проехали.

Рубашку беру, чтобы одеться на обед. Накидываю. В кресло сажусь.

Кажется, что инцидент исчерпан, но не тут-то было.

Выдержав продолжительную паузу, Надя говорит:

— Я предлагаю закончить, Дим. Оставить все тут. В горах.

И у меня, сука, от ее взвешенного тона столько нейронных связей одномоментно образуется, что, кажется, мозги взорвутся и через уши и нос забрызгают этот обоснованно дорогой номер.

— Я тебе надоел? — отбиваю в сердцах.

Моя рубашка расстегнута.

Я чуть сползаю по спинке кресла. Ногу на ногу. Кусаю согнутый палец.

— Нет. Я просто хочу… — Надя же расхаживает по номеру: от кровати к окну и обратно. — Я не знаю, но нас куда-то несет, причем с такой скоростью, что… Я … не готова… Я не собираюсь в отношения. И ты ведь тоже. Но мы сами все только усложняем. Я говорила, я не хочу в тебя влюбляться, Дим! А без чувств быть с тобой так, как мы это делаем, не выйдет… Без чувств я не умею, Дим! Поэтому я предлагаю тормознуть. Все было круто и… если бы не ты, я бы чокнулась тут одна за эти три недели…

Надя мельтешит, заламывает руки, сбивчиво сокрушается, даже оправдывается. Я наблюдаю за ней, слушаю, пока до меня не доходит: она говорит не то, что думает. Вернее не то, что бы хотела.

То есть, она, может, и права, но ей ее правота явно не по вкусу.

Это словно завуалированный крик души. Она боится.

Выходит, мои дела не так уж и плохи.

Я встаю.

— Я, типа, свободен? — не огрызаюсь.

Наоборот, звучу максимально лояльно.

— Да ты и так свободен, Дим! — а Надя вот нервничает.

Приблизившись, за талию ее беру.

— Еще что скажешь? — теперь я смотрю на нее со снисходительностью взрослого дяди.

— Я все сказала, — взгляд отводит.

Коснувшись подбородка, вынуждаю посмотреть на себя.

— Ты херней сейчас маешься, Надь. — Наклонившись, целую. Одними губами, но крепко. — Я тебя не отпускаю.

Прикрыв веки, Надя роняет:

— Димка…

И это “Димка” не звучит назидательно или свысока. Наоборот. Я улавливаю в ее тоне сигналы неизбежной капитуляции.

— Я не знаю, ты, наверное, не поверишь, но у меня такое в первый раз, — толкаюсь в Надин лоб своим. — С тобой.

Она мелко трясет головой.

— Я не верю. Прости.

— Мне что на полиграф сесть? — меня на смех пробивает.

— Рискованно, Дим. Вопросики могут оказаться очень коварными, — насмешливо сощуривается.

— Да похрен. Пусть меня хоть током ебашит. Будь со мной, — требую.

— И будь что будет? — она дальше раскручивает.

— Как вариант.

Шумно вздохнув, Надя улыбается. Виснет у меня на шее, волосы на затылке перебирает, заглядывает в глаза.

— Ну откуда ты такой взялся на мою голову? — зажмурившись, досадует.

— А ты на мою? — совершенно справедливо отбиваю.

Я не соврал. Такое — впервые. И эти два дня показали, что я не хочу ничего заканчивать. Запала во мне больше, чем едва ли было при знакомстве.

— Ладно. Надо собираться. Пошли уже поедим, — чмокнув меня, Надя мягко отстраняется.

Вот и хрен ее пойми.

Это что значит?

Кто-нибудь объясните, что в голове у этой женщины?

Пока она собирается, я не отсвечиваю. Сижу в телефоне.

Света присылает мне картинку с объявлением о вакансии на поржать. Она часто скидывает разные приколы.

“Адская работа в склочном коллективе. Личная и карьерная деградация. Негнущийся график. Зарплата едой. При себе иметь вазелин…”

Я усмехаюсь, оценив юмор. Особенно часть про вазелин, который уже становится частью моего бэкграунда.

В действительности же мне совсем до смеха. Света — новая Надина маникюрша.

Напрягает ли меня сей факт? Да это мягко сказано.

Почему? Да потому что, походу, я и правда влюбился в нее...

18

Надя

— Ой, как хорошо…. Вот, смотрите, тут у нас два хороших фолликула, — узист тоном дает понять, что с фертильностью у меня все замечательно несмотря на мой возраст. Еще и монитор ко мне разворачивает, чтобы я полюбовалась своим яичником. Равнодушно смотрю на экран. Супер. И что? Куда мне их? — И в целом все у вас хорошо… — врач заканчивает исследование и осторожно извлекает из меня трансвагинальный датчик. — Хорошо. Одевайтесь. Грудь посмотрю.

На ее двадцатое “хорошо” у меня уже дергается глаз.

Дома, в Сочи, я пятнадцать лет посещала одного и того же врача. Она очень классная! Но не ехать же теперь через всю страну на плановый осмотр даже к самому лучшему в мире гинекологу.

Я почитала отзывы и записалась к Ларисе Борисовне.

И справедливости ради стоит сказать, что она тоже классная: и встретила приветливо, и при сборе анамнеза не дежурно, а дотошно все спросила, и посмотрела очень бережно.

Просто… Я не знаю...

До сорока вид моего здорового яичника меня как-то не угнетал… А теперь…

— Нигде не беспокоит? — глядя в сторону, врач ощупывает мои молочные железы.

— Да, вроде, нет.

— Маммографию делали уже?

— Нет.

— После сорока нужно делать ежегодно, — мягко наставляют меня. — Тем более грудь у вас большая. Можно прямо у нас в кабинете оформиться. Терминал есть.

— Давайте сделаем, — соглашаюсь, раз такое дело.

— Хорошо. Одевайтесь, — она стягивает перчатки. — Оля, к Радику запиши женщину! — обращается к акушерке. — Чтобы ей не ждать, спроси, можно сейчас?!

Женщину.

Туше.

Нет. Я все, конечно, понимаю. Я женщина. А кто еще?

Но как-то слишком часто я стала слышать это обращение.

Говорили бы лучше, как в Союзе, “товарищ” или “гражданка”. А то… женщина.

Впрочем, дело-то и не в самом слове, а в том, что я в него вкладываю.

Это ведь не только про возраст. А про то, что многие уже в мои годы имеют.

Неполноценность — вот, что мне слышится в нем.

У

Я достаю телефон, чтобы время посмотреть.

Айфон на основании моей прежней истории поиска уже не раз подкидывал контекстную рекламу или новости с разных инфопомоек с конкретным уклоном.

Вот и сегодня:

“Русский Цукерберг пообещал оплатить ЭКО той, кто выносит ему ребенка…”

Любопытства ради я перехожу по ссылке и тут же сникаю. Есть небольшое условие. Женщине не должно быть больше тридцати восьми.

— Можете заходить, — врач-мужчина приглашает меня в кабинет.

И с ощущением, словно меня отправили на утилизацию, я иду на первую в своей жизни маммограмму.

К работе подъезжаю в отвратительном настроении.

Припарковываюсь и вижу, что на крыльце курит один из сотрудников — Савельев.

Он то ли плохо слышит, то ли плохо соображает. Ведь строго предупреждала всех, чтобы не курили на входе.

Но пока до магазина дохожу, его уже и след простыл.

— Дим, зайдешь ко мне? — зову Лядова, проходя мимо его конторки.

И едва мы оказываемся за пределами торгового зала, спускаю на него всех собак:

— Твой Савельев совсем охреневший, Дим! Как пазил на входе, так и продолжает. Что в лоб, что по лбу ему!

— Штрафуй. Ты же предупреждала всех.

Раздевшись, вихрем оседаю в своем кресле.

— Мало ли что я предупреждала! Я не могу никого штрафовать! Я же не самодур! — в отчаянии восклицаю.

— В смысле не можешь? — удивляется Дима.

— В смысле разрешенных наказаний по законодательству всего три. Замечание, выговор, увольнение. Штрафа среди них нет!

— Чё реально? — оторопело усмехается.

— Все подробности в Трудовом кодексе.

— Через меня уже четверо диров прошло, Надь. Ты пятая, — сообщает Дима.

— Серьезно? — посылаю ему ироничный взгляд. — Ты спал со всеми своими директорами?

— Нет. Я не так выразился, — смеется. — Короче, я что-то не помню, чтобы все предыдущие строго соблюдали Трудовой кодекс.

— Ну а я вот соблюдаю! — упрямо вывожу.

— Ты чего не в духе, Надь?

Сменив тон, Дима звучит тихо, ласково, с заботой. И смотрит соответствующе.

Моя попытка остановить наш заведомо провальный роман успехом не увенчалась.

Я смалодушничала, дала слабину и позволила всему этому продолжаться.

А нужно было настоять, нужно!

Кому именно “нужно” — без понятия. Нам очень хорошо вместе. Однако есть вещи и ситуации, когда подспудно чувствуешь, что поступаешь неправильно, скверно, подло.

Я еще ничего толком не решила, но уже ощущаю себя предательницей.

Эгоистка.

Ну порви с ним, порви! Пусть парень дальше гуляет. Хороший же парень!

Последнюю неделю мы с Димой ночуем у меня.

Я не знаю, как ему отказать. Сказать, что не хочу видеть его в своей квартире, ложиться с ним в постель? Но так я же хочу!

И тут эти яйцеклетки созревающие…

А не попросить ли Димку заделать мне ребенка?

А что?

Он молодой, здоровый, почти почетный донор. Зачем мне ЭКО, когда есть более простой и надежный способ стать матерью?

Интересно, что бы он ответил? Наверное, к черту бы послал. Или обиделся. Да точно бы обиделся.

— Ты грузчика оформил? — спрашиваю первое, что в голову приходит.

— Оформил, — Дима стол огибает. — Что не так, Надь? — берет меня за плечи, встав за спиной.

— Да с чего ты взял? — нащупываю его руку.

Наклонившись, Дима целует меня сначала в тыльную сторону ладони, затем за ухом.

— Вкусно пахнешь... Если Саня закроет сегодня, можем сходить куда-нибудь. В киношку хочешь? — предлагает.

— Хочу. Но не сегодня.

— Тогда… к тебе или ко мне?

— Не знаю. Посмотрим, — ломаюсь.

И Дима это знает. Ведь я так каждый день говорю. А потом наступают эти бесконечные зимние сумерки. И мысль о том, что я проведу вечер одна, пока этот хороший парень будет где-то гулять, превращает меня в эгоистку и собственницу.

— На что посмотрим, м?

— На твое поведение.

— А что не так с моим поведением?

Димка лапает мои ноющие после экзекуции на маммографе груди. В дверь стучат. Я вздрагиваю.

— Кыш! — отгоняю его.

— Шуганая, — смеясь, Дима отходит к столу с кофемашиной.

— Войдите! — поправляю блузку.

— Извините… — в кабинет Олеся заглядывает. — Дима, я звонила…

— У меня телефон на зарядке. Что-то случилось? — отзывается он как ни в чем не бывало.

Артист!

— Да нет. Там этот… — Олеся делает испуганные глаза. — Управляющий наш приехал.

— Все в порядке, Олеся, — я поднимаюсь, в то время как Дима подвисает. — Я сама его встречу.

19

Надя

— Ты знала, что он сегодня приедет? — Дима оглядывается на дверь, едва Олеся ее прикрывает.

Я достаю из ящика помаду и зеркальце.

— Да. Антон написал мне пару часов назад. Забыла тебе сказать.

— Антон… — цедит Дима с очень странной интонацией.

Бросив на него быстрый взгляд, покрываю губы бордовым матовым оттенком и поднимаюсь, чтобы не задерживать Сазонова. Кем бы в прошлом мы друг другу не приходились, сейчас он мой непосредственный начальник. Нужно встретить его как полагается.

— Это зачем?

Лядов смотрит на мой рот, преградив путь к выходу.

Оторопело моргаю.

Он что… всерьез считает, что может предъявлять мне за то, что я накрасила губы перед встречей с управляющим?

— Дим, да что с тобой?! — выпаливаю больше удивленно, нежели с раздражением.

Хотя последнее уже плещется и в моем взгляде, и в голосе.

— И зачем он приехал? — Дима требовательно смотрит на меня.

— Он наш региональный директор, Дим, — напоминаю достаточно резко. — Что за вопросы, вообще? — сложив руки на груди, ответно его буравлю. — Я, может уже, пройду?

Дима отступает в сторону, и я шагаю к двери.

Сазонова обнаруживаю в хай-фай шоу-руме, где он расхаживает взад-вперед мимо медиа-систем. Здесь всегда играет музыка, и я вынуждена ее перекрикивать:

— Добрый день, Антон Валентинович!

— Здравствуйте-здравствуйте, Надежда Сергеевна! — оглянувшись, грохочет Антон.

Я беру пульт, чтобы убавить громкость, и мы здороваемся уже неформально, как хорошие знакомые.

— Привет, Надь, — Антон меня приобнимает.

— Привет.

Я позволяю себе чмокнуть его в щеку. Помада у меня ультрастойкая.

— Вот уж не думал, где встретимся!

— И не говори.

Разглядываю Антона.

Здоровенный блондин. Теперь уже с залысинами, правда. Дубленка расстегнута. Лицо красное. Улыбка до ушей.

Пытаюсь вспомнить, когда мы виделись в последний раз. Кажется, лет пять назад на каком-то выездном мероприятии для директоров и управляющих. Он тогда приехал вместе со своей беременной женой, я с Паниным, само собой, и мы толком даже не поговорили.

— Ты все такая же, Надь! — констатирует, откровенно залюбовавшись мной. — Глаз не отвести!

— Да перестань! — немного смутившись, кулачком легонько пихаю его в плечо. — А ты похудел! — в свою очередь замечаю. — Прям помолодел даже!

— Это жена меня похудела, — Антон похлопывает себя по животу, который заметно

— Хорошая какая у тебя жена. Следит, заботится, — без всякой иронии, по-доброму говорю.

— Да, Иринка у меня молодец, — гордо задвигает.

А мне становится интересно, отзывался бы он так же и обо мне, если бы я уехала с ним тогда на Южный Урал и стала его женой?

Сазонов когда-то был влюблен в меня. Мы встречались. Он даже замуж звал. Я замуж не хотела и, как могла, отбрехивалась. А потом ему предложили повышение. Он звал с собой, уговаривал, умолял, стоял на коленях… Сейчас и смешно вспоминать. И грустно…

Но я не жалею.

Я его не любила, но очень желала счастья.

А что за счастье без любви?

И, судя по тому, что мне известно о его личной жизни, все у Антона без меня хорошо.

Да и Слава Богу!

— Если ты не приехал бушевать со строгой проверкой, можем пойти ко мне. Чаем напою, — помню, что кофе он не уважает.

— Нет, не со строгой. Тут КРУшники вот только недавно бушевали. Я вообще проездом. В другом салоне разгребал. Отсюда семьдесят камэ. Ну вот и решил к тебе заехать.

— И правильно сделал! — поддерживаю его решение. — А там что? В другом салоне?

— А-а… Да всё там. Нерентабельно. И ты, Надежда, как самый ближайший из директоров поедешь закрывать, — озадачивает меня. — Директриса прежняя, как про закрытие узнала, бросила свою богадельню. Так что в командировку на днях готовься.

— Ну спасибо тебе, Сазонов! Удружил! — тяну, уже предвкушая, что меня ждет.

— Да там все посчитают, упакуют. Тебе дела принять, накладную подписать, — Антон торопится меня успокоить. — Товар к вам пока отгрузим. Часть позиций потом заберем. Надо съездить, Надь.

— Надо так надо, — уже по-деловому проговариваю. — Пошли, — и взяв под локоть, увожу его из шоу-рума.

Продавцы, ожидаемо, все попрятались. Один Дима выходит встречать управляющего.

— Здравствуйте, — ладонь к нему тянет.

— Здравствуйте, — Сазонов отвечает на рукопожатие, объясняя свое внезапное появление: — Я, можно сказать, с неофициальным визитом. Ребятам скажите, пусть спокойно работают. Никого дергать не буду.

— Мы тут и так спокойно работаем, Антон Валентинович, — нагловато выводит Лядов.

Антон не теряется, одобрительно кивает:

— Ну и отлично, Дмитрий. Работайте.

Мы с Димой сталкиваемся взглядами.

А дергаю бровью: “Ты ли не охренел?”

Димка же желваками наяривает с таким видом, словно считает вправе вести себя подобным образом со мной и управляющим.

Но не разбираться же с ним перед Сазоновым, и я зову Антона:

— Идем, Антон.

И уже в кабинете, пока раздевается и вешает верхнюю одежду на предложенные мной плечики, Сазонов комментирует Димкину выходку:

— Дерзкий какой стал. С тобой также?

— Кто? Дима… — прикусив язык, исправляюсь: — Дмитрий? Нет. Не замечала. Проходи. Располагайся, — предлагаю Антону стул.

— Точно не артачится? А то я его быстро на место поставлю.

— Нет. Мы с ним сработались. Я же говорила.

Беру чайник и наполняю его из кулера.

— Ты с ним осторожнее, Надь.

Предупреждение Антона вынуждает меня напрячься.

— В каком смысле? — щелкаю крышкой чайника.

— Да ладно, — нехотя проговаривает. — Не буду передавать чужие сплетни. Но Ганцен, твой предшественник, вылетел с работы, в том числе, не без участия твоего зама.

Опускаю кнопку и разворачиваюсь к Антону лицом.

— Да говори… Раз начал, — как можно ровнее вывожу.

Дима говорил, что прежний директор не справлялся со своими обязанностями, за что его и попросили. А, выходит, что тут еще и сам Лядов каким-то образом замешан?

— Девушка Ганцена, невеста, — поясняет Антон, — была тут сервис-менеджером. И, вроде как, с Лядовым водила шашни. Ну а благоверный ее как узнал, так устроил тут при покупателях да еще под камерами выяснение отношений. Отелло, ё-моё, — усмехается.

— С кем устроил? — уточняю.

— С невестой. Разборки, маты, пыль до потолка. А за ним и так грешков немало водилось, вот я его и уволил за неэтичное поведение.

— Прям уволил?

— Ну… заявление написал он сам, конечно.

— А девушка?

— Тоже ушла.

Сопоставляя то, что слышала о Димы, и то, что рассказал Антон, понимаю, что Лядов поведал мне далеко не всю историю.

Теперь понятно, что там за “родственница” срулила вместе с прежним нерадивым директором, место которой сейчас занимает некомпетентная Альбина.

Ай-да, Дима, ай-да… сукин сын!

— А Лядов, получается, вел себя этично? — пытаюсь не показывать, как мне неприятно все это слышать. — Его ты не тронул.

— А какой резон? — Антон разводит руками. — Слухи — слухами, а по работе у меня к нему нет претензий. Надежный, исполнительный, ответственный. В случае чего, может и решения принимать, как говорится, на свой страх и риск. Просто кому-то нужно лучше следить за своими невестами.

— А в каком смысле мне нужно быть с Лядовым осторожнее? — хочу понять, на что Сазонов намекает.

Вдруг про нас с Димой уже слухи пошли?

— В общечеловеческом, Надь, — усмехается Антон. — Он же уже без пяти минут был здешним директором. Вряд ли, ему по душе, что ты его обставила.

— Я же не знала, — в который раз виню себя за импульсивность.

— Поэтому, если будет ставить палки в колеса, саботировать, ты мне сразу. Я тебя в обиду не дам.

— Я сама себя в обиду не дам. Но спасибо за заботу, начальник, — тепло улыбаюсь ему.

— Начальник… — Антон же безрадостно меня передразнивает. — А могли быть коллегами уже.

Дает понять, как расстроен, что я бездарно профукала место регионального директора.

— Ты знаешь, — усмехаюсь.

— Ты зачем от повышения отказалась, Надь? — он прямо спрашивает.

— Да не нужно мне такое повышение, — отвожу взгляд.

— Какое-такое?

— Я сама привыкла всего добиваться.

Фыркнув, Сазонов не оставляет попытки докопаться до меня:

— И как это мешало новой должности?

— Как будто не понимаешь. Никита меня лоббировал. Его дивизионным ставили, и он… В общем, он меня продвигал на свое место, — объясняю без особой охоты.

Как будто Сазонов не понимает, что я тут забыла!

— Ерунда какая-то, — Антон хмурится.

— Почему?

— Панин не тебя продвигал, а другого директора, из Краснодара, насколько я помню, — говорит он. — Мы когда у Степанова были на ковре, главный наш спросил, кого Панин на свое место посоветует из региона. Тот и сказал, что краснодарского можно рассмотреть. А насчет тебя это я уже вмешался, Надь, — огорошивает таким поворотом. — Сказал, что… вот в Сочи Вавилова тоже отличный кандидат. И стажа больше, и показатели — один из лучших магазинов в сети на протяжении десяти лет. Краснодарский и рядом не стоял. Тогда Юрич и спросил Панина, что, мол, потянешь ли ты регион. И тут уж ему было не отвертеться, сказал, что, да,

Я прикладываю ладонь в область солнечного сплетения, где нещадно горит. С трудом удерживаю себя от того, чтобы схватить со стола кружку и швырнуть ее в стену.

Лживая тварь.

Ну какой же он подлый!

Сказать, что мне обидно? Что я зла на Никиту?

Да он же... Он просто хотел держать меня при себе. Как собаку на привязи! А я-то, наивная, думала, что он просил за меня генерального…

Дура!

— Ясно, — с превеликим трудом мне удается сохранить самообладание. — Зря ты вмешался.

— Ты заслужила это повышение, Надя! — сердится Антон. — А он… этот… пропихивает какого-то… — заступается за меня.

Спустя столько лет.

Я невольно улыбаюсь.

Ну какой же Антон хороший. И все такой же — прямой, великодушный, справедливый.

— Ладно. Что теперь об этом?

— Там пока временный управляющий, Надь, — намекает, что еще не все потеряно.

Я отворачиваюсь, чтобы заняться чаем. Пока вода закипает, ставлю чашки, достаю пакетики, сахар, сливки для Антона.

— Ты же знаешь, что в нашем деле мы все временные, — философски рассуждаю, — попадет Степанову вожжа под хвост, и поминай как звали, — при Антоне спокойно комментирую переменчивый характер нашего генерального.

— С этим, Надь, не поспоришь, — Антон усмехается.

Никита не раз называл Олега Юрьевича старым взбалмошным пердуном, конченным деспотом и самодуром. Чтобы вывозить загоны Степанова, нужно обладать выдержкой и самообладанием. И я всерьез переживала: не потяну ли должность, а потяну ли генерального?

Но теперь-то что? Нет должности, нет проблем? Не так ли?

— Я сто лет тебя не видела, Антош. Трое у вас уже, да? — перевожу разговор в более приятное русло.

— Да. Два пацана и девчонка.

— Покажешь?

— Конечно. — Антон достает свой телефон. Я приближаюсь, и он показывает мне несколько фотографий: — Это старший. Максим. Это Вадик. Ксюшка. Это Иринка моя, — его палец зависает над их фото с женой.

Все фотки сделаны на отдыхе. Белый песок, голубой океан. Большая семья. Здоровенный блондин, пусть и с залысинами, но, очевидно, что очень счастливый мужчина. Его красавица-жена.

Антон открывает следующую фотку, где Сазоновы запечатлены всем составом.

— Тебе идет быть многодетным папой, — со всей искренностью говорю.

Радоваться за кого-то иной раз бывает приятнее, чем за себя. В отношении Сазонова так оно и есть.

— Спасибо. Стараемся.

Чайник щелкает, и я отхожу, чтобы заняться чаем.

— Моя Анька с зятем тоже за третьим собрались, — говорю Антону, наполняя чашки кипятком.

— Твоя Анька? Правда? — удивляется. — А я ее помню еще… Сколько ей было тогда?

— Она на втором курсе училась. А теперь ей тридцать шесть, Антош.

— Охренеть!

— Ну а нам-то с тобой сколько, Сазонов? — ставлю перед ним чай.

— Да-а… Время летит… — тянет он задумчиво.

— Ты когда уезжаешь?

— Завтра.

— А ты на пэпэ или как?

— Ну жена думает, что да, — щедро сыпет в чашку сахар. И я даже помню, сколько ложек он всегда добавлял: три. — А я всецело поддерживаю ее в этой мысли. Но если ты, скажем, знаешь какое-нибудь место, где меня вкусно и не обязательно полезно накормят, я только “за”.

— Знаю такое. Ресторан “Лагуна”. Слышал?

20

Дима

— Дим, мне надо отъехать. И я сегодня вряд ли вернусь, — уже одетая, Надя ставит меня перед фактом.

В груди фигачит.

В СМЫСЛЕ ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ?

Меня еще в кабинете шарахнуло, когда Вавилова губы свои малевать начала.

С какой стати? Для него? Ну не для меня же.

И черт бы с этим, если бы я не видел их вместе.

У Нади на странице нет ни одной свежей фотки за последние годы. На аватарке ей тридцать пять, если судить по дате публикации. А если отмотать еще подальше, к тем благодатным временам, когда мало кто задумывался о цифровой гигиене и только что сканы паспорта в фотоальбомы не заливал, можно найти несколько фоток, глядя на которые не нужно быть, мать его Шерлоком, чтобы понять, что Надя и “Антоша” встречались.

Управляющего там и не узнать — минус двадцать килограммов, шевелюра дурацкая, прикид начала двухтысячных. А Надя… А Надя, как всегда. Взгляд не отвести.

Так в каком это смысле “она вряд ли вернется сегодня?”

И куда? Зачем? С ним? И что там?

На языке вертится еще с десяток вопросов, но я их скопом проглатываю. Киваю. И максимально покладисто, на грани издевки вывожу:

— Хозяин-барин, Надежда Сергеевна.

Мы торчим у моего стола, метрах в семи от входа, где ее дожидается управляющий.

В непосредственной близости никого нет. Заозиравшись, Надя строго шикает:

— Ты что себе позволяешь?!

— Например? — с каким-то мазохистским удовольствием бросаю.

Она затравленно сужает глаза, звуча явно тише, чем ей бы хотелось:

— Потом поговорим.

Взглянув на руки, я дергаю браслет часов, продолжая гнать:

— Когда — потом?

— Ты сегодня просто какой-то невозможный, Дим! — шепотом отбивает.

— Возможно, тому есть причины? — упрямо смотрю на нее.

— Ты забываешься, кто мы и где мы, — осаждает меня.

— А ты что делаешь?

— Всё, Дим, тормозим, — встряхнув головой, шипит. — Это очень странный разговор. Я спешу. Пока?

Инстинктивно я было дергаюсь вперед, чтобы накрыть Надин затылок ладонью и оставить на ее губах поцелуй — не тот, какими мы обмениваемся украдкой при встрече или на прощание, а демонстративный, полноправный. Не поцелуй, а предъяву. Сука. Царь-поцелуй. Чтобы все видели, чья. И плевать, что из этого выйдет.

Широко распахнув глаза, Надя не двигается. Может, не понимает моих намерений, или вернее всего надеется, что у меня яиц не хватит выкинуть что-то в этом роде.

Я сам себя сдерживаю от глупостей. Потому что… Да потому что это гребаный цирк! С конями, жонглерами, канатоходцами и прочим, где я — главный клоун!

— Ну пока, — безразлично подхватываю.

Взмахнув полами шубы, Вавилова обдает меня ароматом своих духов, судя по интенсивности, только что обновленному. Я думаю о том, будет ли рубашка Сазонова пахнуть сегодня также, как моя, и зверею от этой мысли.

И едва начальство скрывается за раздвижными дверьми, как продавцы, те кто не работают с клиентами, начинают покидать свои укрытия и перестают изображать бурную деятельность.

Ко мне Олеся подходит.

— У тебя тут испачкано… — приблизившись, она подцепляет кончиком ногтя карман на моей рубашке и вытаскивает из него ручку.

— Бли-ин, — тяну с досадой.

По старой тупой привычке, оставшейся со времен, когда был в продавцах, до сих пор толкаю в карман

Как следствие — пятно от чернил в углу кармана.

Столько рубашек уже так испортил.

Я отстраняюсь и огибаю стол, чтобы сесть в свое кресло. И мне же не показалось? Олеся меня… только что обнюхала?

— Первый раз видела управляющего таким довольным жизнью, — говорит она, присев на край стола.

— Не знаю… — я дергаю мышкой, чтобы разбудить монитор. — Не обратил внимания.

— А я обратила. Теперь понятно, как директриса тут оказалась.

— Что тебе понятно? — интересуюсь максимально нейтрально.

— Да все понятно, — хмыкает Олеся. — Наш управляющий ее трахает. Вот и организовал любовнице местечко поближе. Теперь можно без палево от жены приезжать. Я точно тебе говорю. Сама видела, как он ее зажимал в шоу-руме.

В глазах темнеет. Глохну от пульса, барабанящего в ушах. И напрочь отказываюсь переваривать услышанное.

Одно дело — предполагать, сталкерить, разглядывать фотки, где если что-то и было, то давно и неправда, а другое — получить показание свидетеля.

Но всю свою злость я сейчас направляю не на Вавилову и не на управляющего с его, сука, неофициальным визитом, а на Олесю.

Подгорает так, что мысленно я уже стол переворачиваю и ору на нее, чтобы не лезла ко мне со своими выводами и наблюдениями.

— Олесь, давай ты последние сплетни с девчонками обсудишь. Желательно во внерабочее время, — в действительности же даже голос не повышаю, просто цежу с такой миной, чтобы наверняка поняла, что меня подобные темы не вставляют.

Но Олеся дальше свою женскую чуйку демонстрирует, ехидно заметив:

— А что ты так заволновался, Дим?

Кажется, кто-то наконец решил возместить моральный ущерб? Или чего она добивается?

Я провожу ладонью по щетине.

Спокойно, мужик. Только не ори на нее.

— Олесь, напомни, ты у нас старший продавец или выдающийся психолог?

— В смысле? — лепечет, ощетинившись.

— В смысле работать уже иди, — киваю, чтобы сваливала.

Но ей хоть бы хны. Еще и в позу встает.

— А то что? Понизите меня, как Альбинку?

— Ее не понижали, а предложили место, где она лучше справляется. — Ловлю себя на том, будто перед ней еще и оправдываюсь, и спрашиваю резче: — Смотрю, тебе больше всех надо?

— А тебе, смотрю, ничего не надо, — хамовато отражает, ногти свои разглядывая. — Скачешь под дудку этой…

— Олеся, сюда послушай, — рывком подаюсь через стол. Киваю на ее задницу, вольготно расположившуюся на краю: — Во-первых, слезла со стола. — Выполнив требование, девушка манерно делает губы писей и руки на груди складывает. — А, во-вторых, — уже с абсолютным нулем толерантности к тому, что между нами было, добавляю: — Если я когда-то имел неосторожность поиметь тебя, так это не означает, что ты теперь можешь свободно приседать мне на уши. Дохера на себя берешь. Борщишь, поняла? Причем на работе.

— А ты не на работе?! — визгливо парирует.

Обиделась, конечно, но вида не подает.

— В смысле — я не на работе?! — срывает меня на эмоции.

— В прямом, Дима, — она опирается ладонями на стол и наклоняется ко мне. — За собой лучше следи, мачо ты наш. Или, думаешь, вокруг тебя одни идиоты? Или, думаешь, все забыли, из-за кого слили прежнего дира? — едва не плюется, очевидно, кайфуя от того, что несет.

— Всё сказала? — тяну, глядя на нее как на самое несуразное существо на планете.

— Всё. А нет… Еще духи у тебя классные, Дим. “Нина Ричи”. У меня такие были. А еще у нашей директрисы. Интересное совпадение, да? — сообщает о своих наблюдениях.

Нюхачка. Ищейка, блядь.

Меня рвет. Трясет от ярости, потому что это уже край и ни в какие ворота!

— Да просто отвали от меня, твою мать! — ору на весь салон, больше не заморачиваясь с тем, чтобы не привлекать к нашему разговору внимания. — Вынюхиваешь ходишь! Заняться нечем?! Развела тут… — и, зажмурившись, рявкаю, дернув стол на себя так внезапно, что Олеся назад отпрыгивает: — Работать, сказал, пошла!

— Да ты… — задыхаясь, она часто моргает и обиженно трясет губой. — Псих ненормальный!

На этом расходимся. И весь оставшийся рабочий день ко мне больше никто не суется.

Боятся — значит уважают.

Ага. Как бы не так.

Уважают… Да-да…

Интересно, другие тоже думают, что я трахал Юлю? Да по-любому. Если кто и не думал, то благодаря той же Олесе, уже думает. Стопудово.

Должно ли меня это волновать?

Я считал, что нет. Собака лает, караван идет. Одной больше, одной меньше. Кто-то пустил слух. Я тому не препятствовал. А теперь моя пассивность мне же боком выходит.

Зарекся я на работе мутить варианты. Олеся была крайней в этом смысле.

А уж каким боком мне девушку прежнего директора приписали, я понятия не имею. Лично он мне предъяв никаких не кидал. Что теперь успешно делает Олеся, очевидно считая это каким-то там козырем.

Тупая…

Сообщение от Светы приходит около семи, когда инкассаторы приезжают.

Света: Привет. Угадай, на кого я сейчас смотрю

Я: Привет. А ты где хоть)) Подсказку можно?

Света: А! Блин! Точно!

Света: Лагуна-ресепшн.

Я: ХЗ. Опять кто-то из “Иванушек”?

Света: Нет))

Я: Хабиб?

Света: Мимо)))

Я: Еще подсказки будут?

Света: Да клиентка моя тут! Ну? Та самая! НАДЯ.

Я: Ясно.

Света: Я думала, у вас серьезно. А она тут с мужиком!

Я: Очень ценная инфа)) Держи в курсе))

Света: Неужели пофиг?

Я: Вообще параллельно.

Света: А кто тогда просил о конспирации?

Я: Не помню, чтобы я просил)))

Света: Намекал

Я: Мы не так друг друга поняли, может))

Света: Ага Тебя не поймешь.

И я так и вижу ее насмешливое выражение лица. Еще одна думает, что все про меня знает.

Вообще-то, я не намекал. И не просил. Я лишь поинтересовался, правда ли, что Надя — ее клиентка. И дал понять, что мы встречаемся. Остальное Света сама додумала, пообещав держать язык за зубами и не болтать лишнего, а теперь вот так запросто переступает мои личные границы.

А ведь раньше я даже не задумывался на тему приватности и частной жизни. Наверное, потому что ее и не было как таковой. То есть, было всякое, но не как сумма осознанного выбора, а как сборная солянка. И я так долго во всем этом варился, что позволил другим думать, словно они имеют право добавлять в мою жизнь что-то от себя — свои ингредиенты: строить предположения, делать выводы, советовать. И самое поганое, что меня такое положение вещей как-будто бы даже устраивало. А теперь, сука, коротит, когда кто-то лезет в мои дела.

На Олесю наорал. И от переписки со Светой, с которой

Надя в ресторане со своим Антошей.

В том самом, куда я ее водил.

Что ж… Я хотя бы не буду строить предположений, где она сейчас находится.

Я: Забей, Светик))

Света: Расстроился?

Я: Ты на приколе?)))

Света: Как скажешь

Я: Ты когда вышла с отпуска?

Света: Второй день. Как будто и не отдыхала!

Я: Та же херня, Светик.

Света: Не то, что в прошлом году, да?

Я: Точно. Давай там держись

Моей бравады хватает ненадолго.

В девять я ставлю магазин на сигнализацию, сажусь в тачку и вместо того, чтобы ехать домой, как собирался, гонимый тупой ревностью, мчусь к дому Нади.

Ее машины под окнами нет. В квартире темно. Писать или звонить я не стану ей из принципа.

И весь такой принципиальный сижу и жду у моря погода.

Надя заруливает в квартал через десять минут. Паркуется. Я вижу ее и верзилу-управляющего. Она ведет его к себе.

И, либо у нас в конторе все так херово, что региональным перестали платить командировочные, и Сазонову банально негде переночевать, либо…

Да все понятно с ними.

21

Надя

Голова трещит то ли от недосыпа, то ли виной тому снегопад и низкое атмосферное давление.

Не хотела снова принимать таблетки, но судя по тому, что боль становится все интенсивнее, без обезболивающего не обойтись.

Кофе натощак и капсула ибупрофена — мой завтрак и основа всего рациона уже который день.

Глядя в зеркало пудреницы, пытаюсь привести себя в порядок.

Я еле встала и даже не накрасилась толком.

Видок тот еще.

Измотанная. Мешки под глазами. Кожа вялая.

Будь сейчас лето, спаслась бы очками. А эта зима… Тут она кажется какой-то нескончаемой и беспросветной. Не знаю, как люди живут на севере. Они просто герои. Я без всяких полярных ночей уже еду кукухой.

И ехать никуда не хочется. Хочется лечь в кровать, укрыться с головой и просто лежать, жалеть себя и злиться на весь белый свет. Но нужно ехать. И Диму предупредить тоже надо.

Замазываю круги, ресницы подкрашиваю, губы и пишу ему.

Я: Дим, зайди ко мне, пожалуйста.

— Доброе утро, — бросает он сухо и нарочито формально, когда заходит.

А я вздыхаю. Если бы доброе…

— Привет, Дим. Садись, — на стул указываю. — Кофе?

— Нет.

Пытаюсь улыбнуться ему — такому хмурому и сердитому. А уж как выглядит Димкина улыбка, я и забыла. Он неделю ко мне не заходил. Да меня и на работе-то толком все дни не было. Все вопросы решали в “телеге”, и я даже не знаю, с чего начать, когда оказываюсь с Лядовым с глазу на глаз.

— Ты со мной не разговариваешь?

— С чего ты взяла? — не моргая, он смотрит на меня, как на пустое место.

— Ладно, — я с усилием киваю, игнорируя и это. — Мне сегодня отъехать надо, — объясняю, зачем его позвала. — В смысле из города. По рабочим делам. Это, типа, мини-командировка. Там салон закрыли, и мне надо забрать документацию. Вечером вернусь.

Дима пожимает плечами.

— Да как скажешь.

— Просто последние дни я все на тебя свалила, и мне жутко неудобно.

— Я, что ли, просил отчитываться передо мной? — огрызается.

Я тяжело вздыхаю.

— Вот и как дальше нам работать?

— Обычно.

— Обычно ты не смотрел на меня, как на врага народа, — возражаю в ответ.

— Тебе есть разница, как я на тебя смотрю? — усмехается Дима.

Снова с трудом перевожу дыхание. Пульс, чувствую, совершенно ненормальный. Оно и понятно. Ночь не спала, еще и кофе на голодные желудок.

А, может, я уже доросла до возраста, когда в сумочке нужно носить не только ибупрофен, а еще и тонометр, и какой-нибудь бета-блокатор.

Я как разбитое корыто. Такой упадок сил, что тратить их на выяснение отношений с Димой кажется крайне нецелесообразным. Да и надо ли? Пусть все идет, как идет. Пусть думает про меня, что хочет, считает, кем хочет. Пусть психует, обижается, злится. Так даже лучше и проще. Ну встретились, ну провели время, ну разбежались. К тому же непонятки с Димой — не самая моя большая проблема на данный момент.

И все же я так не могу.

— Конечно мне есть разница, Дим.

— Да неужели? — ощетинивается он.

И я понимаю, что мы так долго можем ходить вокруг да около, а мне надо ехать, и вообще — лучше расставить все точки над “И”. Нам все-таки еще работать вместе.

— Ты меня приревновал, да? — осторожно спрашиваю. — К Сазонову? Да это же просто смешно, — не могу сдержать улыбку.

— Ну вот и посмейся, — бросает Дима мрачно.

Я посылаю ему ироничный взгляд.

Так и запишем: приревновал.

И это, блин, даже мило. Не оскорбительно и обидно, как было с Паниным, а реально приятно, что ли.

Вот и что мне теперь делать? Оправдываться перед ним? Да было бы за что.

Я обнимаю себя руками, понимая, что не стану я ему ничего объяснять. Я не должна. А он и не вправе от меня что-то требовать.

— Куда ты собралась? — Дима вдруг удивляет тем, что проявляет заботу обо мне. — Погоду видела? — кивает на окно.

— А что поделать? Меня ждут. Там фуру уже загружают. Не могу же я людей подвести.

— Давай я съезжу? — предлагает.

— Там же моя подпись нужна.

— Я поставлю твою подпись, — усмехается. — Не в первый раз.

Да, не в первый.

Я такой замечательный директор всю последнюю неделю, что Димке пришлось научиться подделывать мою подпись, чтобы вовремя отправлять документы, когда меня нет на работе, а быть я там должна.

Мне совестно, безусловно. Поэтому я и позвала его, чтобы сказать, что снова вынуждена уехать. А предложенную им помощь даже принимать стыдно.

— Нет. Не надо. Я сама.

— Хозяин-барин, — Димка снова в штыки.

И, вроде как, намекает на наш последний разговор перед тем, как я с Антоном уехала.

С растущей досадой ощущаю на себе его разочарованный взгляд, да и все наше общение в целом, чувствую, снова оставит у меня осадок.

