Доктор Артур. Эхо ее сердца

ПРОЛОГ

Стелла Юсупова, Иман Кальби

Доктор Артур. Эхо ее сердца

– Я был в номере отеля с любовницей, куда нагрянула моя жена… Зашла, увидела, схватилась за грудь…– запинаясь, понуро рассказывал мне о произошедшем холеный сорокалетний мужик, – Понимаете, Артур Титалович, я ее люблю и не хочу разводиться. Можно как-то отыграть произошедшее? Может искусственная амнезия?

– Я кардиолог, а не повелитель времени…-еле сдержал раздражение.

Меня, циника и гуляку, тянет к своей пациентке. Она не в моем вкусе, замужем, а я одержим ею…

А потом я узнал ее тайну…

ГЛАВА 1

Артур

Все началось в дождливую пятницу. Такие дни я терпеть не могу. Люди становятся вялыми, уставшими, и, как назло, у них вдруг вспыхивает желание умирать – у кого от тоски, у кого от лишнего сахара в крови.

В приемном покое уже собирались закрыть смену, когда в дверь буквально ввалилась Алина, дежурная сестра, с лицом, как будто увидела смерть лично.

– Артур Титалович, прием! Скорая с подозрением на острый коронарный синдром, женщина, двадцать один год, без сознания!

– Документы есть? – бросаю, поднимаясь. Уже знаю – молодая, худая, сейчас опять окажется, что злоупотребляла энергетиками, сожрала таблетки, а сердце не выдержало. Типичная история.

– Да, все при ней. Привезли из отеля. Там еще… муж на ресепшене. Очень настаивал, чтобы Вы приняли его лично и пообщались.

А вот это интересно… Что, парочка с нестандартными сексуальными экспериментами? Мда, довыеживались, герои-любовники…

Промолчал, негоже сыпать скабрезными шуточками, когда человек при смерти. Молча надел халат. Меня не интересуют драмы в отелях. Меня интересует ритм – синусовый или нет. Все остальное – театральный реквизит.

Когда ее везли мимо на каталке, я мельком взглянул. Русая, почти белокурая, и на этом фоне – совершенно белое лицо. Глаза закрыты. Пульс нестабильный, аритмия, слышу по приборам.

Захожу следом в палату.

Пока подключают к стационарным системам, пробегаюсь по анамнезу. Немного заштормило…

«Астахова Вероника Алексеевна, 22 года. Пациентка поступила в приемный покой в состоянии средней тяжести с признаками нарушения ритма сердца (желудочковая тахикардия, нестабильная гемодинамика). Госпитализирована с подозрением на острый коронарный синдром (ОКС)… В анамнезе – пересадка сердца. Дата операции: пять лет назад. Возраст донора – 32 года, женский пол. Клиническое восстановление после трансплантации – успешное, без признаков отторжения, на постоянной иммуносупрессивной терапии (циклоспорин, микофенолат мофетил)… Со слов сопровождающего лица (муж пациентки) эпизод был спровоцирован сильным эмоциональным стрессом. Пациентка упала в обморок, жаловалась на острую боль в грудной клетке, выраженную слабость, затрудненное дыхание…»

Сняли ЭКГ, подтвердили предынфарктное состояние. Никакой хирургии – только стабилизация, нагрузочная терапия, наблюдение.

– В кардиологии оставить, под капельницу. Отдельную палату дня на четыре. Без посещений, – бросил я Алине.

Она кивнула. А я пошел в приемную, где в углу как раз сидел тот самый муж. Странноватая пара. Хотя о чем это я. Это у нас, врачей, все тривиально- драмы, любовь, скандалы-интриги-расследования, как итог- полный швахт в личной жизни к среднему возрасту. А это типичная история «успешный мужик- юная нимфа». Мужчина лет сорока, холеный, но явно на взводе. Жамкает смартфон, пытается выглядеть спокойно, но по глазам вижу – паника. А еще стыд. Такой себе коктейль. Привычный.

– Артур Титалович, здравствуйте, – встал, чуть поклонился. О, надо же. Какая честь от мужика с часами из эксклюзивной линейки «Ролекс», -Меня зовут Дмитрий Григорьевич Астахов. Я… муж Вероники.

– Приступ случился внезапно? Что она принимала? Есть хронические заболевания помимо факта трансплантированного органа?

– Все было нормально. Просто… – он замялся, в глазах паника усилилась. Мда, забегали у него глазки. Ох, как же забегали…– Мы были в отеле. Я не ожидал, что она придет вообще. Она не должна была знать…

– То есть…-даже переспросил не поверил…

Она точно его жена, а не юная любовница?

– Я был… не один, Артур Титалович. С любовницей. Вероника застукала нас в номере отеля и ей стало плохо. Надеюсь, мне не нужно сейчас тут посыпать голову пеплом. Дело мужское. С кем не было… Я жену свою люблю…

Я молчал, пораженно слушая его.

Нет, я не святой.

От слова совсем.

Но даже меня от этого цинизма пробирает до косточек…

– Она зашла. Увидела. И у нее началось. Схватилась за грудь. Еле дышала. Упала…

– Понятно, – кивнул, подавляя эмоции, – Стрессовый фактор, все ясно. Сейчас ее стабилизируют, будет под наблюдением.

Он подошел ближе. Понизил голос.

– Артур Титалович… я умоляю, не давайте пока никому из прессы знать. И… если можно, не пускать ее мать. Я сам все объясню. Она у нас… вспыльчивая.

– Мы врачи, а не пиар-агентство, Дмитрий Григорьевич, – отрезал я. – Она поступила по скорой, без сознания. Все действия – по протоколу.

Он выдохнул. Долго. Как будто этот выдох вытянул из него остатки чего-то мужского. Потом добавил:

– Артур Титалович… я не хочу ее терять. Я… понимаю, как это выглядит. Но я не знал, что она так отреагирует. Я виноват. Я ей… изменил. Один раз. Это ошибка. Но она для меня важнее всех. Может есть какая-то таблетка? Ну, там амнезия… Под стресс списать…

– Я не повелитель времени и не полиция нравов, но Вам сейчас лучше заткнуться, Дмитрий Григорьевич. Мы полчаса назад откачали вашу жену, а вы мне предлагаете сейчас играть на ее психосоматике и вегетативной системе? Меня за такое лишат врачебной аккредитации. Я уже молчу вообще про общечеловеческую этику…

Резко развернулся и пошел в свой кабинет. У этого мужика на лице было все сразу – вина, страх и еще что-то мерзкое. Как у тех, кто теряет контроль, но хочет вернуть свою игрушку назад. Только вот это не игрушка. Это человек. С сердцем, которое теперь в моих руках.

ГЛАВА 2

Артур

Я зашел к ней в палату на следующее утро. Хотел убедиться, что ритм восстановился. Чисто профессионально. Без лишнего внимания, хоть эта история, признаться, и триггерила меня.

Вот что ему надо? Молодая жена, красавица, переживает, раз свалилась с приступом…

А ему шлюху подавай в отеле…

Неисправимые кабели.

Поймал свое отражение в зеркале.

Чья бы корова мычала, да, Артурий?

Когда вошел, она уже смотрела в окно. Большие серые глаза. Лицо – как у фарфоровой куклы. Хрупкое. Прозрачное. Волосы растрепаны, губы чуть покусаны. Она обернулась и наши взгляды встретились.

Черт.

Это было странно. Как будто во мне

Это на молодую хрупкую, почти прозрачную девочку такая реакция?

Она не в моем вкусе. Я люблю ярких женщин, сочных, колоритных, преимущественно брюнеток, а эта… девочка совсем… Она на дочь Астахова тянет, а никак не на жену…

– Доброе утро, Вероника, – сказал я, стараясь говорить ровно, – Я Артур Титалович, главный кардиолог этого центра, ваше состояние в моем ведении.

Она кивнула слегка. Потом прошептала:

– Спасибо, доктор. Я… даже не помню, как все произошло,– дрожащими руками потянулась к лицу. Прикрыла глаза. Ногти ухоженные, но без нарочитого маникюра.

– Такое бывает. Организм просто не выдержал. У вас были серьезные симптомы, но сейчас все стабильно.

– Это все… он, – вдруг тихо сказала она. – Я не хотела все это видеть. Просто… сердце. Как будто кто-то вырвал его из груди.

Я замер. Медленно подошел ближе. И все же что-то в ее голосе, в этой защищающейся хрупкой позе, в запавших глазах – цепляло. Не как врача. Как человека. Как мужчину.

– У вас по жизни много стресса, Вероника? – спросил я тихо, почти шепотом.

Она подняла на меня глаза. Они были полны слез. Не капали, а просто стояли, как будто чуть качни ее, тряхни – и польются.

– Я не хочу его видеть, – выдохнула рвано, – пожалуйста, не отпускайте меня домой, оставьте здесь. Хоть еще на пару дней.

– Почему? Он вас обижает? Вы боитесь его или это просто обида за… случившееся? – спросил я резко, сам удивившись, как рвано прозвучал мой голос. Что, идиот, ревнуешь чужую жену к ее эмоциям к законному мужу? Дурак…

Она отвела взгляд. Ответа не было. И это молчание звучало громче любого крика.

Неприятно… Почему-то странное, почти зудящее чувство досады не отпускало…

Зашел к себе в кабинет. Долго сидел и смотрел перед собой, вспоминая прозрачный силуэт Вероники… Ведь девочка еще… В школе бы увидел- принял за ученицу…

А она жена этого борова, которой, урод, еще и изменил…

Взял стопку с картами пациентов, пробежался быстро глазами, отыскав ее фамилию. Снова вчитываюсь в анамнез.

Такая молодая, а уже с чужим сердцем…

Сколько раз я сам делал пересадки.

Сколько раз давал надежду людям на будущее…

Но вот в чем я не был уверен, но точно никогда бы и не подумал произнести вслух своим пациентам…

А сколько в них самих остается себя после пересадки сердца?

Сухой циник во мне смеется и говорит, что это всего лишь мышца, гоняющая кровь по телу.

А Артур, который когда-то верил в любовь и судьбу, скажет однозначно и непреклонно- сердце у человека может быть только одно… И после его пересадки кто продолжает в тебе жить- ты или же тот, кто через тебя получил второй шанс? У меня не было на это ответа.

ГЛАВА 3

Артур

Я не знаю, как объяснить, почему я стал приходить к ней каждый день. Говорил себе – контроль состояния, проверка реакции на препараты. Но все это было ложью. Эти показатели мог снимать любой дежурный интерн.

А ходил я. Несмотря на косяки подчиненных в мою сторону.

Мы разговаривали, выходя далеко за пределы моей компетенции, наплевав на условности.

Я хотел с ней говорить. Меня тянуло к ней. Мне отчаянно хотелось ее защитить.

И нет, это было даже не про мужской интерес, это было нечто более высокое и сакральное.

Ее мама ожидаемо начала обрывать все телефоны клиники – и вопреки наветам Астахова, я взялся с ней поговорить. К Веронике и правда сейчас было нельзя- нам нужно было исключить не только фактор волнения, но и малейшую вероятность подцепления вирусов. И потому клятвенно пообещал женщине отчитываться о состоянии девочки утром и вечером. Тем более, что она жила не в Москве.

Даже из тона женщины было понятно, что она говорит про мужа дочери, пусть и косвенно, но с едва скрываемой неприязнью, может даже ненавистью. Сознательно остановил себя в этом месте. Это их внутренние семейные дела. Восемьдесят процентов матерей ненавидят своих зятьев и наоборот… Решил не копошиться в чужом грязном белье. Моя задача- поставить девочку на ноги…

Вероника училась на художника. Вернее, ее «приземленной» профессией должен будет стать дизайн интерьеров, но по-настоящему, как она сама сказала, всем сердцем, она любила одно- рисовать… И делала это, надо сказать, изумительно.

Мы много говорили. Про цвета. Про книги. Про искусство. Она рисовала на планшете- маленькие эскизы акварелью. Я смотрел, как она держит стилус – так же, как Лейла держала кисть, когда разрисовывала стены нашей старой кухни. В груди царапали болезненные вспышки воспоминаний, которые я, казалось бы, давно и успешно запрятал куда-то очень глубоко…

И в то же время, я не цеплялся в компании Вероники за прошлое. Мне просто было приятно находиться в ее ауре. Он успокаивала меня и одухотворяла. И даже кривые и ироничные взгляды Алины не действовали.

