Другая сторона Элис

Пролог

Кристен Леро

Другая сторона Элис

Я знала, что войду.

Это важно понять сразу. До Харпера, до папки, до всего остального.

Когда в семнадцать я нашла ту коробку под кроватью матери — я уже вошла. Просто понадобилось ещё восемь лет чтобы дверь открылась с той стороны.

Чикаго не спит. Притворяется.

Лежит в темноте с открытыми глазами и ждёт пока ты решишь, что он безопасен. Потом поворачивает голову.

Я выросла здесь. Знала это. И всё равно думала, что невидимость моя защита.

Меня зовут Элис Грейсон. Мне двадцать пять. Бухгалтер в конторе «Миллер и сыновья» — чужие деньги, бумажная пыль и много данных. Очки с роговой оправой, юбка ниже колен, волосы убраны подальше от лица. Я умела быть мебелью. Думала, что это профессия.

Прошлой зимой я увидела кое-что лишнее.

Огромные суммы утекали по фиктивным контрактам — арматура для несуществующих строек, поставщики без адресов, подписи без лиц, фиктивные ко. Деньги растворялись. Я видела эту схему раньше. В тетрадях мёртвого человека.

Моего отца звали Джон Грейсон. Городской аудитор. Двадцать лет назад его машина слетела с дороги поздно ночью. Полиция назвала это несчастным случаем.

Его записи я нашла в семнадцать. Тетради. Убористый почерк, красные пометки, колонки цифр и дат. На последней странице схематичный рисунок. Пять растопыренных пальцев. Одно слово, обведённое красным так сильно, что карандаш прорвал бумагу.

Mano.

Я носила этот листок восемь лет. Бумага протёрлась на сгибах до прозрачности.

Начала копать, когда увидела ту же схему в бухгалтерии. Тихо, методично, зная, что никто не заметит. Думала, что невидимость всё ещё работает.

Она давно не работала.

Тот вторник пах мокрым асфальтом после ливня и прелыми листьями, которые начали облетать с деревьев. Неоновая вывеска аптеки напротив отражалась в лужах — красные буквы расплывались, дрожали, когда проходил грузовик. С улицы долетел трамвайный звонок — один раз, коротко. Холодный кофе стоял у локтя.

Они вошли без стука.

Первый — крупный, с тяжёлым взглядом. Второй — Том Харпер. Костюм из камвольной шерсти, не новый, но с правильными складками на локтях. Вошёл как входят люди, которые знают, что добыча никуда не денется.

Переговорная находилась в конце коридора. Лампа под жестяным абажуром бросала жёлтый круг и оставляла углы в темноте. За единственным окном узкая полоса переулка, пожарная лестница. Где-то там Чикаго шёл по своим делам и никому не был должен.

Харпер сел напротив. От него не пахло ничем. Совсем. Я запомнила именно это.

Раскрыл папку.

Мои таблицы. Мои запросы. Мои передвижения.

На предпоследней странице — маршрут. Вторник, три недели назад, улица Кларк. Я шла туда пешком. Никому не говорила. Адрес записала на клочке бумаги и выбросила в урну на углу.

Урну, которую никто не должен был проверять.

Я подняла взгляд. Харпер ждал. Я не спросила.

Некоторые вопросы опаснее ответов.

— Полпроцента, Элис. — Голос тихий, почти мягкий. — Стандартная формула амортизации для разовых контрактов. Разница ничтожная. Но именно она вывела нас на вас. — Пауза. — Вы очень умны. Не каждый аудитор увидел бы эту схему.

— Нам нужен человек внутри картеля La Mano.

La Mano.

Под столом левая рука нашла правую. Коротко, почти незаметно.

Восемь лет я носила это слово как чужой долг. Теперь оно сидело напротив в костюме с правильными складками и предлагало войти туда, откуда мой отец не вышел.

— Нет, — сказала я.

Уже знала, что не поможет.

— Элис. — Моё имя без давления, почти сочувственно. — Нам нужен человек, который понимает цифры. Который уже внутри этой истории.

— Я бухгалтер. Моя мать больна. Я не…

— Знаю о вашей матери. — Просто факт. Как о погоде. — Лечение дорогое. Мы можем это решить.

— Нет.

Харпер помолчал. Встал. Застегнул пуговицу пиджака. Направился к двери. Не обернулся.

— Картель уже знает, что кто-то копал под их схему. — Тот же голос, ровный. — Пока не знают кто. Это ненадолго. Но. — Пауза. — Когда узнают, вашу мать найдут первой. Вас второй.

Ноготь нашёл заусенец на большом пальце.

— Это не угроза. Это хронология.

Обернулся. Посмотрел спокойно, почти устало.

— Сожалею, что разговор зашёл так далеко.

За грудиной поднималось что-то холодное и очень ровное. Не страх. Старше страха. Во рту появился вкус железа.

— Хорошо, — сказала я.

Не потому, что убедил. А потому, что восемь лет я ждала пока дверь откроется.

Вот она открылась.

Харпер выдохнул — едва заметно. Взял папку. Пошёл к двери.

Я сидела. Слушала как хлопает дверь в конце коридора. Потом трамвайный звонок снова с улицы, через стекло. Город шёл по своим делам.

Убрала руки в карман. Нащупала сложенный листок. Большой палец опять до крови. Провела по нижней губе языком.

Я не остановлюсь. Даже если надо бы.

Особенно если надо бы.

Глава 1 Отголоски которые тянут назад

Дом пах яблочным пирогом и старыми духами матери. Она открывала тот флакон только по особым случаям. Я стояла в прихожей и не могла заставить себя снять пальто.

— Элис! Пирог почти готов. Решила побаловать тебя перед отъездом. Скоро заедет дядя Роберт, отвезёт к подругам.

Мать стояла у газовой плиты в старых перчатках для выпечки — конфорка шипела, синий огонь дрожал под чайником. Двигалась осторожно, будто берегла что-то внутри на потом. Я смотрела на её спину. Она не знала. Готовила, суетилась — и не знала.

— Привет, мам.

Я обняла её за плечи и постаралась запомнить — тепло, мягкость рукава, запах.

Она нахмурилась оборачиваясь.

— Что с тобой? Выглядишь ужасно.

— Много работы. — Я отпустила её, сделала шаг назад. — Мам, я уезжаю в командировку. На три месяца. Примерно.

Молчание. Она смотрела на меня долго, внимательно. Потом кивнула.

— Ладно. Позвони как доберёшься. И будь аккуратна.

Я прижалась к ней ещё раз. Она не спросила ничего.

— Иди, мам. Дядя ждёт.

Входная дверь хлопнула. Шаги стихли на лестнице. Дом замолчал.

Я всё ещё стояла в пальто.

Сняла. Повесила. Прошла в комнату, не знала зачем, но ноги знали. Привели к полке, куда я не смотрела несколько месяцев.

Там стояла фотография.

Маленькая девочка. Плюшевый медведь прижат к груди обеими руками, как держат то, без чего не выживешь. Я знала, что это я. Медведя помнила смутно, как помнят запах, а не образ. Саму себя на этой фотографии не помнила. Тот кусок детства просто отсутствовал.

Я поставила фотографию обратно.

Чемодан стоял в

Девяносто дней. Руки складывали свитера. Я продолжала считать.

Застегнула чемодан. Посмотрела на него, потом на фотографию.

Через час постучали.

Харпер вошёл без лишних слов — снял пальто, огляделся. Взгляд двигался по комнате методично: окна, выходы. Не жильё. Периметр.

— Вы же понимаете куда согласились войти?

— La Mano — картель. Понимаю.

— Нет. — Без раздражения. — Вы знаете только слово. Это другое.

Он раскрыл тонкую папку на столе. Схема в три уровня — большинство имён зачёркнуты жирными линиями, некоторые заменены цифрами. Бумага плотная, края чуть потрёпаны. Эта схема существовала давно.

— Наверху легальный бизнес. Лица в торговых палатах, банках, городском совете. В середине логистика. Люди, которые перемещают деньги и не знают чьи они. Внизу всё остальное.

Я смотрела на зачёркнутые имена. Видела промежутки между ними — интервалы, в которые утекают деньги прежде, чем кто-то успевает спросить куда. Это я умела читать.

— Вы будете работать на стыке первого и второго уровня. Видеть достаточно, чтобы быть полезной нам. Достаточно мало, чтобы они доверяли.

— Меня могут раскрыть.

— Да. — Не смягчил. — Поэтому ваша легенда должна держаться изнутри, не снаружи. Думайте как Алисия — не как Элис Грейсон. Разные люди, разная история, разные привычки. Алисия не боится денег. Она к ним равнодушна. Это важно.

— Алисия. — Попробовала имя на вкус. — А Грейсон?

Он посмотрел на меня.

— Грейсон оставите здесь.

Я хотела что-то сказать. Не нашла.

— Если вас раскроют — у нас будет очень короткий промежуток чтобы вытащить вас. Очень короткий, это значит можем не успеть. Я говорю это не чтобы напугать. Каждое решение там должно быть взвешенным. Не быстрым. Взвешенным.

За окном шумел город. Ровно. Никому не интересный.

— Вы боитесь?

— Да.

— Хорошо. — Он закрыл папку. — Страх говорит где край. Слушайте его.

Достал из кармана бархатный футляр. Положил на стол. Рядом — конверт.

— Откройте.

Изумруды в золоте — тяжёлые, старые.

— Легенда требует статуса. Не нового. Унаследованного. Носите их так, будто они перешли от прабабушки. Алисия Валенсиано из состоятельной семьи, это часть того, почему Корелли её примет. — Кивнул

на конверт. — Здесь деньги на первые расходы. Отдельно для вашей матери. За лечение уже внесена оплата от вашего имени.

Я смотрела на конверт. Не притрагивалась.

— Это давление.

Он помолчал.

— Да. Давление. И единственный способ гарантировать, что вы не исчезнете через неделю, когда вам нужно будет вернуться к ней. Теперь не нужно. — Посмотрел прямо. — Я не буду делать вид, что это чистая сделка. Она не чистая. Но условия вы знаете.

Это было хуже, чем если бы солгал.

Я взяла конверт.

Он кивнул — коротко, без торжества.

— Едем. Покажу квартиру.

Харпер вёл сам. Мы выехали на Мичиган. Трамвай шёл навстречу — объявление на борту обещало мыло «Палмолив». Я смотрела пока не исчез за поворотом.

Луп. Девятый этаж. Тяжёлый известняковый фасад, внизу река блестела как разлитое масло.

В лифте — старом, с решётчатыми воротами, которые нужно закрывать вручную — я держала изумруды в кулаке. Холодные.

Квартира была больше, чем я ожидала. Высокие потолки, лепнина, паркет тёмного дерева. Мебель добротная, без лишнего. Харпер шёл впереди — не объяснял, ждал пока я сама пройду.

Шаги звучали иначе, чем дома. Паркет здесь был плотнее — звук не уходил в пол, возвращался.

На подоконнике стояла пепельница — чистая, но с тонкой желтоватой каймой внутри. Кто-то жил здесь до меня. Курил и смотрел на реку.

За стеной кто-то включил радио — джаз, приглушённый, как через подушку.

У двери Харпер протянул ключи.

— Здесь будете жить. В блокноте на столе всё, что нужно знать об Алисии Валенсиано. Выучите до завтра. В семь вечера начнём работать с легендой.

Я взяла ключи. Он уже повернулся к лифту, когда я сказала:

— Том.

Остановился. Я впервые назвала его по имени, мы оба это заметили. Он не обернулся. Стоял спиной, лицом к закрытым воротам лифта.

— Если я не справлюсь…

Не закончила.

Пауза. Потом ответ в стену:

— Справитесь.

— Вы не знаете этого.

— Нет, — согласился он. — Не знаю.

Он помолчал. Потом добавил, не оборачиваясь, в закрытые ворота лифта:

— У меня была сестра. Младшая. Она умела читать людей по рукам, не хиромантия, просто смотрела, как человек держит вещи и говорила, что это значит. — Пауза. — Вы держите ключи так же, как она держала книги.

Он не объяснил, что это значило. Ворота лязгнули.

— Под ковриком найдёте револьвер. Тридцать восьмой калибр. К концу недели научитесь разбирать вслепую.

— Зачем бухгалтеру?

— Потому что бухгалтер, это то, кем вы будете выглядеть. Не то, кем придётся быть.

Ворота закрылись.

Я смотрела на ключи в своей руке ещё долго после того, как он ушёл.

Зашла в квартиру и открыла блокнот на столе.

Убористые строчки, чернила свежие. Алисия Валенсиано. Двадцать восемь лет. Майами, Флорида. Отец — Рикардо Валенсиано, умер в двадцать четвёртом. Мать — Розария, урождённая Де Лука, живёт в Неаполе. Собака в детстве. Рыжая.

Прочитала дважды. Закрыла глаза, повторила про себя: Алисия. Двадцать восемь.

Имя не ложилось. Слишком много гласных, язык спотыкался на втором слоге.

Произнесла вслух — тихо, в пустую комнату:

— Алисия Валенсиано.

Стены не ответили. Город за окном не обратил внимания.

Я открыла блокнот снова. Читала, как читают финансовый отчёт, строка за строкой, без пропусков. Запоминала не слова. Запоминала интервалы между словами — места, где история могла дать трещину, если её потянуть.

Собака.

Я никогда не держала собак. Мать была против шерсти на мебели.

Алисия держала. Алисия любила.

Я повторила это себе и почувствовала что-то странное. Ближе к любопытству. Как примеряешь чужое пальто и обнаруживаешь, что оно почти по размеру.

Это было неприятнее всего остального за сегодня.

Закрыла блокнот. Нашла под ковриком то, что обещал Харпер — завёрнутый в тряпицу револьвер, холодный и тяжелее чем я ожидала. Положила на стол рядом с блокнотом. Смотрела на них.

Чужая жизнь и оружие для неё.

Легла поздно. Лепнина по периметру — листья, завитки, что-то похожее на виноград. Считала. Двадцать три. Потом ещё раз.

Повернулась на бок. Нашла взглядом револьвер на столе — тёмный силуэт в темноте. Лежит там, где оставила.

Девяносто дней. Три месяца.

Утром проснулась раньше будильника.

Лежала не двигаясь. Слушала незнакомые звуки, незнакомый запах, давление чужого матраса под лопатками и тяжесть одеяла. Потом вспомнила, где нахожусь. Не испугалась. Просто вспомнила как задачу, оставленную с вечера.

Встала. Умылась холодной

Открыла чемодан. Достала платье, которое никогда не носила на работу — тёмно-синее, с низким воротом, купленное год назад. Оделась. Надела изумруды.

Подошла к зеркалу.

Элис Грейсон смотрела на меня — привычное лицо, волосы ещё не убраны. Я стояла дольше чем обычно. Потом сняла очки.

Без них лицо становилось другим. Мягче по краям. Алисия Валенсиано не прятала бы лицо.

Я убрала очки в футляр. Лицо в зеркале было почти чужим.

Взяла блокнот. Села у окна. За стеклом Чикаго просыпался. Я слышала, как молочник оставил бутылки у соседнего подъезда, звяканье стекла долетело на девятый этаж.

Начала читать.

Страх никуда не делся. Но что-то под ним уже не ждало.

Оно начало считать.

Глава 2 Кузница легенды

Первое, что он сделал — переставил мебель.

Я не сразу заметила. Вернулась из душа, и что-то было не так. Стол стоял на полметра левее, кресло развёрнуто к окну. Потом поняла: он выстраивал пространство под задачу. Никакого уюта. Никаких случайных углов, где можно спрятаться. Учебный класс. Арена.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Раскладывал что-то на столе — папки, карточки, фотографии лицом вниз. Я заметила, что он перешёл на «ты» без предупреждения. Так же просто, как переставил мебель. Потому что так нужно. Решила, что это тоже часть урока.

Я села. Молча.

— Имя.

— Алисия Валенсиано.

— Возраст.

— Двадцать восемь.

— Где родилась.

— Майами. Район Корал-Гейблс.

— Улица.

Я запнулась — одну секунду, крохотную, почти незаметную. Он обернулся.

— Вот здесь тебя убьют. — Без интонации. — Не на улице с оружием. За столом, на ужине, когда кто-нибудь спросит: «О, Корал-Гейблс? Я там вырос — какая улица?» — и ты сделаешь вот это. — Он скопировал мою паузу с пугающей точностью. — Повтори.

— Авенида Сегунда, двенадцать.

— Цвет дома.

— Белый. С синими ставнями.

— Собака была? Какой породы?

Я открыла рот. Этого не было в блокноте.

— Думай быстро. Вспоминай. В таких домах держат собак.

Я видела его лицо — он ждал. Не проверял легенду. Смотрел как я реагирую на пустоту.

— Лабрадор, — сказал он сам, не дав мне утонуть. — Рыжий. Звали Манго. — Короткая пауза. — Запомни. Это теперь твоё.

Что-то в этом жесте — в том, как он заполнил пустоту прежде, чем я упала — было другим. Не холодным. Я убрала эту мысль и кивнула.

— Манго. Рыжий лабрадор.

Он перевернул первую фотографию.

Немолодой мужчина. Широкое лицо, седые виски, взгляд человека привыкшего ждать. Снимок сделан на улице — он не знал о камере.

— Луис Мартинес. Запомни лицо. Он единственный человек в этой операции, который может тебя уничтожить, не желая этого.

Легенда строилась слоями — каждый закрывал следующий. Снизу факты, которые можно проверить: колледж в Майами-Бич, диплом по финансам, адрес, налоговые записи. Том открыл папку — документы были настоящими. Не поддельными. Выписанными на имя человека, которого не существовало. Почти.

— Эти документы реальны. Не легализованные копии. Оригиналы.

— Как?

Он посмотрел на меня — долго, оценивающе.

— Алисия Валенсиано существовала.

Пауза легла между нами, как третий человек в комнате.

— Существовала, — повторила я.

— Да. — Он закрыл папку. — Двадцать восемь лет. Финансовый аналитик. Дочь Рикардо Валенсиано — издателя, который умер от сердечного приступа четыре года назад. — Пауза. — Почти год назад она пропала. Тело нашли в заливе. Официально — несчастный случай. Мы знаем, что нет.

Я молчала.

— Её убили, — сказала я. Не вопрос.

— Да.

— Кто?

— Пока неизвестно. Не наш приоритет. — Ровно, опять. — Наш приоритет то, что её смерть даёт нам идеальную легенду. Документы настоящие. История настоящая. Мартинес помнит её живой и это делает рекомендацию железной.

Я смотрела на папку. Где-то там была фотография — настоящая Алисия Валенсиано. Я не просила её показать. Он не предложил.

— Ты надеваешь её имя, — сказал Том. — Не её жизнь. Помни разницу.

— А если Мартинес заметит?

— Он видел её последний раз, когда ей было восемнадцать. На выпускном. Рикардо позвал его. — Он взял следующую фотографию, перевернул. — Он помнит девочку. Ты — женщина. Люди видят то, что хотят видеть. Особенно когда хотят сделать доброе дело для старого друга.

Я подумала о старике с фотографии. Как он будет смотреть на меня и видеть дочь человека, которого любил. Как не будет знать.

— Он не знает, что она мертва.

Том помолчал — секунду, едва заметную.

— Нет.

Он перевернул следующий снимок. Положил рядом ещё один — схему, не фотографию. Три прямоугольника, сверху вниз. Большинство

имён закрыты, верхний прямоугольник почти пустой — одна строчка, без лица.

— La Mano устроена просто. Три уровня. — Он указал на верхний. — Карло Моретти. Дон. Публично не существует — нет офиса, нет вывески, нет интервью о нём. Есть люди, которые говорят от его имени и дома которые на него не записаны. Мы знаем о нём достаточно, чтобы понимать: он там есть. Недостаточно, чтобы до него добраться.

Я смотрела на пустой прямоугольник. Имя без лица. Отец копал под них. Под всю структуру. Может под него тоже. Я убрала эту мысль.

— Ты туда не идёшь, — сказал Том. — Моретти тебе не нужен. — Он переместил палец на средний прямоугольник. — Тебе нужен он.

Второй снимок был другим.

Мужчина лет тридцати пяти., ближе к сорока. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Костюм дорогой, но без показной роскоши. Человек, которому не нужно доказывать. Серые глаза смотрели прямо в камеру. Спокойно, абсолютно пусто. Едва заметный шрам рассекал левую бровь. Старый. Давно заросший.

Он улыбался на фотографии. Улыбка не достигала глаз.

— Винсент Корелли. Второй после Моретти. Публично — наследник дядиного дела. Официально владеет логистической компанией, двумя складами в порту, рестораном в центре. Всё чисто на бумаге. Реально — управляет операциями. Деньгами. Людьми. Моретти держит имя. Корелли держит всё остальное.

— Моретти знает, что происходит внутри?

— Знает то, что Корелли ему говорит. — Пауза короткая, взвешенная. — Именно поэтому Корелли и нужен нам. Он достаточно высоко, чтобы видеть всю схему.

Я не отрывала взгляда от фотографии. В нём не было ничего очевидно страшного. Никакой демонстративной угрозы. Просто мужчина с пустыми глазами.

Тридцать пять лет. Моложе чем я ожидала.

— Давно на этом месте?

— Семь лет. — Том помолчал ровно столько, чтобы я почувствовала: дальше будет что-то, что он взвешивает. — До этого Моретти держал всё сам. Корелли был у него правой рукой.

— Добровольно?

— Это сложный вопрос. — Не стал разворачивать. — Его отец умер рано. Корелли был ребёнком. Моретти взял его под опеку. — Коротко. — Что происходило в следующие тринадцать лет мы не знаем точно. Он не оставлял

Я снова посмотрела на снимок. Мёртвый отец. Тринадцать лет рядом с человеком, который взял тебя под опеку и которого боится весь город.

Шрам на брови был старым. Откуда.

Не моё дело.

— Он параноик, — сказал Том. — Не в клиническом смысле. В практическом. Не доверяет по умолчанию. Доверие нужно заработать — и он проверяет не словами, а наблюдением. Смотрит долго. Ждёт.

— Как узнаёт, что можно доверять?

— Пока не знаем. Никто из наших не заходил достаточно близко. — Он взял следующий лист — таблицу, цифры. — Вот почему ты.

Я пробежала взглядом по цифрам. Поняла сразу: кто-то внутри воровал. Аккуратно. Небольшими суммами. Системно.

— Его люди подворовывают. Он это чувствует, но не может поймать. Все свои. Мартинес придёт к нему с рекомендацией: молодой специалист, дочь старого друга, умеет находить дыры. — Пауза. — Корелли возьмёт её. Ему нужен кто-то чужой, тот, у кого нет своих внутри. Тот, кому нечего красть.

— И я нахожу воров.

— Да. Реальная работа — это лучшее прикрытие. И пока ищешь воров, смотришь на всё остальное.

Я снова посмотрела на фотографию. Пустые глаза. Шрам, который давно перестал болеть. Улыбка, которая ничего не обещает. Человек, который не оставлял следов и семь держит в руках то, что убило моего отца.

— Он давит на людей, — сказал Том тихо. — Методично. Тихо. Пока они не начнут сомневаться в себе. Это его инструмент контроля. Ты должна быть к этому готова.

— Как выглядит готовность?

— Ты не реагируешь. — Он встал, отошёл к окну. — Не на молчание. Не на взгляд. Не на паузу, которая длится на три секунды дольше, чем должна. Алисия Валенсиано выросла с отцом, который умел давить. Она знает: это просто воздух. Никакого веса.

— А если начнёт проверять легенду напрямую?

— Мартинес подтвердит всё. Документы подтвердят всё. Твоя задача подтвердить себя. — Обернулся. — Именно поэтому ты здесь месяц, а не три дня.

Легенда строилась медленно. Поверх фактов — история. Отец-издатель. Мать в пансионе. Никаких братьев и сестёр. Скандал с деканом — история с диктофоном, с тихой местью, с уходом без объяснений. Я повторяла её снова и снова, пока слова не перестали жечь и не начали звучать как воспоминание.

— Повтори про декана. Без запинок.

— Декан Фишер пытался склонить меня к близости. Когда отказала — пригрозил. Я собрала записи. Пригрозила в ответ. Он отступил. Среди студентов пошли слухи.

— Слышишь разницу?

— Да. Во втором варианте я не оправдываюсь.

— Именно. Констатируешь. Каждая фраза — факт.

На семнадцатый день на стол лёг свёрток. Тридцать восьмой калибр. Шесть патронов.

К концу третьего дня работы с оружием руки не слушались. Детали падали. Я опускалась на колени, собирала, начинала снова. На третий раз за час что-то внутри начало подниматься. Что-то хуже злости. И ощущение, что руки уже не мои.

Дверь открылась. Том оценил ситуацию одним взглядом и сел рядом. Просто опустился на пол, и я отметила краем сознания, что он делает это слишком легко для человека, который всегда держит дистанцию.

— Дай.

Его руки двигались точно — разобрал и собрал за тридцать секунд. Потом положил револьвер в мои руки и наложил поверх свои.

— Чувствуешь? Здесь фиксация. Не нажимай, а поворачивай. Вот так.

Под холодным металлом его ладони были горячими. Я сосредоточилась на механике. Только на механике.

К концу недели я разбирала вслепую.

На двадцать первый день он сказал:

— Завтра. Шесть утра. Надень то, что не жалко испортить.

Полигон оказался бетонным ангаром на окраине — запах пороха и старого металла. Инструктор окинул меня взглядом и буркнул что-то себе под нос. Том не обернулся к нему — просто протянул мне наушники. В этом молчании было достаточно.

Первый выстрел случился раньше, чем я была готова. Грохот ударил физически. Отдача бросила руки вверх. Пуля ушла мимо.

— Локти, — сказал Том сзади.

Встал вплотную — его корпус образовал стену за моей спиной. Руки легли поверх моих — не грубо, не нежно.

— Чувствуешь разницу? Ты зажимаешь. Оружие не враг. Пусть будет тяжёлым — не борись с весом, работай с ним.

Второй выстрел лёг в мишень. К концу часа последние три дали кучу.

Когда вышли, уже темнело. Инструктор курил у выхода — проводил нас взглядом, ничего не сказал.

Том кивнул на закусочную через дорогу. Я ожидала молчаливую дорогу домой. Вместо этого — деревянные столы с клеёнкой, меню под стеклом, радио на стойке. Джаз едва просачивался сквозь шум кухни.

Он сел в дальний угол — спиной к стене, лицом к входу.

— В Майами ты ходила в такие места? — спросил он.

Я поняла сразу. Проверка.

— Редко. — В голосе появилась та лёгкая небрежность, которую я репетировала. — Отец считал, что настоящая еда требует белой скатерти. Но я иногда ускользала, когда хотелось побыть собой, а не дочерью издателя.

— Куда ускользала?

— Кубинский ресторанчик на Калле Очо. Маленький. Хозяин знал меня там по имени.

Он слушал. Не так, как слушают на уроке. По-другому. Я уже начинала различать это «по-другому».

— Твой отец, — сказал он. — Он знал кем ты станешь?

Вопрос был технический — про Алисию. Но интонация была другой.

— Нет. — Он думал, что знает. Считал, что видит людей насквозь. Но меня читал неправильно. Принимал осторожность за мягкость.

Том посмотрел на меня. Что-то в глазах. Будто слова попали не в легенду, а куда-то рядом.

— Мартинес, — сказал он, возвращаясь. — Он дружил с отцом Алисии двадцать лет. Для него эта рекомендация не работа. Это долг перед памятью друга.

Я подумала о старике с фотографии. Как придёт к Корелли. Как будет говорить о девочке, которую помнит. Как не будет знать, что та девочка мертва, а её имя теперь моё.

— Это нечестно по отношению к нему.

Том посмотрел на меня — без осуждения и без оправдания.

— Да, — сказал просто.

Не добавил ничего. Я смотрела на его руки, спокойные, без лишних движений. Подумала: он давно живёт с этим.

Мы доели молча.

Вышли молча. Чикаго встретил нас холодом.

Том отвёз домой. У лифта он остановился.

— Завтра последняя неделя. Живая отработка — ресторан, переговоры, давление. — Пауза. — Вопросы?

— Один. Мартинес встретится со мной до того, как я пойду к Корелли?

— Да. Короткая встреча, нейтральная территория.

Он уже повернулся к лифту, когда я спросила — негромко, не планируя:

— Он любил её? Мартинес. По-настоящему.

Том остановился.

— Да, — сказал наконец. Тихо. — По-настоящему.

Ворота лифта закрылись.

Квартира встретила меня темнотой и запахом чужого пространства, которое я всё ещё не научилась считать своим.

Ресторан назывался «Белла Наполи» — не вывеска, просто медная

Мартинес уже сидел.

Фотография не солгала — широкое лицо, седые виски. Но не передала одного: как он поднялся, когда увидел меня. Не из вежливости.

— Алисия. — Голос тёплый, немного хриплый. — Боже мой. Ты стала вылитая мать.

Я улыбнулась — не широко, чуть. Как улыбаются, когда слышат это не впервые.

— Дон Луис.

— Просто Луис. — Взял мои руки в свои — секунду, не дольше. — Садись. Я уже заказал кофе. Ты пьёшь кофе?

— Да.

Он смотрел на меня с той тихой радостью, которая хуже всего. Просто смотрел и видел то, что хотел видеть.

— Твой отец писал мне о тебе. До самого конца. — Пауза. Короткая, светлая, не тяжёлая. — Говорил: она умнее нас обоих. Просто ещё не знает об этом.

— Он преувеличивал.

— Рикардо никогда не преувеличивал. — Отпил кофе. — Ты надолго в Чикаго?

— Зависит от работы.

— Да, да. — Кивнул. Взял салфетку, промокнул губы — привычка человека, который не торопится. — Корелли серьёзный человек. Не прост. Но если возьмёт — место хорошее. Стабильное.

— Вы ему доверяете?

Он посмотрел на меня — взвешивающе, без обиды.

— Я ему полезен. Это другое. — Пауза. — Но он не трогает тех, кто работает честно. Это я знаю точно.

Кофе был горячим и крепким. Я держала чашку двумя руками.

— Он ждёт тебя завтра, — сказал Мартинес. — Утром. Девять часов. Офис на Мичиган-авеню, третий этаж. — Пауза. — Не опаздывай. Он не говорит об этом вслух, но замечает.

— Хорошо.

— И ещё. — Наклонился чуть вперёд — негромко, без тени угрозы. — Он будет молчать дольше, чем ты ожидаешь. Просто так думает. Не заполняй тишину.

Я кивнула.

Он откинулся назад и снова посмотрел на меня.

— Твой отец был бы рад тебя видеть такой. Собранной.

Я улыбнулась второй раз. Эта улыбка далась легче первой.

Это было плохим знаком.

Мы вышли через двадцать минут. Он поймал такси, помахал рукой — широко, по-стариковски. Я подождала пока машина не завернёт за угол.

Потом пошла домой.

Вечером я разложила всё на кровати.

Костюм — тёмно-серый, шерсть, узкий в плечах. Том выбирал сам: не чёрный — чёрный читается как траур или претензия. Блузка белая,

воротник закрытый. Туфли — каблук средний, устойчивый. Очки прямоугольные, строгие. Папка с документами. Портфель кожаный, без украшений.

Я проверила всё дважды.

Девять утра. Мичиган-авеню, третий этаж. Не заполнять тишину.

Мартинес смотрел на меня и видел дочь человека, которого любил. Я дала ему это. Почти без усилий.

Это тоже было плохим знаком.

Я долго стояла у окна. За стеклом всё тот же Чикаго. Огни, силуэты, далёкий гудок с озера. Где-то там был порт. Где-то там были склады и человек с серыми глазами и старым шрамом. Который не первый. Просто тот, до кого легче добраться.

Я думала об Алисии Валенсиано. О девочке, которую помнит Мартинес. О женщине, которую нашли в заливе.

Ты надеваешь её имя. Не её жизнь. Помни разницу.

Я повторила это, как повторяют адрес, который нельзя забыть. Потом пошла собираться.

В коридоре было узкое зеркало.

Элис Грейсон смотрела на меня в последний раз. Женщина с именем Алисия Валенсиано держала спину прямо. Её лицо не говорило ничего лишнего. Её отец умер. Её собака была рыжей. Её улица была белой с синими ставнями.

Глава 3 Архитектор хаоса

Кабинет пах дорогой кожей, трубочным табаком и идеальной чистотой, которая стоит целое состояние. Я отметила это автоматически — запах говорит о человеке раньше, чем он успевает открыть рот.

Я остановилась на пороге. Огляделась. Стол — массивный, без единой лишней бумаги. Кресло напротив чуть ниже хозяйского. Намеренно. Книжные полки без случайных корешков. Человек, который выстраивает пространство под задачу.

Я знала таких людей.

Винсент Корелли стоял у окна спиной ко мне. Это тоже было решением. Он не принимал меня. Он давал мне время понять, куда я пришла.

Я дала ему эту паузу и не заполнила её.

— Мистер Корелли. Прошу прощения за опоздание. Пробки на Мичиган-авеню.

Он медленно повернулся. Человек, у которого нет причин торопиться. Взгляд прошёлся по мне один раз, сверху вниз. Не оценка. Инвентаризация.

Молчание затянулось дольше, чем нужно для вежливости.

«Это просто воздух», — говорил Том. Никакого веса. Просто воздух между вами.

— Садитесь, — произнёс он.

Голос низкий, с хрипотцой.

Он обогнул стол и опустился в кресло. Я села напротив, расправила юбку, выпрямила спину.

Корелли стукнул костяшками по столу — коротко, один раз. Секретарша появилась немедленно, внесла кофе и исчезла, бесшумно. Он не посмотрел на неё. Она не ждала, что посмотрит.

— Мартинес рекомендовал вас. — Он взял чашку, не торопясь. — Мне плевать на рекомендации. Меня интересует результат.

Папка скользнула через стол. Бросок, не передача.

Я встала, подошла. Вернулась. Открыла.

Внутри был хаос: выписки, накладные, квитанции за три года, сваленные без системы. Или с системой, которую нужно было найти.

Десять секунд.

— Ваша система учёта уязвима. Любой аудитор вскроет схемы за неделю. Потоки наличности пересекаются со счетами легальных компаний слишком часто, что создаёт след. — Я закрыла папку. — Следы убивают бизнес тихо. Сначала один запрос. Потом второй. Потом визит, которого никто не ждал. Кроме того — ваши люди воруют. По мелочи. Это не

проблема сумм. Это проблема структуры: если крысы нашли лазейку, значит мышеловка уже не работает.

На его лице что-то изменилось. Сужение внимания.

— Продолжайте.

Я взяла лист бумаги. Достала карандаш.

— Три независимых контура. Операционный, резервный, накопительный. Никакого пересечения. Каждый — свои каналы, свои операторы, своя отчётность. Плюс новая сеть фиктивных контор. Забудьте про строителей — слишком очевидно. Нужно что-то скучное. Прачечные. Химчистки. Огромный оборот наличности, который никто не будет проверять, потому что неинтересно. — Я подвинула схему через стол. — Полгода. Полная замена бухгалтерии. Аудит всех контрактов. И два-три человека которых придётся уволить. Их имена — через две недели доступа к книгам.

Тишина.

Он взял листок. Не посмотрел на схему. Смотрел на меня.

Я не считала секунды. Просто ждала.

— Где вы учились считать чужие деньги?

Вопрос пришёл неожиданно. Не про схему. Про меня.

— Майами-Бич. Финансы. — Я опустила взгляд на чашку. — И у отца. Он был издателем. Люди думают, что издательское дело про книги. На самом деле про то, кому сколько должны и почему никто не платит вовремя.

— Ваш отец умер.

Не вопрос. Он это знал. Проверял реакцию.

— Четыре года назад. Сердечный приступ.

— Вы были близки?

Секунда. Я позволила ей пройти не заполняя.

— Он думал, что да.

Корелли отложил бумагу.

— Холодная. Расчётливая. — Взял

— Я понимаю куда пришла.

Он встал одним движением — резким, без предупреждения. Я осталась сидеть.

— Вы приняты. Оклад вдвое выше рынка. Работаете отсюда. — Он протянул руку. — Приступаете сегодня.

Контакт был кратким и сухим.

— И ещё кое-что.

Его взгляд изменился. Стал другим по качеству.

— Второе опоздание будет последним.

Не добавил ничего. Не нужно было.

— Я поняла, мистер Корелли.

Он кивнул. Позвонил в маленький колокольчик на краю стола.

— Рико. Зайди.

Рико появился через минуту — широкоплечий, в тёмном костюме, который сидел на нём как броня, а не одежда. Лицо непроницаемое. Глаза быстрые. Входя, он сместился влево от дверного проёма — автоматически, не думая. Привычка тела, которая вырабатывается не в конторах.

Я отметила ещё кое-что. Корелли не объяснял ему задачу — просто назвал имя. Рико кивнул и обернулся ко мне прежде, чем Корелли успел договорить. Так не ведут себя охранники. Так ведут себя люди, которые знают своё место в структуре и привыкли к тому, что оно второе.

— Покажи мисс Валенсиано её кабинет. Познакомь с бухгалтерией. — Корелли уже смотрел в окно.

Рико кивнул — коротко, без слов — и обернулся ко мне.

— Прошу.

Коридор за дверью был длинным и тихим. Паркет не скрипел. Рико шёл чуть впереди — не рядом, не сзади. Ровно настолько, чтобы я понимала: он ведёт, я иду следом.

— Давно у него работаете? — спросила я.

— Достаточно.

Не грубость. Просто граница.

— Вы за него отвечаете?

Он не ответил сразу. Шёл — ровно, не меняя темпа. Потом:

— За порядок вокруг него. Да.

