Давай притворимся

Э. Сальвадор

Давай притворимся

Серия: Идя на риск, книга 1

Внимание!

Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Перевод выполнен каналом Wombooks (#wombook)

1

Сайлас

Воскресенье, 1 декабря

— Смотри, вот тут-то ты и облажался, — говорит отец, снова включая запись пятничной игры против «Дартмута». Он ставит видео на паузу, приближает кадр, где я нахожусь на льду, и снова нажимает «Воспроизвести». Говорит поверх видео, цепляясь к моему каждому микроскопическому движению. — Шайба была у тебя, но потом...

Я отключаюсь, мельком глянув на маму, сидящую напротив. Посылаю ей взгляд в стиле пожалуйста, останови его, но та либо делает вид, что ничего не замечает, либо действительно не видит мольбы, поскольку не говорит ни слова. Ставлю на второе. Она почти никогда не вмешивается, если только не горит желанием перетянуть все внимание на себя.

— Ты вообще слушаешь? — голос резкий, и отец щелкает пальцами перед моим лицом. — Не знаю, чем там занимался, но играл ты в пятницу отвратительно. Соберись уже наконец, Сайлас. Я не потратил...

— Здравствуйте, — говорит официантка, Сьюзи — нет, это не Сьюзи. Перед нами стоит какая-то новая девушка с подносом напитков. — Сьюзи пришлось отойти. Меня зовут Анна, и сегодня буду вас обслуживать.

Родители ее практически не замечают, но Тея, моя сестра, дарит короткую улыбку. Похоже, Анна не принимает это близко к сердцу и не переживает: обиды в ней не видно, и это к лучшему, потому что родители, мягко говоря, те еще персонажи.

В ней есть что-то знакомое, хотя не понимаю, что именно. Анна привлекательная, да настолько, что сложно отвести взгляд — по крайней мере, до тех пор, пока ее глаза не встречаются с моими и между бровей не прорезается маленькая складка. Будто хмурится, но не уверен, потому что уже в следующее мгновение девушка переводит внимание на моих родителей.

Понятия не имею почему, и, честно говоря, плевать.

— Вы готовы сделать заказ? — спрашивает она, поставив напитки на стол.

— Нет, ждем еще нескольких человек. Они должны подойти с минуты на минуту. Так что постойте здесь.

— Да, мэм, — Анна только улыбается.

Я смотрю на маму, но та не ловит взгляд. Перевожу глаза на Тею, поджимающую губы, наверное, чтобы не расхохотаться.

Стоило догадаться раньше: рядом три пустых стула.

Черт бы меня побрал.

— Я думал, мы будем втроем. Только не говори, что ты пригласила Флоренс, это ведь не так? — я сжимаю челюсти, видя раздраженное выражение маминого лица, будто испортил ей вечер.

— Дело не только во Флоренс. Я пригласила и ее родителей, которые, между прочим, наши лучшие друзья. Не драматизируй, — в ее голосе проскальзывает едкость, но для посторонних он, как всегда, звучит мягко, сладко и почти дружелюбно.

И как раз в этот момент появляются Флоренс и ее родители.

Наши отцы — лучшие друзья с детства: играли вместе в НХЛ, а мамы познакомились через них. И, собственно поэтому, я знаю Флоренс буквально с рождения. С тех пор наши матери неустанно плетут схемы, чтобы свести нас и поженить.

Да к черту.

Флоренс Чаннинг, королева хоккейных фанаток, — самая ужасная головная боль в моей жизни. Однажды мы переспали, и я буду жалеть об этом до конца своих дней. Мамы продолжают пичкать ее бредом о том, что мы сойдемся, хотя я раз за разом вдалбливаю Флоренс, что ничего к ней не чувствую. Но по какой-то причине она не может оставить произошедшее в прошлом. Хавает любую чушь, которую ей скармливают.

Единственная причина, по которой нас так сводят, — мы из одного круга. Значит, логично, что «должны» пожениться. Да пошло оно.

Как только садятся — и, конечно же, Флоренс устраивается рядом — они делают заказ, а Анна стремительно уходит. Никогда прежде я настолько отчаянно никому не завидовал.

Родители болтают о своем, и, к счастью, разговор о моей отвратительной игре благополучно забыт. К несчастью, Флоренс придвигается ближе, томно и наигранно-соблазнительно изогнув губы.

— Привет, Сай.

— Привет. Мне надо в туалет. Прошу прощения, — я поднимаюсь и ухожу прежде, чем та успевает остановить или увязаться следом.

Я неторопливо плетусь по коридору к туалету, но замираю, увидев Анну.

— Эй, Анна, — окликаю я ее, пока та не скрылась в другой комнате.

Она бросает взгляд через плечо — та самая складка между бровей снова глубокая, начинает казаться хмурым знаком, но, поняв, что это я, Анна смягчается и натягивает фальшивую улыбку.

— Привет, я как раз шла...

— Нет, ничего не нужно, — я останавливаюсь прямо перед ней. — Я просто...

Она и правда очень красивая. Черные, идеально прямые волосы, челка, кончики которой чуть заворачиваются внутрь, тонкие круглые очки, мягкие розовые губы. Чтобы посмотреть на меня, ей приходится запрокидывать голову, ведь Анна достает мне где-то до груди.

— Вы просто что? — и смотрит так, будто я уже успел ее утомить, раздражение на лице почти неприкрытое.

Я моргаю, выныривая из ступора. Не понимаю, откуда столько возмущения, но спрашивать не собираюсь — да и плевать.

— Вообще-то... — в голове вспыхивает идея. — Я оставлю тебе очень щедрые чаевые, если случайно прольешь воду на ту блондинку. Обещаю, оно того стоит.

Она фыркает и коротко смеется.

— Да вы не стоите того, чтобы меня уволили, — затем закатывает глаза и уходит.

Когда возвращаюсь, Анна появляется почти сразу и едва удостаивает меня вниманием. Не знаю, можно ли это считать признанием существования, но взгляд задерживается на мне секунды две.

Забавно, но это становится неким развлечением, потому что ужин тянется дольше, чем рассчитывал. Я чуть издеваюсь над ней: прошу еще воды, другую чашку, «случайно» роняю вилку.

Это

Но все развлечение заканчивается, когда слышу о Рождественском аукционе, который состоится через пару недель, и о том, как Флоренс мечтает поставить ставку... на меня.

Черт бы ее побрал. Остались всего две чуть живые нервные клетки, и скоро я всажу этот нож для стейка себе в грудь.

2

Анна

Вторник, 2 декабря

Я нажимаю на зеленую кнопку, чтобы принять звонок от лучшей подруги и по совместительству соседки по комнате, одновременно затягивая шарф вокруг шеи. Стоит выйти за дверь, как меня обдает сухим, ледяным ветром. Нью-Йорк никогда не упускает случая напомнить, насколько здесь пронизывающе холодно в это время года. Хотя жаловаться не стоит. Я сама захотела переехать — и смогла только благодаря стипендии в Университете Королевского Двора на Манхэттене.

— В общем... только не злись, — выпаливает Дженни, запыхавшись.

— Клянусь, если ты даешь заднюю ради секса, я...

— Нет, нет. Хотела бы, чтобы было именно так, — она тяжело выдыхает, и я слышу какое-то шуршание на фоне. — Бабушке стало хуже. Прости, Анна. Я правда не хотела бросать тебя в последний момент, но сама понимаешь, у нее со здоровьем...

Теперь я чувствую себя полной стервой.

— Нет, все нормально. Не нужно ничего объяснять. Прости, я не должна была преждевременно делать выводы. Я прикрою тебя. Ты уже ушла?

— Ты лучшая. Честно, не представляю, что бы без тебя делала. И да, уже ушла, закрываю дверь, — она звучит облегченно, но тревога в голосе все равно слышна. — Прости, что так получается, особенно именно сегодня, но она...

— Дженни, перестань извиняться. Все в порядке, правда. Хочешь, поеду с тобой? Я могу все отменить и перенести на завтра.

Ее бабушка уже год на диализе, и хоть в целом нормально переносит процедуру, бывают дни, когда совсем плохеет. В такие дни Дженни может разве что позвонить ей по «ФейсТайм», потому что мы обе завалены учебой и работой. Так что все должно быть действительно плохо, если она готова потратить целый час на дорогу.

— Нет, не делай этого, — на фоне хлопает дверь, и я представляю, как Дженни садится в машину. — Тебе нужно ехать. Сама знаешь, как Майкл относится к тому, что мы отменяем все в последний момент, особенно когда дело касается этой семьи.

— Да, знаю.

Майкл — наш начальник и владелец «Уборки элитных домов». Его компания работает только с самыми обеспеченными семьями Нью-Йорка, и при космических расценках он совсем не склонен сочувственно относиться к оправданиям сотрудников. Одно опоздание или отмена в последний момент, и мы с Дженни можем лишиться работы. Платит он хорошо, и, честно говоря, нас бы туда вообще не взяли, учитывая возрастную планку и отсутствием опыта, если бы тетя Дженни не работала у него много лет и не замолвила словечко.

Но мы себя достойно показали. Пусть профессионального опыта и не было, в жизни мы вымыли столько всего, что Майкл, скрипя зубами, признал: да, толк есть. Хотя все равно не очень нам доверяет, поэтому поручает квартиры, студии и кондоминиумы богатеньких студентов Университета Королевского Двора. Это безумие, потому что с некоторыми я учусь бок о бок. Видела в домах практически все дизайнерские бренды — даже такие, о которых в жизни не слышала.

Я никогда еще не чувствовала себя настолько бедной и завистливой.

— Мне пора. И еще раз, извини, можешь оставить мою половину себе. Я просто...

— Заткнись, все нормально. Даже не думай об этом. Поезжай аккуратно и напиши, как доберешься.

— Ты лучшая. Люблю тебя, напишу. Пока.

— Люблю, — я заканчиваю звонок, засовываю телефон в пуховик и тащусь прочь от кампуса к метро.

Несложно убирать одной, но мысль об этой семье заставляет глаз дергаться, а зубы сжиматься. Я ведь вообще с ними не сталкиваюсь, потому что живут они не здесь, там живет их сын, и его никогда нет дома. Мы встречались, и они именно такие, какими я представляла себе ультра-богатую семейку. Кроме одного человека — она не так уж и плоха. Мы не разговаривали, но она хотя бы не смотрит сверху вниз и не хамит.

Но не важно. Я не зацикливаюсь на них, потому что, как уже сказала, их все равно не будет, так что злиться на выдуманные сценарии нет смысла. Это часть работы, и мне просто нужно перестать заморачиваться.

Начинать с его спальни — ошибка, от которой до сих пор не научилась избавляться. Терпеть ее не могу, и мне слишком лень искать в себе хоть каплю мотивации. Конечно, я все равно выполняю работу, но внутренне каждый раз себя проклинаю.

Пентхаус обычно выглядит как после урагана, но хуже его спальни и ванной нет ничего. Повсюду раскиданы вещи и носки — наверняка грязные, — обувь валяется где попало, в раковине клочья щетины после бритья, на каждой доступной поверхности стоят пустые банки из-под энергетиков и бутылки протеина. Ад на земле.

Места более чем достаточно, чтобы разложить барахло, но он, видимо, считает, что пол — идеальная система хранения. Даже не заставляйте начинать разговор про огромную гардеробную, разнесенную в хлам, или про грязь, которую тот приносит на обуви, и как ковер в этом углу становится ужасающе пятнистым. Разумеется, к тому моменту, как ухожу, ковер безупречно чистый — за это мне и платят.

Я включаю рождественскую музыку в наушниках на полную, чтобы заглушить раздраженные мысли, пока заканчиваю уборку комнаты. Последнее, что проверяю перед тем как уйти, — пространство под кроватью. Приседаю и потрясенно обнаруживаю там всего лишь пустую бутылку из-под воды.

Я беру ее и поднимаюсь, но резко отшатываюсь, едва не запутавшись в собственных ногах. Резкий короткий вздох срывается с губ, но остальной воздух застревает в легких, сжимая грудь. Я хватаю пальцами воротник рубашки — сердце колотится как бешеное — и оттягиваю ткань.

Вытащив один наушник, я таращусь на Сайласа, стоящего в какой-то паре шагов от меня.

— Какого...

— Черт, извини, — он поднимает руку в осторожном жесте, будто пытаясь показать, что не желает зла. — Клянусь, я пытался окликнуть тебя. Не хотел напугать.

— Тогда зачем подкрадывался как маньяк? — я отступаю назад, не потому что боюсь его, а потому что все еще пытаюсь восстановить дыхание. И еще что-то в близости делает вдох невозможным. Сайлас высокий и широкий — давящий, одним словом.

Сайлас опускает руку, создавая дистанцию между нами.

— Ты не услышала, как я пытаюсь привлечь внимание.

Я наконец-то собираюсь с мыслями, хоть мрачно и щурюсь на него.

— То есть это моя вина?

— Да, то, что так легко пугаешься, — это твоя вина, но я все равно извиняюсь, что напугал, — судя по кривоватой усмешке и приподнятой брови становится ясно одно: он издевается надо мной.

Я готова выдать что-нибудь едкое, но его родители платят моему начальнику, а тот — мне. Если Сайлас нажалуется на то, как с ним разговариваю, Майкл без раздумий меня вышвырнет. Родители Сайласа — одни из самых давних и богатых клиентов.

— Прости, не ожидала, что ты появишься. Я почти закончила.

Теперь начинаю сомневаться: не потратила ли слишком много времени. Помимо того, что все должно выглядеть как новое, есть строгие сроки.

— Не извиняйся. Мы закончили тренировку раньше, и... — голос Сайласа сбивается, а взгляд медленно скользит по мне. — Анна. Ты вчерашняя официантка.

Я не успеваю удержать насмешливый выдох и тут же стараюсь сгладить выражение лица, надеясь выглядеть дружелюбно и профессионально.

— Да, это я.

Его темные брови сходятся.

— Я тебе что-то сделал? Прости за вчерашнее. Я просто дурачился.

Я не собиралась сжимать бутылку так сильно, чтобы та громко хрустнула и прервала специально затянутую тишину. Я могла бы ответить, но у этого есть последствия, и, как вчера уже сказала: Сайлас точно не стоит того, чтобы я потеряла работу.

— Не переживай. Мне нужно вернуться к...

— Хватит увиливать. Терпеть это не могу, — он резко перебивает меня, и от нетерпения легкий британский акцент становится заметнее. — Просто скажи, в чем дело. Очевидно же, я сделал что-то, из-за чего ты смотришь на меня так, будто готова кастрировать.

— Меня за это уволят? — я перестаю сжимать бутылку и ставлю рождественскую музыку на паузу.

Его губы едва приподнимаются в уголках, и в глазах вспыхивает веселье.

— Обещаю, этого не произойдет.

Я смотрю на Сайласа с каменным лицом, но это не избавляет от его игривости. Раздражает только сильнее, но, что бесит еще больше, — немного уменьшает злость, которую затаила на него на втором курсе.

— У нас был курс по коммуникациям, осенний семестр. Нас поставили в пару, и ты не явился на финальный экзамен, — я чувствую, как напрягается челюсть, и сжимаю пластик так, что тот громко хрустит. — Ты не просто не пришел, а даже не удосужился объяснить почему и вообще не ответил мне.

Его брови сходятся, Сайлас становится серьезным, задумчивым, будто пытаясь мысленно отмотать время вспять. Не удивительно, что он не помнит этого. Или меня. Но потом брови поднимаются, и я понимаю: дошло.

— Охренеть, — он проводит пальцами по густым каштановым волосам. — Прости, у меня... в тот день... я вывихнул плечо на льду вечером до этого и... как ты выступила?

Он выглядит искренне виноватым, и это раздражает только сильнее, ведь я-то помню тот день. Я умоляла последнюю группу поменяться местами, пока ждала его, и, к счастью, они согласились. Я заваливала Сайласа сообщениями, спрашивая, придет ли он, но тот так и не ответил. Даже не удосужился извиниться.

— А сам как думаешь? — срываюсь я. — Я завалила. Это был финальный экзамен и огромная часть итоговой оценки. Плевать, что ты меня не помнишь. Я злюсь, потому что не у всех есть роскошь оплачивать себе учебу. Да, знаю, что ты получил зачет за экзамен, на который вообще не явился, а я его завалила. Так что пошел ты. Ты испортил мне балл успеваемости, — лицо горит, пальцы снова сжимают горлышко бутылки. Не верится, что почти пожалела его.

Я обхожу Сайласа, но тут же возвращаюсь, запрокидывая голову, чтобы посмотреть ему в глаза, потому что тот чертовски высокий. Я в бешенстве и, пока есть такая возможность, как следует выскажусь.

— И ради всего святого, пользуйся корзиной для белья, выкидывай мусор туда, где ему положено быть, и бросай курить — это вредно для здоровья. Ты же спортсмен, в конце то концов. И да, пошел ты еще раз, просто потому что... потому что пошел ты.

Я вылетаю из комнаты, дрожа от ярости и нервов.

Я только что наехала на клиента.

Он вполне мог соврать насчет того, что меня не уволят, но было приятно, чертовски приятно.

Меня точно уволят.

3

Сайлас

Среда, 4 декабря

Я разминаю правое плечо так, как велели и физиотерапевт команды, и тренер. Хватило бы и одного человека, но отец не просто настоял, а потребовал, чтобы оба присутствовали и показывали, как правильно массировать и прорабатывать плечо, несмотря на то, что для меня уже составили персональный план восстановления.

Плечо вообще бы не оказалось в такой заднице, если бы он слушал их и дал мне отдохнуть. Но отец давит и давит, потому что может, потому что «знает лучше», потому что его сын обязан быть лучшим, а чтобы быть лучшим, отдых — не вариант.

Он поднял меня в четыре утра и заставил тренироваться почти два часа, сразу после этого состоялась индивидуальная техника, а затем и командная силовая. Сегодня выездная игра, поэтому нагрузки не настолько большие, но тело все равно в раздрае после утренней тренировкой с отцом.

Я опираюсь головой на окно автобуса и продолжаю проходиться пальцами по плечу, одновременно пролистывая уведомления. Закатываю глаза на сообщения, высветившиеся от родителей.

Отец:

Ты не просто так считаешься лучшим атакующим страны. Играй ровно так, как я показал, и хватит валять дурака в защите. Увидимся

Отец:

Не разрушь мое наследие, Сайлас.

Мама:

Удачи на сегодняшней игре! Флоренс тоже пойдет. Она обожает смотреть, как ты играешь. Почему бы тебе не подарить ей одну из тех джерси?

Ей бы это очень понравилось.

Игнорируя обоих, я переключаюсь на камеры видеонаблюдения. Родители настояли на установке, раз уж люди будут приходить и уходить, убираясь или чем бы они там ни занимались, пока меня нет. Тогда это казалось тупостью, но сейчас благодарен как никогда.

Я даже не заглядывал туда, ведь никогда ничего не пропадало. Но после разговора — или как это вообще назвать — с Анной, захотелось увидеть ее еще раз.

Сказать, что офигел, поняв, что она убирает пентхаус, и вспомнив, как на меня наехала, — ничего не сказать. Знаю, из-за своего поступка я кажусь тем еще придурком. И идиотом, потому что не узнал ее и не понял, почему та показалась знакомой в «Кловерс».

Я не собирался ее подставлять три года назад, но когда выбил плечо, отец начал чтение привычных нотаций, и меня накрыл приступ паники. Приходил в себя несколько дней. Это не оправдывает всего дерьма, и понимаю, почему она злится. Я пытался извиниться, но та была не в настроении слушать. В ушах торчали наушники, музыка, наверное, включена на максимум — слышал же ее. Да и терпела она недолго: ушла минут через пять после того, как по мне проехалась.

На экране раздвигаются двери лифта, и она выходит с уборочными принадлежностями и еще одной девушкой рядом. Ее не узнаю, да и откуда? Наверняка тоже учится в Университете Королевского Двора. Я, скорее всего, забыл ее так же, как Анну.

Надеваю наушник, но, прежде чем повысить громкость, замираю. Это вообще нормально? Они у меня дома, значит, формально это не слежка и не вторжение в частную жизнь. Так ведь?

Включаю. Смотрю. Судя по теме разговора, они либо знают о камерах и им плевать, либо понятия не имеют, что маленькие камеры развешаны тут повсюду.

—...не знаю, я все еще жду, когда Майкл позвонит и скажет, что нас уволили и внесли в черный список Нью-Йорка.

Подруга смеется и, пожалуй, из них двоих она более легкая на подъем.

— Как драматично. Не думаю, что Майкл обладает такой властью. Но хватит о нем, так что...

— Нет, Дженни, — Анна, простонав, одергивает ее. — Даже не вздумай. Я возьмусь за террасу, а ты...

Улыбка Дженни расползается шире, и та кладет руку на бедро.

— Ты такая зануда. Даже не знаешь, о чем я собиралась спросить.

— Знаю. И отвечать не собираюсь, — Анна хватает с тележки пластиковый пакет с моющими средствами.

— Я просто хочу узнать. Обещаю, потом перестану спрашивать, — Дженни сцепляет пальцы, поднимает руки под подбородок и выпячивает нижнюю губу.

Анна облизывает розовые губы, а грудь поднимается, как от глубокого вздоха.

— Ладно, спрашивай.

— Он и вправду такой привлекательный в жизни, как говорят?

Они про меня?

Да, сто процентов про меня.

Я выпрямляюсь и делаю звук погромче.

Анна замирает, словно обдумывая, как именно ответить, а после закатывает глаза.

— Да, привлекательный и высокий, и это раздражает. Чертовски высокий.

Лицо Дженни вспыхивает от восторга.

— А акцент?

Анна цокает.

— Глубокий. И насколько же приятный, как ты себе представляешь, — слышно, с какой болью в голосе она это говорит.

Господи, да это же прямой удар по самолюбию — в лучшем смысле.

Ее подруга довольно выдыхает.

— Завидую тебе.

— Завидуешь? — Анна морщится. — Было бы чему завидовать. Он мерзкий курильщик, да еще и невыносимый. Оно тебе не надо.

Улыбка сползает с лица. Раньше я не курил, но нужно было хоть что-то, способное притупить напряжение. В конце концов, есть варианты и похуже. Я

мог бы

начать курить крэк.

— Ладно, пора поторапливаться. Моя смена в «Кловерс» начинается в два, — Анна хватает еще пару вещей и направляется к раздвижной стеклянной двери, ведущей на террасу, а мои глаза, как по команде, тянутся к ее заднице.

Черт побери, у нее самая круглая задница, какую...

— На что пялишься? — Марчелло «Марк» Галант, мой лучший друг и правый нападающий, плюхается на мягкое кресло рядом.

— Ни на что, — я быстро выключаю телефон и убираю в карман. Достаю наушники и кладу обратно в футляр.

Он мычит себе под нос и кивает с видом знатока.

— Говорил же, перестань смотреть порно в автобусе. Дождись отеля.

— Отвали.

Он всегда несет какую-то ересь.

— Выглядишь виноватым, — он пожимает плечами, вглядываясь в мое лицо. — Все еще думаешь о той уборщице?

— Ее зовут Анна, и заткнись. Закрыли эту тему.

Марк сидел внизу, в гостиной, когда Анна на меня наехала. С тех пор не закрывает рот, и уже успел растрепать все нашим ближайшим друзьям, потому что он засранец. А они такие же, поэтому припоминают. Постоянно.

Да и плевать. Она просто девушка. Ничего для меня не значащая.

Пятница, 6 декабря

Я перехватываю пас, забираю шайбу под себя и стремительно прорываюсь мимо защиты «Мичигана». Делаю ложный выпад, будто собираюсь отдать пас Марку, выигрывая достаточно пространства, чтобы уйти в резкий вираж за воротами и, обогнув их, послать туда шайбу.

Сирена взрывается, прожектора мечутся по арене, духовой оркестр гремит нашим гимном, и море черного, серебра и белого взрывается в экстазе, празднуя мой второй гол за вечер.

— Так держать! — я размахиваю руками, подстегивая и без того оглушающую, бешеную публику в цветах университета.

Когда команда набрасывается на меня, я откатываюсь назад, роняя клюшку, спиной врезаюсь в плексиглас и отскакиваю обратно. Ухмыляюсь, пока ребята окружают меня, раскинув руки.

— Каратель снова наносит удар! — орут товарищи, обнимая меня, хлопая по шлему и плечу.

— Вот так! — Марк сталкивается со мной грудью, когда остальные наконец отходят. — Это было жестко, малыш! — он заводит меня дальше,

Мы движемся к скамье, хлопая по перчаткам тех, кто сидит на замене, а после возвращаемся к центру для нового вбрасывания.

Последние минуты третьего периода пролетают слишком быстро — и для «Мичигана» это оборачивается провалом: победа всухую, счет 4:0.

После интервью и душа мы все еще держимся на послематчевом подъеме. Но он — и весь кайф, которым только что жил, — испаряется, как только тренер Виктор Иванов произносит «Рождественский аукцион».

Марк давится смешком, прекрасно осознавая, как я ненавижу эту идиотскую традицию, которую Университет Королевского Двора упорно тянет из года в год. Толком не знаю, когда она зародилась, но явно десятилетия назад.

Каждый декабрь спортсменов-мужчин отбирают для участия в аукционе. Люди делают на них ставки, а деньги идут на благотворительность. Понимаю, что звучу как мудак, жалуясь на это, учитывая, что деньги идут на благое дело, но меня бесит именно подоплека.

Люди выкладывают десятки тысяч долларов только ради того, чтобы похвастаться своими возможностями, прикрываясь тем, что делают это ради «сближения» с игроками и помощи сообществу.

Это смешно, потому что у большинства игроков есть и связи, и средства, чтобы поставить — или перебить ставку — на самих себя. Но это запрещено, и участвовать мы обязаны, нравится это или нет.

Мне удалось избежать аукциона дважды. На первом курсе я выбил плечо. На втором подцепил ротовирус. Время было так себе, но зато я не выходил на сцену.

А теперь, на третьем курсе, я — не верю, что говорю это — к несчастью ни ранен, ни болен, так что выбора нет. Официально имена еще не объявили, но. как капитан, знаю, что буду в числе четырех выбранных.

— Знаю, вы все умираете от любопытства, кого выберут, чтобы присоединиться к остальным спортсменам на сцене, — сухо говорит он, вероятно, испытывая те же чувства, что и я. — Если назову ваше имя, мне плевать на стоны, и нет, меня нельзя купить. Нарядились, пришли и, если понадобится, вылизали кому-то задницу, — его взгляд проходится по каждому парню в раздевалке, а затем возвращается к телефону. — Эверетт Фрост, Марчелло Галaнте, Роуэн Йованович и Сайлас Ленуар Алвес.

Он читает меня как открытую книгу, потому что, произнося мое имя, сразу поднимает взгляд.

— Это всего одна ночь, поэтому постарайтесь извлечь из нее максимум, — инструктирует тренер, но по жесткому выражению лица понимаю, что обращается он именно ко мне.

Я сглатываю рвущийся наружу стон раздражения, пока тот переключается на обсуждение сегодняшней игры. После обычной поздравительной речи тренер желает доброй ночи и выходит из раздевалки.

— Повеселел бы, принцесса, — ухмыляется Берлин Сент-Клэр, наш защитник. — Ведешь себя так, словно это худшее из того, что может случиться. По-моему, сплошные плюсы: и долг исполнил, и потрахался.

Мое выражение лица становится только мрачнее, а команда взрывается смехом.

— Да пошли вы, — я поворачиваюсь к ним спиной.

Берлин, может, и не считает это кошмаром, но я-то знаю, кто будет на меня ставить.

— Слушай... — Фрост, наш центральный нападающий, стягивает джерси через голову. — Ты всегда можешь кому-нибудь заплатить, чтобы сделали на тебя ставку. Деньги лопатой грести можно. Не вижу никакой проблемы, и никто не узнает.

Почему я сам до этого не додумался? Конечно, есть риск, что план пойдет крахом: могут просто забрать деньги или найти способ затащить меня на свидание, но...

— Ты же не всерьез об этом думаешь? — Берлин поднимает бровь, в голосе сквозит сплошное веселье.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю... идея не самая ужасная.

Роуэн, наш вратарь, смотрит на меня покровительственно, но молчит.

Марк фыркает.

— Ты больной. Это одна ночь с Флоренс.

Я показываю ему средний палец, не удостаивая ответом, но все еще обдумывая идею Фроста.

— Хватит пережевывать. До аукциона еще неделя, — Марк обхватывает меня за плечи, и мы оба покидаем раздевалку. — Есть дела поважнее. Например, как мы свалим с ужина с родителями и поедем в «Солт». Как думаешь, сильно взбесится твой старик? Мой уже успел пригрозить.

— Завтра и узнаю.

Он будет в ярости, но о последствиях подумаю потом.

4

Анна

Пятница, 6 декабря

— Никакого кокаина и не берем выпивки выпивки от парней.

Дженни прижимает ладонь к груди, изображая оскорбленную добродетель.

— Я похожа на человека, которого такое интересует?

— Скорее на девушку, которой легко навешать лапшу на уши и которая, напившись, на все соглашается, — я бросаю на нее многозначительный взгляд, пока мы продвигаемся ближе к новому и самому модному клубу Нью-Йорка. Торчим в очереди уже минут тридцать, но скоро нас впустят.

Сегодня мне совершенно не хотелось никуда выбираться, особенно после ссоры с родителями и сестрой, но Дженни настояла на своем. Ей, как и мне, понадобилось отвлечься после визита к семье. Но все равно: это последнее место, где я хочу оказаться. Здесь многолюдно и шумно. А еще придется стоять полжизни в очереди за коктейлем, который обойдется в неприличную сумму. У меня нет права разбрасываться деньгами.

Но это всего одна ночь, и я буду с Дженни, так что, наверное, ничего страшного не случится.

— Поверь, после тех конфет я теперь боюсь даже «Тайленол» принимать, — говорит она с дрожью в голосе, и я не удерживаюсь от смеха.

Тогда было совсем невесело, но теперь, спустя год, мы можем со смехом вспоминать ту ночь. Дженни настолько накрыло, что, побоявшись смерти, она позвонила в 911.

Меня рядом не оказалось, будь я с ней, не дала бы столько сожрать. Она просто не знала, что эффект приходит не сразу.

Полный провал: урок усвоен.

— Я сожалею насчет твоих родителей, — говорит Дженни после паузы, ее лицо смягчается.

Я пожимаю плечами, хотя внутри неприятно саднит.

— Рано или поздно это все равно бы произошло.

Мы с Дженни познакомились на первом курсе, когда нас поселили в одну комнату в общежитии. Подружились, правда, только после

« и узнали об общей травме. Прошло три года, а мы все еще связаны благодаря ей, только уже без «Фор Локос». Они стали ассоциироваться с этой самой травмой, и теперь, без подступающей тошноты, мы не можем ни видеть напитки, ни чувствовать из запах.

Мы обе на стипендиях и являемся частью крошечного процента студентов, чьи родители не купаются в деньгах.

Довольно быстро поняли, что не вписываемся в окружение, когда одногруппники обсуждали, как летали в Монако на частном самолете, на каких показах сидели в первом ряду и какую сумку «Биркин» собираются выбрать.

Так что Дженни знает обо мне почти все — про навязчивый, удушающий контроль родителей, а я про то, как семья вечно висит у нее на шее.

— Отвратительно, что они готовы вычеркнуть тебя из своей жизни только из-за того, что выбираешь путь самостоятельно, — она скрещивает загорелые руки на груди.

Я прислоняюсь к холодной стене и сдуваю челку с лица. Я знала, новость они хорошо не воспримут, но и подумать не могла, что вовсе отвернутся. День был тяжелым, а дальше станет и вовсе хуже.

Я прекращаю мысленно складывать и вычитать счета, когда вышибала дает понять, что можно заходить.

— Давай на одну ночь притворимся, что все в порядке, — Дженни берет мою руку в свою, глядя с какой-то отчаянной надеждой. — Просто хорошо проведем время. Ладно?

Когда я на чем-то фокусируюсь, выключить голову почти невозможно, но знаю: если хотя бы сегодня не отключу разум, совсем потеряю голову. Поэтому улыбаюсь и киваю.

— Ладно, пошли.

Мы входим, все еще держась за руки, и оглушающий грохот музыкы тут же перекрывает шумные мысли. Дверь за спиной захлопывается, и звук будто отскакивает от стен, разрастаясь раз в десять.

«Солт» должен создавать ощущение подводного мира, и с этим он, черт возьми, как никогда справляется — от похожих на медуз диско-шаров, облепивших потолок до последнего сантиметра, и замысловатых, меняющих цвет водорослей на каждой поверхности, до окружающих нас пузырьков и ряби воды, разлитой по стенам проекциями.

— Просто невероятно! — орет Дженни сквозь грохот, вцепившись в мою руку и разглядывая все вокруг.

Да и я не отстаю. Здесь адски громко, психоделично и многолюдно. Идеальный рай для студента и любого, кто предпочитает хорошенько отдохнуть от внешней суеты.

Мы отходим в сторону, прежде чем отправиться к бару, пробегая по списку того, что можно и нельзя делать.

— Кажется, все повторили, — говорю я.

— Как думаешь, мы нормально выглядим? — Дженни сначала оглядывает себя, а затем компанию ярких девушек, проходящих мимо.

В ее голосе звучит тень сомнения, что я прекрасно понимаю. Мы не в дизайнерских вещах, если не считать надетую на меня юбку «Прада», купленную на барахолке. Я выторговала ее у женщины, снизив цену с шестидесяти до двадцати пяти долларов.

— Да, мы выглядим просто невероятно, — я приглаживаю прямые черные волосы, перекидывая их за плечи, поправляю мини-юбку со змеиным принтом и перезавязываю тесемку на бордовом кроп-топе без рукавов. Он вообще никак не прикрывает грудь — скорее существует ради эстетики, ну и кружево по краю мило смотрится. — Знаю, мы не в шмотках за тысячу баксов, но все держится на уверенности... или что там пишут в книгах по саморазвитию.

Дженни фыркает, поправляя тонкие бретели платья, и я едва ли не физически чувствую, как ее неуверенность тает.

— Помни: не смей напиваться в хлам, — я беру ее за руку, и мы пробираемся сквозь толпу к бару, пытаясь не дать себя толкнуть и ни на кого не наступить, но выходит так себе.

Дженни одаривает меня лукавой улыбкой и прижимает ладонь к груди.

— Обещаю вести себя прилично.

Хотя напоминание нужнее скорее мне, чем ей — это ведь у меня талант попадать в неприятности.

Получив напитки, мы возвращаемся на танцпол.

Не знаю, сколько уже танцуем, но отходили лишь за новой порцией алкоголя. Толпа стала еще плотнее, теснее. Потные тела трутся друг о друга, хватают, прижимаются. К счастью, в основном это девушки, а я не против — есть что-то завораживающее в том, как девчонки отрываются вместе, даже будучи абсолютно незнакомыми. Раздражают только отдельные парни, которым почему-то кажется милым хватать меня за зад.

Так что я делаю в ответ не менее «милую» вещь — втыкаю каблук им в ногу.

Дженни изображает, как приставляет пистолет к виску, нарочито драматично закатывая глаза.

— До них вообще не доходит.

После того как с удовольствием оттоптала уже пятого за вечер, я говорю:

— Слава богу, что надела именно это.

Прелести быть девушкой. Хочешь выглядеть сексуально, но иногда приходится терпеть боль. Наверное, оно того стоит, если можешь разделить эту боль с кем-то еще.

— Хочешь пойти...

Она обрывается на полуслове, затуманенный взгляд моментально округляется, уставившись на кого-то у меня за спиной. Ленивая ухмылка растекается по ее лицу, когда глаза снова возвращаются ко мне.

Я хмурюсь, но не успеваю повернуться, потому что парень за спиной наклоняется и говорит:

— Мне ведь ноги не оттопчешь, да?

Этот акцент я узнаю из тысячи. Мозг уже придумал, что ответить, но рот работает быстрее — вот уж спасибо алкоголю.

— Не знаю. Ты собираешься прикасаться ко мне без разрешения?

— Нет, разумеется нет. Я уже научен, — высокомерно вставляет он. — У меня вообще-то есть манеры.

Я фыркаю от напыщенного тона, даже смеюсь.

— Так воспользуйся ими и уйди.

Слышу, как он хмыкает.

— Ты со мной потанцуешь.

— Прозвучало скорее как приказ, а не приглашение. Нет, — я хватаю Дженни за руку и протаскиваю сквозь толпу, пока не находим нормальное местечко для танца.

— Это был Сайлас. Он только что позвал тебя на танец! Какого черта сказала «нет»? — спрашивает она, и изо рта вырывается вялый смешок.

— Потому что он клиент и последний человек, с которым я хочу танцевать, — первокурсница Анна растаяла бы от внимания парня. Третьекурсница Анна уже научена горьким опытом.

— Он прямо

— Дженни! — я таращусь ей вслед. — Это вообще не входило в план! Мы должны держаться вмест... — слова тонут в музыке и людском пении. Я вздымаю руки к ее исчезающей фигуре. — Да что за...

— Я готов попробовать еще раз.

Я разворачиваюсь на каблуках и смотрю на Сайласа без тени впечатления. Он стоит прямо передо мной с насмешливой ухмылкой.

— Не интересует, спасибо, — отрезаю я, больше раздраженная собой, нежели им.

Сайласом трудно не начать любоваться.

Он чертовски красив: четкая линия подбородка с легкой щетиной, ямочки на щеках, растрепанные темные волосы, будто все время запускает в них пальцы. И идиотский британский акцент. Он горячий. Но даже несмотря на краткий анализ, я не сдамся.

Он проводит зубами по нижней губе, хмыкает и отпускает ее.

— Всего один танец.

И, естественно, уверен, что сможет заполучить желаемое. Как и все остальные.

Я широко и жизнерадостно улыбаюсь, и Сайлас отвечает тем же.

— Нет. Ни хр...

Я уже собираюсь отшить его, как замечаю Дженни, танцующую с парнем. Похоже, она неплохо проводит время и, должно быть, чувствует на себе взгляд, потому что наши глаза встречаются, и девушка коварно улыбается. И словно этого было недостаточно, поворачивается, обвивает руками шею незнакомца и затягивает его в поцелуй.

Стоит отказаться. Стоит развернуться и уйти. Я его даже не знаю, да и речь идет лишь об одном танце.

— Попроси еще раз и сделай вид, что тебе этого отчаянно хочется.

Сайлас смеется, откинув голову, а затем резко становится серьезным.

— Анна, прошу, окажи честь потанцевать со мной? Я правда,

правда

хочу танцевать только с тобой и ни с кем больше. Умоляю, потанцуй со мной. Пожалуйста, Анна.

Я прикидываюсь раздраженной, и глубоко вздыхаю.

— Пожалуй, раз ты настаиваешь.

Сайлас берет меня за руку, разворачивает и прижимает спиной к своей жесткой груди.

— Ты такая маленькая стерва, — шепчет он мне в ухо, распластывая ладони у меня на бедрах. Сжимает настолько сильно, что я наталкиваюсь на него задницей.

— А ты отчаянный и доступный, — невозмутимо парирую я.

— Еще какой, черт подери, — хрипит он.

Я в полной жопе, потому что это не должно было прозвучать настолько сексуально.

Один танец, и мы с Дженни отправимся за едой навынос.

Всего лишь один танец.

5

Сайлас

Пятница, 6 декабря

Это должен был быть всего один танец. По крайней мере, так я себе твердил, но один превратился в два, два сменились шестью, а после и вовсе потерял счет времени.

Все началось в тот момент, когда Анна наступила Оуэну Ковински на ногу. Он это заслужил, дотронувшись до нее без разрешения, как я понял из последовавшего нытья.

Я могу быть эгоистичным, самоуверенным, наглым, распущенным, выпендривающимся мудаком — и кем только меня не называют, — но одно знаю точно: я не из тех, кто переступает личные границы.

Оуэн товарищ по команде, так что я поступил как любой нормальный друг. Поговорил с Крисом, начальником охраны «Солт», который раньше работал с мамой, и попросил вышвырнуть Оуэна.

Он либо возненавидит меня, либо будет благодарен, что я ограничился только этим. В любом случае плевать.

К тому моменту, как подошел к Анне, он уже давно вылетел из головы. Понадобилась минута, чтобы решиться, ведь что я скажу? Очевидно, она меня недолюбливает, возможно, даже ненавидит. Поэтому наблюдал издалека, замечал, как еще четыре парня попытались провернуть то же, что и Оуэн, и видел, как всех четверых отшили.

Вот тогда и решил действовать. Нельзя же просто стоять столбом. Марк и еще пара ребят уже успели надавать мне по мозгам, а Фрост и вовсе сказал, что пойдет сам, если продолжу в том же духе. Он уверял, что прикалывается, пытается вывести из себя, но я слышал интерес в его голосе.

Не ожидал, что она отбреет меня как любого другого случайного паренька. Это слегка ударило по самолюбию, но я никогда не умел давать заднюю.

Так и оказался в этом положении — почти возбужденный и совершенно не желающий ее отпускать. Пытался завести разговор, но Анне неинтересно меня слушать. Похоже, ее не смущают ни мои блуждающие руки, ни то, как сама трется попой, но, черт, я бы просто хотел поговорить с ней хоть минуту.

— Мое почтение, — Анна разворачивается на каблуках и ухмыляется, когда мы оказываемся в укромном месте. Пусть я и повернут к толпе спиной, но все же оставляю между нами пространство, дабы она знала, что может в любую секунду уйти.

— За что? — я скольжу взглядом по ее лицу, отмечая и запоминая, насколько густые и черные у нее волосы, насколько цвет глаз напоминает темное виски. Они выглядят едва ли не черными, но я-то знаю, что это не так. А глянцевые красные губы настолько мягкие, что, уверен, целовать их до безумия приятно.

— За то, что держишь руки при себе, — она наклоняет голову, скрещивает руки на груди, из-за чего та слегка поднимается.

Мне прямая дорога в ад, потому что смотрю достаточно долго, чтобы заметить две вещи: на Анне нет лифчика, и я, мать его, почти уверен, что ее соски проколоты.

Я прокашливаюсь и отталкиваюсь плечом от стены.

— Что могу сказать? Родители хорошо меня воспитали.

— Должно быть, гордятся, — ее слова наполнены сарказмом, а ухмылка только сильнее расплывается по лицу.

— О, безмерно гордятся, — я подхватываю ее тон, но после сбрасываю налет язвительности. — Анна, мне правда жаль...

— Нет. Я не хочу этого слышать, — игривость исчезает, выражение лица пустеет. — Не хочу думать ни об оценках, ни о работе, ни о чем-либо другом. Я просто хочу нормально провести вечер. Так что давай не будем поднимать эту тему, и раз уж мы закончили, я пойду искать подругу.

— Подожди, — вырывается слишком быстро. — Я... — не знаю, что вообще делаю или почему это вдруг стало таким важным, но уверен наверняка: если сейчас ее отпущу, потом буду себя корить. Я разворачиваюсь и протягиваю ей руку. — Привет, я Сайлас. А как тебя зовут?

Ее взгляд скользит к руке и обратно ко мне — и выражение лица становится чем-то средним между «смешно» и «охренеть можно». Я понимаю, насколько глупо это выглядит со стороны, и уверен, что она думает о том же. Здесь темно, но я стою достаточно близко, чтобы уловить малейшее движение.

Но Анна потрясает, вкладывая маленькую ладонь в мою.

— Привет, я Анна.

Я улыбаюсь, она улыбается, и в животе происходит что-то странное, будто целый рой бабочек вырывается наружу. Или как будто разряд тока вонзается прямо в сердце.

— Хорошо проводишь время, Анна? — Господи.

Что за неловкость, Сайлас?

Но она легко улыбается.

— Только, пожалуйста, не будь странным.

Я выпускаю ее руку.

— Я не странный. Просто разговариваю.

— Разговариваешь? — она хрипловато фыркает. — Ну... наверное, я хорошо провожу время. Да и партнер по танцам более-менее сносный.

— «Более-менее»? — такого я точно не ожидал. — Думал, я довольно хорош.

Она морщится, смешно сжимая нос.

— Прости, но это самообман. Никто не может быть хорош во всем, — и похлопывает меня по плечу, как будто утешая.

Я смеюсь, втягивая запах клубники, водки и ванили.

— Не во всем, но во многом.

— Ага... — тянет она, медленно, почти соблазнительно. Нет, мне мерещится. — По крайней мере, ты умеешь держать руки при себе.

— Еще как умею. Пусть во мне и есть недостатки, но уважение — это... — я сбиваюсь, замечая выбившуюся прядь волос, прилипшую к ее губе. Даже не задумываюсь, прежде чем аккуратно убрать ее и вернуть к остальным волосам. — Прости, — я должен убрать руку, но не делаю этого. — Похоже, я только что перечеркнул все сказанное...

