Эви Роуз

Его публичное заявление

Глава 1

Эви Роуз

Информация

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме или любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в рецензии на книгу.

Эта история — художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия являются продуктом воображения автора или используются вымышлено. Любое сходство с реальными событиями, местами действия или людьми, живыми или умершими, является случайным.

Перевод осуществлен каналом MAFIA BOOKShttps://t.me/mafiabooks01

Николь

Я оглядываюсь на аудиторию. Прожекторы затрудняют разглядеть толпу, но сквозь яркий свет могу различить фигуры людей — тех, кто собирается забрать меня сегодня вечером.

На всех золотые маски в виде животных. Маски закрывают глаза и нос, оставляя рты открытыми. Все хищники.

Тигр, медведь, лев, кобра, орел — они отдыхают на плюшевых диванах и креслах. Это настоящий зоопарк. Если бы в зоопарках были миллиардеры в костюмах.

Была бы у меня маска — а я действительно хотела бы ее иметь — это была бы мышь. За последние пару лет я повсюду видела символы мыши. И когда фотографирую, мне иногда кажется, что я сама, как мышка. Незаметная, тихая. Но здесь ей не место. Я должна быть храброй.

Здесь царит роскошь, о которой не может мечтать даже принцесса мафии вроде меня. Шампанское, икра, мраморные полы и картины с переплетенными обнаженными фигурами в золотых рамах, которые насмешливо подмигивают мне. Французские двери в помещение, которое, как я предполагаю, должно было быть бальным залом в этом большом особняке, открыты, но там нет ни дуновения ветерка. Просто сладко пахнущий воздух душной летней ночи.

Я стою на возвышении в белом платье. Жертва или невеста. Я в некотором роде невеста. Невинная. И я здесь по собственной воле. Сейчас меня заберут.

— Друзья картеля Эссекса. Добро пожаловать. — Аукционист тоже в маске, но на нем гладкая маска Януса с широким ухмыляющимся ртом. — Я ценю вашу осмотрительность при надевании масок. Анонимность превращает это мероприятие в восхитительно раскованное зрелище.

Стискиваю зубы. Восторг очень субъективен. Я вздергиваю подбородок. Никому не доставлю удовольствия увидеть, как это ломает меня.

Хранить девственность для лучшего друга моего брата? Ошибка. Потому что это оказалось единственным ценным активом мафии Хайбери.

— Сегодня представлена — Николь Хайбери. Наша отважная юная леди обратилась к нам из-за семейных финансовых проблем.

Это очень творческая интерпретация. Которая не оправдывает слезы моей матери, страх на лице брата, тень на отце. Тут не говорится о том, как картель Эссекса поощрял, а затем заставлял моего отца перегибать палку и как меня, избалованную, защищенную дочь, игнорировали, хотя я высказывала опасения. И когда силовики картеля пришли за расплатой, у нас ничего не было.

— Чтобы выплатить долг картелю Эссекса, она продаст свою девственность с аукциона.

Я не собиралась оставаться в стороне, пока моя семья была разрушена, когда нам предложили выход.

Во время подготовки, перед выходом на сцену, женщины Эссекса делились всеми ехидными сплетнями у меня над головой, будто я была куклой. В процессе они проговорились о том, чего моя семья не знала, когда соглашалась на эту сделку: где именно происходит лишение девственности.

На людях.

Признаю, не так я представляла себе свой первый раз. Думала, там будет мягко освещенная комната с приятным, но неинтересным мужчиной, которого родители выбрали для меня в качестве политического альянса в Лондоне. Втайне я, конечно, мечтала о кое-ком другом.

Лев Васильев.

Лучший друг брата. Главарь братвы, могущественный босс мафии. Но для меня он был подростковым увлечением во время семейных обедов, на которые его приглашали родители. Стал моим сексуальным пробуждением, когда приходил в одних серых спортивных штанах после пробежки с Дэвидом. Он на шестнадцать лет старше меня и неизменно относился ко мне с теплотой, но держал на расстоянии.

Это было так давно, что всплывают лишь обрывки воспоминаний. Раньше мне казалось, что я вижу его, покупая конфеты с помадкой в милом магазинчике, где пожилая леди всегда дает мне бесплатно сахарного мышонка, или представляла, как он следует за мной, когда фотографирую птичек крупным планом в парке.

Лев — мужчина, о котором мне никогда не удавалось перестать думать, хотя все были бы в ужасе, если бы узнали, как я его обожаю. Включая Льва.

Но потом вся моя семья пришла в ужас, когда вор в законе Брейнтри в сопровождении своих людей заявился в наш дом и усмехнулся, что единственное, что стоит взять в обмен за долги отца, — этоя.

— Николь — изысканный приз, — говорит аукционист, возвращая меня к настоящему.

Я смотрю вперед. Или пытаюсь, но ничего не могу с собой поделать. Мое внимание привлекает движение в аудитории. Мужчина в золотой маске носорога проводит ладонью по брюкам, там, где выпуклость… О боже. Дрожь пробегает по мне. Держу спину прямо, собирая всю силу, чтобы не упасть и не расплакаться.

— Рост пять футов и семь дюймов, — продолжает аукционист. — Эти светлые волосы полностью натуральные. Кстати, как и эта упругая грудь второго размера.

Он всем сообщает мойразмер груди?

Щеки краснеют. Это худшее унижение в моей жизни. Я сглатываю и клянусь, что они не сломают меня. Я могу быть сильной. Должна быть.

— Для тех, кто сидит сзади, у Николь необычные голубые глаза, в которых, кажется, есть почти фиолетовый оттенок. Они будут выглядеть такими прелестными, когда ее возьмут, вам не кажется?

Из моей груди вырывается вздох. Я неуязвима. Делаю это ради своей семьи. Я не пожалею об этом, как бы больно это ни было. Мне обещали, что необратимого ущерба не будет. Кроме девственной плевы. Очевидно. Следует ожидать небольшого количества крови.

— Молодая и свежая в свои двадцать три года, с прекрасной родословной, принцесса из влиятельной лондонской мафии. Но. Вы делаете ставку не только накачество.

Аукционист делает драматическую паузу.

Я начинаю дерзко оглядывать аудиторию.

Орел. Шакал. Сверкающий Тигр наклоняется, чтобы перекинуться парой слов со Львом. Эти богатые, избалованные, могущественные мужчины, которые думают, что могут заполучить меня. Возможно, мне придется отдать им свое тело на эту ночь, но тот, кто победит, никогда не получит мою душу.

— Вся эта красота — это еще не все, есть еще один бонус. — Я слышу

Я не ваша.

— Это будет еепервый раз,— объявляет аукционист. — Мы предлагаем завоевание ее девственности.

Раздаются свистки, непристойные комментарии и хлопки. Кобра в первом ряду наклоняется и смеется вместе со своим другом-змеей, делая грубый жест. И вот тогда я вижу его.

Волк.

Он стоит сзади, неподвижно. Одетый в идеально сшитый темно-серый костюм с серебристой рубашкой и галстуком, он на тон светлее, среди мрачных людей в этом зале, но все равно выглядит устрашающе.

Этот человек в маске волка отличается от всех остальных. Он не ухмыляется с похотливыми намерениями и не болтает. Его руки сложены на груди, и он большой. Образ Льва Васильева мелькает в моем сознании, но нет. Это не он. Главарь Далстона лоялен Лондону. Ему не были бы рады на подобном мероприятии, организованном картелем Эссекса.

Но когда я смотрю на человека в маске волка, мне кажется, что различаю его серые глаза, стальные и повелительные, яркие и знающие. Меня захлестывает иррациональная уверенность. Уверенность, что я могу это сделать. Я могу выжить.

— Вы все заплатили значительную сумму за участие, и вам, несомненно, не терпится начать. Начнем торги со ста тысяч?

Наступает тишина.

О боже, никто не собирается участвовать в торгах. Я потерплю неудачу. Если заявок не будет, это будет означать отсутствие денег для погашения долгов моего отца, а мы все знаем, что происходит с боссами мафии, которые не могут заплатить...

— Спасибо, сэр, — говорит аукционист.

Я ничего не услышала и отчаянно оглядываю толпу, пытаясь понять, кто сделал ставку.

Раздается ворчание: — Не спортивно стартовать так высоко.

— Она стоит этого и даже большего.

— Для меня слишком дорого даже пытаться.

— Ставка повысится до ста пятидесяти?

И на этот раз замечаю небрежно поднятый палец человека, делающего ставку. Сокол. Он полноват, одет в двубортный костюм с яркими золотыми пуговицами и красным шелковым носовым платком в нагрудном кармане.

Я с трудом сдерживаю дрожь отвращения.

Пожалуйста. Пожалуйста, нет.

Мой взгляд метается к Волку, как раз в тот момент, когда слышу, как аукционист говорит: — Двести.

И на этот раз я вижу человека, который предложил цену первым. Кобра. Его маска поблескивает, кажется, гротескно ухмыляясь.

У меня кровь стынет в жилах.

Что я там говорила о том, что никто не может быть хуже Сокола? Я была неправа, так неправа. Нет ничего хуже, чем потерять невинность с человеком-коброй, с его тонкими конечностями и тонкими руками…

Думаю о крошечной безделушке, которую нашла в парке несколько месяцев назад, когда фотографировала со своего любимого места на вершине холма, откуда открывается вид на Лондон. Это был маленький серебряный амулет в виде мышки, блестящий и нетронутый, он висел на стене, как будто ждал меня. На следующий день он все еще был там, и на следующий, пока, в конце концов, я не подобрала его и не добавила к своему браслету-оберегу.

Кобра съела бы мышь. Впрыснула яд и проглотила бы целиком.

Это худший день в моей жизни.

Глава 2

Лев

Я сжимаю челюсть, бессильная ярость сжигает меня изнутри.

Николь, моя милая, храбрая, невинная девочка, на сцене, еепродают.

Я не могу оторвать от нее глаз.

На ней облегающее белое шелковое платье, не похожее ни на что, в чем когда-либо ее видел. Платье с глубоким вырезом на груди и разрезом, доходящим до верхней части бедра. Ее длинные светлые волосы ниспадают свободными локонами на плечи. Я не могу слышать соперничество между этими двумя засранцами из Эссекского картеля из-за шума в ушах. Она выглядит спелой и сладкой, и я никому не позволю взять ее сегодня вечером.

Я здесь чужой, хотя в маске, как и все остальные. Никто не знает, что я лондонский вор в законе, работающий против картеля Эссекса. Им нравится их анонимность в Эссексе, что вполне объяснимо, учитывая развратные поступки, которые они вытворяют.

— Пятьсот тысяч! — Торжествует аукционист. — Сэр, не сделаете ли вы еще ставку на этот свежий цветок, готовый к тому, чтобы его сорвали?

Из моего горла вырывается рычание.

— Шесть.

Это Кобра.

Сокол выставляет семь. Ставка растет до миллиона фунтов.

Это не значит, что у меня нет денег. У меня есть.

Проблема гораздо сложнее, чем просто финансы. Я должен выбраться отсюда — из эксклюзивного, роскошного загородного дома-клуба картеля Эссекса, с младшей сестрой моего лучшего друга в целости и сохранности.

Она смотрит на толпу с круглой платформы, на которой стоит. Моя myshka, мой мышонок.

У меня нехорошее предчувствие, что под этим десятифутовым круглым помостом высотой в два фута находится кровать. Прямо здесь, под взгляды трех дюжин главарей мафии и нескольких дам в сопровождении, если кто-нибудь из них превзойдет меня в цене, они порвут девственную плеву моего ангела.

Мы участвуем в конкурсе впервые для Николь, и там будут некоторые из этих ублюдков, которые ожидают шоу. В конце концов, они оставили десять тысяч фунтов только за то, чтобы присутствовать.

Этого не произойдет. Моя единственная цель в жизни — защитить Николь. Мне с трудом удалось спасти мать от отца, и хотя это было десять лет назад, я не забыл, что может случиться с женщинами, связанными с сомнительными элементами мафии. Радует только то, что мне удалось вовремя узнать об акте самопожертвования Николь. Хайбери держал свои сделки в секрете, потому что Вестминстер уничтожил бы его, если бы узнал, что он торгует за пределами Лондона. Но я сделал своим делом следить за Николь.

Некоторые назвали бы это преследованием. Я думаю об этом скорее как о ее неофициальном телохранителе. Хайбери может быть шикарной и влиятельной лондонской мафией, а глава семьи — добрым человеком. Но он застрял в мафиозных обычаях прошлого, когда женщины были всего лишь украшениями. Не так я бы обращался со своей семьей, если бы она у меня осталась. Дэвид был моим лучшим другом с тех пор, как мы встретились на школьной площадке и поняли, что являемся соседями, поэтому я считаю Хайбери своей семьей. Я защищал их в течение многих лет. Дэвида с тех пор, как мы были детьми, а Николь пробудила во мне защитные инстинкты, когда сама была младенцем.

После того, как мне пришлось навсегда избавиться от своего отца, чтобы защитить мать, я изо всех сил управлял Далстоном. У меня не было свободного времени, чтобы провести его с Дэвидом или Хайбери, и в

Два года назад, впервые за долгое время, я пошел ужинать в дом Хайбери. И тогда обнаружил свою одержимость, самую красивую девушку в мире. Единственная женщина, которой я никогда не смогу обладать: младшая сестра моего лучшего друга.

Это быстро переросло в одержимость. Чем больше я видел Николь, даже издалека, тем сильнее я нуждался в ней. Но наблюдение за Николь означало, что, когда она не вышла на свою обычную дневную прогулку с фотоаппаратом в руке, я понял, что что-то не так. Случайный звонок Дэвиду показал, что он в ужасном состоянии. Один вопрос, и он не выдержал и умолял меня помочь. У него не было денег, чтобы присутствовать на аукционе, не говоря уже о том, чтобы сделать ставку. И я пообещал ему, что верну Николь нетронутой. Что я все еще полон решимости сделать. Не думаю, что он понимал, что депозит на шоу был внесен не только для участия в аукционе. Нет. Это касается и того, что будет потом.

— Два миллиона! — Аукционист слишком взволнован этим.

Он продолжает бросать взгляды на Николь, как будто не может в это поверить. Я тоже не могу. Она так повзрослела.

Я знал, что Николь двадцать три и что она молодая женщина, а не подросток. Знал. Иначе бы не следил за ней так, как эти последние два года. Я бы не стал фистинговать свой член, лежа в постели — один на один с собой, редко испытывал потребность в представлении кого-либо, пока не увидел Николь взрослой, и понял, что хочу только ее — и не заставил бы себя излиться с ее именем на губах и лицом в моем воображении.

Украденных взглядов должно было быть достаточно, и это безумие, но даже в этих плохих обстоятельствах я наслаждаюсь тем, что у меня есть все основания насмотреться на нее досыта. У меня были лишь короткие эпизоды наблюдения за Николь, я всегда говорил себе, что просто забочусь о ее безопасности.

Но дело не в этом. Не совсем.