Мои подчиненные успели привыкнуть к мрачному, нелюдимому и циничному в отношении женщин доктору Артуру. Я почти жил на работе- и потому мои краткосрочные связи с женщинам для удовлетворения физиологической нужды не были чем-то секретным от моих помощников, а тут…

Тут я сам себя не узнавал. Даже грешным делом притащил ей сегодня с утра маленький букет запрещенных ландышей. Сам не понял, как рука потянулась опустить окно машины на светофоре, когда предприимчивая старушка с лукошком совершала как минимум административное преступление, занимаясь продажей краснокнижной красоты.

В другой ситуации я бы ее категорически осудил и уж точно не стал бы соучастником преступления. Но не сейчас… Сейчас мне хотелось привезти Веронике весенних ландышей…

Три дня пролетели, как сон. И каждое утро я ловил себя на мысли, что хочу снова увидеть ее глаза.

Но срок наблюдения истекал, близилась выписка.

А за окном нависала неустанная тень ее мужа. Внедорожник, охрана, вроде как для ее безопасности. На самом деле же он просто пас ее, я уже не сомневался…

Когда утром третьего дня я уже по наитию подался к ней в палату, даже пойдя на неслыханное по меркам клиники нарушение- принеся ей в секрете от вездесущей главной медсестры пару эклеров из французской кондитерской, невольно застал ее за странным занятием…

Ника увидела меня- и тут же отложила планшет, лучезарно улыбнувшись, а я не мог не обратить внимание на открытые на нем вкладки с авиабилетами. Рейсы в Сочи, транзитные- с конечной точкой в Стамбуле и без обратного билета. Она проследила за моим взглядом и

Разговор между нами тогда получился какой-то скомканный, напряженный. Каждый что-то не договаривал… Я не стал тогда долго ее терзать. Снял показания после сна и ушел в кабинет.

Зачем смотрела билеты? Вот в жизни не поверю, что на отдых собралась… И не похожа она на ту, кто после такого стресса с легкостью решит все свои проблемы поездкой… Тогда что?

Пульс нервно вибрировал в голове. Тахикардия от волнения…

Еще чуть-чуть- и мне придется выпустить птичку наружу… А что там? Ее сразу схватит коршун?

Кто ты, Вероника… Что тебя держит рядом с Астаховым? Почему ты молчишь?

Нервно отбросил карандаш, который навязчиво крутил в руках все это время, в сторону.

Решение пришло само собой. Быстро набрал номер, чтобы не передумать. С третьего звонка мне ответили.

– Привет, Захар. Как поживаешь? Слушай, не совсем классическая просьба, но довериться могу только тебе… Мне нужна твоя помощь. Пробей мне через своих друзей в органах всё по Дмитрию Григорьевичу Астахову. И по его жене – Веронике Алексеевне Астаховой, в девичестве Андреевой. Детали сейчас пришлю. Все, что только можно, любая деталь. У нее пересадка сердца была пять лет назад, может там что-то по медицинским базам будет проходить тоже… Короче, любая информация важна. Рассчитываю на тебя…

Зевсов перезвонил через час.

После нашего разговора я долго сидел в тишине, пытаясь сложить воедино все, что услышал, все, что прочитал, когда он скинул мне файлы.

И впервые за долгое время меня по-настоящему затрясло.

То, что он рассказал… просто вышибло меня из реальности.

ГЛАВА 4

Артур

Захар Зевсов позвонил сразу, как что-то узнал. Четко, по делу, без прелюдий и сантиментов. Он высококлассный врач с такой же деформацией на цинизм, точность и сухость, что и у меня…

– Артур, ты сидишь?

Я молчал.

– Сядь. Сейчас будет грязь. И много.

Он выдохнул.

– Её муж не просто бизнесмен. Он был депутатом Государственной Думы от Тверской области. Часто приезжал с громкими публичными акциями. Строил из себя мецената сердобольного. Его бизнес родом из девяностых. Типичный браток. В стиле бывшего мужа моей жены. Так вот, этот товарищ тогда много чего делал на публику, чтобы себя обелить. Амбиции-то выше депутатского кресла идут… В том числе взял на попечение районную школу в области, где училась Вероника. Ей тогда было всего семнадцать. Воспитывалась одной матерью. Семья малоимущая, жила в общаге. Но девочка талантливая была. Директриса сразу ее вывела на первые ряды перед меценатом. А он не на ее рисунки смотрел… На другое, видимо…. Короче, заделался наш депутат- браток в благодетели… Начал вести ее по всяким творческим стипендиям, вызывал «на беседы», прорабатывал поступление в столице…

Голос Захара стал ниже:

– Она отказалась пойти с ним на свидание. Просто испугалась. Он старше на двадцать лет, самодовольный, влез в личное пространство. Вечером его гопота ее схватила. Затащили в машину. Он ее изнасиловал, Артур. Мать подавала заявление в тот же вечер о пропаже дочери. Потом оно чудесным образом исчезло и дело не возбудили…

Я сжал кулак так, что костяшки хрустнули. Захар продолжал:

– Из конфиденциальных источников известно, что после этого он держал ее у себя дома. Изолировал. Запугал. Сказал, что ее мать с долгами, и если Вероника пойдет в полицию, он посадит ее. Девчонка сломалась. Официально заявила матери и всем знакомым, что они якобы в отношениях. Через полгода – брак. Все чисто, как картинка для предвыборного буклета.

Я не дышал. Просто сидел, вцепившись в подлокотники кресла.

– Он держит ее, как в тюрьме. Физически и морально. Куда бы она ни пошла – за ней охрана. Видеонаблюдение. Это подтверждают все в окружении. Хороша семейная жизнь у мецената-добряка, мать его… Баб тоже любит. Налево ходит регулярно и особо не шифруется в своих кругах. Так, для широкой публики разве что только роль играет семьянина.

Я молчал и тяжело дышал, переваривая услышанную информацию.

– А что случилось? Что за интерес за такой к пациентке, Арт?– усмехнулся по-мужски Зевсов.

– Поступила ко мне в приемную с ОКС. Никто изначально не знал, что у нее редкая патология. Пересадка. При том приступ спровоцировал этот урод. Изменил ей, представляешь? А она его застала в гостинице с любовницей…

Захар слушал.

– Брат, я сейчас ни в коем случае ни на что не давлю и не намекаю. То, что муж – урод, ясен пень. Но если он ей так ненавистен, то что убиваться-то за измену? На черта вообще тогда реагировать и ехать в отель, выводить его на чистую воду… Не думал об этом? Я к тому, Арт, что может быть, не такая уж она и жертва… И правда хвостом может крутила перед влиятельным депутатом… А что, трамплин… Из тверской общаги в Москву…

Внутри все, будто нарочно, забурлило. И видел ведь я рациональное зерно в словах друга, а все равно все свербело… Не любит она его, не нужен он ей… Там что-то другое…

– Неправильно там все, я же вижу… В палату не пускаю его- так у меня круглые сутки под окнами охрана его. Словно бы в клинике не хрупкая девочка-пациентка, а особо опасный преступник… А главное- у нее в глазах не просто обида, Зевс. Там страх. Боится она. А с ее сердцем- это обратный отсчет…

Зевсов выдохнул. А может затянулся своим отвратительным вейпом. Давно призываю его бросить эту гадость, еще более вредную, чем обычные сигареты… Только это же Зевсов- как вобьет что-то себе в голову- легче русло реки изменить…

– Брат, как знаешь. Ты только исходи из того, что всегда чем смогу, помогу… На меня можешь рассчитывать. Если бомбит тебя от девочки, бери. Мы все давно ждем, когда ты из спячки выберешься. После смерти Лейлы…

– Не надо о ней, Зевс,– остановил друга.

Не надо, нет…

И впервые, как ни странно, не потому, что мысли о бывшей жене вызывали боль…

Потому что чувствовал себя как-то неправильно, постыдно, словно бы предавал… Я думаю о другой. Все время. Думаю, как мальчишка. Не выходит она из головы. Вот так за какие-то считанные дни все изменилось…

Встал. Халат сполз с плеча. Я больше не чувствовал себя врачом. Но и героем не чувствовал тоже.

Только мужчиной в раздрае. С болью в груди, которую сам бы описал как нестабильную.

Я снова пошел к ней. Без причины. Без повода. Просто… не смог иначе.

Вероника сидела на

– Что это? – спросил я, подойдя ближе.

Чуть более близко, чем того требовала субординация между лечащим врачом и пациенткой.

Она остро как-то посмотрела на меня. Остро и пронзительно. Какие же все-таки глаза у нее бездонные… Грустные, умные, небесно красивые… Не девочки двадцати двух лет…

– Это боль. И любовь. Иногда одно и то же. Иногда одно излечивает другое…

Я молчал. Отзывались ее слова в сердце. И рисунок тоже что-то цеплял. Она отложила планшет, посмотрела на меня:

– Артур Титалович, а вы когда-нибудь… любили?

Я чуть улыбнулся. Горько.

– Я умею чинить сердца чужих, Ника. Но к своему доступ давно потерял. Знаешь, это как забытый пароль… Не можешь зайти на почту, хотя уведомления на телефон все еще приходят, что тебе кто-то туда пишет. А ты? Любила? Любишь?

– Я?– усмехнулась она горько,– не успела, наверное… Слишком быстро перешла в тот возраст, когда разочарование перекрывает все другие эмоции. Эмоции ведь- это гормоны… Так вы, врачи говорите… Вот, мой гормональный фон слишком быстро поменялся…

– Что у тебя с мужем, Вероника?– спросил в лоб, не задумываясь, перейдя на «ты». Нервы сдавали, – завтра днем тебя выписывают. Я больше не смогу держать тебя здесь и оттягивать вашу встречу. Он все время пороги обивает, волнуется. Переживает… Понимаю, что не хочется тебе говорить о том, что между вами произошло накануне приступа, но если тебе нужна помощь, самое время об этом сказать…

Она резко отвернулась к окну. Заметно занервничала. Пульсометр на руке истерично запикал.

– Я попробую помочь, Ника,– продолжал я,– и думаю, что у меня в принципе на это хватит сил и возможностей. Но для этого мне нужно видеть всю картину… Зачем ты ездила в отель? Кто тебе слил информацию, что он там тебе…– язык не повернулся договорить предложение,– ты так сильно распереживалась из-за его поведения? Ревноуешь?

Я говорил- и видел, как меняется ее лицо…

Кожа бледнеет, глаза расширяются…

Дыхание становится все более частым.

– Что… что он вам наплел?– по тембру голоса сейчас я понимал, что дело там не в обиде или волнении. Ника была в ярости…

– Он сказал, что ты застала его в отеле с любовницей и тебе стало плохо…

Она посмотрела на меня, как на умалишенного. А потом просто начала смеяться. Громко, заливисто и горько.

– Я никогда бы не поехала в отель сама, Артур Титалович. И мне все равно на измены этого человека. Само это слово тут неправильно, ибо оно имеет смысл лишь в отношении тех, чья верность для тебя важна. А это слово даже марать не хочется о Геннадия. Он недостойный человек, чтобы оперировать в его отношении словом «верность». Геннадий сам притащил меня в тот гадюшник. Меня и очередную свою… девку,– она сказала это – и ее лицо исказилось от отвращения,– он хотел, чтобы я… чтобы они… чтобы мы…

Закрыла лицо руками. От жгучего стыда, отчаяния, шока.

Мое внутренне отторжение и неприязнь к этому мужчине стали в сотни раз сильнее. Я так сильно сжал в этот момент руки, что случайно затисавшийся в них карандаш по привычке, который я держал, чтобы контролировать эмоции, переломился…

– Ты хочешь уйти от него?– спросил сипло.

Она молчала. Опустила глаза, словно бы утратив интерес к нашему разговору, вернув все свои внимание рисунку на планшете.

Я встал.

Внутри разрастался пожар.

Испепеляющий, деструктивный, опасный своими последствиями…

– Мне бы хотелось, чтобы меня любил такой, как вы,– произнесла вдруг тихо мне в спину, когда я был уже у двери.

Вот так прямо и смело.

Меня аж шибануло.

Отвык я от такой непосредственной откровенности.

От вульгарных, смело предлагающих себя трахнуть баб не отвык, а вот от такого- еще как…

Ее голос был ненаигранный. Никакой манипуляции. Только тишина, и правда, обнаженная до дрожи.

У меня дернулся кадык. Внутри что-то поползло. Обернулся.