— Не знаю... — она сжимает губы и слегка наклоняет голову, задерживая взгляд на моей руке в волосах.

— Что не знаешь? — я делаю шаг вперед.

— Не знаю, считается ли это недостатком, если другому человеку может нравиться то, что ты делаешь, — в ее словах столько сладости, что та буквально стекает, глаза полуприкрыты, зрачки расширены.

Сердце, похоже, только что вышибло шкалу всего, считающегося нормальным для живого органа. Оно колотится слишком быстро, слишком сильно. И я совсем не в силах его угомонить.

— Нравится? — я приподнимаю бровь, голос хриплый. — То, что я делаю?

Она делает шаг навстречу, опустив руки вдоль тела.

— Может быть.

Я беру прядь ее волос, наматываю на палец и медленно скольжу вниз до тех пор, пока прядь не оказывается у самой груди. Ее дыхание сбивается, грудь поднимается заметно быстрее, а сосок проступает сквозь ткань, твердый, отчетливо обрисовывая штангу пирсинга.

Сжимаю челюсти, втягиваю воздух, меня буквально штормит от близости и запаха ее парфюма.

— Можно к тебе прикоснуться?

Она не моргает, не отводит взгляд и кивает, ни секунды не раздумывая.

— Прикоснись.

Я сокращаю расстояние между нами, подталкивая ее назад, пока Анна спиной не упирается в стену.

— Где?

— Где угодно, — выдыхает она.

Я выпускаю ее волосы и поднимаю палец к наружному краю ключицы. Кожа мерцает и разогревается под моим прикосновением, пока веду по кости и смещаюсь внутрь, останавливаясь посередине.

Подушечкой пальца улавливаю удар ее сердца, и веду вниз — к самому верху груди. Анна сжимает челюсти, но по-прежнему не отрывает взгляда от моих пальцев, следя за каждым движением и выжидая, как же я поступлю дальше.

Я скольжу вниз по топу и круговыми движениями обвожу сосок, поддразнивая, пока Анна не начинает тихо и нетерпеливо постанывать. Ухмыляюсь, смакуя ее наслаждение, но не затягиваю и грубо щипаю сосок через ткань. Она резко втягивает воздух и сжимает в кулак край моей футболки.

Когда поворачиваю штангу пирсинга, Анна зажмуривается и склоняет голову вниз, и я почти пропускаю — из-за грохота музыки — но все равно улавливаю приглушенный стон, прежде чем тот тонет в шуме.

Я наклоняюсь, оказываясь на уровне ее уха, параллельно большим и указательным пальцами сжимая и крутя сосок, время от времени дергая штангу.

— Как думаешь, сколько я смогу так делать, прежде чем ты кончишь?

— Я-я... — она заикается и роняет голову мне на грудь. — Ох... — Анна стонет громче прежнего. Будто совершенно наплевав на то, что прямо позади бушует вечеринка. И все равно я заслоняю ее собой. Не хочу, чтобы кто-то видел Анну так, как вижу я. — Такого не было. Не трать время впустую.

— Не было? — шепчу я. Пальцы слишком большие, но насколько могу, беру кончики штанги — шарики — и тяну вперед только их. — Ну, я отлично умею доказывать людям, что они ошибаются, и вызовами не разбрасываюсь.

Анна подается вперед, впечатываясь грудью в мою ладонь, отпускает футболку и скользит рукой под нее. Пальцы хватают меня за талию, ногти впиваются в кожу, и я шиплю.

— Тогда не разочаруй, — она поднимает голову, и голодные, затуманенные глаза встречаются с моими.

Я усмехаюсь.

— Ставлю на два оргазма.

Она изгибает идеальную черную бровь, посмеиваясь.

— Прошу, только не опозорься. Давай попробуем один, а уже после... — губы размыкаются, и с них срывается вздох, когда я второй рукой скольжу в ее волосы. Наматываю на кулак достаточно, чтобы легко наклонить голову вбок.

Со стороны выглядит прилично. Если кто-то пройдет позади, ничего не заподозрит — решит, что я просто обнимаю свою девушку.

Вот бы они знали правду...

— Встань на носочки, — приказываю я.

Она делает, как я сказал — и, если честно, это лишь сильнее выбивает из колеи. Я был почти уверен, что девушка пошлет меня куда подальше или что-то в ее духе, но Анна повинуется.

— Тебя это заводит? — шепчу я прямо в раковину ее уха, выдыхая на золотые серьги, которыми утыкан весь его край, губы едва

— Что именно? — она прикидывается дурочкой, и я решаю подыграть.

— Когда говорят, что делать, и когда кто-то может увидеть, чем мы тут занимаемся, — я прикусываю линию ее челюсти и тяну за пирсинг. Анна вздрагивает, вжимаясь в меня и сильнее впиваясь ногтями в кожу. — Что еще тебя заводит?

Я не пропускаю ни миллиметра ее челюсти, прикусываю каждый изгиб. Добравшись до подбородка, кусаю сильнее, вынуждая ее застонать, и знаю, что Анне это понравилось, потому что секунду спустя она стонет вновь.

— Мы почти ничего не делаем, и я даже не намокла.

— То есть, если я подниму юбку, мокрой ты не будешь?

Когда губами скольжу вниз по ее горлу, чувствую, как оно дергается.

— Я застонала лишь потому, что ты дернул за сосок. то далеко не признак того, что я мокрая.

— Отвратительная ложь.

— Я и не билась за звание хорошего лжеца, — огрызается она, дышит рвано, цепляясь за мою талию так сильно, что удивляюсь, как не проколола кожу.

— Может, ты и не намокла, —

но я-то знаю, что еще как

. — Скажи, что тебя по-настоящему возбуждает?

— Раз ты уверен, что все про меня знаешь... — слова прерываются, сменяясь стоном, когда я отпускаю пирсинг и кончиком пальца задеваю напряженную выпуклость. — Почему бы тогда самому не сказать, что, по-твоему, меня возбуждает.

— Могу ляпнуть полную ересь, и мне совсем не хочется делать преждевременные выводы, — рука, проникшая в волосы Анны, невольно крепче сжимает волосы, потому что ее ноготь скользит по бешено пульсирующему члену сквозь джинсы.

— Угадай, — в ее голосе слышна улыбка и откровенная издевка.

Она испытывает меня, играет. Стоило бы остановиться, потому что прекрасно знаю, чем могут закончиться ближайшие минуты, если она продолжит гладить мою эрекцию.

Я втягиваю воздух сквозь зубы, член пульсирует, глаза закатываются. Сокращаю остаток дистанции между нами. Анна выскальзывает из-под моей руки, позволяя прижаться к ней членом.

— Тебя возбуждает быть использованной и исполнять приказы, — я скольжу пальцем по ее груди, чувствуя кружево, пришитое к глубокому вырезу топа. Завожу палец под ткань и провожу вниз, оголяя грудь.

Анна резко выдыхает, но руку не отводит. Только смотрит и быстро дышит.

— Невероятно красивая, — я поглаживаю темно-розовый сосок, глядя на серебряный пирсинг, проходящий сквозь него, на мурашки, появляющиеся секунду спустя. Грудь у нее не огромная, но и не маленькая. Идеальная, будто создана для меня и только для меня. — И такая маленькая шлюшка.

Она поджимает губы, облизывает их, а после сжимает ноги. Любопытно.

— Это тебе тоже нравится? Когда хвалят и грязно принижают? Это тебя возбуждает? Чувство, что делаешь все правильно, но хочешь... нет,

нуждаешься

в большем? Чтобы кто-то взял над тобой контроль, обошелся как с игрушкой, как с грязной девочкой?

Анна снова сжимает бедра и издает тихий, беспомощный стон, а щеки быстро становятся румяными.

— Молчишь, но, насколько понимаю, тебе это совсем не свойственно. Значит, возбуждает, просто не уверена, можно ли произносить это вслух? — я наклоняю голову, рассматривая крошечную каплю пота между ее бровей. Снова прижимаюсь к Анне, трусь о нее. — Не стесняйся. Никто не узнает. Если от этого станет легче, я всегда умел хранить секреты.

Слова так и не срываются с ее губ, зато из горла рвутся насыщенные стоны, переходящие в отчаянные всхлипы. Уже почти. Черт.

— У тебя потрясающее тело. Посмотри, как я им пользуюсь, — я продолжаю тереться о ее сердцевину проглядывающим сквозь натянутую ткань джинсов членом. Неловко, но удовольствие перекрывает все неудобства. — Черт... какая же ты... красивая... — хрипло шепчу я, замедляясь только потому, что чувствую: еще чуть-чуть — и кончу, а этого точно не допущу.

— Правда, крошка? — я резко щипаю сосок, и Анна взвизгивает. — У тебя фетиш на подчинение, — я усиливаю давление, голос становится ниже, жестче, властнее. Она смотрит на меня из-под густых ресниц, робко кивнув... и тут же напрягается.

Я заставляю себя остановиться, как только она подается вперед. Тело дрожит, с губ срывается стон за стоном. Обхватываю ее одной рукой, пока другая остается на соске.

Мгновение спустя Анна уже дышит рвано, грудь движется беспорядочно, а волосы прилипают к виску.

— Первый, — говорю я, опуская руку между ее бедер. — Раздвинь.

Мы стоим в укромном углу клуба, пусть и не полностью в стороне от всех — я чувствую, как время от времени проходят мимо, но мы достаточно далеко, чтобы никто не возмутился происходящему. Или, по крайней мере, я в этом уверен. Может, мы борзеем, может, зря так рискуем, но Анна без труда подчиняется и делает все, как я говорю. Во рту пересыхает, член пульсирует лишь сильнее, когда провожу пальцем по кружеву, закрывающему ее мокрую, пульсирующую киску.

Тянет скользнуть внутрь пальцами, но я этого не делаю. Когда пальцы становятся достаточно влажными — а на это уходит ничтожная доля секунды — я поднимаю их к соску и размазываю по нему след от возбуждения.

— Так с тобой играть проще.

Глаза у нее полны похоти и адреналина. Анна молчит, не сводя взгляда с моих пальцев — я трогаю ее, использую, унижаю.

— Забавно, ведь ты уверяла, что не мокрая, — издеваюсь я, цокнув. — Но раз не мокрая, придется плюнуть.

Ее лицо краснеет от стыда, но я лишь ухмыляюсь. Щеки слегка втягиваю, будто собирая слюну, потом чуть поджимаю губы — и та тонкой, почти водопадной струйкой стекает по груди. Я размазываю ее, уделяя особое внимание пирсингу.

— Зачем питомец, если им можешь стать ты? — возможно, я пересекаю черту, но член и ее сведенные бедра явно думают иначе. — Стоит купить тебе ошейник, может, поводок, и выгуливать как собаку, трахать в позе собаки.

Ее ногти вонзаются в меня. Теперь уверен, кожу она точно прорвала. Но не зацикливаюсь на этом, потому что переживаю то, чего со мной никогда не случалось.

Я кончаю, и остановиться не могу.

По позвоночнику пробегает электрический разряд, я напрягаюсь, член дергается, но продолжaю кончать прямо в трусы. Глаза закатываются, хватка

Проходит чуть больше минуты, прежде чем я отстраняюсь, чтобы увидеть, как Анна смотрит на меня широко раскрытыми глазами. На ее лице крупно написано:

Что мы только что сделали?

— и знаю, что то же самое написано и на моем.

Я никогда такого не совершал... оно просто... само... вышло... и она была здесь... и я... черт подери.

Это правда случилось?

Я опускаю взгляд и, разумеется, на джинсах расплывается влажное пятно.

Черт.

— Второй... — горло пересыхает.

Она натягивает атласную ткань обратно на грудь и отходит в сторону.

— М-мне надо идти.

Анна исчезает прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово. Что это вообще было?

6

Анна

Воскресенье, 8 декабря

— Только попробуй меня подвести, — я хлопаю ладонью по ручному миксеру, держащемуся буквально на соплях. Единственная насадка, что у меня осталась, застревает в горе сухих ингредиентов, после чего прибор и вовсе перестает работать. — Pinche, pu

... — он издает мягкое жужжание, затем дергается, будто приходя в себя, и начинает вращаться так, словно от этого зависит целая жизнь.

Я тяжело выдыхаю, сдувая челку со лба. Она тут же падает обратно, заставляя кожу зудеть. Я снова на нее дую, надеясь, что та хотя бы раз изменит траекторию, но, как и предыдущие семь попыток, оседает ровно туда же.

Напоминание самой себе: прятать ножницы перед тем, как пить.

Откинув челку запястьем, я перевожу взгляд на телевизор, где идет «Великое Британское Пекарское Шоу: Праздники», а после позволяю глазам свободно скользить по маленькой квартире.

Ее впору назвать картонной коробкой — столько тут места. Стыдно даже признавать, сколько мы платим за жалкие семьсот пятьдесят квадратных футов. И вид... ну, в лучшем случае посредственный.

Из позитивного: крысы дружелюбные, а соседи более-менее приятные. Для Нью-Йорка, если подумать, грех жаловаться. Я всегда мечтала жить в большом городе. Приехала из Нигде, Северная Каролина, так что, если хотите знать, я живу как раз той жизнью, которую себе представляла.

— Te juro,

— Дженни едва не срывает дверь с петель, бурча и бормоча под нос целую цепочку испанских ругательств. — Если они не починят долбаный лифт, клянусь, я не стану платить аренду. Черт бы побрал Джерри, — это наш арендодатель. — К черту лифт, — он ломается каждые три месяца. — К черту Рождество, — она так не думает. — К черту богатых, — а вот так определенно думает. — К черту всех, — не всех. — И еще раз к черту лифт. И к черту меня за то, что согласилась жить на восьмом этаже, — мы были двумя отчаявшимися и бедными студентками, пытавшимися найти приличную квартиру рядом с университетом и работами. Схватились за первое, что подходило по параметрам, не осознавая, что все не так радужно, как показалось вначале.

Ее ярость не должна забавлять и тем более как-то снижать собственный стресс, но именно это и происходит.

Дженни хлопает дверью, сбрасывает ботинки и шумно втягивает воздух. Ее разъяренные светло-карие глаза встречаются с моими, а потом скользят по выпечке, раскиданной по кухне и гостиной.

Я мгновенно касаюсь носа и выкрикиваю:

— Чур не я!

Миллисекунду спустя она обращает на меня внимание, бурча:

— Черт, Анна, нет. У меня была дерьмовая смена, я не хочу...

Я многозначительно на нее смотрю.

— Ты знаешь правила. Сама же их и придумала.

Мы знакомы всего три года, но за это время успели научиться безошибочно считывать настроение друг друга. Малейшее изменение в мимике или одно слово, и мы уже понимаем, что что-то не так. Хотя сейчас это и без того очевидно: испечено столько, что можно накормить дом, а Дженни ругается по-испански — значит, все серьезно.

— Подожди, прежде чем начнешь, — я выключаю миксер и убираю его, пока Дженни снимает пуховик и остальные слои одежды, которыми защищалась от холода. Я беру стакан и наливаю ей любимый напиток. — Я приготовила тебе «Кокито».

Ее нижняя губа трогательно выпячивается, плечи и все тело мгновенно смягчаются, а напряжение тает, словно и не бывало.

— Ты уникальная. Люблю тебя. Забудь, о чем я только что подумала.

Ухмыляюсь, когда Дженни берет стакан у меня из рук и вдыхает аромат. Она выдыхает, и, сделав глоток, поднимает брови, а после делает еще один.

— Решила, что тебе понадобится побольше алкоголя, — обоих видов рома я не жалела. И не только потому, что знала: пуэрто-риканской подруге это необходимо, но и потому, что сама нуждаюсь в алкоголе не меньше. — А, и еще приготовила «Флан».

— Жаль, что мне нравятся мужчины, потому что без раздумий запала бы на тебя.

— Я знаю... — я хватаю стакан и осушаю оставшуюся половину белой жидкости одним махом.

— Господи, все настолько плохо? — она смотрит на меня недоверчиво, пока наливаю еще порцию «Кокито».

Я никогда не пробовала и не готовила его до встречи с Дженни. Обычно на праздники в моей мексиканской семье мы делали чампуррадо, понче, атоле или шоколад. Так что попробовать «Кокито» было равнозначно тому, чтобы открыть сундук, набитый золотом.

— Подожди, это как-то связано с Сайласом?

Я отворачиваюсь, пряча румяное лицо. Уверена, щеки уже порозовели, а со мной такое случается нечасто. Обычно я отлично скрываю эмоции, но после случившегося в «Солт» два дня назад складывается ощущение, будто меня посадили рядом с раскаленной печью.

— Ну... — я делаю глоток, но холодный напиток совершенно не охлаждает то, что творится внутри.

— Подожди! — слышу, как она куда-то несется, тяжело топая и перетряхивая вещи. — Ничего не рассказывай. Я иду в душ! Заканчивай начатое, а потом будем пить и развешивать оставшиеся украшения! — Дженни захлопывает дверь нашей общей ванной прежде, чем я успеваю ответить.

Она управляется с душем в рекордно короткое время. Хотя мыла голову вчера, так что этот этап могла и пропустить.

Дженни рассказывает все, что сегодня пришлось пережить. Я и

Несмотря на это, я все равно выберу розницу в качестве работы в праздничный сезон. Если только не станет еще хуже — тогда окажусь за кассой.

Мы заканчиваем развешивать дешевые украшения, купленные в магазине за доллар и комиссионке, и наконец переходим к елке.

На телевизоре трещит камин, и играет «

Christmas Eve/Sarajevo»

группы «Trans-Siberian Orchestra». И каким-то странным образом разговор переходит к произошедшему.

Три глотка для храбрости, и я пересказываю во всех подробностях, что произошло, потому что понятия «слишком много информации» в нашей дружбе не существует. С каждым новым кусочком истории, который выкладываю Дженни, ее губы и глаза становятся шире, а руки перестают лежать неподвижно.

Несколько минут спустя я допиваю «Кокито», отчего начинает заметно шатать и выводить на эмоции.

— Скажи хоть что-нибудь, — я хватаю стакан и высыпаю лед в рот. Беспокойно хрущу им, ожидая хотя бы признака жизни. Дженни настолько неподвижна, что могла бы сойти за статую. — Дженни!

Она стискивает губы, прикладывает руку ко рту, пытаясь его прикрыть, но из-под пальцев все равно прорываются приглушенные визги «да, да!».

— Что? — я запихиваю в рот остатки льда, жуя быстрее. — Что?

— Анна Мария Лопес! — она выдыхает и снова визжит. — Прости, я... подожди, — Дженни убирает руку, выражение лица серьезнее, чем я когда-либо видела. — Но ты ведь этого хотела, да? Потому что если нет, плевать, кто он такой, я его прибью.

Я стягиваю с себя джемпер и собираю волосы в хвост, продолжая тянуть время.

— Как бы ты отреагировала, признайся я, что очень и

очень

хотела, — последнее словно выходит не громче шепота.

Откровенничая с Дженни, я никогда не чувствовала нервозности. Знаю, что бы ни рассказала, она не станет надо мной глумиться. Так что дело не в том, что боюсь ее осуждения, а в том, что самой приходится признать то, что я отрицаю с той ночи с Сайласом.

— Сучка, — она смотрит так, будто я ее озадачила и выбила из колеи. — Какого ты обо мне мнения? Я тебя ни за что не начну воспринимать иначе только потому, что тебе это понравилось. Из-за этого так странно себя ведешь?

Я иду за оставшейся частью «Кокито» и «Фланом», прекрасно осознавая, что оно точно понадобится. Про игрушки на елке мы давно забыли: я протягиваю Дженни ложку, и мы садимся на пол, наливая в кружки еще белой жидкости.

— Да...

— Здесь совершенно нечего стыдиться, — говорит она, прежде чем запихнуть в рот огромный кусок «Флана».

Забавно, он сказал то же самое.

— Иметь фетиш нормально. Да, обществу так не кажется, потому что, ну, у них есть свое «стандартное» представление о нормах, — она закатывает глаза. — Но ты ведь никого не ранишь и не совершаешь преступлений. Просто заводишься от того, что тебя используют и называют шлюхой.

Вот почему я ее люблю. Никакого осуждения — просто девчонка, делающая все, чтобы ее лучшая подруга чувствовала себя спокойнее.

— Я знаю... — я пытаюсь собрать воедино хоть одно подходящее предложение, чтобы объяснить, что чувствовала, но слов слишком много, и все рвутся наружу одновременно. Я зачерпываю ложку «Флана», потом еще одну, и только после этого слова наконец складываются в предложение. — Когда он прижал меня к стене, это не ощущалось клеткой. Скорее, будто хотел отгородить меня от посторонних взглядом. Сайлас был осторожен, оттягивая мой топ, — пульс опускается вниз, начиная биться между бедер. Я делаю еще глоток и продолжаю: — И слова... — я настолько жадно, нетерпеливо выдыхаю, что сама себя смущаю. — Были унижающими, но мне настолько понравилось, что хотела слышать их снова и снова. Хотела, чтобы Сайлас продолжал называть меня грязными словечками.

Я сжимаю бедра, вспоминая каждое его обращение.

— «Зачем питомец, если им можешь стать ты. Стоит купить тебе ошейник, может, поводок, и выгуливать как собаку, трахать в позе собаки», — я снова отпиваю напиток, но этот глоток намного тяжелее предыдущего, потому что тепло разливается по венам, и той напряженности, что чувствовалась секунду назад, уже нет.

И тут в голове вспыхивает картинка — та, которую изо всех сил старалась не представлять, но алкоголь отлично умеет глушить способность хоть о чем-то переживать. Я вижу ее отчетливо, будто вживую.

Ошейник. Сайлас, трахающий меня в позе собаки.

— Черт возьми, Анна.

Я роняю руки себе на колени.

— Ты тоже представила? Плохо, что я этого хочу? Господи, ну это же ненормально, правда?

— Более чем нормально, пока нравится и ты на все согласна. Не смей стыдиться, — отчитывает она. — Рассказывай дальше.

Вялая, сладкая улыбка появляется на губах.

— «У тебя потрясающее тело. Посмотри, как я им пользуюсь», — вот что он сказал, продолжая тереться о меня членом, — я зарываюсь пылающим лицом в ладони и, улыбаясь еще шире, продолжаю: — Ты же понимаешь, насколько омерзительно было бы, окажись на его месте кто-то другой? Но если так поступает Сайлас, я таю и умоляю о большем.

— Dios, — бормочет Дженни, обмахивая лицо и практически опустошая стакан. — И все это произошло внутри «Солт»?

Я киваю.

— Было темно и немноголюдно. Он откинул мои волосы, и, ну, знаешь, как говорят: по принципу снежного кома.

— Значит, вы с Сайласом... — ее черные брови приподнимаются, а по лицу растягивается хитрая ухмылка.

— Нет, это всего на один раз. И точно не меняет того, кто он есть. Уверена, Сайлас уже забыл обо мне, — как забыл три года тому назад. — Оно и к лучшему. Откуда мне знать, может, это вообще было каким-то спором или еще бог знает чем.

Дженни это отрезвляет.

— Ты же не думаешь, что он...

Что-то тяжелое встает поперек горла, тело сжимается, а голова вдруг начинает кружиться.

— Нет, но ты и сама знаешь, какими странными бывают богачи. Когда наскучит, они играют в игры, а спортсмены вообще жить без них не могут.

Дженни фыркает.

— Ладно, ты пересмотрела сериалов. Правда. Я очень сомневаюсь, что дело в этом. Если так, мы бы уже что-то знали.

— Я понимаю.

Не хочется становиться еще одним примером тупого клише «бедная девочка — богатый парень» и делать вид, будто такая, как я, вообще не может привлечь внимание такого, как он. Потому что привлекала — и переспала не с одним «богатым парнем», но одно клише остается неизменным: они все одинаковые. Одинаково самодовольные козлы, уверенные, что им все можно. И, к несчастью, у них достаточно денег, чтобы можно было действительно все.

Вот почему это один-единственный раз, который никогда не повторится. Что бы я ни почувствовала — это всплеск эмоций, необходимое отклонение, чтобы отвлечь меня от стресса, мыслей о безденежье и того, насколько близка к тому, чтобы позвонить родителям. Я бы саму себя возненавидела за этот звонок.

Дженни, по-видимому, понимает, что тема закрыта, потому что переводит взгляд на блокнот на кофейном столике. Она берет его и открывает там, где я оставила ручку.

— Не могу дождаться дня, когда все эти рецепты окажутся в кулинарной книге, — она проводит пальцем по странице, наверное, повторяя контур рисунков.

Если мне нравится результат того, что приготовила или испекла, то рисую это в блокноте. Не знаю, появится ли у меня когда-нибудь собственная книга рецептов, но это не мешает Дженни подбадривать и уверенно доказывать, что книге быть.

— Если такое и произойдет, ты получишь экземпляр первой, — я улыбаюсь, представляя, что надежды воплотились в жизнь.

7

Сайлас

Понедельник, 9 декабря

Заглядываю под кровать, убеждаясь, что не завалялось ни блудного носка, ни какой-нибудь бутылки. Если не считать тонкого слоя пыли, все чисто.

Я делаю это не по какой-то другой причине, кроме как навести порядок. Пару дней назад до меня дошло, что неплохо бы перестать быть свиньей. Не то чтобы стал ей специально, но между тренировками с отцом, потом с командой, играми и учебой чистота была последним, о чем я думал.

Так что пытаюсь это исправить или хотя бы стать чуть лучше. Теперь, когда осенний семестр подошел к концу и официально начались зимние каникулы, сегодняшний вечер будет последним, как я думаю об учебе или хоккее. Тренировки продолжатся — время от времени, — но ничего тяжелого или обязательного до конца месяца. Разве что занятия с отцом, и все.

К слову об играх: скоро предстоит встретиться с командой, чтобы разобрать запись матча против университета, с которым мы столкнемся в следующем раунде.

Оглядываюсь в последний раз, просто на всякий случай. Не потому что Анна вот-вот появится или что-то такое. Она должна прийти около полудня, кажется. Я просто пытаюсь достойно завершить этот год — или как там говорят.

Стоит выйти в гостиную, как слышу звяканье и звук открывания дверей лифта. Воздух прорезают два женских голоса — один живой, другой мягкий и слегка хриплый.

Я зажмуриваюсь, выталкивая из головы воспоминание о ее хриплых стонах.

— Похоже, придется искать еще одну работу. Того, что я зарабатываю, недостаточно, — слышу я голос Анны. — Я думаю...

Она резко обрывается на полуслове, дергаясь, когда взгляд наталкивается на меня. Брови сведены, губы сжаты, а глаза внимательно следят за каждым движением.

— О, привет? — в голосе Дженни проскальзывает удивление. — Эм... Анна, — она переводит взгляд на подругу, по-прежнему смотрящую на меня с легкой гримасой раздражения. — Мы перепутали дату?

— Нет, — отвечаю я раньше нее. — Я уже ухожу. Зашел кое-что забрать.

Ложь, но лучшего не придумал.

— Хочешь, мы выйдем? — Анна моргает и снова смотрит на меня, на этот раз иначе. Не могу понять как именно, но колючесть не такая, как раньше.

Не стоило преждевременно делать выводы, но думал, что, может, увидев меня, она хотя бы немного смутится, а щеки снова приобретут тот красивый розовый оттенок, как в пятницу. Но она не смущена и не краснеет. Наоборот... безразлична.

— Нет, — я полностью выбит из колеи. Такого обычно не происходит. Почему чувствую себя сбитым с толку? Я воспользовался ею, а складывается ощущение, будто наоборот. — Можно с тобой поговорить?

Ее губы чуть размыкаются, между темных бровей появляется складка.

— Нет, нужно закончить к...

— Я немного прибрался. Конечно, совсем не так хорошо, как делаешь ты, — звучит отвратительно. Так, словно сказал это законченный придурок. — Но, эм... чисто.

Они с подругой одинаково изумлены. И все же я уверен, что Анна откажет, когда секунду спустя удивление сойдет на нет.

— Нам все равно нужно...

— Все нормально, Анна. Я справлюсь, — Дженни перебивает ее, отмахиваясь и как бы подталкивая вперед, и бросает мне легкую улыбку, в которой есть намек на озорство.

— Обещаю, это ненадолго, — добавляю я, надеясь, что этого хватит для убеждения.

Она выглядит загнанной в угол, но затем нехотя кивает.

— Три минуты.

— Уложусь в две, — ухмыляюсь я, и Анна бросает на меня раздраженный взгляд, как на занозу в заднице. Забавно, учитывая то, как позволила трогать в пятницу ночью, но ладно. — Не против, если поговорим на террасе?

Она коротко пожимает плечами и снова застегивает куртку. Я жестом предлагаю пойти первой и держу взгляд на затылке, не позволяя ему спуститься ниже — к заднице.

Когда закрываю за собой раздвижную стеклянную дверь, дышать становится странно тяжелее. Анна красива настолько, что само ее присутствие кажется чем-то на грани фантастики.

Густые черные волосы стянуты в гладкий хвост, челка мягко ложится на лоб. Оливковая кожа выглядит такой же мягкой, как ощущалась той ночью. А все остальное... лучше все-таки не разглядывать слишком внимательно.

Сморщивание ее носа выдергивает меня из ступора.

— Ты курил? — она выглядит настолько пораженной с нотами отвращения, что на миг становится неловко.

— Это успокаивает, — либо так, либо я начну задыхаться от панической атаки, но ей этого не скажу.

— Из-за чего ты нервничаешь? — лицо у нее становится нейтральным, но я улавливаю легкий оттенок любопытства.

— Сегодня игра, —

отец

Да, это слишком, чтобы рассказывать человеку, которого почти не знаю. Человеку, которому в целом-то плевать. Да я вообще этого никогда никому не рассказывал, даже сестре, Тее. Но как бы ни ненавидел его методы, без них не оказался бы на том же уровне, где нахожусь сейчас.

— Знаешь, это вредно для здоровья.

— Ты беспокоишься о моем здоровье? — я прячу озябшие руки в карманы.

Она смотрит на меня пустым взглядом.

— Нет. Мне все равно. Просто констатирую факт. Похоже, это тебе стоило бы начать беспокоиться.

— Но тогда закончились бы методы успокоения, — я прислоняюсь к стеклу, скрещивая лодыжки.

— Есть много способов справляться с нервами, не включающих выкуривание сигарет.

— Например? — я приподнимаю бровь. — Что бы ты предложила? Как справляешься с нервами?

Есть ли у нее вообще причины для переживаний? Анна кажется человеком, до мозга костей уверенным в будущем, тем, кто не сломается под давлением.

Она сжимает губы, отводит взгляд — и сначала я предполагаю, что Анна задумалась, но следом понимаю: просто пытается не улыбнуться.

Она выдыхает, но я слышу крошечный смешок.

— Я... пеку. Да. Вот так. Я пеку.

Звучит как только что выдуманная история.

— Печешь в смысле еду или в смысле «накуриваюсь»?

Анна фыркает, но коротко улыбается, и я, черт подери, горжусь тем, что стал тому

причиной.

— Я не курю траву. По крайней мере, не сейчас, но это не относится к делу и тому, что имела в виду. Я говорила про еду.

— Правда? Или есть еще способы? Потому что кажется, ты что-то от меня утаиваешь, и это грубо.

— Грубо? Что тут грубого?

— Ты стоишь и осуждаешь меня за сигарету, которая никому не вредит...

— Кроме тебя самого, — она бросает на меня прямой, тяжелый взгляд.

— Которая никому не вредит, — повторяю я, игнорируя упрек. — Потом говоришь, что есть множество способов успокоить нервы, но так и не называешь ничего конкретного, а ответ звучит как надуманная фигня. Уверен, ты умеешь печь, но сильно сомневаюсь, что именно это делаешь, когда нервничаешь. Или я ошибаюсь?

Она закатывает глаза, не раздраженно, а так, будто ее поймали на лжи.

— Я действительно пеку, когда нервничаю, но еще... Мы уже прошли отметку в две минуты, — Анна резко меняет тему. — И здесь ужасно холодно, так что, если ты не против, я пойду обратно, потому что...

— Я прибрал за собой. Честно, все уже не так плохо, как было, — я замолкаю и делаю вдох, снова чувствуя, как трудно дышать и как хочется достать еще одну сигарету. — Мне жаль, что в прошлые разы оставлял такой срач, но обещаю, теперь буду следить за порядком.

Ее брови приподнимаются, и Анна выпрямляется.

— Не переживай. Мне за это платят, — она замолкает, будто что-то обдумывая. — Спасибо, что не дал меня уволить.

Напряжение в теле рассеивается.

— Я же говорил, что этого не случится, но, если честно, именно поэтому и хотел с тобой поговорить. Мне искренне жаль за тот случай трехлетней давности. Я не имел отношения ни к оценкам, ни к...

— Давай просто забудем о случившемся и больше не станем к этому возвращаться. Поздно что-то менять. Не стоило поднимать эту тему. И прости за все «пошел ты» — хотя, ладно, некоторые пришлись к месту, — веселый оттенок в ее голосе делает мою улыбку шире.

— К пятнице тоже не будем возвращаться?

От этих слов Анна отступает на пару шагов, и легкость между нами исчезает.

— Да. Не знаю, что на меня нашло. Я была пьяна и...

— Не говори так, — я отталкиваюсь от стекла. — Не списывай все на алкоголь. Ты же знаешь, что дело было не в нем.

Она расправляет плечи.

— Ладно, хорошо, не в нем, но прошлого уже не изменить, и я двигаюсь дальше.

Не уверен, что разделяю ее решение, и понимаю, что сама Анна дальше не двигается, но дрожит, и теперь чувствую себя еще большим придурком за то, что выволок ее на улицу. Черт, почему котелок совсем не варит?

— Ты закончил? — спрашивает она.

— Между нами все нормально? — спрашиваю я.

— Между нами ничего нет. Я работаю на тебя. Пятницы не должно было случиться, — в ее голосе звучит такая жесткость, что я невольно морщусь.

— Ты не работаешь на меня. Мои родители наняли компанию, в которой ты работаешь.

— Какая разница? Я все равно здесь и убираю твой дом, — она улыбается, но до глаз эта улыбка не доходит. — Ладно, удачи тебе, и давай постараемся больше никогда друг с другом не пересекаться.

Удар по яйцам был бы куда приятнее, чем услышать это.

Анна собирается обойти меня, но я вытягиваю руку, преграждая путь. Я ведь, если уж на то пошло, тот еще упертый баран.

— Так что там успокаивает нервы?

Анна слегка поднимает голову, глядя на меня из-под ресниц. Я замечаю прозрачные линзы на ее глазах и то, как на долю секунды расширяются зрачки.

Грудь поднимается, горло сжимается, а губы растягиваются в почти хищной улыбке. Мне не мерещится?

— Пальцы, — она ныряет под мою руку и заходит обратно в дом, оставляя гадать, что же имела в виду.

Секунду спустя до меня наконец доходит.

Ох.

— Я тут подумал... — начинает Марк, перекладывая клюшку из руки в руку, пока мы ждем в тоннеле.

Перед играми я всегда предпочитаю тишину — он и команда это знают. Дело не в суеверии, просто предпочтение.

Суеверие

— это чай и сэндвич с арахисовым маслом и джемом, который съедаю перед каждой игрой, глядя одну серию «Карателя». Если этого не делаю, игра идет наперекосяк.

— Не сейчас, — взгляд цепляется за одну из девушек-ассистентов тренера. Волосы у нее собраны в хвост. Они не такие длинные и темные, как у Анны,

Я сказал себе, что пора прекращать, но стоит увидеть черную шевелюру — и перед глазами все плывет, потому что напоминают

ее волосы

и то, как они были намотаны на кулак. Так что «не думать о ней» — куда проще сказать, чем сделать. Ее ногти, как оказалось, вонзились настолько глубоко, что не просто оставили небольшой след, а крошечные полумесяцы в качестве отметин.

Ее присутствие так опьяняло, что я не почувствовал боли, а последствия увидел только на следующий день.

Я был вполне настроен выкинуть ее из головы, потому что не связываюсь с одной и той же девушкой дважды, и, похоже, Анна относится так же к парням, или, может, дело только во мне — повторения она не хочет именно со мной.

Анна должна бы уже давно исчезнуть из моих мыслей, но именно из-за нее я кончил в джинсы от какого-то жалкого трения через одежду.

Черт бы ее побрал. Как же жалко.

— Слушай, — продолжает он, хотя я уже отвернулся. — Почему бы не попросить Анну сделать на тебя ставку? — голос у него становится тише. — Очевидно же, ты ей неинтересен. Идеальный вариант.

— Ха-ха, очень смешно, — тяну я.

— Только не говори, что и вправду обиделся на то, что ей плевать на твое громкое имя?

— Обиделся? Я? Да ни капли, — огрызаюсь я. — Мне все равно.

Он смотрит на меня, оглядывает с ног до головы, будто пытаясь точно вычислить ложь.

— Ты кажешься раздраженным.

— Не-а. Просто твоя идея звучит тупо.

— Ничего подобного, лучше не придумаешь. Подумай сам. Ей — и я сейчас не шучу — правда плевать, кто ты и твои родители. Просто представь: она может прийти, сделать на тебя ставку перед тем, как вы разойдетесь и больше никогда не заговорите друг с другом. Ты ведь ненавидишь оставаться с одной партнершей. Пожалуйста.

— Я за это «пожалуйста» вообще не благодарил, — отвечаю я, раздраженно выдыхая.

— Я только что подкинул величайшую идею на свете. Сам ведь понимаешь, что я прав.

Досаднее всего то, что он действительно прав. Анна и так ничего от меня не ждет, но осталось уговорить ее согласиться. А как это сделать я как раз и не представляю. Она намертво стоит на том, чтобы забыть о моем существовании.

Было бы здорово, сумей я поступить так же.

— И, дабы скрасить недовольство, ты мог бы ей заплатить... — он обрывается на полуслове. — Просто мысль.

Я внушаю себе, что единственная причина, по которой вообще обдумываю эту затею, — чтобы она смогла перебить ставку Флоренс.

Не потому, что хочется провести с Анной время.

8

Анна

Среда, 11 декабря

— Просто не понимаю, почему ты... — я пытаюсь сглотнуть, но в горле стоит до невозможности тугой ком. Прочистив его, смотрю в окно, машинально проводя пальцем по запотевшему стеклу. — Почему не можешь просто поддержать меня?

Мама позвонила несколько минут назад, якобы найти

компромисс, но на деле просто желая переубедить. Не стоило отвечать, но я уцепилась за надежду, что она хотя бы выслушает. Этого не произошло.

— Перестань драматизировать. Я тебя поддерживаю. Я и есть

поддержка, — она раздраженно выдыхает. Я прям вижу, как мама зажимает переносицу пальцами и закатывает глаза. — Я всего лишь хочу для тебя лучшего. Этого мы с отцом всегда желали. Забыла, как тяжело нам было? На что пошли ради тебя и сестры? Ты обращаешься с нами несправедливо.

— Обращаюсь с вами? — я крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как подступает головная боль. — Я всего-то сказала, что хочу пойти на кулинарный факультет, а не на юридический. Мы это уже обсуждали. Ты сказала, что если передумаю, поймешь меня.

— Анна, — тон у нее спокойный, почти безжизненный, когда произносит мое имя, но я слышу укор. Именно такой голос она использовала, когда я была провинившимся ребенком. — Я думала, ты это сгоряча. И помыслить не могла, что всерьез.

Я так сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, что чувствую металлический привкус — лишь бы не закричать.

— Ты же знаешь, как я люблю готовить. Всегда знала...

— Хватит. Просто хватит. Я позвонила, чтобы постараться сгладить углы, а ты меня только нервируешь. Мы с отцом сделали все, чтобы поддержать тебя. Позволили уехать в Нью-Йорк, хотя в Северной Каролине полным-полно отличных университетов. Давали деньги. Мы столько для тебя сделали, а ты вот так нам отплачиваешь? Неблагодарная, эгоистичная девчонка!

Слезы подступают так резко, что глаза начинает печь, но я не моргаю. Отказываюсь плакать.

— Я не неблагодарная. Я сделала...

— Ничего. Ты ничего не сделала, кроме как разочаровала. Не понимаю, чем мы это заслужили, после всего, чем пожертвовали, чтобы приехать сюда и дать вам с Майей лучшую жизнь. Тебе стоило бы поучиться у сестры. Посмотри, чем она занимается. Она будет врачом! А ты застрянешь на кухне. На кухне, ради всего святого. Это не надежно, не стабильно. Ты выбрасываешь будущее на ветер — и ради чего? Ради работы, которая...

— Тебе не придется ни за что платить. Я справлюсь. Я смогу...

— Еще бы платила, — она фыркает так громко, что я отодвигаю телефон от уха. — Вижу, мы ни к чему не придем. Ты пропащий человек. Бесполезный. Когда наконец образумишься и возьмешься за ум, позвони — и смотри, не трать мое время, ты и так уже истратила достаточно.

— Ма... — остальное так и не срывается с губ, потому что мама кладет трубку.

Телефон падает на колени, я настолько сильно сжимаю руки в кулаки, что хрустят костяшки. В висках пульсирует, а подступающая тошнота медленно поднимается выше того комка, что стоит в горле.

— Анна, — Дженни тянется со стороны водительского сиденья, и я не выношу того, насколько осторожно она произносит мое имя. Не заслуживаю ее сочувствия.

Слава богу, за рулем служебной машины Дженни, а не я, иначе бы точно куда-нибудь врезалась.

— Это... — голос срывается,

Jingle Bell Rock

греметь из динамиков.

К счастью, Дженни молчит. Не стоит зацикливаться на маминых словах, но они становятся все громче, секунду за секундой, будто расширяются и давят.

Я напоминаю себе дышать — вдох, выдох — и пробираюсь сквозь новую волну тошноты.

Через несколько минут мы подъезжаем к пентхаусу Сайласа. Отвратительное чувство немного отпускает, головная боль вместо семерки сползает до четверки.

— Казалось бы, при таких деньгах у него каждый сантиметр был бы украшен. Кое-кто вообще не в настроении праздновать. Прямо мистер Скрудж, — Дженни ухмыляется и легонько тыкает меня в бок.

Я чуть-чуть улыбаюсь, но улыбка гаснет, как только оказываюсь в безупречной гостиной. Все выглядит так же, как в понедельник, когда мы уходили. Это странно: обычно находим пустой шейкер с остатками протеинового коктейля, кроссовки, рулоны тейпа, куртки и свитера. А сейчас идеально чисто, будто Сайласа здесь вообще не было.

Я позволяю себе поверить, что он уехал на праздники, но потом слышу тяжелые шаги со стороны лестницы.

— Он снова здесь, — шепчет Дженни, глядя на меня в полном недоумении. — Мы пришли слишком рано? Слишком поздно? Не в тот день? Это странно.

Я качаю головой и соглашаюсь насчет

странности. За те три года, что убираем его пентхаус, Сайласа ни разу

не было дома. За исключением того дня... и теперь уже второго раза за неделю.

— Привет, — говорит он.

Дженни, разумеется, лучезарно улыбается и машет ему, а я даже не знаю, что должна чувствовать. Хотя чего тут чувствовать? Это ведь его дом. Сайлас может находиться здесь, когда хочет. И теперь перед глазами вспыхивают пятничные воспоминания.

Дженни толкает меня локтем в руку, вырывая из мыслей.

— А?

— Можно с тобой поговорить? — спрашивает Сайлас, уголки его губ поднимаются в легкой улыбке, и на щеках проступают ямочки. Я замечаю щетину на челюсти и как та напрягается каждые пару секунд, будто он что-то пережевывает.

— О чем? — я изо всех сил стараюсь держаться подальше после стычки и очень надеялась, что Сайлас тоже захочет придерживаться дистанции.

— Мне нужно с тобой поговорить. Это быстро. Обещаю.

— Иди, — Дженни подталкивает меня, вовсе не нежно.

Я бросаю на нее взгляд, но та делает вид, словно ничего не понимает, хватает тележку и тащит ее в ванную.

— Traidora, — огрызаюсь я, сверля ее взглядом.

Сайлас тихо усмехается, и я задаюсь вопросом, понял ли он сказанное.

Мы снова оказываемся на террасе. Жду, что меня обдаст ледяным манхэттенским воздухом, готовлюсь к неизбежному запаху едкого застоявшегося табака, но ничего подобного не происходит. Я ищу пепельницы и окурки, которые обычно валяются на каждом шагу, но их тоже нет.

Неожиданно тепло, и хотя улавливаю едва заметный табачный след, его перебивает плотный запах кедра и чего-то дорогого. Не могу понять, чего именно, но аромат завораживает.

— Я хочу сделать тебе предложение, — начинает он, челюсть напрягается сильнее, когда прячет руки в карманы, но я успеваю заметить легкую дрожь.

— Ты в порядке? — я смотрю на него с прищуром, подозрением и легкой тревогой.