Я поняла, он Капо. А Капо не объясняет свою должность. Просто обозначает периметр.

Я кивнула и больше не спрашивала.

Мой кабинет располагался в конце коридора — угловой, с двумя окнами. Меньше хозяйского, но не маленький. Стол чистый. Стопка папок уже ждала.

— Папки за последний квартал, — сказал Рико, не заходя. — Босс хочет обзор к пятнице.

Я прошла внутрь. Огляделась. Окна выходили на улицу и на переулок — оба просматривались. Стул у стены был лишним: для посетителя или для охраны. Я ещё не знала.

— Смежный кабинет, — сказал Рико из дверей. — Бухгалтерия.

Смежный кабинет был другим миром.

Там, где у Корелли стояла тишина — здесь запах бумаги, чернил и остывшего кофе. Четыре стола, четыре человека. Все подняли головы одновременно — как поднимают, когда входит кто-то чужой.

Первым встал мужчина у дальнего стола. Лет сорока, сутулый, очки с треснувшей оправой перемотанной изолентой. Руки в чернилах — не от сегодняшнего дня.

— Эдди Марш. — Кивнул вместо рукопожатия. — Операционный учёт.

Молодой, с быстрыми руками, просто поднял два пальца.

— Пит. Я считаю то, что остальные не хотят считать.

Я не спросила, что именно. Пока не нужно.

Женщина у окна не встала. Посмотрела — прямо, без улыбки. Лет тридцати пяти, волосы убраны жёстко.

— Глория Сантос. Расчёты с поставщиками.

Четвёртый стол стоял чуть в стороне от остальных — как будто его хозяйка сама выбрала это расположение и никого не спрашивала. За ним сидела женщина лет пятидесяти пяти. Прямая спина. Волосы убраны с такой тщательностью, что казались приклеенными. Очки на цепочке. Руки сложены на столе — аккуратно, нарочито. Она смотрела на меня так, как смотрят на пятно на только что выстиранной скатерти.

— Миссис Хиггинс. Главный бухгалтер. — Она дала слову повиснуть в воздухе. — Двенадцать лет.

Последнее произнесла отдельно. Как ставят печать.

Я кивнула ей так же, как кивала остальным. Ровно. Она это заметила — и в её взгляде что-то чуть сдвинулось. Не злость. Хуже. Терпение человека, который умеет ждать.

— Мисс Валенсиано будет работать с общим доступом ко всем книгам, — сказал Рико за моей спиной. — Всё что она запросит предоставляете.

Глория посмотрела на него, потом на меня. Ничего не сказала.

Миссис Хиггинс открыла ящик стола, достала ручку и начала что-то писать — методично, не торопясь. Как человек, у которого слишком много дел, чтобы тратить время на новых сотрудников.

Дверь закрылась.

Я осталась в смежном кабинете с четырьмя людьми, которые уткнулись в бумаги — слишком быстро, слишком аккуратно. Как люди, которые умеют делать вид, что не смотрят и при этом не пропускают ничего.

В начале двенадцатого в коридоре стало шумно.

Я вышла за водой и остановилась у приоткрытой двери в конце коридора.

Двое стояли у стены. Молодой — лет двадцати пяти, в пальто, которое было ему велико — говорил быстро, вполголоса, с тем напором, которым говорят люди, которым нужно успеть объяснить прежде, чем их перестанут слушать. Второй был старше, плотный, с перебитым носом. Он не говорил ничего. Просто стоял.

Рико вышел из боковой двери. Молодой замолчал на полуслове.

— Он зашёл на Кинзи, — сказал молодой. — Я объяснил. Он не услышал.

Рико посмотрел на старшего.

— Кинзи — чья улица?

— Моя, — сказал старший. Спокойно.

— Ты заходил?

— Один раз.

— Один раз — это уже раз, — сказал Рико. — Возвращаешь половину с той недели. Кинзи не трогаешь. Понял?

Старший кивнул. Без возражений.

Молодой выдохнул.

— Иди, — сказал Рико молодому. Тот исчез. Старший ушёл сам, без слова, с тем достоинством, которое бывает у людей, которых только что осадили и которые умеют это принять.

Рико повернулся. Увидел меня.

Я не отвела взгляд.

— Насмотрелись? — спросил он.

— Я шла за водой.

Он кивнул.

Я налила воды. Вернулась в кабинет. Открыла папку.

Думала о том, что суд здесь — это Рико у стены. Приговор — половина выручки за неделю. Апелляции не существует. И оба — и молодой и старший — ушли, зная, что это справедливо.

Это не полиция. Не армия. Что-то третье, для чего у меня пока не было слова.

Я вернулась к себе. Открыла первую папку.

Эдди считал аккуратно — его цифры сходились до копейки, без зазоров. Глория работала с пропусками: суммы, которые появлялись без объяснений и исчезали с той же лёгкостью. Не большие. Именно поэтому — опасные. Маленькие суммы не вызывают вопросов. Маленькие суммы накапливаются. Пит почти не оставил следов — его колонки были безупречны, слишком безупречны для человека, который считает то, что остальные не хотят считать. Я сделала пометку карандашом на полях и сразу стёрла.

Папки миссис Хиггинс лежали отдельной стопкой — она принесла их сама, без просьбы, минут через двадцать. Поставила на край стола. Я подняла взгляд. Она уже уходила.

Двенадцать лет безупречной работы смотрели на меня с каждой страницы — ни одной ошибки, ни одного пропуска, ни одного лишнего знака.

Это

Ближе к двум часам зашёл Рико, передал что Корелли будет ждать через пол часа возле входа.

Я не стала спрашивать, куда мы едем. Приняла как факт.

Кадиллак стоял у тротуара. Я села на заднее сиденье. Рико — за руль. Прежде чем тронуться он бросил взгляд в зеркало — не на меня, на улицу за машиной. Потом в боковое. Потом вперёд. Треугольник.

Корелли появился через минуту — вышел, сел рядом со мной. Дверь закрылась. Машина тронулась.

Мы ехали молча.

Ресторан оказался в подвале неприметного здания на Уобаш — никакой вывески, просто номер на двери. Швейцар открыл прежде, чем мы подошли. Метрдотель провёл в отдельную кабинку в глубине — без окон, без соседей.

Корелли снял пальто. Без пальто он выглядел иначе — не мягче, но точнее. Меньше костюма, больше человека.

Он не открывал меню. Просто кивнул метрдотелю — тот ушёл и через несколько минут принесли еду, которую никто не заказывал.

— Познакомились с бухгалтерией?

— Да.

— И?

Я подождала секунду — ровно столько чтобы ответ звучал как наблюдение, а не как доклад.

— Марш работает честно. Глория Сантос делает пропуски — намеренные или нет пока не знаю. Пит умеет быть невидимым. Это либо ценное качество, либо опасное.

Корелли взял вилку.

— А Хиггинс?

— Двенадцать лет безупречной работы. Принесла мне папки сама, без просьбы.

— И?

— Человек, который работает безупречно двенадцать лет либо честен до мозга, костей либо очень хорошо знает, что именно прятать.

Он посмотрел на меня иначе чем утром. Не сканировал. Просто смотрел. Видимо я оказалась сложнее, чем ожидал.

— Почему не спросили меня о них?

— Потому что вы бы сказали то, что считаете нужным. Я предпочитаю составлять мнение сама.

— Почему Чикаго?

— В Майами все ленивы. Здесь люди умирают на улицах, пока другие делают состояния. Цифры в условиях хаоса становятся либо оружием, либо причиной краха.

— А вы предпочитаете оружие.

— Я предпочитаю понимать, что у меня в руках.

Принесли второе. Он ел не торопясь. Не делал двух вещей одновременно. Ел — значит ел. Смотрел — значит смотрел.

Потом — между первым и вторым блюдом:

— У вас есть сестра?

Я подняла взгляд. Вопрос был не про легенду — я чувствовала это. Он знал ответ. Смотрел на то как я отвечаю.

— Нет.

— Никогда не хотели?

Я поставила вилку на край тарелки.

— Одиночество удобнее. За него не приходится отвечать.

Он смотрел на меня — долго, молча. Я не отвела взгляд. Не потому, что было легко. Потому что Алисия Валенсиано не отводила взгляд.

Под рёбрами что-то сжалось — коротко, почти незаметно.

Он первым вернулся к еде.

— Хочу видеть план по прачечным. Сегодня.

Глава 4 Наблюдение

После обеда кабинет стал другим.

Тише. Я разложила папки по краям стола, взяла чистый лист и начала считать. Цифры не врут и не проверяют легенды. Цифры просто есть.

Через два часа на листе было достаточно.

Не полный план — набросок. Три уровня, восемь точек входа, предварительные суммы оборота. Достаточно чтобы показать: я понимаю, как это должно работать.

Я взяла лист. Встала. Пошла.

У смежного кабинета остановилась — дверь была открыта. Миссис Хиггинс подняла голову. Посмотрела на меня поверх очков — медленно.

— У нас принято стучать, — сказала она.

— Приму к сведению, — ответила я.

Она вернулась к бумагам. С достоинством человека, который только что поставил точку в важном разговоре.

Дверь в кабинет Корелли была закрыта. Я постучала.

— Войдите.

Он сидел за столом. Работал. Перед ним лежали бумаги, ручка была в руке. Поднял взгляд без удивления. Как будто ждал.

Я подошла и положила лист.

— Набросок. Три уровня, восемь точек входа. Предварительные цифры — под фактический оборот нужен полный доступ к книгам, но общая схема уже читается.

Он взял лист. Читал — долго, не торопясь. Я стояла и не садилась. Не потому, что не предложили. Потому что стоять было правильнее.

Он отложил бумагу. Посмотрел на меня.

— Рико.

Дверь открылась — Рико был снаружи или появился немедленно, я не поняла.

— В семь едем в банк. — Корелли не смотрел на него. Смотрел на схему. — Позвони Ферро. Пусть подготовит документы на три компании. — Он взял лист и протянул Рико. — Передай ему это заранее.

Рико взял бумагу, кивнул, вышел.

Корелли откинулся на спинку кресла.

— Ваши подписи тоже нужны. Как представителя финансового отдела.

Не вопрос.

— Хорошо.

— В пять у входа.

Я кивнула и повернулась к двери.

— Мисс Валенсиано.

Я остановилась. Не обернулась сразу.

— Да?

— Хорошая работа, — сказал он.

Я обернулась. Он уже смотрел в бумаги.

Я вышла.

В коридоре остановилась — прислонилась плечом к стене и выдохнула. Не потому, что устала. Просто нужно было выдохнуть прежде, чем снова стать Алисией Валенсиано, которая не прислоняется к стенам в коридорах.

Хорошая работа.

Два слова. Без интонации.

Я дошла до своего кабинета и открыла следующую папку. Цифры встали на место сразу.

Банк находился в неприметном кирпичном здании в Голд Косте. Никаких вывесок. Обычная дверь с бронзовой ручкой.

Швейцар у входа держался слишком прямо. Секретарша в приёмной сжимала папку обеими руками. Так стоят, когда уже ждут давно.

Управляющий ждал в отдельном кабинете. Деревянные панели, кожаная мебель. Немолодой — очки в золотой оправе, костюм, который

когда-то был дорогим. Когда Корелли вошёл, управляющий встал так резко, что едва не задел стул.

— Мистер Корелли. Всё готово.

Его руки держали папку с документами. Пальцы не дрожали — они были плотно сжаты вокруг края бумаги, чтобы не дрожали.

— Показывайте, — сказал Корелли.

Он не сел. Встал у окна — почти так же, как утром в своём кабинете. Та же позиция. Тот же способ занять пространство не двигаясь.

Я подошла к столу.

— Три компании. Прачечные — основной источник наличности. Грузоперевозки — движение. Траст — хранение. Все три автономны. Никаких пересечений в отчётности.

Я брала документ за документом. Объясняла. Управляющий кивал — часто, мелко. Его взгляд каждые несколько секунд уходил к Корелли и возвращался.

— Подписывайте, — сказал Корелли.

Управляющий подписал первый лист. Потом второй. На третьем ручка скользнула — подпись размазалась по бумаге.

— Простите, сэр.

Корелли не ответил. Просто смотрел.

Этого оказалось достаточно.

Управляющий взял новый лист и подписал снова. Ровно. Быстро.

Корелли достал из кармана конверт. Положил на стол.

— Эти деньги — на открытие счетов. Любая информация об этих компаниях — билет в один конец.

Он не повысил голос. Я начинала понимать: именно поэтому его слушали

Когда мы вышли я обернулась. В стеклянной двери отразился управляющий — стоял неподвижно и смотрел нам вслед. Рука медленно поднялась к груди.

Я отвернулась.

Власть — это когда люди крестятся тебе вслед.

В машине было тихо.

Рико вёл. Корелли сидел рядом со мной — не близко, просто рядом. За окном тянулся Голд Кост — особняки, фонари, первые огни в окнах.

Я смотрела в стекло.

— Вы его напугали, — сказала я.

Не обвинение. Просто наблюдение.

Тишина.

В зеркале заднего вида мелькнул взгляд Рико — быстрый, почти незаметный. Он тут же вернул глаза на дорогу.

Корелли не повернулся. Не ответил. Просто смотрел вперёд.

Тишина осталась висеть между нами. Но изменила качество — стала другой. Не пустой.

Машина свернула на мою улицу.

Воздух в квартире был затхлым.

На кухонном столе лежала моя папка. Том был здесь раньше. Я бросила сумку на диван и заметила в кресле у окна тлеющую сигарету — оранжевую точку в темноте.

— Ты мог бы включить свет.

Тени шевельнулись.

— Ждал три часа. Ты не вышла на связь.

Я постояла у порога — не потому, что ноги не держали, а потому что нужно было остановиться. Понять, что первый день закончился и я стою в квартире, а не в кабинете.

Потом прошла к столу и села. Не рядом с ним.

Слова выходили отрывисто:

— Корелли. Обед. Бухгалтерия. Банк.

Каждое отдельно. Том уже стоял у окна и слушал. Когда я замолчала он подошёл к плите.

Кипяток. Кружка.

— Чай. Крепкий. С коньяком.

Поставил кружку передо мной и вернулся к окну. В его кружке коньяка не было.

Пар поднимался спиралью. Я смотрела на него.

— Как проверял легенду?

— Спросил про сестру. — Я поставила кружку на стол. — Я ответила правильно.

— Уверена?

Я подумала — секунду.

— Уверена в том, что ответила. Не уверена в том, что он спрашивал именно это.

Том посмотрел на меня — долго, без комментариев.

— Бухгалтерия.

— Там четверо. Марш, Сантос, Пит и Хиггинс. Кто-то из них ворует. Хиггинс — либо нет, либо слишком умна. Пока не знаю.

Я посмотрела на огонёк его сигареты.

— Но Корелли меня об этом спрашивал. Значит тоже не знает.

Том молчал — дольше обычного.

— Хиггинс, — повторил он. — Дольше всех работает?

— Да.

Он кивнул. Что-то убрал во внутренний карман. Встал.

— Отдыхай. Пойду.

Он уже был в дверях.

— Том.

Остановился. Не обернулся.

— Он принял план сразу. Без вопросов. Это хорошо или плохо?

Том помолчал — ровно столько, чтобы я поняла: взвешивает, а не тянет время.

— Зависит от того почему.

Дверь закрылась.

Я не двигалась.

Кружка остывала. За окном где-то далеко — звук похожий на щелчок затвора. Или на ветку. Или на каблук по асфальту.

Я поднесла ладони к лицу. Они пахли бумагой.

Потом убрала руки. Допила чай. Пошла в спальню. Легла.

Лежала в темноте и думала не о Корелли. Думала о том, что сказала в машине.

Вы его напугали.

Просто наблюдение. Как о погоде.

Он не ответил.

Я закрыла глаза.

Глава 5 Проект чистота

Бухгалтерия картеля не отдел.

Улей.

Со своей иерархией, своими сотами, своим гулом, который не прекращается никогда — просто меняет тональность в зависимости от того, кто вошёл.

Я вошла чужой. Это знали все, включая меня.

Мой кабинет был отделён от общего зала стеклянной перегородкой — достаточно прозрачной чтобы видеть всё и достаточно тонкой чтобы слышать почти всё.

Миссис Хиггинс это знала. Она методично отсчитывала монеты на краю стола — не потому, что нужно было их считать, а потому что звук заглушал стук клавиш, который она не хотела, чтобы я слышала. Клерки переговаривались вполголоса, прикрываясь папками с надписью «ВЫРУЧКА».

Глория Сантос ни разу не подняла голову за всё утро.

Враждебность здесь была рабочей. Как инструмент, который держат наготове.

Около одиннадцати дверь открылась без стука. Рико. В руках небольшой чемоданчик. Поставил его на край стола с глухим стуком, от которого качнулась чернильница.

— Боссу нужно знать их слабые места. — Голос ровный, без интонации. — Три букмекера с Вест-Сайда. Финнеган, ОРайли и Беппе. Босс хочет их территории.

Я не притронулась к чемоданчику.

— Я бухгалтер, Рико.

— Ты работаешь на босса. — Он наклонился вперёд, упираясь кулаками в столешницу. — А боссу нужно это.

Он ушёл. Дверь осталась открытой. Я встала и закрыла её сама.

Потом вернулась и открыла чемоданчик.

Внутри было досье — плотное, аккуратное. Фотографии: семья Финнегана на пикнике у озера, жена ОРайли у витрины на Стейт-стрит, дети Беппе на пустыре. Под фотографиями — документы. Адреса, имена, банковские выписки, счета.

Я разложила бумаги по столу и начала читать.

ОРайли держал деньги в наличных — никаких банков, никаких следов. Беппе был чист на бумаге, но его цифры не сходились уже второй год подряд: кто-то внутри тихо снимал сливки, и Беппе либо не знал, либо делал вид.

Я перевернула страницу.

Беппе. Джузеппе Де Лука, Норт-Сайд. Сорок два года. Трое детей — это я знала по фотографии в досье: трое мальчиков у какого-то озера, лето, счастливые лица. Беппе стоял чуть в стороне, смотрел на них с тем выражением, которое бывает у людей, которые знают, что хорошее не длится.

Я выписала цифры. Три версии. Поставила вероятности.

Думала: я работаю с числами. Числа не имеют биографии.

Потом посмотрела на фотографию — трое мальчиков у озера — и убрала её под стопку бумаг.

Финнеган был другим.

Джеймс «Костяшка» Финнеган был аккуратным человеком. Его деньги были грязными, но он тратил их с демонстративной респектабельностью: дом в Оук-Парке, взносы в приходскую церковь, ежегодный взнос в клуб коммерсантов. Всё через банк, всё с квитанциями.

Именно там я и нашла зацепку.

В выписках за последние три года повторялся один и тот же платёж: «Гленкоу Хоспитал», две тысячи четыреста долларов ежеквартально. Получатель — Мэри Финнеган. Счёт открыт на её имя.

Я смотрела на цифры долго.

Регулярность говорила о хроническом лечении. Мне не нужно было знать диагноз. Мне было достаточно даты следующего платежа.

Я выписала на чистый лист: имя клиники, номер счёта, получатель, дата. Сложила всё обратно в чемоданчик. Закрыла на защёлку.

Потом посмотрела на листок, который остался на столе.

За стеклянной перегородкой Хиггинс методично щёлкала рычажками арифмометра. Не смотрела в мою сторону. Но пауза между щелчками стала чуть длиннее.

Я убрала листок в ящик стола и открыла следующую папку.

После обеда мне понадобились архивные данные по поставочным контрактам за прошлый квартал. Архив

Я вышла в общий зал.

— Миссис Хиггинс. Мне нужны оригиналы контрактов по поставкам за первый квартал двадцать восьмого года.

Хиггинс не подняла головы. Пальцы продолжали двигаться по рычажкам.

— В архиве всё сложено по годам. Ищите сами.

В зале стало тише. Не сразу, постепенно. Как бывает, когда люди перестают делать вид, что не слушают.

— Я ваш руководитель, миссис Хиггинс. И прошу вас выполнить вашу работу.

Хиггинс медленно подняла голову. Глаза за толстыми линзами — янтарные, острые.

— Руководитель. — Она произнесла это слово без интонации — Вы здесь без году неделя, мисс Валенсиано. Рекомендация мистера Мартинеса — это рекомендация. Не двенадцать лет работы.

Последние слова произнесла отдельно. Как ставят печать.

Я стояла ровно.

— Если с этими контрактами что-нибудь случится. Мистер Корелли узнает не о том, какие документы я просила. А о том, почему вы мне отказали.

Тишина.

Хиггинс смотрела на меня долго, не мигая. Потом встала. Прошла к архивному шкафу. Вернулась с толстой папкой и положила её на край стола аккуратно, без грохота. Это было хуже, чем если бы швырнула.

— Прошу, — сказала она...

Я взяла папку и кивнула.

Когда возвращалась к себе — почувствовала её взгляд. Не злой. Изучающий.

Рико вернулся за чемоданчиком в шестом часу. Я стояла у окна — река Чикаго внизу была тёмной, почти чёрной в октябрьских сумерках.

Он взял листок с края стола двумя пальцами.

— Что это?

— Слабое место Финнегана. Платёж в «Гленкоу Хоспитал» за следующий квартал. Счёт на имя его жены. Две тысячи четыреста долларов.

Рико молчал. Читал цифры.

— Отдайте боссу, — сказала я.

Он ушёл, забрав чемоданчик и листок. Я осталась у окна.

Прошло не больше десяти минут.

Шаги в коридоре. Не Рико, другой ритм. Я обернулась за секунду до того, как дверь открылась.

Корелли.

Он не вошёл сразу. Остановился в проёме и смотрел на меня. Потом шагнул внутрь. Закрыл дверь. Не сел.

— Рико передал листок. — Помолчал. — Гленкоу. Две тысячи четыреста в квартал. Почему? — Он помнил цифры наизусть. — Нетривиально.

— Эффективно. Без шума. Без следов.

Корелли кивнул — едва заметно. Потом посмотрел на меня иначе — не на стол, не на листок. На меня. Пауза была на секунду длиннее рабочей.

— Через неделю хочу финальный план реструктуризации.

Он уже разворачивался к двери.

— Также Беппе теряет деньги изнутри. Кто-то из своих. Уже продолжительное время.

Корелли остановился. Не обернулся сразу.

Потом повернулся. Медленно. Посмотрел на меня, как смотрят на карту, на которой внезапно обнаружился новый маршрут.

— Откуда.

Не вопрос.

— Цифры не сходятся.

Он смотрел ещё секунду. Потом — едва заметно:

— Хорошо.

Дверь закрылась без звука.

В кабинете остался лёгкий запах табака. За стеклянной перегородкой общий зал был пуст. Только в дальнем углу горела одна лампа.

Под ней сидела миссис Хиггинс. Что-то писала — методично, не торопясь. Потом подняла голову — один раз, коротко — и посмотрела прямо на меня сквозь стекло. Потом вернулась к бумагам.

Я надела пальто. Взяла сумку. Вышла.

Рико вёз меня домой в том же чёрном «Кадиллаке». Октябрьский Чикаго за окном был тёмным.

На углу Вэккер и Кларк патрульный в форме стоял у входа в подвальный бар без вывески. Дверь была открыта — снизу шёл джаз и запах пива. Патрульный не заходил. Просто стоял. Человек в штатском вышел, остановился рядом, что-то передал из руки в руку — быстро, привычно. Патрульный убрал в карман не глядя.

Вокруг шли люди. Никто не смотрел.

Вот так устроен был этот город — где закон существовал как договорённость между теми, кто его писал и теми, кто платил чтобы его не исполняли. Харпер работал здесь двенадцать лет. Корелли — семь. Моретти — двадцать шесть.

Патрульный на углу работал здесь всю жизнь.

Я смотрела, пока «Кадиллак» не повернул на Мичиган.

— Странная ты, Алисия. — Рико не обернулся. — Босс сам ходит к тебе — не через секретаршу. И старуха Хиггинс папку принесла.

— Ничего странного. Я работаю с цифрами.

— Все здесь работают с цифрами. — Он хрипло усмехнулся. — Но не все возвращаются домой.

— А я возвращаюсь.

Небоскрёбы по обе стороны уходили в темноту — серые, молчаливые.

Рико высадил меня у угла Мичиган и Эри. Я подождала пока «Кадиллак» скроется за поворотом.

Телефонная будка у аптеки Краузе была в полквартале. Стекло было холодным.

Харпер снял трубку после второго гудка.

— Финнеган, — сказала я. — Гленкоу Хоспитал. Мэри Финнеган, счёт на её имя. Ежеквартально — две тысячи четыреста. Следующий платёж — декабрь.

Пауза. Я слышала, как он пишет.

— Это всё?

— Беппе теряет деньги изнутри. Корелли скоро узнает. Я найду.

— Откуда у тебя Беппе?

— Досье. Рико принёс. Хотел анализ.

Пауза стала другой.

— Он дал тебе досье в первую неделю?

— Не мне. Рико принёс. Корелли хотел анализ.

— И ты его сделала.

За стеклом будки Мичиган-авеню шла своим чередом — автомобили, зонты, чьи-то каблуки по мокрому тротуару.

Я повесила трубку.

Октябрьский Чикаго пах мокрым камнем улиц и углём из подвальных котельных. Я шла домой и думала не о Харпере. Не о Корелли.

О Хиггинс.

О том что в её взгляде сквозь стеклянную перегородку не было злости. Только внимание — острое, терпеливое.

Сегодня я дважды отдала одну и ту же информацию двум разным людям.

Оба раза это казалось правильным решением.

Глава 6 Ржавчина на серебре

Месяц изменил не меня. Он изменил расстояния.

«Проект Чистота» работал. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа от наличных к Корелли лично. Схему я выстроила за первые две недели. Он прочитал один раз, сложил бумаги и сказал: «Запускай». Больше к этому не возвращались.

С тех пор он заходил в мой кабинет сам.

Глорию Сантос я вычислила на третьей неделе. Контракты по поставкам за первый квартал в тех самых папках, которые Хиггинс принесла мне в первый день. Глория снимала по мелочи: округляла суммы в накладных, разница оседала на счёте посредника, которого не существовало. Аккуратно. Терпеливо. Почти незаметно.

Почти.

Я положила расчёты на стол Корелли в пятницу утром. Он прочитал, не поднимая головы. Сказал одно слово. Глория не пришла в понедельник. Больше о ней не говорили.

Хиггинс в тот же день принесла мне утренний кофе без просьбы. Поставила. Ушла. Мы обе сделали вид что это ничего не значит.

За окном ноябрь доедал последние светлые часы. Я просматривала отчёт по клубу «Серая сова» — цифры расходились на восемьдесят долларов где-то в прачечной. Восемьдесят долларов

Дверь открылась без стука.

Корелли вошёл с бутылкой и двумя бокалами. Поставил на край стола, как будто это его стол. Здесь всё было его столом.

— Заканчивай. Сегодня ты работаешь до первой звезды.

Я не подняла головы сразу. Дала себе три секунды — дописать строку, поставить точку, закрыть папку и вздохнуть немного театрально.

— У меня расхождение в «Серой сове».

— К чёрту «Серую сову». — Без раздражения, почти лениво. — Если система не держится без тебя вечером пятницы, то система выстроена неверно.

Я подняла голову.

Тени под его глазами были глубже обычного. Не усталость — бремя. Усталость, это временный минус. Бремя, это структурный долг.

Он налил коньяк ровно на два пальца. Подвинул бокал ко мне.

— «Хеннесси» 1915 года. Подарок от французского партнёра.

Я взяла бокал. Стекло было тёплым. Коньяк оказался именно таким каким должен быть коньяк, за который убивают на таможне.

— За что пьём?

— За порядок из хаоса, — сказал он, глядя мне в глаза.

Мы выпили молча.

Он отошёл к окну. Достал сигару, раскурил не торопясь. Огни города внизу отражались в стекле. Два Чикаго, один поверх другого.

— Ты никогда не рассказываешь о себе, — сказал он, не оборачиваясь. — Кто такая Алисия Валенсиано на самом деле?

Я ждала этого вопроса со второй недели.

— Я та, кем нужно быть в конкретный момент.

Он обернулся. Усмехнулся — не тепло, но без холода.

— Архитектор. Ты строишь конструкции так, что шва не найти. — Шагнул от окна в свет моей лампы. — Этому не учат в университете.

— Меня учила необходимость.

— Кто?

— Обстоятельства.

Он смотрел на меня секунду дольше чем требовал разговор.

— Где ты научилась считать? По-настоящему — не складывать цифры, а читать за ними людей?

— Я говорила. Майами, отец держал…

— Нет. — Тихо, без злости. — Ты говорила историю. Я спрашиваю тебя.

Пауза.

Его вопросы ложились точно — не туда, где больно, а туда, где пусто.

— Ты помнишь суммы до цента за три квартала, — продолжил он, — но, когда я спрашиваю про себя — ты будто не помнишь. Почему?

— Я не путаюсь. Я выбираю что отвечать.

— Нет. — Снова тихо. — Ты будто не помнишь.

Не вопрос.

Что-то сдвинулось внутри — не мысль, что-то под мыслью. Перед глазами мелькнуло: темнота, запах гари. Я убрала это немедленно. Поставила бокал на стол. Слишком резко — коньяк выплеснулся через край.

Корелли замер.

Я смотрела на растекающееся пятно на столешнице и думала только об одном: не двигаться. Не давать ничего больше.

Он не бросился ко мне. Просто подошёл. Медленно и взял мой бокал. Отставил. Потом положил руку на спинку моего кресла, не касаясь меня.

— Дыши, — сказал он. Не приказ. Почти.

Я дышала.

Когда подняла глаза — он смотрел на меня с выражением, которое я не умела классифицировать. Не жалость. Не торжество. Что-то между узнаванием и осторожностью.

Он убрал руку. Отошёл к столу, взял свой бокал. Долго смотрел в него.

— Завтра едем в Саут-Сайд, — сказал он. — Встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти.

Пауза.

— Если ты поедешь. Если не страшно.

Я ответила так, как должна была ответить Алисия Валенсиано:

— Я поеду.

Он кивнул. Достал из кармана узкий футляр. Положил на стол передо мной — не вручил, именно положил, как документ.

— Люди Моретти читают детали. Они должны видеть, что ты под защитой.

Я открыла футляр.

Платиновое колье. В центре — чёрный бриллиант. Камень не блестел — поглощал свет. Я смотрела на него дольше, чем следовало.

— Повернись.

Я повернулась.

Его пальцы коснулись шеи на секунду — только чтобы застегнуть замок. Металл лёг на ключицы холодной тяжестью.

Он обошёл меня и встал прямо перед креслом. Смотрел не на меня — на камень. Медленно провёл кончиками пальцев по грани бриллианта в ямочке между ключицами.

Этот жест был точнее любого прикосновения.

— Завтра в семь. На парковке.

Он затушил сигару. Взял бутылку. Вышел. Будто и не приходил.

Я сидела ещё минуту. Смотрела на пятно от коньяка на столешнице.

Ты не помнишь.

Как будто знал.

Этого я ему не прощу, решила я. И не смогла объяснить себе почему именно это.

Я взяла пальто. Выключила лампу. Пятно на столешнице осталось — до утра.

Рико ждал у «Кадиллака».

Всю дорогу я смотрела в окно. Огни Мичиган-авеню скользили по стеклу и пропадали. Колье было тяжёлым. Я не сняла его.

«Кадиллак» остановился у подъезда. Рико вышел, открыл дверь. Я вышла и остановилась.

У входа стоял человек в тёмном пальто с поднятым воротником. Курил, пряча огонёк в ладони от ветра. Прямая осанка. Я узнала его раньше, чем он обернулся.

— Рико, — сказала я не оборачиваясь. — Спокойной ночи.

Пауза. Я слышала, как он оценивает ситуацию.

— Спокойной ночи, мисс Валенсиано.

«Кадиллак» уехал.

Я подошла к Харперу. Он обернулся за три шага до того, как я дошла. Затушил сигарету каблуком об асфальт.

— Ты нарушил все протоколы. Рико видел тебя.

— Рико видел незнакомца у подъезда. — Так же тихо. — Я ждал час сорок семь минут.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. На моей шее колье.

Том увидел его. Я видела, что увидел.

— Что там произошло? — спросил он.

— Рабочая встреча.

— Алисия…

— Элис, — поправила я автоматически. Тут же пожалела. Здесь я была Элис только с ним.

Том сделал шаг ближе, как человек, который хочет видеть лицо в темноте.

— Наружное наблюдение зафиксировало: Корелли был в твоём кабинете больше часа. С коньяком. — Пауза. — Он не пьёт коньяк с подчинёнными.

— Теперь пьёт.

— Элис. — Он произнёс имя как предупреждение. — Ты понимаешь, что он с тобой делает.

Я посмотрела на него — на складку между бровями, на сжатые в нитку губы. Час сорок семь минут на улице, а ветер с озера сегодня очень сильный.

— Завтра в Саут-Сайде встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти. Корелли берёт меня.

Том замер.

— Ты едешь к Моретти.

— Его людям. Это не одно и то же.

— Пока не одно и то же.

Ветер нёс запах воды и чего-то горелого — где-то бездомные опять топили углём и мусором бочки.

— Это возможность, — сказала я. — Ближе я не подберусь иначе.

— Ближе — и ты не вернёшься, — сказал он. Без театра.

Я протянула руку и коснулась его рукава. Том опустил взгляд. Потом накрыл мою руку своей ладонью. Одну секунду. Убрал.

— Как ты себя чувствуешь.

— Устала.

— Это не ответ.

— Это всё, что у меня есть.

Он смотрел на меня долго. Потом

— Выходи на связь сразу после Саут-Сайда. Любым способом.

— Хорошо.

Он пошёл прочь по тротуару. Не оглянулся.

Я смотрела ему вслед, пока не растворился за углом. Потом опустила взгляд на руку — ту, которой коснулась его рукава. Подняла к колье. Провела пальцем по холодному камню.

Два разных ощущения в ладони.

Я убрала руку. Вошла в подъезд.

В лифте посмотрела на своё отражение в тёмном стекле двери. Колье поймало свет лампочки и не отдало его обратно.

Ты не помнишь.

Я помнила достаточно. Я помнила всё, что нужно помнить. Остальное было не потерей, а выбором.

Я почти верила в это.

Глава 7 Саут-Сайский блюз

Середина ноября превратила Чикаго в акварель серого и мокрого. Дождь шёл третий день — не ливень, просто мелкая методичная морось, от которой не спасал ни зонт, ни пальто. К вечеру воздух пах размытым асфальтом и сырой землёй.

Я стояла посреди квартиры и смотрела на платье, разложенное на кровати.

Холоднее страха и острее — предвкушение, которое я не собиралась называть своим именем.

Вчера Корелли сказал: если не страшно. Произнёс легко, почти небрежно, глядя куда-то поверх моей головы. Я промолчала. Это был единственный правильный ответ — и мы оба это знали.

Я собиралась методично, как разбирала сложную схему. Шёлковое бельё. Чулки со швом — ровно, без перекоса. Платье: тяжёлый бархат, глубокое декольте, длинные рукава. Оно облегало так, словно было сшито под конкретное намерение. Макияж: тёмный карандаш, алая помада. Последним — колье. Платина и чёрный бриллиант. Камень лёг между ключицами холодным весом.

Я посмотрела в зеркало.

Алисия Валенсиано смотрела в ответ.

В семь вечера я спустилась в гараж. Винсент стоял у Alfa Romeo — в тёмном пальто, в руке стакан с остывшим кофе. Взгляд прошёлся по мне снизу вверх и задержался на лице. Не на платье.

— Уместно, — сказал он.

Не комплимент, а оценка инструмента перед работой.

Я села в машину.

— Правила простые, — произнёс он не оборачиваясь, когда Alfa выкатилась из гаража. — Ты молчишь. Киваешь. Улыбаешься, когда улыбаюсь я. Не задаёшь вопросов. Если скажу уйти — уходишь без слова.

— Я поняла.

— Нет. — Голос стал тише, именно это заставило меня выпрямить спину. — Там будут люди, которые за сотню долларов перережут горло собственной матери и не поморщатся. Они будут смотреть на тебя как на трофей. Ты должна быть моей тенью — и только.

Он повернулся ко мне на секунду. Серые глаза в темноте машины были почти чёрными.

— Если покажешь страх я не смогу тебя прикрыть и это не потому, что не захочу.

Он говорил это не как предупреждение. Как инструктаж.

Клуб «Чёрный бархат» располагался в подвале заброшенного завода в Саут-Сайде — там, где Чикаго переставал делать вид что соблюдает приличия. Мы вошли через чёрный ход и воздух сразу изменился: плотный, тёплый, пропитанный джином и дымом и чем-то приторно-сладким, что я предпочла не узнавать.

Зал был набит под потолок. Джаз-бэнд на эстраде гремел так, что вибрировал пол под каблуками. Красные фонари, кружева сигаретного дыма, смех, который звучит слишком громко и слишком долго.

Когда мы вошли тишина расползлась. Медленно, от стола к столу, как чернила в воде. Люди не оборачивались резко, они просто вдруг начинали смотреть в другую сторону. Бармен за стойкой нашёл себе срочное занятие. Музыканты не остановились, но что-то в ритме сбилось на такт и выправилось не сразу.

Корелли шёл сквозь этот зал как будто его не существовало.

Я шла рядом. Держала спину прямо. Думала: запоминай лица. Кто смотрит и кто не смотрит. Кто встаёт. Кто остаётся сидеть.

За центральным столом сидел Сальваторе — широкий, с золотой цепью поверх рубашки. При виде нас поднялся с той торопливостью, которая бывает у людей, когда они не уверены нужно ли вставать.

