Дочь майора Никитича

Глава 1

Дочь майора Никитича

– А-а, а-а, а! А-а, а-а, а!

Вымотанная Марийка качала своего очередного сына на полусогнутых ногах…

Малыш явно мучился животиком и никак не хотел засыпать. Канючил, корежился, искал мамину грудь…

– Баю-баюшки-баю… – напевала почти сорвавшимся голосом роскошная темноволосая женщина. – Не ложися на краю…

В глаза ее будто песка насыпали, в ушах звенело, в ногах гудело…

Или наоборот… Деревенская знахарка уже не понимала… Она испробовала все рецепты, однако… Мальчик! А у мальчиков всегда сильно болят животики… Так уж они устроены, эти мальчики… Марийка знала… Этот у нее был четвертый…

Тихо приоткрылась дверь спальни…

– Давай я…. – пробасил шепотом здоровенный мужчина с темной бородой.

Очень тихо, на цыпочках, как умел только он, майор Никитич зашел в спальню, протянул руки.

– Старшие спят, – доложил он жене.

– А этот нет! – прохныкала она.

– Давай я поношу, ты хоть приляг…

Майор, несмотря на сопротивление жены, перехватил из ее рук своего младшего сына…

Марийку с ребенком уже две недели как выписали из роддома, но звали парня по прежнему “Кнопик”.

Марийка настолько хотела девочку, что мальчику даже имя не придумывала, а сейчас ей все казались неподходящими…

– Миша, Саша и Леша у нас есть, – жаловалась мужу она. – Я исчерпала список своих любимых имен!

Майор жену не торопил, но звал сына по-мужски – Андреичем!

– Ну, иди сюда! – Никитич подхватил сына.

Тот еще почти полностью помещался в папину ладошку…

Майор замер, задержал дыхание… Старый циничный вояка, думал ли он когда-нибудь, что судьба подарит ему такое счастье!

Первые дети… Первые трое появились, когда Никитичу было уже за сорок. И сейчас вот этот… Не сказать, что нежданный, но и не то чтобы запланированный…

Но счастье, совершенно точно счастье!

Майор улыбнулся, прижал скрючившийся комочек к своей широкой груди, накрыл его ладонями…

– Что? Хорошенький? – подмигнул он рыжему коту, зашедшему вслед за Никитичем в спальню.

Помесь мейн-куна и среднерусской рыси нервно дернула хвостом, запрыгнула на прикроватную тумбу и уселась в позе сфинкса.

– Пост принял? – усмехнулся майор и аккуратно дернул кота за ухо.

Это мог позволить себе только Никитич…

Хотя нет… Не так… Позволить себе это могли все, а вот остаться после этого целым и безнаказанным мог только майор… Ну и его сыновья!

– М-м-м-м! М-м-м-м! – красивым басом мурлыкал Никитич.

Его младший сын, то ли устав окончательно, то ли перестав раздражаться из-за запаха мамы, наконец расслабился, растекся по папиному предплечью…

– М-м-м-м! М-м-м-м! – майор улыбался, поглаживая кончиком пальца носик, ушко, лобик…

Андреич уснул…

Майор подхватил с кроватки одеялко, укутал крошку, аккуратно, чтобы не спугнуть чуткий сон, уложил малыша в специальный кокон меж родительских подушек и на цыпочках направился к двери.

Рыжий проводил хозяина золотистыми глазами и прыгнул на кровать.

– Охраняй! – дал своему сторожевому коту задание майор и прикрыл дверь.

Заглянул по пути в большую детскую, убедился, что старшие сыновья действительно спят. Все трое. И пошел в гостиную…

– Неужели? – почти простонала Марийка.

– Спит! – довольно пробасил майор, усаживаясь около жены. – С ним Рыжий!

– Ну тогда, – Марийка лукаво прищурилась, потянулась к мужу, – может быть, – она положила ладонь на его широкую грудь, – мы с тобой…

– Квя-а-а-а! – раздалось громко на всю округу.

– Блин, сейчас еще старших разбудит! – подскочила Мария.

– Да спал же! – стыдливо пробубнил майор, спеша за женой.

Соколовские распахнули дверь спальни, ворвались…

Из тишины темной комнаты на них недоуменно смотрел кот…

– Спит? – спросила мужа удивленная Марийка.

– Спит, – словно не веря сам себе, отозвался Андрей.

– Странно…

Они синхронно отступили назад, закрыли дверь…

– Квя-а-а-а!

Снова спальня! Снова темнота и… кот…

– Спит! – Марийка уже почти злилась.

– Может, он во сне? – склонился над сыном Никитич.

И тут снова очень громко и четко раздалось:

– Квя-а-а-а!

И совершенно явно не из спальни!

Соколовские переглянулись.

Майор шагнул к окну, отвел занавеску.

– Кто-то на веранде? – нахмурилась Марийка.

– Не пойму, – Андрей Никитич быстрым шагом прошел ко входной двери.

Мария, погрозив пальцем коту, прикрыла за собой дверь и поспешила за мужем.

Тот уже успел открыть замок, выйти на улицу и…

Никитич недоуменно стоял в свете ночного фонаря.

Словно не верил в происходящее.

Нет! Это просто не может быть! Ну потому что не может быть! Двадцать первый век на дворе!

– Это… – мямлил он. – Это…

– Андрей, это ребенок! – выкрикнула Марийка.

Перед ними в обычной деревенской корзине лежал крохотный младенец. Едва ли больше их собственного.

– Боже, да он же замерзнет!

У Марийки сработали материнские инстинкты.

– Голодный, наверное!

Она неосознанно обращалась к комочку в мужском роде.

– Мария, подожди! – одернул майор потянувшуюся к корзине жену.

– Сам ты жди! Осень на дворе! Холодно ребенку!

Она выхватила младенца, прижала его к своему теплому мягкому телу…

– Ох ты ж Господи! Мокрый! – приложила руку к попочке. – Даже без подгузника!

Крошка, почуствовавшая аромат материнского молока, немедленно принялась тыкаться в Марийкину грудь, распахивая губки…

– Божечки, сейчас, сейчас!

Женщина медленно развернулась, расстегивая лиф, привычным ей шагом направилась в дом…

Никитич подхватил корзину, внимательно ее осмотрел, присел на корточки, поковырял ногтем доски веранды, вытянул шею, посмотрел на ступеньки…

Решил, что надо взять фонарик, посмотреть следы по двору…

Вернулся в дом…

– Андрей! – восторженно встретила его жена. – Андрей, это девочка! Представляешь, девочка! Андрей!

Марийка аж всхлипывала…

Ребенок был укутан в простое одеялко, перетянут какой-то странной не то веревкой, не то тесьмой... Конечно, Марийка уже развернула его. Ее!

– Девочка, Андрей! – ее голос срывался от эмоций.

– Марий! – Никитич строго посмотрел на жену. – Ты понимаешь, что творишь? Ну девочка, и что? В полицию звонить надо.

– Не отдам! – гневно распахнула глаза Марийка.

– Ты с ума сошла? – возмутился майор. – А если ребенка украли? Сейчас где-то его мать… – он неопределенно взмахнул рукой, в которой держал корзину, и оттуда вдруг выпала еще незамеченная записка.

Оба Соколовских проводили ее хмурым взглядом.

Никитич нагнулся, поднял, развернул…

– Ну? – не прерывая процесс кормления, встала Марийка, заглянула мужу через плечо. – Что там?

Майор шумно сглотнул и побледнел.

В записке была всего одна строчка…

“Позаботься о ней. Это твоя дочь”.

Глава 2

– Как? – Никитич метался по комнате, размахивая руками.

Деревенская кухня дышала абсолютным спокойствием и тишиной…

Ни гула машин, ни шума людей… Даже насекомые и птахи уже уснули, и только майор метался по кухне собственного дома, умудряясь орать шепотом.

– Когда бы я успел? – впивался он пальцами в собственные волосы. – Да и… зачем? Зачем мне кто-то? Мария? Как? Это же… Это!..

Деревенская знахарка сидела на диване с каменным лицом, глядя в одну точку перед собой.

Крошка на ее руках равномерно чмокала, фыркая и сопя… Пальчики ее цеплялись за край Марийкиной рубахи, скользили по коже знахарки, прижимались, чуть царапали нестриженными ноготками…

– Мария! – шипел майор, чуть не подпрыгивая. – Посмотри на меня, Мария! Разве я хоть раз дал повод усомниться в себе?

Губы у женщины вздрогнули, но ее красивое лицо оставалось невозмутимым…

На комоде тикали бабкины часы, перевезенные еще из старого дома, тихо гудела запущенная посудомойка…

Марийка и майор молчали.

– Ну Марий? – почти жалобно спросил у жены Никитич сам не пониамая что.

Та шмыгнула носом. Глазами полными слез посмотрела на мужа… Перевела взгляд на девочку у своей груди.

– А она даже похожа! – всхлипнула Марийка.

– На кого? – простонал Никитич и, не выдержав, упал перед женой на колени.

– На наших мальчишек, – пискнула Мария. – Особенно на младшего…

– Мария! Маша! Пташка моя, солнышко мое, любимая моя! – майор согнулся пополам, потянулся руками к ногам жены. – Я клянусь тебе, я не имею никакого отношения к этому ребенку!

Он вскочил!

Еще раз метнулся по кухне…

– Ну… Ну… Ну когда? – чуть не проорал он.

– Да много ли что ли времени надо! – фыркнула Мария, отвернувшись. – Вон, весь прошлый год у тебя какой-то новый проект был, – ее голос дрогнул. – Даже ночевал в городе, – пропищала она.

Никитич аж посерел…

Действительно. Было. Ночевал.

После одной из таких ночевок он приехал домой, а на кухне у жены мужик со спущенными штанами…

Пока разобрались, что к чему… Потом еще труп из болота выловили…

– Так! – Никитич резко выпрямился, провел ладонью по лицу. – Вообще, – выставил палец, – твое недоверие оскорбительно! – тут же наткнулся на пылающий взгляд деревенской ведьмы, осекся. – Но если ты не веришь мне, то должна поверить тесту на отцовство! Сделаем! Сегодня же! Сейчас же!

– Нет! – вскрикнула Марийка, вскочив.

Кроха на ее руках недовольно пискнула…

– Ч-ш-ш-ш, – привычно покачалась женщина, укоризненно посмотрела на мужа. – Нет! – повторила твердым шепотом.

– В смысле? – округлил глаза майор.

– А как ты тест без документов делать будешь? – вскинула подбородок Марийка. – А если ее отберут? – и она еще крепче прижала к себе девочку.

– Мария! – майор смотрел на жену, выпучив глаза.

– Нет! – она отвернулась от него, будто пряча ребенка. – Твой это ребенок или нет, я его не отдам! – посмотрела на мужа через плечо. – Если твой, так еще и лучше, – губы ее снова задрожали. – Будет законное основание ее удочерить…

И оставив совершенно обалдевшего майора в кухне, Марийка медленно пошла в спальню, где уже почти час без нее сладко сопел младший сын.

– Ну нет! – рыкнул майор, опередив жену на шаг. – Нет! – он уверенно взялся за ручку двери спальни.

Марийка недоуменно на него посмотрела…

– Во-первых, ты моя жена! – четко и резко ответил на ее незаданный вопрос майор. – Во-вторых, там мой сын! – он указал пальцем на рыжего кота, прикрывающего кокон. – А в-третьих, – Никитич набрал полную грудь воздуха, – если ты решила сходить с ума, то я не могу тебя бросить в такой момент!

Он уверенно шагнул в спальню, стянул покрывало с кровати.

– Если ты решила, что у нас будет дочь, значит, у нас будет дочь!

Марийка удивленно смотрела, как муж укладывается, подтягивая к себе ребенка…

– Чего? – хмыкнул майор. – Не в первой же табором спать! Ложись!

И он аккуратно раздвинул пространство между подушками так, чтобы поместился еще один младенец…

.

Сказать, что Дарья Сергеевна обалдела – ничего не сказать.

Она, правда, выразилась по-другому.

– Прости, мне кажется, я испытываю состояние аффективно-когнитивной фрустрации… – пробормотала она, не отрывая взгляда от двух младенцев на руках у Марийки.

Судя по всему, ей казалось, что если она моргнет, то один ребенок обязательно исчезнет.

Ее крохотная копия, сидевшая на руках у Евгена, говорить еще не умела, но смотрела на местную ведьмочку точно таким же взглядом…

Никитич и Марийка позвали свою бывшую няню, пребывавшую ныне в декретном отпуске, посидеть со старшими. Им нужно было отъехать в город на пару часов. Майор все-таки придумал, как доказать собственную невиновность, не выдав происхождение младенца…

– А чего ты не понимаешь? – хмыкнул Никитич. – Мария хотела девочку, Мария достала девочку!

Деревенская знахарка одарила майора прожигающим сталь взглядом…

Но Никитич был уже привыкший! Из него можно было делать гвозди, сваи и прочие опоры, на которых с легкостью бы держалось все его многочисленное семейство…

– А вы… – откашлялся присутствовавший тут же Евген. – Вы, вероятно, в полицию?

– Нет! – выкрикнула Марийка.

– Да! – с нажимом произнес майор.

Евген потупил взгляд, сразу поняв, что зря спросил.

Никитич недовольно шмыгнул носом… И… Нет! Не сдался! Решил применить позицию тактического отступления…

– Для начала сдадим тест ДНК! – буркнул он.

– В смысле? – нахмурился лучший аналитик Соколовского.

– Есть вероятность… – аккуратно начала Марийка, скосила взгляд на двух действительно похожих младенцев.

– Вот! – перебил ее Никитич, подсунув Евгену бумажку, упакованную в прозрачный файл.

Расков только присвистнул…

– А… – в нем моментально ожил следователь. – Отпечатки…

– Пока не снимал. Но все, что было при ребенке, упаковал… – буркнул майор. – Следов на улице никаких нет, – нахмурился он, – будто по воздуху принесли…

Евген присвистнул, почесал затылок, перехватил у жены дочку…

– А в деревне никто ничего не видел? Это ж не щенок, за пазухой не спрячешь!

– Еще не опрашивал! – отмахнулся Никитич. – Пока мне важнее вот! – кивнул на Марийку.

Та лишь поджала губы.

Даша, поняв в чем дело, округлила глаза, посмотрела на подругу так, словно хотела выдать ей гневную тираду, но не произнесла ни слова…

– В общем, спасибо вам, что с мальчиками согласились посидеть! – Марийка повернулась к выходу. – Андрей, бери документы, поехали…

Машина медленно, но уверенно выбиралась с проселочных дорог на асфальт… Ближайшая клиника была, как ни странно, не в Москве, а в райцентре… Анализы там невозможно было сделать день в день. Срок изготовления даже по срочному – сутки, но Соколовские решили, что так проще. Во-первых, детей недалеко везти, а во-вторых, как ни странно, в региональной клинике требовали меньше документов.

Ехали молча…

Квакали дети, Марийка почти профессионально их подкачивала, одинаково с обоими сюсюкала…

Никитич смотрел на нее исподлобья… Неодобрительно…

Марийка это видела и никак не реагировала…

Припарковались ровно в девять у дверей крохотной частной клиники…

– Доброе утро! – улыбнулась им едва переодевшаяся девушка-администратор. – Давайте ваши документы…

Соколовские протянули паспорта и… недавно выданную справку из роддома…

Глава 3

Вернулись быстро…

И все также молча…

Занесли люльки со спящими младенцами, поставили около дивана…

В новом доме Соколовских было очень уютно, просторно, светло… Аромат травяного чая и, кажется, омлета, заполнял все пространство. В гостинной мирно возились с детьми Расковы. Точнее, все-таки Даша. Евген сидел в кресле, работая кроваткой для спящей на его животе дочери.

Андрей с Марийкой внесли люльки со спящими младенцами, поставили около дивана…

Тройняшки, не видевшие еще пополнения, недоумевая, смотрели на два одинаковых автокресла.

Они явно помнили, что вчера конкурент был только один…

Сашка хмурился, Лешка обиженно сопел, а Мишка поднял на родителей растерянный взгляд:

– А завтра их будет трое, да? – спросил он голосом, полным отчаяния.

Евген не выдержал и засмеялся, разбудив свою дочь…

Никитич нервно дернулся.

– Ага, размножаемся почкованием! – буркнул майор.

Марийка же бросила на него гневный взгляд и прошествовала в кухню.

Даша, подхватив с рук мужа свою крохотную копию, последовала за ней.

– Андрей Никитич? – тихо спросил Евген и вопросительно посмотрел на неожиданно появившееся у Соколовских прибавление.

– Понятия не имею! – шепотом, но очень эмоционально отозвался майор.

– Улики осмотрели? – Евген перешел в режим эксперта.

– Еще нет! – фыркнул майор, посмотрел на друга и бывшего подчиненного и кивнул на дверь в “Марийкину комнату”.

Все лица мужского пола, а точнее, двое мужчин, трое пацанят и один кот, оглянулись на кухню и, не сговариваясь, на цыпочках пошли в коридор…

Собственного кабинета в доме у Никитича не было. Не нуждался майор в такой роскоши.

А вот жена его личную комнатку обустроила. Всякие скляночки, баночки, подвешенные к потолку сухоцветы…

И даже колода старых карт и красивая бутылка с темной жидкостью, на которой Марийка проводила свои магические сеансы…

Бывший аптечный провизор никому не говорила, что уже пошла заочно учиться на психолога… Так ее просьбы односельчан замучили, что решила деревенская ведьма подойти к вопросу профессионально… Ну то есть под карты и свечи вполне себе научным психоанализом заниматься.

Но сейчас все это, конечно, отошло на второй план. Из-за детей. Точнее из-за одного. Дочери. Непонятно чьей…

– Вот, – шмыгнув носом, майор выставил на стол упакованную в большой мусорный мешок корзину.

Внутри той лежал пакет поменьше с одеялком, шнурком и запиской.

Евген оглянулся, подхватил с полки одноразовые перчатки. Майор, повторил его жест, выдвинул ящик, вытащил большой медицинский пинцет, пацанята раскрыли рты от изумления, а кот запрыгнул на подоконник и напряженно замер, словно караулил.

Первой в ход пошла корзина.

– Это что у нас тут такое? – бормотал себе под нос Евген, вытаскивая из плотно стянутой лозы какие-то травинки. – Андрей Никитич, дай пакетик, тут грязь какая-то странная…

Двое мужчин очень профессионально исследовали каждый сантиметр упаковки самого чудесного подарка для жены майора…

А женщины тем временем напряженно замерли около закипающего чайника…

– Марий, ну не может же быть… – аккуратно начала Даша.

– Да с чего ты взяла? – пискнула Марийка. – Помнишь прошлую зиму?

Да-а… Время было сложное.

Даша, работавшая весь первый год у Соколовских няней, как раз по осени вышла замуж и работать в полный день не могла. Марийка пыталась наладить быт в одиночку, майор часто пропадал в Москве по работе.

Когда Никитич возвращался к измученной жене, они то и дело ссорились, потому что деревенской знахарке не хватало то рук, то сил, то любви и ласки… А Андрей лишь обижался! Он же зарабатывает! Много зарабатывает! Найми ты еще одну няню! И никак этот упрямый служака не мог понять, что Марийке нужна была его помощь, любовь и ласка, а не чья-то еще… В общем, классика семейных недопониманий.

Все это Соколовские, к счастью, преодолели. Но вот, судя по возрасту младенцев, мирно спящих в люльках, зачаты оба были примерно в эти сложные времена.

Даша нахмурилась, прижала к себе покрепче свою дочь.

Дарья Сергеевна Раскова, в девичестве Дашкова – ударение строго на первую “а” – несмотря на то, что стихи, сочиненные ей мужем, любовно переписывала в красивую иллюстрированную тетрадочку, была дамой очень рассудительной, практичной, в чем-то даже приземленной.

– Марий, нет, – покачала головой бывшая няня Соколовских. – У тебя же сын того же возраста! – Раскова с вызовом посмотрела на соседку. – Он же от майора? – вскинула бровь бывшая мадемуазель Дашкова.

– В смысле? – изумилась Марийка. – Ты всерьез спрашиваешь?

– А ты всерьез считаешь, что Андрей Никитич мог сначала оплодотворить неизвестную нам всем мадаму, а потом приехать к жене под крылышко? – тем же тоном спросила у деревенской ведьмочки бесстрашная няня.

Марийка задумалась. Отвернулась.

Чайник, возмущенно зашипев, вздрогнул, отщелкнулся, выведя хозяйку дома из тяжелых размышлений.

Она обернулась с таким взглядом, словно увидело что-то, чего не ждала, налила, наконец себе кипятка, обхватила руками чашку…

– Ладно! – повернулась, наконец, она к няне. – Лучше расскажи, что там наша новая учительница… – с деланной беззаботностью спросила подругу она.

– Перед мужем извинись! – проигнорировав вопрос, толкнула ее локтем в бок Даша.

– Вот получу результат анализов, тогда и извинюсь! – фыркнула Марийка.

Но взгляд у нее стал уже виноватый.

– Давай рассказывай, что там с детским садом?

– Не детским садом, а развивающим образовательным центром! – гордо хмыкнула Дарья Раскова, наливая себе травяного чаю с мелиссой и лимонником. – Учителей искать надо! – пожала плечами няня. – А так… запускаемся потихоньку, – улыбнулась она теплой улыбкой человека, любящего свое дело.

– Подожди, – удивленно посмотрела на подругу Марийка. – Так там же к нам приехала новенькая!

– Ой, Марий! – Даша вдруг понизила голос. – Какая-то она…

Тяжелая пауза вместила в себя все эпитеты, что получившая дворянское образование Дарья Сергеевна постеснялась произнести. Нелицеприятные, конечно…

– Че, по мужикам ходит? – понизив голос, уточнила Соколовская.

– Хуже, – поджала губы Даша. – По бабам…

Глава 4

Марийка уронила на пол чашку, которую сжимала в ладонях, и впервые порадовалась, что у нее на руках нет ни одного ребенка…

Ну ладно, не впервые…

Но конкретно сейчас, после фразы своей няни и подруги, Марийка была очень рада, что никого не держит.

– В смысле? – округлила глаза она. – Что прям вот…

Как не заставляла себя деревенская знахарка произнести вслух то, что думала – не смогла!

– Ну я вот и не знаю! – потупила взгляд Дарья. – Шастает эта мадам по молодым девчонкам… По одиноким, – Даша понизила голос. – Вон к Таньке Милюхиной захаживала, адрес Зойки спрашивала… У Кошкиных постоянно отирается!

– Зачем? – чуть не икнула Марийка. – Анька ж замужем! И у нее четверо детей, двадцать соток огорода и зоопарк! Куда уж ей-то?

– Да вот то-то ж! А эта мадама улучит момент, когда Кири дома нет, и сидит Аньке по ушам ездит, как ей тяжело с детьми, как ей Киря не помогает…

– Кому тяжело с детьми, учительнице?

– Да нет же! Аньке! – всплеснула свободной рукой Даша.

– А чего та ее не выгонит? – нахмурилась Марийка.

– Так учительница же ж! – округлила глаза Даша. – У Аньки все четверо в школу-то ходят!

Женщины замолчали. Каждая задумалась о своем. Но обеим ситуация явно не нравилась.