Я завидую тому факту, что все эти мужчины смотрят на мою девочку.

У меня горит собственническое чувство под грудной клеткой. Это пытка, потому что, как бы сильно ни хотел видеть ее чаще, я ненавижу, что все остальные тоже смотрят.

— Следующая ставка — три миллиона. Что скажете, господа?

Пауза в торгах резко возвращает меня к настоящему. Полный мужчина в маске птицы, которая ему не идет, качает головой.

— Кто-нибудь...

— Три миллиона. — Слова вылетают прежде, чем успеваю их остановить.

Хватит ждать. Хватит прикидываться крутым. Я завоевываю Николь и убираюсь отсюда.

— Четыре, — протяжно произносит Кобра с другого конца комнаты.

Едва слышу гул сплетен и отрывки изумленного смеха. Кровь шумит в ушах. Я наблюдаю за Николь, чей рот приоткрылся в идеальной маленькой букве «О».

— Пять.

Я хочу ее. Я не сдамся, чего бы это ни стоило. Пять миллионов фунтов — огромная сумма. Это вдвое больше, чем долги ее семьи, но я заплачу все, что потребуется.

Кобра встает и поворачивается, глядя сквозь толпу. Они расступаются, обнажая меня и подтверждая мои подозрения, что Кобра — один из лидеров картеля, на меня падает луч прожектора. Ослепляющий. Только усилием воли я не поднимаю руку, чтобы защитить глаза.

— О, ты отчаянно нуждаешься в ней, не так ли? — Рот Кобры растягивается в усмешке, и он медленно, пристально оглядывает меня с ног до головы. — Очень хорошо. Я уступлю и буду наслаждаться зрелищем. Сделай хорошее шоу, Волк.

— Продано Волку! — Аукционист ухмыляется. — Оплатить здесь. — Он достает планшет, и до него всего несколько быстрых шагов.

Я все время смотрю на Николь, когда подписываю пять миллионов за самое бесценное сокровище: мою маленькую мышку.

— Благодарю вас и поздравляю...

Не дожидаясь его банальностей, шагаю к помосту, и глаза Николь становятся большими и испуганными, когда я приближаюсь, не сбавляя шага.

Рванувшись вперед, подхватываю ее, перекидываю через плечо и продолжаю идти. Она легкая, пищит от удивления, но не жалуется. Ее персиковая попка совсем рядом с моим лицом, но я не останавливаюсь, чтобы поцеловать ее, или оценить длинные ноги, надежно зажатые между моей рукой и грудью.

Я сваливаю отсюда к чертовой матери. Спрыгнув с платформы, направляюсь к выходу.

— Мистер Волк! — Кричит мне вслед аукционист.

Я продолжаю идти.

— Ах! — Каким-то образом Кобра оказывается впереди меня, его певучий голос приводит в бешенство.

— Убирайся с моего пути.

В этой атмосфере чрезмерной роскоши и порока есть что-то такое, что выявляет мою самую грубую натуру. Я знаю, они ожидают, что сделаю все возможное, но я полагаюсь на план, который мы с Дэвидом придумали: просто уйти с Николь.

— Ты пока не можешь забрать ее, — говорит Кобра с преувеличенным ехидством.

— Я купил ее, она моя. — Это слишком хорошо, слишком правдиво, чтобы так говорить. Николь моя. — Я решаю, где лишить ее девственности.

— О нет, — смеется он. — Пока ее не трахнут как следует в первый раз, онанаша. Как ты думаешь, почему нам нравятся маски? Так мы можем развлекаться в условиях полнейшей анонимности.

— Нет.

Я собираюсь протиснуться мимо, но Кобра вытаскивает пистолет, его губы кривятся.

— Ты должен трахнуть ее здесь. На глазах у всех.

Ярость пульсирует во мне.

— Ты ведь раньше не посещал ни одно из наших небольших мероприятий, Волк? — Продолжает Кобра, направив дуло пистолета прямо в череп Николь.

Я стискиваю зубы. Нет, раньше не был в этой сверкающей адской дыре. Может, все это и дорого, но лишено морали.

Ты тоже, насмехается надо мной внутренний голос. Ты хочешь Николь для себя. Ты хочешь лишить ее девственности и не хочешь делиться.

Он смеется.

— Я думаю, вы обнаружите, что зрелище после аукциона будет даже лучше, чем во время.

— Нет. — Я едва помню, что скрываю свой акцент, переходя на более естественный русский тон. Мне приходится использовать изысканный северо-лондонский акцент, которому я научился, ведя дела с некоторыми наиболее чванливыми мафиози. — Мы уезжаем.

Теперь Николь вцепилась сзади в мой пиджак, и она дрожит. Напугана. Я должен забрать ее отсюда.

Когда делаю шаг вперед, вокруг нас раздается щелчок взводимых предохранителей. Я останавливаюсь и смотрю слева направо. По меньшей мере дюжина пистолетов нацелена мне в грудь. Я сглатываю.

Осознание подкрадывается ко мне.

Я не могу отвести ее в безопасное место. Если бы я попытался убежать с ней, то не сделал бы больше трех шагов,

Единственный вариант — самому лишить девственности младшую сестру лучшего друга. Сейчас. На глазах у всех.

Я медленно поворачиваюсь и чувствую, как грудь Николь вздымается от рыдания у меня за спиной, когда стискиваю челюсти и возвращаюсь тем путем, которым мы пришли, холодное серебро пистолетов все еще направлено на нас.

— А, отлично, — говорит Кобра. — Теперь мы готовы ко второй частишоу.

Он пробирается к своему месту, и, когда остальные отходят, то понимаю, что он имеет в виду.

Помост был разобран, открывая взору большую круглую кровать, покрытую темно-красным атласным стеганым одеялом. Желтое освещение придает сцене более интимный вид, если вы можете не обращать внимания на то, что всего в нескольких футах от вас в темных тенях прячутся люди в масках.

Именно здесь я буду вынужден лишить девственности сестру лучшего друга.

Осторожно опускаю Николь на кровать, раздвигая ее колени своими и подтягивая ее за талию на середину. Она потрясенная маленькая мышка, застывшая в ужасе от того, что ее выставили на аукцион как призовую племенную кобылу. До меня доносится ее аромат цветов апельсина, и мой член твердеет.

— Помните, все, смотреть, но не трогать! — Аукционист снова обретает свою мягкую остроту. — Победитель имеет право на все физические наслаждения, и Волк щедро заплатил за эту привилегию.

Я тихо рычу в знак согласия. Думаю, оторвал бы голову любому, кто прикоснется к Николь. Мои мышцы расслабляются примерно на десять процентов от этой уверенности, когда я смотрю вниз, на лицо Николь, опираясь предплечьями по обе стороны от ее головы.

Она смотрит на меня снизу вверх, как на своего бога.

Благоговейный трепет читается в ее взгляде, и у меня горло горит от того, как мало я заслуживаю того, чтобы она воспринимала меня как своего героя. Я просто еще одно чудовище в этой истории, потому что мой член твердеет, когда она подо мной.

Но ее брови хмурятся, и на секунду мне кажется, что она поняла, кто я такой. Что она вот-вот скажет: — Нет, ты Лев, ты слишком стар, чтобы совать в меня свой член, и мой брат убьет тебя, когда узнает.

Но она этого не делает.

— Я собираюсь защитить тебя, — обещаю ей. — Но все равно это может быть больно.

У меня нет никакого опыта общения с девственницами, и теперь я жалею, что меня так отпугнули неопытность и молодость. Я всегда выбирал партнёрш без иллюзий относительно того, что могу дать. А девственницы, казалось, чаще всего влюблялись, что приводило к неприятностям.

Я нехороший человек. Я безжалостный босс мафии.

Но сейчас хотел бы быть лучше. Радинее.

— Я знаю, что будет больно, — шепчет она. — Я готова к этому. Я просто рада... — Наклоняюсь и дрожащей рукой отпускаю свой член. — Я рада, что это ты.

Ах, нет. Мое сердце горит.

Я погружаю кончик своей пульсирующей твердости в ее складочки, и она становится влажной.

Мокрая. Сдерживаю стон.

Инстинкт рвануть домой почти невыносим.

Как только она перестанет быть девственницей, я смогу спасти ее. Подхватить на руки и унести отсюда. Конечно, для меня это было бы лишено удовольствия, но это ничего не значит. Все, что у меня было, — это собственная рука и ее образ в воображении в течение двух лет.

Каждая клеточка во мне поет, что онамоя. Взять ее. Заявить о своих правах на нее, используя девственную кровь. Но какой бы влажной она ни была, было бы больно, если бы я просто вошел в нее. Вероятно, я мог бы кончить несколькими движениями ее маленького упругого тела по всей длине, но это не принесло бы ей искупления. Ей бы это не понравилось. Это было бы больно, и она не получила бы удовольствия от величайшего подарка, который может преподнести — своей невинности. Первый мужчина, покоривший ее девственную дырочку.

И внезапно я понимаю, что мне нужно делать.

Я собираюсь сделать так, чтобы ей было хорошо. Она кончит. По крайней мере, один раз. Не выкрикивая мое имя, как я бы предпочел, — она никогда не узнает, что это я лишил ее девственности, — но получит удовольствие от этого грязного поступка.

И я собираюсь наполнить ее, всего один раз, и помечтать, что она могла бы родить от меня ребенка. Понятия не имею, принимает ли она противозачаточные, но они хотели получить результаты анализов, прежде чем я смогу заплатить непомерную сумму за то, чтобы быть здесь, так что знаю, что они не требуют от меня надевать презерватив.

Я собираюсь проникнуть глубоко внутрь нее и помечтать о том, что эта ситуация не так уж невозможна, как есть на самом деле. Даже если бы она не была полностью под запретом, она возненавидит меня после этого.

Ее взгляд скользит в сторону, где гротескно поблескивающие маски едва скрывают облизанные губы и покрытые слюной зубы.

— Не обращай на них внимания, — приказываю я.

Я хочу, чтобы ее внимание было сосредоточено только на мне. Не только потому, что я хочу, чтобы она забыла, где и почему это происходит, но и потому, что я жажду ее, и у меня были лишь обрывки возможности видеть ее из тени.

— Они все смотрят, — хнычет она.

Ее горло шевелится, когда она сглатывает, страх сквозит в каждой черточке.

— Никто ничего не увидит и не услышит, — говорю ей. Я отправлюсь в ад за это, так что с таким же успехом могу забрать все. — Потому что тымоя.

Глава 3

Николь

Потому что ты моя.

Его собственническое заявление эхом отдается, даже когда разгоряченная эрекция вдавливается в мои складки. Я не могу сказать, адресовано ли его заявление мне или толпе, потому что по комнате прокатывается недовольный ропот.

Волк проводит рукой по моему бедру и вверх по боку. Теперь он близко, фактически надо мной, я вижу его ярко выраженный кадык и жесткую темную щетину. Сильный и мужественный. От него пахнет одеколоном, чем-то свежим и чистым. Летний дождь в сочетании с легким привкусом наполняет мои чувства.

Этот мужчина чувствует себя как дома и пахнет так, как мои подростковые мечты.

Что является безумием.

Потому что да, серебристые глаза волка такие же, как у Льва. Но нет времени думать об этом, потому что он нависает над моим телом, защищая и заманивая в ловушку. Гладкая головка его члена прижимается к тому месту, где я мягкая.

Вот

— Если ты в ближайшее время не войдешь в нее своим членом, я приду туда и пролью для тебя эту девственную кровь.

Я дрожу и не отрываю взгляда от блестящей золотой маски моего волка и серебристых глаз, спрятанных в тени. Он рычит, как будто действительно является животным.

Это сказал человек-кобра. Ни у кого другого не могло быть такого голоса. Шикарного, гнусавого и отрывистого.

— Пожалуйста. — Я протягиваю руку и касаюсь челюсти моего волка. — Не позволяй ему этого делать.

— Никогда.

И это звучит как клятва, дикая и мрачная. Он резко опускает голову и целует меня, накрывая мой рот своим.

Будет больно, но я отказываюсь издавать хоть звук. Ни за что не доставлю этим ублюдкам удовольствия видеть меня плачущей.

Но вместо того, чтобы двигаться вперед, мой волк двигает бедрами, и внезапно этот твердый шелковистый член скользит по моему клитору. Я задыхаюсь, и он заглушает звуки, когда, несмотря ни на что, желание пронзает меня, пронзая от моего естества до основания спины и бедер.

— Ш-ш-ш, — отчитывает меня Волк, теперь в его голосе слышится веселье. — Вот и все. Получи удовольствие, Николь.

Есть что-то в том, как он произносит мое имя, легкий намек на русскую интонацию, которая усиливает ощущение клитора, будто мое тело натренировано реагировать на его особый акцент, и из меня вырывается сдавленный всхлип.

Вокруг нас приглушенные мужские голоса и шорох одежды напоминают мне, что мы на шоу.

— Шевелись, чувак, — раздается голос. — Мы заплатили за то, чтобы посмотреть, как трахают маленькую девственницу! Залезай и откуси вишенку, Волк.

— Из-за этой дырки цена поднялась слишком высоко, — говорит другой мужчина. — Я бы устроил вам всем настоящее шоу.

Раздается смех и возгласы согласия, и мои соски сжимаются под платьем. Они все желают меня. Они хотят заполучить меня из-за своей эгоистичной жадности, но так или иначе, я самая счастливая девушка. Потому что мужчина, который предложил за меня пять миллионов фунтов, прижимается своим членом к моему клитору, вызывая во мне удовольствие.

— Я даже не вижу ее сисек, — жалуется мужчина. — Я хочу увидеть ее сочные сиськи.

— Эй, Волк, тебе помочь с этим? — Издевается другой мужчина, и звучит это очень близко. Я поворачиваю голову, чтобы проверить, насколько близко, и большая рука сжимает мою челюсть, заставляя меня снова посмотреть на него.

— Нет, — огрызается он в ответ, продолжая раскачиваться, не проникая в меня, но сводит с ума. — Онамоя.

— Ты моя, — говорит он более мягко, только для моих ушей.

Он смотрит только в мои глаза, как будто я центр его вселенной. Наше окружение размывается и ускользает.

— Они все завидуют, что с тобой я, а не они.

Моя грудь вздымается, когда он трется своим членом о мой клитор, жестко и настойчиво. Удовольствие закручивается по спирали.

— Ты такая красивая в таком виде. — Его голос низкий и хриплый. — У тебя так хорошо получается. Сосредоточься на мне.

Впиваясь пальцами в плечи, я смотрю ему в глаза. Лицо скрыто маской, но даже в темноте за ней я могу сказать, что он напряжен. Как будто одержим тем, что делает со мной, хотя ничего не забирает для себя.

Я расплавляюсь на две части. Взгляд серых глаз моего волка и то, как он превращает меня в дрожащую развалину у меня между ног.

— Такая красивая. Моя хорошая девочка. Потянись за этим. Они хотели, чтобы твой первый раз был посвящен им. Брось им вызов. Возьми это себе, мышка.