— Корелли! — Раскинул руки. Взгляд мгновенно нашёл меня, прошёлся сверху вниз, остановился. — Красивая сучка. Трахнул уже?

Корелли не повысил голос.

Просто посмотрел на Сальваторе. Одну секунду — и Сальваторе, который только что улыбался, вдруг перестал. Как будто кто-то убрал звук.

— Выбирай выражения, — произнёс Корелли. Тихо. Ровно. Так говорят один раз.

Сальваторе кивнул. Быстро. Улыбка никуда не делась, но стала меньше.

Мы сели. Разговор начался — поставки, проценты, имена, которые мне ни о чём не говорили и которые я запоминала все до одного. Рядом с Сальваторе сидел человек с тихим лицом и внимательными глазами — почти не говорил, только слушал. Что-то в нём мне не нравилось. Я не могла объяснить, что именно. Заметила, что всё, что он брал, он делал левой рукой. Откладывала в ту папку в голове, которую не показываю никому.

Я кивала в нужных местах. Держала бокал двумя пальцами. Улыбалась ровно столько сколько нужно. Алисия Валенсиано делала всё это лучше меня, и я была ей благодарна.

Прошёл час. Может больше.

Джаз не останавливался.

Потом дверь распахнулась.

С грохотом и холодным воздухом, и резким запахом улицы. Корелли рядом со мной стал другим раньше, чем я обернулась — плечи, позвоночник, вся его физика изменилась за долю секунды.

В зал вошли ирландцы.

Их было семеро. Впереди — невысокий рыжеватый мужчина с лицом человека, у которого давно кончилось терпение. Патрик ОРайли. Я знала это имя из досье. Он держал револьвер так, как держат вещь, которую давно готовились достать — не театрально, устало. Как будто дошёл до точки, после которой уже неважно как это кончится.

Зал начал взрываться.

Корелли встал.

Одним движением. Тихим. И это тихое движение остановило панику раньше, чем она началась. Он оказался передо мной, я не поняла как, просто его спина закрыла весь мой обзор. Рука нашла моё запястье. Не сжала, просто легла. Стой здесь.

— Патрик, — произнёс он.

Один голос в тишине. Без повышения. Как ставят точку в конце фразы, которая уже сказана.

ОРайли остановился.

— Ты пришёл в чужой дом. С оружием. Без предупреждения. — Корелли дал этому осесть, смотрел на него не мигая. — Это требует объяснения.

— Он должен мне сто тысяч! — ОРайли мотнул головой в сторону Сальваторе, голос сорвался на полутоне выше, чем нужно. — Три месяца кормит завтраками. Я пришёл взять своё.

— Опусти оружие.

— Корелли…

— Опусти оружие, Патрик.

Что-то в том, как он произнёс имя. Не угроза, как констатация. Он уже знает, чем это закончится и просто даёт собеседнику последний шанс выбрать самостоятельно.

Он опустил. Против воли, это было видно по тому, как сжалась его челюсть.

Корелли

— Долг реальный?

Сальваторе вытер лоб шёлковым платком. Помолчал на секунду дольше чем следовало — и в этой секунде было всё, что нужно знать о том, как он ведёт дела.

— Корелли, я объясню…

— Реальный?

— Да.

— Тогда заплатишь. До конца недели. — Взгляд вернулся к Патрику с той же ровностью. — Ты получишь своё. Через Рико. Сроки согласуете.

ОРайли смотрел на него секунду. Потом ещё. В этом взгляде было облегчение — и именно это облегчение потом сыграет с ним злую шутку.

— Договорились.

Его люди двинулись к выходу. Патрик последним. У двери обернулся. Не знаю зачем, может рефлекс, может хотел сказать последнее слово и встретился взглядом с Корелли.

Корелли смотрел на него.

Вот и всё.

Патрик вышел молча. Чуть быстрее чем надо. Чуть прямее чем надо. По тому как он шёл было видно — понял только в дверях. Что вышел живым не потому, что Корелли не мог. А потому, что Корелли выбрал. Сейчас. И что в следующий раз причины могут быть другими.

Тишина в зале держалась несколько секунд.

Потом джаз-бэнд заиграл снова.

Корелли повернулся к Сальваторе. Голос не громче — но с краем:

— Прибери за собой. — Взгляд прошёлся по столу, по рукам Сальваторе, по его лицу. — Иначе приберутся мои люди. Тебе это не понравится.

Сальваторе молчал. Кивнул.

Корелли взял меня за руку и повёл к выходу. Его пальцы были холодными.

За его плечом пока мы шли через зал — Сальваторе доставал платок и снова вытирал лоб. Рука у него чуть дрожала. Золотая цепь качнулась.

Мы ехали обратно в тишине. Я смотрела на его профиль — сжатые челюсти, жилка на виске. За окном плыли огни Саут-Сайда, мокрые и размытые.

Это пугало.

Это завораживало.

Я не знала, что делать с тем, что эти два чувства во мне неотличимы одно от другого.

В кабинете Корелли налил два стакана бурбона — не спросив, просто поставил один передо мной. Мы выпили в тишине. Алкоголь упал в желудок тёплой волной.

— Ты спас меня? — произнесла я. Тихо. Почти не хотела, чтобы он услышал.

Он посмотрел на меня. Уголок рта чуть дрогнул.

— Я сохранил ситуацию. Свою репутацию. — Поставил стакан на стол. — И тебя. Да.

Он сделал один шаг.

Пространство между нами перестало существовать.

Его рука поймала моё лицо — большой палец лёг под подбородок, поднял вверх. Не прося. Не спрашивая. С той же естественностью, с которой он только что остановил человека с оружием одним голосом. Серые глаза смотрели на меня сверху вниз — спокойно, внимательно.

Это было закрывание капкана.

Губы горячие от бурбона — жёсткие, без паузы, которая дала бы мне время подумать. Зубы прикусили нижнюю губу резко, с давлением на границе боли, я почувствовала тонкий металлический привкус и поняла, что это моя кровь и что это его рот, и что я не отстранилась. Язык — медленно, намеренно, давая мне почувствовать, что он не торопится. Что у него есть время. Что он уже знает, чем это закончится.

Я должна была оттолкнуть. Должна была вспомнить о Томе. О задании. О том кто я и зачем я здесь. Я не сделала ничего из этого. Просто не двинулась — и это было то же самое, что сказать да.

Почувствовала, как он улыбнулся — едва. Он знал, что так будет. Знал это раньше меня.

Потом оторвался — резко, лишил воздуха — и развернул меня лицом к стене.

Без предупреждения. Просто взял и поставил так, как ему было нужно — с той же естественностью, с которой переставляют вещь на полке. Щека прижалась к холодной поверхности. Потом грудь. Я успела сделать

один вдох, прежде чем он оказался вплотную сзади — его тело вдоль моего, его возбуждение твёрдое, без попытки скрыть.

Одной рукой поймал мои запястья и поднял над головой. Прижал к стене. Намертво.

Я дёрнулась — хватка усилилась. Не больно.

— Не надо, — произнёс он тихо, губами у самого виска. Голос низкий, совершенно ровный. — Ты и сама не уйдёшь.

Уверенность, не угроза. И именно это было хуже — потому что он был прав и мы оба это знали.

Свободная рука скользнула под платье. Ладонь легла на внутреннюю сторону бедра — и остановилась. Просто лежала. Тёплая, тяжёлая, никуда не двигаясь. Я почувствовала, как напряглись мышцы под его рукой. От того, что тело уже решило без меня.

Он это почувствовал.

И не двигался. Намеренно.

— Ты думала, что изучаешь меня, — произнёс он. Губы почти касались кожи за ухом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло. — С первого дня. Считала цифры. Смотрела как я хожу по комнате. Запоминала.

Пауза. Ладонь под платьем сдвинулась на сантиметр вверх и снова остановилась.

— А я изучал тебя.

Эти слова упали между нами и остались там.

Рука наконец двинулась — медленно, без торопливости, вдоль внутренней стороны бедра вверх — и пальцы легли на ткань нижнего белья. Просто легли. Почувствовали.

Тихий, тёмный звук у него в горле.

— Уже, — произнёс он.

Стыд вспыхнул во мне острее чем всё остальное. Потому что он был прав. Потому что тело предало меня ещё в темноте клуба — когда его плечи напряглись передо мной и он закрыл меня от чужого оружия и не изменился в лице ни разу.

Я попыталась сжать ноги.

Его колено вклинилось между моих бёдер. Раздвинул. Держал. Давая мне почувствовать, что это тоже его решение — когда я открыта, а когда нет.

Пальцы сдвинули ткань в сторону.

Вошли медленно, давая мне почувствовать каждый сантиметр, давая мне время осознать, что происходит и что я не останавливаю. Глубоко. Один палец, потом второй. Я почувствовала, как раскрываюсь под ним и как это выдаёт меня окончательно. Он начал двигать пальцами.

Медленно. В ритме, который выбрал сам.

Позже пальцы легли на клитор — не двигал сразу, просто давил, ровно, с нарастающим усилием — и я почувствовала, как что-то внутри

начинает натягиваться, острое и невыносимое, как струна, которую тянут до предела.

Бёдра подались назад сами. Он почувствовал это сразу и прижался плотнее — его член вдоль моей ягодицы, через ткань. Не давая забыть, что он сдерживается. Что это его выбор. Пока.

Пальцы опять проникли внутрь и изменили угол.

Я выдохнула. Непроизвольно. Звук был тихим и совершенно предательским — и он его услышал, я чувствовала это по тому, как на секунду замедлился.

Он отпустил мои руки. Я просто прижала ладони к стене.

Его свободная рука поднялась к

Пальцы внутри добавили третий — то входил в меня, то продолжал двигаться снаружи круговыми движениями. Медленно и с давлением, которое нарастало и не давало ни отдышаться, ни найти хоть какую-то точку опоры.

Я была на краю.

Он наклонился и прикусил кожу на шее. В том месте, где потом останется след. С силой. Давая почувствовать зубы. Потом провёл языком по прикушенному месту, как будто пробуя на вкус.

— Я всегда знал, — произнёс он тихо. — С первого дня.

И остановился.

Пальцы застыли внутри меня в самый невыносимый момент. Абсолютная неподвижность. Дыхание горячее, тяжёлое у моего виска. Тишина в кабинете стала плотной.

Я повернула голову. Насколько позволяла его рука.

Посмотрела на него.

В его глазах не было потери контроля. Было внимание. Полное, холодное — он смотрел на моё лицо как на что-то, что изучает. На желание и страх, неотделимые одно от другого. На то, как близко я была. На то, что я это знаю.

Это было красиво.

Потом он медленно вытащил пальцы.

Медленно — давая мне почувствовать уход. Давая мне остаться на краю и знать, что ухожу с него не сама.

Сделал шаг назад.

Холод ударил мгновенно — туда, где только что было его тело, его тепло. Я осталась стоять у стены. Платье задрано. Дыхание сбито. Между

ног пульсировало незавершённо — каждый удар сердца отдавался там горько, настойчиво и невыносимо.

Корелли достал белоснежный платок.

Вытер пальцы методично, один за другим. Смотрел при этом на меня. Не отводил взгляда ни на секунду. Сложил платок аккуратно. Убрал в карман. Взял сигару. Закурил.

Голос, когда он заговорил, был деловым. Совершенно ровным.

— Не сегодня.

Подошёл ко мне. Наклонился к уху. Близко. Произнёс почти шёпотом — без возбуждения, без торопливости:

— Недолго ждать осталось. Ты уже знаешь это сама.

Отошёл к столу.

Я смотрела на его спину. Унижение и незавершённость — неотделимые одно от другого, и именно их неотделимость была хуже каждого по отдельности. Он использовал меня как объект. Методично убрал инструмент. Аккуратно вытер пальцы при мне, не отводя взгляда — и это было намеренно, каждое движение было намеренно, и я это понимала и тело моё всё равно стояло на краю и не прощало мне этого понимания.

Это не великодушие.

Это контроль.

— Собирай вещи, — бросил он не оборачиваясь.

— Что?

— Все вещи. Ты переезжаешь. Апартаменты готовы.

Первая мысль была физической. Своя квартира. Свои замки. Маршрут до телефонной будки на углу Мичиган и Эри — который я знаю наизусть и который существовал только для меня.

Всё это только что перестало существовать одной фразой.

Потом пришла вторая мысль — холодная и чёткая как цифра в колонке.

Наблюдательный пункт.

— Понимаю, — произнесла я ровным голосом. — Это эффективно.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я ещё не научилась читать.

— Завтра в восемь.

Я взяла ключ и вышла.

Апартаменты находились этажом выше его кабинета. Рико сказал мне это спокойно.

Прямо над ним.

Я стояла посреди комнаты в пальто — не потому, что было холодно. Просто не снимала.

Высокие потолки. Большое окно. На полу длинные полосы от уличных фонарей — свет, дождь, ноябрь. Кровать застелена. На столике стакан с водой — кто-то подумал об этом заранее.

Своя мебель. Чужие стены.

Где-то внизу через пол, через перекрытия — его кабинет.

Я хотела злиться.

Было бы проще, злость даёт форму, даёт направление, даёт хоть что-то, с чем можно работать, но это было не злость. Что-то тупое и тихое — как после того, как долго держишь тяжёлое и наконец опускаешь, и руки не болят ещё. Просто не чувствуют.

Я подошла к окну.

Маршрут до телефонной будки на углу Мичиган и Эри больше не существовал. Том этого ещё не знал.

Дождь шёл за стеклом. Огни города внизу плыли и двоились в воде на стекле.

Я думала о Патрике — о том, как он обернулся у двери. О Корелли, который стоял передо мной и говорил одним голосом. О платке, который убрал в карман так.

О том что я стояла на краю.

О том что он это знал.

Глава 8 Эхо в пустом кабинете

Будильник настойчиво уверял что я живая.

Тело думало иначе.

Я лежала в темноте и чувствовала его — не образ, не слова. Физически. Там, где его пальцы были. И там, где их не стало. Незавершённость не прошла за ночь. Просто стала тише — как боль, которую перестаёшь замечать, потому что привыкла, не потому что прошло.

Я встала. Прошла в ванную. Включила холодную воду и встала под неё, пока дрожь в теле не стала просто дрожью от холода.

На шее — там, где его зубы касались кожи — виднелись два крошечных синяка. Я долго смотрела на них. Потом взяла самый высокий воротник, который смогла найти и поверх повязала шёлковый платок.

На работу пришла раньше всех.

Кабинет встретил гулом вентиляции и стуком настенных часов. Цифры были понятны — уравнения сходились, дебет бился с кредитом, и в этом мире не было места ни для чего иррационального.

Первым был Рико. Он всегда проходил мимо как ожившая статуя. Сегодня замедлил шаг и коротко кивнул.

Я кивнула в ответ и отвернулась.

Хиггинс поставила папку на стол — аккуратно, без слов — и вышла не оглядываясь. Что-то в её спине было плотнее обычного.

Весь день я ощущала его краем зрения. Он не заходил, но каждый раз, когда я выходила в коридор, он оказывался где-то неподалёку. У окна. У стойки. В дальнем конце холла. Всегда чуть в стороне. Всегда будто занятый чем-то другим.

Он знал где я нахожусь. Всегда.

После обеда я обнаружила орхидею.

Белая. В тонком хрустальном флаконе.

Я долго смотрела на неё.

Потом вспомнила его пальцы. Как методично вытирал их о белоснежный платок.

Я взяла флакон, вышла в коридор и опустила его в мусорную корзину у стены. Без злости. Просто поставила — и вернулась за стол.

Он зашёл ближе к вечеру, когда этаж уже

Просто открыл дверь и вошёл — как в собственный кабинет. Остановился у порога. Взгляд задержался на пустом краю стола ровно на секунду — и вернулся ко мне.

— Как прошло утро?

— Продуктивно.

— Новая квартира удобна?

— Вполне.

Он медленно подошёл к столу. Снова посмотрел на пустое место — туда, где стоял флакон — и поднял глаза.

— Орхидея не понравилась.

Я отложила ручку.

— Орхидея была красивой.

Краем взгляда я заметила белый уголок, аккуратно выглядывающий из кармана его пиджака. Белоснежный. Идеальный.

Я подняла на него взгляд.

— Просто с недавнего времени у меня аллергия на белый цвет.

Его взгляд скользнул туда, куда был направлен мой — к карману. К белому краешку платка.

Секунда.

Что-то острое мелькнуло в серых глазах. Не гнев. Понимание. Именно то понимание которого я добивалась. Он совладал с этим мгновенно — лицо снова стало непроницаемым. Но я успела увидеть.

Мне не следовало чувствовать от этого такого острого удовлетворения.

Пауза затянулась.

— Мне нужно сегодня вечером заехать за вещами. Возьму такси. Рико не нужен.

— Нет.

— Это займёт пару часов.

— Нет.

Я подняла на него взгляд — спокойно, терпеливо.

— Винсент. Мне нужно доработать.

Он помолчал. Потом выпрямился, застегнул пуговицу пиджака и пошёл к двери.

— Рико отвезёт. В восемь. И обратно.

Почти вышел.

— Да, и ещё.

Он обернулся вполоборота.

— Тебе не идут высокие воротники, птичка.

Дверь закрылась тихо.

Я сидела неподвижно, глядя в бумаги перед собой. Цифры стояли на месте — ровные, понятные, абсолютно бессмысленные прямо сейчас.

Птичка.

Я взяла ручку. Положила обратно. Взяла снова.

Злилась на платок, на орхидею. На его абсолютно непроницаемое лицо и на ту долю секунды, когда оно таким не было. На то, что я это

заметила и обрадовалась. На то, что он ушёл последним словом и прекрасно об этом знал.

И особенно на то, что никакого высокого воротника сейчас на мне уже не было.

Рико ждал у подъезда ровно в восемь. Молчал всю дорогу. Это было одним из его лучших качеств.

Луп встретил запахом мокрых железных ворот и светом фонарей в лужах.

— Подожду, — сказал Рико.

Конспиративная квартира пахла чужим жильём и новыми замками.

Внутри было темно. Я не стала включать верхний свет, только маленькую лампу у стола.

Вещей было немного. Два платья и пару костюмов. Папка с копиями, которые я не сдала Харперу. Книга с закладкой на сорок третьей странице — так и не продвинулась дальше.

Папку убрала в сумку первой.

Книгу — подумала. Положила.

В коридоре скрипнула половица.

Том выглядел как человек, который принял решение по дороге и теперь не вполне уверен. Пальто влажное — шёл пешком. Значит думал. Значит не хотел, чтобы кто-то знал.

— Наблюдение доложило, — сказал он.

Это прозвучало как оправдание. Он это услышал сам.

Я продолжала собирать. Он оглядел комнату быстро, как осматривают место, которое скоро перестанет существовать. Взгляд остановился на сумке. Потом поднялся на меня.

Я вспомнила про снятый воротник слишком поздно.

Он смотрел долго. Лицо осталось ровным. Именно это было хуже всего.

— Операция выходит за рамки, — тихо сказал он.

— Операция идёт по плану.

— Элис.

Просто имя. Но в нём было то, что он два месяца не позволял себе произносить вслух.

Он шагнул ближе.

— Тебя убьют. — Пауза. — Я боюсь, что тебя убьют. Ты важнее.

Я застегнула сумку.

Он сказал это тихо. Без театра. Как факт, который слишком долго держал при себе.

— Это нужно заканчивать, — сказал он. — Пока ты ещё можешь выйти.

Я повернулась к нему.

— Я не боюсь смерти, Том.

Он молчал.

— Я боюсь, что проживу достаточно долго, чтобы стать такой же как он.

Тишина легла между нами, как третий человек в комнате.

За окном прошёл трамвай — было слышно дребезжание металла по мокрым рельсам, потом снова тихо.

Его рука легла на моё запястье.

Просто легла. Удержала. Как вопрос, который он не знал как задать иначе.

Я посмотрела на его руку. Потом на него.

— Только передача информации. По протоколу.

Он держал ещё секунду.

Потом отпустил.

У двери он замешкался. Достал что-то из внутреннего кармана.

Маленькая фотография — чёрно-белая, потрёпанная по краям. Протянул.

Я взяла.

Девочка лет семи. Стоит у какого-то фасада, щурится на солнце, держит в руках что-то — не разглядеть. Смеётся.

— Зачем ты мне это даёшь, — сказала я.

— Потому, что когда там станет совсем плохо — нужно думать о чём-то конкретном. Не об операции. Не о Моретти. О чём-то маленьком и настоящем. — Он помолчал. — Она умерла три года назад. Тиф. Ей было двадцать два.

Я смотрела на фотографию.

— Возьми, — сказал он. — Верни, когда вернёшься.

Я убрала её в карман.

Он надел пальто и вышел.

Потом я долго стояла с этой фотографией в кармане и думала: этот человек отправляет меня туда и оставляет мне фотографию сестры как якорь.

Либо это самая настоящая вещь, которую кто-то сделал для меня за последние месяцы.

Либо я не понимаю что-то важное.

Я взяла сумку. В прихожей скрипнула половица — та же самая. Я не оглянулась.

В машине я смотрела в окно всю дорогу.

Огни. Витрины. Силуэты под фонарями. Чужая жизнь за стеклом — ровная и непрерывная, как будто ничего не происходит.

Том стоял сейчас в пустой квартире или уже ушёл, я не знала. Не обернулась чтобы узнать.

Корелли Билдинг встретил тишиной вестибюля и запахом полированного дерева. Я открыла дверь. Поставила сумку. Включила маленькую лампу у кровати.

Легла не раздеваясь.

Том сказал: ты важнее. Я сказала правду.

Обе вещи были настоящими. Обе ничего не меняли.

За окном шёл дождь. Я слушала его — и думала о том, что он стоял в пустой квартире с влажным пальто. Что отпустил моё запястье. Что это был его выбор.

А я уже здесь.

Глава 9 Малышка

Рико постучал в семь утра.

Не в дверь — в раму. Костяшками, один раз, коротко.

Я уже была одета.

Не потому, что ждала, просто после ночи в этой квартире спать получалось плохо. Потолок был чужим. Тишина была чужой. И то, что находилось прямо подо мной через перекрытия — кабинет, стол, пепельница с недокуренной сигарой — тоже было чужим, но иначе.

Этажом ниже чужое имело имя и серые глаза и умело молчать так, что молчание давило тяжелее слов.

Я открыла дверь.

Рико стоял в коридоре в пальто и шляпе. Смотрел на точку над моим плечом — не на меня, не в сторону,

— Сегодня не кабинет. Выезд в восемь. Одевайтесь теплее.

— Куда?

— Узнаете.

Я смотрела на него секунду. Рико не добавил ничего — просто ждал.

Машина стояла у чёрного входа. Тёмный Ford, без опознавательных знаков, с шофёром которого я раньше не видела. Рико сел спереди. Я сзади.

Корелли сидел уже там.

Он не смотрел на меня, когда я садилась. Смотрел в окно. На мокрый асфальт, на витрины, которые Чикаго ещё не успел открыть, на небо цвета старой газеты. В руке стакан с кофе. Пар уже не шёл. Кофе остыл.

Я застегнула пальто. Машина тронулась.

Мы ехали молча. Я смотрела на улицы и считала — не специально, просто так работает голова, которую не занять ничем другим. Левый поворот на Уэллс. Прямо, мимо железнодорожного депо. Потом на юг вдоль реки — туда, где Чикаго перестаёт быть городом витрин и становится городом складов, доков, запаха солярки и чужого труда.

Маршрут запоминался сам. Это уже был рефлекс.

— Ты когда-нибудь бывала на производстве? — спросил он.

— Нет.

— Цифры без производства — это половина картины. — Он наконец повернулся. Посмотрел на меня коротко. — Сегодня увидишь вторую половину.

За окном плыл Саут-Сайд, тёмный, без прикрас. Кирпичные фасады. Ржавые лестницы. Мужчины у входов в куртках не по погоде.

Я думала: переулок Кинзи, склады у реки, выезд на Рэндольф возможен через три квартала. Запоминала для Тома — методично, как обычно.

Склад стоял в конце тупиковой улицы — длинное кирпичное здание без окон, с широкими воротами для грузовиков. Снаружи ничего примечательного. Старая табличка у входа: «Чикаго Коммершл Сторедж». Буква С облупилась. Замок на воротах новый — единственный знак, что здесь что-то происходит.

Нас встретил невысокий плотный человек с обожжёнными руками — кожа на костяшках стянутая, розоватая. Старый ожог. Кивнул Корелли без слов и открыл боковую дверь.

Внутри пахло деревом, спиртом и чем-то кисловатым — острее чем уксус, тяжелее. Запах, который застревает в ткани и не выветривается.

Я остановилась на секунду.

Дала глазам привыкнуть. Потолок высокий — метров десять. Вдоль стен стеллажи с бочками, ящиками, промаркированными мешками. В центре — длинные столы, на них бутылки. Мужчины работали быстро и молча: разливали, закрывали, упаковывали. Конвейер без машин. Всё вручную, всё точно, без лишних движений.

Я считала. Двадцать три человека в поле зрения. Восемь бочек у левой стены — свежие, обручи блестят. Четыре выхода: два боковых, одни ворота, вентиляционный люк под потолком. Грузовик у задней стены — кузов открыт, наполовину загружен.

Маршрут поставки. Объём партии. Количество рабочих смен, которое можно вычислить из объёма.

Всё это шло в ту папку в голове, которую я не показываю никому.

— Двести восемьдесят галлонов в неделю, — произнёс Корелли рядом. — Только с этого объекта. Три объекта в городе. Четвёртый открывается в январе.

— Качество контролируется?

Краем взгляда я поймала что он на меня посмотрел.

— Почему спрашиваешь?

— Плохой джин убивает клиентов. Мёртвые клиенты не платят. Это влияет на оборот.

Он продолжил смотреть на меня:

— Третий стол. Слева.

За третьим столом сидел отдельно от остальных старик в очках — перед ним не бутылки, а небольшой прибор и несколько колб. Что-то нюхал, записывал, нюхал снова.

— Бывший химик с завода Анхойзер-Буш. Уволен в двадцать четвёртом. Теперь мой.

Я запомнила.

Мы прошли дальше. Корелли шёл впереди — не торопясь, не. Рабочие не поднимали голов.

Я смотрела на их руки. У многих те же следы что у встречавшего нас — обожжённые суставы, пятна, которые не отмываются.

— Здесь, — сказал Корелли.

Мы остановились у дальней стены. Там стоял конторский стол — папки, гроссбух, карандаши в стакане. Рядом табурет.

— Разбери это.

Я открыла гроссбух. Цифры записаны крупно, без системы, с ошибками в датировке — человек, который это вёл умел считать деньги, но не умел вести учёт. Три месяца записей в одном столбце без разбивки по категориям.

Я взяла карандаш.

Это было понятно. Это было нормально.

Я начала работать.

Прошло около часа. Может больше.

Корелли куда-то уходил. Возвращался. Стоял за плечом минуту, смотрел на то что я делаю, уходил снова. Не мешал. Я ждала вопросов или комментариев, но он просто наблюдал и молчал.

Рико принёс кофе — без спроса, просто поставил рядом и отошёл.

Я пила и считала.

В дальнем конце склада что-то упало. Грохот металла по бетону. Один из рабочих выругался по-итальянски. Другой засмеялся. Работа продолжилась.

В гроссбухе обнаружились две дыры — платежи за октябрь, которые шли мимо основного счёта. Небольшие, но регулярные. Я отметила карандашом.

Это я Тому не скажу. Это пойдёт в официальный отчёт, который ляжет на стол Корелли. Но сначала я запомню.

Я уже не удивлялась тому, как легко это даётся — двойной учёт в голове. Одна колонка для него. Одна для Тома. Они не пересекаются.

Запах пришёл раньше звука.

Просто вдруг что-то изменилось в воздухе — острее, горячее, с тем едким привкусом, который не похож на запах спирта. Я подняла голову от гроссбуха.

В дальнем конце склада, там, где хранились пустые ящики, поднимался дым.

Тонкая нитка сначала. Потом шире. Кто-то крикнул. Следом грохот опрокинутого стола. Несколько человек побежали к выходу.

Огонь занялся быстро — ящики сухие, дерево старое. Я смотрела как он идёт по стене — оранжевое, живое, с тем низким гулом, которого не ожидала услышать. Гул огня. Я не знала, что огонь гудит.

Корелли появился рядом мгновенно.

— Идём.

Его рука легла на моё плечо — направляюще — и я сделала шаг. Потом ещё один.

Потом запах дошёл до чего-то внутри.

Гарь, жар и закрытое пространство — и что-то в теле узнало это раньше, чем голова успела сказать нет. Как будто открылась дверь, которой не должно было существовать.

Я остановилась.

— Алисия.

Голос Корелли — где-то рядом, далеко.

Темнота. Не та которая снаружи — изнутри. Замкнутая. Жар со всех сторон — не спереди, не сзади, отовсюду сразу, как будто пространство само стало горячим. И я маленькая. Это было первое что пришло — ощущение. Тело знало, что оно маленькое. Знало это в каждой кости.

— Алисия. Смотри на меня.

Я не могла смотреть на него. Смотрела туда, в то место, которого не было в этом складе, которое было где-то ещё, двадцать лет назад или вчера. Время не имело значения, тело не знает времени, тело знает только то, что это было и что было больно.

Смех.

Скрипучий — не как скрип двери, как скрип изнутри,

— Нет, — произнесла я.

Или думала, что произнесла. Или это было тогда.

Жар усилился.

Боль пришла без источника — не там, не здесь, везде

— Отпустите, — сказала я.

Чужой голос. Слишком высокий. Слишком тонкий.

Или мой, но только другой. Той, которой я была, когда была маленькой и не знала что это значит.

— Не надо. Пожалуйста. Не надо.

Откуда-то издалека — сквозь смех, сквозь жар — другой голос. Тоже мужской. Но другой. Молодой. Без скрипа.

Малышка.

Открой глаза.

Я не знала этого голоса. Он не принадлежал этому месту. Он был как трещина в стене — через которую идёт свет.

Малышка. Открой глаза.

— Помогите мне.

Я не слышала себя, тихо, почти без голоса. Не Алисии Валенсиано. Не Элис Грейсон.

Кого-то другого. Той, которая не умела ещё.

Холод ударил резко.

Воздух — уличный, мокрый, вошёл в лёгкие как что-то твёрдое. Я кашляла. Руки под моими коленями и плечами. Движение. Меня несли. Асфальт под ногами Корелли. Небо серое, низкое, без просвета.

Он поставил меня на ящик у стены. Руки убрал. Отступил на шаг.

Смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Лицо непроницаемое. Почти. В глазах что-то было — острое и быстрое, как мысль, которую не додумываешь до конца. Промелькнуло. Исчезло.

Позади нас из бокового выхода выходили рабочие — кашляли, переговаривались, кто-то тащил брезентовое ведро. Огонь уже гасили — я слышала шипение воды о горячее дерево.

Один из рабочих подбежал с кружкой. Поставил рядом на ящик. Я взяла обеими руками.

Пила.

Холодная вода по горлу — это было настоящим. Асфальт под каблуками — настоящий. Небо — настоящее. Ноябрь, Саут-Сайд, склад с горящими деревянными ящиками.

Я здесь.

Я Алисия. Двадцать восемь. Настоящая.

Кружка в руках дрожала. Я поставила её обратно на ящик.

Корелли молчал. Стоял в двух шагах и смотрел на меня. Просто смотрел, как смотрят, когда не знают ещё что делать с тем, что видели.

— Что это было?

Голос ровный. Деловой.

— Не знаю. Иногда бывает. — Пауза. — Как тогда в кабинете. С коньяком.

Что-то в нём работало — не снаружи, внутри. Мысль, которую он не додумал. Я видела, как она там есть и как он её не трогает. Кладёт в сторону. Накрывает.

Потом его лицо закрылось.

Полностью.

— Рико, — сказал он не оборачиваясь.

Рико возник из-за плеча.

— Машину к боковому выходу.

Корелли застегнул пуговицу пальто. Посмотрел на склад, дыма уже почти не было, рабочие входили обратно, кто-то смеялся.

— Гроссбух закончишь завтра. Сегодня хватит.

Он пошёл к боковому выходу.

Я смотрела на его спину.

Вода в кружке рядом была почти допита. Небо всё такое же серое. Я чувствовала, как возвращается собственное тело — кусками, неохотно, как возвращается чувствительность в отлежавшую руку. Сначала холод. Потом мокрый асфальт под каблуками. Потом колье — холодный камень между ключицами.

Я взяла кружку. Допила.

Ноги держали.

В машине он сидел у окна и смотрел на улицу.

Я у другого окна.

Мы не разговаривали. Я думала о голосе.

Не о скрипучем. О другом. Молодом. Малышка, открой глаза — я прокрутила это снова, очень тихо, в той части головы, где никто не слышит. Голос, которого не должно было быть в той темноте.

Кто говорил это.

Я не знала. Пыталась найти лицо — не нашла. Пыталась найти имя — не нашла. Только голос. И намерение помочь.

Я убрала это. Закрыла в папку.

Корелли у окна не шевелился. Я смотрела на его отражение в стекле — профиль, линия скулы, сжатая челюсть, нахмуренные брови.

Мы поехали домой.

Вечером я позвонила Тому из будки на углу.

Не с той, что была у старой квартиры. Новая, три квартала пешком по мокрому тротуару. Я запомнила маршрут ещё в первый день.

Трубку он взял на втором гудке.

— Слушаю.

— Это я.

Пауза. Короткая.

— Ты как?

Я думала — как отвечать на такой вопрос. Как бухгалтер. Как агент. Не как человек которого час назад несли на руках из горящего склада, потому что тело решило вспомнить то, чего не должно помнить.

— Нормально. Есть информация.

— Слушаю.

Я говорила ровно — склад, адрес, маршрут, приблизительный объём. Двадцать три человека в одну смену. Химик с бывшего Анхойзер-Буш. Три объекта в городе, четвёртый, новый, в январе. Тупиковая улица, выезд на Рэндольф через три квартала.

Том записывал. Я слышала карандаш по бумаге.

— Что-то ещё?

Я думала о гроссбухе. О двух платежах за октябрь которые шли мимо. Об отметках карандашом.

— Нет. Пока всё.

Пауза.

— Элис.

— Да.

Молчание. Я знала, что он хочет спросить. Не спросил.

— Будь осторожна.

— Всегда.

Я повесила трубку.

За стеклом шёл дождь. Огни расплывались в мокрых кругах.

Я вышла.

Квартира встретила темнотой и тишиной.

Я не включала свет — сняла пальто, прошла к окну. Встала. Смотрела на огни внизу.

Где-то подо мной — кабинет. Шаги. Телефон. Иногда голоса — неразборчивые, деловые. Потом тишина.

Я думала о том, как он нёс меня.

Руки под коленями и плечами. Быстро, без колебания. Он не остановился чтобы решить. Просто взял и вынес.

И то как поставил меня на ящик и отступил.

И то как его лицо закрылось.

Что было до того, как закрылось — я видела. Что-то острое. Мысль, которую он не разрешил себе трогать.

Малышка, открой глаза.

Молодой голос в темноте не принадлежал тому месту. Я знала это с той же точностью, с которой знаю, что дебет должен биться с кредитом.

Но имени у голоса не было. Лица не было. Только тон — и намерение вытащить.

Я убрала ладонь к шее. Нашла камень колье — холодный, твёрдый. Подержала.

Некоторые вещи тело знает раньше, чем голова разрешает им быть правдой.

Это меня не успокоило.

Но стало немного меньше холодно.

Глава 10 Красный бархат

Утро было обычным.

Хиггинс принесла папку в половину девятого, поставила на угол стола, вышла не оглядываясь. Рико прошёл по коридору в десять, кивнул в приоткрытую дверь.

За окном шёл дождь — четвёртый день подряд, методичный, без намерений.

Я работала.

Гроссбух со склада лежал передо мной — я закончила его за два часа, перенесла в чистые таблицы, оформила так, чтобы любой человек с глазами мог прочитать за пять минут. Два платежа за октябрь, которые шли мимо — отметила, объяснила, дала три версии. Ошибка учётчика. Намеренная утечка. Технический сбой при смене

В час дня я съела сэндвич за столом и продолжила.

В половину третьего пришёл Корелли.

Не для отчёта — я поняла это сразу. Вошёл без папки, без Рико за плечом, и не сел на тот стул напротив который негласно считался его местом во время рабочих разговоров. Просто встал у окна. Посмотрел на улицу секунду. Потом повернулся.

— Вечером есть дела?

Я отложила карандаш.

— Нет.

— Есть место. Клуб на Норт-Стейт. Там сегодня стоит побывать.

— Рабочая встреча?

Он посмотрел на меня.

— Нет.

Одно слово. Без объяснений, которых я не просила.

— Оденься элегантно. Не так как на работу.

Я смотрела на него секунду дольше, чем нужно для простого ответа. Он не добавил ничего.

— Хорошо, — сказала я.

Он кивнул. Пошёл к двери.

— В семь, — произнёс не оборачиваясь. — Машина у чёрного входа.

Дверь закрылась.

Он пришёл сам.

После склада прошло три дня.

Я взяла карандаш. Вернулась к таблицам.

Цифры стояли на месте. Дебет бился с кредитом.

Я не могла объяснить, почему правильное сейчас казалось недостаточным.

Платье я нашла в гардеробной на третьей вешалке слева.

Рука остановилась сама. Тёмно-красный шёлк, почти бордо, с открытой спиной и длинным разрезом сбоку. То, что надевают, когда знают, что на них смотрят — и не возражают.