– В общем, странная она какая-то, эта учительница, – тихонько вздохнула Даша.

– А Женька что? – спросила подругу Марийка.

Ей и в голову прийти не могло, что Даша своими подозрениями с мужем не поделится.

– Кто? – неожиданно нахмурилась Раскова.

– Ну, Евген! Блин! – засмеялась деревенская знахарка.

– А! – взмахнула рукой няня, покраснела. – Ой… Его ж Женей никто не зовет, я уже и отвыкла.

– Ну и зря, – хмыкнула Марийка и многозначительно посмотрела на стоявшие у дивана люльки. – Хорошее имя Женя, – произнесла она таинственно.

Но Дарья Сергеевна к вопросу имени цепляться не стала, решила ответить по существу:

– Евген считает, что учительница у нас в этом смысле того, – Даша взмахнула рукой, – нормальная…

– Это он как понял? – изогнула бровь Марийка.

– Это он говорит, что видел, как она на мужиков засматривается, – поджав губы, процедила Даша.

– На каких?! – ахнула Марийка.

Дарья Сергеевна только плотнее сжала губы…

– Ах она… – чуть не во весь голос завопила деревенская ведьма.

Тут же сама себя одернула, посмотрела на люльки.

– Вот коза! – произнесла тише. – Ну ты ж Евгену веришь? – внимательно посмотрела на подругу.

– Верю, – кивнула Даша, перевела взгляд на дочь. – А ты майору?

Марийка задумалась, вышла из кухни, еще раз внимательно посмотрела на люльки, потом куда-то вглубь дома, откуда раздавались странным сдавленные смешки и детский лепет… И промолчала… Лишь тяжело вздохнула.

– Давай я осколки чашки уберу, пока мелюзга не проснулась.

Даша грустно посмотрела на подругу, но больше сыпать соль на рану не стала. Спокойно села на диван, покачивая свою доченьку. Перед ней стояли две автолюльки со спящими младенцами, похожими… очень похожими между собой.

Остаток дня пролетел незаметно.

Проснулись младшие, прибежали на кухню старшие, многозначительно посмотрели из коридора коты…

Быт и рутина закружили Марийку в круговороте дел, и она даже не заметила, как Евген прополз по всему ее двору и вдоль забора с пинцетом и пакетами.

Майор забрал старших сыновей гулять в поле, а деревенская ведьмочка достала старую коляску для двойни, уложила туда обоих младенцев и с абсолютно невозмутимым лицом поехала по деревне.

Она была настолько поглощена размышлениями, что попросту проигнорировала все вопросы и удивленные взгляды… Марийка занималась своими детьми…

Ночь спали плохо.

Кнопик… Ну или Андреич, опять беспокоился с животиком. Кнопа спокойно спала рядом, на зависть всем Соколовским, просыпалась за ночь раза три всего, получала вожделенную все теми же Соколовскими Марийкину грудь и снова засыпала, прижимаясь к чьему-то теплому телу… Ей было все равно к чьему – к мохнатой крепкой груди майора эта кроха жалась так же нежно, как к мягкой и ароматной ведьмочке.

А на утро Марийка вскочила раньше будильника и схватилась за телефон…

– Марий! – недовольно приоткрыл один глаз майор. – Акстись, они же с девяти…

Ему не нужно было спрашивать, что там жена пытается высмотреть.

Деревенская знахарка недовольно посмотрела на мужа, который подгреб к себе под бок сразу обоих младенцев, фыркнула и решила выпить утренний чай в одиночестве…

Но едва лишь закипел чайник, как ее новенький смартфон пиликнул сообщением:

“Заказ готов!”

– Готов! – забежала она в спальню, шепча. – Готов!

– Ну готов, ну и?! – разозлился майор. – Что, будить детей что ли будешь?

Марийка поджала губы, отметила про себя, что Андрей не очень-то спешит в клинику, насупилась и снова ушла в кухню.

Но, конечно, столь настойчивый шепот родителей не остался незамеченным, и постепенно в кухню выползли, сначала коты, потом майор с Кнопиком, потом Миша с Лешей… А потом…

– Что, детей с собой возьмем или опять Дашу вызовем? – спокойно, но категорично уточнила у мужа Марийка.

Тот лишь вздохнул и набрал номер Евгена…

В этот раз тоже ехали молча.

Ну как молча.

Орали на три глотки… Выспавшиеся младенцы возмущались, что их снова заперли в люльки, Марийка пыталась потешками и песенками успокоить хоть кого-нибудь из них, а майор лишь крепче стискивал руль и зубы.

В клинику приехали аккурат к открытию…

Девочка-администратор, поправляя халат, усадила их в приемной комнатке…

– Вы тест на отцовство сдавали, да? – смущенно посмотрела она на майора.

– Да! – ответила вместо него его жена, качавшая ребенка. – Мы очень хотим знать, отец он, – Марийка подкинула одного из младенцев, перевела взгляд на мужа, – или не отец!

Никитич лишь недовольно крякнул, но уверенно посмотрел на администраторшу.

– Сейчас, – закивала покрасневшая до корней волос девчушка. – Сейчас распечатаю.

Горячие листы медленно выползали из принтера. И чем больше их становилось, тем сильнее распахивались глаза несчастной девчушки…

– Ну, что там? – нетерпеливо шагнул к стойке майор.

– Вероятность отцовства… – начала читать она официальную формулировку.

Запнулась. Еще гуще покраснела. Виновато посмотрела почему-то на Марийку и все же дочитала.

– Вероятность отцовства ноль процентов.

Глава 5

– Ноль? – выкрикнула Марийка.

– Ноль, – пискнула девушка-администратор и втянула голову в плечи.

– Ну! – Никитич резко обернулся к Марийке, но, вопреки ожиданиям персонала клиники, на его лице расцвела такая торжествующая, такая сияющая улыбка, что администраторше стало еще страшнее.

Рука девушки судорожно потянулась к кнопке вызова охраны.

– Андрей! – всхлипнула Марийка. – Прости меня! – губы ее искривились, слезы потекли по щекам. – Прости меня, родной!

– Я же тебе говорил! Говорил! – взвыл Никитич.

– Прости!

И красивая, яркая женщина, прижимающая к себе младенца, к удивлению администраторши и вбежавшего охранника, бросилась мужу на грудь!

– Вот дурочка ты у меня! Вот дурочка! – к еще большему удивлению вышеназванных лиц, причитал ее муж, целуя эту странную даму то в волосы, то в мокрые от слез щеки.

– Зачем вызывала? – грубо рыкнул в сторону администраторши запыхавшийся охранник.

Та молча указала пальцем на обнимающуюся пару, похлопала глазами…

– Ну? – насупился мужик в зеленой форме. – Чего не так-то?

– Может, это, – откашлялась она, – того… Психолога?

– Себе психолога вызовите! – в сердцах высказалась Марийка, не отлипая от мужа.

Ребенок у нее на руках квякнул, пискнул…

– Ой! – встрепенулась деревенская ведьмочка. – Женечка!

– Женечка? – удивленно посмотрел и на жену, и на младенца майор.

– Женечка, – уверенно кивнула Марийка. – Вот у нас дома теперь есть Женечка и… – она запнулась, подняла на мужа умоляющий взгляд. – Женечка Соколовские…

– Кхм… – откашлялся майор, обернулся к персоналу клиники. – Вы еще не передумали психолога вызывать?

.

В этот раз в машине орали не дети… Гул мотора заглушали два взрослых, взвинченных до предела голоса, выплескивавших в тесное пространство салона всю свою ярость, растерянность и страх.

– Как ты себе это представляешь? – возмущался Никитич, его голос гремел, как раскат грома, и от этого стекла, казалось, звенели. – У тебя одна справка из роддома! – он яростно размахивал руками, словно отгоняя от себя абсурдность всего происходящего. – Одна!

– Ну с этим же можно что-то сделать! – совершенно по-детски, всхлипывая и глотая слезы, хныкала Марийка.

Ее пальцы бессильно теребили край кофты, губы дрожали, брови расстроенно изгибались.

– Что? – ядовито выкрикнул майор, и его ладонь со всей силы ударила по рулю.

Резкий гудок оглушительно прорвался в крик, заставив младенцев в люльках удивленно распахнуть глаза.

– Что ты с этим сделаешь?

– Ну... – безнадежно сморщила лоб Марийка, в ее глазах мелькнула паническая, отчаянная попытка найти решение там, где его не могло быть. – Пойду в роддом, скажу, что потеряла…

– Кого? – едва сдерживая ярость, сквозь зубы процедил Никитич. – Ребенка?

– Справку! – промямлила она, сама понимая всю нелепость этой затеи.

– Да блин! – майор с силой ударил себя по коленке, скривившись от бессилия.

– Ну все ж свои! – продолжала лепетать Марийка, пытаясь ухватиться за эту соломинку. – Деревня ж!

– Вот именно! Деревня! Свои! – взревел он, и его лицо приблизилось к ней, покрасневшее от напряжения. – Все! Знают, что ты родила мальчика! Одного!

– Нет! – вдруг вскинулась Марийка, и в ее глазах вспыхнул ошалелый, безумный огонек. – Двойню! Как обычно!

Повисла тягучая, гнетущая пауза, нарушаемая лишь сопением притихших младенцев.

Майор тяжело крякнул, словно под грузом этой чудовищной идеи, мотнул головой. Он недовольно зыркнул на двух до странного похожих младенцев, явно задаваясь вопросом, какого черта их не один, а целых два. И прикусил губу, словно силясь сдержать поток непечатных слов, готовых вот-вот сорваться с его языка.

Разъяренный Никитич неаккуратно затормозил у собственного дома, вышел с водительского места, хлопнув дверью так, что через двор у соседки куры вздрогнули, но при этом забрать люльки с заднего сиденья не забыл. Не недавно ж рожавшей Марийке их нести.

– Андрей!

Марийка бежала перед мужем, открывая двери.

– Ну, Андрей!

– Марий, ты понимаешь, что то, что ты задумала – это уголовное преступление?! – громыхал майор, стараясь не размахивать руками, в которых были люльки. – Ты себе пятого ребенка хочешь, а ради него предыдущие четыре без матери останутся…

– Андрей, – плакала почти навзрыд ведьмочка. – Ну можно же что-то придумать?

– Что? Ну что? Ну давай родим еще одного! – Соколовский в сердцах поставил люльки у дивана, всплеснул руками.

– Ну родим! А эту куда девать? – вцепилась в одну из люлек Марийка. – Она же вот есть уже, – в ее голосе появилась певучая нежность. – С нами живет, хорошенькая такая…

Никитич только крепко зажмурился, потряс головой…

– Так, – выдохнул резко. – Я пойду у Расковых старших заберу!

И широким шагом вышел из дома.

Евген с Дашей пока так и жили в стареньком домишке недалеко от майора. Избушка была надежная, хоть и маленькая. Евген то и дело что-то подделывал, усовершенствовал, а Даша украшала и модернизировала. Так что, в общем, эти двое строиться пока не собирались.

Им места хватало.

Даже когда в гости приходили трое Соколят…

Правда, в этот раз вся ватага была во дворе, и гвалт стоял невообразимый!

– Миша, оставь кота! – безмятежным айсбергом возвышалась в кишащей куче мелких тел Дарья Сергеевна.

– Это мой! – пропищал кто-то темненький снизу.

– Мне все равно чей, оставь! Мои уши этого не выдержат. Саша выпусти петуха! И не говори, что он твой.

Расстроенный, оскорбленный в лучших чувствах рыжий петух вырвался и быстрым шагом поковылял в сторону огорода. Всем уже было все равно чей он. Лишь бы живой ушел.

– Леша! – строго проговорила Раскова. – Леша, откуда ты взял пони? Нет! Нельзя! И осла тоже нельзя! Будешь себя хорошо вести – научу управлять поросенком!

– Даш, – выдохнул майор с облегчением.

Этот гвалт ему нравился гораздо больше, чем слезы Марийки. Можно сказать, попал в родную стихию.

– Даш, давай детей.

– Андрей Никитич, погодите, – невозмутимо отозвалась Дарья Сергеевна. – У Евгения были какие-то новости по поводу корзины.

– Понял, – кивнул майор и, подняв на руки кого-то, вцепившегося в его штанину, пошел в дом.

– Женечка! – ядовито пробасил Соколовский к полному недоумению Евгена Раскова. – Ну давай, выкладывай, что там с грязью.

– С грязью тут все очень интересно! – подскочил из-за стола готовивший ужин Евген. – Анализ я получил! Презабавный, надо сказать!

.

А Марийка возилась в незапертом доме.

Она, в принципе, подозревала, что муж ее, ушедший к Расковым, быстро не вернется. Даже была почти уверена, что он там застрянет. И также была почти уверена в том, что Даша среди мужиков отираться не будет, а придет с мальчишками к ней.

Поэтому, когда во дворе мелькнул женский силуэт, Марийка не заволновалась.

Дверь открылась, раздался стук в притолоку…

– Чего стучишь? – выкрикнула из кухни деревенская ведьмочка. – Заходи!

Подхватила одного из младенцев, резко обернулась к дверям и вздрогнула! В коридоре стояла новенькая деревенская учительница.

Глава 6

– Вот все мужики такие! – поджимала губы Марийкина гостья.

Молодая учительница начальных классов звалась Ниной Аркадьевной. И имя это ей удивительно не шло. Плавная мелодика имени и уютная отчества нелепо контрастировала с острым крысиным взглядом, вечно поджатыми губами и постоянно дергающимся кончиком носа.

Внешностью учительница была не обделена. В спящем виде, скорее всего, была даже красива. Но как только она открывала глаза или рот…

Слушать ее и не содрогаться от брезгливости было невозможно.

– Он, значит, на тебя всех детей повесил, а сам к другу ушел! – тоном старой ворчливой бабки гундосила учительница, попивая свежезаваренный чай. – Это еще надо проверить, к другу ли… А то вот так уйдет, – училка язвительно улыбнулась, – и не вернется! У меня у сестры двоюродной так муж ушел! Она только уведомление потом на Госуслугах получила, – скривила губы Нина Аркадьевна. – До сих пор за алименты судится.

– Никуда он не ушел! – мотнула головой вдруг запаниковавшая Марийка. – Он за тремя старшими пошел.

– Боже! У тебя пять детей! – аж вскочила учительница, заламывая руки. – Как же ты, бедная?!

– Ниче я не бедная, – нахмурилась Марийка, но тут же прикусила себе язык.

Очень уж складно, театрально, патетически выступала эта дама. Возникало ощущение, что все ее разговоры преследовали какую-то цель. И вовсе не ту, о которой подумали большинство женщин деревни…

– Тяжело, конечно, – выдавила из себя Марийка, покрепче прижала проснувшегося младенца, отвернулась.

Но украдкой, через зеркало, поглядывала за меняющимся лицом заезжей училки.

– Вот! – Нина Аркадьевна хищно склонилась над автолюлькой. – Вот зачем тебе такая головная боль? Это же сейчас еще, считай, легко! Подгузник поменял, во двор выставил и живи… А потом? Садик, школа, пубертат, прыщи, скандалы! А если не в ту степь пойдет, свяжется с плохой компанией? – закатила глаза учительница. – Будешь в детскую комнату полиции, как к себе домой, приходить! А если…

– Погоди! – прервала этот невыносимый поток негатива Марийка. – Какая детская комната полиции, им и месяца еще нет?!

– Ой, время, знаешь, как летит, – с удивительным спокойствием отмахнулась Нина Аркадьевна. – Тем более у тебя еще старшие, – она отпила чая с таким видом, будто рассуждала об урожае помидоров. – Куда ж тебе их всех вытянуть? Начнут спрашивать, почему мы живем в деревне, почему мы не ездим на море, а почему у нас нет дорогих телефонов?! – хмыкнула училка. – Дети сейчас, знаешь, какие жестокие!

– Уже родила! – не выдержала Марийка. – Назад не засунешь!

И поцеловала сына, который отчего-то ей показался очень тяжелым.

– Ну, – учительница, словно нехотя, встала. – Есть варианты, – произнесла загадочно, отвернулась к двери. – Ты подумай, надо ли оно тебе, – высокомерно бросила она. – Свою-то жизнь не вернешь! Самые лучшие годы непонятно на что растратишь! – махнула она пальчиками. – Бывай! Я еще зайду!

И ушла, оставив Марийку в полном недоумении.

Деревенская знахарка смотрела на входную дверь широко раскрытыми глазами, аж пошевелиться не могла.

Люлька квякнула, Марийка вздрогнула, наклонилась, подхватила второго младенца, прижала к себе обоих, будто это было самое дорогое сокровище на свете, всхлипнула…

Крохотные ручонки зашарили по ее кофте, носики наморщились, губки зашевелились…

– Да мои ж вы драгоценные! – прижалась к детям Марийка и потянулась к телефону.

.

– Суглинок, но не речной суглинок! – Евген внимательно смотрел на Никитича.

У него был вид охотничьей собаки, нашедшей лежанку: глаза блестели, на скулах обозначился румянец, а пальцы лихорадочно бегали по клавиатуре, вытаскивая из почты все новые и новые документы.

– Вот смотри! – победоносно ткнул в монитор он.

– Ну? – нахмурился майор. – Микробиология?

– Ага! – кивнул Евген. – Обнаружена тонкодисперсная глина, плесневые грибы и, – лучший аналитик Никитича вскинул кверху указательный палец, – следы ржавчины!

– Ржавчина? – нахмурился майор. – Трубопровод какой старый что ли?

– Не обязательно, – мотнул головой Евген, снова защелкал клавишами. – Вот есть остатки синтетических моющих средств. Причем не бытовых. Специфических.

– Это что значит? Прачка? – Никитич склонился над монитором, вчитываясь.

– Знаешь, я думаю, что автомойка, – Евген открыл еще один документ. – Хроматография показывает следы машинного масла. Причем отработанного.

– Может, просто котел топят отработкой, – проговорил Никитич, не отворачиваясь от экрана.

– Может, – кивнул Евген. – Только нет еще холодов, чтоб топить.

– Могли заранее запасти, – стоял на своем майор.

– Тогда бы ПАВы и масло были слоями, – поморщился Евген, – а оно будто единой субстанцией.

– Понял, – вздохнул майор. – В общем, две основные версии, – он загнул пальцы. – Прачка, автомойка…

– Химчистка, – пожал плечами Евген.

– Химчистка, – кивнул майор, запоминая версии. – Может, даже стройка!

– Да! – вскинул брови аналитик. – Легко! Или, например…

– Андрей! – вскрикнула с непривычной для нее эмоциональностью Дарья Сергеевна. – Андрей! Где ваш телефон?!

Она держала подмышкой какого-то ребенка и тревожно прижимала к груди свой смартфон.

– Черт! – похлопал себя по карманам майор. – В машине, наверное.

– Срочно домой! – округлила глаза няня. – Марийка!

Глава 7

Крики. Детские вопли. Сбежавшие из дома кошки или мокрая от слез любимая шаль жены.

Никитич был готов ко всему. Но только не к тому, что увидел.

Марийка стояла у окна с Кнопиком на руках. Малыш спокойно напитывался маминым молоком, а сама деревенская ведьмочка, плотно сжав губы, смотрела в даль.

– Мария? – аккуратно позвал жену Никитич.

Она обернулась. В её глазах, обычно таких живых и насмешливых, стоял холодный, обдуманный гнев.

— Андрей, эта учительница — кто угодно, только не учительница! — выдохнула она, стараясь не шевелиться, чтобы не потревожить сына. — Люди с такими… ценностями в школу не идут. Им бы в сектах проповедовать.

– Ну подожди, Марий, – потряс головой майор, выслушав короткий пересказ, – Ну, может, просто выгорела баба… Работы много, денег мало, дети неблагодарные…

– Нет, Андрей, ты не понимаешь! – в глазах деревенской знахарки вспыхнули недобрые огоньки, – Это не выгорание! Это жизненная позиция! Те, кто выгорели, скажут: “Как же меня все задолбало!” или “Понарожают, а воспитывать школа должна!”, а эта… Эта… – Марийка аж задохнулась от гнева, все-таки неаккуратно дернулась, чем вызвала бурное возмущение сына…

– Сейчас, сейчас, – проворковала, усаживаясь на диван, – Сейчас, – подтянула к себе под локоть подушку… – Понимаешь, она!

И тут заверещала Кнопа!

– Ой, Господи! – трепетно вскинулась женщина.

– Сиди уж! – буркнул майор, склонился к люльке, – Обоссалась, да? – спрашивал он, не у жены, конечно.

У крохотного чернявенького комочка, доверчиво притихшего на его руках.

– Эка ты чистюля! Прям сразу тебе чистый подгузник подавай! – майор девчушку вроде как упрекнул, но с такой теплотой в голосе, что Мария аж заслушалась.

Никитич, между тем, хорошо отработанным жестом снял полный подгузник, ловко ополоснул розовую попу под струей теплой воды, укутал в полотенце.

– Ну! – посмотрел на жену, словно их разговор и не прерывался, – Чего тебе не так-то?

– Она меня от детей отговаривала! – прямо высказала Марийка свою догадку, – Не возмущалась, что в школе много работы, а вроде как мне говорила – зачем понарожала? Тебе с ними плохо будет!

– Пффф! – фыркнул майор, – Зачем?

– Вот и я хочу знать, зачем! – абсолютно серьезно смотрела мужу в глаза Марийка, – Она уже всех молодых баб в деревне обошла! А у молодой бабы что? – прищурилась.

А майор покраснел.

– У молодой бабы – маленькие дети! – вместо мужа закончила Марийка, закатив глаза.

– Да не у всех же! – оттопырил губу Никитич.

– А прошла она по тем, у кого есть! – настаивала на своем Марийка.

Майор вздохнул, задумчиво поймал ладошку крохи, которая пыталась потрогать его бороду, на автомате поцеловал пальчики… Вряд ли понимал, что делает, просто жест такой привычный, естественный…

– Слушай, а ты права, – пробормотал он тихо после пары минут раздумий, – И как раз по многодетным в основном шарится. Анька Кошка от нее уже воет.

– Вот! – победоносно произнесла Марийка.

– Мда… – оттопырил губы майор, – Надо бы пробить дамочку…

– Угу! – с очень довольным видом кивнула деревенская знахарка.

– А личное дело ее в районо, – задумчиво потер лоб майор, – Надо спросить, может Даша его видела… Ну или Чибис! Короче! – он развернулся, направился к выходу…

– Ребенка положи! – в спину мужу выкрикнула Марийка.

– Чего? – нахмурился тот, – Кого? – посмотрел на свои руки, – А!

Шагнул к люльке, опустил в нее Кнопу…

– А-а-а-а-а! – раздалось тут же.

– Ну блин! – крохотная малышка моментально вернулась в руки майора.

Погладил, качнул, поцеловал макушку, снова попробовал положить…

– А-а-а-а-а-а!

– Да ёшкин кот! – обернулся почему-то на мирно спящего Рыжего, – Она ела когда? – спросил жену, не кота.

– Да только что! Перед Кнопиком, – пожала плечами Марийка.

– Ну я тогда с ней сбегаю! Тут до Чибиса два плевка!

И не дожидаясь вердикта жены, майор подхватил с люльки детское одеяльце и быстро шагнул за порог.