— Да, а что? — он начинает жевать еще быстрее.

— Выглядишь так, будто вот-вот словишь инфаркт или что еще похуже, — подшучиваю я, но Сайлас явно чувствует себя неловко, поэтому сбавляю тон. — Нет, серьезно, ты в порядке?

Он бросает мне улыбку, которая тут же превращается в самодовольную ухмылку.

— Мило. Ты переживаешь за меня.

Вот что бывает, когда проявляешь заботу.

— Нет, просто вызов 911 был бы головной болью, мне еще на другую работу. Я не собираюсь торчать здесь весь день.

— А я-то думал, что ты неравнодушна, — он лопает пузырь, и по какой-то нелепой, неизвестной мне причине это выглядит... сексуально.

Головная боль сползает до двойки, и, что удивительно, чувствую себя спокойнее, несмотря на разговор с мамой.

— Серьезно, ты в порядке?

Сайлас проводит рукой по растрепанным волосам, дрожь все еще есть, но уже не такая сильная.

— Да, просто пробую кое-что новое. Не понимал, насколько тяжело будет бросить одним днем. Это настоящая пытка, скажу тебе.

Он не намекает на то, о чем я думаю... правда?

— Ты бросил курить?

Сайлас пожимает плечами.

— Одна дерзкая всезнайка сказала, что это вредно для здоровья, вот и пробую жвачку. Проверяю, чего все так от нее фанатеют.

Я не специально, но ничего не могу с собой поделать: уголки губ все равно ползут вверх.

— Она не дерзкая, а до чертиков умная.

— Дай угадаю? Вошла в топ-10 выпускников?

— Номер один, — поправляю я с откровенной гордостью.

— Два валедикториана, значит.

— Ты закончил школу с отличием? Папочка и за это заплатил? — да, звучит язвительно, но после того, как узнала, что отец оплатил ему проходной балл по курсу коммуникаций, не могу не задуматься.

Он глубоко смеется.

— Увы, но нет, папочка не покупал мне звание валедикториана в старшей школе. А вот на первом курсе университета почувствовал себя... виноватым, — его светло-зеленые глаза твердеют, лицо темнеет, словно от неприятных воспоминаний, но настрой переворачивается на сто восемьдесят градусов — и улыбка, и расслабленная поза возвращаются. — Я, между прочим, очень умный.

Хочется спросить, что это было, но решаю не совать нос.

— Конечно, прям заметно, — протягиваю я, и он хмыкает. — Так вот... жвачка...

Не думала, что слова хоть как-то на него повлияют. Ожидала, Сайлас попросту проигнорирует мой выпад.

— Все по ней тащатся, — не могу понять, серьезен он или издевается, но все равно улыбаюсь. — Так вот. Предложение. Я хочу его сделать.

Я прищуриваюсь.

— Мне?

— Ага. Перейду сразу к делу. В пятницу состоится аукцион, в котором я обязан участвовать. Если свободна, хочу, чтобы ты пришла. Я дам деньги, ты сделаешь ставку —

Когда

выиграешь, мы разойдемся как в море корабли, и можешь не переживать: приставать не буду.

Моргаю, одновременно развеселенная и озадаченная. Я знаю об этих аукционах и о том, какие там крутятся суммы. Никогда на них не бывала — финансы попросту не позволяют.

— Я? Почему?

— Потому что тебе плевать, кто я.

— И потому что не буду ждать свидания?

— Угу. Так что скажешь? Я заплачу.

Не знаю, злиться мне или спросить «сколько».

— Я что, по-твоему, выгляжу как... раз уж мы...

— Тебе нужны деньги. Случайно услышал в понедельник и... ну... дам десять тысяч.

Если бы могли, глаза выкатились бы из орбит. Я резко отшатываюсь и часто моргаю, все еще не в состоянии осознать сказанное.

— Ты дашь мне десять тысяч. Вот так просто?

— Вот так просто, — спокойно отвечает он.

Это неправда. Быть такого не может. Наверняка какая-то глупая шутка.

— Не переживай. Найду кого-нибудь другого, — эти слова разом прорезают и мои мысли, и окутавшую нас тишину.

Сайлас разворачивается, но я останавливаю его.

— Нет, подожди, не делай этого, — я хватаю его за сгиб локтя. — Я приду. Просто скажи, что надеть, где все будет проходить и во сколько.

Звучит настолько отчаянно, что саму передергивает, но корить себя буду позже. Надо быть полной дурой, чтобы отказаться от десяти тысяч.

Он выглядит самодовольным, и тут меня прошибает осознание: это была манипуляция. Придурок.

— Дам свой номер, я пришлю детали.

— Pendejo, — бормочу я, вытаскивая телефон из кармана.

— A veces, — он подмигивает.

То есть Сайлас понимает испанский. Ох.

Пятница, 13 декабря

— Поверить не могу, что это правда! — кричу я из спальни, цепляя сережку на левую мочку уха.

— Понимаю... — протяжно откликается Дженни и затихает, позволяя голосу Шакиры разлиться по квартире.

Я подвываю «Rabiosa»

, надеясь заглушить мысли, но те настолько громкие, что перекрывают слова песни.

Прошло два дня с тех пор, как мы с Сайласом пришли к соглашению, и два дня с тех пор, как вообще разговаривали. После того как дал свой номер, он прислал электронное приглашение с дресс-кодом, сказал, что могу привести «плюс один», и кратко объяснил, как проходит аукцион.

Обычно я не из тех, кто копается в мыслях, но по-прежнему жду подвоха: сообщение в духе «ты мне больше не нужна» или что приду на заброшенный склад, где парни с золотой ложкой во рту принесут мое тело в жертву.

Последнее звучит маловероятно, но я три года вращаюсь в кругах богатых. И знаю, как они развлекаются. Бывала на паре вечеринок в помпезных домах. Не

видела

никаких безумных ритуалов, но это еще не значит, что их нет.

— Как думаешь, я совершаю ошибку? — выхожу из спальни, и туфли цвета мокко цокают по полу при каждом шаге.

Дженни оборачивается ко мне, затем снова смотрит вперед... и окидывает меня многозначительным взглядом.

— Охренеть, Анна, — ее челюсть отвисает, а глаза округляются. — Это платье будто сшили по твоей фигуре.

Благодаря Дженни удалось одолжить оливково-зеленое атласное платье из «Сакс Файнс Авеню». У него открытая спина, драпированное декольте и длинный разрез на бедре. Одновременно самое красивое и самое дорогое из того, что я когда-либо носила.

И «одолжила» только потому, что Дженни умоляла менеджера взять его на вечер. Та согласилась, если пообещаем вернуть платье уже следующим утром в идеальном состоянии.

Но и у этого была своя цена. Дженни пришлось взять дополнительные смены из-за аврала, начиная с сегодняшней ночи. Что ужасно, ведь она собиралась стать моим «плюс один». Теперь придется идти одной. И если с платьем что-то случится, его стоимость вычтут из зарплаты Дженни.

Но я уверила обеих, что ничего не случится. И еще сказала Дженни, что поделюсь с ней деньгами Сайласа. Это справедливо, раз уж приходится пахать сверх нормы. Она сопротивлялась, но я все равно так поступлю.

Я улыбаюсь и кручусь перед ней.

— Не думаешь, что это перебор?

Дело не в том, что мне не нравится платье — наоборот, очень даже. Я знаю, что выгляжу хорошо, но мероприятие-то торжественное. Разрез длинный, платье облегающее.

— Нет, выглядишь чертовски горячо, — она свистит и крутит пальцем, приглашая повернуться еще раз. Я так и поступаю, улыбаясь до боли в щеках, когда Дженни достает телефон и начинает делать фото. — Заставляешь переосмыслить, стоят ли члены всех этих мучений.

Я улыбаюсь, но игривость медленно испаряется.

— Ладно, если серьезно... тебе самой не кажется, что все это странно?

Я знаю, что аукцион настоящий, но то, что Сайлас попросил меня о помощи, звучит нереально.

Она кладет телефон и встает прямо передо мной, положив ладони на плечи.

— В преддверии праздников я выбираю верить, что это какое-то рождественское чудо. Или что кто-то сверху о тебе заботится, — она пожимает плечами и опускает руки. — Не пойми неправильно, я тоже считаю это странным и не понимаю, в чем умысел, но Сайлас богат. Так что... наверное, не будем задаваться лишними вопросами. Но если что-то покажется подозрительным, позвони. Я вызову такси и примчусь как можно скорее, чтобы надрать ему задницу.

Дженни хватает карандаш с кухонной столешницы и делает им колющий жест в воздухе.

Я смеюсь.

— Остынь, Джон Уик. Если что-то случится, я позвоню и сразу же уйду. Но разве не странно, что я доверяю Сайласу и в то же время чувствую, что во всей этой ситуации есть... подвох?

Дженни качает головой.

— Нет, не странно. Я бы тоже так себя чувствовала. Но слушай, ты, должно быть, владеешь магическими вагинальными суперсилами, раз он тебя захотел.

Я морщусь.

— Фу, никогда больше так не говори.

— Такова правда. У тебя еще и офигенно классная задница... Иногда и правда заставляешь меня усомниться в ориентации.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— Хорошей тебе

— Спасибо, что жертвуешь собой ради команды, — она посылает мне воздушный поцелуй.

Мне ужасно не хватает Дженни.

Аукцион еще не начался, гости общаются, рассматривают картины на стенах и слушают живую музыку — рождественские мелодии, мягкие, но прилипчивые.

Я стою в дамской комнате и рассматриваю свое отражение в зеркале во весь рост. Я прибыла пару минут назад и намерена прятаться в туалете до самого начала торжества. Чувствую себя как на иголках.

Да, могла бы сесть за столик и изобразить, будто мне нравится вести светские беседы с богатыми, но сил притворяться уже попросту нет.

— Какое у вас роскошное платье. Это «Ким Лау»? — спрашивает пожилая женщина, моющая руки.

Я опускаю взгляд на платье, не имея ни малейшего понятия, кто его создатель.

— Эм... да. Это он.

Женщина вытирает руки и окидывает меня внимательным взглядом сверху вниз.

— Я так и думала. Вы потрясающе выглядите.

— Спасибо, — я улыбаюсь ей. — Вы тоже.

Она отвечает тем же.

— Спасибо. Удачных ставок.

Наверное, это и будет самым приятным моментом вечера, потому что я с трудом представляю, что он может стать лучше.

Я не смотрю на дверь, слыша, как та распахивается. Делаю вид, что поправляю пучок в зеркале, улавливая мягкий щелчок замка.

Я бросаю взгляд в сторону выхода и слегка отшатываюсь, ошеломленная.

Сайлас в дамской комнате. И выглядит...

очень хорошо

в смокинге.

Тот сидит как влитой, что не остается ни малейшего сомнения: костюм сшит на заказ. Подчеркивает широкие плечи, длинный торс, крепкие бедра, а обычно растрепанные волосы зачесаны назад.

Вау.

— Вау, — выдыхает он.

Я моргаю, выныривая из транса и понимая, что стою, раскрыв рот.

Щеки вновь вспыхивают.

— Знаешь, это женский туалет. Мужской в конце коридора.

Его взгляд медленно скользит по моему телу, задерживаясь на разрезе платья. Горло вздрагивает от тяжелого сглатывания, и только потом Сайлас резко поднимает взгляд.

— Вау.

Сердцебиение учащается.

— Ты уже говорил.

Его губы приоткрываются, потом смыкаются, а затем снова разделяются.

— Да... я... ты лишила меня дара речи.

Аналогично.

Теперь сердце вообще перестает работать. Мне никто такого раньше не говорил. Щеки словно обожжены, а в животе закручивается... рой бабочек.

— Ч-что ты тут делаешь?

— Ты здесь уже долго. Я ждал, но аукцион вот-вот начнется, и хотел успеть с тобой поговорить.

Я приподнимаю бровь.

— О чем-то невероятно важном и нетерпящим ожидания, что решил здесь запереться?

— Хотел убедиться, что ты получила деньги.

Я хмурюсь.

— Я же, кажется, писала, что получила их?

Он трет затылок.

— Хотел услышать подтверждение вживую.

Я делаю шаг вперед, и Сайлас отвечает тем же, пока мы не оказываемся на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

— Получила. Достаточно в живую?

— Да, — Сайлас облизывает губы.

Взгляд останавливается на его губах, и я резко втягиваю воздух, чуть отстраняясь.

— Тогда что ты все еще здесь делаешь?

— То же, что и ты, — он засовывает руки в карманы, медленно скользя взглядом по моему платью.

— И что же?

— Прячусь.

— Я не... — его понимающий взгляд мгновенно обрывает последующие слова, и я лишь пожимаю плечами. — Ну и что, если прячусь? Я никого не знаю. Не вписываюсь в их круг, — я говорю это не из жалости к себе, но мы оба знаем, что так оно и есть. Я пришла от отчаянной нужды в деньгах, а вот у него какое оправдание? — И зачем ты здесь?

— Ненавижу такие мероприятия, — он дергает ворот рубашки. — Подлизываться к людям, которым на меня абсолютно плевать, но при этом до дрожи важно, кто родители, — так себе развлечение, — сухо произносит он.

Саркастичный ответ Сайласа выбивает меня из колеи. В нем нет ни капли фальши.

— Если от этого станет легче, мне плевать и на тебя, и на твоих родителей.

Уголки его губ поднимаются, и почему-то это дает странное ощущение тепла.

— Ты правда не гуглила мое имя?

— С какой стати?

— Я очень интересный человек.

Я смеюсь, делая шаг вперед — он поступает так же.

— Ммм, и кто тебе это сказал?

— Ты не особо-то об этом задумывалась той ночью, когда с благодарностью принимала

каждое

мое решение.

Каблуки тихо цокают, когда я меняю положение.

— Ты всего-то довел меня до оргазма. Это не делает тебя интересным.

Его палец скользит по моему предплечью, одновременно обжигая и парализуя.

— Я мог бы показать, насколько на самом деле интересен.

Сайлас убирает палец, и краем глаза я замечаю, как он зависает рядом с моей рукой, будто чего-то ожидая.

— Прости.

— За что? — дыхание сбивается, тело вспыхивает.

— Я не спросил, можно ли к тебе прикоснуться, — взгляд, словно густой расплавленный металл, вновь скользит по мне с головы до ног.

Уголки моих губ медленно ползут вверх.

— Спроси. И сделай вид, что тебе этого отчаянно хочется.

Понятия не имею, что мы творим и почему мне это настолько сильно нравится, но нет ни малейшего желания останавливаться.

Он наклоняется, губами едва касаясь моего уха, и мятный выдох обдает кожу.

— Можно к тебе прикоснуться? Пожалуйста, позволь сделать это. Мне необходимо почувствовать тебя, Анна.

Отчаяние в его голосе сбивает с ног сильнее всего. Я просила сделать вид, но не ожидала настоящего желания, оголенной жажды и прожигающего взгляда.

— Прикоснись, — я с трудом сглатываю.

Сайлас хватает меня за бедро, сильно вонзаясь пальцами, но момент мгновенно рушится, потому что кто-то начинает колотить в дверь.

— Сай, начинается. Давай уже, шевелись.

Наши взгляды сцепляются, дыхание переплетается, а между телами завивается тепло и наэлектризованность.

— Что бы ни случилось, не прекращай ставку, — он почти умоляет, резко возвращая к реальности и к тому, зачем я здесь.

Я делаю ставку, он платит, и после расходимся на все четыре стороны.

Отступив на шаг, я отдаю шуточное воинское приветствие.

— Не переживай. Пришло время делать ставки.

Девушки и их родители просто обезумели.

Я только что увидела, как капитана баскетбольной команды, Лукаса Кэллоуэя, продали на аукционе за семь тысяч восемьсот долларов. А напарника до него — за шесть тысяч.

Когда Сайлас впервые дал деньги, я думала, что десять тысяч — это нелепо огромная сумма. Сомневалась:

да кто вообще будет ставить такие деньги за парня?

Он даже не профессионал. Но ошиблась, недооценив силу денег, влияния и привлекательной внешности.

Теперь я переживаю, что десяти тысяч не хватит.

— Итак, дамы и господа, следующий Сайлас Ленуар Алвес, — объявляет аукционист, когда Лукас уходит со сцены. Сайлас выходит вперед, на его лице играет флиртующая улыбка, а ямочки врезаются так глубоко, что подкашиваются колени. Тело клокочет, сердце грохочет, стоит вспомнить, как он прикасался ко мне, как смотрел, как низко звучал его голос.

Его взгляд сразу находит мой — и ни на секунду не отрывается. В животе все сжимается, сердце мечется, будто моля вырваться на свободу. Не понимаю, ведь мы знаем друг друга всего ничего, чтобы я так запала. Один-два оргазма ничего не должны менять — ранее тоже бывали связи на одну ночь, но сейчас я... будто одержима, и не знаю, как это остановить. Дней, что мы знакомы, по пальцам можно пересчитать. Пару дней он меня раздражал, теперь все сошло на нет, а такого быть не должно.

Я чуть улыбаюсь, и его улыбка тут же расплывается шире. Сайлас по-прежнему не отводит взгляда, но мы оба стряхиваем это странное оцепенение, когда аукционист объявляет стартовую ставку — тысячу долларов.

По всему залу взмывают таблички. Я настолько ошеломлена количеством людей, желающих провести с ним день, что напрочь забываю поднять свою.

Точно, я же участвую.

Торопливо поднимаю табличку и продолжаю раз за разом, пока аукционист выкрикивает все более высокие суммы.

Когда подбираемся к восьми тысячам, меня начинает подташнивать от нервов. В игре остаемся только я и горячая блондинка. Если не ошибаюсь, она была с Сайласом на ужине несколько дней назад. Похоже, отступать не собирается, но я замечаю, как ее каменное лицо немного трескается, когда аукционист объявляет:

— Восемь тысяч пятьсот, — будто сама не уверена, стоит ли продолжать.

На лице Сайласа вспыхивает тревога, будто он всерьез опасается, что победит та горячая блондинка.

Интересно, догадывался ли, что она будет бороться и что так просто не отступит. Хотя Сайлас умолял не прекращать делать ставки, а я дала обещание.

На счету тысяча долларов плюс то, что он уже прислал. Итого одиннадцать тысяч. Сейчас я либо совершаю лучшее, либо худшее решение за весь вечер.

К черту.

— Одиннадцать тысяч! — выкрикиваю я.

Не уверена, можно ли так орать, но голос уже прозвенел, и назад ставку не забрать.

Брови ведущего взлетают вверх, а губы расплываются в широкой ухмылке.

— Ого, впервые за вечер мы пересекаем отметку в десять тысяч! — он смеется, как и люди вокруг. — Одиннадцать тысяч! Ну что, потянем одиннадцать тысяч сто? — он смотрит на блондинку.

Глаза Сайласа на секунду расширяются от беспокойства, но тут же смягчаются, когда она качает головой.

— Раз... — он делает паузу, оставляя ей или кому-то еще шанс. — Два... — еще одна пауза. — Ну что ж. Продано прекрасной леди в зеленом!

Аукционист начинает снова перечислять мне и всем в зале, что Сайлас успел запланировать, но мысленно я уже покидаю зал. Знаю, что свидания не будет, и слушать дальше бессмысленно. Но все равно улыбаюсь так, будто мне страшно повезло, удерживаю взгляд, обращенный — будто бы — исключительно на меня одну, и запоминаю как следует, прежде чем мы больше никогда не увидимся.

9

Сайлас

Пятница, 13 декабря

— Черт возьми, — громко шепчет Марк, когда я ухожу со сцены и на то же место встает Фрост.

Чувствую себя таким же ошарашенным, каким он выглядит. Я скинул Анне всего десять тысяч, а значит, она добровольно вбухала собственные деньги, чтобы выиграть ставку. Я об этом не просил, и нисколько бы не расстроился, отступи она, потому что Флоренс не знает пощады. Но Анна подхватила напор, выглядя так решительно, будто отказывалась проигрывать.

— Лучшее внезапное спасение за весь год, — потрясенно выдыхает он. — Ну, значит, все?

Я оглядываюсь, убеждаясь, что остальные парни не подслушивают.

— Да. Мы договорились, что, как только сделает ставку, на этом наши пути разойдутся.

Его черные брови сходятся, а взгляд внимательно скользит по моему лицу.

— Почему ты выглядишь разочарованным?

Я? Разочарованным?

Нет. Что за чушь? Я не разочарован, да и какая вообще разница. Все уже решено.

— Я... — черт, я заикаюсь? — Нет.

— Ага, — тянет он, усмехаясь.

— Я правда...

— Сай, — Александр Ван Дорен, звездный квотербек Королевского Двора, закидывает руку мне на плечо и тихо спрашивает: — Ну и кто она?

Улыбка остается на лице, но ощущается слишком натянутой, и все из-за намека в его голосе.

— Не волнуйся ты так.

Он фыркает, косясь на меня.

— Не будь таким. Ты никогда не стеснялся делиться. Как ее зовут?

Я прикусываю язык, подавляя желание послать его к черту. Но вместо этого только шире улыбаюсь и хлопаю по груди.

— Она не заинтересована.

— Сама тебе так сказала? — он вызывающе изгибает бровь.

— Я... — запинаюсь я. Какого черта я вообще смею решать за Анну? Может, она была бы не против проявить к нему взаимный интерес. Алекс симпатичный, в целом неплохой

У Марка дергаются уголки губ, а в глазах пляшет насмешливая искорка, но сам он молчит.

Алекс фыркает, коротко усмехаясь, убирает руку и отступает.

— Держаться на расстоянии вытянутой руки, потому что она занята, или потому, что скоро

будет

занята?

Иисус Христос.

— Какая разница?

Алекс хитро прищуривается.

— Понял, значит не занята.

Я даже рта открыть не успеваю, как он разворачивается и уходит.

— Я думал, тебе все равно, если больше никогда с ней не заговоришь? — Марк давится смешком.

— Заткнись, — я сглатываю стон, стараясь не замечать, как раздражение распирает грудь. — Может, и не все равно, но у нас была определенная договоренность.

Он непонимающе смотрит на меня, совершенно не видя проблемы.

— Ну и что? Ты вроде бы упрямый мудак, если ничего не изменилось. Пойди и поговори с ней.

— И что дальше?

Понятия не имею, что дальше. Я никогда не возвращался к девушке, не будучи уверенным, что желание взаимно. Да, момент в «Солт» был прекрасным, и в большей степени потому, что разделил его с Анной, но ведь этого мало, чтобы стать намеком на большее, верно? Или все-таки достаточно?

Сердцебиение снова учащается, а мысли разлетаются в разные стороны. Обычно такого не происходит, но в тот момент, как увидел ее, несмотря на то, что в голове творился полный бардак, я окунулся в состояние необъяснимого счастья. Не могу найти этому объяснение, что странно, ведь знаю Анну всего ничего, но складывается ощущение, словно мы знакомы целую вечность.

Он пожимает плечами.

— Черт его знает, но действуй, иначе кто-то другой займет твое место.

К черту, так и поступлю.

— Увидимся, — бросаю я через плечо.

Я оглядываю ряды, где сидят гости, но ее не замечаю и предполагаю, что Анна пошла платить, — туда и направляюсь. Пока пробираюсь сквозь толпу, человек, принимающий пожертвования, сообщает, что она уже заплатила.

Анна не могла далеко уйти. Наверняка стоит снаружи, ожидая такси. Я предлагал забрать ее, но та сказала, что все под контролем.

Я пробираюсь к выходу, как мама встает прямо на пути.

— Сайлас, дорогой, — она чинно улыбается, но выглядит так же фальшиво, как и все ее лицо. Ладонью проводит по лацканам моего смокинга, разглаживая их. — Нам нужно поговорить.

— Сейчас не могу. Мне нужно идти, — я выдаю ей самую обаятельную улыбку, надеясь, что та не выглядит такой же фальшивой, как весь этот разговор.

Я люблю ее, и знаю, что мама тоже по-своему меня любит, но внешний фасад и вся эта мишура для нее на первом месте. Именно поэтому она поправляет бабочку, улыбаясь так, как должна улыбаться мать.

— Я быстро, — она опускает руку как раз в тот момент, когда папа появляется рядом. — Кто она?

— Она... — я сбиваюсь, цепляясь взглядом за приближающуюся Флоренс.

Что она здесь делает? Боже, так и продолжает наступать на пятки.

— Я правда думала, что есть шанс выиграть, — она разочарованно вздыхает.

Я тоже так думал и был немного поражен, что та не продолжила перебивать ставки, но да ладно.

— Не переживай, Флоренс. Мы что-нибудь придумаем. Правда же, Сайлас? — мама сверлит меня угрожающим взглядом. — Может, вы с той девушкой просто поменяетесь, и она пойдет на свидание с Фростом.

С Фростом? Флоренс ставила на Эверетта? Думал, она его терпеть не может. Как и он ее.

— Но...

— Просто скажи девушке, что планы изменились, — безразлично перебивает отец. — Она поймет.

Я сжимаю ладони в кулаки, сдерживая пробегающую по пальцам дрожь. Хочется закурить, но я выбросил сигареты. Дыхание сбивается, грудь стягивает и давит, будто на нее что-то навалилось. Я заставляю себя дышать, думать.

— Не могу этого сделать, потому что она моя де...вушка, — но верю, что это слетело с губ. Их лица дергаются от шока... предательства... отвращения. Даже не уверен, чего именно, но впервые в жизни удалось поставить их в ступор.

Я сам не меньше ошарашен. Не собирался этого говорить и не должен был, но не знал, что еще выдать. Теперь уже поздно забирать слова назад.

— А сейчас мы должны встретиться и пойти гулять. Так что, если вы не возражаете... — я выбираю самое трусливое решение и уношу ноги еще до того, как они успеют начать задавать вопросы.

Я останавливаюсь как вкопанный, когда замечаю ее у входа — и не одну. Рядом стоит Алекс, и Анна широко ему улыбается. Желудок сводит, и я снова сжимаю ладони в кулаки. Заставляю себя остановиться и не начать выглядеть ревнивым идиотом.

Видя, как Анна смеется над словами Алекса, решаю развернуться и уйти, но не успеваю сделать и пары шагов, как слышу ее оклик.

— Сайлас, — она произносит это так, будто одновременно и облегчена, и рада меня видеть, а когда наши взгляды встречаются, предположения лишь подтверждаются. По телу побегает разряд тока, так мощно, что все внутри вибрирует. — Ты куда? Мы разве не уходим?

Я беру себя в руки и подхожу к ним.

— Да, извини, подумал, что забыл телефон, но он вот, — похлопываю себя по карману. — Я готов. Ты ведь недолго ждала? — я встаю рядом и без малейшего колебания приобнимаю ее за спину, прижимаю к себе и кладу ладонь на бедро.

Анна поднимает на меня взгляд и улыбается, и я замечаю в глазах тот самый наэлектризованный блеск, от которого сердце начинает биться быстрее.

— Недолго, — ее тело мягко и послушно прижимается ко мне. Я не хочу слишком много об этом думать, но Анна легко и естественно позволяет приобнимать ее. Это ощущается... правильным. Понимаю, странно, но еще страннее то, насколько сильно мне это нравится.

Я снова смотрю на Алекса, сглаживая улыбку до чего-то более будничного, следя, чтобы та не выглядела самодовольной.

Взглядом он цепляется

— Понял. Буду держаться на расстоянии вытянутой руки.

— Вот и держись, — я окидываю Алекса взглядом сверху вниз.

— Увидимся, Анна, — он слегка склоняет голову, разворачивается и уходит.

Мы смотрим ему вслед, не двигаясь, и даже когда Алекс исчезает из виду, все равно не меняем позы. Я понимаю, что должен ее отпустить, и уверен, Анна думает о том же, но мы остаемся на том же месте.

— Спасибо, что подыграл. Он никак не мог отвязаться, — с ее губ срывается облегченный выдох.

— Ты в порядке?

— Да, — ее взгляд скользит по моему озабоченному лицу, потом опускается к руке, сжимающей крепче задуманного. — Со мной правда все нормально. Он ничего такого не сделал, просто продолжал раз за разом, в самых разных вариациях, звать меня на свидание.

— Прости за это, — заставляю себя отпустить ее и чуть отступаю. Но это только вынуждает взгляд снова и снова возвращаться к ее платью и к тому, как оно обрисовывает фигуру. Чувство, накрывшее меня в первую встречу, совсем не отличается от нынешнего: я застываю как вкопанный, по-другому и не сказать. — Я...

Не могу подобрать слово, достаточно точное, чтобы описать, насколько божественно она выглядит. «Красивая» было бы оскорблением. Я туплю и злюсь, что ничего лучше в голову не приходит.

— Ты что?

— Ты невероятно выглядишь, Анна.

— О, — ее лицо краснеет, улыбка становится мягкой и обескураживающей, прекрасной, а щеки наливаются румянцем. — Спасибо. Было приятно так вырядиться. Не помню, когда в последний раз настолько вкладывалась в образ.

Я делаю небольшой полупоклон, и когда поднимаю голову, мы склоняемся друг к другу, смеясь.

— Рад быть полезным.

Она бросает взгляд через плечо в сторону выхода, потом смотрит на телефон.

— Еще раз спасибо, что подыграл, — она делает паузу, будто над чем-то размышляя, а взгляд скользит по мне с головы до ног. — Такси скоро прибудет, так что тебе необязательно здесь торчать. Уверена, Александр не появится.

— Ага... — я поворачиваюсь, глядя на место, где проходит аукцион. — И тебе спасибо за настойчивость. Ты была великолепна.

— Ненавижу проигрывать, но даже если бы та блондинка смогла одержать победу, это было бы не самым худшим исходом. Она сногсшибательна. Это из-за нее ты хотел, чтобы я продолжала перебивать ставки?

Я киваю.

— Наши родители лучшие друзья. Уверены, что мы поженимся и заведем... — меня передергивает, —...детей.

Она морщится.

— Ох.

— Точно.

— Есть и светлая сторона медали. Она горячая, так что дети у вас были бы прекрасными.

Я смеюсь.

— Не говори так. Мне не нужна и не полезна такая негативная энергия.

— Ты не хочешь детей?

— Не сейчас. Может, лет через десять-пятнадцать, и точно не с ней, — я мрачно погружаюсь в размышления, едва выдерживая саму мысль о том, что таким образом Флоренс могла бы привязать меня.

— Ну, рада была помочь. Можешь сказать спасибо: я только что спасла тебя от брака и детей, — она смеется, и, клянусь, это самый красивый звук, который я когда-либо слышал.

Но раз уж речь о Флоренс...

Анна меня возненавидит.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

— О, отлично, застали тебя как раз перед уходом, — родители подходят к нам величественной, уверенной походкой.

Спина напрягается, и я бросаю взгляд на Анну.

Она точно меня возненавидит.

— Здравствуйте, я Анна, — она натягивает наигранно-приветливую, деловую улыбку — точно такую же, как тогда в ресторане. — Очень рада знакомству.

— Да, очень рады познакомиться с девушкой нашего сына, — отец изучающе оглядывает Анну. — Не могу поверить, что мы о тебе до сих пор не знали, — звучит настолько надменно, что уверен: Анна это чувствует.

Черт бы побрал. Почему сразу до этого не додумался?

Я смотрю на Анну, но ответного взгляда не получаю. Она уставилась на родителей с не читаемым выражением лица.

— Подожди, — мама оглядывает ее с ног до головы, не скрывая богатого набора суждений. — Ты та самая официантка из «Кловерс» и наша... домработница, — презрение в ее голосе ставит жирную точку, и мне хочется просто провалиться сквозь землю.

Я готовлюсь к худшему. Пальцы дрожат и покрываются потом, пульс учащается.

— Да, это я, — говорит Анна, удерживая вымуштрованную приветливость.

Почему я соврал?

— Извините, что скрывали от вас отношения, — дышать становится труднее, но ее теплая ладонь, скользнувшая в мою, просто замораживает все переживания. Когда Анна кладет голову мне на плечо, и вовсе теряю всякое ощущение реальности. — Это все очень ново, — она сжимает мою руку, ногти врезаются в кожу, будто пытаясь вытащить обратно и давая понять: я погряз в собственных мыслях. — Мы никуда не торопимся. Все еще узнаем друг друга.

— Да, не торопимся. Просто медленно двигаемся, — голос звучит механически.

Анна снова сжимает мою руку, теперь гораздо сильнее.

Мне нужна сигарета — нет, целая чертова пачка.

Мама и папа переводят взгляды с меня на Анну, не веря собственным глазам и ушам, но быстро берут себя в руки.

Как и я. Взбесившийся нервный организм понемногу успокаивается, стоит Анне провести подушечкой пальца по ложбинке между моим большим и указательным.

Мама на это не ведется. Взгляд падает на наши руки, и она презрительно кривит губы.

— Но ты не сказала ему ни слова в ресторане. Или нам. Ты...

— Я была на работе, и, несмотря на то что ваш сын мне очень нравится, хотела сохранять профессионализм, — она отвечает ровно, не запинаясь ни на секунду, врет так гладко, что я сам на миг верю.

Когда Анна поднимает голову и наши глаза встречаются, вдруг становится легче дышать.

— И я не хотел, чтобы у Анны были неприятности, — я наклоняюсь и целую ее в макушку. Наверное, перегибаю, но как еще додавить? Не думаю, что родители верят, но выглядят уже не такими подозрительными, как минуту назад.

— Хм... — папа больше ничего не произносит и даже не смотрит на нее.

— Раз

— Очень рада была познакомиться, — Анна протягивает ладонь, и они нехотя ее пожимают.

Я подталкиваю Анну, не отпуская руки, пока родители не очухались и не продолжили допрос.

Холодный воздух становится спасением для обожженных легких. Я глубоко вдыхаю, несмотря на мороз, и будто тысячи игл протыкает кожу. Шлепаю себя по внутреннему карману курт...

точно, сигарет нет

— но нахожу пачку жвачки и запихиваю в рот сразу три пластинки.

— Прости. Не хотел ставить тебя в неловкое положение или врать, но...

— Так что, идем ужинать? — спрашивает она, глядя на меня странно сочувственно.

— Есть какой-то подвох? Из разряда «ты отвечаешь, а потом я вышибаю из тебя всю дурь за...

Анна раздражается смехом.

— Я не люблю решать проблемы кулаками. Тянет ли? Да. Но бить тебя я не хочу. А вот есть хочу. Умираю от голода.

Мне чертовски повезло, что Анна согласилась подыграть. Чертовски повезло, что именно она рядом.

— Да, знаю я одно местечко, — я протягиваю руку, сам не до конца понимая зачем. Анна смотрит на нее, и успеваю подумать, что оставит ту висеть в воздухе, но она вкладывает свою ладонь.

10

Анна

Пятница, 13 декабря

Мы стоим перед небольшим зданием. Над дверью висит ярко-красная неоновая вывеска «Незнакомцы», а по обе стороны расположены фигурки человека с вытянутыми под словом руками, будто удерживая его и одновременно пожимая друг другу руки.

— Ты привел меня в забегаловку? — я сильнее запахиваю куртку.

Плевать, куда он меня привел. Честно говоря, я даже довольна — в подобных местах всегда самая вкусная еда. Но мы одеты так, будто заблудились по пути в дорогущий ресторан, да и платье нужно вернуть в идеальном состоянии.

— Надеюсь, ты не против? Клянусь, здесь делают лучшие бургеры.

В животе урчит, во рту мгновенно становится сладко от предвкушения, но мысль испачкать платье останавливает. Деньги на то, чтобы его выкупить, у меня есть, но хочу отложить их на что-то действительно важное — счет, новый миксер.

— Совсем нет. Я обожаю бургеры, но... — неловко признаваться, что платье мне не принадлежит. И не хочу его жалости. — Может, сходим переодеться? Мы слишком наряжены и...

— Хочу кое в чем честно признаться, — перебивает он.

— Надеюсь, ты всегда со мной честен, — мы обмениваемся улыбкой, от которой внутри все сжимается и щекочет.

— Конечно всегда, но прямо сейчас буду предельно честен, — говорит он, и я фыркаю, но не комментирую. — Кажется, я недостаточно насмотрелся на тебя в этом платье. Несправедливо, что столько времени ты провела среди незнакомцев, которым дана была возможность любоваться тобой, сидеть рядом. Это нечестно, и уверен, я ничуть не пожалею, сказав, что собираюсь быть эгоистом, желающим своего времени с тобой — именно в этом платье.

Улыбка сползает с лица, сердце бешено колотится. Тяжелые удары отдают прямо в уши, заглушая все остальное.

Слава богу, на улице темно, иначе Сайлас увидел бы мои яростно горящие щеки. Не знаю, чего ожидала, но точно не этого.

Я выдыхаю, дрожа и ненавидя себя за то, в чем собираюсь признаться.

— Мы не можем туда зайти. Платье не мое. И завтра утром его нужно вернуть. Но мы можем сфотографироваться и...

— Сколько оно стоило?

— Нет, не нужно, — качаю я головой.

— Еще как

нужно, — он придвигается чуть ближе. — Мы уже на месте, оба хотим есть, — я умираю с голоду. До этого толком ничего не ела, а на аукционе были лишь закуски. — И вообще, именно я должен платить за платье. В конце концов, ты выложилась ради меня. Так что и это, и все остальное, на что тратилась, — на мне. А еще солгал родителям, поэтому оплата за расходы самое меньшее, что могу сделать. Прости, что сразу не подумал.

Голос Сайласа звучит виновато, но упрямая часть меня снова подталкивает к отказу. Однако упрямство сдувается сразу после его следующих слов.

— Не хочу показаться толстосумом, но сама понимаешь, денег у меня более чем достаточно. Если будешь по-прежнему чувствовать себя неловко, просто вспомни: и сегодня, и вчера я тобой пользовался. Пришла твоя очередь воспользоваться мной. И, будь добра, сделай это. Я правда хочу, чтобы ты меня использовала, — Сайлас приближается, наши выдохи смешиваются в один, прежде чем мой растворяется, когда он поднимает руку к холодной щеке. Как в ту ночь, отодвигает прядь с лица, возвращая ее на место, к остальной части волос. — Я не против быть тем, кого ты используешь, но если слово «использовать» не нравится, можем просто назвать это помощью одного друга другому.

Мы теперь друзья?

Вопрос крутится на языке, но я сдерживаю его. Завтра, возможно, все изменится, Сайлас сделает вид, что мы не знакомы, а может удивит и докажет, что я ошибаюсь. И пусть нельзя надеяться, я все равно верю во второе. В любом случае, оставляю как есть и принимаю его желание как данность. Глупо было бы отказаться.

— Нет, слово «использовать» мне нравится больше. Так честнее, — это вообще не одно и то же, но в каком-то смысле... может, и да? Не знаю, но и не важно. Я не собираюсь размышлять о том, как мы пользуемся друг другом, потому что точно не хочу, чтобы он снова использовал меня. Но буду ли думать об этом? Определенно...

Сайлас замечает дрожь, пробежавшую по моему телу, поэтому кладет ладонь на поясницу и проводит внутрь.

— Тоже так считаешь? — ямочки прорезают щеки, пока он придерживает дверь.

Тепло помещения тут же окутывает меня, отчего перестаю дрожать. На нас бросают взгляды, но поверхностные, мимолетные. Все заняты своими делами: пьют, играют в бильярд или дартс, танцуют, поют караоке или зависают у автоматов с пинболом и игрушками-«когтями».

Сайлас проводит меня сквозь толпу, почти никого не касаясь плечами, все так же уверенно положив ладонь мне на спину. Периодически я чувствую некоторое движение, и пальцы замирают чуть выше попы. Вопреки всему,

Заставляю себя перевести внимание с его руки на окружающее пространство, надеясь, что это станет отвлечением. Разноцветные рождественские гирлянды свисают с потолка, рядом — подписанные рамки с фотографиями групп, номерные знаки из разных штатов, обложки винила, а в углу поблескивает огромный диско-шар. На стенах развешаны фотографии музыкантов, спортивные джерси из Королевского Двора и несколько разбросанных рождественских украшений. Стулья и столы все разные, будто подобраны по дороге на свалку.

Хаос, яркость — точно в моем вкусе..

Мы пробираемся дальше, пока не находим высокий красный столик в углу, прямо под диско-шаром. Стол и стулья поблескивают от света, отражающегося в зеркальцах шара.

Сайлас подает руку, помогая взобраться на стул — в этом совсем нет необходимости, но не противлюсь, — и когда закидываю одну ногу на другую, его взгляд падает на разрез. Он прикусывает губу, давясь смешком, усаживается и подтягивает стул ближе к моему.

Я ничего не говорю, осознавая: он так же остро ощущает буквально душащее сексуальное напряжение. Не собираюсь притворяться, что между нами больше нет притяжения, а одного раза хватило. Но не хочу сорваться и вдруг обнаружить, что привязалась — и, страннее всего, я вполне могу представить, как это происходит.

Рискну предположить, Сайлас такой дружелюбный потому, что я солгала его родителям. Поняла, что что-то не так в тот момент, когда те появились и он напрягся.

Я сделала единственное, что пришло в голову: солгала. Не знаю, насколько они поверили, но думаю, справилась как никогда хорошо, и надеюсь, Сайласу стало легче. Судя по тому, что он разговорился и вернулся к привычной версии себя, вроде бы да.

Он перечисляет меню, и когда я говорю, что хочу поесть и выпить, уходит. Пока его нет, я снимаю куртку, но несмотря на то что Сайлас отсутствует довольно долго, никак не удается остыть.

Не помогает и то, что, когда он возвращается, бабочки в животе снова появляются. Первые две пуговицы рубашки расстегнуты, волосы взъерошены так, будто только что он провел по ним рукой. Растрепанность в этом заведении к месту. И ко всему прочему, он еще и пахнет восхитительно.

Сайлас протягивает бутылку пива и стукается горлышком о мое.

— За то, чтобы быть использованными.

— За использованность, — я смеюсь и делаю глоток.

— И не думай, что я забыл. Сколько стоило платье и во сколько обошлось такси? — Сайлас кладет руку на спинку моего стула, и кончики пальцев едва касаются кожи.

Для пары друзей мы сидим подозрительно близко. Я должна отодвинуться, но вместо этого тянусь к его прикосновению, игнорируя протестующий крик в собственной голове. Мозг орет, чтобы я остановилась, перестала так себя вести, но тело просто тает от того, как хорошо в его присутствии. И не могу перестать смотреть, как брюки натягиваются на мощных бедрах, а рубашка облегает живот, намечая рельеф пресса.

Технически мы фальшивая пара, так что ничего плохого я не делаю.

Когда называю цену, Сайлас вытаскивает телефон из кармана и открывает банковское приложение. Я отворачиваюсь, потому что, пусть мне и любопытно, сколько денег на его счету, лучше не знать, чтобы не начать завидовать. Ну и что? Подумаешь.

— Я отправил все, что был должен, — он кладет телефон на стол, и через пару секунд мой вибрирует.

— Не стоило этого делать, но спасибо.

— Стоило. И почему бы нет? — он делает глоток пива, не сводя с меня взгляда.

— Не хочу звучать неблагодарно, но во второй раз я это платье не надену.

— Можешь надеть для меня, — ухмыляется он.

— И что мы будем делать? — я наклоняюсь вперед, слегка отстраняясь от прикосновения. От него кружится голова... хотя это может быть и эффект от выпитого пива, учитывая, как мало я сегодня ела.

— Всякое разное, — отвечает он.

Я улыбаюсь.

— Тоже понятия не имеешь, да?

Сайлас смеется.

— Ни малейшего. Заметно?

— Еще как. Я тоже не знаю. Не вхожу в число тех, кто часто ходит на свидания, так что не особо разбираюсь, — это правда. Флиртую — да, но парня у меня никогда не было. Ну, был один в школе, но длились отношения недолго и серьезными их не назвать. — Если что, я не осуждаю.

Сайлас подается вперед, опираясь локтем на стол. Тот скользит по моему, и хочется отодвинуться, потому что от прикосновения в голове мутнеет, но остаюсь на месте.

— Серьезно? — цепляется он за мои слова. — Ты не «перебираешь» парней?

Я морщусь и качаю головой.

— Нет. В основном потому, что нахожусь на стипендии, и моими ближайшими целями было отучиться, поступить на юрфак и свалить. А еще планировала получить весь опыт студенческой жизни, а парень бы только мешал.

Признавать это совсем не стыдно. Мне нравится заниматься сексом, и знаю, в этом вопросе Сайлас на моей стороне.

На его лице нет ни капли осуждения, только вспыхнувший интерес.

— Почему было? — я делаю большой глоток пива, после еще один. — Задел за живое? Прости, не хотел.

— Ничего интересного.

— У нас вся ночь впереди, — Сайлас легко улыбается, и я не отрываю взгляда от его щек, надеясь, что ямочки снова появятся. — И еда будет еще не скоро. Я, кстати, попросил постоянно пополнять выпивку. Давай, колись, а потом и я что-нибудь расскажу.