– У меня ночное дежурство, Ника. Нужно проверить кое-что в документации, я буду у себя. Зайду к тебе на вечернем обходе. Давай так- если ты надумаешь предпринимать какие-то решительные шаги, я буду готов это обсудить. Потому что потом может быть слишком поздно. За пределами клиники помочь тебе мне будет сложнее.

Она не сказала ни слова. Только кивнула.

ГЛАВА 5

Артур

Выбежал из ее кабинета, как трус. Нужно выдохнуть. Нужно осмыслить, что ж меня так бомбит…

Зашел в кабинет. Закрылся. Сел. Стянул галстук. И – вопреки правилам – плеснул себе на палец-два виски. Один глоток. Второй. Горло обожгло, но мозг – не отпустило.

Что же мне делать с тобой, девочка-мотылек?

Выдохнул устало.

Изматывала меня эта ситуация.

И сам не понимал, зачем ушел в нее по уши.

Не мои ведь проблемы.

Мало разве я видел всяких сомнительных семейных сцен?

И ведь мы даже не флиртовали с ней.

Общались, да. Но у меня с пациентками бывало и похлеще. Я не святой, совсем. Глобально много за что за мою стремительную карьеру меня можно было прищучить. И ведь ловили, и скандалы были, и даже этические комиссии. Все перекрывали мои руки- я умел решительно делать филигранные надрезы, спася жизни сотням людей. Многие из них были очень влиятельными. А после спасения- сильно благодарными.

Враньем будет сказать, что я не пользовался своим положением. И столь продвинутая по технике и оснащению кардиология- результат этих самых «благодарностей», и мое личное состояние…

Видимо, вот такой образ успешного во всех смыслах врача и триггерил…

Женщины говорили, что я красив и привлекателен.

А еще у них есть эта излишняя эмоциональность. Вечно накручивают-наверчивают себе. От того и все эти постоянные влюбленности в своих лечащих врачей… Опять же гормоны. Только лучше им не знать. Лучше вообще обывателям не знать, как досконально устроен наш организм- в уныние впадут и депрессию. Сразу поймут, что сказки нет. Как и волшебства…

Ручка повернулась. Дверь отворилась.

Медленно. Без звука.

Вероника…

В больничной сорочке. Босиком. С распущенными волосами.

Что там я про чудо говорил?

Ты что творишь, девочка?! Кто тебе вставать разрешил вообще?!

Она закрыла за собой дверь. Тихо, словно бы это не человек был, а нечто воздушное, эфемерное… Подошла. Ни слова. Бледные губки приоткрыты…

Просто пересекла кабинет. Стала рядом. Глянула в глаза. Я даже не успел выдохнуть.

И поцеловала меня.

Сама.

А сердце мое…

Я не тронул ее, хоть и хотелось. Стянуть тонкую талию кольцом рук, вжаться в хрупкий стан, но с такой высокой, волнующей грудью, очертить формы узких покатых бедер…

Только обнял. Осторожно. Как держат воду в ладонях – чтобы не расплескать. Внутри меня все горело. Но не от похоти. От нежности.

Она дрожала. Щека прижалась к моей. Слезы. Горячие. Прямо на кожу.

И этот запах- клубники и нежности. Даже больничные дезинфекторы перебить его не могут.

Потерял себя, потерялся в ней.

И только рациональный взрослый мужик во мне молотком по виску.

– Ника…– продрал хриплое горло,– Вероник… Это что?– отстранился насилу. В глаза посмотрел с близка. Нахмурился,– если это ты… чтобы я помог… Не смей больше! Я и так помогу! Я не твой муж!

Качает головой. Отчаянно, рьяно, сильно-сильно жмурясь.

– Не потому, Артур Титалович! Просто… просто так горько вдруг стало, что я… и не знала вовсе, как это… Целоваться- когда тело дрожит от одного только взгляда на человека… Я… думаю все время о Вас… Завтра мы расстанемся… И что мне останется? Только это вот скудное воспоминание… Для Вас это ничего. А для меня… словно бы целый мир! Не знаю, как объяснить…

Она говорит- а мое нутро раздирает о эмоций.

Сам не понимаю, как утробно стону и прижимаюсь к ее губам в ответ. Это полнейший сюр… Это… Это просто помешательство какое-то!

Пересилил в себе животное. Только тяжело, шумно выдохнул, обуздывая демонов, восставших перед молодым волнующим телом…

– Не отпускай меня к нему, пожалуйста… – прошептала. – Пожалуйста. Хочешь, я буду убираться у тебя дома? Могу собаку выгуливать, если она у тебя есть… Кушать готовить… Все что угодно… Только не отпускай… Я боюсь его… он доломает меня…

Я не знал, как дышать. Просто держал ее крепче. Она продолжала…

– А я… когда увидела такого, как ты… поняла, что я и не жила. Что если бы мне даже дали три дня жизни… я бы хотела, чтобы в эти три дня меня любил такой, как ты…

– Ника…– сдавленно, хрипло, по-мужски.

Она отстраняется.

Губки чуть приоткрыты. Глаза шальные.

Дергает пуговицы на сорочке, открывает бюстгалтер…

Меня ведет…

Хочу эту хрупкую нежность на столе.

Хочу ощутить ее зефирную упругость, хочу утонуть в этом невесомом ощущении эфемерности.

Может меня так прет от экзотики? Или этот сладкий ее юный запах…

Сказал бы мне кто неделю назад, как я вляпаюсь, в жизни бы не поверил. Ни за что…

– Я не отдам тебя ему, – сказал тихо. Не знаю, спустя минуту, час или целую вечность. Это не имело значения, потому что на самом деле решение для себя я принял уже давним давно. – Ни за что. Даже если за это придется сжечь к чертям всю эту систему.

ГЛАВА 6

АРТУР

Мой план был сырым и несовершенным. Но разве это имело значения.

Парадоксально, но интуитивно все те же эмоции сейчас, что и при экстренной операции, когда весь мир резко сжимается до чудовищно малых размеров- и есть только твои глаза-руки и пациент… Монитор. Сигналы. Аритмия. Давление падает. Адреналин. Интубация. Асептика. Разрез по срединной линии. Ретракторы. Стерильность. Перкард вскрыт. Сердце обнажено. Работает. Ошибаться нельзя. Кровь пульсирует. Ты держишь ее ритм. Клапан не держит. Протез. Шов за швом. Время сжимается. Вся команда дышит тобой. Ты ведешь.

Остановка сердца. Искусственное кровообращение. Холод внутри. Руки горячие. Трепет. Уверенность. Кардиоплегия. Миллиметр ткани – вечность. Шов держит. Ритм возвращается. Сердце бьется. Ты сделал. Ты снова расширил этот мир до размеров Вселенной…

Вот и сейчас. В этой операции я не имел права на ошибку, и потому мои действия были точными, решительными и выверенными, как со скальпелем в руках.

Я знал, где нам скрыться. Там, где дыхание прячется в облаках, где скалы молчат, но знают все твои тайны. Где каждая тропа – как старая шепчущая мать, зовет и укрывает. Родина. Там горы стоят крепостью за твоей спиной, а тишина лечит. Там можно исчезнуть – не спрятаться, а раствориться…

Якуб и Амир – мои двоюродные братья. Мы выросли вместе в простом кавказском ауле высоко в горах, где законы строже, чем бетон. А потом по тропам своей судьбы спустились на равнину. Каждый своей дорогой, со своим тернистым и непростым путем к успеху. Сейчас оба – уважаемые люди. Один – зампред республиканского совета, куда пошел из большого бизнеса. Второй – владеет крупной сетью компаний. С ними не шутят даже федералы. Даже такие, как Астахов побоятся сунуться. На Кавказе свои законы и обычаи. Чужаков тут не любят. Если только не принимают их всем сердцем…

В предрассветной мгле вышел во внутренний двор. Как специально, совсем тихо и не суетно, почти нет поступивших за всю ночь, хотя бывают ночки и подраматичнее. Совсем скоро здесь снова будет по три-четыре скорых за раз, слишком много человеческих эмоций- мозг наперегонки со временем, человеческие слезы и чаяния, сухой расчет врачей реанимации…

Набрал Якуба. Сердце билось часто. Голос был глухой:

– Слушаю, брат.

– Мне нужна помощь. Срочно. По-человечески. По крови.

– Говори,– он не будет задавать лишних вопросов.

– Нужно спасти хорошую девушку от урода-мужа. Влиятельный, депутат, крупный бизнесмен. Она моя пациентка и…

– Понял,– договаривать было не нужно. В свое время, когда Якубу тоже нужна была помощь с его любимой женщиной, я согласился помочь без вопросов и оговорок. И даже поклялся, что в случае, если его война закончится фатально, я позабочусь о ней как о женщине1…

–Она сейчас в моей клинике, но днем выписка. Охрана мужа дежурит у ворот. Нужен безопасный вывоз. Быстро. Надежно. Чтобы даже черт не нашел…

Молчание. Я слышал, как он курит. Затянулся. Выдохнул.

– Понимаю, брат, что ты не любишь конфликты, но сразу предупреждаю, что этот так просто не отпустит. Возможно, придется снова повоевать…

– За женщину и повоевать не грех,– усмехнулся Якуб,– тем слаще будет победа… Тем ярче восторг в глазах избранницы…

Наверное, иначе он все представлял сейчас в моей личной жизни, просто тактично не спрашивал.

Думал, что у меня страсть, сочная красотка в моем стиле с любовным треугольником в виде ее обиженного Отелло, моё порочное сумасшествие…

А тут…

– Я только тебя прошу, ты пока ничего не расспрашивай о нас… Особенно ее при встрече.

– Артур, ты не просил нас ни разу ни о чем. Это мы твои должники. Значит, дело важное. Жди. Сейчас поговорю с Амиром, я как раз

Я отключился. Сердце стучало, как у беглеца.

Еще немного постоял, рассматривая серо-молочное тяжелое небо над городом. Отсюда оно смотрелось особенно безжизненным и безнадежным. Когда поднимался на стеклянном лифте, уныло и мрачно оглядел неизменных стражей свободы девочки в джипе у входа…

Вернулся на этаж в отделение…

Вероника спала в палате. Я смотрел на нее через стекло, жалюзи на котором на ночь обычно открывают, чтобы контролировать ситуацию с больными из холла при ежечасных обходах. Она спала как ребенок, уткнувшись в подушку. Мне казалось, если сейчас к ней подойдет кто-то чужой, она просто рассыплется, настолько тонкой, беззащитной и нежной она мне казалась…

Я спасу тебя, девочка.

Сам не понимаю, зачем мне эти проблемы, но спасу…

Через час все начнется… Счет пойдет на минуты, а может даже и секунды, как на операции…

Я предупредил дежурную смену, что Веронику переводят в частную клинику по моему распоряжению. Якобы, дообследование на оборудовании, которого у нас не было, связанное с ее трансплантированным органом. Бумаги подписал сам, чтобы замкнуть цепочку на себя, да и огонь, если что, тоже сразу принять на себя. Но соучастница все равно была нужна. Алинка, конечно же. Идеальный помощник. Дочь моего бывшего спасенного пациента. Она искренне лояльна и благодарна, да и я в долгу никогда не оставался. Девчонка доучивалась в мединституте, чтобы скоро сменить медсестринский халат на докторский. В душе понимал, что далеко не только благодарностью она дышит в мою сторону, но нет. Не с ней. Табу…

Подумал это- и самому смешно стало. А пациентка не табу? Замужняя пациентка…

Ладно, времени анализировать и рассусоливать уже не было…

Вероника вела себя как солдат. Ни грамма сожаления или страха. Напротив, во взгляде такая решительность появилась… Я принес ей неприметную спортивную одежду, дал свою темную куртку с капюшоном- чтобы она буквально утонула в ней.

Она не задавала ни одного вопроса. Только крепче держала меня за руку. Губы сжаты. В глазах – все понимание мира.

Мы вышли через черный ход, нырнули в тот самый колодец из корпусов, из которого я еще совсем недавно, на рассвете, созерцал небо. В одной из скорых дежурили двое парней из охраны Амира под видом санитаров. Мы не разговаривали. Вели себя так, словно бы все происходит в порядке вещей. Только быстрый кивок, говорящий, что все по плану.

Позади я оставлял подписанный выписной лист Вероники, где значился перевод в другую клинику за городом, уже больше года приказавшую долго жить и фигурировавшую только на бумагах. А еще заявление на отпуск. Внезапные личные дела, поездка на Кавказ к семье. Да, я не прятался. Как только Астахов обнаружит пропажу и сведет дебет с кредитом, он начнет меня искать, а я не прячусь от него. Вот он, я. Иди и бери. Осталось только надеяться, что к этому времени люди Захара не подведут- и у меня на руках будет достаточно свидетельств, способных уничтожить его как политическую фигуру и даже как человека.