— Как-то по-дурацки все… — говорю, не выдержав. — Извини меня, если я в чем-то была не права…

— Не права? — цепляется к словам Дима. — Это так называется? — обвиняюще бросает.

Я даже теряюсь. И, нет, ревность — это не мило. А в нашем с Димой случае — даже не в тему. С чего я должна терпеть его наезды?

— Мне кажется, или мы с тобой о разных вещах говорим, Дим? — пытаюсь понять, как из классного парня он за несколько дней превратился

— Каким образом? — бросает глухо. — Я тебе слова не сказал.

— В том-то и дело… Ладно… — вздохнув, касаюсь другой темы — той, которая лишила меня сна. На ее фоне все прочее кажется лишь мелкими несущественными передрягами. — Я, Дим, скоро на больничный пойду.

— А… что так?

Дима одновременно и хмурится, и настораживается, и всем своим видом демонстрирует искреннее участие.

— Я прошла одно обследование. Груди… — добавляю, чувствуя, как внутри все снова переворачивается. — И у меня обнаружили там… — Дима совершенно меняется в лице, и я спешу его успокоить: — Нет, это не то, что ты подумал. Все не так плохо. — Его ли, себя ли убеждаю. — Но потребуется операция… — и он первый, с кем я об этом говорю. — Сказали, что рядовая. Вроде, как, сегодня сделали — завтра домой… Но там общий наркоз и-и… — с дрожью тяну, — все-таки хирургическое вмешательство…

— Это прям уже… точно? — Дима с беспокойством глядит на меня.

— Да. Я всю неделю… Анализы там… Вот… У двух специалистов была. У самых лучших у вас. Сказали, нужно удалять. Так что я на больничный пойду, и все опять на тебе.

— Да… Пф… — Лядов смотрит на меня, как на дурочку. — С ума сошла? Нашла, о чем переживать! — еще и отчитывает. — Когда операция?

— На следующей неделе.

— Ладно. Конечно, Надь. Сколько надо… Я про больничный. Вообще не парься из-за этого.

Я горько усмехаюсь.

Ну как не париться?

Говорят, если вслух не озвучиваешь проблему, то ее, вроде как, и нет.

Это не совсем справедливо. Я всю неделю переживала, места себе не ходила, но вот сказала Димке, и словно осознала весь масштаб.

— Я ведь даже своим не сказала, Дим… Сестра… Моя младшая… Аня… Она в положении. И маму расстраивать не хочу… — я сглатываю и сглатываю. Но ком в горле лишь растет, тяжелеет. Перед глазами все плывет, и я начинаю выть. В прямом смысле. Выть. В голос. Не плачу — рыдаю. Трогаю свои мокрые щеки. В шоке смотрю на влагу на них. И даже не понимаю, как Дима оказывается рядом. Развернув меня в кресле, он что-то говорит, но я его не слышу. — А если что-то пойдет не так… У меня ипотека, на шубу кредит… Кто платить все будет… У меня была одна знакомая… Она решила себе грудь увеличить, и все… Двое детей осталось… А у меня… Вообще… Почему так… Я не хочу… Я хочу домой… Я хочу… Хочу… — вываливаю на бедного Димку все, что носила в себе эти дни.

Он наливает мне воду, приносит салфетки, а я реву и реву.

— Пей сказал! — в какой-то момент он дольно грубо встряхивает меня за плечо.

И стыд перед ним оказывается сильнее, чем моя жалость к себе.

Бряцая зубами, я делаю пару глотков, сморкаюсь, истратив с десяток салфеток.

— Спасибо… — всхлипываю.

Стало ли мне легче? Да если бы.

— Надь… Эй… Не нагнетай. Все будет хорошо. Сама же сказала — рядовая операция, — Дима снова пытается меня успокоить.

— Ага, рядовая. Мне… страшно до усрачки… Я уже которую ночь не сплю, — вытянув кисти, показываю, как они дрожат. — Вот как-то так.

— Совсем долбанулась. И куда тебе за руль? — ругается Дима, нависнув надо мной.

— Нормально, — я зажимаю салфеткой нос. — Хоть голову проветрю. Отвлекусь.

— Херовая идея, Надь. Я тебя отвезу.

— Ну что ты, Дима?! — трясу головой. — Я же не поэтому… Мне и так…

— Все нормально. Сейчас Олесе и Сане скажу и поедем. Слышишь? Надь? Надя? — он тормошит меня.

— Извини, что… Ты не должен со мной носиться… Пожалуйста, прости!

— Давай я сам решу, что я должен, ладно? Ты завтракала?

— В горло ничего не лезет.

— Надь, завязывай так паниковать. Ляжешь, мультики посмотришь, потом глазки свои красивые откроешь, шоколадку погрызешь, и всё, как новенькая, — сев на корточки, будто ребенка, меня уговаривает.

А я и не против.

— Правда? — с детской надеждой в глаза его голубые заглядываю.

Мне так хочется, чтобы все прошло именно в той последовательности, как он говорит!

— Да точно, Надь. Даже очухаться не успеешь.

— Хотелось бы, знаешь, очухаться! — смеюсь сквозь слезы.

— Я имел в виду чухнуть, — прыскает Дима. — Все будет хорошо. Конечно, стремно. Я понимаю. Но ты же не трусиха.

— Я трусиха! — возмущаюсь.

— Ой, да не ври.

— Да я ужасная трусиха! — шмыгнув, настаиваю. — А еще у меня черный пояс по мнительности!

— Лады. Буду знать, что ты паникерша. Валериановый раф?

— Еще одна доза кофеина, и истерить будет некому, — усмехаюсь в ответ, приложив ладонь к груди. Той самой.

— Ты, что ли, еще и сердечница? — цокает Димка. — Господи… С кем я связался.

Сидя у моих ног, Дима улыбается — тепло, ободряюще, ласково.

И вот тогда внутри что-то щелкает. Отпускает. Я судорожно вздыхаю, и вся тяжесть, что я носила в себе, становится вполне подъемной.

Мне все еще страшно, но, вроде как, уже не настолько, чтобы сходить с ума.

— Извини меня за это все…

— Перестань уже извиняться, — Дима поднимается и указывает пальцем себе на лицо, имея в виду мое зареванное: — Сделай с этим что-нибудь и выходи. Пошел тачку заведу.

— Спасибо, Дима… — со всей благодарностью, на которую способна, говорю. — Спасибо…

— Спасибо на хлеб не намажешь. А я бы поел. Сейчас заедем где-нибудь. Эти магазины никуда не денутся.

22

Дима

— Да я бы на такси, Дим, — причитает Надя. — Выдернула тебя с работы.

— У меня выходной, — в зеркала смотрю, медленно сдавая по больничной парковке. — Ну ты серьезно… ссс… — сдерживая маты, сигналю какой-то курице на “Мазде”, которая долбится в шары.

Она по-царски встает, перегородив мне проезд. Фарами мигаю, чтобы подвинулась. Ноль внимания.

— Один? — спрашивает Надя.

— Что — один? — руль максимально выворачиваю.

— Выходной один у тебя, говорю?

— Да.

Дверь в дверь разъезжаясь с “Маздой”, головой качаю, транслируя взглядом все, что думаю о ее владелице. Та с дерзкой миной таращится в ответ, демонстрируя отрицательное раскаяние.

— Вот же наглая какая! — возмущается Надя, и я в экстазе обтекаю, когда Вавилова жмет на стеклоподъемник, вытягивает в окно руку и показывает средний палец. — Ездить научись, овца! — туда же отправляет.

— А ты хулиганка! — ржу, находясь под впечатлением от увиденного.

Фак в исполнении Надежды Сергеевны — особый вид искусства.

— Нет, а чего она?! Сейчас бы шоркнула тебя, а потом бы стояла с тупой миной, названивала бы своему мужу и глазами хлопала, как рыба. Перевидала я таких!

— Рыбы не моргают, Надь. У них нет век.

— Такие

— Не психуй, — закрыв окно, наощупь тянусь к ее ногам и поглаживаю через пуховик. — Все болезни от нервов.

— Ну вот… Выдернула тебя в выходной, — Надя снова о своем сокрушается — ей дико неудобно, что я забрал ее из больницы. — Еще не лучше!

На выезде с парковки торможу и смотрю на нее.

Бледная. Губы сухие. Осунулась. Одни глаза покрасневшие торчат.

Такая настоящая и уязвимая.

Но как будто даже еще красивее, нежнее, душеебательнее выглядит.

Дальше распинается, что мне не стоило беспокоиться, а я настолько специфические эмоции переживаю, что под дых бьет и кишки в огненный узел стягивает.

Я так злился на нее, а сейчас думаю: “Да и хер. Главное, что с ней все в порядке”.

Забрать из больницы. Звезду с неба. Да что угодно.

— Все сказала? — сипло торможу Надю.

С виноватой улыбкой она послушно кивает, разражаясь своей мантрой:

— Спасибо, Дима.

Пока стоим, пропуская с главной, тянусь на заднее.

— Дед лекарство передал, — вручаю ей контейнер с пирожными. — Эндорфины.

— Как приятно! — жмурится Надя. — “Птичье молоко”, да? — заглядывает под крышку.

— Да.

— Я ему напишу, поблагодарю обязательно!

— Лучше пристегнись, — замечаю, что она до сих пор этого не сделала. Надя тянется левой, но тут же морщится, опускает ремень и жмет локоть к себе. — Давай сам, — защелкиваю ее ремень. — Болит? — осторожно интересуюсь.

— Ну… так.

— А как вообще себя чувствуешь?

— Спокойнее. Гораздо. Даже вот планы строю на жизнь.

— Ух. Ни фига. И чем решила заняться?

Улучив момент, вклиниваюсь в полосу. Прибавляю газа.

— Сейчас приеду, перышки почищу, а вечером в кабак. Надо срочно снять стресс, — сообщает о своих жизненных планах. Я прыскаю, и Надя спешит добавить: — Шучу, Дим. Какой мне кабак?

— Да кто тебя знает.

— Сейчас приеду, — вздыхает измученно, — чаю сочинского заварю, шлифану эндорфинами от шефа Лядова и под одеяло. Буду смотреть старые фильмы и считать новые седые волосы, — накидывает другой — более соответствующий ситуации план.

— У тебя нет седых.

— Поверь, у меня их очень много, — возражает. — Я с двадцати пяти седею. У нас генетика такая. Вот. — Придвинувшись, откидывает с виска пряди. — Видишь? Опять отросли. Надо покраситься.

Быстро смотрю на нее. И правда. Блестящая каштановая шевелюра у корней серебряная.

— Ничего не вижу, — вру, не моргнув глазом. — А что за сочинский чай?

— Наш. Краснодарский. У моего зятя брат чай выращивает. И мы все только его и пьем. Я и с собой привезла.

— Твой зять — чайный магнат? Реально?

— Да не зять! Брат его!

— А зять кто? — пользуясь случаем, интересуюсь.

— А зять у меня полицейский, — отвечает Надя. — Я тебя не угощала, разве? Чаем?

— Нет, — под нос себе лыбу давлю.

Когда я ночевал у Вавиловой, нам как-то было не до чая.

— Я, кстати, Федору Ивановичу его задарила, и он не обиделся. А наоборот.

— Ну… клево. Своим еще не говорила?

— Нет. Пока не буду. Анька меня потом, конечно, прибьет, но это будет потом. А ты что деду сказал?

— Как есть, так и сказал. Не надо было?

— Да нет… Сказал и сказал.

— Он волновался за тебя.

— Приятно.

Понимаю, что не то говорю.

— И я, Надь. Я волновался. Просто жесть как. Больше так не делай, — тянусь к ней, и Надя сама пропускает пальцы сквозь мои.

— Да я только с радостью, — совершенно безрадостно тянет. — Не так я себе начало этого года представляла…

— А как?

— Знаешь, я никогда не подводила итоги и не строила планы на следующий. А в этот раз меня осенило. Есть такая штука. Карта желаний, называется. Я сделала ее по типу коллажа… Ну там… Финансы, карьера, личная жизнь… Всякое такое. Там была шуба, но там точно не было никакой операции.

— Да, косяк. Надо было рядом с шубой написать: никаких операций.

— Вот! — подхватывает Надя. — Поэтому нахрен! От греха подальше буду загадывать что-то оглушительно бестолковое.

— Например? — ее заявление вызывает у меня улыбку.

А прикосновение… целое цунами под ребрами.

То есть, мы, блин, трахались и так, и эдак, но вот просто ехать в машине и держать ее за руку — живую и здоровую, — это какой-то особый вид кайфа.

— Не знаю… — щекоча мои пальцы, Надя на ходу накидывает вариант: — Собрать чемодан и резко сорваться в Питер. Приехать, зайти там в кабак и пить вино в два часа дня и ни о чем нафиг не думать.

— А-а… — смеюсь, ответно выписываю большие круги на ее запястье. — Все-таки мысль о кабаке имеет место быть? — подкалываю ее. — Погнали. Я про Питер. Хоть сейчас.

— Мне завтра на перевязку, — Надя вздыхает.

— Там тебя перевяжем.

Она тихо смеется.

— Заманчиво, Дим. Давай в другой раз?

— Только скажи.

У меня звонит телефон, и нам приходится разомкнуться. Звонит Олеся. Она теперь второй заместитель на испытательном сроке. И сегодня я в первый раз оставил ее одну.

— Да, Олеся?

— Дим, тут надо отправить фотоотчет…

— Так в чем дело? — обрываю ее, не дослушав.

Я, разумеется, в курсе, о каком фотоотчете речь.

— Мне что… все самой? — неуверенно выводит она.

— Ну да. Я же на выходном.

— Там сто двадцать позиций, Дима! Я не успею до трех.

— Так поторопись. Я же как-то успеваю.

— Ладно. Поняла, — недовольно заканчивает.

Я убираю телефон обратно в держатель на панели.

Экран снова вспыхивает. Уведомление.

“К тебе или ко мне?”

Сука.

Проследив за Надиным взглядом, понимаю, что она тоже успела прочесть.

— Это не то, что ты думаешь, Надь.

— Я ничего не думаю.

Сгребаю телефон ладонью и демонстрирую ей фишку, которая вышла мне боком.

— Вот, — тапаю по экрану, и меня перенаправляет на главную страницу. — Это не живой человек мне пишет. Это само приложение… Короче, когда долго не заходишь, оно шлет всякое такое.

— Да ладно, Дим. Я же ничего не говорю. Это твоя личная жизнь. Все в порядке, — заверяет меня Вавилова таким тоном, словно ей плевать вообще.

Достаточно резко пихаю телефон на место.

— Да как скажешь, — и голос у меня тоже резкий.

И до следующего перекрестка я еду еще и с колом в заднице.

— Как там она? Справляется? — судя по крадущейся интонации, Надя хочет сменить тему.

— Ты не поторопилась, назначив ее?

— Тебе же тоже надо отдыхать. Пусть вникает, втягивается. Мы же с тобой как-то начинали.

— Ну да, — соглашаюсь.

Найти место для парковки в ее дворе днем гораздо проще. Я открываю пассажирскую дверь и помогаю Наде выйти.

— Дим, да я сама. Он не тяжелый, — упрямится, глядя на свой объемный пакет, который я не собираюсь ей отдавать.

— Тебя напрягает моя помощь? — блокирую

— Я не хочу тебя напрягать, — смущенно выводит она.

А я уже этого наслушался, поэтому просто усмехаюсь, кивая в направлении ее подъезда.

— Пошли уже.

Она не спорит.

Мы поднимаемся на этаж. Надя открывает дверь. Я пакет заношу, оставаясь стоять снаружи.

— Дим, еще раз спасибо за… — шумно вздохнув, она зажимает пальцами кончик носа. — За все, короче… — в ее глазах дрожат слезы, а справа у рта подергивается мышца.

— Эй… Надь… — я осторожно беру ее за плечо.

— Это… — она громко сглатывает, смаргивает две крупные капли, выглядя при этом сокрушающе-нежной, — это от облегчения.

— Перепсиховала, понятно. Ну все, — ободряюще задвигаю. — Давай отдыхай, поправляйся.

— Если… — ловит слезы пальцами, оглядываясь вглубь квартиры. — Если хочешь, заходи. У меня шаром покати, но чаем тебя напою.

— Я бы… — мнусь в пороге, — с удовольствием. Но я обещал маму кое-куда свозить, — вспоминаю о маминой просьбе.

— Конечно. Мама — это святое. А у тебя…

— Но я могу заехать позже? — отбиваю, не дослушав ее.

— Если хочешь… — неуверенно повторяет Надя и губу закусывает.

— Слушай, ты меня приглашаешь или хочешь побыстрее отделаться? — улыбаюсь.

— Нет, я не хочу от тебя отделываться… — Надя качает головой. — Просто… Я в таком виде и состоянии… А ты не обязан.

Не обязан, не должен… Закатив глаза, говорю:

— Пластинку уже смени. Всё, поехал, — шагнув ближе, целую в щеку и нехотя отстраняюсь. — Напишу, как освобожусь.

23

Надя

Спустя несколько недель

— А сама?

Закатывая рукава голубой рубашки, Димка хмурится, когда я сажусь за стол — совершенно пустой с моей стороны.

Перед ним же стоит огромная тарелка красно-рыжего борща, сметана, зелень, свежий хлеб.

— Я уже давно поужинала. Ты время видел?

— Пф… — Дима берет ложку и щедро зачерпывает сметану. — У меня как всегда. Время спать, а мы не жрали.

Поболтав ложкой в борще, Лядов дует и пробует:

— Кайф, — с громким шипением, обжигая рот, глаза закатывает. — Просто пушка.

— Правда так вкусно или ты имитируешь оргазм? — дразню его.

Димка вдруг давится, начиная громко кашлять, что я не на шутку пугаюсь и вскакиваю, чтобы воды ему принести.

— Перец… попал, — сообщает он с лицом цвета борща.

— Тише! — по лопатке его похлопываю. — Еще не хватало, чтобы ты подавился и отбросил коньки на моей кухне! Я что в полиции скажу?!

— Фух… — с трудом отдышавшись, он снова берется за ложку. — Чуть не сдох реально!

— Все я молчу, — пальцами рот на молнию застегиваю.

— Очень вкусно, — кивает, уже как следует распробовав.

Я тоже жмурюсь.

Наблюдать, как этот мужчина ест — особый вид удовольствия.

Впрочем, другое мы и не практикуем.

Дима заходит через день или два, когда не тягает железо в своей тупой тренажерке, которая отнимает у меня Лядова вечерами. Я что-нибудь готовлю для него. Мы можем фильм посмотреть или просто заболтаться и потерять счет времени, а потом он едет домой.

Не знаю, что между нами. Все как-то… шиворот-навыворот.

Мы не целуемся, но при этом можем весь день переписываться и флиртовать в сообщениях. А, когда сидим у меня перед теликом, то просто держимся за руки.

Вот как это называется?

Мы уже, как бы, и не любовники, но и не друзья.

Я, во всяком случае, питаю к Лядову отнюдь не дружеские чувства, и его мужской интерес ко мне тоже никуда не пропал. Но максимум, что он себе позволяет — чмокнуть меня в губы, приобнять.

Да я так в старших классах с Лешкой Стариковым дружила.

Нет, дело не в сексе. Я все еще прихожу в себя, привыкаю к тому, как выгляжу без лифчика, и секса как такового мне не надо. Но с ним-то что не так?

Может быть, у него кто-то появился?

Напряженно всматриваюсь в голубые глаза. И даже не зная ответа на свой вопрос, понимаю, что ужасно ревную Диму.

— Дим, я завтра на работу приду, — сообщаю ему, сметая со стола невидимые крошки.

— Зачем?

— Ну так… Покажусь.

— Кому? — с набитым ртом усмехается.

— Просто, блин, приду и всё! — отбиваю упрямо.

Потянувшись за салфеткой, Дима вытирает свои губы, покрасневшие после горячего и, очевидно, тоже… горячие.

— У тебя больняк по какое?

— В среду выписывают.

— Вот и сиди до среды, — распоряжается, ломая хлеб пополам.

Он упорно не пускает меня на работу, хотя я с первых дней сама за рулем езжу, как и многие женщины, перенесшие подобную операцию. Есть, конечно, неприятные моменты, но больной я точно себя не чувствую.

— Я приду, — настаиваю.

— Рискни только. Ремня получишь.

— Да в смысле? — смеюсь. — Возьму и приду!

— Так все. Иди сюда, — толкнув ложку в суп, Димка откидывается на стуле и тянется к своему поясу.

Угрожающе дергает пряжку на ремне, который не мешало бы обновить.

— Я не поняла, кто из нас чей начальник? — фыркаю на него.

— Ты-ты комбат, а я так на подхвате, патроны подаю, — кивает, снова налегая на борщ.

— Ага. Деспот на подхвате!

— Досиживай, сказал, сколько положено.

Я, почему-то, не хочу с ним спорить. Наоборот. Как-то приятно даже становится.

— Там хоть магазин на месте?

— На месте.

— А цветы мои поливают?

— Цветы поливают. Планы делаем. Все работает, как часы, — заверяет меня Дима.

За магазин я и не переживаю.

Я просто хочу прийти на работу и увидеть Лядова, вытащить на обед или вместе кофе попить. Потому что скучаю по тому Диме, который подкатил ко мне в кабаке, затащил в постель, а потом окучивал с самоуверенностью заправского донжуана. Но в того Димку я не хотела влюбляться. С ним было классно и весело. А с этим… С этим все сложно, непонятно. Мне хочется залезть к нему на колени и целоваться, кормить ужином и знать, где он проводит ночи, а еще купить ему новую рубашку. Или ремень…

— Мы хорошо идем в этом месяце. Чуть-чуть подтянуть сопутку и просто молодцы, — не могу не похвалить весь коллектив в лице Димы.

— Нормально идем, — скупо бросает он.

— Не скромничай.

— А я-то при чем?

— Ну а кто у нас исполняющий обязанности? Ты себя недооцениваешь.

— А, может, это ты просто ко мне необъективна? — с намеком отбивает.

Я позволяю себе протянуть руку и коснуться его щетинистой скулы. Лицо у него горячее-горячее.

— Да, Дим. Я к тебе ужасно необъективна, — язык прикусываю.

— А поподробнее можно?

Заинтригованный, Дима накрывает меня своей ладонью, я подпираю кулаком подбородок и заигрываю с ним, говоря:

— Если поподробнее, то я начну придираться. Оно тебе надо?

Моя кисть осторожно выскальзывает из-под его.

— Придираться? По поводу?

— У тебя ремень беспонтовый, — привстав, роняю

Мелю что попало, конечно. Не готова я прямо сейчас все усложнять.

— С чего это он беспонтовый? — Лядов ощупывает пряжку.

— Он скучный, Дим, — прыскаю.

— Обычный ремень.

— Он никакой.

— Главное функцию свою выполняет. Ну я не дед, извини, форсить не умею и не таскаю помпезную крокодилью кожу со стразами на бляхе.

— Такое, между прочим, надо еще уметь таскать! — возражаю и спрашиваю: — Ты в армии служил?

— Служил. — Дима озадаченно хмурится. — А как это связано с тем, что у меня беспонтовый ремень? — ищет логику.

— Хочу подарить тебе новый на Двадцать третье. Можно?

— Со звездой?

— Нет. С маленьким крокодильчиком.

Вообще-то, я его уже купила. Лакост. Классический. Черный. Из воловьей кожи.

— Могла бы и так подарить. А то обстремала мой сначала, — Дима ворчит.

— Ты же сам просил подробности! — напоминаю ему. — Что мужчинам-то нашим дарить будем? — вспоминаю и о сотрудниках.

— Нашим мужчинам? — Дима тянется за салфеткой. — Мы кого-то ждем? — в притворном ужасе в коридор, ведущий в прихожую, оглядывается.

— Ну все, Дим. Серьезно. Я думала завтра заехать всем наборы мыльно-рыльные купить. Или у вас такое не катит? — советуюсь с ним.

— Не катит? — удивленно брови вскидывает. — Да с руками-ногами оторвут. Я уже не помню, когда нам что-то дарили. Завтра вместе съездим купим.

— Хорошо. Будешь еще? — замечаю, что он вот-вот до дна вычистит тарелку.

— Буду.

Поднявшись, я наливаю ему суп и осторожно ставлю на стол.

— Опять без обеда? — догадываюсь, откуда у него такой волчий аппетит.

— Да что-то… Пока то, пока другое, даже не понял, как день прошел.

— Завтра тоже приходи. Надо доедать, — найдя безобидный предлог, зазываю его к себе.

— Приду. Не пропадать же такому добру.

— Это ты у моей мамы борщ не пробовал. А выпечка у нее какая! Она по рецептам еще моей прабабушки-казачки готовит. А я уже так…

— Ну и кто из нас скромничает? — подкалывает Дима. — Борщ у тебя — огонь. Только свекла какая-то... альбинос, — комментирует цвет борща.

— Он и не должен быть бордовым. Кубанский же, — объясняю. — Вообще, у нас его варят из борщевого буряка, но у вас я не нашла. Вымачивала обычный.

— У вас — у нас, — Дима усмехается моим, как у туристки, замечаниям. — Так ты, выходит, тоже казачка, Надь?

— Ага… Казачка Надя черта не боится и не боится в омут с головой, — нараспев вывожу, — как мама вечно говорит. — Что… — вздыхаю, — в общем-то… мало соответствует действительности.

— Да я бы поспорил насчет омутов, — возражает Дима.

Он так выразительно-нежно на меня смотрит, что, я понятия не имею, почему еще на шею ему не бросаюсь. В груди щемит, а в животе бабочки, как у шестнадцатилетней, порхают. Очарованная, плыву, но сама довольно требовательным взглядом в него впиваюсь в желании уловить чуть больше конкретики.

"Моя милая мама, свет твоих глаз всюду рядом со мной…"

Такой момент портит Стас Михайлов. Но на звонок мамы я не могу не ответить.

— Богатой будешь! Только про тебя говорила, мам, — говорю ей, лукаво поглядывая на Диму.

— Это с кем ты там говорила? — интересуется она.

— Вспоминала, мам! — спешу исправиться. — Вспоминала!

Подмигиваю Лядову, и тот, качнув головой, усмехается.

— А-а… — тянет мама. — А я зачем звоню, Надюш? Я тебе посылку собираю. Завтра отправлю.

— Ну что ты так беспокоишься!

— Тут орехи, мед, цукаты, — перечисляет. Слышу, чем-то шуршит там. — Тебе же витамины нужны. Дядя Вачик вина передал и сок гранатовый. Ты каждый день. По чуть-чуть. По рюмочке. Как лекарство, Надь.

— Вино или сок по рюмочке? — смеюсь.

— А все вместе! — на полном серьезе советует мама. — Нехай организм сам разбирается!

— Хорошо, буду принимать. Спасибо, мамуль. И дай бог здоровья дяде Вачику! Ты там со всеми соседями мою грудь обсудила, чи шо?

Поймав на себе любопытный Димкин взгляд, глаза закатываю, мол, мама — такая мама.

— Я сказала Римме и ее куме, — говорит она. — Кума же врач у ней!

— Педиатр, мам, — прыскаю. — А дядя Вачик по испорченному телефону уже узнал?

— Все волнуемся, все переживаем! — мама не теряется. — Сама таблетки пью. У меня же сердце не на месте, как ты уехала! Соскучилась за тобой!

— Ма-ам… — тяну виновато.

— Ты, Надь, дурью не майся, бросай там все и давай домой. Всех денег не заработаешь, а себя поберечь надо…

Я оставляю Диму одного, чтобы успокоить маму и поговорить с ней в комнате.

— Ты прикольно шокаешь, — Димка дает понять, что заметил южный говор, который у меня сам собой появляется, когда с мамой общаюсь.

— Еще? — на пустую тарелку его смотрю.

— Нет. Спасибо.

— Чай?

— Давай.

Я потихоньку заманиваю Димку в секту свидетелей краснодарского чая.

Раньше, он говорил, чай раз в пятилетку пил, а теперь сам признается, что уже тянет.

Завариваю Шайхун — красный китайский чай, выращенный и высушенный под солнцем Кубани.

Но всю магию чайной церемонии Дима портит тем, что идет к крану и разбавляет чай холодной водой.

— Господи, ну что за варвар на мою голову! Разве можно так глумиться над благородным напитком?! — у меня сердце кровью обливается.

— Жарко, — Димка расстегивает еще одну пуговицу — третью, и растягивает ворот рубашки.

— Сними рубашку, — без задней мысли бросаю.

Увидев кусочек его груди, сама пялюсь на торчащие немногочисленные темные волоски.

— Хочешь, чтобы я разделся? — он посылает мне ироничный взгляд.

Да. Очень. Вот прям сейчас! Сними ты эту чертову рубашку и дай на тебя посмотреть!

— Что я там не видела? — делаю безразличный вид и прячу лицо за широкой чашкой.

Облизав губы, Дима слабо улыбается и резко меняет тему:

— Скрываешь меня от мамы?

Заметил.

— Ну… — пытаюсь подобрать слова. — Ты просто не представляешь, что тогда начнется.

— А что начнется?

— Допросы, расспросы, фото анфас и в профиль.

— А ну да, у тебя же зять — полицейский, — с пониманием кивает, хотя, как мне кажется, ему не совсем приятно. — А я своей сказал про тебя.

— Да? — растерянно хлопаю глазами. — И… что ты ей сказал?

— Что ты моя девушка.

— Спасибо, что предупредил, — глядя в стол, я кручу в руках чашку и натянуто уточняю: — Что я твоя девушка.

— А ты не догадывалась?

Догадывалась. Надеялась. Хотела конкретики. А теперь у меня легкая паника.

— Дим… — я поднимаю на него взгляд. — Ты даже не представляешь, что для меня сделал и делаешь.

— Что?

— Много. Очень. И я это ценю.

— Ладно. Понял.

— А вот это все… Что я там твоя девушка… Выброси из головы.

— Каким, блядь, образом, если ты оттуда даже покурить не выходишь? — Димка сердится.

— Я не курю.

— Ну вот.

И я заглядываю в его глаза, обнаруживая там все, что хотела, и даже больше.

— Тогда… правильно ли я понимаю, что у нас конфетно-букетный?

— Не знаю. Наверное. Я потерялся, если честно, где мы уже.

— Да уж, — улыбаюсь.

— Какие ты любишь цветы? — осведомляется он.

— Живые. В горшках. Не цветущие.

— Не, я не про такие.

— Пей свой недочай уже, а? — киваю на чашку.

— Гонишь меня?

— Нет… Останешься? — слетает с губ.

— А как же конфетно-букетный? — с намеком Дима спрашивает.

— Я тебе не секс предлагаю, — не хочу его обнадеживать. — Просто останься… Я не то, чтобы не хочу… Но что-то еще как-то… — виновато пожимаю плечами.

— Я, разве, на чем-то настаиваю? — его словно задевают мои слова.

— Нет. Но ты молодой здоровый мужчина… — пытаюсь объясниться. — И у тебя могут быть свои планы на вечер.

— Ты хочешь, чтобы я остался? — теперь он настаивает на конкретике.

А у меня щеки краснеют.

— Да. И я хочу с тобой целоваться, — признаюсь, смутившись, как девчонка.

— Без проблем, — улыбается и аж весь сияет. — А что насчет цветов?

— Я непривередлива, Дим.

— А я тебя люблю.

24

Дима

Отвечаю. Не так я себе это все представлял.

Не то чтобы я моделировал конкретно нашу ситуацию, нет, но вариант, где после признания любимая женщина тупо встает и молча идет мыть посуду, в голову бы мне точно не пришел.

Сижу, как лох какой-то. Прокручиваю, что сказал, как, каким, мать его, тоном.

Ой да все короче. Мяться хорош.

Четыре шага, и я обнимаю Надю со спины. Она вздрагивает и сразу же расслабляется, обмякает, продолжая довольно бодро вспенивать губку по дну чистейшей тарелки.

— Ты в курсе, что вся эта хрень потом попадает в мировой океан? — по приколу задвигаю, массируя Надину талию.

Она сотрясается, тихо посмеиваясь.

— Можешь устроить экологическую акцию на моей кухне. Только не громко. У меня пожилые соседи.

А я не хочу акцию. У меня миссия! Трудная. Важная. Чрезвычайная. Я хочу понять эту женщину!

Опустив голову, вдыхаю ее аромат. Не духи, а что-то для тела, или, может, для волос, что-то домашнее и женственное… Я уже на протяжении нескольких недель улавливаю этот аромат, едва оказавшись в Надиной квартире. Сирень — не сирень, но такое знакомое очень и уже прочно ассоциирующееся у меня с Вавиловой.

— Надь, я что-то не так сказал? — с осторожностью вывожу.

— Да нет… почему? — в тон мне отвечает.

— Брось уже это, — отнимаю у нее тарелку и причиндалы для мытья. Шлепаю ладонью по крану, чтобы заглушить воду, и Надю к себе разворачиваю: — Говори. Что? — требовательно в глаза ей смотрю.

— Ты же ведь всерьез, — она протяжно вздыхает, быстро взглянув на меня, как на болезного.

Я мягко сжимаю пальцы вокруг запястий. Слышно, как на пол капает вода с ее рук.

— Почему сомневаешься?

— Нет, — усмехается. — Это был не вопрос.

— А-а… — заторможенно тяну. Меня сбивает с толку ее снисходительный тон. — И что? Это плохо?

— Как это может быть плохо? — Надя ставит меня в тупик своим вопросом и реакцией в целом и без всяких заморочек съезжает с темы: — Ты, наверное, в душ хочешь?

— Ну да… — с пробуксовкой киваю. — Я бы мотнулся.

— Тогда иди, — выпроваживает меня.

— Ладно.

Оторопело пячусь, понимая, что не только провалил свою миссию, но еще больше запутался.

— Принесу тебе полотенце, — заботливо бросает Надя, развернувшись к своей мойке.

Деморализован. Дезориентирован.

Иду мыться. Чё.

В ванной у Нади — мини-будуар: розовые стены, овальное зеркало, флаконы, баночки, пузырьки; белоснежный коврик, который носками, мне лично, топтать даже ссыкотно.

И снова этот запах…

— Фак, — вздыхаю, взглянув на воротник рубашки.

Чистую с утра надел, называется.

По распоряжению управляющего сорок холодильников одним днем нужно было принять и поднять в зал. Пришлось помогать пацанам.

И дома у меня ни одной свежей рубашки.

Надя стучит и спрашивает:

— Я зайду?

Тяну на себя дверь.

Мазнув по мне взглядом в южном направлении, она протягивает полотенце.

— Вот. Держи.

— Ага. Я у тебя рубашку постираю? — спрашиваю разрешения.

— Конечно, — Надя протискивается мимо меня. — Давай сюда, — открывает иллюминатор.

Вручив рубашку, прошу:

— Погоди, — дергаю свой беспонтовый ремень. — У тебя же без дозагрузки.

Безотрывно и крайне нахально глядя Наде в глаза, снимаю штаны, оставляя их лежать кучей на коврике, перешагиваю, следом стягиваю боксеры и легким движением руки отправляю их в машину.

Прыснув, Надя глаза закатывает.

— Стираешь белье с рубашкой? — брезгливо комментирует мой перфоманс. — Ужас. Хоть бы в мешочек засунул.

От ее близости в мешочек у меня яйца — полные, тяжелые. Член, приподнявшись, пружинит в воздухе. По коже шпарят мурашки. Меня словно окатили ледяной водой, а изнутри облили бензином и подожгли.

— И так сойдет, — стараюсь игнорировать прогрессирующий стояк. Надя тоже бойкотирует мое восстание, наливая в отсек для порошка средство для стирки. — Ну-ка… — дергаю крыльями носа.

— Что?

Я забираю у нее бутыль, чтобы понюхать и убедиться.

“Жасмин и белый лотос”. Почти сирень.

Усмехнувшись, разражаюсь умозрительной гипотезой:

Если твои трусы пахнут тем же средством для стирки, что и одежда женщины, считай, у вас все очень серьезно.

— Перестань уже морозиться, Надь, — ставлю гель на стиралку и напираю на Надю.

— Да вот еще, — смутившись, она позволяет прижать себя к стене.

Я голый, возбужденный, беспардонный беру ее под ягодицей и мну талию. И это наш самый откровенный контакт за долгие дни.

— Дим… — Надя упирается в меня ладонью.

Обхватив ее запястье, чуть сдвигаю влево. Пульс тарабанит в ушах. В груди фигачит. На шее яростно долбит жила.

— Хоть это был и не вопрос, — медленно моргаю и откатываю нас к моменту ранее. — Да. Я всерьез. Влюбился в тебя. Врезался, Надь, — сглатываю громко, фокусируясь на ее губах. Веки наливаются, дыхание тоже становится тяжелее. Волнуюсь, как пацан. Но это вовсе не стремное ощущение, а очень яркое и уникальное. — Руль вырвало, в лобовуху влетело, размотало всего, а я дальше все равно газую, прикинь? — улыбаюсь.

— Я… Я поняла, Дим, — ее ладонь на груди давит чуть сильнее.

— Приняла к сведению, значит? — упрямо смотрю на Надю в ожидании других комментариев.

— Угу… — застенчиво бормочет и прячет глаза.

— Я тебе… хоть… нравлюсь? — дроблю, неся не абы что, а едва ли не жизненно важные для себя вещи выпытываю, и дышу, как бешеная псина. — Ну так… хоть с децл, Надь?

Потянувшись, она трется носом о мой подбородок и шепчет совсем тихо:

— Даже не сомневайся.

— Сильно? — клянчу дальше, чувствуя, как в башке все плывет.

— Ой,

Вдохновлен. Приободрен.

Иду мыться. Чё.

25

Надя

— Короче, у меня нет сменки. Так что, извиняй.

Продефилировав по комнате в полотенце, Лядов скидывает его на подлокотник и без дополнительных приглашений ползет на диван.

Голый. Мать моя женщина. Это больше, чем я хотела увидеть сегодня.

Дима натягивает одеяло до пояса, но оставляет торчать на воздухе свои длинные голени. Вспоминаю, что он всегда так делает, прикрывая задницу и скомкав остальное, поэтому с ним невозможно спать под одним одеялом.

— Да ничего.

Подхватив его влажное полотенце, в свете мигающего телевизора облизываю Димкин торс голодным взглядом.

Но, пока чищу зубы и одновременно протираю зеркало в ванной, о себе дает знать совесть, начав довольно назойливо капать мне на мозги.

“Да-да, мне не следовало всего этого допускать, — затыкаю ее, — но что теперь? Убиться, что ли? А если я и сама в него влюбилась?”

“Тогда скажи ему все. Скажи. В чем проблема?”

“А смысл? Такие, как Димочка, даже если и влюбляются, то ненадолго, — дальше оправдываю себя, — натура у него кобелиная, глядишь месяц-другой, там у него и пыл поубавится, найдет кого помоложе. Найдет-найдет. Такому-то это как раз плюнуть. А сегодня, пока, он со мной...”

Мой.

Прижимаю ладони к покрасневшим щекам.

Глаза блестят, как у дурочки.

Взбудораженная, хватаюсь за сердце, где не по-детски колошматит, а в груди бурлит, словно внутрь меня опрокинули целый ящик шампанского.

Я наслаждаюсь своими ощущениями, тем, что снова могу все это испытывать.

Просто жить и радоваться тому, что имеешь, знать, что твой организм в порядке и работает, как надо, — это ведь такая ценность, на которую прежде я даже внимания не обращала.

После операции во мне словно что-то перезапустилось. На многое я стала иначе смотреть. Проще. Спокойнее. А еще я все-таки поставила новые цели. Ну нет у меня полноценного женского счастья, хоть карьерой надо заняться. И не мешать другим ее строить.

“Эх, Надя-Надя…”

“Сорок лет уже Надя”, — показываю себе язык.

А несколькими минутами позднее уже орудую им во рту у Димки.

Его поцелуи мятно-сладкие, поначалу сдержанные и осторожные, становятся все более требовательными. Хотя рук он не распускает. Ну, почти. Всего лишь залез под подол сорочки. В то время, как я…

— Ой… — нащупываю на одеяле внушительный бугор. Тяжело дыша, отпускаю его губы и сжимаю Диму через одеяло. — Да тут просто… Уральские горы.

— Бери выше, — отзывается хриплым смешком. — Гималаи. С доставкой на дом.

Да уж, скромности Лядову не занимать. Впрочем, с размером у него все здорово, а особенно — с длиной.

Откинув одеяло, я мягко пожимаю его мошонку. Она каменная. Беру его в кулак. Дима вздрагивает на каждом моем движении и толкает пальцы под ткань моих трусиков.

— Я не заказывала Гималаи, — ерзаю, отмахиваясь от его поползновений.

— Ну извини, — Димка с шипением сжимает мои стринги на бедре, пока я медленно протискиваю сквозь кулак его влажную плоть. — Товар из-за рубежа. Возврат только через Озон-Глобал.

Я хохочу, рискуя разбудить соседей.

Меня еще никто так не смешил.

Но я не поэтому влюбилась в него. И сколько бы все у нас не продлилось, я хочу испить эту чашу до дна.

— Дим, я тебя обожаю, — чмокаю его в колючий подбородок. — У тебя же есть?