Он сдвигается и хватает меня за колено, вытягивая ногу, раскрывая меня. И это волшебство. Я скользкая и мягкая, а он твердый, и то, как сильно он сжимает мой клитор, делает все более чувствительным. Стон или, возможно, крик вырывается из моего горла.

Но я не слышу звука, потому что волчья пасть тут же накрывает мою, собственнически забирая мои крики себе. Защищая меня.

— Кончи для меня, Николь, — шепчет он мне в губы.

И я кончаю. Что-то в том, как он произносит мое имя, заставляет белый свет стереть меня с лица земли, пульсируя во мне. Оргазм почти острый, когда я содрогаюсь под массивным телом волка.

— Вот так, так красиво, — напевает он. — Не останавливайся.

Я смутно замечаю, как он опускается между нами. Его длинный член двигается, когда проходит первый всплеск моей кульминации.

Я смотрю в серые глаза, которые обнимают меня. И понимаю, что его эрекция давит туда, где я нетронута.

Он толкает бедра вперед, и на этот раз мой крик — это боль.

Глава 4

Лев

— Тише, тише. — Я замираю, мое сердце сокрушается под гранитной тяжестью вины. Я причиняю ей боль.

Но они не услышат, как она страдает, поэтому прижимаюсь губами к ее, глотая каждый крик.

— Ты так хорошо справляешься, вот и все.

Она вбирает всю мою длину за один раз. Она потрясающая на ощупь. Горячая, влажная и невероятно тугая. Николь создана для меня, как я всегда и подозревал. Когда ее крики стихают, я целую ее.

Расслабленное тело после первого оргазма, снова напрягается.

— Мне очень жаль. — Слова доносятся приглушенно.

— Все в порядке, — выдыхает она.

Откуда-то издалека доносятся одобрительные возгласы и непристойные комментарии. Я их не слышу. Я не думаю ни о чем, кроме женщины подо мной.

— Тебе больно?

Глупый вопрос. Конечно, больно. Я просто вошел в нее, когда она кончила. Это должно было быть нежно, с любовью. Я должен был растянуть ее и облизывать до тех пор, пока она не превратится в желе, а затем скользнуть внутрь, как в теплое масло.

— Становится легче.

И я тоже это чувствую. Ее киска сжимается немного меньше, освобождая место для моего члена. Соблазняя меня.

— Хорошо. — Мой голос звучит сдавленно.

Мне приходится прилагать усилия, чтобы не двигаться. Во мне бурлит смесь эмоций. Находиться внутри нее одновременно и прекрасно, и правильно, и грязно из-за присутствия вокруг нас картеля Эссекса.

— Ммм. — Она шевелится, и это отдает ощущением в мои яйца, которые покалывают. Я остаюсь неподвижным. Она снова шевелится, извиваясь.

— Скажи, если хочешь большего, мышка, — рычу я, перенося поцелуй на чувствительную кожу под ее ухом и шепчу так, чтобы никто больше не услышал. — Но не играй с огнем, извиваясь подо мной, как маленькая шлюха.

Николь ахает, и я поднимаю голову достаточно, чтобы снова как следует разглядеть ее лицо. Глаза затуманены, а губы розовые и обожженные от наших поцелуев.

— Я справлюсь, — шепчет она в ответ. — Делай то, что тебе нужно.

— То что

Она коротко кивает, всего лишь слегка вздергивает подбородок.

— Шире. — Едва слышно произношу эти слова. — Раздвинь для меня ноги шире. Впусти меня дальше.

Она так и делает, раздвигает бедра, и когда я проскальзываю глубже, мы оба стонем, прежде чем успеваю прикоснуться к ее губам.

— Хорошая девочка.

Я медленно отстраняюсь, всего на дюйм, а затем проскальзываю языком в ее рот, проникая глубоко в нее. У меня никогда не было такого интимного секса, несмотря на грязную обстановку. Низкие голоса и звуки прикосновений рук к плоти вокруг нас должны отталкивать и отвлекать от связи между нами. Но, как и свет, падающий на нас, и тени, создаваемые моим телом поверх ее, они только усиливают то, что мы вдвоем против них.

Есть мрачное удовлетворение в том, что мы оба — но особенно Николь — находим удовольствие в обстоятельствах, столь однозначно не предназначенных для этого.

Я отступаю и толкаюсь снова, на этот раз немного дальше, и она отвечает мне, наклоняя бедра. Поэтому я повторяю еще раз, и с каждым интимным движением, молюсь, чтобы она поняла. Я отчаянно хочу, чтобы она поняла, что делаю это из любви к ней. Только для нее, несмотря на аудиторию вокруг нас.

Я единственный человек в этой комнате, который может почувствовать, как она жаждет меня, когда толкаюсь сильнее и быстрее. Ее руки перемещаются к моей голове и ласкают волосы, задерживаясь на завязке маски, когда наши языки сплетаются в грязном поцелуе, имитирующем соединение наших тел.

Просунув руку под ее колено, я снова поднимаю ногу выше, чем когда доводил ее до оргазма. Я продолжаю входить, и она отвечает мне ударом на удар. Теперь в Николь нет ничего пассивного. На моей голове останутся следы от ее длинных ногтей, которые впиваются, удерживая меня.

— Моя волчица.

Из нее доносится тихое мяуканье, которое слышу только я, как бы близко ни был. Я вливаюсь в нее, удовольствие поднимается непреодолимой волной.

— Такая красивая, — говорю ей.

Британский акцент, который использую, так же неудобен, как и наше окружение. Я хочу говорить с ней по-русски, хвалить ее на своем родном языке. Это намного выразительнее, но не осмеливаюсь сказать больше, чем ее прозвище.Myshka.

—Myshka, ты так идеально ощущаешься на моем члене. Тугая, влажная, горячая. Ты очень хорошая девочка. Держу пари, твои соки восхитительны.

Я так сильно обожаю ее, что мне требуются все силы, чтобы не сказать ей об этом. Соблазн перейти на родной язык, когда я трахаю ее, сказать слова, которые она не может понять, как я люблю и хочу ее, что она для меня все. Я кайфую от того, насколько она влажная для меня. Даже замаскировавшись, мы испытываем неоспоримую химию.

— Приди за мной снова,myshka.

Между нами ничего нет, и дополнительная чувствительность в сочетании с осознанием того, что это Николь, моя единственная любовь, одержимость, женщина, на которой я хотел бы жениться, доводит возбуждение до предела. Без презерватива, только я внутри нее, первобытный и необузданный. Она может забеременеть от этого ночного акта, и это волнующе на другом уровне. Я хочу этого. Николь с моим ребенком.

Обхватываю ладонью ее грудь, и она ахает, когда большим пальцем касаюсь ее соска сквозь ткань платья. Держу пари, ее кожа даже лучше, чем этот шелк.

Я никогда не узнаю, и эта мысль гложет меня изнутри, даже когда влажный жар ее киски манит меня к экстазу.

— Я серьезно. — Понижаю тон до повелительного рокота и щиплю ее за сосок. — Кончай.

Этого достаточно. Она снова ломается, сжимаясь, когда кончает волнами, прижимая мою голову к своей, пока я продолжаю входить глубоко, наслаждаясь тем, как крепко она сжимает мою длину. Николь кончает на мой член. Это так хорошо, и в то же время так далеко от самых низменных желаний моего сердца, что удовольствие почти болезненное.

— Вот так.

На секунду у меня пропадает акцент, но Николь слишком растеряна, чтобы заметить. Соприкосновение наших тел прекрасно, жестоко и скрыто.

— Так прекрасно, — говорю хриплым голосом, пока она пульсирует вокруг меня.

Я сделал это, несмотря ни на что. Сделал это приятным для моей девочки. Я спас ее от этого извращенного акта, и сохраняю всю для себя.

Эта мысль, наряду с давлением на мой член от ее оргазма, возбуждает. Я прижимаюсь губами к ее рту, проглатывая каждый стон, содрогаясь и опустошая себя в ней сокрушительными толчками. Упиваясь ее хриплыми всхлипами, отголоски удовольствия проникают в меня.

Я наполняю ее семенем. Обжигающий жар с оттенком острого жала, это освобождение. Это неправильно, и все же это самое правильное, что я когда-либо делал.

Эта женщина слишком молода для меня, вспоминаю я, когда мои спазмы отступают. Она недоступна, как младшая сестра моего лучшего друга. И я только что купил ее. Публично заявил о своих правах на девушку, которая никогда не сможет быть моей.

Поднимая голову, я вижу недоверие в ее прекрасных глазах, а также шок.

Да, я чувствую то же самое, мышонок. То же самое. Это тоже было не то, чего я ожидал.

Дотягиваюсь до того места, где ее соки смешиваются с моим семенем. Я не хочу ничего из этого раскрывать, но сейчас не время для сентиментальности и нежного воспитания моей девочки. Но есть одна вещь, которую мне нужно увидеть, немного жестокой правды, которой я, ублюдок, наслаждаюсь.

Я подношу палец, покрытый нашими смешанными соками, к своему лицу.

Как и думал, среди влаги есть розовое пятно. Ее девственная кровь.

Взгляд Николь опускается на него.

Я подношу кончик пальца к губам и посасываю, наслаждаясь сладким и железным привкусом нас, в первый раз.

И единственным.

Это может быть только один раз.

Глава 5

Николь

Когда он выходит, я ощущаю укол пустоты в душе. Он буквально заполнил меня своим членом, и липким влажным теплом от наших оргазмов, и электрическими искрами связи между нами. Я сразу же скучаю по этому, когда он разглаживает мою юбку и помогает мне сесть, прежде чем снова натягивает одежду, очевидно, так же безразличный к моей сперме на его все еще твердом члене, как я к его семени, стекающему по бедру, когда он поднимает меня на ноги.

Он переплетает свои пальцы с моими, теплые и сильные, легонько сжимает мою руку, и на его лице

Я послушно следую за ним. Или, может быть, я в шоке. Потому что, что будет теперь, когда он взял меня на глазах у всех? Обучение этикету в школе для милых девочек не распространяется на подобные ситуации. Встречи с герцогами, конечно. Сборища мафии, полные порока и извращенных удовольствий, точно нет. Хотя видит бог, в Лондоне сложный и смертельно опасный этикет мафии был бы более полезен.

Однако Волк, похоже, уверен, что поступает правильно. Не знаю, то ли дело в пьянящем сексе, то ли в нашем побеге, то ли просто в том, что я со своим волком, но чувствую себя непобедимой, даже когда прохладный воздух летней ночи пощипывает мою кожу, вызывая мурашки.

Мы свободны. Мы сделали это.

— Не так быстро, — протяжно произносит чей-то голос.

Волк ругается на гортанном иностранном языке и останавливается. Я поднимаю на него взгляд. Это был русский?

Надевая пиджак, Кобра направляется к нам.

— Я заплатил. — К нему вернулся четкий английский акцент. — Деньги поступили. И я подыгралпредставлению, которое ты хотел. Я больше ничего не должен.

— Да, все финансовые вопросы урегулированы. Долги Хайбери оплачены.

Напряжение во мне, которого я раньше не замечала, ослабевает. Мне это удалось. Я спасла свою семью. Возникает прилив удовлетворения, но он недолгий, поскольку в моей груди появляется новая пустота. Что, если это еще не конец испытания? Что, если Волк бросит меня в... Зоопарк.

Эта аналогия становится все более глупой, даже по мере того, как ситуация становится все серьезнее.

— Но зачем уходить так скоро? — Мягко спрашивает Кобра. — Ночь только началась.

Это не так. Должно быть, уже за полночь. Луна и звезды высоко в небе.

— Чего ты хочешь, Кобра? — Он произносит это имя так, словно знает, кто скрывается за маской.

— Мне нужно трахнуть шлюху. — Кобра улыбается, и холодная вода стекает по спине. Все остаточные радостные флюиды, которые были от покровительства Волка или кайфа от того, что я кончила дважды, сменяются ледяным ужасом.

— Нет. Якупилее. — Рука Волка сжимает мою сильнее, и его голос неумолим. — Возвращайся к своим друзьям и найди себе развлечение в другом месте.

— Я заплачу.

Волк рычит, низко и опасно, поворачивается и широкими шагами уходит от дома по гравийной дорожке, таща меня за собой. Я иду трусцой, спотыкаясь на высоких каблуках.

— Ты красиво сломал ее, вот эту роль ты выиграл. — Кобра не отстает от нас, и после его комментария Волк ускоряет шаг.

Я спотыкаюсь, и Волк бросает на меня косой взгляд, который не могу прочесть из-за его глаз, скрытых за маской, и темноты, окутывающей нас.

— Девственность меня не так сильно беспокоит, я просто наслаждаюсь страхом в их глазах.

Волк обнимает меня за талию, и у меня складывается стойкое впечатление, что он хочет убраться отсюда как можно быстрее.

— После того, как ты был с ней таким нежным, — продолжает Кобра, несмотря ни на что. — Она будет в восхитительном ужасе от того, что ее жестоко трахнут. — На последнем слове он причмокивает губами, и у меня сводит живот, как будто я вдохнула гнилого мяса.

На траве рядом с подъездной дорожкой припаркован красный автомобиль с откидным верхом, и мы резко останавливаемся рядом с ним.

— Нет. Получай свои отвратительные трахи в другом месте.

Волк распахивает дверцу машины, стиснув зубы.

— Ты пожалеешь, что ушел. Начнется война, в которой тебе не победить. Мощь картеля Эссекса против чего, вашей маленькой чумазой мафии?

Волк громко скрежещет зубами.

— Видишь, я знал, что ты поймешь. — Кобра кивает с самодовольным выражением на лице. — Это ненадолго.

О, нет, нет, нет. Пожалуйста, нет.

Я застываю. Кобра прав. Я готовилась к худшему, и, хотя публичный секс был не так уж плох — с моим сероглазым главарем было тепло, и хорошо.

— Или ты можешь посмотреть, если хочешь. — Он тянется к моему запястью, и я отстраняюсь. — Я верну твою игрушку, когда закончу с ней...

Его голова откидывается назад, маска взрывается, и он шатается, прежде чем упасть на землю.

Я дрожу, прежде чем до конца осознаю, что произошло. Из пулевого отверстия у него во лбу сочится кровь. Маску сдуло, обнажив угловатые черты его худого лица. Глаза открыты, остекленевшим взглядом уставившись в ночное небо.

Он мертв.

Один выстрел из того, что, должно быть, было пистолетом с глушителем, который Волк взял из машины.

Это было… Из-за меня?

Я дрожу от страха за то, что могло бы произойти, если бы Кобра добился своего, и впервые в жизни вижу смерть.

Боже мой, сегодняшний вечер действительно был поучительным.

— Садись. — Волк — или, лучше сказать, мой похититель и убийца, указывает на пассажирское сиденье.

Не нужно повторять дважды. Я практически бросаюсь в машину, и через секунду двигатель с ревом оживает, колеса вращаются, сначала по влажной от росы траве, затем по гравию, когда мы мчимся по длинной подъездной дорожке, лишь немного замедляясь, когда въезжаем на участок, защищенный нависающими деревьями с обеих сторон, прежде чем свернуть на главную дорогу.