Помог Веронике забраться в карету скорой помощи. На автомате прощупал пульс. Бьется, как у трепыхающейся голубки. Волнуется… Главное, чтобы приступа не повторилось…

Сам сел рядом. Дверь захлопнулась.

– Поехали, – сказал решительно.

Они везли нас до частного терминала Внуково. Доехали быстро- в сторону области в это время пробок почти нет. Связи Амира работали без сбоев. Через два часа – самолет. Маленький, белый, с зашторенными иллюминаторами.

Вероника прижалась ко мне. Я чувствовал ее трепет и… радость что ли, отчаянную. Она пока отказывалась верить. Как говорят в народе, чтобы не спугнуть удачу, чтобы не сглазить…

– Куда мы летим? – прошептала она с надеждой в глазах.

– Домой…

В этот момент произошло что-то удивительное. Я вот даже объяснить словами это не могу- она так посмотрела на меня- спокойно, умиротворенно, опуская ситуацию… Такая глубина была в ее взгляда, такая искренность…

Ничего больше не спрашивала.

Доверилась всецело.

Трудно такое в наше время в мире встретить.

Женщины стали не просто равными тебе. Они стали соперниками. Конкурентами. Вечно подозрительными и ищущими подвох. А эта… Как ребенок маленький верила.

Я выдохнул.

Самолет оттолкнулся шасси от влажного от утреннего тумана асфальта и начал стремительно набирать скорость. За спиной я оставлял стремительно нарастающий ком проблем, сомнений не было. Астахов, должно быть, обнаружил пропажу. А факт того, что я неожиданно свалил в отпуск, чего не делал последние лет семь, не мог не бросить самые прямые и логичные подозрения на меня даже пока без «состава преступления».

Всё это было неважно. Главное, что Она была рядом.

Никогда еще за последние годы я не чувствовал себя более правым в своих поступках. А еще я словно бы снова стал чувствовать вкус к этому миру. Мое сердце снова билось. И я ощущал его не как врач, который равнодушно фиксирует ритмичные сокращения главной мышцы организма. Для меня этот орган снова приобрел своей сакральный, неподвластный ни одному специалисту смысл…

Дорога заняла чуть боле двух часов. В республике нас ждали. С самолета мы сошли уже после обеда. Теплый воздух, горы, тишина. Черные машины с наглухо тонированными стеклами. У одной из них Амир – в тренче, с серьезным благородным лицом.

Он посмотрел на нее. Потом на меня.

– Все нормально?

Я горячо пожал руку брату. Обнялись.

Представил ему Веронику. Вдруг к своему удовлетворению подумал, что буду рад, если она подружится с Машей, его русской женой.2

– Мы поедем в горы,– вежливо обратился к Нике Амир. Очень красивые места, Вам наверняка понравится. И компания тоже обеспечена- сейчас весенние каникулы у детей в школе. Моя ребятня с женой там тоже отдыхают, а на выходных подтянется еще одна семейка- наш брат Якуб со своей женой Натальей и детьми.

– Тоже русская?

Я невольно улыбнулся.

– В нашем клане, судя по всему, мужчины питают особую слабость к русским женщинам,– сказал Амир и невольно осекся, пытливо посмотрев на меня.

Нет, он не подумал о том, что поспешил с оценками серьезности наших отношений с Вероникой. Факт того, что я здесь с этой женщиной, уже говорил о том, что всё не просто так.

Проблема была в Лейле. И он, как никто другой, это знал…

Вероника нырнула в темный салон.

Оглянулся по сторонам, чтобы насладиться до боли любимым пейзажем- горы, солнце, пронзительное небо над головой…

Дома. Да, я был дома…

ГЛАВА 7

ВЕРОНИКА

Я не

Впервые я увидела Артура Титаловича, когда он вошел в палату, а мне показалось, что этот красивый статный мужчина не просто дверь открыл в реальности- а словно бы сделал шаг в мою неправильную бессмысленную жизнь… Высокий, собранный, холодный. И в ту же секунду мое сердце, уже чужое, пересаженное, забилось так, будто оно знало его всегда.

Знало раньше, чем я сама. Это Он, мужчина, о котором мечтает каждая девочка с самого детства. Тот самый. Единственный. У каждой он свой, а мой- вот именно такой… Словно бы из моих снов…

Я ничего не могла с собой поделать. Каждый его шаг, каждый взгляд – все отзывалось дрожью под кожей. И ведь впервые со мной такое… Астахов всегда называл меня фригидной селедкой, красота которой- насмешка над женской природой. Меня и правда воротило от мужчин. От таких, как муж. От таких, как его охрана, его друзья, его окружение. Люди этой масти смотрят на тебя, как на кусок мяса, на товар. Жадно, похотливо, гадко…

Артур был совсем другим. Он был как скала, от которой веяло силой. От него нельзя было отвести глаза- его харизма, уверенность, мужское благородство… И дело было ведь не в том, что это красивый, породистый, статный мужчина. Он был настоящим. Без игры. Без маски.

Я ждала его, как дети ждут света. Я слушала шаги в коридоре, ловила их, как музыку. Всего три дня, а ощущение- что это целая жизнь. И каждый раз, когда он входил, мне казалось, что я наконец-то дышу. Его голос – спокойный, глубокий – касался меня больше, чем руки любого другого. Я хотела его касаний. Его сердца. Его тепла. Просто быть рядом с Ним.

Он задавал мне вопросы – сначала как врач. Но потом что-то стало меняться незримо между нами. Его взгляд смягчался. Он присаживался ближе. Разговаривал дольше. Иногда задерживался на мне глазами, посылая по телу сто тысяч иголок радости и счастья. Дофаминовый укол это называется, кажется? Мы обсуждали картины, цвета, боль, любовь и страх – и вдруг я почувствовала, что могу ему доверять. Я могу не бояться.

И когда он прикоснулся ко мне в первый раз – просто взял за руку невзначай, пощупать пульс, я не вздрогнула. Я умозрительно прижалась к нему. Как к жизни.

Потом была ночь после нашего эмоционального разговора. Да что там разговора- после моего сумасшествия! После моего первого в жизни такого смелого, такого отчаянного шага! Я сама прильнула! Я сама поцеловала! Коснулась горячих мягких губ мужчины- и утонула в его запахе, ауре, силе… Ноги были ватными, внизу живота сладостно и остро трепетало. В тот момент я была готова на любой исход, но только рядом с ним. Даже если бы он воспользовался, обманул, а потом даже не посмотрел в мою сторону, я все равно бы была благодарна. Потому что он оживил меня. Потому что я проснулась сейчас, как Белоснежка…

Да, хорошее сравнение… В детстве я так любила эту сказку. Помню, как мама подарила мне красивую книгу с иллюстрациями из знаменитого голливудского мультфильма и каждый раз, листая ее, я цепенела на трех моментах. Первая сцена- как егерь отказывается вырезать сердце Белоснежки и вместо ее сердца вкладывает в шкатулку сердце косули, второй- как ее кладут в стеклянный гроб. И третья- счастливый конец, где прекрасный принц несет свою любимую на руках, а весь мир вокруг улыбается.

Я выросла и поняла, что не всегда в жизни бывают вот такие вот счастливые финалы. Иногда сказка останавливается на вырезанном сердце или даже хрустальном гробу. А с Артуром вдруг отчаянно поверила, что возможно это- вот так, с улыбкой в закат…

Побег с Ним. Я не спрашивала, куда. Я бы пошла за ним даже в темноту. Я знала только одно: там, где он – безопасно.

Теперь я в горах. Уже пятый день. В месте, где женщины укутаны в платки, а мужчины говорят тихо, но твердо. Где чай подают с мятой, а на рассвете поют муэдзины.

Где Артур стал другим. Спокойнее, но суровее. И только на меня все так же смотрел нежно и трепетно.

Я хожу по каменным улицам, поднимаю лицо к солнцу. Меня никто не трогает. Здесь меня прячут не в клетке, а в стенах, которые держат не страх, а честь.

Я окружена доброжелательностью и комфортом. У Амира и правда потрясающая жена- добрая, нежная, чуткая. А то, как он смотрит на нее и их детей, вызывает только умиление до ушей. Вчера к нам присоединились Якуб и его Наталья- тоже очень красивая пара. Я была крайне удивлена, когда узнала, что у Натальи свой большой успешный дизайнерский бизнес в республике. Она создает фантастической красоты платья с национальным колоритом. И мы провели не один час, развлекаясь примерками. Я выступала в роли модели, а девочки восхищались тем, как силуэты красиво садятся на меня.

– Я до родов тоже влезала в это платье,– хихикнула Наташа,– а сейчас на груди сильно давит. В жизни бы не подумала, что самым простым натуральным способом увеличить себе бюст на два размера будет кормить ребенка!

– Ой, я тоже каждого кормила долго,– махнула рукой расслабленно валяющаяся на лежаках в импровизированной дизайнерской студии в доме Маша,– и так сильно опухала. Так себе не нравилась тогда. Это всё избыточный пролактин…

Я слушала их, словно бы из другой реальности. Дети, семья, любовь, опора и надежда… Тепло. У меня в жизни всего этого не было…

– У тебя все впереди, Ника,– улыбнулась Маша, словно поймав мои мысли, – мы так рады, что сердце Артура, наконец, занято такой красивой достойной девочкой… Если не секрет, какие у вас планы? Амир посвятил нас, что у тебя непростая ситуация и впереди еще развод…

Развод… Война… Неопределенность… Вот что было моей реальностью на фоне женского счастья этих красивых девушек.

Удивительно, но они не расспрашивали, не пытались выудить грязное белье. И осуждения в глазах не было. Возможно, потому что каждая сама боролась за свое счастье, а это далеко не просто…

Мне пока нечего было им сказать. Я сама толком ничего не понимала о своем будущем.

Артур почтительно держал дистанцию все эти дни в горах. Даже в клинике, на его работе, мы общались больше…

Это не могло не расстраивать и не наталкивать на лишние вопросы к

По ночам, когда не спалось, я слышала его голос. Выглядывала в окно, если он был на улице, подглядывала в замочную скважину, если в гостиной- смотрела на его широкие мощные плечи. Вслушивалась в голос: как он говорил с кем-то по телефону – по-мужски, жестко, категорично.

Наверное, это любовь. Вот так стремительно, быстро, странно и неправильно.

Но я даже анализировать это чувство не хочу. Я хочу просто впитывать эти живые эмоции, запоминать, как самое ценное, что было у меня в жизни.

И если завтра все исчезнет, я все равно буду знать, что я жила. По-настоящему. Пусть даже всего пару недель, но жила.

ГЛАВА 8

АРТУР

Ночь в горах – как другая жизнь. Все звуки утихают, словно бы даже их частоты меняются. Только стрекочут сверчки, а вдалеке слышится тягучее, почти медитативное завывание ветра. В такую тишину особенно остро пробирает одиночество. Даже если рядом – каменные стены, друзья, братья, дом… Горы не терпят фальши. Они знают тебя лучше тебя самого, потому что себе врать получается, а им- не очень.

Я не мог спать. Уже неделю рядом с Вероникой, и все это время сдерживал себя, как зверя на цепи. Я не должен был чувствовать так. Не должен был думать о ней, как о женщине, пока все не разрешится.

Она не должна подумать, что я хочу воспользоваться или что еще хуже- что ей нужно заплатить собой за мою помощь.

Просто помочь. Не позволить похоти взять контроль над ситуацией. Она ведь думает, что должна и потому будет терпеть… И чем я тогда лучше ее муженька? Слишком молода. Слишком сломана. Слишком в опасности.

Я не имел права. Но мое тело не слушалось. Я чувствовал, как сердце будто просит выйти из клетки, а плоть вторила его интересу, прямо и недвусмысленно, как это всегда бывает со здоровыми мужиками в расцвете лет.

Эта девочка будоражила меня. И ведь даже не телом. Душой. Ее взгляд, ее сломанная сила, ее тонкие запястья, которые дрожали, когда она обнимала меня. Ника была моей слабостью. Стала ею. Впервые после Лейлы у меня к женщине такое. От этого постоянное спутанное чувство стыда, смятения и… принятия что ли. Неизбежности… Я больше не твой, Лейла… Уже теперь не твой. И не по своей воле это произошло. Как-то я сам даже и помыслить не мог, что случайная в моей жизни, совсем другая, на тебя не похожая, придет и займет все мои мысли. Понятия пока не имею, что будет дальше. Но сейчас- сейчас я весь в ней.