.

– Да вроде обычная! – пожимала плечами Дарья Сергеевна, – Конечно, я видела ее досье!

– Ну хоть что-то мне дай! – фыркал Никитич, пританцовывая с дочкой на руках.

– Что значит, что-то! – передразнила его педантичная Дарья Сергеевна Раскова, в девичестве Дашкова – ударение строго на первую “а”, – околнчила Краснодарский педагогический университет по специальности учитель русского языка и литературы. На пятом курсе получила также квалификацию учитель младших классов. В данный момент учебу продолжает, хочет получить корочку педагога – психолога.

– Во как! – присвистнул Никитич.

Мысль о «профвыгорании» окончательно показалась ему идиотской. Уставшие от работы люди не получают три образования подряд. Это пахло не выгоранием, а фанатизмом. Или тщательно продуманной легендой.

– Работала в двадцать шестом лицее, у себя там, в Краснодаре, по семейным обстоятельствам в прошлом году переехала в Москву. В самой столице устроиться не смогла, вот начала с Подмосковья, – пожала плечами Раскова, давая понять, что она закончила свою справку.

– Спасибо, Даш! – кивнул Никитич, думая, как же все-таки им с няней повезло, – Я все проверю!

Даша благосклонно улыбнулась. Она, конечно, понимала, что проверять Никитич будет не ее слова, а факты биографии Нины Аркадьевны…

На руках у майора завозилась кроха, мужчина ловко перекинул ее на другое плечо:

– Гвардия! Домой! – пробасил на весь двор.

Из-за кустов сирени, словно диверсанты из засады, высыпали трое… нет, стоп… двое… Чёрт, всё-таки трое пацанов, таща за собой нечто мохнатое, грязное и активно упирающееся. Никитич брезгливо зажмурился. «Лишь бы не ёж. И чтобы в рот не тянули. Остальное переживём».

– Погнали! – кивнул он на ворота.

С веселым улюлюканьем маленький отряд, усиленный мохнатым пленником, ринулся в сторону дома. Никитич замыкал шествие, чувствуя, как на его плече затихает ровное дыхание заснувшей дочки.

Он понимал, что надо жену разгрузить, поэтому расследование с Евгеном пока отложил. Собрал на кухне пацанов, усадил за стол, Кнопу сдал жене, а сам взялся за телефон…

Ага… Вот он… Краснодарский лицей номер двадцать шесть…

Номер нашелся быстро. Длинные гудки. Раз. Два. Пять. Десять. На другом конце провода никто не снимал трубку. Звонок обрывался сам собой. Никитич нахмурился. Повторил — та же история. Третий раз… Четвёртый… На пятой попытке он уже не просто злился, а чувствовал холодок под ложечкой — тот самый, что всегда предвещал попадание в цель.

Он нашёл номер Краснодарского районного отдела образования.

– Алло! Здравствуйте. Соедините, пожалуйста, с дирекцией лицея номер двадцать шесть, – коротко бросил он в трубку, стараясь говорить максимально нейтрально.

– Двадцать шестой? – голос на том конце провода прозвучал искренне удивленным. – Да он же третий год как закрыт! Капитальный ремонт там идёт, всё разобрано. Все классы расформированы и распределены по другим школам.

– А… учителя? — голос Никитича стал тише и опаснее.

– И учителя, естественно, — подтвердил собеседник. — Нет школы — нет и педагогического состава. Скажите, а что вас инт…

Но Никитич уже не слушал. Он медленно опустил трубку. Гулкий треск положенной рычаги прозвучал как выстрел. В тишине кухни было слышно, как на улице лают собаки и где-то далеко мычит корова. А в голове у майора стояла идеальная, выхолощенная тишина. Тишина, которая наступает, когда все детали пазла складываются, собираясь в единую картину. И та картина, которая получилась у Никитича, ему очень не нравилась.

Глава 8

Военсовет собрался как обычно у Чибисов.

– А как все гладко-то, а? – Юрий, недавно вернувшийся с работы, внимательно разглядывал досье учительницы.

– Слишком гладко, для дамы приехавшей работать в деревню, – скривился Евген.

– И почему мы раньше на нее не обратили внимания? – нахмурился Никитич.

– Не привлекала она к себе внимания, вот и не обратили, – фыркнул Женька, – А вот тут она адресочком ошиблась, решила Марийке рассказать, что детей у нее слишком много.

Майор недовольно скривился.

Не бывает слишком много детей у женщины, которая была уверена в своем бесплодии.

Вон, четверых сама родила, пятого с улицы притащила!

Соколовский посмотрел в окно, где со всей этой ватагой ворковали подружки - кумушки.

Кажется, именно сейчас Ленка раздавала девчачьи футболочки и комбезики своим подругам. Первая из дочек в этой компании, Надюшка Чибис росла быстро, так что гардероб доходил до Марины Евгеньевны Расковой почти в неизменном виде. Кое-что прям с этикетками. Ну а оттуда передавалось теперь уже имеющим дочь Соколовским.

Никитич как раз смотрел, как Марийка азартно перебирает смешные юбчонки и шапочки с накладными цветками.

– Марий! – окликнул он ее раздраженно, – Ну сколько можно набирать! У нас же дома три шкафа вещей!

– Ничего ты не понимаешь! – отмахнулась от него жена, – Это же де-е-е-евочка!

И со счастливой улыбкой продолжила перебирать розовые песочники.

Майор только закатил глаза и покачал головой.

– Так, давай мне кого-нибудь, пошли домой, спать пора. – Никитич попращался с мужиками, подхватил какого-то чернявенького пацаненка.

Замер, внимательно на него посмотрел, поставил обратно, взял другого.

– Андрюш, Женечка, видимо, опять животиком мучается, – пожаловалась ему Марийка, – Возьми Женечку.

– Женечка, Женечка, – заворчал майор, подхватывая крохотную девочку, – по оригинальней ничего не могла придумать?

– А тебе что, имя не нравится? – хмыкнула Марийка.

– Путаться будем, – буркнул майор.

– Не будем, – довольно улыбнулась деревенская ведьмочка, отметив про себя, что в картине мира ее мужа девочка уже стала частью семьи.

Домой пришли быстро.

Большая ванная наполнилась пеной, резиновыми крокодилами, утками, корабликами и мальчишками. Тремя. Младших купали пока на руках. В пластиковый таз набрали теплой воды, Марийка добавила крепкого отвара ромашки…

– Держи, – передала она майору младшего сына.

Купать – это была ее обязанность. Марийка долго склонившись после родов не выдерживала, спина не позволяла…

Пока Женечка булькал и дергал ножками Марийка улеглась кормить Женечку.

Майор, смешно воркуя, промывал складочки, капал малышу на носик, протирал ушки, глазки… С нежностью, которая свойственна только настоящим мужчинам, укутал ребенка в полотенце.

– Давай мама, пересменка.

И в ванную полетел следующий Женечка. Точнее, следующая.

Марийка замерла. Физически прикусила себе язык.

Но из ванной все тем же тоном раздавалось лишь:

– Водичка, водичка, умой мое личико…

Ну еще немножко веселый гогот пацанов и тихое воркование сытой и довольной девочки.

Ведьмочка аж встала и на цыпочках подошла к дверям в ванную. Майор стоял, склонившись над ванночкой, и нежно, с любовью улыбался, внимательно разглядывая крошку в своих руках.

На утро Соколовский засобирался в Москву.

– Отпуск же еще не закончился?! – удивилась Марийка.

– Да мне не надолго! – отмахнулся майор, – По делам!

В свои дела Никитич жену никогда не посвящал. Ну почти. Если только совсем чуть-чуть. Когда Марийка сама уже в тех делах увязала по уши.

– А ты к Даше иди, там тоже работенка есть. – загадочно обронил на ходу майор и уехал.

А Марийка, хмыкнув, действительно пошла к своей подруге. Она все равно туда собиралась.

Дарья Сергеевна Раскова, в девичестве Дашкова, принялась воплощать в жизнь план, разработанный накануне мужчинами.

Ей захотелось обменяться опытом с новой учительницей. Дарья Сергеевна, примерно за месяц до рождения своей дочери, все же зарегистрировала детское образовательное учреждение широкого профиля.

И сейчас она по телефону уговаривала учительницу увидеться и обменяться опытом.

– Да, да, конечно, я понимаю, что вы очень заняты, – Дарья Сергеевна округляла глаза, что, впрочем, никак не отражалась на ее идеально выверенных интонациях, – Я могу оплатить ваше время! Мне очень нужно! Я была бы безумно рада!

Разговор продолжался более пятнадцати минут.

– Не согласилась, – с раздражением оттолкнула от себя телефон Дарья Сергеевна, – Просто зайти и поговорить об обучении! Вы можете себе такое представить? – она обвела взглядом подруг, – По девкам деревенским шастать у нее есть время, а поговорить о методике и педагогике нет.

– Ох не к добру это, – протянула Ленка.

– Ну, может Андрей что выяснит, – хмыкнула Марийка.

Подруги на нее удивленно посмотрели:

– Ну он в Москву укатил, – отмахнулась она, – Работы еще нет, а какие-то таинственные “дела”.

Женщины переглянулись, понимающе усмехнулись…

– Так! – поднялась Марийка, – Ладно, пошла я домой. Даш, старшие у тебя?

– У меня, – кивнула Раскова, – Сейчас Колька придет, будут кораблики мастерить.

– Оставьте мне хотя бы пятнадцать пальцев, – округлила глаза Марийка, и, подхватив две люльки, сбежала из детского сада под громкий смех подруг.

Ее день неспешно тянулся в привычной суете.

Младенцы, к Марийкиной радости, по дороге укачались в коляске и уснули. Она приказала Рыжему смотреть за люльками, а сама запустила по дому робота пылесоса.

Дел у нее было немного: запустить стирку, поставить вариться бульон, начистить килограмма два картошки, курицу специями натереть, замариновать, бисквит взбить, в духовку засунуть.

Так, в общем, всего ничего…

И она почти все успела, когда с веранды раздался детский плач.

И все бы ничего, только тут же протяжно и очень грозно завыл кот.

Глава 9

– Вы еще кто такие? И что вы тут устроили? – выскочила на веранду Марийка и застыла в позе разгневанной богини, уперев руки в боки.

Рядом с мирно посапывающими младенцами и шипящим, взъерошенным котом высились, словно монументы бюрократического безумия, три женских фигуры.

Хотя назвать их женщинами язык не поворачивался – тетки! Иди даже карикатуры на теток. Юбки немыслимого кроя, пиджаки, готовые лопнуть на откормленных боках, волосы, засаленные и стянутые в тощие пучки.

Их очки с толстыми линзами увеличивали глаза, делая взгляд пустым и стеклянным, как у глубоководных рыб. А рядом, словно муха, назойливо жужжала и юлила учительница Нина Аркадьевна.

– Вот! – взвизгнула она, источая ядовитое торжество. – Ну, вы же видите! Сами видите!

Три казенные фурии синхронно повернули к Марийке свои лица. В их взглядах читалось не просто пренебрежение – вселенская, глубокая брезгливость ко всему живому, не упакованному в инструкции.

– Личность абсолютно асоциальна! – впала в канцелярский экстаз Нина Аркадьевна. – Вы знаете, чем она промышляет? Шарлатанка! Маргиналка! Ведьмой, между прочим, величается! И деньги с людей берет! – выкрикнула она, словно выставив на свет божий страшнейшую тайну.

– Я ничего не беру! – опешила Марийка, и это была ее первая роковая ошибка.

– Видите! – учительница аж подпрыгнула от восторга, окончательно выводя из себя кота. – Она даже не отрицает своего… колдовского статуса!

Одна из теток, с лицом, как прокисшее тесто, брезгливо поморщилась. Другая, прищурившись, с недоверием оглядела большой ухоженный дом – он явно не вписывался в ее картину мира о притонах маргиналов.

– Так! – Марийка встряхнула головой, пытаясь отогнать ощущение сюрреалистичного кошмара. – Последний раз! Вы находитесь на частной территории! Если у вас нет документов и ордера – немедленно за калитку! – ее рука взметнулась, указывая путь объемным дамам.

– Документы имеются, – просипела третья тетка, и ее голос прозвучал как скрежет ржавых шестеренок.

Перед лицом Марийки возникло удостоверение инспектора по делам несовершеннолетних. Вслед за ним, словно вытаскивая козырной туз, вторая дама извлекла корочку органов опеки.

– Поступил сигнал, – загудела она высокомерным, гнусавым голосом, – о создании условий, угрожающих жизни и здоровью несовершеннолетних. Антисанитария. Отсутствие присмотра. Налицо.

– У меня?! – возмутилась Марийка.

Вторая ошибка. Возмущаться перед этими дамами не полагалось. Любое возражение, даже высказанное лебезящим тоном, считалось агрессией и неповиновением. А уж Марийкины голос и интонации тянули попросту на призыв к государственному перевороту.

– У вас, у вас! – отрезала тетка номер три, тыча пальцем в кота. – Это что за разносчик заразы? Уличный кот в непосредственной близости от младенцев! Вы о токсоплазмозе в курсе? О гельминтозах? Или вам нормы СанПиНа не указ?

– В смысле, уличный? Да вы о чем вообще? Он же домашний… – Марийка беспомощно округлила глаза, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Вам бы лучше настоящих проблем поискать, у порядочных семей детей отбирают!

– А где у вас на лбу написано, что вы порядочная? – ехидно прошипела училка, пьянея от своей безнаказанности. – Вы по всему поселку сбродом непонятным шляетесь!

– Да кто ты вообще такая, чтобы… – начала Марийка, но это была уже третья, фатальная ошибка.

– ВИДИТЕ! – взревела Нина Аркадьевна, обращаясь к теткам как к высшему суду. – Агрессия! Полное неприятие критики! Угрозы!

– Так! Прекращаем этот цирк! – попыталась взять себя в руки Марийка. – Ваши документы еще не дают вам права…

– У нас-то права есть, – перебила ее тетка с лицом из прокисшего теста, и в ее глазах блеснула хищная искорка. – А у вас они есть?

– В… в смысле? – Марийка почувствовала, как кровь отливает от лица.

Ловушка захлопнулась.

– Документы на детей. Свидетельства о рождении. Предъявите, – выдохнула ей в лицо вторая дама, и слова прозвучали как приговор.

– Им… им меньше месяца, – испуганно выдохнула Марийка, ощущая ледяную пустоту в животе. – Мы еще не успели…

– Медсправки из роддома! Форма №… – начала загибать пальцы третья тетка.

И Марийка в ужасе замерла…

Глава 10

– Документы! – напирали тетки. – Документы-то на детей у вас есть? Предъявите!

Их голоса сливались в единый плоский и безжалостный вопль. Сердце Марийки ушло в пятки, оставив за грудиной трепещущую пустоту.

– Конечно есть! – выдохнула она, собрав волю в кулак. – Сейчас!

Деревенская ведьмочка лихорадочно подхватила обе люльки, не обращая внимания на плач разбуженных младенцев, и пулей скрылась в доме!

– Э! – завопила самая горластая тетка. – Куда? Куда пошла?

– Да я же не могу их оставить тут одних! – выкрикнула Марийка уже дрожащим, срывающимся на фальцет голосом и…

Со всей силы толкнула дверь!

Новое, толстое, надежное полотно с громким щелчком захлопнулось. Непослушные, липкие от страха пальцы с трудом повернули железный флажок замка, щелкнул засов, задвижка. Мир сузился до толщины входной двери.

– А ну открой! – немедленно начали барабанить снаружи.

Кулаки, колени, каблуки выбивали дробь по дереву.

– Открой немедленно, полицию вызовем! Сама себе хуже делаешь!

– Вызывайте, – судорожно прошептала Марийка, прислонившись лбом к прохладной поверхности.

Древесина вибрировала, почти не скрадывала звук, но стояла твердой защитой между Марийкой и тем сумасшествием, что творилось снаружи.

– Вызывайте… – бормотала она не им, а себе.

Подхватила с кухонного стола телефон. Дрожащим, плохо слушающимся пальцем нашла номер любимого.

– Ну же! – всхлипнула она, теребя свободной рукой край блузки, закусывая губу до боли. – Андрей, ну возьми же трубку!

Тишина в ответ. Гудки. У Никитича на работе такое случалось. Не всегда мог ответить. Потом всегда перезванивал. Но будет ли у Марийки это “потом”? А у ее детей? У их с Андрейкой детей?! Сейчас счет шел на секунды.

С раздражением, граничащим с истерикой, сбросила безответный вызов, лихорадочно листая контакты. Второй номер. Последняя надежда.

– Даша! – выкрикнула она, едва в трубке послышалось дыхание. – Даш, родная, у меня тут опека! Под окнами! Помоги, не знаю как! Девчушку хоть на вертолете вывозите, срочно! У меня же справка… справка-то только на мальчика!

Бросила телефон на лавку, словно он стал раскаленным железом. Прижала ко рту дрожащие пальцы. Всхлипнула. Со двора, сквозь стекло, неслось:

– Откройте немедленно! У нас есть постановление! Вы нарушаете закон!

– Сейчас, сейчас, – зашептала Марийка, поворачиваясь спиной к окну.

Не теткам, конечно, шептала. Плачущим, перепуганным младенцам.

– Тихо, тихо, мои хорошие…

Она сгребла на руки сразу обоих, прижала к груди, качаясь на месте. Они пахли молоком, теплом, домом – всем тем, что у нее сейчас пытались отнять.

– Мама здесь, мамочка никому вас не отдаст, нет…

А на улице тем временем нарастала истерика совсем другого рода:

– Женщина! Вы сядете! За воровство детей и сопротивление закону! – орала уже охрипшим, злым голосом училка.

– Вы ж мои крошки, вы ж мои лапушки, – металась Марийка по горнице, заглядывая в окна, соображая, в какое можно вылезти, куда бежать. Спастись. Спрятаться.

И тут со двора донеслись новые голоса. Мужские. Громкие. Возмущенные.

– Вы кто такие? – пробасил кто-то.

Голос был до боли знакомый. Чибис!

Завибрировал телефон! Сообщение от Даши.

Сердце екнуло!

“Евген сейчас подойдет к окну в детской. Отдай девочку ему. Он вынесет, пока Юра отвлекает!”

– Документы! – снова завела свою шарманку самая настырная тетка.

– Вы сами-то на каком основании? Предъявите ваши! – парировал мужской голос.

– Ждем участкового и юристов! – спустя пару секунд скомандовал тот же голос.

– Отлично! – уже женское возмущение. – Ждем! Все вместе и подождем!

Марийка, затаив дыхание, ловила обрывки фраз.

То и дело подбегала к указанному окну, только никого около него не было.

Дети кричали все громче и требовательнее, но она уже почти не слышала их сквозь гул в собственной голове. Ноги стали ватными, подкашивались. Дышать было нечем.

Марийка рванула в спальню. Там, в книжном шкафу, лежали все документы. Справка! На мальчика справка же есть! Есть? Где же она?

Заветной бумажки, небрежно брошенной в папку с паспортами три недели назад, на месте не было!

Марийка пролистала содержимое папки еще раз. Еще. Вытащила, вывернула на пол весь ящик, разметала в стороны…

Справки на их с Андреем сына не было.

Марийка тихо завыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

И тут над всем этим хаосом, нарастая, завыла сирена. Резкая, пронзительная, как нож по стеклу. Во дворе затормозила машина, скрипнули двери.

Словно в самом дурном и дешевом сериале, из старенькой “Лады” высыпал наряд патрульных. Сапоги гулко застучали по щебню.

– В чем дело? Что тут у вас? – раздался молодой, жесткий голос.

– Товарищ лейтенант, – тут же, подобравшись, завела уже сладковатым, казенным голосом та самая тетка, что до поры помалкивала. – Я инспектор ПДН. Идем с проверкой. Налицо сокрытие ребенка, неподчинение законным требованиям, сопротивление. Просим содействия. Дом надо вскрыть.

– На каком основании? – не сдавался Чибис.

– Угроза жизни и здоровью несовершеннолетних! – отчеканила тетка.

И в этот момент Марийка услышала то, от чего кровь застыла в жилах. Тяжелые, грубые, неумолимые шаги на своем собственном крыльце. Два шага. Скрип ступеней. Металл звякнул о металл – кто-то пробовал на прочность ручку.

Телефон снова пискнул.

Даша.

“Женя не может войти, дом оцепили!”

Как?! Этого попросту не может быть!

Марийка прижимала к себе двух плачущих младенцев, не веря, что в этом мире может произойти что-то, что разлучит ее с ними.

Нет!

Она же их хотела! Она же… Ведьма! Вся деревня говорит, что Марийка ведьма! Если она из ниоткуда себе девочку взяла, достала, словно цветок из-под асфальта, то неужели не сможет сохранить?

Марийка глубоко вздохнула, задержала дыхание, как перед прыжком в воду, плотно сжала губы, зажмурилась и…

– Что здесь происходит? – услышала она резкий, грубый, безумно любимый голос.

– Андрей! – отчаявшаяся женщина рванула к окну.

Никитич, не скрывая злобы и неприязни, стоял посреди собственного двора, недобро оглядывая всех приезжих.

– Я спрашиваю, на каком основании вы тут находитесь? – рявкнул он так, что даже хабалистые тетки из опеки съежились.

– Поступил сигнал… – несмело начала заезженную песню самая противная.

– От кого? – грубо прервал ее Никитич. – От нее что ли? – недобро кивнул на учительницу. – Так вы ее саму лучше проверьте! А то у нее стаж в лицее, который уже три года закрыт!

Училка побледнела, отступила на шаг назад и будто даже присела.

Лейтенант ППС удивленно и заинтересованно на нее посмотрел, а тетка из опеки растерянно заморгала.

Но!

Она же была не одна!

– У нее нет на детей документов! – взвизгнула та, что представлялась инспектором ПДН.

– Конечно нет, – пробасил Никитич. – Я забрал, – кивнул он и полез за пазуху. – Регистрировать ездил…

И медленным, уверенным жестом майор Соколовский достал из внутреннего кармана свидетельства о рождении. Два.

Глава 11

Тетки замерли в недоумении. Та, что размахивала корочкой инспектора ПДН, с немым вопросом в глазах посмотрела на Нину Аркадьевну.

Но училка ни на какой вопрос сейчас ответить явно не могла. Губы ее дрожали, по вискам скатывались капельки пота, а кулаки сжимались в нервном бессилии.

– Так, может, вы ответите на мой вопрос? – очень грозно и уверенно обратился к представителям официальных инстанций майор. – Что вы все тут делаете?

– Позвольте! – коротко, официально, отработанным до автоматизма тоном парировал младший лейтенант ППС.

Он сделал шаг вперед, принял из рук Никитича два ламинированных листа. Его взгляд скользнул по тексту, задержался на именах. Уголки его рта дрогнули в едва заметной ухмылке.

– Евгений Андреевич и Евгения Андреевна, – пробормотал он себе под нос с одобрительной интонацией, оценивая выбор имен. – Поздравляю! – уже громко сказал он, с чувством пожимая майору руку, демонстративно показывая всем, чья сторона закона. – Мужики, в машину! Задание выполнено.