Я вскидываю бровь.

— Собираешься поделиться деталями своей жизни?

— А чем еще занимаются друзья? — его нога касается моей, и снова мозг посылает четкий сигнал: отодвинься. Я не двигаюсь.

— Да ничего интересного. На самом деле это до смешного тупо, — я кручу бутылку по столу, чуть хмурясь от самого воспоминания.

— Буду рад послушать. Этой ночью я весь в твоем распоряжении.

На моем лице, кажется, еще никогда не было настолько широкой улыбки.

Что он вообще творит?

Я откидываюсь назад, наконец-то добавляя между нами немного расстояния.

— Не надо меня жалеть, ладно?

Он поднимает правую руку.

— Никакой жалости.

Выдохнув, я снова влезаю в семейное болото.

— Родители всегда надеялись, что я стану юристом, и какое-то время сама этого хотела. Но мне всегда нравилось готовить и печь, просто никогда не задумывалась о том, чтобы связать с этим жизнь. В основном потому что родители считали кулинарию бесперспективной затеей. Тем, что приведет к «ненадежной работе», — я поднимаю руки, изображая кавычки в воздухе, и использую паузу, чтобы подобрать слова. — Я слушалась, потому что они переехали в страну ради лучшей жизни и хотели, чтобы у нас с сестрой она была. Кто я такая, чтобы спорить? Но... не знаю... в какой-то момент поняла, что люблю еду гораздо сильнее, и начала придумывать собственные рецепты. В общем, после бесконечных колебаний решила вычеркнуть карьеру юриста из планов на будущее и попытаться поступить на кулинарный факультет. Поговорила с родителями, надеясь, что те прислушаются, но не сложилось. Они сказали, что не собираются смотреть, как я рушу себе жизнь. Так что пришлось выбирать: юриспруденция или кулинария. Настояла на втором, и от меня отреклись.

Делаю глоток пива, наслаждаясь горьковатой ноткой — она куда приятнее того, что я сейчас вывалила.

На его челюсти дергается мышца, но Сайлас молчит.

— Эй, — я машу рукой перед его лицом. — Никакого сочувствия. Я знала, чем все кончится. Так что... принимаю как данность.

Живот неприятно сжимается при мысли о том, что это первое Рождество без них. Я, конечно, могу поехать к другим родственникам, но будет выглядеть странно, и портить всем праздник не горю желанием.

Сайлас будто собирается что-то сказать, но только моргает и криво улыбается. Работник подходит и ставит на стол большой кувшин и два стакана.

Мы осушаем бутылки, и Сайлас берет кувшин, наполняя стаканы почти до краев.

— Что это? — я заглядываю в красную жидкость и втягиваю носом воздух. Брови взлетают от ярко выраженного запаха текилы.

— Не знаю. Называется «Рождественское чудо».

Я фыркаю и стукаюсь с ним стаканом.

— Выпьем за это.

Его лицо светлеет, и прямо перед тем, как сделать глоток, Сайлас отводит стакан.

— И за проблемы с родителями. Приятно знать, что мы похожи.

Я делаю маленький глоток и откидываюсь назад, зажмурившись, пока напиток обжигает и проваливается в желудок.

— Вот дерьмо.

Его веки дрожат, плечи мгновенно напрягаются.

— Господи, кто-то тут переборщил, — и все равно делает еще один долгий глоток.

— Теперь твоя очередь выпотрошить семейное улье, — я смеюсь и делаю крошечные глотки, пока адский напиток не перестает обжигать.

Он откидывается на спинку стула и проводит пальцами по волосам.

— Только не говори, что передумал? Ну же, — я тыкаю Сайласа в бок, поражаясь, насколько тот твердый. — Я ведь выложила всю правду-матку. Теперь твоя очередь.

— Рассказывать-то толком нечего.

Я бросаю на Сайласа взгляд без тени эмоций.

— Я не буду тебя осуждать, — и снова тыкаю его.

Боже, как каменный.

— Должно быть, все очень плохо, если пришлось сказать, что я твоя девушка.

Сайлас замирает, а после неровно выдыхает.

— Прости, что так вышло, — он делает глоток, потом еще один. — Мои родители... властные, — он проводит языком по зубам. — Та девушка, о которой я говорил, на аукционе...

— Блондинка?

Он кивает.

— Флоренс. Они очень хотят, чтобы между нами что-то получилось...

— И остаться это должно за-закрытыми-дверям? — говорю я, пытаясь разрядить обстановку.

Его губы дергаются вверх.

— Вроде того.

— Ну, теперь взгляд «мы тебя ненавидим» хотя бы понятен, — поддеваю я.

— Прости. Еще раз. Они...

Я отмахиваюсь.

— Все нормально. Я не обижаюсь. Я работаю в «Кловерс», самом роскошном ресторане, куда попасть можно только по брони и чьи завсегдатаи — звезды, а еще я домработница. Видела и слышала такое, что трудно чем-то задеть. Со мной все нормально, а вот что насчет тебя?

Сайлас выглядит ошеломленным и находящимся в шаге от панической атаки. Не переношу мысли о том, что виноваты в этом его родители.

Я знаю это не понаслышке; собственные родители любят делать из меня монстра.

— О, меня? Да, я в норме, — он по-мальчишески улыбается. — Немного давят, но я привык. Больше всего беспокоюсь из-за того, что бросил курить, ведь так события воспринимаются иначе.

И пусть я верю, что нехватка никотина могла влиять на поведение, знаю: дело не только в этом.

— Прости, — слова вырываются сами, и рука ложится ему на предплечье прежде, чем успеваю подумать.

— Эй, никакой жалости. Помнишь? — Сайлас впивается в меня взглядом. Пытается выглядеть серьезным, но выходит только милым и грустным. — Они не ужасные. Просто... чрезвычайно гиперопекающие.

Настолько, что он дышать полной грудью не может? Сайлас же считает, что это нормально.

Он, должно быть, считывает мои мысли — или виной тому выражение лица, что раньше было у него, — потому что говорит:

— Глупости это все. Забудь. Но спасибо, что прикрыла.

— Не глупости, и не переживай. Я даже не обижусь, если скажешь, что мы расстались, — я пару секунд обдумываю эту мысль. — Ты не шутил. Выпьем за проблемных родителей, — я касаюсь своим стаканом его. — Они те еще занозы в заднице.

Сайлас улыбается, глядя на меня сверху вниз, и свет от диско-шара окутывает его блестящим калейдоскопом.

— Выпьем.

11

Сайлас

Пятница, 13 декабря

Как только мы допиваем первый кувшин, его сразу меняют на другой — на этот раз жидкость зеленая.

— «Гринч», — объявляет официант.

— Мне нужно кое в чем признаться, — Анна подвигается ближе, касаясь голым бедром моего. Дыхание перехватывает, когда она кладет ладонь на мою ногу и цепляется ногтями, будто пытается удержать равновесие. — Только не осуждай и не смейся.

Резко втягивая воздух, я отрываю взгляд от ее руки и поднимаю на лицо. Губы наполовину окрашены от напитка, глаза цвета виски блестят от легкой дымки, а по лицу пляшут красивые оттенки —

Уголки губ лениво поднимаются.

— Говори, — я подаюсь ближе, вдыхая ее аромат. — Обещаю: ни осуждать, ни смеяться не буду.

Анна приближается еще сильнее, пальцы то сжимаются, то разжимаются, едва-едва царапая бедро.

— Я немного... нет, наверное, сильно набралась, и точно не стоит пить дальше, но я не хочу останавливаться.

Я не удерживаюсь от смеха.

Анна пытается изобразить злой взгляд, но выглядит слишком счастливой.

— Ты сказал, что не будешь смеяться.

Голова становится легкой, лицо горячее, тело пульсирует от блаженства, а все вокруг словно замедляется, но продолжает раскачиваться из стороны в сторону.

— Знаю. Кажется, я тоже поддатый.

— В последнем было много текилы, — она облизывает губы, пытаясь снова ощутить тот вкус.

Я киваю, глаза впиваются в ее язык и в то, как проводит им по верхней губе.

— Слишком... много.

— Но я все равно хочу еще, — Анна поднимает кувшин и наливает зеленую жидкость в стакан. — Тебе тоже налить, или уже хочешь уходить?

В этот момент я должен остановиться и отвезти ее домой. Мы поели, я провел с ней время — формально вечер можно было бы завершить, но не хочу, чтобы он заканчивался.

Я пододвигаю стакан к ее.

— Наливай. К тому же, раз уж нам его принесли... нехорошо будет оставлять недопитым.

— Думаешь? — она наполняет стакан, едва не проливая, а после, поставив кувшин на место, поднимает свой и ждет, пока я сделаю то же самое.

Я поднимаю и спрашиваю:

— За что теперь пьем?

Анна разворачивается на стуле, скрещенными ногами упираясь во внутреннюю сторону моего колена. Я сглатываю, стараясь оставаться в реальности, а не думать о том, как она стонала, получая оргазма.

— За все, — улыбается она.

Не знаю, замечает ли Анна, как трется ногой о мою. А если замечает, то не останавливается.

— За все, — уверен, что выгляжу таким же глуповато счастливым, как и она.

Мы чокаемся и пьем.

— Водка, — она довольно гудит. — Это вкусно.

— Очень вкусно, — я делаю долгий глоток, позволяя алкоголю литься по венам, притупляя пульсацию, и словно начинаю парить. Я закидываю руку на спинку ее стула; не нарочно, но пальцы задевают спину. — Извини.

— Все нормально, — ее взгляд на секунду спускается к моим губам, а потом снова поднимается. — Мне нравится, когда они там.

— Да? — слово звучит хрипло даже для меня самого.

— Да, — ее тело расслабляется, пока я круговыми движениями скольжу подушечками пальцев по мягкой коже. — Расскажи о себе.

— Что хочешь знать? — я продолжаю водить пальцами вдоль ее лопатки, наслаждаясь тем, как по коже бегут мурашки и тело пробирает.

— Не знаю... акцент? Твоя мама бразильянка, а папа британец. Ты родился в Англии?

Я усмехаюсь внезапному вопросу, но выпрямляюсь, осознавая, что Анна признается: она знает о моих родителях, хотя утверждала, что не искала информацию в интернете.

— Я думал, ты не интересуешься моей семьей?

— Нас наняли они, так что невольно узнала, просто не вслушивалась. Я пришла работать. Но моя соседка, Дженни, немного покопалась. Не хотела, чтобы я пошла на свидание с чудиком, — Анна снова вздрагивает и делает глоток. И я совершаю ошибку, бросив взгляд вниз, когда та сжимает бедра.

Перестань ее трогать, думаю я, но не могу себя перебороть.

— Хорошо, что она не посчитала меня чудиком. Я бы чертовски расстроился, пропусти возможность увидеть тебя в этом платье.

Ее щеки розовеют.

— О нет, ты все еще кажешься чудаковатым, но, наверное... адекватный или что-то вроде того.

Я мягко подталкиваю ее.

— Или что-то вроде того?

— Или что-то вроде того, — повторяет она, голос звучит громче и хрипловато-игриво. — Давай, теперь ты расскажи о себе.

Я заставляю себя дышать, когда ее свободная ладонь снова ложится на бедро.

— Родился в Нью-Йорке, но отец хотел, чтобы я знал его родной город и семью в Британии, так что провел там большую часть детства. Думаю, сам того не осознавая, я перенял акцент, и тот закрепился. Не такой сильный, как у отца, но все же.

— М-м-м... — тянет она. — Это горячо.

Я вскидываю брови, грохот сердца отдается в ушах.

— Горячо?

Анна медленно моргает, словно только поняв, что ляпнула.

— Могу взять слова назад, но знаешь что? Не буду. Ты, наверное, слышишь такое постоянно, да?

Я пожимаю плечами, изображая наивность. Пару лет назад — стыдно признаться — я бы упивался вниманием. Теперь уже все равно, но услышать это от Анны

? Да я ради одной только этой похвалы буду продолжать говорить.

Она закатывает глаза, но ухмыляется широко и по-дурацки.

— Так, насколько ты свободно говоришь по-испански?

— Более чем. Еще говорю по-португальски. И могу более-менее понимать и говорить по-французски и по-итальянски.

— Вау, мистер маленький отличник, — тянет она, тоном нарочито покровительственным.

— Мои родители самые что ни на есть отличники, — я снова мягко подталкиваю ее. — А сам я далеко не маленький.

Уголок ее губ дерзко поднимается, затем смягчается в почти стеснительную улыбку.

— Прости.

Рука замирает у нее на спине.

— За что ты извиняешься?

— За то, что предположила...

— Предположила что? — я продолжаю выводить пальцами какие-то узоры, касаясь ее спины всюду, куда могу дотянуться.

— Что ты собираешься... не знаю... принести мое тело в жертву или что-то такое. Дженни права, я слишком много смотрю телевизор, но в свое оправдание скажу, богатые иногда творят странные вещи.

Рука останавливается, я подношу бокал к губам, запрокидываю голову, и смех прорывается сам собой. Не знаю, что именно ожидал услышать, но точно не это.

— Обычно мы делаем это по вторникам. Тебе повезло.

Ее губы приоткрываются.

— Повезло?

Я подыгрываю.

— Ага. По вторникам ритуалы, потом жертвоприношение. Если тянуть до выходных, могут что-то заподозрить, — я делаю глоток. — Как говорится,

Ее губы вытягиваются в линию от явной попытки сдержать смех, но выходит плохо.

— Но сегодня же пятница тринадцатого. Разве не идеальный день для завершения того самого ритуала?

Я пожимаю плечами.

— Декабрь же. Мы чувствуем рождественский дух или что-то в этом роде.

Анна уже не сдерживает смеха.

— Или что-то в этом роде?

— Или что-то в этом роде, — повторяю я, продолжая выглядеть невозмутимым, хотя из-за Анны это почти невозможно.

Она делает долгий глоток.

— Ну, спасибо, что не принес меня в жертву. Это плохо сказалось бы на бизнесе.

Я тоже отпиваю, осушая половину бокала.

— У тебя есть бизнес?

Ее лицо светится — нет, светится вся она, да так бурно, что сложно не перенять ее радость. Анна подвыпившая, но уверен: мое опьянение не от алкоголя, а от нее.

— Да, продаю выпечку.

Все и всякое, — она выделяет это «все», и теперь я понимаю, к чему был тост «за все». — Иногда принимаю заказы, пеку то, чего никогда прежде не делала. Я учитываю любые пищевые ограничения. Беру половину цены, и пусть это не лучший ход для кошелька, но дает мне опыт. А если клиенты довольны, они рассказывают другим.

— Почему половину? — я упираю локоть в стол и кладу на него подбородок, впитывая ее мимику и блеск в глазах.

— Потому что так легче убедить человека дать шанс. В Нью-Йорке слишком много пекарней и лавок: кто угодно может просто купить выпечку. Где-то дешевле, где-то ближе к дому.

Она права. Куда ни глянь, везде витрины, на которых рекламируют круассаны, пончики или еще что-нибудь. Нью-Йорк — город, где конкуренция дышит в затылок: либо подстраиваешься, либо переезжаешь туда, где поспокойнее.

— Считай, меня ты уже склонила к покупке.

Глаза Анны распахиваются, а сама она выпрямляется.

— Что?

— Испеки для меня что-нибудь, но возьми полную стоимость.

— Правда? Что ты хочешь? Есть аллергии? Какие-нибудь предпочтения? — она осыпает меня вопросами так быстро, что едва успеваю их усваивать; некоторые слова чуть смазаны, и Анна хихикает, не пытаясь это скрыть. — Я могу испечь практически все.

— Да ну, — я вытаскиваю выбившуюся прядь из ее пучка и наматываю на палец. — У меня нет аллергий, и вообще не привередливый, так что удиви меня.

Ее взгляд мечется из стороны в сторону, потом на лице вспыхивает самая яркая улыбка, и она кивает.

— Я знаю, что испеку для тебя. Когда хочешь это получить?

— Когда сможешь приготовить.

— Ладно, — она улыбается, осушая остатки напитка и доливает нам обоим. — Испекла бы сегодня, но мне нельзя приближаться к духовке. Или, если уж честно, к кухне в целом. И еще — никаких ножниц. Проследи, чтобы рядом со мной их вообще не было.

Я усмехаюсь.

— Очень конкретно. Почему именно ножниц?

— Потому что в итоге отрежу себе волосы или подравняю челку, а я, между прочим, пытаюсь ее отрастить.

Я провожу пальцами по ее челке, осторожно, чтобы не растрепать.

— А мне нельзя доверять кредитку. Скупаю все подряд и наутро вообще не помню, что натворил. Или меня подбивают на какую-нибудь идиотию, вроде того, чтобы набить первое попавшееся тату.

Анна делает большой глоток, глядя на меня поверх края бокала.

— Что ты сделал и где?

— Помнишь этих медуз из «Губка Боб Квадратные Штаны»? Они у меня на груди, — я закатываю глаза, вспоминая, как проснулся с ноющей грудью. Показываю пальцем, где это, поверх рубашки.

— Ты обязан показать, — она тянется к моей руке и отбрасывает ее.

— Покажу... — я кладу ладонь поверх ее руки, прижимая к своей груди. — Но придется сделать со мной парное тату.

Она смотрит так, будто я предложил что-то немыслимое, брови сдвигаются.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — сердце колотится от того, как близко она сидит, бьется быстрее и сильнее, чем раньше. И даже если Анна чувствует то же самое, то ничего не говорит.

— Что набьем и где? Уже поздно и...

— Это же Нью-Йорк. Что-нибудь будет открыто, — подталкиваю я.

Просьба безрассудная, но я слегка пьян, а ее близость напрочь выключает способность мыслить здраво.

Анна крепко зажмуривается, а после распахивает глаза.

— Ладно, сделаем парное тату, но когда женишься, ты не сможешь рассказать своей жене, что набил тату с девчонкой, которую встретил в клубе и там довел до оргазма. Не хочу, чтобы в будущем меня принесли в жертву. Слишком много планов на жизнь, и Дженни тебя не простит. Она тот еще сталкер.

Я смеюсь над абсурдностью сказанного, но подыгрываю.

— Выследит меня? Разве не твой муж должен этим заняться? Хотя, стоп, не стоит предполагать... ты хочешь когда-нибудь выйти замуж?

Голова затуманивается, но я припоминаю отрывки диалога и слова о том, что отношения ее не интересуют.

Опуская руку, я откидываюсь на стуле и делаю глоток.

— Хочу... Не знаю когда, но, наверное, пойму, когда пойму, — ее взгляд встречается с моим. Темный лес, завораживающий, затягивающий. Он зовет, и я иду, плавно, без сопротивления. Я тону в нем, застреваю в сладком забытьи, из которого не хочу выбираться.

Господи, какая же она красивая.

Я громко, резко смеюсь, и Анна сразу подхватывает. Алкоголь будто перезагружает мозг, все внутри дергается, искрит. Не понимаю, что со мной, но нравится это чувство и нравится тот факт, что Анна рядом. Я снова кладу руку на спинку ее стула, пальцами лениво скользя по обнаженной коже.

О чем мы говорили?

Татуировки. Точно, мы же собираемся набить тату. Безумие какое-то. Уверен ли я, что хочу это сделать?

Я смотрю на нее — и уверенность накрывает так сильно, что залпом опустошаю бокал, желая поскорее прикончить кувшин, чтобы уже уйти.

— Что набьем? — спрашивает она, и я пытаюсь придумать, но в голову не приходит ровным счетом ничего, а мозги сейчас работают не так, как надо. Они зациклены на том,

— Кажется, есть у меня одна идея.

12

Анна

Суббота, 14 декабря

Голова раскалывается.

Непрекращающаяся пульсация словно бьет по внутренностям, расползаясь до самых кончиков пальцев ног.

Я стону и натягиваю одеяло на голову. В комнате ненормально ярко, что странно, потому что обычно весь солнечный свет достается гостиной.

Боль в голове заставляет забыть про яркость. Я еще глубже зарываюсь в постель, но замираю, как только тело натыкается на другое — и слышу, как оно тоже стонет.

— Перестань тереть об меня задницей, — Сайлас хватая меня за бедро, не давая пошевелиться.

Я лежу на боку неподвижно, даже не дышу.

Этого не может быть. Что я сделала?

Почему он здесь?

Почему ноет рука?

Господи, голова. Что во...

Поток панических вопросов резко обрывается, когда я чувствую, как что-то твердое упирается в зад.

Мне это, надеюсь, привиделось?

Но мысль рушится, когда я вновь ощущаю твердость.

— Черт, — он тут же отпускает меня и быстро отодвигается.

Я поворачиваюсь, щурюсь, пытаясь его разглядеть, ненавидя тот факт, что зрение, увы, оставляет желать лучшего. Я даже горжусь собой за то, что сняла ночью линзы, но теперь понятия не имею, куда делись очки.

— Вот, — говорит Сайлас, потянувшись к спинке дивана и протягивая очки.

Не помню, чтобы оставляла их там.

— Спасибо, — я надеваю их. Размытая фигура становится четкой.

Одеяло сползает к его талии, и я замечаю три вещи. Первое — Сайлас без рубашки, и его прекрасный, выточенный торс полностью открыт: мощные, переплетенные мышцами руки, жилы проступают до самых костяшек, а пресс будто списан со скульптуры. Второе — это не моя комната, мы на полу в гостиной. Третье — на его правой руке, чуть ниже плеча, татуировка. Новая, потому что закрыта заживляющей пленкой.

Размытые вспышки произошедшего мелькают в голове, и до меня наконец доходит, почему ноет рука. Я опускаю взгляд — но та закрыта, и резко всхлипываю, понимая, во что одета. Но осознав, что совершила ошибку, голова начинает гудеть сильнее.

— Мы... мы что, занимались сексом? — я смачиваю пересохшие губы, ощущая слабый привкус выпитого прошлой ночью.

На мне больше нет платья. Вместо него — белая рубашка Сайласа, и некоторые пуговицы застегнуты неправильно, а какие-то и вовсе пропущены. Я пытаюсь собрать воспоминания по кусочкам, но после второго кувшина все становится далеким и смазанным.

— Нет, — отвечает он, голос все еще пропитан усталостью. Я должна думать только о том, что случилось, но хрипловатый, просипевший утренний тембр напрочь сбивает с мысли.

У его голоса нет никакого права звучать настолько привлекательно.

— Нет? — переспрашиваю я.

— Нет, — взгляд скользит по мне, потом по рубашке, и задерживается там на пару секунд, прежде чем Сайлас снова встречается со мной глазами. Он проводит языком по слегка размазанным красно-зеленым губам, кадык резко дергается. — Я помню, ты сказала... — он закрывает глаза, пальцами массируя виски. — Что не хочешь спать в платье. Так что я дал тебе рубашку, потому что... ну, это показалось правильным.

Всплывает мутный образ, как Сайлас ее протягивает. Не понимаю, почему не взяла пижаму, когда комната всего в нескольких шагах — собственно, как и кровать.

— Клянусь, я был паинькой, — в голосе что-то среднее между смешком и серьезностью.

И я в это верю. Если уж на то пошло, боюсь, это я была не в порядке. В баре все время клала руку ему на бедро и придвигалась ближе. Уверена, пару раз за ночь прямо спрашивала себя, почему он не делает шаг навстречу.

И теперь, вспоминая, вижу, как он помог мне снять платье, отвернулся, чтобы дать толику приватности, а я ненавидела Сайласа за это.

Вчера вела себя отчаянно. Размахивала всеми возможными сигналами, а он их не понимал.

Осознание чудовищно унизительное. Меня начинает мутить.

— Очень на это надеюсь, — бросаю я, надеясь, что так прячу свое унижение.

Меня передергивает: мозг будто специально показывает только те моменты, где я выгляжу хуже всего.

Я хватаю одеяло и отодвигаюсь, добавляя дистанцию между нами, но как только оно соскальзывает с его талии, замечаю бугорок, появившийся на черных брюках.

Глаза округляются, но Сайлас совсем не выглядит смущенным из-за того, как возбужденность выпирает из брюк. Я знала, что он большой, еще после той ночи в «Солт», но видеть вот так... черт.

— Перестань так на него смотреть. Это твоя вина, — он лишь дергает ткань брюк. Думаю, пытается снизить давление, но это только заставляет член сменить угол.

Я ошарашена.

— Моя вина?

— Ты лежала и терлась об него задницей, да еще в моей рубашке.

— Не говори так, будто делала это специально. Я не знала, что ты развалился прямо за спиной.

Меж его бровей прорезается складка, челюсть напрягается.

— А кого ты успела представить, если не меня?

— Никого, — я стукаю его по ноге. — Я думала, что одна в кровати. Думала, мы разошлись после второго кувшина... — мысли рассеиваются, слова обрываются, потому что меня накрывает.

Татуировки.

— Мы сделали татуировки, — рот раскрывается, когда Сайлас кивает. — О, боже, — писк вырывается сам, и он запрокидывает голову, разражаясь хохотом. Смех глубокий, раскатистый. Я теряюсь в этом завораживающем звуке и тоже начинаю смеяться.

— Это было взаимное решение, правда, — смех стихает. — Но мы напились в хлам. Уверен, взяли еще выпивки... наверное. Нет... определенно взяли, — он делает паузу, обдумывая мысль. — Если от этого станет хоть чуточку легче, выбирала ты, а я поклялся, что не скажу жене о парных татуировках.

— У нас парные татуировки? — я отшатываюсь, уставившись на него и на свежую тату с неподдельным потрясением.

Рука сама тянется к ноющему месту, но я не касаюсь его ладонью — и вместо этого расстегиваю пуговицу, совершенно не заботясь о том, что оголяю грудь. В конце концов, Сайлас ее уже видел, да и к тому же на мне силиконовые накладки.

Я стягиваю рукав, открывая левую руку, и резко выдыхаю, увидев рисунок, выгравированный на коже.

— Ты же не злишься, да? — он проводит пальцами по взъерошенным волосам. — Черт, я...

Я моргаю, выходя из ступора.

— Нет, не злюсь, — я смеюсь, все еще не веря в произошедшее. — Я просто... я... — выдыхаю, сбитая с толку. Это правда красиво. Маленькая цепочка держит диско-шар, а от него вниз тянется веревочка, на которой висит перевернутый венчик. А на кончике проволочек еще одна нитка, удерживающая один-единственный хоккейный конек. И вокруг — россыпь крошечных звездочек. — Хоккейный конек.

Хоккейный конек, Сайлас. Я ничего не знаю о хоккее. Ни разу даже на игре не была.

Он выглядит облегченным, но затем откидывает голову назад, прищурившись. Кажется... оскорбленным?

— Ты никогда не была на игре?

Я пожимаю плечами.

— Даже не думала об этом, пока не переехала сюда. И то — мне было как-то все равно.

Королевский Двор — университет первого дивизиона. Здесь спорт нечто святое, но именно хоккей известен больше всего. Закрыв глаза на все это, спорт никогда не привлекал внимания, да и времени на него толком не было.

Сайлас уставился на меня, одновременно обиженный и разочарованный.

— Это придется исправить. Ты придешь на игру и...

Приходится улыбнуться от того, с какой живостью он об этом говорит.

— Не могу, работа. Я правда не смогу позволить себе выходной.

— Понятно, — он оседает.

Неприятно видеть его расстроенным. Я ведь могла бы взять выходной. Никогда такого не делала, но теперь, с появлением небольшого запаса денег, что он дал, это бы не убило... нет, как я вообще могу об этом думать? Я же не рассмотрю всерьез возможность взять выходной ради парня, которого едва знаю. Что со мной не так?

Его деньги никогда не закончатся, а мои — да, если начну поступать необдуманно.

— Доброе утро, — напевает Дженни, выплывая из комнаты в пушистом розовом халате. — Ох, блин.

Она замирает, глаза становятся по пять копеек, брови поднимаются до самой линии роста волос. Переводит взгляд с моей распахнутой рубашки на Сайласа, по-прежнему расположившегося на полу — с выпуклостью в штанах. Уже не такой, как прежде, но член настолько большой, что разницы почти нет.

Боже. Сайлас резко хватает одеяло и накидывает себе на ноги, прикрываясь.

— Доброе, — выдает он, звуча куда бодрее, чем секунду назад.

— Это не то, о чем ты подумала, — выпаливаю я ровно в тот момент, когда Дженни собирается развернуться. Я поднимаюсь — голова чуть кружится, но быстро проходит. — Мы сделали парные татуировки.

— Да ладно, — ее взгляд мечется от его руки к моей. — Охренеть, — Дженни оказывается передо мной в мгновение ока, осторожно берет за руку и рассматривает рисунок. — И они парные? Вы сумасшедшие... подождите, вы же не сбежали вчера и не поженились?

Мы с Сайласом смотрим друг на друга. Не говорим этого вслух, но думаем об одном и том же.

Нет, быть этого не может. Такого точно не произошло.

— Нет... — он отвечает первым. — Просто сделали татуировки и были слегка пьяны.

— Слегка? — она фыркает. — Да вы были в дрызг, шатались по всей квартире и орали так, что стены дрожали, но я хотя бы ценю, что никто из вас не наблевал и ничего не разнес.

Сайлас ухмыляется.

— Прости за это. Я вообще не собирался оставаться, но кое-кто никак не мог меня отпустить.

— Ты же не намекаешь, что я попросила остаться?

Он кивает. Дженни тоже.

— Буквально умоляла, — бормочет она себе под нос.

Я хмурюсь, чувствуя уже не просто смущение, а что-то похуже.

Значит, я домогалась Сайласа, согласилась сделать парную татуировку и ко всему прочему умоляла остаться. Превосходно.

Отмахиваюсь, делая вид, что меня это ни капли не задевает и что не злюсь на саму себя. Он, конечно, милый, но не могу притворяться, будто после сегодняшнего или каникул мы вдруг станем друзьями и начнем наслаждаться обществом друг друга.

Натягиваю улыбку и смотрю на Сайласа.

— Пойду почищу зубы и переоденусь, чтобы вернуть тебе рубашку, — не жду его ответа. Выхожу из гостиной, и Дженни направляется следом.

— Ты в порядке? — спрашивает она, когда мы заходим в мою комнату.

— Да... нет, — я расстегиваю оставшиеся пуговицы, снимаю рубашку и переодеваюсь во что-то свое. — Мне стыдно. Можешь открыть словарь на слове «отчаяние», и найдешь там мою фотографию, — бурчу я. — Ты должна была выгнать его и привести меня в чувство пощечиной.

Ее губы дергаются.

— Перестань драматизировать. Он вовсе не рвался уйти. Более того, я уверена, что Сайлас хотел остаться. Как только ты дала зеленый свет, он мгновенно устроился рядом, помог снять платье и отдал свою рубашку. Это, честно говоря, было очень мило.

— То есть ты все это видела и ничего не сделала? — я сверлю ее взглядом.

Она смеется.

— Не смотри на меня так. Ты сама просила его

о помощи, а я наблюдала со стороны, чтобы Сайлас не сделал какой-нибудь глупости — которой в итоге и не произошло. Пыталась затащить вас обоих в кровать, но как только ты рухнула на пол, все, игра закончилась. Сил с тобой спорить не было, и я знала, что Сайлас ничего лишнего не сделает. Но при этом выполнял каждую твою просьбу.

— Правда? — легкое, почти невесомое трепетание прокатывается в животе, но я давлю его, заходя в ванную, чтобы почистить зубы. — Все равно звучит отчаянно.

— Отчаянно? Если он с удовольствием делал все, о чем ты просила? — Дженни ухмыляется, пожимая плечами.

Я смотрю на себя в зеркало, скривив лицо. Макияж размазался под глазами, прическа едва держится, заколки торчат в разные стороны.

Но все это вылетает из

Отгоняя остатки вчерашнего, привожу себя в порядок. Потом ищу запасные зубные щетки — знаю, что они у нас есть — и возвращаюсь в гостиную.

Дженни уходит к себе, но перед этим подмигивает мне и многозначительно играет бровями. Я игнорирую ее.

Сайлас смотрит вниз, на стол, где лежит блокнот.

— Эй! Это вообще-то вторжение в личное пространство.

Он вздрагивает, выпрямляясь. Надо было продумать последствия: теперь стоит во всем своем двухметровом великолепии без рубашки, с перекатывающимся рельефом пресса, и несмотря на усталость на лице, нарочитая небрежность делает его еще привлекательнее.

— Я и не вторгался. Он был открыт, а сами надписи ярко-красными. Трудно было не увидеть. Прости.

Я слабею, потому что Сайлас виновато улыбается, на каждой щеке проступают ямочки, а солнце создает видимость нимба. Сложно вспомнить, что я хотела сказать.

Точно, блокнот.

— Клянусь, я дальше не листал. Только взглянул одним глазком на страницу.

— Все нормально, — я протягиваю ему рубашку и новую зубную щетку. — Это не дневник, просто блокнот, куда я записываю рецепты и все прочее.

Он берет рубашку и зубную щетку, но руку не отдергивает.

— Прочее? — он переспрашивает, ошеломленно. — Это и правда ты нарисовала?

— Да, — я чувствую себя нелепо застенчивой из-за того восхищенного выражения на его лице. — Это не лучшая моя работа.

— Не лучшая? Да этот рисунок выглядит почти как фото, — он возвышается надо мной, ослепительно улыбаясь. — И заставил меня проголодаться.

Я тихо смеюсь и смахиваю челку.

— Спасибо, — комплименты и похвала иногда вводят меня в ступор. Принимать их все еще непривычно, особенно когда речь о чем-то, не стоящем обсуждения. Почему вообще накручиваю себя из-за его слов? Я отступаю на шаг. — В общем, ванная вон там.

Его брови чуть сходятся, будто Сайлас желает что-то добавить, но все же уходит по коридору. Когда возвращается, рубашка уже на нем, застегнута, а волосы влажные и зачесаны пальцами назад.

— Ты очень вкусно пахнешь.

— Что? — я моргаю, сбитая с толку.

— Я имею в виду, рубашка. Она... что бы ты вчера ни использовала, пахнет невероятно. Мой уход в той же самой одежде будет не таким ужасным.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— По тебе и не видно, что одежда вчерашняя.

— Зато ощущается именно так... — его насмешливый тон отдается дрожью.

Мы зависаем посреди гостиной, не в силах ни отвернуться, ни заговорить. Я хочу что-то сказать — может, спросить, не хочет ли он остаться, — но вчера и так умоляла достаточно. Сайлас был мил, но по-прежнему унизительно.

— Наверное, мне пора.

— Да... — слово «останься» прилипает к кончику языка, но я не открываю рот.

Сайлас подходит к входной двери и надевает обувь.

— Спасибо еще раз за то, что пришла на аукцион и поддержала идею с фальшивыми свиданиями... и за все остальное, — он бросает взгляд на свою руку, потом на мою. — Обещаю не рассказывать будущей жене правду.

Я бросаю на Сайласа предупреждающий взгляд и грожу пальцем.

— Даже не вздумай. Дженни тебя вычислит. Помни об этом.

Он улыбается.

— Никогда не забуду, — в его голосе мелькает что-то еще, но я не пытаюсь разобраться. — Пока, Анна.

— Пока, Сайлас, — я улыбаюсь в последний раз, прежде чем он выходит и захлопывает за собой дверь.

13

Сайлас

Суббота, 14 декабря

— Хреново выглядишь, — именно так меня встречает Тея, когда плюхаюсь на стул напротив.

Мы с сестрой постоянно в делах, так что банально не находилось друг для друга времени. Раз в месяц мы все-таки стараемся выбраться поесть и поболтать — именно поэтому и приехали в «Ин э Джем».

Я подталкиваю солнцезащитные очки выше на переносице и лениво машу ей рукой.

— Доброе.

— Доброе? — в ее голосе слышится смешок, но я не поднимаю взгляд. — Три часа дня. Ты только проснулся?

Откинувшись на спинку стула, я беру меню и пролистываю позиции.

После того как ушел от Анны, я вернулся домой, принял душ и растянулся в кровати, надеясь вырубиться, но каждые несколько минут всплывали обрывки вчерашнего вечера. Стоило попытаться заглушить воспоминания — тут же выскакивало следующее.

Вместо того чтобы пытаться заснуть, я позволил себе полностью погрузиться в то, что еще оставалось в голове.

После того как полноценно разглядел новую татуировку и аккуратно ее промыл, я нашел Анну в «Инстаграм» и потратил неприлично много времени, изучая каждую фотографию. Глупо, конечно, но не мог перестать их листать. Я еще и ее кондитерский аккаунт посмотрел.

Она не шутила, сказав, что печет все подряд. Там были десерты всех видов, и выглядели они чертовски красиво и чертовски вкусно.

Помимо тех двух аккаунтов обнаружил, что у нее есть еще и «VSCО». Знаю, у Теи он тоже есть, но до сегодняшнего утра не горел желанием скачивать и себе. В итоге я провел еще несколько часов, пролистывая каждую фотографию, которую она когда-либо выкладывала. Все выглядят как бэкстейдж — то, что не прошло отбор в «Инстаграм». Но, черт подери, такие же красивые.

И, поскольку потратил жалкое количество времени, сталкеря Анну, пришлось перенести нашу с Теей бронь.

— Да, только проснулся, — я изображаю зевок.

Она замолкает, вынуждая меня поднять глаза. На ее лице растянулась жуткая, почти чеширская ухмылка.

— Это как-нибудь связано с той горячей штучкой в зеленом платье? С девушкой, которую представил маме с папой в качестве

своей девушки? — Тея приподнимает бровь, а пытливый взгляд буквально сверлит меня. Сестра была на аукционе, так что я знаю: она видела, как Анна делала ставку. — С девушкой, которую ты позвал на свидание, если верить Марку.

Чертов Марчелло.

— Она не моя девушка. Мама с папой не закрывали рты относительно нас с

— Да, я так и подумала. Но помимо этого... ты правда позвал ее на свидание?

Нормальное

свидание, где нет необходимости прыгать в постель?

— Мы не будем это обсуждать.

— Но...

— Мы договорились никогда не обсуждать сексуальную жизнь друг друга. Так что давай опустим.

— Это было до того, как я узнала, что ты собираешься проводить время с девушкой так, чтобы никто не раздевался, — огрызается она и наклоняется вперед, лицо смягчается до поддерживающего, почти нежного выражения — настолько нежного, насколько вообще возможно. Потому что нежной Тея не бывает. — Кто она?

Мы с Теей обычно не говорим о таких вещах, потому что кому, по-вашему, интересно слушать о сексуальных похождениях брата или сестры? Ни она не спрашивает, ни я. Хотя знаю, какие на кампусе ходят слухи — и это не моя вина, люди те еще сплетники.

— С чего ты взяла, что никто не раздевался? — я выгибаю бровь.

— Не знаю, но ты не похож на человека, у которого могла случиться такая ночь.

— И какая, по-твоему, у меня случилась ночь?

— Не знаю, ты скажи, — она делает паузу, отпивая воды. — Марк сказал, ты выглядел немного ревнивым из-за того, что Алекс хотел куда-то ее пригласить, — продолжает она, и губы изгибаются в самодовольной улыбке. — Кое-кто влюбился?

Чертов Марк. Им обязательно было становиться лучшими друзьями, да?

Я закатываю глаза.

— Это... это не... — запинаюсь я, колеблясь. Да что со мной? — Это не так. Я не спал с ней, потому что... потому что мне нет необходимости тащить в постель каждую девушку, с которой провожу время. Все, закончили этот разговор. И вообще, мы были пьяные.

Да ни за что на свете я бы не сделал с Анной что-то в таком состоянии.

Она хмыкает.

— Ты влюбился. Как же это, мать его, мило.

Внутри снова начинается эта бешеная, неуправляемая штука: сердце колотится так яростно, что будто вот-вот вырвется из груди. Ладони становятся влажными от одной мысли об этом, и всплывает воспоминание — как держал за руку Анну, собиравшуюся сделать татуировку.

— Хочу открыть тебе секрет, — шепчет Анна, но выходит так себе, потому что тату-мастер, Аня, косится на нее, прежде чем снова заняться подготовкой.

— Ну, давай.

— Я немного нервничаю. Можешь подержать меня за руку?

— Конечно,

— я сразу беру ее руку, переплетая наши пальцы. — Почему бы просто не смотреть на меня?

Она кивает, потом говорит:

— Я правда рада, что разделяю этот момент с тобой.

Губы немеют от того, насколько широко я улыбаюсь, лицо краснеет, а по телу проходит приятный озноб.

— Я тоже. Рад, что разделяю этот момент с тобой.

— Я не влюбился, — бросаю я бесстрастно.

— Ага, — тянет Тея с издевкой, выражение ее лица плавно перетекает в задумчиво-неуверенное. — Мама с папой злятся из-за твоей фальшивой девушки.

— Переживут.

— Думаю, не переживут, — она проводит пальцем по краю стакана. — Ты бы видел их, Сай. Мама уже перешла на португальский, а у папы было типично раздраженное выражение лица.

— Все будет нормально. Они переживут, — не уверен, насколько сам в это верю, но ведь Анна фальшивая девушка, я не собираюсь на ней жениться. Скоро сообщу, что мы расстались, и на этом все. Или же они просто сделают вид, что ничего не произошло, и никогда больше не поднимут эту тему. — Ладно, как думаешь, папа отречется от меня, если сольюсь с рождественской вечеринки?

Терпеть не могу вычурные празднования. Да мне даже день рождения не нужен, но если есть праздник, который ненавижу всем сердцем, — это Рождество.

Каждый год мама с папой устраивают накануне Рождества максимально пафосную вечеринку. Они зовут всю семью и друзей, и разыгрывают спектакль о том, какая мы счастливая семья. А мы с Теей не можем никуда деться — улыбаемся, пока родители хвастаются нами так, будто не проводят каждый чертов день за закрытыми дверьми, критикуя все, что мы делаем.

— Поцелуй трастовый фонд на прощание. Более того, жди, что все твои счета заморозят. Готова поспорить, тебе еще и доступ в пентхаус перекроют, — отвечает она весело, но за этой легкостью отчетливо пробивается серьезность.

Я выдыхаю.

— Ладно, приду.

— С другой стороны, подумай позитивно: я тоже там буду, и раз уж они решили, что у тебя есть девушка, быть может оставят в покое, а Флоренс отвалит.

— Боже, хоть бы так и произошло, — я снимаю солнцезащитные очки и потираю уставшие глаза. Движение заставляет вспомнить об Анне и о том, как она сказала, что не может спать в линзах. Потом попросила найти очки, и я положил их на диван, чтобы можно было легко подать, когда она проснется.

— Ты и эта девушка...

— Ее зовут Анна, и между нами ничего нет. Забудь.

Она глядит на меня из-под ресниц, на лице самодовольная ухмылка.

— А ты забыл?

— Что забыл? — спрашиваю я, пролистывая меню.

— Двинулся дальше?

— А от чего мне двигаться? Мы просто провели немного времени вместе. Друзья так делают. Точно так же, как ты с Марком — или есть что-то, о чем мне стоит знать?

Ее лицо морщится.

— Фу, нет. Я к тому... ты какой-то странный.

— Я устал. Ночь была долгой. Хватит, — в висках пульсирует так, будто кожа вот-вот лопнет. — Что закажешь?

Она смотрит на меня, но ответного взгляда не получает. Не знаю, чего Тея хочет услышать, но сказать нечего. Хотя вчерашняя ночь была одной из лучших в моей жизни, это не больше, чем времяпрепровождение двоих малознакомых людей.

Сегодня нет тренировки, но после обеда пришлось выйти на лед. Нужно было думать хоть о чем-то, кроме слов Теи.

Я не влюблен. Даже не уверен, что именно подразумевается под «влюбленностью», но точно не это.

Я слышу резкий свист

— Да что ты, черт возьми, там обдумываешь? Я никогда не видел тебя таким рассеянным. Соберись, — бросает Марк, снимая перчатку и шлем, чтобы стереть пот со лба.

— Я собран.

Я сам попросил Марка встретиться на арене. Мы тут почти два часа, отрабатываем упражнения и контроль шайбы. Не слишком напрягаемся — я все еще с похмелья.

Последние тридцать минут докатываем в формате один на один: он в защите, я в нападении. Голова раскалывается, но я все равно умудряюсь забить.

Когда подлетаем к борту, где оставили воду, я молюсь, чтобы разговор не свернул к очевидному. Но глупо думать, что он не спросит. Это мой лучший друг, ему абсолютно плевать.

— Настолько отвратительным было вчерашнее свидание, что ты настолько хреново играешь? — я целюсь в него бутылкой, сжимаю ее, но Марк успевает откатиться назад прежде, чем долетит вода. — Приму за «очень».

— Нет, дело не в свидании. Я же сказал, похмелье. И если хреново играю, то почему я забил тебе?

Он фыркает.