Эта невинная игра в стиле горского флирта будоражит меня. Мне нравится украдкой ловить отражение стройной фигуры Ники в окнах нашего двора. Мне нравится играть с ней в гляделки за столом, нравится ловить и нанизывать, словно бы бисеринки, ее фразы, эмоции, смешинки или же суждения о ней кого-то из нашего окружения. Это так невинно, так волнующе, так давно забыто и снова воскрешено…

В тот вечер я долго сидел на балконе. Дурацкая привычка. Кофе после десяти вечера. Всегда перед сменой, чтобы взбодриться. На самом деле, просто предлог. Кофеин уже давно на меня не действует бодряще.

Напиток остыл, так и оставшись нетронутым. Ночь будто дышала мне в ухо, и в голове крутилась только одна мысль: ты хочешь ее. Вот так просто и примитивно…

И, черт подери, в этом была вся правда.

В какой-то момент не выдержал. Встал. Побежал почти.

Дверь в ее комнату была приоткрыта. Она сидела у окна, в светлой ночной сорочке, в которой казалась еще более хрупкой. Волосы распущены. Лицо – в свете луны. Прекрасная. Как ангел. Только вот ярко-розовые соски проглядывают и я хочу трогать их, прикасаться к ним совсем не по-детски…

Я сделал шаг внутрь.

– Ника…

Она вздрогнула, но глаза ее были не испуганными. Не детскими. А… женскими.

– Не спите…

Качнул головой.

– Не могу спать. Думаю о тебе…

Она не ответила. Только слегка склонила голову.

– Я тоже… Все время думаю…– прошептала. И во мне словно прорвалась плотина.

Я подошел медленно. Сел рядом. Коснулся плеча. Ее дыхание участилось.

– Скажи мне, если я должен уйти, – хрипло прошептал.

Она молча коснулась рукой моего лица. Провела кончиками пальцев по моей щеке. А потом просто накрыла мою ладонь своей. И в эту секунду я понял – всё. Нет возврата.

Я притянул ее к себе. Осторожно, как сокровище. Как сломанную скрипку, которую страшно потревожить, но очень хочется услышать. Наши губы встретились – и на этот раз это был взрыв. Не страсть, нет – не похоть, не спешка. Это был зов. Это был шепот души, который, наконец, услышали. Ее губы – мягкие, чуть соленые от слез. Мои руки скользнули под ткань ночной рубашки, касаясь горячей кожи, будто впервые узнавая, что такое настоящая близость. Я слышал, как бьется ее сердце. Быстро, но ровно. Моя ладонь легла на ее грудь- я трогал идеальные миниатюрные полушария, а казалось, что слышу жизнь.

– Бьется… – выдохнул я.

– Для тебя, – впервые позволила себе ко мне на «ты». И от этого снова закоротило не по-детски…

– Для нас, – поправил я.

И тогда мы соединились.

Это было медленно. Это было трепетно. Я касался ее, как святыню.

Аккуратно, впервые дрожащими руками расстегнул ее сорочку- пуговица за пуговицей. Выдохнул со свистом, когда увидел острые пики розовых сосков. Как ее губы. Зовущие, юные, невинно-порочные… Накрыл их своим ртом, жадно втянул. Ее вкусный стон послал по телу вибрации.

Жадно облизал ее кожу. В висках пульсировало желание.

То, что я сдерживал себя, подавлял, пытался немного притормозить, придавало еще большую остроту ощущениям.

Когда почувствовал ее нежные пальчики на своей коже- застонал.

Ника робко стянула мой свитер, потянулась к пряжке ремня.

Мы легли на холодную простынь совершенно голые. Лунные свет играл с ее разметавшимися локонами. Она выглядела сейчас, как падший ангел. От того такой манкий и зовущий…

Я развел стройные ножки, осторожно посмотрел туда. Стеснялась, сжималась пока… Научу ее любить секс, любить близость, любить удовольствие.

Удивительное чувство- впервые за долгое время не хочется грязи и похоти в чистом виде.

Возбуждение с ней особенное. Оно как изысканный легкий десерт.

И я утопаю в нем.

А когда чувствую пленительную девичью узость и клубничное рваное дыхание в висок- почти умираю от удовольствия.

Она стонала так тихо, будто боялась вспугнуть этот хрупкий миг. И плакала – не от боли, нет.

Я взял на себя смелость и приподнял ее бедра чуть выше, углубив свои толчки. Ника то цеплялась за мои плечи, то кусала губы, красиво извиваясь в своем нарастающем экстазе.

Мы достигли пика вместе. Это было долго, вкусно и красиво.

Она беззвучно шептала мое имя, а я слизывал его с ее губ и думал о том, что это до невозможности приятно- когда женщина в твоей постели настолько лояльно тебе душой…

Мы соединялись вместе всю ночь с краткими перерывами на неглубокий сон, молчаливые поглаживания тел и вслушивание в свои дыхания. До самого рассвета.

Утром я вышел на террасу. Солнце еще не взошло, но воздух уже пах свежестью. На этот раз свежесваренный терпкий кофе пришелся кстати. Я сделал щедрый глоток- и в этот момент увидел экран телефона. Десятки пропущенных от Захара.

Я почувствовал, как все внутри замерло.

Единственная причина так много звонить- он знает нечто важное и этим срочно нужно со мной поделиться…

Открыл последний голосовой.

Прослушал- и выронил чашку…

«Ошибки нет, Артур. Вероника Астахова, в девичестве Андреева, получила сердце Лейлы Удаговой. Не понимаю, как так могло совпасть, брат, но ошибки быть не может. Это данные из клиники, где ей совершили пересадку. Она реципиент сердца твоей жены… И вот помимо лютого треша, связанного с самим этим фактом, у меня немало вопросов о том, не подстава ли это… Ну, как могут быть такие совпадения? Иногда хочется в них верить. Но мы с тобой врачи, Арт. Мы знаем, что совпадений не бывает. Есть только хорошо срежиссированные постановки…»

Я снова и снова прокручивал в голове разговор с другом сразу по следам его голосового. Господи, мое тело горело. Горело в какой-то дикой, сжигающей агонии. Горело потому, что я совершенно не понимал, что делать, как воспринимать эту информацию…

Если бы я только знал ее до прошедшей ночи…

Яростно схватил себя за волосы, потянул…

Жестоко… Как же жестоко судьба поиграла со мной, подкинув эту девочку… Или не судьба?

Сегодня ночью я переспал с другой и впервые изменил умершей пять лет назад жене. Нет, конечно, после ее кончины у меня была уйма женщин. Но это был только секс. Физиология. Работа гормонов и мышц. А сегодня…

Я спал с Вероникой душой, сердцем… Мое наслаждение было не просто сбросом напряжения, справлением нужды. Я наслаждался и летал. Меня тянуло к этой девочке, совершенно не соответствующей моим запросам и вкусам на противоположный пол…

Неужели все дело в пресловутой мышце, сокращающей насос и перегоняющей кровь по телу…

ГЛАВА 9

АРТУР

Я не знал, как дышать.

Сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Тело все еще хранило её – запах, тепло, следы прикосновений. Простыня смята, на подушке её тень… И во мне – паника. Не просто тревога. А что-то гораздо большее, хлещущее по венам, будто ток.

Сердце Лейлы.

В груди будто образовался беззвучный крик. И он не кончался.

Вероника, девочка, женщина… Нежная, сломанная, прекрасная. Только что я касался ее тела, целовал кожу, слушал биение этого самого сердца, говорил, что оно для нас…

А теперь – я знаю. Это сердце не просто ее.

Это Лейла.

Это моя Лейла.

Может, это все объясняет? Мое влечение, эту связь, которую я чувствовал с первой секунды? Может, мое сердце тянется не к ней – а к своей паре, которую знал раньше?

Я любил Лейлу. Это была любовь с первого взгляда. Лето, республика, третий курс. Она училась на филологическом, я- в медицинском. Меня прошибла насквозь ее улыбка и пронзительные глаза. Типичные мальчишеские подкаты, милые девичьи ужимки- спустя неделю мы уже встречались, а спустя полгода- поженились.

Это была счастливая жизнь. Мы вместе приехали покорять столицу, сначала ютились в общаге, потом развивались и росли. Первая ипотека, первые карьерные прорывы… мы планировали детей, отпуск и только счастье впереди… Ее смерть была шоком и неожиданностью. Проклятая автокатастрофа. Она скончалась в больнице на операционном столе… Но самым чудовищным, с чем я никак не мог смириться даже когда боль от потери любимой немного притупилась, что в момент ее смерти я не был в зоне доступа… Очередная международная конференция, затяжной трансатлантический перелет. Мы созванивались с ней, когда я садился в самолет, а когда спустя восемь часов приземлился, мне сообщили, что моей жены больше нет. Более того, ее сердце было извлечено для трансплантации, так как по закону это можно запретить лишь по просьбе близких родственников. А я во время принятия решения был вне зоны доступа…

Я крушил все на своем пути. Но от того чувствовал себя еще более беспомощным. Потому что сам слишком хорошо знал этот пресловутый закон, в котором кто-то видел свое спасение…

Вернулся в реальность из тяжких воспоминаний. Вскочил. Задыхался. Как будто стены замкнулись. Ненавидел себя за эти мысли, но не мог остановить их. Какой-то зверь внутри меня метался, бился в клетке – не от ярости, а от ужаса. Что, если я все выдумал про свои чувства к Веронике? Что, если это не любовь, а какой-то чудовищный рецидив горя?

– Черт… – выдохнул я, сжав кулаки.

Я хотел поверить, что Ника – это она. Сама по себе. Личность, душа, свет. А теперь – все это размывается.

И тут звонок.

Амир.

Звонит в три часа ночи. Он так не делает просто так.

Я ответил.

– Брат, прости, что поздно. У нас проблемы. Астахов прилетел в республику. Он требует встречи. Хочет тебя видеть. Лично. Говорит, что это срочно.

Я промолчал.

– Ты слышал меня? – повторил Амир.

– Слышал… – голос сорвался. Я закрыл глаза. – Сколько у нас времени?

– Он будет завтра на встрече с местным губернатором. Но уже сейчас ищет тебя. Через федералов и свои местные связи. Нам надо собраться. Якуб тоже в курсе. Что будем делать? Информация на него собрана. Но предлагаю сразу все не вываливать. Пусть ссытся, что мы обрушим на него лавину, если будет шалить…

Я не ответил сразу.

Мой взгляд упал на кровать, где спала она.

Где я… любил ее. Или думал, что люблю.

Я не знал.

Больше – не знал ничего.

– Я выеду к вам прямо сейчас. Надо обсудить нашу стратегию.

– Принято. Я сообщу остальным.

Связь оборвалась. А я остался в этой комнате – в аду, который сам

ГЛАВА 10

ВЕРОНИКА

Я проснулась от тишины. Странной, слишком полной. Такой, как бывает в музеях – где все застывшее, живое, но недосягаемое.

Открыла глаза – и сразу же поняла: я одна.

Он ушел.

На простыне, где еще несколько часов назад было его тело, осталась только вмятина. Легкий запах кофе, кожи и чего-то неуловимо родного еще витал в воздухе, но его не было.

Я приподнялась на локтях, сердце застучало сбивчиво и неровно. Не от волнения. От страха.

Сначала пыталась найти логичные объяснения. Может, вышел в душ, может, на звонок ответить, может, просто не хотел будить…

Но ком в горле не рассасывался. Наоборот, рос.

Я накинула на себя его рубашку – она обволакивала, как теплое воспоминание. До боли хотелось снова заснуть и вернуться туда, в эту ночь, где его губы были у моего виска, где он дышал в унисон со мной, где я впервые испытала удовольствие от близости с мужчиной. Где я была нужна, любима – хотя бы на одну короткую вечность.

Я вышла в коридор. Холодный пол под босыми ногами будто интуитивно подтверждал мою догадку. Он не просто вышел. Он почему-то уехал.

На кухне было уютно и тепло, что так сильно диссонировало с моим внутренним смятением, что аж в дрожь бросило. Тихо потрескивал чайник, пахло хлебом и мятой. Маша стояла у плиты, в длинной хлопковой рубашке, с небрежно заколотыми волосами. В одном ухе – маленький наушник, она что-то слушала, но заметив меня, тут же вытащила его, обернулась и улыбнулась.