Взял под козырек, развернулся на каблуках и быстрым, четким шагом удалился к своей старенькой “Ладе”, на которую была нанесена потускневшая от времени спецокраска. Дверцы патрульной машины захлопнулись с сухим щелчком.

Тетки из опеки синхронно присели и переглянулись. В их глазах явно читалось желание тоже поскорее отсюда убраться.

– Ну? – сдивнул брови Никитич.

– Мы, пожалуй… – начала мямлить одна из них.

И в эту минуту к воротам подъехала еще одна машина!

Из нее буквально выпрыгнул сухонький мужичонка в очках.

На нем была надета синяя прокурорская форма, а к груди он прижимал дорогой кожаный портфель.

Мужичок дышал так, словно бежал сюда, а не ехал! Лоб его покрылся испариной, грудь яростно вздымалась.

– Постойте, постойте… – резко скомандовал он, моментально оценив ситуацию. – Позвольте узнать ваши должности? Предъявите документы! – он говорил тоном человека, привыкшего отдавать распоряжения и не привыкшего встречать сопротивление.

– А вы кто такой? – привычно нагло взвизгнула самая толстая тетка.

– Вот пожалуйста, ознакомьтесь! – мужичонка сунул тетке под нос удостоверение, распахнутое привычным жестом.

Та даже не побледнела. Позеленела.

А прокурор обернулся и чуть сконфуженно посмотрел на Чибиса:

– Извините, Юрий Петрович, быстрее не мог.

– Ниче, ниче! – покачал головой тот, кого в деревне по-прежнему иногда называли Иваном Ленкиным. – Вы как раз вовремя.

– Итак, дамы! – резко сменил тон мужичонка в синей форме. – Я жду. Ваши служебные удостоверения, все ордера, постановления и прочие бумаги, давшие вам основание для этого беспредела. Немедленно.

Женщины странно попятились, но за их спинами уверенно сложил руки на груди бывший все время тут Евген…

В общем, ситуация накалялась.

– Так, – тряхнул головой Никитич, с чувством глубочайшего удовлетворения наблюдая за этой метаморфозой. – Я уверен, вы тут без меня прекрасно разберетесь.

И сделал шаг к дому, обеспокоенно глядя на окна.

.

– Ну крошечка, ну сейчас…

Плачущая Марийка раскачивалась на диване, пытаясь всунуть грудь натужно орущему младенцу. Малыш выгибался дугой на руках у матери, с силой колотил пятками по воздуху.

Ведьмочка отвернулась спиной к двери, стиснула зубы, сгорбила плечи… Будто все еще пыталась спрятаться, детей спрятать.

– Мария! – раздался родной голос с крыльца. – Родная, открой!

Задвижки.

Конечно. Их не открыть с улицы…

Положила младенца в люльку, встала, пошатнувшись, не вытирая мокрых щек, шагнула в темный коридор…

– Марийка! – бросился к ней муж.

– Андрей, – ее голос сорвался на шепот, губы задрожали, – у меня молоко пропало!

Соколовский замер в немом ужасе.

Хотя слов в этой ситуации было и не нужно. Два крохотных ребенка очень доходчиво выражали всю серьезность происходящего яростным ревом.

– Даша еще кормит! – выкрикнул все слышавший Расков. – Сейчас!

Рванул к калитке, бегом пустился по дороге, перепрыгивая через ленивых сонных кур…

Чибис недоуменно крутил головой, но стоял на своем, разбираясь с тетками их опеки.

– Ваши непродуманные действия привели к прямым негативным последствиям для здоровья матери и детей! – строго, с ледяной официальной интонацией произнес прокурорский работник, убирая изъятые документы в свой потертый портфель. – Пройдемте, я думаю, нам надо все обстоятельно обсудить в присутствии вышестоящих административных работников, – он обернулся к Чибису: – Юрий Петрович, мы с ними, наверное, в сельскую администрацию.

Чибис только кивнул.

Он не спускал взгляда с Никитича и Марийки.

– Ну милая моя, ну лапушка, ну солнышко! – прижимал к себе жену Соколовский, баюкая ее на груди. – Смотри, смотри, что у нас есть! – он всунул ей в руки ламинированные зеленые листы.

Сам шагнул в кухню, подхватил детей. Обоих одновременно.

– Сейчас, сейчас… – принялся смешно приседать. – Сейчас придет тетя Даша…

Тетя Даша, а точнее Дарья Сергеевна Раскова – ударение на единственную “о”, не пришла, а прибежала. Запыхавшаяся, растрепанная, но, как всегда, с решительным взглядом и твердым голосом.

Без лишних вопросов выхватила у Никитича одного из младенцев.

– Пойдем, поможешь, – потянула Марийку за руку.

Женщины закрылись в спальне, и вскоре там установилась благоговейная тишина.

А почерневший от ярости Никитич вышел во двор, где все еще ждал его Чибис.

– Куда они пошли? – глухо прорычал майор, глядя на друга.

– Андрей, с ними разберутся! – выставил ладони Чибис. – Не наделай глупостей!

– Глупостью было не придушить эту змею сразу! – стиснул кулаки Соколовский и решительно шагнул за ворота.

Глава 12

В висках стучало, горло сжимал тугой, тошнотворный ком, а в животе будто проваливался ледяной осколок, вымораживающий все на своем пути. Каждый мускул был натянут как тетива хорошего лука. И ярость готова была выплеснуться, как пучок острых стрел, разящих все на своем пути.

Скотины. Бюрократическое отродье. Конченые мрази.

Слова, жгучие и бессильные, метались в сознании, не находя выхода. Как они посмели? Сунулись в дом Никитича. Кто ж настучал? И, главное, зачем?

К зданию сельской администрации, уродливому коробку из силикатного кирпича, он подбежал, не чувствуя под собой ног. В ушах стоял звон – отголосок детского плача и Марийкиных сдавленных всхлипов.

Дверь в кабинет была распахнута. Оттуда лился унылый, жалобный голос:

- Ну мы же из лучших побуждений! Исключительно!

Воздух казался спертым и густым, пахло пылью, дешевой типографской краской и растворимым кофе. На стульях, покривившихся на неровном полу, восседали те самые три фурии. Та, что с тонкими, поджатыми губами оправдывалась, чуть не плача. Другая, с лицом из застывшего теста, сидела с видом непоколебимой идейной мученицы. Третья, та, что из КДН, холодными, пустыми глазами изучала потолок, будто все это ее не касалось.

– Поступил сигнал. Мы исполняли свой служебный долг! – голос «идейной» звенел фальшивой праведностью.

– Так! – вдруг резко встряхнулась «холодная», – Мы всего лишь попросили предъявить документы. Вся деревня судачит, что из роддома она вернулась с одним младенцем, а тут их стало двое. Ваша задача, как прокурорского работника, помогать нам, а не отчитывать!

Прокурор, сухопарый мужчина в идеально отутюженном костюме, молчал. Он стоял, заложив руки за спину, и его непроницаемый, отстраненный взгляд скользил по женщинам. Он словно энтомолог рассматривал редких, но досадных насекомых.

«Канцелярская крыса, она всегда права,» — с горечью пронеслось в голове у Никитича. Закон был на их стороне. Формально они ничего не нарушили. Просто поступили бездушно, бесчеловечно.

– От кого поступил сигнал? – наконец, без единой нотки эмоции, спросил прокурор.

Взволнованная тетка тут же раскрыла рот, но «холодная» резко, почти грубо, перебила ее:

– Анонимный! – отрезала она, и в ее глазах мелькнуло торжество.

Уголки губ прокурора дрогнули в едва заметной гримасе брезгливости.

– Я вынужден вас проинформировать, что ваши действия будут взяты на особый контроль. – отчеканил он, – Ребенку и матери нанесена серьезная психологическая травма.

– Какая травма? – «холодная» язвительно вскинула бровь. – Молоко пропало? А оно у нее было? Или, может, оба ребенка не ее? Потому и молока нет.

– Документы у семьи в полном порядке! – голос прокурора впервые зазвенел сталью.

– Ну, проверили и славно, – «холодная» сделала вид, что не заметила его тона. – Значит, все в порядке. Инцидент исчерпан.

– Инцидент исчерпан, – эхом, прожигая ее насквозь ледяным взглядом, повторил прокурор. – Вы свободны.

Тетки шумно, с облегчением закопошились, зашуршали пакетами, застегнули сумки. Они попытались выйти в коридор дружной, сплоченной толпой, но застряли в дверном проеме, бестолково толкаясь и нервно хихикая. Их оживление резко оборвалось, когда они увидели в коридоре Никитича.

Он не двигался. Просто стоял, вобрав в себя всю тишину коридора, и смотрел. Его молчание было гуще и тяжелее любого крика.

– Моя жена, – его голос прозвучал низко, глухо, – лучшая мать, которую я могу представить. Каждый наш ребенок – желанный, любимый и оберегаемый. И на вашем месте я бы задумался не о ее документах, а о том, кому и зачем понадобилось ломать жизнь нормальной семье.

– А вы не учите нас работать! – попыталась парировать все та же «холодная», но ее голос дрогнул. Она встретилась с его взглядом – не с яростью, а с холодным обещанием расплаты – и резко отшатнулась. Не поворачиваясь спиной, она попятилась к выходу, ее спутницы, опустив лица, поспешно поплелись за ней.

Когда дверь за ними закрылась, Никитич тяжело перевел дух.

– Спасибо, что подключились, — сказал он прокурору.

Тот кивнул, его взгляд стал чуть менее официальным.

– Скажите, а это правда? То, о чем они… Ну, насчет того, что из роддома вы приехали с одним…

Никитич горько усмехнулся, проведя рукой по лицу.

– Да ну о чем вы? – закатил глаза Никитич, – Это же наше семейное прокля, – встряхнул головой, – счастье то есть!

Прокурор ухмыльнулся.

– У нас первая тройня, эти - двойня. Хорошо, хоть разнополые! А то пришлось бы отдельно штук пять девчонок рожать!

На этой фразе мужчины рассмеялись, крепко пожали друг другу руки…

– Я буду наблюдать за этими дамами, – кивнул прокурор, прощаясь.

– Спасибо! – поблагодарил его Никитич.

И когда мужчина в синей форме уже сел в машину, тихо добавил: «Я тоже».

Из администрации уходил с тяжелым сердцем. Думал обо всем и сразу и ни одной проблеме не находил решения.

Свидетельство, которое он привез, было настоящим. Справку подделал. Точнее, немного смухлевал. Сказал, что первую потеряли, воспользовался знакомствами, связями… В общем… Никитич не был уверен, что это лучшее решение, но по крайней мере вопрос с документами был закрыт.

Только вот основной проблемы это не решало. Откуда девочка появилась в их деревне они по прежнему не знали. И почему так настойчиво вокруг нее вьется учительница?

Андрей шел по дороге, но не к себе домой, а к той избе, которая считалась у них в деревне частным детским садом. Тем самым, что за пару месяцев до родов зарегистрировала Дарья.

– Колька! – постучал он в дверь.

Плотник считался в саду старшим воспитателем, но по совместительству был вожатым, тренером, наставником и иногда няней.

– Два тут, один у телека! – четко и без вопросов отозвался красивый мужик, увлеченно работающий стамеской.

Вокруг него крутилось человек пять пацанят и одна очень похожая на Юрку Чибиса девочка.

Собственно, это Надя и была. Гордость отца и расстройство матери.

Соколовский молча подошел, вздохнул, выловил из толпы две родные чернявенькие головки.

– Погнали до дому, до хаты, красавцы!

Сашка и Мишка попробовали было возмутиться, что их оторвали от такого интересного мероприятия, но тут же прижались к отцу, и забыли о чем хотели пореветь.

Лешка почти дремал, его забрать было не сложно.

Спустя минут пятнадцать Никитич вошел в свой тихий дом.

Даша встречала его на кухне. Она качала кого-то из младенцев. Одного.

– А? – начал громко майор.

– Т-ш-ш-ш! – приложила палец к губам она.

Андрей почти на цыпочках прошел по коридору, заглянул в спальню.

Марийка лежала на боку и кормила Женечку. Не важно, какого. Важно, что кормила.

– Успокоилась, – прошептала Даша, – Все будет хорошо.

– Не факт, – вздохнул очень мрачный майор, – Евген-то где? Есть у меня к нему, – взгляд майора сверкнул сталью, – пара вопросов.

Глава 13

– Так, – шмыгнул носом Никитич, глядя на Евгена тяжелым взглядом, – Ну ты все слышал, да?

– И слышал, и видел, – вздохнул аналитик и взъерошил себе волосы.

– Евген, – Никитич присел рядом со своим сотрудником, которые, как известно, не бывают бывшими, – я сегодня принес свидетельство о рождении, – почти шепотом произнес он, – на Соколовскую Евгению Андреевну. – майор сделал многозначительную паузу, – Настоящее, – уточнил, не отводя взгляда.

– Понял, принял! – по привычке четко отозвался Евген, – Поиски сворачиваем?

– Нет, – недовольно буркнул майор, – Но не афишируем, – словно пристыженно отвел глаза, – Давай усиленно говорить, что Марийка опять родила двойню…

– В деревне? – недоуменно округлил глаза Расков.

Ответом ему было тяжелое молчание.

Евген вздохнул, вскинул брови, еще раз провел по непослушным волосам.

– Ну наследственность у вас такая, че скажешь, – обреченно развел руками аналитик.

Никитич довольно усмехнулся и крепко, с чувством, пожал руку другу.

– Ну, значит, это… – откашлялся Евген, – Строго между нами…

– Давай, выкладывай! – Никитич видел, что Евгену попросту не терпится, – Что там с этой грязью.

– С грязью ничего нового, а вот шнурок! – Расков загадочно посмотрел на майора.

– Шнурок, – Никитич начинал злиться.

– Ему четыреста лет! – быстро выпалил Евген, хорошо знавший своего шефа.

– Сколько? – у Никитича аж голос сорвался.

– Судя по радиоуглеродному анализу ему не менее трехсот, но не более пятисот лет, – четко отрапортовал Евген, – Точнее сказать не могу, надо привлекать специалистов.

– Не надо! – быстро среагировал Никитич, – Так, – зажмурился, потряс головой, – Час от часу не легче…

– Кстати, не ручаюсь за точность, но рисунок плетения соответствует символам языческой богини Рожаницы, – бодро начал Евген, но тут же увидел реакцию майора и осекся, – Ну… А, может, и нет!

– Расков, ты хочешь сказать, что мне тут жене языческая богиня ребенка передала? – возмущенно начал Никитич.

– Ну она же хотела девочку, – пожал плечами аналитик, который привык к логичным и стройным схемам.

– Так, стоп! – вспылил Никитич, – Давай думать трезво.

На этой фразе Евген удивленно посмотрел на майора, но промолчал.

– Откуда вообще мог взяться подобный… – Никитич пожал плечами, – артефакт!

– Из каких-нибудь раскопок, – оттопырил губу Расков, – У нас же тут были черные копатели.

– Там была икона! – отмахнулся майор.

– Андрей Никитич! – вдруг подпрыгнул Евген, – А что если мы зашли вообще не с той стороны?

– В смысле? – нахмурился Соколовский…

– Ну, – Евген суетливо оглянулся, потянулся к компьютеру, – Ну сколько может стоить эта штуковина?

– Явно не дороже ребенка, – отрезал майор.

– Да причем тут, – тряхнул головой Евген, будто муху назойливую отгонял, – Если это был просто способ перевозки? Ну… Вывезти археологические ценности, – Расков уже не видел ничего кроме экрана.

– И тут что-то пошло не так, – прищурился майор, склоняясь рядом с Евгеном.

– На черном рынке… – бормотал Евген… – Товарищ майор! – он отшатнулся и изумленно вздохнул, – У вашей дочери приданное на полмиллиона долларов!

Глава 14

– Давай, давай! Во всех подробностях!

Окруженная Анька Кошкина растерянно моргала глазами, обводя взглядом воинственно настроенных подруг.

Воевать они, конечно, собрались не против нее. Но белобрысой Аньке было страшно.

Вокруг лениво вышагивали кошки, суетливо жевали капусту кролики, и где-то в углу похрюкивал маленький поросенок, отличающийся поразительной чистоплотностью, и именно за это пущенный в святая-святых контактного зоопарка – кухню.

Подруги, едва пережившие атаку официальных инстанций, собрались на свой женсовет! Так их в шутку называли мужья. А дамы и не спорили! Чего спорить, когда все так и есть! Одна голова хорошо, а три лучше!

Вот и сейчас Ленка Чибис, Даша Раскова и Марийка Соколовская, решили, что у них недостаточно входящих данных для того, чтобы понять мотивы учительницы!

В том, что все затеяла именно эта манерная дамочка, женщины не сомневались. Ну и в процессе разговора вспомнили, что чаще всего эта странная работница органов образования посещала именно Аню Кошкину – молоденькую мать аж четырех детей.

Ленка Чибис, которая всегда отличалась воинственным нравом и прямотой характера, нависала над Анькой уперев руки в бока. Нет. Это была не поза сахарницы! Это была поза нападающего в регби. Наверное. Анька точно не знала, но предполагала что-то такое.

– Ань, давай во всех подробностях, что она тебе о себе рассказывала? – попробовала подбодрить подругу и почти коллегу Дарья Сергеевна.

Она часто приводила свой детский сад в контактный зоопарк, за которым присматривала Анька и Кирилл. Любила она кошек. Не тех, что Кошкины, а тех, что с хвостами и усами. Собственно говоря, этот контактный зоопарк и создавался ради Дашиных кошек. Но говорили женщины сейчас не об этом.

– Девчат, да ничего практически, – приложила руки к груди испуганная Кошкина, – У нее одна шарманка: «мужики все скоты, а мы бабоньки мучаемся, вместо того, чтобы хорошо жить детей нарожали и в рабстве!»

– Вот да! – кивнула Марийка, – Мне тоже самое пела!

– А ты ей что? – проигнорировав Марийку уточнила у Аньки Дарья.

– Ну что, что я детей своих люблю, что они у меня все долгожданные, – нахохлилась та, – Я ж и правда люблю! – почти выкрикнула.

– Да мы что, против? – усмехнулась Ленка, – Мы то знаем!

Кошкины в деревне были семьей знаменитой.

Добрый и простоватый Киря, очень красивая, но совершенно бесхитростная Анька. У них было четверо детей. Случайно. Почти как у Никитича. Младшие – близнецы.

История о том, как Киря чуть не сгубил себя, пытаясь «обеспечить» семью, и как потом всю деревню спасала их от беды, стала частью местного фольклора.

И именно после этого они стали смотрителями Кошкиного Дома. Сейчас это уже был полноценный контактный зоопарк с породистыми курочками, козочками и даже привезенным с Краснодарского края пони, но это совсем другая история.

В общем, о том, что Кошкины ради своих детей готовы на все, в деревне знал каждый. Кроме новой учительницы.

– А она мне такая, – вдруг возмутилась Анька, – «Со мной, милочка, ты можешь быть откровенной! Я ни в какую опеку не заявлю!» И так мерзко хихикала!

– Опека, – задумчиво произнесла Марийка, – У нее явно есть свои люди в опеке!

– Вопрос «Зачем»? – тихо отозвалась Даша.

И в старом домишке Марийки, который теперь был местом притяжения всей деревенской ребятни и бродячих животных, повисла тяжелая тишина. Было слышно, как шершавым языком вылизываются кошки, как сопят и фыркают морские свинки, как жуют кролики… Хотя, как жуют кролики было слышно абсолютно всегда.

– Девки, она детей отбирает! – выпалила Ленка, – Не могу объяснить как, но я прям вижу, что она детей неблагополучных выискивает!

Женщины поежились, словно от холода. Две из них прижали по крепче к себе младенцев, которых держали на руках.

– Очень серьезное обвинение, – все также тихо произнесла Даша, которая, впрочем, с Ленкой спорить не собиралась.

– А откуда она вообще в нашей деревне взялась? – прищурилась Марийка.

– Мне кажется, – Дарья Сергеевна Раскова встала, гордо подняла подбородок, расправила плечи, – Что самое время это выяснить.

.

В это самое время, пока в деревне зрел женский бунт, муж Марийки, Соколовский Андрей Никитич, стоял в полумраке душной заставленной лавки в одном из арбатских переулков. Воздух здесь был густым и сложным, как хороший парфюм: пыль столетий, воск для полировки красного дерева и едкий пот трусливого хозяина заведения.

Сам Никитич, несмотря на гражданский пиджак, стоял с видом видавшего виды налетчика с Большой Дмитровки. Его поза: широко расставленные ноги, привычно засунутые в карманы руки, всё говорило о том, что он здесь хозяин положения. Майор смотрел на плешивенького, дрожащего толстячка не свысока, а как бы немного сбоку, оценивающе, будто все знал заранее. Хотя один вопрос у него все же был:

– А если найду?

В этом восклицании было все и сразу. И недоверие, и угроза, и призыв к сотрудничеству.

– Да откуда? Откуда у меня текстиль! Я же всегда работал только с мебелью! – заламывал руки толстячок, сильно картавя от волнения.

– Еще книгами, – скучающим голосом добавил стоявший тут же Евген.

– И фарфором, – кивнул словно сам себе Никитич.

– Ой, ну было-то раз, случайно! – заохал картавый, заламывая руки с таким драматизмом, будто играл в любительском театре.

– Три полноценных эпизода, – не повышая тона, уточнил Евген, наконец оторвавшись от созерцания старинного секретера.

Перевел спокойный, безэмоциональный взгляд на толстяка.

– Первый по статье 190. УК РСФСР. Или вы предпочитаете новую редакцию?

– Кажется, в последний раз тебе условно дали? – Никитич сделал шаг вперед, в недра магазина, заставляя хозяина попятиться. – Срок же еще не погашен? А тут такое… Старинный текстиль. Явно очень ценный. Это уже совсем другие песни.

Майор уверенно продвигался вглубь лавки, где пахло нафталином и тайной.

– Женьк, пойдем, посмотрим на мебель! – бросил он через плечо, и на его лице вдруг появилась широкая, почти естественная ухмылка. – Может, женам креслица присмотрим! В деревне им скучно, пусть порадуются.

Этот внезапный переход с угрозы на бытовой тон был страшнее прямых угроз.

– Мосю! – с отчаянием заголосил хозяин магазинчика, словно выкладывая последний козырь. – Спросите лучше Мосю! Он тот, кто вам нужен!

Никитич замер, медленно обернулся. Его брови поползли вверх.

– Кого?

– Моисеев. Илья Николаевич, – еле слышно, почти шепотом, словно немедленно пожалев о сказанном, уточнил толстяк. – Атрибутикой… древних славян и варягов он занимается.

– Че-то я никогда о таком эксперте не слышал, – нахмурился майор, но в его глазах мелькнул острый, охотничий интерес.

– А он тихо занимается! – выпалил антиквар, уже почти обиженно, надув губы, как капризный ребенок. – Очень тихо!

А Евген, не выражая ни малейшего удивления, уже достал из внутреннего кармана пиджака узкий блокнот и с тем же аптекарским равнодушием приготовился записывать адрес. Шариковая ручка замерла в воздухе, готовая зафиксировать ниточку, которая, возможно, вела к центру всей паутины.