Я сняла его с вешалки.

Оделась методично. Шёлковое бельё. Чулки, шов ровно. Платье. Молнию застегнула сама, дотянувшись за спину. Туфли, чёрные, острый носок.

Последним — колье.

Я подошла к зеркалу.

Тёмно-красный шёлк. Алые губы. Волосы убраны так что шея открыта. Тот спокойный взгляд, который я научилась держать как держат что-то весомое — без усилия, потому что привыкло тело.

Алисия Валенсиано — да. Частично.

Элис Грейсон — нет. Её здесь не было.

Кто-то третий смотрел из зеркала — без имени, без папки с легендой, без инструкций Харпера. Она появилась не сегодня. Но сегодня я впервые смотрела на неё прямо и не отводила взгляд.

Взяла сумочку. Вышла.

Корелли ждал снаружи, у машины, в ноябрьском воздухе. Тёмный костюм, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Я видела его таким впервые. Без делового пиджака, который он носил с утра до ночи как броню.

Он посмотрел, когда я вышла.

Ничего не сказал. Открыл дверь машины.

Я села.

— Куда едем? — спросила я.

— «Гранада». Хозяйка — старая знакомая. Лола Марино.

Имя я не знала. Занесла в память. Закрыла.

Мы ехали в тишине. Дождь по стеклу. Огни Норт-Стейт, размытые влагой. Я смотрела на его руки, которые лежали на коленях, спокойные. Я знала, что умеют эти руки.

Отвернулась к окну.

«Гранада» была настоящим местом.

Бывший склад, перестроенный с умом и деньгами: высокие арки, тёплый янтарный свет, живой джаз — семь человек, трубач вёл что-то долгое и тёмное. У входа двое в смокингах.

Нас пропустили молча.

Внутри — дым, запах хорошего виски, красный бархат на стенах — плотный, настоящий.

Зал заметил нас. Но иначе чем в «Чёрном бархате». Там была осторожность. Здесь — интерес.

Его рука появилась у моей открытой спины — не касаясь, просто существуя там, на расстоянии сантиметра от кожи.

Это было хуже касания.

Стол у дальней стены, весь зал как на ладони. Шампанское появилось прежде, чем я успела осмотреться.

— Корелли.

Голос шёл сбоку — низкий, с хрипотцой, которая бывает у женщин, которые много смеялись и не жалеют. Я повернулась.

Лола Марино была лет сорока. Может меньше — этот возраст она носила как украшение. Высокая, тёмноволосая, платье цвета старого золота. Красивая.

Корелли встал.

Она коснулась его лица — ладонью, по щеке, коротко. Привычно.

Я смотрела на своё шампанское.

Что-то кольнуло под рёбрами — тихо, без разрешения. Острое и совершенно не профессиональное. Я его не назвала. Просто отметила — есть — и убрала в ту папку без заголовка, которая уже была довольно толстой.

— Сто лет, — сказала Лола.

— Два года, — поправил он.

— Для тебя одно и то же.

Она повернулась ко мне. Взгляд быстрый, точный.

— Алисия. — Просто. — Лола.

— Слышала о вас, — сказала я.

— Всё хорошее, надеюсь. — Улыбнулась мне, но краем взгляда держала его. — Он не берёт сюда людей, которым не доверяет.

Что-то по-итальянски, тихо, для него. Он ответил коротко. Она засмеялась — негромко, для себя — и пошла к другим гостям.

Я почувствовала его взгляд боковым зрением.

Подняла глаза.

Он смотрел с тем выражением, которое я видела однажды — в складе, за долю секунды. Сейчас оно держалось дольше. Уголок рта дрогнул.

Почти улыбка.

Он видел тот момент с Лолой и видел, что я видела. И молчал, и смотрел этими серыми глазами, в которых было что-то тёплое и совершенно невыносимое.

Я отвернулась к сцене.

Трубач вёл свою линию. Хорошо играл. Я сосредоточилась на этом.

Танец случился позже.

Оркестр сменил темп — медленное, почти ленивое, ритм без спешки. Несколько пар вышли на паркет. Корелли встал. Протянул руку.

Я взяла.

Ладонь у моей открытой спины — тёплая, тяжёлая, наконец касание. Я положила руку ему на плечо. Почувствовала, как двигается под пиджаком.

— Лола давно держит это место? — спросила я.

— Семь лет. После того как муж умер.

— Сама выстроила?

— Сама.

Пауза. Музыка делала что-то с расстоянием между нами.

— Вы давно знакомы, — сказала я. Не вопрос.

Он услышал разницу.

— Достаточно. Она женщина консильери.

В этот момент улыбка его стала более видна. Я отвернулась.

— Ты не такая как была, — сказал он.

— Люди меняются.

— Да. — Пауза. — Но обычно знают откуда пришли.

Лёд по позвоночнику — тихо, вниз. Я держала его взгляд.

— Я знаю.

— Нет. — Ровно. Без обвинения. — Не знаешь. И это тебя не пугает. Это интересно.

Он ничего не добавил. Продолжал вести. Рука у моей спины сдвинулась — чуть ниже, чуть точнее.

— Не бойся, — произнёс он тихо.

— Я не боюсь.

— Знаю.

Хуже всего было именно это. Что знал.

К дамской комнате я пошла в начале второго часа.

Лола вышла на сцену без объявления, встала у микрофона — что-то французское, низко и медленно. Зал притих. Корелли слушал. Я воспользовалась.

Коридор за залом был узкий — красные обои, одна лампа под потолком, запах пудры и старых сигарет.

Я стояла у зеркала.

Тёмно-красный шёлк. Открытая шея. Колье.

Не Элис Грейсон, та носила льняные блузки и умела быть невидимой в любой комнате. Не Алисия Валенсиано, которую я строила по чужим документам два месяца. Кто-то третий, без имени, без папки. Она появилась, когда Корелли открыл дверь машины и не сказал ничего, а просто ждал.

Я

Он стоял в коридоре.

Широкий, в дорогом пиджаке, перстень с камнем на правой руке. Лет сорок пять. Запах виски и дешёвого одеколона под дорогой одеждой. Стоял так, как стоят люди, которые привыкли что пространство принадлежит им по умолчанию.

— Одна? — по-английски, с акцентом.

— Нет.

— Выглядишь одна.

Шаг вперёд. Медленный — проверочный.

Я не отступила.

Просто смотрела — без выражения, без улыбки, которая смягчила бы, без напряжения, которое выдаёт страх. Два месяца в этом доме научили меня одному: есть взгляд, который останавливает. Не угроза. Ты сейчас выбираешь. Выбирай осознанно.

Раньше я бы улыбнулась. Нашла способ уйти так, чтобы он не почувствовал себя отвергнутым. Не привлекать внимание.

Сейчас я об этом не думала.

— Мне не интересно, — сказала я. Тихо. Ровно.

Он проверял, секунда, две.

Я шагнула вперёд. Прямо на него — не обходя, не уступая. Он отступил. Инстинктивно.

Я прошла мимо. В спину — ничего.

Шла по коридору к залу и чувствовала, как что-то во мне стоит прямо — не от гордости, от другого. От того, что я только что была собой. Не ролью. Не легендой. Тем третьим — без имени — и этого оказалось достаточно.

Лола допевала последний куплет.

Корелли стоял у края танцпола — спиной ко мне, смотрел на сцену. Я подошла и встала рядом.

— Видел, — сказал он. Не оборачиваясь.

Я не ответила.

— Справилась.

— Несложно.

— Нет. — Пауза. — Несложно, когда не понимаешь, что делаешь. Ты понимала.

Лола поклонилась. Зал захлопал.

Корелли повернулся. В его взгляде было то, чего я ещё не умела называть. Что-то прямее и опаснее.

— Думал ты испугалась бы. Или очаровала бы его. Ты не сделала ни того ни другого.

— Ты недоволен?

— Нет. — На долю градуса то, что у него вместо улыбки. — Я доволен.

— Станцуй со мной ещё, — сказал он.

Не просьба. Почти просьба. Именно это расстояние.

Я протянула руку.

Глава 11 По колено в огне

Домой вернулись около полуночи.

Лифт поднял нас в тишине — натянутой. Как струна, перед тем как тронуть.

Дверь моей квартиры.

Я открыла.

Он вошёл за мной.

Только лампа у окна. Чикаго за стеклом — огни, размытые дождём. Я поставила сумочку. Повернулась.

Он стоял в двух шагах — и смотрел так, как смотрел весь вечер, с той разницей, что сейчас не было зала, не было Лолы, не было музыки между нами. Только комната, лампа и дождь.

Он подошёл.

Медленно. Ладонь легла на мою шею — вдоль, пальцы вошли в волосы у основания, большой палец лёг у ключицы рядом с камнем. Тепло. Тяжело. Я почувствовала свой пульс под его пальцами.

Он наклонился.

Губы коснулись моих медленно, точно. Я не отстранилась.

Его рука держала мою шею. Другая легла на талию и сократила расстояние до нуля. Я почувствовала его, тепло через ткань, дыхание, то, как пальцы сжались чуть сильнее, когда я не отстранилась, а наоборот.

Подняла руку к его груди.

Почувствовала как бьётся. Ровно. Сильно. Чуть быстрее, чем он хотел бы.

Он оторвался на секунду. Посмотрел — и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не вопрос. Не проверка.

Я не отвела взгляд.

Его пальцы нашли молнию на спине. Каждый сантиметр открытой кожи проследил ладонью, прежде чем двигаться дальше. Как читают что-то важное — не торопясь, с намерением запомнить. Шёлк соскользнул с плеч.

Он взял мои ладони. Поднёс к своим пуговицам.

Молчал. Ждал.

Я начала расстёгивать. Одну. Вторую. Руки не дрожали. Третью. Он смотрел на моё лицо пока я делала это. Это было невыносимо, я не остановилась.

Одежда ушла на второй план.

Его руки двигались медленно, запоминая. Каждую точку, где я реагировала, он отмечал. Возвращался. Я выдохнула непроизвольно и его ладонь остановилась на секунду — почувствовал — и продолжила.

Власть как внимание — полное, без отвлечений, направленное только сюда. Он был здесь целиком. Это было почти невозможно выдержать без того, чтобы не отдать что-то настоящее взамен.

Я отдала.

В какой-то момент, не скажу в какой, в нём появилось что-то живое под привычным слоем. Дыхание изменилось. Пальцы сжались сильнее, чем он планировал и не разжал.

Я провела ладонью по его щеке и он на секунду закрыл глаза. Одну секунду.

Потом открыл и посмотрел на меня взглядом, который был опаснее всего, что было до этого вечера.

Он поднял меня. Усадил на край стола. Пространство между нами исчезло.

Я выдохнула ему в плечо — единственное что смогла — и почувствовала, как в этот момент он вошёл и начал двигаться. Медленно. Тяжело. Каждое движение отдавалось внутри чем-то тёмным и неотвратимым.

Его губы коснулись шеи. Прикусил — не больно, но так, что по коже прошла дрожь.

— Смотри на меня, — тихо сказал он.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо — и в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Каждый раз, когда я пыталась отвести взгляд, что-то не давало.

— Винсент, — выдохнула я.

Он замер. Всего на мгновение, будто имя в моих устах что-то изменило. Потом снова начал двигаться. Чуть жёстче. Рука легла мне на горло, не сдавливая, просто лежала, ощущая каждый вдох.

Якорь. Или ловушка.

Разница между ними этой ночью казалась несущественной.

— Ещё раз, — тихо попросил он.

— Винсент, — повторила я. Почти беззвучно.

Его пальцы слегка сжались.

Когда это накрыло меня я не смогла сдержать звук. Выгнулась, вцепилась в него. Он продолжал двигаться, ровно, как будто держал меня на плаву.

Следом перенёс меня на кровать. Лёг на спину, усадил меня сверху, руки легли на бёдра — без давления, без спешки. Я начала двигаться сама. Нащупывая ритм, который принадлежал только этой ночи.

Он смотрел на меня снизу вверх. Не похоть. Что-то глубже.

Приподнялся и поцеловал меня — глубоко, почти отчаянно — и в этом поцелуе я почувствовала то, чего он никогда не говорил вслух. Я ощутила как он дрожит, совсем чуть-чуть. Едва заметно.

Потом он перевернул меня. Движения стали сильнее — но в них всё равно оставался тот контроль, который он никогда не терял до конца. Рука снова легла на горло.

Он прижался лбом к моему. Я почувствовала его дыхание — неровное, почти сломанное — и начал двигаться медленнее. Глубже. Как будто хотел запомнить каждую секунду.

Когда меня накрыло снова он не остановился. Держал меня пока я дрожала. А потом сам достиг края — с низким, сдавленным звуком, который он почти

Тишина после была другой.

Не пустой. Не неловкой. Просто — другой.

Я лежала и слушала его дыхание рядом.

Его рука у моей талии.

Он не говорил ничего.

Я тоже.

Думала: граница пройдена. Необратимо. Что-то изменилось. В том, как его голос работает с моим телом без разрешения. В том, что он закрыл глаза на одну секунду, когда я коснулась его щеки — и я сохранила это как что-то принадлежащее только мне.

Когда я начала подниматься его руки отпустили. Не сразу. С той задержкой в одну секунду, которую я не занесла никуда. Просто взяла. Унесла с собой в ванную.

Горячая вода текла по плечам. Долго.

Я думала о Томе. Поставила его перед собой — его лицо, его голос, когда говорилты важнее.

Берег. Безопасность. Человек, который ждёт три часа у подъезда нарушая протокол.

Берег был реальным. Я это знала.

Просто я уже стояла по колено в огне и шла дальше.

Я вышла из ванной.

Он сидел на краю кровати. Рубашка на плечах, не застёгнута. Смотрел в окно.

Услышал. Повернул голову.

Мы смотрели друг на друга через комнату.

Ничего сказано не было.

Он встал. Подошёл и коснулся места, где сегодня лежало колье. Одним пальцем. По ключицам.

Смотрел на меня секунду.

Вышел.

Дверь закрылась тихо.

Я стояла посреди комнаты и слушала как затихают его шаги в коридоре. Лифт. Тишина.

Этажом ниже — его кабинет. Его стол. Его мир, в котором я теперь — что? Актив. Инструмент.

Его.

Глава 12 Ты настаиваешь

Два месяца.

Я считала — не специально, просто привычка. Числа сами выстраивались в ряд: восемь недель, пятьдесят шесть дней, примерно четыреста рабочих часов если считать вечера, когда оставалась после шести.

Была ещё одна ночь, которую я не считала. Просто не стала.

Два месяца назад я вошла в этот офис с одной папкой и легендой, которую зазубрила как таблицу умножения. Сейчас у меня был собственный ящик в картотеке, Хиггинс приносила кофе без просьбы, а Рико здоровался первым.

Винсент стал ближе. От этого не становилось легче.

Утро в пятницу начиналось как все предыдущие пятницы. В восемь я сидела за столом. В половину девятого Хиггинс принесла папку с входящими — поставила на угол, вышла не оглядываясь. В девять я уже знала что в ней, сделала пометки и отложила в стопку к ответам. За окном декабрьский Чикаго шёл своим ходом — серый, холодный, с запахом угольного дыма и близкого снега.

Марш зашёл в половину десятого. Постучал — он всегда стучал, единственный в отделе кто это делал — и положил на угол стола сводку по декабрьским авансам.

— Там в третьей строке. Я не уверен в округлении.

Я посмотрела. Третья строка была в порядке, но я понимала откуда сомнение — граница периода, переходящий платёж, два способа записи, оба формально корректные.

— Оба варианта работают. Но если будут сравнивать с ноябрём, то лучше первый.

Марш кивнул. Забрал бумагу. У двери остановился.

— Хорошая работа с реструктуризацией Q4.

— Спасибо.

Он вышел.

Я смотрела на закрытую дверь секунду. Два месяца назад Марш смотрел на меня вежливо, без агрессии, но с намерением дождаться, когда уйдёт.

Сейчас — хорошая работа, просто, без театра. Это стоило больше, чем он думал.

Я вернулась к таблицам.

Отчёт за октябрь-ноябрь лежал передо мной — финальная версия, сорок семь страниц. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа.

Каждая строка, которую я писала была одновременно двумя вещами: инструментом Корелли и доказательством для Харпера. Два месяца я удерживала эти два слоя не смешивая. Это требовало меньше усилий чем в начале.

В одиннадцать я взяла папку и пошла наверх.

Дверь кабинета была прикрыта, не заперта. Я постучала — формально, один раз — и вошла.

Корелли сидел за столом. Пиджак на спинке кресла, рукава рубашки закатаны до локтей. Перед ним карта Вест-Сайда, несколько точек обведены карандашом. Рядом бокал с чем-то янтарным, нетронутый. Он поднял взгляд, когда я вошла.

Раньше этот взгляд был оценивающим. Сейчас было иначе. Не мягче — Корелли не умел смотреть мягко.

— Отчёт. — Я положила папку на стол.

Он не взял сразу. Откинулся в кресле. Посмотрел на папку, потом на меня.

— Садись.

— Я могу оставить и уйти, если ты занят.

— Садись, — повторил он, без повышения тона.

Я села.

Он взял папку. Открыл. Читал молча.

На третьей странице остановился.

— Здесь. Четвёртый держатель. Ты изменила схему прохождения относительно октября.

— Октябрьская схема давала два дня задержки на конвертации. Я убрала одно промежуточное звено, добавила прямой переброс через торговый счёт. Итог тот же, след тот же, но на сорок восемь часов быстрее.

— Кто-нибудь ещё это видел?

— Марш подписывал итоговую строку. Деталей схемы не видел.

Пауза.

— Хорошо, — сказал он.

Он продолжил читать. Я сидела и смотрела на его руки — на карандаш, который держал без намерения писать. На то, как переворачивает страницы, без спешки.

Он закрыл папку.

— Иди сюда.

Я встала. Обошла стол.

Он отодвинул кресло чуть в сторону. Кивнул на край стола — деревянный, широкий, с той прохладой, которую дерево держит даже в тёплом кабинете.

Я присела. Юбка чуть сдвинулась — узкая, суконная, тёмно-серая. Он развернул кресло ко мне. Сидел близко, не касаясь. Смотрел.

— Как спала?

Его ладонь легла мне на колено — одновременно со словами. Поверх ткани. Тяжёлая, тёплая.

— Хорошо.

— Ела сегодня?

Пальцы сдвинулись — медленно, по внутренней стороне бедра. Я почувствовала тепло через сукно. Дыхание моё осталось ровным.

— Сэндвич.

— Один?

— Один.

Рука добралась до края юбки. Скользнула под ткань. Пальцы легли на кожу у резинки чулка. Большой палец надавил — чуть, ровно столько, чтобы я чувствовала, что он здесь и не торопится никуда.

Внутри что-то сдвинулось — тихо, неотвратимо.

— Q4 закрыт полностью? — спросил он. Голос тот же, деловой.

— Да. Последняя строка подписана Маршем вчера в пять.

— Декабрьские авансы видела?

— Марш приносил утром. Третья строка — вопрос округления. Рекомендовала первый вариант.

— Почему?

— Единообразие с январём. Если кто-то будет сравнивать кварталы, то не возникнет вопросов.

Его пальцы сжали кожу бедра — чуть сильнее. Не больно.

Я почувствовала тепло, разлившееся выше по животу, в грудь.

Подавила.

— Хиггинс сказала, что ты вчера осталась до восьми.

— Хиггинс за мной следит?

— Хиггинс докладывает. Это её работа.

— Я знаю. Я бы удивилась, если бы не докладывала.

На долю секунды на его лице появилась полуулыбка.

Ладонь сдвинулась выше. Легла на внутреннюю сторону бедра. Высоко,

Совмещение двух вещей — деловой разговор и его рука, которая знает, что делает — требовало от меня удерживать две нити одновременно. Он это знал. Именно поэтому делал именно так.

— Новые люди от Сальваторе, — повторил он, будто продолжая мысль. Голос ниже на полтона чем минуту назад. — Ты посмотришь на схему во вторник.

— Да, — выдохнула я.

Он встал.

Так, что оказался прямо передо мной, между моих колен, глядя сверху. Рука его сдвинулась выше, увереннее, и мои колени сами разошлись шире, отвечая на давление его ладони прежде, чем я успела решить хочу этого или нет.

Он это заметил. Не сказал ничего, просто на секунду замер.

— Хочу видеть тебя, — сказал он тихо.

Я подняла взгляд.

Он наклонился, оставляя между нами меньше воздуха с каждой секундой, остановился у самого уха, дыхание тёплое, тяжёлое.

— Ты дрожишь, — прошептал он. — А голос у тебя ровный. Мне нравится, когда ты врёшь себе так убедительно.

Пальцы двинулись и я не сдержала звук, короткий, сорвавшийся, который тут же попыталась загнать обратно.

— Вот, — сказал он, почти у самой кожи, — это честнее.

Я вцепилась рукой в его плечо, не отталкивая, просто чтобы за что-то держаться. Стол под ладонью был холодным, дерево впивалось в кожу, и это было единственное, что оставалось твёрдым в комнате, которая переставала быть комнатой, превращаясь в узкое пространство между его голосом и его рукой.

— Скажи что хочешь этого, — прошептал он.

Я молчала.

Он подождал. Не торопил.

— Скажи, — повторил он тише, и палец сделал что-то, что выбило из меня остаток контроля вместе с воздухом.

— Хочу, — сказала я. Едва слышно, но вслух.

Что-то в нём изменилось при этом слове, дыхание стало тяжелее, рука сжалась чуть крепче на моём бедре.

Стук в дверь — два коротких удара.

Рука не остановилась. Не убралась.

— Да, — сказал он. Голос его при этом остался почти таким же ровным как минуту назад, только чуть ниже.

Дверь приоткрылась.

— Босс, машина к…

— Подожди у двери.

Тон не изменился ни на градус.

Рико не переспросил. Кивнул, отступил, закрыл дверь.

Он посмотрел на меня — и то, что было в его взгляде не имело ничего общего со спокойствием, которое он только что показал Рико.

Он наклонился и поцеловал меня, глубоко, забирая последний воздух, который у меня оставался, ладонь скользнула вверх, по бедру, по талии, легла на спину, притягивая ближе.

Следом он взял моё лицо рукой с обеих сторон, не позволяя отвернуться.

— Смотри на меня, — повторил он. Тише, чем в первый раз.

Я пыталась. Пыталась удержать звук внутри, свести его в вдох через нос, в стиснутые зубы и не смогла до конца. То, что вышло было почти беззвучным, сорванным, и именно в этой попытке скрыть — обнажилось всё, что я пыталась не показывать.

Он видел это. Не отвёл взгляд ни на секунду.

Комната сузилась до его рук и до того, как трудно было дышать.

Потом стало тихо.

Он не убрал ладони сразу. Смотрел ещё.

Я открыла глаза не сразу. Когда открыла — он всё ещё смотрел на меня так же.

— Дыши, — сказал он тихо.

Я выдохнула — рвано, неровно, и только тогда поняла, что задерживала дыхание последние несколько секунд.

Он выпустил моё лицо. Убрал руку под юбкой. Отступил на полшага, давая пространство, которого секунду назад между нами не было вовсе.

Я сидела на краю стола, юбка смята, руки всё ещё сжимали край дерева — и не сразу нашла в себе силы разжать пальцы.

Он взял со стола стакан воды, поставил рядом со мной. Не сказал ничего по этому поводу. Как будто это было частью того же порядка вещей, что и отчёт.

— Сегодня вечером у меня встреча. «Парадайс», на Кроуфорд-авеню. Частный показ. Встреча с Верой Коллинз.

Вера Коллинз. Актриса — немое кино, потом звуковое, лицо на афишах по всему Чикаго. И кое-что ещё — краем уха из разговоров Рико. Связи. Нужные люди.

— Деловая встреча? — спросила я.

— Да.

— Я поеду с тобой.

Глаза его замерли на моих губах.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я так решил.

Я выдержала взгляд.

— Это не ответ на вопрос.

Он отложил сигару. Откинулся в кресле. Смотрел с тем холодным, оценивающим интересом, который я помнила ещё с первого дня.

— Вера Коллинз не то место, где нужна женщина рядом. Это деловой разговор. Ты помешаешь.

— Я не мешаю. Два месяца не мешала. В «Чёрном бархате» не мешала.

— «Парадайс» — другое.

— Тогда объясни чем.

Тишина — короткая, плотная. Он смотрел, ища где граница и где можно надавить. Я знала этот взгляд. Умела так смотреть сама.

— Ты настаиваешь, — сказал он наконец.

— Да.

Долгая пауза.

Он взял сигару. Выдохнул дым. Когда он тянул время — значит уже решил, просто не торопился произносить вслух.

— В десять. Машина у главного входа.

Я кивнула. Встала с края стола. Одёрнула юбку.

— И молчи там, — добавил он. Смотрел в окно. — Слушай. Не комментируй.

— Как всегда.

Он не ответил.

Я вышла.

За дверью остановилась на секунду в пустом коридоре.

Рико стоял там, глядя прямо перед собой с той нарочитой нейтральностью человека, который давно научился не задавать вопросов и не показывать, что слышал больше, чем следовало.

— Мисс Алисия, — сказал он, кивнув.

— Рико.

Спустилась в бухгалтерию. Открыла личный ящик. Написала на отдельном листке: Вера Коллинз. «Парадайс», Кроуфорд-авеню. Пятница, вечер. Закрыла ящик. Вернулась к работе.

Вечером я надела тёмно-синее. Не такое откровенное, как красный шёлк из «Гранады» — плотная ткань, закрытые плечи, длина до середины икры. То, что носят когда хотят чтобы воспринимали всерьёз.

Колье — всегда последним.

В десять, без пяти, я была у главного входа. Корелли уже ждал в машине, Рико за рулём. Я открыла дверь и села.

— Успела, — сказал он.

— Я всегда успеваю.

Короткий взгляд. Ничего не добавил.

Машина тронулась.

— Вера Коллинз, — сказала я. — Расскажи мне о ней.

— Зачем?

— Чтобы не сказать что-нибудь лишнего по незнанию. Ты же не хочешь, чтобы я мешала.

Пауза. Он смотрел в окно.

— Актриса. Сейчас снимает для «Парамаунт». До этого немое кино, три года в Голливуде. Умная. Осторожная. Умеет разговаривать с нужными людьми и молчать с ненужными.

— Чего ты от неё хочешь?

— Связи. У неё есть выход на людей, которые занимаются лицензированием алкоголя — легальным, через новые законы. Сухой закон не вечен. Те, кто

Это было больше, чем он обычно объяснял.

Я не прокомментировала. Сохранила.

Глава 13 Парадайс

«Парадайс» было видно издалека: огромный маркиз — солнечный луч из электрических ламп десяти разных цветов — горел над входом так ярко, что освещал полквартала. Название «PARADISE» читалось с другого конца улицы.

Рико остановил машину.

Я вышла и подняла взгляд.

Архитектура говорила о деньгах и намерении. Тёмный камень, орнаменты, высокие арочные окна. Не развлечение. Заявление.

Корелли встал рядом. Смотрел на вход.

— Открылся в сентябре. Балабан и Кац строили два года. Эберсон проектировал.

— Я видела в газетах.

— Внутри лучше, чем в газетах.

Нас провели через боковую дверь, служебным коридором — и сразу стало понятно, что снаружи здание только намекало. Вестибюль я увидела мельком, через открытую дверь: мраморный пол, высокий расписной потолок с зодиакальными созвездиями, бронзовые светильники. Мы шли слишком быстро чтобы смотреть подробно — но достаточно чтобы понять: те, кто строил это место знали разницу между красивым и ошеломляющим.

Малый зал не основной, на три с половиной тысячи мест, а закрытый, для частных просмотров. Красный бархат на стенах, позолота на лепнине, кресла обиты тёмной кожей. И на сцене, в углах, на постаментах — мраморные ангелы в полный рост. Я насчитала четыре.

Несколько человек уже сидели. Двое мужчин которых я не знала. Женщина в меховой накидке спиной ко мне.

Когда мы вошли — она обернулась.

Вера Коллинз в жизни была меньше, чем на афишах. Это всегда так. Широкие скулы, тёмные глаза с той особой выразительностью, которую киноэкран ловит лучше дневного света, рот который умеет улыбаться так, что не понятно — всерьёз или нет.

— Винсент.

Не «мистер Корелли». Просто имя, легко, как будто давно своё.

Они обменялись приветствием. Она задержала его руку чуть дольше, чем нужно. Потом засмеялась — звонко, неожиданно молодо.

— Ты совсем не изменился. Это несправедливо.

— Год, Вера. Не вечность.

— Для меня — вечность. Кино старит.

Я стояла чуть позади и правее.

Вера смотрела быстро, цепко.

Корелли повернул голову и я поняла, что он видел этот взгляд. И мою реакцию на него.

Что-то в углах его глаз. Довольство. Как у человека, который проверял и получил именно тот результат, который ожидал.

— Алисия. — Он представил нас. — Вера Коллинз.

— Слышала о вас, — сказала Вера. Голос стал чуть теплее. — Он редко берёт кого-нибудь на такие встречи.

Я кивнула.

— Приятно познакомиться.

Вера говорила хорошо.

Умела выбирать слова и умела молчать между ними. Имена называла осторожно — не прямо, через паузу, как кладут что-то хрупкое. Корелли слушал по-настоящему, не кивая для вида.

Я слушала. Делила.

Это Харперу. Три имени из Голливуда с выходом на лицензионные комитеты.

Это Винсенту. Сумма, которую Вера не назвала, но обозначила жестом.

Это только себе. То, что Вера знала о Корелли больше, чем показывала.

Бокал у меня в руке был нетронутым.

— Проблема не в законе, — говорила Вера. — Закон изменится. Проблема в том, кто стоит у нужной двери, когда он меняется. Сейчас эта дверь ещё открыта.

— Долго ли, — сказал Корелли.

— Год. Может два. — Она чуть наклонила голову. — Ты всегда умел считать вперёд, Винсент. Это редкость.

Винсент.

Корелли что-то ответил. Вера засмеялась — звонко, неожиданно молодо.

— Ты всегда так говорил. Именно так. Я помню.

Что-то под рёбрами — тихо, незнакомо. Я не сразу поняла, что это.

Потом поняла.

Как бывает, когда нажимаешь на место, где не ждёшь боли — и находишь её там. Мельче, чем страх. Острее.

Я убрала это. Попыталась.

Оно не убралось.

Корелли повернул голову ко мне, коротко. Взгляд прошёлся по моему лицу быстро как по цифрам. Я держала лицо ровным.

Он всё равно увидел. Я поняла это по тому, как чуть изменился угол его взгляда.

Он отвернулся к Вере.

— Конкретные имена. Двое которые реально решают, не посредники.

— Конкретные имена стоят конкретно.

— Я знаю сколько они стоят.

Она улыбнулась.

— Тогда договоримся.

Я смотрела на свои руки. Внутри что-то тихо злилось на то, чему я не могла дать названия. Именно это злило больше всего.

Первый звук я приняла за что-то упавшее в соседнем зале.

Корелли среагировал раньше меня — уже поднимался, когда я ещё обрабатывала звук. Двое мужчин Веры вскочили.

Второй звук был уже однозначным.

Выстрел.

Потом ещё два — быстро, из коридора, и чей-то крик, и топот, и запах — кордит и что-то горькое.

— К стене, — тихо и жёстко сказал Корелли людям Веры. — За экран. Оба с ней.

Он обернулся ко мне. Схватил за запястье — твёрдо, без грубости — и потащил к дверному проёму. Боковой выход за тяжёлой портьерой, явно служебный.

Мы пробежали по тёмному коридору за сценой. Здесь уже не было позолоты и бархата — голые кирпичные стены, провода вдоль потолка, запах краски. Сверху топот — несколько человек. Корелли шёл уверенно, по памяти.

Двери в основной зал открылись.

Три с половиной тысячи мест. Огромное тёмное пространство, ряды кресел, уходящие в темноту. Потолок, я подняла взгляд, был небом. Настоящим ночным небом со звёздами, тысячи маленьких огоньков в тёмно-синем своде. Иллюзия была полной, я не сразу поняла, что это электрические лампы. По бокам ложи с балюстрадами, лепнина, арки. И в углах ангелы.

Корелли потащил меня к ближнему.

За постаментом пространство узкое, но достаточное. Мрамор холодный. Ангел прикрывал нас с трёх сторон. Сверху звёздный потолок продолжал гореть невозмутимо.

Корелли достал пистолет. Прижался спиной к постаменту, смотрел на дверь, через которую вошли.

— Сколько их? — спросила я тихо.

— Минимум четверо. Слышал шаги.

— Чьи люди?

— Узнаю потом. Сейчас не важно.

Из-за двери снова выстрел, в пустом зале он прозвучал отражённо, с тем эхом, которое даёт высокий потолок. Потом ещё один. Ближе.

Корелли повернулся ко мне.

— Умеешь пользоваться оружием?

— Только револьвер. Знакомый учил.

Одну секунду он смотрел на меня — настоящее, неподготовленное удивление. Быстрое. За ним сразу оценка. Я видела, как он складывает это. И как не сходится.

Потом достал из-за пояса второй пистолет — маленький, короткоствольный. Протянул.

— Шесть патронов. Двойного действия. Спуск мягкий, не дёргай.

— Хорошо.

Я взяла. Проверила рефлекторно — барабан, боёк, посадка в руке. Лежал иначе чем «Смит-Вессон» Харпера — короче, легче, центр тяжести смещён. Но принцип тот же.

Он смотрел как я держу. Кивнул — коротко.

— Правая дверь. Я левую.

Дверь справа открылась раньше, чем он договорил.

Человек вошёл быстро — пригнувшись, с оружием. Тёмное пальто, кепка

Корелли выстрелил первым.

Один раз, точно, без лишних движений. Человек с фонарём упал. Второй отпрянул за ряды кресел, дробовик грохнул в потолок — пробил иллюзию ночного неба, несколько звёзд погасли.

Я следила за правой дверью.

Она открылась через секунду — третий. Двигался вдоль стены, прижимаясь к ней. Я видела его силуэт — плечо, рука с пистолетом, угол траектории.

Я выстрелила.

Мимо — пуля ушла в стену. Но он отпрянул и этого хватило чтобы потерять секунду. Корелли уже разворачивался. Один выстрел. Третий осел вдоль стены.

Тишина.

Неполная, где-то за дверью шаги, уходящие быстро. Четвёртый уходил. Корелли держал пистолет готовым. Не двинулся следом.

Подождал.

Десять секунд. Двадцать.

Потом опустил оружие.

Я опустила своё. Руки не дрожали. Это было странно — не потому, что должны были дрожать. Просто я ожидала чего-то большего. Какого-то внутреннего сдвига. Вместо этого была только сосредоточенность — острая, чистая, почти приятная.

Я подумала об этом.

— Цела? — спросил Корелли. Не глядя. Смотрел на двери.

— Да.

— Уверена?

— Да.

Он повернулся. Смотрел на меня в полутьме — звёздный потолок давал ровно столько света чтобы видеть лица. Взгляд прошёлся по мне сверху вниз. Потом остановился.

— Промахнулась.

— Знаю. Непривычный баланс.

— В следующий раз бери чуть левее. Этот тянет вправо.

Я посмотрела на пистолет в руке.

— Ты знал, что он тянет — и дал мне его?

Пауза. На лице появилась скрытая улыбка.

— Ты справилась.

Он забрал пистолет привычным движением. За стенами уже слышались голоса, персонал, охрана, кто-то кричал по-английски.

— Нужно уходить.

— Рико уже у бокового выхода. — Он убрал браунинг. — Идём.

Но не двинулся.

Стоял в двух шагах от меня у постамента ангела с раскинутыми крыльями. Смотрел тем взглядом, который появился после «Гранады». Который я не умела убрать в папку.

Я смотрела в ответ.

За стенами продолжали кричать. Звёздный потолок горел над нами, тысячи маленьких огней в искусственном небе.

Я почувствовала это раньше, чем осознала.

Тепло, но не то, что было в кабинете за деловым разговором. Острее. Без фильтра. После выстрелов и темноты, после того как сердце только что билось быстро — всё это оседало внизу живота тёплым, неотвратимым.

Меня это заводило.

Я поняла это с той же чистотой, с которой только что поняла, что руки не дрожат. Без удивления. Почти без стыда.

Я шагнула к нему.

Взяла его за лацкан пальто обеими руками. Притянула. Он не отступил.

— У нас мало времени, — сказал он. Тихо. Ровно.

— Знаю.

И поцеловала его.

Не так как в кабинете. Твёрдо, без вопроса, так, как целуют, когда решение уже принято.

Он ответил.

Одна секунда и его руки нашли меня: одна на спину, прижала, другая к затылку. Не нежно.

Он первым оторвался.

Дыхание изменилось совсем немного.

— Тебя это заводит, — сказал он.

— Да.

Он смотрел на меня ещё секунду и что-то в его лице изменилось. Тёплое и тёмное одновременно. То, что бывает, когда узнаёшь в другом что-то своё.

— Меня тоже, — сказал он тихо.

Два слова. Просто. Без театра.

Голоса за стенами стали громче.

Он убрал руки. Я отпустила лацкан.

— Рико ждёт.

Мы пошли к боковому выходу — через тёмный зал, мимо опрокинутых кресел. Ангелы смотрели нам вслед с постаментов, невозмутимо, как и полагается мрамору.

У выхода он придержал дверь.

Я прошла первой и протянула руку оглядываясь. Он улыбнулся и взял мою ладонь в свою.

В переулке декабрьский воздух ударил в лицо резко, чисто. Рико стоял у машины — увидел нас, открыл дверь, ни слова.

Я села. Корелли рядом.