— Похмелье? Да брось. Я видел, как ты играешь с похмелья. Дело вообще не в нем.

Такое было всего один раз, но я вкалывал как проклятый, чтобы тренер не сорвал на мне злость. Он все равно все понял и меня наказали.

— И вообще, какого хрена? — я снова сжимаю бутылку. — С какого ты рассказал Тее про Анну?

Он пожимает плечами, уклоняясь от струи воды.

— Она спросила, а ты и сам знаешь, я не умею хранить секреты. Тея бы все равно узнала. Ты сказал родителям, что Анна твоя девушка, тупица.

— Когда говорил, что будешь моим лучшим другом, я не думал, что сделаешь ее своим, — я сверлю его взглядом. — Господи, вы что, правда все обсуждаете?

— Все, — он посылает мне воздушный поцелуй. — Только не перегибай с ревностью. Ты уже вчера выдал по полной.

— Я не ревновал. Меня бесило, что Алекс продолжил спрашивать, когда сказал ему идти нахер, — и еще хватило наглости подписаться на нее в «Инстаграм». Не время это упоминать: Марк решит, что я ревную, хотя все совсем не так.

— Тея была права, ты по уши влюбился, — Марк смеется и уезжает, когда я запускаю бутылку ему в голову. Та пролетает мимо, со звуком плюхаясь о лед.

— Нет, — я мчусь за ним с клюшкой, но тот виляет влево и вправо, хохоча как сумасшедший.

— Сайлас влюбился! Сайласа влюбился! — орет он, голос и визг лезвий, разрезающих лед, разносятся по пустой арене.

Я прекращаю погоню, сам не зная, зачем вообще ее начал. Теперь точно решит, что Анна мне нравится.

— Ведешь себя как ребенок.

— А ты как идиот, — он лениво подъезжает, поднимает бутылку и бросает ее обратно. — Даже если и нравится, в чем проблема? Что в этом плохого?

Я задумываюсь.

И ведь действительно, что в этом плохого?

— Мы едва знакомы. Я увидел ее восемь дней назад. Мы оба слишком заняты, чтобы допустить возможность чего-то большего, — я снимаю шлем, пропуская пальцы через мокрые от пота волосы. — Даже не знаю, симпатичен ли ей. И как вообще понять, что

действительно

влюбился?

— Dio — он зажимает переносицу, качая головой. Потом смотрит на меня так, будто кричит глазами:

Ты идиот. — Узнай ее. Время — штука условная. Освободи место в расписании. И да, тупица, ты влюбился. Кто вообще делает парные тату с девушкой, которую толком не знает?

— Мы были пьяные, — жалко выдыхаю я.

Он видел тату в раздевалке и спросил. Нужно было держать рот на замке.

— Неважно. Ты влюбился. Прими это как факт.

— Как я могу это принять, если сам не уверен? И давай не будем притворяться, будто Анна не горячая, потому что оба знаем правду. А если я просто... хочу ее? Потому что она красивая? — я не пытаюсь звучать как мудак, просто хочу понять.

У меня никогда не было отношений. Я ничего против них не имею, просто даже не задумывался о такой возможности. Но... не знаю... мне нравится мысль о том, чтобы проводить с Анной больше времени. И необязательно, чтобы мы были голые. Мы могли бы говорить по душам, и от этого менее интереснее не станет. Могли бы вообще не говорить, просто смотреть фильм и, возможно, прижиматься друг к другу. Господи, с каких пор мне такое нравится?

Он мычит, почесывая затылок.

— Понятия не имею. Сам узнай.

— Как? — я останавливаюсь, поднимая телефон, завибрировавший от сообщения.

Папа:

Если Анна завтра не работает, давай поужинаем.

Папа:

Я бы хотел получше узнать твою девушку.

— Почему ты выглядишь так, словно вот-вот рухнешь в обморок?

Я показываю ему телефон.

— Дай угадаю, это не просьба? — я киваю, и Марк закатывает глаза. — Прям как мой батя.

Наши отцы дружат сто лет и похожи во всем: обожают деньги и командовать людьми.

Он задумывается на секунду, потом выражение лица проясняется.

— Веди ее. Продолжай это шоу, узнай получше, и если влюбишься, так тому и быть. Если нет — попытка не пытка, а потом разойдетесь на хорошей ноте.

— Она много работает и не давала своего согласия на продолжение этого спектакля, — не могу представить Анну, добровольно проводящую время с моими родителями или участвующую в этом фарсе.

Он пожимает плечами.

— Либо делаешь как сказано, либо отец поймет, что ты соврал. А он не отстанет, пока не продавит свое.

Как же неприятно осознавать, что он прав.

— Заплати ей, и проблема с работой решится, — предлагает он так, будто это очевидно. — Скажи, пусть возьмет пару выходных, пока ты все разрулишь. Бам! Проблема решена. Не благодари.

— Ты говоришь так, будто все так просто, — хотя звучит и правда просто... но согласится ли Анна?

— Я к тому, что ей наверняка нужны деньги. Спросить — не преступление. Перестань

Я показываю ему средний палец, обдумывая предложение.

14

Анна

Суббота, 14 декабря

Капли с мокрых волос падают на пол, оставляя крошечные лужицы каждый раз, когда останавливаюсь, пытаясь собрать в кучу панически мечущиеся мысли.

У меня не было ни секунды, чтобы высушить их или хотя бы замотать в полотенце — Дженни разорвала телефон новостями, от которых до сих пор звенит в ушах.

— Ты еще здесь? — ее голос переключается на ор.

Я хожу по квартире — от входа через гостиную, кухню, вниз к спальням и обратно. Периодически становится тяжело дышать, и я едва не погружаюсь в тревогу, поэтому вынуждена останавливаться.

— Да, тут. Я... думаю.

Мы только что получили письмо от арендодателя, Джерри: он снова поднимает нам аренду, но на этот раз на пятьсот долларов. Планирует «отремонтировать здание, чтобы обеспечить жильцам лучший опыт проживания», и прочую такую же ахинею. Это полная чушь. Ровно ту же причину они говорили в прошлом году, просто другими словами.

Дженни снова поехала к бабушке, так что ее нет дома — а значит, паниковать приходится в одиночку.

Деньги, данные Сайласом, еще не исчерпали себя, но, отдав половину Дженни, как и обещала, я собиралась сохранить остальное на кулинарную школу и счета.

— Не представляю, как мы потянем, — выдыхает она. Мы и так держимся на последнем издыхающем нерве. — Могли бы... — голос дрожит, и она что-то бубнит себе под нос. — Мы могли бы... Это бред какой-то, — ворчит она и замолкает. Я отдергиваю телефон от уха, чтобы убедиться, что Дженни не бросила трубку. — У меня есть идея.

От ее нерешительности все внутри напрягается.

— Ну?

— Мы могли бы переехать к бабушке.

— Ты съехала оттуда не просто так, — напоминаю я.

Бабушка Дженни живет с другими членами семьи, у которых понятие о личном пространстве попросту отсутствует. Места и без того кот наплакал, не хочу быть причиной того, что его станет еще меньше. И живет она в часе отсюда, так что дорога до работы будет сущим кошмаром.

— Я знаю, — она тяжело выдыхает. — Это последнее место, куда хочется возвращаться, но единственное, что приходит в голову.

Ноги в носках чавкают при каждом шаге — лужи куда больше, чем я думала.

Я перебираю в голове список квартир, которые уже смотрели, но понимаю: они будут стоить столько же, сколько платим за эту, да и то дороже. И будут меньше, но это волнует в последнюю очередь. Я еще не уверена, что они вообще есть в наличии в это время года.

— Не знаю, что мы будем делать, — в ее словах слышится острая, колкая тревога.

— Я... я... — я запинаюсь, запрокидывая голову и уставившись на буроватые разводы на потолке. В глаза колет, нос жжет, но плакать себе не позволю. Если разревусь, сделаю глупость и позвоню родителям, а меньше всего на свете хочется делать именно это. В висках глухо пульсирует, пока я пытаюсь что-то придумать, но в голову не приходит ровным счетом ничего. Кроме одного — не нагружать Дженни еще больше. — Дай мне все взвесить. Ты просто побудь с бабу...

— Нет, я могу вернуться и...

— Нет, — твердо отрезаю я. — Останься у бабушки. Ей ты нужна, и я знаю, что сама хочешь быть рядом. Дай мне подумать, и когда что-нибудь придет в голову, позвоню. Ладно?

Дженни — самый бескорыстный человек из всех, кого я встречала. Она столько раз делала для меня больше положенного, и я хочу отплатить тем же.

Она снова замолкает, но так же находится на линии. Дженни все просчитывает, и по ее тихому стону понимаю: она сдается.

— Ладно... но я тоже буду думать. У нас все будет хорошо.

— Да. Все будет хорошо, — я заставляю себя улыбнуться, хотя Дженни этого не видит. — Передай привет от меня.

Я заканчиваю звонок, дохожу до кухни и утыкаюсь лбом в ламинированную столешницу.

Не имею ни малейшего представления, что делать. Из-за зимних каникул подработать репетитором не выйдет. В ресторане получаю хорошие чаевые, но их недостаточно, чтобы покрыть повышение аренды. С уборками все нормально, но из-за каникул их меньше. Маленький бизнес тоже держится, но сотни я не зарабатываю.

Праздники — значит, наверняка хоть кто-то меня наймет. Они обязаны. Я хоть на колени встану и буду умолять. До такой степени отчаялась.

— Да пошел ты, Джерри!

Стоит оттолкнуться от столешницы, как телефон в руке вибрирует. Я смотрю на экран и застываю.

Сайлас:

Мне нужна услуга.

Понятия не имею, что ему может понадобиться, но это не мешает сердцу заколотиться быстрее, а тем дурацким трепещущим вспышкам в животе снова вспыхнуть. Взгляд скользит к татуировке на руке, и сожаление поднимается во мне в десятикратном размере.

Пальцы дергаются ответить, но я останавливаю себя. Буду ли выглядеть отчаявшейся, если отвечу сразу? Не должна бы... но любопытство все равно берет верх.

Я:

Даже не знаю, обижаться на то, что ты меня не поприветствовал, или радоваться, что сразу к сути.

Сайлас:

Хочешь, чтобы я тебя поприветствовал?

Я:

Естественно! Где твои манеры?

Сайлас:

Оставил в углу «Солт», где заставил тебя кончить.

Челюсть отвисает, и неверящий смешок сам срывается с губ. Мы почти не говорили об этом и, как мне казалось, договорились продолжать делать вид, что ничего не произошло.

На мне всего одно полотенце, но ощущение такое, будто закутана в плотные слои — в жар кидает от одной мысли о той ночи.

Сайлас:

Я мог бы сделать это снова. Только попроси.

Хочу ли я, чтобы это повторилось? Хочу? Стоит ли что-то отвечать?

Нет. Хватит думать о сексе. У тебя проблемы поважнее оргазмов.

Я:

Какую услугу?

Сайлас:

Привет, Анна. Как ты?

Губы растягиваются в такой широкой улыбке, что становится тревожно. С какого черта я улыбаюсь?

Я:

Привет, Сайлас. Я в порядке. А ты?

Сайлас:

Лучше, раз ты ответила.

Слащавая банальность, но я улыбаюсь так широко, что щеки ноют.

Я:

Перестань

Сайлас:

Что перестать?

Я:

То, что ты сейчас делаешь.

Сайлас:

И что же я делаю?

Я:

Сам прекрасно знаешь.

Сайлас:

Не знаю. Скажи мне.

Я:

Ты пытаешься быть милым или что-то вроде того, потому что нужна услуга.

Сайлас:

Что-то вроде того

Я:

Пожалуйста, не присылай этот эмодзи. Ты скажешь, в чем дело, или как?

Сайлас:

Приезжай, встреться со мной.

Это мгновенно убивает всю радость. Сейчас одиннадцать вечера. Последнее, чего я хочу, — вылезать на улицу. Там зверски холодно.

Я:

НЕТ! Я только что пришла с работы и чертовски вымотана. Говори сейчас, иначе я тебя блокирую.

Сайлас:

Встреться со мной. Обещаю, оно того стоит.

Я:

Ничто не стоит того, чтобы идти куда-то в такое время. Тем более ради тебя.

Сайлас:

Ты разбиваешь мне сердце, meu bem

Я:

Не мои проблемы. Разбить можно только то, что вообще есть. И что это вообще значит?

Сайлас:

Теперь есть. Значит «дорогая»

Господи, сердце. Ну перестань, успокойся, мысленно одергиваю я.

Я:

Такой зануда. Только не говори, что это у тебя называется флиртом?

Сайлас:

Я не флиртую.

Я:

Тогда как называется жалкая попытка вот этого всего?

Сайлас:

Попытка заставить тебя улыбнуться. Сработало?

Губы, кажется, вот-вот дотянутся до ушей от того, как широко я улыбаюсь. Все, мне крышка.

Я:

Нет. Меня нелегко впечатлить.

Сайлас:

Зато легко убедить. Легко...

Я:

Легко что?

Сайлас:

Упс. Хотел сказать «возбудить». По крайней мере, той ночью получилось, правда же?

Приезжай. Пожалуйста, meu bem.

Я должна его заблокировать, но вместо этого мое как и всегда наглое тело мгновенно реагирует. Внизу все сжимается, соски твердеют, и между бедрами начинает пульсировать.

Я:

Нет. Приезжай ты.

Сайлас:

Так и поступлю.

Пальцы зависают над клавиатурой.

Я:

Правда?

Ты приедешь?

Сайлас:

Я уже здесь. Открывай дверь.

Взгляд мгновенно падает на входную дверь, потом на полотенце, в которое завернута, и на мокрую дорожку, что успела оставить.

Я:

Ты был здесь все это время ?

Сайлас:

Минуты три. Ты правда думаешь, что я заставил бы ехать?

За кого ты меня принимаешь?

Я застываю, ошеломленная. Не отвечаю сразу, и тут слышно несколько отчетливых стуков в дверь.

— Привет, Анна, — слышу с другой стороны.

Пульс ускоряется, но тело будто вросло в пол. Я снова смотрю на полотенце... и на мокрый след.

Я:

За того, кто хотя бы предупреждает.

Я хватаю охапку бумажных полотенец и вытираю следы, что оставила, потом бегу в комнату, накидываю первое, что попадает под руку и заматываю волосы в полотенце.

Когда беру телефон, там уже три сообщения от него.

Сайлас:

Хотел сделать сюрприз. Сюрприз!!

Сайлас:

Я уйду, если не хочешь, чтобы был здесь.

Сайлас:

Надо было предупредить, но тогда это не было бы сюрпризом.

Я:

Ты, должно быть, отчаянно желаешь этой услуги.

Ответ получается нарочито спокойным, но я чувствую все, кроме спокойствия. Это неловко и, наверное, жалко, но я рада, что Сайлас здесь. Не должна... но рада. Заставляю себя выдохнуть и открываю дверь.

Он стоит в шапке, в толстой черной куртке и светло-серых джоггерах. Кончик носа слегка розовый, как и яблочки щек. И когда взгляд падает на меня, у него проступают ямочки, а глаза вспыхивают теплом.

— Очень... отчаянно, — взгляд медленно, почти лениво скользит по мне сверху вниз. На мне нет ничего симпатичного — просто огромная футболка и спортивные штаны. — Удивлена?

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, хотя уголки губ опасно дергаются в попытке подняться.

— Ты явился без предупреждения. Как мне еще реагировать?

— Восторженно. Прыгать от счастья, — сухо выдает он. — Все-таки это я.

Я не собиралась, но смеюсь — и его это тоже смешит.

— Ты слишком высокого мнения о себе.

— Есть такое, — он равнодушно пожимает плечами, будто вообще не беспокоясь, как все выглядит. Это должно бы раздражать, но отчего-то заводит.

Я отступаю в сторону, пропуская Сайласа внутрь, и тихо выдыхаю, оставаясь позади, чтобы собраться.

— Что настолько важное, что ты решил заявиться? В курсе, что уже почти полночь? — я жестом показываю на другой край дивана.

Странно его здесь видеть. Сайлас настолько высокий, занимает так много пространства, что будто воздуха не хватает. Всего несколько недель назад мы ничего не знали друг о друге; теперь разговариваем так, будто давно знакомы, и делаем парные татуировки. И при всем этом абсурде удивительно то, насколько спокойно я себя чувствую рядом с ним.

— В курсе. Поэтому и пришел. Это важно, — он поворачивается так, чтобы сидеть лицом ко мне.

Мы сидим на противоположных концах дивана, но могли бы и в километре друг от друга — и все равно этого было бы недостаточно, чтобы ощущение близости не пробирало до мурашек. Тело напрягается от ожидания.

— Ладно, я вся во внимании.

— Мне нужно, чтобы ты снова притворилась моей девушкой.

Я смеюсь, потому что нет, ну никак это не могло

— Нет, серьезно, в чем услуга?

Сайлас смотрит абсолютно бесстрастно.

— Я более чем серьезен. Мне нужно, чтобы ты

снова

притворилась моей девушкой.

Рот раскрывается сам собой, но я слишком ошеломлена, чтобы хоть что-то сказать. Часть меня хочет поверить, что он издевается, но мрачное выражение на лице ясно дает понять — Сайлас говорит всерьез.

— Что? Зачем?

Он устало выдыхает, достает телефон из кармана и поворачивает экраном ко мне.

— Из-за этого.

Папа:

Если Анна завтра не работает, давай поужинаем.

Папа:

Я бы хотел получше узнать твою девушку.

— А, — я дочитываю сообщение, и Сайлас кидает телефон себе на колени, раздраженно выдыхая.

О чем я вообще думала? Должна была это предвидеть.

— Да... — он смотрит вперед, будто размышляя о смысле жизни. — Так... что скажешь?

Я чешу затылок, полностью потерянная.

— Я понимаю, они не хотят выносить ссор из избы, но почему ты просто не скажешь родителям, что не хочешь жениться на Флор...

— Не могу. Там слишком много на кону. Слишком многое, что я потеряю, — говорит он уклончиво.

Долгое время я молчу. Понимаю, откуда он, ну... отчасти. Мои родители, по крайней мере мама, любили контролировать буквально каждый аспект моей жизни — пока не пресекла это на корню, но тогда потеряла и их, и помощь. И даже представить не могу, что поставлено на карту у него.

Но у меня нет времени играть в переодевашки. Да, мы перешли через неловкость «мы едва знакомы» — у нас парные татуировки, открылись друг другу. Но несмотря на все это, мне нужно работать и решать свои дела.

— Прости, но мне нужно работать, и...

— Я заплачу.

— За то, что я буду твоей фальшивой девушкой? — он кивает. — Нет! Это странно.

— Сейчас прозвучу как козел, но разве ты не только что паниковала из-за аренды?

Я отшатываюсь.

— Как долго ты стоял снаружи?

Он вытягивает длинную руку вдоль спинки дивана.

— Достаточно, чтобы понять, что тебе нужны деньги.

Я резко встаю, раздражение затмевает все.

— Нет. Я не собираюсь быть твоей фальшивой девушкой за пару долларов.

Сайлас тоже поднимается, стягивая шапку, чтобы провести пальцами по волосам.

— Ты даже не спросила, сколько я собираюсь дать. И, чтобы ты знала, этих денег хватит, чтобы не пришлось работать в следующем семестре.

— Проваливай, — может, я и перегибаю, но это точно какая-то идиотская шутка. Я отступаю назад, чувствуя только злость.

— Почему ты злишься? — он хмурится, лицо перекашивается в недоумении.

— Почему я злюсь? — я фыркаю. — Ты правда не понимаешь?

Он кивает, будто это само собой разумеющееся.

— Этим занимаются богачи, когда жизнь начинает быть скучной? — по тому, как он вел себя в ночь аукциона, я поняла: надо было подыгрывать. Его отец жесток. Но правдой это быть не может. «Столько, что не придется работать?» Ага, сейчас, держи карман шире.

— Я серьезно, Анна. Ты правда думаешь, я притащился сюда просто чтобы поиздеваться над тобой?

Да, мы, богачи, так развлекаемся, — едко бросает он. — Но еще и не любим тратить время впустую. Мне правда нужна помощь и, да, я собираюсь тебя отблагодарить, хотя, наверное, этого никогда не будет достаточно, учитывая, что придется терпеть моих родителей.

Я скрещиваю руки на груди. Не знаю почему, но понимаю: Сайлас не издевается. Но все равно — это настолько странно, что меня трясет.

— А что будет, когда они захотят снова увидеться? Как долго это будет продолжаться?

Его губы чуть поднимаются.

— До конца следующего семестра.

— То есть я должна все бросить ради тебя?

— Нет. Не все.

У меня стискиваются зубы.

— Это не смешно.

— Я и не шутил, — спокойно парирует он. — Я плачу тебе, разве этого недостаточно?

— Господи. Для тебя все так просто, да? — может, сейчас веду себя нелогично, но... а что, если Сайлас решит, что я ему больше не нужна? Или вдруг влюбится во Флоренс, и все это окажется впустую? Можно перечислять еще десятки вариантов, но я набью себе мигрень этим списком.

— Для некоторых просто, — он пожимает плечами без тени извинения. — Я понимаю, что все это звучит дико и, может, я выгляжу как придурок. Прости. Не хотел вываливать это на тебя вот так, но я собираюсь заплатить. И не делай вид, что это как-то неправильно, потому что нет. Это деньги за фальшивые отношения, не за секс, — он не улыбается, но в глазах вспыхивает озорная искра. — Если только...

От этого становится жарко... становится...

— На такого человека я похожа? С тобой все нормально?

Он снова натягивает шапку.

— Вот поэтому не включил это в «предложение».

Я сглатываю.

— Значит, ты об этом думал?

Сайлас смотрит на меня секунду — ровно столько, чтобы успела напрячься.

— Ты мне поможешь?

— Ответь, — требую я.

Его челюсть дергается.

— Чтобы ты дала мне пощечину? Нет уж.

— Говорила же, я не решаю проблемы кулаками.

Глупо, что я хочу это знать. Но теперь голова забита грязными мыслями, и я думаю о той ночи в «Солт», он здесь, мы одни.

Что со мной не так? Не следует это слышать. Я собираюсь сказать «забудь», но он все-таки отвечает.

— Думал. Я знаю, звучит неправильно. Знаю, это унизительно, но не собираюсь притворяться, будто не вспоминал ту ночь. Тебе понравилось то, что я говорил и делал. Ты заводилась от этого, как и я, — он проводит языком по губам, грудь поднимается. — Но не предложил это, потому что понимаю, насколько крипово прозвучит.

Я плюхаюсь на диван, упираясь локтями в бедра, а подбородком в кулаки. Он приседает напротив, кладет ладони мне на колени. Даже так кажется подавляюще большим.

— Анна...

— Я не понимаю, чем все может обернуться, —

— Ну а как понять, если даже не попробовали? — в его голосе звучит игривость, и я невольно чуть улыбаюсь. — Я буду лучшим фальшивым бойфрендом на свете.

— У нас никогда не было отношений. Они ни за что не поверят, что мы друг другу нравимся.

— В ту ночь мы отлично отыграли, — он ухмыляется. — И, ну, «Солт» для меня не был фальшивым. Так что...

— Потому что из разряда «здесь и сейчас». Я не думала. Я была...

— Делала то, что хотелось в тот момент, — его глаза темнеют, наполняются жаром и голодом — напоминание о обеих ночах. — Я сделал то же самое, и кажется, что у нас реально может получиться. Чем-то мы даже похожи.

Я замираю, не понимая, как к этому относиться.

— Не знаю. У меня слишком много дел. Я не могу оставлять привычный ритм жизни, чтобы находиться рядом каждый раз, когда ты захочешь.

— Оставлять и не нужно, потому что, скорее всего, мне много и не понадобится. На данный момент речь идет только об ужине, а там разберемся по мере поступления, — я сглатываю, когда Сайлас рассеянно поглаживает большими пальцами мои колени. — И скажу прямо, потому что, да черт с ним: если хочешь еще одну ночь, как в «Солт», если хочешь — нет,

нуждаешься

— в отвлечении от хаоса мира и родителей, я могу это дать. Могу быть твоим отвлечением, а ты — моим. Никто не обязан вникать в то, чем мы занимаемся друг с другом. И я за то, чтобы у каждого не было иных партнеров.

Я выпрямляюсь, глаза распахиваются, рот пересыхает. Не ожидала, что он скажет это так прямо, но и удивляться не должна — за те несколько дней, что его знаю, Сайлас ни разу не выглядел человеком, стесняющимся своих желаний.

— Подумай. Зачем играть в качели, если оба знаем, чего хотим, что нравится и как нам нравится. Если не хочешь делать это ради меня — делай ради себя. Тебе нужны деньги. Позволь дать их, а взамен отдашь мне свое время и тело, — произносит он, даже не краснея.

— Меня бесит, как легко ты это говоришь, —

и, что пугает еще больше, как сильно мне это нравится.

Он усмехается, и обычно светло-зеленые глаза темнеют до острых, хищных изумрудов.

— Знаю. Но то, что тебя это бесит, ничего не меняет. Подумай.

— Ты правда думаешь, я позволю пользоваться моим телом за деньги? Думаешь, я настолько отчаянная? — хотела бы разозлиться, но странно возбуждена.

— Здесь только ты и я, — он чуть отстраняется. — Я с тобой честен, так будь честной со мной. Скажи, что не думаешь об этом. Скажи, что не хочешь, чтобы я взял тебя так, как я захочу. Скажи, Анна, — подстегивает он.

— Я никогда такого не делала. И не знаю, понравится ли.

Его челюсть напрягается, а полуприкрытые глаза прожигают меня насквозь.

— Хочешь узнать?

Бедра сводит от нарастающего давления между ними. Стоит отказаться, но я отчаянно хочу узнать.

— Хочу.

15

Сайлас

Воскресенье, 15 декабря

Анна выглядит любопытной, взволнованной и более чем ошеломленной. Глаза цвета виски потемнели, расширились, дыхание сбивчивое, заставляя грудь стремительно подниматься и опускаться. Лицо до самой шеи покраснело.

Я правда не приходил с намерением довести все до этого. Но как только увидел ее, вдохнул аромат, не смог удержаться. И все же не стал бы пользоваться ее телом в обмен на деньги. Я собирался сразу свернуть тему, отыграть назад или свести все к обычной просьбе, но потом кое-что заметил. Взгляд затуманился, я услышал, как Анна сглотнула, уловил, как едва заметно пытается сжать бедра.

Любая здравая мысль о том, чтобы не унижать ее, вылетела из головы.

— Нам нужно стоп-слово, — я обхватываю ее шею ладонью.

— Стоп-слово? Зачем? Насколько... интенсивно все будет проходить? — она смачивает губы.

Я следую взглядом за ее языком.

— Не знаю. Я тоже никогда этим не занимался, так что в конечном итоге может оказаться крепкой порцией нежности, — губы поднимаются при виде легкой тени улыбки, мелькнувшей у нее на лице. — Но осторожность не помешает. Последнее, чего я хочу — сделать что-то, заставившее тебя чувствовать дискомфорт.

Она приподнимает бровь.

— Ты никогда никого не... принижал? А в клубе выглядел так, будто знаешь, что делать.

— С тобой все ощущалось правильным. Смотреть, чувствовать твое тело и то, как на меня реагируешь. Точно так же, как сейчас.

— Ты уже это делаешь?

Анна напрягается под ладонью, когда я веду большим пальцем по линии челюсти, к самой середине подбородка, затем тяну вниз по шее. Повторяю движение, смакуя, как она извивается.

— Ты каждый раз так реагируешь, как только палец скользит по подбородку, — я обвиваю ее горло рукой, сжимаю, но не слишком сильно. — Тебя очень легко возбудить, Анна, и я еще толком ничего не сделал.

— Из нас двоих легко возбудить только тебя, — огрызается она, обхватывая мою эрекцию сквозь спортивные штаны. — Если кто и сдается первым, так это ты.

Я сжимаю зубы, давлюсь стоном, когда скользит рукой по члену.

— Стояк еще ни о чем не говорит. Каждое утро я просыпаюсь в таком состоянии. А вот ты — совсем другое дело, и чтобы наконец намокнуть, нужно расслабить и тело, и голову. И ты сейчас более чем влажная. Готов поспорить, стоит мне скользнуть пальцами под трусики, влага не будет знать конца и края. Потому что ты просто легкодоступная шлюха, делающая что угодно за деньги. Верно?

Ее рот приоткрывается, между бровей пролегает резкая складка. Но Анна не отступает, не выгоняет меня. Стоит как стояла, лишь убирает руку с эрекции.

Член пульсирует от того, насколько сильно мне понравилось унижать ее, и как просто Анна это принимает.

— Верно? — повторяю я, снова сжимая ее горло.

Она кивает, оливковая кожа наливается красивым бордовым оттенком.

— Нет, скажи, — я

— Верно. Я сделаю что угодно за деньги.

И тон ее смущения не должен так возбуждать, но заводит невыносимо. Мне нравится ее дерзость и острые реплики, но это что-то новое и чертовски горячее.

— Стоп-слово, — я чуть отстраняюсь.

— «Бубенчики», — отвечает она, вздрагивая в моих руках.

Я наклоняюсь вперед, оставаясь в нескольких сантиметрах от ее рта. Анна сжимает губы, но я не целую ее, пусть и очень хочется.

— Сними одежду.

Отводя руку, я беру полотенце, обернутое вокруг ее головы, и осторожно стягиваю его. Бросаю на кофейный столик, и ее влажные волосы рассыпаются по плечам и спине.

Не отрывая от меня взгляда, Анна хватает подол футболки, снимает ее через голову и бросает на пол. Более чем эротично смотреть, как она медленно снимает каждую вещь, а я остаюсь на месте и приказываю, что делать.

Жар наполняет мое тело, член пульсирует, а выделившийся предэякулят стекает по стволу. Анна стоит передо мной голая и чертовски совершенная. Штанги, пронзившие соски, блестят в свете ламп, а по напряженной коже бежит табун мурашек. Ее узкая талия подчеркивает широкие бедра и ляжки. Они полные и мускулистые, и я отчаянно хочу ощутить, как будут обхватывать мое лицо.

— Не собираешься раздеваться? — спрашивает она, скользнув взглядом по моему телу.

Возможно, я совершил ошибку, потому что больше всего на свете хочу упасть на колени и подползти к ней. Эта мысль столь же бодрящая, сколь и безумная.

— Нет. Хочу посмотреть, как ты играешь с собой, — я сразу же перехожу к делу, отчаянно желая увидеть, на что Анна готова пойти и как далеко могу зайти сам. Если это будет слишком, я сразу же остановлюсь, но если нет...? Черт, наверное, снова кончу в штаны.

Ее глаза округляются, рот приоткрывается, как будто от желания что-то сказать, но Анна сжимает губы так же крепко, как и бедра. Пальцы на ногах, накрашенные ярко-красным, сгибаются, а ладони сжимаются в кулаки.

— Пальцами или игрушками? — спрашивает она, невинно хлопая ресницами, но я вижу, как коварно искривляются ее губы.

Я снова привожу себя в порядок, сердце колотится в груди, представляя, как она использует и то, и другое.

— Сегодня только пальцами, — голос грубый. Я прочищаю горло, но это не помогает, когда передо мной стоит самая сексуальная девушка, да еще и голая.

— А ты что будешь делать? Просто смотреть на меня? — она неспешно приближается. Пьянящий взгляд в глазах почти заставляет сказать «к черту все» и просто трахнуть ее, но приказываю себе успокоиться.

— Именно это и собираюсь делать, — я обхватываю ее лицо обеими руками. — И тебе лучше хорошо поработать, потому что ненавижу, когда отдаются делу только наполовину.

Анна вздыхает.

— Можешь хотя бы поцеловать меня или прикоснуться?

Я приближаюсь к ее губам, останавливаясь всего в сантиметре от них.

— Этого ты желаешь?

— Да. Поцелуй меня, — умоляет она, вставая на цыпочки, чтобы наши губы соединились, но я отшатываюсь. Глаза напряжены от того, что заставляю себя смотреть на ее лицо, а не на грудь.

— Умоляй, и тогда, быть может, я подумаю.

Она сердито смотрит на меня, но издает покорный вздох.

— Поцелуй меня, пожалуйста.

Наклонившись, я прикасаюсь к ее губам. Когда глаза Анны начинают трепетать, я опускаю руки на ее плечи, разворачиваю и прижимаю к своей груди. Обхватываю шею ладонью, крепко удерживая, а другой рукой поглаживаю живот. Я покачиваю бедрами, трусь о нее членом.

— Ты не уточнила, где именно, — убираю ее волосы от шеи, я наклоняюсь, целую и покусываю изгиб, а руки скользят по животу к киске. Анна тихо стонет, а потом задыхается, когда просовываю пальцы между влажными половыми губами.

— Черт возьми, Анна, — я выдыхаю ей в шею, на этот раз сжимая горло только сильнее. — Как знал, что ты будешь мокрой, — я лениво провожу ладонью по киске, растирая влагу от возбуждения по всей длине.

— Мммм, — она опускает голову на мое плечо, начиная тереться о ладонь.

— Нравится тебе, да? — хрипло произношу я, усиливая давление, но не касаясь того места, где знаю, что она хочет его ощутить. — Хочешь добавки?

— Да... да... мне нужно еще, — она стонет немного громче, скулит, когда убираю руку.

— Хорошо, тогда можешь сама это сделать, — я толкаю Анну на диван, и она кладет руки на заднюю спинку. Собирается подняться, но я не убираю руку с ее спины, глядя на круглую как черт задницу. — Черт возьми, — я обхватываю ее ладонью, потирая мягкую ягодицу, прежде чем сильно шлепнуть, наблюдая, как та дрожит и становится розовой. Анна вздрагивает, а затем стонет, опустив голову. Я повторяю тот же самый трюк с другой ягодицей, все больше возбуждаясь и представляя, как Анна прыгает на моем члене. — Поиграй с собой.

Я отстраняюсь и сажусь на кофейный столик. Этот ракурс открывает безумный вид. Я обхватываю член сквозь трусы, чувствуя, насколько те задеревенели от предэякулята. Представляю самые унизительные вещи. Нагнувшуюся Анну, пока ее трахаю. Интересно, нравится ли ей анал. Позволит ли вылизать себе задницу. Интересно, что думает о двойном проникновении. О члене в ее заднице и дилдо, проникшем глубоко в киску. Интересно многое узнать, но извращенные мысли прерываются, стоит только Анне оглянуться через плечо. Взгляд скользит вниз, к моей руке, но я не убираю ее. Все так же продолжаю поглаживать член.

Анна собирается двинуться, но я ее останавливаю.

— Нет, останься так. А теперь пошевеливайся, черт возьми. Уже поздно, и я вот-вот пойду домой.

Ее ноздри раздуваются, но в красивых карих глазах мелькает решимость. Анна раздвигает колени на диване, наклоняясь вперед, чтобы приподнять задницу, и просовывает руку между бедер. Не отрывая от меня взгляда, проводит средним пальцем по щели и стонет, касаясь клитора.

Я настолько возбужден, что просовываю руку в трусы и сжимаю член. Провожу пальцами по головке, размазывая предэякулят, а взгляд мечется между мокрыми пальцами и анусом. Тот время от времени сжимается, и я задаюсь вопросом, думает ли Анна о том же, о чем и я.

Анна смачивает губы,

— Проникни внутрь пальцем, — грубо приказывает я, и Анна незамедлительно подчиняется, вводя в себя палец. — Засунь его как можно глубже, — она снова подчиняется. Палец погружается до сустава. — Теперь трахай себя пальцем, покачивай бедрами, вынуждая попку подпрыгивать. Покажи, как сильно ты нуждаешься в деньгах, — я сильнее сжимаю член.

Она послушно покачивает бедрами, двигаясь взад-вперед, а ягодицы при этом дергаются.

— Добавь еще один палец, — приказываю я. Она вводит их так глубоко, как только может, и прижимает ладонь к клитору. Покачивается на ладони, дико извиваясь.

Стоны становятся все более хриплыми, но Анна впивается зубами в нижнюю губу, пытаясь заглушить звуки.

— Ты не хочешь быть громкой, да? — скрежещу я, и Анна качает головой. — Не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал, чем мы здесь занимаемся, — я скольжу ладонью по члену, стискивая зубы, пока Анна продолжает отчаянно насаживаться на пальцы. — Не хочешь признавать, что ты шлюха, готовая на все ради денег. Не хочешь, чтобы стало известно, что я — причина, по которой жадно трахаешь свои пальцы на диване и получаешь от этого неимоверное удовольствие. Как же чертовски легко тебя возбудить. Потребовалось всего лишь снять одежду. Я могу делать с твоим телом все, что посчитаю нужным... нет, с

моим

телом, потому что оно принадлежит мне, верно? Оно, черт возьми, принадлежит мне.

— Заткнись. Это неправда, — говорит она, отворачиваясь и пряча покрасневшее лицо в диване, но я знаю, что это из-за очередного сдерживаемого стона. — Ты не... о, черт, — она опускается на руку и начинает двигаться быстрее. Анна настолько одержима желанием достичь оргазма, что судорожно движет бедрами и трется о руку.

— Не смей кончать.

— Но я уже почти, — она заглушает стоны.

— Я же сказал, не смей кончай, Анна, — вытаскивая руку из штанов, я встаю, хватаю ее за волосы и оттягиваю голову назад. — Не смей не подчиняться. Не смей. Кончать, — отпуская волосы, я обхожу диван и встаю прямо перед ней. Анна тихонько скулит, глядя на меня голодными, ошеломленными глазами. — Я помогу тебе успокоиться, раз так этого хочешь.

Ее тело покрыто блестящим потом, лицо покраснело. В глазах мелькает интрига, но она все еще продолжает работать пальцами внутри себя, медленно и уверенно.

— Как? — она закрывает глаза и прикусывает нижнюю губу.

Я снимаю штаны вместе с трусами, и член оказывается на свободе. Головка блестит, а ствол покрыт темными, вздутыми венами. Анна задыхается, когда хватаю ее за волосы и поднимаю голову, глаза округляются. Она смотрит на член, проводя языком по сухим губам.

— Хватит смотреть, соси, — наклоняя Анну вперед, я хватаю член и шлепаю им по ее щеке. — Открой рот и не переставай двигать рукой, но не смей кончать, — я шлепаю ее по другой щеке, наслаждаясь тем, как предсеменная жидкость покрывает щеки.

Когда ее губы раскрываются, я не теряю ни секунды, чтобы засунуть член глубоко в горячий рот.

— Черт, — стону я, откидывая голову назад. Она немного давится и задыхается, но я не отстраняюсь. — Планировала быть тихой, не хотела, чтобы соседи знали, насколько ты легкодоступна. Пожалуйста. Теперь поработай ртом, Анна. Знаю, в этом ты как нигде хороша. Не разочаруй меня.

Я выскальзываю из ее рта, давая возможность приспособиться. Анна задыхается, зажмуриваясь, но через секунду губы обхватывают член, а щеки втягиваются.

— Посмотри на меня, — я вхожу глубоко, чувствуя заднюю часть ее горла. Анна снова давится, но наконец поднимает взгляд. Слезы наворачиваются на глаза, но она не отстраняется, а жадно вдыхает столько воздуха, сколько может, прежде чем снова начать сосать, вставляя пальцы в себя и вынимая их. — Вот так, именно так. Я знал, что ты будешь хороша, — я опускаю взгляд на сердцевидную попку, представляя себе те же извращенные вещи, что и раньше. Я так сильно этого хочу.

Она стонет, слюна собирается вокруг рта, капает с подбородка на груди.

— Ты самая лучшая шлюшка для моего члена. Жаль, не сможешь посмотреть, как хорошо его принимаешь, — я глубоко вхожу в нее, крепко держа за волосы, удерживая голову и наслаждаясь звуком рвотных позывов. Анна зажмуривается, борясь с рефлексами, принимая меня и сося, как будто от этого зависит целая жизнь.

Я стону, тяжело дыша, тело едва не дрожит от того, что Анна жадно сосет, как чемпионка. Яйца сжимаются, и по телу пробегает электрический разряд. Член набухает, и как раз когда готов кончить, вытаскиваю его и позволяю сперме брызнуть Анне на лицо.

Глаза закатываются, тело наклоняется вперед, пока продолжаю кончать ей на лицо. Я держу одну руку на волосах, а другой опираюсь на спинку дивана, чтобы удержаться в вертикальном положении.

— Не кончай, — скрежещу я зубами.

Кажется, я слышу, как Анна скулит и спрашивает, почему, но все еще не оправился от наслаждения. Мне так хорошо, тело вибрирует. Я настолько возбужден, что, несмотря на оргазм, член по-прежнему твердый. Я думаю о том, как сильно люблю ее рот и как отчаянно хочу сделать каждое отверстие в теле своим.

— Сайлас, я кончаю, — кричит она, почти вопя от муки сдержанности. Я хватаю руку, которой Анна пользуется, и отдергиваю.

— Сказал же, не кончай, — я изучаю сперму на ее лице, чувствуя себя дикарем из-за того, как та стекает и прилипает к губам и подбородку.

Анна фыркает.

— Почему нет?

— Потому что я так сказал, — я отпускаю ее руку и хватаю член. — Похоже, ты не все вылизала, — я показываю на головку, глядя на небольшое количество спермы, которое все еще осталось на кончике. — Исправляйся.

Я притягиваю ее лицо к себе, держа член близко ко рту. Челюсть Анны дергается, и на лице появляется ярость, но она наклоняется и высовывает язык. Проводит им по чувствительной головке, лижет, как мороженое. Затем обхватывает головку ртом, сосет долго и медленно, кружа языком прямо по уздечке, высасывая каждую каплю.

Я стискиваю зубы, тело напрягается от того, в какой эйфории пребывает Анна. Клянусь, ее рот волшебен. Я практически задыхаюсь, пот капает с лица, а тело дрожит от экстаза.

Я падаю вперед, когда она отстраняется.

— Черт возьми,

— Можно я кончу? — она кладет дрожащую, мокрую руку на мое предплечье.

Я лениво улыбаюсь, и ее карие глаза загораются от надежды.

— Нет.

— Пошел ты. Я не обязана тебе потакать.

Отпустив ее волосы, я осторожно снимаю с бедер спортивные штаны и трусы и беру Анну за подбородок.

— Твое тело принадлежит мне. Я решаю, когда можешь кончить, а когда нет. Если я говорю «нет», это значит «нет». А теперь отдохни.

Она морщится.

— Ты только что кончил мне на лицо. Это нечестно, что из нас двоих кончил только один.

— Ты чертовски неблагодарная и избалованная девчонка. Успокойся и заслужи право кончить, — я собираю сперму на указательном пальце. — Открой рот, — член дергается, когда Анна это делает, и как только облизывает палец дочиста, я чувствую, как он твердеет. — Поблагодари за то, что я кончил на тебя.

Она презрительно фыркает и отшатывается.

— Ты кусок...

— Да, я такой, и ты все равно поблагодаришь меня. Давай, — я смотрю на нее, ухмыляясь. Это унизительно, возможно, худшее, что мог сделать после того, что сделал с ее лицом, но единственное, чем Анна может ответить, это стоп-словом. Я жду, когда оно наконец сорвется с губ, но Анна садится на диване, проглатывая гордость и наклеивая улыбку на красивое лицо, покрытое спермой.

— Спасибо, что кончил на меня, Сайлас.

Я заправляю прядь ее волос за ухо. Вау, Анне это понравилось не меньше.

— Все хорошо? — я смягчаю голос. — Тебе это нравится? Хочешь, чтобы я и дальше так с тобой обращался?

Ее глаза встречаются с моими, и Анна застенчиво улыбается.

— Мне нравится. Я этого хочу. И согласна продолжать столько, сколько согласен будешь ты.

— Я не против. Я... — пытаюсь собраться с мыслями, все еще чувствуя головокружение от того, как потрясающе было находиться в ее рту. — Это было... ты невероятна.

Ее щеки краснеют.

— Я действительно не могу кончить?

— Нет, — улыбаюсь я. — Давай, я помогу тебе помыться и дам отдохнуть.

— Ты не обязан. Я могу...

— Не спорь со мной. Я виновник этого торжества. И поэтому помогу.

— Я просто ополоснусь. Чувствую себя липкой, — капля спермы попадает на губу, и Анна не теряет ни секунды, чтобы ее слизнуть. Черт. — Не обязательно, чтобы ты присоединялся, — она качает головой, как будто читая мои мысли. — Душ смехотворно маленький. Там едва хватает места для одного, так что ты тем более не поместишься.

— Тебе что-нибудь принести? — не знаю, почему надеюсь, что она попросит остаться, но когда Анна качает головой, в животе все съеживается.

— Ничего не нужно. Спасибо, — ее улыбка кроткая и уставшая. — Спокойной ночи.

Я подумываю кое о чем спросить, но сдерживаюсь.