Глава 15

Зрелый, но еще крепкий и красивый мужчина, которого легко можно было бы принять за бодибилдера или телохранителя, с азартом и возбужденным сопением ползал над шнурком Никитича.

Да, именно так.

То, чем было перевязано одеялко младенца, подброшенного к дому майора, сейчас было разложено на специальном световом столе.

Шнурок казался почти живым: неровно витая конопляная нить поблёскивала тускло-золотистым ворсом, в некоторых местах проступали синие жилки, выцветшие, но всё ещё различимые. Там, где узор завивался петлёй, угадывался силуэт женской фигуры – почти примитивный, но узнаваемый

Высокий красивый мужчина, совершенно неуместно называемый Мосей, сгорбившись в три погибели и вставив в глазницу ювелирный окуляр, ползал, стараясь не дышать в сторону загадочной находки.

Периодически разгибался, утирал лоб, восторженно смотрел по сторонам, а потом, задержав дыхание, как пловец, снова нырял к столу.

– Ну, – нетерпеливо заерзал Никитич, – Можете что-то сказать?

– Немного, – буркнул Моисеев, и прежде чем Никитич разочарованно закряхтел, начал вещать тоном лектора на конференции, – Плетение ручное. «В зубчик», характерное для поясов и обережных тесем. Судя по степени полировки волокон на сгибах и микроскопическим следам износа, его носили. Долго. Возможно, поколениями. Начало семнадцатого века, конопляная нить, традиционное плетение для южных регионов тогдашней Руси… Я бы сказал, заволжье.

Он на мгновение замолчал, проводя пинцетом над загадочным синим узором.

– Период христианский, однако на рисунке изображена явно женская фигура, что свидетельствует о глубинном, языческом пласте верований. Поклонение Роженице или Радонице. Мне нужно провести хроматографический анализ красителей, – его голос дрогнул от волнения, – потому что использование этой конкретной минеральной лазури для крашения текстиля крайне не характерно для подобных бытовых артефактов того периода и это может быть...

Илья Николаевич замер, откашлялся, поднял на Никитича взгляд, полный немых вопросов и подозрений:

– Откуда он? – спросил он с интонацией, в которой смешались мания маньяка и мольба учёного, впервые увидевшего живое чудо.

– Мы и сами хотели бы это знать, – буркнул в сторону Соколовский, чувствуя, как привычная почва фактов уходит из-под ног, уступая место чему-то иррациональному.

– В общем, учитывая феноменальную, почти невозможную сохранность для органической ткани, не говоря уже о уникальности пигмента, – Моисеев помялся, подбирая слова, – я бы осторожно оценил данный артефакт тысяч в шестьсот – семьсот... – Он закусил губу, глядя на Никитича, оценивая его реакцию. – На старте. На черном рынке, разумеется. В музейной среде цены... иные. Но учитывая его индивидуальные особенности, – его голос сорвался на высокой ноте, но он тут же взял себя в руки и поднял почти равнодушный, отстранённый взгляд на майора и Евгена, – Продать хотите?

– Нет, – рявкнул Никитич и потянулся за шнурком голой рукой.

– Стойте, стойте, ради Бога! – аж присел, вытянув руки с растопыренными пальцами, Мося, словно отшатываясь от кощунства.

Он лихорадочно достал из ящика стерильный картонный короб для хранения монет и бескислотные бумажные салфетки. Дрожащими руками, с помощью пинцета, он бережно, как реликвию, уложил артефакт в ложе из бумаги.

– Так… Вот… – передал коробок с благоговением, – Держите. И постарайтесь не трясти.

Никитич, который до этого возил этот шнурок в заднем кармане джинс, вместе с ключами и пачкой жвачки, тяжело вздохнул, но короб принял. Шнур неожиданно показался тяжелым.

– Значит, юг России? – уточнил он, пытаясь вернуть разговор в практическое русло.

– Такой узор характерен для южных славянских племен, – снова оживившись, начал мужик, – Но учитывая его сакральный, обережный статус, он мог мигрировать с семьей как самая ценная семейная реликвия. Его могли подарить на свадьбу, например, – пожал плечами Мося. – Как символ плодородия и деторождения.

– Деторождения, – скривился Евген, внимательно глядя на коробок, будто сквозь картон видел тот самый загадочный рисунок.

– Ну да… – пожал плечами эксперт, – Женщине, которая очень хотела ребенка, но никак не могла…

– Мы поняли, – резко оборвал антиквара Никитич, поблагодарил, расплатился.

Мужчины вздохнули почти синхронно, оплатили консультацию, вышли на улицу осеннего города, втянули в легкие прохладный воздух, пахнущий прелой листвой. После лавки антиквара он казался невероятно свежим и современным.

– Я начинаю верить, что ваша жена ведьма! – глядя в удивительно голубое московское небо, выпалил Женька.

Никитич с сомнением посмотрел на него, потом туда, куда он там смотрел, не нашел ничего интересного, отвернулся, сплюнул:

– Погнали домой, – тяжело вздохнул он, – у меня завтра куча дел на работе, надо сегодня по максимуму Марийке помочь.

.

В Верхних Долах тем временем проводилась целая спецоперация под кодовым названием «Разочарованная мамаша».

К учительнице, под видом недовольной жизнью мамаши пришла Колькина Люська.

Она подходила на эту роль как нельзя лучше.

Во-первых, с Ниной Аркадьевной она еще ни разу не общалась, по той простой причине, что ребенок был постоянно с Колькой в мастерских или в зоопарке. А во-вторых, чувствительная Люська обладала недюжинным актерским талантом.

Сейчас, сидя на краешке старенького дивана в не очень опрятной учительской квартирке, Люська вся была – воплощенная жалость. Пальцы её нервно теребили край кофты, а глаза были на мокром месте.

– Представляете, я еще от этих родов не отошла, а он с меня уже второго требует! – со слезами отчаяния в голосе вещала Люська.

Слезы у нее были почти настоящие. Разговоры о втором ребенке в семье действительно шли страстные. Правда, хотела его Люська, а не Колька. Не, Колька тоже хотел, но углубившись в перинатальную и возрастную психологию, настаивал, что на второго пойдут только после того, как первому три исполнится.

Нина Аркадьевна сидела напротив за столом. Она странно напряглась, сгорбилась, как хищная птица на насестее. Её худые плечи были подняты, а взгляд прищуренных глаз был острым и колючим, словно булавка. Она медленно, почти механически склонила голову, придвигаясь, прислушиваясь.

А Люська продолжала:

– Раньше он хоть по вахтам ездил, деньги зарабатывал, – хныкала она, – А теперь сидит дома, как привязанный! Стережет меня, видите ли! Говорит, больно после родов свободолюбивая стала! – будто передразнивая мужа высказалась Люська, – А я что? А я своей жизнью жить хочу! Я тоже личность! Человек! Я вот на танцы хочу! – выпалила она не придумав ничего оригинальнее.

Последовала тягучая пауза. Нина Аркадьевна не двигалась, лишь её глаза, словно радары, прощупывали каждую черточку лица Люськи, каждый нервный жест. Воздух в комнате стал густым и сладковато-приторным. Люська почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Неужели переиграла?»

И вдруг учительница странно, по-кошачьи подобралась. Плавно поправила пиджачок, сгладила несуществующую складку на юбке и подсела к Люське на диван так близко, что та почувствовала легкий запах отнюдь не дешевого парфюма.

– То есть вы хотите сказать, – её голос стал тихим, густым и медленным, как патока, – что ребенок в вашей семье нужен в основном мужу?

Её близость была невыносимой. Люська инстинктивно отклонилась назад, но, вспомнив о цели визита, снова подалась вперед.

– Да никому он не нужен! – выпалила она с внезапной, горькой искренностью, и тут же, испугавшись собственной дерзости и этого пронзительного взгляда, залепетала, покраснев: – Ну то есть… Ну как бы… Я же мать, я его люблю, конечно…

– Ничего, ничего, я все понимаю, милочка, – перебила её учительница, и её губы растянулись в узкой, безжизненной улыбке.

Она положила свою сухую, холодную ладонь поверх Люськиных пальцев. Та едва сдержалась, чтобы руку не выдернуть.

– Уж кто-кто, а я знаю, каково это — целый день с детьми. Однообразно. Утомительно. Как в клетке.

Она ещё больше понизила голос, превратив его в интимное, ядовитое шипение. Её глаза внезапно коварно блеснули в полумраке комнаты.

– А давайте… – она обвела взглядом комнату, будто опасаясь что их могут услышать, – мы придумаем вашему мужу какую-нибудь очень важную поездку? Очень, – она хищно улыбнулась, обнажив мелкие ровные зубы. – Важную. И очень… – её улыбка растянулась в широкий оскал, – далекую…

Глава 16

– А ему там точно будет хорошо? – шмыгала носом Люська, с силой сжимая ручки старой, поскрипывающей коляски.

Её пальцы побелели от напряжения, губы были искусаны почти в кровь.

– Как в лучших домах Парижа, моя дорогая! – сладко пела Нина Аркадьевна, но её глаза, холодные и оценивающие, как у бухгалтера на аудите, бегали по Люське и коляске.

– В смысле – Парижа? – чуть не взвизгнула Люська, совершенно не боясь разбудить ребенка.

Дело в том, что ребенка-то и не было. Сын Люськи и Кольки уже уверенно бегал и пытался приноровиться к папиной стамеске. Только вот учительница этого не знала, и хищно поглядывала на одетую в мальчишескую одежонку куклу.

– Ой, ну это же просто такое выражение! – взмахнула руками Нина Аркадьевна, сделав шаг вперёд, чтобы заглянуть под сильно опущенный козырек коляски.

– А его... его можно будет навещать? – спросила Люська, стараясь вложить в голос дрожь неуверенной матери.

– Ой, конечно, милая! Можно даже устроиться к нему няней! – учительница всплеснула руками, и её широкую, неестественную улыбку Люське захотелось стереть с её лица ладонью. Или кулаком. – Вы только представьте: пришли, поиграли несколько часов с собственным ребёнком – и спокойно ушли! – Нина Аркадьевна хохотнула, и этот звук был сухим и колючим, как скребок по стеклу. – Ещё и деньги за это получили!

Люська растянула губы в чем-то, похожем на улыбку, и мечтательно посмотрела на коляску, где неподвижно лежал пластиковый пупс.

– Ладно, я... я подумаю, – резко рванула она коляску с места и покатила вниз по улице, чувствуя, как спина под пристальным взглядом учительницы покрывается мурашками.

– Чего тут думать-то?! – позади почти взвизгнула Нина Аркадьевна. Люська услышала её торопливые шаги, но не обернулась. – Пока он тебя второго родить не заставил? Или тебе деньги не нужны? Ты же понимаешь, какая это сумма?

– Вы знаете, вообще-то дети – бесценны! – огрызнулась Люська через плечо, делая вид, что торгуется и набивает цену.

Нина Аркадьевна остановилась. Люська почувствовала её взгляд – тяжёлый, холодный, полный внезапной опасности. Она не побежала за ней, как того боялась Колькина жена, но Люське от этого стало ещё страшнее. Нещадно тряся темно фиолетовую дешевенькую люльку, Люська почти бегом свернула за угол.

– Какой кошмар, девочки! – влетела она, толкая перед собой коляску, во двор Дашиного детского сада, – Вы записали?

– Записали, – кивнула Ленка, – только ж не сказано ничего.

– Вот зараза! – металась по двору негодующая Марийка, – Няней она тебя устраивает!

– Девочки тихо! – строго произнесла Даша.

И замолчали все, включая кошек и куриц.

– Надо переслушать, – медленно произнесла мадам Раскова, – Может хоть что-то выловим.

Люська торопливо снимала с себя микрофон, Ленка щелкала мышкой ноутбука.

– Ну? – Марийка, прижимающая к своей груди какого-то сосущего младенца, склонилась над монитором.

«Вы же хотите для вашего ребенка всего самого лучшего».

«Только представьте, какие перспективы».

«Вы имеете право на лучшую жизнь»

– Да что б ее, – раздосадовано выдохнула Ленка.

– Что, все в пустую? – сморщилась Люська.

– Не в пустую, – вскинула подбородок Даша, – По крайней мере мы теперь знаем, зачем она здесь!

.

– Давай попробуем еще в аукционные дома запросы отправить? — Никитич с силой потер щеки, оставляя на коже красные следы.

Его глаза, уставшие от бесконечных строк на мониторе, уже были воспалены, но майор наотрез отказывался сдаваться.

Они сидели в тесном, пропахшем старым табаком и пылью кабинете его друга, ещё не ушедшего на пенсию следователя. Стол был завален папками, а на экране горели десятки вкладок с описаниями музейных ценностей.

Евген лишь скептически хмыкнул, не отрывая взгляда от клавиатуры.

– Шеф, ну нет! Не ответят же! Наш запрос от службы безопасности частного музея для них – как письмо на деревню дедушке. В лучшем случае проигнорируют, в худшем – пошлют официальный запрос на тему, кто мы такие.

– А вот запрос от следователя по особо важным делам — это уже другое дело! — Никитич вскочил, его тень гигантским измученным призраком заколыхалась на стене, заставленной стеллажами с архивами. – Они обязаны реагировать!

– Обязаны-то обязаны, — Евген откинулся на спинку стула, который жалобно заскрипел, — но пропажа товара — это страшнейший репутационный удар для любого аукционного дома. Они скорее будут тихо вести своё расследование, чем станут светиться в деле о краже. Они нам ничего не скажут.

– Так ты сформулируй по-другому! — взорвался Никитич, размахивая руками. – Нашли, дескать, на месте преступления улику! Описание прилагаем. Не располагаете ли вы информацией о подобных предметах, не поступали ли запросы на экспертизу? – он подкреплял каждое слово рубленым жестом.

Евген тяжело вздохнул, снова уткнулся в экран, его плечи выражали безмерную усталость.

– Шеф, мы что-то упускаем, — тихо, почти про себя, пробормотал он, вглядываясь в строки отчёта о химическом анализе.

– Что именно? — Никитич наклонился к нему, понизив голос.

Его собственная голова гудела от напряжения и осознания бессилия, но чувство долга заставляло работать на износ.

– Глину на той корзине помните? — Евген украдкой посмотрел на майора, в его глазах мелькала неуверенная догадка. — Результаты экспертизы. Смесь ржавчины, ПАВов и машинного масла. Ну откуда в стерильных музейных хранилищах или в чистеньких аукционных домах возьмётся такая гремучая смесь?

Соколовский не ответил. Он закатил глаза к потолку, надул щёки, как бульдог, и шумно, обреченно, выпустил воздух. Сделал круг по кабинету, подхватил с подоконника какую-то папку и снова швырнул её на место.

– Давай думать логически, Расков! — он провел пятерней по волосам, — Что может объединять исторические артефакты и моющие средства? Где пересекаются музейный мир и техническая грязь?

Мужчины недоумённо смотрели друг на друга. В их глазах читалась напряжённая, но пока бесплодная работа мысли. Воздух был густым от молчаливого отчаяния.

И тут дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

– Так! — на пороге стояла седая женщина в синем хозяйственном халате.

Она упёрла руки в бока и строгим, начальственным взглядом окинула захватчиков.

– Вы тут долго ещё мне пол топтать собираетесь? Рабочий день-то уже давно окончен! Пора бы и честь знать!

И, чтобы подчеркнуть свои слова, она неаккуратно толкнула стоявшее рядом ведро с мыльной водой. То покачнулось, расплескивая на пол пену.

Никитич и Евген застыли, как вкопанные. Их взгляды синхронно переметнулись с разгневанной уборщицы на расползающуюся по полу лужу, от которой тянуло запахом хлорки.

И в эту секунду в их глазах вспыхнула одна и та же, ослепительная и невероятная догадка.

Глава 17

– Ее не могли привезти издалека! Попросту не могли! Ребенок был одет как зря, но не очень голоден!

Никитич активно размахивал руками, вытаращив глаза на Евгена.

Уборщица все-таки выгнала их из кабинета, и они переместились в курилку, хоть и были оба некурящие. Горький – сколько не проветривай – воздух, липкий пол, пожелтевшие от никотина стены… И все равно это было самое удобное сейчас место.

Уже давно стемнело, все, кто работал с девяти до шести, разошлись по домам. Из коридора доносились не совсем трезвые голоса задержанных и грубые окрики патрульных.

Никитичу было привычно, даже ностальгией повеяло. Евгена обстановка слегка напрягала, но из равновесия не выводила.

Его вообще мало что могло вывести из равновесия. Он лишь чуть сильнее сжал пальцами виски. Это помогало ему думать.

– Давайте рассуждать логически, в розыске ребенка нет! – Евген выставил перед собой руки, словно что-то держал в них.

Или раздвигал и упорядочивал.

Ну или просто отгораживался от мысли, что кто-то способен взять и просто бросить на улицу ребенка.

– Значит, мать избавилась от ребенка сама, – выпалил Никитич.

Евген помрачнел.

– Нужно найти место, где мог бы храниться шнур семнадцатого века и работать молодая девушка.

– Не обязательно молодая, – пожал плечами Никитич. – Нам с Марийкой за сорок. Вполне себе рожаем.

– Но детьми не разбрасываетесь, – почти с угрозой в голосе пробурчал аналитик майора.

– Давай так, – вскинул к потолку указательный палец Никитич, – это должна быть дама с низкой социальной ответственностью!

– В смысле проститутка? – нахмурился Евген.

– Да иди ты! – фыркнул Никитич. – Одинокая, бедная, беспомощная… – взмахнул он рукой. – Какая-то такая! Дура! Случайно забеременела и…

– Вы же понимаете, что это не единственный вариант, – тихо уточнил Евген.

– Понимаю, – уверенно кивнул Никитич. – Но думать о том, что кто-то способен выносить и родить ребенка на продажу, как-то очень не хочется.

Мужчины замолчали. Почти синхронно тяжело вздохнули.

– Итак, – глядя в пол перед собой резюмировал Евген, – нам нужен музей…

– Скорее всего, захолустный, – перебил его майор.

– Угу. Шнурка в розыске нет, так что да… – согласился Евген. – Полумертвый музей, где среди персонала есть женщины детородного возраста! – выдохнул Женька, округлил глаза.

– Да, – скривился Никитич. – Под эти критерии подходит примерно каждый первый.

– Нет! – покачал головой Женька. – Следы моющих средств на корзине! – он строго посмотрел на майора. – Это не бухгалтерша или экскурсовод. Уборщица, охранница, вахтерша… В общем, – он резко поднялся, – дайте мне ночь.

– Заметано! – пожал руку своему аналитику майор. – Сейчас по домам?

Женька лишь кивнул и обеспокоенно посмотрел за окно.

.

Вечерний воздух деревни был холодным и густым, пах дымом осенних костров и прелой листвой. Нина Аркадьевна поплотнее укуталась в потертую шерстяную кофту, но холод пробирал изнутри. Она брела вдоль темной, плохо освещенной улицы, зажимая в кармане старый, облезлый телефон – свою единственную связь с тем миром, где ее ценили.

«Вот же ж деревня!» – зло думала учительница.

Когда-то она согласилась на эту «командировку», рассчитывая, что провинция – легкая добыча. Провернет пару делишек к Новому году и с деньгами укатит зимовать в Тайланд.

Ан нет! Все пошло наперекосяк. Какие-то тут все… неправильные. Искренние. Друг за друга горой. Детей своих любят до одури, всем миром и сад построили, и зоопарк для брошенных животных сделали. Не деревня, а какая-то идиллическая картинка из старого советского фильма. Тьфу!

В нормальных селах, где мужики с утра до вечера пьют, а бабы ноют, работалось куда легче. Люди сами были не прочь сдать обузу за пару тысяч. Только в прошлом году она так троих малышей в «новые дома» пристроила.

Нина упрямо называла свою работу именно так. «Найти новый дом». Это звучало благородно.

«Младенец, он что? Комочек. Ему все равно, чья грудь теплая и чьи руки держат. А если от пьяницы-слесаря передаешь ребенка в семью олигарха… так это ж благое дело!» – Нина повторяла это так часто, что сама уже поверила.

Тем более, что платили за сделку столько, что сомнений не оставалось – дети точно попадают к богачам. О дальнейшей судьбе этих маленьких, нигде не учтенных человечков она старалась не думать. Это была не ее зона ответственности.

В синдикат Нина попала, когда ее собственная жизнь переломилась пополам. Шестнадцать лет, первая любовь, глупость… и две полоски на тесте. Ее мать, хлопнув дверью, крикнула: «Решай свою проблему и не позорь нас! – грубо ткнула Нину пальцем в живот. – Или его у тебя нет, или тебя у меня!»

Нина написала отцу ребенка. Он что-то даже ответил. Не появился, но ответил. Нина ждала. Тянула до последнего, веря, что он вернется. Дотянула до седьмого месяца, а потом ей рассказали, что он женился.

В тот день мир рухнул. Она поняла, что осталась одна и не то что ребенка – себя не прокормит. Отчаяние было таким густым и черным, что, казалось, им можно дышать.

Объявление она нашла по счастливой – или страшной – случайности. На столбе у женской консультации. «Помощь в трудной ситуации». Цифры телефона были аккуратно выведены шариковой ручкой на обычном тетрадном листочке. Оторвать язычок никак не получалось, и Нина сорвала все.

Ей заплатили наличными. Пачку плотных, хрустящих купюр. Денег было столько, что ей хватило на комнату в коммуналке. Восторгу не было предела! Первый, крошечный, но свой угол.

А потом деньги кончились, и Нина снова пришла в контору. «Давайте я снова…» – предложила она, чувствуя, как горит лицо от стыда. На нее посмотрели как на сумасшедшую, но с холодным интересом.

Увы, пойти проторенной дорожкой не вышло. Отсутствие наблюдения после первых родов дало свои плоды. Нина не могла забеременеть. Но денег хотела. Очень. И тогда ей дали первое задание. «Чтобы мы были уверены в твоей… лояльности». Чтобы привязать ее к синдикату намертво.

С тех пор прошло много лет. Комната в коммуналке давно превратилась в трехкомнатную квартиру в хорошем районе, хлипкая корочка из кулинарного техникума волшебным образом стала дипломом педагогического вуза, а сама Нина Аркадьевна – уважаемым, хоть и строгим, учителем.

Но сейчас вся ее конструкция шаталась. Одна дура, такая же юная и наивная, как она сама когда-то, затянула с решением, а потом и вовсе исчезла вместе с «товаром». Деньги от заказчиков были уже получены, а ребенка нет.

Просто вернуть аванс было нельзя. Утром ей позвонили с неизвестного номера. Молчали несколько секунд, а потом тихий, спокойный мужской голос произнес: «Конец недели. Или вы находите ребенка, или мы найдем вас. Понимаете, да?» Она поняла. Очень хорошо поняла.

Нина Аркадьевна резко остановилась, сжавшись от порыва ледяного ветра. Она утянула на груди кофту и подняла взгляд. Ее глаза, узкие и цепкие, как у голодной кошки, замерли на освещенных окнах одного из домов. Ей нужен младенец. Ей, кровь из носа, нужен новорожденный младенец. А в том доме таких целых два.

Глава 18

Утро в большом красивом доме на окраине Верхних Дол началось с непривычной для майора суеты:

– Достань колготки, уже холодно! – распоряжалась деревенская ведьмочка.