Машина тронулась.

Не та тишина, что в начале вечера — нейтральная, деловая. Эта знала, что произошло. И не торопилась это обсуждать.

Рико смотрел вперёд. Огни Чикаго за стеклом, размытые ночью.

Я смотрела на свои руки.

По-прежнему не дрожали.

Его локоть касался моего через пальто. Он не отодвинулся. Я тоже.

— Вера, — сказала я вдруг.

— Что?

— Встреча. Не закончена.

— Перенесём.

— Она поймёт?

— Умная женщина. Поймёт.

Тишина.

— Ты стреляла раньше? — спросил он. Через минуту, как будто вопрос ждал своего места.

— Да.

— В человека?

— Нет.

— Где училась?

Я думала секунду. Не потому, что не знала ответа — потому что выбирала какой давать.

— У одного человека. Давно.

Он не спросил у какого. Принял границу так, же как я принимала его. Молча. Без давления.

— Промахнулась не сильно, — сказал он.

— Я знаю. Три сантиметра.

— Откуда знаешь?

— Я видела куда ушла пуля.

Короткая пауза. Потом звук, то, что у него вместо смеха. Не звук. Выражение.

— Три сантиметра, — повторил он тихо.

— Непривычный баланс. Я же сказала.

— Сказала.

Машина остановилась у Корелли Билдинг.

Никто не вышел сразу.

Я смотрела на здание через стекло — тёмный фасад, несколько окон с тусклым светом. Где-то там мой офис. Его кабинет. Ещё этажом — моя квартира.

— Иди, — сказал он.

Я повернулась.

Он смотрел на меня, спокойно, без того напряжения, которое было. Серые глаза в темноте машины.

— Хорошо держалась.

Не «справилась» — как в «Гранаде». Другое слово. Я почувствовала разницу.

— Это была несложная ситуация.

— Нет. — Ровно. — Была сложная. Ты не показала.

Я открыла дверь. Вышла в холод.

Обернулась — не знаю зачем. Рефлекс.

Он смотрел в окно. На меня. Не отвернулся. Остался смотреть, спокойно.

Я вошла в здание.

Квартира была тёмной, я не зажгла свет. Сняла пальто. Туфли. Подошла к окну.

Чикаго внизу. Фонари. Редкие машины. Где-то далеко джаз — едва слышный через стекло.

Думала о том, как притянула его за лацкан. Как это было — не импульс, не роль, не часть легенды. Просто я, в темноте, под искусственными звёздами, с запахом кордита в воздухе.

И он сказалменя тоже.

Должно было пугать.

Пугало. И рядом, неотличимое, то что я перестала называть «ещё без имени» — потому что имя начинало проявляться само. Я его не произносила. Пусть ещё подождёт.

Внизу его этаж.

Легла поверх покрывала.

Потолок. Темнота.

Слышала ли я его шаги или придумала. Ровные, без спешки. Туда. Обратно.

Закрыла глаза.

Последнее что подумала — про промах. Три сантиметра вправо. Непривычный баланс.

В следующий раз учту.

Глава 14 Дальше от берега

Утро выдалось редким.

Мороз за окном настоящий, декабрьский, и солнце, не то рассеянное серое, что висело над Чикаго неделями, а живое, с тенями и бликами на снегу. Я заметила это ещё в лифте. Свет

За столом работалось хорошо. Гроссбух за октябрь закрыт, ноябрьские транзакции выстраивались в порядок сами. Тот вид работы, когда не нужно заставлять себя думать, мысль идёт и нужно только не мешать. Хиггинс принесла кофе и поставила рядом маленькую баночку корицы — я не просила. Она просто знала.

В такие дни я позволяла себе почти ничего не думать кроме цифр. Это был подарок.

В обед решила сходить в булочную на углу.

Харпер появился, когда я уже заканчивала круассан.

Я не удивилась. Встал рядом, не спрашивая, заказал чай — и мы оба смотрели на улицу. Мороз сделал воздух прозрачным до звона, прохожие шли быстро, выдыхая облака пара.

— Вчера в газетах, — сказал он.

— Да. — Ответила, как что-то само собой произошедшее, — Была там.

Пауза. Она была плотной, я слышала в ней всё, что он не говорил. Ночной звонок. Часы у телефона. То, как он, наверное, смотрел в потолок в три часа ночи и думал о вещах, которые куратору не положено думать.

— У тебя в глазах что-то изменилось, — сказал он наконец.

— Огонь?

— Да.

— Том. — Я допила кофе. — Я вся в огне. Логично.

Он не улыбнулся. Смотрел на меня не как куратор смотрит на агента, иначе. С той, усталой точностью, которая бывает у людей, которые видят то, чего не хотят видеть и не умеют не замечать.

— Возле тебя стреляли.

— Возле меня стреляли уже не первый раз за эти два месяца.

— Именно.

Я повернулась к нему. Он держал стакан с чаем двумя руками, но не пил, просто держал. Этот жест я знала: так он делал, когда хотел сказать одно, а говорил другое.

— По протоколу я докладываю? Докладываю. Работа идёт.

— Я не про работу.

— Я знаю, что ты не про работу. — Я смотрела на него прямо. — Том. За меня не нужно.

Он поставил стакан. Долго молчал, смотрел на улицу, на мороз, на людей, которые спешили по своим делам и не знали ничего ни про булочную, ни про «Парадайс» ни про то, как хорошо выглядит декабрьское солнце в то утро, когда ты жива.

— Я стою на берегу и смотрю как ты уходишь, — сказал он наконец. Тихо. Без театра. — И не могу даже крикнуть.

Что-то кольнуло под рёбрами — резко, предательски. Я убрала это.

— Пятница, — сказала я. — Будка у Вабаш, семь вечера. Ноябрьские транзакции.

— Я понял.

Он застегнул пальто, взял шляпу. У двери остановился не оборачиваясь, как обычно, когда не хотел, чтобы я видела его эмоций.

— Будь жива.

Не «осторожна». Жива.

Я смотрела как он уходит — прямо, ровно, по солнечному тротуару. Хороший человек. Честный. Берег настоящий — с него не смывает, не уносит, он там всегда.

Выбросила стакан и вышла на мороз.

Корелли появился в бухгалтерии в половину третьего.

Я услышала его шаги в коридоре раньше, чем он, в животе предательски сжалось в предвкушении. Он вошёл с двумя чашками. Поставил одну передо мной.

Запах ударил сразу — не коридорный кофе, другой. Плотный, почти без горечи.

— «Ритц»? — сказала я.

— Да, на обеде ездил по делам. Взял по дороге. Знал, что тебе понравится.

За стеклянной перегородкой Хиггинс работала с бумагами. Краем глаза посмотрела на него, на чашки, и аккуратно, без спешки, переложила стопку документов так, чтобы они загородили ей обзор. Не ушла. Просто выстроила стену из бумаги и продолжила работать.

Корелли сел на край моего стола. Уже привычное движение. В окне зимнее солнце уже опускалось — к четырём его не будет, декабрь не торгуется. Я развернулась к нему улыбаясь.

Мы помолчали. Хорошо помолчали.

— Вера звонила, — сказал он.

— И?

— Сказала, что ты произвела на неё впечатление.

— Я сидела и молчала.

— Именно.

Он сделал глоток. Смотрел в окно. Боковым зрением я видела, как что-то в нём на долю секунды отпустило, едва, почти ничего. Он редко себе это позволял.

— У ангела, — произнёс он.

— У ангела, — повторила я.

— Нас прервали.

— Невежливо с их стороны.

Это вышло само. Он повернул голову и посмотрел своей недоулыбкой. У него только уголок рта дрогнул и замер.

— Стоило бы закончить, — сказал он.

— Стоило бы.

Он открыл рот — и в этот момент Рико появился в дверях.

Корелли не повернулся сразу. Сделал глоток — медленно, без спешки. Потом обернулся.

— Рико. Ты слышал про стук.

— Слышал, босс.

— Практикуй.

Пауза. Рико смотрел прямо, не на нас двоих, именно на него, с тем выражением, которое означало: срочно, но не настолько, чтобы врываться с шумом.

— Мы нашли заказчика. По «Парадайсу».

Воздух изменился. Не слышно, не видно. Просто в комнате стало на несколько градусов холоднее.

Корелли поставил чашку.

— Кто.

— Финнеган.

Одна секунда тишины. Кивок — короткий, как когда слышишь то, что уже знал.

— Двадцать минут. Машина.

Рико вышел.

Я встала.

— Финнеган, — сказала я. — Я нашла слабое место. Я дала тебе листок. Я еду.

— Ты с ума сошла!?

— Я тогда не смогу спать, это же он из-за меня., из-за меня…

— Ты сидишь в машине.

— Хорошо.

Что-то мелькнуло в его взгляде — быстро, неуловимо. Он отвернулся и пошёл к двери.

Рико ждал в коридоре. Я видела, как Корелли проходит мимо него — не останавливаясь, тихо, почти не двигая губами:

— Пусть едет. Оставишь у машины.

Рико не ответил. Посмотрел на меня через плечо — с видом человека, который заранее знает, как это закончится.

Склад в Саут-Сайде — серый кирпич, ворота с облупившейся краской, тишина, которая бывает в местах, где давно привыкли к тому, что тихо лучше. Рико припарковался у боковой стены. Вышел. Открыл мою дверь.

— Здесь, мисс Алисия.

— Здесь, — согласилась я.

Он кивнул и пошёл к воротам вместе с остальными.

Я смотрела как они входят. Ворота закрылись.

Сидела ровно минуту. Может меньше.

Потом вышла из машины, потопталась вокруг, понимая, что я пропускаю возможно что-то важное. Нашла щель между створками и протиснулась внутрь.

Жёлтый свет из дальнего конца — несколько ламп под потолком, тусклых, с тем неприятным мерцанием. Запах сырого дерева, машинного масла, чего-то несвежего. Я шла вдоль стеллажей медленно, выбирая доски, которые не скрипят.

Финнеган стоял посреди пустого пространства.

Крупный — лет сорока пяти, широкие плечи, руки, которые много работали. Стоял, Корелли не предложил ему сесть, и от этого Финнеган

стоял чуть шире чем обычно, ноги сами искали опору, которой не было. Лицо умело выражать уверенность. Сейчас не умело.

Корелли стоял напротив — в двух шагах,

— Ты думал, что я не узнаю, — донеслось до меня. — Или думал, что мне будет не до тебя.

Финнеган что-то ответил — быстро, слова торопились.

— Ты нанял людей, которые не умеют стрелять. — Корелли чуть наклонил голову. — Это обидно. Я ожидал большего.

— Корелли, послушай, это была ошибка, я–

— Я знаю, что ошибка. — Ровно, без злости. — Ошибка была нанять идиотов. Если бы нанял нормальных — разговор был бы другим.

Финнеган замолчал.

— Там была женщина, — сказал Корелли. Тон не изменился ни на полтона. — Моя.

Вот тут Финнеган побледнел по-настоящему.

Корелли смотрел на него спокойно, без особого интереса, как смотрят на задачу, которую уже решили и теперь просто выполняют. Именно это было страшнее всего. Не злость, её не было совсем. Просто человек, который сделал выбор и теперь делает то, что из него следует.

В этот момент он посмотрел на меня.

Прямо — через весь склад, через тусклый жёлтый свет. Увидел. Я не двинулась.

Он отвернулся обратно к Финнегану. Как будто ничего не было. Как будто я была частью пространства, которую он уже посчитал и включил в расчёт — и продолжил.

— Семья, — сказал он двоим у стены. — Рико знает адрес.

Что-то во мне остановилось.

Двое двинулись. Это было быстро и без лишнего — работа, не театр. Финнеган упал. Один присел рядом, встал обратно.

Тихо.

Мэри Финнеган. «Гленкоу Хоспитал», две тысячи четыреста ежеквартально.

Я написала это своим почерком и положила ему на стол, и думала только о том, что нашла уязвимость. Данные. Просто данные. Имя клиники. Номер счёта. Дата следующего платежа.

Данные и последствия — одна вещь. Это не было открытием. Я просто впервые видела их в одном месте, в одном жёлтом свете, одновременно.

— Ты сказала, что будешь в машине.

Я не слышала как он подошёл. Стоял рядом — сбоку, чуть впереди.

— Передумала.

— Вижу.

Он смотрел на моё лицо. Читал. Я не пыталась скрыть.

— Семья, зачем — сказала я.

— Финнеган выбрал зал с людьми. — Голос спокойный, без объяснений, которых он никому не давал. — Там была ты. Там была Вера. Последствия его.

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь.

— Потому что это мой листок бумаги. Я хочу понимать, что он означает.

Что-то прошло по его лицу — быстро, почти незаметно.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Я стояла и смотрела ему в спину — на то, как он идёт через склад, мимо своих людей, мимо Финнегана на полу, ровно, без спешки, как человек, у которого нет ни секунды сомнения. Его логика была железной. Внутри неё — порядок. Жёсткий, последовательный, со своей этикой, которую посторонние не обязаны разделять.

Я не была посторонней. Вот что было хуже всего.

Я пошла следом.

В машине села рядом.

Рико вёз молча. За стеклом первый снег этого декабря — тихий, без ветра, хлопья таяли на стекле не успевая лечь.

— Ты злишься, — сказал он.

— Нет.

— Нет?

— Думаю.

Он молчал. Я смотрела на снег.

— Листок бумаги и то, что было в складе — одна вещь. Я это знала. Просто не видела так.

— Теперь видишь.

— Теперь вижу.

— И?

— И ничего.

Он повернул голову.

— Потому что боишься.

— Потому что понимаю.

Долгая пауза. Фонари проплывали один за другим.

— Это хуже, — сказал он.

Тихо. Не мне.

Я посмотрела на него — на профиль в тёмном стекле, на шрам над бровью, который поймал свет на секунду и ушёл.

Он не объяснил. Я не спросила. Не нужно было.

— Знаю, — сказала я.

Машина въехала под арку. Рико заглушил мотор. Корелли вышел — не торопясь, руки в карманах, снег на плечах — и пошёл к двери не оборачиваясь.

Я не выходила.

— Он знал, что я выйду из машины?

— С самого начала, — сказал Рико.

Дверь закрылась.

Снег падал во дворе — ровный, первый, на брусчатку и козырьки и то место, где он только что стоял. Я смотрела на этот след и не сразу поняла, что смотрю именно на него.

Я сидела и смотрела на этот двор и думала, что сегодня я написала чей-то приговор своим почерком и смотрела как он исполняется, и не ушла. И что-то во мне не ужаснулось.

Вот что было хуже.

Вышла из машины и пошла внутрь.

Глава 15 Миндальное печенье

Утром он был в кабинете, когда я спустилась.

Дверь приоткрыта — я слышала голоса двух или трёх человек, короткие фразы без пауз.

За окном Чикаго стоял белый и неподвижный. Снег лёг ночью и не собирался никуда уходить. На карнизах, козырьках, на крышах машин вдоль улицы — везде одинаковый, ровный, как чистый лист бумаги поверх всего, что было написано раньше.

Я прошла мимо кабинета не останавливаясь.

Патрик стоял у западного входа. Молодой, широкоплечий, с таким лицом, будто привык ждать и не считает это потерей времени. Кивнул когда увидел меня. Не спросил куда.

— Мне нужна машина. На день.

Он посмотрел на меня секунду и пошёл за ключами.

Я не просила разрешения у Корелли. Сказала ему вчера вечером, коротко, между делом: мне нужен день, личное. Он не переспросил. Только посмотрел тем взглядом, которым смотрит, когда уже принял решение. Просто ещё не озвучил, ждёт подходящего момента.

Ювелирный на Стейт-стрит был из тех магазинов, где говорят вполголоса и ходят медленно — как будто сама скорость могла нарушить что-то хрупкое в воздухе. Витрины подсвечены изнутри, бархат под стеклом бордовый и тёмно-синий.

Продавец в тёмном пиджаке скользнул ко мне с профессиональной улыбкой и на полшага замер. Я видела, как он меня считывает. Пальто хорошее, шляпа хорошая, перчатки не дешёвые, но что-то в осанке не совсем то, что бывает у женщин, которые сюда приходят сами по себе.

Обычно их приводят.

Я подошла к витрине с брошами.

Мама никогда не носила много украшений. Обручальное кольцо, которое не сняла после смерти отца, тонкая золотая цепочка — и всё. Но броши она любила.

У неё была одна, старая, с голубой эмалью в форме маленькой птицы — я помнила её на зимнем пальто сколько себя помнила.

Я рассматривала витрину дольше чем нужно.

Потом показала на небольшую ветку — серебро, крошечные белые камни вдоль каждого изгиба, аккуратная, спокойная, без лишнего блеска. Такую, чтобы мама действительно надела, а не убрала в шкатулку из вежливости.

Продавец

Я достала купюры — хрустящие, ровные, из конверта, который Корелли оставлял на моём столе раз в неделю, молча, без объяснений, как будто это была статья расходов в бюджете, которую незачем комментировать — и положила на стекло.

На улице я остановилась у витрины с пакетом в руке.

Снег падал медленно.

На Стейт-стрит уже было шумно — рождественская толпа, женщины с покупками, дети, запах каштанов от жаровни на углу. Всё вокруг двигалось и я стояла в этом движении неподвижно.

Одна жизнь платит за другую. Его деньги в моих руках покупают маме серебряную ветку, которую та наденет на рождественскую службу, не зная откуда они. Я давно перестала притворяться будто это не так. Только иногда — в таких вот тихих точных моментах — позволяла себе заметить.

Я убрала пакет в сумку и пошла к машине.

Кондитерская на Мичиган-авеню попалась мне по дороге.

Я не планировала останавливаться. Просто боковым зрением поймала запотевшее стекло витрины, тёплый янтарный свет внутри — и нога сама нажала на тормоз. Я сидела в машине секунду, потом две. Потом вышла.

Внутри пахло ванилью, горьким шоколадом и горячим кофе. Маленький зал, шесть столиков, рождественский венок над кассой. За стеклом витрины маленькие эклеры, засахаренные апельсиновые корки, шоколадные трюфели в серебряных гнёздах, и печенье. Рядами, аккуратно, в бумажных пакетиках с наклейками.

Я смотрела на витрину и не знала, что хочу взять. Это само по себе было странно.

— Вам помочь? — спросила девушка за стойкой.

— Миндальное. — Рот ответил быстрее головы.

— В шоколаде?

— Да.

— Сколько?

Я посчитала в уме. Остановилась на трёх. Не знала почему именно три. Попросила завязать бордовой лентой.

Вышла на улицу с плоской коробкой в руках.

И только тогда поняла зачем зашла.

Снег припорошил рукав пальто. Я стояла у витрины кондитерской и думала о том, что надеюсь, что ему понравится. Просто. Без расчёта.

Надеюсь, что понравится — и всё.

Маленькая мысль. Совершенно необязательная. Именно поэтому она остановила меня сильнее, чем всё остальное за этот день.

Я убрала коробку в сумку и поехала к маме.

Дом на Норт-Сайде не менялся. Те же кирпичные ступени, та же дверь с облупившейся краской на нижней панели, тот же запах мастики и чьей-то стряпни в подъезде. Я поднималась по этой лестнице двадцать лет — сначала очень маленькими шагами, потом обычными. Теперь медленно и внимательно, как будто хотела запомнить каждую ступеньку.

Мама открыла быстро — значит ждала, слышала шаги ещё с лестницы. Стояла в дверях и смотрела на меня со странным выражением в глазах.

Не тревога и не радость. Что-то сложнее.

Потом отступила, пропуская внутрь.

— Ты подстриглась, — сказала она когда прошли в прихожую.

— Совсем немного. Ещё в октябре.

— Нет. — Она покачала головой. — Не поэтому.

Я сняла пальто и повесила на старую вешалку — деревянная, тёмная, с медными крючками, один из них немного погнут. Прошла за ней на кухню.

Она поставила чайник на плиту и долго стояла спиной ко мне. Я села на своё место — угол у окна, всегда моё, это не обсуждалось с тех пор, как я была маленькой. За окном тихий двор, голое дерево, снег на ветках.

Я поставила на стол маленький свёрток.

— Заранее. Не хотела откладывать до самого Рождества.

Она обернулась. Посмотрела на свёрток, потом на мои руки — спокойные, сложенные на столе.

Когда-то я всегда что-то теребила — край скатерти, ложку, собственные пальцы до крови. Мама всегда это видела и никогда не комментировала.

Теперь руки лежали спокойно. Она заметила и это.

— Открой потом, — сказала я тихо.

Она кивнула. Поставила передо мной чашку. Налила чай — крепкий, с молоком, как я любила всю жизнь.

Мы молчали. Хорошее молчание — не неловкое, не тягостное. Тишина двух людей, которые давно знают друг друга достаточно, чтобы не заполнять каждую паузу словами.

За окном мягко падал снег. На подоконнике горшок с геранью — красная, упрямая, цвела даже в декабре.

— Чья машина? — спросила она, не поворачиваясь от окна.

— Служебная. Дали на день.

Мама кивнула. Не поверила. Приняла.

— Мам. — Я обхватила чашку обеими руками, почувствовала тепло сквозь фарфор. — На Рождество меня не будет. Не смогу приехать. Работа.

Она медленно опустилась на стул напротив. Сложила руки на столе — зеркально моим. Помолчала. Смотрела на свои руки.

— Хорошо платят? — спросила наконец.

— Да.

— Тогда работай. — Она подняла взгляд, без обиды. — Ты не должна каждый раз объяснять мне. Ты взрослая, Элис.

— Мам–

— И деньги. — Она выпрямилась чуть заметно. — Хватит присылать столько. У меня всего более чем достаточно. Лечение оплачено, счета закрыты. Трать на себя.

Я открыла рот. Закрыла.

— Хорошо.

Она посмотрела на меня ещё секунду — проверяла, что я действительно согласилась, а не просто прекратила спорить. Потом кивнула и взяла свою чашку.

Мы пили чай. Мама рассказывала про соседку с третьего этажа — та завела собаку, маленькую, крикливую, но добрую, и теперь весь подъезд её кормит по очереди. Про яблочное варенье — двенадцать банок в октябре, нужно взять хотя бы три. Про доктора Рейнольдса — показатели лучше, весной думает записаться на прогулочный курс при библиотеке, там читают лекции о садоводстве.

Я слушала. Отвечала в нужных местах. Улыбалась когда нужно.

Только я смотрела на неё — на её руки, на серебро в волосах которого стало больше с лета, на усталость в уголках глаз, которую она не считала нужным скрывать дома — и думала о том, что она ничего не знает.

Не знает откуда деньги. Не знает, что серебряная ветка в белой коробочке куплена чужими деньгами. Не знает где я живу последние недели и с кем делю воздух каждый день. Не знает про склады и про коньяк, и про запах чужого табака, который я перестала замечать на своей одежде, потому что он стал привычным.

Она знала только Элис. Ту, которая теребила край скатерти и пила крепкий чай с молоком, и возвращалась домой на Рождество.

Той Элис здесь больше не было. А эта сидела с прямой спиной и спокойными руками — и любила её так же сильно как раньше. Может сильнее. Просто по-другому.

Когда я уходила она стояла в дверях и смотрела мне вслед по лестнице.

Я не обернулась.

Не потому, что не хотела. Потому что знала — если обернусь, не уйду.

В машине я сидела несколько минут не заводя мотор. За стеклом снег падал на тихую улицу, на кирпичный дом, на окна второго этажа, где горел свет

Я скучала не по себе прежней.

Только по маме. По тому как она накрывает мою руку своей ладонью. По запаху лаванды и яблочного варенья. По тому что там, в этой кухне, я ещё была просто Элис, без коробки миндального печенья в сумке, для человека, которому, если говорить честно, не следовало покупать вообще ничего.

Я завела мотор и выехала на дорогу.

Корелли был в кабинете.

Я слышала это ещё в лифте — голос одного человека. Телефон. Спокойный, деловой, не срочный. Я поднялась к себе, сняла пальто, шляпу.

Взяла коробку. Спустилась.

Постучала.

Голос за дверью сделал паузу — одну секунду — потом продолжил. Я вошла, не дожидаясь приглашения.

Корелли стоял у окна с телефонной трубкой. Обернулся когда я вошла. Кивнул едва заметно и продолжил разговор. Я прошла к его столу и поставила коробку на угол.

Он закончил. Повесил трубку. Помолчал у окна — потом развернулся и подошёл.

Остановился. Смотрел на коробку. Потом на меня.

— Что это.

— Миндальное печенье. С Мичиган-авеню.

Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать. Когда что-то происходит за его обычным слоем, что-то небольшое, и он его замечает, и пока не знает куда положить.

— Ты купила мне печенье.

— Надеялась, что понравится.

Просто. Без обёртки, без иронии. Потом отошла к камину и села в кресло.

Он остался у стола. Смотрел на коробку ещё секунду.

— Мы будем праздновать Рождество? — спросила я. — Или мне самой искать ёлку?

— Не знаю. — Пауза. — Я не праздновал.

— Никогда?

Он не ответил.

Это и был ответ.

Я думала секунду о том, что за этим стоит. Не праздновал.

Это не просто привычка или занятость. Это что-то, что было и стало невозможным в какой-то конкретный момент.

Я не спросила про этот момент.

— Ну, — сказала я. — Теперь будешь.

Он смотрел на меня. Долго.

— Я не люблю печенье, — произнёс он наконец — и засунул печенье на половину в рот.

Я встала.

Печенье при этом всё ещё было у него во рту.

Сделала два шага к столу, перегнулась через него — почувствовала, как он замер, ровно на долю секунды — и откусила половину прямо у него изо рта. Вторую половину захватила двумя пальцами изо рта и положила в свой.

Выпрямилась. Жевала невозмутимо.

— Не нравится — не ешь.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Совершенно неподвижно. Потом что-то в углах его глаз дрогнуло — едва заметно.

Почти смех.

Я пошла к выходу.

— У меня негде ставить большую ёлку, — произнёс он наконец.

Я остановилась.

Он никогда не приглашал меня в свою квартиру. Я жила этажом выше его кабинета уже несколько недель — и дверь в его квартиру оставалась закрытой так же надёжно, как всё остальное, что он не открывал.

— Небольшую найду, — сказала я.

Он кивнул. Отвёл взгляд к окну.

Я подошла, взяла коробку со стола и поставила ближе к нему — не далеко, чтобы тянуться.

— Съешь всё-таки. Ради приличия.

Он посмотрел на коробку. Потом на меня. Достал одно печенье. Держал в руке секунду. Откусил.

Жевал. Смотрел в сторону — в стену, в окно, куда-то, где не было меня.

— Вкусно?

— Нет.

Я молча развернулась и пошла к двери.

— Небольшую, — повторил он мне в спину. — Там низкие потолки.

Я взялась за ручку двери.

Низкие потолки. Значит теперь знаю. Значит войду и увижу.

— Хорошо, — сказала я.

И вышла.

В лифте стояла и смотрела на закрывающиеся двери. Там низкие потолки.

Миндальное печенье лежало у меня на языке — сладкое, с горчинкой миндаля, с тонким привкусом тёмного шоколада.

Глава 16 След в костях

Отчёт я закончила без двадцати двенадцать.

Последняя цифра. Последние страницы. Чистые, точные, каждая строка на месте. Я закрыла папку и почувствовала то короткое, острое удовлетворение, которое бывает только когда работа сделана правильно.

Винсент сидел в кресле у входа уже минут сорок.

Не читал. Не говорил. Просто смотрел — мимо меня, в какую-то точку за моим левым плечом.

Я уже привыкла к тому как он занимает пространство.

— Сегодня Рико привезёт ёлку, — сказала я, убирая папку. — И игрушки. Я подумала что вечером можно нарядить.

Он посмотрел на меня.

— Рико заедет и всё сделает сам. — Пауза. — Мне нужно съездить к дяде.

Я остановилась.

— К Моретти.

— Да.

Одно слово.

— Я поеду с тобой.

Что-то в его лице изменилось. Едва заметно линия рта стала плотнее.

— Не нужно.

— Это не обсуждается. — Это твоя семья. Мне нужно понимать откуда ты.

— Алисия. — Тихо. Как предупреждение без угрозы. — Ты там не к месту.

— Я везде не к месту. Это никогда не было причиной.

Он долго молчал. Смотрел с выражением, что-то между раздражением и чем-то более тёмным, что он не называл вслух. Потом встал.

— Через час. Оденься закрыто.

Я кивнула.

Он уже был у двери.

Особняк Моретти стоял на Голд Косте. Тёмный камень. Высокие окна с тяжёлыми шторами. Ворота с коваными завитками.

Мы приехали в четыре. Зимнее небо уже темнело по краям — то короткое чикагское зимнее небо, когда ещё не ночь, но уже не день, серое, тяжёлое, без обещаний.

Винсент молчал всю дорогу. Не инструктировал. Не предупреждал.

Один раз, когда мы въезжали в ворота, я заметила, как его рука на колене слегка напряглась.

Нас провели в библиотеку.

Длинный коридор. Тёмные панели. Портреты на стенах. Я шла за Винсентом и думала о годовых отчётах, о Рико который сейчас везёт ёлку, о том сколько игрушек влезет на дерево определённой высоты, если расставлять равномерно.

Дверь библиотеки открылась.

Библиотека была большой, но скорее не для книг, а для демонстрации. Полки до потолка, корешки одинаковые, декоративные. Настоящие книги стояли в одном углу — старые, потрёпанные, несколько с закладками.

На каминной полке — фотография. Я успела увидеть пока шла за Винсентом: молодой мужчина в порту, в рабочей одежде, стоит у причала. Генуя или Неаполь. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо открытое, почти мягкое.

Я запомнила это лицо.

Потому что через секунду увидела второе — то же самое, пятьдесят лет спустя — и поняла, что между ними нет ничего общего кроме формы скул.

Моретти стоял у окна спиной к нам. Говорил кому-то по телефону, отрывисто, на итальянском. Не торопился заканчивать.

Я смотрела на его спину. На то как он держит трубку привычно. На то как стоит у

Он приехал в Чикаго в девятисотом году. Я знала это из досье, без подробностей. Тогда здесь были скотобойни, польские кварталы, ирландцы у доков. Он пришёл без денег и без языка и построил это — особняк на Голд Косте, сеть, которую не могли разрушить двадцать лет.

Он повесил трубку.

И я услышала его.

Он разговаривал в глубине комнаты — коротко, отрывисто. Я не разобрала слов. Только тембр. И засмеялся.

Скрипуче. Тяжёло. Ровно.

Цифры в голове рассыпались.

Просто исчезли. Все сорок три страницы, все колонки, весь аккуратный двойной учёт — как будто кто-то опрокинул стол и всё упало и разлетелось.

И я стояла посреди этого и не понимала, что произошло.

Потом пришёл холод.

Не снаружи. Внутри.

Под рёбрами, глубоко. Растекался вниз по позвоночнику медленно и равномерно, как ледяная вода.

Я знаю этот голос.

Нет. Это невозможно, я никогда не встречала Моретти, я–

Я ЗНАЮ ЭТОТ ГОЛОС.

Темно.

Темно и пахнет деревом, и чем-то кислым, и ещё чем-то сладковатым, что я не хочу опознавать, потому что если опознаю, это станет настоящим.

Я маленькая. Пол далеко внизу. Потолок высоко. Всё вокруг большое — ящики большие, тени большие, люди большие.

Рядом кто-то плачет.

Тихо. Устал, просто дышит со всхлипом.

Я не плачу. Сижу, прижимаю колени к груди, и думаю, что папа приедет. Папа знает где я. Папа всегда знает.

— Твой папа не приедет, сладкая.

Я не слышала, как он вошёл. Он вошёл без звука, как будто темнота его не замечает, как будто он её часть.

— Не дёргайся.

Тихо. Без злости.

Это хуже злости. Злость — это когда теряют контроль. А он не теряет. Он никогда не теряет.

Мне страшно.

Мне мерзко.

У меня нет слов для того, что происходит.

Я слишком маленькая для этих слов.

Есть только ощущение — что-то очень важное ломается. Что-то, что уже не починить. Я не знаю, что именно, но знаю, что навсегда.

Я кусаю его.

Изо всей силы — зубами, до крови — и не отпускаю.

Он смеётся.

Это хуже всего. Что он смеётся.

Потом удар. Я не понимаю сначала что это такое — папа никогда, никогда — и ещё удар, и ещё, и чьи-то руки, не его, чужие, держат, и смех всё время, ровный скрипучий смех как фон, как музыка, как что-то, что будет всегда.

— Киньте её к остальным. Завтра подлатаете.

Шаги. Удаляются.

— Остальных продадим. А эта маленькая сучка — моя игрушка.

Я стояла в дверях библиотеки и держалась за косяк обеими руками. Не помнила когда успела это сделать.

Моретти ходил вокруг нас. Медленно. Говорил про ожерелье, про камень, про какую-то русскую княгиню. Слова проходили мимо меня как поезд за закрытым окном, только гул, не смысл.

Потом пришёл запах.

Гарь.

Не здесь. Здесь пахло деревом, пылью и дорогим коньяком. Но внутри, в том месте, где были ящики, вдруг появился другой запах — сухой, острый, запах горящего дерева и что-то ещё сладковатое до тошноты.

Потом жар.

Потом, откуда-то снизу, сквозь доски, оранжевое.

Потом звуки.

Много голосов сразу — детские, высокие, взрослые, раздробленные — и треск, и ещё треск, и что-то упало рядом, и дым, дым входит в горло и там остаётся–

— Малышка.

Молодой голос.

Резкий. Другой.

— Малышка, открой глаза.

Я видела его в полутьме и дыму.

Или мне казалось.

Бровь.

Рассечена.

Кровь тёмная по виску. Он не замечал.

Смотрел на меня и не замечал, что кровь.

— Держись за меня. Держись крепко.

Потом огонь слева. Потом движение. Быстрое, сквозь жар. Потом воздух, холодный, резкий воздух бьёт в лицо, и я не понимала сначала, что это хорошо, что это значит снаружи–

Шрам на брови.

Я стояла и смотрела на профиль Винсента, неподвижный и совершенно спокойный, и думала о тонком белом шраме на его левой брови.

Который я видела сотни раз.

Который никогда не значил ничего.

Это он.

Мир качнулся — и этот раз был самый тихий и самый страшный.

Это он вошёл в огонь.

Это он сказал держись.

Это он вынес меня наружу.

Моретти протянул руку к моему лицу.

Я не думала.

Тело среагировало само.

Назад — резко — затылком в грудь Винсента. Тот же рефлекс, что двадцать лет назад, когда я кусала и знала, что будет удар и всё равно кусала, потому что не могла иначе.

Моретти смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Улыбка сползла с его лица как старая кожа.

— Ты посмела отпрянуть от меня? — тихо. Очень тихо. — Ты знаешь, что я делаю с теми, кто проявляет ко мне неуважение?

Он не узнал меня.

Это моё.

Винсент встал передо мной.

Полностью — плечом, спиной — отрезал меня от старика одним движением. И его голос, когда он заговорил, был таким тяжёлым, что у меня за спиной стало физически холоднее.

— Вы говорите о женщине Винсента Корелли.

Тишина.

Я стояла за его спиной и дышала.

Один. Два. Три. Четыре.

Рассечённая бровь в полутьме. Голос, который сказалдержись.

Этот человек, который стоит сейчас передо мной как стена.

Один. Два. Три. Четыре.

Он уже делал это.

Не знал, что делает снова.

Я не скажу ему.

Не сейчас.

Моретти произнёс «мои извинения», завёрнутые в оскорбление, и Винсент коротко кивнул и развернулся.

Взял меня за руку выше локтя.

Повёл к выходу. Быстро. Почти слишком быстро для приличий.

Я шла рядом и держала спину прямо и лицо спокойным — по коридору с тёмными панелями и портретами, мимо людей у стен, которые смотрели и ничего не говорили — и думала только об одном шаге. Потом ещё об одном. Потом ещё.

Не останавливаться.

Не здесь.

Крыльцо.

Декабрьский воздух ударил в лицо — холодный, острый, без запаха гари, без запаха кислого, без запаха чего угодно кроме зимы и мокрого камня.

Я вдохнула.

Глубоко. Полностью. До самого дна лёгких.

Задержала на секунду.

Выдохнула.

Винсент набросил пальто на мои плечи быстро, почти резко и его руки на секунду задержались. Тёплые сквозь ткань. Тяжёлые.

Я не обернулась.

Смотрела на улицу — фонари, мокрая брусчатка, тёмное небо над Голд Костом — и держала внутри всё то, что нельзя было выпустить здесь.

Глава 17 Старый Лев

Я смотрела в окно машины на огни Мичиган-авеню. Размытые, акварельные сквозь мелкий снег. И думала о том, что город не знает ничего. Ни обо мне. Ни

Рядом Корелли молчал. С того момента как вывел меня с крыльца особняка. Посадил в машину, сел сам — и всё.

Тридцать минут тишины, плотной как табачный дым в закрытой комнате.

Я ждала. Я умела ждать.

За окном проплыл мост через реку. Потом Ла Саль. Потом тёмный провал между зданиями где ветер гнал мусор по мокрому асфальту.

— Кто такой Моретти? — спросила я.

Не повернулась. Смотрела в окно.

Корелли не ответил сразу. Я слышала как он выдохнул, медленно, через нос, и снова стало тихо.

— Дон Моретти, — сказал он наконец. — Семьдесят два года. Голд Кост. У него три ресторана, два отеля, портовый склад на Саут-Сайде.

Я ждала.

— Неофициально. — Коротко, но с весом. — Есть вещи, которые нормальному человеку даже в мыслях не придут. Моретти не только придумал — он выстроил под это дело бухгалтерию, логистику и охрану. Живой товар.