Мое сердцебиение так учащается, что кажется, будто оно вибрирует в груди. Мышь в панике, только что избежала ловушки.

Я сглатываю.

— Благодарю.

Он пренебрежительно качает головой.

— Ты убил человека. — Проговаривая то, что только что произошло, каким-то образом делает это более реальным.

Кобра пригрозил войной, и Волк хладнокровно казнил его.

Не будет никаких сомнений в том, кто был ответственен за это.

— Ничего особенного.

Я скептически фыркаю.

— И пять миллионов фунтов тоже ничего.

— Оно того стоило, — говорит он более мягко.

О. Я прикусываю губу. Этотогостоило?Ястоила пять миллионов фунтов?

Вместо того, чтобы дальше думать об этом, я спрашиваю: — Куда мы направляемся? Ты можешь отвезти меня домой?

— Слишком рискованно. Поедем ко мне. Там ты будешь в безопасности.

— Но... — Я делаю паузу.

Я хочу сказать, что моя семья будет волноваться. Но они, думали, что публичным будет только аукцион. Они, вероятно, не ждут моего возвращения до утра, а сейчас уже поздно. Скорее всего, все спят.

— Хорошо.

— Ты можешь остаться подольше, если тебе нужно побыть одной, прежде чем встретиться с семьей.

Мой взгляд скользит по его лицу, профиль в основном скрыт маской, и все же… Почему-то знакомый. Думаю, просто потому, что я

Слишком стар по большинству стандартов, но его аура знания и авторитета привлекательна. И он не только точно знал, как удовлетворить требование лишить меня девственности, защищая от посторонних глаз, он сделал это, не причинив мне боли, за исключением первых двух секунд.

Делаю глубокий вдох. Да. Я больше не принцесса-девственница из мафии.

Я думаю о своей комнате дома, со всеми моими красивыми фотографиями на стене. Это целый мир вдали от того, что произошло сегодня вечером. Наверное, я должна чувствовать себя грязной, но не чувствую, запятнана. Я чувствую, что этот человек спас меня так же, как я спасла свою семью.

— Я не знаю, — признаюсь я.

— Решать тебе. Пожалуйста, столько, сколько захочешь.

— Спасибо.

Он не смотрит на меня, и у меня щемит сердце. Мы погружаемся в молчание, и я думаю о последствиях того, на что согласилась.

Остаться с Волком.

У меня есть только платье, в котором сижу, и оно даже не мое, и к нему не прилагаются трусики.

— Мне нужна какая-нибудь одежда. — Я не могу носить это платье целыми днями.

— Конечно.

— И... — О боже. Я знала, что это будет ужасно, но предполагала, что буду дома. — Рядом с тем местом, где ты живешь, есть какие-нибудь магазины?

Это тонко прозвучало?

— Что тебе нужно,myshka? — Тихо спрашивает он.

— Таблетка... — Щеки заливает румянец. — Мы не… Я могу быть… Беременной.

Наверное, учитывая, что его семя стекает по моим бедрам, я сжимаю их вместе, как будто это удержит сперму внутри. Смешно.

Он так сильно сжимает челюсть, что, кажется, у него вот-вот сломается зуб, и кивает, уставившись вперед, на дорогу.

— Спасибо, — шепчу я.

Он выглядит раздраженным. Жаль, что я ничего не объяснила и просто… Ребенок от этого человека. Звучит не так уж плохо. На самом деле звучит действительно хорошо. Его квадратный подбородок с заметной темной щетиной очень похож на подбородок Льва, и он добрый. К тому же он богат. Отличное телосложение, удивительные навыки и быстрая реакция, доброта. Идеальное сочетание в отце для ребенка.

— Я обеспечу тебя всем, что ты захочешь, пока живешь у меня. Я оформлю кредитную карту на твое имя. Считай мой дом своим.

Я издаю негромкий писк согласия, который, надеюсь, не отражает мысли в моей голове о том, что, если бы я уже не была влюблена в лучшего друга брата, могла бы влюбиться в этого мужчину.

— Есть одно условие. — Он делает паузу, и меня охватывает любопытство. — Я не хочу, чтобы ты заходила в одну комнату.

— Только одна комната?

Это означает, что мне разрешено находиться во всех остальных? Чего нельзя сказать о доме Хайбери.

Он отрывисто кивает.

— У тебя есть полное право на все остальное, но я не хочу, чтобы ты входила в одну комнату.

— Почему бы и нет? Что там внутри?

Уголок его рта приподнимается, и он бросает на меня насмешливый взгляд.

— Если я скажу тебе это, разве это не будет то же самое, что впустить тебя?

— Ну... нет.

Если это оружейный склад, он мог бы просто сказать мне: — Там много стреляющих и колющих предметов, не заходи. И я бы с этим смирился. Я не из тех, кто хочет стать героем боевика. Я больше из тех, кто наблюдает за происходящим из-за дивана.

— Нет, если это хранилище бомб. Или комната пыток. Подземелье.

— Я не так управляю своей бизнесом, — мягко отвечает Волк, но могу сказать, несмотря на маску, что он слегка оскорблен тем, что думаю о нем подобным образом.

— Ты убил у меня на глазах, — замечаю я.

Он кривит губы.

— Я не приношу грязь туда, где живу. И пока ты там, никто не войдет, если я им безоговорочно не доверяю. Так что нет.

Я принимаю это к сведению.

— Этоизвращенноеподземелье?

Хочу ли я этого? Мысль о том, что он играет в сексуальные игры с другими женщинами, вызывает во мне беспричинную ревность. Я знаю этого мужчину — близко, но недолго. Вероятно, есть женщина с лучшими притязаниями. Может быть, и не одна.

— Нет.

— Жаль.

Могу ли я присоединиться к его гарему? Тьфу. Я не думаю, что смогла бы справиться с постоянным зеленением гринча от зависти из-за того, что видела мужчину, который лишил меня девственности, с кем-то другим.

— Ты можешь входить в подземелье.

— О, хорошо. — Я пытаюсь казаться веселой, но у меня не получается.

Блин. У него, наверное, бывают игры с высокими, утонченными брюнетками. Каждый день. Как часть тренировки, которая поддерживает его фигуру такой аппетитной. Он поселится с одной из них, великолепной и стильной женщиной из семьи, которая души в нем не чает. Джентльмены могут предпочесть блондинок для приятного времяпрепровождения, но я не питаю иллюзий. Они хотят жениться на женщинах уверенных и с опытом, что исключает меня.

— Правда, тебе придется немного вытереть пыль. Я не был там пару лет.

— Что?

Я была настолько отвлечена списком эксклюзивных гостей на вечеринке жалости: я, что на секунду не поняла, что он имеет в виду.

— Подземелье для извращенного секса. Оно в твоем распоряжении, но там немного пыльно.

У него в последнее время никого не было?

Абсурдно, насколько это меня радует. Как я могу быть такой собственницей по отношению к тому, кого встретила всего за несколько минут до того, как мы были близко знакомы? Как будто моя киска думает, что я проглотила его целиком. Что он мой.

— Мне нельзя в твою спальню? — Спрашиваю я.

— Нет. — Улыбка трогает уголок его рта, и я уверена, что, когда он по-настоящему улыбается, это волшебно.

Я хочу увидеть, как мой волк по-настоящему улыбается.

— Это в том крыле дома, где есть роза, воплощающая твои чары в чудовищную форму, и время уходит, когда опадает каждый лепесток?

— Определенно, дело не в этом, — сухо говорит он.

— Тогда в чем же дело?

— Это всего лишь комната, — терпеливо отвечает он. — И тебе запрещено входить.

Я вздыхаю и скрещиваю руки на груди, и это заставляет его усмехнуться и покачать головой.

— Ты собираешься снять маску?

Если я останусь, то в конце концов увижу его, верно? Но теперь он запретил мне одну вещь — я хочу вернуть свое преимущество перед ним. Он лишил меня девственности, он не рассказывает о своей тайной комнате, о которой я, вероятно, даже не догадывалась, если только его дом ненамного меньше, чем можно было предположить по деньгам, которые он только что потратил на

— Это плохая идея.

Я заинтригована.

— Что ты имеешь в виду?

Он молчит.

— Мы знаем друг друга в реальной жизни?

— Разве это не реально?

— Т-с. — Я отмахиваюсь от этого. — Ты знаешь, что я имею в виду.

— Это ловушка. — Его рот дергается.

Щекотка узнавания проносится в моем сознании.

— Так и есть!

Я знала это. У нас не могло быть такой связи, не зная друг друга, верно?

— Не настаивай на этом, Николь. Пожалуйста. — В последнем слове слышится намек на страх, но я в это не верю.

— Ммм. — Я изображаю поддразнивающий тон. — Значит, таинственный незнакомец?

— Это допрос? — Спрашивает он.

— Не очень удачный, поскольку ты мне ничего не рассказываешь.

Он хихикает, и этот звук пронизывает меня насквозь.

— Тогда мне придется попробовать другую тактику!

Я хватаю маску и стаскиваю с его лица, отбрасывая в сторону.

Затем недоверчиво смотрю на него.

Глава 6

Николь

— О боже мой, — выдыхаю я.

Лицо, открывшееся мне, точеное, с высокими скулами, сверкающими серыми глазами и черной щетиной на квадратном подбородке, и я задаюсь вопросом, как она будет ощущаться на моей коже, когда он поцелует меня.

ЭтоЛев.

Лев Васильев, вор в законе Далстона. Босс мафии-миллиардер. Намного старше меня. Звезда моих грязных грез. И лучший друг моего брата.

Несколько секунд нет ничего, кроме темной ночи, порыва ветра, звезд над нами и света фар, освещающего маленькую извилистую дорожку перед нами.

— Видишь, — говорит он с ноткой отчаяния, — вот почему я сказал, что тебе не следует снимать маску.

Лев сосредоточен на дороге.

Мой мозг работает со скоростью миля в минуту.

Это Лев заставил меня кончить, дважды. Позаботился обо мне. Спас меня.

— Ты защитил меня.

— Любой поступил бы так же.

Я качаю головой.

— Нет, они бы не стали.

Он убил человека. Возможно, начал войну, которую не может выиграть, и меня пробирает дрожь от страха.

— Ты убил Кобру.

— Я бы сделал это снова. — В его тоне слышится дикая нотка, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Кто это был?

— Главарь Брейнтри. — Он фыркает. — Лучшего человека и придумать было нельзя. Вот кто вымогал деньги и манипулировал вашей семьей. В частности, твоего отца. Не волнуйся. Эссекса не волнует ничего, кроме денег. Я с ними расплачусь.

О боже. Он не должен этого делать, но я не могу сказать "нет". Мне нужна помощь Льва больше, чем когда-либо. Я закрываю лицо руками, когда ветер треплет мои волосы. Я люблю этого мужчину, он забрал мою девственность. Он благородный.

И он подарил мне оргазм. Дважды, когда в этом не было необходимости.

Он также намного старше меня. Мои родители, и особенно Дэвид, будут вне себя, если узнают, что произошло. Я представляю, как спокойно заявляю, что лучший друг старшего брата — это человек, с которым я хочу провести остаток своей жизни. Все подумают, что я сошла с ума, включая Льва.

— Я знаю, что это пиздец, — бормочет он.

И даже когда киваю в знак согласия, моя душа немного раскалывается. Он жалеет, что мы это сделали. По сравнению с ним я, по сути, ребенок, не имеющий значения. Но он заставил меня почувствовать себя такой особенной. И пока мой мозг занят перечислением множества причин, по которым это плохая идея, мое сердце и другие части тела издают совсем иные звуки.

— Дэвид знает, что ты поехал за мной?

— Да, — мрачно отвечает он. — Но, похоже, он не понимал, в чем заключалась сделка. Он не думал, что мне придется...

Лев не заканчивает предложение. Ему это и не нужно. Публичный секс после аукциона застал бы меня врасплох, если бы не болтовня девушек из Эссекса. Моя семья была бы в ужасе.

— Дэвид никогда не узнает, как ты спас меня, — шепчу я.

— Согласен.

Хочется верить, что в его тоне слышна печаль, но это принятие желаемого за действительное.

Я люблю этого человека, и у меня даже больше причин, чем когда-либо, боготворить его. Он никогда не был так далек от меня, как сейчас.

— Прости, — говорю тихим голосом.

— Не извиняйся.Тебене о чем сожалеть. Ты была храброй и сильной, достойной восхищения и красивой во всех отношениях.

Ого, вау.

Это большая похвала. Я перевариваю это молча, не желая побуждать его брать свои слова обратно. Я наслаждаюсь, как восхитительным шоколадным лакомством, и таю от каждой детали его слов, пока Лев едет вперед сквозь темноту. Храбрый и сильный. Восхитительно. Красивый.

Вовсехотношениях.

Он считает меня красивой. Может быть, это только в этом платье.… Но я могу носить его всю оставшуюся жизнь, верно? Без проблем. Белый шелк, абсолютно практичная повседневная одежда.

— Как продвигается твоя съемка? — Спрашивает Лев.

Вздрагиваю от неожиданности. Я поражена, что он это помнит.

Я, должно быть, странно смотрю на него, потому что Лев пожимает плечами в знак того, что ему важно напомнить о моем хобби и профессии, которой я хотела выучиться, и искренне интересуется, в то время, когда моя семья редко упоминает об этом, за исключением того, что говорит мне убрать камеру, что я не папарацци.

— Вообще-то, хорошо. Спасибо.

— Что фотографировала в последнее время?

— Много натюрмортов. Я бы хотела заняться портретной фотографией, но не люблю спрашивать разрешения, а без него я не чувствую, что вправе фотографировать. Неэтично, понимаешь?

— Да, — соглашается он напряженным голосом. Он сглатывает. — Ты можешь сфотографировать меня, если хочешь. Тебе не обязательно спрашивать.

Я смеюсь, хотя мое сердце подпрыгивает от глупой надежды.

— Для этого мне нужно было бы увидеть тебя.

— Я часто бываю поблизости.

— Я бы хотела этого, — отвечаю, и, думаю, он понятия не имеет, насколько сильно.

Я бы хотела раздеть его догола и сфотографировать со всех сторон. Я бы хотел снять его на видео. Или, еще лучше, на нем и на мне вместе, чтобы я могла вспомнить все более четко. Я никогда не забуду нашу ночь, но воспоминания стираются так, что образы остаются четкими и живыми.

— Как твои натюрморты? — Он подталкивает мое бедро костяшками пальцев, и легкое прикосновение обжигает. Я хватаю его за руку, не раздумывая, отчаянно пытаясь удержать этот момент. Он замирает.

— Да, мне нравится, — говорю, глядя прямо перед собой.