— Да, спокойной ночи.

16

Анна

Воскресенье, 15 декабря

За услугу.

Возвращать не нужно.

$5000

Я щурюсь, поднося телефон ближе к лицу.

Зрение так себе, я вымотана, и это, наверное, объясняет, почему вижу три нуля после пятерки, ведь не может быть, чтобы Сайлас прислал пять тысяч долларов за минет.

Но чем дольше таращусь, тем меньше себя обманываю.

Челюсть отвисает, но я тут же жалею об этом движении — она побаливает от того, как долго и жестоко Сайлас трахал мой рот.

Это воспоминание заставляет бедра судорожно сжаться, но я не следую импульсу и не пытаюсь довести себя до оргазма. Не только из-за короткого сообщения, которое он приложил к переводу, но и потому, что все еще в полном раздрае. Решаю позвонить ему, предполагая, что тот ошибся с суммой. Может, хотел отправить пятьдесят долларов или, на крайний случай, пятьсот. Второе уже маловероятно, но физически не могу поверить, что он намеренно послал такую уйму денег за отсос. Хотя, признаться честно, справилась я блестяще, а после и вовсе позволила кончить себе на лицо.

Сайлас отвечает после первого же гудка.

— Привет, Анн...

— Думаю, ты ошибся, — обрываю я, зарываясь глубже в простыни. — Ты прислал очень много денег. Чересчур много, вообще-то.

С той стороны появляется пауза, но я знаю, что Сайлас на линии, потому что слышу, как на фоне что-то шелестит.

— Нет, отправил нужную сумму. Пять тысяч.

Челюсть снова отвисает — она по-прежнему ноет, — но сейчас не до этого.

— Анна, ты здесь? — спрашивает он спустя мгновение, и я понимаю, что молчу уже несколько секунд, а может, и минут. Оцепенение украло все слова, что были на языке.

— Не верится, что говорю это, — я снимаю очки и кладу их на тумбочку. — Пять тысяч долларов за минет? Я знаю, что была на высоте, но это же целое состояние. Наверное, не стоит подвергать сомнению твою щедрость. Пойми правильно, деньги мне очень нужны, но… черт...просто... не знаю... это слишком, — я запинаюсь, но не могу остановить поток сбивчивых слов и того, что вырывается дальше. — Я не могу принять их. Пятисот хватит, забери остальное.

Не верю, что говорю это. Следовало бы с радостью согласиться, потому что случается такое раз в тысячу лет и кажется крайне неправильным. Не верится, что именно сейчас вдруг решила обзавестись принципами.

— Ты закончила? — в его голосе сквозят и насмешка, и безразличие.

— Ну... да.

— Я плачу за качество. Так что, если дал столько, значит, ты этого стоишь. Не задавай лишних вопросов и не начинай сожалеть. Ты не почувствовала ни капли вины, когда я обращался с тобой как со шлюхой, так что не расстраивайся, если плачу прямо пропорционально, — он говорит прямо, слова такие самодовольные и уничижительные, что должны были бы вызвать ненависть, но тело реагирует так стремительно, что я запускаю руку между бедер. — Надеюсь, ты не трогаешь себя. Я не давал на это разрешения.

Рука замирает, а я прикусываю губу, чтобы сдержать разочарованный стон.

— Ты же знаешь, что это нечестно.

— Твое тело принадлежит мне. По

Я закатываю глаза.

— Да знаю я.

— Тебя все еще устраивает такое положение? — голос звучит иначе, чем секунду назад. В нем появилась осторожность и участие. Напоминание об игре — той фантазии — в которую мы оба согласились играть. — Если нет, свидание будет исключительно фиктивным.

— Да, меня все устраивает, — я закрываю глаза, смущенная и пристыженная тем, как быстро выпалила ответ. Я не колебалась, потому что безумно понравилось, как он меня использовал. Это невероятно унизительно, но больше всего — захватывающе.

— У тебя ничуть не меньше контроля, чем у меня, если не больше.

Его шепот низкий и хриплый, отчего пульсирующая боль между бедер становится только острее.

— Не знаю... ведь это ты платишь.

— Неважно. Мы делаем исключительно то, что хочешь ты. Заходим настолько далеко насколько дашь разрешение. Останавливаемся, когда скажешь. Решение за тобой.

И именно поэтому так захватывает. Наверное, глупо слепо доверять, но с Сайласом я чувствую себя в безопасности.

— Знаешь... — я замолкаю, пытаясь собрать в кучу обрывочные мысли. — Даже без этих денег… мне все равно было бы хорошо с тобой. Вместе.

— Вместе, — тянет он, и голос мягко окутывает уши.

Я зеваю, пытаясь отогнать тяжесть с век.

— Так как поступим?

— Может, обсудим позже? Напишешь, когда проснешься? Я заеду.

Сердце начинает колотиться быстрее.

— Ладно.

— Спокойной ночи, meu bem.

Дыхание перехватывает.

— Спокойной ночи, Сайлас, — я держу голос ровным пока не кладу трубку, а потом по лицу расползается нестерпимо широкая улыбка. Во что мы только что ввязались?

17

Сайлас

Воскресенье, 15 декабря

— Открой дверь,

meu bem,

— я стучу костяшками пальцев в дверь квартиры Анны и пытаюсь поправить криво висящую латунную цифру на косяке, но та проворачивается в свое изначальное положение.

Дверь приоткрывается на щелочку, и зацикленность на цифре, да и весь мир в целом, как бы... растворяются.

Я не святой. Совершал множество неправильных поступков, принимал решения, которыми не горжусь, но прошлая ночь была другой. Не знаю почему, но была. Я продолжаю твердить себе, что это из-за того, как все разворачивалось. Как наблюдал за ее обнаженным телом, как Анна оседлала собственные пальцы, как принимала меня в рот.

Но потом думаю о ее улыбке, именно такой, какая сейчас играет на лице. Небольшая, не сдержанная, а томная. Дружелюбная. Она творит с моим сердцем самые странные вещи. Я обычно не зацикливаюсь на мелочах, но сейчас чувствую это, я вижу, как сам начинаю быть одержимым желанием снова и снова ее увидеть.

— Хочешь поесть? — я поднимаю бумажный пакет и картонный подстаканник

— Не верится, что мы это делаем, — она распахивает дверь шире, пропуская меня внутрь.

— Поверь, — я прохожу мимо, слышу, как закрывается дверь, и вот Анна предстает передо мной и направляется в сторону гостиной.

Я в ее квартире третий раз, и каждый раз подавляет обстановка. Глупо так себя чувствовать из-за лампочек и цветов, но все здесь ощущается странно настоящим. Есть тепло, которе не в силах объяснить. Это сбивает с толку, учитывая, что здание и крошечная квартирка — старые и потрепанные.

Она плюхается на диван, а я устраиваюсь рядом. Анна заостряет внимание на нашей близости. После прошлой ночи это должно было бы меньше всего ее беспокоить, и, раз уж собирается быть моей фальшивой девушкой, нужно привыкнуть делить пространство.

— Чайно-имбирный пряничный латте, — я протягиваю стакан, делая вид, что прикосновение ее пальцев не заставило живот сжаться. Беру стакан и бросаю подстаканник на кофейный столик. — Только без странностей.

— Спасибо, и я не веду себя странно, — она поджимает под себя ногу и поправляет очки на переносице. — Просто... осмысливаю.

Я открываю бумажный пакет, протягиваю бейгл с завтраком, прежде чем взять свой.

— Что ж, осмысливай быстрее. Встреча с отцом состоится уже сегодня, и он уже подозревает, что отношения ненастоящие

Анна недовольно на меня смотрит.

— Ну, так оно и есть, ненастоящие, — она зажимает стакан между бедер, отворачивает пергаментную бумагу и одобрительно постанывает. — Но можем сделать вид, что фальши никакой нет. Просто нужно подготовиться. Не знаю, насколько твой отец дотошный, но...

— Так же дотошен, как и мама, — я делаю маленький осторожный глоток черного кофе, затем зажимаю стакан между бедер. — Они зададут множество вопросов: как мы познакомились, как долго длятся отношения, в каком направлении планируем двигаться дальше. Брак и...

— Ни хрена себе, — у нее отвисает челюсть. — Брак? — она откусывает огромный кусок от бейгла и довольно быстро жует. Я прячу ухмылку. — Твои родители ненормальные. Я-то думала, мои плохи. Прости.

— Знаю, — я заворачиваю пергаментную бумагу обратно, дунув на дымящийся бейгл, прежде чем откусить. Не понимаю, как она не обожглась. — И все в порядке. Они не ждут, что я женюсь в ближайший месяц, но хотят, чтобы это произошло с Флоренс.

Анна откусывает еще раз, жует быстро, и я наблюдаю, как из ее рта вырываются клубы пара.

— Ты спалишь себе язык. Помедленнее, — я усмехаюсь.

— Мне нравится, когда еда очень горячая. Знаю, это странно, но если она не горячая, то не могу полностью насладиться.

Теперь понятно, почему она так быстро ела в «Незнакомцах». Я был слишком занят самим фактом ее присутствия, чтобы вдуматься.

— С этого момента позабочусь, чтобы твоя еда оставалась горячей.

— Как трогательно. Звучишь уже как бойфренд, — саркастично замечает она, снова поправляя очки на переносице. — Итак, вопрос..

— Ответ.

— Разве женитьба на Флоренс была бы такой уж плохой идеей? — она смотрит на меня с любопытством. Поднимает стакан, слегка дует в отверстие, прежде чем отпить.

Я ковыряю пергаментную бумагу.

— Да. Можно подумать, что в этом есть смысл, потому что мы... — я кошусь на Анну, которая понимающе смотрит на

— Трахались? — она приподнимает бровь.

— Ага, один раз, — в голове всплывают картины той ночи. Она злилась, но я так и не узнал почему. У самого было полно тараканов в голове, по вине отца. Мы встретились и, толком не поговорив, начали снимать одежду, а дальше безрадостная история. — С той ночи она уверена, что мы предназначены друг для друга.

Анна задумчиво мычит.

— Вот почему не стоит трахать кого попало.

— Но я же встретил тебя в «Солт», разве нет? — легкомысленно говорю я.

— Ох, иди ты, — она смеется, и я тоже смеюсь. — И это не было перепихоном. Мы просто... удовлетворяли друг друга способом, не предполагавшим члена внутри.

Мне нравится, как все легко и непринужденно. Не помню, когда в последний раз у меня был разговор, который не крутился бы вокруг родителей или хоккея, и я ловлю себя на том, что наклоняюсь ближе, не желая, чтобы этот момент заканчивался.

— Было больно?

— Что больно?

— Пирсинг, — я бросаю взгляд на ее грудь. На ней темно-зеленый оверсайз-пуловер с надписью «Merry Christmas, ya filthy animal».

Взгляд Анны следует за моим.

— Да, со вторым было невероятно больно. Наверное, вся адреналиновая волна пришлась на первый, и я была в легком шоке. Так что, когда адреналин прошел, почувствовала все по-настоящему, — она смотрит на меня. — Нужно найти какую-то общую почву. Что-то, что не вращается вокруг наших тел и секса. Не имею ничего против, но твоим родителям это вряд ли понравится.

Я хихикаю, откусывая еще раз и кивая.

— Она у нас есть.

— Что именно?

— То, как приземлено чувствуем себя в компании друг друга. Как похожи и, может странным образом, отлично подходим друг другу, — я запинаюсь, понимая, что звучит клишированно, но брать слова назад нет смысла. Я сказал то, что думал. — Мы не знали друг друга пару недель назад, а теперь взгляни на нас. Уверен, у родителей есть сомнения, но мы их убедим.

Анна замолкает, и я задаюсь вопросом, не прозвучало ли сказанное мной нелепо. Не знаю, откуда это взялось, но логика есть. Как и в нашей связи. Не понимаю почему, но рядом с ней мне спокойно. Будь то физическая близость или что-то иное.

Ее губы складываются в... застенчивую... улыбку? А глаза смягчаются, озаренные нежностью.

Я не знаю, что классифицируется как влюбленность, но, возможно, Тея и Марк правы. Возможно, это оно и есть.

Почему так трудно понять?

Анна отводит взгляд и поднимает стакан, делая глоток.

— Так... эм... — она запинается, убирая за ухо, усыпанное пирсингом, прядь волос. — Как думаешь, чего они от нас ждут? Нужно быть ласковыми друг с другом? Или...

Мы с Анной стоим у входа в «Линкед» — ресторан, выбранный родителями. Она смотрит на меня снизу вверх, а я на нее сверху вниз. Вроде не нервничает, но все равно спрашиваю:

— Боишься? — я протягиваю руку. — Не передумала?

Анна вкладывает ладонь в мою, и когда сжимаю ее, отвечает тем же.

— Нет. Не боюсь. Как ты и говорил, все это, мы... проще простого, в общем-то. Тоже не понимаю, как объяснить, но на душе спокойно. А ты нервничаешь?

— Нет, — да . Но только потому, что все может пойти прахом за долю секунды. Мама будет учтива, а папа — не знаю. Перебираю пальцами в кармане, отчаянно желая выкурить сигарету, раз жвачки под рукой нет. — Спасибо, что позволила втянуть себя в чертовщину, называемую моей семьей. С другой стороны, сестра милая.

Она усмехается.

— Отлично, я переживу, если твои родители возненавидят меня, но не уверена, что справлюсь, если возненавидит

будущая невестка.

Уголки губ дергаются, и удавка тревоги, сдавившая горло, ослабляет хватку. Как всегда, ее сарказм успокаивает.

— Пошли. Они уже здесь, ждут нас.

Провожая ее в зал, пока метрдотель ведет к столику, я думаю о том, какое это все безумие. Неужели действительно необходимо познакомить их с Анной, чтобы перестали сталкивать нас с Флоренс нос к носу? Один взгляд на Анну — и я сразу отвечаю себе: «да».

Почти ненавижу себя за то, что втянул ее в это, но... и не ненавижу. Придержу это при себе — как объяснить, что на самом деле мне это нравится?

Кто бы мог подумать, что будет приятно держать девушку за руку?

Когда родители попадаются на глаза, Анна выпрямляется. Я сжимаю ее руку, и та сжимает в ответ.

Ну, поехали.

18

Анна

Воскресенье, 15 декабря

Кажется, я переоценила способность сохранять спокойствие.

По правде говоря, я в панике.

На улице была в порядке, да и Сайлас рядом действовал умиротворяюще. Но сейчас нервы сжаты в тугой узел.

Я годами имела дело с богачами, так что все должно быть просто, но это не то же самое, что работать на них. Совместный ужин и оценка меня с головы до ног, потому что уверена, именно этим родители Сайласа и займутся.

Это все притворство, напоминаю я. Вечность терпеть их не придется. Просто нужно улыбаться и вешать лапшу на уши о фальшивой истории так, словно все правда.

Счастлива, одержима и влюблена, твержу я про себя. Хотя, погодите, может, «влюблена» — это уже перебор, но мы же в отношениях, так что должны так выглядеть, верно?

Это притворство. Счастлива, одержима и влюблена.

— Анна, мы рады, что ты смогла присоединиться, — поднимается его мама, и чрезмерно активная энергия сбивает с толку, но когда она притягивает меня к себе для объятий и целует в щеку, не касаясь губами, потрясение возрастает в несколько раз.

— Спасибо за приглашение, миссис Ленуар, — улыбаюсь я, когда она отстраняется. Мама Сайласа оставила девичью фамилию, Алвес, но я не была уверена, стоит ли ее добавлять.

— О, пожалуйста, зови меня Кларой.

— Если настаиваете.

— Настаиваю, — улыбается она, белоснежные зубы буквально сверкают.

Сайлас изучает ее с тревогой, прежде чем принять объятия и поцеловать в щеку. Затем встает его отец и протягивает руку.

— Анна, — он не улыбается, но и не смотрит на меня так, как смотрел на аукционе.

— Мистер Ленуар, — улыбка становится чуть шире. Я знаю его имя — Дин — но не уверена, стоит ли использовать, и получаю ответ, когда он меня не поправляет.

— Привет, я Тея, — говорит его сестра, не вставая со стула, и кивает мне. Все в ее выражении лица кажется наигранным. Даже то, как сидит, выглядит скованно.

— Анна, но ты это уже знаешь, — все равно не отпускаю улыбку и надеюсь, что все во мне кричит: я спокойна, уверена и держу ситуацию под контролем.

Когда мы рассаживаемся и делаем заказ, за столом повисает напряженная тишина.

Первым нарушает ее Сайлас.

— Мы уже здесь. Что бы вы ни собирались спросить, просто сделайте это.

Боже правый.

Не знаю, стоит ли пригнуться и ждать какого-нибудь взрыва, который выльется в скандал года, так что замираю и жду.

Мои родители процветают на конфронтации, особенно мама. У нее на все есть ответ, и, что бы ни случилось, никогда не бывает неправа. Родители всегда заставляли меня нервничать, и каждый раз была вынуждена сбегать, чтобы упустить часовые нотации. Для нее не существовало слова «спор», это было просто «разговором».

Я избегала их любой ценой, особенно потому, что пассивная агрессия порой была невыносима. Иногда могла мириться с некоторыми вещами, но уничижительные замечания было трудно пропускать мимо ушей.

— Мы просто ужинаем, — начинает Клара.

Взгляд Теи скользит между членами семьи, но она молчит. Выглядит то ли скучающей, то ли раздраженной, я не могу понять.

Сайлас смотрит на маму с подозрением.

— То есть мы здесь ради ужина?

— Да, Сайлас, — отвечает отец, слегка раздраженный, прежде чем низкий британский голос становится безразличным. — Мы просто ужинаем с твоей девушкой, о существовании которой узнали всего несколько дней назад.

— Мы недавно начали встречаться, — добавляет Сайлас.

— И все еще узнаем друг друга, — вставляю я, не уверенная, стоило ли вообще что-то говорить.

— Верно, — в том, как он произносит это единственное слово, звучит что-то саркастичное. Но именно легкая усмешка в уголках губ и искра вызова в глазах заставляют меня съежиться. — Раз уж недавно, Сайлас уже рассказал, насколько он предан хоккею? Потому что если нет, ты должна знать: он был, есть и будет на первом месте. Все остальное в его жизни — либо второе, либо последнее. Поэтому должна понять, что он не может позволить себе отвлечение. Не так ли, Сайлас? — заявляет он, переводя на сына напряженный, твердый взгляд.

— Это...

— Я тоже не могу позволить себе отвлечение, — перебиваю я Сайласа, и все поворачиваются на меня, словно произнесла нечто неземное. — Хочу сказать, в моей жизни и так полно дел. Сайлас это знает, так же как и я знаю, что у него дел по горло. Поэтому мы не торопимся, узнаем друг друга.

Его отец хмыкает и изучает меня.

— А чем вы занимаетесь?

Сайлас кладет руку мне на бедро, мягко сжимая и словно пытаясь убедить, что все будет хорошо.

— Я студентка дневного отделения. У меня две работы и собственный бизнес.

— Что за бизнес? — спрашивает Клара, и ее глаза загораются.

— Выпечка. Я пеку самые разные десерты, — с гордостью отвечаю я.

— И получается просто сногсшибательно. У Анны есть страница в «Инстаграм», куда выкладывает все свои кулинарные произведения искусства, — добавляет Сайлас, не менее гордый.

Я не успеваю скрыть шок, но, опомнившись через секунду, прячу его. Я не знала, что он заглядывал на страницу.

— О, мило, — ухмыляется Клара, но звук и выражение безупречного, без морщин, лица кажутся и выглядят фальшиво. Это снисходительно и успокаивающе. Я хорошо это знаю — мама принимала похожее выражение, когда была чем-то недовольна.

Сайлас убирает руку с моего бедра, хватает руку и кладет на стол. Взгляды всех присутствующих устремляются на нее.

Это интимно — то, как он осторожно держит ее, как успокаивающе водит большим пальцем по костяшкам. Для человека, у которого никогда не было девушки, он хорошо справляется. Даже то, как смотрит мне в глаза, кажется личным, полным нежности, особенным.

— Не понимаю, зачем отношения, если вы оба безумно заняты? — произносит отец, разрушая чары, в которые мы погрузились.

На долю секунды я искренне забываю, что они рядом.

— Мы нравимся друг другу, — отвечает Сайлас, но глаза по-прежнему на мне, полные тепла, а ямочки прорезают щеки. В животе дико порхают бабочки. — Мы же не собираемся жениться или ставить жизнь на паузу ради отношений, — теперь он смотрит на них с напускной дружелюбностью. — Пусть не торопимся, но мы пара. Ни мне, ни Анне не нужен никто другой, — он поднимает наши сплетенные руки, словно желая что-то доказать.

Они не убеждены. По крайней мере, не отец. Тея выглядит отстраненно, а мама либо поддерживает нас, либо с минуты на минуту грохнется в обморок. Не знаю, что думать о Кларе, но с ней что-то не так. Впрочем, она меньше всего вызывает беспокойство, в отличие от отца Сайласа, глядящего на меня как на жвачку, прилипшую к подошве его туфли.

Но взгляд мимолетен, потому что через долю секунды он улыбается. Пусть и натянуто.

— Что ж, Анна, рады тебя видеть, — слова звучат механически, будто ему пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы их произнести.

— Спасибо, что приняли меня, — я слежу, чтобы улыбка не была зеркальной копией его, и держусь твердо на протяжении всего ужина.

Несмотря ни на что, Сайлас оказывается довольно хорошим парнем. Я знаю, он изо всех сил старается доказать реальность наших отношений, но, клянусь, иногда все кажется... настоящим.

19

Сайлас

Понедельник, 16 декабря

Я расходую жевательную резинку быстрее, чем что-либо в

Купил на пробу разных — одни не так хороши, как в рекламе, другие, хоть и ничего, быстро выдыхаются. А иногда — исходя из дня или того, что умудрится ляпнуть отец — нужно что-то покрепче. Жаль, жвачка не славится способностями восстанавливать нервные клетки.

Скучаю по сигаретам. От идиотской ломки кружится голова и все бесит до чертиков.

Закидываю в рот мятный кубик, нажимаю на кнопку зажигалки и не свожу с лифта глаз.

С утра была тренировка с отцом, потом муштра с ребятами, а потом снова разбор полетов с отцом.

Вел себя как обычно, по-мудацки, но что-то было не так.

Я ждал, что он заговорит об Анне, ждал этого — морально готовился, даже, — но вопросов так и не последовало. Странно, но это меньшее из зол. Плечо опять дало о себе знать. Я только и думал о том, чтобы не сорвать его, и молился, чтобы снова не выскочило.

Жую быстро, челюсть уже ноет, но не сбавляю темп и не перестаю крутить зажигалку.

Осознание, что Анна сегодня приедет, — единственное, что не дает слететь с катушек. Она как-то помогает притормозить бешеную гонку мыслей. Не знаю, что в ней такого, но с Анной я чувствую... спокойствие.

Настолько, что, услышав, как лифт звонко пищит, перестаю вертеть зажигалку, челюсть расслабляется, а жвачка движется ровно.

Она выходит из лифта одна, везя перед собой тележку с уборочным инвентарем.

У Анны в ушах наушники, поэтому сначала она меня не замечает, покачивая головой под рождественскую песню. Играет громко, я узнаю характерный голос Мэрайи Кэри.

Машу рукой, громко зову ее, но та ничего не слышит, все так же покачивается, а два пучка на голове подпрыгивают в такт песне.

Когда Анна наконец оборачивается, то вздрагивает и роняет ярко-желтую тряпку на пол.

— Какого черта, Сайлас? — пищит она, вытаскивая наушники.

Я хихикаю, подхожу к ней и поднимаю тряпку.

— Пытался привлечь твое внимание.

Она смотрит на меня снизу вверх, сильно нахмурившись от недовольства.

— Подкрадываясь, как маньяк? Мог бы просто подойти.

Я пожимаю плечами, встряхиваю тряпку, чтобы наконец ее отдать, но Анна даже не реагирует..

— Не как маньяк. Это мой дом. Я могу стоять где хочу, а подходить и мешать не хотел.

— То есть это моя вина?

— Да, то, что так легко пугаешься, — это твоя вина. Но если я извинюсь, перестанешь злиться? — я улыбаюсь, но потом не могу сдержать смешок.

— Что смешного? — строгое выражение лица смягчается, и она тоже тихо смеется.

— Чувство дежавю...

На лице появляется отстраненное выражение, но через секунду до нее доходит.

— Маньяк тогда, маньяк сейчас. Некоторые вещи не меняются.

Я ошарашен и крепче сжимаю тряпку, когда Анна пытается ее выдернуть.

— Не моя вина, что ты оба раза меня не заметила. Надо быть внимательнее, — я откровенно позволяю взгляду скользнуть вниз по ее телу. На Анне форма клининговой службы — черная рубашка с воротником, на правой груди золотыми нитками вышито «Уборка элитных домов», и черные джоггеры. — И нет, я не стану извиняться за то, как тебя разглядываю, — вообще-то, был слишком занят облегчением от ее прихода. — Я видел тебя голой, и ты чертовски красивая, так что подавай в суд.

Ее грудь приподнимается, между бровей залегает маленькая складочка, а щеки розовеют. Анна бросает взгляд на тележку, откидывает челку со лба, но та падает обратно.

Я ухмыляюсь и надуваю пузырь.

— Как жвачка? — спрашивает она, глядя мне в рот.

Надуваю еще один пузырь, подтягивая тряпку, чтобы она сделала шаг ко мне.

— Она... мятная.

— Ты ее ненавидишь, да? — спрашивает она с усмешкой, позволяя тянуть, пока носки обуви не стукаются о мои, а пальцы не соприкасаются.

— Я... привыкаю... — надуваю еще один, но на этот раз она лопает его. Высовываю язык, чтобы убрать остатки с губ, и ее взгляд следует за движением.

— Понимаю, — свободной рукой она тянется к моему лицу, но не касается. — У тебя тут...

— Давай, — наклоняюсь я, задерживая дыхание, когда ее холодный палец скользит по уголку рта, убирая остатки жвачки, которые я пропустил. Делает это уверенно, но медленно, и, несмотря на холодную кожу пальца, обжигает.

Сердце начинает колотиться быстрее, челюсть ноет, и я замечаю, как сильно стиснул зубы. Сглатываю и снова начинаю жевать, осознав, что остановился.

— Готово, — она забирает тряпку из моей руки, вытирает о нее палец и отступает на несколько шагов.

— Спасибо. Лучшая девушка на свете, — подмигиваю ей.

Анна краснеет.

— А ты выдаешь топорные комплименты, как мальчишка.

— А разве не в этом смысл?

— Не знаю, наверное, — Анна пожимает плечами, задумчиво меня оглядывая.

— Что? — я смотрю на Анну так же, как она на меня.

Мне не понять, как такое могло произойти. Как от присутствия в жизнях друг друга существование обретает смысл и устойчивость. Как безумно сильно мне нравится находиться рядом с Анной и как ожидаю следующего такого дня — с ней.

Это что, последствие влюбленности? Когда сердце бесконтрольно колотится, ладони потеют, а мысли мчатся вскачь, не в тревожном смысле, а в таком, когда хочется говорить обо всем и ни о чем одновременно, и ты не знаешь, с чего начать?

А еще — ждешь этих мелочей: чтобы ее глаза всегда возвращались к тебе, прикосновений, потому что жизненно просто необходимо ощутить ее кожу. Видеть, как краснеют щеки, и знать, что причина этому — ты.

Но это считается влюбленностью? Не слишком ли рано? Это нормально? Я в своем уме?

Может, проконсультироваться с терапевтом? Я давно с ним не разговаривал; наверняка он поймет, что происходит, да?

Ее губы расплываются в прелестной улыбке.

— Для человека, у которого никогда не было отношений, ты неплох. А вчера был и вовсе феноменален. Если с хоккеем не сложится, подумай об актерстве.

Не знаю, насколько родители купились, но Тея сказала, что поверила бы, не узнай раньше о фальшивости происходящего. Мама не задавала вопросов, только написала, что жаль, что с Флоренс не вышло, но готова дать Анне шанс.

Она воспринимает это лучше, чем я ожидал. Но не настолько наивен, чтобы верить, что мама вдруг изменилась. Что-то не так, я просто не знаю, что.

А пойти в актеры? Мама была бы только рада, она же режиссер, и вся сторона семьи из этой индустрии.

Я ухмыляюсь и вяло приподнимаю плечо.

— Трудно изображать то, что кажется естественным. Я просто... не знаю... делал то, что считал правильным. Сложно объяснить, но...

— Нет, я понимаю. Это было... и сейчас... приятно.

Мы справились. Если когда-нибудь понадобится девушка, дай знать, — она делает рукой знак телефона, поднося к уху. — Звони, пиши, если хочешь меня найти, — напевает она.

Я усмехаюсь.

— Это откуда?

Она ошарашена.

— Ты что, не знаешь, кто такая Ким Поссибл?

Я напрягаю память, но ничего не приходит.

— Нет? А должен?

— О господи, я с тобой расстаюсь, — она выглядит так оскорбленно, что это даже мило.

— Не можешь. До конца семестра никак. До тех пор ты приклеена ко мне, meu bem, — интересно, как будут выглядеть наши фальшивые отношения и дальше?

Ее взгляд встречается с моим, и на секунду интересно... думает ли Анна о том же?

— Что ж, тогда в качестве моего парня, —

да, мне нравится, как это звучит,

— придется посмотреть это. Никаких «если», «и» или «но». Понял? Хорошо поболтали, а теперь пора убираться.

Анна пытается обойти меня, но я хватаю ее за предплечье и останавливаю, а после отпускаю, вспоминая, что это именно на этой руке набита татуировка.

— Как твоя рука?

— Побаливает. Все еще не верю, что мы это сделали.

Я бросаю взгляд на свою прикрытую руку, потом обратно на Анну.

— Верь, потому что она с тобой навсегда.

— Я просто рада, что татуировка симпатичная, а не уродливая или нелепая, вроде медузы.

— Эй, — я делаю обиженный вид. — Они, между прочим, чертовски милые.

Анна смеется, и я тоже.

— Да, пожалуй, так и есть, — она удерживает мой взгляд, и вдруг все вокруг превращается в белый шум, и ничто не имеет значения. Только она и я. Это приятное чувство. — Мне правда пора убираться.

— Я уже все сделал.

— Что? — она смотрит на меня, не моргая и пребывая в шоке. — Ты сделал что?

— Прибрался. Ты же моя девушка, — начинаю я. — Неправильно как-то, что убираешься у меня и...

— Я не совсем твоя девушка, и мне за это платят, Сайлас.

В животе неприятно екает.

— Я знаю, что что все это фальшь и притворство, но все равно кажется неправильным. Так что не беспокойся. Хотя, конечно, выглядит все далеко не так хорошо, как после твоего прихода, но чисто, и для меня этого достаточно.

Она все еще в ступоре, но быстро приходит в себя.

— Мне правда нужна эта работа. Если не убираюсь и Майкл узнает, меня уволят.

— Тогда не говори ему. Я не скажу. Чего он не знаешь, тому не вредишь.

— Твои родители платят ему, чтобы он платил мне. Это не...

— Деньги — последнее, о чем беспокоятся родители, — я понимаю, как высокомерно это звучит, но что поделать. Нет смысла приуменьшать. — Не переживай. Я им не скажу. В любом случае, это мой дом. Что решу с ним делать — лишь моя ответственность, — Анна выглядит неуверенной. — Клянусь, последнее, чего я хочу, — это создать тебе проблемы.

Анна все еще молчит, и я, долго не раздумывая, хватаю ее руку, как вчера. Она не дергается, так что, полагаю, это хороший знак.

— Давай притворимся.

— М-м?

Я вывожу круги по теперь уже теплой руке.

— Это... мы. Давай притворимся, что все по-настоящему. Что у нас отношения, а раз они есть, значит, между нами должно быть доверие. Так что доверься мне. Никто не должен знать, что мы делаем, — я приближаюсь, закладывая длинную прядь ее челки за ухо. — В любом случае, все уже думают, что мы вместе. Так давай притворимся, что так и есть.

— Сай... Сайлас, — запинается она, недоверчиво улыбаясь.

— Знаю, звучит безумно, но просто подумай об этом. У нас может все получиться.

Анна обдумывает предложение, прикусывая нижнюю губу.

— Не знаю... думаешь, мы сможем по-настоящему играть в притворство? А вдруг ты устанешь от меня? Или я устану от тебя? Или вдруг...

— А вдруг все срастется? Это же всего лишь притворство, и как только семестр закончится, мы мирно разойдемся. Ну же, Анна, давай притворимся.

— Я-я правда не знаю... — цокает она.

— Давай устроим небольшой испытательный срок.

Она смеется.

— Испытательный срок?

— Рождественский испытательный срок. Посмотрим, как все сложится в этом месяце. Если сработаемся — продолжим, если нет — прекратим, — звучит глупо, когда об этом думаешь, но разве может быть хуже? Я влюблюсь?

Нет, слишком рано. Я не понимаю, влюбился ли, так как же выяснить, что такое любовь?

Анна запрокидывает голову, и из ее рта вырывается звонкий смех. Я не могу не впитывать происходящее взглядом и не ценить то, насколько она чертовски красива.

— Ты правда будешь принадлежать только мне до конца семестра? Никакого секса с другими девушками? Никакого флирта? Вообще ничего? Потому что если все еще хочешь продолжать, можем притворяться перед твоими родителями, но...

— Нет. Ничего из этого. Клянусь, — я отвечаю искренне, надеясь, что она верит, потому что никогда не сделаю ничего, чтобы подорвать ее доверие или причинить боль.

Анна изучающе смотрит и делает глубокий вздох.

— Сай... да пошло оно. Ладно. Разве может быть хуже?

— Вот это настрой, — никогда раньше не чувствовал такой радости в декабре месяце. — Я не хочу показаться диктатором, но надеюсь, что взаим...

Анна хмурится.

— Я твоя девушка. Мне нужен только ты .

Анне нужен только я. Боже, я одержим тем, как возбуждающе звучит.

Сердце колотится.

— Да, точно. Просто хотел убедиться, что мы понимаем друг друга.

Теперь она ухмыляется.

— Еще как. Ты правда не хочешь, чтобы я убралась?

Я оглядываюсь через плечо.

— Не-а, — а после смотрю на нее сверху вниз.

— Так... и что теперь?

— Ты умеешь кататься на коньках?

20

Анна

Понедельник, 16 декабря

— Обещаешь, что не дашь мне упасть? — сомневаюсь я, переводя взгляд со сверкающего льда на людей, лихо и легко выписывающих круги.

Сайлас хватает меня за руки, мягко сжимает пальцы и подтягивает ближе, заставляя посмотреть на него. На губах играет очаровательная улыбка, ямочки прорезают щеки.

— Ты вообще понимаешь, с кем находишься в отношениях? Ты в самых надежных руках.

— Так ты... вроде... умеешь кататься или как? — саркастично тяну я; нервозность понемногу отступает при виде его невозмутимого выражения лица. — Ты и без того достаточно заносчив. Кто-то же должен держать эго в узде.

— Ха-ха, очень смешно, — ухмыляется он. — Обещаю, с тобой все будет в порядке.

Мы пришли на каток Вуллман в Центральном парке. Сейчас еще рано, чуть позже полудня, людей немного, и солнце ярко светит в лица. Все должно пройти не так уж плохо, но я никогда не была сильна в катании на конках. Раньше получалось довольно неплохо, но прошло много времени, и тогда я либо держалась за руки с Дженни, либо цеплялась за ограждение, ища опору.

Сайлас ступает на лед и сразу встает удобно и уверенно, жестом показывая направляться следом, пока тоже не оказываюсь на льду. Ноги разъезжаются, но он крепко держит меня, пока лезвия не перестают скрестись по поверхности.

— Все хорошо, я тебя держу, — он переплетает пальцы с моими холодными. — Не напрягайся. Просто расслабься и следуй за мной. Обещаю, ты справишься.

И я следую — неловко, с усилием, — а он удерживает меня в вертикальном положении, без особых усилий и очень медленно — ради моего комфорта, естественно, — ведя по гладкому льду.

Лучи света отражаются от льда и падают ему на лицо, отчего и без того сияющая улыбка кажется еще ярче.

— Только посмотри на себя. У тебя природный талант.

Я осторожно улыбаюсь.

— Не нужно быть таким тошнотворно милым. Я ужасна. А эти малыши, вон там, — я киваю в сторону мальчишек лет одиннадцати, катающихся с поразительной легкостью, — уже обогнали нас на несколько кругов.

Кругов, — подчеркиваю я.

— Хочешь, я подставлю подножку кому-нибудь из этих мелких засранцев?

Я смеюсь, качая головой — слишком уж серьезно это звучит из его уст. Мальчишки пару раз едва не врезались в нас и вели себя как мелкие засранцы, но все-таки они дети, да и каток окружают смотрители.

— Нет... или, может быть, когда никто не будет смотреть.

— Ладно, — он подмигивает. Должно быть, незаконно то, настолько до нелепости прекрасны его зеленые глаза на солнце. Бледные, но прозрачные и легкие.

— Так... — начинаю я, чувствуя, как скольжу по льду все увереннее. — Почему тебя зовут Карателем? Это как-то связано с дракой?

Сайлас смеется, снова демонстрируя ямочки.

— Ты искала обо мне информацию?

Я пожимаю плечами, не поднимая на него глаз. Я и раньше искала, но не так, как прошлой ночью, когда потратила безумное количество времени, копаясь в сведениях о Сайласе.

— Подумала, раз уж мы собираемся притворяться вплоть до конца семестра, стоит узнать тебя получше. Твои родители не задавали много вопросов, но уверена, что в конце концов они наверстают упущенное.

Оправдание хромает, и я это знаю. Сайлас, по-видимому, тоже — он фыркает.

— Так и скажи, что просто хотела снова меня увидеть?

Мои губы слегка приподнимаются.

— Заткнись. Это не...

— Чушь, — перебивает он. — Ты смотрела хайлайты? Нравилось видеть меня в форме? Тебя это возбудило? Пересматривала клипы?

Теперь я фыркаю — достаточно громко, чтобы люди, проезжая рялом, начали коситься в нашу сторону.

— Сайлас, ты такой... — я смеюсь, искренне изумленная. — Не хватит слов, чтобы описать, каков ты. В этом городе и без того полно самодовольных людей. Для тебя здесь просто нет места. Так что прекрати...

— Не могу. И не буду, — он поднимает мою руку и шокирует, поднося ее к губам и касаясь костяшек. Его дыхание щекочет и согревает холодную кожу. — Ничего не могу с собой поделать: я уверенный в себе человек, — говорит он, опуская мою руку, но все еще крепко ее удерживая.

Сайлас делает это так небрежно, словно не задумываясь. Как нечто обыденное. Как жест, который повторял бесчисленное количество раз.

И это странно — в хорошем смысле — как притворство вдруг ощущается таким настоящим.

— Уверенный в себе, — передразниваю я, наблюдая, как белое облачко дыхания уносит холодный ветер. — Самодовольный тебе подходит куда больше.

На его лице расплывается высокомерная усмешка.

— Но если серьезно, ты правда искала обо мне информацию?

Всплывают воспоминания о вчерашних видео. Его ловкость, скорость, сила — и то, как держится на люду. Я понимаю, почему Сайлас так собой гордится. Он хорош... хотя «хорош», пожалуй, слишком слабо сказано.

— Да, доволен? Ты мой парень. Кажется, я все еще слишком мало о тебе знаю. И думала о твоих родителях. Рано или поздно они начнут задавать вопросы.

И, возможно, рыскала по сайтам просто затем, чтобы увидеть его в форме.

— Хочешь что-то узнать, просто спроси. Если нужны фото или видео, я с радостью их пришлю. Все, что нужно, — попросить,

девушка.

Я усмехаюсь и замираю: взгляд притягивают оранжевые конусы, расставленные на льду в центре катка. Там девушка — судя по всему, фигуристка, потому что прыгает и крутится с поразительной легкостью.

— Я пас, — ухмыляюсь я, замечая его игривое закатывание глаз. — Так почему все-таки

— Я смотрю серию «Карателя» перед каждой игрой.

— Суеверный, что ли? — дразню я.

— Не осуждай. Если не посмотрю, обязательно проиграем, — он улыбается, зная, что я не возражаю. — А еще пью чай и ем сэндвич с арахисовой пастой и желе перед каждой игрой.

Я знала. И, если честно, нахожу это милым.

— Но почему именно «Каратель»?

— Потому что в первый раз, когда посмотрел его перед игрой, сделал хет-трик. А однажды, когда не посмотрел, вылетело плечо, — его лицо мрачнеет, челюсть напрягается, прежде чем моргает — и выражение исчезает. — Прости за урок по коммуникациям...

— Все в порядке. Я уже забыла. Как плечо сейчас? — я смотрю на него, вспоминая, как Сайлас стоял после жесткого столкновения у борта, а потом упал на лед, держась за руку.

— В порядке, — но звучит он не так уверенно, как обычно. — Лучше некуда.

Я смотрю на него скептически. Он кажется отстраненным, словно мыслями где-то далеко.

— Ты уверен?

Самодовольная улыбка возвращается.

— Абсолютно. Я в порядке. Это произошло три года назад. Как и драка, — он резко выдыхает, и изо рта вырывается густое белое облако.

Смена темы слишком красноречива, поэтому разговор окончен. Я хочу дать понять, что он может поговорить со мной, но, в конце концов, все это притворство. Сайласу вовсе не обязательно что-то рассказывать. И хотя искренне хочется знать, я не уверена, насколько далеко и о чем вообще имею право спрашивать. Не хочу, чтобы ему стало неловко.

— Если когда-нибудь захочешь поговорить об этом, я рядом. Не важно, фальшивая я девушка или нет, — все же говорю я.

— Приятно видеть, как сильно ты обо мне заботишься, — он снова целует костяшки пальцев, и в животе екает.

— Только не дай этому вскружить тебе голову, — отвечаю я и игриво отмахиваюсь.

— С того самого момента, как появилась в моей жизни, все, что ты делаешь или говоришь, кружит голову, — глубокий, горячий взгляд в его глазах заставляет сердце трепетать, а лицо гореть, несмотря на холодный воздух.

— Так... — я не могу мыслить здраво. Приказываю сердцу замедлиться. — Если отбросить шутки, я правда рядом. Серьезно. Если захочешь поговорить об этом или о чем-то еще, я поддержу.

Он смотрит на меня долгую секунду: взгляд смягчается, но за ним прячется тяжесть. Затем моргает, и взгляд снова светлеет, а губы растягиваются в привычной улыбке.

— Принято. Так о чем мы там говорили?

Хочется сказать что-то еще, но я понимаю: тема закрыта. И потому отпускаю ее, хотя совсем не хочу.

— О драке. Почему? И насколько тебе влетело? Я читала, что по правилам запрещено драться.

— И насколько глубоко ты копала? — он широко улыбается, в голосе звучит понимание.

— У меня татуировка с хоккейным коньком на руке. Думаю, я вполне могу понять, в чем весь этот ажиотаж. Все еще не до конца в теме, но это круто.

— Справедливо, — Сайлас смеется. — Меня выгнали, влетело от тренера и отца, но оно того стоило. Есть много вещей, которые я могу проглотить и пропустить мимо ушей, но никто не смеет трогать Тею.

— Один из игроков говорил что-то о твоей сестре?

— Да, — его челюсть дергается. — Оказалось, приглашал ее на свидание, та отказала, и тогда он начал размазывать сопли.

— А еще говорят, что женщины эмоциональны, — насмешливо замечаю я. — И это без месячных. Представь, если бы у мужчин они тоже были.

Его губы дергаются, но затем Сайлас морщится, кривясь.

— Только не говори, что ты один из таких.

— Из каких?

— Тех, кого отвращают месячные.

— Нет. У меня есть сестра, у которой иногда напрочь отсутствует фильтр. Особенно в критические дни. Во всем виноват я, и вообще все мужики — дерьмо на ее ботинке, — тон у него серьезный, но улыбка все равно прорывается.

— Она мне нравится... но, кажется, сама, меня ненавидит.

— Тея? Нет. Она знает про нас. Бывает колкой и большую часть времени выглядит суровой, но, клянусь, когда хочет, бывает очень милой.

Мои брови удивленно приподнимаются.

— Ты рассказал про нас?

На его щеках появляется розоватый оттенок. Не могу понять, стало ли лицо ярче из-за морозного воздуха — или он все-таки смущается.

— Она все равно бы спросила. К тому же, я ей доверяю.

— Вы близки?

Сайлас кивает.

— Да, мы ладим. В детстве не так хорошо, но сейчас нашли общие темы.

Комок поднимается к горлу. Я молчу, боясь, что ревность прорвется наружу и испортит настроение. Я не близка с Майей. Пыталась, правда пыталась, но наши жизни слишком разные, она не принимала мои потребности и желания — при всей ответной поддержке.