– Доброе утро, Вероника. Не разбудила я тебя?

Я едва слышно покачала головой. Горло сжалось.

– А Артур… он… он где?

Маша чуть замялась. Не долго – но я заметила. Она выключила плиту, вытерла руки о полотенце.

– Он уехал еще ночью. Был звонок от Амира, он мне написал, что задержится в столице и чтобы я не волновалась. Что-то срочное…

– Ничего не оставил? Записки… сообщения…

Маша покачала головой.

–Если что-то нужно передать, я могу написать Амиру…

Отрицательно покачала головой.

Мы договорились, что в эти дни сама я телефоном не пользуюсь- чтобы Астахов не вычислил.

Связи у нас не было…

Если бы он хотел, чтобы она была или если бы хотел что-то объяснить после того, что было, мог бы, наверное…

Уехал.

Ночью.

Без слова.

Что, если он пожалел? Что, если я… была не такой, как он хотел? Не дотянула? Не понравилась?

Или просто не нужно сейчас себя накручивать…

Подумала про Астахова- и по телу побежала дрожь.

Какая же я эгоистка! Вдруг, он в опасности?! Вдруг это связано с моим мужем! Да наверняка!

Потому он так быстро и уехал…

Еще страшнее стало.

Еще больнее и сумбурнее на душе…

Не прощу себе теперь, если с ним что-то случится…

Я села за стол. Пальцы сжались. Ладони вспотели.

– Ник…– обратилась она тихо ко мне,– я ни в коем случае не хотела подглядывать, но… случайно увидела ночью, когда ходила детей в комнату проведать, что он выходил из твоей спальни. У вас… было?

– Наверное, это было ошибкой… – прошептала я. – Он просто… пожалел меня. Спал со мной… чтобы я не чувствовала себя одинокой. А теперь… жалеет сам.

Маша присела рядом, обняла.

Тепло ее рук было таким настоящим, таким нужным.

– Ты глупенькая, – сказала она мягко. – Он не из тех, кто делает что-то из жалости. Артур слишком честный. И слишком одинокий. Если бы не чувствовал – не подошел бы к тебе, даже бы не посмотрел. Он… очень долго никого не подпускал.

Я молчала, прижимаясь лбом к ее плечу. Мне было стыдно за свои мысли, но и невыносимо больно.

– После смерти жены? – спросила я, еле выговаривая.

Маша вздохнула.

– Да. Лейла была его любовью. Настоящей. Она не должна была умереть. Ушла в расцвете лет. Автокатастрофа. Трагедия, к которой никто из нас не был готов, а он-тем более.

Я закрыла глаза. Слезы сами покатились. Почему-то мне казалось, что теперь я понимаю его тишину, его глаза, его строгость… и его доброту. Все в нем – от боли. Нет, в его сердце и правда нет места для меня и моих проблем. Оно навсегда закрыто ею…

– Он… не рассказывал.

– И не расскажет. Он не любит жаловаться. Но поверь… ты первая, кого он впустил за все это время. Ты стала для него светом. И я сейчас не пытаюсь тебя утешить. Не ревнуй к прошлому. Поверь мне, в этой схватке все равно проиграешь… Живи настоящим, а в нем он реально влюблен в тебя и готов ради тебя на отчаянные шаги. Никогда мы Амир так не впрягался, если бы это не было важно Артуру, Ника. Может, он сам этого пока не понял. Или боится принимать. А вот мы, его близкие, понимаем…

Я не выдержала, всхлипнула-таки.

– А если он больше не вернется?

Маша посмотрела на меня с такой серьезностью, что я замерла.

– Вернется. Он всегда возвращается туда, где по-настоящему. Просто… дай ему время. Он сам себе всё усложняет. Вечно в броне, в самобичевании, в этом своем циничном героизме… Но ты – его слабое место. И это хорошо. Он снова живой. Благодаря тебе. У каждого бесстрашного Ахиллеса должна быть его пята…

Я хотела верить ей. Очень. Но внутри все дрожало. Я снова чувствовала себя ничтожной. Маленькой. Лишней.

Может, это и правда была просто ночь. А все остальное – моя наивность. В конце концов, он мужчина, а они- прежде всего самцы. Кому, как и мне знать о мужской природе после жизни со своим муженьком…

ГЛАВА 11

АРТУР

Любой успешный врач идет на следку с совестью. Кто-то называет это примитивнее- договориться со своим внутренним бесом. Этот бес был не внутренним. Он был реальным, а еще далеко не таким обаятельным, как мой внутренний, зато слишком уверенным в своей безнаказанности.

Астахов ждал меня в одном из элитных загородных клубов – лаконичный особняк, охрана, непрозрачные окна, бильярдные залы и девочки в коротких юбках, которые никогда не задают лишних вопросов. Алогичное место для консервативной республики. От того еще более порочное, чем самый заправский бордель в центре Москвы.

Амир настоял, чтобы я приехал не один. «Не геройствуй, брат. У него все-таки связи. И зубы. Но у нас

Вошли вдвоем. Якуба не втягивали. Он контролировал за периметром- чтобы в случае форс-мажора было кому действовать лояльно, решительно и оперативно.

Нас уже ждали.

Он сидел у окна, в бархатном кресле, в идеально отутюженном пиджаке цвета темного вина, с бокалом коньяка. Без тени спешки. Без тени смущения или страдания на лице.

Когда я вошел – он даже не встал.

– Ну здравствуй, доктор, – сказал лениво, с еле заметной усмешкой. Совсем не так, как заискивал передо мной, когда предлагал вписаться в его сообщники и лишить Нику памяти, – Похоже, ты решил сыграть в рыцаря. Или… в Казанову… Со вторым, правда, сомнительно. Моя жена холодна и фригидна. Тут ты, дружок, просчитался…

Я молчал. Смотрел и молчал.

Он кивнул на Амирa.

– А это, видимо, твой охранник, да? Или все же тот самый брат с Северного фронта, который подчищает за тобой хвосты?

– Если ты вызвал нас сюда, чтобы блеснуть юмором, зря тратим время, – ответил Амир спокойно, но в голосе звенела сталь.

Астахов отпил коньяк, скривил губы.

– Хорошо. К делу. Что ты хочешь, Титалович? Деньги? Договоримся? Я приехал за женой. Мы же на Кавказе. Разве по понятиям уводить замужнюю? Тебе по закону руку никто не пожмет. Я уже молчу про то, что Вероника- шлюха, раз поехала с чужим мужиком…

Он специально произнес ее имя с растяжкой, будто пробуя вкус на языке.

Я медленно сделал шаг ближе. Очень медленно. Так, как подходят к дикой собаке, прежде чем перерезать ей горло.

– Вероника – не предмет торга. Это человек. Женщина, которую ты изнасиловал, изолировал, запугал и превратил в собственную куклу. Я не играю в игры, Астахов. Я не политик. Я хирург. Я всегда добираюсь до сути, иначе болезнь не устранить. Эта женщина теперь моя и останется со мной. И нет, она не шлюха, а мне будут и дальше пожимать руку. Знаешь, почему? Потому что она никогда не была твоей. Ты ее тюремщик, а не муж.

– Громкие слова, – пожал плечами он, – Но ты же понимаешь, что все это звучит… очень романтично только для тебя. У нее фамилия – моя. Брак – законный. Документы – безупречные. Свидетелей твоих гнусных обвинений в мой адрес нет.

Я усмехнулся. И сделал последний шаг, чтобы оказаться вплотную.

– Есть. Теперь – есть.

Амир молча положил на стол тонкую кожаную папку. Астахов чуть подался вперед, открыл. Просмотрел несколько страниц. Замер.

В его лице что-то дрогнуло. Только на миг. Но я видел.

– Ты ведь любишь детские дома, Дима, – сказал Амир спокойно. – Приюты. Интернаты. Все это такая благородная ширма. И такая удобная среда. Где девочка не может сказать «нет», а потом просто «поступает» в Москву по твоей программе. Удивительно, сколько «одаренных» сирот ты подобрал. Ты даже не скрывал своей тяги к юным. У тебя целая коллекция, не так ли? Среди них и несовершеннолетние есть… Даже медицинские освидетельствования после твоих «бесед и посещений»…

Астахов закрыл папку. Отложил в сторону. В голосе его появился хрип:

– Шантаж?

– Правда, – отрезал я. – И это только начало. Ты был уверен, что тебя не поймают. Но ты ошибся. Она – не единственная. Но она – последняя, да? Почему она? Слишком красивая или мать оказалась чрезмерно боевой и ты понял, что не сможешь замять? Другие ведь и вовсе были без родителей. Или дети алкоголиков и наркоманов, которым глубоко плевать на отпрысков…

Он резко встал. Его лицо стало другим. Настоящим. Мерзким. Отталкивающим.

– Ты хочешь эту малохольную? Хорошо. Забирай. Только не смей думать, что ты победил. Сломаешь ты ее быстрее, чем я. Она вся – из трещин. Из шрамов. Из боли. Ты влюбился в иллюзию. Она не цельная. Она – бракованная.

У меня резко сдавило грудь. Пульс в ушах забился, как молот.

– Я бы не стал ее брать, если бы знал, что у нее сердце чужое. Она потому, наверное, такая отрешенная от мира. Недоженщина…

Я даже не понял, как подошел совсем вплотную и с размаху врезал ему кулаком по челюсти.

Он отлетел назад. Ударился о стол. Посуда зазвенела.

Я шел за ним, как зверь. Наступал. Еще удар. И еще. Я бил его так, как никогда не бил в жизни. За каждую девочку. За каждую травму. За Лейлу. За Веронику.

– Это тебе за всё, тварь! За нее! За то, как ты дышал в мою сторону! За сердце, которое она носит, а ты посмел обесценить!

Он хрипел, кашлял, закрыл лицо руками, из нос ручьем текла кровь.

Амир оттащил меня с трудом. У него был крепкий хват. Сердце колотилось как в операционной перед разрезом.

– Всё, брат. Всё. Поехали. Он уже проиграл. Мы выиграли. Его сейчас же выкинут из республики, как собаку, а следующий этап- из Госдумы. Таким место в параши морально опущенными, а не законы принимать и в благодетелей играть… Я доведу это дело до конца, обещаю…

Я выдохнул.

Последний взгляд – на эту пустую, избитую распухшую куклу в костюме за полмиллиона. Он больше не казался хищником. Только напуганным старым шакалом с поджатым хвостом.

– Если еще раз приблизишься к ней… я не буду бить. Я буду резать. Понял?

Астахов не ответил. Только отвернулся, вытирая кровь с губ.

Я вышел из этого здания в холодный, чистый воздух. И впервые за долгое время почувствовал вкус свободы. Не своей. Ее.

ГЛАВА 12

ВЕРОНИКА

Он вернулся вечером. Уже сумерки опустились на горы. Всё вокруг дышало покоем, а я стояла на веранде, натягивая на себя плед, будто щит.

Машина свернула в подворотню резко, с хрустом гравия. Я узнала ее по глухому мотору, по неоновой линии фар.

Он вышел.

Высокий. Молчаливый. И – разбитый.

Костяшки на руках в крови. На запястье – потеки. Лицо спокойное, но под этой мимической гладью – что-то огромное, как вулкан перед извержением.

Я бросилась к нему, не помня себя.

– Ты… ты где был? Почему не сказал? – почти сорвалось с губ, но я подавила. Просто прижалась. Он пах как всегда – кожей, ветром и сталью.

Он обнял меня. Сильно. Как в ту ночь.

– Все хорошо. – тихо сказал он.

Но нет. Не хорошо.

Он теперь смотрел на меня иначе. Тепло – да. Но как-то будто… изучающе что ли. Не как на женщину, к которой хочется прижаться, с которой провел страстную ночь и теперь делишь сладкую интимную тайну, а как на… ребус. Задачу. Тайну.

И мне сразу стало страшно.

Я ведь просто могла ему не понравиться.

Он опытный, страстный мужчина. С чего я вообще взяла, что могу задержать его внимание?

Мы прошли в дом.

Разговор был скрипучим и натянутым.

Амир тоже угрюмым и молчаливым.

Возможно, он знал больше, чем я хотела бы…

Как-то стыдно…

Я пыталась говорить что угодно: про детей, про поломанный стул, про вечерний чай. Он кивал. Улыбался. Но все больше замыкался в себе.