Я притворяюсь, что не переплетаю наши пальцы, его ладонь такая большая и теплая. Болтая о фотографии, ни один из нас не замечает, что руки медленно исследуют наши пальцы. Мы сцеплены, его большой

Слова льются потоком, что на меня обычно не похоже. Я рассказываю ему все о своих мечтах и стремлениях, он добавляет еще один вопрос, когда я замолкаю. О конкурсах, в которых хочу участвовать, о том, как я хотела бы делать бизнес на своем искусстве. Как иногда чувствую себя ограниченной и загнанной в ловушку из-за того, что моя семья не позволяет мне быть никем иным, кроме принцессы мафии. Он прямо садится за руль и через некоторое время просто крепко сжимает руку. Как будто ему невыносимо отпускать меня.

Мы останавливаемся перед домом, который, как я полагаю, принадлежит Льву. Он совершенно не похож на ветхую груду вычурной роскоши особняка эссекской мафии. Луна заливает землю бледно-белым светом, и я вижу огромные пространства из стекла, изогнутого металла и дерева. Крыша устроена так, что кажется, будто у дома есть крылья, а современные углы создают впечатление, что это птица. Это противоположность затхлому старому темному дереву и золоту, свободно от всех связей с прошлым.

Лев поворачивается на своем месте, чтобы посмотреть на меня полностью, впервые с тех пор, как была раскрыта его личность. Радуга эмоций проносится в его серебристых глазах.

— Николь... — Мое имя на его губах полно тоски, какой я никогда раньше не слышала. Я, конечно, никогда не слышал этого по отношению ксебе.

— Я так рада тебя видеть, — бормочу я, заполняя тишину. — Я не видела тебя целую вечность.

Ну, очевидно, мы не виделись. У меня плохое предчувствие. Я не хочу слышать, что он собирается сказать. Его взгляд опускается туда, где наши руки все еще переплетены.

— Твой брат...

— Я знаю, — перебиваю его.

Я не могу вынести, когда он говорит мне, что его дружба превыше всего. Конечно, это так. Одно дело, когда я не знала, кто он такой, но, сорвав с него маску, то все испортила. Я могла бы остаться навсегда. Тихая, безымянная. Счастливая со своим волком. И я действительно не должна хотеть плакать.

— Но прежде, чем мы расстанемся, можно мне тебя поцеловать?

Только один поцелуй. Способ запомнить его как Льва, а не только как моего волка.

Он не отвечает, безмолвно отстегивает наши ремни безопасности и притягивает меня к себе. Он убирает выбившуюся прядь волос с моей щеки и заправляет ее за ухо, прежде чем запустить пальцы в мои волосы, страстно сжимая их на моем затылке и наклоняясь.

—Myshka, — шепчет мне в губы, затем захватывает меня поцелуем.

Я стону, когда молния пронзает влажным жаром мое сердце. Я осознаю свое тело лучше, чем когда-либо прежде. Как будто Лев разогнал тучи, и внезапно все открылось. Скольжение его губ и прикосновения языка, когда он целует меня, удерживая голову неподвижно, пока он пожирает меня, посылают фейерверк по моей коже.

Я так сильно хочу его. У нас был секс, но этот более интимный поцелуй. Это любовь, грязная, и чистая потребность. Я вдыхаю его запах. Так навязчиво знакомо. Я наркоманка.

Что бы мы ни сказали, неважно. Я притворюсь. Я никогда больше не свяжусь со своей семьей. Я выполнила свой долг перед Хайбери. Я люблю свою семью, но хочу быть хорошей девочкой для Льва больше, чем дочерью и сестрой. Они бы предпочли, чтобы я была счастлива, верно?

Они никогда не узнают, останусь ли я здесь в качестве его шлюхи.

Я извиваюсь рядом со Львом, и наши пальцы сжимаются до болезненной интенсивности. Он нужен мне.

Лев глубже погружает руки в мои волосы, сжимая их в кулаки, и притягивает меня еще ближе к себе, контролируя поцелуй. Одна рука скользит к моей шее, собственнически обвивая, удерживая на месте, и он целует меня долгими эротическими поглаживаниями и короткими толчками. Кто-то стонет, и боюсь, что это я. Понятия не имела, что мне это так нужно. И Лев такой же ненасытный, как будто он ждал этого момента так же долго, как и я.

Как будто я для него много значу.

— Николь?! Слава богу, ты в порядке! — Голос брата прерывает наш поцелуй.

Лев не отпускает меня. Даже не прерывает наш поцелуй.

Я застыла, разрываясь между ужасом от того, что подумает моя семья, и абсолютной правотой того, что меня держит Лев. Его язык грабит мой рот.

Тон Дэвида становится жестким: — Что, черт возьми, ты делаешь смоей младшей сестрой?

Глава 7

Лев

Николь вырывается, и я отпускаю ее с такой готовностью, с какой позволил бы вырвать три своих внутренних органа.

— Дэвид, что ты здесь делаешь? — Николь практически вываливается из машины и останавливается перед своим братом. — Разве долг не был выплачен?

Я следую медленнее, всем своим черным сердцем желая, чтобы этой сцены не произошло, и проклиная себя. Я забыл, что рассказал Дэвиду об этом доме. Редко привожу кого-либо сюда, в свой дом за пределами Лондона.

Я сказал, что свяжусь с ним утром, но, по-видимому, Дэвид проявил нетерпение. Я ожидал, что мне придется расстаться с ней, но, черт возьми, надеялся на еще несколько украденных часов с Николь, наедине. Подумал, что смогу тихо вернуть ее, и мы могли бы вернуться к нашим старым привычкам: она делает красивые фотографии, а я тайно запечатлеваю ее красоту своим собственным фотоаппаратом.

— Это было оплачено, — говорит Дэвид, хмурясь в замешательстве, его голова поворачивается между нами. — Что, черт возьми, он с тобой сделал?

— Ничего! — Николь говорит голосом ребенка, которого поймали за руку в горшочке с медом.

Черт. Неудачный оборот речи. Это я оказался в горшочке с медом, когда не должен был.

—Этоне было ничего! — Дэвид кричит.

Он знает. Он видел, как я целовал Николь, как будто она была моим следующим вздохом. Как будто она мое сердце, кровь моей жизни и душа.

И это чистая правда.

— Я могу объяснить, — говорю, когда Дэвид приближается.

Понятия не имею, как это разрешу, но предпочел бы, чтобы Дэвид не стрелял в меня, прежде чем я смогу придумать что-то другое, а не «Я люблю твою сестру и рад, что именно я лишил ее девственности».

Родители Николь выходят из черной машины, которую я не заметил, и каблуки ее матери стучат по бетонной дорожке, когда она летит к своей дочери.

— Дорогая. — Она заключает Николь в объятия. — Мне так жаль.

— Все в порядке, — отвечает Николь. — Я в порядке.

— Малышка моя, — бормочет миссис Хайбери. — Мой бедныйребенок.

Николь на

— Мне двадцать три.

Она милая, и если бы я не был так болен из-за того, что она собирается меня бросить, то рассмеялся бы. Ее мать всхлипывает при напоминании о том, что ее дочь уже повзрослела.

— Лев. — Мистер Хайбери кивает. Он выглядит еще старше после сегодняшних испытаний. Измученный. — Дэвид сказал нам, что ты пошел за Николь. — Он хмурится. — Спасибо.

Дэвид делает паузу на секунду, чтобы оценить сцену между его сестрой и матерью, затем искоса смотрит на меня, как будто сомневается в том, что он видел теперь, когда мы больше не прикасаемся друг к другу. Затем его челюсть крепко сжимается, поскольку он, по-видимому, вспоминает о своем гневе и оказывается передо мной.

— Как ты думаешь, что ты делал? Ты обещал защищать ее. — Лицо моего лучшего друга прямо напротив, луна позади отбрасывает тень. Но даже так, я вижу, что он в ярости. И, несмотря на весь свет на моем лице, моя душа черна.

— Я действительно защищал ее. Аукцион прошел, как планировалось. Я выиграл. — Это не ложь, за исключением большого умолчания.

— Ты принуждал ее!

— Что? — Мистер Хайбери тянется за пистолетом.

— Лев спас меня, — говорит Николь тихим голосом, высвобождаясь из объятий матери и поднимая голову, чтобы одарить меня благодарной улыбкой. — Я просто поцеловала его, чтобы сказать спасибо.

Наступает пауза, и глаза Дэвида сужаются. На секунду мне кажется, что он собирается бросить это.

— Нет, дело не в этом, — выпаливает он, качая головой. — Он был... — Дэвид с трудом подбирает слова. — Он держал тебя за шею. Причинил боль. Я видел это. — Он поворачивается ко мне. — Тыдушилее.

Три белокурые головы поворачиваются одновременно.

Миссис Хайбери направляется ко мне, мистер Хайбери к Николь, а Николь осматривает землю. Дэвид продолжает смотреть на меня сверху вниз.

Я не могу говорить.

Звучит призрачный крик совы, и я молю бога, чтобы у меня был какой-нибудь способ все исправить.

— Он не бил меня. — Николь снова вздергивает подбородок, и в ее глазах появляется решительный блеск. — И когда он взял за шею, я не возражала. Мне это понравилось.

Даже в темноте я вижу, как вспыхивают щеки Николь, и мое сердце сжимается.

Миссис Хайбери ахает и прикрывает рот рукой.

Мистер Хайбери продолжает целиться в меня, спокойный, как старый пес, наблюдающий за дракой двух подростков, прежде чем принять решение.

— Какого черта, Лев? Ты сказал, что вернешь ее в целости и сохранности!

Мой лучший друг делает еще один шаг вперед, его верхняя губа морщится от отвращения, когда он хватает меня за лацкан пиджака и тянет вверх. Ненамного, поскольку я выше его.

Чувство вины захлестывает, несмотря на это, мне требуется весь мой контроль, чтобы держать руки по швам. Он поднимает кулак, и на долю секунды я уверен, что мой лучший друг собирается вышибить мне мозги, а я и пальцем не пошевелю, чтобы остановить его, потому что заслуживаю этого.

Я хочу боли. Я хочу Николь, и не могу сожалеть о том, что был у нее первым. Быть рядом с ней было честью.

— Нет! — Она протискивается между нами, вынуждая Дэвида отпустить меня с раздраженным ворчанием, и снова прижимается своим маленьким тельцем к моей груди.

— Уйди с дороги, Николь, — рычит Дэвид. — Мне нужно свести счеты с другом.

— Теперь он мой, — заявляет Николь дрожащим, но уверенным голосом.

Она тянется к моей руке, и я инстинктивно беру, затем обнимаю ее.

Мой. Япринадлежу ей.

Мое сердце раздувается, как воздушный шар.

— Он тебе в отцы годится! — Дэвид отступает назад, в замешательстве качая головой.

— Не разговаривай с ней в таком тоне, — огрызаюсь я, и мне приходится сдерживать рычание в горле. Одно дело кричать на меня, но Николь невиновна.

— Вообще-то, на шестнадцать лет старше, — жестко поправляет его Николь. — Научись считать.

— Я сказал тебе, чтобы ты помог, а не чтобы ты мог... — Дэвид резко жестикулирует. — Только не смоей младшей сестрой.

— О, тебя вполне устраивает, если меня продают как шлюху, при условии, что это не твоему другу, не так ли? Или тебе противно смотреть на поцелуи, Дэвид? Потому что, поверь мне, сегодня кое-кто собирался сделать гораздо больше, чем просто поцеловать меня. Тызналэто.

— Он. Слишком. Стар для тебя, — говорит Дэвид Николь, медленно выговаривая каждое слово.

Любой ответ застывает у меня на языке, потому что он прав. Но это не значит, что я отпускаю ее. Она в моих объятиях и сказала, что я ее. Она заявила на меня права.

— Это не так. — Спина Николь выпрямляется.

Она становится выше, хотя ее макушка остается ниже моего подбородка. Я думаю, что эта ночь, несмотря на весь ее ужас, кое-что прояснила для нее. С ней больше не будут обращаться как с ребенком. Она уже много лет не была ребенком, как я хорошо знаю, но ее семья только сейчас это осознает.

— Если я достаточно взрослая, чтобы пожертвовать собой ради этой семьи, то также достаточно взрослая, чтобы поцеловать мужчину.Любого мужчину, которого я выберу. И ты не должен вести себя по-неандертальски, как будто это вопрос твоей чести, а не моей девственности.

— Дэвид, отойди, — вмешивается мистер Хайбери.

Несмотря на то, что Дэвид дрожит от ярости, он подчиняется отцу. У старшего мужчины все еще есть авторитет родства и того, что он босс мафии Хайбери, несмотря на все ошибки и проблемы.

— Что именно произошло сегодня вечером? — Мистер Хайбери не опускает пистолет, и это не выходит у меня из головы.

— Лев спас мне жизнь. Ему пришлось взять меня на глазах у всех, — говорит Николь, прежде чем я успеваю открыть рот.

Она накрывает мою руку своей и сжимает крепче.

— У нас не было выбора. У них было оружие. Они убили бы нас, если бы он этого не сделал.

Дэвид ругается, миссис Хайбери бросает на меня острый взгляд, а мистер Хайбери вздыхает и опускает оружие.

— И он убедился, что никто ничего не видел. — В ее тоне слышится гордость, которая проникает в те места внутри меня, которые, как я раньше не замечал, были пусты. Части, ожидающие, когда моя любовь заговорит обо мне таким образом. Чтобы знать, что я делаю и почему. Видеть меня, несмотря на то, что она стоит лицом к лицу со своей семьей, ее рука держит мою на своем теплом, обтянутом шелком животе.

— Я услышал достаточно. — Ее отец покорно качает головой. — Пора идти домой. — Щелчком пальцев он указывает на Николь.

— Я не собираюсь возвращаться

Дэвид разевает рот.

— Она останется со мной.

Это приятно. Очень, очень хорошо. Николь оглядывается вокруг и смотрит мне в лицо глазами, полными надежды.

— Но почему? — Спрашивает Дэвид.

— Потому что он спас меня.

— Он трахнул тебя, — огрызается Дэвид. — Это не одно и то же.

— Я люблю его.

Воцаряется потрясенная тишина. Никто не двигается.

Она любит меня? Во мне пробегают искры, и сердце готово взорваться. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, больше, чем я заслуживаю. Я целую ее в волосы и думаю о том, как собираюсь сохранить ее, баловать и любить ее больше, чем она была...

— Ты знаешь, что он преследовал тебя? — Спокойный голос ее матери прорывается сквозь тишину.

Мое сердце требует свободы одновременно через кишечник и горло.

Нет.

Я крепче сжимаю Николь в объятиях, впервые за сегодняшний вечер меня охватывает страх. Потому что это действительно может прикончить меня. Если я не увижу мышку, то сойду с ума.

Я не думал, что кто-то знает. Я был в тени и так долго наблюдал за Николь, что это стало частью меня. Спрятанное, да, но в моей душе, как и все другие мои секреты. Я думал, что был осторожен. Никогда не подозревал, что кто-то еще может видеть, как Николь занимает все мои мысли. И меньше всего поверхностные родители моего мышонка.

Тишина глубока. Черная, как ночь.

— Преследовал? — Дэвид взрывается.