— Есть, вроде, — он громко сглатывает. — Но ты же сказала…

— Я передумала. Все хорошо. Давай, — тороплю его решить вопрос с защитой.

— Точно? — он не спешит. — Мне не горит.

— А мне — да, — настаиваю. Тоже мне, джентльмен выискался. Лежит голый в моей постели с этим своим потрясающей длины “Гималаем”. — Если мы не займемся сейчас сексом, это будет какая-то нездоровая история, — дразню его, целуя в шею.

— Ну да, для здоровья на-до, — соглашается он, дрожа связками, пока я кадык его облизываю.

Поднявшись, Дима шлепает босыми ногами по ламинату. Выключаю телевизор, чтобы не отвлекал, и зажигаю бра.

Секс в темноте — не то, что мне нравится делать с Димой. За ним хочется наблюдать. Видеть, как он двигается, как смотрит, как кайфует.

Есть сомнение на один счет, но я уже знаю, как поступлю.

— У меня только один, — сообщает Дима, когда возвращается.

— Один? Серьезно? — я привстаю на локте.

Один — это не про Диму, учитывая, в каких количествах мы их использовали.

— Да. Эн зэ, — Димка располагает свой стратегический запас на краю дивана.

Я подцепляю его ногтем и тащу на себя.

— Тогда нужно использовать его с умом. — Прищурившись, замечаю, что какой-то он странный — ненашенский. — Что? — удивляюсь, схватив и присмотревшись. — Турецкий кондом?!

— Ага. Купил, когда в отпуске был.

— Вместо магнитика? — смеюсь.

— Вместе с магнитиком, — ржет Дима.

— Так он еще и сувенирный! Последний, — верчу в пальцах пакетик. — И не жалко тратить? Памятный, наверное? — намекаю на судьбу остальных.

— Жалко. Давай без? — Димка вырывает у меня презерватив. И я даже отреагировать не успеваю, как он говорит: — Шутка.

— Срок годности, надеюсь, не истек? — продолжаю вытягивать у него инфу.

Как только что выяснилось, я ревную Лядова не только к настоящему, но и немного к прошлому.

Откуда у него турецкие презервативы?

Он, что ли, завел курортный роман? Или летал на отдых с девушкой?

— Не истек. Я вот прошлой весной брал тур.

Значит, почти год назад.

Я озадаченно моргаю.

— Куда?

— В Бодрум. Хочешь обсудить турецкие курорты? — Дима довольно бесцеремонно задирает мою сорочку.

Порываюсь, сказать, что я тоже отдыхала в Турции прошлой весной, но с меня уже трусы стягивают.

— Нет. Оставь, — хватаюсь за бретельки, когда Дима пробует избавить меня и от верха.

— Почему?

— Просто не надо, — повыше на груди задираю.

Но Дима настаивает, подбирая ткань пальцами снизу.

— Снимай. Давай… Ну, Надь, хорош? — бросает на меня серьезный взгляд.

Я подчиняюсь. Поднимаю руки, и Дима стягивает с меня сорочку.

— Болит? — бережно касается оперированной груди.

И осматривает ее с таким трепетным почтением, что я в ответ расплываюсь улыбкой.

— Чешется, — провожу пальцами по красному рубцу сбоку.

— У тебя тут все так же красиво, как и до. Вообще нет разницы, — заверяя меня, берет груди в ладони.

— Точно? — я мягко толкаюсь в них.

Чувствовать его руки на себя так приятно. Я очень по нему скучала.

— Пф… Я бы оттрахал их хоть сейчас, — Димка соски оттягивает. — Твои роскошные сиськи созданы для этого.

— Ну хоть для чего-то… — вылетает у меня.

Знаю ведь, что Дима ничего такого не имел в виду, а все равно резануло.

— Прости. Я не то

Чуткий.

Дима поглаживает меня и побуждает сесть на него.

— Да все нормально, — обвиваю за шею. — Я поняла, что это комплимент. Просто… Обидно… Нет. Не из-за того, что ты сказал. Обидно, что пошли болячки, а… — вовремя себя одергиваю. — А какие-то светлые умы в ВОЗ решили до сорока пяти всех считать молодежью, — безрадостно говорю.

— Ну что-то в этом есть. Мне вот в душе до сих пор восемнадцать.

— Да у меня также. Но есть моменты, когда против природы не попрешь, как не хорохорься.

— И на сколько ты себя ощущаешь?

— С тобой на шестнадцать, — улыбаюсь.

— Всё. Живо слезь с меня, — шлепает по бедру.

— А что так? — смеюсь.

— У меня самозапрет на малолеток и мораторий на девственниц.

— Ну малолетки — статья, понятно, а девственницы-то чем плохи? Мне кажется, мужчины наоборот предпочитают быть первым у девушки.

— Поверь, не все, — опровергает мою теорию.

— Тогда тебе повезло, что я не девочка, Дим, — выдыхаю ему на ухо, прежде чем облизать чуть ниже.

Чувствую, как пульсирует вена на его шее.

— А вот это, кстати, спорное утверждение, — Дима обхватывает мои щиколотки и отстраняется, чтобы заглянуть в лицо и с весом в каждом слове произнести: — Девочка. Моя. Любимая.

26

Дима

— Вот, — Надя вручает мне скрученный кралькой ремень. — Наденешь?

— Ух-ты, санкционка или чайна-фейк? — приняв, вытягиваю ремень, чтобы якобы придирчиво рассмотреть.

— Реплика, — сообщает Надя.

— Видимо, мой и правда какой-то обрыган, да? — свой небрендовый отечественно-китайский выдергиваю из шлевок. — Прям не терпится меня избавить от него?

— Да нет, Дим! — смеется Надя. — Я просто подумала, что Двадцать третье — не день рождения. Можно и заранее подарить.

Затянув ремень, оглядываю себя, уже упакованного в выглаженную Надей рубашку.

— И как? Я теперь достаточно помпезно выгляжу? — развожу руками.

— Ну… как тебе сказать? — усмехается Надя.

— До дедовского шика, как до Китая раком, понял, — читаю по глазам. Приблизившись, за бедра ее обнимаю. — А сейчас серьезно, Надь. Спасибо за завтрак и за подарок, и за ночь… Это было вау, пушка, — мягко целую ее. — Вечером свяжу тебя им, — отпустив ее, хватаюсь за пряжку и трясу штаны, болтая в них опустевшие яйца.

Мое почтение ближайшей к Надиному дому круглосуточной аптеке.

— Свяжешь? — улыбается. — И что потом?

— Узнаешь, — иду обуваться.

Прислонившись к косяку, Надя спрашивает:

— А я буду кричать?

— Хотелось бы.

— Соседи услышат и вызовут полицию.

— Воспользуюсь кляпом, — застегнув ботинки, встаю во весь рост и толкаю руку в карман. — Из вот этого, — разжав пальцы, демонстрирую ей черные комок ткани с белой резинкой.

— Блин! А я их ищу! Всю постель перевернула! — Надя порывается забрать свои трусы, но я успеваю завести руку за спину.

— Твои, разве? — качнув бедрами, по кайфу вписываюсь в нее пахом. — А там написано, что какого-то Кельвина.

— Очень смешно, — прыскает Надя. — Дай сюда, — пробует вывернуть мою руку и до пальцев дотянуться.

Между нами завязывается возня прямо у входной двери. Надя громко пыхтит, пытаясь вернуть свое белье, которое я стырил, пока она умывалась.

— Дим, ну хватит! Дай!

— Не-а, — поднимаю руку с ценной находкой вверх, не оставляя Наде шансов.

— Дим, ты сбрендил?! — сложив на груди руки, прикрикивает. — Стринги верни!

И бросается на амбразуру, коей является моя шея и грудь, цепляется и подпрыгивает, хватает за локоть.

— Тебе стремянку принести?

— Димка!

Я получаю ощутимый тычок в плечо.

— Не дерись. Тише, — под задницей ладонью ее хватаю. — Соседи услышат и вызовут полицию.

Утомившись, Надя сдается. Заправляет за уши всклокоченные волосы, халат запахивает, откуда уже почти выпрыгнула ее правая грудь.

Я толкаю трофей обратно в карман и снимаю с вешалки свою парку.

— Ты же не фетишист?

— До тебя стопудово не был. Сейчас не уверен, — застегиваю молнию.

Карманы охлопываю, проверяя, на месте ли ключи от машины, от магазина, телефон, бумажник.

— Давай меняться. Я тебе красивые дам. Красные. Кружевные. Совсем новые, — предлагает Надя.

— Это неравноценный обмен. Нафига мне новые? Я эти хочу. Они тобой пахнут, — мечтательно тяну носом воздух.

— Фу, дурачок! — ежится Надя.

Потянувшись, быстро чмокаю ее в сморщенный нос.

— Во сколько заехать?

— Давай встретимся просто возле “Метро”, — предлагает.

— Ну напишешь тогда. Не скучай.

Открываю дверь и выхожу.

— И не собиралась, — перехватив ее, Надя встает босыми ногами на порог.

— А я буду.

На работе первым делом решаю вопрос с доставкой цветов. Настроение — огонь. Но как только оживают рабочие чаты, мой эмоциональный фон постепенно выравнивается, а ближе к полудню стрелка на внутреннем индикаторе и вовсе отклоняется в красную зону.

Вайб: две звезды.

Антон Валентинович: Дмитрий, я глянул фотоотчет. Почему в зале выставлены не все позиции из вчерашней фуры? Почему часть товара на паллетах?

Я: У нас места нет. Сами же видите. Зал битком.

Антон Валентинович: Вас не поймешь. То жалуетесь, что торговать нечем, покупатели уходят, то теперь зал битком. У нас обязательство перед поставщиком. Все должно быть в зале. Уплотняйте. А как — ваши проблемы.

Меня накрывает.

Представляю, как этот белобрысый увалень с Надей…

Я пишу и стираю.

Пишу и стираю.

Пишу и стираю.

Я: Да пошел ты на хер.

Я: Все выставим сегодня.

Антон Валентинович: Жду фотоотчет до 18:00.

Я: Да пошел ты на хер.

Стираю. Убираю телефон. Он снова бряцает уведомлением.

Надежда Сергеевна: Спасибо за цветы. Напиши, как освободишься.

Чувствую моментальный откат. Сижу и давлю лыбу в телефон.

Я: Для тебя я всегда свободен. Давай я лучше заеду, а потом отвезу домой, и ты меня накормишь обедом?

Надежда Сергеевна: Ну давай.

Прежде, чем уехать, ставлю перед парнями задачу — поднять остатки и каким-то образом впихнуть их в зал. Мне справедливо возражают, что ставить некуда. А я включаю Сазонова: распоряжение управляющего, как — ваши проблемы, в шесть приду отчет фоткать.

Помощь не предлагаю, хотя я еще тот архаровец и обычно вместе со всеми впрягаюсь. Но сегодня, будем считать, меня укусила какая-то муха. Сивый шмель, блядь. Который не только свой домашний цветочек опыляет, а еще и шастает по чужим цветам.

Да, психую. И не знаю, что будет, когда Сазонов снова к нам сунется.

Желание разворотить ему морду яростное и стойкое, хотя, в принципе, я человек неконфликтный.

Ага. И не фетишист. А еще я не влюбляюсь. Да.

Угорая себе под нос, нащупываю в кармане Надины трусы.

Вайб: пять звезд.

Я заезжаю за Вавиловой, и мы едем закупать подарки парням на День защитника Отечества. Она всерьез со мной советуется, что лучше выбрать, предлагая наборы по

— Мне-то зачем? — объясняю, откуда взялся “минус один”.

— Как это? — возмущается Надя. — Все получат, а ты нет?

— У меня уже есть подарок, — про ремень ей напоминаю.

— Дим, это от меня, а не от конторы.

— Нафига мне эта шляпа от конторы? — киваю на забитую тележку.

— Тогда нафига ты это выбрал?!

— Дареному коню в зубы не смотрят, — разворачиваю Надю в направлении касс и в щеку целую. — Пошли.

И, пока нам все пропикивают, ей кто-то звонит.

— Расплатишься? — Надя торопливо вручает мне стопку налички, взятой из директорского фонда. — Привет. Да, Антош… — слышу, прежде чем она за кассы отходит.

Вайб? Ноль, сука, звезд!

— Что у тебя с Сазоновым? — спрашиваю, едва отъезжаем.

Потому что не могу больше молчать.

Мне скулу такой оскоминой сводит, что вот-вот кислотой выжжет дыру в полщеки.

— Ничего, — растерянно отзывается Надя. — Он… просто так звонил.

— А спишь ты с ним тоже просто так?

27

Надя

То, что Лядов не в духе, мне стоило понять еще по тому, с какой резкостью он загружал свой багажник, перекладывая из тележки подарочные наборы. Или в тот момент, когда я вздрогнула от того, как громко он хлопнул крышкой. Или по тому, как грубо переключал передачи и дергался взад-вперед по парковке.

Но я этого не поняла, проигнорировав все звоночки и красные флаги, и на вопрос про Антона реагирую в полной растерянности:

— Ничего. Он… — моргаю часто, вообще не понимая, что происходит, — просто так звонил.

— А спишь ты с ним тоже просто так? — бросает Дима с грубой издевкой.

Оторопев, я впиваюсь взглядом в его вспученный на щеке желвак.

Думаю, может, не так расслышала, ведь совершенно не врубаюсь, в честь чего его накрыло. Что ли, из-за звонка?

— Чего я, Дим?

Дима игнорирует мой вопрос, нервно бьет пальцем по рулю и глядит в лобовое в таким видом, словно меня нет в салоне.

— По старой дружбе? Или тоже для здоровья, как со мной?

Голос у него совсем другой — злой, чужой, обвиняющий.

Прокрутив наш с Сазоновым диалог, где самым криминальным было то, что Антон уточнил, выписывают ли меня, сказал, что это отличная новость и что ему нравится мой бодрый голос, и в целом настрой на работу, окончательно перестаю понимать, какого черта происходит.

У меня дежавю.

Грудь опаляет ядовитой смесью чувств — обидой, раздражением и досадой. Нерв-в-нерв, как то, чем травил меня Никита, мучая своей беспричинной ревностью.

Он мог приревновать меня к вежливому соседу, к общему знакомому, к бывшему однокласснику.

К пресловутому Антону. К столбу. Просто. На ровном месте. Без повода.

Я во все глаза таращусь на Димку.

Уж от кого, от кого…

И я, что ли, должна сейчас за что-то оправдываться?

Конечно же нет!

Сзади нам сигналят, и Дима выруливает на главную.

— Дима, мне ни этот разговор, ни твой тон не нравятся, — пробую его осадить.

— Странно, а мне так нравится, что на тебя другой виды имеет. Да и просто — имеет, когда ему захочется, — с пугающим спокойствием дальше измывается. — Я, Надь, не фетишист. Я куколд, походу, да?

И он так внезапно идет на обгон, что я даже испугаться не успеваю.

— Машину останови, — перчатки достаю из сумки.

— А что я не так сказал? — огрызается, продолжая разгоняться.

Я с тревогой кошусь на спидометр. Сто.

— Я сама доберусь до дома. Тормози после отбойника, — настаиваю.

Но мы несемся дальше по новой, недавно открывшейся объездной.

Машин немного. И я не уверена, что тут уже пустили маршрутки. Впрочем, это не проблема. Можно ведь вызвать такси. Да хоть пешком. Хочу на воздух.

Сто десять.

Дорожное ограждение заканчивается, а Дима и не думает останавливаться.

— Вы давно уже так с ним? Он тебя сюда для себя устроил, да? — дальше гонит.

Гонит — во всех смыслах!

— Скорость сбавь и обороты свои! С какой стати ты так со мной разговариваешь?! — рявкаю в ответ, а следом тихонько бурчу: — Еще один чокнутый на мою голову.

— А он неплохо устроился.

Дима плавно давит на тормоз, останавливаясь на комфортных девяносто, но выпускать меня из машины явно не планирует.

— Ты меня слышишь?! Я выйти хочу! — взрываюсь в какой-то момент.

— Слышу. Сиди. Куда ты тут выйдешь? Домой отвезу, — не то чтобы примирительно, больше бескомпромиссно произносит. — Что ему от тебя надо?

— Да ничего!

— Я видел вас. Возле твоего дома.

— Вот как? И что было дальше? — язвительно проговариваю.

— Это ты меня спрашиваешь? — не без сарказма отбивает.

— Значит, ты следил за мной, — озвучиваю не самое приятное открытие.

Кутаясь в шубу, гадливо ежусь.

Да Лядов еще хуже Панина, блин.

Был со мной, а сам все это время меня потаскухой считал.

Но хоть что-то да проясняется.

— Да я просто приехал, — нехотя оправдывается.

— И что ты подумал? Что я с тобой и с ним? Что я кто? — закидываю его вопросами.

Дима бросает на меня быстрый взгляд, и на мгновение наши взгляды встречаются.

— А что мне было думать, Надь? — и в его тон будто закрадывается сомнение. — Скажи уже, как есть. Мне похрен, что там у вас было, я про сейчас. Мне тоже надо…

— Ничего у меня с ним не было, — перебиваю негромко, но твердо. — То есть, было, но очень давно, — для большей ясности добавляю. — Ты ошибся, Дим.

— Ладно, если так, — бросает он, вроде как, с одолжением.

Я порываюсь возмутиться, начать что-то доказывать, объяснять, но на меня вдруг такая апатия накатывает. Не хочу с ним говорить. Смотреть на него. Слушать. Просто как отвернуло.

Противно. Гадко. Обидно.

До моего дома мы едем молча. Я заранее отщелкиваю ремень, и как только Дима тормозит у подъезда, выхожу из машины.

— Надь! Надя, подожди! — Димин окрик вынуждает меня оглянуться. Он направляется ко мне и сообщает: — Я вечером приеду.

— Мне все равно, где ты будешь вечером, — не ведусь на его растерянно-виноватый вид. — Больше не приезжай.

— Я погнал, да? — он, видимо, уже и сам не рад, что все это начал. — Я сейчас! Не уходи!

Димина машина загораживает проезд, и он вынужден вернуться в салон, чтобы отъехать и пропустить другого водителя. Я не собираюсь его ждать. Поднимаюсь в квартиру, но едва раздеться успеваю, как звонит домофон.

— Кто? — сухо бросаю в трубку.

— Я. Открой, — подает голос Дима.

Несколько мгновений я всерьез раздумываю над

— Ты что-то забыл? — встречаю Диму на пороге.

Домой приглашать его не стану. Обойдется.

Я злюсь, так сильно на него злюсь, что это жгучее чувство вытесняет все то хорошее и светлое, что между нами было.

— Да. Я голодный, — сообщает Дима.

Вот же нахал.

— Так заедь куда-нибудь, пообедай.

Из вредности хочется поставить Лядова на место и напомнить, что у него рабочий день, но ведь я сама его с работы и вырвала.

Однако всем видом даю понять, что я ему больше не столовая, не прачечная, и катился бы он скорее отсюда.

Ни он, ни кто-либо еще со мной так по-хамски вести себя больше не будет.

— Надь… — Дима переминается с ноги на ногу и разводит куртку в сторону, затолкав руки в карманы. — Я не хочу вот так уезжать.

— А как ты хочешь? — взыскательно смотрю на Диму, погружаясь в серо-голубую гущу его взгляда.

— Давай спокойно поговорим? — предлагает. — Я, может, что-то не так понял… Я… Я знаю, что ты с ним раньше… Давно. Я видел у тебя фотки и… Хер его знает… — взволнованно оправдывается.

Я усмехаюсь.

Господи. Он лазил по моим фотоальбомам пятнадцатилетней давности.

Вот и что с ним делать?

Я делаю вдох и отступаю внутрь квартиры.

— Ладно. Заходи.

28

Дима

Цветы, которые я заказал для Нади утром, назойливым бельмом теперь маячат в комнате. Двадцать одна красная вперемешку с малиновым розы точно издеваются над моей унылой рожей.

Ну, дескать, ты и обтупок. Кто ж сначала дарит цветы, а затем косячит как не в себя? Надо же наоборот.

Я и сам не понимаю, как умудрился так быстро все испортить.

Зато отпустило.

Вайб? Да какой там вайб?

Все высказал, выплеснул, но только сейчас задним умом начинаю допирать, что, откровенно говоря, не отвел душу, а с треском дал ебу.

“Давай, скажи уже что-нибудь, баклан”, — подпинываю себя, осторожно меря шагами комнату.

Надя стоит возле окна у отдернутой шторы. Ей, зачем-то, приспичило поливать свои фикусы.

Я не знаю, как начать, с чего. Типа, извини, дорогая, наехал, был не прав. Но это же баян галимый.

— Я встречалась с Антоном. — Надин голос звучит ровно — не обиженно или холодно, даже наоборот — доверительно, что ли, и внутри меня резонирует так, что сердце подскакивает. — У него ко мне было очень серьезно. Но не у меня. Мы по-хорошему расстались. А сейчас он счастливо женат. У него чудесные дети.

— Ага… — прикусываю щеку, чтобы не добавить “бля” для связки. — Женатый блондин с тремя детьми. Ты говорила, Надь, — не в упрек, а по факту ею сказанного припоминаю.

— Да Господи, Дима! — оглянувшись, она усмехается. — Причем тут… Я тогда не его даже имела в виду! Я же прикалывалась! Ты же все перекрутил! Ничего у меня с ним нет! Давным-давно!

У меня в голове все по десятому разу разъезжается.

Сомнений нет. Верю. Давно — давно. Смысл ей врать?

И я страшно ее обидел — это тоже ясно. Но есть моменты и не такие очевидные.

— Тогда какого ты потащила его к себе на ночь? — интересуюсь, кидая задницу на диван.

— Да не тащила я его! — у Нади глаза размером с пятирублевую монету. — Мы поужинали. Заехали ко мне. Я отдала ему чай. Я с собой коробку привезла! Иди сам на кухне посмотри! — машет рукой. — Мы разговорились, я обещала его угостить. Всё! Он даже в квартиру не зашел. Такси сразу вызвал еще по дороге и в гостиницу поехал. Я не увожу мужиков из семей! — добавляет с крайним возмущением.

Чай?

Ну ок.

Натягиваю эту мысль на мозги, примеряю, садится, впрочем, нормально.

Верю. Чё.

Ну, то есть, объяснение туфтовое, конечно, но реально — смысл ей врать?

Не она же потерять меня боится.

— Ты еще каких-то оправданий ждешь, Дима?

— Да ничего я не жду, — откидываюсь затылком на диван. — Извини. Я был не прав, — со скрежетом включаю баяниста. — И что? Вы просто друзья?

Надя штору задергивает.

— У нас с Антоном просто хорошие отношения. Мы не то чтобы друзья. Я в дружбу между мужчиной и женщиной не особо верю. Но, случись какая-нибудь жопа в жизни, Сазонов один из немногих людей, к кому я могу обратиться. Вот я ему и написала, спросила, нет ли у него вакансии. Я была согласна даже на место админа, Дим. А вышло, как вышло.

— Ты знаешь, да? — я окончательно сдуваюсь, как лопнувший воздушный шарик.

Я не хотел, чтобы Надя знала, что мы с ней кресло не поделили. Я с ней и не делил ничего. Это все самолюбие.

— Что ты должен был стать директором? — переспрашивает она. — Да. И мне очень перед тобой неудобно.

— Да хрен с ним, Надь, — отмахиваюсь от ее виноватого вида. — Думаешь, я загоняюсь из-за этого?

Встав передо мной, она менторским тоном проговаривает:

— Сколько у нас стажеры держатся в среднем? Месяца три? Я знаю, какого труда стоит стать заместителем, Дим. И знаю, как низко этот труд ценится у нас вышестоящими. Но ты сам-то себя не обесценивай.

— Ладно. Не буду, — не спорю, разглядывая мою сексапильную начальницу. С одной стороны — самолюбие. С другой — самодовольство. Да я, оказывается, тщеславный чувак. И, как бы там ни было, она со мной. — Иди сюда, — ладонью слева от себя провожу, приглашая Надю сесть. Она опускается рядом. — Больше ничего не хочешь рассказать?

И я прямо чувствую, что вот теперь она готова.

— Да, у меня был другой мужчина, — она с трудом совершает вдох. — Мы долго были вместе, расставались, потом снова сходились, съезжались, разъезжались. Где-то в перерыве он женился.

Я свожу брови, не готовый принять такой поворот и новый расклад. Глядя на нее, едва не стираю зубы в порошок. Какой еще другой, блядь?

— А сказала, что не уводишь мужиков из семей, — не сдержавшись, борзо бросаю себе под нос.

— Я и не уводила, — безмятежно парирует Надя. — Я не считала себя его любовницей. Мы были вместе много лет. И это были такие отношения, из которых можно было вырваться вот только так… — ее плечи дергаются вверх, — малодушно сбежав.

— Он обижал тебя? — не совсем понимаю, что она имеет в виду. — Руку поднимал?

— Нет. Но он был ужасно ревнивым, когда мы были вместе. А когда нет — как собака на сене. Все усугублялось

— Почему?

То, что она говорит про себя не вяжется у меня с образом моей изумительной Нади.

— Ну вот так… — растягивает губы улыбкой вниз. — Уверенность в себе в магазине ведь не купишь. И иногда трудно избавиться от того, что становится плохой привычкой, — будто пристыженно замечает. — Когда мы познакомились, он пришел к нам замом сразу, я старшим продавцом была. У нас все закрутилось, и его буквально через полгода поставили директором, меня — замом с его подачи, а когда он пошел дальше на повышение, то я возглавила салон. И мне тогда казалось, что незаслуженно, по блату.

— Через постель? — выталкиваю в тот момент, когда лучше бы было заткнуться и дать ей сказать.

— И через нее тоже, — Надя, к счастью, не обижается.

— Но сейчас ты же так не думаешь?

— Нет. Я бы оказалась там, где есть, и без него, — решительно проговаривает.

— Только не в Магнитогорске? — угораю.

— Ну да. Вероятно, — адресует мне красивую улыбку.

Выходит, я еще этому ее бывшему должен быть благодарен, что тот такой сукой оказался. Не даром же Надя смоталась от него через полстраны и в одиночестве праздновала свой день рождения.

Кем бы ты ни был, слышь, спасибо, гандон!

— А много лет — это сколько? — мне становится любопытно.

— Почти десять лет.

Ох нихера.

— Со стажем привычка, — сухо вставляю.

— Да. Мы даже ребенка хотели… — оглушает меня полушепотом Надя. — Два года назад у меня был период, что я уже настроилась. Был бзик родить до сорока, — иронично улыбается. — И он тоже хотел. Говорил, что хочет. Я пошла обследоваться и… В это время узнала, что у него есть другая женщина. Девушка. Намного моложе меня. Депутатская дочка. В общем, одна известная фамилия у нас в регионе. Она мне написала, что у них роман, что она его больше жизни любит, чтобы я не мешала, отпустила… — вздыхает и усмехается. — Фотки прислала с их отдыха, когда он врал мне, что в командировке… Короче… Я его отпустила. Ну как, отпустила? Собрала шмотки, сказала, чтобы уматывал. Он женился вскоре. Потом у нас весь интернет обсуждал, какую свадьбу отгрохал своей дочке слуга народа. А… Никита… — с явной неохотой называет гандона по имени, — спустя два месяца пришел с повинной, говорил, что погорячился с женитьбой, что не может без меня, в общем, примерно, все как и раньше, с той лишь разницей, что теперь у него был штамп в паспорте.

— И ты приняла его? — вворачиваю ревностно.

— Не сразу. Но это, в принципе, было в формате наших отношений. Он валяется в ногах. Цветы, подарки. Я его прощаю. Потому что… — Надя смотрит в одну точку перед собой. — Да потому что прощаю. Он говорил, что разводится, что с ней невозможно жить, что там теща чуть не в койку к ним лезет. И, зная эту властную женщину, я охотно верила. В общем, вешал лапшу, что всё, уже вот-вот… — вздыхает. — Или не вешал. Я уже не знаю, Дим, и знать не хочу.

И она так спокойно заканчивает, в то время как у меня внутри все горит праведным гневом.

Я отзываю свою благодарность.

Гандон ты конченный!

— Я не пойму… Тебе как самой… — меня трясет от бешенства, — нормально было вот так вообще?

— Нет. Мне было вообще не нормально, — жестко рубит. — Но у меня были к нему сильные чувства и слишком мало силы воли… Иначе я бы давно… За мной даже ухаживал один мужчина, хороший человек, но я с ним тоже не смогла. Когда угли еле тлеют — это тоже никуда не годится. Мне надо было, чтобы горело. И с ним горело. Я все время на что-то надеялась. Я же… — смеется, — Надежда… И вот мы собирались вместе встречать этот Новый год. А в итоге я сидела одна в своей квартире, потому что он узнал, что станет отцом, и ему надо подумать, как быть дальше. Я, Дим, очень терпеливый человек и в отношении себя, к сожалению, не самый требовательный, но быть терпилой… — ее губы подрагивают. Храбрится, видно же. — В общем, я тоже подумала и решила, как мне быть дальше. Приехала сюда. Антон помог с трудоустройством.

— Так тот тоже региональный, получается? Как Сазонов? — уточняю.

— Да, был. По Краснодарскому краю. Теперь уже дивизионный. Весь юг сети под ним.

— Ясно.

Скользнув пальцем по ее руке, рукав кофты перебираю.

— А ты, значит вот, какого обо мне мнения? — Надя отводит руку, складывая их под грудью. — Неприятно, Дим. Подло. Получается, все это время ты думал про меня плохо и только и ждал момента, чтобы прищучить.

— Да не ждал я момента! — отрицаю категорически. — Вообще не хотел поднимать! Ну не сдержался. Прости, Надь. Я тупанул… — Придвинувшись, обнимаю ее. Она держит себя, сидя камнем в моих руках. — Но ты тоже меня пойми. Я приезжаю, а там ты с этим… Ты бы знала, чего мне стоило не послать его на хер с его распоряжениями в чате. Руки так и чесались. А, выходит, Сазонов и не при делах.

— Горячая голова, — вздохнув, она пихает меня костяшками в ногу. — Напридумывал уже себе.

— Ну не обижайся, — целую ее в пахнущие духами волосы.

— Знаешь, Дим, про тебя ходят нехорошие слухи? — косится на меня из-под длинных черных ресниц.

Я не готов уточнять, что там за слухи. Сазонов мог ей что-то сказать? Мог. А девушки с работы? Олеся. Вика. Не ну, вряд ли. Не стали бы они с Надей меня в таком ключе обсуждать. А Светка? Светка могла? Или кто-то еще?

Короче. Я не готов. Поэтому никаких уточнений.

— Знаю.

— Так это все правда? — усмехается Надя.

— Фифти-фифти, — уклончиво отвечаю.

— То есть, не станешь отрицать, что ты страшный бабник?

— Да почему страшный? — дурака врубаю. — Привлекательный. И не бабник. А принципиальный холостяк. Я просто тебя ждал. Ты так долго сюда добиралась.

— Димка… — Надя сама меня целует и смотрит с каким-то невозможным восторгом. — Наверное, не ты так любишь девушек, как они тебя, да? Редко какой мужчина умеет слушать женщину, классно трахаться да еще и смешить.

Я не знаю, обидеться

— Спасибо за комплимент. Но я только тебя люблю, если что.

— Не частишь, Дим?

— А у нас лимит?

— Знаешь, если часто говорить одно и то же, слова теряют смысл.

— Да, знаю такую шизу. Но тебе же нравится.

— Да-а-а… — улыбается. — Женщины любят ушами. И я такая падкая.

— Хотелось, чтобы ты меня не только ушами, Надь, — на коленке ее пальцем рисую жопу, потому что сердце не умею.

— Да что ты говоришь? — хмыкает.

— Надь, я не такой, как твой бывший.

— А какой ты? — смотрит внимательно.

— Я способный на большее, просто неусидчивый. Учителя так в школе говорили, — снова кошу под дурака.

— Непостоянный?

— Ну… было такое.

— А теперь что?

— А теперь всё, — на голубом глазу задвигаю.

И не потому что вру. А потому что глаза у меня голубые.

— Как это просто у тебя.

— А что тут сложного?

— Дима, ты сегодня перегнул. Так перегнул, что мне больше тебя видеть не хотелось, — она отводит мои руки.

— Я понял, Надь. Не буду… — каюсь в который раз. — А у тебя как со мной вообще? Еле тлеет или что? — выгибаю брови.

— Мне с тобой неприлично хорошо, Димка, — уголки ее восхитительных губ ползут вверх.

— Неприлично? Или, может, нецензурно?

— Да, — соглашается. — Вообще нецензурно.

— Прям пиздец-пиздец? — замечаю с подъехавшим весельем.

— Да, да, — кивает Надя.

— Вечером покажешь, — ловлю Надю на слове и, поднявшись, тяну на себя. — Пошли. Корми меня быстро, и я погнал, пока меня Сазонов с работы за проеб не уволил.

— Да, он может, — замечает Надя.

На кухне я слежу за тем, как Вавилова суетится, торопясь с обедом, и понимаю, что с большим удовольствием предпочел бы наблюдать эту картину у себя дома на постоянной основе.

— Надь? — зову ее.

— Что? — она оглядывается, удерживая дверцу холодильника.

— Переезжай ко мне, — озвучиваю свою крамольную мысль. Надино лицо вытягивается. Она моргает, потеряв дар речи. — Тихо, — улыбаюсь, глуша в себе нервяки. — Расслабься. Я же пошутил. Просто ты так по кухне шуршишь — загляденье.

Воздев глаза к потолку, она снисходительно спрашивает:

— Второе будешь, шутник?

— Да, и компот, — брякаю машинально.

И, знаете, в чем прикол? Мы оба отлично понимаем, что я ни хера не пошутил. Но вся беда в том, что я и не был серьезен настолько, чтобы не иметь возможности вовремя соскочить.

Я всегда гордился этой своей чертой — умением находить легкость в нужный момент, выруливать, съезжать с темы, но сейчас моя суперспособность работает против меня.

Я недостаточно убедителен. Если не смешон.

— Дима? — Надя снова оглядывается. — Ты лучше, чем подозреваешь. Ты умный и правда способен на большее. Ты надежный. Надежнее, чем хочешь казаться. И порядочнее, чем сам про себя думаешь.

Она говорит, характеризуя меня с очень неожиданных сторон, и медленно приближается.

— Но… — я беру ее за руки, когда Надя опускает ладони мне на плечи.

Шире ноги развожу, подпуская ее ближе.

— Но? — повторяет она.

— Ну по логике такое шикарное начало подразумевает какую-то стремную лажу дальше. Нет? — в глаза ее красивые глубже всматриваюсь, не понимая, к чему она ведет.

— Нет, Дим. Никакого подвоха. Я тебя таким и вижу.

— Ну клево, — застигнуты врасплох, одурело улыбаюсь. И говорю со всей серьезностью, на которую только способен: — Тогда выходи за меня?

29

Надя

— Ну вот совсем другое дело, скажи, Дим? — я обвожу взглядом обновленную столовую.

Всего-то стены покрасили в нежно-серый и заменили линолеум, а ощущение такое, словно в новом помещении находишься.

Теперь становится ясно, почему Дима меня на работу не пускал — сюрприз готовил.

— Да, неплохо, — смущенно выводит Лядов.

Казалось бы, где смущение и где Димка? Но, когда речь заходит о реальных поступках, за которые стоит его похвалить, скромничать начинает.

Крыльцо, к слову, тоже отремонтировано. В салоне порядок. Что я тут забыла, вообще?

— Дим, ты все дела без меня переделал. Такой молодец. Дай поцелую.

В магазине пока никого, и я льну к нему, опускаю ладонь на плечо и в губы чмокаю.

— Молодец-то — молодец, — весь светясь от удовольствия, закусывает щеку изнутри. — Ты меня главное в зэпку не прокидай потом. Я, если что, не альтруист.

— Разумеется, я тебе все компенсирую. Еще ты свои деньги не тратил, — совершенно серьезно обещаю. — Чеки же есть?

— Есть. Но не на все.

— На что нет, сами нарисуем, да? — весело подмигиваю.

— Я плохо рисую.

— Я тебя научу.

— Наебнем контору? По-дерзкому? — смеется.

— Может, и не по-дерзкому, но в накладе не останешься, — шепчу ему заговорщицки.

— Давай теперь у тебя в кабинете ремонт забахаем? — предлагает Дима, приобнимая. — Ты же хотела.

Выскользнув из его объятий, отворачиваюсь, чтобы снова оглядеть комнату.

— У меня тогда на премии не останется. Ребят надо поощрять. Вон как разошлись в этом месяце.

— Давай в следующем?

— Ладно. Решим, — уклончиво отвечаю.

Необходимость серьезного разговора уже третий день гнетет меня самым мучительным образом, с тех самых пор, как Лядов позвал меня замуж.

Да, все было не так, как обычно представляют себе женщины, но вне всяких сомнений являлось порывом хоть и спонтанным, но искренним.

Просто бывают моменты, когда понимаешь, что человек максимально серьезен в своей кажущейся несерьезности. Диму я уже неплохо изучила.

Влюбился, знаю, что влюбился. Я, что ли, нет?

И что сделала я? Да ничего. Даже бровью не повела.

А еще усмехнулась и сказала, что если он не перестанет так шутить, то я оставлю его без обеда.

Димка тогда на меня очень долго и пронзительно посмотрел, с такой щемящей тоской, с такой нежностью, что внутри больно кольнуло.

И, черт возьми, мне так хотелось, чтобы он психанул, вскочил, сказал, что не шутит, что любит меня, что хочет прожить со мной всю жизнь, что я та самая, ради которой он готов на все.

Но он не психанул. И Слава Богу. Иначе я бы не знала, как теперь смотреть ему в глаза.

Погасив свет в столовой, мы заходим в мой кабинет.

Раздевшись, я первым делом проверяю свои цветы. Земля в горшках сырая, и ни одного сухого листочка.

Дима и за комнатными растениями моими следил. Такой красавчик.

— Слушай, Надь. У нас ведь крыса завелась, — сообщает он, отправляя в шкаф мою шубу.

— В смысле, подворовывает кто-то?

— Да. — Закрыв створку, он распахивает соседний шкаф, где на одной из полок я вижу небольшой сейф. — Короче, — набирает код. — Этот сейф стоял бесхозным в столовке лет семь точно. Я думал, он вообще не фурычит. Да и пароль

— Так? — уже примерно, понимаю, к чему он ведет.

— Это с последней ревизии недостача, — коробку переносит на мой стол.

— А кто у нас по этой технике, Дим. Чья зона ответственности?

— Викина, — ответив, вдруг тушуется и, зачем-то, исправляется. — Агафоновой.

— Ясно. А давно она работает?

— Ну больше пяти лет точно.

Бросаю на Лядова короткие острые взгляды.

Я знаю, как на него смотрят другие девушки в магазине, видела, как он с ними общается, слышала, как те с ним разговаривают. Явно не как с начальником, а как с парнем компанейским, своим в доску. Переглядки, улыбки, легкое кокетство. У Димы натура такая — быть любимчиком женщин. Тут уж ничего не поделаешь. Я и не планировала. И все же ужасно его ревную.

— Ну это же не обязательно Вика. Как-то глупо себя же подставлять, не находишь? — вслух размышляю.

— Ну да. Тупо конечно. Я ее же и вздрючил за недостачу. Фигурально выражаясь, — уточняет Дима, очаровательно хлопая своими голубыми глазами.

Я задумчиво чешу переносицу.

Ситуация для меня не новая. На прежнем месте работы тоже были кадры, готовые вынести из магазина то, что плохо лежит. Но такому поступку всегда есть причина: зарплата не устраивает, опасность увольнения и страх остаться ни с чем, желание насолить начальству или коллегам, а чаще — финансовые проблемы. Просто так ведь никто не ворует. Если он, конечно, не клептоман.

— А что ты про Вику знаешь?

— В каком смысле? — напрягается Лядов.

И у меня складывается ощущение, что он чего-то опасается.

— Да в самом обычном, Дим, — усмехнувшись, опускаюсь в свое кресло.

— Мое мнение, что она не могла, — говорит с уверенностью. — Я бы на нее не стал думать.

— У вас что-то было? С Викой? — озвучиваю свое предположение.

— Да. Когда-то, — нехотя отвечает. — Ничего серьезного.

— Ясно, — абсолютно спокойно произношу. — А… с кем-то еще? Если не секрет? — все-таки не сдерживаюсь.

— С работы? — уточняет Дима.

— Да, — язык прикусываю.

— Олеся, — бросает скупо.

— М-м.

— Это тоже было сто лет назад. Одноразово.

— Ладно, — максимально лояльно звучу. — А… та девушка, которая ушла вслед за моим предыдущей коллегой? С ней что? — до кучи уже выведываю.

— Нет. С ней — нет.

— Ясно. Я к чему спрашиваю, Дим. Получается, что у девчонок могли быть причины тебе насолить? — прищурившись, впиваюсь в его лицо глазами.

— Да с чего? — фыркает он. — Нет.

— Значит Вика не могла? И Олеся не могла? — уточняю, продолжая его разглядывать.