– Миша, фу! Брось! – брезгливо взвизгнула она же, – Рыжий! Заколебал мышей везде разбрасывать! Отнеси в мою каморку! – скомандовала она то ли коту, то ли сыну.

– Леша, ты доел кашу? – почти утомленно спросила она очередного своего сына.

Никитич лишь усмехнулся, спрятав усы в чашке с кофе.

Кашу Леша только что себе доложил. Из братовой тарелки.

– Саша? – оглянулась, вспомнив, что это еще не все ее сыновья, – Саша? Где Саша? АНДРЕЙ!

Марийка собиралась в поликлинику.

Пора было показать младших и открывать календарь прививок.

Майор, как добросовестный отец, конечно, отпросился у шефа, чтобы сопровождать свой драгоценный выводок.

Старших нужно было собрать и отвести к Даше.

Никитич в который раз подумал, что надо предложить Расковым перенести детский сад прямо к ним, к Соколовским в дом. Это всем сэкономит массу времени.

Но пацаны с папой были не согласны. По крайней мере Сашка. Тот уже стоял на крыльце в одном носке, без штанов, но в куртке!

– Колабль вылезать!

Гордо ответил он на вопросительный взгляд отца.

В руке пацаненок сжимал удивительно гладкую для трехлетки чурочку, сужающуюся к краям.

Все ясно… Колька лодочки делает… Ну что ж, по крайней мере уже понятно, что Сашке нравится строгать, а Мишка подает надежды в биологии…

– Миша, откуда перья? – как раз взвизгнула Марийка, и Никитич понял, что пора жену из дома уводить.

– Марий, давай в машину! – подтолкнул он любимую супругу к выходу, – Закрепи пока люльки, я ребятню управлю…

Заявил он жене с абсолютно вселенским спокойствием, натягивая штаны на чьи-то ноги, торчащие у него из подмышки.

Обстоятельный и серьезный Леша доел кашу, поскреб ложкой тарелку, грустно выдохнул и отнес посуду в мойку.

Единственный из трех он не просто умел, а по-настоящему обожал наводить порядок. Тарелку сполоснул, в нужную ячейку сунул, ложку – вертикально в корзинку. Удовлетворенно вздохнул, вытер руки и щеки полотенцем.

Дом жил своей обычной, крайне насыщенной, очень интересной, пронизанной любовью жизнью.

Марийка накинула полупальто, вышла во двор. Осень пахла сладко и холодно. Прелая листва шуршала под ногами, дым костров стелился по огородам, звуки, не сдерживаемые ни травой, ни деревьями, разносились по всей округе ясно и протяжно.

Знахарка улыбнулась, вдохнула полной грудью, пиликнула сигнализацией машины…

Устанавливать люльки было не сложно – всего лишь закрепить на изофикс. Только вот это ж не сделаешь одновременно. Поэтому Марийка поставила люльку со спящей Женечкой на крыльцо, а люльку с неспящим Женечкой взяла в руки и пошла к припаркованной под навесом машине.

.

– Шеф, я тут нашел интересное!

Сашка, сопя и пыхтя, приклеился к Кольке, требовательно глядя на его стамеску.

Лешка с деловым видом ушел зачем-то на кухню, а Мишка с коварной улыбкой замер во дворе. В той же позе, в которой одна из кошек подкарауливала сонную осеннюю птаху.

– Короче, тут буквально в соседнем районе есть музей, – Евген окинул взглядом комнату, наполненную разновозрастными малышами, убедился, что пока все в порядке, и открыл ноутбук, – Так вот, они там совсем недавно проводили выставку Славянской культуры и письменности…

На экране замелькали изображения книг в кожаных переплетах, рукописей, даже, кажется, была одна береста.

– Ну, – нахмурился Никитич, не понимавший, к чему клонит его эксперт.

– А вот, смотрите, эту фотографию! – ткнул пальцем в монитор Евген.

На дисплее замерла группа людей. Одна из женщин, размахивала указкой с абсолютно просветленным лицом, еще человек пять делали вид, что ее слушают.

Ну то есть была сфотографирована не экспозиция, а экскурсовод.

– Вот, у нее за спиной, смотрите!

Евген приблизил так, что у Никитича аж начала картинка разъезжаться…

– Вот! – Расков ткнул во что-то, что вероятно должно было изображать какую-то куклу - оберег.

Тканая, без лица, перевязанная…

– Шнурок! – выдохнул Никитич.

– Ага! – довольно кивнул Евген.

– Адрес! – без лишних комментариев потребовал Никитич.

Евген молча открыл закладку «контакты».

.

– Вы что, одна с двумя? – нахмурившись спросила молоденькая педиатр.

– Ой да, – выдохнула Марийка, – Самой стыдно. Муж с тремя остался, – не удержалась и съязвила та.

Девчушка в белом халате медленно хлопнула ресницами, еще раз внимательно посмотрела в карту, откашлялась…

На самом деле, конечно, Соколовский стоял тут же в коридоре. У него просто не вовремя зазвонил телефон и в кабинет врача Марийка зашла без него.

– Чего-то они у вас на близнецов не похожи, – пробормотала она, разглядывая младенцев.

– Так разнояйцевые ж! – спокойно фыркнула Марийка.

И только майор мог предположить, чего ей стоило это спокойствие.

Педиатр нахмурилась, очень внимательно… на взгляд Марийки, чересчур внимательно осмотрела детей, и выписала направление на первый блок прививок.

– Так-то здоровы, – со странным подозрением протянула врач.

Более опытная пожилая медсестра чуть высокомерно посмотрела на своего доктора, подхватила карты:

– Пойдемте, мамочка, – потянула она прочь из кабинета Марийку… – Не обращайте на нее внимания, – отмахнулась медсестра уже в коридоре, – Своих детей нет, работает первый год…

– Марий, – подхватил люльки Никитич, – Марий, трындец на работе!

– Ну езжай! – расстроенно посмотрела на мужа Соколовская.

– Давай привьем? – подлетел к кабинету Никитич.

– Тут очередь, – вздохнула Марийка.

У Никитича от напряжения аж желваки на скулах выступили. Но молчал.

– Езжай! – забрала у него люльки деревенская знахарка, – Они все равно сейчас в машине уснут! Езжай!

Майор виновато посмотрел на жену, притянул ее к себе, быстро, но жарко поцеловал в губы:

– Позвоню! – выпалил на выдохе, и рванул по лестнице вниз.

А Марийка поставила люльки на пол перед собой и замерла у стены, обмахиваясь картой. И совсем не обратила внимания на пару глаз внимательно наблюдающих за ней.

Глава 19

Где-то в красивом и очень богатом офисе в центре Москвы тем временем обсуждали прием важных гостей.

– Мне нужно подготовить их визит по высшему разряду!

– Ага, все будет, Гох, – кивнул Никитич.

Георгий Михайловский обеспокоенно посмотрел на своего начальника службы безопасности.

Не то чтобы произошло что-то из ряда вон выходящее… Майор Соколовский долго был для юного наследника бизнеса Михайловских чем-то вроде няньки, соратника и вытрезвлятора в одном лице, вот только обращаться панибратски Андрей Никитич позволял себе строго наедине.

– Че стряслось? – кивнув на выход секретарям и помощникам, посмотрел на Никитича Гоха.

– Да не, все норм, вообще… Я это… – майор повел подбородком так, будто рубашка вдруг стала ему тесна в горле.

– А я тебя первый день знаю, да? – скептически искривил бровь Михайловский. – Прям вот даже не первый день, а первые полчаса, – продолжал язвить он. – Можно сказать, вот только познакомились…

Никитич не выдержал и шумно выдохнул, надув покрытые щетиной щеки…

– Да, – свел брови в одну линию, – дети…

– А, ну да, я мог бы и не спрашивать! – моментально отреагировал Гоха, у которого пару месяцев назад забеременела жена.

А Никитич, собравшийся уже просветить шефа по поводу гендерных предпочтений своей супруги и тонкостей решения этого вопроса, замер и виновато потупил взгляд.

– Че стоишь, вали давай! – вдруг почти выкрикнул Гоха.

– В смысле? – округлил глаза майор.

– Мне начальник СБ живой нужен! А я твою жену знаю, ты ее если в сложный момент бросишь, она и тебя, и потом и меня… – и тут ему в голову явно пришла какая-то идея. – О! А ее можно попросить разобраться с конкурентами?

– Гох! – всего в три звука Никитич вложил все нотации, которые читал молодому Михайловскому годами.

– Понял, – поджал губы Георгий. – Жаль, – расстроенно посмотрел на своего сотрудника. – Ответственных назначь и езжай.

– Будет сделано! – по-звоенному кивнул Никитич, поднялся.

Бодрым шагом вышел из переговорной, в которой, собственно, и состоялся этот разговор. Достал телефон, прикидывая, на кого какую часть работы повесить, и тут кусочек металла и пластика сам ожил в его руках!

– Шеф! – почти прокричал в телефон Евген, едва Никитич принял звонок. – Шеф, есть! Попали! В десяточку, шеф!

Никитич замер.

Таким Раскова он не видел еще никогда. В принципе, сейчас тоже не видел, но очень хорошо слышал. Даже слишком хорошо. Кричащий Евген – это было что-то из ряда вон выходящее. Мягко говоря.

– Ты где? – прохрипел он.

– В музее, – выдохнул Евген.

– Жди! – выпалил Соколовский и почти бегом направился в то крыло, где сидела служба безопасности.

Нутром чувствовал, что времени у него очень мало.

.

А Марийка тем временем ворковала, устанавливая люльки назад в машину.

Никитич очень хотел научить жену водить внедорожник. Но, как ни крути, машина им нужна была восьмиместная. Так что пришлось брать микроавтобус.

Поправляя непривычно расположенные сидения, жена майора Никитича разговаривала со своими младшими детьми.

– А кто у нас самый умный?

И тут же отвечала сама себе:

– Ну, конечно, Женечка!

– А кто у нас самый хороший?

И тут ответ был предсказуемый:

– Же-е-е-енечка!

– А кто у нас самый спокойный!

Для тех, кто был не в курсе, могло показаться, что эта женщина разговаривает только с одним из младенцев.

Но нет!

Очень довольная тем, как ее ребятня перенесла прививки, Марийка щедро награждала улыбками, поглаживаниями и поцелуями обоих.

Малыши вдоволь поорали в прививочном кабинете, после чего от души наелись оба, а теперь очень обнадеживающе зевали.

Все шло по плану.

– Ну, – улыбнулась карапузикам деревенская ведьмочка, – теперь можно и домой.

Дверь широкого микроавтобуса, с приятным гулом задвинулась, Марийка, довольная, уселась в водительское кресло, полной грудью вдохнула воздух, пахнущий детским кремом и новым пластиком, перевела рукоять коробки передач в положение «Драйв», тронулась, и даже доехала до ближайшего светофора, как…

– Дамочка! – проорал ей стоящий в соседнем ряду водитель, – Колесо!

Ох!

Она водила эту громадину недавно.

Не почувствовала!

Расстроенная ведьмочка включила аварийку, выскочила из машины, бормоча что-то очень этническое, обошла ее кругом…

Картина была очень впечатляющей и крайне безрадостной: заднее правое почти стояло на ободе. Окончательно и бесповоротно.

– Приехали, – вздохнула Марийка, обращаясь, вероятно, к своим детям.

Закусила с досады губу, нахмурилась, закрыла лицо ладонями, растерла щеки, провела по волосам.

– Ну ладно! Сейчас придумаем что-нибудь!

Она решительно распахнула переднюю пассажирскую дверь, чтобы взять телефон, но…

Ее рука замерла в воздухе, а тело вдруг одеревенело. Она резко дернулась назад, и в следующее мгновение городской перекресток огласил пронзительный, душераздирающий визг!

Провинциальный музей встретил их затхлым, сладковатым воздухом, в котором смешались запахи старой бумаги, воска для паркета и пыли, въевшейся в деревянные витрины еще при Брежневе.

Это было не хранилище истории, а скорее бабушкина квартира, где каждая вещь хранила память, но была расставлена с полным пренебрежением к хронологии и здравому смыслу.

Непрофессионально сколоченные витрины, расставленная «в стиле двадцатых годов» мебель, явно видевшая лучшие дни, и главный «шедевр» – этническая инсталляция, напоминавшая сборную солянку, рожденную от брака благих намерений, тотального недофинансирования и переполненных запасников.

Тут тысячелетние глиняные черепки вятичей скромно соседствовали с расписным глазурованным кувшином, который и сегодня можно было купить на рынке за копейки. Манекен, изображавший крестьянку, щеголял в домотканом полотне с вышивкой, характерной для Поволжья, а на голове у него алел повойник, расшитый бисером на манер народов Севера, с височными подвесками в виде уточек.

Толковый краевед от этого зрелища рухнул бы в обморок. Но директор музея, точнее, директриса, выполнявшая по совместительству обязанности экскурсовода, соловьем заливалась перед единственными посетителями:

– А вот тут у нас стенд, посвященный истории нашего края в период Великой Отечественной… Подлинные письма с фронта!

– Не, не, мне бы что-то более древнее! – глуповато улыбался Евген, с интересом разглядывавший потолок. – Мне бы вот что-то про средневековье! Где у вас тут такое?

Корпулентная дама поморщилась, алый бант ее губ изогнулся в выражении легкого презрения, но она все же обернулась к нужному стенду. В этот момент к ним, согнувшись и тяжело дыша, подбежал Никитич.

– Нашел? – на выдохе спросил он, повергнув директрису в шок своим появлением и тоном.

– Шнурок, – коротко, и совсем с другим, собранным выражением лица отозвался аналитик.

– Шнурок? – нахмурилась директриса, ее брови поползли вверх. – Какой еще шнурок?

– Шнурок! – радостно воскликнул Никитич, и его лицо просияло, словно он встретил старого боевого товарища. – Шнурок! – повторил он уже с неподдельным теплом в голосе.

Он выпрямился, откашлялся и с елейной, почти пасторальной улыбкой повернулся к полной даме, впившейся в него взглядом, полным подозрения.

– А, кхе-кхе… Скажите, голубушка…

Кажется, директриса начала понимать, что у единственных добровольных посетителей ее заведения был какой-то скрытый, и явно не музейный интерес.

– Что сказать? – крайне недружелюбно вскинула подбородок она, скрестив руки на груди.

– Не пропадал ли у вас… – сладким голосом начал Никитич…

– Исключено! – не дослушав, оборвала его обиженная дама, голос ее зазвенел. – У нас строжайший учет! Проверенный персонал, и вообще! Я лично за все отвечаю!

– Кстати, о персонале, – вежливо встрял Евген, потирая руки. – А нельзя ли…

– А вы кто вообще такие?! – вдруг вспыхнула директриса, не щеки покрылись некрасивыми багровыми пятнами. – Я вас спрашиваю!

Евген с Никитичем многозначительно переглянулись, синхронно вздохнули и с одним и тем же усталым жестом достали из внутренних карманов пиджаков удостоверения с красной корочкой. Липовые, конечно. Точнее, просроченные. Но вид у них был внушительный.

Директриса вздрогнула, присмотрелась к фотографиям, потрясла головой, словно пытаясь прогнать наваждение.

– У нас… у нас все в идеальном порядке! – почти прокричала она, но в ее голосе уже слышались панические нотки.

– Да мы и не сомневаемся, – покосился на «средневековую» витрину, где рядом лежали наконечник стрелы XII века и гильза от трехлинейки, майор. – Только вот…

– Не мог ли кто из ваших сотрудников случайно прихватить один шнурок? – словно невзначай, уточнил Евген, – Совершенно случайно! По незнанию!

– В смысле – по незнанию?! – директриса побагровела так, что, казалось, вот-вот лопнет ее тугой крахмальный воротничок. – У нас тут все работают люди серьезные! Ответственные! Даже уборщица! – Она нервно взмахнула рукой, указывая в сторону коридора. – Даже уборщица у нас – бывший учитель истории! Зоя Павловна!

И тут, словно по мановению волшебной палочки, в дверном проеме зала появилась женщина в синем холщовом халате, с ведром в одной руке и шваброй в другой. И глядя на ее лицо, отмеченное не возрастом, а странной, вневременной усталостью, становилось ясно лет ей было, наверное, семнадцать. Не больше.

.

– Она! Украла! Украла! Она!

Этот крик, пронзительный и дикий, разрезал утренний воздух гораздо эффективнее, чем любая сирена. Марийка, с лицом, искаженным ужасом, сидела прямо на бордюре посреди проезжей части, не чувствуя ни холода мокрого асфальта, ни осуждающих взглядов. Ее брошенный микроавтобус с безнадежно спущенным колесом стоял посреди полосы, даже не мигая аварийкой. Распахнутая настежь пассажирская дверь зияла, как незаживающая рана, безмолвно крича о случившейся трагедии.

– Де-е-ети! Же-е-ени! – выла деревенская ведьмочка, но взгляд был пустым и остекленевшим, уставшим в никуда, в какую-то черную пустоту, что поглотила все ее счастье.

Вокруг уже сгущалась толпа – живой, дышащий организм из любопытных и сочувствующих.

– Помешалась? – слышалось смущенное из толпы.

– А вы б не помешались?!

– Полицию вызвали?

– Да вон, кажется, уже едут…

– И скорую бы не мешало, смотрите, как ее трясет.

– Тут же поликлиника в двух шагах, оттуда врача можно…

– Андрей! – снова закричала Марийка, судорожно пытаясь совладать с телефоном.

Пальцы, мокрые от слез и дрожащие, скользили по экрану, не попадая по иконкам.

– Андрей! – это имя звучало как последняя молитва, как спасательный круг в бушующем море паники.

И тут, заглушая гул толпы, на перекресток ворвался резкий, требовательный вой сирен. Первыми, прорезая пробку, на место происшествия прибыли бело-синие машины дорожной инспекции.

– Расступитесь! – гаркнул суровый мужской голос, – Что стряслось? Кто водитель?

На Марийку сверху вниз смотрел очень недовольный лейтенант.

– Что случилось, я вас спрашиваю? – совсем недружелюбно рявкнул он.

Соколовская набрала в грудь воздуха и…

Замерла…

Свидетельство о рождении липовое…

Тест ДНК не подтвердит.

Роддом…

Что ответить недовольному лейтенанту Марийка не знала.

Глава 21

– Это Катенька, внучка нашей Зои Павловны, – тут же залебезила директриса, моментально забыв, что у нее все в порядке, – Когда старушка болеет, Катенька помогает. Катенька у нас умница! Студентка, – она обернулась к перепуганной бледной девушке, – Да, Катенька? – уточнила корпулентная дама таким тоном, что в этот момент даже Никитич был готов согласиться с тем, что он Катенька.

– Я… Я… – заикаясь начала девушка…

Из-под дореволюционного хлопкового платка выбивались темные пряди волос, чуть раскосые глаза предательски выдавали явно среднеазиатскую кровь, а пухлые, но бледные губы испуганно дрожали.

Впечатление девушка производила странное. Вроде была симпатичной, но что-то в ее внешности отталкивало, заставляло напрягаться и держать дистанцию.

– Я просто вместо бабушки, – с ощутимым акцентом отозвалась она.

– Вообще, у нас все документы в порядке, – тут же закрыла своей грудью странную девицу директриса, – Если вы желаете, то можете обратиться в отдел кадров. Приемные дни среда, четверг…

– А мы можем с Катенькой, тьфу, с Екатериной сами поговорить? – взял быка за рога Никитич.

Точнее…

Нет. Все-таки быка.

Голос у него был спокойный, но видно было, что шутить майор не намерен.

– О чем? – побледнела еще сильнее девица в синем халате.

Швабру сжала так, что та аж предательски пискнула пластиковой ручкой.

– О личном! – с нажимом произнес Никитич и достал из кармана…

.

– Так, давайте еще раз! Кто, когда, куда, откуда! – раздраженный лейтенант вдавливал карандаш в блокнот, отказываясь понимать эту кашу из слез и отрывочных фраз.

Его собственные нервы были натянуты, как струна – такое дело, двойное похищение, это громко, страшно и очень опасно для карьеры. Не говоря уже о том, что у лейтенанта у самого дома было двое оглоедов пяти и двух лет. И меньше всего на свете он хотел бы сейчас оказаться на месте этой заплаканной женщины.

А Марийка, сбиваясь и постоянно спотыкаясь на одном и том же, пыталась выдать связную картину. Но связности не получалось, в голове был один сплошной оглушительный вой.

«А как будут проводить опознание? – проносилось у нее в голове, пока губы повторяли сухие факты. – Вот найдут… найдут ли? Им просто так отдадут? Или тест ДНК возьмут? А если возьмут, то девочку…»

Сердце сжалось в ледяной комок.

«А мальчика? Мальчик… Сыночек… Он ведь тоже пропал…»

Оба. Пропали оба. И от этой мысли мир распадался на части.

– Соколовский Евгений Андреевич и Соколовская Евгения Андреевна… Близнецы что ли? – нахмурился лейтенант, сверяясь с записями.

– Нет, – совершенно честно, почти механически выпалила Марийка, и тут же поймала на себе тяжелый, оценивающий взгляд. – Девочка… удочеренная. В роддоме отказница, – она подняла на полицейского испуганный, но чистый взгляд, в котором читалась вся правда. – Мы ее как свою оформили. Сразу.

Полицейский нахмурился еще сильнее. История обрастала деталями, и некоторые из них звучали мутно и неправдоподобно, но самым главным сейчас было не копаться в тонкостях усыновления. Сначала детей надо найти. А шансы сделать это таяли с каждой секундой.

– Камеры сняли? – обернулся он к коллеге, сержанту, который только что вернулся с осмотра места.

– Сняли, – тот отозвался таким устало-недовольным тоном, что расшифровывать ответ не требовалось – ничего хорошего.

Но лейтенант продолжал вопросительно смотреть, требуя деталей.

– Черная «Киа Рио», – сержант выдохнул, с силой потер переносицу. – Номера заляпаны грязью. Остановилась ровно на двадцать секунд. Дверь открылась, выскочил кто-то в черном балахоне и с капюшоном, выхватил детей из салона – и всё. Машина рванула с места. Чистая работа.

– Всем постам, всем постам! План «Перехват»! Черная Киа Рио!

– уже диктовал в рацию настойчивый голос.

Отчеканив все, что можно было, лейтенант выдохнул, посмотрел на сержанта:

– Прямо как инкасаторов грабят, – тяжело вздохнул он, – Профессионалы, епрст. Средь бела дня…

– Да вот же ж! – кивнул сержант.

И на мгновение оба молодых полицейских с каким-то странным, невольным благоговением посмотрели на Марийку, сидевшую на обочине. Это был уже не взгляд на потерпевшую, а взгляд на человека, против которого сыграли по-крупному, по-серьезному. И масштаб этой серьезности очень сильно их пугал.

.

– Так, Кадиша, слушайте меня внимательно! – Никитич нервно сделал круг по комнатке, которую им «любезно» предоставила директриса, – Я ничего не записываю, ничего не фиксирую… Мне просто надо понять…

Девица, уже не притворяющаяся мифической Катенькой, всхлипывала, сжимая в руках записку.

«Это твоя дочь» – гласил хорошо знакомый Никитичу текст.

А уборщица молчала.