— Живой товар, — сказала я тихо.

— Дети. — Одно слово. Без уточнений. — Порт, Милуоки, иногда Детройт. Двадцать лет. Может больше.

За окном проехал трамвай. Жёлтый свет по мокрым рельсам.

Цифры в голове больше не рассыпались. Они стояли.

— Его прикрывают.

— Всегда прикрывали. Городская управа. Порт. Двое в департаменте полиции. Имена я знаю. Доказательств пока нет.

Пока.

Я наконец повернулась. Посмотрела на его профиль — на шрам над левой бровью, который теперь значил всё.

Он смотрел вперёд. Лицо закрытое, спокойное.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты работаешь на меня. И ты должна знать с чем работаешь.

Не потому что доверяет. Потому что считает нужным. Разница была и я её отметила.

Машина остановилась у Корелли Билдинг. Он вышел, застегнул пальто. Посмотрел на меня коротко.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Ночью я не спала.

Лежала на спине и смотрела в потолок. Этажом ниже иногда слышались шаги, тяжёлые, из угла в угол. Тоже не спал.

Я думала о том что теперь знаю.

Моретти торгует детьми примерно двадцать лет. Корелли это знает. Идёт на него. Идёт один. Не говорит зачем.

Я знала.

Три слоя. Харпер — один. Корелли — второй. То, что только я — третий. Третий был самым тяжёлым.

За окном Чикаго не умолкал. Где-то внизу сигналил трамвай. Кто-то смеялся на улице — громко, пьяно.

Утром я попросила выходной до обеда.

Корелли сидел за столом, смотрел в бумаги. Поднял взгляд.

— До обеда.

И вернулся к бумагам.

Я вышла.

Том ждал в закусочной на Вашингтон. Угловой столик, кофе который он не пил, газета которую он не читал. Встал когда я вошла. Я покачала головой и он сел обратно.

Я села напротив. Сняла перчатки, положила на стол.

— У меня есть кое-что по Моретти.

Официантка принесла кофе. Я подождала пока та отойдёт.

— Финансовые потоки из портового склада идут не в La Mano к Винсенту. Отдельная бухгалтерия. Отдельные счета. Я нашла следы трёх транзакций за октябрь — разные держатели, разные даты, один и тот же адрес назначения. Банк в Цюрихе.

Я взяла кофе.

— Это не алкоголь, Том.

Он смотрел на меня. Молчал.

— Дети. — Так же тихо, как вчера в машине. — Через порт. Двадцать лет как минимум.

Том закрыл глаза на секунду. Открыл.

Он отвернулся к окну возле стола. Узкое, выходило в переулок, в котором не было ничего кроме мусорного бака и чьего-то велосипеда привязанного к трубе.

— Я занимаюсь этим восемь лет, — сказал он. Не мне, окну. — Восемь лет собираю папки на людей, которые делают именно это. И каждый раз, когда получаю подтверждение, думаю что привыкну. — Пауза. — Не привыкаю.

Он повернулся.

Лицо было обычным — ровным, профессиональным. Только что-то в том, как он держал кофейную чашку. Слишком крепко.

— Источник? — спросил он.

— Счета.

Он кивнул. Записал.

Я смотрела на его руки, на то как он держит чашку и думала о сестре на фотографии, которая умела читать людей по рукам.

— Элис. — Он произнёс моё имя осторожно, как произносят имена людей которые стоят слишком близко к краю. — Ты понимаешь что это значит? Если Моретти почует что кто-то копает под это дело–

— Я понимаю.

— Это не отмывание денег. Это не самогонные склады. Это–

— Я понимаю, Том.

Он замолчал. Смотрел на мои руки на столе — спокойные, неподвижные.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Ты уже говорил это.

— Тогда я имел в виду другое.

Я посмотрела на него. Он выглядел как человек который хочет сказать что-то ещё и знает что не скажет. Правильно знает.

— Один месяц, — сказал он наконец. — Получи счета. Имена. Потом мы закрываем это.

— Хорошо.

Я встала. Надела перчатки.

— Будь осторожна.

— Всегда.

Он не поверил. Я не ожидала.

Подземная парковка Корелли Билдинг в полдень была почти пустой.

Я шла к лифту — ключи в руке, каблуки по бетону, тусклые лампы вдоль потолка. Думала о том как подать Корелли информацию про швейцарский счёт. Каким углом, чтобы он дал мне доступ к следующему слою бумаг.

Фигура вышла из-за колонны справа.

Я не закричала. Тело среагировало раньше — шаг назад, центр тяжести вниз, рука к сумке. Поздно. Рука в перчатке зажала рот. Второй рукой он прижал меня спиной к колонне. Пах дешёвым табаком и машинным маслом. Лицо перемотано платком.

Нож блеснул у горла.

— Тихо, куколка.

Я не дёргалась. Дышала.

— Передашь своему Венсу. — Голос грубый, прокуренный. — Пусть прекратит совать нос в дела Старого Льва. Пусть забудет дорогу в порт. — Нож слегка надавил не прорезая, обозначая. — Если не остановится, то всё, что он держит начнёт рушиться. Сначала бизнес. Потом люди. — Пауза. — Потом такие сладкие девочки как ты.

Он провёл ладонью по моей щеке.

Я позволила.

Запомнила: рост, вес, запах, манера держать нож — снизу, большой палец на обухе, привычка. Голос без акцента, чикагский. Левша.

Он отпустил так же быстро как схватил. Растворился между машинами. Через несколько секунд — хлопок двери, двигатель, тишина.

Я стояла у колонны. Не опускалась на пол. Смотрела туда, куда он ушёл.

Потом посмотрела на запястье. Багровые следы пальцев. Надела перчатку. Пошла к лифту.

Я поднялась к себе. Сняла пальто. Умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Высокий воротник скрывал всё, что нужно скрыть. Волосы в порядке. Лицо спокойное.

Спустилась.

Постучала. Открыла не дожидаясь.

Корелли стоял у окна. Обернулся. Посмотрел и замер на секунду.

— Закрой дверь.

Я закрыла. Подошла к столу не садясь.

— Алисия?

— В гараже. Час назад. Мужчина, левша, чикагский. Нож. Велел

Голос ровный. Информация чистая. Я смотрела на него прямо, без извинений за то, что принесла это сюда.

Он пересёк комнату. Молча. Встал напротив — близко, ближе чем обычно — и не спросил разрешения. Просто убрал пальцем воротник с левой стороны.

Тонкая красная полоска. Этого было достаточно.

Корелли смотрел несколько секунд. Потом что-то в нём сдвинулось. Я видела это по тому, как ушло напряжение из плеч.

Он обнял меня. Не порывисто — твёрдо, тихо.

Я стояла.

Руки вдоль тела. Спина прямая. Я смотрела в точку на его плече — на тёмную шерсть пиджака, на нитку которая чуть отошла у шва — и думала, что нужно просто стоять и ждать пока это закончится.

Он не торопился.

Где-то на улице проехала машина. Часы тикали. Я чувствовала его руку на спине — тяжёлую, неподвижную, и тепло, которое шло сквозь пальто, сквозь шерсть, сквозь всё, что я на себя надела с утра.

Мои руки начали подниматься.

Медленно. На сантиметр. Пальцы чуть согнулись, почти коснулись его пиджака, и я почувствовала это движение как что-то постороннее. Как будто руки принадлежали не мне.

Я остановила их.

Опустила обратно.

Корелли почувствовал. Я поняла это по тому как его рука на секунду стала чуть тяжелее, а потом он отпустил.

Отступил на шаг. Посмотрел на меня.

Не спросил ничего.

Я была благодарна ему за это так сильно что почти не смогла этого вынести.

Он взял сигару со стола. Не закурил. Просто держал.

— Есть вещи, которые ты должна знать. Если ты работаешь рядом со мной, тогда ты должна понимать, что именно ты охраняешь. И от чего.

Пауза. Как перед чем-то, что долго молчало.

— Двадцать лет назад, — начал он.

Глава 18 Тайна

Он не сел.

Остался стоять у окна, спиной ко мне, глядя на огни Чикаго внизу. Плечи чуть опущены. Руки в карманах.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Я села на край дивана.

Молчание тянулось долго. За окном внизу кто-то смеялся — далёкий и чужой этому кабинету. Винсент не двигался. Я смотрела на его спину и ждала.

— Есть вещи которые я никому не рассказывал, — произнёс он наконец. — Не знаю зачем говорю тебе. Наверное потому что— Остановился. Не закончил. — Просто слушай.

Я слушала.

— Мне было шестнадцать. Отец привёз меня к дяде Карло. Сказал «поедешь, посмотришь как делаются настоящие дела.» Я знал Моретти. Видел его на праздниках, на похоронах. Думал, что знаю, что он такое. — Короткая пауза. — Не знал я ничего.

Он обернулся — но не ко мне, в сторону. Как будто смотрел в точку, которой не было.

— В тот вечер отец отвёл меня через задний двор. Там был склад. Старый, деревянный. Дядя открыл дверь и сказал: это тоже часть бизнеса, Венс. Смотри и запоминай. Смотрел на меня. Ждал. Хотел увидеть как я реагирую.

Он снял пиджак. Медленно. Положил на спинку стула. Сел — далеко от меня. Наклонился вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены.

— Там были дети.

Два слова. Без интонации. Без ничего.

— Маленькие. В клетках вдоль стен. Некоторые живые. Некоторые уже не двигались. Моретти торговал ими. Богатым людям, которые платили много и не оставляли имён. — Он посмотрел на свои руки. — Отец стоял рядом. Смотрел на них. И отвёл взгляд. Просто отвёл взгляд. Как будто это были мешки с зерном и он просто ошибся дверью.

Я не двигалась.

Что-то во мне сжалось, холодное, тугое, и я не позволила ему разжаться. Не сейчас. Не здесь.

— Я не спал той ночью. Лежал и видел их. Закрывал глаза и видел. — Он поднял взгляд. Первый раз посмотрел прямо на меня. — Я вернулся. Один. В полночь, через чёрный ход, который не закрывался до конца. Я заметил это днём, почти случайно. Я не думал что буду делать. Я просто — не мог не вернуться. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала я.

И это было правдой. Это было правдой страшнее, чем я могла вынести прямо сейчас.

Его голос изменился.

Стал тише. Как будто он перестал обращаться ко мне и начал вспоминать. Говорить в темноту. Говорить, потому что если не скажет вслух, это останется в нём ещё на много лет.

И в этот момент его слова потянули меня вниз — вниз, внутрь, сквозь диван, пол и двадцать лет между нами.

Темнота внутри почти полная.

Щели между досками. Оранжевые полосы от ламп снаружи. Запах — кислый, сладкий, что-то гнилое под этим, что-то человеческое.

Иду вдоль клеток. Пол скрипит под ногами. Прутья холодные под пальцами. Внутри — не смотреть, смотрю, не могу не смотреть — девочки. Такие маленькие. Некоторые лежат. Трогаю руку сквозь прутья — холодная. Следующая — холодная. Следующая –

Отпрыгиваю назад.

Локоть задевает лампу в углу. Она качается, я успеваю подуматьпоймаю — не успеваю. Падает медленно, слишком медленно, и разбивается о сухие доски. Огонь берёт мгновенно. Сухое дерево, солома, старые ящики — за три секунды стена уже горит.

Зажимаю рот. Нельзя кричать. Иду вдоль клеток быстро — трогаю, холодная, трогаю, холодная, огонь уже на потолке, дым в горло, слёзы от дыма — холодная –

В углу.

Стон.

Едва. Можно не услышать.

Я слышу.

Пробираюсь к дальнему углу. Балка над головой трещит, слышу как падает, не успеваю — падает вскользь, рассекает бровь и висок, что-то тёплое льётся по лицу, не думаю об этом, не останавливаюсь.

Последняя клетка.

Девочка. Совсем маленькая — пять лет, может меньше. Свернулась в угол, платье разорвано, бок тёмный. Глаза закрыты. Лицо такое маленькое.

Такое маленькое.

— Малышка.

Голос хриплый от дыма. Прокашлялся.

— Малышка, открой глаза.

Ничего.

Замок. Пальцы не попадают, трясутся. Наконец-то, дверца открывается. Опускаюсь на колени прямо в опилки и кровь.

— Открой глаза. Слышишь меня? Открой. Пожалуйста.

Веки дрогнули.

Едва. Почти ничего. Но дрогнули.

Живая. Одна живая, хотя бы одна.

Поднимаю её. Она почти ничего не весит. Прижимаю к груди, закрываю своим телом от огня который уже везде — нахожу выломанную доску в дальней стене, выхожу.

Дождь.

Холодный, ноябрьский, сразу насквозь. Она не реагирует.

Я иду быстро, потом бегу. Скользко, грязь, падаю на колени, встаю, не выпускаю её — она такая холодная в руках — бегу через Саут-Сайд и кровь заливает глаз, и я не вижу ничего с одной стороны, и всё равно бегу.

— Держись. Слышишь? Держись, маленькая.

Молчит.

Участок на

Звоню в дверь.

Бегу.

Не оглядываюсь. Не могу оглянуться.

Не знаю жива ли она. Не узнаю. Никогда не узнаю.

Я вернулась в комнату.

Не сразу.

Сначала — диван под руками, твёрдый. Потом свет. Потом его голос. Уже снова здесь, уже снова сейчас.

— Моретти узнал, — сказал Винсент. — Недосчитались тел. Один из охраны видел как я уходил. — Он смотрел в пол. — Дядя Карло вызвал отца. При мне. Сказал «твой мальчик сломал мне товар.» Сказал это именно так. Товар.

Я сглотнула.

— И он убил их. Отца и мать. Прямо при мне. Чтобы я видел. Чтобы я понял, что происходит с теми, кто идёт против него. — Пауза. Долгая. — Мне было шестнадцать лет.

В горле у меня что-то сжалось так сильно, что я почти не могла дышать.

— После этого он занялся мной. — Голос стал совсем ровным. Страшно ровным, как бывает, когда человек рассказывает о вещах, которые давно перегорели и оставили только пепел. — Методично. Терпеливо. Он умел ломать людей, это было его искусство. Унижения. Задания, которые превращают тебя в то, что ты ненавидишь. Выбор между двумя невозможными вещами. Снова и снова, пока ты не перестаёшь чувствовать, что выбираешь. Он хотел пса. Верного, умного, без воли. — Короткая пауза. — Он его получил.

— Винсент–

— Нет. — Он поднял взгляд. — Он получил именно то, что хотел. Я стал его псом. Делал что говорили. Не думал вслух. Улыбался когда нужно. Это не метафора. Это было то, чем я был следующие годы. Я не оправдываюсь.

Я смотрела на него.

На человека, который сидел передо мной. Прямой, спокойный, с руками которые не дрожали — и говорил о собственном уничтожении так же ровно, как говорят о чём-то незначительном. Потому что научился. Потому что двадцать лет практики.

— Но внутри, — сказал он. Тихо. Очень тихо. — Я ждал. Я строил. Каждый год немного ближе. Каждый год немного больше контроля, немного больше людей которые мои а не его. Я не торопился. Я мог ждать.

Он замолчал.

— Не знаю зачем я тебе это говорю, — произнёс он наконец. Почти удивлённо. Как будто сам только что обнаружил. — Никому не говорил. Никогда. — Посмотрел на меня. — Наверное доверяю.

Два слова.

Наверное доверяю.

От них у меня внутри что-то разломилось.

Потому что я сидела напротив него и держала в себе то, что знала.

Шрам над его левой бровью — давно ставший частью его лица. Я знала откуда он. Теперь знала, чьи руки подняли меня из того угла. Я знала чей голос я слышала двадцать лет.

Этот мужчина, который сидел передо мной и говорилнаверное доверяю, он вошёл в горящий склад. когда ему было шестнадцать. Нёс меня под дождём.

И за это Моретти убил его родителей у него на глазах.

За меня.

Мир качнулся под руками так сильно что я вцепилась в подлокотник дивана.

За меня.

Я хотела сказать ему.

Открыла рот.

Закрыла.

Не потому что испугалась. Не потому что не нашла слов.

Потому что если скажу ему сейчас — он посмотрит на меня иначе.

Сначала — операция.

Потом — правда.

— Я тебе верю, — сказала я.

Он посмотрел на меня коротко, быстро. Как смотрят, когда не ожидали.

— Ты не обязана.

— Я знаю.

Он встал. Подошёл к окну. Постоял — долго, молча. Потом обернулся.

И я увидела в нём что-то такое усталое и настоящее, голое, что у меня перехватило горло. Не босс картеля. Не холодный человек с серыми глазами. Просто мальчик, которому было шестнадцать и который вошёл в огонь, потому что не умел иначе. Который двадцать лет нёс это в себе один.

Я подошла к нему.

И притянула его к себе за руки.

Глава 19 Три квартала

Он мог отойти. Я не позволила.

Я провела ладонями по его животу вверх, к груди. Он замер. Смотрел на меня сверху вниз — молча. Я не поднимала на него глаза. Просто начала расстёгивать пуговицы.

Одну. Потом следующую.

Каждый раз, когда ткань расходилась, я наклонялась и касалась губами кожи. Мне нужно было касаться его. Вот так, близко, тихо. Сказать ему что-то, для чего у меня не было слов.

Рубашка упала на пол.

Я опустилась перед ним на колени.

Он не двигался. Только смотрел.

Я обхватила его рукой, наклонилась. Коснулась губами, провела языком, медленно, от основания до кончика. Его живот слегка втянулся. Я начала двигаться. Глубоко, одна рука на его бедре, другая в такт.

Где-то внутри меня что-то ломалось — тихо, без звука. Я не останавливалась.

Его дыхание становилось тяжелее. Мышцы на животе и бёдрах напрягались при каждом моём движении. Он смотрел вниз на меня и я чувствовала этот взгляд всем телом.

— Алисия. — Хрипло, тихо. — Я скоро–

Я медленно отстранилась. Подняла на него глаза.

Он поднял меня на ноги.

Его руки коснулись моего лица, осторожно, и он поцеловал меня. Медленно. Глубоко. Я закрыла глаза и позволила ему.

Его губы спустились ниже — в уголок рта, в шею, в ямку у ключицы. Он снял с меня блузку. Когда его губы коснулись моей груди — что-то внутри меня сжалось и отпустило одновременно. Его руки расстёгивали юбку, стягивали её вниз вместе с бельём.

Я посмотрела на него, когда он уложил меня на диван и навис надо мной.

На шрам над его левой бровью.

Закрыла глаза.

Он входил медленно и я выдохнула, когда вошёл полностью. Он замер. Прижался лбом к моему лбу. Дышал тяжело. Его сердце билось близко, прямо над моим.

Потом начал двигаться.

Медленно. Глубоко. Каждый раз плавно и уверенно. Я обхватила его руками за спину и притянула ближе, мне нужно было, чтобы между нами не было пространства, совсем. Его грудь прижималась к моей. Его бёдра касались моих при каждом движении.

Я не думала.

Что-то во мне, что привыкло держаться, держать дистанцию, знать где край, разжималось. Медленно. Почти болезненно. Я чувствовала это физически — в груди, в горле, в том как сжимала его спину руками.

Он опустился и поцеловал меня. Глубоко, горячо. Я потянулась к нему, обвила руками его шею.

Его рука скользнула между нами. Пальцы коснулись меня, точно, и я тихо выдохнула ему в губы.

— Моя, — выдохнул он.

Я сильнее прижала его к себе.

Он двигался. Глубже, ритмичнее. Целовал мою шею, плечо, возвращался к губам. Иногда просто

Я не отводила взгляда.

Когда это накрыло меня — я прижалась к нему всем телом и задрожала. Его движения стали глубже — несколько раз — и он тихо, почти болезненно выдохнул и расслабился, тяжело дыша мне в шею.

Не отстранился.

Остался лежать. Горячий, тяжёлый. Тихо целовал моё плечо, шею — не переставал. Я медленно гладила его по волосам, по спине.

Я не знала как называется то, что происходило со мной.

Знала только, что не хочу уходить. Что хочу лежать вот так — в темноте, в тепле его тела — и не держать ничего. Просто быть здесь.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

У меня защипало в глазах. Я не поняла почему. Просто что-то в его взгляде. Что-то для чего у меня тоже не было слов.

Он поцеловал меня тихо. Без спешки.

Я не отстранилась.

Позже, много позже, он спал.

Его рука лежала у меня на плече. Тяжёлая, тёплая. Дыхание глубокое, впервые за всё время, что я его знала, по-настоящему спокойное.

Я смотрела в потолок и не спала.

Это он.

Я не плакала.

Потому что если начну, не остановлюсь. Потому что слёзы — это роскошь, которую я не могу себе позволить этой ночью. Когда всё уже решено и завтра утром нужно встать и идти.

Три квартала до будки на углу Вабаш.

Том возьмёт трубку.

Я скажу: нам нужно встретиться. Сегодня.

Потому что без Тома нет операции. Без операции нет Моретти. А без Моретти, всё, что произошло этой ночью, всё, что он мне рассказал, всё что я поняла — станет просто ещё одной вещью, которую этот город проглотит и не заметит.

Его дыхание было спокойным.

Я осторожно накрыла его руку своей. Не убрала. Просто держала в темноте.

За окном Чикаго медленно светлел с востока.

«Утром», — сказала я себе. — Утром всё начнётся заново.

Его рука была тёплой.

Я не закрыла глаза до рассвета.

Глава 20 Алисия Валенсиано мертва

Он ушёл в семь.

Я слышала как он одевается, тихо, без лишних движений. Запонка. Пауза. Шаги к двери.

— Запри, — сказал он.

Дверь закрылась.

Я лежала ещё минуту. Смотрела в потолок. Слышала как лифт забирает его вниз, металлический выдох механизма, а потом тишина. Только город снаружи.

Я встала. Подошла к столу. Налила воды. Выпила ровно, методично, стакан за стаканом, как будто это могло что-то промыть внутри.

Сегодня я скажу ему.

Мысль простая. Безесли икогда иможет быть.

Я поставила стакан.

Пальто лежало на стуле у окна.

Я взяла его. Накинула. Сунула руки в карманы — и пальцы правой руки наткнулись на что-то.

Листок.

Небольшой. Сложенный вчетверо.

Я вытащила его. Развернула.

Мой почерк. Три строки. Цифры, инициалы Т.Х., название банка. Заметки которые я делала три дня назад — машинально, засунув в любой карман который оказывался под рукой.

Я смотрела на них.

Потом, очень медленно, оглянулась на столик у дивана.

Вечером пальто лежало там.

Когда он накрывал меня ночью — он брал его. Я помнила это. Его руки — как тянул пальто с дивана не вставая, как накинул мне на плечи.

Его руки были в карманах.

Нет.

Пальцы сами сложили листок — раз, ещё раз, маленький квадрат.

Я убрала листок обратно. Застегнула пальто. Вышла.

На улице было минус восемь.

Я шла по Мичиган-авеню и не чувствовала холода. Ноги шли. Руки были в карманах. Левая нашла листок немедленно.

Я вытащила её. Убрала в другой карман.

Через полквартала рука снова была там.

Том ждал в парке у пруда.

Воротник поднят. Руки в карманах. Увидел меня издалека и не двинулся навстречу — просто смотрел как я подхожу. Под глазами тени такой глубины, будто он не спал со вчера.

— Я собираюсь рассказать ему, — сказала я вместо приветствия.

Том не ответил сразу. Смотрел на чёрный лёд пруда — тонкий слой снега поверх, первые следы чьих-то ботинок у края.

— Нет, — сказал он наконец.

— Том–

— Нет. — Он повернулся. — Ты понимаешь, что произойдёт? Не может, а произойдёт. Он убьёт тебя в том же кабинете, где ты сейчас работаешь и Рико вынесет тебя в том же пальто, в котором ты пришла.

— Я знаю на что иду.

— Нет, Элис. — В его голосе было что-то натянутое, как трос перед обрывом. — Ты думаешь, что знаешь. Ты думаешь, что он посмотрит на тебя и это что-то изменит, но там человек, которому ты только что объяснила, почему он был прав в том, чтобы никому не доверять.

Я молчала.

— Тогда пойди со мной, — сказал он. Тихо. — Я могу зайти с тобой. Официально. Если он знает, что там стоит полиция–

— Тогда он не услышит меня. — Я покачала головой. — Это должна быть я. Только я. Иначе незачем идти.

Том закрыл глаза на секунду.

— Ты хоть понимаешь–

— Том. — Я остановила его. — Он вчера ночью рассказал мне всё. Всё. Не был обязан. Просто сказал. И я не могу смотреть ему в глаза, зная, что я единственная, кто лжёт в этой комнате.

Том долго молчал.

Смотрел на меня так, как смотрят, когда уже знают, что проиграли и всё равно ищут ход.

— Он сделал тебя уязвимой, — сказал он тихо. — Специально или нет неважно. Ты теперь защищаешь его. Внутри. Вот здесь. — Он коснулся своей груди. — И ты идёшь туда не потому, что это правильно. Ты идёшь потому, что не можешь не идти. Это разные вещи, Элис.

— Я знаю, что это разные вещи.

— И всё равно идёшь.

— И всё равно иду.

Он отвернулся к пруду. Долго стоял — неподвижно, только пар от дыхания в холодном воздухе.

— Если я скажуне ходи — ты не пойдёшь? — произнёс он наконец. — И будешь жить с этим. А это тоже смерть, просто медленная. — Пауза. — Поэтому я не скажу. Но я буду здесь. Звони в любое время. Если не позвонишь до полуночи, я приду сам. Официально. С людьми.

— Том, прошу–

— Это не обсуждается. — Он повернулся. Посмотрел на меня прямо, без театра. В его глазах было что-то, что он никогда не называл вслух и сейчас тоже не назовёт. — До полуночи. Договорились?

Я кивнула.

Он коснулся моего рукава, на одну секунду, не больше, и убрал руку.

— Просто будь жива.

Я ходила по улицам до темноты.

Просто ходила. Стейт-стрит. Потом Вабаш. Потом куда-то на запад, я не смотрела

Чикаго в декабре пах углём и снегом и чем-то горелым с реки.

Руки в карманах.

Три квартала до Корелли Билдинг.

Я прошла два и остановилась у фонаря.

Фонарь гудел над головой, слабый, неровный звук. Снег начинался мелкий, почти невидимый, тот, который не падает, а висит в воздухе.

Иди.

Я не шла.

Пальцы правой руки нашли большой палец левой. Согнули. Разогнули. Согнули.

Жёлтые огни в фойе. Швейцар за стеклом. Где-то там — его кабинет.

Мужчина, который сегодня утром держал пальто в руках.

Который, может быть, уже знает.

Я разогнула все пальцы разом. Выдохнула.

Пошла.

Лифт.

Коридор.

Тёмно-бордовая дорожка под ногами. Я никогда раньше не замечала, что она тёмно-бордовая.

У двери остановилась.

Подняла руку. Пальцы коснулись дерева и замерли. Три секунды. Пять.

Просто постучи.

Постучала.

Тишина.

Ещё раз.

— Войди.

Его голос. Ни усталости, ни ожидания.

Я толкнула дверь.

Полумрак. Одна лампа у дивана. Стакан на столике — непочатый, янтарный.

Он сидел в кресле. Смотрел в тёмное стекло окна, где теперь было моё отражение. Не повернулся.

Я закрыла за собой дверь. Подошла к середине комнаты. Остановилась.

Руки опустила вдоль тела. Сжала. Ногти нашли ладони, вошли в кожу, я не разжимала. Это единственное, что я себе позволила.

— Винсент. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Глава 21 Элис Грейсон

— Элис Грейсон.

Два слова.

Просто имя, моё настоящее имя, произнесённое в этой комнате человеком, которому я никогда его не называла.

Я не дышала.

Ногти глубже. Кожа поддаётся.

Он медленно повернул голову.

Свет лампы лёг ему на лицо сбоку. Серые глаза. Шрам над левой бровью. Выражение которое я не умела читать — что-то холодное и что-то живое одновременно, и живое было страшнее холодного.

— Садись.

Я не двигалась.

— Видел листок, — произнесла я.

— Угадала.

— Рико нашёл труп из залива. — Совершенно ровно. — Женщина, двадцать восемь лет, октябрь прошлого года. Ты хорошо носила её имя.

Комната сжалась.

Он встал.

Стоял у кресла и смотрел на меня через всю комнату. Молча. Долго.

Я стояла.

Руки сжаты. Ногти в ладонях. Лицо ровное. Голос, когда я заговорила, был без эмоций.

— Меня зовут Элис Грейсон. Я работаю на детектива Харпера. Финансовая разведка. Внедрение ради схем отмывания. — Я говорила без остановки не потому, что торопилась, а потому, что если остановлюсь, то не продолжу. — Я согласилась ради денег. Мать болеет. Я думала это на несколько месяцев и уйду. Потом увидела, что ты делаешь, по-настоящему. Моретти. Дети. Поняла, что мы идём к одному человеку. Должна была сказать раньше. Не сказала, сначала боялась, потом не хотела терять то, что было между нами. Вчера ночью ты сказал мне правду.

Тишина.

Он двинулся.

Медленно — каждый шаг слышен по паркету. Пересёк кабинет. Остановился передо мной.

Я не отступила.

Смотрела на него. Руки сжаты — ногти уже по-настоящему, больно, я чувствовала влагу в ладони.

Его рука поднялась и легла мне на горло.

Не осторожно. Не как вопрос. Ладонь охватила горло полностью, большой палец с одной стороны, четыре пальца с другой и сжала. Не до темноты, не перекрывая воздух, но так, что я почувствовала каждый его палец отдельно. Так, что не было сомнений: он может. Прямо сейчас. Здесь.

Я не двигалась.

Смотрела ему в глаза.

В них было что-то, с чем он сам не знал что делать — не ярость, ярость проще, ярость понятна. Что-то глубже. Что-то, что болело.

Пальцы сжались сильнее.

Воздух встал.

— Сука. — Тихо. Почти про себя.

Пальцы разжались.

Рука упала.

Он отступил на шаг. Отвернулся к окну. Я видела как он дышит. Неровно, через нос, пытается выровнять.

Я тоже дышала. Горло слегка саднит. Завтра будет след.

Руки разжались наконец. Четыре маленьких полумесяца с каждой стороны. Мокрые. Я была права насчёт крови.

— Рико вернётся через два дня. Пока он не принесёт мне всё, ты сидишь в своей квартире. Не выходишь. Никаких встреч с Харпером, никаких звонков из будок, никаких прогулок. За дверью будет человек. — Пауза. — Ты сделала меня уязвимым. Я должен знать, кто ты такая на самом деле прежде, чем решу, что с этим делать.

— С этим, — повторила я тихо.

— С тобой.

Он наконец обернулся.

Смотрел на меня — с той же смесью холода и чего-то живого. В его глазах был вопрос который он не задавал вслух. Может не знал как. Может не был готов к ответу.

Убить или оставить. Я читала это в нём так же ясно как цифры в гроссбухе.

И он не знал ещё.

— Иди, птичка.

Я пошла к двери.

— Элис.

Я остановилась. Не обернулась.

— Листок. Выброси.

Я вытащила его из кармана. Положила на столик у двери — не выбросила, положила. Он видел.

Ничего не сказал.

Я вышла.

Дверь закрылась за мной тихо.

В коридоре стоял Рико, посмотрел на меня без выражения.

— Проводить?

— Я знаю дорогу.

— Я знаю.

Мы пошли молча. Лифт. Этаж. Коридор. Моя дверь.

Рико встал у стены напротив. Скрестил руки.

Я не зашла сразу.

— Рико.

Он посмотрел на меня. Просто ждал.

— Есть детектив Харпер. Том Харпер. Он будет ждать от меня сигнала до полуночи. Если не получит, то придёт сюда с людьми. — Я смотрела на него прямо. — Передай ему, что мисс Валенсиано в порядке и просит не беспокоить.

Рико молчал секунду. Две.

Смотрел на моё горло.

— Харпер, — повторил он. — Детектив.

— Да.

Он кивнул.

Я зашла внутрь. Закрыла дверь.

Постояла в темноте.

Не включала свет. Просто стояла спиной к двери и слышала, как за дверью Рико уходит. Шаги. Пауза. Тишина.

Он передаст.

Я не знала, почему была в этом уверена. Может потому, что смотрел на моё горло и ничего не сказал.

Горло саднило.

Я подошла к окну. Посмотрела на город.

Где-то там Том ждёт.

Где-то этажом ниже Винсент стоит у окна и решает.

Я не знала, что он решит.

Глава 22 Неделя тишины

День первый. Она.

Рико закрыл дверь тихо.

Как будто ничего особенного не произошло. Как будто я не стою посреди гостиной в пальто, которое так и не сняла, с саднящим горлом и четырьмя полумесяцами от собственных ногтей на ладонях.

Простояла так минут пять.

Потом сняла пальто. Повесила на крючок аккуратно, на плечики, как всегда. Руки делали привычное,

Сука.

Прошла в ванную, открыла холодную воду и подставила руки под струю. Смотрела как вода смывает засохшую кровь с ладоней. Четыре маленькие ранки.

В зеркале моё горло.

Провела по нему пальцами. Следов пока не было. Только ощущение — тепло чужой ладони, которое никак не хотело уходить. Полная ладонь. Сильно. На секунду перекрыл воздух.

Вытерла руки и вышла.

Квартира была тихой. Снизу приглушённый джаз из чужого радио. «Makin Whoopee» сквозь три перекрытия звучал как музыка с другой планеты.

За окном темнело декабрьское небо над озером. Редкие огни на воде. Силуэт парохода вдалеке.

Лоб коснулся ледяного стекла.

Двадцать пятое декабря.

Рождество. Мама у радиоприёмника с чашкой чая, ждала моего звонка, которого не было. Она не спросит почему. Просто подумает — занята, работа, всё хорошо. Она умеет так думать. Научилась после папы.

Твой папа не приедет.

Я открыла глаза.

За стеклом падал снег — почти невидимый, только если смотреть на свет фонарей, он будет заметен. Мне двадцать пять лет, я стою в чужой квартире, над кабинетом человека, который только что держал меня за горло — и я единственная в этом городе, кто знает правду о том, что произошло двадцать лет назад.

Единственная.

Потому что он не знает. Он рассказал историю мальчика. И не знает, что девочка из последней клетки стоит сейчас этажом выше и держит его тайну, как чужое пальто.

Отошла от окна.

Нашла в шкафу плед. Шерстяной, пахнущий лавандой и чужим домом. Завернулась. Легла на диван не раздеваясь. Смотрела в потолок.

Помощник за дверью. Два дня до досье. Потом — он решит, что со мной делать.

Не хотела об этом думать.

Я считала трещины на лепнине потолка пока не сбилась на восемнадцатой.

Потом перестала считать.

День второй. Он.

Не спал.

Это был факт, который я принял к утру второго дня. Лежал. Смотрел в потолок своей квартиры — низкие потолки, она бы усмехнулась — и слушал тишину над головой.

Она была там. В квартире которую я ей дал.

В квартире, которую дал женщине, которой не существует.

Встал в пять утра. Оделся. Дошёл до кабинета и сел за стол. Смотрел на листок, который она не выбросила. Не сказал ничего. Сам не понимал почему.

— Марко, — сказал я в интерком.

Он материализовался через минуту. Встал у стены. Ждал.

— Как она?

— Спала на диване в пальто. Утром переоделась. Сейчас сидит у окна.

— Ест?

— Принёс кофе и тост. Почти не тронула.

— Иди.

Марко ушёл. Я остался смотреть на утренний Чикаго, занесённый вчерашним снегом. Внизу на улице дворник скрёб лопатой тротуар.

Элис Грейсон.

Произнёс это имя про себя. Не вслух, вслух оно ещё не прижилось. Алисия Валенсиано три месяца занимала место в этом кабинете, в этом здании, в моей голове и теперь её нет. Есть неизвестная.

Налил бурбона. Восемь утра, но мне было всё равно. Выпил, не почувствовав вкуса.

Она пришла за Моретти. Это я понимал. Пришла с другой стороны к тому же человеку, по той же причине. Справедливость или то, что мы называем этим словом.

Но она пришла через меня.

Три месяца смотрела мне в глаза, говорила моим языком, делала мою работу лучше чем кто-либо до неё — и всё это время держала в кармане другую папку. Другое имя. Другого хозяина.

Я поставил стакан резче чем хотел.

Злость была, да. Острая, знакомая. Но под ней что-то ещё. Что-то тихое и неудобное.

Она не выбросила листок.

Я встал и подошёл к окну. Смотрел на озеро. Где-то там этажом выше она, наверное, тоже смотрела на озеро.

Рождество. Она говорила, я вспомнил это с неожиданной резкостью, как осколок стекла под ногой, говорила, что я больше не буду праздновать один.

Я закрыл глаза на секунду.

Потом открыл. Взял папку с отчётами. Начал читать.

Цифры не складывались. Одну страницу — трижды.

День третий. Он.

Рико вернулся из Теннесси под вечер. Тяжёлые усталые шаги, видимо не спал в поезде. Папка легла на стол с тихим звуком.

— Всё здесь. Полное досье. На обеих.

Я смотрел на неё не открывая.

— Как добрался?

— Нормально. — Подумал. — Босс. Марко передал, что она сегодня не ела.

Поднял на него взгляд.

— Совсем?

— Он отнёс ужин в семь. Забрал нетронутым в девять.

Я отвернулся.

Рико понял, что может идти.

Папка лежала передо мной. Страниц двадцать.

Открыл.

Алисия Валенсиано. Фотография с родителями. Да, похожи — отец итальянец, но внешность от матери. Элис подходила идеально. Пропала год назад.