— Она тоже играет в хоккей?

— Да, и клянется, что играет лучше меня, — он хихикает. — Не дай вбить тебе это в голову.

Я ухмыляюсь.

— Вы всегда играли?

— Я — сколько себя помню. Тея какое-то время занималась фигурным катанием, но потом прочувствовала шайбу, клюшку, адреналин, и перешла на темную сторону. Мама злилась, но со временем смирилась, — он закатывает глаза.

— Наши родители могли бы стать лучшими друзьями, — шучу я, и это немного смягчает напряжение его лица.

— Думаешь, они бы поладили?

Если бы не разница в налоговых категориях, уверена, его родители прекрасно поладили бы с моими.

— Знаешь, я никогда не смотрела «Карателя».

Он драматично ахает.

— Анна, детка... — детка. Почему мне нравится, как это звучит? —...я знаю, чем мы займемся сегодня вечером.

Я глупо улыбаюсь.

— Не сегодня.

— У тебя есть планы? — беспечно спрашивает он, но я улавливаю любопытство в голосе.

— Да, работаю в ресторане. А потом позвоню Дженни.

— Она сегодня не пошла на работу? Или в тот день... Такое часто бывает?

— У ее бабушки проблемы со здоровьем; я сказала побыть с ней. Мы всегда подменяем друг друга, если что-то случается. Майкл строго относится к отгулам, и, честно говоря, я

Он мычит.

— Вы очень близки?

— Она моя лучшая подруга и самое близкое к семье, что у меня есть здесь.

Я чувствую, как его взгляд обжигает от невероятного количества сочувствия.

— Не думаешь вернуться домой, навестить семью? — осторожно спрашивает он.

— Нет. Родители злятся, сестра на их стороне. Большинство остальных либо поддержат родителей, либо промолчат, но в любом случае все пройдут неловко, так что лучше не поеду.

Я даже не уверена, что это место можно назвать «домом»: если только между нами все не наладится каким-то волшебным образом, я не могу представить, что когда-нибудь вернусь.

— Хочешь провести его со мной? — спрашивает он.

Облако грусти рассеивается.

— С твоими родителями? Они будут не против?

— На вечеринке, которую устраивают в сочельник, да. Она шикарная, там будут все. И теперь, когда у меня появилась девушка, они будут ждать тебя. Просто не подумал спросить. Столько всего навалилось...

— Я понимаю, — улыбаюсь я. — Я приду, если ты этого хочешь.

— Хочу. Правда хочу, — в его голосе звучит настойчивость.

— Тогда договорились. Насколько... роскошна эта вечеринка?

— Очень. Но не беспокойся о платье. Мы можем выбрать что-то вместе. Когда у тебя будет время.

— Я могу надеть то...

Он качает головой, и я замолкаю.

Я знаю, что означает этот жест. Я не могу появиться в платье, которое уже надевала.

Это безумие, но я не спорю.

— Моя мама... щепетильна. Она будет говорить об этом месяцами, — он стонет, хмурясь.

Я смеюсь.

— Не волнуйся. Я не против принарядиться.

Я чувствую, как Сайласа накрывает облегчение.

— Но в сам день Рождества мы можем сделать что-то свое. Хотя с утра все же придется заехать к ним. Сфотографироваться, чтобы могли выложить все в соцсети. Я бы пригласил тебя, но, поверь, оно того не стоит, — я не пропускаю раздражения в его голосе. — Зато потом я весь твой. Обычно вообще никак не праздную, так что выбирай сама, чем займемся.

— Ты не фанат Рождества, да? — я слегка вздрагиваю, когда ветер усиливается.

Сайлас замечает это и направляет меня к выходу.

— Как ты догадалась? — говорит он с сарказмом.

— За все годы, что убирала в доме, ты ни разу не развешивал украшения. И... не знаю. Такое ощущение, что это тебя тяготит.

Я сажусь на скамейку, а Сайлас опускается на колени.

Сердце начинает колотиться быстрее — так же, как когда он предложил помочь надеть коньки и зашнуровать их. В этом нет необходимости, правда, но в его улыбке есть мягкость, а в глазах — тепло, от которого пробирает дрожь. Не от холода, а от того, как слои одежды становятся невыносимыми.

— Ты правда не обязан...

— Но хочу. Позволь помочь, — мягко уговаривает он.

Его глаза ярко-зеленые, как два изумрудных озера. Они настолько красивы, что трудно оторваться и сказать «нет».

— Ладно, — мне почему-то стыдно. Он делает что-то хорошее, но это так... интимно. То, как ослабляет шнурки, следит, чтобы нога не касалась земли. Руки, несмотря на их размер, держат ногу с такой заботой и вниманием, что внутренний жар лишь усиливается. Сайлас заставляет меня чувствовать себя чем-то драгоценным.

Желудок сжимается, и приходится сосредоточиться на его губах — на том, как они движутся, на словах, которые с них срываются.

— Я не ненавижу сам праздник... — говорит он. — Просто родители... прогибают его под себя. То, где и с кем мы его празднуем выглядеть наигранно. Постоянные улыбки, притворство, будто тебе нравятся все, будто со всеми в ладу, угождение каждому — это выматывает.

И ничем не отличается от нашего, хочу сказать я. Сайлас словно читает мысли, поднимая на меня взгляд.

— Я вымотан не от самого праздника, Анна. Он мне нравится, — уверяет Сайлас, и в голосе звучит такая решимость, будто это не то, над чем пришлось раздумывать или что нужно сказать, лишь бы меня успокоить. — Ты мне веришь?

— Верю, — и я ни на секунду не сомневаюсь в собственных словах.

— Тогда давай скорее согреем тебя.

21

Сайлас

Среда, 18 декабря

Берлин: Когда ты, мать твою, собирался сказать, что завел отношения? ОТНОШЕНИЯ!!!!

Фрост: С Анной Лопес?? Той самой девушкой из «Солт»? Той, что ставила на тебя?? Не могу поверить, что из всех возможных вариантов она выбрала именно тебя.

Берлин: Она вообще в курсе, что вы пара?

Фрост: Бедняжка. Наверняка вынудили. Как ты это провернул, Сай? Как заставил ее согласиться терпеть тебя?

С тех пор как ребята узнали про Анну, они не перестают сыпать вопросами. Я их игнорирую, потому что не знаю, что, собственно, сказать.

Все должно было закончиться на аукционе. Потом я соврал — и это переросло в нечто большее. Марк знает правду, как и сестра, но большему количеству людей знать необязательно.

Я мог бы рассказать ребятам — поскольку доверяю им, — но знаю, что Фрост заинтересован в Анне. Плевать, что он говорит или как пытается это приуменьшить: с той ночи в «Солт» он положил на нее глаз. Фрост хороший парень, но еще и оппортунист. Я знаю, что в тот момент, когда он выяснил, что наши отношения фальшивы, сразу протянет щупальца и попытает счастья. А Берлин близок с Фростом так же, как и я с Марком.

Хотя не о чем беспокоиться, ведь мы «встречаемся» — независимо от того, рядом родители или нет. Звучит нелепо и, в каком-то смысле, сложно — как намекнули Марк и Тея на днях.

Я знаю, что веду себя как мелкая сучка, не спросив Анну напрямую, хочет ли дать нам шанс. Очевидно же, что мы нравимся друг другу. Очевидно, что между нами что-то есть. Я не могу игнорировать то, как сердце, разум и тело реагируют и тянутся к ней, когда та рядом.

Я продолжал твердить себе, что это не влюбленность — потому что ее никогда не возникало, я не чувствовал глубокой симпатии, ни о ком по-настоящему не заботился, — но понял, что отрицать больше не имеет смысла, когда первой мыслью сегодня утром был не хоккей, а Анна. Я думал о том, как она придет сегодня, и о том, как убрался и поймал себя на мысли, что в этот раз получилось лучше, чем в прошлый. Я гадал, какие серьги она наденет — потому что каждый раз, когда ее вижу, надета новая пара. Выберет она линзы или очки. Будут ли волосы распущены, собраны или уложены в пучок.

Я продолжаю думать о вещах, о которых раньше никогда не задумывался. Даже хотеть их. О вещах, которые до Анны для меня ничего не значили.

Но, несмотря на очевидное сексуальное напряжение — а его между нами предостаточно, — я не знаю наверняка, нравлюсь ли Анне.

Мог бы спросить. Но если она скажет «нет», станет неловко, а это сейчас ни к чему.

Так что если притворство — это все, на что я могу рассчитывать, так тому и быть.

Я: Не понимаю, чего вы все так удивляетесь. Вы же понимаете, какой я красавчик. Анне понравилось увиденное — никакого принуждения с моей стороны. Знаю, ты к этому привык, Фрости, но не пришлось никем манипулировать, чтобы она была со мной.

Фрост: Ты высокомерный кусок дерьма. Иди к черту

Берлин: Сай, я тебя видел. Ты не так уж и хорош.

Я: Я здесь ради броманса. Берлин, твоя преданность Фрости просто умиляет.

Марк: Мне нечего сказать. Побуду в роли зрителя.

Фрост: Будь честен, Сай. Мы знаем, что моногамии не для тебя. Уверен, даже аллергия на нее появилась, и ты, наверное, даже не знал, что такое слово существует, до сегодняшнего дня. Используешь Анну, чтобы избежать женитьбы с Флоренс?

Я: Неужели так трудно поверить, что у меня появились чувства?

Берлин: Да. Я удивлен, что ты вообще знаешь, что это такое.

Фрост: А я — что они у тебя к кому-то, кроме самого себя.

Я закатываю глаза, раздумывая, что ответить.

Марк: Он ревновал, когда Алекс пытался пригласить Анну на свидание. Так что чувства наверняка имеются.

Знаю, он думает, что помогает, но лучше бы держал язык за зубами. Я не ревнивый человек, и не хочется, чтобы парни это пронюхали или использовали ее в качестве стеба. Несмотря на то, что они мои друзья, при желании могут быть законченными мудаками.

Фрост: Кажется, вот-вот наступит конец света. Сайлас Ленуар Алвес ревнует? Не может быть.

Берлин: Нет, это правда. Алекс успел поплакать мне в жилетку. Теперь все ясно. Ты что, ревновал? Блин. И вправду конец света.

Я: Берлин, тоже иди к черту. Эверетт, у тебя никогда не было с ней ни шанса. Отвали. Марк, заткнись. Роуэн, и ты иди к черту — молчишь, как рыба, и не поддерживаешь.

Он в группе, но никогда не отвечает. Уверен, даже уведомления отключены.

По-детски, но я выхожу из чата. Через секунду Марк добавляет меня обратно.

Закатив глаза, я засовываю телефон в карман и достаю вместо него зажигалку. Поднимаю с островка жвачку, хватаю два мятных кубика, закидываю их в рот и встаю у лифта, ожидая Анну.

Жую с силой. Челюсть начинает ныть, но я не сбавляю темп. Верчу зажигалку, наблюдая, как пламя вспыхивает и гаснет, и снова повторяю движение. Голова болит, плечо ноет, и все бесит.

Хочется сигарету, но Анну хочется еще больше.

Сверяюсь со временем, вижу всплывающие новые сообщения, игнорирую их и перевожу взгляд обратно на лифт.

Ровно в срок раздается мягкий звон, двери лифта разъезжаются, и Анна выходит одна с тележкой, полной бутылочек с химией, с наушниками в ушах, из которых грохочет рождественская музыка.

Волосы собраны в хвост, на ней золотые сережки в виде елочек и еще какие-то маленькие гвоздики или обручи, линзы надеты, и униформа.

Но в отличие от прошлых разов, когда она вздрагивала и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, на этот раз вытаскивает один наушник и приподнимает бровь, вопросительно глядя на меня:

а ты что тут делаешь?

— Не смотри на меня так, — одергиваю я. — Я здесь живу, или ты забыла? Но давай сейчас не обо мне. Что ты здесь делаешь... в этом?

Она смотрит на меня ошарашенно и вытаскивает второй наушник.

— Работаю. Ты же знаешь. Я прихожу сюда каждый понедельник, сред...

— Анна.

Meu bem.

Детка, — я провожу ладонью по лицу. — Ты моя девушка, — делаю ударение. — Мы

же договорились, что ты больше этого не будешь делать, — я приближаюсь, пока Анне не приходится задирать голову, чтобы смотреть на меня. — Мы все еще притворяемся, да?

Кажется, на ней макияж — ресницы гуще и темнее обычного, а веки блестят. Ее обычные розовые губы кажутся глянцевыми, и от нее приятно пахнет, по-особенному.

Анна отвечает сжатой улыбкой.

— Да, все еще притворяемся. Но я подумала, что, может, все же стоит прийти и убраться.

— Почему? — не задумываясь, я тянусь к ее руке, и когда палец касается кожи, слышу, как у нее перехватывает дыхание.

— Потому что... — теперь голос тише. — Получать деньги, ничего не делая, кажется неправильным. И в любом случае, здесь нужна генеральная уборка.

— Я убрался. Не знаю, что ты подразумеваешь под «генеральной», но я все тщательно вычистил, — ухмыляюсь я ее шоку и зацепляю палец своим. — Я, кстати, смотрел видео на «Ютуб», потому что понятия не имел, с чего и где начать. Но тебе не о чем беспокоиться. А насчет чувства вины — прекрати. Не надо.

— Ты смотрел видео? — у нее отвисает челюсть, Анна смотрит куда-то сквозь меня. — Чем ты убирался? Как убирался? Когда...

Не могу сдержаться и прикасаюсь ладонью к ее щеке. Она такая мягкая, немного холодная, но очень приятная.

— Я купил кое-что. Не спрашивай названия, потому что не

Уверен ли я, что здесь чисто? Наверное, нет. Я никогда в жизни не убирался. За меня это всегда делал кто-то другой, но теперь, с появлением Анны, не могу позволить ей делать это за меня. Это кажется неуместным и неправильным.

— Сайлас, — она выглядит так, будто ведет внутреннюю борьбу между паникой и недоверием. Не знаю почему, и не понимаю, почему ей так трудно принять мою помощь.

— Анна, — я обнимаю ее за плечи другой рукой, притягивая ближе к себе.

— Я... я не знаю, что сказать.

— Не нужно ничего говорить. Просто прими это как должное. Перестань чувствовать себя виноватой, потому что я такого точно не ощущаю...

— Но что будет, когда ты вернешься в хоккей? Что будет, если родители нагрянут и спросят, почему я не убираюсь? Что делать, когда на самом деле нужно работатт?

— Я справлюсь. Дай все уладить, и хватит переживать. Приходи в гости, и если меня нет — все равно приходи. Тебе нравится готовить и печь, так что пользуйся кухней. Или, не знаю... посвяти время себе. Когда Тея перегружена, она любит побыть одна. Если тебе это нужно — все равно приходи. Необязательно каждый раз просить пропуск. Я уже сообщил твое имя консьержу. Просто имей при себе удостоверение.

На ее лице появляется озадаченное выражение.

— Ты сообщил мое имя? Зачем?

— Потому что ты моя девушка, — боже, мне это чертовски нравится.

— Притворство, Сайлас, это притворство, — она повторяет это слово дважды, словно нужно напоминание. Я знаю, что это так, но притворство — это еще и притворство в том, что мы не притворяемся.

— Знаю, Анна. Знаю, — пытаюсь я обуздать подступающее раздражение от этого ненужного напоминания. — Но ты все равно моя девушка. И было бы странно, если бы тебя не было в списке. Мои родители что-то заподозрят.

Пожалуйста, просто... — хотел бы я залезть ей в голову и заменить упрямство готовностью принять наши отношения. — Играй по правилам. Позволь что-то аделать для тебя. Пожалуйста.

Анна выглядит застенчивой, неуверенной, и я почти верю, что она найдет способ отказать, но вместо этого кивает.

— Ладно.

Я нежно провожу пальцем по ее щеке, наслаждаясь тем, насколько та мягкая и как расширяются ее зрачки.

— Каково это?

Ее вопрос сбивает с толку.

— Каково что?

— Когда все настолько просто.

Моя жизнь почти во всех аспектах была простой. Было бы странно отрицать это. Но бывают моменты, когда я задумываюсь, стоит ли эта легкость того, когда на кону так много. То, как мама с папой могут легко все отнять и даже глазом не моргнуть, особенно отец. Он не говорил об этом прямо, но часто отпускает небрежные фразы о том, что меня

вычеркнут

из списка, если не сделаю, как он говорит.

Я не сомневаюсь, что он это сделает, но также знаю, что хочет, чтобы я играл. Так или иначе, я не хочу в этом убеждаться. Все, чего я хочу, — это играть в хоккей. Не жениться на Флоренс. И посмотреть, к чему приведет эта игра в

притворство

с Анной.

Что бы она подумала обо мне, если бы сказал, что не всегда все дается легко? Не прозвучало бы это оправданием, учитывая ее ситуацию? Может, не стоит ничего говорить. Я все равно буду выглядеть мерзавцем, потому что легко или нет, а ей приходится вкалывать. Черт возьми, я плачу за свидания, потому что ей отчаянно нужны деньги.

— Не знаю, — отвечаю я неуверенно. — Никогда не задумывался.

Анна смеется, глаза сияют, когда моя ладонь сползает к ее шее.

— Я завидую.

— Не надо, — я провожу большим пальцем вдоль ее шеи, чувствуя, как двигается кадык. — Но я могу облегчить тебе жизнь, если позволишь и перестанешь быть такой упрямой.

— Я не упрямая, — она надувает губы.

Я ухмыляюсь.

— Так обычно и говорят упрямцы.

На ее лице появляется тень улыбки.

— Просто позволь сделать это для тебя. Доверься мне.

В ее глазах мелькает неуверенность.

— Это безумие...

— Что? — взгляд скользит к ее губам.

— Это. Мы. Как все это... просто... произошло, — ее голос тихий, с хрипотцой.

— Ты жалеешь? — теперь голос звучит приглушенно. Черт.

— Нет, но это заставляет меня нервничать.

Не могу отвести взгляд от ее губ.

— Я заставляю тебя нервничать?

— Нет... да. Но не в плохом смысле, — добавляет она с кокетливой улыбкой.

— Ты бы сказала, если бы что-то из того, что я делаю, доставляло тебе дискомфорт?

Она кивает.

— Ты заставляешь меня чувствовать многое. Дискомфорта в этом списке нет.

Я наклоняюсь вперед, губы зависают над ее.

— И что же я заставляю тебя чувствовать?

Анна выдыхает сбивчиво и хватается за мою руку, ту, что на шее. Она теплая, и пульс под челюстью колотится. Тот учащается, и ее грудь приподнимается, касаясь меня.

Анна поднимается на цыпочки, блестящие губы едва касаются моих.

— Жар...

— Правда? — я слегка прикусываю ее нижнюю губу.

— М-м, — взгляд становится томным, губы плотнее прижимаются к моим.

— У меня во рту жвачка, — хрипло говорю я, поднимая ее на руки. Анна обвивает ногами мою талию, а руками шею.

— Какая?

— Мятная, — разворачиваюсь и направляюсь в гостиную.

Анна смеется, вызывая улыбку и у меня, но мы затихаем, когда опускаюсь на угловой диван. Веселье улетучивается, когда она устраивается прямо на моем полувозбужденном члене, и я запрокидываю голову, стискивая челюсти, когда Анна начинает двигаться.

Мы смотрим друг другу в глаза, тишина затягивается, пока напряжение между нами не достигает предела. Ее взгляд становится тяжелым, дурманящим, темным, а мой член твердеет, пульсируя.

— Ты первый человек, которого я когда-либо приводил сюда, — выпаливаю я.

Она приподнимает

— Это должно заставить меня почувствовать себя особенной? И почти уверена, что видела твоего партнера по команде на днях.

Звучит глупо. Почему я не подумал? Я пытаюсь собраться с мыслями. Смотреть на нее, чувствовать, вдыхать ее запах — это прекрасно, но мне мало.

— Да, — я крепче сжимаю ее бедра, медленно прижимая к эрекции. — И я не это имел в виду, — я не привожу сюда девушек, потому что это слишком... лично, что ли. Обманчиво.

— Тогда что ты имел в виду? — настаивает она, отводя руки назад, чтобы удержать мои на месте.

— Я никогда не хотел, чтобы кто-то был здесь в таком контексте, — взгляд скользит вниз по ее телу, останавливаясь на месте соприкосновения наших тел. — Кроме тебя.

— Вау, — начинает она с ироничной интонацией. — Я чувствую себя такой... — руки все еще на моих, я перемещаю ладони на ягодицы и прижимаю Анну к себе. Ее грудь плотно прижата к моей, и частое дыхание опаляет лицо. Глаза затуманиваются, когда она прикусывает пухлую нижнюю губу, а пальцы сжимаются и впиваются в мои плечи. — Особенной, — тихо стонет она.

Анна крепче сжимает мои руки, направляя их вниз и вверх по своим ягодицам.

Она издает срывающийся, взволнованный вздох, когда я перестаю двигать руками. Я перевожу взгляд с ее губ и тону в насыщенных, цвета виски глазах.

—

Você é tão especial para mim. Eu não sei como explicar isso para você. Ou como dizer que eu gosto de você porque eu nunca sentir isso antes

17

.

Между ее бровей пролегает складка, глаза сужаются, и на лице появляется неуверенная улыбка.

— Что ты сказал?

— А сама как думаешь? — перекладываю ее руки себе на плечи, а свои кладу на бедра, слегка сжимаю, прежде чем опустить ниже.

Она медлит, улыбка становится хитрой.

— Наверное, что-то неприличное.

Она никак не могла меня понять. Просто не могла. Я говорил слишком быстро.

— Например... — я наклоняюсь вперед, провожу кончиком носа по линии ее челюсти, спускаясь к шее, и глубоко вдыхаю.

Анна тихо стонет и откидывает голову набок, открывая шею, пока сжимаю и разминаю ее задницу. Она проводит ладонью по моим коротким волосам, замирая, когда я прикусываю кожу. Сначала нежно, но во второй раз впиваюсь чуть сильнее. Ее ногти царапают затылок, она ерзает на мне и стонет.

— Например? — переспрашиваю я, усмехаясь прямо в место укуса. — Скажи, Анна, как думаешь, что я сказал?

— Что наконец дашь мне кончить, — она толкается бедрами вперед и перестает царапаться. — Потому что я была хорошей девочкой и заслужила это.

Смотрю на нее, моля сердце биться тише.

— А заслужила ли?

Ее взгляд темнеет, становится горящим и угрожающим.

— Хватит морочить мне голову.

— Но морочить тебе голову весело, — дразню я, прижимая ее к пульсирующему члену. Стискиваю зубы, стону от давления ее киски. — С тобой так легко играть, вертеть как душе угодно, делать все, что захочу.

Это унизительно, оскорбительно — то, как держу ее прижатой к себе, как нагло смотрю, как произношу эти слова — и более чем всерьез.

Челюсть Анны напрягается, она поджимает губы, а затем закусывает нижнюю. И какой бы оскорбленной и злой ни выглядела, я вижу: ей это нравится. Она сжимает бедра, выпрямляется и ослабляет хватку на моей шее.

— И ты тоже это знаешь. В ту минуту, когда я предложил заплатить за твое тело, должна была дать мне пощечину, — шепчу я ей на ухо, прежде чем втянуть мочку в рот и прикусить, игнорируя протест из-за сережки. Забавно, что ее волнует именно это. Отстраняюсь, снова двигаю бедрами и заставляю замереть на мне. Анна стонет и больше не отталкивает, только сжимает бедра. — Вместо этого ты сделала, как я сказал, и отсосала мне, как хорошая маленькая игрушка для траха, которой и являешься. Потому что ты этого хочешь, да? Чтобы тебя использовали и унижали. Готов поспорить всем содержимым своего счета, что ты уже вся течешь. Вот насколько легкодоступна.

Она опускает голову, словно пристыдившись, но я поддеваю ее подбородок пальцем, заставляя смотреть на меня.

— Теперь нечего сказать? Куда делся твой острый язычок? Где Анна, которая говорила, чтобы я отвалил?

Отпускаю ее подбородок и бедра, расстегиваю две пуговицы на рубашке, вытаскивая ткань из-за пояса джоггеров.

— Мне нужны деньги, — выдыхает она, но взгляд полон вызова и решимости. — Я здесь только ради этого.

Перестаю играть с подолом ее рубашки и откидываюсь назад.

— Слезь.

Она хмурится, щурится и смотрит озадаченно. Но не двигается с места.

— Что...

Хватаю Анну и осторожно снимаю с себя, усаживая на подушки. Достаю телефон, захожу в банковское приложение и перевожу ей пять тысяч.

— Я отправил деньги. Должно хватить на неделю. Позже вышлю еще. Можешь уходить или остаться, — я выпрямляюсь, наблюдаю, как ее озадаченность сменяется еще большим недоумением, и иду в спальню, чтобы взять галстук из шкафа.

Не проходит и минуты, как она входит в мою комнату.

— Сай...

— Стоп, — приказываю я, прежде чем она успевает сделать от двери еще хоть шаг.

— Что с тобой? Почему ты так...

— Встань на колени.

Она фыркает со смешком.

— Что?

— На колени, — повторяю я, усаживаясь на край кровати.

Ее губы приоткрываются, затем смыкаются, когда опускается на пол.

— Хватит вести себя странно и...

— И на четвереньки, — голос звучит глуше, чем раньше, член пульсирует в трусах, и, как бы отчаянно ни хотелось его поправить, я этого не делаю. — Выполняй или убирайся.

Она проводит языком по верхним зубам, резко выдыхает носом и выполняет приказ.

Уголок моего рта дергается, и она замечает это. Губы кривит чертовски самодовольная ухмылка, и на этот раз я даже не пытаюсь ее сдержать. Только не сейчас, когда она стоит передо мной на четвереньках, глядя с презрением. Но жар в ее глазах слишком силен, чтобы его игнорировать. Слишком очевиден. Она может

— Ты здесь не потому, что нуждаешься в деньгах. Ты знаешь, я и так из дам. Ты здесь, потому что хочешь, чтобы с тобой обращались как с игрушкой для траха. Хочешь, чтобы тобой играли и пользовались. Поэтому поползешь ко мне, — я делаю паузу, наблюдая, как округляются ее глаза, а щеки заливает румянец осознания. — Ты сделаешь это, потому что хочешь — нет, нуждаешься, — чтобы я использовал твое тело так, как вздумается. Тебе нравится такое обращение. Ты здесь, в моей комнате, на четвереньках, в мокрых насквозь трусиках, и отчаянно жаждешь прикосновений. Так что ползи ко мне, Анна. Сделай это сейчас, и я дам то, чего ты на самом деле хочешь.

На ее лице то же выражение, что и тогда, когда член был у нее во рту. Она заинтригована и возбуждена. Анна поднимает руку, подтягивает колено. Она ползет ко мне — сначала неуверенно, с пылающими щеками, взгляд мечется по сторонам, избегая встречаться с моим. Я знаю: ей стыдно. Она унижена и не может поверить, что это ее заводит.

Я не могу оторвать взгляд от ее бедер и задницы в форме сердца. От того, как покачивается грудь в такт каждому движению.

Когда Анна оказывается у моих ног, я хватаю ее за руку и рывком поднимаю вверх; она вздрагивает.

— Чертовски легкодоступная. Не терпится попробовать тебя на вкус.

22

Анна

Среда, 18 декабря

Я знала, что Сайлас меня провоцирует. Знала, что произойдет, если пойду за ним наверх. Я знала — и все равно сделала это, потому что хотела.

Понятия не имею, что будет дальше и как, но мне все равно. Потому что это, как ни стыдно признаться, захватывает.

Встать на колени и ползти? Ни за что в жизни я бы не подумала, что сделаю такое для кого-то, особенно для мужчины. И, несмотря на то, как унизительно это было, я не могу отрицать тот прилив жара, что пронзил тело.

Это было будоражаще и пьяняще. То, что я чувствовала в «Солт» и когда он пришел в мою квартиру — именно то, что чувствую сейчас. Только на миллион градусов жарче.

— Я знал, что ты придешь, — говорит он, обхватывая ладонью мою шею сзади, а другой рукой прижимая за спину, стирая расстояние между нашими губами.

В поцелуе нет ничего мягкого: он интенсивный, головокружительный, за ним трудно угнаться. Язык касается каждого уголка моего рта, зубы ударяются о мои, и челюсть ноет: он берет с той же силой, с какой отдается.

Сайлас заставляет меня встать на цыпочки, убирает руку с шеи, хватает хвост и дергает достаточно сильно, чтобы запрокинуть голову назад. Кожа головы горит, но пульсация между бедрами лишь усиливается.

Я перестаю дышать, почувствовав, как что-то скользнуло из его рта в мой, и выдыхаю, только осознав, что это жвачка. Он передал ее так ловко, несмотря на яростный поцелуй... Но как только понимает, что она у меня, тут же отстраняется. И все же крепко держит меня за волосы, не давая опуститься на пятки.

— Подержи мою жвачку, — хрипло, с ноткой превосходства произносит он.

Сначала ползти, а теперь жвачка? Не верю, что мне это нравится.

— Какая она?

— Мятная, — говорю я, повторяя его прежний ответ.

— Как относишься к тому, чтобы тебя связали?

Я никогда не была так возбуждена. Кажется, вся взмокла.

— Меня никогда не связывали.

— Я не спрашивал, случалось ли это. Я спросил, как ты к этому относишься? — он приподнимает бровь.

Из глаз рвутся искры, но Сайлас не ослабляет хватку.

— Так, что мне хочется попробовать.

Он улыбается сладко, слишком сладко, и от этой улыбки по спине бежит дрожь предвкушения.

— Хороший ответ.

Он выпускает мои волосы и талию, позволяя встать на полную стопу, затем разворачивает и толкает на кровать.

Я падаю на спину, матрас мягко пружинит. Приподнимаюсь на локтях, жую жвачку, пока он забирается на кровать, встает коленями между моих бедер и нависает.

Время будто останавливается. Это кажется чем-то большим, чем просто игра, большим, чем просто развлечение.

Его слова, сказанные пару минут назад, эхом отдаются в голове, и я не могу от них избавиться. Хочу разобрать их по косточкам, потребовать объяснений, но молчу.

Наклонившись, Сайлас проводит губами по моим. Прохладное мятное дыхание обжигает, и я вдыхаю его запах. Взгляд скользит к моему рту, а затем к груди, которая вздымается слишком часто.

— Позволишь владеть тобой, будто ты моя? — он нежно прикусывает верхнюю губу. — Использовать, будто ты моя? — теперь нижнюю. — Пробовать на вкус, будто ты моя? Трахать, будто ты моя? — он втягивает губу между зубов, прежде чем отпустить и провести по ней языком.

Мои глаза закрываются.

— Я вся твоя, — голос звучит густо и хрипло; дыхание перехватывает, когда он приподнимается и отстраняется от меня.

— И никогда об этом не забывай, — Сайлас одаривает меня лукавой, кривой улыбкой и задирает футболку выше груди. — Черт, ты прекрасна.

Он прижимает меня к постели, чтобы легла на спину, и проводит языком от груди вниз по животу, мимо пупка, к поясу джоггеров.

Я сдерживаю стон, наслаждаясь теплым ощущением языка на своей коже. Он стягивает с меня штаны, снимает обувь и швыряет все это куда-то в дальний угол комнаты.

— Садись, — приказывает он, и когда я повинуюсь, снимает с меня футболку и бюстгальтер. Я сижу на краю кровати только в стрингах и носках.

— Черт возьми, Анна.

— Хватит смотреть, прикоснись ко мне, пожалуйста, — умоляю я, откидываясь назад и раздвигая для него бедра. Я не чувствую ни малейшего стыда из-за того, насколько темно-красная ткань между ног промокла.

— Руки вверх, — он хватает галстук, который я не заметила на кровати, и туго обматывает им запястья.

— В чем смысл? — спрашиваю я, когда он поднимает мои руки над головой.

— Да ни в чем, собственно, — он

— Тогда зачем ты...

Он опускается на колени, хватает мои бедра и перекидывает ноги через свои плечи.

— Смысл в знании. В том, что у меня власть, что ты позволишь делать, что я хочу, не задавая вопросов. А теперь следи, чтобы руки были наверху, иначе я остановлюсь.

Вау.

Я киваю, не раздумывая, вздрагиваю, когда его голова опускается, и я чувствую язык сквозь промокший хлопок. Воздух вырывается, когда он проводит им по центру, и глаза закатываются, пока водит языком вверх и вниз.

— О... — стону я, едва не поддавшись желанию опустить руки, но вместо этого сжимаю их в кулаки. — Еще... еще, — я жую жвачку медленно, перетирая ее между зубами.

Пальцы Сайласа впиваются в бедра, сжимая их с силой. Я уверена, его тупые ногти оставят вмятины, а может, и синяки от того, как сильно держит, но мне все равно. Я подаюсь навстречу, выгибая спину, пока с губ срываются все более прерывистые стоны.

Но когда он останавливается, я почти кричу от интенсивного нарастающего давления. Руки дергаются, пальцы впиваются в ладони, напоминая не опускать их.

Он стягивает стринги по бедрам. Скользкий материал оставляет мокрый след, и Сайлас тянет его дальше — мимо коленей и лодыжек. Делая это, он слизывает соки с ноги, оставляя собственный след слюны.

— Боже, — хнычу я нетерпеливо, отчаянно.

— Нет.

Сайлас

, — поправляет он, голос грубый и такой же отчаянный, как звуки, срывающиеся с моих губ. — Единственное имя, слетающее с губ, будет именем того, кто между твоих бедер.

—

Да

, — выдыхаю я сбивчивый вздох.

Он перекидывает мои стринги через плечо, возвращает бедра на прежнее место, а свой рот туда, где я хочу его больше всего. Сайлас не играет и не дразнит меня: он лижет долго и глубоко, язык у самого входа. Он стонет, и вибрация звука посылает дрожь по моему телу. Но я замираю, когда вводит в меня язык. Проникает так глубоко, как только может, скручивая и массируя так, что я начинаю сомневаться в собственном существовании. Не понимаю, как его язык на такое способен. Бедра выпрямляются, потому что мне нужно больше давления, что-то, способное снять напряжение с ноющего клитора.

— Сайлас, мне нужно больше, — умоляю я, задыхаясь. Глаза закатываются, когда его язык быстро и жестко проникает внутрь. Сайлас хрипит прямо в меня, и кажется, я слышу, как он сглатывает. И снова — будто испивает. Черт возьми, так и есть,

он

испивает меня. Черт. — Пожалуйста... б-б-больше. Больше!

Сайлас вытаскивает язык, и я с шумным выдохом опускаюсь на кровать. Он снова нависает надо мной, рот блестит от соков. Но когда замечаю что-то розовое и слышу тихое жужжание, я снова замираю.

Приподнимаясь, я вижу в его руке мини-вибратор-стимулятор.

— Уйди, — скрежещу я, упираясь ладонями в его грудь и отталкивая.

Встревоженные зеленые глаза скользят по мне.

— Что не так? Я что-то сделал...

— Ты, должно быть, шутишь. Кто знает, на ком ты его успел испробовать.

Никогда никого сюда не приводил

— так прям и поверила.

— Я много кем являюсь, но точно не лжецом. Твоя ревность чертовски горяча, — оставляя вибратор включенным, он бросает игрушку рядом со мной, заносит руку за голову и снимает футболку. — Ты первый человек здесь и будешь последней.

Я сверлю его взглядом, но Сайлас лишь усмехается.

— Сайлас, я серьезно.

— Я купил его и еще кое-что сегодня утром, но мы начнем не спеша, — он прижимается губами к моим. Голос уже не игривый и не дразнящий, как прежде. — Доверься мне, Анна.

Доверься. Пожалуйста?

Я не думаю... Нет, знаю, что он не лжет. Не понимаю, почему так ему доверяю, но что есть, то есть. И мое прежнее недоверие рушится.

— Ладно, я тебе доверяю, — я снова откидываюсь на кровати.

Его прекрасная, рельефная грудь и торс выставлены напоказ, но, к сожалению, я не могу прикоснуться к ним из-за связанных запястий. Если бы могла, я бы ласкала каждый сантиметр его кожи, исследуя так, как мечтала с той ночи.

— Позже я покажу чек. Обещаю, — он берет вибратор и подносит его к моим половым губам, проводя круглым силиконовым наконечником, и помещает толстое бедро между моих ног, прижимая руки над головой. — Открой рот, сделай его как никогда влажным, — мои губы раскрываются шире, позволяя вращать игрушку вокруг языка, пока та не становится мокрой от слюны. Затем Сайлас вынимает ее и ведет вниз по моему горлу, к твердым соскам.

Игрушка вибрирует на коже, быстрые движения заставляют давление между бедер нарастать. Отчаянно нуждаясь в облегчении, я трусь о его ногу, обтянутую джинсами.

Сайлас прижимает игрушку и свою ногу, наклоняется ко второму соску с пирсингом. Обводит его языком, облизывает и быстро пощелкивает, играясь.

— Да! Да, вот так! — выкрикиваю я, продолжая тереться о него. Я тону в наслаждении, настолько интенсивном, что начинаю дрожать.

Сайлас не останавливается, но когда прикусывает самый кончик соска и сильно тянет, я кончаю так яростно, что спина отрывается от кровати.

Даже когда он убирает рот и игрушку, я стону, не осознавая происходящего, пока не вижу, как Сайлас снова опускается на колени и перекидывает мои бедра через свои плечи.

— Скажи «бубенчики», и я остановлюсь, — тембр такой хриплый, такой низкий, что не похож на истинный его голос. — Ладно? Ты скажешь, да?

— Ладно, скажу, — я вцепляюсь в покрывало, пока он лениво проводит игрушкой по внутренней стороне моего бедра.

Тело дергается, не в силах вынести ожидание. Я задерживаю дыхание, замираю, когда чувствую вибрацию на половых губах, и когда голодные, горящие глаза встречаются с моими, на лице Сайласа появляется гордая улыбка.

Ему не нужно озвучивать мысли, роящиеся в голове, я их чувствую. Не нужно говорить ничего унизительного, потому что знает, что я на грани. Знает, что мог бы попросить меня сделать почти что угодно, и я бы согласилась. Он выглядит чертовски самодовольным, потому что знает:

Раздвигаю для него бедра еще шире, снова начинаю кусать губы, ноздри раздуваются.

— Если не скажешь «бубенчики», я не остановлюсь.

Без предупреждения он раздвигает мои губы, обнажая пульсирующий клитор, и кладет на него жужжащую игрушку. Глаза закатываются, челюсть отвисает, и я вцепляюсь в кровать, чтобы не взлететь. Затем снова погружает язык в мое лоно.

Происходит так много всего, что я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как не опустить руки. Бедра дрожат, а сердце колотится так быстро, что я боюсь, будто оно выпрыгнет из грудной клетки.

— Сайлас, да! Черт, не останавливайся, — я постанываю, стискиваю зубы от интенсивности, с которой он двигает языком, глотает соки и водит круглым силиконом по клитору. — Блииин. Блииин, Сай... Сай... Сайлас... О! — запрокидываю голову, мышцы скручены в тугой узел.

Я кончаю снова, выкрикивая его имя, пока Сайлас продолжает играть с клитором. Он не ослабляет ни игрушку, ни язык, и я почти уверена, что повысил уровень вибрации, потому что игрушка гудит громче, быстрее.

Он прижимает ее плотнее, вытаскивает язык и принимается вылизывать киску, уделяя ей пристальное внимание. Я бьюсь в конвульсиях и стону, крепко зажмурившись, пока давление в глубине живота снова нарастает. Но через секунду оно взрывается, и я кончаю сильнее, чем прежде, челюсть ноет от того, как широко был открыт рот.

Я тяжело дышу, и, хотя «бубенчики» вертятся на кончике языка, не произношу этого. Не тогда, когда Сайлас опускает мои дрожащие ноги, хватает за бедра и переворачивает на живот.

— Встань на колени, — хрипло командует он, и я повинуюсь. Медленно, но повинуюсь.

Грудь прижата к кровати, соски скребутся о покрывало, а задница поднята вверх. Мне не дают времени спросить, что он будет делать, потому что Сайлас шлепает меня по ягодицам так сильно, что чувствую каждую волну, каждое жжение, и удовлетворение сковывает каждый нерв обжигающим жаром.

Я изрыгаю длинную вереницу ругательств сквозь стоны, прерываясь лишь тогда, когда Сайлас проскальзывает игрушкой между моих бедер и удерживает ее, погруженную между губами киски.

— Сожми бедра и не смей уронить, — он шлепает меня по заднице сильнее прежнего, и от этого я сжимаю бедра.

— Черт, — выдыхаю я, вгрызаясь в покрывало и пуская слюни. Игрушка скользит по клитору, подозрения подтверждаются — он

определенно

снова повысил уровень. Это чувство... о Боже, с ума сойти, я снова кончаю. Как это возможно? — Сай... Сай... — я не могу выговорить его полное имя.

Смесь стона, крика и прерывистых вздохов — единственные звуки, вырывающиеся из моего рта. Мозг в густом тумане, и я не могу сформулировать ни мысли, ни слова. Не уверена, что все еще дышу.

— Ты невероятна. Так горяча, не могу насытиться тобой... твоей задницей, — восхищается он, растирая ягодицу грубой ладонью, прежде чем убрать игрушку. Сайлас швыряет ее на кровать рядом с моим лицом, и я успеваю заметить блестящую резину, прежде чем закрываю глаза. Затем слышу звук молнии, шуршание сбрасываемых джинсов и обуви.

— М-м-м... — вот все, на что я способна, оправляясь от оргазмов. Каждые несколько секунд меня пробирает дрожь, клитор пульсирует, а бедра сжимаются, будто тело все еще гонится за кайфом.

— Еще? — хрипит он, длинные пальцы скользят вниз по моей пылающей щели между ног, по промокшим складкам.

— Еще, — я удовлетворенно вздыхаю, киваю, хотя мозг твердит, что достаточно. Я знаю, что будет дальше, и хочу чувствовать его повсюду.

Сайлас быстро вводит в меня палец. Дыхание прерывается, я утыкаюсь лицом в кровать, впиваюсь зубами в покрывало, пока он трахает меня пальцем, но когда добавляет еще один, я быстро сжимаюсь вокруг них. Двигает пальцами так невероятно приятно, так глубоко. Чувствую, как костяшки скользят внутри, как пальцы изгибаются и раздвигают меня. Они попадают в точку настолько чувствительную, что я визжу и подставляю задницу под его руку. Не могу перестать гнаться за оргазмом, не могу перестать умолять о нем.

— Вот так! Сайлас, да! Именно... — кричу я, пока он продолжает выжимать оргазм пальцами. —...так.

Я медленно покачиваюсь, приходя в себя, и глубоко вдыхаю, сосредотачиваясь только на том, чтобы взять дыхание под контроль.

Слышу слабый звук рвущейся фольги и, открыв глаза, вижу, как обертка от презерватива порхает в воздухе, пока не падает на кровать.

— Готова? — кончик его члена касается входа.

Нет. Конечно, нет. Я видела его член. Он был у меня во рту. Я знаю, насколько он толстый и большой, больше всего, что когда-либо было. Это безумие.

— Да, — тем не менее, я ловлю себя на кивке и отвечаю.

— Какая хорошая игрушка, — он проводит длиной между моих половых губ, ударяя по клитору при каждом движении, пока я не начинаю извиваться и пододвигать задницу ближе. — Такая легкодоступная.

Я сжимаюсь от одних его слов.

— Пожалуйста, — скуля, я выгибаю спину, как кошка, и еще шире раскрываюсь.

Я в ступоре, высоко в облаках, неумолимая, жаждущая и такая возбужденная.

— Сделай это, — умоляю я.

И он делает. Медленно погружает в меня кончик, растяжение оказывается выше всяких похвал.

— Святые угодники, — я скрежещу зубами, а Сайлас стонет, одной рукой сжимая мое бедро, другой, как полагаю, направляя член внутрь.

— Анна, черт, черт... — его пальцы впиваются, сжимают и щипают кожу, пока проникает чуть глубже. С каждым толчком я сжимаюсь вокруг него, задерживаю дыхание, потому что, несмотря на то, что член был у меня во рту, это другое. Он такой толстый, что я чувствую, будто вот-вот потеряю чертов рассудок. — Анна,

meu bem

, расслабься, дыши, ты такая чертовски тугая. Нужно, чтобы ты расслабилась, — думаю, он наклоняется ко мне, потому что чувствую горячую потную грудь у своей спины, губы на плече, зубы, впивающиеся в кожу. Не удивлюсь, если завтра на ней останутся следы. — Мне

жизненно

необходимо, чтобы ты расслабилась. Я с ума схожу по тебе. Черт возьми, Анна... черт.