– С Астаховым все покончено,– повернулся он ко мне, прежде чем скрыться в ванной, чтобы помыть руки перед ужином и привести себя хотя бы немного в порядок,– больше он тебя не тронет.

Вот так просто, сухо.

Король умер. Да здравствует король…

Настолько оторопела, что даже вопросы встали колом в горле.

Мы сели есть, как ни в чем не бывало.

Среди нас были дети- и потому все имитировали легкость и легкий, непринужденный разговор. Игра воспринималась за чистую монету только малышами. Взрослые же тяготились атмосферой.

Я ловила его взгляды за ужином. Они были тяжелыми. В них не было желания. Не было легкости. Было что-то другое.

Хмурое и непонятное.

И от этого хотелось исчезнуть.

Я ушла спать, но дверь запирать не стала…

Он не пришел…

На следующий день я старалась имитировать нормальную жизнь. Сначала долго помогала Маше на кухне, которая тоже ничего подозрительно не расспрашивала. Потом пыталась читать. Ближе к вечеру играла с детьми Амира. Девочка заплетала мне волосы, мальчишки устраивали гонки на самодельных машинках. Я смеялась. Честно. Но все это было, как во сне. А потом вдруг заметила, что он стоит, прислонившись к стене, и смотрит.

– Что ты на меня так смотришь?.. – тихо спросила я, когда мы остались вдвоем в саду- Маша позвала малышню попить свежевыжатого сока.

– Просто… – Он поднял лицо к небу. – Ты красивая. Особенно, когда не притворяешься сильной.

– Тогда почему ты не прикасаешься ко мне?

Он чуть вздрогнул.

– Не в тебе дело, Ника. Во мне. Я устал. Много мыслей.

– Это потому, что тебе понравилось? Неопытная? Или потому, что я слишком сломанная?

Он смотрел на меня. Долго.

– Ты не сломанная, Ника. Ты… слишком настоящая. Это сложнее.

Глаза предательски защипали.

Отвела взгляд. Быстро развернулась и удалилась в дом.

Позже вечером Маша попросила меня отнести чай Артуру и Амиру в кабинет. К совместному ужину они не вышли. Мы ели сугубо в женской компании и с детьми.

– Они в кабинете с шести часов. Пусть хоть чай попьют с хворостом

Для кого я все это пекла. Мы с тобой сладкое ведь не едим…

Я поднесла поднос к широкой двери кабинета. Хотела просто постучать и занести. Но дверь была чуть приоткрыта.

Замерла. А потом услышала его голос.

Его голос.

– Амир, я с ума схожу. Я не знаю, что мне делать. Мне как Захар сказал, я просто в ах…ре… Она носит сердце Лейлы. Моя жена стала донором Вероники. Такое возможно вообще? Ты мне скажи! Мне даже кажется, что это шутка какая-то! Либо кто-то нарочно мне ее подсунул…

Мир замер.

– Ты уверен?– напряженной голос Амира.

– Да. Абсолютно. Я сверял документы, Зевсов все несколько раз перепроверил, прежде чем мне сообщать. Карта трансплантолога. Серия, группа, дата смерти, место – все совпадает. Это не совпадение. Это… она. Её сердце.

– Черт…

Артур выдохнул. Тяжело. Почти сдавленно.

– Я думал, я влюблен Веронику. Прям перло меня от этой девочки. Химия была такая… Я реально со студенческих времен такого не чувствовал… Но теперь… Я слышу, как бьется ее сердце – и не знаю, чье оно. Я смотрю на нее – и не понимаю, кого вижу. Нику? Или Лейлу, спрятанную в ее груди? Это как насмешка. Как проклятие.

– Артур… ты сам знаешь, что любовь не живет в органе. – Голос Амира был мягким, но четким. – Сердце – это только пульс. Она – это она. Не Лейла. Не призрак. Ты хочешь эту молодую хрупкую русскую девушку с кучей проблем. Не усложняй. Он смотрит на тебя, как на Бога. Ты и есть для нее Бог. Бери и наслаждайся жизнью…

– А как мне это объяснить себе? Когда я целую ее – это кто? Когда я слушаю, как она смеется, и думаю, что слышал этот смех уже когда-то – это кто?

– Не накручивай. Они совсем разные. Я даже на мгновение не поймал никакого сходства…

Дальше я не слышала. Просто… не могла. Колени дрожали. Я медленно опустила поднос на ковер у двери. Чашки позвякивали, как в замедленном сне.

Я вышла из двери второго света в гостиной на террасу, воспользовавшись тем, что в комнате никого не было. Прямо в чем была- тапочки на ногах, короткий рукав длинного платья.

Побежала. В ночной сад, в тишину, в холод. Только бы он не увидел. Только бы никто не догнал. Только бы спрятаться.

Я не чувствовала землю под ногами. Не чувствовала рук. Только грудь – разрываемую изнутри.

Я – не я. Я – ошибка. Я – продолжение чужой боли.

Я – та, в которой он теперь ищет другую.

Нас с ним и правда никогда не было.

ГЛАВА 13

ВЕРОНИКА

Я не помню, как добежала до калитки.

Просто бежала. Вся на автомате. Не думая, не дыша, не живя.

Тело несло вперед, будто пыталось сбежать из самой себя. Из той девочки, в которую он больше не смотрит, как раньше. Из той, в груди которой живет другая.

Сначала – по узкой улочке аула, где гасли огоньки домов на пороге ночи, где за каждым забором лаяли собаки, охраняя безопасность хозяев. Потом – по каменистой тропе вниз, где каждый шаг мог стоить лодыжки. Где воздух становился гуще, влажнее. И где начиналась тьма.

Горный лес.

Он принял меня, как безмолвный зверь. Сразу – с сыростью, гнильцой, жужжанием ночных тварей и едким, затхлым запахом трав. Всё в этой кромешной тьме горской ночи было черным, будто прогоревшим. Деревья скрипели, как старые кости, а под ногами хрустел гравий, трава, что-то живое.

Ветки хлестали по лицу, волосы прилипали к щекам. Платье цеплялось за кусты. Крапива жгла – горячо, злобно. Она будто знала, за что.

Я упала. Поднялась. Шла дальше.

Вокруг – звуки.

Совиный крик, шорох листьев, какой-то короткий хрип где-то вдалеке.

Дикие звери.

Тут водятся волки. Шакалы. Медведи.

Я вспоминала обрывки новостей – про девушку, которую нашли через три дня… только одежду…

Сердце колотилось. В груди – как

Я чувствовала, как оно стучит, как просится наружу.

Чьё это сердце, а?

Я прижалась к стволу дерева. Он был мокрым, холодным, как надгробие.

И вдруг – я заплакала. Словно кто-то выключил внутри меня кран с последними силами.

– Прости… – шептала в пустоту, – прости, Лейла… Я не знала… Не знала, что ворую тебя… Он так тебя любил… Любит до сих пор!

Плакала, как ребенок. Тихо, глухо. Лицо во мху. Колени в грязи. Насекомые лезли на ноги, в волосы. Комары, липкие травинки, слизи улиток – весь живой кошмар леса обвивал меня, как ткань смертельного кокона.

Не знаю, сколько прошло времени моего пребывания в чистилище.

Вот здесь я и умру.

Стану чьей-то заметкой. Брошенной девочкой. Вещью с ошибочным сердцем.

А может, так и надо.

Чтобы отпустить всех. И его. И её.

И себя.

Но в какой-то момент, когда даже мысли перестали иметь форму, а тело стало ватным, я услышала его голос.

Сначала – далекий. Глухой. Невозможный.

– Ника!..

Я не сразу поверила.

Жмурилась. Сжималась еще сильнее. А он снова:

– Ника, ты где?!

И тут внутри меня что-то рванулось. Как нить, резко натянутая.

Я закричала. Громко. Судорожно.

– Я здесь! Артур!.. Здесь!..

Голоса. Шум. Лязг металла. Свет. Фары пробили лес, как божий перст. Сначала желтые, потом белые. Потом – силуэты. Кто-то бежит. Ломаются ветки. Свет фонаря слепит глаза.

И – Он.

Врывается, как шторм. Мгновенно.

Обнимает. Вжимает меня в себя.

– Господи… ты что наделала… – голос дрожит, хриплый. – Ты почему от меня убежала, малышка? Ты что?.. Я бы… я бы не выдержал, если бы тебя потерял…

Я прижалась к нему. Без слов. Только слезы текли – на его плечо, на его руки, на разбитые костяшки, которыми он, видимо, бил за меня…

И тогда я прошептала. Очень тихо. Почти в его кожу:

– Я знаю… У меня… сердце твоей жены…

Он вздрогнул.

Но не отстранился.

Только обнял крепче. Как будто боялся, что я снова исчезну.

ГЛАВА 14

АРТУР

Я не сразу понял, что именно происходит. Но как только в комнату вбежала Маша, даже не закрыв за собой дверь, все внутри меня стало на дыбы.

– Ее… нет! – воскликнула она, бледная как стена. – Вероники нет, Артур!… Она… она ушла…

– Что значит – ушла? – мой голос сорвался. Он стал не моим. Низкий, хриплый. Как будто не я говорил, а кто-то в панике изнутри.

– Я отправила ее принести вам чай в кабинет, – Маша дрожала, как школьница,– А потом – всё. Поднос у двери. Ни записки, ни звука. Калитка открыта. Собаки лаяли минут десять, но… никто не придал значения. Я думала, вы с ней…

Я не слушал дальше.

Уже выбегал. Уже орал на Амирову охрану. Уже метался, как раненное животное. Она ушла. В чужом крае. В горах. Ночью. В состоянии, которое я сам ей создал.

Я разрушил ее.

Своими глупыми, нелепыми сомнениями и попыткой зацепиться за прошлое зачем-то. Дурак…

– Черт, – прошипел я, – черт, черт, черт… Ника, малышка, только не это…

Внезапно страх потерять ее приобрел такие масштабы, что меня аж скрючило. Нет… Я не выдержу этого. Не могу ее потерять. Она стала всем… Она стала воздухом…

Машина, фары, фонари, шаги – все это было фоном. Я не различал слов. Все голоса звучали как под водой. Потому что внутри меня звучал только один – ее.

Как она тогда шептала: «Ты не отпускай меня, ладно? Не отпускай…»

А я выпустил.

Амир догнал меня у крыльца.

– Артур, стой. Лес. Она могла уйти туда. Старый склон, где ручей. Там мягко под ногами. Камень…

Я кивнул. Уже мчал. Уже знал почему-то и сам: она там.

Там, где страшно. Где больно. Где можно раствориться. Где умирают не от пуль – от одиночества.

Я звал её. Кричал, пока в горле не стало медной горечи. Сыпал проклятьями и мольбами, разбивал лицо ветками, сбивал ноги.

– Ника! Вероника! Девочка моя, отзовись! Я здесь!..

Шаги скользили. Глина. Влага. Мрак.

В голове – безумный рой: «Если она погибнет… Если ее найдет медведь… Если она просто решит не возвращаться… Или сердце опять начнет сбоить..»

Я не знал, кого ненавижу больше – себя или этот чертов, проклятый страх, который мешал мыслить рационально.

И тут – голос.

Тихий, охрипший. Почти нечеловеческий.

– Я здесь… Артур…

Я метнулся, как волк.

Пронесся через кусты, через упавшее дерево, через шиповник, который раздирал руки.

И вот – она.

Маленькая, мокрая, изрезанная крапивой. Лицо в слезах, губы посинели. Вся – в земле и в боли.

– Господи… – выдохнул я. – Ты… ты…

Я не стал говорить. Просто упал перед ней на колени, вжимаясь в ее бедра лицом, нюхая ее, как зверь. Тут же встал, обнял. Вдавил в себя, как потерянную часть. Целовал ее лицо, ее лоб, каждую слезинку, как будто стирал страх губами.

– Зачем? – прошептал. – Зачем ты это сделала, малышка… Ты что, с ума меня хотела свести? Я не перенес бы… я бы не вынес, если бы тебя… если бы я тебя потерял…

Она плакала. Горячо. Беззвучно.

– Прости… – выдохнула, прижимаясь щекой к моей шее. – Я не хотела… Просто… просто я услышала. И… поняла все. Это не я… Это ее сердце…

Я застыл.

Она знала.

Она слышала.

И пошла в лес, как в смерть. Потому что поверила, что не имеет права на мою любовь.

Я взял ее лицо в руки. Осторожно. Упрямо. В глаза – прямо. До самой души.