Перелистнул страницу.

Элис Грейсон. Документальная фотография. Я смотрел на неё долго. То же лицо. Только другое выражение, какое-то закрытое, осторожное. Без той искры, которую я видел.

Читал медленно.

Отец — Джон Грейсон, городской аудитор. Авария на шоссе, в 1908 году. Из-за него она на всё согласилась.

Глупая.

Мать — Мэри Грейсон, болезнь лёгких, лечение дорогостоящее. Школа — одна из лучших в округе по математике. В университете — стипендия, красный диплом. Восемь лет работы в «Миллер и сыновья», безупречная репутация.

Нужно узнать у Рико, «под кем» фирма. Даже не удивлён, что она нашла несоответствия и начала копать сама.

Вышла на Харпера или Харпер вышел на неё. Это ещё вопрос.

Мать больна.

Я остановился на этой строчке.

Лечение оплачивается из того, что платил Харпер. До этого — из её зарплаты в «Миллере», которой едва хватало. Она согласилась на внедрение в том числе, потому что у неё не было выбора. Харпер использовал болезнь матери, как рычаг.

Закрыл папку.

Встал. Подошёл к бару. Налил бурбон. Не выпил — просто держал стакан и смотрел в него.

Мать больна. Отец мёртв.

Я поставил стакан.

Злость никуда не делась. Но она изменила форму. Стала холоднее. Точнее. Уже не на неё, а на то, что я не видел раньше.

Или на то, что видел.

Вышел из кабинета. Поднялся на её этаж. Остановился перед дверью.

Рико стоял у стены — поднял на меня взгляд, ничего не сказал.

Тишина. Потом тихий звук. Печатная машинка.

В Рождество, одна, под арестом, но работала.

Я развернулся и ушёл.

День четвёртый. Она.

Рождество прошло как чужой праздник за закрытым окном.

Где-то в городе колокола, смех на улице, чей-то граммофон играл «The First Noel» достаточно громко, чтобы пробиться сквозь стёкла. Я сидела за печатной машинкой и стучала по клавишам, методично, не

Год назад в Рождество мы сидели с мамой на кухне, ели жареную курицу и слушали радио. Мама кашляла тогда ещё не так сильно, но уже напряжённо. Я держала её руку и юольше всего на свете переживала за неё.

Теперь сижу в квартире, над кабинетом мужчины, которого впустила в свою жизнь.

Или он впустил меня.

Птичка.

Остановила машинку.

За окном падал снег, крупный, рождественский. Озеро угадывалось только по отсутствию огней на горизонте.

Вспомнила как говорила ему про Рождество.

Встала. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Под ним — двенадцать этажей декабрьского воздуха между мной и его светом. Он там. Я знала это без Рико, без звуков — как знаешь что солнце за тучами, даже когда его не видно.

Я сказала ему, что больше не будет праздновать один.

Новый год скоро.

Отошла от окна.

Стук в дверь был тихим, не Рико. Три удара, пауза, ещё один.

— Войдите.

Миссис Хиггинс открыла дверь.

Она стояла на пороге в пальто, а значит пришла специально, не с работы. В руках небольшая корзинка накрытая салфеткой. Смотрела на меня внимательным, всё понимающим взглядом, без лишних вопросов.

— Мисс Валенсиано. — Имя прозвучало как прежде. — С Рождеством.

Я открыла рот. Ничего не смогла сказать. Горло сдавило.

Она вошла не ожидая приглашения, поставила корзинку на стол, откинула салфетку. Домашнее печенье с сахарной пудрой и маленькая свечка в подсвечнике. Белая.

Я смотрела на это и чувствовала как что-то щёлкает внутри, рушится.

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Да. Спасибо.

Она посмотрела на меня долго — с той спокойной проницательностью которая приходит к людям после многих лет работы с чужими тайнами.

— Вы не выходили несколько дней.

— Я работаю.

— Вы не приходили. Это на вас не похоже

Я ничего не ответила.

Миссис Хиггинс подошла ближе — медленно, как подходят к напуганному животному — и обняла меня.

Просто обняла. Без слов. Крепко и по-настоящему.

Я стояла с руками вдоль тела секунды три. Потом подняла их и ответила.

Мы простояли так, наверное, минуту. Я не плакала. Было просто чужое человеческое тепло в холодной квартире.

— Всё будет хорошо, милая, — сказала она тихо.

Я не стала говорить что не знаю так ли это.

— Спасибо.

Она ушла. Я зажгла свечку. Сидела и смотрела на неё пока она не догорела.

День пятый. Он.

Я прочитал досье ещё раз.

Хотел найти то место, где злость возвращается. Где холодный расчёт берёт верх и говорит — вот предательница, вот враг, вот что с этим делать.

Место не находилось.

Я отложил папку.

Вечером Рико доложил:

— Миссис Хиггинс поднималась к ней днём. С корзинкой.

Я поднял взгляд.

— Я не разрешал.

— Она спросила разрешения, — сказал Рико. — Я сказал, что вы отказали. Она сказала — тогда увольняйте. И пошла.

Я смотрел на него.

— И ты её не остановил.

— Нет босс.

Долгая пауза.

— Правильно, — сказал я наконец.

Рико вышел.

Я встал. Подошёл к бару. Просто стоял, держась за край столешницы, смотрел на свои руки.

Ладонь сжалась.

Вспомнил, как она смотрела мне в глаза и не отступила. Я ждал страх, слабость. Хоть что-нибудь, что позволило бы думать о ней, как об инструменте.

Она не отступила.

Накинул пальто и вышел из кабинета.

Поднялся на её этаж. Рико кивнул — молча. Я встал перед дверью.

Простоял перед закрытой дверью двадцать минут.

Потом спустился обратно.

Налил бурбон. Сел у камина. Смотрел как горит огонь.

До Нового года день.

Выпил. Закрыл глаза.

Врунья.

День шестой. Оба.

Он не спал.

Ее знаю откуда, просто знала.

Я стояла у окна. Половина двенадцатого. Тридцать первое декабря тысяча девятьсот двадцать восьмого года заканчивалось в тишине.

Снег прекратился. Озеро лежало тёмное, без единого огня.

Услышала шаги.

Сначала подумала, что послышалось. Потом услышала снова. Тяжёлые, медленные, от лестницы.

Остановились перед моей дверью.

Я не дышала.

Тишина длилась не долго — минуту, может больше. Я стояла посреди комнаты и смотрела на дверь. Ждала. Не двигалась.

Ручка не повернулась.

Шаги ушли обратно.

Я стоял перед её дверью и слушал тишину.

Свет под дверью горел. Значит не спала. Слышал её, едва уловимое присутствие по ту сторону, как тепло, которое чувствуешь прежде, чем коснёшься.

Она была там.

Я мог войти. Ключ был у меня. Моё здание, моя квартира, мои правила. Мог войти и сказать — я прочитал досье, я знаю кто ты, я принял решение.

Не мог сказать последнее. Потому что это было неправдой.

Шесть дней — и я не принял решения. Это было новым состоянием. Неудобным, незнакомым.

Теперь я стоял перед деревянной дверью.

И ушёл.

Я слышала как шаги удаляются.

Выдохнула. Подошла к двери. Прижалась к ней спиной. Сползла вниз и села на пол, обхватив колени руками. Почувствовала холодное дерево у лопаток.

Мы встречали новый год в одиночестве.

Часы на каминной полке пробили двенадцать.

Тысяча девятьсот двадцать девятый начинался без шампанского, без огней, без того, чтобы кто-нибудь сказал — с новым годом.

Я слышал как в городе начали бить колокола.

Полночь. Тысяча девятьсот двадцать девятый.

Стоял у окна и смотрел как над Чикаго поднимаются первые фейерверки. Далёкие, почти беззвучные через стекло. Красные и золотые вспышки над озером.

Налил в стакан бурбон и поднял его — один, в тишине.

— С новым годом, Элис Грейсон, — сказал я вслух.

Первый раз вслух.

Выпил. Поставил стакан.

Пошёл к ней.

День седьмой. Ночь. Он.

Она стояла у окна.

Я вошёл, ключ повернулся без звука. Она обернулась быстро, прижала руку к горлу.

Мы смотрели друг на друга.

Я не знал, что хотел сказать. Шёл сюда — знал. Стоял перед дверью — знал. Вошёл — и слова ушли. Осталась только она у окна в халате, с волосами распущенными, бледная, с тёмными кругами под глазами.

— Ты пришёл проверить не сбежала ли я? — прошептала она.

Голос сорвался на последнем слове. Едва заметно.

Покачал головой.

Я поднялся сюда почти в час ночи первого января, потому что шесть дней стоял под этой дверью и уходил, а сегодня не смог.

Сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

Стакан в руке, я не помнил что взял его с собой. Поставил на столик у двери. Поднял взгляд на неё.

— Я приходил сюда каждую ночь. — Голос получился хриплым. Не стал поправлять. — Стоял под твоей дверью. Слушал.

Она не двигалась. Смотрела на меня.

— Почему сегодня? — спросила она тихо.

— Потому что новый год. — Пауза. — И потому что

Она закрыла глаза на секунду.

Я прошёл через комнату. Медленно. Она не отступила, как не отступила тогда, когда моя ладонь была у её горла. Стояла и смотрела.

Я остановился в паре сантиметров от неё.

Моя ладонь легла на её щеку.

Она выдохнула — тихо, одним коротким выдохом. Закрыла глаза. Прижалась к моей ладони.

— Я ненавижу тебя, Элис, — выдохнул я ей в губы. — За то, что ты сделала. За то, кем ты оказалась. За то, что я читал это проклятое досье много раз и каждый раз думал об одном и том же.

— О чём? — прошептала она.

— О том, что твоя мать болеет. — Пауза. — О том, чего это тебе стоило.

Она открыла глаза.

— Ты мог просто выставить меня, — сказала она. — Или использовать. Это было бы логично.

— Да.

— Но ты этого не делаешь.

— Нет.

— Почему?

Я смотрел на неё.

Не ответил.

Поцеловал.

И сейчас это было иначе.

Жёстко — да. Требовательно — да. Но под этим было что-то ещё. Что-то, от чего я не умел защититься и уже перестал пытаться. Целовал её с тем тихим отчаянием, которое живёт под злостью и не уходит, пока не кончится злость.

Злость кончалась.

Она ответила сразу. Весь накопленный за семь дней голод выплеснулся в этот ответ. Её руки вцепились в меня.

Рука зарылась в её волосы. Другая обхватила талию.

Она была тёплой. Почти забыл что так бывает. Это не успокоило, а сделало только хуже.

— Моя, — сказал я. Поднял на неё взгляд. — Скажи мне.

Она смотрела на меня секунду.

— Твоя, — выдохнула она.

Просто слово, которое было правдой.

Я услышал собственный звук — глухой, из горла. Подхватил её на руки — она обхватила меня за шею — и понёс в спальню.

За окном догорали последние фейерверки над озером.

Тысяча девятьсот двадцать девятый год начинался.

Глава 23 Первое января

Замок повернулся в половину первого.

Я стояла у окна. Слышала шаги в коридоре ещё за минуту.

Обернулась, когда он уже вошёл.

Пальто. Без галстука. Стакан в руке.

За окном догорали последние фейерверки над озером. Красное и золотое.

Он поставил стакан на столик у двери. Посмотрел на него секунду. Потом на меня.

— Я приходил каждую ночь, — сказал он. — Стоял под дверью. Слушал.

Голос был хриплым.

Я знала. Слышала его шаги все шесть ночей.

— Почему сегодня, — сказала я.

— Потому что ты обещала.

Он прошёл через комнату. Я не отступила — как не отступала ни разу за три месяца, даже когда следовало. Остановился в шаге. Я видела след семи дней под его глазами.

Его рука поднялась к моей щеке. Медленно. Давая время отойти.

Я не отошла.

— Я читал досье много раз, — сказал он тихо. — Каждый раз думал об одном.

Пауза.

— О том, чего тебе это всё стоило.

Я смотрела на него.

В его глазах не было ни холода, ни расчёта. Было что-то с чем он не умел — я это видела.

— Ты мог выставить меня, — сказала я. — Это было логично.

— Да.

— Но не сделал.

— Нет.

Он стоял здесь в половину первого ночи.

И поцеловал меня.

Его поцелуй перестал быть жадным. Стал отчаянным и это было хуже.

Одной рукой зарылся в волосы на затылке и сжал почти до боли. Другой обхватил талию так крепко, что стало трудно дышать.

Я не попросила отпустить.

Мои руки нашли лацканы его пиджака. Не хватило. Мне нужна была кожа не ткань, и пальцы сами начали расстёгивать пуговицы рубашки, путаясь, отказываясь слушаться.

Винсент перехватил мои руки.

Остановил. Прижал мою ладонь к своей груди — там билось неровно.

— Смотри на меня.

Я посмотрела.

В полумраке его глаза были другими. Не теми, которые я видела, когда он держал меня за горло. Здесь было что-то, с чем он не знал, что делать и перестал прятать.

— Моя, — сказал он тихо.

— Да, — ответила на выдохе.

Он подхватил меня на руки и отпустил уже в спальне.

— Я скучал по тебе. — Прошептал у моего виска. — Сидел внизу и слушал тишину твоей квартиры. Рико докладывал, а я каждый раз хотел разбить стакан.

Я закрыла глаза.

— Ты мог просто открыть дверь, — выдохнула я. — У тебя был ключ.

— Знаю.

— Почему не открыл?

Зажмурился. Его ладонь двигалась по моей спине медленно, как будто запоминала.

— Потому что не мог войти с пустыми руками.

— Я думала ты меня ненавидишь, — сказала я. — Каждую ночь стояла у двери. Хотела закричать тебе, что мне холодно с другой стороны, что –

Остановилась.

Не вышло. Просто не вышло.

Он смотрел на меня. Секунду. Две.

Потом что-то в его лице изменилось, взгляд стал теплее, едва. Он наклонился и поймал губами слезинку у моего виска.

— Глупая, — прошептал он. — Какая же ты глупая.

И покрыл лёгкими поцелуями моё лицо — висок, скулу, мокрую щёку — пока я не перестала дрожать.

Потом он скинул пиджак.

Рубашку я успела расстегнуть пока он снимал. Последняя пуговица не поддалась, он накрыл мои пальцы своими и помог. Тихо. Без спешки. Как будто у нас было время — которого никогда не было.

Когда ткань упала я села на угол кровати. Провела ладонями по его груди медленно. Старый шрам под левой грудью. Рёбра под пальцами. Тёплая кожа после семи дней холодного стекла.

Он наблюдал.

— Убеждаешься, что настоящий? — спросил он тихо.

— Да, — сказала честно.

Уголок его рта дрогнул. Он накрыл моё тело своим, давая время привыкнуть, и я вцепилась в его плечи и выдохнула. Поцеловала так же жадно.

Мы избавлялись от остатков одежды молча, торопливо, хаотично, без изящества. Изящество было в первый раз. Здесь была только правда. Его колено между моих ног. Мои ногти на его спине. Ткань на полу.

Он перевернул меня.

Прижал грудью к матрасу, лёг сверху. Провёл руками по моим бокам, медленно вниз. Я выгнулась — невольно, без расчёта.

— Боже, — выдохнул он. Себе.

Когда он вошёл медленно, до конца, я вцепилась в простыню и закрыла глаза. Неделя без него сделала каждое ощущение острым. Он не двигался секунду. Просто держал лицо в моих волосах. Я слышала, как он дышит. Считала его вдохи — рефлекторно, как считала шаги в коридоре.

Шесть ночей.

— Я думал о тебе. — Голос хриплый, почти сломанный. — Каждую ночь. Ничего не складывалось.

— А сейчас складывается? — прошептала я.

— Нет, — сказал он. — Но я здесь.

И начал двигаться.

Это не было нежно.

Но нежность была внутри. Его ладонь нашла мою

Чувствовал, как я отвечаю. Его рука скользнула под меня и я задохнулась. Он не убрал руку. Двигался глубоко, ровно, и его пальцы работали в такт, и я слышала его дыхание у своего уха — неровное, настоящее.

— Семь дней, — сказал он сквозь зубы. — Семь дней я делал вид, что читаю отчёты.

— Ты читал отчёты, — выдохнула я.

— Одну страницу три раза. — Толчок глубже. — Цифры не складывались.

Я засмеялась коротко, сквозь сбитое дыхание и почувствовала, как он улыбается у меня на плече.

Потом он перевернул меня.

Лицом к лицу было труднее.

Наши взгляды встретились — и я не смогла отвести. Он тоже. Вошёл снова — медленнее, глубже — и я видела, как это отражается в его лице. Видела то что он обычно прятал. Что-то похожее на страх.

— Смотри на меня, — попросил он. Тихо. Иначе чем в первый раз. — Я хочу видеть тебя.

Я смотрела.

Его бёдра двигались ровно и глубоко, мои ноги обвились у него за спиной. Мы целовались долго, с паузами, и стоны срывались прямо в поцелуй, и я не знала где кончаюсь я и начинается он.

Он сел — резко, притягивая меня за бёдра — и я оказалась сверху. Поняла без слов. Опустилась сама, принимая его до конца, и услышала как он выдыхает.

— Элис… — сказал он.

Элис.

Я начала двигаться.

Первая волна пришла неожиданно, слишком остро. Я выгнулась и вцепилась ему в плечи, почувствовала, как всё внутри сжимается и отпускает. Он держал меня крепко, не давая упасть.

— Ещё, — сказал он тихо.

— Да, — выдохнула я.

Он не остановился.

Двигался снизу так глубоко, неотступно, а я дрожала и держалась за него. Его пальцы снова нашли меня и на этот раз волна поднялась медленнее, накрыла глубже.

Он кончил вместе со мной.

Без предупреждения, просто почувствовала, как его тело напрягается, он прижимает меня к себе крепче и хрипло выдыхает моё имя в волосы.

Мы оставались так — я на нём, его руки у меня на спине — пока дыхание не стало ровнее.

За окном город светился тихо. Фейерверки кончились. Озеро лежало тёмное и спокойное.

Он гладил меня по спине. Нежно и медленно.

— Больше никогда так не делай, — сказал он наконец. Голос тихий, настоящий. — Я не выдержу ещё одной такой недели.

Я подняла голову. Посмотрела на него.

— Ты сам закрыл дверь.

— Знаю.

— Семнадцать шагов до лифта. Каждую ночь.

Он смотрел на меня. Потом поднял руку и убрал волосы с моего лица одним движением.

— Считала?

— Считала.

Он притянул меня к себе, прижал к груди. Больше ничего не сказал.

Потом была тишина.

Он лежал на спине. Я рядом, щекой к его груди. Слышала, как сердце замедляется, от быстрого к ровному. Его тяжёлая рука у меня на плече.

Граммофон где-то внизу — джаз, приглушённый этажами, едва слышный. Далёкие голоса с улицы.

Здесь была темнота, его дыхание, запах бурбона и нас.

Я думала о том, что утром всё станет сложнее. Харпер. Моретти. Думала — и всё равно закрыла глаза.

Глава 24 Если это предательство, я не прощу

Утром первым проснулся он.

Я поняла это не сразу, просто тело рядом стало другим. Внимательным. Не шевелился, но уже не спал. Я это знала, не открывая глаз.

Лежала тихо.

Провёл костяшками по линии скулы. Осторожно. Почувствовала, как он выдохнул, расслабившись.

Потом я открыла глаза и приподнялась на локте.

Посмотрела на него.

На шрам над левой бровью. Побелевший по краям. Я видела его каждый день три месяца, и он никогда ничего не весил.

А сейчас весил всё.

Я протянула руку. Провела пальцем по линии шрама — от начала до конца. Едва касаясь.

Он закрыл глаза.

Поднял мою руку и поцеловал в ладонь. Тихо. Без слов.

Я смотрела на него и держала это внутри.

Он не знает.

Скоро скажу. Не сегодня. Сначала нужен план. Без плана это просто боль для нас обоих.

Его рука накрыла моё плечо. Я легла обратно.

Полежали молча ещё немного.

Потом я села.

— Нам нужно закончить это.

Он открыл глаза. Смотрел. Слушал.

— Моретти. У тебя двадцать лет, доказательства, которые примет суд, если есть кому их принести. Нам нужен третий.

Помолчала секунду и продолжила.

— Том Харпер.

Его молчание было другим, чем все предыдущие. Плотным. Он не пошевелился, только что-то ушло из его лица, как уходит свет, когда тучи закрывают окно.

— Повтори, — сказал он тихо. Очень тихо.

Я повторила.

Он встал.

Медленно. Подошёл к окну и встал спиной.

— Харпер три месяца собирал на меня дело, — произнёс он наконец. — Каждую неделю. Методично.

— Знаю.

— И ты предлагаешь мне сесть с ним за один стол. Ты в своём уме? Очевидно нет.

— Я предлагаю тебе закончить это. Публично. Так, чтобы не замяли.

Он обернулся. Смотрел долго.

— Если он использует это против меня, — сказал он тихо, — я не буду ждать суда.

— Понимаю.

— Нет. — Он подошёл. Остановился у кровати. Смотрел сверху вниз, не угрожающе, а просто чтобы я видела его лицо целиком. — Ты говоришь «понимаю» как говорят «слышу». Я говорю, что если он предаст, я убью его. И ты будешь знать об этом заранее.

Я смотрела на него.

— Хорошо, — сказала я.

Что-то в его лице чуть сдвинулось. Он ожидал возражения. Я не дала.

Он потянулся за рубашкой. Оделся молча — пальто, ремень, всё на месте. У окна задержался на секунду, посмотрел на улицу, на январь, на город, который строил это время и собирался разрушить чужими руками. Это стоило ему чего-то, я видела это по его плечам. Словами он этого не показал.

У двери остановился.

Обернулся.

Посмотрел на меня только секунду.

— Элис, — сказал он.

Просто моё имя.

— Если это предательство, я не прощу.

— Знаю, — сказала я.

Дверь закрылась тихо.

Я оделась. Нашла пальто.

Вышла на улицу в первый раз за семь дней.

Январский Чикаго был серым, холодным, пахнущий снегом и угольным дымом. Три квартала до будки на углу Вабаш и Монро.

Сняла трубку. Набрала номер.

Том взял на втором гудке.

— Харпер.

— Встреча, — сказала я. — Сегодня. Все трое.

Пауза. Короткая.

— Он согласился.

— Да.

Ещё пауза.

— Элис, — сказал он.

— Том.

— Ты в порядке.

Проверял себя, не меня.

— Да, — сказала я.

Повесила трубку.

Стояла у будки и смотрела на серое озеро между домами. Первый день нового года.

Глава 25 Хрупкий союз

Том пришёл ровно в четыре.

Я стояла у окна. Слышала лифт, потом шаги в коридоре. Январский Чикаго за стеклом был плоским и серым. Снег с утра — мелкий, упрямый, ложился на карнизы и не таял.

Дверь открылась без стука.

Том вошёл. Тёмное пальто, мокрое по плечам, он принёс с улицы запах холода и угольного дыма, который сразу осел в комнате. Увидел меня. Шагнул навстречу — и остановился.

— Элис. — Его взгляд упал на мою шею. — Что у тебя там.

Я не успела ответить.

— Просто руки, — сказал Винсент из-за стола. Голос ровный, почти скучающий.

Том посмотрел на него. Потом обратно на меня. Его рука поднялась, почти дотянулась до моей шеи, и остановилась на полпути. Убрал.

— Садитесь, детектив, — сказал Винсент.

— Я постою.

— Как хотите.

ом остался стоять посреди кабинета. Смотрел на нас двоих и я видела, как он складывает картину. Видела, как в этой картине есть что-то, что причиняет ему боль. Боль, которую он не собирался показывать.

— Вы позвонили через неё, — сказал он наконец, обращаясь к Винсенту. — Я здесь. Говорите.

— Точнее — начала я, но Винсент жестом руки остановил меня.

Он достал папку. Положил перед Томом.

— Что это.

— Моретти. Всё за двенадцать лет. Имена, счета, маршруты. Судьи. Трое в городской управе. Комиссар полиции. Швейцарский банк, там транзакции поквартально. — Пауза. — Отдельным разделом: порт. Суда. Капитаны. Даты. Это не алкоголь.

Том открыл папку. Листал медленно. Лицо не менялось, но на третьей странице пальцы замедлились.

За окном трамвай прошёл по Уобашу — железный, далёкий, чужой этому кабинету. Том не поднял взгляда. Корелли не пошевелился. Только я его услышала.

— Откуда.

— Двенадцать лет, — сказал Винсент. — Я работал рядом с ним. Видел, как всё устроено. Собирал.

— Зачем мне верить, что это настоящее.

— Не надо верить. Проверьте. Первые три страницы, это транзакции. Думаю, у вас есть доступ. Проверьте одну. Любую. Потом продолжим.

Том закрыл папку. Поднял взгляд.

— Что вы хотите взамен.

— Федеральное обвинение. Публичное. Пресса. Так, чтобы не было возможности замять через городскую управу. Пока вы готовите — мои люди не трогают его структуру. Когда берёте его официально — я добавляю то, чего нет в этой папке. Живые показания. Своё имя под ними.

— А потом.

— Потом ваша задача.

Том барабанил пальцами по папке. Один раз. Два. Остановился.

— Условия приняты. Но папки недостаточно. Любой адвокат разнесёт документы без живого источника. Мне нужен человек рядом с Моретти. Который слышит, видит, подтверждает из первых уст.

Я уже знала, что он скажет дальше.

— У нас есть такой человек, — сказал Том. Посмотрел на меня.

— Нет, — сказал Винсент.

Просто нет. Как закрытая дверь.

— Выслушайте меня.

— Я сказал нет.

— Корелли. — Том положил руку на папку. Голос встал. — Алисия Валенсиано — легенда с безупречной историей. Документы настоящие.

Майами, рекомендации, три месяца в вашей структуре. Моретти видел её рядом с вами. Она для него не новая — она знакомая. Проверенная вашим окружением. С его точки зрения, это рекомендация в обратную сторону.

— Найдите другую, — сказал Винсент.

— За сколько времени. — Том говорил без эмоций. Только логика. — Внедрение с нуля, это минимум полгода. Моретти чувствует новых людей. Он двадцать лет держится именно потому, что очень осторожен. А у неё есть история, которую он может проверить и которая сойдётся.

— Какая история.

— Она ушла от вас. — Том говорил ровно. — Захотела большего. Не позиции при вас, а своего. Денег, на которые она сама принимает решения. Алисия Валенсиано три месяца считала чужие деньги и поняла как они устроены. Теперь она идёт к Моретти как бухгалтер, который знает схемы Корелли и хочет продать их дороже. Это его язык. Он это поймёт. — Пауза. — И это правда, Корелли. Каждое слово — правда. Именно поэтому это работает.

Винсент встал.

Обошёл стол, медленно. Остановился перед Томом. Том не отступил, но я видела, как изменилось его дыхание.

— Она идёт к нему в дом, — сказал Винсент. Очень тихо. — Вы понимаете, что это значит.

Стало физически холодно.

— Понимаю, — сказал Том. — Это риск. Я не буду говорить, что нет. Но без живого источника у нас нет дела. Есть папка, которую адвокат разнесёт. — Он смотрел на Винсента прямо. — Это её выбор. Не мой и не ваш. Она согласна со мной.

Винсент повернулся ко мне.

Я ожидала холод. Тот профессиональный холод, которым он умел накрывать всё, что не хотел показывать.

Не было холода.

Его лицо было открытым. Только для меня.

Я видела там всё, что он не говорил вслух. Что он не скажет вслух, пока Том в этом кабинете.

— Элис, — сказал он.

Только имя.

Я держала его взгляд.

Думала: скажи ему. Сейчас. Скажи, почему ты идёшь. Скажи, что ты знаешь. Что этот человек, которого ты отпускаешь — это уже второй раз. Что в первый раз ты не знал её имени.

Не сказала.

Потому что, если скажу — он не отпустит. Не из слабости. Из того, что есть в нём под всем остальным. Что он двадцать лет нёс в себе и что сломает его в эту секунду, если он поймёт.

Я промолчала ради операции. Ради него тоже, хотя разница между этими двумя причинами становилась всё менее различимой.

— Я пойду, — сказала я.

Что-то в его лице закрылось. Медленно. Я видела, как это происходит и не смогла остановить.

Он отвернулся к окну.

Том открыл блокнот.

— Легенда та же. Алисия Валенсиано. Вы ушли от Корелли — захотели большего. Бухгалтер, который хочет денег и понимает, что с ним сделать это быстрее. Это понятная мотивация. Он проверит и всё сойдётся.

— Что я ему даю, — сказала я.

— Часть того, что в папке. С этим он точно приблизит к себе. Достаточно, чтобы поверил. Недостаточно, чтобы использовал раньше времени. Приходите как профессионал — с конкретными цифрами, конкретными именами, конкретной ценой. Не просите аудиенции через посредников. Запишитесь как бухгалтер, который ищет новое место. У него есть легальный фасад — контора по управлению недвижимостью на Мичиган-авеню. Зайдёте через парадный вход.

Я кивнула.

— Нам нужны показания о порте, — продолжил Том. — Живые. Имена капитанов, которые он назовёт сам, ведь этого нет в документах. Это то, что закрывает дело без возможности обжалования. Двадцать дней. За это время это реально.

— Неделя, — сказал Винсент.

Он всё ещё стоял у окна. Спиной к нам. За стеклом снег шёл гуще — мелкий, горизонтальный, ветер гнал его вдоль фасадов.

— Корелли,

— Две. Недели. — Без интонации. — Или не договорились.

Том посмотрел на меня.

Я кивнула.

— Хорошо, — сказал Том.

Он закрыл блокнот. Встал. Взял папку. У двери остановился — обернулся ко мне.

Помолчал.

Посмотрел на меня.

— Элис. Ты не должна ему ничего доказывать.

Я смотрела на него.

Он знал. Не всё, но достаточно. Знал, что я иду не только ради операции. Знал, что берег, который он предлагал три месяца, я уже не возьму.

— Том.

— Знаю. — сказал он.

Вышел. Дверь закрылась тихо.

Мы остались вдвоём.

Винсент не оборачивался. Снег за стеклом шёл гуще. Где-то внизу на улице кто-то завёл мотор — дважды, с третьего раза взял — и звук ушёл в сторону Мичиган-авеню.

Я молчала. Ждала.

— Две недели, — сказал он наконец. Не мне.

— Да, — повторила я.

— Если к концу ты не выходишь на связь, я захожу сам.

— Знаю.

— Это не угроза.

— Знаю.

Он повернулся.

Пересёк кабинет. Остановился передо мной, близко. Поднял руку. Убрал прядь с моего лица. Его пальцы задержались на секунду у моей щеки, я чувствовала тепло под холодными костяшками.

— Четырнадцать дней, — сказал он тихо. В его голосе было то, чего я почти никогда не слышала. Не злость и не холод, а что-то глубже, без удобного названия. — Ты считаешь до четырнадцати и выходишь. Слышишь меня.

— Слышу.

Он смотрел на меня. Я держала внутри то, что знала.

Не сейчас.

После.

Когда это закончится — скажу ему всё.

Он отпустил. Вернулся к столу. Сел. Открыл папку.

Разговор был закончен.

Я взяла пальто. Вышла.

В коридоре остановилась. Прислонилась спиной к стене.

Из-за закрытой двери — тишина. Только слабый скрип кресла, когда он переложил бумаги.

Моретти. Две недели. Потом правда — вся, без купюр, его лицо, когда он услышит.

Я посчитала это как уравнение. Переменные известны. Результат сойдётся.

Пошла к лифту.

Глава 26 Четырнадцать дней

ВИНСЕНТ

Первый доклад Рико пришёл на третий день.

— Жива. Вошла в особняк в девять утра. Вышла в половине седьмого. Одна. Пешком до машины.

Я кивнул. Рико вышел.

Это было всё.

Я работал.

Не потому, что работа требовала — она всегда требовала, но сейчас это не имело значения. Я работал потому, что альтернативой было стоять у окна и думать об особняке на Голд Косте. О коридорах, которые я знал. О библиотеке, где Моретти принимает людей. О том, как он смотрит на тех, кого считает своими.

Я подписывал документы. Принимал людей. Говорил нужные слова нужным голосом.

Рико научился не спрашивать лишнего. На второй день ещё пробовал — осторожно, вскользь. На четвёртый перестал. Клал папки на край стола и уходил.

Это было правильно.

На шестой день новый доклад.

— Жива. Вчера вечером была встреча в Саут-Сайде с тремя ирландцами. Сидела рядом с ним. Вышла в одиннадцать. Вернулась в особняк после полночи.

Пауза.

— Босс. Она держится.

Я посмотрел на Рико.

— Знаю.

Рико вышел.

Я остался с этим — она держится — и понял, что именно это хуже всего. Не страх что сломается. Страх, что держится там в одиночку, а я здесь, и, между нами, шесть дней и особняк, в котором я ничего не контролирую.

Ночью поднялся к её квартире.

Не помню, как оказался на чугунной лестнице. Остановился на площадке. Постоял у двери. Тишина внутри. Замок цел.

Ушёл.

Девятый день.

Рико вошёл без стука.

— Жива. Вчера вечером его люди выводили её из машины. Держала воротник. Шла медленно.

— Она жива. Ты это сказал.

— Да.

— Выйди.

Рико вышел.

Я встал. Подошёл к ледяному окну, январь уже во всю прошёлся по улицам. Город стоял снежный, равнодушный. Взял стакан. Поставил обратно нетронутым.

Стоял. Потом медленно опустился в кресло. Сидел долго — не работал, не думал ни о чём конкретном — просто сидел с одним образом. Она держит воротник, идёт медленно. Девять дней и обещание, которое я дал, и которое сейчас стоило мне больше, чем что-либо за двадцать лет.

Ночью снова поднялся к её двери.

Постоял дольше, чем обычно.

Ушёл.

Двенадцатый день.

— Жива. Сегодня не выходила совсем.

Тринадцатый день, вечером.

— Жива. Утром вышла одна. Купила газету на углу Мичиган. Зашла в аптеку. Вернулась в особняк.

Газету.

Значит может выйти одна. У неё есть хотя бы это пространство. Моретти ещё не закрыл её полностью.

Было что-то в этом, немного, но хотя бы так.

На четырнадцатый день, поздно ночью, в половине двенадцатого, этажом выше щёлкнул замок.

Я услышал это прежде, чем осознал, что слышу. Поставил стакан, встал и уже шёл к двери

Её замок. Потом шаги, такие лёгкие, медленные, слишком медленные для той, которую я знал.

Я взбежал по чугунной лестнице. Остановился на площадке.

Движение внутри осторожное. Тишина. Потом ещё движение.

Дверь открылась изнутри.

Она стояла на пороге.

Пальто застёгнуто наглухо. Воротник поднят. Лицо бледное, а скулы острее, чем две недели назад.

Синяк под левым глазом. Замазан, но не спрятан. Старый, желтеющий по краям.

Я сразу увидел всё.

И сразу понял, она стоит поодаль намеренно.

— Винсент.

Выдох человека, который шёл долго и дошёл.

Я вошёл.

Квартира тёмная, нетронутая. Только уличный свет через окно.

Она не зажгла лампу. Я тоже.

Сняла пальто медленно, правой рукой и я увидел, как держит левое запястье чуть неестественно. Повесила пальто на крючок. Обернулась.

Я смотрел на запястье.

— Покажи.

Она помолчала. Опустила манжету.

Два отпечатка. Я смотрел на это одну секунду. Поднял аккуратно манжету обратно, как закрывают то, чему не место на виду.

Отошёл. Сел в кресло у окна — не за стол, не напротив. Сбоку. Чтобы она могла говорить не мне, если не хочет в лицо.

— Рассказывай.

ЭЛИС

Я не стала садиться.

Встала у окна — он сидел рядом, чуть позади — и прислонилась лбом к стеклу. Стекло было ледяным. Город за ним далёкий, занятый собой.

Говорить в окно было легче.

— Он поверил сразу. В ту же минуту, как я сказала, что устала быть твоей тенью. Что хочу работать на себя. Засмеялся.

Тишина за спиной. Он молчал.

— Первые дни изучал меня. Водил по особняку. Коллекция оружия, картины, серебро, будто думал, что со мной делать. Сказал бухгалтер ему не нужен. Но как кукла, которая умеет считать, сойду. Потом начал брать с собой.

Я говорила ровно. Без подъёмов и спадов. Это был единственный способ.

— Казни. Показательные, для репутации. Он убивал сам, медленно, наслаждаясь. И смотрел на меня,

Я сглотнула тошнотворный ком в горле.

— Ударил меня. — Пауза. — Он сделал это так спокойно, что я сначала не поняла, что больно.

За спиной изменилось дыхание. Едва. Просто стало короче.

— Возил на встречи. Ирландцы. Поляки с севера. Я сидела рядом. Он держал мою руку под столом и говорил о маршрутах, о грузах, о том, что весна будет другой. О тебе говорил каждый день. Что пёс остался псом. Хотел знать твои привычки, маршруты. Я давала то, что не могло навредить, то, что ты мне дал.

Молчание.

— На двенадцатый день он отвёз меня в порт.

Я остановилась.

Набрала воздух медленно, через нос и продолжила.

— Старый склад у воды. Спустились вниз в подвал. Первый раз, когда мне было жутко и страшно находиться рядом с ним.

За спиной — абсолютная тишина. Даже дыхания не слышно.

— Там были дети. Клетки на бетонном полу. Он смеялся. Говорил — смотри, что твой Корелли пытается отжать. Сказал, что ты хочешь сам торговать ими. А потом. Приказал привести одного ребёнка.

— О боже.