Я не могу ничего сказать, лишь становлюсь податливой, пока он входит глубже. Все кажется туманным, медленным и совершенно

Но лишь когда Сайлас погружается в меня целиком, я ощущаю каждый сантиметр. Яйца шлепают по клитору, а обе его руки обхватывают бедра. Громкий шлепок, влажный звук потной кожи и наши голоса разносятся по комнате. Он замирает во мне, стиснув зубы.

— Ты невероятна, — я слышу изумление в его голосе, а затем чувствую, как член слегка выходит, прежде чем снова вонзиться в меня. — Не думаю, что смогу когда-нибудь забыть это, — и повторяет движение. — Забыть тебя.

Я вскрикиваю, глаза закатываются, когда он делает это снова и снова, пока киска не приспособится к размеру.

— Сильнее. Жестче. Трахни меня быстрее.

Сайлас хрипло усмехается и подается вперед, оказываясь глубже, чем когда-либо. Он попадает в точку, о существовании которой я не подозревала. Яйца шлепают по клитору, звуки такие непристойные, такие чертовски грязные, что от них я становлюсь еще мокрее.

Сайлас движется быстро, жестко, как я и просила, но интенсивность, с которой меня трахает, заставляет почти умолять остановиться. Я дергаюсь с каждым толчком, соски чувствительны от трения о покрывало. Созревает еще один оргазм, я так близко, что чувствую его. Сейчас, с минуты на минуту, я кончу, но слова замораживают желание сделать это.

— Не смей кончать, пока я не кончу. Сделаем это вместе, — требует он. Я слышу, как его зубы скрежещут друг о друга, как дыхание стало тяжелым и неконтролируемым. Движения такие же — дрожащие, отчаянные.

Я прикусываю губу, сдерживая оргазм, но когда оглядываюсь через плечо, то вижу, как Сайлас смотрит на мою задницу. Она подпрыгивает и колышется, и я чувствую, как он раздвигает ягодицы и смотрит на мою дырочку. Когда наши взгляды сталкиваются, он бросает мне самую развратную усмешку и плюет между ягодиц, прежде чем поднять руку и размазать слюну.

Это так горячо. Почему это так горячо? Святые угодники.

Он не вводит палец, хотя задняя дырочка странно подергивается, будто желая этого. Думаю, я тоже этого хочу. Он лишь трет вокруг и поверх нее, но резко останавливается и запрокидывает голову, вены на шее вздуваются. Движения становятся неуклюжими.

— Кончай, — хрипит он.

Этого достаточно, потому что, по команде, все, что сдерживала, прорывается наружу, и я разваливаюсь на части прямо под ним.

Не знаю, как вообще приду в себя, и продолжаю думать об этом, когда член Сайласа наконец высказывает из меня. Ненавижу эту пустоту, и не будь я настолько истощена, то попросила бы его трахнуть меня снова.

Не могу взять дыхание под контроль. Не могу ничего, кроме как думать о том, как сложится жизнь дальше.

Ничто и никогда не сравнится с ним. Ни один другой человек, и уж точно ни одна игрушка. Мне конец.

Плюхаюсь на живот, лежу неподвижно и приоткрываю один глаз, когда Сайлас ложится рядом и кладет маленький кусочек белой бумаги.

— Что это? — хрипло спрашиваю я, разглядывая его раскрасневшееся лицо, потное, обнаженное тело и набухшие мышцы, пока он развязывает галстук.

— Чек, — выдыхает он.

Я лениво улыбаюсь, глаза едва держатся открытыми.

— Не нужно было показывать. Я тебе доверяю.

— Нужно было. Я купил кляп. Надо знать, что ты о них думаешь, — Сайлас отвечает собственной растерянной улыбкой. — А, и отдай жвачку, — он обхватывает затылок, мягко меня притягивает к себе и нежно целует. Просовывает язык в мой рот, водит по языку, пока не нащупывает жвачку, и забирает ее обратно.

Вау, это было... стоп, он сказал «кляп»?

23

Сайлас

Пятница, 20 декабря

— Одолжи сигарету, — Марк складывает ладони лодочкой и поднимает их.

— Да, держи, — я шарюсь по карману, нащупываю нужное, вынимаю и кидаю ему, пока мы выходим с катка.

— Что это, черт возьми? — он держит пластинку жвачки, размахивая ею в воздухе. — Мне нужна...

— Я завязал, — выдыхаю я, и белесое облако пара расплывается передо мной, прежде чем растаять.

Марк замирает на полшаге, смотрит на меня ошеломленно. Я продолжаю идти, зная, что он направится следом, и через мгновение так и происходит.

— С каких пор? — я не смотрю на него, но чувствую, что взгляд прикован ко мне. — Хорош гнать.

— Я не гоню, — я засовываю замерзшие руки в карманы. — Анне это не нравится, и...

Он разражается смехом.

— Ни хрена себе.

— Давай без этого. Мы встречаемся, и...

— Это все фальшь, Сайлас. Помнишь? Вы притворяетесь ради твоего отца, матери и... и... о... о, — от догадки его голос садится.

Я останавливаюсь, разворачиваюсь и жду, пока он это озвучит. С выдохом достаю телефон, смотрю на экран: времени на разговор хватает. Мы с Анной договорились встретиться после тренировки, и хотя точное время не назначали, заставлять ее ждать я не хочу.

— Ну? — смотрю на него выжидающе, потому что тот молчит. Вместо этого Марк пялится на меня, как на пришельца. — Марк? Хватит так смотреть. Просто скажи, что должен.

Он проводит ладонями по лицу, недоверчиво усмехаясь.

— Я просто... в шоке. Типа... реально... просто в шоке.

Я нетерпеливо смотрю на него.

— Да, ты уже это сказал. Еще что-нибудь? Если нет, мне пора.

Марк широко ухмыляется.

— Не знаю, поздравить тебя или выразить соболезнования.

Это сбивает меня с толку.

— Почему?

— Потому что это не просто влюбленность. Ты в трескался по самое не могу. Это будет либо лучшим, либо худшим, что с тобой случалось, — он размышляет. — Ты и сигареты — как дьявол и преисподняя, черт возьми, одно без другого не представишь. Ты что, просто взял и бросил?

Я равнодушно киваю.

— Ничего особенного.

— Она велела тебе бросить или ты сам?

— Сам.

— Господи, — он фыркает со смешком, проводит ладонями по шапке. — Погоди, ты переспал с ней? Поэтому и...

— Нет, — я переминаюсь с ноги на ногу. — То есть мы спали, но дело не

Сердце ускоряется, грудь вздымается чуть быстрее, ладони потеют.

— Я не мудак, — фыркает он, поднимая руки в знак капитуляции. — Я никогда не бываю мудаком без необходимости. Ты же знаешь.

— Я серьезно. Скажу тебе кое-что, и не хочу, чтобы ты стебался, потому что меня это чертовски пугает, — предупреждаю я.

Он улыбается, как мудак, которым и является, но потом смягчается.

— Обещаю, не буду.

— Мне нравится видеть ее каждый день, и говорю я это не потому, что жду или хочу секса. Нам не нужно ничего делать — я просто с нетерпением жду

встречи с ней.

Если он сейчас в шоке, не могу представить, как отреагировал бы, узнай он, как сильно колотится мое сердце, как влажнеют ладони, как все тело тянется к ней, как мозг снова и снова прокручивает улыбку и звук хрипловатого смеха.

— Блин, — он растягивает слово. — Ты глубоко вляпался, — он стоит, не моргая. Несмотря на сказанное, в его голосе слышится, что до конца этого еще не осознал. — Очень... глубоко.

— Да, вляпался. Не могу поверить, что говорю это, но Анна мне правда нравится. Я просыпаюсь с мыслями о ней и не могу остановиться, — говорю я, вытирая ладони о бедра. Марк замечает движение, но не комментирует. — Я по уши втрескался, но не знаю, что она ко мне чувствует. Не хочу спрашивать — не хочу ставить ее в неловкое положение или заставлять чувствовать, будто она обязана сказать то, что я хочу услышать, из-за нашей договоренности.

Он цокает; в глазах сквозит недоверие, рот раскрыт так широко, что, кажется, еще чуть-чуть — и челюсть коснется асфальта.

— Боже, Сайлас.

— Знаю, — на улице адски холодно, но я все равно не перестаю потеть.

— Это вообще не мое дело, но меня это тоже напрягает. Срочно нужна сигарета, — он снимает шапку и проводит пальцами по черным волосам.

— У тебя есть жвачка. Жуй, — я хватаю две пластинки, сдираю фольгу и отправляю в рот. Жвачка уже никогда не будет прежней: я даже жевать ее не могу, не думая об Анне. — Я не знаю, что делать.

Марк смиряется с тем, что сигареты не будет, и тоже засовывает пластинку в рот.

— Дерьмо какое-то, — агрессивно жует он.

— Знаю. Кубики лучше, но их неудобно носить.

Он молчит несколько долгих секунд, заставляя меня чувствовать себя неловко, потом надувает пузырь и сдерживает смешок.

— Возьми себя в руки. Ты никогда таким не бываешь. Просто поговори с ней. Если появились чувства, уверен, у нее тоже.

Я пытаюсь выжать из себя хоть крупицу безразличия.

— Не знаю. Она не заводит отношений.

— Но с тобой-то завела, — просто говорит он, многозначительно глядя на меня.

Я фыркаю.

— Это другое.

— Ничуть. Поговори с ней. Ты никогда не боялся говорить прямо. Не начинай сейчас.

— Знаю...

Я уверенный в себе человек, но сейчас нервничаю. Не должен бы — глупо так себя чувствовать, — но таково ее воздействие на меня.

Странно, как одна девушка может заставить все — поправка: заставить меня рассыпаться.

— Ты мастер все усложнять, — на этот раз он даже не пытается сдержать смех. — Не парься. Уверен, она втрескалась в тебя так же, как ты в нее.

Надеюсь, Марк прав.

Я встречаю Анну на рождественской ярмарке у Коламбус-Серкл.

Она выглядит просто, но красиво: кремовый пуховик, красно-белый полосатый шарф и светлые джинсы, облегающие бедра. На ней очки, волосы волнистые, а не привычно прямые.

Я стараюсь выглядеть спокойным и крутым, когда останавливаюсь перед Анной, но ее губы расплываются в улыбке, уже намертво засевшей у меня в голове, а затем я улавливаю легкий шлейф духов — яблоко, корица и клен. Пахнет потрясающе. Я незаметно вдыхаю — и делаю это снова, потому что не могу ни насмотреться на нее, ни надышаться.

— Ты выглядишь очень мило. И пахнешь тоже, — должно быть, запах окончательно туманит голову, потому что я говорю это, сам не замечая как.

Ее щеки, уже чуть розовые от щиплющего мороза, темнеют еще на тон. Анна откидывает челку, виновато ухмыляясь.

— Спасибо. Думаешь, достаточно празднично?

Я медленно оглядываю ее снова, впитывая каждый сантиметр. Сердце отчаянно колотится, ладони опять потеют.

— Более чем празднично. Мне нравятся твои сережки, — я бросаю взгляд на красные колокольчики, свисающие с серег-бантиков, и на другие крошечные кольца и гвоздики, украшающие ухо. — У тебя что, на каждый день своя сережка, или как? — дразню я.

Она касается их.

— И на каждый праздник тоже. Чувствую себя голой, если не надеваю.

Я ухмыляюсь, отмечая это про себя.

— Готова пройтись по палаткам?

Она больше не отстраняется, и после того как я сказал, что ни разу не был на рождественской ярмарке, Анна настояла, чтобы мы сходили. Уговаривать долго не пришлось бы — я сделал бы все, что она попросит.

В конце концов, она моя девушка. Это моя задача — водить ее на свидания. Делать то, что хочет и когда ю хочет.

— Как ты жил в Нью-Йорке столько лет и ни разу не был на ярмарке? — спрашивает она, пока мы идем по рынку бок о бок.

— Родители, особенно мама, никогда их не жаловали. Уверен, ты можешь представить, что она о них думает, — я засовываю руки в карманы не потому, что замерз, а потому что они не перестают потеть. Не могу поверить, что влюбленность ощущается именно так. — Ну и, наверное, прожив здесь так долго, я ко всему этому очерствел. Если не был в школе или на тренировке, то катался на сноуборде в Колорадо, или был в тропиках, или где-нибудь еще, — я не пытаюсь хвастаться: это просто то, чем занимался, и мне хотелось держаться подальше от всей этой мишуры, ярких огней и украшений.

— Или где-нибудь еще? — переспрашивает она, тыкая меня в бок. Про родителей ничего не сказала, но уверен —

— Фиджи, Мальдивы, Мексика... — голос стихает. Я мог бы перечислить все места, куда родители возили меня и Тею, но не хочу, чтобы разговор снова крутился вокруг меня. — Кстати, как твоя рука?

— Совсем немного побаливает, — ее взгляд скользит к перевязанной руке и возвращается ко мне. Несмотря на мороз, то, как она на меня смотрит, заставляет «тело пылать. — А твоя?

— Болит. Очень болит.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Ты ведь уже ничего не чувствуешь, да?

Я сдерживаю улыбку.

— Не чувствую. Думаю, все, что я выпил, тоже сыграло роль.

Анна фыркает.

— Мы выпили примерно одинаково.

— Зато я выше и вешу больше девяноста килограммов, — указываю я.

— Или это потому, что тебя так часто бьют на льду, что теперь почти ничего не чувствуешь? — говорит она, останавливаясь у палатки со свечами. Анна берет одну с витрины, вдыхает аромат, затем подносит ко мне. Я качаю головой, уловив запах перечной мяты, и она морщится в знак согласия. — Хотя, наверное, экипировка там для защиты. Но все равно... даже в этой броне больно, когда в тебя попадает шайба?

Она берет другую свечу, нюхает, затем читает этикетку и снова вдыхает аромат. А я все еще застрял на том, что Анна сказала. Приятно осознавать, что она искала информацию обо мне. Смотрела игры.

По лицу расползается совершенно ватная улыбка.

— Да, больно. Особенно если попадает туда, где экипировка не закрывает.

Я беру ее за руку и подношу свечу к носу. Вдыхаю раз — потом еще, уже глубже, пока легкие не наполняются ароматом. Пахнет так же, как и она. Я смотрю на этикетку. «ВОТ ОНО, ВРЕМЯ» — так называется этот аромат.

— Хорошо пахнет, — я осторожно отпускаю ее руку и беру с полки две совершенно новые свечи. Никогда не увлекался свечами, но ради этой, пожалуй, сделаю исключение.

— Это... что ты делаешь? — ее взгляд мечется между мной и свечами, пока ставит другую обратно.

— Покупаю.

— Зачем?

— Потому что тебе нравится. Мне нравится. А если что-то нравится — это покупают.

Она выглядит уже не такой веселой.

— Не нужно умничать. Тебе не обязательно...

Я наклоняюсь, губы оказываются у самого ее уха, рукой сжимаю талию. Я делаю это быстро — продавщица стоит всего в паре шагов и наблюдает за нами.

— Не заводи песню про «бедную, несчастную меня, не покупай, потому что я независимая женщина» — всю эту херню. Я не пытаюсь быть высокомерным, поверхностным мудаком, но если придется — буду. Я покупаю это, потому что у меня есть деньги, так что не будь капризной и просто прими. И помни: я твой парень. Если хочу баловать свою девушку, я буду это делать.

Я один раз нежно сжимаю ее, прежде чем отпустить.

Анна закатывает глаза, но я вижу, как уголки ее губ едва заметно дергаются вверх.

— Я независимая женщина и умею принимать подарки. Просто обычно у меня нет рядом кого-то, кто хочет что-то купить. Но неважно — это твои деньги, и, чтобы ты знал, одна свеча стоит сорок долларов.

— А эта куртка стоила три тысячи. Так в чем мысль? — бросаю я.

— Тебе вообще нравятся свечи?

Она берет другую, нюхает, затем подносит к моему носу.

— Нет, но эта нравится, — я пожимаю плечами. Она неплохая, но вряд ли какая-то другая понравится так же, как та, что напоминает об Анне.

Она ухмыляется, возвращает свечу на место и берет еще несколько — мы нюхаем их по очереди. Когда заканчиваем и я иду платить, она не спорит.

— Только бы это не оказалось какой-нибудь благотворительной акцией. Клянусь, если за мной сейчас выйдет съемочная группа, я тебя убью, — грозит она, когда мы выходим из палатки, тыкая пальцем мне в грудь.

— Не волнуйся, в этом году я уже отметился в благотворительности. Помнишь аукцион? — говорю я, получая в ответ свирепый взгляд и средний палец. Я смеюсь, переплетая ее пальцы со своими холодными. — Это не очень-то мило с твоей стороны. Еще раз так сделаешь — окажешься в списке непослушных.

— Найди меня там рядом с тобой, — ее щека дергается, и Анна сжимает мой палец.

— Рядом со мной? — я мычу, медленно и долго оглядывая ее тело. — Я не против.

В ее глазах вспыхивает искра, и я

гадаю

, чувствует ли Анна то же, что и я. Отчаянно хочу, чтобы чувствовала.

— Ну же, пойдем, у нас три часа и еще куча палаток впереди, — Анна опускает наши руки, но не отпускает палец. Она тянет меня за собой, а я несу бледно-красный бумажный пакет со свечами и следую за ней как пес.

24

Анна

Суббота, 21 декабря

— Не могу поверить, что стоит мне уехать, и такое происходит, — Дженни качает головой, глядя на меня с экрана телефона ошеломленным, прямо прожигающим взглядом. — Начни с самого начала, и не смей упустить ни единой детали.

Я падаю на мягкую скамью в примерочной и устало выдыхаю, почти сдавленно. Я пришла за платьем для рождественской вечеринки у родителей Сайласа. Мы вообще-то должны были пойти вчера, но после праздничного маркета посмотрели на рождественскую елку у Рокфеллера, потом немного покатались на коньках. Когда закончили, замерзли так, что просто вернулись в пентхаус. Я секунду посидела на кухонном острове — и вот мы уже раздеваем друг друга, а Сайлас целиком и полностью накрывает собой каждую мою клеточку.

Договорились пойти сегодня, но ему позвонил отец и сказал, что нужно потренироваться. Сайлас говорит, что, как бы ни хотел послать отца к черту, хоккей — единственная вещь, по которой тот не примет отказ.

Я сказала, что справлюсь одна. Хотя после пары магазинов, которые он посоветовал, хочется, чтобы Сайлас был здесь. В некоторых магазинах, которые он рекомендовал, я чувствовала себя не в своей тарелке, и хоть большинство продавцов очень милые,

К счастью, платье я уже нашла, так что больше ходить не придется. Но теперь, когда закончила, я еще сильнее хочу, чтобы Сайлас был рядом. Я привыкла к его присутствию. Странно, когда мы не общаемся и не видимся. Я не слышала о нем ничего с девяти утра, а сейчас уже шесть.

— Дженни, я же уже все рассказала, и по пунктам.

Она все еще не вернулась и, скорее всего, не вернется до конца каникул. Хотя мы все это время переписывались, и я уже выложила все: предложение Сайласа притворяться парой, секс, деньги — все. Тогда она была в шоке и, похоже, до сих пор в нем прибывает, но я не виню. Сама еще не пришла в себя от всего произошедшего.

— Я знаю. Я... просто... не могу поверить, что вы двое... Извини, — она смеется, и лицо у нее — чистое воплощение ошеломления. — Это безумие.

— Поверь, я знаю. Все еще не могу поверить. Что мы этим занимаемся и что все ощущается таким реальным, — я смотрю на свое отражение в зеркале в полный рост в примерочной, разглядывая засосы на груди и бедрах.

Она ахает, глаза широко распахиваются и блестят.

— То есть это ты наконец признаешь то, что так яростно отрицала?

Я кладу телефон и беру футболку, натягивая ее через голову. С тех пор как все рассказала, она задает один и тот же вопрос, от которого я уворачиваюсь.

— Да, он мне нравится. Он мне очень нравится, — я дрожаще, сбивчиво выдыхаю, пытаясь унять сумасшедший рой в животе.

Не хотела верить, что он мне нравится. Думала, может, это просто увлечение, что пройдет, но нет. Днем и ночью я думаю о Сайласе. Считаю секунды до встречи, ловлю каждую ноту его голоса, упиваюсь тем, как жесткие руки скользят по моей коже. И речь не только о сексе. Приятно, как Сайлас касается меня — аккуратно, будто для него что-то значу.

Наверное, так и есть, раз я его фальшивая девушка. Хотя очень бы хотела, чтобы фальшь прекратился; чтобы можно было вычеркнуть «притворство» из этого предложения.

Дженни зарывается лицом в подушку, глуша визг. Поднимает голову — и на лице появляется самодовольная ухмылка.

— Не могу поверить, что у моей Анны кто-то появился.

— Заткнись, — я неловко улыбаюсь, поднимая джинсы. — Чувствовать такое позорно.

Дженни смеется, прислоняясь к изголовью кровати.

— Нет, это мило.

— Мило? Или бредово? — я застегиваю джинсы и натягиваю ботинки. — Все же не по-настоящему. Все, что мы делаем, — это фальшь, и...

— Давай без этого.

— Без чего? — я хватаю с крючка куртку, сумку и платье, которое собираюсь купить.

— Делать вид, будто между вами ничего нет. Ты слишком умная, чтобы прикидываться дурой. Очевидно, что ты ему нравишься, и не начинай про «родителей». Да, отчасти дело в них, и не буду делать вид, что знаю его, но сомневаюсь, что Сайлас стал бы так заморачиваться просто от скуки.

В глубине души понимаю э, она права, но страшно поверить, что все глубже, — а потом получить удар по лицу. В животе что-то шевелится, предупреждая быть осторожной, и в то же время толкает вперед: рискни. Я никогда так себя не чувствовала, и это немного выбивает из колеи.

Я хочу рискнуть, потому что знаки есть. Глупо делать вид, что это не так, глупо верить, будто Сайлас просто вежливый или старается таким быть, потому что я оказываю ему услугу. Все кажется... бóльшим.

— Не усложняй. Иди вперед, — подталкивает она, голос звенит от восторга, будто и правда верит, что у нас с Сайласом что-то получится.

И все, что мне остается, — надеяться, что не веду себя прямо в адский котел.

25

Сайлас

Вторник, 24 декабря

Стоя у двери квартиры Анны, я смотрю на кривоватую латунную цифру на косяке, потом — на перекошенный галстук-бабочку. Тянусь его поправить, но дверь распахивается, и весь мир вокруг просто перестает существовать.

Я вдыхаю, но не выдыхаю — воздух застревает в легких, не желая выходить.

Анна потрясающая. Я пребываю в каком-то ступоре, не в силах собрать ни единой мысли воедино, ни единого слова, чтобы выразить, насколько она чертовски хороша.

— Ты выглядишь... — ее голос затихает, взгляд скользит вниз по всей моей фигуре и поднимается обратно, останавливаясь на уровне шеи. Она делает шаг ко мне, поднимает руки. — Можно?

— Да, — я сглатываю, кивая. Взгляд мечется по каждому ее сантиметру, впитывая все сразу. — Как я выгляжу?

Легкие горят, требуя воздуха, и когда наконец делаю вдох, меня просто накрывает аромат ее духов: яблоки, корица, кленовый сироп — то самое сочетание, что исходит от свечи на прикроватном столике.

Анна осторожно поправляет галстук-бабочку, глядя на меня из-под густых черных ресниц, а темные глаза цвета виски впиваются в мои. Когда она заканчивает, пальцы не двигаются. Они остаются на округлых краях черного шелка.

Я провожу взглядом по линии ее губ, по красному оттенку, что их покрывает, и не могу отвести глаз от того, как они двигаются, когда Анна говорит:

— Ты очень хорошо выглядишь.

Это приятно, чертовски приятно, но слова тонут в ворохе мыслей — я не могу перестать прокручивать в голове ее мягкий, хищно-завлекающий голос. И то, как губы чуть раскрываются, чтобы произнести звук, как зубы едва касаются внутренней стороны нижней губы, как язык смещается с каждым слогом.

Я улыбаюсь, задерживая взгляд на ее лице. Вдыхаю медленно, наполняя легкие ароматом.

— А ты выглядишь... — я смыкаю губы, потому что до сих пор не нашел подходящего слова, чтобы описать, как она выглядит. — Божественно. Завораживающе.

Не лучший набор из всех, что когда-либо выдавал, но это единственные слова, что всплыли в голове. Хотя... да, я и правда заворожен.

На Анне длинное черное платье, которое обтягивает тело на грани между целомудрием и откровенной сексуальностью; лямки нарочно сползают с плеч, в вырезе — совсем небольшой прогиб, открывающий намек на

Тихо выдыхая, я заставляю себя снова поднять взгляд.

— Да, ты — воплощение слова «красивая». Прости, — я беру тонкую прядь ее челки, накручивая черный локон на палец. Смотрю на золотые серьги и маленькие гвоздики в ушах, на прозрачные линзы, закрывающие поверхность глаза, на гладкий тугой пучок.

Ее губы чуть размыкаются, изгибаясь в скромной улыбке.

— За что ты извиняешься?

— За то, что это все, что я смог придумать. Этих слов недостаточно, чтобы описать, насколько ты прекрасна.

Ее и без того розовые щеки темнеют, а глаза блестят, неторопливо скользя по моему лицу.

— Ты сказал, что я — воплощение

красоты

Это самый лучший комплимент, который я когда-либо слышала. Его уже ничто не переплюнет. Ты только что поднял планку, — она опускает руки. — Значит, можно сказать, что я справилась?

Я улыбаюсь от уха до уха, и Анна улыбается в ответ, когда беру ее за руку и начинаю крутить.

— Более чем справилась. Не могу дождаться, чтобы всем тебя показать.

Анна смеется, когда я обнимаю ее за спину и притягиваю к груди.

— Потому что я хорошо выгляжу?

— Нет, потому что ты моя, — голос становится ниже, не так, как той ночью; теперь он хриплый, собственнический. Стоило бы сбавить обороты, но я не хочу. Больше не хочу прикидываться дурачком, и после сегодняшнего предпочитаю выбросить слово «притворство» из наших отношений.

— Готова? — тихо спрашиваю я, когда мы входим в дом родителей, увешанный рождественским декором. Он не безвкусный, но прямолинейный до наглости.

Совру, сказав, что дом ужасен. Я знаю, выглядит он невероятно, и вижу по Анне — она чувствует то же самое: взгляд цепляется за каждую деталь в полном восхищении.

— Да.

— Если из-за кто-то почувствуешь себя неловко, если начнут давить, раздражать, хамить, лезть не туда... коснись сережки или скажи «бубенчики» — и мы свалим к чертовой матери, — говорю я, но ее губы поднимаются, а глаза светятся.

Я уже объяснил, как тут все устроено. Большинство друзей моих родителей — напыщенные, поверхностные люди. Анна сказала, что справится — она работает в ресторане, убирает дома, — но здесь все иначе. Эти люди не просто «кто-то», это знаменитости: от профессиональных спортсменов до моделей, актеров, актрис и генеральных директоров. Они не боятся чужих взглядов и ушей — потому что все, что происходит здесь, остается здесь.

Не то чтобы творилось что-то совсем дикое, кроме разве что наркотиков, алкоголя, мужчин, приводящих любовниц, и того, что происходит в укромных комнатах родительского дома.

Она проводит большим пальцем по моей руке.

— Обещаю дать знак, но все будет в порядке.

— Просто все здесь со своими приколами, и я об этом знаю как никто другой.

Анна улыбается, и напряжение в груди отпускает.

— Я понимаю. Все будет хорошо.

Я не удерживаюсь и целую ее в макушку, стараясь не сбить ни одной пряди.

— Да, будет. Я рад, что ты пришла.

— Спасибо, что пригла...

— О, Анна, дорогая, — мама обрывает ее на полуслове, обвивая руками и заставая нас обоих врасплох. — Только посмотри на себя, — она держит ладони на ее плечах и оглядывает взглядом платье Анны, прическу, макияж. — Ты выглядишь великолепно, — натянутая, безупречно воспитанная улыбка.

— Спасибо, и благодарю за приглашение, — Анна отвечает такой же дружелюбной улыбкой.

Мама отмахивается.

— Нет, не стоит. Ты же девушка Сайласа. Мы рады, что ты здесь.

Я слышу напряжение в ее голосе, но оно исчезает быстрее, чем успевает зависнуть между нами. Не сомневаюсь, Анна тоже его уловила, но умеет держать улыбку.

Удивительно, но родители до сих пор не спрашивали об Анне и не отпускали комментариев по поводу наших отношений. Я думал, к этому моменту они уже бы начали. С трудом верится, что их все на сто процентов устраиваешь, учитывая, что несколько недель назад мама отчаянно пыталась свести меня с Флоренс.

— Сай, милый, — мама переводит взгляд на меня. — Можно тебя на минутку?

— Я не хочу уходи...

— Не переживай. Я ненадолго тебя заберу, — теперь она смотрит на Анну, губы растягиваются в фальшивой улыбке. — Анна спокойно побудет одна пару минут. Правда, милая?

— Э-э... — она колеблется, прежде чем кивнуть. — Да, все нормально.

Я приподнимаю бровь, перехватывая ее руку. Мама следит за этим движением, между идеально гладкой кожей на лбу появляется едва заметная складка.

Не обращая на это внимания, я смотрю на Анну.

— Ты уверена?

— Уверена, — она встает на цыпочки и целомудренно целует меня в щеку, а после проводит пальцами по тому месту, стирая помаду, которую, скорее всего, оставила. — Не торопись. Я буду здесь, — она сжимает мою руку и отпускает.

Мама стоит рядом, пристально наблюдая за нами, и все же я медлю.

— Я ненадолго.

— Обещаю, мы быстро, — она уже уводит меня, но я все равно оборачиваюсь на Анну. Та показывает большой палец вверх, прежде чем исчезнуть из поля зрения.

Мы заходим в кабинет, где я ожидаю увидеть отца, но увы и ах.

— Ты уверен, что именно этого хочешь? — прямо спрашивает она.

Я делаю вдох, призывая на помощь все терпение мира. Понимаю, о чем спрашивает мама, но нужно услышать это вслух.

— Что именно?

— Отношений с Анной. Сай, она красивая девушка, умная, но она не Флоренс.

— И слава богу. Если бы я хотел Флоренс, был бы с ней, но между нами ничего нет. Я хочу Анну и она мне нравится. Пожалуйста... — я сжимаю переносицу пальцами и резко выдыхаю. — Прими это, а если не примешь — это все равно ничего не изменит. Анна — моя девушка.

— Просто хотела убедиться. Если именно с ней ты хочешь быть, я это приму, — она расправляет плечи, губы сжимаются в ровную линию, а в уголках глаз проступает напряжение. — Как и обещала, я не задержу тебя

— Я приду, — улыбаюсь я.

— Хорошо, — она убирает руку.

Как только мама выводит меня обратно, я тут же начинаю искать Анну. На это уходит больше времени, чем хотелось бы, потому что меня то и дело останавливают с вопросами про хоккей, учебу и снова про хоккей. Когда наконец ее нахожу, Анна стоит в окружении моих друзей и сестры. Улыбается тому, что только что сказал Фрост, а потом смеется над Берлином.

Я тут же становлюсь рядом, обнимаю ее за талию и притягиваю к себе.

Фрост ухмыляется, прекрасно понимая, что я только что мысленно послал его к черту.

— Прости, что задержался, — говорю я ей на ухо.

— Ничего. Я нашла Тею, а после подтянулись ребята, — отвечает она.

— Не переживай, Сай. Мы составили ей компанию. Она не скучала, — вставляет Фрост.

Я прожигаю его раздраженным взглядом, пальцы сжимаются на ее бедре.

— Я...

— Не скучала, но рада, что ты вернулся, — говорит Анна за меня и прижимается ближе, так что наши тела соприкасаются.

Ухмылку с лица Фроста как рукой снимает. Доходит и до него, и до Берлина. А Марк, наоборот, выглядит слишком довольным, и я знаю — на языке вертится «я же говорил». Наверняка они решили, что все это фальшь, потому что знают, как мама давила с Флоренс. Они достаточно умны, чтобы сложить два и два, но явно не ожидали, насколько естественно мы выглядим и ведем себя.

Но это не игра. По крайней мере, уже нет.

— Он тебя ни к чему принуждает, Анна? Не бойся. Мы рядом, — дразнит Берлин. — Если нужна помощь, чтобы выбраться из отношений, скажи, и мы поможем. Не думай, что должна справляться одна.

Я закатываю глаза, а Анна смеется.

— Нет, мне правда нравится Сайлас. И полностью устраивают отношения с ним. Со мной все в порядке.

У меня теплеют щеки, потому что Анна звучит искренне и сжимает мою руку, будто успокаивая.

Марк склоняет голову набок, и выражение его лица говорит само за себя:

если это не знак, то не знаю, что тогда.

Я киваю ему в ответ, давая понять — это он и есть.

26

Анна

Среда, 25 декабря в 00:00

Сайлас ведет себя странно с той самой секунды, как мы вернулись в пентхаус.

Он был совершенно нормальным весь вечер — смеялся, улыбался, перекидывался шуточками с друзьями, с Теей, со всеми, с кем говорил. Хотя, кроме друзей и сестры, я видела, что он — в основном — просто вежливо отрабатывал свое присутствие. Мне он ничего не говорил, но слышала эту фальшивую бодрость в голосе, видела, как уголки губ натягиваются в слишком аккуратной улыбке, и замечала, что Сайлас чуть-чуть застывает, фигура становится более жесткой, как только речь с ближайшими друзьями отца заходила о хоккее.

Я видела, как давление буквально врезается ему в плечи, будто слова навешивают тяжесть. Все становилось хуже, когда появлялся его отец — вклинивался в разговор, и на Сайласа накатывал еще один слой стресса, который я могла различить почти физически.

Выглядело слегка навязчиво, но я все равно влезала в разговор или просила Сайласа принести выпить. Я видела, что этим мужчинам не нравлюсь и что им такое вмешательство не по вкусу, но Сайласу становилось легче. Он снова возвращался к старой версии себя — самодовольной, веселой.

Пока не появилась Флоренс. Сайлас предупредил, что она придет и будет все время где-то рядом. Еще сказал, что та, скорее всего, что-нибудь выкинет — в его или мой адрес, — но в итоге почти не обращала на нас внимания. Взгляд был намертво прикован к одному из его товарищей по команде, и, что забавно, стоило отвернуться, как тот моментально начинал смотреть на нее.

Так что почему Сайлас ведет себя странно — я вообще не понимаю, ведь она нас почти не замечала и не пыталась заговорить.

Мы останавливаемся прямо перед лифтом. Сайлас держит меня за руку и не дает пройти дальше.

— Все в порядке? — осторожно спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается нервозность, потому что, несмотря на то, что вечер прошел не так уж плохо, я почти не говорила с его родителями. Было ощущение, что они меня намеренно избегают. Я не жалуюсь, но кто знает, что его мама успела сказать. — Мы много времени проводим вместе. Если хочешь сказать, что не...

Сайлас берет мое лицо в ладони, наклоняется и закрывает расстояние между нашими губами. Он целует меня мягко и медленно, так нежно, что буквально ошеломляет, и все слова, которые собиралась сказать, просто растворяются. Спустя секунду я выныриваю из ступора и встречаю его язык своим, позволяя двигаться в темпе и повторяя за Сайласом. Я тону в нем, и чувствую, что тот делает то же самое, потому что одна рука остается у моего лица, а вторая обхватывает талию, притягивая так близко к себе, как только возможно.

Он неровно выдыхает, когда губы соскальзывают с моих, и прижимается лбом.

— Нет, — он целует меня в кончик носа. — Я не хочу, чтобы ты уходила, Анна. Хочу, чтобы ты осталась в качестве моей девушки.

Настоящей

, а не фальшивой.

Я отступаю на пару шагов, его руки падают по швам.

— Что? — я моргаю снова и снова, не веря услышанному.

— Не надо этого «что?», — он ухмыляется, будто забавляясь моим состоянием. — Ты достаточно умная, чтобы

понять

сказанное. Но... — он всматривается в мое по-прежнему потрясенное лицо, замечает, что улыбка стала еще шире. — На случай, если вдруг не поняла, скажу прямо: ты мне нравишься, Анна. Очень нравишься. Я не могу перестать о тебе думать. Не могу перестать видеть во снах. Не могу перестать хотеть тебя. И нет, это не фальшь, не игра, не то, что ты там придумала. Это по-настоящему и честнее

Мой рот то приоткрывается, то закрывается, и вместо слов выходит только нервный, счастливый смешок. У Сайласа губы растягиваются в улыбке, но он смотрит на меня в явном недоумении.

— Это ты так меня отшиваешь? — шутит он, но под шуткой слышится разочарование.

— Нет, — я качаю головой и делаю шаг к нему. — Я хотела... я думала... ты тоже мне нравишься.

Нет смысла притворяться, будто он мне не нужен, будто не нравится, — нравится, и еще как. Ни секунды не проходит, чтобы я о нем не думала или не мечтала быть рядом.

— Правда? — Сайлас приподнимает бровь, делая два шага навстречу.

Я придвигаюсь ближе, и он тоже, пока мы не оказываемся настолько рядом, что его грудь касается моей. Сайлас обхватывает мою шею сбоку, чуть наклоняя голову. Тело разгорается, мурашки бегут по коже, сердце грохочет так, что отзывается в ушах.

— Да. Правда.

Он смотрит с такой нежностью, так по-своему, как будто я уже его.

— Я знаю, что продвигаемся мы быстро, но не хочу ждать какого-то особого момента, который якобы должен определить, что пришло время быть вместе. Этот момент, то, что ты здесь, — все это уже правильно, слишком правильно, Анна. Я хочу тебя, — он проводит большим пальцем по моей челюсти, снова и снова, мягко. — Ну что скажешь?

Я втягиваю воздух, руки ложатся на лацканы его смокинга.

— Скажу, что этот момент действительно правильный.

— Да? — его голос понижается.

— Да, — у меня такая широкая улыбка, что начинают болеть скулы.

Он целует меня.

— Помнишь, как сказала мне идти к черту?

Я смеюсь, когда Сайлас отстраняется и переплетает свои широкие пальцы с моими, ведя в гостиную.

— Да, и до сих пор ни капли об этом не жалею, — заявляю я с вызовом, такая возбужденная, что едва не подпрыгиваю, но резко замираю, заметив огромную, совершенно пустую рождественскую елку. — А что с елкой и... — голос срывается, когда я вижу кучу пакетов, доверху набитых, судя по всему, украшениями, которые уже высыпаются наружу.

— Я хочу, чтобы у тебя было хорошее Рождество.

— Н-но... — я заикаюсь, захлебываясь эмоциями. — Ты же ненавидишь всю эту праздничную мишуру и...

— А ты ее любишь, — Сайлас улыбается, щеки краснеют.

Он что, смущается? Нервничает?

— Я ничего не стал разбирать, кроме самой елки, потому что подумал, что мы можем украсить ее вместе. Я знаю, что Рождество почти закончилось, но мне не жалко оставить все это еще на какое-то время. На столько, на сколько захочешь. Понимаю, что это совсем не то же самое, что праздновать Рождество с семьей, но мы можем хотя бы попробовать.

Глаза предательски щиплет, переносицу сводит.

— Нет, не то же самое, но мне и не нужно то. Мне нужно все, что делаем мы. И важно только это.

Да, хреново, что я не говорила с родителями с того последнего разговора с мамой. Я видела фотографии, которые Майя выложила в соцсети: родители и вся семья вместе, отмечают Сочельник, веселятся, будто меня и не существует. Это больно, но боль куда-то ушла, как только появился Сайлас. Было все равно, что мы делаем или кто вокруг. Я была счастлива просто потому, что нахожусь рядом с ним.

Его щеки становятся еще ярче, а ямочки на них — глубже.

— Надеюсь, тебе понравится то, что я купил.

— Даже просто елки было бы достаточно, — я прочищаю горло, пряча комок, подступающий к нему. — Спасибо, — я разворачиваюсь, встаю на цыпочки и обнимаю его за шею, и Сайлас тут же обхватывает меня руками. Я слышу, как быстро бьется его сердце, и вдыхаю запах. — Это самое лучшее Рождество в моей жизни.

— Да? — в его голосе нет ни капли самодовольства — только чистая, теплая гордость и радость.

— Да, — выдыхаю я, скользя губами по его губам. — Подожди, — я резко отшатываюсь. — Я ведь так ничего и не испекла.

Сайлас смеется и притягивает меня обратно к своей груди.

— У нас полно времени, ты можешь испечь что угодно, когда захочешь. Хочешь повесить украшения сейчас или завтра?

— Сейчас! — отвечаю я слишком быстро, почти прыгая от восторга. — Если ты не устал. Мы можем сов...

— Нет, давай сейчас, — он сжимает меня крепче, шепча возле уха: — Я рад, что ты тогда сказала идти к черту.

Я смеюсь, чувствуя, как дрожит грудь, прижатая к его телу.

— Можем повторить.

Сайлас берет меня за руку, ведя к лестнице.

— Да, повторим, пока я помогаю тебе выбраться из этого платья. Тогда будет повод испытать кляп.

Дрожь между бедер возвращается, и тело наполняется горячим, сладким предвкушением.

— С Рождеством, Анна, — он ухмыляется.

Я закатываю глаза, но не могу выглядеть недовольной — слишком счастлива.

— С Рождеством, Сайлас.

Обязательно к прочтению!

Как вам, возможно, уже известно — книга заканчивается открытым концом, а выход продолжения запланирован на 2026 г.

Поскольку мы, как переводчики, не можем изменить выход второй книги или концовку, предупреждаем:

27 глава может очень взволновать вас, разочаровать или взбудоражить.

Мы, в свою очередь, любим Э. Сальвадор и написанные ею ранее произведения, и уверены, что каждая книга найдет своего читателя.

Счастливых Вам Голодных игр и пусть удача всегда будет с вами!

27

Анна

Четыре года спустя, декабрь

Я покачиваюсь взад-вперед, осторожно, чтобы не разбудить ее, наклоняясь над кроваткой и укладывая на матрас.

Дженни высовывает голову в дверной проем и беззвучно произносит:

— Готово.

Когда она лежит на спине и пеленка надежно затянута, я тихо выхожу из комнаты.

— Держи, — Дженни ставит передо мной тарелку с дымящимся завтраком и кружку. — Горячее, как ты любишь.

Я выдавливаю улыбку, подавляя

Прочищая горло, я приподнимаю уголки губ еще выше.

— Спасибо. Знаю, я уже миллион раз это говорила, но спас...

— Заткнись, — он сверлит меня взглядом. — Сказала же перестать благодарить. Я всегда рядом. Ты — моя лучшая подруга, а это — моя племянница. Я сделаю все для вас. Не забывай.

Сжав челюсти, я устало выдыхаю и опускаю заплаканные глаза, кивая.

Она хватает мою руку и сжимает ее.

— Все нормально. Поплачь. Я рядом.

И я плачу. Ломаюсь уже в миллионный раз с тех пор, как между мной и Сайласом все закончилось.

Продолжение следует...

Для вас старались

Перевод: Алена; Екатерина Алексеевна

Редактура: Екатерина

Оформление: Алена

Спасибо, что дочитали до конца и надеемся, книга нашла отклик в ваших сердцах

Все, кто работал над переводом, редактурой и оформлением, будут рады, если вы уделите минуту своего времени и, перейдя по ссылке ниже, оставите небольшой отзыв о прочитанном и/или «Спасибо» за тот труд, что проделала команда

Обратная связь очень важна для нас и помогает становиться лучше

Перевод выполнен каналом Wombooks (#wombook)

Notes

1

Это медицинская процедура, которая искусственно заменяет работу почек, когда они отказывают.

2

Закругленная часть борта, которая соединяет два прямых участка за линией ворот.

3

Прозрачное ограждение из прочного пластика, которое устанавливается поверх бортов по периметру хоккейной площадки.

4

Американский бренд алкогольных энергетических напитков, печально известный своим высоким содержанием алкоголя, кофеина и других стимуляторов.

5

Черт

6

Клянусь

7

Знаменитый традиционный напиток из Чили.

8

Популярный десерт европейской кухни (особенно французской, испанской и латиноамериканской), который представляет собой нежный заварной крем (крема карамель) с карамельной подливкой.

9

Господи

10

Предательница

11

Высший академический титул за отличные успехи, что случается благодаря очень близким оценкам (часто на уровне сотых долей) и одинаковым или почти одинаковым средним баллам.

В данном контексте речь идет о том, что и Сайлас, и Анна — лучшие выпускники.

12

Придурок

13

Время от времени

14

Это люксовый американский универмаг (department store), один из самых известных и престижных в мире.

15

Господи

16

Любовь моя

17

Ты важна для меня. Не знаю, как рассказать об этом. Или как сказать, что ты мне нравишься, потому что никогда раньше такого не испытывал.