— Ладно. Может, они и могли, — Дима руками разводит. — Я никого не защищаю. Просто надо бы разобраться.

Я опускаю взгляд на коробочку с видеокартой.

Да, и желательно как можно скорее.

Восемьдесят тысяч — лишь одна позиция в недостаче. Мы ее, конечно, покроем, разделив стоимость утерянного товара на всех. Как говорится, все знали, куда шли работать. Я сама сколько так ревизий выплатила в свое время.

— Ты с Викой еще не говорил? — спрашиваю.

— Нет. Я вчера только открыл.

— А если по камерам посмотреть? — мелькает у меня мысль.

— Ты представь, сколько времени на это уйдет, — возражает Дима. — Мы даже даты примерной не знаем. Это надо сутками сидеть смотреть. Застрелишься.

Я сникаю. Да, и правда.

— Слушай, а сложно вскрыть этот сейф?

— Нет. Фигня. Там просто клеммы снять, и пароль слетает.

— Ну, Вика, по идее, в таких вещах должна разбираться, — предполагаю. — Как и Олеся? Все-таки они у нас девушки компетентные?

— Да. Ну и что мы теперь докажем? Скажут, первый раз вижу, ничего не знаю, — парирует Дима.

Это я и сама понимаю. Не будешь же отпечатки пальцев снимать или садить на полиграф всех сотрудников. Кто это оплатит? Компании проще списать недостачу с их же заработных плат.

— Получается, видеокарту не вынесли, потому что ты сейф утащил, да?

— Ну да.

— А, вообще, часто в ревизию недостачи? Я не мелочь всякую имею в виду.

— Раз в пару-тройку месяцев стабильно уже, — без особого желания проговаривает Дима.

— И ты не бил тревогу? — удивляюсь.

— Каким образом, Надь? Шмонать всех на выходе, что ли? Кому надо вынести, тот вынесет, — справедливо замечает. — А утерянный товар они всем скопом так и так выкупают. Контора ничего не теряет.

— Да. Конторе-то что. Но, согласись, не очень себя чувствуешь, зная, что кто-то систематически ворует товар. Ты посмотри старые ревизии за год, а лучше — два. Что уходит. Из каких отделов.

— Хорошо, — кивает Дима.

— Садись. Давай с моего, — поднявшись, освобождаю ему место за компьютером. — Я пока кофе сделаю.

Сегодня без завтрака остались. Проспали, блин. Я на больничном совсем из графика выбилась.

Будильник вовремя прозвенел, но голый Димка так меня обнимал, что я решила полежать еще пять минут и вырубилась.

Оба соскочили по его будильнику — полчаса с моим разница. Дима-то быстро собрался, как солдат, а я с волосами пока провозилась и даже воды хлебнуть не успела.

— Да. И массаж, — прежде, чем сесть, Лядов меня за попу хватает.

— Массаж вечером, — отпихиваю его руку.

— Вечером нас дед в гости позвал, — сообщает Дима.

— Нас? — оглядываюсь.

— Да. Готовится уже, на рынок поехал за рыбой, — в ожидании, пока загрузится компьютер, Дима головой качает. — Не смотри так, Надь. Это его инициатива. Я ни при чем.

— Ну вот, а я без подарка.

— Пойдем, что ли? — удивляется Дима.

— Ну как не пойти? Сам же говоришь — готовится. А тартар будет?

— Хочешь — будет, — улыбается. — Я тогда напишу, что мы придем?

— Конечно.

На собрании сегодня поздравляем наших мужчин. Я речь небольшую толкаю про них — настоящих, самых лучших и незаменимых, желаю всем мирного неба и говорю, что сегодня мужская половина коллектива уходит домой пораньше. Парни все бурно радуются. Девчонки сникают, и я обещаю им, что Восьмого марта будет наша очередь.

Как Дима и говорил, подарочные наборы, хоть и скромные, на мой взгляд, заходят на ура.

Один мой Димочка остался без подарка. Ремень, которым мне связывали руки, уже не считается. Поэтому вскоре я смываюсь с работы. Еще и Лядову-старшему надо что-то купить. Не могу же я в праздник к такому мужчине с пустыми руками прийти.

Для Федора Ивановича покупаю класснючую дюраг-бандану. И кое-что для Димы.

— Зацени? — показываю Димке красную с белым орнаментом бандану.

— Он обалдеет.

Удовлетворенная ответом, дальше роюсь в пакете и достаю туалетную воду.

— И вот тебе. Не удержалась и купила, — ставлю

Быстро вскрываю и забрызгиваю Лядова.

— Огонь. Спасибо, — улыбается Дима.

— Нравится?

— Да.

А мне-то как.

Я, конечно, не буду ему рассказывать, что учуяла этот аромат на одном мужике в лифте торгового центра. Он пах в той степени шика, в какой только может пахнуть шикарный мужик. Но мне было плевать на его шикарность, как и на самого мужика. А вот запах!

Я ему поулыбалась и спросила, что у него за парфюм, приврав, что хочу такой для мужа. Он немного подвис, но ответил. А потом я пошла и купила.

— Точно нравится? — уточняю.

— Да, Надь. Очень.

И все бы ничего. Но одним парфюмом я ведь не ограничилась. И теперь немного неловко себя чувствую. Все-таки он мне не муж.

— Дим, а ты не будешь ругаться? — захожу издалека.

— Ругаться?

— Я тебе еще рубашку купила, — жмурюсь виновато. — Ну она такая классная. Я увидела на манекене и не могла пройти мимо.

— А почему я должен ругаться? — улыбается.

— Ну не знаю… — смущенно жму плечами. — Примеришь?

— Давай.

Я достаю и рубашку.

Она приталенная, отпаренная, оттенка синей пыли в мелкий рубчик и отлично сидит на Диме.

— Угадала с размером, — разглаживаю ткань на его широченных плечах.

— Спасибо, Надь, — он берет меня за талию. — Ты меня прям балуешь.

Мы быстро целуемся.

— Носи на здоровье.

Голова кругом. Я с трудом отстраняюсь. Пахнет Димка, как самый шикарный мужик на планете. Хотя, аромат и ни при чем. Я без ума от его носителя.

— Но я надеялся и на более интимный подарок, — Дима не спешит меня отпускать.

— Обязательно, — глажу его бицепсы, обещая жаркую ночь.

— Я не про секс, Надь, — он обводит взглядом мое лицо. — Традиции, знаешь? Трусы там, носки.

Голос у него обычный, но то, что плещется в глубине глаз, вынуждает меня и растаять, и напрячься, и снова кружит голову.

— Матримониальный набор, да, поняла, — отмазываюсь, как могу. — Как-нибудь в другой раз.

— Заметано, — урчит Димка. — Буду ждать с нетерпением.

У меня сердце кровью обливается. Ну вот как ему скажешь?

— Ты, что ли, в ней останешься? — спрашиваю, когда понимаю, что он в свою рубашку переодеваться не собирается.

— А что?

— Да нет…

Я говорила, что Панин — собака на сене?

А сама-то я кто?

— Я же посмотрел ревизии, Надь.

— Нашел что-то? — ухватываюсь за возможность сменить тему.

— Не знаю, нашел или нет, но крупные недостачи были в каждом отделе, кроме телефонов, — сообщает Дима.

— А там у нас…

— Савельев, — подсказывает.

— Это у него больная мать, да? — припоминаю.

— Ну он так говорил.

— Ты сомневаешься? — замечаю его растерянность.

— Он тут на днях пиццей проставлялся. Шестьдесят штук на ставках поднял. Ну и, в принципе, если какой-то валидольный матч, то он торчит у телеков постоянно и ногти жрет.

— Лудоман?

— Да хер его знает, — с досадой вздыхает Дима.

— Мне он сразу не понравился.

— Я с ним сам порешаю, Надь. И, если выяснится, что это он крысит, я его уволю.

— Уволишь? — уточняю. — Не по собственному?

— Я столько раз его жопу прикрывал. И перед прежним диром и перед тобой. Но вот так ссать людям в глаза, что у тебя больная мать, — Дима хмурится. — Всему есть предел.

И это совсем не тот Лядов, с которым я начинала тут работать. Тот Дима был готов выгораживать приятелей, а этот — нет, этот другой, этот строг, но справедлив. И, разумеется, он засиделся в замах.

— Хорошо, я не буду вмешиваться. Все-таки это твой коллектив. По статье — так по статье. Подпишу, что надо.

— Надь, чё началось-то? — ему не нравится то, что я говорю. — В смысле — мой?

— В смысле… Делай, что считаешь нужным. Я тебе полностью доверяю.

И надо бы сказать, что мне вообще тут делать нечего. И весной, если все получится с новой должностью, я уеду домой. Он станет директором, как и должно было быть. Антон уже в курсе.

Конечно, надо сказать. И я скажу. Только не сегодня.

30

Дима

Дед сегодня расстарался на славу.

Запеченный судак тает во рту. Но гурманка-Надя не устает петь дифирамбы тартару на хрустящей гренке.

— Федор Иванович, вы шеф от бога! Второй раз пробуй ваш тартар, и он снова лучший!

Дед весь сияет от похвалы, кивая на меня:

— Ну в прошлый раз Митя почти сам приготовил.

— Не рассказывайте мне, как он готовил! — смеется Надя.

— Да сама же видела, — отражаю в свою защиту.

— Я видела, как ты мне пыль в глаза пускаешь, Дима!

С сомнением кошусь на блюдо из рубленой говядины.

Я к тартару всегда с опаской относился. Ну, типа, сырое мясо. Но, глядя на то, с каким удовольствием Вавилова ест его, начинаю думать, что я что-то упускаю.

— Неужели так вкусно? — спрашиваю, когда дед отлучается на кухню.

— Обалденно, — постанывает, прикрывая глаза. — Тартар — это как секс без защиты, Дим, — шепчет. — Очень приятно, но может быть опасно, если не соблюдать осторожность и быть неразборчивым.

У меня уже очень давно не было незащищенного секса. По ранней молодости как-то дурил, и то с проверенными девочками. Пока не узнал, что один знакомый плюсанул. С того времени, как отрезало.

Но вот смотрю на Надю… С ней бы, да, с ней хочу.

— Попробовать, что ли? — советуюсь, глядя на ее губы. — Я про мясо, — уточняю по приколу.

— Давай я за тобой поухаживаю, — она берет гренку, выкладывает на нее закуску и подносит к моему рту.

Я откусываю. Жую.

— Ну как? — спрашивает.

— На вкус как… как сырое мясо, — толком не прожевав, проглатываю и запиваю водой.

Ну такое. Не думаю, что я что-то упустил. То есть, если мне заплатят, то я поем, а так — извините.

— Ничего ты не понимаешь! — огорчается Надя.

— В колбасных обрезках? — пока деда нет, облапываю ее бедра под столом, протиснув между ними ладонь и ухватившись за внутреннюю часть. — Я больше по вот этой филешке.

— Да, — устало вздохнув, отпихивает мою руку. — Заняться собой надо.

Глаза у Нади уже осоловевшие, щеки немного покраснели, и я предвкушаю продолжение вечера у нее дома.

Поддатая Надя — тот еще эротический квест. Чтобы заставить ее кончить, придется попотеть. Зато она готова на все.

— Я сам тобой займусь, — обещаю. — И все у тебя огонь, — вино ей обновляю.

Надя едва успевает пригубить, как дед возвращается.

Усаживаясь за стол, он обводит нас обоих странным взглядом, хмыкает, чему-то усмехается, а затем обращается к Наде:

— Надя,

— Я вся внимание, — улыбается она.

— За моего Митю замуж пойдете? — говорит дед.

Я глотаю, не дожевав. В горле становится тесно. Тянусь за стаканом с водой.

— Дед? — головой трясу предупреждающе. — Что за вопросы?

— Ешь давай, — как на пиздюка малолетнего смотрит. — Не с тобой сейчас разговор.

— Серьезно? — прокашливаюсь.

— Ну так что, Надя?

Надя меняет позу, бросив на меня вопросительный взгляд, будто бы я имею к этому цирку какое-то отношение.

— Вы мне предложение за внука делаете? — иронично замечает.

— А как не делать, Наденька? — театрально вздыхает дед. — Вот же заявил, что не женится до сорока, — пальцем на меня указывает.

— Правда? — Надя усмехается.

— Я навскидку сказал, — ерзаю на стуле.

Казалось бы, все это выглядит, как стеб со стороны деда, но какой-то неприкольный. И Надя тянет меня за локоть, видимо, призывая расслабиться.

— А вы знаете, что я намного старше Димы, Федор Иванович? — деда информирует. — Мне сорок.

— Сколько-сколько? — недоверчиво хмурится дед.

— Сорок, — повторяет Надя. — А еще есть такое мнение, что, даже если мужчина и женщина одного возраста, то женщина выглядит чуть старше, потому что ей по дефолту на десять лет больше. Получается, что я Диму старше на целых двадцать.

Я глаза к потолку возвожу. Тема с разницей в возрасте вообще между нами всерьез не стояла. К чему она?

— Да какие ваши годы, Надя? Сорок, на самом деле, — ерунда. Меня мать в сорок четыре родила, — говорит дед. — Вот лучше скажите, сколько бы вы дали себе лет, если бы не знали собственного возраста? Не думаю, что сильно больше Митиного.

— Вы правы, — она смущенно кивает.

"Я еще и постарше буду, да?" — взглядом поддразниваю свою малолетку.

— Так как вам он? — не унимается дед.

— Дед, хватит! — строго торможу его.

— Не перебивай, — цокнув, отмахивается. — Что ты, понимаешь, вмешиваешься? Видишь, с дамой разговариваю.

— Митя мне очень нравится, — улыбнувшись мне, сообщает Надя.

— Мозги вам не пудрит?

— Нет. Не пудрит.

— Дед, я сейчас уйду! — до угроз опускаюсь. — Прекращай меня сватать и позорить! Чё началось-то? Привел, называется, девушку!

— Нет, ты мне скажи, у тебя к Наде все серьезно? — требует дед.

— Да. И она в курсе. Правда, Надь? — переадресовываю вопрос.

Любопытно, что скажет?

— Правда, — подтверждает. А я таращусь на нее, мол, да неужели убедил? — Но я думаю, Федор Иванович, такие вопросы под судака не решаются, — Надя тактично посылает его.

За что я ей мысленно аплодирую.

— Правильно-правильно, — подхватывает дед. — Наедине, тет-а-тет, без посторонних. Я же так. Удочку закинул.

— Свой рыбацкий интерес? — подкалываю.

— Интерес у меня сугубо уважительный. Но, если что не так сказал, уж не обижайтесь на старика, — простодушно произносит.

Выйти ему сухим из воды ничего не стоит. Я так-то учился у лучшего.

С дедом потом, конечно, отдельно поговорю. Что за дела такие? Только бы Вавилова не решила, что выходка деда — какая-то спланированная акция. Слишком уж жалко я тогда буду выглядеть. Ведь самое поганое, что я так и не понимаю, кто я для нее?

— Ну какой вы старик, Федор Иванович? — смягчается Надя. — Скажите, а у вас проигрыватель работает? — привстав, указывает на массивную румынскую стенку.

Дед оглядывается на свою раритетную “Вегу”.

— Работает. Митя мне все сделал, подключил. Руки у него золотые. С детства соображает в электрике. Это я в технике ни бум-бум.

— Просто ты гуманитарий, дед.

— Да какой я гуманитарий. Я кашевар.

Дед встает, чтобы опустить откидную дверцу, которая превращается в навесной стол, и говорит:

— Выбирайте, Надя.

Вавилова тянется за салфеткой, вытирает губы, с которых почти сошла помада, и идет к шкафу, где у деда имеется внушительная коллекция винила.

— Можно вот эту? — она вытягивает одну пластинку, и я вижу, как глаза у нее загораются.

Дед берет пластинку и, обхаживая мою женщину, заводит музыку.

— Потанцуете со мной? — приглашает ее.

— С удовольствием.

Вижу, как его ладонь всей площадью соприкасается с Надиной поясницей. На ней то самое платье, в котором я впервые ее встретил — бордовое, кожаное, обтягивающее каждый ее изгиб. Надину левую руку дед держит своей. Жмется не то чтобы тесно, но груди ее, кружа, периодически касается, как и бедрами. Еще что-то на ухо ей щебечет. А Надя улыбается — не как моему деду — не вежливо, а игриво — как мужику, который её кадрит, и в обществе которого ей приятно находиться.

“Так вот какая ты”, — играет в припеве.

Я поднимаюсь.

— Дед, тебе там надо десерт проверить, — выпроваживаю его, вмешиваясь в их общение.

Подмигнув мне, дед отпускает Надю.

— И правда что.

Я перехватываю у него партнершу.

— Может, помощь нужна? — предлагает деду Надя.

— Нет-нет, танцуйте, молодежь.

Взяв за талию, я веду Вавилову на небольшом пятачке между столом и стенкой.

— Дим, это что сейчас было? — осведомляется она.

— Ты меня спрашиваешь?

— Федор Иванович всегда такой прямолинейный?

— Да, язык у него без костей. Тот еще провокатор, — засаживаю деда.

— Наверное, в жизни проще быть таким.

— Чем каким? — цепляюсь к словам.

— Нет. Я… — качнув головой, она берет меня за лицо с правой стороны. — Димка, хороший мой, пожалуйста, не надо сложностей. Ты мне правда… Очень сильно нравишься, Дим, — с жаром убеждает. — Мне нравится с тобой работать. И спать. И мне очень нравится легкость между нами. Мне ржать с тобой нравится. И просто разговаривать. Это как глоток самого чистого воздуха, Дим. Не надо, не усложняй, — говорит она серьезно.

“Так вот какая ты!” — сокрушается из колонок мужской голос.

Добрынин, кажется?

— Ты все сказала?

— Дим…

— Я тогда скажу, — перебиваю. — У меня было дофига женщин, Надь, и тут нечем хвалиться. Но я ничего подобного ни с одной не испытывал. Да, мне тоже нравится с тобой спать, но даже когда я просто смотрю на тебя… — меня клинит на эмоциях, и я перескакиваю к наболевшему: — Я же все понимаю, это не то, что тебе подходит.

— Дим, нет! Не в этом дело! Не в тебе, — отражает взволнованно. — Просто… Я же взрослая тетка, блин, а веду себя… У меня ведь в жизни сейчас полный бардак творится. Нужно навести порядок. Я хочу стабильности. Я хочу понимать, что будет дальше. Знаешь, у меня сейчас такое ощущение, что я лет пятнадцать просто потратила в никуда. Они пролетели, а я осталась ни с чем. И на меня иногда такая паника нападает, что еще пятнадцать, а там… А что там? Я не вижу пока, Дим, что дальше. И я ужасно боюсь снова остаться ни с чем, когда… Когда уже поздно

— Надь, я-то чем мешаю? Меняй… — вижу, что у нее увлажняются глаза. — Надь… Эй… Да ты чего у меня?

— Прости меня, Дима… — и она убегает в ванную с глазами, полными слез.

31

Надя

— Да ладно, Макс?! Прям уволил?!

— У них с директрисой заява моя без даты лежала. Он сунул мне вчера. Сказал, чтоб подписал.

— Да в честь чего?!

— Иди спроси его.

— Без отработки?

— Без. Всё. Я свободен.

— Да ну! Дима не мог!

— Да этоэта,наверное, Вазелиновна его подговорила, — я узнаю голос Олеси — низкий, чуть с хрипотцой.

— Вот точно! Сама не хотела связываться с тобой и его заставила! Она же сразу на тебя зуб точила! — это уже, кажется, Вика Агафонова.

— Да ёлы-палы сам он, Вик. Всё. Ссучился Димас, — зло бросает Савельев.

— Ты куда теперь?

— Да меня в другое место уже берут промиком. Сам на себя буду работать. Вертел я этот “МегаТех”.

— А что зарплату обещают?

— Да больше, чем тут. И никакой дрочки и выкупа товара.

— Ну ты маякни, как устроишься, расскажешь что, как, — просит Агафонова.

— Да без проблем. Лан, девчонки. Как-нибудь пересечемся. Закроете? Я через дебар выйду, — напоследок говорит. — Не хочу на этого петушару напороться, — видимо, Димку имеет в виду.

Я так и торчу в закутке последнего пролета лестницы, ведущей на склад. Уже и забыла, зачем сюда шла. А ну да, мне же Саша нужен.

Значит… Вазелиновна.

Впрочем, я не особо переживаю из-за прозвища. А вот за Димку обидно безумно.

Ссучился?

Чья бы корова мычала!

Порываюсь выйти и наехать на Савельева за все хорошее, но каким-то чудом сдерживаюсь. Пусть уже быстрее убирается! А Дима его еще защищал, жалел. Жулика этого!

Слушаю, как поднимаются и опускаются рольставни. Кручусь на каблуках, намереваясь вернуться в зал, но дальнейший разговор девушек вынуждает меня задержаться.

— Капец, Лядов дает. Не ожидала от него, — с осуждением бросает Олеся.

Акустика на складе такая, что слышно каждое слово.

— А, вообще-то, Макс прав. Изменился он. Важным таким стал. На козе не подъедешь, — поддакивает Вика. — Какэтаприехала. Думаешь, у них что-то есть?

— А ты сомневаешься. Они уже даже не шифруются. Он и рубашки у нее в кабинете меняет, — сообщает наблюдательная Олеся.

И теперь-то уж меня за уши отсюда не вытащишь.

— Да ладно?

— Серьезно. Утром в одной пришел, вечером уже в другой.

— Они прям на работе, что ли? — недоверчиво прыскает Агафонова.

— Да по-любому. Это ж Блядов, — с арктикуляцией на первой букве произносит Олеся.

— А я слышала, директриса с управляющим нашим мутит.

— Одно другому не мешает.

— Нет, ну с Димочкой все понятно — приспособленец. Подмазался к начальнице, еще и потрахивает без отрыва от производства. Но ей-то он нахрена?

— Ревнуешь?

— Пф… — фыркает Вика.

— Было с ним что? — вдогонку бросает Олеся.

— Этого еще не хватало! — Вика так естественно возмущается, что я начинаю сомневаться в том, что сказал мне Дима. — Я такого на пушечный выстрел бы к себе не подпустила. А у тебя с ним? — любопытствует в свою очередь.

— Боже упаси! — хмыкает Олеся. — Ну… Он подкатывал, конечно. Но я сразу сказала, что не заинтересована.

Я усмехаюсь себе под нос.

Ну и трещотки!

Одна — на пушечный выстрел, вторая не заинтересована. Как же, как же!

Так и запишем: обиженные сучки.

А Дима еще Олесю вторым замом рекомендовал и в Викиной честности не сомневался.

Да вы и мизинца его не стоите!

Еще теперь становится понятно, кто по магазину слухи разносит. Олеся — главная сплетница. Вику тоже особо надежным сотрудником не назовешь. Савельев — лицемер. И, не удивлюсь, если и дружок его Агеев такой же. А Димка — едва ли не святая простота в этом серпентарии. Никакой он не приспособленец. Но многие же по себе привыкли судить. Их проблемы. Зато я знаю, какой Дима на самом деле. Он добрый, отзывчивый и великодушный. И этим курицам даже невдомек, как им повезло с руководителем.

Остаток дня Дима сидит у себя, я в кабинете работаю.

А вечером, когда уже все уходят, и нужно закрывать магазин, мы наконец пересекаемся возле его конторки.

— Дим, что с настроением? — обращаю внимание, что лицо у него кислое-кислое.

— Да я в норме, — не очень убедительно отражает.

— Ты из-за Савельева? — предполагаю. — Да и поделом ему. Пусть спасибо скажет, что ты его действительно за руку не поймал и по статье не уволил.

— Я так и планировал. Я же говорил, узнаю — цацкаться не буду, — мрачно усмехается.

То, что Савельев ворует из магазина товар, Дима еще вчера выяснил, сообщив, что у него есть видеозапись, где тот рыскает по чужому отделу. Сказал полицию вызовет, заявит о краже. Блефовал, конечно, но у Савельева, видно, давно было рыльце в пушку, отнекиваться он не додумался.

Можно было и полицию, и дело возбудить. Но это опять же по судам потом мотаться не кому-то, а Димке, представляя компанию, свое время тратить, бензин, нервы.

— Я ему сказал вчера, что приказ будет, чтобы манатки собирал, а мне с утра мать его звонит.

— Мама Максима? — уточняю.

— Да. Сказала, что с ней живет, что всю зарплату проигрывает, долгов у него три с чем-то ляма. Со всех банков им звонят. Сказала, ее еще кто-то на Госах взломал, взял микрозайм… Кто-то… — головой качает. — Прикинь? Сказала, что Макс по контракту хочет пойти.

— А-а, — тяну понимающе. — На жалость давила?

— Да не давила. Плакала. Просила не по статье, чтобы с работой проблем не было. Я и пообещал.

— Ты правильно все сделал, — поддерживаю его. — И, помнишь, я говорила, что нужно уметь дистанцироваться от чужих проблем? Возможно, я и ошибалась. На самом деле, нет ничего хуже, чем холодное равнодушное руководство. Вон у нас генеральный такой. Самодур. Токсик. Пердун старый. Его же никто не уважает, а только тихо ненавидят.

— Ты с ним знакома? — спрашивает Дима.

— Мы пересекались на мероприятиях, но едва ли он снизошел до того, чтобы запомнить мое имя. Он к тому же и сексист жуткий. Мужчинам больше доверяет.

— А, может, он не сексист, а того, заднеприводный? — скабрезно шутит Лядов.

— Да фиг с ними со всеми, — ближе к нему подхожу. Обнимаю и вглядываюсь в такое любимое лицо: — Дим, пошли домой?

32

Дима

В помещении, где парни переодеваются и переобуваются, фан стоит мощный. Как будто кто-то набздел в стоячий носок. Воняет ужасно.

Открыв

Надеваю офисные ботинки, прохожусь по ним губкой для обуви, ставлю окно на проветривание, покидаю зону потенциальной биологической опасности и в срочном режиме создаю беседу в “Максиме”, куда в срочном же порядке руководство обязало перенести все рабочие чаты.

Название даю: “Команда мечты”.

Добавляю одних мужиков и следом строчу:

“Что за вонь в раздевалке, пацаны?!!! Хоть топор вешай!”

В магазине никого. Продавцы к девяти только все подтянутся. У Нади и Олеси выходной.

Нагружаю на весь зал музло.

Лолита Косс “Гимн перфекциониста”.

Вот-вот придут технички, и тогда я заряжу что-то более высоконравственное, а пока из колонки орет:

“Лучше сделать на отъебись, чем не сделать вообще…”

Сегодня двадцать восьмое февраля. Завтра первый день весны. А это значит, что еще семь и наступит Восьмое марта.

Последние тридцать лет этот праздник как-то мимо меня проходил. Ну маму я поздравлял — само собой. Теперь же у меня вся контекстная реклама в телефоне параноит об одном: что подарить любимой женщине.

Я даже создал вопрос на “Майл. ру”, куда не заходил одиннадцать лет.

Пролистываю ответы. Пишут как женщины, так и мужчины.

“Пылесос Дайсон”.

Ну нет.

“Ценность меня самого превосходит цену любых подарков. А если эта истина не осознается, я помогу ее осознать”.

Парню явно никто не дает.

“Дайсон+”!

Да есть у нее пылик.

“Разводимся. Хочу чтобы он собаку отдал без закидонов, а больше мне от него ничего не надо!”

Ну вы там держитесь.

“Моя макияжный стол хочет”.

Ну купи ей, чё.

“82Box”.

Это что вообще? Пароль от вай-фая?

“Можно мне полный чек-ап?”

Здоровья вам.

“Серьги из муранского стекла”.

Может, мурманского?

“Вакууматор”.

Это же не то, что я думаю?

“Если любишь действительно, подари последний айфон”.

Да есть у нее айфон.

“Фен Дайсон”.

Да, блин. Нет, я понимаю, что Дайсон — это как айфон среди фенов и пылесосов, но хотелось бы что-то покреативнее.

“Билеты на концерт органной музыки”.

“Нож для резки пенопласта”.

“Смеситель на кухню в виде бамбука”.

Да, креативно, только у меня вопрос:

“Девушки, это вам действительно всё надо?”

“Подарите совместный опыт: прогулку, поездку, мастер-класс или выходные в другом городе, то, что надолго останется в памяти”.

Вот это мне откликается. Иду бронировать гостиницу, смотреть билеты. Есть прямой рейс в Пулково по ценнику “Дайсона”. На соседние даты цены, конечно, гораздо ниже. Но я же не жмот.

Нужен Надин паспорт.

Можно, конечно, спросить у нее. А можно воспользоваться своим служебным положением. Что я и делаю. У меня отгулы донорские есть. Вавилова как-нибудь с Сазоновым дополнительный выходной порешает.

Еще Олесю предупреждаю, что с 7 по 9 она меня подменяет и остается за главную. Чем не возможность проявить себя?

Около десяти я вижу, что Надя в сети, и пишу ей.

Я: Доброе утро, любимая.

Надежда Сергеевна: Привет) Как работается?

Я: Скучно без тебя. Скинь фотку.

Надя присылает себя в бежевой кружевной сорочке. Увеличив фото в нужном месте, залипаю на длинной ложбинке между ее грудей, где вчера по кайфу вжаривал.

Я: Сиськи покажи.

Надежда Сергеевна: Перебьешься)

Я: Ну, Надь. Мне же надо как-то дотянуть без тебя до вечера.

Надежда Сергеевна: Дотянешь)

Я: Да хорош, давай. Не ломайся.

Мы обмениваемся еще несколькими сообщениями, пока я ее не уговариваю.

Она стянула лямки и опустила сорочку на талию. Скрыв соски, придерживает грудь рукой.

Я: Вау.

Я: А ниже? Слабо?

Надежда Сергеевна: А тебе слабо?))

Слабо ли мне отправить фотку члена? Пф… Да я сто раз так делал.

Уверен, если загуглить “фото члена”, то среди прочих вылезет и мой.

Нет, я не из тех парней, кто агрессивно закидывает девушек своими дикпиками, даря им несколько секунд сомнительного опыта, в попытке расшевелить беседу. Строго придерживаюсь принципа взаимности “Снегопад, снегопад, если женщина просит”.

А моя же просит.

Иду в сортир. Не под камерами же предаваться разврату. Натираю себя, поглаживаю, глядя на Надины сиськи, чтобы стать тверже и фотогеничнее. Фоткаю. Отправляю.

Надежда Сергеевна: Я же пошутила)))

Я: А у меня встал.

Надежда Сергеевна: Я обратила внимание))

Я: Давай ниже? Я не шучу.

Надежда Сергеевна: Нет. Я стесняюсь)

Я: Надь, ну давай?

Возвращаюсь на свое рабочее место. Уже технички вышли в зал. Здороваюсь. Скручиваю громкость на колонке.

Я: Пожалуйста.

Я: Пожалуйста. Пожалуйста.

Я: Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Я: Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Клянчу, но недолго. Надя скидывает мне фотку своего треугольника и стыдливо сомкнутые бедра.

Надежда Сергеевна: Удаляй. Немедленно.

Я: Удалил.

Разумеется, нет.

Я: Какие планы?

Надежда Сергеевна: Скоро на ногти поеду.

Я: Ясно.

У меня по спине сходит неприятный холодок, когда вспоминаю, кто у нее маникюрша. Я не выспался, но это ощущение бодрит сильнее эспрессо.

Свету давно не видел. Я и дома-то редко бываю.

Озадаченно чешу щетину.

Какова вероятность того, что мое имя всплывет в их разговоре?

Думаю, она существует. Но это не то, с чем я могу что-то поделать.

Светке писать, просить, чтобы не ляпнула чего-нибудь? Да ну нет. Лажа какая-то.

Сказать Наде, что у нас есть общая знакомая? Да ну нет. Тоже фейл.

Я сам себя не узнаю, если честно.

Чтобы я сидел и переживал о таких вещах?

Но, как раньше, уже не хочу. Неинтересно. Еще бы Вавилова временами не морозилась.

Надежда Сергеевна: Дим, представляешь? Я еду по твоему адресу. Мастер в твоем подъезде живет.

У меня внутри все падает. Как серпом по яйцам. Не знаю, что ответить, и машинально набираю рандомную комбинацию слов.

Я: А. Ну. Ясно.

33

33

Надя

— А вы откуда? — спрашивает Света.

— Сочи. И давай уже на "ты", — предлагаю.

— Давай, — девушка охотно соглашается. Она покрыла базой последний ноготь, и я толкаю кисти в лампу. — Я бы из Сочи ни за что сюда не приехала.

— Так получилось, — уклончиво отвечаю, глядя в окно ее кухни.

Вид из него такой же, как и на кухне Димы, с той лишь разницей, что земля ближе. Пейзаж тоже знакомый: снежные кучи, голые деревья, утоптанная детская площадка.

Завтра первое марта, но зима, кажется, и не собирается покидать эти края. А дома во всю уже мимоза цветет.

— Свет, скажи, когда у вас уже нормальная весна начнется?

— Ой, не раньше апреля. В марте ещё морозы будут.

— Ну вот, а я думала, что скоро, — разочарованно вывожу.

— Да, сейчас бы на морюшко, — вздыхает Света. — В прошлом году как раз в марте летала в Турцию. Урвала горящий

— Ты и в ресторане, Свет, и в турагентстве, и ногти делаешь, — удивляюсь. — Когда всё успеваешь?

— А. Нет. Я из турагентства уволилась.

— А что так?

— Да там одна из старожилов испугалась, что я ее обскочу, и все сделала, чтобы от меня избавиться.

— Зависть — страшная сила.

— Да, обидно бывает, когда тебя даже толком не зная, при каждом удобном случае пытаются унизить всякие мымры, особенно те, кому за “цать”. Цепляются, брызгают ядом. — Света дергает кончиком носа, а я усмехаюсь. “Цать” — это же тридцать. — Ну я виновата, что ли, что молодая и красивая? — неоспоримый факт озвучивает. — Что не дура. Что быстро все схватываю. Что с клиентами общий язык нахожу и у меня продажи и премии. Так, — срабатывает таймер, и она просит меня показать руки.

— Отличная самореклама, Свет.

— Да так оно и есть. У меня стаж с шестнадцати лет, как мать из дома выставила. И я никакой работы не боюсь. Мне деньги нужны. За универ платить надо. Еще хочу свою квартиру. Машину хочу поменять.

Света приступает к покрытию гель-лаком.

Я сегодня выбрала розовый. Неважно, что там за окошком показывают. Весна все-таки.

Разглядываю девушку, колдующую над моими ногтями.

Ей точно не больше двадцати пяти. Грудь торчит без лифчика. Кожа еще совсем, как у девчонки — упругая, румянец легкий. Ноги от ушей. Блондинка натуральная.

— Тебе не говорили, что ты на Скарлетт Йоханссон похожа? — наконец понимаю, кого она мне напоминает.

— Да постоянно, — улыбается.

— Не в обиду, Свет, но при такой яркой внешности есть и более легкие способы поменять машину, нет?

— Мужика богатого найти? — усмехается, бросив на меня ироничный взгляд. — Проходила. Был у меня один. Первый мой. Вкладывался. Причем я не просила. Айфон, ювелирка, шмотки, тачка, отдых, так деньги кидал на карту. А как расстались, сказал, чтобы все ему вернула.

— Кошмар, — меня всю передергивает от омерзения.

— Да. В прямом смысле. Стращать меня стал. С юристом, говорит, консультировался, что все с меня может взыскать по суду. А мне восемнадцать лет. Даже посоветоваться не с кем. Испугалась. Подарки вернула. Кредитов набрала, чтобы остальное компенсировать. Вот в прошлом году только выплатила.

— И как таких только земля носит? — проникнувшись ее рассказом, переживаю горячий прилив ярости.

Женская солидарность — тоже сила неслабая.

— Нормально носит. И ничего им не делается.

— Ну можно и хорошего найти. Замуж выйти.

— Да где они хорошие, Надь? — парирует Света с апломбом зрелой женщины. — Если не жмот, то абьюзер. Один меня ревновал жутко, лучше б уж жмотом был. Нормальных разбирают, как горячие пирожки, — вздыхает, мазнув по мне любопытным взглядом. — Или… думаешь, ведь правда классный парень, и все при нем, а он бабник.

— Ну да… — я вынуждена согласиться.

Девушка хоть и молода, но трезво смотрит на мир. И многое откликается в ней.

Чем-то меня в молодости напоминает.

— А ты замужем, Надь? — с интересом округляет глаза.

— Нет.

— А сколько тебе, если не секрет? — прищуривается, явно оценивая.

— Да сорок уже.

— Я бы больше тридцати пяти не дала.

— Ну, спасибо, — улыбаюсь. — А ты молодец. Знаешь, чего хочешь. — И это не та история, когда кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. Нет. Есть в Свете какой-то стержень. Характер чувствуется. — Вот мне бы такую, как ты, Свет.

Света замирает, занеся кисточку над ногтем.

— В каком смысле? — вжимает голову в плечи.

Мы переглядываемся, и до меня доходит, как могли прозвучать мои слова. Света первой начинает хохотать.

— Ой, насмешила! — прыскаю. — Да у нас должность менеджера по работе с клиентами вакантна.

— А график?

— Пятидневка.

— Зарплата?

— Не обижу.

— А где? Где?

— “Мегатех”, знаешь?

— Знаю, там… — осекается и хмурится. — А ты там… — растерянно смотрит на меня.

— Директор я. Пока. Но ты подумай. Время еще есть.

— Пока? Работу решила поменять? — вкрадчиво интересуется.

— Жизнь, Свет, — говорю, как есть.

— Ладно. Спасибо. Я подумаю, — опустив взгляд, сосредотачивается на работе.

Наступает какая-то очень странная тишина.

Я снова разглядываю Свету, чувствую ее осторожные прикосновения, а внутри так и скребет.

Совпадения.

Их слишком много.

Света — хостес в “Лагуне”. Живет в Димкином доме. Он на девятом. Она на третьем.

А еще я вспоминаю свой первый визит к Лядову, когда к нему за солью пришла соседка.

— Свет, а в Турции ты где отдыхала, кстати? — я спрашиваю прежде, чем осознаю, что именно еще не дает мне покоя.

— Бодрум, — сухо бросает.

— М-м, — тяну, стараясь не выдать своего огорчения. Ревность захлестывает. До корней волос удушливым жаром пробирает. Значит… вот она какая — его соседка. Или не просто соседка? С "просто соседками" в отпуск же не летают? — И как там?

— Дорого, пафосно, безумно красиво. Эгейское море… Белые яхты… — мечтательно вздыхает. — И такой какой-то греческий вайб. Ночная жизнь очень разнообразная.

— Ты мне сейчас продашь тур, Свет, — у меня даже пошутить получается.

— Нет, правда. Там очень классно… Я бы советовала, — улыбается мне это ангелоподобное белокурое создание.

А я думаю, в действительности ли она так проста, какой хочет казаться.

Она знает про меня?

Что у них с Димой?

Ощущаю себя Мюллером. Света — тот еще Штирлиц.

И она так хороша собой. Молодая. И правда не дура.

— Свет, — я смотрю на свои красивые розовые ноготки. — А давай еще цветочки мне какие-нибудь нарисуй. Так весны хочется.

— Можно “розовыми сливками” трафаретные розы сделать.

— Давай, — даю добро. — Хочу розы.

34

Дима

— Ну как?

Подперев подбородок кулачком, Надя дотошно смотрит на меня. Развалившись на стуле, я делаю еще один глоток.

— Честно? — слегка кривлюсь, проглотив чай, и ставлю чашку на стол. — Я когда на турслеты ездил и носки сушил у костра, они вот так же воняли, — максимально близко к реальности свои вкусовые ощущения описываю.

Надя смеется. Тоже отпивает из своей чашки.

Воровато таращусь на ее ногти — розовые с розами.

И где-то на задворках сознания, в темном пыльном чердаке моей памяти начинает играть незатейливая мелодия из детства, следом подваливает и припев самой песни.

— Ну да, он сильной ферментации и его коптили на грушевой щепе, — Надя объясняет странный вкус чая. — Значит, не нравится? — уточняет она.

“Розовые розы… Светке Соколовой…”

Соседка моя — тоже Соколова. Как-то она ночевала у меня, и мы даже поржали над таким забавным совпадением.

Сейчас это не кажется мне забавным.

"Розовые розы я несу ей снова..."

Встряхиваю головой, чтобы избавиться от засевшего в ней спама.

— А чё ценник? — двигая языком во рту, рефлексирую от послевкусия.

Я, конечно,

Цветочный улун — найс. Копченая габа — не айс.

— Стограммовая упаковка — три тысячи.

— А-а… Ну что-то в этом есть, — и, вроде бы, даже чувствую благородные нотки. — Но, если бы я цену не знал.

— Вот так и работает психология влияния, — усмехается Надя.

— Это, типа, что, если дорогое — значит хорошее?

— Да-да. Убеждай, воздействуй, защищайся. Книга такая есть.

— Да ты и без всяких книг можешь впарить что угодно, Надь, — пою оду ее коммерческой хватке.

— Не впарить, а продать, — поправляет, лукаво улыбаясь. — Да, могу.