Я услышала Винсента, как он сказал это, почти не дыша.

Замолчала на секунду. Потом продолжила.

— Мальчик плакал и звал маму.

Что-то сдвинулось в горле.

— Я не заплакала. Это место внутри было пустым. Выжженным ещё там — пока стояла и понимала: если пошевелюсь раньше времени — всё закончится. Они останутся в тех клетках. Не пошевелилась, просто смотрела, а он смотрел в этот момент на меня. И я улыбнулась. Тогда он сказал — вот это настоящий бизнес. Хочешь быть частью настоящего? Я сказала да.

Я прокашлялась.

— Убежала, когда повели ребёнка обратно. Побежала к лестнице, не могла терпеть глаз малыша. Его люди схватили меня, он подошёл и поднял меня за горло. Одной рукой. Потом швырнул о стену. Поднял за запястье над лестницей и сказал — теперь ты принадлежишь мне. И отпустил.

Я убрала руку от синяка.

Молчание легло между нами, как что-то твёрдое.

— Ушла оттуда живой и с информацией. Он назвал двух капитанов, еще я записала имена всех, с кем были встречи. Думаю, Том это закроет.

Я повернулась.

Он сидел неподвижно. Лицо закрытое. Только желваки.

Я достала из внутреннего кармана сложенные листки. Протянула ему.

— Адрес склада. Описание. Имена охранников. Оба капитана с датами и маршрутами. Судья Карраско, он был в особняке в среду. Чиновник из управы, к сожалению фамилию не знаю, но есть описание и номер машины.

Он взял листки. Держал — не читал.

— Это Тому. Отдай сегодня. А я –

— Ты не возвращаешься, — сказал он.

Тихо. Как факт.

— Возвращаюсь. — Я говорила так же тихо. — Послушай меня, если я не вернусь утром, то он поймёт, что я работала на тебя. Нитка потянется прямо к тебе, Винсент. Не к Харперу. К тебе. Он двадцать лет ждал повода.

Он молчал.

— Том ещё не оформил ордер. Без федерального прикрытия Моретти ударит первым и ударит быстро. Это не про меня, про тебя. Пока я там, у него нет причины смотреть в твою сторону. Три дня. Том оформит ордер за три дня. Пока я держу его внимание — ты живой и у тебя есть время.

Тишина.

Он встал. Подошёл к окну. Долго стоял спиной.

Потом повернулся.

— Три дня.

Его решение. То, которое он принял сам, пока стоял у окна.

Рука Винсента поднялась и легла мне на затылок осторожно. В этом жесте я почувствовала всю его нежность и страх за меня.

— Я слышу тебя, — сказал он тихо. — Всё слышу.

Я позволила себе на одну секунду опереться.

Он держал.

Я взяла чемодан. Небольшой, именно столько, сколько нужно, чтобы история была правдой. Платья, туфли, шкатулка с украшениями. Колье на шее.

Листков в его руках уже не было, значит Рико уже вышел. Значит Том получит это сегодня.

Он кивнул, хотел обнять, я поняла это по немного поднятой руке, я отстранилась и вышла.

Решётка лифта закрылась с лязгом. Один. Два. Три.

Я думала о мальчике в клетке, который звал маму. Думала, что через три дня он выйдет. Что все они выйдут.

Переменные известны. Результат должен сойтись.

Я вышла в январский Чикаго и поехала к Моретти.

Глава 27 Возвращение в клетку

Я знала, как пахнет этот особняк.

Дорогая кожа. Кубинские сигары. И что-то под всем этим — запах вещей, которые не гниют, потому что давно уже мертвы.

Я переступила.

Чемодан забрали сразу — молчаливый человек у двери, один из тех, кого я не знала по имени. Я отдала его не глядя. В чемодане были платья, туфли и шкатулка. Всё важное я оставила в квартире Корелли. В его руках. В листках, которые к утру будут уже у Тома.

Меня провели не в библиотеку.

В кабинет.

Дверь была приоткрыта. Полоска жёлтого света — резкая, как лезвие — падала на паркет коридора. Я вошла без стука. Слабость нужно показывать дозированно, но никогда — у чужих дверей.

Моретти сидел за столом из красного дерева. Не поднял головы. Перебирал бумаги через золотое пенсне — медленно, намеренно. Воздух был тяжёлым.

Я стояла.

Прошла минута.

— Значит, сбежала, — сказал он наконец. — К своему мальчишке-корольку. Поплакаться ему в жилетку.

— Я не сбегала, дон Моретти.

Мой голос прозвучал ровно. Почти надменно.

— Я забрала то, что принадлежит мне. Мои вещи. То, что я заработала своим умом.

Он поднял голову.

Пенсне блеснуло. Его глаза нашли меня мгновенно.

— Своим умом, — повторил он с ударением. — Или тем, что раздвигала перед ним ноги.

Я слегка приподняла бровь.

— А разве вы построили свою империю только на страхе, дон? Женщины всегда были вашим самым тонким инструментом. Вы сами меня этому научили.

Долгая пауза.

Потом он откинулся в кресле. На сухих губах появилась улыбка.

— Ты очень дерзкая, девочка. — Голос стал чуть тише. Это было хуже. — И очень глупая. Твоя выходка стоила жизни одному моему человеку. Зря он отвёз тебя без моего ведома. Молодой парень. Ему перерезали горло сегодня в доках. Медленно. Тебя тоже надо бы наказать.

Мир качнулся. Он единственный, кто относился ко мне по-человечески. Молодой, только пришёл сюда и в его смерти теперь виновата…

Я почувствовала, как кровь отходит от лица и запихнула это ощущение в самый дальний угол. Закрыла. Заперла.

— Мне жаль это слышать, — сказала я ровно, глядя ему в глаза. — Но я здесь. Я вернулась. Потому что поняла кое-что

Я сделала шаг к столу. Ещё один. Обошла его — медленно, плавно — и остановилась позади его кресла. Наклонилась. Мои губы были у самого его уха. Нос сразу обволокло запахом ментоловой мази, которой он натирал суставы. Запах старости.

— Я видела ваши настоящие дела, дон. Детей в порту. Я знаю больше, чем думает Винсент. И я хочу быть частью этого.

Он замер.

Потом медленно повернул голову и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ты боишься меня, куколка?

Я улыбнулась — медленно, хищно, той улыбкой, которую репетировала перед зеркалом ночами.

— Больше всего на свете, — честно прошептала я.

Именно эта честность делала ложь убедительной.

— Поэтому я и вернулась. Лучше быть под защитой льва.

Его сухая рука накрыла мою. Прикосновение было как касание чего-то мёртвого, мерзкого.

— Разденься, — сказал он хрипло.

Я рассчитывала все варианты событий и этот тоже. Но мозг всегда отодвигал его куда-то очень далеко.

Я разделась.

Не думала об этом. Просто выполнила последовательность — пуговицы, молния, ткань на полу — как будто это был список в блокноте, который нужно закрыть по пунктам.

Он встал из кресла.

Когда он прижал меня к столу — я почувствовала дерево под ладонями. Твёрдое. Прохладное. Зерно идёт наискосок. Я сосредоточилась на этом. Считала линии.

Одна. Две.

Он вошёл в меня резко.

Три.

Его дыхание — тяжёлое, с присвистом. Влажное у виска. Я фиксировала это всё и сразу убирала. В ящики. На замок. Это данные. Просто данные.

Четыре. Пять.

Шестая линия уходила к краю столешницы и там терялась.

Я начала сначала. Одна.

Его руки легли на мои бёдра. Он двигался — методично, тяжело — и я слышала его дыхание, чувствовала его вес, и всё это я убирала, убирала, убирала –

— Какая… — выдохнул он у моего уха. — Такая молодая…

Слова упали рядом — я попыталась перехватить их до того, как они приземлятся, не успела. Они приземлились. Осели. И под ними что-то сдвинулось — тихо, почти незаметно, как когда земля уходит под ногой на сантиметр.

— Нравится, да? — Хрипло, довольно. — Он тоже так с тобой? Силой?

Что-то внутри сжалось и перестало существовать.

Не мысль. Не боль. Просто — тишина.

Я потеряла линии.

Попробовала снова. Одна — нет. Дерево под пальцами, я давила на него, ногти искали зазор в зерне, искали хоть что-то настоящее. Одна. Две. Его голос ещё был здесь, оседал на коже как что-то липкое, и я не успевала, ящики не закрывались, открывались сами –

Маленькая девочка в тёмном месте.

Закрыть.

Три дня. Мальчик.

Закрыть, закрыть –

Это он убил отца.

Меня затошнило — резко, волной, снизу вверх — я сглотнула. Ещё раз. Зубы сжаты. Нет. Не сейчас. Я давила ногтями в дерево и считала дыхание — вдох, выдох, вдох — пока тошнота не отступила на полшага и не замерла там, ожидая.

Его дыхание становилось тяжелее.

В голове появился звук.

Высокий, тонкий, на той частоте, которую почти не слышишь, просто чувствуешь, как давление за глазами. Я знала, что это такое. Слышала однажды. Тогда тоже был этот звук.

Не сейчас.

Я сжала столешницу обеими руками.

Один. Два. Три.

Звук не уходил. Как натянутая струна перед тем, как лопнуть.

Он кончил — протяжно, тяжело.

Я стояла не двигаясь. Убрала. Почти убрала.

— Мне нужно в ванную.

Голос прозвучал ровно. Я не знала как.

Я подняла одежду с пола. Вышла. Закрыла дверь.

Включила воду — горячую, до упора — и зашла под неё.

Едва шум накрыл меня со всех сторон — ящики начали трещать.

Я прижала обе ладони ко рту и закричала в них — беззвучно, надрывно, так, что потемнело в глазах и заболело горло. Не плакала.

Слёзы были бы слабостью, которую я не могла себе позволить даже здесь — особенно здесь — потому что если начать, то не остановиться, и если не остановиться, то не выйти из этой ванной тем же человеком, которым вошла.

Я взяла мочалку.

Тёрла — яростно, до боли — бёдра, живот, плечи. Пока кожа не стала красной и горячей. Пока боль не перекрыла всё остальное.

Вода остывала.

Руки не останавливались.

Потом просто стояла.

Три дня.

Том получит листки.

Мальчик, который звал маму.

Винсент…

Я выключила воду.

Оделась.

Вышла.

Утром он вызвал меня к завтраку.

Серебро, фарфор, крахмальные скатерти. Я ела круассан. Вкуса не было.

Он говорил о поставках, о Детройте. Его рука лежала на моём колене под скатертью, большой палец двигался — туда, обратно — и я загоняла тошноту вниз и держала там.

Алисия Валенсиано завтракала с доном Моретти, не я.

Вечером он велел мне сыграть на рояле. Пальцы путались, фальшивили — это была не музыка, это был стыд, озвученный клавишами. Моретти сидел с закрытыми глазами и улыбался.

Второй день был хуже.

Он взял меня на допросы. Меня ставили рядом с его креслом, рука на его плече, как он требовал. Людей били. Ломали пальцы. Прижигали кожу.

— Спроси его, где деньги.

Я спрашивала. Голос не дрожал.

Алисия Валенсиано была идеальной.

Ночью я считала трещины в лепнине. Снова и снова, пока не переставала чувствовать его плечо под своей рукой.

На третий день он вызвал меня с утра. Насвистывал что-то итальянское.

— Сегодня вечером встреча. Польские партнёры. Хочу, чтобы они видели тебя рядом.

Проверка. Очевидная.

Вечером горничная одела меня в чёрный шёлк. Моретти лично застегнул колье — платина и рубин размером с грецкий орех.

— Этот цвет делает синяк почти незаметным.

Клуб в Петле. Тяжёлый сигарный дым. Поляки смотрели на меня как на животное, которое хозяин привёл показать.

Говорили о территориях, о процентах, об алкоголе и опиуме. Я улыбалась и считала часы.

Самый старший, со шрамом через щеку, наклонился вперёд.

— Хороша сука. Кусается?

Рука Моретти сжала моё плечо.

— Осторожнее со словами, Казимир. Эта принадлежит мне.

Принадлежит.

Я улыбнулась шраму на его щеке и подумала о том, что скоро Том Харпер войдёт в склад в порту.

В особняке я сразу прошла в ванную. Заперла дверь.

Стояла перед зеркалом — чёрный шёлк на полу, следы чужих пальцев на плече, рубин на шее как злой глаз.

Сняла колье. Швырнула в раковину. Металл ударил о фарфор — звонко, зло.

Оставалось выжить одну ночь.

В эти же минуты Том Харпер расстилал карту порта на столе.

— Вход через дренажный канал в 01:50. Подвал. Тихо. Ждём сигнала.

Винсент стоял у окна,

— Рико. Десять человек. Тех, кому можно доверять. Выезжаем через час.

— Да, босс.

Он смотрел на тёмные воды озера.

Я лежала в темноте. Одиннадцать трещин в лепнине.

Где-то в порту люди Тома плыли в ледяной воде к складу 7.

К мальчику, который звал маму.

Я закрыла глаза.

Глава 28 Кровавая ночь в городе ветров

ЛИНИЯ 1. ПОРТ САУТ-САЙДА. СКЛАД 7

Чикаго спал под мокрым снегом.

В двух милях к югу, в доках Саут-Сайда, тишина была другой.

Том Харпер стоял на крыше заброшенного склада. Бинокль, рация, мороз. Внизу у воды уже шла работа.

— Стрела-один, статус.

— На месте. Объект неподвижен. Охрана у ворот курит, двое по периметру по часовой. Томпсоны.

Ровно в 02:00 со стороны доков хлопнуло и над водой взметнулся столб огня. Завыла сигнализация на соседнем складе. Вся шестёрка охраны побежала туда.

— Пошли. Канал чист.

Из тени вынырнули фигуры в гидрокостюмах. Один за другим исчезали в дренажном канале под фундаментом. Плыли молча. Вода ледяная, течение сбивало с ног.

Через пять минут были внутри.

Четырёх охранников взяли без выстрела. Скрутили. Заткнули рты.

Том спустился с револьвером.

Подвал. Спёртый воздух. Одна лампочка. Деревянные ящики вдоль стен — маркировка «Томатная паста». Из щелей между досками тихие звуки. Детский плач. Кто-то поскуливал.

— Господи, — сказал кто-то рядом.

Том опустился на колено перед первым ящиком и снял крышку.

Трое детей. Семь, восемь лет. Скорчились, прижались друг к другу. Грязные, заплаканные, смотрели на него как на что-то, чего не могли опознать.

— Всё, — сказал Том. — Всё кончилось. Вы в безопасности.

Федералы вскрывали ящики один за другим. Когда вскрыли третий — тишину разорвал треск «Томпсона» сверху.

— Засада!

Наверху начался бой. Охрана, которую считали у ворот, оказалась не там. Том занял позицию у лестницы. Первый охранник появился в проёме — пуля в грудь. Второй открыл шквальный огонь, Том нырнул за опору. Кирпич крошился над ухом.

— Том! Не удержим!

Граната со слезоточивым газом. Хлопок, белый дым пополз по лестнице, крики, кашель. Том рванул вверх стреляя вслепую. Первый этаж — вспышки в темноте, гильзы на бетоне, запах пороха и крови.

Один его человек лежал на полу и зажимал плечо. Двое охранников Моретти мертвы. Последний прижимал федералов к стене.

Два выстрела. Тишина.

В 02:45 Том вышел через ворота. Пыль и чужая кровь на пальто. В одной руке — кейс. Другой поддерживал девочку лет семи. Она едва держалась на ногах. Огромные глаза смотрели на снег, как будто не понимали что это такое.

Том остановился.

Поправил ей пальто на плечах. Пошёл дальше.

У ворот он обернулся один раз. Посмотрел на склад. На окна.

Потом отвернулся и не оглядывался больше.

ЛИНИЯ 2. ЗОЛОТОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ. ОСОБНЯК МОРЕТТИ

Я сидела на ковре у его ног и улыбалась.

Правильной улыбкой. Такой тёплой, чуть восхищённой. Голова немного запрокинута. Алисия Валенсиано умела слушать мужчин, умела делать так, чтобы они чувствовали себя единственными людьми в комнате.

Старик говорил о территориях. Я кивала, держала бокал, показывала счастье в глазах.

Три дня прошли. Том уже начал. Мне оставалось просидеть ещё немного.

Я почти закончила.

— …и тогда этот болван думал, что сможет диктовать мне цены, — проскрипел Моретти.

— Ты преподал ему урок. Как всегда.

Его рука легла мне на плечо. Тяжёлая. Я научилась не двигаться.

И в этот момент дверь вылетела от удара ноги.

Я дёрнулась — рефлекс — и рука Моретти тут же сжала плечо как тиски. «Кольт» лёг мне в висок раньше, чем я успела обернуться.

Застыла.

Но я уже видела, краем, чёрную водолазку, «Томпсон», людей которые рассредотачивались по комнате беззвучно. Рико у стены.

Винсент.

Ствол давил в висок. Я нашла его взгляд почти не двигая головой, только глазами и он нашёл мой. Одна секунда. Я смотрела на него и не могла ничего сказать.

— Брось пушку, Венс, — спокойно проскрипел Моретти. — Или я разнесу этой прекрасной головке мозги по всему моему персидскому ковру.

Винсент медленно опустил «Томпсон».

— Отпусти её. Документы из порта уже у федералов. Твоя сеть кончилась час назад.

Моретти помолчал.

Потом засмеялся.

Этот неприятный смех. Ненависный до глубины души.

— Документы, — повторил он с удовольствием. — Дети. Да, дети это неприятно, конечно. Товар найдётся. А документы бумага. — Пауза. — Но ты пришёл сюда не за документами, Венс. Ты пришёл за ней.

Он чуть ослабил хватку на моём плече, сместил руку. Медленно. Демонстративно.

— Хочу чтобы она видела, — сказал он и я поняла, что говорит он не Винсенту. Говорит мне. — Хочу чтобы она знала. — Голос стал тягучим. — Я нашёл её специально. Долго искал, ту девочку, которую ты тогда вытащил. Хотел посмотреть, что из неё выросло.

Смех.

— И она выросла красивой, Венс. Очень красивой.

Мышца под скулой у Винсента стала неподвижной.

— Не слушай его, — сказала я тихо. Только ему. — Не надо. Уходи.

Но я видела его лицо.

Видела как он собирает — одно к одному. Девочка. Пять лет. Пожар. Та ночь.

Малышка, открой глаза.

Губы разомкнулись. Он не сказал ничего. Просто смотрел и в его серых глазах не было льда. Была пустота, которая бывает от удара.

— Не надо, — Совсем тихо. — Пожалуйста. Просто уходи.

Моретти опомнился первым.

— Трогательно, — проскрипел он. — Воссоединение. — Голос стал жёстким. — Но это ничего не меняет, мальчик мой. Ты пришёл сюда умирать. И ты умрёшь. А она останется. Либо — Пауза. — Уходи. Прямо сейчас. Самолёт, другая страна. Даю слово дона тебя не тронут. Взамен — она остаётся со мной.

Я смотрела на Винсента. Видела, как в его лице принимается решение. И развернувшись к Моретти, бросилась вперёд к ногам раньше, чем он успел открыть рот.

— Нет! — Это вышло громко, некрасиво. — Карло, нет! Я не предавала тебя! Клянусь! Я испугалась, он ворвался с оружием–

Игра. Последняя игра купить секунду.

— Видишь? — Моретти смотрел на Винсента с торжеством. — Верна мне. А ты стоишь тут с автоматом как идиот.

Винсент не смотрел на Моретти.

Он смотрел на меня. И я поняла, что игра не работает. Что он видит сквозь неё и всегда видел.

— Нет, — сказал Винсент. — Ты отпустишь её. Не одну.

Кивок на Рико.

— Рико выведет её. Отвезёт в безопасное место. А я останусь.

Воздух вышел из меня весь.

— Нет. — Голос стал чужим, как у звера, на которого направили ружьё. — Нет, Винсент, не делай–

Моретти оттолкнул меня. Я упала на четвереньки.

— Забирай.

Я вскочила и бросилась к Винсенту — просто

— Уводи, — сказал Винсент не глядя на меня.

— Нет! — Я рванулась, вцепилась в руку Рико, тянулась назад. — Нет! Пусти! Винсент! Я не уйду без тебя, слышишь?! Не уйду!

Рико тащил меня к двери. Я упиралась, хваталась за косяк.

— Ты не можешь! — кричала я уже в коридоре. — Не смей! Не смей этого делать!

Дверь захлопнулась.

Последнее что я видела — его лицо. Он стоял посреди комнаты один, окружённый людьми Моретти, и смотрел мне вслед. Без льда. Без маски. Просто смотрел.

Потом дверь.

Рико тащил меня по коридору.

— Стой! Он там один! Рико, стой! Один!

— Таков приказ.

— Плевать на приказ!

Задняя дверь. Холодный воздух ударил сразу — в лицо, в горло, в лёгкие. Снег. Тёмный двор.

Я вырвалась.

Упала коленями в сугроб. Воздух вышел из меня со звуком которого я не слышала от себя никогда. Я начала ползти к особняку, кожа не чувствовала холода.

— Винсент!

Крик вышел в темноту, в снег, в закрытые окна за спиной. Силы кончались.

Я колотила по снегу кулаками. Слёзы и тушь, снег на руках, дыхание, которое не слушалось.

Рико стоял надо мной. Огромный, неподвижный.

— Он отдал приказ, — сказал он тихо. — Это единственный способ его спасти сейчас.

Он поднял меня с земли как безжизненное тело. Донёс до машины, усадил. Закрыл дверь.

Я смотрела на окна особняка сквозь стекло.

Глава 29 Мичиган-Авеню

Снег шёл.

Машина стояла у ворот. Рико что-то говорил Марко. Она слышала. Смотрела на особняк сквозь стекло. Окна второго этажа светились оранжевым, как будто там просто зажгли все лампы сразу.

Потом взрыв.

Глухой удар изнутри и все окна второго этажа вышибло наружу в одну секунду. Стекло, рамы, шторы. Пламя выплеснулось языком наружу и втянулось обратно. И дом загудел — низко, будто земля расходилась.

Что-то щёлкнуло внутри. Почти незаметно, как когда гасят свет в дальней комнате. Где-то за грудиной что-то закрылось. Плотно. Без звука.

Большой палец сам нашёл нижние зубы. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Крыша над западным крылом просела медленно, аккуратно и осела внутрь. Сноп искр ушёл вверх в чёрное небо. Она смотрела на искры. Считала их. Одна. Две. Три. Четыре — погасла. Пять — погасла.

Снаружи кричали. Сирены — далеко, нарастающие. Красные огни в конце улицы.

Она считала искры.

Щёлк. Щёлк.

Рико сел спереди. Обернулся.

— Элис.

Она смотрела на дом.

Он сказал что-то Марко.

Машина тронулась.

Она смотрела на особняк, пока он не исчез за поворотом. Потом смотрела на зарево над крышами. Потом зарево исчезло за углом.

Темнота. Снег.

Палец щёлк о зубы. Щёлк. Щёлк.

По щеке шло тёплое, медленно тихо, она не вытирала. Смотрела в темноту за окном и дышала. Коротко.

Считала фонари.

Квартира была холодной.

Рико включил свет в прихожей. Прошёлся по комнатам. Вернулся.

Она стояла посреди гостиной и смотрела на стену.

Он достал из кармана ключ. Положил на столик рядом с её рукой.

— От кабинета. Корелли так решил.

Она посмотрела на ключ. Маленький, латунный, с потёртым краем. Взяла. Сжала в кулаке.

— Дверь не открывай. Никому.

Вышел. Замок щёлкнул.

Она осталась.

Разжала кулак. Посмотрела на ключ. Положила на столик аккуратно, идеально ровно. Прошла в спальню. Легла на кровать поверх покрывала не разуваясь, не раздеваясь. Уставилась в потолок.

Палец — щёлк о зубы. Щёлк. Щёлк.

Потолок был серым в темноте. Она считала трещины. Одна — длинная, от угла до середины. Две маленькие рядом. Три. Четыре — почти не видно.

По виску шло тёплое. В волосы. В подушку.

Она не двигалась.

Дышала.

Миссис Хиггинс появилась на следующее утро. Пришла без предупреждения. Просто открылась дверь и запах кофе пошёл по квартире. Поставила тарелку. Сказала ешь и вышла в прихожую, не ждала пока Элис закончит.

Вечером вернулась. Зашла в спальню. Постояла у кровати. Элис смотрела в потолок и не двигалась. Миссис Хиггинс села на край. Молча. Положила руку ей на волосы — один раз, тихо — и убрала.

— Спи, милая.

Элис закрыла глаза.

Миссис Хиггинс приходила каждый день. Еда, тишина, иногда рука на волосах вечером. Больше ничего. Этого было достаточно. Наверное.

Голоса в прихожей на третий день. Миссис Хиггинс и кто-то ещё, тихо, коротко. Потом шаги. Том появился в дверях спальни.

Посмотрел на неё.

Она смотрела в потолок.

— Тело не нашли, — сказал он. — Завалы разбирают. Уже третьи сутки. Тела нет.

Она не ответила.

Щёлк.

— Элис.

— Слышу, — сказала она.

Голос вышел ровным. Чужим. Как будто говорил кто-то другой из её горла.

Том помолчал.

— Это ничего не значит пока. Ходы в подвале ещё не все проверили. Есть места где

— Хорошо, — сказала она.

Том замолчал.

Она смотрела в потолок.

Трещина. Одна. Две.

Он постоял. Потом тихо:

— Элис. Папки, которые ты собирала. Когда будешь готова скажи.

— Потом.

Том не стал спорить. Прошёл на кухню. Запах еды. Принёс тарелку. Поставил на тумбочку.

— Поешь.

Она села. Взяла ложку. Ела.

Том сидел на стуле у стены и смотрел на неё и молчал. Это было хорошо. Слова были бы хуже.

Тарелка опустела.

Она легла обратно.

— Я буду здесь, тебе нужно вернуться. — сказал Том.

— Хорошо.

Закрыла глаза.

Щёлк. Щёлк.

Трещина от угла до середины.

Снег за окном.

Том звонил на пятый день. На шестой тоже. Она брала трубку, говорила слышу, клала обратно.

Рико пришёл на седьмой день.

Она слышала шаги на лестнице — посчитала автоматически, двенадцать — и не пошевелилась. Лежала на диване, смотрела в потолок. Трещина от угла до карниза. Начинается в двух ладонях от стыка, идёт с уклоном четыре градуса, теряется в штукатурке над окном.

Он вошёл. Остановился на пороге.

Она не обернулась.

Он прошёл через комнату. Поставил что-то на стол рядом с ней. Папка — она слышала по звуку, плотный картон. Постоял. Не сел.

— Элис

— ммм

— Вам нужно это знать. Корелли перед — он запнулся, — перед тем как поехать в особняк, мы начали наводить информацию. Уже после я продолжил.

— Что это.

— Причастность Харпера. — Пауза. Короткая, точная. — Вас внедрили не случайно.

Трещина шла от угла к карнизу. Четыре градуса.

Она села.

Папка лежала на столе серая, без подписи, тесёмка завязана в один узел. Она развязала. Внутри листы. Таблицы. Даты. Имена. Цифры выстроились сами.

Харпер. Моретти. Даты. Транзакции. Имена людей, которых она не знала и одно, которое знала слишком хорошо.

Её отец.

Она остановилась. Перечитала строку. Положила страницу лицом вниз. Подождала.

Читала дальше. Страница, другая, третья. Цифры говорили то, что слова не умеют — точно, без интонации, без жалости. Схема была простой. Красивой даже.

Харпер знал. Знал до неё. Знал когда пришёл в контору с папкой с её именем. Знал когда говорил про болезнь матери. Когда давал изумруды.

Знал и пришёл именно к ней. Не случайно.

Но была ещё одна строка.

Маленькая. В углу таблицы. Дата: 30 августа двадцать восьмого.

Сумма переведена на счёт клиники «Гленкоу Хоспитал». Получатель — Мэри Грейсон.

Элис смотрела на эту строку.

Оплата лечения матери.

Которую Харпер назвал своим жестом доброй воли. Способом «снять нагрузку» чтобы она могла сосредоточиться на работе.

Дата транзакции стояла за три дня до разговора в переговорной.

Значит он знал.

Он не предлагал мне выбор. Он оформлял уже принятое решение.

Фотография маленькой девочки лежала у неё в ящике стола с октября.

Открыла ящик. Взяла её. Посмотрела.

Девочка щурится на солнце. Смеётся. Держит что-то в руках.

Настоящая она или нет — не знала. Не знала ничего кроме того, что этот человек пришёл к ней с папкой и с историей про сестру и с оплаченным лечением — и каждая из этих вещей была инструментом.

Даже горе.

Особенно горе.

Элис положила фотографию на стол лицом вниз.

Закрыла папку.

За окном темнело. Она не заметила когда.

Палец лежал на зубах — неподвижно. Не щёлкал.

Семь дней. Завалы разобрали. Тело не нашли. Это что-то значило или не значило ничего — она не знала. Но папка лежала перед ней и цифры стояли в голове ровными столбцами — и что-то внутри, то самое что закрылось в ту ночь за грудиной, чуть сдвинулось. Совсем немного.

— Позови Тома.

Рико не двинулся.

— И что после, — сказал он.

Она посмотрела на папку. На цифры, которые ещё стояли в голове ровными столбцами.

Встала.

Прошла к окну. За стеклом снег, фонари, тёмная улица.

— Мстить.

Глава 30 Последняя глава

Харпер пришёл на следующий день после того, как Рико его позвал.

Стоял на пороге — пальто мокрое от снега, шляпа в руках — и смотрел на меня так, как смотрел всегда. Внимательно. С той долей заботы, которую я раньше принимала за профессиональное. Теперь я знала, как читать эту заботу. Знала откуда она берётся и что за ней стоит.

— Тебе лучше?

— Немного.

Он прошёл, сел напротив. Сцепил руки. Я смотрела на его руки. Большие пальцы лежали спокойно. Он не нервничал.

— Мне нужны документы из кабинета. Финансовые схемы. Операционные записи. Всё что было в левом сейфе.

Левый сейф. Не правый. Не просто сейф. Левый.

Я не говорила ему про левый сейф.

Я знала, что в нём. Знала лучше Харпера или думала, что лучше. Теперь не была уверена так как раньше. Он мог не понимать, что именно просит. Мог понимать и рассчитывать, что я не пойму.

Двенадцать лет работы Винсента. Судьи. Управа. Комиссар. Швейцарский банк. Всё, что Моретти строил двадцать лет и что Корелли двадцать лет собирал против него. Если эти бумаги уйдут к Харперу, то они уйдут к Моретти или кто стоит выше.

— Дай мне ключ. Тебе не нужно идти самой. Ты плохо выглядишь, Элис.

Голос был тем же. Именно это и было проблемой, он не изменился. Та же интонация, что в закусочной на третьей неделе. Та же, что у подъезда, когда я уходила и не оглядывалась. Забота, которая всегда выглядела как забота. Я просто раньше не спрашивала себя в чью пользу.

— Я сама. Зайди через неделю. Я подготовлю.

Он смотрел на меня секунду дольше, чем нужно. Потом кивнул. Встал. В дверях обернулся, хотел что-то сказать и не сказал.

Я знала что хотел. Что-то настоящее. Что-то, что не входило в план.

Дверь закрылась тихо.

Я подождала пока стихнут шаги на лестнице. Потом оделась и спустилась.

Кабинет пах табаком и бумагой. Я остановилась на пороге. Потом вошла.

Кресло за столом стояло чуть повёрнутым к окну. Я не смотрела на него. Прошла к сейфу, скрутила код, четыре цифры которые запомнила однажды и открыла.

Документы лежали в порядке. Я взяла всё. Сложила в папку. Завязала тесёмки.

Потом увидела записную книжку.

Чёрная, кожаная, под последней папкой. Потёртая по углам. Застёжка расстёгнута. Я взяла её. Думала операционные записи, схемы. Что-то, что тоже нужно вынести и открыла.

Почерк был его. Но нажим другой. Тяжелее. Медленнее. Здесь он не следил.

12 октября. Новый бухгалтер. Посмотрим.

Я перелистнула.

19 октября. Не смотрит на кресло мимо меня, когда входит. Все смотрят.

Резко захлопнула книжку, поборов ком в горле. Закрыла сейф и поднялась к себе.

Документы для Харпера я разложила на столе в три стопки. Первые две ночи работала с бумагами. Выбирала что можно отдать. Немного. Достаточно, чтобы он думал, что получил всё.

Записную книжку не открывала. Она лежала на краю стола. Потом на подоконнике. Потом снова на столе.

На четвёртую ночь решилась.

Щёки, когда считает вслух. Надувает. Не замечает. Очень внимательная, когда начинает работать. Интересный экземпляр.

Ком начал расползаться по горлу.

Спина прямая. Ни разу не обернулась, когда я стоял в дверях. Нужно узнать её ближе, но стоит ли.

Я и не знала.

Три секунды у стола. Она не подняла голову.

Орхидея исчезла со стола в тот же день.

Я выбросила её не думая.

Коньяк. Она не отступила. Это сделал я. Не нужно было.

Потом через несколько страниц — одна строка без даты:

Надо уйти пока ещё могу.

Я перелистнула. Записи стали короче. Между ними пустые страницы.

Склад. Был пожар. Видел, как она уходит внутрь себя. Надо разобраться.

Дальше — пустая страница. Целая страница без слов.

В лифте стояла в полуметре. Я считал этажи.

Мы стояли в полуметре.

Я перевернула страницу.

Последняя запись была в декабре.

Не буду один этим Рождеством.

Пять слов. После них — белые страницы до самого конца. Чистые. Нетронутые.

Я закрыла книжку.

Разрешила слезам катиться по щекам, не вытирая их. Не думала, что я теперь буду одна. Почему-то эта мысль даже не приходила мне в голову.

За окном темнело. Каштан стоял голый и неподвижный. Внизу кто-то сигналил коротко, раздражённо, и замолчал.

Снизу донёсся звук.

Шаги. Из кабинета.

Я замерла.

Один шаг. Другой. Тихие. Неторопливые. Я слышала эти шаги раньше. Не его, я знала это точно.

Рико знал, что туда нельзя. Хиггинс знала. Все знали.

Я положила

Я не знала кто внизу. Знала только, что не он, и всё равно начала спускаться.

Перила лестницы были холодными.

Эпилог

Я не планировал его убивать.

Это звучит как оправдание. Может и так. Я давно перестал разбираться, что оправдание, а что просто правда. В нашем деле между ними нет чёткой границы, есть только удобная сторона, которую выбираешь после.

Но это правда: я пришёл в тот дом не за его жизнью. Я пришёл за ней.

Когда Рико вывел её через заднюю дверь — я слышал, как она кричала моё имя. Слышал и не обернулся. Это было труднее чем всё что я делал до этого в жизни, включая первое убийство в семнадцать лет в подвале на Хэлстед-стрит. Тогда мне было страшно. Тогда руки дрожали, и я потом три дня не мог есть.

Сейчас руки не дрожали.

Особняк горел.

Не знаю кто поджёг. Может его собственные люди — паника, случайность, опрокинутая лампа в суматохе. Может мои. Не важно. Огонь не спрашивает кто начал.

Он сидел у стены под окном. Пенсне сломано, одно стекло треснуло пополам. Без него он выглядел старее. Меньше. Просто старое тело в дорогом пиджаке.

Я поднял его за лацканы.

Он не сопротивлялся. Смотрел на меня почти с интересом. Как смотрят на вещь которую изучили и больше не боятся.

— Венс. — Голос тот же. Хриплый. Дым его не сломал. — Ты опоздал. Дом горит.

— Знаю.

— Умный мальчик. — Пауза. — Всегда был умным. Только умным в неправильном направлении.

Балка над нами треснула. Посыпались искры.

— Ты нашёл её, — сказал он. — Красивая девочка. Умная.

Пауза.

— Послушная.

Я ударил его о стену.

Затылок об кирпич. Он сполз на пол-ладони вниз и закашлялся. Долго. Методично. Потом поднял на меня глаза.

И улыбнулся.

— Упругая, — сказал он тихо. — Везде упругая. Молодая. — Голос стал тягучим. — Ты знаешь Венс, я думал она сломается быстрее. Но она держалась. Характер. — Кашель. — Твой характер в ней.

Руки нашли его горло сами.

Он не закричал. Смотрел на меня — всё так же, без страха, только теперь с удовольствием.

— Вот, — прохрипел он. — Вот ты. — Пальцы у него скребли по моим запястьям слабо, машинально. — Двадцать лет прятал. А внутри — зверь как зверь.

Я сжал сильнее.

— Убей меня, — прохрипел он. — Убей. Ты думаешь я вершина. — Смех или то, что от него осталось, когда нет воздуха. — Я этаж, Венс. Один из нескольких. Те, кто выше, у них нет имён, которые ты знаешь. Нет адресов. Нет домов, которые можно поджечь. — Хрип. — Ты маленький. Ты всегда был маленьким. Убьёшь меня и станешь ещё меньше. Потому что я — он, закашлявшись остановился.

Потолок трещал.

— Она знает, что ты такое? — прошептал он. Совсем тихо. — Знает сколько народу положил ради папок с бумагами? Знает и всё равно ждёт?

Я смотрел ему в глаза.

— Или она просто не знает ещё, — прошептал он. — А когда узнает

Я не дал ему закончить.

Под ладонями неприятно хрустнуло.

Держал, пока он не перестал скрести по запястьям. Пока не перестал смотреть. Пока не осталось ничего, кроме старого тела в дорогом пиджаке и запаха дыма, который становился гуще.

Потолок рухнул, когда я уже был у окна.