– Ника. Послушай меня внимательно. Это не сердце Лейлы делает тебя тобой. Это ты. Ты – свет. Ты – спасение. Ты вернула мне жизнь, понялa? Ты. И я с ума по тебе схожу… И не подходил я к тебе только потому, что думал, какие слова правильнее было бы подобрать для этой ситуации, сам в голове все укладывал, утрясал… Понимаешь, это ведь правда даже не один случай на миллион? Это мать его, один случай на все человечество! Только Всевышний мог тебя послать ко мне, малыш!

– Но…

– Не перебивай. – Я прижался лбом к ее лбу. – Когда ты пропала, я понял одну вещь. Мне плевать, чье сердце в твоей груди. Оно моё. Потому что оно бьётся рядом со мной. Потому что я его слышу. И потому что… я тебя люблю.

Она зарыдала. И я дал ей это. Эти слезы. Это очищение.

– Всё уже решено, – сказал я тише. –

Я почувствовал, как она дрожит в моих руках.

– А потом… – прошептал я, – мы поженимся. Если ты позволишь и захочешь.

Она подняла глаза. В них – целый океан боли, надежды и любви.

– Я… – хотела что-то сказать. Но не смогла. Только кивнула. Медленно. С усилием. И выдохнула в мои губы, – Да…

Я снова прижал её к себе.

И знал – теперь не отпущу никогда.

ГЛАВА 15

АРТУР

Я крепче сжал ее руку, пока мы поднимались по лестнице клиники. Холодный металл перил отзывался под пальцами резкими покалываниями. Вероника шла молча, рядом, слегка опираясь на меня. Но я чувствовал, как она дрожит. Ее пальцы были влажными, легкими, как лепестки.

Когда мы вошли в кабинет, Зевсов даже не обернулся сразу. Впрочем, как обычно. Что-то дописывал в карточке, с видом царя, которому и так всё известно. Только после паузы вскинул голову – и усмехнулся уголком губ.

– Ого. Целый Титалович на моем Олимпе. Вернее, Титан… Ника, Вы знали, что нас так в институте дразнили? Я был Зевсом, а он Титаном. Два непримиримых заклятых друга с первого курса. Мы потому и разошлись по разным специальностям- иначе бы точно порешали друг друга. Так, а что это ты не один, Артурий? Значит, не просто визит из вежливости?

Я не ответил. Только кивнул. Не до шуток.

– Садитесь, герои. Ну, рассказывайте. Или я должен все сам угадать по выражению ваших лиц? Хотя… Вероника, судя по твоим глазам, ты, девочка, на грани фокусника и паникёрши.

Вероника сжалась, будто хотела исчезнуть. Я положил руку ей на бедро, чуть сжал.

– Хватит поясничать, Зевс. Нужна твоя экспертная оценка. Подозрение на беременность, – коротко сказал. – Тест положительный. Ранний срок. Но с учетом анамнеза… мы хотим все проверить. Срочно. Пугает меня фактор сердца…

– А-а… – протянул Зевсов с ленивым интересом. – Ну что ж, док, поздравляю. Вы, видимо, слишком качественно лечили.

Сейчас бы заржать или врезать, но мне слишком страшно за свою девочку…

Он встал, ловко включил УЗИ, жестом подозвал Веронику на кушетку. Она легла, как будто боялась раздавить собой аппарат. Я стоял рядом, напряженный до предела. Как будто не смотрел на монитор, а на операционное поле, в котором решалось всё.

И даже мысль о том, что чужой красивый мужик орудует о моей жены между ног сейчас не смущал. Зевсов- профессионал с высокой буквы. И я, как никто другой, знаю, что в этой жизни его интересует лишь одна вагина…

– Так, так, – бормотал Зевсов, водя датчиком. – Эндометрий утолщен, ага… вот он, красавец… плодное яйцо на месте, прикрепление хорошее. Сердцебиение прослушивается, хоть срок маленький – неделя пятая, максимум шестая. Беременность подтверждаю.

Я выдохнул.

Медленно. Глубоко.

Рука сама легла на ее живот. Через ткань. Осторожно. С благоговением.

Она посмотрела на меня. Глаза блестели от слез.

– Это правда?.. – прошептала. – Мы правда… будем родителями?

Я кивнул, но внутри все равно все сжалось.

– Ну не рыдайте тут оба, – отозвался Зевсов, подкручивая громкость на мониторе. – Ещё успеете. Вы мне лучше скажите: вы оба готовы к следующему этапу? Потому что с таким анамнезом, Артур, тебе придется стать не только мужем, но и предохранителем. Беременность при трансплантате – не шутка, но и не табу. Я ж понимаю, что ты пришел ко мне за этими словами. Со своей стороны как оцениваешь?

– Сердце работает хорошо…– сказал я категорично,– стресс мы исключим. Абсолютно… По твоей части как? Давай без метафор. Вот последние ее протоколы. Лично проверял. Даже консилиум собирал вчера… Риски? Реальные?

Зевсов хмыкнул.

– А говоришь, что не знал, беременна ли…

– А это не имело значения. Мы шли к тебе- я должен был быть во всеоружии на любой расклад. Как же Титану на Олимп к Зевсу иначе?

Даже нашел в себе силы улыбнуться…

Друг махнул рукой.

– Да, да, Титалович, я помню, ты у нас не сантиментален. По фактам из того, что ты принес сейчас по кардиообследованию: сердце – стабильное. Протокол – адаптирован. Лекарства под контролем. Иммунный статус у нее ровный, нет признаков отторжения. Да, будет сложнее, чем у здоровой, но это не приговор. У меня рожали и с меньшим запасом здоровья. Всё под контролем. Пусть носит. И радуется.

Я почувствовал, как по спине проходит горячая волна облегчения. Я не осознавал, как сильно боялся. До этого момента.

– Ты уверен? – спросила она тихо. – Что я справлюсь?

Зевсов подошел ближе. Улыбнулся чуть мягче, чем обычно.

– Я в жизни не был уверен ни в чем, кроме того, что женщины – это природа. А природа всегда берет свое. Ты справишься, Вероника. Ты сильнее, чем думаешь. А если что – у тебя рядом команда самых первоклассных врачей со всего мира. Даже не сомневайся. Мы всех на уши поставим. А главное- Артур рядом. Максимум- положим тебя на сохранение под постоянное наблюдение. Даже его брутальные кавказские братья, если надо, будут носить тебе апельсины и читать сказки.

Она рассмеялась – искренне, впервые за все это время на приеме.

– А ты, Титалович, – добавил Зевсов, – готов? Или будешь обмороки ловить, когда она начнет кричать в схватках и потугах?

– Я с ней пройду все, – сказал я просто. – До конца. И дальше.

Когда мы вышли из кабинета, ветер тронул волосы Вероники. Я притянул её к себе, обнял, как будто хотел спрятать от всего мира. Она положила ладонь мне на грудь – прямо туда, где сердце.

– Ты рад? – спросила.

– Я… – сглотнул. – Я влюблен в тебя до безумия. А теперь – еще и в этого малыша. Хотя он – еще просто точка на твоей матке.

– Слишком много чувств для одного дня…

– Но это день, когда всё стало на свои места, Ника. Ты – моя семья. Не половинка. Целое. Моё.

Она всхлипнула. Я поднял ее лицо за подбородок.

– Я не отпущу никогда. Ни тебя, ни нашего ребёнка. Мы с тобой теперь навсегда, слышишь?

– Слышу, – прошептала она. – Сердцем слышу.

И я знал – этот ребенок родится в любви.

И сердце, что бьется в ее груди – никогда не ошиблось.

ГЛАВА 16

АРТУР

Я всё еще не верю. Не до конца.

Тело кажется не своим. Оно огромное и пустое одновременно, как будто я – раковина после шторма. Грудь тяжелая, горячая, переполненная. Живот обмяк, болит – но уже не

Я лежу, опершись на подушки, приподнята наполовину, закутанная в чистую, легкую простыню, поверх – тонкий шелковый пеньюар цвета топленого молока. Его подбирала Маша – еще на моем восьмом месяце.

– Это не для фоток. Это для тебя. Чтобы ты почувствовала себя женщиной, а не просто оболочкой,– сказала она деловито. Опыт-то у нее был грандиозный. Многодетная мама с фигурой супермодели. Стоит поучиться…

Сейчас я ее понимаю.

Я держу дочь.

На руках.

У груди.

Моя девочка.

Она такая маленькая, что, кажется, помещается между ладонями. Красноватая кожа, слипшиеся ресницы, пухлая складочка на носу. Она ещё не умеет быть человеком – просто есть. Присутствует. Как чудо. Как факт, что Бог всё-таки существует.

Когда я приложила ее впервые – мое тело отозвалось не болью. Не страхом.

А чем-то… древним. Инстинктивным. Внутренним знанием, что так и должно быть.

Что это – я. Женщина. Мать.

И это – она. Моя дочь. Моя новая жизнь.

Я смотрю, как она делает первый глоток – осторожно, будто извиняясь. И замираю. Всё во мне замирает. Потому что с этого момента – она питается мной. Живет через меня. Через мою любовь, мою кровь, мою волю жить.

И я – не боюсь.

Когда дверь скрипнула, я не сразу посмотрела.

Просто почувствовала его. Как ветер. Как запах после дождя. Как пульс рядом.

Он вошел медленно. Как будто боялся потревожить воздух.

На нем – темно-синяя рубашка, которая всегда делает его старше, строже. Но сегодня – в глазах его мальчик. Ребенок, который боится, что его не пустят к чуду.

Он замер.

Увидел нас.

И все в нем сжалось. И – открылось.

– …Ника…

Я повернулась к нему.

И впервые за много часов улыбнулась.

– Иди сюда, Артур. Папа.

Он подошел медленно. Глаза блестели, голос сорвался, когда он говорил:

– Прости… я должен был быть с тобой. Там. Рядом. Держать за руку. Хотел… очень.

– Я знаю, – тихо. – Но мама была права. Там… ничего такого, на что должен смотреть мужчина, если он хочет потом ещё дышать.

У Артура была экстренная операция и он приехал в роддом, когда уже начались потуги. Я попросила его подождать- не хотела, чтобы он видел меня в таком состоянии. Да и мама все уши реально прожужжала на тему того, что не все биологические процессы в женщине мужчине надо лицезреть. Даже если этот мужчина- циничный доктор…

Он улыбнулся сквозь слезы.

– А я бы смотрел. До конца.

Потому что я люблю тебя. До крови. До боли. До глупости.

Ты дала мне жизнь. Вторую. А теперь – ещё одну.

Он сел на край кровати. Аккуратно, словно всё ещё боялся что-то сломать.

Я повернулась, приподнялась чуть и передала ему дочь.

Он взял её на руки – почти не дыша.

Смотрел так, будто держал в ладонях саму вселенную.

– Она… настоящая, – выдохнул он.

– Да, – ответила я. – Самая настоящая часть нас.

Засмеялась. Такой трогательны сейчас, растерянный.

Мой суровый жесткий доктор, рука со скальпелем которого не дрожит…

Он посмотрел на меня. Медленно. Долго.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как будто умерла и воскресла. В теле с болячками, но с душой – целой. Я… не верю, что я смогла. Честно. Все-таки это непросто… Еще бы…

Он провёл пальцами по моему лбу, по виску.

– Ты не просто смогла. Ты победила. Ты дала мне то, что я даже мечтать не смел. Семью.

Тишина была благословенной. Она спала на его груди. Я – смотрела. А он – на меня.

Мы, трое. Совсем другие, чем были до этого дня.

И тогда я тихо сказала:

– Знаешь… я думала… может, мы назовем ее Лейлой.

Он не сразу ответил.

Губы дрогнули.

Он закрыл глаза.

Выдохнул.

Потом посмотрел. Глубоко. Мягко. Как тогда, когда впервые сказал, что я – его.

– Ты уверена?

– Уверена, – кивнула я. – Потому что теперь это имя больше не принадлежит прошлому. Оно – живет в ней, в нас. В любви, которая сильнее смерти.

Он притянул меня к себе. Аккуратно. Поцеловал в макушку.

А потом перевел глаза на малышку.

Коснулся ее лобика и улыбнулся:

– Здравствуй, Лейла. Добро пожаловать домой.

Конец.

Примечания

1

Эту историю можно прочитать в романе «Кавказский муж. Я тебя не отпущу»

2

Историю Амира и Маши можно прочитать в книге «Няня для бывшего»