На днях Вавилова уделала всех. Вышла в зал и по красоте оставила без трех сотен тысяч какого-то мужика. Впихнула ему совершенно другой телек, приболтав на тот, с которого больше премия падает, еще и дополнительную гарантию влепила, по сути продав человеку воздух.

Продавцы потом стояли обтекали, мол, как так директриса такого клиента у них увела. На что я сказал: “Учитесь, как надо работать”.

— А ты, значит, ездил на турслеты? — возводит на меня любопытный взгляд.

— Да, в школе ходил в клуб на спортивное ориентирование. Я и по диплому инструктор по туризму.

— Ух ты! — удивляется. — А чего не по профессии пошел?

— Я до армии работал на горнолыжке несколько месяцев. Там есть веревочный парк, канатка, но это было ни о чем, — объясняю. — Думал на инструктора по лыжам переподготовку пройти. А потом повестка пришла. Дембельнулся, кэша нет, надо было куда-то устраиваться. Пошел в магаз. Меня взяли и как-то так, — расслабленно добавляю, в двух словах описав свой карьерный путь.

— Как можно было променять романтику походов на магазин, где даже окон нет, Дима?! — Надя недоумевает.

— Да хрен его знает. А сама-то ты кто по образованию? — пользуясь случаем, интересуюсь.

— О, у меня все просто. Торговое дело в колледже. Потом менеджмент на заочке.

— Ясно. — Я с сомнением кошусь на свою чашку, почти полную. — Извини, но я не буду это допивать.

— Ничего страшного.

— В душ метнусь, и давай в горизонтальное. Я что-то заебался сегодня, — встаю из-за стола, уже потянувшись к поясу, чтобы распустить ремень, но снова сажусь. — Забыл сказать, Надь, у нас схематозница завелась.

— В чем дело?

— Да мутится одна тетка с кэшбеком. Причем не только у нас. Первый раз мы ей вернули деньги. Она опять пришла, купила и сегодня приперлась с возвратом. Я на мороз упал. Говорю, типа, у нас менеджер на выходном, приходите в понедельник. Она давай, ну как обычно, именем Роспотреба вам всех хана.

— Есть же служба безопасности. Пусть занимаются. Я напишу Антону, — Надя отмахивается от рабочих вопросов.

— Я уже написал. Решаем. Просто, чтобы ты была в курсе.

— А, ну супер, — совершенно легкомысленно слетает с темы.

Что совершенно на нее не похоже. Надя не работает спустя рукава и всегда держит руку на пульсе, но в последнее время ей будто бы не больше всех надо.

Возвраты, недовольные нервные покупатели, негатив, бесконечное тыканье в закон о защите прав потребителей — в отсутствие толкового менеджера по работе с клиентами это добро у меня на ежедневной основе присутствует.

День был муторный, долгий. Вечер же прекрасен, как и все наши вечера. У них есть лишь один минус — слишком быстро заканчиваются.

Я иду мыться. Надя купила мне мочалку — жесткую, шкуродер, как у меня дома.

Моя новая зубная щетка соседствует рядом с корейской Надиной. В стакане три отделения. Одно свободное.

Я представляю, каково это — когда их три или больше. В смысле, щетки. И это здорово, что ли, о таком думать.

Готов ли я?

А чё б нет?

У некоторых моих знакомых уже по двое.

Да, блин, да. Я размышляю о батеринстве. Серьезно. Спокойно. Вдумчиво.

Я не знал своего отца. Зато знаю, что он того и не заслуживал.

Другое дело — дед. Он рос в неполной семье, затем обрек на такую же участь мою маму и совершенно точно налажал с тем, как мало присутствовал в ее жизни. Но не в моей. Для меня он был и остается лучшим.

И я бы хотел, чтобы в моей жизни тоже появились люди, которые бы однажды сказали так и обо мне. Мои. Родные. Свои собственные. Дети. А еще хочется, чтобы их матерью стала одна конкретная женщина.

Двадцать минут спустя ее руки уже у меня шее. Надя ерзает на моих коленях весь поцелуй.

— Ты же устал, — дразнит меня, натирая через одежду мой стояк своей промежностью.

Ну, как одежду? Я в трусах. Она уже без ничего. На плечах болтается распахнутый халат.

Наши поцелуи — вещь для ее одежды небезопасная.

— Не для этого.

Взяв за лицо, толкаюсь ртом в шею и целую, пока меня не простреливает от дикого желания.

— Дим… Дима… — Надя пробует увернуться.

— Я один раз… Хочу…

Она все же смещается мое лицо с шеи. Прикусываю ее чуть ниже ключицы и сосу максимально долго. И если бы вся кровь не утекла сейчас вниз, я бы точно почувствовал привкус железа из своих десен.

Дальше Надя сама меня зачехляет и седлает, полностью вбирая.

— Как же с тобой… — простонав, на грудь мне опускается.

Мы сплетаемся языками, пока я трахаю ее снизу.

Ну, то есть, да, я ее трахаю, но и отдаю себе отчет, что это не просто про секс. У этого есть смысл. Есть даже название.

Мы занимаемся любовью — вот, что мы делаем.

Серьезно. У меня в мозгу образовался новый очаг удовольствия — умопомрачительного, доминантного, абсолютного, с которым весь прежний опыт и рядом не стоял. И особый вид кайфа — говорить об этом.

— Люблю тебя, — сообщаю, когда снова могу худо-бедно изъясняться. Надя лежит на спине, и я обнаруживаю последствия своей недавней блажи. — Офигеть.

Касаюсь пальцами гематомы. Надя потирает себя под ключицей, где темнеет засос.

— У меня сосуды близко к коже находятся, синяки легко появляются, так что не принимай на свой счет.

— Ах так? — вписываюсь ртом ей в шею, намереваясь оставить еще одну отметину.

— Нет-нет, не тут, — Надя пробует отпихнуть мою голову, но я уже присасываюсь и руки ее отвожу, чтобы сцепить их над головой. — Дима! Дим… — шипит. — С ума сошел!

Оторвавшись, не без удовольствия рассматриваю, что натворил. Вижу, как наливается крупный засос.

— Ох ты ж мать моя.

— Сильно? — Надя чешет шею.

— Ну… как тебе сказать, — смеюсь.

Она вскакивает и несется в ванную, откуда до меня доносятся ее возмущенные вопли.

— Тоналкой замажь, — советую.

— Я сейчас тебя замажу! — она пихает палец мне в бок.

— Или надень что-нибудь с горлом.

— Дима, блин!

— Да ладно чё ты… — сгребаю ее под грудью и на диван заваливаю.

Надя еще недолго ворчит, пока совсем не успокаивается и не устраивается на моем плече.

— Слушай, тебе надо взять выходные с седьмого по девятое, — говорю, поглаживая ее спину.

— Зачем?

— Это сюрприз.

— Дим, что ты задумал? — насторожившись, голову приподнимает.

— Узнаешь.

— Нет, скажи.

— Тогда это не будет сюрпризом.

— Мне надо знать, — настаивает.

— Тебе понравится, — обещаю.

— Мы куда-то едем? — она садится полубоком и напряженно глядит на меня.

— Летим.

— Куда?

— Сюрприз же, ну.

— Дим, ну-ка рассказывай! — требует.

Я вздыхаю и скупо расписываю планы на праздник:

— Питер. Кабак. Как ты хотела.

Отвернувшись, Надя тихо бросает:

— Нет…

— Что “нет”?

— Я… не могу.

— Почему?

— Потому что так не делается!

— А я думал, что именно так все и делается. — Касаюсь ее спины. Она нервно вздрагивает. — Надь, да что такого?

— Я… Я скоро уеду.

— Куда? — приподнимаюсь на локте, будто бы что-то пинает меня под дых.

— Домой.

— Надолго?

— Больше, чем… Я возвращаюсь в Сочи, Дим.

35

Надя

Я кутаюсь в халат, чувствуя, как прогибается диван под весом Лядова. Он тоже поднимается, тянется рукой на пол и поспешно подхватывает свои трусы. Резко встав, одевается. После чего снова садится чуть подальше меня. Ссутулясь, упирается локтями в бедра и проводит в такой позе достаточно долго.

Боязливо кошусь на него, услышав, как Димка усмехается, шумно затягивается воздухом, глядя куда-то перед собой. И все это в мрачном ошеломленном молчании.

— Дим? — зову, когда напряжение становится слишком гнетущим.

— Да, — он будто бы выплывает из оцепенения. — И… чё теперь? — спрашивает, наконец взглянув на меня.

Мне так стыдно. Хоть головой о стену бейся. И взгляда его я не выдерживаю.

— Мне… мне вообще не следовало сюда приезжать, — лепечу, оправдываясь. — Это был очень дурацкий поступок. Импульсивный.

— А-а… — Дима выдавливает едкий смешок. — Ты, типа, поумнела? — уничижительно бросает. — Или что?

— Я… Ну правда… Сам посуди, я свалилась на тебя, как снег на голову, из-под носа должность увела. Это твое место. И я же своих там бросила… Мама места себе не находит. Там сестра, племянники, которых я… — понимаю, что все не то говорю, но, не найдя нужных слов, лишь развожу руками. — Там мое место, Дима. Я тут… Я тут не могу.

— Ясно, — скупо подытоживает.

Моргаю, чтобы не дать глупым слезам пролиться. Я предполагала, что будет как-то так. Димкина реакция вполне предсказуема. Но мне все равно каждая фраза дается с огромным трудом.

— Дим, прости меня, пожалуйста.

— За что? — испытующе смотрит.

— За… Мне надо было сказать раньше, а не…

— Раньше — это когда? — цепляется, не дав договорить. — В какой момент ты свалить собралась?

— Да… — нехотя вывожу — сразу. Сразу, Дима. Я сразу пожалела, что сорвалась.

— А… Типа… Было без шансов изначально, — делает он вывод. — Понял. А со мной, чтобы не сдохнуть со скуки, да?

— Я не сдыхала со скуки, — отражаю как можно ровнее и убедительнее. — И я с тобой не притворялась.

— А что ты делала? — бросает зло и требовательно.

— Дим…

— Нет, что ты делала?!

— Я же тебе говорила, что нам не стоит продолжать, — поднимаюсь.

Дима следом вскакивает.

— Ты, блядь, такая зайка, я не могу! Когда не хочешь продолжать с человеком, ты не продолжаешь! Ты с ним не спишь и все остальное не делаешь, ты не зовешь его в свой дом, ты не даришь ему что-то, не просишь остаться. Ты тупо не продолжаешь, Надь! — разражается гневной тирадой. — И всё. Игнор. В блок. Мне учить тебя, как надо мужиков отшивать? — язвительно добавляет.

— Я не думала, что все зайдет так далеко. Ты ведь тоже, Дима!

— Да, не думал, — цедит сквозь зубы. — Но и не держал тебя за временный аэродром.

— И я тебя не держала! — достаточно громко отражаю.

— Я уже понял, что не держала. В принципе. Я сам прилип. Как банный лист, да? — подойдя к стеллажу, он берет свои наручные часы.

— Ну зачем ты так?! — отчаянно вскрикиваю, уже понимая, что он задумал. Вот теперь у меня паника. Он ведь уйдет и будет думать, что это с ним что-то не так. — Дим, дело не в тебе, — звучу так жалко и неуверенно, что самой уши режет.

— Опять не во мне. А в ком? Она тебе что-то сказала? — спрашивает, следуя какой-то своей собственной логике.

— Кто? — недоумеваю.

Прежде чем его скулы снова превращаются в арматуру, он успевает сказать:

— Света.

— Нет. Она про тебя и словом не обмолвилась. А есть, что говорить?

— А есть смысл это выяснять? — парирует Дима.

— Она красивая. Интересная девушка. И очень одинокая.

— Все-таки про Свету поговорим? — усмехается. — Ладно. Давай, — сев на диван, с каким-то совершенно мальчишеским упрямством проговаривает. — Мы общаемся где-то два года, с тех пор, как она въехала в мой дом. В лифте познакомились. Ей шкаф привезли, а она та еще экономистка. Зажала деньги на подъем до этажа и на сборку. Я предложил помощь. Потом еще помог устроиться в “Лагуну”. Еще мы в Турцию вместе летали. Она предложила горящий тур на двоих, и я не видел причин, чтобы отказаться. Что-то еще? — бросает дерзко, с упреком. — А ну да. Еще иногда мы встречались для секса.

— Я же ничего… — пробую возразить.

— Она ночевала у меня, — снова перебивает. — Тогда… В тот вечер, когда ты у меня была. Я позвал ее, открыл вино, мы посидели. Она накидалась и уснула на моем диване. Ничего не было. Я ее и пальцем не тронул. Я не трахаю девушек в отключке.

— Я в этом не сомневаюсь. К тебе и трезвые в очередь становятся.

— В этом все дело? Что у меня было много баб? — подхватывает Дима. — Поэтому ты мне не веришь?

— Нет, не в этом. Я не тебе не верю, Дим. Я не верю, что у нас что-то может получиться.

— Что-то стоящее?

— Что-то… — киваю, сглотнув. — Да. Наверное, так. Не знаю… Я даже своего будущего не вижу ясно, мне сложно вписать туда еще и тебя.

— Ясно. И когда ты уезжаешь?

— В середине марта.

— Сазонов в курсе?

— Ну… да.

— Заебись.

Дима немедленно подрывается и идет одеваться.

Этого следовало ожидать. И этого я и боялась — что мы разойдемся вот так — скверно, некрасиво. А нам же еще работать,

Но я не поэтому тянула. Конечно, нет. Плевала я на работу, на то, кто что подумает. Я так боялась его обидеть, ранить, разочаровать. И все-таки это случилось.

— Дим, да зачем… — увязавшись следом, смотрю, как он обувается. — Ну вот куда ты сейчас? Уже поздно… Не надо уходить. Дима…

— Остаться? Опять? — его глаза бешено сверкают, а вопросы своей справедливостью заставляют втянуть голову в плечи: — А нахера, Надь? Ну просто скажи? Нахера?

Я снова не выношу его обвиняющего разочарованного взгляда. Принимаю всю тяжесть вины, стою и киваю, как китайский болванчик, глядя себе под ноги.

— Извини. Да… Ты прав. Так будет лучше… Только езжай осторожно, — переживаю. В голове всяко крутится.

Дима больше никак не комментирует мои слова. Он уходит, хлопнув дверью. Не сильно, но я вздрагиваю. После чего запираюсь, однако в комнату не тороплюсь. Чего-то жду. Чего? Не знаю. Он ведь не вернется. Он больше никогда ко мне не придет.

Внутри все сжимается. Дрожит каждая клеточка. И вместе с тем я чувствую чудовищное опустошение. А еще холод. По полу тянет. Мои босые ступни стынут на линолеуме.

Я иду на кухню, чтобы закрыть окно, которое стояло на микропроветривании. Дима как раз отъезжает.

Говорят, что лучше резко сорвать с раны пластырь, чем отрывать медленно, осторожно, что тогда будет не так больно. Чушь. Это больно. Это очень-очень больно.

36

Дима

— А это… — Света тянется в нижний отдел пластикового органайзера.

— Это не твое.

Выхватываю из ее пальцев лист бумаги.

— Заявление… — задержав мой локоть, она тянет лист на себя, пробегая глазами по строчкам. — Что? — переводит на меня растерянный взгляд. — Дим, ты, что ли, увольняешься?!

— Тише, — шикнув, переворачиваю лист неисписанной стороной вверх и припечатываю ладонью. — Тебе не говорили, что некрасиво читать чужие документы?

— Я не знала, что это, — говорит в свое оправдание и, прикрыв ладонью щеку, шепчет: — Ты увольняешься?

— Да.

— Когда?

— Через пару недель.

— Зачем, Дим? — недоумевает. — Я же правильно понимаю, что тебе предложат занять ее место? — кивает в направлении коридора, где расположены служебные помещения.

— Мне это уже неинтересно.

— И куда ты теперь?

— В Екат. Учиться поеду. На инструктора по горным лыжам и сноуборду.

— Вау! Круто, Дим!

— Давай, только между нами.

— Она не знает?

— Свет… — взглядом ее торможу.

— Конечно.

Я рву заяву и кидаю в корзину для мусора.

— Другой датой напишу, — объясняю Свете, заметив на ее лице недоумение.

Вру.

Дело не в дате. Причина в том, что написано оно на имя действующего директора. А я так рассудил, что не хочу, чтобы Надя знала о моем решении. Подумает, что из-за нее, станет отговаривать, снова извиняться, а у меня нет желания ни что-то ей доказывать, ни объяснять, ни слушать ее извинения.

Все последние дни живу с ощущением, словно меня поимели.

Злюсь ли я на нее? Наверное, больше на себя. За то, что сразу не понял, кто я для нее, хотя сигналы были и довольно очевидные.

Но что теперь? Мотать сопли на кулак? Напиваться в щи? Страдать, наткнувшись в телеке на док про самку богомола? Или стать отшельником? Перестать выходить из дома? И, открыв холодос, всерьез думать о том, может ли на сыре без плесени вырасти съедобная плесень? Посыпать голову пеплом и смириться с тем, что даже после самого плохого дня может наступить совсем хуевый?

Да щас.

— Дим, а тут в шапке что писать? — Света просит помочь.

Наши столы совмещены с торцов для большего удобства, пока я показываю ей, как надо работать в программе.

Света третий день стажируется, еще многого не знает, но я уже понимаю, что с ее обучением будет меньше возни, чем с ее предшественницей. И это не может не радовать.

Сначала я пытался уловить в появлении соседки на рабочем месте какой-то двойной смысл. Думал, может, Вавилова что-то хотела мне сказать таким образом, но теперь осознаю — нет, она просто нашла подходящего на должность сотрудника.

Правда Света сама сомневалась — стоит ли. И всерьез спрашивала моего мнения и разрешения. Я не видел причин мешать ей с трудоустройством. У нее одиннадцать классов и высшее в процессе, второй курс только. Как таковой специальности нет, потому и работает вечно где попало. А здесь все-таки какая-никакая должность.

Пока объясняю и перемещаюсь между открытыми вкладками, Света сидит, заглядывая в монитор через мое плечо.

И я не сразу замечаю, как к столу подходит Надя.

Увидев начальницу, Света сразу отстраняется. Оставаясь сидеть в прежней позе, я возвожу на Вавилову вопросительный взгляд.

— Я на обед, Дим, — говорит она, избегая смотреть мне в глаза. — Буду где-то через час.

— Хорошо, — сухо бросаю и снова сосредотачиваюсь на мониторе.

Правда один хрен — не вижу ничего. Плывет перед глазами. И сердце тарабанит так, словно я года два штангу не трогал, а тут пришел в качалку и сразу решил выжать сотку.

Я не страдаю по ней. Я, блядь, себе запрещаю о ней думать. Я считаю дни до того, как она свалит. И не хочу даже представлять, каково мне будет, когда это произойдет. Я ее презираю. И так люблю эту сучку.

Вот, пожалуй, и все, что нужно знать о мужской логике.

Мы сидим работаем дальше, пока Света не жалуется, что у нее желудок прилип к спине. Она открывает ящик своего стола. Достает контейнер. В нем порезанные огурцы и яблоки.

— Будешь? — предлагает мне.

— Спасибо, нет. Это твой обед? — с сомнением кошусь на содержимое контейнера.

— Я худею, — Света хрустит сочным яблоком.

— Питайся нормально, не надо тебе худеть, — нравоучительно ворчу.

— Надо, — вздыхает Света. — Это тебе можно есть всякую растижопу с быстрыми углеводами и оставаться красавчиком.

— Дошик — это пища богов, — возражаю. — И я так-то в зале впахиваю, чтобы таким оставаться.

— Все равно, — парирует Света, — мужчинам проще. В конце концов, можно и пузо отрастить. И никто не скажет, что ты толстый, скажут, ой, какой импозантный мужчина, — она берет еще одну дольку яблока. — Слушай, Дим, а вот которая Альбина, — осторожно произносит имя кассира, — она всегда такая общительная?

— А ты на работу общаться приходишь?

— Я просто пытаюсь понять, когда уже успела ей насолить. В раздевалку сегодня захожу, здороваюсь, с праздником поздравляю, а она мне, знаешь, с таким одолжением, — кривит губы, — “приве-ет”, типа, я ей сто рублей должна.

Что тут скажешь? Этого следовало ожидать.

— Альбина раньше была на твоей должности, — объясняю. — Но она

— Тогда все ясно, — заключает Света.

— Не обращай внимания, Свет. И нафиг ничего ей не говори. Альбина не самый стрессоустойчивый сотрудник. И, короче, она в декрет собралась, — по секрету сообщаю. — Пусть уже спокойно доработает.

— Да я-то что? — возмущается Соколова. — Но, мне кажется, про нас с тобой уже шепчутся.

Я усмехаюсь.

— Это все моя дурная репутация. Забей.

— Я же тебя спрашивала, Дим. Ты сказал, что не против, если я устроюсь.

— Я и не против. Все нормально. Сказал же. Не бери в голову.

— Что вечером делаешь? — спрашивает.

В ее словах нет никакого подтекста. Если Света спрашивает о моих планах на вечер, значит хочет предложить провести его вместе. А я… не то чтобы не хочу с ней проводить время. Мы могли бы зависнуть у нее или у меня, как раньше, классно потрахаться, а потом снова общаться без какого-либо напряга, но, думаю, нам не стоит возвращаться к такому формату отношений.

Во-первых, мы теперь вместе работаем. А я уже зарекался.

Во-вторых, это нечестно.

Я не против секса. Но я же Светке нравлюсь. И совсем не так, как она мне. Не хочу этим пользоваться.

А еще сегодня восьмое марта.

— К маме надо заехать поздравить.

— Какой хороший сын. А моя бухая звонила с утра, — Света дожевывает свое яблоко с таким лицом, словно ничего кислее в жизни не ела. — Денег просила кинуть.

— И ты кинула.

— Говорит, на еду. Врет конечно.

Света плечами пожимает, мол, а куда деваться.

Светкину мать и язык-то не повернется назвать матерью.

В шестнадцать она выставила ее из дома, после того, как Света пожаловалась, что к ней ее сожитель пристает. С тех пор Соколова крутится как может.

— Не грусти. Ты хороший человек, Светик, — ободряющего задвигаю. — И все у тебя будет хорошо. Я узнавал.

— А у тебя? — улыбается грустно.

— И у меня, наверное.

— Я буду скучать, Дим. Ты же вернешься?

И она так на меня смотрит, что мне становится совестно за все, что у нас было. Наверное, Света все же на что-то надеялась. Да стопудово. А я то ли не понимал, то ли не хотел понимать, ведь это было так удобно.

— Конечно. Отучусь и приеду. На горнолыжку устроюсь. Приезжай кататься.

— Я же приеду, — снова улыбается.

И, как мне кажется, вкладывает в мое приглашение какой-то особый, более значимый смысл.

— Не надо, Свет, не жди меня, — спешу развеять ее заблуждение.

— Да я уже поняла, — она смущенно опускает взгляд.

— Блин, да ты только посмотри на себя! Ты обалденная. И заслуживаешь лучшего и большего, Свет. Серьезно.

— Ты тоже, Дим. Поверь.

Я тепло ей улыбаюсь, но тут в наш тимбилдинг смешивается Олеся.

— Дим, тут пришли, — опасливым взглядом указывает на вальяжно расхаживающего по залу типа. — Требует, чтобы к Надежде его проводили.

— Прям требует? — озадаченно переспрашиваю. — Ладно, разберусь.

Я поднимаюсь и направляюсь к импозантному, как недавно выразилась Светка, мужику.

В руках у него цветы — большой букет красных роз. И он совсем не похож на доставщика. Одет солидно, и весь его вид в целом кричит о том, что он о себе до хера высокого мнения.

— Добрый день, чем могу вам помочь? — вежливо интересуюсь.

Смерив меня хмурым взглядом, незнакомец говорит:

— Где тут у вас кабинет директора?

— Надежды Сергеевны в данный момент нет на месте.

— Выходной, что ли? — недовольно спрашивает.

— Нет. У нее обеденный перерыв.

— Ладно. Я у нее подожду тогда. Куда тут? — он нетерпеливо шаркает по полу ботинками.

— Нет. Давайте вы ее в зале подождете? — корректно, но настаиваю.

— Да свой я, свой. Дэдэшник, понял? — мужик дергает подбородком, сообщая о том, кем он является в нашей компании. — Раньше с Надеждой Сергеевной вместе работали в другом регионе. Проездом тут.

Я кошусь на его букет.

Дэдэшник…

Дивизионный директор, то бишь.

— М-м. Держите в курсе, — не самым учтивым тоном вывожу.

— Не веришь? — зло усмехается.

— Ну, как бы, сказать что угодно можно, — скептически замечаю я.

— Панин. Никита Александрович. Сазонов меня знает, — нехотя сообщает, раздраженно вздыхает и ощеривается. — Слушай, как там тебя… — с пренебрежением читает с моего бейджа: — Дмитрий-Анатольевич-заместитель-директора-салона двадцать три, а ты чего такой дерзкий? Я тебя спросил, где начальницы кабинет. Твое дело — проводить. Чай, кофе предложить. У вас тут какие-то особые порядки?

Я уже понимаю, кто стоит передо мной.

Чай, кофе?

Ах-ты, сука.

— Я же вам объясняю, Никита… — изображаю невнимательность.

— Александрович, — подсказывает, явно теряя терпение.

— Так вот, Никита Александрович, Надежда Сергеевна уехала на обед. Кабинет заперт. Ничем не могу…

— А вон она, — он обращает взгляд мне за спину и, огибая, снисходительно стучит по плечу: — Расслабься, зам. Иди работай.

37

Надя

Вернувшись на работу, я первым делом, уже машинально, по инерции ищу глазами Димку.

А что еще остается?

Хоть посмотреть на него теперь, и то счастье.

Но за столом его нет. Там только Света. Вижу и Олесю, зависшую в том же районе и напряженно смотрящую куда-то за колонну с рекламным баннером.

Я прохожу чуть дальше.

– “Вот же он”, — в груди все жарко вспыхивает и горячими искрами осыпается вниз.

А потом там ухает, когда я понимаю, что мужчина, которого, как мне показалось, Дима консультирует, и который смотрит на меня с середины торгового зала, не кто иной, как Панин.

Я даже не сразу его узнаю, а как-то деталями, опосредованно: по распахнутой черной с блеском дубленке, по квадратной линии челюсти, по глубокой ямочке на подбородке, по манере стоять, чуть разведя плечи и выгнув колесом грудь, по широкой переносице, по бровям кустистым, по крупным ушам и по стрижке, которую он носит много лет. И когда все эти кусочки пазла, когда-то такие знакомые и любимые, соединяются, я оторопело замираю.

Горячая кровь притекает к лицу и, ошпарив, отливает обратно. Наблюдаю, как Никита обходит Диму и по плечу его покровительственно похлопывает. Это так странно: Лядов и Панин в одном помещении. У меня ум за разум заходит.

Панин идет ко мне бесконечно долго, так долго, что у меня появляется возможность переглянуться со стоящим по диагонали Димкой. Он хмурится. Наверное, уже познакомились. Я нервно дергаю уголком рта, извиняясь, мол, я тут ни при чем.

Но и в то же время Никита так скоро оказывается рядом, что я даже не успеваю как следует собраться с мыслями.

— Привет, Надь, — он улыбается и наклоняется, тянется,

Я уворачиваюсь.

— Привет, — цежу, возмущенно выкатив на него глаза.

Если он не охренел, то как это называется?

— С праздником, — он мне цветы протягивает.

И я беру их только затем, чтобы побыстрее скрыться от любопытных глаз, ведь на нас весь магазин пялится.

— Идем.

Опустив букет вниз, небрежно машу им, предлагая Панину следовать за мной.

На каком-то автопилоте открываю кабинет и скидываю куртку прямо на стул. Туда же бросаю сумку и цветы.

Никита не спеша раздевается и вешает свою верхнюю одежду на спинку другого стула. В свойственной ему манере сразу же задирает рукава джемпера, поправляет часы.

— Твой зам — молодчага такой, как цепной пес, Надь, — со смехом произносит. — Не пущу, говорит в кабинет без Надежды Сергеевны, хоть режьте меня, — без приглашения на стул усаживается. — Как ты тут быстро всех выдрессировала. Узнаю твой стиль.

— Зачем ты приехал, Никит? — встав позади своего кресла, берусь за спинку руками.

— Не за чем, а за кем, — поправляет, усаживаясь поудобнее и широко разведя колени. — За тобой, конечно. — Улыбнувшись, хулигански мне подмигивает. — Домой поехали?

— Куда домой? — зачем-то уточняю.

— К нам. Я квартиру взял в Сириусе. Сто пятьдесят квадратов. Ремонт кучерявый. Две детские. И спальня с видом на море. Помнишь, ты мечтала? — склонив голову, глубже всматривается в мое лицо.

— С новосельем, что ли? — язвительно вывожу.

— Отметим ещё, — снисходительно бросает он. — Я… — И вдруг тушуется, умолкает, прочищает горло. А это совсем не в повадках Панина. Его уверенностью можно на бирже торговать. — Ладно… — все же возвращает себе прежний настрой. — Ты же знаешь, Надька, я не умею красиво задвигать. Давай, родная, завязывай. Побегала от меня, наказала, все доказала. Пора как-то эту свистопляску заканчивать.

— В каком… смысле? — отражаю несколько растерянно.

Вижу, как Никита заводит руку за спину и тянется к дубленке. Не сразу попав во внутренний карман, шарит в нем и наконец извлекает предмет, о назначении которого гадать не приходится.

Это красный ювелирный футляр.

— В смысле — женой моей станешь, — распахнув бархатные створки, Панин мне кольцо демонстрирует и ставит открытую коробочку на стол. — Я от тебя больше никуда, никогда, Надь. А ты от меня. Не отпущу тебя больше.

Я равнодушно мажу взглядом по украшению.

— И давно у нас в стране разрешено многоженство? — отпускаю очередную колкость. — Я что-то пропустила?

— Ясное дело, что я развелся, Надь, — Никита укоризненно глаза закатывает. — Это потребовало времени и нервов. Поэтому сразу не смог приехать. Ждал официальный развод. Чтобы не на словах. Иначе ты бы не захотела меня слушать.

— С чего ты решил, что это неактуально?

— Надь… — он качает головой. — Ну хочешь, на колени встану?

— Нет, не хочу, — я перекладываю букет на стол.

— Я же серьезно, Надь, — выжидающе смотрит.

Я тянусь через стол к коробочке, захлопываю ее и двигаю пальцем от себя.

— Убери это отсюда.

— Да и правда, — прыснув, Никита хватает футляр и швыряет его на пол. — Хер с ним. Другое куплю, раз не нравится.

— Узнаю твои дешевые понты, — опираюсь локтями о спинку кресла.

Он усмехается.

— Картье, между прочим.

— Ну, тогда недешевые.

Панин поднимается, шаркая, доходит до центра кабинета. Развернувшись, возвращается к столу. Огибает его. Я не шевелюсь, даже не смотрю на него, но краем глаза вижу, как он надо мной нависает.

— Надь, я знаю, что облажался, но ты же мой человечек… — пробует взять за руку, но я ему не позволяю. — Надь. А я — твой. Ну вот у кого-то сразу совет да любовь. У нас так… — руками разводит. — Да, я вел себя, как говнюк, и мы столько времени потеряли, но зато уже и огонь, и воду, и я все понял, ну правда, давай начнем заново… — он снова пробует ко мне прикоснуться.

Я отшатываюсь.

— Огонь и воду? Ты врал мне! Ты сказал, что инициировал развод, а сам продолжал с ней спать! Ребенка заделал!

— Не будет ребенка, — мрачно сообщает. — Она сделала прерывание.

— А что так? Хватило ума не рожать от тебя? — огрызаюсь.

— По медицинским показаниям.

— Мне ее пожалеть? — бросаю без какой-либо женской солидарности. — Или тебя?

— Да не надо никого жалеть, Надь, — пеняет Никита. — Просто давай попробуем.

— А я больше не хочу с тобой пробовать! — отражаю звонко.

— Разлюбила? — недоверчиво усмехается.

— С другим попробовала.

— И как впечатления?

— Новые. Классные.

— Не сочиняй, — самодовольно произносит. — Ты с кем попало не спишь. Ты же только по любви, Надь. По большой и чистой.

— А, может, я влюбилась?

— Серьезно? — не верит. Он двигается ближе и осторожно подносит руку к моему лицу, чтобы отвести волосы. И, когда переносит прядь мне за плечо, взгляд у него омрачается. — М-м… — тянет со злорадным одобрением. — Зачетный синяк.

И тут я понимаю, что он увидел еще не до конца сошедший с шеи Димкин засос. Прошло чуть больше недели. Кровоподтек уменьшился, конечно, и побледнел, но не настолько, чтобы у кого-то могли возникнуть сомнения о природе его происхождения.

— Да, мне тоже понравилось, — снова прикрываюсь волосами.

Панин отходит, шумно усмехается и начинает суетиться.

— Значит все-таки ебаря тут нашла, — расхаживает по кабинету. — И кто он, если не секрет?

— Секрет.

— А еще строила из себя обиженную… — бросает обвиняюще. — Или, может, ты мне и раньше того… — кивает в сторону.

— Что? Рога ставила? — озвучиваю то, на что у него язык не повернулся. — Да постоянно, Никит.

— Хватит кривляться! — рявкнув, вынуждает меня замереть. И снова приближается в два широких шага. Я увожу лицо в сторону. — Нос воротишь? А, ну-ка, родная, напомни мне, кто тебя в люди вывел? Ты теперь все можешь себе позволить, да? А давно ли? Кто тебя тянул? Дорожку кто пробивал? — за локоть берет. — Забыла? Забыла, чья ты?

— Нет, не забыла, — дернувшись, освобождаюсь. — Такого благодетеля еще надо поискать.

— Вот, значит, как заговорила, — злится.

Понимает, что я его не похвалила. А как раз наоборот — дерьмом облила.

— Я знаю, что ты продвигал другого директора на свое место.

— Сазонов настучал? — догадывается. — Вечно лезет не в свое дело. Все никак не успокоится, что ты меня выбрала, а не его.

— Да он уже успокоился, Никит.

Усмехаюсь. Белочка Панина на почве ревности к Сазонову — вещь непроходимая.

— В каком смысле — уже? — врезается в меня бешеным взглядом. — Поебывает тебя, что ли?

— Вон пошел отсюда, — на дверь киваю. — Или сейчас гэбээровцев вызову.

— Серьезно? — кривовато улыбается.

Опять не верит.

— Сомневаешься?

— Ух какая! — довольно хрипит, гоняя по мне сальным взглядом. — Я тебя такую даже больше буду любить, Надь.

— Куда уж больше? — иронизирую. — По гроб жизни

— Ладно, — властно режет воздух своим выдохом. — Поквиталась и будет, — надвигается на меня.

Зажав в угол, собой подпирает и обездвиживает своими медвежьими объятиями.

— Не трогай меня! — вскипев, отталкиваю его.

— Надька… Славная… Хорошая моя… — за лицо меня берет и, наплевав на мои протесты и отчаянные попытки освободиться, сначала ведет носом по моей щеке, жадно затягивается, а после начинает стремительно покрывать лицо тяжелыми влажными поцелуями. — Я так соскучился… Без тебя все не то… Жизни нет, Надь… Тоска зеленая… Вообще ничего не радует… Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила?

— Никита, перестань! — отрезвляю его, громко вскрикнув. Он отстраняется, удерживая меня за плечи. — Ты ничего не можешь сделать, пойми уже! Я не хочу тебя видеть! Я не хочу тебя слышать. Я знать тебя не хочу. Ты мне противен! — лицо демонстративно пальцами тру в тех местах, где он меня целовал. — Так понятно?!

— Надя, да хорош… — он толкается в мой лоб своим. — Я все понял, все-все, но я же хочу все исправить. Я нам квартиру купил, Надь. У меня сейчас такой оклад… Ты можешь вообще не работать. Малых родим… Надь, все что хочешь… — стискивает мою талию.

— Да отпусти! — отпихиваю его. — Ты глухой?! Ты тупой? Ты меня слышишь?! — по стеночке отползаю подальше.

— Надь… — раздраженно цокает.

— Уходи! — я огибаю Панина и, сама не своя, хватаю его дубленку и букет. С пола коробочку поднимаю. Все это несу к двери, распахиваю и вываливаю за порог. — Уходи! Пожалуйста… — держу дверь за ручку и шепчу, чтобы не орать уже в коридор и не привлекать внимания. — От греха… Никит.

Явно потрясенный моей выходкой, Панин вышагивает через кабинет. И когда я думаю, что он уже вот-вот свалит, и я захлопну за ним дверь, он меня переигрывает. Схватив за талию, оттесняет к стене и дверь закрывает.

На защелку.

— А я так хочу с тобой согрешить, Надь, — взяв под поясницей, тащит меня к столу.

— Ты что делаешь?! — шиплю, спотыкаясь.

— Так хочу… — волчком меня разворачивает и опускает грудью на стол.

Он держит мои руки одной. Другой задирает подол платья, в которое я нарядилась в честь праздника. Воздух холодит меня через капронки.

— Что ты… — еле дыша, извиваюсь под ним.

Он слишком тяжелый. За сто килограммов. Силища у него немереная.

— Согрешим? — колготки дергает, я ахаю, и те с треском рвутся. И вот уже ничего не мешает ему просунуть ладонь мне в трусы. Хотя я отчаянно сжимаю бедра, не пуская его спереди, сзади у него получается прикоснуться ко мне. — Какая ты у меня ладная…

Он лихорадочно ощупывает мои голые ягодицы, задевает пальцем вход. С особенным удовольствием дразнит анус, к которому всегда был неравнодушен.

— Отпусти! — скулю.

— Пахнешь как... охуительно… — накрыв собой, в затылок мне урчит, нюхая мои волосы. И снова меняет положение. Чувствую, как судорожно возится с ремнем, ширинку расстегивает. Раздвигает мне ноги коленом. — Давай, умница моя, немножко стол у тебя пошатаем… Как раньше, Надь… И помиримся. Ты же любишь так мириться… Всегда любила... Да?

Все идет к тому, что он сейчас просто оттрахает меня.

Как делал раньше, да. А сколько колготок он мне перервал.

У нас весь секс был таким — остро, жестко, на грани, чаще без прелюдий, спонтанный, порой экстремальный, с грязными словечками и пошлыми угрозами. Ему это нравилось. А меня заводило, когда ему нравилось.

Но не сейчас! Не сейчас!

Что же делать?

Кричать? Звать на помощь?

— Не надо! Никита! — шиплю, стараясь все же не повышать голос.

— Сколько у тебя тут было мужиков? — слышу, как облизывает пальцы.

— Да ты совсем сдурел! — паникую. — Пусти!

— Сколько, блядь?! — понимаю, что он всерьез настроен на сатисфакцию.

— Хватит!

— Сюда ему давала? — пристроив пальцы к заднему проходу, вдавливает в меня.

— Не надо! Не надо! — уже кричу.

— Ты мне постоянно снилась, Надьк. Проснусь. Тебя нет рядом. Хоть вешайся… — хрипит, массируя меня.

— Чего же не повесился?! — ору.

— Злишься. Имеешь право, — он отводит руку и шлепает мне по попе своим тяжелым членом. Я дергаюсь. — Да расслабься уже, давай кайфанем, — взяв в кулак, водит головкой между ягодиц.

Я сжимаюсь изо всех своих сил.

— Никита… Никита, пожалуйста… — беспомощно барахтаюсь, потеряв всякую надежду вразумить его. — Не надо! Нет! Я говорю тебе “нет”!

У меня из глаз брызгают слезы. В дверь тарабанят.

— Надя, что происходит?! — раздает Димкин голос.

— Зам твой, что ли? А не он ли тебя… — цедит Никита и отпускает меня, сделав вывод. — Ясно.

— Надя, ты можешь открыть?! — кричит Дима, пиная дверь.

— Угомони его, — требует Никита. — Разорался, блядь. Как у себя дома.

Зло взглянув на него, я стремительно поправляю одежду, опускаю задравшееся платье, колготки с поехавшими стрелками подтягиваю, волосы привожу в порядок и смахиваю влагу с лица.

— Да! Дим, все в порядке! — стараюсь звучать как можно убедительнее.

Панин тем временем застегивает свой ремень.

— Я не думаю, что все в порядке! — упрямится Лядов, дергая ручку. — Открывай! Или я охрану вызываю и вынесу дверь!

Да чего он переполошился!

В отчаянии я зажмуриваюсь, приложив ладонь ко лбу.

Точно.

Там же в коридоре валяется Никитина дубленка. Это не может не навести на определенные мысли. И к тому же я правда громко кричала.

Нужно убедить его, что со мной все хорошо. Еще на работе не хватало скандала.

Стыд и срам. Господи.

И едва я проворачиваю защелку, как Дима врывается в кабинет.

Я с трудом удерживаю дыхание, потираю запястья, которые были крепко стиснуты и теперь ноют.

— Он тебя тронул? — Дима, конечно, сразу все понимает.

Во мне борются два противоположных чувства. Я не хочу признаваться, что сейчас, возможно, только что избежала насилия. Тем более — Диме. А еще мне хочется тупо разрыдаться от обиды и пережитого унижения.

И все же я стараюсь взять себя в руки.

— Нет, мы просто… разговаривали... на... повышенных, — отвечаю, и мой голос несколько раз срывается.

У меня позорно подрагивают губы, а из глаз все-таки выскальзывают предательские слезы.

Свирепея, Димка меняется в лице. У него раздуваются крылья носа, пока он переводит взгляд на Никиту.

— Это ты трогаешь, зам, а я беру свое, — пренебрежительно усмехается Панин.

Димка бросается на него, а я запоздало кричу:

— Дима, не надо!

38

Дима

Надя стоит возле стола с кофеваркой и микроволновкой спиной ко мне и пьет воду, периодически поправляя платье.

Я сижу, релаксируя после махача. Слышу, как она глотает — по-маленьку и часто.

В висках у меня все еще пульсирует.

У гандона минус два зуба. Во рту труха.

Но я не чувствую удовлетворения даже после того, как спустил его с лестницы на парапет, использовав в качестве красной ковровой дорожки его собственную кровь, хлынувшую из пасти.

Я далеко не спокоен, мать вашу.

— Надо было все-таки вызвать ментов, — уже относительно холодным умом понимаю.

И жалею, что сам этого не сделал, а по сути просто отпустил этого урода на все четыре стороны.

— Нет, не надо, — слабым голосом возражает Надя. — Но я не останусь в стороне, если он заявит на тебя. Тогда — конечно.

Я мрачно усмехаюсь, вспоминая, как, кроваво шепелявя, залетный дэдэшник обещал мне проблемы. Захаркал нам крыльцо, пока грозился, что я уже до конца дня останусь без работы, что он меня посадит, и меня больше никогда-никогда не возьмут на руководящие должности.

Дебил. Как будто руководящая должность — это предел моих мечтаний.

А что касается заявы об избиении, ну пусть пишет, чё, побои снимает. По факту закон на его стороне. Хреново, конечно, будет, если мне еще и статью впаяют. Но в данный момент меня больше другое волнует:

— А… То есть, — раздраженно давлю смешок, поражаясь Надиной логике, — то есть, то, как он с тобой обошелся — чепуха, да?

— Не чепуха, — она качает головой. Вижу, как ее плечи опускаются. — Стыдобище.

— Какое стыдобище?! — взрываюсь негодованием. — Ты о чем вообще говоришь, Надь?! — вскочив, подхожу ближе, встаю так, чтобы лицо ее видеть. — Что он сделал?

Она опускает голову.

— Ничего, — отходит к окну.

Берет свою мини-лейку и начинает поливать долбанные фикусы.

Оставаясь стоять в паре метров, гоняю по ней взглядом. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз…

Это что?

Обращаю внимание, что из-под подола платья длиной до колен на ее чулках видна светлая широкая полоска, которая уходит прямо в голенище высокого сапога.

Надя оттягивает платье вниз. Все время, что я нахожусь в ее кабинете, она без конца так делает. Как навязчивое движение уже у нее.

Не долго думая, я подрываюсь и, подойдя, задергиваю Надино платье настолько, чтобы были видны ее бедра. Это не чулки. Колготки. И они в хлам изорваны между бедер.

Что за хуйня?

Надя вздрагивает, я отскакиваю назад, шокированный не меньше, чем она.

— Извини. Извини, — бормочу, выставив вперед руки. — Все хорошо! Не кипишуй. Я ничего плохо тебе не сделаю.

— Что ты… — Надя потрясенно смотрит на меня. — Как… ты…

— Прости. Прости, пожалуйста! Но сама ты же не скажешь!

— Да о чем?! — вскрикнув, держит рот открытым.

— Вот это что? — я снова подхожу и слегка поднимаю ее платье.

— Хватит! Ты еще будешь!

Надя дергает подол вниз и отпихивает меня.

— Что я — еще? Говори! — требую. — Он… тебя… да?

— Нет! — Надя трясет головой.

— Точно?

— Нет. Ничего не было! Сказала же! — гневно отбивает.

— Ладно. Все, — убираю руки и пячусь. — Прости. Мне надо было убедиться. Я, вообще-то, испугался за тебя.

— Я поняла, — кивнув, она встает полубоком.

— А он мог бы?

— Нет, — ведет плечом. — Я… не знаю. Это… В общем, это… Это не в первый раз, так что…

После ее сбивчивого ответа у меня в голове так коротит, что даже не сразу получается сформулировать мысль.

— Он… Он, он… Он что… Он тебя уже насиловал?

— Что?! — вскинув голову и в ужасе уставившись на меня, Надя округляет глаза. — Нет! Ты не то подумал! Нет-нет! Я про… Неважно, — съезжает с темы.

Я опускаю взгляд на ее бедра. Хмурюсь, и у меня появляются сомнения относительно того, а надо ли мне было вмешиваться.

Что она имела в виду, говоря “не в первый раз”?

— Так ты все-таки по жесткачу? — предполагаю.

— Хватит, Дима, — устало обрывает меня и снова потирает свои запястья, покручивая на них рукава платья.

Меня насквозь прошивает молнией. Как и ранее, когда я влетел в ее кабинет.

Она тоже терла руки.

Вот. Вот, что меня тогда насторожило. Еще она что-то кричала через дверь перед этим, но я не разобрал. А еще она такой расстроенной выглядела. Короче, не как фанатка жесткача, а как перепуганная женщина.

— Дай мне руку, — вытягиваю свою.

— Зачем?

— Надь… — мягче прошу. Она вкладывает свою ладонь в мою. Я сдвигаю рукав. Визуально — ничего. — Болит? — слегка надавливаю.

— Ну… так, — без желания отвечает.

Значит он хватал ее. Удерживал. Изорвал одежду.

Думаю об этом, и едва сдерживаю себя от того, чтобы не выскочить на улицу и не пойти догонять эту ебань.

— Ты знаешь, как это называется? — большим пальцем потираю ее руку. Надя молчит. — Я спрашивал. Спрошу еще. Он тебя раньше трогал? Силу применял?

— Нет, — ответив, она осекается. — Ну, то есть… Все было по согласию.

— А сегодня?

— Нет.

— Однозначно — нет? Ты так ему и сказала, — уточняю важное.

— Угу, — кивает.

— Тогда какого хера ты не заявила на него?! — Проревев, отхожу подальше, чтобы перебороть психи, а когда снова приближаюсь, требую еще строже: — Что молчишь? Почему не заявила?!

— Да потому что не хочу с этим связываться! — со слезами на глазах выкрикивает Надя. — Ты знаешь, через что проходит женщина, когда заявляет о насилии, а тем более о таком, которого… как бы… и не было?

— Нет, — я медленно моргаю, понимая, к чему она ведет. — А… ты?

— Да, знаю, — говорит, подбирая слезы кончиками пальцев. — Был случай, когда еще в колледже училась. На меня полез один, еле отбилась. Я тогда заявила, свято веря в нашу милицию. А он откупился. И разбираться никто не стал. Как мне сказали, в следующий раз приходи, когда точно изнасилуют. А еще припугнули статьей за клевету. Это были двухтысячные. Тогда везде черте-те что творилось, — вздыхает, подрагивая. — А сейчас я просто не хочу… Я не хочу, Дим. Я могу не хотеть?

— Как многого я о тебе не знаю… — протягиваю растерянно. Трудно сказать, от чего меня бомбит больше: от ее признания или от того, что Надя снова это пережила, когда я был так близко. — И как мало я ему зубов выбил, — зло цежу.

Надя вдруг начинает угорать — истерично, глумливо, заливисто смеется.

— У него импланты, Дим. Вот только недавно поставил. Осенью. Кучу денег отдал!

Хоть и понимаю, что так проявляется реакция на стресс, все равно не выдерживаю.

— Тебе сейчас по приколу, я не пойму?

— Да. Просто обхохочешься, — и ее смех тут же смолкает. — Господи… — Надя мученически зажмуривается. — Что теперь про меня подумают?

Я фыркаю.

— Да забей. Конечно подумают. А еще додумают и спишут на меня. Прошлый дир

Наша с дэдэшником драка, ну как драка — в основном я его пиздил, он хоть и здоровый, но неповоротливый, да и в целом уже скуф, — попала на камеры. И управляющий точно обо всем узнает.

— Я с Антоном сама, Дим… Я предупрежу, что был… инцидент. Не дело, чтобы ты пострадал из-за меня. И угрозы Никиты, что он оставит тебя без работы… Не волнуйся. Никто тебя не уволит. У него нет таких полномочий, — всерьез успокаивает меня.

— Да я не боюсь увольнения. И вообще… — пожимаю плечами. — Мне не привыкать.

— Это нечестно, — возражает Надя. — Я имею в виду, что молва, которая о тебе ходит, она не соответствует действительности… В чем я уже не раз могла убедиться. Спасибо, Дим, что вмешался. Я не знаю, чем бы все кончилось... правда, — она накрывает лицо ладонями.

— Ты как… вообще?

— Ну… Скажем… Такого запоминающегося Восьмого марта у меня еще не было, — черно пошутив и собрав волосы, она отводит их назад.

Я вижу засос на тонкой изящной шее — как напоминание о том, что у нас было.

— Да, ты в праздники любишь отжечь, — делаю отсылку к ее днюхе, когда мы познакомились.

— Как же стыдно… — Надя опять сокрушается.

— Что твой бывший — долбоеб? — я снова злюсь.

— Да. В том числе.

Я бросаю взгляд на свои часы. Начало четвертого.

— Езжай домой, — говорю Наде. Она вопросительно сводит брови. — Я про… Сейчас… Давай собирайся. Нечего тебе тут делать, — объясняю, что речь не о том, что я мечтаю от нее избавиться.

Да если бы.

— Спасибо, Дим, — она кротко кивает. — Да, я лучше поеду.

И тут меня потряхивает от другой мысли. Накручиваю моментально.

— Он знает, где ты живешь? Местный адрес?

— Нет. Нет-нет. Только ты знаешь. И Света. Ну и мама, — перечисляет Надя. — А в личном деле у меня сочинская прописка.

— Точно не знает?

— Нет, не знает. Иначе бы он в квартиру заявился.

Тревога отступает, но следом накрывает с новой силой.

— А если он снова полезет? Не здесь, — поясняю, что меня беспокоит. — Он же там живет.

— Да, там. Но он не полезет. Мой зять — майор полиции, в конце концов.

— Что-то сегодня его это не остановило? — скептически замечаю.

— Может… — Надя шумно переводит дыхание, — это и моя вина, что он так себя повел. Раньше, когда мы ругались… Я тоже, бывало, злилась, упрямилась, но потом все же… принимала его… И он мог… Он мог просто решить, что все… как всегда, — сбивчиво рассуждает.

— Давай еще начни его оправдывать! — обрываю ее.

— Нет. Я не буду. И если он снова… Я обращусь в полицию.

— Обещаешь? — требовательно смотрю на нее.

— Да, — достаточно убедительно звучит. — Сегодня он… Сегодня он перешел грань.

Не хочу думать о том, где именно раньше у них заканчивались эти грани. Не хочу… Тошно. И, сука, так бесит!

Вот на этот кусок говна она столько времени потратила? Реально?

Надя открывает шкаф, чтобы достать длинную куртку, типа, пальто, и я подхожу, чтобы помочь ей одеться.

— Напиши, как дома будешь, — прошу, когда она уже полностью экипируется и берет свою сумку.

— Хорошо.

Мы идем к двери, но в последний момент я притормаживаю, чтобы спросить:

— Когда ты уезжаешь? — и следом уточняю: — Вообще.

Знаю, что Надя написала на увольнение, и сейчас у нее идет отработка. Но самой заявы я не видел.

— Пятнадцатого, — оглашает она крайник срок своего здесь пребывания.

Неделя, значит.

— Ты сама? На машине?

— Ну да.

— Ясно, — я закусываю щеку и чувствую, как внутри все падает. — Езжай аккуратно.

Берусь за ручку, собираясь открыть дверь, но Надя опускает на мою руку свою.

— Дим… — медленно и неуверенно поднимает на меня взгляд.

Я чуть откидываю голову, чтобы смотреть прямо на нее.

Такая красивая и такой у нее несчастный вид, что мне физически больно становится. В груди что-то раздувается, дыхание затрудняется. Надя молчит.

— Что? — осторожно подталкивают ее.

— Я… Я… — взмахнув ресницами, она сводит брови, словно призывая себя к порядку. — Мне правда жаль, что все так… получилось. Если можешь, прости.

Внимательно ее разглядываю, качаю головой. Я чувствую, что у меня еще никогда не было таким большим сердце. Я его реально ощущаю. Объем, вес, работу. И там ни хера не пусто. Там...

"Да прощаю, прощаю. Нашла, о чем просить. Скажи мне другое... Ну же..."

Но Надя снова отмалчивается.

— Ты… точно это хотела сказать?

— Да, — уводит взгляд в сторону.

— Ну… ага, — я киваю и снова прежде чем выйти, торможу нас, чтобы добавить — медленно и с расстановкой: — Надь… Дай знать, если… вдруг… я не знаю… что-то… изменится.

Она зависает, после чего нерешительно и с очень странной интонацией, отрывисто, с недоверием или будто удивленно, что ли, отвечает мне:

— Лад-но?

И мы выходим.

39

Надя

Прикрыв глаза козырьком из сложенных ладоней, разглядываю сочную панораму, на которую открывается вид из окна моего рабочего кабинета.

Весна — начало лето — лучшее время для посещения чайных плантаций. Вокруг так ярко, динамично и зелено, что, кажется, смотришь не на реальный пейзаж, а на изображение в высоком разрешении на исполинских размеров экране.

В кабинете прохладно благодаря сплиту и пахнет чаем и липовым медом.

Я пробую нашу новинку — бутилированный холодный чай.

Уже позволяю себе говорить “нашу”, ведь пошел третий месяц с тех пор, как я работаю управляющей сети торговых точек “Чайные истории”. А своим офисом считаю не только административное здание в Хосте, но и поля, и горы вокруг, на которых растет самый северный в мире чай.

К его сбору приступили еще в мае. Я тоже попробовала. Выходила рано утром и снимала три первых листочка. И теперь могу смело сказать, что у меня работа мечты. Правда она немного за городом. Но Сочи — это часто немного за городом. К тому же я обожаю водить машину.

Сама компания “Чайные истории” небольшая, однако является частью крупного пищевого холдинга.

Анькин шурин — Виталик, когда узнал, что я устроилась к конкурирующему производителю, обиделся даже. Спросил через брата, чего же не к ним в Дагомыс. А я как-то постеснялась напрашиваться в сотрудники. И опять же опасалась уже однажды сыгравшего со мной недобрую шутку блата, предлагаемого мне под видом мужского покровительства. А Виталик одно время был ко мне очень неравнодушен.

Нет уж.

Я нашла вакансию у другого ИП, прошла собеседование, и меня взяли. И я даже не сомневалась, что возьмут.

Как Димка однажды сказал: “Ты можешь впарить что угодно”.

Продать. Да. Я могу. Телевизоры это или чай с сочинских плантаций. Я умею работать — эффективно руководить.

Чего я не умею — так это быть счастливой, наверное.

В этом я на маму похожа.

Она всю жизнь живет в режиме “лишь бы не хуже”.

Согласитесь, на таком кредо далеко не уедешь? Вот мы с ней и не едем никуда. Она одинока столько лет, мужикам не доверяет. Единственный мужчина, с кем она общается по-соседски — дядя Вачик. Тот живет напротив нас, и вечерами можно наблюдать, как он играет на террасе в нарды или распивает с пожилыми соседями чай из прокопченных заваркой граненых стаканов, как сегодня.

— Бари ереко, Надя-джан! — приветствует он меня, когда выхожу из машины. — Какая молодец, что приехала!

Он всегда так говорит при встрече, но в данный период времени это происходит уже на ежедневной основе.

— Здравствуйте всем! — машу соседям.

Свою квартиру я сдала на полгода, и она освободится только в августе. Поэтому я снова живу с мамой, как когда-то в юности, когда мы только-только переехали в старенький частный дом.

У нас небольшой участок, где мама старается выращивать все, что только можно, лишь бы не покупать.

И, видимо, у меня возраст подошел — к земле потянуло. Я теперь тоже кайфую, стоя над грядками кверху попой, хотя раньше никакого интереса к земледелию не проявляла. Вчера тутовник собирала. Объелась так, что скрутило живот. Поспевает черешня. Зелени полно. Огурцы прут, как бешеные. Мама уже грозится вырвать несколько плетей, но я знаю, что не вырвет, потому что жалко и зимой все сгодится. Так я в сорок лет учусь закрывать огурцы и варить шелковичное варенье.

Труд на огороде, домашние дела, неспешные тихие вечера с мамой, шумные выходные, когда приезжает моя беременная сестра с семьей, поездки к морю — то, что скрашивает мое свободное время.

Нет, конечно, дома хорошо. Дома всегда хорошо.

Но мне кажется, что я не все с собой привезла, словно что-то оставила в том чужом холодном городе, такую небольшую, но такую важную часть жизни, то, без чего порой щемящей тоской накрывает, хоть волком вой.

Бывает, и вою, и плачу. Пилю, ругаю себя. Жалею. Очень жалею, что так поступила с Димой. С собой. С нами. Что сразу не поняла, что не доверилась, побоялась, да и, честно говоря, просто повела себя как последняя дура, отвергнув чувства человека, с которым мне было так хорошо.

Видите ли, я не видела своего будущего. Вещунья недоделанная.

Я злюсь на себя.

Я не хочу, как мама!

А ведь это было очень просто, как дважды два понятно, когда ты, когда тебя… Но нет же, господи ты боже мой, мне надо было взять и все испортить.

Правда это осознание пришло не сразу, постепенно. Оно прокрадывалось день за днем, вечер за вечером, одинокими ночами потихоньку меня пробирало. И вот пробрало. Теперь, когда у меня появилась классная работа, где я ни от кого не завишу, когда я вошла в новый ритм, снова занялась любимой йогой, воссоединилась с семьей, до меня доперло, какую я глупость совершила.

Ну зачем, Надя?

Зачем надо было все рвать, как в том дурацком романе, одном из тех, которые я от скуки читаю иногда по выходным?

И Дима ведь дал мне шанс. Дал понять, намекнул, что не все потеряно, даже после того, как я с ним поступила.

Уф…

Я кручусь на своей узкой девичьей койке, над которой висит полка с собранием сочинений Джейн Остин в шести томах. Анька в юности зачитывалась.

Духота ужасная, хоть и окно открыто нараспашку. Мама не позволила установить ей кондиционер. Считает это ненужной роскошью. Я ее кое-как на вытяжку-то с посудомойкой уболтала.

Мама у нас экономная. Сказываются годы вечного безденежья. Я и сама такая. До сих пор костерю себя за кредит на шубу.

О чем я только думала? Такие же деньжища?! И вот куда теперь ее?

Продать? Жалко. У меня с этой белой шубой столько воспоминаний связано.

Не спится. Влажно под волосами и под грудью. Ощупываю каждую в профилактических целях, хотя вот только недавно у врача была. Мысли бегают от одного к другому.

Слышно, как поют сверчки. Где-то вдалеке играет музыка.

Я беру с подоконника телефон.

Начало первого. А мне в шесть вставать.

Захожу в свой профиль и открываю чаты.

Лядов онлайн.

Ну все. Какой теперь сон?

О, не обращайте внимания!

У меня новая манечка — залезать на Димкину страницу в ВК перед сном и, если он в сети, гипнотизировать его аватарку.

Еще я не пропускаю ни одного ролика на канале Федора Ивановича и всегда поддерживаю видео комментарием и лайком.

Не отсвечиваю, разумеется, что я — та самая Надя, которую он звал в гости, угощал тартаром и просил выйти замуж за его внука минувшей зимой.

Стыд и сожаление. Джейн Остин. Неизданное.

Вот где Димка сейчас? Чем занимается? С кем проводит время? Вот прямо сейчас? Он один?

Я в который раз порываюсь ему написать. Просто “привет”.

Ага, если бы — просто.

Да как? Ну вот так? С бухты-барахты?

И это не гордость, дорогая моя Джейн. Да какая там гордость?

Просто прошло порядком времени, и я боюсь, что у него уже кто-то мог появиться. Это ж Лядов. И живет он не на обитаемом острове. Вокруг него всегда хватает молодых и красивых девушек, не дур и без закидонов, в смысле таких, кто его не кидает.

Ну можно ведь просто написать “привет”? Ничего же такого? И попрощались мы на вполне дружественной ноте. Димка еще Панину морду разбил из-за меня. А потом из-за меня ушел с работы.

Уф… Убираю телефон.

Я знаю, что он уволился из магазина вслед за мной.

Надо было слышать Антона, когда он позвонил и сообщил, что мы с Лядовым друг за другом обезглавили один из его лучших по обороту филиалов.

Дима отказался от должности директора и написал заявление. Там теперь новый директор, приезжий, из Новосибирска. Олеся — полноценный зам. Но я посоветовала Сазонову присмотреться к Свете Соколовой, и когда и если будет необходимость в новом заместителе, и Света проработает без нареканий достаточно долго, рассмотреть ее кандидатуру. Хочется мне ей помочь пробиться в жизни. Других помощников, как я поняла, у

А если он и не тормозил после того, как я уехала?

Тогда зачем уволился сразу же?

Уф… Мамочки… Как же душно…

Надо было ему написать еще в марте, надо. Поинтересоваться, возможно, отговорить или… Да просто узнать куда он собрался, зачем?

Но я не решилась. Пару раз набирала банальное “привет, как дела”, да так и не отправила.

Трусиха несчастная.

Снова тянусь за телефоном. Повторяю протокол, а потом внутри все привычно опускается.

“Был 4 минуты назад”.

Ну всё… Теперь точно пора на боковую.

40

40

Дима

Света: Привет, Дима! С Днюхой! Желаю много-много денег! Удачи! Будь здоров! И помни, ты у себя лучший!

Я: Спасибо большое, Светик)) Отработала?

Света: Да капец. Задрали сегодня. Я с утра помнила про тебя, хотела поздравить, а потом возврат за возвратом. Как с ума все сошли.

Я: Сочувствую))

Света: А я завидую! Кайфуешь там, да?

Я: Да с чего?)) Тоже на работе еще втухаю.

Света: Мне прямо полегчало

Я: Всегда рад помочь))

Света: А что это ты ногти сыпешь, как старик?

Я: Какие ногти?))

Света: Вот эти

Света:)))))))))))))))))))))

Света:)))

Я: А эти))) Ну четвертый десяток разменял, что ты хотела)))))

Света: Дима, не смей превращаться в скуфа!

Я: Постараюсь)))

Отвлекшись на переписку со Светой, едва не въезжаю в стеллаж с роликовыми лыжами.

Благо, тормоза не подводят. Выворачиваю руль влево и еду дальше по узкому пространству между стоек с горными велосипедами и различными мото- и велоприблудами, чьи места в зимний сезон займут сноубайки, сноуборды и горные лыжи со всевозможной экипировкой от трусов до масок.

Цены тут, на курорте, такие, словно кто-то сел жопой на калькулятор, однако место топовое, и зачастую наши покупатели из той категории людей, которые не привыкли смотреть на ценники. Что требует особого подхода, как в работе с клиентами, так и в организационных моментах.

Продавцы здесь вышколены, работают строго по стандарту.

И, честно говоря, я немного скучаю по своему старому раздолбайскому коллективу.

Я уволился в марте и успел попасть на курсы инструкторов на последний перед закрытием сезона набор.

Учиться пошел на таких уверенных щах, а по итогу завалил экзамен.

Мой настрой был далек от пофигизма, напротив, я ответственно и серьезно отнесся к обучению, так серьезно, что моей самооценке уже на первом выходе на склон пришлось тоже покататься на ухабистых горках.

И это притом что со школы каждые выходные зимой гонял с друзьями на горнолыжку. Да и сейчас легко иду карвом на приличных скоростях на любых лыжах и при катании вне трасс чувствую себя, как у мамы дома. Я правда думал, что у меня хорошая техника. Оказалось, нет. Нет и нет.

Одно дело — кататься самому, другое — учить кого-то.

Теперь жду новый сезон, планируя попасть в школу инструкторов на Красной Поляне, и надеюсь однажды превратить свое хобби в хорошо оплачиваемую работу.

Сомнений правда дохера. Там же большей частью пацаны двадцатилетние обучаются. Жалею, что раньше не поднял задницу, не рискнул, не попробовал, а почти десять лет убил на работу в магазине, где действительно и окон даже нет.

Хотя и здесь я опять при своих — зам директора специализированного спортивного магазина.

Сам дир сейчас в отпуске. Так что я к тому же и. о.

Это ли не признак стабильности?

Мой способ заработка снова далек от романтики, только ведь жить на что-то надо, и курсы сами за себя тоже не заплатят. Но о том, что сорвался, не жалею. Меня и дед поддержал, и мама. Та, в свое время, всю страну изъездила проводницей. “Нижневартовск — Адлер” — маршрут, на котором она почти двадцать лет отработала. И, если бы не необходимость брать с собой тачку, я приехал бы сюда именно этим рейсом.

В Сочи я только вторую неделю. Столько же и работаю. Без выходных, как папа Карло. Но мне не привыкать.

Сегодня под закрытие гоняю на велике по торговому залу. Продавцы смотрят на меня, как на дебилоида, а мне до звезды. И.о. директора я или кто? И вообще — это тест-драйв, пацаны. Должен же я понимать, чем мы тут торгуем. К тому же магазин в Олимпийской деревне находится. Спорт тут у всех должен быть в крови. Нет, разве?

Эх, взять бы сейчас этот велик и поехать по окрестностям “Роза Хутор”, а не вот это вот все.

Только я, блядь, мог приехать в Сочи, в сезон, остановиться на курорте и встрять на двенадцатичасовой рабочий день.

Вижу, как в раздвижные двери проходят инкассаторы.

Сделав по залу еще один круг, паркую велик в стойку.

Чуть позже, когда в магазине остаюсь только я и Агата — кассир, она подходит ко мне.

— С днем рождения, — говорит, глядя на меня уже не как на начальника.

— Как узнала?

— Птичка на хвосте принесла, — улыбнувшись, играет своими волосами.

Догадываясь, что Агата меня уже прочекала. А это говорит о том, что у нее есть интерес и желание продолжить общение вне работы.

— Спасибо, Агат. И птичке тоже, — тяну лыбу, спускаясь взглядом по ее фигуре.

За что мысленно даю себе пинка.

Ведь не хотел флиртовать с ней, а получилось, как обычно. Даже если не хочу заигрывать с девушкой, оно само получается. На заводских настройках уже настолько, что даже не замечаю и внимания не придаю.

— Есть, с кем отпраздновать? Могу сводить в одно очень классное заведение, — предлагает девушка.

Заманчиво?

Ну, скажем, секс с женщиной всегда лучше дрочки, тем более с такой привлекательной.

Нет, она реально сасная. Фигура обалденная. Мордашка… Вполне очень даже. Но на работе я ни-ни.

— Ам… — киваю, пытаясь подобрать слова, чтобы не очень резко отшивать. — Да. В смысле. Да, есть, с кем. Но за предложение спасибо.

— Ну… круто, — она улыбается, явно скрывая разочарование.

Есть ли мне, с кем праздновать?

Конечно же нет.

Я и праздновать не собираюсь.

В девять закрываю магазин. Заезжаю в “Пятерку” неподалеку, беру похавать, бутыль воды — в квартире из крана у меня пить невозможно. Уже на кассе вспоминаю, что туалетка закончилась. Делаю еще один круг. После чего еду на хату, а это не близко, между прочим.

Душ. Ужин на скорую руку. Жарю яйца с колбасой. На большее меня не хватает. Да и жара в квартире такая, что есть особо не хочется. Поев, глажу свежую рубашку

“Реально, как скуф какой-то”, — ловлю себя на мысли.

Вскоре чувствую, что меня рубит. Беру телефон, чтобы проверить будильник, и глазам своим не верю.

От Нади пришло сообщение.

Надежда Сергеевна: Привет, Дима. С днем рождения!

Ниже сдержанная, но стильная открытка.

“Пусть исполняются желания и сбываются мечты”.

И сон сразу как рукой снимает.

41

Надя

— Ответил? — громко зевает сестра.

— Нет. Не в сети, — покосившись на экран, тянусь за своим бокалом.

Откидываюсь в садовом кресле.

В поселке тихо. Жара спала. Между увитыми виноградом жердями шпалер выглядывает южное небо. Здесь, на окраине города, в относительной дали от светового шума оно имеет более насыщенный черный цвет, а звезды светят ярче.

Я делаю глоток вина и снова таращусь на телефон, лежащий на массивном столе из лиственницы. Столешня на кованых ножках совсем новая. От нее исходит яркий смолистый запах.

Терраса, где мы с сестрой сидим, огорожена деревянными решетками виноградных шпалер. Их и те, что пересекают дворик над головой, Анькин муж сделал своими руками, как и многое другое: вот этот самый стол, скамейки, грядки, летний душ, песочницу для детей.

Старшая из них, семилетняя Ксюша, уже давно смотрит пятый сон вместе с бабушкой. Четырехлетнего Игната Сергей ушел укладывать в мою спальню, где отрубился вместе с сыном.

Когда семейство Зур приезжает к маме с ночевкой, я уступаю им спальню, а сама ложусь на кухне на старом скрипучем диванчике. После ночи на нем от пружин болят бока, и я стращаю маму, что выкину его и куплю новый. А она привычно отвечает: “Не ты его покупала, не тебе и выкидывать”.

Поерзав, снова кошусь на светящийся экран телефона, который облепили поденки. Несколько свалились мне в бокал. Достаю их прямо пальцами. Смахиваю с экрана насекомых. Аня меняет позу, потирая затекшую поясницу.

Сестра на двадцать четвертой неделе, и в третью беременность у нее уже очень заметен живот. Они ждут сына. Хотят назвать Демидом.

А я бы Димкой назвала.

Пригубляю, прикрываю глаза. Внутри все бурлит от волнения и, кажется, что у меня до предела обострены все чувства.

Слышу, как стучат крыльями крупные мохнатые мотыльки, атаковавшие подвесной фонарь, защищенный стеклом. Где-то в овраге на огороде квакает лягушка. Поют цикады.

— Ну что? Ответил, что-нибудь? — нетерпеливо переспрашивает сестра.

Вздрогнув, распахиваю глаза и касаюсь ладонями горящих щек.

— Нет. Не прочитал еще, — с досадой бормочу.

— Может, спит уже? — предполагает Анька, снова сладко позевывая.

— В день рождения? — скептически замечаю и, даже учитывая двухчасовую разницу во времени, уверенно вывожу: — Он не ложится так рано.

— Тебе виднее, — с намеком подкалывает меня сестра.

— Может, удалить, а? — беру телефон. — Или ему все равно придет уведомление?

— Надь, что, как дура-то ненормальная? — Анька крутит пальцем у виска. — Успокойся. Подумаешь, поздравила бывшего… — делает многозначительную паузу, — коллегу. Если ответит что-то на отвали, типа, “привет, спасибо”, больше не пиши, не навязывайся, — инструктирует меня.

И я паникую.

— Нафига я вообще ему написала?

— Нафига ты вообще его бросила?! — справедливо парирует сестра.

— Отстань, а! — беззлобно огрызаюсь. — Без тебя тошно.

Аня — единственная, кто в курсе всей моей истории с Лядовым. Я рассказала ей и том, как он с Паниным подрался, и теперь Дима для Аньки заочно едва ли не национальный герой.

— Пока ты занимаешься самоуничижением, пойду-ка пописаю, — сообщает она и со стоном поднимается.

Две эпидуралки дают о себе знать. Впрочем, у меня и без всяких родов сегодня в спину вставило аж до звезд перед глазами, когда на огороде копалась. Еле разогнулась. Вот тебе и йога, блин. Чуть ежика не родила. Потом, когда отпустило, быстрее поназаказывала себе кальций, коллаген и массажный валик. Заодно новый купальник и шорты, новую помаду и спрей для тела.

“Вот зачем я ему написала?” — снова костерю себя.

Не сиделось мне спокойно на выходном.

Это все коварное вино дяди Вачика.

Кахет. Красное. Полусладкое.

Осуждающе кошусь на бутылку домашнего вина. Его присылают дяде Вачику его многочисленные родственники из Армении, а он потом ходит раздает по соседям — добрейшей души человек.

Вот, если бы не его вино, я бы вряд ли осмелилась Диме написать, хотя открытку скачала еще с утра. Вообще-то, я их несколько скачала.

Уф!

Как будто бы Диме есть дело до меня и моих поздравлений.

— Дура… Дура… Дура….

На следующей “дуре” телефон бряцает уведомлением, тихонько, но я, как ошпаренная, подскакиваю в кресле.

Хватаю со стола телефон.

Дима: Привет. Спасибо))

Раз пять перечитываю.

И все?

Видимо, да.

Еще большей дурой себя чувствую. Осушаю бокал.

— Ну что? — первым делом интересуется сестра, когда возвращается на террасу.

— Написал, — укоризненно смотрю на телефон.

— Что написал?

— Привет. Спасибо, — цитирую.

— Покажи, — протянув руку, Анька требует подтверждений. Я вручаю ей телефон, и она резюмирует: — М-да… — Но тут же меняет интонацию. — О, еще пишет что-то!

— Дай сюда! — забираю у нее телефон.

Действительно.

“Печатает…”

У меня сердце ухает вниз и снова подпрыгивает к горлу. Я даже трезвею на пару-тройку градусов.

Дима: Как у тебя дела?

— Да покажи ты! — встав над душой, сестра бесцеремонно выворачивает мою руку с телефоном и читает. — Ну вот. С этим уже можно работать, — одобрительно проговаривает. — Давай пиши: люблю, скучаю, жду, — издевается.

— Иди спать уже, Ань! — ворчу на нее. — Без подсказчиков разберусь.

— На самом интересном, — разочарованно зевает она. — Ладно. Пошла. Спокойной ночи. Завтра расскажешь, чем дело кончилось.

Я не тороплюсь строчить ответ. С оттенком усталой обреченности наливаю себе вероломный Кахет, после чего только набираю.

Я: Все хорошо. Работаю в чаеводстве теперь.

Дима тут же пишет.

Дима: Ого)) Прямо на плантации?))

И я так ярко представляю его улыбку, что сама невольно улыбаюсь.

Я: Работаю я в офисе, но из моего окна видно плантации, да))

Дима: Ничего себе))

Я: Да. Тут здорово. Рядом и само производство, и торговая точка, еще тут такая интересная история для туристов с чайными домиками есть.

Дима: Круто, Надь.

Мои пальцы, торопливо порхая по экранной клавиатуре, немного подрагивают.

Я: А ты где сейчас?

Отправив, решаю дополнить.

Я: В смысле, знаю, что ты ушел из Мегатеха.

Дима: Да, ушел. Там вид из окон не очень)

Я: Это точно)

Дима: Я в Титане теперь.

Дима: Это который спортивный.

Я: А поняла.

Я: Его еще этот хоккеист рекламирует?

Дима: Да.

Я: Федеральная сеть. Классно.

Дима: Да работа — как работа. Тот же гемор, поверь)

Я: Ну без этого у нас никуда.

Дима: Ага.

Он больше ничего не

Я: Ладно. Не буду тебя отвлекать. С днем рождения еще раз.

Принимать-то принимаю, а сама сижу и не дышу, гипнотизируя взглядом статус “печатает…”.

Дима: Ты меня не отвлекаешь)

Я: Точно?

Дима: Почему сомневаешься?

Я: Ты же, наверное, празднуешь и тебе не до переписок.

Дима: Не угадала. Мне как раз до переписок. С работы недавно приехал, завалился. Так и отпраздновал.

Меня очень радует его ответ. Значит он один. Во всяком случае, все на это указывает. Будь он с кем-то, ему бы явно было не до переписок.

Я: Аскеза?)

Дима: На минималках, да)

Я: Как у Федора Ивановича дела?

Дима: Дед живёт свою лучшую жизнь. Кнопку недавно получил золотую. Ты на его канал не заходишь?

Конечно захожу. Постоянно там пасусь, стоит только получить уведомление. Но Димке об этом знать не следует. Еще решит, что я… Не знаю точно, что он подумает, но лучше не афишировать.

Я: Давно не заходила. Классно) Он это заслужил.

Дима: У тебя там что интересного?

Я: Да ничего особенного.

Скучно, Надя! Включи уже свой шарм. Ты женщина или кто?

Я: То, что я сегодня дайкон посадила, считается интересным?

Дима: Дайкон?)

Я: Да. Еще шпинат и базилик.

Дима: Ни фига) Это где у тебя столько места?

Я: У мамы свой дом. Я у нее временно обитаю.

Дима: А что так?

Я: Я же сдала квартиру. Ее еще не освободили. Не могу же я людей выгнать.

Дима: Значит так скоро ты домой все-таки возвращаться не планировала?

Это вопрос с подвохом?

Я: Как видишь.

Тупо.

Я: Не планировала.

Глупо.

Я: Так получилось.

Жалко.

Я: Реальность иногда расходится с планами.

Вообще хрень какая-то.

В итоге я просто ставлю реакцию “задумчивый смайл” под его сообщением и меняю тему.

Я: А ты в Титане кем теперь?

Дима: Угадаешь с одного раза?)

Я: Директор?

Дима: Я вечный зам, Надь)

Я: Очень компетентный зам. Что опять начинаешь?)

Дима: Не знаю) Может, мотивации не хватает?))

Звучит, как намек. Это ведь он обо мне? О том, что я говорила ему, что не стоит себя недооценивать? Ему меня не хватает? Или это он просто так написал?

Я теряюсь, что ответить. К счастью, Дима цепляет мое сообщение из начала переписки, где я рассказывала ему про свое новое место работы.

Дима: Я бы взглянул, кстати. Сними мне кружочек завтра.

Я: У меня сб-вс выходные.

Дима: Везет) А я без выходных встрял на две недели.

Я: Могу в понедельник.

Отправляю и жалею.

Ну зачем?

Он ведь, наверное, просто из вежливости попросил? Или нет?

Дима: Ок. Давай в понедельник.

Вот теперь точно понимаю, что надо закругляться.

Хорошего помаленьку. Как верно заметила младшая сестра, не надо навязываться. Поздравила и поздравила, узнала, как дела. Пора и честь знать.

Я: Хорошо. Ладно, Дим. Рада была пообщаться. Еще раз поздравляю.

Дима: Ещё раз спасибо)

Он снова что-то пишет.

Дима: Ты спать пошла, или я тебя утомил?)

Я: Ну да.

Поспешно добиваю следом:

Я: Спать.

Дима: Тогда спокойно ночи))

Я: Спокойной ночи.

Я: Спокойной ночи.

Спокойной ночи?!

Выхожу из приложения.

Но разве я теперь усну?

Спустя минуту порываюсь снова зайти и посмотреть, не написал ли Дима что-то еще. Пуш у меня отключен. Но я же ему написала, что пошла спать.

Блин.

Тут мне в голову приходит блестящая идея. У пьяных они все такие, верно?

Мамин телефон стоит на зарядке на кухне. Я беру его, без зазрения совести захожу в ее профиль и нахожу Димку через поиск.

Он онлайн. А я, вроде как, нет. Отлично.

Лядов остается в сети еще около часа, а потом я обновляю страницу, и меня окатывает гремучей смесью из самых разных чувств: тоски, сожаления, радости, возбуждения и смутной надежды.

"Был 7 мин. назад..."

42

Дима

Отдаю ли я себе отчет в том, какого черта делаю?

Едва ли.

То есть, я приехал сюда, вроде как, не из-за нее, а из-за себя.

Тогда почему не сказал еще в субботу, где нахожусь?

Да потому что не знаю, как она это воспримет.

Ну как? Удивится? Решит, что я долбанулся? Не знаю, но, скорее всего, подумает, что я тут точно из-за нее. А, учитывая, на чем мы расстались, это не очень здоровая тема.

Я ведь, больничка, еще был у ее дома, когда не знал, что Надя у матери живет. Да, на третий день своего здесь пребывания ездил по Надиному адресу. При том, что не планировал ее разыскивать, тем более преследовать или добиваться встречи. Хотелось просто... Без понятия, чего мне хотелось. Меня просто клинануло. После работы вбил в навигатор улицу, номер дома и рванул. На каком этаже и с какой стороны расположены Надины окна, конечно, не знал, машины ее не увидел, а потому поторчал немного возле дома и поехал к себе.

Я вообще ни на что уже не надеялся, остыл от ситуации, смирился, вроде как, попустило, стало перебраживать, во всяком случае, так мне думалось. И тут она мне пишет…

Молчала три месяца. Три, на хрен, месяца! А теперь общается как ни в чем не бывало. Сюр какой-то!

И мне реально было проще, когда нас разделяли пара тысяч километров, а не семьдесят, как сейчас.

Под закрытие магазина листаю нашу недельную переписку тоже длиной с километр, не меньше.

Суббота.

Надежда Сергеевна: Привет, Дима. С днем рождения!

Я: Привет. Спасибо))

Я: Как у тебя дела?

Надежда Сергеевна: Все хорошо. Работаю в чаеводстве теперь.

Я: Ого)) Прямо на плантации?))

Надежда Сергеевна: Работаю я в офисе, но из моего окна видно плантации, да))

Я: Ничего себе))

Надежда Сергеевна: Да. Тут здорово. Рядом и само производство, и торговая точка, еще тут такая интересная история для туристов с чайными домиками есть.

Я: Круто, Надь.

Надежда Сергеевна: А ты где сейчас?

Надежда Сергеевна: В смысле, знаю, что ты ушел из Мегатеха.

Я: Да, ушел. Там вид из окон не очень)

Надежда Сергеевна: Это точно)

Я: Я в Титане теперь.

Я: Это который спортивный.

Надежда Сергеевна: А поняла.

Надежда Сергеевна: Его еще этот хоккеист рекламирует?

Я: Да.

Надежда Сергеевна: Федеральная сеть. Классно…

Прокручиваю чат до понедельника, воспроизвожу обещанное видео. Нади на нем нет, однако имеются сопроводительные комментарии.

Я: Слушай, а это реально плантации. Я себе не такие масштабы представлял.

Надежда

Я: Ценники у вас такие же конские?

Надежда Сергеевна: Конкурентоспособные)

Я: Значит конские, ясно)

Надежда Сергеевна: Зато честно, без всякого купажирования. У нас не практикуется смешивать продукцию для увеличения оборота с недорогим импортным сырьем.

Я: Да ладно. Совсем-совсем не мутитесь?)

Надежда Сергеевна: Нет. Продаем то, что непосредственно вырастили. И только ручной сбор.

Я: И сколько у вас рабов?)

Надежда Сергеевна: В основном это — сезонные работники из ближайших сел. Честно, не скажу, сколько. Это не в моей компетенции.

Я: А я сегодня велик продал)

Надежда Сергеевна: И как?)

Я: Ну, честно говоря, консультант спорттоваров из меня пока херовый.

Надежда Сергеевна: Не наговаривай на себя) Ладно, Дим, мне пора. У меня скоро зум начнется.

Я: Понял. Удачного дня.

Надежда Сергеевна: И тебе тоже.

Потом был вторник, когда Надя сообщила, что прямо на работе попала на съемку какой-то передачи про внутренний туризм.

Я: Чё тебя прям реально по телеку покажут?

Надежда Сергеевна: Надеюсь, нет. Я там что-то блеяла невпопад, как совсем начинающий промоутер. Тихий ужас просто. Ненавижу, когда меня снимают! О таком надо заранее предупреждать!

Я: Ты бы речь заготовила?)

Надежда Сергеевна: Как минимум! И прическу бы сделала!

Я: А что за тема? С какого канала?

Надежда Сергеевна: Моя планета.

Я: Ого, федеральный. Кинь ссылку потом, где посмотреть)

Надежда Сергеевна: Нет.

Я: Да ладно чё ты?

Надежда Сергеевна: У меня стресс.

Я: Валериановый раф?

Надежда Сергеевна: Я лучше чайку с травами)

А в среду Чайная Фея опять мне первая написала. Сама! И мне пришлось делать вид, что я в Магнитке, дома. Потому что снова не знал, как признаться.

Надежда Сергеевна: Привет, Дим. В новостях смотрела, у вас там страшный ливень прошел!

Я: Да, есть такое дело. Лило как из ведра. Ливневки не справляются.

Надежда Сергеевна: У нас во время дождей вообще Атлантида! Еще и оползни случаются. Два года назад знакомые без дома остались.

Я: Жесть.

Надежда Сергеевна: Да. В горах все застроено. Те же олимпийские объекты. Все перекопали, деревья вырубили.

Я: Звучит, как тихая катастрофа.

Надежда Сергеевна: Самое страшное, что к этому привыкаешь. К чему я не привыкну, так это к морозам, наверное)

Я: Уральским или сибирским?)))

Надежда Сергеевна: Сильным, да)

Я: А что насчет якутских?

Надежда Сергеевна: Цэ тожэ) Я бы не выжила

Я: А я бы сейчас от мороза не отказался.

Надежда Сергеевна: Та ну? У вас же, вроде, сегодня прохладно?

Я: А. Ну да. Но лучше мороз, чем потоп)

В четверг, когда я написал ей во время обеда, выяснилось, что она тоже трапезничает.

Я: Спасибо. Тебе тоже приятного)

Надежда Сергеевна: Спасибо.

Я: А у тебя что на обед?

Надежда Сергеевна: Вареники с творогом)

Я: Нет. Лучше дошик.

Надежда Сергеевна: Отрава)

Я: Вот не надо! Бич-пакеты спасают людей от голода.

Надежда Сергеевна: В Азии если только?

Я: Меня конкретно тоже спасают.

Надежда Сергеевна: Ой не. Я в детстве переела. Мы их с сестрой грызли, как чипсы)

Я: Все так делали)

Наконец прокручиваю до сегодняшней переписки — текущей, в режиме реального времени. Последнее сообщение от Нади пришло только что. Знаю, что она уже дома.

Я: Мне бы сейчас какого-нибудь валерианового рафа.

Надежда Сергеевна: Тяжелый день?

Я: Геморный клиент попался под конец. Еле отбрехался)

Надежда Сергеевна: Ты, что ли, вообще не отдыхаешь?

Я: Дир же в отпуске.

Надежда Сергеевна: Бедняга. А я поняла, что плавающий график — не для меня.

Я: Почему?

Надежда Сергеевна: Нельзя оценить всей прелести пятницы)

Я: Сегодня этим и займусь)

Я: В смысле завтра выходной. Админ с больничного выходит.

Надежда Сергеевна: Хорошо тогда)

Хорошо ей, блин.

Семьдесят километров…

Это даже пешком можно за полдня пройти. Вот, как мы близко!

И дальше что? Что она вообще обо всем этом думает? Так и будем продолжать общаться ни о чем? О погоде, работе, клиентах?

Я себя уже сталкером каким-то чувствую. Надо было сразу ей сказать, мол, так и так. Это же такая ерунда по сути.

Встряхиваюсь. Тру ладонью дымящуюся от мыслей и противоречий макушку.

Это даже смешно, тупо, унизительно!

Сказать — и дело с концом. Пусть думает про меня, что я сталкер, брехло, бесогон — пожалуйста.

Ну что ж так все сложно, Надежда Сергеевна?

И с тобой? И без тебя?

Магазин закрываю в полной решимости поставить ее в известность, однако пока добираюсь до Ратуши — абсолютный маст хэв для прогулок по “Роза Хутор”, моя уверенность начинает сбоить.

В сумерках здание красиво подсвечено. На площади многолюдно. Встаю так, чтобы никому не мешать, а визитная карточка курорта попала в кадр позади меня.

Сердце срывается на бешеный ритм, когда начинаю записывать кружок.

— Надь, слушай, тут такое дело… — усмехнувшись, словно вижу себя со стороны — дебил-дебилом. — Не знаю, как ты к этому отнесешься… Только не пугайся… Я… Короче… Ну, ты видишь, где я, да? — оглядываюсь на башню с большими часами. — Так что… Вот… Эм… Не знаю, что еще сказать… — на этом кринже заканчиваю свое “красноречивое” видеопослание.

43

Надя

Я не понимаю, это шутка какая-то, что ли?

В полном смятении пересматриваю Димино видеосообщение.

Он на площади “Роза”. За его спиной высится Ратуша. На заднем плане кто-то делает селфи. Фоном играет музыка.

Да как такое возможно?

На ИИ-проделку не похоже, но не может же Лядов сейчас находиться в Красной Поляне?

А если может, то как это понимать? Вот же только писал, что у него рабочий день заканчивается.

Нет. Это полная ерунда. Бред. Фантасмагория!

У меня в горле булькает смех, хотя веселого в ситуации мало.

Димино поведение, как минимум, выглядит странным, а, как максимум…

С трудом выйдя из оцепенения, печатаю сообщение.

Я: Как это понимать?

Он тут же его прочитывает, словно все время держал чат открытым.

Дима: В двух словах не объяснишь. Наберу тебя.

И это не вопрос. Он немедленно мне перезванивает.

Переполошившись, со второй попытки смахиваю значок.

— Дима?

— Да-а, — растягивая, смеется. — Это... я.

— Я поняла, что ты! Как тытутоказался?!

— Ну… как? Приехал.

— Сегодня?

— Нет. Ятутуже третью неделю. Короче, я здесь теперь… Тоже. Работаю и живу. Так получилось, — заканчивает он как-то нерешительно.

— Ты в Сочи? — уточняю, пытаясь переварить новости.

— Да.

— Давно?

— Сказал же, третью неделю.

Я моргаю и киваю так, словно Дима может меня видеть.

— А-а… — тяну в неотступном ошеломлении. — И что

— Да, Надь, — слышу, как он издает сдавленный смешок.

Туплю я, туплю. Но можно же меня понять!

— Где?

— В Титане же. Я тебе не врал.

Я хмурюсь. Кажется, у меня даже давление подскочило.

“Титан” — федеральная сеть. Ладно. Магазин есть и на Красной Поляне. Допустим.

Но как там Дима оказался?

— Дим, я что-то ничего не понимаю.

Я окончательно сбита с толку.

— Да не волнуйся ты так. Ну, да, я чуть ближе, чем ты думала. Может, встретимся? — предлагает.

— Когда?

— Сейчас… — говорит он и, немного помолчав, добавляет: — Если хочешь.

Свет на кухне выключен. У меня в кружке стынет зеленый чай. На липкой ленте под потолком в агонии жужжит муха. Окно нараспашку. Пахнет гарью, которую ветер принес со свалки, и остывающим в кастрюле клубничным вареньем. Слышу, как скрипят половицы под линолеумом. Из ванной вышла мама. И на фоне таких привычных звуков и запахов ощущение нереальности происходящего только усиливается.

— Дим, это же не прикол? — тихонько уточняю.

— Надь, ну какие приколы? — снисходительно отражает. — Скинь мне адрес или геолокацию.

— Ладно.

— Давай. Жду.

Дима скидывает. Раздается приближающийся топот маминых ног. Щелкает выключатель.

— Господи, напугала! — вскрикнув, мама хватается за сердце, увидев меня. — Ты чего это в темноте сидишь, Надь?

— Да так, — выбираюсь из-за стола. — Мам, я это… — смутившись, тщательнее подбираю слова. — Ко мне приедут сейчас. Я выйду ненадолго.

— Кто это на ночь глядя? — настораживается.

— Знакомый один.

Мама окидывает меня тяжелым взглядом.

— А-а… Опять? — неодобрительно ворчит. — Этот? Твой?

— Нет, не этот, — догадываюсь, что она Панина имеет в виду.

— А кто? — сменив гнев на милость, с любопытством меня разглядывает.

— Ты его не знаешь. Мы работали вместе. Зимой. Он оттуда, — дергая головой, указываю направление, представляя перед глазами карту страны. — Из Магнитогорска.

— Так он в отпуск? — предполагает мама. — А чего так поздно? До утра не терпит?

— Ма-ам, — закатываю глаза.

У меня такое чувство, что мне снова шестнадцать, и я отпрашиваюсь на свиданку с Лешкой Стариковым.

— Ни стыда, ни совести у этих мужиков! — сердится мама. — Заявиться в такое время к одинокой женщине!

— Да он только с работы, мам, — заступаюсь за Димку.

— С работы? — недоумевает. — Сказала же, бздых он? — с подозрением щурится.

— Он не бздых. И я такого не говорила. Он теперь тутошний.

— Нехай, что тутошний, — отмахивается от моих скомканных объяснений. — Что за необходимость среди ночи лясы точить?

— Мам, да перестань! Все нормально будет. Не переживай. Анька знает про него. Ложись спать спокойно.

— Ты ночевать не придешь? — превратно истолковывает мои слова.

— Конечно приду! — с возмущением цокаю, покидая кухню.

— Ох, Надька-Надька, — обреченно летит мне вслед. — Как звать-то его?!

— Дима, — оглядываюсь на маму с глупой улыбкой.

У меня есть где-то полчаса, но собираюсь я минуты за три. Торопливо застегиваю лифчик. Надеваю длинный джинсовый сарафан на пуговицах и вьетнамки. Краситься — не крашусь. Недавно только сделала перманент. Ну, дезик — это святое. Волосы распускаю. После душа они еще немного влажные.

Оставшееся время гипнотизирую телефон и прислушиваюсь к звукам. Но из моего окна саму улицу не видно. Оно выходит в сад. А сидеть на кухне, где меня может застукать мама, и караулить Димку, стыдно как-то.

Столько смущения перед мамой, как сегодня, я давно не испытывала. И я так взволнована, будто действительно собираюсь на первое в жизни свидание.

Ладони взмокли. Даже подташнивает слегка. А в животе порхают бабочки.

Я в шоке, безусловно. И напряжения во мне столько, что я вздрагиваю и подскакиваю, как пружинка, когда Дима сообщает, что подъехал.

Жаркая волна пробегает вдоль позвоночника. Сердце колотится, как ненормальное.

Можно было Кахета хряпнуть для смелости, но хорошая мысля, как всегда, приходит опосля.

Выскальзываю из комнаты. У мамы в спальне света нет. Зато ее окна, как и на кухне, выходят на улицу. И она не могла не слышать, что подъехала машина.

Пока от калитки шуршу по щебенке, спиной ощущаю на себе мамин взгляд.

Дима, заметив меня, выходит из машины.

Его рубашка белеет в темноте. До ближайшего фонаря метров десять, но в том, что передо мной Лядов нет никаких сомнений.

— Блин! — Мне между пальцев попадает камушек, и приходится остановиться, чтобы его вытряхнуть. — Собака такая!

— Ты чего тут ругаешься? — спрашивает Дима, подойдя.

Мое лицо обдает порывом теплого ветра и таким знакомым ароматом.

— Привет, — говорю невпопад, становясь на обе ноги.

— Привет, Надь, — отзывается Дима тихо.

Голос сиплый, усталый и вкрадчивый… Лицо не вижу, зато чувствую запах. Тот самый парфюм, который я ему подарила в феврале.

— Это и правда... ты, — не переставая удивляться, улыбаюсь в темноту.

— Ну… да... Я, — менжуется Димка. Я тоже не знаю, что еще сказать. Мы стоим и мнемся, как два несуразных подростка. — Может, прокатимся куда-нибудь? — шаркая ботинком по земле, наконец предлагает он. — Или тебя мама не отпустит? — то ли шутит, то ли всерьез говорит.

— Она сейчас смотрит на нас, — шепчу я, чувствуя себя очень глупо.

— О, серьезно? — вскинув голову, Дима озирается.

— Да, так что поехали, — шагаю к его машине.

44

Дима

— А я выкинула свою, — Надя задевает пальцем свисающий с зеркала-регистратора флакончик с “вонючкой”. — Или это другая уже?

В наборе, который заказала Надя, было две штуки. Одну она себе повесила в салон, другую мне отдала. И я, видимо, так привык к этой вечной болтающейся на лобовухе байде, что даже не обращаю внимания, что та давно опустела.

Но дело и не только в привычке. Как-то рука не поднималась выбросить. Вот таким я стал сентиментальным благодаря Вавиловой.

— Да та же, тоже снять надо, — угораю себе под нос.

— Снять? — предлагает Надя.

— Ну сними, — лениво бросаю, уже без каких-либо сантиментов.

В присутствии Нади пустая тара от ароматизатора — всего лишь пустая тара от ароматизатора.

Надя снимает шнурок с регистратора и заталкивает бесполезную склянку в консоль.

Эта женщина обладает удивительным даром вносить в пространство вокруг красоту, тепло, уют, будь то рабочий кабинет, обеденная зона в магазине, съемная хата или салон авто. Кажется, что облагораживательная функция встроена у нее по умолчанию.

И, кажется, я успел по этому очень соскучиться.

— Дим, ты же голодный, давай на следующем светофоре налево, — словно спохватившись, Надя включает режим навигатора, — там есть круглосуточная шаурмичная.

— Да я ел, — пытаюсь мазануться.

— Знаю я, как ты ешь, всухомятку, в лучшем случае, или дошираки свои! Давай-давай, поехали, — настаивает.

Снова ухмыляюсь.

Она знает меня как облупленного. А я узнаю Надю.

Как всегда, заботливая. Если не дать ей

И по этому я тоже чертовски сильно скучал.

Перестраиваюсь перед светофором, торможу и дергаю ручник. Дорога здесь идет под сильным уклоном.

— Что это за район? — осматриваюсь.

Пока ехал сюда, так и не понял, к какой категории его можно отнести: частично напоминает элитный коттеджный поселок; частично, откуда забрал Надю, — обычный, малоэтажной застройки, с кривыми улочками, уходящими вверх, для простых смертных; а местами и — гетто.

— Это наша Соболевка. Вот туда вверх, — Надя указывает направление, — Светлана.

— Какая Светлана? — не врубаюсь.

— Район так называется, — смеется Надя.

— А-а, район. Прикол.

— А ты где… живешь? — словно все еще поражаясь, спрашивает.

— Адлерский.

— Ясно, — выводит с придыханием и головой качает. — Поверить не могу, Дим…

Я тоже не могу поверить, что она в моей машине сидит, совсем рядом, только руку протяни.

— Удивил?

— Не то слово, — сообщает, повернувшись. — Не хочешь объяснить?

Объясняю.

И с моих слов получается все так, словно я реально приехал сюда не ради нее, а во имя заветной вожделенной цели. Очень убедительно и складно выходит. Я весь такой амбициозный, просветленный, осознанный сижу, аж самому верится.

А ведь хочется другое сказать, понять ее хочется. В который раз мне хочется ее понять.

— Классно, Дим, — одобрительно выводит Надя, явно пребывая под впечатлением от моих грандиозных планов на жизнь. — Уверена, у тебя все получится.

— Посмотрим, — неопределенно вывожу.

— Где-нибудь паркуйся, — предупреждает вскоре. — А то дальше не встанем.

До закусочной с названием “Вах, Вася!” добираемся пешком.

Несмотря на поздний час народу в душном небольшом заведении полным-полно. Мы становимся в очередь. Тесно. Буквально в затылок все друг дружке дышат.

Я задеваю Надю бедром и при ярком освещении не могу глаз от нее отвести.

Она стала еще красивее. Казалось бы, куда еще? Но реально похорошела. Лето ей идет больше, чем зима.

Жадно разглядываю загорелое лицо, оливковые плечи, руки, тонкую шею, блестящие темные волосы, губы…

Они как будто накрашены, а как будто и нет.

В глаза палевно Вавиловой смотреть.

От ее близости и запаха поплыл еще в машине, и сейчас меня только чудом не шатает. Возбуждения во мне столько, что я бы не отказался от какого-нибудь бромового рафа.

Причем, физиологически все прилично, я не пихаю впереди стоящих своим стояком, нет. Но этот пьянящий дурман и дикий трепет дрожит в каждой моей клетке, бежит по венам, искрит на кончиках пальцев.

Пружиню подошвами ботинок пол. Во мне такой заряд энергии, азарта, куража, что трудно спокойно стоять на месте.

— Шаурму не бери, — шепчет Надя, когда к кассе почти приближаемся.

При этом она тянется к моему уху и задевает руку грудью.

— Серьезно? — угораю, старая не показывать, как меня только что торкнуло от ее прикосновения. — Не брать шаву в шавушне?

— Поздно уже, — Надя морщит нос. — Днем здесь нормально делают. Сейчас я не ручаюсь.

У меня рябит в глазах от разнообразия позиций в меню.

На четырех мониторах меняются пестрые картинки.

Комбо-шмомбо. Боксы-шмобсы.

Не могу ни на чем сосредоточиться. И есть, честно, не очень хочу.

Пить хочу. И трахаться.

Ну, то есть, не прямо сейчас и пусть даже не сегодня, в принципе, вообще, на перспективу. Хочу ее. Хочу понять и трахать. Или вначале просто оттрахать, всю исцеловать, перетрогать, замацать, отлюбить, показать, как соскучился, изголодался, потому что словами это не объяснить.

Да я даже сам не знал, насколько все запущенно, пока ее снова не увидел. Не отдавал себе отчет, как сильно тосковал, как измучился. Такое чувство, что все последнее время я не жил, а существовал, закрывшись в каком-то непробиваемом эмоциональном панцире. Донателло, мля.

И сейчас, когда моя броня треснула и развалилась, понимаю, что еще немного и точно лужей растекусь.

Надя бросает на меня взгляд искоса, томно, интригующе, будто уличила в чем-то противозаконном.

Блядь. Наверное, у меня на роже все написано.

Прочищаю горло.

— Ладно, выбирай тогда сама, — отдаю заказ ей на откуп.

Надя заказывает мне лагман и лепешку, я добавляю к заказу колу.

— А себе?

— Я ничего не буду.

— Возьми что-нибудь.

— Да не хочу я.

Парень-кассир сонными глазами буравит меня, мол, поторопи свою женщину.

— Надь… — за локоть ее беру и тормошу. — Пить что будешь?

— Мохито, пожалуйста, — говорит она, сдавшись.

Достаю из холодильника колу. Расплачиваюсь. Забираю заказ.

Часть посетителей ждут еду на вынос и выходят на улицу. Освобождается пара столов, и мы устраиваемся на красных облезлых диванчиках в самом углу помещения.

За окном темно. По тротуару расхаживают люди.

Чувствую себя словно в аквариуме. Каким-то хищным голодным существом. Сомом, я не знаю.

Надя-то точно — золотая рыбка. Шикарная. Экзотическая. Желанная.

Хочется, если не сожрать, то хотя бы лизнуть ее яркие перышки.

Кто когда-то держал рыбок, должен понимать всю серьезность ситуации.

Моя золотая пьет безалкогольный мохито. Я ем. Потею и краснею. Лагман подали таким горячим, словно разогревали в самой преисподней. Лепешка еще эта из тандыра.

Душно. Кондер еле пашет. На лбу испарина. Губы горят от соли и специй. Грудак херачит чем-то непомерно тяжелым, и при каждом взгляде на Надю там жарко вспыхивает. Не сердце, а котельная. Теплоцентраль.

Ощущения такие, будто и не было этих трех месяцев… Для меня ничего не поменялось.

Ничего.

А для нее? Что-то изменилось?

Смотрю на Надю. Хоть намекни, ну, дай знак?

Улыбается. И у меня очередная вспышка слева.

Ем дальше. Она цедит напиток. Разговор пробуксовывает, и в этом столько необъяснимого прикола.

Снова обмениваемся улыбками.

За неделю мы уже все, казалось, обсудили: кто где работает, кто чем живет и дышит, у кого что на обед…

Не знаю, о чем ее спросить, что сказать. В голове ярд мыслей крутится, но ни одной дельной. Вообще по нулям.

— Завтра что делаешь? — что-то рожаю осмысленное наконец.

— Обещала племянников на пляж свозить, — отвечает. Кивнув, отхлебываю колу из бутылки. Лишив меня возможности впоследствии разочарованно промычать, Надя склоняет голову в бок и предлагает: — Поедешь с нами?

Взгляд у нее осторожный, но ласкающий, говорящий о многом.

О чем — о многом? Я не знаю.

Но стопудово о чем-то важном, значимом, иначе я бы не хавал лагман с видом на Вавилову в половине двенадцатого, верно?

— Поеду, — охотно соглашаюсь.

45

Надя

Мы в Имеретинке, на пляже напротив ”Фишта”.

Здесь мелкая галька и хороший заход в воду.

А прямо сейчас я залипаю на том, как Дима выходит из воды с моим племянником на шее.

Спасатели Малибу нервно курят в сторонке. Не поймите меня превратно,

— Малой круто плавает, — хвалит Дима Игната.

— Да, Сергей их с раннего детства учил.

— С раннего? А сколько ему?

— Будет пять осенью. А Ксюша уже в школу пойдет.

В следующий заход идем купаться вчетвером, разделившись в воде: Дима следит на Игнатом, мы с Ксюшей дурачимся. И, наверное, со стороны выглядим как самая обычная семья: муж, жена, двое чудесных деток.

Укутанные в полотенца племянники в очередной раз обсыхают под зонтом. Ксюша сидит в своем телефоне, Игнатка у меня мой выцыганил. И десять-пятнадцать минут спокойного созерцания нам с Димой обеспечено.

Ну, как — спокойного?

Я вся горю, но не от солнца.

Дима пялится на меня. Спрятался под козырьком бейсболки и черными авиаторами и внаглую пялится.

В своих, с серыми линзами, полупрозрачных я себе такого удовольствия позволить не могу, а хочется. И не только смотреть — прикоснуться. Уверена, что это желание взаимное, но Дима до меня лишь раз за сегодня дотронулся, и то как: взяв за талию, попросил отойти и дать ему самому разобраться с креплением детского кресла.

А вчера?

Мы классно провели время, поднялись до Светланы и немного погуляли по набережной. В третьем часу Дима отвез меня домой, открыл дверь и проводил до калитки.

“Провожал, руку жал…”

Да если бы!

Вообще ничего не жал. Ничегошеньки! Даже в щеку не чмокнул, хотя весь вечер смотрел на меня, как кот на сметану.

Маринует, что ли?

Но зачем? Ведь мы хотим одно и то же. Иначе, что он тут делает вообще?

Дима, конечно, очень подробно расписал цель своего приезда и дал понять, что перебрался в Сочи не из-за меня. Я, конечно, сделала вид, что поверила. А он сделал вид, что не догадался, что я не поверила.

Осторожничает, что ли?

Это вот вообще не в духе Лядова. Вот ни разу.

Димка решительный и настойчивый… Был. Как будто подменили.

А если разлюбил?

Ну, остыл, утратил интерес? Прошла любовь, завяли помидоры? Обычное, ведь, дело.

Тогда какого хрена он согласился ехать сегодня со мной и мелкими?

Эго свое потешить? Польстить самолюбию?

Вот, мол, Надя, нос от меня воротила, а теперь что скажешь?

Нет. Вот это точно не про Димку. Он не из тех людей, кто держит камень за пазухой.

Димка добрый и великодушный.

И я так влюблена в него, что у меня, кажется, уже сердце отекло от невозможности выплеснуть свои чувства.

Хоть бы за руку взял. А то уставился и сидит.

Спускаюсь тоскливым взглядом по голому торсу Лядова.

Дима в плавательных шортах, над поясом которых на солнце лоснятся темные кучерявые волоски. Такие же, но в меньшем количестве, есть на грудных мышцах.

А какие у Лядова соски… А то, что в шортах… Боже…

Блин, кому-то, кажется, напекло голову. Или это последствия недотраха?

— Прыгала так? — Дима обращает мое внимание на компанию молодых людей, которые ныряют в море с пирса.

Оттуда прыгать запрещено, о чем предупреждают таблички, но молодежь это не останавливает.

Как когда-то не останавливало меня.

— Сто раз. Правда не здесь.

— Серьезно?

— Да. В юности я была не робкого десятка.

— А сейчас? — склонив голову, Дима не двигается.

Чувствую, как снова по мне его взгляд бесстыжий разгулялся.

Я в темно-зеленом раздельном купальнике на завязках, грудь прикрыта полотенцем — боюсь теперь ее на солнце долго держать. На голове широкополая соломенная панама.

— Сейчас… нет, — веду ладонью по бедру — горячему-горячему. — Сейчас я трусиха. — Обращаю внимание, что у Димки нездорово блестят плечи. — Сгоришь. Намазать? — предлагаю.

— Давай.

Я встаю на колени, отворачиваю переднюю часть шляпы так, чтобы не мешала, и достаю из корзинки свой любимый солнцезащитный крем.

— Болит? — спрашиваю, осторожно размазывая крем по коже.

— Да. Но не здесь, ниже, — усмехается Дима.

И в этом моменте снова вижу перед собой того самого Лядова, что вскружил мне зимой голову — искушенного, нескромного, нахального.

— Шутки ниже пояса при детях — это минус балл, Дим, — назидательно шепчу, склонившись к его уху.

Он опускает ладонь мне на бедро и тихо говорит:

— А сколько их у меня всего?

— Чего? — тихонько вздрагиваю, распределяя остатки крема по его бицепсам.

Мамочки. Какой же это кайф — просто трогать его. Хоть и под благовидным предлогом.

— Баллов.

— Да сколько захочешь, — отвечаю, уже просто держа его за предплечья.

— Класс, — лаконично комментирует он мое завуалированное признание.

Правый уголок его губ ползет вверх.

Смеется надо мной, что ли?

— Пойду окунусь и будем собираться, — сообщаю и зову племянницу. — Ксюнь, ты пойдешь?

— Нет, — с важным видом отзывается Ксюша.

— А мы пойдем, да, мужик? — Дима обращается к Игнату.

— Да! — ликует племянник, который, будь его воля, из воды бы вообще не вылазил.

В дороге Игнат крепко засыпает, Ксюша дремлет, меня тоже разморило. Благо, Дима за рулем моей машины. И около восьми мы добираемся до маминого дома.

— Я его возьму, — Дима предлагает отнести спящего мальчика в дом.

Я охотно соглашаюсь. Племянник коренастый, крепкий и тяжелый, как маленький бычок. Я бы при всем желании его еле подняла.

— Ой… — в прихожей нас встречает растерянная мама.

— Здравствуйте, — шепчет Дима.

— Здрасьте… — оторопело кивает она. — Спит выпойчонок! — усмехается, взглянув на внука у Димы на руках. — Давайте… Давайте сюда, — суетливо провожает Димку в спальню.

— Я тебя у машины подожду, — говорит он, вернувшись к порогу, и выходит.

— Ты бы хоть предупредила! — шикает на меня показавшаяся из комнаты мама.

— Игнатка уснул, что я поделаю?

— А чего он ушел? Зови за стол, — распоряжается. Я с сомнением смотрю на нее, мол, точно надо. — Зови-зови, — настаивает. — Некрасиво так отпускать хлопца.

— Ксюш, иди в ванную, раздевайся, сейчас тебе голову помою, — говорю сонной девочке и выхожу, чтобы позвать Диму.

Он дожидается меня, стоя возле своей машины. Вижу, что уже убрал солнцезащитную накидку с лобового. Значит домой собрался.

— Дим, мама сказала, чтобы ты зашел, — сконфуженно сообщаю ему.

— Зачем?

— Ну как зачем? Поужинать.

— А-а… А это удобно? — уточняет.

— Конечно удобно.

На террасе у дяди Вачика уже собираются соседи.

— Бари ереко, Надя-джан! — он машет мне. — Молодец, что приехала!

— Жениха привезла, Надь?! — кричит другой из соседей — языкастый шутник Николай Петрович.

Мне кажется, или они по-прежнему думают, что мне семнадцать? Вот ей-богу!

Дима усмехается.

— Не обращай внимания. Чувство такта тут у всей улицы отсутствует, — и едва не добавляю “привыкай”. — Здравствуйте всем! — обращаюсь к честной компании.

Мы возвращаемся в дом, и я чувствую своим долгом представить Диму маме как положено.

— Мам, знакомься, это… — я

— Очень приятно, — вежливо кивает Лядов.

— Ну значит и мне приятно, — добродушно отзывается мама. — Надь, ты покажи, где умыться, полотенце чистое дай.

— В душ пойдешь? — спрашиваю. — Можно в летний.

— Давай.

Я провожаю Диму и, пока он моется, быстро купаю племянницу, после чего сама ополаскиваюсь, и мы все располагаемся за столом.

Мама — молодец. Уже и скатерть постелила, и салат с огурцами и яйцами подрезала. Разогрела куриный суп с вермишелью и пирог с черемшой. Понадоставала варенья-соленья.

— Чем богаты, как говорится. Я-то гостей сегодня не ждала, — укоризненно на меня косится. Не в привычке маминой встречать гостей неподготовленной. Уж очень любит их угощать. — Вы кушайте-кушайте. С дороги, накупались. Самый аппетит, — подгоняет всех. — Народу много-то, Надь?

— Да не сказать.

— Это было немного? — удивляется Дима.

— Нет, Дим.

— Игнатик вот жалко уснул. Теперь уж в ночь пойдет голодный, — причитает мама.

— Он не голодный, — говорю, пощипывая пальцами кусочек пирога. — Мы мороженое ели, фрукты, арбуз.

— У-у-у, еще и нафурит мне! — всплескивает руками.

— Да большой он уже, мам, — успокаиваю.

Но, ага. Будет она меня слушать.

— Пойду клеенку подстелю, — говорит, поднимаясь со стула.

Замечаю, как Ксюша чахнет над тарелкой с супом.

— Не хочешь, не ешь. Иди ложись, — говорю ей.

— Дядь Дима, а ты еще приедешь? — вдруг спрашивает Димку Ксюша.

— Приеду… — Дима на меня взгляд переводит. — Если Надя позовет.

— Надя, ты позовешь?

— Позову-позову.

Ксюша выбирается из-за стола, и мы с Димой остаемся сидеть вдвоем на том самом скрипучем диванчике.

— Ну вот… — обвожу взглядом нашу кухню. — Так я и живу.

— Ты хорошо живешь, Надь, — говорит он, находясь в легкой задумчивости. — Очень хорошо. Правда.

— А ты стал какой-то не такой, — кошусь на него.

— А какой?

— Неразговорчивый.

— Слышал, что многословие отбирает энергию, — улыбается.

— Вот оно что. Ты теперь энергию экономишь?

— Я… — пожимает плечами. — Да хрен его знает, Надь.

Все выглядит так, словно я пытаюсь его вывести на разговор.

— Ладно… — смущенно роняю. — Я же…

— Поедешь ко мне? — спрашивает уже без тени сомнения. — Или… мне надо тебя у мамы отпросить?

Облизав губы, слабо улыбаюсь.

— Если я скажу, что надо, что ты сделаешь?

— Ну… мне придется спросить ее. Но это будет жутко стремно.

— Диму, которого я знала, ничего не останавливало.

— Дима, которого ты знала, не боялся опозориться перед твоей мамой и разного другого — тоже не боялся. Но я могу спросить. Спросить?

— Представляю ее лицо, — отвожу глаза, не выдержав напряженного зрительного контакта.

— Удивится?

— Обалдеет точно, — нервно хихикаю.

А сама думаю: “Разного другого — это чего? Моих закидонов? Он не уверен во мне? Или в том, что ко мне испытывает?”

С Димкой было так просто, а теперь стало до невозможного сложно.

Замираю. Он касается моей коленки под столом, чувственно сжимает. И так это приятно, что, кажется, ничего мне больше в жизни не надо — вот просто так сидеть с ним рядом.

— Так ты поедешь ко мне, Надя-джан? — возвращается к своему предложению. — Завтра выспимся и вместе проведем день.

Его обжигающая ладонь скользит вверх по бедру, задирает мой сарафан и обводит внутреннюю часть.

Мое сердце сходит с ума от любви. Внизу живота все трепещет от предвкушения. Я залипаю на Димкины губах — немного пересушенных на солнце, в обрамлении ухоженной щетины, с четким контуром и таких желанных.

— А что мы будем сегодня делать? — дразню его.

— Мы будем делать всё, — нахально улыбается. — Поехали, Надь?

И топит меня в своем взгляде — многообещающем, бесстыжем и нежном, таком щемящем и похотливом одновременно. С трудом выплывая из дурмана, я медленно вывожу:

— Поехали.

46

Дима

Снова еврокнижка в чужой квартире. Пальцы меня не слушаются. Как будто в первый раз женщину раздеваю. Лихорадочно дергаю застежку.

Да чтоб тебя!

— Я… что-то совсем разучился, — сипло угораю, сетуя на свой потерянный навык.

— Ничего страшного, научимся, — усмехнувшись, Надя заводит руки себе за спину и сама снимает лифчик.

Я забираю его и отбрасываю в угол дивана.

Видеть ее сиськи не на экране телефона, а воочию по степени балдежа вещи несоизмеримые. Это как есть вкусную пищу и просто смотреть на нее.

Взяв в ладони, осторожно сминаю, пропуская между пальцев твердые горошины, наклонившись, тщательно облизываю каждую. Надя, обняв меня за шею, выгибается, что-то лепечет, постанывает и шумно дышит.

Вдоволь насосавшись, стягиваю с нее трусы, чтобы попробовать там, ощутить ее вкус, но Надя настойчиво тянет меня за голову. Целует. Заваливаюсь сверху. Ответно набрасываюсь на ее губы. Коленом ее бедро отвожу и касаюсь пальцами между ног. Тест на влажность пройден. Мокрая. Набухла. Потекла. И такая горячая.

У меня самого стоит колом. Ноет от возбуждения.

— У меня нет… Надь, — сообщаю в самый последний момент.

Потому и не спешу с проникновением.

— Ладно… — чуть нахмурившись, она замирает и дает добро: — Только не в меня.

— Да-да, — и сильнее бедрами раздвигаю ее ножки.

Помню, что она предпочитает сверху. Но у меня уже сил нет терпеть. Без памяти. Без клепок в голове. Без прикрас. Врываюсь в ее тело, едва растрахиваю, и мой оргазм накатывает так быстро и неотвратимо, что едва успеваю вытащить и отстреляться Наде на живот.

Так хотел ее, так ждал, так мечтал, а по итогу чих-пых. Фальфиниш, мать его.

— Я… Я сейчас, — рухнув слева от нее на живот, пытаюсь отдышаться, — Соберусь… И тебя… Пять минут…

— Нет, все нормально, — Надя проводит ладонью по моей влажной спине. — Еще раз так не будем.

— Почему?

— У меня не безопасные дни. И у этого тоже могут быть последствия, — она, вроде как, извиняется наперед за наш незащищенный секс.

— А… — сглатываю. Все еще еле дыша, тянусь за полотенцем и обтираю ее. — Ну… будут последствия, пойдешь в декрет.

— Пойду конечно, — независимо отражает, будто мы с ней про разные два декрета говорим, и, поднявшись, на локоть опирается.

— Полежи, — беру за щиколотку и ножку выше отвожу.

Надя послушно принимает нужную мне позу. Сочится вся. Ее и мой вкус уже не отличить. Пальцы добавляю. Вибрации и дрожь ловлю языком и губами. Ласкаю так, пока трястись не начинает. Тугие мышцы обхватывают меня. Стонет сладко. Я не торможу, продолжая гонять пальцы и жадно лизать. Снова стонет. И вскоре отрицательно мычит что-то на посторгазменном. Соскальзывает и сама мою голову от себя не отпихивает.

Теперь член у меня стоит не то, что колом. Им можно сваи заколачивать и бурить вечную мерзлоту — вот так я ее хочу.

О

— Хочу тебя…

— Дим, ты что не понимаешь? — напряженно возражает, едва придя в себя. — Я же серьезно. Я не стану пить таблетки экстренной контрацепции. Это исключено. Мне хватило операции.

— И я серьезно, — трусь пахом между ее разведенных бедер. — Не будем ничего пить… Ну давай… Надь, — уламываю. — Пожалуйста… Я правда все понимаю… Все-все-все…

Притянув за шею, Надя плавно двигается подо мной, лениво целует, челюсть прикусывает, шепчет что-то бессвязное. И… твою мать, сама на меня насаживается.

Опять кончаю ей на живот.

Рожденный в голове, пропущенный через все тело и продублированный жимом в яйцах кайф мощнейший, невероятный, исключительный.

Лучше просто быть не может.

Какова моя уверенность, что у этого раза не будет последствий? Фифти-фифти.

Волнение в связи с этим? Само собой присутствует. В хорошем смысле.

А вот по Наде не скажешь.

В комнате душняк. Пахнет сексом. Включаю вентилятор.

Надя сидит в углу дивана, облокотившись о стену и укутавшись в полотенце.

Грузится.

Вроде, сама была не против второго раза, а теперь, когда сходили в душ и восполнили минералкой потерю жидкости, сидит с таким видом, словно жалеет.

Снова скручиваю с бутылки крышку, жадно присасываюсь до хруста пластика. Подавляю отрыжку.

— Мама твоя что про меня сказала? — разговор завожу издалека.

— Да ничего такого, — ответив, Надя усмехается. — Ну она еще днем поинтересовалась, как ты к алкоголю относишься. Я сказала, что не употребляешь.

— А она?

— Сказала, что такие еще хуже.

— Хуже? — прыскаю.

— Да, хуже алкоголиков, — отвечает на полном серьезе. — Наш отец был страшным пьяницей. И в мамином понимании мужчина либо алкаш, либо в меру выпивающий, либо закодированный. Такие, как ты — это кот в мешке.

— Мне забухать теперь, что ли? — меня снова поржать пробивает. — Или закодироваться?

— Видишь ли, Дим… Мама у нас — человек осторожный, скептик, с доверием к мужикам у нее совсем никак, — сообщает Надя.

— А мне она показалось приветливой, — делюсь своим впечатлением.

— Ну… да, — кивает Надя. — Фасад она умеет держать. Гостеприимная очень. Это — да. Она и в детстве моем перед людьми вечно делала вид, что у нас все хорошо, пока папаша ее так не избил, что еле кости собрала. Да что говорить, мама и Сергея-то не сразу приняла, хоть тот и капитаном полиции был, ну, на тот момент. У нее такая политика, что все менты бухают, как дышат.

— А он что?

— А он нет. Ну, выпивает иногда. От хорошего армянского коньяка по праздникам не откажется.

— А к бывшему твоему она как относилась?

Мне становится любопытно, какого мнения ее недоверчивая осторожная мама была о гандоне-дэдэшнике.

— Да как? — мрачно усмехается Надя. — Терпеть его не могла. И меня постоянно пилила.

“Какая умница — теща”, — хвалю про себя.

— Не объявлялся? — пользуясь случаем, интересуюсь.

— Нет. У него сейчас другие проблемы. Ярцева, депутата, ну… его бывшего тестя, — поясняет в ответ на мой вопросительный взгляд, — взяли за взятку от застройщика. Он же только недавно депутатом стал. А до этого был зам директора департамента архитектуры. Ну и пока Панин ему зятем приходился, тот успел на него в Сириусе оформить недвижимость. Короче, темный лес. Там и самого главу департамента задержали.

— В Сириусе? — понимаю, что речь идет о больших деньгах, а следовательно — о больших проблемах.

— Да, там в особо крупном. Ярцева дома брали. ФСБ, маски-шоу. И у главы целая комната деньгами забита. По телеку показывали даже.

— Ни хрена, — присвистываю.

Думал, подобное и правда только в телике бывает. А Вавилова так просто об этом говорит.

— Да Бог с ними… — она поднимает и опускает плечи в тяжелом вздохе. Ближе подсаживается. Я отвожу руку, и Надя прижимается ко мне, обведя рукой торс. — Дим, ты меня наказываешь, да? — в лицо преданно смотрит.

— Каким образом? — подвисаю от ее внезапной ласки и предъявы.

— Ты мне ничего не говоришь.

— Ты мне тоже.

— Я не говорю, потому что ты… — она трется носом о мой подбородок, — непонятный.

— А… — усмехаюсь. — То есть я приехал сюда через полстраны, и я непонятный?

— Я знаю, что сама виновата, что все испортила…

— У меня ничего не поменялось, Надь, — перебиваю ее. — Ничего. Просто… Ты тоже сама непонятная.

Отпрянув, она с удивлением смотрит на меня.

— Да где я непонятная, Дим? Где?!

— Почему тогда молчала так долго?

— Боялась, — дергает кончиком носа. — Я же говорила, я трусиха. Я думала, тебе уже ничего не нужно.

— А что сейчас?

— Ты мне скажи, — жалобно просит.

— Ты такая зайка у меня, я не могу, — вылетаете в порыве необыкновенной нежности. — Сказать для тебя больше, чем доказать? Ладно. Мы сегодня классно день провели с твоими племянниками. Я хочу еще, так же, много-много таких дней — всю жизнь, Надь, только с нашими. С тобой… — расставляю акценты. — Хочу все, что бывает у всех нормальных людей. Я тебя люблю. А еще от тебя определенности хочу. Кто я для тебя? — требовательно ее разглядываю.

У нее немного придурковатый вид. Красивый и придурковатый. А еще глаза у нее влажные.

— Ты… мой… самый-самый… Дим… — говорит, громко глотая. — Мой… любимый. Я… Я тебя люблю… Так люблю… С ума сойти можно просто… Очень люблю, Дима.

— Тогда чего плачешь? Эй… Надь? — к себе прижимаю.

Обнимаю, массирую плечи, глажу по спине, чтобы успокоить и приободрить.

Самого же ежесекундно словно в розетку втыкает.

Вкл. Выкл. До искр по телу. До звезд перед глазами. До мурашек. Те, сука, устроив рейдерский захват, по беспределу оккупировали мою кожу и скачут на митинге.

— Мне кажется… Так не бывает… — всхлипывает Надя, мотая головой у меня на груди. — Что это все не для меня… Я так устала быть несчастной, а быть счастливой… Я не умею, Димка.

— Ничего страшного… — целую ее в лоб и крепко-крепко стискиваю. — Научимся.

47

Надя

Скорее бы на воздух. Я чувствую запах чужого пота и чей-то жуткий перегар. С самого утра еще мутит немного.

Или так работает самовнушение?

Еще, как назло, открыта лишь одна касса. Вереница людей движется к ней черепашьим шагом, к тому же кассир обслуживает крайне медленно.

— Пакет? — механическим голосом спрашивает она, когда наконец подходит моя очередь.

— Да. Два больших.

Мне пробивают покупки. Складываю, расплачиваюсь наличными. И, пока кассир собирает мелочь на сдачу, помешкав, все же тянусь к прикассовой стойке, где лежит несколько тестов на беременность. Беру два.

— Видит же, сколько народу… — слышу нервный комментарий в свой адрес. — Нарочно, что ли?

До моих ноздрей долетает мощный алкогольный выхлоп. Я морщусь и

— Что, простите? — делаю вид, что не расслышала.

— Ничего, — огрызается, окатив меня новой волной удушливого смрада. — Мозги надо включать заранее, коли под мужика лезешь.

От охватившего меня возмущения и злости не сразу нахожусь с тем, что ответить.

Мужику лет шестьдесят — не меньше. Почти седой, с мешками под налитыми кровью стеклянными глазами, в которых читается ненависть ко всему женскому роду, если не к целому человечеству. Волосы сальные. Небритый, нестриженный, неухоженный. Сильно отца напоминает, когда я видела того живым в последний раз, и он приходил ко мне на работу просить деньги на водку.

— Да вы кто такой… — давлюсь зловонным воздухом, источаемым незнакомцем. — Хам! Как не стыдно! Еще взрослый мужчина! — взываю к его совести.

— Пятьсот восемнадцать, — оглашает сумму кассир.

— Плати-плати, — торопит меня мужик.

— Мужчина, успокойтесь уже! — одергивает его девушка за кассой.

— Ты давай чикай-пикай, — грубо бросает он ей. — На работе или где?

Расплачиваюсь картой за тесты под очередной глумливый выпад стареющего хрена.

— Стыдно… А мне-то с чего стыдно должно быть? — щерит он пасть, где не хватает нижнего зуба. — Не я ж ноги раздвигаю.

Ну знаете ли!

Порываюсь поставить его на место, но мужчина на меня наступает, внаглую прет, оттесняя дальше. Я огибаю кассу, подхватываю пакеты.

Обращаю внимание, что кассир берет с ленты бутылку водки.

— Гланды, что ли, горят? — не сдержавшись, ядовито высмеиваю его.

И вон из магазина.

В ушах шумит. Кажется, гадкий мужик мне что-то еще бросил в спину нелицеприятное, но я уже не расслышала.

Выхожу на улицу с красным лицом и тяжелым осадком внутри.

Очень неприятно.

Да что там? До слез обидно!

Посторонний человек просто на ровном месте так меня оскорбил!

Урод! Тварь! Козел вонючий!

Открываю машину, убираю пакеты на заднее. Сажусь за руль и вспоминаю, что сказала ему то же самое, что и отцу в нашу последнюю встречу.

“Гланды, что ли, горят?”

“Ну, дай, Надь, хоть пятихатку… Плохо мне… Умру же…”

И ведь на этот раз не соврал. Умер.

Накатывает все и сразу: детская застарелая обида на папашу-алкоголика, жалость к нему, злость на него же за все "хорошее" и ярость, вызванная поведением его копии в лице незнакомого мужика. В горле давит ком. Сама не понимаю, в какой именно момент несколько горючих слезинок оборачиваются форменной истерикой.

Я плачу громко, навзрыд, вою на всю машину.

Наконец, проревевшись, вытираюсь бумажными платочками, высмаркиваюсь и тянусь в консоль за розовым шейкером для фитнеса. Пью теплую воду мелкими глотками.

Все равно не отпускает. Так плохо на душе.

И тут мне Димка звонит.

— Привет, Дим, — стараюсь звучать бодро, но нечаянно шмыгаю носом.

— Что-то… случилось? — Дима сразу настораживается.

— Нет. Ничего.

— А что с голосом? — конечно замечает, что тот у меня гнусавый.

— Да все нормально, — отрывисто выдыхаю, мелко сотрясаясь всем телом.

— Ты плачешь, что ли, Надь?

— У меня задержка, — сообщаю ему.

— А… — в трубке на пару мгновений становится тихо. — Ла-адно, — ровно вытягивает Дима. — Сколько?

— Пятый день, — зажимаю нос платочком.

В зеркало смотрю: нос опух, глаза отекли, губошлепы подрагивают.

— А чего молчала?

— Думала, начнется.

— Ну, походу, теперь не скоро начнется, да? — усмехается Дима.

— Не знаю. Наверное. Я купила тесты. Еще не делала.

— Ты из-за этого расстроилась? — вкрадчиво спрашивает он.

И до меня доходит, как выглядит мое поведение: я, зареванная, сообщаю ему о том, что у меня задержка.

— Нет! Нет, Дим, — спешу заверить. — Уф… Я не поэтому. Мне сейчас на кассе один придурок, старый пердун, такое сказал…

— Какой придурок? Ты где находишься?

— В твоей “Пятерке” была. В машину села.

— Приставал кто-то? — беспокоится.

— Да нет… Просто… Один пьяный урод докопался.

— Ты же ко мне? — уточняет.

— Да.

— Я сейчас приеду. Слышишь меня, Надь?

— Ладно. Да. Хорошо.

Еду к Диминому дому.

В последнее время я часто так делаю: приезжаю к Димке и что-нибудь готовлю, а потом жду его с работы. Мы ужинаем, занимаемся любовью или смотрим фильм. Я остаюсь у него, а утром мы разъезжаемся по своим работам. Он мне даже дубликат ключей сделал, что, являясь квартирной хозяйкой, я бы точно не одобрила, поступи мои жильцы подобным образом.

Пока дожидаюсь Диму, все валится из рук. Даже как следует покупки не могу разобрать. В холодильник толкаю курицу, а пакеты — в пакет с пакетами, прочее так и остается лежать на столе.

Снова пью воду из кулера. Беру один из тестов. Кручу коробочку в пальцах. Откладываю.

Руки подрагивают. У меня дикий мандраж.

Если вчера еще оставались какие-то сомнения, то сегодня — нет. Такой большой задержки у меня еще никогда не было. И в целом ощущаются изменения в самочувствии и на эмоциональном фоне.

И этого следовало ожидать, ведь мы с Димкой так безалаберно относимся к контрацепции.

А вот все равно неожиданно.

От осознания, каких мы с ним наделали дел, дух захватывает. А еще я совершенно точно никогда такого восторга не испытывала. И вместе с тем волнуюсь очень сильно. Ведь тему детей мы еще всерьез не обсуждали, тем более не планировали, да даже не пожили вместе толком.

Дима открывает дверь своим ключом. Услышав лязг в замочной скважине, я вздрагиваю и иду его встречать.

Мы быстро целуемся.

— Ты чего у меня тут расклеилась? — Дима берет меня за заднюю часть шеи и внимательно смотрит в лицо. — Кто обидел?

Пока Дима разувается и моет руки, я хожу за ним хвостиком, рассказывая о перепалке с неприятным типом.

— Надь, да хер с ним! Нашла из-за чего переживать! — Дима вытирает руки.

— Мне так неприятно было! Ужасно просто! Как люди могут быть такими… Я же ему ничего… А он… — меня снова захлестывает обидой и раздражением.

— Да забей, говорю, — взяв за талию, Дима меня легонько встряхивает и целует. — Еще слезы лить из-за какого-то похмельного мудака.

— Ну вот… — понимаю, что он прав и что я натворила: — Я тебя с работы выдернула.

— У меня, типа, обед.

— Поздновато для обеда, — с улыбкой замечаю.

— Да пофиг. Не поеду уже никуда. Отпросился у дира.

— Ура! Сейчас все приготовлю, — в приподнятом настроении собираюсь отправиться на кухню, чтобы заняться ужином.

— Подожди. Давай сперва выясним главное. Ты не делала еще? — осторожно спрашивает Дима.

— Нет.

— Давай иди делай, — торопит меня.

Сама понимаю, что надо сделать, убедиться и потом что-то решать. Вернее, я то для себя уже все решила. И Дима что-то такое мне говорил про декрет и про то, что хотел бы.

Однако

Да что там! Меня колотит всю! Ужасно переживаю!

В голове полная сумятица.

Перед глазами все, как в тумане, хотя это мой не первый тест на беременность. Когда-то, в другой жизни, я делала пару раз, но тогда переживала: “Хоть бы одна, хоть бы одна”.

А сейчас, пока жду результат, молюсь милостивому Боженьке: “Господи, хоть бы две, хоть бы две, Господи”.

Вторая полоска проявляет вслед за первой. Она не такая яркая, но проступает довольно отчетливо.

Сердце с ума сходит от переполняющей меня радости. Горит лицо. Я сразу же вскрываю второй тест и повторяю процедуру.

И на нем тоже две.

С этими полосками выхожу из ванной и натыкаюсь на Димку.

— Ну что?

— Вот, — протягиваю ему тесты.

— Ни… фига, — пораженно произносит, разглядывая полоски. — Как это мы умудрились?

— В смысле “как”, Дима? — прыскаю. — Мы через раз предохраняемся.

— Ну… да, но я же… — он осекается, но я догадываюсь, что он имел в виду “не в тебя”. — Ну чё… — подытоживает, выглядя крайне взволнованным. — Я косяк, Надь.

Это не то, что мне хочется слышать сейчас. Совсем не то.

— Ничего, бывает… — бросаю в сердцах.

48

Дима

Забрав у меня тест-полоски, Надя идет на кухню. Слышу, как хлопает дверца шкафа.

Пообтекав, плетусь следом. Она стоит у мойки и моет руки. Тестов нигде не видно.

— Ты их выкинула, что ли? — догадываюсь.

— Да, выкинула, — отвечает явно нехотя, натянуто.

— Зачем?

— Странный вопрос, Дима, — слабо, но огрызается.

Я приближаюсь и, расположив руки по сторонам от нее, заглядываю через плечо.

— Ты обиделась? Надь?

— Нет.

Выключив воду, она отводит мою руку и огибает меня. Берет полотенце.

Я снова торможу.

Да что я сказал-то?

У меня пухнет голова. Детально все вспоминаю. Слово в слово. Надя молча перебирает полотенце, избегая смотреть на меня.

Разочарованная. Обиженная. Дерганая.

— Что не так? Надь? Можешь сказать? Я как тебя понять должен? — взрываюсь в какой-то момент.

— Как ты сказал? Забей? — бросает она, укоризненно взглянув. — Забей, Дим.

— Ты угораешь? Надь? — разведя руками, я разражаюсь скрипучим смехом. Она тут же отворачивается, встает у окна. Я приближаюсь. — Посмотри на меня? — взяв за руку, вынуждаю ее развернуться. Без особого желания встает лицом ко мне, руки скрещивает. Я беру ее плечи. — Надь, ты чего?

— Не обращай внимания. Беременные загоны, — будто стебет меня.

Ни хера не понимаю.

По телефону Надя казалась расстроенной. Какой-то мужик испортил ей настроение. Но я приехал, и все было хорошо. Потом она вышла из ванной, и я сказал…

“Я косяк, Надь”.

В этом все дело? В моей реакции?

Если нет, то я тогда вообще без понятия.

— Получается, уже точно, Надь? — я опускаю взгляд на ее живот.

— У меня пять дней задержки и два положительных теста, Дима. Еще мутит, ноет грудь, и мне все воняет. Есть такая вероятность, что я беременна, да. Очень высокая, — она явно меня троллит.

— Нет. В смысле “есть такая вероятность”? — меня не устраивают ее размытые формулировки и тон. — Нормально говори со мной.

Шумно переводя дух, Надя возводит взгляд к потолку.

— Да да, Дима. Да! Я беременна! Я больше, чем уверена!

И вот только теперь ко мне приходит осознание.

— Охренеть… — растерянно вывожу. — Охренеть. — Сжав за плечи, наклоняюсь и мягко толкаюсь в ее лоб своим. — Ты прикинь?

Мы соприкасаемся носами, глядя друг на друга, как две пьяных мухи.

— Ты… рад? — неуверенно подает Надя голос.

— Рад ли я? Это же… Надь… — за шею ее беру, а затем и лицо ладонями обхватываю. — Да это потрясная новость!

— А что насчет того, что ты накосячил? — уже не так взыскательно, но все же с сомнением спрашивает, подтверждая мою догадку.

— Я накосячил, сказав так. Догнал уже. Не дуйся. Ну вылетело на эмоциях. Я так не думаю. Ребенок желанный, — заверяю ее.

— Правда? — робко переспрашивает.

И ее щеки розовеют.

— Да да, да! Да! — сгребаю Надю в охапку. — Вот Фома неверующая!

Толкнувшись лицом мне в шею, Надя виновато произносит:

— Прости… Я правда какая-то неадекватная становлюсь. Я очень его хочу, Дим.

— Вместе хотим так-то.

— Да, да, — шепчет, опаляя мою кожу горячим дыханием.

Дрожит. То ли плачет, то ли смеется. Отстраняюсь, чтобы выяснить. Два в одном: щеки мокрые, глаза влажные и подрагивающая смущенная улыбка.

У самого разбег эмоций такой, что мимикой тоже явно выдаю какую-то дурку.

— Все хорошо, Надь, — вытираю большим пальцем ее крупные слезы. — Ну? Успокоилась?

— Да, — покорно кивнув, снова всхлипывает и просит. — Пусти-ка.

Я отвожу руки. Потеснив меня, Надя идет к мойке. Разворачиваюсь следом и наблюдаю, как она выуживает пальцами из мусорки выброшенные полоски. После чего достает бумажную салфетку из другого шкафа и кладет на них тесты.

— Ничего говори, — косится на меня с улыбкой, пока руки ополаскивает.

— Да я вообще молчу.

Каким-то образом приходит понимание, что не комментировать и не отсвечивать — оптимальная политика в данный момент.

— Тебе смешно? — Надя все же замечает мою ироничную улыбку.

— Нет, — тут же ее подбираю и перехожу к более насущным вопросам, назревшим буквально вот только что: — На выходном буду, вещи собираем и ко мне.

— Я и так прописалась у тебя. Уже не помню, когда дома ночевала.

— Я про вместе жить, а не только спать, Надь, — конкретизирую.

— Я понимаю. Но… Нет… Я сюда не перееду.

Нахмурив брови, трясу головой. Нихрена себе заява.

— Почему?

— Скоро моя квартира освободится. Поэтому у меня к тебе другое предложение. Как ты смотришь на то, чтобы… ну…

Она не договаривает, отводит взгляд, мнется, но я и без подсказки понимаю, о чем речь.

— Ладно. Без проблем.

— Точно? — удивляется. — Ты не против жить у меня?

— С чего я должен быть против?

— Ну… Не знаю… — недоверчиво пожимает плечами. — Мало ли.

— Надь, если ты ждешь, что я буду комплексовать по поводу того, что живу на твоей жилплощади, то расслабься. Я не буду. Это не проблема.

— Хорошо.

На ее лице расцветает красивая улыбка, но почти моментально гаснет.

— Что такое?

— У меня же ипотека, Дим, — с виноватым видом сообщает. — Пять лет еще. И кредит. Не представляю, как я все платить буду в декрете.

Я вскидываю голову.

— Надь, на будущее. Чтоб я больше такой херни от тебя не слышал, — уже без всякого снисхождения к ее положению рублю.

И вида, что меня не задели ее слова, изображать не собираюсь.

Задела. Еще как.

И она это сразу понимает.

— Дим, ну не обижайся, я просто привыкла за все сама, — подойдя,

— Ты вообще, что ли, в меня не веришь, Надь? — обрываю ее грубо.

— Сдурел? — обиженно возмущается. — Не смей так говорить и думать! Я уважаю тебя! И очень сильно в тебя верю!

— Раз уважаешь, тогда херню не неси, — повторяю бескомпромиссно. Надя кротко кивает, и меня понемногу отпускает: — Все выплатим. За все заплатим. Все у нас будет. У меня сейчас нормальный доход.

— Подожди. Но ты же хотел пойти учиться в школу инструкторов, — напоминает.

— Значит планы меняются, — спокойно отражаю.

— Нет, ты не должен отказываться от своих целей, лишь бы у нас все было.

— Я сам решу, ладно, от чего мне отказываться, а от чего — нет?

Жду, что снова возразит, начнет доказывать, убеждать, но Надя, на удивление, быстро сдает позиции.

— Как скажешь.

— Да я не парюсь из-за этого, правда. И ты не о том думаешь сейчас, слышишь? У нас будет ребенок, — прижимаю ладонь вплотную к ее животу.

— Господи… Да… Я такая дурная!

Надя накрывает мою руку своими ладонями, и меня пробирает ощущением чего-то очень-очень важного, общего, неделимого. В связи с чем озвучиваю ей уже не назревший вопрос, а готовое окончательное решение:

— Надь, надо нам завязывать с нашей свободной любовью.

— Завязывать? — оживившись, игриво поднимает свои длинные ресницы.

— Ну да, — взяв за талию, толкаюсь в нее бедрами. — Там кольцо на палец. Штамп в паспорт. Все дела короче, — подмигиваю.

— Ты делаешь мне предложение? — дальше красиво глазки строит.

— Делаю. И, как обычно, ни о чем.

— Почему? Очень даже о чем, Дим. — Сцепив кисти у меня на шее, Надя уже без всякой хохмы сообщает: — Я хочу за тебя замуж.

Теперь не совсем понятно, кто кому делает предложение. Но, разве, кого-то это должно волновать?

— Ну всё, погнали, — отзываюсь хрипло.

Надя улыбается.

Смотрю в ее влажные ошалевшие глаза. Самого колотит, колбасит не по-детски. В груди все раздувается, затрудняя дыхание. Качественно новый опыт переживаю. Такое, что весь мой прежний бэкграунд просто меркнет и кажется пустым и даже нелепым.

— Только давай обойдемся без свадьбы-свадьбы? — предлагает она. — Я же уже не девочка. К тому же беременная. Как еще ходить буду.

— Без свадьбы-свадьбы? Это как? — уточняю.

— Ну распишемся и все, — плечами пожимает.

Внимательно ее разглядываю, хочу понять, чем вызвано такое решение. Ну, да, ей сорок. И что? В этом причина? Или снова в том, что “это все не для нее”?

— Обсудим еще, — ухожу от прямого ответа.

— Есть еще один момент, Дим.

— Что?

— Верность.

— Есть сомнения на мой счет? — вздергиваю бровь.

Знаю, что повода точно не давал. С чего такие мысли?

— Нет. Но я не смогу, если они когда-нибудь появятся. А еще я ревнивая очень. Никаких баб в твоем телефоне не потерплю, — предупреждает.

— Аналогично. Только попробуй завести себе мужика в телефоне или вне. Хана придет сразу, всем, — с долей юмора, однако доходчиво свои требования озвучиваю.

Закусываю щеку, буравлю ее взглядом.

— Я буду тебе верной женой.

— И ты тоже не пожалеешь, что выбрала меня, — обещаю.

— Это ты меня выбрал! — Надя вдруг смеется. — Снял в том кабаке. А я просто не могла устоять перед таким голубоглазым красавчиком.

Она расслабляется в моих руках и, мне кажется, ее только-только отпускает со всеми страхами и сомнениями. Во всяком случае, пока. Ведь мне ли не знать, как просто эта женщина умеет все усложнять.

— Как удачно снял, да? — пахом трусь о нее.

— Да. Но нам нужно будет придумать новую историю знакомства, Дим. Благопристойную. Вдруг спросят.

— Да будем лечить всех, что это был служебный роман. Проканает же?

— Проканает. Я так маме и сказала.

— Ну и всё. Придерживаемся легенды.

Целую ее в лоб, где периодически от эмоций проскакивают морщинки, подрагивающие тонкие веки, пылающие щеки, чуть вздернутый нос. Надя жмурится от каждого моего прикосновения.

— Я тебя люблю.

— А я люблю тебя, — мягко толкается в мои губы своими.

Прижимаю ее крепко-крепко и снова зацеловываю.

— Как долго же ты ломалась, Надежда Сергеевна. Я уже надежду потерял.

— Да нет, нет! Я наоборот была поломанная. А ты меня починил. И ведь ты же мне тогда всерьез переехать к тебе предлагал и пожениться, тогда, зимой? — припоминает мой первый позорный заход.

— Всерьез… — усмехаюсь. — Ну, как всерьез? Ты же сама помнишь, как это было.

— Мне надо было сразу на все соглашаться.

— А мне надо было вовремя выключить клоуна.

— Ничего не выключай! — возражает. — Нет-нет! Я тебя таким и полюбила. Мне с тобой что тогда, что сейчас… — на шее виснет, сильно стискивая. — Как же с тобой, Димка… Даже не представляла, что так бывает. С тобой в первый раз…

И я ей верю, что в первый раз.

Я и сам не знал, что так бывает.

А теперь, когда есть, с чем сравнить, что терять, что беречь, к чему стремиться, ради чего и кого стараться, когда есть понимание, что это не только безмерный кайф, счастье, радость, но и ответственность, ощущаю в себе какую-то особую силу, непривычную энергию, небывалый потенциал.

Надя зажигала меня, когда я еще понятия не имел, чего хочу и как правильно.

Регулярный секс, уют, приятные мелочи, будто то обед в контейнере, или сногсшибательные новости в виде двух полосок на тесте — любимая женщина всегда вдохновляет, заряжает, мотивирует и делает лучше.

Как убежденный холостяк со всей ответственностью заявляю, женитесь, мужики. Это круто. Это нереально круто, когда любимая хочет за тебя замуж.

— Как себя чувствуешь? — спрашиваю мою личную коучессу.

— Лучше всех, — улыбается. — Счастливой, Дим, — сияющая, она плавит меня в нежности взгляда. — Счастливой.

Лядова Надежда Сергеевна

— Ничего себе траходром, да? — расхаживая с сыном на руках, поражается Дима размерам кровати.

— Дима, не смеши! — хватаюсь за низ живота, где ощущается непривычная мягкость и пустота.

Я лежу на боку на широкой двуспальной кровати. Палата у нас семейная. Здесь стильно и уютно. Интерьер больше на гостиничный похож. Напоминанием о том, что мы находимся в роддоме, служит медицинская кроватка для новорожденных, пеленатор и весы.

— Не, ну а чё? Пришел за вторым, сделал третьего. Не отходя от станка. Погнали? — с лихим видом мне подмигивает.

Я подавляю рвущийся смех. Ни кашлять, ни смеяться не могу.

— Дим, перестань. Болит все.

— Дай поцелую.

— Там не поцелуешь, — стону жалобно.

— Думаешь, мне слабо? — дурачится.

— Димка!

Вздрогнув во сне, сын задирает ручки и растопыривает пальчики. Дима осторожно берет крошеное запястье с браслетом-биркой.

Лядова Н. С.

Муж. 3960. 53.

8 января…

— Вот мамка молодец какая. Себе подарок сделала.

— И не говори, — улыбаюсь.

Я перехаживала. Срок был пятого. И на сегодня у меня было направление идти сдаваться в роддом, но сын решил не ждать понедельника. Родила я вчера, поздно вечером, в свой собственный день рождения.

— Вот. Мой подарок, — подойдя, Димка встает полубоком, покачивая сына.

— Да, в курсе, что твой.

— Да нет, в кармане, — подсказывает он. — Достань.

— Ну-ка. Что там у нас?

Заинтригованная, я тянусь к его брюкам, лезу в карман и нащупываю внутри бархатную коробочку. Вытащив, торопливо открываю.

— Дима! — любуюсь подарком.

Внутри лежат серьги из красного золота с изумрудами в форме виноградной лозы. Безумно красивые!

— Чё как? Нравится?

— Нравится! Очень! Как приятно, Дима!

Я протягиваю к нему руку, прошу, чтобы он нагнулся с малышом, и тихонько целую.

Снимаю свои. Не терпится примерить.

Разглядываю себя в зеркало.

Видок, конечно, тот еще. Губы сухие. Мешки под глазами. Бледня-бледней. На голове черт-те что. Зато в новых сережках.

— Это на день рождения или за сына, господин директор? — подкалываю Димку, который недавно получил повышения в своем "Титане".

— Хорош наглеть, женщина, — улыбается. — Мне семью кормить надо.

— Спасибо, дорогой, — уже серьезно говорю. — Они обалденные.

— Это ты обалденная, — подмигивает. — За сына проси, что хочешь.

— Эм… Можно мне восходящий душ? — смеюсь и стону. Снова забыла, что мне нельзя ржать. — Ой, божечки… Как до туалета сходить?

С горем пополам соскребаюсь, беру микроклизму, прокладку, с муками делаю все дела и принимаю долгожданный душ, обычный. Сразу легче становится. В чистую сорочку и халат переодеваюсь и прямо человеком себя чувствую.

— Ты перестановку не делал еще? Не доставал кроватку? — спрашиваю мужа.

Он машет головой.

Мы недавно переехали в новую квартиру. Как-то спонтанно все случилось — продажа, покупка, переезд. Еще даже толком порядок не навели и ремонт не закончили.

— Ты хоть найди ее.

— Найду. Вчера не до этого было.

— Ха, — фыркаю, промокая волосы полотенцем. — Тебе было не до этого? Как будто ты рожал!

— Сам делал, сам рожал. Мысленно. Да, мужик? — к сыну обращается. — У бати такой стресс был.

— Ах ты мой бедняжка! — в шутку ехидничаю.

— Да от зятя твоего вчера не мог отделаться. Такое ощущение, что это у него сын родился, — смеясь, комментирует их вчерашние посиделки с Сергеем у нас дома.

— Во сколько он уехал?

— Уехал, — иронично повторяет Дима за мной. — Я его в час погрузил в такси. Такого радостного-радостного. Обмывал твой дядька тебя, — снова с малышом, как со взрослым, толкует. И на это невозможно смотреть без улыбки. — А он здоровее Егора, да? — взвешивает сына на руках.

— Крупнее намного, — подтверждаю. — Егорка родился три триста сорок и пятьдесят один, — автоматически сообщаю параметры нашего первенца.

— Я и говорю, что этот малой какой-то акселерат уже. Как месячный. Такой прям молорик. На кого похож только? — всматривается в лицо сына. — Мама говорит, на меня.

— На соседа, — цокаю.

— Мамка папку подъебнула, — усмехается Дима.

— Не матерись при ребенке.

— Пусть лучше от бати научится.

Я хочу засмеяться, но боюсь.

— Господи, Дим! — ворчу на мужа. — Мне больно ржать! Пожалей ты меня.

— А-а-а-ааа… А-а-а-ааа… Ни люб-ви, ни тос-ки, ни жа-ло-сти, — он поет “Лигалайз” на мотив колыбельной.

Я смеюсь сквозь боль и стоны. Полотенце хватаю.

— Сына положи, я в тебя сейчас запущу! — замахиваюсь.

В палате есть очень мягкое кресло. Печально взглянув на него, ложусь в кровать.

— Всё. Всё. Тихо сиди.

— Да если бы мне можно было сидеть, — вздыхаю, предвкушая все неудобства и ограничения, связанные с эпизиотомией.

— Ваще жесть, Надь? — жалеючи морщится муж.

— Дим, я тебе сейчас не открою тайну. Роды — это жесть.

— Ну там че? Как? — заботится состоянием моей вагины и промежности.

— Там, вроде, нормально. А тут, снаружи, — меня всю скукоживает. — Ой, даже не спрашивай!

Обидно. Со мной параллельно первородка рожала, и ничего ей там не шили. А я опять залатанная. Ни сидеть, ни в туалет сходить нормально. Вроде, и врачей слушалась, а все равно меня чикнули. Вообще нечестно, блин!

Хотя… шов заживет. Это ерунда. А вот то, что со мной девчушки рожают, которые мне в дочери годятся, напрягает, конечно.

Когда-то я переживала из-за предстоящего сорокалетия. Но сорок — это ж была такая фигня. Мне сорок пять на тот год…

— Когда… когда он пойдет в первый класс, мне будет… — размышляю вслух. — Мама дорогая… Мне будет… пятьдесят? — озвучиваю столь пугающую меня цифру.

— А папке сорок, — подхватывает Дима, глядя на сына. — Папка скуф у тебя уже будет.

— А я тогда кто? Старая кляча? — хнычу, не желая мириться с таким званием, и замечаю: — Отвратительно с твоей стороны напоминать мне о том, насколько я тебя старше.

— Ну все, загналась, наша мать, — ворчит Дима. — Прекращай, Надь. Вот это вот — я старая, я старше… Как начнешь свою пластинку.

— Боязно, Дим, — с тревогой смотрю на него. — Как их теперь вырастить? Хочется ведь не только в первый класс. Поднять. Увидеть, как в универ поступили, с армии дождаться, женить. Внуков увидеть.

— Вырастим. Поднимем. Все увидим. Стопудово, — ободряюще задвигает муж. — Ну, Надь? Что началось?

— Да нет… — всплакнув, улыбаюсь ему. — Я же ничего… Просто вот со мной девчонка молодая рожала, и… Завидно, сколько у нее на все это есть времени. И так обидно, что у меня его столько может не быть.

— Лядова, чё ты завелась? — сердится Дима.

— Ну ты же знаешь, что я дурная.

— Я сказал, успокойся, женщина.

— Да нет… Все хорошо. И так бог миловал, а я его гневлю. Все хорошо, Дим. Лучше и быть не может.

— Имей в виду, пацан, мамка у тебя мнительная. Будем держаться вместе.

Улыбаюсь, глядя на своих любимых. Отец и сын. Какое же это счастье!

И правда? Чего это я расклеилась? Ну будет мне пятьдесят, а Димке сорок. А мальчишкам семь и десять. Бог даст, все-все успеем.

— Я тебя люблю, Дим. Спасибо, что исполняешь мои мечты, — всхлипнув, влажными глазами смотрю на мужа.

— Тебе спасибо, зайка, — улыбается он.

Такой красивый, молодой и такой любимый!

У меня сжимается сердце от невыразимой нежности.

Дима — прекрасный муж. И спустя три года брака могу сказать, что он еще и стал моим лучшим другом. Он — всё

Дима с нами в роддоме сегодня с самого утра. На родах он не присутствовал, хотя мы планировали. Но все как-то резко началось, под вечер, и надо было укладывать Егорку.

Да и пусть. Я не расстроилась. Главное, что все прошло благополучно.

Скоро мама с сестрой приедут, нашего старшего привезут.

Старшего… Так непривычно. Ведь тоже еще малыш.

Егорке только два и семь. Я в роддом вчера уезжала и плакала, как буду ночь без своего сладкого мальчика. А сегодня их у нас уже двое.

Мы с Димой обедаем, пока ждем наших.

У меня, как полагается, первое-второе, а Дима себе пиццу заказал. Правда я у него умыкнула кусочек, стряхнув с теста огурцы, оливки и томаты. И, кажется, что ничего в жизни вкуснее не ела. Обед заканчиваю чаем с молоком, и у меня тоже прибывает.

Сын спит уже третий час. Пора кормить.

— О… Вот это он дал! — с гордостью проговаривает муж, комментируя стрельбище в подгузнике у сына.

— Меняй, ты же папочка на опыте, — подкалываю его.

— Да я что-то с такими мелкими разучился уже. Ноги, как у цыпленка, — Дима с благоговейным трепетом опускает маленького на пеленатор.

— Вспоминай.

Конечно, и я поднимаюсь на зов малыша. Он красный, визжащий, трепыхающийся и такой невозможно любимый. Словно всегда был с нами.

— Так… — Дима, придерживая ножки, осторожно открывает подгузник. — Такой децл, а какую большую какашку сделал! Красавчик-мужик, — хвалит его.

— Давай я помою, — все же предпочитаю сама этим заняться.

— Да помою я, — Дима не дает мне ребенка. — Попы, что ли, детям не мыл?

Он подхватывает сына под грудью и закидывает пеленку себе на плечо.

— Ты только его… — тяну руки, чтобы подстраховать у раковины.

Я полностью доверяю мужу, однако инстинкты берут свое.

— Да знаю я, Надь. Ляг лежи уже, отдыхай, — спроваживает меня. — Готовь титьку, мать, скажи, да, — весело приговаривает.

С мытьем попы муж справляется на пять с плюсом. Но, разумеется, я стою у него над душой, пока он эту попу мажет кремом и в подгузник пакует. Лезу, подсказываю, поправляю. Вроде, только недавно Егорке подгузники меняли, а все равно, как в первый раз. Даже сама отвыкла.

Сын кричит, сообщая на всю палату о своих младенческих проблемах.

Голос у него сильный, грубоватый. И сам он весь кругленький, такой ладненький. Настоящий мужичок.

— Ну все, мой хороший, всё… — я суетливо укладываюсь и достаю тяжелую грудь. Дима кладет рядом маленького. — Всё… Вот… — и мы с сыном оба успокаиваемся, когда он начинает жадно сосать.

— Еще один сиськоотжиматель нашелся в капусте, — усмехается Дима.

— Может, все-таки Федя? Марк — как-то… — с сомнением смотрю на сына. — Не знаю… Егор и Федор. Что думаешь?

— Дед, конечно, будет рад, — говорит муж. — Да он так и так будет рад.

— Ну так что? Федя или Марк? — все же не могу определиться.

— Да не, не Марк. Вон какой дядька, — усмехается Дима. — Федор Дмитрич.

— Дядя Федор? — смеюсь.

— Точно! Все. Стопудово Федор, — соглашается Дима.

На том и решаем.

Лядов Федор Дмитриевич.

А вскоре в палату приводят другого Лядова — Егора Дмитриевича.

— Привет, мой золотой! — целую и обнимаю сына, будто сто лет не видела. — Какой ты большой стал! Да, Дим? Подрос, что ли?! — смотрю на старшего и не могу понять, что с ним случилось.

— Да нет. Обычный. Как вчера, — пожав плечами, отвечает муж. — Смотри, Егор, это твой братик. Его Федя зовут, — берет сына на руки и подносит к колыбели, стоящей у кровати.

— Ляля, — важно замечает Егор.

— Да, он маленький еще.

— Я басой масик.

— Да, ты большой мальчик, как папа, — поддакиваю, а у самой дрожит голос.

Во мне столько гордости, а радости сколько!

Мои мальчики. Мои мужчины. Моя семья.

Мы с Димкой переглядываемся. Вижу, что у мужа тоже влажные глаза, и понимаю, что сейчас в душе у него творится.

— Мы на пять минут только, мешаться не будем, — поцеловав меня, говорит мама. — Ой, холодные руки… — потирает ладони. — Трогать не буду. Так посмотрю только, — трепетно склоняется над колыбелью. — Здравствуй, внучек. Тьфу-тьфу-тьфу! Ой, ну вылитый батька!

— Какой батька? — я вдруг напрягаюсь.

— На Диму, говорю, похож. Копия отец! — уточняет мама, косо зыркнув на меня.

Мол, Надя, совсем, что ли, ку-ку при муже такое брякнуть.

Мама в зяте души не чает. Он к ней быстро подход нашел. Талант очаровывать женщин у Димочки моего в крови.

— Похож-похож. И на Егорку, — подтверждает Аня, с умилением глядя на нового члена семьи. — Вот и братик у тебя теперь есть, да, Егор? — берет племянника за ладошку.

— Ань, тебе не кажется, что Егор вырос как будто? Вы что с ним сделали? Взрослый какой-то стал. Не пойму, — в смятении разглядываю старшего.

По сравнению со своим новорожденным братом Егор совсем большим ребенком выглядит.

— Я когда с Ромкой с роддома вышла, точь-в-точь про своих говорила, — смеется сестра.

Вскоре мама с Аней уходят, и мы остаемся своей семьей.

Феденька спит. Егор смотрит "Фиксиков" по телевизору. Мы с Димой обнимаемся.

Но день сменяют сумерки, и около шести Дима с сыном начинают собираться.

— Давай мы погуляем, потом я его теще отвезу, и к вам? — предлагает муж.

— Хорошо бы, Дим. Но как он без тебя? — жалеючи смотрю на Егора. — Нет, пусть дома спит. Тоже стресс ведь у него. Утром приезжайте.

— Ладно. Не скучайте, — Дима сладко целует меня.

В колыбели начинает покряхтывать Федя.

— Да мне тут скучать не дадут. Люблю тебя, — еще раз мужа чмокаю и зову сына. — Егор, сынок, дай поцелую. — Обнимаю и целую мягкие щечки. — Ты с папой домой поедешь, а я тут с твоим маленьким братиком еще побуду. Писать не хочешь?

— Нет.

— Папа хочет. И ты тоже давай. Пошли, — Дима заводит его в санузел.

Провожаю их до дверей палаты, где Егор вдруг начинает упрямиться, не желая уходить без меня.

— Я скоро приеду. Вы с папой нас заберете.

— Нет, — стоит на своем, не двигаясь с места.

— Ну все, началось, — стонет Дима тихо, а Егору говорит спокойно и взвешенно: — Сынок, поехали. Мы же с тобой на елку хотели.

— На елку с папой гулять поедешь?

— Гуять на ёку, — охотно соглашается.

— Всё, — и Дима спешит его увести. — Люблю вас. Позвоню, Надь. Пока-пока.

Конец.