Николь отстраняется, и я позволяю это, угрызения совести терзают изнутри, хотя знаю, что не смог бы удержаться и не последовать за ней. Она моя навязчивая идея. После того, как я прижал ее к своей груди, воздух словно тысяча ножей впивается в мою кожу.

— Лев, это правда? — Громыхает мистер Хайбери.

— Он фотографирует ее. Я видела, как он шел за ней, — добавляет мать Николь. — Прости, дорогая. Но ты должна знать.

— Это настоящее обвинение, — натянуто говорю я.

Но Николь слышит отсутствие отрицания и сдержанность в моем голосе. Она касается моего предплечья, и я опускаю взгляд, страх разрывает меня изнутри.

— Ты меня фотографировал?

Один кивок. Я не могу ей лгать.

Она моргает.

Я потеряю ее. Я уверен в этом.

Всего несколько минут назад она сказала, что любит меня, но я испортил это своей одержимостью. Я был внутри этой сладкой киски всего несколько часов назад, но это будет всего один раз. Черт, надеюсь, она забеременела. Я хочу что-нибудь, что докажет, что она была моей. Думаю, она...

— Я тоже люблю фотографировать. — И она застенчиво улыбается.

Мое растянутое до предела сердце снова приходит в норму.

— Это у нас общее.

Надежда — сильнодействующий наркотик, головокружительный, особенно это первая доза. В течение двух лет я верил, что моя любовь обречена.

Но ей тоже нравится фотографировать. Это ниточка между нами, связующая нить, как будто я у нее первый. Как будто мы давно знаем друг друга. И как сильно я люблю ее и готов на все ради нее.

— Это то, чего ты хочешь, Николь? — Отец Николь спрашивает низким рокочущим голосом, и я вспоминаю, почему восхищался им и создал далстонскую мафию по его образцу, а не моего отца.

Он допустил ошибку с картелем Эссекса, но собирается исправить ее, начав все сначала, я знаю.

— Да. — Она говорит четко и уверенно. — Я остаюсь со Львом. — Николь подходит ко мне, и когда она тянется к моей руке, я беру ее, переплетая наши пальцы.

Ее рука в моей такая маленькая и мягкая. Сустав большого пальца такой хрупкий, когда я глажу его.

Эта ночь сбила с толку. Но одно могу сказать наверняка: что бы ни предложила моя девушка, я приму. Для меня главное ее счастье.

И может быть, только может быть, это начало остальной части нашей жизни.

— А ты, Лев? — Серьезно спрашивает мистер Хайбери. — Ты любишь мою дочь?

— Николь принадлежит все мое сердце. — Я смотрю на нее сверху вниз, и она наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня. От ее красоты в лунном свете у меня захватывает дух. — Каждый удар, каждая капля красной крови в моем теле принадлежат ей. Для меня никогда не было никого другого и никогда не могло быть. Я люблю ее. Я всегда буду это делать.

— Папа, ты же не собираешься просто позволить этому случиться? — Дэвид требует ответа.

— Нет. Я не собираюсь просто позволить этому случиться.

Мистер Хайбери медленно качает головой.

Николь издает огорченный писк.

Неторопливыми шагами мистер Хайбери пересекает разделяющее нас пространство и обнимает меня за плечо, заглядывая в лицо.

— Спасибо тебе, Лев. Спасибо, что привез ее обратно целой и невредимой. Я доверяю ее твоей заботе, и уверен, что ты знаешь о последствиях, если она когда-нибудь будь несчастлива.

— Этого не будет.

— Это безумие, — ворчит Дэвид. — Он нарушил кодекс дружбы не прикасаться к младшей сестре. Он преследовал ее. Он слишком стар для нее.

— Ты мой сын, — говорит миссис Хайбери, опережая мужа, и берет его под руку, соединяя их. — И он твой друг. Николь — моя дочь. Вы все примерно одного возраста.

Дэвид бормочет что-то о том, что он на тринадцать лет старше Николь и на три года младше меня, но никто из нас не слушает.

— Уже поздно. Скоро рассветет. Давайте все разойдемся по домам, — говорит мистер Хайбери и обменивается нежным взглядом со своей женой.

Интересно, как они познакомились, и какова их история, и как могущественный вор в законе Хайбери оказался с такой красавицей, как его жена, столько лет назад. Потому что они все еще любят друг друга, это очевидно.

Они направляются к своей машине. Дэвид фыркает и стискивает челюсти.

— Мой лучший друг.

— Мы всегда будем друзьями, — отвечаю я, и подозрение в его глазах, когда он засовывает руки в карманы и раскачивается на каблуках, показывает, что он в этом сомневается.

— Тебе лучше позаботиться о ней, — бормочет Дэвид, уходя.

Я ухмыляюсь. Это доставит мне удовольствие.

— Тебе лучше быть моим шафером на нашей свадьбе.

Голова Николь резко поворачивается.

— Что?

Глава 8

Николь

— Наша свадьба. Это будет скоро, — спокойно отвечает Лев.

Я смотрю вслед отъезжающей семье, оставляющей меня здесь с моим преследователем. С моей любовью.

С мужчиной, которого я люблю.

С моим женихом? Может быть?

Я не уверена, что объявление о том, что у нас будет свадьба, вполне считается романтическим предложением руки и сердца.

Мы остаемся в темноте ночи, возле его дома. Лев сжимает руку в своей, поглаживая мой большой палец. Его брови опущены, пока он терпеливо

Я делаю глубокий вдох. Сегодняшний вечер был непростым. Но несмотря на то, что сказала и имела в виду, — мне нужно знать всю правду.

Я смотрю в серые глаза Льва.

— Покажи мне комнату.

Он мрачно кивает.

Мое сердце трепещет, когда он ведет меня в дом, не выпуская моей руки, когда мы входим прямо в его внутреннее святилище.

В комнате, которую он открывает, нет окон. Нет света. Никакой надежды.

— Мой грязный секрет, — бормочет он про себя, включив настольную лампу.

У меня отвисает челюсть.

Фото. На каждой стене мои фотографии, наваленные друг на друга и накладывающиеся друг на друга, как будто он не может насмотреться. Откровенные снимки, на которых я улыбаюсь, серьезна или расслаблена. На многих из них, возможно, на большинстве, я держу фотоаппарат в руке или у глаза.

Крупные планы и в полный рост. В основном лицо. Много изображений профиля или того, как я смотрю в сторону. Но некоторые смотрят в камеру. Каким-то образом.

Это навязчивая идея такого масштаба, какого я не ожидала.

Я рассматриваю фотографии. Каждая из них прекрасна сама по себе, произведение искусства. Лев замечательный фотограф, со всеми его скрытыми техниками. Он запечатлел меня в любом настроении. Счастливой, жизнерадостной, задумчивой. Грустной.

На многих фотографиях у меня мрачное выражение лица, и, глядя на них, я вспоминаю моменты, когда они были сделаны. Как правило, я сохраняю хорошее настроение. И не позволяю своему положению расстраивать меня, потому что знаю, что мне до смешного повезло по сравнению со многими людьми. У меня все еще есть оба родителя, в отличие от Льва, который потерял своего отца.

Но то, что я принцесса мафии Хайбери, душило в последние годы, делало одинокой, в то время как мои друзья продолжали жить своей жизнью, а семья настаивала на том, чтобы нянчиться со мной. Думаю, я даже не осознавала, пока не увидела это здесь, на фотографиях Льва, как часто была одна.

Но это было не так, не так ли? У меня был Лев со всеми теми моментами, когда мне казалось, что моя грудь вот-вот разорвется из-за пустоты внутри. Я была предоставлена самой себе, да, расстроена, да. Но я ждала события, которое привело бы ко мне Льва.

Краем глаза вижу, что он наблюдает за мной, вызывающе скрестив руки на широкой груди, но морщинки беспокойства почти незаметны на его лице, но они есть. Полагаю, он беспокоится, что я собираюсь сбежать.

— Как долго? — Вместо этого спрашиваю я.

Он вздыхает.

— Когда тебе было двадцать один. — Он делает паузу, сдвинув брови, как будто пытается понять непостижимое. — Я видел тебя в профиль, великолепную, с распущенными волосами, милой улыбкой. Это был момент связи. Прежде чем я понял, что это ты — Николь Хайбери, младшая сестра моего лучшего друга, — зверь в моей груди почуял тебя как свою пару.

— Волк, — подсказываю я, мое сердце трепещет. У меня то же самое. Что-то во мне всегда знало, что Лев мой.

Он наклоняет голову.

— Волк. Я знал, что для меня больше никого нет. Я также понял, что это бесполезно. Что ты слишком молода и под запретом, и я никогда не смог бы обладать тобой так, как ты была мне нужна.

— Значит, вместо этого ты преследовал меня?

Он медленно кивает.

— Ты мог бы сказать «привет». — Я бы хотела, чтобы он вышел из тени и заговорил со мной. Мы так долго ждали. — Разве сейчас не тот момент, когда ты должен извиниться за вторжение в мою личную жизнь?

— Нет. — Он не реагирует чувством вины. Если уж на то пошло, в его глазах мелькает тень улыбки. — Я защищал тебя. Я люблю тебя. Возможно, я хотел установить видеонаблюдение в твоей спальне и наблюдать за тобой каждую ночь. Но не сделал этого. Я фотографировал тебя тайно, на публике. Я не переступал черту.

Открываю рот, чтобы сказать, но он обрывает меня.

— Кроме того, тебе это нравится, не так ли?

И когда я поворачиваю голову, дымка беспокойства исчезает с лица моего будущего мужа, сменяясь абсолютной уверенностью.

— Самоуверенный, — подначиваю его.

Два быстрых шага, он пересекает комнату и направляется ко мне. Начав между моих обнаженных грудей, он лениво проводит указательным пальцем вверх, оставляя линию огня. По моей ключице, поглаживая шею и останавливаясь на подбородке, приподнимая его, чтобы заглянуть в его серые глаза.

— Да. — Он улыбается, немного криво. Самодовольный, как будто получил приз, который больше всего хотел выиграть. Теплая дрожь пробегает у меня по спине.

Он победилменя.

— Потому что ты любишь меня и тебе нравится, когда за тобой наблюдают.

Возбуждение скручивается внизу живота от его слов, и я ничего не говорю, но мне и не нужно. Лев понимает меня. Онвидитменя.

Поворачиваясь, я смотрю на стену из глянцевой бумаги. Я должна быть в ужасе от всех этих фотографий и одержимости Львом. Но это не так. Знание того, что он следил за мной, как утешительное одеяло на моих плечах. Для него я была всем, даже несмотря на то, что моя семья игнорировала меня до тех пор, пока я не стала им полезна.

— Думаю, мне бы больше понравилось, если бы я знала, что ты наблюдаешь за мной.

— Мы можем это устроить. — Наступает короткое молчание, и более смелая девушка подошла бы к настоящему мужчине, а не зацикливалась на фотографиях. Но я трусиха, поэтому смотрю на фотографии и вспоминаю, какой одинокой, как мне казалось, я была, и как он был там, на заднем плане, защищая.

Что, если я сделаю его скрытые снимки?

Это было бы весело. И справедливость, поворачивающая камеру. Я бы распечатала их, как он, и развесила по всей этой комнате. Займу угол, потом еще и еще. Или, возможно, я бы хотела иметь собственную комнату одержимости в его доме. Больше одной.

— Ты должна выйти за меня замуж прямо сейчас.

Его грубый голос прерывает мои маленькие мечты.

— О, правда?

Не то чтобы я не хотела, но девушка мечтает получить нормальное предложение, понимаете? Кольцо, «Я люблю тебя», и все такое.

— Ага. — Он приближается, и мой живот переворачивается от нервного возбуждения. Он большой. Намного больше меня и сильнее. Лев мог бы легко раздавить меня.

Инстинктивно я отступаю назад, и мои плечи ударяются о стену.

Лев медленно кладет одну руку на стену надо мной, затем другую. Я заблокирована, в ловушке точно так же, как была раньше.

И, честно говоря, мне это нравится.

— Ты все это видела, Николь. — Он

Я не совсем думала об этом в таком ключе, но… Жар расцветает во мне с осознанием того, почему я чувствую себя в безопасности со Львом, и так было всегда. Он хотел и поставил меня на первое место.

— И заплатил пять миллионов фунтов.

Он дотрагивается указательным пальцем до моего подбородка и приподнимает его, чтобы я посмотрела ему прямо в лицо. В его серебристых глазах играет улыбка.

— Ты не сбежала,myshka, — продолжает он. — У тебя было множество возможностей вернуться к своей прежней жизни или выбрать что-то другое. Но ты этого не хочешь. Ты хочешь быть моей женой, не так ли?

— Да, — признаю я.

— Хорошая девочка.

Лев заключает меня в объятия и целует.

Я прижимаюсь к нему, наслаждаясь тем, что запускаю пальцы в его волосы — такие же мягкие, как я всегда думала, — и таю, когда он просовывает одно бедро между моих ног и полностью прижимает меня к стене. Я выгибаюсь ближе. Не знаю, буду ли когда-нибудь достаточно близка к этому мужчине.

— Я хочу тебя увидеть.

—Myshka, — бормочет он хриплым голосом, затем хватает меня за ягодицы, и из моего горла вырывается непроизвольный звук, когда он поднимает меня. — Обхвати меня ногами за талию.

Я подчиняюсь и прячу лицо у него на шее, покрывая поцелуями жилистую плоть, а он, урча, идет по дому.

— Куда мы идем? — Хотя я и так знаю ответ.

Егоспальня. Вспышки возбуждения производят маленькие взрывы внутри меня.

— Внашугостиную, — отвечает он, поворачиваясь.

Но у него проскальзывает сильный русский акцент, и мое сердце расширяется от осознания того, что это означает. Он не прячется от меня. Это Лев, честный и раскованный.

Я оглядываюсь и меня поражает потрясающе залитая светом комната. Уже так поздно, что наступает утро. Чернота ночи уступила место чистому бело-желтому цвету летнего рассвета. Солнечный свет струится в окна.

Безмятежные абстрактные голубые и зеленые картины покрывают стены, здесь есть толстые ковры, удобные белые кожаные диваны и обязательный для холостяков огромный телевизор. Но настоящая особенность заключается в том, что панорамные окна позволяют беспрепятственно любоваться рассветом снаружи, где простирается море травы, переходящее в слои летних цветов и кустарников, а затем и деревьев. Это совершенно уединенное место.

Я с трудом сглатываю.

— Я думала, ты затащишь меня в постель, — признаюсь ему в шею.

Очевидно, это мой любимый способ разговаривать со Львом.

Он хихикает и мягко ставит меня на ноги, оставляя искры, когда скользит по моему телу, прежде чем отстраниться. Мой недовольный возглас вряд ли можно назвать достойным, но, думаю, я выше этого.

— Ты хотела, чтобы я раскрыл свою личность в машине. — Он отступает назад, в бледный солнечный луч, и поправляет галстук. — Тебе нужно было знать, как я прятался в тени, выслеживая тебя. — Два отработанных взмаха, и его манжеты расстегнуты, золотые запонки падают в карман. — И я думаю, что тебе вроде как понравилось выступать, — говорит он, снимая рубашку.