– Вы написали? – склонился он над молодой казашкой, – Ваш почерк?

Девица только тихо всхлипнула.

– Кадиша! – Никитич уже не мог сдерживаться.

– Так, – встал между ними Евген, – Товарищ майор, – он отстранил Соколовского…

Тот все понял, выдохнул, сел у противоположной стены, скрестил руки…

В комнате повисла пауза, нарушаемая тихим сопением Кадиши - Катеньки.

– Прежде всего, – спокойно начал Евген, – Я хочу сказать, что с девочкой все в порядке. Она жива, здорова, удочерена очень хорошей семьей.

И тут молодая девушка наконец подняла лицо. Взгляд ее в одно мгновенье стал теплым и осмысленным, губы растянулись в улыбке, а по щекам потекли слезы…

Глава 22

– Спроси ее, кто отец!

Никитич наматывал круги по тесному кабинету, как раненый медведь в клетке. Пол под его тяжелыми шагами слегка пружинил. Майор намеренно не смотрел на молоденькую казашку, сидевшую на краешке стула. Смотреть было невыносимо.

Она была, конечно, совершеннолетней. Но сейчас, сжавшаяся в комок, с глазами, полными животного страха, она казалась подростком.

Незамужняя. И в глазах своей строгой, патриархальной семьи – безнадежно опозоренная, принесшая вечный стыд на весь род.

Мысль о том, чтобы оставить ребенка, даже не пришла ей в голову. Собственно, беременность она сохранила лишь по тому же животному незнанию и зашоренности. Она просто боялась куда-либо обратиться. Ни о каком враче, анализах, УЗИ речи, конечно, не шло…

Кадиша молилась, обращаясь к своему Богу. И ее Бог, видимо, услышал и послал ей решение всех проблем в лице незнакомки с деньгами.

– Женщина хорошая, – причитала девушка на ломаном, но понятном русском, заламывая тонкие, как прутики, пальцы. – Добрая! Денег дала! Много! Потом еще обещала!

Ее красота, экзотическая и первозданная, сейчас казалась жалкой и нелепой.

– Так, – откашлялся Евген, чувствуя, как у него сводит скулы от напряжения.

Он был флегматиком от природы, но даже его терпение грозилось лопнуть. – Значит, ребенка вы… продали.

Он с трудом сглотнул ком горечи и брезгливости, подступивший к горлу.

Что уж было говорить о взрывном Никитиче. Майор думал о том же. О том, что их девочку… Их Женечку… Их крошечное, ни в чем не повинное солнышко… Возможно, придется…

НЕТ! – мысленный вопль был настолько яростным, что он непроизвольно сжал кулаки, и ногти впились в загрубевшие ладони. Не допущу! Ни за что!

– Отец-то вообще в курсе был? – рявкнул он, уставившись на Евгена, хотя стоял буквально в полуметре от Кадиши.

Он просто не мог видеть эту… эту недомать. Недоженщину. Существо, так легко расставшееся с частью себя. Где-то на этом этапе он прикусил себе язык до боли, до вкуса крови. Физическая боль помогала заглушить другую – всесокрушающую ярость, грозившую вырваться наружу неконтролируемым потоком. Потому что надо было думать. Оформлять. Действовать.

И осознавать самое ужасное: получалось, что кто-то в их, казалось бы, идеальной деревушке, наладил бизнес. Бизнес по продаже детей. И Никитич даже подозревал, кто. Но доказательств не было. Пока ни единой зацепки.

Лишь мифическая «добрая женщина». Кадиша видела ее дважды, оба раза в сумерках, да и то мельком. Все указания передавались по телефону с неопределенного номера…

И ровно в тот момент, когда майор Соколовский мысленно произнес слово «телефон», его собственный служебный смартфон в нагрудном кармане издал сдержанную, но настойчивую вибрацию.

Звук был таким неожиданным в напряженной тишине кабинета, что все вздрогнули. Никитич машинально, на автопилоте, поднес аппарат к уху.

– Майор Соколовский, слушает! – его голос прозвучал жестко и четко, как по уставу, вымуштрованная годами привычка взяла верх над хаосом эмоций.

На том конце провода кто-то икнул от неожиданности, потом фыркнул, потом откашлялся.

– Старший лейтенант Петров, Пресненский ОВД, – донесся молодой, слегка нервный голос. – Скажите, Мария Соколовская приходится вам супругой?

.

Хорошо, что Никитич был не один…

Он бы совершил что-то страшное. Ужасное. Непоправимое…

– Стоять! Нельзя!

Бум!

Соколовский замер, отшатнулся, потряс головой…

А Евген смущенно растирал кулак…

– Ты че? – выдавил из себя майор… – В спортзале давно не был?

– Ну, вроде ж хватило, чтобы привести вас в чувства, – хмыкнул Евген, который, на самом деле, тщательно рассчитывал силу и траекторию удара.

Кадиша от испуга побелела и вжалась в противоположную стенку, майор, когда рванул к дверям, повалил половину мебели в этом захламленном кабинете…

На шум и крики прибежала директриса.

– Так, ваша уборщица едет со мной!

Никитич чуть не выбил дверь выходя…

– В смысле? Как? Что? Почему это?! – попыталась по привычке подбочениться директриса.

– У меня детей украли! – проревел Никитич ей в лицо, и не удосужившись объяснять что-то еще, выбежал из этого треклятого музея.

Евген почти вежливо указал Кадише на дверь.

Ошарашенная директриса лишь хлопала глазами.

.

Дорога до Москвы была длинной… Или короткой… С какой стороны посмотреть…

– Юрка? Юрка подними вертолет! Чибис, твою ж мать, раз говорю надо, значит надо! Не ори на меня!

– Юрий Петрович, – Евген не выдержал и вырвал трубку у майора, – Сейчас у Марийки из машины детей вытащили. На светофоре. Прокололи колесо и украли детей. Да. Обоих. Черная киа рио седан гос номер…

Почти бесстрастно диктовал вводные данные Евген.

И лишь чуть трясущиеся руки выдавали степень его напряжения.

На заднем сиденье всхлипывала ничего не понимающая Кадиша.

Едва отбили звонок, как аппарат снова ожил.

– ДА! – несмотря на то, что звонили Никитичу, вызов принял опять Евген, – Сань, поднимай и наших и ваших! Скорее всего детей попробуют из города вывезти! Саня! Быстрее! Набери Домбровскому! Да черт, всем, кому можешь набери! Люди нужны, физически люди на каждой дороге нужны!

Никитич шумно дышал, закрыв лицо ладонями. Он пытался придумать, что скажет жене. Сейчас. Он должен был быть с ней. За рулем машины должен был быть он. А он…

– ДА! – снова рявкнул Евген, – Она в участке. Пресненский ОВД. Не можно, а нужно. Даша? – окликнул он жену, – Подними деревенских мужиков. Во-первых, чтобы в саду хотя бы трое были. Просто так! – неожиданно выкрикнул Расков.

Замер, отдышался.

– Во-вторых, – продолжил уже тише, – Учительницу задержать. Не могу объяснить. Нутром чую, что она…

Отключенный смартфон снова полетел на приборную панель.

Внедорожник Никитича въехал в город. До того самого Пресненского ОВД оставалось минут пятнадцать дороги.

Глава 23

– Так, давайте еще раз, – молодой лейтенант, весь вид которого кричал об абсолютном непонимании происходящего, раз за разом спрашивал Марийку одно и то же.

Его ручка с разгрызенным колпачком замерла над протоколом.

– Вы родили одного ребенка, но из машины… – он запнулся, с трудом подбирая слова, – изъяли двоих. Второй… чей?

Он даже не возмущался. Он просто пытался сложить два и два в своей уставшей голове, и простая арифметика наотрез отказывалась сходиться. Цифры расползались, как тараканы.

– Разве это СЕЙЧАС ВАЖНО?! – Марийка вскочила, и стул с противным скрежетом отлетел назад.

Казалось, воздух вокруг нее заколебался от накала отчаяния.

– Найдите их! Сначала найдите, а потом уже выясняйте, кто их мать, кто отец и кем они приходятся моей троюродной тетке!

Она была вне себя. Совершенно. Мир сузился до размеров этого опросника, до лица лейтенанта, который не понимал, и до леденящей пустоты там, где еще час назад были два теплых, сонных комочка.

По щекам текли слезы, но она их не чувствовала. Она бормотала что-то бессвязное, какие-то обрывки фраз, заламывала руки так, что на тонкой коже проступили белые пятна. Но Марийка была бы не Марийка, если бы позволила горю парализовать себя окончательно. Где-то там, на дне, клокотала знакомая, ядреная деревенская решимость.

– Найдите их! – ее голос сорвался на визг, когда она с силой вцепилась пальцами в край стола, будто пытаясь перевернуть его. – Дети в опасности! Вы что, не понимаете?!

– Так, знаете что… – опешивший лейтенант растерянно отодвинулся, явно не готовый к такому накалу страстей.

И в этот момент дверь в кабинет с легким стуком приоткрылась.

– Лейтенант Сидорин! – голос, пробивающийся сквозь гул голосов в коридоре, прозвучал как удар хлыста: громко, властно и не терпяще возражений. – Немедленно доложить обстановку!

– Д-да, товарищ полковник! – Сидорин подскочил, словно получив электрический разряд, и уставился на вошедшего начальника глазами, в которых читался неподдельный ужас. В его карьере явно наступил переломный момент, и Сидорин не был уверен, куда эта ломаная вывернет.

А за широкой спиной полковника, словно тень, возникла еще одна, знакомая Марийке фигура. Высокий, непривычно тихий, с мрачным, лицом.

– Юра! – вырвалось у Марийки, и в этом одном слове был и крик о помощи, и облегчение.

Она не кинулась к нему, нет, ее ноги вдруг стали ватными, но все ее существо потянулось к нему, как к спасительному якорю.

Чибис, не глядя на присутствующих, широким шагом подошел к Марийке, подхватил ее, прижал к себе.

– Найдем.

Одно-единственное слово. Без «постараемся», без «сделаем все возможное». Просто – найдем. И в его голосе была такая непоколебимая уверенность, словно он уже видел малышей в руках матери.

– Вертолеты подняли, – продолжил он, уже обращаясь ко всем. – Всех, кого могли, на улицы вывели, ориентировки разосланы. Найдем.

А начальник отдела, пожилой полковник с усталым, умным лицом, лишь сочувствующе поморщился

.

А простые ППСники, работающие на земле, между тем попросту офигевали от происходящего.

На всех вылетных магистралях, на крупных развязках, на перекрестках вдруг появились парни в черных джипах с оружием под дорогими пиджаками. Они не суетились, не кричали. Их жесты были точными и экономными. Они мягко, но неумолимо направляли потоки машин так, как им это было нужно.

– Мужики, потом разберемся, потом нас по полной оштрафуете, сейчас ребенка ищем! – коротко и дерзко комментировали свое появление охранники крупных фирм и частных агентств…

Большинство из них в прошлом были МВДшники. Систему знали изнутри, сотрудничать с ней умели, играть по их правилам тоже умели.

– Остановитесь для досмотра, пожалуйста, откройте багажник, разрешите осмотреть салон…

Такого количества квалифицированных, хорошо обученных людей на своих дорогах Москва еще не видела.

За час работы нашли семь ранее угнанных машин, задержали трех водителей, находящихся в состоянии алкогольного опьянения, одного, находящегося в розыске, и еще три подозрительных лица проследовали в ближайший отдел МВД для выяснения обстоятельств.

Хотя большинство машин беспрепятственно продолжали движение. После осмотра.

– Счастливого пути, извините за беспокойство, – салютовали водителям проверенных транспортных средств мужики с квадратными подбородками и проницательным взглядами.

И снова взмах жезлом, жест, указывающий на обочину…

Машина за машиной, машина за машиной…

Особое внимание к тем, где за рулем женщины, к тем, где на заднем сиденье видны детские кресла…

– Что происходит! – возмутилась очередная дамочка на ярко-красной мазде, – Почему останавливаете, у меня ребенок плачет, не видите что ли?

Молодой парнишка в пиджаке внимательно осматривал салон.

На заднем сиденье действительно в автокресле заливался младенец. Один.

На заднем.

– А чего не на переднем сиденье люльку установили? В вашей машине же подушка безопасности отключается. Удобнее же, когда рядом.

Дамочка побледнела, распахнула глаза:

– Как муж установил, так я и поехала! Вы долго издеваться будете?

– Да вы успокойте малыша, – миролюбиво предложил молодой парень, сам не так давно ставший отцом.

– Его сейчас не успокоишь, ему подгузник надо менять!

Она огрызалась, судорожно сжимая руль, но не делала ни малейшей попытки дотронуться до своего рыдающего ребенка.

Мужчина в черном пиджаке медленно выпрямился. Его проницательный, холодный взгляд скользнул с разгневанного лица матери на красное от плача личико младенца. Что-то здесь не сходилось.

Парнишка, досматривающий мазду, поднес к губам рацию:

– Александр Дмитриевич, – обратился он своему начальнику, – А детей могли разлучить? Разнести по разным машинам?

Глава 24

Крик «НАШЛИ» и майор Соколовский ворвались в кабинет следователя одновременно.

– Андрей!

Марийка не пошла… Она бросилась на грудь мужу, хватаясь за его рубашку, как за спасательный круг.

– Родная, – стиснул ее Никитич, – Прости, родная… Я…

– На Волоколамке, – резко выкрикнул Евген, – Выезд по дублеру. Около заправки! – четко повторял за телефоном нынешний воспитатель детского сада, а в прошлом – один из лучших бойцов спец подразделения.

– Боже, – выдохнула Марийка, бросившись к дверям.

– Куда? – попытался остановить то ли свидетельницу, то ли потерпевшую, то ли обвиняемую в чем-то лейтенант Сидорин.

Но тут же получил такой гневный взгляд, что забыл, кажется, не только собственное имя, но самое святое для всех работников органов – Устав!

Марийка же, сметая все и всех на своем пути, неслась к выходу.

– Андрей! Быстрее! Они… Он… Она…

Женщина задыхалась, хваталась за стены, чтобы не упасть, захлебывалась слезами…

Никитич, стиснувший зубы, молча подхватил ее, прижал к себе…

Узко было. На руки не поднять. Он приобнял ее, пряча у себя подмышкой, почти вынес на улицу…

– В машину! – скомандовал он зачем-то Евгену, который и так уже распахнул дверь внедорожника.

Марийка, не помня себя, села на заднее сиденье, и…

– Здравствуйте… – еле слышно поздоровалась с ней испуганная казашка…

.

А на Волоколамском шоссе тем временем яростно бесилась пергидрольная блондинка из мазды.

– На каком основании? Что, вообще, происходит! Я что, должна с собой свидетельство о рождении возить?

Женщина была цветом уже почти, как ее автомобиль…

– Не трогайте ребенка! – проорала она в адрес молодого парня, попытавшегося достать из люльки младенца.

Мужчина ее крик полностью проигнорировал, уверенно поднял кричащего кроху, чуть покачал.

Малышу этого хватило, чтобы сначала, квакая, вздохнуть, потом, всхлипывая, чихнуть и… успокоиться.

– Положите ребенка! Я что, должна полицию вызывать? – побагровела женщина.

– Не надо никого вызывать, – спокойно отозвался мужчина в черном пиджаке, – Вон они, уже сами едут, – кивнул на сопровождающую Никитича машину полиции…

И тут с женщиной произошла разительная перемена. Она не просто побледнела, она посерела, как пепел. Ее глаза, еще секунду назад полые ярости, стали стеклянными от паники. Она странно, по-куриному дернулась, бросив взгляд на ребенка, на полицию, на поток машин… И рванула. Резко, с места, не глядя, бросилась через три встречные полосы, прямо под клаксоны и визг тормозов.

– Держи ее! Колян! – рявкнул тот, что держал младенца, но его напарник уже действовал на опережение.

Спортивный, мускулистый мужчина кинулся за истеричной бабой, как пантера. Он не побежал прямо, а метнулся по диагонали, отрезая путь к отступлению, обходя тормозящую иномарку. Еще рывок, и его железная хватка сомкнулась на женском запястье. Дамочка с визгом попыталась вырваться, но боец, используя ее же инерцию, плавно и жестко ее зафиксировал и опрокинул.

– Вы мне нос разбили! – орала женщина, впечатанная лицом в асфальт.

Но ее уже никто не слушал.

Машины сигналили, мужчины орали, сирены выли…

И только младенец, наконец оказавшийся в теплых руках, довольно сопел…

.

– Женечка! – этот крик вырвался из самой глубины души, когда машина еще не успела полностью остановиться.

Марийка буквально выпрыгнула из салона, не видя, не слыша и не чувствуя ничего вокруг. Она не знала, кого нашли. Но вариантов было мало. Это должен был быть Женечка. Или… Женечка.

– Крошечка моя, лапочка, котичка… – бормотала она, подбегая к группе людей у служебного внедорожника.

Ее трясущиеся, почти не слушающиеся руки сами потянулись к маленькому, завернутому в темный пиджак, свертку. Она взяла его, на мгновение замерла, вглядываясь в личико, принюхиваясь к знакомому, родному запаху…

– Что, не ваш? – дрогнувшим голосом спросил боец, увидев ее окаменелое лицо.

Губы Марийки задрожали, и она, наконец, издала тонкий, сдавленный звук, похожий на писк раненого зверька:

– Наш… – она прижала ладонь к крошечной спинке, чувствуя под пальцами знакомые очертания. – Наша…

Прижалась щекой, распахнула губы в немом крике, провела рукой по тельцу младенца…

Это была Женечка. Девочка. Живая, невредимая.

И тут же, словно ножом, сердце пронзила вторая, леденящая мысль: сына тут не было.

Марийка прижала дочь к груди. И молча, не издавая ни стона, ни крика, рухнула на колени. Она согнулась пополам, уткнувшись лицом в теплый комочек, и ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Это был крик всей ее души, который не мог найти выхода.

– Мария! – дернулся к ней Никитич, сам бледный, с перекошенным от боли лицом, он опустился перед ними, пытаясь обнять их обеих – и жену, и дочь. – Мария, встань. Мы найдем. Я обещаю тебе, мы найдем его.

– Если бы не я… – выдавила из себя Марийка, – То наш мальчик…

Никитич не выдержал, скривился, резко отвел взгляд в сторону, зажмурившись, чтобы не расплакаться самому.

Вокруг царила тягостная, неловкая тишина, нарушаемая только всхлипываниями Марийки и приглушенным гулом магистрали.

– Так, – один из старших полицейских, человек с умными, уставшими глазами, аккуратно вмешался, понимая весь ужас ситуации, но вынужденный следовать инструкциям. – Мы… э-э-э… должны установить родство. Для протокола. Проще всего анализ ДНК. С кем будем делать? Чтобы -- кхм -- наверняка.

Марийка медленно подняла на него взгляд, полный такой животной паники и недоумения, что у того сердце екнуло. Она посмотрела на мужа, ища в его глазах поддержки, ответа, какого-то чуда.

Андрей поджал губы, опустил подбородок. Его лицо было жестким, но абсолютно спокойным. Он выпрямился во весь свой рост, и его голос прозвучал властно и ясно, разрезая напряжение:

– Вот с ней.

И прежде чем кто-либо успел что-то понять, он развернулся к своей машине, распахнул дверцу и практически вытащил наружу молоденькую казашку.

Глава 25

Мазок взяли у непонятной напуганной казашки.

Только вот ребенка ей не отдали.

Марийка прижимала девочку к своей груди и медленно качалась, глядя в одну точку.

Попыток забрать у нее младенца никто не предпринимал.

Молча, не удостоив никого взглядом и не отвечая на дурацкие казенные вопросы, деревенская ведьмочка переменила малышке подгузник и накормила ее своим молоком. Это был самый красноречивый и неуязвимый аргумент в ее пользу.

– Ну… – спустя пару часов в дверь просунулось бледное, крайне смущенное лицо полицейского. – Экспресс-тест показал… – его взгляд, как перепуганный муравей, забегал по женщинам, застывшим в комнате. – …родство… – капитан с сединой на висках прошептал это, словно боялся, что слово обожжет ему губы.

– С ней, – холодно, точно отсекая ножом, выдала Марийка, не отрывая взгляда от стены. – Родила мою дочку она! – знахарка подняла наконец взгляд, и в ее глазах вспыхнул дикий, первобытный огонь. – Но это моя дочь! Слышите?! Моя!

А казашка словно скукожилась, став как будто меньше, вжалась в стул, стараясь стать невидимой…

И тут в отделение быстрым, пружинящим шагом вошел прокурор. Тот самый прокурор, который уже был знаком с Марийкой и даже с маленькой Женечкой…

– Мне нужны комментарии! – произнес он безапелляционно и крайне разгневанно.

И Чибис, стоявший позади Марийки, сделал шаг вперед.

– Давайте выйдем, – он с волнением посмотрел на женщин, потом перевел взгляд на Никитича.

Прокурор согласился.

.

– В смысле «торговля детьми»?! У нас под носом?

Разъяренный прокурор растерял весь налет интеллигентности и был похож в этот момент на оскалившегося волка, почуявшего кровь.

– У НАС под носом! – вроде как поправлял его Никитич. – В нашей деревне стерва ходит по молодым бедным девкам, родить на продажу уговаривает!

– Как? Доказательства?! Хоть одно! – глаза прокурора маниакально блестели. – Хоть косвенное!

– Вон доказательство, около моей жены сидит! – кивнул в сторону того кабинета, где осталась Марийка, Никитич.

Прокурор замер, выпрямился.

– Значит, ребенок все же не ваш… – произнес он, словно выносил приговор.

– А что бы вы сделали, если бы нашли среди ночи корзину с орущим младенцем у себя во дворе? – вскинул руки Никитич.

Прокурор молчал.

– Жена как помешалась! Она же сына только родила, гормоны. Мать она до кончиков ногтей и…

Никитич обессиленно махнул рукой, провел по лицу ладонью, отвернулся.

Да. Был закон. Все понимали.

Но то, что по закону у той крохи судьба была бы крайне незавидная, тоже все понимали.

– Свидетельство о рождении поддельное? – отведя взгляд, уточнил прокурор.

– Настоящее, – буркнул Никитич, медленно опускаясь на стул, – справка из роддома была, – он покрутил кистью руки, – поддельная… По знакомству мне бланк дали.

В кабинете опять повисла тяжелая тишина…

– Пусть эта девка официальную отказную напишет! – резко развернувшись на пятках, выпалил прокурор. – Как-нибудь уладим. А сейчас в деревню! Быстро!

.

– Какое вы имеете право? – верещала Нина Аркадьевна.

А Серега, внук деда Вити, флегматично сидел у дверей, опершись на охотничье ружье.

– Я!.. – задыхалась учительница. – Я ни дня тут больше не останусь! Останетесь тут в своей загнивающей деревне, – скривилась Нина Аркадьевна.

– Да скатертью дорога, – хмыкнул Колька. – Все равно ты нашим тут не нравишься. Всех девок достала, уже дергаются, как тебя видят.

– Да вы!.. Да как вы смеете! Я на вас в суд подам! – переходя на ультразвук, завизжала Нина Аркадьевна.

– Подавайте! – раздался уверенный голос прокурора. – Я вам помогу!

Он уверенно шагнул в дверь, прищурился.

– Помните меня?

За спиной у прокурора показались Никитич и Евген.

Нина Аркадьевна, вдруг растеряв весь свой пыл, рухнула на потертый стул как подкошенная.

.

– Ребенок где? – Никитич наматывал круги по тесной комнатенке.

Прокурор стоял напротив, испепеляя взглядом молодую женщину, а Евген старался держаться к ней чуть ближе, чем Никитич. Ну так. На всякий случай.

– Где мой сын? – громыхал майор.

– Мне откуда знать? Вы ж родитель, – ошарашенно вскидывала брови эта недоучительница. – Или вы плохо исполняете родительские права?

– Да ты!.. Да я!..

– Стоп! – поймал майора Евген. – Так мы ничего не добьемся.

– Значит, слушай сюда, каракатица! – рявкнул Никитич, выглядывая из-за плеча Евгена. – У меня есть свидетельница и доказательства, и я тебя на пожизненное посажу!

– Так, так… Успокойтесь! – вмешался прокурор.

Отстранил Евгена. Сел напротив учительницы, тяжело вздохнул, снял очки, протер стекла.

– Статья уголовного кодекса Российской Федерации сто двадцать семь, пункт один. Торговля людьми. Лишение свободы до пятнадцати лет. Статья двести десять – организация преступного сообщества. Лишение свободы на срок до двадцати лет. Статья сто пятьдесят девять, мошенничество, статья триста двадцать семь…

– У вас нет доказательств! – словно загнанное в угол животное, ощерилась Нина Аркадьевна.

– Нет, – согласно кивнул прокурор и улыбнулся. – Но пока будет идти следствие, вы будете сидеть, – произнес он тихо. – А следствие будет идти очень долго. И вы будете сидеть очень долго, – он сделал многозначительную паузу. – Одна, – внимательно посмотрел в глаза учительнице. – Это же не вы организовали? Почему вы должны за организацию срок мотать-то? – он выпятил губу, словно его самого обидело это предположение.

А учительница обреченно шмыгнула носом, сгорбилась и мелко-мелко задрожала.

Глава 26

– Там наш сын!

То, что должно было звучать криком, громом, истерикой, еле выдавливалось недоуменным хрипом из горла Никитича.

– Надо собрать доказательства! – весь вид прокурора выражал панику.

Только было непонятно, что его больше беспокоит: отсутствие грудного ребенка или орудующая банда детоторговцев в его районе.

– ТАМ! НАШ! СЫН! – стоял на своем Никитич.

И каждое слово звучало как выстрел.

Выстрел, убивающий наповал.

Нина Аркадьевна, бледная как полотно, рассказывала все, что знала. Подробно и обстоятельно, как на последнем допросе.

Проблема заключалась в том, что ее знания были обрывком огромного полотна, лоскутом, по которому весь узор едва угадывался.

Она знала примерную структуру, схему переоформления документов. В ее телефоне было три контакта – один куратор и двое подчиненных. Ни имен, ни лиц, только призрачные цифры на виртуальных картах и клички.

– Мы же можем накрыть всю сеть! – чуть не выдергивая собственные волосы, кричал прокурор.

– Вы понимаете, что они могут сделать с ребенком? А если его не на усыновление? А если его на органы?

Три пары мужских глаз впились в деревенскую учительницу.

Та сидела, меланхолично созерцая половик под своими ногами. Молчала.

Версию Никитича не подтверждала. Но и не опровергала. И никогда еще молчание не было столь оглушительным.

– Андрей Никитич, – потер лицо руками прокурор. – Товарищ майор. Дайте нам хотя бы пару часов. Хотя бы пару часов, – умоляя, смотрел на Никитича щуплый мужичок в толстых очках.

Соколовский задыхался от негодования и недоумения. В груди его все рвалось на части, грозясь разнести все вокруг, кулаки были стиснуты так, что, кажется, уже ногтями он собственные ладони процарапал, зубы скрипели, горло першило…

Но он был умным мужчиной…

Он посмотрел на прокурора, сосчитал до трех… До десяти не смог.

И тихо задал вопрос, который перевешивал все рациональные доводы:

– А если бы это был ваш сын?

Других вопросов не потребовалось.

Щупленький мужичок взъерошил свои темные, уже тронутые сединой волосы, отвернулся, склонил голову, будто под грузом невыносимой ответственности:

– Поднимайте СОБР, – проговорил он куда-то в пол, но молча ждущий решения Евген тут же схватил телефон и принялся что-то кричать в трубку.

Самого младшего Соколовского требовалось немедленно вернуть домой.

.

Марийке, признанной все же потерпевшей, предложили психолога, поддержку, какой-то реабилитационный центр.

Но женщина решила, что для нее лучше реабилитацией будет – обнять сыновей. Тех, что ждали дома.

Она сидела в большом доме Чибиса. На кухне, как обычно.

Трое малышей привычно разместились у нее на коленях и прижались к ее большому, теплому телу. Маленькая черноглазая крошка дремала на ее предплечье.

Даша попробовала было девочку забрать:

– Давай в коляску уложу.

Но Марийка пресекла эти попытки молчаливым движением руки.

Она, вообще, была до странности тиха.

Весь вид ее – лицо, поза, движения – выражал невозможную скорбь. Кажется, даже волосы лежали не такими буйными волнами, как обычно, а уныло опали вокруг лица.

Дрожащими губами Марийка по очереди утыкалась то в одну, то в другую макушку.

– Четверо, – еле выдавила из себя она. – Их у меня четверо, а так нужен пятый…

Всхлипнула, дернулась и…

Наконец-то заревела.

Искренне, открыто, свободно, по-бабьи.

Ленка упала на колени, сжала ее вместе с мальчишками.

Нахмурившаяся Даша закрыла рот ладонью, шагнула вперед, сжала плечо подруги.

Та мотнула головой и уткнулась лбом в Дашин живот.

Только так. Только вместе. Только большим живым комком можно было пережить леденящие кровь боль и страх.

.

– Штаб! Штаб, это «Беркут-один». «Беркут-один». Прием? Прием?

В динамике раздался легкий треск, а потом суровый голос:

– Штаб, «Беркут-один», на связи, прием!

– Вижу цель, – голос пилота вертолета, ровный, но сдавленный адреналином, пробивался сквозь гул лопастей. – Белый «Фольксваген-Транспортер», регистрационный номер Х семь восемь два... Движется в потоке по Аминьевскому шоссе, в сторону области. Полоса вторая, скорость около восьмидесяти. Как поняли, прием?

– «Беркут-один», штаб вас понял. Координаты подтверждаются. Передаю данные всем наземным единицам. Работаем по плану «Кречет».

Над Москвой барражировали вертолеты. Все экипажи ДПС и СОБРа были подняты по тревоге полчаса назад. Наземные патрули, не привлекая внимания, начинали мягко перекрывать съезды с крупных транспортных узлов, отсекая пути отхода. Город накрывала невидимая, но плотная сеть.

– «Пост семнадцать», «Пост семнадцать», штаб на связи, прием? – голос диспетчера был лишен эмоций, как инструкция к автомату.

– «Пост семнадцать» на связи, слушаю, – почти сразу ответили из машины, припаркованной на одном из следующих съездов.

– Всем группам прикрытия. Начинайте операцию «Пробка». Немедленно отсекаем поток по Аминьевскому шоссе в районе ЖК «Аминьево». Вводите тихо, повторяю, вводите тихо. Изолируем машину в «стакане».

С двух сторон шоссе, в трехстах метрах впереди и позади «фольксвагена», на полосу медленно выехали оранжевые дорожные машины, резко сузив проезжую часть до одной полосы. С одного боку пристроился пустой автобус, а слева – бетономешалка. Цель была помещена в «стакан» – ловушку, из которой не было быстрого выхода.

Операция началась.

Глава 27

Коренастый мужик с бычьей шеей нервно барабанил по уже потной баранке руля. Его взгляд, дикий и растерянный, метался от неподвижного грузовика-уборщика спереди до такого же стального заслона из автобуса сзади. Они попали в идеально расставленную ловушку.

– Костян, чего не едем? – кто-то возмущенно спросил его из салона. – Газуй давай, а то сам сюда сядешь!

И тут же раздался детский писк, уже хриплый плач…

– Ща поедем! – скривился Костян и со всей дури надавил на клаксон. – Дай дорогу! Че стал?! – орал он в сторону заблокировавшего его грузовика.

Тот не двигался.

– Да он совсем офигел!

Водила остановил машину, рванул ручку двери, выскочил на асфальт, инстинктивно выпятив грудь, сделал два резких шага к кабине уборщика, сжимая кулаки… И в этот момент его мир перевернулся. Буквально.

– Работает СОБР, всем лежать!

Из-под грузовика, из-за автобуса, словно из-под земли, выросли черные, бесшумные фигуры в масках. Тени. Призраки. Их движения были смертоносным танцем: резкие, точные, без единого лишнего жеста. Бойцы повязали водилу и уже выволакивали из микроавтобуса всех брыкающихся пассажиров.

Взрослых пассажиров.

Дело в том, что…

– Объект взят, подозреваемые зафиксированы, – докладывал в рацию командир бригады. – В микроавтобусе два младенца. Прием. – чувствовалось, что мужчина нервничает. – Младенца два!

А на газон, рядом с дорогой, плавно опускался вертолет. Не ведомственный. Частный. Тот самый, который был поднят первым. Тот самый, в котором сейчас находилась мать одного из младенцев.

– Быстро, быстро! Меняемся!

Руководитель спецоперации командовал четко, но нервно. Если на машине стоят маяки, то никто из отслеживающих ее перемещение не должен был ничего заподозрить.

– Отвечай, куда ехали?! – в висок Костяна упиралось что-то твердое, цилиндрическое, и он очень не хотел знать что.

– Четко! Максимально подробно! – орали СОБРовцы, не давая задержанным задуматься о сути происходящего.

– Большая Набережная, тридцать семь, – захрипел Костян. – Там пересадка. Связной – он, – кивнул в сторону второго мужика.

Точнее, попытался кивнуть.

Сразу после этого грузные мужские тела как перышки взлетели в воздух.

Костян осел все в том же странном автобусе, а второй вернулся в “фольксваген”.

Грузовик, блокирующий преступников, отъехал, и машина как ни в чем ни бывало продолжила движение по Аминьевскому шоссе, почти беспрепятственно встроившись в поток.

.

Лопасти вертолета все еще вертелись, поднимая вихрь из осенней листвы и пыли, когда его дверца распахнулась. Изнутри выпорхнула темноволосая женщина. Ветер тут же принялся трепать ее непокорные локоны, но она не обращала внимания. Вся ее сущность, каждый нерв были сосредоточены на крохотном свертке, который она видела у мужчин. А к своей груди она прижимала почти такого же младенца.

Следом с царственным спокойствием спустилась Дарья Сергеевна, одной рукой придерживая собственную дочь, а другой уверенно ведя за собой троих пацанят Соколовских. Их глаза горели азартом: вертолет, полиция, сирены – это был самый захватывающий день в их жизни.

Марийка не могла… не могла даже на миг расстаться ни с одним из своих детей. Они были частью ее, ее щитом и ее уязвимостью одновременно. Сегодня майор Никитич был с ней согласен. Во всем согласен. Он подал руку жене, указывая ей на спасенные из “фольксвагена” люльки.

– Покажите! – Марийкин голос, сиплый от слез и напряжения, прорезал гул магистрали.

Она рванула вперед, к группе людей в черном, не видя ни оружия, ни задержанных – только пластиковую люльку, которую один из бойцов бережно и с опаской держал на весу.

– Покажите! ДАЙТЕ! ЖЕ-Е-ЕНЯ! – этот крик был вырван из самой глубины души, первобытный и очищающий, он перекрыл все звуки большого города.

И Марийка рухнула на колени прямо на жесткий, холодный асфальт, не чувствуя боли. Ее пальцы, дрожащие и невероятно нежные, потянулись к люльке.

Мужики в черных масках, только что быстрые и безжалостные, застыли в неловком молчании. Они смотрели на эту женщину, которая, рыдая, смеясь и улыбаясь сквозь потоки слез, прижимала к себе сына. Она сумела сделать это, не выпуская из другой руки дочь, создав живой, трепещущий мостик между двумя своими детьми. Ее губы, теплые и соленые от слез, покрывали мальчика поцелуями – его вздернутый носик, влажный от плача лобик, сжатый тугой кулачок, каждую крошечную родинку на его щеке. Это был священный ритуал, возвращение, воссоединение, истинное, чистое счастье.

– А с этим что делать? – начальник группы СОБРа, сдвинув на затылок шлем, озадаченно указал на вторую люльку, из которой также доносилось негромкое, настойчивое кряхтение.

Бойцы переглянулись. Ситуация выходила за рамки стандартного протокола.

Марийка нахмурилась, как ребенок, у которого пытаются отобрать игрушку. Обиженно надула губы и, не выпуская из рук первых двух детей, совершила отточенное, почти цирковое движение, подхватив под мышки третьего младенца и прижав его к себе. Теперь у нее на руках был живой, шевелящийся трилистник – трое крох.

– В смы-ы-сле?! – не выдержал молодой боец, выпучив глаза из-под маски.

– Мужики, в отделении разберемся! – властно и спокойно парировал Никитич, шагнув вперед и оградив спиной свою маленькую, шумную, безумно счастливую вселенную от излишних формальностей.

Его взгляд, встретившись с взглядом командира, говорил яснее любых слов: «Позже. Сейчас дайте ей это».

И они поехали в участок. Совершенно сияющая Марийка, утопающая в море детей. Трое младенцев у нее на руках, трое старших пацанов, которые уже вовсю расспрашивали СОБРовцев про «эту штуку с прицелом», и доченька Расковых, недоуменно посматривающая на этот шумный табор.

Это было не шествие задержанных или потерпевших. Это был триумф. Триумф материнства, упрямства и любви, которая оказалась сильнее любой преступной схемы.

.

А белый “фольксваген” медленно и спокойно парковался у дома номер тридцать семь по улице Большая Набережная. Спальный район недалеко от реки жил своей обычной размеренной жизнью – шумели дети, ворчали старики, лаяли собаки, идущие на прогулку в парк.

– Чего так долго?! Заказчик уже нервничает! – проворчала дородная женщина в дорогом плаще и с силой рванула вбок дверь микроавтобуса.

Рванула и замерла, уставившись на прицел автомата.

– Медленно, аккуратно берете люльку, – скомандовал ей сидящий внутри майор спецназа. – Какую подать?

– Черную, – прохрипела женщина.

Ей протянули дешевенькое черное автокресло с закрепленной внутри куклой.

– А теперь нам нужен факт передачи ребенка и получения денег, – почти ласково произнес мужчина, не опуская автомата.

Дородная женщина мелко задрожала, но покорно взяла автолюльку и шагнула в сторону. Из микроавтобуса следом за ней выскочил щупленький мужичок в гражданской одежде. И только цепкий взгляд, ну и излишне свободная куртка могли навести на подозрения.

Могли, но не навели.

.

– Так, – откашлялся следователь, созерцая невероятную картину в своем кабинете. – Стоп! Положи на место! Это нельзя трогать! Это хрупко! Опасно! Стоп!

– Мальчики! – рявкнул Никитич.

И его выводок тут же выстроился по алфавиту.

По росту было бессмысленно. Одинаковые.

Следователь с благоговением посмотрел на майора, еще раз прочистил горло.

– С этим младенцем у кого тест брать будем? – спросил аккуратно.

– У кого угодно, – спокойно отозвалась Марийка. – Этот ребенок наш.

На лице Никитича не дрогнул ни один мускул. Он лишь с нежностью и тревогой посматривал на мальчонку в Марийкиных руках.

Прямо сейчас его осматривал специально вызванный для этого педиатр.

– С детьми все в порядке, – кивнула женщина-врач. – Рефлексы в норме, температура, пульс… Животики им пучит слегка, – вздохнула она. – Чем зря после маминого молочка накормили.

– Исправим! – гордо вскинула подбородок Марийка, прижимая к себе сына.

И дочь.

И еще одну крохотную, как выяснилось, девочку.

Светленькая, меленькая, сероглазая мышка была заметно меньше богатыря Соколовских.

И ни у кого из задержанных не было ни малейших сведений о том, чья она.

– Ну, детям все равно надо бы после такого сдать кровь и мочу, – улыбнулась врач. – Но в целом, – ее голос задрожал, в уголках глаз выступили слезы, – вам сказочно повезло!

Марийка всхлипнула, улыбнулась и… уткнулась носом в макушки младенцев, довольно сопящих у нее на руках. Всех трех.

.

– Отдел по борьбе с организованной преступностью, всем оставаться на своих местах!

Никому не нужная люлька отлетела в сторону, толстая женщина в дорогом плаще и не пыталась убежать. Тонко взвизгнула густо накрашенная дама, пытавшаяся ребенка купить. Что-то попытался сказать, но не успел, крепкий мужчина.

Все улеглись лицом в пол.

– Вы имеете право… – начал зачитывать майор, цепким взглядом контролируя работу бойцов.

.

Захваченных преступников доставили в отделение. Следователям и прокурорам предстояла большая работа. Сеть детоторговцев схватили не всю, но, кажется, обезглавили.

Та самая толстая дама равнодушно смотрела на фотографии детей…

– Ну в детдом бы их сдали. Что им там лучше было бы? – устало, но с вызовом в голосе отвечала следователям она. – Вы там были? В детдоме? – скривилась она. – А я была!

Как выяснилось, когда-то эта дама работала заведующей в одном из региональных интернатов. До того, как их расформировали. И она, как никто, знала, сколько готовы страждущие заплатить за здорового, а в идеале маленького ребенка.

Сначала она скупала ненужных детей у бедных, никем не защищенных девчонок.

А потом… Потом пошла дальше. Потом она стала платить за то, чтобы ребенка родили под заказ…

– Какая разница, кто ее мать, – усмехалась она, глядя на сероглазую девчушку, которую достали из “фольксвагена” с сыном Соколовских. – Своей матери она не нужна. Никому, кроме покупателей, не нужна, – произнесла высокомерно и очень довольно.

Следователи переглянулись.

– В дом малютки оформлять придется, – вздохнул один из них, когда задержанную увели.

Марийка поежилась, испуганно оглянулась, и… прижала ребенка к себе покрепче.

– Марий, – аккуратно окликнул ее Никитич.

Та лишь плотно сжала губы.

– Ну она же даже на вас не похожа! – тихо пробормотал стоявший тут же Евген.

И получил такой яростный взгляд в ответ, что аж крякнул и предпочел выйти из кабинета.

Никитич зажмурился, потряс головой.

– Ща, мужики… Подождите… Был тут у нас один знакомый прокурор…

А стоявший в коридоре Евген тихо пробормотал, обращаясь к жене:

– Сказали же, размножаются почкованием.

.

Эпилог

– Женя, не тяни это в рот! Женя, брось! Женя, стой!

Кажется, Марийка и сама уже была не рада, что обоих темненьких детей назвала Женечками.

Но исправлять ситуацию как-то никому в голову не пришло.

– Евгения? – хитро прищурившись, поманил чернявенькую кроху Никитич. – Иди сюда, проказница!

Хохочущая малышка, с чуть раскосыми глазами, довольно поползла к отцу. Она знала, что ей там светил как минимум «вертолет», а может, чего и поприятнее!

– Готовы? – подхватив малышку, спросил жену майор.

– Да, почти, – она устало села на стул, подтянула на колени темноволосого мальчонку, поправила на нем красивый песочник.

– У вас сегодня, дети, важный день! – приобнял свою жену и детей одновременно Никитич.

– Все! Собрала! – довольно выдохнула Марийка.

– Ну? А третья где? – оглянулся Андрей.

– Да Златка давно готова! Золото, а не ребенок, – хихикнула Марийка и посмотрела в сторону спокойно сидящей в гамачке блондиночки.

Та безмятежно рассматривала что-то в руках старших братьев и сосала кулачок. Зубы у нее резались. Но даже это ей не мешало быть всеобщей любимицей Золоткой.

– Ну! Пойдемте, – с какой-то странной торжественностью произнес майор.

Подхватил на руки девчонок, оглянулся, пересчитав мальчишек…

В деревенской церквушке, той самой, которая стояла на краю поля и которую восстанавливали всем селом, пахло свечами и ладаном. Осеннее солнце неуверенно проглядывало сквозь витражи, освещая разноцветными бликами расписной потолок, мозаичный пол, рукописные иконы и спокойные, благостные лица односельчан.

Соколовские были в первом ряду. Всей семьей.

Лешка рассеянно разглядывал отблики на позолоченных окладах, а Мишка с Сашкой о чем-то увлеченно шептались.

– Я те говорю – суп! – настаивал один из братьев.

– Да не, не похоже! Компот! – шипел другой.

А к куполу тем временем неслось глубокое стройное пение крестильных молитв…

– …да знаменуется свет лица твоего на рабе твоей Евгении…

И темноволосая малышка, опущенная в воду, вдруг не заплакала, как большинство младенцев, а довольно засмеялась, дергая ножками.

– Ох, вот точно ее имя! – улыбнулся батюшка, отойдя от канона.

А Марийка всхлипнула и уткнулась в плечо мужа.

Никитич не всхлипывал. Но по щекам его текли медленные, спокойные слезы.

– Раб божий Евгений…

Мальчонку тоже омыли, остригли прядку, бросили в чан.

– Я же говорил – суп! – довольно просипел Мишка.

– Раба божья Злата, – капельки воды упали на чело крохотной блондиночки, и вдруг именно в этот момент сквозь тучи прорвалось яркое солнце, вспышкой осветив алтарь, окрасив все в цвета волос этой крохотной девочки.

– Поздравляем! – загудела толпа.

Лена Чибис обняла Марийку. Колька подошел и крепко пожал руку не стесняющемуся своих слез Никитичу. Юрка Чибис похлопал его по плечу, обнял, Серега, внук деда Вити, добродушно улыбнулся, кивнул.

Все были здесь. Родные, любимые. Друзья, семья, соседи… Свои.

Самое главное.

Все были свои. Вместе. И в горе, и в радости.

И…

– Ну а теперь, – сразу после обряда прокричал Чибис, – отмечать? Поляна накрыта!

И все деревенские дружной гурьбой вывалились на поляну!

На самую настоящую поляну! На ту, где плясали на Масленицу и на Рождество. А теперь вот еще и на именины новых Соколовских.

– Шеф, – утащив пирожок, толкнул Никитича в бок Евген. – Ну теперь-то все? План по девочкам выполнен?

– А чего ты его спрашиваешь? – хитро посмотрев на мужа, усмехнулась Марийка. – Ты меня спрашивай!

И, кокетливо поведя бедром, удалилась в толпу! А майор аж покраснел, провожая жену голодным взглядом!

– Ща, погодь! – хлопнул он Евгена по плечу и рванул следом за Марийкой.

А Расков, увидев это, лишь поперхнулся!

Долго, конечно, не кашлял! Ему тут же принесли что-то теплое в непрозрачном стакане!

Он отхлебнул, нашел глазами Дашу, подмигнул ей…

И ушел вслед за женой почти с тем же видом, что и майор!

Сегодня в деревне был праздник!