Мои глаза расширяются. Это слишком много, чтобы осознать.

Его заявление о том, что мне нравилось, когда за мной наблюдали, пока мы занимались сексом, и чистая мужская красота, которую он демонстрирует.

Он великолепен.

Его грудь покрыта замысловатыми татуировками в виде закрученных черных линий. Узоры четкие и органические, скрывающие бледные линии. Шрамы. Признаки жестокой жизни, которую он вел, и всей боли, которая привела его к этому моменту, каким бы сильным и красивым он ни был.

Рисунки черно-белые, но есть удивительное дополнение.

Мой взгляд фиксируется на нем, даже когда Лев двигается. Нарисованная мышь надежно устроилась между его грудными мышцами, свернувшись в спираль рисунка, маленькое существо наклонило голову, как бы наблюдая за его лицом. Это неожиданно, и я почти спрашиваю об этом, но щелчок его ремня привлекает внимание, и мой пульс учащается.

Я смотрю на его плоский живот, где виднеется россыпь черных волос, которые мне хочется погладить и исследовать, прямо там, где брюки обнажают его твердость, отчего у меня текут слюнки.

— И это оставляет нас с проблемой. — Он снимает туфли и носки, но я застываю на месте, не в силах ничего сделать, кроме как наблюдать, как Лев медленно расстегивает оттопыренную молнию. — Потому что ты моя, и я не делюсь. Но тебе нужно, чтобы тобой восхищались.

Он медленно, дразняще снимает брюки и нижнее белье, его греховный рот изгибается в улыбке, когда я смотрю на великолепного обнаженного Льва. У него крепкие мускулистые бедра.

Его эрекция торчит перед соблазнительной дорожкой темных волос, густых и длинных. Пугающий, заставляющий мое сердце биться быстрее.

Я хочу облизать его всего. У меня текут слюнки.

— Я собираюсь повесить зеркала на каждую поверхность в нашей спальне, любимая. Наблюдать за тобой — мое любимое занятие, и тебе нужно, чтобы за тобой наблюдали, не так ли? Это доставит удовольствие нам обоим. Сними платье.

Я отвечаю не сразу, сбитая с толку сменой темы.

— Сними это платье, — хрипло говорит он. — Не заставляй меня повторяться.

Шок от его бескомпромиссного тона приводит меня в отчаяние. Я хочу, чтобы он тоже меня увидел, поэтому не останавливаюсь. Действуя инстинктивно, хватаюсь за подол белого платья и стягиваю через голову.

— Хорошая девочка. Я хотел видеть тебя такой.

Он хватает свой член и грубо поглаживает его, изучая меня всю, заставляя неистово краснеть.

— Мы сделали все не так, как надо,myshka, — мурлычет он. — Я был внутри тебя, я наблюдал за тобой. Я знаю тебя и люблю

Он высокомерно вздергивает подбородок.

— Ты можешь видеть меня всего. Ятвой, Николь. — Он смотрит на меня, когда я осматриваю его, с довольной улыбкой на лице и удовлетворенно вздыхает. — Мой маленький эксгибиционист. Никаких масок. Никакого притворства. Больше нечего прятать.

Я облизываю губы.

— Ложись вот так.

И снова я недостаточно быстра, он толкает меня на огромный белый диван, прямо в солнечные лучи, мягкая ткань ласкает спину и обнаженный зад. Затем он проводит руками по моим бедрам.

— Такая

Ничего не спрашивает. Даже не говорит мне. Он просто двигает моим телом, как будто оно такая же часть его самого, как его собственные руки или ноги.

И моя киска пульсирует в знак согласия. Я принадлежу ему. Я тоже хочу всего, чего захочет он.

— Сейчас. — Он наклоняется и оставляет поцелуй на внутренней стороне бедра. — Поскольку мы делаем все это не по порядку, пришло время ответить на важные вопросы.

Он проводит ладонями по моим ногам, целуя и покусывая нетронутые бедра. Я очарована. Я не могу перестать наблюдать за ним, и не могу в это поверить. Он. Мои мечты сбываются самым неожиданным образом.

— Какого рода вопросы? — Мне удается выдавить слова сквозь туман предвкушения, пока он придвигается все ближе и ближе к моим складочкам. — Вопросы о совместимости? Списки желаний? Жизненные цели?

— Ага.

— Я не знаю. — Мой мозг сейчас так же полезен для размышлений, как желе для держателя телефона. Кого это волнует, пока мы вместе? — Что тебе нравится?

— Я люблю все, что любишь ты. — Он задерживает рот на моей киске и глубоко вдыхает, кажется, наслаждаясь ароматом.

Это так близко к моим собственным мыслям, что я не верю.

Я усмехаюсь.

— Тебе нравятся маникюр, зверюшки и шоколадная паста?

— Ага, — радостно соглашается он. Затем проводит языком по моей щели, до упора, заставляя меня выгибаться от удовольствия. — Особенно твои пальцы в моих волосах, шоколад, размазанный по твоему телу. И маленькие создания, безусловно. Мне нравится идея о том, что ты беременна.

Воздух выветривается из комнаты, а вместе с ним и из меня, как в одном из фильмов о космических приключениях. Беременна?

— Это из раздела «Жизненные цели»?

Он снова лижет меня, и я стону. Кажется, тычусь киской ему в лицо или, может быть, пытаюсь отстраниться, потому что он издает хриплый смешок и обхватывает предплечьем мои бедра.

— Ты не можешь знать наверняка, нравится ли тебе делать так, чтобы я забеременела, — выдыхаю, когда он усиливает свою нежную атаку на мою сердцевину, посылая вспышки обжигающего удовольствия прямо в меня. — Ты никогда этого не делал.

Я опускаю взгляд, и морщинки вокруг его глаз заставляют меня понять, что он лукаво улыбается.

— Может быть, а может и нет. — Он сильно сосет мой клитор, и я вскрикиваю. — Мне понравилось пытаться. Как ты думаешь? Должен ли я накачать тебя своим семенем и удерживать его в тебе, пока оно не набухнет и не созреет для моего ребенка?

— Да. — Я не в силах сказать что-либо еще. Никогда особо не задумывалась о том, чтобы иметь детей, но со Львом?Да. — Дай мне своего ребенка.

— Ты будешь такой великолепной. Не могу дождаться.

Он замолкает и начинает ласкать мою киску, которая на ощупь похожа на скрипку, перешедшую от любителя к виртуозу. От меня, девственницы, ему, мастеру.

Моймастер.

— Ты владычица всего моего сердца, — шепчет он, и я понимаю, что сказала это вслух. — Моя единственная любовь.

— Мастер. — Я пробую снова.

Кажется, что это правильно. Я не против отдаться мужчине, который доказал, что будет защищать и лелеять меня.

Он одобрительно хмыкает, и именно тогда я чувствую его кончики пальцев у своего входа.

— Тебе не больно?

— Пожалуйста. — Я пытаюсь получить больше. Прошу о его руках, языке. Просто больше Лева. Не думаю, что мне когда-нибудь будет его достаточно.

— Кончай для меня. — Затем его пальцы вонзаются в мое тело, требуя входа. И я даю это.

Он действительно мой мастер, а я его инструмент, и удовольствие пробегает по позвоночнику. Я не могу держать глаза открытыми. Мои руки находят, за что ухватиться, когда яркие искры вырываются из клитора. Это потрясающе, всеобъемлюще.

Крик вырывается из горла, и я содрогаюсь, когда оргазм проносится сквозь меня белым светом. Волна доходит до кончиков пальцев ног, и я теряюсь в ощущениях. Но Лев удерживает меня своей головой между моих ног, шуршанием щетины, мягкостью языка и одобрительным рычанием, продолжая нежно прикасаться ко мне пальцами и ртом. Когда удовольствие исчезает, оно сменяется глубоким ощущением удовлетворения. Как будто до мозга костей расслабилась, зная, что нахожусь в нужном месте, с мужчиной, который любит и понимает меня.

Моя родственная душа.

— Лев.

Он поднимает голову, и в выражении его лица столько любви. Оно прозрачно.

— Моя мышка, — бормочет он. — Это было то, что тебе было нужно?

— Да. Но ты спрашивал о жизненных целях.… Муж. Я хочу, чтобы ты был моим мужем.

— И вполовину не так сильно, как я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Одним движением он подхватывает меня на руки и прижимает к своему обнаженному телу, грудь к груди.

— И ребенок. — Я выдавливаю слова ему в ключицу.

— Ммм, — мурлычет он. — Мы создадим семью.

Он опускает нас обратно на диван, я растягиваюсь на нем.

— Я не остановлюсь, пока ты не станешь моейбеременной женой.

Глава 9

Лев

Я крепко целую Николь, сжимая в кулаке ее волосы и захватывая рот языком. Я хочу поглотить ее. Владеть ею полностью никогда не будет достаточно. Я был одержим Николь с того дня, как наконец увидел ее взрослой.

Солнце согревает нашу кожу. Мне нравится быть с ней на свету, лицом к лицу. После двух лет наблюдения за ней из тени и ощущения себя грязным и мрачным.

— Садись на меня,myshka.

Она кладет руки мне на плечи и для пробы сжимает, прежде чем приподняться. Я стону, когда ее грудь снова обнажается. Такая великолепная. Повернувшись так, чтобы моя спина опиралась на диван, и я почти сижу, держа ее у себя на коленях, на секунду наслаждаюсь тем, как она предстает передо мной. Несмотря на все мои преследования, даже когда я публично заявил права на ее девственность, никогда не мечтал, что мы действительно дойдем до этого.

Мы, обнаженные, вместе и влюбленные.

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебе ребенка?

— Да. — Ее глаза сверкают и кажутся фиолетовыми при дневном свете.

— На этот раз это будет принадлежать тебе. Ты возьмешь меня.

— Что? — Она недоверчиво смеется.

Я приподнимаю бровь.

— Я не шучу. Оседлайте меня, — тщательно выговариваю я. — Мы больше не прячемся друг от друга. Сядь здесь и подставься мне под удар.

Опустив голову, она бормочет: — Я не могу этого сделать.

— Ты можешь. Используй меня.

Она двигает бедрами, и я чувствую ее влагу на своем твердом члене.

— Вот и все. — Я сжимаю свой член, и наши

Она прекрасна. Она моя. И когда она опускается, пока мы полностью не соединимся, я так горжусь ею, что мое сердце готово схватить и прижать к груди.

Она осторожно приподнимается, всего на дюйм, и опускается обратно. Ее взгляд скользит от моих глаз к остальным частям моего тела, отмечая татуировки, волосы, мышцы.

Интересно, заметила ли она ее татуировку. Она более новая, в центре груди.

Однако Николь ничего не комментирует, двигаясь на моем члене вверх-вниз, пытаясь найти лучший угол и ритм. Может быть, она не видит связи между этой маленькой мышкой и собой. И то, и другое всегда было близко к моему сердцу.

— Я все делаю правильно? — Ее брови хмурятся от неуверенности. — Я хочу сделать это правильно для тебя.

Что за вопрос. Я понятия не имел, что игнорирование ее взрослой жизни семьей так сильно повлияло на ее уверенность в себе.

—Myshka, у тебя все отлично получается. Ты идеальна. — Я приподнимаю бедра, и мы оба ахаем, когда я вхожу дальше. Глубже. Я никогда не смогу подобраться к ней достаточно близко. — Мы собираемся выяснить, что нам нравится вместе. Ты все делаешь правильно для меня, если тебе от этого хорошо.

Она отодвигается назад, поглаживая ладонями мой пресс, пока не садится прямо.

— Вот. — Я беру ее руки в свои и киваю, когда она выглядит неуверенной. — Доверься мне. Положись на меня.

Когда она приподнимается на этот раз, то надавливает на мои руки, и я улыбаюсь от легкого нажима, и это расплывается в улыбке, когда она идет дальше, посылая ощущение вверх по моему члену и почти выталкивая из нее, прежде чем решительно опускается обратно. Я хмыкаю, когда искры летят от того места, где мы соединяемся.

— Ты такая хорошая девочка ради меня, — говорю ей, и она светится от похвалы. Поэтому я говорю больше, на смеси русского и английского. — Моя лучшая девочка, принимающая мой член прямо в свою тугую, маленькую девственную киску. Хорошая девочка, что дождалась меня, своего первого и последнего.

— Первый и последний, — соглашается она, всхлипывая.

Мы связаны множеством способов. Мой член, очевидно, вошел в нее, но наши руки и ее взгляд тоже прикованы ко мне. Затем она полностью садится на меня верхом. Больше ничего не боясь, ускоряется, ее сиськи подпрыгивают. Ощущение тугой киски невероятно, ее уверенность сексуальна, она светится от этого, но то, как она держится за мои руки, полагаясь на то, что я сохраню ее стабильность и безопасность, заставляет мое сердце расширяться.

Это так отличается от нашего последнего секса. В этом нет ничего скрытого или грязного. И я могу сказать, что ей не больно. Я позволяю ей учиться, и с каждым движением наших тел вместе, с каждым шлепком по нашей коже и влажным звуком ее возбуждения это становится все лучше и лучше.

И когда я кладу ее руки себе на плечи и изучаю лицо, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, тянусь к тому месту, куда вонзаюсь в нее, и бормочу еще больше слов любви и обожания на моем родном языке.

Я нахожу большим пальцем ее клитор и смотрю ей в глаза, затем кладу руку на низ ее живота — именно туда, где будет расти наш ребенок, — и начинаю водить кругами по маленькому бугорку. Ее реакция мгновенна. Моя девочка так чувствительна ко мне. Она выгибается и вскрикивает, и я тру ее сильнее.

—Krasivay, — выдыхаю я. Она такая красивая. — Кончай, — призываю я ее. — Кончай на мой член.

Другой рукой я обхватываю выпуклость груди и, видя, что она начинает дрожать, щиплю ее за сосок. Этого достаточно. Мой большой палец на ее клиторе, мой член в ее киске и единственная точка давления на груди, и она кричит.

Николь сжимает меня по всей длине так сильно, что мне приходится убрать от нее руки и сжать кулаки, чтобы не кончить.

Я сдерживаюсь, пока она мечется надо мной, запрокидывая голову и причитая. Она великолепно неконтролируема, и ее оргазм — это лучшее событие для всего тела.

Пока она приходит в себя после пика, разжимая объятия, ее дыхание прерывистое, я борюсь с противоречивой потребностью покачивать ее у себя на коленях, пока не наполню ее, или просто наслаждаться, глядя на нее, раскрасневшуюся от удовольствия.

—Ya tebya lyublyu, — говорю я ей по-русски. — Я люблю тебя. — Провожу руками вверх по ее ногам и животу. — Я не могу дождаться, когда увижу тебя беременной нашим ребенком.

— Неужели?

Я двигаю бедрами, и она издает негромкий стон.

—Myshka. — Я хватаю ее за талию и толкаюсь вверх, крепко прижимая к себе.

Она стонет, но ее брови сводятся вместе.

— Что это значит? — Задыхается она. —Myshka?

— Маленькая мышка. — И она маленькая. Такая маленькая, что я могу поднимать и опускать ее на своем члене. Как будто она моя игрушка. Идеальна для меня.

Ее рот приоткрывается, а рука скользит вниз, чтобы погладить указательными пальцами татуировку мыши на моей груди.

— Маленькая мышка?

— Ты была в моем сердце много лет. Я хотел ощутить тебя на своем теле. — Даже при том, что тогда я считал это бесполезным, знал, что она была единственной для меня. — Я думал, что единственный способ быть ближе к тебе — это и фотографировать тебя. Думал, что ты никогда не будешь рядом со мной так, как мне нужно. Я и не мечтал, что ты сможешь полюбить меня в ответ.

— Я всегда была твоей. — Она кладет руку мне на щеку, и это так нежно, что почти подавляет вожделение к ней, которое все еще пульсирует в моих артериях.

— Теперь трахни меня, как я знаю, ты можешь, чтобы я родила ребенка.

Это так неожиданно, что я смеюсь. Искренний всплеск восторга, на который она отвечает улыбкой.

— Я знала, что ты будешь выглядеть потрясающе, когда будешь смеяться. Я не думала, что это тоже будет чудесно. — Она многозначительно покачивает бедрами.

— Мммм. — Я замедлился и отвлекся на наши сладкие откровения, но теперь ускоряюсь, используя ее, прижимая к себе. — Тебе нравится брать член своего мужчины, не так ли?

— Да, — стонет она.

— Моя маленькая кончающая шлюшка. Заставь меня отдать это тебе. Я наполню

Она тяжело дышит, и я знаю, что она может кончить снова.

— Потрогай себя, — приказываю я.

На ее лице читается удивление, но она не колеблется, опуская руку себе между ног, пока я насаживаю ее на себя, синхронно толкаясь.

— Хорошая девочка. Такая красивая и сексуальная, — говорю ей, когда она позволяет мне использовать ее и одновременно доставляет себе удовольствие.

Я шепчу еще больше грязных, любящих слов о том, как она чувствуется на мне, и как долго я хотел ее, пока она ласкает свой клитор. Другой рукой она сжимает мое плечо, удерживая себя прямо. Мои пальцы сжимают ее талию так сильно, боюсь, что завтра у нее будут синяки. Мне все равно. Довольно скоро у нее на пальце будет кольцо, а в животе мой ребенок. И она храбрая, моя маленькая мышка. Она может принять все, что я могу дать.

И хотя она уже кончила дважды, проходит совсем немного времени, прежде чем она напрягается, а затем прерывается, снова кончая на мой член. На этот раз я позволяю ей тоже притянуть меня к себе. Я кончаю так сильно, что это раскаленный добела лазер. Толчок за толчком сотрясают меня. Мы оба бьемся в конвульсиях, наше совместное наслаждение даже лучше, чем предыдущие оргазмы. Мы сливаемся воедино. Я отдаю ей все.

Она падает мне на грудь, и я прижимаясь губами к ее щеке. Одной рукой обнимаю ее за талию, запускаю ладонь в волосы и сжимаю в кулак. Костяшки моих пальцев ощущают теплый шелк.

— Я люблю тебя. Ты весь мой мир. — Мой пульс постепенно замедляется. Она пытается сдвинуть с меня свой вес, и я обнимаю ее крепче, слегка дергая за волосы и заставляя ее задыхаться. — Я никогда не отпущу тебя,myshka.

— Мой волк. Я бы никогда тебя не бросила.

Переворачивая нас в лежачее положение поперек дивана, я беру подушку и подсовываю ей под попу, когда вытаскиваю свой член.

— Я сохраню все это семя внутри тебя, — бормочу, обнимая свою любовь.

Зарывшись лицом в ее шею, я вдыхаю аромат цветов апельсина. Солнце согревает кожу и просвечивает сквозь ее светлые волосы.

— Лев. — Она вздыхает так же удовлетворенно, как и я. — Позже я хочу тебя сфотографировать. Совсем без одежды.

— Все, что угодно, — обещаю я.

Эпилог

Лев

9 лет спустя

Я наблюдаю за ней в тени, из-за колонны в тихом углу большого зала. Она фотографирует, стоя спиной ко мне, ее светлые волосы собраны в хвостик, и вся концентрация направлена на обрамлении снимка. Я испытываю искушение вытащить телефон из кармана и запечатлеть момент, который настолько нелеп, что мне хочется рассмеяться.

Моя хорошенькая, светловолосая девочка. Я живу, чтобы защищать ее, любить больше, чем я думал, это возможно.

На изящно изогнутых досках представлены десятки снимков от лучших фотографов Лондона. Некоторые черно-белые, некоторые яркие. Тема благотворительного аукциона в этом году — семья, и фотография, на которую она смотрит, мне знакома.

Черно-белая фотография пары с четырьмя детьми. Все смеются над шуткой, они олицетворяют радость. Двое детей светловолосы, как и их мать, в то время как у отца от глаз расходятся тонкие морщинки, а на висках появляется седина, но в остальном волосы черные, как у других малыша и малышки.

Несмотря на светлый цвет волос детей постарше, нет никаких сомнений в том, что дети принадлежат ему. На той фотографии этого не видно, но у всех них серые глаза их отца, а под детской округлостью и у Фаины, и у ее брата Володи одинаковая квадратная линия подбородка.

Иногда я дразню детей, но как бы сильно они ни доводили меня до безумия, я бы сжег дотла весь Лондон, чтобы обезопасить их. Когда Николь беспокоится, что отношусь ко всему слишком серьезно, она любит шептать, что я ее серебряный волк. Она знает, что это приводит к тому, что я укладываю свою жену в постель, чтобы доказывать ей снова и снова, по нескольку раз за ночь.

Рядом с семейным портретом есть четыре фотографии, одна из которых сделана нами вчетвером, умеющими пользоваться фотоаппаратом. Фотографии наших двух самых маленьких тоже будут показаны, когда они подрастут.

Фаина сделала яркую цветную фотографию нашего сада этим весенним утром. Пять пар следов ног и пара отпечатков лап. Вся семья вышла на прогулку, одного малыша я несу на руках, и наша умница вернулась, чтобы запечатлеть это.

Затем есть фотографии, сделанные Николь и мной. Друг друга. Всегда друг друга, тайные снимки, когда другой не видит. Мы оба любим делать эти тайные снимки, и хотя никому из нас больше не нужно прятаться, легкое преследование — наша фишка.

Следовательно, мне немного нравится выслеживать свою старшую дочь, пока она еще моя малышка. Скоро она станет молодой женщиной и будет заниматься делами вдали от своей матери и меня.

Имя Фаина означает «свободная», и мы выбрали его для нашей первеницы, потому что поклялись, что наши дети смогут делать все, что захотят. Их бы никогда не душили и не заставляли расплачиваться за наши грехи. Им не пришлось бы сталкиваться с неприятным выбором защиты своей семьи. Мы сделаем это для них, чтобы они могли быть свободны.

Фаина уже в полной мере пользуется этой свободой и дружит со своим двоюродным братом, который всего на шесть месяцев младше ее. Дэвид смирился с нашими отношениями и был шафером на свадьбе. Я думаю, этому помогло то, что он тоже влюбился.

— Лев. — Веселый и ласковый голос моей жены позади прерывает размышления. — Ты не можешь прятаться в темном углу весь вечер.

Быстро, как молния, я хватаю Николь за талию и разворачиваю ее к себе, сосредоточив все внимание на ней. Я всегда хочу, чтобы моя жена была рядом.

— Мы могли бы, хотя... — Я зарываюсь лицом в ее шею, вдыхая аромат цветов апельсина.

Она тихо хихикает и прижимается ко мне, ее хихиканье переходит в мурлыканье довольного удовольствия, когда я целую и покусываю кожу, обнаженную ее платьем. Красное платье с открытыми плечами делает ее еще более аппетитной, чем она была почти десять лет назад, когда я завоевал ее девственность. Лучшие деньги, которые потратил в своей жизни.

И да, я начал войну с картелем Эссекса. Но брак по расчету между моим заместителем и принцессой мафии Брейнтри, которую оставил сиротой, закончился меньшим кровопролитием, чем ожидал. По общему признанию, кровопролитие едва не случилось из-за

Этоидея.

— Лев, — хрипло протестует Николь, когда я опускаю вырез ее платья, обнажая округлости груди. Но она не останавливает меня. — У нас там четверо детей, предстоит выставка, и благотворительный аукцион вот-вот... — Я беру один сосок зубами, прикусываю и дразню языком чувствительный кончик. — Начинается!

Последнее слово — писк.

— Они подождут. С детьми Ада, — бормочу я, имея в виду няню. — С ними проблем нет. Настолько, что, думаю, нам стоит завести еще одного... — Я снова провожу губами по ее соску, вызывая стон. — Если ты беспокоишься о них, ты можешь посмотреть на великолепные маленькие создания, которых мы создали, пока я буду наполнять тебя снова, прямо здесь.

Я разворачиваю нас так, чтобы оказаться спиной к комнате, и она может заглянуть мне через плечо, затем начинаю задирать юбку.

— Мы не должны, — стонет она. — Кто-нибудь может увидеть.

— Тогда лучше поторопись, — выдыхаю я и запускаю руки в ее трусики.

Она издает всхлип, который может быть протестом или принятием, и я воспринимаю это как последнее.

— О, моя мышка, — вздыхаю я, обнаруживая, что она насквозь промокла. — Такая непослушная девочка.

Я обхватываю рукой ее грудную клетку и втираю круги по распухшему клитору. Она падает, как я и предполагал, тихо постанывая.

— Тебе нужно помолчать, пока я поглаживаю твой маленький нуждающийся клитор и засовываю пальцы в этот ноющий проход.

Я соответствую своим действиям и словам, перемещая пальцы вниз и плавно перемещая большой палец, чтобы погладить то место, где она наиболее чувствительна. Она выгибается мне навстречу, и мой член становится твердым, как камень, когда я чувствую, как она начинает дрожать.

— Ты наблюдаешь за теми людьми, которые находятся слишком близко? Интересно, услышат ли они твои стоны, моя сладкая шлюха. И за нашими драгоценными малышами. Хорошо, что они не могут видеть ничего, кроме того, что мы разговариваем близко друг к другу в этом углу. Потому что, если бы кто-нибудь узнал...

Я провожу твердым суставом большого пальца по ее клитору, втирая два пальца в тугой влажный жар ее влагалища.

— Лев, — хнычет она.

— Вот именно, — успокаиваю я ее, когда она обнимает меня. — Тебе это нужно. Я понимаю. Я отдам тебе все, любовь моя.

— Твой член. — Ее слова такие тихие, прижатые к лацканам моего смокинга, поскольку она больше не может смотреть на комнату. Она на грани.

— Я дам тебе и это, позже, — обещаю я.

Я бесстыжий, но хочу задержаться на том, чтобы заняться сексом с Николь сегодня вечером, а не торопить события.

— Но теперь будь хорошей девочкой и кончи для меня.

Более сильный толчок моих пальцев, и она ломается, содрогаясь у меня на груди и пульсируя вокруг моих пальцев. Боже, это все еще рай — чувствовать, как она кончает. Мой член истекает перед оргазмом, он твердый, каким я когда-либо был. Николь продолжает удивлять меня тем, как наши тела реагируют друг на друга. Мы идеальное сочетание.

Я обнимаю ее, нежно поглаживая во время беззвучного оргазма.

— Так хорошо, умница. Ты была нужна мне.

Она понимает, когда я говорю, что дело не только в том, что мне нужно было быть внутри нее, даже если это были всего лишь мои пальцы. Мне нужно ее удовольствие. Ее подчинение. Мне нужен ее запах на моих пальцах, и гул оргазма, который я подарил ей, и румянец на ее щеках. Я все еще совершенно одержим своей мышкой. Моя жена. Мой маленький мышонок.

Неохотно я убираю пальцы от горячего скользкого местечка у нее между ног. Позже, после того, как я войду в нее, буду лизать до тех пор, пока она не закричит и не начнет умолять.

— Я не могу поверить, что ты это сделал, — бормочет она, поднимая глаза.

Эти великолепные фиалково-голубые глаза полны любви и затуманены удовольствием.

Я подношу пальцы к ее губам, и она приоткрывается от прикосновения. Когда она слизывает с них влагу, без тени раскаяния улыбаюсь.

Я люблю свою жену и с годами, возможно, стал относиться к ней более собственнически, но я также обожаю потакать ее эксгибиционисткой жилке. И ради старых добрых времен, и из-за того, как это заставляет ее киску изливаться. Она моя, и после того, как знаки моего владения были повсюду на ней — ее обручальное кольцо, у нее вздулся живот от моего ребенка, охрана Далстона была рядом с ней, — я немного смягчил свое решение о том, что ни один другой мужчина не должен видеть никакой ее части. С тех пор я успокоился до такой степени, что ей не обязательно быть покрытой с головы до ног, даже если она не беременна. В Лондоне нет никого, кто не знал бы, что она Николь Васильева.

Но даже в этом случае я не могу устоять перед своей женой. Я должен был трахнуть ее перед тем, как мы ушли из дома, чтобы мое семя весь вечер стекало в ее трусики и по бедрам, но не всегда есть время. Далстон — более могущественная мафия, чем когда-либо, несущая ответственность, а также финансовые выгоды.

Полностью ставя ее на ноги, я жду, пока она успокоится, затем беру за подбородок и слегка провожу большим пальцем по скуле.

Она снова заметно тает.

— Я люблю тебя.

— И я, — наклоняюсь и легко целую ее, вдыхая слова ей в губы. — И я знаю, что тебе это понравилось. Мы должны вернуться на мероприятие, быть радушными хозяевами, но тебе лучше поверить, что за это будетрасплата.

Поднимая голову, я крепче прижимаю ее к себе. Она прикусывает пухлую нижнюю губу, в глазах светится предвкушение.

— Надеюсь на это.

Выводя ее из тени, я поправляю одежду, чтобы не было видно моей эрекции, и проверяю, правильно ли сидит ее платье.

— Тогда пойдем. Давай вместе встретимся лицом к лицу с этой толпой.

Мы входим в толпу людей, которые общаются и потягивают напитки. Дети сразу замечают наше появление, а любители фотографии, увлеченные разговорами о светотени и спонсорской поддержке, видят нас всего несколько секунд спустя. Прежде чем они успевают добраться до нас, я наклоняю голову и шепчу на ухо Николь.

— Ради тебя,myshka, я буду гражданским филантропом и приверженцем фотографии. Но пойми вот что: когда мы вернемся в спальню, ты будешь хорошей девочкой для меня. Я собираюсь взять тебя так сильно, что ты заплачешь. Я собираюсь наполнить тебя, жена. И не собираюсь останавливаться,

Она краснеет и шепчет в ответ: — Я буду настаивать на этом.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге